Девять жизней Je ne vu Квинтус Номен [xyz-ips snippet="Card"] Содержание книги В тени многомерного времени, где пересекаются тропы жизни и смерти, пробуждается герой, который утерял счёт своим жизням, словно листы в забытом дневнике. В этом пространстве нет чёткого деления между прошлым и настоящим, и каждое мгновение становится ключом к разгадке кошмаров и надежд, которые он с собой таит. Именно здесь начинает свой путь человек, чей разум — одновременно лабиринт и пристанище для мурлыкающих существ, переносящий его через зиму стекла и стали, через пылающие печи древнего ремесла, где каждая сплавленная искра говорит о тщете человеческих попыток овладеть непокорной природой. Главный персонаж не просто странник между мирами — он хранитель, кто несёт на себе груз забытых обещаний и тех задач, что ставят котики — загадочные существа, чьё присутствие и нужды звучат, как тихий зов, разгорающийся в сердце героя словно давний огонь. Их голоса пронзают мрак, словно шёпот невидимых голосов, призывающих не только к заботе, но и размышлению о ценности жизни и ответственности за тех, кого мы любим. Он снова и снова оказывается в одном и том же месте, с переноской на груди, с чувством, будто время высмеивает его попытки понять, что произошло и почему судьба не даёт ему покоя. Этот рассказ не ограничивается простым повествованием о возвращениях и переменах; он натуралистично погружает в детальную палитру повседневности героя — запах молока, скрип ногтей на диване, скользкие подковы воспоминаний в заросшем лесу вокруг дома. Мир, который он находит, одновременно пронзительно близок и омрачен древними подробностями языков и обычаев, жестких правил племён, где каждое слово — как кирпич в стене сложного социального строя, а каждое имя — ключ к чему-то большему, чем просто обозначение. Протагонист окружён теми, кто когда-то был ему близок и теперь призывает делать невозможное: сохранять котиков, трудиться, подчиняться, учиться, чтобы не повторять ошибок давно ушедшего времени. Его опыт в кузнице и металлургии обретает особый символизм: наковальня, на которой кузнец отковывает новую наковальню, становится метафорой самопознания и бесконечной работы над собой. Здесь техника и ремесло — не просто способы выживания, а своеобразные обряды, через которые приобретает смысл и сама жизнь, рождающаяся из пламени и волшебства. Проектируя сквозь призму этих переживаний мелодию борьбы и надежды, повествование авторства Квинтуса Номена беспощадно демонстрирует, как человеческая смерть — не конец, а лишь одна из остановок на дороге бесконечного повторения, где сеется новое и умирают старые страхи. Между жизнями герой разбирается в себе, в том, что значит забота, любовь и прощение, учится распознавать язык котиков, который становится для него проводником к самопониманию и спасению. Так разворачивается история, где физический мир тесно переплетён с невидимым — голосами, которые спорят и сомневаются, сновами, что путаются с реальностью, и блеском прошедших дней, застывших в тайных ритуалах и кристаллах воспоминаний. Вместе с героем читатель шагает по лесу, ощущая лёгкий зимний мороз стеклянной стали на коже, ловит запах давно забытых лугов и слышит шорох кошачьих лапок, что ведут сквозь лабиринты перемен. В этом мифе современности и древности нет простых ответов, лишь постоянное напряжение между желанием сохранить и неизбежностью отпустить. Каждая жизнь — не просто испытание, а шанс заглянуть в глубину собственных страхов и желаний, чтобы понять, кто ты есть на самом деле и что значит по-настоящему нести ответственность за тех, кто рядом. Эта книга создаёт пространство для размышлений и чувства, в котором границы между временем и судьбой растворяются. Она звучит тихим эхом тех жизней, что жили и живут в каждом из нас, — историй о любви, утрате и бесконечном стремлении к свету, переплетая их в нежданный цикл, где возвращение становится началом новой дороги, а забытое — не потерянным навсегда. ==================== Междужизние Тимку я нашел, где и ожидал: на его старом «обидном месте», за большим кустом шиповника в углу двора. Вот только пришел я за ним слишком поздно. И с серым котиком, бережно уложенным в переноску, я вернулся в дом… Светло-бежевое сияние, окружившее меня после того, как я закрыл за собой дверь, меня даже не удивило, но не потому, что я удивился, а потому что мне вообще все стало безразлично. И я спокойно (внешне) стоял посреди этого сияния, ровно до тех пор стоял, пока в переноске не послышалась возня и она у меня в руках чуть ли не подпрыгивать стала. Я поставил ее на пол (ну, на то, что здесь пол изображало), расстегнул молнию и из нее вывалились два пушистых комочка. И Тимка, обняв лапами Таффи, ее с громким мурчанием вылизывал, а рыжая котейка буквально лучилась от счастья, пытаясь, в свою очередь, обнять лапами своего приятеля. А я… я сел рядом и заплакал. Ну да, взрослый, даже, наверное, уже очень старый мужчина — и плакал. От счастья, что эти славные зверики снова со мной… — Котики чувствуют человека больше чем нас, — раздался знакомый голос. — Но нас они тоже чувствуют. Да, чувствуют, но человека они чувствуют сильнее. Человеков, других они тоже чувствуют. Да, чувствуют, но нас чувствуют тоже, — и при этих словах оба пушистых комочка мгновенно переместились ко мне на колени, все еще плотно прижимаясь друг к другу. — И человек их чувствует. Очень сильно чувствует. Это плохо, это мешает ему ухаживать за котиками. Не мешает. Мешает. Не мешает, он умер когда ему уже стало не за кем ухаживать. Но это плохо. Да, плохо, человекам всегда нужен кто-то, за кем он может ухаживать. А мы не помогли ему сохранить тех, за кем он ухаживал. Помогли. Нет, мы неправильно почувствовали котиков. Да, неправильно. Но теперь мы знаем, как сделать правильно. Знаем, но не можем. Можем. Не можем. Но мы знаем как смочь. Это займет много времени. Да, но время у нас есть. Располагайся, тебе придется ждать. Да, долго ждать. Недолго. Долго, но не очень. Мы можем ждать долго, теперь мы можем дать человеку все, чтобы он не умер снова. И котикам. И котикам тоже. У нас теперь есть все, что нужно. Не все. Но многое, им хватит. Ему хватит. И котикам тоже хватит. Да. Располагайся и жди. Долго жди. Но не очень долго… Голоса смолкли, я огляделся. Все было таким же, как я помнил: вытекающая из ниоткуда вода, коробки с кормом, мешки с наполнителем, бутылки с молоком и с солью. А в «холодном месте» лежали куски мяса, причем там и говядина была (не зубрятина, а турятина — я теперь в сортах мяса разбирался прекрасно), и большой свиной окорок. И перепелиные яйца в небольшой корзинке, и бутылка от воды с конопляным маслом… Я немедленно наполнил котикам лоток, выложил корма из пакетика в миску, налил водички. Но звери не отходили от меня ни на шаг, то есть они вообще на мне висели, вцепившись в рубашку своими острыми коготочками, так что даже для того, чтобы дать им возможность в лоток сходить, мне пришлось рядом с этим лотком лечь на пол. И затем поставить миску с кормом рядом с собой, причем «окружив» ее ногами, а зверики так и ели, сидя у меня на ногах и не желая слезать на пол. И так же пили. Говорят, что кошки «привыкают к месту», но это не так. Точнее, это не совсем так, а еще точнее — это совсем не так: кошки привыкают к своему дому, а дом у них там, где живет человек, который… которого они считают «своим главным котом в семье». Об этом хорошо знают те, кто летом с котами переезжает на дачу в деревню, а на зиму возвращаются обратно в город: летом у котиков дом — это дача, куда он уезжает с хозяином (или хозяйкой), а зимой — городская квартира, и котикам перемена места жительства ничуть не мешает. Если, конечно, у него есть именно «главный хозяин»: таким они считают всегда только одного человека. А всех прочих членов человеческой семьи они считают «такими же обычными котиками», полезным, и о которых тоже нужно заботиться (особенно за человеческими «котятами») — но главным в семье может быть только один. Причем кошки не подчиняются такому «главному», они его просто любят. По-своем, по-кошачьи, но именно любят. И сильно тоскуют (опять-таки по-своему), когда «главный» на какое-то время «исчезает». И когда «исчезает» кто-то другой в семье, но уже все же меньше… Мне бабушка много раз рассказывала о котике, который у них раньше жил. Он был в доме «совершенно независимым зверем», на людей, казалось, вообще внимания не обращал. Но когда дед как-то уехал неожиданно в командировку на неделю, кот всю неделю пролежал на оставленных в прихожей его тапках и отходил только попить и в лоток. А когда дед вернулся, он — больше недели вообще ничего не евший — бросился к своей миске и принес деду (тот даже и раздеться не успел) и положил перед дедом кусок мясца. Потом, конечно, поел — а дед сидел с ним рядом, и снова стал «независимым зверем». После этого дед, куда-либо уезжая, всегда сначала коту рассказывал, что уезжает он ненадолго и обязательно вернется скоро — и кот его понимал, больше так не переживая — но ежедневно проверяя, стоят ли дедовы тапки в прихожей. Еще у котиков всегда в семье, кроме «вожака», обязательно есть друг, которого они любят не меньше, чем «вождя стаи» — ну, если этот друг в стае появился, когда котики еще не стали совершенно взрослыми. И о друге они так же сильно заботятся, хотя периодически могут и драки устраивать. Однако в подобных даже драках сразу видно, что дерутся именно друзья: ни малейших попыток причинить друг другу боль, а если такое и случается, причем именно что случайно, то драка мгновенно прекращается и «обидчик» бросается нанесенные раны зализывать. И все это на самом деле для них — просто такой чисто кошачий вид развлечения. А ведь даже с «чужими» котами битвы часто заканчиваются серьезными такими травмами и в них никто никого не жалеет. И когда не стало Таффи, а я «исчез» еще раньше… Тимка просто не выдержал двойной утраты… Я специально вслух поинтересовался, что последнее помнят зверики о «предыдущей жизни», но мне никто не ответил. Сразу не ответил никто, а примерно через неделю я услышал: — Котикам не надо помнить плохое, мы их почувствовали не до последних минут. Дней. Да, не до последних дней. Серый котик помнит чуть больше, но котики помнят, как ты уехал и не вернулся сразу. — А я? — Тебе тоже не надо помнить плохое. Но надо помнить, что ты делал неправильно. Это мы делали неправильно. Правильно. Мы неправильно почувствовали котиков. Но мы знаем теперь, как нужно правильно. Знаем, но не можем. Можем. Не можем, но скоро сможем. Очень скоро. Да. Очень скоро. Но все равно придется еще ждать. Лучше ждать, чем потом умирать от тоски по потерянным друзьям. Котики стали друзьями человека? Да. Нет. Нет, но они просто стали как члены семьи. У человеков отношения в семье другие. Не другие, просто у человека тогда не получилась семья. Получилась. Не получилась, в племени род не стал еще семьей. Это спор о терминах. Это спор об отношениях. Верно, но это неважно. Важно, нам придется почувствовать и человека, чтобы он правильно заботился о котиках. И котиков, чтобы человек мог правильно о них заботиться. Да. Еще вопросы. — Что? Это вы мне? У меня есть вопросы… а что случилось с… ну, с неандертальцами? — Ему нельзя об этом говорить. Можно. Он не поймет. Тем более можно, он сможет понять, как лучше заботиться о котиках. Да. От овладения огнем до использования металла проходит примерно тридцать тысяч лет. От металла до земледелия проходит пять тысяч. От земледелия до машин две тысячи, до машин, работающих на топливе, еще две. Ты дал неандертальцам и металл, и земледелие. И машины. Да, и машины. Сейчас в той реальности… Мы не знаем. Да, сейчас уже не знаем, но семь тысяч лет назад, пока мы еще чувствовали реальность неандертальцев, у них полет с Земли на станции на Плутоне, занимал неделю. Нет, десять суток. Это неважно. Неважно, но мы теперь их не чувствуем и не знаем, что в той реальности происходит. Мы утратили с ними связь. — То есть вы меня вернете в ту, откуда взяли сейчас? — Нет. Мы ее еще чувствуем, там много котиков, которые хорошо чувствуют нас. Но мы чувствуем только в одну сторону. Да, они еще быстрее отдаляются от нашей реальности. Да, и мы тебя опять вернем в текущую реальность. Но позже. Много позже. Немного. Мы не знаем, нам нужно время, чтобы прочувствовать котиков правильно. И человека. И человека, да. Жди. Недолго жди. Долго. Это не имеет значения. Да, не имеет… Еще в прошлый раз я заметил, что «эти» как-то забавно обращаются со временем, но тогда я подумал, что сам ошибся. А теперь… вот чего-чего, а времени у меня действительно было много, и я на время сейчас стал и свое внимание обращать. В прошлый раз мне показалось, что дата на телефоне сбилась, а теперь выяснил, что «здесь» оно именно так и течет: раз примерно в две недели оно возвращается «в начало», хотя я прекрасно помнил все, что происходило перед этим «возвращением». И «возвращалось» время всегда, когда я спал, на двенадцать суток возвращалось — впрочем, это было действительно «неважно». Вот только зверики никак не росли, так и оставались трехмесячными котятами, такими же шустрыми и веселыми. И такими же постоянно голодными — но и с этим я теперь ни малейших проблем не испытывал: корма им было вдоволь. Но «возвращалось» не только время: я, после того, как дата на телефоне во второй раз «вернулась», сделал зарубки на топорище — но когда дата в третий раз поменялась, зарубки исчезли, как будто их и не было никогда. И дырки на рубашке, постоянно появляющиеся после того, как зверики на моей (по счастью, не «родной») шкуре поползали, тоже исчезали — но я как-то быстро (и очень легко) к этому привык. Как привык и к тому, что пропадали «дырки» и на моей собственной шкуре, а в кошачьем лотке появлялись две кучки (видимо, одни и те же) кошачьих какашек — но их-то здесь выкинуть вообще не проблема… По моим подсчетам (в достоверности которых все же у меня уверенности не было ни малейшей), в этот раз я провел в «нигде» месяца три, что меня вообще никак не раздражало: здесь вообще ничего не происходило. По крайней мере внешне ничего не менялось, а вот «внутри меня» что-то все же менялось. И даже то, что меня ничего не раздражало, на определенные мысли наводило: мне стало просто интересно, две предыдущие жизни мой характер изменили или это «эти» так меня «прочувствовали». Я ведь раньше сильно психовал и из-за куда как менее значимых поводов, а тут… Нет, мне не было «на все плевать», я просто стал как-то спокойнее с происходящему относиться. Ко всему происходящему. Разве что к котикам я стал относиться еще лучше: теперь зверюшки спали исключительно у меня за пазухой и мне это нравилось все больше. И я радовался, что они, наконец, самостоятельно от меня отходили и окружающую действительность тоже воспринимали уже спокойно, хотя ближе чем на метр к «стене» и не подходили, даже с меня спрыгивали, когда я шел за водой или выкидывать всякий мусор. А я вот «за стену» ходил, правда, без особого успеха. Сначала я просто попробовал пройти подальше от пола — и не встретил ни малейшего сопротивления. Разве что было несколько странно «наступать ни на что» — но ведь на пол можно и не смотреть! Так что решил отойти как можно дальше в надежде, что когда-нибудь я дойду до конца этого странного места, но… Я героически шел, причем быстрым шагом, минут пятнадцать (в уверенности, что ничего со мной не случится, ведь кто-то «этим» нужен, чтобы за котиками ухаживать). Но когда я остановился и обернулся, то увидел, что от «пола»-то я отошел только на пару шагов. На самом деле на пару: в два шага я просто вернулся обратно к котикам, которые, похоже, все это время сидели на полу и внимательно смотрели на меня… как на идиота. Тем не менее я решил, что такие прогулки мне пойдут на пользу: все же я опять стал довольно хилым «городским юношей» (даже по сравнению с людьми из моей последней жизни, не говоря уже о неандертальцах), и я бегал часа по два в день, всякими силовыми упражнениями занимался. Месяца полтора этим занимался, а затем «эти» снова заговорили: — Человек зачем делает эти странные движения. Он хочет стать сильнее и тренирует свои дряблые мышцы. Зачем, тут ему ничего тяжелее бутылки с молоком поднимать не требуется. — Но когда вы меня перенесете на Землю, я буду все же сильнее, чем сейчас, — не удержался я. — Не будешь. Будешь таким же, каким ты сюда к нам попал. Не попал, это мы его зацепили. Случайно зацепили, но раз он здесь, то значит попал. И котики попали. Хорошо, что котики к нам попали. Не хорошо, плохо. Но котики нас чувствуют. Да, но котикам здесь плохо. Им хорошо, потому что с ними человек. Да, человек, который котиков любит. И котики любят человека. Любят, и чувствуют. Да, котики чувствуют человека. Нескольких человеков. Да, но нас они чувствуют сильнее. Нет, человеков сильнее. Это неважно. Неважно, важно, что они нас вообще чувствуют. Да, и чувствуют нас только котики. Не все котики. Да, не все. Но эти нас чувствуют. И мы их тоже должны правильно почувствовать. Мы уже можем. Мы думали, что можем, в прошлый раз, однако ошиблись. Но теперь уже можем. Нам надо их чувствовать еще немного. Да, два месяца. Месяц. Нет два. Неважно, важно их правильно прочувствовать. И человека. Мы человека уже прочувствовали. А репы ему не дали. Дай ему репу. Хорошо, дадим человеку репу. И другие растения. После обретения этого знания заниматься физподготовкой не бросил, просто делал ее теперь без фанатизма, только чтобы не забыть, что это делать вообще-то нужно. А в моем рационе появилась репа (исключительно сырая), морковка (такая же светло-желтенькая и мелкая) и стебли ревеня. Сам я в последней жизни его не видел, но успел услышать, что его тетки в деревне начали разводить — вот «эти» его от теток, видимо, и отняли. Не отняли, а взяли из «прошедшего» уже времени, которое «не успело закончиться». Эту странную формулировку я еще с первого раза запомнил, но что она означает, так и не понял… Еще я не понял, сколько же я тут на самом деле времени провел и что реально делал: я очень хорошо запомнил, что как-то раз проснулся весь изодранный когтями какого-то крупного зверя (и явно не котиками), но где, когда и кто меня изодрал… да и изодрал ли вообще, ведь встал я тогда уже целехоньким и без единой царапины… вот только на сон мое пробуждение точно похоже не было. Или тут сны такие же странные, как и время с пространством? И вот спустя уже месяца два с половиной обстановка «здесь» резко поменялась: «эти» что-то бормотали буквально с утра до ночи, причем ни малейшего внимания на то, слушал ли я их или нет, не обращали. И не обращали внимания на мои вопросы… неделю не обращали. А потом обратили: — Человек что-то сказал. Да, он хочет что-то спросить. Нужно ему ответить. Не нужно. Нужно. Нужно ответить на его вопрос. Нужно ответить на вопрос, который он задал голосом. Нет, нужно ответить на вопрос, который он думает. Отвечай. Человек, тебя высадят посередине между твоим прошлым временем… Да, между тем, в котором ты был в последний раз. Да, и временем, из которого ты к нам попал. Не попал, это мы его захватили. Случайно захватили. Это неважно. Ты попадешь в это время точно посередине. Не точно. Точно, мы уже нашли нужное время. Это будет лето. Да, середина лета. Но лето будет длинным. Не длинным. Длинным, там зима короткая, а лето длинное. Ты должен заботиться о котиках, а мы позаботимся о тебе. Чтобы ты мог заботиться о котиках. Мы тебя отправим скоро. Не скоро. Очень скоро, через неделю. Ты получишь все, что будет нужно. Не всё. Всё, что тебе будет нужно из того, что ты успел сделать. Да. Не забывай заботиться о котиках. Котики сами о нем позаботятся. Они еще маленькие. Но помнят все, как большие. Да… Котики кошки — они действительно обладают очень хорошей памятью. И невероятным чутьем, причем я имею в виду не только нюх и слух. У приятеля жил кот, который перед возвращением его отца с работы подбегал к двери и громко радостно мяукал, предупреждая всех в квартире о приходе хозяина. И к двери он бежал, когда родитель только в подъезд входил. И все было понятно: котик радовался приходу любимого человека — вот только, как показали многочисленные замеры, к двери он бежал именно когда отец приятеля входил в подъезд, а жил мой приятель вообще-то на семнадцатом этаже. И единственный раз, когда его отец не появился в квартире в «обозначенное котиком время», случился, когда его отец в лифте застрял… Так что я особо и не удивлялся тому, что котики «этих» как-то чувствовали, они и не такое почуять могут. Да и память у котов действительно великолепная: об этом хорошо знают те, кто котика когда-то сильно обидел. А бабушка рассказывала, как однажды, когда она своего кота с дачи в город привезла, кот прямо из прихожей помчался в комнату и с порога прыгнул в любимое кресло — а кресло-то за лето переставили в другой угол комнаты, и кот из-за этого страшно обиделся. Очень сильно обиделся, даже есть на кухню не ходил пока кресло обратно не переставили… Так что котики — они все помнят, и помнят очень долго. Но и я на память особо не жаловался, а так как «эти» у меня еще спросили, что мне «очень хочется взять с собой», я стесняться не стал и начал все нужное перечислять. И перечислял долго, хотя уверенности в том, что они меня долго слушали, не было ни малейшей. Однако кое-что они мне в «это место» навалили и я аккуратно все наваленное распихал по рюкзачкам, переноскам, пакетам и сумкам. И по бутылкам, а когда «эти!» мне сказали, что у меня осталось «пара часов» до «отправки», я нагрузился как даже не ослик, а слон… небольшой, но именно слон. То есть я сначала нагрузился так, что встать уже просто не смог, но все равно на себя повесил столько, сколько мне скрипящие от напряжения мышцы позволили. По крайней мере зарядных фонариков я в рюкзак себе напихал с десяток, а в сумку, сшитую из материи (то есть в конопляную) я дюжину оконных стеклышек запихнуть успел. И все это заранее собрав, приготовился к переносу, а хищники, видимо сообразив, что мы куда-то отправляемся, уселись мне на плечи. И вот в таком виде, увешанный всем, чем можно и нельзя, я простоял примерно с полчаса, пока у меня руки сами не разжались, а в ногах неунимаемая дрожь не возникла от усталости. И я вслух поинтересовался: — Эй, вы там где? Время-то уже прошло, пора и переноситься на Землю! — Зачем он все так старается перенести в руках, ему нужно сказать… Не нужно. Нужно, он может оказаться без сил, чтобы правильно защищать котиков. Там не потребуется их сразу защищать. Мы не знаем. Знаем. Нет. Человек, котиков посади в переноску. И возьми переноску в руки. Нет, пусть повесит на грудь. Нет, пусть держит в руках. А больше ничего не бери. Да, не бери, мы тебя услышали. Да, сажай котиков в переноску и бери ее… Бери переноску как тебе удобнее, и всё на этом. Нет не всё. Всё. Рюкзак можешь снять. А может и не снимать. Да, может, но лучше… не лучше. Не забывать заботиться о котиках… Ну, об этом я точно не забуду. Я вообще за котиков кому угодно пасть порву! За них я стаю волков голыми руками… Но додумать мысль я не успел: так, с переноской в руках и с рюкзачком за плечами я оказался… Скорее всего, я оказался в том же самом месте, где уже неоднократно оказывался. Вроде мне «эти» говорили… или прочувствовали в меня, что перенести в новое место, то есть в новое время в смысле, они могут только на то же место, откуда меня взяли. Ну, плюс-минус метров пять в стороны и — что лично для меня было очень важно — плюс-минус метров пятьдесят по высоте. Потому что падать на землю с высоты седьмого этажа — это самое последнее, что мне захотеться может. Но я никуда и не падал, а просто уперся ногами в землю… в слега спружинивший под ногами слой хвои… еловой. И вообще я стоял под огромной елью, где кроме этой хвои ничего на земле и не было, а вот там, где густые ее лапы заканчивались, было видно кое-что другое. Но видно было все же не очень-то и хорошо: вокруг ёлки рос очень густой кустарник, а, скорее даже, какое-то мелколесье — но вот между растущими там деревьями я бы даже протиснуться вряд ли смог бы. То есть смог бы, все же деревца (а там именно деревца и росли небольшие) были достаточно гибкими и я их мог даже не ломать, а просто отогнуть. Но, прежде чем отгибать и куда-то ломиться, я решил котиков сначала выгулять и покормить: было непонятно, сколько времени мне придется тут до речки добираться. А если «эти» не наврали и я попал за три тысячи лет до рождества этого самого, то уж Яуза тут точно должна быть. А Яуза — это вода (в лесу я что-то журчания ручьев не услышал) и рыба. А рыба (или хотя бы лягушки какие) — это еда. Для котиков еда: только сейчас до меня дошло, что у меня с собой только одна початая коробка с кошачьим «влажным» кормом и, если «эти» меня по дороге не ограбили, в рюкзачке лежит кусочек пеммикана граммов так на триста. И все, ни лука, ни… Ладно, я все же уже знал, как тут охотиться, и даже знал, как довольно быстро тот же лук спроворить. И как сделать стрелы без железных наконечников, которыми можно хотя бы мелкую живность добыть. Но это все же займет довольно приличное время, а на реке… я проверил: в кармане рюкзачка тряпочка, в которую я крючки завернул, лежала, так что можно будет не одними лягухами будет питаться. Котикам можно будет: я уже разглядел вытарчиваюший из-за тонюсенького ствола крошечной березки неплохой такой боровичок. А если грибы уже растут… Блин, если в лесу пошли белые, то значит на дворе уже июль! И до осени времени вообще остается хрен да маненько! Одно радует: дров тут точно на любую зиму мне хватит… если других претендентов на дрова не появится. Но, насколько мне подсказала сильно напряженная память, здесь и сейчас вроде бы народу бегало крайне немного, по крайней мере я следов пребывания тут людей не видел. Ну да, под елкой следов людей точно не было — то есть уже были: мои следы. И следы котиков, причем сразу двух: закапывать свои «следы» в колючей хвое ни Таффи, ни Тимка не пожелали и, подготовившись к дальнейшей транспортировке, зверики дружно забрались обратно в переноску, откуда на меня поглядывали с видом, будто хотели спросить «и чего мы ждем»? Ну да, вроде бы тут ждать было больше нечего, так что я да, повесил переноску на грудь, взял в руки пакет, в котором лежала коробка с кошачьим кормом и, вздохнув, пошел протискиваться через заросли к реке. Которую часа через полтора, пройдя, по ощущениям метров триста по лесу, я и увидел примерно там, где ожидал. А еще через полчаса вышел на берег — и уже здесь увидел то, чего увидеть не ожидал абсолютно точно… ---------- Жизнь четвертая: Хоум. Свит, блин, хоум! Через лес, точнее, через подлесок идти было очень трудно. Примерно такой же по густоте лес из мелких деревцев видел только у бабули на даче, на вырубке под ЛЭП — но там его каждые несколько лет просто вырубали заново, а тут… Больших деревьев в этом лесу было немного, я на пути встретил с десяток огромных елей и, что меня несколько удивило, множество лип, по виду где-то пятидесятилетних (я возраст лип «определил», сравнивая их с деревьями в знакомом парке, который как раз полсотни лет назад и разбили). Но больше всего в лесу было мелких осинок каких-то и березок, а так же рябинок и еще не очень знакомых мне кустов. Колючих кустов, но точно не боярышник: тут листья были по форме другие, на вишневые похожие, а колючки… на таких колючках можно было грибы не разрезая сушить. А так как у меня не появилось ни малейшего желания самому предстать в виде сушеного гриба, я эти кусты аккуратно обходил — а это и время, и силы. И того и другого я потратил очень много, поэтому, когда вышел на опушку и увидел в просветах деревьев реку, поперся именно к воде, ни на что другое внимания не обращая. И доперся, после чего немедленно нарубил мелких (и сухих) веточек с окружающих кустов, выбрал место посвободнее, разжег костерок и поставил воду кипятиться. И только потом огляделся по сторонам. Потому что сначала я как раз «в воду глядел», выискивая в реке камни, на которые можно было миску с водой поставить, а затем внимательно за костерком смотрел — ну, в смысле чтобы его так развести, чтобы окружающий меня кустарник не подпалить и не устроить лесной пожар. А затем, когда костерок уже горел и вода в миске готовилась к закипанию, я, наконец, встал, потянулся и посмотрел по сторонам. Посмотрел — и увидел кое-что, чего увидеть не ожидал абсолютно: за небольшой купой деревьев стоял дом. В принципе, до новой эры оставалось каких-то три тысячи лет, люди уже вон государства какие-то организовывать стали, скоро Джосер и Хеопс наперегонки пирамиды свои строить начнут, так что простые дома здесь скорее всего были делом в принципе обычным. Но вот именно этот, причем точно не самый простой, дом я тут увидеть ну никак не ожидал, и поэтому первым делом я залил костерок, подхватил миску (все остальное, и всех остальных я еще не выгрузил) и с грацией пьяного носорога рванул у к обнаруженному строению: уж больно меня некоторые увиденные детали смутили. А когда я подошел к дому вплотную, удивление мое возросло еще больше, хотя, казалось бы, больше удивиться было невозможно… Этот дом был не домом вообще, а очень даже конкретным домом, причем неплохо мне знакомым: я ведь его сам построил и в нем организовал для себя мастерскую. И это я еще издали заметил: так как тогда мне приходилось рамы подгонять под получившиеся стекла (часто кривые), то в мансардном окошке переплет оконной рамы получился, скажем, несколько вычурным и абсолютно «неповторимым». И домик этот был выстроен из кирпича (точнее, из плинф), а крыша была крыта черепицей. Да, таких сейчас, скорее всего, вообще еще нигде не было — но и это было описанием далеко не полным. Когда я поближе подошел, то увидел и ставни в окнах первого этажа: темно-серые, железные (и они были закрыты). Но меня удивило не то, что домик, который я выстроил километров на триста южнее и примерно пятью тысячами лет раньше, тут возник: «эти», как я уже сумел убедиться, со временем и пространством всякие шуточки делать могут. Но меня поразил коврик, лежащий у двери. Простой такой коврик, который я считал шедевром ковроткачества эпохи верхнего палеозоя: его моя младшая жена года три ткала. Основу Бых делала из нитей, состоящих наполовину изо льна, а наполовину из конского волоса, а полуторасантиметровый ворс (причем на обеих сторонах коврика) был сделан из кабаньей щетины. Разноцветной, и на одной стороне коврика было выткано (на почти черном фоне почти белыми буквами) слово «ВХОДИ», а на другой — слово «УХОДИ». И сейчас коврик лежал первой стороной вверх… Я стоял и тупо пялился на коврик, которому, вообще-то, уже тридцать пять тысяч лет было — и вспоминал, как младшая его ткала, ругаясь про себя, что «белая щетина криво ложится». Про себя, но довольно громко — и я буквально слышал сейчас ее голос. И простоял бы я на крыльце долго — но Тимка и Таффи в переноске начали меня очень громко критиковать за то, что я их в дом не вношу. Так что я аккуратно отпер дверь (там «замок» был сделан все же не от людей, а от зверей) и вошел внутрь. Да, ставни на первом этаже были закрыты все, но я машинально хлопнул рукой по выключателю и в доме загорелся свет: тогда у меня телефонов (и фонариков) было очень много, не провести в доме освещение точно было бы глупостью. Так же машинально открыл переноску — и котики с радостным мявом бросились занимать свои места на диване. Да, диван, который я пять тысяч лет назад в доме поставил, стоял на своем месте — и к нему даже можно было пройти от двери, ногами по полу пройти, а еще можно было дойти до лестницы, ведущей на мансардный этаж. А вот все остальное пространство в доме было заставлено… очень много чем. Слева от входа громоздился штабель коробок с любимым кормом котят, справа в пять этажей стояли переноски, явно набитые чем-то полезным. В той части, которую можно было назвать «прихожей», на стене висело полтора десятка луков, внизу у стены стояли пара десятков тулов со стрелами, а в углу, прислонютая к стене, стояла коса, возле которой на полу валялось с десяток больших топоров. Печка была завалена молочными бутылками (скорее всего, с солью), Почти все остальное пространство было просто завалено рюкзачками и пакетами с чем-то… Но котикам был важнее всего диван: в той жизни он принадлежал исключительно им. То есть иногда и я, устав от работы, мог на него прилечь, но он все же был жестковат, подушка была там кожаная и набита быстро свалявшимся рогозьим пухом. Так что она была, конечно, помягче простой деревянной доски, но не намного мягче (хотя и много теплее). Так что официально диван принадлежал котикам — и Тимка с разбегу на него и прыгнул. Вот только он не учел того, что теперь он вовсе не матерый кот, а всего лишь котенок — и вместо того, чтобы легко запрыгнуть на диван, он врезался головой в диванный матрас. Обиженно мяукнул, осмотрелся, и залез на диван по стоящим рядом сумкам с лотками. А Таффи, как всегда, очень спокойно подошла, внимательно к ситуации присмотрелась и легко, совершенно без разбега, вспрыгнула на любимое место. Когда она там угнездилась, Тимка с дивана слез, подошел в боковой ручке (или стенке — я так и не придумал, как правильно эту деталь назвать) и пару раз деранул ее передними лапами, а после моего крика «Так!» с чувством выполненного долга залез обратно на диван и, закрыв глаза, приступил ко сну. На этом диване Тимка рвал только одну стенку (а Таффи его вообще не трогала, она себе другое место для заточки когтей нашла, на улице где-то). И драл диван Тимка очень упорно, так что на этом месте обивку из лосиной кожи два раза менять пришлось, а во второй раз ее заменили уже кожей зубра. Зверь и ее постепенно раздирал, но «в той жизни» зубрятина сопротивлялась ему года четыре, а тут на ручке пока что всего пару царапин я заметил. Заметил после того, как ставни все же открыл: просто так тратить заряд батареек мне очень не хотелось, ведь сейчас у меня не было под рукой нескольких мальчишек, которые будут фонарик часами крутить… Я с некоторым трудом отыскал в доме место для лотка (для чего мне пришлось просто переставить десяток довольно тяжелых коробок и перекидать десятка два относительно легких сумок), еще возле печки разгреб место под котиковы миски. Сбегал к речке за водой (тут и бежать-то было метров пятьдесят), поставил ее кипятиться («эти» меня действительно «услышали», в печке стояло два комплекта чугунков и еще шесть штук маленьких, на поллитра, с чугунными же крышками). Еще раз выбежал на волю, быстренько нарезал грибов себе на обед (и на ужин сразу, чтобы лишний раз котиков одних не оставлять), грибы нажарил (нашел шесть бутылок с конопляным маслом, а еще в сковородку подлил молочка примерно стакан), подкрепился. Котики тоже решили проснуться и ко мне за обедом присоединиться, а когда они — сытые и довольные — снова спать на диван пошли, я решил все же провести инвентаризацию. И очень, очень сильно порадовался тому, что «эти» действительно решили, что котикам сейчас нужно устроить буквально рай на земле. То есть для создания им рая мне придется вкалывать очень даже не по-детски, но для вкалывания в доме было вообще всё. Но — только в доме, вокруг дома (причем практически вплотную к нему) стоял все тот же лес. Широколиственный, как подсказала мне память, а для того же сельского хозяйства пригодной была лишь полоска земли вдоль реки, шириной метров хорошо если в десять. И, похоже, она тоже всерьез даже рассматриваться не должна была: здесь Яуза была даже пошире, чем Дон в моей прошлой жизни там, где я этот дом выстроил, и эта полоска земли вероятнее всего в половодье полностью скрывалась под водой. А деревьев на ней не было потому, что в ледоход там все, что выше травы вырасти успевало, лед просто срубал… В принципе, с сельским хозяйством можно было бы и погодить: народу вокруг нет, грибов просто море, да и рыба в реке наверняка есть — но вот семена «передовых культур» могут и испортиться, а такого допускать просто нельзя. Вот нельзя, и все тут! Потому, что если семена загнутся, то что-то похожее (хотя бы по урожайности) за Земле появится через пять тысяч лет. Мне на самом деле было бы интересно уточнить у «этих», правда ли, что «по горизонтали» они при первичном переносе в очередную реальность могут смещаться лишь на десяток метров: уж больно место для «высадки» оно подобрали… подходящее. Тут, скорее всего, относительно недавно (лет десять-пятнадцать назад) случился лесной пожар, и весь лес сгорел (а елка, под которой я «возник», стояла на самом краю этой гари), и на этом месте и выросла «непроходимая чаща». А чуть дальше, уже метрах в пятидесяти от гари, лес рос вполне себе «проходимый», и там водились звери. Много разных зверей, что меня не очень даже и радовало: самих их я пока почти не видел, но по следам (точнее, по оставляемому зверями дерьму, шерсти и поломанным веткам) я определил, что тут и лисы с волками водятся, и медведи. И, что лично меня напрягло больше всего, кабаны: это ведь звери такие, что уж лучше на пути им не попадаться. По крайней мере пока у меня не заведется каким-то образом большое племя… Но кое-каких зверей я все же встретил, с большим успехом: подстрелил вполне себе упитанную косулю и просто увидел (стрелять на всякий случай не стал) барсука. Я просто не знал, насколько барсуки съедобные, а летняя шкура у любых зверей не особо и хороша. Еще на деревьях часто видел белок (которые меня вообще ни капельки не боялись), а у реки заметил вроде бы выдру (но вот в том, что это была именно выдра, я пока не очень был уверен, там далековато было «для уверенности»). А мои любимые хищники тоже продемонстрировали мне несколько образцов тутошней фауны: дня через три после «переноса» Тимка все же рискнул выйти из дому — и минут через пятнадцать с гордым видом принес мне мыша. А еще через день уже Таффимай Металлумай мыша притащила, правда очень странного: у него на хвосте кисточка была. Но мыш оказался вполне себе съедобным: они с Тимкой его на пару схрумкали. Ну а я две недели не разгибаясь «обустраивал территорию», и это мне сразу напомнило какой-нибудь фильм ужасов. А еще я вспомнил игру-ужастик под названием «Home Sweet Home», но не потому что здесь все было как в игрушке, а потому что было тут очень даже страшновато. Причем страсти начались с первой же ночи в доме: я не знаю, как «эти» сюда дом вкорячивали, но растущие рядом с ним деревья ветками упирались в стены и окна (хорошо еще, что окна ставнями закрыты были, а то бы я без стекол остался), и при малейшем ветерке эти ветки скребли по стенам, ставням и крыше — и звуки внутри дома были… скажем, довольно неприятными. Для меня, зверики мои на них вообще почти внимания не обращали — но они обращали внимание на что-то другое, чего я вообще не замечал, а когда к спящему мне с мявом в постель врываются два очень колючих комочка шерсти, пробуждение получается… внезапным и весьма бодрящим. Так что мне пришлось сначала обрубить все такие ветки на деревьях (и хорошо, что в доме все же стремянка тоже «перенеслась»), затем «во дворе» вырубить все кусты и мелкие деревца. А затем еще этот двор и «облагородить»: дом перенесся вместе с небольшим, под два метра высотой, «холмиком», причем с очень крутыми склонами, и я решил, что тут будет проще землички подсыпать, чем в глине хилые ступеньки выкапывать. А заодно и оставшиеся небольшие (и довольно острые) пеньки землей засыпал — но в процессе я выяснил, что перенесся я действительно в виде «офисного планктона»: грунт я таскал в тряпичных сумках, в которые хорошо если килограмм по десять земли влезало, но и с таким грузом я мог до речки (с берегов которой землю таскал) без перекуров раза три подряд сбегать. В смысле, без короткого отдыха — но все же заметил, что с каждым днем для меня такие прогулки становились все легче. И рыбу я тоже ловил, обычно на рассвете: меня Таффи аккуратно будила (на предмет срочно покормить вечно голодающих животных), и я сразу за рыбой на реку и шел (а коварные звери, поев, отправлялись досыпать). Но на реке я никогда долго не задерживался: рыбы было много и клевала она очень даже неплохо. А вот после обеда, когда организм упорно намекает, что самое время немного поспать, я отправлялся в лес и «расширял свою территорию»: разбрасывал по границам «принадлежащего мне» участка обгорелые деревяшки. Насколько я знал «из прошлой жизни», через такие метки кабаны предпочитают в мирное время не переходить, да и медведи старались горелые деревяхи обходить стороной. Правда, чтобы такие «меточные» деревяхи сделать, мне приходилось отдельно стараться: я мелко нарубал тонкие (сантиметров до трех) хворостины, и в своем любимом кованом мангале их обжигал. То есть разводил там костерок, а когда деревяхи занимались, я все заливал водой — и получались у меня на самом деле очень «ароматные» метки. Жалко было лишь то, что аромали они не очень-то и долго: недели через три после «новоселья» Таффи с воплем полезла ко мне за шкирку, я вышел поглядеть, что же ее так во дворе напугало и… В общем, очень удачно получилось, что я луки, с которыми в лес ходил, так у двери и оставлял вместе с тулами: в медведя, который что-то у меня на дворе пытался выкопать из свеженаваленной земли, я две «тяжелых» стрелы успел вогнать. Но на этом развлечение и закончилось: я медведю буквально в задницу стрелял, так что он просто с ревом убежал куда-то в лес и больше я его и не видел, и не слышал. Хотя убегающего было слышно довольно издалека. А в «большой лес» мне ходить было просто необходимо: грибов, конечно, и в мелколесье было просто завались, но там самая толстая березка была сантиметров в пять, а мне береста очень нужна была. Потому что из срубленных деревьев я выстроил что-то вроде навесов для хранения дров на зиму, а их от дождя прикрыть было бы крайне полезно — но пока у меня даже намека на рубероид не было, так что крышу сейчас можно было водонепроницаемую только из бересты и сделать. Дров-то уже у меня довольно много получилось, правда, половина была какими-то липовыми — но уж лучше такими печь топить, чем вообще никакими. Впрочем, я и небольшие березки в большом лесу тоже рубил, а так как мне «эти» больше десятка пил подкинули, то и напилить дров было не особо и сложно. Вот таскать их… но я до большого леса уже и тропу прорубил, и там все же не в дебрях лес заготавливал… Еще я подумал, что было бы неплохо для следующего строительства кирпичей и черепицы нажечь, но это уже задачка на следующий год будет, мне бы пока только поляну расчистить. А самому мне и этого дома вполне хватит: он все же не очень маленький был. Внутри — большая комната «шесть на восемь», разделенная пополам двумя печками. То есть одной «русской» и одним горном напротив печки, а снаружи к торцу примыкало полукруглое крыльцо трехметрового диаметра. Крыльцо с крышей, покрытой, как и весь дом, черепицей. И вот напротив выхода (он на южной стороне находился) я как раз сельхозполяну и расчищал, имея в виду следующей весной там всякого понасажать. Хорошо, что топоров мне «эти» поднавалили немало, а плохо было то, что на расчищаемой поляне в основном липы росли. Не особо большие, мне на то, чтобы дерево свалить, меньше часа требовалось. Но липа — дерево коварное: если ее просто срубить, то весной из пенька десять новых с бешеной скоростью расти начнут, так что приходилось вокруг каждого пня строить глиняную «одноразовую печку» и в ней пенек прямо на месте и сжигать. Так себе удовольствие: вроде и времени на работу такую уходит немного, но костерок в печке нужно было несколько часов поддерживать — а для этого требовалось постоянно ветки рубить, следить, чтобы огонь в печке не прогорал раньше времени. В общем, если бы не котики, хрен бы я с этой работой справился. А зверюшки мне помогали очень просто: регулярно, раз пять в день, они дружно выходили на крыльцо и орали, чтобы я их покормил. Причем орали даже в случае, если они до конца еще пойманных мышей доесть не успели — но мне приходилось прерываться, хищников меховых кормить и поить, пузики им чесать. И я за это время успевал немного отдохнуть, сил новых набраться, так что работа по уничтожению лип у меня продвигалась даже, пожалуй, быстрее, чем без таких перерывов. И я каждое утро с чувством глубокого удовлетворения глядел на все расширяющиеся будущие поля и огороды. И с чувством глубокой печали думал о том, что ведь придется тут еще и корни деревьев как-то выкапывать… А вот мысль «переместиться на Дон» у меня вообще не возникала: если мне дом сюда принесли, то наверняка «эти» решили, что здесь мне будет лучше. И что люди тоже когда-нибудь тут появятся… ну, кроме меня. И вот когда они появятся… Но мне и так тут было неплохо. Люди — они, конечно, пользу приносят, с ними, по крайней мере, не скучно будет. Но мне и так скучать пока не приходилось: заботы о будущем времени на скуку не оставляли. Причем заботился-то я не только о грядущих выдающихся достижениях в области сельского хозяйства, мне и насчет того, как зимой с голодухи не помереть, тоже думать требовалось. А запасать я сейчас мог разве что грибы сушеные, и сушеные же ягоды. Правда, ягод было все же немало: в лесу росло довольно много черники, брусника местами тоже обильно произрастала, малина опять же. Но малину я особо и не запасал: в сушеном виде она представляла интерес разве что для заваривания чая — а вот земляника была в этом плане поинтереснее. Но земляники все же было тут очень мало — зато в лесу росло довольно много яблок. Мелких и противных — но это только «в сыром виде», а я «придумал», как яблоки на зиму заготовить в уже виде вполне съедобном. Жалко только, что съедобном лишь для человеков — но котикам и запасов фабричного корма хватит, там почему-то сухого было запасено для них примерно с центнер, а мягкого, в пакетиках, даже если их только пакетиками и кормить, года на три хватить должно. Не хватит, потому что я был уверен, что скоро Таффи котятами со мной поделится, но все же пока можно было по этому поводу особо не волноваться. Я и не волновался особо, а просто методично запасал себе прокорм на зиму (в основном все же сушеные грибы, хотя и соленых опят заготовил четыре двухлитровых крынки). И насушил рыбки, правда, совсем немного: годных для засолки просто ловилось маловато. Еще в лесу насобирал лещины: ее было много, правда, до зарослей лещины нужно было километра два отшагать, но вдоль реки, по «заливному лугу», то есть через кусты продираться не приходилось. Ну и яблок успел до конца сентября запасти почти центнер, в самом «классическом» виде: я наготовил яблочной пастилы. Не сказать, что у меня лакомство получилось, но все же эту пастилу есть было можно без отвращения, а чтобы некоторую неприятность ёжева заранее отбить, я еще и чего-то вроде бормотухи литров двадцать запас. Меня слегка удивлял нынешний климат: вроде уже конец сентября, а деревья в лесу все еще зеленели, грибы росли как бешеные. Ну что, мне же лучше: я этих грибов запас года на два вперед и теперь занимался «улучшением быта». Мне удалось подстрелить в лесу уже довольно большого оленя, причем достаточно близко от дома, так что я его даже дотащил, не померев по дороге. На срочно изготовленной волокуше дотащил, а по дороге еще и шкурами запасся. Волчьими: небольшая стая (в шесть голов) решила со мной мяском поделиться, уже моим мяском, в смысле оленятиной — но с этими зверями как бороться, я знал прекрасно. Так что сначала завалил вожака и его вожачку, потом еще одного стрелой приголубил — а остальные убежали. В принципе, так как я в лес ходил обязательно и с двумя «поварскими» топорами, я с ними бы справился даже если они на меня бросились — но не пришлось. Так что я отнес домой оленя, затем вернулся и шкурами волков разжился. Еще раз вернулся, но кто именно ободранные волчьи туши приголубил, выяснить мне не удалось. Да и не особо интересно это было: следы там, хотя и нечеткие, были довольно небольшие… Дома я закоптил два оленьих окорока, еще колбаски оленьей наделал немножко (тоже копченой — точнее, варено-копченой, такую, по моему опыту, можно было пару месяцев в тепле все же хранить), остальное мясо я решил в печке по «новозеландскому методу» на некоторое время заготовить, распихав его, сколько влезло, по чугунам (правда, после этого окна вообще приходилось держать открытыми: на улице двадцать, а тут печь постоянно топится). Еще я в процессе «подгребания земли» на двор накопал несколько центнеров болотной руды (собственно, из-за этого я землю у реки на заливном лугу и копал главным образом). В общем, к зиме приготовился — но зима все не наступала и не наступала. Правда, к середине ноября (примерно, я точную дату равноденствия все же пока определить не смог, потому что только летнее солнцестояние знал, как вычислить, да и то, если день будет солнечным) дневные температуры начали приближаться в десяти-двенадцати градусам, а листья на деревьях начали не спеша желтеть. А вот уже в двадцатых числах, когда я просто сидел на крыльце, поглаживая задремавших у меня на коленях котиков, решивших понаслаждаться последними теплыми деньками, я услышал человеческий голос, кричавший что-то между «я иду с миром» и «мне только спросить». А минут через пять на двор вышел из лесу скудно одетый человек, размахивающий зеленой веткой. Вышел, остановился, внимательно огляделся. А спустя, наверное, минуту он как-то робко поинтересовался: — А ты кто? ---------- Жизнь четвертая: Среди людей Одет визитер был более чем скудно: температура на улице днем поднималась едва градусов до десяти, а ночами уже приближалась к нулю (хотя морозов вроде пока не было, но точно не знаю, я ночами все же спал, а не по лесу шлялся), а на нем было надето что-то вроде жилета из каких-то вылинявших шкур (похоже, заячьих, причем летних), а внизу на манер просторной юбки болтались две шкуры побольше, похожих на шкуры оленят. И он был босой, что меня изрядно удивило. Конечно, и неандертальцы иногда босиком всю осень ходили, и в прошлой жизни молодежь часто до снега босиком по природе шастала — но это если куда недалеко пройти нужно было, а в дальние путешествия все обувку какую-никакую старались все же надеть. Опять же, босой пяткой на камень острый наступить или на сучок — дело не особо радостное, а этот… Однако пока мне нынешние нравы знакомы не были, может тут принято таким манером закаляться? Появление человека меня испугало не очень, точнее, я вообще не испугался: лук стоял рядом с креслом, стрелы — только руку протяни. А человек явно был один: если бы там толпа шла, то котики их бы точно услышали. Но вот заданный им вопрос меня слегка так вогнал в ступор, так что я ответил… уклончиво: — Живу я здесь… но это ты ко мне пришел, а не я к тебе, поэтому сначала скажи кто ты и зачем вообще пришел? Человек как-то помялся, но все же ответил: — Я — Верш из народа волков, принес вкусную пищу для твоего огня, — и он помахал зажатой в руке еловой веткой. Наверное, это было какое-то ритуальное приветствие, а визитер, с ним покончив, несколько секунд помолчал, глубоко вздохнул, еще раз внимательно на меня поглядел, после чего продолжил уже более конкретно отвечать на мой вопрос: — Я пришел поглядеть, откуда тут дым идет давно. Вдруг кто-то заблудился… — договаривать он не стал, но у меня зародилось подозрение в том, что заблудившемуся от встречи с людьми из этого племени ничего хорошего можно было бы не ждать. И стало понятно, почему он при виде меня обалдел: мало того, что я сидел на крыльце явно нестандартного для нынешних времен дома, так еще и в кресле разместился… весьма своеобразном. То есть это была сделанная мною когда-то… да, пять тысяч лет назад качалка, но тогда она была просто деревянной, а здесь… Шкуры добытых мною волков оказались еще «летними», из них одежду на зиму было не сделать, так что я две шкуры насадил на ручки кресла (с набитыми рогозьим пухом головами, печально свешивающимися вперед), а третью постелил на сидушку — и там голова вниз просто свисала. А когда этот Верш зашел во двор, котики мгновенно запрыгнули мне на плечи и стали очень нехорошо на пришельца посматривать. То есть я думаю, что именно так они смотреть стали, они это почти всегда при появлении незнакомцев проделывали. Я-то знал, что котики в случае любой опасности стараются забраться повыше, а к себе на голову я им давно уже залезать запретил: когда очень когтистая тушка туда забирается, да еще борется за место с другой не менее когтистой, это как-то не радует. А вот на плечах у себя я им сидеть всегда разрешал — и пришелец, скорее всего, вообще не понял, что его встретили трое, а не некое трехголовое существо. Причем сидящее на волках, покорно склонивших головы — а если его племя волкам поклоняется… Так что и вопрос его дурацкий скорее всего был вызван тем, что товарищу стало интересно, а не с богом ли каким он тут повстречался? Я его, конечно, на всякий случай сразу разочаровывать не стал, но в дом все же пригласил. Я уже внутри неплохо убрался, вещи по местам распихал, так что и гостей пригласить стало не особо стыдно, а к тому же как раз обед поспел… Ну, в дом он все же войти не побоялся, и даже когда я свет в прихожей включил, не заорал от ужаса. И от обеда не отказался, хотя концепция ложки, как я понял, ему была еще незнакома. Однако столь изысканный прибор он освоил быстро, а «мясо по-новозеландски» освоил еще быстрее, но за это он мне рассказал «буквально всё». То есть я узнал, что племя его живет в поселке (или даже в городе, почему-то в языке, который мне на этот раз «прочувствовали» эти, поселения обозначались двумя разными словами, но Верш попеременно использовал оба термина), до которого можно дойти за два дня. И их поселок находится тоже на берегу реки, только не Яузы, а уже «большой» (и я подумал, что речь идет о Москве, так как до Оки тут за пару дней точно не дойти). И что в поселке их людей «очень много», причем там живут не только люди из племени волка, но и из племени медведя (рассказывая это, гость с некоторым страхом посмотрел на лежащую на полу медвежью шкуру), и из племени вепря. Опять же, в нынешнем местном языке кабан означал всего лишь самца дикой свиньи, а вепрем тут назывался зверь немного другой, более крупный что ли и более злобный — причем я с удивлением отметил, что слово сейчас и звучало именно как «вепрь». Все же мне «эти» интересно новые языки «чувствовали»: слова я вспоминал, когда их слышал или произнести хотел, потому поначалу я в Варшем разговаривал довольно медленно, но уже к концу обеда (моего, гость все мясо за минуту употребил) осознал, что языком теперь пользуюсь уже свободно, даже не задумываясь. Почти не задумываясь, все же некоторых слов сейчас просто еще не существовало. И, в частности, не существовало названия для моих хищников. То есть имелось название для рыси, но рысь-то — зверь другой, у рыси такого хвоста пушистого нет… Я поначалу хотел еще расспросить гостя, водятся ли здесь лошади и зубры, но сообразил, что если в языке слова для их названия есть, то значит и звери эти людям знакомы. И что в лесу уже водятся дубы и ясени — а вот лиственницы тут точно нет. И еще таким манером кое-что об окружающей природе узнал, но долго языковыми исследованиями внутри головы заниматься не стал: это и позже можно проделать, а пока нужно расспросить гостя о вещах более актуальных. Например… Так я узнал, что «меня ищут» жители поселка уже несколько недель: «три руки тому назад» тамошние охотники завалили раненого (и очень из-за этого больного) медведя, которому я успел в задницу три стрелы вогнать. И две стрелы (точнее, два обломка стрел) они из медведя достали, и очень найденному удивились. Потому все там всерьез заинтересовались, «где такие наконечники растут», а примерно неделю назад другие охотники «учуяли чужой дым». Ну да, похоже, нюх у нынешних людей лучше, чем у собак (хотя, как подсказало мне тут же подсознание, у людей чутье на самом деле тоньше собачьего, просто люди чуют настолько больше всякого, чем собаки, что мозг «ненужные запахи» очень быстро отсекает). И вот тогда люди послали… назовем это «разведчиками»… в общем, послали несколько специалистов по вынюхиванию с целью источник дыма (а, возможно, и замечательных наконечников для стрел) найти. И Варшу в этом непростом деле повезло: он, оказывается, вчера днем дым просто увидел (забравшись на какое-то высокое дерево). Ну да, последние пару дней погодка стояла замечательная: было сухо, небо ясное, дым (правда, даже для меня едва заметный, все же печка сухими дровами топилась) столбом над домом поднимался… И он «на дым» и вышел, но увидел вовсе не ожидаемый костер. При том, что он в этих краях уже бывал и прекрасно знал, что тут вообще никто не живет и жильем тут никогда и не пахло (причем не пахло им даже в начале текущего лета), он совершенно неожиданно для себя обнаружил стоящий возле реки очень непростой дом. А вот что дальше со своим «открытием» делать, парень явно не знал. И он даже не знал, что я с ним делать собрался, а вариантов у него в голове было немного: сразу убью, убью немного погодя или живьем скормлю своим зверям, которые «попирают лапами головы волков». Однако я предложил ему другую альтернативу: — Верш, возвращайся быстрее домой и скажи своим людям: котикам нужны помощники и слуги. Пусть твое племя пришлет мне как можно скорее двух вот таких мальчиков и таких же девочек, и пусть твои сильные охотники их ко мне приведут, чтобы по дороге их дикие звери не обидели. Тогда уже после зимы люди в вашем поселке получат от котиков новые наконечники для стрел, а в конце лета и очень много других — и очень нужных всем — вещей. Я научу ваших людей самим делать такие хорошие вещи и делать разные очень хорошие дела — и у всех ваших людей после этого всегда будет вдоволь еды, теплой одежды… — тут я замялся, потому что не знал, что еще может оказаться интересным для нынешнего населения. То есть знал, однако в современном языке нужных слов просто не было. Впрочем, слов «еда» и «одежда» хватило… Когда парень уже убегал, я в последний момент кое-что вспомнил. Вспомнил, что на пятерых у меня продуктов может на зиму и не хватить, поэтому — узнав, что у него уже и жена есть, и даже двое мелких детишек — пригласил к себе и его с семьей, пообещав, что за зиму научу его «охотиться на вепрей». Я все же заметил, как он, заходя в мой дом, покосился на стоящий у двери лук и на тул со стрелами, и «вспомнил», что в нынешнем языке такие слова уже есть, а значит, и луки тоже народ использует. Но наверняка что-то куда как более примитивное, нежели монгольский лук, а с простеньким, из обычной палки гнутым, на кабана не поохотишься. С ним и зайца хрен подстрелишь (хотя зайца и с монгольским подстрелить — редчайшая удача, на моей памяти такое только Бых могла проделывать успешно), но как с «прогрессивным» луком завалить кабана, я давно уже знал. Вот только в одиночку на кабана ходить — дело дохлое, и даже не потому, что есть риск самому стать добычей. Но секач может и на пару центнеров потянуть, такого одному просто до дому не дотащить, даже на санях не дотащить, особенно по лесу. И даже если кабаниху забить, то это тоже за центнер будет, а вдвоем тушу тащить всяко сподручнее, и дело тут вообще не в весе добычи. Потому что если вдвоем этим заниматься, то один будет добычу тащить (и это буду не я), а другой (уже я) будет добычу от волков охранять — а без этого волки добычу домой принести шансов точно не оставят, они кровь (и визги забиваемых хрюшек) за километры чуют… Уж не знаю, что там мой нежданный гость у себя дома обо мне понарассказывал, но спустя неделю запрошенные дети (в сопровождении дюжины крепких мужиков) были мне доставлены. За это я им отдал один «монгольский» лук и один тул со стрелами (а в тул-то полсотни стрел влезает). И гости ушли обратно домой очень довольными, а детишками теперь занялась Упа — жена Верша. То есть она занялась и своими двумя (которым, к моей досаде, было года три и года полтора от силы), и тем, которых мне в качестве слуг доставили. И с последними получилось вообще смешно (для меня — так очень смешно, хотя для хроноаборигенов ничего смешного не было). Девочек звали Дон и Лен (не Лён) — и это было еще терпимо. Но вот мальчики носили имена Маша и Даша… Впрочем, что там Шекспир говорил про имена? В переводе Пастернака, если я не путаю? А сколько миллионов китайцев носит имя, для русского человека вообще… неважно. Привыкну и к тому, что Маша и Даша — имена вполне себе мужские. К тому же в нынешнем языке не различались звуки «б» и «в», а так же «с» и «ш» — зато, как и в «неандертальском», определенные шипящие звуки, различить которые мне было не под силу, тут считались «разными», а еще разными были целых три варианта произношения буквы «а». Но я на этом решил внимание свое не заострять: я туземцев понимаю, они меня понимают — и пока этого достаточно. По крайней мере мы вроде договорились о том, что когда растает снег, они пришлют ко мне десяток молодых, но уже взрослых мужчин «на обучение» — и я, глядя на то, как эти охотники пытаются совладать с моим луком, был уверен, что точно пришлют. Их-то луки, сделанные из простой палки, и ребенок натянуть бы смог, а мой «монгольский»… да и стрелы у них вызвали что-то близкое к экстазу — а я пообещал их научить самим делать такие же… Зима совершенно внезапно наступила в первой декаде декабря. Причем наступила именно внезапно: вчера было тепло, днем температура поднялась аж до семи градусов и светило солнышко, а утром все вокруг было покрыто снегом, который продолжал густо падать с сурового серого неба, а температура была уже в районе минус пяти. И зима именно наступила: температура не поднималась (хотя и особых морозов все же пока еще не было), снег точно растаивать не собирался (за неделю его тут выпало… во дворе слой почти в полметра вырос). А я выяснил, как местное население с таким глубоким снегом в лесу все же зимой с голоду не подыхает: после того, как снег выпал, охотники из «охраны детишек» снова пришли. Я ведь им сказал, что Верша я не в качестве мяса у себя оставить решил, а чтобы он зимой мясо зверей для нас добывал — и они принесли парню «охотничьи лыжи». Очень, я бы сказал, современного стиля, то есть такие, которые можно легко (относительно легко) изготовить с использованием каменных рубил. Плетеные из ивовых веток и обитые снизу лосиной шкурой. То есть шкурой очень молодого лосенка, поэтому лыж в племени было все же мало — но с ними — я сам попробовал — по глубокому снегу можно было все же довольно просто ходить. Не бегать, а именно ходить довольно неспешных шагом — но, как я уже успел выяснить у Верша, бегать на охоте никому и не требовалось. Потому что охотники в основном не охотились, а собирали попавшуюся во всякие ловушки дичь, ведь с «современными» орудиями шансов завалить кого-то, размерами превышающего новорожденного зайчонка, просто не было. И орудия использовались тут не для охоты, а чтобы «волков отгонять», пока добытое домой тащат. А еще я узнал (и что меня очень сильно удивило) что в поселке уже процветало животноводство. Несколько своеобразное, но все же именно животноводство: если в силки попадались мелкие зверушки вроде поросят или оленят с лосятами (имеется в виду совсем мелкие, но уже способные питаться не молоком), то их не забивали сразу, а притаскивали в поселок и там откармливали… некоторое время откармливали. А забивали их, когда «запасы корма» заканчивались (то есть когда заканчивалась возможность быстренько сбегать в лес и нарвать там травы какой-нибудь). А так как обычно это время точно совпадало с началом зимы и хоть и небольшими, но все же морозами, то забитая скотина обеспечивала племя мороженым мясом… примерно с месяц обеспечивала. Но, что меня изрядно смутило, обеспечивало именно заранее определенное время, независимо от того, была ли в поселке какая-то другая еда или нет. Потому что такое «животноводческое» мясо можно было употреблять далеко не всем. Да, похоже, уже начало возникать что-то вроде жреческого сословия. Именно жреческого, ведь, как мы считали в начальной школе, жрец — это тот, кто жрет много: все же знают, что жнец — это кто жнёт, швец — кто шьёт, на дуде игрец — тоже ясно, чем занят… Мы-то вроде в шутку так считали, но в каждой шутке есть… известно что: ведь ни в одном ином языке, кроме русского, даже в близких славянских наречиях подобная ассоциация даже возникнуть не может. Иностранцы термин от личного благородства и заботе о ближних термин производили, а наши неполиткорректные предки, очевидно, что-то о жрецах точно знали и правду-матку в глаза резали… Но это всё — лирика, а мне пришлось о новом населении дома позаботиться. Хорошо, что «эти» мне одежды всякой (в основном — исходных футболок с трусами, штанов и рубашек с кроссовками, но и теплой одежды из прошлых жизней немного) подкинули, а у меня теперь и иголки имелись с нитками (которые я лично из нынешней крапивы наделал, хотя и не особо много), так что первым делом я сшил детям нормальную одежонку. С обувью было хуже, кроссовки мои подошли только Упе — но я спроворил что-то вроде неандертальских мокасин из шкуры олененка малышам и Вершу — а потом и остальным обувку наделал, уже из свиной кожи. Кабана-то, если вдвоем на него ходить, добыть не особо и сложно: живут они кучно, причем на одном почти месте живут, так что если сделать засаду на дереве возле кабаньей тропы, то дело становится вовсе простым: нужно кабана там дождаться и всадить ему в нужное место стрелу. Правда, тут тоже определенный опыт требуется, нужное место у этих лесных свиней довольно небольшое и без опыта в него хрен попадешь — но я Верша все же как носильщика с собой брал, а меня луком пользоваться младшая учила… а била она за неудачи довольно чувствительно, так что научиться мне пришлось. Мы особо не браконьерили: поблизости было всего три места, где кабаны водились (точнее, «родовые угодья» всего трех кабаньих стай, и из полностью ликвидировать было бы глупостью, так что мы примерно раз в месяц брали в одной из стай по свинке, особо ущерба стадам не нанося (в них свиней-то всегда было минимум по десятку, если за зиму парочку приголубить, то стадо этого и не заметит). А свинка — это уже килограмм семьдесят еды, на семерых (из которых двое — практически младенцы), да с учетом моих прежних запасов — вполне достаточно. Да и прочая живность мне периодически в лесу попадалась, так что жизнь зимой у нас была вполне сытная. И теплая (что хронотуземцев удивляло даже больше, чем обилие еды). А уже после Нового года к нам зачастили разные гости, но исключительно из племени Рыси (жена Верша как раз из него была). Сначала просто один мужичонка зашел (вроде как погреться, он где-то поблизости охотился и потерял в лесу свой девайс для получения огня). В принципе, нынешний народ добывал огонь трением, и почти все для этого необходимое в лесу найти было несложно — но чтобы получился именно огонь, причем в мороз, требовался клочок сухой ваты из кипрея или рогоза — а его-то он и потерял. У нас он пробыл недолго, Упа ему какой-то клочок выдала (заныкала где-то «на всякий случай»), а немного погодя народ начал заходить уже часто. Причем вовсе не для того, чтобы вкусно и сытно пожрать, они всегда с собой какую-то дичь притаскивали — но мне эти гости и иную пользу наносили: я их всегда приглашал размяться с топором на расчистке леса (и, мне кажется, это работенка и была основной причиной их визитов, уж больно им топоры нравились, а Маша и Даша гостям говорили, что котики могут за работу такими топорами и одарить… когда-нибудь в будущем)… В целом, зима у нас прошла весело и сытно, а когда внезапно наступила весна… Где-то в начале марта она наступила, и я понял, в чем заключается главное отличие нынешнего климата от тех, которые были в «прошлых жизнях». Снег таял довольно быстро, и Яуза на глазах поднималась и сбрасывала с себя ледяной покров. И я был прав: вся береговая полоса водой затопилась полностью. И вода почти к самому дому подступила — не зря «эти» домик взгромоздили на небольшой холмик. А еще до меня дошло, почему они выбрали именно мою мастерскую: я именно для нее под фундаментом гидроизоляцию сделал аж в три слоя из бересты и густо пропитанной дегтем рогожи из кипрея, так что вода в подвал не проникла. Однако половодье, по счастью, не затронуло подготовленные мною «поля», так что посевную у меня получилось провести быстро, она закончилась уже в самом начале апреля. И на этом «вынужденное», хотя и частичное «затворничество» закончилось: из поселка пришли на обучение мужики (только не десяток, как я просил, а сразу человек тридцать). Я бы с такой толпой точно не справился — не в смысле драки с ними, а по части именно обучения, но мне уже и Упа стала изрядно помогать, обучая сразу пятерых тому, как «правильно еду готовить». Я ее саму больше месяца этому обучал, но у нее уровень коммуникации с соплеменниками оказался куда как лучше моего, так что уже через несколько дней пришельцы сами себя пропитанием обеспечивали. То есть пятеро занимались готовкой (я им выдал один комплект «больших» чугунов для этого, пять штук), двое дрова рубили (я просто запретил из лесу валежник таскать, но лишь для того, чтобы и на будущее земля под поля расчищалась), трое в речке рыбу ловили. Еще человек десять с переменным успехом охотились на пролетающих куда-то на север птиц (я им выдал пять «монгольских» луков для этого, правда стрелы использовал, которые сам прошлым летом наделал, вообще без наконечников, но для птичек и такие годились). А все остальные (то есть оставшаяся дюжина — я специально выбрал парней на вид помоложе) занимались подготовкой к строительным работам. То есть глину копали, лепили из нее кирпичи (плинфы: хотя я уже знал, как правильно обжечь и кирпич «стандартного размера», просто с плинфами возни было меньше). И к середине мая первая часть «подготовительных работ» была завершена — а весь двор был завален свеженькими дровами. Конечно, рубить лес на дрова весной — это занятие для людей, умишком явно скорбных: такие дрова хорошо если в августу высохнут. Но для того, чтобы приступить к созданию стройиндустрии, у меня и «зимних» дров было почти достаточно, к тому же и сухостой при необходимости такой толпой натаскать из лесу будет не особо трудно. Но перед тем, как эту самую индустрию создавать, я решил позаботиться и о хозяйстве сугубо сельском, все же соседство (хотя и не особо близкое) со стаями кабанов несколько напрягает: эти звери жрут вообще все, до чего дотянуться могут. Поэтому я приостановил все прочие работы и «пришельцы» в едином порыве принялись на постройку двухметровой стены вокруг нынешних «полей». Стены из камней и глины (перемешанной с соломой), а «продовольственным обеспечениям» теперь занималась лишь пара человек (не считая Упы). У меня сложилось впечатление, что народ заметно сократившимся рационам был не очень даже рад — однако все работали усердно, в ожидании каких-то «плюшек» в ближайшем будущем. Да и не голодали они все же, я к рационам (действительно скудным) добавлял много и сушеных грибов, ранее с избытком запасенных на зиму. Потому что знал: лето этот запас точно не переживет, грибы летом какие-то червяки точно сожрут — а раз их беречь не надо… ну не выкидывать же. А людям все же польза: они мои посевы защищают и тем самым опыта для себя уже набираются. И опыта они набирались недели три, причем, как я заметил, вроде бы часть народа в процессе строительства менялась. Но меня все же результат интересовал — а когда строительство «Великой не китайской стены» закончилось, я из всей толпы отобрал самых, на мой взгляд, смышленых, и перешел в следующему этапу «социального строительства». Нет, остальных я выгонять не стал, все «не отобранные» приступили к обжигу плинф. А «смышленые» начали готовиться к созданию здесь настоящей индустрии, и первым делом сложили две не особо больших печи. Одну для обжига извести, а другую — для добычи железа. Последнее дело я считал очень важным, а у меня ведь для перевода народа в железный век все уже имелось. Но не руда и не уголь, самым главным для того, чтобы железо вошло в современный обиход была простая стальная наковальня. Чтобы хотя бы одна такая была… ---------- Жизнь четвертая: Зима стекла и стали Вот уж действительно: век живи, век учись — но, как сообщает старинная пословица в полном своем варианте, все равно дураком останешься. Оказывается, жену Верша вовсе не Упой звали. Вероятно, мне «эти» прочувствовали нынешний «общий» язык, а еще тут существовали отдельные «племенные диалекты», и как раз в племени Рыси словом «упа» называлась женщина, у которой было двое детей. Женщина с одним ребенком называлась «апа», с тремя и более детьми — «нупа», а та, у которой еще детей не завелось (но которая уже официально замуж вышла) — «проня». Что называется, и плевать бы, однако такое обращение от мужчин из другого племени дозволялось только мужу, и оно в этом случае означала что-то вроде «любимая женушка». Так что мне стало неудобно перед Вершем… впрочем, упа, которую на самом деле звали все же Луга (с ударением на «у») сказала, что так как котики выше всех зверей, то человек племени котиков может говорить на языке любого племени как на своем. Ага, местные… то есть нынешние уже и языки поделили и слова свои чужим только по особому разрешению