— Спасибо за аплодисменты для фройляйн Потоцкой, друзья. А мы приглашаем следующего участника нашего состязания. Герр Трубецкой!

Поднялся здоровенный детина со сбитыми кулаками. «Ну, этот сейчас, как Маяковский, пощёчину общественному вкусу залепит!» — предположил я. И не угадал.

Монотонно, довольно высоким голосом Трубецкой начал мямлить:

— Её глаза на звёзды не похожи,

Они и ярче и ценней стократ,

Чем заблудившийся в тумане ёжик,

И даже чем стремительный домкрат!

«Вот это да! — офигел я. — Да он абсурдист, и тонко издевается надо всеми!» Но опять ошибся: образы у него, конечно, и дальше были не пришей кобыле хвост, но довольно быстро стало ясно, что мальчик всего лишь графоман. Ему и не хлопали почти — пусть спасибо скажет, что и не свистели.

— Федор Юрьевич, мы сюда, кажется, ужинать пришли? — ехидно осведомился Дубровский, и я спохватился. К счастью, на большом удалении от сцены оставалось несколько незанятых столиков, и один из них приютил нашу компанию. Здраво рассудил, что гурманствовать тут едва ли придется. а поесть надо, и честно сказал, что съем всё, что дадут, без разбора. Очень надеюсь, что Дубровский перед серьезной операцией не станет шутить и кормить меня всякой дрянью.

Есугэй, как завороженный, во все глаза пялился на сцену, и волей-неволей я к нему присоединился.

— Напомню, друзья, условие нашего состязания: написать стихотворение из строчки сто тридцатого сонета графа Оксфорда «Её глаза на звёзды не похожи», и, по возможности, избегать пересечений с оригинальным текстом. А у нас следующий участник, фройляйн Майя Давыдова. Похлопаем! — произнес ведущий и спрыгнул в зал.

На сцену взлетело очередное эфирное создание в полупрозрачном платье и с довольно аляповатым макияжем на лице — он, по всей видимости, должен был транслировать миру таинственность и загадочность барышни. Но послушаем.

— Её глаза на звёзды не похожи,

Мои — вполне.

И пусть она хоть вылезет из кожи,

Всё — мне.

И так далее, и тому подобное, бесконечное вдалбливание в грязь гипотетической соперницы чувством несокрушимого собственного превосходства. Позиция сильная, конечно, но — скучно и как-то неприятно. Аплодисмент госпожа Давыдова, впрочем, сорвала. Дальше, одна за другой, выступили вовсе уж беспомощные графоманки, и я совсем заскучал — о делах в публичном месте заранее условились не говорить. Но тут принесли много жаркого, и я отвлекся на еду. Есугэя пришлось отвлекать принудительно — настолько он утонул в море не самой хорошей поэзии. Но приказ есть приказ, так что телохранитель забросил в себя два горшка мяса с картошкой и специями, стараясь при этом не отвлекаться от происходящего на сцене. Но вот, наконец, всё кончилось — и жаркое, и поэзия. Дубровский уже ушел в машину, мы пили чай, а на сцену снова вышел кхазад-ведущий.