Артур

— Баринов, ты меня за идиота держишь⁈ — я с силой впечатал ладонь в полированную столешницу из красного дерева, чувствуя, как в висках начинает пульсировать знакомая, тупая боль. — Какие, к черту, задержки с поставкой арматуры? У меня график заливки фундамента горит!

— Артур Маратович, таможня тормозит партию, мы пытаемся… — заблеял в трубке подрядчик.

— Мне плевать, кто там кого тормозит! Ты подписывал договор с конкретными сроками. Если до конца недели фуры не будут на объекте, я разрываю контракт, впаиваю тебе такие неустойки, что ты свою компанию с молотка пустишь, и лично прослежу, чтобы с тобой больше никто в Москве не работал! Понял меня⁈

Я не дождался ответа и просто сбросил вызов, швырнув телефон на стол.

Господи, сплошные идиоты. Стоит на секунду ослабить хватку, как все расслабляются. Я с силой потер переносицу, закрыв глаза. День был абсолютно дерьмовым, голова раскалывалась так, словно внутри черепной коробки работала бетономешалка.

И тут из приемной, сквозь толстую дверь из матового стекла, донесся возмущенный женский голос:

— Елизавета Викторовна, еще одно слово про «регламент», и я лично выпишу вам штраф за порчу нервной системы жены босса! С дороги!

Дверь моего кабинета распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель, ударившись об ограничитель.

Внутрь, как настоящий ураган, влетела Марго.

Она никогда не стучала.

Я заметил это еще в первый день нашего знакомства, когда она точно так же вломилась ко мне в переговорную, чтобы обсудить условия нашей с ней «сделки». Никакого пиетета перед чужими границами. Никаких церемоний. Дверь с ноги — и проблема решена. В этом была вся дочь Соболева.

— Ты так орал, что тебя слышно было аж внизу, в лобби, — заявила она вместо приветствия.

Марго прошла через весь кабинет, бросила свою дорогую сумку на диван и по-хозяйски опустилась на стул для посетителей прямо напротив меня, закинув ногу на ногу. На ней был стильный брючный костюм, который кричал о неприличных деньгах, а волосы, как обычно, лежали в идеальном творческом беспорядке.

— За что ты опять накричала на моего сотрудника? — тяжело вздохнул, снова принимаясь тереть виски. Боль пульсировала прямо за глазами.

— Она пускать меня не хотела.

— Может, потому что я был занят и сказал никого не пускать, как думаешь, Марго?

— Я твоя жена, — она выразительно покрутила в воздухе левой рукой. — Мне вообще тут все двери по статусу открыты должны быть. И вообще, она мне не нравится. Смотрит на меня так, будто я у нее кошелек украла.

Я открыл глаза, глядя на свою фиктивную супругу с вымученной улыбкой.

— Елизавета работает в этой компании уже пятнадцать лет. И она прекрасно справляется со своими обязанностями.

— Ей бы в женской колонии работать, надзирательницей. Вообще бы цены ей не было, незаменимый кадр, — парировала Власова.

Она вдруг резко поднялась со стула и в несколько шагов обогнула мой стол.

Я даже не успел спросить, что она делает, как Рита встала позади моего кресла. Ее прохладные пальцы легли мне на лоб, чуть откинули мою голову назад, прижимая к спинке кожаного кресла, и начали уверенно, сильно массировать виски.

Я непроизвольно выдохнул, прикрывая глаза.

Кайф.

Не знаю, как это работало, но когда она так делала, боль действительно отступала. У Риты была какая-то своя, хаотичная, но очень заземляющая энергетика. Рядом с ней мне не нужно было держать фасад идеального генерального директора или безупречного сына. С ней можно было просто быть уставшим.

— Чем обязан твоему такому внезапному появлению… жена? — пробормотал, расслабляя плечи, пока ее руки творили настоящую магию с моей раскалывающейся головой.

Рита резко остановилась. Пальцы переместились на мой подбородок, и она запрокинула мою голову еще сильнее назад.

Я открыл глаза.

Она нависала надо мной, глядя на меня сверху вниз, перевернутая, но всё равно до одури красивая в своем возмущении.

— В смысле? Забыл?

— Что забыл? — нахмурился, пытаясь заставить свой кипящий мозг просканировать расписание.

— Вот тебе и хваленая Елизавета! — торжествующе хмыкнула Рита, отпуская мое лицо и принимаясь разминать мои напряженные плечи. — Не так уж хорошо она и выполняет свои обязанности, раз не напомнила тебе, что сегодня ужин у твоих родителей!

Внутри всё похолодело.

— Бля-я-я… — протянул снова закрывая глаза и чувствуя, как мигрень возвращается с удвоенной силой. — Сегодня?

— Ага, — бодро подтвердила Марго, похлопывая меня по плечам. — Так что давай, вставай, босс. Пора ехать.

Я застонал, потирая лицо ладонями. Ужин с моим отцом. Опять эти оценивающие взгляды, скрытые подколки, сканирование Риты на предмет того, достаточно ли она «правильно» держит вилку для невестки Воронцовых. Это всегда было испытанием на выносливость.

— Может, откажемся? — с надеждой спросил я, разворачиваясь вместе с креслом, чтобы посмотреть на нее. — Мне вообще туда не хочется. Работы валом, я из-за этих поставок с ума схожу. Скажем, что я заболел. Или ты.

Рита уперла руки в бока. В этот момент она пугающе напомнила мне Соболева-старшего.

— Артур, надо — значит надо. Твой отец и так звонил мне сегодня дважды, проверял, приедем ли мы. Уж если договорились отыгрывать этот спектакль — так давай отыгрывать по полной.

Она потянулась к моей чашке с недопитой водой, придвинула ее ко мне и требовательно постучала пальцем по столешнице.

— И выпей уже таблетку, хватит мучиться. Тебе еще сегодня мне стулья отодвигать и смотреть на меня влюбленными глазами. Силы понадобятся.

Я усмехнулся, глядя на ее командирскую позу. Идеальная жена. Фальшивая от первого до последнего слова в брачном контракте, но почему-то именно та, без которой я бы этот дурдом своей жизни просто не вывез.

— Слушаюсь — открыл ящик стола, доставая блистер с обезболивающим. — Дай мне пять минут привести себя в порядок, и поедем покорять светское общество.

Артур

Мой отец, Марат Эдуардович Воронцов, всегда считал себя императором.

Глава крупнейшего строительного холдинга, человек, способный одним телефонным звонком изменить план застройки целого района Москвы. Для него люди делились на две категории: полезные активы и мусор.

Когда полтора года назад он узнал о Тасе — простой девочке из глубинки, снимающей крошечную однушку на окраине и не знающей, с какой стороны подходить к устрицам, — реакция была предсказуемой.

Отец не кричал. Он просто положил передо мной на стол папку с полным досье на нее и ледяным тоном сообщил, что если я не прекращу этот «мезальянс», он сотрет ее в порошок.

Лишит меня наследства, вышвырнет из совета директоров, а Тасе устроит такую жизнь, что она сама сбежит обратно в свою деревню.

Я знал, что он не шутит. У него были на это и деньги, и власть.

Мне нужен был щит. Броня, о которую отец сломает зубы. Идеальная, безупречная, статусная невестка, к которой не сможет придраться даже моя помешанная на этикете мать.

И тут подвернулась Рита. Дочь Марка Соболева — главного конкурента моего отца.

Наша с ней «сделка» стала идеальным слиянием капиталов и интересов.

Мы встретились, обсудили условия, как два бизнесмена, ударили по рукам и поженились.

Отец был в таком экстазе от того, что заполучил в семью Власову, что мгновенно отстал от моей личной жизни, переключившись на празднование своей стратегической победы. А Рита получила свою защиту от своего деспотичного отца.

— Готов? — голос Марго вырвал меня из мыслей.

Мы сидели на заднем сиденье ауди, который плавно тормозил у кованых ворот родительского особняка на Новой Риге.

Я посмотрел на свою фиктивную жену.

Она как раз поправляла перед зеркальцем идеальную укладку. Никакого волнения. Абсолютный профессионализм. За это я ее и ценил — с Ритой было легко работать. Мы были как напарники, вышедшие на боевое задание. Никаких чувств, никаких неловкостей, только четкий расчет и взаимная поддержка.

— Всегда готов. Какой у нас сегодня сценарий?

— Я хвалю мамины розы в оранжерее, ты невзначай кладешь мне руку на талию, когда отец заговорит о внуках, мы синхронно улыбаемся и переводим тему на ваш новый объект, — отчеканила Рита, щелкая замочком сумочки. — Ничего нового. Отработаем и поедем по домам.

— Идеально.

Машина остановилась. Я вышел первым, подал ей руку, как и полагалось безупречному мужу, и мы шагнули в логово льва.

Родительский дом встретил нас мрамором, лепниной и приглушенным светом хрустальных люстр.

В просторной столовой уже всё было готово.

Мать, Виктория Павловна, сидела во главе стола с осанкой британской королевы. Отец, хмурый и сосредоточенный, что-то печатал в телефоне.

А напротив них, лениво крутя в пальцах бокал с вином, сидел мой младший брат Рома.

Когда-то Ромка был «золотым мальчиком» семьи, любимчиком отца, на которого возлагались огромные надежды в управлении холдингом. Но пять лет назад брат устроил грандиозный бунт. Послал строительство к чертям, заявил, что не собирается месить бетон, и ушел в психиатрию.

Отец рвал и метал, но Рома оказался таким же упертым Воронцовым. Сейчас он был одним из самых дорогих и уважаемых психотерапевтов Москвы с собственной частной клиникой.

И он был единственным человеком в этой комнате, который знал всю правду. Знал про то, что наш с Марго брак — фикция. И прекрасно знал о существовании Таси.

— Артур, Маргарита, наконец-то, — мать дежурно улыбнулась, подставляя щеку для поцелуя. — Мы уже заждались. Марго, дорогая, ты прекрасно выглядишь. Этот костюм от Тома Форда?

— Вы как всегда проницательны, Виктория Павловна, — лучезарно улыбнулась Рита, грациозно опускаясь на отодвинутый мной стул. — А ваши орхидеи в холле просто потрясающие. Я глаз оторвать не могла.

Мысленно поставил Рите пятерку за первый раунд. Занял место рядом с ней, чувствуя, как Рома напротив меня насмешливо салютует мне бокалом. В его глазах так и читалось: «Оскара этой женщине».

Ужин проходил по классическому расписанию. Отец допрашивал меня по объектам, мать пыталась выведать у Риты, когда мы планируем заняться обустройством детской, а Рита виртуозно лавировала между этими айсбергами, переводя удар в шутку и незаметно опираясь коленом о мою ногу под столом в знак солидарности.

Я отыгрывал свою партию: периодически накрывал ее руку своей, смотрел на нее с теплой, снисходительной улыбкой и подливал вино. Мы были отличной командой.

Когда с основным блюдом было покончено, отец утащил Риту в кабинет — показать какие-то чертежи, желая услышать мнение «талантливой невестки». Я остался на террасе, вышел на холодный осенний воздух, достал сигарету и закурил.

Сзади щелкнула дверь. Рома вышел следом, пряча руки в карманы брюк.

— Актриса она, конечно, гениальная, — хмыкнул брат, прислоняясь плечом к колонне. — Как она отбила атаку матушки про внуков — это надо в учебники по дипломатии заносить.

— Марго молодец. Мы с ней на одной волне, — выпустил дым, глядя на темный сад. — За это и ценю.

— Удобно, — Рома задумчиво посмотрел на меня. — Жаль только, что твоя настоящая пассия не обладает и десятой долей этой адекватности.

Я поморщился. Начинается.

— Ром, давай не будем.

— Не будем? Артур, она работает у меня финансовым директором уже полгода. Я вижу ее каждый гребаный день! — брат закатил глаза, и в его голосе прорезалось искреннее, профессиональное страдание. — И я тебе как дипломированный мозгоправ говорю: твоя Тася — больная на всю голову. Я вообще не понимаю, что творится у нее в черепной коробке.

Я устало потер лоб свободной рукой.

Это была старая песня.

Когда Тасе понадобилась работа, чтобы не зависеть от моих денег (тут она проявила принципиальность), я попросил Рому устроить ее к себе в клинику. Тася действительно была гениальным финансистом с блестящим образованием, несмотря на свое простое происхождение. Цифры она щелкала как орешки. Но вот их взаимодействие с Ромой… это была катастрофа.

— Она просто эмоциональная, — попытался защитить свою девушку. — У нее горячий темперамент.

— Темперамент⁈ — Рома тихо рассмеялся, отбирая у меня сигарету и делая затяжку. — Артур, она вчера запустила в стену дыроколом, потому что у нас дебет с кредитом на три копейки не сошелся из-за ошибки стажера! Она взрывная, неуправляемая, безбашенная истеричка. Каждый раз, когда мы с ней пересекаемся в коридоре, я жду, что мы друг друга убьем.

Я снисходительно улыбнулся. Рома всегда сгущал краски.

— Ты преувеличиваешь. Со мной она совершенно другая. Милая, нежная, заботливая. Она мне по утрам сырники печет, Ром.

Брат посмотрел на меня с таким глубоким сочувствием, словно я был его самым тяжелым пациентом с неизлечимой стадией шизофрении.

— Соболезную твоей слепоте, брат. Она просто показывает тебе то, что ты хочешь видеть. Своего прекрасного спасителя на белом коне. А я вижу ее настоящую. И поверь мне, в этой тихой омутной девочке чертей столько, что моей клиники не хватит их расселить.

— Отстань от нее, — забрал сигарету обратно. — Она просто не привыкла к нашему миру. Ей страшно, вот она и защищается агрессией. Со мной ей безопасно.

Рома покачал головой, но спорить больше не стал. Он посмотрел сквозь стеклянные двери внутрь дома, туда, где из кабинета как раз выходили отец и Рита. Они о чем-то смеялись. Рита шла легко, уверенно, как настоящая хозяйка положения.

— Знаешь, что самое смешное? — тихо сказал Рома, глядя на мою фиктивную жену. — У тебя под боком живет умная, сильная, абсолютно адекватная женщина, с которой ты понимаешь друг друга с полуслова. Вы с ней идеальные партнеры. Но ты упорно продолжаешь играть в рыцаря для девчонки, которая рано или поздно взорвет тебе мозг.

— Рита мне друг, Ром. И союзник. Ничего больше. — отрезал я, туша окурок в пепельнице.

— Да-да. Договоренность. Знаю…

Я открыл дверь и шагнул обратно в тепло дома, навстречу своей фальшивой жене, чтобы с облегчением закончить этот вечер и поехать туда, где меня ждала моя настоящая жизнь.

Артур

Я провернул ключ в замке, и тяжелая дверь квартиры, которую я снял специально для нас в тихом центре, бесшумно открылась.

Здесь пахло иначе, чем в моем официальном доме. Там, где мы обитали с Ритой, всегда пахло свежемолотым кофе, дорогим парфюмом и какой-то динамичной, искрящейся суетой. Здесь же пахло ванилью, теплом и уютом. Той самой «тихой гаванью», ради которой я, собственно, и затеял весь этот спектакль с фиктивным браком.

Я едва успел переступить порог и снять пальто, как из глубины коридора послышались быстрые, легкие шаги.

Тася.

Она вылетела мне навстречу, и в тусклом свете прихожей меня в очередной раз кольнула странная мысль: как же сильно они с Марго были похожи со спины или издалека. Те же густые, длинные темные волосы, рассыпающиеся по плечам. Тот же рост, та же стройная, точеная фигура. Но стоило Тасе повернуться лицом, как любое сходство испарялось.

У Риты черты лица были хищными, аристократичными, с вечным вызовом в глазах. У Таси же всё было мягче, нежнее, проще. Огромные, распахнутые глаза, чуть пухлые губы, открытый взгляд, не испорченный столичным цинизмом. Моя милая, ранимая девочка.

Она с разбегу запрыгнула на меня, обхватив ногами за талию.

Я рефлекторно подхватил её под бедра, удерживая на весу, и уткнулся носом ей в шею.

— Привет, малышка, — тихо выдохнул, вдыхая её сладковатый, родной аромат. Напряжение после ужина с родителями начало медленно отпускать.

— Привет, — Тася звонко поцеловала меня в щеку, зарываясь пальцами в мои волосы. — Как прошел день?

— Ничего нового. Сумасшедший дом в офисе, подрядчики треплют нервы, — я чуть крепче прижал её к себе. — Но весь день думал о тебе. Очень соскучился.

— Я тоже. Голодный? Я ужин приготовила. Твоя любимая паста.

— Нет, малыш. Спасибо, я только с ужина. У родителей были.

Улыбка моментально исчезла с её лица. Тело, только что мягко прижимавшееся ко мне, напряглось. Тася нахмурилась и ловко спрыгнула с моих рук на пол, отступая на шаг.

— С женой?

Я мысленно чертыхнулся. Вот оно. Опять.

Я подошел ближе, мягко обхватив её за плечи и притягивая обратно к себе.

— С Марго, заяц. Поверь, это такая же работа, как и в офисе. Точно такая же рутина, — я поцеловал её в макушку, чувствуя, как Тася нехотя, но расслабляется в моих руках. — Тебе абсолютно не о чем беспокоиться. У нее есть Паша, которого она прячет от отца, у меня есть ты. Нас связывает только штамп и деловой интерес. В итоге я всегда прихожу сюда. К тебе.

Тася уткнулась лбом мне в грудь и тяжело вздохнула.

— Это когда-нибудь закончится? Или мне до конца жизни прятаться в этой квартире и быть второй?

— Ты первая, — я взял её за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза. — Запомни это раз и навсегда. Марго мне никто, она жена только на бумагах, и всё. И этот цирк закончится, как только я получу полный пакет акций холдинга, а её отец инвестирует в наш новый проект. Тогда отец потеряет рычаги давления, и я смогу делать всё, что захочу. И быть с кем захочу открыто.

Но вместо того чтобы успокоиться, Тася вдруг отстранилась. В её огромных глазах вспыхнуло раздражение.

— А бросить ты просто всё не хочешь⁈ Зачем тебе эти акции, эти инвестиции, если мы не можем просто нормально жить⁈

Я прикрыл глаза.

Снова здорово. Опять этот разговор.

Тупая боль, которая, казалось, отступила после ужина, вернулась с новой силой, пульсируя прямо в затылке. Я рефлекторно поднял руку и начал с силой тереть виски.

Как там Марго это делала?

Болит, сука.

Я открыл глаза, глядя на Тасю. Она стояла передо мной, скрестив руки на груди, обиженная, требовательная и такая… далекая в этот момент от понимания того, как устроен мой мир.

— Малыш, — я постарался, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и терпеливо. — Я убил кучу времени и сил на эту компанию. Это моя жизнь. Моя работа. Всё бросить — это отказаться от того, к чему я стремился годами, от того, что строил.

— У тебя есть мозги и деньги, построишь новое!

— Мне уже не двадцать, Тась. Мне тридцать три. Если я сейчас выйду из игры с пустыми руками, я могу потратить десятки лет, а может, и вообще никогда не подняться на тот уровень, где я нахожусь сейчас. Конкуренция, малыш, — такая штука. Сожрут и не подавятся. Я не могу просто встать и выйти из зала совета директоров, потому что мы устали прятаться. Нужно время.

Тася поджала губы, отворачиваясь.

— Время. Удобное слово, Артур. Ладно. Я пойду спать. У меня завтра квартальный отчет у твоего невыносимого братца, нужно выспаться.

Она развернулась и ушла в спальню, оставив меня одного в полутемном коридоре.

Я привалился спиной к стене, чувствуя себя так, словно разгрузил вагон с цементом. Дома у родителей я играл идеального сына и мужа. Здесь, с Тасей, я играл терпеливого рыцаря.

Когда это сука уже закончиться все.

Я постоял в темном коридоре еще пару минут, массируя пульсирующие виски и пытаясь выдохнуть напряжение этого бесконечного дня. Затем скинул пиджак, стянул галстук, который, казалось, душил меня с самого ужина у родителей, и направился в ванную.

Горячий душ помог. Струи воды смыли с меня остатки фальшивых улыбок, напряженных разговоров и чужих ожиданий. Вытираясь полотенцем, я поймал свое отражение в зеркале: уставший мужик с тенями под глазами. Но я знал, ради чего всё это делаю. Ради того, чтобы однажды мне больше не пришлось ни перед кем отчитываться.

Я тихо открыл дверь в спальню. В комнате царил полумрак, горел только один ночник на тумбочке с её стороны.

Тася лежала на боку, отвернувшись к стене и подтянув колени к груди. Она не спала — я слишком хорошо знал её дыхание, чтобы не заметить эту напряженную, прерывистую частоту.

Я откинул одеяло и лег рядом. Матрас прогнулся под моим весом. Я придвинулся вплотную, прижимаясь грудью к её спине, и обнял, положив тяжелую ладонь ей на живот.

Тася попыталась упрямо дернуть плечом, показывая, что всё еще злится, но я не позволил ей отстраниться. Притянул еще ближе, зарываясь носом в её густые, пахнущие шампунем волосы.

— Прости меня, — хрипло прошептал прямо ей в ухо, касаясь губами горячей кожи на шее. — Я не хочу с тобой ругаться. Только не сегодня. Только не с тобой.

Она шумно выдохнула и повернулась ко мне лицом. В полутьме её огромные глаза блестели влагой.

— Я просто боюсь тебя потерять, Артур. Такие женщины… как она… А я кто?

— Ты — моя жизнь, — ответил, перехватывая её руку и целуя раскрытую ладонь. — А она — просто строчка в контракте.

Я потянулся к её губам. Сначала мягко, осторожно, прося прощения, стирая все обиды этого вечера. Тася ответила не сразу, но через секунду её губы приоткрылись, и она сама подалась вперед, обхватывая меня за шею.

Поцелуй мгновенно стал глубоким, жадным. Я провел ладонью по её спине, очерчивая изгиб позвоночника, и подцепил край тонкой шелковой сорочки. Тася послушно приподнялась, позволяя мне стянуть через голову эту лишнюю преграду, и отбросила её куда-то на пол.

Её кожа была горячей, бархатистой. В полумраке спальни она казалась мне самой красивой, самой желанной женщиной на свете. Я целовал её шею, спускаясь к ключицам, чувствуя, как под моими губами бьётся её учащенный пульс.

— Артур… — выдохнула она, запуская пальцы в мои влажные после душа волосы и слегка оттягивая их назад.

Я знал её тело наизусть. Знал, как она любит, где нужно быть нежным, а где — проявить настойчивость. Для меня её удовольствие всегда было важнее собственного. В эти моменты я чувствовал себя по-настоящему всесильным — не потому, что владел акциями или мог управлять судьбами людей в офисе, а потому, что мог заставить её дрожать, выгибаться и тихо стонать моё имя.

Мои губы скользнули ниже, к её груди, дразня чувствительные вершины. Тася прерывисто вздохнула, её бедра непроизвольно подались мне навстречу.

Я хотел загладить каждую её тревогу, вытравить из её памяти этот дурацкий разговор и доказать, что она — единственная, кто мне нужен. Мои поцелуи спускались всё ниже, по плоскому животу, к линии бедер. Моя рука мягко раздвинула её колени, и пальцы безошибочно нашли её влажный, пульсирующий центр.

Тася тихо вскрикнула, запрокинув голову на подушку.

Я ласкал её медленно, дразняще, наблюдая за тем, как меняется её лицо, как с него стираются последние следы обиды, уступая место беззащитной отдачи. Она закусила губу, пытаясь сдержать стон, но я потянулся наверх и мягко провел большим пальцем по её рту, заставляя разомкнуть зубы.

Она послушно выдохнула, и этот тихий, дрожащий стон стал для меня лучшей наградой. Мои движения стали чуть быстрее, увереннее, подводя её к той сладкой грани, за которой исчезают все страхи, обиды и неуверенность. Тася выгнулась, её ногти впились в мои плечи.

— Артур… пожалуйста…

Я не заставил её ждать. Приподнявшись, я перехватил её взгляд — глубокий, темный, затуманенный желанием. Я медленно вошел в неё, заполняя полностью, до самого конца. Тася судорожно вздохнула, обхватывая меня ногами за бедра и притягивая к себе так близко, словно хотела слиться со мной воедино.

В этот момент в мире больше не существовало ни Марго, ни чертовых контрактов, ни амбиций. Только эта девушка подо мной, её жар, её невероятная податливость и бесконечная нежность, которая скручивала мои внутренности.

Я начал двигаться плавно, размеренно, растягивая удовольствие и подстраиваясь под её дыхание. Чувствовал, как она отзывается на каждый мой толчок, как её тело дрожит в моих руках. Мне было физически необходимо видеть её наслаждение, впитывать эту абсолютную отдачу. С каждым движением темп нарастал. Страсть вытесняла нежность, превращаясь в жадную, первобытную потребность быть еще ближе, еще глубже.

Тася задышала совсем часто, её пальцы судорожно комкали простыни по бокам.

— Я люблю тебя, — сорвалось с моих губ вместе с хриплым выдохом. — Только тебя, слышишь?

— И я тебя… очень… — простонала она, окончательно теряя связь с реальностью.

Её тело напряглось, словно натянутая струна. Она вскрикнула моё имя, крепко зажмурившись, и мощная волна её оргазма накрыла меня с головой, мгновенно срывая все тормоза и забирая последние остатки контроля. Я сделал еще несколько глубоких, резких толчков, отдавая ей всё, и излился с глухим рыком. Напряжение, копившееся весь этот бесконечный день, наконец-то лопнуло, оставляя после себя лишь звенящую, горячую пустоту в мыслях.

Обессиленно выдохнув, я опустился на постель и перекатился на спину, тут же увлекая Тасю за собой. Она удобно устроилась у меня на груди, закинув на меня ногу и уткнувшись влажным лбом мне в шею.

В комнате было тихо, только наше прерывистое дыхание нарушало тишину. Её сердце билось заполошно, прямо напротив моего.

Я бережно поглаживал её по обнаженной спине, перебирая пальцами спутанные волосы, и целовал в висок. Ей было хорошо, она была расслаблена и умиротворена. А мне… мне с ней было так спокойно, как не бывает ни в одном другом месте на земле.

— Спи, малыш, — тихо сказал я, прижимая её крепче. — У тебя завтра важный день.

Тася сонно угукнула и крепче прижалась ко мне, проваливаясь в сон. А я еще долго лежал в полутьме с открытыми глазами, чувствуя её тепло, и точно знал: какие бы игры ни велись за дверями офиса, ради неё я доведу это дело до конца. И выиграю.

Марго

Три месяца назад.

Я толкнула тяжелую входную дверь и переступила порог отцовского дома. В нос тут же ударил стойкий, тяжелый запах алкоголя, смешанный с какой-то затхлой безысходностью, которая теперь постоянно висела в этих стенах.

Тишина особняка давила на плечи. Я сделала несколько шагов по мраморному полу холла, когда сверху, со второго этажа, послышались шаги. На лестнице показался Паша. Вид у него был уставший, а рубашка слегка помята.

— Опять напился? — тихо спросила я, сбрасывая туфли.

— Напился — это мягко сказано.

Паша спустился по ступеням, подошел ко мне вплотную и, не говоря больше ни слова, просто обнял, крепко прижимая к себе.

— Что ты делаешь? А если отец увидит?

Но это были лишь слова. На деле я сама обхватила его за шею, прижимаясь так крепко, словно он был моим единственным спасательным кругом. Господи, как же мне не хватало этих рук. Мама болеет, отец превратился в тень самого себя, на работе творится черт-те что… Иногда мне до одури, до физической боли хотелось, чтобы меня просто обняли. Спрятали от всего этого дерьма хотя бы на минуту.

— Он сейчас, скорее всего, и с кровати встать не сможет, — прошептал Паша мне куда-то в макушку.

Он чуть отстранился и потянулся к моим губам. Я ответила жадно, забыв об осторожности, о страхе, обо всем на свете.

— Может, просто поговорим с ним уже, Паш? — с мольбой спросила я, прерывая поцелуй, но не выпуская его из объятий. — Мы и так слишком много времени потеряли. Сначала прятались, потому что боялись, что он уничтожит твой бизнес. Но ты и так отдал всё своей бывшей. У тебя больше нечего отбирать. Что теперь нас останавливает?

— Не время еще, Рит, — Паша тяжело вздохнул, поглаживая меня по спине. — Ты же видишь, в каком он состоянии. Ему сейчас точно не до нас. Он непредсказуем.

— Может, хоть это отвлечет его от Аньки? Появится новый объект для ненависти. Хоть какое-то разнообразие. Что у него в этот раз? Он же давно не пил.

Паша только неопределенно пожал плечами, собираясь что-то ответить, как вдруг сверху раздался грохот и хриплый рык:

— Это что, блять, такое⁈

Пьяный, сорванный голос Марка заставил нас с Пашей отпрыгнуть друг от друга, как ошпаренных.

Я вскинула голову.

— Пап?..

Отец стоял на верхней площадке лестницы. Он еле волочил языком и едва держался на ногах, цепляясь побелевшими пальцами за кованые перила. Глаза были красными, безумными.

— Вы что, суки, делаете?

Отец попытался сделать шаг вниз, но ноги его не удержали. Он покачнулся и с глухим стуком рухнул прямо на ступени, а затем и вовсе сполз на колени.

Паша мгновенно подлетел к нему. Схватил за плечи, пытаясь поднять этого грузного, обезумевшего от горя и алкоголя человека. Но как только он дотронулся до него, отец вдруг вскинул руки и мертвой хваткой вцепился Паше в горло.

Я с криком бросилась к ним по лестнице.

— Пап, отпусти! Это не то, что ты подумал! — я в панике вцепилась в отцовские запястья, пытаясь разжать его пальцы. — Паша просто меня успокаивал! У меня день паршивый был, понимаешь⁈ Пусти его!

К моему удивлению, он поддался. Руки Марка безвольно упали вдоль туловища. Он перевел на меня мутный, расфокусированный взгляд и вдруг криво усмехнулся.

— Добро пожаловать в клуб.

Отец окончательно обмяк, перестав сопротивляться, и тяжело осел в руках Паши. Его взгляд устремился куда-то сквозь нас, в болезненную пустоту.

— Она с уродом каким-то живет, прикинь… С адвокатом. Стоит вся такая на фото, улыбается…

У меня внутри всё сжалось от болезненной тоски. Я знала, о ком он. Аня. Снова она.

— Пап…

Но он меня даже не услышал. Он барахтался глубоко в своем личном аду, из которого не мог или не хотел выбираться.

— Вот чего ей не хватало, а⁈ — с отчаянием выкрикнул отец, поднимая на меня свои воспаленные глаза. — Я же для нее всё делал, всё! А она… Я же ей сердце свое отдал, с потрохами вырвал и отдал!

Паша тяжело вздохнул и перехватил отца поудобнее, закидывая его безвольную руку себе на плечо.

— Пошли-ка поспим, Марк, — спокойно, но твердо произнес он, поднимая отца на ноги и утаскивая его по коридору в сторону спальни.

Отец едва переставлял ватные ноги, практически повиснув на Паше.

— Я готов был положить весь мир к ее ногам! — продолжал верещать он, оборачиваясь ко мне, и его пьяный крик жутким эхом разносился по пустому особняку. — Весь, сука, мир, Марго! Весь мир…

Если я думала, что Марк проспится и не вспомнит, что видел нас с Пашей в обнимку, то я снова недооценила своего отца.

Этот диктатор помнил всё.

И вот теперь я сижу в его кабинете, вжавшись в кожаное кресло. Нервно тереблю прядь волос, но всем своим видом отчаянно стараюсь показать, что абсолютно расслаблена и ничего не боюсь.

Отец сидел напротив, за своим массивным столом. Трезвый, мрачный, с тяжелым, свинцовым взглядом, от которого у нормальных людей начинали дрожать колени.

— Просто успокаивал, говоришь? — его голос прозвучал обманчиво тихо, нарушая давящую тишину кабинета.

— Господи, да, — я раздраженно закатила глаза, пытаясь изобразить возмущение. — Нет там ничего такого, о чем ты думаешь. У меня был ужасный день, я сорвалась, Паша просто оказался рядом. Всё.

Отец медленно откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок. Его глаза сузились, сканируя мое лицо.

— Вот вижу, что врешь мне, Марго, а понять не могу, в чем именно. Сама расскажешь, или мне Павлу челюсть сломать, чтобы память освежить?

У меня внутри всё оборвалось. Я знала отца: если он что-то вбил себе в голову, то вытрясет правду любыми способами. И Паша, который и так рисковал ради меня всем, окажется под ударом.

— Да говорю же, нечего рассказывать! И вообще… у меня парень есть.

Отец замер. Брови медленно поползли вверх.

— Да ты что? И кто же этот бессмертный?

— Не скажу, — отвернулась к окну, скрестив руки на груди. — У нас пока букетно-цветочный период. Не хочу сглазить.

— Чего не хочешь? Сглазить? — Марк вдруг коротко, сухо рассмеялся, но веселья в этом смехе не было ни капли. — Знаешь, дочь… Вот вообще не верю сейчас ни единому твоему слову. Значит, всё-таки придется звонить Паше.

Он резко подался вперед и потянулся к телефону, лежащему на краю стола.

Паника ударила в голову так сильно, что я даже не успела подумать.

— Да боже, пап! — я вскочила с кресла, перегнулась через стол и мертвой хваткой вцепилась в его руку.

Мысли в голове метались со скоростью света. Ни одного нормального оправдания. Ни одной логичной отговорки. Мозг работал в режиме аварийного спасения, и мой рот открылся раньше, чем я успела оценить масштабы катастрофы:

— Мой парень сам хотел с тобой познакомиться. Потому что…

Я запнулась, судорожно сглотнув.

— Потому что что?

— Потому что он предложение мне сделал! — выпалила, глядя ему прямо в глаза. — Жениться хочет.

В кабинете повисла такая звенящая тишина, что, казалось, было слышно, как тикают дорогие часы на запястье отца. Марк медленно разжал пальцы, отпуская телефон, и откинулся назад.

— Чего?

— Жениться, пап. Я хотела сделать сюрприз. У него просто очень много работы… крупный проект, совет директоров, сам понимаешь. Как только он освободится, я собиралась его привести на ужин.

Отец молчал несколько долгих, невыносимых секунд. Он буравил меня взглядом, словно пытаясь найти трещину в моей обороне. Жених. У его своевольной, дерзкой дочери, которая всегда шарахалась от серьезных отношений, вдруг появился жених. Причем бизнесмен, судя по моим жалким описаниям.

Вдруг уголок его губ дернулся в подобии кривой ухмылки.

— Вот как, значит. Замуж собралась. Что ж. Сюрприз удался.

Я мысленно выдохнула, собираясь уже развернуться и поскорее сбежать из кабинета, пока он не задал еще вопросов, но его следующий приговор пригвоздил меня к месту.

— В эту пятницу, — безапелляционно заявил Марк, придвигая к себе ежедневник.

— Что в пятницу?

— Жду вас двоих на ужин. Устраиваю смотрины твоему занятому жениху, — отец поднял на меня тяжелый, не терпящий возражений взгляд. — И если в пятницу в девятнадцать ноль-ноль ты не переступишь порог этого дома с кольцом на пальце и мужиком, который готов назвать тебя своей женой… я уничтожу Пашу просто на всякий случай. Мы друг друга поняли, Маргарита?

— Поняли.

Я вышла из кабинета на негнущихся ногах, аккуратно закрыла за собой дверь и прислонилась к холодной стене коридора, закрыв глаза.

Господи, что я наделала.

У меня была ровно неделя, чтобы найти статусного, богатого, влиятельного мужика, который согласится сыграть роль моего жениха перед Марком Соболевым, и чье имя заставит отца отступить.

Господи, да нет такого в мире человека.

Просто нет.

Ань, ну вот что мне делать?

Маргорита

Три месяца назад

Я сидела за барной стойкой в полумраке небольшого, ничем не примечательного паба на окраине.

Это было заведение для простых смертных: без пафоса, без фейсконтроля и без вездесущих светских хроникеров. Место, где можно было просто раствориться в толпе.

Уже который час я гипнотизировала взглядом бокал с янтарным виски на дне. Лед давно растаял, превратив дорогой алкоголь в теплую, разбавленную бурду.

Я никогда не пила одна.

Это было моим железным правилом.

Я могла позволить себе алкоголь и потерю контроля только тогда, когда рядом находился человек, которому я безоговорочно доверяла. Тот, кто мог бы подстраховать, если меня понесет. Но такой человек у меня был всего один, и сейчас она находилась в Европе, наслаждаясь своей новой, нормальной жизнью.

А я сидела здесь, придавленная к барному стулу осознанием того, что моя жизнь летит в бездну. У меня была ровно неделя, чтобы достать из шляпы статусных женихов, как кролика, иначе отец уничтожит Пашу.

— Так и будешь гипнотизировать бокал, или всё-таки выпьешь? Смотреть на тебя больно, — вдруг раздался совсем рядом глубокий, насмешливый мужской голос.

Я медленно повернула голову, отрывая взгляд от стакана.

Высокий, в идеально скроенном темном костюме, который стоил больше, чем годовая аренда этого бара. Темные волосы чуть растрепаны, галстук ослаблен, а в глазах — знакомая, почти родная усталость от жизни.

Вот кого-кого, а Воронцовых я тут точно не ожидала увидеть.

— Во-рон-цов, — по слогам, не скрывая удивления, протянула я.

Он остановился рядом, опираясь локтем о липкую деревянную стойку.

— Артур или Роман?

— Артур.

— Роман интереснее? — отвернулась снова глядя на свой бокал. — В данный момент встретить его было бы невероятной удачей.

— Это еще почему?

— Потому что он врач, — хмыкнула я. — А мне сейчас жизненно необходим мозгоправ. Выписать какие-нибудь тяжелые транквилизаторы, чтобы пережить эту неделю.

Артур понимающе хмыкнул.

— Пить-то будешь? — он кивнул на мой несчастный бокал.

— Мне нельзя. Я одна.

— Так зачем заказала?

— Потому что очень хотелось выпить.

Артур тяжело вздохнул, взял мой бокал и, не спрашивая разрешения, выпил всё одним глотком, слегка поморщившись от вкуса растаявшего льда.

— Сложно всё в итоге, — констатировал он, ставя пустой стакан на стойку и жестом подзывая бармена, чтобы повторить.

Я смерила его оценивающим взглядом. Наследный принц строительной империи Воронцовых в дешевом пабе. Сюрреализм.

— И каким ветром такую дыру занесло в такого человека?

Артур медленно повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло узнавание, а затем он тихо, искренне рассмеялся.

— Дэдпул? — спросил он.

Я кивнула, не сумев сдержать легкую улыбку.

— Дэдпул.

— У меня всё проще, Власова, — он забрал у бармена новый бокал, на этот раз с чистым виски. — Я захотел напиться и пришел напиться. День выдался паршивым. Отец снова решил, что я его крепостной.

— Везет. Можешь просто взять и напиться.

— Ну а ты? — Артур сделал небольшой глоток, внимательно глядя на меня. — Что заставило единственную дочь Марка Соболева забрести в такое место и страдать над стаканом?

— Мы с подругой часто здесь сидели, — пожала плечами, отворачиваясь к стойке. — Но теперь она в Европе. В Делфте.

— В Делфте? Ого. Красиво жить не запретишь.

— Да, она крутая. Бывшая папи, кстати.

Артур поперхнулся, закашлявшись, и удивленно посмотрел на меня. Воронцовы знали моего отца и, естественно, были в курсе его громкого, скандального разрыва.

— Та самая Анна? Почему бывшая? Расстояние, все дела?

— У них всё сложно. И ты точно не тот человек, с которым я бы могла обсуждать семейные драмы Соболевых, — отрезала я. — Учитывая, что наши отцы готовы перегрызть друг другу глотки за каждый тендер.

— Я тебе так не нравлюсь? — Артур даже не обиделся, лишь иронично прищурился.

— Мне вообще Воронцовы не нравятся. Ну, кроме Романа. Он хотя бы не в вашей строительной корпорации. Вырвался.

Лицо Артура вдруг неуловимо изменилось. Ироничная маска спала, обнажив ту же самую изматывающую тоску, которая сейчас разъедала и меня саму. Он опустил голову, глядя на золотистую жидкость в своем стакане.

— Понимаю. Знаешь… как бы я тоже хотел отмотать время назад. Послать всё к чертям, уйти из совета директоров и просто не заниматься всем этим дерьмом. Не оправдывать чужие ожидания. Не играть по чужим правилам. Просто… жить. С тем, с кем хочу.

Он замолчал, погрузившись в свои мысли.

А я смотрела на его профиль, и вдруг… всё вокруг словно замерло.

Шум бара исчез. Голос бармена превратился в белый шум. Мой мозг, который последнюю пару часов лихорадочно перебирал варианты и не находил ни одного решения, вдруг остановился.

Я посмотрела на Артура Воронцова.

Сын главного конкурента моего отца. Статусный. Богатый. Невероятно влиятельный. Тот, с чьей фамилией отец будет вынужден считаться. Тот, кому Марк Соболев не сможет угрожать так же легко, как Паше.

А с другой стороны — мужчина, которого до тошноты достал контроль собственного отца. Мужчина, который, очевидно, прячет какую-то свою личную жизнь от семьи и мечтает о независимости.

Пазл в моей голове сложился с оглушительным щелчком.

Идеальный кандидат. Безупречный.

Но как, черт возьми, предложить такое человеку, которого я едва знаю и который считает мою семью своими врагами?

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как по спине побежал холодок адреналина. Терять мне было нечего. Пашина свобода стоила того, чтобы рискнуть.

— Слушай, Воронцов… — мой голос прозвучал неожиданно твердо.

Он повернул ко мне голову.

— А что, если я скажу тебе, что есть способ заставить твоего отца от тебя отстать? И заодно… решить одну мою очень, очень серьезную проблему?

Артур нахмурился.

— Смотря какую проблему, Власова.

Я выдержала его взгляд.

— Тебе нужен щит от твоего отца. А мне нужен жених. К пятнице. И я предлагаю тебе взаимовыгодную сделку.

Артур

Наше с Марго официальное жилище встретило меня идеальной, стерильной тишиной.

Просторный пентхаус с панорамными окнами и дизайнерским ремонтом, который мы купили для отвода глаз, всегда казался мне больше похожим на выставочный павильон дорогого мебельного салона, чем на дом.

Здесь не было случайных вещей.

Всё стояло строго на своих местах, поверхности блестели чистотой, а в воздухе висел едва уловимый аромат диффузоров с запахом сандала. Никакого уюта. Только статус.

Я бросил ключи на консоль у входа.

До следующей встречи оставалось около двух часов. Мне нужно было просто принять душ, переодеться в свежий костюм и ехать в офис, разгребать ту кучу проблем, которую мне вчера щедро отсыпали подрядчики.

В квартире было тихо. Обычно по утрам здесь играл какой-нибудь джаз на умной колонке, а на кухне жужжала кофемашина — Рита не могла проснуться без двойного эспрессо. Раз стояла тишина, значит, моя «жена» уже уехала на работу.

Идеально.

Я слишком устал. Ночь с Тасей помогла сбросить напряжение, но утренний звонок от отца снова вернул мне головную боль.

Я прошел в свою спальню — у нас с Марго, разумеется, были разные комнаты в противоположных концах коридора, — скинул на ходу рубашку и направился прямо в ванную.

Толкнул дверь и замер на пороге.

Густой, тяжелый пар мгновенно ударил в лицо, оседая влагой на коже. Шум воды, который из-за звукоизоляции не было слышно в спальне, теперь заполнил всё пространство.

Но не это заставило меня врости в пол.

За стеклянными дверцами душевой кабины, прямо на мокром кафеле сидела Рита. Абсолютно голая. Она подтянула колени к груди, обхватив их руками, и положила на них голову. Густые мокрые волосы темным плащом облепили её спину, а по плечам непрерывным потоком били тугие струи горячей воды.

В первую секунду мозг просто отказался обрабатывать картинку. Марго — эта железная, непробиваемая дочь Соболева, которая открывала двери с ноги, — выглядела сейчас такой маленькой, сломанной и уязвимой.

Я моргнул, сбрасывая оцепенение, и резко отвернулся к раковине.

— Твою мать, Марго, дверь запирать не учили⁈

За стеклом послышался резкий всплеск. Вода тут же выключилась.

— Я не знала, что ты придешь сегодня! — донесся до меня её хриплый, надломленный голос. — Думала, ты от… оттуда сразу в офис поедешь. Предупреждать вообще-то нужно!

Я стоял спиной к душевой кабине, глядя в запотевшее зеркало, и слушал, как за моей спиной шуршит ткань.

— Это и моя квартира тоже, если ты забыла. Приехал переодеться.

Я услышал звук открывающейся стеклянной дверцы. Краем глаза в отражении зеркала уловил движение и инстинктивно повернул голову.

Рита стояла у кабины, плотно запахивая на себе белый махровый халат. Её лицо было влажным, волосы спутались, но больше всего меня резанул её взгляд. Глаза были красными, припухшими, а на дне зрачков плескалась такая глухая, отчаянная тоска, что мне на секунду стало не по себе. Вода из душа не смогла скрыть того, что было очевидно.

— Ты плакала?

Она мгновенно подобралась. Спина выпрямилась, подбородок вздернулся вверх. Маска идеальной стервы начала стремительно возвращаться на место, закрывая эту минутную слабость.

— Нет. С чего мне плакать? Просто спала плохо. Глаза воспалились.

Она сделала шаг в мою сторону, намереваясь пройти к выходу.

— И поэтому ты сидишь на полу в душевой, как будто у тебя кто-то умер?

Рита остановилась в полуметре от меня. Вскинула голову, и в её глазах вспыхнул знакомый, колючий гнев.

— Не лезь мне в душу, Артур, — процедила она сквозь зубы. — Мы договаривались не лезть в личную жизнь друг друга. Выйти дай.

Мы несколько секунд смотрели друг на друга в упор. Два загнанных в угол человека, которые отчаянно притворялись, что у них всё под контролем.

Я тяжело вздохнул и молча отступил в сторону.

Рита тут же проскользнула мимо меня. Я проводил взглядом её прямую спину, пока дверь ванной комнаты не захлопнулась, оставляя меня в одиночестве.

Я оперся обеими руками о край раковины и опустил голову.

Сука.

Башку, что ли, проломить этому Паше?

Уже второй раз за этот месяц я вижу её в слезах.

Что там у них происходит? Она рискует ради этого мужика всем: деньгами, положением, отношениями с отцом. Она ввязалась в фиктивный брак со мной, с сыном злейшего врага её семьи, только чтобы уберечь этого идиота от расправы!

А он что? Доводит её до того, что она рыдает на полу в ванной, пока ее никто не видит?

Гнев горячей волной поднялся в груди. Мне хотелось прямо сейчас поехать к этому ублюдку и популярно объяснить, как нужно обращаться с женщиной, которая положила свою жизнь на алтарь его безопасности. Моя партнерша не должна так выглядеть. Моя «жена», пусть и фальшивая, не должна плакать.

Но уже в следующую секунду я горько усмехнулся своему отражению в зеркале и потер лицо ладонями.

А с другой стороны… мне-то какое дело?

Я ей не муж. Не брат. И уж точно не защитник её чувств. У нас сделка. Бизнес-контракт. Она прикрывает меня перед моим отцом, а я даю ей статус, который отпугивает её отца. На этом всё.

К тому же, у меня у самого проблем выше крыши. Мне нужно думать о горящих поставках арматуры, о том, как пережить сегодняшний совет директоров, и о том, как успокоить Тасю, которая всё чаще срывается из-за нашей секретности.

Рома был прав в одном: моя жизнь и так напоминает пороховую бочку. Мне только чужих семейных драм не хватало.

Я стянул с себя остатки одежды, открыл стеклянную дверцу и шагнул в кабину.

Включил воду на максимум, позволяя почти обжигающим струям ударить по напряженным плечам. Нужно было смыть с себя этот утренний эпизод. Выкинуть из головы красные глаза Марго. Собраться.

Сегодня будет долгий день. И спасать чужие отношения в мое расписание точно не входило.

Пробки на Кутузовском дали мне время немного остыть и переключить мозг с утренней сцены в ванной на рабочие задачи. К моменту, когда я вышел из лифта на своем этаже, я был снова собран, застегнут на все пуговицы и готов рвать подрядчиков на куски.

Но стоило мне переступить порог приемной, как я понял: день будет еще хуже, чем я предполагал.

Елизавета Викторовна, мой бессменный и обычно невозмутимый секретарь, сидела за своим столом с неестественно прямой спиной.

Увидев меня, она нервно поправила очки и выразительно округлила глаза.

— Артур Маратович, доброе утро, — громко и слишком официально произнесла она. А затем чуть тише добавила: — У вас в кабинете… внеплановая проверка несущих конструкций.

Я едва заметно кивнул. «Проверка несущих конструкций» — наш старый, проверенный шифр.

Отец.

Ну класс. Просто вишенка на торте этого дерьмового утра.

Я толкнул тяжелую дверь и вошел в кабинет.

Марат Эдуардович по-хозяйски располагался в моем кресле. Он даже не смотрел в мою сторону — медленно листал какие-то сводки на планшете, всем своим видом показывая, кто здесь на самом деле хозяин, а кто — просто наемный менеджер.

— Доброе утро, отец, — вежливо поздоровался, закрывая за собой дверь и останавливаясь напротив собственного стола.

Приветствия я, разумеется, не дождался.

— Ты мне объяснишь, что за бардак у тебя творится на объекте в Тушино? — не поднимая глаз, бросил отец. Его голос был обманчиво спокоен, но я знал этот тон. Затишье перед бурей. — Задержка заливки фундамента на пять дней. Акционеры начинают задавать вопросы. Я доверил тебе крупнейший проект квартала, а ты не можешь организовать поставку куска железа?

— Подрядчик подвел на таможне. Партия арматуры застряла на границе. Ситуация под контролем. К пятнице фуры будут на площадке, а Баринов выплатит нам такую неустойку, что перекроет все издержки. Я уже выставил претензию.

Отец наконец отложил планшет и поднял на меня тяжелый, свинцовый взгляд.

— Оправдания — удел слабых, Артур. Мне нужен результат, а не твои суды с подрядчиками, — он презрительно скривил губы. — Но, видимо, твоя голова сейчас забита совсем другим. Слышал, твоя деревенщина теперь у твоего брата работает. В клинике.

Внутри всё напряглось, но на лице не дрогнул ни один мускул. Я засунул руки в карманы брюк, всем своим видом демонстрируя абсолютное безразличие.

— Понятия не имею. Я за ней не слежу.

— Вот как? И что, даже не с твоей подачи Рома вдруг решил пригреть у себя эту пиявку?

— Мы с Таисией расстались, — процедил сквозь зубы. — Я женат, если ты не заметил. И люблю свою жену. Мое прошлое меня больше не интересует.

Отец несколько секунд буравил меня взглядом, словно пытаясь найти в моих словах двойное дно.

— Верю. Раз так, тогда нам бы пора закрепить этот союз. Брак — это хорошо, но наследник — это гарантия. Когда вы с Маргаритой планируете детей?

Я мысленно выругался. Опять двадцать пять.

— Не начинай. Когда Марго будет готова, тогда мы и родим ребенка.

— А когда она будет готова? И вообще, с каких пор в нашей семье женщина решает такие вещи? Ее дело — обеспечить продолжение рода, а не графики строить!

— В моей семье — решает, — я чуть повысил голос, защищая границы, которые мы с Ритой выстроили. — И если Марго не хочет детей прямо сейчас, значит, они будут позже. Вопрос закрыт.

Отец недовольно поджал губы, но развивать тему не стал. С Власовой он старался быть осторожнее, понимая, чей за ней стоит капитал.

— Ладно. Оставим пока девку в покое. Что с Соболевым?

— А что с ним?

— Разговаривал с тестем по поводу проекта слияния наших активов для застройки нового района?

— Не было повода.

— Так найди его! — рявкнул отец. Он резко отодвинул кресло и встал. — Раз уж ты женился на его дочери и вы не хотите детей, так сделай хоть что-то полезное от этого брака! Вытяни из Соболева инвестиции. Иначе я начну думать, что вы меня просто за нос водите.

Я вопросительно выгнул бровь, не отступая ни на миллиметр.

— С чего бы такие выводы?

— Да с того, что вас в обществе почти не видят! — прорычал отец. — На приемах вы как два бревна. Ни поцелуев, ни лишних телодвижений, ни взглядов. Вы общаетесь как деловые партнеры, а не как молодожены. Ты дурака из меня делаешь, Артур⁈

— Это называется пристойное поведение, отец. Марго не любит проявлять чувства на публике. У нее другое воспитание, она не вешается на шею при камерах.

— Так сделай так, чтобы вешалась! Ты слишком много позволяешь своей женщине. Ей не хватает твердой руки, а тебе — яиц, чтобы поставить ее на место.

Он поправил манжеты пиджака и, уже направляясь к двери, бросил через плечо:

— После обеда я организовал вам фотосессию.

— Чего? Какую еще фотосессию?

— Для обложки. Спецвыпуск о самых влиятельных семьях бизнеса. Они приедут в студию к трем часам. И там, Артур, вы перед камерами покажете всей Москве, как сильно и страстно любите друг друга. Не разочаруй меня.

Дверь за ним захлопнулась.

Я остался стоять посреди кабинета, медленно выдыхая сквозь стиснутые зубы.

Твою мать.

Фотосессия. С Марго, которая сегодня утром рыдала на полу в душевой и явно не настроена играть в счастливую жену.

День обещал быть просто восхитительным. Я достал телефон и, морально готовясь к взрыву, набрал номер своей фальшивой супруги.

Маргарита

Три месяца назад.

Мы сидели в малой гостиной за огромным дубовым столом.

Справа от меня возвышался отец, слева, расслабленно откинувшись на спинку стула, сидел Артур Воронцов. Идеально скроенный костюм, дорогая швейцарская механика на запястье, холодный, непроницаемый взгляд.

Они буравили друг друга глазами уже минут пятнадцать.

К ужину, который домработница бесшумно расставила перед нами, никто так и не притронулся. Воздух в комнате можно было резать ножом.

Два упрямых барана.

Альфа-самцы, которые прямо сейчас мерялись на невидимом ринге яйцами, пытаясь понять, кто кого сожрет первым.

Я сидела между ними, стараясь дышать через раз, и мысленно молилась, чтобы Артур не сдал назад.

— Где познакомились? — наконец нарушил давящую тишину отец. Его голос прозвучал низко, ровно, но с той самой угрожающей хрипотцой, от которой у его подчиненных обычно начинали трястись руки.

— В баре, — абсолютно спокойно, даже слегка лениво ответил Артур. Он не отвел взгляда. Не дернулся. Просто смотрел на моего отца так, словно перед ним сидел не великий и ужасный Марк Соболев, а рядовой менеджер.

Брови отца поползли вверх.

— В баре?

— Да, — Воронцов пожал плечами, изящно подцепив пальцами ножку хрустального бокала с водой. — Увидел Марго. Она гипнотизировала бокал с виски с таким лицом, будто собиралась его убить. Стало интересно, почему не пьет. Подошел, разговорились и…

Он многозначительно замолчал, сделав глоток воды.

Отец хищно прищурился.

— И что?

Артур медленно поставил бокал на стол. Уголок его губ дернулся в легкой, почти наглой полуулыбке.

— Действительно хотите знать продолжение?

— Ага.

Я едва не закатила глаза. Ну конечно. Для Марка Соболева в принципе не существовало тем, которые могли бы его смутить. Личные границы? Чувство такта? Нет, не слышали.

— В отель поехали, Марк Александрович. Сбросили напряжение. А потом обменялись номерами. Пару раз встретились еще, поняли, что нам очень хорошо друг с другом, и спустя несколько месяцев… вот мы тут.

Я затаила дыхание, вцепившись ногтями в собственные колени под столом, и изо всех сил постаралась не покраснеть.

Артур играл просто гениально. И самое смешное заключалось в том, что то, что он сейчас сказал, было почти абсолютной правдой. Девяносто процентов из нее.

Да, мы разговорились в том дешевом пабе. Да, мы действительно потом поехали в отель, потому что ни ко мне, ни к нему ехать было нельзя.

Но «сброс напряжения» заключался совершенно не в сексе. Он заключался в разговоре.

В ту ночь мы сидели в дорогих креслах по разные стороны журнального столика, пили минералку из мини-бара и вытряхивали друг на друга всё свое дерьмо. Мы выложили карты на стол.

Я рассказала ему про отца, который слетел с катушек после ухода Ани, про его угрозы уничтожить Пашу и про то, что мне срочно нужно кольцо на палец от человека, чье имя Марк не рискнет растоптать.

А Артур оказался идеальным слушателем. Более того — он меня понял. Абсолютно, кристально четко. В ответ он рассказал про своего отца-диктатора, который душит его гиперконтролем, про то, что ему нужен «щит» в виде статусной невестки, чтобы отвести от себя подозрения и защитить свою личную жизнь.

Мы выслушали друг друга. Мы поняли друг друга так, как могут понять только два человека, запертые в одинаковых золотых клетках. Мы переночевали в том номере: он на диване, я на огромной кровати. Обменялись номерами.

А на следующий день, всё хорошенько обдумав, я приехала к нему в бюро. Мы сели за стол переговоров в его кабинете и обсудили всё еще раз, уже на абсолютно трезвую голову. Прописали правила, границы, условия расторжения сделки и штрафные санкции. Пару дней юристы шлифовали бумаги, и мы подписали наш контракт.

И вуаля — мы здесь.

— В отель, значит, поехали… — задумчиво протянул отец, выводя меня из воспоминаний.

Он наконец-то оторвал взгляд от Артура и перевел его на меня. В его глазах читалась странная смесь недоверия, злости и… уважения?

Я гордо вздернула подбородок, выдерживая взгляд Марка.

— Да, пап. В отель. Мы взрослые люди.

Отец хмыкнул. Медленно перевел взгляд обратно на Артура.

— Твой отец, Марат, в курсе, что ты собрался жениться на дочери его главного конкурента? Или для него это будет таким же сюрпризом, как и для меня?

— Мой отец, Марк Александрович, бизнесмен до мозга костей, — спокойно парировал Артур, отзеркаливая позу моего отца и сцепляя пальцы в замок. — И когда он узнает о нашем союзе, он увидит в этом не конкуренцию, а возможность. Слияние капиталов, общие зоны влияния. Думаю, вы, как человек прагматичный, тоже это понимаете. Моя фамилия — не худший вариант для вашей дочери. А ваша дочь — лучшее, что случалось в моей жизни.