использовать позволяют… Все это я узнал, когда поинтересовался, почему ее другие мужчина чаще называют именно Лугой, а потом, сказав, что я языки отдельных племен еще плоховато знаю, стал перед ней и перед Вершем извиняться. То есть Лугу попросил мужу мои извинения передать, сам я этого делать не стал: откуда-то знал, что мужчины друг перед другом не извиняются. А вот ругать друг друга тут считается вообще хорошим тоном, потому что такая ругань вроде как дурных духов отгоняет — так что я это ценное знание использовал вовсю. Не для того, чтобы злых духов прогнать, а чтобы парни все же научились хоть что-то делать. И они — делали. Сначала насобирали кучу болотной руды (тут мне пришлось в ругани буквально витруозом стать, так как поначалу они вообще любые камни приносили), затем нажгли угля большую кучу (тут мне только слегка приглядывать пришлось, народ уголь выжигал весьма умело), потом налепили «рудно-угольных брикетов», заправили «железную» печку… А через два дня я начал обучать парней ковать железо. Вообще-то для ковки нужны молотки и наковальни, но у меня уже было и то, и другое. Молотков — много, и даже парочка больших молотов имелась, а наковален было две. Одна — литая чугунная, «профессионального» вида, с рогом (который я по дурости сделал, но использовать боялся), а вторая — стальная, на изготовление которой у меня в свое время года четыре ушло. Но так как я свои наковальни никому отдавать не собирался, процесс ожелезивания нынешнего населения начался с производства именно наковальни, ведь железная для такого дела тоже вполне пригодна. А изготовить приличную наковальню при существующих технологиях — тот еще геморрой, в одиночку такое колдунство не свершить. А у меня только на то, чтобы обучить парней доставать клещами из горна кусок раскаленного металла, ушло дня четыре — но в конце концов парочка из них этот сложнейший процесс все же освоили. После чего, собственно, работа и началась: сначала отковывалась крица (которую раз пять приходилось в горне разогревать), затем из получившегося куска железа выковывалась некая абстрактная пластина. Когда набралось таких пластин уже три штуки, одну я разрубил на полоски, которыми (в холодном уже состоянии) скрепил две другие. Их снова раскалил, сковал из них пластину потолще… и так далее, и так далее. И где-то через десять дней у меня получилось некое подобие относительно большого куска железа, который (путем еще пяти перековок) приобрел очертания чего-то, напоминающего кирпич. Кривенький кирпич, но с одной относительно ровной поверхностью (это где железяка во время ковки на наковальне лежала) и весом чуть за двадцать кило. Неказистая железяка, но в качестве примитивной наковальни вполне уже годилась — и на ней я отковал (в сугубо демонстрационных целях) из остатка железа с первой плавки пяток железных наконечников для стрел. Достижение, прямо скажем, отнюдь не выдающееся — но среди местного населения «рождение» железных наконечников на глазах у изумленной публики вызвало настоящий фурор и невероятный прилив трудового энтузиазма — так что уже через три дня парни самостоятельно (я только рядом стоял и смотрел) провели выжиг кричного железа и бросились из него ковать всякое. Ну что я могу сказать: энтузиазм — это штука замечательная, но на одном энтузиазме до железного века как до Пекина в известной позе: парни сожгли вообще все получившееся железо, так ничего и не получив в качестве вознаграждения за свой труд. Ну, я товарищам объяснил, что котики очень сильно недовольны тем, что они не слушали учителя и поэтому помогать лоботрясам не стали, но если они все же хотят благосклонность котиков заработать, нужно еще раз, причем очень внимательно, повторить все процедуры именно так, как говорит старший товарищ. Потому что сами они язык котиков не понимают, а старший товарищ с котиками никогда не спорит и выполняет все именно так, как котики и говорят. И вот после этого началась настоящая учеба: парни теперь очень внимательно слушали, что я им говорю и внимательно смотрели на то, что я им показываю. А затем старались рассказанное и показанное повторить — и мои замечания воспринимали крайне положительно. Но и тут оказалось, что усердия и внимательности маловато будет: после четвертой уже плавки (то есть после того, как железная печь в четвертый раз выдала какой-то удобоваримый продукт — а она дважды вообще мусор один только выдать умудрилась из-за криворукости операторов) в группе будущих металлургов осталось всего восемь человек, а все остальные перешли в команду «рудознатцев». Причем тут двое из этих восьми остались исключительно для обучения в роли подмастерьев: они просто были физически очень сильными и железные болванки могли вполне успешно ворочать в горне и на наковальне, а вот интеллекта у них для выделки чего-либо полезного все же не хватало. Но и без таких подмастерьев что-то полезное изготовить непросто. А оставшихся шестерых я начал уже учить всерьез — и первым делом заставил их изготовить для себя… еще одну наковальню-кирпич. Потому что древняя металлургия — штука весьма загадочная, в плане того, как она вообще возникла. Ведь для получения годного для любых поделок железа была нужна именно железная (а лучше стальная, но хотя бы такая) наковальня — а чтобы изготовить наковальню, требуется куча вполне себе железного инструмента. И — барабанная дробь — наковальня, на которой можно отковать наковальню. Мне в свое время на изготовление одной-единственной наковаленки потребовалось несколько лет упорного труда (и штук двадцать прочных камней) — и это при том, что я точно знал, что мне будет необходимо. Теперь нынешние будущие кузнецы этот этап заметно сократят… наверное, но им-то, кроме наковальни, еще дофига всего разного потребуется. Дать им инструмент я чисто теоретически мог — но его и хватит лишь на одно, причем не особо большое, племя, так что следовало их научить сначала нужный инструмент делать (пока имеющийся не развалился и не сломался) — и вот этим я и занялся. Успешно, как выяснилось, занялся: в середине августа «великолепная шестерка» обзавелась молотками собственной выделки и (пока что) двумя уже настоящими кузнечными молотами весом килограмма по три каждый. И это при том, что неделю в начале августа никто железо не ковал: все собирали урожай на полях. Ну да, поля были размера скромного, но ведь и поля там никто даже не собирался косить: колоски аккуратно люди ножничками срезали и укладывали в деревянные коробочки, а затем — уже в комнате — не менее аккуратно зерна из колосьев «вымолачивали» кожаными рукавицами. Затем зерна провеивались, сушились, мочились в отваре листьев паслена (этих кустов вдоль реки довольно много росло), снова сушились, причем в этот раз очень тщательно — и в коробках убрались в «зернохранилище», под которое я отвел пару полок в своем леднике. И тут обработка отваром паслена имела двоякое назначение: во-первых, какие-то там вредные букашки при этом дохли, а во-вторых, местные — точно зная, что паслен это страшно ядовит — на зерно уже не покушались… Ну так вот: когда весь урожай зерна был собран и спрятан на хранение, парни отковали себе две кувалды, а затем — после еще одного пуска «железной» печи — и трое кузнечных клещей сделали. И, строго формально, вполне могли теперь данным бизнесом и без меня заниматься, так что в середине августа двое «местных кузнецов» отправились домой, чтобы уже там цивилизацию в массы нести. Но четверо пока остались, чтобы побольше опыта перенять (ну и новых наковален наделать, ведь они каждому кузнецу нужны были) — а я на самом деле очень хотел, чтобы они всякому посущественнее научились. Например, чтобы у них железо получалось качеством получше: то, что пока у местных вышло, меня вообще не радовало. Потому что железо само по себе — штука, в принципе, неплохая — но оно слишком уж мягкое для выделки нормальных инструментов, ту же косу из него сделать можно, но косцы на правку кос потратят больше времени, чем на косьбу. Тут вообще-то без стали обойтись трудновато, но ведь были способы и просто железо прилично так улучшить. Я в своей изначальной жизни в каких-то книжках читал, что древние металлурги куски кованного железа в землю на много лет закапывали, чтобы все «вредные примеси» из него выржавели и металл стал лучше. Ну что, полный бред все это: во-первых, в земле воздуха маловато и железо закопанное (особенно если грунт глинистый) там практически и не ржавеет. Во-вторых, в болотной руде (и получаемом из нее кричном железе) дофига фосфора: микробы, которые эту руду формируют, без фосфора просто жить не могут — а потому тут без фосфора руды не бывает. А железо с фосфором тем более не ржавеет: оно покрывается сверху непроницаемой темно-серой пленкой какого-то железофосфорного соединения — и в таком виде его хоть в кислоту макай, ни фигашечки с ним уже не произойдет. Но это во-первых, а во-вторых чистое железо вообще практически не ржавеет, а ржавеет оно как раз там, где много иных примесей (особенно марганца, которого в болотной руде тоже дофига), так что если древний металлург все же умудрялся железяку в земле заставить ржаветь (для этого на нее требовалось мочиться постоянно для удаления фосфора), то с ржавчиной из металла выделялись как раз все легирующие элементы и в остатке выходило довольно чистое — и очень мягкое и пластичное — железо. Из которого вообще что-то приличное сделать было невозможно. А вот исходное железо — то есть именно железо, еще не сталь, то есть с минимальным количеством углерода — с фосфором образовывало что-то интересное, по прочности к сталям средней паршивости приближающимся — но только если материал переработать правильно. А в нынешних условиях самая правильная переработка такого железа заключалась в его многократной ковке, причем ковать его нужно было… ну, в общем, как, согласно сказочным легендам, ковался булат. Вот только если поступать так же, как в легендах этих рассказывалось, то от железа вообще ничего не останется, все в окалину превратится — а чтобы оно не превратилось, требовалось очень четко придерживаться определенных правил — и я этим правилам оставшихся кузнецов и обучал. А остальные — их я приспособил на строительство нового дома. Да, у меня давно уже стояла специальная печка для выжигания извести (на производство портландцемента я пока даже замахиваться не собирался). Но печка эта именно что стояла: в ближайших окрестностях я просто никакого известняка не нашел. В речке (я уже убедился, что это была именно Яуза, а довольно близко и Чермянка протекала) из известняка массово водись перловицы — но это было все, что мне удалось найти. Я вообще-то знал, что неплохой известняковый карьер был в районе Электростали — но пока туда железная дорога не была выстроена, да и вообще никакой дороги в ту сторону не было (это я у местных точно выяснил), так что по части обеспечения стройки цементом картина выглядела весьма печально. И выглядела она числа так до двадцатого августа… Привлеченные к работе «собиратели руды» вдоль Яузы эту руду выбрали уже километра на три вверх и вниз по течению, я и уже было собрался перенаправить народ Чермянку начать по берегам перекапывать, но как раз в этот день (ладно, пусть будет именно двадцатым) мои металлурги с радостным шумом приволокли к печке сразу с пару центнеров вполне себе приличной руды. И на мой естественный вопрос «откуда дровишки» они ответили, что такой руды и возле их города буквально задницей внутрь употреблять можно, вот они ее там и набрали. А на уточняющий вопрос относительно методов ее перемещения ко мне они привели меня к берегу речки, где я узрел и новейшее транспортное средство: лодку-долбленку. Правда, в разговоре с лодочниками я узнал, что лодку они вовсе не долбили (ибо просто нечем им долбить деревяхи было), а просто взяли ствол могучей липы и изнутри его тупо выжгли. Правда, могучесть липы была весьма относительна, лодочка могла максимум троих не особо упитанных пассажиров вместить — но я узнал, что концепция водоплавающего транспортного средства им уже известна и что нынешний народ лодками пользоваться умеет. Причем довольно неплохо: руду они вообще практически за один день от своего города ко мне довезли. Следующая итерация расспросов (я им показал кусок известняка, все же случайно на берегу речки обнаруженный) показала, что местным известно место, где таких камней много в земле, и они даже могут мне немного оттуда их привезти… если я им подарю кирку и лопату, которыми я землю вокруг выжженных пней перекапывал. Но в их утлом челне много известняка им точно не перетащить, так что после довольно долгих переговоров (на которые парни даже притащили вождя племени Волка) мы пришли к более устраивающему меня компромиссу: кирки и лопаты они себе сами сделают, но потом, а сейчас они мне приволокут известняка столько, сколько смогут перетащить в четырех имеющихся в городе лодках, а за это получат еще одну, которая будет больше, чем все у них уже имеющиеся вместе. Все же когда уже есть нужный инструмент, все необходимое как-то проще делается, особенно, если к этому инструменту приставить крепких мужичков. Мужички эти с помощью простой двуручной пилы еловое бревно, еще прошлой зимой срубленное, быстренько распустили на доски, я, пользуясь рубанком, личным опытом и накопленными поколениями предков (моих) знаниями за пару недель спроворил из этих досок лодку, тщательно ее просмолил (благо, после выжигания угля для железной печи смолы у меня запасец имелся более чем достаточный). А первого сентября я с огромной радостью запалил печь для выжигания извести. Правда, мне «волки» извести всего-то с полтонны приволокли, но на новой лодке обещали через две недели примерно привезти втрое больше. То есть на новой и на всех «старых» — а такой запасец вроде бы позволял один относительно небольшой домик все же выстроить. А так как зима, скорее всего, лишь в ноябре начнется, то были серьезные шансы дом выстроить еще в этом году. Ну а чтобы самому на стройке не сильно корячиться, я вождю Волков сказал, что если дом выстроить успею, то на зиму возьму еще десяток человек в ученики… Честно говоря, я поначалу подумал, что мои нынешние соседи просто поубивают друг друга: Луга, услышав, как я в главволком договариваюсь, бросила детей на мужа и убежала в город (причем, как я выяснил позже, именно убежала — поэтому-то Верш ее и отпустил: она очень быстро бегать по лесу умела). И на следующий уже день ко мне прибежала целая толпа (человек двадцать) Рысей, помогать мне в строительстве дома. А еще через два дня (так как вождям бегать вроде как не по чину) пришла аналогичная группа Волков — и когда они уже схватились за дубинки, я вмешался и сообщил, что раз строителей набралось достаточно, то выстроят они два дома и зимой я буду обе команды учить. Но если они запас продуктов нужный все же подготовят… У меня зародилось сильное подозрение, что после этого в их городе вообще никого из взрослых не осталось: с интервалом минут в десять из лесу кто-то ко мне приходил с корзиной орехов, желудей или грибов, ежедневно во двор ко мне притаскивали и какую-то мелкую животинку на мясо, а сразу десяток теток под руководством Луги занимались заготовками: в наскоро выстроенной печке-духовке, сложенной из плинф на глине, калили орехи и желуди, которые затем распихивались по мешкам, сплетенным из камышовых листьев. А сама Луга занималась изготовлением уже разных колбас из поступающего ко двору мяса: дело не самое простое, но я-то ее научил, как правильно делать хотя бы краковскую колбаску! Но других этому великому искусству Луга учить и не собиралась: амфибрахий, конечно, дело понятное — но без соли колбаса испортится чуть ли не быстрее, чем прокоптится, а соли у народа тут не было. То есть все же протухнет колбаска чуть позже, и соль существенно в деле сохранения мясопродукта не поможет — но у меня ледник-то был и в нем еще лед не весь растаял, а вот в городе такое прогрессивное достижение человеческой цивилизации пока отсутствовало. А давать людям напрасные надежды было не то что бесполезно, а просто вредно, так что колбаска будет строго для членов профсоюза. Ну и для семей этих самых членов: на примере Верша и Луги я уже выяснил, что тут семейные отношения играли довольно важную роль и забирать «учеников» отдельно от жен и детей будет неправильно. Правда, детей отдельно забирать вроде можно, это никого вообще не волновало, а при случае можно было вроде и жен без мужей вместе с этими детьми забирать — но я решил в подробности пока не вдаваться, а просто перетащить поближе к себе на зиму… нет, не два десятка семей, а два десятка относительно взрослых людей обоего пола (включая детишек старше лет так десяти), а малышню я решил пока не считать: им и места нужно немного, да и жрут они в меру… До зимы народ еще разок успел за известняком сплавать, но цемента мне на дом в любом случае не хватало. Его хватило только на постройку одного фундамента для дома, а сам дом до зимы все равно выстроить не получалось. Но обещания-то нужно держать, так что для учеников были выстроены два домика попроще: на просмоленных досках в качестве гидроизоляции были выстроены стены из глиняного кирпича-сырца, в помещениях я успел поставить печки (сильно упрощенные варианты русской печи), затем полы дощатые настелили, на деревянных стропилах и дощатые потолки сделали. Двери в домах поставили деревянные, причем на железных петлях — но главным (для всех, кто был выбран ко мне учениками), стало наличие в домах окон со стеклами. Стекла я сварил просто: песок, немного извести и намытый из золы поташ: я это «производство» уже давно отработал. Правда стекла получились кривенькие (но у меня всегда только такие и получались) и вообще зеленые (светло-зеленые, даже можно сказать «зеленоватые», примерно как бутылки из-под венгерского вина), но они свет-то пропускали! Так что жизнь предстоящей зимой для «избранных» вообще представлялась раем. У меня было иное мнение, но разочаровывать будущих своих помощников у меня ни малейшего желания не возникало: сами разберутся, когда время подойдет. В процессе всего строительства я и о уже имеющихся учениках не забывал и научил из все же делать из железа что-то, хотя бы издали сталь напоминающее. Потому что фосфористое железо много для чего годится, но вот сделать из него лезвия для рубанков или нормальные пилы ну никак не получится. Но у них — получилось: они собственными силами целых три нормальных рубанка сделали! А «нормальность» проверялась просто: «придуманная котиками» лодка вызвала у местного населения просто бурю восторга и небольшая группа товарищей — после того, как я честно сделанную мною городу передал — осталась в моей «имении» и уже самостоятельно стала пытаться что-то подобное повторить. Не сказать, что у них дела шли хорошо, но потихоньку и они что-то относительно приличное сделать сумели, но для изготовления лодки, которая не наберет воду в момент спуска на воду требовалось доски все же ровные иметь, а для их производства как раз нормальный рубанок и нужен был. Но имевшийся у меня был задействован на стройплощадке, так что пользоваться лодочникам приходилось тем, что кузнецы сделать смогут… В общем, наблюдая за общением лодочников и кузнецов я изрядно пополнил свой словарный запас терминами, которые «эти» вероятно просто забыли в меня прочувствовать. Зато эти термины позволили мне куда как эффективнее со строителями общаться и, вероятно, благодаря этому обретенному знанию мне удалось добиться того, что оба жилых дома все же были достроены до того, как выпал снег и наступила зима. Зима стекла и стали… Зима, как и в прошлом году, началась «сразу», но я ее наступление практически не заметил: другие события все заслонили. Точнее, одно событие: Таффи принесла трех котят. Все лето эти милые шерстяные хищники «жили своей жизнью»: утром убегали в лес — сразу после того, как им давали на завтрак вчерашнего холодного мясца вареного, ближе в обеду возвращались и уходили в дом спать. Судя по тому, что есть они после возвращения не просили, им и пойманного в лесу хватало — а вот ближе часикам так к четырем оба зверика просыпались, и если им немедленно на насыпали полные миски корма, начинали концерт. Но это все же редко случалось: Дон и Лен внимательно следили за тем, чтобы котики голодными не оставались. И звери — что меня все же немного удивляло — ели лишь то, что им давал я или одна из этих двух девочек, а вот если им еду предлагала хотя бы Луга, они демонстративно от мисок уходили подальше, отыскивали где-то во дворе меня и садились молча рядом, глядя на меня укоряющими взглядами. Впрочем, если я просто пододвигал к ним поближе миску с едой, которую туда кто-то еще положил, то они — вероятно считая, что это уже моя дань — ее немедленно употребляли. Я, конечно, старался котиков не перекармливать, но было похоже, что старался не я один — и зверики мордели день ото дня. Так мордели, что я и не заметил, что Таффи готовится принести нам долгожданный подарок. Но она это сделала — и теперь в мою комнату звери, кроме меня, вообще никого не пускали. Говорят, что коты — это звери, привыкающие к определенному месту. Больше того, они даже место считают своим пока там что-то не изменилось: я в изначальной своей жизни даже клип какой-то видел, где говорилось, что котикам может даже простая перестановка мебели в привычной комнате нанести неисправимую моральную травму. Наверное, если котиков в доме не особенно любят, и такое случается — но на самом-то дели котики –это очень социальные звери, и если человек становится для них членом их стаи, причем главой этой стаи, то им на изменение обстановки вообще плевать. Со мной Таффи и Тимка уж сколько раз переезжали с места на место — и им всегда было абсолютно достаточно того, что на новом месте я был рядом с ними. Они знали, что «здесь» они находятся под моей защитой, и им этого знания хватало, чтобы счесть «своим» любое место, где рядом с ними был я. А когда они решили, что им нужна защита более серьезная — например, чтобы юных котят тоже оберегать от всяких неприятностей — то мое присутствие рядом для них стало вообще полной и безоговорочной необходимостью. Даже когда я спускался со второго этажа, где мы расположились, на первый, чтобы пообедать, Таффи немедленно притаскивала котят поближе ко мне (то есть приносила и укладывала их на стол рядом со мной), а пока последний котенок не начинал перемешаться в зубах матери вниз, Тимка сидел рядом с коробкой, где я для котят устроил «гнездо», и охранял их от посторонних. Ото всех посторонних: как-то Лен решила Таффи помочь — и вниз спустилась без котят, но с исполосованными Тимкой руками — и это при том, что обычно девочку оба котика встречали без малейшей агрессии. Но вот котята — это святое, к ним чужим даже приближаться нельзя… Вообще-то я рассчитывал, что по первому снегу сбегаю ненадолго, посмотрю, как живут новые современники в условиях дикой природы — но из-за появления котят я это мероприятие отложил. Сидел дома с котиками, и каждый раз, выходя ненадолго в мастерскую, где чему-то учил новых соседей, котикам подробно объяснял, куда я иду и на сколько. А они на улицу по утрам выходить перестали (то есть и на охоту перестали, и просто… есть же лоток, так зачем лапы-то морозить?) И, как я уже сказал, даже в комнату никого, кроме меня, не пускали. То есть когда я сам в комнате находился, туда же могли Лен или Дон с едой зайти (и для котиков, и для меня тоже), или Маша и Даша поменять солому в лотке могли без риска для собственного здоровья. Ну и как в таких условиях куда-то на несколько дней отлучаться-то? Впрочем, и в доме (ну и в мастерской) дел было немало: нужно было людей учить делать разные нехитрые поделки, а в начале января, когда морозы на улице даже слегка перевалили за минут десять, ледник максимально льдом заполнить. И последнее было уже совсем нетрудно: лед на Яузе намерз сантиметров на пятнадцать в толщину, а добывать его стало просто, поскольку пилой куски выпиливать особого труда не составляет. То есть я думаю, что это было нетрудно сделать, все же лед я не сам пилил… И все дела постепенно делались именно так, как мне и хотелось, а когда котята научились самостоятельно спускаться по лестнице в верхнего этажа вниз и забираться обратно, Таффи с Тимкой перестали остальных людей в доме тиранить. Но до весны я уже решил к современникам все же не ходить: снега выпало много, а на современных лыжах так далеко ходить было просто слишком тяжело и долго. Так что я спокойно дождался весны, уже обученные граждане были отправлены по домам (не все, три семьи предпочли остаться «на второй курс»), из города пришло человек двадцать крепких мужчин и женщин помочь мне в сельском хозяйстве (о чем я еще осенью договорился), и жизнь продолжилась. Вот только на нынешнее лето у меня было намечено уже столько всего, что даже населения города мне для выполнения намеченного может не хватить. А может и хватить: я так и не выяснил, сколько же в городе проживает народу. Впрочем, скоро, надеюсь, выясню. Если нужно будет… ---------- Жизнь четвертая: Вперед, к победе… в общем, вперед Я действительно собрался сходить и посмотреть на новых современников, но получилось и без этого обойтись: неподалеку от моего дома эти самые современники принялись для себя просто новый город строить, но не на Яузе, а на Чермянке, до которой тут было около пары километров. Не все, а только люди из племени Рыси и из племени Волка, но они за дело принялись всерьез — и, как я понял, «город» они стали строить как раз по своим отлаженным проектам. Точнее, по единственному им пока что известному проекту: кусок земли площадью гектара в полтора они обнесли чем-то вроде плетня, а затем начали у этого плетня и небольшую земляную насыпь строить. А землю для этой насыпи они брали из ям, которые, как я понял, представляли собой «заготовки» будущих домов. Землянок, с понимающимися над землей «стенами» высотой примерно в полметра, сделанными из того, что в этом мире было принято считать «бревнами». Все же, когда основным инструментом были каменные топоры, «бревна» у них были толщиной сантиметров до пятнадцати, и рубились они из уже высохших на корню деревьев: живое дерево таким топором свалить было почти невозможно, а вот высохшее, да если его еще и подрубать «по-бобриному», у них срубить получалось. И появление топоров уже железных старые привычки не изменило: они даже не пытались рубить деревья более толстые. С другой стороны, даже если бы они такие деревья и срубили, то как бы готовые бревна до стройки им перетаскивать? То есть я-то знал как, но тут почему-то «коллективный труд» был не в почете… Да и вообще любой труд популярностью не пользовался: охотники в день на охоту тратили часа по два-три в день, и даже если им ничего добыть не получалось, они просто сидели голодные, но задницу от… ну, в общем, от того, на чем сидели, не отрывали. С одной стороны, я их понимал: труд уже сделал из них обезьяну… то есть сделал из обезьяны человеков, так зачем дальше-то вкалывать? А с другой… С другой они как-то очень быстро научились готовить грибы и летом с продовольствием у них проблем практически не стало: грибов в лесу много, собирать их — вообще одно удовольствие. А зимой — особо о будущем тут заранее думать было, как я понял, не принято. Но вот кузнецы (те, которых я уже хоть чему-то обучил) вкалывали более чем усердно — однако мне уже Верш объяснил, в чем тут дело. Для местных получение железа было настоящим волшебством, данным людям такими мудрыми и сильными котиками — а котики, если их советам люди не следуют, наказывают непослушных быстро и сильно. И я с огромным удивлением узнал, что несколько человек, Тимке вовремя не поклонившиеся, были им располосованы так, что раны месяцами заживали, а двое «неслухов» вообще на тот свет отправились в страшных мученьях. Ну да, если располосованными руками в земле копаться, где разных микробов немало и правила гигиены не соблюдать, и такое вполне произойти может. Но лично я все же подозревал, что люди померли не из-за царапин на руках, а по совершенно иным причинам: все же один котиком отмеченный прежде чем помереть, ногу сломал, второй тоже как-то странно в лесу покалечился (в детали я не вник потому что Верш и сам не знал, как именно). Но все были теперь убеждены, что Таффи и Тимка — действительно «самые могучие звери» и их все же стоит слушаться. А так как сами местные их язык понять не могут, то слушаться надо «переводчика» — то есть меня, а я ведь их и сам слушаюсь, вкалывая с рассвета и до заката. А значит, котики мне так трудиться и приказали, ведь пока что я живой и даже невредимый… Думаю, что и такой «религиозный» момент тоже на людей какое-то влияние оказывал, но все же скорее эти кузнецы просто поняли, что за свою продукцию они от соплеменников получат очень много иных пряников, вот и работали в этом направлении. По крайней мере их эти соплеменники кормили буквально на убой — а сейчас сытый желудок значил очень много. Причем даже не в плане «личного здоровья», а в плане именно «личного статуса» в племени. Тут статус этот определялся в том числе и количеством жен — а мужчина мог заводить столько жен, сколько был в состоянии прокормить. А если за железный наконечник для стрелы соплеменники приносят столько еды, сколько хватало минимум на четверых взрослых людей, то стимул такие наконечники ковать появлялся очень сильный. Что же до самих жен, то с ними было и вовсе просто: обычно в качестве первой жены брали девчонку, которую родители сами таковой назначали (мнения ее вообще не спрашивая), а чтобы родители выдать дочь замуж согласились, и нужно было приличные дары преподнести, причем не только до женитьбы, но и довольно много времени после нее: пока у девчонки ребенок не родился, они могли ее и обратно забрать. Вдова с детьми уже могла сама выбирать, к кому в жены идти — но так же могла и обратно уйти, если ее муж не удовлетворял (в желудочном плане), а мужу и всех детей своих жен кормить требовалось. Что же до отцовства… тут с определенной степенью уверенности можно было утверждать, что у молодой жены отцом детей именно муж является: понятие моногамии еще в племенах не укоренилось. И в том числе и поэтому довольно многие женщины, посещавшие мой двор, всячески пытались меня склонить «к акту получения детей» — но это вообще ни у кого ни малейшего неудовольствия не вызывало: сейчас наоборот считалось для мужчины «доблестью», если жена его ребенка зачала от человека из «неизвестного племени», ведь судя по всему, люди уже сообразили что-то насчет «генетического разнообразия» и «близкородственного скрещивания». Но у меня нынешние дамы ни малейшего желания познакомиться с ними поближе не вызывали: даже по сравнению с неандертальцами они были слишком уж… ароматны: вопросы гигиены тут точно стояли где-то на последних местах. Это младшая после каждой охоты старалась себя от малейших следов пота отмыть, чтобы дичь ее не учуяла — а тут у теток такого желания не возникало. Да и вши, здесь обосновавшиеся практически на каждой голове, меня сильно напрягали. Радовало лишь то, что зверики мои как-то от этой напасти не страдали (ну да, у котиков-то гигиена вообще на первом месте стоит), а Верша, Лугу и присущих им детей я от этой мелкой животинки все же избавил (пижма и поповник в окрестностях росли ударными темпами). А вот мужское взрослое население… Перебравшиеся «поближе к котикам» переселенцы были вынуждены все же некоторые «правила звериков» соблюдать — но не сколько по части гигиены, сколько по трудолюбию, так что и «город» они выстроили довольно быстро. В чем я им все же прилично так помог: верхнюю балку крыши они на своих домах ставили уже из здоровенных сосновых бревен, а сосны их «котики заставили» срубить. Даже не срубить, а спилить — а вот «стропила» они все же сами нарубили. Железными топорами срубили, особо много времени на это не потратив — а Луга мне сказала, что один из «домов» Рысей в старом городе строился вообще года три: очень много этих «стропил» нужно было заготовить. Они вообще почти вплотную друг к другу клались, затем прикрывались берестой, на которую уже дерн укладывался. Здесь укладывался, а «там» береста землей засыпалась и в землю эту трава высаживалась, и еще не меньше года требовалось, чтобы такая крыша протекать при легком дождичке переставала. Но когда есть железная лопата (и человек, способный показать «как делать правильно»), дело идет гораздо быстрее. Насчет лопаты не знаю, а вот железный топор имел одно существенное преимущество перед стальным: его можно было наточить даже с помощью обычного камня. Не известняка, конечно, но вот с помощью того же песчаника — он в качестве «точила» тут годился. Я вспомнил, сколько трудов у меня тратилось на заточку топоров стальных… впрочем, стальной точить все же требовалось куда как реже. А как добиться того же с топорами железными, я в принципе знал — просто пока руки до этого не дошли. А еще больше «не дошли» до этого нынешние кузнецы, но народ и переселялся поближе, чтобы кузнецы из племен побольше знаний «у котиков» набрались. Однако основной причиной переселения двух племен «к котикам поближе» стало то, что все эти люди искренне считали, что «котики их зимой хорошо кормить будут», а мне такая постановка вопроса совершенно не нравилась. И «котики решили», что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, так что все переселенцы вкалывали у меня как… как рабы на галерах, вот. Тем более «объектов приложения усилий» было достаточно, чтобы все вообще по двадцать пять часов в сутки трудились: тут и грибы собирать и сушить нужно было, и ягоды всякие, и прочие «дары природы». Но это все же занятие больше для женщин и детей — а мужчины у меня вкалывали больше «на стройках коммунизма». Первобытного коммунизма, но уж какой есть. И у меня даже сложился небольшой коллектив, занимающийся пилкой сосновых досок: все же как раз сосновые доски мне много для чего требовались. Сосен вокруг было на удивление мало — однако ели, которых было дофига, для моих нужно все же годились не очень: слишком уж много там сучков попадалось. Впрочем, елки мужики тоже пилили: из еловых досок тут народ (опять «по указанию котиков») себе что-то вроде кроватей мастерил. Даже скорее не кроватей, а нар, но на них всяко лучше зимой спать, чем на ледяном полу, да и летом тоже лучше… Но меня, по большому счету, удобство спанья соседей волновало очень мало… волновало, и довольно сильно все же: из примерно сотни переместившихся на берег Чермянки баб примерно треть была беременными. И за лето большинство из них «от бремени разрешилось» — а, как я помнил «по прошлому разу», младенцы мерли главным образом в первую зиму жизни. То есть большинство их тех, кто помирал, не дожив и до года — но пока что их больше половины так успевало проделать! И помирали даже не с голодухи (хотя и такое редкостью не было), а от вульгарной простуды — а вот если этим младенцам сделать уютные теплые люльки, то многие из них получат шанс и выжить. У них и без того вариантов помереть в детстве более чем хватит, но зачем же усугублять-то? Не будем усугублять, тем более что и без того много младенцев на свет появлялись уже… неживыми. А не усугублять у меня получилось очень просто: кроме взрослых и ребятни много на Чермянку перебралось — и у них «мечтой всей жизни» был простенький железный нож. Я таких отковал десятка два — и молодежь начала усиленно таскать ивовые ветки, из которых они плели простенькие корзины-люльки. На плетеных же ножках, так что теперь у молодых мамаш не было необходимости младенцев по полу раскладывать. Ну а чтобы малышне было в люльках тепло и уютно, им девчонки (вознаграждаемые за работу уже железными иголками) шили из шкурок мелких зверей подстилки и одеяльца, а наиболее талантливые из них даже что-то вроде распашонок ваяли. Дело это было довольно непростым, все же они и нитки для шитья «сами делали», из крапивы, из иван-чая, из конопли… А конопля тут уже росла в изобилии. Я в прошлом году несколько кустиков на опушках леса нашел, затем на отдельной поляне насадил — и теперь из нее можно было и нитки прясть. Хреновенькие, все же я очень примерно себе представлял, как из них нормальные нитки делать — но все же что-то сшить ими было уже можно. И, судя по результату, мои — даже такие скромные — знания в деле демографии сильно помогли: до зимы из всех родившихся живыми младенцев ни один не помер. И если повезет, то и зимой не помрет: продуктов в «городе» запасли довольно много, голода там точно не будет. Вот только был один нюанс, причем не очень радостный: практически единственным источником соли для человеческих организмов тут было мясо — а народ, обрадованный изобилием прочей еды, на охоту большей частью забил. Не совсем, ко мне даже приволокли с десяток мелких свинок и четырех «коровок»-туриц — но такого «зоопарка» одному мне на прокорм едва хватит — это если иметь в виду Верша, Лугу (которая отныне стала уже нупой), всю прочую молодежь, живущую в моем «имении». То есть этим-то пока что и соли «из бутылок» хватит, но и бутылки почему-то опустошались с удручающе высокой скоростью. Для решения проблемы мысли у меня уже появились — но мысли-то сами по себе ее точно не решат, так что пришлось среди соседей «провести воспитательную работу». Всерьез так провести, но и результат меня хоть немного, но порадовал: во-первых, сразу четверо молодых (лет по шестнадцать-восемнадцать) парней приступили к изготовлению уже «нормальных луков», а во-вторых все остальные мужики твердо усвоили, что котикам — если они хотят «сохранить хорошие отношения со зверюшками» — минимум раз в неделю нужно приносить вполне определенные куски разной дичи. Я долго высчитывал рационы, и у меня получилось, что для «обеспечения котиков требуемыми дарами» им следует в неделю не меньше центнера, а то и двух дичи добывать. А кило мяса в неделю на человеко-рыло — уже… не то, чтобы было достаточно, но все же хватит для того, чтобы организм прочую еду все еще был в состоянии переваривать… Предчувствия меня не обманули: за зиму из двадцати шести младенцев сей бренный мир покинули только трое. А на свет появились еще пятеро. Но они пока что именно младенцами были, а вот детишек постарше я привлек к совершенно уже иным делам: я набрал человек пятнадцать в возрасте где-то от шести до девяти лет и начал усиленно обучать их письму и арифметике. Ну и нормальному русскому языку: на самом деле больше всего сил при обучении взрослых у меня уходило на то, чтобы объяснить им на нынешнем языке вполне очевидные (для меня) вещи. А у детишек обучение шло гораздо проще, они все буквально на лету усваивали. То есть говорить по-русски они быстро научились, а человек десять за зиму освоили и письмо, и чтение. Остальные тоже немного в этом освоились, просто похуже, но ведь меня-то когда-то этому вообще четыре года в школе обучали, так что время было. То есть не было, но деваться-то некуда, «эти» меня именно сюда затолкали и затолкали, как мне кажется, надолго, если не навсегда — а я еще достаточно молодой, чтобы успеть устроить себе относительно райскую жизнь в окружении людей, при разговорах с которыми мне не придется напрягать ум (и особенно голосовые связки). Вот насколько проще было с Бых: она всю эту науку меньше чем за год усвоила… но да, там мозги всякой ненужной информацией забиты не были. Ну да и в эти мозги все же довольно много вложить у меня получилось. А еще получилось кое-что «вложить» и взрослым: за прошедшее лето я успел выстроить каркас «большой лодки», а за зиму этот каркас был обшит досками, весной просмолен, и новое судно в торжественной (для меня) обстановке в конце апреля было спущено на воду. Речки-то нынче были вовсе не такими, какие я застал в исходной жизни: даже Чермянка была шириной явно за тридцать метров и глубиной большей частью заметно за три метра, а уж Яуза… И новое судно стало «под стать рекам»: длиной метров в пятнадцать (я такой киль сумел из бревна изготовить, правда, из елового), шириной поверху метра в четыре. С небольшой палубой и с мачтой, на которой можно было понять парус. Вот только сам по себе парус даже у меня вызывал грустную усмешку: его сшили из оленьей кожи и он получился потому очень, на мой взгляд, тяжелым — и на любой взгляд очень небольшим. Но он хоть как-то, да работал — и вот чтобы он действительно мог приносить хоть какую-то пользу, я приступил к обучению будущих рекоплавателей, которых набрал опять-таки из парней лет по пятнадцать-семнадцать. Но отбирал я их по принципу «кто лучше из лука стрелять умеет»: если плыть далеко, то такой навык может оказаться решающим в деле возвращения экипажа «в родную гавань»… Откровенно говоря, моим отлучкам (а на лодке мы «тренировались» не только до Москвы-реки, но и до Оки (заодно и известняк с собой обратно привозя) Таффи очень не радовалась — зато она очень сильно радовалась, когда я возвращался обратно. Тимка — тот вроде особо не переживал (по крайней мере этого явно не демонстрировал), но когда я (уже в конце августа) приготовился к очередному «тренировочному маршруту» (на этот раз я решил все же «старый город» посетить, раз он непосредственно у Москвы-реки располагался) сначала Тимка, а вслед за ним и Таффимай Металлумай запрыгнули на палубу суденышка и обратно на берег сходить просто отказались. И все дорогу «туда и обратно» вообще от меня ни на шаг не отходили, даже погадить садились рядом (и хорошо, что у меня ума хватило лоток с собой захватить, раз котики путешествовать собрались: уже усвоил, что в путешествиях для них лоток — это «центр собственной территории»). А когда мы в «старый город» прибыли, то по суше они перемещались строго у меня на плечах… Ну что, город как город. И меня в нем одно смутило: я предполагал, что это Дьяково городище, посетить которое я в изначальной жизни несколько раз собирался, а оказалось, что фигу: если меня не постиг географический кретинизм, то «город» поблизости от будущего Кремля расположился. Совсем поблизости, и я просто сдуру его раньше не посетил: от устья Яузы до этого «города» было меньше полукилометра вверх по Москве. Правда, город не на самом берегу располагался, а чуть в отдалении, за довольно густым лесом и с реки его вообще видно не было… А сам город — ну да, город — он город и есть. Окружен не особо высоким земляным валом, внутри — десятка два нынешних «семейных землянок» — и всё. То есть совсем всё: больше в городе ничего не было. А после расспросов я узнал, что все «производственные сооружения» находятся гораздо дальше от реки. Потому что, несмотря на то, что вал вокруг города на самом деле был вышиной метра в два (он снаружи только невысоким казался) иногда (точных временных привязок мне узнать не удалось) река его в половодье полностью затапливала. Когда вода спадала, люди возвращались обратно, разрывали в одном месте вал, воду спускали, как-то землянки свои осушали — и продолжали тут жить дальше, а на вопрос «почему вы повыше не перебрались», ответ был один: «в лесу город выстроить нельзя». Ну, не знаю, наверное с каменными топорами это было на самом деле непросто, а тут город был, очевидно, очень давно выстроен. Меня восхитил устроенный «за городом» загон для скотины: там просто было много деревьев посажено практически вплотную друг к другу и получился такой «живой частокол», через который никакая свинья или лошадка пролезть не сможет — а такой ведь рос точно не один десяток лет… Но на самом деле больше ничего интересного я в городе не увидел, разве что узнал, что народу тут (включая грудных детей) проживает около тысячи человек. Зимой столько проживает, а на лето девяносто процентов населения разбредается по «семейным угодьям». Но тысяча человек — это, по нынешним временам, действительно очень много. И если их приобщить к цивилизации… Следующая зима дала мне еще один довольно интересный «статистический материал»: осенью я снова внимательно пересчитал теток в городе у Чермяки (который теперь получил от меня (точнее, от котиков же!) название «Чермянка» и выяснил, что тридцать две из сотни снова ходят с пузом (разного обхвата). То есть, выходило, что в год на две сотни взрослых население теоретически прирастало на пятнадцать процентов, а при таком приросте… Нет, столько младенцев появлялось, а прирост был все же поменьше: народ-то периодически помирал. Однако Луга мне с неимоверной гордостью (как будто в этом была ее заслуга) сказала, что на ее памяти столько детишек вообще никогда не выживало. А еще она сказала, что и взрослых померло заметно меньше ожидаемого: по крайней мере пять молодых теток, о которых она прошлой осенью решила, что они уже «не жильцы», умудрились и той зимой не помереть, и вроде и этой помирать не собирались. Ну да, стабильное и сытное питание, опять же нормальное жилье с теплыми сортирами… Однако такой демографический взрыв грозил иными, причем более чем серьезными неприятностями: хотя я в прошлом году запретил дичь добывать ближе двух километров от жилья, зверей и птиц вокруг охотники добыли немало и «лесное население» проредили более чем заметно. И зима уже грядущая в плане пожрать выглядела совсем не радужно, а у меня в поместье единственной «отрадой» стали «домашние свинки»: мне удалось пятерых свиней и одного кабанчика от попадания в котел все же уберечь и теперь уже они должны были украсить наш обильный стол. Но и тут была засада: свинки-то жрут даже больше, чем люди, и у меня закралось смутное подозрение, что сделанных за лето запасов всякого сена, яблок и желудей им не хватит даже до Нового года. Это бы и не страшно было, свинок сожрать у нас тоже было кому — но получится ли хотя бы свиноматок до следующей весны сохранить, было уже не ясно. А завести в следующем году новых шансов стало маловато: так как соседи выгребли в радиусе километров семи, а то и десяти все яблоки, желуди и вообще все, что можно при определенных усилиях прожевать, все три диких кабаньих стала куда-то откочевали. И не факт, что получится где-то поблизости другие стада найти… И как жить в таких условиях дальше, я прекрасно знал: нужно массово переходить с пищи животной на пищу растительную, тем более что за лето и места под будущие поля уже расчистили прилично. То есть гектаров, может, уже семь, а то и десять (я не все расчищенное успел проверить на «скрытые пеньки»). Но чтобы питаться дарами полей нужно было к этим дарам все же кое-что добавить. Так что, как только реки снова освободились ото льда, я распорядился спустить мою посудину на воду, а затем провел среди экипажа очень подробный и детальный инструктаж. В лодку могло, конечно, и три десятка людей влезть (а захотело в нее забраться гораздо больше, каждый второй мужик в соседнем городе возжелал слегка так попутешествовать), но я отобрал только дюжину (причем действительно самых умелых лучников), забил судно тулами со стрелами, вручил путешественникам самые хорошие луки, проэкзаменовал их всех… В целом, минимум трое, по моему мнению, все же поняли, куда и зачем я их посылаю. И первого мая «большая лодка» отвалила от берега и отправилась… вперед. К победе как раз этого самого первобытного коммунизма — когда каждому по… не по потребности, а поровну, ну, примерно, а от каждого… Я парням сказал в качестве напутствия, что «котики на них очень надеются». А вот что из всего этого получится… лично я надеялся, что узнаю об этом ближе к осени. Если парням все же сильно повезет. И рассчитывал, что им все же повезет: откровенно говоря, я и сам хотел с ними отправиться, но тут уж и Тимка, и Таффи, и даже три котенка (как в сказке: черный, серый и белый… ну почти такие) буквально встали у меня на пути и в лодку не пропустили. Ну и не надо: мне с ними и дома хорошо, и вообще все это я не для себя затеял. То есть и для себя тоже, а больше как раз для котиков… то есть для себя все же: я хорошо помнил, что передо мной «эти» поставили задачу заботиться прежде всего о звериках. И вот о них я точно позабочусь, причем не потому, что «эти» приказали, а потому что зверики стали для меня семьей. И даже больше, чем семьей, а я уж точно стал семьей для Таффи и Тимки. Главой их семьи, и они в меня верят… ---------- Жизнь четвертая: А жизнь-то налаживается… Как нам сообщает старинная народная мудрость, что ни делается — все делается слишком медленно. За предыдущий год был сделан большой запас известняка, дров нарубили с огромным запасом, угля нажгли немеряно — так что весной народ приступил, наконец, к постройке новых домов у меня «в поместье». И отстраивали два дома, для которых еще в позапрошлом году фундаменты были поставлены, а еще один дом уже «с нуля» возводить стали. Правда, хотя дома и строились трехэтажными и целиком кирпичными, перекрытия в них ставили все же деревянные: для железобетона и стали не было, и цемента. С моей точки зрения у таких был один недостаток: дерево все же слишком уж легко горит — но если о пожарной безопасности побеспокоиться заранее… Если этим вопросом заняться именно всерьез, то и в деревянном доме можно приличный уровень пожарной безопасности обеспечить. Я когда-то в родственникам в деревню приезжал, там этот вопрос решался просто: возле печки на полу был положен лист кровельного железа. Так себе защита, но если аккуратно печку топить, то вполне сойдет. Правда, у меня кровельного железа не было, но ведь можно просто из глины плитки налепить — а избу выстроить, наверное, попроще будет, чем кирпичный дом ставить. И в «поместье» началось и строительство все же кирпичных фундаментов для будущих изб. Еще один большой дом уже сами соседи начали строить в Чермянке, и меня там радовало одно: они обо всем меня спрашивали. То есть спрашивали-то они Таффи и Тимку, а я им котиковы ответы просто «переводил», но теперь я точно знал, что они на самом деле именно дом построят, а не кучу кирпичей сложат: по крайней мере когда я им сказал переделать перекрытие над подвалом, которое они сделали из связанных веревками тонких палок, они молча передали, поставив туда нормальные бревна. А сами они именно дом и хотели заполучить: заметили все же разницу в «уровне выживаемости» в нормальном доме и в своих землянках. Вот только в сельском хозяйстве они особого энтузиазма не проявляли: уж больно это, по их мнению, было хлопотным занятием: тут тебе и место под поля от деревьев расчищать надо, и землю копать а орехов и желудей набрать в лесу куда как проще. И в отношении текущего года они были даже правы: в лесу точно намечался большой урожай лещины и желудей, но ведь год на год не приходится — а этого я соседям пока объяснить не смог. И это было для меня по-настоящему странным: люди-то точно поумнее предков были, в лесу они ориентировались как я у себя дома, зверей чувствовали не хуже, чем когда-то Бых — но ведь о будущем, даже о ближайшем (то есть дальше, чем на несколько дней вперед) они вообще не задумывались. А еще — в отличие от предков — у них уже появилось новое чувство, а с ним и новое слово: «моё». И четкое понимание термина «не моё», правда, пока это касалось лишь довольно немногих вещей. А вот понятия «общее» пока что не сформировалось, хотя на самом деле именно общего тут было очень много: дом общий, заметная часть продуктов, некоторые простые инструменты. Но вот уже «новые луки» стали именно «моими», а теперь это с огромной скоростью и на стрелы распространялось. Что было понятно: стрелы тут они уже кузнецам как-то оплачивали и в мирное время это даже я считал нормальным. Однако времена сейчас были, как я случайно узнал, совсем даже не мирными (я это еще в прошлом голу выяснил, когда ко мне пришли товарищи из Москвы «пожаловаться на супостата»). И вот в немирное время такое отношение приводило с очень большим проблемам, вплоть до летального исхода. И это было не формой речи: какие-то «соседи» москвичей решили поживиться «железными» стрелами и напали на группу охотников. А у них со стрелами было своеобразно: один — самый «богатый» полный тул таких стрел с собой тащил, а трое других с собой всего по паре стрел захватили. И когда они свои по врагу выпустили, «богатенький буратина» им свои использовать не дал: мол, испортят, и кто за них ему заплатит? В общем, перебили соседи их всех, о чем последний, все же до конца не убитый, и рассказал: я его потом лечил, так как при нынешней медицине рана от стрелы в руке почти наверняка человека неторопливо убивает из-за сепсиса. А йод и спирт дают шанс выжить, хотя и небольшой — и этому бедолаге повезло, что он сообразил ко мне на лодке приплыть. Да и вообще мужичонка оказался крепеньким, он у меня теперь в кузнице трудился — но не потому, что я его на самом деле спас, а потому, что он на соплеменников обиделся… А на обиженных, как гласит уже другая народная мудрость, воду возят. И не только воду: товарищ, с запоминающимся именем Дурак, у меня в кузнице пахал аки пчёлк: я его учил делать сталь. В нынешних условиях занятие исключительно трудоемкое, но результат должен был окупить все его (и мои) страдания: топор со стальной вставкой в железном лезвии повышал, как показала практика прошлой жизни, производительность лесоруба минимум втрое. А уж если у меня получится научить Дурака делать стальные пилы — то вообще наступит практически рай земной. А ведь научу, Дурак совсем не дураком оказался: выяснив, зачем железные полосы нужно в горне с углем прокаливать в глиняной обмазке, он сделал из обожженной глины «коробок» с крышкой, и в ней только швы перед прожигом «герметизировал», повысив тем самым «производительность своего труда» минимум втрое. Честно говоря, раньше я и сам так делал, а тут поленился, так как Дураку просто принцип показывал — но он и сам допер до «оптимизации процесса»… А я допер до другой «оптимизации»: раньше-то климат был куда как более суровый, а нынче все было гораздо веселее — так что я, собрав урожай зерновых в начале июля, просто засеял поля еще раз. И при второй посевной мат стоял… то есть не мат, конечно, до этого нынешняя цивилизация еще не доросла, но ругался народ на меня знатно: я же их заставил на все поля из лесу земли натаскать очень много. Ну, чтобы поля еще раз не перекапывать как бы… И эксперимент завершился успешно: второй урожай, хотя и с некоторыми трудностями (потому что в сентябре много дождливых дней выдалось) был собран. В конце сентября, а в начале октября, буквально не следующий день после того, как урожай был помещен в новенький амбар, вернулась из далекого путешествия «большая лодка».И тут уже успех был… переменный: из пятнадцати человек вернулось всего одиннадцать, но они привезли центнеров семь соли. И, что мне показалось куда как более важным, еще и кое-какую живность притащили. Во-первых, они привезли с собой пяток перепелок — и это было для меня событием очень радостным. А во-вторых, они умудрились на лодке притащить и двух маленьких жеребят, двух кобылок: — Ты говорил, что знаешь, как лошадями поля пахать, — с извиняющимся видом сообщил мне «руководитель экспедиции» шестнадцатилетний парень по имени Шум. — Но это если лошади уже домашними будут, а там люди на них вообще сами ездят! — Ну и чего ты тогда извиняешься? Правильно же сделал, что их привез. Или были проблемы с их получением? — Да, за каждую эту лошадь мы отдали по две руки стрел. — Новых наделаем. — А потом местные на нас напали и нашими же стрелами побили людей, оного на месте убили, трое в дороге померли. — Это действительно плохо, но что лошадей все же привезли, гораздо лучше. — А еще я не посмотрел, а тут только две кобылы, хотя нам обещали и кобылу, и жеребца. — Значит, придется нам в лесу жеребца ловить молодого. А как с солью было? — Там все, как ты говорил, было: соль там просто на земле валяется, много. И людей там вокруг нет… — То, что сейчас там никого нет, не значит, что они потом не появятся. Нужно сделать так, чтобы первыми там появились наши люди. — Даже если мы позовем Медведей и Лосей, людей будет мало. И там нет дичи. — А рыба? — Рыбы много. — Значит, наши люди там будут ловить рыбу. И на полях выращивать другую еду, а так же выращивать животных на мясо. И птиц, а еще… — Но у нас мало людей, чтобы построить город, людей у нас не хватит. — Сейчас да, людей мало. Но ты привез много соли, значит, зимой детей умрет мало. И через десять лет людей станет уже достаточно, чтобы строить новый город. А еще ты теперь точно знаешь, как доплыть до соли, так что зимой построим еще одну большую лодку, весной ты возьмешь вдвое больше людей и привезешь уже соли столько, что всем хватит на несколько лет. А чтобы у них было там много еды… посмотри, сколько зерна нам удалось собрать вот с этих небольших полей, а там, ты сам же видел, места для полей много. Ладно, заканчиваем разговоры, пошли строить новую лодку… Хотя все действительно делалось очень медленно, лодку за зиму выстроить получилось. А еще я за зиму узнал что народ тут совершенно незлопамятный — в смысле, отомстят и забудут. Охотники из племени Вепря все же нашли тех, кто их охотников поубивал, после чего Вепри собрали армию человек в сорок, а то и в сорок пять, на обидчиков напали, тех, кто их охотников убивал, тоже убили– а всех остальных «Тетеревов» (такое имя это вражеское племя носило) просто забрали себе в рабство. И все это было мило и как-то даже лампово — вот только по нынешним временам рабы сами по себе никому нафиг нужны не были. Часть «тетерок» Вепри забрали себе в качестве дополнительных жен, а вот дети и оставшиеся мужчины точно никому не сдались. А ведь детей полученных таким образом жен новые мужья даже кормить не обязаны были… Хорошо, что в Чермянке все же успели выстроить и новый дом, и даже две избы: место, куда бедолаг на зимний стойловый период поместить, нашлось. Именно в Чермянке: у меня-то места на почти сотню человеко-рыл точно не было, я с трудом два десятка детишек кое-как расселил. Ведь новые дома я в «поместье» ставил на месте снесенных старых, а в Чермянке просто новые построили и старые у них пока еще остались. Насчет чем пополнение прокормить, вопросов ни у кого не возникало: у нас и орехов было запасено немало, и желудей… правда, желуди в основном уже для поросят запасали, но год действительно был очень урожайным. А еще рыба в Яузе очень неплохо ловилась, так что народ, хотя и от излишеств в ширь не раздавался, зиму пережил без потерь. В том числе и потому, что здесь у меня стариков пока что не было. А еще… это у москвичей нуждочки в рабах не было ни малейшей, а у меня рабсилы катастрофически не хватало, так что я всех, способных держать… ну, что угодно потяжелее ложки, отправил работу работать. Мужики и тетки ударными темпами рубили деревья, расчищая будущие поля и — отдельно — дорогу через лес от моего поместья до Чермянки. Попутно осваивая работу упряжных лошадей: я (точнее, под моим мудрым руководством бригада, условно называемая «столярами») наделал несколько саней (все же скорее больших санок), и все срубленное тетки свозили на поляну возле моих домов. Дрова — они лишними не бывают: ведь сколько бы ни было, угля в печах (что железных, что известковых, что в кирпичных) все равно хватать не будет. А на санках эти дрова возить куда как проще, чем летом на горбу переть. Вот интересно: люди в Чермянке очень быстро как-то освоились и поняли, что вкалывать нужно усердно, а в том московском городе народ так и ходил расслабленный. То есть действительно ходил, ногами перебирая — к нам в гости, причем все же не в Чермянку, а ко мне. Или даже, скорее к котикам — но вот котиковы советы они как-то не очень усердно выполняли. Хотя… Дурак мне сказал, что у него Вепри, которые еще в московском городе остались, попросили «быстренько изготовить» для племени дару десятков топоров: они все же кое-что решили перенять и потихоньку начали прорубать дорогу к Чермянке. А на простой вопрос «зачем, ведь на лодке доплыть получается много быстрее» они ответили, что «зимой лодки не плавают, а с санками идти будет проще». С санками — значит с грузом, но так как нам от них ничего особо и не надо, значит им от нас что-то в студеную зимнюю пору взять хочется. А кроме еды… ну, еще железных вещей, но их-то пока еще очень немного, да и на месте вроде железо уже производится Уточнения показали, что «уже не производится»: запасы руды там иссякли. Но проблема была в том, что и у нас они тоже, похоже, иссякли: вдоль Яузы найти еще прошлым летом почти ничего не удалось, да и вдоль Чермянки хорошо если пару центнеров болотной руды за все лето собрали. Конечно, микроб — он не спит, руду новую постоянно производит — но когда еще он произведет столько, что ради нее печку запалить не стыдно будет? Я принципе, я знал, где руды много, но вот получится ли ее там взять? И чтобы заранее все варианты продумать, я отправился пешком в московский город: котики все же теперь к Дон относились без предубеждения. А я Таффи и Тимке полдня объяснял, что ухожу ненадолго, и исключительно по делу… надеюсь, звери на меня не сильно обиделись. А в городе я обстоятельно поговорил с вождями всех тамошних племен и на душе у меня немного полегчало: по их словам, «за большой рекой» — то есть в Заочье — люди жили довольно мирные (ну, если к ним с нехорошими намерениями не приходить) и в принципе вроде как договороспособные. А так как я уже с кем только не договаривался за три предыдущих жизни, то понадеялся, что и с этими договорюсь. Правда, был один нюанс… Весной у меня буквально времени разогнуться не было: я срочно бросился строить новую лодку. Потому что две других уже были распределены по очередную «соляную экспедицию», а с заокцами нужно было мне идти договариваться. Но это же очень надолго, а котиков надолго оставлять я уж точно не собирался: меня всего-то ней пять не было дома, а Таффи и Тимка успели на меня сильно обидеться. Очень сильно, зверики даже спать ко мне на кровать два дня не приходили. Но все же на этот раз они меня простили, причем все сразу и теперь я спал в окружении Тимофея Павловича, Таффимай Металлумай, Чернушки, Белянки и серого Мурзика. И звери за дисциплиной в спальне следили исключительно строго, впрочем, и вне ее меня старались из виду не выпускать. То есть… я не знаю, какая у этих зверушек коммуникативная система, но обычно за мной следил только один зверь, причем каждый раз разный. А если я из поля зрения наблюдателя пропал, то буквально через несколько секунд все они откуда-то материализовывались и принимались меня искать. Ну и как тут без них куда-то идти? А вот идти с ними… Эти пятеро хищников как-то очень четко меня между собой поделили: Таффи всегда сидела у меня на левом плече, Тимка — на правом. Белянка изображала меховой воротник у меня на шее, в Чернушка и Мурзик обычно просто шли рядом со мной справа и слева, вот только шли они недолго, после чего, чтобы заглушить из сердитые вопли, мне приходилось их просто в руки брать. Тяжеловато было, зверики (уже совсем не мелкие котята) получились весьма увесистыми — но деваться-то некуда! Правда, я все же придумал вариант, руки мне оставляющий свободными: когда я вешал на пузо переноску, оба хищника (то есть Мурзик с Чернушкой) немедленно в нее перемещались. Но только когда переноска была у меня на пузе: в переноску за спиной они залезать категорически не желали… В апреле, когда река уже полностью очистилась ото льда, я отправился на переговоры с заокцами. Со мной, естественно, поехали и котики (хотя Таффи это понравилось не очень, но все же она согласилась прокатиться), Лен, Дон, Маша и Даша и еще человек пять. Я боялся, что придется плыть далеко, а затем еще и пешком идти — но оказалось, все не так уж и грустно: город заокцев был всего километрах в пяти выше по реке от впадения в Оку Москвы и, если я правильно смог сориентироваться по сторонам света, на месте, которое в моей исходной жизни было уже собственно руслом реки. Но город был именно городом, только вал вокруг него явно был из песка насыпан. А по размеру он был даже, пожалуй, побольше московского и по окончании переговоров я уже знал, что там одновременно восемь племен проживает. Но как и в московском, только зимой проживает, а сейчас уже большая часть населения разбежалась по летним своим «пастбищам». Но это только населения касалось: вожжи племен почти все именно в городе и жили, так что договориться «об аренде территории» получилось очень быстро: как только я предложил в обмен выдать тамошним племенам пару десятков топоров и сотню железных наконечников для стрел, то сделка тут же и была заключена. То есть пришлось им еще пообещать и людей тамошних научить такие же замечательные вещи делать, но это были уже «бантики» к основному договору. С одной стороны, зря мы это сделали: в самых верховьях Яузы в большом болоте парни из Чермянки к нашему возвращению успели найти «богатое месторождение болотной руды». То есть, по прикидкам, его можно еще лет на пять, а то и на десть хватить нынешней металлургической промышленности. Но это если цивилизация не начнет всерьез развиваться, а мне-то ведь хотелось всего и сразу! Но на все это ведь столько железа требуется! Так что уж лучше иметь в доступности настоящее месторождение руды, а болотная — они тоже не пропадет. Железо, как и еда, лишним не бывает, а если… когда я построю настоящую печь вроде домны… Соляная экспедиция вернулась в начале сентября, и вернулась с очень интересной добычей. Кроме почти полутора тонн соли они привезли сразу пятерых лошадок (и я вообще не понял, как они все вместе с коняшками в лодках разместились), к тому же две лошади оказались жеребцами. А еще они привезли с собой троих пленников: оказывается, когда они за солью от берега шли, какие-то местные кочевники решили их пограбить. И эти трое остались живы лишь потому, что они умели за конями ухаживать. В общем-то мальчишки, лет по двенадцать, и местного языка они в принципе не понимали — но быстро сообразили, что от них требуется и трудились весьма усердно. А за лето возле будущей Тулы наши (то есть московские) товарищи, причем с большой и совершенно добровольной помощью оного из заокских племен поставили два дома для будущих рудокопов — а затем чуть ли не половина людей их этого племени «на зиму» в Чермянку перебралась, чтобы «научиться новому» и «приобщиться к цивилизации». А цивилизация — это такая штука… я-то поначалу думал, что несу этим диким людям свет этой самой цивилизации, но до меня все же дошло: тут цивилизация и без меня имелась. На мой взгляд, очень странная и весьма жестокая — но это была именно цивилизация, со своими законами и правилами, и вот эта цивилизация, увидев, что можно ее заметно улучшить, изо всех сил бросилась все улучшения у себя внедрять. Потому что любая цивилизация направлена на то, чтобы сделать жизнь лучше, жизнь тех, кто в эту цивилизацию входит, причем именно цивилизация в таких случаях интересами отдельных ее представителей с легкостью пренебрегает: ее цель — сделать лучше всем, а не кому-то одному конкретному. Причем сами люди этого часто не понимают — но не понимают именно отдельные люди, а вот все общество какими-то неведомыми путями все же «приходит к консенсусу». И достигает его по возможности мирным путем… снося на этом пути и отдельных людей, и отдельные племена, если они мешают достижения всеобщего блага. Точнее, не всеобщего, а «в среднем по больнице» — но вот «в среднем» благосостояние растет. Просто обычно оно растет довольно медленно, почти незаметно — а мне просто посчастливилось этот процесс слегка ускорить. Совсем слегка, ведь все, что ни делается, делается слишком медленно. Первый рудник на Упе удалось запустить в работу только через год, а еще через год я узнал, что «город» Тетеревов, находящийся где-то в районе Дмитрова, было решено советом вождей московских племен «возродить»: там тоже нашли неплохие запасы болотной руды. А вот зверики мои меня предали, причем с откровенным цинизмом предали: в оно прекрасное утро я обнаружил у себя в кровати не Таффи с Тимкой, а Дон и Лен — а хищники при этом с довольными мордами сидели на спинке кровати и громко мурлыкали. Сами котики, в отличие от «прежних жизней», вели себя… более спокойно, что ли: котят Таффи приносила через год, правда теперь чаще по четыре котенка, а в основном на пополнение кошачьего племени работали Чернушка и Белянка. И в это племя успел затесаться зверь из числа хронотуземцев: какие-то «гости с севера», из-за «большой реки» (то есть из-за Волги, если я правильно понял) принесли его в качестве потенциальной оплаты за железные изделия. Правда, они сказали, что у них такие вроде не водятся, но если пойти совсем уже далеко на север, то вот там… Но так как они даже примерно расстояние указать не смогли, мы за местными котиками экспедицию снаряжать не стали: у нас звериков и собственных хватает. А жизнь уже начала действительно налаживаться: где-то на пятый-шестой год, когда в лесу случился серьезный такой неурожай орехов и желудей, народ еще раз прикинул, что со своих небольших полей я зерна собираю все же больше, чем все окрестные леса тех же орехов дают. И что перепелки яйца несут, только когда им зерна в кормушки посыпают не жалея. А так как к этому моменту мне удалось уже четырех лошадок охомутать и поля теперь у меня гужевой тягой обрабатывались, топоры для расчистки полей от лесов запользовались особым спросом. А один их бывших пленных лошадников, рассказывая о свои детских приключениях, поделился интересной информацией о «южных видах рогатой скотины». По описанию я решил, что это скорее зебу, но из них-то тоже молоко добыть можно! Чисто теоретически можно, но вот в лодке такую коровку к нам точно не перевезти. Но пока Яуза было достаточно полноводной, подходящий кораблик и на месте выстроить проблемой не было. Тем более и леса вокруг все еще росло гораздо больше, чем хотелось. Так что я собрал очередную команду судостроителей и приступил к работе. Конечно, все, что ни делается, делается слишком медленно — но делается, если работу делать. А спешить мне все равно было некуда — а и котикам, похоже, тоже: они все так же большую часть времени спокойно спали где-нибудь в доме. И мне оставалось лишь гордиться тем, что я все еще для них оставался «вождем стаи»: утром звери безо всякой жалости будили Дон и Лен, требуя кормежки (и мне после таких побудок часто приходилось девочкам потом царапины йодом мазать), а поев, снова ложились рядом со мной и уже никого ко мне не подпускали до тех пор, пока я сам не проснусь. И такое блаженство продолжалось еще два года, а вот затем… ---------- Жизнь четвертая: Не все коту масленица… Летом я отметил (в меру торжественно, но все же) двенадцатую годовщину своего новоселья. Не то, чтобы я такую некруглую дату сам собирался отмечать, но обученные счету местные граждане решили, что дата «достаточно круглая»: хотя я и внедрял в умы хронотуземцев десятичную систему, у них осталась и старая, двенадцатеричная — и они решили, что двенадцатилетие с моего появления в племени заслуживает, чтобы ее отметили. Скорее всего, они просто выбрали подходящий повод, чтобы блинов напечь: чугунных сковородок я уже довольно много успел наделать (а печь для выплавки чугуна еще два года назад все же выстроить смог), масла (конопляного) теперь у народа тоже хватало. А еще появилось масло сливочное: как раз пару лет назад очередная «экспедиция за солью» привезла пяток зверей, которых я решил считать коровами (хотя это действительно были все же, наверное, зебу) и теперь было не особо сложно и молока коровьего надоить, а затем и маслица из него спроворить. Правда, к коровкам «экспедиторы» забыли захватить быка — но местные туры проблему решили. И, кстати, молодняк уже больше именно на коров был похож, только совершенно черных. Молока от молодежи пока что ждать было рановато, так что об удойности новой скотинки я ничего вообще сказать не мог, а зебу (все же пусть называются коровами) молока давали в день хорошо если литров пять, однако и это было все же хорошо: турицы молока давали в районе пары литров (хотя оно и было гораздо более жирным). И масло из молока туриц было, скажем, слишком уж ароматным, а вот молочко от зебу даже пахло обычным коровьим молоком. Не таким, какое я в бутылках брал, а настоящим, какое мы на даче в деревне у тамошних бабок покупали. А еще участники этой экспедиции приволокли некую травку, которую я решил считать свеклой. То есть листья у нее точно были свекольные, а вот корень подкачал: он был толщиной всего в пару сантиметров и длиной хорошо если сантиметров десять (ну, если считать только ту часть, которую можно было именно корнеплодом считать). Но из листьев уже можно было варить довольно вкусный суп, да и корни оказались именно «свекольного вкуса», сладкие — и я сумел из сока, выжатого из этих корешков, сделать настоящий сахар! Ну, относительно настоящий: у меня он получился какой-то бурый (даже несмотря на то, что я сироп постарался очистить с помощью известкового молочка), но по вкусу у меня получился именно сахар, и продукт понравился не только мне, но и моим женам. А еще больше он понравился моим детям, хотя каждому и досталось лишь по четверти чайной ложки. Сахар я вообще изготовил «вынужденно»: корешок у нынешней свеклы был какой-то «деревянистый», сырым его разжевать даже не получалось. То есть если совсем молодой корень вырвать, то продукт оказывался съедобным, но в таком случае его было так мало, что там и жевать-то нечего было. Да и молодой он почти