На четвёртый день, ещё затемно, войско пришло в движение.

Я не стал ждать рассвета. Гуляй-города мы покатили за защитную полосу ночью, пока сумерки прятали наши потуги от вражеских глаз. Дело это вышло, мягко говоря, долгое. Чтобы протащить неуклюжие коробки наружу, пришлось вырывать колья из собственного частокола, заваливать землёй куски рва, ровнять проходы.

Я усмехнулся… сначала рыли ров, вкапывали колья, теперь всё это назад разбираем.

Зато к рассвету наши деревянные чудовища стояли мордами к вражескому войску.

Татары проснулись быстро. Едва на той стороне поля разглядели, что мы строимся, как их лагерь зашевелился. Ветер донёс крики, потом запели трубы. Я вытащил из-за пояса подзорную трубу, навёл её на холм. На вершине, у обвисшего после нашей ночной стрельбы шатра, стояли несколько всадников. И двое, кажется, тоже смотрели в нашу сторону через какие-то трубки. Думаю, вернее уверен, они разглядывали моих деревянных монстров, пытаясь понять, что за дрянь мы выкатили против них.

Пусть смотрят. К слову, я бы на их месте тоже занервничал.

Я повернулся к Ивану. Мальчишка сидел на коне в кольчуге из тигельной стали, в шлеме, с саблей на поясе. Рядом с ним была Ива. Доспех ничем не хуже, чем у Великого князя, лук пристёгнут к седлу у колчана, копьё и щит тоже при ней. Четырнадцать лет, а сидит в седле так, будто всю жизнь в набеги ходила. Валькирия, мать твою, иначе и не скажешь.

Я обменялся короткими кивками с Григорием, Семёном, Воиславом и Ратмиром. Им я доверил самое важное и самое неблагодарное дело… уберечь Ивана. Не только от татарской стрелы, но и от него самого. От геройства, от желания покрасоваться перед девчонкой, от любой дури, что взбредёт в одиннадцатилетнюю голову посреди боя.

Полки строились медленно, и я ничего с этим поделать не мог. Пятьдесят тысяч человек — это не десяток, и по свистку их не выстроишь. Пушки, что стояли вне гуляй-городов, выкатывали на размеченные места, разворачивали, подбивали клинья. Рядом с каждым орудием ставили телеги, обитые досками и промазанные глиной. В них находились бочонки с порохом, ядра, картечь. Ведь если шальная стрела прилетит, то… я даже думать не хотел, что будет. Одно точно — будет плохо.

Когда строй наконец встал, вперёд вышел священник. Я снял шлем, и за мной обнажили головы все, до кого доставал мой пример, а дальше по цепочке, до самых задних рядов.

Служба перед боем дело нужное. Священник в епитрахили поверх походной рясы поднял напрестольный крест, что вёз с собой в обозе, и пошёл вдоль первых рядов. За ним служка нёс кадило, и дымок от ладана тянуло по полю. Поп кропил воинов святой водой, окунал кропило в медную чашу и взмахивал, и капли летели на склонённые головы, на кольчуги, на копья.

— Спаси, Господи, люди Твоя…

Воины крестились, кто-то опускался на одно колено. Знамёна склонили, и священник благословил каждое крестом. Закончил он молитвой о даровании победы православному воинству и о упокоении тех, кому суждено пасть. Я слушал и думал, что вторую часть лучше бы поменьше, перед боем не стоит лишний раз напоминать людям, что многие из них до вечера могут не дожить. Но традиция есть традиция, не мне её ломать.

Когда поп отзвучал, я надел шлем и тронул Барса вперёд. Выехав перед строем, я развернул коня вдоль линии и набрал в грудь побольше воздуха. Кричать предстояло долго и громко.

— Воины! — заорал я во всю глотку. — Поглядите на ту сторону поля! Там стоят те, кто двести лет ходил в наши дома с огнём и саблей! Кто жёг наши деревни, кто уводил наших жён и детей в полон, кто резал стариков, не способных идти за арканом! Сколько ваших дедов сложили головы, защищая свои избы? Сколько ваших сестёр сгинуло на чужих базарах? — Набрав в грудь воздуха, я продолжил. — Мы пришли сюда не грабить! Мы пришли положить этому конец раз и навсегда! Чтобы Казань больше никогда не смотрела на Русь, как на свой хлев, откуда можно угнать скот да людей! Мы пришли, чтобы наши дети спали спокойно и видели над головой мирное небо, а не зарево от горящих сёл!

Я ткнул рукой назад, туда, где под охраной сидел в седле Иван.

— На нас смотрит сам Великий князь! Он, в свои годы, повёл вас на врага, что веками точил нашу землю! И каждый из вас отец, у кого дома остались сыновья и дочери! Так вот, ради них мы здесь! Чтобы они жили, не вздрагивая от слова «татарин»! Чтобы их не продали на полуденных торгах! Наше дело правое, и Бог сегодня с нами!

Голос у меня уже садился, но я выдавил последнее, самое нужное.

— Держите строй, слушайте команды, не лезьте вперёд понапрасну! Сделаем правое дело и вернёмся домой, к детям, с победой! С НАМИ БОГ!

И вот тут поле отозвалось. Сначала первые ряды, потом дальше, дальше, волной до самого обоза… рёв, лязг копий о щиты, крики. Кто-то орал моё имя, кто-то имя Ивана. Звук покатился над строем, и я почувствовал, как по спине продирает, но не от страха, а от того, что слова легли в душу.

Я развернул Барса и поехал обратно к своему месту, рядом с князем. Проезжая мимо Ивана, я поймал его взгляд. Глаза у мальчишки горели, и он смотрел на меня так, будто я только что на его глазах своротил гору.

После речи войско пошло.

Впереди медленно поползли гуляй-города. Три неуклюжие коробки на колёсах, ощетинившиеся словно ёжики копьями из бойниц. Между городами шли пешцы. Сомкнутый строй, копья на плечах, щиты внахлёст. Чуть позади катились пушки вне городов.

Я поднёс трубу к глазу. На холме у обвисшего шатра снова маячили всадники. Двое опять пялились в нашу сторону через свои трубки.

Расстояние между армиями сокращалось. Это было самое тяжелое — ждать, пока громадины доползут до нужного рубежа.

Татарский лагерь шевелился всё сильнее. Ветер донёс трубы, потом барабанный стук. Они строились за своей защитной линией, выводили лучников на вал. Я видел, как вражеская масса густеет вдоль рва, как мелькают флажки и бунчуки. Но за свои колья они пока не лезли. И правильно делали… к слову я бы тоже сидел и ждал, пока противник сам подставится.

Только вот подставляться я не собирался.

Когда до защитной линии татар осталось полверсты, я поднял руку. Рядом со мной стоял сигнальщик, который тут же с помощью флажков передал командирам, чтобы войско остановилось.

Почти сразу же гуляй-города замерли, а полки остановились. Я подождал, пока всё успокоится, пока осядет пыль и расчёты займут места. Спешить тут было нельзя.

Началось приготовление орудий. Я смотрел в трубу, как пушкари банят стволы и закатывают заряды. Видел, как московский сотник ходит вдоль линии, проверяя каждую пушку. И я следил за ним ожидая, когда он закончит проверку.

Минута тянулась за минутой. Тем временем татары на валу замерли, тоже ждали.

Словно почувствовав мой взгляд, сотник обернулся ко мне, поднял руку. Готово, понял я.

Я выдохнул, произнёс.

— Ну, с Богом, — сказал я.

Сигнальщик рядом взмахнул флажками.

— БАХ — БАХ — БАХ — БАХ — БАХ — БАХ!

Поле вздрогнуло. Над орудиями вспухли клубы дыма, потянулись вбок, по ветру.

Я же приник к трубе, выискивая, куда легли ядра.

Ядра легли с недолётом. Я видел, как фонтаны земли встали перед валом, как чугунные шары срикошетили в гущу татарского строя. И всего один докатился до самой линии кольев и снёс пару человек.

— Недолёт, — констатировал я.

Посмотрев в трубу, я увидел, что пушкари подбивают клинья поднимая стволы.

Второй залп вышел эффективнее.

На этот раз чугун лёг в самую кашу. Я приник к трубе и увидел, как ядро прошло сквозь плотный ряд всадников за валом, оставив просеку. Кони вставали на дыбы, люди валились, кто-то тащил из-под рухнувшей туши придавленного товарища.

— Вот это уже лучше! — сказал я.

Пушки в центре работали без устали. Я смотрел, как раз за разом чугунные шары вгрызаются в татарское построение, и понимал — долго они так не выстоят.

Ведь стоять под обстрелом и ничего не делать… самое поганое, что может быть на войне. Я это знал по себе. Когда в тебя летит смерть, а ты не можешь ответить, внутри всё закипает. Хочется либо бежать, либо броситься вперёд. А бежать им некуда — за спиной хан, позор, своя же конница. Значит, рано или поздно полезут.

— Ну, давайте, родимые, — пробормотал я себе под нос. — Не заставляйте себя упрашивать.

Иван подъехал ближе, привстал в стременах, вытягивая шею.

— Дмитрий Григорьевич, чего они стоят? Чего не идут?

— Терпят, князь, — ответил я, не отрываясь от трубы. — И надеятся, что мы порох спалим.

После шестого залпа на холме запели трубы, и татарская масса за валом зашевелилась. Сначала ручейками, через проходы в кольях, потом всё гуще. Конница выливалась на поле, разворачивалась широким полумесяцем.

— Пошли, — произнесла Ива.

На глаз, Ибрагим и Халиль бросили против нас тысяч пять-шесть лёгкой конницы. Лучники. Они шли не сплошной стеной, а растянуто, и их замысел был понятен. Они хотели подскакать на выстрел, засыпать гуляй-города и пушкарей стрелами, поджечь, отогнать расчёты от орудий.

— Пушкарям в центре бить ядрами пока далеко! — заорал я. — Картечь не тратить! Гуляй-города — молчать до моей команды!

Сигнальщик едва поспевал за мной флажками.

Центральные орудия ударили по накатывающей лаве. И вот тут стало видно, на что годится правильно поставленная батарея. Ядра входили в редкий конный строй и катились дальше, ломая ноги лошадям и сшибая всадников. Я видел в трубу, как одно ядро снесло сразу троих… словно косой по траве махнули. Конница на скаку — это страшная сила, но против чугуна, что летит на версту, эта сила мало что значит.

Татары валились. Кони спотыкались о туши павших, всадники летели через головы, задние налетали на передних. Лава дрогнула, начала расползаться. Им пришлось разорвать строй, обходить завалы из мёртвых лошадей, и красивый их охват рассыпался на отдельные клочья. Именно этого я и хотел.

Они доскакали… вернее вылетели на дистанцию выстрела и начали свою пляску. Конная карусель закрутилась перед нашим строем. Всадники проносились вдоль линии, привставали в стременах, пускали стрелы на скаку и уходили по дуге, уступая место следующим. Стрелы посыпались на гуляй-города, на щиты пешцев, на телеги.

Я смотрел, как на скаты деревянных крепостей градом летят горящие стрелы. Татары обмакивали наконечники в смолу, поджигали, били навесом, целя в крыши. Стрела втыкалась в обмазанный сырой глиной с песком тёс, шипела и гасла. Пока что ни одна не занялась. Выдохнул сквозь зубы.

Но стрелы продолжали падать.

И я видел, как один пешец у ближнего города схватился за шею и осел. Как другому пробило плечо навылет. Из бойниц гуляй-городов уже потащили раненых вглубь. Война есть война, без крови не бывает.

Видя, что татары не идут на сближение, я передал через сигнальщика приказ войскам начать движение на сближение.

Гуляй-города медленно потянулись вперёд, за ними пошли воины.

А потом я поднял руку, и гуляй-города дали залп из арбалетов. Почти сорок крепостных бойниц на каждой коробке плюнули болтами разом.

Я не видел всех, но видел ближний город, и этого хватило. Туча коротких толстых стрел ударила в карусель в упор, с тридцати-сорока шагов. Лошади кувыркались через голову, всадники летели наземь. Болт с такого расстояния прошивал и щит, и кольчугу, и человека за ней. Карусель захлебнулась там, где напоролась на залп, и снова образовалась куча-мала из бьющихся коней и людей.

Арбалетчики прятались за двойные стены, крутили вороты, снова высовывались в бойницы.

— Бах, — следующий залп. Не такой стройный, вразнобой, но непрерывный. Болты летели из узких прорезей, а в ответ татарские стрелы бессильно тыкались в тёс и землю между досками. Они стреляли по щелям шириной в ладонь, по мелькающим в них головам и почти не попадали. А мы били по открытому полю, по живой мишени.

Татарская карусель ещё крутилась, ещё огрызалась, но я уже видел — они выдыхаются. Поле перед гуляй-городами устилали туши лошадей и тела. Кое-где раненые кони бились, молотили копытами, придавив седоков. Стоял дикий вой. Лошадиный визг, человеческие крики, всё мешалось в одну кашу.

И вот тогда я заметил, как из-за вала выливается новая волна. Это шла не лёгкая конница, а нукеры, кольчужники, настоящая ударная сила. Кто-то из ханов решил, что лёгкая карусель завязла, и пора давить нас в лоб всей мощью.

Они хотели проскочить простреливаемое поле одним рывком и врубиться в наш центр.

— Ратмир, веди курмышских! — повернулся я к другу. — Гранаты к бою!

Мои ребята стояли в резерве именно на такой случай. У каждого был короб с чугунными шарами, начинёнными порохом, с фитилями, вываренными в зольном растворе.

Ратмир молча кивнул и, тронув коня, понёсся к войску.

Тем временем татарская лавина успела построиться и понеслась в центр войска. Тяжёлые всадники шли клином, нацеленным в промежуток между двумя гуляй-городами, туда, где стояли пешцы.

Курмышские разом запалили фитили и с помощью пращей запустили гранаты в накатывающую массу. Секунда. Две… и поле взорвалось.

Гранаты взрывались среди лошадей, и я видел, как взрывная волна выкашивает целые куски строя. Чугунные осколки рвали и коней, и людей. Лошадь вставала на дыбы с распоротым брюхом, всадник летел под копыта задних, те валились на него. Лавина споткнулась, смялась, передние ряды легли костьми, а задние с разгона врезались в эту мешанину.

— Бах-бах-бах, — дали почти слитный залп картечью пушки. И то, что творилось с войсками казанцев… на такое было страшно смотреть. За пару секунд лишились жизни не меньше тысячи людей. Несколько рядов буквально смело… началась давка. Тем не менее часть нукеров проскочила сквозь разрывы и врубилась в строй пешцев.

И началось сражение.

Я видел, как первый ряд копейщиков принял удар на копья. Кого-то смяли, втоптали в землю вместе с древками. Татарин в добротном доспехе перелетел через гриву своего коня и упал прямо в гущу наших, и его тут же забили.

Лязг стоял такой, что закладывало уши. Сабли о шлемы, копья о щиты, хрип, мат, вой раненых лошадей.

Один наш пешец рубанул татарина по ноге. А тот, уже падая, развалил парню голову саблей. Оба рухнули рядом…

Поле превратилось в одну сплошную мясорубку. Слева, где стоял Холмский, татарская конница вломилась в строй, и там кипело так, что не разобрать, где свои, где чужие. Кони без седоков метались, давили живых и мёртвых без разбору. Я видел, как здоровенный батыр прорубался сквозь наших, и сабля его взлетала и падала, взлетала и падала. Каждый взмах и кто-то оседал на землю. Пока кто-то не подсёк ему коня под бабки. Жеребец рухнул, и батыра подняли на копья прежде, чем он встал.

Справа дрались за один из гуляй-городов. Татары спешились, лезли к стенам с топорами, пытались поддеть щиты, выломать. Арбалетчики били их в упор, через бойницы, почти не целясь — промахнуться было просто нельзя. Тела копились у полозьев, и новые лезли прямо по ним, по своим мёртвым, как по ступеням. Один долез до верхнего края, перевалился внутрь и его там приняли.

Я видел, как один сотник из нижегородских собирал вокруг себя дрогнувших нижегородцев, заталкивал их обратно в строй древком копья, и ведь удержал. Сомкнули щиты, ощетинились.

Татарин с арканом подлетел к нашему краю, метнул петлю, выдернул копейщика из строя, потащил за собой. Парень орал, цеплялся за землю пальцами, борозды оставлял. Кто-то из лучников пришёл ему на выручку, и стрела вошла татарину под лопатку. Тот выгнулся, выпустил аркан, и парня втащили обратно за спины своих.

В центре дела шли лучше. Пушки, что стояли вне городов, отработали своё ещё до сшибки, выкосили татарские порядки на дальних подступах так, что в атаку те пошли уже рваными кусками, без единого кулака. И теперь копейщики держали то, что докатилось.

— Гонца к Холмскому! — крикнул я. — Пусть фланговые пушки готовят! Если ещё одна волна пойдёт, ждать команды и без неё не стрелять!

Дружинник сорвался с места, и я уже отдавал следующий приказ.

— Скачи к княжичу Бледному! Левый край держать, нижегородцам не отступать ни на шаг!

И второй гонец помчался к левому флангу.

Я вертелся в седле, выхватывая трубой то один участок, то другой. Татары бросили ещё два тумена, и сражение у центра закипело с новой силой.

— Дмитрий! — обратился ко мне Григорий. — Не пора ли конницу пустить! Видишь же, строй ломаться начинает. Числом давят…

Он был прав.

— Сигнальщик! — крикнул я. — Конницу за полками в брешь! Бей по увязшим, гони к валу!

Флажки взметнулись. И через минуту из-за нашего строя выкатилась свежая русская конница. Она обтекла гуляй-города с обеих сторон и ударила татарам во фланг и в спину.

Это было красиво и страшно одновременно.

Наши всадники врезались в расстроенные ряды татар, и пошла рубка.

Я смотрел на это и видел всё разом, как одну большую кровавую картину… Ибрагим и Халиль понимая, что дело дрянь, отправили ополченцев, чтобы те не допустили разгром конницы.

— Сигнальщик, пушкам огонь по пешцам! Нельзя дать им построиться!

Прошло полминуты и прогремел орудийный грохот. А следом в гущу людей, которые еще вчера работали в поле, полетели гранаты. Дрогнули… и теперь командиры пытались погнать эту толпу на подмогу.

Я снова посмотрел на бой конницы. И выцепил момент, как русский дружинник снёс саблей голову нукеру, и та покатилась под копыта, а тело ещё сидело в седле пару мгновений, не понимая, что уже мертво. Рядом другого татарина сбили конём, и он не успел подняться, копьё вошло ему под лопатку, пригвоздив к земле. Лошади вставали на дыбы, валились друг на друга, давя и своих, и чужих. Тем, кто падал в эту кашу, уже было всё равно под чьим копытом ломаются рёбра.

Татары дрались смело. Чёрт, надо отдать им должное, трусами они не были. Я видел, как один батыр в чешуйчатом доспехе, потеряв коня, встал спиной к спине с товарищем и отбивался саблей от троих наших разом. Положил одного, ранил второго, и только третий, изловчившись, достал его сзади копьём. Видел, как другой татарин, небольшого роста, кинулся на дружинника, но в последний момент споткнулся и буквально сам налетел на копья.

Наши тоже ложились. Видел, как одного утащили арканом с седла и тут же иссекли саблями. Кровь летела брызгами, пыль мешалась с пороховым дымом, и сквозь эту серую пелену мелькали то блеск железа, то оскаленные конские морды, то падающие тела. Кто-то орал по-русски, кто-то по-татарски, и в общем рёве уже нельзя было разобрать, где боль, а где ярость. Поле превратилось в одну огромную мясорубку.

Сигнальщик ждал моего слова, не сводя с меня глаз. Я выискивал в трубу, где жмут крепче, где наши вязнут, где надо подпереть.

— Левый край, — бросил я сигнальщику. — Гони туда запасную полусотню московских всадников.

Флажки взлетели.

Стоило поднести трубу к глазу, увидел, как один наш конник вылетел из седла со стрелой в глазу. Другому татарин на скаку распорол бок, и тот ещё держался в седле, скрючившись, прижимая руку к ране, пока не сполз наземь.

Татары стали сдавать.

Их центр пятился к валу, лёгкая конница откатывалась, тяжёлая истекала кровью в свалке. Я уже начал думать, что вот оно, перелом, сейчас побегут, как на холме снова взвыли трубы. И из-за вала, через проходы, хлынула новая лавина.

Я навёл трубу. Впереди скакал всадник в богатом доспехе, под бунчуком. И я узнал его! Это был Халиль.

Он вёл свежий резерв, тысячи две-три конницы, надеясь сдвинуть испуганное ополчение с места и повести их в бой.

— Пушкарей в центре! — заорал я сигнальщику хотя он стоял рядом со мной. — Передавай срочно: стрелять по коннице КАРТЕЧЬЮ!

Сигнальщик задёргал флажками. Я видел, как у орудий заметались расчёты, выхватывая из телег мешки с картечью.

Лавина Халиля неслась, и они уже пересекли черту рвов, как…

— БЕЙ! — рявкнул я. — БЕЙ ЖЕ, СУКИНЫ ДЕТИ!

И меня словно услышали.

— БАХ-БАХ-БАХ… БАХ-БАХ-БАХ! — прогремели пушки.

Десятки орудий выплюнули картечь в упор, в лоб накатывающей коннице. Стреляли не только центральные орудия, но и пушки с флангов и установленные на гуляй-городах! Тысячи чугунных шариков веером ударили по лаве с полусотни шагов. И конница Халиля перестала существовать.

Я видел это в трубу и не мог отвести взгляд, хоть и хотелось. Передний ряд просто смело. Не сбило, не повалило, а именно смело, разорвало в кровавые ошмётки. Лошадей рвало вместе со всадниками, в воздух взлетали куски мяса, обломки сёдел, оторванные конечности. Картечь прошла сквозь плотный строй, как горсть камней сквозь паутину. И там, где секунду назад неслась тяжёлая конница, осталась полоса развороченной плоти.

Лавина превратилась в бьющуюся, орущую груду.

Что стало с Халилем я не разглядел. Был бунчук… и нет бунчука. То ли картечь достала хана, то ли он сгинул под своими же конями в этой свалке. Я не знал.

Поле перед нами стало адом. Иначе не скажешь… и наконец-то татары не выдержали.

Их конница откатывалась от нашего центра. Сначала пятилась, отбиваясь, потом стала разворачиваться. Свалка у пешцев редела, прорвавшихся нукеров добили, и наша конница гнала остатки к валу, рубя в спины.

Началась паника.

В этот момент на холме протрубила труба. Видимо Ибрагим решил сохранить часть своих войск дав сигнал к отступлению.

Татары услышали его, и то, что ещё держалось на поле, разом покатилось назад. Конница хлынула к валу, давя так и не вступившее в бой ополчение, бросая раненых, теряя на ходу убитых.

Я опустил трубу.

— Уходят, — сказал кто-то рядом.

Иван привстал в стременах, потом посмотрел на меня.

— Мы победили? — спросил он. — Дмитрий Григорьевич, мы их разбили?

