[xyz-ips snippet="Card"] Содержание книги Город вечного дождя и тусклых фонарей, где дыхание осени наполняет воздух влажной прохладой и несбывшимися надеждами, становится не просто декорацией, а живым участником духовной драмы, разворачивающейся на страницах романа Натальи Муковниной. В этом смешении серых дней и сырой улицы живёт главный герой — Руслан, человек, уставший от тягот повседневности, отчуждённости и горечи собственных воспоминаний. Его душа, словно истёртая тонкая бумага, на которой читатель видит царапины боли и воспоминаний, наполнена болезненным желанием понять и принять собственное место в мире.
Неожиданная встреча с Мариной — девочкой из параллельного класса, которая в прошлом была источником насмешек и унижений, становится катализатором сложной внутренней борьбы. Но их диалог — это не просто разговор двух бывших одноклассников. Это столкновение прошлого и настоящего, памяти, что живёт внутри кожуры забвения, и тихой боли, которая остаётся незаметной для окружающих. Взгляд, наполняющий комнату старыми обоями цветочным узором, котрые выцвели, как воспоминания, вызывает неумолимое осознание: время не способно смыть душевные раны, а попытка закрыть глаза на былое приводит только к внутреннему разладу.
В центре повествования — не столько внешние события, сколько те сложные, едва уловимые переживания, которые формируют внутренний мир героя. Его болезненная уязвимость, стремление к признанию и желание вырваться из ловушки прошлого — вот те нити, которыми ткётся ткань этой повествовательной мозаики. Руслан — не безупречный герой, и именно от этого его образ становится близким и живым. Его борьба — это борьба каждого, кто когда-либо ощущал запах одиночества, давление старых обид и неумение двигаться вперёд, неся груз несбывшихся надежд.
Сюжет разворачивается неторопливо, будто наблюдения за непрекращающимся дождём, на фоне которого движутся события, сменяющиеся как кадры старого фильма. Этот ход даёт возможность почувствовать глубину состояний героя и понять, насколько сквозь призму мелочей — шепота голосов, царапин на подоконнике, запаха забытых вещей — проявляется вся полнота его внутреннего мира и его борьбы.
Темы любви, одиночества, болезненного взросления становятся основой не столько для простого рассказа, сколько для тонкого исследования души, находящейся в плену своих собственных страхов и воспоминаний. В этой истории любовь предстает одновременно как свет и как источник страданий — как сила, которая не признаёт условий, проникает сквозь все стены и барьеры, вынуждая главного героя взглянуть в глаза той части себя, которую он предпочёл бы забыть.
Перед читателем раскрывается не просто история отношений, а сложное переплетение чувств, ощущений и воспоминаний, где каждое слово наполнено эмоциями, а каждая сцена звучит эхом давно прошедших дней и неосуществленных желаний. Восхитительная в своей простоте и глубине, эта повестка заставляет задуматься о природе человеческой привязанности, о том, как прошлое формирует настоящее и каким образом мы способны принимать и отпускать то, что когда-то казалось неотъемлемой частью нас.
Вода, которая то льётся с неба, то капает с обветшалых крыш, становится метафорой изменчивости чувства, которое не просит и не требует ответной ласки. Любовь здесь — это терпение и ожидание, призыв не сдаваться, несмотря на преграды и страхи. И даже если сердце колотится у горла, а руки сжимают горькую правду прошлых лет, герой продолжает идти вперёд, зная, что назад дороги нет.
Эта история — словно хрупкий голос из прошлого, который обращается к каждому, кто когда-либо испытывал одновременно и отчаяние, и надежду, кто искал свет в сумерках и хотел услышать простое человеческое признание: «Ты мне нужен». Наталья Муковнина тонко выводит на поверхность то, что обычно скрыто глубоко внутри — бессилие и силу одновременно, уязвимость и непреклонность, страх и бесконечное желание любить и быть понятым.
Автор: Наталья Муковнина
Говорят, чужие люди проверяются горем, а свои — радостью. Спорно. Иногда, чтобы понять, твой ли это человек, достаточно просто пережить с ним смену сезонов. Посмотреть на него не на тусовке, а в серый ноябрьский вторник, когда мир похож на старую фотку, с которой вымыли все цвета. И если даже в этой монохромной тоске вы греете друг друга одним лишь взглядом — это оно. Тот самый. Без вариантов.
