Но она запаниковала.
Испытанный вчерашней ночью страх оказался всего лишь страхом: ведь она НЕ ВИДЕЛА сгоревших танкистов, лишь подсознательно догадываясь, что именно здесь произошло. А с рассветом ночные страхи и вовсе померкли и выцвели, растеряв большую часть своей пугающей сути: так уж устроена человеческая психика — то, что сводит нас с ума в темноте, с наступлением утра, как правило, кажется вовсе не таким уж и жутким.
Но сейчас, видя приближающихся фашистов, о чем-то весело переговаривающихся между собой на грубом, каркающем наречии, девушка окончательно осознала, что все ее вчерашние предположения — правда. Она и на самом деле в прошлом. В очень-очень далеком прошлом. На войне. На той самой легендарной Великой Отечественной, где навечно остались оба ее прадеда, один из которых пропал без вести в сорок первом где-то в этих краях, а второй погиб в Берлине всего-то за три дня до Победы.
Все это — правда. Она — здесь, за семь десятилетий до своего рождения. Возможно — навсегда.
И она тоже пропадет, исчезнет, растворится в этом времени и в этой войне. И никто, ни мама с папой, ни младший брат, ни Леша теперь никогда не узнают, что с ней произошло. Сейчас, вот буквально сейчас, ее найдут, схватят и поволокут к этим квадратным пыльным машинам. И все закончится, быстро и навсегда закончится. И ее, такой милой, красивой и доброй, любящей жизнь, родителей, свою страну… и так ничего и не понявшего дурачка Степанова, Ирочки, больше не станет. Вообще и навсегда не станет, от слова «совсем»…
Внезапно навалившееся понимание оказалось столь велико, что девушку пружиной подкинуло над землей, заставив броситься, не разбирая дороги, в лес. И это было второй ошибкой: практикантка совершенно позабыла о том, что на ней надета ярко-желтая ветровка, прекрасно различимая даже сквозь густой по летнему времени кустарник. Ее одновременно заметили и офицер, и один из идущих солдат. Пулемет коротко прогрохотал, трассирующей очередью указывая направление, и гитлеровцы, срывая с плеч ремни карабинов, рванулись вперед. Пули прошли высоко над головой, сшибая листву и мелкие ветки, с сочными шлепками впиваясь в стволы деревьев — пулеметчик вовсе не собирался стрелять на поражение. Но Савушкина этого не знала, будучи уверенной, что стреляют именно по ней, что лишь добавило паники.
Мысок горного ботинка зацепился за узловатый корень, и девушка с размаху шлепнулась на землю, проехавшись животом по прошлогодней листве. В кармане что-то громко хрупнуло, ломаясь — то ли пудреница, то ли смартфон. Упала — и осталась лежать. Сил подниматься, куда-то бежать и что-то делать уже не было — словно выдернули вдруг некий внутренний стержень. Падение и предательский хруст оказались последней каплей, спусковым механизмом начавшейся истерики… Глаза предательски защипало, и Савушкина, уже ничего не стесняясь и ни от кого не прячась, в голос разрыдалась, уткнувшись лицом в пахнущую прелыми листьями лесную землю. И самозабвенно, до икоты ревела, сотрясаясь всем телом, как бывало в далеком детстве, до тех пор, пока чьи-то руки не подхватили ее под локти, рывком вздернув в вертикальное положение. Грубого тычка в спину она даже не осознала, автоматически, будто робот, переставляя ноги…