— Ну не знаю, Оксана, мне лично кажется, что у такого, как он, не то что жены, даже девушки быть не может.

Замираю у входа в ординаторскую и ловлю себя на том, что элементарно подслушиваю. Докатился ты, Баринов, до таких мелочей, как женские сплетни.

— Почему же? Евгений Николаевич довольно симпатичный мужчина, — отвечает ей вторая собеседница, а я невольно хмыкаю.

— В этом я не сомневаюсь, — недовольно возражает вторая. — Тело у него как у бога, в его-то возрасте…

— Да каком возрасте? Ему сколько?

— Вроде сорок или больше, — с сомнением произносит собеседница.

— Нет, кажется, он моложе.

— Пусть так, но согласись, этот шрам жуткий…

Моя рука невольно поднимается к правому виску, и пальцами веду по шраму, который проходит рядом с глазом. Еще бы пару миллиметров, и я лишился глаза, ходил бы как одноглазый пират или вообще перестал коптить своим дыханьем эту землю.

— Ой, в темноте не видно, — фыркает одна из женщин.

— Он такой большой! — снова отвечает вторая, а я вздыхаю.

Вот почему я тут работаю уже второй год, а меня до сих пор обсуждает весь женский персонал клиники Любимова? Чем я им всем не угодил? Тем, что не женат и даже не разведен? Ах да, еще и без алиментов! Просто не мужик, а подарок. И как приходит кто-то новенький, сразу начинаются эти разговоры. Обсуждают меня, пересказывают мою биографию, семейное положение, о котором никто толком ничего не знает, кроме пары друзей, которые у меня тут образовались.

— Гамадрил! — смеется вторая, а я сердито свожу брови.

И все благодаря Соньке Тарасовой. Именно она меня так называет за глаза.

— Женя! Ты чего тут стоишь и не входишь? Подслушиваешь? — чуть ли не подпрыгиваю на месте, оборачиваюсь. Ну конечно, вот и сама она, Софья Владимировна Тарасова, красивая, беременная вторым ребенком стерва. И ни фига ей не докажешь, что если и подслушиваю, то зачем меня выдавать⁈ Кричать на весь коридор!

— Соня, — вырывается из меня стон, а затем хватаю ее под локоть и тащу в сторону пожарной лестницы.

— Ээ, Баринов, я замужем и дети есть, — смеется Сонька.

— Иногда задушить тебя хочется, но, боюсь, Тарасов не даст мне долго прожить после этого.

Встаю у стены, складываю руки на груди, а Сонька, улыбаясь, напротив. Блондинка-красотка, которая привыкла получать от жизни все с самых пеленок. А язва какая! Но вот что она, что ее муж стали мне такими друзьями, что порой сам удивляюсь. В любое время могу завалиться к ним домой, получу гастрономический экстаз и руку поддержки.

— Я тебе говорил не называть меня гамадрилом при новеньких? — притворно грозно играю бровями.

— Подумаешь, я и при стареньких не называю, — хитро прищуривается Соня. — А что, уже кличку дали?

— Сонь… — устало вздыхаю. — Ты вроде умная баба…

— Стоп, Баринов. Если ты про меня говоришь слово «баба», я тебе сейчас всю твою бороду повыщипываю.

— Ладно.

— Так что нового подслушал? — Соня кладет руки на милый круглый животик и ласково поглаживает.

Невольно слежу за этими движениями, которые есть у каждой беременной женщины. Это так естественно и в то же время цепляет. Что-то глубоко внутри ворочается, того гляди болью прорвется. Давлю эти мысли и перевожу взгляд на лицо женщины, что стоит передо мной в голубой медицинской форме.

— Что я не женат, одинок, готов к спариванию и размножению.

Соня какое-то время смотрит на меня, приоткрыв рот, а потом начинает смеяться взахлеб.

— Ну ты это, тише смейся, родишь мне еще тут. Тарасов голову оторвет. — ухмыляюсь в ответ на ее смех. — И гамадрилом, кстати, обозвали, а это только с твоей подачи, дорогая.

— Ну а что я могу сделать, если ты такой… Такой… — снова заливается Сонька.

— Эх, на месте Тарасова я бы тебя давно придушил и уже вышел, отсидев.

— На месте Тарасова может быть только он и никто другой, — вытирает слезы от смеха в уголках красивых глаз Сонька. — Я чего тебя искала-то. Любимов попросил тебе распечатанное письмо отнести. Из юридической конторы.

Соня передает мне распечатанный лист бумаги, засунутый в прозрачный файл.

— Прочитала, — ворчу я.

— А как же, не запечатано же, — хитро прищуривается Сонька.

— Ну и что там? — всматриваюсь в мелкий шрифт, пытаясь понять смысл.

— А то, что попал ты, Баринов, — снова смеется Соня.