Но что, если взгляд греет только в одну сторону? Что, если для неё это был тот самый ноябрьский вторник, а для него — лишь жестокая расплата за чужое безумие?
Его ладони — большие, грубые, в мозолях — сжимали её плечи. Не просто держали, а давили с такой силой, что, казалось, ещё чуть-чуть — и он услышит хруст её костей. Хрупкая, мелкая, нелепая в этой дурацкой куртке с чужого плеча. А она стоит, смотрит своими огромными глазищами и молчит. И в этом молчании — вся её суть. Вся её больная, вывернутая наизнанку душа.
Он не знал, зачем она таскается за ним. Не знал, почему из всех людей в этом городе она выбрала именно его. Он для неё — никто. Случайный прохожий, которого она однажды заметила в толпе и с тех пор не может выкинуть из головы. Она не знает его имени, не знает, чем он живёт, кто его друзья, что он любит на завтрак и какие кошмары ему снятся по ночам. Она не знает ничего. Но это не мешает ей быть абсолютно уверенной: он — её судьба.
Неважно, что его пальцы сжимаются на её плечах с явным желанием сломать. В её голове это — искажённое проявление страсти. В её голове его агрессия — лишь защита, за которой прячется любовь. Потому что он не может её не любить. Просто ещё не понял этого. Просто боится своих чувств. Просто она должна быть терпеливой.
Сумерки сгущались. Единственный работающий фонарь в нескольких шагах от них заморгал, будто пытался подать ей сигнал: «Беги». Она не слышала и ре замечала ничего, кроме голоса в своей голове, который твердил: «Он любит тебя. Он просто пока не осознал. Ты должна быть рядом. Ты должна доказать. Должна ждать».
— И долго ещё ты будешь меня преследовать?
Слова, произнесённые злым шёпотом, заставили её сжаться в комок. Но не от страха — от восторга. Он говорит с ней. Он смотрит на неё. Он прикасается к ней. Впервые за все эти недели — не просто проходит мимо, не делает вид, что не замечает, а стоит здесь, в этом тёмном переулке, и полностью, безраздельно принадлежит ей. Его глаза, его голос, его дыхание — всё её. Только её.
Хотелось сказать хоть что-то. Но слова были не нужны. Слова всё испортят. Она просто смотрела на него, впитывая каждую чёрточку его лица: тёмные глаза, в которых сейчас плясало что-то опасное; глубокую складку между бровей; жёсткую линию рта. Ей до безумия захотелось прикоснуться к этой складке. Разгладить. Сказать, что всё будет хорошо. Что она рядом. Что она никуда не уйдёт. И когда-нибудь он обязательно улыбнётся — по-настоящему, как она видела однажды, когда он стоял с друзьями и смеялся, и морщинки собирались не на лбу, а в уголках глаз. Она видела. Она запомнила. Она знает, какой он на самом деле. Не этот — злой, грубый, опасный. А тот — тёплый, живой, настоящий. И однажды он покажет ей эту сторону. Однажды поймёт, что только она способна его понять.
— Будешь теперь молчать? — прошипел он сквозь зубы.
Хватка на плечах ослабла, и его ладони медленно, почти невесомо заскользили вниз, к предплечьям. Сердце замерло. Это прикосновение — нежное, почти интимное — было доказательством. Вот оно. То, о чём она знала с самого начала. Под всей этой грубостью, под криками и угрозами, он чувствует к ней то же, что и она к нему. Не может не чувствовать. Его жёсткие пальцы коснулись её запястий, и она замерла, боясь спугнуть момент. Это была ласка. Настоящая ласка. Она видела, как смягчилось что-то в его глазах. Видела, как дрогнули ресницы. Он тоже это чувствует. Просто боится признаться.
Но ласка была ложной. Ловушкой, которую она сама себе нарисовала. Пальцы резко, до боли сжали предплечья. Боль пронзила до локтя, и она вскрикнула, закусила губу, чтобы не расплакаться. В уголках глаз собралась влага.
