Как же болит голова. Гудит как трансформаторная будка. При скачке напряжения. Давление давит. Словно бы мне в голову промышленным компрессором при помощи шланга закачивают воздух. И моя бедная черепушка готова в любой момент лопнуть, забрызгивая все вокруг кровавыми ошметками. Боль была настолько нестерпимая, на одной резкой и высокой ноте, что я вдруг постиг страдания алкашей, которые при белой горячке пытались чем-нибудь острым сделать себе дырку в голове, чтобы выпустить чертей, рвущихся оттуда наружу.

Я бы и сам попытался проделать подобные манипуляции, но тело словно налилось свинцом и пребывало неподвижным, словно каменный валун. Я не мог пошевелить ни рукой и ни ногой. Но при этом все у меня болело, как будто меня долго били ногами. Целое стадо слонопотамов. Дожили, твою мать!

Я, изображаю легендарного Вия, пытаясь поднять свинцовые веки. Тщетно! Вторая попытка… Ох! Тоже не удачная. Что же все так сложно-то! Наконец, по старому русскому обычаю, третий раз приводит к успеху. Все размыто. Потихоньку происходит фокусировка, мой взгляд обретает резкость. Что у нас тут?

Однако! Это явно не покой реанимации. Комната в старом деревянном доме. Обстановка весьма архаичная. Похожая на первую половину двадцатого века. Ни телевизора, ни радио, ни электронных гаджетов в помещении не наблюдается. Зато на деревянной стене на маленьких гвоздиках пришпилены вырезки из разворотов журналов. Двое усатых мужиков. Один явный Сталин, второй, кажется, Ворошилов. Приплыли. Меня похитили из больницы сексуальные извращенцы. А у кого еще могут быть вместо «девушек месяца» из журналов «Плейбой» и «Пентхауз» на стене плакаты Сталина и Ворошилова? Только у психически больных сексуальных маньяков.

В деревянных оконцах стекла обледенели. Зима. Ничего в окно не разглядишь, замерзло окно, всё в ледяных узорах. Да и одна из стенок в комнате пышет жаром. Похоже, топят печь. А от пола поднимается холодный воздух. Странно, последнее что я помню — происходило летом.

Боль потихоньку отступает. Утекает, как вода. Тело потихоньку приобретает подвижность. Поверх лоскутного одеяла я поднимаю к глазам свою руку. Ой! Это же рука ребенка или подростка. Лет десяти. Галлюцинации? Возможно…

Боль уходит, но неожиданно в мой мозг поступают потоки информации. Словно бы к компьютеру подключили внешний диск. Чьи-то воспоминания, эмоции, пережитая жизнь.

Чудеса случаются! Да я, кажется, попаданец обыкновенный. И это неплохо. Потому, что в прошлой жизни, похоже, из реанимации я не выбрался. Фенита. Но печалиться незачем. Все же семьдесят лет есть семьдесят лет. Болячки одолели.

Но пожил я достаточно. Родился в 1955 году. Лучшие годы моей сознательной жизни пришлись на брежневскую «эпоху застоя». Самое лучшее время в СССР за весь период его существования. Когда людям давали жить. Работал я часовщиком и стал хорошим мастером. Да и крутился в сфере обслуживания, которая тесно тогда переплеталась с торговлей и наработал хорошие связи. Блат.

Поэтому худшие годы Советского Союза, период «перестройки», встретил во всеоружии. Мне было тридцать лет и я пребывал в расцвете своих сил и возможностей. Да и профессия моя гарантировала кусок хлеба в самые трудные времена. К тому же, постепенно я стал самым лучшим профессионалом в нашей области и от заказов отбоя не было. Скороспелые богачи быстро понавезли супердорогого импорта, а такие часы абы кому для ремонта не доверишь.

А мне много для работы и не надо. Я мог работать и дома, и в крохотной будке, и в закутке у прилавка. Главное в моей профессии — руки и голова. Так что отжать мой бизнес было просто невозможно. И обанкротить тоже. Но и шиковать тоже не приходилось. Семья, дети, расходы. Главное, что «святые девяностые» мне удалось пережить без особых проблем. Сытые двухтысячные я встретил, когда мне стукнуло 45 лет. Жизнь налаживалась, деньги зарабатывались у меня появилась собственная мастерская. На пенсию мне удалось уйти до реформы, в 60 лет. Я продолжал работать так как деньги лишними не бывают, а на российскую пенсию не проживешь.

Беда пришла откуда не ждали. Новое поколение перестало носить часы. Это происходило постепенно, но неуклонно. Зачем носить часы, если всегда при себе имеется сотовый телефон? А дорогие девайсы мне уже не давали чинить. Там же гарантии, специальные центры обслуживания.

Впрочем, работы все же хватало. Я был мастером широкого профиля. Чинил и напольные агрегаты, и настольные. И настенные, и наручные, и обычные будильники. Много жил, много знал, много видел. Только вот здоровье постепенно меня стало подводить. Глаза не видят, руки трясутся.

После 65 волей-неволей мне пришлось заканчивать свою трудовую деятельность. А затем я жил обычной жизнью российского пенсионера — коллекционировал болячки и пытался их лечить, поругивая отечественную медицину. Пока последняя меня окончательно не залечила.

А что у меня в активе в новой жизни? Ага! Как говорили в комедии Гайдая: «Чьих будешь?» Прежде всего, мне скоро стукнет 10 лет и я учусь в третьем классе школы № 2 славного провинциального города Томска. Что находится в Сибири. Рядом с Казахстаном. Проведение мое сознание перенесло сюда не просто так, а с какой-то сознательной целью. Так как мой нынешний отец — известный в городе часовой мастер. И меня, то есть Гришку, чему-то даже пытается обучать. Большей частью теоретически и на личном примере. Гришке это было не сильно интересно, но мне все в кассу. В елочку. В яблочко.

А год сейчас вроде 1940. Точно! Вон на стенке календарь висит с надписью 1940. И в январе месяце там какие-то пометки в днях карандашом сделаны. А дальше уже их нет. Все правильно. На Новый год Гришка нагулялся, промочил ноги и заболел. Праздничные каникулы не на пользу мальцу пошли. Вероятно, мальчик схватил воспаление легких и душа отлетела. А моя душа в это тельце прилетела.

Так что будем работать с тем, что мне досталось. И какие-то школьные знания я от Гришки унаследовал. Плюс собственный опыт. Так что после выздоровления я в школе не опозорюсь. Да мне отличником становиться и не нужно. И в институт поступать, рвать жилы, не требуется. Хотя диплом пригодится. В СССР без бумажки ты букашка. Ничего, можно без отрыва от работы заочно институт закончить и все будет чики-пуки.

Текущих проблем на горизонте вырисовывается две. «Так как времена не выбирают, в них живут и умирают». Первая это грядущая война. Ну тут от меня ничего не зависит. Ах да! Письма Сталину писать бесполезно. Там и без меня его предупреждали все, кому не лень. Но усатый диктатор все предупреждения упорно игнорировал. Да еще и новоявленным пророкам гадости устраивал, чтобы те не лезли со своими советами куда не поподя.

В Советском Союзе все решает наш любимый вождь. И точка. А лишних просим не беспокоиться. Как гласит народная мудрость: ' Вылезший гвоздь — забивают'.

А так меня война минует. Даже в 1945 году мне будет всего 15 лет. В армию точно не загребут. Вернее, загребут и даже на три года, если не на все четыре, но потом. В мирное время.

А главная моя проблема как раз Сталин и есть. Жить при нем стало «веселей». До ужаса. Но чё-то вот как-то не смешно мне.

В прошлой жизни при Сталине мне жить не довелось, но я много общался с «счастливчиками», кто хлебнул его власти полной мерой. Да и в перестройку много освещали данный период. И без особых оваций. Что сказать? Жуткое это было времечко.

Не умри вождь в 1953 году — наша страна превратилась бы в огромный концлагерь, где половина жителей сидит за решеткой, а вторая половина их охраняет. Тенденции были однозначные.

С 1926 года, когда Сталин выиграл конкуренцию за трон у Троцкого, и до года смерти вождя, в лагерях сидели все больше и больше жителей СССР. Мегастройки сталинизма, типа Беломорканал, канал имени Москвы, ирригация Узбекистана и Туркмении требовали массу «добровольных строителей-ударников». Вот вождь всех народов и настроил концлагерей, и нагнал в них зеков, в большинстве своем политических, которые бесплатно, только за жратву и робу, настроят множество достижений советского народа.

Доказывая преимущество социализма над капитализмом. Одновременно число расстрелянных тоже возрастало с каждым годом. Ох и ничего ж себе народ гуляет! У Сталина была собственная теория, что с каждым прожитым годом советской власти, классовая борьба будет только нарастать, вот вождь в соответствии с этой теорией и действовал. Наращивал ежегодно посадки и расстрелы в соответствии с утвержденным планом. Давят живую пыль на дороге к коммунизму… Кто положит их слезы, их кровь, их жизни на чашку весов против перспектив «народного царства счастья»?

Из СССР делают огромный муравейник. Любая индивидуальность не приветствуется. Эти люди противоставляют себя коллективу! И к чему это приведет? Ни к чему хорошему! Без «умников», конечно, не обойтись, но работать такие могут только под присмотром в «шарашках». Под надзором надежных товарищей. А иначе как? Вот придумал такой умник новый самолет или танк. Или «катюшу». А вдруг он это делает, чтобы использовать в покушении на товарища Сталина?

Юмористы тоже под тотальным запретом. К чему приведут такие смешки? Назвал козу «сталинской коровой» — садись в лагеря! Слово не воробей, вылетит, не поймаешь.

Нашли у тебя в уличном сортире газетку — сразу проверяют имеются ли там фотографии видных партийцев. Ты что же собираешься лицом товарища Сталина или товарища Молотова себе задницу вытирать? Прочитал вслух партийный лозунг и кому-то почудилась в твоих словах не та интонация или не дай бог сарказм — враг, однозначно. Вдохнул воздух не вовремя — еще хуже. В лозунге «Кадры решают все. Сталин» пауза может о многом сказать. Так как произнести: «Кадры. Решают все Сталин» советский человек явно не может. А может только враг или иностранный шпион.

Опоздал на работу — садись в тюрьму. Если нет специальной бумажки — справки от врача или из милиции. В противном случае ты «вредитель» и враг советской власти. Сорвал выполнение плана или повышенные взятые на себя обязательства — явный вредитель. Собрал на сжатом колхозном поле три колоска, чтобы подкормить собственных детей — «расхититель социалистической собственности», которому теперь пять лет предстоит провести в тюрьме.

Украл какую-нибудь мелочь на работе или просто не сдал найденное — тебе тут же докажут на практике, что при социализме воровать у государства нельзя ни в коем случае. Потому, что хлеб, как и золото, уголь, нефть, любая руда и каждое дерево в лесу, принадлежит нашему рабоче-крестьянскому государству, или народу, что одно и то же. Почти. За исключением некоторых нюансов. У простых граждан — пожалуйста, воруй сколько влезет, а в сторону государства и дышать не смей.

По всей стране куча сотрудников отделов кадров ежегодно собирают сотни миллионов анкет. А вдруг проколешься? Социалистическое общество не может существовать без «париев». В число эксплуататоров и их потомков включают все больше народу. Бывшие дворяне, духовенство, купцы, чиновники прежнего режима, кулаки, приравненные к ним крепкие середняки, превратились в «лишенцев», испортившим жизнь как себе, так и своим детям и внукам.

Безопасных предков совсем немного. Ленин в своих работах пишет, что из 170 млн жителей царской России число «пролетариев» не превышало 6 миллионов. Причем вождь явно схитрил и включил в число этих «пролетариев» три миллиона извозчиков в городах. Которые пролетарии явно липовые и скорее проходят по категории мелких собственников.

Крестьянство по Ленину — «мелкобуржуазная стихия». Но чтобы увеличить базу «диктатуры пролетариата» вождь милостиво повелеть соизволил включить в число угнетенных классов из ста миллионов крестьян миллионов десять «люмпен-пролетариев», батраков и сельскохозяйственных рабочих. Вот мы и имеем теперь в стране процентов 10 людей с чистыми анкетами и 90% «социально подозрительных».

В конце концов, любого человека можно объявить иностранным шпионом и врагом народа на ровном месте. Сотни тысяч человек попали в северные лагеря за шпионаж. При этом если в лагерь попадает действительно иностранный шпион, то все зеки сбегаются смотреть на такую редкую птицу. «Так вот ты какой, северный олень!»

И каждая посадка вызывают огромную радость у работников отделов кадров, которые переводят очередное число «чистоанкетников», как имеющих родственников из числа «врагов советской власти», в число «подозрительных типов». Потенциально враждебных советскому строю.

Помимо прочего, органы часто арестовывают и для статистики. Чтобы показать свою работу. Арестует чекист случайного человека, обвинит его в подготовке покушения на Сталина, во взрыве Кремля, отравлении московского водопровода и тому-подобное. Затем дает ему готовый протокол и говорит: «Если любишь Сталина, то подпиши все это!» Типа проверки на лояльность. Вот тебе и выбор! Подпишешь — признание царица доказательств. И поезд ушел. Не подпишешь — признался, что Сталина на любишь. И родным чекистам не доверяешь. Со всеми вытекающими последствиями. А в Сибири места для многих хватит

Конечно, люди ко всему приспосабливаются. Многим такое положение вещей даже нравится. В стране ежегодно пишутся миллионы доносов. При помощи бумажки ты можешь убрать любого конкурента вернее, чем при помощи пистолета.

При этом не нужно изобретать велосипед. Кто выживал и преуспевал при Сталине? Идиоты или люди изображающие из себя идиотов. На которых кто-то должен бесплатно ишачить, чтобы они получали свою зарплату! Чужой рабский труд на свой карман приветствуется везде и всегда, только методы «маскировки» у каждого социального слоя — свои.

Вождь ревниво уничтожал всех умников, но кто стал наследником Сталина? Никита Хрущев, прикидывающийся шутом или дураком инициативным. Сталин всегда считал, что лучше с дураком потерять, чем с умным найти. Так как умный всегда тебя будет затенять, а дурак, напротив, оттенять. На его фоне легко сойти самому за умного.

Все помнят, как Никита Хрущев приказывал выращивать кукурузу на крайнем севере. Но подобные заскоки встречались у него и раньше. До этого он приказывал сажать китайскую чумизу на Украине, что неминуемо привело к локальному голоду и тысячам погибших. Так же Хрущев демонстративно всегда перевыполнял спущенные сверху планы расстрелов и посадок. На 200, на 300 процентов.

Сталин часто в сердцах повторял: «уймите этого идиота». Но когда многие видные коммунисты превратились во врагов народа, Хрущев лишь преуспевал все дальше и дальше. И после смерти Сталина, который выжег вокруг всех конкурентов, никого не оказалось кроме Хрущева, чтобы «продолжить дело Ленина».

И разве Хрущев был одинок? Возьмем следующего генсека. Леонида Брежнева. Он тоже сделал партийную карьеру при Сталине. Многие смеялись над генсеком когда он произносил «сиськи-масиськи» ( систематически) или «сосиски сраные» (социалистические страны). Но это было лишь защитным механизмом. При Сталине слишком часто видные партийные кумиры превращались во «врагов государства».

«Политика партии» была такой извилистой, что змея рисковала сломать себе хребет, следуя партийной линией. Сегодня ты восхваляешь прямое начальство, а завтра твоя партийная карьера рухнула, так как ты целенаправленно славил «врага народа». Но никогда никто не мог попрекнуть подобным Брежнева. Лихой политрук был настолько косноязычен, что его речи, изложенные на бумаге, никто не мог разобрать.

Брежнев всегда подчеркивал свои выступления невербальными приемами. Улыбался, жестикулировал, играл интонацией. В конце концов, добирал свое поцелуями. Генерировал положительный эмоциональный фон. Но эмоции к делу не пришьешь. И любой следователь, разбирая косноязычные потуги Брежнева, состоящие в основном из междометий, сдавался и отступал. Дорогому Леониду Ильичу по факту нечего было предъявить. Мычал и мычал…

Возьмем и «серого кардинала» эпохи Брежнева — товарища Суслова. Этот тупой еврей под русским псевдонимом просто поражал кремлевских чиновников своей непроходимой глупостью. Если верить мемуарам, то в частности он даже не подозревал, что Сибирь относится административно к РСФСР. Суслов предпочитал от себя вообще ничего не говорить. Зачем плодить в мире глупость?

Он просто завел себе картотеку, где на карточках выписал ленинские цитаты по различным вопросам. А поскольку Ленин писал много, как «взбесившийся принтер», и свое мнение постоянно менял словно «красна девица», или флюгер, то Суслов постоянно мог продавить любой вопрос в нужном ему ключе, опираясь на ленинский авторитет. Мол, кто против нас с Владимиром Ильичом тут батон крошить собрался?

Как видим, после смерти Сталина коммунистическая партия Советского Союза превратилась в скопище клинических идиотов. Которые посредством маразма доходили до оргазма. И не спроста. Это было единственным способом выжить.

ОК. Если попал в собачью стаю, то лай не лай, а хвостом виляй. Понятно, что если я собираюсь нормально дожить до 1953 года, то надо вести себя как Штирлиц в тылу врага. Ступая по тонкому льду и постоянно оглядываясь. На мне должна быть маска ребенка, при чем ребенка глуповатого. Никакого серьезного выражения лица. Такой человек выглядит мрачным и даже подозрительным. Вот о чем он думает? Заговор составляет?

А вот физиономия восторженного идиота ни у кого не вызовет и тени подозрения. Во-первых, Сталин сказал, что жить стало веселей, вот веселость и энтузиазм и надо демонстрировать. А во-вторых, с дурака какой спрос?

Возможно, придется, поддерживая легенду, целенаправленно попадать в глупые ситуации. Часто иметь у себя под глазом фингал, а на лбу шишку. Это конечно, неприятно, но альтернатива прослыть умником себе на уме, — гораздо хуже. Зачем людей напрягать?

При этом я собираюсь быстро восстановить у себя навыки хорошего часового мастера. Умом-то я и сейчас молодец, но детские руки пока «деревянные». Надо их нарабатывать, так как часовые детальки совсем крохотные. К счастью, средний индивидуум устроен так, что считает идиотом даже носителя «ненужных», непонятных знаний. И медицина ему тут подыгрывает. Считаешь в уме как компьютер? Да ты просто «аутист». То есть слабоумный с гипертрофированным навыком.

Можно вспомнить римского императора Клавдия. Это был один из лучших римских императоров, но при этом, при предыдущих римских императорах Тиберии и Калигуле, он считался полным дегенератом. Из-за чего и выжил. Действительно, какой умный человек будут изучать древние мертвые языки, писать о них книги и составлять словари, если можно вдоволь бухать, блудить с женщинами и нажираться как свинья?

Вот и я собираюсь внешне быть дурак дураком, но иметь личную фишку — великолепно чинить любые часы. А через тринадцать лет, когда гроза минует, можно будет перестать притворяться. А то попадать в северные лагеря, даже по ошибке, мне как-то совершенно не хочется. Да и нет у меня убеждения, в отличии от местных, что «партия обязательно разберется».

Внедрение мое в новую жизнь прошло весьма успешно. Я не ударил в грязь лицом перед батей и перед матушкой. Не спалился. Отец мой был солидным мужиком лет под сорок ( похоже, женился он поздно) с полным ртом золотых зубов. Плохо, что он был коммунистом, причем коммунистом убежденным. Упрямым как вол. Из двух миров «коммунистов» и «беспартийных» он взял только худшие стороны. Игнорируя лучшие. То есть выглядел ходульным, агитационным человеком. Взрослым дурачком. Живущим под омерзительным девизом: «Все как один умрем, в борьбе за это…»

Интересно, что подобные афоризмы всегда должны быть короткими, емкими и красивыми. Потому, что дураки постоянно ведутся на красивые слова. А умные словам не верят.

Понять-то моего нового батю можно. Стартовые условия в жизни у него были не очень. Сирота, он попал к услужение в местному часовому мастеру в царское время и был вынужден терпеть его пьяные закидоны. Так как заступиться за него было некому. Все как в песне:

'Позабыт, позаброшен

С молодых, юных лет…

Я родился сиротою,

Счастья, доли мне нет'…

Однажды пьяный мастер жестоко избил мальца, выбив сапогами ему большинство зубов. После чего мой батя стал убежденным сторонником классовой борьбы.

Но во всем же нужно иметь меру? Было плохое, но ведь было же и хорошее? Ведь именно этот мастер научил моего отца чинить часы? Причем научил очень хорошо, так как в городе отец считается одним из лучших часовых мастеров. В то время как коммунисты ничему хорошему моего отца не научили. Да и не могли научить, так как были просто городскими отбросами.

И вот сейчас бы при царском режиме мой отец мог бы быть уважаемым городским мастером, с которым бы даже власти обращались с большим почтением. Мы бы жили бы сейчас в отдельном особнячке, а не как сейчас — в паре маленьких комнат в коммуналке.

В общем-то, мы и сейчас живем в старом деревянном купеческом особняке, только если раньше здесь проживала семья купца плюс прислуга, то теперь в этом доме набито людей как селедок в бочке. Непонятно, зачем же так тесниться? Мы же в Сибири живем, где лес не проблема, и избу возводят за теплый сезон ( а из заранее подготовленных лесоматериалов и вообще за день) и почему тогда советская власть не озаботилась для каждого отдельным жильем? Ах, нельзя! Мы же привыкаем жить коллективом, коммуной!

А что тебе на общей кухне обязательно соседи плюнут в кастрюлю, как только ты отвернешься, так это просто «пережитки царского режима». «Родимые пятна капитализма». Воспитаем нового человека в скотских условиях!

Самое поганое, что папаша мог бы и сейчас озаботится нашим новым нормальным жильем, но проклятая идеология ему не позволяет. Ты же коммунист и обязан жить в коммуне! Теперь у нас, братья, эпоха коммунистического наступления по всему фронту! У нас на дверях даже замков нет. Заходи честной народ в любое время дня и ночи, мы живем в «дружном коллективе», где чужих нет и быть не может. Нас бы уже давно обнесли до нитки, но, к счастью, матушка домохозяйка и почти все время дома.

Так вот, после революции, мой папаша, на базе конфискованной мастерской старого мастера, создал свою коллективную артель. По ремонту часов. И снова все сделал через задницу. Как правоверный коммунист, для которого обязанности все, а права — ничего. Никаких тебе пайков и льгот и руководящий роли партии. У него в коллективе кто-то работает, а кто-то ест. Да там столько работников и не нужно, но мы же боремся с безработицей. До полной занятости трудящихся.

Короче, хотя эту артель создавал мой отец, но руководителем там стал освобожденный от работ сторонний коммунист, который вообще не умел чинить часов. Некий Изяслав Ельцин. Бывший Изя Эльцин. Большой балабол. Этот сторонний прохиндей с подлинно коммунистической волчьей хваткой, зубами и когтями вцепился в свое прежнее хлебное ремесло — должность пастуха человеческого стада.

А мой недалекий папаша стал мастером на все руки, ответственным за все. И главным работником. Он пашет, а большинство остальных сидят у него на шее и ножки свесили. По принципу К. Бальмонда:

'Господи Боже! Склони Свои взоры

к нам, истомленным в суровой борьбе…'

И всех все устраивает. Что один с сошкой, а семеро с ложкой. Хуже всего то, что чтобы закрепить свой статус, некоторые горе-работники еще пишут на моего папашу доносы «куда следует». Что бы мой батя молча пахал и не взбрыкивал.

Конечно, работники не дураки, доносы пишут по мелочи. Иначе батю надолго посадят, и кто тогда за них работать будет? Но тенденция складывается нехорошая. Рано или поздно возможен эксцесс исполнителя и тогда моего батю ждут нелегкие времена. Запутается в сетях и не выберется. Даже я это понимаю, но мой папаша продолжает играть роль взрослого ребенка, ожидая, что все наладится.

С другой стороны — артель это не завод и не госучреждение. Собственность там коллективная и коллектив совсем небольшой. В тесном кругу смотрят сквозь пальцы на разные мелочи. Опоздаешь — не посадят. Работай мой папаша один, он бы, как правоверный коммунист, на все выдавал бы квитанции, но так как в артельном коллективе его номер шестнадцатый, то большой объем работы идет мимо кассы. За наличные. Которые делят поровну. Игнорируя налоги и репрессии.

И батя и в данном случае против коллектива не взбрыкивает. Поэтому наша семья живет не хуже других. И где-то даже лучше. В то время как бесчисленные инвалиды гражданской войны, вдовы и сироты, пораньше ложатся в постель, чтобы не чувствовать голода в пустом желудке, чтобы забыться во сне от своих горестей и забот, мы живем довольно сыто.

Хотя цены на продукты питания, слегка падавшие в прежние годы, теперь медленно, но неуклонно, поползли вверх. Благодаря очень скудному рационированию основная масса населения вынуждена, в той или иной мере, пользоваться, так называемым, вольным рынком, где покупатель и продавец рискуют попасть в конфликт с законами.

Цены на этом вольном рынке являются барометром жизни страны. И вот через двадцать лет после победного окончания Гражданской войны и без того астрономические цены военного времени неуклонно ползут вверх.

А это означает голод. Причем голод, где уже отсутствует возможность объяснения его трудностями военного времени. Люди ожидали, что вскоре после окончания Гражданской войны условия жизни значительно улучшатся. Вместо этого советские газеты снова истерически кричат о новой военной опасности.

Люди не знают чего им больше бояться — новой ли войны или непрекращающегося голода. Одни высказывают предположение, что назойливая пропаганда новой военной опасности служит маневром, чтобы отвлечь внимание народа от внутренних трудностей, объяснить эти трудности внешними причинами.

Другие качают головами и уверяют, что продолжающаяся нехватка продуктов вызвана тем, что правительство собирает стратегические запасы на случай новой войны. Помимо того, для всех ясно, что урожай нового года будет плохой. Даже и без внешних причин, он едва ли удовлетворит нужды страны.

А как же урожаям не быть плохим? Ведь во главе сформированных колхозов коммунистическая партия чаще всего ставит случайных людей, понимающих в сельском хозяйстве как свинья в апельсинах. Держатся подобные председатели исключительно с помощью «верности линии», и такая верность заключается в готовности без размышлений поддержать и провести любое и каждое партийное мероприятие, продиктованное свыше. Ибо дисциплина необходима.

Подобный председатель, щеголяя дисциплиной и в речах и в делах, искренне стремится делать свое дело без рассуждений. Он не думает: он ждет указаний. Сверху. Из райкома партии. Из обкома. Не думает, даже получив указания. План. Выполнение плана. Скажут: «Сейте» — председатель сеет; «Убирайте» — председатель убирает.

Пусть время для посева в его районе стоит неподходящее, пусть до спелости зерна не хватает доброй недели. График! Дисциплина и рапорт. Если же не приказывают — пусть зерно сыплется, партийный председатель убирать его не будет. Категорически.

Изощренная система дошла до того, что партийные бюрократы из Москвы решают когда сеять или жать в Оренбуржье или скажем на Тамбовщине. Дурдом! В частном пользовании у населения оставались только огороды, жалких 3% от пахотных земель, которые давали до трети всей сельскохозяйственной продукции в стране.

Еще раз: 3% под управлением частника дают 33% с/х продукции в СССР, а 97% обобществленной земли, под управлением партийных деятелей, дают всего 67%. То есть дай людям еще 6 % пашни под огороды и никакая Коммунистическая партия в стране была бы не нужна!

С бумажным шумом, с потрясением воздуха переложением газетной статьи такой деятель, подменяя дела словами, участвует без опозданий в каждой пропагандистской кампании. Где тонет любая мысль, теряется инициатива. Что плохого ему дает газета? Он черпает там не смысл, а верные слова!

Он доводит до абсурда наилучшие намерения, наилучшие пожелания, стремясь буквально понять и буквально «провести» все. Своего рода манекен, карикатура на деятеля, он, в сущности, не понимает и прямых указаний. Такой деятель выступает червем, портящим систему, которой он внешне верно служит.

И все же, пока еще крестьянское ремесло не забыто. И даже подобные деятели не могут его до конца порушить. По крайней мере, пока из Америки и Канады мы еще зерно не возим.

Моя матушка не работает и занимается домашним хозяйством. С другой стороны не факт, что при Советской власти для моей матери найдется нормальная работа. Так как моя матушка родом из сибирских казаков. А тех совершенно загеноцидили. От казаков-то что сейчас осталось? Рожки да ножки! Ведь эти теперешние казачьи части, что Сталин разрешил создавать пару лет назад, в 1938 году, в преддверии войны — там ни одного казака нет. Только и есть казачьего, что лампасы!

Все только удивляются, почему казаки бездействуют. Донские и кубанские казачьи области издавна считаются антисоветскими гнездами. Там с особенной жестокостью был применен искусственный голод 1933 года. До 1936 года казаков, как единственную из национальных группировок, не брали для регулярной службы в Армии. Теперь же, для людей было поразительно, что казаки, испокон веков славившиеся своим свободолюбивым духом, не выступили все как один против Советской власти. Сломали людей, уничтожили целый народ.

В соседнем Казахстане казаков вообще выселили из родных домов и выслали в Сибирь. Отобрав дома, сады и землю. А у нас все не так плохо. В конце концов, мы же и так живем в Сибири, куда же дальше людей-то высылать?

В общем, не все так плохо. Женщины побежденных всегда были самым желанным трофеем для победителей. То, что старом режиме было полетом самых смелых сексуальных фантазий, при новом стало обыденностью. Коммунисты охотно женятся на бывших дворянках, можно вспомнить того же Чкалова, и на казачках, можно вспомнить того же Шолохова. А поскольку жена в России всегда при муже и уходит в его семью, то Советская власть к таким женам претензий пока не имеет. До поры, до времени. А вот ежели с нашим батей что-то, не дай бог, случится, то моей матушке многое припомнят. И ждет ее тогда самая грязная и грубая работа.

Короче, мое внедрение в семье прошло достаточно хорошо, я быстро выздоровел и пошел в школу. И там тоже особых проблем не имел. Ну какие проблемы в учебе для взрослого человека могут возникнуть в третьем классе? Писать и читать умеешь? Все четыре арифметических действия знаешь? Тогда ты в числе лучших учеников! В общем, жизнь изменилась, надо ей соответствовать.

Конечно, некоторые трудности возникали при письме чернилами ручкой с металлическим пером. С артикулом № 86. Но я в прошлой жизни в начальных классах такие девайсы еще застал, так что для меня это не было в диковинку и я быстро восстановил необходимые навыки.

Хотя смотрю я на нынешнюю систему образования с высоты своих знаний и опыта и диву даюсь. Хорошо еще, что учащихся младших классов сильно по партийной линии не напрягают. А вот дальше начинается полный мрак. Отменили все старое с одного маху — и программы, и методы, и учебники. А нового ничего пока не создали. Ну и хаос… Да какой хаос!

Особенно после 1937 года, когда многие партийные светочи мысли оказались на поверку подлыми врагами народа. Повергнув за собой и все свое окружение. " Прервалась связь времён ". Педагоги, не знают прямо, что делать, чему учить, чему воспитывать. Только и слышишь Сталин то, Сталин се. Единственный свет в окошке среди кромешной тьмы.

Комсомольские ячейки, куда вошли почти сплошь хулиганы, делают в нашей школе, что хотят, даже преподавателей увольняют. А комсомольцы лишь напевают:

'Гоп со смыком — это буду я… Та-та…

Граждане, послушайте меня.

Ремеслом я выбрал кражу,

Из тюрьмы я не вылажу,

И тюрьма скучает без меня… та-та'…

Ну да! Все правильно! Чем больше выпьет каждый комсомолец — тем меньше выпьет хулиган!

В то время как бедные дети дичают все больше. Программы, методы, системы меняются каждые 2–3 месяца. Чехарда… Создан школьный «Литературный кружок молодых пролетарских поэтов — „Сапог“ имени Демьяна Бедного»…Где читают с выражением дурацкие опусы вроде:

'Грудь моя ржаная,

Голос избяной…

Мать моя родная,

Весь я аржаной!..'

Все рьяно повергают новую «гидру контрреволюции»… Эх, лучше не думать… Что «советское образование» — лучшее в мире. Так как мы, при максимальных затратах времени и денег, умудряемся добиться самых минимальных результатов. И это хорошо, так как излишние знания рассматриваются как измена Родине.

Пока я выздоравливал и осваивался в новом мире, зима неожиданно закончилась. Снег и лед стаяли и улицы Томска покрылись лужами воды и жидкой грязи. По колено. Не пройти и не проехать.

Но что для одного проблема, то для другого — возможность! Заработать денег на ровном месте. Был у нас на районе, изобилующем воровскими притонами, один колоритный персонаж — Дюша Метелкин. На нем пробы ставить негде. Здоровенный лоб.

Двадцатилетний этот парень, как и его отец, нигде не работает. Дюшин папаша, говорят, до революции был известным в городе коннозаводчиком и домовладельцем. Потом у него все отобрали, и побывал он в заключении. Когда вернулся, то как «лишенец», которому все пути в жизни закрыты, занялся рыбалкой, перевозом через речку, а еще он на толкучке часто бывает, ходят устойчивые слухи, что сбывает там краденые вещи. Не зря, наверно, в хибарку на берегу, где живут Дюша с отцом, частенько являются подозрительные личности. Бывает, что пьяный Дюшин отец обходит свои бывшие дома, показывает новым жильцам огромный кулак и ругается:

— Сволочи! Нравится в чужом доме жить? Я б вас…

И смотрит внимательно, словно бы не глазами, а двумя дырками оружейных стволов. Даже жутко становится.

Дюша Метелкин вымахал весь в отца, да и взгляд у него такой же. Фамильный. Его не только мальчишки, но и взрослые побаиваются. Он — морально дефективный король местных гопников.

В тот весенний день Дюша собирал возле речки пятаки за переход. Наша Ямская улица спускается под гору к речке Ушайке, и весной со всей Ямской в речку сваливают вывезенный из дворов снег, сколотый помоечный лед. Вода в Ушайке прет поверх льда, только кое-где торчат горбы навозных и мусорных куч.

Дюша Метелкин на эти горбы положил доски: хочешь перейти — плати пятак, а нет — топай в обход, бей ноги по грязи за пять кварталов, до Аптекарского моста. Вольному — воля.

Ребятня собралась на берегу и наблюдала за Дюшиной «работой». Народец у нас в городе все больше наглый, убежденный что им по жизни все положено бесплатно. Деньги платить никто не хочет.

Вот к переходу подошла толстая тетка в черном платке, повязанном у самых глаз. Богомольная, видать. Ногой доску пробует и все повторяет:

— Господи, страх-то какой!

Потом тетка вдруг осмелела и быстро побежала по доскам. Дюша стоял на противоположном берегу речки, но дорогу тетке на мусорном островке преградил его добровольный помощник, мальчишка Жорик из нашего дома, по прозвищу «Здысь»:

— Пятак гони!

Тетка хотела мальца оттолкнуть, но он так раскачал доску, что она чуть в воду не свалилась, кое-как, на четвереньках, назад спятилась и в воду плюнула:

— Господи! Вот же оглоеды! Пятак им еще давать! За свой пятак и утопнешь!

— Не дрейфь, тетка! — крикнул Здысь. — В случае чего свечку поставим! У нас в церкви блат имеется!

После тетки на берегу появился здоровенный крестьянин. По его решительному виду было понятно, что платить он не собирается и обратно поворачивать — тоже. Одним махом мужик вскочил на первую доску и в три прыжка оказался на той навозной куче, где стоял Здысь, ловко оттолкнул его и побежал дальше,

— Пятак уходит! — засигналил Здысь старшому.

Тот и сам уже все понял, не спеша погасил окурок о подошву хромового сапожка и стянул на своем берегу крайнюю доску. Почти добежавший до противоположного берега дядька стал перед потоком, в котором крутилась прошлогодняя солома, перепрыгнуть там впору чемпиону.

Крестьянин тряс бородой, обещал всем посворачивать шеи, повернул обратно, а Здысь тем временем убрал доски на своем берегу. Бородач оказался отрезанным с обеих сторон. Как засватанный Робинзон на необитаемом острове. Пометался он и, делать нечего, кинул Дюше Метелкину заветный пятак.

А кто это идет там такой бравый? Ба! Да это же мой знаменитый дядька по матери Порфирий Джура! Он сегодня приехал и как раз ходил в милицию регистрироваться.

Сейчас пойдет потеха! В отличии от моего нынешнего бати, которого можно сравнить со студнем и бесхребетной медузой, мой дядька мужик, что надо. Кремень! Веселый и дерзкий плут, словно сказочный солдат «Яшка Красная рубашка»

Он из Сибирских казаков. Которых Советская власть почти всех истребила. Но кое кто как мы видим остался. И выжил, хотя это было нелегко. Так как мой дядька человек свободолюбивый и гордый и шею склонять не хочет. Оттого пришлось ему с молодости от представителей советской власти побегать. Конечно, дядька, пребывающий почти на нелегальном положении, изменил внешность, утратил казачьи усы и характерный чуб, для маскировки отпустил бороду и длинные волосы и сейчас смахивает на молодого и атлетичного Христа с иконы. В улучшенном варианте.

На Гражданскую войну Порфирий не попал по малолетству, в 1920 году ему было лет тринадцать. Потому формально у Советской власти к нему претензий не имелось. До поры до времени, пока не повзрослеет. Но Порфирий такого шанса властям не дал. Сбежал раньше и затерялся на просторах нашей необъятной родины.

Рассказывают, что в детстве дядя Порфирий все читал книжку «Граф Монте-Кристо», да еще книжку господина Булатовича «С войсками Менелика II по Африке», дрался с соседскими мальчишками, часто приходил с разбитым носом.

У бабушки Тамары Сергеевны на кухне в углу на полочке имеется небольшая икона, на которой Иисус Христос нарисован. В стиле классицизма. Эта икона — как точный фотографический дяди-Порфирия портрет. Здорово он на Иисуса теперь стал похож. А раньше за этой иконой наша бабушка деньги прятала. Однажды утром встала, а Христос вниз головой стоит.

Кинулась проверить — денег нет. И дядя Порфирий как раз в тот день из дома исчез. В свои пятнадцать лет он был не по годам парень высокий и крепкий. Потом он говорил, что его позвал в путь ветер дальних странствий.

Дядя Порфирий долго странствовал по стране: был в Одессе и во Владивостоке, а так же в экзотических Новохоперске и Урюпинске, работал грузчиком, матросом, а однажды даже подменял одного человека, который кормил в зверинце хищников. По линии совета «Мастерской циркового эксперимента». С тех пор на груди у дяди выколот крокодил, который сам себя за хвост кусает. А фигура у дяди такая, что Аполлон зарыдает от зависти. По его словам, известный советский скульптор из «ГВЫРМ» с него статую делал и платил деньги за то, что дядя ему позировал.

Когда мой дядя выступал в бродячем цирке, то его силовые номера всегда производили фурор. В сельской местности. Было здесь и поднимание всяких доморощенных тяжестей, и «разбивание камней на грудях», и «адская мельница», и «мост смерти» и прочие эффекты, вполне достаточные для того, чтобы с избытком удовлетворить не очень изысканные требование сельской публики.

Но сколько не бегай, в конце концов, приходится определяться. Всю жизнь бегать не будешь. А куда дяде бедному податься? Только к нам. Только мой папаша-коммунист поможет пройти родственнику инфильтрацию. Устроить беглеца на работу в свою артель. Тем более, что перед угрозой войны для казаков власти устроили значительное послабление. Если раньше по малейшему поводу их ставили к стенке, то сейчас станичников берегут. Рассчитывают в бою отсидеться за крепкими спинами природных воинов.

Я застыл на берегу в предвкушении интересного зрелища. Не такой дядя Порфирий по своей натуре человек, чтобы пятаки на ровном месте платить или безропотно в обход топать. Сейчас начнется!

Предчувствия меня не обманули. В первый же день после приезда мой забубенный дядя Порфирий повел себя по-геройски: вступил в ожесточенную схватку с Дюшей. Граждане! Бейти в бубны, пусть звенят гитары! Грузите кассу на извозчика!

И вот к переправе с той стороны, спокойно и вальяжно, с тигриной грацией хищника, подошел мой дядя. Он ходил в милицию прописываться и решил укоротить обратный путь. Со своих в принципе Дюша брать денег не должен, да ведь дядю Порфирия на нашей улице давно уже все забыли.

— Гони, мужик, пятака! — крикнул Дюша.

— Сам ты мужик и петух гамсбурский! А я тебе, молокосос, не мужик, а Порфирий-Козырь, — демонически ответил дядя, кинулся к доске и вцепился в край.

Дюша судорожно схватился за другой конец. Перебирая по доске руками, дядя, похожий сейчас на огромного рассерженного кота, ловко добрался до противника, прыгнул и они схватились в эпической силы поединке, по пояс в ледяной воде. Течение сносило их к промоине, а они ожесточенно молотили друг друга и ничего не замечали.

И вот дяде Порфирию удалось ухватить противника за ворот и несколько раз окунуть с головой. Внезапно дядя, дико взвизгнув, выпустил Дюшу и, где вплавь, где вприпрыжку, направился к берегу. Палец у дяди сильно кровоточил. Зато Дюша еле вылез из Ушайки, кашлял и воду выплевывал. И впервые всем нам он показался совсем не грозным, и даже жалким. Ишь ты кусаться вздумал, крысенышь!

Дядя сопернику сказал:

— Сгинь, хромовый пижон! Чтобы я тебя больше тут не видел с пятаками и досками!

И Дюша послушался: велел Здысю собрать доски, неловко поплелся к дому. «Погнали наши городских. По улицам Саратова.» Правда, у дома поверженный авторитет не вытерпел обиды и крикнул:

— Попомнишь!

— Иди, иди, кулацкая отрыжка! — крикнул на прощанье дядя. — Если меня еще встретишь — сразу в переулок сворачивай! Целее будешь!

Нюрка Прасковьева, которая живет в нашем же доме, тут же помогла герою дня. Она дала тогда дяде свою косынку, чтобы он пострадавший палец обернул, и, покраснев, сказала:

— Идемте, Порфиша, к Тихону, он студент медицинский, у нас живет, он вас полечит.

Я еще удивился: чего эта ссыкуха дяде свою косынку дала? Ей же за это попасть от матери может! И Порфишей еще назвала! Всего-то эта коза на пять лет старше меня, шестнадцатый год ей идет, а воображает! Что она невеста красоты неописуемой.

Почитала бы лучше наша Нюрка стихотворение Маяковского «О бабе и всероссийском масштабе» глядишь и ума у нее прибавилось бы.

Пришли мы к Прасковьевым в полуподвал, они под нами живут. Одна стена нашего дома в гору вкопана, если я из своей квартиры на улицу гляну, то вижу, что, действительно, на втором этаже живу, а из другой комнаты на соседний двор погляжу, так кажется, что наше окно у самой земли. У Прасковьевых со стороны горы окон вовсе нет.

Нюрка кликнула Тихона, он появился из своей боковой комнатушки. Велел дяде обтереться насухо полотенцем, потом взял его руку, зажал какое-то место, и кровь сразу перестала идти. Дядя морщился, но Тихон быстро залил ему палец йодом и перевязал. Поинтересовался, кто дядю укусил. Нюрка рассказала.

— Слюна и, возможно, гнилые зубы, — глубокомысленно сказал Тихон. — В больницу надо немедленно…

Но бравый дядя Порфирий ни в какую больницу и не подумал идти. Дома мать сразу же ругаться с ним начала:

— На чужом хребте сидишь да еще перед соседями меня позоришь, сразу драку устроил!

Дядя на эти претензии авторитетно сказал, что он не дрался, а защищал свое мужское достоинство. Свой авторитет. Причем, без уголовщины. И совершенно не виноват он, что у него теперь денежный кризис, раньше он деньги нищим в форточку целыми пачками кидал. Мать махнула рукой, а вечером состоялся семейный совет «В Филях», на котором было решено устроить дядю Порфирия в часовую мастерскую.

Дядя Порфирий для авантажа надел самый новый из старых отцовских костюмов, пикантного румынского оттенка, присовокупил к нему галстук «Собачья радость», и мы, дружной мужской компанией, отправились в мастерскую «Точмех», что в переводе с канцелярского на человеческий язык означает — точные механизмы. Дядя теперь там будет учеником. Великовозрастным. Подростком «по броне». Ибо претендент на вакансию обладает поистине детской невинностью.

Так решил мой отец, а он в мастерской по технической части главнее всех, он — приемщик. Обычно часы принимает самый опытный мастер, или, как в мастерской говорят, мастер первой руки. В одну минуту надо при заказчике точно узнать, что там внутри у часов испортилось, и цену за ремонт назвать.

До отца был другой приемщик, так он на всякий случай брал со всех клиентов по самой высокой таксе. Наговорит: чистка нужна, брегет загнуть, колонштейн поправить — и сдерет с заказчика, как с Белки и Стрелки. Космические цены. Звучащие в унисон с эпохой.

Но мы в Томске далеко не единственная мастерская по ремонту часов. Конкуренция имеется. Так старый приемщик большинство клиентов от нас и отвадил. А мой отец — мастер от бога, всегда сразу точно цену на глаз определяет.

Может, кому-то из мастеров это и не нравилось, мол, заказчикам-то все равно не узнать, надули их или нет. Но хорошие отзывы стоят дорого. Снова к нам клиент косяком попер.

Трофейная мастерская расположена в длинном приземистом строении из камня. Мощь! Одно окно смотрит на проспект, остальные — во двор. Пять мастеров здесь склонились над верстаками, словно персонажи ультра-популярного модного романа «Растратчики». Они сидят целыми днями, поэтому кладут на стулья мягкие подушечки.

Отец один здесь сидит без подушечки — врачи-лепилы велели. От многолетней сидячей работы появилась у него профессиональная болезнь, называемая геморроем, и ему теперь лучше сидеть на жестком. Этот геморрой — самая неприятная болезнь. Ни себе посмотреть, ни людям показать.

На стенах мастерской, как маленькие зверьки, из стороны в сторону мечутся маятники. Часов здесь целое море. Настоящие сокровища пещеры Лехтвейса. Одни часы стрекочут часто, как кузнечики, другие постукивают тихо и размеренно, как капель. Вот сейчас дядя удивится: в мастерской каких только чудес нет!

У мастера-крупниста Гены Бабарыкина в ремонте такие большие напольные часы, что я в их футляр вхожу, а Гена за мной дверку закрывает. На верстаке у мастера Инина можно увидеть часики, циферблат которых похож на маленькую голубую капельку, это часы-брошка. Часы-музыканты играют «Камаринскую», «Степь да степь кругом» и другие песни.

Немецкий будильник — в виде старичка в шляпе: через каждый час старичок покачивает головой и насвистывает. В часах-фонтане звонок заменяют струйки: сколько времени — столько струек. А когда Гена Бабарыкин ипподромные часы чинил, то в них колокол звонил так, что на другом конце улицы было слышно.

Профессиональным взглядом отмечаю, что не все так благостно. Большинство часов сейчас в Советской России — импорт. Еще в царской России были у народа популярны настенные часы-ходики. С кукушкой и без. Которые имелись почти в каждом доме. Так вот все три завода, что их производили, находились в Германии. А в России — ни одного. Наручные и жилетные часы массово привозили из Швейцарии.

Из того, что я здесь вижу отечественного — выбор не богат. Прежде всего это карманные часы и будильники марки «Павел Буре». Основал эту фирму швейцарец, но российский подданный П.-Э. К. Буре ( 1810–1882), когда-то открывший часовую мастерскую в Санкт-Петербурге.

Справедливости ради, надо сказать, что особую известность продукция этой фирмы приобрела в 1870-е года, когда сын основателя приобрел швейцарский часовой завод. Затем он продал дело и свой «лейбл» группе французских предпринимателей, которые в 1892 году учредили «Торговый дом 'Павел Буре». Новые владельцы открыли собственные магазины еще в Москве и Киеве.

Фирма была полностью ликвидирована после установления советского режима. Впрочем, до Швейцарии загребущие руки большевиков не дотянулись, так что швейцарская фабрика продолжала выпускать часы под маркой «Пауль Буре». Несмотря на ликвидацию, продукция «Торгового дома „Павел Буре“» еще долгое время оставалась популярной в СССР. Такие часы считались у нас признаком респектабельности.

На национализированных мощностях Буре, на ленинградском заводе «Механический Хлам», Советы пытаются выпускать свои часы, в частности знаменитый будильник «Красный Октябрь». Но это сплошной Госпромцветмет. Такие будильники — настоящий металлолом. Года не протянут. Еще «Кировец» пытаются выпускать. Ничего хорошего об этих часах я, с толикой злорадства, сказать не могу. Это образец «Люди! Не надо так делать!»

Мы торжественно входим в мастерскую. Гена Бабарыкин топит чурочками круглую печку-буржуйку, он тут самый молодой, вот и приходится ему быть истопником. И ответственным за все. Я смотрю на его уши: зажили. Он зимой, в самый лютый мороз, бегает без шапки, и уши у него не редко шелушатся. Или форсит, или же просто у него шапки нет.

Горбатенький Инин влез на стул и вытачивает что-то на станочке. Одной рукой крутит колесо привода, в другой держит штихель, резец, сделанный из надфиля. На обтачиваемую деталь Инин смотрит через лупу, иначе ее не увидишь. Токарные станочки в мастерской очень маленькие, мастера иногда их берут домой, нести их легко: положил в карман и все. Иной такой станочек приводится в движение смычком, и кажется, что мастер играет на скрипке.

— Осенку точишь? — спрашивает отец Инина.

— Угу! — не оборачиваясь, отвечает тот.

Гена заталкивает в печку последнюю чурочку, затем тщательно моет руки.

— Сан Саныч! Штокневичу опять два «обратника» принесли, его еще нет, так я принял, — ябедничает отцу мастер Назар Богуславский.

— Вот, Порфирий, — говорит дяде отец, — учись сразу работать без обратников.

Обратник — это когда клиент отремонтированные часы обратно несет — встали. Косяки переделывать надо бесплатно, доверие к мастерской теряется. У моего отца обратников не бывает. Он делает надолго. Однажды отец учудил: выписал клиенту гарантию на сто лет. Уже лет двадцать, говорят, прошло — те часы все идут. Мастера спрашивают, что, мол, Сан Саныч, делать будешь, если часы пройдут, скажем, лет пятьдесят и встанут? А отец, подобно Ходже Насреддину, весело отвечает: через пятьдесят лет или он, или клиент, кто-нибудь из них обязательно умрет.

Для затравки батя дает дяде Порфирию в чистку большие карманные часы, показывает, как пользоваться отвертками, корнцангами. Подбадривает: мол, в часах всего пять колес. Начинающим всегда так говорят, чтобы не пугались. Колес и правда пять, но, кто не пробовал, пусть попытается их в гнезда вставить и концы не сломать. Концы-то тоньше человеческого волоса! А кроме колес в часах еще много шестеренок и другой всякой миниатюрной всячины.

Я сажусь рядом с дядей и прошу себе какую-нибудь работу. Карманные часы меня отец давно уже чистить научил, а про будильники и ходики и говорить нечего. Дядя Петя недовольно морщится, разбирая дореволюционные часы «Павел Буре». Я знаю, что он обязательно, как новичок, колесо или винт потеряет. Мне почему-то даже хочется, чтобы подобное произошло. Я тогда все разрулю и повышу свой профессиональный рейтинг. Который пока прозябает около нуля. Руки-то я все еще не разработал. Пока они «деревянные».

К приемному окошечку уже подходят клиенты. Сегодня выходной, но только не у часовщиков, у них по выходным самая работа кипит. Слово «клиент» мой Гришка здесь услышал, когда еще под стол пешком ходил, ему казалось, что клиент — от слова клей. То есть это тот, кого приклеивают.

Мастерам хорошо, когда клиентов много: заработки увеличиваются. А чтобы клиентов много было, нужно их быстро и вежливо обслуживать, давать часам точный ход. Репутация здесь много значит. Так как с рекламой по принципу «не обманешь — не продашь» пока напряженка. Работает только «сарафанное радио».

В мастерской на валу вращается круглая щетка, ею чистят корпуса часов, затем шлифуют на кожаном круге изобретенной отцом пастой. Циферблат моют теплой мыльной водой и нашатырным спиртом, ваткой, а потом уж пальцами не берут, прихватывают папиросной бумагой. Иначе товарный вид теряется. Стекло протирают фланелькой, а затем замшей до блеска. На часах ставят точное время, подают их клиенту, тоже прихватив папиросной бумагой. Высокий класс, чистая работа!

Если человек раньше не чувствовал, что часы — прибор, требующий бережного отношения, то теперь почувствует. Он свои часы узнать не может. После этого он только в нашу мастерскую идет да еще другим в городе про нее расскажет.

У дяди Порфирия с новой работой большие трудности. Это ему не кулаками махать, здесь сноровка нужна. Точность и аккуратность. Почему я и люблю свою работу. Иногда чуть подправишь миниатюрную шестереночку и сложный механизм заработает. Как часы. Простите за тавтологию.

Дядя кряхтит, сопит, нервничает. Хреновый из него ученик. Трудно ему с непривычки. У нас дома и матушка часы умеет чистить, а дядя даже разобрать механизм не может.

А тут еще по мастерской перезвон пошел. Одно дело, когда один будильник зазвенел, здесь же одновременно вступают сотни часов: с боем, настенных, напольных, настольных — любых. Некоторые не только часы, но и четверти часа отбивают, будильники на разные голоса заливаются, музыкальные часы наигрывать начали, прямо — оркестр. Мастера и внимания не обращают: привыкли. Только Гена Бабарыкин голову склонил, прислушивается:

— Английским часам надо бы молоточек подрегулировать, мелодии настоящей нет.

Как-то я слышал об одном бизнесмене, который купил сотню часов и заполнил ими весь свой дом. Кто-то спросил: «Зачем ты это делаешь?»

Он сказал: «Я слышал, что время — деньги. Так что, чем больше его, тем лучше». Часов в мастерской много. А много ли денег? Достаточно…

— Стрелочку вам? Сейчас будет! — говорит отец очередному клиенту. — Инин! Сделайте гражданину стрелку!

Горбун Инин мигом поворачивается на вертящемся табурете, берет часы, моментально высвобождает механизм из корпуса, ставит на нитбанк, ударяет сверху пуансоном, вновь заключив механизм в корпус, прокручивает стрелки, убеждается, что они ни за стекло, ни за циферблат, ни друг за друга не задевают, и передает часы отцу, тот — клиенту. Ремонт произведен при заказчике, квитанцию не выписывают, отец смахивает рублевку в ящик. Это что-то типа «общака». Я знаю: к полудню там наберется столько, что хватит всем на обед. Этот ящик так и называют — обеденный.

Артель была не прочь иной раз обмануть государственного контролера -финиспектора. Такие «штучки» вроде и не считались дурными. Не мы такие — жизнь такая. Все равно все работают на государство, а государство — мы сами! Так зачем нам какие-то посредники денежных потоков?

Так что артельные товарищи смотрели на дело просто, памятуя одиннадцатую заповедь из Кодекса строителя коммунизма: не зевай.

Клиент часто норовит остаться, чтобы при нем часы отремонтировали. Ходит городская легенда, что иначе мастер может «лишние» запчасти из механизма изъять. Вон там их сколько. Особенно якобы ценятся «камни». Чем их больше, тем часы лучше. Часовщики особо против этих слухов не возражают. Им они приходятся в кассу.

Дядя Порфирий упорно чистит маленькой щеточкой платы механизма, морщится от запаха авиационного бензина. Это еще что! Когда бензина не было, тогда эфиром часы чистили, а от него сильно спать хочется.

— Хватит, наверно? — с надеждой спрашивает дядя Порфирий. Инин берет у него из рук платы, демонстративно проводит по ним уголком белоснежного носового платка, уголок темнеет:

— Плохо! Не телегу чистите, молодой человек!

Дядя Порфирий пристально, словно удав, смотрит на Инина, но все же с глубоким вздохом вновь берет щетку и с остервенением трет ею плату. Я вижу, он с трудом удерживается от того, чтобы не трахнуть сложный механизм об пол. У меня здесь тоже такое настроение подчас бывает, когда ничего не получается, но я отца боюсь. А дядя почему боится? Он ведь человек необычайной храбрости. Впрочем, вылетит он из мастерской — куда он пойдет? Здесь-то все знают, что он из казаков. А лишенцев никуда не берут. Что мы видим на примере Метелкина-старшего.

Вычищенные детали кладут на стекло и покрывают колпаком, чтобы пыль не садилась. Нормальному ходу часов может помешать и невидимая глазу пылинка.

Вновь затрезвонили, заиграли часы. Отец торжественно вешает на дверь табличку: «Закрыто на обед». Гена Бабарыкин с огромной хозяйственной сумкой отправляется в гастроном.

— Одна нога здесь, другая — там! — кричит вслед отец.

Не только стенами каждый дом держится, однако. Укладом внутренним, порядком тоже. Тот крепко дом стоит, в котором все живущие чтут старшего и место знает каждый всяк свое.

А Гена и впрямь скороход: не успели мы руки помыть, он уже стучится, ставит сумку к ногам отца:

— Вот, Сан Саныч! Все сделал в лучшем виде!

Отец вынимает из сумки кольца колбасы, сыр и несколько бутылок пива. Для меня припасен лимонад. Дядя Порфирий, я вижу, повеселел. Он вытягивает из кожаного футляра сверкающий финский ножик и режет колбасу — быстро, красиво, ровными тонкими кружочками, наискосок. Бутылки распечатывает одним ловким хлопком. Да, тут он мастер первой руки!

— А стаканы где у вас, люмпены?

Сразу видно дядя — ни разу не часовщик, часовые мастера всегда степенно пьют пиво из колпаков, которыми они детали от пыли укрывают. Отец вручает каждому по колпаку и говорит:

— Ну, вот, ребята, я вас всех околпачил!

Колпаки звенят протяжно, торжественно, стакан сроду так не зазвенит. Отец придвигает колбасу поближе к Бабарыкину и говорит:

— Благородный граф, навинчивай!

Шутник отец: ведь Геннадий в переводе с латыни — Благороднорожденный. Отсюда и слово «гены». Отец всегда говорит, чтобы было похоже и смешно. Словами он играет при каждом удобном случае. Однажды гости собрались, мать в комнату вошла, отец вскочил и объявил:

— Матрона лен дре, р-роман те ля пасе!

Можно подумать, что какую-то заграничную герцогиню объявил, а если с украинского перевести эти слова, то получится, что Матрена лен дерет, а Роман теленка пасет. Мать тогда сильно рассердилась, она все на родителей обижается, что ее так назвали. А бабушка Тамара Сергеевна объясняет, что никто не знал, что моя мать городской станет, а у них в казачьей станице имя Матрена было самое модное. Мать даже хотела переименоваться, но оказалось — хлопотно, да и власти косо на таких людей смотрят, так она Матреной и осталась, но всем говорит, что Мария Ивановна.

Отец чокается пивом с дядей Порфирием:

— За твою карьеру, Порфирий-перефирий! С сегодняшнего дня ты встаешь на на наш причал. Сороковой год — дата круглая, легко будет считать…

От этих слов я грустнею. Война уже через год с небольшим начнется. Вернее, Вторая Мировая Война уже год как идет, только нам из каждого утюга репродукторы вещают, что нас это не касается. Товарищ Сталин и товарищ Молотов с кем надо умные договоры подписали. Уже такие сильные радиоволны включают, зомбируют, что даже птицы из города все улетели. А кто не улетел, тех мертвыми возле столбов с репродукторами находят на земле. Радио излучение оно такое, не совсем безвредное.

И главное, я с отцом уже не раз пытался поговорить как мужчина с мужчиной. Что надо подготовить на будущее большой запас провианта. Пока есть такая возможность. А то как получится? Отца в армию загребут. Мать мобилизуют на Трудовой фронт. А поскольку происхождение у нее подкачало, то работу ей дадут не сильно хорошую. И малооплачиваемую. А я один останусь. Без присмотра. А учитывая, что на паек иждивенца прожить попросту невозможно, то мне что же помирать?

Конечно, можно будет пойти на завод. Или, по малолетству, на упаковку. Женщины, подростки и дети в военное время так же будут востребованы, как рабочая сила. Хотя я часовщик и хочу работать по специальности. А то руки загрубеют, потом квалификацию потеряю. Но зачем лишний героизм, если можно подготовиться к войне? Прикупить консервы, крупы, соль, спички. Все мне пригодится.

Кажется, я отцу все резонно изложил. И что же? Он велел мне держать язык за зубами. И не болтать лишнего. И все мои предупреждения проигнорировал.

Оно, конечно, времена сейчас сложные. За паникерство сажают. Безжалостно. Сажают даже за преклонение перед Западом, выраженном в покупке для себя опасной бритвы Жиллет. Советскому человеку такого не нужно. Да и вообще товарищ Ленин сразу сказал: «Если хоть 10 процентов русского народа доживет до той цели, к которой мы его ведем, — наша задача будет выполнена»… Прямо как Пол Пот из Кампучии!

А товарищ Дзержинский из ЧК вождя тогда горячо поддержал:

«Все население СССР делится на три категории: сидящих в ЧК, сидевших там раньше и тех, которые будут сидеть… Других — нет…»

Вообще же, поскольку почти во всех законах, касающихся «политических преступлений», имеется универсальная фраза — «карается вплоть до высшей меры наказания», а приговоры выносятся на основании субъективного понимание «революционной законности и коммунистического правосознания» в закрытых заседаниях, без участия обвиняемого, — то, естественно, что карательная политика Страны Советов отличается необычной жестокостью…

Но мы же все-таки семья? И сор из избы выносить не собираемся. И зачем же так рисковать моей жизнью и здоровьем? Без дополнительного пайка я могу и ноги протянуть. Или заболеть какой-нибудь хронической болезнью. Неужели отцу своего единственного сына совсем не жалко?

Странные люди эти коммунисты. Так и норовят спасать каких-нибудь зарубежных оборванцев. Значит, чужих детей им так жалко, что за них они готовы свою жизнь отдать, а на своих им наплевать?

Примеры перед глазами. В далекие мирные времена какой-то купец сибиряк построил невдалеке от Томска, у реки Томь громадную паровую мельницу. Потом по этим местам прошли валы гражданской войны, Ленинский лозунг — «экспроприируй экспроприаторов» быстро дал свои ядовитые плоды, и в результате громадное здание было полуразрушено. Окна, рамы, двери были сломаны, все имущество было растащено, и только многотонные чугунные станины от больших машин в нижнем этаже до конца противились разгрому.

В 1924−28 годах «ликвидацию беспризорников» взяло на себя ОГПУ, и во главе этой ликвидации стал сам Дзержинский со своими «железными мерами». Надо же! Доверили козлу капусту! Да этот Дзержинский в своих мемуарах писал, что его мать с детства воспитывала в ненависти ко всем русским, и главной его мечтой было уничтожать русских людей без всяких последствий для себя.

Как видим, детские мечты осуществились.

Этими «железными мерами» — расстрелами, раскулачиванием, тюрьмами, лагерями создавались кадры беспризорников…. Эти же меры, по мнению инициаторов, должны были прекратить это больное явление. Одной рукой ОГПУ создавало беспризорность, другой — ликвидировало ее…

Сразу были созданы Болшевская, Люберецкая, Орловская Трудкоммуны ОГПУ, где начата была «перековка малолетних правонарушителей». Перековка шла по штампам ОГПУ, и для того, кто не подходил к этим штампам, с чекистской гостеприимностью расступалась мать сыра-земля…

То есть тех детей, кто не соглашался на перековку, кого маньяки-чекисты не хотели уговаривать, тех беспризорников просто расстреливали. Чтобы они не портили показатели.

В 1928 году Московскому ОГПУ пришло в голову создать Коммуну и в нашей далекой Томской губернии, где здание старой мельницы было намечено под это новое «воспитательное учреждение». Опять же и заработать, значит, можно на детской даровой силе.

Организация «детской коммуны» была до крайности проста. Из Москвы прибыло несколько эшелонов с беспризорниками. Больше тысячи «живых песчинок» было выброшено из этапных вагонов и направлено под конвоем на мельницу.

Была холодная сибирская осень. Сотни полураздетых ребят в возрасте от 12 до 20 лет были предоставлены самим себе. Им были даны в помощь несколько воспитателей из числа ссыльных зеков, пилы, топоры, кое-какие материалы и сказано:

— Вот вам дом — устраивайтесь, как знаете…

Дороги, ведущие от мельницы к городу и деревням, были оцеплены вооруженными патрулями ОГПУ, которым был дан приказ стрелять на поражение, и «Томская Трудкоммуна ОГПУ» на бумаге стала числиться существующей.

Первая зима была самая сложная. С детьми поступили по большевицки: или — или. Или делайте так, как Вам приказывают, или погибайте…

Много недель прошло, пока ребята смогли своими руками, без сил, уменья и руководства, отремонтировать себе под общежитие один этаж громадной мельницы. И суровой сибирской зимой, когда ртуть сползала ниже 50 градусов, оборванные, голодные дети проводили свои ночи на полу громадных зал мельницы, греясь у разведенных на цементном полу костров…

Многие пытались бежать. Из них большинство было поймано или пристреляно. Несколько старших ребят из моей школы рассказывали мне, что из тысячи брошенных в это гиблое место «коммунаров» в первую же зиму умерло не менее 300. Судя по тому, что я сам видел и знаю о жизни подобных Трудкоммун, я считаю эту цифру близкой к действительности.