— В смысле?

— Дочь у тебя есть, оказывается, причём взрослая, большая уже. Короче, поздравляю, папаша. Неожиданно и отберите у меня шестую норковую шубу, но я хочу это видеть!

— Что именно? — обалдело смотрю на нее, даже не дочитав документ.

— Как у такого гамадрила могла дочь получиться⁈ — снова заходится от смеха Сонька, а я сплевываю от досады. — Самое удивительное, что ты ее в пятнадцать лет сделал, получается. Ничего себе ранний какой.

Какая еще дочь⁈ С ума сошли все, что ли⁈

Я искал ее долго, почти полгода. После того как получил весть от умершего друга, я и подумать не мог, что случилось за это время с его дочерью. Да и вообще, что все так изменится за какие-то несколько лет в моей жизни.

Меня тогда ранили, и я ушел в запас, а потом и вовсе уволился с военной врачебной службы. После ранения устроился в частную клинику хирургом-травматологом. Не бедствовал, уровень жизни довольно приличный. И сейчас только обещание старому другу заставило меня приехать в этот нищий и богом забытый район. И письмо, в котором друг завещал мне свою дочь. Как оказалось, не мою, а Митьки.

Дом, к которому я подъехал, был настолько старый, что казалось, держится на честном слове, и тронь хотя бы один кирпич, остальные все посыпятся, замуровав под собой своих жильцов. Хотя те, кто жили здесь, явно не были заинтересованы в улучшении своих условий. Окна на первом этаже разбиты почти во всех квартирах, заляпаны кое-как кусками фанеры, заткнуты старым тряпьем.

Второй этаж развалюхи выглядел сносно, почти во всех окнах стекла были целые, но зато крыша кое-где явно протекала. Я видел зияющие щели в шифере, когда сюда подъезжал.

Двухэтажный барак неизвестно какой постройки на окраине Москвы. Я и не думал, что в таких домах еще живут люди. Именно здесь сейчас должна была находиться моя подопечная, которую мне завещал мой бывший боевой товарищ-врач, назначив меня опекуном для своей дочери.

Я помню Конфетку совсем девчонкой, которую любил дразнить и дергать за пшеничного цвета косички. Тогда семья Агачевых жила в хорошем доме, престижном районе. Из детей была только дочь, так как жена Димы не могла больше родить ребенка. Однако им хватало и этого. В этой семье всегда были улыбки, веселье, счастье лилось рекой.

Мы с Митькой служили врачами-хирургами по контракту, зависали в горячих точках порой надолго. Когда он получал командировку и ехал домой, то я оставался по месту службы. Мне ехать особо было не к кому. Мать уже умерла, отца не стало, когда я был еще маленьким. Братьев и сестер не имел. Митька стал моей семьей и братом. Иногда я ездил с ним, останавливался у них дома на пару недель, а затем в своей одинокой запыленной квартире.

Лет десять назад Митя уволился с военной службы, и мы как-то растеряли контакт. Вначале созванивались, потом всё реже и реже. Позже я уехал надолго, был почти без связи. Вернулся через пару лет, а друга уже не нашел. Дом был продан, и где старые хозяева, новые не знали. Искать я особо не стал, ушел на новый контракт, уехал из страны в Сирию, и как-то само собой получилось, что подзабыл про друга. Не до этого было. В горячей точке, когда у тебя на глазах каждый день обрывается чья-то жизнь, невольно отстаешь от всего мирского.

Сейчас я осторожно вошел в загаженный подъезд, стараясь не наступать на кучи мусора и сомнительного вида лужи. Пообещал себе, что выкину новые ботинки после этого, и, стараясь не дышать зловонным воздухом, поднялся на второй этаж. Внутренне боялся, что деревянная лестница подо мной рухнет. Все же я немаленького роста и довольно внушительный дяденька.

Постучался в первую же дверь, надеясь, что именно здесь находится квартира номер три, но мне никто не ответил. Дверь была чуть приоткрыта, и я вошел, замечая старый дощатый пол с рассохшимися досками, но чистый. Стены беленые, и уже кое-где видны трещины от оседающего дома.

В коридоре довольно темно, но привычка старого военного мигом среагировала на чье-то присутствие. Еще бы мгновение, и мне в бок уперлась заточка, но я перехватил тонкую кисть нападающего. Заломил за спину и нагнул почти к полу.

— Пусти, гандон! — женское шипение вызвало усмешку на моих губах, и я ослабил хватку.

Тонкая заточка выпала из сжатого кулачка, ударившись о доски пола. Чуть расслабился, за что тут же получил по самой болевой точке у мужчины. Девица оказалась довольно шустрой, вывернулась в моих руках как уж и зафигачила худой, но довольно твердой коленкой мне в пах.

