[xyz-ips snippet="Card"]<h2>Содержание книги</h2>Там, где город дышит старыми тайнами и тянется невидимая паутина отношений, возникает история, способная переписать границы реальности. Главный герой — молодой мужчина, чья жизнь с детства была словно смазана рукой судьбы, навязывающей непрерывную борьбу за своё место. Его имя не столь важно, как шрамы на душе и технике выживания, которую он освоил в семье, где зависть и жестокость — обычная валюта общения. Темнее всего — взгляды Хендрика, старшего брата, который давно превратился из родственного человека в источник постоянного давления и опасности.
Перед нами раскрывается мир, где обычные будни, окрашенные бытовыми мелочами, переплетаются с внутренней бурей эмоций. Персонаж — мастер неочевидных навыков, чей дар позволяет ему проникать в иные измерения восприятия, плетя из непонятного некий порядок. Его кузница — теневые способности и ману, которую он тщательно изучает, чтобы превратить недостатки в преимущество. Само тело героя — не только вместилище боли, но и поле для экспериментов, где он учится лечить и изменять себя, поднимаясь над обстоятельствами.
Поводом для действа становятся маленькие, почти незаметные на первый взгляд эпизоды: щепетильное внимание к Пауле, напряжённые битвы с Хендриком, взрослые интриги в тени семейных отношений. Эти детали складываются в ткань повествования, где каждый жест и слово насыщены смыслом и личными демонами. Любовь, стремление к свободе и желание доказать себе — даже самому суровому окружению — что он не просто тень, а самостоятельная личность, пробивают стены и формируют цельный образ человека, устремлённого вперёд.
Среди вязких коридоров родового замка и холодных взглядов представителей семьи герой ведёт внутренний диалог, пытаясь разобраться в себе и мире. Здесь прорываются мысли о верности себе, о невозможности прятать свои истинные чувства и о неизбежности борьбы с окружающими, которые не остановятся, пока не сломают или не подчиним. Сцены, насыщенные тонкой психологией, показывают, как с любовью и терпением герой учится управлять своим даром, превращая слабость в силу, а страх — в оружие.
Драма разворачивается по мере того, как герою приходится балансировать между внутренним миром и суровой реальностью. Его интриги с Хендриком — не просто семейные раздоры, а отражение борьбы за контроль и уважение; отношения с Паулой — нежный островок, на котором возможно хоть на мгновение забыть о жестокости и предательстве. Крохотный акт любви перерождается в мощный импульс, заставляющий героя переосмыслить смыслы собственного существования, ощутить огонь жизни, который так долго дремал внутри.
В основе истории — мысли о том, что сила не всегда лежит в мускулах или влиянии, а в умении видеть, слышать и чувствовать вокруг себя. Герой сторонится беззаботности, которую может позволить себе лишь слабый — ведь мужчины по судьбе своей призваны нести ответственность, хранить честь и действовать быстро, тогда как женщины и дети пускаются в забвение мечтаний. Эта жесткая правда пронизывает повествование и держит сюжет в напряжении, создавая ожидание финала, где решится исход не только сражений, но и собственной судьбы героя.
Автор Генрих рисует атмосферу, где каждая мелочь, будь то шёпот близкой девушки или колючие выкрики брата, обретает значение, словно элемент сложного механизма. Такой мир требует осторожности, скрытности и смекалки, умения держать всё под контролем, даже если сердце рвётся на части. Герой учится не только физически и магически, но и психологически — открывая в себе новые грани и принимая вызовы, которые предлагает жизнь.
В итоге перед читателем предстает не просто рассказ о сражении или любви, а поэма о внутренней свободе, о росте и принятии самого себя: с ошибками и сумятицей, с болью и светом, с холодом и жаром в сердце. Эта история способна вдохновить и заставить задуматься о том, как сложно порой быть самим собой, когда вокруг столько чужих умов и сердец, стремящихся тебя сломать. И всё же судьба словно зовёт вперед, давая шанс стать тем, кто способен изменить не только свою жизнь, но и весь окружающий мир.
Хабаровск, квартира доктора Левина.
Время (местное) 23:05.
Деликатно вибрирует телефон на тумбочке. Ровно в девять вечера всегда ставлю его на беззвучный режим. Сейчас тоже надо бы звонок сбросить, но от желания спать глаза пока не слипаются. Это Дашка рядом безмятежно сопит в обе дырочки.
Любопытство губит не только кошку, а всех любопытных. Стоило только взглянуть на абонента, как вспышка потенциально губительного чувства заставляет ответить. Не сразу. Сначала надо аккуратно встать, не беспокоя жену, и выйти на кухню.
— Привет, Лерусик.
Сначала поприветствовал, затем вспомнил, что мою бывшую такое обращение всегда раздражало. С другой стороны, мне ничего не грозит. В голову точно ничего не прилетит. Не дошла ещё техника до таких высот к разочарованию некоторых женщин.
— Здравствуй, Миш. Чего так долго трубку не берёшь?
Узнаю брата Колю, то есть манеры экс-любимой. Хлебом не корми, дай претензию выкатить на ровном месте. Но тут как с большинством болезней: раз переболел — есть иммунитет.
— Давай обсудим эту проблему, — легко соглашаюсь. — Какие причины могут помешать человеку ответить на звонок сразу. Например, я в туалет никогда телефон не беру. Ты ради такой животрепещущей темы меня побеспокоила?
В ответ молчание, и что-то мне мнится, раздражённое. Есть и плюс — она с ним справляется. Значить это может только одно: ей что-то нужно. Сильно нужно.
— Нет, конечно… — голос становится неуверенным, а пауза затягивается.
Мне приходится прикрыть микрофон рукой — на кухню входит Даша. Скашиваю глаза на её ножки, которыми она светит из-под короткого халатика. Да она ещё и садится нога на ногу. Залипаю на них взглядом с превеликим удовольствием. Очень я её ножки одобряю, да и всё остальное тоже.
— Кто это? — требовательности не слышу, дежурное любопытство.
— Бывшая, — прикладываю палец к губам: «молчи в тряпочку». Включаю громкую связь.
— Миш, можно к тебе зайти?
— Лер, во-первых, нельзя. Во-вторых, а как ты это сделаешь?
Она не знает, что уже пару месяцев, как я покинул родной город. Отдельная пикантная история. О моей женитьбе тоже не в курсе, я не делал это событие громким и пафосным. В соцсетях о нём точно не отчитывался.
— Почему нельзя?
Из двух пунктов угадывает главный. Не часто с ней такое случается.
— Я женат, Лерочка. Как говорится, мне жена запрещает тесно общаться с молодыми и красивыми, но посторонними девушками. Я супруге тоже не позволяю любезничать с другими мужчинами, так что мы квиты.
— Жена-а-а-т? — глубочайшего разочарования Лера скрыть не может. — Быстро ты…
— Ты была ещё быстрее, — напоминаю мягко. — От меня ты ушла к Вадику, хм-м… подозреваю даже, ты сначала к нему пришла, а уж потом…
— Выходит, ты меня по-настоящему не любил, раз так быстро утешился, — горестно говорит девушка.
— Возможно, — пожимаю плечами. — Но ты тоже не любила, раз от меня удрала. Так чего звонишь-то?
— Ну-у… поговорить, — уверенности ноль. — Но если ты женат…
Она отключается.
— И чего она хотела? — Дашка встаёт и начинает заниматься чайником.
— Ты всё слышала, — предупреждаю её возражения. — В самом начале ничего не было, кроме «привет, как дела?».
Паузу Даша заполняет приготовлением чая. Зелёного. На ночь полезно.
— Она захотела вернуться, — говорит, не глядя на меня.
Пожимаю плечами:
— Да начхать мне, чего она там захотела, — провожу ладонью по гладкому бедру.
— Мне тем более, — делает выжидательную паузу. — У меня задержка две недели. Ты что, не рад? — её беспокоит моё спокойствие. Олимпийское.
Усмехаюсь. По современным киношным шаблонам благонравный муж обязан испытывать приступ восторга и скакать от счастья. С хрена ли? Тем более я.
— Я знаю, что у тебя задержка, Дашунь. Ты просто всё время забываешь, с кем имеешь дело. Я уже давно порадовался, а ты рожай себе спокойно, — транслирую ей рассеивающую тревогу улыбку.
Я ведь не просто врач, а видящий врач. И не просто видящий врач, но видящий врач с возможностями.
Встреча со Смотрителем
Я в знакомом баре. Перед стойкой. Ко мне тут же подходит красавец-леопард, запрыгивает на соседний стульчик, бодает меня головой в плечо.
— Привет, Лео, — с удовольствием глажу мурчащего огромного кота.
Фамильяр мой, Смотритель приставил.
Сам он сейчас за барной стойкой. Профессионально колдует. Старикан китайского вида в качестве бармена? Забавное зрелище.
— Я это почувствую? — гляжу на предложенный коктейль.
Вопрос не на пустом месте, я ведь сплю.
— Почему нет? — старик хитро улыбается. — Чтобы что-то почувствовать, надо всего лишь вспомнить любимый вкус.
— Мой любимый коктейль красного цвета…
Жидкость в прозрачном бокале немедленно меняет цвет с оранжевого на красный — цвет томатного сока.
— Ты просто так мне снишься?
— Миша, нет, конечно. Хочу предложить контракт. Мир медленно, но неотвратимо скатывается к пропасти, но пока ни один житель об этом не догадывается.
— Зато я догадываюсь, — наслаждаюсь обнимашками с Лео, — что мне нужно его спасти. Речи об уничтожении, как в случае с Танаидом, не идёт.
— Ты умный, — отмечает Смотритель. — Одна из причин, почему я тебя выбрал.
Тему не развиваю. Не выпытываю об остальных резонах. Явно речь пойдёт о моих достоинствах, а мне не нравится, когда меня нахваливают. Начинаю себя чувствовать товаром на рынке. Мерзкое ощущение.
— И ни к чему вести такие речи. Если не вмешаться, он сам погибнет.
— Что я получу?
— Усиление дара в два раза.
— В три.
— В случае успеха, — кивает Смотритель.
Мне особо больше нечего желать. Мой дар при желании можно конвертировать во что угодно. Захочу гарем из красоток — будет. Роскошная океанская яхта? Запросто, хотя и со временем. Вилла на живописном берегу тропического острова — тьфу ты, мелочь!
Другое дело, что запросы у меня скромные. У меня есть любимая работа с приличной зарплатой и неприличными левыми гонорарами, красавица-жена, которой я просто не позволю никогда ничем заболеть. И которая меня обожает. Формула счастья для девяноста девяти процентов мужчин.
— Давайте диспозицию, — в такой форме выражаю согласие.
— Выбор реципиента даёт мне повод гордиться. Между вами на редкость удачная психологическая совместимость. Будь готов с первой секунды применить свой дар. По обстановке больше ничего не скажу. Кроме того, что действовать будешь в чужом теле, а не собственной персоной.
Видит, что я кривлюсь и объясняет:
— Свежесть восприятия будет утеряна, если я тебе раскрою все обстоятельства. Есть ещё один тонкий момент, — он задумывается, после короткой паузы продолжает: — Высказанное вслух начинает влиять на события, нарушает естественный ход вещей.
— Особенно тобой? — поднимаю на уровень лица наполовину выпитый коктейль.
Смотрителя радует моя догадливость. Отвечает тем же:
— Как ты уже должен понять, в случае физической гибели твоего носителя ты останешься жив. Вынырнешь у себя дома, в тот же момент, на котором остановился. Твой гонорар зависит только от успеха. Сгубишь реципиента, не выполнив миссию, ничего не получаешь.
— О виде угрозы ничего не скажете?
— А сам что скажешь? — хитренько улыбается.
— Явно не астероид летит планету уничтожать. Это вы и сами можете легко отвести. Естественному ходу жизни никак не помешает. Опасность кроется во внутренних причинах.
— Вот ты сам всё и понял… действуй, архонт!
Справочник
Магические ранги:
1. Новичок.
2. Ученик.
3. Эксперт.
4. Подмастерье.
5. Мастер.
6. Грандмастер.
7. Магистр.
8. Высший магистр.
9. Гроссмейстер.
10. Архимаг. На момент начала книги архимагов в мире не было.
Цвета магии:
1. Целительская — зелёная;
2. Водная — синяя;
3. Воздушная — оранжевая;
4. Земля — бурая;
5. Огненная — алая.
Деньги:
Фолт — самая мелкая медяшка.
Дрейт — три фолта.
Фингер — пятак.
Дикс — десять фолтов.
Двадцать фолтов — серебряный талер
Крона — десять талеров.
Один золотой (соверен) меняют на пятьдесят талеров или пять крон.
Графство Гревис
Граф Ральф ди Гревис — 47 лет.
Старшая дочь — Амалия, 20 лет.
Вторая дочь — Сесилия, 17 лет.
Старший сын (третий ребёнок) — Хендрик, 16 лет.
Младший сын — Стэн (полное имя — Стэнард), 14 лет. Реципиент.
Город Гронкс — находиться под властью графа Ральфа ди Гревиса.
Замок Тревзен — родовой семейства ди Гревис.
Шато Пийон — шато Гревисов в северных горах.
Графство Фаркан
Соседнее с Гревисами. Меньше примерно на треть. Графства граничат по реке Эливер.
Граф — Вендис ди Фаркан, 40 лет.
Графиня — Аманда, 25 лет.
Дочь графа — Диана, шесть лет.
Старшая дочь — Лейла, 18 лет, замужем.
Цветочный луг, богатый магическими растениями, находится рядом с речкой Эливер.
Другие персонажи
Саула — хозяйка «Белой лилии».
Кастис — портной.
Клосс — мажордом замка Тревзен.
Гровзен — старший сын барона Дортина
Дэнрос — младший сын Дортина, на два года моложе Гровзена.
Общая численность табуна у барона более 500 голов. Продаёт ежегодно от 50 до 100 лошадей.
Джерхуны — почти джейраны.
Стэн ди Гревис.
Ф-с-с-ш-ш-люх! До чего же омерзительный звук издаёт остро заточенная сталь, с кровожадной удовлетворённостью покидающая плоть. Ведь это моё тело. Твою мать Праотца со всех сторон и неоднократно!
До крайних пределов непристойное святотатство едва не срывается с губ. Мешает, слава Праотцу, остановленное дыхание…
Интерлюдия. Вмешательство архонта.
Погоди-погоди, паренёк, сейчас разберёмся! Срочно проваливаюсь в Тень привычным усилием. Что у нас тут? Шпага вонзилась наискосок, задела лёгкое и рассекла левый желудочек сердца. В месте самого глубокого разреза — сердце же имеет выпуклую форму — рассечение на всю глубину мышечного слоя. Оттуда выплёскивается пока слабый поток крови. Это ты шалишь, сердечко! Останавливаю его. Пару секунд мне должно хватить. Быстро свернуть кровь в твёрдый сгусток — не проблема. При таких повреждениях она сама сворачивается, ей всего лишь надо чуточку помочь. Чуть позже.
Как всё-таки хорошо, что в этом мире есть магия! Есть возможность механического воздействия без непосредственного контакта. Надо стянуть разрезанные волокна вплотную друг к другу. Максимально точно! И только затем организовать тромб из свёрнутой крови снаружи. Как заплатку. Внутри-то он опасен.
Как стянуть? Элементарно! Воссоединить энергетические нити. Их нет? А кто мне мешает их создать? Тоненький веер делается быстро, ниточки тонкие и слабые, но подменить мышечные в режиме холостого хода смогут.
Теперь обездвижить это место! Хотя бы на пару секунд. Подать импульс силы на подстёгивание регенерации…
Так, теперь можно попробовать запустить главный мотор тела. Только осторожно! Сердце слабенько сокращается, расслабляется, неуверенно начинает гонять кровь по сосудам. Вроде всё работает, хотя давление сильно ниже нормального. По ощущениям — холод в конечностях, головокружение, полуобморочное состояние, потоотделение — 80/50, как-то так.
Немного выжидаю, внимательно наблюдая за работой заштопанного сердца, и аккуратно увеличиваю амплитуду сокращений. Артериальное давление поднимается не до нормы, но близко (100/65). Сердечко держит, но пока хватит. Надо заняться ранением лёгкого. Но с ним намного проще. Работу одного из двух можно смело заблокировать. Есть второе, здоровое…
Стэн ди Гревис.
Почему-то я ещё не умер. Удивительно. Появилось что-то незнакомое в нижней части груди. Незнакомое, но чужим не ощущается. Нечто живое и жаркое. И чувство огромного облегчения от утраты постоянно давящего на разум страха перед Хендриком. Чего мне бояться на пороге смерти?
— Что здесь происходит⁈ — надо мной, лежащим на брусчатке, как и над всеми окрестностями, разносится глас графа ди Гревиса.
Невнятное бормотанье наставника Дриза, оправдания брата Хендрика, оборванные звуком затрещины, быстрые шаги ко мне и решительный хват за плечи.
Он что, трясти меня собрался? Мало того, что наследник меня почти убил почти намеренно, граф возжелал меня добить? Он не по лестнице спустился, а вниз головой прыгнул?
— Папа, он убил меня, папа! Кха-кха-кха… — из открытого рта выкашливаются кровавые брызги.
Граф шарахается от меня, вытирает с лица ярко-красные капли. Успешно их размазывает.
Удивляюсь сам себе. Лишь в раннем детстве называл его «папой», что это на меня нашло?
— Он защищался, я сам видел, он защитился от моего выпада! — торопливо с визгливыми нотками оправдывается Хендрик. — И вдруг в последний момент отвёл шпагу. Я не мог удар остановить!
Пока он льёт своё враньё отцу в уши, два ратника бережно перекладывают меня на плащ и уносят в особняк. Мерно раскачивающееся небо надо мной меняется видом потолков. В мою комнату меня не относят, по лестницам таскать раненых — лишний риск и неудобство. Так что размещают меня в одной из нижних. Как раз для больных и раненых.
КП архонта
Победим шизофрению вместе,
— подумали я.
Можно, конечно, напрямую засесть в реципиенте, работать исподволь и на ощупь, но намного удобнее визуализировать контроль. Не всё, но изрядную часть.
Идею подал чуждый нам, но гениальный Стивен Кинг в прогремевшем на весь мир цикле «Тёмная башня». Сюзанна Дин сотворила это, а мы чем хуже?
(«Песнь Сюзанны», Строфа 4: «Доган Сюзанны»).
Но сначала разберёмся с ранами. С лёгким всё в порядке, разрез почти полностью залечен и в спокойном лежачем состоянии его можно даже запустить. В спокойном? Надо подстраховаться…
Всё, настрадавшийся паренёк погружён в глубокий сон. Продолжаем.
Кровь в лёгком, угрожающая пневмотораксом, выведена наружу. Частично на морду лица главного графа, хе-хе. А что делать с блямбой на сердце? А выведу через раневой канал, я им серьёзно не занимался, да и самолично заращивать не буду. Оставлю в распоряжении самого организма. Он молодой, быстро справится, а мне нет резона удивлять окружающих чудесами регенерации.
Что у нас с сердечком? Внутренний тонкий мышечный слой сросся, займёмся следующими…
У-у-у-ф! Расслабленный выдох, хоть и виртуальный, приносит облегчение. Хорошо ещё, что шпага создана для уколов, а не для рубящих ударов. Боковая кромка до бритвенной остроты не затачивается, да и невозможно такое на шпагах с ромбовидным сечением. Так что мышечные волокна частично вдавлены, частично разорваны. Рубец остаётся, позже с ним разберусь, но функциональность главного мотора процентов на семьдесят — восемьдесят обеспечена будет. В ближайший месяц больше не понадобится.
Парня в сон погрузил волевым усилием, а сейчас визуализирую переключатель. Только хитренький, не простой. Просыпаются люди скачком, а вот засыпают обычно медленно. Так что переход ко сну не резкий, плавным вращением регулятора. А вот обратный переход — перескоком, в режиме обычного тумблера. Вращение всегда по часовой стрелке, обратного хода нет.
Идём дальше.
Строим индикаторы основных характеристик организма с возможностью ручного вмешательства. Артериальное давление, пульс, частота сердечных сокращений, температура. При необходимости расширю.
Вот отобразить эмоции куда сложнее. Вздыхаю от непомерно громоздкой задачи. Утешает то, что модернизировать могу в любой момент. Делю область настроения на две части: положительную и отрицательную. Пограничные эмоции с обеих сторон примыкают к линии, обозначающей равнодушие, абсолютный пофигизм, в том числе к самому себе. Слева в положительной части (пусть математики идут в дупу, мне так удобнее) к границе примыкает ленивое любопытство и удовольствие от ничегонеделанья. Справа — лёгкая депрессия, грусть и сожаление о чём-то упущенном.
Чем дальше от границы, тем больше накал. Слева — жгучий интерес, азарт и эйфория, справа — вспышка ярости, злости и накалённой ненависти.
Теперь посмотрим, куда я попал и что вокруг происходит. Меня накрывает запоздалая волна удивления: какого рожна родные братья бились боевым оружием? Кто разрешил⁈ Дуэль? Какая, нахрен, дуэль между родственниками⁈ Что-то никогда о таком не слышал. Ни в истории родного человечества, ни в выдуманных мирах не припомню подобного. Можно ещё представить, что из-за женщины, но они оба несовершеннолетние. Горничную не поделили, что ли? Прекрасной Елены, причины Троянской войны, рядом не вижу. Про Хендрика не знаю, а Стэн точно на балах ни разу не был. В силу возраста. Хотя кто знает. Надо проверить.
Откидываюсь в кресле назад, чтобы не напрягаться, поднимая взор наверх. Наколдовываю большой экран, связанный с памятью. Начинаю крутить лет с двух. Занимаюсь настройками: незачем ждать часами, любуясь невнятными сновидениями. Так что время сна отфильтровываем. Детские игры в одиночестве со стократным ускорением. Нейтральное общение с прислугой или родными туда же. Ставлю ещё один фильтр — на глубину эмоций. О! Дело сразу пошло веселее.
Вот интересная сценка. Вернее, целая связка. Нас вырядили в новые костюмчики, напоминающие парадную гвардейскую форму. Стэн пребывал в полнейшем восторге: шляпа-шлем с цветными перьями, кожаный жилет, стилизованный под доспех, парадный кинжал на боку. О как! Тогда младшему ещё покупали что-то новое. Что же дальше произошло? Поглядим…
Играем во дворе. Кинжал деревянный, конечно, но помахать им, рассекая воображаемых врагов вполне можно. В глазах Хендрика — это я сейчас отчётливо вижу — загорается азартный огонёк, не очень хороший.
— Эй, держись, вражина! — делает зверское лицо и резко наступает, размахивая «клинком».
От неожиданности Стэн подпрыгивает и пускается наутёк. Отмечаю, что не очень выигрышная тактика. Но выигрышную тактику он тогда не мог выработать, ему всего шесть или семь лет было. Встретить угрозу лицом к лицу и вступить в воображаемый, но всё-таки бой? Скажутся те же преимущества старшего, что и при погоне: более длинные конечности и превосходство в силе.
Догоняет братец Стэна около лужи. Тот не успевает её обогнуть, плюхается прямо в неё от ловкой подсечки сзади. Её могло не хватить, но добавляется толчок.
— Ты что наделал, гад!!! — мальчик встаёт, с него стекают грязные потоки.
— Сам упал! — в глазах Хендрика испуг, но быстро испаряющийся.
Мгновенно и привычно шельмец выстраивает схему самооправдания:
— Ты кого гадом назвал⁈ — переходит в наступление и толкает младшего в спину.
Захлёбываясь слезами, мальчик идёт жаловаться родителям. Хендрик следом, нельзя давать брату возможность одностороннего освещения случившегося. Соображает, гнида!
— Так ты ж сам виноват, — брезгливо осматривает Стэна граф. — Во-первых, опасность надо встречать лицом к лицу. Во-вторых, зачем было бежать прямо к луже? Хендрик! — Строгость отцовского голоса вселяет в Стэна надежду, которая при следующих словах вытесняется непонятным приступом страха: — Чтобы я больше не слышал жалоб от младшего!
Служанка уводит мальчика переодеваться. По пути он придумывает контртезисы. Лицом к лицу, ага, у «меня» ещё не сошли синяки на боку и груди от «кинжальных» ударов старшего братца. Он выше на голову, быстрее и сильнее. Это больно. Но ещё больнее стало, когда Стэну удалось тоже ткнуть его в бок. Хендрика буквально накрыл вихрь ярости и злости. Очень не любит он получать ответку.
Что-то важное я упустил при анализе этого момента. Возвращаюсь в начало записи. На этот раз отслеживаю эмоциональные параметры. Вот оно! При атаке Хендрика, по виду шуточной, Стэна накрыла волна паники. Индикатор страха бился в красной критической зоне, угрожая пробить верхний предел. Он боится старшего брата, и только сильный характер не позволяет вырастать страху до истерического уровня. Часто, но не всегда.
Прокручиваю дальше.
На следующий день Хендрик, улучив момент, припёр младшего в пустом коридоре. Подлым удушающим захватом — сзади рукой под голову. Сильное давление мешает дышать и вызывает приступ экзистенциального ужаса. Стэн судорожно пытается отвести руку, но старший сильнее, к тому же фиксирует зажим второй рукой.
— Отпусти, — сипит Стэн, — задушишь.
— Задушу, — ухмыляется Хендрик, — только попробуй ещё раз отцу или маме нажаловаться.
Садистски усиливает нажим. В глазах темнеет.
— Будешь ещё ябедничать на меня?
— Не-е-е-е-т… — Стэн в полном отчаянии.
— Пошёл вон!
Хендрик толкает брата в спину. Тот еле удерживается на ногах, но испытывает огромное чувство облегчения пополам с жестоким унижением.
После этого за несколько лет «мне» покупали обновки всего пару раз. Обычно приходилось донашивать за Хендриком. До сих пор.
Небольшой пляж у речки.
Отлично помню и знаю, как выглядит «наш» родовой замок. Мокрый песок имеет свои ограничения, но всё равно, прекрасный строительный материал. Для сложных элементов можно использовать глину. И макет метр в диаметре удался на загляденье…
— Ты что делаешь⁈ — возмущение рвётся из «меня» громким воплем.
Хендрик подбирается сзади, разгоняется и прыгает обеими ногами прямо в центр. Донжон разрушен, казармы тоже, обваливается часть стены с башней. Но «заботливый» старший брат не останавливается, а исполняет боевую пляску степных дикарей. Звуковое сопровождение — его фирменное гыгыканье.
«Я» тогда не выдержал и напал на него. В руках была дощечка-лопаточка, которой выравнивал стены и прочие поверхности. Вот ей и огулял братца. И в злости своей старался ударить ребром. Плакал от горя и ярости и бил, куда попало.
В первый и, пожалуй, единственный раз за всё время братец был серьёзно напуган…
Так, это надо запомнить. Вот это выражение натурального страха на лице, так похожем на «моё». Реципиент совсем не безнадёжен, какая-то твёрдая основа в его характере есть.
Хендрик удрал. Сразу, как только сообразил, что надо срочно разорвать дистанцию. М-да, бегает он быстрее. Ненамного, но ему хватает.
Затем он подловил «меня», понуро бредущего, на окраине усадьбы, в саду. И жестоко избивал. Воспользовался преимуществом внезапного нападения, а лопаточку «я» бросил на пляже. Зря.
Стэн жаловаться не посмел, поэтому морда Хендрика в те дни оставалась безмятежной. На «мою» разбитую губу никто не обратил внимания. Кроме мамы, которая, поглядев на меня за обеденным столом, осуждающе покачала головой. Осуждение, разумеется, в «мою» сторону.
Ещё один штрих «счастливого» детства. Бедный Стэн абсолютно не понимал, как ему надо себя вести, чтобы родители его одобрили хотя бы разочек.
Затем ряд эпизодов: визиты Хендрика в комнату Стэна, больше напоминающие набег варваров на цивилизованный город. Испачканные рисунки, сломанные игрушки…
— Да ничего страшного, что ты переживаешь, — отмахивалась мама. — Ну пошутил немного неудачно…
— Он в мой стол всё время лезет!
На возмущённый крик Стэна матушка морщится:
— О великий Праотец! — заводит глаза к потолку. — Что ж там такого ценного у тебя может быть?
Всё-таки осмелившийся нажаловаться — хоть и единственный раз за целый ряд эпизодов, — Стэн ошарашенно замолкает. Действительно, на взгляд взрослого человека там ничего ценного нет. На детский уже тоже. Красавец жук-носорог на подставке, залитый лаком, исчез. Несколько красивых камешков тоже. Один позже нашёл валяющимся на улице. Как раз под окном комнаты Стэна.
Суду, вернее мне, всё ясно. А что там с дуэлью? Морщусь от отвращения перед банальностью ситуации. Парня тупо развели на слабо. Надо заметить, что Хендрик не только сильнее и крупнее, он и занимается фехтованием на два года дольше. Всё равно что опытный боксёр или борец вызывает на «честный бой» новичка, который только-только азы освоил. Да ещё и низшей весовой категории. Браво, с-цуко, Хендрик! Гарантировал себе победу заранее!
Медленно вдыхаю, затем выдыхаю. Мне надо успокоиться.
Стэн периодически пытается взбрыкивать, только делает это по-детски неумело и чересчур эмоционально. Хотя трудно требовать от ребёнка не детского поведения. И что-то ему мешает противостоять внутрисемейному давлению, он попадается раз за разом. С этим надо что-то делать.
Он ещё о многом не догадывается. Ничего, я объясню.
Мне приходится действовать косвенными методами. Смотритель утверждает, что заселение второго «Я» в одно сознание чревато умственным расстройством, могут возникнуть неврозы. Вот и приходится работать исподволь. Спонтанное вмешательство, только очень краткое — например, выкашливание крови в лицо графу — сознание само оправдает. Легко и просто. Человек всего лишь подумает «чего это я?» и забудет. Мало ли какие необъяснимые и непредсказуемые для себя поступки совершают люди. А уж в положении, в которое попадают впервые… ведь не каждый день парню сердце на шампур насаживают.
Утро следующего дня.
Летний особняк графа ди Гревис.
Стэн.
— Расстёгивай рубашку, — прибывший целитель не церемонится, но спорить не приходится.
Он специалист большой, ему видней.
Расставляет над моей раной руки, сосредотачивается. Появившееся еле заметное зелёное облачко соскальзывает в моё тело.
— Так, что-то я понять ничего не могу, — озадачивается целитель. — Говорят, ты кашлял кровью, но лёгкие целы. Оба. Сердце тоже не задето, шпага до него не дошла…
Да что ты понимаешь, жалкий лекаришка! Вдруг возникает неожиданная мысль. И за ней следующая, которую высказываю вслух:
— Внимательно посмотрите на раневой канал.
Он смотрит внимательно, но сначала на меня. Затем брови его взлетают. До верхнего края лба они достать не могут. Край заканчивается где-то над затылком. Лысый он, если без намёков.
— У меня дар проснулся, — прихожу к выводу, что не стоит его интриговать на пустом месте. На работе человек. — Пришлось быстро штопать сердце и лёгкое, иначе до вашего визита не дожил бы.
— Вон оно что… — целитель оценивающе меня оглядывает.
— Вы кровяной сгусток можете вывести наружу?
Получив конкретную задачу, целитель приступает к делу. Но не так, как я ожидал. Вместо предложенного способа просто подаёт зелёный импульс. Сгусток растворяется, а раневой канал срастается. Ещё несколько секунд, и в месте удара только красная короста. Дырки нет. «Мощное колдунство», — озадачиваюсь не только увиденному, но и собственным мыслям.
— Уважаемый, не могли бы сказать отцу, что в течение месяца напряжённые тренировки мне запрещены?
— Я и без твоих глупых просьб обязан так поступить.
Ну и слава Праотцу.
Завтрак я проспал, теперь придётся обеда ждать. Вряд ли ради меня одного что-то готовить будут. Перекус на лету меня сейчас не устраивает.
Кабинет графа.
— Ну что скажешь, Юхан?
— Всё в порядке, ваше сиятельство. Нельзя сказать, что парень здоров, но угрозы жизни нет. Недели через три-четыре восстановится. Ближайшие три дня — постельный режим, — докладывает целитель.
— Рана действительно была серьёзная? — в голосе графа лёгкое подозрение.
— Любое ранение сердца серьёзное. Там ещё лёгкое было задето.
— Заштопал?
Юхан хмыкает и некоторое время молчит. Граф терпеливо ждёт.
— Ваше сиятельство, он сам себя заштопал. В первые секунды после ранения. Не проснись у него так вовремя дар целителя, он бы не протянул больше часа. А вы не успели бы меня привезти. Пока до города доедешь, пока обратно.
— У Стэна проснулся дар⁈ — глаза графа сузились и сфокусировались на Юхане, как при прицеливании. — Насколько сильный?
— Не знаю, — целитель пожимает плечами. — Артефакта «Сфера» у меня под рукой нет. Но судя по тому, что мальчик очень быстро справился с серьёзной раной, то дар не самый слабый.
— Пять-шесть из десяти?
— Возможно, — немного подумав, Юхан поправляется: — Проявленные способности вытягивают на уровень три-четыре. А какой на самом деле…
— Понятно.
Граф заканчивает разговор вытряхиванием из кошеля десяти золотых монет. Целитель отодвигает половину назад.
— Оставьте. Или отдайте мальчику. Он половину работы сделал. А то и больше.
Время обеда.
Входит служанка с подносом. Прибыл мой обед. Медленно спускаю ноги с кровати, быстро преодолеваю накатившее головокружение.
Я вернулся в свою комнату. С помощью горничной четверть часа поднимался по лестнице. Пока не рискую давать даже те нагрузки, которые раньше не замечал. Заштопанное сердце — пусть надёжно и хорошо — совсем не то, что целое и тренированное.
Девушка ставит поднос на прикроватную тумбу.
— Приятного аппетита, ваша милость, — насмешливо стреляет в меня глазками.
Настораживает меня эта насмешка. Внимательно всматриваюсь в принесённые блюда, горка каши, овощной супчик, вроде всё нормально. Всё, да не всё.
— Погоди, Паула, — останавливаю девушку, которая уже разворачивается к выходу.
Медленно встаю, осторожно шагаю. А вот замах делаю резко и быстро. Ф-с-с-шлёп!
От мощной оплеухи девушка плюхается на задницу. Приседаю рядом, скручиваю налитыми сталью пальцами края форменной блузки у горла.
— Кто это сделал? — голос мой больше напоминает змеиное шипение.
— Ч-что? — девушка не понимает или изображает непонимание.
— Кто наплевал в мои тарелки, тварь? — спрашиваю почти ласково, и это пугает служанку чуть не до обморока.
Посмотрел на свой обед так, как всматривался в себя и заметил какие-то серые брызги, которые обычным взглядом не увидишь. Догадался не сразу, где-то через секунду. Вкрапления такого же серого оттенка были в кровавых сгустках, которые я приветливо навесил на лицо своего «любящего» папаши. О Праотец! Что за мысли и откуда?
— Хендрик, что ли? — вглядываюсь в глаза служанки с острым вниманием и удивляюсь: — Не он⁈ А кто?
На имя брата ничего со дна девичьих очей не прыгает. Наоборот. Их выражение определяю, как отрицание.
— Кто? — глаза мои леденеют ещё больше.
— Сес-сил-лия… — голосок шелестит еле слышно.
О как! Задумываюсь. Кажется, я сестрицу недооценивал. Вернее, её «сестринские» чувства ко мне.
— Ваш-ша м-милость… — шелестит служанка.
Пока отвлекался на свои мысли, моя рука как-то машинально сдавила девичье личико лапой орла и сминает его в комок. Медленно ослабляю хватку и убираю руку.
— Это, — кивок в сторону, — в помои. Мне принесёшь двойную порцию супа и два компота. Каши не надо. И если это паскудство повторится, я тебе ухо оторву.
Пытаюсь сказать взглядом, но лучше продублировать словесно. Так надёжнее.
— Не для красного словца говорю, Паула. Я натурально оторву тебе ухо. А тому, кто это сделает, тарелку на голову надену. Вместе с супом. Всё понятно?
Что-то хочет сказать, но уста смерзаются. Быстро уносит осквернённые блюда.
А через десять минут я наслаждаюсь обедом. Плевков на этот раз нет. Полагаю, из-за того, что моя любимая семья занята трапезой.
Точечное вмешательство.
Удачный момент воткнуть очередную коррекцию в отношение к старшим сёстрам. Клиент созрел. При этом кое-что забыл, но я-то вижу зарубку в памяти.
Амалия и Сесилия, тогда ещё отроковицы десяти — двенадцати лет, о чём-то шушукаются и перехихикиваются в беседке поодаль от главного дома. Совсем маленький Стэн крутится рядом.
— Стэнчик, братик, иди сюда! — ласково подзывают доверчивого малыша девочки.
Показывают пластинку пастилы, которую Стэн обожает:
— Хочешь?
Мальчик восторженно кивает.
— Принеси из сада нам яблок, мы тебе пару пластинок дадим.
Какое простое задание для столь волшебного лакомства! Стэн бросается в сад опрометью, но путь лежит опасно близко к дорожке, по которой домой гонят гусей в сторону скотного двора. Надо бы обежать по дуге, но пятилетний малыш страстно желает быстрее заполучить желанный приз.
Что происходит дальше, может предсказать любой, кто провёл в деревне хотя бы одно лето. Гусак-вожак, завидев нешуточную опасность, бросается на защиту подведомственной стаи. Грозное шипение, хлопанье широченными крыльями — страшны неимоверно атакующие гуси.
Награждённый несколькими чувствительными щипками и затрещинами крыльями, до ужаса напуганный Стэн бросается в сторону. Спасает его старающийся не смеяться пацан-гусепас.
Яркая и забавная сценка, но соль в другом. Стэна очень задел издевательский и неудержимый смех, раздавшийся из беседки. Сёстры хохотали от души, щедро рассыпая по округе рулады жизнерадостного веселья.
Вряд ли они целенаправленно могли спланировать для младшего брата такую ловушку. Хотя кто их знает? В любом случае ужасное для Стэна происшествие их порадовало безмерно. Бесспорный факт. Ни в одну из двух хорошеньких головок даже краешком не зашла мысль спасти младшего. Пусть со смехом, но попробовать отогнать агрессивную птицу даже не подумали. Утешить напуганного ребёнка тоже.
Вздыхаю и готовлю «ролик» к просмотру.
Не повезло Стэну с семьёй. Но как человек опытный, ясно понимаю, что есть у Смотрителя причины взять под опеку именно этого парня. Насколько понимаю свою задачу, мне надо постараться разорвать связи Стэна с семьёй. От кровных уз никуда не денешься, но родственные чувства долой!
Дети сильно привязаны к родителям по чисто биологическим причинам. Самые первые взрослые, с которыми они тесно общаются и с которых берут пример. Родители обладают для своего потомства безусловным авторитетом. Старший брат для младшего тоже всегда авторитет. Сами старшие обычно этого даже не замечают, но младшие, как правило, гордятся ими.
Влияние Хендрика практически обнулено, зависимость Стэна от брата уничтожена. С сёстрами будет намного легче, с ними связь и без того носила чисто эмоциональный характер. От матушки сам оторвётся, может, и подталкивать не придётся. А вот с фигурой отца в сознании парня придётся повозиться. Пубертатный период мне в помощь. Подростки в этом возрасте склонны к низвержению авторитетов.
Пока есть остаточный страх перед Хендриком, но знаю, как с этим бороться.
Утро следующего дня. Стэн.
Просыпаюсь рывком. Будто из воды выпрыгиваю. При этом испытываю приятную удовлетворённость, как от решённой загадки, над которой долго ломал голову. Тайна раскрыта.
Самое ярчайшее впечатление от сна, где я кое-что вспомнил, не злой и грозный гусь. Совсем другое меня резануло тогда и всплыло сейчас. Отчётливая и восторженная издёвка в смехе сестёр. Над теми, кого любят хотя бы немного, так никогда не смеются.
Разыграть близких или друзей можно. Весело посмеяться при этом, да ещё вместе с жертвой. Сестрицы обожали меня разыгрывать. Например, подарить по какому-нибудь поводу красивую коробочку якобы с лакомствами. Затем заливались счастливым смехом при виде моего разочарованного и обиженного лица, когда в коробочке обнаруживался какой-нибудь мусор. Хорошо, если не козьи шарики.
Но никогда я настолько ясно не слышал в их смехе явного глумления. Так насмехаются только над врагами. Или теми, кого глубоко презирают.
Как обычно, раскрытый секрет открывает дорогу к другим загадкам. Откуда у всего этого ноги растут? Гораздо более распространены случаи, когда самых младших вся семья дружно балует. Старшие сёстры фактически инстинктивно их опекают.
Проверяю состояние организма, уделяю особое внимание сердцу. Чисто и надёжно сращивать мышечные волокна — работа изматывающая и ювелирная. Я не тороплюсь, делаю очередной слой уже где-то в середине разреза. Заодно прогоняю энергетическую волну по всему телу. Мне грозит физическая деградация от резкого ограничения подвижности, вот и ищу методы противодействия.
Умываюсь водой из бадейки, привожу себя в порядок.
Через четверть часа.
— Сесилия, что ты там затеваешь, подлая тварь⁈ — последние слова вырываются помимо воли.
Предупреждён, значит вооружён. Паула не производит впечатления храброй дуры, которая до мозга костей предана Сесилии. Да и с чего бы, она не личная служанка. Поэтому вряд ли девушка побежала ей докладывать о проваленной миссии. И значит, что? А то, что надо ждать повторения «удавшегося». Вот я и ждал. Затаившись на нижней части лестницы, держа под контролем пересечение двух путей: из кухни ко мне и из апартаментов Сесилии в общую столовую.
Меня, сидящего в тени за густым рядом балясин, заметить несложно. Если пристально всмотреться. Но Сесилия беспечна. По её мысли, я, обессиленный после лечения тяжёлой раны, не могу встать с постели. Без капли сомнения она решила повторить свой вчерашний подвиг. Ужин она пропустила: осторожная Паула, не желающая лишаться уха, принесла его раньше, чем собрались на трапезу остальные.
От моего разоблачающего окрика сестра испуганно отпрыгивает от служанки. И устремляется в столовую. В спину ей бьёт моё обещание всех благ и счастья в личной жизни.
— Ещё одна такая попытка — и я тебя ночью налысо обрею, тупая мразь!
И откуда во мне столько злости?
Вопрос быстро испаряется — прекрасно знаю откуда. И почему-то уверен, что смогу обещанное исполнить.
Паула, угодливо улыбаясь, проходит мимо. Возвращаюсь к себе вслед за ней.
Через неделю утром. Тренировочная площадка.
Дриз тренирует Хендрика, а я работаю с чучелом, набитым соломой. Сначала простые выпады, затем с раскачкой. Манекен подвешен, может раскачиваться, может крутиться.
Стараюсь не перенапрягаться. При быстрых, но кратких движениях сердце просто не успевает разогнаться. А паузы делаю длинные.
Хендрик с наставником делают перерыв, усаживаются на скамью недалеко от меня.
— Стэн, попробуй с выворотом кисти, — Дриз показывает как, — чтобы наносить удар как бы со стороны.
Киваю. Выполняю. Со стороны — это сбоку. Рисую угольком точку поражения на боку чучела. Делаю первый выпад. Выслушиваю замечания. Во время процесса наставник вдруг спрашивает:
— А почему в левой стойке?
— Почему нет?
Дриз пожимает плечами. Раз делает это молча, значит, возражений нет. Мне как-то вспомнилось высказывание одного из ратников, что обоерукие бойцы намного опаснее обычных. При работе в строю такие умения не нужны, если только для левшей. А вот в индивидуальном бою это если не главный козырь, то всё-таки сильный.
Потому и начал делать из левой руки ударную. Необычные ощущения.
Но возражение у Дриза есть. Ему требовалось время, чтобы сформулировать:
— Тактика боя при этом резко меняется. Понимаешь? Когда ты в обычной стойке, парируешь удар справа или дагой в левой руке. Теперь тебе придётся отражать нападение левой рукой, а дага становится лишней.
Обсуждаем проблему. Первое моё возражение в том, что у противника сложностей возникает не меньше. Даже намного больше, если он заранее не готов.
— Ещё я могу поменять руку на мгновенье, чтобы нанести неожиданный удар.
— Если без кинжала сражаешься, — хмыкает Дриз.
Выполняет свою миссию наставник на совесть. Обрисовал в два счёта ожидающие меня проблемы. Только есть у меня и скрытые мотивы. О них я докладывать не спешу.
Присутствие глядящего на меня с насмешливым презрением Хендрика тоже тренировка. Мне надо научиться спокойно реагировать на близость ненавистного и до сих внушающего страх существа. К тому же я придумал, как серьёзно его достать.
В момент очередной паузы оборачиваюсь к брату и наставнику и как бы невзначай распахиваю жилетку. Остыть мне надо, что такого?
Хендрик цепенеет, бледнеет, глаза становятся стеклянными.
— Стэн, ты что, в той же самой рубашке? — удивляется Дриз.
— А что? Она ещё хорошая… — равнодушно пожимаю плечами.
Вру, конечно. Пострадавшее одеяние выбросили сразу. Вернее, отдали челяди на хозяйственные нужды. Так что я нарисовал разрыв в том же самом месте, затем живописно закрасил окрестности прорехи вишнёвым соком. Выглядит убедительно.
Да, вру, но они же об этом не знают. А если и узнают, то что? Всё равно это напоминание о том, что было.
Во время длинного перерыва уже я внимательно наблюдаю за спаррингом Дриза и Хендрика. Слабовато выглядит братец, пожалуй, даже жалковато. Усмехаюсь, работать ещё наставнику с ним и работать. Но в коня ли корм? Затем вспоминаю, что этот жалкий боец насадил меня на шпагу, как жука на иголку. Себя в чувство приводить тоже надо время от времени.
Не просто так глазею. Пытаюсь поймать момент начала атаки. А лучше загодя. Если принять, что время реакции — одна десятая секунды, то любая быстрая и точная атака обязательно увенчается успехом. Потому что за десятую долю секунды можно прыгнуть вперёд на полметра, не меньше. Тем самым сократить дистанцию до убойной и поразить противника, который даже шевельнуться не успеет. Так ещё попробуй достичь скорости реакции в одну десятую! У обычного человека раза в два больше. Интересно, откуда я это знаю?
Единственный способ эффективно защититься — предвидеть атаку за пару долей секунды. И как это сделать? Проблематично даже с помощью магии, а у Дриза её точно нет. Но как-то он отражает выпады Хендрика. Снова напряжённо смотрю.
Летний особняк Гревисов.
Обеденный зал. Десять дней после ранения.
Ритуальное начало обеда позади, тарелки с лёгкой закуской опустошены, вышколенный слуга разливает суп журдек (молотый овёс, свиные рёбрышки, зелень). С удовольствием втягиваю носом запах, стараясь делать это незаметно. Непосредственные реакции в дворянской среде не приветствуются. Исключения бывают, но не для меня.
Старшая сестрица Сесилия то и дело бросает на меня какие-то въедливые взгляды. Хотя слово «старшая» по отношению ко мне излишнее. Самый младший — это я. Для кого-то счастливый семейный билет, а для меня наоборот.
— Стэн, почему ты всегда в каком-то тряпье ходишь? Уж на семейный обед мог бы одеться приличнее…
Хендрик, наследник сраный, хмыкает, издевательски ухмыляется. А у меня внутри что-то привычно и пугливо сжимается. Что-то ещё не вытравленное. Однако одновременно проявляется удивление: а чего это я дёргаюсь? Меня не убивают остро заточенным клинком, не бросают в темницу, всего лишь глупая девица ляпнула какую-то херню. Старшая сестра? И что? Её статус как-то может помешать ей быть тупой дурой?
Отвечаю ей безмятежным внимательным взглядом, затем возвращаюсь к супчику. Настроение у сестрицы неважное, но этим меня не удивишь. Причёска у неё сегодня необычная. Крупный завиток светлых волос закрывает чуть не половину гладкого лобика. Необычная? Да. Разделываясь со свиным рёбрышком, прокручиваю в памяти образы всех знакомых дам. Ни матушка, ни обе сестры, ни изредка попадающиеся на глаза посторонние дворянки не знают, что такое чёлки. У простолюдинок бывает, у благородных дам никогда не видел.
— Чего молчишь? — Сесилия слегка нажимает голосом. — Считаешь, я не достойна твоего внимания?
Совсем бесцеремонно в присутствии родителей она вести себя не может. Но и дозволенные рамки довольно широки. На меня смотрят все. С лёгким осуждением. Пока лёгким.
— Извини, сестрица, я подумал, что вопрос не ко мне. Если позволишь, могу объяснить, — мимоходом я оглядел себя и решил, что она явно перегибает.
На семейные трапезы всегда надеваю самое лучшее. И нынешний костюм вполне приличный. Заплат нет, прорех нет, еле заметные потёртости на локтях не видны. Чего этим бабам не хватает? Но дело даже не в этом. А в чём, я щас расскажу. Мне не трудно.
— Ты, Сесилия, какая-то странная сегодня.
Смотрю на неё в упор. Это не трудно, она сидит напротив.
Кое-какая догадка всплывает в голове. На расстоянии я пока «прощупывать» людей не умею, нужен тактильный контакт, но голова мне дадена не только для того, чтобы доесть в неё вкусный супчик.
— Ты вот намедни ездила в модный дом Габена. Ты что же, в наивности своей полагаешь, что он бесплатно тебе наряды шьёт? Из любви к искусству и преклонения перед твоей неземной красотой? Нет, моя дорогуша! — хитренько улыбаюсь.
Родители напрягаются, но пока не понимают, что происходит. Хендрик тем более. Наследник нашего славного рода особой сообразительностью не отличается. Ну или успешно её скрывает.
— Что ты имеешь в виду? — Сесилия хмурится. — Причём здесь ты?
Она не настолько дубовая, как Хендрик. Подозреваю, ей просто сильно не хочется догадываться, в какую нежелательную сторону сползает разговор.
— Ну как же? — уделяю внимание пока не пустой тарелке. — За всё платит папенька. Звонкой монетой. Разве не так?
Сестрица поджимает губы и бросает на меня короткий предостерегающий взгляд. Как ни противно, но расшифровать мою злорадную ухмылочку ей приходится.
— Стэн, оставь сестру в покое! — глава дома обрывает опасную тему.
— Как скажете, папенька, — приветливо улыбаюсь отцу.
Вознаграждаю сестру той же улыбкой, только ехидства в ней уже намного больше. Ибо нефиг. Нам выносят следующее блюдо. Жареных цыплят.
— Зайдёшь ко мне после обеда, — хмуро командует отец.
Мне, кому же ещё?
Забавно. К чему сейчас-то можно придраться? А не сделать ли так, чтоб было к чему? Если уж получать нагоняй, так хоть не зазря.
— Хорошо, папенька, — я такой покладистый, аж у самого скулы сводит. — Только я думаю, нам следует простить Сесилию. У неё сегодня основательная причина для плохого настроения.
— Это какая? — граф ловится, маменька и даже Хендрик смотрят с любопытством.
Сесилия напрягается, но протестовать не может. Я ведь встаю на её защиту, как и положено благородному рыцарю. Вроде никто не заметил, как ловко перевёл на неё стрелки. Точнее сказать, вернул на место. Бучу на ровном месте она ведь затеяла.
— Беда у неё, — сокрушённо качаю головой. — Прыщик на лбу вскочил, а вы сами понимаете, какое это горе для молодой красивой девушки. И никакая пудра не спасает.
Сесилия мгновенно вспыхивает. По одному этому понимаю, что попал в десятку. Хендрик издаёт смешок, больше напоминающий гыгыканье жеребца, но замолкает под осуждающим взглядом маменьки.
Этого всё-таки мало. На выволочку от родителей не тянет. Надо бы поперчить.
— Сестра, хочешь совет? — но согласия, разумеется, я не жду. — Я, как будущий целитель, могу твёрдо тебе сказать: сладкого надо меньше жрать. Иначе то и дело…
Бам-м! Граф мощно и негодующе хлопает рукой по столу. Маменька вздрагивает. Сесилия резко отдёргивает руку, протянутую к десерту. Хендрик обрывает своё фирменное гыгыканье.
— Стэн!!!
Сесилия порывисто вскакивает и убегает. Обед заканчивается в тягостном молчании. Тягостном не для меня. К собственному удивлению, мне приходится прилагать изрядные усилия, чтобы подавить внутреннее веселье. С сатанинским оттенком.
Кабинет графа Ральфа ди Гревис.
— Почему в таком виде? — грозным вопросом отец пытается обескуражить меня с самого порога.
Почему только сейчас до меня начинают доходить закономерности его поведения? По каким причинам, не ясно. Поди догадайся. Он постоянно обливает меня помоями по любому поводу. Только раз за разом имея дело с вонючими субстанциями, трудно самому не пропахнуть. Соответствующим образом. Великий Праотец, что за слова и мысли мне постоянно в голову лезут?
— Всегда так хожу, — пожимаю плечами с полнейшим равнодушием, которое чем-то сильно раздражает родителя.
— Не ври! — меня резко обрывают. — На обеде ты выглядел…
Его заставляет запнуться мой ожидающий взгляд. Ехидство вроде удалось спрятать.
— … намного приличнее, — находит нужные слова.
Находчивый у меня папашка иногда, не отнимешь.
(Великий Праотец, что опять за мысли⁈)
— У меня всего два приличных костюма, — объясняю то, что он и сам должен знать. — Я их берегу. И то кому-то надо придраться. Тряпьём обзывают…
Искренне расстраиваюсь. Зато глава дома приходит в себя и наконец-то приступает к делу:
— Мне не понравилось, как ты вёл себя за обедом!
— А как надо было?
Отец приходит в замешательство. Наблюдаю за ним с гигантским интересом, как-то ему надо выкручиваться. Критиковать любой дурак может — доходит до меня — а ты дай годный совет!
— Зачем ты о прыщике сказал?
Нет, он и правда находчивый! Теперь мне надо проявить такие же качества. Обиженное «А чего она⁈» не пройдёт.
— Вы сами спросили. И что такого? Мы же семья! Я помню, как мы много раз обсуждали все вместе мои конфузы. Помнится, маменька любила одно время рассказывать даже при гостях, как я разок наделал в штаны, когда мне года четыре было. Помнится, все очень радовались и смеялись…
Была такая накладка, что тут скрывать. Не добежал до нужного места. Чего только с детьми не бывает, пусть и благородного происхождения. Сам давно бы забыл, но эту любимую в то время тему маменька долго мусолила. Прекратила только тогда, когда сумела разок довести меня до истерики и слёз. Да и до папеньки наконец-то дошло, что некоторые маленькие досадные семейные эпизоды лучше замалчивать. Они всю семью не украшают, не только меня.
— А тут всего лишь прыщик! — продолжаю демонстрировать непонимание. — С любой может случиться, к тому же вокруг все свои.
— Всё равно ты не прав, — заключает отец. — Так что отправляйся к ней и проси прощения. Я всё сказал!
Последними словами затыкает мне рот. Хорошо, как скажешь. Ухожу и топаю к сестрице в светлицу.
— Привет, Сесилия! К тебе можно?
— Нет! Пошёл вон!
Вот и замечательно! Ухожу вприпрыжку, вопрос снят сам собой. Как я извинюсь, если она разговаривать со мной не хочет? Вольному — воля, а мне — рай. Хотя бы до вечера.
Сон в летнюю ночь
Кого-то мне напоминает этот мощный старик. Мы сидим на зелёной полянке, украшенной цветами. Вернее, старикан сидит на камне, я стою. Стою и напряжённо думаю, почему он кажется мне знакомым?
— Потому что я — один из твоих предков. Прадед твоей матери, — усмехается дед. — Это от меня ты получил дар целителя.
Вон оно как! Но сказать ничего не успеваю, прапрадед всё считывает напрямую. Будто мои мысли слышит.
— Да, вот так! Очень редко, но случается, что вместе с даром открывается родовая память, — предок начинает вводить меня в курс дела. — Это не значит, что ты вспомнишь жизни всех своих предков. Это означает, что ты получишь опыт и знания, которые будут тебе открываться по мере необходимости, — всматривается в меня: — Вопросы есть?
— Есть. Почему мои родители так ко мне относятся? И сёстры с братом?
— Мог бы и сам догадаться, — как могут обойтись без ворчания старые люди? — Любому аристократу нужен наследник. Сын. Но первой рождается дочка, Амалия. Ничего страшного, бывает. Но когда и второй ребёнок девочка, родители начинают паниковать. Случается ведь и такое, что все дети женского пола. Династия рвётся.
В голове всплывают кое-какие мелочи, обрывки разговоров, замечания… да, всё укладывается.
— И вдруг мальчик! Да ещё с даром, пусть не самым сильным. Представь, сколько радости в семье!
— Понятно, почему Хендрика любят, — мне ведь другое интересно. — Почему не любят меня?
— Так всё ему досталось, — старикан пожимает плечами. — Ты уже как бы не нужен, тебя никто не ждал. К тому же магических способностей не было. Тоже бывает, — предупреждает мои вопросы, — когда дар не просыпается за всю жизнь. Ты — резерв, запасной вариант, — безжалостно рубит предок. — На тебя никто не рассчитывает. Старшие сёстры и наследник просто копируют отношение родителей. Ну и безнаказанностью пользуются. Знают, что ничего не будет за обиды младшему.
Некоторое время молчим. Мне надо время, чтобы переварить. Очень не хочется, но приходится.
— Меня другое заботит, — за насмешкой предка всё-таки ощущаю сочувствие, — почему ты жаловался отцу, заранее зная, что он отмахнётся?
— Только маленьким жаловался, — бурчу под нос, — потом перестал…
— После того, как брат тебя запугал детским захватом за шею? — старик презрительно усмехается. — Не знаешь, как противостоять этому глупому приёму?
Быстро прокатывает несложный стереотип движений для самоосвобождения, закладывая всю схему в голову.
— До этого хорошо нанести удар. Вот так… — опять элементарное и сильное движение.
Хватаюсь за эту подсказку, как утопающий. Уверенность предка в предельной глупости моего застарелого страха заражает. Даёт ещё кое-какие советы, затем возвращается к теме:
— Хендрик фактически убил тебя и какое наказание получил? Одну затрещину — и то в сердцах.
— Может, я просто не знаю…
— Прекрасно знаешь, — предок вознаграждает меня жёсткой усмешкой. — Никак отец его не наказал. По его мысли, особо не за что.
Приходится пережёвывать и усваивать ещё одну порцию правды. Настолько омерзительной, что меня передёргивает.
— Пойми ты, дурачок. Нельзя любить и делать благое тем, кто тебя презирает и ненавидит. Тем самым ты их вознаграждаешь…
Всё исчезает в один момент. Принять сразу столь огромный пласт ужасного и мерзостного я не в состоянии. Сознание соскальзывает в зелёный туман.
На следующий день. Завтрак.
Если судить обобщённо, то задушевные беседы за совместной семейной трапезой — замечательная традиция. Но оценить это я смог только сейчас. Действительно, получаешь массу удовольствия.
Пока я одобрительно рассматриваю горку пшённой каши, украшенную полосками обжаренной свинины, глава семейства обращается ко мне:
— Стэн, ты извинился перед Сесилией?
Ага, веселье начинается. Поехали! Ведь на меня наехали.
— Нет, отец, — всё-таки посчитал, что лучше не нагнетать, поэтому пускаюсь в объяснения: — Не могу пока этого сделать, потому что она не желает со мной разговаривать. Потом как-нибудь.
— А ты постарайся сделать так, чтобы она с тобой заговорила, — глава дома нажимает, Хендрик бросает на меня злорадный взгляд.
Отрываюсь на секунду от каши в кратком размышлении.
— Пожалуй, я так могу, — говорю раздумчиво и завершаю неожиданно: — Но не стоит нагнетать, а то ещё хуже получится.
Удаётся отца озадачить. Ехидство Хендрика куда-то испаряется. Папашка улавливает угрозу, но как выстроить защиту, не понимает. Поэтому молчит. Однако получает поддержку от супруги, которая перенимает эстафету:
— Стэн, дорогой, ты мог бы просто помочь Сесилии. В этом-то она тебе не сможет отказать.
Непонимающе гляжу на неё, оторвавшись от блюда. Перевожу взгляд на сестру, и до меня доходит. Простонародная чёлка на месте. Понятно, зловредное образование никуда не делось.
— Вот заодно и извинишься, — заключает матушка, и уже вместе с отцом смотрит на меня с милостивым торжеством.
Прижали к стенке. Ну, они так думают. Только никого из вас я лечить не буду. С использованием дара — точно. Но и без того есть что ответить.
— Во-первых, маменька, она меня ни о чём не просила. Во-вторых, у меня пока нет умений. Я просто не знаю, как пользоваться своим даром…
— Себя ты вылечил, — подсекает меня Хендрик.
Смотри-ка, голос прорезался!
— Техника совсем другая, — ага, заболтай меня на моей территории. — К тому же там больше сам дар сработал, а не я. Сам-то я тогда вообще ничего не соображал.
— Всё равно не понимаю, почему не попробовать? — настаивает матушка.
— Потому что может получиться ещё хуже. Что-нибудь не так — и у неё всё лицо прыщами покроется.
Такая перспектива, само собой, больше всего не нравится Сесилии. Зато Хендрик вынужден прятать улыбочку, ведь это сестра. От этого парня никто не уйдёт обиженным, хе-хе.
— Мог бы попробовать обработать то место без использования дара, но с применением полученных знаний, хотя там требуется одна вещичка, которой у меня сейчас нет. Её уже давно Хендрик то ли украл, то ли разбил.
Ну вот захотелось мне, очень захотелось испортить настроение и аппетит любимому брату. Кто меня за это осудит? Есть надёжный способ ликвидации прыщиков. Его нужно подвергнуть облучению солнцем через лупу или линзу. Солнечный свет обладает бактерицидными свойствами (опять знания со стороны), поэтому гнойник уничтожается и рассасывается. Процедура оставляет после себя маленькое пятнышко загара. Ненадолго.
На самом деле никакой линзы у меня никогда не было. Только кто об этом точно знает?
Братец ёжится под всеобщим концентрированным вниманием.
— Что это было? — холодно вопрошает граф.
— Круглая прозрачная стекляшка.
— Да не знаю я! Нет у меня! Не брал я! — братцу приходится егозить.
Исподволь бросает на меня угрожающие взгляды. Но быстро приходит в полнейшее недоумение. Каждая его невысказанная угроза вызывает на моём лице довольную улыбку. Иногда быстро и незаметно, — левой стороной лица, её родители не видят, — корчу ему рожи. Мои мгновенные ужимки окончательно его дезориентируют.