Я посмотрел на поле. На дым, на тела, на бьющихся лошадей, на наших, что добивали отстающих у самого вала. На гуляй-города, всё ещё плюющиеся редкими болтами вслед бегущим.

— Да, мы одержали громкую ПОБЕДУ! — сказал я, после чего заорал во всё горло. — УРААА! УРАА! — мой крик подхватили все, кто был на холме, и скоро всё войско вскидывало вверх копья и сабли празднуя победу.

Это было первое сражение, в котором я не обагрил саблю кровью. И только сейчас, я заметил, что у меня дрожат руки. Я сжал поводья сильнее, чтоб никто не увидел.

Я повернулся к дружиннику.

— Скачи к Шуйскому и Бледному! Мой приказ: начать преследование врага. Надо сократить число тех, кто будет защищать стены Казани. — Повернулся ко второму дружиннику. — Ты скачи к Холмскому! Вели ему захватить вражеский лагерь и пусть выставил охранение у вражеского обоза.

— Сделаю, — тут же ответил дружинник и умчался вслед за товарищем.

После чего я тронул Барса и поехал к шатрам, куда уже начали стаскивать раненных.

Раненых натащили к шатрам уже порядком… на глаз, человек триста. Но это было только начало. Бой закончился совсем недавно, и я понимал, что скоро повезут остальных. Тех, кто сейчас лежал в поле, кого ещё искали среди мёртвых лошадей и поломанных копий. И всё же я ловил себя на мысли, что их будет куда меньше, чем на Сурской дуге.

Фёдор и Матвей уже распоряжались. Развели раненых на два потока… на тяжёлых и на тех, кто может потерпеть. Между ними сновали ученики, таскали воду, бинты… делали всё, что им скажут.

Я смотрел и думал, что не зря потратил на этих парней столько времени.

Я шёл между лежащими и невольно отмечал раны. Их было видно с одного взгляда. Больше всего ран было нанесено стрелами. И это не клинковая рана, у неё свой почерк. Сабля или копьё оставляет ровный длинный разрез. Стрела бьёт иначе. Узкий вход, рваный, наконечник тащит за собой вглубь клочья ткани, кожу, грязь. Снаружи дырка с ноготь, а внутри весь канал изодран. И вытащить её, чаще всего, отдельная морока. Гранёный наконечник цепляется зазубринами за мясо и, если дёргать дуром, как тот Казимир когда-то тянул из Саввы, то наделаешь беды больше, чем сама стрела.

Я подошёл к Фёдору.

— Работа для меня есть?

Он отнёсся к вопросу спокойно. А вот на учеников надо было посмотреть. Для них Фёдор в эту секунду вырос на голову… стоит и спокойно раздаёт задачи мне… воеводе Московского войска.

Я мысленно усмехнулся.

— Да, — сказал Фёдор и повернулся к ближнему ученику. — Помоги боярину переодеться. Потом тащите того, с копьём в бедре.

Я кивнул и пошёл к шатрам.

Ученик помог стянуть кольчугу. Потом парень полил мне на руки из ковша, и я взялся за щёлок. Мыл долго, до локтей, под ногтями, не торопясь. Потом плеснул сверху спиртом…

Когда я обернулся, раненый, без сознания, уже лежал на столе. Взглянул на молодое лицо, обратил внимание, что борода только-только начала пробиваться. Я начал осмотр и сразу увидел жгут… кто-то перетянул ногу выше раны куском ремня, закрутил палкой.

Поняв, что жгут поставили не просто так, нахмурился. Быстро разрезал тряпки, развёл края раны и понял, что Фёдор подкинул мне задачку под стать. Так сказать, совсем не из лёгких. Копьё вошло во внутреннюю часть бедра и порвало бедренную артерию.

— «Кто же такой умелец, что смог правильно наложить жгут?» — подумал я. В этот момент помогавший мне ученик потянулся к ремню.

— Жгут пока не трогай, — сказал я ему тут же. — Держи ногу. Вот так, — показал, что от него требуется, продолжил. — И не отпускай, что бы ни было.

Я промокнул рану, убрал сгустки. Артерию надорвало не до конца, стенка лопнула с одного бока, и это было к лучшему. Сшивать полностью перебитый сосуд куда сложнее. Я взял зажим, пережал артерию выше повреждения и ниже, два маленьких костяных зажима.

Потом осторожно, по чуть-чуть ослабил жгут. Хотел посмотреть держат ли зажимы. И они держали хорошо. Из канала кровь сочилась, но из самой артерии, нет.

— Спирт, — бросил я.

Промыл рану. Парень дёрнулся, тело почуяло боль даже сквозь беспамятство. Ученик навалился, удержал ногу.

Я заправил нить. Тонкий шёлк, вываренный, прокалённый. Игла изогнутая, под мой палец. Шить сосуд, мягко говоря, тяжелая работа. Стенка скользкая, тонкая, рвётся от косого движения. Я клал стежки часто, мелко, выворачивая края наружу, чтобы кровь шла по гладкому, а не цеплялась за швы изнутри. Иначе схватится сгусток и закупорит всё к чертям.

Стежок. Узел. Стежок.

В шатре было душно, пот тёк по виску, капал на ресницы, и я мотал головой, чтобы не лез в глаза. Ученик это заметил, шагнул и вытер мне лоб рукавом.

Когда последний узел лёг, я медленно снял нижний зажим. Шов набух, потемнел… и удержал. Ни струйки не появилось. Потом снял верхний. Артерия наполнилась, дрогнула под пальцем тугим толчком. После чего я постоял секунду, глядя, не пробьёт ли где. И, слава Богу, не пробило.

И вот тут парень начал приходить в себя. Веки задрожали, грудь поднялась рывком, он протяжно застонал.

— Конопляный взвар, — сказал я ученику. — Готовь быстро. Не хватало, чтобы сейчас вся работа пошла насмарку.

Ученик метнулся к склянкам. Но взвар не понадобился. Парень снова обмяк, голова откинулась, стон оборвался на полузвуке. Честно, в тот момент я насторожился… это могло быть плохо.

Поднял ему веко, заглянул в зрачок. Тот сузился от света, потом разошёлся. Второй так же. Ровно, как положено.

— Фух, — выдохнул я. Не помер, не отходит… просто провалился обратно в беспамятство. Тело само себя пожалело, отключилось от боли. Так оно и к лучшему.

— Отставить взвар, — сказал я. — Без сознания он. Держи ему ногу, продолжаем.

Артерию я зашил, но работа на этом не кончалась. Рана была глубокая, грязная, копьё притащило в канал и обрывки штанины, и землю. Я раздвинул края шире, велел ученику подержать крючками, и принялся вычищать. Промывал солевым раствором, потом спиртом, выбирал пальцами и пинцетом всё, чему в ране делать нечего: нитки, окалину, бурую крошку. Спешить тут было нельзя.

Мышцу копьё разворотило знатно. Я свёл разорванные пучки, наложил швы послойно — сперва глубокие, стягивая мясо, потом помельче, ближе к коже. Кетгута* у меня тут не было, шил всё тем же шёлком, но это терпимо. Главное не затягивать намертво, оставить рану дышать, дать сукровице выход. Поэтому в нижний угол я заложил тонкий жгутик просмоленной нити… своеобразный дренаж, чтоб гной, если соберётся, тёк наружу, а не внутрь.

( Кетгут — это натуральный рассасывающийся хирургический шовный материал, который изготавливают из очищенной соединительной ткани, полученной из кишечника животных, преимущественно овец или крупного рогатого скота.)

Под конец наложил повязку. Не туго, а то нога ещё нальётся, отечёт и тем самым испортишь всё, что зашивал. Чистая холстина, поверх — слой с дубовой корой и тысячелистником. Ученик смотрел на мои руки так, будто я колдую.

— Запоминай, — сказал я всё же. — Жгут ему держали недолго, считай, повезло. Передержи такой ещё немного и нога омертвеет, тогда уже без разницы, зашил ты артерию или нет. Поэтому, как наложили жгут, у тебя времени — пока солнце на ладонь пройдёт, не больше. Понял?

— Понял, боярин, — выдохнул он.

— Не боярин я тут. Лекарь. — Я кивнул на стол. — Перекладывайте его в тень, на сухое. И следить, если повязка начнёт сильно мокнуть кровью, бегом за мной. Хоть среди ночи.

Парня унесли. Я разогнулся. Сколько я простоял согнувшись? Хрен его знает. Время за таким делом течёт само по себе.

Я плеснул на руки спирта, снова взялся за щёлок. Между больными — мыть руки заново, без этого никак. Ученик рядом смотрел, как я тру ладони, и тоже потянулся к ковшу.

Пока я возился с первым раненым, шатёр успел набиться битком. Я разогнулся, повёл плечами и только тогда увидел, во что превратилось наше тихое место.

Фёдор стоял через два стола от меня, согнувшись над мужиком со стрелой под рёбрами. Древко он уже срезал, теперь осторожно вёл вокруг наконечника пальцем, нащупывая, за что тот зацепился. Кто-то из учеников держал раненому плечи и лил на рану из ковша.

Чуть дальше Матвей пилил руку… по локоть. Я глянул мельком и понял, почему он не стал ничего выдумывать. Судя по всему, конь упал на бойца и, дёргаясь, перемолол кости в кашу. Восстанавливать там было нечего, только резать да зашивать культю.

Вскоре Фёдор передал иглу с нитью ученику, а сам подошёл ко мне.

— Бедренная? — спросил он коротко.

— Она самая, — кивнул я. И усмехнувшись сказал: — Не прикидывайся будто не знал. Специально мне такой случай отдал. А я ведь без практики уже сколько сижу? А?

— Не подумал, — изобразил раскаяние Федор. Но я-то знал, что хрен там, а не раскаяние.

Тяжело вздохнув сказал:

— Жгут спас его. Кто наложил… тому поклониться надо.

— Десятник его наложил, — сказал Фёдор. — Ещё на поле наложил, а потом к нам притащил.

Я хмыкнул, тут же спросил.

— Ещё есть?

Фёдор кивнул на дальний край, где лежали те, кого разобрали в тяжёлые.

— Стрела в живот. Я не берусь.

— Покажи.

Мы пошли вдоль рядов. Раненые лежали тесно, уставившись в полотняный потолок шатра.

Я шёл и считал глазами. Стрелы, стрелы, рубленая по плечу, опять стрела. Татары, лучники от Бога, тут им не откажешь. Бьют на скаку, навесом, и достают там, где не ждёшь. Хорошо, что мои гуляй-города приняли на себя большую часть этого железного дождя. Стой мы в чистом поле открытым строем, раненых было бы втрое больше.

Примерно за пять часов я прооперировал ещё троих.

Второй пришёл со стрелой в плече. Гранёный наконечник засел в суставной сумке, и пришлось расширять рану, чтобы вынуть железо, не порвав всё внутри в лоскуты. Возни было много, но опасности для жизни не было.

Третий оказался хуже. Копьё прошло вскользь по боку, вспороло брюшину, но кишку, по счастью, не зацепило, и я долго и муторно промывал канал, выбирая обрывки рубахи и грязь. Эту работу я ненавидел больше шитья. Оставишь крошку и через три дня антонов огонь, и хоронить парня.

Я отложил иглу и огляделся. Фёдор и ученики справлялись сами.

— Фёдор, — окликнул я. — Я выйду. Если понадоблюсь, шли за мной кого-нибудь.

Он кивнул, не отрываясь от своего шва.

Стоило мне откинуть полог, как меня тут же перехватили.

— А я как раз к тебе, — сказал Ярослав, оглядывая меня сверху донизу.

Видок у меня был, прямо скажем, отвратненький. Кафтан весь в бурых пятнах, так ещё я сам чувствовал, что от меня несёт, как с бойни.

— Рассказывай, — бросил я и махнул рукой холопу с ведром.

Тот сразу смекнул, чего я хочу. Полил мне на руки, я тёр их щёлоком, потом наклонился, и парень окатил мне голову. Холодная вода обожгла затылок, потекла за шиворот, и в башке слегка прояснилось.

— Мы победили, — сказал Ярослав.

— Правда? — Я выпрямился, смахивая воду с лица. — Вот это новость.

Он хмыкнул, поняв, что я ёрничаю.

— Сколько людей потеряли? Сколько раненых? Сколько пороха, ядер, картечи осталось? Сколько татар легло, сколько в плену? — вопросы я сыпал один за другим, и с каждым лицо у Ярослава вытягивалось.

Он развёл руками.

— Дим, я тебе за свои нижегородские полки отвечу. — Он замялся. — А по остальному… наверняка Холмский уже всё собрал.

Я покачал головой.

— Тогда зачем искал? Случилось что?

— Случилось, — кивнул он, и с хвастливыми нотками сказал. — Мои дружинники сына Халиля взяли живым.

Я приподнял бровь.

— А Ибрагима? — тут же спросил я.

Ярослав отрицательно мотнул головой.

— Ясно. — Я вздохнул. — Жаль. Был бы Ибрагим у нас, считай, война закончена была б. А так ещё повозимся.

Он хлопнул меня по плечу, и мы пошли к моему шатру.

Переодевшись в чистое, я почувствовал себя почти человеком. Я кинул загубленный кафтан холопу… авось отстирает, а не выйдет, так на ветошь пойдёт. И пошёл к Холмскому.

Вот у него, в отличие от Ярослава, я получил всё, что хотел.

Холмский сидел над разложенными грамотами, перед ним стояли двое писарей и сотник из его полка. Увидев меня, он отослал писарей кивком и придвинул мне лавку.

— Садись, воевода. Знаю, зачем пришёл. — Он провёл пальцем по строкам. — Расклад пока неоконченный, к утру уточним, но главное скажу.

Я сел и приготовился слушать.

— Наших побито немного. — Он сверился с записью. — Около восьмисот по всем полкам. Тяжелее всех нижегородским да владимирским досталось, на них конница вломилась. Раненых втрое больше, но из них многие с царапинами да со стрелами в мякоть, через седмицу в строй встанут. Твои лекари там, я гляжу, не сидят без дела.

— Не сидят, — согласился я. — А татар?

Холмский усмехнулся в бороду.

— А вот тут, Дмитрий, ты порадуешься. Поле мы ещё считаем, но не меньше десяти тысяч их там лежит. Картечь твоя на излёте две конные волны выкосила подчистую. Где Халиль шёл со свежими… там просто месиво, людей от коней не отличить.

— Тело Халиля нашли? — спросил я.

— Да, — ответил Холмский. — Картечью три дыры в груди проделало.

Я кивнул. Этот залп я видел в трубу и до сих пор не мог выкинуть из головы. Передний ряд не повалило… его просто смело, разорвав в кровавые клочья.

— Пленных сколько?

— Больше четырёх тысяч уже согнали и ещё ведут. — Холмский постучал пальцем по грамоте. — Считай, половина из них — это ополчение.

— А порох? Ядра?

— Пороха спалили много… считай, больше половины запаса ушло. Но ты же говорил, что скоро подвезти должны, так?

— Да, — ответил я. — Скорее всего припасы подвезут, когда мы тронемся в глубь ханства. — Холмский кивнул, и я тут же спросил. — А Ибрагим? Куда делся?

Холмский откинулся, переглянулся с Ярославом.

— Передовые отряды докладывают так, — начал Данила Дмитриевич. — Когда Халиль под картечь лёг, Ибрагим понял, что дело дрянь, и трубу к отходу дал первым. Сам с тяжёлой конницей, что в бой не вступила, ушёл от вала на закат. К Казани побежал, и его войско следом. За крепостными стенами рассчитывает продержаться.

— Много с ним войск ушло?

— Тысячи две-три с ним, не больше.

Я кивнул.

— Лагерь как их взяли?

— Легко взяли, — он чуть усмехнулся. — Обоз богатый, охранение я выставил. Как время будет, отправлю описать что добыли.

Я поднялся с лавки и, ничего не объясняя Холмскому и Ярославу, выглянул из шатра, где снаружи маячили мои телохранители. Подозвал ближнего парня из курмышских.

— Беги к Фёдору, — сказал я. — Передай, как закончат с нашими, пусть готовятся принимать раненых татар.

Парень моргнул, но кивнул и побежал к полевому госпиталю.

Я вернулся в шатёр. Ярослав сидел на лавке, вытянув ноги, и смотрел на меня так, будто я на его глазах съел что-то несвежее.

— Ты что, серьёзно собрался татар лечить? — спросил он. — Дим, они же враги. Забыл, как они на днях наших рвали лошадями?

— Не забыл, — сказал я и сел напротив. — Сегодня они враги. Это правда. А завтра, когда мы Казань под руку Москвы возьмём, они станут русскими. Не сразу. Через год, через десять, через сотню лет… но станут. — в последнее время я часто говорил похожие слова. И вероятнее всего придётся сказать ещё не один раз, но я твёрдо знал, что так будет правильно. — Также я хочу, — продолжил я. — чтобы они помнили не только сурского палача… а ещё и то, что побеждённых мы не дорезали, как скот, а животы им штопали.

Ярослав хмыкнул, но возражать не стал. Холмский, молча слушавший наш разговор, вернулся к бумагам. Я же спросил у Ярослава.

— Ты говорил, сына Халиля взяли?

— Взяли, — кивнул он.

— Приведи его в мой шатёр. Хочу поговорить.

— О чём с ним говорить-то? — Ярослав поднял бровь. — Сопляк пятнадцати лет.

— О том, какие разговоры его отец и дядя вели. — Я плеснул себе вина из кувшина, сделал глоток. — А ещё хочу просто на него посмотреть. Когда Казань возьмём, кого-то ведь придётся тут оставить за всем приглядывать. Вот и буду присматриваться заранее.

Холмский услышал последнее и прищурился.

— И ты предлагаешь поставить над Казанью мальчишку Халиля?

— Пока нет, — перебил я его. — Пока я просто хочу на него посмотреть. Дальше видно будет.

Вскоре я переместился в свой шатёр. И пока было время, я сел за походный стол, придвинул чернильницу и лист.

Первым шло письмо для Марии Борисовны. Тут надо было кратко, но по делу. Я обмакнул перо и начал.

'Великая княгиня Мария Борисовна. Спешу обрадовать тебя тем, что войско казанское разбито наголову. Ханы Ибрагим и Халиль вывели против нас всю силу, конную и пешую, числом не меньше нашего. Я выставил пушки в середину и приказал бить ядрами по их строю, не подпуская близко. Татары стерпеть обстрела не смогли и полезли на нас конной лавой, как я и рассчитывал. Тут их встретили картечь и гранаты. Две конные волны выкосило подчистую, а с ними, похоже, лёг и сам Халиль, а позже его сын был взят в плен. Ибрагим же, увидев погибель брата, бежал с малой дружиной к своим землям, бросив и брата, и войско.

Наших побито около восьми сотен, раненых втрое больше, но многие скоро в строй встанут. Татар легло без счёта, пленных уже за четыре тысячи. Дорога на Казань открыта.

О сыне твоём скажу особо. Иван Иванович держался достойно. Был при мне на холме весь бой, смотрел, как воюют, спрашивал толково, и страха в нём я не видел. И слово своё тебе сдержу — верну живым и здоровым'.

Я перечитал, поморщился… больно складно вышло, не любил я этого. Но переписывать не стал. Сойдёт, да и княгине такое по душе.

Присыпал письмо песком и отложил.

Второй лист лёг под перо легче. Тут не надо было взвешивать каждое слово.

'Алёна, родная моя. Пишу тебе прямо с поля боя. МЫ ПОБЕДИЛИ! Большой бой был, тяжёлый, но всё кончилось хорошо, и я цел… даже саблю из ножен не достал, всё пушки сделали. Так что не за что тебе переживать. Брат твой тоже жив и здоров. В общем… тьфу-тьфу-тьфу, всё в порядке.

Как ты? Как Аня? Здорова ли, спит ли по ночам или вас с Нувой мучает? Инна за тобой как следует приглядывает? Что говорит?

Скучаю по вам обеим страшно. Береги себя и дочь. Скоро управимся с Казанью, и я вернусь. Целую тебя крепко'.

Затем свернул оба листа, капнул воску, придавил перстнем. Кликнул телохранителя, велел сыскать гонца и отправить с рассветом.

Вдруг снаружи кто-то заорал, но не так, будто увидел старого знакомого или радуется чему-нибудь. Нет. Так кричат во время смертельной опасности.

Я быстро бросил перо и вышел из шатра.

Картина сложилась мгновенно. На земле лежал наш дружинник. Под ним растекалось тёмное пятно, но он ещё сопротивлялся стоящему над ним молодому татарину, занёсшему кинжал. С запозданием я отметил, что он ещё совсем мальчишка…

Но думать было некогда. Я на рефлексах выхватил кинжал из-за пояса и метнул… и лезвие вошло татарину в шею.

Он замер. Кинжал выпал из его пальцев, и парень повернул ко мне голову. Я увидел в его глазах сильную обиду… обиду на то, что вот так всё кончается, что он умирает и ничего уже не поправить. Он смотрел на меня, оседая, потом колени подломились, и он рухнул лицом в землю. Дёрнулся пару раз и затих.

Вскоре я узнал, что это был сын Халиля, которого я хотел расспросить вечером.

Не тратя время, я подбежал к нашему воину. Опустился на колено, рванул его за плечо, перевернул. И сразу понял, что поздно. Удар пришёлся в грудь, прямо в сердце. Он был ещё жив, но уже уходил. Попробовал поднять ладонь… то ли ко мне тянулся, то ли просто так, в пустоту. Я подхватил его руку, но не успел сжать. Она обмякла в моей, взгляд поплыл, расфокусировался, и зрачки ушли куда-то мимо меня… в небо.

Я не знал его. Простой парень, каких у меня под рукой тысячи. Я стоял с протянутой рукой и у меня пронеслась мысль, что он просто не хотел умирать один. Хотел, чтобы кто-то держал его за руку.

Я аккуратно опустил его ладонь ему на грудь и поднялся.

Вокруг уже собирался народ. Многие видели, что произошло, да только издалека, и никто не успел дёрнуться. Винить было некого. Разве что погибшего дружинника, что недооценил сына хана и глупо подставился, наверняка, под свой же кинжал.

— Этого, — я повернулся к ближайшим воинам показывая на тело нашего, — обмыть, обрядить как положено. Похороним с честью вместе с остальными.

Двое тут же шагнули вперёд.

— А этого, — я подошёл, выдернул кинжал, обтёр его о полу татарского халата, сунул обратно в ножны, — к пленным несите.

Сына хана подняли за руки и за ноги. Голова его моталась, и тёмная струйка тянулась за телом по вытоптанной траве.

Я пошёл следом.

Пленные были согнаны в низину за нашим станом, в стороне от шатров. Четыре с лишним тысячи, и по лесам их пряталось ещё больше, поэтому я был уверен, что количество пленных увеличится.

Толпу татар обнесли телегами, расставили караулы с арбалетами и копьями. Некоторое время на нас не обращали внимания, но когда тело сына Халиля внесли в круг и положили на виду, гул оборвался.

А потом началось. Сначала один, потом другой узнал, кого принесли. Татары поднимались на колени, тянули руки, выли. Голосили так, что у меня самого по хребту продрало, хоть я и навидался всякого. Они качались, били себя по бёдрам, кто-то рвал на себе ворот.