Я чуть не поперхнулась воздухом от того, насколько искренне и уверенно прозвучала последняя фраза. Если бы я сама не подписывала с ним контракт три дня назад, я бы, черт возьми, ему поверила!

Отец замолчал. Его желваки дернулись. Он прекрасно понимал, что Артур прав. Сожрать Воронцовых он не мог — слишком крупная рыба. Тронуть Пашу теперь, когда я выхожу замуж за наследника враждебной корпорации, значило бы показать свою слабость и мстительность перед новой родней.

Шах и мат, папочка.

Марк Соболев медленно взял в руки вилку, отрезал кусок стейка и, не глядя на нас, отправил его в рот.

— Что ж… — прожевав, сухо произнес отец. — Раз всё так серьезно… Добро пожаловать в семью, Артур.

Я неслышно выдохнула, чувствуя, как разжимается тугая пружина в груди.

Получилось.

Мы это сделали.

Под столом я почувствовала, как теплое колено Артура ободряюще прижалось к моему. Я скосила на него глаза, и он едва заметно подмигнул мне.

Сделка вступила в силу.

Артур

— Расслабься. Быстро тут закончим и разойдемся по своим делам, — говорю жене, перебирая ее идеально уложенные стилистами волосы.

— Я расслаблена. Разве не видно? — улыбается, а глаза грустные.

Утренний инцидент в ванной всё еще плещется где-то на самом дне ее зрачков, хотя внешне она снова та самая непробиваемая Маргарита Соболева.

— Придется целоваться.

Она картинно закатывает глаза.

— Какой кошмар.

Невольно смеюсь.

— Думаешь?

— Уверена, — фыркает Марго, поправляя лацкан моего пиджака. — Если ты будешь целоваться так же уныло и душно, как отчитываешься перед своим отцом, я потребую внести правки в наш брачный контракт. И выпишу тебе штраф за моральный ущерб и работу во вредных условиях.

Усмехаюсь. В этом вся Марго. Даже когда ей паршиво, она будет отстреливаться сарказмом до последнего патрона.

Притягиваю ее к себе, обнимая за плечи, и мягко целую в висок.

— Эй, ну не портите мне мою работу, пожалуйста! — тут же вылетает к нам из-за вешалок с одеждой ее суетливый стилист, размахивая баллончиком с лаком. — Вы такие красивые, так подходите друг другу! Просто идеальная картинка.

Марго прижимается ко мне чуть крепче, идеально отыгрывая роль.

— Спасибо, — ровным голосом отвечаю я.

Стилист делает еще пару пшиков лаком вокруг головы Марго, сдувает невидимую пылинку с моего плеча и убегает за камеры.

В студии вокруг нас носится команда из десяти человек, выставляя свет и поправляя отражатели. Спецвыпуск о самых влиятельных семьях бизнеса. Мой отец умеет дергать за ниточки — организовать обложку топового глянца за пару часов стоит неприличных денег и связей.

— Так, ребятки, давайте на площадку! — хлопает в ладоши фотограф, энергичный парень в безразмерной толстовке. — Артур Маратович, Маргарита Марковна, вы сегодня главные звезды. Мне нужна химия. Мне нужна страсть. Читатели должны смотреть на обложку и завидовать вашей любви!

Мы с Ритой переглядываемся.

— Работаем, Воронцов, — едва слышно шепчет она, шагая в свет софитов.

— Отрабатываем инвестиции, жена, — отзываюсь, вставая позади нее.

Следующие сорок минут превращаются в изматывающий спектакль.

«Артур, обнимите ее за талию! Крепче! Марго, откиньте голову ему на плечо. Да, вот так, смотрите на него! Больше огня в глазах! Вы же женаты всего ничего, вы должны гореть друг другом!»

Я скольжу ладонями по шелку ее платья, прижимая Марго к себе. Ее тело напряжено, как натянутая струна, но на лице — безупречная, влюбленная улыбка. От нее пахнет дорогим парфюмом, в котором смешались ноты бергамота и черного перца. Никакой ванили. Никакого уюта. Только острый, дерзкий вызов.

Я ловлю себя на мысли, что объективно она невероятно красивая женщина. Умная, острая на язык, чертовски привлекательная. Любой мужик в этой студии сейчас слюни пускает, глядя на то, как она выгибается в моих руках. Любой, кроме меня, потому что я знаю, чего ей стоит эта улыбка.

— А теперь поцелуй! — командует фотограф. — Медленный, чувственный. Артур, возьмите ее за лицо.

Я разворачиваю Марго к себе. Наши лица оказываются так близко, что я чувствую ее теплое дыхание на своих губах. В ее глазах на секунду мелькает паника, та самая утренняя беззащитность, но я чуть сжимаю пальцы на ее талии, возвращая в реальность.

— Я быстро, — шепчу ей в самые губы.

— Только попробуй схалтурить.

Я накрываю ее губы своими.

Вспышки камер ослепляют, сливаясь в сплошной белый свет.

Марго отвечает на поцелуй моментально — подается вперед, закидывая руки мне на шею, ее пальцы зарываются в мои волосы на затылке. Ее губы мягкие, послушные, но в этом поцелуе нет ничего, кроме чистого профессионализма. Мы целуемся не друг с другом. Мы целуемся с ожиданиями моего отца, с акционерами холдинга и с Марком Соболевым.

— Стоп! Снято! Это просто пушка! — кричит фотограф.

Мы мгновенно отстраняемся друг от друга.

— Спасибо всем. На этом мы закончили.

Через пятнадцать минут мы выходим из студии на холодный подземный паркинг. Тишина после шумного павильона бьет по ушам. Эхо наших шагов гулко разносится между бетонными колоннами. Маски сброшены. Мы снова просто два бизнес-партнера, уставшие после сложных переговоров.

Мы подходим к нашим машинам. Ее водитель уже распахивает перед ней дверь «Мерседеса», а мой ждет у «Майбаха».

— Марго, — окликаю ее, прежде чем она успевает сесть в салон.

Она оборачивается, плотнее запахивая кашемировое пальто.

— М?

— Я не лезу в твою душу, помнишь? Договор есть договор.

— Но? — скептически выгибает бровь.

— Но если твой… еще раз доведет тебя до того, что ты будешь рыдать на полу в ванной…Просто скажи. Я могу совершенно случайно переехать его машину экскаватором. Ты моя напарница. А я не люблю, когда моим напарникам треплют нервы.

Марго замирает. В ее глазах мелькает удивление, а затем губы трогает слабая, но на этот раз абсолютно искренняя, человеческая улыбка.

— Я запомню это, Воронцов. Спасибо. Но экскаватор пока отменяется.

Она садится в машину. Дверь захлопывается, и черный тонированный седан плавно выезжает с парковки.

Я провожаю ее взглядом, чувствуя странное облегчение. Мы в одной лодке. И пока мы гребем в одну сторону, всё будет нормально.

Сажусь на заднее сиденье своей машины.

— В офис, Артур Маратович? — спрашивает водитель.

— Да, погнали. Там наверняка уже…

Мой телефон в кармане вибрирует, прерывая фразу. Я достаю аппарат, ожидая увидеть очередное сообщение от подрядчика по поводу срыва сроков, но на экране высвечивается имя Таси.

Три сообщения подряд.

«Ты где?» «Почему не берешь трубку?» «Я видела в сторис у стилиста, что у вас фотосессия! Вы там обнимаетесь! Артур, мы же договаривались, что ты не будешь позволять ей лишнего!!!»

Следом падает сообщение от Ромы:

«Брат, твоя катастрофа только что запустила папкой с отчетами в стену в моем кабинете, потому что увидела какие-то фотки. Забери ее, или я клянусь клятвой Гиппократа, я вколю ей успокоительное для слонов».

Закрываю глаза и с силой тру переносицу. Тупая, пульсирующая боль в висках возвращается с такой скоростью, словно никуда и не уходила.

Идеальная, холодная картинка с Марго разбивается о хаотичную, истеричную реальность с Тасей.

— В офис? — осторожно переспрашивает водитель, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Нет. Сначала на Остоженку. В клинику к брату. Спасать мир.

Клиника Ромы всегда славилась своей безупречной, почти стерильной дзен-атмосферой. Приглушенный свет, тихая расслабляющая музыка в коридорах, мягкие тона интерьера и администраторы, говорящие исключительно вкрадчивым полушепотом. Все здесь было создано для того, чтобы успокаивать расшатанные нервы богатых москвичей.

Но сегодня этот дзен трещал по швам.

Едва я вышел из лифта на VIP-этаже, где располагался кабинет брата и руководства, как понял, что успокоительное здесь сейчас нужно не пациентам.

Из-за закрытой двери кабинета главврача доносились крики. Точнее, это был даже не крик, а настоящий акустический террор.

— … какого хера ты делаешь из меня идиотку⁈ — визжал до боли знакомый женский голос. — Ты вообще эти цифры видел, мозгоправ недоделанный⁈

Я замер посреди коридора, чувствуя, как брови ползут вверх.

Это была Тася.

Моя милая, нежная, ранимая Тася, которая по утрам пекла мне сырники и смущенно опускала глаза, когда я делал ей комплименты. Но сейчас ее голос звенел от такой первобытной, площадной ярости, что я буквально не узнавал эту девушку.

— Сбавь тон, Таисия! — рявкнул в ответ Рома. — Ты находишься в медицинском учреждении, а не на базаре!

— Да мне плевать! У вас тут крысят в открытую, а ты мне рот затыкаешь⁈ Охренели совсем⁈ Я тебе русским языком говорю: эти накладные на оборудование — липа! Кто-то выводит деньги из бюджета клиники!

— Это не липа, это твоя некомпетентность! Ты неправильно посчитала коэффициенты амортизации! У тебя в формулах дыры размером с кратер, а ты пытаешься свалить свои косяки на заведующего отделением!

— Я⁈ Неправильно посчитала⁈ Да ты… ты…

Я понял, что если сейчас не вмешаюсь, они действительно друг друга поубивают. В три широких шага преодолел оставшееся расстояние, нажал на массивную ручку и распахнул дверь.

— Какого дьявола здесь…

И тут же рефлекторно отшатнулся в сторону.

Тяжелая пластиковая папка, набитая документами, просвистела ровно в том месте, где секунду назад находилась моя голова, и с оглушительным треском врезалась в дверной косяк. Пластиковый скоросшиватель лопнул, и десятки белых листов с таблицами и графиками красивым снегопадом брызнули во все стороны, усеивая пол у моих ног.

Я медленно опустил взгляд на раскиданные бумаги, а затем перевел его на присутствующих.

Кабинет брата выглядел так, словно здесь прошел ураган. Стулья для посетителей сдвинуты, на полу валяются скомканные стикеры.

Рома стоял за своим столом, упершись в него обеими руками. Его обычно бледное, аристократичное лицо пошло красными пятнами, а на шее вздулась вена. Он тяжело дышал, напоминая разъяренного быка.

А напротив него, тяжело вздымая грудью, стояла Тася.

Ее волосы растрепались, глаза метали настоящие молнии. Пальцы правой руки все еще были судорожно скрючены — именно этой рукой она секунду назад запустила в стену (и в меня) отчетностью. Увидев меня в дверях, она на мгновение замерла. Краска схлынула с ее щек.

В кабинете повисла звенящая тишина.

— Отличная аэродинамика, — сухо произнес я, нарушая молчание. Нагнулся, поднял один из листов и прошел внутрь кабинета, плотно закрыв за собой дверь. — Ром, я смотрю, твои методы терапии стали куда более… радикальными. Лечим стресс метанием предметов в голову?

Брат с шумом выдохнул, провел рукой по лицу, стирая испарину, и с размаху рухнул в свое кресло.

— Забирай ее, Артур. Просто. Забирай. Иначе я за себя не ручаюсь, — процедил Рома, глядя на меня взглядом мученика. — Она уволена.

— Я сама ухожу! — тут же взвилась Тася, резко разворачиваясь ко мне.

Вся ее рабочая ярость мгновенно трансформировалась в другую эмоцию — в ту самую личную, жгучую обиду, из-за которой она и оборвала мне телефон полчаса назад.

Она подлетела ко мне, ткнув пальцем в мою грудь.

— А ты! Явился! Звезда глянца! Что, закончил обниматься со своей фиктивной женушкой⁈ Фотосессия удалась⁈

Я почувствовал, как спазм, который Марго так виртуозно сняла днем, снова начинает сжимать мой череп железным обручем. Я только что приехал с одной арены боевых действий, где мне приходилось играть идеального мужа, и сразу же попал на другую, где меня встречали летящими папками и истерикой.

Рома, сидевший за столом, издал нервный, каркающий смешок.

— О, да, Артур. Наслаждайся. Сырники, говоришь? Нежность? Ну-ну.

— Ром, заткнись, — бросил брату, перехватывая Тасю за запястье, прежде чем она успела снова ткнуть в меня пальцем.

Ее рука дрожала. Я посмотрел на нее — на эту взвинченную, потерявшую берега девчонку, использующую слова, которых я от нее никогда не слышал, — и вдруг поймал себя на пугающей мысли.

Я вспомнил Марго. Вспомнил, как она сидела на полу в душевой, разбитая, с красными от слез глазами, но стоило мне появиться — она собралась. Надела маску, спрятала свою боль и вышла из квартиры с прямой спиной, чтобы не вываливать на меня свои проблемы. Она понимала, что у меня есть свои.

Тася же сейчас вываливала на меня всё и сразу, не заботясь о том, где мы находимся и кто нас слушает.

— Пошли. Мы едем домой.

— Никуда я с тобой не поеду, пока ты мне не объяснишь, почему ты позволяешь ей так на тебя смотреть на этих чертовых фотографиях! И пока твой брат не признает, что у него воруют деньги!

— Таисия! — я повысил голос, вложив в него весь тот холодный, директорский металл, который обычно приберегал для ленивых подрядчиков.

Она осеклась. Испуганно моргнула, словно только сейчас заметив, насколько я золен и уставший.

— Я сказал: мы едем домой. Сейчас же. Сумку взяла.

Она всхлипнула, вырвала свою руку и, зло смахнув слезу со щеки, бросилась к дивану за своей сумочкой.

Я повернулся к брату. Рома смотрел на меня с тяжелым, сочувствующим пониманием.

— Проверь эти чертовы накладные, Ром. Просто на всякий случай. И… извини за погром.

Брат только устало отмахнулся, глядя на разбросанные по всему кабинету бумаги.

— Удачи, брат. Она тебе сегодня понадобится.

Я молча кивнул.

Подхватил Тасю под локоть, не давая ей сказать больше ни слова, и вывел ее из кабинета, готовясь к самому долгому и тяжелому разговору за всю историю наших отношений.

Фасад моей «тихой гавани» только что дал огромную, зияющую трещину.

Маргарита

Два месяца назад.

Солнце Ломбардии припекало плечи, а легкий бриз с озера Комо приносил запах дорогого солнцезащитного крема и цветущих олеандров.

Наше «свадебное путешествие» выглядело так же идеально, как и фальшивые улыбки, которые мы раздавали гостям на нашей грандиозной свадьбе.

Роскошная вилла с инфинити-бассейном, сливающимся с линией горизонта, бутылки ледяного шампанского в ведерках и абсолютная, звенящая тишина, за которую мой новоиспеченный муж заплатил кругленькую сумму.

Я лежала на шезлонге, спрятав глаза за темными очками и лениво листала ленту новостей.

— Фото будешь выкладывать в свои соцсети? — вдруг нарушил тишину Артур.

Он лежал на соседнем шезлонге, закинув руки за голову, и жмурился от яркого итальянского солнца.

— Неа, не хочу, но ты можешь выложить, если для отчетности надо. Мне всё равно.

Послышался шорох — Артур повернулся на бок, подперев голову рукой, и посмотрел на меня.

— Ты стыдишься меня?

Я медленно опустила телефон на живот, сдвинула очки на кончик носа и выразительно окинула его взглядом.

— Тебя? Вы-серьезно, Воронцов?

А посмотреть, объективно, было на что.

Я, конечно, любила Пашу, но я не была слепой. У Артура была фигура римского гладиатора, которого зачем-то запихнули в кресло гендиректора.

Широкие, развернутые плечи, рельефный, идеально прорисованный пресс без единого грамма лишнего жира, узкие бедра и темная дорожка волос, убегающая под резинку дорогих плавок. А его лицо… Хищные скулы, волевой подбородок и этот вечно насмешливый, спокойный взгляд темных глаз. Чистый, стопроцентный, первобытный тестостерон, упакованный в обертку из хороших манер и больших денег.

Выглядел он так, что у любой нормальной женщины при одном взгляде на него должно было сбиваться дыхание.

Я смотрела на него с невольным, чисто эстетическим благоговением, как смотрят на дорогую, безупречно собранную спортивную машину.

Артур заметил мой откровенно оценивающий взгляд. Уголок его губ пополз вверх в самодовольной ухмылке.

— Ты заигрываешь со мной, что ли, жена?

Я фыркнула, поправляя очки обратно на переносицу.

— Тренируюсь. Нам еще перед твоим папочкой изображать неземную страсть. И вообще, у меня есть глаза, Артур. Я вижу, что ты объективно хорош. Но мне немного другой типаж нравится.

— Павел? — Артур вернулся в исходное положение, глядя в небо. — И как он, кстати, отнесся к твоему браку?

Я замолчала. Провела пальцем по краю телефона, собираясь с мыслями. За эти несколько дней на вилле мы как-то незаметно перешли ту грань, где нужно было постоянно держать глухую оборону.

— У него не было выбора.

— Насколько я знаю, он сам был женат. Тоже фиктивный брак?

— Почти. По залету. Мы тогда расстались из-за одной глупости… ну, он и выцепил себе дочку прокурора. Та забеременела, поженились. А потом развелись, потому что она на измене его поймала. И всё забрала. И квартиру, и компанию, которую он с нуля строил.

Артур нахмурился.

— Он что, не сам всё отдал? Я слышал, что он просто повел себя как джентльмен.

— Для общества — типа сам, а по факту ему грозил такой позор и растоптанная репутация, что он бы в Москве даже дворником не устроился с таким тестем. Ему прямо предложили: всё замнут, если он перепишет активы и уйдет с голой задницей. Он и отдал.

— Идиот, — припечатал Артур.

— Эй!

— Что «эй»? Ну реально, Марго. Если у тебя такой жесткий контракт и такие ставки на кону, нужно было либо лучше прятаться, либо вообще не изменять. Сам виноват, что так подставился.

Я открыла рот, чтобы высказать ему всё, что думаю о его бесчувственной логике, но в этот момент к нашим шезлонгам бесшумно подошел официант в белоснежной рубашке. Он поставил на маленький столик между нами два запотевших бокала с яркими коктейлями.

— Безалкогольный? — уточнила по-английски, указывая на свой бокал.

— Да, синьора. Как вы и заказывали, — кивнул официант и, поклонившись, растворился в тени кипарисов.

Артур взял свой стакан с «Негрони» и задумчиво посмотрел на мой мохито, в котором плавали только лед, мята и лайм.

— У тебя какие-то проблемы с алкашкой?

— Не совсем, — я взяла бокал, покрутив его за тонкую ножку. — Я просто не пью одна. Точнее, пью только с теми, кому доверяю на все сто процентов.

— А доверяешь ты Анне.

Я молча кивнула.

— А мне, значит, нет?

— Дело не в тебе, Артур. Дело в том, что я, по большей части, не доверяю себе. Когда я пью, у меня слетают тормоза, и я могу натворить херни. А Аня… она из тех людей, кто в случае чего убережет от глупостей. Отрезвит. Понимаешь?

Артур несколько секунд смотрел на меня. В его взгляде не было ни насмешки, ни осуждения. Только спокойное, взрослое понимание.

— Понятно. Знаешь, — он сделал глоток из своего стакана, — когда будешь готова, Марго, я тебя выслушаю. Без осуждений и нотаций. Знай это.

В горле вдруг встал предательский ком. Я моргнула, отгоняя непрошеную сентиментальность.

Вот умел Воронцов выбивать почву из-под ног своим спокойствием.

— Ага. Спасибо. Ну а у тебя там как дела? Как отреагировала твоя деревенщина на нашу роскошную итальянскую сказку?

— Нормально, — он тоже с готовностью переключился, расслабляясь. — Она понимает меня. Понимает, что без этого спектакля мы не сможем быть вместе.

— Слушай, всё спросить хотела. А почему «деревенщина»? Она из какой-то глухой деревни?

Артур усмехнулся, глядя на свой бокал.

— Она из провинции, но это не прям деревня. Обычный маленький город. А «деревенщина»… потому что у нее фамилия такая.

— Чего? — я поперхнулась мохито, уставившись на него поверх очков.

— Ага, — он широко, искренне рассмеялся. — Деревенщина Таисия Павловна.

— Господи, не повезло же девчонке. С такой фамилией в Москве, да еще и в мире финансов… это жестко.

— Придет время, и она станет Воронцовой.

Я посмотрела на его профиль. В этот момент он выглядел по-настоящему счастливым и полным решимости.

— Дай бог, — искренне ответила я.

Артур допил свой коктейль, со стуком поставил бокал на столик и пружинисто поднялся на ноги. Потянулся, разминая широкие плечи, и посмотрел на меня сверху вниз.

— Ну что, купаться идем?

— Не, я пас. Вода холодная, а мне лень шевелиться.

Артур обошел шезлонг и навис надо мной, загораживая солнце.

— Никаких «нет», партнер.

Прежде чем я успела сообразить, что происходит, его руки подхватили меня.

Я пискнула, когда мир перевернулся с ног на голову, и через секунду уже висела вниз головой, перекинутая через его широкое плечо, как мешок с картошкой.

— Артур! Какого черта⁈ Поставь меня на место! — взвизгнула, молотя кулаками по его твердой как камень спине.

Но он только покрепче перехватил меня за бедра и уверенным шагом направился прямо к краю бассейна.

— Плавать умеешь? — весело поинтересовался мой фиктивный муж.

— Воронцов, даже не думай! Я тебя убью! Я с тобой контракт разорву! Артур!..

— Приму это за «да».

И, не сбавляя шага, прыгнул вместе со мной прямо в ледяную воду.

Артур

Всю дорогу от клиники Ромы до нашей квартиры мы ехали в оглушительной, тяжелой тишине.

Тася забилась в угол пассажирского сиденья, отвернувшись к окну. Она демонстративно скрестила руки на груди, всем своим видом излучая обиду. А я… я просто молчал, крепко сжимая руль и молясь, чтобы пульсирующая боль в висках хоть немного отступила.

Едва мы переступили порог квартиры, и щелкнул замок входной двери, как эта гнетущая тишина взорвалась.

Тася, даже не сняв пальто, резко разворачивается ко мне.

— Ты мне обещал, Артур! Обещал, что это просто контракт, что у вас с ней ничего нет!

Я устало прикрываю глаза, стягивая галстук, который, кажется, сейчас задушит меня окончательно.

— Так и есть, Тась.

Она сдавленно всхлипывает, достает из кармана телефон, разблокирует экран и буквально тычет им мне в лицо.

— Да⁈ А это тогда что⁈

Я фокусирую взгляд на ярком экране. Сторис того самого суетливого стилиста из студии. На фото мы с Марго в гримерке, за пару минут до начала съемок. Как раз тот момент, когда я приобнял ее за плечи и поцеловал в висок, пока стилист крутился вокруг нас с лаком для волос.

Я смотрю на фотографию, потом перевожу тяжелый взгляд на Тасю.

— И?

— И⁈ — ее голос срывается на ультразвук. — Ты издеваешься надо мной⁈

Я с силой тру виски.

Голова раскалывается так, словно мне в череп вбивают ржавые гвозди. Желание просто развернуться, выйти за дверь и уехать куда угодно, лишь бы побыть в тишине, становится почти невыносимым.

Уйти бы прямо сейчас, потому что в таком состоянии, на этом пределе усталости, я могу сильно ее обидеть.

Но я делаю глубокий вдох и пытаюсь сохранить остатки самообладания.

— Тася, я повторяю: у нас ничего нет, — чеканю каждое слово, глядя ей прямо в глаза. — У нее есть свой парень, ради которого она в это ввязалась. У меня есть ты. Мы просто отыгрываем роль на публику. Точка.

— Ты меня за идиотку держишь⁈ — кричит она, отбрасывая телефон на пуфик.

— А ты меня за терпилу⁈ — рычу в ответ.

Всё. Тормоза сорвало. Предохранители перегорели. Вся та усталость, весь тот стресс, который я копил в себе неделями, вырывается наружу.

— Какого хера ты мне мозг выносишь⁈ Я сказал же: нет между нами ничего! Что мне еще сделать, чтобы ты успокоилась⁈ С одной стороны отец каждый день давит, выкручивает руки, с другой — ты! Все от меня постоянно чего-то хотят! Можно просто мне поверить и перестать так себя вести⁈ Хоть раз, блять, просто взять и понять меня!

В коридоре повисает звенящая пауза.

Тася стоит, вжавшись спиной в стену, и смотрит на меня широко распахнутыми глазами. По ее щекам текут слезы, размазывая тушь, губы дрожат. В этот момент она кажется такой беззащитной, что мой гнев спотыкается о чувство вины.

Я тяжело выдыхаю, отступая на шаг и проводя ладонью по лицу. Пытаюсь смягчить тон.

— Малыш… Со всех сторон на меня давят. На работе полный аврал с подрядчиками, отец требует немедленного слияния с Соболевым, Рома звонит с жалобами на тебя… А теперь еще и ты мне истерики устраиваешь. Я хочу приходить сюда, к тебе, и чувствовать поддержку. Я хочу тишины. А вместо этого получаю летящие в голову папки в офисе брата и очередной скандал дома.

Тася всхлипывает, обхватывая себя руками за плечи.

— А меня… меня ты понять не пытаешься? — ее голос дрожит от слез и обиды. — Пока я сижу здесь, жду тебя дома, прячусь от всех… ты на виду у всей Москвы обнимаешься с ней. Целуешь ее! Как мне быть в таком случае, Артур? Что я должна чувствовать, когда вижу, как мой мужчина целует другую, пусть даже и для камер⁈

Я закрываю глаза и бессильно опускаю голову.

Господи, мы ходим по замкнутому кругу.

— Когда я всё это затеял ты меня поддержала. Ты сама сказала, что выдержишь. Что поддержишь меня, потому что это единственное решение спасти нас от моего отца. Тася, я бы ни за что не женился на Марго, если бы ты не сказала тогда, что это выход.

— Я не думала… — она судорожно глотает воздух, вытирая щеки тыльной стороной ладони. — Я не думала, что ты будешь ее целовать. Я думала, это будут просто бумаги и официальные ужины!

Поднимаю голову и смотрю на нее со смесью глухого раздражения и абсолютного бессилия.

— А как, по-твоему, я должен отыгрывать любящего мужа перед репортерами и моим отцом? — горько усмехаюсь я. — Воздушные поцелуи ей пускать? С расстояния в два метра кланяться? Тася, это сделка. И мы с Ритой обязаны отрабатывать ее так, чтобы ни одна собака не подкопалась.

Она открывает рот, чтобы что-то ответить, но слов не находит. Только отворачивается, пряча лицо, и ее плечи начинают мелко, судорожно трястись от беззвучных рыданий.

Я стою в метре от нее и смотрю на ее вздрагивающую спину.

Злость, которая еще секунду назад кипела в венах, медленно вытекает, оставляя после себя лишь вязкую, липкую усталость. Я чувствую себя абсолютно выпотрошенным. Но многолетняя, въевшаяся под кожу привычка быть ее защитником, ее каменной стеной, снова берет верх над здравым смыслом.

Я делаю тяжелый вдох, шагаю к ней и мягко обхватываю ее со спины.

Прижимаю ее напряженное тело к своей груди, зарываясь носом в ее волосы, и осторожно целую в макушку.

— Тась, ну хватит. Пожалуйста. Я люблю тебя. Только тебя, понимаешь? Весь этот чертов цирк — только ради нас.

Я жду, что она сейчас обмякнет, как это бывало раньше. Что повернется, уткнется носом мне в рубашку, и этот бессмысленный скандал закончится.

Но вместо этого Тася вдруг деревенеет.

Она резко дергает плечами, сбрасывая мои руки, и отступает на шаг в сторону, словно мое прикосновение обожгло ее.

— Уйди, — бросает она, даже не оборачиваясь. Голос дрожит, но в нем отчетливо звенит упрямая, жесткая обида. — Оставь меня. Я хочу побыть одна.

Замираю. Руки безвольно опускаются вдоль туловища. Пульсация в висках становится невыносимой.

— Тась?

Она резко разворачивается. Ее заплаканное лицо искажено, а в глазах плещется такая ярость, словно я ее злейший враг.

— Уходи! — срывается она на пронзительный, истеричный крик, от которого у меня закладывает уши. — Просто уходи!

В коридоре повисает оглушительная тишина, прерываемая лишь ее тяжелым, сбивчивым дыханием.

Я смотрю на нее несколько долгих секунд. Жду, что она опомнится. Жду, что сейчас она поймет, что перегнула палку, и попытается всё исправить.

Но она лишь сверлит меня злым, отталкивающим взглядом.

Щелчок.

Внутри меня словно обрывается последняя, натянутая до предела струна. Запас моего терпения на сегодня исчерпан до дна.

Я молча сжимаю челюсти. Не сказав больше ни слова, разворачиваюсь, беру с консоли ключи от машины, которые бросил туда всего пару минут назад, и выхожу из квартиры.

До нашего с Марго официального пентхауса я доехал на автопилоте.

Провернул ключ в замке. В квартире было тихо, горел только приглушенный свет в просторной гостиной. Я скинул куртку, стянул ботинки и на негнущихся ногах пошел на свет, мечтая только об одном — добраться до бара, налить себе двойного виски и отключиться.

Но на пороге гостиной я замер.

Марго сидела прямо на пушистом ковре перед диваном, скрестив ноги по-турецки. На ней были простые домашние штаны и безразмерная футболка. А прямо перед ней, на стеклянном кофейном столике, стояла запечатанная бутылка дорогого красного вина.

Услышав мои шаги, она подняла голову. В ее глазах промелькнуло абсолютно искреннее удивление — и не зря, обычно в такие дни я дома не ночевал.

— А ты чего тут?

Я оперся плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди, и кивнул на бутылку.

— Снова гипнотизируешь стекло? Как успехи?

Рита перевела взгляд на вино, задумчиво прикусив губу.

— Увидела ее в винотеке и не смогла пройти мимо. Это очень вкусное вино, Артур. Прямо очень.

Я молча прошел в комнату. Обогнул столик и тяжело опустился на ковер рядом с ней.

Сука, как же болела голова.

Боль пульсировала в висках, отдавая в затылок с каждым ударом сердца.

Я бессильно откинул голову назад, на сиденье кожаного дивана, закрыл глаза и принялся с силой массировать виски кончиками пальцев.

Краем уха я услышал, как зашуршала ткань. Диван за моей спиной чуть прогнулся — Рита пересела с пола на край мягкого сиденья.

А в следующую секунду ее прохладные, уверенные пальцы легли мне на лоб. Она мягко убрала мои руки и сама принялась массировать мои виски, зарываясь пальцами в волосы.

— Может, к врачу обратишься? Давно болит уже.

— Я знаю, от чего болит, Марго. Ничего нового они мне не скажут. Стресс, недосып, нервы. Стандартный диагноз.

Она не ответила, продолжая делать свою магию. Мы посидели так пару минут в абсолютной, комфортной тишине, нарушаемой только гудением кондиционера.

Я приоткрыл один глаз, посмотрел на запечатанную бутылку на столе, потом перевел взгляд на Риту.

— Тебе открыть вино?

Она замерла. Ее руки остановились.

— А ты… останешься? — неуверенно, почти осторожно спросила она, глядя на меня сверху вниз.

— Да.

Лицо Марго мгновенно преобразилось. Усталая тень исчезла, губы расплылись в широкой, облегченной улыбке. Она резво подскочила с дивана и умчалась на кухню, сверкая голыми пятками. Через полминуты она вернулась, плюхнулась на ковер напротив меня и торжественно протянула мне штопор.

— Сто лет его не пила, — призналась она, наблюдая за тем, как я ловко вкручиваю спираль в пробку.

Тихий хлопок — и по комнате поплыл терпкий аромат рубинового напитка. Я взял бокал из ее рук и щедро плеснул туда вина.

— Если хочешь выпить, Марго, просто скажи. И я останусь. Помнишь, мы напарники?

Она фыркнула, закатив глаза.

— Вот еще чего. У тебя и так забот выше крыши, еще свои хотелки и загоны на тебя сваливать. Обойдешься.

Она поднесла бокал к губам, сделала большой глоток, закрыла глаза и тихо, абсолютно искренне простонала от удовольствия.

Я смотрел на ее расслабленное лицо, на то, как она легко принимает мою помощь и не пытается выносить мне мозг, и в голове сама собой мелькнула горькая мысль: «Вот бы твое понимание, да Тасе в голову» . Никаких истерик. Никаких претензий. Просто два уставших человека, которые дают друг другу передышку.

— Расскажешь, что у тебя случилось, что выпить захотелось?

Утренняя сцена в душевой всё еще стояла у меня перед глазами.

Марго открыла глаза. Она снова перебралась на диван, подтянула колени к груди и откинулась на спинку, устраиваясь поудобнее.

— Не-а. Расслабь свой мозг, Воронцов. А ты? Расскажешь, чего пришел вдруг, а не остался там?

— Нет.

— Вот и супер, — она довольно улыбнулась и потянулась за пультом от телевизора, лежащим на краю стола. — Обожаю наши откровенные разговоры. Тогда фильм?

Экран плазмы вспыхнул. Я протянул руку и забрал из ее пальцев бокал и тоже сделал глоток. Вино и правда было охренительным.

— Опять Дэдпул? — усмехнулся, глядя на знакомые красные титры на экране.

Марго забрала у меня бокал, удобно устраиваясь на диване и подпирая щеку рукой.

— Снова, Артурчик. Снова.

Маргарита

Месяц назад.

Мне было хорошо.

Физически, абсолютно, первобытно хорошо.

Я сидела на Паше сверху, задавая нужный, глубокий ритм, и чувствовала, как напряжение последних недель наконец-то отпускает мое тело. В полумраке спальни его съемной квартиры пахло сексом, разгоряченной кожей и моим парфюмом.

Я откинула голову назад, прикрыв глаза и тяжело дыша.

Мои руки скользили по его груди, опираясь на плечи. Паша держал меня за бедра, направляя, помогая, и каждый его толчок навстречу отзывался внизу живота тягучей, сладкой дрожью.

Мне хотелось просто раствориться в этих ощущениях. Выключить мозг. Забыть про Воронцовых, про отца, про контракты и советы директоров.

Просто быть женщиной, которая получает удовольствие.

Но тут Паша решил открыть рот.

— Какая же ты… Господи, Рита… — хрипло выдохнул он, скользя ладонями по моей талии вверх. — Моя девочка. Только моя. Никому тебя не отдам… Такая идеальная…

У меня внутри словно рубильник щелкнул.

Вся эта ванильная, приторная патока резанула по ушам так, будто кто-то провел пенопластом по стеклу. «Только моя. Никому не отдам». Серьезно?

Это звучало настолько жалко и неуместно на фоне всего того дерьма, в котором мы оказались, что меня буквально передернуло.

Я замужем за другим мужиком, потому что ты оказался слишком слабым, чтобы противостоять моему отцу.

Какие к черту «моя девочка»? Кому ты меня не отдашь?

Меня захлестнуло глухое, иррациональное раздражение.

Не сбавляя ритма, я резко наклонилась вперед. Моя ладонь легла прямо на его лицо, жестко накрывая рот и затыкая этот словесный поток.

— Ш-ш-ш, — выдохнула, глядя в его удивленные глаза. — Молчи. Просто делай то, что делаешь. Не порти момент.

Паша нахмурился, его пальцы на моих бедрах сжались чуть сильнее, но он послушно замолчал, поддаваясь моему напору. Я снова закрыла глаза, пытаясь вернуть утраченный фокус и подвести себя к разрядке. Еще немного. Еще чуть-чуть…

И в этот самый момент на тумбочке завибрировал и разразился громкой трелью мой телефон.

Я раздраженно выдохнула сквозь стиснутые зубы, но останавливаться даже не подумала. Паша, чье лицо я наконец отпустила, повернул голову на звук. Он дотянулся до тумбочки, взял телефон в руку и посмотрел на светящийся экран.

Его лицо моментально окаменело.

— Муж, — процедил он.

Протянул мобильный мне.

Обычно в такие моменты нормальные люди сбрасывают вызов. Но я была настолько взвинчена, а до финиша оставалось так мало, что я просто выхватила у него телефон и, продолжая ритмично двигаться на Паше, провела пальцем по экрану.

— Что-то срочное? Потому что я очень занята.

На том конце провода повисла секундная пауза. Артуру хватило ровно одного мгновения, чтобы по моему сбивчивому дыханию, легкому скрипу кровати и общему фону понять, чем именно занята его фиктивная жена.

— Боже, освободи мои уши от этого, — раздался в динамике его абсолютно невозмутимый, но брезгливый голос.

— Быстрее, Воронцов, ты мне мешаешь кончить, — рыкнула, закусывая губу от удовольствия, когда Паша инстинктивно толкнулся глубже.

— Ты отвратительная женщина, Марго. Через полчаса ужин у моих родителей. Ты где? Я за тобой приеду.

Запнулась. Ритм сбился.

— Серьезно? Прямо сейчас?

— Марго, блять, остановись, когда со мной разговариваешь, меня сейчас стошнит!

Я закатила глаза, но послушно замерла, тяжело дыша.

— Ладно-ладно, истеричка. Записывай адрес, — продиктовала ему улицу и номер дома, где находилась квартира Паши.

Я сбросила вызов, отшвырнула телефон куда-то в сторону подушек и снова посмотрела на Пашу, собираясь продолжить.

Но продолжить мне не дали.

Вместо этого руки Паши, секунду назад сжимавшие мои бедра, вдруг резко и грубо толкнули меня в сторону.

Я вскрикнула от неожиданности, когда потеряла равновесие. Скатилась с него, больно ударившись плечом о матрас, и едва не свалилась с края кровати на пол.

— Ты что творишь⁈

Паша уже вскочил с постели. Абсолютно голый, бледный от злости, он схватил свои боксеры с пола и натянул их рывком.

— Это я что творю⁈ Ты совсем охренела, Рита⁈ Ты сидишь на мне, трахаешься со мной и параллельно обсуждаешь со своим муженьком семейные ужины⁈

— Это работа, Паш! — тоже слезла с кровати и потянулась за брошенным на кресло бельем. — Он просто сообщил мне об ужине! Что я должна была сделать? Не брать трубку? Тогда его папаша начнет задавать вопросы!

— Ты могла хотя бы слезть с меня! — он взмахнул руками, меряя шагами комнату. — Ты хоть понимаешь, как это выглядело⁈ Как меня это унижает⁈ Вы там с ним общаетесь так, будто вы реально женаты десять лет! «Воронцов, ты мне мешаешь кончить»! Серьезно, Марго⁈

Я замерла, вдевая ногу в штанину брюк, и медленно выпрямилась. Внутри начала закипать ледяная, уничтожающая злость.

— А как мы должны общаться? Мы с ним партнеры по сделке. И мы выкручиваемся, как можем.

— Мне кажется, тебе это слишком нравится! — выплюнул Паша. — Этот твой Воронцов, его деньги, весь этот ваш элитный цирк! Ты рядом с ним ведешь себя комфортнее, чем со мной! Ты мне рот затыкаешь, когда я говорю, что люблю тебя, но спокойно болтаешь с ним во время секса!

Я задохнулась от возмущения. Схватила свою блузку и резко натянула ее через голову.

— Да потому что твои слова про любовь ничего не стоят на фоне того, что происходит! — сорвалась на крик. — Ты мне сейчас про унижение будешь рассказывать⁈ Я сплю в другой комнате с мужиком, которого мне подсунули обстоятельства! Я улыбаюсь его родителям, я терплю своего отца, который думает, что я счастливая жена! И всё это, Паша, только ради того, чтобы ты продолжил работать в компании отца!

Подошла к нему вплотную, тыча пальцем ему в грудь.

— Я замужем за ним, чтобы защитить тебя! А ты мне сейчас истерики устраиваешь из-за телефонного звонка⁈

Паша отбил мою руку.

— Я не просил меня защищать такой ценой, Марго. Если для тебя это такой крест — иди и подай на развод.

Повисла мертвая тишина.

Я смотрела в глаза мужчине, ради которого поставила на кон собственную свободу, и не верила своим ушам. «Не просил». Конечно, не просил. Он просто сидел и бухал, пока мой отец собирался его уничтожить.

— Пошел ты, Паша.

Я развернулась, подхватила с пуфика свою сумку и пальто.

— Иди к своему мужу. Вы же с ним идеальная пара.

Я не стала отвечать. С силой захлопнула за собой дверь спальни и быстро вышла из квартиры.

Меня трясло от злости и от какой-то горькой, удушливой обиды. Я вызвала лифт, судорожно застегивая пуговицы на блузке.

Когда двери лифта открылись на первом этаже, я вылетела на улицу.

Черный «Майбах» уже стоял у обочины. Артур припарковался и как раз вышел из машины, опираясь спиной на дверцу и спокойно куря сигарету. Увидев меня он вопросительно выгнул бровь.

Молча подошла к нему, вырвала сигарету прямо из его пальцев и сделала глубокую, жадную затяжку.

Артур посмотрел на свои пустые пальцы, потом на меня.

— Я так понимаю, разрядки не случилось?

— Заткнись, Воронцов, — выдохнула вместе с густым дымом. — Просто поехали.

Артур

Мелодия звонка ворвалась в сон резко, как удар под дых.

Я со стоном разлепил один глаз, нащупал телефон на прикроватной тумбочке и сощурился от яркого света экрана.

Шесть утра. Суббота. Сука, ну выходной же.

На дисплее светилось имя Таси.

Сон как рукой сняло.

Я сел на кровати, потер лицо свободной рукой и нажал на кнопку ответа, морально готовясь к продолжению вчерашнего концерта.

— Артур? — раздался в динамике ее тихий, неуверенный голос.

— Да, малышка.

Повисла секундная пауза. Я слышал ее сбивчивое дыхание.

— Прости меня, — наконец произнесла она, и в ее голосе зазвучали те самые родные, мягкие нотки, по которым я так скучал последние дни. — Я просто…

— И ты меня, — перебил, чувствуя, как внутри распускается тугой узел напряжения. — Я лишнего наговорил. Устал просто как собака.

— Да нет, это я виновата. Ты прав, я поддерживать тебя должна, а вместо этого устраиваю истерики… Ты приедешь?

Я выдохнул, окончательно расслабляя плечи. Слава богу. Мир восстановлен.

— Конечно. Буду через час.

— Целую.

— И я тебя.

Я сбросил вызов, отбросил телефон на одеяло и тяжело поднялся с кровати. Тело ломило так, будто по мне ночью проехал каток.

Мы с Марго просидели вчера до двух часов ночи. Сначала прикончили ту бутылку шикарного красного вина, а потом незаметно перешли на мой коллекционный виски.

Я просто не мог отказать ей в этом удовольствии. На нее, так же как и на меня, сейчас давило всё вокруг. И когда ее единственной подруги не было рядом, Марго даже не могла позволить себе банально выпить и сбросить напряжение, боясь потерять контроль.

Я был рад стать для нее этим буфером.

Рад помочь ей хоть немного отпустить вожжи, просто находясь рядом и давая ей ощущение безопасности от ее же собственных демонов.

Мы не говорили ни о чем серьезном. Не лезли в душу. Просто сидели на полу, смотрели дурацкий фильм, пили и перекидывались саркастичными комментариями.

Это была идеальная, терапевтическая передышка для нас обоих.

Я быстро принял душ, смывая с себя остатки сна и легкое похмелье, натянул джинсы с черной футболкой и вышел из спальни.

На кухне горел приглушенный свет. Марго, одетая в шелковые пижамные штаны и какую-то растянутую майку, уже сидела за кухонным островом. Волосы собраны в небрежный пучок, взгляд уткнулся в экран планшета.

— Ты чего так рано встал? — спросила она, не поднимая головы, когда я вошел.

— Таська звонила. Поеду к ней.

Рита наконец подняла на меня глаза, понимающе хмыкнула и кивнула на кофемашину.

— Кофе? Я, правда, только себе сделала.

Я подошел к ней, не раздумывая забрал ее чашку прямо из-под носа и принюхался.

— С сахаром?

— Еще чего, — фыркнула она, наблюдая за моим наглым грабежом. — Я же сказала: себе делала.

Я усмехнулся и всё равно сделал большой глоток. Горькая, крепчайшая, обжигающая дрянь.

Я искренне не понимал, как эту нефть можно пить добровольно, но сейчас этот кофеиновый удар по мозгам был именно тем, что нужно.

— Чем займешься сегодня? — спросил, опираясь бедром о столешницу.

Марго лениво пожала плечами, пролистывая что-то на планшете.

— В магазин поеду. Гардероб обновлю, а то мне скучно.

Она потянулась, пытаясь забрать у меня свою чашку, но я успел сделать еще один глоток, прежде чем она ухватилась за ручку.

— Вот присосался, а! — возмутилась Рита, отвоевывая свой кофе. — Тебе с твоей мигренью только чай с ромашкой пить, а не крепкий эспрессо. Иди сам себе свари.

Я увернулся от ее шутливого тычка в плечо.

— Для человека, который обычно пьет латте на миндальном молоке, ты слишком любишь мой кофе, — прищурилась она, делая победный глоток из отвоеванной чашки.

— Может, потому что он твой.

И тут же мысленно дал себе по лбу.

Прозвучало это так, словно я пытаюсь к ней подкатить дешевой фразочкой из плохих сериалов.

Какая, к черту, романтика в шесть утра с похмелья?

Мы с ней скорее напоминали двух соседей по общаге.

— Шутка, — тут же поправился, поморщившись от собственной нелепости.

Марго медленно опустила чашку. Посмотрела на меня долгим, абсолютно непроницаемым взглядом, а затем совершенно серьезно выдала:

— Давай договоримся, а лучше прямо отдельным пунктом в контракт запишем, что тебе шутить нельзя. Вообще. Ты не умеешь.

Я рассмеялся в голос.

— Думаешь?

— Уверена, Воронцов. Это катастрофа.

Я оттолкнулся от столешницы и направился в прихожую. Марго, шлепая босыми ногами по паркету, пошла следом за мной, прислонившись плечом к дверному косяку и наблюдая, как я натягиваю кроссовки. В этом не было ни грамма контроля — просто привычное, спокойное присутствие человека, с которым комфортно делить пространство.

— Привет деревенщине передавай.

— Лучше без этого.

— У вас проблемы?

— Никаких проблем, — я легкомысленно поднял руки в примирительном жесте и взялся за ручку двери. — Тебе деньги нужны?

Марго скептически выгнула бровь. Ее взгляд скользнул по мне сверху вниз с таким искренним пренебрежением, что я едва сдержал улыбку.

— Ты думаешь, у тебя их больше, чем у меня?

— Это вряд ли.

— Ага. Вот и вали.

До квартиры Таси я долетел за сорок минут, почти не замечая дороги.

Она ждала меня прямо у порога.

Заплаканная, с виноватым взглядом. Никаких слов больше не понадобилось. Я просто шагнул к ней, сгреб в охапку, вдыхая родной запах ванили, и с силой прижал к себе. Она всхлипнула, вцепляясь пальцами в мою куртку, и сама потянулась к моим губам.

Всё напряжение, вся та злость и бессилие, что копились в нас со вчерашнего вечера, вылились в этот долгий, жадный, абсолютно сумасшедший примирительный секс.

Мы словно пытались доказать друг другу, что, несмотря на весь этот окружающий нас дурдом, мы всё еще есть друг у друга. Что это по-настоящему.

Вымотанный стрессом, бессонной ночью с виски и этой внезапной, выжигающей разрядкой, я и сам не понял, как отключился. Мозг просто нажал на аварийный рубильник.

Вырвало меня из сна так же резко, как если бы на меня вылили ведро ледяной воды.

Сквозь мутную пелену я почувствовал, как Тася настойчиво, даже испуганно тормошит меня за плечо.

— Артур… Артур, проснись!

Я со стоном разлепил глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на ее побледневшем лице.

— Любимый, — ее голос дрожал. Она протягивала мне мой вибрирующий телефон. — Тебе тут отец звонит. Уже третий раз подряд.

Сон испарился в ту же секунду.

Я мгновенно вскочил с постели, выхватывая мобильный из ее рук. Отец никогда не звонил мне столько раз подряд в выходной день. Никогда. Если он звонит трижды — значит, случилось что-то экстраординарное. Что-то по-настоящему страшное, или… или он всё узнал.

Я нажал на кнопку ответа, чувствуя, как по спине побежал неприятный, липкий холодок.

— Да, отец.

— Ты, блять, где⁈ — рявкнул он в трубку с такой силой, что мне пришлось немного отстранить динамик от уха. Его голос звенел от ярости.

— Дома.

И тут же осекся, похолодев. Твою мать. А если он прямо сейчас стоит у дверей нашего с Марго пентхауса? Если он приехал с какой-нибудь внезапной проверкой, а там никого нет.

— Твоя жена в больнице, а ты дома⁈ — прогремел отец, выбивая из меня весь воздух.

Я замер. Слова дошли до сознания не сразу, споткнувшись о логику.

— В смысле… в больнице?

Я рефлекторно перевел телефон на громкую связь и быстро свернул экран звонка, судорожно проверяя уведомления. Мессенджеры, пропущенные вызовы. Пусто. От Марго не было ни единого сообщения.

— Почему я, блять, это знаю, а ее муж — нет⁈ — орал отец так, что динамик начал хрипеть. — Мне главврач оборвал телефон! Твою жену по скорой привезли. Ее машина сбила!

Внутри всё оборвалось и с грохотом рухнуло в бездну.

Дыхание перехватило, словно меня ударили под дых невидимой кувалдой.

Я поднял глаза на Тасю. Она стояла рядом со смятой постелью, прижав обе ладони ко рту, и с ужасом смотрела на мой телефон.

— Где она? — выдавил из себя. Голос прозвучал чужой, сиплый. Руки начали неконтролируемо трястись. — Как она, отец⁈ Что врачи говорят⁈

— Адрес я тебе скинул.

Он сбросил вызов, не сказав больше ни слова. Гудки резанули по ушам.

Перед глазами стояла утренняя картинка: Марго с небрежным пучком, босиком, с чашкой черного кофе в руках.

Меня начало трясти. Крупной, неконтролируемой дрожью.

Я бросился к стулу, на котором висели мои вещи, и начал судорожно натягивать джинсы, путаясь в штанинах.

— Я… Тась, я это… — бормотал, не в силах связать двух слов, пытаясь попасть рукой в рукав футболки. Мысли метались в панике. Марго. Моя дерзкая, непробиваемая напарница.

— Конечно, Артур, езжай! — Тася бросилась ко мне, помогая натянуть футболку. В ее глазах стояли слезы страха, вся ревность и обиды испарились в секунду. — Напиши мне, умоляю, напиши, как только хоть что-то узнаешь!

Я судорожно кивнул.

Схватил ее за лицо, оставил быстрый, скомканный поцелуй на ее губах и, даже не зашнуровав кроссовки до конца, пулей вылетел из квартиры.

Я несся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, а в голове пульсировала, билась о черепную коробку только одна, единственная мысль.

Только бы была жива.

Пожалуйста, пусть она будет жива.

Маргарита

Месяц назад.

Всю дорогу до загородного дома Воронцовых я молчала, кипя от глухой, удушливой злости.

Внутри всё еще туго скручивалась пружина физической неудовлетворенности после прерванного секса, а в ушах звенели жалкие, истеричные обвинения Паши. Я смотрела в окно «Майбаха» на проносящиеся мимо деревья, судорожно сжимая в пальцах ремешок сумки.

Артур, сидевший рядом, не задавал лишних вопросов. Он просто молча курил в приоткрытое окно, изредка бросая на меня короткие, понимающие взгляды. Он всё слышал по телефону. Он знал, откуда и в каком состоянии меня забрал.

Когда мы приехали, солнце уже мягко садилось за высокие туи, окружавшие роскошный участок. В воздухе витал густой, дразнящий аромат жарящегося на углях элитного мяса.

Оказалось, что у всемогущего Марата Эдуардовича внезапно нарисовались родственники — родной брат с женой, прилетевшие из Лондона. И им, разумеется, срочно понадобилось провести смотрины новой невестки, о которой гудела вся деловая Москва. А поскольку мы из-за моей ссоры с Пашей опоздали, нам пришлось с порога включать режим «страстной супружеской пары», чтобы сгладить углы.

Именно поэтому сейчас мы сидели на просторной террасе во дворе в максимально провокационной позе. Точнее, Артур вальяжно развалился в широком плетеном кресле, а я сидела прямо у него на коленях, обнимая его за шею, пока отец Артура со своим братом Львом ваяли у барбекю стейки.

Позиция была отвратительно неудобной, учитывая, что на мне было узкое шелковое платье, которое надевала уже в машине.

Я попыталась незаметно сместить центр тяжести, заодно пытаясь убрать наглую руку мужа, которая по-хозяйски покоилась на моем бедре, слишком близко к тому месту, где заканчивалась пристойность.

Наклонилась к нему, делая вид, что хочу прошептать на ухо какую-то милую супружескую глупость, и, не меняя лучезарной улыбки, процедила:

— Убери руку с моей задницы.

— А ты прекрати ерзать, — так же тихо, едва шевеля губами, отозвался Артур, глядя куда-то в сторону мангала. — Я не за задницу тебя держу, а пытаюсь удержать от лишних телодвижений.

— У меня из-за тебя испортились очень приятные планы, и я на взводе, — прошипела, снова попытавшись сместиться на пару сантиметров в сторону.

— Это не значит, что нужно свое неудовлетворение вымещать на моем члене, — невозмутимо парировал Воронцов, и его пальцы на моем бедре сжались чуть сильнее.

Я фыркнула, едва сдерживая нервный смех, и уткнулась носом ему в шею, чтобы родственники не увидели моего лица.

— Больно мне сдался твой член.

— Тогда перестань.

Он коротко дернул ногой, заставляя меня потерять равновесие и рефлекторно вцепиться в его плечи, чтобы не упасть. В итоге я оказалась прижата к нему еще плотнее. Мое бедро четко ощутило, что Воронцов, при всей его внешней невозмутимости, был абсолютно прав насчет физиологической реакции на мои ерзания.

Я мысленно закатила глаза. Мужчины.

— Ох, ну вы только посмотрите на этих голубков! — раздался манерный, чуть тягучий голос.

К нам, плавно покачивая бедрами и держа в руке бокал с шардоне, приближалась тетя Элеонора — жена дяди Льва. Женщина с идеальной подтяжкой лица, бриллиантами размером с фундук и взглядом профессионального снайпера.

Мы с Артуром синхронно включили режим «безупречная пара». Я чуть отстранилась от его шеи, мило улыбаясь, а он перехватил мою руку, переплетая наши пальцы.

Элеонора опустилась на соседний диванчик, закинув ногу на ногу. Следом за ней подошел и дядя Лев, неся тарелку с закусками.

— Признаюсь честно, Артурчик, мы с Левой были в шоке, когда Марат сказал, на ком ты женился, — начала Элеонора, сладко улыбаясь. Ее глаза-рентгены сканировали меня с ног до головы. — Власова. Дочь Марка Соболева. Две такие конкурирующие империи… Маргарита, деточка, и каково это — сидеть за столом с конкурентами своего отца? Не боитесь, что однажды придется выбирать, на чьей вы стороне?

Вопрос был с двойным дном. Она хотела посмотреть, начну ли я оправдываться или сдам позиции.

Я изящно поправила локон, упавший на плечо, и посмотрела ей прямо в глаза, сохраняя самую приветливую улыбку.

— А зачем выбирать, Элеонора Аркадьевна? Умная женщина не выбирает между капиталом отца и мужа. Она их объединяет. Мы с Артуром строим не просто семью, мы строим монополию. Так что за этим столом конкурентов больше нет. Есть только партнеры.

Дядя Лев громко хохотнул, одобрительно хлопая себя по колену.

— А девка-то с зубами! Молодец! Марат, слышал? Твоя школа!

Отец Артура, стоящий у гриля, довольно хмыкнул, не оборачиваясь. Ему явно польстил мой ответ.

Но тетя Эля сдаваться не собиралась. Она отпила вина и сочувствующе вздохнула.

— Бизнес — это, конечно, похвально. Но мы-то с вами знаем, что главное предназначение женщины — это хранительница очага. Артуру нужен наследник, продолжатель фамилии. А вы, я слышала, целыми днями пропадаете в своем бюро. Не боитесь, что карьера помешает вам стать хорошей матерью? Современные девочки такие эгоистичные…

Я почувствовала, как мышцы Артура подо мной напряглись. Он не терпел, когда кто-то лез в эту тему, и уже открыл было рот, чтобы осадить тетку, но я опередила его. Я мягко накрыла его напряженную ладонь своей и перевела взгляд на Элеонору.

— Знаете, Элеонора Аркадьевна, мы с Артуром подходим к вопросам семьи так же, как к строительству небоскребов. Мы не торопимся заливать фундамент, пока не проведем все геодезические работы. Наш ребенок появится тогда, когда мы оба будем к этому готовы на двести процентов. И поверьте, моя карьера этому не помешает. Я умею делегировать полномочия. В конце концов, статус жены Воронцова позволяет мне нанимать лучших управленцев, а не стоять у плиты.

Артур, сидевший подо мной, издал тихий, бархатный смешок и поцеловал меня в оголенное плечо.

— Моя жена — гениальный стратег, тетя Эля. Мне было бы безумно скучно, если бы она интересовалась только пеленками.

Тетка поджала губы. Ее выстрелы ушли в молоко.

— Ну, лишь бы этот ваш… стратегический союз не оказался просто красивой сделкой на бумагах, — не удержалась она от последней шпильки. — А то говорят, что браки, заключенные так быстро, как ваш, сгорают, как солома.

Я чуть склонила голову набок, глядя на нее с ледяной вежливостью.

— Это правда. Солома горит быстро. Но, к счастью, Воронцовы и Соболевы не строят из соломы. Мы работаем с монолитным бетоном и арматурой, верно, Марат Эдуардович?