совсем несладкий был — а вот уже зрелый корень (получавшийся, когда уже семена созревали) в плане сахара радовал. Ну как радовал: по моим прикидкам сахара в нынешней свекле относительно веса корня было меньше пары процентов — ну, я столько из него добыть смог. Так что пока эта трава в основном обеспечивала людям в летний период наличие супа, слегка напоминающего борщ. А вот детей у меня уже было семеро (и двум младшим сахар вообще не дали, так как они пока еще до сознательного возраста не доросли). А два старших сына уже ведь осенью в школу пойдут! И с сыновьями получилось немного забавно… то есть не с сыновьями, а все же с женами. Здесь и сейчас считалось, что старшей женой в семье будет та, которая первая мужу сына родит — и у меня было теперь две старших жены. У единственного из всех окружающих людей было две «старших жены», и все «соплеменники» пребывали в убеждении, что мне такое счастье именно котики подарили, а потому мой личный статус (как «любимца котиков») поднялся просто на невероятную высоту. Тут ведь по каким-то (думаю, что религиозным) причинам первого ребенка женщина должна была рожать в доме матери — а родители Лен перебрались в Чермянку, в то время как мать Дон осталась в старом городе, который с моей легкой руки все теперь именовали Москвой. И обе они детей родили в один день, причем обе «после обеда» — а так как часов тут ни у кого еще не было (телефоны я ширнармассам выдавать не стал все же), то народ решил, что дети мои родились «одновременно». Ну а потом они все же по очереди мне детей рожать стали, в один год одна, в другой — другая. И скоро у меня должен был родиться уже восьмой ребенок: Дон собиралась меня чадом одарить где–то ближе к концу лета. Но внезапно во весь рост встала новая проблема, как раз с детьми и связанная: регулярно рожали ведь не только Дон и Лен, другие бабы тоже от них в этом занятии не особо отставали — и теперь в племенах на одного взрослого человека насчитывалось в среднем что-то около четырех детей. Точную статистику я не вел, но и так все понятно было: в отличие от моих жен тут бабы почти каждый год детей приносили, так что, даже если стариков считать, то картина получалась… довольно печальной. Не самой печальной, все же резкий переход к сельскому хозяйству (при наличии «элитных» сортов зерновых культур) прокорм народу обеспечивал, однако быстрое появление новых ртов этот прокорм делало все более скудным. Вдобавок и с рыбой в реке стало гораздо хуже, похоже, народ ее слишком уж много теперь ловил, пользуясь сетями. Можно бы было ловить рыбу в той же Оке — но нельзя, так как оттуда до любого города довезти ее свежей было практически невозможно. Правда, при наличии достаточного количества соли рыбу можно было засолить, однако пока такой спорт тоже особой популярности не получил. Просто из-за того, что для засолки рыбы требовалось все же много ручного труда — а у нас вообще людей не хватало. То есть все же рыбу соленую запасали, не зря я людей ее солить научил, но этим в основном мальчишки занимались, в возрасте лет по десять-двенадцать, а таких все же было относительно немного, и запасы рыбы размерами отнюдь не поражали. Да и соль… Я вдруг вспомнил, что мне бормотали «эти», когда я даже к бормотанию их не прислушивался особо потому, что мало что понято было — но, наверное, они какой-то хитрый гипноз применяли, такой, что тогда вроде как и не понимал ничего и внезапно мысль их у меня в голове «прорезалась». Простая мысль: почти вся территория России является йододефицитной. А соль мне «эти» дали, как я понял, вообще химически чистую — и в прошлые разы я в основном спасался тем, что соль мы добывали в высохшем море: горьковатую немного, но все же искомый йод в ней в каком-то количестве имелся. А еще я постоянно собирал, запасал и в конечном итоге поедал чернику, в которой йод концентрируется в огромных количествах. Вроде как для получения суточной дозы йода нужно всего полстакана свежей черники сожрать… а еще йода в яйцах довольно много, так что переход на яичную диету существенно проблему решал. Еще вроде клюква очень много йода может дать — вот только ее пока что почти и не было в окрестных лесах (с болотами как-то пока не очень было), да и кислющая она без сахара-то. Впрочем, жить захочешь — и не такое сожрешь, просто жрать было тут пока что нечего. Впрочем, вроде в грибах его было довольно много, а пока что грибы составляли чуть ли не треть рационов для людей. А вот как йод котикам в достатке обеспечить… Котики-то ягоды не жрут (по крайней мере я этого не видел) — но, похоже, им пока хватало и того, что они получали с мясом, которое все так же им приносили местные в виде дани. Так что я решил пока на эту тему не заморачиваться, ведь проблема простого прокорма населения в условиях жуткого дефицита трудовых ресурсов непосредственно сейчас стала исключительно важной. Ладно, на текущий год (то есть на предстоящую зиму) прокорма скорее всего хватит, если все же дополнительно сушеными грибами запастись, однако что-то мне подсказывало, что в обозримом будущем бабы меньше рожать не станут, а при столь сильно сократившейся детской смертности был риск снова вернуть цивилизацию к людоедству. А я всеми силами старался такого результата избежать. Не потому, что я гуманист какой, а из-за котиков: нынешние люди были абсолютно уверены, что младенцев от смерти именно котики и спасают, ведь там, где котики заводятся, дети как раз и умирать начинают много реже. А то, что я котят даю лишь тем, кто выстроил «для котиков» теплый дом со всеми удобствами, они причиной явления не считают, путая причину и следствие. Если дети снова начнут массово умирать… нет, моя первая задача — беречь котиков, а что тут люди считают причиной, а что следствием, мне и не интересно. Мне важно лишь то, что люди котиков обиходят, холят их и лелеют — а чтобы холка и лелейка продолжались, мне нужно как-то решить проблему с прокормом именно людей. Потому что если я ее не решу, «эти» подумают, что я за котиками плохо ухаживаю — со всеми вытекающими… Чисто теоретически проблему можно было решить путем расселения народа на новые территории, там более что практика «расселения» на летний период тут давно уже применялась. Но она-то применялась в чисто охотничьем плане, а сельское хозяйств требует какой-никакой, но оседлости — а вот с оседлостью все было куда как печальнее. Потому что даже самая хиленькая оседлость требует наличие относительно постоянного жилья, причем жилья зимнего: нынешний транспорт просто не позволял собранный урожай с собой куда-то далеко перенести, его непосредственно на месте употреблять нужно было. А сейчас такое постоянное жилье все же предполагало, что живущие в поселении люди способны себя защитить, причем не только от грозных сил природы — то есть поселения нужны довольно крупные. В принципе, и сотня взрослых (а лучше сотня взрослых мужчин уже) способны от врагов поселение защитить — но на сотню мужиков и поля нужны очень немаленькие, а вот с ними в обозримых окрестностях было совсем уж печально: лес вокруг растет, сплошной лес, и чтобы в этом лесу вырубить участок под даже небольшое поле, нужно сколько труда вложить! Однако, что там народная мудрость говорит про труд относительно рыб в пруду? В принципе, разводить в пруду тех же сазанов было бы неплохо, и даже карасей — но для обустройства пруда тоже нужно очень много труда вложить — а сейчас весь труд был направлен на обеспечение прокорма людям, людей на обустройство прудов уже отвлекать не получится в обозримое время. Вот если бы была картошка… но картошки нет и ее не предвидится, так что приходится как-то перебиваться тем, что уже есть — а пока есть из действительно урожайных растений только несколько злаков. И то, что они есть — уже хорошо, однако нынешнее состояние сельского хозяйства особо сытой жизни не обещает. Просто потому… Потому что даже учитывая «изобретение» плуга и наличие уже двух десятков лошадей (но все еще довольно хиленьких) и полусотни прирученных лосих, а так же нескольких малость одомашненных туриц за посевной сезон вспахать и засеять получалось хорошо если пару сотен гектаров. А почвы-то были пока еще даже издали на черноземы не похожие, с гектара при максимальном старании едва выходило собрать полтора десятка центнеров — а что такое триста тонн на почти пять уже тысяч человек? То есть этого все же хватало на то, чтобы вовсе с голоду не помереть, но на такой диете сил на любую работу уже не останется — а работать все равно надо, чтобы ту же скотину кормом на зиму обеспечить. А чтобы все же урожай побольше собрать, народ еще землю не пахал, а перекапывал — но даже самый упорный мужик в состоянии подготовить к посевной максимум соток двадцать пять. И добавить к запасам на свою семью (численностью уже человек в десять) еще пяток центнеров — и пока детей в семье у него было не очень много, то уже получалось всех обеспечить прокормом немного большим, что пресловутая «ленинградская блокадная норма». А то, что там, где землю перекапывали, урожаи выходили почему-то больше, чем с вспаханного поля, скорее всего объяснялось тем, что на полянах, где такие «перекопанные» делянки разбивались, земля получалась получше. Она там не «от природы» лучше была, а потому что именно на такие поляны народ отвозил навоз почти весь (чтобы рядом с домом поменьше поняло), прочие «бытовые отходы» — а отходов все же получалось довольно много. И, сколь ни странно, больше всего отходов давала бурно расцветающая «текстильная промышленность». А еще повышению урожаев вероятно способствовало то, что на таких делянках народ овес главным образом сеял, а на вспаханных полях — пшеницу, рожь и ячмень — а у овса сейчас почему-то всегда урожаи были выше. Но его и убирать было сложнее, и обмолачивался овес труднее, а хлеб из него было сделать практически невозможно — а народ уже к хлебу привыкать стал. Но главное — народ уже заметил (ну, и я народу подсказал) что пшеница много сытнее, в любом виде сытнее. Но даже если не заниматься подсчетом мелких калорий, сейчас получалось, что взрослый человек даже при наличии какой-нибудь домовой скотины мог обеспечить продовольствием в достатке максимум четверых (считая и себя тоже), и даже на «голодной диете» пятерых — а количество детей лишь возрастало. И пока всех от голода спасало лишь то, что грибов в лесу все еще было достаточно — но случись там неурожай (а если случится засуха, о которых мне местные рассказывали как о довольно регулярных событиях), то начнется уже настоящий голод. И лес тут не спасет: если раньше все племена на лето разбредались достаточно далеко от мест зимовки, то теперь с этим возникли реальные трудности: семья могла куда-то перейти только если малых детей в семье было не больше двух человек, а когда в семье малышей уже с десяток или хотя бы больше пяти — то такая семья уже никуда не уйдет. И ведь первые признаки того, что переход от кочевого образа жизни к оседлому приносит и кучу новых проблем, уже начали проглядываться: в окрестных лесах белых грибов и подосиновиков стало заметно меньше (то есть тех, которые просто на зиму насушить можно было) — и это уже начало сказываться на рационах. Пока почти незаметно, просто народ в грибную пору все же просто запасы зерна вообще теперь использовать перестал, а в котлы и на сковородки массово пошли сыроежки и опята, но по моим подсчетам следующая весна уже будет довольно голодной. А с местным менталитетом (когда женщина последней в доме еду получает) у будущих матерей могут возникнуть проблемы с молоком — и младенцам будет более чем грустно… Ну, моим-то детям голод не грозит, однако если младенец начнет массово… того, то люди могут решить, что котики силу свою волшебную утратили и даже могут решить, что котики — это не только ценный мех… Однако на дворе-то пока еще только июль, можно же что-то придумать такое, чтобы до следующего лета народ не голодал! А если хорошо подумать… Сейчас народ — в силу «вынужденной оседлости» — грибы собирал в радиусе пары километров от поселков, а из более дальних мест их принести-то было можно, но уж больно много времени тогда на поход за грибами тратилось. Да и не принести много в руках: что человек принес, его семья тут же и съест. А если процесс иначе организовать, отправить «выездные экспедиции», там же на месте грибы засушить, а затем уже почти готовый продукт на телеге в город привезти, то тогда взрослый за день грибов собрать сможет столько, что ему и всей его семье и на неделю прокорма хватит. Правда, много мужиков в такие экспедиции не послать, все же металлургия сейчас — вообще основа существования «новой цивилизации», не будет металла — и поля с огородами не распахать будет. А баб туда тоже не послать, бабы как раз с детьми своими сидят. Однако если баб, хотя бы не всех, но большую их часть, от такой работенки по дому освободить… Я задумался над этим вопросом, когда Лен — которая как раз в этот день отвечала за обед — на стол поставила вместо ожидаемых жареных грибов блюдо довольно «дорогое и редкое»: пирог с грибами и жареным на свином сале луком. А на мой вопрос ответила, что «мальчишки не набрали достаточно для жарехи грибов», причем добавила, что она бы и взяла для поджарки и подберезовики — но как раз и подберезовиков мальчишки не нашли, а в пирог и одни сыроежки сгодятся. И это мне очень не понравилось: раньше-то (то есть в прошлом году) для того, чтобы в соседнем лесу набрать грибов на жареху, старшие мои сыновья вообще полчаса тратили — а теперь, похоже, здесь грибы уже закончились: слишком уж яростно их из лесу выгребали. А ведь грибов-то должно быть просто море! Я в молодости (в «настоящей» молодости, а скорее всего, еще с раннего детства) грибы собирал постоянно (так как все лето всегда на даче проводил), а когда подрос немного, и почитал про грибы в популярной литературе. И литература сообщала, что с гектара за сезон можно собрать одних белых с полцентнера, а подберезовиков уже до центнера. А повезет — так и полтора. И это не считая всяких сыроежек и свинушек (правда, последние я тут пока что-то не находил… скорее всего за ненадобностью). И самым «редким» грибом в литературе считался подосиновик, которого чуть больше тридцати кило с гектара нарастало — но гектар-то небольшой, а с трех километров квадратных, которые находились в «грибопоисковой доступности» живущих в моем поселке детей, одних белых было нетрудно собрать полторы тонны. И ведь раньше-то набирали! А вот сейчас… на погоду неурожай свалить было бы неправильно, погодка-то как раз была самая грибная — значит, гриб попросту на самом деле выбрали. А чтобы гриб в другом месте уже собирать… с учетом того, что «зима близко», а люди все от безделья точно не маются… Впрочем, организовать какие-то «лесные лагеря» для сбора грибов в дальних участках леса было бы и нетрудно: имелись в «городах» и пожилые мужики, которые могли за лагерем таким в плане безопасности приглядеть, и женщины без младенцев — но толку от этого не было бы: в лесу грибы просто не насушить: там нет ни ветра, ни солнца и всякие мухи грибы сожрут до того, как она высохнуть успеют. Поэтому сушкой грибов можно было только на полянах заниматься — но все «транспортно доступные» поляны уже под поля и огороды были задействованы… А мне еще с детства было интересно, как это в лесу поляны образуются, все же, как я вычитал еще тогда в «Лесной газете» Бианки, деревья любые свободные пространства занимают с бешеной скоростью — а поляны в лесу оставались от деревьев свободными не то что годами, а десятилетиями (если не веками). И гипотез по этому поводу я прочитал очень много: тут и «морозобоины» в каких-то «холодных ямах», и еще кучу всякой околонаучной чуши. Но моя (уже многолетняя) практика намекала, что верной тут одна гипотеза является: если на случайно лишившейся леса земле успевает вырасти дерновой луг, то там уже деревья территорию захватить не могут: им трава густая мешает. И если после большого лесного пожара деревья участок сразу не захватят, то потом уже поздно становится. То есть лес тогда уже очень медленно «место под солнцем» отвоевывает: сначала на опушке появляется густой кустарник, которые траву неторопливо выдавливает, затем там и деревца расти начинают… Я почему так решил: на распаханных под поля полянах как раз очень быстро появлялась именно древесная поросль, а вот не нетронутых человеком ее и следов не видно было… Но для меня теперь стало действительно очень важным решение вопроса с едой — и примерно через неделю после того, как я об этом всерьез задумался, с двумя хищниками на плечах я прибыл в Москву. И сообщил народу о том, что котики приняли очень важное решение — а если их совету не последовать, то начнется глад и мор, причем всерьез так начнется… Все же религия в определенном смысле бывает полезна: народу «предложение котиков», прямо скажем, очень не понравилось — однако вслух критиковать «могучих зверей» никто не рискнул. И мужики с бабами, глубоко вздохнув, принялись за дело. И, что было самым противным, я заранее знал, что быстрого результата достигнуть не выйдет — но «дорогу осилит идущий», а котики хотя бы направление этого движения обрисовали. И тут я до глубины души осознал причины того, что люди сейчас старались селиться исключительно по берегам рек: иначе и передвигаться было исключительно сложно. В «царстве котиков» вообще только одна сухопутная дорога имелась, от моего поселка в Москву — да и ее называть именно дорогой было бы несколько… опрометчиво: так, просто утоптанная тропинка в лесу, даже не тропа. И по ней пешком между «населенными пунктами» можно было пройти часа за четыре, а то и за пять — а вот на телеге, запряженной лошадками или лосихами, пока получалось проехать от меня до Чермянки. А вот на лодке от меня до Москвы было нетрудно и за пару часов проплыть, причем захватив с собой довольно много «полезной нагрузки», так что «реки — это наше все». Летом наше все, а зимой вообще все коммуникации между поселениями, если не случалось каких-то совершенно чрезвычайных событий, в принципе прекращались. Однако в плане «сбора дикоросов» такая ситуация выглядела отвратительно, так что «предложение котиков» казалось вообще «революционным»: Таффи и Тимка людям предложили создать сеть дорог совершенно сухопутных. Не вот прям сразу, а постепенно, причем дороги следовало начинать прокладывать к известным, но пока еще «транспортно недоступным» большим полянам, и прокладывать их предлагалось «от ближайшего у поляне речного берега». Народ-то тут свой лес знал довольно неплохо (то есть охотники его так знали) и о трех очень немаленьких полянах даже я знал — но «в пешей доступности» от рек их вроде только две было: одна, гектара в три площадью, находилась в полутора километрах от Яузы (и километрах в десяти выше по реке от моего поселка), а вторая — километрах уже в двадцати ниже по течению Москвы-реки уже километрах в трех от берега. Но последняя была уже площадью точно не меньше десятка гектаров, так что «москвичей» котики направили осваивать именно ее — ну а я со своими «дворовыми людьми» и жителями Чермянки решил осваивать полянку возле Яузы. И освоение началось в полном соответствии с «планом экспансии имени Таффи и Тимки»: на берегу рек до конца лета были выстроены крошечные, на пару небольших домов, «портовые поселения»… И поселения выстроили, и даже на общих собраниях (в Чермянке и в Москве отдельно) для них «избрали поселенцев» — и как раз к «выборам» народ полностью осознал, что «котики не ошибаются», так что претендентов на должность «портовиков» было довольно много. Просто потому, что строители небольших изб (а в новых поселках именно избы и ставились в расчете «на одну семью») выяснили, что вокруг этих поселений еще и дикая живность оставалась в количествах, для охоты представляющих интерес, и всякая растительность там была довольно изобильной. По крайней мере диких яблок в города натаскали оттуда тонн, наверное, по двадцать, так что у свинюшек намечалась довольно сытая жизнь (ну, до того, как из на мясо пустят). И грибов оттуда привезли чуть ли не больше, чем собрали в окружающих города лесах: получилось и белых немало набрать, но в основном в совершенно нетронутом человеком лесу оттуда навезли сушеных опят, да и лисичек удалось набрать довольно много. Котики-то «приказали» не только избостроителей туда отправлять, но и детишек лет от семи до десяти — «для прокорма работавших там взрослых»… А когда, наконец, началась зима, то поселенцы приступили и к работе, для которой их туда и отправили: началось строительство сухопутных дорог. В полном соответствии с нынешними доступными технологиями… ---------- Жизнь четвертая: Первая империя Строительство дорог в лесу в первую очередь предполагает, что на дороге будут деревья убраны. И деревья на трассах стали «убирать» так же, как «поляны под поля расширяли»: мелкие деревца и кусты просто вырубались, а деревья большие (то есть со стволами от десяти сантиметров примерно) просто внизу очищались от коры и оставлялись в таком виде засыхать. И это было лишь началом очень долгой работы, причем даже «начало» это оказывалось делом не особо быстрым: чтобы таким образом подготовить постройку трехкилометровой дороги, люди всю зиму упорно трудились. Зато в «береговых поселках» всю зиму дрова имелись в достатке — а в нынешних условиях тепло в доме уже означало очень много. А так как в этих поселках и теток с младенцами не было (расчисткой дороги занималось по пятку взрослых мужичков и по паре десятков парней в возрасте от десяти и лет так до четырнадцати), то народ там даже и не болел особо, и уж тем более не вымирал. А еще за осень на полянках (к которым в процессе «разметки дорог» были проложены хотя бы тропы в лесу) дети (именно дети, взрослые в основном другими работами занимались) в наскоро устроенных сушилках насушили и грибов довольно много, а в речках и зимой потихоньку рыбу ловили — так что и от голода там никто особо не страдал. А с наступлением весны началась уже «основная работа по расселению»: на обеих полянах началось строительство домов. Но пока только эти дома и строились, и тоже силами мальчишек в основном: у взрослых в полях и на огородах работы более чем хватало. А вот лес рубить пока не начали: чтобы деревья все же по-настоящему высохли (а без этого их рубить нынешними топорами было все же трудновато) требовалось время, причем не самое маленькое, и поэтому пока что люди обустройством будущего жилья занялись. А в нынешнее суровое время жилье — это ведь не только дом, это еще и стена вокруг поселка, необходимая для защиты от грозных сил природы, так что и мальчишки от безделья не страдали. Причем не страдали они и в других местах: вдоль «дороги» от Чермянки к Москве (сухопутной дороги) за зиму подготовили четыре «будущих полянки», весной их все же большей часть от деревьев расчистили и на расчищенных местах (небольших) тоже по паре домов строилось: я решил там обустроить что-товроде «почтовых станций». Пользы от таких станций вроде и немного, но на них в грибной сезон можно было устроить «промежуточные базы» для грибников — а это «доступные грибные территории» уже увеличивало раза в четыре. Но в племенах эти стройки считали все же не особо и важными, так что ими только мальчишки, причем в вохрасте лет десяти, одни лишь и занимались. Но — занимались упорно. Потому что эти мальчишки уже успели кое-каких знаний набраться, они уже и арифметику неплохо знали, так что с ними договориться о работе на стройках было просто: им (к сожалению, в основном только таким детям, какую-то школу прошедшим) мне удалось объяснить всю глубину надвигающееся на нас… неприятности. Простой неприятности: сейчас люди просто оказались не в состоянии прокормить свои семьи. Я еще раз пересчитал все «накопившиеся данные» и пришел к достаточно печальному выводу: даже при наличии тягловой скотины в среднем один взрослый в состоянии прокормить за счет сельского хозяйства кроме себя самого еще лишь одного ребенка в возрасте лет до пяти. В том числе и потому, что много сил и времени уходило и на заготовку кормов для «тягла», и, по расчетам, получалось, что для прокорма одной лошади или лосих требовалось минимум пятеро взрослых мужиков. Но тут на помощь все же могла придти «невытоптанная дикая природа» — а эта дикая природа помогает одному взрослому прокормить еще по одному ребенку, но уже буквально впроголодь, однако это уже было абсолютным пределом производства продуктов на человеко-рыло, больше едоков современный человек обеспечить жратвой не мог. Правда дикая природа уже могла прокормить детей самостоятельно где-то начиная с возраста лет так в восемь, а ребенок старше десяти мог добавить в семейные закрома продукта еще на половинку малыша — но только если урожай тех же грибов будет достаточно высоким, что никем не гарантировалось. Но арифметика — арифметикой, однако женщины продолжали рожать почти ежегодно, и если бы не высочайшая младенческая смертность, то все племена вымерли бы уже лет несколько назад. А вот сократить рождаемость было… Я бы сказал, что «невозможно», но мне помогла «религия»: «котики сказали», что девчонкам запрещается рожать раньше, чем им исполнится семнадцать лет. Точнее, «предупреждение котиков» несколько иначе прозвучало: они «пообещали», что не будут покровительствовать семьям, где девицы раньше указанного срока рожают — и это предупреждение немного, но все же подействовало: к весне число беременных баб сократилось по сравнению с предыдущим годом почти на четверть. Все равно младенцев ожидалось слишком уж много, но все же, я считал, в нынешнем году будет немного легче народ прокормить… На новых полянах тоже поля вскопали, правда небольшие, соток по тридцать всего — но тут это было связано и с тем, что и людей на работу не хватало (копанием земли как раз дети в основном занимались), и с тем, что просто зерна семенного оказалось маловато: слишком уж много зимой люди сожрали. И я лишь порадовался тому, что кое до кого проблема все же дошла: по крайней мере в четырех племенах вожди установили очень жесткие «нормативы» по семенному фонду, объявив (причем со ссылкой на котиков), что зерно из таких фондов не будет людям для жратвы выдаваться даже если народ будет с голоду помирать. Но это было все же «делом будущего», а вот суровое настоящее… Вот что меня с одной стороны больше всего печалило, так это неспешность коммуникаций — но с другой стороны такая неспешность в некотором роде помогла новые поселки обустроить без лишних проблем: потенциальные «захватчики» просто еще не узнали, что «московское племя» начало бурно расширять свою территорию. То есть на самом-то деле эта территория пока еще не выходила за пределы прежних «охотничьих угодий», так что даже особых «территориальных претензий» потенциальные соседи предъявить не могли. Однако все же нападения с целью просто «что-то захватить» все еще периодически случались, и уже то, что последние года три на племя никто не нападал, уже радовало. А вот что не радовало (и, собственно, причиной печали и стало), так это «новость», пришедшая с «делегацией» от какого-то другого племени с юга. Делегация приперлась именно с целью сугубо мирной, торговой, и «делегаты» даже притащили кое-какой товар для обмена на железные топоры (которые, как я выяснил, давно уже стали буквально «святым граалем» среди окружающих племен). И принесли они для обмена на инструмент товары, которые в их глазах тоже были очень ценными: все же топор — штука дорогая, и а него и платить требовалось именно «дорого». И вот среди таких «товаров для обмена» они предложили парочку шкур. Неплохо, между прочим, выделанных, но меня не выделка вдохновила: шкуры были явно овечьи. А овцы могли серьезно так продовольственной безопасности поспособствовать — вот только «торговцы» за топорами пришли в поселок «заокский», еще осенью, а шкуры мне (а точнее, котикам) заокцы приволокли только уже после завершения посевной — и узнать, откуда их принесли и где они их взяли, оказалось просто невозможно: эти парни сами не знали, откуда к ним эти торговцы приходили. Точнее, знали, но очень «примерно», а вот даже просто у заокцев спросить, что именно они знали, оказалось слишком уж трудно: только чтобы в их поселок добраться, нужно было пару недель на дорогу потратить. И я даже собрался это проделать — но когда попытался объяснить Тимке и Таффи, что мне надо где-то на месяц «отойти», хищники мне уже объяснили, буквально процитировав на своем кошачьем языке знаменитую фразу из Данте, что они по этому поводу думают. И я утерся, хотя и не совсем: все же «соляные экспедиции» поселки все организовывали «совместные», а потому и коммуникация с заокцами была довольно неплохая (хотя и медленная) налажена, так что я еще до отправки соледобытчиков по Волге выяснил, что овчины притащили люди, проживающие где-то в низовьях Дона. И это было очень полезным знанием: флота для дальних плаваний по Дону у нас не было, а «пешком туда идти было очень далеко»… Пока что флота не было (у нас вообще пока только два «корабля» была, которые в Москве успели выстроить), да и на Дону пока что поселений как-то еще не было устроено так что после завершения посевной народ — так как образовалось недолгое «свободное время» до начала грибного сезона — занялся «строительством дороги» к Дону. И в этом деле даже преуспел (что само по себе оказалось делом полезным, хотя «предварительную зачистку» дороги успели только километрах в десяти сделать), однако подготовленные тропы и постоянное шастанье народа по лесу помогло (в данном случае только заокцам) грибов и орехов с желудями набрать гораздо больше, чем в прошлом году. А когда собрали урожай (где-то в середине августа) «жители московского региона» и расчисткой строящихся дорог очень успешно занялись. То есть к началу осени успели все деревья на будущих дорогах вырубить — однако дороги пока еще выстроены не были. Ну да, технологии дорожного строительства пока еще были ну очень неспешными: деревья-то свалили, но они пока так вдоль дороги и валялись. И только когда снег выпал, срубленные бревна из лесу на санях вывезли… А попутно успели вскопать и новые «поля» на полянах, там просто землю «для будущих урожаев» заранее подготовили, а заодно и вокруг полян деревья «зачистили» метров по пятнадцать вглубь леса по периметру. И за зиму еще по столько же зачистили: в новых поселках уже и взрослых человек по двадцать поселилось, и детишек тоже немало туда переехало, причем детей (и мальчишек, и девчонок) туда переправили даже без родителей. Потому что дети, конечно, много не наработают, но вот запасти корма скотине сколько-то все же смогут — а в новые поселки и скотину уже завезли. По паре лошадей (все же лосих «воспитывать» было куда как труднее, чем лошадок, да и просто прокормить из было в разы сложнее), а лошадки в у конюшнях наших народиться успели, и «соляная экспедиция» новых с десяток притащила. То есть притащила, как и раньше, маленьких жеребят, однако жеребят тоже кормить требовалось. А еще соляная экспедиция притащила одного настоящего бычка — тоже теленка еще, но это была уже «истинная корова»: в отличие от туров и от зебу скотина не была горбатой. И я на быка этого возлагал огромные надежды: все же потомство зебу от туров росло какое-то… худосочное и болезненное. Но опять: это было всего лишь «планами на будущее», а вот в настоящем мне, как я понял, Таффи и Тимка очень помогли «справиться с голодом». Довольно суровым способом помогли, но все же… «Котики же говорили», а народ их не послушался — и зимой довольно много младенцев умерло, а еще этот мир покинуло десятка полтора очень молодых матерей, но вот это лишь добавило «уважения к словам котиков»: они-то предупреждали, это люди решили их не послушать. Так что во всех поселках была введена в этом отношении строжайшая дисциплина и рост популяции' все же замедлился. А так как дети росли, в городах и поселках годных к труду людей становилось все больше — однако, как я не считал, у меня получалось, что все равно довольно скоро жрать людям все равно будет нечего. Да, подросшие дети, сами срочно рожать не бросившиеся, помочь собственным родителям прокормить младших братьев и сестер смогут, но и этого будет все же недостаточно, да и случится это только лет через несколько. Но все же тех детей, которые даже вырасти не успеют, мне было очень и очень жалко. И взрослых мне тоже было очень жалко — но сделать-то я ничего больше не мог. Почти ничего, я все же решил «показать личный пример» и в нынешнем году ни Лен, ни Дон мне новых потомков не готовили. Но это — даже при том, что на свою семью я все же прокорм запасти самостоятельно умудрялся, было слишком уж мелким вкладом в решение общей проблемы: взрослые-то тетки в племенах рожать меньше не стали. И было бы совсем уж грустно — но внезапно я узнал, что проблему можно решить совершенно иным путем. Путем, о котором я раньше просто не догадывался. Небольшой поселок на Упе, где заокцы организовали «металлургическое производство», раньше был вотчиной небольшого племени, котороетолько ближайшие окрестности «контролировало», а нынешним летом, выстроив с помощью московских «корабелов» пару приличных лодок, они решили речку повнимательнее изучить — и в процессе этого «изучения» они выяснили, что вдоль Упы еще с пяток небольших племен проживает. То есть скорее прозябает, чем проживает — но благодаря этому у них получилось почти со всеми этими племенами «договориться о сотрудничестве». Немного «специфическом»: в зимних поселках этих племен они договорились выстроить «приличные дома», а взамен «соседи» согласились «приютить» по несколько семей «наших» заокцев. Несколько неравноправный обмен получался на первый взгляд, но если учесть, что «соседям» доставались «современные» луки со стрелами, те же топоры и иные «блага цивилизации», то такое сотрудничество получалось очень даже взаимовыгодным. А если учесть, что «понаехалы» с собой в новые поселки приносили и соль, и разные другие очень полезные вещи, то новые соседи таким гостям были сильно рады. И, конечно, страстно возжелали и самим поплотнее к цивилизации приобщиться… И в процессе «братания» даже не очень много народу и поубивали, только одно, причем действительно маленькое племя пришлось уже всерьез зачищать: уж больно «местные» возжелали «дары пришельцев» себе просто так забрать. А в целом «объединение» произошло довольно мирно — и люди из «новых племен» и много интересного рассказали. Очень интересного: я, оказывается, даже примерно не представлял, насколько плотно заселена людьми эта территория, а по самым предварительным прикидкам только в Заочье — то есть между Окой и Доном примерно до Красивой Мечи — народу жило ну никак не меньше тысяч двадцати человек. И это уже само по себе было интересно, но куда как важнее стало то, что почти все эти люди, оказывается, уже знали, что «северным племенам» сильно помогают разноцветные котики… И котиков они уже сильно уважали, даже не представляя себе, как коты вообще выглядят, уважали: как мне казал Дурак, который теперь возглавлял поселок на Упе, в тамошних легендах котики были «маленькими рыси с лисьими хвостами, которые даже медведя легко задрать могут» — а это было уже интересно: ведь много взрослых, даже «необученных взрослых», могли очень серьезно помочь в решении «продовольственных проблем». Ну, если их все же получится к этому делу привлечь… Весной (уже на третий год с начала постройки дорог) началось само строительство: за зиму все бревна с будущей дороги утащили, потом на расчищенной от деревьев полосе всю «плодородную землю» (а, точнее, лесной опад) собрали и перетащили на поля — а теперь начали оставшиеся пни выжигать. Привычным для меня способом: вокруг пней лепилась небольшая глиняная печь и в ней уже (чтобы лес все же не подпалить) пень и выжигали, поддерживая в ней пару дней огонь. А когда пень окончательно прогорал, печку эту просто на месте и разваливали — а затем на «очищенную» дорогу еще земли подсыпали, выкапывая вдоль дороги небольшие канавы. Тоже дело очень небыстрое — но по такой дороге можно было уже и на телеге проехать. А телега — это не просто «удобное средство передвижения», а суровая необходимость: в прошлом году только с «маленькой» поляны зерна (ржи, на ней ее посеяли) собрали почти пять тонн, а на руках столько просто не перетащить. И уж тем более не перетащить тонн так двадцать, которые намечалось в нынешнем году с «большой» поляны собрать — а ведь это были лишь началом, поляны очень быстро расширялись… И все это было просто замечательно — вот только овцы у меня из головы никак не выходили. И я, чтобы этот гештальт закрыть, все же собрался «посетить соседние племена» точнее, все же одно конкретное племя: по рассказам Дурака у него где-то на Дону, причем в «пешеходной доступности» от Упы «город» зимний стоял. И я уже решил, что котиков своих я все же на жен на некоторое время оставлю, но когда я снова, достав из кладовки, одел свою джинсовую рубашку и затянул на поясе ремень, Таффи, ни слова не говоря (в смысле, не мяукнув) просто вспрыгнула мне на плечо. А через несколько секунд и Тимка (правда, не вспрыгнув, а забравшись по штанине и по спине, меня когтями немного зацепив при этом) угнездился «на своем законном месте». И мявкнул мне прямо в ухо, причем так мявкнул, что я сразу понял, что он сказать хотел: «переноску захвати и лоток не забудь». Таффи как раз «вывела в люди» очередных своих четырех котят недели две уже от меня почти и не отходила, ну а Тимка — он свою подругу оберегал и старался ее одну никуда не отпускать. Но мне казалось, что он все же просто за мной следит, чтобы я Таффи оберегал… ну и его подкармливать вовремя не забывал, а так же гладить его и ласкать всячески. Что, впрочем, было делом полностью взаимным… Ну что, я взял их любимую переноску (оба хищника во время моих путешествий — хотя бы в Москву или в Заочье — в ней вдвоем всегда спали, хотя я с трудом представлял, как эти два почти десятикилограммовых зверя в ней помещались), захватил сумку с лотком — и отправился в дорогу. И звери от меня вообще не отходили: три дня пути на лодке до Заочья не отходили, затем неделю пешего хода до Упы или рядом шли, или — чаще — у меня на плечах сидели. Потому что зверикам-то уже по пятнадцать лет было, в переводе на человеческие мерки им уже «под восемьдесят» стукнуло, но я сильно радовался, что бодрость они пока еще не утратили. А то, что Таффи до сих пор (хотя и раз в два года) еще котят приносила, я вообще чудом считал. И думал, что жто путешествие будет для них уже последним… не в том смысле, а что больше я с ними далеко уже никуда ездить не буду. Так что я радовался, что зверикам со мной хорошо — а они, похоже, очень радовались тому, что я их с собой «в дальние края» взял. Из Упы мы еще почти две недели шли до «соседского города». Мы — это не я один с котиками, еще человек тридцать мужиков: москвичи считали, что мне по «чужим землям» все же одному шастать категорически не стоит. Но, думаю, из опасения оказались напрасны: в «городе» и народу оказалось немного, да и встретили меня (именно меня с котиками') соседи довольно радушно. И мы там «обо всем договорись», то есть договорились о том, что они «присоединятся» к «племени котиков», мы им поможем город по-современному обустроить, прочие блага предоставим — а они в свою очередь помогут выстроить на Дону корабль для дальних плаваний и даже поучаствуют в будущих экспедициях. И я узнал, что про овец они уже знали — то есть знали, что «где-то такие звери водятся», и знали, где живут те люди, которые знают, где овцы живьем встречаются… Через неделю мы с соседями расстались, причем взаимно довольные друг другом. И даже расстались «частично» шестеро мужиков из моей «свиты» в городе у соседей остались, чтобы сразу начать там постройку «правильных» домов (а соседи им тут же и новых жен подыскали), еще мужики из моей свиты должны были научить соседей правильно грибы запасать (а там в лесу их просто прорва какая-то была, так что у них сомнений в «сытой зиме» и не было). И «высокие договаривающиеся стороны» договорись и о том, что уже к следующей очень самое позднее будет проложена «сухопутная дорога» между Упой и этим «городом» (который я, для простоты ориентации, предложил назвать «Епифанью» (хотя, если меня не обуял топографический кретинизм, «моя» Епифань была несколько ниже по реке. Или выше… в общем, в другом месте). А на прощание епифаньцы рассказали, что до Упы «есть короткая дорога», и один из них даже вызвался нас по ней проводить. Честно говоря, я — выслушав объяснения местных, насчет того, что дорога окажется короче — сильно засомневался, но тут, скорее, речь шла не о километраже, а о скорости перемещения: все же идти по лугам вдоль реки действительно было проще, чем через лес. И вот насчет скорости перемещения епифаньцы точно не ошиблись — но внезапно мое путешествие прервалось: «сопровождающие меня» котики вдруг оба спрыгнули с плеч моих на землю и уселись, всем видом показывая, что дальше они никуда идти не намерены. И на меня смотрели так, что было ясно: они вообще не понимают, почему и зачем я собираюсь отсюда куда-то еще идти… Я внимательно огляделся и до меня кое-что дошло: местность, конечно, очень сильно изменилась, но вот тот холмик на противоположном берегу мне показался знакомым. Очень знакомым — а еще говорят, что котики плохо видят! Может быть и не так хорошо, как люди, но вот с географией у низ дела обстоят точно лучше всех: они как-то определили (или чем-то почувствовали), что именно здесь они прожили много счастливых лет. И что именно на этом берегу младшая их угощала вкусной рыбой и свежим мяском, а я вот там ловил им лягушек… Уж не знаю, что на меня нахлынуло… наверное, все же «эти» мне что-то такое «прочувствовали» — но я точно знал, куда мы пришли. Вон там, за куда-то пропавшей излучиной реки, у нас был выстроен угольный карьер, в той стороне у нас были поля, на которых выращивался мятлик и рожь, а дальше стояли мои «железные печи». Я закрыл глаза и буквально «увидел» стоящие вокруг здания моей прежней «Столицы», дорогу, по которой младшая, нацепив на себя все оружие, которое смогла найти, побежала на помощь «жителям 'станции», на которую напали «дикари»… А когда открыл глаза, увидел сидящих у моих ног котиков, которые смотрели на меня с откровенным недоумением: — Мы уже пришли домой, а дом-то где? — Зверики, мы сейчас пойдем в другой, старый наш дом, — пообещал им (да и себе тоже) я, — но мы точно вернемся и снова здесь построим дом. Наш общий дом… и наш город. Столицу новой империи, империи котиков. И именно здесь вы проживете остаток жизни в мире и спокойствии… Больше всего я боялся, что Тимка и Таффи просто не дождутся нашего переезда, но они так и оставались бодрыми и веселыми. И Таффи успела еще два раза котят принести — успела до того, как выстроенный в Столице корабль привез откуда-то с юга нескольких овец. А овец я встретил уже в новом доме, на постройку которого ушло почти пять лет. Конечно, дом можно было и побыстрее выстроить, но в новой Столице не один дом строился: там и печи (и для выплавки железа и для обжига извести) были поставлены. И довольно много домов для рабочих, а так же очень немаленькая верфь. А еще — водонапорная башня (правда, воду в нее качал выстроенный рядом с рекой ветряк, до паровых машин я пока не добрался). Но сам я в Столицу перебрался уже через год, выстроив для начала небольшой одноэтажный домик. Перебрался с Тимкой и Таффи, а Дон и Лен переезжать не захотели. То есть «насовсем переезжать»: все же они по очереди ко мне в Столицы приезжали и «несли дежурство» месяца по четыре. Но меня это вообще не напрягало: я занимался строительством империи. Могучей империи и даже сытой: вдоль Дона на заливных лугах много травы росло и там коровкам и овечкам жилось очень сытно. А сытая овечка — это и мяса много, и шерсти, да и коровки в плане прокорма населения не отставали. А еще удалось довольно быстро на Дону и поля расчистить, на которых землю можно было пахать и на коровах. К тому же Дон (в смысле, река) народ и рыбой очень неплохо снабжал, так что угроза голода практически исчезла. А вот народу в «новой империи» прибавилось много, и не только за счет новорожденных детишек: откуда-то постоянно новые племена приходили. А так как в московских племенах… в Московском региона детей в школах уже обучали всерьез и умеющих считать подростков набралось достаточно, я провел «перепись населения» и теперь знал, что в «империи» народу жило чуть больше тридцати тысяч человек. Довольно сыто жило, и вполне себе счастливо. И с каждым годом все должны были жить еще счастливее. Ну а я все чаще просто сидел на крыльце нового дома на все том же «древнейшем» кресле-качалке, покрытом волчьими шкурами (вроде уже третьим комплектом по счету), и два пушистых комка довольно мурлыкали у меня на коленях: мы были вместе и никто не мешал нам наслаждаться этим нашим тихим счастьем… ---------- Жизнь пятая: Предсказуемый нежданчик Я снова стоял с переноской на груди в том самом месте и недоуменно озирался вокруг: вроде все ведь нормально было — и с чего бы я здесь снова оказался? Но об том думать долго не пришлось котята начали дружно выражать недовольство тем, что лоток им не поставлен и корм не положен в миску — так что я решил, что о причинах своего «возвращения» потом подумаю, сначала нужно о котята позаботиться. Так что я снова поставил лоток, насыпал в него пеллет, в миску корма котятам положил. Сел на то, что здесь можно было назвать полом, глотнул молока из бутылки: давно забытый вкус, как же мне его не хватало! Не хватало, чтобы в очередной раз убедиться, что мне много лет торговля втюхивала какие-то отбросы «со вкусом, идентичным натуральному»… И когда я все это проделал, вслух поинтересовался (на ответ, понятное дело, и не надеясь особо): — И что случилось на этот раз? Однако «эти» ответили сразу: — Ты умер. Нет, не умер, его убили. И котиков убили, и это было твоей виной. Нет, не его. Нет его, мы были виноваты. Не виноваты, но это неважно. Важно, что придется снова его отправлять беречь котиков. Он плохо котиков бережет. Нет, хорошо, он за них жизнь отдал. Но не сберег. Не сберег, но он не виноват. Виноват. Нет, мы его неправильно почувствовали. Правильно. Но недостаточно. Да, недостаточно. Мы его почувствуем теперь достаточно и отправим снова туда же. Да, туда же, но позднее. Вдвое позднее, так будет лучше. Не лучше. Но мы не можем его отправить в другое время, а у нас времени на подготовку нет. Совсем нет, поэтому ты готовься, сейчас отправишься снова. — Все это мило, а что случилось-то? Если я допустил ошибку, то мне нужно знать, какую, чтобы ее не повторить. — Мы в тебя это почувствуем. Но не все. Все, просто то, что страшно, будет просто рассказом. Ты сам поймешь. Да, поймешь, но потом. Котики сытые, и все, что хотели, сделали. Бери котиков и отправляйся. — А все остальное? Корм, посуда, прочее все? — Ты получишь все необходимое. Позже получишь. Один раз. Немного, у нас времени нет. Да, времени совсем нет. Возьми корм котикам и лоток. Взял? Береги котиков! Вот так, безо всякого ожидания, без дополнительных, вытащенных из времени, припасов, даже поесть не дали, сволочи такие! Ведь я завтракал-то вообще чисто символически, к клиенту спешил — и что мне теперь, с голоду помирать? Конечно, коробки с кошачьим кормом я схватить успел — но котят я точно объедать не стану, лучше буду кору с деревьев грызть… Я внимательно огляделся вокруг: везде был густой лес, смешанный, и — судя по листьям — на дворе стоял май, скорее всего вторая его половина. И температура особо не радовала: по ощущениям было что-то в районе градусов пятнадцати. И посреди этого леса стоял я, с переноской на груди, с рюкзачком за спиной (я его даже снять не успел), с кучей сумок в руках — и с наполовину пустой бутылкой молока за пазухой. А еще одна, уже полная бутылка, лежала в сумке из «Пятерочки» — но это, собственно, было все, что я успел с собой принести… или перенести? Неважно, важно было то, что было очень прохладно, запасов еды для себя у меня не было — а требовалось как-то выжить. Хотя бы для того, чтобы о Таффи и Тимке позаботиться — но в весеннем лесу шансов на выживание точно было крайне мало. Вот был бы у меня хотя бы лук, который мне младшая сделала, или ее топорик — но из инструментов у меня в кармане был единственный нож-мультитул, а из одежды… да, я тут точно не вспотею. Но рядом-то речка протекала, а возле речки шансы на выживание всяко повыше будут! Так что я тяжело вздохнул, покрепче вцепился в ручки сумок — и пошел в направлении берега: все же «пространственную ориентацию» то ли «эти» мне хорошую подсунули, то просто повезло — так что даже не зная времени и на солнышко особого внимания не обращая я минут через десять вышел к берегу Яузы. Вышел — и вздохнул с облегчением: речка была достаточно широкой, берега пологие, до воды везде почти дойти нетрудно. А еще берега довольно густо заросли ивняком, так что какой-то «стройматериал» я смогу и ножиком заготовить. Но сначала надо о пропитании позаботиться — и я начал максимально аккуратно отпарывать верхнюю ручку с переноски. Конечно, ее можно было и просто отрезать, но мне было жалко даже той нитки, которой эта ручка была пришита: я же представления не имел, что мне «эти» «потом» доставят, да и когда они это проделают, было совершенно непонятно. Ручку я отпорол верхнюю, «чемоданную»: хотя она и небольшой была, из нее, как я уже точно знал, прочную лавсановую нитку длиной за сотню метров можно было добыть, а мне для удочки и десяти с лихвой хватит. Зверики, пока я занимался «портняжным ремеслом», с очень довольным видом валялись на расстеленной за земле подстилке, вытащенной из переноски и явно наслаждались жизнью. Ну, я тоже в какой-то степени наслаждался, радовался тому, что солнце светило с чистого неба, тому, что ветра сильного не было и я, несмотря на температуру, и не мерз сильно. И тому, что шов я распустил довольно быстро, а затем и от высвобожденной стропы «отмотал» метров десять прочной нитки. Следующим по очередности у меня стоял крючок для удочки — но тут я, воспользовавшись прежним опытом, просто вынул пружинную защелку из карабина, которым большой ремень для переноски переноски на плече пристегивался и, помучившись примерно с час, крючок из пружинки изготовил. Солидный такой крючок у меня получился, на такой лучше всего каких-нибудь акул в океане ловить, но в нынешних условиях мне выбирать не приходилось, а в речке (все же довольно еще немаленькой) могла и рыбка подходящая найтись. И рыбка нашлась, правда, еще часа через полтора: я долго подходящую наживку найти не мог. То есть выкопать из земли червяка труда не составило — вот только крючок у меня получился чуть ли не больше нынешних червяков и насадить их я просто не сумел. А с лягушками пока что-то было сложновато, их я даже не увидел — но меня спас от голодной смерти Тимка, который все же проснулся, отошел куда-то в сторону и притащил мне мышонка. Мелкого мышонка, сантиметров трех в длину без хвоста — но на мышонка как раз «крупная рыба» и клюнула. Не гигантская, но сом, по моим прикидкам, потянул бы килограмма на полтора. И да, я не рыбак, привычки врать о размерах пойманной рыбы не имею, а взвесил я рыбину на тут же сделанных из палки «весах», взяв в качестве гири бутылку молока. Полную еще, объемом (или весом) в тысячу четыреста миллилитров — так вот сом был немного потяжелее. Сомиха: рыбина была полна икры, так что первым делом я ее и сварил. Просто очень проголодался, а икра довольно быстро варится. А подкрепившись (и сильно пожалев об отсутствии соли) занялся обустройством ночлега. И занялся этим «с полной ответственностью»: простужаться и болеть в мои планы точно не входило, так что я просто приволок из лесу несколько сухостойных палок и, используя тонкие ивовые прутья в качестве веревок, быстренько сваял себе шалаш. Который покрыл берестой: в лесу валялось довольно много практически сгнивших уже берез и с них нарезать коры было совершенно нетрудно, а поверх бересты я просто навалил сухого камыша. Шалаш, конечно, получился так себе — но он не должен был протекать, так что котиковы припасы в дождь не испортятся. Да и для меня, любимого, причем вместе с котятами, там место осталось. И когда я с «жилищем» закончил, с чувством глубокого удовлетворения завалился спать. Не сразу, я сначала еще и остаток сома сварил и мы его втроем тут же и употребили — и вот только после сытого ужина спать и отправились. И спал я совершенно спокойно: «эти» все же меня кое-какой информацией от месте и времени снабдили, и я теперь точно знал, что хищников поблизости сейчас нет и в обозримом будущем не предвидится: примерно в километре от места моей «высадки» было «гнездо» рыси — а это зверь такой, что к нему другие хищники стараются даже близко не подходить. А вот на людей этот свирепый хищник вообще не нападает — ну, если человек на нее охотиться не начнет или котят ее не возжелает приголубить. А я хорошо уже знал, как с рысями общаться, и еще знал, что в природе рысь — если не умирает с голоду — на кошек тоже не нападают. Однако в лесу, полном дичи, встретить голодную рысь — это что-то из области фантазий-ужастиков… Я очень хорошо помнил последнюю мою встречу с рысью. Вообще-то рысь в лесу просто заметить — уже чудо, но тут случай был совершенно иной: Мурка (внучка Таффи, пошедшая окраской и статью в кого-то из своих «невских маскарадных» предков) вывела в лес «на учебу» трех своих котят. И на небольшой полянке эти уже трехмесячные котята играли с пойманной Муркой птичкой, когда из лесу вышли два рысенка (по мне, так вообще месячные) и тоже побежали играть. А на опушке сидела их мама-рысь и внимательно на своими котятами следила. И внимательно следила и за мной, и за сидящей рядом Муркой, которая сама была готова броситься на рысь, если та к котятам уже ее подойдет. Но все мы просто сидели и смотрели на резвящихся звериков, а затем рысь что-то муркнула — и котят своих увела, но ни малейших признаков агрессии или желания «поохотиться на чужих котят» не проявила: сытая рысь следит исключительно за безопасностью окружающего ее мира, а кошки — даже настолько отличающиеся от нее самой — для нее опасности точно не представляли. А вот прочие хищники, включая лис, волков и барсуков с кабанами — им было лучше вообще в окрестности ее логова не заходить. Так что хищников я не боялся. А людей — людей я тоже не боялся, потому что «точно знал»: ближайшие люди тут и сейчас водятся километрах в двадцати пяти по прямой от моего расположения, и они в обозримое время просто до меня не дойдут. И это для меня в свете последних событий было уже очень важно. То есть как последних: в свете событий, случившихся две с половиной тысячи лет назад, причем в иной, уже полностью «отвалившейся» от нынешней реальности. Но вот уверенности в том, что люди за прошедшее время изменились, у меня не было ни малейшей, более того, я был абсолютно уверен, что «люди стали еще хуже». Потому что пока я спал, «почувствованные» в меня «знания о прошлом» проявились, и знания эти были очень неприятными, даже невзирая на то, что для меня «нынешнего» они были почти что «книжными»… Меня в той прошлой жизни просто убили, причем самым жестоким способом: в моем доме в Столице просто заблокировали все окна и двери, а дом сожгли. И то, что дом был кирпичный, этому не помешало: сволочи вокруг дома высыпали все запасы угля и дров, которые были заготовлены для металлургии. И причина такого зверства оказалось простой и в чем-то даже понятной: в Упе был обустроен «центр металлургии», и оттуда железо массово шло во все племена. И из-за этого металлурги в Упе просто как сыр в маске катались: у них и одежда была льняная, а зимой они щеголяли в лисьих шубах, и жрали все они от пуза — а я у себя в Столице наладил металлургию уже «передельного цикла», то есть чугун выплавлял, а затем из чугуна сталь уже варил. Придумал что-то вроде «мартена», правда, еще очень примитивного (а «эти» мне сообщили, что придумал я «малый бессемеровский передел», правда, несколько «модифицированный и упрощенный»). И сталь стала общедоступной и недорогой — а вот у упинских металлургов благоденствие разом и закончилось. И они — вместо того, чтобы обучиться прогрессивным технологиям — решили просто «убрать конкурента»… Потом вроде заокцы Упу тоже полностью сожгли и всех ее жителей перебили — но нам с котиками от этого легче уже не стало. И хорошо еще, что «эти» запаслись «резервными копиями» меня и Таффи с Тимкой, так что появился у нас шанс все начать с начала. Но, как я решил, шансом этим нужно будет пользоваться все же подальше от людей: на что люди способны, я уже осознал. А еще я осознал, что «на месте высадки» мне выстроить благоденствия для котиков (ну и для себя тоже) у меня не получится. То есть некоторое время я тут продержусь, но если «эти» мне не подкинут пару тонн соли, то держаться мне будет очень и очень непросто. Конечно, дичи вокруг много, так что если использовать «новозеландскую кулинарию», жить все же будет можно — но в одиночку я столько мяса просто не добуду, а грибы придется вообще из меню почти исключить, так что обязательно потребуется перебраться в более «соленосные» места. Причем в такие, где и железа можно будет без особого труда наделать — но сначала придется «на месте высадки» как-то обустроиться: куда перебираться, я уже примерно знал, но чтобы туда перебраться, мне, как минимум, потребуется довольно много железных инструментов, которые нужно сначала сделать. Ага, имея пока что один карманный нож… Одно радовало: в Яузе рыбы было просто завались: следующего сома я выудил буквально через пару минут после того, как удочку забросил (а в качестве наживки использовал принесенную уже Таффи какую-то мелкую зверюшку, но, думаю, это не мышь была, а землеройка какая-то)… И я еще сильно порадовался тому, что перед началом рыбалки я все же выстругал из подобранной в лесу крепкой палки «копье» и «наконечник» его в костре обжег и зачистил. Потому что вытащить такую рыбину из воды, не порвав «леску», я бы не смог. И никто бы не смог: сом был больше метра в длину. Так что я его аккуратно к берегу подтащил, а затем под жабры ему это копье и вогнал: все же долго такому способу рыбалки учился, еще у Бых учился. Правда, младшая предпочитала использовать гарпун с железным наконечником… но я и себе такой скоро сделаю. Вот только обустроюсь получше — и сделаю. И даже не один. А если сильно повезет, то еще раньше воспользуюсь опытом Гух и наконечник сделаю костяной… Большую часть «утреннего сома» я приготовил «по старинному рецепту»: просто испек его, обмазав в глине. Не лучший, откровенно говоря, рецепт, но у меня пока нужной посуды для другой кулинарии не было, а в миску небольшую такая рыбина даже частями с трудом помещалась. А вот запеченная (я ее в «двух частях» запек) еще и могла храниться пару суток, что мне немало свободного времени добавило. Потому что для обустройства времени у меня было слишком мало, а сделать требовалось очень много. Так что после завтрака я принялся за работу. Но вовсе не за постройку дома. Потому что хотя в шалаше моем было все же холодно и мерзко, кое-что ждать уже точно не могло — и я весь день занимался обустройством грядок. Сделал небольшие «плетни» из ивовых веток (а что они прорастут, я не боялся: их перед «плетением» все же в костре немного обжег), внутрь натаскал (в тряпичной сумке) лесной земли и песка с берега речки, за затем в грядки посадил зернышки из котовьего пакетика. Пока только рожь посадил (аккуратно, каждое зернышко «по правилам» в землю закопал) — ну сколько успел грядок сделать, столько их и засеял. А на следующий день успел посеять ячмень и немного овса. И только на третий день «посевную кампанию» закончил, но все равно сельскохозяйственные работы продолжились. Я же знал, прекрасно знал, сколько вокруг желающих полакомиться ценными культурами водится — и еще три дня занимался тем, что вокруг грядок строил уже настоящие плетни и даже что-то вроде плетеных из ивовых прутьев крыш над ними сделал, съемные крыши сделал, чтобы при необходимости посевы мои и прополоть было нетрудно. И только когда с этой работенкой я покончил, занялся уже и строительством… И строить я дом решил тоже «по древней технологии», то есть дом я начал строить из необожженного кирпича. Но оказалось, что я тут «с технологиями погорячился»: воздух был довольно влажным и слепленные их глины кирпичи сохли очень плохо. А когда я выстроил стены (то есть не целиком, конечно, в только примерно на метр над землей их поднял), то кирпичи эти начали трескаться. Что, честно говоря, было и не особо страшно, просто мелкие трещинки в низ появились, но мне пришлось перейти к уже более прогрессивным методам: я в глину начал в приличном количества добавлять что-то вроде соломы. А из-за этого производительность моего «кирпичного производства» упала вдвое: траву-то мне приходилось просто ножом резать, а это было делом, мягко говоря, довольно низкопроизводительным. Но в конце концов дом у меня «получился»: я выстроил глиняную сараюшку площадью метров в двенадцать и в ней даже сумел поставить почти настоящую «русскую печь». Почти: все же из-за специфики материала на печи этой спать (как в многочисленных книжках описывалось) было просто нельзя, чтобы печка эта не рассыпалась. Но я уже и нормальную кровать из ивовых прутьев сплел, так что этот фактор меня волновал крайне мало. А вот фактор отсутствия у меня источников мяса и шкур волновал куда больше. И единственное, что меня к концу стройки порадовало, так это то, что я и заслонку печи успел глиняную сделать и обжечь, и какой-то чердак в доме обустроить (там я на хранение отправил грибы сушеные: если с дичью все так и останется паршиво, то хоть грибков пожую с голоду за зиму не помру). А еще я смог и посуды глиняной немножко изготовить, так что в чем суп варить их тех же грибов, у меня имелось. Но особую радость мне доставило то, что еще в первый день после «высадки» я обратил внимание на небольшое грязное пятнышко на обшлаге рубашки и внимательно его рассмотрел. И понял, что во все «предыдущие разы» я эту «грязь» скорее всего еще в «том месте» счищал — а тут меня прямиком из «исходного момента» сюда и перекинули. А «грязь» эта оказалась пятном от съеденного утром перед «попаданием» помидорчика, причем с семечкой от помидора — и здесь у меня эта семечка выросла! Конечно, помидор — та еще питательная культура, но если помидоры имеются, то оно как-то веселее живется на свете, и вкуснее. И за лето кустик у меня и вырос, и помидорчиков на нем пара десятков созреть успела. Немного, но я семян набрал уже на пару больших грядок, таких, с которых мама на даче собирала в сезон по ведру помидоров в день. Это, конечно, от сорта сильно зависит, но мне-то выбирать не приходилось… И в зиму я ушел очень результатами своей работы довольный: у меня в запасе были бутылка (от воды) с топленым жиром (мышиным, нутряным): мне мои любимые котики мышей просто кучами носили, две бутылки с жиром уже гусиным: удалось все же несколько птичек осенью о время из перелета добыть, а осенью они на самом деле довольно жирные. Еще я рыбы насушил (и подкоптил для пущей сохранности) килограммов двадцать, а еще лещины каленой почти четыре ведра запас (то есть четыре ведерных корзины). Маловато, конечно, но я надеялся, что и зимой смогу рыбку половить а котикам еды точно хватит: мы «покупной» корм почти что и не трогали за лето, а если совсем туго будет, то я им сушеную рыбу хоть всю отдам. То есть сварю и отдам: котики голодать точно не должны. А я в худшем случае желудями кормиться буду и вареными сушеными корнями рогоза: их я тоже накопал очень много. Очень-очень много, а накопал я их вообще в качестве «побочного промысла»: осенью я очень активно стал собирать на берегу «озерную руду», имея в виду в следующем году как раз металлургией и заняться. Правда, чтобы металлургию хотя бы начинать развивать, мне нужны были звериные шкуры — а пока с ними было, мягко говоря, вообще никак. Но я уже успел разведать, что зверья в лесу водится в общем-то немало, просто за крупной дичью нужно подальше от дома ходить: рядом-то ее рысь полностью употребляла. Но и тут возникала проблема, причем очень непростая: я знал, как даже со своими корявыми орудиями охоты можно зимой требуемых зверушек уконтрапупить — однако для этого нужно было зимой в лес идти. А у меня самой теплой одеждой была пока жилетка, сшитая из принесенным мне котиками мышиных шкурок (противодождевую куртку теплой одеждой даже в шутку назвать было невозможно) — а на хладоустойчивых неандертальцев я даже издали был не похож. Но кто ищет — тот находит: я еще летом заметил несколько странных образований, напоминающих бобровые хатки (хотя считал, что в реке вроде Яузы они жить и не должны). А осенью уже, в самом конце сентября поднапрягся и трех бобров себе на шкуры добыл. И уже к концу октября обзавелся неплохой такой теплой курткой. С теплыми штанами было хуже, но я себе на подштаники (правда, диной чуть пониже колена) «мышиную» жилетку пустил и в принципе к зимней охоте был готов. Даже «лыжи», из ивовых прутьев сплетенные сделал — правда, лосиной шкуры, чтобы их снизу обшить, у меня не было, и я не представлял, получится ли с такими «лыжами» по лесу бродить. Но время у меня уже свободное появилось, и я начал ножиком из палок себе уже и «нормальные» лыжи выстругивать. Тоже штука сомнительная: ведь у меня даже воска, чтобы лыжи просмолить, не было… И когда в конце ноября выпал снег (как и раньше. Сразу выпал и таять даже не собирался, я у зимнему стойловому периоду был практически готов. То есть я думал, что готов — но внезапно «концепция поменялась». И поменялась она как-то очень уж резко: к моему дому все же вышли хронотуземцы. Трое хронотуземцев: какая-то тетка с двумя детьми… ---------- Жизнь пятая: Смена концепции То, что это идет тетка, я просто услышал: по мне, так это просто три фигуры двигались вдоль берега. И тетка сказала детям (громко сказала, я услышал ее метров, наверное, за семьдесят пять — впрочем, утверждать не берусь, просто тишина вокруг стояла) совершенно «женским» голосом, что «надо идти дальше». Потому что здесь чужих в гости не приглашают, и этим чужим просто повезет, что их хотя бы просто оставят в живых. И если бы шла одна тетка, то я бы спокойно пропустил ее дальше: слишком уж хорошо я знал, что можно от хронотуземцев ожидать, но вот дети… одному ребенку на вид было лет пять, другому скорее всего не больше десяти, и даже с такого расстояния было видно, что они едва идут от усталости. Того, что эта тетка раскроет соплеменникам мое местоположение, я не опасался совершено: у меня не было ни малейших сомнений в том, что они живыми до дома не дойдут. Ведь даже по прямой до их дома было километров двадцать пять, а если идти вдоль берега, то нужно еще с десяток километров накинуть — но и расстояние уже роли не играло: вчера выпал снег, в им для того, чтобы дойти до дома, нужно было еще пересечь пяток небольших ручьев и речек и, как минимум, две реки уже большие, Чермянку и Яузу. А пересечь эти реки до ледостава пешеходу зимой шансов не было. И я, глубоко вздохнув, сделал то, что делать не собирался: крикнул этим прохожим, чтобы они зашли в мой дом хотя бы согреться. То есть я умом приглашать их не собирался, однако какие-то инстинкты из меня приглашение замерзших людей в дом выдавили, и я о содеянном жалеть не стал. И даже внутренне где-то порадовался, что мне удалось их увидеть: в доме-то у меня окон не было, так что шансы их заметить вообще были минимальными. Собственно, я их и увидел потому, что из дому вышел наломать дров: летом-то я сухостоя к дому натаскал, но палки рубить мне было нечем и я, просто поломав их на относительно небольшие куски, свалил «дрова» в кучу и сверху прикрыл берестой и камышом. А когда нужно было топить печку, я выбирал из кучи очередную подходящую палку (старался потоньше выбрать) и просто лупил или по заготовленному камню или по бревнышку, специально для этой цели тоже из лесу как-то притащенному. До тех пор лупил, пока палка не переламывалась в нужном месте. И работенка была, мягко говоря, очень согревающей, но палки ломать приходилось долго и в результате эта троица мимо дома не прошла… А где-то через три часа я узнал много нового и интересного о нынешней жизни. Мне столько времени потребовалось просто потому, что от «гостей» слишком уж смердело, и первым делом я затопил баньку и их тщательно вымыл, а заодно и одежду их постарался отстирать. Баня у меня было скорее «символической» и на настоящую баню даже издали не похожа была сараюшка метра на четыре, сделанная из ивовых веток, обмазанных глиной, но внутри я поставил небольшую печку-каменку, топившуюся «по-черному», так что вымыться там было все же возможно. А так как в нынешних условиях гигиена — это наше все, то я даже небольшой горшочек мыла сделал (из мышиного жира и щелока: как его приготовить, я уже давно знал). Мыло, конечно, получилось жидкое и довольно вонючее — но аромало оно все же больше как мыло хозяйственное, то есть куда как меньше, чем гости. И гостей я вымыл, что они уже вонять перестали, а вот с одеждой их было хуже. Из посуды для стирки у меня имелся лишь довольно небольшой глиняный «тазик» литров на шесть (в котором я сначала развел теплую воду для мытья людей), а у пришельцев одежда не то что вся, а даже по-отдельности в него едва помещалась. То есть едва помещались в него вещи «тканые», а уж о верхней одежде и говорить было нечего. Так что я сначала в тазике замочил теткино… пусть это будет платье, сотканное из чего-то, напоминающего мешковину, и в дом их из бани голышом погнал. Ну да ничего, в доме, когда там натоплено, они не замерзнут, и они вроде и сами так же считали, а мне понравилось, что концепция мытья тела и стирки одежды у них отторжения не вызвала. А пока я возился с ними в бане, уже и супчик поспел (грибной) — и гости с видимым удовольствием поели (хотя, как мне показалось, к моему супу поначалу отнеслись очень настороженно — но когда увидели, что и я его наворачиваю, они от меня отставать не пожелали). Но им и отстать было бы трудно: в бане-то я увидел, что они очень давно досыта не ели и были исхудалыми до предела, так что я им много супа и не дал. Точнее, «бульона» не пожалел, а вот с гущей решил пока воздержаться. И вот только после того, как они пообедали (или позавтракали), я с теткой и поговорил о превратностях нынешней жизни. И ее рассказ мнение мое о нынешнем населении немного поменял: оказалось, что жизнь тут заметно хуже, чем я себе мог представить, хотя кое-что оказалось много лучше, чем я ожидал. То есть я знал, что «лучше» уже случилось, но думал, что случилось это довольно далеко: ведь уже где-то процветала потихоньку Древняя Греция и одноименный Рим. Когда «эти» сказали, что по времени будет «вдвое ближе» до моего времени, я было даже обрадоваться успел: все же историю в школе я с интересом учил и подумал, что попаду в «римский климатический оптимум» — но уже попав сюда, сообразил, что этот «оптимум» начнется лет так через несколько, через пару с лишним веков и радоваться мне особо не придется. Впрочем, разница между «оптимумом» и «пессиумом» составляла всего-то градуса полтора — это если в среднем по больнице температуру измерять, однако даже эти полтора градуса на самом деле обеспечивали просто огромную разницу погоды. Но тут, похоже, пока никто о разнице не беспокоился, все больше о собственном выживании пеклись — и уже занялись сельским хозяйством. В основном животноводством — и в городе, куда так спешила гостья, разводили и лошадей, и коров, и свиней. Но и о полеводстве тоже не забывали: тут выращивали ячмень, пшеницу и еще что-то для еды — только я этого слова не понял: «эти» мне нынешний язык вероятно не полностью «почувствовали». А еще в большом количестве выращивалась конопля (и у тетки «платье» как раз из нее и было сделано) и лен — но ткани изо льна считались дорогими: мало льна было. Впрочем, и полей было очень немного: для них просто места не хватало: на заливных лугах просто скотину пасли, а других мест для полей и грядок почти и не имелось так как вокруг рос сплошной лес почти без полян. Поэтому все полеводство было исключительно «вспомогательным» занятием, а народ жил больше даже с охоты, чем со скотоводства. И охотиться люди разбредались довольно далеко от города, причем разбредались как раз на лето — и вот мои гости как раз из такой «охотничьей бродячей группы» и были. Но у них неудача случилась, если можно было так назвать нападение на довольно небольшую группу охотников стаи разъяренных кабанов. То есть кабаны только одного охотника убили, но почти всех остальных сильно поранили, и раненые сами быстро померли: тут с медициной дела обстояли далеко не лучшим образом и аптеки по две штуки на квартал еще не открылись. А эта троица тогда как раз на охоту не выдвинулась: у костра сидели и ужин на всех готовили, а потому и живыми остались. Но проблема для них заключалось в том, что дороги домой никто из них просто не знал — и они решили идти буквально наугад. То есть сейчас народ-то умел верно угадывать: эти примерно «одну луну» искали какую-то речку, а затем просто пошли вдоль берега, так как точно