Выли, правда, не все. Часть сидела молча, угрюмо глядя в землю. Вероятнее всего, это были люди Ибрагима.

Я вышел вперёд, поднял руку. Дождался, пока вой поутихнет хоть немного.

— Кто говорит по-русски? — громко спросил я.

Сначала стояла тишина. Потом из толпы поднялись двое. Один в простой драной рубахе, второй покрепче, в добротном халате, перетянутом кушаком. Я указал на второго, потому как голос знатного будет выше простолюдина.

— Ты. Переводи мои слова, чтобы все слышали. Соврёшь, и я узнаю, у меня там, — я кивнул себе за плечо, — ещё толмач сидит. Понял?

Он сглотнул и кивнул.

— Это, — я показал на тело, — сын хана Халиля. И я надеюсь это последняя кровь, пролитая на этом поле.

Толмач затараторил. Я ждал, пока он закончит, потом продолжил.

— Его взяли живым, но, когда его вели ко мне для разговора, он бросился на сопровождающего его воина с кинжалом. Мой воин погиб, за это я убил сына хана. Он сам выбрал, как умереть.

— «Блин, я даже не подумал спросить, как его зовут», — мысленно я отругал себя. Но быстро успокоился. Это уже неважно. Учитывая, что здесь большая часть вчерашние крестьяне из ополчения, они тоже не знают, как звали сына хана Халиля.

Тем временем гул прошёл по толпе пленников.

— Слушайте теперь про живых, — продолжил я. — Ваши раненые, — я повёл рукой в сторону, где за станом стояли мои шатры с лекарями. — Наверное, вы уже знаете, что им начали оказывать помощь мои лекари. Но сразу говорю, не воспринимайте доброту за слабость. Пока что мы враги! А мёртвый враг бесполезен, в отличие от живого человека, который ещё на что-то сгодится.

Толмач запнулся на этом, с гневом глянул на меня.

— Вас будут кормить, — продолжил я. — Не досыта, врать не стану, но с голоду никто не сдохнет. А когда война кончится… А она кончится скоро и Казань падёт. Вы оказались слабее русский полков. И недавнее сражение на этом поле ясно показало это! — Я сделал паузу, огляделся по сторонам всматриваясь в лица казанцев. — В общем, тем, кто захочет, предложат службу Великому князю Московскому.

Куда именно их расселят я говорить не стал. Ни к чему им сейчас знать, что осядут они не в родных аулах, а на дальних рубежах да в порубежных крепостях, где будут стеречь чужие границы от таких же, какими были сами. Об этом потом. Сначала пусть привыкнут к мысли, что вообще будут жить.

— И вот что запомните крепко, — я повысил голос, и толмач подобрался. — Мы пришли не пограбить и уйти. Мы пришли сюда насовсем. Казань станет частью Москвы. Земля, вера… останется с вами. Но грабить и убивать русских людей больше нельзя. Ходить за полоном за Суру — НЕЛЬЗЯ! Ни вам, ни детям вашим, ни внукам. — Я обвёл их медленным взглядом, от края до края. — А кто пойдёт, того ждёт одно — СМЕРТЬ. Раз и навсегда запомните это слово. Кто поднимет саблю на русского, УМРЁТ.

Толмач договорил и замолчал, и в низине стало тихо.

Я смотрел на них, и они смотрели на меня. Четыре тысячи пар глаз желающих быть, где угодно, только не здесь.

Говорить что-то ещё не было смысла. Я ещё раз глянул на тело мальчишки и тяжело вздохнул. Он мог бы стать тем, кого я с разрешения Марии Борисовны поставил смотреть за Казанью. Я ведь правда хотел на него посмотреть, приглядеться. А вместо разговора всадил ему нож в шею.

Но в этом виноват только он сам.

Я развернулся и пошёл обратно к шатрам. За спиной снова поднялся гул, на который я уже не обращал внимание.

В шатёр я вернулся, когда уже стемнело. Сел, вытянул ноги, и в голове сама собой завертелась мысль, которая у меня появилась после разговора с пленниками.

Их у меня четыре с лишним тысячи. Кормить их даром я не собирался. А значит пусть работают. И работа им найдётся прямо тут, на этом берегу Суры.

КРЕПОСТЬ! Вот что им строить. Пока мы будем бить Казань изнутри, татары на берегу выроют ров, расчистят место под фундамент, наносят камни. И через какое-то время выйдет у меня тут плацдарм. Случись казанцам через год-другой поднять голову, и отправленным войскам подавить мятеж, форсировать Суру будет легче.

К тому же тут тоже действовала давно мне известная поговорка: чем бы солдат не занимался, лишь бы зае… устал. То же самое относится и к пленным. Так у них будет меньше сил злоумышлять против нас.

Я придвинул лист, хотел набросать с чего начать, но не успел.

Полог откинулся, и вошёл Иван, а следом Григорий с Семёном.

Я поднялся и поклонился. Мальчишка махнул рукой… садись, мол, и сам опустился на лавку напротив.

— Поздравляю с победой, Дмитрий Григорьевич, — сказал он и добавил. — Громкая вышла победа. Сказать честно, я такого и представить не мог.

— Спасибо, князь, — ответил я. — Только победа эта половинчатая. Войско мы разбили, а ханство ещё нет.

Он чуть подался вперёд.

— Вот про это и хотел спросить. Что дальше делать будем?

Я придвинул к нему лист с картой, ткнул углём в синюю жилу Суры.

— Дальше, князь, начинается самое нудное. — Я провёл линию к Казани. — Ибрагим сбежал за стены. А город тот крепкий, да и стены его толстые защищают, с наскока такой город не возьмём. Поэтому сперва мы отрежем его от всего, чем он жив. От рек, от дорог, от мелких князьков, что под его рукой ходят.

— Как отрежем?

— Просто. — Я расставил по карте точки. — По Волге и Каме сидят их городки да аулы. Мы пойдём от одного к другому. Где саблей, где словом. Знатных мурз, что присягнут Москве и не станут дурить, оставим на их же землях. А кто заартачится, тех под корень, а земли тем, кто посговорчивее будет. Вокруг Казани должно стать пусто. Чтобы Ибрагим сидел за стенами и ниоткуда помощи не ждал.

Иван слушал, нахмурив брови. Григорий за его спиной молчал, но я видел — одобряет.

— А Казань? — спросил князь.

— А Казань возьмём, как и Великий Новгород, — я пожал плечами. — Потом сына Ибрагимова или иного знатного отрока, кого добудем, заберём в Москву, на ПРАВИЛЬНОЕ, — выделил я это слово, — воспитание. Будет жить при твоём дворе, расти подле тебя. И его отец тут десять раз подумает, прежде чем нож точить, коли наследник его у нас в руках.

— Это нечестно, — сказал Иван.

— Нечестно, — согласился я. — Зато людей наших сбережём. Запомни, князь, правитель не за честь свою воюет, а за то, чтоб подданные его жили. Иногда ради этого приходится руки марать.

Он задумался, покусал губу, но спорить не стал.

Взгляд его скользнул по столу и зацепился за свёрнутые письма.

— А это что? Кому пишешь?

— Два письма, — ответил я. — Первое, Великой княгине, твоей матушке. О том, как бой прошёл. Второе, жене.

Иван взял письмо, повертел в руках, не разворачивая. Потом положил обратно и поднял на меня глаза.

— Матушке не отправляй пока, — сказал он. — Я тоже хочу ей весточку послать. — Он чуть смутился, будто признался в чём стыдном. — Чтоб знала, что я цел и… что воеводой при войске был.

— Как скажешь, князь, — кивнул я. И мысленно усмехнулся, понимая, что пацан хочет, чтоб мать им гордилась. Что ж, дело нужное. — Завтра вместе и отправим. Заодно гонца лишний раз через реку гонять не придётся.

Ивана ответ устроил. Он посидел ещё немного, потом поднялся, оправил кафтан и вышел. Григорий с Семёном двинулись следом, но отец на пороге обернулся, глянул на меня: «Мол, держишься, сын?» Я едва заметно кивнул и он, кивнув в ответ, вышел.

Ждать пришлось недолго. Поутру Иван прислал свой лист, запечатанный кривовато, видать сам с воском возился. Я сложил оба письма вместе, добавил своё для Алёны, и гонца с пятью дружинниками переправили через Суру.

Шуйский настиг меня днём, когда я брёл от госпиталя. Вид у меня, надо думать, был ещё тот, провозился с ранеными полдня.

— Дмитрий! — нагоняя окликнул он. — Дело есть.

— Говори.

— Что с гуляй-городами твоими делать думаешь?

Я почесал затылок.

— Разберём, наверное. На щиты да на колёса. — Я кивнул в сторону деревянных коробок, что чернели у вала. — Случись Ибрагиму новое войско собрать, то мы их обратно сладим… куда быстрее прежнего. Опыт-то уже есть. А волочь эти махины целиком, — я сделал паузу. — Замучаемся.

Алексей кивнул, вроде бы удовлетворённый. И зашагал рядом со мной к шатру. Я покосился на него. Что-то мне подсказывало, что про гуляй-города он спросил так, для зачина.

Внутри я плеснул ему травяного взвара, себе тоже. Сел, посмотрел на него.

— Алексей, ты ведь не про щиты пришёл говорить.

Он усмехнулся, развёл руками.

— Не про щиты, — признался. — Но и ничего серьёзного не произошло. Я, — сделал он непродолжительную паузу, — просто поболтать пришёл. Понимаешь? Бой отгремел… а внутри пусто как-то и скучно. Привык, что вокруг суматоха, а тут тишина. — Он сделал пару глотков. — Понимаешь, о чём я?

— Ну, примерно, — ответил я. — Только у меня после боя времени-то и нет вовсе. Отчёты, раненые, гонцы, план, как дальше войско вести. Голова порой пухнет.

— И когда ты только всё успеваешь? — Алексей покачал головой.

— Честно? Сам не понимаю, — ответил я. — Просто вижу, что надо сделать. Ну, и иду делать. Думать успею или нет некогда.

Он хмыкнул, и какое-то время мы просто пили молча.

— А у нас дома, в детстве, всегда шумно было, — заговорил он вдруг, глядя в кружку. — Батя, дядьки, мамки, нянька старая, дворня. Я с дядьками носился по терему, орали, в прятки играли… Дом будто живой был.

Я не перебивал и слушал.

— А теперь приду к себе и тишина. — Он покрутил кружку. — Хожу по горницам, а они пустые… хоть волком вой. Вмиг Бог всех к себе забрал.

Я помолчал, подбирая слова.

— Алексей, — наконец сказал я. — Дом-то снова шумным сделать в твоих силах. Ты же ещё не стар. Найдёшь жену добрую, пойдут дети. И будет твой терем опять полон криков да топота.

Он поднял на меня глаза.

— Думаешь, так просто?

— Не просто, — честно ответил я. — Но и не невозможно. Просто поверь, возвращаться туда, где тебя ждут, гораздо приятнее.

Шуйский долго молчал. Потом усмехнулся.

— Ладно, вернёмся домой, подумаю над твоими словами.

— А что насчёт холопки, что у тебя дома убиралась? — спросил я.

— А, — махнул он рукой и серьёзно посмотрел на меня. — Уж не думаешь же ты, что я с холопкой семью заводить буду? Меня же по всей Руси засмеют.

Я покачал головой, но ничего не сказал. Это уже было не моё дело.

На четвёртый день войско снялось с места.

Обоз подошёл как раз вовремя. Бочонки с порохом, ядра, мешки с картечью, провиант и многое другое.

Вместе с обозом пришло письмо от Алёны.

Я повертел его в руках, глянул на дату, и понял, что писала она его, когда мы ещё только выходили из Нижнего. Развернул прямо там, у телег, не дожидаясь, пока доберусь до шатра.

Писала она, что всё хорошо. Что часто бывает на улице, гуляет, не сидит взаперти. Что Анфиса ведёт себя смирно и уже начала потихоньку учиться читать. С Аней тоже всё хорошо, как и с Юрием, и все очень ждут моего возвращения.

А вот в конце была небольшая приписка. Словно Алёна думала: писать или нет? В общем, Нува заболела. Что да как… ни слова. Только то, что Инна осмотрела её и уверяет, мол, обойдётся, бояться нечего. Я перечитал эту строку дважды. Хотелось подробностей… какая хворь, жар ли, кашель, давно ли слегла. А их не было. Бабы, чёрт бы их побрал, умеют написать так, что вроде и сказали, и ничего не сказали.

Я свернул письмо, сунул за пазуху. Инна дело знает, на неё положиться можно. Если бы было совсем плохо, написала бы прямо, не стала бы успокаивать.

Возвращаясь к походу на Казань, то двигались осторожно. Земля кругом была чужая и расслабляться тут было нельзя. Разъезды я разослал шире прежнего. Они уходили вперёд на версту, прочёсывали перелески, броды, всякую низину, где могла сидеть засада. По бокам шла лёгкая конница. Караулы на стоянках увеличил до десяти человек.

Первый острог попался на третий день пути.

Махонький, на бугре у речушки. Частокол из кривых брёвен, вышка, десятка три защитников… по большей части мужики с охотничьими луками. Подкатили одну «рысь», бахнули раз ядром по воротам, второй по углу частокола. Брёвна разлетелись щепой. После этого и штурмовать почти не пришлось — защитники сами побросали луки.

Внутри нашли первых русских.

Двенадцать человек. Мужики, две бабы, трое ребятишек. Холопы, угнанные с порубежья кто год, кто два назад. Грязные, отощавшие, в обносках. Когда они поняли, что мы свои, что говорим по-русски, один мужик упал на колени прямо в грязь и заголосил. Я отвёл глаза и велел накормить, дать одёжу с трофеев и определить к обозу.

Так оно и пошло, день за днём.

Острог. Деревня. Снова острог. Где-то мы постреливали из пушек для острастки, где-то хватало просто конной лавы у ворот, чтобы защитники смекнули, что лучше не дёргаться. Татары на этих рубежах сидели небогато, дружин при острожках держали мало, и серьёзного боя нам никто дать не мог. Их главная сила полегла у Суры. И теперь мы собирали то, что осталось.

В каждой деревне… везде мы находили русских, уведённых в полон. Их освобождали, и каждый раз я видел одно и то же на их лицах — недоверие, потом узнавание, потом слёзы. Мужиков покрепче, кто рвался в строй, я брал к войску. Остальных… баб, стариков, детишек, отправлял к обозу, на телеги, чтоб с первой же оказией двинуть назад, на Русь.

Что касалось казанцев.

Молодых, работных, мы сами вязали и гнали в полон, но не из злобы. Так заведено в этом веке, и по-другому войну тут не понимают. Их отправят в Русь, на дальние рубежи, в крепости, где они будут стеречь те самые границы, через которые их деды ходили за нашими бабами.

А вот их стариков, в отличие от татар, мы не трогали.

Это я приказал строго. Не брать грех на душу и пусть доживают на своей земле. Толку их тащить за собой никакого, только лишний рот да обуза. Воины поначалу косились… мол, басурмане, чего с ними цацкаться. Я объяснял, что мы тут не на день, что земля эта скоро станет нашей, и старик, которого не зарезали, расскажет внукам, что русские резать стариков не стали.

Внуки, правда, об этом пока не догадывались. А старики и подавно. Они нас костерили, на чём свет стоит. Один дед в одной деревеньке вышел нам навстречу с клюкой и давай сыпать проклятиями. Слов я не разбирал, но интонацию различал отлично. Дед грозил клюкой, плевался… разве что драться не лез.

Вспомнились слова из басни: «Ай, Моська! Знать, она сильна, что лает на Слона!»

Дед, судя по телосложению, когда-то нёс службу. Но сейчас он вряд ли мог поднять что-то тяжелее своей клюки. Мои же воины абсолютно не обращали на него внимания. Что его злило, и он орал пуще прежнего.

Были и острожки, которые мы вовсе не тронули.

Таких пока вышло два. В обоих нам сами открыли ворота.

Первый, когда мы только подошли, выстроили войско, выкатили орудие. Я уже готовился к привычной возне, как створки разошлись, и навстречу вышел старшина с непокрытой головой и хлебом на рушнике. За ним шел десяток безоружных солдат, с поднятыми руками. Смекнули, чем кончилось казанское войско на поле, и решили не геройствовать.

Я хлеб принял. Велел никого в остроге не трогать и ничего не жечь. Взял у них клятву на верность Москве, оставил при них же их старшину… пусть смотрит за порядком, голову даёт на отсечение, если что. Русских, кого они держали, забрал. Полона казанского с тех, кто сам сдался, брать не стал. Так оно выходило выгоднее, ведь слух, как правило, впереди войска бежит. И я рассчитывал воспользоваться старым приёмом, а именно донести казанцам, что, если те сдадутся без боя, то будут жить. А заартачатся, то пеняй на себя. Через два дня был второй острог, и там история повторилась. Но следующий уже пришлось брать штурмом.

И всё же дело шло медленно. От Суры мы за две недели отползли вёрст на сорок, может, пятьдесят… не больше. Каждую деревню осмотри, каждый острог возьми, полон отдели, своих накорми, чужих свяжи, гонцов разошли, дозоры проверь. Битву выиграть — день. А землю под себя подмять — месяцы. Я это понимал ещё на поле, когда Ивану об этом говорил. Теперь же убеждался в этом на деле.

Дни выходили однообразные. Подъём затемно, переход, острог, деревня, бой, стоянка, снова встаём лагерем. Потери шли по мелочи… где стрела из-за частокола прилетит, где дурак под копыта сунется. Ни одного крупного боя за две недели не было. Но я понимал, что Казань так просто не сдастся…

Рим.

Апрель 1470 года

(до выхода Московский войск на Казань

)

Марко Барбо сидел напротив дяди, Павла II, которого до 1464 года все знали под именем Пьетро Барбо.

Марко был моложе Павла II на двадцать лет, и поговаривали, что именно племянник ведёт большинство дел, которых Его Святейшество предпочитает не касаться руками… и это было правдой, которую в Палаццо Сан-Марко никто вслух не произносил.

— Итак, — сказал Павел, не отрываясь от бокала с вином, — какие новости ты мне принёс?

— Неважные, — тут же ответил Марко.

Понтифик поднял на него взгляд.

— Насколько неважные?

— Османы взяли Негропонте… и высадились на Крит.

Павел II, в этот момент подносивший золотой бокал к губам, поперхнулся. Вино плеснуло по белоснежной хламиде, но он не обратил на это никакого внимания.

— Негропонте? — переспросил он, и в голосе раздалась еле сдерживаемая ярость. — Халкида? Главный опорный пункт Венеции на Эвбее?

— Именно. Мехмед бросил туда почти сто двадцать тысяч, флот и осадный обоз. Гарнизон держался несколько недель, но подкрепление не пришло и город пал.

— Как Венеция это могла допустить? — Павел грохнул бокалом о стол. — Куда смотрел Пьетро Мочениго?

Папа Павел II очень надеялся на этого Пьетро Мочениго, назначенного капитан-генералом венецианского флота и считавшегося одним из лучших морских командиров республики. Дож Венеции назначил его главнокомандующим с широкими полномочиями, рассчитывая, что тот удержит Эгейское море. Павлу II докладывали, что Мочениго слыл человеком решительным и умелым, но в этой войне у него было слишком мало кораблей и слишком много приказов из Венеции, которые противоречили друг другу.

— Мочениго пытался прорвать блокаду, — ответил Марко. — У острова Карпатоса он перехватил часть османского флота. Сражение вышло жестоким. Османы потеряли более тридцати галер.

— Тогда как он позволил им взять Негропонте⁈ — воскликнул Папа.

— Всему виной орудия русских.

Павел замер.

— Что?

— Орудия, Ваше Святейшество. Те самые чугунные пушки, что продают венецианцам и османам московиты.

— А Мочениго? Почему он не сделал то же самое?

— Сделал, — Марко чуть развёл руками. — Но у него было всего тринадцать орудий на весь флот. Остальные дож приказал оставить на суше, чтобы не допустить прорыва в Неаполь.

Павел II медленно откинулся на спинку кресла.

— Тьфу, — с отвращением произнёс он. — Сдать Негропонте, да ещё и Крит… Если они там закрепятся… — он посмотрел на Марко. — Ты хотя бы представляешь, что тогда будет?

— Да, — ответил тот.

Недолго в кабинете стояла тишина, которую нарушил Марко.

— И поэтому я настоятельно прошу Вас подумать о бароне Гюнтере фон Вальдбранде.

Павел поморщился, словно услышал что-то неприятное.

— Снова этот Вальдбранд.

— Он уже предлагал свою помощь против Османов. И, судя по всему, прекрасно разбирается в военном деле… ведь именно он сумел буквально за два года перевернуть всё в германских землях.

Павел II был полностью согласен со словами племянника.

В сорок восьмом году Альбрехт Виттельсбах из Баварского дома был лишь одним из многих. Его курфюршество граничило с землями, которые он хотел, но не мог взять. Вальдбранд появился у него на службе незаметно, почти никто не обратил внимания. Но потом случилась битва у Грюнфельда (Грюнфельд — поле у границ Тюрингии, где войска Альбрехта наголову разбили союзников, неожиданно переметнувшихся к Бранденбургу. Говорят, именно Вальдбранд предложил ударить в ночь, когда противник праздновал союз и не выставил нормального охранения) . Потом — Ратенбергское сражение, у самой баварской границы (Ратенберг — небольшой городок на перевале, где дорога в Австрию сужается до одной колеи. Вальдбранд запер там вражеский обоз и держал три дня, пока подошла кавалерия Альбрехта) . После двух этих побед и присяги трёх малых курфюрстов Альбрехт IV собрал под своим знаменем земли, о которых прежде мог только мечтать.

— Откуда же вылез этот Вальдбранд, — проворчал Павел. — Барон без родины, без имени, без прошлого…

— Вот тут, дядя, — Марко чуть наклонился вперёд, — я могу сказать точно. Он из Швеции и прежде его звали Нильс Васса.

Павел поднял взгляд.

— Васса… — повторил он медленно. — Васса… Что-то знакомое. Но никак не могу вспомнить, откуда.

— Думаю, он известен тебе вот по какому делу, — сказал Марко. — Именно он ездил к магистру Ливонского ордена с предложением поддержать Великий Новгород. А затем добился того, что орден вместе с королевством Швеции ссудили золото для похода Ахмата на Русь.

Павел II помолчал, потом медленно кивнул.

— Где они все и полегли.

— Так и есть. — Марко откинулся на спинку стула. — Но всему виной этот выскочка Строганов.

— И этот тоже взялся из ниоткуда, — проворчал Папа.

Он встал. Медленно подошёл к окну, заложив руки за спину. Долго смотрел во двор.

— Такое чувство, — произнёс он, — что мир меняется… и Господь оставил нас. Османы стоят у нашего порога. Схизматики, несмотря на падение Константинополя, набирают силу. И это при том, что у них на престоле сидит баба. — Он немного помолчал. — Так чего хочет Вальдбранд? И я так и не понял, почему предложение о помощи приходит не от Альбрехта?