Я повысила голос, обращаясь к свекру.

Марат Эдуардович обернулся, держа в руке щипцы для мяса. На его лице играла довольная, почти хищная ухмылка.

— Именно так, Марго. Из бетона, — подтвердил он и посмотрел на брата. — Я же говорил тебе, Лева. Моя невестка кого хочешь сожрет и не подавится. Идеальная партия.

Дядя Лев поднял свой стакан с виски в нашем направлении, признавая мое безоговорочное поражение их семейной инквизиции. Тетя Эля натянуто улыбнулась и перевела тему на лондонскую погоду.

Я мысленно выдохнула, чувствуя, как адреналин медленно отступает.

— Один-ноль в пользу Соболевой, — едва слышно прошептал Артур мне на ухо. Его теплое дыхание щекотнуло кожу, вызвав толпу мурашек.

— Запиши это на мой счет, Воронцов. И если ты сейчас же не перестанешь так дышать мне в шею, я за себя не ручаюсь.

— А то что? — в его голосе зазвучала откровенная, наглая насмешка. — Снова начнешь ерзать?

— Нет. Я просто сообщу твоей маме, что мы идем делать ей внука прямо сейчас, в гостевую спальню. Посмотрим, как ты будешь выкручиваться.

Артур тихо, искренне рассмеялся, и его грудная клетка завибрировала у меня за спиной. Он обнял меня чуть крепче. В этом жесте было странное, почти комфортное признание того, что мы с ним действительно стали отличной командой.

Жаль только, что это была всего лишь игра. Жаль, что так Паша не может.

Уехать в тот вечер нам так и не дали.

Как только стейки были съедены, а тетя Эля выпила достаточно шардоне, чтобы сменить пассивную агрессию на удушающую заботу, мне торжественно объявили приговор. Мы остаемся ночевать.

Оказалось, что у всемогущих Воронцовых, помимо тяги к монолитному бетону, есть еще одна, совершенно дикая семейная традиция. Завтра утром женская половина родственников собиралась вывезти меня в ЦУМ, чтобы торжественно купить «новоиспеченной невестке» ювелирный гарнитур в подарок на свадьбу.

Господи, мы же не в Турции, в каком-нибудь веке этак шестнадцатом! Какое еще золото от родственников мужа? У меня своих украшений столько, что можно профинансировать небольшую африканскую страну. Но спорить было абсолютно бесполезно. Мой свекор припечатал это решение своим безапелляционным тоном, а Артур лишь едва заметно пожал плечами, мол, проще согласиться, чем устраивать скандал.

Нас проводили в гостевую спальню — огромную, холодную, выдержанную в таких же безликих, идеальных тонах, как и весь этот дом.

Едва за нами закрылась дверь, я пулей улетела в ванную. Мне жизненно необходимо было смыть с себя запах костра, чужих оценивающих взглядов и фальшивых улыбок. Горячая вода немного привела мысли в порядок, хотя внутри всё еще клокотало глухое раздражение на Пашу и его эгоизм.

Я насухо вытерлась, плотно запахнула на себе белый махровый халат, выданный экономкой, и вышла в спальню.

Артура в комнате не было. Я уже собиралась залезть под одеяло и отключиться, как дверь тихо открылась.

Воронцов вошел внутрь. В одной руке он держал пузатую бутылку темного стекла и два хрустальных бокала, зажатых между пальцами, а в другой — небольшую тарелку с нарезанными фруктами и сыром.

— Уже спать? — спросил он, закрывая дверь на замок.

Я остановилась у кровати, скрестив руки на груди.

— А я смотрю, ты не собираешься.

— Не-а, — Артур прошел вглубь комнаты. — Выпьешь со мной? Это хорошее вино, друг отца со своей винодельни присылает. Эксклюзив.

Я нахмурилась, глядя на бутылку.

— Ты же знаешь, я…

— Да-да.

Воронцов обогнул огромную кровать и просто сел прямо на пушистый ковер, прислонившись спиной к изножью. Поставил тарелку и бокалы на пол рядом с собой.

— Ты пьешь только когда подруга рядом.

Я медленно подошла ближе, вглядываясь в его лицо. Маска идеального наследника империи дала трещину.

— Что случилось?

Он вдруг повернул голову ко мне и улыбнулся. Той самой ровной, непроницаемой улыбкой.

— Ничего, с чего взяла?

— Чего это ты выпить решил? Ты же за рулем был, не собирался оставаться.

Артур тяжело вздохнул. Достал из кармана брюк штопор и начал методично вкручивать его в пробку.

— Ну, я вообще планировал этот день с Тасей провести, — он горько хмыкнул, не поднимая глаз от бутылки. — Но, как видишь, не судьба. А у меня сегодня день рождения.

Пробка вышла с тихим хлопком.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжалось от внезапного, острого укола стыда и сочувствия.

— Сегодня?

Он кивнул, разливая густое, рубиновое вино по бокалам.

— Я… я и не знала. Никто же за столом… Твой отец, тетя…

— Да никто меня из семьи не поздравил, Марго, — он пожал плечами, словно это была сущая мелочь. — У нас как бы это не принято. День рождения — не повод для радости, если к нему не привязан какой-нибудь выгодный тендер или пиар-кампания. Обычный день.

Господи. Я знала, что Воронцов-старший — тиран, но чтобы настолько? Ни единого слова за весь вечер. Они обсуждали бетон, наследников, конкурентов, мои амбиции… и ни разу не вспомнили, что у их сына сегодня праздник.

Я молча обошла кровать, опустилась на ковер рядом с ним, подтянув колени к груди, и посмотрела на наполненный бокал, который стоял между нами.

— Когда я училась в колледже, я подсела на химию, — вдруг тихо произнесла, глядя на игру света в темном стекле.

Слова вырвались сами собой. Мне захотелось дать ему что-то настоящее в ответ на его уязвимость.

Артур замер.

— Плотно, — добавила, нервно сглотнув. — Сама не понимала, что творю. Это был протест против отца, против всего. Я искренне думала, что контролирую ситуацию, что могу остановиться в любой момент. Но…

Я замолчала, чувствуя, как по спине пробежал фантомный холодок из того страшного прошлого.

— Анька вытащила меня. Вытащила за волосы из такого дерьма, из которого обычно не возвращаются. И с тех пор я, если и выпиваю, то только когда она рядом. Потому что пьяная я не контролирую себя. Мой мозг отключает тормоза, и я могу… могу сорваться.

Артур молчал. Просто смотрел на меня своим темным, абсолютно спокойным взглядом, в котором не было ни капли осуждения.

— Я понял, Рит, но много лет ведь прошло. Ты сильная. Ты не сорвешься.

— Люди и спустя десятилетия срываются, Воронцов, — горько усмехнулась, обнимая колени руками.

Он тяжело выдохнул и откинул голову назад, упираясь затылком в край кровати.

— Я не уговариваю тебя, ни в коем случае. Не пьешь — хорошо. Алкашка — зло, — его голос звучал ровно, бархатно, успокаивающе. — Но если ты всё-таки хочешь выдохнуть сегодня, но боишься… то я клянусь тебе, что буду рядом и не дам тебе упасть. В этом можешь быть уверена, Марго.

Я повернула к нему голову. Два взрослых, циничных человека сидели на полу в гостевой спальне загородного дворца и пытались спасти друг друга от одиночества…

— На мизинчиках? — серьезно спросила я.

Артур сначала удивленно моргнул, а затем его губы растянулись в широкой, совершенно мальчишеской и искренней усмешке. Он поднял руку и протянул мне свой оттопыренный мизинец.

— На мизинчиках.

Я протянула руку, цепляясь своим мизинцем за его. Пару секунд мы просто смотрели друг на друга в полумраке комнаты, скрепляя этот глупый, детский, но самый надежный пакт о ненападении.

Затем я расцепила пальцы, потянулась к полу и уверенно взяла свой бокал.

— С днем рождения, Артур.

Артур

Мой «Рейндж Ровер», который я бросил прямо на газоне у входа в приемный покой элитной частной клиники, жалобно пискнул сигнализацией. Я даже не помнил, как доехал. Кажется, я собрал все камеры и пролетел на три красных, чудом не впечатавшись в отбойник на эстакаде.

Сердце колотилось в горле, мешая дышать. В ушах стоял гул.

Автоматические стеклянные двери медленно разъехались в стороны, и я влетел в светлый, пахнущий антисептиками холл.

Я сразу увидел его.

Отец мерил шагами пространство у стойки регистрации, сжимая в руке телефон. Лицо каменное, спина прямая — даже здесь, в больнице, он умудрялся выглядеть так, словно пришел принимать объект у нерадивых подрядчиков, а не узнавать о состоянии невестки.

Увидев меня, он резко остановился. Желваки на его лице ходили ходуном.

— Явился! — рявкнул он на весь холл, делая шаг мне навстречу. — Ты вообще соображаешь, что творишь⁈ Твоя жена попадает под машину, репортеры уже, наверное, телефоны обрывают, а ты где-то прохлаждаешься…

— Где она? — перебиваю, не сбавляя шага и встав с ним лицом к лицу.

— Какой из тебя муж, если ты даже не знаешь, что…

— Я спросил: где моя жена⁈

В этот момент мне было абсолютно, кристально плевать на его гнев, на репутацию холдинга и на то, кто там кому обрывает телефоны. Я был на грани того, чтобы физически отодвинуть его в сторону и пойти выламывать двери в каждую палату.

Отец открыл рот, чтобы поставить меня на место, но тут позади нас щелкнула дверь смотровой.

И прежде чем она распахнулась до конца, в коридор вырвался смех.

Ее смех.

— … и я вам говорю, доктор, если вы не дадите мне обезболивающее с собой, я пришлю к вам своего юриста. Он зануда, вы не выдержите, — донесся до меня бодрый, чуть хрипловатый голос Марго.

Она вышла из смотровой в сопровождении усталого, но улыбающегося врача в синем хирургическом костюме.

Я замер, словно вкопанный, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

На ее виске, уходя под линию волос, белел большой марлевый пластырь, на котором проступало кровавое пятно. Правая рука от локтя до запястья закована в свежий, белоснежный гипс. Джинсы на коленях разорваны в клочья, под ними виднеются багровые, воспаленные ссадины.

Улыбка мгновенно сползает с ее лица, когда она замечает нас в холле.

— Артур? — растерянно моргает. — А ты тут чего?

Я даже не осознал, как сорвался с места. В два широких шага преодолел расстояние между нами и просто сгреб ее в охапку. Прижал к себе здоровой стороной, утыкаясь носом куда-то ей в макушку и вдыхая запах медикаментов и ее парфюма.

Я выдохнул так шумно и судорожно, словно до этого момента вообще не дышал. Меня все еще колотило мелкой, панической дрожью.

Живая.

Господи, живая.

— Ай… Воронцов, ты чего? Полегче, больно же.

Я мгновенно разжал руки, отступая на полшага, и взял ее за лицо, лихорадочно осматривая пластырь и царапины на скуле.

— Что? Что случилось? Как ты? — перевел взгляд на врача. — Что с ней⁈

— Спокойно, молодой человек, — примирительно поднял руки доктор. — Сотрясения нет, только ушиб. Множественные ссадины. Но вот лучевую кость она сломала. Ничего критичного, жить будет, и даже очень активно.

— Марго!

Громоподобный, ревущий голос заставил всех вздрогнуть.

Я обернулся.

К нам, расталкивая редких посетителей, как ледокол, несся Марк Соболев. Его лицо было багровым от ярости и испуга.

Рита только тяжело, страдальчески вздохнула, закатив глаза.

— Ну а ты-то чего приехал? У нас тут что, съезд партии?

Соболев подлетел к нам, бесцеремонно отпихнул меня плечом в сторону, словно я был пустым местом, и принялся лихорадочно осматривать дочь.

— Что? Как⁈ Что сказали⁈

— Сотрясения нет, ссадины, руку сломала, — обреченно повторил доктор, тяжело вздохнув, явно уставший от этого агрессивного семейства.

Марк резко развернулся ко мне.

— А ты где был, Воронцов⁈ — прорычал он, сжимая кулаки. — Что моя дочь под машиной оказалась, пока ты статус ее мужа носишь⁈

Я сжал челюсти, готовый принять удар. Возразить мне было нечего.

Но тут Рита сделала шаг вперед, заслоняя меня.

— Папи, остынь. Он всю неделю пахал как проклятый. Я сама оставила его отсыпаться и поехала по магазинам. Задумалась, шагнула на красный свет. Артур тут вообще ни при чем.

Я посмотрел на ее затылок. Даже сейчас, с разбитой головой и сломанной рукой, эта женщина безупречно играла роль моей союзницы. Она снова меня прикрывала.

— О, Марго, ну что, уже всё?

Этот новый, расслабленный мужской голос прозвучал откуда-то сбоку.

Мы все одновременно повернули головы.

К нашей группе неспешным шагом приближался какой-то хлыщ лет тридцати. В дорогом кашемировом пальто, с идеальной салонной укладкой и ключами от машины, которые он небрежно крутил на пальце. На его лице не было ни грамма раскаяния или испуга — только легкое, скучающее раздражение от того, что ему приходится тратить свое время в больнице.

— Там полиция приехала, — буднично сообщил он, глядя на Риту и полностью игнорируя нас с Марком. — Давай мировую сейчас быстренько напишем, что претензий не имеешь, и разойдемся, а? А то у меня рейс в Дубай вечером горит, не хочу опоздать.

— Конечно, — спокойно кивнула Марго.

А у меня внутри вдруг всё остановилось.

Кровь, которая до этого бешено стучала в висках, словно превратилась в лед, а потом мгновенно вскипела. Перед глазами заволокло красной пеленой.

Этот ублюдок сбил мою жену.

Сломал ей руку.

Чуть не убил ее на хрен.

А теперь он стоит здесь, покачиваясь на каблуках, и предлагает «быстренько разойтись», потому что у него, блять, Дубай горит⁈

Я даже не понял, как это произошло. Мозг просто отключился, и тело сработало на чистых, первобытных инстинктах.

Я сорвался с места.

В один прыжок преодолел расстояние до этого мудака, схватил его обеими руками за лацканы дорогущего пальто и с такой нечеловеческой силой впечатал спиной в стену коридора.

Ублюдок захрипел, выронив ключи и выпучив глаза.

— Артур, блять! Пресса! — заорал где-то сзади мой отец, моментально забыв о состоянии невестки и вспомнив про репутацию. — Отпусти его, ты нам скандал устроишь!

Замахнулся и всадил кулак прямо в его самодовольную, ухоженную челюсть. Хруст кости под костяшками отдался в руке сладкой вспышкой боли. Парень взвыл, пытаясь закрыть лицо руками и сползая по стене, но я рванул его обратно на себя и ударил еще раз, целясь под дых.

В коридоре поднялся крик. Врачи бросились к нам, кто-то на стойке регистрации начал истерично звать охрану.

Я замахнулся для третьего удара, готовясь выбить из него всё дерьмо, когда сквозь этот хаос, топот ног и вопли моего отца, раздался ленивый, совершенно спокойный голос Марка Соболева:

— Ой, ты только насмерть его не убей, а то на нас потом еще бумажную волокиту с трупом повесят. Бей по печени, следов меньше.

Я вцепился в руль с такой силой, что побелели костяшки, на одной из которых уже начинала наливаться синевой ссадина от удара о челюсть того урода.

Меня всё еще трясло.

Гребаный адреналин отказывался покидать кровь, пульсируя в висках тяжелыми, гулкими ударами.

Соболев остался в клинике.

Марк, с его ледяным спокойствием садиста, лично взялся «объяснить» этому мажору правила дорожного движения и последствия наездов на Власовых.

Мировую бумажку, естественно, я подписать не позволил. Рита, сидя в кабинете врача, шипела на меня, настаивая, что ей не нужен лишний шум в прессе и проще всё замять, но я просто вырвал этот бланк у нее из-под носа и порвал пополам. Никаких «замять». Этот хрен ответит за все, или я лично прослежу, чтобы он до своего Дубая ехал на инвалидной коляске.

Мы ехали по вечерней Москве в оглушительной тишине. Рита сидела на пассажирском сиденье, отвернувшись к окну. Здоровая рука безвольно лежала на коленях, а та, что в белоснежном гипсе, покоилась на специальной перевязи.

— Мы поговорим о том, что произошло? — вдруг нарушил тишину ее тихий, чуть хрипловатый голос.

Я даже не повернул головы, продолжая сверлить взглядом габариты едущей впереди машины.

— А что произошло?

— Ты подрался?

Я издал короткий, злой смешок.

— Подраться — это если оба друг другу морды бьют, Марго. А ты, как видишь, у меня с лицом всё в порядке. Я просто немного подкорректировал его геометрию.

— Ты понял, о чем я, Воронцов.

— Не о чем тут говорить. Сорвался, ясно?

— Ясно. А чего ты вообще приперся? Я не просила.

Красный свет светофора.

Я резко ударил по тормозам. Повернулся к ней, чувствуя, как остатки самоконтроля с треском летят в пропасть.

— В том-то и дело, Марго, что ты не позвонила, — выплюнул сквозь стиснутые зубы. — Ты в первую очередь должна была позвонить мне. Своему мужу.

Рита скептически выгнула бровь.

— Фиктивному.

Я закатил глаза, с силой откидываясь на спинку сиденья и отворачиваясь к лобовому стеклу. Господи, дай мне сил не придушить ее прямо здесь.

— Марго, это мы с тобой знаем, что мы фиктивные! А другие⁈ Мне звонит мой отец, орет в трубку и сообщает, что моя жена попала под машину, а я ни сном ни духом! Я всю дорогу летел сюда и думал, что ты погибла, блять! Ты понимаешь это⁈ Я думал, что тебя больше нет!

Она вздрогнула. Ее глаза на мгновение расширились, уловив ту неприкрытую, первобытную панику в моем голосе, которую я не смог спрятать.

— Но со мной всё нормально… — уже менее уверенно, почти оправдываясь, пробормотала она. — Царапины, перелом. Жить буду.

— Ты должна была позвонить МНЕ! — я сорвался на крик, ударив ладонью по рулю. — Не отцу, не подруге, а мне! Мы, блять, семья. Для всех вокруг мы — семья. И если у тебя что-то случается, ты берешь телефон и звонишь мне. Поняла меня⁈

В салоне повисла тяжелая, звенящая тишина. Сзади кто-то посигналил — загорелся зеленый. Я машинально отпустил тормоз и нажал на газ, возвращая взгляд на дорогу.

Рита молчала несколько долгих минут. Я видел боковым зрением, как она теребит здоровой рукой край ремня безопасности.

— А кому ты вообще сообщила? — уже спокойнее, но всё еще жестко спросил я, перестраиваясь в правый ряд. — Кто скорую вызвал? Прохожие?

— Прохожие, а потом… пока ехали в клинику, я написала…

— Отцу?

Она покачала головой.

— Паше.

Я усмехнулся. Иронично, зло и донельзя горько. Ну конечно. Своему драгоценному, ранимому Паше, из-за которого она сегодня оказалась в таком состоянии, потому что была на взводе после очередной ссоры.

— Ну и где он? Что-то я не видел в холле клиники убитого горем любовника, рвущегося к твоей больничной койке.

Рита отвернулась к окну.

— Он не приехал.

Я до боли стиснул челюсти.

— И вот скажи мне, Марго. Оно того стоило? Чтобы ради такого вот дерьма подставлять себя? Зачем ты его терпишь?

Рита медленно повернула голову.

— А ты свою деревенщину?

Я до скрипа стиснул кожаную оплетку руля.

— Я ее люблю.

— Ответ аналогичный.

Меня прорвало. Я издал короткий, злой смешок.

— Какая-то больная у вас любовь, Марго! Ты попадаешь под машину, звонишь ему, а этот мудак даже не соизволил оторвать задницу от дивана и приехать в больницу к женщине, которая из-за него вышла замуж за Воронцова! Охренеть какая любовь!

Она резко дернулась ко мне, забыв про сломанную руку. Тихо зашипела от боли, прижав гипс к груди, но глаза ее полыхнули такой первобытной, отчаянной яростью, что в машине, казалось, стало нечем дышать.

— Кто бы говорил, а⁈ У вас, я смотрю, всё просто отлично! Женат на одной, спишь и говоришь о любви другой! Ты таскаешь меня по семейным ужинам, заставляешь играть перед камерами, а потом бежишь к ней, пока она выносит тебе мозги! Прям пример нормальности и здоровых отношений, Воронцов! Идеальная картинка!

Я замер, чувствуя, как слова застревают в горле.

Перед глазами появилась сцена с Тасей: летящие папки, крики, слезы, и мое собственное, разъедающее изнутри бессилие.

Рита тяжело дышала, откинувшись на подголовник.

Она отвернулась к окну, и я краем глаза заметил, как она быстро, злым жестом смахнула здоровой рукой блеснувшую на щеке слезу.

Мы оба были идиотами.

Два взрослых, сильных, умных человека, которые построили идеальную, непробиваемую броню для бизнеса и общества, но позволили себе стать абсолютными терпилами в том, что называли «любовью».

Я смотрел на дорогу, чувствуя, как злость медленно сменяется глухой, тягучей тоской.

Она была права.

Моя любовь к Тасе была не менее больной, чем ее привязанность к Паше. Мы оба защищали людей, которые ломали нас изо дня в день. И самое смешное, самое нелепое во всей этой ситуации заключалось в том, что единственным человеком, который сегодня бросил всё и примчался спасать Маргариту Власову, оказался я — ее фальшивый муж, с которым у нее не было ничего, кроме контракта на бумаге.

— Прости, — нарушил тишину минут через десять, когда мы уже въезжали на подземный паркинг нашего дома. — Я не должен был так говорить.

Рита шмыгнула носом, не поворачивая головы.

— Проехали, Воронцов. Ты тоже извини.

Я заглушил мотор. В салоне повисла тяжелая, гулкая тишина подземной парковки. Я отстегнул ремень, повернулся к ней и внимательно посмотрел на ее измученный профиль.

— Идти сама сможешь? Или понести? — спокойно спросил, возвращаясь в наш привычный, партнерский режим.

Она наконец посмотрела на меня. В ее глазах больше не было ни злости, ни вызова. Только бесконечная усталость. Губы тронула слабая, кривая усмешка.

— Если ты возьмешь меня на руки, Воронцов, боюсь, твоя деревенщина почувствует это через астральную связь и приедет убивать меня лично. А мне на сегодня травм достаточно. Сама дойду.

Я усмехнулся в ответ, качая головой. Вышел из машины, обошел капот и открыл перед ней пассажирскую дверь, осторожно помогая ей выбраться.

Больные отношения или нет, но сегодня мы оба были слишком вымотаны, чтобы продолжать этот бой.

Маргарита

Неделю назад.

Свет от экрана макбука выхватывал из полумрака спальни резкие черты лица Паши. Он полулежал на кровати, опершись спиной о подушки, и быстро печатал, полностью погрузившись в какие-то свои таблицы.

Я придвинулась ближе.

Провела кончиками пальцев по его плечу, спускаясь к груди, и легко, почти невесомо поцеловала в шею. Моя рука скользнула под его футболку, поглаживая горячую кожу.

Я так соскучилась.

За последние две недели мы виделись всего пару раз, урывками, прячась по углам, словно подростки. Мне просто хотелось немного тепла.

Но Паша даже не шелохнулся. Он лишь чуть отодвинулся, уходя из-под моей руки, и раздраженно кликнул мышкой.

Я вздохнула, убирая руку, и положила подбородок ему на плечо.

— Паш, может, оторвешься? Мы и так нечасто видимся.

Его пальцы замерли над клавиатурой. Он медленно повернул голову и посмотрел на меня сверху вниз тяжелым, холодным взглядом.

— И в этом я виноват?

Я растерянно моргнула, отстраняясь.

— А я, что ли? Это ты всё время работаешь, и у тебя времени всё нет.

Паша шумно, демонстративно выдохнул. Он с громким щелчком захлопнул крышку ноутбука и отложил его на тумбочку, всем своим видом показывая, какую невероятную жертву он сейчас приносит.

— Ты сейчас об этом хочешь поговорить? Кто виноват, а кто нет?

— Я просто хотела…

— Когда у тебя выходной, ты со своим Воронцовым. На приемах, на ужинах, перед камерами. А когда у меня работа… да, Рита, я вообще-то работаю, в отличие от некоторых… ты вдруг свободна и требуешь к себе внимания.

— А я, по-твоему, не работаю? — возмутилась, садясь на кровати и скрещивая ноги. — Напомню, у меня тоже свое бюро. У меня проекты, клиенты, сроки!

Паша усмехнулся. Это была та самая снисходительная, кривая ухмылка, от которой мне всегда становилось тошно.

— Твое бюро по сравнению с империей твоего отца — просто песчинка, Рита. И то, чем ты там занимаешься, я до сих пор считаю пустой тратой времени. Отучиться столько лет на архитектора, чтобы потом пройти какие-то курсы и стать дизайнером интерьеров, подушечки подбирать. Смех и грех.

Я впилась ногтями в ладони, чувствуя, как краска приливает к щекам. Он знал, как я гордилась своим бюро. Знал, что это было единственное, чего я добилась сама, без денег Марка. И сейчас он просто взял и растер это в грязь, чтобы возвыситься самому.

— Мне это нравится, — упрямо, сквозь зубы процедила я. — И это приносит нормальные деньги.

Паша закатил глаза. Спорить со мной он явно считал ниже своего достоинства.

Он резко откинул одеяло, встал с кровати и подошел к креслу, на котором висели его вещи. Схватил рубашку и начал быстро, дергаными движениями застегивать пуговицы.

— Ты куда?

— Не могу тут работать. Ты меня отвлекаешь своими претензиями. Поеду в офис. Там хоть мозг выносить никто не будет.

Я не верила своим ушам.

— Ты серьезно, Паш? — вскочила с кровати. Голос дрогнул от подступающих слез и злости. — Я вообще-то к тебе приехала! Я выкроила этот вечер, отменила встречи, чтобы побыть с тобой!

— Ой, не надо делать из себя великомученицу. Ты приехала, потому что тебе скучно. Потому что твой муженьок сегодня занят, и тебе не нужно играть перед ним примерную девочку.

— Мой муженек, как ты выражаешься, делает всё, чтобы твой бизнес, который ты отписал жене, вообще существовал! — выкрикнула, не в силах больше сдерживаться. Меня несло. Вся эта накопившаяся усталость, постоянный страх, стресс — всё это прорвало плотину. — Я вышла за него замуж, чтобы мой отец не стер тебя в порошок! Я терплю этот ад каждый день ради тебя!

— Я тебя не просил! — заорал он в ответ, делая шаг ко мне. — Ты сама всё это затеяла! Тебе просто нравится крутиться в этих кругах, нравится быть Воронцовой!

— Да пошел ты! Знаешь, что самое смешное? То, что мой фиктивный муж относится ко мне и к моей работе с большим уважением, чем ты! Артур хотя бы слушает меня! Он не обесценивает то, что я делаю, и уж точно не сбегает из дома, как обиженный мальчик, когда я пытаюсь с ним поговорить!

Лицо Паши вдруг побелело. Глаза сузились в две узкие, злые щели.

Я вскинула подбородок, готовая выдать еще одну порцию правды, но не успела.

Хлесткий, оглушительный звук удара разрезал тишину спальни.

Моя голова резко дернулась в сторону. Щеку обожгло так, словно к ней приложили раскаленный утюг. Я пошатнулась, не удержав равновесие, и тяжело осела на край кровати.

В комнате повисла звенящая, мертвая тишина.

Я сидела, прижимая дрожащую ладонь к горящей щеке, и смотрела в пол, не в силах осознать то, что только что произошло.

Мой мозг просто отказывался обрабатывать этот факт.

Он меня ударил.

Паша.

Мужчина, которого я любила, ради которого пожертвовала собственной свободой.

Ударил меня по лицу.

Я медленно подняла на него глаза.

Паша стоял надо мной. Он тяжело дышал, его грудная клетка быстро вздымалась. На секунду в его глазах мелькнул испуг, но он тут же исчез, сменившись холодным, жестоким упрямством.

— Никогда, — процедил он сквозь стиснутые зубы, указывая на меня пальцем. — Никогда больше не смей сравнивать меня с этим ублюдком. Ты сама меня довела. Ты знала, что я на взводе из-за работы.

Он развернулся, подхватил со стола ключи от машины и вышел из спальни.

Через мгновение хлопнула входная дверь.

Я осталась сидеть на разобранной постели, в абсолютном одиночестве. Щека пульсировала болью, но это было ничто по сравнению с тем, как трещало и рассыпалось на куски всё то, во что я верила.

Я не плакала. Слез почему-то не было. Было только ощущение какой-то липкой, непроглядной пустоты и тошноты, подкатывающей к горлу.

Я сама его довела?

Я виновата?

Вообще не помню, как оделась и вышла из его квартиры.

Память просто стерла этот кусок, оставив лишь ватный, звенящий шум в ушах.

Как дошла до машины, как завела мотор, как ехала по ночной Москве — всё это слилось в одно размытое пятно из неоновых вывесок и красных стоп-сигналов.

Очнулась только тогда, когда металлическая дверь нашего с Артуром пентхауса тяжело щелкнула за моей спиной, отрезая меня от внешнего мира.

В прихожей было темно, но из кухни падал свет.

Я прислонилась спиной к прохладной двери, судорожно втягивая воздух.

— Марго?

Голос Артура прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула. Послышались шаги, и он вышел из кухни в коридор. На нем были простые домашние спортивки и серая футболка.

— Ты чего так рано? — он нахмурился. — Говорила же, что только утром приедешь.

Я смотрела на него, на его спокойное, чуть уставшее лицо, и чувствовала, как горло перехватывает спазмом.

Слова просто исчезли.

Их не было.

Я открыла рот, но вместо звука вырвался только жалкий, прерывистый выдох.

— Марго?

Я инстинктивно опустила голову, пряча лицо за растрепавшимися волосами, чтобы он не увидел. Только не он.

— Я… я это… Спать пойду. Устала.

Отлепилась от двери и быстро, почти бегом, направилась в сторону своей спальни, глядя в пол.

— Марго, стой.

Не успела.

Артур возник передо мной как из-под земли, преграждая путь. Я попыталась обогнуть его, но он не позволил. Его большие, теплые ладони легли мне на лицо, мягко, но непреклонно заставляя поднять голову и посмотреть на него.

От него почему-то пахло укропом.

— Что случилось?

Мои губы задрожали.

— Ничего. А ты… ты почему дома? — я попыталась убрать его руки, попыталась отшутиться, перевести тему, но пальцы не слушались.

Он смотрел мне в глаза. Долго. Тяжело.

— Таська к родителям уехала на выходные, — так же тихо ответил он, не убирая рук с моего лица. Его большие пальцы осторожно, едва касаясь, гладили щеки.

Я зажмурилась, чувствуя, как внутри всё начинает ломаться. Я не хотела, чтобы он меня отпускал. Господи, как же я не хотела, чтобы он убирал эти теплые, надежные руки.

— Что он сделал?

— Ничего… — прошептала и мой голос дрогнул, сорвавшись на всхлип.

Артур шумно, сквозь стиснутые зубы втянул воздух. Он сделал шаг вперед, вплотную ко мне, и прижался своим лбом к моему.

— Что. Он. Сделал?

Меня начало трясти. Крупно, жалко, неконтролируемо. Я стояла, вцепившись пальцами в его футболку на животе, и не могла остановить эту дрожь.

Меня никто и никогда не бил.

Мой отец был тираном, он ломал психику, он уничтожал морально, он мог орать так, что звенели стекла, но он никогда не поднимал на меня руку. Мать тем более.

А мужик, ради которого я пошла против собственной семьи, просто взял и ударил меня по лицу, потому что я задела его уязвленное эго.

— Просто устала… — вырвалось у меня вместе со слезами, которые я больше не могла сдерживать.

Артур не стал задавать больше вопросов.

Он просто обхватил меня руками, крепко, почти до хруста в ребрах, и прижал к своей широкой груди. Зарылся лицом в мои волосы.

— Да почему же ты молчишь, глупая? — выдохнул он мне в макушку. В его голосе была такая глухая, разъедающая ярость, смешанная с нежностью, что меня прорвало окончательно.

Я обняла его в ответ, уткнувшись носом в его шею, вдыхая этот запах геля для душа и дурацкого укропа, и разрыдалась.

Я плакала от обиды, от боли, от осознания собственной слепоты. А в голове билась только одна мысль: «Отпусти меня. Пожалуйста, отпусти, иначе я сейчас просто рассыплюсь на куски» . Но я держалась за него так, словно он был единственным, что еще удерживало меня на ногах в этом гребаном мире.

Господи, как же я устала. Быть сильной. Быть удобной.

Мы простояли так несколько долгих минут. Артур просто гладил меня по спине, крепко прижимая к себе, пока моя дрожь не начала утихать.

Наконец он чуть отстранился.

— Ты ела? ытовым, тихим тоном.

Я растерянно моргнула и отрицательно помотала головой.

— Я курицу с картошкой запек. И салат сделал, — Артур чуть склонил голову набок, не сводя с меня потеплевшего взгляда. — Будешь?

Кивнула, шмыгнув носом.

Смотрела в его глаза — темные, спокойные, бесконечно понимающие. И в груди вдруг стало так тесно, что не вздохнуть.

Ну почему?

Почему Паша не может быть таким?

Почему одним достается всё: забота, понимание, защита, а мне — пощечины и обвинения в том, что я сама во всем виновата?

Почему я выгрызаю для Паши безопасность, а в итоге стою разбитая в коридоре, и собирает меня по кускам чужой парень?

Я смотрела на Артура, на его губы, которые только что спрашивали меня о какой-то картошке, и вдруг поняла, что больше не хочу думать. Ни о контрактах, ни о правилах, ни о Паше.

Не понимаю, как это произошло.

Мозг просто отключился.

Я подалась вперед, встала на мысочки и впилась в его губы своими.

Это был отчаянный, солоноватый от моих слез поцелуй. Поцелуй человека, который просто хочет зацепиться за что-то живое и теплое.

Я ждала, что он отстранится. Что мягко оттолкнет меня, напомнив про границы.

Но Артур замер.

А затем его руки, всё еще лежавшие на моих плечах, скользнули на мою талию, властно прижимая меня к себе вплотную.

Он чуть наклонил голову и ответил.

Артур

Мы зашли в квартиру в абсолютной, выматывающей тишине.

Марго, даже не взглянув на меня, молча стянула здоровой рукой кроссовки, бросила на пуфик ключи и, чуть приволакивая ногу из-за ушибленного колена, ушла в свою спальню.

Дверь за ней негромко, но плотно закрылась.

Я остался стоять в прихожей, привалившись спиной к стене и чувствуя, как адреналин окончательно покидает кровь, оставляя после себя лишь свинцовую тяжесть во всем теле.

Этот день выжал меня досуха.

Достал телефон и набрал номер Таси. Нужно было успокоить ее, пока она сама не накрутила себя до очередной истерики.

— Артур! — она сняла трубку после первого же гудка. — Ну что там? Я места себе не нахожу!

— Всё нормально, малыш, — устало выдохнул, массируя переносицу. — Жить будет. Голову немного разбила, ссадины и руку сломала. Мы уже дома.

Я морально приготовился к расспросам, к подозрениям, к очередному скандалу на тему того, что я буду с ней нянчиться, но…

— Господи, какой кошмар, — искренне, с испугом выдохнула Тася. — Бедная… Это же так больно. Артур, ты передай ей, чтобы поправлялась скорее. А ты сам как? Ты же уставший совсем. Тебе отдохнуть надо.

Я даже отнял телефон от уха и посмотрел на экран, проверяя, точно ли я разговариваю с Тасей.

— Я в норме. Высплюсь и буду в порядке.

— Хорошо, любимый. Не буду вас дергать, отдыхайте. Целую тебя.

Она отключилась.

Я медленно опустил телефон, чувствуя странную смесь облегчения и какого-то глухого непонимания. Могла ведь, когда хотела. Могла быть понимающей, могла не выносить мозг. Почему мы не могли общаться так всегда?

И как только я заблокировал экран, из-за закрытой двери спальни Марго раздалось приглушенное, но очень отчетливое ругательство. Затем еще одно. А потом послышался звук удара чего-то пластикового о стену.

Я отлип от стены и направился по коридору.

— Что у тебя там?

— Сучья пуговица расстегиваться не хочет! — донесся до меня полный отчаяния и злости голос жены.

Я остановился, сдерживая тяжелый вздох. Подошел к двери вплотную.

— Зайду?

— Давай.

Я нажал на ручку и толкнул дверь.

Марго стояла посреди комнаты.

Здоровой левой рукой она остервенело, до побелевших костяшек, дергала металлическую пуговицу на поясе своих изодранных джинсов.марлевой повязки на виске.

— Помочь?

Она бросила на меня злой, загнанный взгляд, тяжело дыша.

— Ну раз зашел, так помоги.

Подошел к ней вплотную.

Я без труда подцепил упрямую петлю и расстегнул пуговицу, заодно потянув вниз бегунок молнии.

— Сама снимешь?

— Так и скажи, что хочешь мое белье увидеть.

— Чего я там не видел?

И тут же прикусил язык.

Повисла пауза.

Марго медленно, очень выразительно выгнула бровь. Больничная слабость моментально испарилась, уступив место хищному прищуру.

— Так и знала, что ты извращенец и смотришь, пока я сплю.

— Марго?

— Что? — она невинно хлопнула ресницами. — Стягивай давай.

Она развернулась и, морщась от боли в ушибленном колене, неловко опустилась на край кровати. Затем откинулась назад и вытянула ноги.

Я мысленно выругался, но деваться было некуда. Опустился перед ней на корточки, ухватился за плотную джинсовую ткань на ее бедрах и потянул вниз.

Стягивать узкие джинсы с человека — та еще задача, особенно если стараться не задеть свежие ссадины.

Под рваной тканью на коленях кожа была багровой, содранной почти до мяса. Я действовал максимально осторожно, стягивая штанины к щиколоткам, стараясь смотреть исключительно на ткань, а не на кружевную кромку ее черных трусиков, которые открылись моему взору.

Наконец, я стянул джинсы с ее ступней и отбросил их в сторону.

Поднялся на ноги, собираясь пожелать ей спокойной ночи и сбежать в свою комнату, чтобы налить себе двойного виски, но ее голос снова пригвоздил меня к месту.

— Раз уж ты такой заботливый сегодня МУЖ, — она выделила это слово с особым сарказмом, — поможешь принять душ, чтобы я гипс не намочила?

Я замер. Медленно перевел взгляд на ее лицо.

— Чего?

— Артур, — она кивнула на тяжелый белый панцирь, сковавший ее руку от локтя до кисти. — Я не смогу сама. А помыться хочу. От меня несет больницей, асфальтом и каким-то бомжом. Я так не усну.

— Нет.

— Артур?

— Марго, нет. Имей совесть. Я мужик, в конце концов.

Мы с ней балансировали на слишком тонком льду.

После того поцелуя в коридоре (о котором мы оба благополучно делали вид, что его не было), лезть с ней в душ было сродни самоубийству.

Она приподнялась на локте, глядя на меня со смесью вызова и какой-то отчаянной усталости.

— Обещаю на стояк не смотреть.

Я стиснул зубы.

— Сука.

Уголок ее губ удовлетворенно дрогнул.

— Кобель.

Мы сверлили друг друга взглядами еще секунд десять. Я понимал, что она не отступит, а она понимала, что я не смогу оставить ее грязной и измученной спать в таком состоянии.

— Жди здесь, — прорычал, разворачиваясь и выходя из спальни.

Через пару минут я вернулся с рулоном пищевой пленки, широким скотчем и пакетом.

— Иди в ванную.

Пока она, морщась и опираясь здоровой рукой о стену, дошла до просторной ванной комнаты, я успел стянуть с себя футболку. Оставшись в одних штанах, я включил воду в душевой кабине, настраивая температуру.

— Я всё, — тихо донеслось сзади.

Я глубоко, медленно вдохнул влажный, теплый воздух, мысленно приказывая своему телу вести себя прилично, и обернулся.

Она стояла посреди ванной, абсолютно голая.

Бледная кожа, темные синяки, расцветающие на бедрах и ребрах, и этот нелепый белый гипс. Она пыталась выглядеть уверенной, дерзкой Власовой, но я видел, как мелко подрагивают ее плечи от озноба и смущения.

Одно дело дерзить на словах, другое — стоять обнаженной перед мужиком, который не является твоим любовником.

Я подошел к ней, не опуская взгляда ниже ее ключиц.

— Давай руку.

Аккуратно обмотал тяжелый панцирь гипса пищевой пленкой, слой за слоем, затем надел сверху плотный пакет и закрепил всё это широким скотчем у самого локтя. Старался действовать быстро и сугубо функционально, но мои пальцы то и дело касались ее горячей влажной кожи, и каждое такое касание отдавалось внутри коротким разрядом.

— Заходи, — кивнул на просторную кабину, сняв ручную лейку с крепления.

Марго инстинктивно повернулась ко мне спиной. Так было проще. Обоим. Но именно сейчас, стоя позади нее в этом тесном, заполненном густым паром пространстве, я вдруг понял, насколько хреновой была моя идея поиграть в благородство.

Она была потрясающе красивой. Даже сейчас, с этими уродливыми багровыми синяками на боках и ребрах.

Идеальный изгиб позвоночника, тонкая талия, плавная линия бедер. Вода блестящими ручейками скользила по ее бархатистой коже, и я поймал себя на том, что просто залип.

Пялюсь на собственную фиктивную жену, забыв, как дышать.

Взял с полки мягкую губку, щедро плеснул на нее гель для душа и быстро взбил густую пену.

Моя свободная рука легла на ее мокрое плечо, фиксируя, а вторая, с губкой, мягко заскользила по лопаткам. Рита судорожно выдохнула, когда пена коснулась кожи. Я двигался плавно, осторожно обходя ссадины. Поясница. Линия позвоночника. Плечи.

Я сам не отдавал себе отчета в том, как мои движения из сугубо бытовых начали превращаться во что-то совершенно иное.

Медленнее. Мягче. Чувственнее.

Я переложил губку в левую руку. Правой осторожно, но уверенно обхватил ее за талию, притягивая чуть ближе к себе, чтобы было удобнее тянуться.

Моя грудь почти касалась ее спины.

Я провел намыленной губкой по ее плоскому животу, мягко поднимаясь выше.

Ключицы. Шея.

Пена скользила по ее упругой груди, и я очищал ее кожу круговыми, невесомыми движениями. Мои костяшки вскользь задевали затвердевшие от перепада температур соски, и от этого нечаянного, дразнящего контакта пульс в моих висках забился тяжелыми, гулкими ударами.

Рита прерывисто, дрожаще вздохнула, и вдруг бессильно запрокинула голову назад, прямо мне на плечо. Ее мокрые волосы коснулись моей шеи, открывая беззащитную линию горла.

Сука, да что ж ты со мной делаешь?

Губка скользнула ниже.

От солнечного сплетения — к пупку. Медленно. Непозволительно, преступно медленно.

Каждая мышца в моем теле была натянута до предела, словно корабельный канат перед разрывом. Мокрая ткань штанов липла к бедрам, и я физически чувствовал, как сильно, до боли, меня накрывает возбуждением от одного только вида ее запрокинутой головы и тяжелого, сбившегося дыхания.

Здравый смысл на задворках сознания забил тревогу, приказывая немедленно остановиться, убрать руки, выключить воду и выйти. Но вместо этого губка двинулась еще ниже. По гладкому, напряженному животу. Вниз. И прямо между ее раздвинутых бедер.

Марго судорожно, рвано ахнула.

Звук этого влажного, беззащитного вдоха ударил мне по нервам так сильно, что я на секунду протрезвел.

Твою мать.

Сглотнул вставший в горле ком и попытался отстраниться, потянув руку с намыленной губкой вверх, собираясь вернуться к ее животу. К безопасной зоне.

Но Марго не дала.

Ее влажная ладонь вдруг жестко перехватила мое запястье. Она остановила мое движение вверх и с силой, в которой не было ни капли сомнения, направила мою руку обратно. Вниз. Туда, где уже пульсировал жар, не имеющий ничего общего с температурой воды в душе.

Я замер, глядя на ее профиль сквозь пелену пара.

Она чуть повернула голову. Из-под мокрых ресниц на меня смотрели темные, затуманенные, абсолютно сумасшедшие глаза. В них не было ни сарказма, ни защиты — только оголенная, отчаянная потребность почувствовать что-то кроме боли и унижения этого дня.

— Блять, Марго…

Губка со шлепком упала на поддон кабины.

Мои пальцы, свободные от мыльной пены, безошибочно нашли ее влажный, горячий центр. Марго тихо застонала, выгибаясь дугой, и ее спина плотно, всей поверхностью вжалась в мою грудь.

Я забыл, как дышать.

Забыл про отца, про Тасю, про Пашу, про все гребаные контракты в мире.

Осталась только эта женщина в моих руках, которая доверяла мне сейчас настолько, что позволяла делать с собой всё что угодно.

Я начал двигаться.

Сначала медленно, дразняще, круговыми движениями, изучая то, как она отзывается на каждое прикосновение.

Скользнул двумя пальцами внутрь. Глубоко. Сразу же чувствуя, как она узко, жадно сжимается вокруг них.

Я двигался уверенно, жестко, подстраиваясь под ее рваный ритм, под то, как она сама подавалась назад, насаживаясь на мои пальцы. Моя вторая рука намертво вцепилась в ее талию, удерживая на месте, прижимая к моему каменному, пульсирующему стояку, который сейчас казался настоящей пыткой.

Она была такой горячей. Такой невероятно отзывчивой. Вся ее дневная броня слетела, оставив лишь чистую, первобытную страсть.

Она вскрикнула. Звонко, отчаянно, перекрывая шум воды. Ее тело натянулось, как струна.

Я почувствовал горячие, судорожные пульсации ее оргазма. Она дрожала в моих руках, тяжело, прерывисто дыша, запрокинув голову и полностью отдаваясь этой ослепительной вспышке.

Марго медленно повернула ко мне голову.

Вода струилась по ее лицу, смывая последние следы беззащитности. В ее потемневших глазах больше не было той отчаянной, безумной пелены — только лукавая, почти трезвая усмешка.

Она чуть приподнялась на мысочках и, совершенно неожиданно, коротко поцеловала меня прямо в кончик носа.

— Ты лучший фиктивный муж на свете.

А в следующую секунду она отстранилась.

— Всё. Спасибо за помощь, Воронцов. Дальше я сама.

Я замер, глядя на нее сквозь пар.

Мой пульс всё еще стучал в висках, легкие тяжело качали воздух, а в паху была такая каменная, пульсирующая тяжесть, что хотелось взвыть. Я стоял перед ней с болезненным стояком, ошарашенный тем, как быстро и виртуозно она захлопнула эту дверь.

Она просто взяла то, что ей было нужно для разрядки.

Усмехнулся.

Горько, недоверчиво.

Опустил голову, глядя на мыльную пену под ногами, и покачал головой, не веря в происходящее.

— Ты чертова манипуляторша, Марго.

— Ты забыл, чья я дочь? Выйди, Артур.

Стиснул зубы так, что скрипнула эмаль.

— Иногда я тебя, Марго, ненавижу.

— Не ты один.

Я вышел из кабины.

Меня трясло от дикого, неконтролируемого коктейля из незавершенного возбуждения, злости и обиды. Быстро, резкими движениями я вытерся полотенцем, натянул чистые джинсы и первую попавшуюся свежую футболку. Схватил ключи с консоли в прихожей и вылетел из квартиры, громко хлопнув дверью.

До Таси я долетел, кажется, нарушив все мыслимые скоростные режимы ночной Москвы. Мой мозг требовал якоря. Требовал доказательств того, что моя жизнь всё еще находится под моим контролем, а не в руках этой циничной стервы.

Я открыл дверь Тасиной квартиры своими ключами. В спальне было темно, она уже спала.

Сбросил одежду на ходу, откинул одеяло и навалился на нее, жадно впиваясь в ее губы. Мне нужно было взять то, что было сейчас жизненно необходимо. Сбросить этот удушающий, раскаленный спазм.

Тася сонно ахнула, просыпаясь, но тут же податливо обняла меня за шею, отвечая на поцелуй.

Она стонала подо мной, нежная, мягкая, покорная. А я двигался жестко, животно, до звона в ушах уговаривая самого себя.

Я люблю Тасю. Она — моя женщина. Моя тихая гавань.

А Марго… Марго просто мной манипулирует.

Она играет.

Она — истинная дочь Соболева, хладнокровная, расчетливая дрянь, для которой вся эта ситуация в ванной была лишь физиологическим способом сбросить стресс после аварии.

И ничего больше.

Ничего, блять, больше.

Маргарита

Мое бюро было единственным местом в Москве, где я чувствовала себя абсолютно, стопроцентно в безопасности.

Это была моя крепость. Никакого пафосного красного дерева, как у Артура, и никакой давящей, тяжелой роскоши, как в кабинете моего отца.

Огромные панорамные окна, много света, открытый бетон, стекло и живая зелень. Я строила этот бизнес с нуля, выгрызая каждого клиента, доказывая, что Власова — это не просто дочка Соболева с кошельком, а самостоятельная единица.

Я обожала здесь всё: от запаха свежесваренного кофе в зоне ресепшена до бесконечных рулонов с чертежами.

— Нет, Макс, если мы положим этот черный мрамор в гостевой санузел, заказчик решит, что мы строим ему мавзолей, а не квартиру на Патриках, — я рассмеялась, глядя на визуализацию на мониторе своего ведущего архитектора.

Макс, потирая небритый подбородок, усмехнулся.

— Да он сам просил «чтоб дорого-богато и с характером»!

— У него характер золотистого ретривера, Макс. Убирай черный, давай теплый оникс. Иначе его жена нас с тобой этим мрамором и придавит.

Макс кивнул, быстро щелкая мышкой, а я отпила остывший латте, опираясь бедром о его рабочий стол.

Настроение было на удивление паршивым, но я виртуозно держала лицо.

Рука в гипсе ныла, а в голове до сих пор, словно заезженная пластинка, крутились флэшбеки из душевой с Воронцовым.

Я старательно запихивала эти воспоминания в самый дальний угол подсознания. Это был просто стресс. Авария, боль, адреналин. Физиологический сброс напряжения. Артур просто оказался рядом. Ничего больше.

Стук в стеклянную дверь прервал мои мысли. В кабинет заглянула Кира, мой бессменный секретарь.

— Маргарита Марковна, извините, что отвлекаю. Там к вам пришли из бюро Соболева.

Улыбка моментально сползла с моего лица.

Я выпрямилась.

— Отец?

— Нет, — Кира замялась, опуская глаза на свой планшет. — Павел приехал. Говорит, что это очень срочно.

У меня внутри всё скрутилось в тугой, ледяной узел. Желудок ухнул куда-то в район колен.

Неделя.

Мы не общались ровно неделю, с того самого момента, когда хлесткий звук пощечины разорвал тишину его спальни.

Я не брала трубки, игнорировала его сообщения. Единственный раз, когда я сорвалась — это в машине скорой помощи.

В состоянии первобытного шока, с кровью на лице и дикой болью в руке, я написала ему.

Видела две синие галочки. Он прочитал это сообщение.

И ничего не ответил. Не приехал. Не перезвонил. Позже, уже в машине Артура, я сгорая от стыда и унижения удалила это сообщение для нас обоих. А теперь он стоял в моей приемной.

— Макс, оставь нас, пожалуйста.

Архитектор мгновенно уловил смену атмосферы, подхватил свой ноут и бесшумно испарился из кабинета.

— Пусть зайдет, Кира.

Секретарь кивнула и скрылась.

Через секунду дверь снова открылась.

Паша переступил порог моего кабинета, и я едва сдержала изумленный вздох. Он выглядел ужасно. Обычно с иголочки одетый, ухоженный мужчина сейчас напоминал собственную тень.

Недельная щетина, ввалившиеся глаза с темными кругами, помятая рубашка под расстегнутым пальто. Он выглядел таким измученным, словно не спал всё это время.

Мы остались вдвоем.

— Как ты?

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на пластыре у виска, и опустился ниже.

Я скрестила руки на груди — точнее, попыталась, учитывая обстоятельства, — и вздернула подбородок.

— Нормально.

— Марк сказал… у тебя перелом.

Я молча подняла правую руку, демонстрируя тяжелый белый гипс, зафиксированный на перевязи.

— Как видишь.

Паша судорожно выдохнул.

Он провел рукой по своим волосам, и в этом жесте было столько отчаяния, что моя выстроенная за неделю броня дала микроскопическую трещину.

— Рит, я это… извиниться хотел. Я… — он запнулся, глядя мне в глаза с такой мучительной тоской, что у меня перехватило дыхание. — Марк с ума сходит. Гоняет всех в компании, лютует, просто уничтожает за каждую ошибку. Я сутками не сплю, я просто не вывожу это давление. Сорвался. Прости меня.

Я недоверчиво усмехнулась. Боль от того воспоминания снова обожгла щеку.

— Простить? Паш, ты ударил меня.

— Я идиот. Я конченный урод, но я клянусь тебе, я не хотел! Сорвался на эмоциях, а ты просто под руку подвернулась.

«Под руку подвернулась».

Мой мозг на секунду зажег красную лампочку: Он перекладывает вину. Он оправдывает насилие моим отцом и тем, что ты была рядом.

Но вид сломленного, уничтоженного мужчины, ради которого я терпела фиктивный брак, глушил голос рассудка.

Он страдал.

Из-за меня.

Из-за моего отца.

Паша стоял, смотрел на меня, а затем вдруг его колени дрогнули.

Прямо посреди моего кабинета он тяжело опустился на колени.

У меня округлились глаза.

Паника холодной волной окатила спину.

Я никогда не видела его таким. Это было жалко, неправильно, отчаянно.

— Ты что делаешь⁈ — бросилась к нему, забыв про статус, обиду и сломанную руку. — Встань, Паш! Прекрати!

Я наклонилась, пытаясь здоровой левой рукой ухватить его за плечо и потянуть наверх, но он неожиданно крепко обхватил меня за ноги, утыкаясь лицом в мои бедра.

— Прости, Рит. Я не могу без тебя. Люблю больше жизни, прости меня. Я подохну без тебя в этом аду.

Меня накрыло.

Весь этот гнев, который я лелеяла неделю, вся эта обида за прочитанное сообщение из скорой — всё это начало растворяться в моей собственной, больной потребности спасать его. Спасать нас.

— Паш, встань. Пожалуйста, — мой голос дрогнул, слезы предательски защипали глаза.

— Рита? — он поднял голову.

— Ладно. Ладно. Встань только. Не надо так.

Его лицо мгновенно преобразилось. Скорбь и отчаяние испарились, уступив место какой-то жадной, облегченной улыбке. Он резко поднялся на ноги.

Его руки трепетно, бережно обхватили мое лицо. Большие пальцы скользнули по моим скулам.

В голове на долю секунды вспыхнуло другое воспоминание: как меня так же держал за лицо Артур в темном коридоре пентхауса. Тепло, уверенно, защищая. Я моргнула, отгоняя это наваждение. Артур — это сделка. Паша — это моя реальная жизнь.

Он наклонился и поцеловал меня. Сначала осторожно, а потом всё смелее, жадно сминая мои губы, словно доказывая свои права.

— Я люблю тебя. Больше никогда в жизни, слышишь? Никогда.

Я закрыла глаза, заставляя себя поверить ему. Опустила здоровую руку ему на плечо, прижимаясь к его груди.

— Да, — тихо ответила и обняла его.

Мы покинули бюро через час.

Я отменила все оставшиеся на день встречи, перепоручила текущие вопросы Максу и просто сбежала.

Мне отчаянно хотелось спрятаться от всего мира в этом внезапно вернувшемся ко мне ощущении правильности и любви.

В комнате царил мягкий полумрак, горел только торшер в углу. Я лежала, удобно устроившись головой на груди Паши, а он обнимал меня, нежно, почти невесомо перебирая мои волосы.

— Посмотри сюда, — тихо произнес он, целуя меня в макушку.

Паша потянулся свободной рукой к прикроватной тумбочке и взял свой планшет. Он разблокировал экран и чуть повернул его так, чтобы мне было удобно смотреть.

Я приподнялась, стараясь не тревожить сломанную руку в гипсе, и посмотрела на светящийся дисплей.

На экране был открыт детальный 3D-макет загородного дома. Огромные панорамные окна, строгие, но изящные линии фасада в стиле минимализм, плоская эксплуатируемая кровля и просторная терраса, спускающаяся к небольшой зоне отдыха.

— Что это?

Проект был объективно очень стильным, без лишней вычурности, которую так любили заказчики с Рублевки.

— Это наш будущий дом, Рит. Я попросил ребят набросать концепт. Участок уже присмотрел, направление Новая Рига, недалеко от леса. Как только ты разведешься с Воронцовым, и мы сможем перестать прятаться… я хочу, чтобы мы жили здесь.

Он пролистал несколько картинок, показывая планировку первого этажа.

— Смотри, здесь огромная гостиная со вторым светом, как ты любишь. А вот тут, — он указал пальцем на просторное, светлое помещение с отдельным выходом на террасу, — я специально попросил заложить твою личную студию. Чтобы ты могла работать над проектами дома, когда захочешь. Ты же у меня самый талантливый дизайнер в Москве, твоему бюро нужно будет расширяться.

У меня перехватило дыхание.

Еще неделю назад он смешивал мою работу с грязью, называя ее «подбором подушечек», а сейчас… Сейчас он смотрел на меня с таким восхищением, словно я была главным смыслом его жизни. Он думал о моем комфорте. Он планировал для меня кабинет.

— Паш… Он потрясающий. Правда. Но тут фасад нужно будет немного доработать, добавить деревянных панелей для уюта, иначе смотрится слишком холодно. И зону кухни я бы объединила с гостиной, чтобы пространство «дышало».

— Всё, что захочешь, родная, — он отложил планшет, осторожно обхватил меня за плечи и притянул обратно к себе, укрывая одеялом. — Внутри вообще всё будешь делать только ты. Я даже лезть не стану. Ты выберешь каждую мелочь: от цвета стен до подушечек на диван. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы это был наш настоящий дом, где мы будем только вдвоем.

Он наклонился и нежно поцеловал меня в висок. Затем его губы мягко коснулись моей щеки.