Но даже боль была для неё подарком. Он касается её. Чувствует что-то. Пусть это ярость — но это эмоция. Яркая, сильная, направленная только на неё. А значит, она ему небезразлична. Значит, нужно просто подобрать ключ. Просто быть достаточно терпеливой. Просто переждать бурю.
Он тряхнул её — грубо, резко.
— Смотри на меня, когда я тебя спрашиваю, — рявкнул он.
И она подняла голову. Словно кукла, которую дёрнули за ниточки. Сердце колотилось где-то у горла. Лёгкие жгло. В горле застрял комок. Но она смотрела ему прямо в глаза — сейчас похожие на два куска предгрозового неба. В её же не было ни страха, ни обиды, ни мольбы. Только слепая, абсолютная, непробиваемая вера. Вера в то, что он её любит. Вера в то, что его жестокость — лишь проверка. Вера в то, что однажды он сдастся, перестанет притворяться и станет тем, кого она видит в своих фантазиях.
Парень резко оттолкнул её. Просто взял и отшвырнул, как надоевшую игрушку. Девушка покачнулась, каблуки проскрежетали по мокрому асфальту. Мир на секунду поплыл, но инстинкты сработали быстрее разума — она выставила ногу и удержалась. Белокурые кудряшки, влажные от осенней мороси, подпрыгнули и снова легли на плечи.
А он смотрел. Ждал, наверное, что она расплачется. Что побежит следом. Что начнёт оправдываться или молить о прощении. Но она просто стояла и смотрела в ответ. И в её глазах плясало что-то совершенно ему непонятное. Это была не грусть. Не страх. Не боль. И уж точно не мольба. Это было что-то безумное. Чистое, искрящееся безумие. Какая-то дикая, необъяснимая уверенность, от которой ему самому стало не по себе. Это была любовь. Та любовь, которая не спрашивает разрешения. Которая не нуждается во взаимности. Которая питается сама собой, своими иллюзиями, своими фантазиями и редкими крохами реального контакта. Даже такого — грубого, жестокого, унизительного. Для неё это было лучше, чем ничего. Лучше, чем пустота. Лучше, чем одиночество.
Он резко развернулся и зашагал прочь. Шаги тяжёлые, размашистые. Она смотрела на его широкую спину, обтянутую чёрной курткой, и не двигалась с места. Раз, два, три, четыре, пять шагов... А потом он остановился. Медленно, очень медленно повернулся вполоборота. Фонарь моргнул, выхватывая из темноты резкие черты его лица — перекошенный рот, побелевшие скулы, глаза, полные презрения.
Он окинул её взглядом с ног до головы. Медленно, словно оценивая степень её безумия. Задержался на лице. Впился взглядом прямо в её глаза. И процедил сквозь зубы, искажая слова в злобном оскале:
— Ты совсем берега попутала, малахольная? Ещё раз увижу твою тупую физиономию рядом с собой — я тебя в асфальт закатаю. Это не угроза, поняла? Это, мать твою, обещание. Не лезь ко мне. Забудь дорогу. Забудь вообще, что видела меня когда-то. Потому что в следующий раз я церемониться не стану — пойдёшь домой без своих кудряшек, ясно тебе? Думаешь, ты особенная? Думаешь, тебе можно за мной таскаться? Ты — никто. Ошибка природы, которую я больше не намерен терпеть. Исчезни. Сдохни. Провались. Мне плевать, что с тобой будет. Просто уберись из моей жизни.
Он отвернулся и ушёл. На этот раз — не оборачиваясь. Шаги стихали в глубине переулка, а она всё стояла под моргающим фонарём, глядя в темноту, где растворился его силуэт. Сердце всё ещё колотилось где-то у горла. Плечи болели. В горле стоял комок. Но на губах — совершенно неуместно — расцветала странная, едва заметная улыбка.