— На первый вопрос ответ простой, — сказал Марко. — Вальдбранд хочет объединения германских земель. Хочет, чтобы Альбрехт IV был провозглашён королём, а его род наследниками Священной Римской империи.

Павел повернулся от окна.

— Хм. Допустим, я соглашусь. Но какой от этого прок самому Вальдбранду? Он не Виттельсбах. Он чужак.

— Он женится на дочери Альбрехта.

Павел нахмурился.

— Всё равно не понимаю. У Альбрехта есть двое сыновей. Людвиг и Альберт, если не ошибаюсь. Они не позволят зятю встать над ними.

Марко помолчал секунду. Потом пожал плечами.

— Дядя, я думаю, что судьба обоих сыновей уже предрешена. Просто Альбрехт не понимает, какого человека он приблизил к себе.

В кабинете повисла тишина.

Павел II смотрел на племянника. Потом медленно вернулся к столу, опустился в кресло.

— Что ж, — произнёс он, — отправляй гонцов к Альбрехту. Посмотрим, что он может предложить и на каких условиях он получит корону. — Он сделал паузу. — И ещё. Отправь письмо митрополиту Кириллу.

Марко поднял взгляд.

— Что написать?

— Что я крайне недоволен, — с раздражением сказал Папа. — Братья христиане не помогают друг другу. Более того… Русь торгует с нашими врагами. Это подрывает всё, что выстраивалось десятилетиями.

— Дядя, — осторожно начал Марко, — я уже докладывал, что Кирилл здесь ни при чём. Всему виной Строганов и…

— Хватит! — повысил голос Павел.

Марко замолчал.

— Этот Кирилл — глава своей церкви, — произнёс понтифик. — Пусть паства его меньше нашей, но он голос Бога на земле. И если он не может расположить к себе бабу, которая сидит на московском престоле… — Павел II развёл руками, — как он может руководить церковью? Домом Божьим?

— Я понял, — сказал Марко. — Как подготовлю письмо, покажу тебе.

— Вот и славно. — Павел потянулся к бокалу, обнаружил, что тот пуст, и с недовольным видом поставил обратно. — Иди, Марко.

Племянник поднялся, поклонился и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он остановился.

— Дядя.

— Что ещё?

— Этот Строганов. — Марко помолчал секунду. — Мне кажется, он проблема, которая сама по себе не рассосётся.

Павел II посмотрел на него долгим взглядом.

— Насколько я помню, он собирается идти войной на Казанское ханство?

— Да, — ответил Марко. — И согласно моим сведениям, он возьмёт его.

— Что ж, — произнёс Павел II, — тогда надо будет подумать, как нам стравить османов и московитов, и наконец-то разыграть партию с третьим Римом и наследниками Византии.

Великое княжество Московское,

Москва. Кремль,

Мария Борисовна.

Гонца она ждала уже несколько дней.

Потому что просто чувствовала… сердце подсказывало, что там далеко-далеко уже всё свершилось. Когда войско ушло за Суру и от Дмитрия перестали приходить вести, внутри поселилось напряжение, которое никак не отпускало. Она принимала бояр, правила грамоты, слушала доклады дьяков, и всё это время ждала вестей.

В один из дней она сидела в детской комнате и думала о том, как изменилась её жизнь. Раньше она буквально жила в четырех стенах. Иван… Царствия ему Небесного, не подпускал её к делам.

Хоть она уставала и много нервничала, но именно после смерти мужа, она почувствовала себя живой. И Мария очень часто ловила себя на мысли, что таких женщин, как она, на Руси очень много. Что тот уклад, который начался с усилением Церкви, неправильный. Стоит задаться вопросом, почему мужчинам можно брать от жизни всё, а женщинам — то, что позволит её муж или отец.

Эти мысли были забыты сразу, как только ей доложили, что прибыл гонец от воеводы Строганова. В ту же секунду она поднялась со скамьи, оставила детей с няньками и пошла вниз.

По длинным переходам кремлёвского терема за ней двинулись рынды. Девушки, слуги, дьяки… при её появлении жались к стенам и кланялись.

На первом этаже, у дверей ведущих во двор, она увидела боярина Ощеру.

Иван Васильевич стоял посреди сеней и расспрашивал гонца с красным от ветра лицом и седельной сумкой, переброшенной через плечо. Гонец отвечал торопливо, не успевая за вопросами. Ощера слушал, кивал, что-то уточнял.

Стоило им заметить приближение Марии Борисовны, как оба замолчали и поклонились. Рынды же остановились на пару локтей позади от Марии Борисовны, ударив древками алебард об пол.

Гонец, всё ещё согнувшись в поклоне, вытащил из сумки два конверта и протянул их ей.

Мария Борисовна быстро посмотрела на печати. Одна была строгановская. Вторая… сыновняя, с маленьким великокняжеским знаком, который Ваня начал использовать по её позволению только прошлой осенью.

Как бы она ни хотела вскрыть письмо сына первым… удержалась. Первым сломала печать Строганова.

Первые строки она пробежала глазами быстро, почти не дыша. Потом остановилась. Перечитала снова. И тут что-то прорвало то самое натяжение, что жило в ней все эти недели.

— МЫ ПОБЕДИЛИ! — воскликнула она, и голос её разлетелся по сеням так, что гонец вздрогнул, а рынды переглянулись. — Воевода Строганов разбил казанские войска!

Ощера, судя по всему, знавший новости от гонца, улыбнулся. Тем не менее по его лицу прошло что-то похожее на облегчение.

Мария Борисовна взяла второй конверт. Письмо сына она читала медленнее, вчитываясь в каждую строку, и чем дальше читала, тем сильнее сердце сжималось от гордости. Ваня писал, явно стараясь звучать как взрослый. Описывал бой без лишних слов. В конце добавил, что цел и здоров, что дядья и воевода Строганов во всём ему помогают и прислушиваются к его советам.

Она прижала письмо к груди и несколько секунд просто стояла.

Потом посмотрела на гонца.

— Ты сам видел бой?

— Видел, Великая княгиня, — ответил тот. — Был при обозе, но видел.

— Тогда пройди в горницу. Тебя накормят и напоят. И после расскажешь всё, что видел.

Через четверть часа в горнице собрались многие.

Бояре подходили один за другим, рассаживались по лавкам, переговаривались вполголоса. Весть о победе уже расползлась по Кремлю, и все хотели услышать подробности.

Гонец ел торопливо, но, когда Мария Борисовна кивнула ему, он отложил ложку и начал рассказывать.

Говорил он складно. Особенный интерес у всех вызвали так называемые гуляй-города. И когда он закончил, кто-то из бояр спросил.

— А наши потери?

Мария Борисовна знала цифры, потому как прочла об этом в письме. Она сообщила боярам, что погибло меньше тысячи человек, тогда как татар больше десяти полегло.

И снова начался гул, который одним жестом руки прекратила Великая княгиня.

В этот момент она заметила, что из седельной сумки гонца, лежащей на полу, торчит ещё один конверт.

— Кому это? — спросила она.

Гонец обернулся, увидел, что она смотрит на сумку, и поднялся с лавки.

— Это воевода велел доставить его жене, Великая княгиня. Алёне Андреевне.

Мария Борисовна помолчала секунду, потом протянула руку.

— Отдай мне.

Гонец не смея перечить, тут же передал его княгине.

— Воевода принёс Руси громкую победу, — сказала она. — Хочу сама передать письмо его жене.

Никто в горнице не возразил. Бояре снова обратились к гонцу с вопросами, желая послушать про пушки, про пленных, про дорогу… и разговор потёк дальше. А Мария Борисовна убрала конверт за пояс и вышла.

Казанское ханство.

Август — сентябрь 1470 года.

Дорога до Казани не имела ничего общего с тем, что можно было бы назвать дорогой.

Это были тропы, заросшие по обочинам ивняком и ольхой, то уходившие в густой смешанный лес, то вдруг выныривавшие на открытые луга, поросшие высокой жёсткой травой.

Обоз растягивался на многие версты, и его хвост часто ещё стоял на ночной стоянке, когда голова уже двигалась вперёд.

Первой серьёзной преградой, не считая рек Суры и Волги, была Илеть.

Река шириной шагов в семьдесят, с тёмной торфяной водой и илистым дном, которое не давало опоры ни копыту, ни колесу. Брода тоже не нашли. Поэтому я велел разворачивать плоты — те самые, что везли разобранными на телегах

Сборка заняла полдня. Потом ещё полдня переправляли обоз, пока конница переходила вплавь, держась за гривы. К ночи на том берегу стояло всё войско, но люди вымотались.

Через четыре дня была ещё одна речка, название которой я банально не запомнил.

Она оказалась мельче, но с крутыми берегами, которые пришлось срубать топорами, чтобы дать выход телегам. Плоты снова собирали, снова разбирали, снова грузили на возы.

Также между реками шли сёла.

Дальше был Нурлат. В сравнении с остальными населёнными пунктами, этот был большим селением, более того, там стоял татарский гарнизон в пару сотен сабель.

Тут без боя не обошлось, но он тоже был скоротечен. Хватило двух часов, чтобы пробить ворота. Потом под прикрытием щитов из бревен, которые остались от гуляй-городов, более двух тысяч воинов подошли к стенам и из арбалетов и луков смели защитников.

Вот так и шли… от острога к острогу, от деревни к деревне. Освобождённых русских набиралось всё больше. Они шли с обозом… кто мог идти, а остальных везли на телегах. Когда их набралось больше пятисот, я отправил их назад к Нижнему Новгороду, под охраной двух сотен дружинников. С ними же гнали первую партию казанского полона — их получилось в районе семисот человек.

С третьей недели участились конные налёты. Казанцы действовали умно. Небольшие отряды по пятьдесят-семьдесят всадников вылетали из леса, осыпали нас стрелами и уходили прежде, чем конница успевала развернуться. Они не искали прямого боя, а только замедляли нас. К слову, это у них хорошо получалось.

Я поговорил с Ярославом вечером, после того как за один день мы потеряли пятерых убитыми и девятерых ранеными от этих налётов.

— Ночью выдвинешься вперед, — сказал я ему. — Дам тебе проводника из местных. Возьмёшь пятьсот человек, уйдёшь вперёд на семь вёрст и ляжешь в лесу. — Ярослав слушал внимательно. — Утром они придут снова. Пропустишь их мимо. Когда они ударят и пойдут обратно — отрежешь. А я отправлю ещё пятьсот следом за ними.

Так и вышло. Утром казанский отряд, человек двести, проскочил мимо засады, ударил по нашей колонне, развернулся назад и налетел на Ярослава. Пятьсот дружинников из леса выстрелили практически в упор из арбалетов, и началась драка, которая сразу закончилась, стоило ловушке замкнуться.

Но так получалось не всегда. Казанцы знали каждую тропу в этих лесах. Они уходили через буреломы, где конница не шла, уходили вброд через мелкие речушки, которых не было ни на какой карте. Мы несли потери. Пусть и небольшие, но несли. Счёт всё равно был в нашу пользу, и я это понимал. Но каждый убитый, это был человек, которого дома ждали. И я, что есть сил и знаний, старался беречь эти жизни.

И наконец, через два месяца после переправы через Суру, вдали показалась Казань.

Я увидел её ближе к обеду, с пологого холма, где остановился наш передовой разъезд.

Казань стояла на высоком мысу над слиянием Казанки и Булака… двух рек, которые охватывали её с трёх сторон, делая и без того крепкое место почти неприступным. Кремль возвышался над посадом, и он почти не изменился с прошлого раза, когда я пришёл сюда вместе с Семеном и Ратмиром, за Лёвой.

Стены кремля были двойными. С севера шёл белый известняк, уложенный плотно, с выступающими башнями, которые давали возможность обстреливать подходы с фланга. С остальных сторон стояло дерево, но такое, о котором не скажешь «просто частокол». Толстые дубовые брёвна в два ряда, между ними земляная засыпка, поверх — боевой ход с навесом.

За стенами кремля громоздились крыши мечетей с острыми минаретами. Посад расползался вниз по склону, вокруг него шёл свой вал с рвом и деревянными стенами, пониже и попроще кремлёвских, но всё же стенами.

Я подозвал Холмского.

— Даниил Дмитриевич. Место для лагеря, вон тот гребень. — Я указал на длинную возвышенность в полуверсте от посадных стен, достаточно далеко от стрел, но достаточно близко, чтобы вести обстрел из пушек. — Знаю, что ты и так всё знаешь, но всё же проговорю. Ставь лагерь следующим образом: шатры в три линии, обоз в тыл, орудия вперёд. Пороховые погреба — отдельно, не меньше пяти, и расставь их на расстоянии друг от друга.

Холмский кивнул, и я повернулся к княжичу Бледному.

— Ярослав, возьми на себя ночные караулы. Четыре смены, чтобы никто не спал дольше трёх часов подряд. Ночью казанцы могут попробовать вылазку устроить, и учитывая, что мы с дороги уставшие, могут предпринять её сегодня же ночью.

Ярослав кивнул и отъехал.

Лагерь разворачивался весь остаток дня. Воины рыли, рубили, таскали брёвна. К вечеру на гребне холма стоял правильный военный стан, с рвом по периметру, с частоколом из заострённых кольев, с шатрами, расставленными так, чтобы между ними можно было быстро пройти. В пяти разных местах чернели свежевырытые землянки под порох, с крышами из жердей и дёрна. Я лично обошёл каждую и остался доволен.

Когда я немного передохнул с дороги, а солнце только начало крениться за горизонт, пошёл проведать Ивана.

Шатёр княжича стоял в середине лагеря, под охраной четырёх рынд. НО внутри находились Григорий и Семен. Я откинул полог и вошёл.

— Дмитрий Григорьевич! — тут же воскликнул радостный Иван. — Мне письмо из дома пришло! Матушка пишет, что…

Он не договорил.

В шатёр вошли сразу несколько человек. Холмский, Шуйский и оба брата Рюриковича. Все вошли молча, не переговариваясь при этом внимательно следя за моими руками.

Они подошли к Ивану и встали между ним и мной. Словно загородили.

— Что происходит? — напрягся я.

Никто не ответил.

— Что происходит? — повторил я громче.

В этот момент полог резко откинулся. В шатёр ворвался Ярослав. Я увидел его красные глаза и сразу понял, что произошло что-то страшное. Ярослав никогда не плакал. Он прорычал что-то нечленораздельное, потянулся к сабле, но тут же опустил руку. Он остановил себя в последний момент, и я видел, чего ему это стоило. Но понять, что его вывело из себя, не мог.

— Что происходит? — в третий раз произнёс я,

— Ты не знаешь? — спросил Холмский, глядя на меня в упор.

Я покачал головой.

Он переглянулся с остальными и открыл было рот…

— Мария Борисовна УБИЛА АЛЁНУ! — прорычал Ярослав.

Слова Ярослава повисли в воздухе, и я стоял и не понимал их. То есть по отдельности понимал каждое. «Великая княгиня». «Убила». «Алёну». А вместе они не складывались… мозг просто отказывался пропускать эту фразу внутрь.

— Что ты сказал? — глухо спросил я.

— Брат, — Ярослав впервые назвал меня так, и от этого стало только хуже, — Великая княгиня убила Алёну… Арр! — он прорычал, сжимая рукоять так, что клинок наполовину пополз из ножен и с лязгом упал обратно. — Она приехала с рындами на твой двор и стоило Алёне выйти на крыльцо… её убили из арбалета.

Тело среагировало раньше головы… пальцы сами собой сжались на рукояти сабли, дыхание сбилось, и мне стоило чудовищных усилий не достать оружие. Поведение Холмского, Шуйского и Рюриковичей рисовало в моём наполненном злостью мозгу образ врага. Я хотел крови… мести, возмездия.

Справа и слева от меня молча встали Семён и Григорий. Просто встали, и я увидел, как их ладони легли на рукояти. Напротив нас стояли Холмский, Шуйский, оба Рюриковича. И между ними, за их спинами — Иван. Восемь человек с саблями в тесном шатре, и каждый смотрит на чужие руки. Было очевидно, что одно неловкое движение или слово и здесь прольётся кровь.

Внутри я понимал, что резни нельзя допустить. Тем более, что я понял, что они пришли на защиту Ивана.

Но у меня и в мыслях не было вымещать на мальчишке свою злость. Он-то тут ни при чём.

Вдруг полог откинулся.

— Вань, я мишень новую поставила, пошли постре… — Ива осеклась на полуслове.

Не представляю о чём она подумала в тот момент. Но картина выглядела примерно так… восемь воинов, руки на саблях, перекошенное лицо Ярослава. За спинами Рюриковичей — Иван.

К её чести, думала она недолго. Миг, и в два шага оказалась за спиной Семёна, и её ладонь легла на кинжал. Четырнадцать лет девчонке. А соображает быстрее иных сотников.

Я покачал медленно головой, посмотрел на Холмского.

— Кто прислал вести о смерти? И когда? Из Москвы? — я всё ещё цеплялся за надежду, что это ошибка. Что где-то в цепочке гонцов кто-то что-то переврал, и Алёна жива.

— Гонец прибыл от моего сына, — ответил Холмский.

— И? — почти выкрикнул я.

Иван в это время крутил головой, силился понять, что происходит. Разумеется, он всё слышал. Но понять и принять — для одиннадцатилетнего парня это две разные вещи. Он попытался выйти вперёд, и но Дмитров молча завёл его к себе за спину. Мальчишка возмутился было, но осёкся, глядя на наши лица.

— Из послания ясно одно, — продолжил Холмский глядя мне в глаза. — Твоя жена погибла, Дмитрий. Как и сказал Ярослав, её убил один из рынд Марии Борисовны.

— Этот рында выкрикнул: «Смерть роду Строгановых, что околдовали Великую княгиню!», — с перекошенным от ярости лицом произнёс Ярослав.

Я повернулся к шурину.

— А тебе от кого вести пришли?

— От отца, — тут же ответил Ярослав. — А ему сообщил твой бывший сотник. Богдан.

— Богдан? — ещё сильнее удивился я. — Где он?

Ярослав оскалился.

— Люди Марии Борисовны напали на него по дороге. Но он отбился и добрался до Нижнего Новгорода. Передал всё отцу, и отец сразу послал гонцов к тебе.

— И они прибыли одновременно? Оба? — мне показалось это неправдоподобным.

— Практически да, — ответил Ярослав.

Я посмотрел на Григория. На Семёна. Потом на Ярослава, на его красные глаза, на пальцы, что в третий раз ползли к рукояти. Он был на взводе. Ещё немного, и он либо рубанёт кого-нибудь из Рюриковичей, либо вскочит на коня и поскачет в Москву, мстить. Я понимал это состояние… потому что сам сейчас стоял в шаге от него.

Поэтому я сделал то, чего от меня никто не ждал.

Шагнул к шурину и хуком врезал ему в челюсть.

Голова Ярослава мотнулась, глаза поплыли, и он мешком осел на землю. Семён успел подхватить его под мышки, чтобы не приложился затылком. В шатре стало очень тихо. Все смотрели на меня, как на умалишённого. Может, и правильно смотрели.

Я тряхнул кистью. Удар дошёл до цели, но и в руку отдал так, что пальцы свело.

— Семён, — сказал я, — зови моих телохранителей. Княжича Бледного, который перебрал лишнего, тащите в мой шатёр. Приставишь к нему двоих… нет, четверых курмышских. И чтобы глаз с него не спускали. Когда проснётся, не выпускать, пока я не приду.

Семён кивнул и, высунувшись из шатра, свистнул кого-то. Я повернулся к отцу.

— Отец, прошу тебя, отправляйся в Москву. Разберись, что произошло. Сможешь?

— Да, — коротко ответил Григорий, и тут же спросил. — А охрана Великого князя?

Я посмотрел на Шуйского.

— Алексей, с этой минуты ты отвечаешь за жизнь князя.

— Почему не мы? — почти хором подались вперёд Дмитров и Меньшой.

— Потому что я вам не доверяю.

Сказал, как есть. Не время было подбирать слова. Братья переглянулись, Меньшой открыл рот, но я опередил.

— Если Мария Борисовна и впрямь замешана в смерти моей жены и нерождённого ребёнка… — я сделал паузу. — Я даже представлять не хочу, что будет.

Меньшой закрыл рот и правильно сделал. Тем временем я перевёл взгляд на Холмского.

— Где твой гонец?

— У меня в шатре.

— Веди. — И прежде, чем сдвинуться с места, я посмотрел на Иву. — Беги к полкам Ярослава. Найди тысяцкого. — Она кивнула. — Скажи, что воевода Строганов просит привести гонца от князя Бледного к шатру Холмского. Бегом.

— Сделаю, — тут же ответила Ива. Перед тем как выскочить, она метнула взгляд на Ивана, потом посмотрела на Рюриковичей и смачно плюнула на землю. Открыла было рот сказать что-то ещё, но Григорий отвесил ей лёгкую затрещину.

— Бегом выполнять приказ воеводы.

Ива обиженно повернулась, глядя на отца, но, столкнувшись с ним взглядом, потеряла желание выяснять отношения. Миг, и она исчезла.

Мы вышли из шатра Великого князя, и Григорий остановился рядом, положил руку мне на плечо.

— Как ты?

Я несколько секунд подбирал слова. В голове была откровенная каша. Алёны больше нет… эта мысль болталась где-то рядом, и пока я не верил. Не мог поверить, потому что не видел её тела. Тут же на меня накатил страх за Анфису. За Аню. За Юрку, за Нуву с Оленой. За всех, кто оставался дома.

— «Не дай Бог с ними что-то случилось…» — пронеслась у меня в голове пугающая мысль. Взяв себя в руки, на сколько это возможно в текущей ситуации, я начал отвечать Григорию.

— Не знаю, отец… просто, не знаю. Словно землю из-под ног выбили. Очень хочу верить, что это ошибка. А сердце подсказывает, что всё и это и впрямь произошло.

Он помолчал, потом спросил тихо.

— Ты думаешь, Мария Борисовна и впрямь убила твою жену?

Я замолчал. Хотелось ответить, что нет, что она на такое не способна. Хотелось… но не получалось.

Потому что я помнил, как после раскрытия её тайны с Глебом она чуть не прямым текстом предлагала мне убрать Ивана Васильевича. Помнил, как по её приказу принесли яд Ратибору и Любаве, и пусть это было милосердием на фоне плахи, но рука у неё не дрогнула. Доброй и пушистой Машку нельзя было назвать.

В этот момент я попытался ответить на главный вопрос. Если всё это правда, то зачем? У меня её сын. В моём лагере, под моей охраной, и она любит его больше жизни. Она отдала мне самое дорогое, что у неё есть, и после этого убивать мою жену? Ревность? Допустим. Она не раз пыталась затащить меня в постель.А Алёна ей поперёк горла. Но Машка не дура. Она понимает, что хуже момента избавляться от Алёны не придумаешь. Я воевода, который имеет уже не малый авторитет в войсках. И объявить Великую княгиню убийцей моей беременной жены и пойти на Москву…

— «Господи, если это правда она, с меня ведь станется и я… чёрт, не хочу об этом думать! — я сплюнул на землю. — Боже, — выдохнул я про себя, — помоги мне».