Но подобные факты Советской властью не афишируются. И кто когда-нибудь сможет точно узнать правду о страшных цифрах отсева ГПУ’ской «перековки»?..

Один из выживших коммунаров, ныне авторитетный вор на районе, поделился своими впечатлениями с нашими старшеклассниками:

— А дело такое было. Вам, верно, рассказывали, как мы тут зимой жили?.. Скот в хлевах, верно, лучше… Мерли, как мухи. Работать — струмента не хватало, материалов. Тоска… Ребята, прямо сказать, совсем опупели. Бежать — никакая сила. А тут — голод, да холод… Двое просто повесились от такой жизни. Ну, а остальные с горя в карты резались… Оно, конечно, вам, может, интеллигентным, можно чем и другим заняться. А куда нашему брату! Одно и удовольствие в очко игрануть. Ребята облюбовали один сарай. Заберутся туда компашкой и кроют в двадцать одно.

Оно, конечно, по правилам — нельзя. Так вот, вызвал меня поздно вечером Геллер. А я тогда там был вроде помощника пожарника. Одного солдата взяли, выкатили мы бочку с сарая, приготовили машину. А мне и невдомек, куда это… А потом подкатили тихо к дверям, где ребята резались. Мне — наган в нос. «Молчи и машину наладь, чтоб воду дала. Ежели станет машина — саботаж; значит, тебе сразу пуля в башку».

А дело в мороз было. Все аж трещало…

Ребята в сарае нарезали еловых веток, натаскали сена, достали фонарик и кроют. Вроде, как свое логово. Не этая коммуна, чтоб ее. Человек их с двадцать было. А комендант, значит, приказал солдату стать с кишкой в дверь и ну поливать их водой. Стоит тот в дверях, никого не пускает и знай себе, льет. Я машину правлю, а сердце так и мучается. А этот жидюга хохочет… Ух…

Лицо «Козыря» все перекосилось, словно он сам попал под струю ледяной воды.

— А ребята, сами знаете, как одеты. Рванье. Шкура видна. Ну и что-ж. Как прибежали они все потом в общежитие, так прямо сосульки. Платье резать пришлось, потому все обледенело… Ну, что дальше-то и говорить? Результат ясный. Половина сразу в ящик сыграло… Оно, конечно, какие у нас тут ящики? — гробы, то-есть… Просто яма в земле…

А вы, вот, спрашиваете, почему злоба. Да тут рад бы ему все кишки выпустить, да на его поганую рожу навертеть…

Лютая ненависть чувствовалась в голосе авторитетного вора.

Вот такие пироги у нас творятся. Мы осуждаем немецких фашистов, которые ледяной водой убили в концлагере одного единственного генерала Карбышева, а сами не замечаем у себя кучу евреев-коммунистов, которые в нашей стране поставили такие казни на поток. Похоже, что эсэсовцы, охранники концлагерей, до этого проходили стажировку у парней Дзержинского.

С тех пор у меня поселился жуткий, иррациональный страх угодить в советский детский дом. А шансы для такого исхода очень велики. Стоит во время войны моему папаше погибнуть, то хана нам настанет. Ведь на бате-коммунисте все и держится. Матушку не трогают, пока она за мужем, как за каменной стеной. Иначе ее сразу затравят, заклюют. А стоит ей заработаться и заболеть… Кто ее будет лечить, выхаживать? И бросят меня в детский дом. А там половина детей не выживает. Вот и кончится моя вторая жизнь, едва начавшись. Обидно, да?

А вот моему нынешнему бате абсолютно не обидно. Вон он все шуточки шутит. Доказывая, что цирк сгорел, а клоуны остались. Добровольные.

Вот пытался я с ним на днях побеседовать серьезно о смысле жизни.

Папаша сказал:

— Никогда не забывай, что нужно помогать другим.

А я спросил:

— Что же тогда будут делать другие?

Естественно, батя сказал:

— Они тоже будут помогать другим.

На что я справедливо заметил:

— Кажется, это очень странная схема. Почему не помогать себе, вместо того, чтобы все сдвигать и напрасно усложнять?

Все уже поели, а время перерыва еще не истекло. Начинается культурная программа. Бабарыкин зашторил окно и чем-то побрякивает в темноте. Я знаю: сейчас он будет показывать кино. Он давно уже отремонтировал киноаппарат, но все не выдает заказ, говорит, что не готово, а мастера чуть ли не каждый день кино смотрят. К сожалению, лента у Бабарыкина всего одна: третья часть картины «Гаврош», я смотрел ее уже раз пять.

Вот Бабарыкин навел на белое полотно резкость, но изображение вышло вверх ногами, перевернул пленку — снова беда. Картина пошла наоборот: то, что должно быть в конце, идет вначале.

— Сапожник! — кричат мастера. — На мыло!

— Я вам что, киномеханик? — оправдывается Гена. Но гениальным методом тыка все же настроил свой аппарат. Картина пошла правильно. Все притихли.

Вспыхивает свет. Отец допивает пиво. Я спрашиваю:

— Папа, это правда было или выдумано?

— Что? — спрашивает он. — Выдумано? Нет, Гриша, не выдумано. Я в твои годы вроде того Гавроша в рваном ходил. А тебе пора домой, поди, почитай учебники…

Дались ему эти учебники! Перешел я в четвертый класс, говорят, что там заниматься будет труднее. «В аспекте чтения для учащихся лекций о жизни и деятельности Владимира Ильича Ленина и Иосифа Виссарионовича Сталина».

Но сейчас лето, до начала занятий далеко, успею еще начитаться. Отцу самому учиться не пришлось, так он мечтает, что я получу высшее образование, не хочет, чтобы я тоже часовщиком был. А я наоборот, хочу. Оттого у нас с папашей моральный конфликт образовался.

Он видит, что мне часовое дело нравится, что у меня получается, и теперь мне часами заниматься запрещает. Наотрез. Да я и самым хорош. Забыл в какой стране живу. У нас же все делают только через задницу. Вот если бы я притворился, что часовое дело мне омерзительно, вот тут бы папаша меня бы и заставлял всячески им заниматься. Угрожая ремнем. А сейчас батя говорит, что учеба важнее. Что надо мне образование получать. В инженеры идти. А часы — баловство.

Впрочем, это не только в России так происходит. В Америке Том Сойер тоже мальчишкам не разрешал свой забор красить. В результате они ему забор покрасили и еще массу денег заплатили. Так что я не противлюсь. А то и отец, не дай бог, с меня деньги брать начнет. А я их коплю. Мне предстоит для предстоящей войны еще продовольственную заначку делать.

А дома у меня по поводу моего будущего настоящие баталии идут. Отец с матерью все спорят, кем я буду, пытаются выяснить, какие у меня наклонности. Приглашали в качестве эксперта знакомого художника Печенегина-Томского, а он листок мне дал и говорит:

— Нарисуй самолет!

Рисуя я как Остап Бендер с Кисой Воробьяниновым. Чуть лучше, но ненамного. Но нарисовал запрошенное, приглашенный эксперт посмотрел, сказал, что это вид сбоку, и предложил мне нарисовать самолет в фас, то есть вид спереди. Я художнику ответил:

— Не могу. Никогда самолетов спереди не видел, они всегда боком летают.

Засмеялся Печенегин-Томский и перестал приставать. Ну, я-то понял, что мой самолет ему не понравился, потому что мать с отцом огорчились. А чего огорчаться и чего допытываться — кем я быть собираюсь? Мне пока и так хорошо — никем. Еще успею уработаться.

Ну, а чтобы «предки» не привязывались больше, я сказал, что, наверное, буду знаменитым полярником. Как Попанин. Дрейфуешь себе на льдине, ничего не делаешь, а денежки в это время тебе идут. Большие, с северными надбавками. Чем не «лафа»?

А денежки я коплю. У меня уже в копилке имеется пятерка с летчиком, и две трешки с двумя солдатами. Сильно смахивающих на гомиков. А так же две бумажные купюры номиналом в один рубль. С придурковатым шахтером. И еще мелочью восемьдесят три копейки. Копейки номиналом в 1,2,3,5 обычные, медные или бронзовые, почти такие же какие были в последние годы существования СССР. А никелевые, номиналом в 10, 15, 20 копеек внешне отличаются только тем, что цифра у них расположено в прямоугольнике.

Нормальные деньги, что по инерции, доставшейся от царской России, делались в 20-е годы, из золота или серебра, государство у населения уже изъяло. Чего народ баламутить? У государства драгметаллы надежней полежат. В закромах. Тем более зеки на севере уже активно осваивают Норникель.

А у меня другая проблема. Запасы мне делать мой тиранический коммунистический папаша строжайше запретил. Чтобы его не позорить, авторитет не подрывать. Мне, конечно, умирать с голоду, чтобы батяня мог на партсобраниях в своей тоталитарной секте покрасоваться, совершенно не улыбается. Но помещения для хранения продуктов у меня не имеется. Моя комнатка небольшая, если мать при уборке что найдет, то сразу отцу доложит. Со всеми вытекающими последствиями. Прятать наружи — рисковать делать запасы для других.

А запасаться необходимо уже сейчас. В народе именно 1940–1941 годы считались самыми сытыми предвоенными годами в СССР. Почему?

Советский Союз, государство, где власть захватили коммунисты, был международным изгоем. Все более-менее серьезное приходилось вести из-за границы. Даже приличные носки. А, как всем известно, чтобы что-то купить, необходимо что-то продать. А нам, как изгою, и продавали втридорога, в то время как покупали у нас все за треть цены. На каждой внешнеторговой операции нас грабили нещадно.

Сталинскую клику такое положение вещей несколько не волновало. Она просто грабила свой народ. Хлеб и лес доставались коммунистам абсолютно бесплатно. За золото и пушнину добытчикам платили копейки. Через систему Тогсинов у населения выкачивали все ценное: ювелирку и антиквариат.

Вот и получалось, что тот же хлеб за границу уходил ниже себестоимости. В то время как в СССР народ жрал кору и траву и миллионами подыхал с голода, наше зерно за границей шло на корм скоту. Дешевым русским сахаром в Европе кормили свиней. Тогда как в нашей стране население пило суррогаты чая «вприглядку». Таким уродливым демпингом еще и хвалились в газетах. Мол, так коммунисты разрушают мировую капиталистическую систему.

Действительно, фермеры в Европе, Канаде и США вынуждены были продавать свою пшеницу ниже себестоимости. И разорялись. Смысл заниматься сельским хозяйством и год пахать не покладая рук, если в итоге ты не отобьешь даже затраты на ГСМ? Но разорившиеся фермеры не могли покупать промышленные товары. Рынок схлопнулся и заводы и фабрики банкротились и закрывались. Рабочим приходилось выживать и они не могли покупать такой дешевый русский хлеб.

Существует прямая зависимость в том, что после 1924 года влиятельные мировые государства начали признавать СССР и вести с ним торговлю, и начавшейся в 1928 году Великой Депрессией.

Все изменилось с 1 сентября 1939 года. Началась Вторая Мировая война. Эту войну недаром на первом этапе называли «странной». Просто политики в Англии и Франции решили не лить зря кровь своих солдат. Германия явно не могла воевать продолжительное время, в условиях международной блокады. Что и доказала Первая Мировая Война. Германия в ней капитулировала, хотя германские войска продолжали находиться на чужой территории. Но немцы надорвались.

Вот и сейчас правители союзников посчитали, что отсидятся за «линией Мажино». Ведь Германия не самодостаточное государство. Для успешного ведения войны необходимо иметь доступ к 400 стратегическим товарам. Гитлер имел доступ только к четырем. Уголь, картошка. И кое-что еще. Даже железа, самого распространенного на земле металла, Германии своего не хватало. Приходилось им экспортировать руду из Швеции. Но союзники собирались просто перекупить эти поставки. Крах «рейха» был неизбежен, так же как закат солнца.

Но тут под суетился Сталин. Немцы стали получать стратегические товары от СССР. Хлеб, лес, нефть, сырье для производство синтетической резины, легирующие добавки для металла, типа марганца, олово, никель, прочее стратегическое сырье.

Состав за составом катится советский хлеб, масло, сахар курсом на Германию. Чтобы объяснить перемену политического курса слухачи НКВД распускают повсюду очередной слух: «Риббентроп привез в Москву фотокопии документа, подписанного четырнадцатью иностранными державами. Эти державы предлагали свою помощь Гитлеру, если он нападет на СССР. Гитлер же предпочел нашу дружбу. Мы хотим мира. Но за это надо платить».

Самое главное, что у немцев не было доступа к селитре. Ни к индийской, ни к чилийской. Еще в Первую Мировую войну немцы приспособились добывать аммиачную селитру прямо из воздуха. Но им была очень необходима платина как сильнейший катализатор. Русская платина, так как в то время Россия производила 80–90 процентов всей платины в мире. Без этого не одна германская винтовка, ни одна немецкая пушка не смогла была выстрелить.

Даже во время войны царь Николай Второй продолжал снабжать немцев стратегической платиной. Гнал поставки через автономную Финляндию и нейтральную Швецию. К большому неудовольствию остальных «союзников», которым приходилось из-за этого очень не сладко. Оттого царя и свергли.

А когда и это не помогло, то в России устроили такой революционный бардак, что поставки платины с Урала стали невозможными. Немцы на остатках протянули еще годик и сдались. Хотя за это время собрали всю платину у своего населения. Кольца, цепочки. Даже выдрали все платиновые зубы у своих граждан. Тщетно.

А сейчас немецкие пушки и винтовки стреляют благодаря сталинской платине. И так как Германии деваться некуда, то она вынуждена платить за поставки из СССР нормальную цену. И поставлять к нам всю номенклатуру промышленной продукции. Даже в ущерб себе. Например, немцы поставили в СССР все имеющиеся у них в наличии хитрые гидравлические прессы, так что танки Т-34 радовали глаз зрителя плавными обводами, в то время как уродливая германская бронетехника отличалась рубленными прямыми углами.

Но главное, что продуктов из СССР на экспорт теперь поставляли гораздо меньше, но за большие деньги. Которых вполне хватало на весь необходимый стране импорт. Что немедленно сказалось на наполнение полок государственных магазинов. Многострадальный советский народ, наконец-таки, вздохнул с облегчением. Жизнь стала налаживаться.

Беда только в том, что СССР был не единственный такой хитрый «нейтрал». Была Голландия, была Дания. Страны, что жирели на поставках сырья в Германию во время войны. Вот только немцам нечем было платить долгое время за этот «праздник жизни». Германию «союзники» дочиста ограбили еще после Первой Мировой Войны. Так что Гитлер позволял таким коммерчески успешным странам накопить жирок, а потом их захватывал. Снова получая средства в оборот. И Сталин не мог не заметить такую закономерность. Но ее игнорировал.

Голь на выдумку хитра. А советская — в особенности: иначе не проживешь. Поэтому, при отцовском запрете делать запасы я быстро все придумал. Конфисковал несколько пустых бутылок, из под пива, вина и водки и их приватизировал. Вымыл и высушил.

Решил запастись на военный период сахаром. Во-первых, сахар производят в СССР в огромных объемах и сейчас он в магазинах имеется. А городок наш днем выглядел пустынно. Людей на улицах и в магазинах — кот наплакал. Время рабочее, а за прогулы наказывают по-прежнему строго, по-сталински, без сантиментов и разбирательств. Не забалуешь. Так что если где в продаже сахар имеется, то приходи и бери. В бумажный кулек.

Во-вторых, даже чайная ложка сахара, употребленная в сутки в добавок к остальному пайку, может поддержать работоспособность. И там глюкоза для мозга. И объем для подобных запасов нужен небольшой.

Арифметика здесь простая и жесткая, как удар молотка по гвоздю. Если по 10 грамм сахара употреблять в день, а в бутылке 500 гр, то 7 бутылок дополнительного пайка мне хватит на год. Первый и самый тяжелый. А там дальше что-нибудь, надеюсь, придумаю.

Полтора килограмма сахара я на свои сбережения в магазине купил. Через воронку в бутылки засыпал. Деревянные пробки сделал. При печном отоплении поленица с дровами у нас в сарайчике имелась. Пробки смолой залепил, еще и сверху свечным воском закапал. Надеюсь, крысы и мыши до начинки не доберутся.

В комнате хранить такое невозможно. Мать рано или поздно найдет. Так что аккуратно я под своей кроватью одну доску от пола оторвал, чтобы никто не заметил, и в техническую пустоту наполненные бутылки опустил. Подальше положишь — поближе возьмешь. А потом, чтобы доска не болталась, в пазы от гвоздей щепок набил и доску снова приколотил.

На этом у меня деньги кончились. Следующие неизвестно когда появятся. Поэтому я рискнул у отца еще из заначки бумажный червонец с Лениным свистнуть и тоже все денежные средства в сахар вложил. «Рубль — не деньги, рубль — бумажка. Экономить — тяжкий грех». И, в конце концов, обеспечить меня кормежкой у бати святая обязанность. Так что пусть не жужжит. Нам нет нужды считать копейки до получки и перебиваться с хлеба на квас.

На этом у меня пока все завершилось. Дальше воровать у родителей было рискованным. Оставалось только ждать новых финансовых поступлений. Мое дело детское. Маленькое. Сидеть тихо, как мышь под веником. Сижу, никого не трогаю, догрызаю хлебную корочку.

К тому же, вскоре мы отправились в соседний Казахстан. В гости. Слава богу, что пока не под конвоем. А самостоятельно.

Мы породнились с эскулапом! Это тот самый Тихон, что жил у Прасковьевых. Он окончил медицинский институт, и его направили по распределению работать в Казахстан. Перед отъездом он женился на маминой старшей сестре — тете Наталке. Брак по любви. И по расчету. Сама тетя Наталка прошлой осенью окончила местные акушерские курсы. Получилась молодая семья медиков.

Они увозят с собой и бабушку, Тамару Сергеевну. Дескать, молодоженам помощь по хозяйству нужна, я уже большой вырос, могу теперь без бабушки обходиться. Матери очень не понравилось, что бабушку от нас увезли. Она ворчала: все, мол, для этой Наталки, — но потом успокоилась.

В последнее время Тихон часто заходил к нам. Одет он был в толстовку, которую сам сшил без машины, просто иголкой, и полосатые брюки, на ногах — тапочки. Ходил бесшумно, потому что тапочки обуты на шерстяные носки, которые ему тетя Наталка связала. Я восхищался, что у Тихона тапочки блестят, а мать сказала, что они холодные и в них можно заработать ревматизм. Ну и что? Тихон сам теперь врач — вылечится, а ходить в таких тапочках удобно, дешево, легко и красиво.

Родом Тихон из зауральской деревни. Родители у него от холеры померли, он мечтал стать доктором, а сам батрачил у богатого чуваша. Школу окончил только к тридцати годам и приехал в Томск, поступать в мединститут. Два раза его не приняли, в третий раз приняли. Правильное происхождение помогло.

Тетя Наталка хвалила Тихона, он, мол, во многом похож на легендарного Ломоносова. А мать сказала, что тот ненормальный, потому что пригласил нашу семью на экскурсию в анатомический музей. Пришли мы, дверь открываем, а навстречу скелет протягивает руку, вроде здоровается. Это медицинские студенты-юмористы такой сюрприз сделали: один конец веревочки к двери привязали, другой — к костяной руке.

Еще мать сказала, что брезгует, когда приходит Тихон, так как он подрабатывал по ночам в морге. Тетя Наталка стала обвинять мать в непонимании научных целей. А мать назвала тетю Наталку теркой и сказала, что ей никого лучше Тихона и не найти. С неделю они не разговаривали.

У тети Наталки, действительно, все лицо в мелких ямочках. Но разве она виновата, что раньше оспу не прививали? Мать почему-то отчаянно стесняется, что у нее и отца не имеется высшего образования. Бывало, придет к нам какой-нибудь задрипанный хмырек-инженер, и хоть он ходит всю зиму в демисезонном пальто, хоть шарфик у него матерчатый, а ботинки стоптаны, мать смущается, боится что-то не так сказать или сделать. Как же — человек с высшим образованием!

А чего ей смущаться? Хоть и выросла в казачьей семье, в городе она живет давно, любит книжки, театр. Как стол сервировать, в какой руке вилку, в какой ножик держать — все знает. И все же… Уйдет такой гость, а она сидит, сидит, задумавшись, да и скажет:

— Наталку выучили — рябая. А Мотря, мол, красивая, и так замуж выйдет. Вот я и вышла…

Она любит во всем быть первой. Вот что ее мучиться заставляет. И Тихона поэтому невзлюбила: как же — сестра не только сама образование получила, но еще и за образованного метит выйти!

Перед свадьбой отец, я и дядя целый день сидели за большим кухонным столом, лепили для гостей пельмени. Зимой-то они у нас готовые есть: настряпаем сразу много, заморозим в кладовке и, когда надо, варим. А тут пришлось «на всю свадьбу» стряпать.

Отец лепил пельмени и пел:

— Породнимся с эс-ку-лапом! Эску-лапом, лапом, лапом!

У отца сегодня большой праздник для души, именины сердца. Много лет он тащил на своем горбу целое семейство лишенцев-захребетников. А теперь две персоны, в том числе любимую тещу, забирает на иждивение свежеиспеченный доктор. Как тут не радоваться?

А мать, хоть и стояла ко мне спиной, все же догадалась, что я ем фарш, и заругалась:

— Ты что? Хочешь, чтобы черви в животе завелись? Сколько можно говорить, что сырой фарш есть нельзя⁈

А фарш из говядины пополам со свининой, с луком, с чесноком, с перцем, замешенный на молоке, издавал такой запах, что невозможно было удержаться.

У отца пельмени выскакивали из пальцев один за другим, аккуратные, красивые. Дядя лепил медленнее, я его мог обогнать, а вот мать взялась бы, так никто не поспел бы за ней. Она их делает по всем правилам. Слишком тугой пельмень будет не сочный, а «слепой», без дырочки, по ее мнению, некрасивый, за такую работу она выругает, а пельмень в помойное ведро бросит.

Пришли жених с невестой. На Тихоне — сшитый специально к свадьбе костюм, первый в его жизни.

— Ехать пора, — сообщил жених. — Уговорили Дергача, а вы еще не готовы.

— Сейчас! — с готовностью ответил дядя Порфирий, бросая вилку, поспешно снимая фартук.

Дергач — живущий у нас в пригороде легковой извозчик — украинец, человек нервный и упрямый. Если он лошадь уже распряг и собрался в пивную или в баню, будь ты хоть трижды сосед, хоть целую тысячу ему давай — все равно не повезет. У Дергача сегодня как раз был банный день, но Тихон его как-то уговорил.

По случаю торжества Тихон надел золотое пенсне. Хвалился:

— Преподаватели к свадьбе поднесли. Таких и в Москве не достанешь.

Бабушка утирала фартуком слезы:

— Говорила я, фату надо пошить. Господи! Как же это? Невеста — и без фаты.

— Бросьте вы, мама, — хмурилась тетя Наталка. — Какая там еще старорежимная фата? Чтоб люди смеялись?

Мать загадочно сказала:

— Баба с воза — кобыле легче.

Ну да! Любимый девиз зоофилов. Бабу с возу! Кобылу — в позу!

Вышли все на крыльцо. Дергач свою лошадь в фаэтон запряг, на голове извозчика цилиндр, в каких обычно капиталистов рисуют, правда, верх оторвался, но Дергач его белыми нитками обратно пришил.

В Томске извозчиков — тьма. Раньше, говорят, на гербе города была изображена вздыбленная лошадь. Зимой и летом на стоянках у нас толпы извозчиков. Зимой вы сядете в высокую кошевку, застегнете полость из медвежьего меха, извозчик взмахнет кнутиком и — только свист стоит. Летом пролетка пружинная, сидеть мягко. Извозчики щеточками пыль с сиденья сбивают, зазывают клиентов с прибауточками. Это — легкачи.

А есть еще ломовые, они грузы возят и сами мешки таскают. Иной ломовик кулаком быка убить может, и лошади у них особенные. Отец рассказывал: запрягут битюга, положат на телегу сто пудов, что по-теперешнему полторы тонны, что грузовая полуторка возит, означает, а ехать — в гору. Битюга и стегать не надо, ломовик только чмокнет губами, скажет тихонько: «Н-но», глаза у битюга кровью нальются, рванет — и телега уже на горе.

У Дергача лошадка небольшая, монгольской породы. Он ее целыми днями чистит, ухаживает за ней, как за часовым механизмом.

Фаэтон тронулся, выехал со двора. Жорик «Здысь» забежал перед фаэтоном и крикнул:

— Жили-были дед да баба, была у них курочка-ряба!

Шутка-юмор!

Тетя Наталка так на него посмотрела, что любой другой присел бы от страха. А этому хоть бы что.

На свадьбу пришли Нюркины родители. Эти Прасковьевы почти такие же старые, как моя бабушка, хотя Нюрка всего на пять лет меня старше. Фаддей Зиновьевич — пряничный мастер. Фабрика у нас рядом, от нее дым и тот медом пахнет. Спрашивал я Фаддея Зиновьевича, много ли он конфет и пряников ест. Оказывается, терпеть их не может. Потому, что видит как и из чего эти сладости делают. А нам, помню, раз принес такого большого пряничного коня, что мы его всем двором ели. Сам сделал. Он вырезает из березы штампы, при помощи которых пряники изготавливают, очень этим гордится.

Прасковьев поднес жениху и невесте два огромных пряника. На одном было оттиснуто: «Тихон», на другом: «Наталья».

Часовщики явились в полном составе и подарили тете и Тихону настольные бронзовые часы. Бабарыкин их на городской толкучке купил, наладил, очистил нашатырным спиртом с мылом. Теперь эти часы блестят как у кота яйца.

На свадьбе все пили водку и вино, кроме Тихона. На все уговоры он отвечал:

— Сам не пью и вам не советую. Стопроцентный вред для организма — разрушаются печень, сердце, нервы и почки…

Потом началось самое интересное. Дядя Порфирий вдруг объявил:

— Последнее сообщение! К нам едет экспрессом артист из Одессы, любимец дам по кличке Адам!

Дядя Порфирий открыл вьюшку печки-голландки, прислушался. Из вьюшки вылетел голубой шар. Дядя приставил к нему папиросу, шар лопнул, из него вывалилась картонная фигурка — усатый человечек с вытаращенными глазами. Руки и ноги фигурки в суставах скреплены ниточками.

Дядя Порфирий сел на пол, раздвинул ноги и поставил фигурку между ними; к моему удивлению, она не упала, хотя дядя ее не поддерживал.

— Маэстро! Туш! — крикнул дядя Порфирий. Отец взял гитару. Гена Бабарыкин — балалайку, фигурка под музыку выделывала кренделя ногами, махала руками. Дядя Порфирий к ней не прикасался, только палочкой, вроде дирижерской, помахивал. Тут уж не только я, все удивлялись.

— Он на магните работает?

Дядя Порфирий мне подмигнул и показал пришитую к штанинам черную нитку. Просто! Когда дядя сел и раздвинул ноги — нитка натянулась, к ней он незаметно прицепил фигурку.

Палочкой по нитке стучал, фигурка вихлялась. Брюки черные, нитка черная, надо только подальше от всех, в темном углу, садиться.

…Приятно лежать в вагоне на полке и вспоминать. Но вдруг под нами что-то загрохотало. Я взглянул в окно, а там замелькали перекладины моста в виде больших букв «Х». Глянул вниз — река, по ней пароход плывет, из трубы дым пускает, словно закурил папиросу, люди на палубе машут руками, я тоже хочу им помахать, а их уже нет. Далее я вижу домик, возле него стоит дядька и держит в вытянутой руке свернутый в трубку флажок.

Отец с лупой в глазу склонился над вагонным столиком. Часовщик, куда бы ни ехал, всегда при себе имеет инструмент. Он не плотник, он может свой инструмент поместить просто в кармане. Вдруг у Тихона часы испортятся или появятся новые знакомые, у которых часы будут сломаны. Узнают люди, что батя часовщик, и тотчас заводят речь о том, что им надо часы отремонтировать. Часы ведь ломаются часто. Оттого, что хрупкие, оттого, что люди не умеют с ними обращаться.

Отец не зря вывесил в мастерской правила обращения с часами. Пусть люди читают, пусть меньше денег на ремонт тратят. Мастера косились, мол, раньше, при царском режиме, за такие вещи хозяин мастерской надавал бы по шее. А отец говорит, что владелец часов — наш трудовой человек, зачем ему зря тратиться?

Пусть знает, что часы надо заводить раз в сутки в одно и то же время, но не до отказа, что перед умыванием часы надо снимать, что нельзя колоть дрова, когда часы у тебя на руке. А если часы остановились, так пусть не лезет в них сам, не дает в ремонт любителю, потому что если там было ремонта на пять копеек, то станет — на двадцать рублей. И в профилактическую чистку часы надо отдавать раз в три года, даже если они идут вполне нормально.

Вообще-то отец в отпуске не собирался работать. Они с матерью решили, что ему надо полностью отключиться от всех дел. Он взял инструмент на всякий случай. Мало ли? Но ехала с нами в купе женщина — у нее из часов головка выскочила. Были тут ахи да охи. Отцу слушать надоело, там и дела-то всего — один винтик подвернуть. Он взял да и вставил головку на место.

И вот началось. Трэш, угар и содомия. Та женщина давно сошла, а к отцу все подходят клиенты изо всех вагонов, он отказывается, а они не отстают. Чтобы отвязаться, приходится брать у них часы, починять. А клиенты идут все новые и новые.

Вдруг я замечаю неподалеку от поезда бредущих гуськом верблюдов.

— Романс! — кричу я, как оглашенный. — Романс! Бадридзе!

— У тебя что, жар? — осведомляется мать.

— Ничего не жар. Помнишь пластинку тенора Бадридзе? Он там поет: «И вдаль бредет усталый караван». Помнишь? Так по смотри в окно, вон он — бредет!

Все смотрят в окно.

За окном проплывает земля, совсем не похожая на нашу, томскую. Там прямо к поезду разлапистые ели подступали, можно было из окна рукой за ветку схватиться, а здесь — бесконечная равнина, изредка промелькнут чахлые кустики, и опять только трава. Все было здесь непривычно и чуждо.

А вот мы подъехали к такому месту, где вообще только песчаные холмы. Эх, сколько песка вокруг! Тут можно песочные часы выпускать целыми тысячами. Такие часы я у Тихона видел, это он кому-нибудь градусник поставит или горчичник, и нужно ему, чтобы ровно десять минут прошло. Вот доктор песочные часы и использует.

А еще в нашем вагоне, возле стоп-крана кто-то нацарапал смешную надпись: «Если ехать стало лень, дерни эту поебень».

Сколько Сталин народа не сажает, а юмористы у нас не переводятся.

На одной из остановок я заметил на перроне желтолицего узкоглазого казаха. Здесь таких людей я еще не видал, только на картинке. А дядя Порфирий сбегал в ларек за папиросами и, когда дежурный зазвонил в колокол, вдруг подошел к желтолицему, снял с него огромную треухую шапку и стал примерять. Казах улыбался. Но вот — поезд трогается, и дядя прыгает на подножку, позабыв снять треух. Желтолицый монголоид изо всех сил бежит по перрону. Уже не улыбается. Рожа перекошена гневом, словно у камикадзе. Мать высунулась в окно и кричит:

— Порфишка! Не смей! Отдай сейчас же!

Дядя нехотя снимает треух и кидает его казаху, потом заходит в купе:

— Ну, чего ты? Я ведь так, попугать только. Для смеха. А вообще добрый малахай, лисий. Вот бы в Томске по проспекту прогуляться в таком! — мечтательно говорит дядя.

Верблюдов уже не видно, я влезаю на верхнюю полку, и на меня наваливается дремота. Мне видится дядя Порфирий в лисьем малахае, ведущий по пустыне на веревке караван горбатых верблюдов, все они размеренно раскачиваются. Вдруг крайний из них оборачивается и изо всех сил ударяет дядю Порфирия лбом. За ним бросаются остальные, все кричат:

— Бейте лучше! Лучше! Лучше!

В страхе просыпаюсь. По вагону идет проводник и выкрикивает:

— Щучье! Щучье! Шучье!

— Подъезжаем, — говорит мать, — собирайся.

На перроне все бегают, размахивают руками и громко кричат. Впечатление такое, будто драка началась, но драки никакой нет, просто народ здесь привык так разговаривать. И суетиться при прибытии поезда. В этой суматохе неожиданно появляется Тихон. На голове у него нелепая тюбетейка. Лицо врача стало круглое, живот вроде тоже увеличился. Я ему говорю:

— Ты чалму носи, а тюбетейку мне подари.

Тихон смеется. Он ведет нас к лошадке, впряженной в телегу, где постелено сено:

— Вот наш больничный транспорт. Рассаживайтесь.

Сам он садится на передок, взмахивает кнутом, и мы трясемся на телеге, аж зубы стучат. Да, это вам не пролетка, не дергачевский фаэтон! А станица Щучья, хоть это слово похоже на слово «столица», — всего несколько длинных пыльных улиц, которые тянутся от вокзала куда-то вдаль. По одной из них мы едем, а за нами ползет белая туча пыли. Домишки на улице все маленькие, сделаны из глины, а вместо заборов здесь плетни, сквозь которые видно, как в огородах корчится тощая картофельная ботва; почти в каждом дворе наискось торчит длинная палка, это колодцы с журавлями. Пыль скрипит на зубах.

Мать недовольно морщится:

— Захолустье какое-то… А еще писал, что вторая Швейцария…

Между тем телега въезжает на холм, Тихон показывает вперед кнутом:

— Есть Швейцария! Вон она!

Я вижу поросшие сосняком каменистые склоны, кое-где из бора выглядывают крыши. А оглянешься назад, там, за вокзальчиком, голая, как ладонь, равнина.

…У Тихона свои порядки. Сперва он нас на озеро купаться повел, да не шагом, а бегом, локти согнул, через плечо — полотенце, ногами тощими семенит и покрикивает:

— Не отставать! Делай, как я!

Прибежали. Приказ командира — закон для подчинённого. Партия сказала, комсомол ответил «есть!». Разве не так нас всегда учили? Взялся за зад — не говори, что не рад.

Горы тут такие, что я бы их всю жизнь рассматривал… Все они из камней состоят, есть камни величиной с двухэтажный дом, есть размером с дергуновский фаэтон, есть поменьше. Все цветом разные, мхом разноцветным поросли, друг на дружке лежат ступенями, пирамидами, меж ними травы пробиваются, сосны растут.

Смотришь и не верится, что эти камни сами по себе так лежат, кажется, что их нарочно некий силач-великан так взял и сложил. Горы эти сопками называются, озеро среди них лежит, как большое чисто вымытое блюдо. Вдали видна синяя гора, так ее Синюхой и назвали, дальше есть еще Белуха, а несколько гор, соединенных вместе, называются Спящим рыцарем. Приглядишься — похоже на человека, который на спине лежит и руки на груди сложил. В озере вода даже в августе ледяная, но зато, как сказал нам Тихон, очень чистая. С сопок в воду множество камней нападало, можно залезть на такую глыбу полежать, позагорать. На перекатах — веселый шум игры воды с камнями. В стоячей глубине заводи, укрывшись от упавшей сверху тени, замер косяк пугливых крупнотелых рыб.

Помылись мы, позагорали, проголодались ужасно: тут воздух такой, что всегда есть хочется. Прибежали обратно.

Бабушка Тамара Сергеевна, конечно, уже и поесть приготовила. Все сели за стол. Отец быстро выхлебал суп. Протянул тарелку бабушке:

— Плесни-ка, тетенька, в мою печальницу! — Он вообще всегда так говорит, когда просит добавки, а что такое печальница — я не знаю. Сказал он так, а бабушка на Тихона смотрит. А доктор сказал:

— Вы, товарищи, будете отдыхать под тщательным медицинским контролем. Переедание очень вредно для организма. У меня все нужные вам калории и витамины рассчитаны. Первого больше нельзя, а рисовой каши вам сейчас Тамара Сергеевна положит.

Вот Вам и лечебное голодание!

Поели не поели, а обед закончился. Отец сунул руку в пиджак за папиросами «Север», а Тихон и говорит:

— Всю эту гадость я в туалет выбросил. Вы должны хоть месяц по-настоящему, по-человечески отдохнуть…

Мне сразу стало ясно, что ни отцу, ни, тем более, дяде Порфирию все эти штучки-дрючки не понравились, дядя Порфирий даже заявил:

— Во всем цивилизованном мире принято гостей встречать с бутылкой на столе.

На это Тихон велел всем почистить зубы и прополоскать горло слабо-розовым раствором марганцовки. Пообещал врач и бутылку: дескать, через час всем можно будет выпить по стакану минеральной воды.

В тот день мы еще в бор по грибы сходили, потом вечером еще раз в озере искупались, а ровно в десять Тихон приказал всем спать. Ужин был совсем легким, я и то не наелся: ватрушка и стакан компота. Я слышал, как дядя Порфирий ворчал:

— Академик белобрысый! Интеллигент в первом поколении! Все — по пунктам. Сдыхай тут с голода!..

Я уже засыпать стал, когда мне какой-то шорох послышался. Смотрю — в щелку свет пробивается. Я встал, дверь приоткрыл и обрадовался: на кухне, на полу, около духовки сидели все наши и вместе с тетей Наталкой черпали из кастрюли жирную похлебку. Отец прямо из черпака хлебал, дядя Порфирий до ушей в сале вымазался, урча кость обгладывал.

Я тоже к этой компании подсел, баранины наелся, немножко и кумыса дали, но мне показалось, что тетя зря его хвалила, этот напиток мылом отдает, добро бы туалетным, а то — хозяйственным.

Так и стали мы жить. Тихон все продукты на аптекарских весах вешает, а мы потом потихоньку без весов до отвала наедаемся. Пополнели. И Тихон был довольнехонек:

— Вот видите, что значит научно организованная диета?

Дядя с отцом сильно мучились без курева и без выпивки. Стали они на щучинский рынок ходить, выпьют там по стопке, накурятся, купят жареных семечек и щелкают, чтобы запах отшибло.

Отцу и здесь стали приносить часы. Началось с того, что Тихон попросил секундомер наладить. Был в Щучьем мастер-ломастер — разобрать его разобрал, а собрать не смог.

Ведь у секундомера система сложнее, чем у обычных часов.

Принес этот горе-мастер Тихону его секундомер в разобранном виде, все детали аккуратно завязаны в носовом платочке. Интересно все ли или половина растерялась?

Тихон сказал однажды отцу:

— Отпуск есть отпуск. Я, как врач, все это хорошо понимаю. Но мне нужно у больных пульс считать, без секундомера я никак не могу.

— Пустяки! — отец вдел в глаз лупу. И, действительно, через полчаса все как нужно собрал, секундомер ожил, красная секундная стрелка бодро заскакала по циферблату.

— Чудеса! — изумился Тихон. — Вы маэстро, часовой профессор-хирург, никак не меньше!

Если бы он это только отцу сказал. Не утерпел трепло Тихон, в больнице похвастал. А через день к отцу потянулись заказчики, и каждый говорил:

— Вся надежда только на вас, дорогой товарищ. Мне без часов — никак!

Один клиент оказался пекарем. Если бы отец не починил ему будильник, он проспал бы — он должен приходить на работу к четырем утра, — и вся станица осталась бы без хлеба. Другой клиент был местным телеграфистом, третий тоже занимал какую-то важную должность, при которой без часов не обойтись. А один молодой казах сказал, что ему девушка назначает свидание в сопках, а он не может прийти точно в назначенный час, потому что «сагат» испортился.

Вечерами Тихон рассказывал о своей больнице. Он тут единственный хирург и главврач одновременно. А тетя Наталка заведует родильным отделением.

У Тихона дома в маленькой комнатке есть музей: в банках из-под варенья в формалине плавают две опухоли, которые он у больных вырезал. Он говорит, что со временем подобных экспонатов будет много.

Отец рассказал, что и он сначала думал создать что-то вроде музея. Мало ли ему разных диковинных часов встречалось? Починял он и башенные часы девятнадцатого столетия. Починял часы-луковицу, вроде кулибинских, старинные. Попали раз в ремонт стенные часы, где гири были не на цепях, а на жильных струнах. Струны эти намотаны на барабаны, барабаны вращаются, струна раскручивается, гири опускаются.

Но отец сказал, что часы не экспонаты. От опухоли, кроме научной, никакой другой пользы нет. А часы, пусть они и восемнадцатого столетия, если их хорошо починить, еще долго будут служить людям. А ему и одного хронометра хватит, чтоб по нему точность хода других часов проверять.

Мы прожили в Щучьем около месяца, и к концу нашего пребывания клиентов у отца стало меньше, потому, наверное, что он починил все неисправные часы в этой станице.

Мы еще много раз купались в озере, загорали на берегу. А когда уезжали, Тихон на прощанье сказал, чтобы мы всегда соблюдали диету. И мы свято поклялись, что непременно будем соблюдать.

Поезд тронулся, перрон побежал в обратную сторону, и на нем остался размахивающий нелепой тюбетейкой Тихон. На первом же полустанке дядя сбегал на базарчик, принес килограммов пять жареной баранины, несколько пучков лука и бидон кумыса. Всю дорогу мы что-нибудь жевали и смотрели в окно. Когда возле станции Тайга показались елки, мы все приткнули носы к стеклам. Очень родными показались нам эти елки.

В Томске у нас имеется несколько часовых мастерских, и фурнитуру, то есть, запасные часовые части, доставать трудно. Вот, скажем, один из мастеров достал по случаю много часовых стрелок и знает, что у другого есть пружины. Он идет к нему и меняет пружины на стрелки.

Мастера бывают разные. Есть крупнисты, то есть такие, которые могут только крупные часы починять: будильники, ходики, настольные часы. Есть специалисты по карманным часам, другие — по ручным. Мастера, который может выполнять любые работы, называют мастером первой руки.

Часовщики создают себе рекламу. У одного на вывеске написано: «Ремонт часов с гарантией». Заказчик к такому косяком идет, думает — здесь надежно. Действительно, потребителю тут выпишут гарантийное обязательство на шесть месяцев. И все шесть месяцев бедолага-клиент будет бегать сюда — часы останавливаются. Весь шестимесячный срок часовщик будет переделывать свою работу, как сказано в гарантии, бесплатно.

Себя и клиента замучает. Вот и выходит, что не всегда можно вывеске верить. Чаще всего бывает так: чем хуже мастер, тем красивее и внушительнее себе монументальную вывеску заказывает. В «Точмехе» вывеска не очень броская, зато сидят там большие мастера своего дела.

В последнее время отец стал долго засиживаться в мастерской — заказ ему сложный попался. Приехала на дергачевском фаэтоне старушка в старомодной шляпке, типа «Столетье», с которой на лицо свисала коричневая сеточка. Отец мне потом объяснил, что такая сеточка в Томском бомонде называется вуалькой.

Старушка приподняла двумя пальцами вуальку, заглянула в приемное окошечко и пожаловалась:

— Я всех часовых дел мастеров объехала, и никто не может выполнить мой уникальный заказ. Неужели не осталось в нашем городе настоящих умельцев? Неужели совсем отмерла старинная профессия?

Отец всяких заказчиков видал, в том числе на голову скорбных, потому лишь коротко сказал:

— Покажите, что у вас? — и протянул руку.

Старушка вышла из мастерской к фаэтону:

— Извозчик! Будьте настолько добры, занесите это в мастерскую. Осторожнее, прошу вас! Да осторожнее же. О, боже!..

Вошел Дергач, у него под мышкой было нечто крупное, продолговатое, завернутое в старинное стеганое одеяло. Сверток в приемное окно войти не мог, пришлось отворить дверь, старушка вошла вслед за Дергачем и все повторяла:

— Ах, осторожнее! Я вас умоляю!

Положили сверток на пол, развернули одеяло. В нем были старые деревянные часы, циферблат со старинными картинками: отец объяснил потом, что это — такие знаки зодиака. Корпус часов весь состоял из резных завитушек, удивительный был корпус, никогда, ни до этого, ни после, я не видал ничего подобного. Но мастеров этим не удивишь, мало ли какие бывают у часов корпуса и циферблаты. А вот когда отец вынул механизм, все мастера стали кружком и долго молчали.

Старушка сказала:

— Ну, конечно, и здесь мне ничего утешительного не скажут. Это ведь — восемнадцатый век. И сейчас нет такого умельца…

Отец даже кончик языка высунул, когда механизм осматривал. Он так всегда делает, когда выполняет очень сложную работу. Старушка все не могла успокоиться:

— Ну, конечно, и здесь не помогут. Теперь же у всех — план. А это антикварная вещь, наша фамильная вещь. И мой покойный муж Максимилиан…

Тут уже не выдержал такого потока сознания возмущенный извозчик:

— Та знавал я твоего мужа! — неожиданно вмешался Дергун. — Никакой он не Максильян, а обыкновенный Максимка. Местный дурачок. Это он, как на тебе женился, барина из себе корчить зачал!

Старушка густо покраснела, сейчас пар из ушей повалит:

— Извозчик, я прошу вас не забываться!

— Ото ж и есть, шо я ничого не забуваю…

Отец взял квитанционную книжку:

— За часами придете не скоро. Потребуется месяц, чтобы их восстановить и ход проверить. Механизм изготовлен из дерева.

За ремонт он со старушки взял совсем немного, как за обычный, хотя знал, что придется с этими часами изрядно повозиться. Он мог бы отремонтировать за это время десяток обычных часов, план выполнить и заработать. Но батя считал, что авторитет нашей мастерской тоже дорого стоит. Кроме того, как он сказал, про такой ремонт можно будет после внукам рассказывать. Часам-то почти три века!

Мастера в «Точмехе» вообще засиживаются поздно. И почти все они стараются отремонтировать часы на совесть. Только у дяди Порфирия пока еще плохо получается. Не дается ему часовая наука. Нетерпелив он слишком. Точит, точит ось и вдруг как шваркнет ее вместе со станком об пол! Приплыли!

Концы у оси такие, что простым глазом не увидишь. Нужно с час, а то и больше доводить ось до нужного диаметра и замерять ее микрометром. Вот, кажется, уже довел ось до кондиции, чуть-чуть еще подточить осталось. Резец, сделанный из старого надфиля, по-немецки грабштихель, чуть дрогнул в пальцах. И все! Отскочил конец оси! Как тут не взбелениться⁈ Но в том-то и дело, что у мастера должно быть терпение необычайное, осторожность сверхчеловеческая, чувствительность в пальцах должна быть, как у хорошего скрипача.

Не лежит у дяди Порфирия к часам натура. Но податься ему больше некуда. Кто, кроме отца, рискнет лишенца к себе на работу устроить? Органы подобного не одобряют. Ох, не удобряют. Борьба с космополитами, безродными и прочими «измами» уже набрала мощь, хотя она даже не была объявлена во всеуслышание. Все равно, все все знали. А если не будешь работать — то увезут тебя обязательно в тундру, любоваться Крайним Севером и полярными сияниями.

Сейчас с большинства предприятий даже уволиться самому нельзя — сразу крепостного отправят в кутузку. Недаром же Моргунов в юности самому Сталину был вынужден лично писать, чтобы с завода ему разрешили уйти «в артисты». В тот раз вождь проявил «свою отеческую заботу». А сколько раз не проявил?

Но у бати большой авторитет наработан. Ему многое позволяют. Сын пролетария, революционера, сам за революцию кровь проливал — таких в партию не брали, таких звали. Уговаривали.

«Дети, будьте осторожны в выборе своих родителей»! — хихикают школьники… — Теперь папаши — это не фунт изюму. У студентов даже поют:

'Дайте мне за два с полтиной

Папу от станка…'

Наш обеденный ящик, куда попадают деньги на ремонт без квитанции, не только мастерам обедать позволяет. Есть еще и вторая половина дня. И такая же денежная.

А сейчас мода на профсоюзные собрания и производственные совещания. Где каждая фраза отдает идеологически выверенной советской газетой. Другие все совещаются и совещаются. Берут повышенные обязательства. А у нас такие собрания происходят не на рабочих местах. И не в ленинской комнате. Или актовом зале. Да и нет в «Точмехе» таких помещений.

Поэтому все производственные совещания и профсоюзные собрания мастера устраивают в городских кабаках и ресторанах. Посидят, выпьют, пообщаются. А потом оформят все в стиле «Слушали-постановили». И люди довольны и бюрократия в порядке.

С бумагами возня — такая скука! Так что когда кончится работа, в предвыходной день, мастера нередко идут в ресторан в городской сад. Там поужинают, погуляют вместе, поговорят, потом веселые домой расходятся.

Мы с матерью в такой день нередко к концу работы приходим в мастерскую, вместе с мастерами отправляемся гулять.

Вот пришли мы к семи вечера в «Точмех». Отец торжественно запирает дверь на тяжелые висячие замки. Мастера прихорашиваются. Кто запонки, кто галстук поправляет. Двинулись вперед по проспекту шумной компанией. Только мастер Штокневич сказал, что ему домой надо. Вот же жук!

Живет он вдвоем с женой в частном доме, но сад у него громадный, и огород тоже очень большой. Он свою усадьбу все время старается расширить за счет соседей. Возьмет и ночью начнет забор перестраивать, да так, чтобы хоть немного чужой земли да прихватить. Если соседи возмущаются, он говорит:

— В этом месте надо линию забора выровнять, а то некрасиво…

Сам Штокневич ответки от соседей не боится и спит спокойно. Огромная овчарка Бетти не пустит во двор чужих.

Разводят они с женой кроликов, имеют пасеку, свиней держат. Все время в усадьбе возятся, устают как каторжники в каменоломнях. А ради чего? Все равно ведь им всего не съесть: и мед, и мясо, и овощи продают на базаре.

Правда, сад им давал тень, огород — овощи на продажу, а двадцать пять породистых кур неуклонно неслись и летом приносили чистого дохода до девятисот рублей в месяц: хорошие яйца всегда в цене. Возможно, и деньги ему были не нужны. Возможно, он не знал, что с ними делать. Но деньги сами шли ему в руки.

Если добавить сюда еще и зарплату часовщика, мед, мясо и овощи, то наша семья выглядит на их фоне нищими. Я как-то видел у Штокневича часы фирмы Лонжин в платиновом корпусе. Такие часы и в Москве — большая редкость.

На центральном проспекте ветер с реки Томи несет запах мокрых тальников. Город весь в зелени, но в предчувствии скорой осени. Возле зданий часто стоят тележки мороженщиков. Прошу, чтобы купили мне мороженое. Старичок выдавливает порцию из жестяной вафельницы. Купили мне шоколадное, а есть еще яичное, сливочное, малиновое, кремовое, фруктовое — у каждого свой вкус.

По проспекту гордо фланировали «бригадмильцы» с красными повязками. Группами по трое. Меньше нельзя. Не получается. Как правило, один из бригадмильцев умеет писать, другой читать, а третий тщательно следит за этими подозрительными личностями.

Их глаза, зоркие и жесткие, выискивали любой повод проявить навыки и умения. Поэтому антиобщественные элементы, которые кое-где у нас порой заводятся, предпочитают проводить время в других местах — на улочках поплоше, а то и на пустырях за вокзалом, где пахло дымом, перегаром и чем-то еще, о чем не говорили вслух. Здесь же царил порядок.

Наш дружный коллектив продолжает путь. Впереди показались буйно зазеленевшие макушки деревьев городского сада, доносятся обрывки мелодии, которую исполняет невидимый пока оркестр. Идиллия советского быта. Картинка для плаката: так отдыхают наши трудящиеся. Мы проходим возле бочек с пивом, стоящих прямо на тротуаре, перед бочками — длиннющая очередь, в толпе позвякивают бидончики, графины. Народ отдыхает и расслабляется.

Правда, не знаю, в чем заключался скрытый иезуитский план советских властей, продающих пиво бочками в отсутствие доступных туалетов. Может, хотят, чтобы люди отливали в своих квартирах (всё лучшее — домой, в семью!) или чтобы родная милиция не скучала, потому что любители пива делали это в подворотнях соседних домов, жильцы которых тут же звонили в правоохранительные органы о злостных нарушителях общественного порядка и требовали тех наказать. Вероятней всего, власти привыкли, что пива на всех не хватает, и так выжрут. Зачем тогда напрягаться?

Социализм — он ведь для людей, а их слишком много, на всех благ не хватает.

— В ресторан! — командует отец.

Мы направляемся к зданию странной архитектуры: его остроконечная крыша украшена шпилем и железным петушком, который поворачивается при каждом порыве ветра. Стен у здания нет, вместо них столбы, состоящие из завитушек, похожие на большие винты. Внутри этого здания прямо из пола растут пихты и березы, стволы их вверху проходят через потолок, а кроны шумят над крышей. Можно сесть за столик и опереться о ствол дерева. Интересно: сидишь в ресторане, а чувствуешь себя в лесу.

Ресторан, конечно, летний. Не первоклассный. Есть у нас в Томске и другие рестораны. Получше. Для партийцев и прочей «особой» публики. Где знатные люди города едят севрюжатину и буженину. В три горла.

Еще Пушкин сказал:

'Славнее говорить сердцам

И возбуждать в них чувства пламень,

Чем оживлять бездушный камень

И зданья лирой громоздить…'

Так что у них работа тяжелая. Им положено…

Большинство томичей знает о этих местах только то, что все официанты и обслуживающий персонал этих ресторанов являются поголовно агентами НКВД и заходить туда простому смертному опасно. Если кто-нибудь заходит туда несколько раз подряд, то затем его вызывают в НКВД, предъявляют ему все его счета из этих ресторанов, каждый из которых равняется месячному заработку нормального человека, и вежливо просят подвести дебет-кредит, отчитаться в своих доходах и расходах. А нам такого не надо. Мы и здесь хорошо посидим.

Наши сдвинули столики и рассаживаются вокруг пихты, я ствол могу рукой потрогать, он пахнет серой. Дядя Порфирий, многозначительно подмигнув Бабарыкину, отделяется от коллектива, идет в противоположный угол зала, садится там за столик в одиночестве. Наши смотрят в его сторону, шепчутся. О том, что кто не рискует, тот не падает в пропасть!

Речь идет об официантке Банковской. Это наша местная красавица Марлен Дитрих. Или даже Мерлин Монро. У нее муж строителем был, но строил все на свой лад. Поручат ему обычную баню строить или, скажем, склад, а у него сказочный терем получается с резьбой. Закажут пивной ларек, а он выстроит вам сказочную избушку на курьих ножках, а продавщица ведь не баба-яга, ей в такой избушке торговать обидно.

Короче, поручили ему строительство пионерских лагерей, дач — там его завитушки как раз к месту пригодятся. Этот летний ресторан тоже он выстроил, потому Банковская здесь и работает. Ей, конечно, в любом ресторане рады: красивая, значит, клиентов всегда много. А она, как лето наступает, всегда в этот ресторанчик идет, потому что здесь ей муж вспоминается. Он погиб на охоте, надел меховую шапку, а кто-то подумал, что там в кустах скачет белка, выстрелил и попал Банковскому в прямо голову. Соколиный глаз, однако. Наповал.

Пять лет с той поры уже прошло, а Банковская ни на кого смотреть не хочет. Лицом, пышными волосами и бантиками она похожа на большую дорогую куклу. Типа Барби. Но кукла неживая, а Банковская слишком даже женщина живая, движется легко, как балерина.

Наши холостяки из мастерской за ней ухаживали и решили, что она неприступная, как крепость, даже разговаривать с ними не захотела. Дядя Порфирий, когда про это узнал, то сказал, что ему с ней подружиться — раз плюнуть. И они заключили пари. Он немым перед ней притворяется. Оно и правильно.

Время сейчас такое, молчаливое. Скажешь что-нибудь не в том месте, не тому человеку, с неправильной интонацией — и сразу угодишь в места не столь отдалённые. А, впрочем, довольно-таки отдалённые. Край света, только без романтики.

Вот сейчас дядя Банковой показывает на пальцах, мол, принесите, пожалуйста, то-то и то-то. А сам вдруг такой грустный сделался, хоть плачь и рыдай вместе с ним.

— Ну, артист, — восхищенно шепчет Бабарыкин, — ему бы в цирк или на эстраду, талант!

— По-моему, мерзко это — с женщиной такие фокусы проделывать! — хмурится мать. — Вот взять да рассказать ей, какие вы свинские пари заключаете.

— Да бросьте вы, Мотечка, — успокаивает ее мастер Назар Богуславский, — и все равно у Порфирия ничего не получится. Банковская — это не та женщина, это — лед, северный полюс, и ей-богу же!

Мать смотрит на Банковскую пристально, как гипнотизер:

— Ничего особенного. Ноги, пожалуй, тонковаты. Конечно, кому что нравится… А ты чего воззрился! — вдруг оборачивается она к отцу. — Может, сам пойдешь, вместо Порфишки к ней сядешь, слепым притворишься?

— Я — ничего… просто так… все смотрят и я тоже, — смутился отец. — Чего ты придираешься?

Посетителей в ресторане не очень много. С деньгами у большинства Советских людей не очень хорошо. Государственные займы замучили. Не до баловства. К нам подходит другая официантка, и отец делает заказ. Мне взяли котлету и лимонад, сами взрослые вино пьют. Звучит тост:

— За нашего гениального вождя, друга всех трудящихся, великого товарища Сталина!

Надо же за кого пить собрались! Сын алкоголика и проститутки Иосиф Джугашвили не посрамил династию. И дети, и все его близкие родственники были исключительно алкоголики и проститутки. Или обычные сумасшедшие. Психи со справкой. Сам Иосиф с первого взгляда производил впечатление карлика-дегенерата. Его рост в 155 см был близок к нижнему приделу для взрослого мужчины, а «сухая рука» свидетельствовала о «поврежденном наборе генов».

С головой у вождя тоже не все было в порядке. С юности у него была жуткая бессонница. Правда, Сталин корчил из себя трудоголика. Мол, работаю и днем и ночью. А когда Иосиф пытался свою бессонницу лечить, то кремлевский профессор Бехтерев с ходу поставил ему диагноз «паранойя». Естественно, что после такого щекотливого диагноза «светило русской психиатрии» и трех дней и прожил. А «скоропостижно» помер.

Блики солнца, пробиваясь сквозь хвою, падают на столы, на пол, играют в стаканах с вином. А я смотрю на дядю и глазам не верю: он там, у Банковской, так же, как я, пьет лимонад. Кто бы мог подумать? Ведь он так любит вино! Видимо, вошел в образ.

Дядя Порфирий поел. Банковская подходит к нему, лезет за сдачей в кармашек накрахмаленного фартучка, дядя придерживает ее руку, дескать, никакой сдачи не надо, за кого вы меня принимаете? Потупив взор, вежливо раскланивается. Из белоснежной рубашки выглядывает мощная загорелая шея, лицо торжественно-печальное — вылитая икона. Высокий класс, чистая работа!

Вот он проходит мимо нас, словно незнакомый, только краешком глаза косит в сторону сада. Немного посидев для приличия, наши тоже идут.

— Ну, что, — обращается к дяде Бабарыкин, — пустой номер? Говорили же, она на твои старания — ноль внимания.

— Вы обещанный ящик водки покупайте про запас, — отвечает дядя Порфирий. — Москва не сразу строилась, но все-таки стала больше всех городов. Вот так-то…

Мы забрели туда, где кончились парковые аллеи и начались настоящие заросли, как в тайге. Часовщики все продолжают обсуждать дяди-Порфирия пари. Инин хорохорится, что может тоже с Банковской познакомиться. Бабарыкин добродушно подтрунивает над ним.

Говорят, Инин младенцем с телеги свалился, от этого у него стали горбы расти. Зря над ним подтрунивают. Он хоть и горбатый, но нравится мне больше нашего соседа Штокневича. Только вот упрямства в Инине излишек и выпивает слишком часто.

Инин говорит Бабарыкину запальчиво:

— Ты думаешь, если длинный вырос, то и мужчина? У мужчины характер должен быть мужской! Ясно?

— Характер! Вот будет драка и накладут тебе с твоим характером.

— Мне? Я лобовик! Ты еще пацан, лобовиков не знаешь!

— Если лобовик, так покажи, — провоцирует дядя Порфирий.

Инин встает, оглядывается:

— Несите доску и два гвоздя.

Дядя Порфирий немедленно отправляется на поиски. Инин гордо стоит, заложив руки за спину, ждет. Глаза у него глубокие, посмотришь в них, словно в озере тонешь, не поймешь — о чем он сейчас размышляет. Наверное, все-таки о красавице Банковской. Дядя Порфирий оторвал где-то от забора доску, приколачивает ее между березами. Кирпич крошится, дядя Порфирий ругается, но старается приколотить как следует, на совесть.

— Готово!

Инин подходит, примеряется. Как раз на уровне его лба прибита доска. Дядя Порфирий знает, что делает.

— Может, не надо? — сомневается отец.

Вместо ответа Инин разбегается, руки отведены назад, голова выставлена вперед. Ударяет лбом доску. Треск. Доска разламывается пополам.

— Молодец! — кричит мать. — Ай да Инин! Горный козел! Архар!

Действительно «пьяный мастер»! Чак Норис и Джеки Чан в одном флаконе.

— Мура! — щурится дядя Порфирий. — Любой так сможет…

— Попробуй, — говорит Инин.

— Покажи-ка лоб, — просит дядя Порфирий. Ощупав ладонью ининский лоб, с энтузиазмом отправляется за новой доской. На этот раз, мне кажется, он принес доску уже не такую толстую и, вроде, даже гниловатую. Быстро приколотив ее между деревьев, дядя Порфирий тоже разбегается и ударяется о доску лбом. Факир был пьян и фокус не удался. Доска остается целой, а дядя с проклятиями отскакивает от нее. На лбу у него ссадина.

Мы идем прямой дорогой, по Горшковскому переулку, тропинкой, которая заросла высокой травой. Домики в оврагах с раскрытыми окнами, старушки на лавочках. Детвора играет в городки и в лапту. И горланит на всю Ивановскую:

'Векапе — мамаша наша,

Сесесер — папаша наша.

Во, и боле ничего!..

Мы пойдем к буржую в гости,

Поломаем ему кости.

Во, и боле ничего!'

Дома мать быстро накрывает на стол. Веселье продолжается. Люблю такие вечера, особенно, когда поют. Народная душа требует выхода, требует мелодии, хоть какой-то. «Летят утки», или «Заинька, попляши». Вот отец берет гитару и начинает наигрывать что-то одновременно грустное и веселое. Бятя, самородок, понимает музыку кончиками пальцев. И еще и умом.

— Отвори потихо-оньку калитку, — мягко звучит его голос.

— И скользни в тихий сад словно тень! — подтягивает мать.

— Не забудь потемнее накидку,

Кружева на головку-у надень!

Такая песня замечательная, словно я черное кружево вижу, а в черном что-то светлое сияет. Мне кажется, они про себя поют. Может, отец, когда в деревню Ромышево ездил и тайком вызывал мать на улицу, тоже просил ее надеть накидку потемнее.

Впервые отец увидел мою мать из окна своей мастерской. В новогодний вечер пошла она по проспекту с подругами гулять. Такие вечера и теперь бывают, когда морозец не сильный и снег крупный, и небо, и дворы черные, а где-нибудь одно окно светится. К такому окну всегда тянет, вот и их потянуло. Интересно им: все вокруг гуляют, пожилые даже, а этот все сидит пинцетом что-то ковыряет, а сам не старый.

А у отца как раз работа срочная была, он ведь пока не сделает — не уйдет. Они снежками — бац, бац! Рассердился отец, на улицу выскочил. Вообще он застенчивый, но тут — довели. Отвлекают. Поймал одну девицу и в сугроб посадил, это как раз моя будущая мать оказалась. В валенки ей снег набился, отцу пришлось ее в мастерскую вести, валенки сушить, так и познакомились. Еще бы — такая красотка попалась.

Отец ее Иван Прокофьевич, старый казак, узнав про это знакомство, немедленно мать из города, с курсов обратно домой забрал. Он почему-то всех городских считал жуликами. Вот тогда, тайком приезжая в Ромышево, мой отец, наверно, и просил ее отворить потихоньку калитку, а потом тайно увез невесту в Томск.

Иван Прокофьевич запретил про беглянку упоминать. Бабушка Тамара Сергеевна приедет в Томск на базар картошку продавать, зайдет к нашим, отсыплет с полведерка, больше-то нельзя — дед догадается, он за каждую картошинку отчета требовал.

А потом дед погиб из-за своего упрямого казацкого характера. Поспорил на рождество с соседом, что через его избу на кошевке переедет. Избу с одной стороны снегом занесло, разогнался дед, чтобы по сугробу на крышу влететь, да ногу лошадь сломала, а сам он убился.

Кто-то скажет — глупая смерть, а я понимаю, лучше так, чем постоянно ожидать, что в чекистском подвале тебе выстрелом в затылок вышибут мозги, или гибели от голода и холода на лесозаготовках в северных лагерях. К тому же, своей смертью дед на несколько баллов поднял в рейтинге анкеты для своих трех детей. Потому, что иметь отцом казака, «кровавого сатрапа царского режима» это, конечно, плохо, но вот то, что у советской власти при жизни к нему никаких официальных претензий не имелось это очень хорошо.