— Я так виноват перед тобой, моя хорошая. Как я мог так сорваться… Клянусь, я всё исправлю. Сделаю всё, чтобы ты больше никогда не плакала. У нас будет этот дом. Будет собака, как ты хотела. Дети. Мы будем просыпаться вместе каждый день, и тебе больше не придется играть чужую жену.

Я слушала его бархатный, убаюкивающий шепот, чувствовала его горячие поцелуи на своей коже, и вся моя дневная броня окончательно осыпалась.

Это был мой Паша.

Тот самый Паша, ради которого я терпела диктатуру отца и фальшивый брак с Артуром.

Внимательный, любящий, мечтающий о нашем общем будущем. Вся та грязь, ругань и боль последних недель казались сейчас просто страшным сном, временным помутнением из-за стресса.

Я здоровой рукой обняла его за шею, прижимаясь всем телом к его груди.

— Я тоже этого хочу, Паш. Очень хочу. Нам просто нужно немного потерпеть. Я всё доделаю. Доведу сделку до конца, и мы будем свободны.

Артур

Люди — как вода. Принимают форму сосуда, в который их налили. Брось офисного клерка в джунгли, и через месяц он либо научится точить копье из бамбука и жрать личинок, либо его сожрут самого. А запихни дикаря из этих джунглей в опенспейс, и он, может, и не сразу поймет, зачем нужен кулер, но очень быстро просечет, кто тут вожак стаи и у кого можно отжать самый мягкий стул.

Мы все — набор масок. Ролей, которые мы отыгрываем в зависимости от обстоятельств, людей вокруг и, конечно же, личной выгоды.

Я — заботливый сын перед матерью. Безжалостный босс в своем кабинете. Терпеливый рыцарь для Таси. Идеальный муж для всех остальных.

И только с Марго я мог быть просто Артуром. Уставшим, циничным мужиком, которому до тошноты надоел этот маскарад.

Последние три месяца были на удивление спокойными. Почти идеальными. Тот сумасшедший вечер в душевой мы оба благополучно «забыли». Перешагнули, как неприятный, но незначительный инцидент на производстве, и вернулись в привычный режим деловых партнеров. Больше мы ту черту не переходили. У нее, судя по всему, наконец-то всё наладилось с ее страдальцем Пашей. По крайней мере, я больше не заставал ее рыдающей на полу в ванной. А у меня с Тасей и подавно наступил штиль. После того памятного скандала в клинике брата, она словно поняла, что перегнула палку. Стала мягче, терпимее, снова превратилась в ту самую «тихую гавань», ради которой я и затеял всю эту канитель.

Идеальная картинка.

Стабильность.

А потом Марго улетела.

Официальная версия для прессы, которую состряпал ее папаша: Маргарита Власова сопровождает отца в деловой поездке, курируя новый архитектурный проект где-то в Швейцарии. Воссоединение строительных империй, бла-бла-бла.

На деле же всё было куда прозаичнее и страшнее.

Ее мать, Анжелика, совсем сдала.

Рак, который она вроде бы победила пару лет назад, вернулся с новой силой и жрал ее изнутри с какой-то остервенелой скоростью. Они улетели в лучшую швейцарскую клинику на экстренную операцию.

Три месяца я ее не видел. Целых, блядь, три месяца.

Мы созванивались раз в пару дней, переписывались в мессенджере. Никакой ванили. Просто короткие, деловые отчеты, приправленные нашим фирменным сарказмом.

«Как ты, напарник?»

«Держусь. Мать в реанимации. Сама как на иголках. Ты там не расслабляйся, на ужин к твоим в пятницу я мысленно с тобой».

«Принято. Держись, жена. Если что — звони».

Но она не звонила. Я не лез. У нас договор. Но каждую ночь, засыпая рядом с теплой, пахнущей ванилью Тасей, я ловил себя на мысли, что мне не хватает этого острого, ядовитого запаха ее парфюма в коридоре нашего пентхауса.

А сегодня она прилетает.

И я, как образцово-показательный, любящий муж, разумеется, еду ее встречать.

Марк с Анжеликой остался там, в клинике. Прогнозы были дерьмовые, и сколько ей осталось — не знал никто. Но спектакль должен продолжаться.

Мой отец, этот старый интриган, как всегда, подсуетился. Через своих людей он слил информацию о рейсе и времени прибытия «молодой четы Воронцовых-Власовых» нужным репортерам. Запечатлеть трогательное воссоединение после долгой разлуки. Чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в нашем идеальном браке. Мы же, по легенде, так скучали друг по другу.

И вот я стою в VIP-зале Шереметьево, сжимаю в руках идиотский букет каких-то навороченных роз, которые мне всучила помощница отца, и изображаю на лице нетерпеливое ожидание. Вокруг суетятся люди, щелкают вспышки — папарацци уже наготове.

Я вижу ее издалека, как только она появляется в проеме выхода из зоны прилета.

И меня будто бьют под дых.

В первую секунду я даже не узнаю ее. Вместо привычной, резкой, полной энергии хищницы на меня движется какая-то тень. Чужая, незнакомая.

Первое, что бросается в глаза — она идет рядом с Пашей. Этот ее вечный страдалец толкает перед собой тележку с ее чемоданами и что-то говорит, участливо заглядывая ей в лицо. Но мне плевать на него. Я смотрю только на нее.

На ней черные, свободные джинсы и какой-то безразмерный свитер, который висит на ней, как на вешалке.

Волосы, обычно уложенные в идеальный творческий беспорядок, просто стянуты в хвост на затылке. А лицо… Господи. Огромные, темные очки скрывают пол-лица, но даже они не могут спрятать того, что щеки ввалились, а острые, аристократичные скулы, которыми я когда-то в шутку предлагал резать сыр, теперь торчат так, будто обтянуты пергаментом. Она похудела. Нет, не так. Она иссохла.

Три месяца. Она что, вообще там не ела?

Кровь гулко стучит в висках. Букет в моих руках кажется вдруг неподъемным. Я чувствую, как по венам вместо крови начинает разливаться горячая, вязкая ярость. Не на Пашу. Не на репортеров. На нее. За то, что позволила себе превратиться в это. На себя, за то, что я, ее гребаный напарник, не видел этого по ту сторону экрана телефона. Наши «милые сообщения» были ложью. Ей было хреново. По-настоящему. А я этого даже не заметил.

Делаю шаг навстречу. Второй. Третий. Мир сужается до ее бледного, измученного лица. Иду к ней, как танк, не замечая щелкающих камер, не видя этого придурка Пашу, который, заметив меня, растерянно замирает.

Я подхожу к ней вплотную. Она останавливается, поднимает голову, и я вижу под стеклами очков огромные, темные круги.

— Привет, муж, — ее голос звучит хрипло и устало. Она пытается улыбнуться, но получается какая-то жалкая, кривая гримаса.

Молчу.

Просто смотрю на нее сверху вниз, и вся та ярость, что кипела во мне секунду назад, вдруг трансформируется в одно-единственное, острое желание. Спрятать ее. Укрыть от всех этих камер, от отца с его интригами, от этого недомужика Паши, от всего мира, который довел ее до такого состояния.

И делаю то, чего от меня ждут камеры. Делаю то, что должен делать любящий муж.

Сую розы Паше, обхватываю лицо жены ладонями, заставляя снять очки, и, не давая ей сказать ни слова, впиваюсь в ее холодные, сухие губы поцелуем.

Жестким. Требовательным. Почти злым.

Она вздрагивает от неожиданности, пытается отстраниться, но я не даю.

Одна моя рука ложится ей на затылок, зарываясь в волосы, а вторая обвивает ее тонкую, почти невесомую талию, прижимая к себе вплотную. Я чувствую под пальцами ее выпирающие позвонки сквозь ткань свитера, и меня снова накрывает волной слепой ярости.

Вокруг ослепительно сверкают вспышки.

Отстраняюсь.

Прижимаю ее лоб к своему и заглядываю в ее огромные, пустые глаза.

— Добро пожаловать домой, жена.

Я готов развернуться и увести ее отсюда, подальше от этих вспышек, от этого ублюдка с тележкой, который смотрит на нас с таким лицом, будто я только что украл его любимую игрушку. Но уйти нам не дают.

Чья-то рука вдруг мертвой хваткой цепляется в мой локоть.

Я медленно перевожу взгляд на чужие пальцы, а затем поднимаю глаза выше и встречаюсь с полным отчаяния и злости взглядом Паши.

— Репортеры кругом, идиот, — цежу сквозь зубы, прижимая к себе Марго.

— Паш? — пищит она.

Это жалкое, растерянное «Паш?» действует на меня как красная тряпка на быка. Я сбрасываю его руку с себя легким, но унизительным движением, словно стряхиваю налипшую грязь. Он отступает на шаг. Смотрит на меня, потом на Марго. В его глазах столько боли и унижения, что мне на секунду становится почти приятно. Он наконец отпускает ручку тележки, разворачивается и, не сказав больше ни слова, быстрым шагом уходит прочь, растворяясь в толпе.

Я смотрю ему вслед, а потом снова перевожу взгляд на нее. На мою жену.

— Рассказать мне ни чего не хочешь, жена? — провожу большим пальцем по ее скуле.

— Например?

— Например, какого хрена ты так похудела? И какого хрена Паша с тобой?

— Он… он просто приехал поддержать. Узнал, что отец остался в Швейцарии, я лечу одна… я бы одна не справилась, — лепечет какую-то чушь, которую я даже не пытаюсь анализировать.

— Так…

— Я устала, поехали домой, а?

Киваю.

Подхватываю ее под руку, другой забирая у подбежавшего помощника ее сумку, и, не обращая больше внимания на щелкающие камеры, увожу ее из этого проклятого аэропорта.

В машине мы едем в гробовой тишине.

Марго отвернулась к окну, спрятав лицо за темными стеклами очков, и, кажется, даже не дышит. Она похожа на фарфоровую куклу, которую уронили, и теперь она боится рассыпаться на куски от любого резкого движения.

Мой водитель, чувствуя напряжение, ведет машину плавно, как катафалк. А я сижу рядом с ней, смотрю на ее острый, измученный профиль, и не могу избавиться от желания свернуть с маршрута, найти этого Пашу и сломать ему пару ребер. Просто так. Для профилактики. Чтобы он, сука, понял, что нельзя доводить до такого состояния женщину, которая находится под моей защитой. Даже если эта защита — просто строчка в контракте.

Мы въезжаем на подземную парковку нашего дома. Я выхожу из машины, открываю ей дверь. Марго выбирается из салона, как во сне, — медленно, неуверенно.

— Идти можешь? — спрашиваю, когда она покачнувшись, опирается на дверь машины.

Она кивает, не глядя на меня.

Подхватываю ее под локоть и веду к лифту. Внутри кабины, отделанной зеркалами и деревом, мы стоим молча. Я смотрю на наше отражение. Высокий, злой мужик и рядом с ним — хрупкая, сломанная тень женщины, которая еще полгода назад могла одним взглядом заставить замолчать совет директоров.

Когда двери пентхауса за нами закрываются, отрезая нас от всего мира, она наконец снимает очки.

Под глазами — жуткие,ссиня-черные круги. Взгляд потухший.

— Я в душ.

— Сначала поешь.

— Не хочу.

— Марго, ты сейчас пойдешь на кухню и съешь всё, что я тебе положу на тарелку. А потом пойдешь в душ и ляжешь спать. И пока ты не наберешь свои прежние шестьдесят пять килограммов, из этой квартиры ты будешь выходить только со мной. Мы друг друга поняли?

Она поднимает на меня глаза. В них нет ни привычного сарказма, ни злости, ни вызова. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. А потом в этих пустых глазах блестят слезы. Одна слезинка срывается и медленно катится по впалой щеке.

— Мама умирает, Артур, — шепчет и ее голос ломается. — Врачи сказали, что это вопрос нескольких месяцев.

И в этот момент весь мой гнев, вся моя ярость на Пашу, на отца, на нее — всё это испаряется, как дым.

Я делаю шаг и просто притягиваю ее к себе. Обнимаю крепко, зарываясь носом в ее волосы. А она вцепляется пальцами в лацканы, утыкается лицом мне в грудь и впервые за все время нашего знакомства позволяет себе быть слабой.

Она беззвучно плачет, сотрясаясь в моих руках, а я просто стою посреди холла нашего фальшивого дома, глажу ее по спине и понимаю, что влип.

Влип по-настоящему. Потому что мой напарник сломался. И теперь мне придется собирать его по кусочкам.

После того как я, по сути, силой заставил Марго съесть хотя бы половину тарелки плова, она молча ушла в свою комнату и заперлась. Я не стал лезть. Ей нужно было время. А мне — выдохнуть.

Я налил себе стакан воды, проглотил две таблетки от головной боли и, сев на диван в гостиной, набрал номер Таси. Нужно было отчитаться, успокоить. Выполнить свой долг.

— Артур! — она ответила мгновенно, в голосе слышалось напряжение. — Я видела новости… Фотографии из аэропорта. Она… она так плохо выглядит. Господи, что с ней?

Я потер пальцами уставшие глаза.

— Всё так и есть, малыш. Она сильно похудела, выглядит ужасно. Мать умирает, и, видимо, это ее подкосило окончательно.

На том конце провода повисла тишина. Я ожидал чего угодно: ревности, упреков, вопросов о том, как долго она здесь пробудет. Но…

— Артур, мне что-то не нравится это всё.

Нахмурился, не улавливая суть.

— Ты о чем?

— У нее мама умирает давно, ты сам это знаешь, — в голосе Таси зазвучали странные, аналитические нотки. — Тогда почему именно сейчас она в таком состоянии? Ты уверен, что дело только в маме?

— А в чем еще может быть?

На том конце снова тишина.

— Тась?

— Я не хотела тебе говорить. Вообще, думаю, это не мое дело, но… я видела их.

— Кого «их»?

— Ее с Пашей. Перед тем, как она улетела, и…

— Малыш, говори как есть, — надавил, чувствуя, как внутри зарождается холодное, неприятное предчувствие.

— В общем, я видела, как они ругались. Ее Паша, он… ну, очень грубо себя вел. За руку ее хватал, а в итоге так толкнул, что она чуть не упала.

Кровь застыла в жилах.

— Где это было?

— В ресторане. У нас с твоим братом была встреча с одним из врачей, которого он хочет к себе в клинику.

— А ты там зачем была?

— Ты же знаешь своего брата. Из него так себе переговорщик.

— И что ты думаешь насчет того, что видела?

Тася снова замолчала.

— Мне кажется, он ее… ну… бьет.

— Да нет.

Это было первое, что вырвалось у меня. Инстинктивное отрицание.

Марго? Сильная, дерзкая, непробиваемая Марго, которая могла словом уничтожить человека? И какой-то слизняк Паша? Бред.

— Артур, просто мне жалко ее. Мама умирает, еще и это… Сам же знаешь, моя мать много лет жила с таким и…

— Знаю.

Я слишком хорошо знал. Знал, как Тася в детстве пряталась в шкафу, когда ее отчим напивался. Знал про синяки на руках ее матери, которые та всегда неумело прятала под длинными рукавами. Тася не могла ошибиться. Она узнала бы эти признаки из тысячи.

И в этот самый момент, когда мир в моей голове трещал по швам, из коридора послышался тихий щелчок. Дверь спальни Марго открылась.

Она вышла плотно запахивая на себе белый махровый халат. Мокрые волосы темными прядями липли к бледному лицу. Она остановилась, увидев меня с телефоном, и вопросительно выгнула бровь.

Я отвел взгляд, возвращая трубку к уху.

— Ладно, малыш, я завтра приеду, хорошо?

— Останься с ней, — неожиданно твердо сказала Тася. — Думаю, ей сейчас нужен друг.

— Люблю тебя.

— И я тебя.

Сбросил вызов и медленно опустил телефон на диван. В гостиной повисла оглушительная тишина. Марго всё так же стояла в проеме, глядя на меня своими огромными, пустыми глазами.

А я смотрел на нее и видел уже не просто измученную женщину, у которой умирает мать. Я смотрел на нее, и в голове оглушительно бились слова Таси: «Он ее бьет».

И внезапно всё встало на свои места. Ее исхудавшее тело. Пустой взгляд. То, как она дернулась в аэропорту, когда Паша схватил меня за локоть. То, как она всегда защищала его.

Мой напарник был не просто сломлен. Его ломали. Целенаправленно, жестоко и методично. И я этого даже не заметил.

— Остаешься?

Киваю.

— Посмотрим фильм?

— Дедпул?

На ее лице расцвела улыбка.

— Мстители.

Я уронил голову назад.

— Лучше сразу пристрели.

Жена рассмеялась и села на диван, после чего легла ко мне на колени. Я машинально, без задней мысли запустил свои пальцы ей в волосы.

— Ну и какую часть смотрим?

— Первую.

Артур

Четвертые сутки мы с Марго жили под одной крышей.

Не просто формально числились соседями по пентхаусу, а именно жили. Спали в комнатах напротив, сталкивались по утрам на кухне, молча ужинали в гостиной под какой-нибудь дурацкий фильм.

Все то время, что мы были женаты, мы никогда не находились в одном пространстве дольше суток.

Либо она сбегала к своему Паше, либо я срывался к Тасе.

Наш брак был идеальной ширмой, за которой у каждого была своя, отдельная, настоящая жизнь. Но сейчас, после ее возвращения из Швейцарии, всё изменилось.

И я вам скажу, это было не самое лучшее мое времяпрепровождение.

Потому что Марго Власова — дочь Марка Соболева, наследница многомиллионной империи, дерзкая, острая на язык стерва — оказалась маниакальной чистюлей.

Кто бы мог подумать да?

В моей картине мира она всегда была легкомысленной прожигательницей жизни с золотой ложкой во рту.

Все мы знаем, кто ее отец и как она воспитывалась.

Я был уверен, что вокруг нее с самого детства на цыпочках ходила прислуга. Единственная дочь, папина принцесса, которая, скорее всего, даже не знает, с какой стороны включается пылесос.

Каким же идиотом я был.

Кто же знал, что эту огромную, стерильную квартиру, в которой мы якобы вили наше семейное гнездышко, она всегда убирала сама.

Я-то думал, у нас работает клининговая служба. Оказывается, у меня ее нет с тех самых пор, как Марго здесь поселилась.

Я всегда приходил, и было чисто. Идеально чисто. И я, в своей мужской, эгоистичной слепоте, просто принимал это как данность.

Последние четыре дня превратились для меня в персональный ад.

Меня отчитывали за всё.

За оставленную в раковине чашку из-под утреннего кофе, которая, по ее мнению, была преступлением против человечества. За крошки на столешнице после завтрака. За то, что я приготовил ужин и не отдраил плиту до зеркального блеска сразу после. Оказывается, Марго всегда чистила ее после меня. Молча. Все эти месяцы.

Готовлю я, к слову, отменно.

Когда-то даже брал уроки у шеф-повара, потому что привередлив к еде. Могу приготовить стейк идеальной прожарки или ризотто, от которого Тася обычно стонет от удовольствия. Но вот уборка… Уборка — это точно не мое. Я мог оставить гору посуды до утра, и мне было абсолютно комфортно.

А она, как выяснилось, не могла.

Вчерашний вечер стал апогеем.

Я приготовил пасту с морепродуктами, мы молча поели, и я, уставший после тяжелого дня в офисе, просто ушел в свою спальню. А через час, выйдя на кухню за водой, я застал ее, стоящую на коленях у плиты. В одной руке у нее была губка, а другой она ожесточенно терла какой-то одному ей видимый след. С таким упорством, с такой слепой яростью, словно пыталась стереть с этой стеклокерамической поверхности не жирное пятно, а все свои проблемы.

Я просто стоял в дверном проеме и смотрел на ее спину и чувствовал себя полным мудаком.

Но добило меня сегодняшнее утро.

Я открыл шкаф, чтобы достать свежее белье, и замер. А потом медленно, неверяще прикрыл глаза и выругался сквозь зубы.

На полке, куда я вчера просто сваливал в кучу чистое белье после стирки, лежали мои боксеры. Лежащие не просто стопкой, а… сложенные. Ровными, мать его, прямоугольниками. Один к одному. По цветам.

Блять. Даже трусы мои складывает, оказывается, она.

Я захлопнул дверцу шкафа.

Смотрел на эту идеально убранную квартиру, на блестящие поверхности, на которых не было ни единой пылинки, и впервые видел не просто нашу с ней «деловую площадку».

Я видел ее территорию.

Ее дом.

Пытался совместить в своей голове два образа: образ дерзкой, непробиваемой Власовой и образ женщины, которая отчитавала меня за крошки на столешнице. И эти два образа никак не хотели складываться в одну картинку.

Кто ты такая, Маргарита Власова?

И почему я чувствую себя так, будто меня только что развели, как последнего лоха?

В офис почему-то идти расхотелось. Вот просто как отрезало. Не знаю, может, потому что Марго все эти дни просидела дома, почти не выходя из своей комнаты, словно привидение. Мне физически было необходимо вытащить ее куда-нибудь. Проветрить. Заставить снова дышать.

Я вышел из своей спальни и направился в гостиную.

Марго лежала на диване, свернувшись калачиком под тонким пледом. Она спала.

Подошел ближе и бесшумно присел на корточки рядом с диваном. Внимательно, жадно вглядывался в ее заострившиеся черты, в эти темные тени под глазами.

Что же этот урод с тобой сделал?

Внутри снова начала закипать темная, вязкая ярость.

Правильно ли Тася все поняла? Не ошиблась ли?

Но пазл складывался слишком идеально, и от этого было тошно.

Если все действительно так… если этот слизняк посмел поднять на нее руку… Я даже не знаю, что с ним сделаю. Я сотру его в порошок, размажу по асфальту.

О, а что сделает с ним Марк, когда узнает… Соболев с него заживо кожу снимет.

Ох, лучше бы мне добраться до него первым. Ради его же блага.

Я протянул руку и слегка, очень осторожно взял ее за плечо.

— Марго?

Она тут же распахнула глаза. Вздрогнула, резко фокусируя на мне заспанный, непонимающий взгляд.

— Ты еще дома?

— Решил выходной себе устроить.

Она удивленно моргнула.

— В среду?

Кивнул.

— Пойдем прогуляемся.

Марго смотрела на меня, моргая часто-часто, будто видела впервые в жизни. Ее рука вынырнула из-под пледа, и прохладная ладонь легла прямо на мой лоб.

— Да нет, здоров, — пробормотала она с легким недоумением.

Я невольно улыбнулся, перехватывая ее запястье и мягко опуская ее руку обратно на диван.

— Я что, не могу пойти погулять со своей женой?

— Фиктивной, Артур.

— Но все же женой, — я поднялся на ноги, возвышаясь над ней. — Давай, собирайся.

На секунду мне показалось, что она начнет спорить, отнекиваться или снова пошлет меня к черту. Но вместо этого ее лицо вдруг осветилось. Она тут же повеселела, откинула плед и, спрыгнув с дивана, босиком побежала в свою комнату.

Я остался ждать в гостиной, мысленно прикидывая, куда мы поедем. Может, в какой-нибудь тихий парк за городом? Или пообедать на веранде?

Уже через несколько минут дверь спальни открылась.

Я обернулся и замер.

Марго вышла в коротких джинсовых шортах и легком светлом топе.

Май в этом году выдался на удивление жарким, но я смотрел на нее и чувствовал, как сжимаются челюсти. Она была такой худой, что эти шорты, казалось, держались на ней чудом, а ключицы выпирали так остро, что об них можно было порезаться.

И все равно… даже в таком состоянии, с собранными в небрежный хвост волосами, она выглядела так, что дыхание сбивалось.

Она остановилась, критически оглядев меня с ног до головы.

— А ты так пойдешь? — она кивнула на мой безупречный, темно-синий костюм-тройку, который я надел еще час назад по привычке.

— А чем костюм плох?

— Да нет, нормально, — пожала плечами, и на ее губах заиграла откровенно хулиганская улыбка. — Но ты будешь выглядеть в нем на велосипеде странно.

Я моргнул.

Мне послышалось?

— На чем?

— Ве-ло-си-пед.

— Нет.

Ее улыбка стала шире, превращаясь в ту самую дерзкую, непобедимую усмешку Власовой, по которой я так скучал.

— О да.

Артур

Я проклинал всё на свете.

Создателя колеса, изобретателя педалей, дорожки в этом гребаном парке, и особенно тот момент, когда решил проявить благородство и вытащить свою фиктивную жену на прогулку.

Мои бедра горели адским пламенем, а дыхание сбивалось так, словно я только что разгрузил вагон цемента.

Когда я в последний раз сидел на велосипеде?

Лет восемнадцать назад?

Больше.

Кажется, мне было пятнадцать, это был старый отцовский горный велик на даче, и тогда мои колени еще не хрустели при резком перепаде погоды.

Сейчас мне тридцать три, и моя задница категорически отказывалась признавать это узкое, жесткое, дьявольское седло как нечто совместимое с нормальной жизнью.

Мы ехали по широкой асфальтированной аллее. Я с силой нажал на педали, пытаясь удержать равновесие и не вильнуть в кусты.

Я мысленно возносил хвалу всем существующим богам за то, что мне хватило ума переодеться в спортивный костюм. Натянуть джоггеры, худи и кроссовки.

Хотя «хватило ума» — это сильно сказано.

Что-то подсказало мне, что Марго может меня заставить.

И ведь заставила.

Как она это сделала?

Я, генеральный директор строительного холдинга Воронцов, человек, одним взглядом заставляющий подрядчиков заикаться и седеть, просто сдался под напором женщины, которая сейчас весила дай бог пятьдесят килограммов.

Я просто посмотрел в ее глаза, в которых впервые за несколько дней появилась хулиганская искра, и пошел переодеваться. А вот как мы дошли до пункта проката, и как я молча оплатил два велосипеда — лучше вообще никому не знать.

Оказывается, я подкаблучник.

Это было в высшей степени странно и даже комично, учитывая, что отношения у нас абсолютно фиктивные. У нас в контракте прописаны штрафные санкции, зоны влияния и неразглашение, но там ни слова не было сказано про то, что я должен потеть на велосипеде в среду утром!

Я хмыкнул, вытирая испарину со лба тыльной стороной ладони. Ну ничего. Зато теперь, когда я женюсь на Тасе по-настоящему, буду знать, к чему готовиться. Тренировка перед реальной семейной жизнью, так сказать. Курс молодого бойца от Маргариты Соболевой.

— Воронцов, ты там уснул⁈ — звонко крикнула Марго, оборачиваясь через плечо.

Она ехала впереди метрах в десяти. И ехала так легко, словно всю жизнь готовилась к Тур де Франс.

И сейчас, глядя на нее, я понимал, что всё это было не зря.

В ее голосе больше не было той глухой, надломленной пустоты, которая пугала меня последние дни. Ее плечи были расправлены, а на лице играла та самая, настоящая, непобедимая улыбка Власовой. Она смеялась. Искренне, громко, наслаждаясь скоростью и майским солнцем.

И, черт возьми, ради этого смеха я готов был стереть себе задницу об это седло хоть до самых костей.

— Я рассчитываю стоимость твоего лечения, если ты сейчас навернешься! — крикнул в ответ, налегая на педали, чтобы поравняться с ней. — И прикидываю, как буду объяснять твоему отцу, почему его дочь снова в гипсе!

Она звонко рассмеялась, запрокинув голову.

— Не дождешься! Я отлично вожу! — крикнула она, даже не думая сбавлять скорость. — А вот ты отстаешь! Твои костюмы сделали из тебя офисную неженку, Воронцов!

— Неженку⁈ Ах ты ж…

Я стиснул зубы, подался вперед и начал остервенело крутить педали. Мышцы бедер тут же взвыли от напряжения, но азарт оказался сильнее здравого смысла. Велосипед рванул вперед.

— Эй! Так нечестно! — возмутилась Марго, когда я обогнал ее, подрезая легким маневром.

— В бизнесе нет слова «честно», жена! — бросил через плечо, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в широкой, совершенно идиотской улыбке.

Мы неслись по аллее наперегонки, распугивая редких утренних прохожих. Она кричала мне в спину какие-то угрозы, обещая уволить, лишить финансирования и проколоть мне шины, а я смеялся в голос. Просто смеялся, чувствуя, как ветер выдувает из головы весь тот смрад и напряжение.

Я тяжело дышал, чувствуя, как горят отвыкшие от такой нагрузки икры.

Подкаблучник. Однозначно.

Но, слушая ее звонкий, живой смех за своей спиной, я почему-то совершенно об этом не жалел.

Маргарита

— Ты вообще соображаешь, что творишь, дрянь⁈

Я вжалась лопатками в холодную стену, инстинктивно втягивая голову в плечи. Воздух в комнате казался густым, тяжелым, пропитанным запахом его дорогого парфюма, смешанного с перегаром.

— Паш, пожалуйста, послушай… — мой голос дрожал, срываясь на жалкий шепот. Я не узнавала саму себя. Где моя гордость? Почему я стою перед ним и трясусь, как нашкодившая первоклассница?

— Заткнись! — он сделал резкий шаг ко мне, нависая сверху. Лицо, которое я когда-то считала самым красивым на свете, сейчас было искажено уродливой злобой. Глаза потемнели, превратившись в две черные, бездонные дыры. — Думаешь, раз ты Воронцова, тебе всё можно? Думаешь, раз твой папаша миллиардер, то ты можешь вытирать об меня ноги⁈ Ты пустышка, Рита! Избалованная, никому не нужная сука, которая умеет только раздвигать ноги перед тем, кто выгоднее!

— Нет, Паш, я… я всё делаю ради тебя… — по щекам катились слезы. Я подняла руки, пытаясь отгородиться от него, защититься.

Но он ударил по моим рукам, отшвыривая их в сторону.

— Ради меня⁈

Его пальцы мертвой хваткой вцепились в мои волосы на затылке.

— Паш, пусти! Больно! — вскрикнула, пытаясь вырваться, но он лишь с силой дернул мою голову назад, заставляя посмотреть ему в глаза. Кожу на черепе обожгло от резкой боли.

— Ты будешь делать то, что я скажу, поняла меня? — прошипел он мне прямо в лицо, брызгая слюной. — Ты будешь послушной девочкой, Марго. Иначе я…

Он замахнулся свободной рукой. Я зажмурилась, задыхаясь от липкого, парализующего ужаса, и сжалась в комок, ожидая удара…

— Марго.

Удар не последовал.

Хватка на моих волосах вдруг исчезла, сменившись чем-то невероятно теплым и осторожным. Боль отступила.

— Марго, проснись.

Я с судорожным, рваным хрипом распахнула глаза, подаваясь вперед. Сердце билось где-то в горле, разрывая грудную клетку. Легкие горели от нехватки кислорода. Мои руки инстинктивно заколотили по воздуху, отбиваясь от невидимого Паши.

Мрак спальни был густым, подсвеченным лишь тусклым светом уличных фонарей сквозь щели в жалюзи. Я заморгала, пытаясь сфокусировать зрение.

Надо мной нависал силуэт. Широкие плечи. Темные волосы.

Не Паша.

Я сглотнула вязкую слюну, всё еще тяжело, со свистом втягивая воздух. Паника медленно отступала, оставляя после себя холодный пот, пропитавший футболку.

— Ты плакала.

Голос Артура в ночной тишине прозвучал низко и бархатисто. Он отпустил одно мое запястье и мягко провел большим пальцем по моей щеке.

Я задохнулась.

Этот контраст между животным страхом из сна и его обволакивающим, безопасным теплом здесь, в реальности, выбил у меня почву из-под ног.

Я не думала.

Мой мозг, измученный кошмаром, просто отключил все предохранители. Мне отчаянно, до физической боли нужно было почувствовать, что я живая. Что я не там, не у той холодной стены.

Резко рванулась вперед. Обхватила его за шею, притягивая к себе, и впилась в его губы поцелуем. Отчаянным, слепым, жадным. Я искала в нем спасение. Я хотела раствориться в его запахе, спрятаться за его широкой спиной от собственных демонов.

Но он не ответил.

Напрягся, словно камень, а в следующую секунду его ладони легли мне на плечи.

— Эй, — Артур твердо отстранил меня от себя, отодвигаясь назад и возвращая мне личное пространство. — Марго?

Реальность обрушилась на меня, принося с собой жгучую, невыносимую волну стыда.

Господи.

Что я творю?

— Прости. Я… кошмар приснился.

Артур молчал. Я чувствовала его тяжелый, изучающий взгляд. Матрас под его весом прогнулся — он сидел на самом краю моей кровати.

— Все хорошо?

Кивнула.

Артур поднялся на ноги.

Я услышала его тихий вздох и легкие шаги — он направился к двери, собираясь уйти в свою комнату и оставить меня наедине с этой давящей темнотой. С темнотой, в которой всё еще прятался Паша.

Меня накрыло таким диким, первобытным одиночеством, что слова вырвались раньше, чем гордость успела их заблокировать.

— Артур, останься.

— Марго?

— Обещаю, лезть не буду. Просто побудь со мной. Пожалуйста.

Артур долго стоял на месте. Он смотрел на меня, и я буквально кожей чувствовала, как в его голове крутятся шестеренки.

Но потом он сделал шаг. Второй.

Обошел кровать с другой стороны, молча откинул одеяло и забрался ко мне.

Он лег на спину, закинув руки за голову, и уставился в потолок.

Я тут же придвинулась вплотную, перекинула руку через его торс и, уткнувшись носом, прижалась щекой к его горячей, обнаженной груди.

Он вздрогнул от неожиданности, но отталкивать не стал. Лишь медленно опустил одну руку, осторожно обняв меня за плечо.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах. От него пахло чистотой, мужским гелем для душа и той самой надежностью, которую не купишь ни за какие деньги.

А еще я слышала его сердце.

Оно билось заполошно, мощно, тяжело ударяясь о ребра прямо под моим ухом. Воронцов мог строить из себя невозмутимого Терминатора сколько угодно, но его пульс выдавал его с головой. Он реагировал на меня. И от этого осознания внутри вдруг стало как-то странно тепло и спокойно.

— Что приснилось?

Я не собиралась рассказывать ему про Пашу. Не сейчас. Не тогда, когда мне просто нужно было забыться.

— Уснула на пляже, а грачи выклевали мне глаза.

Грудная клетка Артура подо мной резко дернулась. Он издал короткий, смешанный со стоном смешок и тяжело выдохнул, крепче прижимая меня к себе.

— Господи, Марго, я запрещу смотреть тебе телевизор.

Я усмехнулась.

Боль и страх наконец-то отступили, оставив после себя лишь приятную, обволакивающую тяжесть. Я потерлась щекой о его грудь, устроившись поудобнее, и закрыла глаза, точно зная, что сегодня больше никаких кошмаров не будет.

Потому что мой фиктивный муж был лучшим щитом на свете.

Маргарита

Сон был вязким, глубоким и обманчиво сладким.

Словно я погружалась в теплую, темную воду, где не было ни страха, ни боли.

Сквозь эту плотную, дурманящую пелену я чувствовала чужой взгляд. Тяжелый, осязаемый, горячий. Он скользил по моему лицу, физически обжигая кожу.

В снах так бывает: ты не видишь, кто на тебя смотрит, но точно знаешь, что ты не одна. И почему-то от этого взгляда не хотелось прятаться.

Прохладные, чуть шершавые пальцы невесомо коснулись моего лба, убирая прядь волос. Затем медленно, очерчивая линию скулы, спустились к шее.

Я тихо выдохнула во сне, инстинктивно подаваясь навстречу этой ласке.

Как же это было правильно.

Естественно.

Мой измученный кошмаром мозг с готовностью цеплялся за это наваждение, убаюкивая остатки сознания.

Это просто сон.

Мой личный, безопасный сон, в котором можно не держать оборону.

Горячее, прерывистое дыхание обожгло чувствительную кожу на шее. По телу пробежала стайка мурашек.

Губы. Мягкие, но настойчивые губы коснулись впадинки за ухом, спускаясь к ключице. Поцелуй становился всё требовательнее, глубже. Влажный язык скользнул по коже, и низ живота тут же предательски потянуло сладкой, пульсирующей истомой.

Широкая ладонь скользнула по моему животу. Вниз. Медленно, дразняще, обжигая сквозь тонкую ткань белья. А затем пальцы нырнули под резинку трусиков.

Я судорожно втянула воздух.

Откровенная, бесстыдная ласка ударила по нервным окончаниям, выбивая из легких стон. Мужское тело нависло надо мной, придавливая своим весом к матрасу. Горячие губы накрыли мой рот, заглушая звуки, жадно, властно сминая мои губы.

Мои руки словно жили своей жизнью.

Они скользнули вверх, обхватывая его за плечи, перебираясь на широкую, гладкую спину.

Мои ладони двигались по выступающим лопаткам, и я, не в силах сдерживать нарастающий внутри пожар, слегка впилась ногтями в его кожу, царапая.

В мои губы тут же вырвался хриплый, глубокий, сорванный мужской стон.

Тонкая полоска моего белья нетерпеливо, одним движением сдвинулась в сторону.

Он вошел.

Медленно. До одури, до потемнения в глазах тягуче, заполняя меня полностью.

Весь воздух разом покинул мои легкие вместе с тихим, протяжным выдохом.

Еще один толчок.

Плавный, но сильный.

По венам мгновенно разлилась раскаленная лава, скручивая внутренности в тугой, сладкий узел, от которого хотелось кричать.

Жар пульсировал в каждой клеточке тела.

И в этот самый момент, на пике этого идеального, сводящего с ума наслаждения, мой мозг прошило электрическим разрядом.

Запах.

Этот запах я узнаю из тысячи.

Это не сон.

Господи.

Это вообще не сон!

Я распахнула глаза. Широкие плечи нависали надо мной, закрывая свет от окна.

Артур.

Это был Артур.

Мы находились в моей постели, и он прямо сейчас, тяжело дыша, был внутри меня.

Мозг вопил об опасности, о нарушенных правилах, о том, что нужно немедленно его оттолкнуть, закричать, остановить это безумие.

Но мое тело… мое предавшее меня, изголодавшееся по настоящей близости и безопасности тело просто отказалось подчиняться логике.

Было так хорошо.

Так немыслимо, дьявольски хорошо, что остановиться казалось физически невозможным.

Да я и не хотела.

Только не сейчас.

Я до боли прикусила нижнюю губу, чтобы не застонать в голос, и инстинктивно подалась бедрами ему навстречу, требуя еще одного толчка.

И это движение всё сломало.

Он замер.

Мгновенно. Словно на полном ходу влетел в бетонную стену.

Все его мышцы подо мной окаменели. Дыхание, только что бывшее тяжелым и возбужденным, оборвалось.

Артур резко приподнялся на вытянутых руках и посмотрел на меня.

— Блять…

В этом звуке было столько животного ужаса, шока и первобытной злости на самого себя, что меня словно окатило ледяной водой.

Он резко, почти грубо отстранился.

Вырвался из меня так стремительно, что я тихо охнула.

Артур дернулся назад, пытаясь слезть с кровати, но в панике запутался в смятом одеяле, потерял равновесие на самом краю матраса и с оглушительным грохотом рухнул вниз.

В звенящей тишине комнаты, перекрывая мое сбивчивое, хриплое дыхание, с пола донеслось еще одно, полное абсолютного отчаяния:

— Блять!

Артур

Когда вся твоя жизнь летит через одно место, мы обычно идем туда, где нас выслушают. К тому, кто поймет, не станет читать мораль и просто нальет выпить.

У меня был только один такой человек, которому я мог довериться на все сто процентов.

Брат.

Мы всегда были с ним близки. Пока росли в доме под гнетом отцовских амбиций, мы помогали друг другу выживать. Поддерживали, прикрывали перед родителями.

Рома был первым и единственным, кто узнал о моем безумном плане с фиктивным браком на Власовой. Конечно, он тогда возмутился. Покрутил пальцем у виска, назвал меня идиотом, но отговаривать не стал. Понял, что для меня это единственный выход не потерять компанию и Тасю.

Может, всё-таки стоило меня тогда отговорить?

Я не помню, как оделся. Как, путаясь в штанинах и сыпля проклятиями, вылетел из квартиры, оставив Марго лежать на смятых простынях.

Мой мозг просто отказывался обрабатывать то, что я только что натворил.

Я припарковал машину у клиники на Остоженке, чувствуя себя так, словно меня пропустили через мясорубку.

Поднялся на нужный этаж. Секретарь Мариночка, увидев меня, приветливо улыбнулась.

— Доброе утро, Артур Маратович. Роман Маратович у себя, с Таисией Павловной.

Паршиво.

Я надеялся застать брата одного.

Иду по мягкому ковру коридора, морально готовясь уворачиваться от летящих дыроколов и папок. Но за дверью тихо.

Открываю дверь кабинета.

Как ни странно, криков нет.

Они сидят за столом, склонившись над какими-то документами, и… улыбаются друг другу. Рома что-то тихо говорит, а Тася кивает, делая пометки. Идиллия, мать ее.

Они вроде как пришли к перемирию после того случая. Тася оказалась права с теми накладными, и брату пришлось признать поражение и извиниться.

Услышав скрип двери, оба сразу же поднимают на меня глаза.

— Ого, какая идиллия, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ходуном ходит. Опираюсь плечом о косяк. — И в меня даже ничего не полетит сегодня?

Рома усмехается, откидываясь в кресле. Я подхожу к Тасе, кладу руку ей на плечо и наклоняюсь, чтобы поцеловать в губы, но она неуловимо дергает головой и подставляет щеку.

Злится.

И правильно. Заслужил.

— А ты и без звонка, — говорит брат, протягивая руку через стол.

Я крепко жму ее.

— Что-то случилось? — Рома мгновенно считывает мое состояние. Глаз-алмаз, профессиональная деформация.

— Поговорить нужно, — опускаюсь на стул для посетителей рядом с Тасей. Смотрю на брата. — Ты свободен?

Затем перевожу взгляд на свою девушку. Тася губы поджимает, глаза отводит.

— Прием через два часа.

— Мне хватит.

Тася тут же начинает собирать свои бумаги со стола. Движения резкие, обиженные.

— Оставлю вас.

— Дождись меня, домой отвезу.

Она лишь коротко кивает, не глядя на меня, и выходит, плотно прикрыв за собой дверь.

Как только щелкает замок, Рома складывает руки в замок на животе и внимательно на меня смотрит.

— Ну, слушаю. Что у тебя за вид, будто ты кого-то расчленил и не знаешь, куда прятать труп?

Я с силой тру лицо ладонями, пытаясь стереть фантомный запах Марго со своей кожи.

— Я сильно накосячил, Ром. Очень сильно.

Брат приподнимает брови.

— О, вот как, значит.

Он молча тянется к селектору на столе, нажимает кнопку связи с приемной.

— Марин, перенеси все мои записи на ближайшие «окна». До обеда меня ни для кого нет.

— Хорошо, Роман Маратович.

Рома поднимается, идет к двери, поворачивает ключ в замке. Затем подходит к небольшому шкафчику в углу кабинета, который маскировался под картотеку, и достает оттуда пузатую бутылку вискаря и два низких стакана.

— Я за рулем.

— Вызовешь водителя, — отрезает брат, щедро плеская янтарную жидкость на два пальца. Ставит один стакан передо мной, со вторым возвращается в свое кресло. — Я тут… как бы тоже немного накосячил.

— С чем?

— С девушкой, — Рома делает небольшой глоток, поморщившись. — А ты?

— У тебя есть девушка?

Мой брат-холостяк, который всегда шарахался от серьезных отношений, вдруг завел девушку?

— Нет, — слишком быстро и резко отвечает он. — То есть… блять, сложно всё. У тебя-то что?

Смотрю на свой стакан. Вдыхаю запах алкоголя, и перед глазами снова вспыхивает та утренняя сцена.

Выпиваю виски залпом, чувствуя, как огонь обжигает горло и падает в пустой желудок.

— Изменил.

Рома усмехается. Горько, как-то даже понимающе.

— Кому? Жене или девушке? Потому что у вас всё как в бразильском сериале, брат. Разбираться долго, серий много, и хрен поймешь, кто с кем спит по-настоящему, — он крутит стакан в руке. — Так кому?

— Блять, Тасе, конечно.

Рома замирает. Стакан останавливается на полпути к его губам. Он смотрит на меня в упор долгим, пронизывающим взглядом.

— С кем?

Молчу.

Просто сверлю его злым взглядом.

Бесит он меня сейчас со своими наводящими вопросами, на которые прекрасно знает ответ.

— О как… — Рома медленно ставит стакан на стол. Откидывается в кресле. — А я говорил. По тонкому льду ходишь, брат.

— Да что ты говоришь?

— Ну а что? Марго — роскошная баба. Объективно. Умная, с характером, веселая. И главное — адекватная.

Последнее слово он прямо выделяет голосом, намекая на Тасю.

— Это была случайность. У нее был кошмар. Я просто лег рядом, чтобы успокоить. А утром… блять я принял ее за Тасю, понял только когда…

Рома чуть прищурился.

— Когда что?

Стиснул зубы так, что скрипнула эмаль, и крепко зажмурился.

Господи, за что мне это.

— Мы серьезно будем обсуждать мою половую жизнь?

Брат пожал плечами с абсолютно невозмутимым видом.

— А почему нет? Я, считай, твой врач сейчас. Нужно всё разобрать и понять, как тебе помочь.

— Хрен отрезать и на полку положить — вот что мне сейчас поможет.

Рома тихо хмыкнул, ставя стакан на стол.

— Ладно, давай зафиксируем факты. Я правильно понимаю: ты трахнул свою фиктивную жену, потому что подумал, что она — твоя девушка?

— Ну, трахнул — громко сказано, — я сдавленно выдохнул, чувствуя себя самым жалким идиотом на планете. — Так… начал только. Потом понял, что не то, и… сбежал.

Рома замер.

Его брови медленно поползли вверх, а затем тишину кабинета разорвал громкий, искренний, раскатистый хохот.

— Сбежал? Ты реально просто свалил с кровати?

— А что я должен был сделать⁈ — взорвался, всплеснув руками. — Кончить, потом сказать: «Доброе утро, жена, отличный секс», и пойти жарить омлет⁈

Рома, всё еще посмеиваясь, пожал плечами с видом абсолютного пофигиста.

— Ну, я бы, наверное, так и сделал. Всяко лучше, чем бросать голую, возбужденную женщину в постели, сверкая пятками, как перепуганный девственник.

— Иди к черту.

Брат наконец перестал смеяться. Он стер улыбку с лица, подался вперед и оперся локтями о стол. Взгляд снова стал цепким, профессиональным.

— А теперь давай на чистоту, Артур. Ты спал в ее кровати. В ее спальне. От нее пахло ее парфюмом. И ты хочешь сказать мне, что твой мозг и твое тело действительно думали, что под тобой Таисия?

Молчу.

А что сказать, если я сам ничего не понимаю.

Рома тяжело вздыхает, откидываясь на спинку кресла. Его взгляд теряет привычную братскую насмешливость и становится пугающе профессиональным. Тем самым рентгеновским взглядом, которым он обычно препарирует своих пациентов на сеансах психотерапии.

— Невозможно строить отношения, брат, где ты себя не чувствуешь как дома, — тихо, но веско произносит он.

Я хмурюсь, инстинктивно уходя в глухую оборону.

— С Тасей я дома.

Рома закатывает глаза и раздраженно цокает языком.

— Как со стенкой говорю. С Тасей у тебя не дом, а удобство. Зона искусственного комфорта. Вы постоянно подстраиваетесь друг под друга, маски носите. Она строит из себя милого, с твоих слов, мышонка, а на деле — бешеная, неуравновешенная истеричка, которая швыряется папками и выносит мозг при малейшем триггере.

Я с силой сжимаю челюсти и закрываю глаза, не в силах это слушать.

— А ты… — голос брата становится тише, проникая прямо в подкорку. — А ты с ней строишь из себя заботливого защитника. Все пытаешься сделать правильно. Играешь в безупречного рыцаря, который спасает бедную девочку от злого мира, от нашего диктатора-отца, от ее собственных комплексов. Ты создал этот проект под названием «Тася» и теперь тащишь его на себе, потому что бросить жалко и гордость не позволяет признать ошибку.

Открываю глаза и хмуро смотрю на брата.

— Я люблю ее.

— Ты любишь ту роль, которую рядом с ней играешь, — безжалостно парирует Рома-врач. Он подается вперед, сцепляя пальцы перед собой. — А теперь давай вернемся к твоей жене. Психику не обманешь, Артур. Твое бессознательное умнее тебя.

— Это был просто рефлекс. Я привык, что рядом моя женщина.

— Рефлекс? — Рома издает короткий, сухой смешок. — Рефлекс — это отдернуть руку от горячего чайника. А лечь к женщине, обнять ее, ответить на ее ласку, возбудиться от ее запаха, от ее стона — это не рефлекс. Это подавленное желание. Твой мозг просто нашел удобную, социально приемлемую для твоего внутреннего рыцаря отмазку: «Ой, я думал, это Тася». Ни хрена ты так не думал, брат.

— Хватит мозгоправства, Ром.

— Нет, не хватит. Я твой врач сейчас, и я ставлю диагноз. С Марго тебе не нужно быть идеальным. Тебе не нужно быть спасителем. Вы оба — два изломанных своими семьями хищника, запертых в одной клетке. Ты увидел ее настоящую и тебя к ней потянуло. Твое тело среагировало на нее, потому что с ней ты чувствуешь себя живым. С ней ты — это ты. Без масок. Без необходимости фильтровать каждое слово.

Я молчу.

Воздух в кабинете кажется густым, тяжелым. В висках снова начинает пульсировать знакомая тупая боль. Я хочу возразить, хочу наорать на него, сказать, что он несет чушь. Но перед глазами стоит картина из сегодняшнего утра. Ее распахнутые, потемневшие глаза. Жар ее тела. То, как невероятно правильно, до одури идеально было находиться внутри нее в те короткие секунды, пока мой мозг не включил аварийную сирену.

— И что мне теперь делать, доктор? — язвлю, пряча за сарказмом дикую панику, расползающуюся в груди.

— Признать правду. Перестать врать самому себе. Твой гениальный план с фиктивным браком рухнул в тот момент, когда ты пустил Власову в свою голову. И пока ты будешь разрываться между своей искусственной «тихой гаванью» и реальной напарницей, к которой тебя тянет как магнитом, ты разрушишь жизни обеим. И себе заодно.

Рома смотрит на свои часы на запястье и возвращается в режим брата.

— Тася ждет тебя в приемной. Иди. Отвези ее домой. Посиди с ней, послушай, как она планирует ваши выходные, съешь ее сырники. А потом посмотри на нее и задай себе один простой вопрос, Артур.

Брат делает паузу, глядя мне прямо в душу:

— Кого ты на самом деле хотел видеть сегодня утром в постели? И от кого ты по-настоящему сбежал — от Марго, или от того, что тебе с ней было слишком хорошо?

Я резко поднимаюсь со стула. Ножки с противным скрипом царапают пол.

— Спасибо за сеанс. Счет пришли секретарю.

Я разворачиваюсь и выхожу из кабинета, чувствуя себя так, словно с меня заживо содрали кожу. И самое страшное — я уже знаю ответ на его последний вопрос. И этот ответ мне чертовски не нравится.

Маргарита

Я никогда не понимала тех женщин, которые могли изо дня в день терпеть рукоприкладство от своего парня или мужа.

Смотрела на них в ток-шоу или читала криминальные сводки и искренне, со всем своим юношеским максимализмом, осуждала.

Задавалась вопросом: а почему же не уйти? Зачем ты всё это терпишь? Собери вещи, вызови такси, обратись в полицию. В чем проблема? Где ваша гордость и самоуважение?

И вот теперь на их месте я.

Мне было семнадцать, когда Паша впервые обратил на меня внимание. Весь такой взрослый, умный, красивый мужчина, который работал в компании моего отца. Конечно же, между нами тогда ничего не было и быть не могло. Просто легкий флирт, случайные взгляды, затянувшиеся объятия при встрече.

Он казался мне недосягаемым идеалом.

А потом я повзрослела.

Не нужно же говорить, кто стал моим первым?

Тогда мне казалось это невероятно крутым. Тайный, запретный роман. Я строила иллюзии, хотела нормальных отношений, хотела открыто гулять с ним по Москве, держаться за руки, обнимать, целовать. Я хотела того же абсолютного, безумного обожания, какое было у Аньки с моим отцом.

Но этого не хотел Паша.

Сначала начались отговорки, потом — скандалы. Он боялся отца до дрожи в коленках. Но он никогда не смел поднять на меня руку. Ни разу. Вплоть до того самого дня…

Когда это случилось впервые, я, как типичная жертва из тех самых передач, убедила себя, что это случайность. Я думала, что сама вывела его из себя, что он просто устал, перенервничал из-за работы. Я нашла ему тысячу оправданий и простила.

А потом… потом это стало систематическим.

То толкнет в плечо так, что я отлетаю к стене. То за руку больно схватит, оставляя синяки, которые приходилось прятать под длинными рукавами рубашек.

А в Швейцарии…

Боже. В Швейцарии я напилась. Впервые за столько лет я позволила себе выпить рядом с кем-то, кроме Аньки или Артура.

С Пашей.

Мы были в клубе, мама лежала в реанимации, мне было невыносимо паршиво, и я просто хотела отключить мозг. Мы напились.

А утром… Утром он устроил грандиозный, чудовищный скандал. Потому что в пьяном бреду я почему-то назвала его Артуром.

И он сорвался.

В общем, мои кошмары, где меня вжимают в стену и дерут за волосы — они не просто так.

Отцу я тогда соврала. Сказала, что напилась в клубе и повздорила с какой-то местной девчонкой. Подрались. Этим я объяснила и разбитую губу, и содранные колени. Марк рвал и метал, грозился сжечь этот клуб, но поверил.

А Паша… Паша снова начал извиняться. Падал на колени, ползал передо мной, плакал, клялся, что это в последний раз.

Простила ли я его тогда? Нет, конечно. Что-то внутри меня окончательно умерло и сгнило в то швейцарское утро. Но как только он понял, что слезы не работают, в ход пошли угрозы. Он начал угрожать, что если я его брошу, он пойдет к Марку и всё ему расскажет. И о нас, и о том, что мой брак с Артуром — фикция. Он потянет на дно и меня, и Воронцова.

Иногда мне кажется, что я застряла в каком-то чудовищном сне, в фильме абсурда, и просто не могу проснуться.

Почему?

Почему он так себя ведет?

В какой момент мой заботливый, умный Паша превратился в этого жестокого, жалкого человека?

— Ваш кофе.

Голос официантки возвращает меня в реальность. Я молча киваю, глядя, как передо мной ставят уже четвертую чашку эспрессо.

Я сижу в небольшой кофейне в центре города. Идти никуда не хочется. Да я и не знаю, куда мне идти.

Отец всё еще не вернулся, а домой… в наш с Артуром пентхаус… туда не хочется тем более.

Вдруг Артур там?

Я просто физически не смогу посмотреть в его глаза. Не после сегодняшнего утра. Я же сама обещала не лезть. Обещала, что мы держим дистанцию. И вот… как только мне стало страшно, я сама к нему потянулась, сама спровоцировала, сама ответила.

Господи. Какая же я идиотка.

Я во всем виновата. Я всё делаю не так. С Пашей, с отцом, с Артуром. Всё, к чему я прикасаюсь, превращается в руины.

Полчаса назад я попыталась позвонить Аньке. Мне просто нужно было услышать её голос, чтобы она, как раньше, вправила мне мозги. Но в ответ пришло стандартное автоматическое СМС при сбросе вызова: «Занята, перезвоню позже».

Я не могу её винить. У неё своя жизнь, жених, подготовка к свадьбе, учеба в Европе. А я… я снова запуталась в собственной лжи.

Мой взгляд падает на экран лежащего на столе смартфона.

Уже минут двадцать гипнотизирую контакт без имени.

Хочу выключить этот бесконечный поток вины и боли в голове. Один звонок. Всего один звонок, и мне станет легче. Я ведь контролирую ситуацию, правда?

Палец дрожит, зависнув над кнопкой вызова.

Как вдруг краем зрения я улавливаю движение. Кто-то останавливается прямо у моего столика.

Я с раздражением поворачиваю голову, готовая сказать пару ласковых тому, кто посмел нарушить мое одиночество.

И замираю. Воздух застревает в легких.

Тася?

Я никогда не видела её вживую. Только на фотографиях, которые случайно замечала на экране телефона Артура, или издалека, со спины. Но это точно она.

— Привет, — говорит она своим тихим, мелодичным голоском, в котором нет ни капли враждебности.

Я сглатываю вязкую слюну, чувствуя, как реальность окончательно сходит с ума. Любовница моего фиктивного мужа стоит передо мной в кафе.

— Привет, — выдавливаю из себя, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она переминается с ноги на ногу, теребя ремешок своей сумочки.

— Могу сесть?

Я несколько секунд смотрю на неё, пытаясь найти подвох.

Хочет устроить скандал? Узнала про утро? Пришла выцарапать мне глаза? Но в её взгляде нет агрессии. Только какая-то странная, нервная решимость.

Молча киваю на стул напротив.

Тася аккуратно отодвигает стул и садится, складывая руки на коленях. А я смотрю на неё и понимаю, что сегодняшний день решил добить меня окончательно.

— Не ожидала тебя тут увидеть, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно.

— Я здесь живу недалеко. Артур привез меня и уехал.

Киваю.

Молчу.

Внутри всё сжимается от упоминания его имени.

— Ты извини, я просто давно тут, — она кивает в сторону, где за столиком у окна сидят три щебечущие девчонки, — и увидела тебя…

— О, ясно.

— У тебя все нормально, Рит?

Усмехаюсь.

— А почему спрашиваешь? Это как минимум странно, не считаешь? Учитывая то… наши положения.

Тася тоже чуть заметно усмехается и опускает глаза.

— Это да, но… Артур переживает за тебя.

О, если бы ты знала, как именно он переживал сегодня утром, — проносится в голове ядовитая, уничтожающая мысль, от которой щеки обдает жаром стыда.

— Артур переживает за наш контракт, не больше, а вот о чем он переживает на самом деле, так это за тебя и…

— Рит, — она мягко, но настойчиво перебивает мой готовый сорваться с губ сарказм. — Мы с Артуром давно вместе, всякое было. Он помог моей семье, моей матери, мне. Он всегда был для меня рыцарем. А я принимала это и считала, что так должно быть. Я всегда, если что-то случалось, просила, а он никогда ничего не требовал взамен.

Я чуть прищуриваюсь, внимательно изучая ее лицо.

— И к чему ты сейчас это? Он перестал тебе помогать?