Она знала. Знала с самого начала. Его слова — пустые. Его жестокость — напускная. Он просто защищается. Просто боится. Просто не готов пока принять ту огромную, всепоглощающую любовь, которая связывает их. Но однажды он поймёт. Однажды он устанет бороться. И тогда он придёт. Она будет ждать. Она будет рядом. Она будет терпеливой. Как была терпеливой все эти недели. Потому что их любовь — это не вопрос выбора. Это судьба. А от судьбы не убежишь. Даже если очень хочется. Даже если бежать со всех ног.
Он ещё не знает, но он уже её. Просто пока не осознал.
Она круто развернулась на каблуках, отчего длинная юбка закружилась вокруг ног. Куртка старшего брата, небрежно накинутая на плечи, сползла и упала на мокрый асфальт. Девушка замерла, глядя на тёмную ткань, распластавшуюся у её ног, и тихо, почти интимно рассмеялась, наклоняясь за ней. Она отряхнула куртку от капель влаги и вытянула перед собой, держа её за плечи, словно партнёра по танцу.
— Что ты говоришь? — игриво переспросила она у вещи, чуть склонив голову набок. В её глазах плясали те же искры безумного счастья. — Хочешь со мной потанцевать? Ох, я даже не знаю. Уже так поздно, мама волноваться будет... Да и холодно... Хотя...
Она нежно прижала куртку к груди, зарылась носом в воротник и прикрыла глаза.
В своём мире, который не имел ничего общего с серым ноябрьским вторником, она обнимала Его. А он обнимал её в ответ. Крепко. До хруста в рёбрах. И шептал горячо в ухо, как сходит по ней с ума.
Сладко вздохнув, она открыла глаза и, продолжая судорожно прижимать к себе куртку, поспешила домой — в темноту, где для неё никогда не гас свет.
Эта бесконечная дорога меня убивала. Не просто убивала — выпотрошила, высушила, выжала до последней капли. А потом ещё немного — просто так, из интереса, будто издеваясь: «Ну что, мало? Держи ещё». И я держался. Семь часов. Семь чёртовых часов в душном автомобиле, а отец ещё к тому же принципиально отказывался открывать окна.
— Сквозняк, продует, — буркнул он, когда я в очередной раз попросил хоть немного свежего воздуха.
— Мне душно, — ответил я сквозь зубы.
— Потерпишь. Не маленький.
Я стиснул челюсти и отвернулся к окну. Спорить с ним — всё равно что биться головой о бетонную стену. Голова треснет быстрее.
Мать сидела впереди, уткнувшись в телефон, пока сеть не пропала окончательно. Она листала ленту, хмурилась, перезагружала страницу — снова и снова, с упрямством, достойным лучшего применения. А потом просто положила телефон на колени экраном вниз и стала смотреть в окно. На проплывающие мимо поля, перелески, редкие деревеньки, которые выглядели так, будто застряли в позапрошлом веке. Или в позапрошлой жизни. Или вообще не отсюда — из какого-то параллельного мира, где время течёт иначе. Медленно. Вязко. Как мёд, который забыли на столе и он засахарился.
Я сидел сзади и смотрел, как деления уровня сигнала уползают в ноль одно за другим. Сначала пропал 4G. Я выругался про себя. Потом просто интернет — та же песня. Как будто кто-то перереза́л нить, связывающую меня с реальным миром, — медленно, с наслаждением, волокно за волокном. А потом на экране высветилось короткое и безнадёжное: «Нет сети».
Всё. Конец. Финиш. Добро пожаловать в каменный век.
Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. Внутри закипало глухое, бессильное бешенство. Хотелось выйти из машины прямо на ходу — пусть ловят, кричат, плевать. Либо развернуть эту чёртову тачку и уехать обратно — туда, где есть нормальный вай-фай, где люди не смотрят на тебя как на прокажённого, если ты не местный, и где не нужно притворяться, что всё в порядке.
Но я молчал. Какой смысл? Взрослым плевать. У них свои игры, планы, интриги. Своё бесконечное «так надо», в котором ты — всего лишь багаж. Мебель. Приложение к документам. Довесок к семейному бюджету, который почему-то обязан быть благодарным за то, что его вообще взяли с собой.