Я поднял глаза и увидел, как с юга на нас ползла грозовая туча, чёрная, в полнеба. Уже стемнело, но молнии на горизонте вспыхивали одна за другой и на миг высвечивали ряды шатров, частокол и дальний лес.

— Я не знаю, отец, — наконец ответил я. — Пойдёшь со мной к Холмскому послушать гонца?

— Да.

В этот момент из княжеского шатра вышел Холмский. Задержался он там неспроста, наверняка обсуждал с Рюриковичами и Шуйским то, что не хотел говорить при мне. Осуждать его за это было глупо.

— Веди, — сказал я.

Холмский молча кивнул и пошёл вперёд. Несколько шагов мы прошли молча, потом меня всё-таки прорвало.

— Ты серьёзно думал, что я убью Ивана?

Холмский сбил шаг и обернулся вполоборота.

— Поставь меня на своё место. Если бы тебе сообщили, что княгиня убила моего близкого, ты бы что первым делом сделал?

Спорить было глупо. Каждый живёт своей головой, а логика в его словах имелась железная.

В шатре Холмского горели две масляные лампы. Гонец сидел на лавке, одежда в грязи по пояс, от него за три шага несло взмыленным конём. Гнал, стало быть, не жалея ни себя, ни лошади. Увидев нас, он поставил кубок с вином и низко поклонился.

— Боярин… Прими мои соболезнования.

Соболезнования. Слово ударило под дых сильнее, чем ждал. Я тяжело выдохнул и сжал кулаки.

— Рассказывай, — процедил я сквозь зубы, добавил. — Ты видел мою жену? Она точно мертва?

— Я не видел, боярин. Но… — он показал на Холмского. — Сын Данилы Дмитриевича, Василий Данилыч, был там. Он и послал меня с донесением сразу же.

Значит, снова со слов. Всё со слов, всё через третьи руки. Я сжал челюсть так, что желваки заиграли.

— Что там произошло? Что ты успел узнать? — вышел вперёд Григорий.

Гонец облизнул губы.

— Насколько я понял, Великая княгиня прибыла доставить какое-то письмо. Ей как раз пришли вести, что ты, боярин, одержал громкую победу над казанским войском. Княгиня взяла рынд, охранение и поехала на твоё подворье. И когда ворота открылись, один из рынд выкрикнул что-то про колдовство… и выстрелил. — Он запнулся. — Болт угодил Алёне Андреевне в грудь.

— Что было дальше? — спросил я с каменным выражением лица.

— Начался бой, — тут же сказал гонец. — Твои дружинники со стен и башен открыли стрельбу по рындам и по Марии Борисовне. Лошадь под ней пала, болт в шею.

Гонец на этих словах замолчал.

— Дальше, — прошипел я. — Мария Борисовна, я так понимаю, жива?

— Да, — гонец кивнул и продолжил, глядя в пол. — Почти все твои дружинники пали или ранены, но и рынд всех положили. В Москве гремело несколько часов.

— Гремело?

— Да, — ответил гонец. — Твои дружинники бросали гранаты, вроде даже тюфяком по московской коннице стреляли.

— Коннице? — тут же спросил я, оху…охреневая от масштабов сражения.

— Боярин, я рассказываю со слов. Но насколько я понял, Мария Борисовна, когда с лошади свалилась, провалилась в беспамятство. Несколько рынд ускакали к охранным полкам в Кремль. Они-то и вытащили из-под лошади живую Марию Борисовну. Потом был бой, твои дружинники сдаваться отказались.

Я переглянулся с Григорием. Дела набирали не просто скверный оборот, а… у меня даже слов не подбиралось.

— Что с моими детьми? — спросил я.

— Их не нашли, — тут же ответил гонец.

Не нашли. Два слова, в которых уместилось всё: и надежда, и ужас. Не нашли, значит, не лежат во дворе. Не нашли, значит, кто-то успел их спрятать?

— «Сука, где Богдан, когда он мне так нужен!»

В этот момент полог откинулся, и Ива вошла вместе со вторым гонцом.

Если я правильно понимал цепочку услышанного, его рассказ должен быть построен со слов Богдана.

— Где письмо? — спросил я у него первым делом.

— Осталось у княжича, — ответил гонец.

Я скривился. Княжич сейчас «отдыхал» в моём шатре под охраной четверых курмышских. Ладно. Письмо тестя никуда не денется, прочту чуть позже.

— Рассказывай, что тебе известно. И начни с того, кто напал по дороге в Нижний Новгород на Богдана.

— Так вот он и напал! — гонец вскинул руку и ткнул пальцем в первого.

Тот поперхнулся вином, вытаращился на нас и рухнул на колени.

— Христом Богом клянусь, не делал я этого! Брешет он! Данила Дмитриевич, ты ж меня с малых лет знаешь, я тебе верой и правдой служу, я…

— Помолчи, — сказал Холмский и повернулся ко мне. — Я Матвею доверяю. Они с моим сыном Василием с детства дружны, и ни разу подлости за Матвеем не водилось.

Я повернулся ко второму и положил руку на кинжал. Не для угрозы даже… просто рука сама легла.

— Как это понимать?

Второй гонец смотрел на меня со страхом.

— Воевода, не виноват я! Всё, что говорю, это слова князя Бледного и сотника твоего, Богдана. Я лишь передаю.

— Богдан так и сказал, что напал он? — я кивнул на Матвея. — Может, описал его? Рост, лицо, конь?

— Не могу знать. Мне сказали только, на него напали люди, что преследовали от самой Москвы. А раз он из Москвы… — замялся он и тихо добавил: — Вот я подумал.

— Ладно, — сказал я, — с этим разберёмся позже. Что ещё рассказал Богдан…

Договорить я не успел.

Снаружи послышались далёкие крики. Я в два шага оказался у выхода и выглянул наружу. Со стороны рва метались огни, и молния высветила на миг тёмную массу, катившуюся к нашим укреплениям.

— Казанцы пошли на вылазку! — сказал вставший рядом Григорий.

Я повернулся к нему.

— Оба гонца на тебе. — И выбегая из шатра выкрикнул: — Сбереги обоих любой ценой!

— А ты куда? — в спину крикнул он.

— Туда, — я указал на прорвавшийся к рвам отряд татар.

Но прежде я домчался до своего шатра. Внутри находились четверо курмышских и Ярослав на лежанке, уже застонавший, но ещё не пришедший в себя.

— Помогай! — рявкнул я ближнему, сдёргивая кафтан.

Поддоспешник, кольчуга сверху… два воина натянули её на меня рывком, затем пояс с саблей. Шлем. Щит я подхватил у выхода, продел руку в ремни на ходу.

Снаружи лагерь уже кипел. Ревел рог, где-то били в било, десятники орали, сгоняя людей в строй, полуодетые воины выскакивали из шатров с копьями наперевес. Дождь пошёл всерьёз, он лупил по шлему и стекал за ворот.

Как татары умудрились подойти незамеченными, ума не приложу. Либо выскользнули из ворот в темноте, что маловероятно, либо ещё днём спрятали отряд в лесу и ждали ночи.

— Воевода! — кто-то из дружинников сунул мне в руки поводья Барса.

Конь плясал, прижимая уши. Я взлетел в седло, и почти сразу рядом вырос на коне Семён. Лук за спиной, сабля наголо, борода мокрая, глаза злые и весёлые разом.

Как в старые добрые времена, мелькнула у меня мысль. Вот только ни черта они не были добрыми, времена эти.

Я загнал эту мысль поглубже и дал Барсу шпоры.

Мы вылетели к южному участку рва, где кипело сильнее всего. Татар было много… и сотни две, может, две с половиной уже перехлестнули через недокопанный участок и резались с воинами, на некоторых из которых не было даже кольчуги. Враг застал их врасплох, но они не дрогнули и своими жизнями дали столь ценное для нас время. Часть из них с факелами, обмотанными просмолённой ветошью, отбивались от изогнутых сабель и копий…

— Воины, ко мне! — заорал я, срывая голос. — Сомкнись! Не пускать к погребам!

Строй собирался на глазах, мы ударили во фланг прорвавшимся, и я шёл на самом лезвии атаки. Мне нужно было это. Я желал мести и тут подвернулся тот, на ком мог вымести свою злость…

Первый татарин вырос слева. Я принял древко на щит, довернул корпус и достал его саблей поперёк шеи. Барс грудью снёс следующего, и тот исчез под копытами. Справа рубился Семён. Я видел его краем глаза, слышал его хриплое «н-на!» при каждом ударе. Дождь, кровь и грязь смешались в одно, клинок скользил, мир сузился до трёх шагов вокруг, освещаемых вспышками с неба. Гром бил так, что не слышно было собственного крика.

Татары дрогнули. Их расчёт был на суматоху, на сонный лагерь и уставших после перехода воинов, а напоролись на достойный ответ.

И тут из свалки вышел он.

Батыр… другого слова не подберу. Здоровенный, на голову выше любого из наших, в пластинчатом доспехе, в руках секира на длинном древке. Работал он ею широкими, страшными по силе дугами, и каждая такая дуга оставляла за собой пустое место. Двое моих легли, не успев даже вскрикнуть. Третий подставил щит, и он лопнул, а воин улетел в грязь.

— Мой! — рявкнул Семён и послал коня вперёд.

Он рубанул сверху, и батыр принял удар на древко, провернул секиру и обратным махом ударил Семёнова коня по ногам. Конь заржал, завалился, и Семён вылетел из седла грохнувшись оземь. Батыр шагнул к нему, поднимая секиру.

В тот момент я не думал. Барс прыгнул на длину корпуса, я вложился в удар всем весом, но батыр, зараза, успел. Развернулся и встретил мой удар. Секира врезалась в мой щит, и тот с хрустом сложился пополам, а руку до плеча пронзило так, будто её сунули под кузнечный молот. Я едва удержался в седле. Обломки щита повисли на ремнях, левая рука не слушалась. Батыр уже заносил оружие снова.

— «Врёшь, — подумал я, дёргая Барса в сторону, — врёшь, не возьмёшь…!»

Секира прошла в ладони от моего колена. Я рубанул в ответ, и сабля скрежетнула по пластинам, оставив борозду, и всё. Семён ворочался в грязи, пытаясь встать, нашаривая клинок. Батыр перехватил древко для нового замаха… добивающего, и я понял, что не успеваю ни ударить, ни закрыться.

В это мгновение я услышал короткий свист над ухом…

И стрела вошла батыру под срез шлема, в глазницу, по самое оперение. Он застыл с занесённой секирой. Постоял так одно длинное мгновение, а потом рухнул навзничь, и грязь плеснула из-под него в стороны.

Я обернулся.

На земляном валу, шагах в сорока, стояла Ива. Она уже тянула из колчана вторую стрелу…

— «Хрен с тобой… — подумал я. — Разберусь позже!»

Тем не менее я махнул ей рукой, чтобы убиралась, но она сделала вид, что не заметила этот жест, выпустила вторую стрелу и потянулась за третьей.

— Семён! — я спрыгнул с коня, подхватил его под руку. — Живой?

— Живой… — прохрипел он, отплёвываясь от грязи. — Стар я уже для таких дел.

— А почему лук не достал?

Он скривился.

— Тетива порвалась, — ответил он и его взгляд упал на мёртвого батыра. Глянул на стрелу, потом на вал, усмехнулся. — Ну, Ивка… Ну, коза…

Вокруг наши уже дожимали остатки вылазки. Однако радость победы, быстро схлынула, когда я вспомнил, про Алёну… детей и вообще всё, что произошло.

И что хуже, я не знал, что делать.

Дождь фактически закончился вместе с боем… раз, и всё. Туча уползла на север и на короткий миг над лагерем повисла тишина.

Однако длилась она не долго. Вскоре уже округа заполнилась стонами раненых и криками десятников, собирающих своих. Кто-то долго звал какого-то Фрола, и по голосу было ясно, что зовущий потерял надежду найти того живым.

Я сидел в седле у южного участка рва и смотрел, как лагерь приходит в себя. Между телами ходили люди с носилками. Раненых наших стаскивали к шатрам, где уже развернулись лекари Фёдора. Татарских тяжёлых, кого уже не вытянуть, добивали коротким ударом в шею. Просто потому, что оставить человека умирать до утра с распоротым животом гораздо хуже.

Убитых наших складывали в ряд у частокола. Я насчитал почти сотню тел, прежде чем остановился.

У недокопанного участка рва, там, где лежал батыр со стрелой в глазнице, я заметил Семёна. Он стоял возле тела, но смотрел не на него. Рядом с мёртвым хозяином топтался здоровенный конь… под стать батыру. Стоял и не уходил. Семён что-то говорил ему вполголоса, гладил по морде, потом полез в седельную сумку убитого, достал оттуда горсть чего-то и скормил с ладони. Конь взял.

Потом Семён подобрал поводья и повёл его в мою сторону. Я уже приготовился спросить, что он хочет с ним делать, но он прошёл мимо. Разумеется, я развернул Барса, чтобы посмотреть куда он идёт.

И на валу увидел Иву. Я уже думал, что она ушла отдыхать, но оказывается она не покидала поле боя. Было видно, что она ещё там, в бою.

После первого боя у многих бывает отходняк. Такой накрыл и Иву.

Семён остановился перед ней и протянул поводья.

— Твой трофей с первого врага, — сказал он.

Ива медленно подняла на него взгляд, потом посмотрела на коня. Конь посмотрел на неё. И тут её отпустило и она улыбнулась. Взяла поводья, подошла к седельной сумке, вытащила горсть овса и подставила ладонь, второй рукой поглаживая гриву.

— Назову тебя Ветер, — сказала она коню.

— Почему Ветер? — подъехав спросил я.

Она повернулась ко мне. Дождевая вода стекала у неё с волос за ворот, а ей было плевать.

— Не знаю. Просто мне нравится это имя.

Я усмехнулся и, погладив коня за ушами, ещё раз оглядел поле боя.

Оставаться смысла не было. Но, прежде чем уехать, я подъехал к шатрам лекарей, нашёл старшего из фёдоровских учеников.

— Справляетесь?

— Справляемся, воевода.

— Если понадоблюсь, передай Федору, чтобы слал за мной сразу.

Ученик кивнул, не отрываясь от работы.

А у меня были другие дела. Звучит цинично… ночная вылазка, раненые, а у воеводы «дела». Но именно поэтому и дела. Потому что, если я отправлюсь шить раненных, могу потерять контроль над войском.

Но прежде мне нужны были ответы, и многие из них я мог получить из письма. К тому же мне доложили, что Ярослав очнулся и… что он в бешенстве.

В шатре горела одна лампа. Ярослав сидел на моей походной лежанке, и картина была крайне красноречивая. Один кувшин валялся опрокинутый, а из второго он как раз наливал себе в кубок вина.

Четверо курмышских стояли у стен и старательно смотрели в никуда. Я мотнул головой на выход.

Сел рядом с шурином. Кольчугу пока снимать не стал и, как выяснилось через минуту, правильно сделал.

Молчали долго. Он пил. Я ждал. Челюсть у него слева уже наливалась синим — моя работа. Хук вышел на совесть…

— Зачем ты это сделал? — спросил он наконец, не глядя на меня.

— Чтобы вместе с Алёной не оплакивать и тебя.

— Мы бы их перебили на раз-два, — сказал он в кубок.

— ЯРОСЛАВ! — я повысил голос, и он вздрогнул. — Кого ты собирался перебить? Холмского? Шуйского? Ивана и его дядьёв?

Он открыл рот, но я не дал.

— В чём их вина? Они были за сотни вёрст от Москвы. Они не причастны к смерти Алёны. Всё, что они сделали, это встали между тобой и мальчишкой, потому что ты влетел в шатёр с саблей наполовину из ножен и глазами бешеной собаки.

Ярослав сплюнул на кошму. А потом развернулся и сгрёб меня за ворот. Даже через кольчугу я почувствовал, какой у него сильный хват, аж кольца в плечо впечатались.

— ТЫ! ТЫ… КАК ТЫ СМЕЕШЬ БЫТЬ ТАКИМ СПОКОЙНЫМ! — заорал он мне в лицо, обдавая винным духом. — ЭТО ЖЕ АЛЁНА! ТВОЯ ЖЕНА! ТЫ ЖЕ ЛЮБИЛ ЕЁ!

Я не сопротивлялся. Не отводил глаз и не разжимал его пальцы. Просто ждал. Пусть держит. Пусть орёт. Мне не жалко, а ему надо.

Ждать пришлось недолго, вскоре хватка начала ослабевать. Плечи у него затряслись, он уткнулся лбом мне в наплечник и заревел. Не заплакал, а именно заревел.

— Это несправедливо, — выдавил он. — Она же… она никому… Митя, она же никогда никому зла…

— Знаю.

— Несправедливо…

— Знаю, — повторил я. И, глядя поверх его головы, сказал то, что думал: — Поверь мне. Я найду, кто это сделал. И вырежу весь их род до седьмого колена. Под ними земля будет гореть, и нигде им не будет спасения. Ни в Москве, ни в Новгороде, ни за морем.

Ярослав отстранился и посмотрел на меня. Ему стало легче. Людям вообще становится легче, когда они понимают, что рядом кто-то ненавидит так же сильно, только тише.

— Тогда почему ты… — он мотнул головой в сторону княжеского шатра, — там, почему ты не дал…

— Потому что я не верю, что Мария Борисовна отдала такой приказ.

Он хотел возразить, на что я поднял ладонь.

— Дай мне письмо. То, что отец тебе прислал. Я хочу прочесть сам, а не слушать, пересказ пересказа.

Ярослав помедлил. Допил кубок одним длинным глотком, полез за пазуху и вытащил измятый в комок пергамент. Протянул мне и отвернулся.

Я придвинул лампу и развернул лист.

Сыну моему возлюбленному Ярославу Андреевичу, отец твой, князь Андрей Фёдорович, пишет в горе великом, коего не знал за всю жизнь свою.

Крепись, сын. Сестры твоей, Алёны, больше нет. Дочь моя убита в Москве, на подворье мужа своего, и дитя нерождённое убито вместе с нею.

Пишу тебе то, что знаю сам, а знаю я со слов Богдана, сотника Дмитриева, что прискакал ко мне в Нижний, весь в крови своей и чужой. Ранен он был стрелой в бок, да Бог миловал… кость не задета, нутро цело. Лекари мои рану зашили, жар был две ночи, ныне спал.

Рассказал он вот что.

В день, как пришли в Москву вести о победе вашей над казанским войском, Великая княгиня Мария Борисовна собралась и поехала на подворье Строгановых. С нею были рынды её и охранение конное. Сказывала, что везёт Алёне письмо от мужа и хочет сама порадовать жену воеводы, что принёс Руси такую победу.

Ворота ей отворили. Алёна вышла на крыльцо встречать. И тут один из рынд княгининых вскинул самострел, крикнул на весь двор: «Смерть роду Строгановых, что околдовали Великую княгиню!» — и выстрелил. Болт ударил дочь мою в грудь. Богдан клянётся, что смерть была скорая и она не мучилась. Не знаю, правду он говорит или щадит меня, старика.

Дальше был бой. Дружинники Дмитриевы со стен и башен ударили по рындам и по всей свите, никого щадить не стали, и княгиню тоже. Лошадь под Марией пала, сама она, жива ли, нет ли, Богдан доподлинно не знает: когда её из-под лошади тащили, была без памяти. Из Кремля подошли охранные полки, и подворье брали приступом до самой ночи. Дружина Дмитриева сдаваться не стала. Полегли, почитай, все.

О детях же скажу тебе так, и ты передай зятю моему слово в слово. Богдан, хлеб свой отработал сполна. О детях и о бабах, что жили в доме, он позаботился и люди княгини их не сыскали и не сыщут, сколько бы ни искали. Более о том писать не стану, потому как письмо может попасть в чужие руки. Скажу одно… спрятаны надёжно, и я, благодаря Богдану, знаю где. Дай Бог, скоро мои люди заберут их и доставят в Нижний.

Также передай Дмитрию, что за самим Богданом была погоня. На дороге в Нижний напали на него люди, двоих положил и ушёл лесами. Стало быть, кому-то очень надобно, чтобы правда о том дне до нас не дошла.

Теперь о главном, сын.

Я не знаю, зачем Мария это сделала. Ума не приложу. Не складывается у меня это в голове, хоть ты меня режь. Но и не ПРОЩУ. Не может отец такое простить, и не проси Бога, чтобы я простил… не услышит Он такой молитвы, а услышит другую.

Я поднял все силы, что остались у меня под рукой. Разослал людей по вотчинам и к тем, кто мне должен и кто помнит добро. Пойду на Москву и спрошу за кровь нашу… с княгини, с бояр, с любого, кто за этим стоит, но спрошу.

Возвращайся, сын. Объявите княгиню убийцей и воротите войска обратно. Пусть Дмитрий бросает Казань… она никуда не денется, а честь рода ждать не может. Вместе мы спросим с Москвы так, что внуки запомнят.

Береги себя, Ярослав. Ты у меня один остался из… — тут слово было зачёркнуто, густо, в несколько черт, — ты у меня остался. Обнимаю и жду вестей.

Отец твой, Андрей'.

Я дочитал. Потом вернулся к концу и перечитал ещё раз, медленно, строку за строкой. «Пойду на Москву и спрошу». Я прикрыл глаза.

Старик поднимает Нижний Новгород на Москву. И зовёт меня с войском…

— «Ай, да семейка у меня», — подумал я.

— Ты же понимаешь, что это мятеж? — не открывая глаз от письма, сказал я. — Что нас с говном съедят?

Слова были не из этого века, но Ярослав понял.

— Но она же убила Алёну! Мы должны отомстить! — он подался ко мне. — Или ты… ты что, смиришься с тем, что она сделала?

Ответить я не успел. Полог откинулся, и в шатёр вошли Григорий с Семёном. По одному отцовскому лицу я понял, что ночь ещё не закончилась.

— Дмитрий, — сказал Григорий. — У нас проблемы.

— Мать твою, — вырвалось у меня. — Что ещё?

— Рюриковичи подняли полки и отходят в сторону от лагеря. И, судя по всему, Шуйский со своими пойдёт следом.

Я сжал кулаки. Разжал. Снова сжал. Досчитал про себя до пяти и поднялся.

— Поднимай курмышских.

Григорий шагнул и встал на дороге, преградив мне путь.

— Что ты задумал?

— Не допустить раскола армии, — сказал я и прошёл мимо него.

После боя времени прошло всего ничего, люди ещё не ложились, и мой шатёр стоял вплотную к дружине, так что на её сбор хватило десяти минут. Полтысячи курмышских сидели в сёдлах передо мной. Я оглядел их и в который раз подумал, что эти пятьсот стоят иного пятитысячного полка. И что тратить их в резне со своими я не дам никому.

— Ратмир! Воислав! — Оба выехали вперёд. — Ваша задача захватить погреба и пушки. Берите по сотне, встаньте у пороховых землянок и у орудий. Никого не подпускать. Вообще никого, кто бы ни пришёл и чьим бы именем ни назвался. Пушкарским сотням передадите развернуть орудия на холм.

Я указал рукой. Там, где, уже угадывались движущиеся полки Рюриковичей.