О главном тоже помню, умиротворённо зачищаю тарелку и принимаюсь за десерт.
Только как-то быстро он кончается.
— Сесилия, я твой возьму, тебе всё равно пока нельзя, — ответа не дожидаюсь, она же со мной не разговаривает.
Хендрик разочарованным взглядом провожает премиальную порцию бисквита, доставшуюся мне. Потом смотрит на меня с обещанием будущих благ. «В кругу семьи хлебалом не щёлкай», — таков был мой безмолвный ответ.
— Мне, как раненому, положено дополнительное питание. А тебя вообще надо лишить десертов на полгода. Или год, — а это уже не безмолвный щелчок по носу.
Садистское наслаждение какое-то испытываю раз за разом оттаптывая им больные места. И приходит в голову замечательная мысль, а может, подсказка от предка. Только случая больше не представилось: обед закончился, и беседа затухла по естественным причинам.
После обеда чуток повалялся в постели, а затем провёл время в библиотеке. Время от времени крутил шеей во все стороны, нажимая на голову руками в разные стороны. Шея — одно из уязвимых мест человека, надо её тренировать. Почему в библиотеке? Есть от таких упражнений ещё один полезный эффект — прилив крови к голове. Мозги прочищает и освежает.
Перелистываю страницу. Кое-что полезное обнаруживаю, по мелочи. Рекомендации для проведения медитаций. Ни одного описания хотя бы завалящего заклинания не нашёл.
Ничего, главное не в этом, мне нужны резоны для оправдания моих неожиданных знаний. Говорить открыто о возможностях дара? На такую глупость я всё-таки не способен.
Летний особняк Гревисов.
Тренировочная площадка. Две недели после ранения.
Фехтованием и прочими полезными физическими упражнениями я стал заниматься вечерами. Сначала физическая разминка без фанатизма и не до седьмого пота. Только до первого, с неустанным самоконтролем.
Надрез на сердце зарастил полностью неделю назад, теперь просто тренирую главный мотор тела, постепенно увеличивая его в размерах.
Я совершил важнейшее открытие для себя. Наверное, в принципе, это сможет сделать любой целитель, даже слабый. Если догадается и если умеет работать с собственным организмом. Мне удалось отменить эффект детренированности для своего тела. Как бы приказал ему не откатывать физическую форму вниз при временном отсутствии регулярных занятий. Как это сделал, никому не скажу. Такой секрет можно только продать. За немаленькие деньги.
Теперь могу валяться целыми днями на кровати на протяжении многих недель, но сила, быстрота и выносливость мышц не уменьшатся ни на йоту. Сейчас я могу только расти, мне не надо бежать вперёд лишь для того, чтобы оставаться на месте, как приходится делать всем остальным.
Накрутил гусиным шагом по периметру площадки шагов сто. Щедро залил мышцы свинцом так, что принимаю вертикальное положение с трудом. Встряхиваю поочерёдно ногами, посылаю очищающий импульс силы, слегка усиливаю кровоток. Через полминуты ощущение тяжести исчезает, и я снова иду в положении приседа. На этот раз дистанция больше шагов на двадцать.
Делаю паузу подольше, за расслабляющим импульсом посылаю стимулирующий. Но после третьего прохода, уже на полторы сотни шагов, испытываю приступ голода и слабости. Хороший признак, организм затратил на усиление мышц весь оперативный запас энергии.
Ещё немного поделал упражнения на растяжку, повисел на перекладине. С четверть часа колотил тугой мешок, набитый песком и соломой. Кулаками и локтями. Предок его почему-то грушей называет. И в конце сел на лавочку отдыхать.
Прелесть вечерних занятий ещё в том, что рядом нет Хендрика. Братец занимается по утрам. Я в это время пропадаю в библиотеке. Дриз подходит только изредка, сам упражняется поодаль и вполсилы. Так, чтобы рефлексы держать в тонусе. Он же не умеет, как я.
Чтобы нарастить физические возможности, надо бы тренажёры какие-нибудь придумать. Утерянные в веках методы тренировок, как говорит предок. Разберёмся. Хорошо бы ещё поднять скорость реакции. Хотя бы раза в два. Тогда у меня появится ещё одно преимущество. Полагаю, что лучшие бойцы потому и лучшие, что у них от природы более быстрые рефлексы. А уж затем всё остальное, добираемое многолетними занятиями.
С приятной усталостью в теле и подгоняемый зверским голодом пробираюсь на кухню.
Персонал кухни встречает меня настороженно.
— Тётушка Хлоя, перекусить бы мне чего по-быстрому? — делаю просительно умильное лицо.
Повариха у нас дама монументальная, второй молодости. В ответ на мою просьбу досадливо потирает бок сзади и ворчит:
— Ужин всего через час, ваша милость. Неужто не потерпите?
Паула рядом что-то бодро шинкует, стреляет в меня глазками так, что я несказанно удивляюсь. Не часто увидишь в девичьих глазах такую пикантную смесь кокетства и опаски. А ведь тогда я врезал ей не хило. Тоже прокатывает как способ обратить на себя внимание девушки?
Ладно, позже разберёмся с этой потенциальной педофилкой. Ишь, глазки она мне тут строит, кобыла девятнадцатилетняя. Сейчас мне надо как-то успокоить зверский аппетит.
— Тётушка Хлоя, ну-ка подойдите ко мне! — на этот раз ничего просительного в голосе нет, чистой воды приказ.
— Чего ещё удумали, ваша милость, некогда мне… — с ворчанием, но всё-таки приближается.
— Стойте спокойно, я посмотрю… — непроизвольно копирую интонации целителя Юхана.
Не подчиниться невозможно, тем более они челядь, а я графский сын. Какой-никакой.
Касание ладонью, диагностический просмотр, быстрый нырок в Тень и малое воздействие. На большее не способен и без того испытываю приступ лёгкого головокружения. Не из-за исчерпания источника, а в силу дефицита общей энергии в организме. Но средней тяжести спазм, возможный предвестник радикулита, снят.
— Ну-ка покрутите корпусом, — показываю как. — Теперь назад и вперёд…
Повариха с радостным изумлением обнаруживает отсутствие даже слабых болевых ощущений, явно наслаждается свободой движений. Паула расширяет глаза.
— Это так. Временное облегчение, — немного спускаю Хлою с небес. — Полное лечение надо делать перед сном. Тогда за ночь полностью придёте в себя. Так что вечерком загляну к вам. А Паула меня проводит.
После такого женщины захлопотали с удвоенной скоростью, и через пять минут передо мной стояла огромная кружка со свежесваренным киселём и горячая лепёшка в две ладони размером.
— Стойте, стойте, хватит!
Протест мой кое-как останавливает их пыл. Но появившуюся передо мной вазочку с вишнёвым вареньем всё равно не убирают.
Прикончив лепёшку и опорожнив кружку, сбегаю от них на конюшню. Приходит в голову светлая идея, что лучше всего упражнять свои целительские навыки на животных.
За ужином Хендрик попытался утянуть десерт Сесилии. Зря. Она сегодня без чёлки. Как только я это заметил, всмотрелся. Чем-то всё-таки свела прыщик до той степени, когда можно запудрить. Поэтому сестрица незамедлительно и хлёстко лупит по загребучей руке Хендрика. Ну, ей-то можно.
Ужин проходит в тёплой, семейной обстановке. Помогает мой дружественный и приглашающий взгляд, который я время от времени бросаю на брата с сестрой. «Ну, давайте, пробуйте, — как бы говорю им. — У меня такие шикарные пинки для вас заготовлены, чего им просто так пропадать?»
Но нет. Как в рот воды набрали, даже стараются не глядеть в мою сторону.
— Стэн, ты выздоровел? На площадке двигаешься энергично.
Чего это отец вдруг озаботился моим здоровьем? Делает вид, что ему на меня не начхать? Не к добру. Поэтому отвечаю осторожно:
— Больным меня уже не назовёшь, но до полного восстановления физической формы ещё далеко.
— Далеко — это сколько?
— Месяц, наверное, — пожимаю плечами. — Как пойдёт. А зачем вы спрашиваете?
— Тебе надо возобновить учебные бои с Хендриком. Не боевым оружием, разумеется, — поправляется граф в последний миг.
Вот она, ожидаемая неприятность. Надо выкручиваться:
— Извините, папенька, я как-то раньше не замечал, чтобы вы особо за меня переживали. Поэтому не могу взять в толк, зачем вам это?
Хендрик затаённо усмехается.
— Тебе и Хендрику это полезно для совершенствования навыков, — отец говорит настолько веско, что моя старая ещё не полностью изжитая натура очень хочет согласиться.
— Мне будет полезно, — кидаю кость своей не до конца забитой соглашательской части. — А вот Хендрику — нет. Ему надо совершенствовать навыки с Дризом, потому что наставник — мастер и намного сильнее его. Со мной брат будет только расслабляться, потому что я здорово ему уступаю. Никакой пользы Хендрику от наших поединков не будет, а развлекаться он может и по-другому. В свободное от занятий время.
Усмешка брата куда-то исчезает, а граф озадачивается. Какой-никакой, а он мужчина, поэтому рациональные доводы игнорировать не может.
— Кстати, сын, — в дело вступает матушка, — ты перед Сесилией извинился?
Ни один мой промах, настоящий или выдуманный, не остаётся без того, чтобы потыкать меня в него, как котёнка в его неприглядные дела! Как хотите! В эту игру можно играть не только вдвоём.
— Совсем забыл! — хлопаю себя ладонью по лбу. — Извини, Сесилия, я как-то не подумал, что тебя это заденет.
Сестра одаривает меня мрачным и непреклонным взором:
— Не извиняю.
Пожимаю плечами. Сделал всё, что от меня требовали, можно умыть руки.
— Тебе придётся постараться, сын, — отец пытается пригнуть меня тяжёлым взглядом.
— Постараюсь, отец, — опять легко соглашаюсь и делаю ход конём. Очень сильный ход. Домашняя заготовка: — А сама-то Сесилия перед тобой извинилась, отец? — только мне что ли расплачиваться за свои промахи?
В меня вперяются недоумённые взгляды всей семьи. Лишь в глазах сестры смутное беспокойство. Да, зря ты настолько непробиваемая! Приняла бы извинения, и тема была бы закрыта. К всеобщему удовлетворению.
— Ну как же? Отец, она же намекнула в том разговоре, что ты — жадный скряга, которому жалко серебрушку на новую рубашку родному сыну! Как же вы забыли-то!
Если бы с небес ударила молния прямо в стол, а сопутствующий гром разнёс в мелкую крошку всю посуду, это не произвело бы большего впечатления. Нависает гробовая тишина, настолько глубокая, что я почти слышу ток крови, окрашивающий лицо Сесилии в яркий багрянец. В отличие от неё у родителей кровь отливает от лица. Хендрик просто замирает, притворяясь отсутствующим.
«Получи, фашист, гранату!» — с такими непонятными словами где-то внутри заливается хохотом фантом моего предка. И то, это ведь тяжкое по сути оскорбление. Не знаю полный бюджет графства и собственно графской семьи, но первое наверняка исчисляется тысячами золотых в год, а второе — сотнями. А если переводить в серебро, то сотнями пудов.
— Ты преувеличиваешь, сын, — граф находит силы вытолкнуть из себя несколько слов.
На дочь старается не смотреть, та тоже глазки от него прячет.
— Ну, мне вот так показалось, — снова легко отступаю, принимаясь за травяной чай с булочкой. — Я поэтому и постарался перевести тему, чтобы вы не заметили промах Сесилии.
Если тебя хотят сделать крайним, выстави крайним кого-то другого. Неприятного тебе, разумеется. В конце концов, это наслаждение: видеть, как один твой враг крушит другого твоего врага. Особенно, если сам их стравил.
— Прости, Сесилия, — короткий взгляд на отца «смотри, папуля, ещё одна попытка». — Я больше никогда не буду пытаться тебя выручать. Даже если тонуть при мне будешь. Иначе меня опять за это ругать начнут.
От моего выверта все буквально цепенеют. Он не совсем логичен, но моя семья настолько пришиблена, что возражений найти не может. Толковых, по крайней мере.
Сестра на этот раз молчит. Любой на её месте растеряется. То ли извинение, то ли угроза — поди разберись.
Весело прошёл ужин. Я страшно доволен. Интересно, а кто такие фашисты?
«Очень нехорошие люди. Твоя семья на них похожа», — предок весело даёт справку.
Поздним вечером захожу в комнатушку поварихи. Паула сопровождает меня молчаливой тенью. Собственно, она тоже тут живёт. Тётушка Хлоя сидит на кровати, одетая. Хмыкаю. Велю облачиться в ночную сорочку или как она привыкла спать.
— Я могу работать через простыню или даже одеяло. Но лучше через простыню.
Отворачиваюсь. Шуршит одеждой смущённая повариха, Паула ей помогает. Самое лучшее — непосредственный контакт с телом, но такого наши обычаи не допускают. Ладно, справлюсь. Нет тут ничего сложного.
Сажусь рядом, женщина лежит на животе. Кладу руку на поясницу, закрываю глаза, соскальзываю в Тень. Всё не просто, а очень просто. Тётушка Хлоя в принципе здорова, но где-то как-то застудила поясницу. Некоторые мышцы очень легко переохлаждаются, там начинаются несильно опасные, но неприятные процессы, возникают болевые ощущения…
Снимаю всё это. Прогоняю общеукрепляющую зелёную волну по всему телу, с эпицентром в районе талии. Вернее там, где она должна быть. Активирую процессы торможения в мозгу, повариха и без того размякшая, впадает в царство Морфея легко и безмятежно.
— Ваша милость…
Паула запинается и вроде краснеет. В полумраке плохо видно.
— Эта, я тут ногу обожгла, — показывает пальцем на правое бедро и снова смущается. — Надо показывать?
— Не надо, — сажусь на стул, ставлю её боком.
Как там Юхан делал? Пробую, что-то не получается у меня диагностический просмотр. Приходится снова в Тень уходить. Несильный ожог, волдырей нет. Но площадь почти на полбедра. Пробую. Лечащая зелёная волна у меня получается. Сейчас, впрочем, это не волна, а как бы облачко в форме одеяла, накрывающее пострадавшее место.
— Как?
— Ой, как хорошо, ваша милость… — девушка чуть качнулась, придерживаю её за талию.
Что-то мощно толкнулось изнутри навстречу непроизвольному движению Паулы. Она ведь симпатичная, и бёдра у неё такие крутые… тут же внутри вырастает каменная стена. Не хватало ещё! Это Хендрику даже бастарда простят, а мой прокол отец легко использует для полной опалы.
Встаю, усаживаю её на стул. По-моему, при таком воздействии пациент непроизвольно млеет. Мышцы временно слабеют. Надо на будущее учесть и укладывать или хотя бы усаживать больных.
Ухожу к себе. Мне тоже пора расслабиться.
Летний особняк Гревисов.
Стрелковый полигон графской гвардии.
Тот редкий случай, когда утром я не в библиотеке. Всё пытаюсь с подачи образа своего предка разгадать тайну успешного отражения стремительной атаки. Предок утверждает, что технически это невозможно, когда скорость нападения превышает некий предел. И предел этот опытными бойцами пересекается довольно легко.
Вывод один. Я его помню, а вот подробности разговора в сновидении уже улетучиваются из памяти. Сны обычно плохо запоминаются. А вывод простой и скучный: как только противник выходит на ударную позицию, нельзя покорно дожидаться атаки, нужно немедленно реагировать. Разрывать дистанцию, уходить в сторону или самому атаковать, одновременно принимая меры для ухода от встречного выпада.
Прокручиваю в голове те редкие эпизоды, когда Хендрику удавалось отразить атаку Дриза или уклониться от неё. Да, всё правильно. Беда Хендрика в том, что он далеко не всегда может распознать готовность наставника к нападению. У меня складывается впечатление, что Дриз может нанести удар даже из положения стоя на одной ноге, вытянув другую назад. Никогда не видел его в такой дурацкой позе, но я в него верю.
Но всё-таки скорость реакции надо поднимать. Хотя бы раза в два по отношению к обычной. Иначе мне никак не выстоять против опытных и сильных бойцов. И предок дал совет с чего начать. Поэтому я здесь, наблюдаю, как тренируются лучники.
Саккады, вот какое слово всплыло в памяти. Еле вспомнил. Движение зрачков. Чем оно быстрее, тем более быстрое движение ловится взглядом. Движение стрелы после некоторой тренировки уловить удаётся. Меняю место наблюдения, надо пробовать с разных углов.
Через четверть часа ясно осознаю, что под острым углом фиксировать полёт стрелы заметно легче. С этим всё ясно.
— Парни, а арбалетчики упражняться не будут?
— После обеда, ваша милость.
Но мою просьбу пострелять выполняют. Пара ратников приходит с арбалетами. Так-так, а вот болты увидеть в полёте не получается. Даю отмашку «достаточно» и ухожу.
Передо мной непаханое поле неотложных задач. Если с помощью возможностей дара я могу делать с собой всё, что захочу, то методы обычных целителей мне неизвестны. Кроме общего воздействия на организм целиком. Видимо, самое простое и то, что доступно сразу. Надо для начала хотя бы научиться фокусировать воздействие. Ограничивать уже умею. И работать без входа в Тень.
Так что тот злополучный прыщик у Сесилии по общепринятой методике я действительно вылечить не мог.
Обед.
С некоторых пор меня перестали шпынять на каждом шагу. Изредка всё-таки бывает. По инерции. Но сейчас любая колкость в мою сторону заканчивается полным афронтом, после которого инициатива начинает активно иметь инициатора (постоянно мне мой предок какие-то новые словечки подбрасывает). Причём в режиме садо-мазо (вот опять!).
Это открытие для меня. Зло вышучивать кого-то интересно только тогда, когда жертва страдает от насмешек. Пугать забавно того, кто пугается. Бить замечательно того, кто не способен ответить. Последнее отвратительно, конечно, но идеально вписывается в натуру моего славного братца.
Родственничкам больше мешает не то, что я больно отвечаю, а то, что меня стало невозможно пробить. Внутри меня словно выросла толстенная гранитная стена, которую бьющие в неё стрелы не способны даже поцарапать.
Маленький мальчик, который с плачем бегал жаловаться родителям, после того как Хендрик изваляет его в грязи, остался в прошлом. Неизбывное детское горе от испачканного нового костюмчика усугублялось тумаками от родителей. Моральными, а то и физическими. За то, что не сберёг одежду. С некоторых пор и покупать новое почти перестали. Зачем, если оно на следующий день становится стираным или даже штопаным?
Помню любимую игрушку, подаренную каким-то родственником на день рождения. До сих пор любимую, хотя её давно нет. Дракон, как-то хитро вырезанный из камня. Вынес его на третий день поиграть на воздухе.
— Как-то он плохо летает! — насмешливо говорит брат Хендрик, прикладывая руку над глазами козырьком.
— Ты что делаешь! — кричу в панике уже на бегу к улетевшему от лихого пинка дракоше.
Опять плач и горе от сломанного крылышка, которое я так и не смог приклеить обратно.
Издевательства надо мной спадают не потому, что моя родня осознала, что так нельзя. Их кураж тоскливо исчезает при виде моего полнейшего равнодушия. Возможно ещё, что они стали видеть в моих глазах обещание всех благ, пожелания счастья и больших успехов в личной жизни.
Ни одно их «доброе» дело теперь не остаётся без соответствующего вознаграждения. Как-то незаметно отец прекратил требовать от меня вымаливать прощение у Сесилии. Умылся, грубо говоря.
— Стэн, я слышал, ты пользуешь своим даром дворовых слуг? — осведомляется граф, когда мы приступаем к жаркому.
Реагирую только лицом и слегка дёргаю плечом. Форма согласия, от которого можно потом откреститься. Дескать, не отвечаю на глупые наветы. Хотя отрицать бессмысленно: обета молчания никто не давал, и мои лекарские подвиги наверняка были известны всему дому уже на следующий день после излечения поварихи. К тому же я не ограничивался домашними слугами. Избавил конюха от начальной стадии остеохондроза, плотнику остановил и даже повернул вспять ослабление зрения. Теперь наш славный конюший встречает мою милость в своих владениях чуть ли не хлебом-солью и смотрит на меня снизу вверх. Ухитряется это делать, несмотря на то, что на голову выше. А плотник пристроил на дверь в мою комнату хитрый засов. Замок не предусмотрен, но зайти теперь туда без разрешения никто не может. Даже когда меня нет.
— Чего молчишь, Стэн? — отец нажимает, все остальные предвкушают.
Один раз я им уже отказал в той дурацкой и изрядно надоевшей истории с прыщиком Сесилии. Но вот они увидели ещё одну причину возобновить разговор.
— Не только дворовых, — отвечаю с абсолютным равнодушием, — но также лошадей и прочую скотину. Гусей только не лечу, ненавижу их. Хотя жаркое из них вкусное.
Одобрительно гляжу в тарелку.
— Кстати, отец, вчера вылечил твоего любимого Троя от воспаления глаз. Лекарь с тебя золотой точно стряс бы. А то и два.
Упрёк «нет, чтобы спасибо сыну сказать» остался на языке, но представляется мне, папашка его всё-таки почувствовал. Породистого скакуна Троя отец обожает. Уж точно относится к нему лучше, чем ко мне.
— Выходит, сын, если что, мы можем к тебе обратиться? — граф доходит до сути.
— Нет, отец, не можете, — ответ у меня давно заготовлен. — Вы же не лошади и не коровы. Их-то, если что, не жалко.
— Сынок, а бывали промахи при лечении животных? — мама в каком-то смысле молодец, всегда старается поддерживать мужа.
— Нет, — режу гусятину на мелкие кусочки и отправляю их в рот.
— Тогда чего ты боишься? — отец упирается в меня взглядом, полагая, что я загнан в угол.
Сесилия делает вид, что разговор её не касается, Хендрик уже в предвкушении от перспективы сделать из меня личного лекаря. Начнёт дёргать меня по поводу любой занозы или синяка. Таких украшений он редко избегает при занятиях с Дризом.
— Во-первых, папенька, я не обучен. Даже простых вещей, которые делал Юхан, не знаю и не умею…
— Не ври! Он рассказывал, что себя ты сам излечил! — граф строжает.
— Я и не вру, — пожимаю плечами, с удовольствием добивая жаркое. — С собой-то я могу делать, что хочу. Дар же во мне сидит, ему не надо выглядывать наружу.
— Первый раз такое слышу, — граф не сдаётся, все остальные наблюдают, как я пытаюсь выкрутиться.
И понятно, за кого переживают.
— А вы много о целительстве знаете, папенька? — отвечаю ему прямым простодушным взором. — Откуда? Я вот в нашей библиотеке ничего не нашёл. Мне учиться надо. Пока приходится самому упражняться. На лошадях, на поросятах…
Это первый довод. Самый осторожный и безобидный. Он не единственный. Но главное я приберегу. Хотя язык чешется, но сейчас нельзя.
— Почему бы вам, папенька, не попросить того же Юхана поучить меня?
Моё предложение энтузиазма не вызывает. Ожидаемо.
— Он запросит плату золотом, — бурчит граф, снимая с меня давящий взор.
— Ну, если нам в семье не нужен собственный целитель, то и не платите, — с вожделением подтаскиваю к себе кусок пирога с потрохами.
— Ты можешь сам научиться, — мама пытается оправдать скопидомство мужа.
— На самостоятельное обучение нужно в десять раз больше времени, — отвечаю, даже не глядя на неё. — Это если учебники есть. Или какие-нибудь записи. А без них… забудьте, короче.
Небрежно машу кистью в сторону, закрывая тему.
Рассчитывать на щедрость графа не приходится. Надежда настолько слабенькая, что её почти нет. Поэтому содействие отца в своих планах не учитываю.
Сейчас размышляю над одной проблемкой. И продолжаю, уже отдыхая в своей комнате. Есть такая подлая порода насекомых, изрядно отравляющая жизнь животных. Лошадей и коров, в основном. Слепни и оводы, использующие их плоть для своего существования. Слепень кусает лошадку, пьёт кровь, место укуса обычно болезненно. Хорошо, если просто чешется.
Оводы ещё хуже. Откладывают личинку под кожу. Она там растёт, развивается. Когда вырастает — прогрызает кожу, и наружу вылетает взрослая особь. Разумеется, животное страдает. И шкура после забоя теряет в цене. Потому что дырявая.
Укусы этих гнусных мелких тварей залечивать я умею. Но способ мне не нравится, приходится в Тень нырять, а это очень затратно. Если требуется убить дюжину личинок подряд с выводом их наружу, то появляется головокружение. Ещё не умею убивать их на расстоянии. Слуги постоянно окуривают конюшню, разбрасывают пучки фижмы, растения с отпугивающим запахом. Но как хорошо было бы ударить какой-нибудь аурной волной по всему помещению и уничтожить всю заразу одним махом.
КП Архонта
Задрал меня этот малец своими запросами. Мало мне, что он чуть Паулу на кровать не завалил, хорошо вовремя гормональный регулятор вниз дёрнул! Сверхъестественную реакцию ему подавай! С саккадами-то вопрос несложный. Физиологии человеческой не противоречит. Есть среди людей феномены, способные даже полёт пули увидеть. Под острым углом, но тем не менее. Так что где-то усилить микромышцы, где-то укоротить, поднять тонус и улучшить кровоснабжение. Всё, дело в шляпе!
А как можно заставить человеческий глаз пропустить не двадцать пять кадров в секунду, а хотя бы тридцать? Как ускорить реакцию, если сигнал от глаза к мозгу идёт сто двадцать миллисекунд? Это рекордный минимум, между прочим! Обычно-то двести! А ведь надо ещё обработать визуальный сигнал и дать команду мускулам. Команды эти тоже не мгновенно проходят.
— Как ты здесь оказался, Лео? — страшно удивляюсь, когда неизвестно откуда появившийся кошак кладёт мне голову на колени.
Удивление, впрочем, быстро проходит. Место моё виртуальное, визуализировать могу всё что угодно. А по Лео давно скучаю. Скрытая причина выбираться в такие приключения. В квартире-то своей я его всё равно держать не могу. Если только жить в собственном особняке. Кстати, идея, надо с Дашкой обсудить.
Как часто бывает после реакции «вы что, обалдели⁈», начинаю обдумывать задачу. Обработку света колбочками и палочками на сетчатке пока отодвигаю в сторону. Не знаю, как решать, и лезть в тонкие биохимические реакции — так себе затея.
А если продублировать довольно длинный путь зрительных сигналов в мозг? Почему бы и нет? Вот только количество элементов запредельно, если работать с каждой палочкой и колбочкой. Это тебе не матрица в смартфоне, сложность биологических систем на пару порядков выше. Количество элементов на сетчатке глаза лишь немного не достаёт до ста миллионов.
Можно продублировать каждую нервную нить от сетчатки до мозга. Энергетическим каналом. И скорость передачи сигнала по этому каналу будет практически бесконечной. Работу природного канала заблокировать или игнорировать. Разберёмся по ходу дела.
На создание единичного канала от ганглиозной клетки до зрительного центра в мозгу уходит полминуты.
Так. Замечательно! И сколько времени уйдёт на всё? Даже умножать тридцать секунд на сто миллионов страшно, но результат сам всплывает. Слишком просто оперировать круглыми числами. Три миллиарда секунд.
Вздыхаю и удручённо перевожу в минуты и так далее. Получается девяносто пять лет. Пусть восемьдесят, ведь сто миллионов — это округление в большую сторону. Не вариант. А ведь это только один глаз!
— Стэн, а не пошёл бы ты нахер! — вопль души вырывается сам собой.
Быстренько наколдовываю себе диван, на который с наслаждением плюхаюсь. Лео тут же укладывается рядом. Для полного счастья надо бы Дашку наколдовать, но на это не решаюсь. Ещё скандал мне за такие выкрутасы закатит. Отвлекать в любом случае будет.
Село Ансвилль.
Утро. Три недели после ранения.
Не вынесла твердокаменная натура моего папашки тяжести обвинения в скряжничестве. Справили мне свежий костюмчик. Вариант эконом, конечно, но мне другого и не надо. Вот в нём я и спрыгиваю с брички. На боку висит дага, открытое ношение холодного оружия не только привилегия, но и обозначение дворянского статуса.
Село недалеко от особняка, четверть часа неторопливой рысцой или час ходьбы прогулочным шагом. Разумеется, селение под рукой нашего рода.
Паула с кучером пошли закупать всякую мелочь. Основные продукты нам либо привозят — муку, мёд, масло с сыром, соль — либо производим сами. На рынке слуги обычно запасаются приправами. Как заморскими, так и местными травами. В саду не всё выращивают или не в том количестве.
Прошёлся вокруг тарантаса, уже по привычке несколько раз прогоняя тонизирующую волну по всему телу. Поскучав некоторое время, залез обратно.
Обозреваю рыночную площадь. Вхожу в роль зеваки обыкновенного.
На самом деле, не скучаю. Обдумываю своё положение в семье. Всё реже приходится давить вспышки обиды и даже ненависти к своим славным родственничкам. Ко всем. Фигура отца только остаётся грозной и внушающей некоторый трепет. Но потихоньку блекнет.
— Ты станешь по-настоящему взрослым только в тот момент, когда будешь относиться к своим родичам с абсолютным равнодушием! — так сказал мне мой предок в одном из снов.
Вот кто для меня действительно грозная и авторитетная фигура. С предельной ясностью всплывает важная мысль: вот кто мой настоящий отец. И даже больше — патриарх, перед которым и родной папашка мелочь.
— Вот и мы, ваша милость! — дюжий кучер без напряжения несёт пару корзин, рядом вышагивает Паула.
На руке девушки маленькая плетёная сумочка. Кошелька с деньгами там нет, он у неё как-то хитро упрятан на поясе. Вряд ли местная шпана рискнёт обворовывать господских слуг, да и сами случаи воровства редки. У крестьян просто накрепко заложена в натуре недоверчивость к окружающему миру. И то. Дождь ливневый не к месту, в разгар сенокоса, иль встреча с лихими и ловкими людьми, которых можно встретить где угодно. Зазеваешься — так и сосед на ходу переобует.
— Ну что, домой? — усевшийся на своё место кучер берётся за поводья.
— В магическую лавку, — поправляю бесцветным голосом, — потом домой.
— Ваша милость…
— В лавку.
Ему всё мало. Не всех слуг приучил, что мне лучше не возражать, ох, не всех.
— Будешь спорить, сделаю так, что у тебя яйца отсохнут. Я могу, — голос у меня по-прежнему тусклый.
Он мог и не поверить. От слухов о моих лечебных подвигах мог отмахнуться. Сам-то не нуждается, мужик на редкость здоровый. Но рассудил здраво: зачем спорить, если ничего не теряешь, а отсутствие даже мифической угрозы лучше, чем её наличие. Да и спорить с графским сыном — так себе затея. Даже с каким-никаким.
Паула издала еле слышный вдох облегчения, когда кучер завернул в указанное моей милостью место. Во время спора сидела тихо, как мышь под веником.
На мелодичное позвякивание колокольчика при входе на меня поднимает глаза мужчина примечательной внешности. Явно не приказчик. Среднего возраста и среднего роста, но не средней упитанности. Круглое профессионально приветливое лицо.
«Ишь, какая морда хитрая!» — доносится мнение предка, скорее не словами, а выразительным хмыком.
— Господин Минц? — на мой вопрос лавочник кивает.
Имя я прочитал на вывеске. Неторопливо оглядываю полки за его спиной. Множество склянок, видимо, с зельями. Множество предметов, назначение которых для меня загадка. Кроме посуды, предположительно для зельеварения.
— Шевалье Стенард ди Гревис, — представляюсь мимоходом.
Минц не удивляется. Скорее всего, узнал. Для этого даже знакомым быть со мной не надо. Фамильное сходство на лице и дага на поясе — для опознания достаточно.
— Что-нибудь хотели, ваша милость? — исподволь меня уже изучают взглядом.
— Меня интересуют книги о магии. Есть такие?
Некоторое время меня продолжают изучать.
— С этим сложно, — лавочник начинает осторожно. — Книги — товар дорогой, аристократы их обычно заказывают. Направо и налево их нигде не продают.
Или сам догадываюсь или предок незаметно даёт подсказку. Лавочник не сказал, что у него ничего нет. Жду. На вопрос-то он не ответил.
— Случайно у меня есть одна, — лавочник Минц отходит в дальний угол и копается на полках.
Чувствую, как в моих глазах вспыхивает надежда. Неужто есть возможность хотя бы прикоснуться к тайнам магии? Минц возвращается и кладёт на прилавок толстый том, умеренно затрёпанный. Хозяйски прижимает его ладонью, пресекая мою попытку придвинуть и рассмотреть вблизи. Гляжу вопросительно.
— Десять золотых.
Провозглашённая цена меня озадачивает. Никакого представления о ценах на книги я не имею. Вполне возможно, лавочник пытается меня объегорить не так уж сильно. Сомнений в том, что пытается, никаких нет. Поторговаться всяко стоит. Приглядываюсь к тому.
— Вряд ли, любезный Минц, она столько стоит. Давно она у вас?
В его глазах что-то мелькает. С некоторых пор внимательно слежу за выражением глаз собеседников. Полезно, знаете ли. На вопрос лавочник не отвечает, но понимаю: давно. А что это значит? А то, что спросом книжонка не пользуется. Залежалый товарец.
Лавочник тем временем становится похожим на рыбака, удачно подсёкшего увесистую рыбину. Корю себя за то, что позволил заметить свой интерес. Хотя как его скроешь, если я сам спросил книги о магии.
— Вы правы, ваша милость, я сильно ошибся. Она стоит двадцать золотых.
Ого! Какой хваткий! Не забалуешь. Но начхать: для меня хоть двадцать, хоть десять золотых одинаково фантастическая сумма. В моём кошельке даже одинокого медяка нет. Собственно, самого кошелька тоже нет. У Паулы есть, а у меня нет.
— Посмотреть можно?
Удивительно! Минц отрицательно качает головой. Пару секунд не могу прийти в себя:
— Вы хотите, чтобы я заплатил пару десятков золотых за книгу, в которую даже заглянуть не могу?
Удивительное продолжается. Лавочник подтверждает свой запрет пожатием плеч.
В лавку заходит Паула. Видимо, у кучера кончилось терпение. Вовремя.
— Хорошо. Но ведь сделка должна быть честной? Или хотя бы выглядеть таковой?
Возражений не последовало, поэтому я отступаю на шаг и коротко перешёптываюсь с Паулой.
— Тогда сделаем так, лавочник Минц. В этом кошельке, — показываю на Паулу, которая держит указанный предмет в руках, — двадцать золотых. Я забираю книгу, не заглядывая в неё, веря вам на слово, что она достойна своей цены, а вы в качестве платы забираете кошелёк, не открывая его.
На самом деле, неравновесная сделка. Слово дворянина ценится высоко, а слово лавочника… да стоит ли вообще хоть что-то? Но Минца почему-то моё предложение не устраивает.
— А что не так? Условия равные, — удивлённо расширяю глаза. — Хотя нет, они в вашу пользу.
В подтверждение берусь за кошелёк и слегка встряхиваю. Паула его из рук не выпускает. Точно, она — крестьянка. Хотя какая же это новость?
— Слышите? Монеты позвякивают. А что в книге, я не знаю. Может, там просто стопка мягкой бумаги для обтирки задницы в нужнике.
Под давлением моих доводов и с огромной неохотой лавочник пододвигает ко мне книгу. Я уже не знаю, хочу ли её даже открывать. «Об основах магии» — такое вот название, не вдохновляющее. Даже не основы, а об основах, тьфу! Всё-таки открываю, аккуратно, но без задержки перелистываю.
«Жалкая беллетристика», — фыркает предок, но вдруг останавливает меня на первой иллюстрации с пояснением «учебное плетение». «Ищи дальше такие же рисунки», — нервно требует предок. Беру оставшуюся стопку страниц, сгибаю и сдвигаю понемногу сдерживающий их палец. Страницы распрямляются и падают в просмотренную часть одна за другой с бодрым шелестом. Нашёл ещё пару иллюстраций. Затем внимательно изучил оглавление.
«Азбука для малолетних», — брезгливо выносит вердикт предок.
Озвучиваю приговор лавочнику. И добавляю:
— Сильно подозреваю, что такой книги ни у кого не найдёшь. Но не из-за её ценности, а потому, что она нахрен никому не нужна.
Что-то он мне возмущался вслед, но я уже не слушал.
*Примечание от автора.
Сначала назвал лавочника «Минс», но он так себя повёл, что поневоле подправил имечко.
Интерлюдия. КП Архонта
Одно то, что я узнал о понятии плетения, — гигантский прорыв. И пролистал глупую книжонку не зря. Я не Стэн, я всё запомнил, пусть и с помощью своего оборудования. Учебное плетение и пара примеров управляющих блоков. При безуспешной попытке распознать их алфавит почему-то лезет в голову словосочетание «руническое письмо». Ладно, оставим расшифровку на потом.
Второе открытие в том, что ману, извлекаемую из внутреннего источника или накопителя (тоже было в книге), необходимо структурировать перед применением. Что делал Юхан, я тоже запомнил. Надо опробовать на ком-то или на чём-то. Пока пробую просто рисовать геометрические фигуры и рожицы. Получается, но чертёж быстро распадается. Сложный рисунок создать не удаётся.
Оставлю на время. Поработаю пока своими теневыми возможностями. Мне всё-таки надо решать проблему со скоростью реакции. Сам по себе я — сверхчит для Стэна. Главный бонус в том, что я смогу создавать для него читы. Если смогу.
Сверхтонкой энергетической нитью у меня получается зашунтировать нервный канал (аксон) от ганглия до зрительного центра. Не проблема. Перевести сигнал полностью на мою нить тоже можно. Как и вернуть обратно, заблокировав энергоаксон (так его назовём). Потому что не стоит совершать необратимые шаги. А то отсохнет природный аксон (нерв от глаза до зрительного центра) от неиспользования. Турборежим будем включать по мере необходимости.
То есть принципиально проблема решаема. Но несколько десятков лет!
А если попробовать автоматизировать? В конце концов, мозг — это тоже компьютер. Причём мощнейший. Именно его возможности использую для работы своего догана. Многие процессы в организме проходят в автоматическом режиме. Так сказать, стоят на автопилоте. Что там говорят мои невеликие познания в программировании? Школьная и вузовская информатика тоже многое может. Кое-что я оттуда помню, спасибо преподавателям.
Создаю отдельный небольшой экран со схемой сетчатки глаза. Добавляю выход к зрительному нерву. Энергобот запрограммировать не просто, а очень просто. Записать последовательность действий:
1. Создать энергонить (энергоаксон) у ганглиозной клетки.
2. Внедрить его кончик в существующий аксон.
3. Протянуть энергоаксон вдоль шунтируемого аксона до отметки. Надо её поставить, и я ставлю барьер в конце зрительного нерва.
4. Воткнуть второй конец энергоаксона в шунтируемый аксон.
5. Вернуться к началу.
6. Найти соседний необработанный ганглий.
Запускаю и хронометрирую. Результат — пять секунд. А быстрее? Довожу до полутора.
А вот это уже прорыв! Не восемьдесят лет займёт полное шунтирование, а всего четыре. Уже приемлемо, но всё равно попробую ускориться ещё.
Замечаю недостатки программы. Занимаюсь доводкой и отладкой. После п.6 надо оформлять цикл от п.1. С возможностью прерывания и остановки, если соседний свободный ганглий не обнаружен. Приходится добавлять ещё несколько пунктов, мне вдобавок общий переключатель нужен. Пока в режиме «выключено».
Работать начал с периферии сетчатки. Если будут сбои, Стэн не заметит. А я ещё поэкспериментирую.
Читателям и почитателям: не забывайте о лайках.
Летний особняк Гревисов.
Месяц после ранения.
— А я⁈ — в голосе моём горе неподдельное и беспредельное.
Всё моё семейство грузится в парадную карету, запряженную четвёркой лучших лошадей. За исключением Амалии, разумеется. Она сейчас виконтесса Фьонце. На балу в Дрезмоне они встретятся. Наверное. Но меня не берут, и я так огорчён, так огорчён. Слов нет.
Сесилия надменно не обращает на меня внимания, разодетый Хендрик ухмыляется с нескрываемым злорадством. Матушка поджимает губы, а отец раздражённо бросает:
— Тебе рано ещё!
— Да-а-а, — горестно тяну ноту глубочайшего разочарования, — а Хендрик с тринадцати лет ездит…
— Хендрик — наследник, ему положено, — строго и наставительно изрекает отец.
О том, что мне, словно избалованной девушке-аристократке, нечего надеть, он старательно не упоминает. У меня натурально нет парадного костюма, но я тоже делаю вид, что даже не задумался об этом. Да и то, разве это моя забота?
Брат с сестрой не торопятся садиться в карету, наслаждаются несчастным видом отверженного меня. Гляжу на них с нескрываемой завистью и горем — как такое пропустить. Наконец Хендрик куртуазно подаёт сестре руку, та вспархивает в роскошный салон. Братец бросает на меня последний победный и гордый взгляд и вдруг замирает с уже поставленной на ступеньку ногой.
Остальные не видят, как я корчу ему издевательские рожи. Приставляю ладони к голове и машу ими, как осёл ушами, высовываю язык, страшно скривив всё лицо. Напоследок делаю жест по совету предка — выставляю правую руку вперёд и энергично бью левой по локтевому сгибу. Никакого горя на моём лице и в помине нет. Даже близко. Наоборот, сияю от счастья не видеть семью свою придурочную аж двое суток. Предок внутри заходится от хохота.
Выражение лица оцепеневшего Хендрика незабываемо. Помещу в сокровищницу лучших воспоминаний. Напоследок делаю совсем неприличный жест. Изображаю, как поливаю им вслед из шланга, который якобы торчит у меня из ширинки.
— Хендрик!!! Ты чего замер⁈ Залезай уже! — гремит голос отца.
— Отец, он… — братец с трудом размыкает уста.
Я тут же снова делаю очень горестное лицо, вот-вот заплачу. Отец ведь из окна голову высунул. Хендрик какими-то деревянными движениями всё-таки взбирается внутрь кареты. Захлопывается дверца. Кучер в ливрее щёлкает кнутом и так по-особому пускает волну по поводьям. Карета трогается. «Скатертью дорога», — желаю им вполне искренне.
— Что это с Хендриком? — обеспокоенно вопрошает дворецкий. — И что вы ему показывали?
Всё он видеть не мог, сзади стоял.
— Да ничего особенного, Дред. Наши с братом детские шуточки. Прощался с ним так.
— А почему у Хендрика такое лицо было? — дворецкий не отстаёт.
— Да особо умным лицо Хендрика никогда и не бывает.
На это он не находится с ответом. Задумывается. Кажется, пытается вспомнить, когда видел у Хендрика умное лицо. Похоже, не удаётся.
— Не расстраивайтесь, Стэн… — дворецкий кладёт мне руку на плечо.
И, как совсем недавно Хендрик, замерзает от моего взгляда, переполненного искренним и чистейшим изумлением:
— Дред, с чего ты взял, что я расстроен?
— Ну как же… — дворецкий никак не может собрать мысли в кучу. — Вы же сами…
Отмахиваюсь:
— Дред, я тебя умоляю. Моей семье приятно было меня видеть в состоянии глубокого горя, понимаешь? А мне что, жалко доставить им удовольствие? Любимой семье?
Комната Стэна.
Готовлюсь ко сну. Стою в одних лёгких штанах перед открытым окном, с наслаждением вдыхаю свежий прохладный воздух. Комары бы ещё не досаждали, совсем было бы замечательно. Несколько кустиков лаванды и базилика в горшках на подоконнике стоят на страже моей комнаты. Мелкий противно жужжащий враг не пройдёт.
Шлёп! А если пройдёт, то я его прихлопну.
Настолько великолепного и беззаботного настроения давно не было. Мне удалось обнаружить неслабые плюсы от постоянного противостояния с любимой семьёй. Зато сейчас ощущаю огромное облегчение, будто сбросил с себя тяжёлую поклажу. Настолько привычную, что груза уже не чувствуешь. Но вот когда он исчезает, тогда и возникает удивительное чувство лёгкости, такое, что хочется летать. И верится, что это возможно.
Строю планы на завтра, и всё время приходится напоминать себе, что скрывать многие свои действия не надо. Срочно нужно сделать всё то, что не стоит светить перед своими ближними. Особенно перед Хендриком. Эта тварь, по какой-то гримасе судьбы являющаяся моим братом, не отберёт, так сломает или испортит. Надо бы с ним как-нибудь разобраться. Кардинально.
Оборачиваюсь на непонятное шебуршание за дверью. Кто-то ко мне скребётся.
Иду открывать, но в руку беру дагу. С некоторых пор не расстаюсь с ней.
— Кого там демоны принесли? — тон в силу настроения благожелательный, хотя слова не очень.
— Ваша милость, это я, — слышу тихий шёпот.
Паула! Что-то неконтролируемое взмётывается от низа живота. Но задвижку открываю через пару секунд, когда удаётся унять в руках неожиданную дрожь.
— Ваша милость, — намного отчётливее и даже громко, потому что шёпот возбуждающе близких девичьих уст льётся прямо в ухо.
Дага со звоном падает на пол. Перед полным отключением разум успевает подать команду закрыть дверь. Затем подхватываю покладисто ойкнувшую девушку на руки и несу на кровать.
КП Архонта
Лять! Сам не знаю, к чему больше относится экспрессивное высказывание. К ситуации или к нежданной гостье. Индикатор сексуального возбуждения рванул вверх с такой неожиданной мощью, что потянул за собой сопутствующие эмоции и ритмы организма. Мощно бьётся сердце, давление подскакивает до ста девяноста.
Короче, я просто не решился гасить эту вспышку насильственным путём. Чревато. Это лёгкую коррекцию можно делать безнаказанно, а эмоции и чувства править — это серьёзно. Но такой вулкан даже пытаться притормаживать не буду.
Дьяволы забери эту девку! Мои энергоботы остановились… а, нет! Сильно замедлились. Вот как мозг в эти моменты отключается.
Стэн уже содрал с девушки ночную сорочку. Интересно, я смогу без его участия в Тень уйти? А почему у меня-то разум тормозит? К чему этот вопрос, когда я так уже делал.
Контакт с девушкой есть, поглядим, в наличии ли опасность. Вот демоны! Да у неё овуляция! Чёртова идиотка! Надо быстренько ей всё почистить, не нужно нам левое потомство.
Хорошо бы разобраться с фертильными возможностями Стэна. Никаких проблем не вижу. Детородная функция — настолько сложный процесс, что заблокировать его пара пустяков. Но не сейчас. Действовать надо аккуратно, поэтому сегодня обойдёмся кратковременной контрацепцией женской стороны.
Задачу возможности передачи зрительного сигнала из глаз в мозг я практически решил. Сейчас шесть энергоботов работают над правым глазом и столько же — над левым. Каждый бот обрабатывает ганглии, накручивая концентрические круги вокруг первой точки. Вернее, дуги, потому что работа начинается с самых крайних ганглий.
Больше дюжины ботов мозг не тянет, начинает тормозить. Двенадцать ботов — самое оптимальное количество. Проверено. Тринадцатый бот увеличивает общий фронт на одну двенадцатую и на столько же тормозит общую скорость. Так что овчинка выделки не стоит.
По итогу скорость работы каждого отдельного бота упала раза в два. Всё-таки управлять дюжиной ботов сложнее, чем одним. Так что я не в двенадцать раз ускорился, а только в шесть. Но и то хлеб, результат будет меньше чем через год. Расчётное время — восемь месяцев.
Ого! А мальчик хват! Всего через пятнадцать минут устраивает второй забег. Если за первый раз его можно смело и грубо обозвать скорострелом, то, надеюсь, второй блин испечёт нормально. Надо послать ему сообщение…
Стэн.
— Давай так, — сказала она и встала на четвереньки, приглашающе мотнув растрёпанной головой.
Пусть будет так. Судя по отсутствию крови и сопротивления при входе, Паула не девственница. Значит, опыт есть.
«Не торопись, сдерживай себя, — бурчит предок, — следи за девушкой, этому делу тоже надо учиться».
Хмыкаю. Пока процесс нравится, но ориентироваться на служанку? Минут через десять чувствую, как подступает, так за чем следить? Паула стонет, подаётся навстречу — чего ждать-то?
Чувствую себя, как переполняемая плотина. Вот-вот вода перехлестнёт или всё снесёт. Д-да! Руки наливаются силой, и я резко притягиваю девушку к себе. Всякое соображение сносит, как взрывом.
То ли от неизжитого детского шалопайства, то ли от того, что бурлящая энергия требует выхода, наношу два резких шлепка по круглому задочку. Паула вдруг резко дёргается, но не от меня, а как-то хаотически, издаёт сдавленные стоны с какими-то всхлипами, зарывшись лицом в подушку.
Продолжалось это довольно долго, я успел испугаться, но вот её судороги начали стихать. Я-то уже успокоился, поэтому валюсь рядом. Гляжу на Паулу настороженно — что-то не так?
Улавливаю успокаивающий хмык предка. Это утешает, не видит он ничего плохого.
— Ты как, Паула?
— Х-хорошо… — голос глуховатый и расслабленный.
Ну и ладненько. Сам-то чувствую себя, как осушённый бокал. Вот только что в нём искрилось и играло вино, а сейчас он грустный и пустой.
Утро первого счастливого дня.
Продираю глаза заметно позже обычного. С наслаждением потягиваюсь, прогоняю энергетическую волну по всему телу несколько раз. Вполне заменяет обычную человеческую зарядку.
Паула улизнула ещё до рассвета. Ещё пару раз на неё взбирался. Девушка оказалась приятной во многих отношениях. Хм-м, и во многих местах. С удовольствием вспоминаю тугую тяжесть налитых грудей. Мой комплимент по поводу её роскошного бюста Пауле очень польстил.
Вскакиваю. Кое-какие разминочные движения всё-таки делаю. Волны волнами, а движение — жизнь. Впереди у меня масса дел, а пока надо на завтрак не опоздать. Хотя чего я дёргаюсь? Как войду в столовую, так завтрак и начнётся. Хоть на полчаса позже, хоть на час. Никого ж нет, замечаний делать некому.
Умываюсь, растираюсь, одеваюсь. Спускаюсь в столовую и благоденствую. Усаживаюсь с торца. Не с отцовского, конечно, а напротив. Но всё равно чувствую себя по-королевски.
После завтрака переодеваюсь в рабочую одежду и вальяжно не выхожу, а выплываю во двор. Сначала кузня, есть важное дело.
— Смотри, Фетц, мне нужен желобок дугой, — обрисовываю задачу мощному мужику в фартуке.
Советуюсь, а затем помогаю. По итогу изделие выглядит совсем по-другому, нежели я представлял. О способе и не говорю. Разок прилетел мощный подзатыльник, за который кузнецу было очень неудобно. Привык так со своим подмастерьем, которого сегодня нет.
Затем к плотнику. С тем было легче. Заказал верёвочную лестницу, вот и всё.
К полудню у меня появился первый собственный тренажёр. На площадке есть бревно на столбах высотой мне по грудь. Иногда прыжки через него отрабатываем, иногда равновесие тренируем. Там и прилаживаю свой первый тренажёр.
— Нет, надо вырезать в бревне канавку, — подошедший Дриз сначала выслушал мою идею, а затем принялся поправлять.
Довод его принимаю без возражений. Торчащие края моего желобка — возможная причина травм. Запнуться об него — запросто.
Идея моя простая и вызывает у наставника интерес. Через желоб пропускаем верёвку, к одному концу цепляем груз, за второй тянем. Получаются движение с сопротивлением. Тренировать можно резкость ударов, выпадов и рывков. Что и начинаю делать сразу после установки с помощью призванного плотника.
Дриз глядит внимательно и оценивающе:
— Посмотрим, будет ли толк…
Он ещё сомневается!
Короче, время до обеда проходит с огромной пользой. Даже успеваю погулять в саду. Не просто так. Тренирую плетение, подсмотренное у Юхана. Диагностирующее, как быстро понял. Ветка или цветок, на который вешаю плетение, становятся как бы прозрачными. В сорванном яблоке мгновенно обнаружил местоположение червяка. Специально червивое выбрал. Зарождающаяся гниль тоже видна. Теперь иду к птичнику, затем загляну в конюшню.
С помощью предка разобрался с технологией плетения. Во время его рисования надо подавать энергию (ману) из источника тоненькой струйкой. Без постоянной подпитки плетение живёт несколько секунд. С боевыми и другими не знаю как будет, а с лечебными так.
После обеда, прошедшего в царской торжественной обстановке, и получасового ленивого возлежания на кровати, принимаюсь за эксперименты. Конюший порадовал меня парой склянок со слепнем и оводом. Слепни медленнее, поймать их нетрудно, а вот как он изловил овода, не представляю. Видимо, резко прихлопнул, потому что тот двигается как-то скособочено.
Попытка номер один. Овод после воздействия зелёной волной моментально выправляется и начинает бодро жужжать. Хм-м, моя энергетика всем в помощь? Делать мелких тварей отвратительно бодрыми не входит в мои планы.
Берусь за слепня. Пробую хоть немного изменить оттенок подаваемой энергии. Из зелёной сделать салатовую или усилить до изумрудного. Разочарованно гляжу на повеселевшее насекомое. Такое впечатление, что он даже подрос. О! Если это не обман зрения, то, может, увеличить слепня до метрового размера и набить ему морду?
— Мелкие, подлые, гнусные твари! — так я их заклеймил и пошёл заниматься на своём тренажёре.
Здорово! Удары локтем и кулаком явно становятся быстрее. Стартовый шаг при выпаде или уходе тоже ускоряется. Даже на собственный взгляд заметно. И не только мой: в глазах наблюдающего за мной Дриза разгорается огонёк. Подходит ближе.
— Вижу теперь, что смысл есть в твоей поделке, Стэн. Давай связку целиком…
Ну мы и дали. По сути, все связки надо выстраивать заново. Турборежим изменяет динамику движений. Большое ускорение требует и большего замедления. При круговых движениях тоже приходится увеличивать тягу.
— Не скажу, что ты сравнялся с Хендриком, — задумчиво подводит итоги тренировки наставник, — он хорош для своего возраста. Но через несколько месяцев ты сможешь его удивить.
Хмыкаю. Несколько месяцев — это ты загнул, наставник. Несколько недель, не более. Разумеется, вслух ничего не говорю. Обожаю делать сюрпризы. Особенно неприятные. Особенно Хендрику.
— Наставник, только не говорите ему, что это я придумал.
— Как скажешь, Стэн, — какое-то время он держит на мне внимательный взгляд.
Мне не жалко, если тренажёром станут пользоваться ратники. Даже для Хендрика не жалко. Всё равно я буду использовать его эффективнее всех. Но первым делом мой славный братец захочет испортить приспособление. Сразу после того, как узнает, чья это задумка. Хобби у него такое — ломать всё, что я делаю. С наслаждением извращенца.
Вечером, когда сумерки сгустились достаточно для моих планов, приходит Паула. Одетая, как велено. Замечательно. Даже штаны у неё нашлись.
— Проходи, — закрываю за ней дверь.
Девушка моментально повисает на моей шее. Это приятно, что уж тут. Не удерживаюсь от того, чтобы подхватить её на руки. Но несу я её не к кровати, а к окну. Там усаживаю на подоконник, объясняю, что от неё требуется.
— Зачем это? — Паула морщит носик, сидя между комнатными цветами.
— Всегда нужно иметь запасной выход. Будь мы на первом этаже, ты могла бы просто выпрыгнуть.
Всё равно не понимает. Вздыхаю:
— Ты хочешь, чтобы нас застукали? Как ты думаешь, что с тобой сделают, когда поймают ночью в моей комнате? Голую?
Только сейчас она бледнеет от реальной перспективы. Для начала её высекут на конюшне. И это не будет лёгкая и приятная эротическая экзекуция. Спину превратят в кровавое месиво.
Затем вышлют обратно в деревню. Без всякого пособия. Родители в восторг, понятное дело, не придут. Не столь страшна подмоченная репутация, но ведь придётся приданое собирать. Причём богатое, потому что она уже перестарок.
Замотивировал? Теперь можно приступать к тренировкам. Лестница с одного края заканчивается палками со скобами, которые цепляю за подоконник. Палки немного длиннее его ширины, чтобы обеспечить промежуток со стенами.
— Давай вперёд.
Паула опасливо и медленно становится на четвереньки ко мне передом, а к лесу задом. Выбиралась она минут десять.
— Сразу отходи шага на три, — командую, глядя сверху.
Короче, тренировка идёт полным ходом. Цветы приходится переносить на другое окно.
Приемлемого результата мы не достигаем даже тогда, когда я её предупреждаю:
— Если ты за десять вдохов не справишься, после приезда родителей ко мне ни ногой!
— Да мне же ещё одеваться придётся! — вспикивает жалобно.
О, это мысль!
— Точно! Раздевайся!
Идея состояла в том, чтобы потренироваться в скорости одевания. Но она с треском проваливалась, как только я увидел Паулу голой. Слаб человек, слаб. Ну и красивая она всё-таки. Особенно когда без ничего. Как метко сказал кто-то, горничная — ежели её раздеть — ничем не уступит аристократке.
Вечером следующего дня.
Ночь была прекрасна, день результативен, поэтому не могу согнать с лица выражение полного довольства. Моя разлюбезная семейка вернулась. Вежливо встречаю их у входа:
— Папенька, маменька, — лёгкий поклон, — Хендрик, Сесилия, — эти обойдутся без поклонов.
Продолжаю ритуал встречи, пока они таращатся на меня с недоумением. Кроме Хендрика, который что-то подозревает.
— Как съездили, всё ли прошло благополучно на балу? Как там наш замок, стоит?
— Всё хорошо, сын, — граф небрежно похлопывает меня по плечу.
Матушка обозначает движение приобнять. Делаю вид, что счастлив.
Все проходят в дом, сопровождаемые моим приветливым взором. По-настоящему приветливым. К моей семье можно применить пословицу о гостях, только наоборот. Первый раз радуюсь, когда они уезжают, а второй, когда возвращаются. Начал чувствовать скуку без них, не с кем поцапаться.
За ужином персонально ко мне никто не обращается, но зарождается подозрение, что беседу ведут для меня.
— Маркиз ди Мертон — отличная партия для нашей Сесилии, — заявляет отец.
Матушка довольно улыбается, Сесилия рдеет. Маркиз, а это значит, что он наследник герцога ди Мертона. М-да, лучше только сын короля.
Слышал об этом герцоге. Да и не так уж много герцогов в королевстве, чтобы их не знала каждая собака. Их всего-то четверо, и герцогство Мертония — не самое последнее.
— Сесилия переплюнет Амалию, — рассудительно комментирую.
Амалия-то вышла замуж за графского сына, причём не первого. Так что выше виконтессы она уже не прыгнет. Зато Сесилия — потенциальная герцогиня.
— Приданое? — мне натурально любопытно. Герцогский сын просто так графскую дочку не возьмёт.
— Баронство Фонтейн отдам, — морщится отец.
Понимаю его прекрасно, кому хочется земель лишаться. Но родство с герцогами того стоит. Однако папашка не останавливается:
— И придётся вассальную присягу давать.
Жёстко. Это уже жёстко. Насколько понимаю, есть какие-то встречные обязательства. И неслабые. Наше графство то ли второе, то ли третье по мощи и заметно усилит Мертонов. Так-то мне глубоко начхать, но знать, что происходит вокруг, будет не лишним.
— Помолвку устроим в начале зимы, а свадьбу сыграем в начале лета.
Прячу затаённую улыбку. Оставить меня за бортом в таких торжествах не получится. Аристократический народ не поймёт. Папашку и мамашку один вопрос герцога «а где ваш младший» поставит в крайне неудобное положение. А значит что? А то, что придётся меня наряжать по полной. При том, что они вообще не знают, как это делать. Напоминать об этом, разумеется, не стану.
Летний особняк Гревисов.
Несколько дней после бала.
Обычное утро.
Бестолочь! Так кратко характеризую своего братца, который осваивает моё приспособление. Прохожу мимо без замечаний. Ещё я буду помогать Хендрику становиться сильнее. Впрочем, силушку-то он подкачает, а дурням большего не надо. Пусть себе и дальше мышцы закрепощает. Он слишком медленно движения делает. Тягу увеличивает, а не скорость.
Иду в сад из конюшни, которую только что очистил от насекомых. Всё-таки мы с предком догадались, как это сделать. От входа ставлю плотную зелёную пелену по всему сечению помещения. И провожу до противоположной стороны, где тоже стоят ворота. В помещении никого, кроме, может быть, крыс. Отчётливо вижу, как искорками ярмарочных огней вспыхивают насекомые, попадая в зелёную завесу. Комары, слепни, мухи…
КП Архонта
На следующий день после опытов с оводом и слепнем вдруг увидел, что они мертвы. Догадка озарила разум вспышкой. Всё есть лекарство, и всё есть яд! Если поднять тонус живого существа выше некоторого предела, его организм сорвётся. Ни один человек, даже тренированный, не выдержит артериального давления в триста миллиметров ртутного столба. Ну, если выдержит, можно поднять до четырёхсот.
Сердце, артерии, сосуды — что-нибудь да лопнет. Или всё сразу. Плюс к этому на предельные режимы выходят все системы организма, и он сжигает все свои энергетические резервы. До нуля. Включая неприкосновенный запас.
Так что лечением и убить можно. Что и сделал утром мой Стэн в конюшне. Аурную плёнку накачал энергией под завязку и профильтровал весь объём помещения. Надеюсь, столбы, на которых стоит крыша, корни не пустят, ха-ха-ха!
Теперь другая проблема. Как чистить коняшек, когда они заходят внутрь?
В саду разбираюсь с этой проблемой. Вместе со Стэном, который вдруг нагло удивился тому, что я этого не знаю. Совсем охренел! Не понимает элементарной вещи: главное даже не знания, а умения их добывать.
Обед.
— Стэн, ты уже восстановился? — граф смотрит на меня взыскующе.
К чему это он? Искреннее беспокойство о моём самочувствии — это не про него. А что тут гадать, сам сейчас скажет.
— Можно сказать и так. А что?
— Не пора ли тебе возобновить учебные поединки с Хендриком? — взгляд становится требовательным и почти неумолимым.
— А мне это зачем?
Задав вопрос, возвращаюсь к солянке. С ней общаться намного приятнее.
Чуть ли не впервые настолько наглею. То есть никакого нарушения этикета или тем более проявления неуважения. Только вот мои родственнички не привыкли к тому, что я вдруг заявляю о собственных интересах. Для них это выглядит неожиданным хамством. Матушка смотрит с удивлением, Сесилия — с презрительной досадой. Хендрик тупо ухмыляется. Догадываюсь, что разговор затеян с его подачи. Ему с раннего детства нравилось меня бить. Маленьких и слабых очень приятно гнобить, они сдачи дать не в состоянии.