Городок показался внезапно — вынырнул из-за холма серой, неприветливой кляксой, будто стыдился себя и хотел спрятаться обратно. Кособокие дома жались друг к другу, как замёрзшие дворняги. Облупленная штукатурка свисала лохмотьями. Ржавые водостоки всхлипывали остатками недавнего дождя. Центральная улица — три магазина, почта с выцветшей вывеской «ПОЧТА РОССИИ», аптека и памятник какому-то мужику с усами, на которого птицы не церемонились. И тишина. Такая плотная, вязкая, звенящая тишина, что хотелось прочистить уши. Или закричать — просто чтобы убедиться, что здесь вообще есть звук.
— Приехали, — объявил отец с той особенной интонацией, с какой сообщают о победе. Будто он лично привёл нас к земле обетованной. Будто мы не в дыру приехали, а на курорт.
Двухэтажный дом из красного кирпича, который от времени стал бурым. Покосившееся крыльцо с треснувшей ступенькой. Лужа у входа — большая, мутная, с радужной плёнкой бензина. Такую я помню и в детстве. Она как-будто никуда и не исчезала. В детстве я, кажется, прыгал через эту лужу. Или падал в неё. В памяти всплыло что-то смутное: холод, мокрые штаны, чей-то смех. Чей — уже не помню. Может, и к лучшему. По коже пробежали противные мурашки. Словно вернулся на восемь лет назад.
— Мило, — сказал я, и это слово упало в тишину машины, как камень в колодец.
Мать обернулась. Её взгляд — долгий, внимательный, сканирующий — упёрся в меня. Она всегда так смотрела: будто ждала, что я сейчас сорвусь, заору, устрою скандал. Как обычно бывает. Но в этот раз я решил не доставлять ей такого удовольствия. Просто смотрел в ответ с иронической усмешкой на губах.
Она хотела что-то сказать. Я видел, как дрогнули её густо накрашенные красной помадой губы. Но передумала. Отвернулась. Вышла из машины и хлопнула дверцей — резко, звонко, будто поставила точку. Отец вышел следом за ней, не придавая значения маленькой вспышке психоза. Она всегда такая, поэтому для нас это стало нормой. Я лениво вывалился последним, тем самым поймав на себе раздражённый взгляд главы нашего семейства. Но мне было наплевать. Закинув на одно плечо повидавший лучшие времена портфель с кучей разных брелоков, звенящих от каждого, даже крохотного, движения, я поплёлся прямо в разинутую пасть каменного монстра, что на будущие два месяца станет моим домом.
Отец кряхтел, вытаскивая из багажника чемоданы, мать стояла чуть поодаль, брезгливо оглядывая облупленный фасад и покосившееся крыльцо. У неё было такое лицо, будто она не в дом заходит, а в общественный туалет. Меня заставили вернуться и помочь донести коробку с посудой.
Подъезд встретил запахом сырости, кошачьей мочи и подгоревшего лука — классический букет провинциальной многоэтажки. Ступени скрипели под ногами, перила шатались. Я поднимался и думал только об одном: два месяца и ноги моей здесь больше не будет.
Мы не успели дойти до лестничной клетки, как дверь соседней квартиры распахнулась с таким грохотом, будто её выбили ногой. На площадку выпорхнула женщина — кругленькая, румяная, в цветастом халате и бигуди, прикрытых косынкой.
— Серёжа! — всплеснула она руками, да так, что чуть не задела косяк. — Серёжа, надо же! Соседушки мои дорогие! А я смотрю — машина незнакомая! Неужто, думаю, Хромовы вернулись? А это и правда вы!
Отец поставил чемодан и изобразил вежливую улыбку:
— Здравствуйте, тётя Валя. Да, вот... решили вернуться.
— Ой, да какая я тебе тётя? — захохотала она так, что эхо прокатилось по всему подъезду. — Просто Валентина! Валентина Петровна, если уж с уважением! А это кто у нас? — она перевела взгляд на мать. — Ирочка? Ирочка, родная моя, сколько лет-то! Ах, как вы хорошо выглядите, просто загляденье! А я уж думала, не свидимся. Думала, так и будете в своём городе пропадать, а про нас, грешных, и не вспомните. А тут — на тебе! Вернулись! Ну дела! А чего вернулись-то? В городе-то, поди, лучше. Или ностальгия замучила? Ой, не томите, рассказывайте!