знали, что все речки в конечном итоге текут мимо их городища. Вот только с выходом в путь они сильно подзадержались: сначала ждали, пока все раненые не помрут (точнее, надеялись, что хоть кто-то из «знающих дорогу» выживет). Потом еще сколько-то времени (мне понять сколько именно, так и не удалось) «собирали вещи»: у группы было много очень ценных предметов, и все утащить не получалось и долго решали, что все же можно с собой и не брать. Но все равно набрали столько, что пришлось с собой и какую-то волокушу тащить, поэтому и скорость передвижения была… удручающей. И сообразить, что с волокушей у них до дома дойти не получится, они смогли только когда уже снег выпал — то есть вообще вчера. А у них уже сил быстро идти даже налегке не оставалось — но на их счастье, я на пути оказался… А на мое счастье тут уже была какая-то религия — и эта троица теперь могла домой вообще не спешить: они «официально считались мертвыми». То есть если через «четверть луны» после выпадения снега не вернутся, будут считаться, и если они придут в город позже, то их там просто убьют: мертвым в городе жить нельзя. А доставить их в город до указанного срока я все равно не мог: вот была бы у меня лодка… но лодки у меня не было. Так что все трое согласились «войти в мое племя», так как это сейчас тоже рассматривалось в качестве допустимого варианта не превращаться в «официально мертвых». Правда, вроде бы для такого перехода предусматривался какой-то «религиозный ритуал» — но я тетке сообщил, что «в моем племени такой переход производится мытьем в бане с мылом», и она успокоилась: раз все сделано «по правилам», то и волноваться не о чем. Тем более волноваться не стоит, раз их приняли «в очень богатое племя»: тут уже народ про медь знал, и кнопки на моей рубашке у тетки когнитивный диссонанс не вызвали, однако она сказала, что «они очень дорогие», ведь тут медь только на украшения богатым людям шла. Но на этом «все хорошее» закончилось: хотя народ в целом не голодал, но это опять было «средней температурой по больнице», так как уже «имущественное расслоение» началось и от пуза жрали только вожди племени. А женщины сейчас почти наравне со скотиной шли, и основной их работой было прокормление мужчин. То есть вся готовка, стирка (и меня порадовало, что это уже стало нормой жизни), уход за детьми. А вот если с детьми получалось плохо, то в этом исключительно женщин и обвиняли: у моей гостьи детей не было (точнее, один ребенок родился, но почти сразу и умер — и ее просто выгнали за это из дому). А потом ее в мужья взял другой мужчина, охотник — и вот с ним она как раз на охоту столь неудачную и вышла… То есть она думала, что неудачную, но, надеюсь, скоро она мнение свое изменит. Потому что «концепция поменялась», и поменялась она более чем наглядно: когда я на следующий день зашел в «баню» чтобы уже детскую одежду выстирать, я обнаружил в ней «посылку от этих». Небольшую, как «эти» и предупреждали, но обещающую сытую зиму: кроме сорока четыре коробок с пакетиками влажного корма для котиков там лежали два «монгольских» лука, причем еще «неандертальских», с пластинами из носорожьего рога, как раз тех, с которым Бых на охоту бегала, два больших тула с охотничьими стрелами (с «бронебойными» наконечниками'), пять экземпляров любимого «поварского» топорика младшей и два уже нормальных топора. И две пилы: ножовка и «Дружба-2», которые я в позапрошлой жизни для себя сделал. А еще там лежала еще одна переноска с дюжиной стальных кошачьих мисок, шестью парами белья и шестью парами носков (даже не стираных, но это было и не особо важно), двумя джинсами и двумя рубашками джинсовыми. И отдельно лежали шесть молочных бутылок с солью, две сумки с еще нераспечатанными кошачьими лотками, и еще несколько «мелочей»… Не знаю, «эти» ли за мной следили и решили, что мне это из-за «роста численности племени» будет необходимо или просто случайно по времени «посылочка» совпала, но я предпочел считать, что «этим» понравилось, что я для ухода за котиками дополнительную рабсилу изыскал. Потому что «мелочи» были слишком уж специфическими: зимние сапоги из шкуры муфлона мехом внутрь, которые мне Бых сшила (с «рифлеными» подошвами из мамонтовой кожи — я лично в них «рифленность» еще долго вырезал) и еще три пары обувки, уже выделки Быщ — но размеров примерно как для моих «гостей». То есть гостям обувка была немного великовата — но если какие-то портянки еще надеть, то вполне подходящая даже для дальних переходов. Так что на следующий день я с теткой (которую звали очень забавно: Неряша) пошел забирать брошенную волокушу. Ведь это должно было быть недалеко: бросили они ее как раз утром того дня, как до меня дошли — а шли-то они ну очень медленно… И действительно, волокушу они бросили очень недалеко, так что мы еще до обеда вернулись. И все брошенное с собой притащили: я очень вовремя догадался с собой санки взять. Так как «нормальные лыжи» у меня получились не особо годные для использования именно в качестве лыж в лесу (палки-то были тонкие и лыжи получись слишком для рыхлого лесного снега узкими), я из них как раз простенькие санки и спроворил. И узнал, что у нынешних хронотуземцев считается «большой ценностью» — и самым ценным в притащенной барахле был, оказывается, топор. Каменный, с просверленной дыркой для ручки, годный разве что для рубки хвороста, ну или для того, чтобы при разделке туши крупного зверя им кости переламывать: в принципе лезвие было относительно острым, но слишком уж относительно, так что кости при ударе им скорее всего именно переламывались. А Неряша сказала, что таких топоров во всем племени было очень немного… Еще из «ценностей» там был лук (простой, но с порванной тетивой и без стрел), две каких-то хитрых дубинки: там в дерево были вставлены острые камни: мне Неряша сказала, что такие дубинки лет по десять выращивается камни вставлялись в вырезанные в живом дереве отверстия, а потом народ просто ждал, пока эти камни в дерево прочно не врастут. И, что гостья сочла самым ценным, что-то вроде палатки из шкур. Я поначалу подумал, что палатка из шкуры тура или лося сделана, уж больно она тяжелой была, но дома выяснил, что в нее просто четыре непростых камня просто были завернуты: из этих камней в палатке очаг делался. И сами камни тоже именно делались и они даже ценнее самой палатки были… То есть камни были ценными для нынешних людей, а я даже не знал, как их вообще можно использовать. Неряша-то собралась как раз в этой палатке зимой со своими мальчишками и жить (старший, десятилетний, был для нее вроде как пасынком, а младший — вообще родным братом), но я решил, что уж лучше в тесноте зиму провести, но не простужаться и не помереть. И в сытости: оказалось, что молодая женщина и готовить умеет довольно неплохо. То есть мясо она готовила вообще отлично, а грибы варить я ее научил — и теперь, возвращаясь с охоты, я был уверен, что дома меня ждет вкусный (то есть действительно вкусный, а не просто съедобный) обед. Да и после того, как лед на реке достаточно окреп, в меню почти каждый день и рыба была… вареная: что-то «эти» сковородку мне хотя бы одну все же зажали. Ну да ничего, будет у меня сковородка, и не только она. Вот наступит весна… А зимой я большей частью на всяких птичек охотился. То есть особого разнообразия съедобных птичек я не наблюдал, но почти каждый выход на охоту заканчивался тем, что я приносил глухаря или пару тетеревов. Их, конечно, очень непросто подстрелить, все же птички-то осторожные были — но мастерство не пропьешь! Периодически удавалось подстрелить каких-то дроздов: их было много, но они, как правило, меня на выстрел не подпускали, так что дрозды были «редким лакомством». А еще я иногда (то есть тоже почти каждый раз) подстреливал разных свиристелей, сорок и ворон, белки часто попадались — но эту «дичь» я домой все же не носил (кроме свиристелей, да и то, если мне тетеревов не попадалось), а оставлял поблизости от логова соседской рыси. И, как оказалось, оставлял ее я не зря: как-то раз, вернувшись, я застал Неряшу в состоянии полного ступора, а когда я ее чуть ли не пинками привел в чувство, она сказала, что днем к дому подошла рысь и положила буквально на пороге зайца… а вышла она посмотреть на то, что во дворе происходит, потому, что Таффи и Тимка что-то «важное» орать ей начали. Но орали звери явно не с испугу, и не сердито: нынешние люди все же были «ближе к природе» и Неряша с детьми уже понимали, что хищники мои хотят сказать. То есть отличали «дайте жрать» от «почистите лоток» — а тут из сообщение оказалось непонятным… В своей исходной жизни я неоднократно слышал о том, как рыси людям приносят добычу — но это речь всегда шла о прирученных уже зверях. Однако я вроде уже котиков понимать научился и точно знал: эти звери не приручаются. Совсем не приручаются, но они могут человека «принять в свою стаю» — и соседняя рысь вроде нас решила как раз в свою стаю и принять. И это при том, что я ее и видел-то в лесу всего пару раз… правда, как раз когда я ей свою «дань» приносил, так что похоже, мы со зверем друг друга поняли. Совсем, похоже, поняли, и я теперь вроде даже за хищников моих мог не бояться, если они захотят в лесу поохотиться. Лучше, конечно, это не проверять, но ощущение осталось. Кстати, зайцев в лесу было очень много — если по следам судить. Но вот эту зверюгу я никогда не умел добывать, так что и не заморачивался. А вот Неряша решила заморочиться: луков-то у меня два было и она решила тоже охотой заняться. Ну да, после первой попытки выстрелить из «монгольского» лука она визжала как резаная — это когда я ей рану от тетивы йодом заливал, но зато она осознала, что рукавицу я на левую руку не от мороза надеваю, и дела у нее пошли на лад. Правда, за всю зиму она только двух зайцев смогла подстрелить, но добыла очень вкусную косулю, так что «зимний стойловый период» у нас закончился тем, что все население моего дома изрядно размордело. То есть перестало напоминать жертв Освенцима, и это меня порадовало: на следующий строительный сезон у меня вызрели довольно агрессивные планы. Тем более, что у меня появилась целая кожаная палатка — и я уж как-нибудь сумею объяснить Неряше, что в исходном виде она куда как менее ценна, чем в качестве «рабочего материала»… Однако весна (наступившая уже ближе к концу апреля) обеспечила и других забот более чем достаточно: я же про сельское хозяйство не забыл несмотря на обильную мясо-рыбную диету. Правда, «эти» мне хотя бы одну захудалую стальную лопату не подкинули, но я вспомнил, чему меня учила еще Гых — и грядки вскопал просто заостренной палкой. Потому что мне они пока еще очень небольшие потребовались — у меня всего зерна (даже если все зерна смешать) и набралось-то с полстакана — однако это отнюдь не стало поводом их не посеять. Причем в «тщательно подготовленную почву»: я даже почву эту избавил он сорняков (просто после обустройства грядок разложив на них костры), а затем добавил подготовленного еще с осени компоста. А когда моя «посевная» закончилась, я поручил Вассе — так звали старшего мальчишку — вокруг грядок снова «плотный плетень» обустроить, для чего ему выдал один «поварской топорик» и приступил к уже «индустриальному строительству». Правда, поначалу я решил все же дом попросторнее поставить, все же в моей крошечной халупе вчетвером не очень-то и просторно… вшестером, я ведь и детей должен был считать — но решил, что «индустриализация важнее» и стал строить «железную печь». Вероятно, слишком уж громко я причитал по поводу того, что все нужное «опять построить не успею так как рук не хватает», так что Неряша предложила мне просто «еще людей в племя принять». Откровенно говоря, мне очень не хотелось с местными связываться, но моя домохозяйка сказала, что кроме «городских» есть еще в окрестностях и люди «совершенно ничьи»: несколько небольших команд, в свое время не успевшие до срока в город с охоты вернуться, по окрестным лесам бродили, и она даже точно знала, где одна такая команда пасется. Небольшая, по ее предположениям (а точно этого знать вообще никто не мог) их там было максимум человек пять… то есть пятеро взрослых мужиков и несколько баб с детьми, но и дети там точно не младенцами были. Вот только чтобы из позвать, нужно было на их «кормовую поляну» придти — а у меня ни малейшего делания оставлять Таффи с Тимкой или тащить их куда-то не было. И сама Неряша в этом энтузиазма не проявила, но она предложила «за новыми людьми» отправить уже Вассу, и мальчишка, немного ее предложение обдумав, согласился. Правда, «при определенных условиях», но мне эти условия показались необременительными. Потому что мальчишка попросил подарить ему «поварской топорик», причем лишь после того, как он не просто сходит, куда надо, но и «новых соплеменников» ко мне приведет. Васса ушел, а я продолжил «строительство», причем изначально решил, что строить нужно сразу «большую» печку. Потому что в большой можно и чугун потом сварить, а если в нее дуть не изо всех сил и использовать дутье холодное, то как раз «губчатое железо» и получится. И печь желаемую я выстроил недели за три, а следующей я стал строить печь уже «угольную». И не просто все успел выстроить до возвращения Вассы, но и даже один раз печку железную запустить… Оказалось, что Неряша меня все-таки немного обманула. Не со зла, просто за прошедшую зиму (а она просто в время своего «одиночного путешествия» с детьми стоянку видела, где эти «отщепенцы» незадолго до этого отдыхали) численность «ничьих людей» подсократилась. И Васса привел — в середине августа — трех взрослых мужиков и четырех взрослых же теток с тремя детишками, которые все были от лет так семи и старше. И одна тетка была заметно беременной — но все же хоть и небольшая, но толпа вполне взрослых людей многое может сделать. И дети тоже могут: их я просто отправил грибы собирать, а вот всех взрослых заставил новые дома строить. Не хоромы, а только чтобы было можно перезимовать без особых потерь, но пришельцы, увидев «референтный образец» предлагаемого для постройки дома, энтузиазм проявили просто бешеный — и до конце сентября целых три таких «избушки» поставили. А еще дров в лесу нарубили столько, что их — по моим прикидкам — зимы на три точно хватит. Ну, это если металлургией активно не заниматься, конечно. Но мне уже и на стройки внезапно стало наплевать: одна из пришедших ко мне теток по имени Мураша (я уже научился не смеяться над нынешними именами) рассказала, что в городе сейчас не только ячмень с пшеницей и коноплей выращивают, но и настоящую репу, причем репа была уже большой, она на пальцах показала, что репки вырастают сантиметров по пять в диаметре. Но, что меня уже всерьез заинтересовало, так это то, что оказывается, в городе «давно уже» процветала «международная торговля», и она даже рассказала, по каким правилам такая торговля велась. В частности, рассказала о том, что «международные торговцы» пользуются «дипломатической неприкосновенностью», а еще подробно описала правила, по которым человек таким торговцем признавался. И вот это было уже очень интересно — и особенно интересно потому, что как раз сейчас в городе торговля и проходила. Ну да, а там ведь и коровки водились с молочком, и лошадки (которых, правда, только на мясо выращивали). А то, что мне пока было нечего для такой торговли предложить… В любом случае, на нынешнюю «ярмарку» я не успевал, но вот к следующей (которая начнется где-то в конца июля) можно было много чего сделать из того, что будет «пользоваться устойчивым спросом». Причем не только в городе, но и среди приехавшего туда «международа» — так что все резко увеличившееся мое племя работать начало еще яростнее. Ну, раз я им сказал, что нужно еще поработать, они работать и стали, как указано. Просто потому, что Васса им, оказывается, рассказал, что «повелителю котиков» даже дикая рысь из лесу дань приносит. А рысь тут была, как я понял, животным не просто тотемным, но и невероятно уважаемым. И я до самой зимы узнавал все больше ( и все больше удивлялся тому) почему рыси (и теперь и Таффи с Тимкой) пользуются почетом и уважением. Узнавал, однако поверить в узнанное не мог. И не мог до тех пор, пока сам все же на торг в город не отправился. С двумя уже очень немаленькими котиками на плечах… ---------- Жизнь пятая:… в отдельно взятой стране… За зиму я узнал кое-что и о нынешней религии, а точнее, я выяснил, по какой такой причине «опоздавшие» в город с охоты считаются «мертвыми» и почему таких просто необходимо убить еще до того, как они в город зайдут. Я когда-то читал, что все религиозные запреты вообще-то «основаны на реальных событиях», но из-за смены окружающей обстановки они начинают выглядеть глупыми и непонятными — и оказалось, что написана-то была не совсем уж и глупость. А здесь картина была просто очевидной: при нынешних «бытовых условиях» люди, бродящие в лесу с оснасткой для теплого времени года просто после выпадения снега сильно мерзнут и с высокой степенью вероятности заболевают. И примерно через неделю гулянок в заснеженном лесу заболевает в той или иной степени вся команда охотников, а при современном уровне медицины вероятность выздоровления становится близка к нулю. То есть даже кормить их после возвращения в город особого смысла не имеет, но причина именно «недопускания» их в город живыми куда как более глубокая: не всегда, но довольно часто «возвращенцы» у себя в ослабленных организмах взращивают разных очень опасных микробов — и в таком виде они могут стать «нулевыми пациентами», порождающими разрушительную эпидемию. Да, это случается не всегда — но никто рисковать не желает. Но суть моего «открытия» была не в этом, я понял (ну, наконец-то!), что современный менталитет уже полностью сформировался, и «технологические новшества» его не меняют. А в некоторых моментах даже сильно обостряют ранее существовавшие мелкие противоречия (надо тут еще добавить фразу «между трудом и капиталом»: звучит, конечно, в нынешнем первобытном обществе смешно, но по сути фраза будет совершенно верна). И единственный вывод, который у меня получился, звучал так: давать новые технологии отсталым социальным структурам просто нельзя: они лишь увеличат, скажем, страдания народа. Но внедрять эти технологии все же необходимо: они помогают котикам обустроить сытую и счастливую жизнь. Вот только внедрять их следует строго «в отдельно взятой стране», причем в такой, где нынешний менталитет не сформировался. Или, что выглядит несколько проще, его можно легко и быстро у всего народа поменять. А проще это выглядит именно в нынешней «исторической ситуации», когда немногочисленные, но постоянно возникающие «группы отщепенцев» по сути дела «изгоняются» из уже сложившегося общества, а если они «вливаются» в общество другое, то и менталитет тут же меняют. Не полностью, конечно, но даже то, что я объявил о принципиально иной процедуре «принятия в племя», уже менталитет немного меняет: люди, которые прошли «через очищающую баню», уже и другие правила жизни в племени принимают проще. Та же Неряша или Васса «новые правила» приняли безропотно, и новые «пришельцы» четко следовали установленным мною нормам жизни. Наверное, им нравилось это не особо сильно, но вот жизнь в тепле и сытости из все же и с новым образом жизни примиряла — а то, что они на это пошли буквально от безысходности, делало такое примирение более быстрым. По прикидкам, в «пешеходной доступности» где-то бродили еще четыре или даже пять групп таких же «потеряшек» — это если считать только тех, чьи следы мои «пришельцы» за прошедшее лето увидели. И не факт, что они нынешнюю зиму переживут: в теперешнем климате группы людей численностью менее дюжины взрослых просто обязаны полностью вымереть в третью зиму. Собственно, группа, которую Васса привел, согласилась пойти с ним только потому, что у них разбился последний глиняный горшок и им стало просто не в чем еду готовить. Конечно, мясо можно и на палочке над огнем поджарить — но для выживания людям нужна и какая-то растительная пища, да и воду без горшка именно зимой получить очень непросто. А жевать снег — это прямой путь к «далеким предкам», однако горшечников в группе просто не было. Эта «специальность» вообще может возникнуть только в группах численностью не менее полусотни взрослых людей: на первый взгляд лепка горшков не особо и трудна, однако людям не только лепильщика нужно прокормить, но и обеспечить его кучей «вспомогательных материалов», включая дрова — а «снабженцев» ведь тоже нужно в сытости держать. А когда один охотник может с трудом прокормить себя и семью из жены и одного ребенка, «дополнительные трудовые ресурсы» при меньшей численности населения выкроить становится невероятно сложно. При текущем уровне знаний и технологий сложно… Но главной проблемой для нынешних хронотуземцев было отсутствие подходящих инструментов — а ведь простейший стальной топор уже способен творить чудеса! Я с помощью топоров изготовил пару настоящих санок в широкими полозьями — и теперь даже перетаскивание кабана за пять километров к стойбищу перестала быть неразрешимой проблемой. Как поступать с кабанами (имея мощный лук и стрелы со стальными «бронебойными» наконечниками) я знал очень хорошо, так что зима прошла исключительно сытно: все же всякого зверья в лесу действительно было очень много. А когда наступила весна… Весна, как и в прошлом году, всерьез наступила уже в конце апреля. И все мое уже племя с бешеным энтузиазмом занялось сельским хозяйством. Конечно, пахать и сеять было еще рановато — но вот глину на берегу реки уже можно было накопать, да и дровишек нарубить при наличии топоров особого труда уже не составляло. Так что все строили «печки» вокруг пней на вырубленной зимой поляне неподалеку от домов и эти пни сжигали. Да, при этом сжигалось все: и пни, и почва, оставшиеся на земле листья (хотя все же листья народ по моему указанию сгребал и перетаскивал в «отдельно стоящие кучи») — зато на «обработанной» таким образом земле уже никакие деревья в ближайшее время вырасти не могли. И даже трава почти никакая не могла — а на земле образовывался хоть и не лучший в качестве удобрения, но для злаков годный слой золы. После этого земля перекапывалась («по неандертальской системе», просто острыми палками), на нее еще подсыпали смесь из прошлогоднего компоста, песка из реки и еще сколько-то лесной подстилки туда притаскивали. Но не прошлогоднего опада, а той, что под листьями была — и всего-то недели за три такой упорной работы у нас получилось именно создать поле размером, наверное, сотки в три, даже чуть больше. А когда пришла пора сеять все злаки, Неряша и еще одна тетка из «пришельцев» отправились в экспедицию. В город они отправились, а точнее, «в пригород». Тетки моими (и своими уже) успехами в рыбной ловле очень гордились, причем гордились скорее тем, что и сами научились так ловко рыбу ловить — и они, взяв с собой одну удочку, отправились в непростое путешествие. А через неделю вернулись, причем с добычей, за которой они и ходили: с четырьмя не очень маленькими репками. А еще они притащили горсть семян того растения, которое я по названию не опознал — а это оказалось просо. И все это они выменяли у девчонок, который послали вскапывать расположенный в паре километров от города «огород»: оказывается, нынешнее «растениеводство»– как сугубо «вспомогательный» вид деятельности, большей частью детьми (лет так с восьми до двенадцати) и обеспечивалось, их просто посылали в подходящих местах (которых все же очень немного было) грядки вскапывать, и детям с собой немного еды давали, причем имея в виду, что они сами себе все сготовят. Репу-то готовить просто: ее в золе всего лишь пекли. А просо — его детишки просто сперли в городе: оказывается, что если в репке сделать небольшую ямку и с просом внутри ее уже в золу запихать, то получается забавный такой «пирожок», довольно сытный. Но дети тоже дураками не были и сообразили, что немаленький налим будет гораздо сытнее — ну в предложение «отправляющихся на летнюю охоту» теток (тетки-то именно в «охотничьей» одежде были, у них другой пока и не имелось) не удивило: они же предложили поменять еду быстропортящуюся на «долгоиграющую»… Так что пришлось еще и отдельную грядку под репу срочно обустраивать (ну, на четыре-то репки большая и не нужна была), и поле под просо — и его пришлось срочно на опушке леса делать, так как начиналось половодье и на заливном лугу его делать точно не стоило. Но в конце мая уже все посевы были закончены — и мужики, получил исчерпывающие инструкции (и по откованному мною хоть и очень паршивому, но железному ножу) отправились (каждый вместе со своей женой) «добывать новых людей». И, по моим прикидкам, на это им потребуется месяца два в лучшем случае — а я остался дома с котиками, Неряшей, Мурашей и пятью детьми. И вот с этой командой мне предстояло «подготовиться к международной торговле»… Скоро только сказки сказываются: до конца июля мне удалось набрать болотной руды пару центнеров (я сначала изготовит двухколесную тележку с постромками, которую за мной, когда я на охоту уходил, таскал Васса) и вот в телеге я руду и натаскал вместе с разным вкусным мясом. И когда мужики вернулись (с пополнением, хотя и довольно скромным) я приступил к «металлургии». Раньше не мог: нужно было и меха качать непрерывно, и дрова в «воздухогрейку» постоянно подбрасывать — однако результат порадовал не одного меня: в моей «домне» выплавилось килограмм шестьдесят чугуна, который тут де был разлит по формам. И у меня образовалось пяток чугунов разного размера и сразу четыре чугунных сковородки разной степени кривизны, но на которых все же уже те же грибы жарить стало вполне возможно. Но, понятно, для «международной торговли» этого было очень мало — однако вернувшиеся «мои» уже люди и все новые пришельцы (коих было всего четырнадцать человек, не считая еще трех детей) смысл содеянного уловили. И после очень недолгой «разъяснительной работы» приступили «к труду и обороне». К простому труду: сначала они выстроили еще три дома — ну, чтобы зимой не замерзнуть, и дома были с нормальными уже печками. Я, правда, за качество глиняных заслонок поручиться не мог, но под собственным весом они все же не ломались, а о потенциальной нехватке дров я и не задумывался: за лето Мураша ободрала кору с деревьев метров на пятьдесят вокруг всего поселка и нарубила уже огромную кучу «тонкомера», так что зимой мужикам топорами помахать будет где. А новые бабы активно собирали уже корни рогоза на зиму и заодно выгребали уже всю болотную руду, которая им попадалась — и вот ее они набрали уже больше тонны. Конечно, для металлургии ее нужно было еще подготовить, так что у меня и «угольная» печка дымила внепрерывную (и в новых горшках накапливалась смола и дегтем), но как раз подготовкой новой плавки я собирался уже зимой заняться без спешки и суеты. Потому что охота — это дело, безусловно, хорошее, да и рыбалка поможет народу с калориями, однако я пока что был совершенно не готов к началу торговли. Потому что для того, чтобы прикинуться «международным купцом», мне просто не хватало людей… И вот со всеми этими заботами я как-то пропустил появление в поселке новых жителей. А оказывается, еще в начале лета Мураша принесла из лесу сильно поранившуюся где-то соседскую рысь (она сказала, что скорее всего она в бою с росомахой пострадала или с медведем, сунувшимся на ее территорию), выстроила ей отдельный «домик», подкармливала ее (то есть каждый день ей мяса приносила) — и зверюга поправилась. А еще она и парочку котят родила — и вот теперь эта хищная семейка у нас на краю поселка и обитала. Я очень сильно напрягся, ведь у меня котики были куда как этой зверюги слабее — но оказалось, что с моими зверятами рысь как-то общий язык нашла. И особенно нашла после того, как Таффи своих четырех котят принесла. Честно говоря, я уже волноваться начал: третье лето настало, а зверики мои ростом поголовья не озаботились — но в начале июля «процесс пошел», и снова у доме у меня завелись очень разноцветные звери. А в поселке завелись очень интересные люди: я всех детей загнал зимой «в школу». Потому что для «индустриализации» нужна «всеобщая грамотность». Грамотность даже для рабовладельческого строя очень полезна, вон, современные греки грамоту освоили — и уже на кораблях по всему Средиземноморью шастали, тут пока ничего более продвинутого, чем челн-однодревка, не существовало. И вообще с транспортом было крайне печально — а как без транспорта-то торговлю организовывать, тем более «международную»? То есть пока всего лишь межплеменную, но у меня уже появись мысли и по поводу торговли с греками. Очень абстрактные мысли, однако у греков уже имелось кое-что мне очень нужное. А если все пойдет по плану, то и у меня появится кое-что, без чего греки обойтись не смогут. Не очень скоро, но точно появится — а пока не появилось, я занялся совсем другими делами. По первому снегу я с группой из пяти мужиков сходил на охоту и завали там здоровенного тура. Ну, лишнее мясо в нынешних условиях никогда лишним не окажется, но меня у тура больше не мясо интересовало, и даже не шкура — а рога. Потому что имея такие рога я мог сделать очень хорошие луки, а раз мог, то и сделал. Вокруг меня-то сейчас в основном охотники собрались, а они неплохо знали, как и стрелы нормальные изготовить, и из чего лучше тетиву для лука спроворить. Правда, если со стрелами у меня к ним особых претензий не возникло, то вот с тетивой они явно промахнулись: они ее плели (как мне сказали, из-за отсутствия лошадей) просто из своих длинных волос, но «монгольский» лук изготовленные ими тетивы рвал еще в процессе натягивания. Пришлось мне товарищам дать урок (я им популярно объяснил, как Бых волосы перед плетением еще предварительно связывала), и вот только после этого у них стало получаться что-то удобоваримое. Еще, конечно, такие тетивы нужно было оплетать льняными нитками или конопляными — но пока ни тех, ни других не было, я теток поставил на изготовление ниток из крапивы. Ну да, щетки для вычесывания котиков никуда не делись, правда, маловато их было — но, надеюсь, я скоро им для текстильной промышленности замену все же сделать смогу. Хотя я уже столько всякого себе придумал из того, что «скоро сделаю»… интересно, а мне жизни-то хватит чтобы хоть половину списка реализовать? Но кто стоит на месте, тот точно никуда не придет, так что унывать по этому поводу я не собирался. И тем более не собирался, что Таффи мне теперь своих котят каждую ночь в кровать приносила и спал я в окружении очень теплых, очень пушистых, очень ласковых… и очень колючих мурлык. А больше я к себе в кроватку никого не пускал: наверное, годы взяли свое, все же вторую сотню лет уже в разных эпохах живу — а это на чувства, скорее всего, влияет очень сильно. Ну и просто отсутствие времени на что-то, кроме настоящей работы — и работал я так, как будто через несколько дней мир без моего труда перевернется. То есть он с моим трудом перевернется, но перевернется туда, куда мне надо. В смысле, туда, куда мне очень сильно надо… Зимой я еще свалил парочку очень нужных мне деревьев. То есть деревьев-то больше свалили, но эти два мне нужны были «в демонстрационных целях»: мужики, пользуясь одной двуручной пилой, из них напилили досок и я с их помощью (и используя все доступные инструменты — то есть все топоры, ножи и два выкованных мною корявеньких сверла) построил корабль. Даже не так, Корабль, с большой буквы, хотя на самом деле у нас получилась просто большая лодка длиной метров в двенадцать и шириной в три с половиной. Больше всего я боялся, что лодка эта потонет еще до того, как мы на ней к городу нынешнему приплывем, но она такое путешествие все же выдержала. И там, собственно, и произошла «сделка века»… А началась «торговая сессия» с «демонстрации силы», когда вся команда (а я на лодку посадил всех мужиков и половину переодетых мужиками женщин тоже, так как народу у нас было слишком уж мало) встала вдоль борта с луками в руках напротив «городского причала» (там возле берега два бревна в землю вкопаны были, за которые можно лодки привязывать), вышел на нос посудины и громко поинтересовался у скопившихся не берегу граждан, хотят ли они получить редчайшие, но очень нужные каждому уважающему себя человеку товары. В обмен, естественно, на товары более дешевые, но и более доступные. А когда мне с берега ответили, я свое предложение дополнил высказыванием о том, что мы предпочитаем именно честный торг и можем честность такую обеспечить и с расстояния метров так в восемьдесят вогнал в стоящий на берегу столб стрелу (ну да, не пожалел бронебойного наконечника). Береговой народ внимательно посмотрел на полтора десятка «суровых мужиков» с такими же луками (я для всех сделал неплохие муляжи оружия) и согласился с тем, что честная торговля — она всем исключительно нравится и другой они даже не предполагают. Ну а затем я и два других парня (с двумя оставшимися настоящими луками) на захваченной с собой долбленке доплыли до берега — и процесс пошел. И шел он почти два дня — но я обменял семь чугунков и две чугунных сковородки на шесть телят (четыре телки и два бычка были выторгованы) и пятерых жеребят (тут четыре кобылы попались и один жеребец). А еще на мешок репы (килограммов в двадцать весом), «жменю репных семян», небольшой мешочек семян конопли, льняных семян немножко и «горшок проса». И, хотя мне предлагали еще и ячменя отсыпать, и пшеницы, я от таких предложений «гордо отказался»: уже знал, чем использование нынешних злаков мне грозит. А затем мы погрузили связанных телят и жеребят на борт — и отплыли «в международные дали», вниз по течению, причем отплыли (так как ветер попутный оказался) еще и парус подняв (его из заячьей кожи сшили). И отплыв километров на десять мы все выгрузили на берег, лодку набили заранее собранным сухим камышом и, оттолкнув ее подальше к стремнине, подожгли. Ну а сами не спеша и очень аккуратно, стараясь никому на глаза не попадаться, пешком вернулись домой. Не знаю, как горожане, а мои люди были абсолютно уверены в том, что попасть стрелой в столб на таком расстоянии мне сидящие у меня на плечах котики помогли. Но они-то не знали, какими методами младшая стрелков из лука обучала, вот и решили, что это чудо такое чудесное. И то, что мы все же домой без особых приключений дошли (хотя на это еще две недели потребовалось) они тоже сочли «котиковым чудом». Потому что Таффи и Тимка для них были «самыми могучими зверями в мире». Потому что… Местные, с рождения готовящиеся стать охотниками, тутошнюю живность знали очень хорошо. И считали, что рысь — это самый могучий зверь. Потому что, допустим, росомаха может и медведя задрать, а вот если она сцепится с рысью, то — если рысь будет не изголодавшейся — лично я на росомаху и гроша ломанного не поставлю. Но вот та рысь, которая жила теперь у нас на окраине поселка, котикам моим «приносила дань зайцами». Это только выглядело так, на самом-то деле все было иначе: рысь, поймав добычу, есть столько, сколько захочет, а потом — если у нее в логове котята голодные не сидят — она ее «прячет». Причем прячет так, что найти ее не сможет только слепоглухонемой, а летом она тушку просто «в траве закапывает». Или даже не закапывает, в просто бросает. Я был абсолютно уверен: когда «в прошлый раз рысь мне зайца принесла», она его поймала рядом с домом и понесла к логову, а по дороге решила, что не такая уж они и голодная, и просто «спрятала» тушку в траве рядом с тропинкой, к моему дому ведущей. Ну а свидетели решили, что она мне этого зайца решила подарить… А рысь (как и гепард — в мире кошачьих только эти два зверя составляют исключение) приручается очень легко, причем не как котики, которые считают хозяина членом своей семьи, а как собаки, которые считают человека хозяином. И человеки этим пользуются: многие охотники (не многие, но некоторые, из тех, кто в рысях понимает) приучают рысей домой из лесу добычу (тех же зайцев или тетеревов) приносить. Потому что у рыси инстинкт: она чаще всего, если с голоду не помирает, добычу несет к логову и уже там съедает. Но вот держать рысь дома в городе я бы никому не посоветовал, а вот в деревне такая кошка будет куда как лучше собаки. Но при этом нужно учитывать, что если в деревне заведется домашняя рысь, то собак там больше не будет: рыси всех псовых ненавидят лютой ненавистью и уничтожают их безжалостно. Зато кошек домашних рыси… чаще всего просто игнорируют. Но у нас в поселке собак не было, и рысь (которая даже имя получила, ее теперь все именно Рысью называли — а на нынешнем языке зверь иначе звался) просто добычу приносила к своему дому. А мои котики давно уже привыкли к тому, что если кто-то приносит им мясо, его нужно мне в руки сначала отдать: кормить их имею право только я (ну и некоторые другие люди, которым я это — в присутствии котиков — поручил, причем только когда меня рядом нет, а время еды уже настало). Так что рысь приносила добычу к дому, Тимка или Таффи считали свои долгом мне это «мясо» отдать… ну да, со стороны все выглядело так, что рысь признала котиков «высшим зверем». А я и не возражал, потому что все в поселке видели «цари зверей» верно служат мне, то есть я тут вообще «высшее существо» и меня просто необходимо слушаться. Поэтому даже когда я лодку, которую с огромным трудом построили, сжег, никто даже вопроса не задал, зачем я это делаю. А вот относительно того, что нас потом по следам горожане смогут выследить, мнение было абсолютно однозначным: не смогут. Хотя бы потому, что там, где мы домой шли, горожане вообще не появляются: география — это наука безжалостная. И эта география и определила, где в это очень непростое (хотя бы с точки зрения климата) люди в этих лесах вообще обитать могут. Правда, мне было несколько обидно, что в местах, о которых я в начале нынешней жизни мечтал, люди уже водились, но когда мое уже племя станет достаточно сильным — не для того, чтобы тех завоевать, а чтобы им менталитет в нужную сторону правильно поменять — цивилизация и прогресс шагнет но этой местности семимильными шагами. А вот чтобы племя быстро стало сильным, я уже все необходимое заготовил. Кроме, разве что, нужного количества людей — но как эту проблему решить, я уже придумал. И, вернувшись домой «с торговой добычей», за реализацию задуманного и взялся. За имплементацию первого и очень решительного шага «вперед к прогрессу»… ---------- Жизнь пятая: Решительная поступь прогресса В своей исходной жизни я часто слышал, причем по самым разным поводам, что «география — это приговор». И успел уже в этом убедиться: из города ко мне охотники просто не доходили, причем именно по географическим причинам. Еще и по «экономическим», у них в лесах живности и поближе хватало — но именно география сделала для горожан принципиально невозможным обнаружить место моего поселения. Потому что им — чтобы до меня дойти — требовалось пересечь как минимум две больших реки, Яузу и Чермянку, и если первую они все же перейти могли, пройдя на своих челноках по Москве до Яузы, то вот на вторую у них уже «средств форсирования водных преград» не хватало. И по факту они бродили в основном по совсем иным землям: от устья Яузы они шли на северо-запад и там, чтобы не форсировать даже небольшие речки, доходили буквально до устья Лихоборки — но эта (уже маленькая в тех местах) река была фактической границей их территории. Неряша, собственно, туда и шла: она знала, как от истока Лихоборки к дому дойти — но она чуток промахнулась и вышла уже на речку, а когда пошла все же обратно, просто ее пересечь не смогла и в результате на меня и вышла. Горожане по левому берегу Яузы до меня по другому берегу тоже пешком дойти возможности не имели: там сразу три приличных левых притока Яузы им путь преграждали. Нешироких, но глубоких — а сейчас из охотников плавать умели не только лишь все, это высокое искусство, учитывая что вода в реках редко нагревалась хотя бы градусов до пятнадцати, так народ и не освоил. Однако то, что горожане до нас добраться не могли, вовсе не означало, что мы до горожан не могли дойти: высокие технологии на то и высокие, что помогают решать мелкие бытовые проблемы. Но пока мой хайтек решал проблемы именно мелкие, и, уж если к мелочам не придираться, бытовые: свалить несколько сухостойных деревьев для того, чтобы прокинуть мостик через крошечную речку или чтобы их в печке сжечь — с точки зрения работы разницы никакой, а на дрова деревья рубились гораздо чаще. Однако у меня все же оставались опасения, что горожане (из того самого Дьяковского городища) заинтересуются, почему наша лодка пришла к ним в город «сверху» реки, а не «снизу», куда потом ушла — а народ-то нынче настырный, могут при нужде и через речки на плотиках каких-нибудь перебраться, так что я решил со старого места свалить. Но не «в заранее выбранное место» возле Упы и Дона, а уйти на север: там — я откуда-то точно это знал — людей сейчас совсем нет. А так как идти нужно было от силы километров десять… Не скажу, что мне было совсем не жалко бросать все выстроенное, но это по большому счету слова доброго не стоило. Дома из глины, печки из глины, поля — да у родителей на даче грядки были побольше. А урожай весь уже собран, очень обильный — но этот урожай весь на себе и дети унесут, не надорвавшись (и даже не заметив, что на них было что-то нагружено). А на жалких десять километров можно было уйти вообще за день, и даже — если выяснится, что что-то мы захватить забыли, вернуться к вечеру. Ну, если точно знать, куда идти — а я это знал очень хорошо: дорогу разведал еще до того, как мы торговать отправились. Так что единственное, что мне бросать было на самом деле жаль — это черепица, которую я для своего дома наделал, но и тут «просматривались варианты», и я решил, что «переселяться нужно». Но все же в «чисто поле» переселяться некузяво, так что на следующий день после того, как мы со скотиной домой вернулись, я с четырьмя мужиками отправился «готовить площадку». И да, до Клязьмы мы дошли часа за три, еще где-то за час подобрали «место для резиденции» (на северном берегу, но речку мы легко преодолели, используя «плотик», наскоро собранный из кучи хвороста. Да, река была явно шире той, что я в детстве видел, но все же ее переплыть было несложно на таком плотике, особенно если через реку веревку протянуть. Место под новое поселение оказалось просто идеальным: метрах в двухстах от Клязьмы недавно (на мой погляд, так лет пять-шесть назад) был сильный лесной пожар и выгорел участок гектаров, по первым прикидкам, больше пятидесяти. Вся огромная поляна заросла кипреем — и это тоже было неплохо, а многочисленные все еще торчащие из этого розового моря цветов палки вполне сойдут в качестве легко добываемых дров. А когда люди понимают, ради чего им нужно упорно трудиться, работают они очень даже неплохо — и к началу октября на краю этой гари выросло уже шесть домиков. Глиняных мазанок, и покрытыми дранкой крышами ( мужики нарубили немало осины и уже их нее дранки настрогали: тут как раз «поварские» топоры оказались более чем кстати). И в начале октября и начался «массовый переезд», а переезжать оказалось более чем просто: народ всего лишь ходил туда-сюда, перенося свои (и мои) немудреные пожитки, причем с полной уверенностью, что «завтра еще что-то перенесет», так что никто особо и не надрывался. Для скотины выстроили простенькие хлева, травы накосили (нарезали, я пока косы не сделал). А еще накопали просто огромную кучу корней кипрея, и кипрейной соломы тоже набрали кучу больше того дома, в котором я решил разместиться. Потому что люди прекрасно знали: из этого иван-чая получается очень много прекрасных ниток (не таких, как льняные, и даже похуже конопляной поскони), но все же в хозяйстве годных: у Неряши ведь «исходное» платье как раз из сотканной из таких ниток ткани было. Да и у большинства женщин — тоже. А вот детям их кипрея одежду все же не делали. Впрочем, им почти никакую одежду специально не делали: лет до пяти, как я понял, детишки просто голышом бегали, потом им какие-то обноски от родителей доставались, и им разве что на зиму какие-то одеяния из шкур шились. Но это раньше так было, теперь я распорядился детей все же как-то одевать: мне детская пневмония нафиг не сдалась. Переселение, мне казалось, вообще никогда не закончится: люди постоянно «внезапно вспоминали, что они что-то забыли захватить», и на старое место буквально до снега бегали. Но вот когда выпал снег… «бережливость» этих, как я понял, никто победить не сможет: четверо мужиков снова перебрались через Клязьму и в течение недели на санках перетащили всю оставленную на старом месте черепицу. Правда, в новый поселок ее все же пока тащить не стали: плотик, на котором народ переправлялся, грузоподъемность имел крайне ограниченную. Но хронотуземцы умели хорошо смотреть в завтрашний день и перевозку тяжелого груза они закончили уже когда на реке лед окреп. И зима прошла хотя и скучно, но спокойно: еды хватало, дров тоже недостатка не наблюдалось. Правда, сидеть весь день в темноте действительно было скучновато (а свет только в моем доме водился, из-за чего я ручку фонарика часами каждый день крутил) — но народ все же старался себе и развлечения какие-то придумать. Очень незамысловатые развлечения и, на мой взгляд, вообще тупые: например, Мураша притащила со старого места к новый поселок Рысь. Ну да, дочь охотника, жена охотника и сама охотница: она в новый домик Рыси из старого потихоньку подстилку перетаскала, а конуру зверю выстроила абсолютно такую же, как и прежняя — и народ потом еще несколько дней угорал с того, как Рысь удивленно ходит вокруг, не понимая, как ее дом здесь оказался… Но Мураша для Рыси уже стала как раз хозяйкой, и тетка давно за зверем ухаживала (а зверь за ней ухаживал, постоянно ей зайцев таская). А вот за котиками в мое отсутствие ухаживала маленькая девочка (всего семи лет от роду): ее единственную из всех «местных» жителей поселка Тимка и Таффи подпускали к котятам и из чьих рук они соглашались еду брать пока меня не было. Тут с возрастом все интересно было: его считали (у детей) до двенадцати лет, а потом уже никого возраст как бы и не интересовал. Но в принципе, путем опроса населения и сравнения с возрастом детей, можно было довольно точно вычислить, кому сколько лет. Например, я точно знал, что Вассе было двенадцать (не лет, а вёсен — тут года по веснам считали), а Неряша сказала, что когда Васса родился, ей было семь. А вот котиковой кормилице было семь — но она была уже круглой сиротой: ее привели в последнем пополнении, а в ту зиму очень много людей их числа «мертвых» умереть успело. А раз котики ее признали, то я решил «стать ей родной матерью» и теперь (я уже на самом деле перестал смеяться, узнавая новые имена местных особ женского пола) Агуша жила в моем доме. А теперь-то у меня и дом был побольше, в нем даже комнат стало две! И вот в одной она с четырьмя котятами и жила: по какой-то причине Таффи решила, что пусть котята отдельно поживут, а они с Тимкой по-прежнему будут у меня в кровати спать. И каждый вечер (который тут наступал, когда я спать ложился) Таффи перетаскивала за шкирку своих уже вполне взрослых котят на кровать к Агуше, а каждое утро я все равно просыпался в окружении шести пушистых клубков. И утро у меня наступало, когда включался будильник: я его настроил так, что он не звенел, в просто экран телефона включался — но каким образом утро определяли местные, я так и не понял. Однако в течение минут пятнадцати после моей побудки (а меня уж Тимка будил лапой по лицу сразу после появления «света») Неряша заходила ко мне в дом с чугунком с готовым завтраком. Скучно зима проходила, как, впрочем, и все предыдущие — но она, наконец, прошла. И в апреле, когда снег окончательно растаял, я снова занялся «сельских хозяйством». Не я лично, им уже люди их моего племени занялись — а я начал срочно «восстанавливать индустрию». Ну, поставить железную печку было несложно, чуть больше повозился с печкой «угольной» (в ней требовалось предусмотреть место для конденсации и для сбора смолы) — но эти две стройки я закончил одновременно с окончанием посевной. И больше всего я беспокоился о моих «хлебах», потому что я уже понял, чем «мои» отличаются от «нынешних». Насчет «повышения урожаев» я был в курсе, но селекционеры, оказывается, как раз о размерах отдельного зерна и о числе зерен в колосе беспокоились меньше всего. А больше беспокоились о качестве соломы — ну, я так думаю. Потому что нынешнее, как я быстро выяснил «путем опроса населения», урожаями особо не баловало, и дело было не в размере зерен или колосьев. Вот взять хотя бы пшеницу, и для начала возьмем нынешнюю: у нее у колосе зерен около тридцати, а на одном растении колосьев вырастает три, а то и четыре. Ну, пусть три: и кажется, что посеял стакан зерен, а собрал уже пару ведер — но вот хрен. Потому что посеял десять зерен, а проросло всего в лучшем случае восемь. Но и из восьми этих половина растений просто не успела колосья дать: их какие-то блошки пожрали, засохли они или наоборот замокли и загнулись. Но вроде все равно получается, что выросло двенадцать колосьев, а это больше трехсот зерен из десятка выросло. Но и тут хрен прошелся: зерно созрело и треть зерен из колосьев сами выпали. Вроде раньше вообще все успевали выпасть до того, как зерно собрать начинали, но все же уже пару тысяч лет или больше народ селекцию-то проводил, так что осталось двести. Но колосья созрели — и соломина высохла, то есть ее больше вода внутри клеток не распирает — и она ломается под ветром. И хуже, если дождь пошел: колос тяжелый, а соломинка слабая — и мокрый колос ее загибает и все вместе плавно опускается на землю. Мокрую — и зерна, так из колоса и не выпав, начинают прорастать. Но колос — не земля, воду не держит: зерна проросли, а воды им не хватает — и зерен, считай, больше и нет. А если дальше копать, то оказывается, что одно растение несколько колосьев чаще всего напитать не может, корней только на один колос хватает — и получается, что посеяли одно зернышко — а собрали (и то, если повезет) только пять. А если не повезет, то и три или даже два. Но и это если не повезет слегка так, поэтому сейчас люди считают, что зерна за год становится лишь «вдвое больше». А теперь возьмем мою уже пшеницу — и что же мы видим? Да то же самое, но с одним исключением: соломина не падает под дождем и не ломается под ветром. Да и зерен в колосе немного побольше, а еще я слежу, чтобы сорняки всякие мою пшеничку не давили, а подготовив чистое от сорняков поле (ну, относительно чистое) и зерна не разбрасываю, а аккуратно сею, причем достаточно редко, чтобы растения уже друг другу не мешали. И результат, как говорится, на лице: я сею одно зернышко, а собираю потом уже двадцать, а если повезет, то и тридцать. И я ведь хорошо знаю, как сделать так, чтобы на самом деле повезло, особо на погоду внимания не обращая. Но тут главное заключается в том, что солома не полегает до уборки, за что уже селекционерам двадцатого и двадцать первого века отдельное спасибо. Ну а нынешним селекционерам спасибо за репу: они действительно уже вполне «товарный продукт» научились выращивать. И в прошлом году из четырех репок выросло уже семян достаточно, чтобы репой пару больших грядок засадить. А еще теперь у меня помидоры были — фрукт, конечно, в этой местности не особо плодородный, но вкусный и полезный в плане витаминов. Но на какие-то высокие урожаи я пока даже мысленно надеяться не мог: все же действительно «климат», и если получится просто собрать побольше зрелых семян, то уже будет очень хорошо. И чтобы фрукт и урожаями баловать людей начал, нужно кое чего «высокотехнологичное», причем это было нужно даже не ради помидоров: зимой в домах темно как сами знаете где сами знаете у кого, а вот если… то есть когда я наделаю стекла для окон… А стекло-то наделать было и не очень сложно — вот только остро не хватало людей, которые стекольные печи топливом будут обеспечивать. И поэтому, как только посевная закончилась, почти все «мои» охотники отправились на очень своеобразную охоту. То есть и на охоту на зверей всяких и птиц, но сейчас у них главной задачей было сманивание охотников «городских» и склонение их к «измене Родине». То есть это так могло выглядеть в глазах моих «первоначальных соотечественников», а здесь и сейчас народ рассуждал совершенно иначе. И в город все на зиму возвращались по одной причине: они знали, что если не вернутся, то просто вымрут. Может и не сразу, но уже через год — вымрут, а вымирать массы желающих все же не было. Но вот если этим людям рассказать, причем так, чтобы они поверили, что в другом месте зимовать сытнее и счастливее, то они даже задумываться надолго не станут: человеки всегда старались жить лучше. А сейчас здесь символом очень хорошей жизни стал (я же не просто так торговать ездил) чугунный котел и железный нож. Или хотя бы железный наконечник для стрелы — и вот мои охотники этими «атрибутами сладкой жизни» и вооружились перед выходом в поле. Ну и луками, с помощью которых они могли какого-нибудь оленя завалить с полусотни метров… Понятно, что гор златых они своим бывшим соплеменникам не обещали, но вот просто в подарок дать «горожанам» заваленного в лесу поросенка или олененка оказалось чаще всего достаточно для того, чтобы кочующие охотники приняли верное решение. Да, далеко не все это решение принимали, но в мой новый поселок (который я, особо не думая, назвал «Пирогово») за лето пополнился почти сотней новых жителей, из которых взрослых было уже человек семьдесят. И к осени в нем поднялись еще двенадцать новых домов. Все таких же мазанок глиняных — но в каждой стояла печка, а рядом располагалась пристройка-сарай для хранения всяких запасов. И народ понял, что «здесь будет хорошо» — а это уже было отлично. Правда, я был абсолютно уверен, что большая часть «новых пришельцев» пришла, рассчитывая, что если им не понравится, просто уйти обратно в город — но им понравилось. Впрочем, как я понял, им понравились не мои «достижения хайтека», а то, что в поселке спокойно жила Рысь: «самый страшный зверь» нынешних лесов, и то, что рысь постоянно притаскивала нам зайцев. Ее «дары» конечно же серьезного увеличения «продовольственной безопасности» не обеспечивали, но сам факт того, что дикий зверь носит людям еду «пришельцы» воспринимали как бесспорное доказательство того, что «здесь жизнь очень счастливая, ведь даже Рысь платит за то, чтобы тут ей остаться»… Еще им очень понравилась концепция «двухколесной тележки», на которой Васса в одиночку таскал даже небольших кабанов, которых охотники в лучу периодически добывали. А вот то, что я этим «пришельцам» ковал топоры как проклятый и ножи с наконечниками для стрел делал, они воспринимали… ну не как должное, а как «обычный элемент тутошней жизни». Но я и не возражал, пусть как хотят воспринимают — зато у меня угольная печь работала вообще круглосуточно. И в последних числах октября очередное творение «высших сил» (или высоких технологий, но о последнем нынешние люди просто не догадывались) произвело среди поселенцев эффект разорвавшейся бомбы. Причем, похоже, бомба попалась вообще атомная, а изготовил я (по своей старой технологии) несколько традиционно кривоватых оконных стекол. И сами-то стекла особого эффекта не произвели, но когда я их вставил в раму и воткнул эту раму в стену своего дома, началось просто какое-то безумие. Агуша мне сказала, что за два дня в дом успело зайти почти все взрослое население поселка… не зайти, им она разрешала только через дверь издали на окно посмотреть. Но хотя она и была малышкой, взрослые ее слушались: она же была «хранительницей котиков», которым сама Рысь дань приносила! Да и те, кто уже считал себя здесь «местными», «пришельцам» очень популярно объясняли, что со мной лучше вообще не спорить и мои правила не нарушать: я тут считался «вождем племени» и «главой города», а еще я был «безжалостным тираном» и, между прочим, из своего лука легко мог завалить даже тура или лося. А возможно и медведя, но медведи меня боятся просто потому, что их от меня Рысь отгоняет. Но в любом случае луком я владею лучше всех среди живых людей… Ну, насчет последнего местные были совершенно правы: большинство из них «монгольский лук» все еще до конца так и не освоили. Я их, конечно, обучал непростому искусству стрельбы из этого агрегата, но учитель из меня куда как хуже, чем Бых: я просто не мог нерадивому ученику так же сильно врезать, причем не нанеся фатальных повреждений обучаемому организму. Но все равно с новыми луками охотиться на мелкую и среднюю дичь им стало гораздо проще, а еще и речка обильную дань к нашим столам приносила — но и тут все знали, что снасти для рыбалки я делаю. И все мне изо всех сил помогали наделать разных орудий труда побольше и побыстрее, а так как большинство просто не понимало еще, что мне для этого нужно, мои просьбы (особенно непонятные) они старались исполнить максимально быстро и хорошо. Впрочем, и понятные просьбы они выполняли, например, мне всегда докладывали, где и когда им удалось заметить поблизости тех же туров. Я-то уже много разных материалов испробовал, но пока что ничего более подходящего для обкладок составных луков, чем рог тура, не обнаружил. А завалить взрослого тура из лука местные в принципе были пока не способны… До зимы я успел изготовить стекол столько, что их хватило еще на одно окно, которое я тоже в своем доме поставил. А всем остальным сказал, что для других домов я буду стекла делать уже на следующее лето, причем уже с помощью других, причем выбранных лично мною людей. Это я сказал, чтобы мужики между собой не передрались за право пойти к мне в помощники, но я ведь вообще не собирался себе помощников в этом деле набирать. Я собрался подготовить очень самостоятельных стеклоделов, которые уже сами, без моего участия, будут стекла делать — в том числе и для моего будущего дома «со всеми удобствами». И еще я хотел подготовить и совершенно самостоятельных металлургов — но тут уже мне всяко придется сначала помощников набрать: эту науку все же быстро освоить нынешний народ просто не сможет. Но когда-то, причем уже лет через пять, будут у нас и собственные металлурги — вот только «повторять опыт Упы» я не собирался и прежде всего начал внушать людям «новые правила общежития в Пирогово». И это было сделать довольно нетрудно, что меня даже немного и удивило: просто народ, проходя через «банную процедуру посвящения», искренне считал, что вместе с водой с низ смываются и все прежние привычки, и что отныне жить нужно исключительно «по новым правилам и с новыми традициями». Да, получалось у них это далеко не сразу, но люди все же по-настоящему старались, и если нужные мне «привычки и традиции» сейчас закрепить, то они станут основой будущих общественных отношений… За зиму ничего особо интересного не случилось. А из неинтересного было то, что с железными топорами народ полностью расчистил гарь от остатков деревьев и теперь под поля можно было задействовать куда как более обширные участки. Еще из не очень интересного было заполнение огромного ледника нарубленным в Клязьме льдом, а из совсем неинтересного можно было упомянуть то, что одна коровка все же сдохла — и никто не понимал, по какой причине. А уж из паршивого — мне пришлось очень резко выступить против поедания сдохшей коровы людьми. И, боюсь, мой авторитет мог бы полностью испариться, но повезло: Мураша все же кусок мяса от коровы отрезала и принесла его Рыси — а кошка это мясо просто «закопала». И я вроде даже знал причину такого поведения этой страшной зверюги: кошки вообще падаль не едят, если есть нормальная пища — а Рысь от голода благодаря Мураше никогда не страдала, но народ данный факт воспринял буквально «как божественный знак». Причем не просто знак того, что падаль есть не нужно, а то, что я всегда прав, даже если люди сразу понять этого не могут. И мой авторитет в племени лишь дополнительно вырос, и поэтому детей я уже обучал всяким премудростям без малейших возражений со стороны их родителей. То есть и премудрости были самыми что ни на есть простыми: я их учил грамоте и арифметике. А еще я им рассказывал, чему их буду обучать позже и как они прекрасно заживут, когда полученные знания начнут использовать. То есть расписывал им «светлое будущее» (с упором на те же правила поведения в обществе), а дети-то все это дома пересказывали! Так что когда наступила очередная весны, «весь советский народ в едином порыве»… то есть все жители поселка принялись за новую работу. В чем-то все же старую, но на пахоту я народу направил немного: пока что на большие поля сеять было нечего. А вот на создание индустриальной базы… для которой требуется народу куда как больше, чем уже в поселке проживало, и даже больше, чем из в городе было. Но это пока людей не хватало для индустрии — но базу-то это создавать не мешает! А вот когда база будет, то и народ появится. И я даже знал, откуда. И как именно… ---------- Жизнь пятая: Тяжела ты, шапка… пушистая! Ледник — это замечательная выдумка, с ледником можно разное мясо с рыбой летом очень долго хранить. Не очень, конечно, долго, но все же мясо не сразу протухало — и народ эту опцию оценил высоко: охотники, какую-то приличную дичь добыв, первым делом бегом буквально бежали мясо добытое в ледник спрятать. Не всю: мелкую дичь народ все же старался на месте и употребить, да и крупную зверюгу частично (например, ту же печень или сердце) впрок не запасал — а вот именно оковалки мяса (которые при наличии железных ножей было от туши отделить уже и не особо сложно) всегда старались все же «на будущее» оставить. А еще — благодаря наличию больших горшков (и железных топоров, тут без них было всяко не обойтись) — быстро набирал популярность «новозеландский» способ сохранения мяса в съедобном состоянии. Правда, пока горшки были все же глиняными, я пока чугун на новом месте выплавлять не начал. Не смог: тутошняя глина по огнеупорности могла разве что соломе какую-то фору дать. Ну да, Клязьма возле Пирогова природными дарами людей побаловать не могла, но я это «предвидел». Точнее, имел в виду и такую возможность, а поэтому и не расстраивался особо. Меня радовало уже то, что получилось лошадок в упряжку поставить и поля все же на гужевой тяге в нынешнем году распахать. И собрать довольно неплохие урожаи: я еще небольшой «технологический прорыв в механизации сельского хозяйства» совершил и отковал с десяток супертехнологичных изделий: серпов. Вроде бы самая незатейливая штука, но серпами хлеба жать, оказывается, гораздо проще и быстрее. И, что тоже оказалось важным (для людей, которые на это внимание обратили), когда колосья серпом жались, зерно почти вообще не осыпалось. И на будущее я решил передать изготовление сельскохозяйственной утвари своему помощнику: Васса мне уже и в прошлом году помогал всякое делать, а теперь он точно был в состоянии что-то незамысловатое изваять. Так что за лето я еще обучил его цементацию железа делать — и на этом временно с металлургией закончил. Совсем закончил: сейчас руду болотную собирали дети и тетки, из нее годные для приготовления губчатого железа «брикеты» два дедка делали, а собственно железо в печке выпекал сам Васса и трое его новых помощников из парней лет так двенадцати-четырнадцати: их работа заключалась лишь в том, чтобы меха качать. Тяжелая работа и нудная, но если пять минут качать, а затем пятнадцать отдыхать, но и у таких «мужчин» сил для проведения «плавок» все же хватало. А если не хватало, то Васса хватал кого-то из проходивших мимо взрослых и их уже к мехам ставил — и народ не возражал, знали уже все, что тут делается и зачем. А я просто «готовился к индустриальному повороту» в обозримом будущем, то есть все же в началу массового производства чугуна и всякого чугунного товара. Ну да, местная глина для огнеупоров не годилась, но Клязьма-то — речка довольно большая, и по берегам ее много чего полезного в земле спрятано. Не в Пирогово, но в пределах доступности даже на нынешнем «технологическом уровне» — если все же этот уровень воплотить в соответствующие ему изделия. Так что я в начале зимы изготовил себе несколько стальных лезвия для рубанка, а к началу ноября у меня уже появились два рубанка и один просто отличный фуганок. Мне очень понравилось, что в окрестных лесах было довольно много яблонь, а людям от яблонь большая польза: из яблони получаются довольно неплохие рубанки с фуганками. Впрочем, пользы от яблонь куда как больше: во-первых, я сумел наготовить сколько-то «яблочной пастилы»: штука у меня получилась все же довольно противная на вкус, но сытная — а с голодухи и не такое сожрешь, да и всем остальным она вроде как понравилась. А во-вторых, собранные яблоки с огромным удовольствием лопали и лошадки, и поросята (я снова решил свиноводством заняться и с дюжину мелких кабанят отловил… не я отловил, а охотники, которые этим бизнесом уже, оказывается, поколениями промышляли), а еще яблоки — если их с дерева руками сорвать, а не падалицу с земли собирать — довольно неплохо и в свежем виде хранятся. Лучше всего, конечно, хранятся в «предбаннике» ледника, но и просто в тени, уложенные в корзины, не сразу гнить начинают — а, значит, свинок можно будет ими довольно долго кормить. То есть не в текущем году, все же их не особо и много успели собрать, так как этим почти никто и не занимался, но в будущем… А в настоящем я стал строгать доски. Только строгать, пилили мне их другие мужики, но пилили те, кто точно знал, зачем мне эти доски нужны: я с ними уже один раз Корабль строил. А теперь мне был нужен корабль уже «настоящий», не одноразовый: глины тут, для домны пригодной, нет — но недалеко (по моим меркам недалеко, километрах в двадцати ниже по реке) в свое время работал доломитовый карьер, причем доломит там добывали как раз для металлургии. И я для нее же его же и добуду — но в руках на двадцать километров доломитовых камней точно не натаскаешься, а иного транспорта для перевозки камня, кроме водного, я выдумать пока не смог. Так что я и не думал, а делал — и за зиму смог сделать киль для будущего корабля и несколько шпангоутов успел к нему приделать. Примерно три успел, а четвертый пока «был в процессе». Все же в отсутствие нужного количества инструментов и тем более умелых рук эта работа не очень быстро получается — но вот досок липовых двухдюймовых мужики уже напилили столько, что из них можно было и парочку кораблей сделать: я корабли стал строить «по знакомому проекту», с килем из ели, шпангоутами из ясеня и поверх бортов я собирался положить брус из дуба или того же ясеня, на который будут потом весла опираться. Но летом я судостроением заниматься все же не стал: других дел появилось много. И первым делом… ну да, первым спустя шесть лет после моего тут появления я начал готовиться к строительству уже «нормального» дома. Конечно, тут глина была совсем не огнеупорная, но кирпичи из нее получались очень даже неплохие. А так как народ урожаями зерновых сильно проникся и бросился будущие поля расчищать, то теперь у меня в Пирогово дров стало просто завались, поэтому нажечь кирпича для строительства дома проблемой уже не стало. То есть все равно работы было немало: на дровах кирпич, как я уже давно понял, обжечь крайне трудно, нужен все же уголь — но уже и углежогов в поселке завелось много: все твердо знали, что стекло варится только на угле. И этим бизнесом занялись в основном тетки, у которых дети малые были: в принципе, работенка эта физически не особо тяжелая, женщинам вполне посильная… Однако для постройки «настоящего» дома не только кирпичи нужны, еще цемент (хоть какой-нибудь) требуется. На портландцемент я замахиваться не стал, но отправленные к Щелкову мужики земличку там уже очень внимательно покопали и я узнал, что там, кроме доломита, и известняка довольно много. Не лучшего, думаю, что для как раз портландцемента он не годился — но вот для приготовления извести бы вполне хорош. А перекрытия… я решил для начала хотя бы одноэтажный дом выстроить, а там посмотрю, что еще можно будет сделать. Но все же кирпичи были нужны в первую очередь, так что я несколько человек на это производство поставил: это стало уже совсем нетрудно проделать, поскольку население Пирогово бурно росло. Новые поселенцы стали активно переманивать из старого города родню, причем переманивать они стали, размахивая перед родственниками железными топорами, ножами и стрелами с железными наконечниками — а это оказалось более чем веским аргументом для смены места жительства. И довольно много народу стало переселяться вместе с «движимым имуществом», а основным таким «имуществом» в городе были коровы и свиньи. Лошади тоже имелись, но их все же народ разводил в небольших количествах, а свиней оказалось просто невероятно много. И когда куча народа со своими свиньями потянулись в Пирогово… Свинья ведь чем хороша: она жрет все подряд и поэтому прокормить ее довольно просто. Их в городе (точнее, в находящихся вокруг города «свиноводческих хозяйствах») начиная с ранней весны просто на природе пасли — и скотины быстро диетическое мясцо нагуливали. Но у свиньи есть одно очень неприятное свойство: она жрет все подряд. И поэтому основной заботой свинопасов была защита посевов от набегов подведомственного им стада, и не всегда все же поля от всепожирающей скотины удавалось уберечь. А уж когда свинки дорывались до плантаций репы… Когда свиновод управлял стадом из десятка свинок, а другие свиноводы находились минимум в паре километров, животным хватало и того, что они в соседних лесах выискивали. А вот когда в один поселок таких свиноводов два десятка семей почти одновременно нагрянули, жизнь стала крайне интересной. Я вроде когда-то где-то читал, что в Европе (в заграничной Европе) стояли густые дубравы и свиньи отъедались на желудях. Ну да, я в прошлой жизни это своими глазами наблюдал, правда, на примере диких свиней: желуди они трескают аж за ушами пищит. Но дубов сейчас было маловато (даже меньше, чем в прошлой жизни: климат поменялся), так что кабаны жрали вообще все. Но если на кабанью семью приходится километров двадцать квадратных, то им хватало и травы в лесу (и на опушках), и тех же яблок с грибами — а когда на одно «свинство» приходится меньше километра площади, свиньи на этой площади выжирают вообще всё. Включая, между прочим, даже корни деревьев. В принципе, последний момент можно даже использовать для увеличения доступных посевных площадей: стоит только выпустить семейку свиней на участке в пару гектаров — и уже через год там нужно будет лишь повалить высохшие деревья. И я даже попробовал этот способ применить на практике, специально выделив для подобного безобразия несколько участков первым трем семьям свиноводов. Но когда свиновод в Пирогово пошел косяком, я понял, что расцвет свиноводства приведет к быстрому закату растениеводства как класса. И поступил примерно так же, как это было проделано в старом городе: послал всех приходящих в Пирогово свиноводов вместе с их свиньями в заданном направлении. Но не в том, а во вполне конкретном для каждой такой семьи: пять семей были посланы по направлению к будущему Щелково, где намечалась добыча извести и доломита, а четыре я перенаправил еще дальше на север от Пирогово, к речке Уча: откуда-то, вероятно в подарок от «этих», у меня в голове примерная география района «просматривалась»… хотя допускаю, что я это и раньше знал, у меня в Пушкино однокурсник жил и мы пару раз там «на природу» выбирались… неважно, важно, что этим свинопасам я сказал «распределиться на расстоянии километров трех друг от друга вдоль рек. Причем специально попросил их к месту назначения через лес пройти без особой спешки, чтобы свинки подлесок подчистили и там можно было бы уже и сухопутные дороги… хотя бы тропы проходимые обустроить. Но чтобы народ меня послушался, им сразу же 'блага цивилизации» выдавались, те же топоры, ножи. И горшки в ассортименте: из местной «голубой глины» (серой, это только при переводе взгляда с рыжей она пару секунд голубоватой казалась) горшки получались очень хорошие. Прочные и не боящиеся огня, то есть в них можно было что-то варить. А еще в них можно было запасать исключительно сытный и очень «долгоиграюший» продукт, о котором я почему-то только в этой жизни вспомнил: пеммикан. То есть вспомнил я о нем, когда удалось подстрелить в лесу зубра, который, между прочим, был ближайшим родственником американского бизона — а индейцы как раз пеммикан из бизонов и делали. Процесс был довольно муторным, а результирующий продукт вряд ли можно было назвать мечтой гурмана — но когда с консервами наблюдаются некоторые трудности, и такую «консерву» людям дать не стыдно, особенно, когда внезапно еда куда-то пропадает. Чтобы этот пеммикан сделать, нужно с туши бизона (зубра в данном случае) срезать весь жир и его растопить. А мясо — нарезав на тончайшие пластинки — на горячем камне высушить аж до хруста, а затем это пересушенное (и все же прожаренное) мясо растолочь в порошок. Еще хорошо всяких ягод насушить (я тут использовал чернику и бруснику, которых в лесу было довольно много) и из них тоже порошок сделать и с мясным его смешать — но это уже