— Нет. Не перестал. Но теперь он разрывается между мной и тобой, а мне это уже не нравится.

— Понимаю. Я мало кому нравлюсь.

— Не в этом дело, Рит.

— А в чем же? Я дочь Марка Соболева, циничная стерва и, без ложной скромности, красотка.

Тася не отводит взгляд. В её огромных, распахнутых глазах нет ни страха перед моей фамилией, ни злости обманутой женщины. Там читается пугающее, почти профессиональное сочувствие. Как у врача скорой помощи, смотрящего на тяжелого пациента.

— Ты сломана.

— Что, прости?

— Ты сломана, Рит, — повторяет Тася всё так же ровно. — У тебя умирает мама. Вгляд потухший. Тени под глазами, будто ты месяц не спала. И.ты сидишь здесь, гипнотизируешь свой телефон с таким видом, словно решаешь, прыгнуть тебе с моста или нет.

Она подается вперед, чуть опираясь о край столика.

— Артур — спасатель. У него комплекс героя. Он вытащил меня из моей нищеты, из моих страхов. Но мои проблемы — это пыль по сравнению с тем адом, в котором, очевидно, сейчас живешь ты. И он это чувствует. Он видит твою боль, даже если ты прячешь её за своими шуточками и агрессией. И это сводит его с ума, потому что он не знает, как тебя спасти. А бросить он не может.

Я судорожно сглатываю. Воздуха в кофейне вдруг становится катастрофически мало.

— Мне не нужно, чтобы меня спасали. Мы просто партнеры по бизнесу. Между нами ничего нет.

Тася грустно, очень по-взрослому улыбается.

— Я знаю, что между вами ничего не было, — говорит она. И от её абсолютной, слепой уверенности мне становится еще тошнее. Я чувствую себя грязной, подлой воровкой. — Я знаю Артура. Он не изменяет. Но я также знаю, что когда он сегодня привез меня домой, он смотрел сквозь меня. Он был со мной, а думал о тебе.

Она забирает свою сумочку со стола и встает.

— Я не собираюсь устраивать сцен ревности, Рит. Я не буду кричать или требовать, чтобы ты исчезла. Я просто хочу, чтобы ты поняла: если ты продолжишь тонуть, ты утянешь его за собой на дно. Он порвется на части, пытаясь удержать нас обеих.

Она делает шаг назад, но напоследок бросает короткий, очень выразительный взгляд на экран моего телефона.

— Выздоравливай. И… не делай глупостей.

Тася разворачивается и уходит, плавно лавируя между столиками, возвращаясь к своим подругам.

А я остаюсь сидеть, словно оглушенная.

В ушах звенит. Смотрю на свой телефон.

«Сломана».

Это слово крутится в голове. От него внутри вдруг начинает подниматься горячая, колючая злость.

Какого черта?

Я смотрю вслед уходящей Тасе. Какого хрена они все лезут в мою жизнь⁈ Почему каждый в этом гребаном мире вдруг решил, что имеет право ставить мне диагнозы и указывать, как мне жить?

Мой отец решил, что лучше знает, за кого мне выходить замуж и как вести бизнес. Паша решил, что лучше знает, какое место я должна занимать, и что меня можно бить, потому что я «сама его довела». Артур, со своим чертовым комплексом героя, решил, что меня нужно спасать, укрывать пледом и кормить с ложечки. А теперь еще и эта… святая простота из провинции пришла читать мне нотации!

«Ты утянешь его за собой на дно».

Да кто вы все такие, чтобы решать, что для меня лучше, а что нет⁈

С чего вы взяли, что можете препарировать мою жизнь, жалеть меня, смотреть на меня этим понимающим, всепрощающим взглядом⁈

Я не просила ничьей жалости!

Но злость — это эмоция, которая требует слишком много энергии. А у меня её больше нет.

Гнев вспыхивает ярко, как спичка, и тут же гаснет, оставляя после себя лишь серый, удушливый пепел.

Господи, как же я устала.

Устала до ломоты в костях. Устала держать лицо. Устала быть броней для чужих секретов. Устала врать себе, что всё под контролем, когда моя жизнь давно превратилась в дымящиеся руины.

Опускаю взгляд на экран телефона.

Одиннадцать цифр. Без имени. Просто набор цифр, который я выучила наизусть много лет назад и который всплыл в памяти, как только мне стало по-настоящему страшно.

«Не делай глупостей».

Все об этом говорят.

Я сама решу, что для меня глупость, а что — единственное лекарство. Я сама решу, как мне тонуть.

Резко выдыхаю. Хватаю телефон со стола дрожащими пальцами нажимаю на кнопку вызова.

Подношу динамик к уху.

Слушаю длинные, монотонные гудки.

Щелчок. Вызов принят.

На том конце провода — абсолютная, глухая тишина. И я прекрасно знаю почему. В этом «бизнесе» не здороваются первыми. Они ждут, пока ты не назовешь себя чтобы убедиться, что это не контрольная закупка. Старые правила.

— Это Марго. Два белого. Клад ближе к центру.

Артур

Рассказать Тасе о том, что произошло утром, оказалось на удивление… легко.

Даже легче, чем Ромке в его пропитанном психоанализом кабинете. И после этого разговора я в очередной раз убедился, что она потрясающая.

Любая другая на ее месте устроила бы истерику. Запустила бы мне в голову чем-нибудь тяжелым, начала бы бить посуду, орать, проклинать меня и Марго. Но Тася… она всё спокойно выслушала.

Она сидела на диване, бледная, сжавшаяся, но слушала меня, не перебивая. И, к моему ужасу, она всё поняла. Поняла то, что я сам боялся себе признать.

Мы… расстались.

Нет, точнее будет сказать — пока расстались.

Взяли паузу до того момента, пока я официально не разведусь с Власовой. Решили, что так будет нам обоим проще. Мне не нужно будет разрываться на два фронта, постоянно лгать и чувствовать себя предателем, а ей не придется сидеть у окна, ждать меня и изводить себя ревностью.

А после, когда весь этот цирк с контрактом закончится… если мы оба еще захотим быть вместе — значит, будем.

«Бред и малодушие», — так бы сказал мой брат. Но пока я другого выхода просто не видел.

Я люблю Тасю.

Искренне, глубоко, как любят что-то светлое и правильное. А к Марго у меня всего лишь влечение. Животная, неконтролируемая химия. Очень сложно ничего не чувствовать и держать себя в руках, если вы на публике постоянно должны отыгрывать любовь и страсть, постоянно касаться друг друга. Любви у меня к жене точно нет, а вот похоть… Это другое. Это просто инстинкты, помноженные на стресс.

Я потер лицо ладонями и посмотрел на часы. Десять вечера.

И где она?

Пентхаус встретил меня оглушительной, мертвой тишиной. Я обошел все комнаты — пусто. На квартире у своего драгоценного Паши?

Я прошелся по гостиной, чувствуя, как внутри скручивается тугая пружина тревоги. Уснуть не получалось, хотя я не спал толком уже несколько суток.

Мне бы поговорить с ней. Объясниться. Извиниться, в конце концов, за то, что сбежал утром, как испуганный подросток.

Нет, я по-прежнему не планировал с ней спать.

Черту мы больше не перейдем, это я решил твердо. Но поговорить-то нужно. Мы же, блять, напарники, да?

Телефон в кармане джинсов коротко завибрировал.

На экране высветилось имя: «Тася».

Передумала? Решила всё-таки устроить скандал вдогонку?

— Да, малыш? — ответил я по укоренившейся привычке, прижимая трубку к уху.

На том конце повисла напряженная пауза.

— Артур… а Марго дома?

А вот это было неожиданно. Нахмурился, останавливаясь посреди гостиной.

— Нет, а что?

— Артур, это важно. Я просто хочу убедиться, что с ней всё хорошо.

— Думаешь, я тут убиваю ее, что ли?

Она тяжело вздохнула.

— Если ее кто и убивает, то точно не ты.

Этот разговор нравился мне всё меньше и меньше. Холодок, который еще днем поселился где-то между лопаток, снова дал о себе знать.

— Нет ее дома, Тась.

— Я встретила ее сегодня в кафе, — голос Таси дрогнул. — Мы с девчонками с работы решили встретиться, кофе выпить, а она там сидела.

— И?

— Мы с ней поговорили.

Твою ж мать.

Я прикрыл глаза, с силой сжимая переносицу. Только этого мне еще не хватало. Встреча жены и любовницы, просто джекпот для одного дерьмового дня.

— Тась, зачем? О чем вам вообще с ней разговаривать?

— Я не сцены ревности устраивала, Артур! И вообще ничего ей о нас, о нашем расставании не сказала, — быстро запротестовала она. — Просто… она около часа сидела, как статуя. Не двигалась. Пялилась на свой телефон мертвым взглядом. Поверь мне, зрелище было страшное. А после она поговорила с кем-то по телефону и резко ушла. Я просто волнуюсь, Артур.

— Она взрослая женщина, Тась. У нее свои дела…

— Он точно ее бьет! Сегодня, посмотрев на нее вблизи, я в этом окончательно убедилась. Артур, а если она к нему поехала⁈ Если он снова сорвется⁈

Я стиснул зубы.

— Паши нет в городе.

— Что? В смысле — нет?

— Мы с Соболевым недавно разговаривали. По телефону, — я начал мерить шагами комнату. — Он вызвал Пашу к себе.

— Ты этому посодействовал?

Я промолчал.

Потому что да.

Посодействовал.

Когда понял, в каком состоянии Марго вернулась, я позвонил Марку. Наплел ему с три короба о том, что Марго места себе не находит. Что она за него так переживает, что есть нормально не может, плачет и хочет снова сорваться к нему.

Сказал, что я не могу отпустить ее в таком состоянии, и для всех будет лучше, если Марк позовет Пашу к себе в Швейцарию. Так Марго будет спокойнее, зная, что отец под присмотром друга, и она сосредоточится на своем здоровье.

Мне нужно было, чтобы Паша исчез.

— Если его нет, Артур… — голос Таси вдруг упал до испуганного шепота. — Тогда где твоя жена?

— Тась…

— Найди ее, Артур. Она совсем одна. На ее месте… я бы хотела, чтобы меня нашли.

В динамике раздались короткие гудки.

Ну и где мне ее искать?

Артур

Три часа ночи.

Я за рулем уже пять часов. Мотаюсь туда-сюда, как проклятый: от загородного дома Марка до бара на окраине, где мы когда-то познакомились, и обратно до нашего пентхауса.

Трубку она не берет.

Злюсь, в очередной раз пытаясь ей дозвониться, слушая долгие, монотонные гудки, которые отдаются тупой болью в висках.

Прибью, когда вернется. Вот точно прибью.

Нельзя написать хотя бы, что всё хорошо? Нет же, шифруемся, как обиженные подростки.

Я бью ладонью по оплетке руля и сбрасываю вызов. Всё. Сдаюсь.

Открываю контакты и нахожу номер Соболева. Марго как-то упоминала, что Марк — параноидальный контролер, и ее телефон подключен к его локатору.

Гудки идут недолго. Марк берет трубку почти сразу, несмотря на время и то, что он сейчас в Швейцарии.

— Слушаю, только быстро.

— Марк Александрович, прошу прощения за беспокойство, но я больше не знаю, к кому обратиться.

— Так… — тянет он с явным подозрением.

— Мы с Марго немного повздорили. Ничего серьезного, но она обиделась и ушла. Трубку не берет. А она как-то говорила, что ее телефон подключен к вашему локатору.

На том конце повисает тяжелая, многозначительная пауза.

— Ты обидел ее? — голос тестя падает на октаву, превращаясь в угрожающий рык.

— Всё немного сложнее. Хочу найти ее и поговорить.

— Ты обидел ее?

С силой сжимаю руль.

— Не так, как вы сейчас думаете.

— А как?

— Серьезно? — я нервно усмехаюсь. — Вам прям сейчас нужно рассказать, как?

— Я весь во внимании, зять, — чеканит Марк, и я прямо слышу, как он тяжело вздыхает.

Тру виски. Эта семейка меня доканает.

— Сексом мы занимались. Кончить она не успела, так как я уехал к брату, прервав всё.

В трубке воцаряется такая мертвая тишина, что я проверяю, не оборвалась ли связь.

— Жди. Скину локацию.

И отключается.

Через тридцать секунд экран телефона загорается. В мессенджер падает геометка.

Я быстро кликаю на нее. Отель?

На другом конце города?

Я вдавливаю педаль газа в пол. Этот час, который я трачу на то, чтобы прорваться через ночную Москву, кажется мне вечностью. Мозг подкидывает одну страшную картинку за другой. Что она там делает? С кем она? Почему телефон локацию отдает, а трубку она не берет?

Я бросаю машину прямо у входа, даже не заглушив двигатель. Влетаю в холл, ослепленный ярким светом люстр.

За стойкой ресепшена стоит сонный парень.

— Доброй ночи. Маргарита Власова. Или Воронцова. В каком она номере?

Парень моргает, выпрямляясь.

— Простите, но мы не имеем права разглашать информацию о наших гостях. Политика конфиденциальности…

— Я ее муж! Моя жена не берет трубку. Номер, быстро!

— Я буду вынужден вызвать охрану. Я не могу просто так…

Достаю телефон, судорожно открываю галерею и тычу ему в лицо фотографиями с нашей свадьбы, сканами паспортов, совместными снимками из того проклятого аэропорта, которые уже облетели все СМИ.

— Я Артур Воронцов. Посмотри на меня внимательно. Если ты сейчас же не дашь мне ключ от ее номера, я клянусь, завтра утром ты не только вылетишь отсюда с волчьим билетом, но и сам этот отель я с землей сровняю! Ключ!

Парень бледнеет, узнавая меня, судорожно клацает по клавиатуре и дрожащими руками протягивает мне пластиковую карту.

— Четыреста второй… Четвертый этаж…

Я не дожидаюсь лифта. Взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В груди всё горит, дыхание сбивается.

Четыреста первый. Четыреста второй.

Прикладываю карточку к замку. Зеленый свет. Щелчок.

Я распахиваю дверь и влетаю в номер. Внутри полумрак. Горит только один тусклый торшер в углу. Я делаю несколько шагов по мягкому ковролину, озираясь. Идеально заправленная двуспальная кровать, закрытые шторы.

И тут я вижу ее.

Она сидит прямо на полу, у изножья кровати, прислонившись спиной к матрасу. Ноги вытянуты вперед. Голова безвольно опущена вниз, подбородок прижат к груди. Руки лежат на коленях.

Замираю.

В комнате стоит такая оглушительная, мертвая тишина, что я слышу пульсацию собственной крови в ушах.

— Марго? — зову негромко, делая осторожный шаг вперед.

Никакой реакции.

Молчит.

Не шевелится.

Даже грудная клетка, кажется, не поднимается.

И в этот момент внутри меня всё обрывается и летит в ледяную, черную бездну. Сердце просто останавливается.

— Рита!

Срываюсь с места. Падаю перед ней на колени, едва не сбив прикроватную тумбочку. Хватаю за плечи.

Она обмякает в моих руках, как тряпичная кукла.

Голова откидывается назад, и я вижу ее лицо. Бледное, как мел, покрытое испариной. Глаза полуприкрыты, зрачки расширены настолько, что почти полностью поглотили радужку.

Я подхватываю ее на руки, прижимая к себе.

— Рита! Рита, посмотри на меня! Слышишь меня⁈

Из ее приоткрытых губ вырывается невнятное, глухое мычание. Она пытается что-то сказать, но язык ее не слушается. Звуки сливаются в бессвязный, пьяный бред.

Напилась?

Я инстинктивно принюхиваюсь, прижимаясь лицом к ее губам. И меня прошибает ледяным потом.

Никакого перегара.

Ни кислого запаха вина, ни терпкого аромата виски. Только ее парфюм и какой-то странный, едкий, химический привкус на ее приоткрытых губах.

Пазл с оглушительным, жутким хрустом складывается в моей голове.

Молоток бьет по наковальне.

— Сука… Сука, нет. Нет, нет, нет!

Начинаю бить ее по щекам. Но она даже не жмурится.

— Марго! Очнись! Открой глаза, блять! Посмотри на меня!

Не реагирует.

Ее голова просто безвольно мотается из стороны в сторону от моих ударов. Глаза закатываются так, что из-под полуприкрытых век видна только жуткая, белая полоска склеры. Тело сводит странной, неестественной судорогой — мышцы то каменеют, то вдруг превращаются в желе.

Из горла вырывается влажный, булькающий, клокочущий хрип.

Она задыхается.

Уходит прямо у меня на руках, соскальзывая в темноту, из которой я не могу ее вытащить.

— Да что же ты наделала, девочка⁈ — прижимаю ее к себе — Что же ты, мать твою, наделала⁈

Животный, парализующий ужас сковывает мои легкие.

Я — человек, который привык контролировать всё и всех, разруливать миллиардные сделки и давить конкурентов, — сейчас стою на коленях и не знаю, что делать. Мои руки трясутся крупной, неконтролируемой дрожью.

Рывком поднимаюсь на ноги. Несу ее в ванную комнату, сшибая плечом косяк двери.

Сажаю на кафельный пол душевой кабины. Срываю с крепления лейку душа и до упора выкручиваю кран на ледяную воду.

Тугая, обжигающе холодная струя бьет ей прямо в лицо, в грудь, заливая одежду.

Она судорожно, со свистом втягивает воздух. Глаза на секунду распахиваются — огромные, черные, пустые блюдца, в которых нет ни грамма сознания. Она мычит, отталкивая мою руку, пытаясь отвернуться от воды, скребет пальцами по скользкому кафелю.

— Ар… ууу… — булькает в ее горле.

— Я здесь! Давай, давай, приходи в себя, дрянь ты такая! — кричу, пытаясь нащупать в кармане джинсов телефон.

Пальцы скользят, не слушаются. Я выхватываю мобильный, заливая экран водой.

Скорая? Если я вызову обычную скорую, завтра утром диагноз «передозировка» будет на первых полосах всех таблоидов. Соболев убьет меня. Репутация, акции — всё рухнет. Но мне, блять, сейчас плевать на акции!

Она хрипит, ее глаза снова начинают закатываться, а губы приобретают страшный, синюшный оттенок.

— Блять! — в панике отбрасываю душ, падаю рядом с ней. Снова хлещу по щекам, растираю ледяные руки. — Рита, смотри на меня! Не закрывай глаза!

Набираю номер, который знаю наизусть.

Гудок. Второй.

— Да ответь же ты, сука!

— Артур? Какого хрена? Четыре утра… — раздается сонный, недовольный голос Ромы.

— Ром, мне нужна реанимация! Прямо сейчас! Врачи, частная скорая, кто угодно, без регистрации, без имен!

— Что случилось? С кем ты?

— Марго! Передозировка видимо! Я не знаю, что это конкретно! Губы синие, она отключается, Ром, она сейчас у меня на руках…

— Диктуй адрес! — рявкает брат. Я слышу, как он на бегу чем-то гремит. — Быстро!

Выкрикиваю название отеля и номер.

— Бригада будет через семь минут, клиника в двух кварталах от вас. Не давай ей уснуть! Если начнется рвота — поверни на бок, чтобы не захлебнулась. Если остановится сердце — качай! Ты понял меня⁈ Качай, пока мы не приедем!

— Давай быстрее, Ром, умоляю!

Отбрасываю телефон.

Рита больше не сопротивляется. Ее тело обмякло, синие губы приоткрыты. Дыхание стало поверхностным, едва заметным.

— Нет-нет-нет, Власова, мы так не договаривались! — меня трясет от ужаса. Я сажусь на мокрый кафель, подтягиваю ее к себе, прижимая ее ледяное, мокрое тело к своей груди.

Бью ее по щекам, растираю уши…

— Вернись ко мне, слышишь⁈ — сам не замечаю, как по моим щекам текут слезы. — Ты не смеешь так уходить! Ты не смеешь бросать меня одного в этом дерьме, напарник! Давай, открой глаза! Открой глаза, Рита!

Артур

За свои тридцать три года мне приходилось держать в руках многое.

Я держал многомиллионные контракты, от которых зависели судьбы сотен людей. Держал за горло конкурентов, методично выдавливая из них кислород на совете директоров. Держал рули самых дорогих машин и женщин.

Но я никогда не держал на своих руках смерть.

В кино это всегда показывают красиво. Последний вздох, закрывающиеся глаза, тихое умиротворение. Ложь. Полная, абсолютная, грязная ложь.

Смерть — это тяжело. Это невероятно, невыносимо тяжело физически, когда живое, теплое тело человека, которого ты еще утром целовал, вдруг превращается в кусок ледяного мрамора. Смерть пахнет сыростью, блевотиной и химией. Она бьет синюшным оттенком по губам и выкручивает суставы судорогой.

Я сидел на мокром кафеле чужой душевой кабины, прижимая к себе обмякшую Марго, и чувствовал, как вместе с ее ускользающим пульсом из меня самого утекает жизнь. Все мои деньги, всё мое влияние, все связи в этом чертовом городе сейчас не стоили и ломаного гроша. Я ничего не мог купить. Я не мог купить ей ни одного лишнего вдоха.

А потом реальность раскололась на фрагменты.

Я помню грохот выбиваемой двери. Помню, как в номер ворвались люди в синей форме. Помню искаженное, бледное лицо Ромы, который с матом отшвырнул меня в сторону, выхватывая Марго из моих рук.

Мир превратился в белый шум.

Я не знал, жива ли она.

Просто сидел на полу, прижимая к груди мокрые, дрожащие руки, на которых всё еще оставался холод ее кожи.

Я даже не помню, как мы оказались в клинике. Как меня запихнули в машину, как я шел по этим белым коридорам.

Просто сидел.

Сидел на жестком пластиковом стуле в коридоре реанимации. Мокрая насквозь одежда липла к телу, с волос кажется капала вода. Или это слезы?

Я обещал ей.

Клялся на этих гребаных мизинчиках, что не дам ей упасть. А сам? Увидел ее настоящую, испугался того, что она со мной делает, и просто сбежал. Сбежал к Тасе, как трус, прячась за удобным, фальшивым фасадом правильного мужика. Оставил ее одну. Сломанную. Разбитую.

Перед лицом возникает бумажный стаканчик. От него поднимается тонкий пар, пахнущий дешевым автоматом и горечью.

— Держи.

Медленно поднимаю глаза.

Надо мной стоит брат. На нем накинутый поверх футболки белый халат, лицо серое, под глазами залегли глубокие тени.

— Ехал бы ты домой. Выглядишь паршиво.

Молчу.

Смотрю на этот стаканчик, не делая ни малейшей попытки его забрать.

— Артур?

— Никогда себе этого не прощу.

— Ты-то тут при чем? — Рома со вздохом опускается на пластиковый стул рядом со мной. Ставит кофе на пол. — Вот бы никогда не подумал, что Власова…

— Не смей, — цежу сквозь стиснутые зубы, не поворачивая к нему головы. — Марго не такая. Просто…

— Просто что, брат?

— Сорвалась.

— Вот и я о том же.

— Она много лет держалась, Ром. Держалась, пока я ее…

— Ты? — брат издает короткий, недоверчивый смешок. — Ты думаешь, всё из-за того, что ты сбежал утром? Да брось, Артур. Из-за такого не срываются. Не после стольких лет завязки.

Закрываю глаза.

В груди что-то щелкает. Удушающий, ледяной страх, который сковывал мои легкие с того момента, как я нашел ее обмякшее тело на полу отеля, вдруг отступает. На смену ему приходит ярость. Чистая, раскаленная, слепая ярость, от которой кровь в венах начинает закипать.

— Я его убью, — шепчу. Открываю глаза и смотрю на белую кафельную стену напротив. — Клянусь, я его просто убью.

— Кого?

— Как она?

Брат тяжело проводит ладонью по лицу, стирая профессиональную маску. Сейчас он просто вымотанный мужик, который только что вытаскивал с того света человека.

— Откачали.

Одно слово. Одно гребаное слово, и мне кажется, что я впервые за эти несколько часов могу дышать.

— Еще бы минут десять, Артур, и всё, — продолжает Рома глухим голосом. — Дрянь синтетическая, очень грязная. Сердце останавливалось в скорой. Завели. Сейчас она в медикаментозном сне на ИВЛ. Организм истощен до предела, у нее дефицит веса, анемия и еще куча всего. Тело просто не выдержало удара.

Я упираюсь локтями в колени и прячу лицо в ладонях. Откачали. Жива. Господи, жива.

— К ней можно?

— Сдурел? Она в реанимации. И пробудет там еще минимум сутки. А тебе нужно переодеться, пока ты сам воспаление легких не заработал.

Я убираю руки от лица. Адреналин снова берет свое, трансформируя ярость в холодный, кристальный расчет.

— Никто не должен знать, Ром.

— Я всё оформил анонимно. В картах она под другим именем. Никакой полиции, никаких сводок. Для всех она просто проходит обследование.

Выдыхаю.

— Спасибо.

Артур

Работа — лучшее обезболивающее.

Эта истина была выбита на подкорке моего мозга еще в те времена, когда я только начинал строить свою карьеру в тени отца.

Если болит — иди работай.

Если страшно — работай вдвое больше.

Если твоя жизнь летит в бездну, а человек, за которого ты взял ответственность, чуть не сдох у тебя на руках — просто закопай себя в цементе, графиках и сметах так, чтобы не оставалось времени даже на то, чтобы дышать.

Прошло три недели.

Двадцать один гребаный день с той ночи, когда я сидел на мокром кафеле и слушал предсмертные хрипы Марго.

Я превратился в машину.

Приезжал в офис к семи утра, уезжал за полночь. Разносил подрядчиков так, что взрослые, седые мужики выходили из моей переговорной с трясущимися руками. Я выгрызал тендеры, согласовывал заливки, подписывал договора, не вчитываясь, потому что мой мозг работал как идеальный компьютер. Никаких эмоций. Никаких слабостей. Только холодный, кристальный расчет.

А через каждые два дня я садился в машину и ехал за город.

Рома всё устроил по высшему разряду.

Элитный, абсолютно анонимный рехаб, спрятанный в глухом сосновом лесу на Новой Риге. Никаких вывесок, высокий забор, охрана, которой платят за слепоту и глухоту. Для всех остальных, включая Марка Соболева, который всё еще находился в Швейцарии, Маргарита восстанавливала здоровье в закрытом европейском санатории.

Мои визиты к ней напоминали изощренную пытку.

Она со мной не разговаривала.

Я заходил в ее просторную, светлую палату, больше похожую на номер в хорошем отеле, садился в кресло напротив и просто смотрел на нее. Марго сидела на подоконнике, подтянув колени к груди и смотрела в окно на качающиеся верхушки сосен.

В ее позе, в опущенных плечах, в том, как она упрямо прятала от меня лицо, кричала такая оглушительная, токсичная вина, что мне хотелось выть.

Ей было стыдно. Гордой, непобедимой Власовой было до смерти стыдно за то, что я видел ее на самом дне.

Она не смотрела мне в глаза.

Ни разу за эти три недели.

А я не настаивал.

Просто сидел рядом по часу, рассказывал какую-то отвлеченную чушь про офис, про пробки, про погоду, оставлял на тумбочке ее любимые фрукты и уходил, чувствуя себя абсолютно выпотрошенным.

Но был в этом беспросветном мраке один нюанс, который ломал мою логику пополам.

Она общалась с Тасей.

Я до сих пор не понимал, как это произошло. В какой момент моя любовница, с которой мы «взяли паузу», и моя фиктивная жена, которая пыталась убить себя наркотой, вдруг нашли общий язык.

Но факт оставался фактом: раз в день мой телефон вибрировал, и на экране высвечивалось сообщение от Таси.

«Она сегодня съела весь обед. И даже попросила двойной эспрессо. Врачи не дали, конечно, но она ругалась на них. Это хороший знак».

Или:

«Она спрашивала про твоего брата. Назвала его мозгоправом-садистом. Сарказм возвращается, Артур. Ей лучше».

Я читал эти сообщения, сидя в своем кожаном кресле и просто тер лицо руками, отказываясь понимать женскую психологию.

Они должны были ненавидеть друг друга.

А вместо этого Тася каким-то немыслимым образом стала моим единственным каналом связи с Марго. И каждый раз, читая это «ей лучше», я чувствовал, как с моей груди спадает очередной бетонный блок.

— Елизавета Викторовна, никого ко мне не пускать до двух часов, я свожу бюджет, — бросил в селектор, не отрывая взгляда от монитора.

— Артур Маратович, тут… — голос секретарши дрогнул, а в следующую секунду дверь моего кабинета распахнулась с такой силой, что ударилась об ограничитель.

Отец.

Как всегда, без стука, без предупреждения. Как ледокол, который сносит всё на своем пути.

Я медленно выдохнул, закрыл ноутбук и откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

— Доброе утро, Марат Эдуардович. Стучаться нынче не в моде?

Отец проигнорировал мой тон. Он прошел через весь кабинет, тяжело оперся костяшками пальцев о мой стол и навис надо мной. Лицо у него было багровым от сдерживаемого гнева.

— Где твоя жена?

— Я уже говорил. Она приболела. Восстанавливает здоровье в санатории, — отчеканил заученную легенду абсолютно ровным, ледяным тоном.

— В санатории⁈ — рявкнул отец, ударив кулаком по столу. — Три недели⁈ Артур, ты меня за идиота держишь⁈ Соболев там в своей Швейцарии сидит, его империя сейчас управляется замами! Это идеальный момент для слияния! Идеальный! Мы должны дожимать этот контракт, пока он уязвим! А ты прячешь свой главный козырь по каким-то санаториям!

— Она не козырь. Она человек. И ей нужен покой.

— Да мне плевать, что ей нужно! — загремел Марат Эдуардович, и его глаза сузились. — Она Воронцова! Она должна быть здесь, рядом с тобой, светить лицом на приемах и подписывать бумаги, которые дадут нам доступ к активам Соболева! Ей плохо? Вытащи ее оттуда! Привези в Москву, заставь взять себя в руки! Ты мужик или кто⁈ Почему баба управляет твоими решениями⁈

Внутри меня что-то щелкнуло.

Тонкая, натянутая до предела нить моего терпения, которая истончалась все эти недели, лопнула с оглушительным звоном.

Я резко, рывком поднялся из кресла. Ножки с противным скрипом проехались по паркету. Я был выше отца на полголовы, и сейчас, нависая над ним, я больше не скрывал своей ярости.

— Закрой рот, — прорычал так тихо и жутко, что отец на секунду осекся. — Никогда. Больше. Не смей. Говорить о ней в таком тоне.

— Ты как с отцом разговариваешь⁈

— Я разговариваю с человеком, который готов пройти по трупам ради лишнего ноля на банковском счету! Ты хочешь слияния? Хочешь империю Соболева? Да подавись ты ею! Моя жена никуда не поедет, пока я сам не решу, что она готова! Я не позволю тебе использовать ее как мясо! Не позволю таскать ее по твоим гребаным приемам, пока она заново учится дышать!

Отец смотрел на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Он никогда не видел меня таким. Я всегда был расчетливым, холодным стратегом. А сейчас едва сдерживаю себя, что бы не придушить собственного отца.

— Ты совсем с катушек слетел из-за этой девки? Забыл, кто тебе всё это дал? Забыл, чье место ты занимаешь⁈ Одно мое слово, Артур, и ты вылетишь отсюда…

— Да ради бога!

Обогнул стол.

— Забирай! Забирай всё, блять! Кресло, кабинет, акции, подрядчиков! Меня это всё достало! — подошел к вешалке, рывком сдернул свой пиджак. — Сам разгребай свое дерьмо, строй свои монолиты и воюй с кем хочешь. Я умываю руки.

Я закинул пиджак на плечо и направился к двери, чувствуя, как внутри меня разгорается дикое, пьянящее чувство абсолютной свободы. Да. Хватит.

Дверь кабинета медленно, почти лениво открылась снаружи.

На пороге стоял Марк Соболев.

Он был в своем неизменном черном пальто, немного похудевший, но взгляд его серых глаз был всё таким же острым и пронзительным. Он перевел взгляд с моего лица на моего покрасневшего отца, стоящего у стола.

— Ого, какие страсти, — негромко, с легкой хрипотцой произнес Марк, переступая порог. — Прямо бросаешь всё?

Я замер, сжав челюсти. Только его мне сейчас для полного счастья не хватало.

— Добрый день, Марк Александрович. Если вы по поводу слияния активов или новых проектов — вон, Марат Эдуардович к вашим услугам. Можете обсуждать всё с ним. Я здесь больше не работаю.

Я уже взялся за ручку двери, готовый выйти.

— Э, нет, — вдруг произнес Соболев.

Его ладонь легла мне на грудь, останавливая. Я повернул к нему голову, готовый взорваться.

Но Марк даже не смотрел на моего отца. Он смотрел только на меня. Изучающе. С каким-то странным, новым для него уважением.

— Я пришел сюда не к твоему отцу. Я пришел к тебе, Артур. У меня есть на руках проект застройки нового элитного квартала, и инвесторы, которые готовы залить туда миллиарды. Но я буду работать только с тобой. И управлять этим будешь ты.

В кабинете повисла мертвая тишина. Я слышал, как за моей спиной судорожно втянул воздух мой отец.

— С чего бы вдруг такая честь?

Марк Соболев криво усмехнулся.

— С того, что ты единственный мужик в этом городе, у которого хватило яиц послать всё к чертям ради моей дочери.

Он похлопал меня по плечу.

— Пошли пообедаем, зять. Нам многое нужно обсудить.

Маргарита

Элитный рехаб на Новой Риге, спрятанный за высоченным забором и вековыми соснами, больше напоминал швейцарский курорт для уставших миллиардеров, чем лечебницу.

Панорамные окна, ортопедические матрасы, трехразовое питание от шеф-повара, йога на свежем воздухе и смузи из сельдерея.

Мозгоправы тут разговаривали исключительно бархатным шепотом, а санитары напоминали вышколенных официантов. Золотая, стерильная, охренительно дорогая клетка, которую оплачивал мой фиктивный (пока еще) муж.

И знаете что?

Сидя в кресле и глядя на идеально подстриженный газон, я вдруг поняла, что Анькин метод четырехлетней давности был куда эффективнее.

Там не было смузи и арт-терапии. Там была чугунная советская батарея в крошечной комнате, жесткий ремень, которым она меня к ней привязала, ледяная вода в лицо и водка с ложечки, чтобы я не сдохла от ломки. И отборный, виртуозный мат сибирской девчонки, которая вытряхивала из меня дурь голыми руками.

В этом элитном санатории мне было комфортно. А вот с Анькой — мне хотелось выжить.

Я усмехнулась, болтая ногой в мягком тапочке.

За эти два месяца в моей голове прояснилось настолько, что временами даже становилось страшно от собственной адекватности. Вся дурь выветрилась, оставив после себя кристальное понимание того, в какой же феерический пиздец я превратила свою жизнь. И кто из моего окружения чего стоит.

Тася, например.

«Деревенщина».

Эта девочка оказалась вообще не промах.

Сначала она приехала ко мне сюда.

Я думала, приехала злорадствовать или жалеть. А она просто села напротив, посмотрела мне в глаза и сказала: «Я привезла тебе нормальный кофе в термосе, потому что местный цикорий — это отстой».

Мы проговорили три часа. И чем больше я ее слушала, тем больше понимала: она пугающе похожа на Аню.

Та же абсолютная, стальная прямолинейность, спрятанная за мягким фасадом. Тот же упрямый, непробиваемый стержень. Она прет напролом, если дело касается ее территории или ее людей. И она ни хрена не боится ни моего отца, ни громких фамилий.

Глядя на нее, я вдруг осознала: именно таких женщин и выбирают настоящие мужики вроде Артура или моего бати. Им не нужны идеальные, удобные куклы с обложек. Им нужны вот такие упрямые белки, которые могут запустить в голову кроссовком, но при этом никогда не предадут.

И я поймала себя на мысли, что искренне, до слез рада за Артура. У него есть она. А мне повезло с ней подружиться.

Я бросила взгляд на настенные часы. Половина четвертого.

Воронцов должен был приехать еще полчаса назад. Обычно он заявлялся минута в минуту, привозил мне какие-то сплетни из внешнего мира и заставлял есть сладости. Я нервно забарабанила пальцами по подлокотнику. Опаздывает.

Вдруг дверь палаты тихонько щелкнула.

Я подобралась, предвкушая появление Артура, но на пороге возник Илья — мой лечащий врач, один из ведущих специалистов клиники.

— Маргарита Марковна, добрый день, — он тепло улыбнулся, заглядывая в свой планшет. — Прошу прощения, что отвлекаю. Как наше настроение сегодня?

— Илья Сергеевич, если вы сейчас снова предложите мне слепить свои страхи из глины на кружке арт-терапии, я слеплю из нее кирпич и пущу его в окно.

Врач тихо рассмеялся.

— Динамика просто потрясающая. Анализы чистые, сон в норме. Я зашел сказать, что на следующей комиссии буду рекомендовать перевести вас на амбулаторный режим.

Я приподняла брови.

— То есть… домой?

— Именно. Но с условием регулярных сессий. Хорошего вечера, Маргарита.

Он собирался уже выйти, как дверь снова распахнулась, заставив доктора отступить в сторону.

На пороге появился Артур.

В расстегнутом пальто, без галстука, с растрепанными ветром волосами. Внутри меня всё радостно екнуло.

Пришел.

Мой любимый фиктивный муж и самый настоящий друг.

— Добрый день, Артур Маратович, — кивнул ему врач и тактично растворился в коридоре.

Артур тяжело выдохнул, закрывая за собой дверь, и посмотрел на меня.

— Привет.

Он улыбнулся. Устало, но очень тепло.

— Привет. Ты опоздал.

Он замер в дверях.

— А… это эклеры, — он приподнял пакет. — Из-за них в пробке застрял. Таська сказала, что если я приеду к тебе без заварного крема, могу домой не возвращаться.

Господи. Эклеры. Моя любовь.

— Заходи уже, курьер, — фыркнула, забираясь с ногами на кресло. — Говорят, скоро меня по УДО выпустят на свободу. Начальник колонии обещал походатайствовать за примерное поведение.

Артур подошел, поставил пакет на маленький столик, а сам тяжело, с глухим стоном опустился на соседний диванчик. Он откинул голову на спинку и с силой начал массировать виски.

— Опять голова болит?

— Немного, — он не открывал глаз. — Работы много. Твой отец из меня все соки выжимает. Мы запустили слияние проектов, и Марк Александрович, видимо, решил, что я киборг, которому не нужен сон. Он работает как машина и от меня требует того же.

Я сочувствующе хмыкнула.

— Он такой. Когда ему паршиво, он заливает свои эмоции бетоном. И окружающих заодно.

Артур продолжал тереть виски, а я смотрела на него и понимала: пора.

Два месяца я вынашивала эту идею. Я как то выпросила у Ильи Сергеевича планшет «для просмотра дизайнерских интерьеров в терапевтических целях». И, естественно, полезла в новости архитектуры.

Там-то я и наткнулась на статью о грядущем закрытом правительственном тендере на реновацию гигантского культурного кластера в Москве. А следом прочитала инсайд: нидерландское бюро, в котором трудилась моя драгоценная Смирнова, активно ищет выходы на российский рынок.

Два плюс два в моей протрезвевшей голове сложились моментально.

— Артур, — позвала я, понизив голос.

Он приоткрыл один глаз.

— М?

— Можешь мне кое с чем помочь?

Он перестал тереть виски, открыл второй глаз и посмотрел на меня с подозрением.

— Смотря с чем. Если опять надо скрыть труп или организовать подпольную вечеринку в рехабе — я пас.

Наклонилась вперед, опираясь локтями о колени, и посмотрела на него предельно серьезно.

— Говори уже, Марго. У тебя взгляд маньяка, — вздохнул Воронцов.

— У моего отца сейчас есть только один спасательный круг. И этот круг сидит в Голландии, строит из себя европейскую недотрогу и делает вид, что у нее всё отлично.

Артур нахмурился.

— Аня?

— Именно. Пока они на разных концах Европы, они так и будут страдать фигней. Мой батя будет пить твою кровь на объектах, а Анька будет строить стеклянные теплицы и убеждать себя, что счастлива. Их надо столкнуть лбами. Физически. В одном помещении. И чтобы ни один не мог слиться.

— И как ты предлагаешь это сделать? Похитить ее и привязать к батарее? Я слышал, у вас это семейное.

Я отмахнулась от его шутки.

— Лучше. Тендер. На следующей неделе министерство объявляет закрытый конкурс на культурный кластер. Мой отец будет там участвовать — это его масштаб.

— И? — Артур всё еще не улавливал суть.

— И ты, Воронцов, генеральный директор крупнейшего холдинга, у которого связи в министерстве градостроительства открывают двери с ноги. Ты должен сделать так, чтобы организаторы тендера лично, прямым приглашением включили в шорт-лист голландское бюро, в котором работает Анна.

Глаза Артура медленно расширились.

— Ты хочешь затащить ее в Москву в качестве прямого конкурента твоего отца?

— В яблочко! — я торжествующе хлопнула в ладоши. — Там такие бабки на кону, что ее шеф Хендрик лично запихнет ее в самолет и отправит защищать проект. У нее русский — родной, она профи в этой теме. Она не сможет отказаться. А отец… когда он увидит ее в зале заседаний по другую сторону стола… О-о-о, Артурчик, это будет взрыв атомной бомбы. И никуда они друг от друга уже не денутся.

Артур смотрел на меня несколько долгих секунд. Затем его губы растянулись в широкой, искренней усмешке.

— Власова, ты дьявол во плоти.

— Знаю, — скромно потупила глазки. — Так ты это устроишь? Шепнешь нужному чиновнику пару слов о гениальных европейских архитекторах, которых просто необходимо привлечь для «международного статуса»?

Воронцов откинулся на спинку дивана, задумчиво барабаня пальцами по колену.

— Устрою. Мне и самому интересно посмотреть, как твой непробиваемый папаша начнет искрить, когда увидит свою бывшую в рядах конкурентов. Глядишь, и с меня слезет.

Я радостно пискнула и потянулась к пакету с эклерами.

План по спасению двух идиотов официально вступил в силу.

Ох, Анька, держись.

Московские каникулы обещают быть очень жаркими.

Маргарита

Щелчок тяжелого замка показался мне самым прекрасным звуком на свете.

Я переступила порог нашего пентхауса и глубоко, полной грудью втянула воздух. Пахло сандалом, дорогим парфюмом Воронцова и той самой стерильной, безупречной чистотой, которую я всегда здесь наводила.

После двух месяцев в клинике, среди запахов хвои, антисептиков и травяных чаев, этот бетонный московский рай казался мне лучшим местом во вселенной. И самое странное — эта квартира, снятая для отвода глаз, стала для меня настоящим домом. Куда более настоящим, чем особняк отца.

Я скинула легкие кроссовки прямо посреди прихожей.

— Дом, милый дом, — выдохнула я и, не дожидаясь Артура, который только заходил следом с моими вещами, бросилась прямо на кухню.

Моя цель была ясна и непоколебима. Металлическая, сверкающая богиня, способная вернуть меня к жизни.

Я обхватила кофемашину обеими руками, едва ли не прижимаясь к ней щекой, и благоговейно погладила хромированный бок.

Боже, как я скучала.

Местный цикорий в рехабе чуть не довел меня до второй депрессии.

Позади послышались тихие шаги. Артур опустил мою сумку на пол и прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. На его лице играла легкая, снисходительная усмешка.

— Ты ее расцелуй еще.

— И расцелую, — совершенно серьезно отозвалась я, нажимая на кнопку включения и слушая этот божественный гул прогревающихся жерновов. — Жить возле нее буду. Палатку тут разобью.

Артур тихо рассмеялся, отлепился от косяка и подошел ко мне. Он полез во внутренний карман своего пиджака и достал мой телефон. Тот самый, который забрали у меня в день госпитализации.

Он протянул его мне.

Я посмотрела на темный экран, чувствуя, как внутри всё слегка сжимается.

Телефон — это связь с внешним миром. С новостями, с отцом, с… Пашей. И с тем дилером, чей номер я так заботливо заблокировала и удалила под присмотром мозгоправа.

Я взяла аппарат, крутя его в руках.

— В локатор меня добавил?

Артур нахмурился.

— Зачем?

Я посмотрела на него. В его глазах было только искреннее непонимание и какая-то мягкая, обволакивающая забота. Он не собирался меня контролировать. Он доверял мне больше, чем я сама.

— Артур, как зачем? — усмехнулась, чувствуя, как предательски дрожит голос. Признавать собственную слабость перед кем-то всегда было для меня пыткой. — Я сама себе не доверяю больше.

Выражение его лица моментально изменилось. Усмешка исчезла. Он сделал шаг ко мне, останавливаясь непозволительно близко.

— Всё нормально, Марго. Ты справилась.

Я покачала головой, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— Дай телефон, — требовательно протянула левую руку, ладонью вверх.

Воронцов недоуменно моргнул, но послушно достал из кармана джинсов свой смартфон и вложил мне в ладонь.

Я знала его пароль.

Мы никогда не делали из этого тайны. Быстро смахнула экран, вбила цифры, зашла в настройки геолокации и открыла доступ к своему телефону.

— Смотри, где я. Понял? — всучила ему телефон обратно, глядя прямо в глаза. — Если я пропаду с радаров, если поеду куда-то не туда… ты должен знать.

Он посмотрел на светящийся экран, где теперь пульсировала моя геометка, потом медленно перевел тяжелый взгляд на меня.

— Марго?

— Артур, — упрямо вздернула подбородок.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, а потом его плечи расслабились. Он спрятал телефон обратно в карман.

— Понял.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как внутри расжимается тугая пружина. С ним было так легко. Не нужно было ничего объяснять, не нужно было оправдываться.

Кофемашина пискнула, сообщая о готовности. Я подставила кружку и нажала на двойной эспрессо.

— Ты дома сегодня?

Артур потянулся, разминая затекшую шею.

— Если твой отец не вытащит меня снова на какой-нибудь срочный объект, то да. Свободен.

— Круто, — я забрала свою чашку, блаженно вдыхая аромат горького кофе. — Я почти три месяца не смотрела телевизор. На зоне по вечерам крутили только передачи про животных и классические концерты. Я сейчас с ума сойду, если не посмотрю что-нибудь нормальное.

Обогнула кухонный остров, направляясь в гостиную.

— Только не говори, что будем смотреть «Мстителей», — с искренним ужасом простонал Воронцов мне в спину.

Я обернулась уже в дверях, лукаво прищурившись.

— Нет. «Супермена».

Артур замер посреди кухни. Он закрыл глаза и с таким страдальческим видом закатил голову к потолку, словно просил у небес сил пережить этот брак.

— Марго? — простонал он.

— Я знаю, ты обожаешь смотреть со мной фильмы!

Я подошла к нему, схватила за рукав пиджака и потянула за собой в гостиную. Он покорно, как большой ручной медведь, поплелся следом.

Я усадила его на край огромного кожаного дивана. Сама обошла столик, взяла пульт и забралась на диван с ногами.

Но села не рядом с ним.

Я устроилась на противоположном конце дивана, подтянув колени к груди. Между нами оставалось метра полтора безопасного, пустого пространства.

Я помнила то утро в моей спальне. Помнила, как мое тело плавилось в его руках, и как это было до одури правильно и хорошо. И я прекрасно помнила разговор с Тасей.

Он — спасатель. Я — сломанная.

Между нами дикая, неконтролируемая химия, которая может сжечь всё дотла.

А я больше не хотела ничего рушить. Я не хотела ломать его отношения с Тасей. Он был моим другом, моим напарником, моим якорем. И терять это ради одной ночи я не собиралась.

Артур поймал мой взгляд, посмотрел на это пустое пространство между нами, и в его темных глазах промелькнуло искреннее непонимание.

— Ты чего? — он кивнул на пустующие полтора метра дивана. — Может, вообще в соседнюю комнату уйдешь смотреть?

— Да нет, мне тут удобно, — я нарочито равнодушно пожала плечами и отвернулась к телевизору.

— Ты боишься меня?

Усмехнулась.

«Себя я боюсь, Воронцов» .

— Ерунды не говори, Артур.

— Марго, нам бы поговорить…

— Не нужно.

— Нет, нужно. Я же буквально залез на тебя, пока ты спала, — он издал какой-то нервный, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья.

Я тоже усмехнулась.

Защищаться так защищаться.

— Я не спала. Точнее, спала, но уж точно поняла, что происходит, раньше, чем ты. Только останавливать не хотела. Хорошо мне было. Так что закрыли тему, Артур. Я поняла, что ты перепутал меня с Тасей, всё нормально, правда. Сама тебя в свою постель затащила, сама виновата.

В следующую секунду диван скрипнул. Артур резко придвинулся ко мне, стирая эту дурацкую дистанцию в ноль. Его большие, горячие ладони легли на мое лицо, жестко, но бережно заставляя повернуть голову и посмотреть ему прямо в глаза.

— Не смей никогда винить себя. Слышишь? Ты ничего не сделала, это был я. Я виноват. Не буду врать или как-то оправдываться, сам не понимаю, как так произошло. Не помню, как полез на тебя, опомнился, только когда ты дернулась.

— Понял, что я не Тася.

Он резко отстранился, выпуская мое лицо, и схватился за голову.

— Да нет же, Марго! — он с силой потер виски, словно пытаясь выдавить из себя слова. — Я прекрасно понимал, с кем лежу, с кем уснул. Ты думаешь, я мог перепутать элементарно ее фигуру и твою? Вы пахнете по-разному, целуетесь по-разному, дрожите… блять.

— Что? — я искренне удивилась его реакции.

— Неправильно сидеть при тебе и сравнивать вас, — он сцепил пальцы в замок на затылке. — Прости.

— Нормально, — я пожала плечами, чувствуя, как где-то в горле начинает бешено колотиться пульс. — Я не в обиде. Не понимаю только, к чему ты ведешь? Ты сразу понял, что я не она?

Артур посмотрел на меня.

— Не так. Я знал, с кем я в одной постели. Просто думал, что это сон.

— Оу.

Из легких разом вышибло весь воздух. Я шумно выдохнула и отвела взгляд, не в силах больше выдерживать это напряжение. Это было слишком. Слишком честно.

— Марго?

Я подняла руку, выставляя между нами невидимый барьер, останавливая его.

— Вечер откровений закончен, Артур. Лимит исчерпан.

— Марго…

Я заставила себя повернуться к нему и посмотреть прямо, включив всю свою Власовскую непроницаемость.

— Артур, давай забудем. Это просто стресс, на нас всё давит, это… это всё несерьезно. Не будем совершать ошибок и гробить свои жизни из-за перепихона. У тебя есть Тася, прекрасная девушка, ты ее любишь. Мы просто запутались.

Он долго смотрел на меня. Сканировал этот мой идеальный, холодный фасад, за которым я прямо сейчас прятала свои страхи. А затем медленно кивнул.

— Запутались.

Я натянула на лицо легкую, непринужденную улыбку и ткнула пультом в сторону плазмы.

— Ну, включай тогда своего мужика в трико. Посмотрим, как он спасает мир на этот раз.

Артур

В VIP-кабинке ресторана царил мягкий, приглушенный полумрак. Пахло дорогим кофе и жареным мясом, но кусок в горло мне совершенно не лез.

Я крутил в руках тяжелый стеклянный стакан с водой, глядя на сидящую напротив Тасю.

— Как она? — тихо спросила Тася, делая маленький глоток зеленого чая.

— Вернулась на работу. Говорит, что в четырех стенах сойдет с ума.

— Со своим встречалась?

Я до скрежета стиснул зубы. Одна мысль об этом ублюдке мгновенно разгоняла пульс до красной зоны.

— Надеюсь, что нет.

Тася поставила чашку на блюдце и посмотрела на меня долгим, серьезным взглядом.

— Артур, ты же понимаешь, что он — ее триггер? И если она снова с ним встретится, то может сорваться.

Я с силой провел ладонью по лицу, чувствуя себя абсолютно загнанным в угол.

— И вот что ты предлагаешь мне делать, Тась? Следить за ней? Нанять охрану, чтобы ходили по пятам? Она и так заставила меня в локатор ее добавить, потому что сама себе не доверяет. А я теперь часами туда смотрю. Просто гипнотизирую эту гребаную точку на карте, проверяя, не свернула ли она к его дому или в какой-нибудь притон.

Тася вдруг слабо, понимающе улыбнулась.

— Ты влюбился в нее?

Я замер. Воздух в легких словно заледенел.

— Что? Нет.

— Артур… мы же решили взять паузу…

— Да, — резко перебиваю, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение на самого себя. — И при чем тут…

— Дай мне договорить. Мы решили взять паузу. Но если ты влюбился в нее и будешь из-за обещания мне сторониться ее, то не надо так.

Я откинулся на спинку дивана, чувствуя, как черепную коробку снова сжимает железный обруч.

— Господи, вы меня с ума свести пытаетесь? Все вокруг вдруг стали психологами. Я тебя люблю, Тася. Тебя.

Она смотрела на меня несколько секунд. В ее огромных глазах не было ни радости, ни облегчения. Только какая-то бесконечная, взрослая усталость.

— Верю.

— А ты меня, Тась?

Повисла тишина.

Глухая, звенящая, тяжелая тишина, в которой рушилась иллюзия, которую я так старательно выстраивал все это время.

Она не отвела взгляд. Не возмутилась. Не бросилась уверять меня в обратном. Она просто молчала.

— Ах вот оно что. Твою же…

— Артур. Вспомни, как мы познакомились.

Я опустил голову и нахмурился.

— Серьезно? Сейчас самое время для ностальгии?

— Да. Вспомни. Ты ехал с какой-то деловой встречи. И увидел, как мой отчим прямо в машине избивает мою мать, пока я, сидя на заднем сиденье, пыталась его остановить.

Ее голос дрогнул, но она заставила себя продолжить.

— Мы познакомились не при удачном стечении обстоятельств, Артур. Я не знаю, почему ты тогда решил вмешаться, почему не проехал мимо, как десятки других машин. Но ты остановился. Ты вытащил его из-за руля, ты вызвал полицию, ты отвез маму в больницу. Ты стал первым, кто не прошел мимо.

Я молчал, глядя на свои сцепленные в замок пальцы. Я прекрасно помнил тот день. Помнил ее — заплаканную, трясущуюся от ужаса девчонку, которая смотрела на меня так, словно я спустился с небес.

— И я тебе была очень благодарна, — тихо продолжила Тася. — Настолько благодарна, что… я правда пыталась стать для тебя идеальной. Ты был таким сильным, таким уверенным. Ты решал все мои проблемы. Ты дал мне безопасность, которой у меня никогда не было. И я увидела, что тебе нужна тихая, спокойная девочка.

Она тяжело вздохнула.

— И я стала ей. Я пекла тебе пироги, заглядывала в рот. Я подавила в себе всё свое нутро, весь свой характер, только чтобы быть удобной для тебя. Чтобы отплатить за то, что ты спас нас. Но моя настоящая натура всё равно лезла наружу. В офисе твоего брата, в скандалах с тобой, в моей ревности… Я сходила с ума, пытаясь удержать маску идеальной, покорной девушки, которой я на самом деле не являюсь.

Я слушал ее, и у меня внутри всё холодело.

Каждое ее слово было как выстрел в упор. Я вспомнил наш разговор с Ромой в его кабинете. Слово в слово. «Ты создал проект под названием Тася и тащишь его на себе».

Прищурился, глядя на нее.

— Ты с братом моим говорила, что ли?

Тася уставилась на меня, а потом вдруг искренне, растерянно усмехнулась.

— О господи, нет! Мы решили с ним минимум пересекаться и только по делу. Я не переношу его, он — меня. С чего ты вообще взял?

Я медленно кивнул, сам не понимая зачем. Просто потому, что реальность окончательно встала на свои места. Значит, Рома был прав. Значит, это не его мозгоправские манипуляции, а чистая, неприглядная правда, к которой она пришла сама.

— Получается… ты меня никогда и не любила.

Тася сжалась, словно от удара.

— Не надо так, Артур. Любила. И сейчас люблю. Но… как спасителя. Как брата, как самого близкого друга. Господи, я сейчас себя такой дрянью чувствую…

— Перестань.

— Да нет, Артур, выглядит всё так, будто я просто воспользовалась твоим положением, — она нервно скомкала салфетку в пальцах. — Получила хорошую работу, статус, защиту от отчима, а теперь, когда всё наладилось, просто бросаю тебя…

Я подался вперед и мягко, но твердо накрыл ее дрожащие пальцы своей ладонью.

— Я бы никогда так не подумал. Слышишь меня? Никогда.

Тася подняла на меня глаза, полные слез, и прерывисто выдохнула.

— Я знаю тебя, Тась. Ты не расчетливая дрянь. И ты права. Мы оба заигрались в эти роли. Я играл в рыцаря, потому что мне нравилось чувствовать себя всесильным на фоне твоего сломанного мира. А ты играла в спасенную принцессу, потому что тебе было страшно.

Я убрал руку и слабо, с каким-то невероятным, очищающим облегчением улыбнулся.

— Мы были нужны друг другу именно тогда. Но сейчас… сейчас мы оба выросли из этого.

Тася шмыгнула носом, и на ее лице тоже расцвела робкая, но уже абсолютно настоящая улыбка. Без масок. Без попыток казаться удобной.

— Значит… всё? — шепотом спросила она.

— Значит, всё. Пауза отменяется. Мы просто… заканчиваем этот проект.

Она коротко, нервно рассмеялась, вытирая слезы.

— Проект. Финансист в тебе неискореним, Воронцов.

— А то.

Я поднял свой стакан с водой.

— За тебя, Таисия Павловна. За самого крутого финдиректора, который еще заставит моего брата выть от ужаса на квартальных отчетах. И за то, чтобы ты нашла мужика, которому не нужно будет печь сырники, если ты хочешь просто заказать пиццу.

Тася звонко рассмеялась, взяла свою чашку с остывшим чаем и чокнулась с моим стаканом.

— За тебя, Артур. За то, чтобы ты перестал всех спасать и наконец-то позволил себе просто… упасть в чьи-нибудь руки.

Я сделал глоток, чувствуя, как с плеч свалилась бетонная плита, которую я тащил на себе последние годы.

Мы просидели еще полчаса. Обсуждали клинику Ромы, ее новые идеи по оптимизации налогов (в которых она действительно была гением), и впервые за всё время нашего знакомства мы общались на равных. Как два взрослых человека, уважающих друг друга.

Когда мы вышли из ресторана, я посадил ее в такси. Мы обнялись на прощание, без всякого подтекста.

