Иннокентий немного подумал.

– За прямо противоположные качества.

Я понимаю, что отказаться здесь невозможно. Но я не понимаю, как эту затею рассматривать. Как его насущную необходимость? Как чудачество? Как прогрессирующую болезнь?

Проще всего было бы последнее, но я не тороплюсь.

Странное дело. Платоша попросил нас с Гейгером помочь ему в его описаниях. Да-да, отвечаем, конечно. Если же честно, то я не знаю, как к этому относиться. А спросишь – обидишь. Не выдержала, спросила через день. Платоша ничуточки не обиделся.

– Относись, – сказал, – как к жизнеописанию.

– Твоему?

– Моему. Ну, и жизнеописанию вообще.

Как их обоих удивила просьба помочь мне в описаниях – неужели она и в самом деле такая странная? Они мне на всё кивали, но их лица, лица… Конечно, фон для моих поступков неблагоприятный – возможные мозговые нарушения и т. д. и т. п. Но неужели суть моей идеи не очевидна? Да, у каждого человека свои особенные воспоминания, но есть ведь вещи, которые переживаются и вспоминаются одинаково. Политика, история, литература – они воспринимаются, да, по-разному. Но шум дождя, ночной шелест листьев – и миллион других вещей – всё это нас объединяет. Мы ведь не будем спорить об этом до хрипоты и разбивать, чего доброго, друг другу головы. Это всему основа. Вот с этим-то и надо работать, об этом я и прошу дорогих мне людей. Пусть среди описанного мной появятся их голоса. Они не исказят моего голоса, напротив – обогатят его.

Я ведь только тем и занимаюсь, что ищу дорогу к прошлому: то через свидетелей (их со смертью Анастасии больше нет), то через воспоминания, то через кладбище, куда переместились все мои спутники. Я пытаюсь приблизиться к прошлому разными путями, чтобы понять, что оно такое. Что-то отдельное от меня или проживаемое мной до сих пор? Прошлое у меня было и до ледяного моего сна, но никогда не обладало такой отдельностью, как сейчас. Всё то, что я вспомнил о моем прошлом, не приблизило его ко мне. Оно теперь напоминает отсеченную и вновь пришитую руку. Эта рука, может быть, кое-как и двигается, но моей больше не является.

В сущности, в отношении прошлого годы в азоте ничего не меняют. Они обостряют проблему, но не рождают ее: проблема существовала и раньше. Суть ее в том, что прошлое отрезано от настоящего и не имеет отношения к реальности. Что происходит с жизнью, когда она перестает быть настоящим? Она живет в одной лишь моей голове? Той самой голове, которая теперь теряет десятки тысяч клеток в день и вызывает подозрение даже у близких. Срочно впустить в мою голову живых людей с их-моими воспоминаниями… Оживив наши общие воспоминания, эти люди, быть может, оживят и принадлежащее только мне.