Вопрос мой настолько неожиданный, что папашка сбит с толку:
— Ты же сам говорил, что полезно соревноваться с более сильным, — он вновь проявляет находчивость.
— Видите ли, отец, — придётся кое-что растолковать, поэтому откладываю ложку, — я сейчас перестраиваю свою манеру боя. Как бы это объяснить? Всё равно, что здание переделывать. Крыша снесена, возводится новый этаж, ставятся новые опоры. В это время там жить нельзя. Так и мне сейчас полноценные учебные поединки только повредят. В каком-то смысле я сейчас намного слабее, чем до ранения. Так что нет, отец.
Снова берусь за ложку.
— А если я буду настаивать? — папашка не унимается.
Придётся обламывать:
— Отец, а зачем вам вмешиваться в процесс обучения? Этим занимается наставник Дриз, пусть себе дальше и продолжает. Вы же не даёте указания нашей птичнице, чем и как кормить гусей и кур? Она это лучше знает.
Хендрик сверлит меня насмешливым взглядом.
— Я поговорю с Дризом. — Слова отца воспринимаю как угрозу. Ну, предупреждён — значит вооружён.
Ещё немного — и отодвигаю опустевшую тарелку. Вполне возможно, я несправедлив к своей семье: голодом меня всё-таки не морят. Хм-м, но говорить об этом не надо, ещё воспримут как заманчивую идею.
Пожалуй, только сегодня у них схлынула эйфория от удачной договорённости с Мертонами. Одно из заметных следствий: на лице Сесилии прочно угнездилось важное довольство. Явно её самооценка подскочила до небес. Нет, она, конечно, красивая, но как бы это сказать… задумчиво жую салат, подбирая точное определение. О, умеренно красивая, я бы так сказал. Таких среди дворянок много. Если не каждая вторая, то две из трёх точно.
Ещё родители стали относится к ней с особым пиететом. Это обстоятельство тоже наводит на мысли. От Мертонов графство получит что-то важное. Да один факт, что Сесилия в будущем станет герцогиней, много весит.
Следующий день. Вечерняя тренировка.
Не просто так сижу, вальяжно возложив ноги на табуреточку. Медитирую. Только что отработал самую первую связку. Уход в сторону от выпада с последующим контрударом. Теперь прогоняю все движения мысленно, закрепляя их в мозгу. Ну и отдыхаю, само собой.
Таких связок надо с полдесятка, не меньше. Затем комбинировать их и строить варианты на основе стандартных. И всё на предельной скорости. Мою реакцию Дриз уже одобряет, хотя до него пока не достаю.
— Чего расселся тут, никчёмный! — Хендрик буквально извергает фонтан злобы.
С этими словами лихим пинком он выбивает табуретку из-под моих ног. Подозреваю, раздражает его тот факт, что он уже так делал, значит, вроде как запретил мне такую вольную позу. Тогда я просто вовремя ноги приподнял, и табуретка беспрепятственно отлетела в сторону.
Но нонче не так, как раньше. Наоборот, я прижимаю ноги плотнее. Табуретка дрогнула, но устояла. Зато Хендрик взрёвывает от боли и прыгает на одной ноге, явно страшась опираться на вторую, ударную.
— Что случилось? — подходит обеспокоенный Дриз.
— Хендрик даже ходить не способен, не зацепившись за что-нибудь ногой, — поясняю любезно.
Ругающийся почему-то на меня Хендрик садится с другого края скамейки, морщась, осторожно снимает короткий сапог. За ним носок. Гляжу с нескрываемым удовольствием на распухший большой палец. Сильный ушиб или перелом. Второй вариант мне нравится больше.
Конечно, я не смог бы прижать табуретку с такой силой. Но дело в том, что с некоторых пор это не совсем табуретка. На её перекладины я набил плашки, поставил на них ящик под размер и закрепил его. Ящик набит булыжниками, утопленными в сырой глине, которая уже подсыхает. Получился спортивный снаряд. Неуклюжий, но тяжёлый. Пуда на полтора по ощущениям.
Хендрик увидеть не мог, что это уже не старая добрая и очень лёгкая табуретка. Я её куском ткани накрыл. Вот он и попался. Недоумков вообще легко ловить. Снаряд-то он, конечно, снаряд, но главным побуждением к его изготовлению стало как раз гадкое желание устроить коварную ловушку. Хе-хе.
— Он нарочно так сделал! — Хендрик злобно тычет в меня пальцем.
— Ты — идиот, Хендрик, — поясняю любезно брату. — Это всё с ведома наставника Дриза. Сейчас это снаряд для занятий — крепость кистей усиливаю. Смотри.
Демонстрирую. Берусь за ножки обеими руками и с изрядной натугой поднимаю, удерживая табуретку в вертикальном положении. По слегка досадливому и обращённому на него взору наставника Хендрик понимает, что вляпался в дерьмо сам и никого обвинить не получится. О ткани, скрывающей изменённый статус предмета, он не подумал. Я же говорю — идиот.
Собственно, моей тренировке конец, так что ухожу в дом. Ужин скоро.
— Что там на площадке случилось, Стэн? — строго вопрошает отец за ужином.
Тут же считываю явное желание сделать меня крайним. Ошибка его в том, что отдал мне инициативу. И в полном противоречии с пословицей от предка, я сейчас эту инициативу отымею, как захочу. Ещё причудливее, чем Паулу.
— Смешно получилось, отец, — беззаботно откушиваю салат. — Хендрик зачем-то пнул табуретку и повредил себе палец на ноге. Редкостный идиот наследник нашего рода. Повезло нам с ним.
Весело гыгыкнул, не удержался. Граф медленно багровеет, наливаясь злобой. Хендрик старается от него не отставать. С огромным осуждением глядит матушка. Наслаждаюсь на полную катушку. Не надо бояться обращенного на тебя гнева, раздражения или презрения. Надо получать от этого удовольствие. Вот лучший способ борьбы с эмоциональной агрессией со стороны.
— Стэн, ты больше не будешь говорить о Хендрике в таком тоне, — от змеиной угрозы в голосе отца даже Сесилия спадает с лица.
Только с отморозка Стэна как с гуся вода:
— Как скажете, отец. Я могу. Наш славный и редкостного ума наследник рода зачем-то пнул тяжёлый табурет. Мне, недалёкому отроку, не дано понять, зачем он это сделал.
Продолжать не стал, хотя мог. Папашка и без того начинает зеленеть, прямо боюсь за него. Хендрик на этот раз отстаёт — остаётся багроволицым. Еле-еле ковыряется в тарелке.
У кого аппетит не пропадает, так это у меня. Нет, не зря я радовался их возвращению, без них со скуки сдохнуть можно.
— Отец, напрасно вы думаете, что я желаю Хендрику зла, — надо убавить напряжение, вернее, сделать его скрытым. — Отнюдь. Я с натуральным ужасом жду, когда он уедет в Академию. Без него станет страшно скучно. А там ещё и Сесилия, любимая сестрица, нас покинет…
Сокрушённо качаю головой. Если кто-то подумает, что я не искренен, то сильно ошибётся. По-своему я их всех очень люблю. Недаром ведь радовался их возвращению. Сам удивился.
Всякое выражение на лицах родителей стирается. Кажется, эта мысль до них только сейчас доходит. У них вскорости останется под рукой только один ребёнок, о котором надо заботиться. Обстоятельство сие их сильно озадачивает. Непривычные они. Как это, заботиться о Стэне, что ещё за дела?
КП Архонта
Мой реципиент неуклонно превращается в обычного жизнерадостного подростка. Благодаря моим усилиям, хе-хе, затравленный ребёнок остался в прошлом. Иногда очень вовремя дёргаю регуляторы вниз, хотя не злоупотребляю. Главное — придать уверенность ему и неуверенность любителям покусать беззащитного младшего.
Если агрессор или задира видит потенциальную жертву, не способную ответить, он тут же испытывает прилив охотничьего азарта. Убежать можно, если быстро бегаешь, но куда? Детёныш в родительской норе или гнезде не может удрать от братьев-сестёр и родителей. Как говорится, куда ты денешься с подводной лодки.
Но если обидчик вместо робких глаз потенциальной дичи усматривает встречный хищный и прицельный взор, это мгновенно остужает его пыл. Даже сильный медведь не дурак нападать на тигра. Ладно тигр — зверь крупный и мощный, но в качестве добычи медведь и некрупных хищников не рассматривает. Ни леопарда или рысь, ни волка или росомаху. Они его не победят, конечно, но укусить и удрать — это запросто. Сомнительное удовольствие.
Закон жизни, выполняющийся везде. Если не отвечать на язвительные шуточки — хотя бы каменным непробиваемым равнодушием — то придётся терпеть их всегда. Будешь сносить безответно тычки, пинки, затрещины — получишь их, как постоянный элемент своей незавидной жизни. Безнаказанность возбуждает. Подобного не происходит в высококультурных сообществах, но найди ещё такие.
Стэн стал подобен той же бешеной росомахе, которая укусит и не убегает, а готовится к новой атаке. Он всегда так хотел, только не умел. Поэтому Смотритель и говорил о нашей психологической совместимости. Я тоже когда-то только хотел, а учиться этому стал потом. Намного позже Стэна.
Но всё-таки он пацан, а значит, индивидуум жизнерадостный до глупости.
Сидит в саду, держит в руках яблоко. Намеренно выбрал червивое. И подаёт червяку капельку живительной силы. Методично и размеренно прогрызающая плод гусеница вдруг резко возбуждается и начинает с бешеной энергией буквально высверливать мякоть. Почти с видимой скоростью.
Стэн заливается смехом и щёлкает ногтем по поверхности, когда червяк оказывается слишком близко. Затем подаёт ещё капельку — гусеница начинает буквально бесноваться. Но третью порцию не выдерживает, дёргается в судорогах и замирает.
Стэн берёт другое яблоко. Опять червивое. Исподволь подсовываю мысль сначала считать ауру плодожорки, а заодно и плода. Примечательный эффект вижу сразу. Если смотреть на яблоко целиком, его толща нежно-салатового цвета, а червяк тёмного, почти чёрного. Если сконцентрировать внимание на червяке — он становится зелёным, а яблоко белёсым.
— Попробуй сделать наоборот, — не выдерживаю, даю прямой совет.
Пробуем. Через полчаса попыток что-то получается. К вредителю присасывается зелёная и очень тонкая трубочка. Но выкачать жизненную энергию не удаётся. Давление изнутри слишком велико. Первый путь очевиден: опустошить источник. Не эффективно и затратно, поэтому поищу другие способы. Всегда есть запасной вариант — нырок в Тень, но это освоенная область. К тому же этот метод строго индивидуальный и точечный, мне же нужно средство воздействия по площадям и объёмам.
Тренировочная площадка. Следующий день.
Всё-таки намного легче дышать, когда нет опасности появления Хендрика. Так что тренируюсь свободно и вволю. Близится к завершению разучивание следующей связки, уход от серии выпадов.
День проходит на редкость спокойно. Своего рода выходной. К Хендрику утром приехал целитель Юхан, вылечил его пострадавший пальчик. Но запретил активные тренировки на два дня. И ходит Хендрик сейчас без хромоты, но осторожно.
Как бы вывести его из строя на недельку-другую. Жизнь сразу заиграет радостными красками.
— Нормально, — наконец-то Дриз выносит сдержанный вердикт.
На мой взгляд, не нормально, а аномально. Аномально здорово. В последних двух попытках наставник ни разу меня не зацепил даже краешком. Не знаю подробно, что сделал предок, но видеть движения противника я стал намного отчётливее. И предугадываю лучше. Ещё срабатывает установка готовиться к отражению атаки сразу, как только видишь противника на ударной позиции.
Меня удивляет другое. Что со мной, в общих чертах понятно. Постоянное воздействие на организм понемногу его улучшает. Зрение обострено, реакция ускорилась. Но за счёт чего настолько быстр Дриз? Предок говорит, что все возможные ресурсы организма, заложенные во мне природой, задействованы.
Одно из предположений в том, что Дризу от природы больше дано. А других у меня пока нет.
Немного отдохнув и помедитировав, ухожу на ужин, который проходит на удивление скучно. Ни придирок, ни дурацких претензий — ничего! Напоследок одариваю близких огорчённым, полным разочарования взглядом. Почему-то даже отец старается не глядеть в мою сторону.
Из дома ухожу к любимым лошадкам.
— Посмотри на Бьянку, — конюший глядит на меня с уверенной надеждой. — Что-то она беспокойная.
Иду к означенной кобылке. Понятно, почему она всхрапывает и мотает головой. В этом, кстати, сложность. Трудно прицелиться. Зловредный овод исхитрился отложить личинку под верхнюю губу. Посылаю успокаивающую волну, кобылка на секунду замирает, а я успеваю нанести удар. Точечный посыл жизненной энергии закритического уровня.
Бьянка дёргает головой вверх и встаёт на задние ноги, но от ударов копытами я защищён загородкой. Это личинка резко дёрнулась, но сразу затихла. Посылаю успокаивающую волну. Это не воздействие энергией, работаю через соприкосновение аур.
— Ну, вроде всё. Личинка у неё под губой была. Не убереглась, — объясняю конюшему Гонту.
— До чего надоедливые твари, — вздыхает тот.
— Да, — соглашаюсь я, и почему-то Хендрика и Сесилию сразу вспоминаю.
Неторопливо иду к себе. Открываю для себя новое приятное ощущение. В душе глубокое умиротворение от не зря прожитого дня. Незнакомое доселе чувство.
Настораживаюсь при подходе к лестнице, ведущей к моей комнате. Наверху у входа, какая-то возня, голоса. Сдавленный девичий шёпот:
— Ваша милость, что вы делаете… ваша милость, не надо…
Паула!!! Взлетаю по лестнице и оказываюсь лицом к лицу с Хендриком, прижавшим к стенке девушку. Паула загораживается стопкой одежды, а мой лихой братец лезет настырными руками ей за пазуху.
Красная пелена бешенства заполняет разум. Но вдруг дёргается и останавливается.
«По-умному надо воевать!!! Притормози, придурок!», — первый раз слышу настолько грозный глас предка.
Ну, остановлюсь… только сразу предупреждаю: ненадолго. Улыбаюсь одним уголком рта, выслушиваю торопливые инструкции.
— Чего встал, Никчёмный? — отвлекается на меня Хендрик и шипит дальше: — Открывай свою комнату, а сам свали подальше! Быстро!
— Зачем тебе моя комната⁈ — почти ору, делая вид, что просто говорю. Выполняю рекомендации предка. — А что ты хочешь от Паулы⁈ Зачем ты её держишь⁈
Никакого эффекта. Никаких голосов снизу, никто не отзывается на шум. Не срабатывает план предка, но есть варианты. Продолжим.
— Паула, идём, я тебя до твоей комнаты провожу, — беру её за руку и выдёргиваю к себе.
Хендрик хватается за неё цепко, но Паула мне помогает. Вместе мы делаем шаг к лестнице, она недалеко. Братец вдруг переключает своё внимание на меня, отпускает девушку, но победно ухмыльнуться я не успеваю.
Хендрик скользящим движением заходит за спину и быстрым отточенным движением зажимает мне шею в локтевом сгибе. Мгновенно укрепляет зажим, сцепив руки. Я успеваю опустить подбородок и напрячь шею, но брат сильнее меня и наращивает давление.
Делаю парадоксальное движение — наклоняюсь вперёд, ставя себя в ещё более невыгодную позицию. Если мой туповатый братец всё-таки сообразит дёрнуть меня за волосы назад — я попался: он доберётся до горла. Или клок волос вырвет, тоже приятного мало.
Я могу пойти на отчаянный шаг — прыгнуть и покатиться кубарем вниз по лестнице. Весело будет нам обоим, но мне легче, я же кульбит планирую, значит, готов к нему. Но мешает впавшая в столбняк Паула, глядящая на нас круглыми от ужаса глазами. Вот дура…
Летний особняк Гревисов.
Площадка перед комнатой Стэна.
Давлю в себе приступ застарелого страха, пытаюсь освободиться. Вернее, делаю вид, что пытаюсь. Хендрик сзади торжествующе пыхтит. О, великий Праотец! Кажется, этот остолоп до сих пор не понял, что до горла не добрался и дышать мне неудобно, но вполне возможно. Его бестолковость снимает мой страх. Я что, не смогу справиться с таким дурнем?
Всё! Самое время!
— Хех! — от неожиданности Хендрик хекает, хватка его ослабевает.
Локоть моей правой руки резко втыкается брату в печень. Не зря я так долго отрабатывал этот удар и накачивал шею. Но что-то он не спешит меня отпускать…
— Уй! — Хендрик стонет от второго, еще более мощного удара и обвисает.
Следующий этап. Поворачиваюсь влево, теперь он сбоку от меня, руки бессильно сползают. Закидываю правую руку вверх и хватаю его за шиворот, левой подцепляю между ног.
У-ух! Тяжеловат он для меня, но использую инерцию его движения-падения. Бросок через себя, и тело брякается на спину. Всматриваюсь в его лицо. Ухмыляюсь гадко и с огромным удовлетворением.
— Ф-с-с-ш-ш! — братец шипит от боли и приступа злобы. — Я с тобой разберусь, Никчёмный!
Меня накрывает приступ наведённой боли и злобы, и предок не успевает вмешаться. Резко бью Хендрика левой рукой в глаз. Получи, гнида!
В ответ вспышка ненависти, тут же отозвавшаяся во мне. Бью справа с огромным размахом. Т-тумп! Ненавистные глазёнки заволакивает туманом. Братан уходит в нирвану (предок буквально начинил меня массой незнакомых словечек, значение многих из них для меня загадка).
Выпрямляюсь.
«Ногами его ещё потопчи… куда-а-а⁈ Я пошутил!!!»
Опускаю занесённую ногу. Шутник, демоны его раздери…
«Проверь его лучше, а то сдохнет не ко времени», — бурчит предок и отсылает меня в Тень чуть ли не пинком.
Хм-м, ребро пусть ему Юхан сращивает — не смертельно, как и трещина в челюсти, а вот разрыв печени — дело опасное. Как мне ни противно это делать, печёнку я Хендрику залечиваю.
— Вставай! — небрежно хлопаю его по ряхе.
Нарастающая несимметричность его лица радует моё братское сердце несказанно.
Не отзывается. Кое-как взваливаю его на плечо и волоку сначала вниз, затем до его комнаты. Взгромождаю на кровать. Снова контакт аурами. Умеряю болевые ощущения, морщусь от них сам и пытаюсь погрузить братца в сон. Меня отодвигает предок: «Позже научу…».
Я бы сам не догадался. Мог просто сбросить любимого брата с лестницы и пойти спать. Не в комнату, кстати, а куда-нибудь на конюшню. А то мало ли что. Сейчас до утра могу быть спокойным. Вхожу к себе в спальню, почти восстановив дыхание.
Ага, спокойным, как же… приходит Паула. С одной стороны, я рад, давненько ко мне не заглядывала. А с другой — что у этих девчонок в голове? Только что её чуть не изнасиловали!
После жарких объятий всё-таки беру себя в руки. Открываю эвакуационное окно, прилаживаю лестницу. Не сбрасываю сразу, вдруг кто заметит, а складываю так, чтобы скинуть одним движением.
— Теперь давай, тренируйся.
Кокетливо хихикающая девушка снимает и снова надевает штаны. Я не просто молодец, я кремень: стерпел аж три раза, только затем потащил её в кровать. Колышущаяся от движений соблазнительной формы грудь сводит с ума.
— Вы стали опытнее, Ваша милость, — через четверть часа Паула водит пальчиком по моей груди.
— У меня хорошая наставница, — с удовольствием слушаю её смешки.
— Его милость Хендрик меня так напугал… — вздыхает она.
— Приставал к тебе раньше?
— Нет. Только глядел как-то слишком… — слов не находит, но и так понятно.
Раздумываю. Вроде догадываюсь, что и почему. Хендрик заметил мои взгляды на Паулу и что-то почувствовал. Значит, косвенно я виноват. С детства он привык отнимать у меня всё, что мне нравится. Тварь завистливая!
После восстановления поворачиваюсь к ней и, зажав грудь ладонью, целую её с прикусом. Ослепительным взрывом во мне вспыхивает огонь, Паула протяжно стонет и выгибается навстречу…
— Ты не девушка, а чистый нектар, — отваливаюсь после очередного приступа безумства.
Комплимент ей заходит. Ещё через какое-то время рассудок к ней возвращается полностью. Не возражаю, давление сброшено до нуля.
— Нет-нет! Потренируйся. Одевайся быстро и через окно.
Отрепетировать аварийный отход лишним не будет. Как говорил один умный человек, женщины и дети могут позволить себе быть беззаботными, мужчины — никогда!*
(Дон Корлеоне так говорил. Своему сыну Майклу. Автор)
Утро следующего дня.
На удивление тихо проходит утро. Только Хендрик не догадается почему. Ответ тривиальный: Хендрика нигде не видно, вот и спокойно всё. О, Праотец, какое же великое счастье ждёт меня, когда он в Академию свалит, чушкан мерзкий!
Из всех словечек, которыми меня щедро одаривает предок, ругательные мне нравятся больше всего. Хотя смысл и происхождение многих из них для меня тайна, которую предок раскрывает редко.
Семья собирается на завтрак. Вплывают и рассаживаются родители, величественно задрав нос, заходит Сесилия. Под управлением дворецкого слуги расставляют блюда.
— А где Хендрик? — граф замечает пустующее место.
Мой выход? Да. Обводящий всех взглядом папашка доходит до меня.
— Вы не в курсе? — вид у меня самый невиннейший. — Он вчера поздно вечером с лестницы упал. Сильно разбил лицо. Но вроде серьёзных повреждений нет. Я его в комнату оттащил и уложил на кровать.
— Разбил лицо⁈ — матушка всполошённо вскакивает. — Сильно⁈
Граф напрягается, сверлит меня напряжённым взглядом. Что-то подозревает? Да мне начхать! Пожимаю плечами:
— Пожалуй, можно сказать, что сильно. Но жизни его точно ничего не угрожает. Я научился делать грубую диагностику.
Матушка меня уже не слушает — с куртуазными причитаниями, подобрав подол длинного платья, уносится прочь. За ней, стараясь не скакать во весь опор, уходит граф.
— Подумаешь, рожа станет чуточку кривой, — говорю негромко, глядя на Сесилию.
Неожиданно для самого себя подмигиваю ей. Сначала сестрица выпучивает на меня глаза, а затем вдруг хихикает. Радуется за Хендрика. Добрая она.
Спокоен я потому, что меня настропалил предок. Во сне.
— Вероятность того, что Хендрик тебя сдаст, один к трём, — говорит мне старикан, сидящий на этот раз на пне. — И то только по причине своей тупости. Будь он умнее, я и одного шанса из ста не дал бы.
— Почему? — жду разъяснений с трепетной надеждой избежать.
Надежда оправдывается, сначала частично. Прапрадед без прелюдии, в которой обхаивает мои умственные способности, не смог обойтись:
— А мозги включить? Или совсем нечего? Служанок-то, конечно, проще пердолить…
Он ещё добрее Сесилии иногда бывает. Пробую представить себе сценку, где Хендрик, жалостно кривя и без того искривлённое лицо, слезливо плачется отцу и матери, как беспардонно жестоко избил его младший брат. Бью себя ладонью по лбу. Да он ведь хвастун плюс ко всему! И никогда не признаётся в своих промахах!
— Дошло? — прапрадед усмехается. — Добавлю. Даже если он наябедничает — отпирайся до последнего. Не признавайся! Паулу не впутывай вообще! Не было её…
Не уповаю на разумность Хендрика. Дуракам закон не писан. Поэтому и с завтраком не медлю.
Успеваю. Допиваю сок, когда в столовую решительным шагом входит граф. Один. Матушка, видимо, осталась с болящим и страдающим сыном. Немного сжимается сердце, но тут же успокаиваюсь. Нет, Хендрик всё-таки хвастун больше, чем дурак. Или нет? Обычно отец подходит к своему месту со стороны Сесилии, но сейчас идёт мимо меня. Или ко мне? Отставляю бокал, и это единственное, что успеваю сделать…
Мощная десница графа выдёргивает меня из-за стола с такой силой, что ненадолго повисаю в его руке. С грохотом отбрасывается стул.
— Ты-ы-ы!!! — в моё искренне недоумевающее лицо вперяется бешеный взор графа.
Только моё ускоренное зрение виновато в том, что замечаю летящую руку. Ш-ш-л-ё-в-с-п!
Отлетаю крайне неудачно. Полностью не успеваю собраться и грохаюсь на лежащий стул. Твою в Праотца мать со всех сторон! Успеваю выставить руки, но всё-таки прикладываюсь и грудью. Этот вид мебели, оказывается, обладает повышенным количеством твёрдых граней и углов. Только и без того пострадавшее лицо успеваю спасти. Во рту солоноватый привкус крови. Н-ну, папашка! Тебе это даром не пройдёт!
Поднимаюсь очень быстро, необычайно быстро после такого падения. Мне помогает могучая длань отца. О великий Праотец! Теперь мне прилетает плюха с правой руки. Моё сравнительно тщедушное тельце кубарем уносится в другой конец столовой. Замечаю только вертящийся конец стола. В голове звенит.
«Если он так продолжит, нам п…дец, — хладнокровно заявляет предок. Отстранённо отмечаю новое незнакомое слово. — Ещё раз замахнётся — ныряй в Тень».
Тон предка сух и деловит. Ему видней. Готовлюсь. Граф приближается. Может пнуть, может снова ухватить и поднять для удобства. Мне всё равно: мне хватит доли секунды, чтобы войти в контакт и… можно сердце остановить, можно дыхание парализовать или…
От пришедшей в голову идеи чуть не расхохотался. Помешала вспышка боли во всём лице, так что ограничиваюсь гримасой.
— Отец! Что вы делаете⁈ — вмешивается вставшая Сесилия.
Ей можно, она неприкосновенная. В нашей семье прикосновенный только я, причём для всех.
Граф останавливается, налитыми кровью глазами вперяется в дочь.
— Вы же его сейчас убьёте. Что он такого сделал? — беспокойства в голосе почти не слышу, голого любопытства намного больше.
— Что он сделал? — граф переспрашивает так, что у меня внутри холодеет.
Но тут же отпускает — больше не дам себя безнаказанно избивать.
— Я вызвала целителя! — в столовую влетает матушка, и открывшаяся картина воображение её не потрясает. Если только чуть-чуть.
— Он избил Хендрика до полусмерти, — почти спокойно осведомляет сестрицу граф.
— Стэн? Хендрика? До полусмерти? — с каждым вопросом рот Сесилии от удивления открывается всё шире. Глаза тоже.
С огромным сомнением оглядывает лежащего меня. Вполне её понимаю. Слабый и никчёмный младший жестоко и между делом избивает крепкого старшего брата, которого вдобавок побаивается? Хендрик меж тем уже мало уступает в комплекции взрослому мужчине. То, что избиение жестокое, ей понятно хотя бы из отсутствия брата на завтраке и возмущения родителей. То, что между делом, — тоже ясно. По моему нетронутому виду. Ни синяка (то есть до отцовского рукоприкладства) ни ссадины, ни царапины.
До моих славных родителей что-то доходит. Почему-то их отрезвляет вид Сесилии, которая задумчиво потирает лоб. Не зря я считаю сестрицу самой умной в семье. Не учитывая меня, конечно.
— Стэн намного слабее Хендрика, — Сесилия озвучивает свои сомнения. — Стэн, как ты это сделал?
— В-в-я-н-делал… — всё, что я мог сказать.
Во рту будто каша.
Наклоняю голову в сторону и сплёвываю изрядный сгусток крови. Сесилия морщится, матушка отшатывается. Его сиятельство приходит в себя.
С трудом поворачиваюсь, чтобы опереться на руки, перед глазами на полу маячит кровавая клякса. Подтаскиваю непослушные ноги. Кое-как воздеваю себя в вертикальное положение. Мне никто не помогает.
— П-ш-ш-ли-ф-ф-с-е-е… — дальше не продолжаю, не получается.
Шатаясь, кое-как дохожу до двери. Мои любимые родственники остаются на месте. И то хлеб. А то добавят ещё.
Помогает мне дворецкий. Доводит до двери в мою комнату и дальше. Сочувственное молчание прерывает только тогда, когда я кое-как размещаю на кровати своё многострадальное тельце.
— Позвать целителя? Он ещё не уехал.
Отмахиваюсь молча. Говорить трудно, всё лицо распухло. Во-первых, сам разберусь, во-вторых, граф откажется платить.
Уже в одиночестве провожу самоинвентаризацию.
Переломов нет, ушибов и ссадин полно. По всему телу. Только ноги и спина уцелели. Пара зубов шатается. Лёгкая контузия, голова до сих пор кружится и в ушах шумит.
«Спи, — приказывает предок, — я разберусь».
«Недооценил я тупость Хендрика», — эта последняя мысль провожает меня в обморочный сон.
За полчаса до обеда.
Просыпаюсь. Щупаю языком зубы — стоят твёрдо. Но во рту по-прежнему тесно. Осторожно трогаю лицо, результатов обещанного от предка не чувствую. Оно раза в полтора стало шире. Причём с уклоном в левую сторону.
Осторожно поднимаюсь, сажусь. Короткий прилив головокружения быстро проходит. В ушах не шумит. Оглядываю открытую часть рук — синяки расцвели живописными пятнами.
Поднимаюсь, подхожу к зеркалу. Предку моему оно не нравится, где-то он и получше видал. Знаю, что есть такие, хотя бы в матушкиных покоях или у Сесилии. Но дорогие очень.
М-да… что-то не слишком предок утрудился. Если справа лицо всего лишь багровое, то с левой стороны с синюшным оттенком. Правша мой папашка, поэтому с правой бьёт сильнее.
Придётся самому исправлять…
«Нет!», — меня останавливает короткий приказ предка. Далее стою минут десять, внимательно выслушиваю инструктаж. М-да, мудрый он старикан, я бы сам ни за что не догадался.
В дверь кто-то постукивает ногой, на моё невнятное «угу» она открывается. Паула.
— А-ах! — эта дура всплёскивает руками, и поднос с обедом рушится на пол.
Рассматриваю остатки. Меня часто поражает тупость окружающих…
«Неотъемлемое свойство реального мира. Люди очень медленно умнеют. Просто прими это».
Почти вижу, как предок флегматично пожимает плечами. Парадоксальным образом успокаиваюсь сам.
Тупость не в том, что девушка выронила поднос. Обычная неловкость. Бывает. Идиотизм в том, что принесли мне обычный обед. Имбецилы! Мне жевать почти невозможно.
— Я сейчас всё уберу, Ваша милость, быстро уберу и принесу снова… — суетится девушка, подбирая всё, что можно собрать руками.
Ага. Принесёт. Точно такой же. Бесцеремонно беру её, копошащуюся у моих ног, за волосы. Подтягиваю вверх.
— Б-бульфон, ф-дура. П-пуфсой. К-хифшель. В-лошку. Ф-с-с-ё, — выговариваю кое-как.
Хлопает глазами бестолково. Врезать ей, что ли? После этого у неё вроде сообразительность резко усиливается.
Ограничиваюсь тем, что разворачиваю её лицом к двери и подталкиваю.
Приносит мне затребованное через полчаса. Аккуратно и медленно ем, почти не раздражаясь. Учусь принимать мир, какой он есть, согласно завету предка. Когда закончил есть, показал девушке пальцем на лепёшку, а затем постучал этим же пальцем себе по виску. Девушка краснеет. Кому понравится, когда его тупым обзывают?
После этого с огромным трудом объясняю ей, что она должна говорить, если её спросят.
— Пфофтори.
— Я подошла к лестнице, — со старательной медлительностью говорит Паула, — и увидела, как Ваша милость поднимает Его милость Хендрика и уносит в его покои. Приходила я затем, чтобы занести Вашей милости выстиранную одежду. Больше я ничего не видела.
Последнее добавила от себя.
— Ефо флицво бвыло газвбито, — добавляю последний штрих.
— Ваше лицо было разбито, — послушно кивает девушка.
Затем читает в моих глазах ярко вспыхнувшую жажду убийства.
— Лицо Его милости Хендрика было разбито?
Киваю. Облегчённо валюсь на кровать, жестом отпуская служанку. Вали уже…
Следующий день.
На завтрак я тоже не вышел. Опухоль с лица сильно спала, помогли холодные компрессы на ночь. Однако жевать всё-таки было неудобно.
Но к обеду мне надоело жутко. Так-то я здоров, энергия копится и требует выхода. Предок не позволил использовать свою энергию и увёл меня в Тень. Поэтому обедаю уже полноценно, хотя и в своей комнате. Говорить тоже могу.
— Великое небо, какое же у вас лицо, Ваша милость, — Паула жалостливо старается на меня не смотреть.
Ухмыляюсь. Лицо и правда у меня сейчас очень живописное. Мне даже нравиться начинает. В Тени мы поработали с опухолью, но цветистые гематомы оставили. Пусть будут.
— Тебя ни о чём не спрашивали?
На этот раз Паула быстро соображает:
— Нет. Никто ни одного словечка.
— Ну и хорошо, — неторопливо допиваю компот.
Выходит, Хендрик о девушке тоже умалчивает. Ну и ладненько.
На тренировку я не пошёл. Только немного поговорил с Дризом в присутствии нескольких дружинников. По легенде у меня контузия, и согласно самодиагнозу мне резкие и быстрые движения противопоказаны. Не меньше чем на неделю. Поэтому иду гулять в сад и экспериментирую там с зелёной энергией.
А вот на ужине я появляюсь.
— Добрый вечер всем! — улыбаюсь во всё своё цветистое лицо.
Сесилия бросает быстрый взгляд и утыкается в тарелку, матушка тоже отворачивается. Отец у меня сильный и храбрый мужчина, поэтому мужественно не отводит глаз, хотя смотрит хмуро. Сияет от счастья только Хендрик, но у него лицо не такое выразительное, как у меня. Юхан постарался, так что никаких следов от моих кулаков не осталось.
Радость Хендрика ощутимо тускнеет, когда он лицезрит мой невозмутимый и почему-то довольный вид. Он прав — я уверенно сажусь за стол — сейчас вам наступит полная кабзда…
«Кабздец надо говорить», — ворчит предок.
«А мне так больше нравится». — Мой ответ его изумляет, и он «уходит» молча.
Летний особняк Гревисов.
Столовая. Ужин.
Расправа с салатом и закусками почему-то проходит спокойно. Только маменька с Сесилией лениво обсуждают какой-то наряд, увиденный на одной из дам на балу. Приходят к согласию: не без изюминки, но слишком рискованно. «Значит, в следующий раз сами так оденутся», — ржу про себя.
Какие-то скрытые процессы происходят не только здесь, и к некоторым из них приложил руку я. Никому докладывать, разумеется, не стану. Сюрприз будет.
Жизнь постоянно подбрасывает нам неожиданности. Разного рода, бывают и приятные. Разговор вдруг начинает Сесилия — как раз то, что нужно мне. А нужно мне, чтобы не я открывал тему. Подставлюсь, и меня сразу попытаются сделать крайним. Поэтому сижу тихо, как кот в засаде. Жду, когда высунется наружу глупая мышка. Сесилия как раз и подпугивает мышку сзади:
— Скажи, Хендрик, как так получилось, что Никчёмный избил тебя настолько легко и быстро?
Никчёмный — моё второе имя. Не знаю, кто его первым придумал, но все приняли мгновенно. Я бы должен обидеться на Сесилию за то, что она его вспомнила, но тем самым сестрица вторую ловушку закладывает. И не для меня. Коротко говоря, она сейчас мне невольно, но сильно подыграла.
— До сих пор никак понять не могу, — продолжает Сесилия невинно, не замечая предостерегающих взглядов родителей.
Хендрик бросает на меня презрительный взгляд и вдруг замирает, напоровшись на моё торжествующее, победное и невыносимо ехидное лицо. Кладу ложку на секунду, мне надо сделать боевой победный жест. Зафиксировать на мгновенье сжатый кулак. Рука согнута, словно держит копьё.
Мой славный братец зеленеет лицом. Радости уже и в помине нет. Сказать ничего не может, открывает и закрывает рот. До «умника» только сейчас дошло, куда он вляпался.
Да, он испытал колоссальный восторг при виде моего изукрашенного отцом лица. Великое Отмщение свершилось! Но только сейчас понял, что за сладкое чувство свершившейся святой мести приходится платить. Платить огромную цену. Платить своей репутацией. И чтобы он никуда не увильнул, закрепляю результат. Обидное напоминание от Сесилии очень помогает.
— Честно говоря, я тоже не постигаю.
Нас с Сесилией, таких недоумевающих, уже двое. И справиться с нами намного сложнее.
— Не понимаю тебя, Хендрик, — смотрю на него даже с грустью. — Допустим, это правда и я тебя действительно избил — почему ты об этом рассказываешь с такой лёгкостью и гордостью? Чем, демоны меня раздери, тут гордиться? Получается, ты такой слабак, что тебя Никчёмный затоптал? И что теперь? Будешь меня бояться и за сто шагов обходить?
— Стэн, прекрати! — меня пытается остановить матушка.
Подмигиваю Сесилии так, чтобы никто не заметил. Бросаю на заторможенного Хендрика ещё один едкий взгляд.
— Маменька, — Сесилия принимает мою подачу, ещё немного — и она станет моей любимой сестрой, — неужели тебе не любопытно?
А вот заткнуть дочку родители так просто не могут. Поэтому кабздец набирает обороты.
— Хендрик, у тебя было повреждено ребро и лицо, причём с двух сторон. Значит, Никчёмный ударил тебя не меньше трёх раз. Что делал ты? Стоял и глазками хлопал?
— Сесилия, не стоит в этом копаться, — граф хоть и мягко, но пытается остановить дочку.
Поэтому вступаю я:
— Отец, Сесилия хочет сказать, что такого просто быть не может.
Прервать меня не могут. На самом интересном месте? Мало кто на такое способен.
— Иначе что получается? У Хендрика совсем нет реакции? Но это же не так! Он — сильный и быстрый боец!
А вот с этим никто даже не пытается спорить.
— Смотрите, отец! — беру вилку и делаю резкое движение, будто кидаю её Хендрику в морду, как дротик.
Брат испуганно и шустро дёргает рукой, загораживая лицо. Испуг вижу только я, а быстроту реакции — все.
— Видите? — перехватываю вилку обратно для еды. — Поэтому мне тоже очень интересно, как так получилось, что я настолько легко избил старшего и более сильного брата?
Сфокусированные на Хендрике взгляды разные. Если мой по-прежнему едкий и насмешливый, то у родителей мягкий. Но удивление присутствует у всех.
— Ты хочешь сказать, что Хендрик мне соврал? — граф обращает тяжёлый взор ко мне.
Очередная попытка свалить ответственность на дежурного крайнего. На меня.
— Я сразу так говорил. А вы как думаете, ваше сиятельство? — перевожу внимание на брата. — Мы, кстати, так и не услышали от Хендрика, как я исхитрился его избить. Хендрик, не поделишься с нами увлекательной историей?
Брат снова зеленеет. Не озаботился придумать правдоподобную легенду. Сесилия косится на него насмешливо. Я принимаюсь за второе блюдо. Обед сам себя не съест.
Загнать врага в цугцванг — нет более сладкого итога игры. Значение этого слова предок мне объяснил. Родители могут оставить версию избиения брата мной — тогда он опозорен. Если Хендрик откажется, то в крайне неприглядную ситуацию попадает граф. И в эту яму с дерьмом его окунул Хендрик.
Сам Хендрик лихорадочно ищет выход и не находит. Я помогу, есть домашняя заготовка:
— Я думаю, отец, всё произошло следующим образом. — Всеобщее внимание приковывается ко мне. — Хендрик ведь уже считает себя великим боевым магом. Излишнее самомнение его и подвело. Левитация у него вряд ли получится в ближайшее время, а вот воздушную подушку, смягчающую приземление, вполне может сотворить. Ну, я так думаю.
Все внимательно меня слушают, в том числе Хендрик, что крайне меня забавляет.
— Наверное, у него получалось на коротких прыжках, вот он и решил попробовать лихо спрыгнуть с моей лестницы. Но что-то пошло не так, и приземление вышло неудачным. Вот и всё.
Семья обдумывает мою почти лестную для Хендрика версию. Ему она тоже нравится, вот только он уже замарался обвинением меня. Спокойно доедаю второе и принимаюсь за десерт. Слуга тут же возникает у стола и наливает мне морс.
Больше ничего никто не говорит. Пусть молчат. Тем яснее для них станет, в какой вонючей и грязной луже они сидят. А я вам позже ещё перчику подсыплю.
Следующий день, утро.
Позавтракал я у себя, никого не хотел видеть. Претензий за это не поступило. Да и отговорка заготовлена: плохо себя чувствую, последствия избиения. На тренировочной площадке не упражняюсь, медитирую и прогоняю волну по телу. И болтаю с ратниками. Сами напросились. Всё как я люблю.
— Непонятно, Ваша милость, как вы смогли одолеть Его милость Хендрика? — спрашивает самый разговорчивый дружинник.
Вчера, когда я засветил им своё изукрашенное лицо, естественно, все поинтересовались, откуда это выросло. Выдал им версию Хендрика и сдал папашку-изувера. О том, что я действительно виновен в страданиях брата, разумеется, умолчал. Наступает время конца — делу венца.
— Да что тут непонятного? — вздыхаю от простодушия окружающих меня бойцов. — Наврал он всё, оклеветал меня. Любит он на меня напраслину возводить, вот по привычке и…
Далее продвигаю версию, более лестную для Хендрика. Которую этот идиот сам не смог сочинить. Всё за него приходится делать.
— Выходит, Его сиятельство поверил наследнику и чуть не убил Вашу милость? — задумчиво говорит один из ратников.
Киваю. Всё, дело сделано. Неважно, сколько человек поверит и поверит ли кто-то вообще. Вариант успешного избиения мной старшего брата тоже привлекательно скандален и может найти сторонников. Неважно. Важно, что моя версия начнёт гулять по усадьбе и обсуждаться. И в ней Его сиятельство выглядит простаком, которого обвели вокруг пальца. А ещё зверским садистом, чуть не убившим собственного сына. Все прекрасно знают, что за моё ранение Хендрик никак не был наказан.
Предок всё объяснил очень чётко. По сути, научил играть полученными картами и использовать их с максимальной эффективностью. Не отказываться от преимуществ, которые они дают.
— Твоё разбитое лицо — не только твои личные неудобства, это сильное оружие. Нельзя от него отказываться. Когда ты скажешь всем, кто это сделал, по репутации графа будет нанесён сильный удар. Когда ты расскажешь, почему он это сделал, Хендрика… нет, полнейшей сволочью не назовут сразу, но задумаются над этим. А не гнусная ли он тварь? Так подумают люди вокруг. И не важно, что они простолюдины. От них тоже многое зависит, — предок на этом не остановился: — Ещё одно преимущество. У тебя железная отговорка от навязчивой идеи Хендрика о тренировочных поединках между вами. Неделя без занятий — раз! Вторая неделя на восстановление — два! Полмесяца ты имеешь полное право отметать подобные разговоры с порога. А теперь о подставленных для удара местах…
Это я уже сделал. Хендрик подставился, когда сказал, что я, Никчёмный, избил его. Опозорился. Граф подставился, когда безоглядно поверил ему и замарал руки в моей крови. Матушка вроде в стороне, но тоже замазана. Ни слова в мою защиту.
Хендрик в полнейшем цугцванге. Отказаться от «клеветы»? Значит, признать, что оболгал родного брата, который фактически подобрал его и оказал первую помощь. Выглядит поступком подлой неблагодарной твари. Не отказываться? Смотри выше — опозорен.
Пусть теперь думают, как выбираться из помойной ямы, в которую сами нырнули добровольно и с головой. Одна Сесилия вся пушистая и в белом.
Случившееся — пример более общей и глубокой концепции. Агрессия в любой форме ставит агрессора в невыгодное положение. Надо уметь этим пользоваться, утилизировать полученную энергию к своей выгоде. Первым делом надо знать, что получатель агрессивной энергии имеет огромное преимущество перед нападающим.
Конечно, хорошо знать заранее о слабых местах врага. Но хотя бы знать, что они точно есть, — тоже много.
Обед проходит в тягостной, дружественной атмосфере. Никто не цепляется. Кроме отца. После очередного взгляда в мою сторону в очередной раз морщится и заявляет:
— Стэн, почему ты не уберёшь синяки со своего лица? Ты же можешь!
— Не хочу. Это истинно мужские украшения. Доказательства моей храбрости и мужественности, — делаю гордое лицо.
Граф выпучивает глаза. Хендрик гыгыкает, а затем тоже выпучивает свои мерзкие зенки.
— Убери, — мрачно требует граф после паузы. — Это приказ.
— Хорошо, отец. Уберу, — я покладист, бел и пушист.
— Сегодня же, — он усиливает нажим.
Отрываюсь от еды, гляжу на него с гигантским удивлением:
— Ваше сиятельство, с чего вы взяли, что я могу это сделать быстро?
— Ты сказал, что своим даром можешь делать с собой всё, что угодно, — граф весьма подленько ловит меня на слове.
Это агрессия. По теории предка, отец подставился. И куда ударить? Пока только пассивно отбиваюсь. Попробую в контратаку. Ответить тем же не могу, он мне никаких обещаний не даёт. Но мы не привыкли отступать.
— О скорости самоизлечения я ничего не говорил, — делаю уклон. — Но если вам так хочется… с вас пять золотых.
Опять выпучивание глаз, на этот раз дружное. Дамы тоже присоединяются.
— Стэн, ты не можешь требовать с отца плату, — бескомпромиссно заявляет матушка.
— Он тоже не может требовать с меня работу целителя, — пожимаю плечами. — Я не обучался, лицензии у меня нет, опыта в исправлении внешнего вида тоже нет. Контузию излечиваю, расшатанные зубы укрепил, опухоль снял. Кстати, деньги вам сэкономил. Почему целителя Юхана ко мне не прислали? Он же был здесь. Пару золотых на меня пожалели?
По дружно вспыхнувшим лицам родителей понимаю, что попал в десятку. Жалко им на меня, Никчёмного, деньги тратить.
А что это папашка так заегозил? Наклёвывается одно объяснение. Неудобно ему. О раскаянии и стыде речь не идёт, но ему неприятно видеть каждый день расцвеченное собственными руками лицо младшего. Коробит при мысли о том, что меня такого видят все. Это так? Проверим.
— Отец, почему вас так волнует мой вид? Всё равно все уже знают, что это ваших рук дело.
Папашка столбенеет. Точно! Я угадал! Вот и обнаружилось слабое место! Прав предок, прав!
— Откуда это знают все? — граф шипит почти по-змеиному.
— Как «откуда»? Мы все знаем, окружающие слуги знают. Когда меня спрашивают, я тоже не скрываю. Честно говорю, что Хендрик меня оговорил, а отец избил.
Хендрик зеленеет. Почти до цвета моей энергии. Граф хлопает рукой по столу и рычит:
— Хватит, Стэн! Я сказал, хватит! Делай, что тебе сказано!
— Да я разве спорю? — пожимаю плечами. — Сделаю, что смогу.
Самоизлечением, разумеется, заниматься не собираюсь. Мне другое намного интереснее.
После обеда в саду.
Я научился убивать насекомых зелёной энергией. Не через передозировку целебной силой. На муху или червячка направляется не просто капля энергии, а пустая микросфера. Она не даёт энергию существу, а, наоборот, высасывает.
Мало того — придумал делать завесу из таких пустых капель. Сегодня вечером попробуем.
После ужина, где опять пришлось отбиваться от папашки, которому надо здесь и вчера, иду на конюшню. Эксперимент не так прост. Выбираем самую старую кобылку, конюх заходит с длинным поводом. Линия ворот их разделяет. Ставлю многослойную завесу, каждый слой против своего вида насекомых: оводов, слепней, комаров. Даю отмашку конюху и хлопаю поощрительно кобылку по крупу. Та, помахивая хвостом, шагает внутрь. Внимательно наблюдаю. Пара комаров и слепень падают. Вряд ли всех увидел, но мне и не надо. Фильтр работает!
Через четверть часа запускаем весь табун. Всё проходит спокойно. Главная опасность была в том, что пузырьки начнут энергию из коняшек выкачивать. Нет, настройка прошла удачно. Теперь могу прогонять зелёную пелену через конюшню с лошадками. Они не пострадают. Слава мне, великому коновалу Ардании!
Следующий день. Завтрак.
Целенаправленно лицо не залечиваю, однако энергетическая волна, которую периодически прогоняю по телу, видимо, даёт побочный эффект. Синева на моём фасаде начинает выцветать. Так что граф, бросив на меня придирчивый взгляд, который я нагло «не заметил», тему не поднимает. Зато появляется новая затея:
— Стэн, через три дня поедешь к барону Дортину. Займёшься его табуном. Наших коней, как сказал конюх, ты всех привёл в порядок.
— Цена вопроса? — осведомляюсь после секундного осмысления новости.
— Какая ещё «цена»⁈ — граф приходит в искреннее негодование.
— Ну это же работа? — удивляюсь в ответ. — За неё надо платить. Сколько мне заплатит Дортин?
Граф настолько потрясён, что впадает в долгую прострацию. Успеваю доесть завтрак до половины.
— Ты просто поедешь к Дортину, вылечишь весь табун и вернёшься! Всё! Недели тебе хватит?
Отражаю своим каменным видом злорадную ухмылку Хендрика и обращаюсь к отцу:
— Это я понял. Вы не ответили, сколько мне заплатят?
— Нисколько!
Бам! Граф хлопает ладонью по столу. Матушка и сестра вздрагивают.
— «Нисколько»? Хорошо, — я покладист, бел и пушист. — Тогда я вылечу его коней так, что они все передохнут. Ровно через месяц и в один день.
У графа от бешенства лицо наливается кровью. Хендрик тоже старается побагроветь, но у него не получается. С огромным любопытством наблюдаю за его потугами, быстро — буквально на мгновенье — корчу ему дразнительную рожицу и снова принимаю невинный вид.
— Ты отказываешься выполнять приказ главы рода? — под покровом спокойствия граф прячет угрозу непонятного, но пугающего масштаба.
— Не понимаю, отец, почему вы забываете совсем простые вещи, — равнодушно подтягиваю к себе бокал с сидром. — Даже вилланы платят вам налог, но не отдают всё до последней медяшки. И никаким приказом главы графства вы не заставите их это сделать. Разве нет?
Даю короткую паузу на размышление для всех.
— Есть ещё очень важное обстоятельство. Если я не получаю за свою работу ничего, то я и не отвечаю ни за что. Поэтому, если вдруг в табуне Дортина случится массовый падёж, ответственность на меня возложить не удастся.
— Стэн, сыночек, — матушка вдруг затевает ласковую песню, — зачем ты споришь с отцом?
«Затем, что он херню несёт», — чуть было не сорвалось с языка. Ограничиваюсь равнодушным взглядом. Однако приходит в голову идея. Подозреваю, предок подбрасывает.
— Понимаете, маменька, в обществе совсем другие законы, нежели в нашей семье. Это у нас принято постоянно делать меня крайним и виноватым. Снаружи такого не поймут.
— Сынок, ты преувеличиваешь, — матушка улыбается мягко, но непреклонно.
— Да где ж я преувеличиваю? — изумляюсь неприкрыто. — Взять хоть последний случай: Хендрик оплошал, разбил себе лицо, а наказали почему-то меня.
С последними словами показываю пальцем на свой лик.
— Это ещё неизвестно, — бурчит граф, — вполне возможно, ты всё-таки причастен…
— Об этом-то и говорю, ваше сиятельство, — если противник подставился, грех не подсечь. — Получается, вы сами не знаете, виноват я или нет, но избить меня вам это не помешало.
Перевожу взгляд на матушку:
— Вы по-прежнему будете утверждать, что я преувеличиваю? А то ведь я могу до вечера такие случаи перечислять.
Графиня затыкается, а я продолжаю:
— Как рассудит барон Дортин, когда узнает, что мне платить не надо? Он придёт к выводу, что младший сын графа находится на положении раба. Надо ли объяснять, что это нанесёт урон нашей семейной чести? Это дома вы можете смело называть меня Никчёмным, вне семьи это недопустимо — урон репутации всего рода. Так что нет, отец! Бесплатно я работать не буду. Вас даже ваши вассалы не поймут.
Довольно неуклюже объяснил, но задуматься заставил. Всех.
Вроде удалось отбиться.
Вечером в саду, где я ждал возвращения табуна с пастбища, меня подлавливает Сесилия. Мы устраиваемся в беседке. Прихватываю несколько яблок. Сад от плодожорки я избавил. С энергетической завесой это не просто, а очень просто.
— У меня к тебе просьба, Стэн, — начинает она.
Борюсь изо всех сил со своей злопамятностью, но часто проигрываю.
— Почему по имени обращаешься, а не по прозвищу? — вопрошаю благожелательно и с намёком.
— Какому прозвищу? — сначала спрашивает, затем краснеет.
Ухмыляюсь в ответ довольно гадко.
— Ну, Стэн, я давно тебя так не называю… — кое-как справляется с собой.
— Сестрица, да мне начхать, как ты меня называешь, — обрываю бесцеремонно. — Меня потрясает идиотизм всей нашей семьи! Хоть вонючим обсосом меня называй, мне всё равно.
Глядит с полнейшим непониманием. В этом-то всё и дело, почему-то ни до кого не доходят элементарные вещи.
— Представь, ты сидишь с подружками. Графинями, виконтессами, баронессами. И, завидев меня, говоришь им: а вон идёт Вонючий Обсос, мой братец. Твои подружки захихикают, конечно, но, как и кем ты будешь выглядеть в их глазах после этого? Ты станешь родной сестрой Вонючего и Никчёмного Обсоса…
Сесилия снова краснеет, а я продолжаю ярко расписывать тупизну, присущую, в том числе и ей:
— Ты полагаешь, твоя репутация от этого не пострадает? Разве я не буду после этого выглядеть родственником, которого надо стыдиться? Вот у меня, например, есть брат, виконт и наследник графского рода. Есть сестра, почти уже маркиза, а в будущем герцогиня Мертонская. Я могу ими гордиться? Конечно. Я могу гордиться своими родственниками, а вы — нет.
— Да поняла я всё, Стэн! — Сесилия почти стонет.
— Что ты поняла? — спрашиваю, не скрывая ехидства.
Мне, каюсь, приятно видеть, как они все барахтаются в куче навоза, которую сами же и организовали.
— Это неправильно, — выдавливает сжатыми губами. — Но это Хендрик, родители тебя так не называют…
— От матушки не слышал, — задумываюсь ненадолго, — а от отца да. Никто из вас почему-то не понимает простого. Ты, когда называешь меня Никчёмным, буквально сама плюёшь себе в лицо. Когда Хендрик так говорит, тоже плюёт. Не только в себя, в тебя тоже. Понимаешь теперь, какие вы все придурки?
Снова гадко ухмыляюсь. С открытым злорадством.
— Ладно, — берусь за яблоко, — излагай, чего хотела.
Сесилия тоже выбирает себе плод покрасивее, медленно грызёт. Не тороплю. Ей надо прийти в себя.
— Помнишь ту историю с прыщиком?
Удаётся придавить рвущуюся наружу улыбку.
— Нет, сейчас их нет, но понимаешь… — ищет подходящие слова, — это ведь такое, может случиться в любой момент. А вдруг перед свадьбой?
Выпускаю улыбку, но не ехидную, сочувствующую. Да, это проблема, для девушки –гигантская. Уже понятно, чего она хочет, но я внимательно послушаю.
— Излагай живее, мне в конюшню надо, — краем глаза вижу, что табун уже приближается.
— Да. Целители, которые занимаются этим, ну, внешним видом, очень дорого берут. Да и нет их у нас. Только в столице. Не мог бы ты…
— Я понял, — встаю. — Таким никогда не занимался, мне надо подумать. Потом поговорим.
Ухожу к конюшне. Лошадки меня заждались.
Баронство Дортин.
Раннее утро.
Три лихих всадника выскакивают на пригорок. С распирающей грудь гордостью сознаю себя одним из этой великолепной троицы. Другие — это сыновья барона, Гров и Дэн. Возрастом я попал в вилку между ними: Гровзен на год старше, Дэнрос на год моложе.
— Смотри, Стэн, ты обещал, что будет всё нормально, — Гров смотрит с надеждой и сомнением.
— Слово сюзерена крепче оружейной стали! — провозглашаю с нахальным и горделивым пафосом.
Парни радостно хихикают. С первого дня загрузил их этой шуткой. Они не сразу поняли. И даже напряглись, когда я прошёлся перед ними, задрав нос и заложив большой палец за отворот жилетки.
— Где глубокие и уважительные поклоны члену владетельного рода? Баронеты, где, я вас спрашиваю? Где красная ковровая дорожка, торжественные трубы и нарядные девушки с угощением? Где, я второй раз вас спрашиваю?
Гров, моего роста, но чуточку шире в плечах, сухой и поджарый, зыркал мрачно и, кажется, готовился что-то сказать. Подозреваю, грубое и нелицеприятное. Мимоходом и не глядя, шлёпнул по макушке младшего, который попытался неуклюже поклониться.
— Вот так, значит, вы относитесь к своему сюзерену? — глубокая скорбь наползла на моё удручённое лицо.
— Ну ладно, Праотец вам судья, — безнадёжно махнул рукой и задал вопрос, который смыл с их лиц абсолютно всякое выражение: — Вот так умеете?
Я поставил ладони рупором у рта и издал дикарский вопль с переливчатыми руладами.
После этого лица растерявшихся парнишек стали напоминать сырые, еще не запечённые блины. Краем глаза я заметил в окне барона, с ним стояла его жена, симпатичная дама мягких округлых форм. Он меня представил и по моей просьбе позволил нам самим познакомиться поближе.
Парни расслабились только тогда, когда я не выдержал и откровенно заржал.
— Ладно, ведите меня и показывайте свои владения.
Вот они мне до сих пор и показывают. Шутки шутками, но они действительно относятся ко мне с пиететом. Подозреваю, барон их настропалил. Насколько же внешний мир приятнее моего семейного дома.
Дав нашим скакунам перевести дыхание, пускаем их вниз бодрой, но лёгкой рысью. Местность здесь открытая, небольшие рощи стоят тут и там, но разгуляться есть где. Неожиданно Гров быстро выхватывает дротик, вслед за ним замечаю впереди скачущего в панике зайца. Парень чуть приподнимается и хлёстким движением отправляет дротик в полёт. Поражённо наблюдаю обострённым зрением за происходящим. Заяц не дурак, скачет не по прямой и шагах в сорока впереди, за время полёта копьеца успевает переместиться на расстояние побольше моего роста. Однако дротик вонзается ему в шею под затылком. Это как⁈
Да вот так! Вовсе не удивлённый фантастическим трюком брата младший подскакивает к зайцу и подхватывает его на ходу, не сбавляя скорости. Через пару мгновений заяц подвешен к седлу, а дротик возвращён владельцу.
Я уверенно чувствую себя в седле и кое на что способен, но до парней мне очень далеко. Впечатление такое, что они живут конными. Интересно, а они могут на ходу нужду справить? По большому? По маленькому я и сам смогу.
Проезжаем мимо небольшого калка. На этот раз младший прыгает прямо с седла на нижнюю ветку и шустро шарит по кроне. Вниз падает пара длинных относительно прямых веток. Старший их подбирает, а младший тем временем спрыгивает прямо в седло. Ага, догадываюсь, почему именно Дэн на дерево запрыгнул. Гров тяжелее, и лошади труднее его прыжки выдерживать.
Мы обогнали табун, нам надо приготовиться. Оглядываюсь. Здесь такой хитрый луг, с которого река не просматривается. Затапливается во время паводка через длинную протоку, которая обходит береговой косогор.
— Трава здесь замечательная, — рассказывает Гров, — хоть сам жуй. Но оводов и слепней видимо-невидимо. Тут вокруг возвышенности, ветров нет, воздух стоит. Для этих мелких злыдней раздолье.
Вижу. Уже вокруг нас летают. Для начала ставлю свою фирменную завесу в виде купола, а то и нас сожрут. Двигаю его вместе с нами к месту, откуда подойдёт табун.
— Давай здесь, — командую баронету, — и здесь.
Гров втыкает две палки и ускакивает навстречу табуну. Вместе с пастухами они выстраивают табун в подобие колонны, которая спускается в луговую долину через обозначенные нами врата.
Гров подъезжает ко мне, пара пастухов держит другой край шагах в пятнадцати. Никто не видит зеленовато-белёсую завесу между двумя воткнутыми в землю черенками. Но кое-что остроглазый баронет замечает, и глаза его делаются всё шире и шире.
Ухмыляюсь победно. Завесу уже видно, вернее, линию, на которой она стоит. Её обозначает всё более чёткая тёмная полоса, состоящая из умерщвлённых слепней, оводов и комаров. В этом и состояла моя задумка.
Лошадки своим запахом и теплом сами привлекают насекомых. Те собираются над табуном со всей округи и преследуют до самого пастбища. Здесь, в долинке, им не мешают никакие ветра. Дело ещё в том, что летят они на запах, а значит, против ветра, поэтому на открытых местах их заметно меньше. А вот тут у них стойбище и база.
Последние коняшки спускаются к лугу. Растягиваю завесу раза в полтора, на большее меня пока не хватает, и засылаю к другому концу. Лужок имеет вытянутую форму, так что большую часть пространства я зачищаю.
— Ну что? — обращаюсь к Грову. — Пойдём лошадок смотреть?
Идём. По моему желанию сначала к жеребцу, командиру табуна.
— Только будь осторожен, Стэн, — предупреждает парень, — Шалун у нас с характером.
— Все жеребцы с характером, — ответствую флегматично.
Это действительно так. Нет характера — нет и жеребца.
Подходим. Гров настороже.
— Отойди чуток подальше, — сам приближаюсь неторопливо, но без опаски.
Шалун вскидывается и предупреждающе бьёт копытом по земле. Поздно, родной! Папочка уже здесь! Вытянутый язык моей ауры касается коня, и я немедленно посылаю ему свои эмоции: восхищение статью, симпатию и стремление к приятному общению.
Жеребец фыркает и немного склоняет голову. Подхожу, глажу его по шее.
— Давай-ка я тебя посмотрю, — сканирующее плетение уже пустил и многое вижу.
Животное, в принципе, здорово. А мелочи мы сейчас поправим.
— Вот здесь ты как-то грудью ударился, да, маленький? — осторожно обвожу ушибленное и почти зажившее место.