С тех пор дядя Порфирий и бабушка стали у нас жить, а тетя Наталка еще раньше в Томск переехала. Деревенское население отливало. Бежало в города. Уходили лучшие люди, по силе, по энергии. Многие единственное, что в жизни порядочного сделали, так это бросили землю, догадавшись, что не дело превращаться в бесправных мужиков.

Оставался на селе один лишь шлак, мусор. Директивный выбор, директивный срок, — удивительно ли, что урожайность всех хлебов падала. Колхозники голодали. С полей нельзя было собрать не только хлеба, там сено не росло!

Все равно бы моим родственникам в бывшей казачьей станице жизни не было. Геноцид он на то и геноцид, чтобы мести всех под одну гребенку.

Вновь вспомнил я про бабушку. Скучно что-то без нее стало, хоть она не очень-то разговорчивая, строгая. Вот так живешь рядом с человеком, иногда даже на него сердишься за что-то. А расстанешься с ним — и начинаешь понимать, что без этого человека тебе трудно, что ты его, оказывается, очень любишь. Жалко, что Тихона так далеко на работу послали. Редко будем теперь с ним, и с тетей Наталкой, и с бабушкой видеться…

Отец откладывает гитару, говорит мастерам:

— Ну, ладно, хлопцы, прощаться будем. Хоть завтра и выходной, думаю я над этими деревянными часами поработать. Заинтересовали они меня, любопытный механизм…

Все уходят. С ночной улицы раздается далекий хриплый гудок «Черного Ворона», так называют фургон-грузовик для перевозки арестованных. Гудок раздается непрерывно, словно требуя — «Дорогу красному террору».

Скоро в школу. Начну учиться, тогда отец не разрешит мне приходить в мастерскую, чтобы ничто меня от учебы не отвлекало. Ну, а пока ежедневно хожу с отцом и дядей на работу. Раньше с нами вместе ходил Штокневич, наши окна выходят в его сад. Он иногда даже в окно нам утром деликатно стучал, дескать, как вы — готовы? А теперь выжидает, когда мы уйдем, или уходит раньше нас, только бы не идти вместе. Знает кошка, чье мясо съело.

Сегодня Штокневич не рассчитал и столкнулся с нами на улице, как говорят, носом к носу. Смутился, бормочет что-то, кашляет.

— Идемте вместе, — усмехнулся отец, — чего уж там, в мастерской-то вместе сидим.

У входа в мастерскую Штокневич замешкался, видно, неудобно ему входить вместе с нами. Мастера демонстративно отворачиваются от Андрона.

— И если я написал на вас заявление, то потому, что у меня создалось впечатление, — заглядывает в лицо отцу оправдывается Штокневич.

— У меня тоже создалось впечатление, — отвечает отец, — забудем об этом!

Легко сказать — забудем! Я вот так просто не смогу забыть. Мы в тот вечер сидели дома, отец, как обычно, за своим домашним верстаком с лупой в глазу согнулся, я и мать читали, а дяди Порфирия дома не было, он обычно приходит поздно ночью, а где бывает — никому не говорит. И вот внизу позвонили, я побежал узнать, кто пришел. Слышу голос Здыся:

— Открой, вам телеграмма!

Я сдуру и открыл. Еще тогда подумал: С каких это пор Жорик стал телеграммы вместо почтальона разносить? Но все равно открыл. Автоматически. Смотрю — стоит незнакомый дядька в форме, а за ним два жильца из соседней усадьбы. В качестве понятых. Такие лица встречаются на стендах вокзалов и автостанций, в рубрике «Их разыскивает милиция», но этих «красавчиков», думаю, никто не ищет.

Я не растерялся:

— Опять нажрался? Смотри, пьяная морда, это не твоя квартира. Пошел прочь! И дружков своих алкашей…

И дверь пытаюсь закрыть у них под носом.

Куда там!

Мощный удар кирзового сапога пришелся по дверному полотну с такой силой, что меня отбросило. И я кубарем полетел на пол. Было больно.

Нормально да? В любой нормальной стране маньяка, напавшего среди белого дня на ребенка, жители тут же бы линчевали. А у нас таких маньяков набирают в чекисты и позволяют им творить, что хотят. «Разухабилась разная тварь!»

Лежу я, постанываю, а не званные гости быстро мимо меня прошмыгнули — и в комнату.

Незнакомый человек показал отцу удостоверение и давай все на верстаке рассматривать и в тетрадь записывать, а жильцам, пришедшим из соседней усадьбы, сказал, чтобы они были свидетелями. Я удивился: разве мой отец жулик какой, что они на него протокол составляют? Вот уже полгода отец, вечерами мастерит особенные ручные часы, которые будут каждую четверть часа «Интернационал» играть, но что ж тут такого? Разве он виноват, что может даже такую штуку сделать? Отец так, этому дядьке и объяснил. А тот не поверил и продолжает свое:

— Все вы так говорите! На вас поступило заявление от честного мастера- труженика Андрона Ивановича Штокневича, и я вижу, что он прав. Потому, что пролетарий! А пролетариат у нас кто? Пролетариат у нас гегемон. Вы берете заказы на дом. Все механизмы я актирую и конфискую, придется вам вечерний патент оплачивать…

У отца руки затряслись, а мать начала с дядькой ругаться. У меня от обиды слезы выступили. Хотелось объяснить, какой хороший человек мой отец. Коммунист. Ворон же ворону глаз не выклюнет? Но, как назло, все слова вдруг вылетели из моей головы, которой я хорошо приложился об пол, и я смог сказать только:

— Вы моего папку не знаете… вот… а говорите…

Я, чувствую, покраснел, вроде сам был в чем-то виноват, хотя оправдываться было не в чем. А дядька этот даже не посмотрел в мою сторону. Считает себя вершителем судеб. Мразь!

Через несколько дней все завертелось. Отец ходил на какую-то комиссию, ему там дали бумагу, по которой он должен был ни за что заплатить много денег, а механизмы, из которых он мастерил свою диковину, конфисковали. Это был суровый урок. Наглядный, кричащий. Посмотрите все: думать — вредно. Самостоятельно мыслить — преступно. Не нужно ничего выдумывать. Не нужно рисковать. Нужно было просто плыть по течению, по этому широкому, предсказуемому, идеологически выверенному руслу.

Но на этом все не закончилось. Потом мать взяла у председателя артели товарища Ельцина справку, а у работников часовой мастерской коллективное заявление и пошла с этими бумагами в горсовет. И еще кучу бумаг прихватила. Характеристик. Типа: «Идеологически выдержан», «Участвует в общественной работе», «Имеет благодарности». Ведь без бумажки ты букашка… Не знаю, что матушка говорила в горсовете, но отцу сразу вернули все механизмы, разрешили делать часы с «Интернационалом» и денег с него не взяли. Наша взяла.

Да и как иначе? Отец всю свою жизнь своему делу отдал. Посмотрите на него хоть утром, хоть вечером, у него всегда под правым глазом краснеет полукруглая складка. Отец говорит, что такая складка под глазом бывает только у английских лордов — от монокля, и у старых часовщиков — от лупы.

У меня пока под правым глазом складки нет, но лупу я тоже держать умею. Те, кто к ней не привык, стараются удержать ее, щурясь и напрягая мышцы, а этого делать не следует: вставляя лупу, чуть-чуть натяните кожу под глазом и бровью и сразу расслабьте, и лупа будет держаться. Отец же ее держит уже около тридцати лет.

У нас есть фотокарточка: отец в большом картузе стоит у той мастерской, где и теперь работает, только вывеска на ней другая: «Точное время г-на Балыкова». Хозяин — рядом, одет хорошо и не злой с виду. Не скажешь, что он моему папаше почти все зубы выбил.

Родился мой отец в Самаре. Его отец участвовал в рабочем кружке и, спасаясь от ареста, самостоятельно уехал с семьей в Сибирь, по дороге жена у него умерла, а сам он доехал до Томска, да тоже простудился и помер прямо на постоялом дворе. И вот моего отца, которому тогда было всего десять лет, в лютый мороз с постоялого на улицу вышибли. Куда было идти? Зимой? Бродил-бродил он по незнакомому городу и на одной из улиц увидел разбитую витрину, залез внутрь — между стеклами все-таки не так дует. Утром его из витрины вытащил дядька и давай за ворот трясти:

— Ты вор? Полицию позвать?

Дядька оказался часовщиком Балыковым. Перед этим кто-то стекло кокнул, а нового вставить не успели. Из-за этого стекла судьба отцова повернулась.

Балыков дал ему подписать контракт: десять лет мальчик должен работать бесплатно, а когда ему двадцать исполнится и придет время жениться, он будет обучен часовому мастерству и полностью обеспечен инструментом.

В ученичестве моему папаше изрядно доставалось. Приходилось ему терпеть неумолчные окрики, тычки и поучения горше всяких тычков.

У моего отца сейчас все нижние зубы золотые. Недавно вставил, а то все без зубов ходил. Народ пугал. Хозяин обучал его по-особому. Часы любят чистоту. Чтоб к ней привыкнуть, ученик вечно мыл полы в мастерской и хозяйских комнатах. Чтоб привыкнуть к точности и осторожности, ученик нянчил хозяйского младенца, тоже — хрупкий механизм.

Раз Балыков с женой в театр ушел, ученик качал младенца и заснул на полу. Снился ему оркестр, барабанщики и певица, которая тонким голосом пела. А это Балыков из театра вернулся, в дверь стучал, а младенец истошным криком заходился. Хозяин в раж вошел, дверь высадил и сгоряча ученику сапогом — в зубы! После шутил: мяса меньше есть будешь, дешевле прожить.

Не учили отца, сам до всего дошел. Однажды Балыков утерял вилочку от швейцарских часов. Это бывает, хотя у каждого верстака бортик сделан, и с него на колени мастеру белая тряпица свисает, чтобы деталь, выскочившая из пинцета, зацепиться могла. Если все же деталь на пол скатилась, мастер должен уметь ее найти.

Магнитом пользоваться нельзя — часы намагнитятся, к тому же, магнит только сталь берет, а если деталь латунная? Ищут так: специальной щеточкой обметают одежду, стул, затем сметают пыль со всего пола в белую бумажку. Пол фанерой застелен, швы мастикой промазаны, но найти деталь, которая в десять раз меньше игольного ушка, не просто.

Балыков искал вилочку три дня, никому в мастерскую заходить не разрешал, работа остановилась. Хозяйка часов была женой важного городского чиновника. Тогда отец и вызвался выточить миниатюрную новую вилочку. Его подняли на смех, а он три дня работал и сделал. Заказчице выдали часы «в хорошем ходу», ей и не снилось, сколько с ее часами возни было. А утерянную вилочку Балыков через неделю нашел возле гардероба у себя дома, сверкнула она вдруг в луче солнца. Понятно, что он ее туда на одежде занес.

С тех пор отцу поручали самые сложные работы. Так и шло. А в гражданскую войну Балыков с колчаковцами смылся и весь инструмент увез. Мастера разбрелись кто куда, а отец все в той мастерской сидел, сделал вручную корнцанги, отвертки, помаленьку заказы брать стал. Пришел финагент:

— Кто такой? На каком основании⁈

Отец сказал: мол, на основании того, что кушать хочется, а хозяин смылся. Финагент говорит:

— Раз такое дело, организуем народную артель, набирайте мастеров.

Тогда и повесили новую вывеску, которая теперь висит.

Мастера все эту историю знают, потому особенно злы на стукача Штокневича. Богуславский говорит:

— И чего ты, Андрон, человеку душу мотаешь? Сан Саныч у нас человек партийный и вообще…

— Проверять всех надо, понял-нет? — оправдывается Штокневич. — А в партию я бы тоже вступил, если захотел бы.

Назар смотрит на него пристально:

— А кто бы тебя принял, эсера бывшего? Думаешь, не слыхали?

— То были заблуждения молодости, понял-нет?

— А у Колчака в контрразведке служил — тоже заблудился? А Сан Саныч был красноармейцем.

— Он в гражданскую молодой был, а то бы и его мобилизовали. А от Колчака я потом сбежал, о чем соответствующие документы имеются, понял?

— А почему же в Красную Армию потом не пошел?

Штокневич ерзает на стуле:

— По здоровью… сердце у меня, понял? Гипертония…

— Странное у тебя сердце! — осуждающе качает головой Назар, — белым служить не болело, а Советской власти — сразу больным сделалось.

Штокневич разбирает часы и ворчит себе под нос:

— Все хороши! Если он такой принципиальный, понял, зачем семейственность разводит, родственников на теплые места устраивает?

Тонкие шнурочки дяди-Порфирия бровей гневно сходятся у переносицы:

— Ты на кого намекаешь, сосиска, сукном обтянутая? Да я из твоей головы глобус сделаю!

Штокневич теряется под взглядом пронзительных дядиных глаз:

— Не понял, понял, — в каком это смысле глобус?

— А в таком! Вертеться вокруг оси будет, как глобус! Теперь понял?

— Брось, Порфирий, лучше делом займись, — примирительно говорит отец.

Батя сразу понял, что это дело лучше замять и не отсвечивать. Потому, что Штокневич человек Системы. По установленному в НКВД твердому порядку на каждого штатного офицера НКВД полагается минимум десять внештатных сотрудников, т.е. тайных агентов-информаторов, обязанных раз в неделю поставлять письменный отчет о всем виденном и слышанном. Так вот Штокневич -такой официальный информатор.

А мой отец — нет. Стукача Штокневича чекисты всегда отмажут, так как он им нужен, а батя несмотря на всю свою партийность, если будет рыпаться, то легко может доиграться. Плетью обуха не перешибешь. С НКВД связываться — себе дороже выйдет.

Чекисты в прекрасные сказки не верят. Всяких прекраснодушных Павликов Морозовых и прочих «добровольных помощников» они сторонятся. Пионеры могут отдыхать. Потому, что на идеалистов особой надежды нет. Сегодня они тебе помогут, а завтра упрутся лбом. Проще работать, когда понимаешь мотивы агента. Когда интерес обоюдный.

Поймают они кого-нибудь на горячем и дальше выбор не велик. Или сотрудничаешь с органами, стучишь на окружающих, как последняя гнида, или отправляйся в концлагеря, лес валить. А в стране, где запрещено очень многое, легко прижучить каждого. Как завещал великий Ленин, как учит родная Коммунистическая партия, как приказывает и направляет гениальный руководитель, товарищ Сталин, наш любимый вождь и отец!

Так что для своих стукачей у чекистов большие послабления в законах делаются, а те уж и рады отрабатывать. Ты работаешь на нас, мы прикрываем твои «делишки»…

Уф! Как несправедливо устроен мир. Обидчику — не отомстить. Вот как вот так можно жить? Жаловаться? Кому? Господу богу?

Откуда такие люди, как Штокневич, берутся?

Я много слыхал от мастеров про этого человека. Он вообще-то к часовому делу неспособный. Сначала работал в скупочном магазине приемщиком, приходилось ему тогда и часы принимать, там он с ними немного познакомился. Но в основном он в скупке интересовался золотом. Какую бы золотую вещь ни приносили, он обязательно тер ее об суконку, как будто для того, чтобы узнать, золото это или нет. На суконке оставался чуть заметный золотой след.

Суконки свои Штокневич складывал в ящик, а в конце недели сжигал в тигле, и на дне его оставалась маленькая золотая крупинка. Сколько таких крупинок накопил Андрон в скупочном магазине — трудно сказать, но с должности приемщика его турнули. История эта темная, как подвал без лампы.

Во время нэпа Андрон открыл собственную мастерскую, на вывеске была его фамилия. Наберет Штокневич заказов и несет молодым мастерам, которые заработать хотят, сам с клиента возьмет десятку, а мастеру заплатит пятерку. А клиентам откуда знать, что Андрон и не мастер совсем? Они ему заказ сдали, у него же получили. Часы идут хорошо, значит и Андрон мастер хороший. Так он и жил.

Потом его разоблачили все же и мастерскую закрыли. Долго он без работы мыкался, даже, говорят, нанимался белить. И вот упросил однажды отца принять его, подучить немного, мол, кое-что уже в часах понимает. Ну и НКВД своему человеку рекомендацию дали, как тут откажешь?

Вот папаша и взял стукача на свою голову. И теперь живет как на вулкане. Гадает, когда теперь сядет и за что? Тут с этим не заржавеет. Вечером ты ещё на свободе, пьёшь холодный чай на кухне, а заполночь за тобой чекисты уже приехали. А пришить в дело есть уже кое-что. Сколько вокруг себя собрал бывших казачков, кормит их, обустраивает. Слава богу, что сейчас, перед войной, казаков немного реабилитировали, иначе дело бы было — полный швах!

…У приемного окошечка столпились заказчики. Отец углубился в работу. Я подхожу к дяде Порфирию, который пытается собрать вычищенные им часы, и шепотом даю советы. Такой вот я человек. Я не могу спокойно сидеть и смотреть, как кто-нибудь трудится. Мне хочется встать и распоряжаться, расхаживать по комнате, заложив руки в карманы, и указывать, что надо делать. Такая уж у меня деятельная натура.

Мастера все шутники. Кто-нибудь спросит:

— Где мой лобзик?

С другого конца мастерской откликаются:

— У меня! — А когда хозяин лобзика подойдет, добавляют: — Нету!

Ругаться бесполезно: человек правильно сказал: «У меня нету», только не сразу, а с остановкой.

Сейчас Инин подмигивает дяде Порфирию и сует ему в руку баланс от будильника — колесико, надетое на ось, концы которой острые, как иголки. Штокневич как раз привстает, чтобы повесить хронометр на проверочную доску, дядя ловко втыкает баланс в подушечку. Штокневич садится и тут же с визгом вскакивает, как ужаленный. Поднимается такой смех, что даже заказчики за перегородкой, которые ничего не видели и не знают, в чем дело, тоже начинают смеяться. Назар Богуславский схватился за толстый свой живот, трясется весь и вскрикивает:

— И что это делается! И не могу, ей-богу!

У Инина от смеха слезы выступили. Отец старается быть серьезным, но губы сами расползаются в улыбку.

— Хулиганы! — кричит Штокневич, потирая уколотое место. — Я, понял, к председателю артели товарищу Ельцину пойду! Попомните!

Он пулей выскакивает из мастерской, сильно хлопнув дверью.

Работа продолжается. Дядя Порфирий неосторожно прижал плату и сломал ось секундного колеса, я был уверен, что этим дело кончится. Готов был на такой исход даже деньги поставить. У дяди Порфирия даже пот на лбу выступил.

Гена Бабарыкин работает февкой, это — трубочка, толстый конец которой берут в губы и дуют изо всех сил: из тонкого конца вырывается струйка воздуха, она разогревает добела уголек, на котором лежит серебряная пластинка. Дуть нужно непрерывно, иначе серебро не расплавится и пайка не получится. Тут нужно так наловчиться, чтобы одновременно носом набирать воздух и выдувать его изо рта. Не каждый мастер это умеет, у моего отца это получается здорово. Гена Бабарыкин уже многое у него перенял, а вот февкой по-настоящему овладеть никак не может. У меня, сколько пока ни пробовал, вообще ничего не получается: пока воздух носом набираю, уголек остывает. Легкие слабоваты, тут нужны настоящие кузнечные мехи. А мне только в этом теле десять лет.

У окошек мастерской торчат зеваки. А чего смотреть? Все равно ничего не понимают. Мне вот понятно, что мастера делают, оттого и любопытно.

На проверочной доске часов становится все больше. Ручные и карманные висят отдельно, на них, как на будильниках и настенных часах, время разное: одни убегают, другие отстают, их еще регулировать будут, вот только выяснят, какую разницу они дают за сутки.

Клиенты, которые заглядывают в окошечко, никак не могут понять: сколько же сейчас в самом деле времени? Так и надо! Не заглядывайте, куда вас не просят! Не отвлекайте людей от работы!

Когда первого сентября 1940 г я собирался в школу, мать велела мне надеть матроску, которую купила на толкучке. Ей кажется, что эта матроска мне очень идет. Вот так зимой она Унты носить заставляла, меня из-за них стали Папаниным звать, а из-за матроски, может, моряком с разбитого корыта назовут или еще похуже. Дети довольно жестоки. Скажем, почему Жорика все Здысемь зовут? Потому что он в детстве чересчур вежливым был: кто бы ни пришел — всех приглашал садиться, но получалось у него не «садись», а «здысь».

А я что? Я Штирлиц в недрах рейха. Рожу корчу поглупее, во избежание, чтобы не подумали чего, а для этого про себя всякие глупые детские песенки повторяю. «Ножки, ручки, огуречик, получился человечек». Или, «мальчишки и девчонки, а так же их родители». Я же внешне маленький ребенок, мне положено глупить. Иначе попаду под подозрение. Правда, надоело это уже хуже горькой редьки. Ничего война начнется, можно будет и серьезной физиономией ходить.

Но сосед Жорик меня потихоньку бесит. Своей хитрожопостью и блатной романтикой. Чем больше подрастал Здысь, тем он больше становился невежливым. А потом еще хитрым и вредным стал. Воспоминания имеются: когда нам лет по пять было, он меня очень обидел. У нас в сенях большой металлический крюк, которым двери запираются. Когда сени отперты, крюк этот чуть не до земли свисает. В сильные морозы он покрывается инеем. Вот Здысь и говорит мне:

— А ты никогда не пробовал крюк лизать? Он ведь сладкий!

Я почувствовал подвох и говорю:

— Может, и сладкий, так ведь холодный?

А Жорик вместо ответа взял и лизнул крюк и всем своим видом показал, что ему очень приятно. Не знаю, что со мной произошло, но только тогда я вдруг Жорику поверил, взял и тоже крюк лизнул. Язык и прилип к холодному железу. Я рванулся, на крюке кусочек кожи остался, а из языка кровь пошла. Потом-то я узнал, что Жорик, прежде чем крюк лизнуть, положил на язык кусок промокашки. Я решил ему больше ни в чем не доверять.И с тех пор ни разу не пожалел об этом. Чекистам же Жорик тоже помогал моего батю прищучить со своей телеграммой.

Начались занятия в школе. Серый картон будней. Вставать утром чуть свет неохота. В старом деревянном купеческом особняке, превращенном в большую коммунальною квартиру с густым населением, выходная дверь запиралась лишь на ночь, но тогда уж не только на замок и крючок, но и на тяжелый засов.

Жильцы, собираясь на работу, сновали по коридору. Внутрь комнат жильцов вели скорее дверцы, чем двери: одна — прямо, другая — налево. И так далее. На стенах коридора — полки, вешалки для верхнего платья, на полу — калоши, табуреты, сундуки, загруженный кастрюлями и кухонными принадлежностями. Пробежали дети: топают, как табун лошадей. Сортир у нас на улице.

На кухне шипели сразу несколько примусов, припахивало чадом и чей-то голос раздраженно взывал:

— Марь Иванна, да Марь Иванна же! У вас опять керосинка коптит!

У нее всегда и все не в порядке: то коптит керосинка, то убежавшее молоко разлито по всему кухонному столику. Со стороны жильцов доносились голоса на повышенных нотах.

Завтракаю и иду в школу. Заваливаюсь в класс.

«Здысь», как всегда, как блатной, на задней парте пристроился. Там ему удобнее диктант или задачу списать. Вызовут к доске, он начинает переминаться с ноги на ногу, смотрит на учителя жалобно, рассказывает, что отца у него нет, живет он только с матерью, поэтому жизнь у них трудная. Учитель и поставит ему «посредственно», хотя надо бы поставить «плохо» или «очень плохо». Но Здысь так ласково в глаза учителю глядит, так искренне клянется, что к следующему уроку обязательно все выучит, что некоторые учителя смягчаются. Вот ведь маленький манипулятор!

Мне тоже иногда приходится несладко. В некоторых моментах я с трудом удерживаю язык за зубами. Так, на политинформации, учитель с профессиональным гневом рассказывает нам, что бедные американские безработные, получая пособие по безработице, вынуждены жить в исключительно тяжелых условиях, питаясь только лишь жареной картошкой да ужасно соленой свининой. Дети этих безработных в порядке благотворительности получают ежедневно только лишь несколько литров обычного коровьего молока, хотя и пастеризованного, но не витаминизированного.

После этого оратор патетически восклицает: «Стоит ли им жить?»

Конечно, понятия хорошо и плохо — понятия относительные. Может быть учитель и прав, что такое положение — это очень плохо по сравнению с обычными американскими условиями.

Советскому же человеку при этом отчаянно хочется спросить: "А как же с теми советскими рабочими, которые работая до седьмого пота и получая жалованье, а не пособие по безработице, очень-очень редко могут позволить себе такое лакомство, как свинина, соленая или только просоленная? Как же с детьми этих советских рабочих, которые, даже в лучшие годы советской власти, видят меньше молока, чем дети американских безработных? Что же тогда можно сказать об этих детях — стоило ли им рождаться⁉

Но я молчу…

Как партизан на допросе.

Здысь любит дежурить по классу, наверное, потому, что тогда ему удается немного покомандовать. В день дежурства он приходит в класс пораньше и тщательно протирает стол учителя, заправляет ему чернилку-непроливашку чернилами, протирает доску. Никого до звонка в класс не пустит.

Я раз пораньше пришел. Ничего, как говорится, с утра не предвещало беды. А потом всё как понеслось! Здысь меня пустил — все-таки в одном доме живем. Смотрел-смотрел Жорик на мои ботинки и говорит:

— Спорим, что в моих ботинках не сможешь по всему школьному коридору и обратно прогуляться?

Хотел я его послать, а потом передумал. Я же ребенок, поэтому должен на всякую фигню вестись. Иначе подозрительно будет. В системе, где каждый сызмальства должен стать винтиком, я не буду выделяться, как винтик с нестандартной резьбой. Не стоит. Привлекать к себе внимание. Так как нестандартные детали подлежат выбраковке.

Не стоит корчить из себя ребенка, который играет в опасные игры и рискует не выжить. Я обыкновенный. Такой же как и все. Затерявшийся в толпе…

Я посмотрел на жориковы ботинки. Обыкновенные. И размер такой же, наверное, как у меня. Ну, думаю, сейчас мы переобуваться станем, а он возьмет, да в свой ботинок иголку или булавку воткнет. Советские люди они такие. И соседу в кастрюлю на кухне плюнут, и в работе подставят, и вообще относятся друг к другу хуже кровных врагов.

Но я-то не лыком шитый! Прежде чем его ботинки обувать, сначала все внутри прощупаю. Что ж, говорю, спорим. А на что? Он сказал, что на два перышка с шишечками. И показал мне эти перышки, А это большая редкость, в магазине их почти не бывает. Я быстренько разулся, свои ботинки Здысю отдал, взял его обутки, быстро внутри пальцами обшарил — нет ничего. Обул — хорошо! Вышел в коридор. Да я не то что раз, хоть десять раз пройду! И давай топать по коридору.

Вернулся. Хотел в класс зайти. А Здысь говорит:

— Теперь уже нельзя заходить. Я полы помыл, пусть просохнут. Скоро урок. Зайдешь вместе с классом. Вот тебе твои ботинки.

Я переобулся, отдал ему его обувь, а тут вскоре звонок зазвенел. Ребята в класс побежали. И классный руководитель Павел Сергеевич зашел. Мы все встали. Он развернул классный журнал, смотрел-смотрел в него, а потом вдруг на потолок глянул:

— Эт-то что такое⁈

Мы тоже на потолок посмотрели, а по всему потолку идут следы. Мда… невезуха.

Здысь говорит:

— Я, Павел Сергеевич, не знаю, кто это сделал. Я как раз выходил тряпку намочить. Вот в это время кто-то и напакостил.

Павел Сергеевич поправил очки:

— Кто это сделал, вероятно, подумал, что его трудно найти. А это очень просто. Я попрошу всех встать и показать мне свои ноги.

Мы выстроились возле стены. Павел Сергеевич троим велел снять ботинки, а остальным разрешил сесть, потому что и так было видно, что не они наследили. Размер не тот. И вот мы трое сняли ботинки, Павел Сергеевич встал на стол и рядом со следами на потолке отпечатал след сначала одного ботинка, затем другого, третьего. Н-да. «Колян танцует лучше всех!»

На Ямской возле школы грязь была непролазная, ботинки наши сырые, и следы на потолке отпечатались очень хорошо.

— Ну вот, — сказал учитель, — это Гриши Николаева работа. Видите, на левом ботинке подошва с трещинкой у носка? Такой след Гриши ботинки оставляют. Кто бы мог подумать? Способный мальчик. Правда, ленивый. А он, оказывается, еще и хулиган!

«Все взоры только на меня». Да. Я сделал день всему классу!

Нормально? Оказывается наш учитель полный идиот! И как такому дегенерату детей учить доверяют? Впрочем других в нашей школе не держат. Кто еще, кроме слабоумного олигофрена, будет рассказывать детям о «гении красных вождей», о величии НКВД, о красоте жертв в пользу мировой революции, оправдывать чудовищное истребление людей, воспитывать кровожадность, ненависть и равнодушие к чужому горю, обливать грязью старую могучую Россию, лгать самому и приучать ко лжи детей, готовить из них шпионов в собственной семье, безбожников и комсомольцев?

Но края же все равно нужно видеть!

Он что серьезно думает, что я могу бегать по потолку вверх головой? Хорошо, наш педагог когда на парту становится, то рукой до потолка достает, но я-то гораздо ростом меньше. И до потолка не достану. Значит должен был воспользоваться шваброй. А кто у нас в классе дежурный? И за секунду, на которую он якобы отлучился, я бы ничего сделать не успел.

Тут надо разуться, водрузить ботинок на швабру и методично рисовать узор из следов на потолке. А потом обратно обуться. И дежурный наверняка меня бы спалил. Конечно, мы могли бы проделать это вдвоем. Но я же с изящным достоинством обычным русским языком сказал учителю, что это не я. Я же безобиден как младенец. И тут не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы сообразить что это проделки дежурного.

А идиот-учитель пошел рассказывать, сколько трудов стоило побелить потолки, и какое это варварство — так поступать. Хотя и сам соизволил поставить на потолке три грязных отпечатка. Значит и сам — варвар. И еще он намекнул, в лоб, что я живу в зажиточной семье и, видно, плохо знаю, что такое труд. И велел мне идти за матерью. А Здысь потихоньку, но так, чтоб учитель слышал, сказал:

— Где ж ему труд знать! Ест, что хочет, спит, на чем-хочет, как сыр в масле катается!

Его гнилая усмешка была быстрой, как удар финским ножом в бок.

Да тут похоже дело непростое! Классовая ненависть к более успешному конкуренту во всей красе! А в наше несчастное время все эти пролетарии стали такими жуликами, такими хамами…

И такая обида меня взяла! Провел меня этот Жорик! Подставил. Опять провел, и никому ничего доказать нельзя. Потому, что вокруг одни идиоты. И я не обязан их просвещать. Пусть порадуются своим проделкам, в моей прошлой жизни были провалы и покрупнее. Лучше уж сразу определиться, кто чего стоит. Проиграть в мелочах, но сохранить что-то более крупное. Я же человек взрослый и злопамятный. Земля круглая, еще придется ко мне обратиться. А я с полным правом смогу этих идиотов послать.

Я не пошел домой, мать вызывать не стал, прошатался по улицам до того времени, когда занятия должны были кончиться, а потом явился домой, как ни в чем не бывало.

Но вышло еще хуже, потому что инициативный дурак Павел Сергеевич сам к нам пришел. И рассказал, что я порой на уроках плохо себя веду, что с соседом по парте Митькой Кротенко во время уроков разговариваю. Короче заложил меня этот стукач по полной. И чего ему неймется? Я же круглый отличник.

Но все эти четырех классные мутки детишек мне не особо интересны. Делаю необходимый минимум и на этом считаю свои обязанности выполненными. Но учителя все равно бесятся, так как по их мнению я противопоставляю себя коллективу. А подлизы, что педагогам задницы лижут, значит этим коллективу себя не противопоставляют? Хороший коллектив учителя стараются создать! Из одних жополизов!

Ушел дебил-учитель. Вероятно, сочинять важные бумаги. Отчеты об убранной школьниками свекле или справки о моральном облике комсомольцев. Служба превыше всего! Разъяснять и пресекать — главная задача советских педагогов. А знания — дело десятое.

И случай со следами на потолке это не единственный пример идиотизма наших учителей. Вот к примеру недавно меня заставили отвечать на уроке на вопрос: Что тяжелее: тонна дерева или тонна железа?

Я, как нормальный человек, отвечаю: Дерево.

Равенство на весах тут только кажущееся.

Так как, если вспомнить, то закон Архимеда применим не только к жидкостям, но и к газам. В воде-то понятно, что 2 кг кирпич окажется на весах легче маленькой 2 кг гири. Вес вытесненной воды у кирпича будет намного больше. Каждое тело «теряет» и в воздухе из своего веса столько, сколько весит вытесненный им объем воздуха. Дерево и железо тоже теряют в воздухе часть своего веса.

Но чтобы получить истинные их веса, в вакууме, нужно эту потерю обратно прибавить так, что истинный вес дерева будет равен тонне + вес воздуха в объеме дерева, истинный вес железа равен 1 тонне + вес воздуха в объеме железа. Но тонна дерева занимает гораздо больший объем, нежели тонна железа, — раз в 15, поэтому истинный вес тонны дерева больше веса тонны железа.

Но болван-учитель почему-то сказал, что я ответил неправильно. Они должны весить одинаково. Я что-то не пойму, я что попал в параллельную вселенную?

Тем временем мать начала ругаться. Потом стали они с отцом советоваться, как со мной быть, что делать. Я честно рассказал им все про проделки Здыся, как он меня обманул. Но они не поверили. Хотя я им в качестве доказательства предъявил выигранные у Жорика на спор перышки для письма. И кто после этого им злобный Буратино? Если они мелкоуголовной шушере верят, а своему родному сыну нет? Да и ерунда все это. Конечно, в глазах окружающих я дурак. Но дурак не опасный. И разве не этого я добиваюсь?

А школьная успеваемость дело десятое. Советское образование — лучшее в мире! Потому, что здесь даже слабоумным олигофренам тройки натягивают. А как иначе? Дело в том, что результаты успеваемости учеников входили в число показателей района, а о показателях директор нашей школы заботился неустанно. Денно и нощно. Науки легко давались советским школьникам, ибо в их школе пригодность учителей измерялась успеваемостью учеников. Точнее сказать, отметками, выставляемыми в табелях.

Правда, заработать пятерку, даже четверку было делом нешуточным. Зато двойка, как бы в виде компенсации, выводилась с чрезвычайной неохотой. Двойка же, именуемая на школьном жаргоне «стойкой» (то-есть четвертная или годовая), стала и совсем чрезвычайным событием. Таков результат чрезмерно упрощенного взгляда на обучение, по которому неуспеваемость ученика объясняется целиком неспособностью преподавателей или, наоборот, учитель объявляется каким-то всемогущим волшебником.

Так или иначе, но уличив ученика, не выучившего урок, учитель его лишь «строжил»:

— Смотри у меня!.. На следующий раз я выставлю тебе двойку!

А ученик не верил. И правда, и на следующий раз вместо обещанной двойки применялся выговор. Иногда давался приказ:

— Чтоб родители пришли!

Приходили или не приходили родители, учились или не учились уроки, за редчайшими исключениями и в четвертях и в году появлялись не двойки, а тройки, спасительные и для учителей и для учеников. Вон Здысь совсем не учится, а тройки ему учителя все равно ставят.

Советские школьники отлично знали, что имеется какой-то закон, где исключение за неуспеваемость есть великое событие. Школе придется объясняться в районе, дойдет до облоно, а там, глядишь, узнает и сам министр.

Так что советские учащиеся быстро привыкли к лени и к безответственности. Беда в том, что главного не получилось: то, что нами вложено в высокое понятие «просвещение», мелькало мимо детей. В обращение, как и везде в СССР, выпускался брак. В отделах кадров смотрят на диплом, а не разглядывают выставленные в нем тройки.

Пока кому надо и так научится, так как только семилетка у нас бесплатная. С восьмого класса учатся за деньги. Придется выкладывать в год рублей пятьсот. То есть такое могут позволить себе только зажиточные семьи. Вроде моей. И учителя на мои деньги будут рассчитывать, как на свои, хоть я каждый день им буду подсрачники отвешивать.

— Молчи уж! — сказала мне мать, хотя я и так ничего не говорил. — Имей хоть мужество в своем разгильдяйстве признаться. Ох, и в кого же ты такой уродился?

Я хотел сказать, что, дескать, в нее, но предусмотрительно промолчал. Иногда молчание золото.

Мне и так могло крепко попасть. Так что спускаю ситуацию на тормозах, пытаясь сделать как можно более виноватый вид.

А мать все продолжала ругаться:

— Ох, неужели же он вырастет таким, как Порфишка⁈

А я подумал, что хорошо бы мне быть таким, как дядя, да где уж! Таланта нет. Его-то никто так не проведет и не обидит. Он в таком случае сразу морду противнику раскрошит. Как он Дюшу избил! Но мне кулаками махать не с руки. Пальцы себе могу повредить. И руки загрубеют. Потом в профессии уже больших высот не достичь. Приходится терпеть. Хотя у нас народ слов не понимает. Не подкрепленных кулаками.

И еще он со всеми находит быстро общий язык.

Вот и с официанткой Банковской дядя все-таки познакомился. И подружился. Все ходил в тот летний ресторан до самого закрытия. Придет, сядет за столик, грустный сделается и на салфетке заказ напишет. Лимонад ему требуется, какао там, яичница. Сам почти не ест, а все на Банковскую умильно смотрит. Глазами кота из Шрека.

Посидит-посидит, расплатится и уйдет. Так он почти три месяца ходил, а однажды взял да и написал на салфетке, что он несчастный, одинокий, дескать, проводил бы ее, да опасается, что ей с калекой идти неприятно будет. Банковской его стало жалко: молодой, красивый атлет и — немой. Она не смогла отказать.

С тех пор они вечерами стали прогуливаться вместе. Дядя Порфирий, что надо, на пальцах ей показывает, а если непонятно, так у него записная книжка в кармане — напишет на листке, вырвет его и ей подаст. Так, мол, и так: погода хорошая, я очень счастлив. А когда в записной книжке ни одного листка не осталось, вдруг он заговорил. Рассказал ей, что не видел иного способа познакомиться. Она его пригласила в гости. Он часто к ней стал ходить, а потом и нас пригласил туда.

Дом у Банковской особенный: с мезонином и выстроен в виде древнерусского терема. В мезонине к потолку ведет винтовая железная лестница, взбираешься по ней и крутишься, как волчок, а в потолке вместо двери дыра с крышкой, как у подполья, люком называется.

У Банковской вообще много необыкновенного. Я, когда к ней впервые попал, чуть не растерялся, В прихожей вместо вешалки — оленьи рога.

Банковская сказала:

— Мой муж был охотником, пойдем, я покажу тебе чучела.

Ну, про последнюю охоту ее мужа мы все хорошо наслышаны.

Пошли мы по комнатам, а там чего только нет! Вцепившись когтями в толстые кедровые ветки, сидели коршуны, совы, все — как живые. Были там чучела глухарей, тетеревов, рябчиков, зайцев, лисиц. На стенах развешены разные ружья, манки, рожки и много всяких штучек, каких я раньше никогда не видел. Банковская объяснила, для чего они, да разве сразу запомнишь! На полу были расстелены медвежьи шкуры, а в спальне медведь стоял, протянув вперед лапы, словно хотел обнять кого-то. Все мы хвалили чучела, а дядя дернул медведя за хвост:

— Возможно, что ее охотник это все на толкучке покупал, а ей только рассказывал про свои подвиги.

Банковская почему-то не возражала, только поглядывала на дядю грустно. А позже я узнал, что она сдала всех зверей в комиссионку, а медведя — в центральный ресторан. Медведь там и сейчас стоит, на радость сотрудникам НКВД, в лапы ему поднос дали, а на подносе — графин и рюмки. Банковской только ружья на память о муже остались.

Мать надеялась, что дядя женится на Банковской и остепенится. Но дядя все почему-то не женился. Осенью ему на лотерейный билет пятьсот рублей выпало. Мать обрадовалась, сказала, что теперь он приоденется, не будет по выходным отцовские костюмы трепать, да и туфли тоже. Туфель не жалко, но в центре всюду гравий насыпан — подошвы, как на огне, горят. А в человеке должно быть все прекрасно: и тело, и душа, и мысли, и одежда.

А с хорошей одеждой и обувью у нас в стране Советов хронические «временные трудности». С одеждой в стране пока временно было не везде хорошо. Швейная промышленность еще не могла удовлетворять возросшие запросы советских граждан в полном объеме. И даже в неполном не могла.

Странно, конечно, если верить советским газетам, то никакого дефицита в стране нет и быть не может. Центральный рупор ЦК ВКП(б), газета «Правда» изо дня в день публиковала победные рапорты о перевыполнении всевозможных планов, с непременной искренней благодарностью за хорошую жизнь великому вождю народов, учителю, родному и любимому нашему товарищу Сталину. В таком вот приказном порядке.

Колхозникам еще дозволялось величать Сталина мудрым и добрым отцом. Но в магазинах — шаром покати. Как умещались в головах советских людей, достойных строителей коммунизма, перевыполнение планов и пустые прилавки, непонятно. В какой промтоварный магазин не зайди, тебя, как и Остапа Бендера, встретит стандартная табличка «Штанов нет».

Зато имеются комиссионки. Там лежит заграничное добро. Чешская обувь, английская шерсть, французский батист, да много чего лежит — по сравнению с магазином государственным. Почему-то все советское, значит отличное, спросом у населения не пользуется. Только стоит всё в комиссионках очень дорого. Для большинства неукупно. Чтобы там одеться нужно было потратить тысяч пять или шесть.

А такие деньги в Стране Советов имеет только тот, кому это положено. Дядя Порфирий рассказывал как он попал на концерт Утесова. Утесов — популярнейший в Советском Союзе руководитель джаза, на которого возложена щекотливая задача подогнать западноевропейскую джазовую музыку к часто меняющимся потребностям социального заказа.

Его интерпретация джаза попеременно воодушевляет аудиторию то фокстротом на стахановские мотивы, то маршем, громящим зарвавшихся империалистов. В тот вечер он с помощью тромбонов и саксофонов вколачивал осиновый кол в могилу фашистской Германии. Толстенький развязный человечек паясничал на эстраде. На нем был традиционный артистический фрак с крахмальной грудью. В петлице вместо хризантемы поблескивал орден «Трудового Красного Знамени». Потрясая руками в припадке патриотической лихорадки, Утесов выжимал из потеющего оркестра последние капли «Ленинградских волн». Самые большие симпатии публики Утесов стяжал себе своим знаменитым конферансом.

Ловкий еврей рассказывал:

«Живет моя семья богато и зажиточно! Сам я зарабатываю в месяц так тысяч двадцать… Дочка немного подрабатывает, получает тысяч пять… Ну, конечно, и муж-инженер помогает… заколачивает он целых шестьсот целковых!»

Аплодировали ему бешено, но этот конферанс он довольно скоро прекратил. Говорят, что его потом порядком таскали по НКВД. Не время дразнить собак. То есть советских людей! Которым и триста рублей в месяц зарабатывать за счастье!

Мать так же очень рассчитывала, что дядя теперь будет давать деньги на еду. А то так и живет дармоедом. Часовщик из дяди как из дерьма пуля. Как из пальца гвоздь.

Прошло две недели, а дядя костюмов не покупает, на продукты ни рубля не дает и вообще про выигранные деньги молчит. А костюм — это не трата, это инвестиция. Известно испокон веков, что встречают по одёжке.

Мать дядю спрашивает:

— Ты деньги выигранные получил?

— Нет, — отвечает он равнодушно, — в сберкассе инвентаризация.

В выходной дядя стал отцов пиджак надевать, желтые штиблеты из шкафа достал. Мать в них вцепилась:

— Куда?

— Тебе-то что? Ты кто мне, нянька?

Заметив, что мать сильно рассержена, поняв, что в этот раз она может туфли не дать, дядя ласково назвал ее заграничным именем Мэри и попросил:

— Последний раз, сестренка, очень нужно.

Она сделала вид, что ей все равно, но едва он вышел, двинулась следом. Я из калитки смотрел, как она его выслеживала. Несколько шагов сделает, к стенке прижмется, за столбом постоит и — дальше. Настоящий шпион!

Мать думала, что дядя Порфирий отправился в ресторан выигрыш пропивать, и ошиблась. Он пошел в «Испр», в такой дом, где сироты, бывшие беспризорники и правонарушители живут. Те кто выжил после «Мельницы». Оказывается, дядя там несколько раз выступал с фокусами и познакомился не только со всеми воспитанниками, но и с директором этого дома.

Вошел он в ворота, мать — за дерево и наблюдает.

У главного входа стояло что-то, накрытое белым покрывалом, а вокруг собрались воспитатели, ребятишки.

Дядя Порфирий на верхнюю ступеньку крыльца взошел вместе с директором «Испра» и художником Печенегиным-Томским, тем самым, который когда-то мои рисовальные способности проверял. Он давно дружит с нашей семьей и, конечно, понимает дядино увлечение литературой.

Директор вышел чуть вперед. И сказал, что, дескать, в «Испре» большой культурный праздник, что ихнему коллективу Порфирий Иванович Джура дарит бюст знаменитого писателя Дюма, а изготовил этот бюст по заказу товарища Джуры знаменитый художник Печенегин-Томский и что от этого исправцам будет огромная польза.

Затем дядя Порфирий откашлялся и сказал, что это бюст не просто писателя Дюма, а целого Дюма-отца.

В тот момент, когда сняли покрывало и все кричали «ура», дядя строго спросил художника:

— А ты не перепутал? Это точно отец? Без дураков? А то ведь знаешь, мне сына даром не надо, я отца заказывал.

Нет, что не говори, но при этом добродушия его лицо не выдает. И этот подбородок — крутой и весь вперед подался. Без слов как будто говорит его хозяин: 'А ты чего? Смотри, сейчас получишь!"

Матери это дядино увлечение искусством почему-то не понравилось. А дядя, как только начался цирковой сезон, в цирк зачастил. Он там со всеми борцами познакомился. Дома он вырезал из картона фигурки борцов, очень похожие, и каждому на спине писал фамилию. Две таких фигурки соединяют нитяным колечком, ставят на газету и тихонько трясут, фигурки падают, которая оказывается сверху, тот борец и победил.

Этой игрой даже мой отец увлекался, про меня и говорить нечего. Конечно, мы играем, когда мать не видит. А я так места себе не нахожу, когда над куполом зажигается электрический гимнаст на трапеции и надпись: «Цирк». По этой надписи я когда-то читать учился. Развлечений же здесь никаких. А водку пить мне пока рано.

Задолго до открытия сезона в людных местах на заборах появляется загадочная надпись: «Анонс!» Я как ее увижу, представляю, как громыхают по рельсам вагоны, в которых покачивают хоботами слоны, грустят львы. Пока еще спрятаны за стенами вагонов бисерные костюмы, трапеции, канаты, тумбы. Поезд еще далеко, может, возле Щучьего, но по заборам кто-то невидимый каждое утро распластывает все новые плакаты: «Скоро! Скоро! При участии мастеров!» Нарастает ожидание. Пока в афишах ничего определенного, только на одной: «К вам едет знаменитый Лазаренко!»

Что в Томске с ночной жизнью не очень, это понятно и ежу. Чай, не Вена, не Париж. Выбора особого не имеется.

И в один из первых морозных дней дядя Порфирий возвратился домой в сильном возбуждении:

— Тринадцать Альби приехали! Контрамарку за миллион не купишь! Трудно будет вас провести, но я сделаю…

Чтобы скоротать путь к цирку, мы пробирались задворками, скользили по льду Ушайки, утопали в сугробах. Ночная жизнь здесь более в мечтах тех, кто читает книги о богеме в Париже или Нью-Йорке: Мулен Руж, Фоли-Бержер, Бродвей… Не для нас это всё. Не для простых советских людей. Нам и обычного цирка за глаза будет.

И вот запах сырых опилок, полумрак, зал приглушенно гудит. Для Томска цирк это выставка счастья, да и вход недорог, от трех до пяти рублей за билетик. Над главным входом невидимые фагот и скрипка издают несколько беспорядочных звуков и умолкают, словно испугавшись чего-то. И вдруг — марш, вспыхивают опоясывающие арену прожектора. Униформисты стоят, словно каменные, а инспектор манежа торжественно объявляет первый номер.

Живи, да радуйся!

В антракте мы побродили в фойе, подошли к стеклянной витрине буфета. За стеклом навстречу нам сверкают астрономическими ценами самые изысканные деликатесы, какие только были в Томске в лучшие довоенные годы. Но цены! Стыдно смотреть, как люди, покрутившись у буфета как у музейной витрины, облизывая губы и глотая слюну, поворачивают назад с пустыми руками. Но не есть же мы в цирк явились? А представление смотреть!

А Лазаренко? Как мы ждали его выхода! Подошло долгожданное третье отделение. Инспектор манежа прокашлялся:

— Уважаемая публика! Виталий Лазаренко устал с дороги и выступать не может… Вместо него…

Инспектору не дали договорить. Поднялась волна возмущения. Одни свистели, другие топали. Скандал!

Какой-то чудак в рабочем костюме спускался с галерки, выкрикивая:

— Я пришел только ради Лазаренко! Отдайте мои деньги обратно!

Инспектор испуганно замахал руками, а чудак бежал по проходу, только ноги мелькали, и когда до арены осталось три ряда, он как прыгнул, крутя сальто, перелетел через публику и встал на манеж. Тут все поняли, что это и есть великолепный Лазаренко.

А в антракте мы шли в конюшни, где стояли знаменитые ученые лошади Александрова-Сержа, и каждый мог купить на пятак морковки и угостить этих замечательных лошадей.

Дома и на работе дядя Порфирий изо всех сил старается вести себя хорошо, чтобы никаких огорчений у матери не было. Но это не всегда у него получается.

Разве дядя виноват, что Андрон вечно пишет в контору жалобы? Длина верстака должна позволять каждому мастеру свободно положить локти на верстак, но с тех пор, как дядю поместили рядом с Андроном, одному его локтю не хватает полсантиметра пространства. Нет ли в этом какой измены? Халатности, по меньшей мере?

Штокневич требует, чтобы его пересадили на другое место. Ясно, что ему хочется сидеть у окна, выходящего на северную сторону, в него падает мягкий свет, не дающий теней. Но там сидят лучшие мастера, Андрона туда все равно не посадят.

В одном из своих заявлений Штокневич указал, что дядя мой плохо еще знает часовое дело, что он к тому же — совместитель. Тут-то и выяснилось, что дядя по вечерам работает в цирке униформистом. Дядя пояснил дома, что подсмотрит там приемы и со временем станет жонглером или канатоходцем. Мать сказала:

— Всю жизнь болтался, как дерьмо в проруби, не надоело?

Мать очень недовольна дядиными увлечениями. Она опасается, чтобы я не вырос похожим на дядю. А я иногда думаю, что это было бы для меня великое счастье. Хочется испытать в жизни чего-то новенького. Выскочить из привычной колеи.

Но все же понимаю, что в моем случае лучше не выпендриваться. Мастерство — капитал, глупо его не использовать. Да и вряд ли «старую собаку можно будет обучить новым шуткам». А как по мне, так лучше уж пить водку маленькими стопочками, чем кидать дерьмо большою лопатою.

Наступил грозный 1941 год. Отчетливо пахло войной. Зимой сорокового — сорок первого года цены на реальные вечные ценности, золото и валюту, испытывали резкие, мало кому известные колебания. Судороги цен были потрясающе интересны для отдельных «деятелей»: спады, подъемы, лихорадка. В общем же обнаруживалась устойчивая тенденция к повышению.

При этом золото для жителей Томска не было каким-то абстрактным понятием. Томск все же был сибирским городом. А золота СССР требовалось не много, а очень много. Поэтому Сталин разрешил его добывать артельно. Всем желающим. Многие горожане и подряжались на такую добычу.

На языке этих мест это звалось «вольным старанием». Название образное, правильное. Работай сколько хочешь, со своим инвентарем; заработок зависит не столько от уменья или от рабочего времени, как от удачи. Заготовка вождя сыграла. Так, если царская Россия ежегодно добывала в Сибири около 30 тонн золота, то Сталин быстро довел его добычу в Сибири и на Колыме до 200 тонн. То есть увеличил в шесть-семь раз.

Сибирское золото тяжелое, рассыпное, в одиночку его не взять, как, слышно было, берут или брали в иных местах Калифорнии, в Мексике. Копают артелями, выручку делят поровну. Государство контролирует не добычу, а сбыт. В стране товарный дефицит всего. А старательское золото «отоваривалось». Сдав добычу, старатели на полученные боны брали в магазинах золотоскупки что хотели, по своему выбору и без нормы: пшеничную муку высшего сорта, мед, масло, ткани и прочее.

Что было сверх собственных надобностей, то пускалось на рынок по вольной цене. И один золотоскупочный рубль обрастал «базарными», как баран шерстью, как птенец пухом. До чего хорошо торговать при социализме! Только развяжи торбу — и покупатели бегут сломя голову.

До поры, до времени, коммунистическая партия смотрела на такие шалости «сквозь пальцы». По мнению партийной верхушки, у нас в СССР старательство изжило само себя, устарело со всеми своими формами только к 1950 году. Тогда в результате «небывалого экономического развития страны» появился закон об отмене старательства.

Но наше семейство жило в блаженном ничего не знании. Нас все треволнения предвоенной эпохи просто не касались. Война? Какая война?

За паникерство просто сажали.

Бывают зимы, когда наваливает столько снега, что он лежит до конца апреля. Так было и теперь. Приближались первомайские праздники, а во дворах, на берегу Ушайки еще лежал снег. Он, правда, осел, стал рыхлым и ноздреватым, но его было еще много. И тогда в наш двор высыпали стар и млад, чтобы к первомайскому празднику очистить все вокруг. Снег мы собирали в стоявшей на санях здоровенный короб, затем вывозили к Ушайке и там на берегу сваливали.

Я тоже суетился, рьяно орудовал лопатой и думал о том, что своими руками укорачиваю зиму. Мне было немножко жаль, что она кончалась. Есть в ней немало прекрасного — катание, например.

Еще в прошлую зиму я катал Нюрку Прасковьеву на санях и представлял ее Гердой из сказки. А в эту зиму она уже выросла такая краля, что в санки не поместится. Какая уж теперь из нее Герда!

Теперь всю зиму я катался и на санях и на коньках один и представлял, что цепляюсь к саням Снежной королевы. Летит мимо кошева, прицепишься к ней длинным проволочным крючком, мчишься в темноте, так, словно это не ты движешься, а мимо пролетают желтые пятна далеких и близких окон. Кошевка в несколько минут унесет тебя на другой конец города. Куда она поедет, куда свернет — неизвестно, в этом-то вся и прелесть.

Подвода — хуже, но тоже ничего. Бывает мороз такой, что туман кругом, но издали слышишь: полозья скрипят, лошади всхрапывают. Выныривают из тумана закуржавевшие лошадки. На первых санях сидит возница и из глубины громадного тулупа покрикивает лениво и важно: «Н-но!». Вторая лошадь за узду привязана к первым саням, следом третья лошадь и так далее. Иногда подвода бывает в пять-шесть саней, цепляйся смело, если хозяин и заметит, то всегда успеешь убежать. Только подводы движутся медленно, а мы любим скорость, хочется куда-то лететь, мчаться, чем быстрее, тем лучше.

Надышишься морозным воздухом так, что кажется — сам весь из воздуха состоишь, идешь домой с одним желанием: упасть в постель, а на снегу возле дома словно кто желток разлил, это — фонарь, освещающий табличку с номером дома… В мороз дрянные лампочки лопаются, как мыльные пузыри, меняют их часто.

А теперь мы увозили со двора остатки зимы. Дядя Порфирий так работал ломом, что ему стало жарко, он скинул полушубок, остался в одной майке, тело атлета в прошлогоднем загаре, как шоколад. Нюрка Прасковьева смотрела так, словно ей хотелось откусить аппетитный кусочек. Моя мать с крыльца крикнула:

— Порфишка! Сдурел! Оденься сейчас же!

А дядя никакой простуды не боится. Да и тепло было. Хоть и снега еще много, но солнышко пригревало, с сосулек капало, позванивало: тень, тень, тень! И мне, вспомнилось, что все последние вечера у нас дома почти такой же звук был слышен. Это отец доделывал свои музыкальные часы. Иногда он засиживался до поздней ночи, и, уже засыпая, я слышал, как у него на верстаке что-то позванивало: тень, тень!

Дядя Порфирий разогнал короб со снегом, сам стал на запятки и мчался с санями под уклон. На берегу короб перевернулся, шоколадное тело скрылось в снегу. Затем дядя выскочил из снежной каши и вприпрыжку повез пустой короб обратно. Схватил с воткнутой в снег лопаты свитер, стал растираться, полушубок зажал между колен. Нюрка тут как тут. Подошла и сказала ласково:

— Дайте, Порфиша, подержу…

Ох, лиса! Ох, лиса! Хитрющая!

Следующий короб доверили везти нам, мальчишкам. Мы с Здысемь стали на запятки, оттолкнулись ногами. Сани ехали все быстрее. Приближался откос, по которому мы могли съехать на лед.

— Ванте, тормози в лапте! — вдруг завопил Здысь и спрыгнул с саней. А я остался. Я мчался дальше, мог бы на лед скатиться, но стоявший на берегу парнишка из соседней усадьбы, Митька Кротенко, крикнул мне, предупреждая:

— Заушаечники!

Так у нас называют тех, кто за Ушайкой живет. Зимой у нас с ними вражда: если мы к ихнему берегу подойдем, они нас ловят, они к нашему берегу подойдут — мы их ловим. Могут по шее дать или веревочку, которой коньки подвязаны, перерезать, ковыляй домой и коньки в руке неси. Иногда мы собираемся в отряды и обстреливаем друг друга снежками.

Заушаечники возле самого нашего берега около парнушки суетились. Парнушку эту, как только станет лед, строят на реке Дюша Метелкин с отцом, а весной раскатывают по бревнышку и увозят к себе во двор. Зимой в ней печка-буржуйка топится, во льду две продолговатые проруби, по краям положены доски. Женщины встают на них коленками и полощут белье.

Вода в проруби ледяная, но от белья валит пар, и кажется, что — кипяток. Я раз руку туда сунул, мать заругалась: утонешь! А в прорубь свалиться здесь и вправду просто. Однажды мать Жорика Здыся, тетя Агаша, поскользнулась и — в прорубь. Думали — конец ей, но у Дюши все предусмотрено: он за парнушкой большую полынью продолбил, чтобы упущенное белье ловить, в нее тетя Агаша и выскочила.

Проруби зимними ночами сильно обмерзают, их каждое утро заново кайлить надо. Зато и драл Дюша за вход в парнушку с каждой хозяйки по рублю. Зайди кто бесплатно, так он, пожалуй, и утопит. Теперь он должен был парнушку разобрать, ведь скоро лед тронется, да, видимо, не успел.

Заушаечники сдирали с парнушки доски, кричали:

— Соломы тащи! Поджигай гадскую парнушку!

Понятно, что они так хотели Дюше насолить. Он как в мальчишечью игру вмешивается? Поймает заушаечного пацана, ага, мол, вражеский лазутчик! Снимет с него шапку и коньки, потом на толкучке загонит. Дюша своего не упустит!

Здысь как спрыгнул с саней, так меня не предупредил и исчез куда-то. Пока я оглядывался, эта шестерка малолетняя появился вместе с Дюшей. Дюша опух с похмелья, волосы из-под шапки в разные стороны клоками торчат, а в руке — ружье.

Дюша поднял ружье и стал на заушаечников наводить.

«Что ж это такое⁈ — подумал я. — Это ж не снежки, не игра! Как же можно в живых людей стрелять?»

Смотрю, Здысь улыбнулся:

— Пимы сними!

— Зачем это? — спросил я.

— Сердце твое будем искать, оно теперь у тебя в пятке!

Хотел я ему тоже что-нибудь такое ответить, но тут прибежали к берегу отец и дядя. Дюша увидел их, ружьем замахал:

— Не подходи ближе чем на два с половиной шага!

Дядя подвигался бочком:

— Чего ты? Я ведь только посмотреть — какого оно калибра! — Вдруг, обернувшись, дядя воскликнул: — Ой! А с парнушкой твоей что стало!

Дюша посмотрел в сторону парнушки, в этот момент дядя ловко выбил у него ружье, сделал подножку, сел на Дюшу, отделил ствол от приклада и начал этим стволом Дюшу лупцевать:

— Не пу-гай де-тей! Парашечник! Зря форс не гни!

Потом дядя размахнулся и отправил ствол в прорубь, туда же бросил и приклад. Побитый Дюша, суетясь, искал в снегу шапку, всхлипывая, говорил дяде:

— Попомнишь… Такое же купишь, не то, не я буду…

Дядя посмотрел Дюше прямо в глаза:

— Я тебе корову куплю без рогов и хвоста. Понял? Потихушник! Сундук деревенский!

Мать тоже прибежала на берег, потянула отца и дядю за рукава. Я пошел за ними. Мать говорила:

— Надо было милицию вызвать, а самим не ввязываться. Он потом знаете что может устроить⁈ Это ж баклан, бандит настоящий!

Дядя Порфирий ее успокаивал:

— Я таких губошлепов много видал и через забор кидал!

Мать рассердилась:

— Тебе лишь бы кулаки почесать! Всегда во все такие дела надо ввязаться!

Дядя вздохнул и скромно сказал:

— Что же поделаешь, если я, может, единственный тут мужчина, на всей этой Ямской улице. Приходится соответствовать.

Мать прищурилась и ответила:

— А мне кажется, что ты на этой улице единственный трепач.

Но вот наступил праздник Первомая, и мать сама смогла убедиться, что зря так про дядю говорила, что второго такого мужчину не только на нашей улице, но и во всей артели «Вперед», а, может, и во всем городе не найти.

Каждый коллектив на демонстрацию собирался возле своего учреждения. Возле конторы артели бытового обслуживания населения «Вперед» собрались фотографы, портные, парикмахеры и часовщики. Мастера из «Точмеха» держались вместе, кучкой. Инин деловито завернул рукав пиджака и стал проверять время. А на руке у него — штук десять часов, одни над другими.

Не для хвастовства. Этого дело требует. Бывает, что часы висят на гвоздике или лежат на верстаке и ходят отлично, а выдадут их клиенту — они или спешить или отставать начинают, а то и совсем станут. Вот и считается лучшим способом проверять часы на руке.

Отец оправлял красный бантик на лацкане пиджака, дядя шутил, отбивал на тротуаре чечетку черными ботинками, которые были так начищены, что в них можно было смотреться, как в зеркало.

Когда все работники артели собрались, председатель товарищ Ельцин и технорук стали думать, кому дать знамя нести. Технорук сказал, что передовику, но товарищ Ельцин не вполне с ним согласился. Передовики-то бывают разные. Скажем, горбун Инин — передовик, но если дать ему знамя нести, никакого политического эффекта не будет. Надо, чтобы труженики видели, что это, действительно, идет артель с гордым названием «Вперед». Знаменосец должен обладать хорошей внешностью. Пусть даже это будет не совсем передовик. Тут выяснилось, что стройнее и мужественнее дяди Порфирия во всей артели мужчины не найти.

— Только тебе переодеться нужно в спортивный костюм, — сказал товарищ Ельцин.

Любят спорт в СССР, и крепко любят. Особенно футбол. Любят по политическим причинам, или, может быть, правильнее сказать, по аполитическим. Футбол — самое доступное, самое оживленное зрелище, к которому никак не прицепишь принудительного ассортимента советской пропаганды.

А эти привески агитпрома есть везде и всюду: и в музыке, и в парадах, и в кино, и в театрах. Даже на матчах бокса всегда найдется «предварительный оратель», который будет рассказывать перед началом о том, как-де в Америке линчуют негров после их матчей с белыми; если негр победил — линчуют его из злобы, если побежден — от избытка радостных чувств.

Тут же кладовщик принес спортивные брюки, а курток не было. Дядя сказал, что может идти в майке. Когда он снял рубаху и все увидели его бицепсы, то поняли, что лучшего знаменосца быть не может. Правда, крокодил, кусающий себя за хвост, из-под майки был виден, но самую малость, только хвост и зубы, так что, кто эту татуировку раньше не видел, тому ни за что не догадаться, что там дальше — под майкой.

Началась демонстрация, и дядя шел впереди колонны, высоко держа знамя артели «Вперед», и на него глядели толпы людей. Мы с матерью тоже смотрели. Отца мы так и не увидели, он на людях стесняется, поэтому в центре колонны спрятался. Инин же, наоборот, вылез в первый ряд, хотя его никто об этом не просил, шел вслед за дядей Порфирием и смотрел в небо, изо всех сил размахивая руками.

Рядом с ними шел Мельников. Это наш официальный городской олигарх советского разлива. Он состоял в нашей артели главным механиком и одновременно начальником пошивочного цеха. Техник-машиностроитель, Мельников был знающим, дельным специалистом, ценимым артелью, пользовался положительной репутацией в правлении и в городских организациях.

Артель, выпуская ширпотреб, план перевыполняла, а себестоимость была ниже плановой. В успешной работе крылась заслуга и главного механика, который по обеим должностям и с премиальными законно зарабатывал свыше двух тысяч в месяц — ставку кандидата наук, что совсем не плохо для техника.