опционально, и без ягод пеммикан сделать можно, просто он еще противнее окажется. Правда черника с брусникой… мы как-то с дедом куда-то ехали, и зашел разговор о ягодах как раз этих — и бабушка сказала, что черника «крепит», а брусника наоборот является слабительным. А когда мама спросила, что получится, если нажраться смеси черники с брусникой, дед ответил, что человека пронесет, но «орешками». Но речь не про ягоды, а про пеммикан все же, для приготовления которого нужно сделать такой вот порошок из мяса и ягод. А затем порошок этот смешать в равных долях с растопленным (и снова разогретым до максимальной температуры) жиром. И вот эта адская смесь, когда остынет, и будет как раз пеммиканом — а человеку, чтобы при условии тяжелой работы суточную долю калорий получить, пеммикана нужно сожрать грамм двести-триста. А так как пеммикан этот даже все лето может прекрасно храниться без холодильника, то затраченные на его изготовление калории все же окупаются. А еще выяснилось, что его можно и из конины делать, причем даже со свиным жиром (про коров я даже упоминать не стану, но пока коров никто есть не собирался: коровки-то молочко дают), так что делать запасы жракли на зиму стало проще и надежнее. Но эта серая глина не только для горшков годилась, из нее и кирпичи выходили замечательные. Не самые замечательные: чтобы такие сделать, угля требуется заметно больше потратить, чем на кирпич из местной рыжей глины: серая, похоже, была более тугоплавкая. Но кирпич получался вообще водонепроницаемый, так что для фундамента будущего дома я такие наладился делать. А для стен все же рыжие, причем в такую глину я еще и резаной соломки подсыпал для пущей пористости, и к тому же их начал делать «многодырчатыми». То есть в форму заранее навставлял много штырьков деревянных — а с дырками, насколько я помнил, кирпич получался «теплее» — а нынешние зимы заставляли с тоской вспоминать о моей «арктической» куртке с утеплителем из «искусственного гагачьего пуха» и зеркальной подкладкой. В принципе, и в куртке со штанами из бобрового меха тоже было не очень холодно… Кстати, от последнего «поколения пришельцев» я узнал, почему несмотря на то, что бобров вокруг много водится, никто в бобровых шубах тут не шастает… почти никто. То есть вообще никто, это только у меня ума хватило сшить себе и куртку из бобра, и штаны с начесом… в смысле, мехом наружу. Во-первых, летом, когда бобра добыть нетрудно, шкура его для утепления малопригодна, то есть тоже неплохой, но зимняя шкура была гораздо лучше — однако зимой бобра не добыть, они почти на берег в это время не выходят. Так что сезон добычи бобров был маловат, его только в ноябре старались бить — но и били его вовсе не для того, чтобы приодеться: бобры сейчас считаются очень ценной добычей потому, что приезжие торговцы за бобровые шкуры дают много разных очень дорогих товаров. Например, медные украшения и даже стеклянные бусы! Прозрачные, зеленые и коричневые! То есть из бутылочного стекла — а я-то дурак, старался стеклышки просто побесцветнее сделать. Все равно у меня стекло получалось зеленоватым, но если людям нужны бутылочные бусы, то я им такие обеспечу, это-то нетрудно… А еще торговцы иногда привозили в обмен на бобровые шкурки очень дорогую ткань — и мне один охотник даже показал небольшой кусочек такой ткани. Тряпочка меня сильно вдохновила: я, конечно, не великий специалист, но мне показалась, что тряпка была шерстяной. Жалко, что товарищ не дал мне ее проверить огнем, но визуально и тактильно это был точнее не лен или хлопок, а с синтетикой даже у греков и римлян пока наблюдаются перебои в поставках. А если в относительной доступности здесь водятся овцы, то обязательно нужно ими запастись. Знать бы, где их продают — а чем за овец заплатить, я хорошо себе представлял. Зима получилась — впервые в этой жизни — совершенно нескучной. То есть я и прошлую зиму героически героичил на постройке корабля, но за нынешнюю зиму я довольно быстро достроил его каркас и даже не спеша начал его досками обшивать. Однако это была всего лишь рутина — а я придумал себе действительно интересное занятие: собрал все осколки неполучивихся оконных стеклышек, их переплавил (в горшке их серой глины) и из полученного материала сумел выдуть что-то, очень издали напоминающее стекло для керосиновой лампы. Керосина у меня, понятное дело, не было — но уже я сумел нагнать немного скипидара — а скипидар горел очень даже неплохо. Так что со второй попытки я сумел и емкость, в которую керосин (то есть все же скипидар) заливался, отковал железную пластину и из нее спроворил что-то вроде венчика, удерживающего «стеклянную трубу» над фитилем, затем изготовил держатель для фитиля с регулятором — и в начале марта у меня дома загорелся яркий скипидаровый фонарь! Замечательная у меня получилась штука — вот только заправлять керосиновую лампу скипидаром я категорически не советую: взорвется, зараза такая. И хорошо, что я это понял до того, как моя поделка ворваться успела и лампу стал заправлять смесью конопляного масла с очень небольшой добавкой взрывоопасной жидкости. Правда светить после этого лампа стала гораздо хуже, а уж воняла она — хоть святых выноси. Но все же свет лампа давала, а вот что в нее заливать — я еще придумаю. Потом, когда у меня фонарик и телефон сдохнут… А еще я за эту зиму сделал себе шапку кожаную, из той самой заячьей кожи. Откровенно говоря, кожа эта была ну очень паршивая и непрочная, но зато она была легкая — а для меня шапка стала суровой необходимостью, благодаря котикам стала. У Таффи появились новые котята, а прежние как-то постепенно разбрелись по соседям: Таффимай Металлумай перестала их «холить и лелеять», у нее новые заботы появились, а другие коты, в отличие от моей парочки, не только из моих рук корм принимали: их в поселке почти все старались «задобрить» и звери мордели буквально на глазах. А вот в новом поколении котята еще были не особо большими и старались держаться поближе к матери. И особенно старался котенок, который мастью пошел в невского предка какого-то. А мои-то котики в случае любой непонятки мне на плечи вспрыгивали! А если три других котенка в таких случаях мне на колени забраться хотели, то этот — я его Мурзиком назвал — запрыгивал мне на голову: на плечах-то места уже не было! А так как у котят коготочки хоть и маленькие, но очень остренькие… В общем, шапка стала для меня острейшей необходимостью. Вообще-то котенка следовало от привычки такой немедленно отучить, но я котикам просто не мог ничего плохого сделать и просто его выходки терпел. Зря, наверное: вскоре он повадился у меня на голове сидеть даже когда родители его мирно спали или гуляли где-то. И пока он был маленьким, это с считал даже прикольным — но когда котик подрос… А еще котик был довольно любопытным — но, видимо, слишком ленивым. Ему было очень интересно наблюдать за тем, что я делаю — так что довольно скоро по поселку я так и ходил «в меховой шапке с глазами». Однако я обратил внимание на то, что когда я людям просто что-то поручал, они не стеснялись меня переспрашивать, уточнять, что им было непонятно — и поэтому работа шла именно в желаемом мною направлении. А когда я им что-то поручал, будучи в «живой шапке», то они молча бросались делать порученное — ну, как сами поручение поняли, и из-за этого часто подучалась какая-то фигня. Так что теперь я старался по поселку гулять исключительно в сопровождении Агуши: девочка уже успела изучить мой характер и, специально проинструктированная, когда я что-то вякал не по делу, она тут же уточняла: — Это не вам. Это он с Мурзиком задачу обсуждает… И я так «задачи и обсуждал» — в общую задачу я для себя сформулировал просто: на первом этапе «индустриального развития» нужно было достичь производства чугуна (и стали) по килограмм пятьдесят в год на человека вместо нынешнего «килограмма на взрослое рыло». И, в целом, задача постепенно решалась… неторопливо, но решалась. И еще через один год (по нынешнему летоисчислению, весной) в воды Клязьмы сошел первый «настоящий корабль», который — по моим расчетам — должен был индустрию всем необходимым обеспечить. А еще — обеспечить народ солью, ну а меня — нормальным домом… для котиков, естественно. За три года мужики в районе Щелково на довольно приличном участке докопались до нужных мне камней, и тому, что они откопали, я сильно порадовался. Я-то думал, что под землей будет что-то вроде скалы, от которой как-то нужно будет куски отбивать, а оказалось, что камень там лежит пластами толщиной поменьше метра, и каждый пласт вообще растрескался на отдельные «блоки» размером поменьше письменного стола. Так что из них сделать куски «носимого размера» было уже просто: мужики (железными зубилами) пробивали в глыбе несколько «скважин», а них забивали деревянные клинья (оказалось, что из сухой березы получаются лучшие в данных целях) и поливали их водой, от чего деревяшка распухала и камень по скважинам просто отламывался. Так что трудозатраты на получение камней вышли куда как меньшими, чем я предполагал изначально. А раз так… Еды в поселке (с многочисленными уже окрестными «выселками») добывалось достаточно, мяса свиноводы в Пирогово таскали столько, что склады ломились, у народа появилось «много свободного времени», так что отправить на добычу камня дополнительные силы оказалось нетрудно. И когда в начале сентября моя домна выдала первые пару тонн чугуна, в паре сотнях метров от Клязьмы стало можно разглядеть и контуры нового строения. Ну да, когда котики что-то хотят, а я их желания людям озвучиваю, то люди эти желания стараются как можно быстрое удовлетворить: ведь именно благодаря котикам они стали жить в тепле, в светле и некусаемые мухами. И поэтому, когда я (признаюсь, в сердцах, просто рядом Агуши как раз не случилось) озвучил очередное мое желание, никто и не возразил. А теперь на берегу Клязьмы шла стройка, которую отменять было бы уже просто невежливо. Грандиозная стройка, в которую народ уже столько сил вложил! Народ яростно стоил белокаменный Кремль, в полном соответствии с моим рисунком а внутри этого кремля быстро поднимался новый дом для котиков… ---------- Жизнь пятая: Просто жизнь Агушу я воспринимал как родную дочь, но она меня как отца точно не рассматривала. Я когда-то хотел стать ей «родной матерью», а получилось наоборот: эта девочка стала мне «родной матерью». Она и готовила еду, и следила за тем, чтобы одежда моя была в порядке. А когда я ей как-то мимоходом пожаловался, что Мурзик, сидя у меня на голове, мешает работу делать, она всего за несколько дней «пересадила» зверя с моей головы себе на плечо. У нее был какой-то талант общения со зверями, к ней даже Рысь приходила за порцией ласки, а когда эта — уже довольно старая уже зверюга — что-то поняла, прощаться она пришла именно к Агуше. Посидела рядом с девочкой, положив ей голову на колени, затем что-то тихо мурлыкнула, отошла в угол двора… В Пирогово рысей — детей и уже внуков Рыси — больше десятка жило. А людей стало уже под тысячу, правда пока большая часть жителей поселка… уже города были детьми. А детей-то нужно было всякому учить — и Агуша стала первым «профессиональным учителем». Она и сама у меня постоянно училась: уже умела бегло читать, писала правильно, арифметику освоила, как я думаю, больше, чем ее давалось в программе начальной школы — в теперь с большим интересом осваивала алгебру и физику. А еще — химию, ну, насколько я ее сам после школы помнил. Правда, у меня в школе с химией отношения были несколько натянутыми и помнил я очень немного — но все же кое-что в голове у меня осталось. С некоторым перекосом в очень специальные области этой науки — но я искренне считал, что и эти «области» людям принесут большую пользу, причем довольно скоро. Жалко только, что пока химию я Агуше мог давать только «теоретически»: знания-то были, а вот реактивов… и я даже не представлял, где их можно сейчас взять. Ну да ничего: вот выстроим «индустриальную основу государства», тогда нужное и возьмем. То есть купим, и я уже хорошо представлял себе, у кого купим и чем будем расплачиваться. Но прежде чем мечтам предаваться, эту «основу» нужно было все же создать, так что народ в Пирогово и во всех «выселках» трудился, буквально рук не покладая. Причем радостно трудился: результаты своего труда люди ежедневно наблюдали. Особенно после того наблюдать стали, как я изготовил литые из чугуна плуги: их по полю таскали пары лошадок (да, тут лошадки были слишком уж мелкими и слабосильными), и на вспаханных полях зрели «невиданные урожаи». Причем урожаи были невиданными не только потому, что использовались «семена из будущего»: я очень хорошо знал, что все эти высокоурожайные сорта довольно быстро вырождаются. И даже знал две основных причины такого явления, и первой было то, что «мои» растения быстро скрещивались с «местными», от диких мало отличающихся. Но эта причина меня, вероятное всего, не коснулась: я всячески пресекал использование при посевах «нынешних» пшеницы и овса, а диких вокруг вроде и не было. А вторая причина действовала даже быстрее: крестьяне по одним им ведомым причинам самое крупное и хорошее зерно быстро «употребляли в пищу», а на семена оставляли зерно помельче и похуже. И я даже где-то читал, что в царской России это объяснялось тем, кто мужики хотели свой урожай продать подороже, но это «было потом», а сейчас народ просто хотел поменьше труда затратить на приготовление еды — но я ввел очень строгие правила и вместо такой «негативной селекции» приказал использовать исключительно «позитивную»: на семена оставлять самое крупное и самое хорошее зерно. И результат такого подхода проявился уже года через три: «мелочи» после сбора урожаев оставалось заметно меньше, чем в первые годы «современного земледелия». И для меня главным стало то, что народ это понял: люди сами стали плести сортировочные сита и даже придумали какие-то другие способы отделения полновесных зерен от мелких. И, что меня тоже немало порадовало, и удобрением полей стали заниматься всерьез. Именно всерьез: не просто на поля всякий навоз и перегной таскать, а таскать удобрений «столько, сколько надо»: все же если того же навозу на поле перебухать, то растения слишком уж быстро вырастают и соломина становится более слабой со всеми вытекающими. Да, избытка навоза и всего прочего пока не было — но народ, увидев, как та же пшеница или ячмень растут на участках, куда они кучей навоз скидывали, старались теперь удобрять землю равномерно по всему полю. Так что с зерном вроде стало уже довольно неплохо, но неплохо стало и с той же репой. Не могу сказать, что с ней стало вовсе хорошо — но теперь и репу на семена люди стали оставлять самую большую, так что перспективы просматривались довольно радужные. Да, мгновенного результата ожидать было бы глупо, однако если упорно толкаться в одни ворота, то наверняка получится сквозь них в конце концов все же пройти. Причем не только в земледелии, и даже долго ждать желаемого результата, думаю, не придется: я когда-то читал, что в той же Англии знаменитое «огораживание» началось с того, что какой-то хмырь всего-то лет за несколько из обычной (и довольно паршивой) овцы вывел породу с исключительно хорошей (и дрогой) шестью, что сделало овцеводство более выгодным, чем традиционное земледелие. В денежном выражении выгоднее… У меня вопрос финансовой выгоды не стоял, по причине отсутствия в окружающем меня мире финансов, но то, что кто-то простой селекцией вывел принципиально новую породу скота не потратив на это всей своей жизни, меня вдохновило. Ну да, овец у нас пока не было, но были свиньи, и вот если ими как следует заняться, то результат можно получить очень быстро. Не за год, и даже, наверное, не за два-три года, но в очень даже обозримом будущем. Потому что я знал одну очень простую вещь: все современные (мне) породы были получены путем близкородственного скрещивания каких-то мутантов. То есть все животные (и человеки тоже) в какой-то степени являются мутантами, то есть у каждого какие-то мутации имеются. И эти мутации при таком близкородственном скрещивании закрепляются, а при выведении новых пород скотины на то, что они чаще всего приводят к снижению жизнеспособности таких зверей в дикой природе, можно (и даже нужно) было наплевать: скотину никто в эту самую дикую природу выпускать не собирался. Вот если внимательно посмотреть на нынешних «домашних» свиней, то на первый взгляд они от кабанов почти и не отличаются. То есть отличаются немножко: у них морда стала покороче, чем у диких, а тело наоборот подлиннее стало. Еще клыки вроде поменьше у домашних были — но при беглом взгляде не охотник нынешнюю свинью от дикой и не отличит. А я решил заняться свиноводством, когда увидел в одном небольшом стаде поросят странной расцветки: они были не полосатыми, а светло-серыми с черными пятнами. И, по словам, владельца этой семейки, его свинья уже не первый раз таких поросят приносила — но кроме странной шкурки поросята от прочих и не отличались. Не отличались от своих братьев и сестер, но я все же небольшую разницу заметил: у свиноматки было не десять, а двенадцать сосков и, по словам хозяина, она постоянно (то есть вот уже четвертый год) приносила по восемь-девять поросят, а не по четыре-шесть, как другие свиньи. А это уже было интересно, и я этого «красивого» поросенка (это была самка) себе забрал. То есть забрал, чтобы его все же Агуша выращивала: у самого меня времени на уход за поросятами не было. И оказалось, что мысль заняться свиноводством всерьез была не очень-то и глупой. Правда, это оказалось уже потом, а я в основном занимался «созданием индустриальной базы»: говорил люди, что и как делать, а сам делал то, что другие люди пока самостоятельно сделать не могли. Спокойно и методично делал: я решил, что строить «индустриальную основу цивилизации» нужно сразу «на века»: так оно в конечном итоге дешевле получается. А еще отдельно старался следить за тем, чтобы у меня не началось «перенаселение», и для начала запретил девчонкам выходить замуж до шестнадцатилетия. С одной стороны, это привело к заметному снижению смертности: девки молодые при родах часто умирали, а теперь они оставались живыми. Но и младенцев все же стало поменьше, так что рост продукции сельского хозяйства хоть и не лучшим образом, но за ростом населения поспевал. Однако и отказываться от «даров дикой природы» я посчитал неразумным, вот только природу теперь тоже несколько иначе люди использовать стали: я подумал, и решил, что в моей ситуации лучше всего быть дураком. Потому что дурак, как известно, учится на своих ошибках — а значит, знает не только результаты ошибок, но и мельчайшие детали того, как он дошел до жизни такой. И проанализировав свои ошибки, может с гарантией их уже не повторить. А я уже точно знал, что человеку с семьей из жены и трех детей для того, чтобы себя прокормить, одеть и обуть, а так же согреть в суровую зимнюю пору необходимо около десяти квадратных километров нынешней дикой природы — если он исключительно этой природой и кормится. А вот если он пашет, сеет, убирает и еще скотину разводит, то ему для прокорма семьи требуется всего пять гектаров сельхозугодий. А дальше все просто: маловато обработанной земли — высчитываем пропорцию, определяем, сколько ему для удовлетворения насущных нужд дикой природы не хватает, берем нужный кусок природы — и все счастливы. Там, конечно, арифметика все же посложнее получалась, ведь для пахоты и прочего человеку требуются орудия труда, которые другие человеки уже сделают (и которых наг рассматриваемый человек тоже прокормить должен в какой-то мере), но все равно такие расчеты уже и Агуша прекрасно делала. И по результатам этих расчетов людей мы и распределяли по городам и, соответственно, весям. Так что когда у меня сварилась первая сталь (с пятой попытки сварилась: я ее снова по «малому бессемеровскому процессу варить стал), поселения 'моей цивилизации», причем связанные друг с другом сухопутными дорогами, дотянулись к северу до речки Яхромы, а вдоль Клязьмы — километров уже на десять за Ногинск: там место народу очень понравилось тем, что глина тамошняя оказалась просто идеальной для изготовления посуды. И там уже началось строительство третьего города (если старый город городом считать). А Пирогово уже именно «настоящим» городом стало: за пять лет тут народ кремль довольно неплохой успел выстроить. Пока в этом кремле полностью законченными были только две башни, окружающие будущие ворота, но и почти полностью фундамент будущей кремлевской стены жители разметить успели. Я, конечно, надеялся, что этот кремль народ построит быстрее, чем испанцы с Саградой Фамиией возились… Кстати, кремль получил уже и официальное название «Котейкин двор»: его строить стали вокруг моего уже кирпичного дома. И вот по этому двору котеек бегало уже десятка два: у Титки и Таффи уже и внуки появились, и даже, думаю, правнуки — а вот сама Таффи только четвертый раз меня котятами порадовала. Как-то они с этим делом не очень спешила, и я в связи с этим немого печалился: все же «эти» меня за котиками ухаживать сюда отправили, а котиков, на мой погляд, было еще маловато. Одно радовало: дети и внуки Таффи с Тимкой все же о росте котикового поголовья беспокоились, и теперь эти славные звери почти в каждом поселении имелись. И даже в старом городе: спустя всего десять лет после моего переселения с ними удалось заключить что-то вроде мира. Оттуда ко мне перебралось все же меньше половины жителей — но и тамошний народ, получая от нас кое-какие очень полезные вещи, потихоньку принципы существования пересматривал. И особенно пересмотрел способы ведения сельского хозяйства: получив приличное количество топоров народ там занялся вырубкой леса под новые поля, и начал лошадей не только в качестве мяса рассматривать. Правда, пока они пахать поля с помощью плуга или хотя бы сохи не начали: не было у них плугов еще, но народ к нам в гости периодически наведывался и старался все же приобщиться к передовым технологиям. Но главное — с ними уже налаживался приличный такой обмен разными ништяками, и у «старых горожан» было что предложить. Не материальных каких-то благ, все, что там умели делать, в Пирогово и Щелково уже делали и больше, и лучше, и даже сильно дешевле — но вот блага нематериальные у них имелись весьма интересные. Например, у них были «торговые контакты» с какими-то восточными племенами, и оттуда, с востока, периодически поступали довольно забавные вещицы. Например, куски меди… Откровенно говоря, куски меди весом килограмма по два лично меня в экстаз не вогнали — однако один из вождей старого города рассказал, что «если пойти далеко на восток, то там можно меди получить много больше» — если предложить тамошним людям вместо этого что-то для них интересное. А пока у местных «интересного» было маловато, да и то, что было (в основном, бобровые шкуры) унести в должном количестве на торг возможности не имелось: все же «на руках» перетаскивалось еще. А вот если и в Москве-реке появится что-то вроде нашего корабля… Кораблей (то есть больших лодок с палубами) у нас уже три штуки по Клязьме бегало, и еще пару дюжин лодок маленьких народ использовал. А я прекрасно знал, что от Пирогово до старого города я смогу «корабль» перегнать меньше, чем за месяц. Но решил пока это не делать: мне «городской менталитет» по-прежнему очень не нравился, а они его менять совершенно не хотели. Так что пока у нас было что-то вроде «мирного сосуществования», и меня такой мир устраивал. Потому что мир в любом случае лучше войны, а понимание того, что «мои» пять сотен охотников почти тысячу «городских» сейчас в состоянии на ноль помножить даже не вспотев, желания город завоевать не вызывало ни малейшего: те, кто там останется живым, будут нас ненавидеть, а вот мои бойцы после такой бойни точно в зверей превратятся. Так что лучше уж мирно торговать и постепенно «тамошний народ в свою веру перековывать» исключительно мирными средствами — и мирный процесс все же постепенно развивался: молодежь «городская» довольно часто стала перебираться в Пирогово. Без фанатизма, но я и этот поток с некоторым трудом переваривал: все же большая часть «переселенцев» к нам приходили «сирыми и убогими», в смысле, практически без какого бы то ни было имущества, и им требовалось хоть что-то сразу дать, чтобы они тут же и не вымерли. А дать мы сейчас им могли все же немного (хотя сами переселенцы считали, что они буквально «в вещевой рай попали»). На молодую семью (а к нам в основном как раз молодожены после свадеб переходили) сразу выдавался один топор (чаще железный), два чугунка (большой, литра на три, и маленький, полуторалитровый), два стальных уже ножа и выделялся «участок под застройку» в каком-то из уже существующих поселков. Но не просто «выдали кусок земли и живи как хочешь»: у меня народ уже «правила котиков» усвоил: новоселам в деревне все местные мужики сразу же (если это было не время посевной или уборочной) ставили «стандартный дом» — глинобитный, размером четыре на четыре метра (в каждой деревне для таких уже дощатые формы были заготовлены), затем вместе с новичками лепили кирпичи для постройки «малой русской печки» После этого кирпичи обжигали и «приходящий мастер-печник» в доме эту печь и ставил. И чтобы все это было выстроено, новичкам и самим приходилось вкалывать как бобикам: они и глину копали, и дрова для обжига кирпича рубили, и еще очень много чего делали — зато к зиме у них появлялось и жилье, и даже какие-то запасы еды. А на следующий год им предстояло расчистить для себя землю под огород (в перерывах между «общественными работами»), и если деревенские считали, что новички потрудились хорошо, пришельцы становились уже «своими», символом чего была выдача им окна со стеклом для установки в своем «временном» доме. Именно временном, так как всех новичков заранее предупреждали, что «скоро они в новое село переедут». Правда, «скоро» означало после рождения второго ребенка — а после рождения первого молодой семье выдавалась корова, которых стало уже для этого вполне достаточно. Однако «правила котиков», действующие вроде бы только в «моем» племени, распространялись и на «пришельцев»: «молодожены», если жене было меньше шестнадцати лет, к нам не принимались. И поэтому даже в старом городе «брачный возраст» быстро повысился: уже новые переселенцы стали часто, обосновавшись на новом месте, и родственников к себе перетаскивать, так что родители городских девиц стали внимательнее относиться к тому, когда и за кого дочерей отдавать. И меня сильно радовало то, что городские вожди против «утечки рабсилы» особо и не возражали: да, в городе народу становилось меньше, но жизнь самих вождей из-за «внедрения новой техники» становилась только лучше. В смысле, сытнее, да и некоторые «дополнительные блага» возникать стали. Я же поднапрягся и «придумал» что-то вроде нормального ткацкого станка. То есть на самом деле придумал, я-то о таких знал лишь то, что в них каким-то хитрым образом нити основы то поднимаются, то опускаются. Но мой агрегат получился вполне рабочим — и разных тканей у нас появилось много — и затем они и в городе появляться стали. А когда в доме есть окна со стеклами, то в зимний стойловый период тетки могут всяких ниток немало напрясть, а затем из них и разных тканей наткать. Агуша, внимательно поизучав обрывки моих изначальных рубашек и штанов, буквально заставила меня мой ткацкий станочек доработать, и теперь она ткала что-то вроде джинсовой саржи, причем даже «джинсового цвета»: оказывается, местные умели нитки конопляные (материю) красить в синий цвет с помощью коры ясеня. Правда, технология было очень непростой, так что в Пирогово я один в «джинсе» щеголял. Не совсем один, но полностью в джинсу только я одевался, в сама Агуша, а так же Неряша носили «джинсовые» юбки. Неряша — потому что вдруг стала Агушиной родственницей: девочка-то моя подросла и вышла замуж за Неряшиного младшего брата Килю. С Агушей вообще все забавно было — ну, если на все смотреть с позиции «прошедшего времени». Годам к десяти она окончательно взяла на себя роль моей «родной матери» и периодически пыталась мне сосватать каких-то девиц. А мне это довольно скоро надоело, и я девочке объяснил, что мне и одному хорошо, а всех пытающихся приставать ко мне девиц посоветовал гнать подальше. И уточнил, чем именно. А Агуша уже русский язык прекрасно освоила, но многое еще понимала буквально, так что она самостоятельно соткала небольшую тряпочку и пришла к мне, чтобы уточнить: будет достаточно, если она сама ее для означенного действия подготовит или тряпочку эту нужно будет выдержать у котиков в лотке, так как котики ее бы сделали более… ароматной. Пришлось ей дополнительно рассказывать об использовании идиоматических выражений, и на некоторое (довольно продолжительное) время попытки меня оженить закончились. А вот когда девочке стукнуло шестнадцать, она мне заявила: — Все, мне уже можно, пошли жениться! — Счастье мое, а ты у нас не спятила? Я же тебя дочерью считаю, а на дочерях люди не женятся! — Жалко… а на ком мне тогда жениться? — Я думаю, ты и сама сможешь себе жениха выбрать. — Я-то выберу, но что про мой выбор скажут Тимка и Таффи? Тебя-то они любят, а вот других… — А тебе не все равно? Ты же не с котиками жить будешь, а с мужем. — Ты хочешь меня прогнать? — С чего ты это взяла? — Я же с котиками живу, ну и с тобой тоже… а если ты говоришь, что с котиками я жить не буду… — Тбфу на тебя! Такая большая выросла, а головой думать не научилась! А нас дом большой, места и тебе, и твоему будущему мужу, и детям твоим, которые мне как внуки будут, тоже места хватит. А не хватит, так еще один этаж сверху поставим! — Ну, тогда ладно… А когда мне жениться будет нужно? — Когда мужа найдешь, тогда и женись, никто тебя не торопит. На этом тот разговор и закончился, а спустя месяца три, уже осенью, Агуша сказала, что она себе в мужья Килю выбрала. — Ну и хорошо, а когда он будет свадьбу устраивать? Я спрашиваю, чтобы вам подарок приготовить. — Я не знаю, я его еще не спрашивала. — То есть вы решили жениться, но не решили когда? — Нет, я ему еще не сказала, что на нем жениться буду. Просто подумала: его и Рысь привечала, и Таффи от него не убегает, а Тимка даже у него мясо брал, я сама видела. Поэтому я его выбрала… — А он хоть согласился тебя в жены-то брать? — Тут главное, что я его выбрала, а что он хочет, меня вообще не интересует! Я с Таффи поговорила, она не против… думаешь, он желание котиков исполнять не станет? По моим прикидкам, Кия был старше Агуши где-то на полгода, так что по возрасту в мужья ей точно годился. Да и профессию он получил неплохую: его Васса обучил кузнечному делу, а теперь он вообще занимался выплавкой чугуна и помогал мне сталь из него делать. И менять профессию точно не собирался, а значит, из Пирогово не уедет и Агуша сможет в моем доме остаться. А все остальное было уже делом техники: я поговорил в Неряшей, дальнейшие переговоры уже без меня прошли — и перед Новым годом у меня в доме стало жить уже трое. То есть трое людей, а котиков было семеро: Мурзик точно никуда от родителей (или от меня все же, или от Агуши) уходить не собирался. Мурзику и тут было вполне комфортно, и не только в плане пропитания: по Пирогово уже с десяток котят «невской» окраски шастало. А когда у меня дома людей стало уже четверо, на воду Клязьмы сошел первый настоящий корабль. И он был только первенцем запланированного мною флота… ---------- Жизнь пятая: Новые открытия «Настоящий» корабль отличался от моих прежних не размером, он у меня примерно такой же получился, длиной метров в двенадцать. Просто он был именно настоящий, рассчитанный на очень долгую службу. Потому что прежние делались с обшивкой их двухдюймовых липовых досок в один слой, а этот — уже из сосновых и в два слоя. И на самом деле новый корабль был настоящим «технологическим прорывом», который удалось осуществить потому, что при постройке его были использованы «новые материалы», и речь шла не о сосне. У меня все же хватило соображения, чтобы не сколачивать доски кораблей железными гвоздями (они все же ржавеют довольно быстро и суденышко такое может просто во время путешествия развалиться), и я корабли собирал, используя дубовые шканты. Но дуб — как практически любое дерево — при намокании разбухает и все, кроме липы при этом раскалывается. А если не раскалывается, то после высыхания такие шканты из гнезд своих вываливаются — и получалось, что судно вытаскивать из воды категорически не стоит (хотя и приходится, чтобы зимой его лед на превратил в груду щепок, а по весне кораблики требовалось заново «замачивать» и все равно устраивать им не самый простой ремонт). Это я и в прежних жизнях уже прекрасно знал — но вот в этой выяснил одну забавную вещь: мореный дуб от намокания не разбухает, а прочность его оказывается даже выше, чем у дуба обыкновенного. И из него можно делать шканты, которые не испортят уже сосновую обшивку корабля! Правда, обрабатывать мореный дуб… но когда есть настоящая сталь, это уже становится возможным. А сосновый корабль (то есть с обшивкой из сосны) получатся прочнее и действительно долговечнее липового — но не потому, что липа под воздействием «природных факторов» быстрее портится и гинет, нет: просмоленная липа пожалуй даже подолговечнее сосны будет. Но она все же мягковата, и проще ломается при погрузочно-разгрузочных, и особенно просто она ломается при перевозке копытных, которые по каким-то таинственным причинам на лодках плавать не желают. Однако и новый, «настоящий» корабль имел кучу недостатков. Неустранимых при использовании «современной материально-технической базы». Шкант — это просто круглая палка, причем не очень даже толстая, и он вставляется в заранее просверленное отверстие. Поэтому сила трения, его в деревяшке удерживающая, заметно меньше, чем сила трения того же гвоздя. И при постоянном колебании (а корабли на воде именно постоянно и колеблются) он потихоньку из гнезда вылезает. Неспешно, там же еще и смола его как бы «приклеивает», но все же вылезает. А вот гвоздь со временем держится в дереве все прочнее, потому что ржавеет — но гвозди использовать нельзя потому что они ржавеют на воде уж очень быстро и буквально «насквозь». Правда, это касается только гвоздей железных, а вот если использовать бронзовые (а лучше вообще болты с гайками)… И я точно знал, где этой бронзы не то чтобы завались, но какое-то доступное количество все же имеется. У тех же греков — но к ним-то добраться без корабля, причем способного по морю плавать, невозможно! И мой даже «новейший» корабль в силу указанных «конструктивных особенностей» не мог. И к тому же корабль, плавающий по Клязьме (а далее по Оке и даже Волге) до греков уже по «географическим причинам» добраться возможности не имел. Так что он пока только за солью плавал. Кстати, соль в Пирогово уже особым дефицитом не была давно: охотники, перебравшиеся ко мне из старого города, рассказали, что неподалеку от впадения в Оку речки Нара из-под земли бьет интересный ключ с солоноватой водой. Не соленой, а именно слегка солоноватой… кстати, «в прошлые жизни» этого ключа точно не было, но, вероятно, за последние две с половиной тысячи лет вода из глубоких подземных пластов себе все же дырочку наружу нашла… но из этой солоноватой воды все равно получалось в сутки добыть соли килограмма три. Не очень-то и много на все местное население, но хоть что-то — а заодно неподалеку от источника совершенно самостоятельно возник и новый городок: чтобы соль выпаривать, дров требовалось очень много и вокруг лес довольно быстро вырубался (благо, с топорами проблем у народа не стало), а свободные от леса земли — это же просто находка для нынешнего хлебороба! Но в любом случае соли с Нары людям сильно не хватало, и возможность ее привезти с того же Баскунчака оказалась очень кстати. В том числе и для переманивания новых переселенцев из старого города… хотя, по большому счету, это при сложившихся контактах Пирогово с горожанами уже больше напоминало перекладывание денег из правого кармана в левый: сколько ни перекладывай, больше их не становится. Небольшая польза от такого переселения все же наблюдалась: у меня люди работали все же поусерднее, но разница в продуктивности труда была не очень-то и значительной. И единственная «заметная польза» тут состояла в том, что у меня просто быстрее «расширялась используемая территория», а из-за этого и прирост населения (естественный прирост) шел побыстрее: люди просто оказывались в состоянии больше детей прокормить. И они не рожали больше, у них детей меньше умирало в младенчестве — но и это было довольно неплохо. Я немного удивился, когда высчитывал «потребную для прокорма семьи» территорию дикой природы, и удивился не тому, сколько ее требовалось, а тому, что сейчас здесь население «не соответствовало занимаемой территории». В смысле, леса и реки могли гораздо больше людей прокормить: племена горожан использовали территорию примерно в десять тысяч километров, то есть теоретически тысячу семей здесь могло прокормиться — а в городе народу было вдвое меньше «сытого предела». А ведь люди еще и сельским хозяйством как-то занимались, то есть — если все вместе подсчитать — тут могло и тысяч восемь-десять людей довольно сытно жить, а жило (до моего «появления») тысячи три, даже меньше. Однако общение с вождями мне некоторые особенности местного быта все же прояснило: во-первых, довольно строгие правила по созданию семей (рождаемость уже ограничивающие) были не от балды разработаны: именно столько людей тут могло существовать в «голодные годы». А такие случались довольно часто — а если бы народу в племенах было бы малость побольше, что в первый же такой «голодный год» окрестную живность люди бы почти полностью сожрали и на следующий, как бы даже «сытный», больше частью вымерли. И по этой же причине, кстати, некоторые как бы «естественные для перехода от первобытнообщинного строя к рабовладельческому» явления тут популярности не получили: рабство в условиях выживания на грани голода просто было неэффективно. А люди нынешние насчет пожрать понимали очень хорошо, и теми же грибами они не брезговали. Правда, запасать их в больших количествах они не могли при «бродячем образе жизни», но все же те, кто на охоту не уходил в дальние рейды на все лето, небольшие их запасы создавали. И умели довольно неплохо их готовить — ну, если не вкусовые характеристики еды рассматривать. И хранить тоже умели: они сушеные грибы (а сушили они белые, подосиновики и лисички) на зиму прятались в глиняные горшки. Причем сейчас применялись довольно интересные способы зашиты их от всяких насекомых: Сухие (очень хорошо высушенные, буквально «до хруста») грибы в горшках довольно плотно утрамбовывались, затем горшки эти затыкались плотной глиняной пробкой и после этого запечатанный горшок долго выдерживался в горячей золе. Так что внутри вредителей не оставалось, а новые сквозь глину туда добраться уже не могли. Кстати, горшки эти (как и любые гончарные изделия) тут никакой ценностью вообще не считались: их большей частью дети лепили, а обжиг горшков считался обыкновенной рутиной: вокруг леса, валежника вполне достаточно для того, чтобы и керамикой заниматься, и зимой не особо мерзнуть. Так что даже дрова для гончарного дела именно дети из лесу таскали — а грибы… когда запасенные грибы нужно было уже «расконсервировать», то горшок чаще всего просто разбивали. Не специально, а когда довольно прочную глиняную пробку выколачивали — но опять: горшок тут ценности не представлял ни малейшей. «Консервный» горшок не представлял, а тот, в котором можно было еду на огне готовить, все же ценился заметно больше… некоторое время назад ценился, но с появлением чугунков их просто делать почти полностью перестали. А еще я окончательно понял, что предки наши знали не меньше, чем мы в своем двадцать первом веке, просто знания у них были другими, полностью нацеленными на выживание в текущих очень непростых условиях. А еще они отнюдь дураками не были, и очень быстро адаптировались к изменяющемуся окружению: вот появились новые орудия, позволяющие прокормить больше народу — и тут же правила жизни поменялись. Не директивно, а «сами по себе» поменялись: если раньше основой выживания были охота и рыболовство, то теперь упор стал делаться на развитие сельского хозяйства. Причем переход этот происходил без фанатизма, плавно — в полном соответствии с «развитием индустриальной базы». Стали доступны косы — и в течение буквально пары лет возникла профессия косаря, а из-за этого и скотины можно было разводить больше. Не особо много больше: кос все же маловато пока имелось у народа, но вот то, что имелось, использовалось на полную катушку. А так как для эффективного использования кос нужно было кое-что у «соседей» заполучить, тут же и соответствующая «сфера торговли» появилась: чтобы косы в поле правит, требовались какие-то точильные камни — и их (песчаник, которого на территории нынешних «наших» поселений не было) почти сразу начали выменивать у «южных соседей»… И я даже с этими «южными соседями» познакомился, причем буквально «не выходя из дому»: они сами в Пирогово прибыли чтобы «торговлю налаживать». В принципе, они почти все, что у нас делалось, выменивали в городе — но горожане ни за какие коврижки им не давали чугунки — а для охотников эти незамысловатые изделия были очень полезны. Потому что грибы без горшков приготовить в походе было почти невозможно, а глиняные слишком уж легко в дороге бились. И если разбивался последний горшок, то возникал серьезный такой шанс просто домой не вернуться — а у нас выпуск чугунков был все же сильно ограничен и на всех их просто не хватало. Но люди-то, как я уже упоминал, дураками не были, да и понятие «военной тайны» еще не сформировалось, так что когда горожане южан просто к нам на переговоры отправили, те долго не думали. А я посчитал, сколько у нас будет выпускаться кос, сколько потребуется точильных камней… в общем, с «гостями» мы договорись. А я узнал еще несколько «тайн мадридского двора», а частности, узнал, почему у этих «южан» нет поселений вдоль Оки. Казалось бы: вот она, река, полная рыбы, дуга заливные, на которых можно тысячи коров и лошадей прокормить — но народ на берегах ее селиться что-то не рвался… Не рвался по совершенно понятным причинам: рыбка и травка — это, конечно, хорошо и даже замечательно, но даже Яуза рядом с местом моего десантирования в половодье на пару метров поднималась, а Клязьма у Пирогово — уже метра на три. А Ока в среднем течении поднималась (раз в три года, иногда и через пять лет, но все же) метров на пять, а то и на семь — и ближайшее место, где можно было поселиться без риска быть затопленным, было километрах в пяти от берега. В паре мест можно было и в паре километров обустроиться — но когда половодье заканчивалось… На правом берегу почему-то даже ручьев приличных, в Оку впадающих, не было, а до концепции колодцев местная цивилизация еще не доросла, так что чтобы не помереть от жажды, народ предпочел селиться вдоль Упы и Дона: в них рыбы тоже достаточно, и травка зеленеет обильно, а уж мест на возвышенностях, которые никакое половодье не затопит, вообще сколько угодно. И еще вдоль того же Дона можно относительно легко общаться (в том числе и на предмет торговли (то есть сейчас это был исключительно «натуральный обмен) с еще 'более южанами». Ну а к Оке можно мелкими группами в сезон подойти на зверюшек поохотиться — но и это лишь в случае, если дома с ними совсем уж грустно станет, а в последние годы (то есть при жизни даже старшего из «гостей») такого вроде и не случалось. А в город они приходили лишь потому, что в Заочье бобров было не очень много, и именно за бобровые шкуры «еще более южане» предлагали самые интересные товары… Ну а в ходе собственно «торговых переговоров» я выяснил еще одну очень меня порадовавшую вещь: сейчас в обозримых окрестностях вся такая «меновая торговля» проходила исключительно мирным путем. И даже если какой-то товар кому-то был нужен очень сильно, а торговцы его по предложенной цене продавать отказывались (ну, или какие-то вещи вообще не продавались), то несостоявшийся покупатель с грустью просто оставался без покупки, в самом тяжелом случае, тяжело вздыхая — но никаких попыток заполучить желаемое силой не предпринимал. И причина такого поведения всех жителей окрестных племен была тоже понятна: любая конфронтация чревата людскими потерями, а когда люди живут на грани голода, любая потеря в людях могла стать в плане выживания критической. И не только потеря в собственном племени: потери у соседа могли лишить племя очень нужных и иным способом недоступных вещей. Вот загнутся «южане» — и где тогда брать точильные камни? И по этой причине нынешняя «торговля» в значительной степени именно торговлей и не была, люди обменивались вещами, которые просто помогали соседям выжить, причем часто обмен такой производился даже «себе в убыток». Не всегда, те же бобровые шкуры, как и некоторые другие «элитные товары», давно уже имели довольно высокие (и согласованные) цены, а вот что попроще (то есть для дальнейшей перепродажи не предназначаемое) могло «уйти за бесценок»: к моему удивлению, эти «южане» железные наконечники для стрел получали в городе даже «дешевле», чем горожане их у меня забирали. То есть я так посчитал «товарные эквиваленты», ведь денег-то здесь пока еще не было. Впрочем, я в своих подсчетах и ошибиться мог — но вот в том, что соседи при необходимости были готовы свои усилия в чем-то объединить, я теперь стал полностью уверен: когда я объяснил «гостям», что больше чугунов я изготовить просто не могу потому что мне руды не хватает, они тут же предложили мне руду недостающую откуда-то приносить. А затем я, Агуша и два самых «старших» гостя долго считали, насколько перевозка руды с Упы в Пирогово окажется «экономически обоснованной». Ну, в принципе, для «южан» картина выглядела не особо паршиво, хотя мне показалось, что таскать руду на сорок километров по суше на закорках (а гужевую тягу они еще лет пять осваивать будут, причем гарантии, что освоят, никто бы не дал) будет ну очень накладно. Но в процессе выяснения размеров такой «накладности» у меня родилась новая идея: ведь в Пирогово уже стоял у берега «настоящий корабль»! На котором, между прочим, из Щелково в Пирогово переводили тонн по сорок камней! Сейчас, хотя и началось «бурное развитие промышленности», бурность этого развития была довольно постепенной и очень неторопливой. Главным образом из-за недостатка «человеческого ресурса»: по мои подсчетам, чтобы промышленность стала действительно промышленностью, требовалось население тысяч в пятьдесят человек, и это не считая маленьких детей. А даже если считать «южан» (а их посланные мною подросшие детишки как раз к зиме пересчитали… приблизительно), в обитаемой доступной окрестности набиралось хорошо если тысячи три с половиной. И я точно знал, что при самом оптимистичном сценарии для того, чтобы местное население выросло хотя бы до десятка тысяч человек, потребуется минимум лет тридцать — если использовать только «естественный прирост», а пока что для применения «других методов» ресурса остро не хватало. Потому что для того, чтобы постоянно работала домна вроде той, которую я выстроил, нужно, чтобы только на нее постоянно работало минимум тысяча человек, а для массового производства стали по передельной технологии уже и пары тысяч тружеников будет маловато — а ведь всех этих людей еще и кормить требовалось — и да, минимальные требования к «индустриальной державе», способной производить по полста килограммов металла на человека в год, как раз в районе полусотни тысяч взрослых граждан и находились. И именно поэтому я свою домну мог запустить в лучшем случае раз в год и за двухнедельную сессию, за время которой тратилась вся добытая руда и сжигался весь запасенный уголь, я оказывался в состоянии тонн пять-шесть чугуна выплавить, а чугун-то не только на чугунки и сковородки тратился, плуги для крестьян пока только чугунные и делались. Хотя бы потому, что получение стали — это еще более «человекоемкий» процесс… Впрочем, для производства «простого железа» в количестве центнера, а то и двух в год нужно было, чтобы на одного кузнеца работало человек сто взрослых и столько же детей в возрасте старше лет восьми-десяти. А это уже должно было обеспечить «базовые потребности» в железных изделиях охотников и даже частично потребности крестьян. И эти расчеты выглядели довольно оправданными — даже учитывая, что «сезон копания болотной руды» сейчас длился хорошо если месяцев пять. А если добычу руды сделать круглогодичной… Да, люди сейчас соображали довольно неплохо и обоснованные аргументы воспринимали нормально — и я договорился с «южанами» о том, что за зиму я обучу десяток их мужчин великому искусству получения губчатого железа и изготовлению из него самых основных бытовых предметов вроде ножей, топоров и наконечников к стрелам. А еще — уже следуюшим летом — я постараюсь показать им нужные места и даже обучить их копать руду из-под земли, причем в любое время года копать. Однако покажу я эти места возле Упы, а учить копать стану совсем в другом месте… И в день двадцатилетия моего появления в этой жизни был заложен «самый дальний город» «моей» цивилизации. Город, до которого можно было довольно быстро (всего за пару недель) добраться из «старого города» и недели за три — из Пирогово. На корабле добраться: я «новые корабли» строил простыми, в чем-то напоминающими галеры: по каждому борту находилось от восьми до десяти весел. А на случай (нечастый) попутного ветра еще и мачта на кораблях стояла, на которой можно было паруса поднять. Два паруса, прямоугольных — но и они оказались довольно полезными: все же иногда гребцам удавалось и отдохнуть. И, хотя полной уверенности в том, что я «попал точно в нужное место», у меня не было, я новый город назвал «Карачарово». Честно говоря, там руду в шахтах копать было плохо: грунтовая вода все же довольно близко к поверхности стояла. Но место было выбрано вообще не для добычи руды (хотя и ее все же копать стали потихоньку), а в качестве «кормовой базы» для уже именно будущего рудника, который тоже был заложен чуть выше по реке: где располагается еще не выстроенная Выкса, я «вычислил» довольно точно. Но возле Выксы (на противоположном от Карачарово берегу Оки) места для сельского хозяйства были крайне неудобными, а если рудник получится продуктами отсюда обеспечить, то будет просто замечательно. И замечательно точно будет: в будущую Выксу перебралось человек двадцать взрослых мужчин и уже работоспособных подростков, а в Карачарово было отправлено чуть меньше сотни умеющих разводить скот и сеять зерно семей. А такая толпа народу может на обширных заливных лугах сена накосить столько, что тех же свиное хватит, чтобы мясом всех окружающих обеспечить. А со свинками хорошо получилось, правда та пятнистая, которую я «для селекции» забрал, скоро сдохла — но она успела два раза опороситься (а я для «создания породы» использовал того же кабана, от которого свинка сама произошла) — и теперь пятнистых свиней с двенадцатью сосками было довольно много. И на соски всем было плевать, народ радовался тому, что пятнистые ежегодно приносили минимум по десять поросят, а некоторые свиньи умудрялись и дважды за год опороситься. Да, размерами они пока никого поразить не могли — но их было много. А то, что эти свинки самостоятельно паслись плохо, народ уже не очень беспокоило: люди заметили, что «на домашнем прокорме» свиньи растут быстрее, а выстроить для животины свинарники теперь особого труда не составляло. Да и чистить эти свинарники… ну да, пованивало, однако то, что мяса получалось таким образом заметно больше, людей с ароматами примиряло: не забыли еще люди, как они иной раз с голоду помирали. А еще в процессе «переселения» удалось и несколько племен, которые вдоль Оки и Клязьмы обосновались, «привлечь на сторону света». И теперь у нас по довольно точным подсчетам (я специально несколько подросших детей на такую работу поставил) народу жило уже чуть больше семи тысяч человек. Это если с детьми, конечно, считать — но дети-то скоро вырастут! В Карачарово на закладку города я на корабле отправился, вместе с Тимкой и Таффи. И кошка была, как мне показалось, этим не особо довольна — но оставаться без меня в Пирогово она все же не захотела. А причину я понял уже на обратном пути: Таффи в очередной раз принесла четырех котят, прямо на корабле принесла. И это меня, откровенно говоря, удивило куда как больше, чем все прочие «открытия» этой жизни: зверям-то уже больше двадцати лет стукнуло! Но вроде и Таффи, и ее котята, да и Тимка себя чувствовали довольно неплохо, что меня сильно радовало: все же эти зверики давно для меня стали самыми близкими существами. Ну, «из ныне живущих», да и я, очевидно, доя низ стал уже «совершенно своим», по крайней мере Таффи мне с самого начала не мешала за котятами ухаживать, и даже разрешила мне корзину с котятами с корабля домой перенести. Я был уверен, что это будут последние ее котята, но… наверняка «эти» что-то очень непростое котикам «прочувствовали». А вот с родившимися уже здесь зверями все же картина была несколько более печальной: когда мы пришли домой, Агуша со слезами на глазах сказала мне, что Мурзик ушел за радугу, а ведь «моей шапке» и было-то чуть больше двенадцати лет… Но вечером, когда я лег спать, Тимка пришел ко мне, лег рядом и, положив мне лапу на лицо, стал громко мурлыкать, стараясь меня успокоить: мы-то здесь, мы все еще вместе, и мы всегда друг другу поможем жить в радости и счастье. А затем и Таффи подошла, и принесла мне своих котят: да, друг, в жизни бывают потери — но жизнь-то продолжается! В наших детях и внуках…только ты один тут ходишь, как дурак, один… И я в этот день уснул действительно спокойно, и даже сны мне снились какие-то приятные. Но все же «совет рыжей кошки» решил проигнорировать: я вспомнил свою прежнюю жизнь… прежние жизни, и решил, что вот такого счастья мне точно не надо. Не надо оставлять позади во мраке прошлого тех, кого я любил… А вот с котиками моими мне и без этого хорошо! ---------- Жизнь шестая: за Радужным Мостом Я опустил сумки на пол, скинул рюкзачок, снова достал лоток, насыпал в него пеллеты. Затем насыпал в миску корма и выпустил котят из переноски. Но они, все же сходив сначала в лоток, не бросились тут же подкрепляться, а оба забрались ко мне на плечи и начали вылизывать мне лицо. — Ну, что я на этот раз я сделал не так? — Ты все сделал правильно, это мы ошиблись, — впервые за все время «эти» сразу ответили на мой вопрос. — Мы не ошиблись. Нет, ошиблись. Нет, не ошиблись, а просто поспешили. И из-за этого ошиблись. Мы котиков просто замедлили. Да, в три раза замедлили. И они прожили очень счастливую жизнь. Да счастливую, потому что им было очень хорошо с тобой. И долгую. Да, долгую, но ты не знал, какую. И поэтому тебя с ними рядом не было. Но мы их сейчас почувствовали ровно до того момента, когда ты уехал. Да, мы не хотим, чтобы котикам снова стало так грустно. Не хотим, да. — Но я что-то не припоминаю… — Мы тебя почувствуем немного позже. Потому что тебе тоже было очень грустно, а сейчас кроме тебя никто так хорошо за котиками ухаживать не сможет. И мы не хотим, чтобы ты быстро умер с тоски потому что тогда будет некому ухаживать за котиками. Мы позже решим, сколько информации тебе почувствовать. — Я бы предпочел вообще все о прошлом помнить. Чтобы хотя бы не повторять прошлых ошибок. — Ты будешь помнить. Да, будешь, но не будешь сильно переживать о вспомненном. Да, не будешь. Будешь хорошо ухаживать за котиками. Ты очень хорошо за ними ухаживаешь потому что ты их очень любишь. И они тебя любят. Да, и им грустно, когда ты уходишь. Поэтому старайся котиков больше не оставлять. Да, а они будут тебя сопровождать если тебе нужно будет куда-то уйти. Но надолго все равно не уходи, там для котиков будет достаточно места. И для тебя тоже. — Там — это где? — Мы вернем тебя на то же место, но ты можешь выбрать и более подходящее. Да, можешь выбрать, но недалеко. Не очень далеко. — А… а когда? — Скоро, мы еще немного почувствуем котиков. Не скоро. Скоро, через неделю. Или через две. Да, не позже, чем через две недели. — Я про другое хотел спросить: в когда я попаду? — Вдвое ближе. Да, опять вдвое ближе. Это будет примерно семисотый год. Примерно семьсот пятидесятый. Примерно семисотый. Между семисотым и семьсот пятидесятым, мы пока еще только прицеливаемся. Мы уже прицелились. Да, но не знаем, куда точно. Мы тебе скажем, когда нужно будет туда идти. Да, скажем, а пока просто отдыхай. Отдыхай и ухаживай за котиками. Да, хорошо ухаживай. И хорошо отдыхай, чтобы тебя почувствовать правильно, ты должен отдохнуть. Да, и выбрать, что ты возьмешь с собой. — А что я смогу взять? — Мы можем тебе дать только то, что у тебя было раньше. Да, в прошедшем времени. Да, в прошедшем, но которое еще не закончилось. Не закончилось, да. Мы тебе почувствуем, из когда ты можешь что-то взять. Скоро почувствуем, ты узнаешь… На этом «сеанс связи» и закончился, на все остальные вопросы «эти» мне уже не отвечали. А котята по-прежнему сидели у меня на плечах, прижимаясь ко мне — но я ведь прекрасно помнил, с каким аппетитом они в предыдущие разы лопали корм, а сейчас они не высказывали не малейшего желания спуститься к миске. Поэтому я сделал просто: сел рядом с миской и, аккуратно поставив котят рядом с ней, тихо их гладил, чтобы они знали: я — рядом. И только сейчас зверики мои поели, ну а затем оба залезли мне за пазуху и заснули, слегка подрагивая — но все равно время от времени каждый, едва приоткрыв глаза, старался лапой погладить меня по лицу, чтобы убедиться в том, что я рядом с ними, и после того, как в этом убеждались, успокаивались и дрожать переставали. И я вспомнил дурацкую сказку про Радужный Мост, на котором люди встречаются с ранее ушедшими котиками… Поскольку делать было вообще нечего, я лег, положив под голову пакет с пеллетами, и постарался заснуть, обнимая пушистых хищников. И в полудреме подумал, что Радужный Мост придумал все же человек, который со своими котами уже встретился — примерно как я встретился: уж больно точно автор описал радостную дрожь и наступившее после встречи спокойствие и счастье котиков… и людей. А затем я все же уснул — и вот уже во сне я, как в кино, «посмотрел» то, что мне «не показали сразу» про мою предыдущую жизнь. Именно как в кино: очень быстро, основные события, без акцентирования на неприятных вещах — но когда я проснулся, я уже знал, что и на самом деле «все делал правильно». Для котиков правильно, да и для себя тоже, вероятно, большей частью все правильно сделал. И уж точно сделал правильно для очень многих людей: «в конце фильма» мне показали немного и из того, что «там» произошло уже после того, как меня там уже не стало. Немного показали, и без «подробностей», но именно показали, а не «кратко рассказали», как это было в прошлые разы. И увиденное мне понравилось — ну, большей частью. И я узнал, что в последней жизни мне удалось довольно много интересного сделать — но на эти дела времени было потрачено ну очень много. И самым полезным делом было то, что мне все же удалось нарастить численность взрослого населения моего племени… уже нет, не племени, а небольшого государства, до почти семидесяти тысяч человек. Ага, во время климатического пессиума мне удалось обеспечить провиантом огромную кучу народа, а народ собирался по всей территории буквально от Днепра и до Ахтубы на Волге. Причем народ «сам собирался»: уж больно в моем государстве жизнь стала хорошая. То есть просто сытая — и основы этой сытости обеспечивало все же не «зерно из будущего», а животноводство: все же климат для выращивания зерна был далеко не лучший, а вот травы, чтобы накосить сена, было более чем достаточно. А свиной — благодаря моей, хотя и очень неуклюжей, селекции — стало очень много, а чуть позже (и я точно даже не увидел, когда именно) и птицы домашней стало много: народ в основном перепелов разводить стал. Ну да, этих птичек и наловить было несложно, и потом их в домашних условиях разводить. Ну а кроме свиней и перепелов большой популярностью пользовались коровки (из них молоко стали добывать во все возрастающих количествах) и овцы: этих я выменял у каких-то «южных торговцев» уже перед самым концом. Причем овец я выменял (не я лично, а плавающие по Дону аж до Крыма «торговые экспедиции) строго попутно: основной целью этих экспедиций было приобретение там рабов. Мне, оказывается, было очень непросто объяснить своим торговцам саму концепцию рабовладения — то есть объяснить, что человека модно просто купить в обмен на что-то полезное. Но люди все же мои объяснения поняли, и, хотя им это очень не понравилось, работорговлей они занялись с огромным энтузиазмом. Потому что решили, что таким образом мы людям помогаем из рабства выйти — и последние лет десять моего там существования они рабов привозили уже по несколько сотен человек в год. Причем правила выбора 'товара» у них были исключительно простыми: приобретали они лишь тех, кто мог с ними объясниться — а тут все же серьезные трудности возникали. Молодежь-то почти полностью перешла на русский, но все же некоторое количество «знатоков старого местного языка» в народе осталось, так что привозимые в наши края рабы (как я понял, большей частью из соседних районов и в рабство угнанные) в общую хозяйственную структуру нового государства все же как-то встраивались (в основном у скотоводов в качестве пастухов или, чаще, чистильщиков хлевов), а уж появляющиеся у них дети полностью вливались в народные массы. А когда на Дону был выстроен уже настоящий «морской» корабль… Вообще-то первые большие корабли (двухмачтовые парусники длиной метров по двадцать пять) были построены еще во Владимире (оттуда они все же по Клязьме нормально до Оки и Волги могли доплыть, хотя и без груза) — и они уже лет пять плавали к Баскунчаку за солью. А в Епифани (я так назвал город, выстроенный возле впадения Непрядвы в Дон) был построен уже совершенно «морской» корабль, на котором была установлена первая изготовленная мною паровая машина. Хиленькая, но по моим расчетам она должна была позволить кораблику довольно шустро и вверх по реке бежать — и я решил, что пропустить спуск на воду этого чуда техники я не имею права. А вот в этот раз Таффи и Тимка меня сопровождать отказались, и я поехал на мероприятие один. Спокойно поехал: котики выглядели веселыми и здоровыми, Таффи всего лишь полгода как принесла нам новых котят (хотя ей к этому времени уже сорок пять стукнуло). И я честно думал, что «эти» так котиков моих «почувствовали», что они со мной будут уже всегда. Но когда я (всего лишь через десять дней) вернулся, меня встретила заплаканная Агуша. Тимка был старше Таффи на два дня (в паспортах звериков и из дни рождения были записаны), но ушел за радугу он первым через три дня после моего отъезда. А через день за ним и Таффи оправилась… Дальше мне все показали как-то очень сжато и фрагментарно. То есть я понял, что просто не проснулся через неделю после своего возвращения в опустевший дом, но детали мне просто «не показали», а показали еще немного, что происходило уже без меня. Много чего: Киля успел наладить массовую выплавку стали, Васса — серийное производство чугунков, сковородок, плугов и даже паровую машину сделал, причем не саму по себе, а паровой трактор для пахоты собрал (вроде как по моим чертежам). Позже (видимо, много позже, потому что уже и лиц знакомых я не видел) паровики уже массово и по полям побежали, и по рекам — а в города появилось много вещей, явно откуда-то из Греции или Рима привезенных. А «в конце фильма» промелькнула выписка из «статистического справочника» о том, что в каком-то там году в государстве было зарегистрировано рождение миллионного гражданина, и там вроде было написано, что родился он в семье «знатного железнодорожника». Но вот как раз железных дорог мне вообще никаких не показали, так что я сильно засомневался, что там слово в моем понимании использовалось… Но все это было уже в прошлом, а во что будет в будущем… Я постарался хотя бы примерно вспомнить что-то о семисотых годах — и понял, что об этом времени я не знаю вообще ничего. А «эти» мои вопросы упорно игнорировали, и я сильно задумался о том, почему наш народ знает очень многое про каких-то древних египтян, греков с римлянами, даже про древний Вавилон с шумерами и прочими урартовцами — а вот собственную историю вообще не представляет. А так как делать мне было вообще нечего («эти» мне даже продукты предоставляли в уже готовом виде: обеспечивали трехразовым питанием, хотя и однообразным, но приемлемым: думаю, они мне Агушину стряпню все время подсовывали — из времени, когда она только осваивать кулинарию начинала), то я почти все время размышлениям не эту тему и посвящал. И даже кое-что вспомнил «на будущее», но больше именно «о прошлом» мне вспомнилось. И я пришел к забавному выводу: историки хранят в тайне свои «тайные знания» из родной истории просто потому, что им мешают ими с народом делиться. Авторитеты исторические мешают, а эти авторитеты сами воспитывались в европоцентричной концепции. Суть которой проста: Европа — это цивилизация, а все остальное — дикость и варварство, изучения вообще не требующая. И вот эти «авторитеты» уже сотни лет пытаются кормить народные массы своими испражнениями, причем такими, которые опровергаются мгновенно — если все же опровергателям дать возможность это проделать. Вот взять, к примеру, венгров… Не знаю, почему у меня мысль именно за венгров зацепилась… хотя знаю: уж больно «специалистов» по истории венгров демонстративно мордой в дерьмо макнули. Сотни лет (без преувеличения сотни) «историки» нам рассказывали, как во время «Великого переселения народов» древние угорцы с Урала переселились в Карпаты. И не только в Карпаты: я себе даже визуально представил, как эти самые древние угорцы собрались на свой курултай (или, скорее, на съезд угорских депутатов), чтобы решить первоочередные задачи угорской власти: — Что-то стало холодать, — с высокой трибуны сообщил один из депутатов, — не пора ли нам… — Пора! — закричали в зале, — еще как пора! — А я не об этом, я предлагаю переехать на Карпаты. Там тепло, там яблоки. — Какие, в афедрон, Карпаты? — возмутился другой депутат. — Надо к Ботническому заливу идти, там рыбы в море много! — А идите-ка вы все, — выступи третий депутат, — но не туда, а сами знаете куда: дорога дальняя, местность незнакомая, еще, говорят, на дорогах ГИБДДшники лютуют. Нам и здесь хорошо! — А холод? — А потеплее одеться не судьба? Олешек у нас много, однако, мех у них теплый… Но придти к консенсусу на Съезде угорцы не смогли, и одна часть их потопала в Карпаты, другая в Финляндию, ну а самые умные остались на месте. И сотни лет в эту сказку верили и венгры, и финики, да и все окружающие их люди. Но тут к историкам подвалила коварная наука генетика — и опа! Оказалось, что в венгров нет ни малейших следов хантимансийских генов! Вообще нет, как и у финнов. Зато коварная наука точно установила: венгры являются прямыми потомками тех людей, которые на территории Венгрии уже больше трех тысяч лет жили. И тут коварные историки сначала придумали, что не все угорцы переселились, а лишь десять тысяч человек, которые легко покорили миллионное автохтонное население: дело-то несложное, раз плюнуть. Ну да, десять тысяч вооруженных палками и камнями угорцев покорили местных, давно прекрасно знакомых со железными и бронзовыми мечами — в это вообще любой поверит. Но затем вмешалась наука статистика, и оказалось, что для нынешней генетической картины у венгров пришельцев должно быть куда как меньше — и сначала историки вместо «десяти тысяч» перешли к «нескольким тысячам» — а затем просто замолчали, изредка повякивая на тему «но язык-то угорский»! И вот с этим никто, конечно, уже не спорит, однако и объяснения приличного дать не может. А не может, потому что никому это объяснять просто не дают, ведь тогда всех историков нужно будет просто уволить на хрен и близко к науке не подпускать — а кормиться-то они откуда будут? Но так как я из госбюджета деньги точно тянуть в обозримое время не собирался, то мне и объяснения дать не особо сложно. Вот взять, к примеру, меня: я в одно рыло «обучил» современному русскому под сотню тысяч человек. То есть вообще всех, до кого дотянулся, и не специально обучил, а народ сам обучился. Потому что я принес людям новую технологию, для которой в прежнем языке просто слов не было — а технология людям оказалась очень нужной. И всё: язык просто довеском к прогрессу пошел. Конечно, я рассказать, что такого интересного принес в Карпаты (и к финикам) какой-то хант или манс, не берусь, но принес он точно что-то исключительно полезное: в двух очень удаленных друг от друга местах местные это в свою цивилизацию включили, причем почти одновременно. А что именно — с этим пусть уже археологи разбираются. И вообще, коварная наука генетика много где историкам всю малину сделала непригодной к употреблению: тот же пресловутый «ген Чингисхана» оказался «родным» для каких-то уйгурских племен, а у киргизов вообще первоисточник его находился. Опять же, взять самого известного варвара Атиллу: вдруг откуда ни возьмись появился на границах Римской империи дикий варвар «восточно-азиатской наружности», который, в силу природной своей жестокости и варварства просто взял — и помножил на ноль Западную римскую империю. Почему Восточную Римскую империю он не тронул, историки умалчивают, но не в этом дело: я прям-таки вижу древнего римлянина, которые в своей летописи пишет: «а на рожу он был типичным монголом». Вот только те, кто с гуннами воевал, почему-то и описывают, как голубоглазых блондинов, а дикие варвары просто вырезали как котят могучие римские легионы. Но опять же: откуда у диких возникли стальные мечи, наука история объяснить не хочет. Я уже даже о тактике гуннских армий не говорю… Но это у меня было так, попутными мыслями, а главное, что я вспомнил, всплыло в памяти когда я подумал о музее «Куликово поле»: ведь там очень неплохо изучили историю хотя бы Тульской области, причем буквально с каменного века до наших дней. А в этой области я уже немало пожил и кое-что и сам узнать успел. Но я-то узнал совсем уж про «седую древность», а музейщики выяснили, что в период пресловутого «римского климатического оптимума» в северной части области, в море время покрытой лесами, было несколько сотен (минимум восемьсот, а возможно и свыше тысячи) поселений. И в каждом — вообще в каждом — было свое производство железа. Ну да, кричного, но тогда даже у римлян такой только появляться стало, а тут… А я уже точно знал: для производства кричного железа в населенном пункте должно проживать не менее сотни взрослых мужчин. И получалось, что тогда плотность тульского населения превышала плотность населения в Римской империи! А просто охотой и собирательством такую уйму народа прокормить невозможно, значит, там все же была какая-то довольно развитая цивилизация. Вот только мне, скорее всего, предстоит встретиться лишь с остатками этой цивилизации: в Риме с его благодатным климатом в пессиум население упало с почти сорока до всего десяти миллионов человек, а тут климат-то был заметно более суровым. И сколько людей выжило… Но сколько-то наверняка выжило — и вот выжившие мне котиков обиходить и помогут. Ну, хотя бы в качестве благодарности за то, что я им помогу лучше жить. А я — точно помогу, потому что успел эти земли очень неплохо изучить. Ведь я их буквально носом пропахал, почти двести лет этим занимался! А если там не утратили технологии производства железа, то помочь я смогу очень быстро, гораздо быстрее, чем им захочется меня снова за радугу отправить. И вот в последнем я уже был абсолютно уверен: по данным музея больших городов в Тульской области в это время не существовало, а жизнь в огромном количестве мелких поселений просто вынуждает народ к соседям относится максимально дружеским образом, и если им гадости не делать, то и они гадить не станут. И для начала мне этого будет достаточно, а вот потом… Потом будем смотреть по обстоятельствам. Но, учитывая, что дураки в нынешнем суровом мире просто не выживают, я надеялся, что обстоятельства окажутся для котиков благоприятными. Ну и для меня тоже. Так что когда «эти» снова ко мне обратились, морально я уже был готов. А материально… Откровенно говоря, я думал, что «эти» попросят меня какой-то список составить, но получилось иначе: — Мы все приготовили, и котиков правильно почувствовали. Неправильно. Правильно, просто по-другому. Мало почувствовали. Достаточно, важно, что они нас чувствуют по-прежнему. Да, это самое важное. А ты котиков береги. Да, ты очень хорошо умеешь за ними ухаживать. Тебя мы тоже почувствовали, хотя ты нас почувствовать все равно не способен. Ему это и не надо. Нам надо, но не получится. Да, мы тебя тоже почувствовали, и почувствовали, что ты хочешь с собой взять. Мы не можем дать все точно такое, какое ты хочешь, но мы подыскали хорошие замены желаемому. Да, очень