Следы ушиба убираю быстро и легко. Посылаю импульс лёгкого блаженства. Шалун почти замирает, шалить даже не думает. Присаживаюсь на корточки, еле касаясь шерсти, провожу рукой по левой пясти, задираю лицо к нему.
— А здесь у тебя побаливает, да, Шалунишка? Тоже где-то ушибся? — да так, что костная мозоль образовалась.
Сначала общеукрепляющая локальная волна, затем ныряю в Тень. Минуты через три костный нарост уменьшил раза в два и завершил и без того идущий процесс заживления.
Напоследок прогоняю укрепляющую волну по всему мощному телу. Хлопаю одобрительно по шее:
— Ну, а теперь веди нас к своим подружкам.
Просто так сказал, шутки ради, но он будто понял. И мы начинаем работать с табуном.
Солнце уже штурмовало зенит, когда мы отошли к небольшой группе деревьев на пригорке. Там лениво дымил небольшой костерок с котелком, стоял косой навес, похожий на половину палатки. Дэн расстарался, он сегодня главный по хозяйственной части. Поодаль на солнце сушились две шкурки. Одна заячья, а вторую я не распознал.
— Ты сурка добыл? — Гров с наслаждением валится в траву.
— Ну а что, если попался…
Он наваливает нам разваренную кашу из котелка и достаёт из-под углей глиняную баклажку. Тут же разбивает её, и нашему восхищённому взору предстаёт запечённая заячья тушка.
О-о-о! Какой одуряющий запах! Он зайца ещё какими-то травами набил!
Дружно хрустим костями и поджаренной коркой, черпаем кашу, приправленную сурочьим салом. На воздухе да на солнце аппетит нагуливается такой, что я б того зайца и сырым бы сожрал.
— Твоего зайца, Дэн, я ставлю на первое место в списке самых волшебных блюд.
Гров, я это вижу, хочет сказать, что зайца добыл он, но ему лениво. О, как я его понимаю!
— Жизнь впереди длинная (ну, я надеюсь), мне предстоит отведать множество восхитительных блюд, — разглагольствую вальяжно, — но я сильно сомневаюсь, что найдётся повар, которому удастся превзойти твоего зайца, Дэн.
Пацан прямо-таки светится от счастья. Старший-то брат всего лишь буркнул «ничо так в этот раз». Зажрался, не иначе.
— А у вас как дела?
— Пусть Гров рассказывает, хоть какую-то пользу принесёт… — и ржу при виде парня, глядящего на меня исподлобья.
Тем не менее рассказывает. Младший ведь слушает, раскрыв рот.
— Шалуна чуток подлечил. Пять жеребых кобыл обнаружил. Только-только — у них ещё долго видно не будет. Глазки у нескольких меринков очистил. С десяток голов от разных паразитов избавил…
Это я тоже умею, всяких паразитов и глистов ненавижу почти инфернально. Ну и натренировался дома. Но здесь есть нечто новенькое, какая-то инфекция. Больных отдельно держат, отдельно ими и займусь. Вчера вечером тупо накрыл карантинный загон энергетической волной. Так что укреплённые конские организмы точно продержатся.
— Ну что, пойдём снова? — Гров встаёт.
— Куда? — вопрошаю лениво, меня изрядно разморило.
— Ну, так к табуну! Продолжим лечить.
— Так всё! Некого больше лечить. Там некоторым копыта надо подправить, но это лучше на ночь делать.
Братья глядят на меня с изумлением, недоверием и восхищением.
— Может, лучше сходим, искупаемся? — эта идея настолько захватила меня, что я почти вскочил.
Только мужественным усилием заставляю себя сидеть. Да и сапоги надо сначала надеть.
Пляж был прекрасен. Светло-жёлтый песок, лишь в редких местах оживлённый конскими яблоками. Лошадок сюда стараются не пускать, водопой ниже по течению, но иногда забредают.
Братья быстро очистили прилегающую территорию и обустроили место для отдыха. Нарвали несколько охапок травы — я поучаствовал — и устроили отличное ложе, накрыв его широким куском ткани. Чуть раньше эта ткань служила навесом.
Раздеваемся, идём к воде. Зайдя по колено в прохладную воду, вдруг с разочарованием и обидой осознаю, что не умею плавать.
«Умеешь», — в голове возникает усмешка предка.
Навыки всё равно надо освоить, поэтому плещусь на мелководье, где глубина чуть выше пояса. Зато братья резвятся вовсю. То и дело ныряют, гоняются друг за другом под водой.
За один сеанс научился уверенно держаться на плаву, безбоязненно захожу на глубину. Наплескавшись, выходим на берег, валяемся на своём ложе, вальяжно беседуем.
— Классно с тобой отдыхать, Стэн, — уважительно сказал Гров, когда я махнул рукой очередной раз.
От невинного с виду жеста подкрадывающееся к нам облако мелкой и противной мошки будто взрывается. Вся гнусь опадает вниз.
— С вами ещё лучше, — возвращаю приятное вдесятеро. — Отличное место, отличная долинка, а о зайце я ещё долго не забуду.
— Стэн, а ты научишь нас лошадей лечить? — Дэн влезает с глупым вопросом.
— У вас дара нет, — вздыхаю сочувственно, — вам могут помочь только знания и умения. Вот смотри: насекомых отпугивает запах фижмы и душицы. Попробуйте делать из них настойку и обтирать лошадей. Только не кипятить, а просто держать в тёплой воде дня три-четыре. Не знаю, сработает или нет, но попробовать можно. Именно так нарабатываются семейные секреты.
Так и болтаем. Тем временем предок подбирает ключик к мелкой мошке. Заметного урона она не наносят, но надоедливая — ужас.
Перед отъездом, на котором настоял я, братья ещё раз окунулись. Жую последний кусок лепёшки, мой источник энергии почти опустошён. Это баронеты неутомимы.
Обратно не торопились, но добрались незаметно быстро. Кое-что обсуждали. У парней есть ещё сестра Лорелея. Младшая — ей ещё десяти лет нет. Откуда-то завелась у неё фобия, страх одиночества в тёмной ночной комнате. Поэтому приходится служанкам выходить на ночное дежурство к ней.
— А ещё эта дурында совсем маленькой рассказывала нам, что под её кроватью живёт чудовище, которое появляется только глухой ночью… — повествует разговорчивый Дэн.
— Сама придумает, сама потом боится, — пренебрежительно усмехается Гров.
— Девчонки часто бывают такими бестолковыми, что диву даёшься, — подкрепляю их рассказы своим авторитетным мнением. — Но надо воспитывать. Вы же старшие, значит, несёте за неё ответственность.
Естественным образом возникает вопрос «а как?» Вот это мы и обсуждаем. Весело и оживлённо. Мысль о том, какую и как несёт за меня ответственность Хендрик и старшие сёстры, застревает в голове досадной занозой.
До ужина далеко, но моя просьба подкрепиться вызывает немедленную реакцию. Братья тут же присоединяются. Мы, блаженно жмурясь, поедаем внушительных размеров пирог с мясом и ещё чем-то. Не разобрал — мне главное, что вкусно было.
— А мне пирога? — завистливое требование исходит от прискакавшей на кухню Лорки.
— Ты не будешь, он с горькими приправами, — остужает её пыл Гров.
Я не заметил ничего острого, но девочка тут же отстаёт. Незаметно подмигиваю Дэну и показываю глазами наверх.
— Пойду отдыхать, — паренёк отваливается от стола и отваливает.
От пирога остались одни крошки, можно уходить.
— Лорелея, а не покажешь мне свою комнату? — обращаюсь к девочке максимально приятственно. — Никогда не видел, как живут принцессы.
Девочка оказалась падкой на лесть, хотя есть ли на свете другие? Гордо ведёт нас к себе. Робко и неуверенно мы с Гровом заходим в светлицу. Дэн куда-то пропал. Может, в уборную пошёл?
— Ой, какие цветочки! — немедленно впадаю в буйный восторг при виде вазы с букетом на окне.
Гров издаёт какой-то хрюк, но после моего строгого взгляда принимает серьёзный вид. Немного багровеет от натуги, но справляется.
— О-о-о, какие красивые куколки! — я заранее предостерегающе оглянулся на парня.
Гров держится, хотя вижу — ему трудно.
Лора тем временем представляет мне весь ряд кукол. На комоде они стоят. Не запомнил, не в силах. Кроме самой красивой.
— Это Инфанта, моя самая любимая, — девочка нежно прижимает куклу к груди.
Завожу глаза от восторга перед красотой Инфанты. Лора весело болтает, беззаботно садится на кровать. Выпрашиваю милость переместить Инфанту на место, мне величаво, но со строгим наказом непременной осторожности и аккуратности дозволяют.
— Кроватка у тебя тоже красивая, — только сейчас произношу кодовое слово.
Лора гордо соглашается и вдруг из-под кровати раздаётся грозное рычание, и пасть неведомого зверя хватает её за ногу. Далее события начинают развиваться стремительно.
Картинка, где девочка подпрыгивает буквально на метр вверх, навсегда останется в моей памяти. Ещё и как загадка. Она же не опиралась ногами о пол! Просто не доставала. За счёт чего прыжок⁈ У неё настолько мощные ягодичные мышцы? Динамика этого движения ещё долго будет для меня тайной.
Из-под кровати выползает Дэн, продолжая грозно рычать, корчить страшную рожу и растопыривать пальцы, словно когти. Гров валится на пол от приступа дикого хохота и на время выходит из строя.
Я прыгаю к двери, чтобы не дать жертве уйти, приседаю, опираясь руками о пол. Тоже корчу грозную морду.
— Мы — ужасные монстры! — заявляю прямо в расширенные от ужаса глаза девочки. — Мы пришли откушать принцессой! Говорят, они очень вкусненькие! — плотоядно облизываюсь.
Медленно подбираюсь к кровати, страшно скалясь. Дэн уже выполз, тоже надвигается на сестру, которая отпрыгивает на другой конец ложа. Гров ещё не пришёл в себя, стонет и катается по полу, как припадочный.
Лорка пользуется недееспособностью Грова, спрыгивает и с визгом несётся к двери. Совершаю длинный прыжок обратно, но промахиваюсь. Мы очень страшные, но медленные и неуклюжие.
Через какое-то время дверь распахивается, на пороге появляются взволнованные громкими криками родители. Сразу успокаиваются, уловив в визге дочери отчётливые нотки восторга.
Девочкам такое нравится чрезвычайно, как поделился своим опытом предок. Секрет прост: девочки любят, когда за ними бегают, но ловить их надо как можно дольше. Поэтому мы все трое старательно промахиваемся и никак не можем изловить такую ловкую и шуструю девочку. Чрезвычайно этим довольную.
— Ох, как же я устал! — бессильно переворачиваюсь на спину. — Нет, господа монстры, сегодня мы её поймать не сможем.
Братья берут с меня пример. Лора опасливо нас огибает, добирается до двери и скрывается за ней, напоследок показав язык.
Вечер после ужина. Веранда баронского особняка.
— Сначала подумал, что мальчишки какие-то сказки рассказывают, — барон Дортин стоял перед открытым настежь окном, обнимая супругу за плечи. — Но пастухи подтверждают. И лошади сегодня необычно спокойные.
Баронесса лучисто заглянула в лицо мужу.
— В конюшне и большом загоне почти нет ни мух, ни комаров.
— Помнится, ты боялся, что восемьдесят золотых слишком большая сумма? — улыбается женщина.
— Сейчас склоняюсь к мысли, что это необычайно мизерная плата.
Супруги продолжили наблюдать, как графский сын бродит по загону для безнадёжно больных животных. Сейчас стоял рядом с совсем поникшей кобылкой, положив ей руку на спину.
— Вроде бы стали выглядеть чуточку живее, — в голосе баронессы надежда борется с сомнением.
— Если вылечит хотя бы половину из них, в пять раз больше денег не жалко.
«Полсотни больных животных, которых даже на мясо пускать нельзя. Убытки, от которых за голову хватаешься», — размышляет барон.
— У тебя столько денег нет, — хихикает женщина.
«Будут, — думает барон, — когда продам партию лошадей — здоровых и куда больше, чем планировал. Теперь знаю, какие кобылы жеребые, быстро компенсирую численность. Не будет такого, как случалось раньше, когда продавал двух по цене одной».
Усадьба Дортинов.
Неделя после приезда.
После обеда благоденствуем в саду. У Дортинов он примерно такого же размера, как и наш. Усадьба в целом не уступает размерами нашей, графской. Только надо учесть, что у нас не одна резиденция. Есть ещё охотничья база и шато на севере графства. Это не считая замка в городе. В Гронксе же у Дортинов достаточно скромный дом. Всего в два этажа.
Лениво валяемся на травке.
— Когда к лошадям пойдём? — нарушает благостный покой Дэн.
— К больным? Вы вообще к ним близко не подойдёте. Сразу предупреждаю. Барон приказал конюхам и самим не подходить и всех остальных плетьми отгонять. Даже вас, — немного подумав, усиливаю: — Вас в первую очередь.
«Почему?» — синхронный вопрос на лицах обоих братьев.
— Очень опасные болезни ваши лошадки подцепили, — вздыхаю. — Могут на человека перекинуться. А я не знаю, как их лечить. Пока не знаю.
Хмурюсь. Только расслабился, как они мне тут же настроение испортили. Мне даже кормить лошадей самому поначалу приходилось. Никто ведь, кроме меня, энергетическую завесу ставить не может. После всё-таки свалил на слуг. Только строго-настрого предупредил, чтобы они сначала отгоняли животных от кормушек.
Рядом возится с куклами Лорка. Ходит за нами, как привязанная. Пытаюсь вызвать в себе недовольство, но не получается. Уж больно она забавная. К тому же мне здесь настолько хорошо и спокойно, что редкие досадные мелочи украшают моё житие, как приправа. Одно отсутствие в пределах видимости славного братца Хендрика делает меня почти счастливым. Уточнение «почти» исчезает от того, что нет приложения к Хендрику в виде всей остальной семьи. Обожаю их всех. Но только когда они далеко. Очень далеко.
— Лорочка, набери нам малины, — нахожу полезное занятие для девочки.
Она артачится:
— Принцессам нельзя собирать малину!
— А ты своим служанкам поручи, — киваю на пару её простеньких кукол. Инфанту-то тоже не заставишь.
Девочка впадает в ступор, парни радостно хихикают.
Деваться некуда, да и то сказать — тоже игра. И Лора удаляется в малинник вместе со «служанками».
Через четверть часа дружно ржём, когда видим переполненную ягодами миску. Только она игрушечная. Лорка всё-таки переиграла нас. Мы ничуть не расстраиваемся, ржём весело, до слёз. Лора тоже охотно хохочет, хотя что-то мне подсказывает, она не до конца понимает всех глубин смысла.
— К лошадям я вечером пойду, — продолжаю беседу, закидывая в рот третью ягоду, после которой посуда пустеет. — Сейчас у меня источник пуст.
До ужина занимаемся фехтованием. Братья почему-то предпочитают палаши и ставят мне базу. Но фехтование для всех дворян предмет обязательный, и тут я их дрессирую.
После ужина.
— Лора, нет, ты не пойдёшь со мной!
Почему-то мой строгий голос не производит на девочку никакого видимого эффекта. До чего вредной и надоедливой она иногда бывает!
— Но почему⁈ — капризно топает ножкой.
— По кочану! Те лошадки сильно болеют, к ним нельзя подходить! Заразишься и тоже заболеешь!
— Но ты же подходишь!
— Я — целитель, меня ни одна болезнь не возьмёт. Ты — целитель? Нет. Вот и топай отсюда!
Разворачиваю её спиной к загону и придаю ускорение довольно грубым подзатыльником, подкрепившим последний окрик.
— Не подпускайте эту мелкую дурочку сюда! — говорю конюху так, чтобы она слышала и подмигиваю. — Полезет — бейте кнутом без жалости. Пусть лучше поплачет, чем от лошадиной лихорадки умрёт.
С большинством людей так приходится поступать, включая детей. Особенно детей. Мягкие уговоры не действуют, а как рявкнешь, да отвесишь пинка — любые команды выполняются со скоростью необыкновенной. Вот и сейчас…
— Брысь, я сказал!!! — лицо моё натурально страшное и злое, да я ещё и замахнулся.
Упрямо стоящая поодаль Лора опрометью кидается к дому. Грожу вслед кулаком.
«Инфекция», «бактерии», «вирусы» — такими словами меня обогатил предок со строжайшим запретом произносить их вслух. И эти зловредные существа меньше всяческих пределов оказались мне не по зубам. Никак не удаётся сделать настройку на уничтожение существ настолько малых размеров.
Вздыхаю и захожу в загон, где уныло передвигается полтора десятка болящих животных. Самые тяжёлые для лечения, остальные три с лишним десятка на «реабилитации», что бы это ни значило. Ежевечерний обход со стимуляцией каждой лошади. Выглядят они получше, чем неделю назад, но это единственное моё достижение.
От всего, что могу, я их избавил. Оводы на этих лошадях уже нацелились целые колонии личинок разводить. На самых замученных до десятка отложили. Больные и ослабленные животные — лакомая добыча для любых хищников. От комаров и вредных кусачих мух до волков и гигантских кошек. Говорят, в северных лесах ещё остались дриксы — клыкастые кошки размером с жеребёнка-подростка. Но это к слову.
Мелкие существа, которых предок именует бактериями, воюют отчаянно. Он создал ботов — так он назвал энергетические сгустки — чуть больше бактерий. Но скорость их создания не велика. За один сеанс могу внедрить в лошадь сотню — полторы таких сгустков. Капля в море. Уничтожив две-три бактерии, бот распадается. Предок что-то бормотал о фабричном конвейере, упоминал какой-то имрутет… когда переспросил — грубо послал в какое-то место. Кажется, что-то связанное с кишечником. При этом он раздражённо утверждал, что я плохо знаю ант… анатомию. Это устройство тела животного или человека. Интересно, чего это я там не знаю?
Поздно вечером, исчерпав источник, бреду домой. Усталый, но не очень довольный.
Усадьба Дортинов.
Два дня спустя. Утро после завтрака.
— Никогда такого не было, — растерянно сдвигает шляпу на лоб Гров.
Не знает, что делать. Да мы все оторопели. Лора, эта егоза, вздумала ехать с нами на охоту. С Инфантой, разрази её молнией в мягкое место! Беру себя в руки.
— Лорелея, ты с ума сошла? В таком виде ты собралась на конную прогулку? — в глазах моих глубочайшее разочарование в умственных способностях девочки и в ней целиком.
Она в своём повседневном платье с Инфантой наперевес. Красивые ботиночки, белые носочки, кружева… тьфу! Мы все дружно сплюнули от досады.
— Может, ты ещё хочешь навоз в этом наряде убирать?
Ехидный вопрос Дэна заставляет меня восхищённо повернуть к нему голову. Гров тоже оценил, смотрит на младшего, как первый раз увидел.
— Попроси папу с мамой справить тебе костюм для верховой езды, — заключаю я и перевожу стрелки наверх. — У порядочных девушек есть костюмы для каждого случая жизни.
— Попроси ещё папу, — опять у Дэна прорезается голос, — чтобы он справил тебе костюм для уборки конюшни. Или фермы свинячей. А то вдруг тебе и этого захочется.
Несколько секунд все дружно сверлим взглядом младшего. Дэн сегодня в ударе! Затем громовым раскатом по двору разносится дружный и безудержный мальчишеский хохот. Лорка, наоборот, убегает в слезах.
Пользуемся моментом. Продолжая ржать, ускакиваем вдаль. А в поле нас даже стрела не догонит, не то что глупая маленькая девочка.
Через неполный час мы на месте. Дортины в основном занимаются скотоводством, в первую очередь коней разводят. Южная оконечность графства примыкает к лесостепной зоне, удобной для пастбищ. Зона эта недостаточно велика, чтобы в ней завелись нежелательные и диковатые степняки. Те ребята далеко на юго-западе, им нужны просторы для многонедельных переходов.
Коней спутываем и пускаем пастись, сами занимаем позиции. Сурочье племя шустренько попряталось по норам при одном только топоте копыт. Далеко, наверное, по земле разносится.
Приспосабливаюсь к стрельбе из лука лёжа, перенимая ухватки братьев. Мы не вплотную находимся, дистанция шагов восемь — десять.
— Всё, замерли, — Гров отдаёт команду шёпотом.
Лежу, блаженствую. Вторым постоянно здесь занимаюсь. Даже, когда приходится тяжело работать. Братья не знают и не чувствуют, насколько счастлива их жизнь. Сравнивать-то не с чем.
Мне удалось не прозевать поначалу осторожное появление целей наших охотничьих устремлений. На этом мои подвиги кончились. Стрела моя лихо свистнула над толстой мордочкой и улетела в свободный полёт.
Перемещаемся в другое место. После кровавых потерь местная колония притаится надолго.
Разумеется, выстрелы баронетов оказались результативны. Через полчаса ещё один зверёк пополняет наш багаж. Никто не промахнулся, просто высунулся всего один сурок, а нам пока больше не надо.
— Были бы у нас настоящие луки… — говорит Гров, но вздыхают братья одновременно.
— А эти что, не настоящие? — удивляюсь неподдельно.
Конечно, они деревянные и небольшие, как раз для всадников, но смотрятся очень прилично. Из какого-то серьёзного дерева изготовлены. Похоже, из дуба.
— Ты просто настоящих не видел, — объясняет Дэн, ловко разделывая сурка. — Но они дорогие — ужас. Пять, а то и десять золотых. Из рогов делают.
Мы устроились в ближайшей рощице, откуда я тут же изгнал в небытие всех насекомых. Послушав братские стенания о настоящем оружии, иду собирать сушняк для костерка.
«Не жизнь, а сплошной пикник», — замечает высунувшийся и тут же смолкший предок. Конечно, даже не подумал раскрыть смысл нового слова. Хотя и без того догадываюсь.
Кашеварит сегодня Гров. Братья только меня не допускают. Ну так я же сюзерен, ха-ха.
Но сюзерен я или нет, а без дела мы с Дэном не сидим. Отводим лошадей в рощу, в тенёк, поим водой. Сегодня мы жадничаем и не подкармливаем их. Переход небольшой, а подножного корма полно.
Сами едим неторопливо, как и положено аристократам, но с аппетитом, как положено настоящим мужчинам.
— Стэн, а ты с коровками нашими тоже что-то делал? — находит тему для беседы Дэн.
— К чему вопрос?
— Женщины наши говорят, что надои увеличились.
— Заходил к ним пару раз, — отмахиваюсь.
Ерунда вопрос. Это недолго, да и не жалко разок-другой по рогатым волну пустить. Есть такой эффект — по нашей скотине знаю. Слепни и оводы жизнь не портят, животные становятся добрыми и вальяжными.
— Как у тебя дела с лошадьми? — вопрошает Гров. — Ну, в целом?
Омрачаюсь. Война с инфекцией идёт упорная и пока позиционная. Зараза никак не может добить животных, а я не могу её уничтожить под корень. Да к тому же там гуляют две инфекции. Но подвижки есть, лошадок, что болели в лёгкой форме или просто были ослаблены всякими глистами, я уже оприходовал и отделил. Осталась дюжина самых тяжёлых, и большинство из них заражены вдвойне. Так сказать, дуплетом.
— Долго ещё, да? — с сочувствием и чем-то ещё затаённым любопытствует Дэн.
— Наверное, да, — тяжело вздыхаю. — Подкинул мне барон задачку…
— Так это же здорово! — от восторга Дэн подскакивает, а более спокойный Гров просто расцветает всем лицом.
Не понял! Чему тут радоваться? Мне тут же объясняют:
— Значит, дольше у нас поживёшь! С тобой здорово! — наперебой объясняют братья.
Пообедав, отдохнули и снова поохотились. На этот раз я попал, хотя не совсем удачно. Но не потерявший шустрости зверёк при попытке нырнуть в норку застрял. Стрела помешала. Флегматичный и жестокий Гров хладнокровно его добил, и мы отправились в обратный путь.
Возвращение в усадьбу обставляем, как вылазку разведчиков на опасную территорию. Заходим с другой стороны, ведём лошадей в поводу после отмашки Дэна, внимательно обозревшего все окрестности. «Опасности не обнаружено!» — гласил его успокаивающий жест.
Так же скрытно пробираемся в мастерские. Здесь парни ладят силки, сплетают морды для ловли рыбы. Подал тут им одну идею, они возгорелись энтузиазмом небывалым. Таким огнём горят их глаза, что мнится мне, будто можно использовать их как осветительные приборы.
— Есть хочется, а до ужина далеко, — вздыхаю от сводящей нутро пустоты.
Дэн тут жё осуществляет вылазку на кухню и приносит лепёшку таких размеров, что за ней можно спрятать лошадиную морду. Мало того — добыто приложение в виде варенья. Опять мне показалось, что ничего вкуснее не пробовал.
— Нет, — задумчиво жую одуряюще пахнущую сдобу, — тот заяц всё равно непревзойдён.
Меры конспирации дали результат. Лора увидела нас только за ужином. Немедленно надула губы, но быстро отошла. Ей скучно непрерывно обижаться, больно много поводов даём. Как сейчас. Быстро и незаметно для родителей показываю ей язык. Перевести можно так:
— Мы тебя сегодня сделали. Всухую.
— Посмотрим, что будет завтра, — так расшифровываю её хмурое личико.
Родители, по видимости, на наши переглядки внимания не обращают, но почему-то всё время улыбаются. Особенно баронесса.
КП Архонта.
Энергоботы продолжают модифицировать зрительные нервы в фоновом режиме. Почти не слежу за ними. Они на автопилоте работают.
Главная моя задача — больные лошади. Ни разу я не инфекционист и не ветеринар по образованию. Помогли бы мне те знания? Неизвестно, но шанс был бы.
На месте не стою. Фабрику энергоботов для уничтожения бактерий пока не придумал, но на порядок усилить сами боты получилось. Незачем изничтожать бактерию целиком, достаточно оторвать от неё кусок или грубо рассечь на половинки. Самым энергетически выгодным оказался другой способ. Бот втыкает в бактерию «иглу», целясь в ядро, но как получится. Энергетическое копьё, во-первых, создаёт брешь в оболочке. Во-вторых, повреждает внутреннюю структуру. Не всегда смертельно, но травмированная бактерия в активности неизбежно теряет.
По истощении боезапаса из дюжины энергокопий бот исчезает. Он существует, пока есть энергия. Теперь моя боевая сотня может уничтожить в десять раз больше патогенных бактерий. Катастрофически мало. Однако выстроить барьер в каком-нибудь лимфоузле внатяжку хватит.
Стэн уже в загоне. Перед этим пустил пару волн общеукрепляющего характера.
Подходит к нашей «любимой» лошадке, главной страдалице, тоже подцепившей две болезни. Касаемся бока — партия энергоботов переходит к лошади, заселяю их в самом пострадавшем лимфоузле. Когда работа организована и боты пошли в атаку, осматриваю остальные органы.
Вирус поразил печень. Особенно густо с одной конца. Отсекаю этот кусок, заключая в энергопузырь, и схлопываю его. Поражённые ткани погибают вместе с вирусами. Приём называется «Вызываю огонь на себя». Теперь плетение, подсмотренное у Юхана. Погибшая часть органа исчезает. До сих пор мне, завзятому материалисту, непонятен механизм, но если работает, то пусть. Теперь энергетическое вливание, подстёгивающее регенерацию.
Затем волну по всему организму. Надежда на его собственные ресурсы есть всегда.
Вечером на веранде.
Сидит вся семья и, конечно, речь зашла о работе.
— Сделаю всё, что смогу, барон. В самом худшем случае придётся забить с полдюжины животных.
— Не так страшно, — Дортин облегчённо выдыхает. — Я опасался массового падежа. Так что даже в твоём самом худшем случае ты уже нас спас.
— Добьюсь я полной победы или нет, но вам кое-что сделать придётся по окончании. Загоны, где сейчас находятся больные животные, надо выжечь. Всю площадь покрыть кострами. Можно не одновременно, а такой полосой.
Карантинные мероприятия. Патогенная мелочь может таиться и в земле, и на поверхности чего угодно, и в трупах очень долгое время.
— Поэтому вот так, — завершаю объяснение. — Если каких-то лошадей не удастся вылечить, то надо их забить и сжечь целиком. Не снимая шкуры. Выжечь место, куда попала кровь. Никак иначе.
Баронесса передёргивает плечами и морщится от жестоких подробностей. Лора тоже хмурится. Держитесь, девочки! Вы — часть семьи скотоводов.
Зато барон Дортин чуть ли не цветёт. Надо отдать должное моему отцу. С моей помощью, но свой долг сюзерена он выполнил. Да и куда ему деваться? Дортин — главный поставщик лошадей для графства.
Перед уходом в свои комнаты, заговорщицки переглядываемся с братьями. На их молчаливый запрос отвечаю:
— Нет. Завтра утром. На ночь нельзя…
Усадьба Дортинов.
Следующий день. Раннее утро.
— Она никогда так рано не просыпается, — громко шепчет Гров, осторожно заглядывая в комнату Лоры. — Девчонка…
— Тише! Разбудишь! — одёргивает его Стэн, сам, однако, о собственной громкости не заботящийся.
— Парни, пошли уже, — нервничает Дэн, — спешить надо. А то снова увяжется…
Девочка спит безмятежно, только подрагивают глаза под веками. Дверь закрывается, но какое-то время бубнят голоса, доносится еле слышное шебуршание. Затем слышатся удаляющиеся шаги. Лора резко открывает глаза…
— Ах вот вы как, — угрожающий тон из детских припухлых губ выглядит очень забавным.
Она вскакивает с кровати, будто подброшенная мощной пружиной. Наверное, сработали те же самые мышцы с чудесными возможностями, которые когда-то подбросили её на целый метр вверх.
Лора одевается с лихорадочной быстротой. На этот раз никаких туфелек и оборочек. Накидывает платье, но походное, а не домашнее. Кидается к любимым куклам, но после секундного замешательства оставляет их на месте. «Пора взрослеть!» — мужественно решает девочка.
Она быстрым шагом направляется к двери и уверенно распахивает её твёрдой рукой. В следующий миг её охватывает волна бездонного ужаса. Перед её лицом зависает огромный чёрный паук, раскачиваясь, угрожающе шевеля лапками и шурша выдвинутыми вперёд челюстями.
На этот раз срабатывают совсем другие мышцы, но с не меньшим эффектом. Лора отпрыгивает и оглашает комнату таким визгом, что дребезжат стёкла. Кукла Инфанта на комоде шатается, но не падает. Жуткий паук размером с локоть продолжает раскачиваться на нитке паутины, а Лора, судорожно отталкиваясь ногами от пола, отползает к кровати, не в силах встать на ноги.
Вдруг из коридора раздаётся многоголосый и дружный хохот. Как раз заканчивается отчаянный визг. Замершая и потрясённая девочка воспринимает жизнерадостные братские рожи, возникшие в дверном проёме, как спасение. С отчётливым издевательским привкусом, но всё-таки спасение.
Ловкие руки бесцеремонно снимают паука, великого и ужасного.
— Всё, парни! — командует Стэн. — Быстро! Уходим!
Мальчишки исчезают вместе с пауком, как по волшебству. Примчавшиеся на шум родители и служанки никого не застают, кроме сидящей ровно на попе девочки, растерянно хлопающей глазами.
Ни о какой совместной конной прогулке речи уже быть не может. Лора понимает это не разумом, а всем своим существом. Не на шутку встревоженные родители её просто так не отпустят. Не в этот раз.
Одно из мест для выпасов.
— Вперёд, мои славные воины! — провозглашаю я, истинный сюзерен, полководчески вздымая руку вверх и прямо. — Навстречу новым подвигам и героическим свершениям!
Дэн издаёт лихой свист, и возбуждённые нашим гиканьем кони срываются с места резким намётом. Ветер свистит в ушах, яркое солнце освещает поле и весь мир. Дробно стучат копыта, уверенно работают мощные мышцы великолепных животных. Что ещё нужно для счастья? Лишь удачная охота.
Только что пропустили табун через энергетическую завесу, теперь мы на пару часов свободны. Ту долинку с соблазнительно сочной травой табун уже оприходовал. В других местах, открытых для ветров, вредных мух всех мастей намного меньше.
Через час накупались и загораем, дожидаясь конца кулинарных ритуалов Дэна. На этот раз мы взяли трёх зайцев, один из них подросток, так что можно сказать — два с половиной. И решили не морочить себе голову обыденными кашами, а ограничиться мясной диетой.
— Ты научился сносно стрелять из лука, — отмечает Гров.
Лениво вскидываю ладонь: «подход засчитан».
— Вы не понимаете, как счастливо вы живёте…
— Ты говорил уже, — напоминает Дэн.
— Вам нужно кое-что знать, чтобы вы потом ничему не удивлялись, — мне не хочется, но надо. — В своей собственной семье я — изгой. Меня не любят.
Сведения выдаю порциями, чтобы им легче было усваивать. Как раз Дэну надо перевернуть зайцев на другой бок. Мы помогаем.
— Ты не преувеличиваешь? — осторожно спрашивает Гров.
Я ж говорю, они не понимают. Принцип «сытый голодного не разумеет» в действии. Никогда такого не видели и не могут понять.
— Пару месяцев назад Хендрик проткнул мне шпагой сердце. Отец так рассвирепел, что аж дал ему подзатыльник. Не очень сильный, правда.
Братья впадают в молчаливую оторопь минут на пять.
— Ты ничего не путаешь, Стэн? — осторожничает Гров. — Дуэль между братьями? Несовершеннолетними? Кто разрешил?
— Ты что, шрам на груди не видишь? — да, отметину от шпаги Хендрика я до конца не стал убирать.
— Ну, вижу, но я думал… — Гров замолкает.
— Да никакая не дуэль. Всего лишь учебный поединок. Хендрик настоял. Говорил, что будет полезно, что ничего страшного не случится. Однако случилось. Он фактически убил меня.
Затем пришлось рассказывать о проснувшемся даре. Я бы ведь без него умер.
— Понимаете, в чём дело… Хендрик не имел цели меня убивать, не буду врать. Но точно знаю — такой исход его не особенно пугал.
Опять молчание. Ребята примеривают ситуацию на себя и не могут ничего понять. Как это Гров сознательно подвергнет Дэна абсолютно ненужному риску гибели? Да ещё и от его руки? Гров аж головой трясёт. Ну да, он-то хороший брат. Подзатыльники Дэну прилетают регулярно, но чисто символические и необидные. Дэн и внимания-то на них не обращает.
Дэн находит способ нарушить тягостное молчание:
— Кажется, готово, — бормочет он, вороша костёр.
Фантастически вкусная еда отвлекает от мрачных мыслей. Меня. Однако парни, будто сомневаясь в моих словах, время от времени бросают осторожные взгляды на еле заметный шрам. Был еле заметный, под солнцем он проявляется всё ярче. К этому клочку кожи загар почему-то не липнет.
Поверить невозможно, но шрам — вот он!
— Поэтому я и говорю, что вы не понимаете, насколько счастливо живёте, — ради этого и рассказывал.
Надо менять тему. Хватит о грустном! Рассматриваю очередной кусочек, сочащийся волшебным ароматом. Наелся, но как же не хочется отказываться! Поэтому напряжённо ищу место в загруженном желудке. Нахожу уголочек.
— А здорово мы Лорку сегодня пуганули!
Братья моментально расцветают и веселеют. Над водной гладью близкой реки разносится наш безудержный и беззаботный смех.
— Надо бы сделать так, чтобы паук мог подпрыгивать, — выдвигаю идею, когда обессилевшие от смеха братья затихают.
— Стэн, прошу! Хватит… — стонет Гров.
Вот люди! О грустном им не хочется, о весёлом — хватит.
Перед возвращением заезжаем к табуну, на который выплёскиваю большую часть энергетического запаса. К вечеру восстановится. Завесу пускаю против ветра и в бесконечность, пока она сама не рассеется. Радушная и убийственная встреча слепням, спешащим на запах.
Коней не гоним, идём неспешной рысцой.
— Всё-таки не понимаю, — Гров выныривает из тяжёлых размышлений, — как может родная семья не любить одного из детей?
— Добро пожаловать в реальный мир, дружище! — я бы похлопал его по плечу, но не достану, потому ограничиваюсь вскинутой приветливо ладонью. — В нём ещё и не такое бывает. Предательство, избиения, даже убийства случаются и внутри семей.
— Нашим родителям расскажешь? — на меня сочувствующе глядит Дэн.
— Вы им расскажете. Когда я уеду, — мне не нужны сложные разговоры с бароном.
Если разобраться, то самому поразительно, как я себя веду. Благодаря предку — он многому меня научил, в том числе одной полезной практике. Требует сосредоточения. Как раз сейчас удобно, когда все замолчали.
Для этого лучше перейти на шаг, и братья не возражают.
1 этап.
Ныряю в себя. Источник заполнен на пятую часть. Организм работает нормально, но проверяю все системы одну за другой. Сердце со времени ранения излечено полностью, увеличилось на четверть по объёму. Сокращается ритмично и мощно.
Прогоняю схемы движения фехтования. Одну за другой — уход, выпад, уклонение… сопровождаю каждый финт лёгкой энергетической волной. При этом иногда подрагивают пальцы и вздрагивают мышцы по всему телу. Именно так я держу себя в форме, не давая слабеть мышцам и не позволяя угасать полученным навыкам.
Новые умения. Работа с палашом. Трюки при езде на лошади. Новые способы борьбы с болезнями.
Инвентаризация окончена.
2. Этап.
Ближайшее окружение. Ровное дыхание коней, мерный стук копыт. С нашими четвероногими друзьями всё в порядке. Братья погружены в свои мысли. Дэн слева, Гров справа. З-забавно! Они ведут себя, как члены моей личной гвардии: инстинктивно прикрывают со всех возможных сторон. Скорее всего, я сильно их озадачил своими семейными проблемами. Ещё одно свойство друзей — близко к сердцу принимать вроде бы чужие трудности.
3. Этап.
Дальнее окружение. Простирающиеся окрест поля. Ещё шире! Баронское поместье в получасе хода, уже видны обступающие усадьбу деревья и кусты. Быстро перебираю в памяти всех обитателей, включая слуг.
Ещё дальше! Оставленный нами табун на гораздо большем расстоянии. Там всё должно быть хорошо. Мы покинули лошадей в прекрасном состоянии, никаких угроз не предвидится. Смотрю в небо. Нет, небо чистое, в ближайшее время дождь не ожидается. Ветер слабый.
Дальше! Проматываю в памяти всю дорогу сюда. Сначала город Гронкс, наша главная графская вотчина с великолепным замком графов ди Гревис в центре. Прошёлся мысленным взором по когда-то виденным улицам, рынку и торговым рядам.
На самом краю известного мне мира — родная графская усадьба. Оттуда туманная и пока неблизкая угроза. Что-то вроде недовольства Никчёмным. Это постоянный фон, так что непосредственной опасности не чувствую.
— Что? — я словно просыпаюсь, гляжу на Грова.
Кажется, он уже не первый раз обращается.
— Обед мы пропустили, есть хочешь?
Ответ у меня готов, я же только что инвентаризацию (голова скоро опухнет от терминов предка) провёл.
— Перекусить не помешает.
— О чём думал? — любопытствует Дэн.
— Ни о чём. Это такая специальная практика, похожая на медитацию. Только её можно делать и тем, у кого дара нет. Как-нибудь научу. Отвлекаться при этом нельзя.
— Зачем она? — Гров прежде всего ищет пользу.
— Если коротко, делает человека сильнее и умнее.
Братья почтительно замолкают. Просьба научить всплывает, когда мы уже рассёдлываем лошадей, аккуратно обтираем их влажной ветошью, оглядываем, всё ли в порядке. Те фыркают от удовольствия. Давно их к этому приучил, посылая в них лёгкую волну блаженства и неги.
Естественно, я обещаю. Мне не трудно. Но предупредить не забываю:
— Учтите, это очень ценный дар. Кому попало его давать нельзя. Только самым проверенным и преданным людям. Например, своих будущих детей этому научите. И это станет вашим фамильным секретом.
Парни резко становятся серьёзными. Я сейчас назвал их своими верными и близкими людьми. Пожалуй, даже больше, чем друзьями. Шутка о моём сюзеренстве неожиданно перестаёт быть шуткой.
— А твоя семья это знает? — в лицо заглядывает Дэн.
— Нет. И не узнает никогда, — мой ответ парней очень впечатляет.
Из особняка вылетает возбуждённая Лора, и мы слегка напрягаемся. Но девочка весела и оживлена:
— А у нас гости! Её милость Сесилия ди Гревис!
«…здец, бл… ёпр… твою…», — не разобрал, что там ляпнул предок. Сам стоял, как оглушённый. И что теперь? Папочке надоело меня дожидаться, и он послал за мной сестру? Гнилым нутром своим почуял, что мне тут слишком хорошо, так что нечего мне благоденствовать? Не бывать этому! Наполняю свою душу железной решимостью и величавым достоинством.
«Браво, потомок! — буквально ржёт фантом моего предка. — Ты — истинный аристократ! „Пошли все нахер, в жопу“ любой кучер сказать может».
Усмехаюсь. Неплохо ведь звучит. Предок заходится от хохота и проваливает. И видимо, вариант от предка чересчур сильно отозвался во мне. Потому что задаю Лоре вопрос в недопустимой среди воспитанных и куртуазных аристократов форме:
— Она сказала, нафига сюда припёрлась?
Братья сначала издают смешок, затем успешно его придавливают, и только потом их накрывает удивление. Мы проходим мимо остолбеневшей девочки. Её молчание — несомненный плюс, но небольшой минус тоже есть. На вопрос она ответить не смогла.
В первое мгновенье я испытал приступ почти страха. Однако моя уверенность в себе со времени отъезда стала практически взрослой. Почему нет? Ведь приходится самостоятельно разгребать тяжелейшие проблемы. Не стоит также скрывать от себя, насколько мне помогло отношение Дортинов. Уважаемым человек может стать, только когда его уважают. Особое место занимают те, кто умеет внушить уважение окружающим. Так что есть куда стремиться.
После приведения себя в порядок сидим на веранде, угощаемся ватрушками и запиваем их молоком. В столовую не идём, чтобы не переодеваться. Делать это незачем, у нас впереди много дел, так что конский запах успеет от нас отлететь.
Сесилии и баронессы нет. Зато Лорелея в наличии.
— Мальчики, вы зачем так жестоко напугали сестру утром? — строго вопрошает барон.
Меня выводит из-под ответственности, а братья не сдадут. Но я же сюзерен, мне и быть на острие.
— Мы просто не нашли другого способа отговорить её от глупости, которую она затеяла, — пожимаю плечами.
Братья облегчённо вздыхают.
— Какой?
— Она что, не сказала⁈ — изумляюсь вполне натурально и с негодованием смотрю на девочку.
Братья — молодцы и хваты! Немедленно присоединяются ко мне в дружном осуждении лукавой сестрицы. Барон слегка теряется. А мне рассказать не трудно:
— Она упрямо требует, чтобы мы брали её с собой. Куда, Ваша милость⁈ Куда мы её с любимыми куклами возьмём⁈ На охоту⁈ Нет! Ничего знать не хочет, топает ножкой и требует.
Наше осуждение предосудительного поведения девочки получает мощную поддержку от барона. Он теперь строго смотрит на дочь. Лора опускает глаза и непроизвольно ёрзает на стуле.
— Самое главное. Мы ведь не против. Но ей нужен специальный костюм, сапожки со шпорами. Ей надо научиться ездить на лошадях и не по-дамски — с посадкой, как на садовой скамейке — а по-человечески. Она это умеет?
Барон глядит на дочь очень задумчивым и долгим взглядом. Лора делает вид, словно её тут нет вообще.
Девочку спасает вошедшая служанка:
— Ваша милость, — обращается она ко мне, — Её милость Сесилия требует вас к себе. Я провожу.
Требует, вы только подумайте!
— Вернись к Её милости Сесилии и скажи, что я могу к ней прийти, только если она попросит, а не потребует.
Не то что я такой вредный и принципиальный, просто мне хочется ещё пару булочек с молочком схомячить. Служанка растерянно хлопает глазами.
— Чего стоишь? — барон выводит её из ступора. — Выполняй.
Как и когда испарилась Лорелея, никто не заметил. Пожалуй, с ней можно сходить в разведку.
— Войдите! — слышу звонкий голос сестры в ответ на стук в дверь.
Вхожу. Глядит строгим и нечитаемым взглядом. Не понял. Полагал, что наши отношения дрейфуют в сторону доверительных. Маркизой ещё не стала, а уже корчит из себя?
— Привет, сестрица, — прущую из меня бесцеремонность не нахожу нужным сдерживать.
А зачем? Свои ведь люди, и мне начхать, что Сесилия забыла об этом.
Политесов от неё ждать не собираюсь, прохожу в комнату, сажусь в кресло. Сестра сидит на стуле перед дамским туалетным столиком. Зеркало, конечно, не из самых дорогих, но в общем выглядит прилично.
— Что за выкрутасы ты себе позволяешь? Почему сразу не пришёл?
— Как смог, так и пришёл, — мне лениво ввязываться в пикировку, поэтому просто пожимаю плечами. — Давай выкладывай, чего приехала?
Сесилия слегка зеленеет от моей наглости. Конечно, это всё-таки я к ней пришёл, а не наоборот, но вдруг требую от неё доклад! А меня удивляет её реакция. Нечто загадочное для меня, ведь в последнее время у нас вполне мирное общение наклюнулось. Придётся снова ставить на место? Мне не трудно, но как-то поднадоели эти развлечения.
— Стоило тебе немного вне дома побыть, как ты сразу обнаглел, — сначала выговаривает, а затем чеканит: — Ты забываешься, Стэн!
Чувство времени говорит, что у меня есть примерно полчаса, затем тренировка. Можно и здесь подремать. Принимаю предельно расслабленную позу, голову откидываю на спинку кресла.
«Скажи ей, чтобы побухтела, как космические корабли бороздят Большой Театр», — предок даёт очередной дурацкий совет и заходится от смеха.
Из всей фразы понимаю не более двух-трёх слов. И то не уверен, что правильно.
— Ты что, спать тут собрался⁈ — изумляется Сесилия.
— Могу уйти. Мне у себя намного удобнее, — соглашаюсь сразу, но кроме уст моих, все остальные части тела двигаться отказываются.
— Стэн! Проснись немедленно! Ты что себе позволяешь!
Уй, на оглоблю тебя, как на шампур, дура! Я аж вздрагиваю. Распахнув глаза, вижу перед собой Сесилию, упёршую руки в бока. Осознаю, что я натурально только что заснул, это и выбесило сестру окончательно.
— Бл… (ругательство от предка удаётся заткнуть на взлёте) да ты вконец задрала! — встаю и ухожу, не обращая внимания на бьющие в спину крики.
Носиться за мной с воплями по чужому дому всё-таки не стала. А я ухожу в сад, там она меня точно не найдёт. А если и отыщет, то братья рядом, при них истерить не решится.
Вот и делай после этого людям добро! У нас с сестрой перед моим отъездом случился очень продуктивный разговор. По поводу её внешности. Я посоветовал найти в деревне девушку с проблемной внешностью. Идеальный вариант — прыщавая толстушка.
Мои мотивы понятны. Предка слегка покоробила перспектива экспериментов над живым человеком, но с оговорками согласился помочь. В конце концов, угрозы для жизни никакой. Дилемма (замучил меня предок умными словами!) простая: либо приведу девчонку в порядок, либо нет. То есть она либо сильно выиграет, либо останется при своих.
Сесилия тут же дёрнулась заслать слуг для поиска нужной кандидатки. Я остановил:
— Ты что, совсем ничего не понимаешь?
Не понимала. Пришлось объяснить. И вот за такую сильную подсказку получил не благодарность, а одно сплошное хамство.
— Тебе нужно самой выбрать. Затем объяснить перспективы. Любая нормальная девушка за возможность стать красивой собственной кровью подпишется. Ты сразу по её глазам всё увидишь. А дальше что?
Опять не поняла. Сильно она тогда упала в моих глазах. Тоже мне аристократка!
— Если ты сделаешь это для неё — получишь преданную тебе лично служанку. Она молиться на тебя будет. Главная сила любого аристократа в чём? В количестве преданных ему людей.
Ну, когда ей разжевали и в рот положили, проглотить она сумела.
Так что же всё-таки дома случилось? Поведение Сесилии — это отголосок чего-то. Хотя, возможно, она просто дура неблагодарная. Потягиваюсь, полёживая на травке в саду. Братьев тут не оказалось, но мне и одному неплохо.
Усадьба Дортинов.
Тренировочная площадка.
Гров заметно уступает мне в фехтовании, а уж тем более Дэн. Поэтому что? А то, что им полезно со мной биться, а мне нет. Хотя побеждать приятно, тут любой моего недоделанного братца Хендрика поймёт.
Вследствие чего фехтую сразу с обоими. Так как уступают они мне не катастрофично, приходится вертеться на пределе сил. Результаты сначала были с небольшим перевесом в мою пользу, затем равные, в настоящий момент братья упорно давят в свою пользу. Приноровились и сработались.
Вот вам сюрприз! Нагло перешёл в левую стойку, младшие Дортины тут же схлопотали по уколу, пока пришли в себя. Да, я научился перебрасывать дагу и шпагу из одной руки в другую одновременно. Эффектный, хотя и не очень сложный трюк.
Шпаги учебные, но свистят в воздухе не хуже боевых.
Тренировочный бой высасывает последние силы. Это же завершение тренировки.
Кстати, братья быстро смастерили аналог моего тренажёра, который я установил в нашем поместье. Причём намного лучше. Обрисовал им схему на пальцах, и они вместо желобка сделали ролик. У меня вместе с предком глаза на лоб полезли. Выяснилось, что просто это я — тупой. Подшипников, понятное дело, ещё не изобрели, но тележные оси давно есть. Вот братья оттуда втулку и взяли. Какую-то уже изношенную.
Когда, закинув шпаги в стойку, расслабленно уходим, нас встречает Сесилия. Демонстративно хлопает в ладоши:
— Браво, Стэн! Ещё немного — и сможешь сравняться с Хендриком.
Фыркаю презрительно:
— Хендрик — пень! Нашла тоже образец!
Я натурально не держу его примером для подражания. Я целюсь на Дриза. Если хочешь стать лучшим, постарайся превзойти всех мастеров, до которых можешь дотянуться.
— Подожди, Стэн. Нам надо поговорить.
Хотел было согласиться, предок вовремя одёрнул.
— После ужина в саду, — не слушая возражений грозно нахмурившейся Сесилии, иду дальше.
Братья глядят с уважением. Одобряю. Пусть учатся разговаривать с глупыми бабами. С умными лучше мягко, а с дурами церемониться нельзя.
Снимаем защитную амуницию, идём умываться. К бочке с водой.
— Интересно, почему боль от ударов стала так быстро проходить? — Дэн задумчиво обтирает голый торс общим полотенцем и рассматривает синяки.
Гров заходиться от смеха, я помалкиваю. Момент истины для старшего. Время от времени ему надо показывать своё превосходство ради подкрепления авторитета. В чём угодно.
— Ты что, не заметил, как Стэн нас каждый раз после тренировки по плечу хлопает?
Дэн замирает, в глазах медленно, чересчур медленно для обычно быстро соображающего парнишки всплывает понимание.
— Я думал, Стэн только по лошадям…
— А чем вы хуже коней? — спрашиваю резонно, и мы ржём уже все вместе.
Нисколько не уступаем лошадям. Даже отзывается кто-то из не такого уж и близкого загона.
Настроение в целом мне не портит даже присутствие Сесилии, будто принесшей с собой шлейф тяжёлой ауры нашего дома.
Ужин.
Беседа вьётся вокруг Сесилии. Всё-таки полномочный представитель сюзерена, ей с баронской четой есть что обсудить. Меня касается только высказанная отцом озабоченность по поводу моего слишком затянувшегося визита.
— Пусть Стэн сам опишет, как у него дела обстоят, — барон прав, зачем рассказывать самому в присутствии главного эксперта.
— Я могу, — соглашаюсь. — Я тебе, сестра, напишу подробный доклад для отца. Вкратце тоже могу. Барону повезло, вот что сразу ясно. Вспышка болезней произошла в малом, отделённом от остальных табуне.
— Болезней? — баронесса уловила тонкость. Барону-то я уже рассказывал.
— Да. В этом уже не повезло. Опасных болезней две. Большая часть только-только заразилась и всего одной, менее тяжёлой. Они уже излечены, я лишь слежу за ними. Больных лошадей осталось всего шесть.
— Просто забить их — и всё, — предлагает Сесилия.
— Не пойдёт, — качаю головой, ловлю одобрительный взгляд барона. — Мне нужно отыскать способ эффективного лечения этих болезней. Иначе они снова могут вспыхнуть. И не только в баронстве Дортин, а по всему графству. Или даже королевству. А пока я работаю наощупь и слишком медленно.
Намёк на опасность для всего королевства явное намерение Сесилии забрать меня отсюда остужает. До нуля. Ей же лучше. Не успокоится сама — успокою по-настоящему кардинальными методами. Домашних заготовок у меня целый арсенал.
После ужина в садовой беседке.
Всё, как доктор прописал. Встреча с сестрицей. Её служанка, стройненькая невысокая девушка принесла для патронессы отдельный лёгкий стульчик. Сесть на скамейку будущая маркиза не сочла возможным.
— Оставь нас, Мина.
Девушка делает быстрый поклон и удаляется. Хмыкаю ей вслед. Поклоны она делает охотно по понятной причине — чтобы хоть на мгновенье скрыть красную сыпь, покрывшую всё личико. Миловидное в целом, надо признать. Сыпь настолько густа, что кажется искусственным декором.
— Ты уже понял, что тебе надо вернуться как можно быстрее? — Сесилия на этот раз не отвлекается, сразу берёт быка за рога.
Только не того и не с того места.
— Надеюсь, ты тоже поняла, что хамить мне больше не надо? Иначе у меня найдётся чем тебе ответить, — вот настоящий бык и его рога.
Сестрица слегка пунцовеет. Всё-таки трудно ей перестраиваться с отношения к Никчёмному на обычное уважительное к члену аристократического семейства. Причём в некоторых кругах уже авторитетному.
— Я сделала всё, как ты сказал, — вопрос предпочла проигнорировать.
Впрочем, прямого ответа я не ждал.
— Мина?
— Да. Когда ты ей займёшься?
— Сразу, как только расскажешь, что у нас в имении происходит.
Интерес свой скрываю, что не трудно — он невелик. Выглядит так, будто предлагаю сестре светскую беседу.
— Да ничего особенного, — пожимает она плечами.
— Расскажи о не особенном, — чуть подумав, решаю, что лучше надавить: — С чего вдруг такая спешка с возвращением Никчёмного? Одно моё прозвище прямо говорит, что я никому не нужный никто. И вдруг всем загорелось? Не находишь это странным?
Припёр к стенке её этим вопросом. Вполне очевидным. Одно то, что она впадает в ступор, говорит о многом. Зачем-то я им нужен, а в вопросе «зачем?» уже скрыт ответ.
— Ладно, не хочешь рассказывать, не надо. Как там родители, Хендрик? — довольно коварно захожу с другой стороны.
— Отец недавно в город зачем-то ездил. С Хендриком. Сказал, что по делам, и всё. Хендрик сразу нос задрал, наследник вшивый…
— Что? Он тебя тоже раздражает? — подмигиваю заговорщицки. — И как?
Сесилия расслабляется:
— Ой, да глупости всякие! Возьмёт и таким слащавым противным голоском скажет: «Наша будущая герцогиня Мертонская». Гадёныш!
Искренне веселюсь.
— Кто мешает в ответ назвать его будущим графом ди Гревис? Не менее слащавым голоском? Кто мешает намекнуть, что ещё неизвестно, кто станет официальным наследником, когда ты уже будешь маркизой? — тут же накидываю сестре варианты контрдействий.
По задумчивой и предвкушающей улыбке понимаю: советы зря не пропадут.
— Не признаю твоих трудностей. Хендрик не может тебя избить, отец на тебя руку никогда не поднимал и не поднимет, шпагой тебя никто не проткнёт. А колкие замечания — это женское оружие, а не мужское. Ладно, давай сюда свою Мину.
Уже всё вижу и знаю, теперь приходится прилагать усилия, чтобы не заржать в голос. До чего же радующая ситуация. В моё отсутствие разлюбезные родственники стали грызть друг друга. Родители не знают, на чью сторону встать, потому что нет громоотвода Стэна. Хендрик — любимчик и фаворит, Сесилия не настолько, но тоже любима, к тому же она сейчас… проходная пешка. Так подсказывает предок, чтобы это ни означало. Будущая супруга будущего сюзерена графов ди Гревис. Неприкосновенная фигура, короче.
— Садись сюда, — показываю Мине на скамейку, сам подхожу сзади и кладу ей руки на плечи.
Поехали. Тень — наше всё.
— Всё? — вопрошает Сесилия через десять минут.
— На сегодня да. Заниматься ей буду не меньше месяца. Это первый сеанс. Завтра гляну, как идёт. Ладно, мне к лошадкам пора.
Она что, волшебства ждала? Р-раз! И счастливая Мина становится красавицей? Беги дальше, сестрица! Осторожно подкрутить гормональный баланс и пустить по коже легкий зелёный ветерок труда не составляет и время не отнимает.
Так. Сейчас отойду к загону, всласть отсмеюсь над ситуацией в родной и любимой семье, затем делом займусь. Предок что-то новенькое придумал, поглядим, что и как.
КП Архонта.
Антибиотик бы создать, вот о чём мечтаю. Только технология слишком сложная для средневековья. Не вытащу. Приходится колдунствовать, слава небу, магия есть. Палочка-выручалочка.
Удалось мне сделать многоразовый энергобот. Работает по принципу «вкл/выкл». Вместо набора копий — встроенное жало с каналом внутри. В первом режиме прокол неглубокий, через него из бактерии высасывается энергия. Если недостаточно, укалывается следующая. Когда энергии достаточно, задействуется второй режим — глубокий прокол, разрушающий внутреннюю структуру. В этом режиме энергия тратится.
Бактериальная инфекция поражает лёгкие и слизистые дыхательных путей. Вирусная — печень. С вирусами позже разберусь, пока действуем в режиме сдерживания. Закидываю ботов в лёгкие, наблюдаю за работой. Через пять минут половина ботов погибает. Отстраиваю новую структуру: немного увеличиваю энергетический запас и ставлю ограничитель на приём энергии. На выброс тоже. Боты погибали, когда хватали лишку, либо тратили до нуля.
Поддерживаю самую многострадальную лошадку конской порцией энергии. Наверное, с ней я не успею, но не страшно. Табун не заметит потери бойца, одно погибшее животное — это далеко от уровня приемлемых потерь. Судя по некоторым высказываниям, барон ни капельки не огорчится, если с полдесятка лошадей придётся забить. Тем более самые болящие давно не первой молодости.
Так, вроде заработала моя гвардия ботов. Мелют бактерии без остановки. А вот что делать с вирусами? Пока по старинке: выпускаю две сотни ботов, которые работают тупо, как ратники на поле боя. Скорее, как крокодилы. Хватают и кусают. Вот только энергии им хватает ненадолго. Ночь простоят — и то хлеб. Пойду думать. Кое-какие идеи есть.
Напоследок выплёскиваю на болящих энерговолну. На всех скопом. На сегодня всё.
Усадьба Дортинов. Тренировочная площадка.
Следующий день.
Нет, Сесилия! Тебе не удастся мне настроение испортить. В этот раз тоже. И пока серию не закончу, подходить не собираюсь. Только отмашку рукой даю — подожди. Хмурится и кривит лицо, но делать нечего. Стоит и мрачно ждёт. Мина топчется за левым плечом.
Закончив упражнение, иду к сестрице. Между подходами всё равно перерыв нужен. Братья продолжают: Дэн занимает моё изобретение, Гров становится на контроль.
— Ты нас задерживаешь, Стэн, — ворчит Сесилия. — Мы уезжаем, карета уже ждёт.
— Прости, Сесилия, — покаянно прижимаю руки к груди, гляжу умоляющим о прощении взглядом. — Теперь всё рухнет и погибнет, да?
Предельно усиливаю во взгляде мольбу о прощении ничтожного меня:
— Всё висело на волоске и теперь всему конец? Род погибнет, если ты хотя бы на минуточку опоздаешь?
До неё окончательно доходит, что я над ней издеваюсь. Ей страшно не нравится, что я постоянно ставлю её на место. Не на то, что она полагает своим. Но деваться некуда, она от меня зависит, а не наоборот.
— Посмотри Мину, — следует мрачный приказ, который я предпочитаю счесть просьбой.
Служанку усаживаю на скамью. Прежде чем положить ей руки на плечи, всматриваюсь в смущённое личико. А ведь поблёкла сыпь! Другие, может, и не заметят, а я — да. Раз помогает стандартная тонизирующая волна, то можно и повторить. Ныряю в Тень только для того, чтобы посмотреть. Пожалуй, не буду больше снижать выработку… («Тестостерона», — подсказывает предок). Ну да, его самого.
— Свободны, — даю отмашку.
— Всё⁈ — изумляются обе, но громко — Сесилия.
— Я же сказал! Работать буду осторожно и по чуть-чуть. У меня ж опыта нет!
Всё надо объяснять на каждом шагу и многократно!
Я так счастлив из-за её отъезда, что выхожу провожать. И с довольной до ушей улыбкой восторженно машу карете вслед.
КП Архонта.
Следующие три дня.
Что-то мне дико надоело возиться с животными. Надо переключиться на что-то другое. Поэтому четвёртый день работаю в форсажном и несколько рискованном режиме. Не для меня рискованном, а для больных лошадей. Ну, разрешил же барон падёж пяти-шести голов. Больше и не будет в самом плохом варианте.
Главная проблема — распознавание, определение свой-чужой. Энергоботы вне категорий: биохимического профиля у них нет, они в принципе нераспознаваемы. Как они определяют зловредные бактерии? По цвету или, точнее, по энергетике. Организм хозяина и его ткани — зелёного цвета разных тонов. Всё чужое — враждебная энергия — багровых оттенков.
Есть в этой логике возможность обратного действия. Энергоботы можно настроить против организма. Так, что они начнут ему вредить, разрушая его клетки. Но об этом позже подумаю.
Уже ясно, что я могу задушить болезни. Нет проблем. Только этого мало. Надо сделать прививки всему поголовью. Иначе хворь может вспыхнуть снова в любой момент.
Вот этим и занялся.