Впрочем все познается в сравнении. Средняя зарплата рабочего — 240 рубликов. На руки после налогов, профсоюзных, партийных и комсомольских взносов, а так же обязательной подписки на госзаймы, в размере трети оклада, получишь рублей сто двадцать. «Старый » автомобиль «ЗИС» для физического лица в продаже стоит 29.000 рублей. Не удивительно, что у советского населения не имеется личных автомобилей!

Но и пролетарии не сильно завидуют таким олигархам и партийным вождям. Вожди и начальники так часто менялись, что люди даже не успевали запоминать их фамилии. Куда они исчезали люди тоже не интересовались. Известно куда — Аист приносит, а Черный Ворон уносит!

С инженерами дело обстоит еще хуже. Теперь инженеру живется не так чтоб очень сладко — ответственность адова: чуть что — а подать сюда Ляпкина-Тяпкина! Ага, недосмотрел, голубчик, а то и навредил, может быть? Тут тебе контрреволюция экономическая и готова: пожалуйте бриться — за ушко, да в лагерь. Нет уж, Бог с ним! Такого нам не надо. Несколько лет учиться в институте, чтобы через пару лет работы загреметь на Соловки, став частью вечной мерзлоты и статистики в графе «пропал без вести», это не для нас.

Выкорчуем с корнем «гнилую интеллигенцию»! Вон центральная пресса пишет, что арестованный ветеринарный врач Московского военного округа был расстрелян за то, что погубил 25 тысяч лошадей из конного состава армии, путем инъекций им токсинов. Лично смертельные инъекции животным делал гад! Потому что «умник». А все «умники» поголовно ненавидят Советскую власть!

В стране есть еще много «полутроцкистов, четвертьтроцкистов, троцкистов на одну восьмую, людей, которые им помогают, не зная об этой тайной террористической организации». Это я тоже привожу цитаты из советских газет. Кругом враги!

После колонны наших сотрудников прошли колонны других рабочих, и я гордился своим городом: сколько здесь разных предприятий! Работники спичфабрики пронесли огромную, сделанную из бревна спичку, картонный язык пламени поджигал картонную бочку с порохом, на которой сидел капиталист в дергачевском цилиндре.

Однажды, на нашей спичечной фабрике рабочих попросили избрать новый рабочий комитет тайным голосованием. Каждому из сотрудников, когда они приближались к ящику, передавали запечатанный конверт и предлагали бросить его через отверстие в ящике. Недавно приехавший из деревни парень по имени Василий с простецким видом открыл конверт и стал изучать содержимое.

— Эй, — закричал старший по выборам, — этого нельзя делать.

— Но я хочу знать, за кого голосую, — объяснил рабочий.

— У тебя не все дома, — объявил старший мастер. — Пора бы знать, что в Советском Союзе голосование тайное!

Перед колонной завода «Металлист» везли знамя на настоящем мотоцикле рабочие, видно, его сами собрали, потому что одно колесо у него блестело никелем, а другое было черное, мотоцикл стрелял, как пулемет, и обдавал улицу сизым ядовитым дымом.

Затем прошли колонны фабрики карандашной дощечки, лесозавода, канатной мастерской и дрожжевого завода. Мне показалось, что запахло дрожжами, вспомнилось красное кирпичное здание на окраине города: там ничего не стучит, как на других фабриках, тишина, и из окон-бойниц идет такой запах, что дышать легко и приятно. Вот так пахнут дрожжи, когда их не одна осьмушка, а целые тонны. Некоторые старушки-веселушки специально приходят к дрожжевому заводу подышать, чтобы бодрее себя чувствовать.

Мы с матерью пошли к памятнику погибшим борцам: за площадью, в сквере — каменная игла, и на ней фамилии людей, которых когда-то колчаковцы здесь расстреляли. Через некоторое время сюда подошли все работники артели во главе с товарищем Ельциным. Партийной отрыжкой канцелярско-бюрократического руководства. Тот положил к обелиску букет, снял шляпу, постоял, а потом задумчиво сказал:

— И я мог быть тут…

Все стали его просить, чтобы рассказал, как дело было, но он не захотел. Многие и так знают. Хитрый еврей взбаламутил кучу людей, все эти «пархатые голодранцы» погибли, а он каким-то чудом выжил. Потому что в самый критический момент исчез. Испарился. Он рассказывает, что его пулями ранили в грудь и все приняли его за мертвого.

Но Томск — город маленький. В бане или летом на речке все могли убедиться, что на груди бравого товарища Ельцина никаких следов от пулевых ранений нет. А те шрамы от старых царапин, что товарищ Ельцин выдает за следы пулевых ранений, к делу не относятся.

Вот так. Кто-то давно в земле гниет, чтобы кто-то теперь в председателях заседал. Сладко ел и сладко спал. Хорошо, что могилу борцов за свободу России придавили таким тяжелым камнем! Если бы они на минуту встали из могилы и оглянулись кругом, то они пожалели бы свою кровь, пролитую за идеалы русской революции. Подготовляют революцию идеалисты, выполняют ее фанатики, а пользуются — подлецы!

Ничего! Всех богатеев-шкурников до моего рождения изгнали, значит, мне огорчаться теперь нечего, больше никому в скверах памятников ставить не придется. Разве, что жертвам НКВД.

В праздничные дни у нас в городе все жители вывешивают флаги, даже старорежимная бабка Федоренчиха лично укрепляет на своей избе красный флаг. Флаги на ветру полощутся, щелкают. На улицах всегда есть на что посмотреть. Вот в витрине книжного магазина сделали шалаш, и возле костра Владимир Ильич Ленин склонился над блокнотом, что-то пишет. Языки костра шевелятся, как настоящие.

Над технологическим институтом лампочный паровоз крутит колесами. В витрине у рыбников сидит картонный рыбак с удочкой, поплавок в маленьком озерке покачивается. Рыбак сидит, сидит, потом р-раз! — на крючке сверкает настоящая рыбка!

Отец в этот праздник тоже сделал горожанам сюрприз. В окне часовой мастерской кузнецы стучат по наковальне, которая установлена на земном шаре. Они людям счастье куют. Их, по рисункам художника Печенегина-Томского, из фанеры и папье-маше сделали воспитанники «Испра», а двигатель мой отец с Геной Бабарыкиным изобрели. Внутри спрятаны два граммофонных механизма.

Диски вращаются, приделанные к ним штифты нажимают на рычаги, приводят кузнецов в движение. Пока у одного механизма пружина раскручивается, другой надо заводить. То есть необходим и живой двигатель.

Часовщики решили дежурить по четыре часа каждый. Сейчас отцова очередь. Мы входим в мастерскую, а там — все точмеховцы. Мастера сегодня такие нарядные: у каждого на пиджаке алый бантик, все аккуратно причесаны, кроме, разумеется, Андрона, ведь лысину не причешешь.

— Что ж вы здесь? — осведомляется отец. — Вам дежурить еще рано. Неужели не надоело в мастерской?

— Да, так вот, как-то… — отвечает за всех Инин, — когда сидишь, работаешь, конечно, конца смены ждешь… А теперь праздники, вроде куда угодно идти можно, а ноги сами привели в мастерскую.

— Не в мастерской дело, — раздумчиво говорит Богуславский, — мы, как старые супруги, ругаемся, ссоримся, того нам не хватает, этого, а разлучи нас на неделю — с тоски помрем.

— Одним словом — рабочий класс! — подводит итог Инин.

— Какие мы рабочие! Мы же, понял, ничего не производим. Ремесленники мы, понял, вот кто! — презрительно оттопыривает нижнюю губу Штокневич.

— Как это не производим⁈ — обижается отец. — Ты зря не говори. Часов пока выпускают у нас мало, не каждый труженик может новые купить. Мы ему из старья сделаем — значит, хорошее настроение произведем, он вовремя придет и на работу, и на свидание. Только делать нужно так, чтобы часы точно шли, не отставали на пятьдесят лет. Ясно?

— Вы, понял, всегда на Штокневича бочку катите, он у вас всегда виноват, — обижается Андрон.

— Это так, к слову, — начинает крутить ручку отец. — Знаете, братцы, может, наша мастерская через десять лет в небольшой заводик превратится. Завод хорошего настроения. А? Звучит?

— Верится с трудом, — качает головой Богуславский, — до завода нам еще как до небес.

— Ну, выпуск часов, конечно, мы не осилим, а ты представь завод по ремонту бытовой техники. Белое здание, два десятка мастеров, станки. Что мы сейчас можем? Часы, гравировку, ну, камешек в колечко вставить. А пишущие, швейные машины кто у нас чинит? Старушка очки разобьет — куда обратиться? Бабарыкин будет по совместительству киноаппараты налаживать, кино каждый день смотреть будем, — мечтает отец.

Да, отец не зря у начальства новые станки и приспособления выбивает. Недавно сам граверное дело изучил и Бабарыкина натаскивал. Надо вам надпись на часах — приходите в «Точмех». Сначала металл покроют воском и пишут иголкой, потом в царапины кислоту пускают, а когда она металл выест, подправляют буквы резцом-грабштихелем. Над такой надписью полдня просидишь, зато она на всю жизнь останется, не то, что какие-нибудь каракули в тетрадке.

Инин с ловкостью фокусника извлекает из-под верстака бутылку шампанского.

Хлопнула пробка. Зазвенели колпаки. Отец выпил свою порцию и вдруг прислонил свою руку к уху Инина:

— Слышишь, Василий Андреевич?

— «Интернационал»! — восклицает Инин. — Здорово!.. Но… постой, откуда такие часы, какой марки?

— Наша марка, марка «Точмеха», — смеется счастливый отец.

Мастера один за другим подходят послушать его музыкальные ручные часы. Никто из них не знает, сколько бессонных ночей провел отец над этой штукой, никто не знает, сколько раз он бегал на Подгорную улицу к знаменитому баяно-гармонному мастеру Броневому, настраивал там маленькие штифтики, которые простым глазом, без лупы, не увидишь. Каждый такой стальной штифтик, соприкасаясь с особой шестеренкой, издавал определенную ноту. Тысячи штифтиков сточил и выбросил отец, прежде чем мастер Броневой одобрил звучание.

Ручные или карманные часы, которые каждую четверть часа играют какую-либо мелодию, называются репетиром, это большая редкость. Их выпускала только одна швейцарская фирма и то недолго, видимо, выпуск таких часов обходился слишком дорого и был экономически невыгоден.

Но часов, которые играют «Интернационал» и сделаны вручную, еще не было. Мастера не знают, сколько работал над этими часами мой отец, но они понимают, чего это стоит! Они радостно пожимают руку отцу. Отец тоже улыбается:

— То ли еще будет, друзья, такое ли мы еще сумеем сделать. Если… если все будет хорошо…

На следующий день. В казенной комнате, обставленной преднамеренно-безлично, находятся два человека. Один сидел за письменным столом, другой — перед столом, в профиль, лицом к окну. Окно затянуто плотной шторой. Синяя бумага скрывает частую решетку.

— Скажите, Штокневич, кого вы по нашему заданию еще вербовали для германской разведки?

— Больше я никого не вербовал, — не торопясь, ответил Штокневич. Он сидел, положив руки на колени. На лице безразличие. Он просто выполняет свою часть сделки.

— Больше никого…

— Однако в своих предыдущих показаниях вы упоминали, что Бродский, Брелихман, Абдулин, Николаев, Джура, Сулейма, Гаминский, Ханутдинов, Клоткин и Ступин были людьми, которых вы намечали завербовать для «германской разведки», но не сумели. Верно ли это? — спросил следователь.

— Да. Совершенно верно. Предполагал, но не сумел их завербовать. Народ пошел нынче пуганный. Явись к нему сегодня агент любой разведки, и он сдаст его «куда нужно» со всеми потрохами.

Следователь пишет протокол, потом бормочет сквозь зубы: «Это какой-то трюк. Все равно они все шпионы».

— А откуда эти люди вам известны? — задает чекист новый вопрос. — И почему вы наметили именно их для вербовки?

— Я их знаю давно. — Штокневич говорил без выражения, без интонаций. Таким голосом иные диктуют текст скучного делового письма. — В своем большинстве они не только настроены против советской власти, они валютчики. Они скупают золото, бриллианты и всякую контрабанду.

Следователь спросил:

— Откуда контрабанда?

— Контрабанда? От мусульман-кажаров, фамилии которых остались мне неизвестными.

— Уточните, что значит кажар?

— В Баку и Красноводске так иногда называют персов, иранцев.

— Хорошо. Итак, вы хотите сказать, что намеченные вами для вербовки люди — жулики, проходимцы, морально и общественно разложившиеся субъекты? Так вас можно понять?

— По-вашему это так.

— А по-вашему?

Штокневич не ответил, будто не слышал вопроса.

— Хорошо, — согласился следователь, — можете не отвечать. Теперь, Штокневич, расскажите о каждом из них.

Голос следователя журчит так сладко… Но не стоит этим обольщаться! Арсенал «мер воздействия» в этом направлении очень разнообразен. Часто пускаются в ход угрозы и ареста, и расстрела, и высылки ваших родных и друзей, снятие с работы и пр. и пр., и все это с соответствующим оформлением — криком, ругательствами, угрозой револьвера и т.д.

Тусклый голос допрашиваемого принялся низать слово за словом:

— Джура Порфирий. Ему лет за тридцать. Работает вместе со мной в артели «Точмех», около универмага на улице Ленина. Сам живет на улице Ямской. От него пахнет старым режимом. Я знаю его с тридцать девятого года. Он явно занимается скупкой золота и драгоценностей. Могу поклясться, что лично при мне он брал у разных лиц, особенно у прибывших тогда с Западной Украины, золотые часы, золотые вещи, бриллианты, носильное платье. Сулейма и Клоткин говорили мне о нем то же самое. Джура настроен антисоветски. Он накопил большие средства.

— Дальше.

— По валюте и золоту Джура поддерживал связь с каким-то стариком по имени Прохор, который живет, кажется, где-то около главного базара. В прошлом этот старик был очень богатым человеком. Сейчас занимается золотом, бриллиантами и валютой.

— Дальше.

— Абдулин Измаил. У него парикмахерская на Кооперативной улице. Я знаю его как скупщика и продавца валюты, золотых вещей и контрабанды. Я сам торговал у него в марте сорокового года валюту и взял пять американских долларов. Еще он предлагал мне купить заграничные отрезы на пальто и костюмы. В свою очередь, я предложил ему австрийские золотые шиллинги, две штуки, но мы не сошлись, помнится, в цене. В разговоре со мной он так часто и так много проклинал советскую власть, что я, право же, не могу всего припомнить.

— Продолжайте.

Вопросы и ответы, выраженные казенно-официальным языком, очищенные от шелухи лишних слов, сухие, точные, не допускающие двойного толкования…

— Сулейма Тарас. Он тоже живет где-то на улице Островского. Рабочий, имеет от завода квартирку: комната, кухня, чуланчик, коридорчик, передняя, — не слишком-то удобную, тесную для разрастающейся семьи, зато живет «у себя». Ему лет под сорок. Говорят, когда-то его судили за валюту. Он энергичный маклер по валюте, золоту, камням. У него обширные связи. Мне известно: у него была большая партия американских долларов. Сорок долларов. Я хотел взять ее, но мы не сторговались.

— Когда это было?

— Это? Позвольте… В конце тридцать девятого года. У Сулеймы есть связь с каким-то кажаром-контрабандистом. Я не видел этого кажара. Он снабжал Сулейму дамскими часами. Сулейма не скрывал от меня своих антисоветских взглядов.

— Дальше!

…

Дела идут, контора пишет!

Шестеренки правосудия работают медленно и неуклонно. К лету фигурантов дела «германских шпионов» обязательно оформили бы и осудили. Во избежание. Но тут все силы НКВД в области были переброшены в сельскую местность. Началась компания борьбы с диверсантами. По мнению начальства в Москве, вражеские диверсанты обязательно кучами кинутся в Томскую область. Чтобы поджигать колхозные скирды с соломой. И этим обрушить экономику советской страны. Пришлось показать злобным ворогам кузькину мать без трусов.

Так что дело временно отложили до середины лета. Но, как говорится в дешевых уголовных романах, мы забегаем вперед.

Лето обещало быть прекрасным. Несмотря на все материны опасения, я успешно окончил четвертый класс. Нет на этом этапе для меня в школе никаких трудностей! Значит, летом можно отдыхать спокойно. К тому же, мне уже 11 лет. Еще 7 лет и стану взрослым. Скорее бы!

Мы собирались выходные дни проводить в лесу, в тайге, у реки.

Еще зимой один клиент, которому отец починил часы, подарил нам шестимесячного боксера по кличке Виконт. Щенок рос быстро, не по дням, а по часам, и теперь превратился в изрядного пса. Виконт нравился матери тем, что носил в зубах с базара сумку с продуктами. Принесет сумку к нашим дверям, сидит охраняет. Почуют собаки мясо, начнут подкрадываться, он цапнет какую-нибудь псину за бок, все пускаются наутек. Я даже его не науськивал. Такая собака не нуждается в науськивании. Ее толкает на все эти проделки врожденный инстинкт, так сказать, первородный грех.

А сам Виконт, хоть торт в сумку положи, ничего не тронет. Он вообще очень дисциплинированный. Мы раз утром из дома ушли, вернулись только вечером. Соседи говорят:

— Ваш Виконт часа четыре уже под дверью скулит.

Только мы дверь открыли, он выскочил во двор и к столбику бросился. А в комнатах было чисто. Не нагадил.

С виду наш пес не красавец и сам об этом хорошо знает. Мать, бывало, мизинцем себе нос задерет, указательными пальцами кожу под глазами оттянет, а Виконт из себя выходит, понимает, что она его изображает.

К войне я немного подготовился. Под полом у меня уже спрятано 8 бутылок с сахаром. А на каникулах я стал сухари сушить. Вернее сухарики. Сказал отцу, что узнал рецепт соленых сухариков и хочу 1 сентября ребят из нашего класса угостить. А пока понемногу на сковородке, на примусе, хлебные остатки перерабатываю. Уже килограмма три засушил и на гвоздь в стене мешочек повесил. Знаю, что всего этого мало, но хоть так. С ребенка какой спрос? А взрослого могут быстро в кутузку засадить. За паникерство, за пораженчество, за преклонения перед Западом, выразившееся в покупке на рынке импортной бритвы «Жиллет». Народ бдит, следит друг за другом.

В один из выходных собрались мы отдыхать за реку, за Томь.

Встали рано, едва солнце сквозь сад пробилось к нам в окно. Все были вялые, заспанные, но спешили. Виконт же был совсем бодрым: бегал по комнате, подгавкивал, бросался под ноги, мешал. Как он догадывается, куда люди собираются? Ведь он человеческой речи не понимает? Но вот отец скомандовал: «Виконт, штиблеты!» Он кинулся под кровать и тут же принес коричневые. Отец их отшвырнул и уточнил: «Желтые». И вот чудо: Виконт выволок за шнурки из-под кровати желтые штиблеты, хотя там стояли еще и черные. Умная собака.

Вообще Виконт иногда бывает совсем как человек, даже причуды у него свои имеются. Заведем граммофон, если вальс звучит, он только хвостом повиливает, нравится ему, но стоит завести фокстрот, он начинает злиться и лаять. Сядет возле самой трубы и будет упорно лаять до тех пор, пока пластинка не кончится.

Мы дали Виконту нести две сумки с продуктами, отец их связал веревочкой и повесил на спину пса. У нас у каждого было в руке по корзине, в которых лежали рыбачьи снасти, байковые одеяла, полотенца, чашки, кружки и всякая всячина.

На улице пахло черемухой, тополиным листом, деревянные тротуары были покрыты разноцветным мхом, в щели острая зеленая трава пробивалась.

Недалеко от нашего дома сидела бабка Федоренчиха, в стеклянной баночке с водой у нее плавали кусочки «серы». Это что-то вроде сибирской жвачки. Каждый комочек, розовый, аппетитный, насквозь на солнце просвечивал.

— Берите, милашки, по гривне комочек, листвяная, сладкая! — тянула бабка.

Отец, сунул ей рубль и всех нас наделил серой. С избытком.

Вышли на центральную улицу, мать серу выплюнула:

— Придумали гадость разную жевать, как верблюды… А ты чего глотаешь? Хочешь, чтоб желудок изнутри слипся⁈

У пристани толпилось много таких же, как мы, отдыхающих. Они бросались к каждой подходившей к берегу лодке, отталкивали друг дружку, отчаянно шумели. Всем надо поскорее попасть на другую сторону реки, чтобы занять хорошее место. Перевозчики это понимали и повышали цену за перевоз.

— Побойся бога, Кабан! — ругала владельца лодки толстая женщина. — Деньги отдашь и вместе с твоим корытом на дне будешь. При таком риске и рубля хватит.

— С тебя с одной надо пятнадцать целковых брать, по твоим-то габаритам! — отвечал находчивый Кабан.

Мы дождались более надежную лодку. Около нее тотчас началась свалка. Все хотели занять место на «гребях», потому что гребцов перевозят бесплатно, сам перевозчик на корме сидит, правит, а двое пассажиров должны грести. Мы на «греби» не стремимся, не крохоборничаем, нам бы просто сесть. Дядя Порфирий с двумя корзинами рванулся вперед, его хватали за полы пиджака, а он огрызался:

— Чего надо? Перевозчик — мой тесть! Неужели родного зятя он не должен посадить в первую очередь?

Я думал, перевозчик дядю разоблачит, что он не зять, но тот только ухмыльнулся. Дядя сразу занял место и на нас:

— Мотя! Саня! Скорей — сю-да!

Мы тоже лезли в лодку, нас отталкивали:

— Зять влез, а теперь еще и теща!

— А собаку-то, собаку — куда? Всех перекусает! Перевозчик, куда смотришь!

Узнаю советских людей! Устроить скандал на ровном месте им в радость. Хлебом их не корми, только поорать дай!

Но перевозчику всех слушать некогда, ему надо деньги зарабатывать, пока народ валом валит, поэтому он оттолкнулся веслом, и лодка пошла от берега, разрезая носом прозрачную воду. Дядя Порфирий стыдил и унимал крикунов:

— Наша собака гораздо меньше вас лает.

Гребцы попались нам неумелые, наверно, приезжие, не томские, то гребли слишком «мелко», поверху, обдавали всех брызгами, то врезались веслами слишком глубоко, отчего лодка дергалась. Всё опять начали кричать, ругаться, теперь уже на гребцов. К тому же, наспех заткнутые паклей и тряпками дыры в нашей посудине стали пропускать воду. Виконт поджимал лапы и поскуливал, мать корила лодочника за то, что людей много посадил, а он с кормы лениво огрызался:

— Хто просил тебя с собакой лезть? Я собаков воопче не вожу.

Я немного струсил, потому что плаваю очень хорошо, но если вдруг потону, то все будут думать, что я плавать не умел. Впрочем, доплыли мы вполне благополучно. Правда, когда подплывали к берегу, пассажирам пришлось разуться, чтобы не вымочить обувь, а свои пожитки держать в руках на весу.

Едва лодка ткнулась носом в берег, пассажиры стали выпрыгивать, каждый во всю прыть бежал по песку и зло косился на другого. Важно успеть занять на берегу место получше, покозырней, чтобы и песчаный пляжик был, и заливчик для купанья, и кусты, чтобы переодеться, да мало ли для чего они могут пригодиться?

Отец вещи оставил нам, а сам побежал, рванул, как физкультурник на соревновании. Он беспокоился за наше всегдашнее местечко с золотым песочком, с тальниками и черемухой на берегу, еще там был очень славный родничок с холодной чистой водой. Отец в прошлый выходной спрятал на дне родничка бутылку водки и бидончик с маслом, придавил камнями, чтобы не всплыли. Добежал он как раз вовремя, потому что из кустов выскочил мужчина, увидел усевшегося на песочек отца и крикнул кому-то:

— Не-а! Тута уже сидять какие-то! Дальше надоть!

Такой уж тут закон на берегу: занято, значит занято, рядом уже никто не станет располагаться, чтобы другим не мешать. Не беспокоить.

Кто при нашем коротком лете сумеет густо и ровно загореть — тот потом осенью в баню спокойно идет: все ему будут завидовать. Вот почему мать, как только мы распаковали вещи, сняла платье, намочила в роднике полотенце, повязала им голову и легла на песок. Отец с дядей Порфирием насобирали сушняку для костра.

Дядя Порфирий под таганком огонь развел и стал баранину варить, отец уселся с удочкой прямо в воду. Пойманных окуней он нанизывал жабрами на прутик с развилкой и опускал их опять в воду, чтобы были до самой ухи живыми. Виконт ползал у воды на брюхе и подхалимски вилял задом, дескать, дай, пожалуйста, хоть самого маленького окунечка.

Я знал, что когда на веточке будет рыбы достаточно для ухи, то и Виконт получит что-нибудь. Он тогда прямо фокусы делает: подбросит рыбку, сверкнет она в воздухе, клацнет огромная пасть — и рыбки как не бывало, и кажется, что Виконт даже улыбается.

Когда баранина поспела, все собрались вокруг таганка, отцу досталась самая большая кость, он грыз ее с удовольствием. Потом жара нас разморила, мы постелили свои байковые одеяла около самой воды, где пахло мокрыми тальниками, тихонько потрескивали крыльями разноцветные стрекозы, и уснули.

Я проснулся оттого, что стали покусывать комары. Налетели целой тучей. Отец, и мать тоже уже проснулись. Мать посмотрела на отца и засмеялась:

— В китайца превратился! Вот умора!

Отца комары или мошки накусали так, что лицо у него распухло, глаза превратились в щелки. Мать смеялась, а он сердито ей говорил, умываясь:

— Подожди, может, и у тебя волдыри будут…

Она достала зеркальце и стала смотреться. Комарам все равно кого кусать, ее они, наверно, кусали тоже, но кожа у нее по-прежнему осталась гладкой, чистой.

Вдруг вокруг все померкло, потемнело. Небо застелили черные тучи, они выглядели зловеще. Мы поняли, что будет сильная гроза. Пляжники бежали к перевозу, чтобы поскорее возвратиться в город.

Только мы стали к городскому берегу подъезжать, как из лиловой тучи ударил град. Чья-то невидимая рука метала на землю громадные огненные и ледяные стрелы, и от их паденья раздавался оглушительный грохот.

— Головы, головы корзинками защищайте! — кричал отец. — Вот так град-виноград — целое куриное яйцо. Что делается!

Я одну градину в кулаке сжал — здоровенная, правда, на яйцо похожа, будто ее там наверху кто-то специально сделал. Вот бы до дому донести, показать во дворе, а то ведь не поверят. Но градина быстро уменьшалась, таяла. Обидно было, что нечем будет доказать. Я ее в бидон из-под масла сунул, может, там сохранится? Когда уже по городу шли, заглянул в бидон, а там только грязной водички немножко.

Пошумел, попугал Отец Небо для острастки, видно, и утих. Вновь посветлел лицом.

На нашей улице повстречалась бабка Федоренчиха.

— Вы знаете, что случилось? Так вы еще не знаете? Большое горе у нас.

Дома в кварталах по всей Ямской деревянные, пожары случаются нередко.

Мать испугалась не на шутку:

— Ой! Дом наш, наверно, сгорел! Вот так отдохнули! Чуяло мое сердце! — и кинулась вперед, потому что оттуда, где нам Федоренчиха попалась, нашего дома еще не было видно.

— Не беги зря! — крикнула Федоренчиха. — Целый дом ваш! Беда-то хуже пожара, уж лучше бы пожар!

— Да что ты, бабка, загадками говоришь! — рассердился отец. — Объясни нам толком.

Мать стояла бледная, а Федоренчиха опять все водила вокруг да около, наслаждаясь вниманием:

— Радуга-то, смотри, с одного красного цвета. Видал? Во-от. А черемуха ноне как цвела! На нее завсегда урожай перед бядой бывает, я так и знала… Я говорила, так оно и вышло, бяда-то и пришла.

— Да ты скажешь, старая, в чем дело?

— А чо говорить-те, война, деточки, война!

Ну вот и началось. Немцы уже с утра громят нас по всему фронту. А Красная Армия, как обычно, оказалась не готова. Воскресенье же. Все начальство отдыхает и пьянствует. А всякую инициативу уже давно зарубили. Все инициативные давно в северных лагерях сидят.

Все было гладко на бумаге, когда в Москве железным пером с чернилами по ней водили. Да забыли про овраги.

Ну, а если там генерал Павлов главным, на направлении основного немецкого удара, то дело гиблое, считай. Какой он полководец, нам известно тут. Когда последнее ученье было, он осрамился полностью. Предстал в роли неадекватной женщины, падающей в истерику при виде обычной мыши.

Зато этот балбес-генерал верный сподвижник усатого вождя. И беспощаден к врагам советского рейха. А что дуб-дубом, так все коммунисты такие. Не могут же подчиненные быть умнее самого Сталина?

Мы пошли домой, отец надеялся, что, может быть, бабка что-нибудь напутала. Дома сразу радио включили, оно играло марши разные, мы немножко успокоились: что с этой Федоренчихи возьмешь, если старуха из ума выжила? Но тут дядя Порфирий со двора пришел и тоже сказал, что, действительно, немцы нарушили договор, сам товарищ Молотов по радио выступал.

Н-да. Словно опоры дома рухнули внезапно, вмиг. Будто горы вершину кто-то снял и бросил вниз, в долину.

Вот так неожиданно окончилось для нас лето. То есть, оно, конечно, продолжалось, но нам сразу стало как бы не до него.

О том, как войска СССР были «не готовы» к войне и наши командиры «не сумели» вовремя предупредить солдат хорошо сказал Г. К. Жуков в своих воспоминаниях:

'В ночь на 22 июня 1941 года, всем работникам Генерального Штаба и Наркомата Обороны было приказано оставаться на своих местах. Необходимо было как можно быстрее передать в округа директиву о приведении приграничных войск в боевую готовность…Все говорило о том, что немецкие войска выдвигаются ближе к границе. Об этом мы доложили в 00.30 минут ночи И. В. Сталину. И. В. Сталин спросил, передана ли директива в округа. Я ответил утвердительно.

Ждали немцев. Во всеоружии. Но потом сверху решили, что «внезапность нападения» хорошая отмазка за наше неумение воевать.

Дядя Порфирий, ничего не сказав домашним, на другой же день побежал в военкомат и подал заявление с просьбой немедленно отправить его на фронт. Все же он природный казак, у него война в генах.

Мы провожали дядю, сидели во дворе военкомата, мать удивлялась, что все новобранцы в обмотках, а один дядя — в сапогах. Дядя показал себе на левую руку, потом на ноги:

— Вот здесь были часы «Омега», теперь их нет, зато есть сапоги.

— Сдурел, — сказала мать, — тебя ж должны одевать бесплатно.

— Чтоб я, потомственный казак, ехал на войну в обмотках⁈

Действительно, странно. Когда началась война, то наших советских солдат отчего-то обмундировали и вооружали по образцам конца 19 века. Солдаты шли на фронт в старом, никуда не годном обмундировании, не хватало даже обычных винтовок незаменимого образца 1891 года. Отчего становилось как-то грустно и печально на душе…

В этот момент во двор военкомата вбежала Нюрка, а за ней еле поспевали старики Прасковьевы.

Касьяновна в ноги дяде Порфирию бухнулась:

— Касатик! Отговори девку, не губи! На хронт за тобой собралась!..

Нюрка юркнула в дверь к комиссару, а дядя насупился:

— Нужны мне теперь невесты, как медведю салфетки. Чего доброго, еще сейчас Банковская с ружьем прибежит.

Распростились мы с дядей, а Нюрку не взяли, сказали — пусть пока на курсах медсестер поучится.

Отец после отъезда дяди стал мрачным, задумчивым. Ему дали броню на производстве, как незаменимому мастеру. Но вот и Бабарыкина, и Богуславского мобилизовали, остался он только с Ининым и Штокневичем. И хотя ему уже за сорок и не очень он здоров, душа у него, видимо, болела, стыдно ему было дома находиться, когда другие люди и его бывшие сослуживцы уже воевали.

А тут еще и Андрон отцу душу мотал. Пришел раз вечером, попросил по секрету поговорить. Ушли они в спальню. Андрон очень хитро к нему подъехал: сначала показал отцу свое золото — кольца там разные, рубли старинные и золотой песочек. Показал и говорит — сколько, мол, это все приблизительно может стоить⁈

Потом намекнул, что близится трудное время, возможно, карточки на продукты введут. А затем сказал, что у него когда-то язва была, но теперь, перед войной, как назло, совсем рассосалась, то есть болеть — болит, да на рентгеновском снимке ее не видно. Отец удивился: какое отношение язва к золоту имеет?

Андрон объяснил: пусть отец немножко золота возьмет, а остальное отправит Тихону; а тот пускай пришлет рентгеновский снимок с хорошей язвой и напишет справку, что эта язва гражданина Штокневича. Отец на людей кричать не умеет. И в этот раз он голоса не повысил, а, наоборот, тихо, очень тихо сказал Штокневичу:

— Поди вон!

Тот испугался, убежал, потом к нам в окно из своего сада заглядывал и говорил матери:

— Вы скажите Сане, что я пошутил, понял-нет? Я его проверить хотел, поняли?

Мать сказала, что если Андрон еще заглянет, то она его чугунным пестиком ударит. Штокневич сразу заглядывать перестал.

А как по мне, так у Андрона были все симптомы болезни печени, главный из которых — «общее нерасположение ко всякого рода труду». Беда только что советские врачи этого диагноза не признают. Иначе бы было слишком много желающих его заполучить. Впрочем, эта тяжелая болезнь легко лечится обычными подзатыльниками.

Несколько ночей отец с матерью почти не спали. До меня из их комнаты долетали обрывки разговора

— Подумай, у тебя ребенок…

— И у других дети.

— Но ты пожилой. Больной, Специалист. Раз оставили, значит — надо.

— Не могу больше ни одного дня так жить…

Из спальни до меня донеслись рыдания матери. Утром они с отцом не разговаривали, у обоих под глазами появились черные круги. Так продолжалось с месяц. А потом они вроде повеселели. Мы сходили в фотографию, снялись все вместе втроем. И на другой день пошли в тот же двор, где провожали дядю Порфирию.

Отец отказался все-таки от брони. Вот что он за мерзавец? Другие чужих детей спасают, этот же и своего бросил на погибель. Корчит из себя алиментщика.

А для кого Вин Дизель говорит: «Семья это главное»? Знает же папаша, что вся наша семья на нем одном держится, что он главная опора и бросает нас на произвол судьбы.

Господи, ну что за идиот? Чего лезть поперек батьки в пекло? Молох войны будет постоянно требовать все новых жертв.Так что каждый месяц будут потихоньку снимать бронь и призывать «бронируемых». Но хоть бы годик дома посидел, пока Красная Армия воевать научится, хоть какие-то шансы выжить бы были. А сейчас их всех комиссары в бесконечные штыковые атаки на пулеметы гонят. Как пушечное мясо.

Или папаша вообразил себя великим воином? Ага! За сорок лет, сутулый, зрение уже посадил, геморрой нажил. Прямо не боец, а мечта любого командира. Ждут его в армии, не дождутся.

Вот для кого народ говорит: «не в свои сани не садись?» Всегда нужно выступать на том поприще где ты силен, а не лезть в те сферы, где ты дилетант. На фронте боец из моего папаши получится аховый, зато в тылу он отличный мастер по миниатюрным механизмам. Прикрепили бы его к какой-нибудь «шарашке» и стал бы он воплощать в железо то, что придумали наши «яйцеголовые ученые».

Глядишь, акустическую торпеду бы раньше в строй ввели на полгода. Или авиационную ракету с бесконтактным взрывателем, настроенным на тепло двигателя или металл корпуса. В конце концов, авиаконструктор Бартини уже сейчас делает первые беспилотники. Беспилотники, конечно, пока хреновые получаются, но лиха беда — начало. Не всем же из себя камикадзе Гастелло изображать. Правда, пока люди у нас дешевле сложных механизмов получаются, так что беспилотники никому не нужны. Но все же мой папаша в сфере оборонки мог бы большую пользу принести.

А о нас с матерью он подумал? Такие катаклизмы истории сметают с лица земли не только семьи, но и политические системы, и государства, меняют политическую карту мира. Выжить в первые месяцы этой мясорубки у отца шансов никаких. Ладно бы помер героем, нас бы, как семью героя, лишний раз не трогали бы, но ведь погибнет не за понюшку табаку. Зря. И тогда нашей семейке припомнят со всей пролетарской ненавистью все хорошее. Мать начнут клевать со всех сторон как казачку-лишенку, грузить самой тяжелой работой.

А если мать не дай бог заболеет и помрет, то меня быстренько спровадят в детский дом. В «Испр». Где еще не забыты старые традиции Мельницы. И выжить мне там будет очень непросто. У советских людей происходит, в сущности, то, что бывает в волчьей или в сорочьей стае: любого подранка заедают или заклевывают свои же, единокровные.

Ах, папаша,что же ты натворил, дурья ты голова!

Не понимаю, почему наши военкоматы осаждают огромные толпы добровольцев. И почему эти патриоты потом такими же толпами сразу сдаются немцам. Немцы уже и так пленных не поят, не кормят, размещают под открытым небом в чистом поле, расстреливают всех подозрительных, а народ к ним в плен все равно миллионами валит. В чем тут секрет?

Окружение? Ну так и наши немцев окружают. В Демьянске или в том же Сталинграде. Только немцы в окружении месяцами упорно сражаются. На абсолютно чужой территории, на чужой земле. Где-то их деблокируют, где-то не получается. Но всегда это процесс долгий. А у нас чуть только кто-то узнал, что немецкие мотоциклисты в тыл зашли, так сразу сотнями тысяч бегут в плен сдаваться. Как так? Ты же на своей земле, в своем городе?

Какая тебе разница, что сзади имеется немного немецких мотоциклистов? У тебя в городе запасы на два года в осаде сидеть. Но почему-то не сидят и пару дней. Разве, что Брестская крепость. Так этот укрепрайон на полгода обороны изначально был рассчитан, а не на две недели сопротивления. А еще один укрепрайон, знаменитая по Первой Мировой Войне крепость Осовец, и дня не продержалась.

Красная Армия в первые месяцы войны начала растворяться как сахар в горячем чае. Когда наша армия отступала из Украины, то многие солдаты из местных жителей, проходя мимо родных сел, запросто бросали винтовки в канаву и шли «до дому».

«Пропади она пропадом эта власть!» — сплевывали они вдогонку отступающим частям. А некоторые, от избытка чувств, даже стреляли красноармейцам в спину на поражение.

Впрочем, и русский народ ясно показал, что у него нет никакого желания защищать Политбюро.

Странно это. И не только мне одному. Но и работникам военкоматов. В годы войны в советских военкоматах существовала специальная категория «неблагонадежных», которых не брали для военной службы. Часть из них использовалась в «рабочих батальонах». Они не получали оружия и держались подальше от линии фронта.

Это были люди у которых родственники имели слишком «тесное знакомство» с НКВД. Те же, кто лично был когда-либо репрессирован или состоял в черном списке НКВД, были заблаговременно арестованы и интернированы еще в первые дни войны. Если кто-либо из «неблагонадежных», состоящих на особом учете в военкомате, подавал рапорт с просьбой об отправке на фронт добровольцем, то он немедленно арестовывался и ссылался в лагеря НКВД.

Военкоматы слишком хорошо знали цену этому «патриотизму». Советская власть учитывает, что несмотря на все долгие годы перевоспитания, в русской душе верность отцу, матери и родной крови сильнее всей шелухи коммунистической школы. Советская политика террора привела в тупик — по советской классификации безупречно чистых и надежных граждан сегодня в СССР меньше, чем двадцать лет назад, после окончания Гражданской войны.

Как больно, грустно было смотреть в лицо отца последний раз. Хотелось получше запомнить. Хотелось заплакать, но было нельзя. Мать плакала, а мне вместе с батей приходилось ее успокаивать.

Потом мы долго торопливо шагали за строем мобилизованных до станции.

И вот на вокзале батя отдал матери свои музыкальные часы, на крышке которых выгравированы две большие буквы «А» и одна «Н», что означает Александр Александрович Николаев.

— Если что, Гришке отдашь, но только когда он сам станет Григорием Александровичем, чтобы, значит, этим часам полностью соответствовал…

Мобилизованные быстро погрузились в красные товарные вагоны. Паровоз длинно загудел, и эшелон тронулся. Мы с матерью побежали за вагоном, но поезд нас сразу же обогнал. Было видно, что из открытой двери уезжавшие махали нам руками, но где там руки отца — разобрать уже было невозможно. А потом и вагон, в котором находился отец, скрылся за поворотом.

Мы долго сидели на скамье у вокзала. Мать ноги не держали. Она уже не плакала, только вздрагивала. Долго сидели. Потом она встала, оперлась на меня, и мы пошли домой. Мне же приходилось улыбаться. С безысходностью человека, обреченного всю жизнь жить среди безнадежных идиотов.

Если хотите знать мое мнения, то я считаю, что это личная война Сталина. Поэтому для обороны страны надо в первую очередь усатого диктатора расстрелять. А тот кто этого не делает тот и есть пособник гитлеровцев. Ведь без помощи Сталина Гитлер ни на кого напасть бы не сумел. Вообще.

Когда в 1933 году Гитлер пришел к власти, то первым делом фюрер устроил военный парад. Это было жалкое зрелище. Перед зрителями прошла рота солдат и проехало несколько мотоциклов. Это было все, что могла показать миру Германия. После Первой Мировой войны ее армия сократилась до ста тысяч человек, в вооруженных силах не имелось ни военных кораблей, ни танков, ни самолетов. Страна была в долгах, как в шелках, и вся промышленность принадлежала американскому капиталу.

Более того, страна была раздроблена. Данцинг был «вольным городом», а Саарбрюкен — «вольной землей». За Рейном на сотни километров вглубь страны тянулась «де милитаризированная зона». Немцы туда не могли заводить свои войска, а вот французы — пожалуйста. И французы постоянно этим пользовались, как только выплаты им репараций запаздывали. И немецкая армия не могла сопротивляться врагу даже на родной земле.

Сталин здорово помог Гитлеру. Немецкие летчики и немецкие танкисты осваивали военное мастерство на советских полигонах. Вагонами в Германию направлялось стратегическое сырье. А как я уже упоминал, без русской платины в Германии не могла выстрелить ни одна пушка, ни одна винтовка.

Первые три года Гитлер занимался внутренними делами Германии. Организовал и провел референдум в Саарбрюкине, ввел войска в де милитаризированную зону. Ограничив аппетиты французской армии. Затем фюрер занялся внешней политикой. После Первой Мировой Войны Автро-Венгрия развалилась. «Союзники» по своему хотению нарезали на ее территории независимые государства. Одни нации по чьему-то капризу стали титульными, другие — нет. Часть австрийских немцев оказались в оккупации, остальные в свободном плавании. Австрия сразу захотела присоединиться к Германии, но «союзники» тогда не позволили этому свершиться.

Но в 1936 году Гитлер решился на аншлюс. Все могло бы произойти абсолютно мирно, но Гитлеру хотелось похвалиться своей новой армией. И он опозорился. Все германские танки, которые перешли границу стали на ремонт и заблокировали дороги. Австрия не такая большая страна. Почти везде от границы до столицы Вены можно проехать в течении часа.

Так вот, к вечеру ни один германский танк, ни один грузовик, ни один германский солдат до Вены не добрался. Восторженные жители австрийской столицы вечером приветствовали с цветами только нескольких интендантов. Которые приехали в Вену на пассажирском поезде, чтобы размещать наступающие войска на квартиры. Этот огромный конфуз случился всего пять лет назад.

В 1938 году Гитлер тоже получил Чехословакию без войны. При этом, только заводы чешского концерна «Шкода» в 1938 году произвели оружия больше, чем вся огромная Великобритания, во владениях которой никогда не заходило солнце.

Воевать же германская армия начала всего два года назад. Без предварительных репетиций и весьма успешно. За два года фашисты покорили всю Европу. При активной помощи Сталина. Сталин в любой момент мог бы остановить немецкую агрессию, перекрыв поставки уральской платины.

Конечно, немцы никак не могли воевать с СССР. Единственный шанс у них был «блицкриг» — молниеносная война. То есть скопить запасец платины и за полгода разобраться с Советским Союзом. И обложить его данью. А не платить русским приличные деньги, которым самим не хватает. Чисто азиатское коварство!

Возможно, на старых накоплениях немцы могли бы повоевать целый год. Или даже полтора. И дальше сдаться…

Но что сделал Сталин после начала Великой Отечественной Войны? Вместо того, чтобы немедленно прекратить поставки платины рейху и спокойно победить Гитлера без крови, шума и пыли, усатый диктатор просто продолжал поставки. Только теперь через нейтральную Швецию. Которая теперь почему-то хотела за свои товары исключительно платину. И не хотела брать в оплату даже золото.

Конечно, несмотря на все успехи индустриализации Советский Союз не стал самодостаточной страной. И по прежнему нуждался в промышленных товарах, станках, спецсталях. Так как советское производство до сих пор хромает на обе ноги.

Тем более в 1941 году, когда заводы в европейской части СССР или были захвачены врагом, или эвакуировались на Урал или в Сибирь. А поставки «союзников» по «ленд-лизу» только обговаривались и утрясались. Они начались только с 1942 года.

Последний факт происходил потому, что западные политики вначале предрекали, что СССР проиграет войну всего за несколько недель. Так американские «стратеги» докладывали Рузвельту, что Германия будет основательно занята месяц, а максимально, три месяца, задачей разгрома России. А английские «провидцы» отводили Германии на захват СССР всего три недели. Более основательным был Риббентроп, который считал, что Россия исчезнет с карты мира за восемь недель.

Зашевелились обескураженные «союзники» только после декабря 1941 года. Тогда Гитлер впервые потерпел не просто поражение, а крупное поражение, потеряв около одного миллиона убитыми и его войска были отброшены от Москвы на 240–280 километров. Впервые с начала мировой войны Гитлер из победителя превратился в побежденного, да еще с такими потерями. Всем стало ясно, что блицкрига не получилось.

То есть фактически после начала войны предвоенная торговля СССР с рейхом продолжилась. Только при посредничестве Швеции. Но давать фашистам платину? Это уже за границей добра и зла. Добро бы мы сами платину использовали на все 100%. И продавали излишки. Но нет. Нам самим платины в качестве химического катализатора не хватало. И всю войну мы воевали импортным порохом и взрывчаткой, которые поставляли нам союзники. И импорт в данной сфере составлял треть от всего необходимого нашим войскам объема.

То есть без интриг Сталина уже в середине 1942 года у фашистов наступила бы агония. Максимум к Новому году. Дальше, по прежним лекалам, они продержались бы год. Отбирали бы у европейцев централизованно необходимую ювелирку, вырывали бы бедолагам платиновые зубы. Как-то бы трепыхались. Но к началу 1944 года все бы по-любому закончилось. Скажем любимому Сталину спасибо за лишних год и четыре месяца ужасной войны.

И самое главное — какой результат от победы в войне мы хотим получить? Так как глупо победить, оккупировать половину Германии, чтобы получить к себе на шею дополнительно два десятка миллионов паразитов. Потому, что Сталин даст после войны «союзникам» обязательство, что в советской зоне оккупации сохранится среднеевропейский уровень жизни. При этом союзникам и усатому диктатору будет наплевать с высокой колокольни, что самим русским до такого уровня жизни как до Китая раком. Кого это волнует?

Что пенсии по старости сейчас являются в СССР абсолютно фиктивным понятием? Человек может прожить только работая до самой смерти или получая помощь от своих детей. А как могут помочь дети, когда они сами ничего не имеют? Что может быть гнуснее чувства твоей беспомощности и невозможности помочь тем, кто дал тебе жизнь? С пенсиями для инвалидов та же история, что и с пенсиями по старости. И умереть не умрешь — и жить не будешь. И за все это наших партийных вождей еще благодарить надо: «Наше счастье взором не окинешь…»

В побежденной Германии немцы-инвалиды проигранной войны, даже эсэсовцы, будут получать пенсию более высокую, чем инвалиды-победители. Потому что ресурсы нищей, победившей страны стараниями сумасшедшего грузина пойдут пойдут во благо проигравших «настоящих арийцев». Вот такой вот обыкновенный фашизм'! Чьи же идеи на практике все же победили?

После войны наши эшелонами гнали в Германию бесплатное зерно. Хотя в СССР был послевоенный голод, от которого умерли от 500 тысяч до миллиона человек. Из человеческих костей снова строился «фундамент здание социализма».

В то время как немцы оказались настоящими проглотами. Вы просто не представляете сколько обычный немец сможет съесть ежедневно. Он встает рано и, одеваясь, выпивает на ходу несколько чашек кофе с пятью-шестью горячими булочками. Но это еще не завтрак, а легкая разминка — за настоящий завтрак немец садится не раньше десяти утра.

В час или в половине второго немец обедает, сидя за столом часа два. В четыре он идет в кафе, где лакомится пирожными и пьет шоколад. Ест он и вечером, а вернее, непрерывно перекусывает: бутылка пива и парочка закусок в семь часов; еще одна бутылка пива и, конечно же, очередная закуска — в театре, в буфете; бутылочка белого и очередная дежурная яичница, перед возвращением домой; и, наконец, на сон грядущий, его ждет кусочек сыра или колбасы и, разумеется, глоток пива. В результате средний немец сильно похож на жирную свинью, а цвет лица у него непременно ярко свекольного оттенка.

А нужно ль это нам?

Кто-то может сказать, что я рассуждаю не по чину. Поумнее меня люди имеются. Специальные. Но совсем не обязательно быть кулинарным экспертом, чтобы понять, что мясо, которое приготовили вам в придорожном кафе — тухлое.

'Все хорошо, прекрасная маркиза,

Дела идут, и жизнь легка,

Ни одного печального сюрприза,

За исключеньем пустяка…'

Слова этой веселой песенки еще с вечера звучали во мне, а сейчас проснулся и — снова. Прилипнет такой мотивчик — не отвяжешься, хотя в последние дни не было ничего хорошего. Зима стоит такая суровая, словно кто-то недобрый узнал, что у нас топить нечем и есть нечего. И посуетился. Прибавил нам холода. По максимуму.

В нашей школе занятия шли нормально только до морозов. Было голодно и холодно. К зиме многих учителей взяли в армию, здание школы отдали под госпиталь, а учиться мы стали в старом ветхом деревянном здании. Дров во дворе этого здания не оказалось, и взять их было негде.

Дрова были нужны эвакуированным заводам и переселенцам: быстро исчезли все деревянные заборы и тротуары. Все, что можно было оторвать от домов на топливо — фигурные наличники, ставни — все шло в ход. Но дров все равно не хватало. Электричество же дают только по два часа в день и не каждый день. Нет электричества! Нет угля для печек!

Стали болеть оставшиеся в школе старички учителя, стали болеть ученики. Некоторые старшеклассники уходили в армию, другие массово шли работать на заводы, фабрики.

Не стало в школе чернил, тетрадей. Писали мы с грехом пополам на аккуратно разрезанных старых газетах карандашиками, каждый огрызок карандаша был большой ценностью. Мерзли пальцы.

Жорик Здысь принес однажды чернила, сделанные из свеклы. И, представьте, оказалось, что свекольными чернилами можно писать! Но свекла была не у всех. Вскоре и Здысю мать запретила переводить свеклу на чернила.

Продукты стали дороже всего. Верно Андрон предсказал, что вскоре все будут по карточкам выдавать. Карточная система. Рационирование. Это уже не недоедание, а форменный голод.

Сам Андрон еще задолго до введения карточной системы, сразу после сообщения о нападении врага, стал ходить по магазинам и скупать мешками сахар, соль, муку. Но он брал не только продукты. То мешок калош из магазина притащит, то ящик спичек и сумку махорки, хотя сам не курящий. Умный мужик. Сразу понял, что деньги сейчас превратятся в бумагу.

Мы же с матерью ничего не покупали. Хотя батя нам денежную заначку оставил. Мы то дядю провожали, то отца. Потом от бабушки из Щучьего письмо пришло, что Тихона призвали в армию, а тетя Наталка добровольно попросилась, чтобы ее отправили вместе с мужем на фронт. Теперь они вместе служат в одном военно-полевом госпитале.

Бабушка написала, что очень скучно ей одной и трудно, но она должна присматривать за тихоновским домом. Дескать, вернутся молодожены с фронта, им еще дом понадобится. Поэтому она не может приехать к нам. И еще потому, что Щучье небольшое село, сельскохозяйственное, продукты там дешевле, прожить в трудное время легче.

Хотя селянам тоже не сладко приходится. Хлеб они по централизованным хлебозаготовкам весь сдали. До последнего зернышка. И еще в долгу остались. Теперь крестьяне пекут хлеб из коры деревьев, а люди с наганами в руках все требуют зерно для посевной кампании. Сдавали хлебушек по госцене. По семь копеек за килограмм. Теперь вот колхозники картошку со своих личных огородов возят на рынок, продают, а на эти деньги себе хлеб покупают. Но уже по семьдесят рублей за кило. Такие вот у нас в СССР выверты сознания. «Весь изъян на крестьян».

А у нас в городе с продуктами, после прибытия эвакуированных, стало очень плохо. Все цены сразу так скакнули, что деньги превратились в бумагу. Булка хлеба стоит на вольном рынке целых семьдесят рублей. Да и какого хлеба! Хлебушек ты мой родненький. Бока-то у тебя проваленные. Значит внутри сырое липкое тесто-лепух. Если сделать сухари из этого хлеба, то их невозможно разбить даже кирпичом.

Спасибо добровольцам, что толпами валили в военкоматы. И уехали на фронт, не дождавшись даже уборки урожая. В результате хлеб на полях, из-за нехватки рабочих рук, в основном осыпался на корню. Как обычно у нас: «хотели, как лучше, а получилось, как всегда».

Оттого и едим всякую дрянь втридорога.

Дожили… В России хлеба нет…

С другими продуктами все тоже не слава богу. К зиме килограмм картошки на вольном рынке стоит 60 рублей — это недельная зарплата рабочего, килограмм масла 700–800 рублей — это трехмесячная зарплата. По карточкам рабочий получает ровно столько, чтобы двигаться, чтобы работать.

Практически основной и единственной его пищей является хлеб. Шестьсот грамм хлеба на рабочего человека в день. Того почти несъедобного хлеба, от которого немецкие военнопленные болели язвой желудка и дизентерией и мерли как мухи. Такой сырой черный хлеб был отравой для европейского желудка. Но русское население, по другую сторону колючей проволоки, питается еще хуже немецких пленных.

А доходов у нас никаких. И на карточки иждивенцев не проживешь. Совсем. Так что мои стратегические запасы уходят со страшной силой. Только полгода с начала войны прошло, а у меня в загашнике всего две бутылки с сахаром осталось. И все. А дальше ложись и помирай.

Вчера я встал в четыре утра, иначе хлеба по карточкам не получишь. Шел в магазин и думал: ну, теперь я буду первым!

К магазину подхожу и вижу — фигура маячит. Вот черт! Какой-то дед вперед меня пришел! Ладно. Пусть буду вторым. Ветер резал, как ножом. Стал я подпрыгивать, бить ногой в ногу, но все равно мерз и завидовал этому деду, что он в своем тулупе расхаживал, как в крепости. Прыгал-прыгал, повернулся лицом к двору и заметил, что и там кто-то топчется. Глянул и заругался даже потихоньку: во дворе еще несколько человек оказалось, они от ветра туда зашли.

Я тоже стал около магазина бегать, греться. Бегал, бегал, а сам к разговорам прислушивался и выяснил, что, оказывается, там не живая очередь была, а по списку. Я стал спрашивать:

— Список у кого? У кого список?

Подошла тетка в трех шалях и спросила мою фамилию.

Потом попросила:

— У кого спички есть — посветите!

— Спички-то нынче десять рублей коробка, — ответил кто то из сумрака. — Кто тебе их зря жечь станет? Свои надо захватить!

Люди сейчас все озлобленные, чуть-что — ругаются последними словами, ничего слушать не хотят.

— Хватит того, что я свою бумагу и карандаш трачу! — сердито ответила трехшалевая женщина. — Бумага да карандаш теперь тоже дефицит.

Я ее попросил, чтоб она мою фамилию разборчиво написала, а то потом не пустят.

— Ладно! — хмыкнула обладательница списка. — Учить будешь. Ты сто сорок восьмой!

У меня от этого сообщения ноги подкосились. Вот тебе и рано встал, вот тебе и первый! Потом я стал размышлять: раз я сто сорок восьмой, значит не все около магазина ждут, некоторые записались и пошли домой греться. Раз так, то и мне можно идти и вздремнуть, а к открытию магазина вернуться. Сказал деду, а он:

— В пять часов перекличку делать будут, кто не явится — вычеркнут.

Часов ни у кого не было. Сколько времени — неизвестно. И когда решат перекличку делать совершенно не понятно. Вот, думаю, уйдешь, а тебя из списка вычеркнут, и все пропало. А у меня и так хлебная карточка просрочена на день. Теперь такое правило ввели: за вчерашний день отоварят, а если ты два дня просрочил, хлеб не выкупил, то за день у тебя паек пропал. Легко сказать — выкупи хлеб. Теперь мы прикреплены к магазину на улице Сибирской, в другом магазине нам не дадут. Хлеба привозят мало, кто первый в очереди — тому хватит, а остальные — как знают. Никого твои трудности не колышут. Советские люди они такие. Злобные, как демоны.

Иногда, правда, талоны жмыхом или отрубями отоваривают, но жмых этот — как дерево, и по твердости и по вкусу, а из чего сделан — этого даже мать не могла понять.

Хотя я и бегал, пальцы на ногах у меня занемели. В пять часов начали перекличку, тут откуда-то мужчина с другим списком объявился, и у него в том списке было записано сто пятьдесят человек. Ага, щас! Ругань началась. Наши доказывали:

— Наш список правильный! Мы его вчера в шесть часов вечера писали!

А люди, которые толпой с тем мужчиной пришли, отвечали:

— Нет, наш список самый правильный, мы его вчера в обед начали писать!

Вот какое дело получилось. У немцев бы все дисциплинированно в очереди стояли, а у нас все норовят ловчить. Где силой, где хитростью пролезть. По головам других. Так что стал я уже двести девяносто восьмым. Все ругались, спорили. Мужчина, у которого сто пятьдесят человек в списке, поднял бумажку над головой:

— Которые мои, за мной! — и побежал на магазинное крыльцо. За ним кинулись и те, которые были его, и те, которые из нашего списка. Пошли гладиаторские бои. Прут все толпой, толкаются локтями. Я немножко замешкался и оказался в хвосте. Тут же пролезть силушка богатырская нужна. А я еще ребенок. Кричу:

— Я сто сорок восьмой! Мне на крыльцо надо!

А кто-то в рифму отвечает:

— Лезь, если сила есть!

Откуда она у меня, сила, если я два дня хлеба не пробовал? А там, на крыльце, какую-то женщину придавили, и она завизжала по-дурному. Вообще тех, кто ближе к дверям был, давили сильно, калечили. Толпа все прибывала, все сильнее напирала. Ребра трещали. Хлеба, хлеба!

Я уже и не знал: завидовать или нет тем, которые у дверей. И как отовариваются старики-пенсионеры, у которых сил нет, а Бог смерти не дает, не понятно. Скорее всего — никак. Просто ложатся и помирают. И до открытия магазина было еще далеко: его только в восемь открывают, если, конечно, привезут хлеб. Одно радовало: стоять в толпе было теплее.

Часа три мы там у магазина толкались. Потом, когда магазин открыли, началась такая давка, что я забыл про свой номер сто сорок восьмой, пусть, думаю, буду хоть пятисотым, лишь бы совсем не задавили. А то затопчут и фамилии не спросят.

Вот где настоящая война идет. В тылу. За пайку. Отцу с дядей надо было не на фронт дезертировать, а за семейный паек в очередях сражаться. А мне как сражаться супротив взрослых мужиков? Все сразу видно «инвалиды», типа кино героя Моргунова, в плечах косая сажень, морды поперек себя шире. Богатыри, не вы! Таких и из пулемета не завалишь. Сразу видно любителей Шопена!

Сейчас в тылу осталось в основном две категории людей: или безмолвные озверевшие исполнители, которым безразлично каким путем они зарабатывают свой хлеб, или люди готовые продать свою мать родную во имя карьеры.

Тут я бессилен. Злоба и горечь распирают мою грудь. Что делать⁈ Купить автомат и стрелять в очередь? Когда к магазину подъезжает фургон и из него начинают разгружать хлеб, начинается горячее время. Кричат полураздавленные женщины, дикая матерная ругань, стон и плач. Такому мальчишке как я пробиться к прилавку, сквозь озверевшую толпу, вот это настоящий героизм, подвиг. Это вам не на фронте отдыхать. Там что? Погонит комиссар в штыковую атаку, убью тебя и лежи спокойно, отвоевался.

Где-то дети играют в индейцев, мы же ежедневно боремся за нашу жизнь, за кусок хлеба. Так подрастают молодые строители социализма, так закаляется сталь.

Уже несколько раз случалось так: только моя очередь начнет к прилавку приближаться — хлеб кончается. Так и в этот раз произошло. Я уже у самых весов был, чувствовал, как хлеб пахнет, когда его продавщица большим ножом режет, даже слюнки у меня текли, горло само собой глотать начало, хоть в нем ничего не было.

«Хоть бы хватило, хоть бы хватило!» — мысленно просил я сам не знаю кого. А впереди девчонка стояла, у нее было много карточек, и ей последнюю булку взвесили. Продавщица крошки в ящик смела и сказала:

— Все!

Вот так поворот! Хочется крови. Злоба и горечь распирают мою грудь. Вот так вот. Хлеба нет — ложись и помирай, никто ничего тебе плохого не скажет. Твои личные проблемы.

Покупатели загалдели, кто-то заплакал, а один мужчина кулаком по прилавку стучал:

— У них, наверно, еще есть, проверить надо!

Продавщица сказала, что без милиции никого за прилавок не пустит, что у нее всего одна булка лежит, которой работникам магазина карточки отоварены. Но, может быть, сегодня еще муку подвезут.

Слышим, во дворе заскрипели полозья: муку в самом деле привезли. Пока ее принимали, все волновались, переживали. Потом продавщица снова стала за весы, и я ей сунул свои карточки.

— Во что тебе?

Вот так раз! Во что! Я же про муку не знал, за хлебом собирался.

— Что ты мне голову морочишь⁈ Не в ладоши же тебе вешать? Следующий!

Я испугался, что мне муки не хватит, сдернул с головы ушанку и на прилавок:

— Вешайте сюда!

Оказалось, что муки дают намного меньше, чем хлеба. В моей ушанке на дне была всего горстка муки. Я засомневался: не обманула ли меня продавщица, некоторые ведь обманывают. Но мне так объяснили:

— У муки припек бывает, потому ее и дают меньше, тесто замесишь, лепешки испечешь, их много будет.

Домой я прибежал по морозу с заиндевелыми волосами, уши у меня онемели, но я думал о том, правда или нет, что припек получится и лепешек много будет. Хорошо бы, потому что по дороге я не вытерпел и чуть ли не третью часть муки съел. Чтобы растопить плиту, нам пришлось сломать очередной стул, который всегда стоял на кухне.

Я видел, что мать расстраивается из-за этого стула, и поэтому говорил, что он только зря место занимает, а без него на кухне станет намного просторнее. Жира у нас никакого не было, и мать ухитрилась испечь лепешки, подкладывая на сковородку старые газеты. Бумага кое-где впеклась в тесто, но мать сказала, что немного бумаги и свинцовой типографской краски нам не повредит, лепешки от нее только толще. Что же касается припека, то он, действительно, получился, но не такой большой, как мне хотелось.

Я поел, постелил на плиту матрац, так теплее, и лег спать. А мать оставшиеся лепешки заперла в сундук и ушла. Я спал долго, почти до обеда, пока плита греть снизу не перестала, мне снились огромные, не обхватить, лепешки. А теперь вот проснулся, и звучит во мне эта самая «Маркиза»:

Ни одного печального сюрприза,

За исключеньем пустяка.

Кобыла — что? Пустое дело!

Кобыла ваша околела.

А в остальном, прекрасная маркиза,

Все хорошо, все хорошо!

Так с чего мне «Маркиза» вспоминается? Может, потому, что нашего пса Виконта жалко? Я, например, понимаю: если я голодный, так это из-за того, что сейчас война. А Виконт? Как это выглядит с точки зрения собаки? Он понял только, что раньше его кормили, а теперь не кормят. Бока стали такие — стиральную доску покупать не надо.

Однажды к нам Банковская пришла. Долго топталась у порога:

— Проведать зашла. Сейчас всем трудно, а я в столовой работаю… — и вытащила из-за пазухи целый круг кедрового орехового жмыха, на стол положила, Я, было, хотел кусок сразу отломить, но мать на меня так глянула, что я чуть не присел. Смотрю, мать ей жмых обратно подает:

— Трудно — верно, но вы ж нам ничем не обязаны.

— Ну, зачем вы так?