Такси отъехало, растворившись в потоке московских машин.

Я остался стоять на тротуаре, вдыхая прохладный вечерний воздух.

Я был абсолютно свободен.

У меня больше не было «тихой гавани», не было роли благородного спасителя.

Зато у меня был локатор в телефоне, на котором прямо сейчас пульсировала маленькая точка, принадлежащая женщине, к которой меня тянуло так, что плавились предохранители.

Достал телефон, разблокировал экран и посмотрел на карту.

Точка находилась в бюро.

Я усмехнулся, шагнул к своей машине и открыл дверь. Что ж, Маргарита Соболева. Пора нам с тобой поговорить по-настоящему.

До ее офиса я долетел быстрее, чем планировал. Вечерняя Москва уже сбросила с себя основные пробки.

Я всё решил.

Больше не собирался играть в эти прятки. Тася была права — я сбежал тогда из спальни Марго не потому, что перепутал ее с кем-то. Я сбежал, потому что мне стало до животного ужаса страшно от того, насколько сильно, насколько правильно мне было с ней. С моей колючей, сломанной, невыносимой фиктивной женой.

Охрана на первом этаже бизнес-центра лишь почтительно кивнула — статус официального мужа владелицы бюро открывал здесь любые двери.

Я поднялся на нужный этаж.

В коридорах царил мягкий полумрак, большинство сотрудников уже давно разъехались по домам. Лишь в самом конце коридора, сквозь стеклянные перегородки ее личного кабинета, пробивался теплый, приглушенный свет.

Я шел туда уверенным, твердым шагом. В голове крутились фразы, которые я собирался ей сказать. Хотел выложить всё как есть. Сказать, что расстался с Тасей. Сказать, что меня кроет от одного ее запаха. Сказать, что если она позволит, я больше никогда не дам ее в обиду.

Я подошел к кабинету. Дверь была чуть приоткрыта.

Взялся за ручку, перешагнул порог, собираясь произнести ее имя.

И замер, словно на полном ходу влетел в бетонную стену.

Слова, так тщательно выстроенные в моей голове, мгновенно превратились в пепел и осыпались куда-то в район желудка.

Посреди просторного, стильного кабинета стояли двое.

Паша. Тот самый ублюдок, чье лицо я с удовольствием разукрасил бы прямо сейчас. Тот самый трус, который методично ломал ее психику.

И он обнимал ее.

Крепко, по-хозяйски, зарываясь лицом в ее волосы. А она…

Она не вырывалась. Не отталкивала его. Ее руки обхватывали его за спину. Она прижималась к нему с такой отчаянной, больной покорностью, что у меня перехватило дыхание.

Внутри меня что-то с оглушительным, физически осязаемым треском оборвалось.

Вся та горячая решимость, которая гнала меня сюда через весь город, мгновенно остыла, превратившись в грязный, липкий кусок льда.

Я стоял в тени дверного проема, невидимый для них, и смотрел на эту картину, чувствуя, как меня накрывает абсолютно парализующее, токсичное разочарование.

Господи, какой же я идиот.

Я ехал сюда, чтобы спасти ее. Снова. Снять маски, подставить плечо, стать тем, кто вытащит ее из этого дерьма. Я бросил свою «тихую гавань», разнес в щепки свою выстроенную жизнь, потому что поверил, что между нами есть нечто большее, чем просто строчки в брачном контракте.

А она стояла и обнимала своего палача.

Рома был прав.

У меня охренительный, неизлечимый комплекс спасателя.

Я постоянно пытаюсь вытаскивать женщин из того ада, в котором они оказались. Но мой брат забыл упомянуть одну важную деталь, которую я только что осознал, глядя на прижавшуюся к Паше Марго.

Нельзя спасти человека, который искренне любит свою клетку.

Нельзя защитить того, кто сам радостно возвращается к тому, кто его уничтожает.

Маргарита

Вы, наверное, думаете, что я бесхребетная идиотка?

Может быть, и так.

Да, я снова его простила. Но в этот раз всё по-другому. Правда.

Мы поговорили.

Нормально, честно, без криков.

Паша приехал ко мне, и он выглядел таким же разбитым, как и я. Он всё объяснил.

У него сейчас колоссальные проблемы: бывшая жена через суд требует какие-то неадекватные, просто астрономические алименты и грозится забрать бизнес.

Мой отец наседает на работе, выкручивая руки так, что дышать нечем.

А еще…

Паша признался, что до одури ревнует меня к Воронцову. К этому идеальному, статусному мужику, с которым я живу под одной крышей и позирую для глянца.

На фоне всего этого стресса у него начались реальные проблемы с психикой.

Он признался, что уже три месяца втайне от меня ходит к врачу по управлению гневом.

Это просто болезнь. Понимаете? Болезнь, которую можно вылечить. На нас обоих слишком много всего навалилось, мы просто оказались на грани.

Мы договорились, что начнем всё сначала. Но пока мы не будем оставаться наедине. И, кстати, это он предложил сам. Сказал, что пока врач не подтвердит, что он здоров и стабилен, он сам себе не доверяет и боится причинить мне боль.

И я верю ему.

Точнее, я очень хочу верить. Потому что иначе я останусь совсем одна. А Паша… ну, он же всегда был рядом.

У кого не бывает проблем в отношениях? У всех они есть, просто нужно уметь с ними справляться, проходить через кризисы вместе.

С этими мыслями я переступаю порог отцовского дома.

В холле тихо.

Я прохожу дальше и замечаю отца на кухне. Он сидит за островом, обложившись бумагами и что-то быстро печатает в ноутбуке.

— Привет, папи, как дела?

Марк, не отрывая взгляда от экрана, просто поднимает вверх большой палец.

— Ты чего тут?

— К маме пришла. Как она?

— Как обычно.

— А ты?

— Еще обычнее, — отец трет переносицу. — К правительственному гранту готовлюсь, задолбался. Бюро мужа участвует?

— Нет. Артур сказал, что это для него слишком большой масштаб. Да и ты его так загрузил работой по нашему слиянию, что ему просто некогда.

Отец вдруг останавливается. На его губах медленно расплывается довольная, хищная усмешка.

— На то и был расчет, — хмыкает он.

Я удивленно выгибаю бровь, чувствуя, как внутри вспыхивает возмущение.

— Ах ты ж манипулятор… Ты специально это сделал⁈ Завалил Артура работой, чтобы Воронцовы не влезли в этот тендер?

Марк пожимает плечами с абсолютно невозмутимым видом.

— Меньше конкурентов — меньше проблем, дочь.

— Папи!

— Что? — он опирается локтями о столешницу. — Он молодой, перспективный, мозги на месте, хватка волчья. Я бы всё равно победил, естественно, но нервотрепки с Воронцовым было бы в разы больше. А так он занят моими же объектами. Идеальная схема.

Я качаю головой, не в силах сдержать нервный смешок.

— Ты монстр.

— И не отрицаю этого, — легко соглашается отец. — Всё, иди. У меня работы выше крыши.

Я оставляю его на кухне и медленно поднимаюсь по широкой лестнице на второй этаж.

Дверь в мамину спальню приоткрыта. Я тихо стучу и захожу внутрь. Воздух здесь тяжелый, пропитанный запахом лекарств.

Мама лежит на огромной кровати, откинувшись на высокие подушки. Она выглядит пугающе плохо. Кожа стала почти прозрачной, с желтоватым оттенком, щеки ввалились, а ее роскошные когда-то волосы потеряли весь свой блеск. От моей некогда блистательной, светской мамы осталась лишь хрупкая тень.

Но увидев меня, она тепло улыбается.

— Привет, мам, — подхожу ближе, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Привет. Как дела?

— Пойдет.

Я скидываю туфли и аккуратно, стараясь не задеть капельницу на стойке, забираюсь к ней в постель. Ложусь рядом, осторожно укладывая голову ей на плечо, как в детстве. Она медленно гладит меня по волосам своей слабой, исхудавшей рукой.

— Похудела ты сильно, Марго. Твой муж из тебя все соки выжимает? Он, конечно, очень горяч, я всё понимаю, но пусть дает тебе хотя бы перерыв на обед.

Я невольно улыбаюсь, несмотря на ком в горле.

— Мам!

Она смеется.

— Что случилось?

— Ничего. Я что, к матери прийти навестить ее не могу?

— Можешь. Но мать не обманешь, — она чуть поворачивает голову, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Рассказывай.

— Да нечего рассказывать, мам. Нормально всё.

Она тяжело вздыхает и смотрит на меня долгим, проницательным взглядом.

— Паша?

Я замираю. Сердце пропускает удар. Поднимаю голову и смотрю на нее во все глаза.

— Я не вчера родилась Марго, и трудно не заметить, что у вас с ним что-то есть, причем давно. Я всё ждала, когда ты сама мне расскажешь, но, как видишь, времени у меня немного, а ты всё не торопишься.

— Давно знаешь?.

— Давненько. И каково же было мое удивление, когда ты вышла замуж, да не за него. Отец постарался?

Я молча киваю.

— А Артур что? Как он в это ввязался?

— У него… деревенщина. Любовница, которую его отец грозился уничтожить. Наш брак — это просто сделка. Мы прикрываем друг друга.

Мама прикрывает глаза и протяжно, тяжело выдыхает.

— И из-за кого у тебя сейчас терзания? Из-за мужа или из-за Паши?

Я молчу.

Просто опускаю взгляд на идеальное шелковое одеяло и тереблю его край.

Я сама уже не знаю, из-за кого мне хуже.

— Почему ты так и не вышла замуж по-настоящему, мам? — вдруг спрашиваю, переводя тему на то, что мучило меня много лет. — После отца? Столько лет прошло…

Она слабо усмехается.

— Тут всё просто, Маргарита. Я любила свободу.

— А как же отец? Разве ты его не любила?

Мама поворачивает ко мне голову. В ее потускневших глазах на секунду вспыхивает былая, живая искра.

— У нас с твоим отцом была страсть. Безумная. Он потрясающий любовник…

— Мам! — морщусь, закрывая лицо руками. Это уже перебор.

— Что? Я правду говорю, — она снова тихо смеется. — Но он помешан на контроле. Если что-то происходит, а он об этом не знает — это начинает его разъедать изнутри. Он всегда был таким, Марго. Вся его жизнь выстроена по жесткому плану. И когда я забеременела, его план рухнул, и ему пришлось строить его заново. Не скажу, что я не любила его — любила. Но того Марка, который не работает, а это бывало крайне редко. Мы не ходили на свидания, не целовались под луной и открытым небом. Я не та, кто ему был нужен, а он — не тот, кто нужен был мне.

Я тяжело вздыхаю, переваривая ее слова.

— И ты так и не нашла того, кто тебе нужен?

— Почему же? Нашла, — она пожимает плечом. — И он был не один. Все мои любовники были мне нужны до поры до времени. Марго, не нужно сравнивать мою жизнь и свою. Я сама выбрала быть одной, и меня это абсолютно устраивало. Я прожила яркую жизнь и ни о чем не жалею. Но вот ты — другое дело. Ты взяла от нас обоих самое лучшее. От меня — красоту, от отца — упорство.

— Я не похожа на него.

— О нет, милая, — мама улыбается, мягко касаясь моей щеки. — В тебе больше Марка, чем меня. И я очень этому рада.

Она замолкает на пару секунд, собираясь с силами, чтобы продолжить.

— Я не знаю, что у тебя там происходит с Пашей и Артуром в деталях, но я вижу, как тебе больно. Девочка моя, я, может, и не была матерью года, но дам тебе один маленький совет. Он, конечно, прозвучит странно, но…

Она берет мою руку в свою. Ее пальцы ледяные, но хватка неожиданно твердая.

— Не позволяй никому ломать тебя просто потому, что ты боишься остаться в темноте одна. Уходи от тех, кто заставляет тебя чувствовать себя слабой или виноватой. Твой отец мог быть тираном, он мог душить контролем, но рядом с ним я всегда чувствовала себя королевой, даже когда мы ненавидели друг друга.

Вздрагиваю, словно она прочитала мои самые потаенные, грязные мысли.

— Не смей быть жертвой, Марго, — шепчет мама, глядя мне прямо в душу. — Ты — Власова. Ты — Соболева. И если уж строить империю, то с тем, кто не боится твоей силы. С тем, кто может встать с тобой плечом к плечу, а не с тем, кто пытается сломать тебе ноги, чтобы на твоем фоне казаться выше.

— Вот бы Паше немного заботы Артура, — тихо, почти по-детски произношу я, глядя на ее тонкие, полупрозрачные пальцы, переплетенные с моими.

Мама усмехается.

— Поэтому у меня и не было мужа, Марго. Потому что то, что нравится мне в одном, нет у другого, и наоборот. Ты пытаешься слепить идеального Франкенштейна, милая. Взять вашу долгую «историю» и красивые слова о любви от Паши, а надежность, стальной стержень и уважение — от Артура. Но так не бывает. Мужчина — это цельный комплект. Ты либо берешь его целиком, со всеми заводскими настройками, либо не берешь вообще.

— Как же сложно.

— Согласна. К черту мужиков, как у тебя на работе?

Маргарита

Красный атлас — это ткань, созданная дьяволом для того, чтобы наказывать женщин за их грехи.

Я крутилась перед огромным зеркалом в своей спальне, и с каждым поворотом мое настроение стремительно летело в тартарары.

Платье было сногсшибательным: тонкие бретели, открытая спина, глубокий, благородный рубиновый цвет, который идеально подчеркивал мою бледную кожу и темные волосы. Оно струилось по фигуре, как жидкий огонь.

Но была одна катастрофическая проблема.

Атлас не прощает ничего.

Любой шов, любая кружевная каемка белья под ним проступала так, словно на меня надели спасательный круг.

Я раздраженно выдохнула и одернула подол.

Белье смотрелось под платьем просто отвратительно. Четкие, рельефные линии на бедрах убивали весь дорогой, элегантный силуэт, превращая меня из светской львицы в провинциальную выпускницу.

— Твою же мать, — прошипела, бросаясь к комоду.

Я с грохотом выдвинула ящик с бельем и принялась остервенело в нем рыться. Мне срочно нужны были бесшовные трусики. Телесные или, на крайний случай, красные. Но пальцы натыкались только на кружево, шелк и какие-то сложные конструкции из ремешков.

Наконец я выудила гладкий, бесшовный лоскуток ткани.

Черный.

Я приложила его к бедру поверх платья и глухо застонала. Черное под тонким рубиновым атласом. Гениально. Это будет просвечивать так, что на приеме со мной будут здороваться исключительно глядя на мой таз.

— Черт бы меня побрал купить это красное платье! — в сердцах ругнулась я, отшвыривая черное белье обратно в ящик.

Я ведь готовилась.

Специально купила этот наряд для сегодняшнего благотворительного приема, где соберется вся архитектурная и строительная элита. Мне нужно было выглядеть безупречно, непробиваемо, идеально.

— Марго, мы опоздаем! — донесся из гостиной приглушенный расстоянием, но требовательный голос Артура.

— Иду! — крикнула в ответ, чувствуя, как внутри начинает нарастать паника.

Я судорожно стянула с себя красное платье, перекинув его через спинку кресла. Осталась в одном базовом белье, заметалась по спальне, открывая дверцы шкафа одну за другой.

Что надеть? Черный костюм? Слишком скучно. Изумрудное платье? Оно велико, я всё еще не набрала свой вес обратно.

Ничего нет. Всё не то. Всё неправильно.

Дверная ручка щелкнула, и дверь в спальню открылась.

— Ты жива тут?

Я замерла посреди комнаты с вешалкой в руке.

Артур стоял на пороге. В своем безупречном черном смокинге, белоснежной рубашке и с расстегнутой бабочкой, свисающей с воротника, он выглядел так, словно только что сошел с обложки.

Его взгляд наткнулся на меня.

Я стояла перед ним в одном белье, растерянная, взвинченная, среди разбросанных по кровати вещей.

Он остановился.

Его темные глаза медленно скользнули по моим ногам, талии, задержались на груди и снова поднялись к лицу. В этом взгляде не было пошлости, но от него по коже всё равно пробежала горячая волна мурашек.

— Передумала надевать красное? — спокойно спросил он, кивнув на перекинутый через кресло атлас.

— Белья бесшовного подходящего нет, — выпалила я, чувствуя, как в горле начинает першить от подступающей, совершенно дурацкой, нерациональной истерики.

— Марго?

Я медленно повернула к нему голову.

— Что?

Он, не говоря ни слова, переступил порог, в несколько широких шагов сократил расстояние между нами и взял мои руки в свои.

И только в этот момент, когда его большие, горячие ладони накрыли мои холодные пальцы, я поняла, что они дрожат.

Крупно, неконтролируемо трясутся.

У меня что, паника? Из-за платья? Серьезно?

Воздуха в комнате вдруг стало не хватать.

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как грудную клетку сжимает невидимым обручем. Это был не страх перед Артуром, это был страх потерять контроль над ситуацией. Я так долго держала всё в себе, так долго пыталась быть идеальной во всём, что сломалась на куске шелка.

— Вдох, — тихий, бархатный, уверенный приказ ударил по ушам. — Выдох.

Я инстинктивно закрыла глаза и подчинилась. Сделала глубокий, дрожащий вдох, втягивая его запах сандала и медленно выдохнула. Его большие пальцы успокаивающе поглаживали тыльную сторону моих ладоней.

— Вот так. Умница. В чем дело, Марго?

Я открыла глаза.

— Белье забыла купить, — мой голос сорвался, прозвучав жалко и тонко. — У меня должно было быть красное, бесшовное. Я думала, оно тут есть. А оно, видимо, осталось у Марка в доме. Я специально купила это платье на этот прием! Я всё подготовила до мелочей! Прическа, туфли, всё рассчитала… а белье не купила!

Зажмурилась, чувствуя, как горячие, злые слезы бессилия всё-таки наворачиваются на глаза.

Это было так глупо, так унизительно — реветь из-за трусов перед мужиком, который буквально вытащил меня с того света. Но я ничего не могла с собой поделать. Пружина лопнула.

— Макияж потечет Марго.

Он отпустил мои руки, шагнул к креслу и взял в руки красное платье.

Я шмыгнула носом, наблюдая, как этот огромный, влиятельный мужчина с серьезным лицом рассматривает тонкую женскую тряпочку.

Артур поднял платье и направил его на свет от люстры, прищурившись.

— Ткань легкая, но не прозрачная, — констатировал он, поворачиваясь ко мне. — Не надевай белье, и всё.

Я уставилась на него.

— Совсем?

— Марго, если нет подходящего, не надевай.

Мой мозг, всё еще балансирующий на грани панической атаки, попытался переварить эту информацию.

Идти на прием к инвесторам, министрам и конкурентам без белья? Под тонким атласом?

— Предлагаешь проветривать? — я скептически выгнула бровь, уперев руки в бока.

Уголки губ Артура дрогнули.

На его лице расплылась та самая, потрясающе наглая мужская усмешка, от которой внизу живота снова предательски потянуло.

— Предлагаю использовать это как стратегическое преимущество, — невозмутимо ответил он, протягивая мне рубиновый шелк. — Считай это инновационной системой естественной вентиляции. К тому же, пока половина зала конкурентов будет пытаться разгадать эту загадку и пускать слюни, мы подпишем все нужные контракты.

Он подмигнул мне и, уже направляясь к выходу из спальни, бросил через плечо:

— Надевай, Власова. Только резко не наклоняйся. Иначе я за себя не ручаюсь, а нам там еще приличную семью изображать. Жду в гостиной, время пошло!

Дверь за ним закрылась.

Я осталась стоять посреди спальни с красным платьем в руках. Губы сами собой растянулись в широкой, искренней улыбке, а от паники не осталось и следа.

Правда всё-таки была на стороне мами. С ним я не боялась быть слабой, потому что он никогда не делал из этого трагедию. Он просто брал и решал проблему.

Я сбросила базовое белье, оставив его на полу, и нырнула в прохладный красный шелк.

Зал роскошного отеля, арендованного под благотворительный вечер, слепил светом хрустальных люстр и вспышками фотокамер. Как только мы переступили порог, Артур положил ладонь мне на талию. И это прикосновение сразу показалось мне иным.

Он прекрасно знал, что под этим струящимся красным шелком на мне ничего нет. И я знала, что он это знает. От этого между нами вибрировало такое электрическое напряжение, что воздух казался плотным.

Артур не отходил от меня ни на шаг. Он вел меня сквозь толпу акул строительного бизнеса, инвесторов и чиновников с грацией хищника. Идеальный фасад: блестящий, уверенный в себе наследник империи и его потрясающая жена.

Мы лавировали между столиками, когда я заметила их.

Отец стоял у барной стойки с бокалом виски, о чем-то переговариваясь с собеседником, а рядом с ним, мрачнее тучи, возвышался Паша.

Я увидела, как изменилось лицо Паши в ту секунду, когда его взгляд наткнулся на нас.

Челюсти сжались так сильно, что под кожей заходили желваки, а в глазах полыхнула такая неприкрытая, злая ревность, что мне на мгновение стало не по себе.

Они направились к нам.

— О, а вот и главное украшение сегодняшнего вечера, — усмехнулся Марк, окидывая меня оценивающим взглядом. — Выглядишь как инвестиция с гарантированной доходностью в двести процентов, Марго. Отличный пиар-ход.

Я хмыкнула, чуть вздернув подбородок.

— Я не просто инвестиция, Марк Александрович. Я монополия. Привыкай.

Отец коротко, одобрительно рассмеялся и перевел взгляд на Артура, пожимая ему руку.

А я посмотрела на Пашу.

Его взгляд метался от моего лица к руке Артура, которая по-хозяйски покоилась на моей талии. Паша тяжело дышал, словно еле сдерживался, чтобы не устроить скандал прямо здесь, под камерами.

И Артур это, естественно, заметил.

Вместо того чтобы проявить тактичность, Воронцов вдруг включил режим абсолютного, демонстративного собственника.

Он прижал меня к себе еще крепче, так, что наши бедра соприкоснулись. Его рука медленно, дразняще заскользила по моей открытой спине, оглаживая обнаженную кожу, спускаясь к самой кромке выреза, туда, где начиналось то самое отсутствие белья. А затем он чуть склонил голову и мягко, совершенно по-настоящему поцеловал меня в открытое плечо.

Я едва не задохнулась от этого жеста, а лицо Паши пошло красными пятнами.

Он дернулся, словно от удара, и резко отвернулся, делая вид, что заинтересовался проходящим мимо официантом.

Спустя десять минут невыносимого напряжения Марка кто-то окликнул, и он потащил Пашу за собой обсуждать какие-то сметы. Мы с Артуром остались одни в нише у панорамного окна.

Я резко сбросила его руку со своей талии.

— Хорош меня мацать, Воронцов, — прошипела сквозь зубы, глядя на него снизу вверх.

Артур невозмутимо сделал глоток шампанского из своего бокала. На его лице играла легкая, ленивая полуулыбка.

— Ты моя жена, хочу и мацаю, в чем проблема?

— В чем? Ты ведешь себя… неприлично.

Он усмехнулся, чуть склонив голову набок.

— Неприличнее, чем вон те? — он незаметно кивнул в сторону колонны, где какой-то тучный седой мужчина, чье имя я никак не могла вспомнить, откровенно лез под юбку своей молодой, хихикающей спутнице.

Я подавилась воздухом.

— Серьезно? А до дома не подождать?

Воронцов снова усмехнулся, скользнув взглядом по залу, и кивнул в другую сторону, где за круглым столом с очень длинной скатертью сидели четверо солидных людей.

— А вон та барышня, уверен, ему сейчас наяривает.

Я присмотрелась.

Лицо мужчины за столом было пугающе невозмутимым, но плечо его соседки действительно совершало весьма ритмичные, едва заметные движения под столом. И, судя по всему, Артур был абсолютно прав.

— Господи, мы же на благотворительном вечере.

Артур лишь равнодушно пожал плечами, и его рука снова вернулась на мое тело, медленно, обжигающе скользнув по моему боку вниз.

— Ты делаешь это специально, — процедила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты специально дразнишь Пашу. Зачем?

Улыбка мгновенно стерлась с лица Артура. Вся его расслабленная, ленивая поза исчезла, уступив место холодной, жесткой концентрации. Глаза потемнели.

— Ты моя жена, — чеканя каждое слово, произнес он, делая шаг ко мне. — И я прошу тебя, Марго, сосредоточиться на этом. Потому что сейчас ты выглядишь так, как будто готова упасть перед своим Пашей на колени и вымаливать прощение за то, что позволила твоему мужу тебя касаться.

— Это неправда.

Артур удивленно, почти насмешливо выгнул бровь.

— Мы женаты девять месяцев, Марго. За всё это время мы были идеальными партнерами, понимали друг друга без слов. И поверь, я не делаю сейчас ничего, чего не делал бы раньше на публике. Только почему сейчас ты напряжена? Почему ты сейчас считаешь, сколько раз я тебя обнял и где погладил?

Я сглотнула, чувствуя, как загнанно бьется сердце.

— Я… я не считаю.

Он подался вперед, стирая между нами последние сантиметры. Его большие, сильные ладони легли на мое лицо, фиксируя его. Он склонился так близко, что я чувствовала жар его дыхания, он едва не касался своими губами моих губ.

Я вздрогнула.

Мое тело, помнящее тот срыв и тот страх перед агрессией, инстинктивно напряглось, превратившись в натянутую струну.

Как бы я ни старалась расслабиться, у меня просто не получалось.

Артур замер.

— Что и требовалось доказать. Что же я тебе сделал, Марго, что ты меня начала бояться? Или… это не во мне дело?

Он медленно перевел взгляд куда-то за мою спину.

Я попыталась повернуть голову, чтобы посмотреть, на кого он уставился, но руки Артура мягко, но непреклонно удержали мое лицо, не давая отвернуться.

Он снова посмотрел мне в глаза. А затем мягко, до одури бережно коснулся своими губами моих. Это был поцелуй для зрителя за моей спиной, но в то же время в нем была такая пронзительная, отчаянная защита, что у меня перехватило дыхание.

Артур оторвался от моих губ и крепко обнял меня, прижимая к своей широкой груди, прячая от всего зала.

— Расслабься и будь сегодня моей женой, — прошептал он едва слышно, и от вибрации его голоса по моему позвоночнику побежала толпа мурашек. — А дома уже поговорим.

Артур

— Артур Маратович! Буквально на два слова, умоляю, я не займу у вас много времени!

Я мысленно выругался, когда путь мне преградил какой-то лощеный хрящ в слишком узком для его комплекции смокинге. Лицо сальное, улыбка заискивающая, глазки так и бегают. Классический московский лизоблюд, который питается крохами с барских столов на таких вот благотворительных приемах.

Мне пришлось сделать шаг в сторону, увлекая этого типа за собой, чтобы нас не снесла толпа официантов, и оставить Марго стоять у фуршетной линии.

— Слушаю вас, — сухо ответил я, даже не пытаясь изобразить вежливость.

— Я человек прямой, Артур Маратович, юлить не буду, — затараторил этот жополиз, придвигаясь ко мне непозволительно близко. — Мы с партнерами давно пытаемся зайти на объекты к Марку Александровичу, но к нему же не подобраться! Стена! А вы теперь, так сказать, одна семья. Уверен, если наше коммерческое ляжет ему на стол через вас, мы сможем быть вам очень, очень полезны. Откаты, проценты — всё на высшем уровне, вы меня понимаете…

Он продолжал что-то верещать про проценты и схемы, а я его уже не слышал.

Я смотрел на Марго.

Красивая.

Господи, какая же она красивая.

Аж дух перехватывало.

Мне стоило колоссальных усилий держать себя в руках и стоять здесь, слушая этого идиота, потому что единственное, чего мне сейчас хотелось до животной дрожи — это подойти, прижать ее спиной к стене, гладить эту обнаженную кожу и целовать.

И вдруг я увидел движение.

Сквозь толпу гостей, вальяжной, медленной походкой прошел Паша. Он прошел мимо Марго, едва не задев ее плечом.

Я видел, как Марго мгновенно застыла.

Она стояла, сжимая ножку бокала, а потом поставила нетронутое шампанское на стол, опустила голову и, как зомби, пошла в ту же сторону, куда скрылся этот урод.

Она толкнула какую-то неприметную дверь для персонала в глубине зала и скрылась за ней.

Сука.

Меня начало трясти.

Внутри полыхнула такая первобытная, раскаленная злость, что перед глазами на секунду всё померкло.

Она снова пошла за ним.

Снова подчинилась этому дрессировщику.

— … так что, если вы дадите добро, мы можем прямо завтра… — продолжал гундеть лизоблюд, пытаясь заглянуть мне в глаза.

Медленно повернул к нему голову.

— Я не работаю с людьми, которые используют чужих жен как ступеньки для своих грязных схем. Забудьте мое имя, забудьте имя Соболева и не подходите ко мне больше. Никогда. Я ясно выразился?

Он судорожно сглотнул, кивнул, как болванчик, и попятился назад.

Я отвернулся, чувствуя, как кровь стучит в висках. Мимо проходил официант с подносом. Резко перехватил у него бокал с виски, намереваясь сделать глоток, чтобы хоть как-то сбить эту выжигающую ярость.

Поднял глаза и замер.

В паре метров от меня, возвышаясь над толпой, стоял Марк Соболев. И он смотрел не на сцену, не на партнеров. Он неотрывно, прищурившись, смотрел именно на ту самую неприметную дверь, за которой только что скрылась его дочь.

Блять, он видел?

Сука.

Соболев поставил свой стакан на ближайший стол и уверенным, тяжелым шагом двинулся прямо к этой двери.

Сердце остановилось, а затем забилось в горле с бешеной скоростью. Если Марк сейчас зайдет туда и увидит их…

Наш брак, наши контракты, ее репутация — всё превратится в кровавое месиво.

Я был ближе.

Поставил бокал на поднос официанту и сорвался с места.

Рванул на себя ручку двери и влетел в узкий, слабо освещенный служебный коридор.

Они были там.

Я увидел их и меня буквально передернуло от омерзения. Паша вжимал ее в стену, жадно, грязно целуя. Но хуже всего было не это. Мой взгляд упал ниже, и я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от дикой, неконтролируемой ненависти — у этого ублюдка были расстегнуты брюки.

Он собирался трахнуть ее прямо здесь, как какую-то подстилку, пока в зале сидел ее отец и ее муж.

Я в два прыжка преодолел разделяющее нас расстояние. Схватил Пашу за шкирку и с такой силой отшвырнул его в сторону, что он отлетел, с грохотом врезавшись в металлический стеллаж.

— Какого хера⁈ — Паша оскалился, рыпнувшись было на меня, пытаясь на ходу застегнуть ширинку.

— Марк.

Этого короткого имени хватило.

Спесь с Паши слетела в ту же долю секунды. Его лицо побелело, глаза расширились от животного ужаса. Он мгновенно отшатнулся и вжался в самый темный угол за стеллажами, затаив дыхание, как крыса.

Я повернулся к Марго.

Она стояла, вжавшись спиной в стену, и тяжело дышала. Ее глаза были полны паники.

Я лихорадочно расстегнул пряжку и одним резким движением дернул вниз молнию на собственных брюках.

Глаза Марго округлились.

Я шагнул к Марго вплотную, вдавливая ее в стену своим телом.

— Прости.

Мои ладони скользнули по гладкому шелку. Я грубо задрал ее платье вверх, собирая ткань на талии и обнажая ее горячую кожу. Подхватил Марго под бедра, заставляя оторваться от пола, и она рефлекторно обхватила меня ногами.

В ту же секунду дверь распахнулась.

Свет из основного зала резанул по глазам. Я замер, тяжело дыша, уткнувшись лицом в изгиб шеи Марго.

На пороге, заслоняя собой свет, стоял Марк Соболев.

В служебном коридоре повисла оглушительная тишина. Было слышно только наше с Ритой сбивчивое, загнанное дыхание и тихий звон посуды на стеллажах. Паши не было ни видно, ни слышно — он буквально врос в стену за коробками, слившись с темнотой.

Марк смерил нас долгим, нечитаемым взглядом.

— Я, конечно, рад, что мои инвестиции в ваш брак так бурно окупаются, но могли бы дотерпеть до спальни, молодежь. Тут вообще-то антисанитария и сквозняк. Не застудите мне внуков.

Он покачал головой, пряча откровенно довольную усмешку, шагнул назад и плотно прикрыл за собой дверь.

Как только шаги тестя стихли, меня словно ударило током.

Я отпустил Марго. Она на негнущихся ногах сползла по стене, судорожно одергивая подол платья, а я сгреб в кулак остатки своего самоконтроля и обернулся.

Паша только-только начал вылезать из своего укрытия, нервно поправляя ремень. На его лице читалась жалкая смесь облегчения и трусливой злобы.

Крыса.

Грязная, трусливая крыса.

У меня сорвало резьбу.

Не помню, как сократил разделяющее нас расстояние. Я просто схватил этого ублюдка за лацканы пиджака, оторвал от пола и с нечеловеческой силой впечатал в металлический стеллаж.

Конструкция угрожающе заскрежетала, сверху посыпались какие-то коробки, но мне было плевать. Я замахнулся и всадил кулак прямо в его смазливое лицо.

Паша взвыл, кровь брызнула из разбитого носа, заливая белоснежную рубашку.

— Ублюдок! — прорычал, замахиваясь для второго удара. Мне хотелось стереть его в порошок. Убить прямо здесь, на месте.

За Марго, за эту грязь, за всё, что он с ней делал.

— Артур, стой!

Тонкие руки вцепились в мое предплечье сзади. Марго повисла на мне.

— Артур, хватит! Ты убьешь его! Прекрати!

Я замер с занесенным кулаком. Тяжело, со свистом втянул воздух через нос. Посмотрел на скулящего Пашу, который сполз по стеллажу, зажимая окровавленный нос, затем перевел бешеный взгляд на Марго.

Ее трясло.

Глаза были огромными, полными паники.

Я с отвращением разжал пальцы, позволяя этому куску дерьма окончательно осесть на пол. Быстро, резким движением застегнул брюки и поправил ремень.

— Домой.

Она судорожно сглотнула и кивнула.

Мы вышли из служебного коридора обратно в сверкающий зал. Я шел на шаг впереди, чувствуя, как адреналин всё еще кипит в венах. На полпути к выходу мы наткнулись на Марка. Он стоял у колонны с бокалом, о чем-то беседуя с инвесторами. Увидев нас, он прервал разговор.

Я остановился напротив него.

— Марк Александрович, мы поедем домой.

Соболев окинул нас понимающим, слегка насмешливым взглядом.

— Да уж, поезжайте, а то разнесете мне тут весь отель.

Мы развернулись и вышли в прохладную московскую ночь.

Всю дорогу в машине стояла такая густая, удушливая тишина, что, казалось, ее можно было резать ножом.

Я сидел, отвернувшись к окну, и смотрел на мелькающие огни фонарей. Мои костяшки ныли, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри.

Я спас ее.

Прикрыл перед отцом.

Спас ее репутацию, ее брак, ее жизнь.

А она…

— Артур…

Я даже не повернул головы. Просто резко, жестко выставил в ее сторону руку.

Одно движение, но в нем было столько непререкаемого приказа, что она осеклась. До самого дома она не произнесла ни звука.

Как только мы вошли в пентхаус и тяжелая дверь захлопнулась за нашими спинами, отрезая нас от водителя и внешнего мира, меня прорвало.

— Ты вообще соображаешь, что творишь⁈ Я просил тебя! Мы же говорили с тобой! Но стоило этому ублюдку только поманить тебя пальцем, как ты побежала к нему, как собачонка! Под носом у своего отца! В тебе вообще не осталось хоть капли самоуважения⁈

Марго замерла.

Вина на ее лице мгновенно испарилась, уступив место привычной, ледяной броне Власовой. Она вздернула подбородок.

— Мы договаривались, Артур: ты не лезешь в мою жизнь, я не лезу в твою! Это просто сделка.

— Сделка⁈ — я сделал шаг к ней. — Он тебя до слез доводит, каждый раз как вы встречаетесь! Посмотри на себя! Это не любовь, Марго, это медленное уничтожение!

— Я сказала тебе. Не лезь.

— Буду! Если это касается моей жены!

— Фиктивной! — процедила она сквозь зубы.

— Но всё же жены!

В прихожей повисла тяжелая, звенящая пауза. Марго тяжело, прерывисто дышала. Ее грудная клетка быстро вздымалась под тонким шелком, а глаза метали в меня настоящие молнии.

— За своей Тасей следи, и ей морали читай! А меня оставь в покое! Моралист хренов. Сам бегаешь к ней, трахаешь ее, а мне мозг выносишь из-за того, что я тоже хочу быть счастливой! Из-за того, что я просто хочу, чтобы меня любили!

— Что ты…

— Пошел ты, Артур, — выплюнула она, глядя на меня с такой невыносимой горечью, что мне стало тошно от самого себя. — Пошли вы все.

Она резко развернулась и пошла прочь по коридору, в сторону выхода.

— Марго! — бросился за ней.

Догнал на полпути, перехватил за локоть. Не больно, просто чтобы остановить, чтобы заставить выслушать, чтобы сказать, что нет больше никакой Таси…

Она рванулась так, словно я обжег ее. Вырвала руку.

А в следующую секунду моя голова мотнулась в сторону от оглушительной, звонкой пощечины.

Щеку обожгло огнем.

Я замер, чувствуя, как горит кожа. Медленно повернул голову обратно к ней.

— Не смей меня трогать. Никто больше меня не тронет, если я сама этого не захочу! Понял⁈

Она развернулась и вышла из квартиры.

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что звук эхом отдался в моей пустой голове.

Я остался стоять посреди коридора один, чувствуя, как горят костяшки пальцев от удара об лицо Паши и щека — от ее ладони.

Она защищалась.

Не от меня.

Она защищалась от того, к чему ее приучил этот урод, а я, со своим спасением и криками, только что довел ее до грани.

Герой мать его.

Маргарита

Я смотрю на тяжелый стеклянный рокс с янтарной жидкостью на дне и делаю глоток. Обжигающая, терпкая волна прокатывается по горлу, падая в пустой желудок.

Спустя минуту делаю еще один.

Чувствую, как тепло медленно расходится по венам, а напряжение, сковывающее мышцы начинает отпускать.

Я пьянею.

И это именно то, что мне сейчас нужно.

Достаю телефон из сумочки, нажимаю на экран. Зарядки восемьдесят процентов. Локатор включен и бесперебойно передает мою геометку.

Я криво, почти истерично усмехаюсь.

Артур по-любому за мной следит.

Сидит сейчас в нашем доме, гипнотизирует экран. А значит, я в безопасности. Ничего страшного со мной не случится.

У меня есть мой личный, всемогущий телохранитель с комплексом спасателя, который примчится по первому сигналу, если я окажусь в беде.

Эта мысль парадоксальным образом развязывает мне руки, позволяя сорвать все тормоза.

Бармен ставит передо мной второй бокал. Выпиваю половину. Затем заказываю третий.

Грохочущая музыка клуба бьет по ушам, басы вибрируют где-то в солнечном сплетении. Я начинаю слегка пританцовывать прямо на высоком барном стуле, в такт ритму.

Стараюсь ни о чем не думать. Ни о Паше с его жалкими оправданиями и приступами агрессии. Ни об Артуре с его удушающей, правильной заботой, нравоучениями и Тасей.

Как же они оба мне надоели.

Нет.

Задолбали.

Просто до чертиков задолбали.

Я хочу отключить мозг. Хочу быть обычной, свободной женщиной, а не разменной монетой в играх двух строительных империй и двух мужиков, которые тянут меня в разные стороны.

Краем глаза замечаю движение.

На соседний пустующий стул плавно опускается парень. Молодой, лет двадцать пять, не больше. Светлые, стильно уложенные волосы, расстегнутая на пару верхних пуговиц дорогая рубашка, уверенная поза.

Он поворачивает ко мне голову и пускает в ход обаятельную, белозубую улыбку.

— Могу угостить? — голос у него бархатный, с легкой хрипотцой.

Я поворачиваюсь к нему, опираясь локтем о стойку.

— Мимо, попробуй еще раз.

Он ничуть не смущается. Улыбается еще шире, обнажая идеальные виниры, и протягивает мне руку.

— Антон.

— Марго.

Я пожимаю его ладонь, чуть склонив голову набок.

— Лицо у тебя знакомое. Мы нигде не встречались?

Улыбаюсь.

— А кем работаешь? — спрашиваю, придвигаясь чуть ближе.

Он выгибает бровь.

— А это тут при чем?

— Ну, явно не архитектор или модельный бизнес. Иначе был бы в курсе, кто я.

— Ты модель?

— Маргарита Власова. Слышал о такой?

Парень хмурится, а потом качает головой.

— Эм… нет.

Антон выглядит слегка разочарованным.

— Потрясающе, — выдыхаю я, хватая свой бокал с виски. — Тогда за знакомство!

Звонко чокаюсь с его бокалом. Музыка становится громче, свет софитов сливается в одно яркое, неоновое пятно, и я делаю большой глоток, окончательно проваливаясь в этот дурманящий, спасительный хаос.

Резкая, пульсирующая боль прошивает виски.

Голова раскалывается так, словно по ней всю ночь били кувалдой. Во рту пересохло, а на языке такой омерзительный вкус, будто там стая кошек нагадила.

Я с трудом разлепляю тяжелые веки. В глаза бьет тусклый свет, пробивающийся сквозь плотные шторы.

Мозг медленно, со скрипом начинает загружать реальность. Я лежу на огромной, чужой кровати.

Жарко.

Невыносимо, липко жарко.

Тело покрыто испариной, мокро между телами.

Между телами.

Я замираю, и в следующую секунду до меня доходит: моя правая нога и рука по-хозяйски закинуты на кого-то большого и горячего.

Прямо перед моим лицом — голая мужская спина. Широкая, незнакомая спина.

Я резко, как от удара током, шарахаюсь назад. Вжимаюсь в край матраса, натягивая на грудь скомканную простыню.

Мать твою, что я наделала⁈

Сердце срывается в бешеный галоп, колотясь о ребра так сильно, что становится больно дышать. Я сижу, вцепившись побелевшими пальцами в ткань, таращусь на эту мужскую спину и проклинаю себя всеми возможными и невозможными словами.

Идиотка!

Дрянь!

Какая же я тупая, безответственная дрянь!

Как я вообще тут оказалась⁈

Сколько же я выпила вчера⁈

Воспоминания обрываются на моменте, когда мы с каким то парнем пили шоты у барной стойки. Дальше — черная, глухая дыра.

Паника подкатывает к горлу ледяным комом.

Я должна уйти.

Прямо сейчас.

Медленно, стараясь даже не дышать, я начинаю сползать с кровати. Матрас предательски скрипит. Мужчина вдруг дергается во сне, что-то невнятно мыча.

Я замираю, превратившись в соляной столб. Не шевелюсь.

Его дыхание снова становится глубоким и ровным.

Не проснулся.

Я на цыпочках, босиком, крадусь по чужому номеру. Нахожу на кресле свое красное платье. Оно помято так, словно его жевали. Тихонько натягиваю его через голову, подбираю с пола сумочку с туфлями и, не оглядываясь, пулей вылетаю из номера, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Только в лифте я позволяю себе выдохнуть. Опираюсь спиной о зеркальную стенку кабины, поднимаю глаза и… тихо скулю.

Из зеркала на меня смотрит чудовище. Волосы спутались в грязное гнездо, тушь потекла черными разводами под глазами. Но самое страшное — шея. Прямо под линией челюсти и на ключицах красуются два ярких, багровых засоса.

Да твою же мать!

Ну как так-то, а⁈

Супер! Просто блеск, Марго! Не дала Паше, устроила истерику, отшила Артура, влепив ему пощечину, и с горя переспала с первым встречным малолеткой из клуба!

Гениально!

Власова во всей красе!

Меня трясет от отвращения к самой себе.

Выбегаю из отеля, на ходу вдевая ноги в туфли, и судорожно вызываю такси через приложение.

Всю дорогу до нашего пентхауса я сижу, вжавшись в угол сиденья, и молюсь всем известным богам только об одном: чтобы Артура не оказалось дома. Чтобы он уехал в офис пораньше или вообще остался ночевать у Таси. Только бы не встретиться с ним сейчас.

Такси останавливается у нашего ЖК.

Я расплачиваюсь, выхожу на улицу и, прежде чем идти к лифтам, решаю перестраховаться. Крадусь на подземную парковку, чтобы точно убедиться, что его нет.

Выглядываю из-за бетонной колонны и смотрю на наши парковочные места.

Огромный, черный «Рейндж Ровер» Воронцова стоит на своем месте, хищно поблескивая в свете люминесцентных ламп.

Он дома.

— Сука! — ругаюсь на весь пустой паркинг, пиная ни в чем не повинную колонну.

Достаю телефон.

Нет.

В таком виде, с перегаром, потекшим макияжем и свежими засосами на шее от какого-то хмыря, я перед ним точно не появлюсь. Только не перед Артуром. Я лучше сдохну на улице, чем позволю ему увидеть меня такой жалкой.

И набираю Тасю.

Маргарита

Чужой гель для душа с приторным запахом ванили — это, конечно, не мой любимый бергамот, но сейчас он показался мне лучшим парфюмом на свете.

Горячая вода смыла с меня запах чужой постели, дешевого алкоголя и вчерашнего позора, хотя смыть липкое чувство собственного идиотизма ей было не под силу.

Я стояла перед зеркалом в ванной Таси, укутанная в полотенце, и с тоской смотрела на свою шею. Засосы никуда не делись. Они цвели багрово-синими пятнами на бледной коже, крича о том, на какое дно я вчера опустилась.

Натянув на себя чистую одежду, которую мне выдала Тася — какие-то безразмерные спортивные штаны и объемную футболку, скрывающую шею до самых ключиц, — я выползла в гостиную.

Села на ее уютный диван, обхватив обеими руками горячую кружку с кофе, и смотрела, как любовница моего мужа суетится на кухне, нарезая хлеб для сэндвичей.

Сюрреализм происходящего зашкаливал.

Из всех людей в этом огромном городе, когда мне стало до одури страшно и стыдно возвращаться домой, я позвонила именно ей. И Тася, ни задав ни единого лишнего вопроса, просто скинула мне номер квартиры и открыла дверь.

Она подходит к дивану, критически оглядывая меня с ног до головы, и тяжело вздыхает.

— Всё равно выглядишь паршиво, подруга.

— И чувствую себя так же.

Тася хмурится, в ее больших глазах плещется искренняя, ничем не прикрытая тревога.

— Что случилось? Я когда увидела тебя на пороге… испугалась. На тебе лица не было.

— Напилась.Перебрала.

Тася замирает на секунду, а потом ее брови ползут вверх.

— И Артур тебе позволил?

Я вскидываю голову и смотрю на нее таким уничтожающим, ледяным взглядом, что Тася тут же поднимает руки в примирительном жесте.

— Прости, прости. Я просто переживаю.

— Не стоит. Урок усвоила. Жить хочу.

Тася молча кивает.

Она возвращается на кухню, берет тарелку с готовыми сэндвичами и подходит ко мне. Протягивает тарелку.

Взгляд Таси мгновенно цепляется за мою шею. Она замирает с тарелкой в руках.

Внезапно тишину разрезает резкая трель мобильного.

Я вздрагиваю. Бросаю взгляд на экран телефона, лежащего на столике.

«Муж».

Тася тоже смотрит на экран, а потом переводит понимающий взгляд на меня.

Я глубоко вдыхаю, собирая остатки своей Власовской выдержки, и смахиваю зеленую кнопку, поднося динамик к уху.

— Ты где, Марго? — его голос звучит жестко, напряженно, словно натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду.

— У Таси.

На том конце провода повисает мертвая, осязаемая тишина. Я буквально слышу, как в его голове со скрипом проворачиваются шестеренки, пытаясь осознать этот факт.

— Почему?

— Потому что захотела, — отрезаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Чего тебе, Артур?

— Чего мне⁈ — он взрывается, повышая тон. — Ты сбежала ночью! Я с ума сходил, думал, мы поговорим!

— Не о чем разговаривать. Вчера вроде бы всё выяснили. Ты не лезешь ко мне, я не лезу к тебе.

— Чего, блять⁈ Марго…

— Артур, — я устало прикрываю глаза, перетирая переносицу пальцами. Силы спорить просто закончились. — Я сегодня останусь у Таськи. Дай остыть, а? Я паршиво себя чувствую. Ты это… тоже… успокойся там. И за пощечину извини.

— Марго⁈ — в его голосе слышится неподдельная паника.

— Всё. До встречи.

Я нажимаю на отбой и отбрасываю телефон подальше на диван. Откидываю голову на спинку и тяжело, прерывисто выдыхаю.

Поворачиваю голову и вижу, что Тася смотрит на меня во все глаза. Ее взгляд прикован к моей шее.

— Паша? — в ее голосе прорезается тревога.

— Нет, — сглатываю подступивший к горлу ком тошноты. — С парнем в баре познакомилась. Напилась и… в общем, пиздец.

Тася медленно откидывается на спинку кресла, не сводя с меня широко распахнутых глаз.

— Ну ты даешь, подруга…

— И не говори. Самой от себя тошно.

Я потянулась к кружке с остывшим кофе, когда телефон на диване снова завибрировал.

— Да чтоб тебя, Воронцов, — простонала, закатывая глаза. — Ну сказала же, дай остыть.

Я со злостью схватила аппарат, готовая сбросить вызов и выключить телефон к чертовой матери. Но мой взгляд, затуманенный похмельем, скользнул по экрану.

Палец замер в миллиметре от красной кнопки.

Сердце, которое и так билось тяжело и неровно, вдруг пропустило удар. А потом еще один. Дыхание перехватило так резко, словно меня ударили под дых.

На светящемся дисплее горели три буквы.

«Аня».

Я моргнула. Один раз. Второй.

Экран не менялся. Это была не галлюцинация.

Три года. Три долгих, чертовых года абсолютной, звенящей тишины. Ни одного сообщения, ни одного звонка. Мы разошлись по разным орбитам, как корабли в море, и я давно убедила себя, что она вычеркнула меня из своей новой, идеальной европейской жизни.

Мои руки затряслись так сильно, что телефон едва не выскользнул из пальцев.

— Марго? — голос Таси донесся до меня как сквозь толщу воды. — Что с тобой? На тебе лица нет. Это Паша?

— Нет.

Я судорожно провела дрожащим пальцем по зеленой иконке и медленно, боясь, что звонок оборвется, поднесла трубку к уху.

В динамике раздался легкий статический треск.

Я закрыла глаза, затаив дыхание. Господи. Только бы это была она. Только бы не ошиблись номером, только бы не взломали…

Раздался щелчок.

— Привет, Рит. Это я.

Этот голос.

Сдержанный, спокойный, с той самой едва уловимой хрипотцой, которую я узнала бы из миллиона голосов. Голос человека, который когда-то привязывал меня к раскаленной батарее, чтобы я не сдохла от ломки. Голос моей единственной настоящей подруги. Моего якоря.

Внутри меня что-то с оглушительным треском лопнуло.

Вся та грязь, вся та паника и боль, которые душили меня последние недели, вдруг хлынули наружу. Мне захотелось завыть прямо в трубку. Заорать: «Анька, спаси меня! Я всё разрушила! Я на самом дне, Ань, забери меня отсюда!»

Горло перехватило колючим спазмом. На глаза мгновенно навернулись горячие, злые слезы. Я до боли прикусила костяшку свободного пальца, чтобы не издать ни звука, не разрыдаться, как слабачка. Власовы не плачут в трубку.

Я сглотнула этот ком, заставляя себя сделать судорожный вдох. Натянула на лицо свою привычную, саркастичную броню, хотя губы предательски дрожали.

— Смирнова? — мой голос прозвучал с легкой, почти натуральной хрипотцой. — Ты живая там? Я уж думала, ты ассимилировалась с тюльпанами и забыла русский язык.

На том конце повисла секундная пауза, а затем я услышала её тихий, короткий выдох. Словно она тоже переживала.

— Живая. Я в Москве, Рит.

В Москве.

Слезы всё-таки сорвались с ресниц, обжигая щеки. Она здесь. В одном со мной городе. Моя спасительная шлюпка только что пришвартовалась.

— Какими судьбами? — я вскочила с дивана, начиная нервно мерить шагами гостиную Таси. Вся моя похмельная слабость испарилась, уступив место бешеному адреналину. — Только не говори, что прилетела просто ностальгию словить.

— Командировка. Работа, — сухо, по-деловому ответила Аня. Типичная Смирнова. Никаких эмоций в эфир. — Ты как? Увидимся?

— Ты еще спрашиваешь⁈ — я истерично усмехнулась, смахивая слезы свободной рукой. — Пиши адрес. Я буду через полтора часа. И только попробуй сбежать до моего приезда!

— Сейчас скину геометку.

Звонок оборвался.

Я стояла посреди чужой квартиры, сжимая в руке затихший телефон, и тяжело дышала.

Она здесь.

А я выгляжу, как пожеванная собакой игрушка.

Я резко повернулась к Тасе.

— Мне нужен тональник. Самый плотный, который у тебя есть. Консилер, пудра, всё, что может замазать эту грязь на моей шее!

Тася, всё еще сидящая в кресле, ошарашенно захлопала глазами.

— Марго, ты куда-то собралась в таком состоянии? Ты же еле на ногах стоишь!

— Я стою на них крепче, чем когда-либо! — нервно рассмеялась, бросаясь в ванную. — Мой личный психотерапевт, кризис-менеджер и голос разума прилетел в Москву!

Я посмотрела на свое отражение в зеркале.

Так, Власова, соберись.Ты замужем за Воронцовым. У тебя всё идеально. Идеальный фасад, помнишь?

Мне предстояло посмотреть в глаза человеку, который знал меня настоящую. И я должна была доказать ей (а заодно и себе), что я сильная.

Что моя клетка — самая красивая и безопасная.

Даже если внутри нее я медленно схожу с ума.

— Тася! Тональник! Живо! Мы строим идеальную жену!

Артур

Я смотрю на потемневший экран телефона и просто не могу поверить своим ушам.

У Таси? Успокоиться?

С силой тру лицо руками, но голова раскалывается так, словно вчера по ней проехался товарный поезд.

Окидываю мутным взглядом номер в поисках своих брюк. Нахожу их скомканными где-то возле кресла, а потом просто бессильно сажусь на край кровати, вообще ничего не понимая.

Мысли сразу, как по щелчку, возвращают меня к вчерашнему вечеру.

Она отвешивает мне пощечину, разворачивается, закрывает за собой дверь и выходит. Я стою посреди прихожей нашего пентхауса, еще оглушенный, с горящей щекой, а потом адреналин бьет по мозгам.

Срываюсь за ней.

Вылетаю в коридор, бью по кнопке лифта, несусь по лестнице, но не успеваю — когда выбегаю на улицу, Марго уже садится в такси. Дверь захлопывается, и машина растворяется в потоке ночной Москвы.

Куда она поедет? В таком состоянии, на взводе? Что она опять сделает?

Я мечусь по тротуару, не зная, куда бежать. Достаю телефон, судорожно набираю ее номер. Один раз, второй, третий. Трубку не берет. Сбрасывает.

Вызываю водителя.

Он подъезжает к дому — еще не успел далеко уехать после того, как привез нас с приема. Запрыгиваю на заднее сиденье и уже в машине, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает горло, вспоминаю про локатор.

Трясущимися пальцами открываю приложение.

— Гони туда. — рявкаю водителю, показывая телефон.

Всю дорогу меня трясет.

Я влетаю в клуб, пробиваясь через толпу, пульсирующий свет стробоскопов и оглушающие басы.

И вижу ее.

Она сидит за барной стойкой в этом дьявольском красном платье, которое сидит на ней как вторая кожа. Пьет. Опрокидывает в себя стакан за стаканом.

Я делаю шаг к ней, готовый вырвать алкоголь из ее рук, перекинуть через плечо и унести отсюда, но… останавливаюсь.

Не подхожу.

Ей нужно выпить. Выпустить этот пар, иначе она просто взорвется.

Сажусь за пустой столик в тени, так, чтобы видеть каждый ее жест, и заказываю себе двойной виски.

Просто сижу и смотрю на нее.

И тут к ней подкатывает какой-то хмырь. Смазливый, прилизанный малолетка. Садится на соседний стул, наклоняется к ней, что-то говорит.

Мои мышцы каменеют, я уже готов сорваться с места, подойти и просто размазать этого сопляка по барной стойке, поставить его на место, чтобы даже дышать в ее сторону не смел.

Но Марго вдруг поворачивается к нему. И улыбается.

Замираю.

Внутри всё вспыхивает раскаленной, ядовитой ревностью. Скриплю зубами и сажусь обратно во мрак кабинки.

«Ну куда ты столько пьешь? Ты же не ела почти ничего сегодня»

Поднимаю руку и, не отрывая от нее глаз, заказываю себе еще виски. Мне нужно заглушить желание убивать.

Спустя полчаса Марго неловко встает со стула. Ее слегка шатает. Она разворачивается и идет в сторону уборной. Сопляк остается у бара.

Я бросаю на стол крупную купюру и иду следом за ней.

Жду ее в тускло освещенном коридоре. Сердце колотится в горле. Дверь щелкает, и она выходит. Поправляет растрепавшиеся волосы, поднимает глаза и замечает меня.

Она пьяна. Глаза мутные, блестящие, движения замедленные.

— О, Воронцов… и ты тут? — тянет, заплетающимся языком, словно мы случайно встретились в супермаркете.

Делаю к ней шаг.

— Поехали домой.

Она упрямо мотает головой, отступая на полшага.

— Не-а. Я обиделась.

— Марго?

Смотрю на нее и мой контроль, который я так старательно выстраивал все эти месяцы, просто летит к чертям собачьим.

— Прости меня. Ну… я разозлился. Ревную тебя к этому ублюдку, сил нет просто.

Повисает тишина.

Марго выпучивает на меня свои огромные глаза. А я только в эту секунду сам осознаю, что именно только что ляпнул.

Я произнес это вслух.

Признался.

— Ревнуешь?

— Да, Марго. Ну неужели не видно?

Она растерянно моргает.

— Но… у тебя же Тася…

— Да нет уже никакой Таси, Рит, — делаю шаг к ней.— Ты есть только. Голова только тобой забита. Поехали домой, а?

Она замирает. Долго, не моргая, смотрит на меня снизу вверх. А потом…

Марго вдруг резко толкает меня обеими руками в грудь, впечатывая спиной в прохладную стену коридора. Ее ладони медленно, обжигающе скользят по моей рубашке, гладят грудь, а затем поднимаются выше, к шее. Тонкие пальцы зарываются в мои волосы на затылке.