Братьев озадачил тем, чтобы они нашли мне несколько десятков полых иголок. Кузнец такие не откуёт, а природа может. Например, у ежей и дикобразов иголки полые. О дикобразах в этом мире не слышал, а ежи водятся. Бравые братья Дортины быстренько отловили троих. Второй день держим их в небольшом вольере, а я понемногу набираю ежиные иголки. Они их сами то и дело роняют.
Мне надо сконструировать бот-транспортёр. Он должен взять на борт партию убитых бактерий и набить ими иголку. Дальнейшее понятно…
Усадьба Дортинов.
Четвёртый день после отъезда Сесилии.
Мы в малом загоне, который предок назвал карантинным. Здесь четыре десятка лошадей в стадии выздоровления или полностью излеченных. Братья с помощью конюхов подводят ко мне одно животное за другим, а я им делаю иглоукалывание.
Сначала успокоить скотинку, затем заблокировать болевые ощущения в основании шеи. Предлопаточный лимфоузел — так назвал это место предок. Не в него, а совсем рядышком приставляю иголку и щелчком пальца вбиваю в неё щепочку-занозу с утолщением на конце.
Содержимое иглы впрыскивается в лошадиный организм. Свежеубитые бактерии. Убиваю их прямо тут, перед уколом. Предок назвал это прививкой. Смысл простой: организм животного вырабатывает особое вещество (антитела) как реакцию на вредные бактерии. Оно либо само нейтрализуют их, либо ставит метку «чужой», и тогда их пожирают другие бойцовские клетки организма. Мне начхать как, животное в любом случае излечится.
— Это последняя, Стэн, — говорит Гров.
Беру очередную иголку из бронзовой кюветы. Братья с местными умельцами сладили. Неиспользованными остались две, мы делали с запасом. Вытряхиваю их на землю, до завтра всё равно испортятся.
Парни уже не спутывают ноги лошадям. Поначалу боялись, что те от неожиданности могут взбрыкнуть и лягнуть. Но нет. Иногда лошадки вздрагивали, однако тут же успокаивались.
Работы впереди ещё до… короче, по пояс будет. Прививать надо весь табун, а это полтысячи голов. Затем прививать от вирусов. Причём предок пока сам не знает, сработает это или нет. «Хуже не будет», — сказал он.
Итоги подводим за вечерним чаепитием на веранде.
— Я так понимаю, ты почти всех лошадей вылечил, Стэн? — вид у барона очень довольный.
— Та, самая старая и больше всех пострадавшая, наверное, не выживет.
Барон отмахивается:
— Ей и без того недолго оставалось. А сейчас чем занимаешься? Мне сыновья что-то рассказывали, но я не очень понял.
Пускаюсь в объяснения:
— Не все кони погибают даже от серьёзных болезней. Некоторым удаётся выработать в своём теле противоядие. И они сами выздоравливают. Мы сейчас пробуем новый метод. Болезнь возбуждается очень маленькими существами, я так и называю их возбудителями. Я беру их от больной лошади, убиваю их и впрыскиваю здоровым животным. Как бы вам объяснить… — подыскиваю аналогию и вспоминаю наши тренировки: — Это как учиться фехтовать. Сначала упражняешься на мешке с опилками, а потом уже можно с настоящим живым противником. Организм лошадки сначала учится уничтожать убитых возбудителей, поэтому, когда в него попадают живые, он готов к бою с ними.
— А это не повредит лошадям?
— Это невозможно. Ведь эти мелкие существа уже убиты и навредить не могут, — пожимаю плечами и отпиваю горячий напиток. — Недомогание может случиться, поэтому гонять их на пастбище не надо. Пусть два-три дня отдохнут. Потом всё пройдёт.
— Точно они потом не заболеют снова?
— Не точно, Ваша милость, — развожу руками. — Во-первых, могут заболеть чем-то другим. Во-вторых, посмотрим, я сам это первый раз делаю.
Усадьба Дортинов.
Неделя от начала прививок.
Время ужина, но прерваться не можем. Последний десяток лошадей — и утомительное до ужаса мероприятие будет закончено. Второй круг ада. Первый — бактериальный, второй — вирусный. Если бы пришлось идти по третьему кругу, боюсь, я бы навсегда возненавидел лошадей.
Давно рухнул бы наземь, не будь у меня возможностей целителя. Монотонность действий всё равно почти сводит с ума…
Обратный отсчёт: девять, восемь, семь… два, один. Последняя! Поднимаю измученное лицо к небу. О небеса! Неужели всё⁈
Братья тоже устали, но не так. С ними конюхи и пастухи, они друг другу помогают, движения их разнообразны. Иногда им лень вести лошадь в поводу, тогда подъезжают верхом. Конечно, братья тоже вымотались, но их усталость более гармонична.
Недельный марафон. И каждый день требовалось обработать не меньше полутора сотен лошадей. За один приём никак. У меня всего полсотни иголок. Они ещё иногда ломаются, так что вечерами занимаемся изготовлением новых. Там же кончик надо сточить, деревянную тонюсенькую спицу вставить.
Предок всерьёз загрузил меня задачей создать устройство для прививок. Что-то говорил о шприце… пусть пока посидит в уголочке. Сейчас даже думать об этом не хочу. Хотя он прав, разумеется.
За ужином на наши серые лица глядят с сочувствием. Нам это почему-то помогает отойти. Как и жареный гусь, разумеется. Ещё в честь окончания большого дела барон налил нам бордовой настойки. Баронесса посмотрела на мужа слегка укоризненно, но ничего не сказала.
Всё вкупе возвращает нас к жизни. Хотя до кровати добираюсь с трудом и засыпаю, едва успев раздеться.
Город Гронкс.
Два дня спустя.
Мы в оружейной лавке.
— Мои ребята тебя луками заинтересовали? — улыбается барон.
— Угу, — перебираю образцы придирчиво.
Мы только что из банка. Щедрый барон заплатил не скупясь. Округлил оговорённые восемьдесят золотых до ста. Мне столько наличных не надо. Честно говоря, побаиваюсь, что мой славный батюшка наложит на них свою загребучую. Поэтому на половину суммы барон выписал мне именной банковский вексель. Обналичить могу только я.
В банке на меня завели счёт, сам вексель может служить удостоверением личности. До тех пор пока счёт не исчерпан, разумеется. На бумаге — хотя сомневаюсь, что это бумага –отпечаток моего правого большого пальца. Когда узнали, что я одарённый, в мою карточку занесли на какой-то плоский кристалл и аурный отпечаток. За оформление содрали пять серебрушек, которые великодушно внёс Дортин.
— Я так вас разорю вконец, — это я заскромничал.
— Ты просто не понимаешь, как ты меня выручил, — ухмыльнулся барон.
И показал расклад. Продаст он не меньше полусотни лошадей. В среднем по десятку золотых, кони у него породистые. Может и скидку сделать до восьми, если кто-то разом заберёт всю партию. Получается, что не меньше четырёхсот золотых монет выручит.
— Это вместо жутких потерь от падежа, — добавил он. — Ты говоришь, половина табуна могла копыта откинуть?
— Не меньше четверти, — слегка смягчил озвученную ранее угрозу. — Только дело не в этом. Даже выживших животных нельзя было бы продавать. Могли заразить других, и падёж случился бы уже у покупателя.
Дортин перспективой впечатлился. Да так, что слегка с лица спал.
— Сейчас можно?
Заставил меня задуматься.
— Сделаем вот что. Перед продажей пригласите меня. Я проверю. Бесплатно.
«Гарантийное обслуживание», — хмыкает предок. Так и продолжает гнобить меня незнакомыми словами. Задрал.
В оружейной лавке не просто так разглядываю оружие. Как только убедился, что луки сделаны из рогов, попробовал одну вещь: посмотреть их изнутри. Ну а что? Ведь это часть живого существа, а их я рассматриваю в любой точке тела. Дерево тоже. И получилось же!
— Вас только короткие луки интересуют? — молодой лавочник, скорее всего, родственник хозяина рад услужить платёжеспособному клиенту.
— Да, для конных…
Мне тут же представляют весь ассортимент. Выбираю пару одинаковых и чуть ли не самых дорогих. Рассматриваю. И не просто так. Руку, поглаживающую плечи лука, охватывает зелёный туман. Исправляю мелкие дефекты. Те с трудом, но кое-как поддаются, когда усиливаю энергетический нажим.
— Только для вас! — лавочник сияет мне всем лицом. — Всего двадцать пять золотых за пару.
Ох ты ж, ни хрена себе! Мы с бароном охаем одновременно.
— Как ваши самые породистые жеребцы, ваша милость, — потрясённо говорю ему. — Знаете что, барон? Займитесь-ка вы изготовлением луков. Отличный доход себе обеспечите. И богатое приданое дочке.
Барон, вот смех-то, действительно задумывается. Хотя я просто по наущению предка затеваю торг. Он здесь уместен хотя бы потому, что ценников на товарах нет.
Лавочник почти не нервничает, улыбается:
— Помилуйте, по отдельности каждый лук стоит пятнадцать, я вам уже скидку хорошую дал!
Угу. Или перед этим поднял цену с десяти до пятнадцати, а затем проявил милосердие. Ладно, если с десяти, а то как бы ни с пяти.
— Любезный, один мой приятель несколько дней назад купил у вас лук за дюжину золотых. И не малый, а большой. Он в два раза больше этого!
— Наверное, ваш приятель умеет хорошо торговаться, — не смущается лавочник, хотя вижу, что мой случайный выстрел попал в цель.
— Я ещё лучше, — сначала надо нос задрать. — Здесь, здесь и здесь… мелкие дефекты в древесине. Нет, лук не треснет сразу, но всё равно — выглядит он лучше, чем есть на самом деле.
Лавочник улыбается на этот раз недоверчиво.
— Это я ещё те выбрал, у которых в полочке из рога изъянов не было. А вот в этих есть, — опять тычу пальцем.
— Советую поверить, — барон не остаётся в стороне, — парень одарённый, зря болтать не будет.
— Артефактор? — взгляд служителя бога выгоды и наживы становится острым.
— Целитель, — не нахожу нужным врать. — Дерево и рога взяты от живых существ, поэтому я вижу.
По итогу сговариваемся. Пару луков получаю за восемнадцать золотых, но оставшиеся в лавке полдесятка мне пришлось поправить. Далось тяжеловато. Ещё пустил общеукрепляющую волну по организму хитрожопого лавочника.
Выхожу из лавки с ощущением, что меня только что поимели. Несмотря на докомплектование покупок колчанами с парой десятков стрел в каждом. Вздыхаю. Ладно, ещё не вечер, когда-нибудь этот лавочник придёт ко мне, и тогда я обдеру его как липку.
Вручаю луки барону. Тот недоумённо таращится на меня.
— Мой подарок Грову и Дэну. Они давно мечтают.
Барон долго не находит слов. Затем начинает выталкивать их по одному:
— Стэн, зачем это… я и сам бы мог…
— Ваша милость, это мои деньги и я распоряжаюсь ими, как пожелаю. Хотите лишить меня моего законного права?
От избытка чувств барон приобнимает меня за плечи:
— Приезжай ещё. На джерхунов поохотитесь. В этот раз-то некогда было…
Затем он по моей просьбе доставляет меня в графский замок. Даёт письмо для отца. Отчёт сюзерену, наверное.
Я решил немного пожить в городе. Деньги есть, почему бы и нет.
Вечер, замок Тревзен.
— Клосс, я, конечно, это съем, — скептически оглядываю ужин (как они ухитрились сделать его остывшим, ума не приложу!), — потому что голоден. Но если подобное повторится, кого-то придётся высечь на конюшню. Возможно, тебя.
— Больше не повторится, ваша милость, — мажордом учтиво кланяется, лицо непроницаемое. — Ваш визит для всех нас оказался неожиданным. Повар отпросился погостить у родственников.
Как будто повара никто подменить не может. Там целая шайка на кухне каждый день шурудит. И готовит для всей банды, то есть штата слуг каждый день.
После ужина пошёл в гардеробную. Свою. Задумчиво оглядываю обширное и пустое пространство, скуку которого еле-еле развеивает ночной наряд, из которого я давно вырос.
Вопросительно гляжу на Клосса, который молча разводит руками. Звукового сопровождения не требую, и так всё понятно. «Кино и немцы. Кино немое, немцы — тупые», — саркастически комментирует предок. Не знаю, что такое «кино», но полностью с ним согласен. Но наверняка Клосс не сплошь тупой.
— Скажи, Клосс, разве нельзя из бюджета замка выделить небольшую сумму хотя бы на простенькую повседневную одежду? Тренировочный костюм, исподнее?
О чём-то задумывается, поднимает глаза вверх, кажется, въявь слышу, как скрипят шестерни в его голове. Дожидаться конца процесса не собираюсь:
— Посоветуй-ка, где можно приличный костюм заказать. А то я думаю, дом Габена мне не по карману будет.
— Какой суммой располагает Ваша милость?
— На одежду могу потратить не более пятнадцати золотых. Хорошо бы в десять уложиться.
— Улица Роз, восемь. Там шьют для заезжих дворян, баронских семей графства, военных.
Гронкс, улица Роз 8.
Утро следующего дня.
«Сойдёт», — сказал я вчера Клоссу, и вот я здесь. Я-то впервые в жизни, а мой предок, скептически глядя на суету вокруг, высказывается прямо: «Судя по всему, приличных заказов у них давненько не было». Затем советует отойти в сторонку.
Неприятно чувствовать себя чужим рупором, но мне и без того несильно нравилось здесь находиться. И заниматься этим. Предок выбрал фасон, чем-то напоминающий военный, расцветку — глубоко синюю с серебряными окантовками и отмёл все излишества.
— Дюжина золотых, первая примерка — послезавтра.
Не удержался, чтобы не поморщиться. Никак не получается просто прийти, взять и уйти.
— Можно завтра вечером… поздно вечером, — неуверенно говорит главный портной.
— Не надо спешить, — отмахиваюсь, в поместье меня тоже особо не тянет. — Послезавтра так послезавтра. Давайте ещё один костюм. Без изысков, но красивый. Для повседневной носки дома.
— Если Вашей милости будет угодно, есть готовые. Подогнать по размеру недолго.
Выбираю. Тот, что чуть великоват. Буду выглядеть прилично, не хуже Хендрика. Сесилии не к чему будет придраться.
— Замечательно, — радуется невысокий и кругловатый живчик с мерной лентой на плече. — Завтра после обеда можете прийти и примерить. Обойдётся вам в три золотых — и то из-за срочности.
Да, я говорил о срочности. Присмотрел пару рубашек, надо обзаводиться гардеробом, а то мои служанки совсем забыли о таком деле, как глажка одежды младшего Гревиса. Как ни странно, я угадал в том разговоре с семьёй: есть простые рубашки по серебрушке. Но я беру не совсем простые, за две монетки.
Предок отошёл в сторону после выбора парадного наряда.
С чувством облегчения, в том числе в кошельке, полегчавшим на половинный аванс, выхожу на улицу. Здесь, в городе, чувствую себя более спокойно, чем в кругу своей славной и любящей кого угодно, но только не меня семьи. Стражники козыряют, прохожие почтительно уступают дорогу. Красота! Внешний мир наверняка ещё покажет зубы, но в целом он ко мне более благосклонен.
Это что? Читаю вывеску «Белая лилия». Претенциозные двери, важный швейцар, ряд занавешенных изнутри окон. Наверняка вечером мелькают за ними соблазнительные тени и слышится завлекательный женский смех.
Захожу. Швейцар пропускает, невзирая на мой юный возраст. «Морда ты мажорская!», — опять предок бурчит что-то загадочное, но явно грубое.
Гостевой зал заставлен креслами и столиками, лестница слева ведёт на верхнюю галерею вдоль одной стены. Рядом с дверью справа в кресле сидит местная матрона, как я понимаю. Пышно монументальная дама на исходе второй молодости встаёт и подходит ко мне. Видать по всему, из этих. Поразительно, в каких иногда местах люди делают карьеру.
— Приветствую вас, сударыня, — делаю символический почти незаметный поклон.
Матрона фыркает. Наверное, это её способ уважительного приветствия.
— И тебе здравствовать, молодой человек.
Ага, как я и думал — уважения полная телега.
— Какими судьбами к нам? Решили расстаться с девственностью? Не рановато ли?
Я не забыл сделать простецкое и наивное лицо? Слава Праотцу, не забыл, но усилить не помешает.
— Увы, сударыня…
— Называй меня «мадам», — поправляет матрона.
— Увы, мадам, — захожу на вторую попытку. — Я уже лишён благословенной невинности. Меня зверски изнасиловала здоровенная девка. Я не мог сопротивляться, у неё такие могучие… — кручу растопыренными по воображаемым полусферам пальцами, — мускулы.
Мадам расширенными глазами всматривается в моё лицо жестоко обиженного ребёнка. Диаметр полусфер её тоже впечатляет. Чуть не всхлипываю от перенесённого ужаса и унижения.
— Потом она приходила по ночам и безжалостно принуждала меня. Иногда до трёх раз подряд за ночь, — рассказываю об ужасном плаксиво и жалобно. — Слава Праотцу, буквально вчера это кончилось.
— Чего же тогда хотите, Ваша милость? — мадам в полной растерянности.
Моё лицо резко меняется, становится жёстким и злобным.
— Я жажду мести! — мои глаза сверкнули. — Теперь я буду безжалостно овладевать какой-нибудь девкой. Многократно и жестоко! По-всякому! Ещё не знаю как именно, но по-всякому! — выдвигаю решительную челюсть и грозно хмурю брови.
Буква «О», которую изображает рот матроны, преображается в дугу, обращённую вниз. Мадам начинает трястись от смеха. Дошло? Возвращаю себе невинный вид и чистый по-детски взгляд.
Всё когда-нибудь кончается, и вот мы сидим в соседних креслах, разделённых низким столиком. Мадам уже почти не хихикает, но настроение у неё явно приподнятое.
— Итак, Ваша милость, — да, она меня уже вычислила, — что же вы всё-таки хотите?
— Во-первых, ознакомиться с расценками.
— От одной серебрушки до трёх золотых… — далее расписывает подробности.
В принципе, подтверждает и без того понятное. Серебрушка — свидание на час с девицей из самых простеньких и недорогих. Золотой — развлечение на всю ночь с элитной красавицей.
— А три золотых?
— С тремя сразу, — пожимает плечами хозяйка.
Ого! Какие сексуальные гиганты сюда забредают. Да ещё и с деньгами. Мадам, впрочем, поясняет с сожалением, что такого уже год как не случалось.
— Познакомьте меня с кем-нибудь из лучших.
— Серебряная десятка за час, — предупреждает мадам и уходит наверх.
Соотношение серебряных к золотым — пятьдесят к одному. Если учитывать по весу, а не по номиналу — где-то сто к одному. Серебрушки размером заметно крупнее золотых. Тоже понятно — плотность меньше. Золотые не совсем золотые — сплав золота с медью, половина на половину по весу.
Серебряная десятка у меня найдётся. Их иногда кронами называют. Не наше слово, с севера пришло. По курсу обмена наши десять серебряных обменивают на одну их крону.
Пока предаюсь размышлениям о денежной системе, дамы спускаются вниз. Разглядываю.
Ну что сказать? «Ничего так, но я гляжу, вы тут женской красотой не избалованы», — выражает своё брюзгливое мнение предок. Девица гладкая, с симпатичным личиком, бюст приближается к среднему объёму, но сверху приближается — это важно. С другой стороны, соглашусь с предком: если это верхний ценовой уровень, то на нижний я даже глядеть не хочу.
— Прекрасно выглядите, сударыня!
Не совсем безбожно, но всё-таки вру — девушка не при параде, и это понятно: средь белого дня жрицы любви не красятся.
Девушка польщёно улыбается, когда беру её за руку и усаживаю в кресло. Немного задерживаю девичью кисть.
— Сразу видно, из благородных, — девица кокетливо стреляет глазками.
Некоторое время продлеваю лёгкий телесный контакт.
— Но мне надо сначала с вами договориться кое о чём, — смотрю на успевшую сесть мадам: — Нельзя ли…
И вот узнаю, что за дверью в углу гостиной, куда меня ведут. Комната, что интересно, проходная, но остаёмся здесь. Мадам садится за стол, по оснащению напоминающий рабочее место средней руки чиновника. Секретер, толстая книга для записей, письменные принадлежности. Даже папки какие-то лежат.
Располагаюсь рядом.
— Мадам, что вы мне подсунули? — моя улыбка — самая обаятельная из всех возможных.
Противоположно мне мадам настораживается:
— Вы о чём, Ваша милость?
— Девушка больна, — улыбка моя теряет всю приветливость. — Не знаю чем — у меня опыта нет. Подозреваю, чем-то заразным. И надеюсь, вы сделали это ненамеренно?
Лицо мадам вытягивается, глаза стекленеют. Потрясённо мотает головой на мой последний вопрос.
— Немедленно вызывайте лекаря! — легко перехожу в режим приказов. — Судя по ценам, у вас такая возможность есть. Только у меня просьба.
Мы договариваемся. Через час прибывает целитель. Не Юхан, слава Праотцу.
Когда появляется целитель Миус, я уже прошёлся по всему контингенту. Обнаружил ещё трёх больных. Мадам сужает глаза, что-то вспоминает, роется в своей толстой книге.
Миусу, седому мужчине с острыми глазами, мадам представляет меня как хорошего знакомого, любезно согласившегося посодействовать процедуре. Целитель работает быстро и эффективно, сразу видно опытную руку. Почтительно стою рядом, привожу и отвожу девушек.
— Это всё? — вопрошает целитель,.
— Да. Только они были с тем подозрительным типом.
— За остальных уверены?
— Уверена. Кто-то отдыхал, кто-то работал с проверенными клиентами, — заверяет мадам, бросая на меня быстрый взгляд.
Целитель забирает четыре кроны и уходит. Разочарования на лице не вижу. А чего ему расстраиваться? На плановых проверках он своё возьмёт. Сегодня у него премиальная работа.
А уж для меня как полезно! Мадам с подозрением косится на мою довольную ухмылочку.
— Вам артефакт нужен для проверки клиентов. Есть такие?
— Сто золотых стоит, не меньше, — вздыхает мадам.
— Не окупится?
— Если только года через три. А девчонок всё равно надо целителю показывать. Эти дуры могут и на стороне подцепить.
Ещё через час выхожу из заведения очень довольный. Не только тесным общением с одной из нимф, кстати, не той, что мне первой представили. Выбрал, когда работал с прочими.
То, что благодарная хозяйка денег с меня не взяла, — не главная выгода. Совсем другое важно…
Гронкс, замок Тревзен.
Вечер следующего дня.
Ужинаю. С чувством глубокого удовлетворения. С огромной пользой провожу время в городе. В «Белой лилии» вчера подсмотрел целительские плетения Миуса. Жалко, что только одного вида. Все девчонки подцепили одну и ту же заразу. Надеюсь, она самая распространённая. Теперь я тоже смогу легко её вылечить. С мадам Саулой договорился. За мою проверку и лечение, если понадобиться, она готова бесплатно предоставить мне любую свободную девушку на всю ночь.
Сначала поморщилась на мои запросы, но тут же согласилась, когда запустил в неё лёгкую тонизирующую волну. Разумеется, это и девушек касается. Предприимчивая мадам это ярмо моментально на меня навесила. Так что мне самому не ясно, кто больше выигрывает. С другой стороны, все девчонки от меня в восторге, что не может не радовать. Обзавёлся гаремом, можно сказать. А то, что он общедоступный, так меньше мне работы. На месте какого-нибудь султана с тысячным гаремом я бы тоже так своих наложниц использовал. Разумеется, кроме фавориток. А что такого? Дополнительный и не маленький государственный доход в казну. Девчонки опять же не изнывают от скуки. Сплошные плюсы.
Сижу и откушиваю перепелов в соусе. В новом костюме от Кастиса, так зовут того живчика-портного. Парадный завтра буду примерять, а за этот уже расплатился.
Есть ещё одно дельце завтра.
Гронкс, мастерская Блума.
Утро следующего дня.
Сидим, обсуждаем мой заказ. Очень хитрый и необычный. Насколько знаю, мастер Блум слабенький артефактор. Судя по окружающим нас станкам и приспособлениям, большая часть из которых для меня загадка, он больше мастер, чем артефактор.
— Я назвал это устройство пистолем, — так начал свои объяснения.
Чертёж делать не стал, только общий вид, похожий на пистолет. И требуемые функции.
— Игла втыкается, из цилиндра (предка раздражает, что он не может использовать слово «шприц») через иглу впрыскивается раствор. Затем игла отскакивает назад, то есть, она выдвижная.
— А зачем вам это, Ваша милость? — мастер глядит на меня светло-голубыми глазами.
На лбу у него монокль, на котором то и дело залипаю взглядом. Когда не мешает отблеск от лысины. Здешние мастера могут делать оптику? Хочу!
— Видите ли, мастер, я — неплохой коновал. Но лечить животных иногда очень хлопотно. С человеком намного проще, если ему сказать, то он выпьет любое зелье, даже противное на вкус. Животное не будет этого делать. А так я могу ввести ему любое лекарство прямо под кожу.
Быстро теряет интерес, не его епархия. Главное, что не дурацкий каприз, не детская игрушка. Иглу предлагает сделать бронзовой, обсуждаем её форму. Немного поспорили о цилиндре (шприце), я хотел стеклянный, мастер настаивал на той же бронзе.
— Со стеклом не работаю, придётся заказывать на стороне, выйдет дороже. К тому же легко разбить.
Признаю основательность доводов, но у меня свои есть.
— Зато буду видеть, сколько осталось раствора.
— Не увидишь. Он же под кожухом будет. И можно кое-что придумать для контроля.
Убедил. Сдаюсь под напором аргументов.
— Заходите через пару дней, мне надо обдумать конструкцию. Заодно определим цену.
— В каких пределах её ждать?
— Не меньше десяти золотых. Устройство непростое.
Сдерживаю вздох, но быстро утешаюсь. Опаска, что любимый и родной папашка может наложить лапу на мои деньги мне в помощь. Чего жалеть деньги, которые вот-вот отберут? Или мой славный братец их стащит, а правды потом всё равно не доищешься.
Ближе к ужину прихожу к Кастису. Снова чувствую себя важным сеньором, которогоублажают со всех сторон. Приятное и малознакомое чувство.
— Походите, поприседайте, — суетится портной.
После прихваток булавками в нужных местах экзаменую свой наряд. Высказываю пожелания, которые удовлетворяются тут же.
— Прекрасно, прекрасно… — курлычет Кастис, пока пара девушек-помощниц расстреливает меня глазками.
Гляжу на всех благосклонно. На душе полнейшее умиротворение. Такое глубокое, что бери меня тёпленьким, не уколешься.
После ужина — в библиотеку. Вот она где, настоящая-то! Даже что-то по магии нашлось, правда, по целительской — ноль. Однако предок прямо-таки возрадовался.
КП Архонта
Анализ данных.
В базе данных в отдельном реестре все известные внешние магические воздействия. Их было два от Юхана и одно от Миуса. В замковой библиотеке нашлась книга по основам магии для чайников начинающих. Шесть базовых, слабеньких плетения с вариациями.
«Светлячок» — светящийся шарик, стационарный или привязанный к кастующему магу. Доступен магам любого направления. Легче всего даётся магам огня.
«Воздушный удар» — небольшая область повышенного давления. В статичном варианте обычно называют «воздушной подушкой». В динамичном развивает ураганную скорость, до ста метров в секунду.
«Воздушное лезвие» — по названию можно ошибочно отнести к магии воздуха, на самом деле водная магия. Насколько понимаю, этот процесс формирует собственно лезвие из замороженной воды, взятой из воздуха. Затем с огромной скоростью засылается по заданной траектории. В слабом варианте способно нанести порез.
«Огненный удар» — назначение от бытового, например розжиг костра, до боевого. Направленный и концентрированный удар плавит доспехи. Теоретически его ещё кузнецы могут использовать. Однако для сильного воздействия требует больших затрат маны.
«Ледяной удар». Замораживается заданная область пространства. Наибольшая эффективность, разумеется, в присутствии воды. Элементарный вариант — покрытие льдом водной поверхности.
«Провал» — магия земли. Грубо говоря, в грунте формируется яма круглой формы. Размер и глубина зависит от силы мага. Для скал непригодно. В облегчённом варианте носит временный характер. По истечении заданного времени грунт смыкается.
Меня эти шумерские письмена в первый момент вызвали дикое раздражение. Нет, чтобы с каким-нибудь школьным бейсиком столкнуться! Постепенно привык.
Примерно сразу ясна структура плетения. Сначала титульная часть. Возможно, там есть инфа создателя плетения, этого пока не знаю. Наверняка необязательная, потому что точно скопированное плетение Юхана от меня работоспособно. Вот уже есть маленькая доза знания!
Очень много дал «Светлячок». В динамичном варианте добавлена одна часть, ясно, что она и отвечает за движение.
Далее сопоставляю с воздушным ударом, в ветровом варианте. Есть некоторое сходство.
А ведь светляка тоже можно отправить как удар или лезвие! Почему нет? А ну-ка скомбинирую и поэкспериментирую…
Стэн.
Уже лёжа в кровати, развлекаюсь со светлячками. Сразу выяснилось, что они:
1. Одноразовые.
2. Материальные препятствия для них непреодолимы. Завтра в воде попробую.
3. Развеиваются по приказу, а, вернее, обрыву энергетической нити. Потребление энергии мизерно, но оно есть.
4. Потеря визуального контакта к исчезновению не приводит. То есть светлячок можно завести за угол…
«Хватит! Задолбал вконец! Спи уже…», — предку, наверное, надоело.
— Как скажешь, дедушка, — засыпаю мирно и быстро. Спорить с ним даже на ум не приходит.
КП Архонта.
До последней запятой, возможно, никогда эти письмена не расшифрую. Но комбинировать блоками получается. Не всегда, но это уже не важно. Львиную долю знаний получу от светлячка. Он безопасный, маны много не забирает, опасности не представляет. Это воздушным лезвием легко себе ноги отрезать, а светлячок даже если в лоб ударит, только слегка обожжёт. Может и не слегка, но не смертельно. Специально пробовать не буду.
Хватит на сегодня, тоже отдохнуть надо. Если что, Лео разбудит.
Гронкс, замок Тревзен.
Тренировочная площадка.
Прошло ещё два дня.
В-ж-ж-ы-ы-х-с-с! Как-то совсем угрожающе свистит шпага капитана замковой стражи. И не только свистит, он меня достаёт. Сцепляю зубы, чтобы не поморщиться. А ну-ка попробую поубавить ему гонора. Улучаю момент и меняю стойку. Мгновенный выпад с неожиданной стороны. Есть! Достал!
«Получи, фашист, гранату», — одобрительно хмыкает предок. Он не очень любит мои удалые забавы, но терпит и даже поддерживает. С пониманием мой прадед.
Капитан Брук — жёсткий тип. Взял в практику учебные бои проводить с боевыми шпагами. Почти боевыми. Если на обычные учебные клинки набивают стальной шарик размером со сливу, то в замках надевают толстое кольцо, оставляя снаружи острие примерно с ноготь. При попадании часто достаёт до кожи, оставляя отметину. Воткнуться глубоко мешает кольцо, упирающееся в кожу лёгких доспехов.
Капитан убеждён, что только реальная опасность боли и пусть небольшого ранения заставляет напрягаться изо всех сил. Что-то в этом есть, по себе чувствую. Но пусть теперь и он на своей шкуре ощутит. Его-то редко достают, всё-таки лучший боец в замке. Дриз, впрочем, посильнее будет, не зря он наставник.
Всё! Ухожу в глухую защиту, капитан явно разозлился. Но моя стойка сбивает ему все навыки. Нападать неудобно. Мне, кстати, тоже. Но, во-первых, мне привычнее, а во-вторых, я в обороне. А ведь я так долго могу!
Минут через пять, ругнувшись, капитан раздражённо бросает шпагу. Я ему руку умудрился распороть. Не очень сильно, но кровь капает. Мой расчёт взять измором сработал. Я моложе и выносливее. Вот он и утирает пот со лба здоровой рукой.
— Вы позволите, капитан? Поднимите и держите руку неподвижно.
Засылаю стандартное лечебное заклинание. Кровь мгновенно сворачивается, кровавая борозда стягивает края. Мне самому каждый раз на это интересно смотреть. Свои мелкие раны лечу, даже не думая об этом.
Поначалу недовольно глядящий на меня капитан явно веселеет. И ещё больше, когда залечиваю след от предыдущего укола. Хотя виду старается не подавать.
— Жалко у нас в замке своего целителя нет.
— Почему нет? — несказанно удивляюсь. — А я?
— Вы же сейчас уедете…
— Так вернусь! Как тёплое время закончится, мы же все вернёмся.
Дубоватый он слегка. Хмыкаю. Как и положено профессиональному военному. Только сейчас почему-то эта мысль до него доходит. Когда её пинком ему загоняю. Аж лицом светлеет. Не знаю, переживает ли за своих, но сам ведь тоже, нет-нет, да и огребёт. Как сейчас. А я ведь не сильно великий мастер.
На сегодня с активными и брутальными развлекушками всё. Помедитирую, восстановлюсь и в библиотеку. Парадный костюм получил вчера, подарил девицам по кроне, а мастеру сотворил оздоровительную волну. Два раза. Костюмчик как будто на меня сшит, хе-хе…
Гронкс, мастерская Блума.
После обеда.
Обсудили конструкцию. Уточнили. Оценить сам не могу, предок утверждает, что должно работать, но надо смотреть по итогу.
— Итого пятнадцать золотых, — огорошивает меня мастер своим возросшим аппетитом.
Некоторое время спорим. Уступать не хочет.
— Ваша милость, вы поймите. Изделие в единственном экземпляре, такое всегда дороже. Закажите два таких, за пару будет не тридцать, а двадцать пять.
«В этом он прав», — задумчиво говорит предок, — «Но ты всё равно не сдавайся».
— Стоимость материалов сколько? — задаю резонный вопрос.
Мастер тушуется, отводит глаза, но сдаваться не хочет.
— Вряд ли больше кроны. Не до хрена вам хочется навару, мастер Блум?
В ответ слышу вдохновляющий рассказ о тонкой работе, точных расчётах и собственных запредельных умениях.
— Не сомневаюсь в вашей искусности, мастер Блум, но согласитесь, это не ювелирное изделие для королевы или даже графини. Не работа с драгоценными камнями. По сложности можно сравнить с хорошей шпагой, а они больше десяти золотых никогда не стоили.
Мастер оказался мастером не только в работе. В отстаивании своих интересов тоже. Понял паршивец, что мне надо и без желаемого я не уйду. А почему бы и не уйти. Только…
Цапаю готовый чертёж, испещрённый поправками и пометками, складываю и в карман.
— Десять золотых или я ищу другого мастера, — с удовлетворением вижу опаску в глазах, которые он отводит.
— Двенадцать, — говорит с таким видом, словно я последнюю рубашку с него снимаю. Интересно, лавочник Минц ему не родственник? Нашёл… мы с предком нашли слабое место мастера. Он уже затратил на меня время, придумал неплохую конструкцию (прадед одобрил), а теперь что? Всё зря⁈
— Хорошо, двенадцать. Но к пистолю два запасных цилиндра с иглами, не считая третьего в комплекте, — за свою уступку тут же требую ответную.
Хмуро соглашается и назначает срок в две недели. Примерно.
— Договорились. Но меня тогда в городе не будет, так что точно через две недели не обещаю.
Возвращаюсь в замок пешочком. Бился за каждый золотой как лев не из скупости, а исключительно из желания отрастить зубы подлиннее и поострее. Предок так учит. Впитываю эти уроки всей кожей. Три золотых только для сильно богатых мелочь. Например, тех, кто замком владеет. Этих денег хватит, чтобы месяц в городе прожить и далеко не впроголодь. Ну, если у мадам Саулы самых дорогих девочек не заказывать.
— Ваша милость! — меня настигает знакомый девичий голос. Паула!
Рядом останавливается повозка. С тем же самым дюжим кучером, который снимает шляпу в знак уважения. Скорее, делает вид, что снимает. Чувырла!
Паула зато сияет, как начищенная медяшка. И непрерывно тараторит. Среди пулемётных очередей её слов почти случайно улавливаю новость исключительной важности. В общем списке беспорядочных речей где-то рядом с известием о том, что кобыла Марта ожеребилась.
— Погоди, погоди! — поднимаю руки. — Что ты там о Фаркане говорила? Какая битва?
— Ну как же, Ваша милость. Я ж говорю, напали они на нас. Мы, слава Праотцу, отбились…
Граф ди Фаркан — наш сосед, но буйным нравом не отличается. Поэтому закрадываются гнусные сомнения.
— Лучше ты скажи, — обращаюсь к кучеру, — а то от девчонок, особенно красивых, ясности не дождёшься.
Кучер ухмыляется, а Паула не знает, обижаться или нет. Всё-таки её красивой назвали, грех на такое губы кривить.
— Так это, Ваша милость… тот луг-то, который хитрый Фаркан себе оттяпал, батюшка восхотел вернуть. Вот и…
— Вернул?
— Вернул. А Фаркан, само собой, недоволен.
Есть ли в мире хоть кто-то, ни разу не поспоривший или поскандаливший с соседями? Мой папашка в данном вопросе не прав. Я не подозреваю, а знаю. Граница между графствами в том месте очень естественная, по реке. Цветочный Луг получил статус яблока раздора по инициативе моего отца. Он на той стороне лежит, но уж больно Его сиятельству графу ди Гревису хочется. Там ценные дикоросы обитают, за которыми алхимики в очередь встают. Почему-то нигде больше приживаться не желают. Пробовали.
Забавно. Кучер догадывается спросить, как там у Дортинов, а Паула нет. Зато она в поместье всё быстро доложит, хе-хе. Начиная от конюха и кончая графом.
— Всё хорошо у Дортинов. Все лошади здоровы. Ещё лучше, чем были.
— А вы давно здесь, Ваша милость? — догадывается и о дельном вопросе Паула. Хотя думаю, случайное попадание.
— С недельку. Дела у меня в городе.
— Когда вернётесь? — девушка заглядывает в глаза. Соскучилась что ли?
— А что мне там делать? По Хендрику я и через десять лет не соскучусь.
Подмигиваю незаметно в ответ на чуть погрустневшие глаза. Тебя, де, не касается.
— Ладно, пойду, — на прощание чуть трогаю девушку за руку, чтобы кучер не видел.
Вот и кончился мой счастливый, но такой короткий отпуск. Папашка, как узнает, немедленно затребует к себе. Чисто из вредности. Так-то я ему ни одно место не упал.
Пойду-ка я вечерком к мадам Сауле, развеюсь. Бесплатно же. А то навёл кое-кто на грешные мысли. Я этого, конечно, активно не хочу, но в «Белой лилии» Паула легко вошла бы в тройку самых дорогостоящих.
Через два дня повозка с тем же экипажем прибывает к замку за час до обеда. Выхожу.
— Вам велено Его сиятельством немедленно прибыть в поместье, — кучер мнёт в руках шляпу, но говорит твёрдо.
С недоумением оглядываюсь вокруг, возвращаю удивлённый взор на кучера.
— На чём?
— Так с нами же, — кучер тоже начинает недоумевать.
— У вас что, совсем крышу сдуло? — интересуюсь вежливо. — Карета где? Вы мне ещё на верёвке за телегой тащиться предложите!
Крестьяне не знают, что такое сарказм, но чувствуют его сердцем. Вон, как Паула краснеет.
— Так в замке есть, — кучер в курсе, всё так.
— Она в ремонте. У второй тоже что-то с колесом, — насчёт колеса я привираю, но вы сначала проверьте. На расстоянии это невозможно.
Впрочем, дело на самотёк не пускаю, прихожу на каретный двор и нахожу, к чему придраться. Так что каретник принимается за дело. Слегка потускневшие металлические элементы декора ездить не мешают. Но ведь понты же! Графья мы или кто?
Гронкс.
Через два дня.
Еду в карете домой. Хотя звучит глупо — замок тоже мой дом. В поместье возвращаюсь вместе с отцом. Его сиятельство меня лично такой чести удостоил. Настроен холодно и неприветливо. Не угнетает ни капли, он со мной всегда такой. Но я всё равно знаю, что он меня любит, гы-гы-гы.
— Деньги, — негромко и равнодушно граф протягивает ко мне руку.
Он сидит напротив и пытается холодным взором просверлить во мне дырку. Время от времени одаряю его радостной улыбкой сына, после долгой и томительной разлуки наконец-то увидевшего любимого папашку.
Внимательно изучаю пустую ладонь графа и поднимаю до крайности изумлённое лицо:
— Где деньги? Ваше сиятельство, я не вижу никаких денег.
Внутри отзывается гомерический хохот предка. Его настолько разобрало, что он свою любимую поговорку о каком-то фашизде закончить не сумел.
Расклад по деньгам у меня по итогу такой:
приход: 100 золотых;
расходы на настоящий момент:
50 з. — банковский вексель. Сейчас спрятан на спине с внутренней стороны камзола;
18 з. — луки в подарок братьям;
15 з. + 2 кроны — новая одежда. Парадный костюм оставил в замке;
будущие расходы:
12 з. — прививочный пистоль.
Итоговый остаток наличных: четыре золотых и три кроны. Ещё дюжина золотых, считай, истрачена.
Два золотых разменял на серебро и медяшки, остальные спрятал в обуви. Мелочь в кошельке на поясе. Надо бы какой-нибудь тайник организовать в замке.
— Твои деньги где⁈ — рявкает раздражённо граф.
— Как «где»? — мои глаза чуть на лоб не лезут. — Истратил. Какая-то мелочь осталась. На пару раз в приличный трактир заглянуть.
— Куда истратил⁈ Как посмел⁈
— Куда? Да на всякое, — пожимаю плечами, показываю на свой костюм: — На одежду, например, на подарки друзьям, для своих лекарских дел кое-что заказал, ну и так… разошлось всё как-то незаметно. А что не так, отец?
Граф смотрит на меня чуть ли не с ненавистью:
— Ты должен был отдать деньги мне, — цедит сквозь сжатые губы.
Что в это время сказал предок, не сумел разобрать. Какие-то незнакомые слова…
— Как это? Отец, так не бывает. Это родители содержат малолетних детей, а не наоборот.
— Как бывает, мне решать…
— Так вы и решили, — равнодушно пожимаю плечами. — Вы же сами сейчас сказали, что деньги мои. Если мои — значит мои. Распоряжаться ими могу только я.
Следует длинная пауза, во время которой мы выезжаем из города. Вот так и бывает. Одно неосторожное слово «твои» — и мой славный папашка уже ничего не может сделать. Иначе он не граф, а грабитель. Причём собственного сына.
— Ты не умеешь распоряжаться деньгами, поэтому должен был хотя бы посоветоваться со мной, — граф остыл, но продолжает пытаться найти способы давления.
— Вы знаете способ чему-то научиться, не делая этого? — мне на самом деле любопытно.
— Только что сказал, — снова вперяет в меня жёсткий взгляд, — посоветоваться со мной.
— Вы только что приказывали отдать деньги вам, — пожимаю плечами. — Чему так можно научиться? Рабству в собственной семье?
Отворачиваюсь к окну, давая понять, что тема исчерпана. Граф негодует, а я любуюсь пейзажами. Поля с разными культурами, всё уже убирается или убрано. Многое пойдёт в графские закрома, а он мелочь пытается у сына выдавить. Скупердяй позорный!
Его отношение ко мне раскрывается ещё одним моментом. Ни слова не говорит о конфликте с соседом. Считает, что ни к чему привлекать Никчёмного к делам рода? Ну, не новость.
— Подъезжаем, — равнодушно роняет граф.
Сам вижу. Отец разомкнул уста исключительно ради того, чтобы тишину нарушить. Пожалуй, могу считать это маленькой победой. Ему общее молчание тягостнее, чем мне, которому всегда есть чем заняться. Чего зря время терять? Несколько раз прогнал по телу волну, прокручивая в голове боевые связки и упражнения. Практически это заменяет обыденную тренировку. Обыденную в том смысле, что ничего нового не осваиваю, зато заученное закрепляется.
Карета останавливается на подъездной дорожке, дожидается, пока мы выходим и двигается дальше. Конская работа закончена. Поднимаемся по ступенькам, у входа стоит Хендрик, обменивается с отцом приветливыми взглядами, но когда обращает взор ко мне, улыбка его меняет цвет. Я бы так сказал.
— Возлюбленный брат мой! — пафосно и с чувством вскрикиваю я и вскидываю руки, обозначая намерение заключить его в объятия. Делать этого, впрочем, не спешу.
«Приветливая» улыбочка братца искривляется, а я продолжаю:
— Рад безмерно счастью снова видеть твой прекрасный лик! — и опускаю руки, Хендрик-то не торопится бросаться в объятия.
Отец заходит в дом, бросая на меня взгляд, который расшифровываю как «жалкий фигляр!» Дожидаюсь, когда дверь закроется. Теперь можно. Улыбка моя становится гадкой:
— Что уставился, недоносок? — тон мой делается соответствующим. — Я тут гулял по городу полторы недели. За всё время так и не увидел рожи тупее твоей.
Брателло багровеет, улыбка давно испарилась, открывается и закрывается рот. Никогда такого не было, чтобы я атаковал его первым, вот он и растерялся.
Прохожу в двери, но приходится протискиваться. Гадёныш со всем почтением пропустил отца, а затем встал поперёк хода. Мой толчок его даже с места не сдвигает, но я этого и не добивался. Зато когда подталкиваю его открываемой дверью, он отшатывается и чуть не падает.
Снова гадко улыбаюсь, глядя на его побледневшее лицо:
— Сядь и сиди на жопе ровно, — советую напоследок.
Обед.
Хендрик вроде оправился, хотя не до конца. Отмечаю, что аппетит у него сегодня повышенный. Старается не торопиться, но добавку первого запрашивает. Постепенно бледность с его лица уходит. Прикидываю время. Нормально.
Готов был уже в карете применить эту технику к отцу. Если он из берегов начал бы выходить. Пообещал себе твёрдо, что больше не позволю себя безнаказанно избивать. Никому. Обещания, тем более данные себе, надо выполнять.
Техника простенькая. Волна, обратная тонизирующей и общеукрепляющей. Те же самые микропузырьки, высасывающие энергию. Объём забираемой и рассеиваемой энергии задал примерно на двадцать слепней. Как раз на Хендрика и хватило. Полчаса бледный ходил кое-какерским способом.
Сесилия посматривает на меня с предвкушением. Ждать не будет, чувствую. Сегодня же приведёт мне свою Мину. А вот буду ли помогать самой сестрице — большой вопрос. Пока думаю.
— А здорово мы с Цветочным лугом провернули! — Хендрик победно глядит на меня.
Очухался, значит. После его восклицания трапеза мгновенно оживляется. Отец начинает улыбаться.
— Скоро поспевшие растения все срежем. Алхимики уже в очередь выстроились. Ты, Хендрик, тоже молодец, не подвёл.
Братец сияет, поглядывая на меня свысока. Вот я какой удалец! — написано на его гордом лице.
— Надёжно обоз охранял? — спрашиваю невинно, разделываясь со свиными рёбрышками.
— Какой «обоз»? Почему «обоз»? — хмурится граф, глаза Хендрика посверкивают злобой.
— Как⁈ — я аж останавливаюсь, поражённый. — Вы позволили Хендрику занять место в первых рядах? Рискуя здоровьем и жизнью наследника⁈
— Ну, нет, конечно… — граф малость тушуется, но не продолжает.
Точно Хендрик где-то во втором ряду отсиживался.
На меня недовольно посматривает даже матушка. Такую славную тему для беседы на ходу зарубил. Теперь разговор угасает. И то, нашли чем гордиться — грабежом соседа. Фаркан тоже граф, но калибром заметно меньше, так что славный папаша более слабому руки выкрутил.
Перед ужином захожу в холодную. Это рядом с казармами — такая небольшая тюрьма для проштрафившихся. Полуподвальное помещеньице с маленькими зарешечёнными окнами. Спускаюсь по ступенькам до самого низа, пока дружинник не последовал за мной, его колени были примерно на уровне моей головы. Впускать меня одного к пленным, пусть и раненым, никто не позволит.
Заняты два топчана из пяти. Вражеские ратники перевязаны когда-то белыми тряпками, на которых проступают кровавые пятна.
— Всем оставаться на своих местах! — заявляю бодро. — Я — лекарь!
Они, по всему видать, даже если бы и захотели, не смогли бы встать. Один ещё ничего: рана в бедре для жизни всяко не опасна, плюс крепко избит. Наверняка сопротивлялся до последнего. А вот у второго грудь забинтована, к нему и подхожу. Стульев тут нет, сажусь на краешек топчана.
Опасная рана. Арбалетный болт, не иначе. Пробил доспех и повредил лёгкое. Так говорит диагностика. Применяю лечебное плетение Юхана. Тупо интересно, как сработает в итоге. Добавляю зелёную волну по всему телу, не помешает.
Рана второго оказалась с «сюрпризом». Так что мой первый взгляд получился не совсем верным. Нагноение в раневом канале от стрелы. Но тоже поддаётся методу от Юхана. Делаю плетение два раза и снова волну.
Вот и всё. Полезная для меня практика.
— Покормить их не забудьте, — говорю ратнику. — Обычно после лечебных процедур аппетит просыпается.
Кивает. В глазах караульного никакой злобы к пленникам нет. Такие же ребята, в случае войны с другим королевством все на одной стороне будут.
Ужин.
Совместная семейная трапеза — великое дело. Она сближает и сплачивает. Поделиться новостями, рассказать о трудностях и получить помощь — хотя бы словесную в форме сочувствия. Посмотреть лишний раз на дружелюбные и приветливые лица близких людей. Что может быть лучше?
Ещё мы учимся вести благонравные светские беседы. Как сейчас.
— Стэн, а чего ты не в новом? У тебя же есть, мы видели.
Хендрик пытается мне приятно улыбнуться, но получается фальшиво и кривенько.
— Да, есть, — возвращаю дружелюбную улыбку. — И новая одежда останется новой до тех пор, пока не износится. Но если на неё хоть капельку сверху уронит птичка… — делаю многозначительную паузу и продолжаю с доброй улыбкой: — Не говоря уж о том, что ты — конечно же случайно — испачкаешь её или порвёшь…
Родители обманываются моим ласковым тоном, и смысл до них не сразу доходит. Поэтому заканчиваю беспрепятственно:
— Сделаю так, что ты больше не сможешь портить дворовых девок, — посылаю извинительную улыбку и резко меняю тон, угроза должна прозвучать: — И потомства у тебя никогда не будет. А ещё…
— Стэн! — граф хлопает ладонью по столу. — Ты что, угрожаешь родному брату⁈
Прекращаю нырять вилкой в тарелку, прокручиваю обвинение в голове во все стороны. Так-то да, угрожаю. Но соглашаться не собираюсь.
— Пожалуй, нет, отец, — нахожу слова. — Предупреждаю. Пора заканчивать с детскими пакостями, Хендрик, — снова обращаюсь к графу: — Нет, отец, не угроза. В крайнем случае, контругроза. Если вы не можете это прекратить, придётся самому. Если раньше ваш кошелёк страдал, то вам и решать, что делать. Но я купил эту одежду на свои деньги, и теперь счёт за её порчу буду предъявлять уже я.
— Стэн, да с чего ты взял, что Хендрик станет так делать? — увещевает матушка.
— Всегда так делал. А не станет, так ничего и не будет. О чём тогда говорить? Ты же так не будешь поступать, Хендрик? — обращаю дружественное лицо к любимому брату.
— Не будет, — за него отвечает граф.
Хендрик попытался подтвердить, но его так перекорёжило, что он не смог.
— И ты в любом случае не будешь вредить брату, — граф выталкивает слова из плотно сжатых губ.
— Если вы успеете, отец, возместить мне ущерб, то не буду. Заплатите мне всего десять золотых — и вопрос снят, — обаятельно улыбаюсь. — Ещё один костюм я оставил в замке. За него придётся заплатить двадцать. Он у меня парадный. Причём я не буду разбираться, кто и зачем испортил мою одежду, или украл, например, платить придётся вам, отец. Ну или Хендрику. Тоже деньгами или своим здоровьем, мне всё равно.
Всё это выкладываю непринуждённо и голосом почти нежным. Настолько доброжелательным, что до семьи не сразу доходит смысл. Да, это ультиматум! С позиции силы! Все замирают, над столом словно тьма сгущается.
Бросаю многозначительный взгляд на Сесилию. Сестра, твой выход!
Отсутствие реакции меня удивляет. Настолько ошарашена, как и все остальные, что рта раскрыть не может?
— Стэн, — отец пытается пригвоздить меня тяжёлым взглядом, — если ты ещё раз попытаешься разговаривать со мной в таком тоне…
Не заканчивает фразу, взгляд его натурально стекленеет. Я ведь не изображаю спокойствие, я действительно спокоен. Отодвигаю пустую тарелку, которую тут же подхватывает слуга. Придвигаю десерт, наблюдаю за струйкой сидра в бокал. Лицо безмятежно, руки не трясутся.
— То вы запретите мне лечить наших лошадей и прочую живность? Хорошо, я понял, — отхлёбываю бодрящий сок, — с сегодняшнего дня прекращаю этим заниматься. В конце концов, это ведь не моя обязанность, отец.
Если противник пытается блокировать ваш удар, нанесите ещё один с другой стороны. Какой-то да пропустит. Все привыкли к тому, что проблем со скотинкой у нас нет. Небольшая группка коров в восемь голов заметно увеличила удои. Никто не болеет. Даже глупые куры стали нести более крупные яйца. Птичница давно заметила.
И все блага абсолютно бесплатны. Вызов специалиста даже моего уровня заметно ударит по кошельку. Ещё найди этого специалиста. Все обходятся своими силами. Любой конюх немножко коновал.
— Получается, что навредить нашему здоровью ты можешь, — до отца что-то доходит, и он пытается зайти с другой стороны, — а лечить, случись что, отказываешься?
Смотрит на меня так, словно прикидывает, какую часть тела отрубить первой. Ну-ну.
— Получается так.
Вряд ли сразу поймут, что это тоже сильная угроза уже всем. Надеюсь, дойдёт.
— Дело вот в чём, отец, — отставляю пустой бокал. — Помните тот случай с Хендриком? Ну, после которого вы меня избили?
Наслаждаюсь реакцией. Ради таких моментов стоит жить. Бесцеремонно и с полнейшим равнодушием тычу в больное место. Лицо графа становится нечитаемым, Хендрик прячет глаза, матушка слегка краснеет. Сесилия делает вид, что её тут нет.
— Я ведь тогда попытался ему помочь. Знаете, почему не получилось? Если я касаюсь раненого или больного — наши ауры соприкасаются. Я начинаю чувствовать то же самое, что и он. Когда дотронулся до упавшего Хендрика, меня окатила волна ненависти от него. Мой любимый старший брат ненавидит меня, отец.
— Это неправда, Стэн! — вскрикивает матушка.
— В этот же момент я возненавидел его тоже, — ни малейшего внимания на возглас графини не обращаю, я с отцом разговариваю. — Но это была не моя ненависть, а его. Наши чувства в момент контакта становятся как бы общими. Поэтому я не стал его лечить. Просто не смог. Невозможно с такими чувствами помочь человеку. Только навредить.
— Ты ненавидишь Хендрика? — говорит отец, но с огромным осуждением смотрят оба родителя.
— Честно говоря, мне на него начхать, — их перекручивание моих пояснений меня не заботит. — Я тогда понял, что не могу лечить тех, кто ненавидит меня или презирает. Потому что я тут же начинаю чувствовать то же самое. Думаю, так происходит с любым целителем. А может, только со мной. Не знаю, я ведь не учился.
С ужином я закончил, можно уходить. Оставляю любимую семью в тягостной задумчивости. К недовольному бормотанию отца мне вслед не прислушиваюсь.
Вечером у конюшни.
— Отец запретил мне заниматься лошадьми, — огорчаю стоящего рядом конюха.
— Как же так, Ваша милость? — слуга начинает волноваться.
— Не переживай, — похлопываю его по плечу. — Кое-что я всё равно сделаю, но ты никому ничего не говори. Всё, теперь не мешай.
Сосредотачиваюсь. Мне уже не нужно ставить завесу или подходить к каждому животному. Создаю зелёную пелену слой за слоем и прохожусь ею по всей конюшне. Личинки оводов и сами оводы, слепни, комары, гельминты — всё безжалостно уничтожается.
Торжествующе улыбаюсь. Мне не надо заходить внутрь, чтобы узнать — всё в порядке.
Перевожу дыхание, даю себе время поблаженствовать от ощущения собственной силы. Затем пускаю общеоздоровительную волну. Ну и всё. Дойду ещё до скотного двора и сделаю то же самое. Мне даже заходить туда не надо. Месячная практика у Дортинов возвела меня на потрясающе высокий уровень силы.
Моя комната. Стук в дверь.
Сесилия, кто бы сомневался. Когда дело касается улучшения внешности, женщину мало что остановит.
— Давай сюда, — усаживаю Мину на стул рядом с окном.
Сумерки уже наступили, свет от ночной лампы тускловат, поэтому подвешиваю над нами светлячок. Он испускает приятный бирюзовый свет. Так-то нужен белый, чтобы цвета не искажались, но мне не помешает.
— Ты умеешь магичить? — изумляется Сесилия.
Мысленно даю себе тумака, предок тоже слегка ругнулся. Сестра и не подозревала, что у магов разного направления есть какие-то общие точки.
— По мелочи. Такую ерунду любой может, — это правда, но всё-таки не стоило показывать свои умения раньше времени.
— Хендрик не может, — сестрица задумывается.
— Откуда ты знаешь? — тут же сам догадываюсь, что вопрос глупый.
Братец не удержался бы от хвастовства. Но думаю, настолько простое плетение он быстро освоит. Хендрик просто слишком ленив, чтобы самому что-то искать в библиотеке. К тому же мы сейчас не в замке живём. Учебники по магии только там.
— Научится. Это просто, — упреждаю её ответ. Всё равно сама не догадалась.
Внешний осмотр меня удовлетворяет. Сыпь на лице явно побледнела, поредела и уменьшилась в размерах. Ныряю в Тень. «О, как интересно!» — это мы восклицаем хором с предком. Приглушённая мной в прошлый раз выработка гормонов выросла почти до прежнего уровня. Организм самостоятельно восстанавливает свой привычный режим.
Это скорее хорошо, чем плохо. Прикручиваю выработку… прогестерона (тон предка брюзглив). Ладно, потом научусь выговаривать, а пока делаю уровень чуть ниже, чем раньше. Выныриваю. Прохожусь по лицу зелёной волной, затем по всему организму. Мина начинает блаженно улыбаться.
— Мина, это всё временные меры. Чтобы окончательно и навсегда прийти в порядок, тебе надо замуж выйти. Ну или хотя бы постоянного мужчину завести.
Служанка неудержимо краснеет. В свете бирюзового светлячка картинка забавная.
— Как ты это себе представляешь? — Сесилия настораживается.
— Никак не представляю, — пожимаю плечами, — это ваши трудности.
Следующий вопрос сестра задаёт напряжённо:
— Меня готов посмотреть?
— Серьёзная тема, — обращаюсь к служанке: — Мина, ты можешь идти.
— Подожди меня у лестницы, — от Сесилии следует коррекция приказа.
А нам предстоит нелёгкий разговор.
— Ты думаешь, я за ужином вам сказки рассказывал? — насмешливо гляжу ей в глаза. — А если я сейчас коснусь твоей ауры и увижу, что ты меня тоже ненавидишь? Что тогда?
— Я тебя не ненавижу. Хорошо к тебе отношусь, — но глазки прячет.
— Почему на ужине не встала на мою сторону?
Молчание. Возможно, слов не нашла, бывает. Пауза затягивается, приходится её рвать самому. Спать, в конце концов, хочу.
— Ты пока иди. Разберись в себе. Сама знаешь, у меня есть причины подозревать, что ты ко мне плохо относишься. Ненависти у тебя, наверное, нет, а вот презрение к Никчёмному, запросто.
Уходит без споров, унося с собой напряжённое лицо. Развеиваю светлячок. Завтра мне кое-чем заняться надо. Мелким, но нужным.
Летний особняк Гревисов.
Следующий день. Комната Стэна.
Ковыряюсь с полкой одёжного шкафа, мне надо её усовершенствовать. Тумба моя прикроватная тоже стоит распахнутая и сдвинутая набок. Рассыпаны опилки и прочий мусор от работ с деревом. Инструментом меня снабдил плотник.
Утренняя тренировка скомкана, во дворе сейчас суета. Все чего-то бегают, суетятся. На завтраке граф жёстко мне приказал привести лошадей в порядок. О другой скотине даже не заикнулся.
— Они в порядке, отец, — даже не поглядел на него в ответ, так и наворачивал кашу.
— Ещё раз посмотри, — граф давил взглядом и голосом.
— Ваше сиятельство, давайте так. Если конюхи что-то заметят — пусть обращаются. Вчера они мне ничего не говорили.
Намазал сдобный хлеб сметаной, больше похожей на масло. Благодаря мне у нас коровы молоко повышенной жирности дают — и никакой признательности. И-э-э-х!
Сейчас конюхи заняты тем, что придирчиво осматривают копыта и, если требуется, «переобувают» коней. Кузнец грохочет у себя железом с самого утра. Работа кипит, а я в стороне. Почему-то это отзывается во мне невыразимо приятным чувством. Счастье аристократа. Сидишь себе, ничего не делаешь, винцо попиваешь, а вокруг тебя народ в поте лица работает, хлопочет. И не просто так пашет, а на тебя любимого. К-красота!
К обеду мне удаётся закончить. Наклеиваю в нужных местах морёный шпон, срезаю лишнее. Всё готово! Возвращаю в шкаф полку, тумбу на место. Заряжаю туда Михеля, милого паучка, которого мне братья Дортин напоследок усовершенствовали. Это тот самый, что до икотки пугал Лорелею.
Шпон, кстати, изготовить пара пустяков. Если он узкий. Это просто длинная стружка нужной ширины. Теперь я спокоен за сохранность моего золотого запаса. Относительно. А то мало ли какие артефакты существуют. Хотя о таких, что указывают на сокровища, не слышал.
Обед.
Трапеза проходит в привычной дружественной атмосфере. Сесилия то и дело посматривает на меня задумчиво. Хендрик мои редкие и дерзкие взгляды старательно не замечает. Проникся? Посмотрим. Сейчас я в новом, и это уже заявка на рекорд. Насколько помню своё детство, мои обновки больше чем день-два целыми не оставались.
— Завтра все на луг! — граф огорошивает всех громоподобным известием в конце второго блюда. — Ты тоже!
