Олег снова задерживается.
Я ставлю на стол вторую тарелку и понимаю: зря. Ужин остыл, чайник давно щёлкнул и умолк. Но я всё равно поправляю вилку и ненавижу себя за эту привычку — делать дом тёплым даже для человека, который приходит в него всё холоднее.
Раньше я бы уже звонила: Ты где? Всё хорошо? Тебя ждать?
Теперь не звоню.
Потому что в последнее время любой мой вопрос превращается в его тяжёлый выдох:
— Надь, не начинай.
Эта фраза стала третьим человеком в нашем браке. Она садится между нами за стол, ложится рядом в постель, стоит у меня за спиной, когда я молчу у окна.
Телефон вспыхивает.
Олег.
«Не жди на ужин».
Смотрю на две тарелки.
Не жди.
Нельзя остановить ожидание одной фразой. Я ведь жду уже не ужин, а его самого. Того, который раньше звонил из лифта: «Надь, ставь чайник». Того, который мог войти на кухню, обнять меня сзади и стоять молча, пока я мешаю соус.
Сейчас, если он обнимает, я успеваю удивиться.
Я убираю его тарелку в шкаф.
Замок в прихожей щёлкает почти в половине одиннадцатого.
Олег входит тихо. Слишком тихо.
— Ты ещё не спишь? — спрашивает он.
Я поворачиваюсь.
Тёмное пальто. Сбитый шарф. Лицо бледное. Не просто усталое. Собранное до боли: он словно держит его изнутри и боится, что оно рассыплется.
— Как видишь.
— Ты ел?
— Да.
— Где?
Он поднимает глаза.
Вот он. Тот самый взгляд.
Не сейчас, Надя.
— Это обычный вопрос.
— По дороге.
— Тогда зачем сказал, что на работе?
Олег проводит ладонью по лицу.
— Господи, Надь. Я пришёл домой. Я устал. Давай без допроса.
— У нас уже любой разговор допрос?
Ответа нет.
И это молчание отвечает лучше слов.
Он уходит в ванную.
Я остаюсь на кухне и смотрю на его телефон, который он оставил на краю стола.
Экран тёмный.
Я отворачиваюсь.
Нет.
Я не женщина, которая проверяет телефон мужа. Доверие — это когда ты не лезешь туда, куда тебя не приглашали, потому что знаешь: там нет второй жизни.
Телефон вспыхивает.
Я не подхожу.
Но имя успеваю заметить.
Рената.
Не знаю такую.
Олег выходит из ванной и берёт телефон сразу. Слишком быстро.
— Кто такая Рената? — спрашиваю я.
Он замирает.
— По работе.
— В половине двенадцатого?
— У нас аврал.
— У вас всегда аврал, когда пишут женщины, которых я не знаю?
— Это контакт по сделке.
— Почему я о ней не слышала?
— Потому что я не обязан докладывать тебе каждое имя.
Фраза ударяет не громко. Но точно.
Смотрю на мужчину, с которым прожила двадцать лет, и не узнаю его рот. Как легко он теперь произносит вещи, после которых между людьми что-то ломается.
— Не обязан, — повторяю я.
— Я не это имел в виду.
— А что?
— Надя, я правда не могу сейчас.