— Виктор, приговься! Походу на… А-ахр!

Что-то твердое вклинилось между моими челюстями, и я краем сознания поблагодарил егеря. Молодец, успел. А затем шум окончательно поглотил меня, вырвав из привычного восприятия мира. Лишь боль, распространившаяся по всей нервной системе, удерживала меня в сознании. Шум и боль — два воина, схлестнувшиеся не на жизнь, а насмерть. Ради чего? Обладание моим телом? Разумом?

Мысли бешенным хороводом неслись в голове вместе с завывающим в ушах ураганом. Осознавать себя в таком состоянии было просто невозможно. Я, словно мошка, попавшая в речной водоворот, пытался противостоять какой-то невероятно мощной стихии, совершенно не понимая, как мне с ней бороться.

Угасающий разум цеплялся за боль, за обрывки размытых мыслей, за гул. Слух, единственный из органов чувств, продолжавший работать, был проводником шума в мозг, в кости, и ещё глубже, в саму суть того, что являлось мной. Казалось, скоро он поглотит меня окончательно, и растворит в себе.

Не знаю, как и какими, совершенно необъяснимыми величинами, но постепенно я начал выкарабкиваться из этого безумного водоворота. На голой воле и каком-то безумном желании таки вырывался из плена шумовой завесы, практически размазавшей меня в ничто. Боль, мой союзник, словно убедившись, что мне стало легче, тоже начала отступать. Вернулось осознание себя, как личности, шум отступил ещё больше, и я уже приготовился одним рывком вернуть себя в реальность, когда шёпот обрёл смысл.

— Не допустить прорыва! — зазвучал в голове механический голос. — Заблокировать! Держать периметр!

— Нарастить мощь! Уничтожить вражеских юнитов. — вторил ему такой же неживой голос. — Ограничить влияние! Устранить агентов влияния.

Два, три, четыре — эти голоса множились, переплетались, повторяя раз за разом какие-то команды на разных языках. Словно десятки сошедших с ума компьютеров транслируют в пространство установленные в них директивы.

Едва ко мне пришло понимание, что такое шум на самом деле, как наваждение вновь попыталось навалиться на меня, поработить, сломать сознание жалкой букашки. Поздно. В момент просветления я осознал происходящее, и теперь воспринимал шум не иначе, как сотни одновременно звучащих голосов. Мой мозг сам нашёл выход из сложившейся ситуации, выстроив ментальную стену невосприятия. Минута, может две, и органы чувств, до этого пошедшие в разнос, окончательно успокоились.

— Сука! — прохрипел я надорванным горлом, выплёвывая зажатый зубами кусок то ли кожи, то ли упругого пластика. Похоже я изрядно поорал за последнее время. Минуты, а может быть и часы. — Твою же в печень через селезёнку! Воды!