— К вам, Карл Иванович. Если позволите — осмотреть больницу.

Пауза. Вебер посмотрел на меня — и я видел, как в его глазах произошло нечто: не удивление (хотя удивление — тоже), а что-то другое. Перезагрузка. Городской голова в земской больнице — это как мэр Нижнеярска на инспекции водозабора: формально не его юрисдикция, практически — событие, которое случается раз в десятилетие и всегда означает неприятности.

— Пройдёмте, — сказал Вебер.

Палата номер один — двенадцать коек. Деревянные рамы, матрасы, набитые соломой, — некоторые с пятнами, от которых я старался не отводить глаза. Одеяла — серые, армейские. Стены — побелённые, побелка облезает. Окна — два, небольших, стёкла мутные. Свет — тусклый, серый.

На койках лежали люди.

Вебер шёл впереди, я — за ним. Он останавливался у каждой — не для показа, а по привычке: проверял пульс, трогал лоб, поправлял одеяло.

— Тиф, — сказал он у первой. Мужчина, лет тридцати, бледный, с запавшими глазами, покрытый потом. — Брюшной. Привезли неделю назад. Колодец на Кузнечной — я уверен, оттуда.

У второй — ещё один тифозный. У третьей — женщина, пневмония, хриплое дыхание, каждый вдох — со свистом.

— Пневмония, — сказал Вебер, и голос его был ровный, как медицинский протокол. — Двусторонняя. Если переживёт ближайшие трое суток — выкарабкается. Если нет — Господь рассудит. Лечение — горчичники, камфора и надежда. Другого у нас нет.

Переломы — трое. Мужик с ногой в лубке — упал с крыши. Мальчишка лет двенадцати — рука, перелом предплечья, — свалился с дерева. Старик — ребро, «лошадь лягнула».

Роженица — молодая, лет двадцати, с младенцем на руках. Тихая, испуганная. Вебер: «Должна быть дома. Но дома нет — сгорел в прошлом месяце. Муж — на заработках, в Самаре. Идти ей некуда. Я оставил здесь — на свою ответственность, койко-место не оплачено».

И ещё один — в углу, за ширмой: мужчина, лет сорока, метался в жару, бормотал. «Горячка неясного происхождения» — сказал Вебер. — Не тиф — клиника другая. Возможно, возвратный тиф. Возможно — что-то иное. Диагностических возможностей у меня… — он не договорил.

Палата номер два — восемь коек. Четыре заняты: двое с «расстройством живота» (дизентерия, без сомнений — те же колодцы), один с обморожением (ноги, третья степень, ампутация вероятна), одна старуха — «слабость и истощение», что на языке двадцать первого века называлось «умирает от старости и голода, и неизвестно, чего больше».

Шестнадцать занятых коек из двадцати. И это — обычный день. Не эпидемия. Не паводок. Не война. Обычный мартовский день в уездном городе — и шестнадцать коек.