хорошие. Но немного. Но тебе хватит. Котикам хватит. Да, котикам и тебе. — Когда отправляться? — Скоро, бери котиков. Да, бери, но только котиков. Я оглянулся на хищников и удивился: вообще-то с «этими» я общался совершенно беззвучно, но звери поняли, о чем идет речь и уже сами залезли в переноску. Я взял переноску в руки и… Вообще-то я собрался ее на грудь повесть, но не успел — и с переноской в руках возник в довольно глухом лесу. В ельнике, среди здоровенных елей, таких больших, что вокруг стоял полумрак. Зато земля была чистой. Не в том смысле, что на земле ничего не было: тут и земли было не видно, сплошной ковер из опавших иголок. Но кроме этого «ковра» тут вообще ничего не имелось: ни травы, ни даже каких-нибудь кустиков или мелкой поросли. Зато по такому ковру идти было очень легко, вот только не очень было понятно, куда именно идти нужно: отсюда не то что солнца, даже неба чистого видно не было, так что по солнцу сориентироваться было, мягко говоря, затруднительно. Но спустя пару минут я, подумав, сообразил, куда идти все же стоит: меня же в то же самое место «высадили», а тут неподалеку протекает Яуза, и, чтобы на берег выйти, нужно просто идти «вниз». А уклон, хоть и довольно небольшой, чувствовался, так что я пошел, куда меня ноги вели. И оказалось, что направление в целом я взял верное: спустя уже пару минут я вышел на опушку, а впереди, метрах буквально в пятидесяти, текла река. И я вспомнил старую карикатуру с астронавтами на Луне: «ну, вот мы здесь. Ну и что?» У меня в переноске сидели котики, на поясе в чехле был мой китайский нож-мультитул — и всё. А ведь котиков нужно накормить, обогреть (погодка была довольно свежей) — а у меня даже чего-то годного для того, чтобы рыбу попробовать поймать, не было. То есть я знал, как из ручки переноски спроворить леску, а из карабина соорудить крючок, но чтобы то проделать, нужно было несколько часов потратить. Но котики-то уже есть хотят! Разве что попробовать им лягушек наловить… Я в глубокой тоске огляделся — и тоска у меня тут же испарилась: «эти» все же решили, что для правильной заботы о котиках мне все же хорошо иметь какой-то «стартовый капитал». Немного странный, но на первое время — если это именно то, о чем я думаю — его хватит. Так что я, вздохнув (довольно вздохнув) все же повесил переноску на грудь и направился на юг, где из лесу торчало что-то, чего здесь быть точно не должно. И наверняка там был именно подарок котикам от «этих»: мы с котиками в очередной раз пересекли Радужный Мост и снова были вместе. А насколько наша жизнь будет счастливой, теперь зависело от меня. И от котиков. И от тех людей, которые, сами того еще на зная, нам помогут достичь счастья… ---------- Жизнь шестая: Немного дивный новый мир Я не ошибся: метрах в двухстах от того места, где я вышел на опушку, стоял трактир. Но не такой трактир, где трактирщик втридорога впаривал случайным путешественникам малосъедобное месиво, у нас (у меня в прошлой жизни) эти словом называли кое-что иное. Дороги, по которым можно было на чем-то проехать, тогда именовались «трактами» — и я даже не понял, мое это было нововведение или в местном языке они всегда так назывались, но возле этих, появившихся в большом количестве, дорог, если в радиусе километров трех не было какого-то поселения, как раз и ставились такие трактиры: места для отдыха тех, кто по дорогам перемещался по производственной надобности. И все они были обустроены одинаково: здоровенный ледник для разных припасов, рядом с ледником ставилась небольшая (примерно четыре на четыре метра) изба (чаще кирпичная, иногда глинобитная и даже изредка просто сруб деревянный ставился) и печкой, но не «русской», а с кухонной двухконфорочной плитой с литыми чугунными конфорками с кольцами. Около избы стоял сарай, исполняющий роль временной конюшни и в нем обычно и дрова в небольшом количестве хранились (а большая часть дров просто в поленницах на дворе складывалась). В обязательном порядке в печке хранились три чугунка разного размера и чугунная сковородка — чтобы себе еду могла быстро сготовить любая по численности компания. А в леднике в обязательном порядке и запас провизии лежал: несколько горшков с зерном, парочка крынок с пеммиканом и еще что-то из «долгохранящегося». А когда на улице морозов не было (то есть где-то с апреля и до ноября) в доме часто висели и вязанки лука, причем они в «ассортиментный минимум» не входили, их как раз первые весенние путешественники и развешивали, чтобы следующим «слаще жилось». И они же обычно и кувшины с маслом (конопляным) там же оставляли: все ведь знали, что чтобы лук стал сладким, его поджарить надо. Но это было как раз «усредненной картиной», а этот конкретный трактир как раз примерно на этом же месте и был выстроен, на месте моего «первого дома» в прошлой жизни: народ решил, что место для постоянного поселения тут не самое удобное, но вдоль Яузы шла дорога из старого города в Пирогово, вдоль которой вообще только пара небольших деревушек появилось — а пешком из города в город идти нужно было дня три. И если идти пешком, то с собой еды на всю дорогу нести было уже трудновато — и вот как раз для того, чтобы еды много с собой не таскать, такие «трактиры самообслуживания» и строились. Ну а специально назначенные люди следили (используя уже гужевой транспорт) чтобы продукты в «трактире» всегда имелись… Однако сегодня в трактире всего было заметно больше, чем было записано в «ассортиментном минимуме». В леднике (его я первым делом проверил) стояло два десятка бутылок с молоком, у плиты — шесть (!) бутылок (стеклянных, в самое последнее время начинавших набрать популярность) с очищенным конопляным маслом. Чугунков разных тоже было не три, а три раза по три, сковородок вообще четыре. А в сарае стояла здоровенная стальная наковальня: я таких сумел пару десятков отлить, и они у меня по-настоящему очень большими получились, точно больше центнера каждая. Ну а в избушке на стене висело несколько «монгольских» луков (причем еще «из неандертальского времени», с обкладками из носорожьего рога), десяток тулов со стрелами (явно у младшей позаимствованных), куча прочих в жизни необходимых мелочей. Ну а в избе вместо «традиционных» двухэтажных нар стоял мой любимый «котиковый» диван и мое кресло-качалка. И стол обеденный с четырьмя табуретками, на котором меня ждала «масляная» лампа… Ну и прочие «блага жизни» прилагались: шесть кошачьих лотков в сумках, по дюжине стальных кошачьих мисок и по дюжине керамических, вдоль одной стены избы до потолка стояли коробки с мягким кошачьим кормом, сухого тридцать шесть пакетов за диваном было уложено. Четыре переноски, набитых моей уже одеждой, рюкзачок мой в шести экземплярах. И — отдельно — лежал как-то уложенный в пакет из «Пятерочки» мой зимний костюм из бобра. Так что жизнь заиграла новыми красками, по крайней мере довольно долго мне даже о пропитании особо беспокоиться не нужно. И я понимал, что любые запасы жракли все равно когда-то (причем довольно скоро) закончатся, но просто уверенность в том, что я в ближайшее время с голоду не помру, очень способствовала хорошему настроению. Потому что на улице стоял июнь, причем последняя его неделя — и что-то сажать или сеять явно было уже поздно. Ну, кроме, разве что, репы — но вот репных семян мне «эти» отвесить явно забыли. Ну а с «дарами нетронутой природы» здесь точно было грустновато: грибы уже потихоньку пошли, но росли они только вдоль опушки, где в основном росли небольшие осины, березки, разная черемуха с рябиной — и иногда попадались ягодники (главным образом брусника и иногда черничники небольшие встречались), а вот в темном еловом лесу грибов что-то было не видно. Я понадеялся на то, что попозже грибы в лесу все же появятся, но на всякий случай тщательно обирал опушку леса, причем вообще все знакомые мне грибы брал: все, что было невозможно засушить, я сразу съедал, а что возможно, понятное дело, сушил. Мысль часть грибов засолить, у меня мелькнула, потому что в лесу попадалось довольно много волнушек — но она промелькала мимо: в традиционном трактирном коробе с солью этой соли было, на взгляд, килограммов пять, а запаса мне «эти» не предоставили: вероятно, решили, что мне и этой соли хватит. Периодически я ловил рыбу: слава богу, «эти» мне принадлежности для рыбалки подкинули. Но особо рыбалкой не увлекался: рыбу хранить было особо негде, в леднике-то температура была выше нуля и там она дня три могла пролежать, а вот устраивать что-то вроде «новозеландского хранения» пока что просто не получалось: дров на то, чтобы печь постоянно топить, не хватало. Казалось бы: рядом дремучий лес — но с дровами действительно было довольно напряженно: свалить елку с толщиной ствола за полметра у меня бы сил не хватило, а «мелочи» в бору вообще не было. А то, что можно было собрать на опушке… В трактире хранился минимальный запас дров, поленницы рядом не было, а по моим прикидкам даже на зиму запасти достаточно дров при нынешнем «изобилии» можно было лишь с величайшим напряжением сил. В радиусе примерно километра от дома я нашел всего две упавшие ели, причем что-то (скорее время) их от большей части веток уже очистило, а перетащить к дому ствол мне и в голову не пришло: поднять такой явно было не в человеческих возможностях. Кое-что я все же оттуда приволок: несколько толстых ветвей, с одной ели отпилил относительно целую верхушку и, порубив ее на месте, дровишек к дому все же сколько-то приволок. Но в «прошлой жизни», как я точно знал, на поддержание тепла в таком доме в суровую зимнюю пору дров требовалось кубов шесть-семь, а к середине июля я едва полтора куба запас. Ну да, все же часть дровишек я сразу и сжигал… Из «овощей» в изобилии у меня тут была только крапива, а вот я мясом получилось как-то не очень: в бору живности («четырехлапой») практически не было видно, разве что белок по деревьям шастало довольно много. А в узкой (метров в пятьдесят) полосе между ельником и рекой, из которых мелколесье занимало от силы метров двадцать, зверей вроде было и немало (то есть Тимка и Таффи себя тут пропитанием пока обеспечивали почти полностью), но чего-то более крупного, чем мыши, я так и не увидел. Мышей я тоже только в задушенном котиками виде замечал, а так как зверики считали своим долгом и со мной добычей поделиться, периодически из них супчик себе варил — но запасти мяса на зиму возможности не имел. Хотя был абсолютно уверен: если от дому отойти подальше, мяса добыть будет несложно. Я ведь точно знал, что люди живут очень недалеко, а сейчас прожить без охоты вряд ли было возможно — и люди это наверняка точно знали, а потому селились там, где зверь имелся. Вот только куда-то отходить у меня пока желания не возникало ни малейшего, так как я с трудом успевал дом к зиме подготовить. Нужно же было и дров запасти, и грибы (хоть сколько-то) насушить. И кое-что построить тоже было бы крайне неплохо. А еще у меня были некоторые опасения по поводу того, что люди-то на самом деле жили очень недалеко, и они могли за время моего отсутствия зайти ко мне в гости — а вот останется ли в доме хоть что-то после их визита, у меня не было ни малейшей уверенности. И я даже примерно уже выяснил, где люди попадаются: «свой» бор я прошел все же вдоль и поперек и в нем следов человеческих не заметил — а вот там, где сплошной ельник переходил в лес более или менее смешанный (все равно с преобладанием елок), я заметил какие-то явно человеческие тропинки. Не звериные тропы: звериные и выглядят не так, и запах у них… такие тропы головешками точно не пахнут. Правда, понять, почему эти тропы обгорелыми палками завалены… не то, что завалены, но они (причем явно недавно обгоревшие) довольно часто встречались. Я думаю, что часто: больше полусотни шагов по такой тропе я пройти не рискнул, но и на этой дистанции с десяток головешек все же заметил. Но люди явно были, и были они недалеко: тот край бора, где я тропинку заметил, от моего дома находился ближе двух километров. Да и вообще этот бор простирался от моего дома примерно на пару километров к югу и уже километра на три, а может и чуть больше, к северу. Такой полосой шириной километра в полтора-два — и во что меня в нем больше всего удивило, так это то, что в бору жили две рыси, причем очень уж близко друг к другу. Насколько я знал по прежним жизням, эти кошки (не коты, а именно кошки) вели исключительно одиночный образ жизни и на свою территорию (в диаметре обычно километра три, а то и больше) других кошек не подпускали. Точнее, они обычно сами близко к другим кошкам не селились– а тут между двумя логовами и было-то метров шестьсот. Хотя… рыси все же охраняют именно свою «охотничью территорию», а в этом лесу кроме белок других зверей просто не было, значит, им и делить было нечего. Ну, я так думаю — хотя теперь было непонятно, почему они вообще поселились там, где с дичью столь напряженно. Впрочем, птиц-то в этом бору водилось очень много — а рыси неплохо по деревьям лазать умеют, так что, возможно, им здесь удобнее какие-то тетеревов, глухарей и прочих ворон с дятлами ловить. Но я об этом даже долго думать не стал: с рысями мы «визуально встретились», решили, что друг другу мы не мешаем, а кулинарного интереса тоже не представляем — и на этом общение было закончено. Почти: я все же решил, что что-то вроде домика Рыси я рядом с домом все же построю. А пока строил совершенно другие сооружения, и в первую очередь «достраивал» сам дом. Потому что дома для трактиров строились вовсе не для того, чтобы в них жить: они предназначались только для нечастых ночевок разных прохожих, которые ночь проводили в тепле, обеспеченных жарко растопленной печкой с чугунной плитой. И стены в таких домах ставились «в один кирпич», то есть тепло они держали только пока печка горит. Так что я срочно дом стал утеплять. Самым что ни на есть примитивным способом: месил глину (даже не месил, а кучи глины проливал водой и в них глина становилась через пару дней достаточно пластичной), а затем этой глиной с камышом и ивовыми ветками стены снаружи на полметра в толщину наращивал. Получалось, мягко говоря, хреновато, к тому же больших берез поблизости не было и даже какую-то гидроизоляцию сделать было нельзя — но уж лучше так, чем никак. А еще дополнительно укрывал черепичную крышу пучками камыша: в доме-то даже чердака не предусматривалось… Так что сачкануть у меня времени совсем не оставалось — но теперь я был уверен, что котики зимой не замерзнут. Ну и я тоже — тем более, что с дровами на зиму проблему все же решить у меня вышло. С дровами проблема решилась несколько странно, но, скажем, очень вовремя: я заметил плывущую по Яузе довольно большую березу: ее, судя по всему с речку с какого-то подмытого берега свалило. Причем давно: дело было уже в конце августа, а береза была совершенно голая, без листьев. И без мелких веток, а как раз в конце августа прошло несколько ливней, вода немного поднялась, мелкие ветки — если они дерево как-то удерживали — обломись, и дерево поплыло дальше мне на радость. А я, как его заметил, не раздумывая за ним в речку и бросился, с веревкой в руках. Веревку за дерево зацепил, подтащил его к берегу… Еще я понял, почему в России купальный сезон традиционно в первой декаде августа заканчивался: замерз я за несколько минут, проведенных в воде, как цуцик. Но потом, когда я все добытое распил, расколол и сложил в поленницу, решил, что мерзнул я все же не напрасно: с этой березы дров у меня получилось нарубить кубометра три, даже чуть больше. Да и, пока я дрова рубил, согрелся так, что потом глаза застилало… И к зимовке я успел подготовиться очень неплохо, и даже грибов насушил, как мне кажется, достаточно. Хотя в основном у меня были запасены грибы, в сушке не самые лучшие: маслята и моховики. Потому что под елками, к моему удивлению, из грибов (ну, которые я считал безусловно съедобными) кроме маслят вообще ничего не росло. А на опушке иногда белые и подберезовиками попадались, но их было почему-то очень мало — а вот моховики иногда чуть ли не сплошняком росли. Так что за собственное пропитание я уже совсем не беспокоился, а вот как котикам корма на зиму запасти, я не очень хорошо представлял. То есть на одну зиму им почти наверняка и того запаса, который мне «эти» подкинули, хватит, но все же было бы неплохо зверикам что-то более разнообразное подыскать — а у меня, кроме варианта с подледной рыбалкой, ничего «рабочего» не просматривалось. Вовремя я успел хотя бы грибами запастись: числа пятнадцатого сентября грибы в лесу закончились. То есть я число все же приблизительно знал: по-прежнему я умел точную дату исключительно в день летнего солнцестояния определять. А еще и утверждать, что грибы именно в этот день закончились, я не мог: они постепенно уже с начала сентября мне все реже попадаться стали, а в этот день я вообще ни одного оба в лесу уже не нашел. А на следующий день (точнее, на следующую ночь) температура впервые в этом году упала ниже ноля — и это я без градусника определил: на стоящей у крыльца миске вода покрылась ледком… Но похолодание было и временным, и очень локальным: на берегу трава в нескольких местах пожухла, прихваченная заморозком, но большей часть продолжала зеленеть, а следующий заморозок уже числа десятого октября случился. И именно в этот день мне в очередной раз улыбнулась удача: я через окно увидел, как возле зарослей камыша у излучины примерно в полукилометре от дома стая гусей садится и, схватив лук с тулом, полным стрел, побежал их добывать. Все же далековато было, я немного напутал: это были не гуси, а утки — птички, только условно съедобные — но парочку я подстрелить все же сумел. А когда, весь промокший (их же из воды доставать мне пришлось) шел домой, прямо на меня из лесу выбежал олень. И его я не упустил, подстрелил, даже не задумываясь: у меня-то стрелы только «бронебойные» были. А потом понял, почему олень на человека выскочил: он от волков убегал. Однако в туле стрел все же много, и я дополнительно разжился четырьмя уже зимними волчьими шкурами. А затем целых две недели эти шкуры превращал во что-то пригодное для использования. Относительно пригодное: сами по себе шкуры мне правильно выделать оказалось не очень и сложно, но вот именно использовать из было пока никак нельзя: ниток у меня не было. Можно, конечно, было и ручку от переноски распустить, но почему-то мне эта идея не понравилась — так что я по замерзающему лесу еще раз прошелся, крапивы нарвал сколько донести к дому смог, и занялся уже «текстильным производством». Очень, между прочим, умиротворяющая работа, к тому же для будущего сельского хозяйства полезная: из огромного пучка сухой крапивы получается небольшой пучок кудели — и огромная куча мелких отходов, которые, как я уже хорошо знал, очень полезна в деле повышения урожайности огородных грядок: если эту труху закопать в землю, ее очень быстро червяки перерабатывают во что-то, растениям необходимое. Понятное дело, что специально траву на труху переводить — дело просто глупое, но если она получается все равно в качестве отхода очень нужного «производства», то почему бы этим не воспользоваться? Разве что пока у меня никакого огорода не было, но ведь всякого зерна у меня в леднике хранилось несколько ведер, так что трухой можно будет и поля «удобрить» — ну, следующей весной, потому что я пока что даже не решил, где буду грядки копать или поля обустраивать. Да и нечем мне было копать и пахать — но это пока нечем, а вот наступит весна… Однако весна наступит еще не скоро, а пока только зима наступила. В начале ноября наступила, с первым снегом. Но и первый снег успел растаять, а всерьез зима настала уже в конце второй декады ноября — и вот она наступила уже всерьез. Снег дня три без перерыва валил, а температура даже днем выше минус пяти не поднималась. И Тимка с Таффи уже на улицу предпочитали не выходить, не нравилось им по глубокому снегу бегать. А я порадовался тому, что в трактирах все же окна нормальные ставились и в доме по крайне мере днем относительно светло было. Я бы, честно говоря, тоже из дому бы не выходил, но хотя бы за дровами выходить приходилось — и во время одного такого выхода мне показалось, что на опушке несколько интересных зверей промелькнуло. Ну, мне до опушки идти всего-то метров тридцать, так что я прогулялся — и увидел на снегу отпечатки разных лап. Очень разных, и следы рыси меня даже не особо и удивили, а вот заячьи заставили задуматься. И думал я не очень-то и долго: сказав котикам, что скоро вернусь, решил посмотреть поближе, где тут зайцы водятся и попробовать. Какие нынешние зайцы на вкус. А когда я зашел в лес, до меня дошли сразу три вещи. Первая: почему в лесу нет ни мелкой поросли, ни грибов. Вторая — почему рыси именно здесь решили поселиться. Ну а третья… третья дошла позже, когда я уже домой вернулся. Откровенно говоря, на особо успешную охоту у меня особой надежды и не было: заяц — дичь не очень простая, а я — вообще ни с какой стороны на Бых похож не был. Но ведь иногда и мне зайца подстрелить удавалось, а на опушке я следов заячьих увидел довольно много. Но когда я вошел в лес, сильно удивился: снега там на земле не было совсем. У меня возле доме его уже больше полуметра слой образовался, а тут разве что в нескольких местах он был виден, да и то он там как-то кучками свален был. И до меня не сразу дошло, что весь падавший снег полностью на ветвях елок лежал, и он просто сквозь сплошной полог усеянных хвоей ветвей не просочился. Ну да, елки были снегом укрыты более чем неплохо, но и на них снег в основном на верхних ветках лежал. А так как на земле снега не было, то за зиму тут земля точно промерзнет неслабо — и всякая растительная мелочь просто зимой полностью вымерзала. И грибницы тоже вымерзали — а вот по свободной от снега земле всяким зайцам было бегать просто. Очень просто, и они здесь и бегали, причем чуть ли не стаями: самих их я не заметил, но вот заячьих какашек в лесу было достаточно. А местами и обрывки заячьих шкур валялись: рысям тут в суровую зимнюю пору было раздолье. В смысле пожрать, а вот насчет обустройства логова было сложнее, и две знакомые мне рыси прост выбрали единственные места, где логово можно было обустроить: под когда-то упавшими засохшими громадными елями. Я подошел к одному логову поближе посмотреть, как им там зимуется, и решил, что обустроились они неплохо: все же в этих местах в елках какой-то разрыв образовался и из берлоги даже были снегом присыпаны. Но я к ним все же не ради любопытства подошел, а «в погоне за добычей»: меня, так как с зайцами не сложилось, белки привлекли, и из удалось штук пять уже подстрелить. Ну что, котикам будет что пожевать, мне — я из беличьих шкурок себе рукавицы сделаю: этого элемента зимней одежды мне «эти» не доставили. И рукавицы у меня появись еще до Нового года, а к марту я и легкой (весенней) курткой из белки разжился. А еще разжился шкуркой соболя, правда только одной. И жизнь у меня была спокойной и, можно сказать, размеренной, а удивляло меня лишь одно: я специально от людей не прятался, зимой, бывало, в тихую погоду дым из трубы столбом поднимался — но, похоже, это соседей вообще никак не заинтересовывало. Ну да, конечно, ничего интересного: просто кто-то поселился неподалеку и живет там себе потихоньку. И никого не трогает, так что и хрен с ним… Ну да, я и сам так же поступал, но я-то вообще один жил, и с местными мне встречаться было все же пока еще страшновато. Зато теперь на охоту в ельник ходил почти каждый день, и в большинстве случаев возвращался я с добычей. Даже пару раз удалось зайцев добыть, но в основном у меня белки добывались и изредка тетерева. И белок с удовольствием котики употребляли (правда, для них я тушки все же варил: нафиг нам паразиты всякие нужны). А головы я относил рысям и им же отдавал изредка подстреливаемых ворон. То есть ворон мне всего три раза подстрелить вышло, а потом они меня близко к себе уже не подпускали — но я по этому поводу вообще не переживал: людям (да и котикам) ворон есть было просто противно. А уже в начале марта я заметил, как через лес пробежал олень — и решил, что его добыть будет очень кстати. Этот олень в лес забежал из довольно густого мелколесья и через пару десятков метров обратно в него убежал — но убежал он уже с двумя стрелами в тушке. А избытка стрел у меня не наблюдалось, так что я за ним тоже из еловой чащи вышел. И подойдя к лежащему зверю, я встретил, наконец, двух хроноаборигенов. Они внимательно посмотрели на тушку, затем на меня — и я впервые в этой жизни услышал человеческий голос: — Ты кто? — Я человек, живу тут. — Ты тот, кто живет в страшном лесу? ---------- Жизнь шестая: Люди как люди Я тут, конечно, слегка затупил, по простой причине: на нынешнем языке слово «страшный» звучало точно так же, как и «злой». И поэтому и ответил встречным аборигенам… наверное, не очень в тему: — А чего в этом лесу злого-то? Лес как лес… — А в нем живут страшные звери, много в одном лесу. И другие звери в него заходить боятся, даже медведи не ходят. Термином «страшный зверь» тут именовали рысь — ну а про рысей я очень много знал. Как, наверняка, и встретившиеся мне охотники, а в том, что это именно охотники, сомнений у меня не было: оба с луками, в руках у одного еще и рогатина, а у второго на поясов (то есть за веревкой, которой он подпоясал свой малахай) был заткнут топор. Между прочим, железный, и вроде бы еще у обоих были ножи — но какие, непонятно: на кожаном ремешке через плечо у них висели просто какие-то «длинные меховые мешочки», но из мешочков этих (на ножны, вообще-то, не похожих) торчали вроде как ручки ножей. Ну, я подумал, что ножей, однако уточнять не стал. То есть другое уточнил: — Если зверя называть «страшным», то его, конечно, можно и бояться. А я называю их просто «рысь», и они для меня — всего лишь большие котики. Которые, между прочим, на людей вообще никогда не нападают. — Котики? Это кто? — А котики — это такие небольшие, но очень сильные и ловкие звери, они берегут зерно, которое люди выращивают, от мышей. И защищают младенцев, людям котики очень нужны. И рыси тоже могут дом от всяких врагов защищать, от волков, лис и прочем нечисти. Если рядом с домом живет рысь, волки никогда даже близко не подойдут. — Они нападают на собак. И на овец. И на телят тоже нападают… бывает, что и на телят нападают. — Они нападают только на тех, кто сам на них нападает. Ну и еду себе тоже иногда таким образом добывают — но это если другой еды у них нет. И зимой в этом лесу много зайцев, им еды чаще всего хватает. А если с ними еще и поделиться, дать им немного мяса, которое сами люди не едят, то они не будут и на овец нападать, и на телят. А вот собаки — тут спорить не буду, у них с собаками вражда. Но у меня собак нет, я им мясные объедки отдаю, дичь негодную тоже — и у меня с ними мир. — А почему ты живешь в страшом лесу? — Я не в лесу живу, а за лесом, около реки. И пришел сюда чтобы ухаживать за котиками. Мне велено котиков беречь, так что я место не выбирал: где котики, там и я. — Мы не знаем, кто такие котики… — мужики с видимой жалостью посмотрели на тушу оленя. — А ты очень хороший охотник, и добыча твоя хороша. Очень хороша… Олень был, как бы это поточнее описать… весенний, и изрядно исхудавший — но если в деревне еды уже не осталось, то да, и такой олень будет к столу нелишним. — Вы хотите его забрать? — Это твой олень, в нем только твои стрелы, и ты подстрелил его в своем лесу, мы видели. Забирай… — и в их взорах читалась такое разочарование, что я даже рассмеялся, внутренне, конечно: — Мне весь олень не нужен, хватит только одной ноги и, пожалуй, курдюка. Если вам не нужны его потроха, то я их тоже заберу: рыси их с удовольствием съедят. И их в этом лесу не много, а только две, так что им оленьих потрохов хватит надолго. А еще я, пожалуй, голову заберу: ее котики мои очень любят, ну а остальное вы можете себе забрать. — Ты хочешь отдать нам мясо? — Ну вы же именно за мясом в лес и пошли. Подождите немножко, я быстренько оленя разделаю… Мужики вздохнули и, немного осмотревшись, уселись на торчащий из-под снега ствол какого-то поваленного дерева: очевидно, приготовились ждать долго. Сами они мне помочь разделывать тушу даже не предложили — но это, скорее, объяснялось тем, что олень-то по их понятиям был именно мой, а чужое даже и трогать не положено. Но им долго ждать не пришлось: человеку, который первого своего оленя разделал почти сорок тысяч лет назад и всю оставшуюся жизнь зверей разделывал на регулярной основе… Да, ведь если вдуматься, то можно решить, что я сейчас самый опытный охотник! Но особо вдумываться я не стал: отрубил (ага, все тем же поварским топориком, который я для Бых когда-то сделал) одну ногу, выпотрошил тушку, потроха переложил в сумку: да, рыси их действительно едят с удовольствием. То есть едят то, что я им кладу: сердце, легкие, печень — и это я сразу поделил на две части, уложив каждую в отдельный пакет из «Пятерочки». А кишки я себе решил забрать: что-то давненько я колбасным производством не занимался. Еще сала с курдюка нарезал, но на улице уже весна, сала там маловато осталось… А голову брать не стал: с ней все же возни на самом деле много. Жареные мозги в панировке — это, конечно, вкусно, но тратить запасы зерна даже на панировку я пока был не готов, а котики он мозгов явно не фанатели. Так что я нагрузил пару сумок и, сказав мужикам, чтобы они остаток туши (то есть почти целую тушу) забирали, пошел домой. Собрался пойти, но мужики меня все же немного подзадержали: — Человек из… из-за страшного леса, а что мы тебе должны будем отдать за оленя? — Да мне особо ничего и не надо. А вы репу сажаете? Разве что немножко семян репы. И конопли, если у вас есть. По горсточке. — Мы дадим тебе семена. А как ты их заберешь? — Ко мне, думаю, вы сейчас не пойдете… я сам к вам в деревню приду, когда снег растает. — Мы будем ждать, и семена для тебя приготовим. А еще… кто у вас делает такие топоры? — мужик кивнул на мой «поварской тесак». — Ты рубишь им кости, как… — Я такие сам делаю. И могу и вас научить такие же делать. У вас в деревне кузнец есть? — Есть, даже два. Мы будем тебя ждать… Ну, по результатам первой зимовки я сделал один важный вывод: все не так страшно, как я думал поначалу. То есть я знал, что попал в период «климатического пессимума раннего средневековья», и ожидал чего-то вроде небольшого ледникового периода — но оказалось, что климат сейчас, похоже, мало чем отличается от климата конца двадцатого века. И я даже вспомнил, что где-то читал о том, что борцуны с глобальным потеплением специально сильно занижали данные по температуре этого периода чтобы тогдашнее небольшой потепление представить в качестве грядущего апокалипсиса. А по мне — так погода была вполне даже терпимая. И к концу марта снег большей частью растаял на открытых местах, хотя мороз ночами и пытался доказать, что тут вам не Южный берег Крыма. Однако меня нынешняя погодка вполне устраивала — а еще она устраивала Тимку и Таффи: как только местами из-под снега появилась травка, хищники рванули хищничать накопившихся за зиму в своих норах грызунов. Ну а я приступил к обустройству полей и грядок. Понятно, что поля и даже грядки обустроить нетрудно — но это когда хотя бы имеется относительно приличная лопата. А когда из сельскохозяйственного инструмента имеются только две руки… вру, еще и парочка заостренных палок, то приходится перенимать «опыт предков». Особенно приходится, учитывая, что земли под эти самые поля с грядками у меня немного: только узкая, метров в пятьдесят, полоска между ельником и берегом реки, и две трети этой полоски заросли всяким чернолесьем. А то, что не заросло, могло в половодье и под водой оказаться, так что поработать пришлось и руками, и головой. То есть и головой (немножко), и руками (уже спины не разгибая). И ногами: еще зимой я натаскал довольно много опавшей еловой хвои из лесу — ну, пока она там относительно сухой была. Конечно, эта хвоя в качестве удобрения работает не хуже поваренной соли — то есть на ней вообще ничего расти не может, но я и не собирался ее «в исходном виде» в землю добавлять. А начал я поля готовить еще с начала марта, сразу после встречи с аборигенами — и до того, как снег окончательно растаял, успел подготовить четыре «поля» размером каждое соток в шесть. То есть я специально такие расчищал, площадки под поля заранее вымерял — и у меня получилось для каждого зерна отдельное поле и подготовить. Способ был, наверное каждому известен, кто в школе поучиться успел — по крайней мере по названию, и назывался он просто «подсечно-огневое земледелие». Теоретически можно было просто с деревьев кору ободрать, а потом, когда деревья сами высохнут, их сжечь — но у меня времени ждать просто не было. И поэтому я сначала большую часть деревцев именно «подсек» (только толстые оставил, хотя как раз на них я кору и ободрал прилично), а затем весь «лесоповал» и сжег. Обильно подсыпая в огонь как раз сухую хвою: золы от нее получается много, а все ядовитые для растений вещества в огне «испаряются». Конечно, мне было жалко, что столько дров просто так пропадает, но кушать-то очень хотелось! А насчет дров к следующей зиме — у меня уже появились вполне определенные мысли относительно того, как в будущем проблему решить. Поля, конечно, получились так себе: сверху-то там все почти выгорело (а что не выгорело сразу, я потом отдельно пожег), но корни под землей почему-то сгореть особого желания не испытывали, так что пахать такие «поля» было бы сущим мучением. Но так как мне пахать было просто нечем, я на такую мелочь внимания и обращать не стал. Но все же земельку после «локального пожара» постарался немного разрыхлить, сделав некое подобие тяпки из маленького «обычного» топорика — и спина у меня сильно болеть перестала уже к концу первой декады апреля. А так как сеять явно было еще рановато (снег, конечно, почти полностью сошел, но земля все еще казалась мне слишком холодной), я, повесив переноску на грудь, отправился к соседям в гости на предмет разжиться семенами репы. И еще чего-нибудь: было у меня подозрение, что ни не только репу там у себя сеют. И, должен сказать, мой «официальный государственный визит» произвел в деревне форменный фурор. Все же середина апреля — это совсем не начало марта, так что я одеваться в «бобровую шубу» не стал. Но и жары особой тоже не наблюдалось, так что я решил одеться полегче — и накинул на себя жилетку из волчьих шкур поверх своей «дождевой куртки». Котикам эта жилетка очень нравилась… им нравилось об нее когти точить, и делали они это лишь когда я жилетку на себя надевал. Но делали они это без фанатизма, а только, думаю, для демонстрации того, что «волки им не страшны, пусть они сами котиков боятся». На самом-то деле в этом было большая часть моей вины: из обрезков волчьих шкур я им когтеточку сшил… то есть сшил защитный чехол для ручки дивана, а объяснить им разницу между чехлом и моей жилеткой не успел. Но выйдя на улицу, я понял, что в волчьей жилетке тоже будет жарковато: по ощущениям температура уже градусов до десяти поднялась, так что я переоделся в жилетку уже беличью. И звери, сидя в переноске, уже не пытались из нее меня когтями достать, так что до деревни я дошел без проблем… Ну да, деревня: я проходя по улице (а там именно улица была, хорошо утоптанная тропа, вдоль которой с двух сторон жилища стояли) насчитал штук двенадцать домов. То есть небольших, примерно на метр поднимавшихся над земляными насыпями срубов, над которыми клубился дымок, и несколько сооружения на дома похожих, но там и дыма видно не было, и срубы хорошо если на пару довольно тонких бревен над землей поднимались. То есть все это было какими-то полуземлянками, но сразу было видно: когда люди все это строили, они предварительно все обдумывали и все эти… пусть будут землянки, стояли на невысоком пригорке. А вот люди… Поначалу я людей вообще не заметил, так, пара теней промелькнула, когда из лесу только вышел. Но когда я уже достаточно в деревню углубился, из одной «избы» выскочил уже знакомый мне мужичок и первым делом поинтересовался: — Ты, живущий за страш… на рысьим лесом, пришел за семенами репы? Я сейчас их вынесу. Так, то, что лес хотя бы ментально перестает быть «страшным», уже радует. А чем еще меня местные могут порадовать, я постараюсь узнать: — Да, я семена репы возьму с удовольствием. А если у вас еще какие-то семена есть, я могу их поменять на что-то вам уже нужное… Мужичонка крикнул куда-то внутрь дома, что это пришел человек из-за страшного леса, который нам оленя подарил, и народ зашевелился: уже из нескольких домов люди выходить стали, причем все о чем-то переговаривались (подозреваю, что обсуждали мою слишком уж «прогрессивную» для нынешнего времени одежду). А звери мои подняли в переноске гвалт и ор: много людей, которые наверняка захотят им что-то вкусненькое дать, а я их не выпускаю — ну и переноску я открыл. И оба хищника мгновенно оказались у меня на плечах. А народ, увидев моих славных звериков, просто замер и над деревней воцарилась тишина. И тут из одного дома вышла какая-то женщина, в накидке из волчьей шкуры, а мои хищники, увидев «любимую игрушку», с радостным мявом бросились к ней. Правда, после моего крика «Тимка, Таффи!» они остановились и с самым виноватым видом вернулись, и Таффи снова ко мне на плечо запрыгнула, а Тимка вообще в переноску забрался и только голову наружу выставил, оглядывая окрестности. Ну а я случаем воспользовался: — Извините моих котиков за то, что они, возможно, кого-то напугали. Они вдаль видят не очень хорошо и решили, что это волк на человек набросился. И побежали волка убивать и человека спасать… — Человек, который живет за… рысьим лесом, твои… котики что, даже волка могут убить? — Ну… на вид они, конечно, не очень большие, но очень сильные и ловкие, и все другие звери это знают. Там, где я жил раньше, даже рыси им свою добычу приносили, и я лично видел, как котики за медведями гоняются. Но людей они любят, им очень нравится жить с людьми и даже ухаживать за младенцами. Они только собак не любят чужих… — У нас в деревне собак нет. Мы несколько раз пытались их завести, но страш… рыси их почти сразу убивали. Рыси даже в деревню заходили чтобы собак убить… — Я думаю… то есть я знаю, что с рысями можно и насчет собак договориться. — Ты можешь с ними разговаривать⁈ — Нет. Но котики могут, а я умею разговаривать с котиками. И если их хорошо попросить… только это будет не очень быстро. Однако, раз у вас собак нет, то об этом мы потом поговорим, а сейчас я за семенами пришел. А что еще, кроме репы, у вас есть? И домой я пошел, унося и репных семян крошечный туесочек, из березовой коры сделанный, и примерно по стакану гороха и конопли. А еще, что меня очень сильно порадовало, тут уже сеяли свеклу и морковку, так что мне и этих семян немножко дали. Совсем немножко, буквально по щепотке — зато выдали с дюжину свеклин (все же еще довольно мелких) и несколько морковин (эти уже «среднего размера» были). А еще местные (мужики только, бабы просто стояли в отдалении и молча за нашим общением наблюдали… за исключением трех баб, которые очень громко пытались успокоить ту, которая в волчьей шкуре вышла) принялись у меня выпытывать, «что котики любят», но не вообще, а в кулинарном смысле. И меня такой интерес несколько удивил, но очень быстро ситуация прояснилась: я же мужикам еще в лесу сказал, что «приглядываю за котиками», а они, оказывается, очень хотели вызнать, как все же «правильные топоры» делать. И мы ситуацию очень быстро разрешили: договорись, что я у себя дома чуть позже (после окончания полевых работ) местных кузнецов обучу. А еще обучу их спокойно ходить через «рысий» уже лес… Посевная у меня прошла… успешно прошла: я просто разбросал по выжженным полянам примерно по половине содержимого горшков, хранящихся в леднике и разровнял поля деревянными граблями. Ну, еще туда же высыпал немного накопанного у реки песка. Немного совсем, мне пришлось в сумках перетаскать этого песка примерно по паре кубов на поляну. Но я за год мышцу подкачал довольно прилично, так что справился. И огородик возле дома разбил: там репу посеял, на отдельной «клумбе» высадил и свеклу, и морковку (то есть те корни, которые мне подарили: на следующий год, если все нормально будет, у меня и свои семена появятся). И, конечно, лук репчатый — но, боюсь, лук тысячелетний будет все же похуже нынешнего, однако нынешнего я вообще пока не увидел. Но наверняка увижу: раз слово в языке было, значит, им именно лук и называли. А когда я с сельским хозяйством на текущую весну закончил, снова в гости к соседям сходил. И соседи к встрече меня даже приготовиться успели (хотя уже позже я узнал, что задачу им поставил практически неподъемную): они к моему приходу заготовили две заячьи тушки. Весенние, но все же не особо и худосочные, эти зверюги зимой тоже очень неплохо питались, объедая кору с густых ивовых кустов и небольших осин. Или еще чего-то себе пожрать находили, так что у зайцев только жира поменьше стало, а с мясом было все в порядке. И когда я повел «учеников» к себе уже в гости, я окончательно понял, почему рыси такое местечко себе для жизни выбрали. Примерно с километр от деревни до «моего» ельника земля была какой-то болотистой, не болотом, но чем-то похожим — и все здесь заросло именно мелколесьем с преобладанием как раз осин. И осины больше частью стояли снизу обглоданными, а многие вообще наполовину съедены были. На верхнюю половину, очевидно, их как раз зайцы зимой и поедали. И скорее всего по этой причине «настоящий» лес там просто вырасти не успевал, а вот для зайцев тут было раздолье: летом (и даже весной уже) много сочной травы, зимой та же осина — и они в этом лесу (который, как мне пояснили, вдоль всего «рысьего» леса километровой полосой шел) очень успешно размножались. А рысям сюда дойти было не особо далеко — но зайцы тоже не дураки были: они подальше от рысей не мигрировали. Потому что ну что рысь: максимум один заяц в сутки — а на рысью территорию ни лисы, ни волки (которые часто зайцев убивали даже будучи сытыми) старались не заходить. Симбиоз такой получался зайцев с рысями, а когда все же кто-то (и чаще это не псовые были, а потомки обезьян) начинал на зайцев охотиться, многие убегали как раз в ельник: зимой там именно убегать было куда как проще, чем по глубокому снегу шастать. Причем чаще сего именно убегали: оказалось, не я один зайца только по случаю добыть могу, мужики сказали, что им тоже очень редко зверя этого добыть получается. Но тут они уж постарались, и добычу у себя в леднике почти неделю к моему приходу хранили… Ну и по дороге вообще смешно получилось: я в сопровождении небольшой толпы аборигенов (а с кузнецами еще человек десять решило идти, думаю, чтобы при необходимости чтобы их от каких-то «неприятностей» защитить) зашел в лес и, когда мы уже больше половины пути по лесу прошли, я остановился и сообщил сопровождающим: — Знакомьтесь, это ­ Кусь. Это у рыси имя такое: Кусь. Неподалеку от тропы (а «тропу» я проложил как раз по границе угодий двух хищников) на нижней ветке здоровенной ели сидела хищная зверюга в внимательно на нас смотрела. Рыси-то быстро приручаются, даже взрослые рыси, и эти уже про меня кое-что знали. Так что я взял в руки одного зайца, подошел поближе в елке, положил мясо на землю и сказал (не рыси, а чтобы люди меня услышали): — Это тебе от меня и от всех тех людей. Они — люди хорошие, плохого тебе не желают. Вот, мяском решили тебя побаловать… Зверюга аккуратно спрыгнула с ветки, медленно подошла ко мне. Внимательно посмотрела на меня, потом на застывших на тропе людей, сначала зайца лапой потрогала, а затем, схватив его в пасть, с каким-то утробным урчанием убежала в лес. Ну да, охотиться сильно беременной кошке все же трудновато — но если тебе мясо приносят, то можно и без этого обойтись. Второго зайца я просто положил на другой стороне тропы, точно зная, что Кись (так я вторую зверюгу для себя назвал) мимо подарка не пройдет. А то, что она нас встречать не вышла, так это от осторожности: раньше-то она в лесу одного меня встречала, а тут целая толпа в лес завалилась. И зайца я положил и дальше пошел, а народ за мной двинулся… осторожно, и не успели мы отойти и на полсотню шагов, как все «и сопровождающие меня лица» хором повернулись и стали появившейся из лесу хищнице кланяться. Я-то зайцев не бросал, а аккуратно на землю клал, и они, вероятно, решили, что я зверям кланялся и подумали, что так и следует при встрече со зверем поступать. Но, поскольку и Кись просто подношение схватила и с урчанием убежала к себе в логово, идущие со мной люди успокоились: я же им сказал, что звери для людей не опасны, а в современном языке даже слова для понятия «ложь» не существовало. Правда, было слово «ошибка» — но рыси показали людям, что я тут не ошибался. А затем все пошло примерно так, как я и планировал, только пошло все совсем даже не так: пришельцы первым делом (уточнив у меня, где тут можно деревья рубить) бросились строить для кузнецов «временной жилье»: я ведь деревенских предупредил, что «учеба» займет минимум месяц. И оказалось, что такая толпа «сопровождающих» именно с этой целью со мной и пошла. А после того, как они за день такое жилье выстроили, народ уже самостоятельно домой ушел, они даже не попросили меня их сопровождать. Я их, конечно, предупредил, что идти нужно только по тропе (рыси все же могли свою территорию и защищать броситься: люди-то были ей незнакомые), но все обошлось (и я проверил, на всякий случай через лес их проводив… незаметно). И после этого я приступил к построению тут новой цивилизации… ---------- Жизнь шестая: А мужики-то не знают! Ну что сказать: Кусь и Кись поняли, что наконец-то и на их улице перевернулся грузовик с пряниками. То есть им вовсе не сладких мучных изделий обломилось, но народ, теперь постоянно шастающий между деревней и моим домом, рысям подношения заносить никогда не забывал. Конечно, зайцы или так свиные окорока зверям доставались редко, но птицы разной тоже рысям доставалось немало: как раз перелетные косяками пошли, а охотники птицу добывать неплохо тут умели. А мальчишки (а шастали в основном именно они) как минимум несколько мышиных тушек им оставляли. А может, и девчонки: тут «половой диморфизм» в местной популяции сапиенсов очень интересно проявлялся: мужики все ходили в штанах и рубахах, а бабы — в платьях. Но дети (и девки до момента официального замужества) все только в штанах и щеголяли, так что когда детям лет по восемь-десять было, отличить парней от девчонок было почти невозможно. А дети ко мне бегали исключительно с одной целью (если целью не считать то, что они кузнецам и поесть приносили): они искали болотную руду по берегам Яузы. Этой руды и в других местах вроде немало было, но здесь особо «богатые залежи» образовались: возле «страшного леса» никто руду не копал уже чуть и не столетиями, так что кучи руды перед моим домом росли очень быстро. Но когда я приступил в постройке печи для получения кричного железа, то с огромным удивлением узнал, что нынешние кузнецы вообще этим не занимались! Они занимались работой, полностью названию профессии соответствующей, то есть ковали железо (и делали всякие полезные штуки из него), но ковали они все «из материала заказчика». То есть губчатое железо им мужики местные приносили, и это железо вообще в каждом доме самостоятельно выделывалось! Меня это ну очень сильно заинтересовало, так что я пошел и специально за «процессом» понаблюдал, причем «с самого начала», и процесс мне показался довольно забавным. Мужики (не кузнецы) сначала собирали осколки всякой глиняной посуды, толкли их (получая «керамический песок»), его смешивали уже с нормальной глиной и лепили из этой смеси большие горшки. Очень большие, иногда даже емкостью ведер по пять, но довольно специфические: с несколькими дырками чуть повыше дна. И по форме похожие на амфоры, просто дно у них было не острое, а, скажем, сферическое. Затем горшок этот обжигался, а когда остывал, то его заполняли уже смесью угля (древесного, конечно) и болотной руды, причем куски руды выбирали покрупнее, мелочь в горшок не клали. А затем уже этот горшок запихивали в стоящую в доме печь! Причину этого я понял быстро: в домах тут печи были с довольно высокими трубами, так что тяга получалась очень хорошая и воздух через дырки возле дна горшка неплохо так втягивался, никакого дутья не требовалось. И вот этот горшок в печи почти целый день и стоял, преобразуя руду в искомое железо, и часто (не всегда, но все же почти всегда) в процессе в него сверху и еще углей подсыпали. Но главным образом уголь добавляли вокруг горшка, так, чтобы горящие угли все же почти прикрывали дырки в горшке. И у обычной печке у людей получалось столь полезное в народном хозяйстве железо! Причем с минимальными усилиями это у них получалось! Ну, конечно, шлака в полученном железе тоже было очень много, и, мне кажется, «выход годного продукта» был явно маловат — но у местных сырья хватало, а потребности в железе пока были невелики, так что лучшего народ и не желал особо. То есть не желал, пока не увидел мои стальные уже топоры, но особого прилива энтузиазма у кузнецов на предмет освоения новых технологий я не заметил. То есть они были очень даже не против научиться делать стальные изделия, но вот понять, почему для этого им придется самим железо делать, они не смогли, ведь всем же известно, что железо другие у себя в печках делают, а их работа в ином заключается. Все пятеро не могли, но не могли лишь поначалу. И как раз поначалу они не совсем понимали, почему работа по выделке стали началась со строительства «угольной» печи: сами они уголь для свое металлургии вообще просто в кострах жгли, и не сказать, что углей у них получалось много меньше, чем у меня, даже больше: в костре-то видно, когда очередная деревяха превратится в уголь, и ее тут же люди вытаскивали и гасили, пряча в горшок с крышкой. А в моей угольной печи половина потенциальных углей сгореть успевала — однако из нее получалось и много смолы, для металлургии очень не лишней. И вот когда я в своей уже «железной» печке получил крицы из толченой руды (то есть, можно сказать, из «не заслуживающей внимания мелочи»), и крицы у меня получились по нынешнему времени просто «громадные», народ потихоньку начал понимать, что «в этом что-то есть». Ну а когда я попросил их заняться уже «традиционной работой»… Чтобы заниматься ковкой, нужна наковальня. И сейчас в качестве наковальни кузнецы использовали в основном большие камни. Что было полностью объяснимо: я же прекрасно помнил, каких мучений мне стоило изготовить первую мою даже не наковальню, а наковаленку, и сколько лет на это было потрачено. А тут я предложил кузнецам (всем пятерым, к первым двум еще коллеги и соседних деревень как-то быстро присоединились) вытащить мою стальную литую наковальню из сарая и поставить ее под навесом, изображавшим кузницу. Ну, пятеро мужиков с веревками (крепкими, конопляными) наковальню на место легко поставили — но сам факт ее существования поверг в общем-то крепких и умелых мужиков в какой-то религиозный экстаз. Ну а затем началась «технология»: цементация железных тонких пластин в глиняных «ванночках», затем изготовление из них небольших (и уже «почти стальных) заготовок. И первым стальным изделием 'в новой жизни» у меня был изготовлен небольшой пробойник, а вторым — серп. И серп у меня очень вовремя получился: как раз во второй половине августа уже и «хлеба созрели», так что у меня и «уборочная» прошла, я считаю, с большим успехом — но на время страды, понятное дело, обучение у меня прервалось. То есть я уже в кузнице не пыхтел, а кузнецы вообще как бешеные там всякое ковать бросились. Но они не серпы ковать стали: сообразили, что на текущий год это занятие уже несколько поздновато стало, так что они для себя стали ковать стальные молотки и кувалды, имея в виду к «следующему сезону» и собственные деревни столь удобным и качественным инструментом обеспечить. Потому что сейчас молоты у них были железные, и их надолго не хватало: бойки довольно быстро все же плющились, и их постоянно требовалось заменять на новые — а мои, стальные (я им не сказал все же, что у меня они вообще литые были) после целого сезона в кузнице все еще оставались «как новые». Ну и пробойники, чтобы в молотках отверстия для ручек проделывать, тоже для них оказались вещами очень не лишними. А урожай у меня собрался просто феноменальный: с каждого моего поля получилось собрать не меньше пары центнеров, а рожь вообще по урожайности все рекорды побила и с шести соток я ее почти три центнера собрал. Я вспомнил, что когда-то на Вологодчине мужики по гари собирали до восьмидесяти центнеров этой неприхотливой культуры — но только в первый год, когда зерно буквально в золу сеяли, потом урожаи очень быстро падали. И соседей мои достижения в сельском хозяйстве тоже очень сильно заинтересовали, но я им все же смог объяснить, почему семенами с ними делиться не стану, и они мои объяснения приняли. А приняв, в сентябре занялись «подготовительными работами»: рядом с моим домом быстро выстроили четыре новых «избы», в которые быстренько переселилось человек двадцать взрослых баб и мужиков. И хотя «мои проекты» жилищ им понравились не очень (по их меркам, маловаты избенки были), они все же построили именно то, что я им сказал: копии моего «трактирного дома», только на этот раз вообще полностью из необожженных кирпичей. А вот печки и крыши ставились уже «нормальные»: печи «русские», средние, из небольших обожженных кирпичей, а на крыши они и черепицу наделали. Не потому, что подумали, что это будет лучше их традиционных конструкций, а потому что «так надо»: у меня, вон, урожаи невероятные, может они такие получаются потому что и дом мой тоже «невероятный». А народ возле меня поселился по одной важной причине: я местным рассказал, что «мое зерно» рядом с их полями сеять просто нельзя, так как семена получатся уже плохими. И им на «новые сорта» переходить можно будет только тогда, когда им на все свои поля новых семян хватит — а пока их мало, нужно возле меня поля большие обустроить и там как раз семеноводством и заниматься. И граждане решили, что один я новые поля обустраивать буду слишком уж долго, а вот если они мне в этом непростом деле помогут, то уже через год и сами смогут сменить используемые культуры. И ко мне «временно переселились» в основном взрослые, детей в этой команде было всего трое: один мальчишка десяти лет и две девчонки лет уже по двенадцать: их задача состояла в том, чтобы взрослых обеспечивать вкусной и здоровой пищей. Но вот я между ними обязанности распределил, как почти сразу выяснилось, неправильно: я показал, как рыбу удочками ловить, парню — но девчонки у него удочки отобрали и сами рыбалкой занялись, а вот готовить пойманное (и собранное, а так же найденное) стал как раз этот мальчишка. И особенно шустро он этим занялся, когда я сумел выжать из конопли немного маслица: я как раз где-то к октябрю сделал небольшой пресс для выжимки (очень небольшой, в него конопляного семени хорошо если полстакана помещалось), но с конопляным маслицем оказалось очень просто жарить рыбу в панировке. А до того местные-то конопляное зерно употребляли исключительно в виде каши! Кстати, каша получалась довольно вкусная и очень, понятное дело, сытная — ну, если ее все же посолить. Кстати, насчет соли тоже следовало побеспокоиться: соль как таковую нынешнее население уже знало, но она тут была все же изрядной ценностью. Впрочем, я надеялся, что на следующий год, а то и на два мне соли все же хватит (с аборигенами я ей делиться и не собирался), а потом проблему мы (уже вместе с местными) решим. Причем решим быстро и просто. Просто — потому что здесь уже была очень даже развитая цивилизация. Довольно своеобразная, но именно что цивилизация, причем действительно развитая. Ну, о том, что железо тут производилось буквально в каждой деревне, я уже понял. И у меня хватило ума сообразить, что железа тут делалось как бы не больше, чем в Риме вместе с Грецией, хотя бы потому, что с рудой тут точно ни малейших проблем не было. Конечно, железо это было довольно паршивое, и я думаю, что кучи железных инструментов тем же археологам не попадалось потому, что ржавели эти железяки очень быстро и на самом деле за несколько лет полностью «исчезали». А инструментов железных было у нынешних «москвичей» чуть больше чем дофига: поля они обрабатывали какими-то тяпками, как раз из железа и сделанными, урожаи собирали большими (и тоже железными) ножами. Впрочем, использовали они и орудия каменные: все же нынешнее железо было довольно мягким, лезвия тупились очень быстро, так что иной раз накосить травы или хлеб собрать быстрее получалось деревянными «косилками» со вставленными в них острыми осколками кремня. Однако появление стального серпа должно было уже в следующем году деревяхи с каменьями полностью вытеснить. То есть все же пока вытеснить частично: пока возможное производство стали ограничивалось тремя ближайшими деревушками. Причем небольшими, в самой ближней (она километрах в трех по прямой от моего дома находилась) народу (взрослых, всех, включая нескольких стариков со старухами и всех баб) проживало чуть больше сотни человек, в следующей (располагавшейся километрах в семи) — уже меньше сотни, а в «самой дальней», до которой было идти уже километров десять, жило около полутора сотен человек. Но эти деревни разместились в довольно узкой полосе между Яузой и Чермянкой, а всего в радиусе километров двенадцати от моего дома деревень этих насчитывалось точно больше десятка, и некоторые по численности населения были заметно больше мне известных. А если взять всю территорию Московской и Тульской области… Взять-то я мог что угодно, но, как говорилось в старом анекдоте, кто ж мне даст-то? В смысле, информацию кто мне предоставит? Те, с кем я успел тут познакомиться, с уверенностью рассказывали еще о семи деревнях, а без особой уверенности уже о паре десятков, и о дальних у них информация была крайне скудной: «да, есть такая деревня, а вот сколько в ней народу живет, неведомо». И неведомо это было не потому, что информация какой-то особо секретной была, а просто потому, что она, информация такая, никому нафиг не сдалась. Но я же в институте разные науки учил, и слово «экстраполяция» мне знакомо — а вот с помощью экстраполяции у меня получалось, что на территории только Московской и Тульской областей жило, причем довольно неплохо, от ста двадцати до двухсот пятидесяти тысяч человек (и это только взрослых). И эти люди успешно вели не самое простое сельское хозяйство, железо добывали «по потребности», одевались, между прочим, отнюдь не в одни звериные шкуры. Ну да, Римская Империя — это вот цивилизация, смотрите все на нее! Ну да, я посмотрел, издали, конечно, но хоть так глянул. И увидел, что кончился «климатический оптимум» — и населения во всей этой империи стало даже меньше десяти миллионов. А тут — самый что ни на есть «пессимум», а народ по-прежнему живет и даже в чем-то благоденствует. В смысле, вымирать точно не собирается: я еще нынешние «легенды и мифы» из чистого интереса поизучал, сказания разные — и пришел к выводу, что за последнюю сотню лет тут население не вымирало. Конечно, райской жизнь сейчас назвать было трудно, но… В деревнях было довольно много разной скотины, и больше всего тут было свиней. То есть свиней много было летом и осенью, а за зиму из поголовье резко снижалось и уже в марте народ держал только свиноматок и пару хряков на всю деревню. А свиноводство странным образом привело к развитию плодоводства, а точнее — к яблоневодству: возле практически каждой деревеньки был высажен яблоневый сад. Правда, яблоки на них росли все еще практически несъедобные (для человека), но вот для свинок дерево, приносящее каждый год килограммов по сто яблок, оказалась очень полезным. Причем яблоки с нее большей частью даже не опадали сами буквально до наступления морозов, то есть и со сбором урожая можно было не особо спешить. А свинки, месяц до забоя кормимые именно яблоками, по словам местных, становились намного вкуснее. Вот только яблоки были мало что противные, но еще и мелкие: в саду они в большинстве случаев получались сантиметров около трех в диаметре. Но в лесу (где яблони тоже попадались) яблоки были еще меньше… А еще у свиноводов существовали очень жесткие правила «селекции»: свиноматки всегда выбирались из «собственных» поросят, причем хрюшек на развод оставляли из осенних опоросов, выбирая «самых шустрых и больших». А вот хряки привозились из других деревень, и тут тоже действовали жесткие правила: хряков на развод брали из деревень «шестых по реке или четвертых по дороге», и из одной деревни их брали не чаще, чем через двадцать лет. Хряков меняли каждые пять-шесть лет, свиноматок — строго через четыре года, но чтобы эти правила соблюдать, тут были налажены очень неплохие коммуникации между деревнями. И во всех деревнях, расположенных возле рек (то есть просто во всех) имелись относительно приличные плавсредства. Если речка была маленькой, то в деревне простые лодки-долбленки были, если речка была уже приличной, то уже что-то вроде лодей люди заводили… кстати, такая большая лодка как раз лодьей (с ударением на «о») и называлась. Так что организовать экспедицию за солью мне казалось делом не особо сложным. А еще народ с удовольствием разводил коров (уже на коров похожих, хотя не очень-то и удойных… по моим представлениям не очень), лошади имелись в приличных количествах — и лошадей уже не для пополнения мясных рационов держали: на них (правда во вьюках) перевозили всякое между деревнями. А еще на лошадях просто люди ездили, но не туристы, а те, кто договаривался о междеревенской торговле — и благодаря этому любые новости тут распространялись очень быстро. И я это на собственной шкуре почувствовал уже в начале ноября, когда ко мне в гости приехала целая делегация таких «переговорщиков» на предмет уточнения моих планов как по поводу производства стали, так и по поводу перспектив «правильного земледелия». Да, здесь и сейчас никакого «централизованного правительства» не существовало, но деревенские, скажем, руководители как-то очень быстро и ловко народ на решение важных вопросов умудрялся организовывать. Существование подобной «децентрализованной державы» меня несколько, конечно, удивило, но… вероятно, просто не все обнаруженные сотрудниками «Куликова поля» стоянки человеков в Тульской области в одно время существовали, однако их там все равно сейчас было довольно много: примерно треть из «гостей» как раз из тех краев ко мне приехали. На лошадях, и на нынешнем языке человек, которые ехал на лошади, назывался «конник», но это если он просто на лошади ехал, без седла. А седло (со стременами, правде не совсем для меня «современными»), назывались «гуня»: вот ведь повод для развития разной там конспирологии, ведь тот, кто ехал на коне с седлом, часто назывался «гунник»… И вот в общении я этими «конниками» я выяснил, что мои «предварительные расчеты» по поводу численности народа были, скажем мягко, несколько неверными: народу здесь было раза в полтора-два больше, чем я думал. И народ этот на самом деле представлял собой единую (и довольно мощную) цивилизацию. Да, странную, да, без центрального какого-то правительства — но эта цивилизация «прошла без потерь» нынешний климатический пессимум, а теперь могла развиваться еще более успешно. Причем местные сами поняли, какое счастье (в моем и котиковом лицах) на них свалилось — и они на самом деле очень серьезно продумали, чем в распространении моих знаний и умений они могут мне сильно помочь. И у людей и знания были, мягко говоря, отнюдь не зачаточные: когда я, расспрашивая гостей о численности нынешнего населения, стал кое-что записывать, один из них, увидев это, поинтересовался: — Ты грек? — Нет, а почему ты так подумал? — Ты оставляешь знаки и они похожи на греческие. Не очень похожи… но разные люди их по разному и рисуют. — Нет, я таким образом кое-что сохраняю так, что потом это не забуду. То есть если забуду, то посмотрю на эти знаки и вспомню. — Я знаю, зачем нужны эти знаки… а ты можешь научить людей эти знаки использовать? — Конечно, и я буду даже рад, если другие люди этому обучатся, ведь тогда уже они смогут задавать где-то мои вопросы, их записывать и я потом увижу, какие были получены ответы. Да и другие люди смогут этим пользоваться. — Что тебе для такого обучения будет нужно? — Вопрос простой… но ответ будет сложным. Я могу быстро, буквально до весны обучить этому пяток детей в возрасте лет до десяти: дети просто такому обучаются быстрее. Однако будет нужно, чтобы детей этих кто-то все же кормил досыта и… пока, именно на эту зиму, этого будет достаточно. Но если нужно обучить много народу… для такого потребуется очень много всякого. Нужно будет выстроить специальный дом, где люди будут учиться, еще дома, где они будут жить. И опять, нужно, чтобы у этих людей было и еды вдоволь, и всего прочего, для нормальной жизни необходимого. Но главное, нужно будет сделать кое-что такое, чего пока никто и нигде еще не делает. Я могу отдельно подсчитать, как быстро и какими силами все необходимое можно будет сделать… Разговаривали мы, сидя на установленных у меня во дворе лавках: все же народу приехало немало, и ни в один дом столько просто бы не поместилось. А собеседник мой внимательно посмотрел на лежащую на крыльце моего дома Таффи и на мою реплику ответил с небольшой задержкой: — Посчитай, и можешь не спешить. Детей для того, чтобы научить их этой зимой, выбери сам, а мы сделаем так, чтобы у них все нужное для этого было. А мы к тебе приедем уже весной, когда снег сойдет. Мне сказали, что тебе поручено ухаживать за котиками, и я думаю, что сейчас тебе придется этим очень быстро заняться. Я, конечно, с котиками знаком плохо, но… Рады были с тобой поговорить, а сейчас мы уже поедем, не будем тебе мешать. И все «конники» тут же встали и пошли к своим лошадкам. А я увидел, почему они решили меня покинуть: Таффи явно собиралась меня порадовать первыми в этой жизни котятами, и, мне показалось, она рассчитывала на мою очень деятельную помощь… ---------- Жизнь шестая: Большие мелкие радости Зима, как это обычно и бывает, наступила неожиданно, на следующий день после отъезда «гостей». Где-то с обеда пошел снег, и шел он три дня вообще без перерыва. То есть думаю, что без перерыва: на улицу я вообще в это время не выходил, а придумывал, как бы еще Таффи ублажить. На улицу, к моему некоторому удивлению, выходил Тимка, и удивляло меня не то, что он по снегу бегал в мороз (холода были где-то в районе минус пяти, так что с его шубой замерзнуть ему точно не грозило), а то, что он откуда-то притаскивал Таффи мышей. Притаскивал, клал рядом со сделанном мною для кошки «гнездом» и снова убегал на улицу. Я, конечно же, своей рыжей кошке тоже что-то вкусненькое готовил, но в основном мой «уход за кошкой» заключался в том, что я резал камышиные стебли на маленькие кусочки, наполнял ими лоток — а потом лоток чистил — и это занятие у меня почти все время и съедало: камыш-то, в отличие от пеллет, всякое впитывал не особо хорошо, так что приходилось лоток чистить после каждого посещения его кошкой. И я осознал, насколько же сильно мне «в прошлых жизнях» помогали за этим следить разные дети… Ну а в этой жизни почему-то звери «новых детей» встречали очень неприветливо, так что максимум, в чем они мне могли помочь, так это в добыче собственно камыша сухого — а очень «домашние» мои котики (точнее, только Таффи, Тимка на лоток теперь вообще не покушался… пока морозы серьезные не ударили, не покушался) использовать для своих нужд «дикую заснеженную природу» и не собирались. Но мне кажется, что не собирались они это делать даже не из-за снега и холода: на улице слишком уж шумно было, а котики шум очень не любят. А шум раздавался буквально отовсюду: все же кузницу я на самом деле поставил довольно близко к дому, а там кузнецы работали буквально с рассвета и до заката. И другие мужики (да и бабы тоже) рубили лес вокруг. И как раз вырубкой леса товарищи занялись всерьез: все деревья они рубили, как там в песенке пелось, под самый корешок, а для этого сначала бабы вокруг вырубаемых деревьев даже снег до земли расчищали — ну а после того, как дерево падало, они это место снова снегом засыпали. Но засыпали они землю вовсе не ради того, чтобы ее «от мороза укрыть»: они просто «плотными рядами» передвигались от одного края намеченного поля к другому и снег от следующих деревьев сгребали на уже расчищенные от деревьев места. Причем на будущих полях они вообще все до самой мелкой поросли зачищали, и всю мелочь они просто складывали в большие кучи, а вот стволы потолще — после того, как с них ветки срубались — они тащили к домам и их уже рубили на дрова. Да, дров получалось не много, а очень много, но и дрова они неплохо так сортировали и в печки шли в основном ольха, осина, прочая «мягкая древесина», а вот всю березу, черемуху и прочую «твердую древесину» они оставляли на «металлургию». Правда, такой было все же не особо и много, но на несколько плавок скорее всего к весне набрать дров получится. Еще они отдельно складывали липу — но лип сейчас было очень мало и, что меня расстраивало больше всего, по-настоящему больших лип в «моем» лесу вообще не попадалось. Впрочем, люди мне сказали, что где-то достаточно недалеко и такие есть, но где именно, мне уточнить не удалось: те, кто ко мне пришел помогать с расчисткой полей, этого и сами не знали. А заодно мои добровольные помощники приступили и к расчистке будущей дороги от моего дома к ближайшей деревне. Правда, рубить здоровенные ели они не стали, но вдоль границы участков рысей (довольно кривой, я так и не понял, как тут рыси участки делили) на ширину метров пятнадцать у елок всю кору ободрали. И эти елки за следующее лето засохнут, и вот после этого можно будет потихоньку приступать к собственно вырубке, и вот уже года через три у меня появится дорога, по которой будет нетрудно к соседям и на телеге проехать. Правда, телег тут вообще не было… Телег не было, но были повозки, напоминающие — если только конструкцию смотреть, а не отделку — римские колесницы. Но мне очень не понравился способ прикрепления лошади к такой повозке, однако я уже в прошлых жизнях научился лошадок в плуги и телеги запрягать, так что сразу после того, как котята открыли глаза и Таффи стала более спокойно себя вести, занялся изготовлением хомутов. Довольно непростое изделие все же, да и материалов для изготовления именно хорошего хомута было явно недостаточно: с деревом проблем-то не было, а вот из чего тут делать подхомутник, было понятно не очень. То есть раньше я из делал из сложенных в два-три слоя оленьих или косульих шкур, но сейчас олени в лесу было гостями очень редкими и у меня таких шкур вообще не было, а вот чем их можно заменить… Я все же попросил детишек, которые готовкой еды для лесорубов занимались, натаскать мне «камышиного пуха» (то есть рогозовых початков), но пух этот очень быстро слеживался. Еще, думаю, шерсть овечья подошла бы — но овец в соседних селах не имелось. Правда, у местных конников я заметил что-то вроде войлочных попон, которое они под седло клали, однако в деревне мне сообщили, что попонки эти — строго «привозные», и довольно дорогие. И очень дефицитные. А я подумал, что хомуты придется ремонтировать по несколько раз за сезон, но проблема неожиданно решилась: когда я деревенским пожаловался на отсутствие нужных мне оленьих шкур, из деревни ко мне пришла какая-то бабка, внимательно расспросила, зачем мне эти шкуры нужны — и через пару недель мне притащи несколько мешков со шкурами уже заячьими. Оказывается, это только в соседней деревне с добычей зайцев проблемы были, а в некоторых дальних зайцев только что не стаями ловили. Именно ловили, силками — но в ближнем лесу хитрые рыси зайцев из силков успешно «конфисковывали», несмотря на то, что хитрые ловчие силки добычу над землей на пару метров поднимали, а так, где рысей не было, заяц редкостью не являлся. И добывали их и зимой, и летом — а летние шкуры обычно просто складывали впрок: мало ли на что кусок паршивенькой кожи пригодиться может. Вот они и пригодились… Зима прошла как-то быстро и незаметно, и единственным заметным достижением было то, что я за зиму сумел запасти около десяти килограммов поташа. А вот отмытую от поташа золу в начале марта лесорубы аккуратно разбросали по вырубкам — и благодаря этому (так как солнышко все же светило довольно ярко) весь снег на вырубках уже в последних числах марта сошел. Теплее от этого, конечно, не стало — зато выжигать на подготовленных полях нарубленные за зиму деревья стало гораздо проще. В смысле, растаявший снег дрова не гасил, и уже в середине апреля поля были готовы к посевной. Как я понял (точнее, предположил), основная польза от сплошного пала заключалась в том, что в земле все сорняки и вредители выгорали и хлебам ничто успешно расти уже не мешало, да и того же калия в землю попадало побольше. А чтобы его еще больше стало, лесорубы еще и нижних