— Дулом на холм? — серьёзным тоном спросил Ратмир. Он прекрасно понимал, что это могло значить.

— Дулом на холм, — подтвердил я. — Заряжать не сметь. Фитили не запаливать. По крайней мере без команды. Надо чтобы с холма было видно, куда они смотрят и всё.

Он кивнул, и вместе с Воиславом они погнали коней и за ними потянулась конная сотня.

И вот тут, в самый неподходящий момент, заиграла труба. Но не моя. Я ещё успел подумать, какой болван… когда услышал крик.

— ИЗМЕНА-А! МАРИЯ БОРИСОВНА УБИЛА ЖЕНУ ВОЕВОДЫ СТРОГАНОВА! ИЗМЕНА! МОСКВА ПРЕДАЛА НАС! ИЗМЕ-Е-НА!

У меня глаза на лоб полезли. Ярослав несся верхом на коне вдоль линии шатров и орал на весь лагерь. А лагерь пока ещё ничего не понимал. Люди высовывались из шатров, хватались за оружие, вертели головами не понимая, что происходит.

Полки Рюриковичей отходили к холму, московские снимались следом, и до этой минуты всё шло тихо. Так сказать, контролируемый развод по разным углам, где обе стороны делают вид, что так и задумано. Потому что и они, и я понимали: начнись резня прямо здесь, между шатрами, и от войска не останется ничего.

Я пришпорил Барса.

Шурин увидел меня слишком поздно. Барс шёл наперерез, я привстал в стременах и на полном ходу вложился плечом. Удар вышел мощным и Ярослава вынесло из седла. Он пролетел добрых три сажени и рухнул на пустой шатёр. Жерди хрустнули, полотно спружинило, и он утонул в этой куче, дрыгая ногами.

Повезло дураку. Улети он на утоптанную землю с такой скорости, я бы сейчас собирал ему кости. А так всё равно что на батут приземлился.

Курмышские оказались рядом раньше, чем он выбарахтался.

— В цепи его! — сказал я громко, чтобы слышали все вокруг. — И держать в холоде, пока не протрезвеет.

Ярослава выволокли из обломков. Он бился, хрипел, поминал меня словами, за которые в другой день пришлось бы отвечать, но я его не слушал. В отличие от него, я хотя бы старался сохранить холодный рассудок.

А потом стало не до самокопания. Ко мне шли сотники, тысяцкие, воеводы полков. Всем нужны были ответы.

— Что происходит, Дмитрий Григорьевич? — спросил нижегородский сотник.

— Княжич перепил, — ответил я.

Гул набирал обороты, и по обрывкам фраз я понял, что слухи уже распространились по лагерю.

— А правда, что жена твоя погибла от рук Марии Борисовны? — это уже из задних рядов, и толпа затихла разом.

Я скривился.

— Великая княгиня не могла отдать такой приказ, — ответил я. Да, наверняка я этого не знал. Знал только, что обязан это сказать. — Но моя жена… скорее всего, моя жена погибла. Это правда.

Гул пошёл по толпе. Тогда я поднял руку и повысил голос.

— И это всё происки врагов Руси! Их у нас много, вы все это знаете. Ливонцы, Литва, казанцы, ордынцы, шведы… им всем поперёк горла, что Русь встаёт с колен. И вот они ударили. Не по войску! ВОЙСКО им не по зубам, вы им это показали на Суре и показали здесь. Они ударили по нашей вере. По вере в Великую княгиню и в престол, который она стережёт для сына своего!

— А чего ж тогда Рюриковичи ушли? — выкрикнули слева.

— Их ввели в заблуждение! — не запнувшись, ответил я. — Они обмануты, и боятся, что я поверю в лживые слухи. Поэтому слушайте меня. Сейчас все поднимают полки, и мы окружаем холм. Не для боя, а для разговора! Я поеду и всё с ними обговорю. А потом мы вернёмся к делу, ради которого шли сюда два месяца. Возьмём Казань и вернёмся домой. Богатыми героями!

Про богатство я ввернул намеренно. Вера верой, престол престолом, а доля с казанской добычи — это то, что каждый из них уже мысленно потратил. За недостроенный дом и невыкупленную землю воюют крепче, чем за отвлечённые идеи.

— Но главное, запомните! — я тронул Барса и проехал вдоль строя, чтобы видели все. — В этом лагере ВСЕ РУССКИЕ! Братья по оружию и по вере! Кто бы что ни кричал, чья бы труба ни играла, братская кровь здесь не прольётся.

— А как же… — вперёд протолкался сотник из костромских. — Жену твою убили, воевода, а ты мстить не хочешь?

— ХОЧУ!

Слово вылетело из меня раньше, чем я успел его обдумать, и лицо у меня, видимо, перекосило так, что передний ряд качнулся назад. Я подъехал к костромичу вплотную. Барс, зараза, будто понял момент… толкнул его мордой в грудь, и сотник попятился.

— Хочу, — тише повторил я. — Так хочу, что зубы крошатся. Но отвечать будут виновные. ВИНОВНЫЕ, а не все, кто подвернулся под горячую руку. И в том, что я их найду, можешь не сомневаться. Из-под земли достану. — Я выпрямился в седле и рявкнул на всю линию: — А теперь, бегом строить полки!

И началось движение.

Первым ко мне пришёл Пронский, с новгородскими сотнями за спиной. Дмитрий Андреевич встал рядом, поглядел на холм, потом на разворачивающиеся пушки, потом на меня. Разговор у нас вышел короткий.

— Ты знаешь, что делаешь? — спросил он.

— Надеюсь.

Он хмыкнул, кивнул и повёл новгородцев на левое крыло.

За новгородцами потянулись остальные. Владимирские, костромские, нижегородские, можайские, коломенские, галичские, за ними мелкие дружины. Московские полки, самые многочисленные в войске, раскололись. Часть снялась и ушла к холму, за Шуйским, но большая часть осталась в наших порядках.

Стояли, правда, смурные, и я их понимал. Хуже нет, чем выбирать между воеводой и князем, когда тебе не объяснили, за что.

На холм же отошли дмитровские, углицкие, вологодские, тверские и дружина Холмского. Последнее, честно говоря, кольнуло.

Я прикинул расклад. Выходило, что за мной большинство, и на глаз примерное соотношение сил семьдесят на тридцать.

Я развернул Барса и посмотрел в сторону Казанского кремля.

Белые стены на мысу стояли, как стояли. Ни движения на башнях или у ворот… И слава Богу. Потому что, если бы Ибрагим прямо сейчас вывел из ворот всё, что у него осталось, и ударил нам в спину… он бы разбил нас, как нефиг делать.

Я сплюнул и погнал коня вдоль строя.

Полки выстроились и охватили холм со всех сторон. Полностью окружив полки Рюриковичей.

Вскоре вперёд выехал Дмитров. Меньшой за его плечом. Следом Шуйский, за ним Холмский. И между ними, на своём коне, в подаренной мной кольчуге из тигельной стали… Иван.

— Зараза, — выдохнул я.

Они не стали ждать моих переговоров. Они вывели мальчишку сами. И правильно сделали, чёрт бы их побрал. С их стороны это был лучший ход из возможных. Пока я собирался ехать на холм и разговаривать с воеводами, они выкатили на всеобщее обозрение живого Великого князя.

Ведь все здесь стоявшие присягали на верность Великому князю.

Иван выехал на середину, между их линией и нашей, и остановил коня.

— С КАКИХ ПОР РУССКИЕ ВОИНЫ ВСТАЮТ ПРОТИВ СВОЕГО КНЯЗЯ? ОГЛЯНИТЕСЬ ВОКРУГ! ЧТО ТВОРИТСЯ?

И по полкам прошло шевеление. Почти сразу вперёд выехал Меньшой. Вот он-то, я думаю, и подсказал Ивану, что говорить.

— МЫ НЕ ПРЕДАТЕЛИ! — заорал он, привстав в стременах. — МЫ ВСТАЛИ НА ЗАЩИТУ СВОЕГО ПЛЕМЯННИКА! ПОТОМУ ЧТО ДО НОЧНОГО БОЯ С КАЗАНЦАМИ СТРОГАНОВ ВМЕСТЕ С КНЯЖИЧЕМ БЛЕДНЫМ ПЫТАЛИСЬ УБИТЬ ИВАНА!

У меня аж в ушах зазвенело.

Тело среагировало быстрее головы, и я уже гнал Барса вперёд, на открытое место, и орал, срывая голос.

— ЧТО ЗА БРЕД ТЫ НЕСЁШЬ!

Барс встал шагах в тридцати от их линии. Я обвёл взглядом всех пятерых и остановился на Холмском. Он сидел в седле чуть в стороне от братьев.

— Данила Дмитриевич! — крикнул я. — Ты там был! Разве ты видел, чтобы я угрожал Великому князю?

Пауза вышла длинной. Холмский посмотрел на Рюриковичей, потом на Ивана.

— Нет, — сказал он, — не видел.

И ропот покатился по рядам с обеих сторон. При этом я видел, как перекосило Меньшого и как заходили желваки на его лице. Дмитров сдержался лучше, и лишь гаденько усмехнулся. Оба поняли то же, что и я, Холмский лгать под их дудку не станет. В перетягивании войска он участвовать отказался. А стоит он на холме, потому что присягал князю, но и топить меня чужой брехнёй не будет.

— «Спасибо, Данила Дмитриевич. С меня причитается. Если доживём», — подумал я.

— Разве так это было⁈ — Дмитров развернулся к Холмскому, и в голосе его прорезалась злость. — Разве не ты первым, как получил гонца из Москвы…

— Вот именно! — врезался я, не давая ему договорить. Инициатива уплывала, я это чуял, а упускать её сейчас было равносильно смерти. — Гонца из Москвы! Послание, в котором говорится, что Мария Борисовна убила мою беременную жену! ОНО ЛОЖНО!

Мне нужно было сломать их план.

— Моя жена погибла, — продолжил я, и сам удивился каким сиплым был мой голос. — Это правда, и я не прячу её от вас. Но я верен престолу! И я верю, что Мария Борисовна никогда бы не поступила так с верным слугой её! Кто-то хочет, чтобы мы перерезали друг друга здесь, под стенами Казани! Кто-то, кому наша победа… как кость в горле! Так не доставим же им этой радости!

По полкам прошёл гул, на этот раз одобрительный. Я видел лица воинов и читал на них одно: никто не хотел резни. Ни один человек на этом поле не хотел рубить того, с кем еще несколько часов назад стоял плечом к плечу против казанской конницы. Им нужен был повод разойтись, и я этот повод давал.

Дмитров это тоже понял и решил не отдавать поле.

— Речи твои сладки, воевода, — сказал он, выезжая на полкорпуса вперёд. — Вот только не вяжутся они с тем, что я вижу. Ты поднял полки против нас. Развернул пушки на холм, где стоит твой князь. Это, по-твоему, верность?

— Первыми это сделали вы! — рявкнул я. — Вы снялись ночью, тайком, уводя полки из лагеря на виду у врага! Я действовал на опережение, чтобы войско не раскололось, и Ибрагим не ударил нам в спину! Оглянись сам, князь! — я махнул рукой в сторону кремля. — Вон стоит Казань! Думаешь, там не видят, что мы тут устроили? Думаешь, там не молятся своему богу, чтобы мы довели дело до конца за них⁈

Аргумент, как мне казалось, был хороший, но Дмитров и глазом не повёл. Он наклонился к Ивану и что-то зашептал ему на ухо.

Вскоре Великий князь, кивнув, один выехал вперёд. На самую середину, так, чтобы между ним и мной не оставалось никого.

— Воевода Строганов, — довольно громко произнёс Иван, — если ты верен престолу, как говоришь… — он сглотнул, — прикажи полкам разойтись. Сними с пояса саблю и передай её князю Шуйскому.

Над полем повисла тишина. Тридцать тысяч человек ждали, что я отвечу.

Я посмотрел на Ивана. Мальчишка сидел в седле, подбородок задран, губы сжаты в нитку. Держался он хорошо, врать не буду. Одиннадцать лет пацану… и вот его выставили посреди поля между двумя армиями, как знамя на палке.

Злости на него у меня не было. На дядьёв… сколько угодно, хоть вёдрами черпай. А на него нет.

— Знаешь, князь, — сказал я, и голос сам разнёсся над полем, — не ты мне эту саблю давал, не тебе её и отбирать.

По рядам прошёл вздох.

— Ты… — Иван сглотнул. — Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — ответил я и подъехал ближе.

Наши кони поравнялись. Барс покосился на княжеского жеребца и фыркнул. С холма, наверное, красиво смотрелось: воевода и князь бок о бок, стремя в стремя.

— А ты понимаешь, что тебе дяди советуют? — тихо спросил я, только для него. — Я пришёл сюда по приказу твоей матери. Брать Казань. Вон она стоит, — я качнул головой в сторону белых стен на мысу. — А ты мне говоришь — отдай саблю. Чтобы что?

Иван попятился. Вернее, конь под ним попятился, послушный колену, а сам он оглянулся назад, на дядьёв. И этот взгляд сказал мне больше, чем вся его заученная речь. Ему не объяснили, что будет дальше. Ему дали слова, велели выехать и произнести.

На подмогу выехал Дмитров.

Юрий Васильевич подъехал неспешно, боком, так, чтобы оказаться между мной и племянником.

— Саблю передашь Шуйскому, — сказал он. — А управление войском примет тот, кому оно по крови положено. — И, сделав паузу, добавил: — Я приму.

Вот теперь всё встало на свои места. Я даже не стал скрывать усмешки.

— Так вот чего ты задумал. Сместить меня и взять московское войско под своё начало. — Я склонил голову набок. — А потом? Что ты будешь с ним делать, князь? На Казань пойдёшь? Или на Москву?

— Это не тебе решать, — спокойным тоном ответил Дмитров. — Но войском тебе командовать больше нельзя.

— Это почему?

— А ты сам не понимаешь?

— Я-то всё прекрасно понимаю, — сказал я. — А вот понимаешь ли ты последствия своих действий?

— Я хорошо всё понимаю.

Врал он или верил в то, что говорил… с ходу я не разобрал. Скорее второе, и это было хуже. С лжецом можно торговаться. С человеком, который убедил себя, что спасает племянника, торговаться не о чем.

Значит, говорить надо не с ним.

Я развернулся к Ивану и заговорил в полный голос, чтобы слышали оба строя.

— Я не отдам саблю, князь. И обязанности, вверенные мне твоей матерью, с себя складывать не буду. — Я выдержал паузу. — Твоей жизни никогда ничего не угрожало. Ни вчера, ни сегодня, ни в любой другой день, пока я жив. То, что происходит сейчас между мной и Марией Борисовной… это между нами. Мы взрослые люди, мы сами разберёмся, как нам дальше жить. Не лезь в это. По крайней мере, пока не вырастешь.

Иван вспыхнул. Хотел, видно, возразить, что он уже вырос, но наткнувшись на мой взгляд смолчал.

— Те, кто сейчас стоит за твоей спиной, — продолжил я, — пойдут за тобой, куда скажешь. Скажу больше… и я пойду за тобой. Всегда! Я присягал тебе. Я поклялся твоей матери, что верну тебя домой живым и здоровым. И я верен клятве. Даже сейчас, когда мне… — голос дрогнул, и я не стал его выправлять. — Даже сейчас.

— Это измена! — тут же воскликнул, чтобы слышали обе стороны, Дмитров. — Воевода отказывается подчиниться Великому князю! Все слышали!

— ХВАТИТ! — крикнул Иван.

Он выехал на полкорпуса вперёд и повернулся к дядьке.

— Я услышал, что сказал Дмитрий Григорьевич. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Мать велела мне во всём слушаться его. Во всём. А я… — он запнулся, скулы пошли пятнами. — Я сглупил, что послушал тебя. Вели своим людям возвращаться в лагерь.

Дмитров окаменел лицом. Меньшой за его спиной дёрнулся было, открыл рот… и закрыл.

По обоим строям прокатился гул облегчения.

Иван повернулся ко мне. И вот тут я увидел, что вся эта выдержка стоит ему дорого. Глаза блестели, и он часто моргал, загоняя это обратно.

— Что ты хочешь делать дальше? — спросил он. И тут же поправился. — Вернее, что ты будешь делать дальше?

— В каком смысле?

— Если слухи не врут… — он сглотнул, но договорил, глядя мне в лицо, — моя мама убила твою жену.

Вот так, прямо в лоб спросил.

— Мы разберёмся с этим, — наконец сказал я. — Я почему-то уверен, что Мария Борисовна не могла этого сделать. Уверен и всё! Доказательств у меня нет, князь. Есть два гонца, которые пересказывают чужие слова, и есть то, что я знаю о твоей матери. Пока этого мне достаточно, чтобы не сойти с ума. А правду я узнаю. Обещаю!

— А что до княжича Бледного? — тут же спросил он. — Он почему-то такой уверенностью не обладает.

Вопрос был сложный, и я не спешил с ответом. Ярослав сейчас валялся в моём шатре, в цепях, и по-хорошему, за его утренние скачки с криками об измене полагалась плаха.

— Ему очень тяжело, — сказал я. — Горе пришло в его дом не от того, от кого ждали. И не так, как ждали. Мы на войне, князь. Мы готовились к тому, что умирать здесь будем мы. А умирают почему-то наши жёны. За сотни вёрст, дома, на собственном крыльце. При этом матерей объявляют убийцами. — Я посмотрел на Ивана в упор. — Ты спрашивал, что я буду делать дальше. Отвечаю. От наших с тобой сегодняшних решений зависит будет Казань присоединена к Руси или нет. Закончим ли мы наконец этот виток, когда ни в чём не повинных людей угоняют в полон, продают на рабских рынках, и они потом гниют на галерах да на плантациях у неверных. Двести лет это тянется. Только ты и я… здесь и сейчас можем всё это прекратить. Всё остальное подождёт.

Иван слушал не перебивая. Потом кивнул.

— Я уже сказал. Наши войска, Дмитрова, Меньшого и остальных — возвращаются в лагерь.

— Это будет замечательно, — тут же сказал я.

Дмитров сплюнул на землю.

Но у меня в голове что-то щёлкнуло, и я тронул Барса и завёл его так, чтобы заслонить Ивана от князя. Я покачал головой, глядя Дмитрову в глаза. И тот скривился ещё сильнее.

— Ты что, с ума сошёл? — прошипел он, чтобы не услышал племянник. — Я кровь детей не проливаю. Всё, что я сделал этой ночью, я сделал, чтобы защитить его от тебя.

— Я рад это слышать, — ответил я. — Но… наверное, мы друг друга неправильно поняли, князь, — сказал я после паузы. — Может быть. Допускаю. Но действия твои были неправильными, кто бы что кому ни объяснял. И теперь я не могу тебе доверять. Ты это понимаешь?

Дмитров усмехнулся углом рта.

— Я твоим доверием и раньше не сильно пользовался.

Я не стал спорить с этим высказыванием.

Он сделал знак рукой, и от холма к нам подъехали остальные. Меньшой, Холмский, Шуйский. Алексей, поравнявшись, виновато улыбнулся мне. Холмский кивнул молча, посмотрел мне в глаза.

— Мы возвращаемся в лагерь, — объявил Дмитров.

— Эта ситуация, — сказал я, обращаясь к Холмскому и Шуйскому, — несомненно, отразится на наших взаимоотношениях. На будущее, имейте это в виду.

Алексей открыл рот, хотел, видно, оправдаться. Холмский тронул его за рукав, и тот смолчал. Правильно. Не время и не место. Данила Дмитриевич встретил мой взгляд спокойно. Он-то как раз единственный из всей этой компании ночью не соврал ни словом, и мы оба это знали. Но и он увёл дружину на холм. И это мы оба знали тоже.

Я развернул Барса и поехал к своим полкам.

Встал я рядом с Пронским. Дмитрий Андреевич стянул рукавицу, вытащил платок и протёр лицо… по вискам у него текло, хотя утро стояло прохладное.

— Я так понимаю, всё обошлось, — с затаённой радостью сказал он.

— Да. Но когда он попросил у меня саблю… — я качнул головой. — В какой-то момент я подумал, что всё кончено.

— Честно? — Пронский улыбнулся, пряча платок. — В тот момент и у меня ёкнуло. Но я знал, что ты сумеешь убедить Ивана. Что-что, а голова у мальчика умная. И светлая. Дай Бог, он эту голову сбережёт.

Я посмотрел, как полки на холме медленно приходят в движение.

— Дай Бог, мы эту голову сбережём, — поправил я. — Чтобы, когда он сядет на престол, у него хватило сил навести порядок в этом гадюшнике.

Пронский хмыкнул и ничего не ответил. А что тут ответишь. Мы оба в этом гадюшнике жили, и оба знали ему цену.

Казанское ханство.

Казань

Ибрагим-хан стоял на крепостной стене и смотрел вдаль, туда, где у русских творилось непонятное.

Началось всё ещё затемно… почти сразу после ночной вылазки, которую ещё придётся разбирать. Сначала на холм, в стороне от уруского лагеря, поднялись конные. Потом, когда рассвело, Ибрагим отчётливо разглядел, как орудия проклятых урусов разворачивают. На холм. На своих!

По всему выходило, что в войске неверных раздрай. Такой случай Аллах посылает раз в жизни и надо было ударить, пока волки грызут друг друга. Он стоял на стене, сжимал подзорную трубу, но пока не спешил не отдавать приказ.

В какой-то момент он повернулся к мурзам. Те стояли полукругом, на почтительном отдалении.

— Что вы думаете на этот счёт?

Думали они, как выяснилось, одинаково. Один за другим мурзы повторили одну и ту же мысль, разными словами, но с одинаковой готовностью… скорее всего, это уловка. Стоит воротам открыться и урусы ударят из своих орудий, которые не так уж сложно повернуть обратно, а потом и на стены Казани. Урус-воевода хитёр. Сурский палач умеет расставлять ловушки… осторожность угодна Аллаху.

Ибрагим слушал и мрачнел. Осторожность была угодна Аллаху, спору нет. Но что-то подсказывало ему, что сейчас устами его мурз говорит другое чувство, попроще. После ночного поля, заваленного его нукерами, никто из них не хотел выходить за ворота. Ни в ловушку, ни в настоящую щель между урускими полками.

Он снова поднял трубу. На холме различались стяги… московские, тверские и ещё чьи-то, он не знал всех этих шакальих меток. Внизу, кольцом охватывая холм, стояли остальные полки, и меж двух ратей ездили одинокие всадники.

Говорили о чём-то… И Ибрагим был готов душу отдать нечистому, только бы услышать… Одно слово, одна фраза и можно было бы попробовать разбить урусов и спасти Казань!

Ибрагим ждал. И когда солнце поднялось на две ладони, когда войска на равнине пришли в движение и потекли обратно, к лагерю, Ибрагим опустил трубу.

— Кто-нибудь скажет мне, что это было?

Несколько секунд стояла тишина. Потом вперёд выступил мурза Айдар, старший из рода Ширин.

— Великий хан, я думаю, это была уловка. Нас хотели выманить. Мы не поддались, и они ушли ни с чем.

