К Римме мы домчались с космической скоростью, и я ни разу не пожалел, что получил меховой комбинезон. Джакума привел нас в дом и тут же распрощался, мы начали вылезать из комбинезонов, но он только головой мотнул, сказав, что потом разберемся.

— Почему они, кстати, меховые?

— Да это приблуда меркаторцев. У нас есть нормальные, как у людей, но эти они сами привезли с собой, так сказать, для единства в коллективе. Ну мы их и оставили для гостей.

Тут вышла Римма, Джакума поклонился ей и уехал на той же платформе, которая привезла нас. За ней появился и Котий.

— Ну как, что там с лицензией?

— Получили. Но на каждую серию нужна будет новая. Обещали, что с этим будет гораздо проще, приглашали приезжать еще.

— Отлично! — обрадовался Котий.

— Пойдемте пить чай, — позвала нас Римма. — Расскажете про лабораторию и покажете вашего крокодила.

Тем временем на Домино Андерс пришел в себя, его протестировали, определили, что он здоров и выпустили с наказом не приближаться к проклятому кусту до возвращения Котия. И к работе приступить только послезавтра. Балакирев же лежал без каких-либо изменений.

Роман Николаевич еще раз посовещался с командой на Бодайбо, которая помогала вынимать сломанные элементы питания. Они схватились за голову, когда узнали, что на Балакирева так подействовала построенная для него ловушка, но заявили при этом, что он этот опыт сможет учесть, когда придет в себя.

— Какой позор! Вопиющее упущение! — корил себя начальник разработки. — И мы даже не можем учесть это на будущее, потому что больше у нас таких конструктов нет. Это все земляне, это их любимые штучки. Как он, кстати?

— Полуспит, — ответил Роман Николаевич.

— Это как?

— Мы вернули ему штатные диски, но он только иногда глаза закрывает, и всё.

— Ну ладно, это неплохо. Учитывая его уникальность, я бы не форсировал развитие событий. Вот если ваши владельцы фирродисков вернутся, вы всё замените и ничего не произойдет, тогда высылайте его к нам.

На этом и договорились.

Кракко, узнав о плачевном состоянии Балакирева, долго и красочно высказывался о тех, кто создает конструкты без способности питаться человеческой едой.

— Мало того, что они лишены радости вкуса, и от того их головы полны вредных идей, мы еще и лечить их не можем как положено. Я бы ему сейчас куриный бульон сварил! Прозрачный как слеза! Мой бульон мертвого поднимет. А когда этот мертвый поднимется, я приготовлю ему ризотто. Мое ризотто никому не даст умереть обратно.

— Уймись уже, — отмахивался Шмидт. — Там не та конструкция. Он поднимется, но ризотто есть все равно не будет.