веток с елей вдоль будущей дороги немало нарубили и все срубленное тоже на поля принесли. Не сказать, что «добавка» была сильно заметной, но все же, думаю, какую-то пользу и она дала. Но главным я счел то, что поля у меня уже получились довольно большими, четыре поля гектара по полтора каждое. Правда, я подумал, что семян (кроме ржаных) едва хватит на гектар посевов, но больше — не меньше, а не незасеянных территориях модно будет и репу посадить, и ту же коноплю посеять. Или город: оказывается, в деревнях уже горох тоже часто выращивался, но не на полях, а в огородах. А я в своем уже огороде посеял свеклу и морковку. И в середине мая с сельским хозяйством временно завязал. И одновременно с этим я закончил обучение грамоте четырех детей из ближайшей деревни: мне оттуда прислали на обучение двух мальчишек и двух девчонок в возрасте лет по восемь-девять. И теперь они могли неплохо читать, а если постараться, то и писать умели. Умели, но почти не писали: писать не на чем было, и нечем: все же царапанье гвоздиком по той же бересте письмом назвать было бы неверно. А вот с бумагой… я попробовал бумагу сделать: все же мне детишки рогозьих «сосисок» довольно много натаскали. Так что я их распушил (это очень понравилось котятам, но Таффи все же была очень недовольна), как смог очистил пух от семян (и моя «мощь» в этом деле оказалась весьма сомнительной), затем якобы очищенный пух почти сутки варил в чугуне с щелоком, после чего тщательно промыл чистой водой (и мне показалось, что полученная масса стала уж не такой густо-коричневой), а под конец аккуратно пульпу вылил на тряпочку, как мог отжал (через другие тряпки), высушил — и бумага у меня получилась! Правда, цвета кофе с молоком, но вполне себе бумага, для подтирания задницы очень даже неплохая. А вот использовать ее еще каким-то образом возможным не представлялось, так что затею пока отбросил и занялся уже по-настоящему важными делами. И начал я строительство сразу двух печей, подальше от дома, за «дальним полем». И первая у меня начала подниматься небольшая домна, а следом — уже совсем маленькая вагранка. «Голубая глина» была достаточно огнеупорная, чтобы выдержать одну-две сессии работы домны, но сразу чугун на сталь переработать у меня возможности сейчас пока не было: обученных рабочих просто не существовало еще. И сразу после плавки из чугуна отлить все необходимые вещи тоже вряд ли бы у меня получилось, а в вагранке расплавить позже полсотни кил чугуна для уже литейных работ было все же возможно. Да, на такое угля уйдет просто уйма, но пока что других вариантов не просматривалось. А насчет угля… Я еще «в прошлый раз» заметил, что в верховьях Яузы было какое-то небольшое болотце, а в конце мая все же рискнул — и туда сплавал: мне для этого даже прислали небольшой челнок из той деревни, что расположилась в устье Яузы. И болото я снова обнаружил, причем мне оно показалось куда как более обширным. А болото — это торф, ну а торф, понятное дело, добывать попроще, чем уголь выжигать. Конечно, в домну его кидать не особо кузяво, но с его помощью можно без особых затрат болотную руду перед киданием ее в печку обжечь — а это прилично так сократит расход угля уже в домне. Да и прогреть чугун перед плавкой в вагранке тоже на торфе будет полезно — но это уже потом, когда народ распробует полезные эффекты «чугунного литья». Потому что здесь люди верили лишь тому, что они своими глазами увидеть смогли — или тому, кто это уже увидел и чьи рассказы доверие вызывают, а вот мне такого «безусловного доверия» еще не было. Да, урожаи огромные люди уже увидели, и стальной серп увидели и сами опробовали, а вот все прочее… я же тут был все еще «чужаком». Полезным, интересным — но чужаком. Тем более, похоже, что-то такое замышляющим… И в том, что я «замышляю», люди «убедились», когда я все же предложил организовать экспедицию за солью. Казалось бы: соль людям нужна, на лодьях до того же Баскунчака можно недели за три доплыть и за месяц вернуться, причем вернуться с парой тонн столь ценного продукта. А вот оказалось, что и на самом деле казалось: сейчас-то «люди» вдоль Волги жили только где-то до устья Камы (ну, я так понял, тут ни карт не было, ни установившихся названий), а ниже по реке бродили совсем другие племена, и с ними, оказывается, отношения были… никакими. То есть их даже плохими называть было бы неправильно, их просто не было. Вдоль Дона «люди» жили примерно до Воронежа, ниже — примерно до Северского Донца — жили племена, с которым хотя бы какая-то торговля велась, а вот что было дальше, никто не знал и знать не хотел: там вроде как постоянные войны какие-то шли, но даже информации о том, кто с кем воевал, четкой не имелось. А я предложил просто взять и туда по реке отправиться, что для моих соседей равнялось предложению просто пойти и убиться об стену. Даже не об стену, а совершить очень извращенный акт самоубийства: мне быстренько пересказали несколько историй о том, что «южане» делают с чужими для них людьми, и я понял, что у создателей разных ужастиков как правило фантазия очень уж бедная. А вот у соседей — богатая… но, судя по некоторой дополнительной информации, определенные основания таких «страшных сказок» все же имелись. И решил я так потому, что узнал, зачем им потребовалось много именно стали… Ну да, серп и молот — это уже серьезные основания для производства стали. И топоры качественные тоже в народном хозяйстве пользу, безусловно, приносят. Но оказалось, что я — живя в краю мирных и трудолюбивых людей — несколько подзабыл о том, что в других местах люди не такие мирные и очень нетрудолюбивые. Но которые все равно очень хотят сытно жрать и мягко спать. А местные об этом вообще никогда не забывали, и очень неплохо защищать свой мирный труд постоянно готовились. Да, у них не было регулярной армии, и даже чего-то, напоминающего боевые дружин древних князей не было. Но они знали, что армии и дружины вполне себе существуют за границами их мира, и оказались, как я почти случайно выяснил, к защите своего мира вполне готовы. А мое появление их так сильно заинтересовало просто потому, что я мог эту готовность очень заметно усилить. Причем на самом деле очень серьезно, и первые же встреченные мною хроноаборигены это поняли буквально с первого взгляда. Потому что встретили они меня возле подстреленного мною оленя, которого я на самом-то деле положил одной стрелой (та, которая ему в задницу воткнулась, была не в счёт). Моя стрела пробила оленю шкуру и вошла ему в сердце (ну да, Бых меня научила, как таких зверей правильно убивать), а вот стрелы нынешних охотников на такое были не способны. Хотя и у них и луки были «монгольского типа», и у стрел железные наконечники имелись, но нынешние лучники едва могли шкуру пробить, а я об этом даже не задумывался. А когда задумался, то понял: у меня лук, несмотря, что в целом конструкция у него была такая же, как у местных, был гораздо мощнее (за счет хотя бы того, что дуги я делал клееные их нескольких слоев дерева), а стрелы использовал «бронебойные» — а тут просто такие наконечники делать не умели. Совсем не умели, у них наконечники были в виде «ивового листа» — очень хорошие для охоты на мелких зверей и птиц, и даже, думаю, для нанесения ущерба вооруженному врагу (если тот враг в панцирь не одет): такая стрела наносила довольно серьезные раны и при попадании, и при ее вытаскивании из тушки. А вот «моя» — если не убивала стразу, то как минимум серьезно цель калечила, да и панцирь (нынешний, кожаный) от нее предохранял не особо сильно. А уж мой «поварской топорик», с одного удара перерубавший ногу оленя, в качестве оружия выглядел вообще какой-то вундервафлей — вот получить такое оружие местные очень сильно хотели. Потому что да, тут жизнь была мирной и спокойной, но вот на юге все выглядело несколько иначе, и поэтому ради тутошней мирной жизни из каждой деревни каждый год один мужчина уходил «на вахту» в деревни южные, которые не пускали южан туда, где проживала большая часть людей. Чаще всего они после «вахты» возвращались домой, но случалось и так, что возвращаться было уже некому. А «тотальная мобилизация» тут не проводилась потому, что все же нападений на южные деревни (а по факту — форпосты) пока еще было немного: все же от кочевников их защищали все еще довольно густые леса, через которые тем пройти с большим войском было трудновато. Но вроде в последнее время такие нападения стали происходить чаще, да и леса на юге вроде как редеть потихоньку начали… Мне обо всем этом рассказал старейшина из ближней деревни (по имени Клима), сам с такой вахты вернувшийся лет пятнадцать назад. И он же сказал, что из последних трех вахтовиков домой не вернулись уже двое. Но вот кроме Клима мне никто вообще на эту ситуацию не намекал даже, а этот старик рассказал скорее всего потому, что мне поверил: я ведь его младшего сына грамоте обучил и, вероятно, парень и отце рассказал, чему я их обучал помимо грамоты. Я рассказ соседа выслушал и он меня очень опечалил. Не в том плане, что я решил, что «все плохо», а в том, что многое из ранее задуманного придется отложить. Но не просто отложить, а вместо этого срочно заняться делами, которые я планировал даже начинать делать лет так через двадцать, а пока соседу сделал «предложение, от которого невозможно отказаться»: — Клима, я постараюсь всем вас помочь, и постараюсь сделать это очень быстро. Но и вы должны помочь мне помочь вам а для этого мне потребуется много людей. Этим летом минимум человек сто взрослых мужчин, а еще человек двадцать парней в возрасте лет по четырнадцать. И парней я научу, быстро научу делать луки, такие же сильные, как у меня. Вот только чтобы такие луки делать, мне потребуется много очень странных вещей. А чтобы ты понял, что они мне на самом деле будут очень нужны… и вам тоже будут очень нужны, просто попозже, я тебя попрошу на месяц переселиться ко мне. Это недалеко, но я тебе буду все показывать с раннего утра и до позднего вечера. Ну что, согласен? — Ты — могучий человек, тебя даже… рыси не обижают. И ты помогаешь нашим людям… я пойду к тебе. Когда мне к тебе идти? — А вот прямо сейчас мы встанем и пойдем. И захвати с собой младшего сына, ему тоже будет очень интересно все увидеть и самому что-то попробовать сделать… Ну, работенку я для начала выбрал самую что ни на есть вонючую: приступил к изготовлению составных «композитных» луков. А вонь при этой работе получалась довольно сильная, ведь для склейки деталей нужно было использовать рыбий клей. Однако «настоящий» такой клей сделать очень и очень непросто, так как изобилия пузырей осетровых рыб явно не наблюдалось — а вот если такой клей делать из рыбьей чешуи, ароматы прут во все стороны отнюдь не райские. Зато результат радует, и порадовал он не только меня: съемные дуги, склеенные из шести слоев ясеневых тонких (миллиметра по полтора) дощечек прекрасно и форму держали после сушки, и оказались настолько тугими, что традиционные местные тетивы из конопли просто рвались. Ну да, у меня-то тетивы были лавсановые, но я знал, как сделать достаточно приличные и из конского волоса и вызванные Климой девчонки примерно за неделю это непростое искусство освоили. Вот только оплетку такой тетивы уже простыми нитками они делали очень долго, впрочем, Клима сказал, что во-первых, научатся и будут делать быстрее, а во-вторых, девок, если потребуется, можно будет на такую работу сотни посадить. Следующая «наука» заключалась в том, что я показал старику, как изготавливать именно «бронебойные» наконечники к стрелам. Думаю, что он не понял все же, как именно я их делаю, но результат увидел и задумчиво произнес что-то вроде «тут кузнецы непростые нужны, но мы таких отыщем». Ну а напоследок я показал, как быстро и качественно сами стрелы делать с использованием рубанка. Правда, рубанок у меня имелся лишь в единственном экземпляре, но это дело было поправимым. Хуже было то, что соль у меня уже почти совсем закончилась… И в начале августа впервые в этой жизни у покинул свой дом. Я уж не знаю, с кем и как Клима договаривался, но к моему дому подогнали довольно большую лодью, на которой с веслами сидело десяток крепких парней — и за двое суток мы доплыли до того места, где «в прошлой жизни» я обнаружил «соляной источник». И источник это все еще не иссяк — а меня удивило лишь то, что местные о нем почти ничего и не знали. Путешествие ни Таффи, ни Тимке не понравилось, но котята вроде были не против — а я разжился примерно полукилограммом соли. Крайне негусто, даже на зиму вряд ли мне хватит, но раз к Баскунчаку пока не подойти… Правда, уже старший сын Климы решил пока у источника остаться и пообещал мне «чуть позже принести соли полный такой горшок», и я ему даже сковородку чугунную оставил чтобы ему было проще соль выпаривать. А вернувшись домой, принялся за новое строительство: чугун — это конечно, штука крайне полезная, но от стали в нынешних условиях пользы точно будет гораздо больше. И поэтому строить я стал печь для «малого бесемеровского процесса». И вот эта стройка велась уже по-настоящему ударными темпами: после того, как с «моих» полей народ собрал центнеров по двадцать пять с гектара (а ржи там наверняка уже под сорок центнеров получилось) народ догадался, что я вообще-то знаю, что делаю. И на стройку со всех окрестных деревень пришло уже человек двести мужиков, я их не считал, но наверняка их было не меньше. Так что новую печь они построили всего за пару недель, затем она еще недельку сохла, потом ее как следует «прогрели»… Времени на то, чтобы все этапы работы проверить по-отдельности, у меня просто не оставалось, и я решил рискнуть. Ведь в худшем случае у меня получится сколько-то не самого плохого железа, а если до железа процесс не дойдет, что чугун я как-нибудь в вагранке переплавлю. Но оказалось, что риск — дело вполне себе благородное. Думаю, что помогавшие мне во время плавки мужики выучили очень много совершенно русских слов и выражений, но и у них энтузиазм зашкаливал. Особенно после того зашкаливать он стал, когда из домны в новую печь перетек расплавленный чугун (а его, по моим прикидкам, печь успела произвести больше полутоны… заметно больше: ванна «бессемеровской» печи почти переполнилась. А затем мужики со страшной силой качали мехами воздух, причем мехов было трое: двое использовались для подачи воздуха непосредственно в сталеплавильную печь, а еще одними раздувался огонь во вспомогательной топке, через которую в печь нужный воздух и подавался через три раскаленные аж до красного свечения железные трубки. А я бегал вокгуг с воплями «давай, давай!»… ну и с некоторыми другими, а мужики, когда у них силушки заканчивались, тут же менялись и процесс шел без перерывов. Я, откровенно говоря, пока шли все плавки, чуть не сдох: от печей я просто не отходил больше двух суток, а последние сутки еще время от времени черпал специально заготовленным ковшиком металл, выливал его на землю и смотрел, что получилось. А когда решил, что все уже получилось, аккуратно пробил в печи летку и вылил (в заранее слепленный из глину желобок), все, что в печи успело свариться. После чего — этом мне уже на следующий день рассказали — обложил всех собравшихся весьма изысканно и ушел отсыпаться. И спал до вечера следующего дня — а когда проснулся, то увидел аккуратно уложенный напротив калитки моего дома слиточек стали. Длиной метра в три с половиной и весом (мужики его даже взвесить уже успели) примерно в шесть центнеров. Да, разделать такой — это та еще работа, но народ ради такого результата работать был готов сколько угодно. А Тимка подошел в железяке, понюхал ее (издали), фыркнул и забрался ко мне на плечо. Таффи даже из дому не вышла, и котят тоже за дверь не выпускала. Но да, котам-то сталь не нужна… непосредственно не нужна, а вот то, что из нее люди сделают… Котики ушли обратно в дом, а я поглядел на стоящую передо мной довольно немаленькую толпу. И из этой толпы вышла какая-то малознакомая тетка (в лицо я ее видел, но ни имени не знал, ни даже из какой она деревни) и, поклонившись, сказала: — Говорят, ты очень хотел завести овец. Мы привели тебе овец, шесть овец и барана. Тебе сейчас столько хватит? А еще тебе из-за Оки прислали каких-то птиц, только мы не знаем, как за ними ухаживать. Но они сказали, что через неделю придет и человек, который это знает… надеюсь, за неделю птицы не сдохнут. Ну, овцы — это очень хорошо, а птицы… Я подумал, что на подарок все же нужно пойти посмотреть — но мысль меня тут же и покинула: громкое «кукареку» все мне про них прояснило. И перспективы обозримого будущего стали совсем уж радужными… ---------- Жизнь шестая: Вынужденный форсаж Про овец я знал очень много. Например, я знал, что их на горных пастбищах пасут специальные люди, которые называются чабаны, и что стая овец называется «отара». А еще я хорошо знал, что из овец добывают шерсть, овечий сыр и каракулевые шубы. А вот как их обихаживать, вообще представления не имел, и тем более не знал, как их зимой живыми сохранить. Вдобавок оказалось, что люди, которые мне этих овец привели, тоже ничего о них не знали — но знали, что овец разводят в южных деревнях, как раз в тех, где местный народ несет вахту по охране границ. И вроде бы Клима видел, как там за овцами ухаживают, но сам этим делом никогда не занимался. Впрочем, для начала мне и его познаний хватило: после долгих расспросов и подсчетов я вычислил, что овцам летом требуется пастбище из расчета шесть-семь овечек на гектар. А зимой на каждую овечью голову потребуется килограмма три сена в день. А еще им можно (и даже нужно) давать немного морковки, по морковке в день на овцу, не больше, и при этом еще и следить, чтобы они морковку друг от друга не отбирали потому что если они сожрут много морковок, то отравятся. А вот свеклу можно давать килограммами — но, откровенно говоря, свеклы и людям не хватает. Но самое главное, что я узнал — овцам можно не строить теплые овечники, им достаточно сарая без одной стены с крышей, через которую не капает, и там подстилку из простой соломы им устроить. Так что шансы на то, что полученное мною стадо получится до лета сохранить, были достаточно высокими. Именно до лета: Клима пообещал, что к следующему лету он договорится, чтобы ко мне прислали с юга как раз чабанов парочку. С курами было проще: я точно знал, как за ними ухаживать. Давно знал, но это как на велосипеде ездить: один раз научился — и всю жизнь уметь будешь. Вот только «подарочек» мне достался, я бы сказал, несколько странноватый: мне подарили трех петухов и одну-единственную курицу. Молодых, но уже, я бы сказал, «задорных» — и я слишком хорошо знал, что из этого выйдет если петухов не изолировать друг от друга. Но это большой проблемой не стало: я тем мужикам, которые у меня решили поселиться, сказал — и они выстроили возле своих домов пристройки-курятники, в которых я соорудил что-то вроде печек-голландок. То есть я успел только одну печку поставить, остальные мужики сами слепили: меня они просто со стройки прогнали. И не потому, что они решили меня «поберечь», а наоборот сделали все, чтобы мне даже вздохнуть было некогда. Народ из десятка, наверное, ближайших деревень «все бросил» и набрал болотной руды огромную кучу, угля нажег столько, что его на полгода отопления всех домов в моем уже не самом мелком поселке хватит. И только что пинками меня к металлургическим печам не загонял… Ну что, до зимы я успел еще два раза печи прогнать, а если считать и день, когда снег уже выпал, то три, только на третий раз я просто чугуна наплавил и наделал из него кучу обычных чушек, которые предполагал потом в вагранке переплавить на сковородки и чугунки. И тихо порадовался тому, что после последней плавки и руда вся закончилась, и уголь почти весь уже истратился. Потому что устал ну очень сильно — зато теперь кузнецам было с чем поработать. Уже во время второй плавки немного «переосмыслил» вопрос отливки стали и в результате у меня получилась не здоровенная толстая железяка, а много-много маленьких железочек. Примерно по пуду весом, да и их нужно было еще как-то от той балки, которая в «ручье» застыла, отломать — но это было сделать куда как проще, чем отрубать зубилами от раскаленной до красна пятнадцатисантиметровой стальной палки куски для использования их в кузнице. Но кузнецы и «первую сталь» рубили: она почему-то у меня получилась самой хорошей. Вторая плавка выдала что-то очень близкое к гвоздевой стали (и я не расстроился: гвозди в народном хозяйстве тоже нужны, особенно чтобы лошадей подковывать). Вероятно, я просто чугун в своем «недомартене» сильно передержал и углерода слишком много выгореть успело. А в третьей, понятное дело, я слишком уж поспешил, и получилась у меня скорее не сталь, а что-то вроде «ковкого чугуна». Правда, не совсем я уж и поспешил, просто у меня полностью прогорела одна из железных труб, по которым воздух в печку подавался, предварительно в отдельной топке нагреваясь — и «процесс пришлось завершить досрочно». Но и из этой то ли стали недоделанной, то ли недопереплавленного чугуна край лезвия для железного топора получался на самом деле очень прочный — и деревья топорами с таким лезвием рубить было отлично, но вот все же при ударе по, скажем, камню это лезвие просто трескалось. Однако народ и таким топорам радовался, все же они от обычных железных в плане качества отличались очень даже заметно. Меня все равно местные очень хотели подвигнуть на новые достижения в металлургии: оказывается, что в деревнях и более дальних и руды запасли немало, и угля запасли — но я «своим» металлургам просто показал, во что превратилась после четырех плавок домна (во что они изнутри превратилась) и объяснил, что в следующий раз она просто прогорит и металла у нас больше не будет. А еще рассказал, где лежит нужный для постройки нормальной домны камень — и население моего поселка снова резко выросло. Потому что объяснял я все это достаточно подробно — и народ зимой решил прорубить дорогу к Пирогово. И ко мне пришло еще человек тридцать мужиков (на этот раз только одни мужики и пришли), и все они сразу за работу и принялись. А вот кузнецы меня все покинули, но по домам они разошлись не для того, чтобы на печи валяться и в потолок плевать: все они, как мне рассказали, стали добывать железо (используя «технологию», которую я им предложил — то есть кричное железо они делали из уже обожженной руды, слепленной с углем и смолой в брикеты) и ковать топоры. А в ближайшей деревне, которую я для себя назвал «Чермянкой», два местных кузнеца из стали первой плавки все же делали вещи, которые я считал «более актуальными»: «бронебойные» наконечники для стрел и… пилы. Причем пилу-то при нынешнем уровне развития металлообрабатывающей промышленности, сделать было очень непросто — но как раз стальные пилы вообще всю местную цивилизацию подняли буквально на следующий уровень. Казалось бы пустяк — но возможность напилить из одного бревна много досок уже стала гигантским шагом вперед, а уж дроводобывающая промышленность как резко продвинулась! И не только она: с помощью пилы народ начал быстро изготавливать уникальные для нынешнего времени средства передвижения и перемещения грузов: обычные телеги. Вот что такое обычная телега: ну, повозка, ну, в нее можно (теперь, когда «появился») хомут, лошадь запрячь. Но в телеге простой мужик мог посуху перевезти, причем довольно быстро и очень далеко, сразу три четверти тонны полезной нагрузки, а это транспортные возможности населения увеличивало минимум втрое. Конечно, пока многие тонны грузов здесь между деревнями перемещать в принципе не требовалось, но ведь это только пока. А когда появятся домны с доломитовыми огнеупорами, а лошадей станет использоваться больше, то объемы перевозок вырастут вообще на порядки! Впрочем, перевозки уже сильно выросли: саней разнообразных в деревнях и до меня было не особо мало, так что с появлением хомута зимой всякого возить стали гораздо больше. То есть стали возить больше дров (которые стало гораздо проще рубить) в первую очередь, да и людей стало больше ездить туда-сюда. Не от скуки, а по делу народу стало больше ездить, и уже после Нового года (моего, тутошний весной начинался) ко мне приехала новая группа «гостей». Примерно человек тридцать разных старейшин, и с ними я обсудил «перспективы индустриального роста». Ну и вообще все «экономическое развитие»: одними гвоздями и серпами с топорами счастливую жизнь не выстроить. Однако начали мы разговоры именно с топоров. И разговор о топорах гости сами начали, то есть начали меня расспрашивать, как можно быстро производство «острых» топоров нарастить. Потому что тутошнее население решило выстроить что-то вроде «засечной черты», причем, как я понял из их объяснений, «черту» они собрались обустраивать примерно по реке Сосне. Ну я-то человек жадный, мне всего нужно побольше. То есть не вот прям щяз нужно, но я внимательно расспросил людей знающих о том, что за люди живут в краях между Сосной и Северским Донцом, чем они там живут, что у них полезного получить можно. Ну и прочие всякие мелкие детали для себя прояснил, а затем другие уже детали стал прояснять собравшимся у меня старейшинам. В большинстве своем мужикам довольно интересным: все они поголовно «на вахту» ходили, попутешествовали немало — так что смогли они мне много рассказать. Ну а я тоже им рассказал немало, и прежде всего рассказал, как можно сильно увеличить производства стали, не заставляя всех детей и баб поголовно руду в речках и болотах искать. И даже рассказал, как выплавлять чугун и сталь без использования угля, поскольку если бы хроноаборигены сумели бы выплавить стали столько, сколько им хотелось, то леса на всей территории вообще бы исчезли как класс. И даже предложил им показать «на местности», где все нужное можно будет легко получить, но это было уже планами на следующее лето, а для начала — чтобы можно было уже всерьез развитие всего планировать — я им сказал, что неплохо бы было устроить «всеобщую перепись населения». И ведь у меня даже переписчики почти готовы были: так как больших дел я на зиму не запланировал, то занялся снова обучением детишек, и на этот раз у меня учились грамоте и арифметике уже человек тридцать. Даже чуть больше, тридцать — это только сколько мне «десятилеток» из окрестных деревень прислали. А еще у меня училось шестеро детишек уже «совсем местных», лет так от шести до восьми: лесорубы, которые у меня еще в прошлом году обосновались (некоторые) перетащили поближе ко мне и свои семьи, и вот их детей, которые пока что «не доросли до школьного возраста» (и лесорубы, и семьи очень молодыми были), я решил тоже без образования не оставлять. Потому что каждый знает: раньше сядешь… в смысле, чем раньше ребенок в школу пойдет, тем больше всякого выучить успеет. А эта совсем уже молодежь почему-то не вызвала неприязни у Таффи с Тимкой, так что я уже почти поверил, что если я на месячишко в командировку свалю, котикам сильно хуже не станет… Весенний сев прошел просто отлично: я все свои четыре поля засеял мятликом с небольшой добавкой мышиного горошка: все же овцы (которые перезимовали относительно неплохо) должны где-то кормиться. А вот хлебами были засеяны новые поля у Чермянки: там было решено обустроить новое «семенное хозяйство». Причем все соседние деревни единогласно решили, что прокорм населения этой деревни они уж как-нибудь обеспечат, так как если у соседей все получится, то на следующий год уже и все дальние деревни будут сытыми и довольными. А еще весной моя курица снесла шесть яиц и я ее посадил на высиживание цыплят: сама по себе курица — птица, конечно, вкусная, но и от яичницы отказываться категорически не стоит. Вообще-то яйца эта курица несла ровно через день, и я их просто забирал и откладывал чтобы курица нестись не переставала, но сколько такие яйца могут храниться, я не знал, и поэтому на десятый день все снесенные яйца вернул курице и посадил ее в гнездо. По хорошему следовало бы под наседку яйца от нескольких куриц сразу класть, но где же взять-то других? Вот когда цыплята вылупятся, потом вырастут… в общем, небыстрое это занятие. То ли дело перепелки — но пока про перепелок я ничего нового не узнал. Вроде бы где-то на юге такие птички водились, но вот где именно… Ладно, у меня все-таки других дел хватало, так что даже уход за курами я поручил «младшим школьникам». А сам отправился — по свежевырубленной дороге — в Пирогово. Пешком отправился: я на лошади верхом ездить пока не выучился, некогда было — а по вырубке на телеге проехать пока еще возможности не было. Но когда не приходится продираться сквозь лесные заросли с колючками, много времени такая дорога не занимает. А на следующий день «с группой товарищей» я отправился вниз по Клязьме: товарищи заранее туда (и по той же дороге) перетащили три не самых маленьких челнока и в сторону Щелково мы отплыли группой в составе двенадцати человек. И группа была прекрасно для предстоящих дел экипирована: у каждого был «острый» топор, а еще народ с собой вез шесть стальных лопат (я их сам зимой отковал), парочку кирок и несколько молотков и пробойников. И небольшую вязанку березовых клиньев, необходимых, чтобы от доломитовых глыб подъемные куски отбивать. А так как на самом деле все это было относительно недалеко, то уже вечером меня обратно в Пирогово на лодке доставили, и оттуда я снова домой пешкодралом направился (в сопровождении еще шести парней). Меня теперь везде небольшая группа товарищей сопровождала, и я, откровенно говоря, даже не совсем понимал: они меня так охраняют или следят, чтобы никуда не сбежал. Но, скорее всего, версия с охраной была больше на правду похожа: все же тут уже точно знали, что я занимаюсь уходом за котиками, а все остальное я просто со скуки делаю — а раз котики остались дома… Домой мы вернулись уже затемно, и — что меня в очередной раз порадовало — никто из сопровождающих меня парней так и не спросил, где я разжился фонариком и можно ли и им что-то такое заполучить. Ясно же: эта штука мне дана для ухода за котиками, а людям такую иметь не положено. То есть тем, кто за котиками не ухаживает — а пока все котики жили только со мной. Все пятеро: кроме Таффимай Металлумай и Тимофея Павловича у меня теперь жил рыжий, весь в мать, Рыжик, дымчато-серый с белым воротником и белым пузиком Пушок и темно-серая в полоску Мурка. Но я начал подозревать, что скоро котиков у меня станет больше… впрочем, Таффи теперь благосклонно принимала корм и из рук «местного подрастающего поколения», так что летом я уже спокойно отправился на юга. Недалеко отправился, для начала только в район Тулы: я там точно знал, где копать нужно чтобы с рудой в обозримом будущем проблемы все закончились. И со мной народу отправилось в общем-то немного, человек пятьдесят — все крепкие мужики, исключительно сильно мотивированные на великие трудовые свершения. И свершения свершились: народ до руды докопался (там и копать-то было совсем чуток, метра на два в глубину), руды сколько-то добыл. А тем временем другая команда построила небольшую «железную» печку, угольков нажгли… меха с собой притащили. И я показал, как уже из «ископаемой» руды можно быстро и просто получить вожделенное железо. Причем получить сразу уже много — если, конечно, понастроить много таких же «железных» печек и народу к ним толпу приставить. Или выстроить небольшую домну, рядом поставить печку уже «стальную»… к ним тоже операторов обученных поставить. Которым потребуется и жилье, и прокорм, и вся «социальная инфраструктура» с магазинами, детскими садами и больницами с театрами… то есть я пока ограничился жильем и складами провизии. Но и это все еще выстроить требовалось, так что когда я поехал обратно домой, на указанное мною место прибыло еще пара сотен работяг. И вот они уже до «точки назначения» добирались иначе, чем я: от Оки до Упы за проведенный мною без малого месяц люди прорубили дорогу, по которой можно было даже в телеге проехать. Причем ее люди явно рубили в расчете на то, что я им покажу что-то, требующее массовых перевозок, а то, что от места, где дорога к Упе подходила, нужно было еще километров тридцать, даже больше, по реке проплыть, было и не особо уже важно: на Упу с Оки как-то перетащили две довольно больших лодьи, ну и лодок маленьких тоже поднатаскали. А может, лодки и на месте наделать успели: хотя лодки были именно долбленками, у народа уже появились забавные инструменты, позволяющие бревно нужным образом выдолбить. Ну а дома меня ждали три радости, точнее, третья случилась на следующий день после моего возвращения: у Таффи еще четыре котенка родилось. Вторая радость была попроще: из четырех вылупившихся цыплят три оказались курочками, а по словам приехавших ко мне «чабанов» (оба оказались мальчишками лет по тринадцать-четырнадцать) все мои овцы были беременными и зимой нужно будет готовиться к резкому увеличению стада. Ну а первая радость… Из Щелково притащили доломитовых блоков столько, что их хватить должно было на десяток моих доменных печей… Впрочем, внимательный осмотр показал, что две трети доставленных камешков были не доломитовыми, а известняковыми, и это навело меня на определенные мысли. Но мысли я отложил (на следующий год) и приступил к замене футеровки моей доменной печки. Хреновой, для непрерывной работы не годной — но все же чугун в ней плавить было можно, а у меня на чугун (и чугунные изделия) уже сформировались очень агрессивные планы. Потому что недостаток соли я чувствовал буквально пятой точкой, а где еще можно столь ценным (и очень пока дефицитным) продуктом разжиться, я себе представлял с большим трудом. То есть представлял-то я это очень хорошо, а вот как мои преставления «реализовать на практике», представлял пока довольно паршиво. Определенные идеи у меня уже сформировались, но чтобы приблизиться к их осуществлении., мне нужен был чугун. И сталь, а лучше всего бронза… Домну я доработал к началу сентября, и до снега удалось в ней провести еще четыре плавки: все сырье было заготовлено в количестве более чем достаточном. Так что теперь у кузнецов было с чем упорно поработать всю предстоящую зиму — а я опять приступил к обучению детей. Пользы от такого обучения было много: первые два «выпуска» моей «школы» все же провели «всеобщую перепись», правда, не по всей территории этой странной цивилизации, а примерно на ее трети — но меня и такие результаты изрядно удивили. Сильно удивили: если глянуть на карту, то получалось, что в Московской, Тульской, большей части Рязанской и Владимирской областей, а так же примерно на половинках Калужской и Смоленской областей народу (только взрослых «семейных») проживало сильно за триста пятьдесят тысяч человек. И при некоторой экстраполяции у меня выходило, что тут всего людей точно было под миллион человек… Насчет миллиона утверждать не берусь, но только в будущую Тулу перебралось (по «мирной мобилизации») порядка пары тысяч человек. Которые уже приступили к добыче руды (и руду эту уже начали и ко мне на «металлургический завод» возить). Но меня не только люди порадовали: оказывается, тут и гужевой транспорт можно очень быстро наладить: на «посчитанных» взрослых лошадок было зарегистрировано чуть больше полутора сотен тысяч, и в большинстве деревень народ, вплотную ознакомившись с хомутами (и перевозимыми охомутанными лошадками телегами) решил весь приплод лошадиный оставить как раз «на тягло» — а это, по предварительным прикидкам, увеличит поголовье в следующему году еще на сотню тысяч голов. Да, головенки эти еще слабосильные: мелкие тут были лошадки, но они «массой возьмут». И, опять же, «железом»: свои поля я пахать в этом году не стал, так как корни деревьев там еще не перегнили — но вот землю на «старых» полях в Чермянке я перепахал, как раз с помощью лошадей — и народу «новая технология» понравилась. Ведь на этих полях только хлеб не сеяли, а просо после пахоты выросло более чем неплохо, да и прочие культуры «не посрамили», а уж про урожай гороха и говорить было смешно. В смысле, когда люди друг другу о них рассказывали, то смеялись от радости: горох-то в высоту чуть ли не вдвое прежнего поднялся, а урожай вообще втрое вырос. И, думаю, чуть ли не половина выплавленной осенью стали уйдет на изготовление плугов. Тоже хреновеньких, но уж всяко лучше всего, ныне людям известного… Очередной «съезд советов» собрал у меня уже человек пятьдесят, и мы уже всерьез начали составлять планы по созданию южных оборонительных рубежей. Вынужденно начали их составлять: нападения кочевников за год участились чуть ли не вдвое. Правда, ущерба они нанесли меньше, чем в прошлом году, просто потому, что на юг все эти старейшины отправили очень много «новых» луков и немало «стрел новой конструкции». А так как пока что все стычки происходили в лесах (хотя и не таких дремучих, как возле моего дома), то у «наших» было хоть и не очень сильное, но «тактическое преимущество»: кочевники даже в лес ломились на лошадях, а в лесу лошадь быстро скакать не может. Ну а «наши», лес хорошо знающие, просто устраивали засады на агрессоров и успевали их изрядно проредить до того, как те вообще понимали, откуда их убивают. Но так происходило лишь тогда, когда кочевников вовремя замечали, а это все же далеко не всегда случалось, так что народ занялся выдумыванием более эффективных способов защиты. А я, уточнив, что «на юге» леса на самом деле не такие дремучие и лужаек с полянками там уже немало, предложил испытанный (еще Иваном Грозным, если не ошибаюсь) способ создания оборонительных рубежей. И аргументировал свои предложения «арифметическими выкладками», правда, боюсь, арифметику хорошо если один из десятка собравшихся понял. Но даже без арифметики общую картину «светлого будущего» старейшины осознать смогли и в конце задали мне только один вопрос: — А ты сможешь все это обеспечить орудием и инструментами'? — Один — нет, не смогу. Но уже десятки, если не сотни ваших людей знают, как все это делать. И умеют делать. Может, и не очень хорошо, но они очень быстро научатся, и вот тогда… А я все же постараюсь сделать кое-что другое, и это все работы сделает куда как более простыми. — А что тебе для этого понадобится? — Немного, я уже все подсчитал. Примерно тысячу человек крепких мужиков, и еще кое-что по мелочи. Я тут все записал… жалко, что вы читать пока не умеете. — Ну так научи! Долго грамоту-то осваивать? — Не очень, но займемся этим весной. А мне пока нужно за котиками поухаживать… ---------- Жизнь шестая: Война за мир Полной уверенности в том, что моя идея «сыграет», у меня, конечно же, не было. Хотя бы потому, что при царе Иване население России составляло шесть миллионов человек (и вроде как в конце его правления выросло до восьми), а тут в доступности с трудом можно было насчитать миллиона полтора. Но, с другой стороны, у Ивана для прокорма одного «бездельника» (то есть не мужика в поле) требовалось минимум двадцать пять «пахарей» (а по факту даже на пике мобилизации армии — то есть во время взятия Казани или Астрахани — было заметно больше сорока), а здесь — через несколько лет, когда «мои» хлеба займут подавляющую часть полей, будет достаточно одного «пахаря» на одного «дармоеда». Правда, ждать такого счастья придется лет десять, но даже простое повсеместное внедрение хомута и плуга железного доведет пропорцию до один к пяти как минимум. И не столько даже «эффективностью пахоту», сколько тем, что мужику на телеге в поля вывозить удобрения станет гораздо проще. А удобрения — это не зола (зола только на бывших хвойных лесах давала какой-то, причем очень кратковременный, эффект) и не навоз. Да, хорошая новость от Чингачгука тут вполне имела место, и народ — просто потому, что почвы сейчас были на самом деле очень бедными — уже знал, что польза от навоза в поле или на огороде весьма заметная. Но даже навоз серьезно поднять плодородие не мог потому что, несмотря на утверждение индейского вождя, его было все же маловато. Зато болот было уже очень немало, а в болотах каждый год нарастал торф. Тоже так себе удобрение, и главным его недостатком было то, что торф — он почву закисляет. Делает ее более рыхлой — да, но «кислота» эффект «облегчения» почвы напрочь нейтрализует. Однако если к торфу добавить извести или доломита… Понятно, что известь не кусками нужно в землю кидать, ее хорошо бы перед внесением в землю размолоть в муку — а это дело ну очень непростое. Но если ничего не делать, то ничего и не выйдет, а вот если как следует постараться, то результат проявится довольно быстро. И стараться больше тут нужно не мне, причем исключительно потому, что один человек много не настарается, у него мощность для серьезного старания маловата. Но если взять толпу очень заинтересованных в достижении положительного результата людей, то суммарная их мощность все препятствия на пути к достижению этой цели преодолеет. Вообще-то самый быстрый способ «раскислить» землю — это использовать известь-пушонку. Но это же — самый быстрый способ почву «убить» и свести на нет внесенную органику (тот же навоз): пушонка (как и любая щелочь) бурно реагирует с органикой, превращая все азотосодержащие вещества в быстро улетучивающий аммиак, а весь фосфор связывая в практически нерастворимые (и уже превращающиеся в недоступные растениям) соединения. Я это узнал, когда на даче в детстве «земледелием» занимался под руководством бабушки. Поэтому реальный способ использования извести заключается в том, что торф перемешивается с известью, складывается в кучи — и там несколько месяцев все вылеживается — и вот только после этого раскисленный торф можно вывозить на поля. Да, известь из этого торфа азот выкинет, да и содержащийся в нем фосфор свяжет — но все же полю от его внесения польза будет ощутимая: она просто станет более рыхлой. Правда, насколько я понимаю, польза проявится только после пахоты — но с пахотой я уже определенный прогресс развить успел. А вот доломитовая или известковая мука для раскисления куда как лучше: она почву не «сжигает» и сама по себе ее разрыхляет, но доломит или известняк природный — камень довольно прочный, и перемолоть его — отдельная непростая задача. Но если эту задачу постараться решить, то она вполне себе решается. Я же не просто так попросил «дать мне тысячу человек», а как раз для решения нескольких очень важных задач. Но чтобы их решить, мне — для начала — нужно было много чугуна и стали. Блин, как же бронзы-то не хватает! Но раз бронзы вообще нет, то нужно пользоваться тем, что есть. А есть у нас чугун, сталь есть (разнообразная, в смысле «какая получится»). А еще есть камни, известняк есть. Ну да, и доломит тоже есть, хотя и не в виде пока муки… И как только снег растаял, человек двести их приданной мне тысячи занялись постройкой в Чермянки башни. Каменной башни, я ее запланировал построить высотой метров в двадцать. И фундамент башни поставить я решил «морозоустойчивый», то есть прежде всего ставить его в яме глубиной метра под три (чтобы основание было ниже глубины промерзания — а в Пдмосковье, если мне склероз не изменяет, в отдельные годы эта глубина получалась точно за два метра, а во-вторых собственно фундамент выложить из кирпича, который нужно из «голубой глины» сделать. Ну, такие кирпичи народ уже жечь умел, из них поначалу футеровка моих «металлургических» печей делалась. А тут его даже не сильно больше, чем на футеровку уходило, потребовалось. И к маю кирпич для стройки появился, в уже к первой декаде июня и фундамент был полностью закончен, и сама башня успела подняться метра на три. Стены уже из известняка клались, на известковом цементе — а для меня именно первые три метра были важны потому, что в башне внизу вход был, и дверной проем (в связи с полным отсутствием бетона) пришлось делать арочный — и времени на подгонку камней для него ушло довольно много. Но все, что я хотел, сделать успели, а дальше особых сложностей и не ожидалось. Но окна предусматривались небольшие, там перекрытие проема можно было и из простой каменной плиты поставить. Но строительством башни все же другие люди занимались, а я начал металлообработку развивать. Очень, между прочим, дело затратное (в плане трудовых ресурсов): так как в ближайших окрестностях почти всю болотную руду уже выгребли, руду вообще к моей домне из-под Тулы возили. Сначала ее там добывали (и три-четыре крепких мужика могли в день ее где-то с полтонны накопать), затем ее на лодках везли по Упе туда, откуда дорога к Оке вела, там перегружали руду на телеги, везли уже к Оке, снова на лодьи перегружали, речным транспортом она доставлялась к моим печам… много радости очень многим людям обеспечение печей сырьем доставляла. Еще оттуда же везли и бурый уголь: его тратили на обжиг добытого лимонита. Конечно, можно было руду и на месте обжигать — но там пока всю «инфраструктуру» еще не выстроили, так что пока вот так все делалось. Еще в огромных количествах к «металлургическому заводу» везли дрова, и я подозревал, что с такими темпами вырубки берез скоро этих деревьев в Подмосковье совсем не останется… хотя березу рубили все же больше вдоль Оки (и вдоль Клязимы, но оттуда дрова все равно рекой доставляли), а у меня на заводе уже два десятка «угольных печей» превращали эти дрова в уголь для домны. И это делалось исключительно на моем металлургическом заводе: березовый уголь теперь выжигался в железных ретортах (и печи топились тоже бурым углем), так что КПД новых печей был уже приличным, да и смолы древесной больше из реторт вытекало. Но чтобы все это непрерывно работало, только на заводе трудилось уже больше пяти сотен человек — а ведь всем этим людям требовалось где-то жить и чем-то питаться. Так что неподалеку от завода уже и новый город вырос. Не деревня, а именно город, там народ сельским хозяйством вообще не занимался. Но всю эту толпу «дармоедов» (а такой термин я внедрил для обозначения людей, которые сами себя прокормить не могут) деревенские практически со всей территории этого странного… не государства, а все же сообщества кормили с огромным удовольствием. Потому что в обмен на прокорм они получали и новые инструменты для своего сугубо сельского хозяйства, и вещей, в быту крайне полезных, тоже очень немало. Те же чугунки с сковородки чугунные качество жизни в деревнях на самом деле на порядок повысили, а уж незатейливый (но ранее недоступный) столярный инструмент насколько жизнь людей сделал проще! Даже ножик для вырезания деревянных ложек сколько людей этими ложками обеспечил! А топоры с пилами — об этом и говорить не приходится. Но и топорами, и пилами, и ножиками разными я вообще не занимался, так как я старейшинам пообещал кое-что иное. Ну да, за год новых металлургов появилось не очень-то и много, но кузнецов умелых тут и без меня хватало, теперь им просто материала для работы было более чем достаточно, и они народ всей этой мелочевкой и обеспечивали. Потому что у меня моя хреновая сыродутная домна в сутки выдавала чуть больше тонны чугуна, и из этого чугуна, кроме сотни чугунков или сковородок, еще и центнеров шесть стали выделывалось. Но народ уже понял, что это всего лишь начало перехода к счастливой жизни, и «не роптал», а наоборот старался счастье себе обеспечить побыстрее. Ну а то, что для этого нужно было поработать побольше… Все и работали побольше. Просто потому, что информация тут распространялась очень быстро, а в языке нынешнем даже слова «ложь» не существовало — и рассказам вернувшихся с юга «вахтовиков» все верили безоговорочно. Даже я верил, хотя их рассказы и выглядели как фантазия свихнувшегося сценариста какого-нибудь ужастика. Как я понял, в основном какая-то невероятная жестокость кочевников объяснялась тем, что нынешний народ им подчиняться категорически не желал — а они (кочевники то есть) просто думали, что все свои «сокровища» люди просто прятали и не желали им отдавать, а поверить в то, что у людей на самом деле почти ничего не было, они не могли. Ведь военные вожди (а таких было немало) зимой-то и в бобровых куртках ходили, и в шапках из соболей… А вожди эти всего лишь приходили на границу с далекого севера, и приходили, чтобы защищать своих соплеменников, а вовсе не для того, чтобы их одаривать бобрами и соболями. Но жители наших южных деревень это даже объяснить кочевникам возможности не имели: те говорили на каком-то своем языке, а изучать язык каких-то крестьян они вообще не желали. И поэтому с ними общение можно было вести лишь одним способом… Не знаю уж, как старейшины до такого допетрили, но все же они сумели организовать крепкий военный отряд. Небольшой, человек в триста всего — но в отряд набрали самых ловких и сильных бойцов. И все им были изготовлены и качественные луки (причем с обкладками из рога). И боевые топоры были сделаны даже по моим меркам отличные. А еще я по просьбе нескольких старейшин изготовил для этих бойцов стальные шлемы и стальные пластины, которые они нашивали на кожаные панцири. И вот эти шлемы от нынешних (похожих на те, что Васнецов на своих картинах с богатырями рисовал) отличались принципиально: я сделал простые стальные каски и амортизирующей подвеской из кожаных ремней. И сталь для шлемов я выбрал самую лучшую (из той, что у меня получалась), и из нее же (из такой же стали) и пластины для панцирей наковал. И вот тут народ впервые столкнулся с «борьбой снаряда и брони»: бронебойная стрела, выпущенная из моего лука (и из некоторых, по этому же образцу сделанных, жалко, что не из всех) почти всегда пробивала с расстояния в полсотни метров ту броню, в которой кочевники бегали. Правда, в железной броне там только какие-то вожди ходили, но тем хуже для них. а вот пластины, откованные у меня на заводе, мои стреляя не пробивали. Совсем не пробивали, разве что небольшую вмятинку оставляли. И я, подумал, что кочевники теоретически могут «мои» панцири получить в качестве трофеев, решил «поиграть на стороне снаряда». К концу года у меня на заводе уже больше сотни только кузнецов трудились, причем большая их часть была еще «новичками в профессии». Но во-первых, они очень старались обучиться, а во-вторых (и в главных — я специально таких в кузнецы набирал) они были очень сильными. — а я на заводе работал в роли ОТК «оружейного производства». А если нет, то сталь шла на «защитную амуницию». Примерно через два года.И сделал довольно интересный щит: из довольно тонких ясеневых дощечек (склеенных в два слоя крест-накрест) сделал основу щита, а поверх обил его тонкой, меньше миллиметра в толщину, сталью. Вот только между деревяшкой и сталью я напихал толстый, почти в два пальца, слой «камышового пуха», очень плотно утрамбованного. Тяжеловат, конечно, получился девайс — но вот римский гоплон весил от десяти кил до пуда, а моя стрела пробивала его совершенно свободно. У кочевников щиты были полегче, но и заметно меньше по размерам — и их мои стрелы (из моего лука) тоже неплохо дырявили. А у меня получилась штука весом чуть больше пяти кил, но которую и стрела моя не пробивала (наконечник просто увязал в пухе), и вражеская сабля или топор на нем оставляли лишь глубокие вмятины. Конечно, после боя этот щит разве что в утиль годился, но я постоянно вдалбливал местный воякам, что щит новый сделать несложно, такой кузнецы и без моего участия сделают быстро и недорого. А вот нового бойца бабы конечно, тоже сделать могут, но уж больно процесс получится затянутым. Так что когда я девайс показал «специалистам», его тут же «приняли на вооружение», ну а я вернулся к собственно оружию… Ну что могу сказать: сталь, которую я хотел получить, я получил — примерно через два года получил. Но до этого успел сделать и очень много других довольно полезных штук, причем используя в основном «местные природные дары». Ну и героический труд тысяч мужиков, не без этого. Мою башню построили до осени, и зиму она простояла с простой, наскоро сколоченной из палок крышей, покрытой камышом. А я всю зиму занимался тем, что точил всякие железяки. Из абразивов в доступности был лишь песчаник, который добывался где-то по Упе, в нижнем ее течении — но на нем все же железяки точить было можно. Вырубленное из куска песчаника. Тоже непростой агрегат — но истратив штук шесть таких камней я все же сумел сделать неплохое сверло с полукруглым концом — и уже этим сверлом в двух кусках очень хорошей стали просверлил полусферические отверстия. Мужики в горне раскаляли обрезки (тщательно промеренные) стального прутка, вставляли его между этими двумя железяками — а потом самый сильный из парней со всей дури лупил по верхней. И у меня получалась забавная заготовка, а когда таких набралось несколько сотен, я их всех запихал в бочку с песком, и молодые парни (из числа тех, кто повыносливее) примерно неделю эту бочку крутили с помощью второго как раз к этому времени сделанного «велосипеда». Да, знаю, галтовка у меня получилась, мягко говоря, не самая удачная, но уж что получилось. А из бочки я вынул довольно все же сферические шарики. Разного размера, но путем ручной сортировки я набрал шариков достаточно одинаковых для того, чтобы из них сделать шарикоподшипник! И к весне таких подшипников у меня набралась уже дюжина, и на них я поставил в нужные места шесть литых чугунных колес. А на другие нацепил кое-что другое — и до августа все это народ с легким недоумением монтировал на башне. Да, дубовые шестерни — по мне это что-то за гранью добра и зла, но ведь в средние века в Европе таких были многие тысячи, так что мельница вызвала некоторый ажиотаж только у нынешнего населения, которое ничего такого даже представить не могло. Я, откровенно говоря, тоже не мог, по крайней мере у меня просто фантазии не хватило придумать конструкцию без подшипников, а ведь средневековцы как-то и без них обошлись. Но для меня главным было то, что эта конструкция у меня заработала, и установленные на двух уровнях жернова (подключаемые по-отдельности) могли молоть муку из зерна или даже из камней (то есть из известняка или доломита). Но меня больше всего радовала самая нижняя конструкция: бочка, в которой крутился огромный толстый диск из песчаника, к которому специальными захватами прижимались небольшие бревнышки из осины. И бревнышки эти истирались о камешек в пыль, точнее (так как в бочке вода плескалась, в пульпу), которую потом процеживали через тряпочку, в отдельных котлах варилась в щелоке, снова процеживалась и от щелока отмывалась. И равномерно выливалась уже на другую тряпочку — а высыхая, эта пульпа превращалась в бумагу! Не самую лучшую, газетная — и то получше будет. Но это была именно бумага, на которой можно было писать… Конечно, хрен бы у меня получилось сделать подшипники, если бы бойцы не приволокли мне трофейные бронзовые мечи и еще всякие металлолом — но они приволокли, и сепараторы я сделать сумел. Не сам сумел, тут, оказывается, уже имелись свои умельцы, умеющие с бронзой работать. Но вот бумагу народ поначалу вообще не оценил, хотя идея ветряной мельницы им очень понравилась — и производство подшипников быстро возросло. А так как на вторую мельницу я вместо жерновов приделал привод воздушного насоса, который теперь в домну воздух качал, ветряков сразу начали очень много ставить. И, должен сказать, предки оказались более сообразительными, чем я: они придумали, как всю эту механизацию делать без шарикоподшипников. А когда я им рассказал про водяное колесо (и показал небольшую модельку оного) все остальное они вообще без моего участия сделали. И ведь нашли пару мест, где можно было поставить на речках плотины… Доменных печей уже три было выстроено (если мою не считать), так что я со спокойной совестью. Свою остановил и начал ее полностью перестраивать. А «стальную» вообще разломал и стал вместо нее печку уже вовсе другой конструкции строить. Не спеша, с местными товарищами по каждому поводу советуясь — и товарищи стали понимать, что именно я затеял. А когда они совсем все уже поняли, я вернулся в «работе со сталью». И сталь действительно у меня получилась точно такой, какую я получить и хотел (и жаль, что только в одной плавке — но я потому «перестройку» и затеял, что собирался нужную мне сталь делать сколько душеньке угодно будет). И и нее я (собственными ручками) выковал все нужные детальки. Затем я эти детальки друг к другу долго подгонял… И наконец показал нашим воякам «новое оружие». Простое, в моем прошлом будущем такое, наверное, каждый мальчишка знал — а у многих оно и в собственности имелось. По крайней мере мне родители арбалет купили (с деревянными дугами, конечно), и я из него даже недели две стрелял по мишени, пока не надоело… А воинам я показал арбалет, который железным болтом со стальным наконечником просто пробил с расстояния в сотню метров насквозь свинью, одетую в трофейный панцирь с нашитыми на кожу железными пластинами. Затем я таким же болтом пробил дюймовую дубовую доску еще несколько довольно непростых мишеней. И у меня «снаряд» окончательно победил «броню» арбалет легко пробивал мой «ватный» щит вместе с посаженной за щитом свиньей… Насколько я сумел разобраться, приличная именно пружинная сталь получалась, когда я домну засыпалась в основном болотная руда, привезенная откуда-то из Смоленской области. А последующие эксперименты показали, что неплохая получается и из такой же болотной руды, которую где-то на Тверце добывали. А одновременно я выяснил, что в принципе нынешние люди немного разбирались в картографии, правда, понятие масштаба они пока не освоили. Но у меня уже подросло немного обученное разным премудростям поколение, и я группу мальчишек численностью человек в десять отправил рисовать уже настоящую карту, с соблюдением масштаба, ближайших ко мне окрестностей. То есть задачу я им поставил четкую: промерить и нарисовать карту местности от Щелково и до впадения Язуы в Москву. А чтобы это было проще проделать, я на каждую пару мальчишек сделал «козу», то есть «землемерный циркуль». Мальчишкам идея понравилась, ведь всех-то и забот было идти неторопливо, считать, сколько раз циркуль повернулся. Ну еще колышки в землю вбивать, и потом в нужных местах вкапывать «верстовые столбы». Километровые, я среди нынешней молодежи сразу вводил метрическую систему (благо, было где эталон метра взять). Ну да, крошечная рулетка-сувенир, работавшая брелком на моей ключнице, «мировым эталоном» в моем будущем вряд ли бы могла считаться, но когда другого просто нет, то и такой вполне сойдет. Тут ведь главное не длина какого-то там меридиана, а чтобы мера была везде одинаковой. Но моя затея не только мальчишкам понравилась — и у меня в поселке возникла специальная мастерская по изготовлению землемерных циркулей. И вроде бы года через два у нас должна была появиться уже карта всей «нашей» территории. Тоже примерная, но уж всяко лучше, чем никакая… А к зиме меня постигла новая радость. Точнее, меня уже три радости постигли: очередная порция котят (внучатых потомков Таффи с Тимкой, и среди местного населения уже возникла суровая конкуренция за право взять пару котят в свою деревню, а в Туле и в Муроме уже котята, даже скорее коты и кошки успели завестись). Еще заработала обновленная домна: я к ней приделал «правильную систему загрузки сырья» и поставил рядом два настоящих каупера… если я термин правильно помнил. И к домне уже была практически подготовлен и небольшой мартен, а газ для мартена делался путем возгонки бурого угля. Не в третья радость была уже «коммерческой»: мурома (это одно из племен, проживающее в низовьях Оки) наладили довольно успешную бартерную торговлю с уже заволжскими племенами. И поставляли они «иностранцам» чугунную посуду, так как у них уже две домны работало, а вот производство стали они пока не освоили. А меняли они чугуний на медь, и меди уже у нас стало много. Не очень много, но для дальнейшего развития промышленности в целом достаточно… А еще отельная радость постигла уже все местные племена: через пять лет после начала «гонки вооружений» кочевники перестали нападать на южные деревни. То есть за все лето не было ни одного нападения, и на состоявшемся в начале зимы очередном «совещании старейшин» даже была кем-то высказана идея о прекращении строительства «оборонительных линий». Но я очень удачно эти поползновения пресек — и пресек из потому, что соли мне не хватало. То есть лично мне соли все же хватало, но вот всему остальному народу… А ведь я уже почти все успел приготовить для того, чтобы «соляную проблему» окончательно решить. Почти все, а так как с медью стало полегче (то есть она хотя бы появилась), я был уже полностью уверен, что к началу весны я задуманное доделаю полностью. Вот только терзали меня смутные сомнения… Точнее, я был просто уверен, что когда мы проблему решим, война с кочевниками разгорится с новой силой. И нам к этой войне нужно быть готовыми. Но не чтобы врагов всех поубивать, а чтобы враги не поубивали уже нас. А уж убьются они при этом и останутся живыми, здоровыми и счастливыми, решать уже было не нам. Потому что каждый народ сам является могильщиком своего счастья, и никому в этом благородном деле я мешать не собирался… ---------- Жизнь шестая: Защита Олега Иногда очень хочется ошибиться, но не получается. Потому что в школе хорошо историю учил, и учил ее хорошо (некоторое время): мать девочки, которая мне очень нравилась класса так с пятого, у нас была преподавателем истории мама смеялась, что я «хочу понравиться будущей теще». С тещей не вышло: после седьмого класса они куда-то уехали и девочку я уже через пару месяцев забыл (совсем забыл, сейчас я даже ее фамилию не мог вспомнить), а вот историю — не забыл. Не забыл, потому что ее я не только по учебникам изучал: у нас буквально в соседнем доме было очень неплохая библиотека (в которую, как мне кажется, я вообще один ходил) и тамошняя библиотекарша мне находила очень интересные книжки. С точными датами я, конечно, мог сильно напутать, а вот про то, как примерно в нынешнее время «южные соседи» в Ардебиле просто вырезали всех мужчин, включая грудных младенцев, я помнил. Ну а о том, что на наших землях они в захваченных деревнях тоже всех поголовно вырезали, я просто знал: эти кочевники землю захватывать не собирались, но не хотели, чтобы у них там росли будущие мстители. И религия их была именно под такое поведение заточена, и вариантов перевоспитания соседей я не представлял. «Дальних соседей», там еще довольно интересный народ проживал на территории севернее Северского Донца, которых я считал «соседями ближними». И с ними даже какая-то торговля велась периодически, но этих «дальние» не трогали: сами они в леса все же надолго соваться не хотели, а местность там была конечно не тайгой, но лесов было много (вроде как «широколиственных») — и «ближние» вроде бы согласились стать данниками. И дань они как раз деревом и выплачивали, поставляя на юг (по данным нашей разведки) в огромных количествах заготовки для стрел. Паршивые (ровные ивовые прутья), но все же самый массовый «расходный материал войны», и этими же стрелами им в случае чего и напоминали, что дань нужно платить вовремя. Но так они хоть не уничтожались поголовно, впрочем… «Всеобщую перепись» в тех краях по понятным причинам провести было пока нельзя, но по «личному оценочному мнению» Климы этих «ближних соседей» на территории, больше Московской и Тульской областей вместе взятых, и с отличными почвами и пастбищами, было сильно меньше сотни тысяч человек, так что жизнь там точно райской не была. И дополнительно мое умозаключение подтверждалось тем, что после постройки крепости Воронеж в окрестности Воронежа буквально за год перебралось «ближних» тысяч так десять. Причем они перед тем, как перебраться, сначала договорись об этом с руководством крепости и заранее оговорили, какую они будут платить «дань» за защиту от «дальних», и вроде бы последние три года плату они вносили исправно. Что оказалось очень кстати в конце весны, когда «дальние соседи» внезапно решили «наказать отступников» и довольно большой армией напали на Воронеж. Правда, нынешние армии передвигаются медленно, и приличная часть «отступников» успела к городу убежать. Далеко не все убежали, но все же многие — и уже через три дня мы здесь, в «ближнем Подмосковье», о нападении узнали. Все же мои добрые соседи меня послушались и что-то вроде ямской службы организовали, точнее, все же что-то похожее на курьерскую службу Чингисхана (как о ней врал Марко Поло): через каждые двадцать километров располагалась «пересадочная станция» со свежими лошадьми, причем всегда там минимум две лошадки ждали своего нового пассажира уже оседланными. А лошадки были, конечно, совсем не беговыми, но проскакать рысью между двумя станциями примерно за пятьдесят минут могла любая их них, а некоторые (ну, если всаднику лошадь было уже совсем не жалко… да и свою задницу тоже) укладывались практически в полчаса. В общем, информацию мы получили, и к тому времени на помощь воронежцам уже выдвинулся немаленький отряд из Тулы. По нынешним временам его можно даже было небольшой армией считать: человек триста полностью экипированных кавалеристов. Правда, в послании воронежцев (вот когда очень грамота пригодилась и бумага тоже!) было написано, что к Воронежу подошло войско «во много тысяч человек», так что триста… не спартанцев, а туляков выглядели на этом фоне бледновато. Тем не менее… Я прекрасно понимал, что до появления ядрен батона никакое оружие на звание вундервафли претендовать не могло, но все же я не сидел на попе ровно, а «боролся на стороне зла», то есть старался поражающие факторы именно нашего оружия максимизировать. И додумался до изобретения блочного лука — а все туляки именно с такими и выехали. Ага, «блочный лук монгольского типа»: я немного удлинил дуги (и чуть сильнее их выгнул «наружу»), и теперь из такого лука тяжелой (весом грамм по девяносто) стрелой лучник мог завалить ворога лютого за четверть километра. Ну, если враг, конечно, не закрыт стальным панцирем — а если закрыт, то стрела его вместе с панцирем насквозь пробивала уже метров с двадцати пяти. Конечно, для такого и стрелок требовался соответствующий — но в Туле-то основная масса народу работала в свободное от воинской обязанности время помощниками кузнецов, так что мышцу рук они неплохо так накачали. И хилых в поход не брали, не вот эти нехилые вражеский отряд даже численностью раза в четыре больший просто на выстрел из лука не подпустили бы: у кочевников луки были слабоваты, ранить человека выпущенная из них стрела могла хорошо если за сотню метров… если хотя бы пролетала столько, а серьезный ущерб могла человеку нанести метров с тридцати, не больше. Ну а туляки только в двух носимых колчанах с собой сотню стрел везли, еще столько же на сменной лошади — а в обозе им дополнительно по тысяче неторопливо подтаскивали… А вот в самом Воронеже ситуация с боеприпасами было похуже, но не по количеству стрел, а по из качеству. А нас-то стрелы в основном делались ясеневые, тяжелые и жесткие, а там запас состоял из стрел ивовых, мягких и гораздо более легких. Впрочем, мне лучники говорили, что легкие и мягкие летят точнее — но ими можно было ворога лютого контрапупить с расстояния всего лишь метров в полтораста. Это с помощью блочного лука — а там на вооружении были луки простые. То есть все равно композитные «монгольские», но такие, хотя и луки кочевников превосходящие, были все же «ширпотребом». Однако для массового применения из-за стен крепости тем не менее годными, и особенно годными, учитывая, что очень многие «отступники» уже страстно возжелали обидчиков своих обидеть посильнее, чем им самим достало — так что недостатка лучников в крепости не было. И недостатка стрел — тоже, так что пока потенциальные захватчики даже к стенам крепости не подошли. А крепость стояла вовсе не на месте «моего» Воронежа (хотя речка именно так уже называлась), а довольно от известного мне места далеко. На небольшом полуострове у впадения Воронежа в Дон был выстроен «город», с трех сторон окруженный реками, а крепость от города располагалась километра на два ниже по течению Дона и на противоположном берегу: ведь ее назначение было не в том, чтобы «ворога дальше не пущать», а чтобы прикрывать довольно большую территорию ниже по Дону. И чтобы в крепости могли укрыться люди, в этой местности проживающие, и чтобы для этого им не нужно было как-то перебираться через Дон. Конечно, такое расположения создавало изрядные дополнительные трудности, но… Через речку Девицу перед впадением ее в Дон был выстроен очень даже неплохой мост, так что тульский отряд спокойно к крепости подошел. Народ местность обозрел, немножко подумал — и буквально с марша на лагерь незваных гостей напал. То есть просто их стрелами закидали с нужной дистанции, а когда эти самые незваные решили «наглецов проучить», тут и отряд их крепости подтянулся. В общем, агрессор решил агрессию прекратить и от города отошел… Недалеко отошел: разведка вроде как доложила, что они встали лагерем в дневном переходе от города, то есть километрах в двадцати. А какого рожна они дальше не пошли, наши узнали уже после того, как к Воронежу подошел отряд «московского формирования», в котором уже тысяч пять бойцов было собрано, и военачальники решили, что «оставлять врага в живых категорически нельзя». Ну и не оставили, и выяснили, что во время первой атаки туляков там какого-то вражеского начальник удачно подстрелили. В смысле, он уже верхом на лошади ехать не мог в связи с ранением. Ну а потом уже вообще никуда не поехал: там большую часть ворогов и похоронили. Всех похоронили, кто убежать не успел: после того, как наши увидели, что эти гады творили в деревнях, из даже в плен брать не стали и на посулы выкупа внимания не обращали. А я обо всем этом узнавал из донесений, которые к нам ежедневно поступали. И узнавал одним из первых: «съезд советов», то есть ' постоянно действующее собрание старейшин' в моем поселке собрали. Не потому что место каким-то уж особо «выгодным» было, а потому что народ окончательно поверил в то, что мои советы чаще всего оказываются очень полезными, а я от котиков просто никуда уезжать не собирался. И во время одного из первых совещаний на тему «что дальше-то делать будем?» я решил, что паровозы нужно убивать пока они чайники. Но вот как это сделать, было совершенно непонятно… ровно до тех пор непонятно, пока в конце июня обозы не доставили к нам полученные при «обороне Воронежа» трофеи. Народ-то нынче простой, поверженных врагов просто обобрали до нитки — в смысле, полностью раздели, барахло в телеги сложили и к нам привезли. И вот исследование собранного лично мне очень многое прояснило — из того, что я раньше никак понять не мог. Корней Чуковский написал одну замечательную книгу. Даже две написал, но у нас дома обе в одном томе напечатанные были. И я буквально с того момента, когда читать научился, навек запомнил «как ныне собирает свои вещи Олег». Ну да, собирает… будет собирать– но мне очень захотелось его заранее избавить от неприятностей с собственным конем. И заранее отмстить неразумным — однако на этом пути «возникли непредвиденные сложности». В том смысле сложности, что оказалось совершенно неясным, кому тут мстить-то нужно было. Про «неразумных» я из книг знал очень много, да и не один я наверняка все это знал. Знал, что было такое могучее государство, которое успешно воевало разных арабов, с Византией дружило на равных. И занимало огромные территории, а армию могло выставить в сотни тысяч человек. Но вот против Воронежа каганат выставил около пяти тысяч борцунов за право грабить соседей, причем две трети из них были вооруженными дрекольем обозниками. Ну да, лук почти у каждого был (а может и вообще у каждого, их могли и не найти наши трофейщики), но это сборище на могучую армию точно не тянуло. Опять же, Святослав, который поставил крест на каганате, шел неразумным ума вкладывать с войском в пять тысяч человек (это включая обозников, которых, впрочем, было довольно немного), и он с этим войском, которое (по легенде) вообще без больших обозов ходило, а значит и в боеприпасах весьма ограниченное, весь этот каганат смешал с… в общем, на ноль помножил. А еще каганат оказался единственный «всем известным государством», которое сумело не оставить после себя никаких «археологических памятников», и в мое время очень многие историки пришли к единственно верному мнению, что все истории о каганате — это очень художественный свист разных граждан, к которым кто-то явился, навалял нипадецки, ограбил и свали в туман. А из пяти хазарских столиц локализовать историка удалось только Керчь, которая к хазарам вообще ни одним боком не относится, а единственное описание нынешней (или уже прошлой) столицы каганата Семендера говорит о городе, в котором стояли дома… построенные из обмазанного глиной камыша с камышовыми крышами. Ну да, типичная столица многомиллионного государства, которое Византию строило… Еще историки в моем прошлом будущем до пены изо рта спорили о причинах, почему Каганат на Север не пошел. И пришли к выводу, что их остановило «могучее государство славян», даже два государства, носящие названия Артания и Куявия. Правда, о существовании этих могучих царств известно опять-таки лишь из одного арабского источника (от некоего Ибн Хордадбеха, идентифицировать которого нынешние… в смысле, из