Потом мать вдруг посмотрела на Виконта, заплакала:

— Нам ничего не надо, а вот невинное животное страдает…

Банковская тоже заплакала и мать обняла. Они поплакали и решили, что Банковская Виконта отведет в столовую. Пес это справный, бойцовской породы. Будет Виконт столовую охранять, а ему за это будут давать жирные помои. После этого Банковская опять жмых на стол положила, и они про него вроде забыли, я к нему подкрался и стал понемножку откусывать. И он был лучше всяких пирожных и шоколада, лучше всего, что когда-либо приходилось мне в жизни есть.

А они, слышу, на другое разговор перевели. Сначала Банковская спрашивала, где наш отец, что пишет, потом про Тихона, тетю Наталку, а потом, вроде невзначай, и до дяди Порфирия дошла. Мать ей все рассказала.

Про отца много рассказывать нечего, из Новосибирска он писал в день по два письма, так длилось почти два месяца, а потом вдруг пришло письмо с дороги. Было ясно, что едут на фронт, а куда именно — про это писать было нельзя: с тех пор уже почти полгода отец не пишет.

Мать посылала запросы, но оказалось, что его часть после жестоких боев из-за ужасающих потерь расформировали, где теперь отец — неизвестно. Зато прекрасно известно как красные командиры воюют. В два этапа. Первый бросают людей в атаку — с приказом продержаться два часа до подхода основных сил. Второй — основные силы не придут. Никогда.

Банковская, будто невзначай, спросила:

— А, скажите, Мария, это правда, что тут одна молодая девушка из вашего дома, соседка ваша, просилась на фронт и хотела с Порфирием в одну часть попасть?

Мать немного смутилась:

— Было. Но, по-моему, он на нее никогда особенного внимания не обращал. Она же еще ребенок…

— А-а! — протянула Банковская и вроде успокоилась.

Она тогда и увела с собой Виконта. Увести его ничего не стоило, потому что сил у него уже не было. Правда, у порога он попробовал лапами упереться, да и на улице все на наш дом оглядывался, скулил, а Банковская тащила его за поводок.

Это в начале осени было, а зимой как-то раз пришли мы домой, смотрим — Виконт наш у дверей сидит, поправился, ребер уже не видно, а на шее обрывок веревки болтается. Побыл он у нас ночь, наутро за ним из столовой пришли и хорошо сделали, потому что он уже проголодался, а нам его накормить было нечем.

Столовский дядька сказал, что теперь нашу собаку на цепь посадят, чтобы больше не отрывалась. Потом Виконта долго не было, а несколько дней назад он опять объявился, уже без веревочного обрывка. Выяснилось, что он цепь порвать не мог и потому умудрился выскользнуть из ошейника. Столовский служащий снова пришел и сказал, что если Виконт еще раз убежит, то за ним больше не пойдет, раз эта собака — тварь такая неблагодарная. Тут мать стала топать на Виконта ногами, кричать. Он только обрубком хвоста вилял. И опять увели его. Теперь уж наверное не придет.

Я встаю с плиты и шагаю в школу. Под мышкой у меня четыре новые лыжные палки с кольцами. Я их сам сделал, гладко-гладко отшлифовал осколком стекла, чтобы нигде — ни сучка, ни задоринки. Военрук сказал, что каждый ученик должен к сегодняшнему дню сделать по две пары таких палок, их отправят на фронт.

Я старался, чтобы палки получились легкими, прочными, удобными. Может, они там на фронте нашему отцу попадутся или дяде Порфирию. Ну, а если незнакомому бойцу — тоже хорошо. Пусть немного, самую капельку, но помогут эти палки нашей армии воевать с фашистами.

Каждый день к нам в город прибывают эшелоны, то с ранеными, то с рабочими и оборудованием эвакуированных заводов.

Худые, обросшие щетиной рабочие на больших санях, вручную, волокут станки к зданию школы или института, и вот здесь уже не школа и не институт, а завод. Станки только установлены, а в окна видно, что над ними уже склонились токари, из-под резца спиралью ползет сизая стружка. Новым заводам не хватает топлива, электричества. Во всех жилых домах теперь постоянно отключен свет. Все для фронта, все для победы. Работают люди днем и ночью.

Мать тоже устроилась на работу в бывший «Испр». Теперь это учреждение стало детдомом, в котором живут дети, потерявшие родителей во время эвакуации. Как я и предполагал, ей как бывшей лишенке, нормальную работу не дали. Грузят все. Пока не сдохнет. По принципу светя другим — сгораю сам.

Мать изначально устроилась туда по блату машинисткой. Но потом ей всякой работы подкинули. Такой, что надо изначально лошадью родится. А детдом неожиданно перевели за Томь в Татарский городок. А так как всех мужчин-воспитателей вскоре отправили на фронт, то матери пришлось не только на машинке печатать, но и работать воспитательницей.

Она стала приходить домой очень поздно, а в сильные морозы оставалась ночевать в детдоме, потому что путь через реку дальний и опасный. А я один позабыт-позаброшен. Выживаю как могу. А мне до 12 лет еще несколько месяцев. В общем, все как я и предполагал. Полная жопа.

Все мои невеликие запасы уже испарились, как их не бывало. Кроме хлеба, который я получаю по карточкам, у нас в доме почти ничего съестного нет, а вещи продавать или менять на продукты мать не хочет. Надо ей все сохранить до возвращения отца. Даже инструментами отцовскими мне пользоваться не разрешает. Правда, я в одиночку ее приказ нарушаю. Тренируюсь потихоньку, восстанавливаю навыки.

Надежда только на себя, любимого. Родители здесь оказались у меня никудышными. Говорил же я папаше русским языком. Будет война, надо создавать запасы. Нет же, уперся как баран, старого сухаря для сына пожалел. Да и мать тоже хороша. Усвистала, бросила меня как ненужную тряпку.

Но я все думаю: как бы помочь мамаше хоть чем-нибудь? Вот почему я согласился на авантюру. Пойти с Жориком Здысем продавать кисель, который его мать делает из овсяной лузги. Вот уж эти люмпен-пролетарии! Ко всему приспосабливаются! И получше нас. Так как государству изначально не доверяют.

Жорик обещал со мной расплатиться, если я ему помогу.

В дверь стучат. Наверняка это Жорик пришел. Я все же на всякий случай спрашиваю:

— Кто?

— Дед-пихто! — отвечает за дверями Жорик Здысь. — Долго прохлаждаешься, лимонадного воспитания! Мы уже давно кисель наладили, а тебя все нет!

— Сейчас, — говорю я, открывая дверь. — Ты иди, я догоню!

— Давай, давай! Запирай и пошли!

Легко сказать: запирай! Благодаря беспечности папаши-идиота замков-то в нашей коммунальной комнате нет. Совсем. Заходи кто хочет — забирай что хочешь. Изнутри засов есть, чтобы ночью спать спокойно. С пьяными соседями по коммуналке не общаться лишний раз. Но то изнутри.

Перед уходом мне надо наладить веревочку-секрет. Это мать придумала, она ведь у меня башковитая. Сейчас часто грабежи бывают, нас с матерью все время дома нет, так она что придумала. Просверлила в двери маленькую дырочку, через это отверстие пропускается тоненькая веревочка, которая там, внутри, к второму дверному засову привязана. К кончику. Дверь закрываешь за веревочку дергаешь засов на оси поднимается. Веревочку опускаешь и он ложится в паз. Дверь дергаешь — закрыто. Перед уходом веревочку в дырку засовываешь, чтобы она полностью на той стороне оказалась-снаружи ничего не видно. Теперь, если вор придет, он никакого замка не увидит, подумает, что кто-то дома есть. Когда открыть дверь надо, то в дырку согнутую крюком проволочку засовываешь и веревочку подцепляешь и вытаскиваешь наружу. Короче, система ниппель.

Конечно, я Жорику ни на грош не доверяю, но деваться мне некуда. Он стоит за спиной, не уходит, меня дожидается. Авось пронесет!

Я вытягиваю веревочку. Жорик хлопает глазами:

— Ты чего там мудришь? Замок, что ли, потерял?

— Ничего я не потерял. Мать «секрет» придумала, никто не догадается, что нас дома нет.

— А-а! — тянет Жорик. — Хитрущща!

Мы проходим к Жориковой квартире, мимо чуланов, двери которых давно порублены на дрова, хранить в этих чуланах теперь нечего. Тетя Аганя смотрит на меня долгим непонятным взглядом:

— Ну… мать-то плохо накармливает? Чо-то тощой стал?

— Хорошо, — отвечаю я, глядя на ведро с лузгяным киселем. Он сейчас очень похож на кипяченое молоко с пенками.

Тетя Аганя замечает мой взгляд:

— Он с виду скусный, а так скулу ломит, кислятина. Два дня ту лузгу замачиваешь, полдня паришь, потом цедишь, отстаиваешь, только тады варить можно. А счас его ись еще нельзя, навроде воды. Пока вы его до стройки донесете, в акурат загустеет. Да все одно скусу не прибавится. Его ись разве с болышого голода. Тащите. У строителей обед будет как раз…

Мы берем ведра, выскакиваем на улицу. Жорик передает мне свое ведро:

— Тащи, работничек! Зарабатывай кисель!

— Ты что — эксплуататор?

Я злюсь: ведра такие тяжеленные, и нести мне одному!

— Я же говорю — нежного воспитания! — ехидно щурится Здысь. — Ись — мужичок, а работать — мальчик.

Бросить, что ли, эти ведра? Пусть Здысь сам тащит! Но все же хочется попробовать, что это за лузгяной кисель такой, матери сюрприз сделать. Ладно, потащу ведра один, раз Жорик такой, бессовестный. Улица идет в гору, я тяжело отдуваюсь, Здысь берет у меня одно ведро:

— А то переломишься…

— Смотри сам не переломись!

Впереди пустырь, на котором возводят какое-то здание, наверное, для завода. Строители — все больше старики, они и по возрасту и по здоровью для фронта не годны. Жорик в такт нашим быстрым шагам бодро напевает:

Стройтрест с котелком,

Ты куда шагаешь?

'За пайком, за пайком!

Али ты не знаешь?'

Строители и вправду все с котелками, они их за дужки на пояса повесили, котелки позвякивают, как колокольцы. Подходим ближе. Да, достается, видать, строителям. Одежонка у них легкая, не для Сибири, а ведь они целый день — под открытым небом. Пальцы в ссадинах от кирпичей. Посинели от холода.

Жорик кричит:

Кисель овсяный, как огонь!

Поешь и будешь ржать, как конь!

Только что топоры ходили вприсядку по бревну, и вдруг все смолкло. Нас окружает толпа строителей. Я вижу рядом задубевшие от мороза худые лица, глубоко ввалившиеся глаза.

— Почем, мальчик, твой кисель? — спрашивает длинный тощий старик с обмороженными ушами, из которых сочится сукровица. Сразу видно — откуда-нибудь с юга. Мы, сибиряки, за исключением нескольких оригиналов, уши до такой степени никогда не обмораживаем, хотя у нас многие для форса в самые лютые морозы в кубаночках щеголяют.

— Червонец стакан! — объявляет Жорик.

— Это что же так дорого? — грустно удивляется старик.

— За то, что в городе! — бойко отвечает Жорик. — Поезжай в деревню — там дешевле.

Старик, покачивая головой, отдает Жорику десятку и быстро проглатывает кисель.

— Ну, как, дядя, можно есть той кисель? — осведомляется строитель-украинец.

— Главное — горячий! — неопределенно говорит дед, облизывая стакан.

Жорику черпает из ведра стакан за стаканом, торопливо сует червонцы за пазуху. Строители пьют кисель, крякают, как после водки. Одно ведро у нас уже пустое, второе быстро пустеет. Впервые в этой жизни я выступаю в роли продавца. А это лестно: чувствуешь, что люди зависят от тебя. Я одергиваю особо нетерпеливых:

— Куда лезете? В порядке живой очереди!

— Швидче! — поторапливает украинец, у него очередь еще не подошла, а обед уже кончается.

Я увлекаюсь ролью продавца и не сразу замечаю, что кисель и во втором ведре уже почти кончился,

— Мне-то оставь! — шепчу я Жорику. — Договорились же!

А он делает вид, что не слышит, вот уж ладонью на дне ведра последнее соскребает.

Все! Кончился кисель! Ладно! Я гневно плюю и собираюсь гордо уйти.

— Чего ты в пузырь лезешь? — останавливает меня Здысь и сует червонец. — Во! Бери! Кисель — кислятина, а это все же деньги.

Ну, хитрец! Все верно рассчитал: киселя я мог бы съесть и два и три стакана, а так — червонец сунул и в расчете. Сколько раз я давал себе зарок с этим Здысем не связываться!

Я беру червонец и поворачиваюсь к Жорику спиной. Пусть идет домой один. Даже идти рядом не желаю. Сегодня занятий нет, так схожу я к Митьке Кротенко. Это настоящий товарищ. Правда, он с матерью тоже голодует и ничего у него съестного нет, зато человек честный. Вот приглашу его сегодня в кино, то-то обрадуется. Война идет, все резко подорожало, а билеты в кино как стоили копейки, так и стоят. Истратим мы совсем немного, остальное матери отдам.

Витька живет в маленькой комнатушке. Тут и печка, и две кровати стоят, на одной Митькина мать спит, на другой — он сам. Сейчас Митька сидит посреди деревянной кровати, как индеец, завернувшись в одеяло, и раскачивается как маятник. Он всегда так раскачивается, когда книжку читает.

Я приглашаю Митьку в кино. Он с радостью соглашается:

— Ладно. Только сперва давай жаренки сделаем, у меня тут очистки есть, сейчас помоем.

Плита еще топится. Митька подбрасывает в топку кусок похожего на коричневый камень угля, чугун моментально розовеет. Мы вытираем тряпкой железку, раскладываем на ней вымытые очистки. От плиты идет вкусный дымок. Через несколько минут переворачиваем очистки, поджарившаяся их сторона покрыта золотисто-розовыми аппетитными пупырышками.

— Тут есть толстые, попадаются! — хвалится Митька, хрустя ароматными кусочками, я тоже вонзаю зубы в горячий дымящийся кружок. Это не еда, конечно, так, развлечение.

Митька эти очистки часто жарит, а у нас никаких очистков нет: мать купила особенный круглый нож, который снимает с картошки лишь кожицу, тонкую, как папиросная бумага. Жаренки сладковато-тошнотворные, от них слегка кружится голова, но все-таки — горячее, пахучее, и зубам работа.

Можно идти. Митька надевает телогрейку. На ногах у него стежонки, видно, мать ему сшила из лоскутков, есть и чуни, они большие — две старых баржи, он их подвязывает к стежонкам проволокой. Подвязал и ногой для проверки топнул. Гоп-ля! Виват! В хорошем настроении выходим на улицу.

На нашей окраине тихо, пустынно, только изредка проскрипят шаги, — идет какой-нибудь старичок. Проходим в центр города. Мимо бывшего универмага, мимо сквера, мимо притихших закопченевших зданий, грохоча, посвистывая и обдавая все вокруг искрами и копотью, проходит маленький и очень дряхлый паровоз. Он тянет за собой три платформы с березовыми дровами. На задней платформе сидит охранник с винтовкой. Колебание от рельс передается тротуару.

— На электростанцию копотит, — кивает на паровоз Митька, — прямо по центру линию провели. Студенты тут работали, насыпь делали.

Теперь поезда только стройматериалы для новых заводов возят да топливо на электростанцию.

— А ты слыхал, что каменный мост скоро провалится? — спрашиваю я. — Он ведь только на пешеходов рассчитан. Говорят, уже трещину дал. Может, посмотрим?

Мы поворачиваем к мосту, где четыре каменные колонны видны издалека. Отец мне рассказывал, что этот мост сто лет простоял в том виде, каким его Батеньков спроектировал, и называется Думским, так как неподалеку дума располагалась, а потом пленные японцы новый мост из бетона выстроили.

Мы спускаемся по косогору ближе к Ушайке, утопая по колени в снегу, заглядываем под своды моста. Снег здесь в черных крапинках копоти, каждый звук, даже шорох звучит громче, чем обычно, длинно как-то звучит. Вон и трещина, каменная облицовка лопнула, а если она разойдется? Я представляю, как паровоз с грохотом и шипением проваливается под лед, летят брызги, обломки камня и железа… Я рисую эту картину Митьке, он показывает на подведенные под днище моста толстенные бревна:

— Не дрейфь! Кто эту дорогу вел? Студенты. А у них знаешь, как котлы варят? Видал, опоры какие подвели? Они, брат, на глаз не делают, все подсчитали: сколько тонн в этом паровозе и сколько эти бревна и мост могут выдержать. Иначе бы и делать не стали, что им, под суд охота?

— Может, они обсчитались? Студенты тоже всякие бывают, — возражаю я, но на сердце делается легче. Ладно, хоть мост сохранится, а что проспект закоптили, так ничего, после войны очистят. Теперь можно спокойно идти в кинотеатр, который все в городе называют ласково: «Максимкой», а вообще-то он — имени Максима Горького.

Проходим в зал, там уже темно, сейчас картина начнется. Американская. У них все картины веселые, у американцев. Всегда пальба, драка, много смешного, и в конце миллионер какой-нибудь бедной девушке все свое богатство завещает, и она тоже становится богатой и ездит в собственной легковой автомашине. Эти картины американцы нам в качестве помощи по «ленд-лизу» предоставляют. Что ж, великое дело — настроение людей поднять.

И вот на экране поет прекрасная Дина Дурбин. И смотреть приятно, и слушать: голос какой! Только конец мне не понравился. Дина Дурбин в подвенечном платье выходит в сад и кормит лошадь из своей шляпы сахаром. Полная шляпа сахара, и все какой-то лошади! Я Митьке об этом говорю, а он:

— Это только у нас на базаре сахар — пятьдесят рублей стакан. А там кругом сахарный тростник растет, подошел и жуй!

— Ну, а если у них его много, так нам бы прислали, нечего зря лошадям стравливать.

Митька предлагает под стулья залезть. Мы иногда так делаем: посмотрим один сеанс, под стулом спрячемся и на второй останемся. Но мне второй раз смотреть на эту лошадь, то есть на Дину Дурбин, — не хочется.

Мы выходим из зала. Морозец с ветерком. Снежок похрустывает.

— Есть! — кричит Митька. — Нашел! — Он отбивает своими чунями чечетку: — Талоны в лимитную столовую! Два! Как раз!

О Митькином таланте всегда что-нибудь находить я знаю давно. Удачлив на находки этот парень. Ходим мы вместе, я иногда специально иду и пристально под ноги смотрю, и ничего не нахожу, а он вроде бы и не смотрит, а находит. Как это у него получается? Он пока в школу, бывало, идет, обязательно что-нибудь найдет: или перышко с шишечкой, или пятак, или перочинный ножик. Но талоны… Разве может быть, чтоб их кто-то в наше время потерял? Это же чудо какое-то!

— Посмотри, — говорю я ему с деланным равнодушием, — может, просроченные?

— Какие просроченные⁈ Сегодняшний день! — Митька осторожно укладывает талоны во внутренний карман телогрейки.

— А как же тот, который потерял их? Может, в милицию их сдать?

Вот боюсь я суровых сталинских законов. Тут за всякую ерунду можно сесть и надолго…

Митька даже в лице меняется:

— Еще чего? Он каждый день в этой столовой жрет, а мы раз в жизни не можем? Пусть в следующий раз не теряет.

Лимитная столовая — на набережной Ушайки, до нее рукой подать. Мы входим в большой пустоватый зал, здесь все обедающие сидят в пальто и шапках, так как в столовой холодно, только из кухонной амбразуры тянет теплая запашистая струя.

У Митьки ноздри вздрагивают:

— Эх, как пахнет!

К нам подходит официантка:

— Ваши талончики?

Вот интересная жизнь. Даешь две маленькие бумажки. Обыкновенная бумага, очень даже плохая, серая, ни на что не годная, и вот за эти два обрывочка вам дадут настоящую еду — только потому, что на них печати стоят. Чудеса! Почище сказок. Боязно только, вдруг официантка скажет: «А талоны-то не ваши!» Вот это будет номер!

Но она говорит:

— На первое сегодня витаминный суп с крапивой, очень полезный, на второе — перловка. Могу по желанию заменить: принести два первых или два вторых. Чай не сладкий, сахара нет.

— Пойдет без сахара! Несите первое и второе! — солидно говорит Кротенко.

Напротив нас за столом сидит худущий дядька. Одет как то чудно: на ногах обмотки, на голове пилотка, а пальто гражданское. Талонов у него оказалось целых четыре штуки, и на все он попросил супов принести. Ему и принесли восемь супов. Дядька достает из внутреннего кармана короткую алюминиевую ложку, тщательно вытирает ее полой своего пальто и склоняется над первой миской. Ложка у него так и мелькает — от миски ко рту и обратно, будто машина какая работает. Не успеваем мы и половину своих супов съесть, как дядька опоражнивает четыре мисочки, а ложка у него в прежнем темпе мелькает и мелькает, на висках и на носу пот выступил, он ничего вроде не замечает, не утирается, только слышно: Хлюп! Хлюп! Хлюп!

— Уничтожитель супов! — шепчет Митька.

— Тише! — отвечаю я. — Тише! А то он и нас убьет. Психический какой-то. И где он столько талонов взял? Может, заслуженный какой?

— Заслуженный? — щурится Кротенко. — Выменял на толкучке или купил. Сейчас все покупают и продают. Голодяга!

— А мы не голодяги?

— Мы спокойно едим.

Мы, правда, едим спокойно, размеренно. Куда торопиться? Не каждый день в столовой бываешь. К тому же хочется подольше удовольствие растянуть. А суп, действительно, очень вкусный. Мне картошки кусок попался, а крапива по вкусу капусту напоминает, сразу чувствуется — полезная; еще в супе плавает несколько желтых блесток постного масла.

Вот как бывает: столько лет нас матери за всякие провинности крапивой жалили и не знали, чем жалят. А недавно в газете ученейший профессор Вершинин написал про крапиву, что она и питательная, и витаминов в ней много. Жаль, что зима сейчас, а то бы я вокруг нашей усадьбы всю крапиву выдергал. Ну, ничего, придет лето…

Уничтожитель супов давно ушел. Мы допиваем чай, заваренный сушеной свеклой. Он и без сахара сластит, цвет у него красивый — сине-розовый, как раствор марганцовки. Сиди не сиди, а когда-то уходить отсюда надо. Встаем, и тут меня кто-то окликает. Оборачиваюсь — Банковская. Берет меня за плечи, прижимает к себе.

— Ну, как вы там поживаете? Как мама? Что дядя пишет? Про нас… то есть про жизнь в Томске, ничего не спрашивает?

Она разрумянилась, эта Банковская. А что я ей могу рассказать о дяде? Он прислал всего два письма, в каждом было по четыре слова: «Жив. Здоров. Служу. Джура». Он, видимо, читал книжку про Суворова, который именно так кратко сообщал родственникам о своей службе.

Кроме того, дядя знает, что о службе ничего писать нельзя, все равно военная цензура вычеркнет, а о своей личной жизни он сообщать не желает, да и какая на войне личная жизнь? Но Банковская так на меня так трогательно смотрит, что я быстро придумываю, что ей сказать.

— Дядя интересуется, как вы живете. Привет вам передает!

Банковская просит меня подождать, выходит куда-то и возвращается со свертком:

— Тут гостинцы.

— А Виконт где у вас?

— Он днем в сараюшке сидит, запираем. Ему у нас хорошо, привык уже, ты не беспокойся. Ну, извини, мне бежать надо, работа. Так ты заходи.

Мы идем в столовский двор, к сараю. Я заглядываю в щель, темновато И вдруг — жалобное повизгивание. Вон он Виконт, на живот лег, учуял ведь меня.

Мы собираемся уходить, а Виконт грудью на дверь бросается. Мол, где моя доля, малец? Я разворачиваю сверток, который дала тетя Надя. Там говяжья кость и две сваренные картошки. Отламываю полкартошки и бросаю в щель Виконту. Он, конечно, тут сытый, но мне неудобно уйти от него, ничем не угостив. Пес нюхает картошку, не ест, снова бросается на дверь. Но что же делать? Он должен жить здесь, ничего не поделаешь.

Провожаю Митьку домой. Сегодня у нас уроков нет — опять дрова в школе кончились. А завтра нам учиться в четвертую смену. Митька машет рукой и скрывается в своей ограде. Он спешит, пока совсем не стемнеет, дочитать книжку. Митькина мать иногда приносит с фабрики в пузыречке машинное масло. Нальют его в консервную банку, спустят тряпичный фитилек, и он горит потихоньку. Витька раз и мне машинного масла дал. Я тоже сделал светильничек. Коптилку. Ничего, даже читать можно.

Вот и наше крыльцо. Перед своей дверью я ищу веревочку, но ее почему-то нет. Дергаю дверь: так и есть — открыто. Значит, мать уже вернулась. Что-то рано сегодня. Веревочку так дернула, что даже оторвала. Наверное, не в духе. Что-то неприятный холодок у меня по спине пробежал. Чуйка какая-то нехорошая. Некое шестое чувство, интуиция.

Уже начал открывать дверь, но что-то останавливает меня. Я вдруг, сам не знаю почему, поворачиваюсь и кубарем слетаю по лестнице. Что это со мной? Не хочется мне туда идти. Определенно. Так как ощущаю из-за двери волны агрессии.

А хочется мне почему-то сначала посмотреть в окно: мать ли там или кто другой? Да кто там может быть, кроме матери? С другой стороны — мало ли кто? Кто посильней, тот норовит отнять у слабого имущество, а то и жизнь в придачу. Время сейчас такое, что каждый норовит творить, что в голову ему взбредет.

Я тащу из чулана лестницу и приставляю к нашему окошку. Взбираюсь. Если мать меня увидит, что ей тогда сказать? Может, не надо заглядывать, а пойти домой да и все? Но я уже наверху, приникаю носом к холодному обжигающему стеклу.

Сквозь морозные узоры видно плохо, но все же разобрать можно: вон она мать, стоит в своей телогрейке с большим узлом в руке. Стирать, что ли, собралась? А если стирать, то почему у нее в другой руке чемодан? А вон — кто это? Человек какой-то у дверного косяка стоит. Может, кто к матери в гости пришел? А что этот человек в руке держит? Не разобрать, то ли линейку, то ли еще что. И вдруг меня осеняет: смертоносный финач он держит, вот что! И вдруг мать оборачивается, подходит к тому окну, в которое я заглядываю. Я вижу совсем не материны кошачьи круглые глаза, злые, испуганные. Это мужчина, вон у него, хоть сквозь куржак плохо видно, но кажется — усы.

Я спрыгиваю вниз. Зачем-то бросаюсь к чулану. Останавливаюсь. Что же это происходит? Надо звать кого-то. А вдруг померещилось? Стекло-то застывшее, узоры такие, что может показаться все, что угодно. Видел я этих мужчин или не видел? Как же не видел? Кошачьи глаза мне даже немного знакомыми показались. Я стучу к Прасковьевым, но их нет дома. Старики, видно, куда-то ушли, а Нюрка еще с курсов медсестер не вернулась.

Словно вымер наш дом. Обычно если в дом чужой заходит, то все соседи смотрят кто да к кому пришел. Еще и комментарии по ходу делают. А тут у меня в комнате целая толпа чужих мужиков и тишина. Так не бывает.

Выскакиваю из ворот, бегу к дому Штокневича. Все же он человек Системы. При НКВД шустерит. Раз столько доносов писал, сигнализировал, то и тут ему вмешаться сам бог велел. Молочу ногами в калитку. Андрон выходит не сразу, наверное, что-то ел, губы у него жирные. Судя по запаху закусывал Андрон семгой, икрой, балычками двух сортов. Смотрит на меня, хочет заругаться, но передумывает.

— Ты, понял, что-то бледный очень? Ты чего дрожишь? Замерз?

— Ничего я не замерз! У нас дома кто-то есть!

— У меня, понял-нет, тоже дома кто-то есть.

— Вы не могли бы со мной к нам домой пойти?

— Это еще зачем?.

Андрон теперь очень важным стал: товарища Ельцина на фронт отправили, глаголом жечь сердца людей, а сосед наш за него председателем артели работает. Раньше он к нам ходил, а теперь ни ногой — начальник. Я ему говорю:

— Мне очень нужно!

— Ну, если очень, то пойдем, только мне некогда, — недовольно говорит он. Наверное, думает, что мы у него взаймы просить будем, поэтому вид у него такой кислый. Мы подходим к нашим дверям. Я объясняю Андрону, в чем дело, но, должно быть, не очень складно, он никак не может взять в толк — что мне от него надо. Только когда по лестнице стали подниматься, до него дошло: он схватил меня за руку, потянул назад:

— Не понял я, понял, что же это такое? Ты почему мне сразу не сказал!

А у самого губы посинели. Он меня выдергивает из сеней и грозит мне пальцем:

— Можно так, а, можно? Ты знаешь, понял, так не шути… Как же быть? У меня телефона нет. А? Кого же позвать? А?

От страха он как-то весь обмяк фигурой. Осел, словно медуза, волною брошенная на песок. Видно, что очень не хочется стукачу с бандитами связываться. А милицию вызвонить сейчас нельзя.

— Вы что тут делаете? — слышу я знакомый голос. — Андрон Иванович, здравствуйте! В гости к нам?

Я бросаюсь навстречу матери, которая направляется к дверям:

— Не ходи!

— Да в чем дело? Что с вами?

Мы с Андроном пытаемся короче и понятнее объяснить, хотя нам самим еще не все ясно. Она же понимает нас с полуслова. Боевитая казачка сбрасывает рукавицы на крыльцо, берет лопату, что, стоит у нас всегда внизу в сенях, и быстро поднимается по лестнице. Я ее догоняю. С ней — совсем другое дело, хоть куда можно идти. Никакого страха и в помине нет.

Оглядываюсь — Андрон поднимается за нами, но не торопясь, с некоторой опаской.

Мать рывком распахивает дверь, выставляет вперед лопату и бросается на кухню. Ой! Вот, сейчас… Но ничего не происходит. Мать так же решительно шагает с лопатой в комнату. Все тихо. Я захожу, озираюсь, Андрон за мной. Мать ставит в угол лопату и прохаживается по комнате. Наверное, все в порядке, раз она так спокойна. Если что — она бы ругаться стала. Но она не ругается, обыкновенным голосом, вроде равнодушно даже, говорит:

— Так и есть. Обчистили… Все взяли. Шифоньер пустой, ни одного костюма. Сундук взломали, инструмента нет. Нет и часов, которые столько лет отец делал. Даже посуду унесли. Не меньше трех человек тут было. Точно…

— В милицию надо сообщить! — советует Андрон.

— Сообщим, — говорит мать, — почему не сообщить. И часы с репетиром приметные, на них буквы «ААН» выгравированы. Таких вторых часов в мире нет. Только в милиции теперь одни старики да женщины, их люди даже «ненастоящими милиционерами» зовут. Да и дела у них есть поважнее, чем наше барахло искать. Так что надежд — никаких.

Да, обчистили нас капитально. При полном попустительстве соседей. Наводчик, конечно, Жорик Здысь. А меня бы если зашел, придушили как котенка. Уже бы остывал. Вот такие они, обычные советские люди!

Мать подходит к столу, берет в руки недопитую бутылку, деловито наливает остатки в стакан, нюхает:

— Водка! Выпивали. Точно, трое было. Вот, три стакана из буфета достали.

Она выплескивает водку на пол. Садится на стул и смотрит в стену, словно там что-то нарисовано.

Андрон качает головой, сочувственно цокает языком и почему-то внимательно смотрит на меня.

— Вы не расстраивайтесь, понял. Жалко вещей, конечно. Может, еще найдутся. А вот у вас помощничек подрастает. У отца-то, понял-нет, золотые руки были. И сыночек ваш, я помню, неплохо за часы брался. У нас в мастерской теперь один Инин, всех под метелку на фронт замели, и Бабарыкина, и Богуславского. Учеником бы его, понял, оформить? Все же оклад, карточка по рабочей норме. Я, понял, все устрою по старой дружбе, а?

— Пусть сам решает, — говорит мать и смотрит на меня грустно-грустно… Встает, берет бутылку и запихивает ее в мусорное ведро. — Сволочи, махорки на пол насыпали, чтобы собака след не взяла. Мастера…

Как она, даже в такой обстановке, все сразу заметить сумела? Шерлок Холмс отдыхает! И не плачет. Да, хоть и женщина, а характер казацкий. А у меня, видимо, женский характер: я и плакать не хочу, но идет разрядка организма. Слезы сами льются. Мать подходит ко мне и вытирает слезы со щек жесткой теплой ладошкой.

Я сижу за тем самым верстаком, где прежде сидел мой отец, и смотрю в то же самое окно, в которое он когда-то впервые увидел мою мать. Теперь снова лето, но по проспекту никто не гуляет. Нет мороженщиков. Магазины заперты. Пройдет торопливо озабоченный военный, простучит костылем инвалид, пробежит тощий студентик с конспектами под мышкой, и опять тихо.

Неподалеку в витрине «Окно ТАСС» висит плакат, на котором изображен Гитлер. Один глаз фюрера прикрыт челкой, другой мальчишки перочинным ножом выколупали. Перед Гитлером бутылка и внизу подпись: «Гитлер сводки пишет с водки!» Креативненько…

Фашистов под Москвой остановили. Может, отец там тоже воевал, но мы ничего о нем не знаем. Тетя Наталка с Тихоном служат в полевом госпитале, мы надеялись, что они там на фронте где-нибудь с отцом встретятся и нам сообщат, но они его не видели. Всякий раз, когда мимо проходит старичок почтальон, я жду письма, но боюсь, как бы вместо него не сунули в ящик «похоронку». Многие такие «письма счастья» уже получили.

Приходила к нам заплаканная жена мастера Богуславского. Мы с матерью ее успокаивали. Бывают ошибки. На одного знакомого прислали «похоронку», а он вскоре явился домой — отпустили по ранению.

Погиб на фронте ученик отца Гена Бабарыкин. Вырос он в детдоме, семьи завести не успел, так что «похоронку» принесли нам прямо на работу. Горбун Инин эту бумажку долго рассматривал, потом пошел куда-то и возвратился в мастерскую пьяный. Неделю ни с кем не разговаривал.

В госпитали поступают все новые раненые. Сейчас фашисты лезут на Кавказ, к Волге рвутся. Говорят, они собираются зайти в тыл Москве, окружить ее. Из блокадного Ленинграда в детдом, где работает мать, привезли отощавших, измученных детей. Население собирало для них продукты. Последнее отдавали.

Штокневич, конечно, взял меня в мастерскую учеником не в порядке благотворительности. Отнюдь. Сам Штокневич в часовом деле разбирается слабо. К тому же, теперь он большой начальник над всей артелью. А в ней много направлений. А кому работать? Заказы выполнять? Один Инин, но что-то в последнее время он не в форме. Хандрит. Вот меня и приспособили. Работать за двоих, а получать за «половинку землекопа».

Я работаю, посматриваю в окно, а сам все думаю о веревочке. Не Здысь ли открыл ее секрет? Больше же некому? Ведь, кроме него, наверно, никто ее не видел? Но внешне совесть у него спокойна.

Здысь сейчас на монтера-связиста учится. Ходит важный, говорит, что скоро к себе в квартиру телефон проведет и будет разговаривать с кем захочет. Я его про веревочку не спрашиваю, все равно не скажет. Я по глазам пытаюсь выяснить — его ли это работа? Но глаза у него синие, с нахальными лучиками. Ему в глаза хоть час смотри, они не моргнет даже. По таким глазам ничего не узнаешь.

Все сейчас стало совсем не таким как кажется. Тетя Аганя всегда считалась женщиной бедной, но оказалось, что прожить в голодное время ей легче, чем нам. У нее много родственников в деревне. Она к ним ездит, привозит лузгу для киселя, картошку. Иногда помогает родственникам продавать на базаре овощи, и они за это кое-что ей дают. То-то Здысь не худеет, а толстеет, будто никакой войны и в помине нет.

Ладно, оставим грустные воспоминания. Что ценности земные — пыль! Зато мы приобрели опыт, а за это, как говорят, ничего не жалко отдать.

При отце я готов был целыми днями сидеть в мастерской. Бывало, починял часы: разбирал, собирал, чистил. Но то было вроде игры, утеряйся какая деталь или сломайся — отец рядом. Это его проблемы. Его ответственность. А сейчас я сам за все в ответе. Когда не просто так работаешь, а по обязанности — это совсем другое дело.

Я много про часы знаю. И из прошлой жизни. И в этой наслушался, насмотрелся еще при отце в мастерской.

Часовое дело с годами мало меняется. Механизм часов сохранился почти в том же виде, как и несколько столетий назад. Еще великий конкистадор Кортес, прибыв в Мексику, построил в заложенном Веракрусе башню с часами. Все просто как апельсин. В часах всего пять колес: анкерное, секундное, пятидраме, средник и часовое. Ну, весельное еще есть колесо, его обычно не считают, потому что оно больше на шестерню похоже.

Потому и говорят начинающим, что в часах — пять колес. Когда часы были огромными, башенными, то и колеса были такими, что часовщики, наверно, приходили их ремонтировать с топором и кувалдой, а теперь эти колеса в ручных и карманных часах только в лупу и разглядишь. В будущем появились еще часы кварцевые, электронные, но механические оставались вечной классикой.

Но дело в том, что знать и уметь — разные вещи. В этом теле мне надо еще практику наработать. Руки заточить. Под микро действия.

Так как знать-то я много о часах знаю, но одно дело знать, а совсем другое — делать своими руками. В этом я теперь убеждаюсь каждый день. Вот починял я карманные большие часы дореволюционного выпуска «Павел Буре», там в серебряном корпусе мелкими буквами написано: «Поставщик двора Его Императорского Величества».

Механизм простой, кондовый, довольно крупный, любой подмастерье его починит. Захватил я пинцетом винтик и чуть нажал — он вылетел из пинцета, как пуля, сверкнул, а куда делся — неизвестно. Стал я все с пола сметать щеточкой на бумажку. Полдня под верстаками лазил, еле нашел. Инин потом подошел, взял мой пинцет, который часовщики называют корнцангами, посмотрел на концы пинцета в лупу и покачал головой:

— А еще сын Сан Саныча Николаева!

Вдруг, р-раз — у меня волос выдернул! Я разозлился:

— Если я винтик потерял, так можно за волосы дергать? Не старые времена!

Инин положил мой волосок на часовое стекло и попробовал его захватить корнцангами. Ничего не вышло. Он кивнул:

— Ну вот. Если корнцанги волос не берут, значит у них концы не параллельны, испорчены. Простым глазом и даже в лупу этого не увидишь. Дядя за тебя будет концы корнцангов править? Так дядя твой на фронте сейчас…

Мне стало стыдно. Я ведь самолично концы эти правил, но, видимо, плохо выправил. Знаю же, что надо править, а пока не умею, сразу не получается. Практика нужна. Я постеснялся Инину в этом признаться. Подвигал концами корнцангов по стеклу, сделал вид, что выправил, а сам продолжал этим негодным пинцетом работать.

Потом Инин заметил, что я отвертки и маслоподавки, маленькие иголочки, которым в часы масло пускают, вытираю о рубаху, и опять меня выругал. Сейчас у мастеров свои секретики. Очищать отвертки и маслоподавки от грязи можно только в контейнере с бузиной. Это маленькая коробочка, а в ней прутики бузины вертикально торчат, один к другому прижатые. О мягкую сердцевину бузины и чистят мелкий часовой инструмент. А у меня бузины не было. Ведь у нас весь отцовский инструмент украли.

Конечно, я мог бы себе нынче летом бузины нарезать, но я как-то не догадался. Инин пояснил, что, когда я вытираю маслоподавку или отвертку о рубаху, то на них остаются невидимые глазу волокна ткани, потом я эти волокна на инструменте в часовой механизм занесу.

Да, долго я на часовую работу в отцовской мастерской смотрел, но многого разглядеть не сумел. Понадеялся на свой огромный опыт. И прогадал. У каждого времени свои заморочки. Теперь это с каждым днем все больше выясняется. Вот сейчас ко мне должна одна клиентка за часами прийти, а я у ее часов волосок спутал и распутать не могу. К Инину же мне неудобно уже обращаться. Не будет же он каждый раз за меня работу делать.

Дамские малюсенькие часы в продолговатом корпусе мастера называют «гробиком» не зря, их очень легко «угробить». Ах, не брать бы мне их, да хотелось заработать. Скоро клиентка придет, что я ей скажу?

Инин сидит на высоком табурете с лупой в глазу, ничего не зная о моих переживаниях, точит ось и напевает:

Все говорят, что я ведра починяю,

Все говорят, что недорого беру!

Беда! Были б это «кировские» часики, так я, может, сам бы наладил. Их раньше выпускали только карманные, а теперь и в ручной корпус стали вставлять. Смех! И грех! Механизм там здоровенный, словно к руке чайное блюдце привязано. Как раз под мои неумелые ручки.

Но у моей клиентки часы фирменные швейцарские, вот и мучайся теперь с ними. Не могла себе «штамповку» завести. Инин «штамповки» даже в руки не берет. Сразу клиента спрашивает:

— У вас помойка есть?

Тот удивляется:

— Есть. А что?

— Выбросьте туда вашу американскую штучку.

«Штамповки» нам американцы прислали в качестве помощи. Гонят нам по ленд-лизу всякое дерьмо. Их так и называют, потому что они — из-под штампа. Голая латунь, без полировки, без камней, гнезда для осей насверлены и все. Баланс простейший, как у будильника, на конусах. Идут такие часы со страшным шумом. Год пройдут — выбрасывай, гнезда для осей разносятся — и все.

Зачем американцы такие убогие часы выпускают? Инин мне объяснил. Американский глупец приходит в магазин, смотрит: часы, корпус, стрелки, циферблат — загляденье, а стоят всего два доллара. Он берет их. Год носит, выбросит и опять такие же берет. За двадцать лет он на эти часы сорок долларов истратит. А если бы одни швейцарские за сорок долларов купил, сам всю жизнь носил бы, сын всю жизнь носил бы да и внуку, может, еще осталось бы.

Американцу кажется, что он на этой «штамповке» сэкономил. Правильно один знакомый отца говорил, что он не настолько богат, чтобы покупать дешевые вещи. А фабрикантам выгодно: долго ли часы наштамповать?

Инин все про ведра поет, а я сижу и переживаю. Что делать? Запорол работу. Если у таких маленьких часов волосок запутан, моими очумелыми ручками их хоть сто лет распутывай — ничего не получится.

Часы мне клиентка принесла, когда Инина в мастерской не было. Модная такая штучка, видимо супруга какого начальника, заглянула в приемное окошечко и спрашивает:

— Где мастер?

— Я мастер, что вы хотели? — отвечаю, важно надувая щеки.

Хотя солидности во мне, как философии в котенке.

— Скажите, пожалуйста, такой молоденький и уже мастер, что из тебя дальше будет? — И пошла стрекотать, как сорока.

Ах да ох, такие у нее хорошие часики были, импортные, так точно шли, и вдруг в них головочка стала проворачиваться, крутится и крутится без конца. Ну, мне сразу ясно, что пружина у нее в часах лопнула. Часы у нее — «гробик», мне за такие браться все равно, что слону садиться на детский стульчик. Но ремонт-то не сложный, пружину вставить в любые часы не трудно, даже в такие маленькие.

Я прекрасно знаю, как с подобными клиентами нужно общаться. Опыт не пропьешь.

Я женщине говорю, важно надувая щеки:

— У вас тут нитбанк не пружинит и цанфенфайер не работает.

Она опять ахать начала и все спрашивает, сколько будет стоить. А меня смех разбирает: нитбанк — это наковальня маленькая, а цапфенфайер — нечто вроде бархатного напильничка для полировки осей. Дамочка опять спрашивает:

— Так сколько стоит этот… как его… цапен арйер?

— Шестьдесят три рубля, семьдесят копеек!

У мастеров есть обычай никогда не называть заказчику круглую сумму, обязательно с копейками, так убедительнее звучит. Мол, калькуляция по прейскуранту. Точно как в аптеке!

А так сумма убойная, больше средней недельной зарплаты обычного рабочего. Но такая мадам потянет, даже не поморщится.

Я ей велел через два дня прийти, хотя пружину можно вставить за пять минут. Работа плевая. Ушла она, я барабан из часов вынул, пружину новую вставил, а когда барабан обратно вставлял, сам не знаю как, нечаянно за волосок задел, погнул его. Сглазил. Чертова детская недоразвитая мелкая моторика рук. Ни взрослым мужикам морды набить, ни часы нормально починить! Вот теперь этот треклятый волосок выправляю, но чем больше с ним вожусь, тем больше он запутывается. Кранты мне. Ведь никогда больше не будет второго шанса приобрести благоприятное первое впечатление. «Худая слава бежит, а добрая — лежит».

А проигрывать мне никак нельзя, возможно, второй попытки не будет.

Инин починяет точно такой же «гробик», как у меня. Пел-пел, соскочил со стула, за ширму побежал. Что он там делает? Заглядываю украдкой: Инин наливает из бутылки синеватую жидкость:

— Во славу русского оружия!

Бухает парень. А это идея!

Горбун выдыхает из себя воздух и выпивает одним духом. На бутылке странная этикетка: череп и две перекрещенные кости. Не выдерживаю, спрашиваю:

— Дядя Вася, что эта этикетка означает?

— Смерть всем врагам! — отвечает Инин. — А ты чего шпионишь?

— Я не шпионю; я так… — возвращаюсь к верстаку. Инин грызет луковицу. Задумывается. Опять скрывается за ширмой. Украдкой смотрю на часы: сейчас придет клиентка. Будет скандал. На верстаке у Инина механизм такого же «гробика» тикает, поблескивая круглым лучиком вращающегося баланса. Что, если заменить? Попросить, объяснить? Ах, да поздно сейчас объясняться! Возьму без спроса. Мне нужнее. Репутация мастера на кону. А я ж работал, старался.

Инин станет когда-нибудь старым, будет плохо видеть — у часовщиков зрение рано выходит из строя, особенно быстро слабеет правый глаз, в котором лупу держат, — вот станет Инин старым, а я к тому времени выучусь, возьму и починю за него часы, да не один раз! А мной не заржавеет. Я добро помню!

Быстро беру с ининского верстака тикающий механизм, на его место кладу сломанный. Быстро вставляю работающий механизм в корпус, тут и женщина входит. Выскакиваю из-за нашей перегородки ей навстречу:

— Вот, получите!

Она прикладывает часы к уху:

— Идут! И надолго?

— Гарантия — пятьдесят лет!

— Кто бы мог подумать — такой молодой и уже такой мастер!

— Всего хорошего! Заходите! Рад знакомству!

Уходит. Кто молодец? Я молодец!

Инин за ширмой тем временем позвякивает тарелками, обедает, видно.

Вот вышел. Карабкается на свой стул. Вставил лупу.

— Помню… все помню, как пил спиртуаль, не помню, как погнул спираль… — бормочет он. — Нет, Инина одной бутылкой технического спирта не свалишь, р-работать буду, во-во! Выправил!

А я чувствую себя, словно лягушку проглотил. Сознаться? Стыдно! Он ничего не заметил. Пусть! Ему это ничего не стоит — волосок выправить. Эх, замазал женщине очки! Она меня за человека приняла, за мастера. Как бы мне скорее научиться, чтобы не казаться человеком, а на самом деле им быть⁈ Сказать легко, а сделать…

Инин соскакивает с табурета и, заложив руки за спину, нервно прохаживается по мастерской:

— Они что думают? Я в-военкому говорю — на фронт добровольно. А он мне — вы инвалид! Э-то я — инвалид⁈ Я в стрелковом тире заведующего нищим сделал, все призы забрал!.. Горбы мои военкому не нравятся. Нельзя таких в армию… А я — лобовик. Я ему дверь в кабинете лбом вышиб, пусть починяет… Я инвалид? С-смотри! Засе-секай время! За все три фазы берусь!

Придурочный Инин подбегает к большому трехфазному рубильнику. Этого еще нам не хватало! Убьет ведь его!

Соскакиваю со стула, прошу:

— Дядя Вася! Не надо! Я верю, что ты не инвалид! Я помню, как ты в горсаду лбом доски ломал.

— Ты веришь, военком не верит. Время зас-сек?

Пошла жара! Инин держится за рубильник, рука у него дрожит, на скулах играют желваки.

Как его оторвать? Прикасаться к нему нельзя — последнего ударит током еще сильнее, это я прекрасно знаю. Что же делать? Со страха я совсем забываю, что можно вывернуть пробки. Бегу за переборку, где у нас теперь работает фотограф Птичтиковский, древний старец, у которого всегда слезятся глаза.

Птичтиковский, кряхтя, вылазит из своей темной лаборатории, заглядывает к нам:

— Э-э, уважаемый Василий Андреевич! Дурной пример вы показываете молодому поколению… Мы, мастера, должны быть сдержаннее, должны беречь себя, потому что наше мастерство нужно людям.

Птичтиковский работал фотографом, когда не только меня, но и моего отца на свете не было. У него есть альбом, где хранятся фотографии всех знаменитостей, которые когда-либо приезжали в наш город, там и борцы, и артисты. Птичтиковский заснял для истории все крупные наводнения и пожары, губернаторов и купцов, и революционные демонстрации. Заснял он даже одного человека, который выбросился из окна четвертого этажа. Птичтиковский сумел его профессионально сфотографировать, когда тот еще в воздухе летел и орал на всю улицу.

Но Инин ему кричит в ответ:

— Умолкни! Мастерство! Разбей свой ящик, которым ты делаешь людские тени!

Инин наконец отпускает рубильник и трясущейся рукой извлекает из кармана фотокарточку, на которой я узнаю отца, Гену Бабарыкина, Назара Богуславского. С вероятностью в 99% все они сейчас мертвецы.

— Вот! Вот твоя р-работа! Можешь ты мне воскресить Генку? А? Мы с ним ходили, мечтали, пиво пили, он нам кино крутил. А теперь что? Тень⁈ Мастерство!.. Чего изволите? Прейскурант, план… А там такие люди гибнут! А я тут с тобой, старым чертом, и с младенцами разными должен сидеть!

Инин вдруг заливается горькими слезами, горбы его часто вздрагивают, вздрагивают плечи, которые у него, по-моему, выше головы.

Птичтиковский берет его под руку, ведет за ширму, к кушетке:

— Ложись, Вася! Ложись, родной, отдохни немножко… Ты устал, тебе надо отдохнуть… Поспи, и все пройдет. Поспи, и пройдет…

— Внешность моя им не нравится. Нельзя мне на фронт из политических соображений! — хрипло говорит Инин. — Д-дубы! Все дубы! Целая роща!

Фотограф уходит. Становится тихо, в этой тишине особенно громко стучат большие напольные часы, их оставил у нас какой-то клиент, которого внезапно призвали и отправили на фронт. Родных у него нет, и когда он вернется за своими часами, и вернется ли, неизвестно.

— Ты что, понял-нет, сидишь, мечтаешь в рабочее время? А? — раздается у меня за спиной голос Штокневича. Как он так тихо вошел, что я не заметил? — Мастер где?

Что ему ответить? Андрон все равно за ширму заглянет. Что бы такое придумать? Ничего в голову не приходит.

— Мастер заболел… нехорошо ему стало.

— Так, заболел, значит? — Андрон направляется за ширму. Вид у него строгий, а в руке большая кожаная кошелка.

Я слышал, как мычит спросонья Инин, он никакого начальства не боится и не хочет вставать. Вот начали вполголоса переговариваться:

— Пьешь, пьешь! Ты посмотри, что пью-то! — отвечает Инин. — Там осталось немного, возьми, попробуй.

— Ты мне зубы не заговаривай, понял-нет. Гони, что положено!

Похоже, наш стукач всех в мастерской обложил данью. По коммунистически. В свою пользу. Известную формулу «каждому — по труду» Андрон ловко повернул по-своему: получить — побольше, дать — поменьше, а лучше совсем ничего не давать.

Без всяких лишних размышлений приспособился рак-отшельник запрятывать мягонькое — но вооруженное присоской! — брюшко в затейливые витки не им построенной раковины. Залез, живет-поживает…

Так и Штокневич удачно приспособился к социалистической форме.

— На, подавись! — восклицает Инин. — И катись, не гуди, голова трещит.

— Тише ты! — шепчет Андрон. — Чего, понял, при пацане разоряешься? Ты, понял, не дискредитируй, он начальство уважать должен.

Андрон появляется из-за ширмы и с масленой улыбочкой подходит к моему верстаку:

— Так-с! Осваиваем профессию? Твой папаша, молодой человек, был королем часов! Я думаю, понял, что ты весь в отца. Многому уже научился?

Мне хочется доказать этому Андрону, я гордо говорю:.

— Крупные делаю с закрытыми глазами, за мелочь вплотную берусь.

— Я так и думал, — весело говорит Штаневич и достает из кошелки немецкий будильник марки «Юнгэнс». — Вот почини, пожалуйста, только побыстрее и получше, сестра моей жены все время на работу опаздывает…

О, черт! Зачем я похвастался! Бесплатная работа. Провозишься с этим будильником дня три, да и делать надо хорошо. Начальство. Вот и меня раскручивают на «дань уважения». А может быть я не согласный! Я может быть творческая и интеллектуальная личность!

Но, оказывается, это еще не все. Андрон извлекает из кошелки будильник поменьше:

— А это моему племяннику сделай. Студент он, им, студентам, без точного времени никак нельзя.

— Да тут же половины колес нет! — удивляюсь я, вскрыв крышку.

— Ничего, понял, найдешь, достанешь! У тебя от бати фурнитура осталась.

— Ничего не осталось, нас обчистили.

— Ты, понял, с начальством не пререкайся! — повышает голос Андрон. — Ишь, взяли моду, со старшими спорить! Сказано тебе, ты делай. Вот тебе еще пара старых ходиков. Наладь, приведи в божеский вид, чтобы, понял, как новые… Это… моей бабушке и тетке…

Нормально, да?

Хлопает наружная дверь. Андрон важно шествует мимо окна со своей проклятой кошелкой. Мне хочется бросить его будильники на пол и топтать, топтать…

Но я бесправен. Кому жаловаться? Да и пожалуйся я, кто мне поверит? НКВД всегда прикроет своего верного стукача. Даже если я заявлю, что Штокневич попытался меня изнасиловать извращенным образом, то хуже будет только мне. Полный мрак. Чувствуешь себя рабом. Штокневич моему папаше жизнь отравлял, теперь за меня взялся. Я ему выходит по наследству перешел.

И в армию такого мерзавца не берут. Пробил себе Андрон все же язву. Пил какую-то гадость, теперь желудком по-настоящему начал страдать. Зато живой останется. После войны мужчин не станет, все бабы его будут. Здоровый и богатый. Для кого война, а для кого мать родна. Вот для хорошей жизни таких вот мерзавцев, у которых руки из задницы растут, идиоты, типа моего папаши, революцию и делали.

Я, кипя от злости, захожу за ширму.

— Дядя Вася! Зачем вы ему деньги даете? Давайте не будем никогда без квитанций левые заказы брать и ему ничего не дадим, чтоб он подавился, гад лысый. На собрании выступим!

— Ха! — отвечает с раскладушки Инин. — Разоблачим! Если бы не пил я. Да и то… Начальник! Чтоб ему пельменем подавиться!

— Так неужели же товарищ Ельцин тоже так делал? С мастеров наличные получал?

— То Ельцин! Товарищ Ельцин — небо, Штокневич — земля. Да какая там земля, назвать его землей — для нее оскорбление, болото вонючее, вот он что!

— Так зачем же его председателем сделали? Почему не снимут? Вы бы заявили, что он — болото!

— Временно его назначили, некому больше, одни старики да подростки в артели действуют или инвалиды. А он, хоть справки о болезни имеет, но здоровый бычок. А свалить его сейчас трудно. Хитер он, Штокневич-то! Наши слова к делу не пришьешь. А я вот — пью. Руки скоро трястись будут, в сторожа пойду.

— А вы бы не пили. Раньше ж вы ничего были, нормальный…

— Не пил бы, но душа, брат, горит! Они думают, если у меня грудь горбом, так под ней сердца нет? Есть. Большое, как у слона. Вот оно и давит. А выпьешь — и нет его, перестает…

Мы с Митькой Кротенко решили в выходной побывать в детдоме за Томью, навестить мою мать. Митька теперь трудится учеником в мастерской, где починяют охотничьи ружья. Он говорит, что скоро овладеет мастерством и тогда потихоньку изготовит себе револьвер, с которым уедет на фронт. Это все блажь, конечно. Пока он этот револьвер сумеет сделать, при помощи напильника, наши фашистов уже разобьют.

В детдоме я бываю чуть ли не каждый выходной. Директора детдома отправили на фронт, а мать назначили на его место. Наверное, заметили, что она трудолюбивая и почти всегда может найти выход из трудного положения. Изобретательность в наше время — все. Мы научились мыться вместо мыла синей глиной, которую можно найти на берегу Томи, вместо спичек пользуемся огнивом, это ведь ничего не стоит, был бы обломочек напильника да кремень. Да мало ли чему мы научились⁈

Вот мать теперь изворачивается, старается, чтобы детям-сиротам лучше жилось. Поэтому дома бывает очень мало.

Детдом разместили в одной из дач, которую до войны построил муж Банковской. Дача красивая, вся в финтифлюшках, но рассчитана лишь на летнее время. Дров не было, не хватало матрацев, кроватей. По соседству полуразрушенная дача была, так мать с детдомовцами ее сломала, частью досок они обшили свое здание, сделали внушительную завалину. Из других досок топчаны сколотили.

Из штор мать пошила матрасовки, набила соломой. Договорилась с соседним колхозом выкопать на поле картошку, за это взяла дровами и продуктами. Потом мать выпросила в одной водолечебнице огромную дырявую ванну, отремонтировала ее, встроила в плиту бак для нагрева воды, стала каждую субботу устраивать ребятам баню. В ванне все их белье перестирает, воды нагреет и заставляет всех мыться добела.

Едва прошла зима, мать стала присматривать около дачи землю для подсобного хозяйства. Ребята помогли колхозу очистить овощехранилище и за это получили немного картошки, моркови и свеклы на семена. Мать говорит, что сейчас самое трудное время. К осени у детдомовцев будут свои овощи, тогда она вздохнет спокойно.

На всех ребят формы не хватает, некоторые ходят пока кто в чем. Но мать всем велела пришить на куртки и рубахи эмблему детдома — вырезанную из зеленой материи маленькую елочку. И ребята вдруг стали похожими друг на друга, словно на них на всех одинаковая форма. Очень красиво эта эмблема выглядит. Кроме того, мать принесла в детдом старый, видавший виды пионерский горн, отчистила его мелом, сначала сама научилась в него трубить, а потом научила одного хулиганистого паренька. Он гордится, что ему горн доверили, и почти не хулиганит. Теперь по его сигналам проходит вся детдомовская жизнь: протрубит он — все поднимаются, еще протрубит — идут завтракать. Дисциплина стала строже.

Мы идем с Митькой через весь город к Томи. На заборах висят плакаты. В упор на нас смотрит огненным глазом боец в каске. Его огромный палец указывает прямо на нас: «Что ты сделал для фронта⁈» — спрашивает боец. Мало мы с Митькой сделали для фронта. Вот товарищ Сталин снабжает гитлеровцев платиной, чтобы у них было больше патронов и снарядов. Кует день и ночь победу фашисткому рейху. А мы?

Только учимся работать. Ничего хорошего про себя этому бойцу я пока сказать не могу. Вот и хочу я что-то сделать, а ничего не получается. Вернее медленно выходит. Надо было упрямство отца ломать, мастерство свое быстро восстанавливать, тогда бы я сумел бы уже по-серьезному работать, а не просто так.

Где же наш папаша? Где его черти носят? Многие наши знакомые приехали с фронта раненые. Мы с матерью расспрашивали их: не видели ли они где-нибудь отца? Но никто его не видел, служили в других частях. Я иногда думаю: что если и отца ранят? Страшно об этом думать. Особенно страшно, что ему могут руки покалечить. Он ведь такой большой мастер! О том, что отец может погибнуть, я даже и думать не хочу. Разве может такой уникальный человек погибнуть⁈ Никак нельзя! Не должен!

Мы с Митькой идем к Томи мимо черных развалин цирка. Он сгорел в первое же военное лето. И это не работа диверсантов. А гримасы советского строя. Головотяпство. В цирке построили кинобудку, показывали кинофильмы. Все равно выступать некому. Сейчас, наверное, и Поддубный, и все другие борцы, и все цирковые артисты тоже на фронте.

А киномеханики — молодые ребята, почти пацаны. Один из них уронил окурок в ящик с обрывками кинолент. Вот и полыхнуло! Жаль очень. И с цирком беда и ребят надолго посадили.

Вот и базар. Там толчея, мечутся все, как чаинки в блюдце. Мужичонка в калошах на босу ногу продает часы, я сразу вижу, что они — «липовые», он все время на головку нажимает, чтобы они не стали. Хитрец.

— Швейцарские! Хренометр! — выкрикивает хитрозадый мужичонка.

Интересно, что он ими себе меряет?

Чумазый человек сидит прямо на земле, около пылающего примуса, нагревает на пламени блестящую металлическую палочку, водит ею по дну дырявой кастрюли, потом наливает туда воду, и кастрюля не протекает больше.

— Палочка-чудо! Оживет посуда! — покрикивает изобретатель. Находятся слабоумные, покупающие такие палочки. Я-то сразу понял, что поставишь залатанную кастрюлю на огонь — латки в момент расплавятся. Но всем этого не объяснишь, да и от «изобретателя» по шее получить можно.

И вдруг — крик, бегущая куда-то толпа увлекает и нас с Митькой. Мы невольно устремляемся за другими. Впереди бежит толстая тетка и вопит дурным голосом:

— Держи вора!

Чуть впереди тетки, увертываясь от ее не по-женски сильных рук, вихляется парнишка. Вот обернулся, сверкнул острыми зубами:

— Тетка! Над-дай! Шире шаг!

Вот черт! Не боится, а еще издевается! В руках у парнишки огромная свекла, ее-то он, видимо, и спер у базарной тетки. Но ведь его же сейчас догонят. Да и бежать ему уже некуда — впереди Ушайка. Парнишка еще раз оглядывается на тетку, на толпу и бросается в воду. Он отчаянно машет руками, летят брызги, а свекла каким-то чудом у него на груди сама держится. Это мы с Митькой отчетливо видим.

Тетка добежала до воды, начала разуваться, но поняла, что вброд реку не перейдешь — глубоко. Она тяжело дышала, смотрела на реку выпученными глазами и повторяла:

— Чтоб тебя! Чтоб тебя!

Мы с Митькой свернули с базара к Томи, к перевозу. Здесь сейчас тихо и пустынно, никто больше не торопится за город на отдых. Взрослые теперь и по выходным работают — отдыхать некогда. Видно, что лодка на той стороне — лодочник пассажиров ожидает. Мы садимся возле тальников, в холодок. И вдруг из тальников вылазит давешний парнишка. Свекла все еще висит у него на груди.

— Это что за фокус? — удивляется Митька.

Парнишка, весь мокрый и грязный, широко улыбается:

— Изобретение!

Он показывает нам висящие на груди два гвоздя на шнурочках. Удобно: свеклу на гвозди наколол, а руки свободны.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Копченый! — говорит он и протягивает маленькую ладошку.

— Где ж ты живешь?

— А-а! — машет парнишка рукой. — Зимой в кочегарке ночевал при Крестьянской бане. Там кочегар пьяница, но добрый. Пока, говорит, моя смена — блаженствовай! Во! Так прямо и говорит; бла-жен-ство-вай! — Парнишка хлюпает носом. Вытягивает из лохмотьев маленький перочинник и разделяет свеклу на три части:

— Хавайте!

— А сейчас где спишь? — допытываюсь я. Мне жалко парнишку. Если его отмыть, получился бы очень симпатичный паренек. А на базаре промышлять не дело. Сегодня не поймали — завтра поймают. Хорошо, если в милицию сдадут, а то и бока намять могут.

— Счас я сплю здеся! — кивает он на кусты. — Ниче, до зимы еще далеко.

— А где родители?

— Ешелон разбомбили. Потерялся я. Побирался по поездам. А счас вот воровать научился. Ниче, жить можно!

— В детдом не хочешь? — спрашиваю я. — Мы как раз туда едем, у меня там мать — директором, устрою по знакомству.

— Не-а! — говорит парнишка. — Я вольная птица.

— А мы кто же, по-твоему?

— Домашние крысы…

Митька возмущенно приподнимается:

— За крысу можно и в ухо дать!

Я беру парнишку за руку:

— Вон лодка идет, поедем с нами за компанию? Просто так, посмотреть? А?

— Просто так можно, — соглашается Копченый.

Мы садимся в лодку. Отъезжаем, оглядываемся на город. Дома, дворцы на высоком обрыве кажутся не то скалами, не то старой крепостной стеной. Мы привыкли видеть их фасады, лицо то есть, а теперь они к нам спинами повернуты, а ведь со спины и человека не всегда узнаешь. Фасады, что глядят на проспект, строители разными колоннами украсили, а повернутые к реке спины дворцов совершенно одинаковые, голые и глухие. Попробуй узнай по ним, где там — Технологический, где ДК, где что. Только польский костел да Петропавловскую церковь узнать можно. Да вон каланча торчит на одном уровне с церковными крестами, ее тоже ни с чем не спутаешь.

