Вроде этот погонщик — как раз сосед той женщины, во дворе которой мы остановились. Понимаю, что не дело бить отца за поступки сыновей, знаю, но злость меня буквально раздирала на куски. В задумчивости вышел на улицу, чтобы зайти во двор с другой стороны, и тут же столкнулся нос к носу с тем самым соседом. Причем так неудачно, что мы буквально лбами приложились до искр в глазах.

Погонщик оказался крепким мужиком, лет за тридцать, высокий, моего роста, с крепким, очень крепким лбом! Я даже растерялся: вот шел искать его и повод подбирать, чтобы лицо ему набить, и вот он сам на меня налетел! К тому же и сыновья его вот рядом стоят.

Стоим в шаге друг от друга, лбы потираем. И тут младший из его детей говорит:

— Папа, это тот самый, мы тебе рассказывали, тот, который сам себя в повозку запрягает!

Взгляд погонщика становится презрительным и каким-то надменным что ли? Непроизвольно сжимаю кулаки, он так удобно стоит, на прямых ногах, голову задрал, что апперкот с правой точно отправит его в нокаут.

— Дядя, вы осел? — тут же якобы уточняет глумливо старший мальчишка, явно чувствующий себя в безопасности рядом с отцом.

Не знаю, почему я не ударил. Нет, не ребенка, конечно, а погонщика. Вместо этого я потер лоб, достал бандану и повязывая её, спокойно сказал, глядя прямо в глаза мальца:

— Я не осел, — поправил бандану и, добавив в голос равнодушия и пофигизма, договорил, — Я мул.

Прежде чем дети успели рассмеяться, продолжил:

— Так нас называют гражданские… Легионеров.

Детский смех так и не зазвучал. А сам погонщик внезапно сник, куда-то делась вся его надменность, он сдулся как проколотый шарик. Засуетился, схватил своих детей за уши, одного за левое, другого за правое, и со злобой в голосе зашипел на них:

— А ну извинились перед гражданином! Ишь ты, распустила вас мать, что прохожих и гостей деревни оскорблять себе позволяете!

Мне смотреть на эту сцену даже противно. Но краем глаза заметил, как через в щель забора из двора за нами наблюдают две пары любопытных глаз, кажется, это Салий и Валарий. По этой и только по этой причине дослушал сбивчивые извинения чужих детей. Только вот набить лицо этому погонщику теперь хочется просто нестерпимо! Что же он, тварь, делает-то⁈ Зачем на людях, а за этой сценой наблюдают прохожие, он унижает своих детей? Ладно заставил бы извиниться, все же оскорблять незнакомых людей и правда нехорошее занятие. Но он же их и за уши таскает, и по затылкам колотит. Скрежеща зубами, что вызвало у этого труса еще больший испуг, сказал, что я удовлетворен извинениями, холодно кивнул и прошел во двор. Сколько сил мне стоило не врезать ему! О! Сколько сил…