моей изначальной жизни историки не могут). В общем, я решил с паровозами на ранней стали покончить. Сказкам про Артанию и Куявию (а так же сопутствующим им сказкам про Славию) я решил не верить, потому что от существовании здесь и сейчас каких-то там славянских царей я и не подозревал, а окружающие меня люди вообще не понимали, как это один человек может всеми остальными управлять. Но вот очистить Юг от бегающих там мелких банд (ладно, крупных, но все равно банд) было бы очень неплохо, и народ со мной полностью в этом согласился. А то, что попутно еще несколько проблем сразу решалось, уже никого особо не взволновало: им волнений куда как больше разом обломилось. Причем не в связи с южными бандитами, а в связи с выдающимся техническим достижением: я построил (на Клязьме, как раз в Пирогово, куда на повозке можно было за час доехать) настоящий корабль, причем «самой передовой конструкции». Я не стал изобретать карраку или хотя бы галеру, а выстроил что-то, больше напоминающее расшиву. Грузоподъемностью тонн так в двести пятьдесят, но судно было интересно не тем, что по размеру оно древние волжские расшивы превосходило. Да, превосходило, и сильно: у меня оно было тридцать метров в длину и чуть меньше шести в ширину. Но передовитость корабля не в этом заключалась, а в том, что на ней я поставил паровой двигатель! Долго я его делал, а вот предсказать, сколько паровик у меня проработает до поломки, я вообще не брался. Но надеялся, что хоть сезон-то кораблик отплавает, ведь у меня на него были уже большие планы сформированы. Так что когда было принято окончательное решение о необходимости зачистки южных земель (мероприятие решили следующей весной начать), я собрал небольшой отряд (человек в пятьсот) и отправился решать уже свои задачи. Свою первую задачу, и через несколько дней после того, как конный отряд ушел «к месту встречи», я погрузился с командой из полусотни хорошо мне знакомых товарищей на кораблик и сам туда же поплыл. С котиками: эти звери теперь за мной следовали буквально везде, так что когда я открыл переноску, Тимка и Таффи чуть ли не передрались за право в нее первым залезть… О дороге я все же интересовался, кто быстрее шел: отряд на конях или я на пароходе своем — и конники в муроме меня обогнали довольно прилично. Не в городе Муроме, я туда по Оке подниматься не стал, а на землях совершенно славянского (и полностью «нашего») племени мурома. Но земли мурома лежали на самом краю «наших», дальше уже кочевники довольно часто пробегали, и конники пошли осторожнее и медленнее. Но все равно они шли напрямки, а я по извилистым рекам пробирался, так что догнал я отряд только уже за Самарской лукой. А дальше мы уже шли практически вместе, неторопливо: конники в день километров по сорок проходили вдоль берега, так что до 'первой точки соединения наших сил (на Ахтубе) мы оказались только через две недели. И там неделю отряд переправлялся через Волгу (и никто нам не помешал: мы в этих краях просто никого и не встретили), а затем трусцой мы пошли к Баскунчаку. В низовьях Волги соленых озер как грязи, но мне именно Баскунчак был нужен: в Горьком озере или в Эльтоне соль была именно горькая (а еще, если мне память не изменяет, неплохим слабительным), а вот в Баскунчаке… Обратно мы все хором рванули уже в последние дни августа, и расшива моя паровая в трюмах несла как раз тонн двести пятьдесят столь нужной всем соли. И сопровождавший меня Клима заметил, что было бы очень неплохо на берегу Ахтубы город поставить, который должен будет обеспечивать продуктами и прочими нужными припасами другой город, который уже у соляного озера тоже наверняка поднимется. Причем он уже заранее прикидывал, кого из друзей и знакомых из соседних деревень он на это дело поднимет, так что в том, что город здесь появится, у меня не было ни малейших сомнений. И мы всю обратную дорогу обсуждали с ним, какой именно там нужно будет строить город… Ну что, обсудили, и пришли в общему решения — и единственное, чего он не понял, так это с чего бы я решил город будущий назвать Капустиным Яром. Но тут дело-то такое: как хочу, так и называю. Жалко, что капусты пока я еще здесь не видел… Капустин Яр был основан и обустроен, в нем сразу пять сотен бойцов поселилось, причем с семьями. Но воевать им там не пришлось: потенциальных противников в противохазарской кампании очень качественно зачистили. Как я и предполагал, там всяких кочевых бандитов в сумме набралось меньше десятка тысяч, а основное население «территории каганата» были вполне себе мирными крестьянами и очень даже оседлыми скотоводами. Которые вообще не возражали против того, что хазаров больше не стало. На следующий год уже семитысячное славянское войско «в профилактических целях» забрало себе Крым и мне оттуда привезли очень порадовавшую меня штуку: совершенно съедобные и даже вкусные яблоки! А с Капустиным Яром и с солью получилось все не так скоро: чтобы там выстроить город, сначала пришлось «основать Казань»: с Яузы уж больно большое транспортное плечо там было, снабжение организовать оказалось очень непросто. А еще потребовалось построит два новых парохода: практика показала, что моя паровая машина до капремонта может максимум две навигации продержаться, а возить уже всякого потребовалось очень много. А я в процессе строительства Капустина Яра убедился, что историки Древней Руси на самом деле являются непревзойденными мастерами художественного свиста: в том месте, куда они на картах помещали легендарный Итиль, весело плескались волны Каспийского моря. Ведь историки-то — ни разу не гидрологи, и про трансгрессию последней четверти первого тысячелетия они вообще не в курсе были, да и слова такого, скорее всего, не знали. Но это так, к слову, а главное заключалось в том, что отныне и навеки у москвичей и гостей столицы соли будет просто завались. И завались ее будет даже если какие-нибудь там скифы с сарматами и прочими половцами нас с Баскунчака умудрятся выпереть: я еще в одно место скатался, на этот раз из Епифани (новой, у реки Непрядвы выстроенной) стартовал уже на судне Донского пароходства, потом меня немного покатали на телеге (и снова котики со мной попутешествовали), а когда в нужное место прибыли, я ткнул пальцем в землю и сказал «копать здесь». И немедленно обратно домой уехал, а на следующее лето с копанием было закончено и готовый к употреблению продукт пошел в закрома Родины. А копать соляную шахту народ стал не потому что я так сказал, а потому что… да, я сказал, но я ведь только «передал людям совет моих котиков». А котики — они ведь не ошибаются: за два года до этого котики лапок на карте показали другое место для копания — и теперь все домны и мартены работали на каменном угле. И у людей стало много чугуна и стали, проще было землю обрабатывать и получать с этой земли небывалые урожаи. Вообще «из-за котиков» жизнь стала прекрасной… а я, похоже, догадался, почему в древних хрониках о могучем государстве славян не было ни слова. Просто потому, что никакого такого могучего государства и не было, а была здесь раскинувшаяся на огромной территории совершенно «неевропейская» цивилизация. В которой не существовало городов (так как не существовало денег и центры торговли никому нужны не были), не существовало могучей промышленности (тут и без промышленности в деревнях народ производил больше железа, чем Римская Империя в период расцвета). И эта цивилизация очень хорошо умела защищаться, из-за чего с ней соседи предпочитали вообще не связываться. То же московское ополчение удалось собрать меньше чем за неделю потому, что в этой цивилизации «помощь ближнему» была основой менталитета, и когда возникла необходимость в оказании такой помощи, ее просто оказали. Все знали, что на защиту в первую очередь должны встать ветераны-«вахтовики», так что даже искать воинов нуждочки не возникло, все уже было заранее продумано и все виновные… все те, кто этой работой будет заниматься, заранее определены, так что им только подпоясаться оставалось. И я за будущее этой цивилизации уже не волновался: она была готова к любым потенциальным неприятностям. Причем не к отражению их, а к тому, чтобы их избежать. Так что у меня остался лишь один повод для волнений: Тимка и Таффи. В сожалению, уже и Пушок с Муркой ушли за радугу, а Рыжик стал седоватым и было видно, что даже передвигается он с трудом. Но мои котики, несмотря на то, что им уже по двадцать лет исполнилось, все же были бодры и веселы, а Таффи ежегодно дарила мне новых котят. И я изо всех сил хотел надеяться, что «эти» котиков моих в этот раз «прочувствовали» правильно: не «замедлили» их, а просто прибавили им здоровья. В конце-то концов, «эти» вот уже сколько всякого мне подарили, так неужели они и котикам ничего не дали хорошего? А вот мои соседи мне хорошего все же дали: привели ко мне девушку по именно Малина и сказали, что она отныне будет моей женой. Вот так, оказывается, в этой странной славянской цивилизации вопросы решаются: если человек сам себе счастья найти не может, то его счастьем в принудительном порядке одарят, и сопротивление будет абсолютно бесполезным. Я и сопротивляться даже сильно не стал, тем более что зверики мои Малину приняли очень спокойно… разве что периодически пытались в кровати ее от меня отпихнуть, так как рядом со мной было их законное место. Но это был единственный конфликт между ними, а в целом… жизнь вроде наладилась. Совсем наладилась, и я даже решил, что тут я теперь могу наконец дождаться спокойной старости. Однако в совета старейшин и по этому поводу было свое, совершенно отличное от моего, мнение… ---------- Жизнь шестая: Гремя огнем С женой мне, скажем так, повезло: Малина оказалась девушкой образованной (что было не очень и удивительно, она у меня в школе сначала четыре года отучилась, а затем еще два года занималась на устроенных мною курсах «юных химиков»). А с химией у меня было… в общем, если бы мне пришлось на жизнь химией зарабатывать, то я бы помер еще в младенчестве. Но кое-что я в этой страшной науке знал, как, впрочем, и почти любой наш человек, который хотя бы одно лето в детстве провел в деревне. Ну, или который на ютубе смотрел клипы разных «реконструкторов», а я ведь свою металлургию именно по ютубу обустроил! И насчет щелока — это оттуда же знания были почерпнуты (точнее, об изготовлении из поташа и прочего всего стекла), но с щелоком больше именно жизнь в деревне мне информации обеспечила. Потому что в деревне народ экономный… в смысле, прекрасно знают, что какие-нибудь «эффективные средства для прочистки труб» или даже «эффективнейшие средства для мытья посуды» напрочь убивают нужных микробов в сантанке, а поэтому используют химию «доморощенную», и чаще всего как раз щелок. Ведь воду с щелоком, оставшуюся после мытья той же посуды, можно без особого риска для урожая просто на грядки вылить, а если посуду просто в ведро с щелоком на ночь покидать, то с посуды отмывается даже то, что на нее намертво еще до нашествия Наполеона налипнуть успело. Правда, у меня еще кое-какие сугубо химические знания имелись — но для их реализации мне катастрофически не хватало сырья. В смысле, не было его вообще — и вдруг оно появилось. Раньше-то «наша» территория до Волги доходила лишь в устье Оки, а с юга она в тех местах ограничивалась землями муромы — а с моим появлением, хотя и далеко не сразу, территория эта начала расширяться. Сначала у муромы расширилась (я им показал неплохое месторождение руды на противоположном берегу Оки и мурома с уже тамошними племенами как-то мирно договорились). Ну а потом наши и на противоположный берег Волги вышли и очень быстро вниз по течению пошли, ликвидируя по пути движения разных тамошних бандитов. А местное население, которое эти бандиты грабить перестали, зачистку очень активно поддержали. Правда, скорее морально поддержали… поначалу лишь морально, но чуть позже они и материальную поддержку оказывать стали. После того стали, как им наши старейшины и военачальники объяснили политику партии на тему защиты Родины. И изрядная часть новых племен решила, что отправлять народ на «боевые вахты» — дело не самое приятное, но если есть возможность других «вахтовиков» поддержать материально вместо того, чтобы самим воевать идти, то это окажется делом обоюдовыгодным. Но, насчет обоюдости решения наши старейшины принимали, я тут вообще ни каким боком… хотя наконец-то мне перепелок доставили в ассортименте, и увидел я, что это хорошо. То есть на самом деле хорошо: перепелки — в отличие от нынешних кур — яйца несли практически каждый день, и ухаживать за ними было куда как проще. То есть наверное мне так казалось, ведь я очень хорошо знал, как от этих мелких птичек получить максимум гастрономического удовольствия с минимальными физическими усилиями… Но это так, попутным бонусом прошло, а мне другое стало очень интересно. Новые-то племена на самом деле хотели нашей «армии» помочь, ведь жизнь у них после уничтожения кочевых банд стала мирной и спокойной, и возвращения к прежнему существованию они категорически не хотели. А потому не только продуктом армии помогали, еще и всякие приятные ништяки приносили. И вот какие-то мужики с Самарской луки притащили нашим забавный такой подарочек: красивые бусы. Непрочные, недолговечные — но очень красивые: ярко-желтые. И я узнал, что там неподалеку в земле закопана интересная порода, из которой можно было легко выплавить чистую серу! А ведь сера — это не только ценный мех… Как раз в детстве, классе, наверное, в шестом (точнее, летом перед шестым классом) я с парнями на даче провел «исторический эксперимент»: мы вчетвером соорудили селитряницу. Потому что знали: в магазине калийную селитру не продают, а как из аммониевой, которую купить в качестве удобрений труда не составляло, сделать калийную, мы тогда не придумали из-за нехватки знаний. И мы героически на собранную нами кучу мочились, горшки ночные в нее выливали, все «по книжке» делали и нам действительно удалось этой селитры добыть… примерно пару столовых ложек. И мы из нее и собранного в печке угля сделали почти настоящий порох! Ну а уже потом, в школе, я провел «дополнительные исследования» и узнал, что без серы порох сделать вполне себе можно, и он даже будет взрываться — но вот загораться от искры он не может, сера как раз и нужна для того, чтобы порох взрывался не после того, как в кучу этого пороха пихнули здоровенный факел… Но я все же в этой жизни все же озаботился производством селитры: да, порох без серы зажечь непросто, но и таким можно всякое взрывать, особенно если стоит простая задача кучу камней в щебень быстренько превратить. То есть при добыче той же извести или доломита начало будущего карьера, например, расчистить. Правда, я это пока лишь «в планах имел», но появление серы планы мои быстро изменило. Тем более изменило, что за последние лет пять селитры удалось мне запасти шесть довольно немаленьких бочек. И вот Малина, которая у меня как раз где-то с шестилетнего возраста и училась, девочкой оказалась очень любознательной и как раз «химией селитры» и стала потом активно заниматься. С большим успехом… в смысле, ее ко мне женой и назначили, что больше никто ее в жены брать не захотел: производство селитры — дело довольно ароматное и у нее одежда довольно заметно благоухала. Вот интересно: народ тут ковыряние в навозе особо отвратительным делом совсем не считал, а ведь свиной — он вообще запахом с ног морально неподготовленного человека свалить может. Но навоз мужики ковыряли «разово», перетаскивая его в поля, а вот постоянное копание в нем почему-то народ решил считать делом «нечистым». Ну да и ладно, мне же лучше получилось: бани-то протопить было и несложно, а мыло я уже давно из щелока и свиного топленого жира делал неплохое и даже ароматное: получающийся у меня «зеленый шампунь» вообще источал знакомый мне с детства запах «зимней свежести», так как мята тут росла по берегам речек и озер в заметных количествах, и ее даже в некоторых деревнях отдельно выращивали для того, чтобы из листьев напиток освежающий делать. А так как жили мы теперь в новом доме, в котором даже душ имелся, смыть с себя «рабочие запахи» труда не составляло: я ведь тоже после работы неслабо так аромал и о гигиене все же заботился (для чего и душ соорудил). Простенький, садово-огородного типа, разве что бак для воды у меня был чугунный, литой, объемом литров на двести и с подогревом. Я все же наладил производство портландцемента (в довольно скромных еще объемах) и перекрытия в моем новом доме были бетонные, прочные. А дом я выстроил совсем не такой выпендрежный, как в «прошлых жизнях», всего-то двухэтажный — но я-то его строил, вообще не имея в виду семью заводить… впрочем, моего и на семью было более чем достаточно: на первом этаже в большой комнате стоял котиковый диван (и Таффи с Тимкой при переезде, его в новом доме обнаружив, и переезд восприняли спокойно), на втором вообще четыре комнаты поменьше разместилось… в общем, места хватало. К тому же много времени в доме проводить у меня все равно не получалось: совет старейшин решил, что «угрозу с Юга» нужно ликвидировать в корне и затеял «окончательную зачистку» Крыма. «Официально» Крым-то уже вошел в состав нынешней цивилизации, но там еще многовато было «бандитски настроенного населения» и для ликвидации этих банд мне поручили изготовить много «нового оружия», то есть арбалетов. Но самих арбалетов наделать было совсем не трудно, то есть таких, какой я сначала показал старейшинам. Но ведь у меня хватило дурости попозже сделать блочный арбалет, в котором тетива натягивалась с помощью вертячей рукоятки с двумя непростыми шестернями, и который легко отправлял стопятилесятиграммовый болт на полкилометра — и теперь мне предстояло по крайней мере научить нынешних металлообработчиков изготавливать эти очень непростые устройства. В принципе, сам механизм взвода тетивы (и двухрычажный спуск, позволяющий при стрельбе от натуги не обделаться) сделать было и не особо сложно — но чтобы его сделать, еще и напильники разные нужны были — а у меня мало что вообще один, причем в моем ножике, имелся, так он еще и практически полностью уже сел! Так что сначала требовалось наладить производство напильников, потом возникла нужда в винтиках и гаечках… В конечном итоге меня эта непрерывная работенка окончательно утомила. В свое время я уже относительно приличные стальные отливки делал, так что решил снова этим не самым простым производством заняться. И мысль у меня выглядела просто: так как у греков из Крыма удалось приобрести довольно приличные куски наждака, то все остальное мне представлялось «делом техники». То есть снова пришлось именно нужную «технику» изобретать, потом ее делать, затем — думать, как ее все же использовать можно без ущерба для собственного здоровья. И «наблюдатели» от Совета старейшин, хотя периодически и высказывали мне недовольство «властных структур» тем, что я отстранился от производства «станковых арбалетов», все же меня сильно не гнобили. Поверили, что «котики плохого не насоветуют», и терпеливо ждали результата моей очень усердной работы. И усердно работал я — над неподатливым металлом, работала Малина — я ей поручил «химическую» часть обшей задачи. И меньше чем через год я смог руководству показать, до чего дошла современная технологическая мысль. Ну что, показуха прошла успешно — если не принимать во внимание то, что двум старейшинам пришлось срочно портки менять, но даже обделавшиеся граждане на меня не обиделись. А я еще два дня объяснял товарищам старейшинам, что мне… в смысле, что всем нам нужно для того, чтобы «продукт пустить в массы». Впрочем, добыча щелока уже второй десяток лет велась исключительно эффективно и его был уже более чем приличный запас создан: печи-то в домах все топили дровами, а потом народ золу собирал, отдавал ее специально назначенным специалистам, которые во-первых щелок намывали, а во-вторых из части него делали «шампуни». Но большую часть щелока отвозили на «стекольное производство»: окна в домах обрели необычайную уже популярность. Вот только в одном доме за зиму сжигалось дровишек кубометров семь, из полученной золы намывалось больше трех кил щелока — и каждая изба на огромной территории отправляла стеклоделам по три с лишним кило поташа (летом-то тоже печки топили, чтобы еду приготовить). А вот чтобы для этого дома стекол наделать на все окна, щелока тратилось (причем однократно) меньше килограмма… На Самарскую луку отправился очередной корабль с «ценными дарами», а в Крым — отправилось две уже готовых изделия, две стальных пушки. Пушки у меня были, конечно, отнюдь не вершиной технологии, но при калибре в восемь сантиметров они очень неплохо стреляли и дробью (чугунной) и даже небольшими чугунными ядрами. Причем ядро улетало почти на километр. Наверное, пушки могли и подальше шмякнуть, но я просто больше пороха в них закладывать побоялся. Но и то, что было, получилось очень неплохо… Крым наши воины целиком себе забрали, но прошел слух, что римляне хотят его обратно отвоевать, так что пушки там могли очень неплохо пригодиться. А Малине старейшины в очень торжественной обстановке вручили на самом деле очень ценный подарок: что-то вроде сарафана из ярко-красной шерстяной ткани. И по статусу Малина сразу стала «высшей знатью» — но тут «знать» определялась не по роду, а по личным заслугам, и ее заслуги люди признали выдающимися. Ну да, кроме нее и парочки мелких парней, которые ей помогали, селитру-то пока еще никто не делал… Раньше не делал, а вот теперь… К моей жене из каждой деревни в радиусе километров в сто прислали «учеников», а через неделю после «показухи» самыми «процветающими» нынешними ремесленниками стали гончары, которые с бешеной скоростью принялись изготавливать ночные горшки. Я–то еще со школьных времен помнил, чем для увеличения выхода селитры нужно селитряные кучи поливать… именно этим, и теперь во многих селах людям в обязанность вменили сырье для орошения этих куч напрасно не землю не изливать. А заодно — поскольку люди очень не хотели лишних пару лет ждать, пока продукт приготовится — свиноводы и коровководы прошлись по хлевам, в них землю на полметра срыли (и новую насыпали), а старую промыли, упарили (вонь, конечно, стояла при этом до небес), щелоком кальций осадили. Это я вспомнил, как во времена Наполеона в Англии, вроде, землю в хлевах объявили «собственностью короны». Тут, правда, ее ничьей собственностью объявлять все же не стали, а полы вымостили камнем и скотине теперь для того, чтобы «сырье» никуда не утекало, подстилали толстую соломенную (или опилочную) регулярно заменяемую подстилку, которая тоже в селитряные кучи потом отправлялась. В общем, народ проникся лозунгом «большой химии — большое внимание» и эта самая химия очень быстро шагнула в ширнармассы. Причем качественно шагнула: я же довольно подробно людям рассказал, откуда и как там селитра берется — а народ, прикинув, что зимой на улице все же довольно холодно и неведомый «микроб» на морозе, скорее всего, околеет, приступил в строительству уже «утепленных селитряниц». И мне осталось лишь порадоваться тому, что в порыве энтузиазма люди все же у меня спросили, а нужен ли этим «микробам» дневной свет и первоначальный порыв селитряницы ставить с большими окнами развития не получил… Но я, подсчитав эффект от «всенародного энтузиазма», пришел к простому выводу: уже в следующем году производство пороха будет ограничиваться поставками все той же серы. Потому что селитры народ наделает очень много, с углем (а я использовал уголь, который делал из скорлупы лещины, пережигая скорлупу в ретортах без доступа воздуха) тоже проблем не ожидалось. Скорлупу я взял просто потому, что в детстве где-то прочитал, что из нее лучший уголь для пороха получается. Правда, в первоисточнике вроде о скорлупе грецких орехов говорилось, но у меня грецких не было, так что взял что было. А вот с серой все как раз неоднозначно получалось: с Самарской луки ее приводили примерно по центнеру в месяц и надежды на скорое увеличение поставок у меня что-то не было. А ведь серы-то вокруг было просто море разливанное! Вот только она все больше в связанном виде имелась, и вот как ее развязать… Ну, я в очередной раз напряг мозги, кое-что вроде вспомнил и провел несколько экспериментов. Но эксперимент по добыче серы из гипса у меня как-то не задался… скорее всего потому, что и гипса у меня с трудом нашлось парочку горстей. А вот с пиритом получилось интересно: оказалось, что если пирит этот пережигать во все той же угольной реторте без доступа воздуха, то из опущенной в воду отводной трубы высыпаются мелкие шарики серы. Не очень долго высыпаются, но последующая проверка показала, что недолго они высыпаются лишь потому, что сера (чистая практически сера!) в трубе на стенках застывает и трубу эту напрочь закупоривает. На доведение технологии до рабочего состояния у меня еще пара месяцев ушло: я догадался отводную трубку «охлаждать» перегретым водяным паром. И еще придумал хитрую насадку на отводную трубу, благодаря которой расплавленная сера их нее капала (не касаясь стенки этой насадки) в воду, а пары серы, которые в трубке не осадились, осаждались уже на поверхности воды. Правда, производительность процесса оставляла желать лучшего, из центнера пирита у меня получалось «выжать» килограмм пятнадцать серы — но столько получалось из одной реторты по четыре раза в день, так что отныне можно было аборигенов Самарской луки и не напрягать добычей «ценного материала для красивых бус». В пирите-то недостатка и вовсе не было: он и под Воронежем в изобилии имелся, и в верховьях Тверцы его можно было просто в реке набирать, и по Мсте… Мне было жалко обожженный пирит выкидывать, ведь в нем еще серы оставалось больше, чем у меня «выпарить» ее получалось — но я просто не знал, что с ним еще можно сделать — но когда я об этом жене рассказал, у нас последовала долгая дискуссия, после которой (а я Малине все что про химию знал, рассказал), она от меня отстала. Ну да, ей тоже приходилось вкалывать как папе Карле на галерах, она же теперь основным «производителем пороха» у нас трудилась. Не у нас в семье, а во всем нашем… ладно, государстве необычном. На нее теперь работало (только на самом пороховом производстве) человек двадцать (и она набрала на работу в основном девчонок лет тринадцати-четырнадцати), а еще пяток парней постарше для нее уголь из скорлупы выжигали. И да, откуда-то с юга Малине начали привозить скорлупу именно грецкого ореха, но по мне, откровенно говоря, большой разницы с углем из скорлупы лещины в порохе заметно не было. А вскоре Малина пришла к выводу, что лучше всего вообще использовать уголь липовый: и дешево, и горит такой порох прекрасно, и полученный с таким углем состав очень даже неплохо гранулируется. Правда, предложенный мною способ грануляции ее вдохновил как-то не особо сильно: я сказал, что лучше порошок после ступки разводить спиртом, а не водой — но у Малины мнение оказалось другое. Ну а я с ней дальше спорить просто не стал. По очень простой причине на стал: Таффи в очередной раз сидела дома в любимой переноске и кормила новый выводок котят. А Тимка ей приносил мышек: знал же, зараза пушистая, что я кошку свою кормою досыта, но все равно ей угощенье носил! А Таффи часто принесенное мной не доедала, а вот Тимкины подношения почти всегда употребляла целиком. И в один прекрасный момент, когда я с женой в очередной раз за ужином довольно бурно обсуждал какую-то связанную с производством пороха проблему, Тимка, принеся Таффи свою добычу, внимательно (и мне показалось, как-то осуждающе) на нас посмотрел. И снова убежал ха дверь, а минут через пять он вернулся, запрыгнул на обеденный стол (что ему, вообще-то, я делать запрещал, но он на мои запреты… игнорировал, в общем). И положил Малине в тарелку (по счастью, уже пустую) мыша… Ну что сказать: тут народ в разным зверям (в виде добычи) относился очень прагматично и спокойно, так что Малине не заорала и мышь выкидывать не побежала, жена Тимку даже поблагодарила (а мыша уже потом, когда Тимка снова на охоту ушел, отдала нашей рыжей красавице). Но вот котиков она еще понимала неважно в отличие от меня. А котики — у них «семейная иерархия» очень четко строится, а мои зверики ее за долгие десятилетия смогли окончательно сформировать, и в нашей кошачьей семье старшим был я, Тимка большую часть времени стоял на следующей ступени. Но когда было необходимо, он самостоятельно переходил на следующую ступень, и сначала приносил добычу Таффи, и лишь после того, как кошка насытится, он ее и сам употреблять начинал. А еще чувствительность у кошек, наверное, на порядки выше, чем у людей — по крайне мере обоняние у них точно гораздо лучше. Правда, во всех прежних жизнях Тимка добычу свою, кроме меня, конечно, только Бых приносил… иногда. И я точно знал, когда именно… Малина в том, что Тимка ее «вычислил», убедилась лишь через месяц — ну а я с первого раза своему пушистому брату поверил. И оказался совершенно прав, то есть я знал, что котики в этом не ошибаются, но для меня так и осталось загадкой, почему Тимка «не ошибается» настолько выборочно: кроме младшей, он всех прочих моих жен просто игнорировал в подобных ситуациях. Но я подозревал (хотя уверенности в этом у меня и не было), что котики мои что-то «наперед знают» и подобная забота означает лишь то, что хищники уверены: все будет хорошо. Ну и я теперь стал в этом уверен. Правда, все же «на всякий случай» подсуетился и попросил мне привезти с Крыма мешок изюма и — если получится — пару ящиков яблок. С изюмом проблем особых не было, а вот яблоки — они-то долгой дороги не выдерживают. То есть нынешние сорта, даже если их очень аккуратно с дерева срывать, не бить, не мять и вообще рядом слишком сильно не дышать в их сторону, пролежать могут недели две-три. Но в этот раз Малине сильно повезло, и мне привезли яблок сразу три довольно больших ящика, в сумме там килограмм двадцать получилось. Мне потом рассказали, как такого результата удалось достичь: яблоки сорвали немного недозрелыми, каждое в солому аккуратно завернули, затем их аккуратно по ящикам разложили — и привезли их ко мне сначала на пароходе по Дону, оттуда вообще на руках перенесли к Оке… А заодно привезли и пучок яблочных молодых веток: на дворе-то как раз август начался, самое время для прививок — а годовалых дичков для обновления яблоневых садов в соседних деревнях с запасов всегда выращивалось. И я — вместе с Малиной — два десятка яблонь и привил. Конечно, быстрого результата от этого ждать не приходилось, но вот когда наш ребенок подрастет, у него будет чем полакомиться… И у меня вдруг снова появилось желание завести детей уже побольше: ведь у меня действительно уже получилось все устроить так, чтобы детям хорошо жилось! Ну, довольно много уже получилось сделать, и я надеялся, что и все прочее задуманное сделать получится. Ну а котики мои мне в этом сильно помогут… ---------- Жизнь шестая: Переломный перелом Говорят, что бумага все стерпит — но это если на бумаге это все писать. А если не писать, то, как выясняется, очень много остается покрытым мраком тайны. И происходит то, о чем писал А. С. Пушкин, сочиняя заставку к передаче «Очевидное-невероятное»: я этих передач на ютубе несколько посмотрел. И особенно такое происходит, если историю в школе плохо учить. А может, и не поэтому, а потому что по истории мы такого вообще не проходили — а я, например, для себя открыл, что в Крыму-то уже давно не дикие сарматы с хазарами бегали, а имелось какое-то царство, и там даже свой царь был, причем гот! Но царь именно был, а так как он категорически решил возразить по поводу недопущения нападений своих подданных на земли славян, то быть уже перестал, причем со всей своей армией. Но до готов местный царь, оказывается, еще и Риму как-то подчинялся, точнее, Византии — и вот руководство Восточной Римской Империи решило статус крымского царства восстановить. Но они-то, несмотря на то, что гунны Рим изрядно так пощипали, все еще мнили себя властителями мира, и даже посла своего какого-то прислали, который поблагодарив за то, что они (мы) Крым от готов очистили, предложил славянам теперь свалить из Крыма нафиг, да еще приступить к выплате ежегодной дани Византии. Ну, наши-то посла послали в заданном направлении, и даже предупредили, что у нас тут римлян даже хоронить не будут, а тушки их просто в море побросают… Не поверили, ну так и кто им доктор? Они сами себе злобные буратины, причем больше именно злобные, чем буратины… хотя все-таки да, деревянные на всю голову. А вал через Перекоп оказывается уже имелся, хотя лишь местами и относительно невысокий и рва перед ним особого не было. И вдоль него даже дорога неплохая шла, а римские-то легионы все больше пешком шастали. И вот когда они (два легиона разом) подошли широкому промежутку между двумя валами, по первому с расстояния метров в двести вдарили картечью четыре вполне уже готовых к работе пушки. Эффект получился ошеломительный: легионы-то со времен Цезаря уже совсем не теми стали, во втором, как показала проверка территории, больше сотни человек свои же однополчане просто затоптали… И на этом, собственно, все войны с Византией в Крыму и закончились. А римляне как римлянами были, так такими и остались. В смысле, на Перекопе война — но ведь война — это дело царей и императоров, а в Херсоне (так сейчас тут Севастополь назывался) спокойно шла «международная торговля». А еще торговля шла в других крымских городах: в Керкинитиде, в Феодосии, в Пантикапее — и в устье Дона, в Танаисе. Правда, города были так себе, с населением до четырех тысяч человек… в смысле, в Херсоне было около четырех тысяч, в Пантикапее почти три тысячи, в Феодосии около двух. А в Керкинитиде и Танаисе жителей было человек по пятьсот. Но и у наших славян, оказалось, тоже уже города были, и было их немало. На берегу озера Нево стоял довольно большой город под названием Ладога, на берегу Ильменя — Руса, в районе Ярославля будущего тоже город стоял немаленький, и была Резань, в которой уже за пять тысяч народу проживало. Но Резань стояла далековато от Рязани, по карте судя, вообще в двух днях пути (пешего, а тут люди по дорогам весьма шустро бегали)… впрочем, все города «не на своем месте» пока расположились. По крайней мере если по только что составленной карте смотреть: тут как раз закончилось картографирование державы. В смысле, нанесение на бумагу всех деревень и дорог между ними с указанием километража. Карта, конечно, очень кривоватой получилась, но все же достаточно информативной: у каждого населенного пункта было даже проставлено число жителей в нем — и оказалось, что сейчас в государстве «людей старше пяти лет, хворбами неизлечимыми не страдающих» проживает чуть меньше трех миллионов. И насчет «пяти лет» мне было понятно: тут пока что считалось, что человек «жив и здоров» только если он свое пятое лето пережил благополучно (то есть не помер к этому времени), а потому детей младше пяти никто, кроме родителей, и не считал. С «хворобами» имелись разночтения: в северных регионах в «страдающие» записывали всех, кому — по мнению местных знахарей — жить оставалось не больше недели, а на юге и однорукого инвалида в таковые записывали (ну, рука-то новая точно не отрастет), но в целом и тут было понятно. Но мне непонятно было другое: на «новых южных территориях» (втрое больших, чем «старые») общая численность населения едва превышала сто двадцать тысяч человек, и откуда там мифические сарматы с хазарами могли набрать «войска в сотни тысяч бойцов» была абсолютно непонятно. Но — нам же лучше, проще оказалось территорию от криминала зачистить. Да и ожидаемый прирост «южного населения» в целом радовал: после зачистки этой земли от бандитов детей там стало действительно в разы больше — в том числе и потому, что родители в тех краях теперь могли их больше просто прокормить. Плуги на конной тяге, опять же новые сорта злаков… Кстати, что меня удивило, так что то, что вокруг Ладоги как раз смены сельхозкультур пока не случилось и мужики в тех краях так полбу и выращивали. С использованием плугов и лошадок — но не пшеницу высокоурожайную, а полбу. Но это, думаю, чисто «климатическая» заморочка была: у Ладоги весна наступала немного раньше и там сеяли уже в самом начале мая — а заморозки случались и до начала июня (хотя и не особо часто), и «моя» пшеница там просто вымерзала, а полба заморозков вроде и не боялась особо. На Вологодчине (ну, где эта Вологодчина позже появится) тоже в основном полбу сеяли… раньше, а теперь уже и рожь там стала практически «основной культурой», и овес с ячменем, ранее популярностью не пользовавшиеся, тоже на поля вышли. А Ладога (как и почти все прочие именно города) не просто так в тех краях возникла: по этим местам (и по Волге) проходил какой-то торговый путь «из варяг в греки», и города эти были именно торговыми. Там, конечно, местное население не особо и торговало, а просто «оказывало услуги» проходящим торговым караванам: гостиницы предоставляло, столовыми голодных торгашей обеспечивало. И поэтому города были несколько «странными»: в них практически отсутствовали «капитальные строения». Да, небольшое количество «нормальных домов» там имелось (в них как раз местные и жили), но в городах этих главным образом стояли дома из известной субстанции и палок: большей частью строения делались из камыша и обычной земли (даже не глины, а что под руку подворачивалось). Ведь на зиму все купцы уже сваливали, а летом и в соломенной хижине переночевать вполне себе возможно: сверху не капает, снизу не дует — чего еще-то торговцу надо? Причем такой подход к градостроительству давал и заметный «санитарно-гигиенический эффект»: обычно соломенные хижины под зиму просто разбирали и просто сжигали, заодно и обеспечивая себя дополнительным топливом на зиму. В смысле, в печках палки сжигали, а камыш на месте сгорал — и через год на месте бывшей соломенной избушки уже травка зеленела — а новые дома на новом месте ставили. А вместе с камышом и всю принесенную купцами заразу (а зараза иногда привносилась) ликвидировали… Правда, теперь возникли (из-за моего «вмешательства в историю») и несколько «промышленных» городов: Тула та же, Щелково, Владимир, Епифань и скоро таким городом Самара станет. И два города сугубо «военного назначения» были основаны: Воронеж и Капустин Яр, и еще довольно быстро в город превращался поселок возле соляных и гипсовых шахт неподалеку от Северского Донца: он быстро становился важнейшим поставщиком гипса. Соль-то уже дефицитом не была (хотя и тамошняя спрос находила), а без гипса цемент сделать было крайне сложно (я вообще не представлял, как такое чудо сотворить), а других мест, где можно много гипса накопать, в стране пока не было. То есть я знал два таких места, но там — в связи с тем, что все лошади были большей частью в сельском хозяйстве и в армии задействованы — пока еще коней для валяния не выделили, а тут гипс просто случайно нашли, когда старались соляную шахту выстроить — так не пропадать же добру… Добро и не пропадало, а не пропадать ему сильно помогало то, что обустраивалось много приличных дорог. Правда, на Юге дороги обустраивать было куда как труднее, чем на Севере: грунт там был совершенно другой. То есть в дождь в Подмосковье было проехать очень трудно: глина размокала, колеса в ней вязли, да и лошадкам по такой земле ходить становилось весьма некомфортно. А вот за Юге все было совершенно иначе: там колеса не вязли, так как телега сразу на пузо садилась и наличие колес уже вообще никого не волновало. А те же лошадки, увязнув по колено в такой грязи, вообще никуда не шли, пока их не выпрягали, а просто стояли на месте и ржали жалобными голосами. Но это — если просто «направление обозначить», а вот если все же дорогу нормальную построить, то картина менялась кардинально. Вот только в Нечерноземной полосе на дорогу нужно было всего лишь камней с песком набросать и по ней проехать несколько раз, а затем колеи отдельно тем же материалом разровнять. А в Черноземье для обустройства проезжей дороги сначала требовалось чернозем с трассы убрать (желательно полностью) и только после этого (и после выкапывания канав по бокам будущей дороги) засыпать трассу песком, камнями и глиной, а сверху все это по возможности и камнями вымостить. С мостовой, правда, дело обстояло просто: это было всего лишь «светлыми мечтами», их только в городах успели сделать на центральных улицах, но народ преимущества мостовых уже прочувствовал. А пока между деревнями и городами было выстроено несколько обычных шоссе… между Щелково и Пирогово дорогу щебенкой засыпали и щебенку эту укатали, и от Пирогово до моего поселка большей частью в порядок привели. Но главное заключалось в том, что «процесс пошел», и народ в большинстве своем был уверен, что дороги будут обустроены уже довольно скоро. Просто потому, что людям хорошие дороги стали очень сильно нужны. То же зерно возить, ведь высокие урожаи далеко не везде были, да и в разных местах и выращивалось разное. А если у кого-то чего-то с избытком, то очень удобно быстренько все избыточное переправить туда, где этого ощущается недостаток. И на выручку приобрести то, чего самому не хватает. Я раньше думал, что тут вся торговля ведется путем «натурального обмена», но оказалось, что «все не так однозначно»: такой обмен, конечно, имел место быть — но вот после сбора урожая картина резко менялась. Я просто раньше этого не замечал: урожаи были низкими, торговля была крайне ограниченной. А когда деревня собирала той же пшеницы или ячменя достаточно, чтобы три года жрать, от стола не отходя, избыток хлебов как раз в торговлю и отправлялся. Но хлеборобам, допустим, нужно было в обмен на зерно какие-то, скажем, тряпки — а вот ткани в продаже появлялись уже весной. Можно было, конечно, зерно у себя в амбарах некоторое время хранить — но тогда ткачи начинали просто с голодухи помирать и их продукция на рынки могла и вовсе не поступить. А чтобы такую проблему все же решить, человечество придумало деньги. И в том же Риме или в Персии (и в «прогрессивной Европе») деньги использовали металлические, а вот в нашем государстве избытка драгметаллов не наблюдалось. Серебро (и арабское какое-то, и европейские) тоже использовалось, но его было очень мало (как и меди), и местное население проблему решило просто: в ход пошли банкноты. Причем банкноты выпускались властями, их из вконец испорченных шкурок разных мелких зверей делали. Ну а чтобы не началось «фльшивомонетничество», к шкуркам приделывалась свинцовая печать с каким-то гербом. Точнее, с какой-то картинкой — но картинка использовалась одна и та же на протяжении многих лет, и все ее хорошо знали. Да, «банкноты» эти ни на какие драгметаллы не разменивались, на них можно было лишь какие-то товары приобрести — но вот «товарное покрытие» их всегда было более чем достаточным. А то, что свинцовые печали были очень недолговечными… если печать почти полностью теряла товарный вид, то банкноту можно было кое-где и поменять на новую, причем размен этот был «бесплатным», так что «номинальная стоимость» их оставалась стабильной и инфляции в связи с использованием очень мягкого металла не наблюдалось. Мне, правда, поначалу было вообще не понятно, почему бы вместо печатей на шкурках просто свинцовые монеты не ввести, но мне суть вопроса жена прояснила. Свинец-то — он на самом деле очень мягкий, но когда человек получает банкноту кожаную, он печать как раз кожей и оборачивает — и она практически из-за того, что ее в кармане (в кошеле, тут пока карманы очень немногие носили) не истиралась. Ну что, разумный подход — правда, тут и избытка свинца тоже не было, весь свинец был привозной из Византии или с Северной Европы. Но раньше его было довольно много для текущих потребностей, а сейчас картина поменялась: с востока (откуда-то с Урала) меди стало поступать уже довольно много в обмен на чугун, и мне пришло в голову предложить местному руководству заняться чеканкой медной монеты. Удивительно светлая идея — вот только кому именно ее изложить, было совершенно непонятно: тут же все вопросы решал «совет старейшин», а я так и не разобрался, по каким поводам и с какой периодичностью этот совет собирался. И я ведь даже не знал, кто в этот совет входит! Структуру власти мне подробно объяснил Клима, который много лет в Чермянке как раз «властью» и был: тут вообще власть делилась на «гражданскую» и «военную». В деревне жители сами выбирали себе «старейшину» — как правило, из отставных «вахтовиков», но это было необязательным условием, и старейшина в своей деревне и судил, и устанавливал правила жизни. Несколько соседних деревень имели уже «местный совет» человек (и деревень) от двадцати до полусотни, и в этот совет все местные старейшины входили. Этот совет решал споры между деревнями, устанавливал общие для всех деревень района правила, а среди своих членов выбирал уже «главу района» — который, кроме всего прочего, становился членом уже «областного» совета — причем в совет входили деревни и районы одного племени, так что на некоторых территориях тут вообще по два облсовета существовало. Ну а области (которых к моему появлению насчитывалось около двух десятков) организовывали уже «верховный совет» — и вот в нем уже «главного» не было, там все вопросы решались строго коллегиально. И этот верховный совет выбирал по каким-то своим критериям (Клима не знал, по каким, так как он в своей карьерной лестнице поднялся только до члена облсовета) военных вождей, и именно этот совет определял иерархию в военном командовании. А так же решал, когда и с кем воевать — ну и всё прочее, относящиеся к военным вопросам, относилось к епархии этого совета. Но все вооруженные силы подчинялись не совету, а исключительно военному командованию. А военные руководили людьми только в областях, где «верховный совет» провозглашал «военное положение». И мгновенно власть там теряли, как только совет такое положение отменял. И в связи с этим у меня противники гипотезы о призвании варягов вызывали смешанные чувства: с одной стороны, они были правы, а с другой — аргументация их была, мягко говоря, сомнительной. Строго формально, призвать на должность военного начальника совет мог кого угодно, в том числе и иностранца — но пока не была объявлена «зона военных действий», власти военачальник ни малейшей не имел. Но даже для тех, кто в нынешней структуре власти не разбирался, аргументов «против» была вполне достаточно. Во-первых, «показания свидетелей» разнились: по одним, Рюрик «сел княжить» в Ладоге, по другим — в Новгороде. Но пока на месте Новгорода вообще никаких даже намеков на город не существовало — если не считать мелкой, на десяток домишек и с сотней жителей, словенской деревни на берегу Ильменя, а Ладога ни с какой стороны столицей княжества быть не могла. Это был небольшой и чисто торговый городок (с пятью сотнями постоянных жителей), и находился он на самой окраине земель ильменских словен, у которых столицей была Руса. Не существовало и Изборска с Белозерском, в которых княжить якобы стали Рюриковы братья Синеус и Трувор. То есть тот, кто про Рюрика историю выдумал, был вообще не в курсе географии конца девятого века, и на поверку рассказ этот оказывается малохудожественным свистом. Ну а я теперь могу добавить, что для призвания любого иностранца «на княжение» требовалось единогласное решение более двадцати племенных вождей — а вот такое вряд ли могло случиться: все местные племена к иностранцам относились… скажем, очень настороженно. А призывать иноземца для того, чтобы тот остановил военной силой какие-то внутренние распри… Словене могли (с нынешней системой «воинской подготовки») по свистку за день выставить три тысячи до зубов вооруженных бойцов. Причем вооруженных на порядок лучше, чем какие-то, скажем, скандинавы: все были вооружены стальными (ладно, до моего появления все же большей частью железными) мечами, боевыми топорами (это в довесок к мечам), почти у каждого имелась кольчуга и шлем железный. И — чем словенские (и вообще славянские) войска отличались — практически вся эта армия была конной. Да, лошадки были отнюдь не орловцы какие-то, но вполне себе работу выполняющие — и чтобы такие армии усмирить, иноземцам нужно было со всей их сраной Скандинавии мужиков собрать, да и то шансы на победу у них все равно оставались бы призрачными. Но до Рюрика еще лет сто, если не больше, должно было пройти, за это время можно очень много сказок навыдумывать… ну, чтобы народ хотя бы прислушиваться начал к служителям новой религии'… А котики мои еще сто лет вряд ли проживут, да и свои шансы на такое чудо чудесное я невысоко оценивал, так что предпочитал заниматься делами куда как более приземленными. Чтобы Владимиру — сыну моему — лучше елось, спалось и жилось, я сначала сделал для него нормальную детскую кроватку. Деревянную, с жестким матрасом — какая и у меня была (она сейчас… то есть через много лет) на даче где-то валялась и периодически на чердаке из угла в угол перекладывалась. Чуть попозже я сыну сделал и манеж, затем игрушек понаделал. Разных: сначала сделал что-то вроде пирамидки разборной, кубики с буквами. Потом — парочку машинок (с деревянными же колесами), лошадку-качалку. А на вопрос Малины, что это я за странную тележку такую ребенку придумал, сразу ответить не смог. Но только сразу не смог, а когда Володину кроватку заняла Анастасия, я супруге своей драгоценной показал, что имелось в виду. А показал я ей автомобиль, конструкции «седан». С паровым двигателем сил примерно на десять, и на этой машине можно было в Пирогово вообще за полчаса доехать! Правда, на нем, с его железными колесами, и ездить пока можно было лишь в Пирогово и обратно по гравийному шоссе: на обычных дорогах машина ехала так, что вибротренажер для космонавтов показался бы игрушкой для воспитанников детского сада. Но в Пирогово мы теперь часто катались (сжигая на этом десятикилометровом пути по ведру смеси скипидара и конопляного масла). А я во время этих поездок постоянно думал над тем, чего мне для превращения этого чудища в нормальную машину не хватает, и все вспомненное записывал в отдельный блокнотик. И списочек получился довольно приличный, так что когда свое место в младенческой кроватке занял уже Василий, я окончательно решил переехать в Воронеж. А что: город уже более чем приличный там выстроен был, и он уже превратился в достойный индустриальный центр. Там даже пароходы по паре в год для Дона строились! А пароходы — это вам не хухры-мухры! Еще два года ушло на то, чтобы в Воронеже для себя новый дом выстроить — но все когда-нибудь заканчивается, и чаще всего заканчивается успешно. Правда, Тимка и Таффи устроили скандал, когда нанятые рабочие стали котиков диван из нашего старого дома вытаскивать, но когда я достал из кладовки переноску и призывно махнул котикам рукой, они замолчали и, немного подумав, в переноску залезли. То есть пытались вдвоем в нее залезть — но у меня-то и вторая была! А так как диван в новом доме был поставлен на то же место, на котором он и в старом стоял, зверики мои переезд восприняли хотя и без восторга, но достаточно спокойно. А я спокойно поставил нашим судостроителями очередную неподъемную задачу… А когда задача кажется неподъемной, поднимать ее нужно просто частями. И части я выделил очень четко, и в работе четко следовал заранее составленным планам и графикам. А вот Малина вкалывала вне всяких графиков, и я лишь завидовал тому, как ловко она справляется с поставленными ею же перед собой задачами. Но и свои задачи я постепенно решал. И спустя еще немного мне показалось, что я уже готов… То есть страна готова к взятию новых рубежей, а уж насколько я готов — в этом у меня сомнений не было. Совсем, вот только кое-что оказалось не в моей власти. Время оказалось мне не подвластно… ---------- Жизнь шестая: Рассвет расцвета Откровенно говоря, я даже и не надеялся особо, что успею выполнить задуманное, но это вообще не мешало мне постепенно к поставленной цели приближаться. Ну а то, что приближение шло путями довольно извилистыми — это как раз было понятно и предсказуемо. Как предсказуемо было и то, что на пути решения кучи задач возникнет просто куча непредсказуемых препятствий. Но все же иногда, оказывается, происходят и непредсказуемые вещи очень приятные. Я, вот, все же детишек в школе учи всякому — и среди довольно большой толпы детей, через школу мою за двадцать лет прошедших, несколько человек наукой всерьез заинтересовались. Разными науками, и по вполне понятным причинам наибольший интерес у школьников вызвала наука биология, ведь именно благодаря этой науке у людей здесь появилась возможность с голоду вообще никогда не умирать — а я все же смог детям это довольно подробно объяснить. И человек десять этой самой «биологией» занялись уже всерьез, причем в той части, которая была вовсе не «насчет пожрать». Я имею в виду, что и про жраклю народ тоже не забывал, и разных «агрономов» и «селекционеров-животноводов» уже в державе несколько сотен появилось, а вот с десяток человек занялись уже именно «научными исследованиями дикой природы» на предмет «а что еще полезного можно из природы вытащить». Ну а я им — в меру своих воспоминаний в этой области — и предметы исследований подкидывал. А так как первым в списке нужных для превращения моего паровика в нормальный автомобиль стояла резина для шин, первой задачей я юным биологам поставил как раз «добычу каучука». А учитывая, что пока еще Колумб в нынешней истории не появился, на гевею я даже замахиваться не стал и вспомнил все (ну, все, что я когда-то знал или хотя бы краем уха слышал) — и ребятишки занялись исследованием одуванчиков. Конечно, первым делом я вспомнил про «одуванчик полевой, семейство сложноцветных»: «Ералаш» в детстве был одним из моих любимых киножурналов. Но вспомнил я о нем в несколько ином смысле — и юные «биологи» меня не подвели. Для начала они проверили все одуванчики в Крыму и нашли там такой, в корнях которого этого каучука оказалось раз в пять больше, чем в герое киножурнала. А затем они занялись и «лингвистической экспертизой»: на языке то ли готов, то ли хазар название этого растения означало «жвачка» (ну, заботился нынешний народ за гигиеной полости рта), и они просто стали проверять все другие растения уже в других местах, которые у местных тоже «жвачкой» назывались. Потому что найденный в Крыму в других местах рос паршиво — то есть он в другом климате строго однолетним подучался, поскольку корни зимой вымерзали напрочь, а больше всего каучука в них набиралось году так к третьему. И нашли другой уже одуванчик, в котором каучука было еще раза в три больше, на Кавказе нашли. В смысле, закупили у тамошних торговцев горсточку семян уже ихней «жвачки», на полях возле Танаиса их посеяли — и результат всех очень порадовал. То есть трех парней, которые этим занялись, и меня результат порадовал, а так как я порадовался, то и Малина порадовалась… за меня. Сначала за меня, а через год она уже за себя радоваться стала: она придумала, как из этих корней нужный мне каучук почти полностью вытаскивать. Правда, технология получилась исключительно вонючей, но у нее давно уже никто на вонь внимания не обращал. Она же была «главной по производству пороха», а это дело исключительно вонючее, и воняла пороховая промышленность не только на этапе получения селитры. То есть, мне теперь стало казаться, что единственных технологическим этапом в пороховой промышленности было получение угля и толчения из угля угольной пыли. Точнее, угольной «пасты»: все же липовый уголь не сухим толкли, а сильно пропитанный водой: если его сухим в пыль превращать, то там три четверти просто «на воздух взлетит», так как пыль поучалась очень мелкая и летучая. И улетал она не от чиха какого, ей было достаточно и того, что кто-то где-то неподалеку вообще занимается дыханием или просто по помещению шастает. С серой было хуже: она еще и электризовалась неплохо так, а уж аромала она… не сказать, что отвратительно, но весьма все же специфически. А основные ароматы раздавались, когда уже готовую пороховую смесь выпаривать начинали. Конечно, с ароматом селитрянников это было не сравнить, но там производство было далеко и сильно разнесено в пространстве, а порох делался в одном-единственном месте… в общем, на вонь среди ее «химиков» никто уже внимания не обращал. Опять же, народ в свою команду жена подобрала себе под стать: большая часть ее «химической службы» состояла из очень любознательных девчонок. То есть поначалу из девчонок, а теперь они превратились в очень любознательных теток: после того, как Малина стала «главной по пороху», «вонючие девчонки» внезапно стали очень завидными невестами. А так как любознательность этих… дам производством пороза отнюдь не ограничивалась, а «власти» их не ограничивали в «средствах», то они успели много нового и интересного «изобрести». На самом деле изобрести: Малина из меня выуживала методом допросов третьей степени с пристрастием какие-то крохи химических знаний, затем дружный женский коллектив всячески пробовал полученные знания воплотить на практике в что-то полезное и часто получал довольно интересные (и полезные) результаты. То есть по крайней мере не абсолютно бесполезные. Так, жена из меня вытащила знание о том, что пирит — это хитрая смесь железа с серой, из которой путем перегонки у меня получается столь нужной серы извлечь меньше половины. И тетки начали прилумывать, как бы серц получше из пирита извлекать. И на первом этапе они получили относительно «чистое» железо (точнее, окись железа) и сернистую кислоту. Нафиг никому не нужную, но не в этом дело: у них все же получилось из остатков пирита получать «чистую железную руду». Ну, насчет чистоты вопрос оказался спорным, сталь из нее приличную сделать так и не вышло, но вот литейный чугун, годный хотя бы для изготовления чугунных батарей отопления выплавить из нее оказалось возможным. Однако это было лишь первым этапом «химических развлечений»: чуть позже тетки научились двуокись серы, получающуюся при дожигании пирита, превращать в трехокись — и они наладили производство серной кислоты. А вот это было уже интересно, и особенно интересно было мне: я=то «точно знал», что доокисление двуокиси серы ведется на катализаторе из пятиокиси ванадия, но объяснить Малине, что такое ванадий не смог (я вообще не знал, откуда ванадий получается). Но когда я сказал, что ваналдий — это металл такой, но точно не медь, тетки перепробовали все металлы, до которых дотянуться смогли — и дожиг сумели провести с использованием лимонита. Не знаю уж, насколько у них то хорошо получилось (в смысле, про КПД технологии я ничего так и не выяснил), но теперь у нас была серная кислота. А серная кислота — это же свинцовые аккумуляторы! Обалдеть, насколько нужные устройства в середине восьмого века — но само появление возможности такой сделать меня сильно вдохновило, а я ведь телефоны-то в свое время чинить начал, все же понимаю, что делаю. Правда, чтобы электричество хранить, его сначала нужно было откуда-то получить, а мой фонарик с динамкой уже приказал долго жить. Правда, телефон при этом еще не сдох… два телефона еще не сдохли. Хотя они сейчас работали исключительно «от внешнего питания»: у меня хватило знаний изготовить гальваническую батарейку (медно-железную, ну, что было, из того и изготовил), но от батарейки заряжать аккумулятор точно было глупостью непроходимой, а вот если сделать настоящий генератор… И я сделал генератор, даже два генератора сделал. Сначала — обычный генератор переменного тока, однофазный — и вот от него моя зарядка (которая так и провалялась у меня в рюкзачке очень много лет) электричество для телефона выдать смогла. Но, понятное дело, мне зарядка к телефону, у которого теперь батарейки не было, нафиг не нужна была. Однако эта зарядка «на любом входном напряжении выдавала стабильное выходное» — и я, изготовив гальванометр, на его базе собрал вполне работающий напряжометр и его откалибровал. Ну а затем собрал и генератор тока постоянного, годный для зарядки уже свинцового аккумулятора. Очень вовремя я его сделал: как раз когда последний телефон у меня окончательно сдох. Но электричество ведь не только для телефонов можно использовать, в смысле — не только для мобильников. Его можно использовать и для вполне себе стационарных телефонов — и в Воронеже вскоре появилась телефонная связь. Относительно вскоре, я же главным образом другими делами занимался. И самым главным образом — машиностроением. Первый настоящий токарный станок я еще в своем старом поселке изготовить успел, и там же сделал первый станок хонинговальный: именно им я стволы своих пушек доводил до работоспособного состояния. Правда, тот станок у меня был вообще деревянный и крутился от ветряной мельницы, но с его помощью были не только стволы пушек изготовлены, но и цилиндры для нескольких паровых машин. Хреновеньких и очень тяжелых — но такие машины уже неплохо крутили приводы станков уже металлических — с помощью которых уже и новые машины, и новые станки делаться стали. И на последнем этапе (на самом деле «крайнем» — так, вероятно, правильно говорить, развитие промышленности никто притормаживать и не собирался) был выстроен станок уже вообще в чем-то уникальный: на свет появился (в Туле появился) настоящий прокатный стан. На котором можно было катать листовой металл! Даже сталь можно было катать, так как в движение этот стан приводился паровой машиной мощностью сил так за триста! И это достижения я уже счел достаточным для завершения этапа подготовительного. То есть я счет достаточным, другие металлисты сочти его лишь начальной «демонстрацией направления развития» и прилагали все силы, чтобы полученные строго промежуточные результаты превзойти — но мне уже хватало того, что промышленность могла мне дать в нужных количествах — т я «перешел на следующий уровень». Подготовительный этап завершился, когда Володе моему уже четырнадцать стукнуло, так что «финальным» мы занялись уже вместе. То есть теперь я не просто что-то делал, а подробно объяснял сыну, что я делаю, как и зачем. И не только ему: в собранной мною команде таких же мальчишек было два десятка человек, а вполне взрослых товарищей — вообще сильно за сотню. А такая команда очень много чего может сделать довольно быстро, так что на постройку нового корабля у нас ушло всего-то меньше трех лет. А когда завершилось строительство этого корабля… Когда корабль сошел на воду, в жизни поменялось уже очень многое. Например, возле Воронежа раскинулся уже огромный яблоневый сад, в котором росли три сорта яблок. Одни были довольно большими, зелеными и сладкими (то есть это явно не антоновка у нас плодоносила), и они созревали в начале сентября, а лежали вообще до зимы. Другие были чкть больше куриного яйца, и когда созревали, были в мелкую красную полоску (мне напоминали кориченое полосатое — по виду), но их нужно было или в течение недели после сбора в середине августа съесть, или просто высушить: лежать они просто отказывались. Зато урожаи их — а урожайными были каждый второй год — были просто огромными. А третий сорт народ именовал не иначе, как «золотыми яблоками»: спелые они были ярко-желтыми и прозрачными как янтарь… как мутный янтарь, но семечки разглядеть было все же возможно. Правда, с дерева хорошо если сотню яблок получалось сорвать, да и такое счастье не каждый год случалось — а вот про лежкость их никто ничего сказать не мог: они были на самом деле очень сладкими и детишки их успевали съесть буквально за пару дней после сбора урожая. И эти яблоки вообще не росли в еще более огромном саду, раскинувшемся под Тулой: вроде и недалеко, но там они почему-то постоянно вымерзали. Но кроме садов, еще и огороды очень многим теперь население радовали: там массово началось выращивание белокочанной капусты. И я массовому внедрению этой очень полезной культуры был, но теперь-то в любом деревенском доме окна со стеклами стояли, так что вырастить на окошке рассаду оказалось нетрудно. А затем эту рассаду высадить и на огороде, когда заморозков уже не ожидалось. А еще я (чем особенно гордился… дома, когда к обеду готовился) научи людей капусту квасить — и теперь в таком виде она почти в каждом доме постоянно к столу подавалась. С маслицем (горчичным), а еще сахарочком посыпанная: ну просто объедение! Насчет сахара сейчас все просто получилось: свеклу («римскую», в наши земли она, мне кажется, оттуда и пришла, хотя могу и ошибаться) на каждом огороде сажали, и она была двух заметно отличающихся сортов: одна — привычного мне вида, бордовая (правда, на мой взгляд мелковатая, но на борщ и такой вполне хватало), а другая была светлой, едва красноватой, а иногда и вовсе белой (и именно ее называли «римской»), и вот она была покрупнее и с очень пышной ботвой. А я снова решил «жизнь подсластить» и из «римской» свеклы сделал сахар. То еще было развлечение, из тонны этой свеклы сахара у меня получалось сделать килограммов пятьдесят — но урожайность овоща была очень высокой, центнеров сто с гектара считалось нижним пределом нормы. Правда, после свеклы на этом же поле вообще мало чего росло (насколько я помнил, свекла весь калий из земли вытягивает), но недостатка в земле в степи не было, а так как тут народ повадился щемлю на волах пахать, подготовить новые поля «под свеклу» было и не особо трудно. И народ — готовил, но все же не рази того, чтобы «еще слаще жить». То есть против наличия сахара в рационе вообще никто не возражал — но Византия за такой сахар готова была «что угодно отдать», и тот же наждак нам из Греции и привозили исключительно в обмен на сахар. А наждака промышленность требовала много… И не только наждака: все же пока еще на своей территории нам многого найти еще не получилось. Например, месторождений того же серебра, по моему, в Европейской части СССР вообще не было, и свинец у нас был полностью импортный, опять же меди не хватало. Я знал (примерно), где этой меди можно много добыть, но пока те земли занимали совсем другие племена, а руководство страны (то есть Верховный совет старейшин) заниматься покорением соседей явно не желал. Причем не потому, что уто0то там заботился о «национальных чувствах» соседей, а потому, что все искренне считали, что пока у нас на это нет ни сил, ни средств. И в чем-то они были правы: сейчас население уже, конечно, слегка перевалило за пять миллионов человек, но половина из этих миллионов были еще детьми, а землю-то мало покорить, ее еще и освоить требовалось. А у нас и своей совершенно неосвоенной земли было чуть больше чем дофига: если глянуть на карту, то больше половины территории пока вообще не имело никакого населения. А места-то довольно неплохие для жизни, просто пока еще там жить было некому. Ну да ничего: землю освоят. Где-то через поколение освоят, в смысле, лет через двадцать пять. Потому что сейчас рост населения выглядел в чем-то даже устрашающе: это у на с Малиной только семеро детей родилось, а в среднем в семье рождалось (и выживало, что на самом деле было крайне важно) около девяти детишек. И смертность детская очень сильно сократилась: ведь и с питанием теперь почти везде было хорошо, и люди жили в теплых домах и простужались реже. Правда, люди все равно болели и умирали, но я-то с этим вообще ничего сделать не мог! Почти ничего: после того, как у жены научились производить серную кислоту, я здешнюю медицину очень сильно вперед двинул. Все же рядом море, а в море водоросли… Откровенно говоря, водорослями я занялся когда народ научил капусту квасить: капуста ведь является одним из не очень многих продуктов, которые из человека йод сильно вытягивают. А вот если йодику людям добавить, в соль добавить или еще куда, то жизнь становится гораздо веселее и насыщеннее. С солью я точно знал, как поступать: в нее не просто йод добавлять нужно, а йодистый калий, который не очень быстро разлагается. Но если йод уже массово производится, а еще очень нетрудно и спиртиком запастись, то разные ранки можно довольно неплохо обеззараживать и люди от какого-нибудь столбняка начинают помирать гораздо реже. И от простой царапины реже загибаются, и даже от полученной в бою с врагами раны. Правда, для обеспечения производства ценным сырьем пришлось кое-каких соседей с берега Черного моря немного отодвинуть, но двигали-то из действительно пока еще немножко, и освоить кусочек побережья было с кем. В прочем, там и местное население особо против смены руководящего состава не возражало: их никто не трогал, налогами на обкладывал — а вот дополнительный источник заработка появился. А как легко и просто из водорослей и серной кислоты получить йод, я на ютубе видел, в канале парня под ником Thoisoi. Очень интересно парень про зимия рассказывал (и показывал), и я его ролики смотрел с удовольствием, хотя и считал, что все это мне в жизни никогда не пригодится. Но — пригодилось, я думаю, что больше половины «химических знаний», которые я жене передал, из его роликов и узнал. А она — применила. А народ все это и дальше применять будет, а вот когда народу станет раза так в два больше… Собственно, я сейчас в основном об этом и думал, и новенький корабль и выстроил, чтобы детям моим (и внукам, если я их успею увидеть) жилось лучше. У меня был большой уже списочек составлен на предмет того, что этот кораблик мне доставить должен. Я же не зря его таким сделал: пароход со стальным каркасом, длиной в семьдесят метров, шириной в десять почти, с двумя паровыми машинами сил под триста… А вот вся обшивка на нем была деревянная: уже по Дону два полностью стальных пароходика бегало, но пока что, несмотря на все старания, стальная обшивка на них ржавела очень быстро. То есть пока кораблики по реке плавали, было еще терпимо — а вот когда они хотя бы в Азов совались, никакой свинцовый сурик в четыре слоя от ржавчины не спасал. А так как новый пароход я именно под морские плавания готовил, было принято решение на нем всю обшивку сделать деревянной — и получилось вроде неплохо: он уже несколько лет вполне успешно ходил аж в Испанию… в смысле, туда, где Испания когда-то будет, и никаких неприятностей с ним ни разу не произошло. Сейчас кораблик стоял в порту Херсона, там его угольком загружали для предстоящего дальнего плавания. В принципе, котлы его можно было чем угодно топить, хоть дровами, хоть даже соломой. Но антрацит — он для именно дальнего плавания лучше выглядит… а если уголь внезапно посреди моря закончится, то кораблик и под парусами плыть может. Но уж лучше под парами: плыть предстояло далеко, а время терять очень не хотелось. Потому что у меня была мечта еще успеть полакомиться очень давно не пробованной пищей. Нет, я не гурман какой, но уж очень я соскучился по тому, что дома любил готовить, и потому списочек капитану судна и Володе (который был назначен начальником экспедиции — но не потому, что он моим сыном был, а потому что он лучше других знал, что в моем списке слова обозначают. Простые слова: картошка, подсолнухи, кукуруза, кабачки с тыквами… Да, вот уже Володя и дорос до должности начальника экспедиции, а я все еще сидел дома с котиками и ждал, пока мне кто0то чт0то вкусненькое принесет. На самом деле даже не мне: у нас, когда я еще совсем мальчишкой был, жил кот, который больше всего на свете любил оладьи с тертыми кабачками. И когда бабушка начинала из готовить, кот тот — глее бы он ни находился — мгновенно материализовывался на кухне и тихо сидел, пожирая бабушку глазами в ожидании первого оладушка. И бабушка всегда ему половину первого оладушка отдавала — а я решил и своих котиков побаловать. Мечтал побаловать: все же возраст уже немалый, мне больше именно мечтать теперь приходилось… И вот когда я уже отправил сына в Севастополь… в Херсон, не было еще Севатополя! Так вот, когда я лег среди дня немного вздремнуть, ко мне прибежала — на второй этаж — Таффи, и принесла мне одного их своих котят, рыжего, который весь в маму пошел. То есть в маму, когда она молодой была, а теперь Таффи все же заметно поседела. И вообще все же состарилась, у нее в последний раз только два котенка родилось. А через пару минут она мне принесла и второго, серого в полоску, положила обоих ко мне на кровать, сама на нее взобралась, подошла ко мне, лизнула меня в лицо, тихо мяукнула — и убежала. Что меня сильно удивило: все же котятам еще месяца не было, а раньше она меня раньше чем через месяца полтора после рождения к котятам старалась вообще не подпускать. Так что я встал и спустился посмотреть, что же происходит. Да, время победить мне не удалось, и «этим» — тоже: Тимка лежал на диване, отвернувшись к спинке. А Таффи взобралась на диван, оттуда на меня поглядела, еще раз мяукнула (как я понял, попросила за котятами посмотреть)…Котики мои со мной больше полувека прожили, но время неумолимо. Я мне оставалось лишь надеяться, что жизнь к них была счастливая. Я им такую смог дать, ведь Таффи именно ко мне своих последних котят принесла. Значит, котики решили, что и котятам со мной хорошо будет. А вот как мне без моих славных котиков будет, я не представлял… ---------- Nota bene Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Девять жизней Je ne vu ----------