Переехали. Идем заливным лугом. Парнишка все спотыкается. До городка еще далеко.

— Слушай, как тебя по-настоящему зовут, ну, без клички? — спрашиваю я.

— По-настоящему — Петя… Галкин я, Петр.

— Так ты, Петр, устал вроде.

— Не устал. Ниче. Не высыпаюсь в кустах-то. То комары, то ветер, а утром милиция шарится. Сам спишь, а одним глазом зыришь.

— Н-да, невеселая твоя жизнь…

Мы поднимаемся по тропинке на крутой бугор. Вон и дача видна в сосняке, Сейчас, летом, вокруг нее так много цветов, такая трава густая. Воздух здесь чистый и вообще как-то чисто кажется, потому что под ногами мхи да трава, не то что в городе.

Петя удивленно озирается вокруг. Он вдруг заметил бюст Дюма-отца. Мать перевезла его сюда, чего ж добру пропадать?

— Это кто? — указывает на бюст Петя Галкин.

— Дюма-отец, — говорю я.

— Чей-чей? Твой отец? — переспрашивает Петя. — Похожий, если усы сбрить…

Мы с Митькой чуть не валимся от хохота. Петя обиженно отворачивается.

— Да не обижайся ты, чудак, — говорю я, — мы не виноваты, что у тебя смешно получилось. Это — скульптура, портрет знаменитого писателя. Понял?

Петя молча кивает. Мы проходим в детдом. Мать выходит усталая, с синими кругами под глазами. Не бережет себя. Загнанная лошадь и то краше выглядит. Увидев меня, матушка оживляется. Спрашивает, что я ел сегодня, нет ли телеграмм или писем. Потом обращает внимание и на Петю:

— А это что за товарищ?

— Этот товарищ на базаре свеклу с риском для жизни добывает! — говорю я. — А ночует в кустах, а там дует и комары кусаются.

Мать берет Петю за руку и всех нас приглашает в кухню. Нам дают три порции детдомовского овсяного супа. Жаднее всех ест Петя. Видать, с начала войны горячего не ел.

— Это хорошо, что вы его привели, — говорит мать, — пропал бы парнишка, а у нас ему будет хорошо…

— Я, может, не схочу у вас! — вскакивает строптивый Галкин.

— Я вот тебя помою, чистое белье дам, с ребятами познакомишься, поживешь несколько деньков, а там и решишь — где тебе лучше, — говорит мать, а глаза у нее делаются веселые и лукавые, как бывало иногда до войны. — Ты, Петя Галкин, у нас теперь вроде почетного гостя…

Петя смотрит на детдомовцев, и заметно, что ему нравятся их яркие эмблемы-елочки. А в окне — тоже деревья, целые полки елей, пихт и сосен. На дворе ребята сколачивают рамы для парников, вяжут метлы, вбивают в деревянные бруски длинные ржавые гвозди, и у них получаются самодельные грабли. Всему этому их учит мать. На детдомовском огороде скоро поспеют огурцы, другие овощи, есть уже редиска. Но главное — дождаться картошки.

Петя остается в детдоме. Мать выходит проводить нас. Задерживает меня за руку:

— Ну, как, мастер-ломастер, устаешь? — Пытается шутить, а глаза грустные.

— С чего уставать-то? — успокаиваю я ее. — Не кувалдой стучу, можно при крахмальных манжетах работать… — Я вспомнил, как некоторые часовщики перед другими мастеровыми иногда хвалятся.

— Нда… в манжетах… — мать поглядела на обтрепавшиеся рукава моей телогрейки. — Ты извини, что я тебе из парника огурцов не сорвала. Это ж их — детдомовские, своими руками сажали, выращивали. И тебе трудно, да ты все же не сирота. Эх, свой-то огород засадить нынче было некогда… вот работенка мне досталась!..

Огурцов мне очень хочется, но я говорю матери, что про них и не думал даже. Мать права: детдомовцы. Вот, может, Петя Галкин съест завтра из парника первый в этом году огурчик, весь в зеленых пупырышках, он аппетитный такой… Съест он его и раздумает уходить из детдома. И будет здесь жить. Живой будет, здоровый, об этом мать позаботится. Она уж такая. Если берется за какое-то дело, то делает его хорошо, чего бы ей это ни стоило.

Мать стоит на обрыве и долго машет нам рукой. Мы уж в лодку сели, а она все стоит. Я знаю: Пете у нее будет хорошо, но сегодня за ужином она ему не даст чаю. Она всегда так новичков проверяет. Когда дети с улицы попадают, многие из них больны. Дашь такому гражданину чаю на ночь, а он во сне опрудит всю постель. Дело не в этом. Можно постирать, но ведь у детдомовцев языки и глаза острые. Всего один раз он, может, и напрудит, а его потом долго будут каким-нибудь обидным прозвищем звать.

В ограде я встречаю соседа Прасковьева.

— А я к тебе собрался, хорошо, что ты пришел, — говорит Фадей Зиновьевич, — надо проверить военное положение…

На стене возле моей кровати висит пожелтевшая географическая карта. Ее выпустили до освобождения Западной Украины и образования прибалтийских социалистических республик. Когда-то мы с отцом подрисовали красным карандашом новую границу. Теперь я каждый день отмечаю флажками линию фронта. Надел на иголки красные тряпочки — вот тебе и флажки.

Прасковьев проходит в комнату, пристально смотрит слезящимися глазами на флажки, которые находятся очень далеко и от старой и от новой границы. На юге фашисты агрессивно рвутся на Кавказ и Сталинград. Старик достает платок, долго и натужно кашляет:

— Эх-хе! Ты чего это флажки вперед не двигаешь? Зря, чо ли, на их свой пионерский галстук извел?

Эх, Фадей Зиновьевич! Если бы движение этих флажков зависело от меня, то я бы сразу воткнул один из флажков вон в ту коричневую точку с надписью: «Берлин». Но до этого еще далеко. Война — это та же шахматная игра с тем же бесчисленным числом вариантов. Известно же, с какой фигуры ты пойдешь, так и игра сложится.

А я не совещался с людьми в Кремле и не знаю, что они думают. И думают ли они вообще. Или просто валяют дурака.

Любопытно, что и гитлеровцы сейчас очень оберегают нынешних обитателей Кремля. Они для них очень удобны. Исключительно. Многих москвичей интересует один пикантный вопрос. Неужели немцы, находясь в нескольких километрах от столицы, не имели сил и возможностей бросить хотя бы пару бомб на Кремль? Просто так, для смеха — чтобы напугать его обитателей. Вреда им все равно не причинишь, так как расположенная поблизости от Кремля самая глубокая в мире станция метро «Кировская» переделана в правительственное бомбоубежище и связана с Кремлем подземным ходом.

Эвакуированные москвичи уверяют, что эти работы были произведены еще задолго до начала войны. В 1942 году правительство было эвакуировано из Москвы в город Куйбышев. При этом в газетах торжественно подчеркивалось, что Сталин остается в Москве. Москвичи от себя добавляли, что спешно роется подземный ход от Кремля до Волги.

Скучно, тоскливо Прасковьеву. И дни и ночи, как бусины на нитке, казалось, перебирала чья-то равнодушная рука, и это ожерелье времени, которое не рвалось, давило горло как удавкой. Вот и пришел старик ко мне, хотя, конечно, знает, что перемен к лучшему на фронте пока нет.

Кондитерская фабрика сейчас почти не работает, не идет больше из трубы дым, пахнущий медом. Пряники и конфеты теперь не выпускают, только иногда давят жмых. А если бы и выпускали, то Прасковьеву в цехе работать бы не пришлось. Заболели теперь и он, и Касьяновна чахоткой. Как война, так и все болезни на людей наваливаются! Касьяновна пластом лежит, совсем не встает, хотя Нюрка бывает в госпитале на практике и приносит оттуда какие-то особенные лекарства, чтобы вылечить ее.

Нюрку я теперь вижу очень редко. Совсем она взрослой встала. Мне 12, а ей все 17. Пробежит она в своей аккуратной защитной форме, в косыночке с красным крестом мимо нашего окна и все. И ей некогда, и мне. Заметил я только, что она похудела и вытянулась в длину.

Прасковьев сидит, вздыхает, кашляет. Я ему рассказываю про сегодняшний случай на базаре, про Петю Галкина.

— Нам, старикам, помирать, так вроде так и надо. А вот детишки-то, детишки-то за что мучаются? — сипло говорит Прасковьев и смахивает с ресницы слезу.

Ну, чего он, как маленький! Мне как-то неловко смотреть на взрослого плачущего человека. Я говорю:

— Ну, те, которые в детский дом попали, не пропадут, за ними моя мать смотрит. Вы же знаете, какая она?

— Да, — соглашается Фадей Зиновьевич, — Матрена Ивановна — женщина сурьезная. То ись — хозяйка и с карахтером, у такой — надежно… Ах, как батеньку твоего жаль! Какая семья была! Все исправные такие, веселые. А как жили, как жили! И все прахом, прахом! — У него на глаза опять слезы навертываются.

Ну, чего он раньше времени нашу семью отпевает? Чего разнылся? Мужчина все же. Был лучшим пряничным мастером!

— Зачем вы так про отца говорите, будто помер он⁈ Зачем⁈ — кричу я.

Прасковьев смущенно встает со стула:

— А рази я ето сказал? Просто жалко нашей прежней мирной жизни. Как жили, как жили! И вот на тебе…

Он уходит. Окна открыты, жара. Из сада пахнет черемухой. Я гляжу в окно на нашу Ямскую. Вон бабка Федоренчиха ковыляет, несет под мышкой бересту, в лесу надрала, туесок, видно, делать будет. Она это умеет. А вон и шакаленок Здысь появился. Он ведет домой пьяного Дюшиного отца. Шарит у того в кармане:

— Михалыч, я закурю у тебя?

Дюшин отец матерится. Жорик выволакивает у него из кармана пачку махорки и перекладывает в свой. Дюшин отец ничего не замечает, грозит кому-то кулаком. Он теперь живет один. Дюша исчез после того, как ему принесли повестку из военкомата. Воевать ему за коммунистов нет никакого резона. К тому же, идет борьба за выживание по Дарвину. Глупых и верных загонят на фронт и перебьют, а умные и подлые останутся жить. И вторые унаследуют страну. Так формируется будущее послевоенного СССР. Страны подлецов и негодяев.

Метелкин-старший заявил, что Дюша в Ушайке утонул, лодка, дескать, перевернулась. Когда и как Дюша тонул — никто не видел. Правда, исчезла и лодка, которая зимой и летом находилась неподалеку от Дюшиной избы. Но я что-то в Дюшину гибель не верю. И никто у нас не верит.

Но хоть Дюши нет, но дело его живет и побеждает.

Недавно тетя Аганя сторговала у нас шифоньер.

— Вам-то теперь в него вешать нечего, — сказала она, — чего ж ему зря стоять? Жорик у меня вон как вымахал, жених… Кустюм ему будем править…

Кого-то война разоряет, другие на ней богатеют. В соответствии с коммунистическими лозунгами. Товарища Бухарина с его призывом к партийцам «Обогащайтесь!». А коммунисты у нас пример для всей страны.

Возьмем, к примеру, Дюшиного отца. В армию его не заберут, жив останется. А после войны мужиков почти не будет. Все бабы его. Работу сможет перебирать. Да и не будет Метелкин-старший ударника из себя строить. Уйдет куда-нибудь в высокооплачиваемую артель, где физическая сила нужна, будет как сыр в масле кататься.

Метелкин-младший может и отсидит за дезертирство, но тоже жив останется. Здоров и весел. А к ним и юный Здысь присоединится. Вот и готова банда. Людей грабить и резать.

А Здысь явно в гору пошел. Доходы не чета моим. Воровать — не работать. Тоже мне жених нашелся! Курить начал, сапоги гармошкой носит, как Дюша всегда носил. И наколку на руке сделал: телефонный аппарат и две кривых стрелки-молнии. А глаза еще больше стали и голубее. Да я-то знаю — что там, за этими глазами. Бездна.

Тем временем, я стал привыкать к работе в мастерской. Если выдаю клиенту часы, обязательно поясняю, что пружина рассчитана на тридцать шесть часов хода, но заводить ее надо раз в сутки и желательно — ранним утром. Крутить головку нужно плавно и в обе стороны. Напоминаю я клиенту, что часы нельзя класть на стекло, мрамор, поблизости от приемника или радио, потому что в радиоприборах есть магниты и часы могут намагнититься. Нельзя долго держать часы под ярким солнцем циферблатом вверх.

Некоторые клиенты начинают расспрашивать — почему нельзя, я им объясняю. Язык не отвалится, а клиенту приятно, что о его часах так заботятся, он начинает понимать, что мы не заинтересованы в том, чтобы его часы быстро сломались, хотя вообще-то вполне могло быть наоборот. Он уйдет, этот клиент, и обязательно расскажет своим знакомым, что вот де в такой-то мастерской работают очень добросовестные люди.

Все это хорошо. Языком я уже чешу на своем прежнем уровне. Из прошлой жизни. Охмуряю клиента. С руками пока все гораздо хуже. Пока не получаются у меня сложные ремонты. Все вроде знаю, а руки как крюки.

Вчера опять утерял микроскопическую деталь: палет от вилочки. Это такой плоский камушек-башмачок, гладкий, блестящий, но увидеть его хорошо можно лишь в лупу. Его надо не только в вилочку вставить, но и тщательно отрегулировать, потому что именно этот башмачок ходит по анкерному колесу, позволяет ему медленно вращаться.

Палеты настолько малы, что в наперстке их помещается около двух тысяч, — часовщики это давно вычислили. И вот, хотя я уже научился нормально править концы корнцангов, палет все же у меня выскочил, и найти я его не сумел. Два дня искал, и все напрасно. А во всем Томске не найдешь такого запасного палета. Не знаю теперь, что делать.

И тут как раз Штокневич явился и велел мне срочно готовиться к выступлению в госпитале. А я сроду в пьесах не играл, ни в прошлой жизни, ни в этой, случалось в школе только стихи читать в концертах художественной самодеятельности. Стихи — проще. Выучил как следует, вышел на сцену, зажмурился и читай. Лишь бы не сбиться, рифму не забыть.

Я стал отнекиваться, пояснил Штокневичу, что у меня нет способностей. Тогда Штокневич сказал целую речь. Он сказал, что у раненых бойцов от хорошего настроения раны заживают быстрее и что поднять настроение могут и члены нашей артели «Вперед».

А с другой стороны: кого еще от нашей артели на концерт выставлять? Дяди Порфирия если нет? Горбуна Инина? Не слишком эстетическое удовольствие раненые получат. Старичка Птичтиковского? Он того и гляди рассыпется. А больше, кроме меня, и некого. Если нас в мастерской три калеки осталось.

— Я, понял, для себя, что ли, стараюсь? — заключил свою речь Андрон. — И способности у тебя должны быть, — твой дядя ведь был великий артист. — Последние слова Андрон сказал вроде с подвохом, но мне все равно понравилось, что он похвалил дядю.

Мы решили выступать с Митькой Кротенко, пропадать — так вместе. Несколько дней за работой в мастерской я бубнил слова своей роли. Слов там не очень много, но все же я понимал, что первое дело — выучить всю роль назубок, а уж на репетиции жесты и мимику мы отработаем.

В сценке фашистский учитель экзаменует юного Фрица. Там есть такие слова:

Вопрошает жрец науки:

— Для чего фашисту руки?

А Фриц ему бодренько отвечает:

— Чтоб держать топор и меч,

Чтобы грабить, резать, жечь!

Мы с Митькой сначала из-за ролей рассорились: никто из нас не хотел быть юным Фрицем. Тогда Штокневич сказал, что и в настоящих театрах у артистов бывает спор из-за распределения ролей, что нередко случаются целые драмы из-за этого, но, в конце концов, всегда бывает так, как скажет режиссер, потому что ему виднее. Потом Штокневич внимательно нас с Митькой осмотрел и волевым решением назначил меня на роль юного Фрица.

Стали мы репетировать. В мастерской я отыскал подходящее стекло и воткнул в глаз вместо монокля. Вид у меня сразу стал наглый, даже Митька это признал.

И наступил день концерта. С замиранием сердца поднимаемся мы вслед за Штокневичем по широкой лестнице, по которой когда-то ходили студенты томского университета, а теперь ходят раненые и врачи.

Проходим в огромную комнату. Здесь была студенческая аудитория, теперь она превращена в палату. Задняя часть комнаты отгорожена большой занавеской. Мы проходим туда. А там что творится! Бегают, суетятся: кто себе усы приклеивает, кто брови подводит, девчонки просят нас отвернуться, надевают длинные старинные сарафаны — хоровод водить. Длинноволосый седой дядя в галстуке-бабочке, с накрашенными помадой губами, хватается за голову и все повторяет:

— Нет, я решительно отказываюсь читать, тут ведь никакого резонанса!

Но вот занавеску открывают, все мы прячемся в углу, а этот накрашенный в галстуке-бабочке появляется на сцене. Он выходит такими бодрыми шагами, как будто энергии в нем, как в самом мощном паровозе. Ни за что не поверишь, что это он только сейчас за голову держался и страдал. Лицо у него торжественное, строгое. Под звуки баяна мужчина начинает читать что-то вроде стихотворения, но не совсем стихотворение, а как бы вперемешку с прозой. И читает он так, словно поет, а местами совсем на пение переходит:

Обыкновенный русский человек,

Каких у нас повсюду миллионы

Обыкновенный русский человек,

В свою страну по-рыцарски влюбленный!

Это у него вроде припева. Он рассказывает про обыкновенного русского человека, как этот человек революцию делал, как разные заводы и фабрики строил, а теперь бьется с фашистской гадиной. И говорит он стихами, что этот обыкновенный русский человек обязательно победит.

Сейчас, когда немцы к Сталинграду прут, на Кавказ, паникеры распускают разные слухи: кто говорит, что Москву совсем окружили, кто говорит, что война только тогда кончится, когда кровь по Волге до океана дойдет и он станет красным. А этот артист своим пением-стихами сразу заставил слушателей ему поверить.

Все: и раненые, и сестры, и те, кто ждет своей очереди выступать, — все на этого артиста смотрят с восторгом, с благодарностью, словно он про них что-то такое рассказал, чего они сами раньше не знали. Я вижу, что даже Митька Кротенко, маленький и на вид жалкий, грудь выпячивает. Вот что означает — настоящий артист!

Раненые, у которых руки есть, ладоши себе отбивают, а у которых только одна рука, по тумбочкам хлопают, у кого рук совсем нет, ногами топают, кто кричит «Браво!», кто — «Ура». А седой артист скромно кланяется, скрывается в наш угол, помаду ладонью смазывает и кулаком себя по лбу:

— Позор! Какой позор! В шестом куплете сбился с такта, и чувства никакого! Никакого, понимаете? Олух! Бездарность! Не достал я их всех, понимаете, не достал!.. — А сам чуть не плачет.

И я вижу, что он вполне серьезно, без всякого там притворства считает, что плохо выступил. А по сцене уже хоровод закружился. Девчонки танцуют.

Подходит Андрон:

— Я, понял, сейчас вас объявлять буду.

— Вы только слово «понял» не говорите! Ладно? — прошу я.

Андрон розовеет до кончиков ушей:

— Ты, по… понимаешь, не учи! Сам знаю, где как говорить надо…

Он снимает пушинку с недавно купленного на толкучке кителя, бодро выходит на авансцену, вытягивает руки по швам:

— Э-э-э… это… э-э-э… сценка, понял! «Экзамен». Так, понял, называется, значит… Представляют это… э-э-э, понял, сотрудники, понял-нет, артели, значит, «Вперед»… Григорий Николаев, понял, и Дмитрий Кротенко! Ну, вот!..

Андрон вытирает ладонью вспотевшую лысину. Зачем лез? Мог бы кто-нибудь другой объявить.

Мы прижимаемся к стенке. Митька еще ничего: он за ведущего читать будет, в обычной одежде, а мне прикрепили на руку повязку со свастикой, противогазную сумку через плечо повесили, стекло в глазу, да еще деревянный автомат немецкого образца в руке. Нас выталкивают на середину сцены, и Митька начинает читать:

Юный Фриц, любимец мамин,

В класс пришел сдавать экзамен…

Я подхожу к нему ближе, стараюсь идти четким солдатским шагом, высоко поднимая ноги и печатая шаг. Но я так взволнован, что не замечаю края сцены и вдруг ступаю в воздух и неожиданно для всех сваливаюсь к ногам зрителей, сидящих в первом ряду. Вот так номер! Буффонада! Специально так сделать захочешь — не получится.

Дружный смех в зале.

У меня на лбу шишка вздувается, стыдно до невозможности, мне бы надо пройти к лесенке, которая на сцену ведет, а я стараюсь влезть обратно, недалеко от того места, где упал. Роста мне недостает, пытаюсь на руках подтянуться, а зал хохочет, надрывается. И еще автомат мешает. Митька подает мне руку, но у него силы не хватает, чтобы меня обратно втащить. Андрон из своего угла шепчет, а потом уже чуть не кричит:

— По лестнице поднимись! Дурья башка! По лестнице!

Тут и раненые начинают подсказывать:

— Эй! Фриц! Ослеп, что ли? Вон она, лестница! Ферштейн?

Я поднимаюсь по лестнице и бегу со сцены в угол. А из зала кричат:

— Давай юного Фрица! Повторить!

Меня опять выталкивают, и на этот раз мы кое-как доводим с Митькой всю сцену до конца. Нам хлопают, конечно, не так, как тому артисту, но все же. Из вежливости, наверное… И смеялись немного в смешных местах, но это, видно, тоже из вежливости. А по-настоящему они хохотали, когда я с этой сцены слетел без парашюта. Как бы там не было, но мы свой номер провели. Отстрелялись. Теперь можно в зал выйти и посмотреть, как другие выступать будут.

Мы с Митькой пристраиваемся возле кровати, которая стоит около первого ряда. На ней лежит раненый, нога у него вверх задрана, вся в белом гипсе, подвязана ремнем к спинке кровати. Однако он не унывает и спрашивает стоящую рядом девушку:

— С какого вы года?

— Так я вам и сказала.

— Нет, вы все-таки скажите, с какого вы года?

Почему-то они все так спрашивают, когда познакомиться хотят. Какое это имеет значение — с какого она года?

Девушка говорит:

— Ну, с двадцать шестого, а что? — и голос у нее знакомый. Я оборачиваюсь — Нюрка Прасковьева.

Спрашиваю:

— Медички же не выступают, так чего ты, Нюрка, сюда приперлась?

— А мы, — говорит, — шефы, мы им платочки принесли и пять мешков сфагнового моха. Целую неделю за рекой по болотам лазили, этот мох собирали.

— А на что он им нужен, что они его — жуют или, может, вместо махорки курят?

— Ничего ты не знаешь. Медики выяснили, что мох этот вполне вату заменяет, еще лучше в сто раз. Его если к ране привязать, он не только мягкий, но еще против воспалениев действует.

Так и сказала — «воспалениев». Эх, Нюрка! Чему только тебя в школе учили!

Пока мы с Нюркой разговариваем, заканчивается последний номер на сцене. И вдруг, совершенно неожиданно, за занавесом поднимается какой-то шум. На сцене показывается чумазый, оборванный цыганенок, моих примерно лет или моложе, кричит:

— А д-дайте я им цыганочку сбацаю!

Главный артист в его рубашку вцепился:

— Куда? Программой не предусмотрено!

— Побойся ты бога! Какая телеграмма? Не беспокойся, з-золотце, я им так дам — довольны будут!

— Пусть даст!

Баянист выходит, садится на табурет, цыганский мотив наигрывает. А чумазый как подскочит, ладоши у него хлопают, каблуки стоптанных сапог трещат, да все в лад музыке, и так дробно, так ловко, что просто непонятно, когда он успел так натренироваться? Артист больших и малых театров!

— Как по воздуху летает! — вздыхают в зале.

А цыганенок все больше и больше расходится. Кажется, он уже должен свалиться от усталости, а он темп все ускоряет, уже и баянист не успевает за ним, играет без вариаций, только одни и те же аккорды через такт рвет. Вдруг цыганенок подскакивает к баянисту, выхватывает из-под него табуретку, тот чуть не падает, а цыганенок все той же чечеткой приближается к краю сцены, табуретку на край ставит на одну ножку, остальные три в воздухе висят.

И тут цыганенок на эту стоящую на одной ножке табуретку вскакивает и еще на ней заключительную дробь отбивает. В зале не то что аплодисменты — рев сплошной. Действительно, дал цыганенок, не зря обещал! А он достает из-за пазухи большой залатанный мешок и говорит:

— Гр-раждане ранетые! У кого какая кор-рочка завалялась — для моей семьи в маленькую сумочку! — и шагает между кроватей.

— Большая у тебя семья-то? — спрашивают его.

— А маленькая: десять нас цыганят, да старики, всего двадцать люд-дей, почитай весь табор!.. Пусть мне хлеб не все дают, а которые в живот ранетые…

Цыганенку в мешок суют куски сахара, хлеба. Митька говорит мне на языке, который мы для себя изобрели:

— Хо-пло отч ым ен гане-цы!

В переводе это означает: «Плохо, что мы не цыгане!» Мы на этом языке говорим, когда хотим, чтобы нас никто не понял. У длинных слов мы слоги переставляем, а маленькие целиком наоборот произносим.

Я Митьку спрашиваю:

— А ыт кта сать-пля жешь-мо?

Митьке и крыть нечем. Но тут подошедший к нам Штокневич предлагает:

— Идемте ко мне, я вас за ваш успех угощу…

Штокневич долго стучит ногой в свою калитку. Открывает его жена, тихая женщина, которая ходит в черной шали и ни с кем из соседей не разговаривает. Я часто вижу ее в окно, выходящее в сад. Она всегда что-нибудь пилит, подкапывает, подвязывает в саду.

Собаку уводят вглубь двора.

Мы садимся за широкий крашеный стол, установленный в черемуховых зарослях. Штокневич подзывает жену и шепчет ей что-то в самое ухо, мы слышим только последнее слово — «понял». Жена кивает Андрону и приносит три чашки с чаем, подкрашенным свеклой, и банку варенья. Кислятина! Штокневич в своем репертуаре. Андрон, видно, собрал даже всю мелкую зеленую смородину, а положить в нее сахару побольше пожалел.

— М-м, — оттопыривает толстые губы Андрон, — кушайте, детки, не стесняйтесь.

Я оглядываюсь: мне кажется, что из кустов кто-то подглядывает, как мы пьем чай. Отвожу рукой ветку и вижу белое лицо, по которому сползают крупные слезинки.

— А? Понял? — самодовольно чмокает губами Андрон. — Художественная ценность. Спас от разрушения. Время такое — ничего, понял, не жалеют…

— Это ж ангелы, что над могилой главного миллионера плакали! — восклицаю я.

— Точно! — подтверждает Андрон. — Кладбище сносят, так чем добру пропадать, понял, пусть лучше у меня в саду плачут…

Мне вспомнилось старинное городское кладбище. Могилы заросли деревьями, разными кустарниками. Продерешься сквозь ветви и видишь, что когда-то. тут аллеи были, а над могилами, где разные знаменитости, купцы и губернаторы похоронены, чуть не целые дома понастроены, из розового, белого и черного камня. Над главнейшим священником склонились каменные ангелы, над одним из богачей — нагая женщина с распущенными до земли волосами.

А над одной могилой лишь вкопанный в землю стоймя рельс, и на верху. его — маленькая электролампочка горит. Макушин, который здесь похоронен, был купец особенный: книгами торговал, дешево продавал, иногда себе в убыток. Он выдвинул лозунг: «Ни одного неграмотного» — и пытался добиться этого, открыл первую в Сибири бесплатную библиотеку.

Не удалось ему сделать всех томичей грамотными — не та тогда власть была, а один человек с таким делом не справится, как бы он ни старался. Но все же он городу помог, и его лампочка, по завещанию, всегда горит на этой железной палке — день и ночь. Что же теперь с ней будет? Ведь кладбище сносят?

И еще мне по аналогии вспомнился случай из этого моего детства. Раз я собирался неподалеку от дома из березы сока нацедить. Здысь увидел и сказал:

— Айда на старое кладбище, там березы — во! Руками не обхватишь.

Пришли и — правда, соку нацедить из таких берез — пара пустяков. Сделали желобки, подставили банки. Я Жорика спросил:

— Отчего они тут такие толстенные? Сорт особый?

Он смотрит, ухмыляется:

— У тебя башка не варит? Какое тут удобрение? Люди сгнили, вот и пожалуйста.

Меня тогда словно кто палкой по голове ударил: я в свои восемь лет впервые подумал о том, что когда-нибудь умру. Пусть не скоро, но обязательно умру! А Здысь словно нарочно банку с соком сует, на, мол, попей, чего ты? Я у него склянку вышиб и бежать. Чуть под лошадь не попал, извозчик меня кнутом легонько стегнул, я опомнился, домой пошел.

Ночью тогда заснуть не мог, лежал и вдруг закричал:

— Я ведь умру… понимаете? Умру когда-нибудь!

Смотрю, мать смеется:

— Только-то? Стоило кричать. Мы тоже умрем, так ведь не вопим и другим спать не мешаем. Лет через двадцать таблетки придумают для продления жизни. Ты ж молодой, чего тебе беспокоиться?

Мне сразу легче стало, спросил:

— А вы как же?

— А мы зря себе нервы не портим, около Ушайки в ледоход не валандаемся, потому что там запросто можно утонуть. Так что, может, и мы доживем до таблеток, а ты уж — наверняка… Н-да. Теперь-то я знаю, что не будет никаких таблеток. А тогда поверил…

…Митька моргает мне и говорит Штокневичу:

— Большое спасибо, Андрон Иванович, за чай. А мы пойдем — дела!

Выходим. Митька говорит:

— Везде этот чертов Андрон вперед поспевает. Мы ведь тоже могли бы себе принести оттуда статую, хоть небольшую, да поди уже все разобрали.

Это сладкое слово — халява! Мы бежим к Ушайке, переходим ее вброд, по улице Петровской до кладбища минут пятнадцать ходу. — Трудно будет на руках тащить, — говорит Митька, — Штаневич-то на телеге привез. Начальник.

— Ничего, — говорю я, — там посмотрим…

А вон и кладбище. Так и есть — пришли мы к шапочному разбору. Заборы толстенные, каменные, разобраны, мраморные и гранитные павильоны снесены, а на кладбище ковыряются люди, много людей. Может, тысяча, а может, две. Комсомольская стройка! У нас же обязательно если что нужно строить, то непременно на костях. Чтобы стереть из людской памяти воспоминания о прежней жизни. Чтобы не вздумали сравнивать.

Чем ближе мы подходим, тем больше тает наша надежда. Мелькают носилки, лопаты, стучат кирки, кайлы. Тут и строители, и студенты, и не поймешь кто. Митька обращается к раздетому по пояс очкарику:

— Зачем же вы все разрушаете? Ведь тут какое прекрасное место было.

— Ну, тебе-то такое место еще долго не потребуется…

Меня аж зло взяло:

— Напрасно вы насмешничаете. Тут люди лежат, что не в таких, как у вас очках ходили, а, может, даже в золотой оправе. Где лампочка Макушина, которую зажгли по его завещанию? Он народ просвещал, и нехорошо так с ним обращаться!

Очкарик смотрит на меня внимательно, вынимает кисет, свертывает самокрутку, выпускает сизую струйку:

— Мне эта работа тоже не очень нравится, не все здесь шкуродеры и миллионеры лежат. Но что же делать, если срочно надо разместить большой эвакуированный завод, а место здесь самое подходящее: шоссе рядом, до железной дороги рукой подать. Война — время не терпит. А за Макушина не волнуйся: лампочку и рельс к зданию бывшей народной библиотеки перенесли. Пока она не горит, сам знаешь — живым электричества не хватает. Так что это как бы временный перерыв в вечном сиянии его славы. Уразумел?

Я успокаиваюсь. Выходит, теперь кладбище вроде как в стройбат мобилизовано. Но все же жаль. Тут ведь лежали и те, кто многое сделал для нас, теперешних, что-то построили или изобрели, ссыльные лежали, что за любовь к свободе были сосланы, умерли вдали от родного дома. Они жили, радовались, огорчались, может, про нас иногда думали, рассчитывали, что мы будем помнить их по именам. Конечно, мы всегда будем помнить, что обживал и строил наш город тот самый обыкновенный русский человек, о котором сегодня артист в госпитале рассказывал. И все же жаль. По именам-то было бы лучше…

Клиенты к нам приходят разные: веселые и разговорчивые, мрачные, недовольные, подозрительные, чудаковатые. За день их не один десяток зайдет в мастерскую. Инвалид с трофейными немецкими часами похвастает тем, что они у него — семнадцатикамневые, между прочим, расскажет о том, как вырвался из окружения, каких хороших друзей потерял при этом.

Научный работник, поправляя пенсне и покашливая, будет объяснять, что часы ему нужно отремонтировать срочно, сегодня же, сейчас, немедленно — он по ним читает лекции. Хоть умрите, а сделайте часы. Приходят старушки и приносят ходики, смазанные конопляным, льняным или веретенным маслом. Ходики, мол, стали отставать, она их смазала, часы сразу хорошо пошли, шли целую неделю, а потом стали. Обыкновенная история. Растительному маслу нужно как раз неделю, чтобы загустеть, засохнуть и превратиться в прочную, как затвердевший цемент, пленку, которая и сковала все оси, все зубцы в часах. Счищать эту окаменевшую пленку дело муторное и неблагодарное, сами ходики того не стоят.

Бывает, придет человек и просунет в окошечко руку, в которой — веревочка с нанизанными на нее, как баранки, часами. Думает нас удивить. Подмигнет:

— Половина вам, половина мне,

Мы-то знаем, что он имеет в виду. Половину часов пустить на ход, отдать ему, остальное — нам за работу. Самоучка из отдаленного села. Научился лупу в глазу держать. Берет у односельчан сломанные часы и совсем доламывает. Постепенно у него этого хлама скапливается много. Вот он и везет в город, в мастерскую. Камни в механизмах выкрошил, оси балансов и колес сломал, волоски согнул, винты и прочее растерял, теперь даже на запчасти ничего не выберешь.

Инин у такого человека возьмет связку, подержит в руке, взвесит и скажет:

— Отнесите в контору «Вторчермет», вы так хорошо потрудились, что теперь это годится только в переплавку…

А не так давно к нам пришел старик, лысый, остатки волос спереди изогнуты в завиток и, вроде, каким-то клеем приклеены. Он долго у окошечка переминался. Инин спросил:

— Что вы хотели?

Старичок поправил свой завиток и ошарашил Инина:

— Я хотел бы зайти внутрь мастерской…

Надо сказать, мастера очень не любят, когда посторонние в мастерскую лезут: работа мелкая, дунет гость, плюнет, смахнет нечаянно рукавом на пол вилочку или ось, на два дня хлопот обеспечит.

— Посторонним строго воспрещается. Если есть заказ — обращайтесь через окошечко.

Старичок оглянулся по сторонам и шепнул Инину:

— Хочу общаться лично, с глазу на глаз, есть импортная фурнитура!

Случается, что придет человек и говорит, что принес фурнитуру. Развернет бумажку, а у него там оси со сломанными концами, колеса без зубьев от неходовых часов, в общем, то, что нам ни при какой погоде не нужно. Поэтому Инин, прежде чем снять с петли крючок, спросил:

— Что за фурнитура? Что вы имеете в виду под этим громким словом?

Пришелец шепнул, что имеет новые вилки к швейцарским «гробикам», волоски с готовыми брегетами, оси, еще кое-что из импорта назвал. Мы оба вскочили со своих табуретов. Откуда он с таким богатством? С луны свалился, что ли? Это же сейчас лучше любой валюты будет.

Мы перед ним двери быстренько распахнули, он вошел и давай головой крутить, верстаки разглядывать. Инин забеспокоился: не наврал ли пришелец насчет волосков и вилочек.

— Ближе к делу.

Тот кивнул, достал из внутреннего кармана пиджака пробирочку из-под таблеток, а в ней полно вилочек, осей, камней — все новенькое, так и сверкнуло на солнце. Инин от волнения даже заикаться начал:

— И вв-волоски есть?

Старичок достал из кармана пакетик с волосками, штук сто! А у нас десятки часов, и швейцарских и других, мертвые, без дела валяются. Волосок поставь, они затикают, тащи на толкучку — полторы тыщи в кармане. Да и клиентов обслуживать надо.

Старичок заломил за свою фурнитуру такую ломовую цену, что у Инина даже заикание прошло. Начали они торговаться. Старичок улыбается, кивает, но цену не сбавляет, жалуется на риск, на транспортные расходы. Еле сговорились.

Горбун стал просить старичка продать еще что-нибудь из запчастей. Тот пообещал дать осей, если устроим его на квартиру: в гостиницах мест нет, в нашем городе он впервые — ни одного знакомого.

Инину поместить старичка некуда: у него три эвакуированных актера живут. Он попросил, чтобы я отвел фурнитурщика к себе домой, у нас места много. Я же фактически один живу. Похвалил горбун старичка:

— Вы, как заправский часовщик, фурнитуру знаете. Может, раньше тоже мастерили, а потом переквалифицировались? Бывает, у нашего брата под старость зрение отказывает…

Старичок сказал, что польщен, но к такому тонкому делу, как часы, у него способностей нет, а что с фурнитурой знаком, так ради денег медведей танцевать учат. Он ездит от какого-то завода по командировкам, от какого именно — не имеет права сказать. Ездить нынче дорого, командировочных не хватает, а фурнитура много места не занимает и частично дорогу оправдывает.

Вечером я привел старичка домой. Оказалось, что его зовут Никодимом Никодимовичем. Он тут же открыл чемоданчик, достал белый мешочек и отсыпал из него два стакана сушеного урюка. Мать была довольнехонька: у нее в последнее время стало сердце побаливать. Знакомый доктор сказал, что надо больше витаминов есть. Очень хорошо фрукты, хотя бы сушеные, других-то теперь и не достанешь.

Так стал этот Никодим Никодимович у нас жить. Он тихий, его почти незаметно в доме. То что-то читает, то вроде считает. Сходит ненадолго куда-то и опять у печки сидит то с книжкой, то с тетрадкой.

Но мне он определенно кого-то напоминает.

А у меня в мастерской все больше сложный ремонт получается. Наблатыкался. Восстановил свою прежнюю форму. Даже ремонт по гарантии произвел деревянных часов, что отец так долго ремонтировал. Дерево старое крошится, так я латунную накладку в одно место поставил. И записал внутри механизма. Ремонтировал Николаев младший. Август 1942 года.

Правда, пришлось мне тогда к старушке на дом идти. С транспортом ныне проблемы. В тот раз часы в мастерскую на дергачевской пролетке привозили. У Дергача та кобыла давно околела, кормить ее было нечем, к тому же эта кобыла была, как и Дергач, очень старая. Ничего, я не развалюсь. Если отец все же вернется с фронта, расскажу ему как его часы по гарантии ремонтировал. Пусть за сына порадуется.

Другое дело, что сейчас мне нет особого резона в мастерской горбатится. Я там сейчас фактически единственный мастер, так как Инин все больше бухает по-черному. А Штокневич никогда мастером и не был. Так зачем же мне на своих детских плечах столько захребетников тащить? Боливар не выдержит двоих. А тут один с сошкой, а семеро с ложкой. Проблему надо решать кардинально. Ибо всякий труд, особенно мой, должен быть оплачен старицей.

Сейчас ничего не мешает мне работать в основном дома. Кроме кляуз Штокневича. Стукача НКВД. Андрон быстро поставит меня на колени и заставит кается. Он же полностью уверен, что я его крепостной раб. Вот так! Хомут на шею одеть быстро, а вот снять его потом… С этим могут быть немалые проблемы. Потому, что те, которых ты везёшь на себе, будут негодовать, топать ногами и громко возмущаться, что ты такая неблагодарная скотина, не хочешь продолжать такого увлекательного занятия…

С другой стороны, в НКВД тоже люди работают. Которые хорошие и дорогие часы имеют. Что сейчас я их бесплатно делаю, только при посредничестве Андрона, что потом самостоятельно буду чекистов обслуживать. А свой мастер всем нужен. Никто не будет резать курицу, несущую золотые яйца.

Так что хватит мне заниматься благотворительностью. Кто сколько заработает, тот столько и получит.

Осталось с чекистами как-то подружиться и убрать посредника Штокневича. Чтобы спокойно работать на себя. Клиентской базой я уже потихоньку обзавожусь. К тому же я еще годами ребенок, по мелочи меня Уголовный кодекс не касается. Мал еще.

Все лето мать уходила на работу с рассветом и возвращалась поздно ночью. Я сплю, она постучит, я отворяю, хочу ее разглядеть хорошенько, а света нет. Ощупью мать добирается до кровати, снимает кирзовые стоптанные сапоги, спрашивает меня, что я сегодня ел, как себя в мастерской вел.

— Я узнавала у Андрона Ивановича, но он мне отвечает очень уж неопределенно…

Я матери о своих временных неудачах не рассказываю. Не стоит ее расстраивать, я всегда ей говорю, что в мастерской у меня все идет хорошо. И если я даже голодный, ей говорю, что сыт. Я и в темноте вижу, как она похудела. Она в детдоме могла бы наесться досыта, но она с детдомовской кухни никогда ничего не берет. Обходится пайком. Это нужно, чтобы сотрудники поддерживали строгую дисциплину и тоже ничего не брали.

Все лето она с ребятами много работала, ремонтируя здание детдома, заготавливая дрова, обрабатывая посевы на землях подсобного хозяйства. Сейчас в детдомовском огороде почти все овощи поспели. А у нас в ограде взошли лишь тощие бледные плети картошки, и никак не цветут, значит, бесполезно ее и подкапывать: кроме зародышей, величиной с бусинку, ничего в лунке не найдешь. И это — наш огород! Который всегда славился урожаями на всю округу.

Я помню, как еще до войны, однажды весной, матушка полезла на чердак, а мне велела стоять у дома с мешком. Я удивился, когда с неба прозвучал ее голос:

— Ворона! Разинул рот! Лови и высыпай в мешок!

Опустилось сверху ведро на веревке, а в нем — белые загогулины. Я притормозил, но ведро дернулось, наверху в чердачное окно кулак высунулся:

— Что ты возишься? Хочешь, чтобы весь двор узнал⁈

— А что это, мам?

— Что, что! По-иностранному — гуано, а по-русски тоже оно!

Быстро насыпали полный мешок под завязку, но нести его было легко. Мать оглядывалась, чтобы никто не подсмотрел, загогулины под граблями моментально превращались в белую муку.

Мать подмигивала:

— Это всем сюрприз от Морозова.

Я понял. Все знают, что наш дом до революции принадлежал купцу Морозову. Он любил голубей, ими был весь чердак забит, специально держал трех работников, чтобы птиц кормили. Сам, как напьется, лезет на крышу гонять голубей. Однажды с этой крыши загремел и убился.

Все у нас знали про это, но только мать вспомнила о старом спрессовавшемся голубином помете, что лежал на чердаке. Она сказала, что соседи, глядя на наши грядки, удивятся. Так и вышло. Раньше, чем у других, в тот год у нас завязались помидоры и огурцы, а кочаны капусты были тугие, как один. А уж грядки мать не просто вскапывала, она их по шнуру разбивала, и они выстраивались, как солдаты на параде! Даже палочки для подпорки помидоров она выбирала одинаковые и шлифовала осколком стекла, чтобы стояли белые, гладкие.

Эх, какой замечательный был у нас огород! А теперь — что? Мы сажали вместо картошки… картофельные очистки. Выбрали толстые очистки, в которых «глазки» есть, и когда у матери выдалось немного свободного времени, кое-как вскопали землю. Тут уж не до красоты! Посадили эти очистки и ждем, что вырастет. Теперь многие так делают. Конечно, к осени будет немножко картошки…

Однажды утром мать не пошла на работу. Надорвалась. Забыла, что «нет труда без отдыха; умей делать — умей и позабавиться». И кому теперь от этого лучше? Лежала бледная, тихая, а потом попросила меня сходить за врачом. Дала записку к нашему давнишнему знакомому доктору Столярову, который теперь работает в госпитале. Это большой специалист по внутренним болезням. Ему когда-то Тихон экзамены по терапии сдавал.

«Целитель нужен, если ты недужен».

Столяров пришел. Приставил к материной спине деревянную трубку, послушал, потом положил на спину ладонь, стал ее передвигать и стучать по ней двумя пальцами.

Я по лицу доктора сразу понял, что хорошего мало. Светя другим — сгораю сам. Еще один сгорел на работе.

— Нельзя так истязать себя, — заговорил Столяров, — вы себя совсем не бережете. Надо было бы обратиться раньше… Я выпишу освобождение от работы. Придется полежать. Покой. Ни в коем случае не нервничать, сердце испортить легко, а вылечить очень трудно. Так вот — покой… неплохо бы… питание хорошее, особенно молоко, фрукты… это необходимо…

Он ушел, потупившись. Не хуже нас знал, как теперь трудно доставать продукты.

Мать оглядела комнату. Я следил за ее взглядом. Да, у нас теперь и продать нечего. Все вымели. Хоть в комнате танцы устраивай.

Никодим Никодимович как раз дома был. Он все это видел и сказал матери:

— Вот до чего они людей доводят! Работать заставляют человека, пока не свалится.

Мать приподнялась на локте:

— Кто это заставляет?

Никодим Никодимович замялся, поправил на лысине волосы:

— Да кто же? Фашисты эти проклятые! Кто же еще! Войну затеяли, вот и приходится людям работать, как лошадям!

— А-а! — сказала мать и задумалась.

В канун выходного дня она позвала меня, сняла с руки обручальное кольцо. Снеси, говорит, в золотоскупку, там тебе дадут боны, по этим бонам ты немножко продуктов получишь, какими отоварят. Потом сменяешь часть на молоко, а другую — на фрукты.

Мне матушкинова золота не жалко. Лишь бы для здоровья польза была. Иначе помрет мать, отправят меня в «Испр» и будет у меня из своего имущества только казенные ситцевые трусы и зубная щетка, одна на десять человек. Если выживу, то деньги и золото я заработаю, а вот если не выживу…

Мы с Митькой в выходной ранехонько пошли к этой золотоскупке, а там громадная очередь. Никогда не думал, что в нашем городе есть столько людей, имеющих золотые вещи. Простояли в очереди полдня, добрался, наконец, я до приемного окошечка, сунул в него кольцо, а старичок приемщик говорит:

— Мы берем только как весовое золото, но не как ювелирное изделие, кольцо это раскусим на части, и стоить оно будет пустяки, так как вес у него небольшой… Кроме того, мы берем только у совершеннолетних, по предъявлении паспорта.

Я растолковал приемщику, что мать болеет и ей надо молоко, хорошо бы еще с фруктами, а сама она прийти не может по болезни.

Старик сказал, что не ручается, хватит ли на фрукты этого кольца, но пообещал принять его, если я принесу материн паспорт и записку от нее.

Пришлось еще раз стоять в очереди. У меня же одна задача — выжить.

Старик дал нам боны, что-то очень похожее на деньги, и мы пошли с этими бонами в специальный магазин, там тоже была очередь, но все же не такая большая, как бывает в хлебных.

Сначала боны отоваривали мукой и сахаром, а когда я уже у весов был, стали отоваривать пеклеванными пряниками. Вот не понимаю, почему у нас в стране так с продуктами плохо стало. Россия — это признанная богатейшая сельскохозяйственная страна с неисчерпаемыми природными богатствами. И даже коммунисты продолжали продовольствие экспортировать. Сейчас война, но и экспорта провианта не ведется.

Все для фронта, все для победы?

Так нашу советскую армию с этого года взяли на полное довольствие американцы и англичане. Вы только воюйте за наши общие интересы, а мы вас прокормим. Начиная с 1942 страна жила и боролась исключительно за счет американских продуктов. Когда русские люди слышат слово «ленд-лиз», то в их памяти встают горы и горы консервных банок. Эти банки можно было встретить в самых диких трущобах знаменитых Брянских лесов, в болотах Ленинградского края, на каждом шагу, где прошла советская армия.

Мясопродукты, жиры и сахар в Красной Армии на 90% были американского происхождения, почти такая же картина была в тылу. Даже бобы и белая мука были американские. Единственное, что было советским — это черный хлеб, если не считать еще воду. Даже знаменитые наркомовские сто граммов делались из импортного спирта.

И, естественно, коммунисты спят и видят, как русскому народу нагадить. Эти люди не меняются. С такими властями никаких фашистов не нужно. У нас своих достаточно. Что хотят устроить в СССР очередной искусственный голод. Четыре года поставок по ленд-линзу привели к тому, что Кремлевские склады обеспечили себя американскими продуктами на много пятилеток вперед. Разворовывается все подряд.

К примеру, в 1943 году американцы вместе с сотнями тысяч автомашин, поставляемых по ленд-лизу, в качестве спецодежды для шоферов прислали шоферские кожанки. Автомашины пошли по назначению на фронт, а кожаные пальто застряли в Москве в качестве спецодежды для ведущих работников столичных Наркоматов.

Якобы для фронтовых шоферов это излишняя роскошь, а у советских ответработников еще со времен революции детская слабость ко всякого рода кожанкам. По Москве ходил слух, что американцы не мало удивляются, встречая советских деловых представителей выряженными в шоферские спецовки. Может быть, по наивности они считали это пролетарской скромностью советских боссов.

Так и живем. Кто-то жрет в три горла, а простому народу даже за золото ничего пожрать не выделяют.

Впрочем, название предлагаемых пряников мне понравилось, дали мне за это кольцо два килограмма, почти полную сумку. Теперь надо было идти на толчок — меняться.

Сразу за развалинами сгоревшего цирка теперь толкучка. Название подходящее: там действительно толкаются, туда-сюда мечутся. Где-то весело надрывается граммофон, создавая базарную атмосферу:

'…Большущий шум у в доме Шнеерзона,

«Ес титсах хойшех» — прямо дым идет.

Он женит сына, Соломона,

Который служит у в Губтрамот'

У меня в руке — стеклянный кувшинчик с ручкой, а кошелку Митьке отдал, пусть он попробует менять, он везучий.

Митька принялся кричать:

— Пряники поклеванные! На молоко меняю!

— А кто их поклевал, твои пряники? — заинтересовалась какая-то тетка, у нее как раз молоко в четверти было.

— Никто не поклевал, так называются, — сказал Кротенко, приоткрыл кошелку и показал.

Вот Митька! Название пряников перепутал. Но молочница все же заинтересовалась, сказала, что литр молока за половину наших пряников нальет. Наверное, у этой тетки детей много, и она решила их угостить. Но Митька — не лыком шитый:

— За такую гору пряников — литр! Да мы немного походим — четверть молока за них выменяем! Да и молоко у вас синее, жир, наверное, снятый.

— Сам ты синий! — рассердилась молочница. Но когда мы хотели идти дальше, остановила нас и, взяв половину пряников, наполнила молоком мой двухлитровый кувшинчик. Теперь надо было выменять фрукты.

Долго нам ходить не пришлось. В соседнем ряду коричневолицый дядька с орлиным носом монотонно, словно молитву, повторял:

— Гру-уш, яблу-ук! Груш, яблу-ук!

Мы предложили ему пряники, он их сосчитал и сказал, что за двадцать пряников даст нам банку сухофруктов.

— Неправильно! — сказал Митька. — Пряники вон какие большие, а сухофрукты твои маленькие, банка-то совсем малюсенькая.

— Нэ понимаешь! — ответил южанин. — Большой яблук сохнэт, делается малэнький! Весь сад на один корзина поставишь!

И тут позади нас раздался голос:

— Кого что ждет, кому что будет, бери судьбу, судьба рассудит!

Заросший седыми волосами дед держал в руках картонный ящик с пакетиками, вроде аптекарских. Белая мышка выдергивала эти пакетики зубами, то из одного конца ящика, то из другого.

Одна торговка дала деду червонец, и мышка выдернула для нее из ящика пакетик — судьбу: Мы заглянули тетке через плечо, в записке было написано: «Горизонт вашего счастья закрыт тучами сомнений. Но солнце нечаянной встречи разорвет пелену печалей, это будет, когда от полосы радости до этого дня пройдет столько дней, сколько дней вашей тревоге…»

Мы ничего не поняли, а тетка была довольна:

— Истинно так, тучи сомлеваний… — шептала она.

Чувствую, Митька потек. Хана моим пряникам. Сейчас они уйдут хитрожопому деду. Тот хоть бы печеньки с предсказаниями предлагал, а то ведь на голый крючок ловит. И самое удивительное, что народ ведется. Воистину, лох — это судьба.

— Сколько пряников дать за судьбу? — спросил Митька,

— Десять! — не задумываясь, ответил дед.

— А может, за пять пару отпустите?

— Это ж, вьюнош, не семечки, а судьба! — строго заметил дед.

И не успел я ничего предпринять, как мои пряники сменили хозяина. Вот я идиот, доверил торговаться ребенку. Не проконтролировал. И что теперь делать? Ругаться? Как-то не с руки. Митька на меня почти целый день угробил. Что-то да заслужил. В виде одного пряника. Но он же десять на фуфло спустил. Правда, пять якобы на меня. Но на фига мне эти записочки? Я же эти пряники за золото покупал!

Мышка, недолго думая, вытащила нам два торчащих рядом пакетика. Я свой открыл и прочитал: «Птица живет в золотой клетке, выпусти ее, и она споет тебе долгожданную песню…»

Ну вот и все. Что досталось мне за золото. Красивая фраза…

Митька свою записку вслух прочитал:

— «В вашем саду подул ветер и с яблонь облетел цвет, сломанную ветвь не восстановить, но на одной из ветвей созреет сладкое яблоко»… — Митька протянул записку деду: — Ты что дал⁈ Какие ветки, какие яблоки⁈ В огороде бузина, а в Киеве дядька! Ты, дед, или пряники верни, или другую записку давай!

— Глухому два раза молебен не служат! — неожиданно свирепо рявкнул дед, показывая, что всякая дипломатия закончилась. — Погоди! Ты еще нас с Норушкой вспомнишь! — и погладил свою мышку.

А южанин наставительно нам сказал:

— Никакой мышка, никакой птичка тэбе компот не сварит…

И тут я понял, как сглупил. Остался без пряников и без сухофруктов. А эти все предсказания — ерунда на постном масле! Что-то вроде минутного затмения на меня нашло. Надо было грудью кидаться, вырывать у Митьки пряники из рук. Да только теперь уже поздно.

Да только ли меня наглый дед облапошил? Совсем взрослые люди и даже бывшие фронтовики, отдают свои деньги за эти пакетики.

Ну ладно. Хорошо хоть матери молоко принесу. Она попьет, ей, может, легче станет. Молока-то много, дня на два хватит.

Но и тут оказалась не судьба.

Так как в углу базара, неподалеку от цирковых развалин, я увидел Дюшу, еще одного парня и Жорика Здыся.

Мы с Митькой переглянулись: вот так утопленник! Выходит, этот Дюша у нас около Ямской вместе с лодкой в Ушайке утонул, а на базаре вынырнул, но уже без лодки. Здорово!

Я смотрел на Митьку и читал в его глазах те же мысли. Надо потихоньку отойти, чтобы Дюша и Здысь нас не заметили, и сообщить в милицию, что утопленник разгуливает по базару. А они там уж разберутся, как он тонул и почему вынырнул.

Дюша Метелкин наверняка тут долго будет прохлаждаться, он затеял одну игру, которую почему-то называют «Кавказом». Это — способ выманивать деньги у простаков.

Мы с Митькой стали пятиться, отступать потихоньку. Но Здысь вдруг подтолкнул Дюшу локтем, а нам сказал с масленой улыбочкой:

— Ну, что вы не здороваетесь? Будто незнакомые! Идите сюда, сыграем!

Спалил нас, гаденыш малолетний!

А Дюша пристально смотрел на нас, словно гипнотизировал. Ну, конечно! Если мы сейчас уйдем, то и они все скроются. Делать было нечего, мы подошли и стали смотреть на игру.

Дюша уселся на кучу мусора, перед собой картонку положил, а на ней — веревочка. Он эту веревочку быстро крутил в воздухе, бросал на картонку так, что она петелькой ложилась, и покрикивал:

— Игра «Кавказ»! Играем до трех раз! Выиграл — кричи, проиграл — молчи! Отец-дьякон, деньги на кон! Бабушка Алена прислала три мильена! Раз! Еще раз! Играем в игру «Кавказ»! Деньги — на кон, отец-дьякон! Нет денег — садись на веник, скачи по берегу прямо в Америку!

В чем игра заключается? Концы веревочки у Дюши в руке, петелька лежит на картоне, надо угадать, если ты в нее сунешь палец, затянется она вокруг него или нет? Если петелька вокруг вашего пальца затянется, значит вы с Дюши получите червонец, если петелька окажется ложной, мимо пальца пройдет, вы ему червонец даете. Как он петли делает — не уследишь, все в одну секунду происходит: хлесть — петля на картоне. Вокруг столпились зеваки. Жорик Здысь среди них. В качестве подсадного. Дюша сбросил петельку на картонку, Жорик палец в нее сунул, и она у него на пальце затянулась. Жорик сделал вид, что необычайно обрадовался:

— Ага! Гони червонец!

Усатый парень, что рядом с Дюшой стоял выдал Здысю червонец. Усач этот исполнял роль кассира. Дюба еще петлю метнул, Здысь в нее сунул палец и опять червонец, получил. Так несколько раз. Потом Здысь проиграл, потом снова выиграл. Публика не знала, что они из одной кампании, что все это подстроено.

Некоторые стали Здыся оттирать: пусти, дескать, дай и нам сыграть; они думали, наверное, раз пацан выигрывает, то мы уж — и подавно. А Дюша приглядывался к публике, кто подурнее и у кого денег побольше. Таким он для затравки сначала давал выиграть три-четыре раза. А потом, когда их азарт начал разбирать, ощипывал дочиста, как хозяйки — кур. Один деревенского вида мужичок так разошелся, что, проиграв все деньги, снял с себя пиджак и стал на него играть, но и его, конечно, тоже проиграл.

Вдруг меня словно током дернуло. Наверное, я побледнел или еще как-то в лице изменился, потому что Кротенко спросил:

— Что с тобой?

Я ему на нашем языке ответил:

— ши-Дю ан ке-ру сы-ча, его-мо тцао сыча!

Это я ему сказал, что у Дюши на руке часы моего отца,

— Жет-мо гие-дру?

Но я-то видел, что это не другие, там на циферблате были выгравированы буквы «ААН», других таких часов быть не может. Смотрел я на эту Дюшину веревочку-петельку, и мне иная веревочка вспомнилась. Ну, конечно, Здыся работа! Не зря он на наш «секрет» глаза пялил.

Попались голубчики! С поличным! Хана вам!

У меня перехватило дыхание. Из моего горла сам собой вырвался крик:

— Ты, Дюша, — гад, вор, дезертир! Тебя на твоей петельке повесить мало! Сними с поганой руки часы моего отца! Товарищи, хватайте это ворье, тащите их в милицию!

Я рассчитывал, что вокруг суровые сталинские времена. Что вокруг нас толпа народа. Так как Метелкин выбрал для своих дел самое проходное место на рынке. И советские люди мне обязательно помогут. Обезвредят преступника и сдадут его в милицию. Я там дам показания и часы вернутся в семью. Все просто. Или нет?

Дюша лишь растянул широкий рот в ухмылке:

— Огарок! Ты — что? В лоб захотел? Чего ты тут базлаешь? Кто тебе поверит? Я ж с тебя пыль сделаю!..

И он был прав. Только что вокруг нас толпилась куча народа. Советских людей с их знаменитый взаимовыручкой. И вот уже вокруг пугающая пустота. Это вам не по крику «вор», гонять толпой по базару беззащитного беспризорника. Тут воры серьезные. И терять им нечего. Возможно, у них в карманах и оружие имеется. Куда б ни шло — один, а тут их — целая ватага.

Так что народ тут же прыснул в стороны, по своим делам. Оставив меня, ребенка, на расправу взрослым бандитам. Вот тебе и «страна героев, страна мечтателей, страна ученых…»

Какие люди толпились вокруг? Продавшие картошку крестьяне, мелкие спекулянты, барахольщики. Им в наших делах разбираться недосуг. Милицию зови — не дозовешься. Дюша это знал, вот и ухмылялся. У них тут, между ларьками, развалинами цирка, сто ходов. Опытные.

Такого я не ожидал. Дюша торжествующе схватил меня за руку. Да так что мне показалось, будто она в тиски попала.

— Идем-ка, сявка, спокойно потолкуем! — и потащил меня в развалины цирка. За нами пошел усатый, а Здысь еще и в спину меня подталкивал. Я заметил, что Кротенко осторожно двинулся за нами. Видно было, что ему страшно, да я бы сам в другом случае с Дюшей ни за какие пряники не пошел бы в эти развалины.

Остановились мы на том самом знаменитом месте погорелого цирка, где когда-то Иван Поддубный негра Франка-Гута на обе лопатки положил. Дюша мою руку выпустили спрашивает:

— Ну, как ты теперь запоешь?

Пришел час расплаты за мои иллюзии. Веру в высокие моральные качества советских людей. Вон меня эти советские люди со всех сторон обступили. На куски порвать готовы. И выживу я сейчас или сдохну — бабушка надвое сказала.

Поставил я кувшинчик с молоком и схватил обломок обгоревшего кирпича. «Живым в руки не дамся», — мелькнула и угасла мысль.

Знал я, что никакой кирпич мне не поможет, но что-то делать было надо.

И я поднял кирпич и крикнул:

— Тебе часы с «Интернационалом» не подходят! Отдай добром! Сдам тебя в милицию! Только тронь меня… Ты моего дядю знаешь!

Но это было б все равно, что воробей стал б с буйволом тягаться в силе.

Дюша меня ударил, и хорошо, что не кулаком, а пощечину дал. У меня и от этой пощечины чуть зубы не выскочили. Не помню, как все ушли. Все расплылось в тумане слез, покрывших глаза…

Смотрю: в цирке только Кротенко остался, весь дрожит. Я кувшинчик беру, а он сообщает:

— Здысь тебе в молоко нагадил!

— А ты что же? Любовался⁈ Да⁈ Друг называется. Трус!

— Друг, друг! Меня усатый за руки держал, чуть кости не лопнули, бугай такой! В милицию надо…

Но в милицию идти было бесполезно. Ясно, что Дюша теперь надолго опять спрячется, ищи-свищи. И Здысь отопрется: ничего не знаю, моя хата с краю. Ничего не видел, ничего не знаю. Улики-то уплыли. С концами. Ищи теперь иголку в стоге сена!

Таким был крах всех моих начинаний. Потратил я почти целый день, трудился, бегал и в результате — пшик. Ни золота, ни пряников, ни фруктов, ни молока. Еще и рожу набили.

Что же, скажу спасибо, что уголовники меня не убили. А то бы придушили и сбросили труп в Ушкуйку. Кто бы им воспрепятствовал. Митька? Дали бы ему пика и побежал бы он домой, слезы на кулак наматывая.

А Здысь как себя проявил! Образцовый сосед по коммуналке. Не только в кастрюлю с борщом тебе плюнет, но туда без стеснения и нассыт! Ешь — не обляпайся.

При этом действует, он не просто так, а блюдет свою выгоду. Помрет моя мать без лечения, меня в детский дом сдадут, вот и жилплощадь освободится. А лишняя комната никому не помешает. Хотя могут на освободившуюся жилплощадь и эвакуированных подселить. Тут уж метод самозахвата может и не сыграть…

Короче, я понял, что лучше каждому заниматься своими делами. Лучше бы я в этот день часы чинил. Хоть что-то да заработал.

Но все равно обидно до слез. Пока ты ребенок, то все тебя шпыняют, ограбить норовят. Кому такое понравится?

Трахнул я кувшинчиком о каменную стену. Такое меня горе взяло. Вот лягу здесь в развалинах и умру. Слышу, Митька руку мне на плечо положил:

— Идем скорей, может быть, южанин еще не все сушенки продал!

— А деньги?

Митька показал пятьдесят рублей:

— Вот, на шапку копил. Думал, по случаю шапку с кожаным верхом купить. Сейчас-то, летом, самое время ее покупать, не сезон. Но сегодня на толчке ни одной хорошей не было… На! Только отдашь потом!

Побежали мы. Закупили у южанина остатки сухофруктов. Легче мне стало, даже припухшая щека меньше стала болеть. У Инина еще займу, молока куплю. Только чем отдавать?

Мы шли с базара мимо особняка, в котором раньше жил знаменитый миллионер Кухтерин. Там теперь военный госпиталь.

Отец рассказывал, как подростком он ходил в этот дворец Кухтерину часы заводить. У миллионера может, сорок комнат, и в каждой — часы. Их все надо завести и подрегулировать, чтобы одно время показывали. Вот отец с лестницей-стремянкой и бегал по миллионерским комнатам. Самого видел. Здоровенный рыжий детина.

Смолоду этот Кухтерин занимался перевозкой грузов по трактам и, говорят, при этом грабежами не брезговал. Железнодорожной ветки тогда не было. Все грузы перевозились по Московскому и Иркутскому трактам. Днем и ночью тянулись к Томску подводы с алданским золотом, китайским чаем, зерном и мануфактурой.

