Она приехала, как всегда, на пять минут раньше, чем нужно, и первым делом, ещё не выходя из машины, сверилась со списком на сегодня: дом 9 по Ткацкой, квартира 14, акт финального осмотра перед демонтажом. Отопление отключено месяц назад, вода — три недели, электричество — три недели. Жиличка, Смирнова А. П., по документам переселена в микрорайон Северный ещё в сентябре. Всё аккуратно, всё по срокам, и именно поэтому Марина не любила эти последние осмотры больше всего: в них не должно было оставаться ничего, что могло бы её удивить, а удивляло почти каждый раз — то прорвавшаяся труба, которую никто не задокументировал, то самовольная перепланировка тридцатилетней давности, которую прежний жилец так и не узаконил.
Дом 9 стоял третьим от края, ближе к тому, что раньше было прядильной фабрикой, а теперь — пустырём с остовом трубы. Панельная пятиэтажка, обшарпанная, но крепкая, из тех, что переживут ещё три поколения архитекторов, если им позволить. Марина расписалась в журнале у охранника — пожилого мужчины по фамилии Крутов, которого все на площадке звали просто дед Гриша, — получила ключи от опечатанной квартиры и пошла наверх, слушая, как в пустом подъезде каждый её шаг возвращается эхом чуть более гулким, чем должен быть.
Дед Гриша работал на сносе уже пятый год, с прошлого крупного расселения на другом конце города, и, по общему мнению площадки, знал квартал лучше любого архива — не потому что читал документы, а потому что двадцать лет прожил в соседнем доме, прежде чем тот тоже пошёл под снос. У него была манера рассказывать про дома так, будто те были не постройками, а людьми со своим характером: «этот держится крепко, этот с гнильцой в душе, а вот тот, третий от угла, всегда был с норовом». Марина в первые месяцы работы считала это профессиональной причудой охранника, доживающего до пенсии на непыльной должности, и только сейчас, входя в подъезд девятого дома, начинала подозревать, что дед Гриша, возможно, знал о квартале нечто, чего не знал никто из тех, кто составлял официальные документы.
Печать на двери четырнадцатой квартиры была цела — бумажная лента, штамп, подпись прораба от девятнадцатого сентября. Марина сфотографировала её для акта, прежде чем сорвать, — привычка, въевшаяся за два года этой работы: фиксировать всё до того, как что-то потрогаешь, потому что потом слово инженера технадзора стоит меньше, чем фотография с меткой времени.
В квартире было холодно — ровно настолько, насколько бывает холодно там, где месяц не топят, — и пахло пылью, немного сыростью с той стороны, где отходила обшивка стояка. Обои в прихожей были из семидесятых, судя по рисунку — мелкие ромбы цвета выцветшего кофе, — а на дверном косяке в детской комнате сохранились карандашные отметки роста, три или четыре, аккуратно подписанные датами: последняя приходилась на 2009 год, имя было стёрто временем настолько, что осталось только «...ня». Марина прошла по комнатам, отмечая в блокноте то, что полагалось отмечать: состояние проводки, следы демонтажа сантехники, отсутствие мебели — жиличка, судя по всему, вывезла всё, вплоть до карнизов, оставив только эти отметки на косяке, которые невозможно вывезти и незачем демонтировать.