— Только я?

— Только ты.

И она накрывает мои губы своими.

В эту же долю секунды весь мой мир внутри просто переворачивается с ног на голову. Я рывком прижимаю ее к себе.

Марго со стоном приоткрывает рот, впуская мой язык.

Мы много раз целовались. Но всё это было не то. Игра. А сейчас всё совершенно по-другому. Сейчас у меня просто сносит крышу.

Тело моментально на неё реагирует, вспыхивая.

Мои руки жадно скользят по её спине и опускаются ниже, на бёдра, сжимая их через тонкую ткань платья.

Твою ж…

Пальцы обжигает внезапное осознание. Она же до сих пор без белья! Под этим дьявольским красным шелком абсолютно ничего нет.

Я судорожно выдыхаю и с невероятным усилием воли отрываюсь от её сладких губ.

— Домой, — хриплю, тяжело дыша и прижимаясь лбом к её лбу. — Иначе я сейчас просто лопну. Клянусь, я возьму тебя прямо здесь, у этой стены.

Она пьяно и как-то совершенно обезоруживающе усмехается.

— Тогда уж в отель… До дома далеко.

Я издаю глухой рык и снова целую её, вкладывая в этот поцелуй всё безумие, которое она во мне будит.

Уснуть так и не получилось.

В восемь утра иду на кухню и на автомате запускаю кофемашину. Кладу две ложки сахара — мне сейчас просто необходима глюкоза, чтобы мозг начал нормально функционировать. Достаю телефон и в очередной раз маниакально проверяю ее локатор.

Точка движется. Она едет домой.

И я вдруг понимаю, что волнуюсь, как пятнадцатилетний мальчишка перед первым свиданием. У меня буквально подрагивают пальцы, когда я беру чашку.

Что она скажет, когда зайдет? Как посмотрит? Если она сейчас с порога заявит, что это всё было ошибкой, что это «несерьезно», что виноват алкоголь и стресс…

Я с ума сойду, наверное.

Или придушу ее своими собственными руками, потому что для меня это было серьезнее некуда. Я впервые за столько лет почувствовал, что нашел свое .

Выпиваю один кофе. Делаю второй. Хожу по кухне из угла в угол, как тигр в клетке.

И тут в дверь стучат. Не звонят, а именно нетерпеливо барабанят костяшками.

Я отставляю чашку, делаю глубокий вдох, пытаясь натянуть на лицо свою привычную, непробиваемую маску Воронцова, и иду открывать.

Распахиваю дверь.

Марго стоит на пороге и прежде чем я успеваю сказать хоть слово, она вдруг с визгом запрыгивает прямо на меня, обхватывая ногами за талию и повисая на моей шее.

Я инстинктивно подхватываю ее под бедра, отшатываясь на шаг назад от неожиданности.

Она тут же начинает расцеловывать мои щеки, скулы, оставляя быстрые, горячие поцелуи повсюду.

— Обожаю! Просто обожаю тебя, Воронцов! — пищит она между поцелуями, и ее глаза светятся таким диким, искренним восторгом, что меня буквально сносит этой волной.

Внутри всё ликует. Сердце делает кульбит и заходится в сумасшедшем ритме.

Моя девочка.

Крепче прижимаю ее к себе, зарываясь носом в ее волосы, вдыхая ее запах, смешанный с каким-то чужим шампунем. Губы сами собой растягиваются в дурацкой, счастливой улыбке.

— И тебе доброе утро.

Смотрю на ее губы, чувствуя, как вчерашний пожар снова начинает разгораться в крови. Очень хочу ее поцеловать.

Но Марго вдруг ловко спрыгивает с моих рук.

Она по-хозяйски проходит мимо меня прямо на кухню. Берет со столешницы мою недопитую чашку, делает большой глоток и тут же морщится так, словно хлебнула уксуса.

— Фу, сахар! — выплевывает она, тут же выливая остатки моего кофе в раковину.

Поворачивается ко мне. На ее лице сияет абсолютно счастливая, довольная улыбка. Никакого смущения. Никакой неловкости из-за нашей ночи.

Я стою, прислонившись к дверному косяку, смотрю на нее и просто не знаю, что сказать. Мой мозг отказывается сопоставлять ее реакцию с тем, к чему я готовился.

— Ты почему мне ничего не сказал? — вдруг с упреком, но всё еще улыбаясь, спрашивает она, уперев руки в бока.

Хмурюсь, теряя нить разговора.

— По поводу?

— Что у тебя получилось с тендером! — она всплескивает руками.

Тендер.

Меня словно окатывает ледяной водой. Я моргаю, чувствуя, как радость внутри разбивается о чугунную реальность. Она прыгала на мне не из-за нас. Не из-за ночи. Из-за своей подруги.

— А… так это… вылетело из головы.

Я и правда забыл ей сказать. Ярость на Пашу напрочь выбило почву у меня из-под ног. Я переговорил с нужными людьми в министерстве, нажал на пару рычагов, но до конца не был уверен, что ее шеф в Голландии клюнет на эту наживку.

— Приехала?

— Да! — снова вскрикивает Марго, и ее глаза сияют.

— Хорошо. Я рад.

В этот момент тишину кухни нарушает трель ее мобильного.

Марго достает телефон из джинс. И я вижу, как счастливая, живая улыбка в одну секунду сползает с ее лица. Ее плечи напрягаются, спина выпрямляется, а взгляд становится колючим и отстраненным. Броня Власовой снова на месте.

Она сбрасывает вызов, не отвечая.

— Так, у меня дела, — бросает она сухим, деловым тоном, даже не глядя на меня. — Переоденусь и выйду. Ты в офис?

Этот резкий переход бьет по нервам.

— Куда ты?

Она останавливается. Медленно поворачивает голову и обжигает меня ледяным взглядом.

— Артур, ты опять?

— В смысле?

— Опять лезешь в мою жизнь? Мы, по-моему, всё обсудили. Я не лезу к тебе, ты не лезешь ко мне. Контракт, помнишь?

Смотрю на нее, и у меня внутри всё леденеет.

Нет. Пожалуйста, только не говори, что ты ничего не помнишь.

Делаю шаг к ней и вдруг мой взгляд цепляется за ее шею.

Там, на бледной коже ключицы и чуть выше, красуются темные, багрово-синие пятна. Мои следы. Следы того, как я вчера сходил по ней с ума забыв обо всем на свете.

Замираю.

— Засосы откуда?

Если она помнит ночь со мной — она сейчас смутится, или отшутится, или скажет правду.

Но Марго мгновенно бледнеет. Краска сходит с ее лица, оставляя лишь пепельную серость. Она судорожно дергает ворот вверх, прикрывая шею рукой.

— Теперь будешь контролировать с кем я сплю?

Закрываю глаза. Тяжело, бессильно опускаю голову.

В груди образуется такая черная, засасывающая дыра, что становится трудно дышать.

— Марго…

— Снова здорово! — резко обрывает она, — Если тебе так интересно это не Паша. Парень из клуба, имени не помню. Ясно? Вот такая вот я тварь.

Она быстрым шагом уходит по коридору и с силой захлопывает дверь своей спальни.

А я остаюсь один.

Парень из клуба?

Чего?

Медленно, чувствуя, как ноги отказываются держать, я прислоняюсь спиной к стене и просто сползаю по ней вниз, на холодный паркет.

Сижу на полу, обхватив голову руками.

Какой же я дебил.

Феноменальный, конченый дебил.

Маргарита

Когда я ехала к Паше в отель, куда он меня так настойчиво звал, у меня был четкий, идеально выверенный план.

Разорвать с ним все связи. Окончательно, бесповоротно и жестко. Сказать всё в лицо и уйти, даже не зайдя в его номер.

И знаете, из всего этого безупречного плана у меня получилось выполнить только один пункт — я действительно не вошла в номер.

Паша, конечно, настаивал. Встретил меня в лобби, попытался приобнять, бархатным голосом уговаривал подняться наверх, якобы там мы сможем «нормально поговорить наедине». Но я, если честно, испугалась.

Мое тело инстинктивно сжалось, и я наотрез отказалась подниматься. Сказала, что либо мы говорим здесь, на виду у людей, либо я разворачиваюсь и ухожу.

Итог: мы сидим в ресторане при отеле.

Паша напротив.

Внимательный, ухоженный, с тем самым щенячьим, виноватым взглядом, на который я велась столько лет.

— Я тебя понимаю, Марго, — тихо, проникновенно говорит он, подаваясь вперед. — Я знаю, что сильно тебя обижал. Но у меня есть план.

Я скептически выгибаю бровь.

— План? У тебя?

— Да. Ты разведешься с Воронцовым в ближайшее время. И мы уедем. Куда скажешь, куда захочешь — подальше отсюда, в Европу, на острова. А там уже, на расстоянии, сообщим обо всем Марку. Он любит тебя, Рит. Побурчит, поорет, но в итоге простит. А как остынет — мы вернемся.

Я слушаю его, и внутри меня разрастается огромная, звенящая пустота.

Смотрю на этого взрослого мужчину и не верю своим ушам.

Уедем? Спрячемся? Подождем, пока папочка остынет?

Я продала свою свободу, вышла замуж за сына главного конкурента, терпела этот цирк, рисковала репутацией, чтобы сохранить ему дружбу с отцом… а его великий «план» заключается в том, чтобы просто сбежать, как трусливые крысы, и оставить Артура расхлебывать последствия⁈

— Ты меня вообще слышишь, Паш? Я не хочу. Ничего больше не хочу. Ни бежать, ни прятаться.

Его лицо чуть вытягивается.

Он тянется через стол и мягко берет меня за руку. Его пальцы теплые, но меня от этого прикосновения передергивает.

— Малыш, ну не руби с плеча. Я люблю тебя. Мы же начали всё сначала. Договорились попробовать. Ты обещала дать мне время, помнишь?

— Дать тебе время? А мне кто-нибудь даст время, Паш? Мне кто-нибудь даст время прийти в себя?

— Родная, сколько угодно, — он тут же начинает сглаживать углы, его голос становится еще более мягким, убаюкивающим. — Ну сколько тебе нужно времени? Неделю? Месяц? Я подожду. Я всё для тебя сделаю.

Смотрю на него в упор.

Нет, он вообще меня понимать собирается?

Он слышит только себя.

Свои страхи, свои желания, свою уязвленную гордость. В его словах нет ни капли заботы обо мне — он просто боится потерять свой спасательный круг в моем лице.

Медленно высвобождаю свою руку из его пальцев.

— Я тебя столько лет ждала, Паша. Теперь и ты подождешь.

Паша смотрит на меня, не моргая. Его маска заботливого влюбленного начинает трещать по швам, обнажая привычное раздражение.

— Рита… — он с силой трет лицо руками и тяжело выдыхает. — Малыш, ну сил больше нету. Надоело по углам прятаться! Я мужик, в конце концов, я хочу нормальных отношений!

Вздыхаю и, не сдержавшись, закатываю глаза.

Господи, да как же ты мне надоел.

Какой же ты жалкий, пустой и до зубовного скрежета скучный. Как я вообще могла столько лет строить из тебя идеал?

Хочу сказать ему, чтобы он катился к черту со своим нытьем. Открываю рот, поворачивая голову в сторону…

И замолкаю.

Слова застревают в горле. Воздух из легких выбивает так резко, словно мне под дых дали кувалдой.

Меня прошибает, будто электрическим током в тысячу вольт.

Пран, прямо напротив нашего столика, сидит она.

С идеально прямой спиной и холодным, сканирующим взглядом.

Аня.

Моя Аня.

В её взгляде нет ни гнева, ни удивления. Только бесконечное, ледяное разочарование.

И в эту самую секунду, под тяжестью этого взгляда, я понимаю, что мой выдуманный, склеенный скотчем идеальный мир окончательно рухнул.

Аня делает медленный вдох. Я вижу, как на её лицо возвращается та самая, до боли знакомая, непробиваемая маска спокойствия, и она уверенно шагает прямо к нашему столику.

Я вскакиваю так резко, что едва не переворачиваю свою чашку с кофе.

— Анька? Ты… ты что тут делаешь?

— Вообще-то, я тут номер снимаю. У меня здесь командировка, помнишь? — она складывает руки на груди, смерив меня ледяным взглядом, а затем переводит его на мужчину напротив. — А вот вы… Ты вообще понимаешь, чей это отель? Напомню. Твоего мужа.

Твою же мать.

Отель Воронцова? Мой мозг, затуманенный стрессом и Пашиным нытьем, даже не обработал это, когда он притащил меня сюда!

Я бледнею еще сильнее, нервно оглядываясь по сторонам и машинально поправляя высокий воротник блузки, под которым прячутся вчерашние позорные засосы.

— Ань, послушай, давай мы пойдем куда-нибудь… — лепечу я, чувствуя себя загнанной в угол крысой.

— Ты мне зубы не заговаривай, Власова, — жестко обрывает она меня и снова переводит взгляд на Пашу.

А он… Он сидит, опустив глаза, и тяжело вздыхает, потирая переносицу.

— Аня, — его низкий баритон звучит устало и как-то до омерзения жалко. — Всё не так, как ты думаешь.

Анька не выдерживает. Она искренне, коротко рассмеялась, выдвинула свободный стул и без приглашения опустилась за наш столик.

— Так-так. Интересно. Значит, то, что моя лучшая подруга, которая пела мне оды своей идеальной семейной жизни, изменяет своему глянцевому мужу с тобой — это я просто не так поняла? Оптическая иллюзия?

— Я не изменяю! — шиплю, плюхаясь обратно на стул. Мои пальцы нервно, сами по себе, начинают теребить огромное кольцо с бриллиантом на безымянном пальце.

— Да ладно? А как это называется в ваших московских тусовках?

Я поджимаю губы, чувствуя, как горят щеки.

— Свободные отношения.

Брови Ани ползут вверх.

— Свободные отношения?

— Да. Мы с Артуром заключили соглашение. Мы поженились, чтобы от него отстали родители с их бесконечным контролем, а я вышла за него, чтобы отвести подозрения от Паши. Папи начал подозревать…

— То есть… ваш брак — это фикция? — перебивает, пристально глядя мне в глаза.

— Да. Абсолютная фикция, Ань. Мы просто партнеры по бизнесу.

— О как. Астрономические идиоты. А Воронцову-то это зачем? Зачем ему фиктивная жена?

Я криво, невесело усмехаюсь, чувствуя себя клоуном на арене.

— Потому что у него есть его «деревенщина». Не смотри на меня так, это он сам ее так называет. В общем… там девчонка молодая, из какой-то глубинки приехала. Артур по ней с ума сходит. Но его отец — сноб до мозга костей. Он пригрозил лишить Артура всего наследства и вышвырнуть из совета директоров, если тот останется с «нищенкой». Вот Артур и предложил мне сделку. Я для его отца — идеальная, статусная невестка. А он для моего… В общем, мы прикрываем друг друга.

Аня трет виски.

— Боже мой… Я что, попала в какой-то плохой турецкий сериал? Он не может быть с ней, ты не можешь быть с ним, — она небрежно тычет пальцем в сторону Паши, — и весь мир против вас. Трагедия века.

Она тяжело вздыхает, глядя на нас, как на неразумных детей, играющих с боевой гранатой.

— Рит, Паш… Вы же оба знаете Марка. Вы понимаете, что он этого вам не простит, когда обо всем узнает? А он узнает. Соболев всегда всё узнает. Не проще ли было взять и всё рассказать как есть? Да, он бы поворчал, возможно, покрушил бы мебель. Но, по крайней мере, это было бы без вранья. Он терпеть не может лжи. Что же вы делаете со своими жизнями?

— И это говорит мне человек, который готов был потерять любимого, лишь бы не рассказать ему то, что случилось на самом деле четыре года назад⁈

— У нас совсем разные ситуации, Рит. Я ему не врала. Я просто не рассказала, потому что меня не захотели выслушать. Он всё решил сам.

— Так же поступила и ты с ним — даже не попыталась выслушать!

Аня резко отодвигает стул и встает.

— Разговор снова заходит в тупик.

Она разворачивается, собираясь уйти.

— Да просто поговори с ним! — кричу ей вслед, уже не заботясь о том, что на нас оборачиваются другие посетители ресторана.

Анька замирает. Медленно, очень медленно оборачивается.

— Мне совершенно плевать, что у него там с твоей матерью. Я сказала это тогда и говорю еще раз тебе сейчас. Это его жизнь, он взрослый человек, и он сделал свой выбор. Он выбрал ее.

— Да господи, Ань… — со стоном хватаюсь за голову, чувствуя абсолютное, беспросветное отчаяние. — Ну почему вы такие упертые⁈

— Я не хочу больше это обсуждать, ты меня поняла? Наша история с твоим отцом закончилась. Всё.

Она разворачивается и идет к выходу. Ее уверенные шаги эхом отдаются по мраморному полу отеля, забивая последний гвоздь в крышку гроба моей надежды на то, что хоть у кого-то в этой жизни всё может быть нормально.

Я остаюсь сидеть за столом. Напротив сидит Паша, из-за которого всё это дерьмо и началось. А я просто закрываю лицо руками, желая провалиться сквозь землю.

Артур

Раньше моя жизнь была похожа на сложную, но абсолютно решаемую математическую формулу. Да, в ней хватало переменных, которые трепали нервы. Отец сводил с ума своим тотальным контролем, на дух не переносил Тасю и регулярно грозился вышвырнуть меня из бюро с волчьим билетом, если я не начну играть по его правилам.

Но тогда хотя бы всё было предельно ясно.

Я знал, где враги, где союзники, и за что я дерусь.

Цель оправдывала средства.

А теперь?

Уравнение рассыпалось в прах.

Теперь у меня нет Таси. Отношения с отцом, которые и раньше держались на честном слове, окончательно пробили дно. Он, конечно, не вышвырнул меня. Не рискнул. Потому что прекрасно понимает: если я сейчас уйду из бюро, хлопнув дверью, Марк Соболев просто перекроет ему кислород. И вся его хваленая строительная империя рухнет быстрее, чем Марат Эдуардович успеет выговорить слово «реструктуризация».

Я получил ту самую независимость, о которой так мечтал. Но парадокс в том, что она мне больше на хрен не сдалась.

Раньше, когда я был с Тасей, я рвал жилы, чтобы сохранить статус, защитить то, над чем работал столько лет, чтобы нам было на что строить будущее. А теперь… желание пропало. Как отрезало. Я смотрю на сметы и графики, и чувствую только вязкую, глухую пустоту. Мне просто хочется собрать вещи, бросить телефон в Москву-реку и улететь куда-нибудь на другой конец света.

Забыться.

Обнулиться.

И самое главное — перестать каждый день смотреть на свою жену и сгорать от дикой, разъедающей внутренности боли.

Марго превратилась в призрак нашего пентхауса. Она появляется дома только для того, чтобы быстро переодеться, собрать какие-то вещи и снова исчезнуть. Я несколько раз видел ее в отцовском отеле. Как последний сталкер, приехал туда сам, хрен знает зачем, просто ведомый какой-то больной интуицией. И увидел ее. С Пашей.

А после этого она и вовсе перестала ночевать дома, проводя почти всё время в особняке своего отца.

— Чего задумался? — голос Ромы вырывает меня из мыслей.

Брат плещет янтарную жидкость в мой стакан, пока я сижу на диване в его квартире. Только что я вывалил на него всё это дерьмо, скопившееся в голове за последние недели. Всю свою апатию и выгорание.

Смотрю на стакан с виски и тяжело вздыхаю.

— Не знаю, Ром. Ничего не знаю.

Брат садится напротив, крутя в пальцах свой рокс. Взгляд у него, как обычно, цепкий, сканирующий.

— Просто разведись, брат, и всё. Оформите бумаги, разорвите контракт. Хватит уже мучить друг друга. Вы оба на грани.

Усмехаюсь, откидываясь на спинку дивана.

— Она-то как раз не сильно мучается. У нее там всё налаживается.

Рома задумчиво делает глоток.

— Артур, иногда держать человека рядом — это куда больший эгоизм, чем отпустить его. Ты пытаешься склеить разбитую вазу, но только режешь руки в кровь. Отпусти. — Он делает паузу, словно взвешивая следующие слова. — Кстати… Тася написала заявление на увольнение.

Замираю. Поднимаю на него непонимающий взгляд.

— Почему? Вы же вроде сработались.

Рома опускает глаза, явно избегая моего взгляда, и нервно потирает шею.

— Помнишь, я недавно говорил тебе, что сильно накосячил?

Хмурюсь, пытаясь вспомнить наши последние разговоры.

— С девушкой какой-то. Помню.

Брат шумно втягивает воздух, ставит стакан на стол и смотрит на меня с искренней опаской.

— Ты только пообещай мне морду не бить, окей? Мы с тобой взрослые люди.

Внутри мгновенно вспыхивает нехорошее предчувствие. Я подбираюсь, мышцы рефлекторно напрягаются.

— Ты трахнул мою девушку? — цежу сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой. Хоть мы с Тасей и разошлись, но если мой родной брат…

— Нет! — Рома тут же вскидывает руки, защищаясь. — Поцеловал просто!

Рывком встаю с дивана и нависаю над ним, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Чего⁈

— Так. Успокойся, сядь! Я напился. Хрен знает, почему вообще ей набрал, перепутал. Звал вообще-то к себе Таньку, помнишь такую, из хирургии? А тут приезжает она. Я, видимо, по пьяни букву «Т» в контактах увидел и ткнул вызов.

— И?

— Ну и она меня до дома довезла, выгрузила из машины. Повторюсь, я был в хлам. Пьяный, ничего не соображаю. Таньку ждал. Ну и… потянулся поцеловать. — Рома морщится, словно ему физически больно это вспоминать. — Но она сразу съездила мне по яйцам и свалила.

Стою, оглушенный этой информацией, и просто не нахожу слов. Картина того, как моя тихая, правильная Тася прописывает моему взрослому, самоуверенному брату точный удар между ног, настолько абсурдна, что закипающая было ярость спотыкается о нервный смешок. Он застревает где-то в горле, мешая дышать.

— Мы с ней потом поговорили, и я извинился, — уже тише добавляет Рома, виновато потирая переносицу. — Берега попутал, брат. Признаю.

Шумно выдыхаю, опускаясь обратно на диван, и с силой хватаюсь за голову обеими руками. Дурдом. Какой же дурдом.

— А увольняется-то почему? Из-за этого?

— Да нет вроде, — брат качает головой. — Уезжает с матерью куда-то. Та себе мужика нашла, замуж выходит, переезжают. А Тася не хочет ее одну оставлять, переживает. Решила поехать с ней.

Медленно киваю.

— Понимаю. Она всегда была привязана к матери. И, наверное, уехать сейчас — самое правильное для нее решение. Подальше от всего этого дерьма.

Рома протягивает руку.

— Ну что, мир?

— Иди к черту, — усмехаюсь и с силой отбиваю его руку своей.

В этот самый момент тишину кабинета разрывает вибрация моего телефона. Достаю аппарат из кармана. Взгляд падает на экран, и внутри всё привычно и болезненно сжимается.

Жена.

— Не отвечай. Расслабься сегодня. Выпей.

Но я уже нажимаю кнопку приема вызова и подношу трубку к уху.

— Да?

— Артур, ты дома? — ее голос звучит как-то странно.

— Нет, с Ромкой. Пью.

На том конце повисает пауза.

— Ясно. Ну, ладно тогда.

В этих словах столько спрятанной, сдавленной тоски, что у меня по спине пробегает холодок. Она звучит такой грустной, что внутри срабатывает инстинкт.

— Что случилось?

— Я у Марка, с мамой… — голос Марго дрожит. — У Аньки мама умерла. Они с отцом только что улетели в Сибирь.

— Ох… — только и могу выдавить из себя, ошарашенный этой новостью. Анька потеряла мать. Марк всё бросил и сорвался к ней. А Марго осталась в пустом особняке, один на один со своей собственной матерью, которая тоже угасает на глазах.

— Хорошо тебе отдохнуть, — быстро, сбиваясь, бормочет жена. — Не буду отвлекать.

— Марго? Ты же не просто так позвонила.

— Просто хотела позвать тебя сюда, мне… Ничего. Извини.

— Скоро буду.

— Спасибо…

Я опускаю телефон. Рома тут же с силой бьет меня кулаком в плечо.

— Ну и какого хрена ты опять к ней бежишь⁈ Ты же только что говорил, что хочешь забыться! Что она тебя убивает! Ты мазохист, Артур⁈

— Потому что она этого хочет, Ром.

Особняк Соболевых встречает меня глухой темнотой. Лишь в паре окон на втором этаже горит тусклый свет. Нажимаю кнопку звонка у массивных входных дверей.

Ждать приходится недолго.

— Выглядишь паршиво, — говорит Марго, открывая мне дверь.

Она стоит на пороге в объемном домашнем свитере. Под глазами залегли темные тени, лицо бледное, но она всё равно привычно сканирует меня своим цепким взглядом.

— Всё нормально?

Усмехаюсь, переступая порог и заходя в этот огромный, давящий своей пустотой холл.

— Всё просто замечательно.

Слова звучат насквозь фальшиво. У меня внутри всё выжжено дотла. Алкоголь, бессонные ночи, ее Паша — всё это наваливается на плечи такой бетонной плитой, что ноги отказываются держать. Сил просто нет. Ни физических, ни моральных.

Делаю к ней шаг и, сдаваясь собственной слабости, просто опускаю голову ей на плечо.

Утыкаюсь лбом в мягкую вязку ее свитера, вдыхая родной запах. И к моему удивлению, она не отстраняется. Не отталкивает. Марго тут же обнимает меня в ответ, ее ладони ложатся мне на спину, мягко, успокаивающе поглаживая между лопаток.

Это прикосновение выбивает из меня последние остатки воздуха. Так просто. Так правильно.

— Раздевайся давай, пошли, — тихо, почти ласково командует она, чуть отстраняясь. — Голодный?

Отрицательно качаю головой. Мне сейчас кусок в горло не полезет.

Едва мы переступаем порог спальни, я, не разбирая дороги, подхожу к огромной кровати и тут же падаю на нее. Закрываю глаза, мечтая просто отключиться.

— С Тасей поругались?

Медленно открываю глаза, поднимаю голову с подушки и смотрю на нее в абсолютном непонимании.

— С какой Тасей, Марго? Мы с ней расстались, я же говорил.

Марго застывает посреди комнаты. Она буквально выпучивает на меня глаза, и на ее лице читается такой искренний шок, что я на секунду теряюсь.

— Когда?

Смеюсь.

— Ах да, ты же не помнишь.

— Чего я не помню? Когда вы расстались? Почему?

Приподнимаюсь на локтях.

— Да почти как пять месяцев прошло. Странно, что она тебе не сказала, вы же подругами стали. Против меня, наверное, сговорились?

Марго смотрит на меня так, словно я говорю на китайском.

— Ты что несешь?

— Пофиг.

Падаю обратно на спину, уставившись в потолок. У меня нет сил выяснять отношения. Нет сил объяснять, кто кому и что должен был сказать.

Слышу, как она тяжело вздыхает. Матрас рядом со мной прогибается. Марго садится на край кровати и наклоняется надо мной.

— Ложись-ка спать, — мягко произносит она. Ее пальцы тянутся к воротнику моей рубашки. — Рубашку сними.

Одно ее прикосновение.

Одно мимолетное касание ее пальцев к моей коже — и все мои предохранители, которые я так старательно восстанавливал, сгорают к чертовой матери.

Перехватываю ее руки, которые пытаются меня раздеть. Сжимаю тонкие запястья и резко тяну на себя.

Марго тихо ахает, теряя равновесие, и падает прямо на меня. Не давая ей опомниться, я мгновенно перекатываюсь, подминая ее под себя, и нависаю сверху.

— Хочу тебя.

Жду, что она сейчас вспыхнет.

Жду, что оттолкнет меня, влепит очередную пощечину, напомнит про контракт или про своего ублюдка Пашу.

Но вместо этого Марго вдруг мягко улыбается.

Она высвобождает одну руку из моей хватки, поднимает ее и нежно, до одури бережно гладит меня по щеке.

— Ты пьяный, Артур…

Мне плевать.

Алкоголь лишь смыл тормоза, но желание кристально трезвое.

Я наклоняю голову, тянусь к ее губам, чтобы наконец-то стереть эту мучительную грань между нами.

Маргарита

Его лицо было в каких-то жалких миллиметрах от моего. Жаркое, прерывистое дыхание обжигало губы.

Я до одури хотела, чтобы он меня поцеловал.

Хотела закрыть глаза, поддаться этому дурману, ответить так же жадно и позволить ему стереть из моей головы все страхи.

Но он был пьян.

А завтра наступит утро. Утро, в котором трезвый, рациональный Воронцов проснется в моей постели и поймет, что окончательно разрушил границы нашего удобного контракта.

Он пожалеет о содеянном.

Обязательно пожалеет, а я просто не вынесу еще одного виноватого взгляда или извинений за «случайный срыв».

Я выдохнула и, прежде чем его губы успели коснуться моих, подняла руку, мягко положив дрожащие пальцы ему на рот.

— Артур?

Он замер.

Из горла вырвался низкий, мучительный, вибрирующий стон, полный искреннего разочарования. Он не отстранился. Наоборот, подался вперед, вжимаясь всем телом в меня, наглядно показывая, насколько сильно он сейчас меня хочет. Твердая, пульсирующая тяжесть его возбуждения уперлась мне в бедро, посылая по нервам такой мощный разряд тока.

Я прикусила щеку изнутри, собирая в кулак всю свою волю.

— Почему вы расстались с Тасей?

Артур завис, а затем с раздраженным рыком перекатился с меня на спину.

— Вот именно сейчас ты хочешь об этом поговорить?

— А почему нет? — я приподнялась на локте, поворачиваясь к нему.

— Рит, мы начали встречаться… я уже даже не помню… года три назад. И встретились мы не при лучших обстоятельствах. Я помог ее матери, когда отчим распускал руки. Потом она пришла ко мне в офис, чтобы поблагодарить. Пригласил ее на ужин, ну и… как-то само всё закрутилось.

Он повернул ко мне голову.

— Она была той, к кому я бежал от отца, чтобы расслабиться. Заземлиться. Понимаешь? Мы никогда с ней не ругались, не спорили. А если и возникал конфликт, либо я уступал, либо она, только чтобы не развивать эту тему.

Он усмехнулся, глядя мне в глаза.

— Блять, у нас даже секс всегда был… спокойный. Правильный. И мне казалось, что так и должно быть в отношениях. Пока ты не появилась.

Мое сердце сбилось с ритма, сделав кульбит где-то в горле.

— Вы расстались из-за меня?

— Нет. Мы расстались, потому что никогда и не любили друг друга. Просто поняли это только сейчас.

— Она сказала, что не любит тебя?

Артур замолчал. Он просто смотрел на меня и в его глазах читалась такая усталость, что мне стало физически больно.

— Мне жаль.

Он вдруг рассмеялся.

— Вот ты умная девушка, Марго, но почему такая дура?

Я возмущенно вспыхнула, резко садясь на кровати.

— Чего⁈

Он снова уронил голову на матрас.

— Я лежу в твоей постели, говорю тебе, что тебя хочу, а ты меня расспрашиваешь о бывшей и жалеешь меня.

Я сглотнула подступивший к горлу ком.

— Артур, ты свободный мужчина… ты пьян, и тебе просто нужно сбросить напряжение…

— Я женат. Не свободен, Марго.

— Тогда давай разведемся.

Эти слова сорвались с моих губ раньше, чем я осознала их смысл.

Артур резко повернул голову.

Я отчаянно цеплялась за остатки своей независимости, пытаясь убедить саму себя в том, что говорю правильные вещи.

— Ну а что? Если тебя так беспокоит этот штамп, то давай просто разведемся. Таси больше нет, тебе не нужно от нее прикрываться. У меня с Пашей…

— Что у тебя с Пашей?

— Не важно. Главное, что то , из-за чего мы с тобой всё это затеяли, уже не имеет смысла. Так что давай разведемся. Оба наконец-то станем свободными, перестанем играть в эти прятки и заживем нормальной жизнью.

И пока я произносила этот идеально логичный, выверенный бред, в моей груди начала образовываться огромная, зияющая черная дыра.

Становилось так больно, что каждый вдох давался с трудом. Легкие словно стянуло корсетом из колючей проволоки. Я смотрела на его напряженные плечи, на его сведенные челюсти, и понимала то, от чего так долго бегала.

Только реально конченая дура не поняла бы, что между нами уже давно нет никакого фиктивного брака.

Боже.

Я влюбилась в него.

Влюбилась в своего фиктивного мужа до такой степени, что сейчас сама, собственными руками, отталкивала его, лишь бы он не понял, насколько я перед ним беззащитна.

Смотрела в его глаза и мысленно кричала, умоляла: «Пожалуйста, скажи нет. Не соглашайся. Скажи, что я несу чушь. Пожалуйста, Артур».

— Ладно.

Мое сердце остановилось.

Оно не пропустило удар, оно рухнуло вниз и разбилось на тысячу мелких, острых осколков, которые вспороли меня изнутри.

— Отлично, — выдавила из себя.

Вскочила с кровати, чувствуя, как начинают дрожать колени.

Уйти.

Мне нужно было срочно уйти, потому что глаза уже предательски жгло от подступающих слез, а нижняя губа дрожала так, что я не могла ее контролировать.

Еще секунда — и я разрыдаюсь прямо перед ним, окончательно уничтожив остатки своей гордости.

— Я в душ. Спи.

Почти бегом захожу в ванную комнату.

Прикрываю за собой дверь и, не зажигая света, сползаю по холодному кафелю стены вниз. Обхватываю колени руками, и из груди, разрывая горло, вырываются сдавленные, жалкие всхлипы. Слезы душат, застилая глаза.

Плачу от бессилия, от разрушенных надежд, от того, что сама только что своими руками уничтожила единственное настоящее, что было в моей жизни.

Я даже не сразу понимаю, что дверь открылась.

А на пороге, темным силуэтом на фоне тусклого света спальни, стоит Артур.

Маргарита

Мир рушится не тогда, когда ты теряешь миллионы на неудачной сделке. И не тогда, когда рушатся огромные бизнес-империи, или когда твой отец узнает твои самые грязные секреты.

Мир рушится в абсолютной, звенящей тишине.

На холодном кафеле в темной ванной, когда ты сидишь, обхватив колени, и понимаешь, что собственными руками, своим идиотским упрямством и трусостью только что уничтожила единственного человека, рядом с которым тебе не нужно было носить броню. Единственного, с кем можно было просто дышать.

Я не слышала, как он вошел. Мой собственный жалкий, сдавленный плач оглушил меня.

Просто подняла голову и увидела его.

Артур стоял на пороге.

Он смотрел на меня сверху вниз, и между нами сейчас была пропасть, которую я сама же и выкопала своими словами о разводе.

— И почему ты плачешь, Марго?

Я открыла рот, чтобы ответить. Чтобы сказать хоть что-то — сострить, огрызнуться, включить ту самую Власову, которая никогда не лезет за словом в карман. Но слова застряли в горле колючим комом. Я не смогла выдавить из себя ни звука.

Просто смотрела на него, а по щекам катились слезы.

Артур тяжело выдохнул.

Он шагнул в ванную, подошел ко мне и медленно опустился на корточки прямо на холодный пол.

Его большие, теплые ладони легли на мое лицо. Большие пальцы осторожно, бережно стерли влажные дорожки с моих щек.

— Почему?

— Какой был уговор, Артур?

— Я его помню.

— Был уговор… — мой голос срывался, я глотала воздух, пытаясь говорить ровно, но меня трясло. — Был уговор, что наш брак продлится до тех пор, пока твой отец не отдаст тебе компанию, и ты не сможешь открыто быть с Тасей. А у меня… пока Паша не встанет на ноги и не будет зависим от Марка.

Артур смотрел на меня не моргая.

— Он встал на ноги?

Внутри всё сжалось от отвращения к самой себе, к своим иллюзиям, к тому дерьму, которое я так долго называла любовью. Я медленно, отрицательно покачала головой.

— Я не хочу быть с ним, — прошептала и это признание далось мне с такой болью, словно я вырвала из себя кусок. — Я его боюсь.

Пальцы Артура на моих скулах едва заметно дрогнули. Его челюсти сжались так, что под кожей перекатились желваки.

— Ты плачешь из-за него?

— Нет. Тебя не хочу терять.

Воздух в ванной словно выкачали.

Артур замер. Все его тело, напряженное, как стальная пружина, вдруг резко выдохнуло. Он закрыл глаза, и на его лице отразилось такое невероятное, почти болезненное облегчение, что у меня защемило сердце.

Он подался вперед и прижался своим лбом к моему.

А в следующую секунду его губы накрыли мои.

Мы сорвались.

Сорвались с той гребаной цепи, на которой держали себя все эти месяцы…

Я ответила ему мгновенно, приоткрыв губы и впуская его язык.

Запустила пальцы в его волосы, притягивая еще ближе.

Артур подхватил меня под бедра, рывком поднимая с холодного кафеля. Я обхватила его талию ногами, и он, не разрывая поцелуя, понес меня в спальню.

Он положил меня на кровать, тут же нависая сверху. Его руки лихорадочно, но уверенно расправлялись с моей одеждой, отбрасывая куда-то в темноту.

Его губы скользили по моей шее, ключицам, выбивая из меня сдавленные, прерывистые стоны. Моя кожа горела там, где он ее касался.

Но вдруг он замер.

— Блять… У меня нет презерватива.

— В тумбочке, — выдохнула, кивнув на прикроватный столик со своей стороны.

Артур на секунду завис. В его потемневших глазах вдруг мелькнула та самая, до боли знакомая, саркастичная искра Воронцова.

— Зачем они тебе в доме Марка? — он изогнул бровь, пытаясь сохранить серьезность, но голос вибрировал от напряжения.

— Ты сейчас хочешь это обсудить?

Уголок его губ дернулся в хищной усмешке.

— Вообще нет.

Он резко потянулся к ящику. Раздался шорох фольги, звук разрываемой упаковки. Секунда — и он снова надо мной.

Он раздвинул мои колени своими бедрами.

Его губы приоткрыты.

Смотрит на меня, глаз не сводит.

В этом зрительном контакте столько оголенной, неприкрытой правды, что мне становится страшно и сладко одновременно.

Мы больше ни от кого не прячемся. Даже от самих себя.

Толчок.

Мое дыхание сбивается. Я широко распахиваю глаза, когда он входит.

Ах.

Это так глубоко, так невероятно плотно и правильно, что я выгибаюсь дугой, впиваясь пальцами в простыню. Я чувствую каждый миллиметр его тела, и это ощущение выбивает из легких остатки кислорода.

Артур замирает.

— Больно?

— Нет… — мой голос срывается на тихий стон. — Хорошо.

И он начинает двигаться.

Его руки на моих бедрах сжимаются крепче.

Ритм задается сразу.

Каждый толчок отдается во мне разрядом электричества, собираясь тугим узлом где-то в самом центре.

Я чувствую, как рушится весь мой мир. Но в этот раз это не страшно. Это выжженная земля, на которой мы сейчас строим что-то абсолютно новое.

Он смотрит на меня.

Постоянно.

Ни на секунду не отрывая взгляда.

Я тону в этой темноте его глаз, впитывая каждую эмоцию.

Мне так хорошо с ним.

Так безопасно и в то же время так дико, что по щекам снова катятся слезы, но теперь это слезы абсолютного, звенящего облегчения.

Ему тоже хорошо — я вижу это по тому, как запрокидывается его голова, как срывается с его губ низкий, бархатный рык при каждом глубоком проникновении.

Темп нарастает.

Он бьется в меня с такой силой, что кровать скрипит, а мир вокруг сужается до жара его тела и этого сумасшедшего ритма.

Я чувствую, как эта сладкая, тягучая волна начинает подниматься изнутри, затапливая сознание.

Едва не кричу, когда он попадает ровно туда, куда нужно.

— Артур! — всхлипываю его имя, не в силах больше сдерживаться.

Меня разрывает на части.

Оргазм накрывает с такой силой, что перед глазами вспыхивают белые пятна. Тело сводит судорогой, я судорожно, жадно сжимаюсь вокруг него, задыхаясь от наслаждения.

Плыву.

Открываю глаза. Артур всё еще нависает надо мной. Его грудная клетка ходит ходуном, на лбу блестит испарина. Его взгляд всё такой же темный, голодный.

И вдруг его губы растягиваются в той самой, фирменной, наглой усмешке.

— Эгоистка ты, Воронцова.

Прежде чем я успеваю сообразить, что он имеет в виду, его сильные руки подхватывают меня за талию.

Одно резкое, уверенное движение — и мир переворачивается.

Я тихо вскрикиваю от неожиданности, впиваясь пальцами в скомканные подушки. А в следующую секунду он снова входит в меня сзади.

Артур

Как можно оторваться от человека, которого до безумия хочешь?

Знаете?

Вот я лично нет. Понятия не имею. Потому что от Марго сложно оторваться в принципе. Всегда хочется её целовать, всегда хочется обнимать. Каждую свободную секунду.

Я даже не представлял, как мне, оказывается, этого не хватало всю мою гребаную жизнь.

Не хватало этих простых, банальных вещей: когда ты стоишь утром, пьешь свой кофе, а тебя сзади обнимают тонкие руки. Или когда ты работаешь на дому, зарывшись в сметы до красных глаз, а тебе молча приносят ужин и ставят тарелку на стол.

Или когда ты в спешке не можешь найти ключи от машины, злишься, переворачиваешь всё вверх дном, а она находит их за две секунды. Или когда приходишь злой как черт после совета директоров, готовый разнести пол-Москвы, а дома тебя встречают и… просто слушают. Дают совет. Тот самый, четкий, Власовский совет, который ставит мозги на место. Успокаивают одним своим присутствием.

Как я вообще жил без этого? Без этого абсолютного понимания?

С Марго мы ругаемся. И даже часто. Не то чтобы я специально её провоцировал, но… черт возьми, мне до одури нравится, когда она кричит и спорит. Нравится, как темнеют её глаза, как она вздергивает подбородок.

А еще — кто бы мог подумать, что эта холодная, неприступная женщина окажется ревнивой до абсолютного безумия. Собственница.

Хотя… блин, её отец Марк, о чем тут вообще говорить. Диктатор, собственник и тиран. И всё это в полной мере передалось Марго.

Потрясающая женщина.

Как она вынесла мне мозг на прошлой неделе из-за того, что моя секретарь написала мне по рабочему вопросу в час ночи! Летали искры. Марго рвала и метала, обещая уволить половину моего офиса.

И ох… секс после этого был просто потрясающим. Это, как оказалось, единственный действенный способ её успокоить. И этот способ мне чертовски нравится.

Последний месяц мы, кажется, только и делали, что трахались. В спальне, в гостиной, в душе, на кухонном острове. Я уже всерьез начал задумываться — не обанкрочусь ли я на контрацептивах с такими темпами?

Шутка, конечно.

И вот теперь моя потрясающая, ревнивая, невыносимая женщина уже минут двадцать стоит у витрины и выбирает себе мороженое.

Полтора часа назад она позвонила мне прямо посреди рабочего дня. Я сидел на совещании, но трубку от нее брал всегда. Она безапелляционно заявила, что до смерти хочет шоколадное мороженое. Но не любое, а только из одного конкретного кафе в центре.

Что делает нормальный гендиректор?

Говорит, что занят.

Что сделал я?

Свернул совещание, прыгнул в машину, забрал её, привез сюда, и вот теперь… теперь она шоколадное не хочет.

Под стеклом витрины красуется двенадцать видов мороженого.

Парень-продавец, студент в фирменном фартуке, стоит по ту сторону прилавка и всё более раздраженно смотрит на мою жену, переминаясь с ноги на ногу. А у меня в голове только одна мысль, бьющаяся в такт пульсу: «Вот попробуй только сейчас закатить глаза или что-то ей сказать, и я тебе башку сверну прямо здесь» .

Подхожу к Марго сзади, обнимаю за талию и мягко целую в открытое плечо.

— Выбрала?

Она хмурится, разглядывая разноцветные шарики.

— Может, манговое?

— Может, возьмем всё?

Она удивленно приподнимает бровь.

— В смысле — всё? Я столько не съем.

— Попробуешь всё и выберешь, Рит.

Она чуть щурится, вглядываясь в мое лицо.

— Торопишься?

Отрицательно качаю головой.

Хотя, если быть честным, да, тороплюсь.

Время моего обеда давно вышло, и, скорее всего, меня в переговорной уже минут сорок ждут крупные застройщики из Питера. Но пусть ждут. Моя жена выбирает мороженое.

— Девушка, — вдруг подает голос парень за кассой. Я медленно поднимаю на него тяжелый взгляд. — Выбирайте уже.

Последние слова он договаривает еле слышно. Его голос ломается и сходит на нет, когда он встречается с моим взглядом. Ему хватает одной секунды, чтобы понять: еще один звук, и эту витрину он будет собирать по кусочкам.

— Давайте всё. По одному шарику, — чеканю, не сводя глаз с побледневшего продавца.

— Артур?

— Попробуешь всё и выберешь, — повторяю, мягко подталкивая её к нашему столику у окна.

Через пять минут перед нами на столе выставляют двенадцать маленьких креманок. Целая палитра.

Марго берет ложечку и смотрит на меня.

— А ты не будешь?

Откидываюсь на спинку стула, складываю руки на груди и внимательно изучаю её лицо.

— У тебя месячные скоро?

Она выпучивает на меня глаза. Возмущение так и читается на её лице, но потом она быстро лезет в сумочку, достает телефон и сосредоточенно хмурится.

— Твою мать… — шепчет глядя в экран.

— Что?

Она прячет телефон обратно.

— Ничего. Скоро, да.

Усмехаюсь, качая головой.

— А я-то думаю, что тебя на сладкое вдруг так дико потянуло. Ты же даже кофе без сахара пьешь, а тут шоколадное мороженое ей подавай посреди рабочего дня. Гормоны.

Она кивает, соглашаясь с этим железным аргументом, подцепляет ложечкой первое мороженое — то самое шоколадное — и отправляет в рот.

Секунда.

Её лицо вдруг искажается так, словно она съела лимон. Марго резко бледнеет и брезгливо отодвигает от себя креманку.

— Отврат, — выдавливает она, прикрывая рот ладонью и сглатывая. — Блевану сейчас.

Я напрягаюсь, уже готовый ловить её и тащить в уборную, но Марго делает глубокий вдох и тянется к следующей вазочке. Клубничное — мимо. Карамельное — даже пробовать отказывается по одному только запаху.

Итог: она останавливается на мятном.

Я молча наблюдаю за тем, как моя жена с каким-то остервенением уничтожает зеленоватый шарик с шоколадной крошкой. Одна вазочка пустеет мгновенно. Я иду к кассе — под напряженным взглядом парня-продавца беру ей вторую. Потом третью.

Когда Марго отодвигает третью пустую креманку и, не поднимая на меня глаз, тихо просит еще, я не выдерживаю. Усмехаюсь, глядя на эту обычно стальную, непреклонную женщину, которая сейчас выглядит такой домашней и уязвимой.

— А ты не лопнешь, деточка? — спрашиваю с легкой улыбкой, вспоминая старую рекламу.

Жду, что она сейчас вздернет подбородок. Жду Власовскую колкость в ответ. Острого взгляда.

Но она замирает. Ложечка со звоном опускается в стекло. Марго моргает, и я вдруг вижу, как её нижняя губа начинает дрожать. А в следующее мгновение на её глазах появляются слезы.

Блядь.

Улыбку с моего лица сдувает в ту же секунду. Сердце ухает куда-то вниз.

— Эй, ты чего, Марго? — тут же вскакиваю со своего стула, огибаю стол и пересаживаюсь на диванчик вплотную к ней.

Беру её лицо в ладони, большими пальцами стирая влагу из-под глаз. Она отворачивается, шмыгает носом и утыкается лбом мне куда-то в ключицу, пряча лицо.

— Отвези меня домой, пожалуйста.

Прижимаю её к себе крепче, целуя в макушку. Чувствую себя конченым идиотом со своими тупыми шутками. Гормоны гормонами, но видеть её слезы для меня — невыносимо.

— Если хочешь еще, возьмем еще. Купим хоть целое ведро этого мятного, слышишь? Всю витрину выкупим.

Она отрицательно качает головой, цепляясь пальцами за лацкан моего пиджака, и прижимается еще теснее.

— Нет… Домой, Артур. Просто поехали домой.

Маргарита

— Плодное яйцо визуализируется в полости матки. Восемь недель, — спокойным, размеренным голосом произносит врач, водя датчиком по моему животу и глядя в монитор. — Сердцебиение ритмичное, сто шестьдесят ударов в минуту. Отслоек нет, тонус матки в норме. Плод развивается хорошо, всё соответствует сроку.

Слова доносятся до меня словно сквозь толщу воды. Глухо. Искаженно.

Я лежу на кушетке, уставившись в белоснежный потолок клиники, и чувствую, как легкие отказываются принимать кислород.

Нет. Нет. Этого не может быть.

Внутри всё обрывается и летит в черную, бесконечную пропасть. Меня начинает трясти. Крупная, неконтролируемая дрожь бьет по рукам, передается на плечи.

— Восемь недель… Это сколько месяцев?

Врач убирает датчик, протягивает мне бумажные полотенца и поворачивается к своему компьютеру.

— Два акушерских месяца, Маргарита Марковна.

Два месяца.

Господи.

Боже.

Телефон вдруг начинает настойчиво вибрировать.

Сбрасываю.

Медленно сажусь, вытирая живот и натягивая джинсы. Пальцы совершенно не слушаются.

— Я выпишу вам направления, — врач уже что-то быстро печатает на клавиатуре, — Сдадите стандартный комплекс анализов: кровь, мочу, гормоны. Также нужно будет пройти…

— Аборт когда можно сделать?

Врач замирает.

Она медленно поворачивается ко мне. Профессиональная доброжелательность на ее лице сменяется строгим, оценивающим взглядом.

— Маргарита Марковна, вы уверены? Восемь недель — это срок, когда медикаментозный аборт уже может быть неэффективен, придется делать вакуумную аспирацию или хирургическое вмешательство.

Я молча киваю, глядя в стену.

— Я обязана предупредить вас обо всех рисках. Это ваша первая беременность. Вмешательство на таком сроке чревато серьезными осложнениями. Гормональный сбой, воспалительные процессы, риск травматизации эндометрия. И самое главное — в будущем это может привести к проблемам с вынашиванием или бесплодию. Вы должны очень хорошо подумать.

Я снова киваю. Механически. Словно китайский болванчик.

Внутри меня всё кричит, воет от первобытного ужаса.

Потому что правда заключалась в том, что я хотела детей.

Я представляла себе это, когда мы с Артуром лежали в обнимку, думала об этом, когда он возился со мной, спасая от моих же демонов.

Я хотела ребенка от него.

От моего мужа.

От мужчины, за спиной которого я чувствовала себя в абсолютной безопасности.

А я беременна от… Господи.

Забираю распечатанные бумаги, сухо прощаюсь с врачом и на негнущихся ногах выхожу из клиники.

Яркое московское солнце бьет по глазам. Я достаю темные очки и в этот момент телефон в моей руке снова начинает вибрировать.

Паша.

Он не унимается.

Последнюю неделю он превратил мою жизнь в паранойю.

Поджидает у бюро, звонит с разных номеров, пишет десятки сообщений во все мессенджеры. Артуру я, конечно, ничего не сказала. Если Воронцов узнает, что этот урод снова треплет мне нервы, он его просто убьет. Сядет в тюрьму, сломает себе жизнь из-за этого куска дерьма. Я должна была разобраться с этим сама.

Свайпаю по экрану и прижимаю телефон к уху.

— Марго, поговорим?

— Я сейчас приеду в офис к отцу, — чеканю ледяным тоном. — Буду в ресторане на первом этаже через полчаса. Там и поговорим.

— Хорошо, малыш. Жду.

Я сбрасываю вызов.

Офис отца. Там повсюду охрана Марка, там камеры, там, на верхнем этаже, сидит сам батя. Если Паша хотя бы голос повысит — его выведут оттуда за шкирку через тридцать секунд. Мне так будет спокойнее.

Спустя сорок минут я вхожу в зал элитного ресторана.

Паша уже там. Сидит за угловым столиком, вальяжно откинувшись на спинку дивана, и крутит в руках чашку с эспрессо. Увидев меня, он тут же расплывается в улыбке и приподнимается.

Я сажусь напротив, даже не снимая темных очков.

— Марго? — он тянется через стол, пытаясь накрыть мою руку своей.

Я резко одергиваю кисть, словно от огня.

— Последний раз тебе говорю, Паш. Отвали. Ты не понимаешь русского языка?

Его улыбка сползает. Лицо принимает то самое выражение уязвленного мученика, которое я когда-то жалела.

— Я люблю тебя, Рит.

— Мне такая любовь не нужна. Всё, Паш. Кончено. Оставь меня в покое. Забудь мой номер.

В воздухе повисает тяжелая, звенящая пауза.

Паша медленно откидывается назад. Его взгляд меняется. Вся эта щенячья покорность, вся эта мнимая нежность исчезает, уступая место холодному, расчетливому оскалу. Он скалится. Настоящая, мерзкая ухмылка крысы, загнанной в угол.

— А то что, Марго?

— Отцу расскажу, — цежу сквозь зубы.

Паша откидывает голову назад и смеется.

— Давай! — разводит руками. — Расскажи. А я расскажу, что брак с Воронцовым у тебя фиктивный.

Замираю. Внутри всё леденеет.

— Представь репутационные потери Соболева? — он подается вперед, опираясь локтями о стол, и его глаза хищно сужаются. — Хочешь подставить отца? Уничтожить его? Так и представляю заголовки в прессе: «Дочь Марка Соболева вышла замуж фиктивно за Воронцова-младшего, а сама спала с сотрудником своего отца».

Меня начинает мелко, противно трясти.

— Убью сразу двух зайцев, — продолжает он с нескрываемым удовольствием. — И твоего папашу опущу на дно, и твоего идеального Артурчика выставлю рогатым идиотом перед всей Москвой.

— Ты не посмеешь, — шиплю, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— Уверена?

Он подается еще ближе. Настолько близко, что я чувствую запах его одеколона, от которого меня сейчас физически мутит.

— Ты либо будешь со мной, Марго, либо не будешь ни с кем. Я тебе это обещаю. Ты потеряешь всё. Отца, бюро, своего Воронцова. Я сотру твою жизнь в порошок.

Ловушка захлопнулась.

Я сидела, парализованная этим абсолютным, концентрированным злом, которое смотрело на меня из глаз человека, которого я когда-то любила.

Паша ухмылялся.

Он понял, что теряет меня, и решил использовать самую грязную, самую запрещенную бомбу из своего арсенала.

Отца.

Мой мозг лихорадочно искал выход. Закричать? Позвать охрану? Выплеснуть ему в лицо этот чертов эспрессо? Но всё это не имело смысла. Если Паша пойдет к Марку, если он вывалит ему всю правду о нашем фиктивном браке с Артуром — это будет конец. Для меня, для бюро Воронцовых, для самого Артура. Мой отец сотрет нас всех в бетонную крошку.

Я открыла рот, чтобы сказать Паше, что он конченый ублюдок, но слова так и не сорвались с моих губ.

Мой взгляд, сфокусированный на мерзкой ухмылке Паши, вдруг рефлекторно метнулся за его спину, ко входу в зал.

Сердце остановилось. Просто перестало биться.

Воздух выбило из легких.

Там, у входа в ресторан, стоял мой отец и Аня.

Я увидела, как фигура отца мгновенно окаменела. Вся его вальяжная, спокойная поза испарилась за долю секунды. Он смотрел прямо на нас.

Вся краска, которая еще оставалась на моем лице, мгновенно схлынула. Я почувствовала, как леденеют кончики пальцев. Меня пробил такой панический, первобытный ужас, что я буквально вжалась в спинку дивана, желая слиться с обивкой.

Паша, заметив мой остекленевший взгляд, нахмурился и обернулся.

Марк молча, чеканя шаг, направился прямо к нашему столику. За ним бросилась Аня.

С каждым шагом отца моя жизнь стремительно неслась к катастрофе. Я знала это лицо. Я знала этот пугающе пустой, холодный взгляд.

— Что происходит?

Я судорожно сглотнула. В горле пересохло так, что язык прилип к небу. Перевела отчаянный, затравленный взгляд на Аню, стоящую за его широкой спиной.

Аня выразительно покрутила пальцем у виска.

Я попыталась собрать голосовые связки в кучу. Нужно было соврать. Сказать, что мы случайно встретились. Что обсуждали старые проекты. Что угодно!

— Ни… ничего, папи.

Господи, это прозвучало настолько неубедительно, жалко и фальшиво, что мне самой стало тошно. Для отца, который чуял ложь за километр, это было равносильно чистосердечному признанию.

Соболев опасно прищурился.

Аня инстинктивно шагнула вперед и перехватила его ладонь, крепко сжимая его пальцы, словно пытаясь удержать чеку в гранате.

— Паш? — Марк перевел тяжелый, давящий взгляд на своего инженера.

Паша закрыл глаза. Сделал глубокий, рваный вдох.

— Марк… мы давно должны были тебе рассказать.

Ублюдок!

Он решил исполнить свою угрозу прямо сейчас! Он решил утопить меня, не отходя от кассы, просто потому, что я отказалась к нему возвращаться!

— Заткнись! — в панике зашипела я.

Со всей дури пнула его под столом по голени, надеясь, что боль приведет его в чувство, но механизм саморазрушения уже был запущен.

— Чего рассказать?.

— Мы любим друг друга.

Время остановилось.

— Чего?

— Пап? — пискнула, вжимаясь в спинку дивана и чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы абсолютного, тотального отчаяния.

Марк даже не взглянул на меня. Он поднял руку, жестким жестом заставляя меня замолчать.

— Ты замужем, — процедил он сквозь стиснутые зубы, обращаясь ко мне, но всё так же не отрывая испепеляющего взгляда от Паши.

— Это фиктивный брак, Марк. Она специально вышла за Артура, чтобы скрыть наши отношения и отвести от нас твои подозрения.

Мои глаза чуть не выкатились на лоб.

Я перестала дышать.

В груди всё оборвалось.