— А я думаю, нет, — возразил мурза Тимер. — Я думаю, у них и вправду был настоящий раздор. Который мы проглядели и которым не воспользовались.

Ибрагим переводил взгляд с одного на другого. Оба могли быть правы. Оба могли ошибаться.

— И почему я не знаю, какой у них был раздор? — спросил он. — Урусы стоят под моими стенами! Чем ваши люди занимаются всё это время?

Мурзы поклонились. За всех ответил Айдар, глядя в камень стены.

— Великий хан, сегодня же ночью мы пошлём наших лучших воинов через стену. Возьмём кого-нибудь из урусов живым. И узнаем, что там происходило и что послужило причиной этих утренних скачек.

— Возьмите, — сказал Ибрагим. Он сделал паузу посмотрел на ров, рядом с которым складывали тела убитых. — А теперь я хочу услышать о потерях по ночной вылазке. Судя по тому, что я вижу, урусы больших потерь не понесли.

Советники переглянулись меж собой понимая, что их жизнь может оборваться до начала штурма русских.

Примерно через час я собрал военный совет у себя в шатре.

Народу набилось очень много. Рюриковичи, Шуйский, Холмский, Пронский, тысяцкие от всех земель. Семён встал у входа, Григорий — за моим плечом. Ярослава среди воевод не было. Разговор с ним я пока откладывал. Но не потому, что трусил, а потому, что говорить с ним сейчас было бессмысленно. Пусть протрезвеет…

И потом, я рассудил, что ему лучше пока не попадаться на глаза ни Ивану, ни Рюриковичам. Ночные его художества трактовать можно было по-разному, и половина трактовок кончалась плахой. И что бы он там ни устроил, и сколько бы нервов мне ни вымотал, но он оставался моим родственником. Братом Алёны.

Я обвёл собравшихся взглядом.

— Итак, — сказал я, — я собрал вас, чтобы обсудить сегодняшнее происшествие и расставить всё по местам, пока это не сделали за нас слухи.

Тут же стало тихо.

— Как вам, должно быть, известно моя жена убита. И, судя по донесениям двух гонцов, к этому причастна Мария Борисовна. В Москве моё подворье подверглось атаке. Судя по всему, с обеих сторон большие потери. Моя дружина полегла. Рынды княгини тоже. — Я сделал паузу. — Кто не знал, моя жена была беременна.

Кто-то из тысяцких перекрестился. За ним ещё двое.

— Судьба остальных моих детей и близких мне неизвестна, — продолжил я. — Их не нашли. Надеюсь, что их успели спрятать. В связи со всем этим я посылаю своего отца сначала в Нижний Новгород, к моему тестю. Потому как горе потери дочери сильно ударило по нему.

— Что ты имеешь в виду? — Дмитров тут же выступил вперёд.

Я вздохнул. Вот же не сидится человеку.

— Пролита кровь князей Бледных, — сказал я, как вдруг остановился, не желая нести высокопарную чушь. — Если простыми словами, Андрей Фёдорович очень любил Алёну. Она была его единственной дочерью.

Тем не менее я подбирал слова осторожно, обходя главное по дуге. Называть родного тестя мятежником вслух, при Рюриковичах, при Иване, простите… увольте. Но глупцов среди собравшихся было не так уж много и все всё поняли.

— Я правильно понял, — медленно проговорил Меньшой, — твой тесть собирает знамёна?

— Да, — не стал отрицать я, рано или поздно об этом и так все узнают.

Шатёр загудел.

Иван сидел справа от меня, на почётном месте, и до этой минуты молчал. Он поднял голову и посмотрел на меня очень серьёзно. И я примерно понимал, что он хочет спросить. Поэтому тут же произнёс.

— Я не собираюсь разворачивать войска и поддерживать его. У нас другая задача. — Я выдержал его взгляд. — Мой отец остудит тестя, и разберётся, что на самом деле произошло дома… Я в него верю.

Григорий за моим плечом не шелохнулся. Мы обговорили с ним это перед советом. Он только спросил «когда выезжать» и «сколько людей брать». Всё. Он бы уже отправился в путь, если бы не утренняя «неразбериха».

Я повысил голос, чтобы перекричать галдящих воевод.

— А мы постараемся выполнить задачу, за которой сюда пришли. Долгие месяцы дороги, сражений, потерь, штурмов острогов и крепостей… всё это будет зря, если мы сейчас начнём оглядываться на Москву. Казань… вот она, за рвом. Поэтому слушайте мои приказы, — поднял я руку, загибая пальцы. — Первое, углубляем ров. Вкапываем колья. Заканчиваем всю ту работу, которую не успели доделать вчера, дабы не допустить вылазки татар, как этой ночью. Второе, — загнул я второй палец, — караулы усилить. Третье, разъезды! По всем окрестностям дозоры утроить, а леса прочесать. Все тропы, все следы проверить. Не должно быть такого, чтобы казанцы снова оказались у нас за спиной.

— А что делать с поселениями, которые рядом с Казанью? — подал голос нижегородский тысяцкий.

Я посмотрел на него.

— А что бы делали казанцы на нашем месте?

Вопрос был риторический. Тысяцкий помолчал и кивнул.

— Вывозим, — сказал я. Слово было аккуратное и все в шатре знали, что оно значит на деле. Разграбление. Подчистую. Мне это не нравилось… и что с того? Оставить у себя за спиной сёла, откуда Ибрагиму носят хлеб и вести, я не мог.

— Далее, — продолжил я, — начинаем рушить казанскую стену. Пушки ставим на постоянные позиции, бьём по кладке. Начинаем готовить лестницы. Собираем гуляй-города… все, что есть, и новые вяжем. Гуляй-города пока держим за рвами, дабы татары ночью не попытались их пожечь. Также надо будет подготовить мосты и настилы через наш ров, чтобы, когда придёт час, гуляй-города быстро прошли вперёд. Все меня поняли?

— Да… Поняли, воевода… Сделаем… — раздался не слитный хор голосов.

Вскоре воеводы начали расходиться.

Иван задержался у выхода, обернулся.

— Матери будешь моей писать? — спросил он.

Немного подумав, я ответил.

— Буду. — И тут же добавил. — Что-то мне подсказывает, что она уже послала своих гонцов к нам, дабы сообщить свою версию произошедшего.

— А если она признается, что убила твою жену? — спросил Иван.

Я нахмурился.

— Она этого не делала, — ответил я. И чтобы разойтись на более позитивной ноте добавил. — Твоя мама одна из лучших женщин, что я встречал. Она бы так не поступила.

Иван кивнул, но не торопился уходить.

— Я соболезную твоей утрате, Дмитрий Григорьевич.

— Спасибо, — ответил я.

Иван кивнул и только после этого вышел. Несмотря на бессонную ночь, оставаться в шатре я не стал.

Вскоре я проводил Григория, вместе с которым отправил пятьдесят дружинников, среди которых были Ратмир и Воислав.

Семен оставался со мной. И его я снова приставил к Ивану, больше не доверяя его безопасность никому. Было большой ошибкой довериться Шуйскому, и я надолго запомню его предательство. Может, это было и громко сказано, ведь он действовал в интересах Великого князя, но он мог, прежде чем выводить московские полки на холм, поговорить со мной. Однако он этого не сделал.

Поэтому он, вместе с Рюриковичами и Холмским, будут отвечать за обоз. И плевать, что все четверо князья. ДУМАТЬ, СУКА, НАДО БЫЛО, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПОДНИМАТЬ МЯТЕЖ! Я ИХ НАУЧУ РОДИНУ ЛЮБИТЬ!

А ещё через три часа заговорили пушки.

— БАХ-БАХ-БАХ! — Ядра уходили к белым стенам, и над кладкой казанского кремля вставала каменная пыль. Я стоял у орудий, смотрел, как крошится под чугуном древняя стена. Мысли возвращались к Алёне, к детям…

Я ругал себя последними словами, потому что считал себя плохим отцом. Мой долг… я должен был нестись к Нижнему Новгороду, к Богдану, узнать, где мои близкие, и нестись к ним.

И пусть из послания тестя я понял, что они в безопасности. Пусть я послал туда Григория… всё равно… в моих глазах это было слабым оправданием.

— БАХ-БАХ-БАХ! — прогремели орудия… и наверху показался белый флаг. Но не сдачи, как я хотел бы, а скорее всего для переговоров.

Я уже знал, чем они закончатся. Ибрагим попытается откупиться. Я откажусь, потому что пришёл сюда не за этим, и осада продолжится.

До похода на Москву я считал себя сильным человеком. У меня было всё, о чём я мог мечтать.

— «Видимо, Бог наказал меня за мою гордыню», — подумал я.

В этот момент ко мне подошла Ива, и взяла меня за руку.

— Ты как, брат? — спросила она.

Я попытался улыбнуться ей, но вместо этого на глазах появились слёзы, и я присел на холм, закрыл лицо руками, заплакал.

Благо, никого кроме Ивы не было рядом, и со стороны это выглядело так, будто мы о чём-то разговариваем. Но даже если бы кто-то и увидел, мне было ни капли не стыдно…

P

.

S

.

Когда авторы писали эту главу… в общем, эмоционально было тяжело.

Москва.

Подворье Строгановых.

Только что у ворот слышались крики, трещало дерево под топорами и вдруг… всё. Из московских, что перелезли через стену в третьем приступе и до своих уже не доползли, он убил последнего.

Богдан стоял на боевом ходе и пересчитывал живых.

Девять. Со всего подворья на ногах стояло девять человек. Целых из них трое. И один из тех троих — он сам.

Глав подошёл сбоку, зажимая ладонью бок. Кровь сочилась между пальцами и уже расползлась тёмным пятном по поддоспешнику до самого пояса. Стрела прошла вскользь, кость не тронула, но мяса выхватила изрядно. Богдан сам видел, как её вырезали, и Глав при этом ругался так, что даже курмышские заслушались.

— Богдан, уходи, — без предисловий сказал Глав.

— В смысле уходи? — возмутился Богдан. Таких слов от Глава он совершенно не ожидал.

— Мы не выстоим, — тут же ответил Глав, — ты же сам всё видишь. Гранат почти не осталось, болтов на два залпа, а от следующего приступа стену держать некому.

Богдан посмотрел на воинов, что стояли вдоль частокола. Они всё слышали. Никто не обернулся, никто не сказал ни слова. Стояли и смотрели за стену, туда, где московский полк перестраивался для нового захода.

И у Богдана опустились руки. Вот просто взяли и опустились, впервые за весь этот бесконечный день.

— Я не могу так, — сказал он.

— Можешь. — Глав подошёл вплотную. — Твоя задача сейчас спасти Аню и Анфису. Если их не станет… — он помолчал, подбирая слова. — Я даже представить себе не могу, что сделает Дмитрий. И ты это прекрасно понимаешь.

Богдан понимал.

— Он нас и так не простит, — с раздражением сказал Богдан. — За смерть Алёны.

— Согласен, — просто ответил Глав.

И тут на стене закричали.

— Идут! Снова идут!

Двое воинов, не дожидаясь команды, метнули гранаты через частокол.

— Бах-бах, — рвануло за стеной, после чего щёлкнули тетивы арбалетов. С вражеской стороны заорали. В ответ через стену сыпанули стрелы, застучали по щитам, по кровле надвратной башенки. Курмышские успели попрятаться, и никого не зацепило.

По лестнице чуть не слетел Митрий. Пятнадцать лет парню… на Сурской дуге его не было, и сегодня ему пришлось принять столь непростое боевое крещение.

— Лестницы тащат, — крикнули со стены. — Штуки четыре, может, больше, из-за дыма не видать.

Глав повернулся к Богдану.

— Друг… иди. Надо идти.

— Ты мне не указ, — тут же ответил Богдан.

Глав вздохнул, поморщился от боли в боку.

— Спаси детей. Женщин уведи отсюда. В конце концов, я тебе свою жену доверяю и сына! Авдотью, жену Лёвы, с детьми! Свою жену уведи! — он сплюнул под ноги, глядя, как Богдан всё ещё мнётся. — БОГДАН, ТВОЮ МАТЬ! — Глав сгрёб его за ворот кольчуги и дёрнул к себе. — Ты что, не понимаешь, что это неизбежно? Нам не выстоять! И как только они откроют ворота… москвичи нам не простят того, сколько крови мы сегодня пролили.

Богдан посмотрел на него сверху вниз. Потом поднял правую руку… ту, на которой после Суры остались только три пальца, и лёгким движением разжал хватку Глава.

— Ты думаешь, мы её убили? — спросил он.

Глав понял, что вопрос про Марию Борисовну. И он покачал головой.

— Не уверен. Когда её оттаскивали, мне показалось, что она дышала. И крови я на ней не видел. Лошадь её придавила, а болты и стрелы… не видел, говорю.

— Ясно, — сказал Богдан.

Больше говорить было нечего. Он повернулся к тем, кто стоял на стене. Все они были из старых, курмышских. С каждым он делил котёл не один год. Вон Первуша, что под Шелонью тащил его на себе полверсты. Вон Некрас, у которого в Курмыше остались две дочки.

— Ребята… — сказал Богдан севшим голосом. И чтобы продолжить, ему пришлось прокашляться. — Для меня было честью служить… Служить с вами. Если что не так, простите, я…

— Иди уже, — оборвал Глав.

И в этот момент Митрий, стоявший рядом, развернулся и побежал обратно на стену. Глав успел схватить его за плечо.

— А ты куда, Митрий?

— Я на стену.

— Нет. Ты уходишь с Богданом.

— Нет, я хочу…

— СО МНОЙ! ЭТО ПРИКАЗ! — рявкнул Богдан так, что парень вздрогнул.

Митрий завертел головой, ища поддержки у тех, кто оставался. Не хотел он уходить. По глазам было видно, он уже всё для себя решил, уже мысленно принял геройскую смерть… Такую красивую, как в сказках у костра рассказывают. Вот только на стене стояли мужики за сорок, успевшие пожить, жениться, схоронить кого-то… А Митрию было пятнадцать.

— Иди, Митрий, — сказал Некрас с доброй отеческой улыбкой. — И помни нас.

У парня выступили предательские слёзы. Он стёр их рукавом, надломанным голосом произнёс.

— Прощайте, братцы, — выдавил он, отвернулся и пошёл вслед за Богданом.

— Бах-бах-бах, — взрывы догнали их уже в сенях.

Митрий с Богданом слышали, как москвичи пошли на штурм.

Стоило войти в дом, как из горницы донеслись женские всхлипы, а из дальней комнаты… детский плач в два голоса.

— Мама… мамочка…

Аня и Анфиса. Богдан стиснул зубы и вошёл в горницу.

Женщины были все здесь. Олена, Нува с сыном, Инна, Авдотья, Мин, его собственная жена и две холопки, забившиеся в угол. А на столе, посреди горницы, лежала Алёна.

Болт уже извлекли. Тело прикрыли плотным пледом, оставив открытым только лицо. И лицо это было как живое… вот-вот откроет глаза, спросит своим насмешливым голосом, чего это вы тут все собрались. Богдан заставил себя отвести взгляд.

Он посмотрел на Инну. Та была вся в крови, руки по локоть, передник хоть выжимай.

— Что случилось? Ты ранена?

— Нет. — Инна опустила глаза. — Я надеялась, что хотя бы смогу спасти ребёнка.

По лицу Богдана она поняла, о чём он хочет спросить, и ответила раньше:

— Нет. Мальчик был слишком слаб. Он умер.

Мальчик. Богдан опустил глаза. Дмитрий так ждал сына.

— Господи, прости нас, — сказал он.

Постоял секунду, потом тряхнул головой, стараясь взять себя в руки.

— Слушайте меня внимательно. Мы уходим.

— Куда? — тут же спросила Олена.

— Здесь, под домом, есть подземный ход. Идите все за мной.

— А как же остальные воины? — спросила Авдотья.

— Они прикроют наш отход. — Богдан не стал смягчать. — Мы уходим отсюда, ибо, видит Бог, того, что сегодня произошло, нам никогда не простят.

— И куда мы? — спросила Нува.

Вот этот вопрос был самый сложный. По уму надо было идти в Курмыш или в Нижний Новгород к Андрею Федоровичу. И именно поэтому туда идти было нельзя. Что-то подсказывало Богдану, что не дадут дойти. Каждую дорогу перекроют. А значит, надо идти туда, где их будут искать меньше всего. И такое место Богдан знал только одно.

— Во Владимир, — ответил он.

— Во Владимир? — удивилась Инна.

— Да. Мы пойдём к Варлааму. Он обязан Дмитрию и примет его семью.

Инна спорить не стала. Она хорошо знала Варлаама, помнила его доброту и ей даже стало немного совестно, что сама о нём не подумала.

Дальше всё завертелось. Богдан покидал в две сумки деньги и украшения Алёны… всё, до чего дотянулся; большая часть серебра так и осталась лежать в подклете, ну и чёрт с ним, головы дороже. Сумки отдал Олене. Сам взял на руки Анфису. Девочка вцепилась в него и притихла, только вздрагивала. Аню взял Митрий.

В погребе Богдан отодвинул кадку, нащупал держатель факела на стене и дёрнул его вниз. Что-то проскрежетало в каменной кладке, и небольшая ниша отъехала в сторону, открыв чёрный лаз.

— За мной, — сказал он.

Шли долго. Толпа собралась немаленькая. Юра, Аня, Анфиса, сын Глава, и дочь Инны, дети Авдотьи, восемь женщин… и Богдан и Митрий.

Сначала под ногами было сухо. Потом ход нырнул вниз, стены сменились свежей кладкой, и потянуло такой вонью, что Митрий закашлялся.

Это был городской сток. Тот, что совсем недавно проложили европейские мастера. И дальше предстояло промочить ноги в московских нечистотах.

— Дышите ртом, — посоветовал Богдан. — Легче не станет, но хоть отвлечётесь.

У решётки, отделявшей их ход от стока, он остановился и долго слушал. За решёткой было тихо, только вода капала где-то впереди. Тогда он поддел решётку кинжалом, как делал уже не раз, когда проверял этот путь. Но что-то пошло не так… решётку перекосило, и она сидела в пазах намертво. Пришлось им с Митрием наваливаться всем весом, вдвоём, упираясь ногами в скользкий камень. Решётка вылетела с таким лязгом, что Богдан мысленно попрощался с тишиной. Но слава Богу их никто не услышал.

Лаз через вырванную решётку был тесный. Первым просочился Митрий, за ним Нува, и вдвоём они начали принимать детей, по одному, из рук в руки. Потом протиснулись женщины, цепляясь подолами. Последним пролез Богдан.

— Как давно этот ход существует? — спросила Инна, когда двинулись дальше по стоку. — И почему я… почему никто об этом не знал?

— О нём знали только Дмитрий и Алёна, — сказал Богдан. — Ну и я, потому как сам отвечал за его прокладывание.

— И я, — тут же вставил Митрий.

— Ну и ты, конечно, — устало ухмыльнулся Богдан. — Этот лаз рыли доверенные люди. — Ворчливым тоном добавил. — И что это был бы за тайный ход, о котором знают все подряд?

— И когда вы только успели? — не отставала Инна.

— Когда Дмитрий Григорьевич тепло в дом проводил, что по трубам ходит, — ответил за него Митрий. — Землю тогда всё одно рыли, никто и не смотрел, куда её носят.

Богдан кивнул. Помолчал, перешагивая через ручей нечистот, и добавил:

— Я тогда думал, что этот ход нам никогда не пригодится. А Дмитрий сказал… — он сделал паузу, вспоминая слово в слово, — что лучше перебздеть, чем недобздеть. И кажется, теперь я понимаю эту мудрость очень хорошо.

Женщины переглянулись, ничего не поняв, и тему продолжать не стали.

Вскоре Богдан остановился у ответвления. На камне, у самого свода, были выбиты три буквы: «ДГС» (Дмитрий Григорьевич Строганов).

— Нам сюда, — сказал Богдан.

Эта решётка спокойно снялась с пазов. Новый лаз оказался ниже прежнего, идти пришлось пригнувшись, детей несли чуть ли не под мышкой. Зато он был сухой. А потом впереди посветлело, и они один за другим выбрались в узкий двор, окружённый высоким глухим забором. Посреди двора стоял неприметный дом с закрытыми ставнями.

— Быстрее, за мной, — Богдан завёл всех внутрь и задвинул засов.

— А это что такое? — спросила Олена, оглядывая пустые лавки и сундуки вдоль стен.

— Здесь мы переоденемся и пойдём дальше. Идите в ту комнату, — показал Богдан. — Там лежат женские одежды. И не смотрите на то, как они выглядят. Нарядного там ничего нет, потому что нам нужно как можно меньше привлекать внимания.

Женщины ушли за перегородку, зашуршали тканью. А Богдан сел на сундук, вытянул гудящие ноги и мысленно поблагодарил Дмитрия. Никто ведь не думал, что всё продумано настолько. Он посмотрел в окно, но там всё было спокойно, после чего сам стал переодеваться. Митрий помог снять ему кольчугу, потом он также помог парню.

Богдан помнил, что, когда они только осматривали разграбленное подворье Морозовых, он нашёл два старых хода и хотел просто завалить их камнем и на этом успокоиться. Но Дмитрий словно предчувствовал, что когда-нибудь бежать придётся не в дом, а из дома. И как только строители ушли, по его приказу начали рыть новый проход. Сначала его вывели на соседнюю улицу, и Дмитрий даже подумывал купить там дом. А когда прибыли итальянские мастера со своими трубами, лаз переделали и вывели в городской сток, а вход заложили и замаскировали так, что сам Богдан находил его по памяти, а не глазами. Для Дмитрия, когда речь шла о его родных, не существовало слов «перебор». И слава Богу, что именно так.

Когда женщины переоделись, Богдан с Митрием вышли во двор. Со стороны, обычная крестьянская семья, большая, бедная, каких в Москве тысячи. Богдан с Митрием распахнули сарай, выкатили оттуда телегу, после чего огляделся и сплюнул на землю.

— Чёрт, — выругался он. Телега есть. Лошади нет. И виноват в этом был он сам. Потому что за безопасность отвечал именно он.

— Не поминай нечистого, — проворчал Митрий.

— Ты меня ещё поучи, — разозлился Богдан. Пятнадцать лет сопляку, а туда же.

Он посмотрел на своих.

— Я сейчас пойду быстро куплю на торге лошадь, и мы поедем за ворота. Митрий, ты пока за старшего. Заведи всех в дом и ждите меня.

— Так, может быть, без лошади? — спросила Инна. — Пешими, тише…

— С детьми? — Богдан посмотрел на неё. — Ты сейчас серьёзно?

Инна прикусила губу и ничего не ответила.

Ждать пришлось недолго, но все женщины вздрагивали, когда вдали слышались взрывы. Курмышские воины до сих пор держались.

Мимо окон проходил народ, и говорили так громко, что легко было услышать находясь в доме, где, наоборот, все сидели словно мышки… И из этих разговоров выходило, что бой в городе до сих пор идёт, а ещё… что всё уже вывернули наизнанку. Будто это Строгановы напали на Марию Борисовну. Будто это Алёна пыталась её убить, а доблестные рынды, наоборот, грудью защищали княгиню.

