— До утра, — фон Хартманн оглянулся на бронзовые часы над входом, — бы вас точно не хватило.

Говорить, сколько именно курсантам пришлось бы сидеть в тренажере он все же не стал. Хотя внутри не было часов и все свои перед «погружением» испытуемым полагалось сложить отдельный ящик, но… понятное дело, правила существуют затем, чтобы их пытались нарушить. Не тюремщиков же вызывать для обыска — чтобы светили фонариком в рот и другие места, куда солнце не заглядывает.

— Данный тактический прием, — подойдя к доске, Ярослав изобразил два расходящихся сторожевика и напротив них силуэт субмарины, — у нас получил название «атака с подкрадыванием». Один корабль старается удерживать постоянный контакт с подлодкой и передает данные о её месте на второй. А тот на малом ходу выходит на позицию для атаки. А дальше, — фон Хартманн кивнул на тренажер, — вы сами все видели. Субмарина подход второго корабля не слышит, начать маневр уклонения не успевает. В последний момент импульсом гидролокатора уточняют позицию и накрывают серией глубинных бомб. Простая и очень эффективная схема.

Ярослав замолчал, обводя взглядом притихших курсантов.

— Мы узнали о ней четыре месяца назад, когда Е-275 после такой атаки смогла всплыть и вернуться. Теперь о ней знаете и вы. На сегодня все, свободны.

Он держался, пока за последним из учеников не захлопнулась дверь. Потом опустился — да что там, рухнул как мешок — на стул у стены, словно из надутого манекена в офицерской форме кто-то резко выпустил воздух. Вновь оглянувшись на дверь, вытащил из нагрудного кармана плоскую фляжку. С утра она была залита «под пробку», сейчас в ней оставалась примерно четверть и этот остаток он влил в себя за пару глотков. Стало чуть легче… но всего лишь чуть и даже удар с размаху обеими кулаками по столешнице не принес облегчения.

— Вот дерьмо, а…

Отвечать было некому — только с официального портрета сбоку от доски на происходящее укоризненно взирал адмирал Борщаго. Но старик этим занимался уже лет семьдесят, вне зависимости от происходящего в помещении.

Даже когда в нем уже никого не оставалось и свет выключили.

На улице, впрочем, тоже было темно. Вечер пятницы, время «добровольной помощи воинам империи», то есть плановое отключение невоенных потребителей. Вдоль аллеи светила лишь каждая пятая лампочка, да и та желто, вполнакала — отражающаяся в лужах сквозь разрывы туч луна казалась куда ярче.

Собственно, видно было по большей части эти самые лужи — разбросанные по асфальту блестящие кляксы с черными точками опавших листьев. Ступив на одно из этих пятен, фон Хартманн запоздало вспомнил, что на правом башмаке уже неделю как разошелся шов. Надо бы отнести сапожнику, работы всего ничего, но все никак не получалось — другой обуви на осень в доме нет, не считая парадных сапог, а в них и на параде-то выглядишь дурацки…