— Какой? — не удержалась я.

— Внимательный, — выдохнула она. — Спрашивал, что я люблю, куда хочу зайти. А потом сказал, что давно не чувствовал себя так легко.

Я смотрела на нее. Матушка, которая еще недавно жаловалась на судьбу и мечтала вернуться в столицу, сейчас сидела с разрумянившимися щеками и говорила о полковнике с придыханием, будто ей лет двадцать.

— Вы ему нравитесь, — сказала я прямо.

— Розалинда! — она всплеснула руками. — Что ты такое говоришь!

— Правду. Он на вас смотрит так, будто вы единственная женщина в мире.

Кларисса замолчала. Потом улыбнулась, уже по-настоящему, без притворства.

— Ты думаешь?

— Я уверена.

Она вздохнула, поправила платье.

— Может, и так. Но что с того? Мы здесь, он там. Да и кто я теперь — изгнанница без гроша.

Я не стала напоминать ей про изумруды и жемчуг на ее любимом платье, что их всегда можно срезать и продать, выручив неплохую сумму денег. К такому практичному коварству она еще не готова.

— Матушка, — я подошла к ней и взяла ее за руку. — Если человеку важны деньги и положение, это не тот человек, который вам нужен. А Гаррет, кажется, не из таких.

Кларисса посмотрела на меня с благодарностью.

— Ты стала такой рассудительной, дочка, — заметила она тихо. — Я иногда удивляюсь, как ты изменилась.

Я не ответила. Только сжала ее руку.

— Радуйтесь, матушка, — сказала я. — Вы этого заслуживаете.

После разговора с матушкой я еще какое-то время возилась с отварами, но чем выш поднималось солнце, тем сильнее тянуло на улицу. Сидеть в четырех стенах было жалко.

После обеда я вышла во двор. Погода стояла солнечная, земля после снега кое-где уже хорошо просохла, и меня тянуло заняться грядками. К лету надо было потихоньку готовиться.

Я выбрала место у южной стены, ближе к кухне. Здесь и солнца достаточно, и поливать удобно. Для начала можно посадить лук, чеснок, немного зелени. Семенами меня отблагодарили местные, кто за мазь, кто за отвар. Часть уже сидела на рассаду в горшках на подоконнике, но до высадки было еще рано.

Я взяла тяпку, которую Бенедикт нашел в сарае, и принялась рыхлить землю. Работа была простой и понятной, но все же физически выматывала. Зато голова прочищалась от всяких дурных мыслей.

Я уже почти закончила с первой грядкой, когда почувствовала взгляд.

Корвин стоял в тени арки, ведущей во внутренний двор. Руки скрещены на груди, на лице привычное хмурое выражение. Он смотрел на меня.

Я выпрямилась, опираясь на тяпку.

— Опять следишь? — спросила я резче, чем хотелось.

— Не слежу, — ответил он спокойно. — Вышел подышать.

— Подышал бы в другом месте.