Гнев клокотал у всех, Митрий его прямо кожей чувствовал. Но все молчали. Понимали, что, если выдать себя сейчас, значит убить детей.

Наконец вернулся Богдан с немолодой лошадью. Вместе с Митрием запряг её, побросал в телегу сумки, усадил женщин и детей. Потом набрал из печи сажи и тщательно измазал женщинам лица, волосы, одежду. Мазал и мрачнел… потому как не помогала сажа. Не выглядели девушки крестьянками, хоть ты их в золе изваляй. Красавицы все как на подбор… Дмитриев дом других, похоже, не держал. А посреди них Нува, чёрная как ночь. Такую сажей не спрячешь, такую только мешком накрывать.

— Платок ниже, — сказал он ей. — На самые глаза. И не поднимай головы, что бы ни было.

К воротам подъезжали шагом. Богдан правил, опустив плечи, ссутулившись, как мужик после долгого торга. Женщины смотрели в дно телеги.

На воротах стоял стражник. Он скользнул взглядом по телеге, по бабам, по детям и вдруг остановился на Богдане. И глаза у него расширились.

— «Узнал», — догадался Богдан.

Он медленно покачал головой, мол — не сдавай… не надо. При этом медленно опустил руку к голенищу, где лежал кинжал. Убивать стражника на воротах, хуже не придумаешь, но выбора у него не оставалось.

— Я был с тобой под Сурой, — негромко сказал стражник. — Спиной к спине стоял.

Он помолчал, глядя куда-то мимо, поверх телеги.

— Я не знаю, что там у вас творится. Уводи женщин и детей. Ибо ради них мы тогда и лили кровь.

И отступил в сторону.

Богдан протянул ему руку, и тот крепко пожал её.

— Я этого никогда не забуду, — сказал Богдан.

Телега прогрохотала под воротной аркой и выкатилась на дорогу. Москва осталась за спиной. Богдан не оглянулся ни разу. Даже когда заехали на холм, с которого можно было увидеть Кремль… и крышу подворья Строгановых. Богдан боялся, что, если оглянется… увидит зарево над подворьем.

До Владимира добирались целых семь дней.

Шли обходными путями, сторонясь больших дорог и селений. Ночевали в лесу, огонь жгли малый и только в ямах, детей кутали во всё, что было. Хлеб покупали в деревушках по одному человеку. В основном ходил Митрий, самый неприметный, а остальные ждали в телеге, за околицей. Пару раз, заслышав стук копыт, укрывались в чаще от конных разъездов. Сворачивали в лес, зажимали лошади морду и стояли, пока топот не стихнет. Искали их эти всадники или просто ехали по своим делам, Богдан так и не понял.

И проверять не хотел.

Женщины держались лучше, чем он смел надеяться. Не ныли, не ссорились, по очереди несли детей, когда телегу приходилось разгружать на гатях. Только по ночам, сквозь сон, кто-нибудь из них начинал плакать… тихо так… что сердце в груди сжималось. Богдан в такие минуты вставал и уходил проверять лошадь. Но не потому, что лошадь было надо проверять, а потому что самому было тяжело на душе. Успокаивало только то, что он вывез свою семью целой и невредимой.

На седьмой день из-за леса показались валы и купола Владимира.

В город входили порознь, малыми кучками. А дальше сделали так, как уговорились ещё в дороге. В владыке Инна пошла одна. Женщина у церкви внимания не привлекает, а её Варлаам знал в лицо не первый год.

Инна отстояла службу в соборе от начала до конца, в заднем ряду, среди богомолок. Варлаам служил сам. Он постарел с последней их встречи.

И когда он в очередной раз повёл взглядом по пастве Инна поняла — он увидел. Узнал, при этом ни один мускул не дрогнул на его лице, служба потекла дальше, но она уже чувствовала — он поможет.

Когда всё закончилось и народ потянулся к выходу, к ней неслышно подошёл служка и тронул за рукав:

— Владыко велел провести.

В келье Варлаам ждал её стоя. Едва дверь закрылась, он шагнул навстречу и крепко обнял её… как родную дочь.

— Боже… Ты жива.

— Владыко, — Инна отстранилась, заглянула ему в лицо. — Ты уже знаешь?

— Да, знаю, — он перекрестился. — И вас уже ищут. Дорога до Нижнего и Курмыша прочёсывается вдоль и поперёк.

— Ты поможешь нам? — с надеждой спросила Инна.

— Мой дом, твой дом, — ответил он. И Инна тут же обняла Варлаама и зарыдала.

— Ну что ты… тише-тише…

Москва. Кремль.

Мария Борисовна.

Два дня после смерти Алёны.

Мария Борисовна застонала и разлепила глаза. Над ней плыл расписной потолок опочивальни с изображением трав и птиц.

Рядом тут же ахнули.

— Очнулась! — одна из служанок сорвалась с лавки и метнулась к дверям. — Очнулась! Великая княгиня очнулась!

Крик ударил по голове, и Мария Борисовна зажмурилась и переждала, когда боль утихнет. За дверями забегали, что-то упало и покатилось по половицам.

И почти сразу дверь распахнулась и вошёл митрополит Кирилл и перекрестился с порога.

— Ну, слава Богу. Жива.

— Что произошло? — спросила Мария Борисовна.

Собственный голос был севшим, а во рту было сухо.

Кирилл не ответил. Повёл рукой, и служанки потянулись вон, кланяясь на ходу и путаясь в подолах. А к постели шагнул человек в европейском платье, которого она не признала.

— Я прошу меня простить, — сказал он с акцентом, — но Великой княгине сейчас лучше всего отдыхать. Разговоры подождут до завтра.

— Кто это? — спросила Мария Борисовна, глядя на Кирилла.

— Медикус из Венеции. Мессер Пьетро Тревизан. Прибыл с посольством, что приехало за орудиями. Лучший лекарь из всех, кто нашёлся в Москве.

Она перевела взгляд на венецианца. Тот вежливо улыбнулся, всем своим видом показывая, как он рад её пробуждению.

— Пошёл вон.

Улыбка не дрогнула. Мессер Тревизан поклонился, подхватил свою сумку и быстро вышел.

Дверь затворилась. Они с Кириллом остались одни.

— Что произошло? — повторила она. — Сколько я здесь лежу?

— Два дня. — Кирилл придвинул стул и сел у изголовья. — А что ты помнишь последнее?

Она попыталась собрать память в кучу. Но память собираться не желала. — Последнее, что я помню… я ехала на подворье Строгановых. А потом…

Она осеклась. Глаза расширились сами собой.

— Не может быть, — с неверием произнесла княгиня и подняла взгляд на митрополита. — Алёна мертва?

— Да.

— Твою мать…

Она схватилась за голову. Боль накатила волной, выдавила из глаз слёзы.

— Как же больно… — прошипела она сквозь зубы.

Кирилл сидел молча. Просто ждал, пока приступ отпустит.

— Что было дальше? — спросила она, когда снова смогла говорить.

— Дальше был бой.

— Какой, к чертям, бой?

— Не богохульствуй, Мария Борисовна.

— Кирилл… — она выдохнула через нос. — Я сейчас не в том настроении, чтобы думать о высоких материях. Какой бой мог вообще быть? Ты хоть понимаешь, что произойдёт, когда Строганов узнает о смерти Алёны?

Мысли в голове крутились быстро. Она ещё не понимала, что случилось и почему. Но одно знала твёрдо, как «Отче наш»: смерти Алёны Дмитрий не простит. Никому и никогда.

Кирилл дождался, пока она задышит ровнее. Она посмотрела на поставец у кровати.

— Подай стакан.

Он подал. Правда сначала поправил подушки у неё под спиной. Она сделала несколько глотков.

— Рассказывай. Всё, что знаешь.

И Кирилл принялся рассказывать.

Как рында из её сопровождения, вскинул арбалет, когда Алёна Андреевна вышла встречать княгиню. Как крикнул что-то про колдовство рода Строгановых. И выстрелил. В упор.

Богдан, строгановский сотник, успел подхватить Алёну на руки. А второй, Глав, метнул нож в шею стрелявшему рынде.

Дальше события закрутились ещё сильнее. Ворота подворья захлопнулись. Со стен ударили арбалеты. Два болта достались её коню, который рухнул на всём ходу и придавил её. На этом её собственная память и обрывалась, теперь понятно почему.

Мария Борисовна слушала, глядя в потолок.

— Так… получается… — она медленно перевела взгляд на митрополита. — Воины Дмитрия пытались меня убить.

— Да, — не задумываясь ответил Кирилл.

— Как я могла это допустить… — она покачала головой и тут же пожалела. — Они все мертвы?

— Несколько выжили. Сидят в порубе. Ждут твоего решения.

Кирилл поднялся со стула. Прошёлся вдоль кровати, заложив руки за спину. И по этому хождению Мария Борисовна поняла, плохие новости на этом не закончились.

— Из тридцати выжило четверо. — Он остановился у окна. — Они убили больше двух с половиной сотен. Рынды, московская стража. Возле подворья Строганова вся земля пропитана кровью. Ещё почти сотня раненых.

Она не сразу поверила услышанному. Переспросила.

— Как такое могло произойти? Откуда такие потери?

— Рынды. — Кирилл помолчал. — К их чести, все они пытались спасти тебя и вытащить из-под коня. Поэтому их перебили из арбалетов. Ты была закрыта их телами, потому тебя и не посекло потом осколками гранат. — Он повернулся от окна. — Пара возниц успела убежать и добраться до Кремля. Мария Ярославна, узнав, что на тебя напали, тут же отправила на помощь всю московскую стражу.

— И?

— Они попытались взять подворье приступом. Но строгановские уже были готовы. Закидали их гранатами со стен. Тебя, к счастью, успели вынести. Ты была без памяти, тебя сразу доставили в Кремль.

— Что было дальше?

— Такого боя Москва ещё никогда не видела.

— Что ты этим хочешь сказать?

— А то, что от всей твоей отборной стражи остались невредимыми всего пять десятков. И из сотни раненных лишь треть вернётся в строй… остальные — калеки на всю жизнь.

Мария Борисовна вздохнула и прикрыла глаза.

Двести пятьдесят. Тридцать человек за стенами положили двести пятьдесят. Она вспомнила, как эти тридцать стояли у ворот строгановского подворья… неприметные мужи в простых кольчугах, ни золота, ни куньих шапок. Она тогда ещё подумала, что скромно живёт воевода.

— Дмитрий сам очень сильный воин, — сказала она, не открывая глаз, — и его не могли окружать слабаки.

Кирилл промолчал.

Мария Борисовна соображала ещё туго. Поэтому не сразу вспомнила, что Алёна была на подворье не одна. Что там жил целый дом. И когда вспомнила, внутри всё сжалось.

— Что с детьми? — она открыла глаза. — Как их там… Аня и Анфиса, кажется?

— Живы. И, судя по всему, бежали. Мария Ярославна дала приказ их найти. По всей Москве вторые сутки идут обыски. Но, скорее всего, их в городе уже нет.

— Вот оно как, — выдохнула княгиня.

Облегчение было таким, что она сама себе удивилась. Чужие дети. Дети человека, чьи воины пытались её убить. А отпустило, как будто про своих услышала.

— Надеюсь, всем понятно, что дети Дмитрия не должны пострадать?

— Разумеется, — ответил Кирилл.

— Они точно были на подворье, когда начался штурм?

— Да.

— Кирилл, ты же понимаешь, что они не могли раствориться?

— Мы подозреваем… — он чуть запнулся на этом «мы», и она отметила запинку, — что под домом есть подземный ход. Но до сих пор его не нашли.

— Ищите лучше, — повысила она голос и снова поплатилась виском.

Кирилл посмотрел на неё внимательно.

— Ты хочешь доверить поиск детей Строганова мне?

Мария Борисовна ненадолго задумалась.

— А кому ещё я могу это доверить? Не свекрови же, которая, судя по всему, взяла бразды правления пока я лежала в беспамятстве. — Она посмотрела на митрополита в упор. — К слову, какие приказы она ещё отдала?

— Не могу знать, — ответил Кирилл.

Ответил он крайне быстро. И именно поэтому Марии Борисовне показалось, что он врёт. Слишком уж чисто вышло. Правда обычно выходит корявее.

Но продолжать этот разговор она не стала. Сейчас у неё не было сил даже на то, чтобы держать стакан… какие уж тут допросы митрополита.

Кирилл тем временем усмехнулся уголком рта.

— Вот уж не думал, что мне придётся таким заниматься. Мирскими делами… Сыск, обыски, поруб.

— А кому мне ещё это поручить⁈ — она приподнялась на подушках, и злость на секунду пересилила боль. — Строганова нет. Холмского нет. Шуйского нет. Все под Казанью!

Она откинулась назад и скривилась.

— Боже… Как думаешь, ему уже послали гонцов о произошедшем?

— Я думаю, что да, — ответил Кирилл.

Она представила как где-то там, под казанскими стенами, среди пушек и шатров, Дмитрию читают чужое письмо. И что у него в этот миг делается с лицом.

— Как закончим, позовёшь ко мне Ощеру. Будем писать письмо Строганову.

И она опять чертыхнулась. Кирилл нахмурился, но смолчал.

— Детей надо найти, — тут же сказала она. — Живых и здоровых. Это первое дело, Кирилл. Первее всех остальных.

— А как мы всё это скажем людям? — спросил митрополит.

— Людям, людям… — повторила она. — Людям скажем… пока не знаю.

И вот это была чистая правда. Потому что сказать было нечего.

— «Боже, как же не вовремя всё это произошло», — подумала Мария Борисовна.

Убита жена Строганова. Беременная жена! В тот час, когда её собственный сын вместе с Дмитрием берёт ханство. Она не была дурой и прекрасно понимала, как это выглядит со стороны. Со стороны это выглядело страшно. Она, Великая княгиня, регент, убила жену своего воеводы. Ту, которой Дмитрий дорожил больше всего на свете. И никакие грамоты, никакие клятвы на кресте этого впечатления не перебьют. Люди верят не грамотам. Люди верят тому, что складно рассказывается у колодца.

А складнее всего у колодца рассказывается про злую княгиню.

— Что по этому рынде, который стрелял в Алёну? Из какого он рода? Почему он это сделал? Кто приказал?

— Он из Захарьиных, — ответил митрополит.

— И? Что удалось по нему узнать?

— Ничего. Когда Мария Ярославна послала стражу в его дом, дом уже пылал. И только Господней волей огонь не перекинулся на соседние дворы.

Дом уже пылал. Мария Борисовна прикрыла глаза. Значит, кто-то подчищал за собой. Быстро подчищал, не жалея огня посреди деревянной Москвы.

— А что сами Захарьины? — спросила она.

Кирилл низко опустил голову.

— Они самые что ни на есть преданные твои люди. Твои и церкви.

— Ты сам себя слышишь? — она приподнялась на локте. — Как они могут быть моими людьми, если один из них убил беременную жену моего воеводы⁈ ВСЕХ ЗАХАРЬИНЫХ НЕМЕДЛЕННО В ПОРУБ! Я ХОЧУ ПОЛУЧИТЬ ОТВЕТЫ — КТО ПРИКАЗАЛ УБИТЬ АЛЁНУ АНДРЕЕВНУ! — голос сорвался на крик, и виски тут же прострелило так, что потемнело в глазах. Она со стоном схватилась за голову. — Боже, как же больно…

— Тебе надо передохнуть, — сказал митрополит и поднялся.

— Наотдыхалась уже, — она махнула рукой, не отнимая вторую от виска. — Зови ко мне Ощеру. Потом я очень хочу пообщаться со своей свекровью… — Она сделала паузу. — Имена всех, кто сейчас сидит в порубе, мне на стол. И если им нужна лекарская помощь, нужно немедленно её оказать. Понял?

— Да, Великая княгиня.

Кирилл поклонился и вышел из её покоев.

Мария Борисовна же стала ждать Ощуру. Хоть она верила, что Дмитрий не навредит её сыну, но всё равно страх никуда деть не могла.

Митрополит Кирилл вышел из покоев княгини и сразу направился к Марии Ярославне.

Идти было недалеко, через два перехода, мимо удвоенных караулов. Стража теперь стояла у каждой лестницы, и воины провожали митрополита поклонами. Кирилл благословлял их на ходу, а думал о своём.

Думалось ему о том, что пастырь из него в последние дни выходит странный. Овец режут, а он считает, кто кого зарезал, и носит вести от одной волчицы к другой.

В покоях Марии Ярославны было светло. Старая княгиня сидела у окна, а рядом, на лавке, пристроились Настя и Елена… дочери Марии Борисовны. Настя читала вслух что-то из Псалтыри, Елена слушала, болтая ногой. Бабушка глядела на внучек, и лицо у неё было почти мягким.

Тимофея здесь не было.

Тимофея здесь не бывало никогда. Старая княгиня обходила младшего внука… не глядела, не спрашивала и даже подарков не слала. Со стороны это можно было принять за стариковскую причуду. Но Кирилл знал, что причуды тут ни при чём. Ведь это благодаря ему Мария Ярославна знала, что Тимофей… сын Глеба Ряполовского. Убийцы её сына Ивана Васильевича.

Знание это досталось Кириллу даром, если можно назвать даром чужую предсмертную муку.

Митрополит Филипп умирал долго. К концу он то впадал в беспамятство, то возвращался и подолгу молчал, глядя в потолок кельи. И в одну из ночей, когда Кирилл сидел при нём, Филипп вдруг решил, что перед ним стоит Иван Васильевич. Пришедший спросить за дела его…

И Филипп стал просить у него прощения.

Слово за слово из умирающего вышло всё. Про Глеба и Великую княгиню. Про то, чьё на самом деле семя Тимофей. Про духовную грамоту, писанную задним числом и состаренную над свечой. Про то, что они втроём сделали… он сам, Строганов и Мария Борисовна. В тот момент Кирилл сидел ни жив ни мёртв и слушал, как рушится всё, во что положено верить подданному.

Потом Филипп пришёл в себя. Понял по лицу Кирилла, что наговорил. И заплакал, впервые на памяти Кирилла. Клятвенно просил не рассказывать никому. Просил его, как своего преемника, отпустить ему этот грех.

Кирилл отпустил… а что ему оставалось.

Поначалу он честно собирался унести услышанное с собой в могилу. Тайна исповеди, тайна умирающего… тут и рассуждать не о чем. Он молчал год. Молчал и второй. Молчал бы и дальше, если бы Строганов не перешёл ему дорогу и не полез не в свои дела.

Все идут на причастие. Все! И бояре, и дьяки, и ближние люди княгини. Идут и рассказывают о самых потаённых страхах и грехах, потому что больше рассказать некому. Так Кирилл и узнал то, от чего у него похолодело внутри: Мария Борисовна и Строганов собираются поддержать нестяжателей. Тех, кто требует от церкви отказаться от земель. От сёл, от крестьянского труда, от всего, на чём Дом Пречистой стоял веками. Иосифляне отстаивали право церкви владеть, и Кирилл был с ними всей душой, хоть вслух против нестяжателей и не выступал. Потому что, если называть вещи своими именами, задумка княгини и её воеводы означала одно: обворовать церковь! Раздать то, что копилось поколениями, что даровано вкладами князей и слезами вдов.

А ведь это ещё не всё. Это ведь Строганов надоумил Великую княгиню продавать орудия османам. Христианские пушки под стены христианских крепостей. Кирилл тогда возражал, приводил Писание, царя Иосафата примером ставил… его выслушали и сделали по-своему.

Власть Строганова росла слишком быстро. Он стоял у пушек, у казны, у уха княгини, у будущего Великого князя.

И Кирилл пришёл к неутешительному выводу — Строганова надо убрать с доски. Отодвинуть от Марии Борисовны. И ему нужны были союзники.

Вот только он никогда не соглашался на то, чтобы убивать беременную женщину. Никогда и ни за что. Он предлагал другое! Но в этом вопросе его переиграла Мария Ярославна.

У старой княгини был свой счёт. Строганов не пощадил её детей, и Углицкого и Волоцкого казнили. Так почему она должна щадить его? Правильно. Незачем. Кирилл слышал от неё это рассуждение и запомнил дословно.

Княгиня заметила его у дверей. Посмотрела на внучек и попросила.

— Ступайте, голубушки. Матушка ваша очнулась, навестите её. Она соскучилась.

Девочки просияли. Поцеловали бабушку в обе щеки и выпорхнули за дверь, чуть не сбив митрополита с ног.

Оставшись с ним наедине, Мария Ярославна молча показала на стул.

Кирилл усмехнулся про себя. Полчаса назад у другой Марии он сам придвигал себе такой же стул. Две княгини, два стула, один митрополит на побегушках.

Он сел напротив.

— Ну как она? — спросила Мария Ярославна.

— Я не лекарь, — ответил митрополит, — но жить она будет.

— Ну-у… — задумчиво протянула старая княгиня. — Это не такой уж и плохой вариант. Пускай живёт.

Сказано это было так, что Кирилл на миг усомнился, вариант ли это вообще обсуждался. Уточнять он не стал.

— Что ты ей рассказал?

— Рассказал, что рында был из Захарьиных.

Мария Ярославна усмехнулась.

— Вот только кто теперь разберётся, кто именно стрелял…

Кирилл промолчал, зная, что стрелял другой человек. К слову, стрелявший тоже погиб, но учитывая, что свидетелей не осталось, то вину было решено переложить на боярский род Захарьиных, которые кстати, поддерживали нестяжателей. Это не задумывалось заранее. Мысль пришла уже в процессе, когда разбирали тела погибших. И верный Кириллу человек, вытащил нож из шеи одного рынды, и оставил в шее другого.

Заметать следы, так заметать…

— Удалось найти детей? — спросил он.

— Нет, — ответила Мария Ярославна. — Мои люди рыщут по всем домам и всем дорогам.

— Я думаю, их нет в Москве, — сказал Кирилл.

Старая княгиня задумалась.

— Тогда имеет смысл направить людей на дорогу к Нижнему Новгороду. Куда им ещё бежать, кроме как не к Бледному. Думаю, там мы их и найдём.

— Думаю, это будет правильное решение, — сказал Кирилл.

И замолчал. То, что он хотел спросить, давно жгло его изнутри, и задавать этот вопрос надо было либо сейчас, либо никогда. Он посмотрел на женщину.

— Столько крови пролилось… — проговорил он. — Двести пятьдесят душ у одних ворот. А ведь мы могли просто обнародовать связь княгини с Ряполовским. И то, что Строганов её покрывал. Этого хватило бы с лихвой. Ни поруба, ни вдов, ни сирот. А ты выбрала путь через кровь. Зачем? Мы договаривались с тобой о другом!

Мария Ярославна скривилась.

— Вот когда у тебя будут свои дети, — сказала она, глядя ему в глаза, — и не дай Бог их казнят у тебя на глазах… вот только тогда ты поймёшь. — Она помолчала. — Строганов и Машка должны поплатиться за то, что совершили. И только я мерю каково будет их наказание.

Кирилл смотрел на Марию Ярославну… и понимал, что назад ему теперь дороги нет.

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Рассвет русского царства. Книга 12