В сорокаградусный мороз обалдеют возницы от морозного лесного воздуха и подремывают, завернувшись в собачьи дохи, надетые поверх овчинных полушубков. На всякий случай у них в санях лежат заряженные ружья, топоры. Но пурга баюкает, притупляет осторожность.

Тут-то и вылетают кухтеринские молодцы с гиком, визгом, на тройках отборных лошадей. Мелькнут кистени с длинными ручками, повалятся в снег неповоротливые возницы, а постромки уже перерублены и сани с поклажей прицеплены специальными крючьями. И они уносятся с награбленным добром, и снова пусто и тихо на тракте.

Вот с чего начал этот купец богатеть, а потом стал настоящим миллионером.

И вдруг меня осенило: в нашем доме у Морозова-купца было много голубей, от них на чердаке помет остался. А у Кухтерина в доме было много часов, значит, могут где-то на чердаке старые сломанные часы остаться. Вот найти бы их, наладить, продать и с долгами рассчитаться.

— Пойдем! — сказал я Митьке и потянул его во двор особняка. — На чердак слазим.

— Чего мы там не видели? — удивился Митька.

— Там все может быть. Клад, возможно, зарыт. Чердак-то миллионерский.

— А-а! — протянул Митька. — Попробовать можно, да как бы не заметили…

Мы быстро взобрались по пожарной лестнице. В госпитале обед, все в столовой.

На чердаке была темнота, на лицо липла паутина, сверху какая-то труха сыпалась. Валялись продырявленные кастрюли, дырявые пружинные матрацы, я о пружину ногу расцарапал. Никаких часов! Только сломанный самовар нашли, да к чему он нам?

Митька стал ворчать, что зря полезли, и вдруг крикнул:

— Есть! Нашел!

Я так и знал. Митька — да чтобы не нашел! Он везучий, хотя и живет в доме под номером тринадцать. Кинулся к нему, думал, что он часы нашел, но он стукнул по балке какими-то кипами, поднимая тучу пыли.

— Что это? — спросил я.

— Книги старинные! — радостно сообщил Витька, — Во!

Журналы «Нива»! Переплетены-то как! Наверное, сам Кухтерин читал…

Журналов много. Тяжеленные. Как их с чердака снимать? Митька предложил сбросить и самим быстро по лестнице спуститься. Так и сделали.

Дома в дверях я столкнулся с Никодимом Никодимовичем. Он, видимо, собрался в город. Но вредный старик прицепился ко мне. Каждый норовит ребенка обидеть.

— Какие старые издания! Откуда они у вас, молодой человек?

— С чердака.

— Кто же их положил на ваш чердак?

Какое его дело? Но приходится быть с нашим квартирантом вежливым. Один раз я уже сегодня плюху отхватил, больше не хочу.

— Да не с нашего чердака, а с кухтеринского, а кто положил — не знаю.

Никодим Никодимович удивился:

— Как же можно с чужого чердака? Хозяин хватится, разве это хорошо? А? Молодой человек?

Вот привязался, старый хрыч! Скотина такая. Мне к больной матери скорее надо, а он встрял с разговорами. Я быстро пояснил ему, что чердак не чужой, а государственный, что Кухтерин был кровопийцей и давно смылся.

— Из кого же он кровь пил? — не унимался Никодим Никодимович, он так и сверлил меня глазами.

— Из рабочих и крестьян! — крикнул я, поднимаясь по лестнице.

Никодим Никодимович снизу ответил:

— Да, конечно, были кровопийцы. Меня, помню, тоже раньше эксплуатировали…

Но я его уже не слушал. Открыл дверь, а у нас полная комната ребятишек. Сначала я даже испугался немного, а потом понял — детдомовцы. Среди них был и Петя Галкин — чистый и с эмблемой-елочкой на груди. На столе шипел примус, из кастрюли несло вкусным паром.

— Картошку варят, — кивнула мать, — принесли с детдомовского подсобного. Хотела я всех их прогнать, да сил нет, вот они и распустились, творят, что хотят! Ну, погодите, выздоровею — я вам задам. Разве можно общественную картошку частному лицу скармливать⁈

— Вы не частное лицо! — сказал Петр Галкин, — вы нам… как мать всем… — Он вдруг замолчал и виновато на меня поглядел. Но я был только доволен, что они ее так уважают.

Мать вскоре велела им идти обратно в детдом, а то воспитатели волноваться начнут. Они ушли. Мы поели картошки. Я стал варить компот матери. Не сказал я ей ничего ни про Дюшу, ни про Здыся, ни про часы с «ААН», ни про наше глупое гаданье. Нельзя ее сейчас расстраивать. Что ее золотое кольцо я профукал. Вот отыщу отцовские часы, деньги заработаю, верну долги, тогда и расскажу ей все. Когда она поправится.

Если летом можно было найти съедобную траву, типа крапивы или калачиков и народ как-то выживал, то ближе к осени в нашем городе с продуктами стало еще труднее. Хотя, казалось, куда уж больше?

Как глубоко унизительна для сознание культурного человека эта постоянная погоня за «жратвой»! Поесть досыта хотя бы несколько дней подряд — представлялось какой-то недостижимой мечтой. В меню нашей «скатерти-самобранки» перебывали самые «оригинальные» блюда: и вороны, и галки, и воробьи, и лягушки, и собаки, и кошки, и даже крысы… Бр-р-р… Всего было. Мало…

А рот-то у каждого со дня рожденья — и только подавай!

Прасковьев еле передвигался. Нюрка Прасковьева еще больше вытянулась и похудела, хотя казалось, что худеть ей уже было некуда. А Дергач — помер. У него, наверное, был туберкулез, но он об этом не беспокоился, никому не говорил. Теперь в его доме окошки крест-накрест заколотили, и никто туда не селится, потому что дом на ладан дышит, а вот сарайка, где у Дергача когда-то лошадь стояла, почти новая.

Беспомощность и безвыходность давили душу.

А я все же извернулся и наладил наш быт. При помощи интеллекта. Сдал нашего вредного жильца в НКВД. Вспомнил я где его рожу видел. В отцовском альбоме. В старых фотографиях. Где господин Балыков изображен. Я эту фотографию уже тысячу раз видел. Пожелтела она немного от времени, а так все такая же.

Вот этот Балыков наш квартирант Никодим Никанорович и есть. Липовый командировочный.

Наверное, это немецкий шпион. Иначе что он в нашем городе делает? Среди своих бывших активов? Ностальгия замучила?

На сей раз я все сделал по уму. Утром на работу не пошел. А когда жилец ушел по свои делам произвел у него в комнате тщательный обыск. Искал деньги и часовую фурнитуру. Все это мне пригодится. Денег нашел немного, рублей сто двадцать. Зато фурнитуру всю, что осталась, забрал. Никодим ее в последнее время с собой не носил. В комнате прятал. А я обнаружил. Вот мне и фурнитура для самостоятельной работы: вилочки, волоски, оси для швейцарских часов!

Трофеи я заныкал на чердаке. Зарыл в голубиный помет. Схрон по объему маленький — захочешь и не найдешь.

Теперь я взял фотографию и побежал в НКВД. Знакомиться.

Пробился к дежурному и сунул под нос ему фото. Там отец вместе с хозяином возле мастерской снят, под надписью: «Точное время г-на Балыкова».

— Я шпиона обнаружил, — говорю. — Немецкого. Вот на этом фото капиталист Балыков. Бывший хозяин часовой мастерской нашей артели «Точмех». А сейчас этот человек у нас в городе. Уже пару месяцев ошивается. И мастерскую осматривал и в нашей квартире комнату снял. Документы у него теперь новые, поддельные. Хозяйчик, зубодробитель, ягненком прикидывается. Все про оборонные заводы выпытывает. Осторожную агитацию против Советской власти ведет. Пора его брать.

Дело ясное. Шпионаж в пользу «буржуазии». Статья 58, 8 (террор). Мера наказания «вплоть до расстрела».

А чекистам только того и надо. Просто праздник какой-то! Шпиона обнаружили!

Пришел жилец на обед, а его под белы рученьки и взяли.

— «Гражданин, вы арестованы»…

В его комнате обыск сделали. Денег нашли самую малость, зато какие-то записи интересные обнаружили. И документы секретные. Теперь Никадима Никанорыча обязательно расстреляют. Все равно он старенький,в лагеря его отправлять смысла нет. Лучше уж сразу шлепнуть. Гуманнее.

Короче: «Ваше слово, товарищ Маузер!» Сейчас в НКВД везде товарищи Маузеры, Айсберги и прочие Айзенберги фишку держат.

Потом в НКВД я попросил себе справку на работу сделать. Мол, работу не прогуливал, а помогал нашим органам. И удочку закинул. Мол, мой отец был лучшим в городе часовым мастером. А теперь я вырос ему на смену. Все равно лучше меня никто часы не починит. И я готов, в качестве помощи, чинить часы чекистам бесплатно. Но нужно иметь дело со мной, а не передавать часы через Штокневича. Зачем нам посредники? Андрон может и не объяснить толком со свои косноязычным «понял», а я отложу часы в долгий ящик. Нам же этого не нужно?

После я занес полученную справку в главную контору артели «Вперед». Лично Штокневичу в руки отдал. И прозрачно намекнул, что теперь у меня с органами «вась-вась», а его номер шестнадцатый. Никаких доносов я не потерплю, накатаю сам донос о его делишках. А чекисты теперь ко мне прислушиваются.

И все же в наглую я начинать дома работу не решился. Нужен «переходной период». Чтобы народ привык к моей самостоятельности. Так же, имеется уверенность, что Никодим может пожаловаться органам, что я его обокрал. На ценную фурнитуру. Сейчас это будет выглядеть, как попытка очернить человека, который его сдал. Неуклюжая месть. Но если у меня вдруг сразу появятся дефицитные запчасти, то дело примет плохой оборот. Надо выждать. Но выжидать я не могу. У меня мать болеет. К тому же мы обнищали до крайности. Нужны деньги и продукты. Так что лучше для начала сменить локацию.

А денег мне нужно много. Мать все никак не могла поправиться, хотя сначала я думал, что болезнь ее быстро пройдет. Мы решили, что я съезжу на вахтовую работу, за сухофруктами и мукой в Щучье, к бабушке. По слухам, в Северном Казахстане до сих пор на базаре муку стаканами продают. Мы с матерью стали хлопотать, чтобы мне дали отпуск. Штокневич нехотя согласился.

Только, скотина такая, сказал, что сначала мне придется съездить на уборочную в колхоз: артель должна выделить несколько человек. Мол, дело государственной важности. Вот жук! И сам не работает и другим не дает.

Нашу группу возглавил лично Штокневич. Ехали мы за реку на допотопном катеришке. Казалось, его вытащили из музея, немного почистили, приделали трубу от самовара, и он запыхтел, зашевелился. На противоположном берегу Томи, на лугах шел сенокос, и ветер доносил запахи чуть подсохшей скошенной травы. На каждом стогу стоял мальчишка или старик, они ковыряли вилами вершины стогов. Штокневич пояснил, что эти люди вершат стога. Очень важно хорошо макушку сделать, чтобы сено не промокло от дождей. Ясно, что в каждом деле есть свои хитрости.

Но вот что непонятно. Я хорошо часы могу чинить, крестьяне хорошо свою работу делать могут. Так какого хрена я должен крестьянскую работу выполнять, в которой я ничего не понимаю? А колхозника мы что, часы заставим починять? Как-то это все по-дурацки выглядит.

Крестьянство и в мирное время было разбито, обессилено и разорено «коллективизацией». Насильно созданные, неорганизованные, лишенные своих лучших хозяев — «кулаков», расстрелянных или высланных на север, — колхозы не могли накормить досыта страну. Припахивали на работы горожан.

Что же говорить теперь, когда идет война? И не хватает рабочих рук?

Стогов на лугах множество. Иные еще зеленые, другие уже подсохли и стали светло-желтыми, золотистыми. Много людей с косами и серпами окашивали кусты, края болот, чтобы ни одна травинка зря не пропала. Иногда мимо проплывали березы, а вокруг них все словно подстрижено под машинку. Под иной березой вкопан в землю стол, сработанный из жердей, иногда даже печка стоит около такого стола, прямо под открытым небом.

От того места, где мы сошли, до старинной татарской деревни Ромышево, где нам предстояло работать, — километров пять по болотам и лугам. Я шел вместе с Андроном, кассиршей из парикмахерской Томой и Митькой Кротенко.

Я пошарил в зарослях и нашел на берегу болота «пучки» — растение, ствол которого похож на дудку. Кожуру со ствола очистишь — и можно есть, немножко даже сладкое. Андрон полез за мной, хватал эти пучки, жадничал и все повторял:

— Умм! Витаминоз! Умм! Витаминоз!

Дебил жадный. Я знал, что много пучек есть нельзя, но Штокневичу об этом не сказал: пусть ест, потом узнает. Сюрприз будет! И, действительно, вскоре он схватился за живот и давай выть, даже на землю лег, стал кататься. Вот тебе — витаминоз! Не жадничай.

Деревня Ромышево вытянулась в одну длинную улицу возле берега Томи. Можно сказать, что это моя малая родина. Вернее, моей матери. Здесь в незапамятные времена поселились томские татары, а потом и наши казаки. От такого соседства выиграли и те и другие: русские научили татар копать колодцы, строить бревенчатые избы, сеять пшеницу, а татары показали им грибные и ягодные места, научили охотиться и рыбачить.

Я сказал Митьке, что хочу, в первую очередь, найти в деревне дом, где жил мой дед, где родились моя мать и дядя Порфирий. Хорошо бы еще найти избу, через которую мой дед хотел переехать зимой и об которую убился.

В Ромышево главным оказался бригадир — Садык Садыкович. Вида у него — никакого, у нас даже Инин представительнее выглядит с часами на руке и в черном пиджаке. Бригадир был в шапке с торчащим ухом. Я думал, что ему лет сорок, оказалось — все шестьдесят. Андрон по этому поводу заметил, что люди здесь не знают городских забот, едят натуральную пищу, в ней сплошь витамины, потому все такие моложавые.

Я спросил Садыка Садыковича, где находится дом моего деда Ивана Прокофьевича Джуры.

— Ай ты внучка! — удивленно сказал бригадир. — Вон дома дедкина! — показал на длинное деревянное здание со множеством окошек. Я подошел, заглянул в одно окно и увидел телят возле кормушки.

— Твой дедкин дом старый стал, мы раскатал, два бревна, которые хорошие, в телятник клал, вот она! — указал мне на бревна бригадир.

Бревна толстые и старые. Вот и попробуй представь себе по двум бревнам, как твои предки жили!

Садыкович привел нас в избу к татарке и велел пораньше ложиться спать. Татарка уже укладывалась, нас это удивило, на улице было еще совсем светло. Мы в городе раньше двенадцати не ложимся. Отправились погулять. Сквозь черные прибрежные кедры проглядывала река.

— Томь — воскликнула Тома. — Моим именем реку назвали!

Наша кассирша глупа как пробка. Как примерный пионер, я должен сразу доложить куда следует, что она хвастается родственными связями с выкормышем и последышем Троцкого, «исчадье ада», Томским. Якобы причастному к убийству Кирова.

Прокурор Вышинский еще 21 августа 1936 года заявил: «Мной вчера сделано распоряжение о начале расследования заявлений в отношении Томского, Бухарина, Угланова, Радека, Пятакова, и в зависимости от результатов этого расследования прокуратурой будет дан законный ход этому делу…» Уже на следующий день, 22 августа 1936 года, сообразив, что Зиновьев и Каменев его выдали, Томский кончает жизнь самоубийством. Таких созвучий у нас власти не любят. Но я человек добрый, стучать не буду.

— А вот и не твоим! — назло ей сказал я ей и указал на, татарочку, спускавшуюся с ведрами к реке. Татарочка была в красном платье, которое застегивается спереди, как халат, и в красных сапогах. Лицо у нее, как у всех томских татарок — белое, круглое, а глаза синие.

— Вот ее именем назвали! — кивнул я Томке на девочку. А та оглянулась и показала ряд ровных и мелких зубов:

— Мен не Тома, мен Фатима!

Почти как в придуманном нами языке.

Смех смехом, но если верить местному фольклору, то при слове Томь… Вспоминалась легенда о татарской княжне Томе и княжеском пастухе Ушае. По-разному легенду эту рассказывают, складывалась она, видно, не сразу, кто-то что-то придумал, а кто-то добавил.

В легенде говорится, что на высоком берегу большой реки жил татарский князь Тоян, дом его доставал остроконечной верхушкой до самых звезд и был окружен земляным валом. Тома подрастала, была красавицей, сватали ее разные богачи, но князь все отказывал им: не хотелось с дочерью расставаться. Тома скучала, ходила на большую реку купаться. Стража отстанет немного, отвернется, а Тома разденется и — в реку. Ныряет, плавает.

Вот однажды искупалась она, задремала и вдруг видит — стоит по пояс в воде прекрасный юноша. Она его спросила, кто вы, князь? А то был пастух, но ведь одежды на нем не было, как тут понять по голому понять — пастух перед тобой или знатный человек.

Стали они таким образом встречаться. Пастух стоит по пояс в воде и с ней беседует. Но однажды Тома спросила, мол, что это у него за странная манера с девушками стоя в воде разговаривать? Он и признался, что не князь он, а простой пастух, одежда у него рваная, он стыдится в ней Томе показаться. Тогда в следующий раз она принесла ему дорогие одежды и сказала:

— Ты лучше всех князей на свете!

Стали они «дружить». Но кто-то из сановников подглядел и донес Тояну. Разгневался князь и послал воинов — схватить пастуха. Бросился в реку Ушай и поплыл, но стража его настигла в том месте, где в большую реку впадает маленькая. Ушай стал отбиваться камнями. А потом кинулся в малую реку и утонул. Тома все видела и бросилась в большую реку. С тех пор большую реку называют Томью, маленькую — Ушайкой, а на берегу там есть места, которые называются Первый, Второй и Третий камушек.

Я смотрел на противоположный берег: там по крутому обрыву спускались темно-зеленые ели, черно-зеленые пихты, меж ними светились березки, пунцовели, рдели и разливались кровью рябины, осины, кусты шиповника, кудрявились коричневые кедрачи и подсвечивали всю картину серебристые тополя и тальники.

Штокневич предложил половить в старице рыбу, они с Митькой принялись вырезать удилища и прилаживать к ним лески, а я все смотрел на реку, на ее берега…

Очнулся от спора. Андрон спорил с Митькой из-за пескаря. Этот пескарь будто бы хотел на андроновскую удочку клюнуть, а тут, как на грех, дурень Митька рядом забросил свою снасть, и глупый пескарь сдуру за нее ухватился. Я-то знал, что Митька просто везучий, он поймает рыбу и там, где ее сроду не было. Даже в бассейне. Но Андрон в своем репертуаре.

Штокневич поворчал и затих, сердито глядя на поплавок. Тома не решалась шуметь, сидела, покусывая тальниковую ветку. И вдруг с другой стороны протоки какой-то парень что-то швырнул в воду и тотчас в кустах спрятался.

— Хулиганы, понял! Всю рыбу пораспугают… за такое дело… — договорить Андрону не пришлось. Грохнуло, словно земля раскололась, вверх поднялся фонтан воды. Андрон начал икать, Митька в воду свалился, а Томка упала на траву и от страха задрыгала ногами.

Я тоже сильно испугался, но всё же успел заметить, что сразу после взрыва в воду бросились женщина, старик и парень, они были в трусах, плавали, хватали всплывшую кверху брюхом рыбу, бросали на свой берег. Все это они делали очень быстро и ловко. Когда у нас в ушах перестало звенеть, в протоке уже никого не было, только два-три пескаря поблескивали брюшками в лучах заката.

Митька тотчас скинул штаны и поплыл за этими пескарями. Андрон порывался куда-то бежать, бормоча что-то.

Томка же сказала:

— Лучше молчите. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Мы отработаем и уйдем, а они со своей протокой пусть что хотят, то и делают… Да, мы и не узнаем их в лицо…

Мы отправились спать. Засыпая на русской печке, я пытался вспомнить лицо парня, который бросил в реку взрывчатку. Я видел его мельком, но он мне почему-то показался знакомым.

Мне кажется, я не успел и уснуть, как в окно забарабанили:

— Кончай ночевать! Здесь вам не шалтай-болтай, надо работай!

Оказалось, что татарки уже давно нет дома, а разбудил нас бригадир, он повел всех на поля, разбросанные среди лесов. На одних пшеница уже была скошена, на других ее только косили. Нас бригадир поставил вязать снопы и в суслоны составлять, чтобы они проветривались.

Томка то и дело взвизгивала, жаловалась, что ей руки колет. Андрон старался идти со снопом к суслону помедленнее. Зря. Ведь мы ставили суслоны каждый по отдельности, и бригадир каждому из нас трудодни будет начислять отдельно. У Митьки снопы получались лучше, хотя он тоже вязал их впервые. А мне было тяжелее, чем другим, физическим трудом я прежде почти не занимался, руки берег. Они же у меня как у пианиста.

Разве только снег из ограды вывозил да в огороде копался, но это куда проще и легче, чем вязать снопы.

Когда я уже чувствовал, что скоро упаду и больше не встану, откуда-то появился Садыкович, посмотрел на нашу работу и головой укоризненно покачал:

— Так вы четверо за сутка один трудодень не заработай! — Подошел к одному суслону, к другому: — Ветер дунет — все расплунет. Надо вас с люди ставить, так нельзя…

Поставили нас к молотилке, снопы ей в горло пихать. Работала она от движка на приводе, стучала оглушительно. Я хоть в молотилках не разбираюсь, но сразу понял, что лет ей никак не меньше, чем нашему бригадиру. У женщин, пихавших в молотилку снопы, лица были повязаны платками до самых глаз. Вскоре я понял, почему. Я сдуру стал впереди, возле горла молотилки, где ходят зубья, которые снопы захватывают. Пылью и трухой мне моментально забило ноздри, уши и глаза. Я чихал, кашлял, и чуть не плакал, а сзади мне снопы подавали и покрикивали:

— Шевелись! Сонная муха! Кель-кель!

Я не видел, кто там кричит, не до этого было. Когда позвали завтракать и я в какой-то луже умылся, то увидел, что работали рядом со мной старухи или девчонки моего возраста. Мы сели возле ведра с картошкой и стали есть. Деревенские запивали молоком из бутылок, а мы так обходились. У меня все тело свербило от трухи, она набилась и под рубаху, и под штаны. Штокневич тоже чесался. Томка притихла и больше петь не пыталась.

После обеда, наученный горьким опытом, я встал с вилами ближе к скирде, снопы сбрасывать. Но и у скирды, оказывается, не мед. Мне же всего 12 с половиной лет. Помахаешь вилами, руки начинают отниматься, а надо все новые и новые снопы подавать. Те работники, которые у молотилки, ругаются:

— Не живой, что ли? Поворачивайся! Ты так давай, чтобы у нас куча не убывала, а то с земли тяжело поднимать…

А труха и до скирды долетала, хотя я и без нее задыхался. Я не видел, что делали Андрон, Митька и Томка, при такой работе про себя забудешь. Я шевелился уже автоматически и думал о том, почему деревенские после такой работы живыми остаются, как это у них получается. Молотилка все грохотала, не переставая ни на минуту. Хотелось, чтобы она заглохла, бензин бы кончился, что ли. Но она и не думала глохнуть, возле нее бегал старичок с ключами и масленкой, что-то на ходу подкручивал, смазывал.

В обед нам подали в том же ведре суп с мясом. Но я хлебнул несколько раз, упал на солому и сразу заснул. Сон был странный: я слышал все, что вокруг говорили, но в то же время мне снилось, что я стал молотилочной зубчаткой и кружусь с утра до вечера. Так не хотелось вставать, когда Садыкович вдруг оказался рядом. Он долго тряс меня за плечо, я, наконец, очнулся и попросил дать мне другую работу.

— Какой тебе другой работа! — рассердился бригадир. — Мешка таскать?

Не знаю, как я дотерпел до ужина. Теперь я стоял не у молотилки и не около скирды, а посередине, другим снопы передавал. Руки все исколол, казалось, поясница вот-вот переломится. Долбанный потогонный конвейер!

На ужин нам опять сварили пустую картошку. Да, такой работы при плохой еде долго мне не выдержать, это не часы, которые можно и натощак починять. Ну, думаю, поедим — и домой, спать. Томка с Андроном как хотят, а я сразу на полати. Только я об этом подумал, бригадир подошел:

— Седни надо другой скирда молотить, а то дождь ходить будет! Молотилка таскать на другой место будем…

Я спросил:

— Скоро стемнеет, как молотить?

Бригадир пояснил: натаскаем хворосту, разожжем костры.

Не помню, как мы вторую скирду домолачивали. Все было, как во сне: снопы, костры, запах гари, грохот молотилки. К утру, в самом деле, стал накрапывать дождичек, я не сразу понял, что это, казалось — по щекам букашки забегали. Я все хватал снопы, кидал, кидал, совал. И вдруг чувствую, кто-то за рубашку меня дернул. Смотрю — та девчонка, что у реки Фатимой назвалась:

— Эй, малай! Ты что? Шальной? Все ушел, молотилка не работает.

Я еле живой поплелся в деревню. Митьку мысленно ругал за то, что меня не позвал. Шел я, шел, немного заплутался в сумерках, вышел не к деревне, а к заимке. Там через овражек жердочки перекинуты, а за мостом, в остатке кедрача стояла древняя изба, возле нее в землю вкопан длинный стол, за которым сидели люди.

— Клавдея! Еще медовухи нам тащи! — раздался старческий голос. Потом стукнули кружки, и старик сказал:

— Так я, значить, те три улья богашевскому мужику загнал, Садыковичу сказал, что пчелки улетели. Я ему говорю, будут они лететь, пока солнца не достигнуть, тогда и война кончится!

И старик засмеялся, неприятно, скрипуче.

— Поверил он? — спросил голос помоложе.

— А чо? Верь не верь, где ен по нонешним временам другого пасечника найдет?

К столу подошла женщина, парень ухватил ее за руку, потянул к себе, а старик крикнул:

— Ты, Дюша, это брось! У ее муж на хронте!

Тут я сразу понял, почему на протоке парень, глушивший рыбу, мне показался знакомым. Это, выходит, Дюша со стариком и женщиной был!

Все прошедшее встало пред глазами грубо, зримо, звучало в ушах, и ярость снизу доверху заполняла мое нутро, вздувая жилы на шее, наливая кровью уши.

Попался, гад! Земля круглая. Гора с горой не сходятся, а вот человек с человеком…

Помчался я в деревню, нашел избу, разбудил Митьку и Штаневича. Ведь если так оставить дело, то тому подобно будет это, что, не выдавив ядро, махнуть рукой на чирей, увидя, что подсох он с виду. Уж вроде нет его, а рядом с ним, глядишь, другой садится: от старого пошел. Сорняки нужно обязательно выпалывать. С корнем.

Андрон узнал, в чем дело, пискляво заныл:

— Ты, понял, что придумал? У меня, может, язва, я вообще старый. Я не могу жизнью рисковать, этот бугай, понял, очень опасный тип… Нет, я его вязать не пойду. Я вообще ночью из дома не выйду…

На дворе уже светало. Побежали мы с Митькой к бригадиру. Объяснил я обстановку Садыковичу. Он почесал затылок:

— Племянник пасечника это, знаем. Она весь больная, синий делается и дергается сильно.

Удивила меня эта простота. Похоже, здесь окопалась одна шайка-лейка. Значит меня, ребенка, из города вызвали и целые сутки работать заставляют, а здоровый лбина у них тут отдыхает. В статусе больного. Бригадир, что дипломированным врачом заделался?

— Я тоже могу задергаться, даже посинеть могу, если хотите. Дезертир это самый настоящий. И еще немецкий шпион. Я сам слышал, что он сказал, что секретные сведения самому Шелленбергу передать надо. Милицию срочно вызывать необходимо, шпиона ловить…

А что? К ворам советская власть относится с симпатией. Особенно к тем, кто только физических лиц грабит. За дезертирство его, конечно, посадят, но ненадолго. Искупать вину на фронте кровью Метелкин явно не пойдет. Отсидит и через несколько лет вернется в наш город. И тогда с меня спросит, как с гада. А мне этого не нужно. А за шпионаж хорошие сроки советский суд дает.

Да и бригадир, при всей своей хитрожопости, шпиона обязан арестовать. Не отвертится. Тут приказ всегда простой: «Поймать обязательно. В случае сопротивление — пристрелить, как собаку».

Конечно, в Сталинском СССР все покупается и продается. Любого арестованного можно выкупить из тюрьмы. Деньги — наше всё! Вот только суммы неподъемные. Сто тысяч рублей и больше. Четыре автомобиля ЗИМ вынь и положи. Едва ли у Дюши найдется подобная кубышка.

— Милисия в городе. Далеко. Сами забирать будем… — вздохнул Садыкович и надел шапку, одно ухо которой торчало вверх. Позвал он нескольких колхозников-татар покрепче, а мы с Митькой пошли за ними.

В качестве группы поддержки.

Дюша не ожидал нашего прихода и, пьяный в слюни, храпел на полу на собачьей дохе. Его еле разбудили — после вчерашнего еще не прошел у него хмель. Садыкович быстро и ловко скрутил ему руки вожжами. Я попросил обыскать его, чтобы вернуть часы моего отца, но часов у Дюши не оказалось, пропил, наверное. Разве он скажет? Он только зубами скрипел, матерился изо всех сил и плевался. Посадили его на телегу и связанного повезли в город. Теперь-то тебе покажут преимущества советской власти на практике! Отправят на Турухан, откуда редко кто возвращается.

Карательная политика НКВД не любит шутить. Ее конвейер не любит легко расставаться со своими жертвами. Всякие законы о гуманности советского правосудия — это, конечно, только слова на бумаге. А бумага, как общеизвестно, гнется под любыми дуновениями капризов владык…

Так, впервые в этой жизни и в этом теле, я начал отдавать «долги» своим «кредиторам».

Вскоре мы из колхоза вернулись в Томск. Я нес домой целое ведро картошки и представлял, как мать будет радоваться. Она действительно обрадовалась!

Каторгу я отбыл, теперь время заняться своими делами. Заработать деньжат и продуктов. На другой день я пошел в мастерскую, чтобы с Ининым перед отъездом проститься.

Его тоже в НКВД уже вызывали. Все купленные у старика вилочки, оси, камни он в ступку сложил и собирался их истолочь пестом. Чтобы его к шпионажу не приплели. Чудак человек! Неужто чекисты одни часовые запчасти от других отличить смогут?

Я сказал, что фурнитура не виновата. Тогда Инин опомнился, шваркнул пестом так, что чуть ногу себе не отшиб, и заорал:

— Дали бы мне его, гада, своими руками удавил бы! То-то он тут глазами вертел, как жерновами, ведь это его мастерская была…

Долгожданный отпуск. Тяжелые, грязно-серые тучи низко нависали над поблекшей, слинявшей землей. А я еду в Щучье работать вахтовым методом. Дебют, так сказать.

Перед моим отъездом Митька пошутил, мол, едешь, туда, где молочные реки и кисельные берега. Я еще до Новосибирска не доехал, но уже убедился, что добраться до этих берегов — непросто. Два дня никак не мог закомпостировать билет. Что-то наркомат Железных дорог совсем не работает. Впал в спячку. Я шатался по вокзалу, думал о том, что же будет, если придется здесь еще задержаться? Ведь я съем все взятые в дорогу продукты! А дальше что? Пропадать? Ложиться и помирать?

Радио передавало хорошие новости. Наша армия не только остановила фашистов под Сталинградом, но и взяла в кольцо большую вражескую группировку. Наконец-то! Только бы не вырвались гады из этого кольца!

Как томительно длится время в ожидании поезда! Я бродил по улицам, разглядывал дома. Новосибирск, наверное, тоже неплохой город, но Томск все же лучше, потому что я там каждую дыру в заборе знаю.

Неподалеку от вокзала толпились люди. Я заглянул в центр круга, увидел старика, который играл на гармошке, не сняв рукавиц. Казалось, что гармонь сама играет, так как не было видно пальцев, которые бегали внутри рукавиц. Он пел на мотив «Раскинулось море широко» очень жалостливые слова. Понятно: чем жалобнее поешь, тем больше денег набросают в засаленную ушанку, распластавшую уши по земле. Руки ознобить старик, видимо, боялся, а вот за голову не беспокоился.

Он с хронта домой возвернулся без ног,

Стоит у крыльца дорогого,

Ему сообщает про маму сынок,

Что вышла она за другого! —

пел старик.

Женщины всхлипывали, бросали в ушанку рубли.

А я подумал: на чем же стоит инвалид «у крыльца дорогого», если у него ног нет! Неувязочка получается. Моя мать отца с фронта ждет, все женщины мужей ждут. Может, был какой один случай, так зачем же сразу его в песню тащить? Да что со слепого возьмешь? Беда в том, что такие песни иногда и зрячие поют. Нет, по мне, если ты зрячий, пой, как тот артист в госпитале, он мне на всю жизнь запомнился, потому что пел не про случайное, а про главное, и не ради денег.

Я не дал гармонисту ничего. Прошел еще дальше, а там была площадь, и на ней строили огромное здание. Один новосибирец сказал мне, что это будет самый большой в Сибири дворец-театр. Громадина, в которую двадцать наших драматических театров могло бы вместиться, верхушка круглая, вроде нашего погорелого цирка, только значительно больше…

И несмотря на войну, на трудное положение, дворец этот весь в строительных лесах, по ним лазят, ведут отделку, достраивают эту громадину. Значит, никто не сомневается в нашей победе, верят люди, что придет время и вспыхнут в этом дворце огни, выйдут артисты и споют, как тот дядька, в госпитале, что-нибудь про обыкновенного русского человека. И еще много-много в этом здании прозвучит песен и арий о любви и прочем, жаль только, что про нас ничего не споют, потому что оперы про всех написать невозможно.

Находился я, устал. А места, чтобы присесть, в вокзале не мог найти. Все битком. Яблоку негде упасть. Ночь уже настала, очень хотелось спать. Я пробрался в тоннель и там нашел местечко возле лестницы. Привалился к стене и сразу заснул.

Проснулся я от толчков и крика:

— Разлегся на дороге! Билеты компостируют в восьмой кассе!..

Но закомпостировать билет — только полдела. Самое трудное в поезд сесть. Все лезли в вагоны, отталкивали друг друга. Опять гладиаторские бои. Следующий поезд будет только через неделю, если бы я сейчас не сел, все это время пришлось бы питаться только кипяченой водой. Как бы снова клювом не прощёлкать…

Сел, с божьей помощью. В вагоне мы — как шпроты в банке. Я был притиснут к спине жирной тетки, у нее в руке мешок с чем-то твердым и острым, и это твердое и острое уперлось мне в бок, с другой стороны меня давил тощий дядька, кости которого были еще тверже и острее теткиного мешка. Поезд двинулся, в открытую дверь веяло ветерком, пахнувшим степью и первым снегом. Хотя давка была немилосердная, люди немного успокоились, потому что знали, что наконец-то едут куда надо, стали разговаривать, жаловаться на жизнь, войну.

Ночью на неведомом полустанке в наш вагон влез военный с фонарем, в котором догорал стеариновый огарок. Тут выяснилось, что мучились мы по вине безбилетников, их в нашей теплушке оказалось больше, чем тех, у кого имелись билеты. Было много шума, но безбилетников все же высадили, и в вагоне сразу стало просторно, вольготно, я даже место на нарах для лежания захватил.

Проснулся я под утро от громкого крика. Тетка, в которую я был ранее вдавлен, стыдила тощего мужчину. А тот оправдывался:

— Учитель я… из Ленинграда… Извините — оголодал… Вот и съел ваши сухари…

Потом он начал корчиться, извиваться, тетка ругалась, говорила, что он притворяется, чтобы избежать ответственности. Многие сначала тоже так думали, но на следующей остановке явились медички, осмотрели мужчину и сказали, что у него заворот кишок. Его тотчас унесли, что с ним сталось — мы никогда не узнаем. Он ночью потихоньку доставал у тетки из мешка сухари и ел до самого утра. Медички объяснили, что если бы у него была вода — сухари запивать, то, может, ничего бы и не было. Обошлось. Но не обошлось.

На крупных станциях наш вагон снова переполнялся так, что казалось — лопнет по всем швам. Потом постепенно становилось свободнее. Последний день пути я почти ничего не ел и очень обрадовался, когда увидел маленький вокзальчик и вывеску с надписью «Щучье».

Быстро прошел я по тихой длинной улочке к сопкам.

Вот они сосны, корни которых наполовину высунулись из песчаной почвы, шиферная крыша, вместо забора — плетень. Сколько я здесь ни был, а все осталось по-прежнему. Только Тихона и тети Наталки нет, а бабушку я сейчас увижу.

Я пролез между жердями и увидел на дверях большой висячий замок. Дом, как человек, иным становится с годами. У человека блекнет кожа лица, морщины прорезаются, на стенах строенья краска шелушится, густеет трещин паутина. Не больно и давно последний раз тут довелось мне быть, а подворье не тем уже казалось. Нет, оно не осело и не покосилось, но не было оно уже нарядным. Поблекли краски, и местами отлетели куски с крыши. И все строенье словно потемнело.

Я остановился в растерянности, и тут из соседних домов повыскакивали женщины, и все — ко мне.

— А Тихоновны дома нетути! Она в мангазею побегла!

— К нам заходить, обождить немного!

— Тихоновна прибегить сейчас!

Зачем они бабушку Тихоновной зовут, когда ее фамилия Джура? Правильнее было бы ее Джуравихой звать. Видно, из уважения к Тихону.

Вон и бабушка Тамара Сергеевна из-за угла показалась. Пролезла сквозь жерди, меня сразу увидела и ничуть не удивилась, просто протянула мне руку и сказала:

— Ну, здравствуй, внучонок!

Никаких тебе поцелуев, объятий или других нежностей — суровая, как моя мать. На ней длинное допотопное казачье платье, кирзовые сапоги, шагает твердо, словно строевой солдат.

Мало того, что даже не заплакала, не спросила, каково мне после дальней дороги, еще и топор мне в руки сунула:

— Вот хорошо, что мужичок приехал, поколи-ка там чурочки на растопку.

Я колол, она из ларя в ведро угля набирала. Это, видно, в честь моего приезда, потому что с ларем рядом целые штабеля сушеных кизяков лежали. Вбежал с дровами в дом, она у меня их приняла и сказала:

— Ты стой там, у порога, не двигайся!

Она печь раскочегарила, вода в большом котле моментально булькать начала. Бабушка успевала и уголь подбрасывать, и тесто месить, «крак» — яйца раздавливала, в тесто выливала, р-раз — тесто разделила на несколько полосок, хлесь — они все в каральки завились, дзень! — сковорода в духовке. Бабушка обернулась.

— Раздягайся!

Снял кепку, телогрейку, хотел на вешалку повесить, а она:

— Ку-да! Я те дам! — Взяла кончиками пальцев мою телогрейку и в котел ее — бух!

Снова: — Раздягайся!

Вот привязалась!

— Кому говорю? Долго ждать⁈

Отвернулся, снял трусы, она их тоже в котел отправила, насыпала в воду что-то белое, пояснила:

— С хлоркой уварится, ото будет суп!

А стежонки мои стоптанные, в грязи, взяла и прямо в топку, в огонь кинула. В чем я теперь ходить буду? Могла бы тоже — с хлоркой…

Бабушка успокоила:

— Старые сапоги тебе выдам. От тех стежонок только срам, у нас никто такого по станице не носит… Письма-то от отца так и не было?

Я рассказал, что на все наши запросы пока отвечают, что отец пропал без вести. Мы надеемся на лучшее, но от тревожных мыслей давно житья нет. Мать к тому же заболела, расстраиваться ей нельзя. А как не расстраиваться? От отца известий нет. Дядя пишет, но очень коротко, как Суворов.

Удивительно, но во многом Сталин хуже Гитлера. Гитлер постоянно дает своим солдатам отпуск с фронта, Сталин — нет. Во время войны в Красной Армии отпусков не существовало.

Правда, это происходит не потому, что фюрер такой гуманный. Гитлер, всячески старались предотвратить понижение коэффициента рождаемости в военное время. В основном этим, а не соображениями гуманности, объяснялись регулярные отпуска солдат в немецкой армии. Сталину же на русский народ наплевать.

Результаты у нас перед глазами. За годы войны мы отвыкли от вида грудных детей. Поблагодарим усатого вождя за огромную демографическую яму 1941−45 г.

Бабушка усмехнулась:

— Порфирий не писучий, он деловой.

Она, показала мне газету «Красная звезда», в которой написано, что военный хирург Тихон Сергеевич Сергеев провел уникальную операцию — залатал раненому бойцу череп металлической пластинкой. На Тихона это похоже. Не зря он так предан своему делу. Ну, а тетя Наталка, конечно, ему помогла, она же вместе с ним на фронт отправилась.

Я спросил, как Пеструха доится. Тамара Сергеевна вздохнула:

— Отдала я ее, Пеструху-то… в фонд обороны…

Вот! Будет теперь Пеструха на фронте воевать. Вместо танка. Недаром фашисты стали отступать. Видно, нашей коровы испугались.

Бабушка говорила, но успевала между тем и каральки стряпать, и мое белье стирать. То что-то в ступке толчет, то в кладовку метнется, зафыркавший чайник с плиты снимает, сахар в вазочку сыплет.

В дверь постучали.

— Обождить! — крикнула бабушка. Достала из сундука старое платье и сунула мне: — Одягайся!

Мальчику, почти мужчине, в платье щеголять? А бабушка сама на меня его надела, протянула мои руки в рукава. Я сказал, что оно мне длинно, она набрала в рот иголок с шишечками на концах и раз-раз но одной их изо рта мечет, платье подкалывает.

— Ото ж франт нашелся, впору ему требуется!

Я засомневался, что какая-нибудь из иголок мне в тело вопьется, а она:

— То не иголки, то англицкие булавки… Заходить!

Вошла тетка с ведром и кувшинчиком, стала у порога, подняла глаза в угол и быстро перекрестилась. Одета, как и бабушка, в такое же длинное платье и тоже в сапогах.

— Ой, да у вас гостенечки! И кто ж они вам будуть?

— Младшенькой моей чадушка — внучоночек, — пояснила бабушка.

— Ой, да какие тощенькие, да смазливенькие! — тянула тетка нараспев. — Да как же тебя, девчоночка, кличуть? — и рассматривала меня в упор, словно в музее находилась, а я не человек, а скульптура или экспонат.

Я отвернусь, а она зайдет с другой стороны и смотрит:

— Да как же твое имечко, девочка?

Я ей сказал:

— ша-Гри!)

— Ой, это что ж за Шагря такая? Ото ж имечко дали девочке!

Меня зло взяло, и я сказал нарочно басом:

— Может, кому девочка, а кому и мальчик!

Тетка изумилась. Бабушка смеялась:

— Та я ж гутарю — внучоночек. Одежку его после дороти провариваем, а ему свою на время дала.

Тетка, оказывается, к бабушке не в гости пришла, а молоко сепарировать. Бабушка сняла тряпку с машины, взяла с припечка металлические чашечки с дырочками в донцах, нанизала на стержень. Грузики, ось с противовесами. Тоже — механизм. Мне пришлось ручку крутить, а я так есть хотел. Сутки уже на голодном пайке. Но нельзя же ныть, если ты мужчина. А к бабушке заходили все новые тетки.

Они говорили:

— Все знають: Тихоновна машинку кипятком обдаст, тряпицы у ее белые… Да еще таку чистоту найдешь? Посля ее сепаратора хоть молочко, хоть сливочки в рот приятно взять…

Тетки молоко сепарировали, чтобы потом из обрата делать варенец, из сливок масло сбить и все это продавать на базаре. Бабушке за сепарирование каждая отливала или маленькую чашку сливок или большую кружку обрата. Получалось, что сепаратор не хуже Пеструхи доился, только ручку тяжело крутить да мыть потом все детали надо долго и тщательно. Что ж, тоже работа, а бабушка в ней — мастер. Не зря тетки даже с дальних улиц идут только к ней на сепаратор. Это я понимаю. К хорошему мастеру клиент за тридевять земель отправится.

Когда ушла последняя молочница, я рассказал бабушке, что приехал зарабатывать питание для матери. Бабушка задумалась, потом сказала:

— Если бы не Тихонов дом, я бы, может, к вам теперь переехала. Но нельзя в такое время дом без присмотра оставить. Иначе все разворуют. Что Тихон Сергеевич подумает? Да и зачем вам лишний рот? А продукты заработать я тебе помогу. У нас тут «сарафанное» радио знаешь, как работает? Ото ж и есть…

Мы попили чаю, поели вкусных ватрушек, и она отправилась по знакомым рассказывать, что приехал в Щучье молодой, но очень хороший часовой мастер. Просто замечательный.

Потом мы легли спать.

На другой день я с утра тщательно протер кухонный стол, застелил его белой бумагой и прикрепил к краю кнопками белую тряпку, которая должна свисать во время работы мне на колени, чтобы выскочившие из пинцета детали могли в ней зацепиться.

На бумаге я расположил плоскогубцы с различными концами, в строгом порядке — корнцанги, отвертки, масленку, наковаленку-нитбанк, другие инструменты. И запчасти.

Я боялся — вдруг никто не придет? Два года назад мой папаша бесплатно все часы в округе перечинил. Кто теперь мальцу платить будет?

Вошла женщина. Как назло, она принесла маленькие ручные часики — «гробик», точно такие, как те, что я не мог починить в Томске. Меня это озадачило. Первый клиент! От него все зависит. Как ты ему часы починишь, такая и репутация у тебя будет на новом месте. Принесла бы она ходики, я бы ей их в два счета наладил, и она разнесла бы по всему Щучьему весть, что приехал замечательный мастер. А «гробик» этот, может, пустить на ход не удастся, непонятно, что там за поломка и какие запчасти нужны, и тогда по Щучьему разнесется совсем другая весть: приехал какой-то заморыш, который ничего не умеет. И я останусь без заработка. Но отказаться — нельзя.

В часиках оказался спутанным волосок. Надо было его выправить. А это — самая сложная часовая работа, я ее до сих пор как следует ее не освоил. Я вдел в глаз лупу и склонился над кухонным столом. Тетка сидела тут же, рядом, и во все глаза глядела на меня.

Осторожненько я надавливал на волосок корнцангами. Руки дрожали, глаза застилал пот, хотя в кухне еще не топили и было не так уж жарко.

Тетка расправляла шаль и болтала:

— Как же это ты, такой молоденький, такое хитрое мастерство усвоил? Это ж надоть так! Это ж надоть! Винтики все махонькие, как козявочки!.. А ты там не спортишь, случаем, чего? А?

— С мастерами во время работы разговаривать категорически воспрещается! — сказал я как можно солиднее и строже.

Она испуганно умолкла, только глаза раскрыла широко.

А я подумал: вот сломаю сейчас волосок, как буду тогда выкручиваться? Инина-то рядом нет!

Бабушка бесшумно скользила по кухне, потихоньку растапливала печь, старалась мне не мешать. И тут я вспомнил мать, мысленно сказал себе: спокойно! В этом волоске — продукты для матери, в этом волоске, может, ее жизнь! Ты не имеешь права волноваться и спешить. Надо делать все осторожно, по всем правилам, неспеша, тогда получится.

Руки у меня стали дрожать меньше, пинцет коснулся спирали в нужном месте, и прядь волоска приобрела необходимую форму. Часы затикали. Я услышал, как стучит у меня в груди сердце. Оглянулся и сказал бабушке, словно хирург ассистенту:

— Подайте воск!

— Это какой же воск? — удивилась бабушка.

— Ну, свеча восковая у вас есть?

Бабушка вышла в сени и принесла мне свечу. Я отколупнул от свечи крохотный кусочек, расплавил его на спичке и горячим воском заделал прорези корпусного кольца часов. Так делают хорошие мастера после того, как вставят механизм в корпус. Теперь в отремонтированные часы ни влага, ни одна пылинка не попадет. Эта женщина будет долго носить часы, и они будут ей исправно показывать время. Она будет вспоминать меня добрыми словами. Я подал ей ее «гробик».

— Пожалуйста!

Она прислонила часы к уху, потом надела на руку, опять послушала:

— А не остановятся?

Я не стал ей ничего говорить, только пожал плечами, — дескать, о чем разговор. Она посмотрела на меня уважительно и спросила про оплату. Я сказал, что хотел бы получить сухофруктами, если можно. Она сказала, что можно, осторожно, на цыпочках, удалилась, а через несколько минут принесла мне не только мешочек с сухофруктами, но и изрядный ломоть сала. Живем!

— Благодарствуйте! Там еще двое часы принесли, можно им войтить?

Так началась у меня в Щучьем работа. Повалили клиенты, несли и ручные часы, и карманные, и ходики, и будильники…

А однажды явился мужчина в кирзовых сапогах, овчинном полушубке и попугайской зеленой велюровой шляпе, заломленной пирожком, и было видно, что он этой шляпой гордится так, что лопнуть готов. Человек, не сняв шляпы, обратился ко мне:

— Можно часы проверить?

— Минуточку, — сказал я, — посмотрим.

Взял ножик, поддел крышку часов, а она не поддалась.

Может, они с резьбой? Бывают иногда у новейших швейцарских часов крышки с резьбой для пыленепроницаемости. Кладу часы на ладонь, прижимая кусочком замши, начинаю вращать — не получается. Может, правая резьба? Вращаю в другую сторону — тот же результат. У меня пот на лбу выступил, а этот, в шляпе, весь сияя, гордо заявил:

— Не старайтесь зря. Кроме меня, никто мои часы открыть не может… Позвольте отверточку.

Крышка оказалась действительно с резьбой, но он просверлил отверстие в корпусе и загнал в него штифт заподлицо. Фабриками такие фокусы не предусмотрены, откуда я мог знать? А он, надувшись от гордости, представился:

— Часовых дел мастер Софрон Пятиногий!

Во дебил! Есть еще Кулибины в русских селениях. Что не боятся в импортном механизме дрелью дырку просверлить и туда винт вогнать. А будут после этого часы работать или нет — тут как повезет. Этому повезло. А знаменитому Левше, что английскую механическую блоху подковал — нет. Хитроумный автомат сразу тогда перестал работать. Но разве нас это может остановить?

А радости у гостя полные штаны. Считает, что он меня «сделал». Конкурент все-таки. Будет теперь меня всячески в деревне гнобить. Чтобы своих клиентов не растерять.

Ну, думаю, пока что ты себя крышечных дел мастером показал, крышка — это еще не часы, дырку просверлить и штифт загнать любой слесарь может.

Настоящий часовщик никогда такими глупостями заниматься не станет. Глянул я на механизм его часов: семикамневые, а он лаком для ногтей вокруг латунных гнезд накрасил, и вид у них стал, как у пятнадцатикамневых. Это меня еще больше убедило, что передо мной халтурщик-самоучка, который настоящих мастеров и в глаза не видал. А он еще больше стал пыжиться:

— Не каждый сможет из семикамневых сделать пятнадцатикамневые!

Пора дурака опустить с небес на землю.

— Верно, — сказал я, — не каждый захочет портить механизм часов: лак выкрошится и механизм засорится. А вот как у вас насчет правки волосков? Брегет вы загнуть можете? Или, скажем, палеты в вилочке отрегулировать?

Очень мне захотелось с этого крышечного мастера спесь сбить, он ведь, поди, и во сне не видал, как такие работы выполняются. А он ничуть не смутился:

— Я недавно у часов «Павел Буре» волосок припаял…

Я чуть с табурета не свалился. Да разве можно в часовом механизме что-либо паять? Тем более — волосок! За это настоящие мастера руки поотбивали бы! Через полгода после пайки волосок весь перержавеет, и часы можно будет выбрасывать.

Гражданин в шляпе гордо удалился. Спросил я о нем бабушку, она засмеялась:

— Та жестянщик он! Ведра чинит. Часы тоже пробует, да недолго после его ремонта они ходят. Одно слово — Софрон Пятиногий.

Долго потом этот Пятиногий у меня из головы не выходил. Зачем люди иногда хотят показаться не тем, что они есть на самом деле? Рано или поздно кто-нибудь их выведет на чистую воду! И зачем говорить о том, чего не знаешь, ведь при этом так легко попасть впросак!

Вот я одну пьесу видел. Очень хорошая пьеса. Но есть в ней досадная несуразица. Там заключенный один часы сделал, с кукушкой. Он так рассчитал, что кукушка должна прокуковать, когда у него срок заключения кончится. И вот этот заключенный просит у начальства, чтобы ему привезли часового масла, а то, дескать, если он часы не смажет, они отставать будут и вовремя не прокукуют. Очень хорошая пьеса. Вот только автор ее не знал, не догадывался, что несмазанные часы не отставать будут, а наоборот, спешить. Вот так и испортил хорошую пьесу несуразицей. Потому что написал о том, чего он сам не знал. В чем разбирался как свинья в апельсинах.

Мне, как несовершеннолетнему, полагался целый месяц отдыха. Я прожил в Щучьем уже три недели и ни одного дня не был без работы. Так проходил мой отпуск. Бабушка складывала в специальный мешочек заработанные мной сухофрукты, сало, ржаную, грубого помола, с остьями, муку.

По радио передавали хорошие вести. Похоже было, что фашистам из кольца уже не вырваться. Мы много говорили о нашем отце, о дяде Порфирии, о Тихоне, о тете Наталке. А потом…

С вечера был ужасный буран. В Томске такого сроду не бывает. Ветер, казалось, поднимает дом. А утром буран кончился — так сразу и неожиданно, словно его обрубили топором. Люди вылезали из своих избушек откуда-то снизу, из-под снега, щурились от сияющего вовсю солнца, откапывали двери, а на улице было тепло, почти как летом, снег был тяжелый и сырой. Странная зима…

Я тоже пошел откапывать наш дом. Провозился часа два. Потом забарабанил ногой в дверь, а бабушка странно приглушенным голосом заругала меня:

— Чего молотишь? Не можешь потише⁈ Тише говорю!.. — открыла дверь, шепнула: — Наталья приехала!

Я не сразу сообразил, что за Наталья. Взглянул на вешалку, увидел армейскую маленькую шинельку и понял: тетя Наталка! А что ж она без Тихона? Второй-то шинели нигде не видно.

Я постучал в комнату и позвал тетю Наталку. Вышла она, узнать ее было трудно: она всегда была брюнеткой, а тут вдруг оказалась блондинкой. Но у нее не только цвет волос изменился, походка и голос тоже, кажется, стали другими. Ходила, словно пол у нас в ямах, и она боялась в одну из этих ям упасть.

— Давайте, накрывайте на стол, чего уж там, — тихонько сказала она бабушке. И вдруг стукнула кулаком по столу: — Как глупо! Глупо!

Бабушка извлекла из подпола бутылку водки. И вот тетя Наталка, которая никогда прежде не пила, налила себе полный стакан, стала пить, а он у нее по зубам стучал, дребезжал, как плохой будильник.

— Глупо! Дико! — повторила она, пролила себе. остатки водки на гимнастерку. Бабушка быстро перекрестила свой стакан и выпила одним духом. Утерла губы фартуком и спросила:

— Как оно было-то?

— По-дурацки было, — нахмурилась еще больше тетя Наталка. — Раненого он оперировал, тут на наш поезд налетели «мессеры». Тревогу дали, все в щель бегут, а он говорит — пока швы не наложу, никуда не пойду. Раненый-то безнадежный был, все равно бы концы отдал… Ну, забилась я в щель, а когда эти мерзавцы улетели и был дан отбой, опять в вагон кинулась. Смотрю, раненого насквозь прошило, сам рядом со столом валяется… проникающее, в брюшную полость. Еще в сознании был, говорит, летальный исход неизбежен, но все же оперируй на всякий случай, хоть практика будет…

Ну да. Если кто-то решил получить премию Дарвина, глупо уйти из жизни, такого уже с пути не сбить. Все равно погибнет.

Я — что? — продолжала рассказ тетя. — Хирург, что ли? Три пули из мужа извлекла, сердечные ввели, кровь вливать готовились. Под скальпелем у меня и кончился. Обеспечил практикой на всю жизнь…

Пригляделся я к тете и понял, что не блондинкой она стала, а поседела, ни одного темного волоска не осталось. Она ерошила белые волосы и говорила, что Тихона наградили посмертно. Эх, подумал я, не могли ему этот орден дней на семь раньше дать! Хоть бы с неделю поносил! Есть люди, которые умеют о своей работе рассказывать. А такие, как Тихона, как отец, делают свое дело молча. Таких чаще всего после смерти награждают, а то и вообще забывают наградить.

Выяснилось, что тете Наталке дали инвалидность. Она и в больнице уже не могла работать, ее саму теперь надо было лечить. Особенно голову. Так как после первой же проведенной дома ночи она взяла ножовку, вышла в палисадник и все акации, все яблоньки, все тополя возле окон спилила. И это посреди казахстанских степей!

Бабушка кричала на нее, уговаривала, плакала, а она оттолкнет Тамару Сергеевну и продолжает пилить. Бабушка рукой махнула. Потом, за ужином, все же спросила:

— Зачем надо было деревья губить?

Тетя Наталка вся передернулась:

— Зачем-зачем! Всю ночь ветками в окно тарабанят, с ума сойти можно! Вы спите, как сурки, а я — мучайся…

Она велела нам все дверные петли смазать маслом: скрипели они, оказывается, а мы-то с бабушкой ничего не замечали! Смазали.

Ей все равно различные звуки мешают: то у соседей слишком громко дрова колют, то где-то через улицу кто-то колодезной цепью звякнет. А уж дома мы сапоги еще на крыльце снимали и в кухню на цыпочках крались. Она все равно услышит, выскочит из комнаты, за виски хватается:

— Черт знает что! Топочут, как слоны!

Бабушка раз чайную ложку на пол уронила, так тетя потом весь день успокоиться не могла. Я простудился, ночью кашель разбирал. Знаю, что кашлять нельзя, но чем больше сдерживаешься, тем сильнее хочется. Кашлянул несколько раз, так она потом две ночи не спала и даже плакала. Сказала, что я погубить ее хочу, что человек без пищи почти месяц может жить, а без сна погибает на пятые сутки.

Жалко мне было тетю, но я ничем не мог ей помочь. И отпуск у меня кончался. В тихий морозный денек тетя Наталка и бабушка проводили меня до Щучинского вокзальчика. За плечами у меня на пришитых бабушкой лямках висел мешок с продуктами. При ходьбе он тяжело похлопывал меня по спине, словно успокаивая, ободряя.

— Поправляйтесь! — пожелал я тете Наталке и прижался щекой к морщинистой бабушкиной щеке. Она хлопнула меня сильной ладошкой по макушке, так что шапка съехала мне на самые глаза:

— Ну, будь казаком! Не журысь! Матери помогай! Работы не бойся, хай она тебе боиться!

Так и осталась у меня в памяти бабушка в длинном казачьем платье, с широко расставленными ногами в новых кирзовых сапогах, в теплой шали, которая закрывает лоб до самых глаз — серых, спокойных. Мне кажется, она так много видела, что ее уже ничто испугать не сможет, а если испугает, то в глазах этого не прочтешь.

Томск меня встретил изрядным морозом. Я шел от вокзала, тащил на себе мешок с продуктами, но эта ноша была радостной. Вот и наша Ямская, наш дом. Таким он милым показался! Я еще издали заметил, что из трубы идет дым. Что бы там ни было — живет наш дом! Сопротивляется!

Снег от крыльца был отброшен, все вокруг подметено. Я подумал, что мать уже поправилась. Постучал, она открыла мне, но сразу же легла в постель. И какой смысл был ударницу из себя разыгрывать? Пупок надрывать? Если теперь лежишь как полумертвая? Даже верблюд, скотина бессловесная и то не дает на себя нагрузить лишнего. Он просто не встает с грузом, пока лишнее с него не снимут.

В мое отсутствие матушку несколько раз навещали детдомовцы. Где-то они ухитрились утащить ворота, порубили на дрова. Детдомовцы и снег расчистили.

Я рассказал матери о бабушке, о тете. Узнав о Тихоне, она задумалась, потом тихо сказала:

— Вот и Наталья одна осталась. Ей теперь тяжелее, чем мне…

Пошарила в картонке, где мы храним документы, протянула какую-то бумажку:

— Ордер на американскую посылку. Дают семьям фронтовиков. Я не смогла сходить в райисполком.

Я взял ордер и побежал. Из самой Америки нам посылка. Удивительно!

В райисполкоме, в очереди кто-то ворчал:

— Лучше бы они второй фронт открыли, танков бы прислали, самолетов…

Кладовщик долго рассматривал мой ордер, потом подал красивую картонную коробку с надписью: «Наше помогание русским», и блестящую жестянку, на которой был нарисован усатый человечек, цепляющий на грудь салфетку. Я сказал, что американцы надпись на коробке сделали с ошибкой. А кладовщик ответил, пододвигая ко мне ведомость:

— Ты бы по-ихнему вообще не смог. Распишись и шуруй!

Домой я побежал еще быстрее. Очень хотелось узнать, что же там, в американской посылке? Она пришла с другого конца земного шара! Приятно, что кто-то там о нас думает, заботится.

Вскрыл дома картонку — одежда! Очень красивый в три цвета пиджак. Клоунский. Я стал американскую одежду примерять, а мать вдруг рассмеялась. Сначала я не понял, в чем дело, заглянул в зеркало и увидел, что спереди и сзади пузыри вздуваются: пиджак-то с горбуна! Я немножко огорчился, но тут же решил этот пиджак Инину подарить: пусть узнает, что и в Америке есть люди с горбами, может, меньше будет переживать.

В жестянке был желтый, как пляжный песочек, яичный порошок. Я приготовил из него омлет, но это кушанье получилось со специфическим вкусом, даже при хорошем аппетите в горло шло с трудом. Тут я нехорошо подумал про союзников и сказал матери, что они сами белок съели, а нам нарочно прислали один желток, чтобы мы тут с ним мучились. Мать пояснила, что белок не высушивается, а целиком яйца к нам из-за океана не довезти — протухнут. К тому же яйца-то наверняка черепашьи, в них белка очень мало.

Вот все у американцев так. Сами жрут хорошее мясо, стейки из говядины, а нам, русским, присылают консервы из кенгуру. Или мяса южноамериканских обезьян. На тебе боже, что нам не гоже. Впрочем, не знаю сколько в тех консервах процентов волокон мяса, а сколько процентов сои и химии.

Когда на другой день я шел в мастерскую на работу, то уже знал, что в мое отсутствие Штокневича наконец сняли с поста временного председателя, потому что его проделки всем надоели. Возвратился с фронта один раненый, хороший человек Максим Петрович Смирнов, он и стал теперь председателем. Штокневич же снова простой часовщик. Так проходит людская слава.

Интересно, как же мы теперь будем с этим бывшим председателем вместе работать?

Штокневич работал у окна, что выходит на улицу. Выбрал себе самое козырное место. Увидев меня, поморщился. Поздоровался, но таким тоном, как будто какое-то ругательное слово сказал. Сделал вид, что ему некогда, воткнул лупу в глаз и склонился над верстаком. Я спросил, где Инин. Он, не оборачиваясь, буркнул:

— Там, где ему давно быть положено… Давно из мастерской всяких халтурщиков и алкоголиков, понял-нет, гнать надо было. Да характер у меня, понял, мягкий, вот я, понял, и терпел ваши штучки-дрючки. И получил за это, понял, благодарность…

Я попросил его не ругаться, а лучше вспомнить, за что его с руководящей работы сняли. Андрон умолк. Это меня ободрило и я продолжил натиск.

Сказал, что нечего ему перед центральным парадным окном красоваться. Тут мой отец в молодости сидел и в это окно мою мать впервые увидел, а потом я сам тут сидел. Это мое место. Фамильное.

Так что я подошел к верстаку и потихоньку сказал:

— Освободите, пожалуйста, мое место.

— То есть как⁈ — удивился Андрон. — Ты кто такой, понял, чтобы здесь распоряжаться?

— Такой же мастер, как и вы, а может, даже лучше! — ответил я, и это была истинная правда.

— Ты, понял, не пытайся третировать, места здесь никто не лимитировал, — вспылил Андрон.

Книжными словами меня решил удивить, как будто никто, кроме него, таких слов не знает.

Как бы не так! Я ему тоже врубил по-книжному:

— Третировать не собираюсь, а ретироваться вам придется, поскольку я декларирую, что данное место мне перешло от отца по наследству!

Андрон заморгал удивленно и обиженно, начал перетаскивать инструмент на ининский верстак.

Мне было радостно, что Штокневича разжаловали, и грустно, оттого что теперь придется сидеть с ним вдвоем. Очень огорчила меня весть о болезни Инина.

Но постепенно я привык. Люди ко всему привыкают. Можно даже со Штокневичем иногда поговорить, не всерьез, разумеется, а так — пошутить. Что поделаешь, раз такой сосед по верстаку попался. Не вечно же будем вдвоем. Может, Инин поправится, вернутся с фронта отец и дядя.