Мать окинула Валентину Петровну таким взглядом, что даже бигуди, кажется, сжались. Она всегда так смотрела на людей, которых считала «не своего круга»: холодно, высокомерно, с лёгким прищуром. Будто разглядывала букашку под микроскопом.
— Добрый вечер, — сказала она ледяным тоном, не удостоив соседку даже намёком на улыбку. Затем поправила причёску, вздёрнула подбородок и, не прибавив ни слова, шагнула к двери квартиры. Щёлкнул замок и она оставила нас двоих против соседки.
Валентина Петровна на секунду замерла, но тут же оправилась — видно, её было не так легко смутить.
— Ну, Ирочка всегда с характером была, — заметила она беззлобно и снова засмеялась. — Ой, да ладно, дело-то житейское. С дороги все уставшие. Серёж, ну ты-то рассказывай: надолго ли? Как работа? А то тут у нас, знаешь, такие новости — Кирдяшевы развелись, у Гусеевых старший в город подался, а младший-то, Ярик, опять на учёт встал. Ох, молодёжь нынче...
Отец принялся отвечать — вежливо, уклончиво, общими фразами: «посмотрим», «поживём — увидим», «работа удалённая, так что без разницы». Я стоял в сторонке, переминался с ноги на ногу и мечтал оказаться где угодно, только не здесь. Коробка оттягивала руки, рюкзак давил на плечо.
И тут я заметил её.
За спиной Валентины Петровны, в дверном проёме, стояла девушка примерно моего возраста. Рыжие волосы заплетены в две тугие косички, на носу — россыпь веснушек, таких ярких, будто кто-то брызнул золотой краской. Глаза — карии, как осенняя листва. Одета просто: футболка, джинсы, тапочки на босу ногу. Она не высовывалась вперёд, не лезла с расспросами, как её бабушка. Просто стояла и смотрела на меня. А потом улыбнулась — открыто, приветливо, безо всякой задней мысли.
И я улыбнулся в ответ. Машинально. Просто потому, что улыбка была настоящей. Первая настоящая вещь за весь этот дерьмовый день.
— Ой, а я ж вас не познакомила! — спохватилась Валентина Петровна, поймав этот обмен взглядами. — Это ж внучка моя, Маринка! Помнишь, небось? Вы ж в детстве вместе играли! В одном классе учились! Ну, Марина, чего встала, как неродная? Поздоровайся!
Марина. Марина.
Имя упало куда-то внутрь, и по позвоночнику пополз холодок. Она вышла вперёд, всё ещё улыбаясь, и сказала:
— Привет. А я тебя помню. Ты Руслан Хромов. Давно не виделись.
Улыбка сползла с моего лица. Не сразу — постепенно, как краска, смываемая водой. В голове что-то щёлкнуло, сцепилось, сложилось. Рыжие косички. Веснушки. И голос — звонкий, насмешливый. Тот самый голос, который я слышал каждый день в с первого по четвёртый классы
"— Рус-Трус читает вслух! Смотрите, он по слогам читает! Рус-Трус, Рус-Трус, корявые буковки!"
"— Ой, а что это у тебя в тетрадке? Это буква «ш» или гусеница? Ха-ха-ха!"
Это была она. Марина. Моя личная, персональная мучительница. Не самая жестокая, нет. До пинков и порванного ранца она не опускалась. Но её насмешки жалили больнее любого удара. Потому что она смеялась надо мной — искренне, весело, от души. Как будто я был клоуном, чья единственная задача — развлекать её на переменах. А она стояла рядом и заливалась смехом, пока её дружки-приятели обзывали меня и прятали мою сменку.
И теперь она стояла здесь. Через восемь лет. И улыбалась мне так, будто ничего не было. Будто мы старые друзья, которые случайно встретились после долгой разлуки.
Моя ответная улыбка исчезла без следа. Я почувствовал, как лицо каменеет — мышцы застыли, взгляд потяжелел. Я смотрел на Марину, но видел не её, а ту девчонку с косичками, которая тыкала пальцем в мою тетрадку и заходилась хохотом.