Я смотрела на Пашу с таким первобытным ужасом, словно он прямо сейчас вонзал нож мне в живот. Человек, ради которого я пожертвовала всем, ради которого терпела этот спектакль, просто взял и сдал меня с потрохами моему самому страшному кошмару.

Уничтожил мой брак, подставил Артура, растоптал отца.

— А? — Марк издал странный, надломленный звук.

Его лицо исказилось.

— Пап! Я всё объясню!

Но Марк медленно, пугающе плавно поднял руку и указал пальцем прямо в грудь Паше.

— Я… я убью тебя. Сразу после того, как сверну шею этому ублюдку. Если у тебя есть хоть немного инстинкта самосохранения, Игнатьев, ты прямо сейчас сменишь имя и свалишь из страны.

Марк резко развернулся и направился к выходу из ресторана, снося всё на своем пути.

Я осталась сидеть за столиком, тяжело, судорожно дыша. Воздух не шел в легкие.

Перевела бешеный, полный слез и ненависти взгляд с бледного Паши на стоящую рядом Аню.

— Вы, блять, больные⁈ Вы вообще соображаете, что сейчас натворили⁈ — заорала Аня, нависая над нашим столом. Ее всю трясло от злости.

— Я не думала, что он всё вывалит! — всхлипнула, в панике хватаясь за голову. — Он мне угрожал! Я сказала, что бросаю его, а он решил всё рассказать!

— Как думаешь, куда он пошел? — бросила Аня, уже разворачиваясь к выходу.

Мой затуманенный истерикой мозг на секунду замер.

Куда он пошел?

«Сверну шею этому ублюдку».

Артур.

Его офис всего в соседнем квартале.

— К Артуру! — в ужасе выдохнула, вскакивая из-за стола. — Он пошел в «Воронцов Групп»!

Сорвалась с места, бросившись вдогонку за отцом, чтобы остановить бойню, которую сама же и спровоцировала.

Артур

Я всегда знал, что этот день настанет.

Всё тайное рано или поздно становится явным. Иллюзии рушатся, фасады трескаются, особенно если ты не собираешься прекращать то, что начал, а о вашей глобальной авантюре знает слишком много людей.

Это была лишь бомба замедленного действия, и таймер тикал с того самого дня, как мы подписали контракт.

Поэтому, когда двери моего кабинета с грохотом распахнулись, едва не слетев с петель, и внутрь ворвался Марк Соболев, я всё понял за долю секунды. Достаточно было одного взгляда на его искаженное, побелевшее от бешенства лицо.

Он узнал.

Когда Марк подлетел ко мне, схватил за грудки и с силой впечатал в стену, я даже не стал сопротивляться. Мои руки остались опущенными. Не пытался отбиваться, не пытался что-то объяснить или оправдаться. Потому что я был виноват.

У меня хоть и нет своих детей, но в этот момент понять Марка было несложно.

Марго — его единственная дочь, его кровь. А я, получается, использовал её для своих целей, втянул в грязную игру. И для него как для отца абсолютно не важно, что она в ответ точно так же использовала меня. Для Марка я прямо сейчас был ублюдком, который растоптал его семью.

Но всё изменилось в ту секунду, когда в кабинет вслед за ним ворвались Марго и Аня.

Мой взгляд мгновенно сфокусировался на жене. И когда я увидел, что моя непробиваемая, стальная Маргарита стоит в дверях с полными ужаса глазами, а по её щекам катятся слезы… внутри меня сорвало все предохранители.

Красная пелена застлала зрение. Убью.

Клянусь, разорву на куски любого, кто посмеет довести её до такого состояния. Даже если этот человек — её собственный отец.

Никто, блять, не смеет доводить до слез мою жену.

Мои мышцы напряглись, готовые к броску, но Марк, увидев дочь, тяжело выдохнул и сам разжал пальцы, отпуская мою рубашку.

Я тут же шагнул к Марго. Игнорируя Соболева, прошел мимо него, притянул жену к себе и крепко прижал её трясущееся тело к своей груди.

Начался скандал.

Я стоял, обнимая её, чувствуя, как она судорожно цепляется за мой пиджак, и молчал. Слушал перепалку Марго, Марка и Ани, стиснув зубы так, что скрипела эмаль.

Внутри меня бушевала такая ярость, что хотелось разнести здесь всё, но я сдерживал себя из последних сил.

Знал: если я сейчас открою рот, если вступлю в этот диалог, могу навредить ей еще сильнее.

Моя задача сейчас — просто быть для неё щитом.

Держать её и не дать упасть.

— Ты так сильно меня боялась, Марго? Вы все так сильно меня боялись, что предпочли годами вариться в этом дерьме, лишь бы не сказать мне правду? Я для вас кто? Надзиратель? Тюремщик?

— Ты бы не понял! — выкрикнула Рита сквозь рыдания, прижимаясь ко мне. — Ты бы уничтожил Пашу!

— Я бы, блять, попытался понять! Ты моя дочь! Если бы ты пришла и сказала: «Папа, я люблю его», я бы… да, я бы сломал ему челюсть, но я бы не позволил тебе превращать свою жизнь в этот позорный цирк!

Марк тяжело, со свистом втянул воздух. Провел дрожащей ладонью по лицу.

Затем он перевел взгляд на Аню, стоящую чуть поодаль.

— А ты… Мой самый «честный» человек. Мой «запас прочности». Ты стояла рядом со мной, спала в моей постели, смотрела мне в глаза… и тоже молчала.

— Марк, я… — Аня сделала шаг к нему, с отчаянием протягивая руку, но он резко, как от огня, отшатнулся.

— Не трогай меня.

Он развернулся. Его спина была напряжена как натянутая струна. Широким, тяжелым шагом он направился к выходу из кабинета.

Аня застыла на секунду, а затем бросилась за ним.

— Рит, разберись со своим мужем и Пашей. И желательно так, чтобы больше никто не пострадал, — бросила она на ходу и выбежала в коридор, захлопнув за собой дверь.

Мы остались вдвоем.

— Я всё испортила… Я всё, Артур, испортила…

— Нет, родная, нет, — крепче обхватил её, зарываясь лицом в её волосы, целуя в макушку. — Всё хорошо. Это бы случилось рано или поздно. Он успокоится. Дай ему время, всё будет нормально.

Она покачала головой, вздрагивая от слез.

— Он увидел меня с Пашей.

Внутри меня всё мгновенно заледенело. Кровь застыла в жилах, а затем медленно начала закипать.

— Что?

— Я пыталась от него избавиться… давно пытаюсь, но он меня не оставляет! Угрожал мне. Сказал, что если я уйду, он всё расскажет отцу…

— Ты почему мне не сказала?

Она замолчала. Только смотрела на меня своими огромными, полными боли глазами, и беззвучно плакала.

Я шумно выдохнул, снова прижимая её к себе, пряча в своих руках.

Моя девочка. Сколько же она тащила на себе всё это время.

— Я разберусь. Он к тебе больше не подойдет. Клянусь.

Она замерла в моих руках.

— Артур? Мне нужно кое-что тебе сказать.

— Я слушаю, — чуть отстранился, большими пальцами осторожно вытирая влагу с её щек.

— Прости меня, пожалуйста.

— Ну ты чего? За что?

Она опустила глаза.

— Я… я беременна, Артур.

Мир словно остановился. Звуки исчезли, воздух перестал поступать в легкие.

Внутри меня возникло странное, ни на что не похожее чувство.

В животе словно скрутилось что-то тугое, а в следующую секунду по всему телу от груди до кончиков пальцев расплылось обжигающее, сумасшедшее тепло.

Ребенок. Она беременна.

— Марго… — выдохнул, не в силах сдержать рвущуюся наружу улыбку.

— Не от тебя.

Всё разом ухнуло вниз. Тепло мгновенно сменилось ледяным вакуумом, в котором я перестал понимать, где нахожусь.

— Что?

— Прости… не от тебя, — она снова разрыдалась, закрывая лицо руками.

Я сделал медленный шаг назад. Мой мозг отказывался это обрабатывать.

— Как?

Марго подняла на меня залитое слезами лицо.

— Два месяца назад… после благотворительного вечера, помнишь? Из-за Паши… Я ушла и… напилась в клубе, а потом… — она схватилась за голову, сжимая волосы. — В клубе. Сука, клуб! Я даже не помню его имени, Артур…

Меня прошибло током.

Клуб. Два месяца назад. Благотворительный вечер. Красное платье.

Она до сих пор думала, что переспала с каким-то случайным ублюдком!

Господи.

Всё внутри перевернулось с ног на голову, и меня накрыло такой дикой, неконтролируемой эйфорией, что я едва не рассмеялся вслух.

— Марго! — снова подлетел к ней, хватая за плечи. — Посмотри на меня! Послушай…

В этот самый момент дверь кабинета открылась.

На пороге стояла Аня.

— Рит, ты идешь? Или останешься? Марк ушел, ему нужно одному побыть.

— Иду, — тут же откликнулась Марго, словно хватаясь за спасательный круг. Она вырвалась из моих рук. — Я пойду, Артур.

— Марго, постой! Давай поговорим! — бросился за ней, отчаянно пытаясь её остановить. — Ну сколько можно бегать⁈

— Я не могу сейчас, прости… просто не могу.

Она выскользнула в коридор, и дверь за ней захлопнулась, отрезая меня от нее.

Я остался стоять посреди своего кабинета, абсолютно оглушенный последними минутами. Тишина давила на барабанные перепонки, а в голове билась только одна фраза: «Беременна».

Я не знал, радоваться мне сейчас, злиться на её побег или…

Да нет, блять, никакого «или».

Мои губы сами собой растянулись в широкой, абсолютной сумасшедшей улыбке.

Рад. Безумно рад.

Я стану отцом.

Артур

Когда я звонил Марку, у меня была одна-единственная цель — заставить его всё понять и, главное, не трепать нервы моей жене. Волноваться ей сейчас категорически нельзя.

Ответил Соболев вполне ожидаемо: послал меня в всем нам известном направлении, приправив это парой виртуозных эпитетов. Но уговорить его выслушать меня оказалось не так уж сложно. Что-что, а вести переговоры я умею.

И вот мы сидим в полутемном VIP-зале дорогого бара.

Я попытался начать разговор сразу, выложить всё по фактам, но Соболев жестко меня прервал, заявив, что будет слушать только после третьего бокала.

Пришлось пить с ним.

Не то чтобы я не хотел. После того, как узнал, что стану отцом, и осознал весь масштаб того абсурда, в котором живет моя жена, мне это было просто жизненно необходимо.

Мы молча опрокидываем по третьей порции крепкого односолодового виски. Марк со стуком ставит стакан на стол, откидывается на спинку дивана и сверлит меня своим фирменным, тяжелым взглядом.

— Слушаю. Всё с самого начала.

Я делаю глубокий вдох.

— Мы встретились с Марго в баре. Поговорили по душам и выяснилось, что у нее есть Паша, которого она боится вам представить, опасаясь вашей реакции. А у меня есть Тася, которую категорически не принимает мой отец. Мы решили, что можем помочь друг другу. Заключили контракт на фиктивный брак.

Марк издает короткий, недоверчивый смешок.

— Вам что, по пять лет? Конспираторы хреновы.

— Согласен. План идиотский, — киваю, не отводя взгляда. — Но благодаря ему мы поняли, что ни Паша, ни Тася нам на самом деле не нужны. Поймите, Марк Александрович, всё с самого начала было у нас не фальшью. Я только недавно это понял. Мы с ней как пазлы, которым просто не хватало друг друга. С первого дня мы спелись, словно знали друг друга всю жизнь. Нам было легко, весело, абсолютно понятно и комфортно. Да, наломали дров. Да, трепали друг другу нервы, защищая свои старые иллюзии. Но в итоге… я жизни без нее не представляю.

Марк щурится, оценивающе скользя по моему лицу.

— А с твоей Асей что?

— Тася.

— Да срать я хотел, хоть Марфа.

— Мы полгода как расстались. Мне нужна только Марго.

Марк хмыкает, наклоняется вперед и опирается локтями о стол.

— А ты ей нужен? Или ты из тех извращенцев, которых заводит, что его женщину натягивает другой?

Меня буквально передергивает от этих слов.

— Чего⁈

— Да был у меня такой случай, — философски хмыкает тесть, снова наполняя свой стакан и тут же его опрокидывая.

— У Марго с Пашей давно ничего нет. Очень давно. Он просто ее преследовал. Прохода не давал, манипулировал, угрожал всё вам рассказать. Я сам узнал об этом буквально пару часов назад. Марго всё скрывала, пыталась справиться сама, потому что боялась вашей реакции. Но я с этим разберусь.

— Как? — Марк медленно поворачивается ко мне.

— Вы действительно хотите знать, как я уничтожу вашего друга?

— Не друг он мне больше. Так как?

Я откидываюсь на спинку дивана, чувствуя, как внутри всё кристализуется в ледяной расчет. Я продумал это еще по дороге сюда.

— Я не стану ломать ему ноги в подворотне. Это слишком просто и оставляет следы. Завтра утром мои юристы через подставные фонды выкупят все кредитные обязательства его компании. Одновременно с этим я инициирую тотальную аудиторскую проверку всех его прошлых и текущих независимых проектов. А нарушения в сметах и ГОСТах есть всегда, если знать, где искать. Я подключу свои связи в Минстрое и Союзе архитекторов.

Делаю паузу, глядя в внимательные глаза Соболева.

— Его лишат лицензии. Абсолютно легально, из-за грубых нарушений. Его компанию пустят с молотка в счет погашения долгов, а его имя внесут в черные списки всех крупных застройщиков в стране. Он больше не сможет спроектировать даже собачью будку. И самое главное — имя Марго ни в одной бумаге, ни в одном разговоре не всплывет. Он просто исчезнет из отрасли.

— Но ты подставишь меня. Его компания во владениях его бывшей, сейчас он мой сотрудник и это мои проекты.

— Уверен вы с этом справитесь легко, если что, могу покрыть убытки.

Марк смотрит на меня несколько секунд. Затем уголок его губ дергается в скупой, одобрительной усмешке.

— Годится, — удовлетворенно кивает он. — Это всё, зять? Или есть еще что мне рассказать?

И вот тут я заминаюсь.

У меня в горле пересыхает.

Стоит ли рассказывать отцу о том, что его дочь беременна, и главное — при каких абсурдных обстоятельствах это произошло?

Соболев — не тот человек, которому легко выдавать такие новости.

Эту мою секундную заминку Марк, естественно, чувствует мгновенно.

— Слушаю.

Я шумно выдыхаю. Назвался груздем — полезай в кузов.

— Сразу скажу, тут виноват я.

— Так… — угрожающе тянет тесть.

— После того самого благотворительного вечера, когда вы нас застукали, мы с Марго сильно поругались. Она уехала и напилась в баре. Я, конечно, всё это время был рядом, следил за ней, но не подходил. Ждал, пока она остынет и выпустит пар.

— И?

— Ну и… пока ждал, сам напился, — признаюсь, чувствуя себя идиотом. — Потом пошел за ней, забрал и… ну, мы переспали.

Марк не меняется в лице.

— И в чем секрет? Спать с собственной женой теперь преступление?

— Секрет в том, что она из-за алкоголя вообще не помнит этого. А я… как-то, знаете, забыл рассказать об этом.

Марк, который как раз поднес стакан к губам, замирает. Он опускает стекло на стол и издает короткий, лающий смешок.

— Чего, блять?

— А теперь она беременная.

Глаза Соболева округляются так, что, кажется, сейчас выпадут из орбит.

— Ты бессмертный что ли, Воронцов⁈

— Это не всё, — быстро добавляю, понимая, что сейчас взорвется настоящая бомба. — Она думает, что в том баре переспала не со мной, а с каким-то случайным мужиком, и что беременна не от меня.

Марк застывает.

Он смотрит на меня и, кажется, вообще перестает дышать. Долго смотрит.

— Я что… — его голос вдруг ломается, переходя на какой-то истеричный шепот. — В каком-то ублюдском бразильском сериале⁈ Чего, блять, происходит⁈

Он дико оглядывается по сторонам, словно ища поддержки или, что более вероятно, что-то тяжелое, что можно схватить и запустить прямо мне в голову.

— Я где, блять, нахожусь⁈ — рычит всемогущий Марк Соболев, теряя остатки самообладания.

— В баре, — на автомате отвечаю.

Ой, зря. Зря я это сказал.

Соболев резко, всем корпусом поворачивается ко мне. Его ноздри раздуваются, глаза мечут молнии.

— Бегаешь быстро?

Рефлекторно вжимаюсь в спинку дивана.

— Нормально.

— Беги, Воронцов. Беги, блять, и исправляй то, что наворотил! — рявкает он, ударив кулаком по столу так, что подпрыгивают стаканы.

Я мгновенно встаю.

Да, пожалуй, переговоры прошли успешно, и мне действительно пора уходить, пока в меня не полетела бутылка.

Делаю шаг к выходу из кабинки и слышу за спиной тяжелый, измученный вздох Марка.

— Я с вас хуею… Думал, это у меня с Белкой бразильский сериал, а тут вообще пиздец. Ну и семейка у нас… Ну и семейка.

Маргарита

Да что он там, убивает ее, что ли⁈

Я лежу на кровати в гостевой спальне Анькиной съемной квартиры, смотрю на светящийся экран телефона и чувствую, как у меня дергается правый глаз.

Шесть утра.

Шесть, мать его, утра!

Ну папи дает. А казалось бы, сорок три года человеку, солидный бизнесмен. Откуда только сил столько берется?

Бедная Анька.

Судя по тем звукам, которые последние несколько часов доносятся из-за стены, Марк Соболев решил компенсировать все три года их разлуки за одну ночь. Причем с процентами.

Около часа назад моя нервная система, измотанная стрессом, беременностью и осознанием того, что моя жизнь превратилась в пепелище, просто не выдержала. Я попыталась по-тихому сбежать. Собрала вещи, на цыпочках прокралась в прихожую, дернула ручку входной двери… и хрен там.

Закрыта на ключ изнутри. А ключа в скважине нет.

Мой параноидальный папочка, видимо, решил, что Аня может передумать и сбежать прямо в процессе, поэтому предусмотрительно запер нас всех и забрал ключ с собой.

Идти и стучаться к ним в спальню, чтобы попросить ключ, пока отец там буквально вытрахивает всю дурь из Смирновой, мне совершенно не хотелось. Я, конечно, циничная стерва, но не настолько. У меня еще остались зачатки психического здоровья, которые я хотела бы сохранить.

Пришлось покорно вернуться в комнату, которую подруга мне выделила.

Ну класс просто. Идеальная ночь.

Я переворачиваюсь на спину и уставляюсь в потолок. Интересно, Артур спит?

Беру телефон.

На экране висят несколько непрочитанных сообщений от него. «Где ты?», «Марго, ответь», «Если ты с ним, я его урою».

Мне так стыдно.

Господи, как же мне перед ним стыдно.

Я даже не могу заставить себя открыть чат, не то что позвонить. Нужно будет с ним поговорить. Спокойно, без истерик. Попросить развод, чтобы всё прошло быстро и без лишнего шума. Ему не нужен этот геморрой, а мне… мне нужно уехать. Куда-нибудь далеко. В Европу, на острова, неважно. Просто исчезнуть из Москвы после того, как я решу свою главную «проблему».

Мысль об аборте ложится на грудь бетонной плитой. Я инстинктивно кладу ладонь на свой плоский живот, и к горлу снова подкатывает ком тошноты и слез.

Не хочу. Боже, как я не хочу этого делать.

Но рожать ребенка от случайного хмыря из клуба, будучи втянутой в этот токсичный треугольник между Пашей, Артуром и отцом… Это преступление. Я не могу так поступить с ребенком.

Наконец, за стеной воцаряется тишина.

Стоны затихают.

Я делаю мысленный вывод, что эти двое извращенцев наконец-то вымотались и легли спать, и, тихо выдохнув, встаю с кровати.

Иду на кухню, чтобы сделать себе чай. Голова раскалывается.

Сижу пью отвратительный напиток, как в коридоре раздаются шаги.

Оборачиваюсь и вижу Аньку с Марком.

Лицо у нее такое, будто она реально увидела привидение. Волосы спутаны, губы припухли, а на шее, прямо над ключицей, красуется огромный, багровый засос.

Она останавливается, замечает меня и замирает. Мы смотрим друг на друга в оглушительной тишине.

— Не смотри на меня так, — выдавливаю из себя и опускаю глаза — Мне самой, пиздец, как стыдно. И самое паршивое, — продолжаю, глядя на Марка, который как ни вчем ни бывало прошел мимо меня к кофемашине. — что я даже уйти не могла! Потому что кто-то запер квартиру на ключ изнутри и забрал их с собой.

— Я не знал, что ты тут, Марго, — спокойно ответил он, забирая свою чашку эспрессо. — Думал, Аня приехала одна.

Я медленно перевела убийственный взгляд обратно на Аньку.

— Я… Я забыла.

— Забыла она! Мне нужен психотерапевт, Смирнова. И вы мне его оплатите! Оба! Я не знаю, как такое теперь пережить. У меня психологическая травма, несовместимая с жизнью! Если ты матери устраивал такие допросы, — я метнула на отца испепеляющий взгляд, — я вообще удивлена, что родилась нормальной!

— Маргарита, — низко, с предупреждающе зарычал он.

— Что «Маргарита»? — подперла подбородок рукой — А однако да? Сорок три года, а что вытворяешь.

Анька поперхнулась воздухом. Ее лицо запылало так, что, казалось, сейчас от нее пойдет пар.

— Опыт, Марго, и качественный фундамент. Изучай матчасть. Качественные конструкции с годами только набирают прочность.

— Господи, остановите землю, я сойду, — простонала Аня, закрывая пылающее лицо обеими руками. — Вы невыносимы. Вы оба! Я иду одеваться!

Она развернулась, собираясь позорно сбежать обратно в спальню. Я смотрела ей вслед, и вдруг вся моя саркастичная броня, которую я так старательно держала, дала трещину. Реальность снова навалилась на плечи бетонной плитой.

— Пап, а ты чего такой… спокойный? Ты меня убивать не будешь? За Пашу. За Артура. За всё это вранье. Ты же вчера грозился стереть нас всех в порошок.

Марк поставил пустую чашку на стол.

— Твоя жизнь, Марго. Сама наворотила этот цирк — сама теперь и разгребай. Хочешь фиктивный брак? Пожалуйста. Хочешь спать с моим бывшим другом? Твой выбор. Вы взрослые люди. Я больше в ваши игры не лезу и спасать вас от самих себя не собираюсь.

Я заморгала. Мой рот слегка приоткрылся.

Перевела растерянный взгляд на Аню, застывшую в дверном проеме. Она лишь едва заметно пожала плечами, мол, «я же говорила».

— То есть… ты правда не будешь вмешиваться?

— Не буду, но раз уж у нас вечер плавно перешел в утро откровений… Когда пойдешь на УЗИ, скинешь мне фото. Так и быть, психотерапевта я тебе тоже оплачу. Беременным вредно нервничать.

Я медленно повернула голову к Смирновой.

— Ты… — выдохнула я, дрожащим пальцем указывая на подругу. — Ты ему сказала⁈ Аня! Ты же обещала!

— У меня не было выбора! — взвизгнула Анька, вжимаясь в косяк и защитно выставляя перед собой руки. — Рита, клянусь, я молчала как партизан! Но он применил ко мне… незаконные методы допроса! Это было физическое воздействие! Пытки! Я не виновата!

Я задохнулась от возмущения.

— Пытки⁈ Я слышала эти твои «пытки»! Ты там от удовольствия орала, Смирнова, а не военные тайны под дулом пистолета выдавала!

— Я была в состоянии аффекта! Он меня шантажировал! — Аня перевела горящий, панический взгляд на Марка, который стоял, привалившись к острову, и откровенно, беззастенчиво наслаждался этой женской истерикой. — Скажи ей! Скажи, что ты меня заставил!

Марк усмехнулся.

— Подтверждаю. Пытал жестоко. Показания выбивал с пристрастием. Свидетель сломался на третьем часу допроса.

Я закрыла лицо руками и издала долгий, мученический стон.

— Прошу, избавь меня от подробностей. Да! Я беременна! И я не знаю от кого! Теперь можешь начинать орать, блокировать карты и лишать меня наследства! Давай, папи, жги!

— Вот делать мне больше нечего, — пробормотал он равнодушно, отлепляясь от столешницы и направляясь к Ане. — Давай, белка, иди одевайся, опаздываем.

И они просто ушли.

Ушли, оставив меня стоять посреди кухни с открытым ртом. Я ожидала бури, а получила… ничего.

Осталась одна в звенящей тишине чужой квартиры.

Вдруг телефон в кармане моих джинсов завибрировал.

Я вздрогнула, достала аппарат. На экране высветилось: «Муж».

Сердце сделало болезненный кульбит.

Вдох. Выдох.

Нажала кнопку ответа и поднесла телефон к уху.

— Доброе утро, — раздался в динамике бодрый, почти веселый голос Артура. Слишком бодрый для человека, от которого вчера сбежала жена.

— Не сказала бы что оно доброе. Я стала невольным свидетелем того, как папи мирится с Анькой.

Артур на том конце провода рассмеялся.

— За тобой приехать?

— Нет, мне стыдно, — зажмурилась, прислоняясь лбом к прохладной дверце холодильника. — Давай потом. И, кстати… можешь, пожалуйста, подать на развод? Чтобы всё быстро и без лишнего шума.

Смех Артура мгновенно оборвался.

— Чего?

Я закрыла глаза. Сделала глубокий, дрожащий вдох. Пора было это закончить. Я не могла больше втягивать его в эту грязь.

— Артур, всё вышло из-под контроля. Я беременна, хрен пойми от кого. Сегодня пойду в больницу и буду сдавать анализы на аборт.

— Какой нахрен аборт, Марго? Ты беременна от меня.

— Артур, я же тебе сказала… В клубе… Парень…

— Да блять, Марго! — взорвался он в трубке. — Ты была со мной после клуба! Со мной, слышишь⁈ Я приехал туда сразу после того, как мы с тобой поругались, и всё время был рядом. Я тоже, блять, напился. Но прекрасно помню, кого я трахал в том отеле! Тебя!

Мой мозг на секунду просто выключился.

Короткое замыкание.

Медленно оторвалась от холодильника. Внутри меня начал зарождаться такой первобытный, раскаленный вулкан эмоций, что меня затрясло.

— Ты… Ты всё знал⁈ И ты молчал⁈

— Марго…

— Я тут с ума схожу! Ненавижу себя! Реву каждый день! Я, блять, записалась на аборт, думая, что я конченая шлюха, а ты всё это время просто смотрел на это⁈ Ты знал, что я беременна от тебя, и молчал⁈

— Когда я должен был сказать⁈ — рявкнул Артур в ответ, ничуть не уступая мне в громкости. — Когда ты снова сбежала к своему Паше⁈ Когда ты заявила мне в лицо, что это был какой-то хмырь из клуба, и хлопнула дверью⁈ Ты же слушать ничего не хотела!

Я задохнулась от гнева. Хотелось швырнуть телефон в стену, хотелось телепортироваться к нему и задушить его голыми руками.

— Я тебя убью, — прошипела — Я тебя реально своими руками задушу, Воронцов. Какой же ты кретин.

— Согласен, — его голос вдруг смягчился. Злость в нем мгновенно испарилась, уступив место какой-то сумасшедшей, хриплой нежности. — Но я абсолютно счастливый кретин. Выезжаю?

Я стояла посреди чужой кухни, тяжело дыша. Гнев всё еще кипел в венах, но сквозь него вдруг начало пробиваться огромное, ослепительное, невыносимое чувство облегчения.

Это его ребенок.

Это ребенок мужчины, которого я люблю.

Губы сами собой дрогнули, растягиваясь в нервной, злой, но абсолютно счастливой улыбке.

— Давай если смелости хватит.

Артур рассмеялся в трубку.

— Скоро буду, жена.

Артур

Вопрос к мужикам. Вот чисто гипотетический, мужской вопрос: у вас когда-нибудь болел хрен от того, что слишком много секса?

Если нет, то, поверьте мне на слово, многого в этой жизни вы еще не видели.

За эти три месяца меня просто затрахали.

В самом прямом, физиологическом, беспощадном смысле этого слова.

Беременная Марго — это не просто женщина, это какой-то дьявол во плоти, сорвавшийся с цепи. У нее гормоны скачут по такой дикой амплитуде, что мой мозг просто отказывается это обрабатывать.

То она посреди ночи начинает рыдать горючими слезами, искренне уверяя меня, что растолстела, превратилась в бегемота и скоро вообще перестанет меня привлекать. И это при том, что живота у нее пока почти не видно — ну, как мне кажется, есть, конечно, чуть-чуть, какая-то мягкая, теплая округлость, от которой я лично схожу с ума, но объективно она всё такая же стройная. Я трачу часы на то, чтобы ее успокоить, зацеловать и доказать обратное.

А потом, стоит ей только успокоиться, как ее перемыкает в другую сторону, и она набрасывается на меня с таким первобытным, ненасытным голодом, что у меня к утру искры из глаз сыплются. Я сплю по три часа в сутки. Я физически истощен, но, сука, счастлив так, что иногда боюсь проснуться.

Но есть одна маленькая, совершенно абсурдная проблема, которая грозит свести меня в могилу быстрее, чем недосып.

Марго задолбала меня тем, что хочет развестись.

Серьезно.

Каждый раз, когда у нее хорошее настроение, она заводит эту шарманку: «Артур, давай разведемся». Зачем? Чтобы выйти за меня замуж по-настоящему! Без контрактов, без сделок, с нормальным предложением (которого у нас, естественно, не было), с кольцом, которое я выберу сам, а не купят юристы для отвода глаз.

И вот что мне с ней делать?

Как я объясню это отцу? Да блять, всем! Прессе, партнерам, акционерам! «Извините, Марат Эдуардович, мы с дочерью Соболева разводимся, чтобы через месяц снова пожениться, потому что моя беременная жена хочет, чтобы я встал на одно колено». Да мой батя меня в тот же день в фундамент нового ЖК закатает, а Соболев сверху бетономешалкой пройдется.

Стою, прислонившись спиной к прохладной стене в гостиной родительского дома, делаю спасительный глоток виски из бокала и наблюдаю абсолютно сюрреалистичную картину.

Моя вечно холодная, застегнутая на все пуговицы, помешанная на этикете мать, прямо сейчас обнимает Марго и сыплет поздравлениями.

Вчера мы позвонили им, сказали, что у нас есть для них новости, и попросили накрыть стол. А сегодня, когда Марго только перешагнула через порог, мама посмотрела на нее и сразу всё поняла. Не знаю как. Женский радар, интуиция, какая-то магия — но она расплакалась прямо в прихожей. Запричитала, расцеловала Марго в обе щеки, и вот теперь они сидят на диване и увлеченно щебечут.

Сейчас они на полном серьезе обсуждают имя для нашей дочери или сына. Марго наотрез отказалась узнавать пол на УЗИ, заявив, что это ее законное право на интригу, и теперь моя мать перебирает святцы.

— Ну ни хрена себе, — раздается прямо над моим ухом тихий, насмешливый голос брата.

Я поворачиваю голову.

Рома стоит рядом, засунув руки в карманы брюк, и с таким же откровенным шоком пялится на нашу матушку, которая прямо сейчас гладит Марго по руке.

— И не говори.

— Я думал, тут будет кровь, крики и раздел имущества, а у вас тут филиал ванильного рая, — Рома качает головой, не скрывая улыбки. — Мать так даже на мою защиту диплома не радовалась. Как ты это пережил, брат?

— Я это еще не пережил. Это только начало. Отец вон, в кабинете коньяк глушит, переваривает, что скоро станет дедом.

Рома тихо смеется и хлопает меня по плечу.

— Поздравляю, Артур. Искренне. Рад за вас. Выглядите вы, конечно, оба так, будто вас через центрифугу пропустили…

— Меня через нее пропускают каждую ночь, Ром. Моя жена — сексуальный маньяк с перепадами настроения.

Брат ржет уже в голос, привлекая внимание женщин на диване. Марго поднимает голову, встречается со мной взглядом. В ее темных глазах вспыхивает та самая, до боли знакомая хищная искра. Она что-то тихо говорит моей матери, извиняюще улыбается, поднимается с дивана и плавной, неторопливой походкой направляется к нам.

— Привет, мозгоправ, — бросает она Роме, останавливаясь рядом со мной.

— Здравствуй, демографическое чудо нашей семьи, — отбивает брат, галантно склоняя голову. — Пойду, проверю, не словил ли батя инфаркт от счастья в кабинете. Оставлю вас.

Рома тактично испаряется, а Марго делает шаг вплотную ко мне.

— Тебе налить сока? Или воды? — спрашиваю я, инстинктивно кладя свободную руку ей на талию и притягивая к себе.

— Нет, — она чуть запрокидывает голову, глядя на меня из-под полуопущенных ресниц. Губы капризно кривятся. — Мне скучно, Артур. Поехали домой.

— Марго, мы приехали сорок минут назад. Отец еще даже тост не произнес. Имей совесть.

Ее пальцы ложатся на лацкан моего пиджака. Она медленно, почти незаметно для окружающих, скользит рукой вниз, к моему ремню. Мои мышцы мгновенно каменеют.

— Артурчик, если мы не поедем домой прямо сейчас, я разрыдаюсь. Или закачу скандал. Или… подам на развод прямо завтра утром. Я уже звонила своим юристам, знаешь ли. Мы можем расторгнуть контракт по обоюдному согласию за три дня.

Закрываю глаза, чувствуя, как дергается тот самый пресловутый нерв на виске.

— Ты меня шантажируешь разводом, чтобы я увез тебя трахаться?

— Я? — невинно хлопает ресницами. — Я просто хочу, чтобы мой будущий настоящий муж сделал мне настоящее предложение. И желательно сегодня вечером. Иначе я спать в гостевую уйду.

Смотрю на нее. На эту невыносимую, сумасшедшую, абсолютно мою женщину. Внутри борется голос здравого смысла, который орет, что сбегать с семейного ужина — это дипломатическое самоубийство, и инстинкт, который прямо сейчас готов снести здесь все стены, лишь бы запереться с ней в спальне.

Инстинкт, как всегда, побеждает с разгромным счетом.

Допиваю виски одним глотком, ставлю стакан на ближайшую тумбочку и крепко перехватываю ее ладонь.

— Три дня, говоришь, на расторжение?

— Угу, — довольно прищуривается.

— Пошли, дьявол. Будет тебе и развод, и предложение, и кольцо. Только если ты мне сегодня ночью дашь хоть пару часов поспать.

Марго победно усмехается и, не прощаясь ни с кем, тянет меня к выходу. И я иду за ней, прекрасно понимая, что поспать мне сегодня точно не светит.

Я сидел в своем кабинете, склонившись над развернутыми на столе чертежами. Напротив меня переминался с ноги на ногу главный инженер. Мы уже битый час пытались свести смету по новому элитному ЖК, и я чувствовал, как закипаю.

— Артур Маратович, мы не можем заливать этот бетон при текущих показателях, — бубнил инженер, тыча ручкой в бумагу. — Если мы не сдвинем сроки на неделю, то…

— Значит, ставьте дополнительные тепловые пушки! Мне плевать, как вы это сделаете, но сроки сдвигать я не намерен. Вы понимаете, что задержка обойдется нам в…

Договорить не успел. На столе коротко завибрировал телефон.

Я хотел было сбросить вызов, чтобы не сбивать рабочий ритм, но краем глаза зацепил имя на экране.

«Марго».

Я тут же поднял руку, заставляя инженера замолчать.

— Извините. Минуту.

Взял трубку, мгновенно переключаясь с режима жесткого босса.

— Да, малыш?

— Артур…

Ее голос дрожал.

Так тонко, так надломленно, что у меня внутри всё разом ухнуло куда-то вниз, в ледяную, черную пустоту. Мои мышцы моментально окаменели.

— Что такое? — выпрямился, чувствуя, как колотится пульс.

— Мама.

Закрыл глаза, с силой сжав переносицу свободными пальцами.

— Я еду, малыш. Скоро буду.

Анжелика умерла.

Последний месяц женщина угасала на глазах, врачи лишь разводили руками, и все знали, что это конец. Чуда не случилось. И вот сегодня всё.

Я бросил телефон в карман и схватил пиджак со спинки кресла. Инженер что-то попытался сказать, но я прошел мимо него, как сквозь пустое место.

Быстро свернув все дела, вылетел из офиса и понесся на подземную парковку. На ходу пришло короткое сообщение от жены с адресом клиники. Прыгнул в машину и вдавил педаль газа в пол.

В коридоре частной больницы было стерильно тихо. Почти бегом свернул за нужный угол и сразу увидел их.

Там уже были Марк, Аня и моя Марго.

Я тут же подлетел к жене. Опустился перед ней.

Она не плакала. Лицо было бледным, а взгляд — абсолютно пустым и остекленевшим. Но как только я обхватил ее и прижал к своей груди, эта броня с хрустом треснула.

Марго уткнулась лицом мне в плечо, вцепилась пальцами в мой пиджак и начала рыдать.

Поверх ее головы я посмотрел на Марка.

Никогда его таким не видел. Великий и ужасный Марк Соболев, человек, сгибающий под себя целые корпорации, сейчас выглядел сломленным. Бледный, голова тяжело опущена, плечи ссутулились. Он потерял мать своего ребенка.

Да, я знал из рассказов Марго, что они никогда не были женаты официально, да и вроде как классической, правильной любви там не было. Но всё же… Он перевернул весь мир, чтобы спасти ее. Он выбивал лучших врачей, он боролся за ее жизнь каждый гребаный день. И проиграл.

Марк медленно поднял на меня пустой взгляд.

— Забирай ее и будь рядом. Аню тоже домой отвези. Я тут… сам закончу.

Я молча кивнул. Поднялся, осторожно придерживая Марго за талию, и забрал обеих женщин.

Всю дорогу до нашего пентхауса мы ехали в тишине.

Дома Аня сразу взяла всё в свои руки. Она сидела рядом с Марго на кровати, гладила ее, тихо с ней говорила.

Я стоял в дверях спальни и просто слушал. Понятия не имею, как у Смирновой получалось подбирать нужные слова в такой момент, но они работали. Истерика моей жены медленно сходила на нет, уступая место моральному и физическому истощению. В ее положении эти слезы были опасны, но Аня виртуозно смогла ее заземлить.

Вскоре Марго уснула.

Аня аккуратно укрыла ее одеялом и тихо вышла из спальни, прикрыв за собой дверь. В коридоре она прислонилась к стене, устало прикрыв глаза. Она и сама выглядела так, будто держалась на одних морально-волевых.

— Пойдем, отвезу тебя домой.

Аня открыла глаза и покачала головой.

— Нет, Артур. Останься с ней. Я сама.

Маргарита

— Я хочу другие обои, Артур. Мне не нравятся эти. Поеду и выберу сама.

Я, пыхтя как старый паровоз, в очередной раз попыталась сунуть ногу в босоножку.

Ноги отекли, поясницу тянуло с самого раннего утра так, словно меня переехал каток, а мой собственный живот, размером с хороший такой арбуз, полностью перекрывал мне обзор. Я даже пальцев своих ног не видела, не то что ремешков на обуви!

— Малыш, ну куда ты пойдешь? — голос Артура раздался откуда-то сверху, полный поистине ангельского, вымученного терпения. — Давай посмотрим на сайте и закажем, нам привезут образцы прямо сюда.

— Я хочу увидеть сама! Потрогать фактуру! Ты мне поможешь или нет⁈

От злости, бессилия я со всей дури пнула эту чертову босоножку свободной ногой. Обувь отлетела в противоположную стену нашей прихожей.

Артур тяжело, обреченно вздохнул.

Он молча подошел, поднял несчастную босоножку, опустился передо мной на колени и бережно, очень аккуратно обхватил мою ступню, обувая меня как Золушку.

Недавно мы переехали.

Родители Артура, на радостях от грядущего пополнения, купили нам роскошный особняк, естественно, недалеко от себя. Подарок мы приняли (попробуй откажи Марату Эдуардовичу), и даже временно переехали туда из нашего пентхауса, но…

Но я заказала Марку построить нам с Артуром наш собственный дом.

Нет, не то чтобы я не доверяла вкусу Воронцова. Просто у моего мужа работы было выше крыши — Марк с Анькой сдирали с него три шкуры на совместных проектах.

Артур так уставал, что был даже искренне рад, когда я переложила эту стройку на плечи отца и подруги.

План я утвердила, мне всё безумно понравилось, потому что Аня знала мои вкусы досконально. Оставалось только дождаться окончания отделки. А пока мы жили в родительском подарке, где я сводила всех с ума своими беременными дизайнерскими заскоками.

Снова поморщилась, упираясь ладонью в стену, когда поясницу скрутило очередным спазмом.

Артур, всё еще сидящий на корточках, мгновенно напрягся. Он вскинул голову.

— Что такое? Может, в больницу? У тебя роды на этой неделе, Марго.

— Нормально всё, — процедила сквозь зубы, шумно выдыхая, когда боль медленно отступила. — Тренировочные опять, видимо. И я никуда не поеду, пока мы не выберем обои в детскую!

— Любимая мы их переклеивали уже дважды.

— Значит, переклеим еще раз! Те были недостаточно персиковыми!

Он понял, что спорить с женщиной на девятом месяце беременности, которой приспичило потрогать обои, — это путь в никуда. Мы вышли из дома, сели в машину, и он повез меня в торговый центр.

Пока мы ехали, мою поясницу ощутимо схватывало еще два раза. И, если честно, я уже начала подозревать, а не настоящие ли это схватки. Становилось как-то подозрительно больновато, не так, как в прошлые дни. Но упрямство Власовой глушило голос разума: эти чертовы персиковые обои я выберу сегодня, даже если начнется апокалипсис.

Уже в самом торговом центре, не успели мы дойти до нужного павильона, как мне дико захотелось в туалет.

Классика жанра.

Оставив Артура у входа в магазин, я пошла в дамскую комнату.

Зашла в кабинку, и тут…

Теплая вода потекла по ногам, заливая пол.

Я замерла, с ужасом глядя вниз. В первую секунду мозг просто отказался это принимать.

Я что, не донесла⁈

Боже, какой позор.

Но когда я вышла к раковинам, бледная как полотно, одна милая женщина, мывшая руки своему маленькому сыну, посмотрела на меня, на лужу под моими ногами, и ободряюще улыбнулась.

— Воды отошли? Не переживайте, это не страшно. Первый?

Я судорожно кивнула, вцепившись в край раковины.

— И… и сколько у меня времени, прежде чем рожу?

Женщина пожала плечами, вытирая руки бумажным полотенцем.

— Ой, ну тут у всех по-разному. У меня вот с первым до самих родов прошло восемь часов.

Восемь часов.

Мой мозг произвел молниеносные вычисления. Восемь часов — это уйма времени!

— Значит, успею выбрать обои!

Женщина рассмеялась в голос, посмотрев на меня как на сумасшедшую.

— Ну, может да, а может и нет. Удачи вам!

— Гадство, — пробурчала себе под нос, пытаясь хоть как-то обтереть ноги бумажными полотенцами.

Я вышла из туалета и направилась к Артуру. Он стоял у витрины, напряженно глядя в телефон.

— Поехали, — безапелляционно заявила я.

— А обои?

— По видеосвязи потом мне покажешь. Я скоро рожу, Артур. У меня воды отошли.

Надо было видеть его лицо.

Клянусь, вся его знаменитая непробиваемая броня гендиректора треснула и осыпалась прямо на блестящий кафель торгового центра.

Он побледнел так, что стал сливаться с белой рубашкой. В его глазах плеснула самая настоящая, чистая паника.

— Давай, Артур, давай! Соберись! Поехали!

Он потащил меня к выходу так стремительно, что я едва успевала переставлять ноги. И тут меня накрыло.

То ли от страха перед родами, то ли от очередного гормонального всплеска, но мне вдруг стало так невыносимо обидно! Мы бежим рожать, у нас будет ребенок, а мы…

Резко остановилась посреди широкой галереи молла.

— Марго, блять, не стой! — взмолился Артур, пытаясь сдвинуть меня с места.

А я просто разрыдалась.

— Ты… ты мне даже предложение нормально не сделал! — завыла я, размазывая слезы по щекам.

Артур замер, уставившись на меня ошалелым взглядом.

— Что⁈

— Никакой романтики! — продолжала рыдать, чувствуя, как очередная схватка скручивает поясницу. — Сначала контракт, потом сделка, а потом я просто забеременела! Ты даже на одно колено не встал!

Артур смотрел на меня так, словно я только что заявила, что я инопланетянка.

— Марго, у тебя воды отошли! Мы рожаем! Какое колено⁈

— А я хочу!

Он закрыл глаза. Глубоко вдохнул, словно моля небеса дать ему сил пережить эту женщину. А затем…

Прямо там, посреди оживленного торгового центра, под удивленные взгляды прохожих, Артур Маратович Воронцов медленно опустился на одно колено.

Я перестала плакать, шумно втянув носом воздух.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал бархатную, темно-синюю коробочку. Щелчок — и внутри сверкнул идеальный, безупречной чистоты бриллиант.

Я охнула, прикрыв рот ладонью.

Когда он успел его купить⁈

— Маргарита Власова… то есть, Воронцова. Моя сумасшедшая, невыносимая, самая лучшая женщина на свете. Мы начали с контракта, мы наделали кучу ошибок, но я клянусь тебе: каждый день своей жизни я буду доказывать, что ты — это единственное правильное решение, которое я когда-либо принимал. Выйдешь за меня? По-настоящему?

Я открыла рот, чтобы прокричать «Да!», но в этот самый момент меня накрыла такая мощная, раскаленная волна боли, что слова превратились в сдавленный, животный скулеж.

— А-а-ай! — согнулась пополам, мертвой хваткой вцепившись в его плечо.

Артур в панике попытался подскочить на ноги.

— Марго⁈

— Не вставай! — прошипела, вдавливая его обратно в пол и тяжело дыша, пережидая схватку. — Подожди… сейчас отпустит… фу-у-ух…

Боль медленно пошла на спад. Я выпрямилась, тяжело дыша и глядя на своего мужа, который всё еще стоял на одном колене посреди молла, сжимая в руке кольцо за несколько миллионов, и смотрел на меня с нескрываемым ужасом.

Шмыгнула носом, смахнула слезу.

— Только после того, как купишь мне пони.

Артур замер. Он не моргал секунды три. Просто смотрел на меня, осмысливая масштаб моего безумия.

— Господи, — наконец выдохнул он, пряча коробочку в карман и поднимаясь на ноги. — Будет тебе и пони, и обои, и всё что угодно. Всё, поехали рожать, маньячка ты моя.

У нас родился сын.

Персиковые обои всё-таки придется заменить.

Гадство.

Я ведь всё купила персиковое.

Лежу в палате и смотрю на то, как Артур держит нашего сына и безумно, счастливо улыбается. Рядом Анька и Марк. А я с раздвинутыми ногами и сложенными руками на груди смотрю на это всё.

— Ну ты чего, Марго? Выглядишь так, как будто не рада, — говорит Анька, присаживаясь на край постели.

— Я хотела дочь.

Артур усмехается.

— А я говорил, нужно было узнавать на УЗИ.

— Всё-то он знает.

А Марк тихо смеется.

— Я столько часов страдала, этот терминатор разорвал меня вдоль и поперек, и что я слышу? «Поздравляю, мальчик». Да я полмагазина скупила, у меня там одни розовые да персиковые вещи!

— Не выбрасывай, может, когда у нас с Марком будет ребенок, понадобится.

Отец тут же поворачивается.

— Лицо проще, Соболев, я не беременна, — тут же осаживает его Анька, и я смеюсь.

Артур подходит, осторожно отдает мне в руки сына и целует в макушку.

— Я люблю тебя.

Вскидываю на него глаза.

— Говоришь это, потому что я тебе сына родила?

— Ерунды не говори.

И тут у них одновременно — у Марка и Артура — начинает звонить телефон.

— Опа, конец света, — говорит отец, доставая мобильный. — У тебя кто?

— Викторович, — отвечает Артур, хмурясь на экран.

— У меня Свиридова. Один объект. По коням, зять.

— Серьезно? — выпучиваю глаза. — Воронцов⁈

— Прости, любимая, но за последний месяц я и так сильно просел в работе. Обещаю, как вас выпишут, ни на день от тебя не отойду.

— Врешь и не краснеешь.

Он снова целует меня. Много-много раз. В губы, в щеки, в нос.

— Люблю.

И они выходят. Два трудоголика, которые даже рождение наследника не могут отпраздновать без отчетов и смет.

Анька придвигается ближе, заглядывая в маленький, туго запеленатый сверток в моих руках.

— Какой хорошенький… — ее голос повышается на октаву. А потом она замирает, и глаза ее округляются. — Господи, это что, я теперь бабка?

Едва сдерживаю смех, хотя швы внизу тут же отдаются тупой болью.

— Баба Аня. Вот прикол.

— Мне двадцать пять!

И мы начинаем смеяться.

Опускаю взгляд на сына.

Он такой крошечный. Красный, сморщенный, с зажмуренными глазками и пушком темных волос на макушке. Он смешно чмокает губами во сне, и в этот момент в моей груди что-то с оглушительным треском ломается.

Вся моя броня, весь мой цинизм, все мои страхи — всё это осыпается пеплом. Я смотрю на него, и меня накрывает такой абсолютной, животной, всепоглощающей любовью, что становится трудно дышать.

— Он похож на Артура, — тихо говорит Аня. — Та же недовольная складка между бровей. Как будто уже собирается кого-то уволить.

— Сто процентов. Маленький диктатор.

— Ты как вообще? — голос подруги становится серьезным, пропитанным той самой искренней заботой, от которой мне хочется снова разрыдаться. — Сильно болит?

— Терпимо. По крайней мере, я выжила. Хотя в какой-то момент, когда начались потуги, я всерьез хотела потребовать развод, чтобы Воронцов тоже помучился с бумагами.

Аня тихо фыркает.

— Ты молодец, Рит. Правда. Я так за тебя рада. Кто бы нам годы назад сказал, чем всё это закончится? Ты — замужем за Воронцовым, с ребенком на руках. Я — с твоим отцом.

— Да уж. Сценаристы бразильских сериалов нервно курят в сторонке, Смирнова.

Дверь палаты вдруг распахивается без стука.

Я вздрагиваю, ожидая увидеть медсестру, но на пороге появляется Рома. В накинутом поверх рубашки белом халате, с огромным, просто неприличных размеров плюшевым медведем синего цвета, который едва пролезает в дверной проем.

— Ну что, где тут мой племянник, которому через пару лет гарантированно понадобится моя профессиональная психотерапевтическая помощь? — заявляет Рома, впихивая медведя в палату.

— Рома. — закатываю глаза, но губы сами собой растягиваются в улыбке.

— С такими генами, как у Воронцовых и Соболевых, пацан либо к пяти годам захватит мир, либо заработает нервный срыв. Привет, Анна, — он кивает Аньке. — Прекрасно выглядишь для новоиспеченной бабушки.

— И ты туда же! Я вас всех ненавижу.

Рома подходит к кровати. Оставляет медведя в кресле и склоняется надо мной. Его вечно насмешливый, сканирующий взгляд вдруг теплеет. Он смотрит на спящего малыша, и я вижу, как у моего саркастичного деверя-мозгоправа дрогает кадык.

— Мелкий, — констатирует он шепотом. Осторожно, кончиком указательного пальца гладит малыша по щеке. — Добро пожаловать в дурдом, пацан. Дядя Рома тебя в обиду не даст.

— Имя-то хоть придумали? — спрашивает Аня, наблюдая за этой милотой. — А то родили, а как зовут — не знаем.

Я вздыхаю.

— Мы с Артуром до последнего спорили. Он хотел Марка, в честь отца. А я сказала, что если в семье появится еще один Марк, мой папаша вообще нимб наденет и решит, что он божество.

— Согласен, одного Соболева нам с головой хватает, — кивает Рома. — Так на чем остановились?

— Михаэлла?

В палате повисает звенящая пауза.

Рома медленно выпрямляется, отрывая взгляд от младенца, а Аня замирает на краю кровати. Оба уставляются на меня так, словно я только что предложила назвать наследника строительной империи Экскаватором.

— Что? — возмущенно свожу брови, защищаясь от их красноречивых взглядов. — Я девочку хотела! У меня там полдома в персиковых обоях и розовых платьях! Я вообще даже не думала о имени мальчика. У меня в голове были Алисы, Евы и Миланы, понятно?

Анька прочищает горло.

— Может, тогда Михаил? — очень осторожно, словно разговаривая с буйнопомешанной, предлагает она. — Ну, Миша. Отличное, крепкое имя. Михаил Артурович Воронцов. Звучит же солидно.

Я морщусь, мгновенно представляя какого-то пузатого прораба в каске с одного из отцовских объектов.

— Нет. Никаких Миш. Будем думать.

Я снова опускаю взгляд на идеальное, крошечное личико сына.

— Может тогда Михаэль? Красиво, стильно, с претензией. Михаэль Воронцов. Ему пойдет.

Смотрю на них, ожидая поддержки.

Рома с Анькой переглядываются. В их взглядах читается абсолютная, беспросветная солидарность двух нормальных людей, оказавшихся запертыми в одном помещении с гормональной маньячкой.

Они синхронно, невероятно тяжело вздыхают.

Рома качает головой, прячет руки в карманы своего белого халата и разворачивается, направляясь к выходу из палаты.

— Артур с ума сойдет, — философски бросает Рома Аньке, остановившись у самой двери.

Аня сочувственно кивает, поправляя лямку сумочки, и идет следом за ним.

— Сто процентов.

Шесть лет спустя

Кто бы мог подумать, что в свои тридцать два года я обзаведусь двумя младшими сестрами, а прямо сейчас на подходе будет не то третий брат, не то третья сестра?

Я сидела в мягком кресле элитного перинатального центра и сверлила взглядом дверь кабинета УЗИ, за которой прямо сейчас Марк с Анькой узнавали пол своего очередного ребенка.

Глядя на то, с каким маниакальным упорством отец каждые три года отправляет мою лучшую подругу в декрет, пытаясь заделать себе наследника империи, я понимала одно: у Аньки просто нет шансов.

Не завидую я тебе, подруга-мачеха-бабушка.

Если ты не родишь ему сына, будешь рожать до самой пенсии. А ведь отцу в этом году стукнуло пятьдесят! Но энергии в нем столько, что он, кажется, готов единолично решать демографические проблемы страны.

Мои философские размышления прервал возмущенный писк.

— Михаил, а ну отпусти косичку своей тети! Немедленно! — рявкнула я, подхватываясь с кресла.

Мой шестилетний сын, с невинным видом ангелочка и хваткой питбуля, мертвой хваткой вцепился в волосы своей трехлетней тетки Алисы — младшей дочери Марка и Ани.

Да, мы назвали его Михаилом. Мои эстетические протесты насчет «Михаэля» с треском разбились о суровую реальность, когда Артур безапелляционно заявил, что это вылитый Миша.

Артур, стоящий рядом, легко перехватил ревущую Алиску на руки, одновременно мягко разжимая пальцы нашего сына.

— Малыш, а когда мы уже себе дочь родим? — усмехнулся мой муж, поудобнее перехватывая на руках мою младшую сестру. — Посмотри, Марк вон как разошелся. Старается человек.

Я закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный мозг.

— Иди к черту, Артур. Мне и этого дьявола за глаза хватает!

Артур тихо, бархатисто рассмеялся, взъерошив темные волосы Мишки.

— Наговариваешь на сына. Со мной он просто ангел во плоти.

И самое обидное, что он не врал.

С отцом Михаил Артурович Воронцов был золотым ребенком. Идеальным. Послушным. Но стоило Артуру уехать в офис, как этот мальчишка брал чайную ложечку и методично, с садистским удовольствием выедал мне мозг.

Иногда мне хотелось пройтись с извинениями по тем двум элитным частным детским садам, откуда нас вежливо, но очень настойчиво попросили уйти, потому что мой сын разносил там всё и всех. А через год школа. Я даже представить себе боюсь, что нас ждет там. Какой мне еще один ребенок⁈

А как они дерутся с Евой! Старшей дочери Аньки сейчас пять, она младше Мишки на год, но девчонка растет боевая, настоящая Соболева. И Марк, пользуясь своим правом деда, регулярно привозит обеих дочерей к нам, аргументируя это гениальной фразой: «Ты же всё равно дома сидишь, не работаешь».

Конечно. Я сижу дома с демоном. Это покруче управления любым архитектурным бюро!

Дверь кабинета наконец открылась.

Первой в коридор выплыла Анька. На ее лице сияла широкая, абсолютно счастливая и едва сдерживающая смех улыбка. Следом за ней вышел Марк. Хмурый. Недовольный. И что-то неразборчиво, но очень выразительно бурчащий себе под нос.

— Ну что? — с предвкушением спросил Артур.

— Девочка, — ответила Аня, уже не пытаясь скрыть смешок.

Артур растянул губы в издевательской ухмылке и сочувственно похлопал моего отца по плечу.

— Везет. Поздравляю.

Марк остановился и метнул на зятя такой испепеляющий взгляд, от которого любой подрядчик тут же упал бы в обморок.

— Да что ты говоришь? Везет ему! — прорычал отец. — Может, поменяемся? Я себе Мишку заберу, а ты вот… — он выразительно обвел рукой нас троих: меня, пятилетнюю Еву, которая как раз подбежала к матери, и Алиску на руках Артура. — Выбирай любую! У меня их теперь целая коллекция!

Артур усмехнулся. Он передал Алису отцу, шагнул ко мне, собственнически обнял за талию и поцеловал в висок.

— Одну я уже выбрал. Мне хватит.

Мы всей нашей безумной, шумной семьей направились к выходу из клиники. Марк шел чуть впереди, всё еще переваривая новость о четвертой дочери. У самых дверей он вдруг остановился, обернулся к нам и ткнул в меня пальцем.

— Вот сто процентов говорю: если Марго сейчас забеременеет, у вас снова будет сын.

Мы с Анькой и Артуром переглянулись и рассмеялись в голос.

— Если такое когда-нибудь случится, папи, что вряд ли, — сквозь смех ответила я, беря мужа под руку, — то это точно будет дочка. У меня там еще с прошлого раза целый рулон персиковых обоев остался!

Мы вышли на залитую весенним солнцем улицу, счастливые, громкие и абсолютно ненормальные.

И только спустя ровно два года я узнала, что в тот день мой проницательный отец был абсолютно, стопроцентно прав.