Андрон тоже со мной примирился. Еще бы! Теперь я здесь единственный настоящий мастер. Без меня никак. И Штокневичу нередко приходится обращаться ко мне, когда что-нибудь в часах сделать не может. Поневоле приходится отношения поддерживать. Плохо он часы починяет. Халтурит. Бывает, у них хода нет, колеса заедают. Нет, чтобы причины доискаться — он вставляет в барабан двойную пружину! С двойной пружиной часы пойдут, но, во-первых, недолго, во-вторых, завода у них на сутки хватать не будет. Это и есть халтура.

Я принес американский пиджак в мастерскую и все ждал, что не сегодня-завтра Инин выйдет на работу и я преподнесу свой подарок. Но Василий Андреевич не приходил. Побывал я несколько раз у него дома, но дверь была закрыта на старый висячий замок.

Однажды к нам в мастерскую вошел человек, круглолицый и горбатый. Смотрю: дверцу нашу открыл и прямо к верстаку прет. Я хотел было призвать его к порядку, дескать, куда вы, гражданин? Присмотрелся и понял, что это Инин. Здорово его судьба потрепала. Только по горбам его и можно было узнать. Лицо пухлое, словно он неожиданно сильно растолстел, а фигура стала еще более костлявой и горбы, вроде, увеличились.

Я вручил ему американский пиджак. Он взял его, но надевать не стал. Сел, закурил. Заметил, что я внимательно смотрю на его лицо, и ткнул себя в щеку указательным пальцем. На щеке ямка осталась и довольно глубокая, сантиметра два. И пока он в мастерской сидел, ямка эта никак не хотела выравниваться. Инин сказал, что это болезнь, что ему надо срочно десятку на лекарство, а еще лучше двадцать рублей.

Штокневич стал моргать мне, мол, не давай! Я все равно дал. Во-первых, мне на эту ямку на щеке жутко было смотреть, во-вторых, я Василию еще за первый волосок должен, в-третьих, я знал, что Инин — честный человек, уж во всяком случае его со Штокневичем не сравнишь. Я хотел спросить Инина, когда он выйдет на работу, но он схватил дрожащей рукой деньги, шмыгнул в дверцу и уже в приемное окошечко ответил:

— После поговорим!

— Вы пиджак-то примерьте! — крикнул я ему вслед.

— Ладно! — махнул он рукой и быстренько промелькнул перед моим окошком.

Вернулся он часа через два. Уже веселый. Мне показалось, что это уже какой-то третий Инин: глаза сверкали, руками размахивал резко, словно дрова рубил, а говорил громко и отрывисто, как армейский командир. По его словам, выходило, что его любили многие женщины, даже один зубной техник, и если бы он захотел, то и Банковскую у дяди Порфирия в свое время отбил бы.

Еще он говорил о том, что у него и дома заказов много, он гораздо больше зарабатывает, чем в мастерской, что у него было много золотых часов и облигаций и, если захочет, он еще достанет, а те, что были, он раздал эвакуированным. Раньше я ничего подобного от Инина не слышал, поэтому очень удивился. А Штокневич сказал ему, что он мешает работать. Инина это очень рассердило:

— Мешаю⁈ А чему? Что ты можешь? Тебе телеги починять и то нельзя доверить!

Андрон хотел что-то возразить, но Инин уже понесло.

Горбун выставил вперед лоб:

— Молчать! Я лобовик! На калган посажу!

Я хотел было спросить, почему он американский пиджак не надел, но не успел. Инин крикнул, что даже одним воздухом с Андроном дышать не желает, и выскочил из мастерской. Так я и не узнал, впору пришелся Инину американский пиджак или нет.

Через несколько дней Инин вновь пришел и опять не в пиджаке, а в какой-то грязной хламиде. Тихий, глаза узкие, как щелки, и мокрые, хотя он не плакал. В мастерскую он почему-то не зашел, просунул голову в приемное окошечко:

— Гриша, дай мне двадцаточку на лекарство…

Отлично он придумал! Я, ребенок, буду работать от зари до зари, потому что у меня мать больная, а он вместо помощи собрался у меня деньги выцыганивать и пропивать? Сам заработай! Долги мои я перед ним уже закрыл. Я не банк. И не кредитная организация. Так что я ему спокойно ответил, что денег у меня нет. Тогда Инин обратился к Андрону, жалким голосом:

— Андроша, дорогой, выручи… Ты мастер, я мастер…

— Ничего нет, понял-нет! — буркнул Андрон. — И вообще всех пьяниц не напоишь…

— Андроша, пойми: не ради чего-нибудь прошу. Гену Бабарыкина помянуть надо.

— Сегодня, понял, Бабарыкина помянуть, завтра — Богуславского, тебе, понял, только бы причина выпить была.

— Андроша, хоть на стопарика…

— Сказано — нет!

Инин ударился лбом о приделанный к окошечку прилавочек:

— Хоть древесного спирта, хоть ацетона дай! Горит! Вот здесь горит! — стукнул себя по горбам. — Понимаешь ты, мастер?

Андрон встал и попытался закрыть окошечко. Инин сильно ударил по дверце лбом, она больно стукнула Андрона по руке.

— Милицию! — пронзительно завопил Штокневич. — Руку мне сломал! Куска хлеба, понял-нет, лишил!

Инин танцующей походкой пробежал мимо моего окна и скрылся. Андрон мотал ушибленной рукой, дул на нее, жаловался, что ему больно. А мне почему-то никак не хотелось сочувствовать. Инина жизнь больней ушибла, ему уж, видно, не поправиться, а рука у Андрона поболит и перестанет.

— Посмотри, понял, посинела, да? — спросил Штокневич.

Я, как настоящий хирург, ощупал его пухлую ладонь, он морщился, шипел.

— Тэ-экс! — сказал я с характерной тихоновской интонацией. — Сустав лопнул. Небольшая трещинка, пустячок; а от нее костный туберкулез может развиться. Вот у одного моего знакомого…

Штокневич резко побледнел:

— Что, понял, было у знакомого?

— Инфильтрат костного неврата. Половину руки отняли… А он тоже чуть-чуть руку ушиб, не думал даже никогда…

Андрон, осторожно поддерживая больную руку другой рукой, пошел к выходу:

— Открой, понял, дверцу, не могу я, что-то в жар бросило. К хирургу пойду. У них, поди, сегодня на прием не попадешь, номерков уже нету, а без номерка…

— Это уж точно, без номерка не примут. И очередь…

Андрон, постанывая, вышел из мастерской. Я выглянул в дверь. Вот за углом скрылся. Спровадил стукачка. Зачем мне здесь стукач? Стукач не нужен.

Пусть по переживает. Не стоит он никакого сочувствия. Инина — вот жалко, погибших Бабарыкина и Богуславского, Тихона. Прекрасные были люди, и не вернуть их…

А всякая мразь цветет и пахнет.

Радио передавало о наступлении наших войск на юге, на Дону. Я работал и думал о том, что в последнее время мне все чаще приходилось передвигать флажки на нашей старой карте на запад. Но флажкам еще предстоит долго двигаться по нашей территории: до коричневого кружка с надписью «Берлин» по-прежнему далековато. И все же в один прекрасный день мой флажочек будет воткнут в этот кружок. Вот только когда это будет? До мая 1945года еще два года с лишком…

Видел я одного немца на вокзале в Петропавловске, где у меня была пересадка. На лавочке рядом сидели. Ничем от русского не отличался, даже курносый, лицо такое простодушное. На голове что-то вроде пилотки с ушами, китель и брюки — драп-дерюжное заштопанное сукно, на ногах — ботинки. Я думал, какой-то Ваня деревенский, одежонка немного странная, да мало ли во что сейчас народ одевается? Но вскоре заметил, что в такой одежде там было еще несколько человек, и говор услыхал, по которому определил — фрицы! Настоящие пленные, может, из-под самого Сталинграда!

У! Немчура проклятая! Удивляло то, что они вот так просто по вокзалу разгуливают и никакой охраны не видно, даже немножко жутко сделалось. Мне казалось, что надо возле каждого поставить нашего бойца с автоматом или, по крайней мере, с винтовкой. Ничего подобного! Прохаживались двое военных возле дверей, а третий за начальником вокзала бегал, мест в вагоне требовал и на фрицев кивал.

Все было так: обыденно, просто, что даже обидно. Ну, раз я рядом с пленным оказался, то мне захотелось знанием немецкого языка блеснуть, да и вообще услышать, как живой враг разговаривает. Но все немецкие слова, как назло, в тот момент у меня из головы вылетели, и я понес такую чепуху, что потом самому смешно стало:

— Гутен морген! Зи фарен нах хаус?

По-русски это значит: «С добрым утром! Вы едете домой?›» А при чем тут «гутен морген», если на дворе был как раз вечер, к тому же и козе понятно, что пленных до конца войны никто домой не повезет. Куда их везти, если наши войска еще вовсю с ними бьются?

Немец, однако, сделал вид, что глупости моей не заметил, тоже сказал мне «гутен морген», а потом добавил:

— Найн хаус! Арбайтен! Работать на плен! Сталин — гут!

Еще бы Сталин был для тебя не «гут» если пленный враг получает паек больше, чем наш рабочий в тылу. Ты еще пропой «Гитлер и Сталин — братья навек». Тьфу!

Фриц выглядел измученным, совсем не страшный был фриц. Но у этих дикарей обличье только человечье. А так — натурой они звери. Чуть только послабленье дай или промашку допусти — вмиг кинутся и разнесут все.

Ведь с дикарем вонючим у нормального человека какое обхожденье? За волосы — и по зубам. Чтоб разумел и место знал свое. А я пока не в той физической форме, чтобы рожи фрицовские бить.

Я отошел. А потом увидел, как какая-то старушка угостила немца печенюшкой. Вероятно, повышает свое чувство собственной значимости.

Не люблю таких людей. Эта обратная сторона теории арийского превосходства. Мол, вы нас убиваете, как свиней на бойне, а мы выше этого. Вас не только не убиваем, но еще и подкармливаем. Такие гуманисты хуже всяких фашистов.

Хотя старушка, видимо, считала себя первой после бога на планете Земля. Выше Гитлера.

К февралю 1943 года я почти в два раза перевыполнил план ремонта, намного обогнав Штокневича. Об этом говорил на общем собрании работников артели сам председатель Максим Петрович Смирнов. Он стукнул культяшкой по краю трибуны и сказал:

— Вот так и надо всем работать, товарищи, как этот подросток! Мы тоже можем помочь фронту, каждый на своем месте! Неважно, что не танки выпускаем! Не в этом дело! Теперь каждый — солдат!

Чувствую себя «Васей за трудодень». Это председатель артели еще не знает, что у меня дома вторая смена начинается. У меня же и домашняя мастерская работает. Клиентская база растет. То есть я настоящий ударник. Заколачиваю деньгу. И дома, да и на работе часто левачу мимо кассы. Правда, в мастерской с Андроном делиться надо, а это мне не с руки. Я же не мой отец. Нахлебников не люблю.

Впрочем, деньги пока у меня не задерживаются. Мне мать надо на ноги поднимать.

Но главное, что все довольны. И клиенты, и государство.

А однажды меня вызвали в контору и вручили пригласительный билет. На серой оберточной бумаге было напечатано:

Уважаемый товарищ, Николаев Г. А.!

Вы приглашаетесь на заседание актива, имеющее быть в Томском драматическом театре в день Красной Армии 23 февраля 1943 года, в 11 часов дня.

Оргкомитет.

Вот, назвали меня уважительно товарищем, обозначили по имени отчеству, об этом, видимо, и мечтал отец, когда передавал матери часы с «Интернационалом». Да только где теперь эти часы? А другие такие мне не сделать, это только отец мог. Нет, далеко мне до того, чтобы я таким часам полностью соответствовал!

В назначенный час я прошел по заснеженной аллее к драматическому театру. Его давно не штукатурили, не белили, вид у него немножко поблекший, но мне сразу же вспомнилось, как в довоенное время мы ходили сюда, как звучала тут музыка, как в опере «Дубровский» дом на сцене горел натуральным огнем, даже в первом ряду жарко было сидеть.

В дверях молодой военный с красной повязкой на рукаве. Я подумал: вдруг не пустит? Мало ли что с пригласительным билетом, подумает, что я его спер где-нибудь или нашел, фотокарточки-то на нем нет! Но он мельком взглянул на мой билет и равнодушно сказал:

— Проходите!

И вот я уже в фойе театра. Оказывается, здесь и раздевалка работает! Я снял телогрейку, подаю гардеробщице и — удивительное дело! — узнаю ту самую женщину, которая когда-то принимала у моей матери дорогую дошку и лисью горжетку, когда меня впервые в жизни привели сюда, много лет тому назад. Она чуть поседела. Телогрейку мою взяла так бережно, словно я ей соболью шубу вручил, принесла мне номерок и с полупоклоном сказала: «Пожалуйста» — будто я важная личность и ей очень приятно, что я их театр посетил. И так она к каждому обращалась. А на вешалках обнимали друг друга пустыми рукавами в основном потертые шинельки да бушлаты…

Прошли мы в зал — ряд и место на пригласительном не указаны, значит, каждый может сесть там, где ему по вкусу, — и я пошел в первый ряд, к самой сцене. Мать говорила, что в театре на драме нужно сидеть в третьем ряду, на опере — в двадцатом или в ложе, а я думаю — всегда надо сидеть около сцены. Лучше можно разглядеть, из чего снег сделан, из чего звезды и все такое прочее. Если артисты хорошо играют, то забудешь сразу, что снег и звезды ненастоящие, будешь и плакать, и смеяться, и верить всему. А если выйдут такие халтурщики, как Пятиногий, как Штокневич, как Хрущев, как Брежнев, так хоть всамделишную луну повесь — все равно никто из зрителей в нее не поверит.

Но полностью веселию отдаться не мог я. Что-то держало, как будто невидимые путы сковывали движенья рук и плеч. И от стеснения такого в теле чувство настороженности себя давало знать. «Веселье тут. То верно. Но не как у нас. Здесь в пляске не пойдешь, ногами сотрясая землю и душу в крике изливая. Ведь у кого в гостях сидишь! Не у своих, а у партийцев. Это они фактически убили деда. Ну что ж поделать…»

На сцене не было никаких декораций, стоял длинный стол и по нему — лозунг: «Все для фронта, все для победы!» За стол усадили бойцов, приехавших с фронта, у них ордена и медали. На них были наведены театральные прожекторы, и какой-то человек с трибуны говорил о том, что фронту нужна помощь, если мы фронту поможем, то и война быстрее кончится. Потом вышел военный и призвал собрать средства на эскадрилью имени Ивана Черных, который направил горящий самолет на вражескую колонну и геройски погиб.

Да, что-то я подзабыл, что осла на свадьбу всегда зовут не водку пить, а воду возить. Несите ваши денежки!

Все начали вставать с мест, подходили к столу президиума, клали на этот стол деньги, один военный сначала в ведомость их записывал, потом бросил карандаш и руками развел. Деньги, облигации клали уже на край сцены, так как на столе президиума места не осталось. Сидевшая рядом женщина вдруг повернулась ко мне:

— Мальчик, помогите мне снять сережки. Я глянул на нее — ба, это та самая клиентка, которой я ининскими руками свой первый «гробик» отремонтировал! Я почувствовал, как щеки у меня запылали, даже уши, наверное, стали красными. А она, видимо, поняла мое смущение по-своему:

— Вы не стесняйтесь, мальчик, я бы сама их сняла, но там так устроено, что самой почти невозможно, долго придется возиться.

Да, действительно, дужки у сережек хотя и тонюсенькие, из золотой проволочки, но внутри полые, и там еще пружинки вставлены. Старинная работа, теперь таких не увидишь. Надо на этой проволочке ногтем нащупать выступ и отвести, тогда пружинка отойдет, и проволочка разомкнется. Я это осторожно проделал, стараясь не поцарапать нежное ушко женщины. Одну сережку вынул, вторую. Женщина попросила:

— Теперь будьте так добры, отнесите их туда.

Я положил сережки на ладонь, пошел потихоньку к сцене, не дай бог уронить, и передал в руки военному:

— Вы с ними осторожнее, в бумажку какую-нибудь заверните.

Он на меня зыркнул, но послушался, бережно завернул сережки в бумажку и присоединил к тому, что на столе.

Когда я вернулся на место и сказал своей соседке, что просьбу ее выполнил, она вздохнула:

— Это ж, мальчик, бриллианты чистой воды…

Нашла кому объяснять! Да я в прошлой жизни десять лет вблизи наблюдал работу в ювелирной мастерской. Такая у нас была коллаборация. И когда нес эти сережки, то, конечно, обратил внимание на огранку бриллиантов… На верхних гранях «короны» — это так огранка называется — вспыхивали сине-фиолетовые искры, а внутри еще зеленое и красненькое просвечивало. Старые гранильщики могли так «набить» алмаз светом, что он светился самыми различными огоньками, эти секреты мастерства сейчас полностью утеряны, вот почему старинные бриллианты так переливаются и так дорого ценятся. Да и вообще в СССР власти стремятся подсунуть народу больше дешевые, искусственные камни.

Женщина объяснила:

— Моя прабабушка вышла замуж за польского повстанца из дворян, он сюда был сослан. Эти сережки у них фамильные. Он сказал прабабушке, когда умирал от чахотки, чтобы сережки она ни в коем случае не продавала, чтобы они передавались в нашем роду от женщины к женщине. Все так и было, но теперь…

А сама чуть не плачет. Потом сказала:

— Мальчик, я вас сразу узнала, это ведь вы мне так, замечательно часики отремонтировали, идут секунда в секунду. — И тут она сняла свой швейцарский «гробик», подала мне: — Милый мальчик-мастер, отнесите туда и это.

Я поколебался было, но взял, понес. Как в зад ужаленный. И думал я про этого польского повстанца — мог ли он представить, куда его сережки пойдут? Положил ее часы, на сцену, в общую кучу, вернулся, а она спросила:

— Как вы думаете, этого хоть на одно крыло самолета хватит?

Откуда мне знать, сколько стоит самолет, да еще боевой, это вообще, может, военная тайна? Но я ее успокоил:

— На половину точно хватит, даже чуть больше половины…

И тут меня такое горе взяло! Что я за никчемный человек? Работаю, работаю, так ничего пока не зарабатываю. Кручусь-верчусь и нифига. Только на жизнь еле-еле хватает. Пришел на актив и не могу ни копейки добавить в фонд будущего боевого самолета! Были б у меня сейчас отцовские часы с «Интернационалом», я б их туда, наверное, положил. Ни денег, ни драгоценностей, даже собственных часов до сих пор нет, как говорится, сапожник без сапог. Только что долги сумел раздать.

Я бы мог, конечно, себе какие-нибудь часы из старья собрать, но все было некогда: старался план выполнить. Репутацию заработать.

Правнучка польского повстанца наклонилась ко мне:

— Мальчик! О чем вы задумались? Уже за резолюцию проголосовали и сейчас в буфете будут галеты продавать, по двести граммов каждому.

Но в буфет я не пошел, все равно на кармане денег нет, а из театра направился прямо в мастерскую. Сел за верстак, с хорошим настроением взялся за ремонт. Вскоре Штокневич из больницы пришел. Рука у него давно зажила, но он все настойчиво в больницу ходит, требует, чтобы руку облучали, мазали дорогими мазями, он, мол, часовщик, у него пальцы должны иметь особую чувствительность. Такого и для фронта работать не заставишь.

Я был под впечатлением митинга, стал о нем рассказывать Штокневичу. Он слушал-слушал и заявил:

— Все это, понял, хорошо. На актив тебя, понял, послали — замечательно! А что ты в передовиках ходишь, а сам, понял, клиентам часы ломаешь, настроение портишь — это плохо!

Вот же гад. Умеет людям настроение испортить. А изворотлив он: оставь ему лишь щелку — и нет его. Пропал. Утек. Не углядишь потом, как кинется на спину.

Я опешил:

— Вы, товарищ, официальные факты приведите: когда, какие клиенты на меня обижались?

Штокневич хитро прищурился:

— Часы деревянные кто ремонтировал? Во время твоего отпуска старушка раз десять приходила. Интеллигентная, понял, старая женщина, ходить ей тяжело, а она такую даль из-за тебя… Часы у нее после твоего ремонта бьют как попало… Передовик, понял, нашелся!..

Я сложил инструменты в фанерный чемоданчик и побежал на знакомый адрес в Воскресенский Взвоз. Мороз жег уши, ресницы у меня закуржавели, но я ничего не замечал. Что же там в этих часах случилось? Ведь я все правильно сделал, рычаг новый выточил, отрегулировал его хорошо, часы били правильно. Да, неудобно перед старушкой получилось. Я же ей гарантию давал. Впрочем, часы там такие древние деревянные были, что проще новый механизм в корпус вставить, чем старый чинить. Но я ведь не знал, что она приходила, а Штокневич до сегодняшнего дня ничего не говорил.

Мне пришлось долго колотить львиной лапой по львиной голове. Старушка что-то не выходила. Может, спать легла? Но тут заскрипела лестница, слышно было, что кто-то спускался. Открыл мне незнакомый человек.

Подозрительно осмотрел меня от макушки до пят и спросил:

— Чего тебе?

— Старушка тут жила.

— Умерла она, — сказал незнакомец, — с месяц, пожалуй, как умерла. Теперь мы тут живем… А ты что, родственник ей?

— Нет, — ответил я машинально, — знакомый.

Не по себе мне стало. Как же так? Я старался хорошо отремонтировать часы, а вышло так, что старушка перед смертью недобрым словом меня вспоминала. Не удосужился я зайти, проверить свою работу…

Мужчина посмотрел на меня, сказал:

— Да ты озяб вроде, хоть и февраль, а холода. Зайди, погрейся.

Я поднялся за ним по лестнице. Да, февраль… Эх! Ничего вернуть нельзя! Нельзя ничего исправить…

Из старушкиной мебели в квартире не осталось ничего.

Не было видно книг, альбома с открытками, не было деревянных часов.

Новый хозяин квартиры оказался картонажником. Он поставил мне стул возле печки, а я все глазами часы искал. Может, в кладовку вынесли? Мне хотелось узнать, в чем же причина плохого боя? Может, пустяк какой? Я спросил картонажника:

— А мебель старушкина где? Какие-нибудь родственники забрали? Книг у нее видел очень много было…

— Нет у нее ни одного родственника, очень древняя старушка была, всех пережила, никого не осталось. Последний, как говорится, из могикан…

— Куда же мебель делась, книги?

Картонажник сказал, что книги она завещала городской библиотеке.

— А мебель? — не унимался я.

Мужчина смущенно покашлял и объяснил, что мебель была древняя, вся жучком источенная, ее он помаленьку изрубил на дрова.

Что и требовалось доказать. Мы тоже у себя в комнате всю мебель на дрова порубили и в печке сожгли. Уголь Донбасса сейчас фашистам достался, а в СССР все заводы и электростанции на дрова перешли. Даже паровозы и те ездят на дровах. Естественно, все достается промышленности, а население выкручивается как может.

Зря сходил. Пропали уникальные деревянные старинные часы 17 века…

Лед прошел, вода в Ушайке сильно прибыла. Люди говорили, что далеко на севере лед еще стоит, воде некуда деваться, она из Оби обратно к нам в Томь прет, а из Томи — в Ушайку. Ничего. Вода все-таки пробьет себе дорогу, размоет, подточит льды, и в один прекрасный день выйдет к океану. Та самая вода, которая бежала в нашей Ушайке, будет океаном, будет огромными валами, тучами брызг…

Я ходил на базар и у одной старушки чуть ли не задаром купил морковку и дряблую свеклу. Карманы телогрейки оттопыривались, там мой будущий борщ лежал. Я спешил домой. На Заливной все тополя по колена в воде стояли. Правильно улицу назвали: ее всегда в половодье заливает. Тополя здесь первые покрываются листвой, а когда сойдет вода и жидкая грязь покроется корочкой, бурно прет трава — сочная, высокая, яркая! Недаром на Заливной всегда коровы пасутся, тоже понимают, что к чему.

Я быстро взбежал по лестнице, влетел в комнату, выложил на стол принесенное богатство и увидел на лице матери слабую улыбку. Приятно ей было видеть овощи, купленные на мои деньги. «Погоди, — подумал я, — сейчас очищу картошку и свеклу, борщ сварганю, ты у меня еще не так заулыбаешься».

Я снимал с картошки тоненькую, как папиросная бумага, кожицу специальным материным ножом и видел, что она следит за моими руками. Попробуй я где-нибудь слой срезать толще, сразу перестанет улыбаться и так отчихвостит — не поверишь, что больная.

Кропотливое дело — борщ, а главное — долгое. Все равно, что искалеченные часы починять. Тут спешить невозможно. Чтобы скоротать время, нужно рассказывать что-то. Про Щучье я уже все рассказал, теперь рассказываю о том, что видел сегодня на Заливной. Про огромное зеркало воды, листочки и прочее.

— Да-а! — задумчиво сказала она. — Там мы с твоим отцом медовый месяц прожили. И вода как раз большая была…

Говорить ей было трудно, дышала тяжело, но улыбалась.

— Мам, а что такое медовый месяц? Почему так говорят?

Глаза у нее с лукавинкой, как раньше бывало у здоровой:

— После свадьбы полагается целый месяц мед есть, вот мы и ели.

Понял я, конечно, что она шутит, ну пусть, лишь бы ей было весело.

Вошел Прасковьев, переминается у порога с ноги на ногу, вид у него был какой-то необычный, торжественный, что ли. Руки он держал за спиной, и я понял, что он принес письмо. Почтовый ящик рядом с их дверями, и Фаддей Зиновьевич теперь от нечего делать всем жильцам нашего дома разносит корреспонденцию. Я подумал: вдруг письмо от отца⁈ А потом испугался: вдруг похоронка?

Подошел к Прасковьеву, осторожно заглянул ему за спину. Он расплылся в улыбке:

— Телеграмма вам, она распечатана, так я прочитал…

Выхватил я у него бланк, а буквы в глазах прыгают. От дяди! Хорошая телеграмма! Такую можно и матери прочесть:

«Встречайте завтра в час дня зпт на вокзале зпт с Дергачем и фаэтоном тчк ваш Порфирий Джура тчк».

Мать, несмотря на болезнь, совсем развеселилась:

— Узнаю Порфишку по почерку. Всегда хвастун был, таким и остался. Фаэтон ему, видите ли, потребовался. А того не знает, что ни фаэтона, ни Дергача и в помине нет…

А во мне тогда опять зазвучал проклятый мотивчик: «Кобыла ваша околела!» Но это от радости, что дядя Порфирий возвращается. Насовсем или только в отпуск? Чтобы ему инвалидность дали, как тете Наталке, — этого и представить нельзя, у него нервы никогда не расшатаются! Весь в орденах, должно быть.

Мать сказала в раздумье:

— Ты вот что… сходи к тете Наде, скажи, чтобы завтра с тобой на вокзал шла… Впрочем — не надо… Ай, да чего там! Сходи. Пусть сами решают, как им лучше.

Было одиннадцать утра. Я заторопился. Надо привести себя в порядок. Я кинулся умываться, причесываться. Надо было погладить свои единственные брюки, они всегда на мне — потому сильно помяты. Углей для утюга теперь нигде не достанешь, но я научился отлично раскаливать утюг щепочками. Сейчас на солнышке во дворе вытаяли возле сараев щепки от тех дров, которые рубили еще, может, до войны. Некоторые щепочки совсем сухие, собирай, напихивай в утюг. Они горят, течет смолистая сизая струйка. Надо только соблюдать осторожность, щепки все же — не угли, из утюга сыплются искры.

В комнате стало дымно. Но мать терпела, понимала, конечно, что я хочу встретить дядю в приличном. виде. Она и сама встала с кровати, взяла половую тряпку, намочила и как-то боком, стоя на коленях, начала протирать пол. Посмотрит на этот пол, вздохнет, сделает круг тряпкой, еще вздохнет. Тяжело ей. Я говорю:

— Ты погоди, я брюки поглажу — сам вымою!

— Разве то пол стал? Срам один!

Я-то помню, как она до войны пол красила. Сначала чисто вымоет доски с мылом и скипидаром, потом мы все бугорки ровняем мелкой наждачной бумагой, целый день по полу ползаем, промазывая каждую щелочку шпаклевкой, которую мать сама изобрела. Олифу варим на примусе из кедрового масла, краску растираем, сто потов прольем. Затянем окна марлей, и мать широкой кистью размеренно прохаживается по доскам. Просохнет пол, она его вымоет и выкрасит на второй раз уже жиденькой краской и кистью помягче.

И комната кажется чистым прудом с желтым песчаным дном. А за два военных года мы не только ни разу пол не красили, но прямо в комнате зимой рубили дрова: то стул раскромсаешь, то доску какую-нибудь, на улицу выйти уже и сил нет. Стал пол щербатым, грязным, теперь его ничем не отмоешь…

Ай! Я на мать засмотрелся, большая искра прожгла мне в брюках дыру. Вот так встретил дядю в приличном виде! Что же теперь делать?

Мать молча взяла у меня брюки и стала поспешно пришивать к ним заплату, а я принялся домывать пол. Теперь придется встречать дядю с уродской заплатой на штанах.

Я быстро оделся, побежал к Банковской. Показал ей телеграмму. Она села на стул посреди кухни, задумалась.

— Не знаю, стоит ли мне идти? — спросила тетя Надя, как бы сама себя.

— До поезда остался час, идти до вокзала через весь город, — сказал я ей. — Если сейчас выйдем, и то можем опоздать.

Тут она вскочила, кинулась к зеркалу, начала орудовать расческой. Надела новый жакет. А потом вдруг опять на табурет села:

— Нет, я, наверное, не пойду…

Вот женщины. Семь пятниц на неделе! Я сказал:

— Задерживаться мне больше нельзя. Извините! — и выскочил в дверь. Только до Ушайки добежал, слышу сзади топоток. Оглянулся — тетя Надя сзади бежит. Запыхалась. Я пошел шагом и все боялся из-за нее опоздать. Но пришли мы на вокзал рано, до поезда оставалось еще целых полчаса. Я стал оглядываться по сторонам. На вокзале было людно. Сидели на грязных залатанных мешках изнуренные пассажиры. У кипятильника стояла длиннющая очередь. Какой-то дядька отхлебнул из чайника и заругался:

— Рази это кипяток! Чуть воду подогрели! Этому кипятильцику надо шею набить!

Кипятильщик, парнишка моих лет, высунул косматую голову в окошечко:

— Умный какой! Шею! Дров мне дают вязанку на смену. И все пьют и пьют день и ночь, как верблюды! Где ж я этой вязанкой накипячу воды на такую прорву! Подогрел, чтоб зубы от холода не ломило, уже спасибо скажи…

И тут я заметил за столбом Митьку Кротенко. Он стояли смотрел в нашу сторону.

— А ты кого встречаешь? — спросил я его.

— Да так, никого, — немного смутился Митька. — Я к вам заходил, мне твоя мать сказала, что Порфирий Иванович приезжает. Любопытно взглянуть…

— Что ж, взгляни, — разрешил я. Понятно было, что Митька по отцу тоскует. Отец у него тоже на фронте, и, конечно, ему хочется, чтобы он поскорее вернулся. А нет — так хоть посмотреть, как другие домой приезжают.

Поезд подошел к станции, мы стояли на перроне, и вдруг тетя Надя закричала и ринулась к подножке. Тут мы тоже заметили дядю Порфирия в тамбуре вагона. Я сначала подумал, что он зачем-то стал на коленки. Для чего это? Но тут же я понял, что он вовсе не на коленках стоял, — у него нет обеих ног, а на руки надеты на ремешках маленькие брусочки.

Я немало уже видел в Томске инвалидов, которые передвигались с помощью таких брусочков. Мне было их жалко. Но то чужие люди. А это мой дядя, мой героический, храбрый, драчливый дядя! Нет, это ошибка, это сон, этого не может быть! Я зажмурился.

Вот сейчас открою глаза, а дядя спрыгнет с подножки и подойдет к нам своей матросской, чуть враскачку походочкой. Я открыл глаза, но все осталось по-прежнему. И тетя Надя с каким-то военным помогли дяде слезть на перрон. Тетя Надя целовала дядю, плакала, а мне хотелось бежать, бежать, куда глаза глядят.

Дядя поманил меня пальцем:

— Ты что же, племяш, вроде моему приезду не рад? И где же фаэтон, я же заказывал, телеграмму давал.

Я сказал, что очень рад его видеть. А фаэтона нет. И тут я подумал о том, как же теперь дядя будет добираться до дому? Не на брусочках же ему несколько километров скакать? Автомашин-то на вокзале нет.

Я смотрел на привокзальную площадь, но и там не было никого транспорта. Хоть бы один какой-нибудь крестьянин с телегой появился. Но теперь и в колхозах лошадей почти нет, на коровах пашут, а в городе лошадь раз в году встретишь и то случайно.

Вот так проблема! Как дяде домой попасть? Лошадей всех съели, автомобильный транспорт весь государственный, даже редкие частники все равно сдали свои машины по мобилизации, а использование государственного автотранспорта в личных целях запрещено. Могут посадить и очень запросто. Если бы попутка какая на вокзале была тогда бы посмотрели на это сквозь пальцы, но попутки нет и не предвидится. Я просто впал в ступор. Так как на руках дядю домой не дотащу.

Я увидел у вокзала высокую худую девушку, она стояла ко мне спиной, и плечи ее мелко-мелко тряслись. Она обернулась, и я узнал Нюрку Прасковьеву. Она с ужасом смотрела на моего дядю и рыдала. Слилась невеста.

Нельзя было дядю долго оставлять на перроне в таком положении, и придумать я ничего не мог.

И вдруг прямо к перрону подкатил единственный в городе красный пожарный автомобиль. Пожарники с него кубарем слетели, тянут брандспойты и кричат:

— Кто звонил? Где горит?

В этот момент к ним подошел Митька — бледный, дрожащий — и сказал пожарникам:

— Т-товарищи! Эт-то я…

— Что ты? — уставился на него главный пожарник. — Ну, отвечай!

— Я звонил…

— Ну, — сдвинул брови пожарник, — и где же горит? По какому случаю звонил?

— Н-не гор-рит— сказал. Митька, заикаясь, — то есть вроде бы, срочное дело, оно горит, а так не горит…

— Горит — не горит! — Вконец рассердился пожарник. — За такие шутки в военное время знаешь, что бывает? — и ухватил Митьку за шиворот. Митька затрясся от страха, как осиновый лист, но показал пожарному на дядю Порфирия:

— Вот… из-за него я… Не на чем ему до дома добраться.

— А кем он тебе-то приходится? — смягчился пожарник.

— С-соседом! — всхлипнул Митька.

— Н-да! — сказал пожарный начальник. — Дать бы тебе по шее… — И обернулся к дяде: — Садитесь, товарищ, хотя и не положено. на нас ездить, вы, как фронтовик, должны бы понимать… — Он покосился на Митьку: — А тебя надо бы в милицию отправить. Это моя обязанность. Сигнализировать о подобных случаях.

Митька потупился. Но пожарники не стали отправлять его в милицию. Мы все уселись рядом с пожарниками на скамье, и автомобиль покатил к нам на Ямскую. Митька мне по дороге рассказывал, как он сообразил пройти в дежурку и позвонить в пожарную часть. Я вот растерялся и ничего придумать не мог, а он сообразил. Отчаянный. Могли бы и статью пришить.

Мать, увидев дядю, заплакала. Тетя Надя села к ней на кровать, и они стали плакать вместе. Дядя слушал-слушал, потом стукнул кулаком по столу:

— Хватит! Развылись, как пожарные сирены! Рано меня отпевать! Живой я. Это главное… Каждая моя нога фашистам в пятьдесят фрицев обошлась… так что баланс положительный…

Пришли к нам соседи. Явились старики Прасковьевы и принесли сохранившуюся с довоенного времени бутылку наливки, а Нюрка не пришла. Дядя о ней и не спрашивал. Тетя Надя подливала ему в стакан, а он пил молча и все о чем-то думал. Удивительно стал серьезным. На груди — орден и две медали, а не хвастает.

Мне хотелось дядю как-то развлечь: я рассказал ему, что в лесу за Томью возле детского дома стоит бюст Дюма-отца, что дядя, если хочет, может посмотреть на него в любой день. Он отмахнулся:

— Что — бюст! Грехи молодости! А к детишкам вправду не мешает съездить… Может, фокусы им показать, руки-то у меня еще действуют! О фронте им рассказать, о том, как люди гибнут за то, чтобы они росли и жили на свободной земле, чтобы счастье у них было.

Когда гости ушли, дядя с матерью о чем-то шептались. И я не слышал, что говорила мать, а слышал некоторые дядины слова:

— Большой уже… надо сказать… все равно узнает от других… Я сам скажу…

Дядя подозвал меня, обнял сильной рукой:

— Ты вот что… Я видел войну… бывает такое дело, когда легче умереть, чем отступить. Так под Москвой, например, отступать было некуда… Тысячи хороших людей погибли, но не отступили… Вот и отец твой… Погиб. Была «похоронка» месяц назад, да мать не хотела тебе говорить. Впрочем… да ты не реви, не реви! Возможны всякие ошибки. Надо ждать, надо верить. Ну, а если и погиб, надо быть его достойным. Не зря погиб, за Родину голову сложил.

Все закружилось у меня перед глазами и слезы текли сами по себе.

Тогда дядя на меня прикрикнул:

— Не барышня ты ведь! На моих глазах много погибло людей! Прекрасных, замечательных! Надо о них помнить! Надо жить и за них, а не реветь белугой! Я с вами. Мать у тебя есть. Надо о ней заботиться…

Не помню, как я уснул в тот вечер. Во сне мне улыбался отец, а я все боялся забыть его улыбку, мне хотелось запомнить ее надолго, навсегда. И видел я за спиной отца Москву столицу и Спасскую башню с самыми главными часами страны — курантами. Куранты били торжественно, громко, их звон пронизывал меня насквозь.

Потом загрохотал бой, заметались языки пламени, дым застлал округу. Но снова торжественно ударили куранты, и все звуки как бы померкли, и дым рассеялся, и стало светло, ослепительно светло. Я вздохнул и открыл глаза. Мать отдернула занавески…

Вновь теплынь на дворе. Лето 1943 года. Середина войны. Мне 13 лет, и я почти совсем взрослый. Буду через пять лет. Я распахнул окна в сад, и упиравшиеся в стекла тяжелые кисти черемухи распрямились, хлестнули меня по лицу, оно покрылось горьковатой ароматной влагой. Я утерся полотенцем — теперь и умываться не надо.

Поет в саду у Штокневича невидимая птица. Кричит на улице старик-точильщик: «Ножжи, ножжницы тач-чу!» Это что-то новое. С самого начала войны ни одного точильщика не видели мы на нашей улице. Нечего было резать ножами и ножницами. А теперь вот появился…

Мать тоже проснулась, но она уйдет на работу немножко позже, чем я. Мне надо еще зайти за дядей Порфирием. Он теперь живет у тети Нади Банковской. Породнились мы все-таки. Свадьба была тихая, незаметная. Так дядя распорядился. Выпили гости одну бутылку вина и разошлись, а дядя в инвалидной коляске поехал на новое место жительства.

Нюрки Прасковьевой на свадьбе не было. Она теперь выросла длинная-предлинная, ходит в военной форме, работает старшей медсестрой в военном госпитале. Важная стала. Со мной вслух не здоровается, только кивает слегка. Интересно, где теперь она себе жениха найдет. Парней-то всех перебили. Осталась одна мелочь пузатая, вроде меня. Но для нас Нюрка для женитьбы слишком старая.

Я выхожу на крыльцо. Солнце светит по всей Ямской, поблескивает в Ушайке. Пахнет тиной, водой, свежестью. На лавочке сидит бабка Федоренчиха, в стеклянной банке у нее плавают в воде аппетитные комочки «серы».

— Берите, милашки, по рублю комочек, сера лиственная, сладкая! — певуче выкрикивает Федоренчиха. Но покупателей немного. Подбежит мальчишка, сунет бабке в руку горсть мелочи, схватит серу, умчится, Бабка продолжает выкрикивать. Она ничуть не изменилась, дальше стариться ей уже некуда, вот она и осталась такой же, как была.

Дядя Порфирий и без ног боевой, неугомонный. Тетя Надя сначала боялась за него. У него есть пистолет — именной, с гравированной надписью, подаренный командиром части. Когда дядя переехал к Банковской, она заперла пистолет в комоде, а ключ спрятала. Дядя сказал ей по этому поводу:

— Глупышка! Шлепнуться и там я мог, после госпиталя. Очень надо!

С первых же дней он начал ремонтировать особняк: Банковской. Как-то ухитрялся влазить на лестницу, пилил, прибивал доски. Ограду всю обновил. Сделает, отъедет на своей коляске, любуется:

— Так и здоровому не сделать…

А сам между тем писал письма военкому и на фабрику протезов. Одна культя у него несколько длиннее другой, так он решил к ней приспособить протез и научиться ходить на костылях. И вот сделали ему протез по особому заказу, военкомат в этом помог. Больно было дяде, когда он впервые пошел на культе и на костылях. Но он только ругался чуть слышно и продолжал свои тренировки. К теплу уже стал ковылять.

Мы даже однажды в выходной сходили с ним вместе на базар. Правда, по дороге он несколько раз садился на лавочку, отдыхал. Я должен был на толкучке себе купить ботинки, а еще я надеялся, что, может, туда принесут часы, сломанные швейцарские часы. Я их отремонтирую и подарю дяде. Ботинки мы купили, а часов на толкучке не было. Мы уже хотели идти обратно, когда заметили в углу базара, в том месте, где когда-то Дюша Метелкин в свою верёвочку обыгрывал простаков, заманчивую надпись: «Цирк».

Вот это да! Опять у нас в городе цирк появился. Только цирк этот странный: палатка вроде цыганской, туда больше двадцати человек не поместится.

Мы обошли палатку кругом. У заднего входа ругались два человека; увидели нас и юркнули в палатку. Тут и звонок прозвенел.

Мы купили билеты и пошли через главный вход в этот необыкновенный цирк. Никакой арены нет, вместо скамеек несколько длинных досок на пеньки положены, а перед ними — небольшое возвышение, вроде эстрады, наспех сколоченное из необструганных досок. Двое, которые только что ругались позади цирка, установили столик, а из него женская голова высунулась. Пожилой дядька прокашлялся и объявил:

— Единственный в мире уникальный номер — живая голова!

Стал он этой голове разные вопросы задавать: сколько ей лет, как она себя чувствует и все такое. Спросил:

— Скажите, вы еще не замужем?

А голова хриплым голосом отвечает:

— Никто не берет!

Дядька повернулся к публике:

— Скажите, нет ли среди вас желающих на ней жениться? — и захохотал, как сумасшедший.

Среди публики тоже два-три человека захихикали. А чего смешного? И разве я не вижу, что столик этот зеркалами обставлен? Женщина за зеркалами сидит, голову в дыру высунула. Разве так этот номер делать надо⁈ Я видел такой номер в настоящем цирке, там столик закрыт черным бархатом, и зеркала установлены так, будто под столиком пустота, а здесь все слишком заметно. Сапожники!

Может, только простачки деревенские ничего не поняли, а нам с дядей все ясно. Ладно. Утаскивают они эту глупую голову обратно, и мы из вежливости немножко им хлопаем в ладоши, думаем, может дальше лучше будет. И тут выходит другой дядька, помоложе, и выводит на веревочке облезлую тощую обезьянку. Она вся дрожит от холода, озирается, рвется со сцены обратно за кулисы. А дрессировщик тянет изо всех сил. Вытянул на средину, кудри себе пригладил и говорит:

— Обезьяна макака, зовут Яшка, питается хлебом, овощами, очень любит орехи, конфеты, сахар. Желающие могут угостить обезьянку, и вы сами убедитесь, что она ест.

Кто-то дал ей пряник, и она его съела.

А кудрявый этот:

— Не стесняйтесь, граждане публика! Давайте еще!

И тут могучего вида мужчина, очередной тыловой «инвалид», типа Моргунова, басом сказал:

— Ты лучше покажи, что она умеет! Жрать — это и без дрессировки можно, ты меня на сцену выведи, дай мне кирпич хлеба, я тоже его за раз проглочу, без всякой тренировки!

Кудрявый взъерепенился:

— Вы темный, некультурный человек! Вы не знаете, что такое искусство! Представление окончено!

Тут дядя Порфирий подковылял к сцене и крикнул:

— Нет, не окончено!

Кудрявый поморщился:

— Не хулиганьте, гражданин!

А дядя ему:

— Еще неизвестно, кто из нас хулиганит! Ты глупее своей макаки! Вот смотри! — и достал у кудрявого из-за уха красный шарик. Потом он проглотил этот шарик, начал его обратно выдавливать, и у него изо рта вылезло штук двадцать шариков, один за другим. Публика ревела от восторга, она думала, что это программой предусмотрено. А дядя разошелся — не остановишь. Достал бритвенные лезвия и начал глотать. Проглотил целую пачку, а потом изо рта ниточку потянул и все лезвия оказались к ниточке привязаны.

Я понимал, что в настоящем цирке дядю с такими фокусами и близко к манежу не подпустили бы, а здесь он имел огромный успех.

Публика расходилась. Дядя устало прислонился к дощатой переборке, а кудрявый, и пожилой, и женщина, голова эта самая, — все стали руку дяде жать. Старший предложил ездить вместе с ними и сказал, что они его материально не обидят. Но дядя Порфирий только сердито взглянул на него:

— Если бы у меня ноги были, я бы без вас нашел дорогу на манеж.

И мы гордо удалились из этого халтурного цирка. Потом дядя несколько раз выступал с фокусами для детдомовцев. Больше всех хлопал ему Петя Галкин. Он говорил, что обязательно сам станет фокусником. Дядя рассказывал детдомовцам о своих делах в разведроте. О том, как он брал «языка», и один немец стал ругаться на чистом русском языке. Дядя в долгу не остался, оказывается, он на фронте научился ругаться и на немецком, и на итальянском. И когда он ответил тому нахальному фашисту первоклассной немецкой руганью, тот сразу умолк от изумления и пошел в плен уже безо всякого сопротивления.

Дядя, конечно, заметил, как пристально смотрели мальчишки на его протезы. Рассказал о том, как сутки провел в нейтральной зоне, раненный в обе ноги. Дядя потерял много крови, ног уже не чувствовал, к тому же был сильный мороз. Ползти не было сил. Тогда он стал намечать себе рубежи. «Вот доползу до той березки». Доползет, полежит и намечает новый рубеж. Так и выполз к своим.

Дядя сказал ребятам, что и в жизни надо так же намечать рубежи и, как бы ни было трудно, достигать их.

— Ваши рубежи, ребятки, это сейчас учеба и хорошее поведение. Я знаю, как трудно себя хорошо вести. Сам беспризорничал. Трудно, но надо, вот и достигайте своих рубежей, шагом, ползком, только двигайтесь, тогда не погибнете…

Кто бы мог подумать, что дядя не только веселый человек, но еще хороший агитатор⁈ А он, оказывается, и это может. Мать говорит, что после его беседы детдомовцы стали вести себя намного лучше.

Вхожу во двор, где стоит терем. Тут тоже зелено, но черемух мало, больше — тополя. На крыльце сидит дядя Порфирий и стучит молотком, налаживая перила. Возле него лежит наш Виконт. Тетя Надя забрала его из столовой.

Дядя просит подержать доску. Загоняет в нее несколько гвоздей, спрашивает:

— Ты завтракал? — и кричит тете Наде: — Вынеси-ка нам рыбного пирога!

Мы выходим со двора. Дядя ковыляет и напевает:

Папа рыжий, мама рыжий

И я рыжий сам!

Вся семья моя покрыта

Рыжим волосам!..

Поет он на мотив из американского кинофильма, и в его пении и гнусавый саксофон слышится, и барабан. Верно Штокневич про дядю говорил, что он великий артист. Дядя рассказывает содержание американского фильма, из которого эта песенка, и говорит:

— Люблю… веселый народ. Все у них в фильмах глупо, но все смешно… Жаль только, что ихнее правительство со вторым фронтом тянет. Привыкли чужими руками жар загребать…

Рискует дядя. А вдруг кто услышит? Критика союзников запрещена.

Теперь я меньше работаю дома. И слухи пошли, да и некогда сейчас. В отличии от своего непутевого папаши, я считаю, что семья — это святое. Так что учу дядя часовому делу. В отличии от фокусов, часовщику ноги не слишком нужны. А работа удобная и выгодная. Конечно, руки у дяди больше под кувалду и лом заточены чем под пинцет. Но и медведей в цирке учат на велосипеде ездить. А чем дядя Порфирий хуже медведей? Ученье и труд, все перетрут. Вот будет у нас семейная мастерская в артели и стукача Штокневича мы выживем. Тогда заживем!

На улице Ключевской спуск такой крутой, что мне приходится поддерживать дядю. Внизу бревенчатый круглый сруб, в котором зимой и летом вода бурлит, словно кипит.

— Смотри-ка! — говорит дядя. — Батеньковский ключ до сих пор действует.

Да, когда после многолетнего заключения декабриста Батенькова сослали в Томск, он сумел весь город напоить чистой, ключевой водой. И как он догадался, где землю прокапать?

Вспоминаю фигурку узника, которую я видел в нашем городском музее, ее тоже декабрист выточил. На руках узника цепи надеты, и все — из одного куска дерева. Как скульптор сумел звенья этих цепей вырезать, что они друг в друга продеты — ума не приложу. Мы с Митькой и так и сяк прикидывали — непонятно. Умели люди делать такое, чтоб память о них оставалась.

На центральном проспекте студенты снимают рельсы. Все! Больше здесь не будет коптить паровоз. Война еще не кончилась, а уже наводят порядок. Самое трудное время миновало. Досталось людям, досталось и проспекту. А Батеньковcкий мост не провалился, выстоял, это Митька верно предсказал.

Проходим мимо развалин цирка. Дядя вздыхает:

— Помнишь труппу Ахмад-Кадыр-Гулям? Акробаты на верблюдах?

— Помню, а что?

— Да, ничего… Я когда униформистом был, верблюдов чистить помогал. Там в меня одна узбечка влюбилась… Едем, говорит, в Ташкент, у меня, мол, там в саду персики и бассейн. Я, знаешь, даже халат ихний и тюбетейку примерял. Все говорили, что мне идет…

Еще бы! Моему дяде что хочешь пойдет! Я ему об этом говорю, а он опять вздыхает:

— Эх, ничего ты еще не понимаешь!

Неподалеку от мастерской на столбе сидит Здысь, обхватил столб монтерскими когтями и проволоку крутит плоскогубцами. Он с этими когтями, как коршун.

— Доброе утро, Порфирий Иванович! — говорит Здысь. — Разрешите папиросочку? — Наклоняется и протягивает руку.

— А не позеленеешь — с таких лет курить? — спрашивает дядя.

— Не-а! — отвечает Жорик. — Мне не курить нельзя, работа нервная. Напряжение… две фазы…

— Да ты ж телефонные провода тянешь! При чем тут фазы? — смеется дядя.

— Индукция! — не сдается Здысь. — Иногда крутанут ручку и тебя ка-ак даст! Постоянный ток хуже переменного!

— Петр Иванович! — кричит он. — Хотите, я вам домой проведу телефон? Бесплатно, как герою войны? Нет, правда?

Дядя смеется. Здысь смеется, обняв столб. Мне, конечно, хочется, чтобы у дяди был телефон. Но я уже совсем не верю Здысю. После всего, что он натворил, еще к моему дяде в доверие втирается. Наверное, и его грабануть хочет. Я уже рассказывал дяде обо всем. Почему же он так снисходителен к этому мерзкому типу?

Дядя Порфирий на мой вопрос отвечает:

— Зеленые вы еще. Впереди дней у вас много, из вас еще кто угодно может получиться. Думаю, и он не такой уж конченный человек. А Дюше я, конечно, с удовольствием накостылял бы по шее. Может, еще доведется.

Ага! «Они же дети!» Как это знакомо!

Растет новое поколение советских людей. «Верноподданных» война хорошо проредила, так что, наверное, никого не останется. А юная смена уже коммунистическим агитаторам, горлопанам, главарям уже не верит ни на грош. Потому, что у тех закон как дышло.

Вон у Сталина сыночек Яков, на фронте сразу руки в гору поднял, немцам сдался. А родственникам добровольно сдавшихся в плен по советскому закону ведерная клизма с гвоздями положена. Иосифа Виссарионыча официально сразу должны были со всех его постов уволить. И послать в лагеря на перевоспитание.

А как Сталин выкрутился? Заявил: я, мол, здесь абсолютно ни при чем. Но кто-то же обязан быть виноватым? Каждый неприятный факт должен иметь конкретную фамилию виновника. Так что виноватых быстро нашли. У Якова имелась жена, у жены еще живы были родители. Вот родителей жены Якова за этот плен и посадили. Вот они — главные виновники!

Но народ все видит, все примечает. Здысь не одинок. В каждом квартале каждого города нашей необъятной страны уже живет и плодится новая межклассовая прослойка — не то рабочие, не то крестьяне, по-бабушкиному просто — «межедомки» и «пролетарьи», по-моему — «советские придурки».

Они ж, эти «манкурты», родства не помнящие, из села сбежали, но в город так и не вошли, хотя прилепились к нему, потеснили его. Они ж впросак попали. В промежуток. И здесь они по-звериному тоскуют по отеческому уголку и тоску выражают посредством русских печек, бань во дворах, черемух, рябин в палисаднике, березок у ворот, свиньями, курами и коровами во дворе, гусаками на пруду.

Дети этих, умеющих еще трудиться и плодиться, манкуртов со временем обленятся до крайности, подчистую сведут скотину, сделают в избах паровое отопление, поставят чешский или румынский гарнитуры, заведут магнитофоны и запрыгают табунами вокруг них. И работать уже не захотят. Будут только воровать и ловчить.

А дети этих уже «деток» наденут брезентовые или вельветовые штаны с иностранными нашлепками на заду, заветные джинсы, и станут, тоскуя о священной колбасе, петь под собственный аккомпанемент песни на собственные слова, в которых мелодия и голос совсем не обязательны… И получится новая сущность — «социалистический советский народ». Настоящие паразиты. И вот тогда, когда такие «хомо советикус», потомки Здыся, начнут в нашем населении преобладать, Советский Союз с треском и грохотом развалится на несколько кусков.

Входим в мастерскую, зашуганный Андрон заискивающе здоровается

— Доброго здоровья, Порфирий Иванович, доброго здоровья, Григорий Александрович!

Ишь ты! По имени-отчеству меня назвал! Чего это он сегодня такой добрый? А впрочем, неудивительно. Я ведь теперь тут за главного. Приемщик. Инина нет, дядя еще плохо часовое дело знает; а Андрон никогда его по-настоящему не знал. Вот и поручили мне принимать. Нелегко мне. Ответственность большая. И еще приходится дяде и Штокневичу помогать, если они что сломают. Дяде-то я охотно помогаю, а Андрону… Но он в последнее время стал такой тихий, задумчивый.

Я когда-то читал в одной книге, что если чего-то сильно и долго хотеть, то это рано или поздно обязательно появится. Визуализация желания называется. Так и с Андроном вышло: он очень хотел иметь язву желудка, и она у него, действительно, появилась. Правда, врага давно разбили под Сталинградом, а теперь уже почти со всей нашей территории выгоняют, значит, война скоро кончится, и язва Андрону вряд ли пригодится.

Но теперь она у него есть и постоянно мучает. Он даже здорово похудел. Часто за живот держится и ноет. Всё, что в желудке — внутрь организма теперь попадает. Неровен час… Пока кинутся, пока опомнятся в нашей больнице, извольте бриться! Заражение крови, общий сепсис, организм у него не молодой, измучен уже болезнью и всё, нет человека!

Впрочем, Андрон всегда кратно преувеличивает свои болезни, возможно, еще всех нас переживет. И нассыт на наши могилы.

Сейчас он с жалобным лицом подходит к моему верстаку:

— Григорий Александрович! Помогите. Этого никто не сможет во всем Томске, кроме вас. Часы у меня бьют неправильно. Я вот снял гребенку, посмотрите, понял.

Итить-колотить! Помогаю, куда денешься. Коллективный труд он такой. Кто-то работает, а кто-то ест. В это время, пока я работаю, Штокневич демонстративно пьет таблетки от язвы, запивая их водой. Его теперь номер — шестнадцатый. Даже сотрудникам НКВД я теперь часы чиню напрямую, без посредников, типа Андрона. А если ты к людям относишься с уважением, то и они тебя тоже уважают.

Дальше я чищу ручные «Кировские», а клиент через стекло внимательно следит за мной. Боится, наверное, чтобы камни не вытащили, слыхал, что они дорогие. Но дороже стоит сама работа — хоть вставить камень, хоть вытащить, потому что он хрупкий, а запрессован прочно. Самому же камню цена — копейки. Так кто же станет делать сторублевую работу, чтобы копеечный камень вытащить?

Ну, скажем, вытащил я у него камень, а дальше что? Без камня часы идти не будут, как я ему их возвращу? И все-таки среди клиентов прочно живет легенда, что в мастерской из часов камни вытаскивают. Легенды эти разные халтурщики рождают, вроде Пятиногого из Щучьего.

И у нас в городе мастера такие есть. Положит на верстак зеркало, а на него — механизм. Колесики в зеркале отражаются, клиенты думают, что в этом какой-то секрет, а это ерунда сплошная. Часы ремонтируют на обыкновенном толстом стекле. Он своим зеркалом только тумана напускает, потому что дела по-настоящему не знает. А на тумане далеко не уедешь.

Знания нужны. Я вот думаю, что не дело нам с матерью дальше жить в коммуналке. Где соседи часто ведут себя как звери. Есть же частные дома, типа как у Штокневича. И рядом и жить в них удобно. Свой сад, своя собака, чтобы всякая шпана к тебе не лезла. Так что после войны я собираюсь поехать на вахтовую работу в Ленинград. Почему? Окно в Европу. Привезут из Европы фронтовики разные трофеи, в том числе новинки. Никто не знает, как их ремонтировать, а для меня это давно пройденный этап. Вот и буду снимать сливки, зарабатывать нам на домик.

Конечно, можно и в Москву отправиться. Но, во-первых, столица «не резиновая». С жильем там туго. А в Ленинграде после ужасов блокады народа мало осталось, комнату себе снять будет не трудно. Лишь бы деньги были. Во-вторых, для «импорта» поставки запчастей нужны, а в Ленинграде их достать будет намного легче. Город портовый, детали для часов мелкие, это очень удобная контрабанда.

А советский сектор оккупации Германии будет экономически связан с другим секторами союзников. Только в 1949 году там все окончательно разделится. Так что оригинальные швейцарские запчасти несколько лет мне будут доступны. Они, да плюс мое мастерство, и можно будет делать чудеса.

Хотя есть и трудности. Во-первых, денежная реформа 1947 года. Когда советский народ в очередной раз ограбили. Снова объявили государственные рубли никому ненужными бумажками. За исключением трех тысяч, хранящихся на книжках в сберкассах. Но народ у нас и так государству ни на грош не доверяет. Старается все вкладывать в ценные вещи. И в золотишко. В моем случае достаточно будет покупать хорошие импортные часы и их восстанавливать. Вот тебе и капитал для покупки домика.

А во-вторых, система прописки. Плюс система социалистического рабовладения. Как уедешь? Особенно если ты несовершеннолетний подросток. Нужно будет после 7 класса официально поступать в какой-нибудь ленинградский техникум. Как раз летом 1945 года можно будет мне уезжать. Мне бы только три года продержаться, не вылететь из-за учебы. Так как ей заниматься будет некогда. Нужно будет деньги зарабатывать. Ничего, господь не без милости, казак не без счастья. И мне достаточно будет приобрести двадцать-тридцать бэушных швейцарских часов и наладить им ход с гарантией — вот тебе и искомый домик в Томске можно приобретать.

Опять же, в Ленинграде можно будет возле дома Нарышкиных жалом поводить. Вернее, возле клада. Насколько я понимаю, там бывшие господа-князья компактные золото-бриллианты с собой забрали, а тяжелые, крупногабаритные грузы спрятали. В надежде потом вернуться. Собрали серебряную посуду, которой было очень много, в отдельную комнатку (или кладовку) запрятали. И вход кирпичами заложили и оштукатурили. Но никто так и не вернулся. И сто лет клад пролежал.

Вот надо будет все разведать. Находка в чужом доме кладом не считается. Так что государство мне долю явно не выделит. Обойдется почетной грамотой. Поэтому надо будет объем всех комнат на этажах обсчитать и скрытую комнатку определить. Насколько я понимаю, там выход к местам общедомового пользования имеется. Другое дело, что кирпичная стена и царских времен цемент, который от времени только крепость набирает, поддастся только лому и кувалде. А такое скрытно сделать не получиться.

Одна остается надежда — залезть сверху через потолок. Железобетонных перекрытий в царское время не имелось, так что там максимум препятствия — дерево и глина. Если есть там доступ через чердак, то буду работать. Пример уже имеется. Как в советское время армяне обнесли Ереванский госбанк. Коловоротом дырку в потолке просверлили, засунули туда складной зонтик, его раскрыли, чтобы куски потолка вниз не падали, не шумели, и потихоньку отверстие расширили, чтобы можно было пролезть.

Но понятно, что при Сталине я такими вещами заниматься не буду. Чревато. Подожду царствование Хруща. А не получится — так не получится. Не единственный это клад.

Вон в Москве на набережной в «Доме архитектора» тоже солидный клад нашли. Времен «Стрелецкого бунта» царевны Софьи. Во время «Хованщины» местный госслужащий-олигарх, главный дьяк Тайного приказа и по совместительству куратор Архангельской таможни, через которую шла основная торговля с иноземцами, мешок серебряной денежки спешно спрятал, а его стрельцы кокнули. Самое удивительное, что прятал он быстро, так же как я сахар в своей комнате. Оторвал доску, положил клад в подпол и доску обратно приколотил. Но за четыреста лет никто в доме ремонт сделать не соизволил. Место я примерно знаю. Первый этаж, каменные палаты. В углу. Правда, углов там четыре. Будем угадывать.

Изъять клад там «как два пальца об асфальт». По методу Остапа Бендера в газете «Гудок». Прийти, смешаться с посетителями. Спрятаться и остаться на ночь в учреждении. Оторвать фомкой доску -другую. Щупом потыкать, найти серебро. Набить вещмешок. Все обратно аккуратно приколотить. Спрятаться. Утром смешаться с толпой посетителей и выйти наружу. А несколько килограммов серебряных монет, из допетровского периода Руси, это же мечта нумизмата.

«Мечты, мечты, где ваша сладость…»

С работы ухожу пораньше, как несовершеннолетний. Какие ко мне претензии, если на моем иждивении больная мать? Иду по магазинам. В них или пустые полки, или гладиаторские бои. К счастью, затоптать меня уже не так-то просто. Как еще полтора года назад. Расту.

Сегодня меня поджидает большая удача. Магазин оказался буквально завален зернами южноамериканского кофе в мешках. Видно, американцы подбросили СССР пару пароходов. И благодаря гримасам советской торговли эти мешки во множестве оказались в Томске. До войны натуральное кофе считалось в СССР предметом роскоши. Теперь же все полки в магазинах, до этого пустовавшие, ломились под тяжестью мешков с красными заграничными буквами.

Для начала этот кофе в зернах попал, естественно, в магазины Торгсина. За боны. Но в Томске кофе никогда не пили. Китай рядом и наш город стоит на чайном тракте, так что у нас всегда предпочитали употреблять чай. К тому же для Сибири он лучше, согревает от морозов. А кофе, напротив, хорошо помогает от жары. Поэтому, в Торгсине этот кофе никто не покупал. Совсем. Вот его и выбросили в обычные магазины. Пока не испортился. По минимальной цене.

Без карточек, по 80 рублей кило. Хлеб в это время на вольном рынке стоил 150 рублей кило.

Я за несколько дней затоварился кофейком на свободные деньги. Взял 15 кг. Буду молоть, обжаривать и кайфовать. А кофе все равно через неделю разобрали.

Потому, что людям есть нечего. А раз есть продукт в два раза дешевле хлеба, то его надо брать. С запасом. Закупались граждане целыми мешками по 50 кг. Бобы кофе — безвкусные. Горечь там появляется из-за обжарки и ферментации. Так что жители Томска быстро приспособились из импортного кофе…печь хлеб.

Русские люди, чтобы удалить горечь, выпаривали кофейные бобы в кипятке, благовонную жижу сливали ко всем чертям, вываренные бобы сушили, толкли их в ступке или мололи на кофейной мельнице и… пекли из этого продукта хлеб. Хлеб из кофе!

И все же думаю, что все теперь будет хорошо. Война уже кончится менее чем через два года. В нашей семье уже никто не погибнет. Я взрослею и выхожу на свой прежний профессиональный уровень. А ведь в прошлой жизни был период, когда я входил в первую полусотню часовых мастеров нашей страны. То есть в этой жизни у меня огромный шанс стать часовщиком № 1. Во всем СССР. И я не зашорен идеологией, как мой отец. То есть считаю, что нужно помогать не мифическим заморским голодранцам, а непосредственно себе и своим родным.

Поэтому я разбираю очередной старый механизм, а настольные, напольные, настенные, ручные и все другие часы в мастерской одобрительно тикают в такт моим мыслям: так-так-так-так!

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Часовщик в СССР