— Ты что, не узнал меня? — спросила она, всё ещё улыбаясь.
— Узнал, — ответил я. И голос прозвучал совсем не так, как она, наверное, ожидала. Сухо. Жёстко. Без капли тепла.
Улыбка на её лице дрогнула.
— Ой, да ладно тебе, — затараторила Валентина Петровна, не заметив перемены. — Столько лет прошло, дети уже взрослые совсем. Маринка у меня вон какая красавица выросла, да? Невеста хоть куда. А ты, Руслан, возмужал, возмужал. Серёж, ну надо же, время-то как летит...
Отец что-то ответил — я не слушал. Я смотрел на Марину. Она больше не улыбалась. Она смотрела на меня с лёгким недоумением, будто пыталась понять, что не так. Будто у нас с ней совершенно разные воспоминания из того времени. Либо для неё всё это было неважно, забыто, стёрто из памяти.
А для меня — нет.
Я подхватил коробку поудобнее и, не сказав ни слова, шагнул к двери квартиры. Протиснулся мимо отца, мимо Валентины Петровны. За спиной звучал её голос:
— Ой, а чего это он у вас такой неразговорчивый? Или стесняется? Ничего, обвыкнется. У нас тут народ простой, душевный. Маринка, ты чего застыла?..
Дверь квартиры захлопнулась за мной. Я прислонился к стене в прихожей, закрыл глаза и выдохнул. Сердце колотилось где-то у горла. Руки сжимали коробку так, что картон захрустел.
Марина.
Ну конечно. Кто же ещё. Добро пожаловать домой, Рус-Трус.
Поспешил отнести коробку на кухню. Поставил её на стол прямо перед матерью, которая что-то искала в верхних ящиках. Она даже не обратила на меня внимание, чему я был рад. Пока она не вспомнила о моём существовании, поспешил скрыться в своей комнате.
Когда дошёл до знакомой двери со старым постером Человека-паука, остановился. Словно не мог решиться войти внутрь. Я знал, что пути назад нет. И мне придётся войти в портал ведущий в прошлое.
Меня встретили те же обои. Выцветшие, в дурацкий цветочек, который, наверное, вышел из моды ещё до моего рождения. Тот же подоконник, исцарапанный чем-то острым — я провёл пальцем по бороздкам и вдруг вспомнил: циркуль. Я ведь сам это сделал. От скуки. От злости. Из-за снедающего меня одиночества. Тот же шкаф с перекошенной дверцей, которая никогда не закрывалась до конца.
Я ничего не забыл. Ни одной детали.
На внутренней стороне дверцы, если приглядеться, должны были остаться мои каракули — «Р + ...» и дальше неразборчиво. Тогда мне нравилась какая-то девчонка из параллельного класса. Я даже не помнил её лица. Помнил только, что у неё были смешные банты. Я горько усмехнулся. Усмешка вышла кривая — как и всё в этой комнате.
Стянул с плеча портфель и швырнул его в угол. Он ударился о стену и сполз на пол. Я не стал его поднимать. Просто сделал два шага назад и рухнул спиной на кровать. Старая панцирная сетка жалобно застонала подо мной, пружины впились в лопатки, но мне было плевать. Я лежал и смотрел в потолок.
Из кармана достал телефон, распутал наушники — вечно они завязываются в морские узлы, пока лежат без дела, — вставил в уши. На экране — ни одной полоски сети. Только авиарежим и сохранённые плейлисты. Я пролистал треки и включил первый попавшийся.
В ушах зазвучали первые аккорды — тяжёлые, медленные, с давящим басом, от которого вибрировало где-то в груди. Noize MC. «Выдыхай».
Затянись мною в последний раз, ткни меня мордой в стекло,
Дави меня, туши мою страсть, буду дымить назло.
Боль на фильтре грязным бурым пятном, все, что мне от тебя останется.
Урна мой будущий дом и вряд ли мне там понравится...
Закрыл глаза. Бас бил в виски, голос в наушниках звучал прямо в мозг, и на несколько секунд я просто растворился в музыке. Перестал думать. Перестал помнить. Перестал чувствовать.