Это он уже мне. Судя по равнодушной реакции остальных, они давно в курсе планов папаши. Лично меня он пытается ошеломить. А я что? Я как все, продолжаю равнодушно догрызать гусиное крылышко. Коротким небрежным взглядом подтвердил, что услышал, и хватит с него.
— Стэн, ты меня понял⁈
И чего б я так напирал? Чего ему неймётся? Надо вскочить, вытянуться во фрунт, поесть его глазами и гаркнуть «Так точно, Ваше сиятельство!»? Снова делаю паузу, на этот раз короче.
— Что ж тут не понять, отец?
Снова сверлит меня тяжёлым взором. Я не просто так выкаблучиваюсь, а намекаю: в любой момент могу послать его в конскую задницу вместе с дурацкими приказами. Да и выполнять их можно по-разному. Сердце командира обливается толстым слоем мёда, когда он видит выпученные от избытка усердия и почтения глаза и слышит бравое «Будет исполнено!», «Разрешите приступать?». Совсем иное дело, когда подчинённый небрежно отмахивается: «Ладно-ладно, будь по-вашему. Щас, щас, уже бегу и спотыкаюсь». И ведь побежит паршивец, но так медленно, что кровоточит досадой многострадальное сердце начальника от столь нерадостной картины. Главное, не придерёшься и бежать за ним с целью придать пинком могучее ускорение не станешь. Не по чину большому начальнику гоняться за подчинёнными. Хотя бы и с такими благородными намерениями.
— Предвидится заварушка? — уточнить всё же надо. — Оружие брать с собой?
— Не предвидится, — граф бурчит, снимая с меня тяжесть своего взгляда, — но оружие брать.
— Палаш возьму, — киваю, — ну и дагу.
Приступаем к десерту при явном прояснении всеобщей атмосферы. Угроза конфликта миновала. Доходит забавная мыслишка, здорово развеселившая: они стали меня боятся. Данунахер! В глубине сознания хихикает предок, научивший меня многим плохим вещам. Нет, точно! Как-то незаметно прекратились любые агрессивные поползновения: насмешки, издевательства, идиотские претензии.
И что, останавливаться на этом? Э, нет! Шалите, ребята. Веселье только начинается. Моё кошмарное детство, которое вы мне так заботливо организовали, сейчас прольётся на вас могучим, стремительным и вонючим домкратом. Прямо по голове.
Не знаю, что такое домкрат (ему свойственно стремительно падать — предок заходится от хохота), но пусть будет. Главное, чтобы было больно и неприятно.
— А хотите, расскажу вам очень примечательную историю? — долгим взглядом смотрю на Сесилию: «только промолчи, с-сука, только попробуй».
Сестра сначала слегка дёргается, затем берёт себя в руки:
— Конечно, Стэн, нам очень интересно послушать, — меня одаряют светски вежливой улыбкой.
Молодец! Я удовлетворён. Одной своей интонацией и выражением лица как бы переводит общение в формат невинной светской беседы. Всеобщее внимание сгущается на мне.
— Я с детства восхищался нашим замком. Если бы в королевстве объявили конкурс на самый лучший замок, наше родовое гнездо сразу попало бы в число главных кандидатов на первое место.
Это нравится всем. Даже граф не сдерживает довольной улыбки.
— Гармоничное сочетание канона, военной мощи и целесообразности. Своего рода это символ древней фамилии ди Гревисов.
Сладкий бальзам продолжает литься на сердца моих близких. Пронимает даже Хендрика.
— Любовался им вживую, на картинах и гравюрах. Помню его весь, до мельчайших подробностей. Как-то раз летом рядом с речкой я выстроил макет замка Тревзен. Задумал выстроить два: наш и какой-нибудь другой. Чтобы потом прямо там, на воздухе, поиграть в «Битву королей».
Все слушают очень внимательно. Что меня особенно смешит — Хендрик. Он что, не помнит? Сейчас вспомнишь, братец!
— Но как только я закончил, откуда-то сзади набежал Хендрик и лихо прыгнул ногами прямо в середину. Больше всего меня ранил в сердце разрушенный донжон. Но брат не остановился, пока не превратил результат моих многочасовых усилий в кучу песка и глины.
Наблюдаю наглядную иллюстрацию к словам «гробовая тишина». У Хендрика кровь отливает от лица.
— Мы тогда с ним подрались. И Хендрику даже досталось от меня, что в детстве случалось крайне редко. Возможно, это был единственный раз.
Паузу с трудом разрывает голос графа, необычно глухой:
— К чему ты, Стэн? К чему ты вспомнил о детских шалостях?
Х-е-х! Как он деликатно опустил имя старшего сына! Браво, граф!
— Ну как к чему, отец⁈ — удивляюсь непритворно. — Неужели непонятно?
На мой молчаливый призыв Сесилия на этот раз не откликается. Ладно, без тебя обойдусь.
— Если отбросить все подробности в сторону, что получается? — маленькая пауза нужна, но надо спешить, пока мне рот не заткнули. — Получается очень символическая вещь: наследник разрушил родовой замок. Отец, ты не находишь, что это похоже на знамение?
А вот теперь я ознакомился с понятием «мёртвая тишина». Похожа на предыдущую, но всё-таки другая. Будто всех тяжёлой дубинкой по голове оприходовали.
Надо заметить, что среди аристократов очень в ходу некоторые суеверия. Вера в знамения, например. С простонародьем, по поводу и без повода делающим ритуальные жесты отвода порчи, всё ясно. Но образованные дворяне? Хотя, возможно, в этом что-то есть. Например, я уверен, что Хендрик во главе рода рано или поздно приведёт его к упадку. Так что соглашусь в этот раз с суевериями: тот случай знаменателен.
Какое-то негромкое бормотание слышу, когда ухожу, но меня это не заботит. Как не заботит хорошего лучника в битве, куда попадёт стрела. Он прицелился, выстрелил — дальше работает стрела и воинское счастье. Я сбросил на головы родителей и Хендрика огромный, вонючий и липкий сгусток. Как они там будут отмываться и отмоются ли — мне начхать.
Граница владений Гревисов.
Цветочный луг, следующий день.
Подъезжаем к лугу. С нами подкрепление — полсотни конных ратников. Граф ди Гревис уже вторую неделю стягивает свои силы. Ещё человек тридцать: челядь на нескольких повозках и мы. Есть несколько алхимиков и травников, тоже можно отнести к подкреплению. За ними последнее слово.
Луг от наших владений отделяет небольшая река. В месте переправы шагов пятьдесят, не больше. Сначала удивился, почему выбрали такое широкое место, затем понял: оно самое мелкое, и вода здесь медленная.
Берега соединяет деревянный мост, построенный на скорую руку. Графу хватит. Повозки осторожно переезжают по одной, пассажиры идут следом. Все остальные старательно держат дистанцию.
— Алхимик Харт, — ко мне подходит невысокий мужчина лет сорока. — Его сиятельство вас к нам определил, Ваша милость.
— К вам так к вам.
Спрыгиваю с Бьянки, стреножу её. Палаш тоже на ней оставляю. Судя по всему, биться мне придётся не с людьми, а с растениями.
Луг зажат между рекой и возвышенностью, поросшей лесом. Небольшим, насколько я знаю. Туда и направляется подкрепление ратников с телегой припасов. Войско надо кормить.
— Фуртелис, Ваша милость, — Харт показывает невысокое кустистое растение с небольшими лиловыми соцветиями. — Ищите такие и отмечайте.
Мне вручают небольшую связку тонких палочек. Похоже, это бракованные заготовки для стрел. Присаживаюсь рядом с образцом.
— Подождите, уважаемый, я присмотрюсь.
Вглядываюсь. С касанием рукой и обволакиванием аурой. Не показалось. От растения идёт лёгкое бирюзовое свечение — смесь зелёного и синего. Зелёный цвет естественным образом сопрягается с целительской магией. Синий — магия воды. Как интересно… встаю, даю отмашку алхимику, тот аккуратно срезает растение.
Сузив глаза, внимательно сканирую окрестности. Далеко пока не могу, но через несколько шагов обнаруживаю искомое растение. Втыкаю палочку. И прохожу дальше, мимо намного более яркого свечения. Мне этот вид не велено искать. Не собираюсь быть отличником, когда меня учат воровать и грабить.
Отметив ещё три места, дохожу до края луга вверх по течению. А это что? Я на самом краю, но подхожу ещё ближе. Опускаю руку в воду и вижу уже ясно то, что чуть ранее показалось игрой света. Отчётливые зелёные и голубые струи в общем неспешном потоке.
Озадаченно чешу затылок. Иду вниз по течению, время от времени опускаю руку в воду. Цветные струи понемногу слабеют. А ведь у них есть источник!
«Догадался! Не прошло и полгода!» — хмыкает предок.
Старый пердун! Нет, чтобы подсказать… тут же получаю реальный втык. Явственное ощущение, что меня грубо хлопнули по затылку. И нотация. Длинная, нудная, но полезная.
Ладно, ладно… иду обратно. Струи усиливаются. Выхожу за территорию луга, иду по сужающемуся прибрежью. Слева уже вплотную густые кусты, облепившие возвышение. Русло реки как бы вложено в более широкое. Она его во время разлива занимает. Наблюдаю сужение потока шагов до двадцати, течение уже бодрое. А это что?
Присев, присматриваюсь и замираю. От восторга и крайнего изумления. Здесь перекат, шагов на восемь шириной каменистая полоса. Дно усеяно крупными камнями или состоит из них. Никакого ила, песка, глины — всё смывается резвым потоком. Глубина примерно по колено или до бедра. А вода какая-то… нет, не прозрачная, а будто светится. Что-то ещё чувствуется, совершенно незнакомое ощущение. Похожее на неслышимый гул. Вроде никакого звука, кроме журчания, но на уши почему-то давит. И только ли на уши?
Тяну руку, но коснуться воды не успеваю.
— А теперь медленно-медленно встань и ручки кверху! — незнакомый голос предательски бьёт в спину.
От испуга и неожиданности резко расширяю ауру. Никогда раньше не получалось такой большой сферы! Шагов до десяти. Сзади один человек и слева двое.
Медленно, как приказано, встаю, поднимаю руки и поворачиваюсь. Последнее не запрещали, а ведь любопытно, кто меня прихватил.
«Кабздец тебе, — замечает предок. — Ты как хочешь, а я сваливаю…»
Разбойники?
«Какие, к хренам, разбойники в зоне боевых действий, балбес?»
Не ушёл всё-таки, не бросил. Накатывает облегчение, страх отступает. Натурально, какие могут быть грабители? Их прихлопнут не те, так другие. Устраиваться на наковальне, когда молот сверху уже нависает, дураков даже среди разбойников ищи, не найдёшь. Одеты, опять же, не совсем одинаково, но в одном стиле. Палаши у парочки слева стандартные, и сами они: поставь в строй — сразу не отличишь, кто есть кто.
— И кто это нам такой красивенький попался? — на меня смотрит молодое насмешливое лицо с острыми прицельными глазами.
Начхать бы на глаза, а вот на прицеле арбалета в пяти шагах стоять неприятно. Увернуться невозможно…
«Возможно, — не соглашается предок. — Качнёшься в нужную сторону, и болт воткнётся в грудную кость. Даже если пробьёт, всё равно застрянет».
«Ты меня так утешаешь?» — я даже изумляюсь.
«А что не так? Боль приглушу, кость сращу, рану залечу. Страшнее вон те двое, с палашами. Но если сможешь их коснуться раньше, чем тебя приголубят…»
Дальше я сам знаю. Только как это сделать?
— Представьтесь первыми, — требую с присущей мне в последнее время наглостью.
Троица переглядывается и обменивается смешками.
— Мы — егеря Его сиятельства графа Фаркана. А кто ты и что делаешь на его землях?
— Шевалье Стенард ди Гревис, — скрывать нет смысла, наоборот.
Дворян всегда стараются брать в плен, чтобы выкуп за них стрясти. Убивать невыгодно.
— Руки назад и не дёргаться!
Меня продолжают держать на прицеле, палаш к груди, ещё один егерь быстро и ловко накладывает путы. Морщусь. Слишком плотно. Дагу снимают, кошель тоже. Вздыхаю. Там немного, полтора десятка серебрушек и горсть меди, но всё равно жалко. В противоположность мне егеря радуются. Это их законные трофеи, они даже графу своему докладывать не будут. Если б крупная сумма золотом, тогда да — пришлось бы Его сиятельству отстёгивать. Вернее, он бы им отстегнул.
— Пустой можно, пустой нам не нужен, — моё тре6ование вернуть кошель на место выполняют с жизнерадостным смехом.
Настроение у моих пленителей явно поднялось. Почему-то уверен, что виной тому содержимое моего кошелька, которое они поделили очень быстро.
Меня за шиворот тащат от воды сквозь просвет в кустах. Сам-то не могу — слишком круто. И ведут по тропинке вдоль реки.
«Твой путь на Голгофу, страдалец», — предку почему-то смешно, а мне не очень.
Кажется, моя война на сегодня окончена. Обстоятельство сие меня не радует и не огорчает. Серебра только немножко жалко.
Когда мы отходим шагов на триста, оглядываюсь на какой-то шум со стороны леса. На данный момент это оборонительный форпост нашей дружины. Ого! Над лесом поднимаются клубы дыма, причём в нескольких местах. И шум очень похож на звуки битвы. В лесу стало горячо, и сразу мысль — а как там Хендрик? Я волнуюсь за него. Натурально переживаю: случись с ним что, тогда и в морду уж не зарядишь. Хорошего ведь много не бывает.
— Вашим задницы поджаривают! — жизнерадостно регочет арбалетчик. — Ну, хватит любоваться!
Меня тут же подталкивают. Останавливались не ради меня, конечно. Сами не прочь поглазеть. По пути то и дело оглядываются. Я — нет. Мне наплевать, кто победит, лишь бы любимый брат Хендрик остался жив и желательно невредим. Дрючить его физически и морально имею право только я. Вот набью ему морду с десяток раз, попинаю вдоволь, поизмываюсь всласть, после этого делайте с ним что хотите и как хотите. Ну, рядом ещё постою, может, совет какой дам…
Мы останавливаемся у рощицы, примыкающей к речке. Лошади у них тут. Хм-м, всего три.
— Ваша милость, вас придётся на верёвочке вести, не обессудьте, — заявляет арбалетчик.
Видимо, он у них старший.
По форме вежливо, а по смыслу оскорбительно.
— Что? Совсем обалдел?
— Ты это… давай полегче, — один из мечников даёт неопределённый совет.
— Руки мне развяжи, Гонт! — требую от старшего, имя по пути услышал. — А то я их уже не чувствую.
— За дурака меня держать не надо, — строжает Гонт. — Потерпят твои руки. А то знаю таких шустрых: скакнёшь в лес, гоняйся потом за тобой.
— Гонт, эти трудности обходятся просто. Даю слово дворянина, что не буду убегать или нападать на вас, пока вы не представите меня графу. Если развяжете. А нет…
«Заткнись, придурок! — предок резко меня останавливает. — Вот что ты за человек такой, ни на миг тебя не оставишь. А ведь я не всегда за тобой слежу!»
Сначала не понял, а потом как понял. Натурально, чуть на угрозы не перешёл. А о своих умениях лучше не говорить лишний раз.
— Что «нет»? — ухмыляются все трое.
— А если нет, вам кабздец. Рано или поздно.
Слова «кабздец» они не знают, но ориентируются на интонацию. К тому же мне не трудно объяснить:
— Я — целитель, ясное дело, необученный, но кое-что умею. Занесу вас в список проклятых, и случись с вами что — пусть демоны вас лечат. А я не буду. Злопамятный я очень.
— Обходились до сих пор без тебя… — упрямо бормочет мечник. Светловолосый, второй-то тёмненький.
— Ну вот обходитесь и дальше, — пожимаю плечами. — Где там ваша верёвочка?
Владения графа Фаркана.
Меня всё-таки развязали. Поверили слову дворянина, какую-то ценность оно всё-таки имеет. Потихоньку руки перестали колоть тысячи иголок изнутри. Магию применять не стал. По каждой мелочи призывать на помощь высшие силы — дурной тон. Ну и лениво к тому же.
Мы не по прямой идём. По дуге, прижимаясь к полосе леса, обходим пашню. Засеянное поле лучше не тревожить, да и ходить по нему удовольствия никакого.
Сначала мой конвой напрягался, не спускал с меня глаз. Но сейчас я шёл рядом с Гонтом, болтал с ним, пара вояк тоже расслабилась. Не данное мной слово подействовало на егерей — вот что я понял. И не угрозы. Они слишком туманные. А моё равнодушие к судьбам пленителей и своему комфорту.
Ответственность их напугала. Пусть туманная, в неясном будущем, почти не угроза вовсе. Но даже если и так — почему бы не её избежать, ради чего идти на малюсенький и сомнительный риск? Ради удовольствия видеть страдания врага? Так не предвидится никаких страданий. Где там ваша дурацкая верёвочка?
А ещё парни уже кой-чего понимают: они хоть и молодые, но уже не зелёные, опыт какой-никакой есть. И этот опыт говорит, что человек со связанными руками передвигается медленнее и устаёт быстрее. О том, что я могу и связанный сильно ударить, они не знают. Но могли что-то прочитать в глазах. Например, предок уведомил, что он может прислать своего фамильяра, крупного барса. Если бы мне захотелось убить своих конвоиров, я бы так и сделал.
Но ребята оказались умеренно доброжелательными и решение приняли разумное, в стиле «ну его к демонам, вдруг и правда». Так что пусть живут, я ведь уже знаю, что внешний мир относится ко мне лучше, чем моя собственная семья. В таком воспитании даже просматривается несомненный плюс — очень легко выйти в мир и удар с любой стороны не станет неожиданным. Я готов ко всему.
Гонт рассказывает о графстве. Ничего секретного, только общеизвестное, но для меня почти всё внове.
— Ваша милость, а почему вы ничего о нашем графстве не знаете? — вопрошает тёмный мечник с претензией и, как ему представляется, резонно.
— Тебе сколько лет? — меряю его взглядом.
— Двадцать четыре.
— Ты на десять лет старше. Для меня ещё время не пришло всё узнавать о соседях. Зачем оно мне?
Парни заметно смущаются. Только сейчас до них доходит, что они отважно взяли в полон подростка, фактически ребёнка. В кондициях я, конечно, этим летом прибавил и силой могу помериться даже с взрослым мужчиной. Если он мелкий и плюгавенький. Опять же, могу и мужчиной себя назвать, благодаря Пауле, но об этом же никто, кроме неё, не знает.
У Фарканов тоже есть город. Одноимённый с графством, так часто бывает. Примерно такой же величины, как у нас. Фарканы больше земледельцы. Гревисы в сельском хозяйстве делают упор на коневодство и скотоводство, поэтому выращивает по большей части кормовые культуры. Овёс, ячмень, всякую репу. Садоводство неплохое. Но главный актив — медный рудник в горах на севере. Медь непростая, с примесью серебра, так что Гревисы, можно сказать, деньги из-под земли вытаскивают. Ещё железную руду в тех же горах нашли лет десять назад. Говорят, хорошая.
Фарканы ударились в пшеницу и рожь, очень развиты у них алхимия и зельеварение. Главная фишка — в оружейных мастерских. Хотя как раз оружия делают не так много. Где-то у себя они тоже железо достают…
— Где-где вы железо добываете? — удивляюсь очень, первый раз такое слышу.
— В болотах, — Гонта забавляет моё недоумение. — Так и называется — болотное железо.
Ещё у графа две дочери, наследника нет. Старшей восемнадцать, и она уже замужем, младшей — Диане — шесть.
— Так граф второй раз женат. Первая жена какую-то лихоманку подцепила и умерла, — поясняют мне в ответ на вопрос о большой разнице в возрасте. — Переживали Его сиятельство очень.
Вот что бывает, когда в семье целителя нет. Не ценит меня моя семья, ох не ценит!
Так за разговорами мы и прибываем в усадьбу Фарканов. Это у них тоже летняя резиденция, одна из двух.
Усадьба Фарканов.
Благоденствую уже часа полтора. Холодная у Фарканов устроена примерно так же, как у нас. Даже топчанов тоже пять. Единственное отличие — мебели больше. Посередине стоит небольшой грубо сколоченный стол из неструганных досок. Значит, заботится граф даже об арестованных.
Усадьба почти пуста, все ушли на фронт. Местный конюший определил меня сюда, теперь наслаждаюсь отдыхом. Заслуженным или нет — мне начхать. Тренировочная медитация не в счёт, её и в полусне можно делать.
Когда дремать надоело, включаю мозги. Как раз впечатления отстоялись.
На речке я нашёл примечательное место. Предположительно, место силы, хотя проверять надо. Так или не так, но секрет Цветочного луга наполовину разгадан. Протекающая рядом река содержит магию жизни и магию воды. Во время паводка луг заливается, почва получает магическую подкормку. Скорее всего, травы как-то напитываются магической энергией. Именно поэтому при пересадке в другое месте они свои волшебные свойства теряют. По сути дела, растения здесь — накопители магии жизни, а что они в другом месте накопят?
От неожиданной идеи подскакиваю на топчане. Сажусь. А ведь я могу целую оранжерею таких растений содержать! Они даже посильнее будут, я-то могу их хоть каждый день заряжать.
Затем снова валюсь на лежак и начинаю ржать над своей «сообразительностью». А чем я в нашем саду занимался? Там магических растений нет, но яблоки и прочие плоды наверняка не только насыщают, но и немножко здоровья прибавляют.
От последнего вывода шалею. Это что же получается? Я могу в любом месте такой луг организовать? Чувствую себя так, словно мне в руки попал один легендарных артефактов, которые только в сказках бывают. Кстати, могу и волшебные свойства Цветочного луга уничтожить. Наверное.
Продолжаю размышлять. Зимой течение слабеет. Тот каменный перекат, скорее всего, промерзает до дна, магическая энергия прекращает поступать в воду. Но, наверное, насыщает лёд и немного воду вверх по течению. Весной всё начинает таять, вскрывается лёд, река разливается и накопленная магия попадает на луг. В реке рассеивается она довольно быстро, думаю, в паре тысяч шагов от того переката энергии уже нет. Если в конце зимы как-то перехватить эту энергию — например, вырубить и вывезти лёд, — то волшебство Цветочного луга исчезнет.
Вот такую козью морду я могу организовать любимому папуле и родному графству. А нечего чужое нагло хапать! Надо делать это тихо и незаметно. Ибо нефиг.
— Принимай пополнение, графёныш! — тяжёлая дубовая дверь распахивается, и внутрь заводят ещё двоих.
В окровавленных тряпках, изрядно помятых, на ногах стоять не могут. Одного из тех, кого сейчас помогаю укладывать на топчан, я знаю. Второго нет, но тоже наверняка наш. Чей же ещё?
Фриз, так зовут знакомого ратника, ранен стрелами в верхнюю часть груди и бок. Слава Праотцу, ни лёгкое, ни другие важные органы не задеты. Впрочем, он в доспехах был, которые сейчас стали чужой добычей, так что понятно почему. Второго, судя по всему, по голове приложили, и обожжён немного. Здоровый парень!
Принимаюсь за лечение. Через четверть часа оба свежеют. Не скажу, что как новенькие, но скоро такими станут.
Потихоньку вытаскиваю из них новости.
— Сначала они, Ваша милость, подошли под прикрытием передвижных щитов. Знаете, такие тяжёлые, из жердей. Не только стрела, но и копьё не пробьёт. Мы даже не взволновались: нас больше, в сече мы их побьём…
Здоровяк мрачно молчит, я слушаю.
— Оказывается, Фаркан магов с собой притащил. Пара-тройка огненных и водные были. Они лес подожгли, затем лучники нас стрелами засыпали. Отогнали нашу дружину вглубь леса, мы стали задыхаться. Кругом огонь, дым. Пришлось выходить на луг. Выстроили оборону там. А они с помощью водных магов пожар погасили и сами лес заняли. Потом огненные оттуда снова ударили. Пришлось драпать.
— Добычу сохранили?
— Успели вывезти, Ваша милость.
Значит, папашка своё урвал. А Фаркану кто-то помог, не иначе.
— А братец-то ваш, Его милость Хендрик, хорошо стрелы отводил. Из него тоже скоро маг получится.
Получится, получится… если никто не остановит. Стрелы, наверное, уплотнением воздуха останавливал. Или тормозил.
Раздаётся лязг запоров, распахивается дверь, сразу становится светлее. Заходят двое ратников, ставят на стол небольшой кувшин и бросают пару здоровенных лепёшек. Мой желудок отзывается приветственным урчанием.
— О, вы уже ожили? — удивляется один. — А притворялись полумёртвыми. Это вам и обед, и ужин сразу. Пока не до вас.
Весёлые воины уходят. А чего им не радоваться? Они ж сегодня победители.
Кувшин наполнен молоком. Нормально. Фриз разливает по кружкам, но когда доходит до моей, здоровяк её убирает в сторону.
— Графёныш обойдётся, — рокочет он. — Его по-любому позже накормят и держать здесь не будут. А вот нам…
«Вот козлина! — удивляется предок, пока я пытаюсь подобрать отвисшую челюсть. — В сторону, малой. Действовать буду я».
Он-то он, но тело-то моё. К тому же никаких возражений. Ибо нефиг!
Накрываю лапу здоровяка своей рукой.
— Нет, это ты обойдёшься. До завтра точно не помрёшь.
Здоровяк мгновенно спадает с лица, мощная длань его слабеет.
— Фриз, помоги ему. Нельзя ему сейчас есть, это я тебе как целитель говорю.
Поражённый происходящим ратник помогает улечься товарищу, которому вдруг резко поплохело. Усаживаемся. Две лепёшки на двоих делятся намного лучше.
— Что это с ним, Ваша милость? Вроде всё нормально было?
— Бывает при таких травмах, — с наслаждением впиваюсь в лепёшку и отпиваю прохладное молоко. — Слишком резко встал, голова закружилась, дурнота подступила. По себе знаю.
— Ваша милость, ничего плохого с ним не случится?
— Если только поумнеет, — подмигиваю мрачному здоровяку. — Некоторые почему-то опасаются.
— Тогда ладно. Это мой кузен Тоск, Ваша милость. Прибыл с шато Пийон.
— Фриз, а не прибить ли нам его? А то он на бунтовщика похож, — предлагаю я. — Разобраться бы ещё надо, может, в шато уже измена против графа зреет.
Тоск и так бледный лежит, а тут и Фриз лицом белеет.
За мной приходят перед ужином. И вот я под открытым небом перед особняком. Довольно обширный балкон нависает над входом. Оттуда на меня смотрит граф ди Фаркан, судя по наряду и властному взгляду.
— Вот он! Выкормыш гнезда разбойных Гревисов!
Глаза графа добром не светятся, но злость умеренная, как бы удовлетворённая. Отношение его ко мне, как бы умножается недоброжелательными лицами нескольких ратников вокруг. Снимаю шляпу, делаю несколько ритуальных взмахов с лёгким поклоном:
— И я вас приветствую, Ваше сиятельство!
Граф слегка расширяет глаза, но лицо удерживает. Заметил шпильку? Справившись с лёгким замешательством, делает жест ратникам. Один из них отводит меня в особняк, прямо туда, на балкон.
Оглядываюсь. А тут уютненько. Широкие двери, за которыми просторная комната с большим столом. Маленький столик есть и на балконе. Не пустой — с графином с золотистой жидкостью и несколькими бокалами.
— Садись, — граф приглашающе машет рукой на второе кресло.
Рядом возникает слуга, передо мной ставят полный бокал. Ух ты! Это что? Нечто горьковатое и терпкое с хмельным оттенком.
«Пиво, недоросль! Надо же! Я и не знал, что у вас делают, — восхищается предок. — Но ты не налегай, не налегай! Мозги от него туманятся».
— Ну что? Получили Гревисы по зубам? — граф торжествует.
— Собранный урожай захватили? — мой вопрос сметает торжество с графского лица, как метёлка горничной мелкие крошки.
Остаюсь без ответа, вернее, он есть, но безмолвный.
— Твой папаша мне за это заплатит, — цедит граф многообещающе.
— И как вы его заставите? — светскую беседу подкрепляю ещё одним глотком. В голове возникает лёгкий приятный шум.
— Как это «как»? — удивляется безмерно. — За тебя выкуп сдеру! Не меньше полтысячи золотых!
Стараюсь ещё одним глотком залить охвативший меня приступ веселья.
— А что? Сын графа, пусть и младший, столько не стоит?
— Я стою намного больше, я вообще бесценен, — наполовину опустошённый бокал ставлю на стол. — Вот только вы, Ваше сиятельство, чересчур размахнулись. И не в ту сторону. Начните с двадцати золотых, и тогда, возможно, мой отец согласится на пятьдесят.
Снова делаю глоток. Графу надо дать время подумать. Для правильного вывода я дал ему всё, сможет ли он его сделать?
— Не понял я тебя, Стэнард. Твой отец будет стараться поднять цену выкупа? Что за чушь ты несёшь?
— Это не совсем выкуп, Ваше сиятельство. Скорее, наоборот. Это вам придётся заплатить Ральфу ди Гревису, чтобы он забрал меня отсюда. Если вам повезёт, то согласится за пару десятков.
Внимательно, очень внимательно смотрю на ошарашенное лицо графа. Это я тоже занесу в сокровищницу лучших воспоминаний. Но лицо его вдруг проясняется:
— Ты нарочно так говоришь, чтобы сбить цену. Молодец! Защищаешь интересы семьи, — находит граф подходящее объяснение, а я спорить не собираюсь. — Как тебе пиво, Стэн? — уже вполне по-светски спрашивает.
— Не знаю. Не с чем сравнивать. Первый раз такое пью.
Шумно распахивается дверь на другом конце балкон, и вбегает девочка в белом нарядном платьице. Несётся к нам и запрыгивает на колени графу:
— Папочка, мама говорит, пора на ужин!
— Дианочка, познакомься, это наш гость, шевалье Стэнард ди Гревис.
Изображаю приветственный жест и слегка наклоняю голову. Девочка немедленно смущается, но спрыгнув на пол, делает книксен. Кое-что замечаю и внимательно присматриваюсь, когда она убегает.
Идём следом за ней. За дверью тоже есть лестница. Интересно у графа дом устроен. Я бы сказал, беззаботно. Второй выход на балкон лучше делать скрытным.
Аманда, супруга графа, намного моложе его. Ещё немного — и сгодилась бы и мне в жёны. Красивая стройная брюнетка с тонкими чертами лица. Пожалуй, ярче Сесилии. Знакомимся. Галантно целую ручку, усаживаюсь.
— Шевалье, я понимаю, что обстоятельства вашего появления у нас несколько сомнительны, — голосок у неё бархатистый, — но всё-таки — будьте нашим гостем.
— С удовольствием, графиня. Обожаю находиться в гостях и умею не стеснять хозяев.
Если говорить коротко, то семье графа я понравился. Глядючи на это, и граф заметно смягчился.
— «Ты понял, что графиня тебя повязала, а ты даже не заметил?» — озадачивает меня предок.
— «Это как?»
— «Ты теперь гость. Законы гостеприимства двусторонние. Сбежать ты теперь не можешь, это будет хамством. Наносить вред тоже не имеешь право».
— «Переживу. А нанести пользу можно?»
Предок фыркает и уходит.
Тем временем граф показывает комнату, выделенную мне, и снова приглашает на балкон. Десерт он приказал подать туда. Ему хочется со мной потолковать. Мне тоже.
— Ваше сиятельство, а что случилось с Дианой? Почему она прихрамывает? Ножку зашибла?
Лицо графа гаснет, как будто свечу задули:
— Целитель, чтоб ему руки поотрубать… — далее следует что-то экспрессивное, неразборчивое и вроде нецензурное — не прислушиваюсь.
Когда граф чуть успокаивается, выуживаю сведения. Всё произошло в форме обыденного ужаса. Подумаешь, девочка сломала ногу. При её живости не удивительно. Приехавший по срочному вызову целитель — видать, не сильно опытный — быстренько залечил. Вот только кость срослась криво.
«Примечательная история, — только хотел предка позвать посоветоваться, как он сам явился. — Получается, что заживляющее плетение просто ускоряет естественные процессы. Тот криворукий лекаришка даже не подумал сначала кости сложить. Нам это тоже полезно знать».
Кто его знает, возможно, существуют умные плетения, которые сами кости выправляют. Только они мне не известны.
— Вы в курсе, что у меня дар целителя? — отодвигаю пустую тарелку, а вот травяной чай ещё не допил.
В глазах графа вспыхивает и тут же гаснет безумная надежда:
— Нет! — следует резкий ответ, а я понимаю, что не о моём даре речь. — Понимаешь, Стэн, я боюсь. Ты сначала подаришь мне надежду, а последующего разочарования я не вынесу.
— Ничего дарить не собираюсь, — тут же открещиваюсь, — но посмотреть-то я могу?
— Нет, — уже мягче, но предложение отвергается. — Я собирался везти Диану в столицу, копил деньги. Меня предупредили, что брать меньше полутысячи золотых нет смысла. А тут стычка с твоим отцом, — граф мрачнеет ещё больше. — Так что денег теперь нет.
— Ничего страшного, Ваше сиятельство, — допиваю чай. — У вас есть время. Диана ещё мала, до совершеннолетия, когда кости окончательно затвердеют, ещё далеко. Поедете через год или два. Если найдёте искусного целителя, всё будет хорошо.
Вот только я не уверен, что он найдёт. Как-то меня не впечатлили ни Юхан, ни Миус. Они, конечно, не столичные, но всё-таки. И ни разу я не слышал, чтобы целители сломанные ноги лошадям сращивали. А я бы смог. Случая не было, но уверен — смог бы.
Графа мои слова успокаивают.
Усадьба Фарканов.
Третий день в гостях.
Свист и звон клинков, атакующие выпады и уклоны — всё, к чему привык и что мне нравится. Местный фехтовальщик Крокс быстр и ловок, он моложе Дриза и заметно ему уступает. Так что его комплименты моему уровню объяснимы. Риск его проигрыша довольно высок — две схватки из пяти заканчиваются в мою пользу.
Относительно слабый уровень Крокса объясняется просто. У графа нет сыновей, не для кого брать на службу мастера. Крокс всего лишь партнёр самого графа.
Приветственный звон издают скрещённые напоследок клинки. Тренировка закончена. Пока приводим себя в порядок, ко двору подают телегу. Лениво наблюдаем. Из холодной, примыкающей к казарме, выводят Фриза и Тоска. Ратники выглядят вполне бодро, передвигаются сами.
— Менять повезут на наших, — замечает Крокс, вытираясь у бочки с водой.
— Парни! — кричу я. — Фриз! Передай привет Его сиятельству.
Фриз кивает, Тоск старательно не глядит в мою сторону.
— И пусть гарнизон шато Пийон проверит! Насчёт измены!
Тоск дёргается, а Фриз задумывается и смурнеет. Выдавать кузена ему не хочется. Но попробуй не выдай. Наконец он кивает, Тоск становится мрачнее тучи. Вот такая я злопамятная тварь!
Фаркан полностью положился на моё слово. В пределах поместья я абсолютно свободен. Позавчера вечером напросился проинспектировать его скотный двор и конюшню. Вместе с ним.
— И это всё? — недоверчиво спросил граф, когда я, сделав круговое движение рукой, замер перед распахнутыми воротами в конюшню.
Предостерегающе поднял руку и после сосредоточенной паузы ответил:
— Вот теперь всё. Оводы, слепни, их личинки, комары, паразиты в теле — всем конец.
Вчера заметил пару раз, что он выспрашивает о чём-то скотников и конюхов. Проверяет. Пусть его.
Обменная делегация успевает к обеду. Мы с графом наблюдаем с балкона.
— Привет, парни! — кричу бывшим нашим пленникам. — Как здоровье?
Один немного прихрамывает, но выглядят оба прилично.
— Вашей милостью, Ваша милость, — благодарно прижимают руку к груди.
Ишь, каламбурят! Вот это я люблю, когда глаза светятся благодарностью, когда признательность переполняет сердца излеченных. А Хендрика не люблю…
Графство Фаркан.
Граф — Вендис ди Фаркан, 40 лет.
Графиня — Аманда, 25 лет.
Дочь графа — Диана, шесть лет.
Старшая дочь — Лейла, 18 лет, замужем.
Владения Фарканов.
Четвёртый день.
Мы у речки. Я и мой конвоир егерь Гонт. Хотя сейчас он, скорее, мой охранник. Дагу мне вернули.
Загадка речки Эливер меня не отпускает. Что это за полоса камней, которая так фонит магией? Так и не удалось рассмотреть толком. Снова присаживаюсь на том же месте, где меня прихватили. Касаюсь пальцами воды, при телесном контакте начинаю видеть всё…
Вспыхивает в глазах и в мозгу ярчайшая белая полоса. Бам-с! Меня опрокидывает навзничь.
Никогда меня раньше не било торцом тяжёлого бревна в лоб. И сейчас никакого ударного бревна поблизости нет. Но пусть так, зато теперь я знаю, что это такое.
— Вы чего, Ваша милость? — надо мной встревоженное лицо Гонта.
Чего-чего… возвращаться надо, вот чего. Последующих изысканий сегодня не будет. В груди боль, словно сердце хочет лопнуть, но это не сердце. Насос работает без сбоев.
Сажусь на задницу, осторожно ощупываю ушибленный затылок. Дожидаюсь, пока мир вокруг не прекратит раскачиваться. Потираю нижнюю часть грудины, заглядывать внутрь себя страшновато. Но надо.
Ого! Моё ядро заметно увеличилось в размерах. Было с крупное гусиное яйцо, а сейчас с кулак. Поэтому и чувствую напряжение в этом месте. Не телесное — энергетическое, словно источник чуть не лопнул. Интересно, а такое возможно? И почему-то мне кажется, что его цвет слегка изменился.
«Тебе не кажется, — хмуро отвечает предок. — Но голову не забивай. Я разберусь…»
Ну, разберёшься так разберёшься.
— Гонт, а ты здесь купался? Или, я не знаю, лошадей поил?
— Прямо здесь — нет, — егерь присаживается рядом с водой.
— Нет, нет, Гонт! — кричу и осекаюсь.
Егерь спокойно ополаскивает руки. Ну надо же! Всё равно без оглядки я туда больше не сунусь.
Неторопливо возвращаемся. Чувствую себя лучше, но скакать галопом никакого желания.
Мы приехали не просто так. Сейчас на речке у того моста проходят переговоры между графами. Нашим и не нашим. Только затрудняюсь, кого из них считать своим. После войны всегда так. Пленными обменялись, хорошо, что их поровну, никому доплачивать или что-то уступать не надо.
Граф ди Гревис ничего не отдаст, не для того он эту авантюру замутил. Вопрос только во мне, у Фаркана козырь на руках имеется. Посмотрим, что он из моего папаши выдавит.
К обеду Фаркан возвращается. Покидаю сад, чтобы глянуть на него. И не зря! Выражение его лица и хмурый взгляд, который он бросает на меня, тоже уложу в сокровищницу самых ценных воспоминаний. Давлю приступ смеха. Можно не спрашивать, козырь не сработал. Папашка мой в своей неподражаемой манере отнёсся наплевательски к пленению младшего сына. Как бы действительно Фаркану не пришлось самому приплатить за моё освобождение, ха-ха-ха…
Примерно так мог выглядеть ответ отца Фаркану:
— Сына моего захватил? Молодец! Теперь сам с ним возись…
На обеде граф посматривает на меня хмуро. Но к разговору приступает только после супа:
— Твой отец только посмеялся, когда я потребовал за тебя пятьсот монет.
Пожимаю плечами. Наслаждаюсь овощным салатом.
— Затем посоветовал убавить аппетиты и не рассчитывать больше, чем на пять или десять золотых.
— Ого! — искренне восхитился я.
— Венди? — графиня распахнула прекрасные глаза на мужа.
Момент истины? Посмотрим по итогу.
— Признаю, Ваше сиятельство, я сильно промахнулся в своих прогнозах, — немедленно заинтриговываю всех, даже Диану. — Я полагал, что мой отец, наоборот, затребует с вас компенсацию за моё возвращение, но нет. Граф ди Гревис проявил неслыханную щедрость. Предлагаю вам всерьёз рассмотреть его предложение.
Графиня от изумления открывает рот, Дианочка, глядя на мать, копирует выражение её лица. Мне удаётся удержать приступ смеха, хотя сценка очень забавная.
— Всерьёз рассмотреть и даже поторговаться, но ни в коем случае не соглашаться, — продолжаю интриговать. — Недавно я занимался тем, что приводил в порядок лошадей барона Дортина. Его табуну в тысячу голов угрожал массовый падёж. Мне удалось излечить баронских лошадей, ни одно животное не погибло.
— Ни одно? — граф смотрит с недоверием.
— На данный момент, возможно, есть потери. Лошади, знаете ли, иногда подыхают от старости или случайных причин. Но по итогу барон заплатил мне сто золотых. Причём сам утверждал, что моя работа стоит в два раза дороже или даже больше. Он наш вассал, поэтому мы и дали ему такую сильную скидку.
Графиня наконец-то справляется с удивлением, за ней Дианочка.
— У нас нет столько лошадей, — задумывается Фаркан. — Если только по всему графству собрать…
Ну да, не вариант. Мне, что ли, мотаться по всей территории? Это надо централизованную службу организовывать, а я на такое не подпишусь. Просто не вытащу.
— Вообще-то я не только животных могу лечить, — берусь за бокал с компотом.
— Знаю… — граф смотрит на меня задумчиво.
Наверняка его ратники доложили, кто их в порядок привёл.
Усадьба Фарканов.
Пятый день.
Послеобеденному десерту мы отдаём должное на балконе. Погода способствует — тихая сегодня, ясная и безветренная. Мы — это графиня с дочкой и я. Граф уехал с утра по своим графским делам.
— Стэн, ты действительно умеешь людей лечить?
По одному вопросу можно понять, что граф обо мне и Диане с ней не говорил.
— Видите ли, графиня, видов болезней и всяких повреждений существует великое множество. Ранения от стрел или серьёзные ушибы лечить умею. Всё остальное… — пожимаю плечами, — надо пробовать. Я ведь начинающий целитель, мне ещё учиться и учиться.
Диана нас не слушает, она быстренько схомячила своё печенье и теперь стоит, взявшись за балясины, и наблюдает за движением во дворе.
Аманда думает и делает это настолько долго, что приходится начинать самому. Диана в это время уже убегает.
— Я предлагал графу посмотреть — всего лишь посмотреть — вашу дочь. Он мне отказал. А что скажете вы?
— Почему вы спрашиваете меня?
— В некоторых вопросах женщины проявляют намного больше отваги и решительности, нежели мужчины.
Этот тезис графине заходит.
— Что ты хочешь, Стэн, говори прямо! — женщина тут же и проявляет эту самую решительность.
Как говорится, помяни демона…
— Я хочу посмотреть Диану и понять, могу ли я чем-то помочь или нет. Графу лучше не говорить. Вот когда речь зайдёт о самом лечении, тогда без него никак.
— Как-то мне не хочется идти против мужа… — на очень короткое время посетившая графиню решимость быстренько исчезает.
— Прямой запрет не допускать меня до Дианы был? — хмыкаю — конечно, нет. — Вы знаете, я предполагаю, что граф втайне сам хочет, чтобы всё было сделано без него. Можно и так. Мне понадобится не меньше недели его отсутствия.
Графиня ударяется в сомнения, а мне резко надоедает. Уж больно ситуация идиотская. Всё равно что спешишь на помощь утопающему в болоте, протягиваешь ему жердь, кричишь «хватайся!», а он вдруг начинает прикидывать, стоит ли. Спрашивает твоё имя, требует рекомендации, думает, разрешать ли мне спасать его.
— Смотрите сами, графиня, в конце концов, это ваша дочь, не моя.
Графиня успела «посмотреть» до ужина.
Ем себе рагу с бараниной, беды не чуя. Графа нет, Диана уже выложила новость, что отец вернётся только завтра. Теперь сидит весьма гордая тем, что взрослые не пропустили её слова мимо ушей. Такое случается нечасто.
— Пожалуй, я соглашусь, Стэн, чтобы ты осмотрел Диану.
— Мама, зачем тебе соглашаться? Стэн и так на меня всё время смотрит, — Диана немедленно встревает.
— Ты такая красавица, что от тебя трудно отвести глаза.
Как можно упустить момент ударить комплиментом сразу по двум целям? Любой женщине приятно, когда её ребёнка нахваливают.
Все вместе мы смеёмся.
— Хорошо, графиня, как только вы согласитесь, сразу мне об этом скажите. Я подумаю, что могу сделать, — ну а в чём я не прав?
Пробую раскусить рёбрышко — не получается. Надо тренироваться, молодому растущему организму полезно. Предок что-то буркнул про какой-то кальций.
Графиня замирает от удивления. Не обращаю внимания, я в это время общаюсь с Дианой. Показываю ей язык, она немедленно отвечает тем же. Корчу ей рожицу, девочка с восторгом продолжает диалог.
— Стэн, я тебя не понимаю. Ты вроде изъявлял такое желание, а теперь хочешь пойти на попятную? — графиню моя реакция сбила с толку совершенно.
— Графиня, человеческие желания — вещь непостоянная. Вчера восхотел, сегодня расхотел.
Мои слова окончательно ставят её в тупик. Аманда замолкает до самого конца ужина. И почти не спускает с меня глаз.
«Что ж тут непонятного?» — думаю про себя. Пациент должен молиться на целителя, заискивать, упрашивать, выполнять все его требования. Вплоть до опустошения кошелька. Но когда больной вдруг начинает раздумывать, стоит ли оказывать милость и давать разрешение на своё лечение, надо тут же посылать его в далёкие и дремучие леса. Сам не заметишь, как целителю ещё и платить придётся пациенту за лечение. Не, я на такое не подпишусь.
Здесь занимаюсь тем же, что и у себя дома.
— Что, спина болит? — гляжу с сочувствием на скотника, который вдруг охает и хватается за спину.
— Совсем замучила, Ваша милость, — охотно жалуется мужчина, уже разменявший пятый десяток. — Ни сесть, ни пёрднуть.
Охотно смеюсь. Юмор у простонародья не изощрённый, но иногда разбирает.
— Ложись! — показываю на охапку сена.
Заставляю, несмотря на отнекивания. Это не графья, тут надо без церемоний. Лошадей же я тоже не спрашиваю, лечить их или нет. Да и отговаривается он от стеснения, а не из-за дурацкого гонора.
Присаживаюсь рядом, руку на поясницу, нырок в Тень. Знакомая картина, и схема действий уже есть. Через полминуты встаю.
— А ты полежи немного, — останавливаю закряхтевшего мужичка, — потри руками спину до разогрева. На ночь оберни чем-нибудь тёплым.
«После забудь», — но это вслух не говорю. Немного погодя скотник встаёт, на лице проступает огромное удивление. Удаляюсь, мне его горячие лобызания рук ни к чему.
Обработка — предок называет это каким-то сложным словом, кажется, десфекция — конюшни и коровника много времени не занимает, поэтому остаток дня провожу в саду. Графиня приглядывает за дочкой, увлечённо читая какую-то дамскую хрень, а я общаюсь с Дианой. Она показывает мне всякие секретные места в саду.
— А вот там, — тычет пальчиком за пределы сада, — я ногу сломала. Бежала и провалилась в норку. Какой-то суслик вырыл. Так больно было.
— Вот ведь подлец какой! — говорю с чувством.
Присаживаюсь, воровато оглядываясь на беседку. Аманда не заметит — сидит чуть ли не спиной.
— Здесь сломала? — осторожно касаюсь ножки.
В этом месте явный излом и есть нарост — костная мозоль. Почти незаметная, была бы таковой, если бы не передняя, так сказать, лицевая часть ноги. Здесь будет проступать любая неровность. Ну и от искривления никуда не денешься.
В Тени рассматриваю всё чётко и со всех сторон. Диана послушно поворачивается по команде.
Обойдя весь сад, возвращаемся к беседке.
— Нагулялись?
Этим вопросом и завершается сегодняшний день.
КП Архонта.
Ничего сложного в исправлении неправильно сросшихся костей не вижу. С имеющимися-то магическими возможностями. Придётся повозиться, но не мне. Не нам со Стэном. Гипс накладывать здесь не умеют, но можно что-то придумать, чтобы хоть на недельку поберечь ногу. Костыли какие-то сделать.
В обычной ситуации без магии кости надёжно срастаются не меньше чем за месяц. Мелкие не в счёт, там быстрее. Так что неделя, возможно, ещё дня три — и девочка начнёт скакать козочкой.
Мне намного интереснее другое. Что там за свечение в реке? Которое влило в мой источник столько мощи, что он чуть не лопнул. Причём энергия белая, а не зелёная. Предполагаю, что такой цвет получился за счёт универсальности. Смешение всех цветов магии даёт белый.
Впитанную не сродную нашему дару магию отделил. Второй источник формировать не стал для обеспечения взаимодействия, которое предполагается в будущем. Сейчас зелёное ядро помещено в сетку розоватого цвета. Зелёная энергия ушла в главный источник, поэтому остаток порозовел.
Ишь ты! Будь я женщиной — пришёл бы в неописуемый восторг. А так счастлив, что никто не видит.
Поместье Фарканов.
Восьмой день гостевого плена.
Я снова у речки Эливер. Снова с Гонтом. На этот раз действую осторожно. Отступил от переката на полсотни шагов и медленно приближаюсь. Каждые восемь — десять шагов опускаю руку в воду, ловлю бирюзовые струи. Останавливаюсь в пяти шагах. Такое чувство, будто мой источник нежится под тёплым ласковым дождём. Никаких ударных ощущений в голову. Ещё одна порция для размышлений.
Гонт не мешает. Он решил даром времени не терять и забросил удочку. Сажусь рядом, моему ядру хватит на сегодня. Это здорово — спокойно медитировать и наблюдать за суетящейся стайкой глупых рыб. Они здесь какой-то неизвестной мне породы. Один в один жерка, только таких аномально крупных не бывает.
— Да нет! — уверяет Гонт. — Та же самая жерка, но такой крупной больше нигде не найдёшь. Это правда. Ты там понизу, в заводи после луга, ещё речных крабов не видел. Вот такие!
С размахом рук он точно переборщил. «Если рыбак не соврал, то он не рыбак». — Улыбаюсь замечанию предка, но Гонт принимает на свой счёт и начинает горячиться:
— Ты что, мне не веришь⁈
— Не кричи, всю рыбу распугал.
Моё замечание его остужает, но он ещё долго что-то бурчит под нос. Однако рыба действительно сдёрнула куда-то дружной стайкой.
На ужин нам подают жареную рыбу, Гонт на ней несколько медяков заработал. Со сметаной идёт замечательно.
— Знаешь, Стэн, — задумчиво говорит граф, — мы тут с Амандой посоветовались и решили согласиться на твоё предложение.
— Какое предложение? — искренне выпучиваю глаза. Ну, почти искренне.
— Ну как же? Ты же предлагал вылечить Диану?
— А разве она болеет?
— Стэн, зачем ты прикидываешься? — укоряет графиня. — Ты прекрасно понимаешь, о чём речь.
— О нет, графиня. Ничего такого я не понимаю. Никакого предложения я вам не делал. То есть я просил позволить мне осмотреть ножку Дианы — всего лишь. Мне не разрешили, на этом всё и заглохло.
Наступает длинная пауза, во время которой спокойно разделываюсь с рыбкой. Вкусненькая.
Хозяева дома чего-то важного не понимают. Или у них рефлекс такой, аристократический. Даже если им что-то надо, представляют дело так, будто им что-то должны. Тема вновь поднимается во время десерта.
— И всё-таки, Стэн, не посмотришь ли ты Дианочку? — графиня не спускает с меня глаз.
— Да, Стэн, посмотри на меня! — немедленно вмешивается девочка.
— Я всё и так вижу, графиня. Кости неправильно срослись, надо исправлять.
— Ты можешь это сделать, Стэн? — граф глядит строго.
Поневоле напрягаюсь. Попробуй сейчас ляпни что-нибудь неосторожно, и чуть что не так –мигом останешься крайним,.
— Нет, Ваше сиятельство. В данных обстоятельствах я за это взяться не рискну.
Удовольствие от десерта мне всё-таки портят. Пожалуй, впервые между нами возникает напряжение. С меня требуют подробных разъяснений. Выдвигаю первое условие:
— Вы разрешите говорить прямо? Предупреждаю, это может звучать грубо, зато позволит сильно сэкономить время.
Супруги переглядываются, отправляют Диану с гувернанткой прочь и разрешают мне говорить грубо и прямо.
— Вы с самого начала неправильно ставите вопрос. Вы не можете соглашаться или не соглашаться на предложение, которое вам никто не делал. Я просто извещаю вас: да, я могу помочь. И сейчас это я жду от вас предложения, которое могу принять или нет — если сговоримся в цене, и если вы дадите кое-какие гарантии. Мои условия будут носить обязательный характер. Если вы их по какой-то причине не выполните, то за результат я не отвечаю. Но вознаграждение своё тем не менее не верну.
— И какое вознаграждение ты хочешь? — после очень долгой паузы граф дозревает до толкового вопроса.
— Вы сами говорили о полутысяче золотых, которые пришлось бы оставить в столице. На самом деле о тамошних расценках я ничего не знаю. Вполне возможно, настоящая цена намного ниже. Но может случиться и так, что там вообще никто Диану не примет. Но особого значения для вас это не имеет.
— Почему? — Аманда опережает супруга, но он не возражает.
— Потому что Его сиятельство хотел получить за меня точно такой же выкуп. Мы просто обменяемся. Я лечу Диану, а граф ди Фаркан будет считать, что выкуп получен.
Мы договорились. Граф ещё сомневался, пока я не обрисовал ему заманчивые перспективы:
— Представьте, Ваше сиятельство. Диана взрослеет, вы выводите её в свет, и она немедленно получает прозвище «графиня-хромоножка» или «кривоножка». Рассчитывать после этого на выгодную партию вы не сможете. Отдадите замуж в какую-то из вассальных семей. Но это ещё не самое страшное.
Сделал зловещую паузу, нагнетать тоже надо уметь.
— Девочка получит сильнейший моральный удар. Демоны его знают, к чему это приведёт. Станет считать себя неполноценной, начнёт обвинять вас в том, что вы ничего не сделали, чтобы исправить. Вспомнит меня, который предлагал вам выровнять ей ножку. Вспоминать будет каждый раз, когда ей придётся пропускать какие-то танцы, которые обнаруживают её хромоту. Ей придётся привыкать к роли убогой.
В глазах графини уже плещется ужас. Так что насчёт Дианы можно не беспокоиться. Аманда не слезет с графа, пока он не примет все мои условия.
Усадьба Фарканов.
Двенадцатый день гостевого плена.
Поздний вечер.
— Всё. Теперь спи, — вынырнув из Тени, отдаю Диане команду.
Девочку очень покладистой не назовёшь. Чересчур жизнерадостная. На любую просьбу или команду она может показать язык и захихикать. Но если подкрепить приказ, как я сейчас, то деваться ей некуда. Лёгкая стимуляция центров торможения в мозгу — и дело в шляпе.
За спиной встают взволнованные родители, хотя просил их близко не подходить и под руку не лезть. Ладно, всё кончилось, уже можно.
— Ну что, Стэн, что? — хотя бы шепчет, а не голосит на всю комнату графиня.
— Да в порядке всё, — отмахиваюсь. — Давайте дежурную служанку, и пусть они меняются всю ночь. Вставать девочке нельзя. Захочет пи-пи, пусть на руках относят.
Повторяюсь. Всё давно обговорено. Приходится — родители Дианы на период её лечения стали какими-то совсем бестолковыми. Само-то лечение длилось всего четверть часа, это подготовка съела кучу времени и сил. Гипса-то, о котором тоскует предок, у нас нет. Это такой, быстротвердеющий материал. Им очень удобно фиксировать сломанные кости.
Для Дианы выточили что-то вроде поножей, только не пару, а на одну левую ногу. Та ещё задачка для плотника была. Собственно, здешний и не взялся, граф привёз из города мастера. Деревянная накладка в обхват, снабжённая ремешками для фиксации. Моё требование было простым и трудноисполнимым: шина должна лечь на большую берцовую кость идеально. Главное затруднение: на уже выпрямленную кость, поэтому примерка была невозможной.
Мастер почесал затылок, затем два раза сплюнул и сделал поножи парой. Правую часть на здоровую ножку примерял, а левую выточил по образцу. Пару костылей ещё сладил.
Больше всех, разумеется, истомилась Диана. Ей пришлось целых два дня — о небо, что за ужас! — куковать рядом с нами. Всё время порывалась убежать, хоть на цепь сажай. Проблему неожиданно решили костыли, от которых девочка пришла в неописуемый восторг и тут же принялась на них скакать. При этом постоянно путала ногу, которой нельзя пользоваться.
Ещё я очень опасался ошибиться с вырезом сегмента кости. Пока предок не дал мне воображаемый подзатыльник: «Балбес! Просто вырежешь костную мозоль, которая заполнила стык». После этого я уже сам хлопнул себя по лбу.
Так и сделал. Две энергетические плоскости изогнул и замкнул вне кости. После этого выкачал жизненную энергию, как бы умертвив ткани. И заклинание Юхана, удаляющее лишнее. Далее выпрямление, стыковка и в завершение заживляющий точечный импульс. При этом в малой берцовой кости возникает напряжение, а Диана хмурится. Но это ненадолго, та же самая процедура — и можно аккуратно и надёжно фиксировать.
Честно говоря, хоть и сочувствую Диане и её родителям, главный мотив всё же в том, чтобы научиться новому. Теперь умею делать ещё и вот так.
Спать ложусь с чувством исполненного долга. Всё ещё может пойти кувырком, если Диана и её родители приложат к этому героические, но идиотские усилия. Не уследишь за девочкой — она скинет доспех с ноги и куда-нибудь помчится. Недалеко, потому что её тут же скосит болевой шок, но кости снова разойдутся в стороны.
Но моя главная работа закончена. Ещё дня три проследить, а затем можно махнуть рукой. Там уже девочка сама привыкнет беречь ногу. Ещё целых три дня. После этого костыли можно отбросить, а доспех придётся с недельку-две поносить. Перестраховка, но лучше перебдеть, как говорит мой предок.
13 день гостевого плена.
За завтраком Диана с энтузиазмом наворачивает творог, на что родители смотрят с изумлением. Ела она его и раньше, но кое-как. Предок говорит, в молочных продуктах много кальция, нужного для костей.
«Можно порекомендовать истолочь яичную скорлупу в порошок…» — предок плохого не посоветует, потому говорю вслух.
— Зачем?
Мне не то что не доверяют, а не понимают. И как объяснить, когда я сам плохо представляю, что такое кальций и с чем его едят?
— Нужно для быстрого сращивания костей, — ограничиваюсь туманным объяснением.
После завтрака и осмотра Дианы иду фехтовать. Ловлю себя на том, что мне становится скучно. Нет, занимаюсь-то я с привычным усердием, только появилось и усиливается ощущение, что я загостился. Домой хочу. Настолько, что появляется досада и раздражение. Появляется, выплёскивается наружу и достаётся ни в чём неповинному Кроксу, который — и без того проигрывающий — отлетает от лихого удара ногой в грудь.
Ошеломлённый, встаёт кое-как — классическая школа фехтования такому не учит. А я просто не смог удержаться, уж больно соблазнительно он открылся.
— Стэн, ты прямо на глазах растёшь, — Крокс потирает ушибленную грудь после моих не очень искренних извинений.
Во время обеда высказываю своё пожелание.
— Тебе у нас не нравится? — огорчается граф.
— Мне у вас хорошо, лучше, чем дома, но… — неопределённо верчу рукой. — Скучать начинаю.
— Он прав, Венди, — кивает графиня. — Я тоже первое время, когда за тебя замуж вышла, очень по родным тосковала.
— Но не очень долго, — улыбается граф своим воспоминаниям.
— Вы абсолютно правы, графиня, — мои глаза затуманиваются грустью. — Я так давно не переругивался с отцом, не спорил с матушкой, не язвил сестре… а вы бы знали, как мне хочется ещё раз разбить лицо моему любимому брату Хендрику!
Сокрушённо машу рукой и возвращаюсь к салату. Внимания на замершую с отвисшими челюстями графскую чету не обращаю.
— Стэн, ты бил своего брата? — графиня наконец-то обретает дар речи.
— Ах, графиня, не надо считать Хендрика невинным и пушистым зайчиком. Как-то раз он во время учебного боя попал мне шпагой в сердце. Если бы не мой дар, вряд ли бы я выжил.
Граф, да и графиня тоже, оба опять цепенеют.
— А в тот раз мы повздорили, и Хендрик напал на меня. Пришлось его избить, — на моё лицо наползает мечтательная улыбка. — Пожалуй, это самое лучшее воспоминание в моей жизни. Когда мой кулак с размаху врезается в ненавистное лицо…
— Однако… — других слов граф не находит, настолько его впечатляет моя счастливая улыбка.
Разговор тихо угасает. К таким подробностям нашей семейной жизни Фарканы оказались не готовы.
Три дня спустя.
— Больно? — мы все трое — я внимательно, родители напряжённо — следим, как медленно и осторожно Диана пробует идти без костылей.
— Немножко, — девочка слегка морщит лобик.
— Тогда пока ходи с костылями, а на ночь шину можно снимать, — выношу свой высочайший вердикт.
Заживление идёт стремительными темпами. Небольшая боль свидетельствует о том, что процесс не закончен, но близок к завершению. Иначе болевой импульс носил бы ударный характер. Утолщение на костях в местах перелома есть, но плавное, почти незаметное. Его позже можно убрать. Скажем, через год, если само не выровняется.
Вечером за ужином делаю объявление:
— Пожалуй, пора мне домой, Ваше сиятельство.
Дамы, взрослая и маленькая, заметно огорчаются.
— Стэн, ты в своём праве, но… — граф мнётся, затем продолжает: — Диана пока не до конца вылечена. Может, подождёшь с недельку?
— Моего участия уже не требуется. Дня через три она сможет ходить без костылей, но шину днём пусть носит. Ещё с недельку-полторы. Через полгода или год мне неплохо бы проверить, как обстоят дела, но я всегда могу в гости приехать.
— Мой дом всегда открыт для тебя, Стэн, — граф кивает.
На следующий день, после завтрака.
Меня передают на нашу сторону на мосту через реку Эливер. Это в получасе верховой езды от Цветочного луга вверх по течению. Делегация небольшая — граф с четвёркой ратников и я.
Постовые удивились, но не пропустить меня, естественно, не могли. Сердечно попрощавшись с графом и его людьми, слезаю с лошади. Не моя ведь. Граф порывался мне её подарить, пришлось остудить его:
— Ваше сиятельство, вы должны понимать, что сделаете подарок не мне, а моему отцу. Вам точно этого хочется?
Не удержал граф перекосившееся лицо. Не любит он почему-то моего отца. Ко мне отношение совсем другое. Обе его женщины вышли меня провожать, предварительно расцеловав и вогнав в смущение. Пустил им оздоровляющую волну по телу, мой прощальный подарок.
Через десять минут еду с сопровождающим из числа постовых. Еду и размышляю. О своей не по возрасту мудрости и умении обзаводиться друзьями. Это граф ди Гревис исхитрился обзавестись врагом в собственной семье. Ну, если не врагом, то посторонним, чужим. Поссорился с соседом. Я поступаю ровно наоборот. Погостил у Дортинов, теперь они мои лучшие друзья. Побывал в плену у Фарканов, те отпустили меня чуть не со слезами. Вот как надо жить! Главное искусство при этом в том, чтобы не позволять оттаптывать себе ноги. Сам бы я неизвестно когда до такого додумался — спасибо предку, не оставляет меня без советов и разъяснений. Иначе даже друзья могут непринуждённо залезть на шею и весело свесить ножки. Искусство в том, чтобы объяснить им непозволительность такого, сумев не обидеть.
Полтора часа неспешной езды — и вот я дома. Меня встречают. Всей семьёй, я в первый момент даже теряюсь. Сопровождающий ускакал в конце пути вперёд и предупредил. Не успел придержать. Ладно, время собрать мысли в кучу у меня есть. Не торопясь спешился, отдал поводья ратнику, которому вроде надо отправляться назад, но почему-то он не спешит.
— Как я счастлив снова видеть вас, отец! — раскидываю руки в стороны и бросаюсь в объятия, как в атаку.
Граф не успел среагировать правильно, пришлось как пришлось. Скованно хлопает меня по плечам и выдыхает, когда я переключаюсь на любимую матушку.
— Милая матушка! — мой голос звенит от искренней любви. — Как же я безмерно скучал по вам!
Графиня обнимает меня тоже несколько деревянно, но на капельку теплее, чем отец. Однако пик напряжения ещё не наступил.
— Возлюбленный брат мой! — кажется, я повторяюсь, но лучше ничего не придумал. — Дай я тебя обниму!
Хендрик не успевает опомниться, как уже вяло пытается вырваться из моих крепких братских объятий. Слегка зеленеет, но старается не подавать виду, как ему не понравилось то, что я ему на ухо шепнул.
— Сесилия! Это невозможно! Ты стала ещё красивее за такой короткий срок! — тискать взрослую сестру всё-таки неприлично, поэтому ограничиваюсь поцелуем ручки.
Зато она приветствует меня сердечнее всех. Ласково треплет волосы, искренне улыбается и гладит по плечу. Я продолжаю сиять на всех всем своим счастливым лицом. Натурально, я счастлив, я ведь не гениальный актёр, способный сыграть, что угодно.
Действую по рецепту от предка. Если кто-то вас намеренно или неосознанно ставит в неловкое положение, тут же сделайте то же самое с ним. Только надо постараться, чтобы моя лужа для родственничков вышла намного глубже.
Полагаю, папашка замыслил сцену в форме встречи облажавшегося чада. Посмотреть с осуждением, выразить презрение «только ты мог так вляпаться», затем сквозь зубы процедить: «заходи уж, раз явился». Всё в топку, как цветисто выражается мой предок.
— Пойдёмте в дом, — в эту фразу и выродилась вся графская задумка.
Иду переодеваться, я ведь в старом и в порядком изношенном наряде. Хм-м! Моя дверь открыта! Впрочем, я бы удивился, если б было не так. Сильно бы удивился. И сейчас есть чему. Дверь не взломана, а открыта. Неужто ключик сумели подобрать?
Придирчиво осматриваю комнату. Всё на месте. Осматриваю тайники — не тронуты. Но в тумбочку явно заглядывали, ха-ха-ха! Познакомились с Михелем, он лежит изломанной кучкой, не заряженный на прыжок. Кто-то здесь долго и пронзительно верещал, а затем мелочно и по-детски сломал игрушку. Наверняка, не Паула. На Хендрика похоже.
Окно! А как по-другому, если дверь не взломана. Без ключа она только изнутри отпирается. Окно открыли аккуратно, ничего не сломав, но мелкие царапины на подоконнике есть. Я бы не заметил, но предок уверен. Есть ещё один признак, который я увидел ясно. Комната прибрана, прислуга сюда заглядывает постоянно. Ладно, у меня даже претензий нет. Настолько, что когда, уже переодевшись, выхожу, то дверь за собой не запираю.
На обед меня зовут раньше обычного. Паула. Воровато оглядевшись, бросается мне на шею. Приветливо потискав девушку, спускаюсь в столовую. Предполагаю, что любящий папашка задумал мне аппетит испортить. Ну-ну.
— Скажи, сын, как так получилось, что тебя незаметно захватили? — граф смотрит на меня строго и подозрительно. — Не сам ли ты сбежал к Фарканам?
— Не ожидал от вас таких подозрений, отец! — изумляюсь вполне натурально. Надо же такое придумать! — С чего бы мне к ним бежать? Я их тогда совсем не знал, они мне не друзья и даже не знакомые. Конечно, я понимаю, отец, что вы всегда выбираете для моих поступков самые позорные объяснения, но надо же и меру знать.
Слегка багровеет папашка, уже забыл, что его младший зубки отрастил.
— Просто расскажи, Стэн, как так неудобно получилось? — матушка вступает в дело и начинает мягко стелить.
— Да ничего особенного, — пожимаю плечами. — Как мне велели, метил найденные целебные растения и дошёл до самого края вверх по течению. Почему на границе луга не поставили посты, вы об этом у отца спрашивайте. Я полагал, что они там были. Вместо наших ратников там оказалась засада. Вот меня и прихватили.
Это не камешек в отцов огород, это огромный валун, который я легко забросил.
— Поучи меня ещё, щенок, — ещё более багровый граф бурчит недовольно, но не громко.
— Тогда что же получается, отец? Вы намеренно сделали дыру в обороне, чтобы противник мог кого-нибудь захватить или даже безнаказанно убить? Да, вы правы, это выше моего разумения.
— Отбиться не мог? — презрительно фыркает Хендрик.
— Завтра мне покажешь, как это сделать, — покладисто соглашаюсь. — Будешь стоять напротив арбалетчика в пяти шагах, а сбоку двое с палашами. А у тебя одна дага. С удовольствием поучусь у тебя, брат, как выпутываться из такого положения.
Хендрик затыкается. Желания меня поучить на своём примере не обнаруживает.
— А как тебе у Фарканов жилось, Стэн? Не притесняли? — Сесилия поворачивает разговор на лёгкий светский стиль.
Наконец-то слышу вменяемые речи.
— Хорошо жилось, сестра. С меня взяли слово, что я не сбегу и не буду вредить хозяевам, и предоставили статус гостя. Выделили комнату. Практически как дома жил.
— Осталось узнать, почему он тебя отпустил? — мрачный отец вставляет шпильку.
Я тоже так могу:
— Аналогично мне хочется узнать, почему вы за меня выкуп не хотели платить, — одариваю папашку любящим взглядом преданного сына.
— С чего ты взял⁈ Я всего лишь пытался сбить цену. Он слишком много запросил!
— Мощно вы сбивали цену, отец, — уважительно качаю головой. — Фаркан говорил, что вы готовы были заплатить не больше десяти золотых. Врёт небось. Ведь мой костюм стоит примерно столько же.
Повисает тишина. Папашка багровеет уже до предела и старательно прячет от всех глаза. Даже матушка смотрит удивлённо, а Сесилия, у которой иные платья стоят раз в пять дороже, — с искренним непониманием.
— Могу только догадки строить, почему Фаркан меня отпустил без выкупа. Но главное не в этом…
— Поясни, пожалуйста, Стэн, о своих догадках, — Сесилия всех перебивает со своим неуёмным любопытством.
— Объяснений можно придумать множество. Это вы меня не цените, а граф мог посчитать перспективной кандидатурой…
— Заманчивая партия для дочки? — проницательно улыбается Сесилия.
— В точку, сестра!
С удовольствием вдыхаю аромат супа. Пока мы болтали, настало время обеда.
— Красивая у него дочь?
— Трудно сказать. Она же ещё ребёнок, но да — забавна и очаровательна. Но если пойдёт в маму, то не уступит тебе, Сесилия, — слегка преувеличиваю достоинства сестры, но никто ведь об этом не знает.
Дальше говорю в перерывах между ложками супа:
— И что получается? У графа нет наследников, может так сложиться, что и не будет. Поэтому толковый и умный зять — несомненно, я такой, чтобы вы там ни думали — станет для него приемлемым выходом.
На мою похвалу самого себя Хендрик ожидаемо фыркает. Немедленно придираюсь:
— Что не так, брат? Да, я угодил в плен, но теперь с Фарканами у меня отличнейшие отношения, несмотря на общую вражду. Это тебя они на порог не пустят, а меня всегда будут рады видеть. Представь, вдруг отец сделает наследником не тебя, а меня? И тогда со временем два наших графства могут объединиться и стать герцогством.
У Хендрика отвисает челюсть, но отец, на мгновенье задумавшись и тряхнув головой, не даёт его в обиду:
— Что-то ты чересчур размечтался. У Фаркана ещё будут дети. Тебе там места не хватит. И не очень это хорошо, что ты с ними сдружился, — бурчит граф.
— Это замечательно, отец, — активно не соглашаюсь. — Со всех сторон. Во-первых, не надо ломать голову, кого посылать к ним на переговоры. Во-вторых, развития вражды не будет. В будущем году ты не сможешь снова захватить луг и собрать урожай. Потому что его не будет. Фаркан с самого начала лета устроит там пастбище.
— Уничтожит целебные растения, чтобы они никому не достались? — криво усмехается граф.
— Нет. Их там не будет. Мне кое-что удалось выяснить. Разумеется, Фаркан ничего мне не рассказывал, но обмолвился о том, что Цветочный луг больше не даст магических растений. Дело вот в чём, отец… — Тут ко мне стали напряжённо прислушиваться все. — Сразу предупреждаю, это мои догадки. Там слово, здесь слово. Предположительно, тайна луга — в могучем артефакте, природном или изделии какого-то мастера. Он либо сам копит энергию, либо его заряжают. И когда паводковые воды идут на луг, они набирают силу от артефакта и напитывают землю. Оттуда магическая энергия идёт в травы.
Доканчиваю суп, берусь за салат. Все терпеливо ждут.
— Фаркан поступит просто. Он выкопает артефакт и перенесёт его в другое место, подальше от границы владений. И всё. Ловить вам, отец, будет нечего.
Отец молчит вплоть до конца второго блюда. Затем разносит меня в пух и прах. Ну, пытается.
— А не могло ли так случится, сын, что тебя отпустили именно за тем, чтобы ты рассказал мне эту сказочку? А что? Разве не похоже на правду?
— Нет смысла, отец, — ага, пройми меня, мы эту легенду с Фарканом со всех сторон обмусолили. — Если твои люди могут не заметить, как изымают артефакт…
— Если он существует, — подливает масло в костёр сомнений Хендрик.
— То не заметить стадо коров, которое выпустят на луг в начале лета, ты не сможешь.
Все замолкают. Как раз мне хватает времени, чтобы добраться до десерта. Под конец темы делаю финт ушами:
— Возможно, ты прав, отец, и Фаркан очень тонко вложил мне такие мысли. Намеренно. Но тогда тебе тем более следует его бояться. Если он такое смог провернуть, то мало ли что он ещё может задумать. Зная его, уверен, что вас, отец, будут ждать неприятные сюрпризы, когда вы ещё раз сунетесь на луг. Такие вещи удаются только один раз. Теперь Фаркан будет готов.
А ещё мой гостеприимный хозяин может нанести удар ди Гревисам в любом другом месте. И будет в своём праве.
Гронкс, мастерская Блума.
Через два дня после возвращения.
— Сильно стучит, — начинаю придираться.
При приёмке готового изделия — святое дело. Никак без этого.
Но стук действительно чувствительный. Мастер Блум, надо отдать должное, настоящий мастер. При своей неискушённости в деле механики я полагал, что сдвиг поршня в гильзе и выпад иглы будет обеспечиваться каким-то пружинным механизмом. Хотя представить в деталях не мог. Пружина натурально присутствует. И её надо взводить перед каждым выстрелом-уколом.
Блум применил остроумнейшую, на мой взгляд, конструкцию. Игла не выдвигается из шприца (предок заставил выучить слово) и закреплена в нём жёстко. Подаётся он вперёд кулачковым механизмом — так его назвал Блум — ещё до конца его движения сопряжённый с ним «толкатель» начинает давить на поршень. Давление на поршень усиливается, когда шприц отходит назад и резко прекращается ещё до половины обратного хода…
Испытываю изделие, набрав воды на половину шприца. Только что кипячёной воды.
— Как туго всасывает, — приходится прилагать почти героические усилия даже с двумя зацепами. Один удерживает шприц, другой охватывает снизу шляпку поршня.
Пробую стрелять при снятом кожухе, хочу видеть работу механизма вживую.
— Эта планка фиксирует положение поршня, так что он только вдавливается, обратно не выходит, — объясняет Блум.
Стук возникает в конце движения шприца, когда его торец ударяется об ограничитель.
— Тонкий слой кожи наклеить здесь надо, — предлагаю я.
— Придётся немного стачивать, чтобы рабочий ход не уменьшался, — мастер чешет затылок.
— На толщину смягчающего слоя, — даю ценное указание.
— Со временем уплотнится, болтаться будет, — Блума гложут сомнения.
— Начхать! — заявляю непреклонно. — Мне лишь бы поршень обратно не пошёл и чтобы пистоль долговечный был. А от таких ударов со временем поразбивается всё.
На мои рассуждения профана мастер буркнул, что бронза не расколется, но обещал доработать.
— Приходите завтра, Ваша милость.
Моя милость соглашается.
Приехал с Паулой на дежурной повозке. Выпрашивать карету у отца даже не помышлял. Знаю я его манеры. Сначала дотошно выяснит что, зачем и почему. В форме изматывающего допроса. Обязательно найдёт повод для недовольства. В результате всю душу вытащит, затем потопчется на ней всласть, поизмывается. Добро бы в итоге разрешил, но не-е-т, ещё чего! Перебьёшься, Стэн.
Дальше просто. Слез, как только увидел свободного извозчика. Кошелёк-то набит монетами. И вот я у заждавшегося меня мастера Блума.
— Могу ли я рассчитывать на премию, Ваша милость?
— Можешь, — милостиво соглашаюсь. — Пару крон могу выделить. Но сдачу с золотого дашь мелочью.
Мне разменять надо. Золотые — это для серьёзных покупок. На повседневные нужды медяки нужны. Премию выдал на месте, а основную сумму — только когда получу готовый пистоль.
На сетования мастера по поводу моей скупости даю расклад:
— Во-первых, со временем мне понадобится ещё. Не меньше пары. Во-вторых, по мере износа, ты будешь их ремонтировать. Изделие уже знакомое, поэтому тебе будет намного легче. Это я потребую с тебя скидку.
— Если сразу пару закажете, сделаю за двадцать золотых, — мастер долго не раздумывает, а я сразу понимаю, что он совсем не в накладе и в настоящем заказе.
С подсказки предка стреляю наудачу:
— Если не найду мастера, который сделает за пять золотых, — Блум от этих слов мрачнеет, но я не останавливаюсь, — или за три.
По реакции мастера ясно вижу, что попал.
— Не найдёте, — Блум хмурится. — В Гронксе точно не найдёте.
— Королевство большое, и я не собираюсь жить здесь как собака на привязи. Ещё немного — и стоимость пистоля обошлась бы мне ровно золотом по весу.
— Не преувеличивайте, Ваша милость.
— Преувеличиваю, — соглашаюсь, — но не сильно.
Наговоришь человеку гадостей, и на душе сразу становится легко и благостно. Если по делу, конечно. «А какая самая невыносимая и противная гадость, которую можно сказать любому?» — вдруг вопрошает предок, и я навостряю уши. По интонации чувствую: мне сейчас поведают сакральную истину. «Это неприглядная правда о самом человеке. То, что он, бывает, скрывает от самого себя. Вот тогда он начинает дёргаться, как насекомое, пришпиленное иголкой».
Еду в замок и обдумываю. Сопоставляю со своим небольшим, но таким насыщенным неприятностями жизненным опытом.
— А разве человек может скрывать от себя свои же поступки? — бормочу под нос, чтобы занятый дорогой извозчик не слышал.
«Ты удивишься, как легко и непринуждённо он это делает. Самообман. Если существует такое слово, значит, существует и то, что оно обозначает». Убедительно. Даже не возразишь, такое слово действительно есть.
Гронкс, замок Тревзен.
Две недели спустя.
Возвращаться в поместье даже не думал. Прекрасно чувствую себя, когда рядом нет самых родных и близких мне людей, ха-ха-ха. Да и делать там особо нечего. Животных готовят к переводу на зимовку, осень вступает в свои права, включив сезон дождей.
Граф пытался приказывать вернуться, но конкретно на мой резонный вопрос «зачем?» ответить не смог, поэтому я хладнокровно пропустил его требования мимо ушей.
Хорошее продолжаться вечно не может, наступает день, когда они приезжают сами. Я в предвкушении: нечто замечательное сменится на возбуждающе интересное. Опять же Паула с ними. Так что встречаю целую колонну, въезжающую на территорию замка. Карета, пара повозок, конный эскорт ратников — всё как положено.
— Ваше сиятельство, наконец-то вы дома! — в свой вопль нагнетаю как можно больше восторга, энтузиазма и сыновней любви.
В объятия к нему бросаться не спешу, уж больно мрачно на меня зыркает. Ничего, для этого мамочка есть, она точно меня тяжёлой затрещиной не наградит.
— Обними же меня, возлюбленный брат мой! — улучив момент, кидаюсь на шею Хендрику.
В буквальном смысле висну на нём, захлёбываясь от радости встречи. Ему не удалось отскочить или придержать меня на расстоянии. Мои чувства настолько искренни и заразительны, что блокируют саму возможность сказать что-то неласковое. А на приветливое они не способны, не знают, что это такое — хорошее отношение к Стэну. Ну и так далее.
— Дозвольте мне, сестрица! — берусь за увесистый саквояж Сесилии. Мина всего не утащит.
Кстати, выглядит служанка Сесилии намного лучше. Сыпь изрядно поблёкла, значит, мои действия результативны. Вряд ли это может иметь коммерческий смысл. Обычно людям, тем более избалованным аристократкам, подавай результат на блюдечке и очень быстро. Умею я и быстро делать, но открывать это сестрице? Ой, нет!
Сесилия меня удивляет своей нетерпеливостью:
— Стэн, прямо сейчас займись Миной. Я же знаю, у тебя это много времени не займёт.
Вот оно! Только покажи, что можешь, следует моментальный прыжок на шею. Но в этот раз соглашаюсь. Я их достаточно помурыжил, можно и завершать. На этот раз ныряю в Тень, быстро прохожусь по всему лицу служанки. И не только лицу. Ещё раз подкручиваю гормональный баланс.
— Вроде всё, — напоследок пускаю общую волну по организму. Не помешает.
— За обедом встретимся, — Сесилия меня не удерживает, ей надо себя в порядок приводить, а это требует уйму времени.
Обед.
— С сегодняшнего дня, Стэн, ваши учебные поединки с Хендриком возобновляются, — буднично извещает меня граф.
Бросаю взгляд на Сесилию. Та поглядывает на нас оценивающе и помалкивает. Ну-ну.
— А зачем они, отец?
— Я хочу оценить ваш уровень, — и предупреждает мои возражения: — Лично, а не со слов Дриза.
Пожимаю плечами. Спорить, чувствую, бесполезно. Граф возвращается к обеду, не дождавшись от меня возражений. Хендрик торжествует.
— Ральфи, может не стоит? — только матушка заступается за меня и то неуверенно.
— Ничего страшного, — граф отмахивается. — Только учебными шпагами. Я прослежу.
До учебной дуэли время есть, так что сваливаю к Блуму. Расплачиваюсь и забираю пистоль.
— Заходите ещё, — вид у мастера довольный.
А чего ему недовольничать? Обул клиента по высшему тарифу. Мои чувства двояки. Пистоль прямо душу греет, а вот опустошённый кошелёк — нет.
От него зашёл к стеклянных дел умельцу Сторку. Купил за ползолотого наглазную лупу. Без крепления и с поцарапанным корпусом, потому за полцены.
Вечер. Мы с братцем заходим в крытый тренировочный зал. На улице дождик моросит. Папашка с нами, Хендрик предвкушает. Пара десятков ратников — наши зрители. Пришли и женщины: матушка и Сесилия с Миной. Кому морока, кому забава. Моя попытка отговориться тем, что я по утрам занимаюсь, тоже не пролезла. Ладно, царапины, если что, я залечу. Не проблема.
Занимаем свои стороны площадки, салютуем. Хендрик начинает двигаться, техника у него есть, а вот вальяжностью он её зря разбавил. Вхожу в защитную стойку, братан собирается атаковать, но неожиданно для него отпрыгиваю в сторону и вперёд и делаю выпад. Мне почему-то показалось, что я его достану.
И ведь достал! Чему я сам удивлён, а ещё больше удивлён Хендрик.
— Ваша милость Хендрик, не надо спать на ходу! — Дриз, с одной стороны, делает замечание ученику, а с другой — оправдывает его.
После приступа удивления Хендрик начинает злиться и двигаться намного быстрее. Только взвинтить темп выше моих пределов он не может. А мне начинает нравиться! Публике тоже — дружинники подбадривают нас криками, кажется, даже делают ставки.
Предок обещал, предок сделал! Я вижу сейчас даже обычно неуловимые глазу движения и сам двигаюсь очень быстро. На манеже звеня сталью, схлёстываются два вихря. Хендрику с напряжением всех сил удаётся уколоть меня в грудь и сравнять счёт. Только ненадолго, на пару раз моргнуть глазом. Мгновенно получает ответный укол в бок.
В свою очередь уже я вывожу скорость на следующий уровень. Применяю одну из своих заготовок. Меняю руку, надёжно блокирую шпагу Хендрика и резко сближаюсь. Он не был готов и получает удар дагой. Такое редко происходит. И пока не опомнился, бью его ногой в живот. У меня получается!
О, это прекрасное чувство, знакомое всем бойцам, когда от твоего лихого удара противник катится по полу кубарем. Шпага со звоном отлетает в сторону. «Три — один» в мою пользу! Не считая удара ногой, ха-ха-ха.
Сесилия не может закрыть рот от удивления, матушка прижимает руки к лицу. Граф держит мужественно мрачное лицо. Никчёмный катает наследника по полу, фактически вытирая о него ноги. Кто бы мог подумать!
— Так нечестно! — вопит Хендрик, но Дриз качает головой.
Нигде не сказано, что нельзя бить ногами. Обычно это невозможно, в момент удара теряешь мобильность, но правилами не запрещено. Хендрик хочет сказать, что нечестно всё, что приводит его к поражению, ха-ха-ха.
— Давай поднимайся! Хватит валяться! — помахиваю шпагой, встав в левую стойку.
Заметил, как сильно она его смущает. А мне-то что?
После такого обескураживающего афронта Хендрик теряет уверенность. Прежнюю скорость, даже свою, а не мою, поддерживать не может. Относительно легко довожу счёт до пяти. Это финал. Граф даёт команду прекращать, иначе результат может стать совсем позорным для Хендрика.
— Не ожидал от тебя такой прыти, — ко мне подходит Дриз. — Ты растёшь, я вижу, но не думал, что так быстро Хендрика обгонишь.
Мои уходят и уводят брата с поникшей головой. Сам так не думал, в этом вопросе я с Дризом солидарен.
— Я понял, наставник! — вдруг вскрикиваю, мне приходит в голову разгадка. — Понял, почему раньше не мог его достать! Я почти догнал его по росту, и у меня руки стали длиннее!
— А ведь и правда… — лицо Дриза тоже озаряется пониманием.
За ужином один я пытаюсь поднять общее похоронное настроение. Сесилия помогает, но вяло.
— Мне понравилось! — радостно гляжу на Хендрика, упорно прячущего глаза. — Завтра надо повторить. Хендрик, с утра или опять вечером? Чего молчишь?
— Нет необходимости, Стэн, — граф останавливает меня холодно и сухо.
— А, так вы уже оценили наш уровень? — смотрю на него непринуждённо и с пониманием. — Больше не надо? Жаль, мне впервые в жизни понравилось фехтовать с Хендриком.
По-детски непосредственно делаю вид, будто не понимаю, что как раз Хендрику резко расхотелось устраивать со мной поединки.
«Хендрик для тебя только первая ступенька, — предок отвлекает меня от остальных им на радость. — Не останавливайся. Следующий — Дриз». Ого! А он не мелочится! Только немного не прав, поэтому уточняю:
«Первая ступенька — Крокс. Взрослый и опытный фехтовальщик».
«Да не важно! Главное — не останавливайся».
Ещё поразмышлял, кто какая ступенька, Крокс и Хендрик. Что-то мне кажется, Крокс всяко сильнее Хендрика. Подумал, да и бросил. Действительно, какая разница?
— В город зачем ездил? — папаша находит, к чему придраться.
Ответ «по делам» его не устраивает.
— По целительским делам, отец.
Снова взыскующий и неудовлетворённый взгляд надзирателя:
— Семья всегда должна знать, где ты находишься.
— Так она и знает, — пожимаю плечами. — Всегда говорю дворецкому, куда я направляюсь. В отличие от Хендрика.
Как не воткнуть шпильку любимому брату, если есть возможность? И папашка замолкает, хотя ненадолго. Если настолько озабочен безопасностью детишек, то наследник-то в этом смысле важнее.
— Хендрик всё время с сопровождением, — цедит граф.
— Дайте и мне сопровождение, кто вам мешает?
Вопрос, окончательно заткнувший графа. Выше его сил как-то реально заботиться о младшем сыне.
КП Архонта.
Ботов, работающих со зрительными нервами, контролирую постоянно. Всё реже и реже, поправлять приходилось первое время, сейчас программа отлажена и работает как часы. Занят расшифровкой плетений. Почти сразу обнаружил идентификатор мага. По-видимому, он уникальный, могут ли быть совпадения, не знаю. Ставит «подпись» источник мага — оказывается, есть у него такая опция.
Нашёл место, предположительно отвечающее за дальность воздействия. В целительских плетении есть точка, связанная с магом. Тоже понятно почему. Целитель получает инфу о пациенте, а не просто воздействует без обратной связи. Особенно сильная связь в диагностирующем плетении.
Вид магии определяется цветом. У меня он зелёный. Магия воздуха, как у Хендрика — оранжевая.
Цвета магии:
— целительская — зелёная;
— водная — синяя;
— воздушная — оранжевая;
— земля — бурая;
— огненная — алая.
Лично мне доступна любая, только «посторонняя» намного слабее. Она за счёт сетки на основном ядре. Пробовал делать алый светляк, получается, но слабенький. А вот белый не уступает по яркости зелёному.
Пробую растянуть ауру, это зона, в которой я могу непосредственно осуществлять своё медицинское воздействие. Раньше было порядка метра, сейчас дотягиваю до пяти. Значит, ауру можно растягивать и дальше. Сейчас не получается, но съезжу при случае на речку.
По-хорошему, кроме пистолета-инъектора, мне много чего нужно. Например, микроскоп. Только я не знаю его оптической схемы. Из школьного курса помню формулу и схему работы тонкой линзы. Попробую состряпать.
Неделя спустя.
Почти всё это время наполнилось постоянно нарастающей суетой. Хендрика готовят к отправке в столицу, будет поступать в Академию магии. Стоимость обучения такова, что даже для большинства аристократов неподъёмная. Пятьсот золотых, это за один — держитесь крепче, не падайте, — учебный год!
Можно и бесплатно — даже простолюдинам. Только по окончании учёбы придётся служить королю тридцать лет. Сначала в гордом звании безземельного рыцаря, а там, как повезёт. Известны редкие случаи, когда маги получали баронства, и единственный за всю историю заслуженный маг получил графство. Кстати, это тот самый Фьонце, в род которого ушла Амалия. Подозреваю, мой отец в этом случае сделал смелый ход. Графов Фьонце не очень признают в высшем свете, считают выскочками, ведь их роду всего чуть больше ста лет. И всё-таки граф — это граф, поэтому глава рода Гревис пошёл на рискованный шаг: установил с ним родственные отношения. Заметно поднял их вес в обществе, а уж что получил взамен, знает только он и Праотец.
Стук в дверь. Получив разрешение, заглядывает Паула:
— Ваша милость, Его сиятельство только что вышел от Его милости Хендрика.
— Спасибо, Паула, — тут же встаю с кровати.
Всё никак не мог улучить момент, когда братан останется один. Его то к портному таскают, то отец непрерывно что-то втолковывает. Ну как же! Впервые в жизни любимый сынулька покидает отчий дом. А мне ведь тоже надо брату наставление дать. Или выписать.
— Добрый вечер, Хендрик! — после дежурного стука захожу в его апартаменты.
Моя комната мне нравится, но у брата натурально апартаменты. Только по площади раза в два больше. Можно ристалище на шпагах устраивать. Наследник, не хрен собачий!
— Чего тебе? Я тебя не звал! — Хендрика мой визит почему-то не обрадовал.
Странный он какой-то.
— Судьбу звать не надо, она сама нами распоряжается.
Такие умствования всегда ставят его в тупик. Поэтому не смог возразить, когда я вошёл и уселся на красивый до вычурности, но удобный стул. Сам он стоит перед ростовым зеркалом, оглаживает новый камзол. Брюки, заправленные в сапоги, тоже хороши.
— Надо же мне с братом попрощаться, — объясняю непринуждённо его спине. — Надолго ведь уезжаешь.
— Ну, прощай, — усмехается сардонически.
— Ты никак острить научился? — восхищаюсь искренне. — Это мы ещё успеем сказать, не через пять минут уезжаешь. Я пришёл поговорить о нашем отце.
— А что ты можешь о нём сказать? — наконец-то поворачивается ко мне, и можно разговаривать уже не с его отражением.
— Только хорошее, брат, только хорошее, — делаю паузу и улыбаюсь чуточку гадко. — Но не для тебя, ты уж извини.
Далее пауз делать не надо, у Хендрика чутьё на неприятности. По крайней мере, от меня.
— Я долго думал и пришёл к выводу…
— Ты думать умеешь? Какая новость! — братан продолжает острить.
— Сразу скажу, это предположение, но уж больно похоже на правду. Он тебя обманывает.
Здесь можно прерваться, теперь он заинтригован, хотя на лице брюзгливая усмешка.
— Он не станет делать тебя наследником официально. Отец голову тебе морочит…
Замок Тревзен, апартаменты Хендрика.
За час до отхода ко сну.
Предок прочёл мне целый комплекс лекций на тему человеческих домыслов. Вполне возможно, даже религии возникают от жгучего желания человека объяснить всё чьей-то волей. Иногда доброй, чаще злой. Дикие племена приписывают удары стихий духам, ими самими придуманными. Жители культурных стран тоже считают, что ничего не происходит без ведома Верховного божества, которое называют по-разному.
— Первый характерный признак — склонность подозревать злую волю и целенаправленные действия в обычной цепочке случайных событий или поступков. Именно злую. В добрую намного меньше верят.
Мне понравился пример про дурака-полководца. Имея значительное превосходство в силах и припасах, занимая выгодную позицию, он вдруг проигрывает войну. Такое бывает сплошь и рядом. Немедленно возникает версия, что подлый изменник сделал это намеренно и целенаправленно. А на самом деле он просто идиот.
Всё равно, не очень-то я воспринял фантазии предка. Но деваться некуда. В конце концов, почему нет, почему хотя бы не попытаться сбить с толку любимого братца?
— Братец, я понимаю, во всяких умностях ты не силён, но всё-таки подумай.
— О чём? — хмурый Хендрик стоит, заложив большие пальцы за пояс и раскачиваясь с пяток на носки.
— О том, как нас воспитывали, — не забываю улыбаться гадко и с предвкушением. — С тобой обращались, как с цветком в розарии. Ухаживали, заботились. На меня внимания не обращали. Тебе всё позволяли, и ты вырос избалованным. Избалованным и слабым. Ты не умеешь справляться с трудностями своими силами, ты умеешь только клянчить у родителей.
— А ты, значит, сильный и справляешься со всем исключительно сам? — едко вопрошает Хендрик.
Братан начинает злиться, а мне это невыгодно. Надо сменить тактику.
— Пришлось, — пожимаю плечами. — Помнишь, как ты всё время обижал меня в детстве? Отец не заступался, бросил меня наедине со своими трудностями. Мне приходилось изворачиваться, искать выход. Попробовать договориться и наладить отношения? Не сложилось. Ты постоянно сводил к одному — отдать всё тебе и не вякать. Чуть что — кулаки в ход. Приходилось прятаться и утаивать что-то своё. Ты немедленно превратил это в игру: выследи, найди и разори.
Хендрик улыбается счастливым детским воспоминаниям. Тварь он всё-таки!
— Понимаешь, отец-то у нас умный в отличие от тебя. Наверняка сделал это намеренно. Не только ты, сёстры тоже время от времени меня поклёвывали…
— Ты пришёл плакаться о своём несчастном детстве? — тон у брата издевательский.
— Нет. О каком ещё детстве ты говоришь? — непритворно удивляюсь. — У меня его не было. Но дело не в этом. А в том, что я рос в тяжёлых условиях и поневоле выковал сильный характер. Ведь дошло до того, что ты убить меня пытался…
— Да случайно получилось! — взрывается Хендрик. — Сколько можно⁈
— Да не важно, — отмахиваюсь. — Важно то, что ты вырос слабаком и трусом. В отличие от меня. Знаешь, что я понял у Фарканов? Мне там было хорошо, понимаешь? В плену у врагов мне жить было приятнее, чем дома. У Дортинов в гостях ещё лучше, я уезжать оттуда не хотел. И что получается?
Вместо переспрашивания Хендрик просто злобно смотрит.
— Получается, что во внешнем мире мне уютно и удобно. Мне даже приспосабливаться не надо, я уже умею там устраиваться. Ты — нет. Ты даже не знаешь, как это делается.
Презрительное хмыканье. Ну-ну.
— Наши учебные поединки очень примечательны. Ты думаешь, отец не знает, что они абсолютно бесполезны для тебя? И даже вредны? Зато огромный стимул для меня. Заставляли наращивать мастерство. Изо всех сил. Что имеем в результате? Я — лучший боец, чем ты, хотя ты на два года дольше занимаешься. Я уже умею зарабатывать, ты — только тратить. Отец попытался отнять мои деньги, я не отдал. Значит, умею защищать своё. Что будет, если завтра меня выгонят из дома, не дав ни одного фолта (самая мелкая медная монета)? Да прекрасно проживу! Что будет с тобой? Сгинешь сразу! Самое лучшее, что сможешь сделать, уйти в наёмники, где тебе быстренько головёнку свернут. Или в бою, или так. Характер-то у тебя дерьмовый.
— Ой, посмотрите на этого самостоятельного! — братан продолжает держать издевательский тон. — И куда ты пойдёшь, если тебя выгонят?
— Да куда угодно! Фарканы сказали, что их дом всегда открыт для меня. Дортины вообще в пляс от радости кинутся, если к ним приеду. В городе могу остаться или в любой другой уехать. Саулу из «Белой лилии» знаешь?
Блеснул глазёнками, но молчит. Знает, паршивец!
— В любой день, то есть вечер, могу прийти и взять на ночь любую девочку.
— П-ф-ф-ф-ы-р! Как будто я не могу!
— Бесплатно?
Затыкается.
— Итак, что выходит по итогу? Меня вырастили самостоятельным и сильным, тебя — слабым и зависимым…
— Чего это «слабым»?
— Ты младшему брату проиграл с разгромным счётом, — напоминаю недавний бой. — Если забыл, как я тебе морду бил, могу повторить. В любой момент. Для убедительности. Драться без оружия ты тоже не умеешь. Не перебивай!
Набычивается, но молчит. Взгляд у меня тоже убеждающий.
— Ты вырос слабым. И я подозреваю, что отец сделал это намеренно. На самом деле, он планирует меня сделать наследником. А ты — запасной вариант.
— У меня дар!
— А зачем роду боевик во главе? Ни к чему. Удобнее нанять магов со стороны и включить их в дружину. Глава рода просто права не имеет вставать в боевые ряды. Твой дар поможет тебе наняться к постороннему аристократу, но граф ди Гревис в первую очередь обязан быть умным и предусмотрительным. Увы, это не про тебя.
Встаю, подхожу ближе, мне надо сократить дистанцию. Граф тут одно дельце провернул: свозил Хендрика к старому, но опытному магу в ранге магистра. У магистра Хорна есть артефакт, который определяет силу источника. Во всеуслышанье отец объявил, что сила дара Хендрика соответствует четвёртому рангу. Всего их десять: новичок, ученик, эксперт, подмастерье, мастер, гранд-мастер, магистр, высший магистр, гроссмейстер, архимаг.
Если учесть, что на данный момент архимагов нет во всём мире, а гроссмейстеров в королевстве можно пересчитать по пальцам одной руки, то ранг Хорна очень высокий. Отец торжественно огласил заключение Хорна, что Хендрик способен дорасти до гранд-мастера. Теперь интересно, каков мой уровень. Отца спрашивать, почему он меня не взял, я даже не подумал. Стоимость определения ранга — десять золотых, папашка скорее удавится, чем их на меня потратит.
— А как Хорн определил твой ранг? С чего он взял, что четвёртый? Я вот думаю, у тебя не выше второго, — последняя фраза даёт гарантию ответа.
— Много ты понимаешь! — вскидывается Хендрик. — Там невозможно ошибиться, всё дело в размере. Второй у меня ещё при рождении был.
Ухмыляюсь. Слегка кривовато, чтобы брат заподозрил всего лишь зависть. Осторожно окутываю его своей аурой. Так-так, посмотрим… Х-ха! У него ядро заметно меньше. Значит, если дело в размере, то у меня пятый или даже шестой. Здесь я тебя тоже обштопал, братан! Вслух, впрочем, говорить не буду.
— Ну, четвёртый так четвёртый, я что, против? Спокойной ночи, брат.
Закрываю двери за собой и только тогда, на ходу, позволяю себе беззвучно затрястись от смеха. Хорошо услышал меня, брат? Теперь живи с этим, придурок!
Замок Тревзен, внутренний двор.
Утро спустя два дня.
Целый отряд снаряжён сопровождать Хендрика в столицу. Вместе с отцом. Карета, две повозки, дюжина вооружённых всадников, полдюжины слуг. Матушка со слезами обнимает любимого сына, Сесилия целует брата на прощанье.
— Смотри, брат, чтоб всё нормально было, — дружественно хлопаю его по плечу. Хорошо, что мне с ним обниматься и целоваться не нужно.
— Хорошо учись, сынок! — причитает матушка так слезливо, словно на войну его провожает.
Если б не наблюдал со скрытым удовольствием, быстро бы надоело. Но ведь кончается целая эпоха! Как бы её назвать?
«Хендрозойский палеолит, оглоблю ему в зад!» — подсказывает предок и заливается хохотом. Опять только ему одному понятный юмор. Обойдусь своим определением: эра Хендрикизма.
Хотя она и без того закончилась. Быстрый закат начался, когда я ему морду отмассировал. Не будь отца рядом, я бы его быстро наладил сапоги мне в зубах приносить.
Отец с братом, оторвав наконец от себя матушку, садятся в карету, и вся кавалькада вытекает в замковые ворота.
— Пятьсот золотых обучение за год, с ума сойти! — делюсь впечатлениями с Сесилией.
— Почему ты о деньгах так по-крестьянски говоришь? Третий год пошёл, как монетный двор реформу провёл, а ты соверены всё золотыми называешь? И талеры, а не серебрушки.
— Сами так всё время говорите, — пожимаю плечами.
— Отца с братом в столице сразу примут за провинциалов, — прогнозирует сестрица, — по одному только слову «золотой».
— Так они и есть провинциалы. Слушай, Сесилия, а сколько денег отец выделит Хендрику на проживание?
— Слышала о ста соверенах. Но вряд ли ему хватит до лета. Столица ведь, — меланхолично замечает сестра.
Болтаем, медленно поднимаясь по лестнице в главное здание. Графиня уже ушла.
— Забьёмся на золотой, то есть на соверен, что ему даже на месяц сотни не хватит?
Сесилия немного подумала и засмеялась, входя в галантно распахнутые мною двери:
— О нет, Стэн! Ставить на экономность Хендрика я не буду.
Летнее поместье Гревисов.
Спустя два дня.
Въезжаю во двор с сопровождающим ратником. Немного нервно спрыгиваю с лошади и отдаю её в заботливые руки конюхов. Мой спутник Фрик (предка почему-то веселит это имя) делает то же самое. Нас в конце пути прихватил дождик, мы сильно промокли.
Как ни странно, но в замке я заскучал. Отец всё-таки устроил мне подляну. Он забрал с собой Дриза и, более того, оставит его в столице приглядывать за Хендриком. Заодно тренировать. Спрашивать графа «А как же я?» бесполезно. Капитан Брук хорош, но до наставника сильно не дотягивает.
— Ой, Ваша милость!
В переднем холле сталкиваюсь ещё с одной причиной моей скуки в замке. Паула.
Не кидается мне на шею только из-за посторонних рядом. Почему-то её здесь оставили. Злобно подозреваю козни Хендрика и отца.
— Вы же весь промокли! — меня берут в оборот заботливые руки.
Через пять минут я в сменной сухой одежде, а промокший дорожный костюм уносят на очистку и просушку. Когда сияющая мне всем лицом Паула его забирала, между нами происходит примечательный разговор.
— Ваша милость, а я замуж выхожу, — и пунцовеет от смущения.
— Покидаешь нас? — слегка озадачиваюсь.
Паула со вздохом кивает. Её избранник — лавочник, партия для сельской девушки завидная, упускать нельзя. Наверное, из-за этого она не поехала в замок, зря я на отца грешил. Ладно, надо прощаться, достаю кошелёк и вытаскиваю два золотых, то есть соверена.
— Держи. Тебе на приданое.
— Ой, Ваша милость! — краснеет ещё больше. — Это слишком много! Сразу спросят: откуда?
— А сколько нормально?
Выясняется, что хватит одного, только серебром. Кое-как нагребаю, и то несколько талеров до полного соверена не хватает. Зато хватает счастливой Пауле.
После отдыха обедаю в полном одиночестве. Была мысль сесть на место отца, но отогнал её прочь. Я ни в каком смысле не претендую на роль главы рода. Ни на какое место мне этот хомут не упал. Об этом пусть тупой Хендрик мечтает.
Пока дождь не кончился, занимаюсь здоровьем прислуги. Но вот небо проясняется, и я снова сажусь в седло. Мой путь лежит к реке Эливер и Цветочному лугу.
«Упс!» — это я сказал себе, когда через час увидел, что мостик через реку разобран. Наверняка фарканцы постарались, заодно стройматериалом разжились. Пришлось разуться и лезть в холодную воду. Для купания не сезон, но я и не окунаюсь. Тут относительно мелко, коню чуть выше брюха, так что преодолеваю реку успешно.
И вот я у цели, рядом с перекатом. Близко не подхожу, опускаю руку в воду шагов за пять до него. О это блаженное чувство наполнения энергией! Тонкий ручеёк втекает в моё ядро до тех пор, пока не разрываю контакт с водой. Меня останавливает нарастающее чувство напряжения в груди вокруг источника. Он раздулся и стал испытывать белую сетку на разрыв.
— И что это вы тут делаете? Кто разрешил?
Оборачиваюсь. На этот раз не Гонт старший, но его темноволосый напарник меня узнаёт:
— О, Ваша милость! Какими судьбами?
— Как «какими»? В гости к Его сиятельству. Он меня приглашал.
— Об этом мы ничего не знаем, — говорит нахмурившийся старший, который на этот раз не Гонт.
— Поехали вместе, — пожимаю плечами. — Граф подтвердит мои полномочия.
Фарканы встречают меня с таким восторгом, что старший патруля даже спрашивать не стал, можно ли этому фрукту болтаться где попало на территории графства. Непосредственная Диана сразу бросается на шею, Аманда охотно подаёт руку для поцелуя, а свободной ласково треплет волосы.
— Граф в город уехал по делам. Ещё вчера. Обещал к ужину вернуться.
Меня ведут в гостиную, от чаепития отказываюсь, чтобы не портить аппетит. Ужин действительно будет скоро.
— Дианочка, садись вот сюда на стульчик и давай сюда ножки, — я же не просто так приехал, главная причина — девочка передо мной.
Диана с готовностью запрыгивает на стул и поднимает ноги. Держа их в руках, сначала ощупываю место перелома пальцами, затем ныряю в Тень. Ненадолго. Делать мне там нечего, костное утолщение очень плавное, полагаю, через год-два его не найдёшь, если не знать, где искать.
Граф почти успел к ужину. Заходит в столовую, когда мы уже расселись. Чем-то очень довольный, он сердечно приветствует меня. Усадив обратно прилипшую к нему дочку, усаживается сам. Сразу идти переодеваться Аманда ему не разрешает. Омочив в большой чаше руки и обтерев их, присоединяется к трапезе.
— Стэн, ты оставайся на ночь, есть к тебе разговор.
Соглашаюсь. Не вопрос, ведь после ужина окончательно стемнеет и добираться до своей усадьбы станет сложновато.
Котлеты с капустным салатом настолько хороши, что были приняты нашими желудками с огромным энтузиазмом.
Кабинет графа через полчаса после ужина.
— Граф, вы с ума сошли⁈ — от неожиданности я допустил неприличную фамильярность.
Фаркан только что с сияющим лицом поведал мне о своих неописуемых по глупости действиях.
— Я ведь что подумал, Стэн? Помнишь, мы придумали обманку для твоего отца про артефакт, неведомо как попавший в начало луга? — граф буквально светился от гордости за свой непревзойдённый интеллект.
«Мы придумали», как же! Я придумал, а ты ухватился. Надо отдать должное — уговаривать не пришлось, быстро сообразил.
— Вот я и подумал, а вдруг там действительно артефакт? Пригласил мастера Грина и, представляешь, Стэн! Он нашёл!!! Там перекат есть каменный в верхней части луга…
Настроение у меня стремительно проскочило точку замерзания и устремилось куда-то совсем в непознанные ледяные глубины. Со стороны предка донеслись какие-то экспрессивные и нецензурные междометья.
— Ваше сиятельство, вы понимаете, что натворили? — кое-как отрываю руки от лица.
— А что? — недоумевает граф. — Выкопаем артефакт, перенесём его в другое место…
— Грин вам не сказал? Там не артефакт, там что-то вроде подземной реки из магической энергии. На пересечении с Эливером подходит близко к её дну. Выкапывать там нечего, речку не выкопаешь, но вот бед на свою голову вы накликали большую кучу. Я начинаю бояться за Аманду и Диану. Оборони их Праотец от сиротства, нищеты и гибели, — делаю ритуальный жест (нечто похожее на восьмёрку правой рукой у груди).
— Что ты такое говоришь, Стэн? — граф слегка цепенеет от неожиданности.
— Проблема номер один, — загибаю палец. — Перекат соединяет два берега пограничной реки. Мой отец имеет на это место такие же права, как и вы.
— И ты, разумеется, ему всё расскажешь, — надежды у него на обратное настолько мало, что вопроса не слышится.
— Не обязан этого делать. Формально мне об этом ничего не известно. Сам узнает, когда тут шум поднимется. Проблема номер два. Грин, если он совсем тупой, продаст или подарит эти сведения своей гильдии. Если умный, сначала постарается сам максимальную выгоду извлечь. Какая у него стихия?
— Водная, ещё артефакторики не чурается.
Немного легче. В воду уходит два вида магии — воды и целительская. Предположительно, маги других направлений ничего не почувствуют. Хотя если коснутся дна в этом месте…
— Как он себя на реке вёл?
— Когда сунул туда руку, его будто ударило. А я ничего не почувствовал… — граф становится задумчивым. — Ещё попросил меня пару камешков оттуда вытащить.
Если Грин справится, то из мастеров перепрыгнет в гранд-мастера, а это уже фигура. Есть надежда на то, что нет, он уже старый…
— Сколько лет Грину?
— Пятидесяти ещё нет, насколько я знаю.
А насколько я знаю, маги до самой своей смерти могут расти. Открыть ему главную тайну или нет? Если нет, то не поймёт, чем ему лично это грозит. Если да, тоже наворотит дел. Так что хватит на большую общую могилу для всей семьи. И что делать?
Глава 24 Место силы
Город Фаркан, особняк Грина.
Позднее утро следующего дня.
Наша карета останавливается у дома Грина. Презентабельное строение, тянет на особняк уровня барона. Очень мне нужно посмотреть на человека, допущенного к сокровенной тайне графства.
Фаркан до нутра пока не проникся, но я сумел кое-как зародить у него сомнения.
— Представьте, Ваше сиятельство, вам захочется доставить какому-то виллану крупные неприятности или даже убить. Но придраться не к чему. Налоги платит, преступлений за ним не числится — и что можно сделать?
Сам и ответил на вопросительный взгляд графа.
— Одарить его крупной суммой. Например, в двадцать соверенов. Причём публично, у всех на глазах. Что произойдёт дальше? А дальше его жизнь превратится в кошмар. К нему выстроится очередь друзей, родственников и просто односельчан. Все будут просить взаймы или просто так, а иначе их жизнь кончится. Если он даст хотя бы раз, хотя бы мелочь, ему конец.
Я перевёл дыхание и продолжил:
— Потом начнут съезжаться дальние родственники, которым тоже непременно надо помочь. Человек встанет перед выбором: либо отказать и поссориться со всеми, либо раздать все деньги и всё равно поссориться. А через неделю ночью его дом сгорит. Вместе с ним и его семьёй. Денег не найдут. Если он кому-то давал в долг — никто не признается.
Граф хмыкнул, а я ударил напоследок:
— Примерно то же самое будет с вами. Мощный артефакт на вашей территории, к тому же на границе владений, фактически место силы. За этот приз начнут драться такие фигуры, что вас просто затопчут.
— Грин никому не расскажет, он обещал…
— Он бы точно никому не рассказал, если бы не знал. Сейчас вам остаётся только надеяться на его порядочность.
Грин невысокий и мощью фигуры не впечатляет. За отсутствием таковой. Обычное лицо, которое могут выделить из толпы лишь острые внимательные глаза неопределённо серо-голубого цвета. Сидим в его кабинете, граф в удобнейшем кресле, я на стуле, маг за своим столом. Разумеется, Фаркан представляет нас друг другу и задаёт тему беседы. Пока граф говорит, внимательно вглядываюсь в мага, осторожно касаюсь его аурой, медленно погружаю в него…
— Не сочтите за грубость, Ваше сиятельство, но вам не следовало посвящать в вашу тайну посторонних лиц, — Грин избегает смотреть на меня, но весь его вид и тон прямо сочатся ревнивой неприязнью.
Вопросительно смотрю на не очень приветливого хозяина, потихоньку втягиваю ауру обратно.
Что он говорит? О, прямо камень с души свалился! Я опасался кого-нибудь прекраснодушного и тупого, который на весь мир или хотя бы в своей гильдии громко объявит о чудесном месте, по праву принадлежащем народу, королевству, гильдии и всему человечеству. Человек, просто не умеющий держать язык на привязи, тоже опасен. Пока к этой категории можно отнести самого графа, но будем надеяться.
Поэтому я развеселился. Хапуга и сквалыга в нашем случае — вариант, близкий к идеальному.
— Прошу меня простить, досточтимый, но то же самое я говорил Его сиятельству по поводу вас.
Фаркан слегка улыбается и разводит руками, всё так.
— Скажите, досточтимый, а как вы сумели найти это место?
Маг в ответ только кривится. Вопросительно гляжу на графа.
— Грин, скажите. Мне тоже интересно.
— Когда шёл вверх по реке, ощущал нарастающий магический фон, который обрывается сразу после переката.
— Водную магию почувствовали?
— А какую же ещё? — Грин досадливо фыркает.
Придётся сказать. Надо платить той же монетой. Для меня не новость, но он-то об этом не знает. Считает, что открыл секрет.
— Там ещё магия жизни есть. Это уже я видел. У меня дар целителя.
Маг смотрит на меня новыми глазами. Оценивающе. Как потенциального конкурента или партнёра, с которым придётся делиться.
— Получается, там двойной артефакт. Или два рядом.
— Не важно, какой там артефакт, — отмахиваюсь. — У меня есть предложение.
Излагаю. Графу уже говорил, но сейчас выдаю конкретные подробности. Фаркан организует посадку магических растений в другом месте. Мы с Грином заряжаем накопители, каждый своей энергией, и полив растений осуществляется через них. Вода омывает накопители, впитывает в себя эманации маны и передаёт энергию растениям…
— Его сиятельство, как хозяин графства и главный организатор, будет получать половину прибыли от продажи растений. Мы с вами, досточтимый, по четверти.
— Я старше и выше рангом, — тут же возражает маг, — поэтому мне сорок процентов, тебе — десять.
— Ваш возраст и ранг к делу не относятся, — отмахиваюсь. — Ваше дело — предоставить заряженные накопители, с этим любой одарённый справится. Но мы не с того начали. Ваше сиятельство, вы согласны на пятьдесят процентов?
— Конечно, согласен, — Фаркан благосклонно кивает. — На шестьдесят.
Вот это по-нашему! Издаю весёлый смешок.
— Тогда мне тридцать, тебе — десять! — Грин упорствует, хорошо, что мои десять не трогает.
— Не вижу оснований для такого неравенства. Вы забываете, что растения лекарственные, значит, главное — это магия жизни, а не воды. Можно даже попробовать поливать растения водой только с жизненной силой, и я сильно подозреваю, что отсутствие магии воды на их качестве не скажется.
Грин поджимает губы, но толковых возражений подобрать не может.
— Исключительно из уважения к вам, могу согласиться на восемнадцать процентов…
— Пятнадцать! — как отрубает. И смотрит так непримиримо.
— С парой условий, — отступать надо организованно. — Моя доля не снижаема ни при каких обстоятельствах. И на реке вы больше не показываетесь. Это наводит на подозрения. Если мой отец что-то разнюхает…
Упомянутое подозрение тут же зарождается в глазах мага. Меня это только радует. Точно не будет трезвонить о найденном месте силы.
— Почему ты так опасаешься своего отца? Для сына графа интересы рода ничего не значат?
— Граф ди Гревис, — Фаркан произносит эти слова, как ругательство.
— Вы моего отца не знаете. Это Его сиятельство будет честно платить мою долю, а граф ди Гревис ни одного фолта мне не даст. За любую работу. Так что свой интерес мне приходится блюсти самому.
Маг пренебрежительно хмыкает.
— К тому же по закону ди Гревисы здесь вообще ни при чём. Цветочный луг — собственность графа ди Фаркана. Посадки растений внутри графства тем более.
Кое-что магу всё равно не нравится:
— Мне может понадобиться ещё раз побывать на реке…
Он работает с источником, раскачивая его! Точно! И это дело надо прекратить!
— Когда?
— Через месяц-два, — маг подтверждает мои подозрения — примерно столько надо времени, чтобы увеличившееся ядро устоялось.
— Не получится. В это время река замёрзнет. Будете пробивать лунку? Ди Гревисы точно вас застукают, — на самом деле вряд ли, но Грина смущает другое: не учёл наступающую зиму.
— Тогда следующим летом, — вздыхает маг.
— Тогда и решим, — заключает Фаркан. — Не будем торопиться.
Возвращаемся. Фарканы ещё в город не переехали, это мне на руку. По моей просьбе делаем петлю до речного переката.
Пока едем, приходится выдерживать натиск предка, который предлагал прикончить Грина.
— «Всё элементарно, Стэн! Культивируем стафилококк, заряжаем его, перемещаем в самое удобное место — и дело в шляпе. Ураганная пневмония, ночной приступ, утром — хладное тело в кровати».
«Уверен, что лечебные зелья не помогут? Или срочно вызванный целитель?»
Неохотно признаёт, что не уверен.
«Главное не в этом. Я убивать ни в чём неповинных людей не собираюсь. Грин ничего плохого никому не сделал. Он не виноват, что граф ему свою тайну открыл».
Река Эливер, перекат.
Стою, смотрю и думаю вместе с предком, что делать. Пообедали мы в городе, на обратном пути я попросил заехать сюда. Подзарядился так, что источник переполнен, тело в состоянии блаженства.
Грин знает об этой возможности и уже пользовался ею. Хмыкаю. Видел его ядро. Ненамного, но оно меньше моего. Если он сильный мастер, то я — гранд, если он гранд, то я — сильный гранд или магистр. Потенциально, разумеется. Так-то я никакой не мастер и не гранд без знаний и умений.
— Что именно? — на меня вопросительно глядит граф.
Включаюсь не сразу, затем доходит: я вслух сказал, что надо что-то делать.
— Надо как-то закрыть это место, — не пользуюсь термином предка «заэкранировать».
— Зачем? — глаза графа наполняются изумлением.
— Здесь маги очень быстро могут повышать свой ранг. Очень опасно. — Недоумение Фаркана никуда не уходит. — Представьте, что кто-то, да тот же Грин, поднимет свой уровень до гроссмейстера или даже архимага. Зачем вам иметь рядом с собой такого монстра? Он ведь сможет город затопить или заморозить. А то и всё графство.
Задумывается.
— Любой маг может подняться?
— Водный точно, об остальных не знаю. Ну, целители ещё, — и предупреждаю следующий вопрос: — Да, я тоже раскачал своё ядро.
— Но если закроем, то ты больше не сможешь усиливаться.
— Почему? Смогу, только не так быстро.
Переживу. И без того у меня огромный задел для развития. А перекрыть кислород конкурентам — святое дело. Ладно бы только о конкуренции речь шла. Но резкий рост силы кому угодно вскружит голову. Дотянет кто-то до ранга архимага, что тогда? Разозлится на какую-нибудь ерунду — и готово дело: цветущая область в руинах. А королевство? Если заполучит в свои руки целую когорту гроссмейстеров и архимагов? Немедленно затеет войнушку. Ни один король не удержится, имея под рукой такую силищу.
— А когда сюда начнётся паломничество магов со всего королевства, Его величество тут же возьмёт дело в свои руки, — немного подумав, добавляю кое-что из своих выводов: — Не так уж страшно станет то, что вас отодвинут в сторону. Потому что затем начнётся война.
Обсуждаем, возвращаясь к карете и уже в пути. Потихоньку-помаленьку до графа доходит, что столь огромный приз, который ему подарила судьба, ещё нужно суметь удержать. Чего там граф — за него мировая война может вспыхнуть.
Город Гронкс, замок Тревзен.
Следующий день.
— И где ты болтался два дня, Стэн? — кажется, матушка желает взять на себя роль главы семейства. Помогать ей в этом я, разумеется, не собираюсь.
— По делам ездил, матушка, — вооружаюсь ложкой — я как раз успел к обеду.
— Какие у тебя могут быть дела? — графиня не унимается, показывает себя убеждённой сторонницей ежовых рукавиц по отношению к младшему.
— Мои, какие же ещё?
Матушка отстаёт, но ненадолго, до второго блюда, перед которым возникает естественная пауза.
— Впредь я запрещаю тебе отлучаться из замка без разрешения.
Не хочется, но придётся ставить на место. Упираюсь в неё немигающим взглядом голодного удава:
— Вы, матушка, не можете мне что-то запрещать или разрешать. В отсутствие отца и старшего брата я — единственный мужчина в семье.
Несколько размытая, но такая норма в аристократических семьях действительно есть. Случаются моменты, когда правят женщины, но только в отсутствии мужчин, либо когда те совсем малы. Но в четырнадцать лет дети аристо уже обладают значительным объёмом прав. Теоретически я даже вызов на дуэль вправе сделать. И меня могут вызвать. Никто так делать не станет, но только из-за опасения позора. Никому не хочется прослыть убийцей подростка. Но такой же недоросль моего возраста запросто может бросить мне вызов. Такое изредка случается.
Матушка сужает глаза. Да что ж ты не уймёшься!
— Графиня, извольте сделать доклад о состоянии дел в замке. Есть ли больные и травмированные, в порядке ли лошади, достаточны ли запасы?
Матушка с трудом удерживает глаза, норовящие заползти на лоб. Никакого доклада, конечно, не делает — знаю почему — но отстаёт. Только презрительно фыркает.
— Вот и оставляй вас одних, — добиваю её. — Всё пойдёт вразнос, а вы даже не заметите.
— Мама присматривает, — улыбается мне Сесилия, — мажордом ежедневно докладывает о делах.
Усмехаюсь. Понятно. Это значит, что капитан стражи и кастелян сами по себе.
Отдохнув после обеда, вызываю мажордома. Приходит только через полчаса. Не хочется ему выписывать, а надо.
— Вы что-то хотели, Ваша милость?
— Клосс, вполне дозволительно прибыть спустя минут пять после вызова. Но полчаса! Как прикажешь реагировать на твоё хамство? Не первый раз, между прочим. Тебе очень хочется попасть на конюшню под кнут?
— Ваша милость, срочное дело было, там… — мажордом прижимает руки к груди, делает убедительное лицо.
Останавливаю его жестом:
— Хорошенько подумай, прежде чем продолжать, Клосс. Я не поленюсь сходить на место твоего срочного дела и выяснить, так ли уж необходимо было твоё присутствие. И если приду к выводу, что крайней нужды в том не было, удвою тебе порцию плетей.
Замолкает, отводит глаза. Мужчине уже за сорок, службу у нас несёт давно и работник отличный. Видимо, гордость не позволяет хлопотать перед «мальчишкой».
— Ну что, Клосс, будешь посвящать меня в подробности причин своего опоздания?
— Полагаю, нет необходимости, Ваша милость…
Вскакиваю с кровати. Беседу вёл лёжа, вот такой я самодур. Вскакиваю, потому что энергия юного тела иногда самопроизвольно вскипает.
Подхожу с приветливой улыбкой и дружелюбно хлопаю мужчину по плечу. Затем придерживаю, не позволяя рухнуть на пол бревном. Заботливо укладываю на полу. Сейчас его организм сам начнёт восстанавливаться, но пока у него нет сил удерживать себя в вертикальном положении.
— Ты должен быть мне благодарным, Клосс, — ласково улыбаюсь. — Порка на конюшне — дело хлопотное, мучительное и долгое. Опять же потом дня три работать не сможешь. Так что обойдёмся домашними средствами. Без лишней суеты.
Пока говорю, перемещаюсь на нужную позицию и сильно бью мажордома носком полусапога в бедро.
— Ты ведь благодарен мне, Клосс? — улыбаюсь так же ласково и захожу с другой стороны.
Сейчас мажордом уже догадывается зачем.
— Да-да, Ваша милость, я чрезвычайно вам благодарен, — слова вылетают торопливо, пока он беспомощно наблюдает, как я примеряюсь для нового удара, — всей душой!
— Да? — испытывая серьёзные сомнения, всё-таки ставлю ногу на пол.
Не бью не потому, что верю, а потому, что ему потом ходить будет трудно. Но закрепить завоёванное уважение надо. Присаживаюсь на корточки и проникновенно объясняю:
— Понимаешь, Клосс, я запросто могу не только временно тебя сил лишить, но и кое-что похуже. Например, отсушить тебе яйца. И не только. Затем облезут твои роскошные пшеничные усы, зато вырастет грудь и голос станет писклявым. Хочешь?
Конечно, он не хочет. Мотает головой, и мнится, что в такт этим движениям в глазах плещется ужас.
— Со мной ссориться намного опаснее, чем с отцом или Хендриком. Граф может накричать, ударить, высечь на конюшне, но если будешь дружить со мной, то я тебя вылечу. Если нет, то… то граф вряд ли станет платить золотом, чтобы поправить твоё здоровье. Которое может сильно и неожиданно пошатнуться.
Судя по глазам, он понимает, почему его здоровье может вдруг рухнуть.
Через час мы в котельной. Система обогрева у нас не самая примитивная, но и не самая лучшая. От мощной печи, что жрёт дрова, уголь и торф целыми повозками, идёт система воздушных каналов до выходной трубы. Обогревается пара толстых смежных стен по всей высоте трёх жилых этажей. Говорят, королевские дворцы начинают оснащаться водяным отоплением…
— Клосс, а если здесь сделать такой загиб для дымохода? — делаю жест рукой.
Растолковываю идею. Сделать колено до пола, шага три-четыре на полу, а уж затем наверх.
— Зачем?
— Сушилку для дров сделать. Сухие дрова жарче горят.
Клоссу удаётся придавить снисходительную усмешку. Внимательно за этим слежу.
— Дрова всё лето сохнут на улице. Потом здесь. Когда печь затапливают по-настоящему, здесь очень жарко, Ваша милость. Как в северных мыльнях. Дрова высыхают до звона, поверьте.
— Поверю, — я вообще-то покладистый парень, — но зимой проверю. Пойдёмте дальше.
Сумничать не удалось. Но недочёты по мелочи я обнаружил. Где-то штукатурка потрескалась, где-то пыль скопилась. Нашлись несколько больных. Пара мужчин, не старых, но в возрасте, и молодой парень пальцы прищемил, возясь с чем-то тяжёлым.
Нацеливаюсь их сразу вылечить, предок притормаживает. Выслушиваю. Действительно, отличный пряник для Клосса. Кнут-то ему уже продемонстрирован.
— Организуйте в каком-нибудь помещении лекарню. Немного простой мебели: стол, пару стульев, пару топчанов. Грамотного найдите — будет вести учёт. Лучше кого-то непригодного к тяжёлой работе.
Какой самый лучший подарок для руководителя среднего уровня? Это дополнительный ресурс, так говорит предок. Бюджет можно увеличить, например, создав премиальный фонд, которым распоряжается начальник. Но это вне моих возможностей, зато у меня другие есть.
— Правом посещения наделяете вы. Ваших людей без вашего направления принимать не буду. Если только в виде большого исключения или при необходимости срочного вмешательства. Такое иногда случается.
По задумчивости мажордома понимаю, что он оценил предложение по достоинству.
— Лечением буду заниматься вечером через полчаса после ужина. Сами позовёте, если нужно будет. Если надо всё-таки вылечить того, кем вы недовольны по работе, тогда пусть платит. Мне. Деньги отдам вам как премию. Хорошие работники будут лечиться бесплатно.
Капитану Бруку я такого даже не думал предлагать. Дружинники должны быть здоровы всегда, а если кто-то ленится или нарушает дисциплину, то кнуту всё равно, по чьей спине гулять. И ворота всегда для таких открыты. Наружу. Дать ускоряющего пинка и сердечно распрощаться можно в любой момент.
Быстренько пролечив мелкие травмы, осматриваем казармы. Изнутри и снаружи.
— Надо снаружи утеплить.
— Да и так нормально, — отмахивается капитан.
— Вы, как командир, должны постоянно заботиться о подчинённых. И они должны это видеть.
На моё замечание реагирует удивлением. По моему поводу, не по смыслу слов.
— Вы-то откуда это знаете, Ваша милость?
— Для тебя новость, что я сын графа? Мы всё это с раннего детства впитываем, — быстро нахожу отговорку.
— По Его милости Хендрику так не скажешь… — бормочет негромко, но слышно.
— А вы намекните графу, насколько я мудрее Хендрика, он быстро его в чувство приведёт. Хотя брат уехал… тогда хоть сам отец будет знать.
Брук морщится, я пожимаю плечами:
— Он граф, ему положено всё знать.
Затем долго прикидываем, как можно утеплить казармы снаружи.
Гронкс, замок Тревзен.
Неделя спустя, утро.
— Сучковатое полено демону в задницу! — так выразительно Брук провожает выбитую и с задорным звоном скачущую по брусчатке шпагу.
М-да, это не Дриз. Поначалу посчитал капитана вполне способным заменить его хоть на какое-то время. Но что-то быстро это время истаяло. Побеждаю в двух схватках из трёх. Причём без фокусов вроде смены стойки. Надо что-то делать, а то это я уже для Брука становлюсь наставником.
Взять шпагу с укороченным клинком? Не пойдёт, вся техника заточена на длину шпаги. Другое нужно.
— Капитан, среди ваших людей хоть кто-то знакомый с боем на шпагах есть?
Брук трёт лоб:
— Кроме лейтенанта Кетрига, никого. Но он давно за шпагу не брался.
— Займитесь этим, капитан. Пусть он вспомнит свои навыки. Буду работать с вами двоими.
Лейтенанта мы нашли на хоздворе. Свободные от службы ратники изготавливают теплозащитные деревянные панели. Щит с двух сторон, между ними опилки, пропитанные дёгтем. Прикидываю. До зимы одну длинную стену закроют. Больше пока не надо. Когда зимой ратники на своей шкуре почувствуют, какая стена теплее, напоминать и понукать больше не придётся. Сами всё сделают.
— Ваша милость, — подходят оба, говорит лейтенант, — это вне моих обязанностей. Я не против, если будет доплата к жалованью. Пусть не очень большая.
— А разве офицеру стражи не обязательно владеть шпагой? — приподнимаю одну бровь. Подсмотрел, как отец делает.
— Вроде ни к чему.
— Полкроны в месяц, — выдаю вердикт. — На время тренировок, примерно до лета.
— Две кроны, — Кетриг демонстрирует свои представления о не очень большой премии.
Неправильные, на мой взгляд. Жалованье у него один соверен в месяц, то есть пять крон. Восемь крон у Брука. Во время военных действий жалованье удваивается.
Сверлю его взглядом:
— Поправка. По полкроны каждому из вас. Будет несправедливо, если оставить капитана в стороне.
— Тогда по кроне каждому, — кривится лейтенант.
— Хорошо, сделаем так. Плачу вам крону, капитану полкроны, но при этом я с вас тоже начну деньги брать за лечение. Мелкие травмы за талер, за серьёзные болезни может до нескольких соверенов дойти.
Лейтенант, только что проявивший натуру сквалыги-лавочника, хмурится в задумчивости. Ну а что? Я-то не обязан их задарма лечить. Граф тоже. Это во время войны сюзерен заботится о лечении дружинников.
— А если по полкроны, то лечение будет бесплатным?
— Да. Но плачу только до момента, когда не начну у вас выигрывать в двух боях из трёх.
— А дальше?
Какой въедливый!
— Дальше будет видно.
Отказываться платить я не стал. Мне нужно, чтобы у них был мотив. И если кто-то страстно жаждет материальной выгоды, то это замечательно. Человек честно говорит о том, как его можно запрячь нужным занятием. Сам даёт в мои руки рычаг управления собой. Глупо отказываться. Денег у меня на это хватит. Сто соверенов истратить не так просто.
За повседневными хлопотами время приближается к обеду. Оборачиваемся с кастеляном на скрежет открываемых ворот.
— Кстати, Бринкен, надо петли смазать.
Кастелян качает седой головой, принимает к сведению. Седина придаёт ему чуть ли не древний вид, но на самом деле он не очень старый. Недавно начал отсчёт шестого десятка.
Ещё не видя толком самой въезжающей кареты, можно судить о её роскоши по великолепной четвёрке лошадей. За ней повозка. Сопровождение — полдюжины конных. Какие-то важные гости наносят нам визит. Надо идти встречать.
Выпрыгнувшие из повозки расторопные слуги открывают дверцы кареты, украшенной гербом, когда я уже стою на широкой террасе перед входом. По гербу уже догадываюсь, кто к нам приехал.
Одна за другой из кареты с величавым достоинством сходят две молодые дамы. Одну из них я знаю с детства, вторую вижу впервые. Вперёд на встречу выходят радостные матушка и Сесилия. Сердечные объятия, щебет. Наблюдаю за этим сверху, заложив руки за спину. Чуть позади меня мажордом с парой слуг. Целая делегация встречает сестрицу Амалию с неизвестной пока мне подружкой. Ничего так, оцениваю сверху баронессу Инессу Эзарт. Стройна и легка, миловидна, насколько могу разглядеть лицо под вуалью. Имя слышу, когда Амалия представляет её.
— Привет, Никчёмный! — Амалия наконец-то замечает меня. — Да неужели ты вырос?
— Как-как ты меня назвала? — от неожиданности у меня вытягивается лицо.
Ни она, ни я не обращаем внимания на предостерегающий возглас Сесилии и растерянный вид матушки.
— Ой, да ладно! — Амалия, ноне виконтесса ди Фьонце и будущая графиня, весело машет ладошкой. — Подумаешь, какой нежный!
Не только слова, но знакомый до саднящей боли в груди глумливо издевательский тон поднимает из глубин души и памяти нечто тёмное и злое. Ярость вспышкой бьёт в голову.
Гости и встречающие меж тем вступают на ступеньки. Однако замирают на месте.
— Стоять!!! — мой голос неожиданно для меня самого раскатывается по всему двору громовым раскатом.
— Виконтесса Амалия ди Фьонце! За оскорбление члена фамилии ди Гревисов вам отказано в нашем доме! Возвращайтесь к себе! Немедленно!!! — я нахожу способ выпустить своё бешенство, не нарушая дворянских обычаев.
Ратники у казарм, сначала замершие, переглядываются. Часть из них бежит в казарму. Не просто так. Охрана виконтессы выстраивается полукругом. Лица хмурые и напряжённые. Клинки не вытаскивают, но руки на эфесах.
— Стэн! — вскрикивает графиня.
— Клосс! — не оглядываюсь, знаю, что он за спиной. — Не впускать никого постороннего!
— Да, Ваша милость.
— Клосс! — не унимается графиня.
— Да что ты себе позволяешь! — Амалия краснеет от гнева. — Прекрати немедленно!
Не понимает? Объясню ещё доходчивее.
— Клосс, пошли кого-нибудь за бумагой и пером, — а теперь объяснения: — Амалия! Разворачивайте карету на выход.
Зло поджимает губы, матушка же вцепляется мне в рукав. Стряхиваю её руку.
— Стража!!! — мой голос снова грохочет по двору. — Приготовиться к бою!
Вот тут шуточкам точно конец. После таких команд сдать назад невозможно. И слава Праотцу!
У казарм после команд капитана формируется вооружённый отряд из пары десятков ратников. Караульные с арбалетами на стенах выстраиваются в редкую цепочку. Я сам берусь за дагу. Смысл в этом, конечно, символический, но жест не позволяет истолковать его неоднозначно.
Первыми реагируют побелевшие от ужаса слуги гостей. То и дело оглядываясь на стражников, осторожно начинают разворачивать карету, а за ней повозку. Конвой наблюдает за ними хмуро, но никто не решается остановить.
Тем временем приносят писчие принадлежности. Предусмотрительный Клосс держит дощечку, я пишу записку. Руки немного потряхивает, но я справляюсь.
— Передай это своему мужу, — сложенный лист протягиваю Амалии.
Сестра зло кривится и даже не помышляет принимать послание.
— Старший охраны, ко мне! — так даже лучше.
Подходит спешившийся воин, отдаю должное его мужеству, которое проявляется в полном спокойствии. В глазах никакого осуждения, записку для виконта помещает в кармашек на поясе, сложив ещё пару раз.
Так и не сказав ни слова, неглубоко и с достоинством кланяется и возвращается.
Под плач матушки красная от злости Амалия и её подруга, побелевшая от ужаса, возвращаются в карету. Я наблюдаю за процессом, полным уныния и разочарования. Считаю, что всё правильно сделал.
— Клосс, обед на полчаса… нет, на час позже, — думаю, за это время все успокоятся настолько, чтобы суметь пообедать.
— Стэн, ты совершил недопустимое, — на обеде матушка пытается просверлить мне мозги.
— Да что вы говорите? — лениво черпаю супчик, ей не удастся испортить мой аппетит. — Мне показалось, что это Амалия совершила недопустимое.
Пускаюсь в объяснения:
— Она ведь оскорбила не только меня, а весь наш род. Если я никчёмный отброс, то вы, матушка, мать этого отброса, Сесилия — сестра. Причём оскорбила нас публично. Если бы я спустил ей такое, на честь семьи Гревисов легло бы грязное пятно. Ей-то самой что, она сейчас Фьонце.
— Надо было сделать это дипломатично, — матушка упорствует.
— Надо было воспитывать своих дочерей, как следует! — холодным тоном и взглядом примораживаю её так, что до конца обеда она открывает рот только для еды.
Намеренно намекнул на обеих сестёр. Сесилия пусть тоже не расслабляется. Ибо нефиг.
Гронкс, особняка барона Тафгара (вассал Гревисов)
Вечер того же дня. Комната, предоставленная Аманде.
— Всё равно не понимаю, зачем ты это сделала, — вздыхает Инесса, выслушав сбивчивый рассказ о негодном Стэне, который с самого детства отличался редкостным тупоумием и бестолковостью.
Амалия поджимает губы. «Само с губ сорвалось, по привычке», — думает про себя.
— Интересно, что в записке? — любопытствует Инесса.
— Ничего хорошего, — губы так сжимаются, что белеют. — Извини, что так вышло.
— Ты не обидишься, если я останусь на несколько дней?
Приехали девушки не просто так. До Фьонце дошли слухи о целительском даре Стэнарда ди Гревиса, а у Инессы из вассального рода Эзартов проблемы с кожей. Тем досаднее, что от природы у девушки она на зависть всем — ровная и бархатистая, как у фарфоровой куклы. Но так случилось, что с вступлением в девичество на плечах и спине появилась сыпь. Иногда просто красные точки, а когда и с отвратительными белыми вершинками. Сначала редкие, постепенно росли в числе и стали переползать на лицо.
— Мне тебя ждать? Жили бы мы в замке… — тяжело вздыхает виконтесса.
— Езжай, — решается Инесса.
— Оставлю тебе пару всадников, — неудобно получилось, а что делать?
Гронкс, замок Тревзен.
Утро следующего дня.
Звон стали ввинчивается в уши, клинки описывают свистящие дуги. Против двоих мне приходится туго, кручусь во все стороны, потому что офицеры норовят взять в клещи. Про себя хвалю их, действуют на диво согласованно. Как их начальник я в восторге, как противник –почти ненавижу их. Счёт три — один в их пользу. Кетриг выхватил от меня, Брук пока целый. И три укола от него. Вот такой перекос.
Ф-фух! Дожил до перерыва. Утираю пот со лба. Сразу против двоих как бы не хуже, чем против одного Дриза.
— Инесса? — только сейчас замечаю девушку, стоящую между двух дюжих ратников. Не наших. Сзади ещё одна, видимо, служанка.
В глазах баронессы неподдельное восхищение. Надеюсь, не моими противниками, ха-ха-ха.
— Что вы здесь делаете?
Смущённо опуская взгляд, отвечает негромко, но отчётливо:
— Сначала я хотела бы извиниться за свою подругу, Амалию, Ваша милость.
— Баронесса, вы не можете отвечать за поступки других людей…
«Как бы не так! — ворчит предок. — В моё время существовала поговорка „Даже не стой рядом с пидорасами“».
«Кто такие пидорасы?»
«Грязные извращенцы и подлые люди».
Понятно. Где-то рядом с фашиздами. Но девочка действительно не виновата. Наверняка она из вассальной семьи, выбора у неё особо нет. Политика. Мелкая и провинциальная, но политика.
— Ваша милость, могу я рассчитывать на ваше гостеприимство?
— Можете. А зачем?
Когда узнаю, что по личному делу, отдаю команду мажордому и уже присутствующему Бруку. Ратников — в казарму, баронессу — в гостевые покои.
Инесса.
Баронессе уделяю время через час после обеда. Один плюс от её присутствия уже есть. При ней матушка не решается на меня наседать. Это опасно, в конце концов, для неё самой. Вдруг я оставлю её в дураках, то есть в дурах? Дам отлуп, поставлю на место, просто не подчинюсь или отмахнусь? Внутри семьи многое допустимо, но при посторонних это удар по репутации.
Выслушиваю жалобы. Прыщи и угри, знакомое дело. Девушка безуспешно пытается не смущаться и не краснеть. Получается плохо. Был бы я ещё седовласым старцем — другое дело. Но перед ней всего лишь симпатичный — ну, я надеюсь — отрок.
Это я ещё только лицо осматриваю. Жестить не буду, а то сбежит, поэтому требовать оголять спину и грудь не собираюсь. В Тени и так всё увижу.
— Десять золотых, баронесса. Причём сразу предупреждаю: эффект временный. Причины таких неприятностей обычно прячутся очень глубоко, а я пока не имею нужного опыта.
— На какой срок могу рассчитывать?
— Месяца три-четыре. Будете строго выполнять рекомендации, тогда полгода, возможно, больше. Точно скажу после лечения.
Раз согласилась, касаюсь пальцами её шеи и ныряю в Тень. Пройтись по кожному покрову недолго и несложно. Уничтожить разбушевавшиеся бактерии, очистить эпидермис (как много я от предка набрался). С гормонами у неё нормально, если учесть, что в юном возрасте их фон всегда повышен. Немножко всё-таки глушу. С Миной сработало, подействует и с Инессой. Тем более их выработка восстанавливается через месяц.
После этого показываю ей, где купальня, служанку засылаем на кухню разжиться подсолнечным маслом. После тщательного омовения кожу надо размягчить и придавить выработку кожного сала.
Не забыл пустить поверхностную волну зелёной энергии.
Гронкс, замок Тревзен.
Следующий день.
Первый плюс от пребывания Инессы в замке исчез мгновенно. Только на первый обед она пришла в столовую. Но есть с вуалью на лице, которую она ни в какую снимать не захотела, крайне неудобно. Поэтому просьбу приносить обед в её комнату мы восприняли с пониманием. Редкий случай единодушного согласия в семье Гревисов.
— Стэн, как ты будешь объясняться с отцом по поводу Амалии? Он ведь скоро приедет.
Внимательно считаю дни отсутствия отца. Да, сегодня подходит к концу вторая неделя, как он уехал. На дорогу до столицы уходит пять — семь дней. Торопиться графу с наследником незачем. Не меньше трёх дней понадобиться на всякие дела. Запросто уйдёт и неделя. Так что до даты возвращения несколько дней у меня есть. Не меньше двух-трёх.
— Волнуетесь за отца, матушка? — кидаю ей вопрос, как кость собаке.
Меня больше солянка с бараниной привлекает, чем радость общения с мамочкой.
— Чего мне за него волноваться? — отвечает очень холодно. — Я за тебя переживаю…
— Что⁈ — аж замираю от неожиданности, в некоей растерянности гляжу на Сесилию.
Сестра пожимает плечами. Кажется, до неё не доходит, что меня поразило.
— Матушка, я не ослышался? — любопытствую крайне осторожно. — Вы за меня переживаете?
Поджимает губы и хмурится. Меня пробивает на взрыв хохота. При виде такого сестра и мать временно превращаются в статуи.
— Ой, не могу! Ха-ха-ха! Вот вы выдали, матушка! — аж слёзы выступают.
Всхлипывая от изнеможения, вытираю их аккуратно платочком и кое-как перевожу дыхание.
— Ох, не припомню ни разу, чтобы вы меня так радовали! Не замечал в вас раньше настолько искромётного юмора!
У-у-х! Еле отдышался. Прямо заставляю себя вернуться к обеду.
— Ты хочешь сказать, что я — плохая мать? — графиня шипит не хуже разъярённой змеи.
— Ну почему же? — всё ещё улыбаюсь, но удалось успокоиться. — Для Хендрика вы замечательная мама. Для Сесилии и Амалии — лучше некуда…
По лицам вижу, что обе ждут продолжения. А его нет, ха-ха-ха!
Не часто, ох, не часто совместные трапезы проходят так весело.
Комната Инессы.
А неплохо получилось! Вроде простые методы использую, если не учитывать магию, но результат налицо. На лице. Покраснения поблёкли, крупные образования усохли. Занимаюсь точечной очисткой. Организм сам растворит и выведет шлаки, но это долго. Поэтому помогаю, аккуратно удаляя отмершие клетки, убитые бактерии и сальные скопления.
Возвращаю природную бархатность кожи, столь досадно нарушенную. В конце снова пускаю поверхностную тонизирующую волну.
— Вы должны признать, баронесса, что потратились не зря. Лечение только начато, а результат уже виден. Полагаю, через пару дней вы сможете обедать вместе с нами. Вуаль не понадобится.
Наше общение строится на моей более высокой позиции. Она — дочь барона, я — сын графа, поэтому Инесса обращается ко мне «Ваша милость», а я слегка фамильярно называю её баронессой.
— Вы думаете? — в голосе сомнение.
— Еле заметные следы останутся. Но их легко замаскировать пудрой, — тут меня посещает озарение: — Скажите, Инесса, а плечи вы тоже пудрите?
— С некоторых пор, — девушка придирчиво рассматривает себя в зеркале. — Знаете, Ваша милость, самые нарядные фасоны платьев открывают плечи, есть декольте. А на балах во внешности требуется безупречность.
— Как только вы стали использовать пудру, положение ваше стало быстро ухудшаться? — высказываю вслух свою догадку.
Инесса замирает, уставившись в одну точку.
— Действительно… как вы угадали?
— Да так, — пожимаю плечами. — Хочу даже не порекомендовать, а потребовать. Вам нельзя пользовать пудрой!
Баронесса одними глазами показывает, насколько моё требование абсурдно. Девушки так умеют.
— Попробуйте другое средство. Если совсем никак, то сразу после бала немедленно всё тщательно смывайте. И втирайте затем немного масла.
Косметические средства в нашем мире не отличаются разнообразием. Это мне предок сказал, сам бы я не догадался даже смотреть в эту сторону.
— Кстати, баронесса, почему бы вам этим не заняться? Всякими средствами ухода за кожей? Притирки, мази, кремы, зелья?
Инесса впадает в глубокую задумчивость. Это вселяет надежду на положительный ответ.
— Я могу сыграть роль эксперта. За небольшую долю. Откроете небольшую лавку или даже салон для аристократок…
«Салон красоты», — подсказывает предок. Мне озвучить нетрудно, затем продолжаю:
— Будете иметь неплохой доход, соберёте на приданое.
В этот момент она отбрасывает сомнения. Принимаемся обсуждать. Ей придётся кое-чему поучиться. Ведь моего постоянного присутствия не будет. Заезжать стану эпизодически и не часто. Не планирую строить из собственной жизни фундамент благополучия ранее неизвестной мне мелкой аристократки.
Через два дня.
Сегодня Инесса вышла на обед под одобрение всех нас. Следы сыпи, наверное, можно заметить, если рассматривать вплотную через лупу. Никто, разумеется, так не делает. Свои десять соверенов я отработал полностью.
— Инесса, у вас замечательный цвет лица! — небольшая натянутость маминой улыбки — самое главное доказательство её искренности.
Сесилия доброжелательно соглашается с матушкой, но в глазах проскальзывает ревность. Ещё одна причина Инессе не сомневаться в своей внешности. Сестра тем временем переводит взгляд на меня, теперь в них упрёк. Что-то в толк взять не могу — по поводу чего?
— Бесконечно благодарна вашему сыну, Его милости Стэну, — Инесса одаривает меня обворожительной улыбкой.
Матушка тоже продолжает улыбаться, но ещё более напряжённо.
Вдруг входит мажордом.
— Простите, Ваше сиятельство, что вынужден вас побеспокоить. Прибыл Его сиятельство граф ди Гревис!
«И чтобы ни один мускул не дрогнул на твоём мужественном лице!» — глумливо советует предок.
Взгляд моей дражайшей мамочки наполняется стальным обещанием. Ему приходится бороться с разочарованием, ведь ни один мускул так и не дрогнул на моём мужественном лице. Всё, как завещал мне мой великий предок!
Диалог:
— Мужчины, когда вы уже, наконец,
научитесь решать проблемы⁈ — вопль женской души.
— Простите. Просто я давно без отношений.
Не могли бы вы пояснить, что такое «проблемы»?
Замок Тревзен.
Тот же день.
В Большой зал, который мой предок упрямо называет столовой, входит довольный возвращением отец. Окидывает всех — даже меня, что удивительно, — благожелательным взором.
— Приветствую вас, Ваше сиятельство! — радостно вскакиваю со стула.
Бросаться в объятия, пожалуй, лишнее, но проявить восторг при виде надолго отлучавшегося отца я просто обязан. Радость моя натуральная. Он ведь явился в самый удачный для меня момент. Инесса пока здесь, а чужие в доме одним своим присутствием вынуждают вести себя прилично. Так что зря мамочка лелеет свои надежды.
— Хорошо, что к обеду успел, — граф после приветствия гостьи и членов семьи по-быстрому омывает руки, бросает обратно полотенце слуге. — Позавтракал кое-как, в дороге проголодался…
— Как тут у нас дела? — граф бросает вопрос в толпу, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Всё в порядке, отец! — немедленно вклиниваюсь, опережая матушку. — Я взял управление делами в свои руки. Когда отдохнёте после обеда, представлю полный доклад.
Граф милостиво соглашается.
Отдыхал он довольно долго. С мамочкой. Она ему сейчас споёт старую песню о Стэне, хулигане и скандалисте, но тут ничего не попишешь. Дело-то молодое. Лишь бы ещё одного Хендрика на свет не произвели. Хватит нам в семье одного урода.
Плюс для меня есть. Боялся, что граф отвлечёт меня от ежедневных процедур с Инессой, но нет, даже зазор во времени образовался. Уже ближе к ужину мажордом передаёт вызов к Его сиятельству.
Вхожу. И сразу попадаю под сверлящий тяжёлый взор грозного графа. Мне фиолетово.
— Позволите доложить, Ваше сиятельство?
Лицо отца остаётся каменным. Мне выгодно посчитать это согласием.
— Особых происшествий за время вашего отсутствия не случилось. О гостящей у нас Инессе Эзарт вы знаете. Среди слуг и ратников больных и травмированных нет. Для лекарской помощи слугам под началом Клосса организован лечебный пункт. Лошади тоже здоровы и обихожены. Есть опоздание в выплате жалованья, все ждали вашего возвращения…
— Скажи, Стэн, почему от тебя всегда столько головной боли? — прерывает граф.
— Это ваша благодарность за то, что я подставил своё плечо? Спасибо, не надо. Это моя святая обязанность, как вашего сына.
— Не юродствуй! — граф хлопает ладонью по столу. — Как ты посмел выгнать Амалию из отчего дома⁈
— Не выгнать, а не впустить, — поправляю непроизвольно.
— Какая разница⁈ — рявкает граф.
— В точности изложения?
Приходится пережидать паузу, во время которой отец пытается взглядом насверлить во мне дырок. Он чего-то ждёт от меня. Оправданий? Объяснений? Не дождётся.
— Я жду, — мрачно заявляет граф.
— Чего? — пусть сначала ясно сформулирует, что ему надо. — Я же не знаю, что вам матушка рассказала. Ну или кто-то из слуг.
— То и рассказала, — цедит граф. — Ты выгнал сестру на улицу. Хочешь сказать, графиня мне соврала?
— Не знаю, можно ли так жёстко определять. Скорее, допустила неточность. Мы ведь уже выяснили, что не выгнал, а не впустил. По простой причине: она оскорбила нашу семью прямо на пороге нашего дома. Как мужчина и дворянин, я такого не мог пропустить. Поэтому отказал ей в гостеприимстве и послал вызов на дуэль её мужу, Микласу ди Фьонце.
— Что-о-о⁈ — граф выпучивает глаза.
— А что? Не мог же я вызвать на дуэль Амалию. Она, во-первых, женщина, во-вторых, всё-таки сестра. Какая-никакая. У Амалии муж есть, который несёт за неё ответственность. Вот пусть и отвечает.
Новость сражает графа наповал. Какой-то он неуравновешенный, но нельзя сказать, что только сегодня…
— Вон!!!
Прямо на мысли мои откликается. Откланиваюсь. Папашке надо новость как-то пережевать. Отменить дуэль он не может. Даже отцовской власти для этого недостаточно. Тонкий момент, о котором я сам только сейчас подумал. Вызов на дуэль означает полноценную и неотменяемую эмансипацию. Когда отправил его, я мгновенно перевёл себя в разряд взрослого дворянина. Заявил о праве на собственные поступки и готовности нести за них ответственность. Одним шагом вывел ситуацию на тот уровень, где без меня обойтись нельзя. Ещё залил конфликт беспощадно ярким светом. Если я решился на вызов — значит, положение настолько серьёзное, что замылить его никак не получится. И окриками ничего не добьёшься. Дело дворянской чести и репутации.
Поэтому отец и бесится, что ничего изменить не может.
Вечером в комнате у Инессы происходит примечательный разговор.
— Мне показалось, или в самом деле Его сиятельство недоволен вашей ссорой с Амалией? — с нарастающим удовлетворением баронесса разглядывает себя в зеркале.
— Отчего ему быть довольным, когда его дети ссорятся? — откровенничать не собираюсь.
— Всё так, Ваша милость, но вроде он больше за Амалию переживает.
Придётся что-то как-то объяснять:
— В сложной ситуации оказался. Амалия — его дочь, как отец он обязан её защищать. Но, с другой стороны, она выступила против семьи, а значит, и против него. К тому же она теперь Фьонце, а не Гревис.
— Вас-то это не смутило, Ваша милость.
— Вынужденно так поступил, баронесса. Подумайте сами, как можно было выйти из положения по-другому. Без потери чести.
Инесса задумывается, я тоже. Глупая Сесилия несколькими словами дала понять, что её раздражает повышенное внимание к нашей гостье. Кое-чего не понимает. Например того, что с неё-то я денег не беру. Но объясниться всё же придётся.
Замок Тревзен.
Следующий день. Завтрак.
— Я обдумал всю ситуацию с Фьонце, — веско произносит граф. — Если ты, Стэн, встал в центр событий, то тебе и выходить из них. Но обязательное условие — дружественные отношения с Фьонце должны быть сохранены.
— Как скажете, Ваше сиятельство! — приподнимаюсь и наклоняю голову. — Воля отца для меня священна!
Последнее говорю торжественно и не без пафоса. Кажется, немного переборщил. Граф долго не спускает с меня глаз, Сесилия смотрит с долей насмешливого удивления, матушка поджимает губы.
— Завтра или послезавтра отправлюсь в графство Фьонце. Возьму с собой Кетрига с полудюжиной воинов. Как раз Инессу провожу домой. Даме нельзя одной путешествовать.
О том, что лейтенант Кетриг выступит в качестве секунданта, умалчиваю. «Сейчас прольётся чья-то кровь!» — хихикает внутри предок.
— Я бы предпочла послезавтра, — замечает баронесса. — Очень уж хорошо сказывается на мне пребывание у вас. Всем расскажу, как замечательно привечают гостей ди Гревисы.
Родители и даже Сесилия мгновенно смягчаются. Матушка польщённо улыбается.
Больше ничего примечательного за завтраком не происходит. Благодаря баронессе беседа приобретает чисто светский характер. Обед тоже проходит благопристойно. Как я и рассчитывал, присутствие Инессы сказывается очень положительно.
Граф в своей иезуитской манере поставил практически неразрешимую задачу: как сохранить тёплые отношения с родом, наследника которого я убью на дуэли? Хотя не такая уж и неразрешимая. Не обязательно дуэль должна заканчиваться чьей-то гибелью. В вызове я поставил условие: до невозможности продолжать поединок одним из дуэлянтов, а не до смерти одного из них.
Комната Сесилии вечером.
— У меня к тебе предложение, сестра, — на некоторую её холодность не обращаю внимания.
От всех тараканов в её головке надёжно может избавить только гильотина. Я за ними гоняться не собираюсь.
Одаривает меня ожидающим взглядом.
— Лечение Инессы дало мне не только заработок. Я теперь знаю, как сделать кожу на лице такой же бархатистой, как у баронессы. Или даже немного лучше.
Сесилия тут же вспыхивает энтузиазмом. Тараканы в её голове мгновенно прячутся по углам, как при резко вспыхнувшем светильнике.
— А можно не немного? — моментально повышает уровень притязаний.
Даже теряюсь поначалу. Предок хмыкает и подсказывает.
— Скажи, Сесилия, ты знаешь, что такое чистое золото? Двадцать четыре карата?
— Ну, слышала…
— А слышала о том, что более чистого золота не существует? Ни на двадцать пять каратов, ни тем более на тридцать?
Мягко подвожу к мысли о существовании абсолютных пределов в природе.
— Текстура кожи баронессы слишком близка к идеалу, к которому можно только приблизиться, понимаешь?
— Что такое «текстура»? — ловит меня на термине от предка.
— Строение поверхности, внешний вид, — приходится расшифровывать. — Короче, не морочь мне голову! Хочешь или нет? С тебя десять золотых.
— С сестры мог бы денег не брать, — морщится недовольно.
— Бесплатную работу сама не будешь ценить. Я мог бы взять и не деньгами. Но в этой истории с Амалией ты почему-то осталась в стороне. Не услышал от тебя ни слова поддержки.
— Ну… маме я говорила… — мямлит, отводя взгляд в сторону.
— Я ничего не заметил, — обрубаю спокойно. — Поэтому с тебя десять соверенов. Торговаться не намерен и деньги вперёд. Как раз к помолвке будешь выглядеть, как куколка.
Конечно, она соглашается. И деньги тут же выдаёт. Раз так, приступаю немедленно.
Час пролетает незаметно. Как незаметны изменения в облике Сесилии. Как она ни старается их найти.
— Не поняла, ты что-то делал или нет? — придирчиво рассматривает себя, едва не тыкаясь носом в зеркало.
— А что, не видно?
— Нет.
— Вот! — поднимаю вверх палец назидательно. — Я старался.
Откровенно веселюсь от её разочарования, которое быстро переходит в возмущение:
— Ты ничего не сделал! Отдавай деньги назад!
— Забыла договор? — удивляюсь непритворно. — Деньги не возвращаются, процедуры ежедневные в течение месяца. За сегодня одна тридцатая всей работы. Ты правда думаешь, что можешь заметить улучшение на одну тридцатую? Своему целителю надо доверять.
На последних словах поднимаю палец назидательно. Затем предлагаю расторжение:
— Ну, если хочешь, могу вернуть деньги. Тогда сегодня была первая и последняя процедура. И придётся завидовать Инессе молча.
Затыкается. Или она сама, или очередной таракан в её голове. Расторжения нашего соглашения не хочет. Работа не видна по простой причине: я улучшаю кожу не пятнами, а линиями. Именно для того, чтобы не проявлять улучшения. Иначе получится неряшливо и даже уродливо, если присмотреться. Но растолковывать мне лень. Возможно, расскажу позже, если настроение будет.
На самом деле, могу сделать быстрее. Намного быстрее. Скажем, за неделю. Но есть два обстоятельства. Быстро выполненная работа производит впечатление лёгкой, которая не стоит уплаченных денег. А во-вторых, мне надо держать Сесилию на крючке как можно дольше.
Спустя двое суток.
На пути в город Фьонар.
Сначала к Фьонце, затем небольшой крюк: сопроводить баронессу домой. Путь не такой уж и далёкий — пара дней с небольшим. Были бы чисто конными, без кареты, за полтора дня доскакали бы.
Со мной полудюжина всадников во главе с Кетригом. Должно хватить, если что. Хотя отец странно хмыкнул на мой запрос. Больше ожидал. И в своей неизменной благожелательности к «любимому» младшему сыну предупредил, что на время поездки жалованья моему сопровождению не будет.
— Если такой самостоятельный, то сам всё и делай. Деньги у тебя есть, справишься, — и издевательски скривил своё графское лицо.
Выехали мы, дождавшись ясной погоды, но сегодня, на следующий день, небо снова хмурится. Сегодня пересечём границу графства Фьонце, позади останется краешек владений Мертонов.
Немного постояли перед пограничным длинным оврагом, дно которого превращается в узкое топкое болото. Съезды срезаны для пущей пологости, деревянный мосток, скорее трап, перекинут, но большого доверия не вызывает. Как и подъём на той стороне.
— Вылезайте, баронесса! — стучу в дверцу кареты. — Разомните ножки.
Кучера тоже заставляю слезть. Но уже внизу. Баронессу всё-таки усаживаю на свою лошадь, веду её в поводу. Как и кучер, подбадривающий коняшек зычными окриками. Боялся, что не вывезут, однако справляются. Хорошо, что до дождя успели, а то не знаю, как выбирались бы.
— Очень просто, — хмыкает Кетриг на мой вздох облегчения. — Всё отлажено. Видите столбы на обоих склонах? На самом деле это упоры. Цепляем верёвки — и можно вытаскивать карету или повозку даже без лошадей. Зимой ведь тоже не выедешь. Скользко.
Если не считать того, что кучер оступился и вымазал штаны в сырой земле, обошлось без приключений.
Впереди, в паре лигов (лиг — примерно двести метров) нас поджидает лес. Судя по карте, небольшой, но сам точность карты не проверял.
— Ваша милость, — меня нагоняет Кетриг, я впереди еду, прямо как знаменосец. — Не нравится мне этот лес.
Всматриваюсь. Действительно, мрачноват, но ведь осень, радующее душу солнышко всё меньше являет нам свой сияющий лик. Хвойный лес, поэтому густоты не потерявший, в отличие от тех, которые пересекали ранее.
— Просека узкая, кусты слишком близко к дороге. Давно не чистили.
Видимо, да. Надо будет высказать своё неодобрение графу Фьонце.
— Дайте мне одного всадника и двигайтесь с отставанием. Мы в авангарде поедем.
Лейтенант хочет что-то возразить, но не успевает. Показываю ему несколько жестов. Один — можно ехать, второй — запрещающий, изготовиться к бою.
Уже вдвоём скачем к лесу рысью. Первую волну ауры ради обнаружения чужих пускаю шагов за пятьдесят. Уже в пределах досягаемости лучников, но хороших лучников. Ничего. Со стрелами на таком расстоянии я как-нибудь справлюсь. Не поймаю, так отобью. Сравнительно с изначальными способностями в магии я сильно продвинулся. Ауру могу расширять не строго кругом, а вытягивать в нужную сторону языком. Чуть больше пол-лига.
А вот и группа аур справа от дороги и близко к ней. Судя по размеру и форме, человеческих. Всего пара дюжин. Если есть луки, а тем более арбалеты, у нас при неожиданном нападении нет никаких шансов отбиться.
Привет, ребята! Сюрпри-и-и-з!!!
Через пять минут подъезжает наш небольшой караван. Я уже спешился и осматриваю обездвиженные тела. Подходит лейтенант, присоединяется ко мне. Кто-то из разбойников без сознания, кто покрепче — могут глазами блымкать. А этот? Толкаю в бок носком сапога. Кажется, отправился на встречу с Праотцом. Слабоват мужичок. Нашёлся для него ещё один компаньон. Кетриг морщится, и я его понимаю. Одеты грабители как попало, вооружены чем попало, но пара арбалетов и полдесятка луков есть. Арбалеты разные, наверняка трофейные, то есть банда уже довольно долго промышляет.
— Оружие собрать, всех повязать. Умерших пусть сами хоронят. Как только разберётесь, скажите, я их на ноги поставлю.
Лейтенант браво щёлкает шпорами, и немедленно следуют зычные команды. Слегка удивляюсь, первый раз он показывает мне такое служебное рвение. Раньше мои распоряжения принимал как бы снисходительно и благосклонно, а тут вдруг такой служебный энтузиазм.
— Как долго вы возитесь с этими отбросами, — баронесса брезгливо морщит носик.
Это да, пришлось повозиться, а солнце тем временем неотвратимо клонится к закату. Задумчиво гляжу в небо. Впритык, но без этих задержек мы бы успели в ближайшее село. Что делать сейчас? В лесу ночевать? Нам-то ладно, хотя если на ночь дождь зарядит, тоже будет не сладко. А как быть с баронессой? Нежному и хрупкому созданию нужна тёплая кроватка, комнатка с умывальней и всё такое…
— Надо проверить их лежбище, — ко мне подошёл Кетриг.
Уп-с-с! А об этом я не подумал! Придётся поспешить.
— Баронесса, нужно быстро мчаться вперёд, пока светло.
И мы мчимся. До села добираемся уже в сумерках. Последним доводом для разделения послужило одно маленькое обстоятельство — карета по лесу не проедет. Это ратники, если не смогут верхом, то проведут коней в поводу. А карету в тыкву не превратишь.
Утро в трактире.
Сидим завтракаем. На удивление, настроение у баронессы бодрое. По поводу наших небольших приключений высказывается довольно: «Будет что рассказать…»
Слушаю не только её. Небольшой купеческий караван движется в обратном направлении. И кое-что купцов печалит. Пошлины, конечно! Наша беседа тоже заставляет их навострить уши.
— Простите, господин, — к нам подсаживается крепкий мужчина в добротной одежде, старший каравана, как я понимаю. — Вы говорите, разбойники в том лесу были? Если вы живы-здоровы…
Допиваю кисель, только затем одаряю его своим вниманием:
— Вам пленные разбойники не нужны? Продам по сходной цене.
— О, так вы их пленили! А зачем они мне?
— Не знаю, — пожимаю плечами. — Продайте, убейте, на службу возьмите.
— По закону их графу сдавать надо, а уж он разберётся, — чешет затылок караванщик.
— Представитель графа здесь есть? То-то и оно. Староста? — хмыкаю скептически. — Через месяц они снова в лесу будут лихоимствовать.
— Представитель есть, только это мытарь. Въездные пошлины взимает, — тон удерживает нейтральным.
Хотя я только что слышал, как недавно графство ввело удвоенные тарифы.
Через четверть часа скачу с караванщиком и парой его людей к лесу. Встречаем процессию на полпути. Мои ратники исполняют обязанности конвоя честно, но по лицам видно, что задержка их раздражает.
— Возись тут с вами! — свою досаду выплёскиваю на хмурую пешую толпу. — Надо было прибить вас в лесу — и вся недолга.
Караванщик меж тем берётся за дело. Отбирает пятерых.
— Этих возьму, — помявшись, продолжает через силу: — За пару крон.
— Оставь себе, — радость его от моих дальнейших слов меркнет, но не до конца: — Только с остальными тоже сам разбирайся. Тебе по этим лесам товар возить.
— Вы не представились, господин.
— Шевалье Стэнард ди Гревис, — приподнимаю шляпу. — Оставлю тебе пару ратников довести пленных до села, а там уж как-нибудь сами.
Повезло, что купцы встретились. Если не хочешь чем-то заниматься, найди кого-нибудь и спихни на него. Так учит меня мой великий предок.
Не торопясь мы с баронессой двинулись дальше. Ратники остались отдохнуть, присмотреть напоследок за пленными, а догонят нас быстро. Карета передвигается заметно медленнее, чем обычный конный.
И вот мы перед воротами замка. На запрос главного привратника отвечаю с достоинством:
— Шевалье Стэнард ди Гревис и баронесса Инесса Эзарт с сопровождением. С визитом к Его сиятельству графу Гетвигу ди Фьонце.
Город Геленц, замок Фьонце.
Следующий день после завтрака.
— Итак, шевалье, — граф Фьонце, полноватый пожилой мужчина, лысый, но с роскошными бакенбардами рассматривает меня тёмными глазами.
Встретили нас холодно, но с соблюдением всех требований вежливости. Разместили, накормили ужином, намекнув, что делами лучше заняться с утра. Амалия на ужине отсутствовала.
— Вы прибыли, что разрешить наше не очень приятное дело? — в глазах настороженная опаска.
За его спиной стоит крупный мужчина, скрестив сильные руки на груди. Наследник, виконт Миклас. Габариты заметно превосходят мои, что меня скорее обнадёживает, чем пугает. В клинковом бое быстрота намного важнее силы. Вернее, только она и важна, а физическая мощь почти не имеет значения. К тому же виконт себя малость подраспустил. Намечается животик. Нет, это не пузо и не брюхо, но рельефа мышц на животе точно нет.
— Давайте уточним обстоятельства, Ваше сиятельство, чтобы исключить недопонимание. Вы расскажете, что случилось или послушаем сначала меня?
— Вы — гость, вам и первое слово.
— Коротко всё обстоит очень просто. Прибыв к нам в гости с баронессой Инессой Эзарт, виконтесса Амалия поприветствовала меня в издевательской форме. Дословно: «Привет, Никчёмный!». Разумеется, я счёл это оскорблением моей дворянской чести. Будучи единственным на тот момент мужчиной в семье, — отец с братом находились в отъезде, — защитой чести нашей фамилии мне пришлось заниматься лично.
Граф кивает. С сыном даже не переглядываются. Значит, им всё доложили без утайки и искажений. Амалия сидит чуть в стороне и старается ни на кого не смотреть. Однако приходится.
— Амалия, дорогая! Зачем ты это сделала? — по-отечески ласковый тон окутывает обращение графа, как толстая мягкая ткань стальной клинок.
— Не знаю сама, как вырвалось… мы с сестрой привыкли поддразнивать Стэна ещё в детстве. Вот и сорвалось с языка.
— В детстве вы могли называть друг друга по-всякому, но вы давно взрослые. По-крайней мере ты, — граф бросил на меня быстрый взгляд.
Амалия склоняет голову и молчит.
— Шевалье, что вы в своём праве, — граф переключается на меня. — Но вы же понимаете, что реальная дуэль между вами… чересчур скандальна. Дело не только в том, что мы связаны родственными узами. Вы же догадываетесь о чём я, шевалье?
Киваю. Прекрасно понимаю. Даже мой проигрыш в дуэли — урон репутации Фьонце. Взрослый мужчина дрался с подростком. Проигрыш Микласа — катастрофа.
— Поймите меня правильно, Ваше сиятельство. Я вовсе не горю желанием убить или серьёзно ранить наследника дружественного рода. Поэтому готов выслушать ваши предложения.
— Приятно видеть здравомыслие в столь юном возрасте, — граф оживляется. — Выход простой: мы приносим свои извинения, вы их принимаете, и наши отношения восстанавливаются.
— Прекрасное предложение, — я тоже охотно иду навстречу. — Извинения должны быть принесены в присутствии тех, кто оказался невольным свидетелем прискорбного события. Нет, я не требую доставить сюда всех из нашего замка. Достаточно баронессы и того десятка ратников, которые охраняли виконтессу. Не возбраняется пригласить аристократов, находящихся в городе.
— Это легко организовать, — вот здесь мужчины переглядываются.
— Всего лишь первое условие. Второе — извинения должны сопровождаться материальной компенсацией. Полагаю, двести соверенов вполне хватит.
— Однако… — граф аж крякает.
Амалия вскидывает голову, у Микласа расширяются глаза.
— Не такая уж большая сумма, — пожимаю плечами. — Легко компенсируете за счёт новых нарядов и драгоценностей виконтессы. Примерно за полгода-год. В конце концов, она должна быть наказана, ведь вина полностью лежит на ней.
Приемлемость размера налагаемого штрафа вызывает споры. Удивился бы, будь иначе. Здесь и выполняю обещание, данное отцу: иду на компромисс. Сходимся на ста тридцати соверенах. Когда поначалу они предложили пятьдесят, пристыдил их:
— Поймите меня правильно, Ваше сиятельство. Размер суммы отражает степень вашего уважения к нашей фамилии. Поэтому она должна быть трёхзначной. Скинуть я могу в знак уже моего к вам уважения, но не настолько же. Вполне возможно, даже речи об этом не заводил бы, если бы это вы прибыли к нам с извинениями. Но если пришлось приехать мне…
Так и завершаем переговоры. Момент о необходимости именно их приезда несколько смутил графа, что и помогло прийти к соглашению.
Замок Фьонце, Большой зал.
Следующий день, вечер после ужина.
— Мы встретились здесь, — уверенный голос графа разносится по залу, — чтобы урегулировать досадную размолвку между нами и уважаемым домом ди Гревис. К своему прискорбию должен сообщить, что конфликт возник по вине Амалии ди Фьонце…
Как замечаю, Амалия выглядит невозмутимой, но губы плотно сжаты. «Редко кто может полностью контролировать мимику», — влезает предок.
— Мы признаём право шевалье Стэнарда ди Гревис на защиту своей чести и репутации семьи и в свою очередь приносим ему свои глубочайшие извинения.
Взгляды присутствующих скрещиваются на мне. Я тоже невозмутим, но лицо у меня полностью расслаблено. Все ждут от меня ответного слова, я тоже жду. Поэтому следующий жест графа замечаю только я. Он отводит руку в сторону, казначей вкладывает в неё увесистый кошель.
— Прошу вас, шевалье!
Подхожу с непринуждённой улыбкой. Все, — Инесса, ратники сопровождения, Миклас с Амалией, группа незнакомых дворян обоего пола, — внимательно смотрят. Только после того как моя рука ощутила весомость небольшого мешочка, исполняю свою роль.
— Я, шевалье Стэнард ди Гревис от своего имени и имени семьи ди Гревис, принимаю извинения рода Фьонце. Считаю себя полностью удовлетворённым и уверен, что дружба между нашими родами не потерпит ни малейшего ущерба.
«Хорошо сказал. Молодец», — насмешничает предок, который помог составить речь.
Вздох облегчения от всех Фьонце вместе с ратниками и небольшое разочарование от гостей. Подспудно всем хотелось развития скандала, а уж дуэль вызвала бы в городишке полнейший ажиотаж.
А вот что меня обязано было огорчить, так это объявление о бале. К нему уже начинает собираться народ, большинство из простых дворянских семей, безземельные и служилые. Да откуда взяться толпе владетельных лордов? Это только на королевских балах возможно.
Обязано расстроить, однако я не переживаю. Стою рядом с хозяевами замка, обсуждаю погоду, какая ожидается зима и проблемы коневодства. Амалия сначала помалкивает, затем утягивает муж на танцы. Оркестр играет бодро и зажигательно, дворянская молодёжь откликается всем сердцем и всеми членами. Взмётываются юбки, пары выстраивают фигуру за фигурой.
— Вы почему не танцуете, шевалье? — граф наконец-то озадачивается моей пассивностью.
— А не умею, Ваше сиятельство, — признаюсь открыто. — Меня же в свет ещё не выводили. Старший брат брал уроки танцев, а мне как-то не интересно было.
Умалчиваю о том, что был озабочен тривиальным выживанием в собственной семейке. Сор из избы не выносят. Хотя вот Амалия сделала это легко и непринуждённо. Семейство Фьонце теперь в курсе, как обзывали меня сёстры в детстве.
Надо учесть, что теперь Амалия возненавидит меня всерьёз и надолго. Человек так устроен. Если он по прихоти бездумно делал кому-то плохо, то обязательно его станет ненавидеть или презирать пострадавшего. Подыскивать причины, почему он так поступал. Нет причин? Не беда, всегда можно их сочинить и приписать их этому негодяю бестолковому. Убеждать и спорить бессмысленно. Как это он ни в чём не виноват и, вообще, человек хороший? Получается, это я — подлая тварь, потому что строю ему пакости ни за что, ни про что? Нет, нет, такого быть не может!
Всё нутро встанет на дыбы от такой мысли. Конечно, я знаю, что Амалия — мерзавка, кто-то может догадаться, но она-то никогда с этим не согласится. А тут я ещё предельно обострил ситуацию и высветил всем её неприглядное поведение.
«Человек всегда ненавидит того, кого предал или сделал какую-то гадость», — таков краткий вывод из соответствующей лекции предка.
Подскакивает Инесса с тем же вопросом, дескать, почему прохлаждаюсь. Приходится повторять своё признание.
— А это моя подруга, Алисия Трешем, — представляет мне хорошенькую брюнетку.
Галантно целую руку, выдаю комплимент:
— Рядом с вами хочется зажмуриться, чтобы не быть ослеплённым вашей красотой.
Через пару минут, сам не заметив как, оказываюсь в стороне с Алисией. Инесса снова упорхнула, в этом городке она довольно популярна.
— Инесса рассказала, как вы ей помогли, — Алисия очаровательно улыбается.
— Наверняка преувеличивает, — нахожу нужным умалить свою роль.
— Не скромничайте. У меня к вам тоже есть просьба по поводу внешности.
— Вашей? Вы шутите! Если только есть что-то, спрятанное под одеждой.
Выясняется, что Алисию не устраивает лёгкая смуглость её кожи. Девушке хочется белую, как у Инессы. Задумываюсь.
— Выше моих сил, очаровательная Алисия. Это ведь по всему телу надо цвет менять. Я такого не умею.
— Мне кажется, вы излишне скромны, шевалье, — улыбка девушки тускнеет. — Я бы заплатила…
— Если есть деньги, то почему бы не обратиться к опытному целителю?
— Никого нет, кто бы внешностью занимался, — девушка грустит. — А знаете что, шевалье?
Выражение её лица резко меняется, становится слегка напряжённым.
— Осветлите мне кожу бесплатно. Вам ведь всё равно за это деньги нельзя брать. У вас лицензии нет на целительскую практику. У меня двоюродный дядя в гильдии состоит, так что я знаю порядок.
— Если… — предок останавливает, когда пытаюсь пуститься в посторонние рассуждения. — Алисия, я же сказал, что это не в моих силах. Просто не знаю, как это делать.
— Как-нибудь узнайте, — мягкая улыбка в сочетании со стальным взглядом производит впечатление, надо признать. — Иначе гильдия узнает о вашей незаконной практике. Они могут доставить вам массу неприятностей, которых лучше избежать.
— Ах, Алисия! — бережно беру её за руку. — Почему же никто не понимает простых вещей? С целителями нельзя разговаривать в подобном тоне. Если он сильно обидится, то сделает вот так.
Похлопываю её по руке.
— И через два-три дня вы неожиданно упадёте в обморок. Прямо на прогулке или дома, стоя у окна. Из этого обморока вы уже никогда не выйдете. Если в течение минуты не подоспеет сильный целитель, то вам конец. В самом расцвете ваших юных лет. Понимаете?
Алисия моментально бледнеет. Вот, кстати, замечательный способ осветлить кожу, ха-ха-ха!
— Шевалье! Не знаю, что вы сделали, но немедленно отмените! — змея, прячущаяся в Алисии, выходит наружу и злобно шипит.
— Вы же сами просили! — удивляюсь непритворно. — Сейчас у вас великолепно бледный вид. Всё, как просили. Ненадолго, зато бесплатно.
Затем извиняюсь и возвращаюсь к графской чете. То есть, хотел вернуться, но те куда-то ушли. Хотел тоже улизнуть, но не дали.
Подходят два бравых юных щёголя. Всего года на три-четыре старше. Блондин повыше, шатён пониже. Где-то на заднем плане замечаю очаровательное, хотя и несколько злобное, личико Алисии. Щёголи представляются, Бриан и Грумель, как-то так.
— Шевалье, вынуждены высказать нам свою претензию. Госпожа Алисия пожаловалась нам, что вы её грубо оскорбили. Как люди благородного сословия мы не можем оставить её без защиты…
Короче говоря, теперь уже меня вызывают на дуэль. Занятно. Я бы и не против, хочется опробовать себя в реальном бою, но…
— Господа, во-первых, не могу взять в толк, на что могла обидеться Алисия Трешем. Во-вторых, я со всей душой рад пойти вам навстречу, но только с разрешения графа Фьонце.
— Прячетесь за спину Его сиятельства? — презрительно фыркает блондин.
— Мы в его доме, — указываю на очевидное. — Он может счесть это неуместным. Мне всего четырнадцать лет и я не могу идти против воли хозяина замка, дальнего родственника и доброго друга моего отца.
Не знаю, какой довод на них подействовал больше, но некоторое смятение мои слова у них вызвали. Загрузив их обязательством переговорить с графом, покидаю бал.
Замок Фьонце.
Завтрак на следующий день.
— Ко мне подходили вчера два молодых дворянина, — граф слегка морщится. — Выслушал и удовлетворил их странную просьбу. Или наоборот, не знаю, как сказать.
С огромным интересом смотрю на графа.
— Они просили разрешения вызвать вас на дуэль, шевалье. И сразу дали понять, что их больше устроит мой запрет. Мне тоже такие истории ни к чему, вот я и пошёл им навстречу.
— Запретили?
— Да. Затем я приказал найти и привести Алисию.
— Так-так… — как интригующе!
— Захотелось выяснить, каким же образом вы, шевалье, так глубоко оскорбили госпожу, что она запросила защиты. Кстати, молодые заступники оставались у меня в кабинете.
Не изображаю интерес, буквально горю им. Жалко меня там не было.
— Увы, шевалье, — граф разводит руками. — Из её невнятных бормотаний я так ничего и не понял. Вроде вы ей в чём-то отказали?
Пришлось рассказать. С обходом особо острых моментов.
— Зря это она, — замечает графиня. — У неё необычный, но замечательный цвет лица.
— Девичий каприз, это понятно. Но она попыталась выкрутить мне руки. Платить отказалась, зато пригрозила послать донос в гильдию целителей о незаконной практике.
Граф крякнул, графиня ахнула. Вскинула глаза даже Амалия. Кажется, я зря подал ей идею.
— Дело вот в чём. Целителей нельзя злить, ненавидеть, презирать, принуждать. Им доверяют самое важное — жизнь и здоровье. Вот заставите человека лечить вас против его воли, и что получится? Представить страшно. Вот я и попытался объяснить госпоже Алисии, почему так делать нельзя. Да к тому же я не умею менять цвет кожи.
Граф размышляет недолго, пьёт яблочный сидр. Затем отнимает бокал от губ, поворачивается к супруге.
— Алисии Трешем отныне отказано в доме. Сообщи мажордому, дорогая, если я забуду.
Содержательно прошёл завтрак. Не только в смысле пищепринятия.
Поздний вечер, почти ночь того же дня.
Лес в часе быстрой конной езды от города Геленца.
— Ваша милость, почему мы всё-таки так неожиданно уехали? — лейтенант терпеливо дождался времени разрешённого для вопросов.
Ратники ставят палатку, поглядывают на нас, занимающихся костром. Им тоже любопытно.
— Мне не хочется постоянно оглядываться по сторонам. Слишком многие знают, что у меня с собой крупная сумма.
— Поэтому и поехали другой дорогой?
— Да, — немного подумав, добавил. — Всем ведь не расскажешь, что денег почти нет.
— Как это?
— Да так. На дорогу и расходы оставил, остальное — в банк. Купцы часто так делают. Берут в банке специальный документ, по которому могут получить деньги в другом городе, — морщусь досадливо. — Комиссию, правда, дерут совершенно дикую. Пять процентов, куда это годится!
Пусть и мои знают, что грабить меня большого смысла нет. Я в них уверен, но мало ли что. Кому угодно может крышу снести, когда рядом, — только руку протяни, — такая умопомрачительная для простого человека сумма.
Мы едем не на запад по той же дороге, а ушли на юг. Пару сёл обошли по дуге. При тщательном поиске и опросе можно определить, куда мы делись. Десятку вооружённых всадников спрятаться не так легко. Но это потребует времени, мы успеем вернуться домой.
Кетриг достаёт кресало, останавливаю его. Маленький яркий шарик и костёр сначала неуверенно, но разгорается.
— При ваших ли способностях бояться лесных разбойников?
— Врасплох можно любого застать. Мне надо есть, мне надо спать. Я не умею магичить во сне.
Нормально мы ночь провели. Умылись росой, кони ночью попаслись, отдохнули. Шатёр палатки поставили на слой нарубленных мелких веток, травы и опавшей листвы. Так что спали почти с комфортом. Один ратник храпел, быстро нырнул в Тень и подправил ему носовую перегородку. Видать, когда-то словил хорошо по морде.
К вечеру видим на дороге пограничный столб: «Сарганское графство». Одно из южных владений королевства. Мертонское герцогство мы обошли стороной.
— Опять будем в лесу ночевать? — в голосе лейтенанта досады нет, просто осведомляется.
— Нет. Здесь нельзя. Это граф Фьонце не станет недовольства проявлять, но местного лорда раздражать не стоит.
Так что ночуем в первом же постоялом дворе. Приличный двор. Как уверяет хозяин, слишком горячо и искренне, никаких клопов, блох и вшей.
Кетриг усмехается недоверчиво, когда мы насыщаемся за длинным столом. Зря это он. Хозяин не обманывает, исключительно для нас никаких насекомых в комнатах нет. По-крайней мере живых и бодрых. Зелёная пузырчатая волна высасывает из них жизненную энергию без остатка.
В принципе, случись что, могу столоваться во всех трактирах бесплатно. Зачищу от вредных насекомых кухню, комнаты, сараи. Меня не только накормят, но ещё и денег дадут. После всё равно своё возьмут, напирая на отсутствие кровососущих паразитов.
Мы едем намного быстрее, чем с каретой и повозкой баронессы. В режиме воинского марш-броска, переменным аллюром. Время от времени половина из нас бежит рядом с лошадью, облегчая ей жизнь. Мне нравится, намного лучше, чем непрерывно отсиживать задницу весь день.
И всё равно, дорога почти на сутки дольше. Мы очень хороший крюк дали. Не хуже бешеной собаки из поговорки предка.
Леса всё меньше и реже, поэтому едем полем. Впереди большой табун, под конвоем полудесятка конных пастухов. Один из них всматривается, скачет навстречу. Подъехав ближе, расплывается в радостной улыбке.
— Ваша милость, какими судьбами? А я думаю, кто это может ехать с той стороны!
Вот мы и дома. Почти.
Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:
Корректор