В глазах запрыгали черные точки, а зубы сами собой сжались от боли. Хорошо, что у меня отработаны реакции, иначе ударил бы в ответ, едва сдерживая желание согнуться от боли.

Девчонка дернулась было к выходу, но я каким-то чудом ухватил ее за длинный хвост, притянул к себе. Согнул руку, удерживая за тонкую шею, прижал к себе худую спину. Вдохнул запах, который редко сейчас можно почувствовать от девушки. Вместо духов от нее пахло цветочным мылом или гелем для душа.

— Поговорим или дальше будешь брыкаться? — зарычал ей в ушко, сдувая прядь волос с лица.

— Козел, — пропыхтела незнакомка. — Пусти, иначе хуже будет.

— А что может быть хуже? — усмехнулся я.

— Сейчас узнаешь, — прошипела она и вдруг как заорет во всю силу своих легких. — Молоток! Молоток! Иди сюда, меня убивают!

— Чего орешь, дура? — ласково говорю я, зажимая горло девушки своей лапищей.

Та захлебывается криком, пинается.

— Отпущу тебя, если не будешь орать и дергаться, — предлагаю ей.

Она замирает на секунду, затем кивает. Медленно отпускаю, ожидая от нее что угодно, но только не того, что она отступит на шаг и станет разглядывать меня, а я в ответ ее.

Не ожидал увидеть в этой развалине такой экземпляр. Хороша, даже нет, красива. Если бы не уродующие ее тряпки, была бы вообще глаз не отвести. Однако пирсинг в носу и в правой брови меня заставляет поморщиться. Но лицо привлекательное, очень. Высокие скулы, пухленькие губы без признака помады, но главное огромные голубые глаза. Даже хмыкаю у себя глубоко в душе. Надо же, кукла.

Но самое шикарное это волосы, пусть и с покрашенными передними прядями в фиолетовый цвет, я вижу, что они очень длинные, ниже талии явно, если хвост распустить.

На ней рваные обтягивающие джинсы, майка или футболка, что приоткрывают пупок, в котором, конечно же, пирсинг, на тонких руках браслеты разные. Тут и кожаная плетенка и металл и фенечки. Ее бы приодеть, да на каблук поставить, пирсинг вытащить, хоть сейчас выставляй на подиум. Ростом правда не вышла, я почти два метра, а она мне под подбородок макушкой упирается.

— Дяденька, вали отсюда, иначе сейчас молоток твой фейс привлекательный подпортит, — нагло заявляет мне кукла. — И вообще, чего ты приперся в такую дыру?

— С этого и надо начинать, а не заточкой меж ребер тыкать, — фыркаю я.

— А нечего врываться в чужой дом без предупреждения.

— Звонок на дверь повесь, — в тон ей отвечаю я. — Если дверь на одной петле и сгнила от времени, смысла нет территорию охранять.

— Это мой дом и таких как ты здесь быть не должно, — заявляет девчонка. — Ты…

Но договорить ей не дают. В квартиру врывается огромный бугай, размахивая пудовыми кулачищами и сразу ко мне. Прилетело бы по носу, если бы не моя военная реакция. Вместо этого дитятко наткнулся на мой кулак и заскулил, оседая на пол и схватившись за нос. Потираю костяшки, кидая взгляд на девчонку.

— Поговорим? — вполне мирно предлагаю ей, а та кивает.

Затем делает шаг в мою сторону и срывается с места, исчезая за входной дверью.

— Поговорили, — морщусь я.

Кидаю взгляд на скулящего бугая, который сжимает переносицу, а по руке течет тонкая струйка крови. Врач во мне поднимает голову, но я тут же цыкаю на него и устремляюсь за своей подопечной. Чувствовала моя задница, что это навязанное опекунство станет мне боком. Так оно и вышло.

Догнать я ее не смог. Пока выбежал из подъезда, ее и след простыл. Поэтому огляделся по сторонам и потопал обратно в квартиру. Бугай уже сидел на полу, прислонившись к стене спиной и держал у носа какую-то серую тряпку, которая была когда-то носовым платком.

— Дай сюда, — рычу на него, убирая от носа руку.

Кровь уже не течет, но видно, что свернул.

— Сейчас немного больно будет, — предупреждаю парня и тут же сворачиваю ему нос в нужное место.

Хруст, крик, рычание бугая, мат.

— Ты чего творишь, урод? — гундосит он, вытирая кровь. — Я тебя найду, утырок.

— Ладно, потом, а сейчас быстро говори, куда твоя подружка могла убежать.

— А больше тебе ничего не сказать? — щерится тот прорехой между передними зубами.

— Да плевать, все равно найду, а тебе нос сейчас обратно поверну, в другую сторону, — потираю кулаки, а они у меня побольше чем у этого бугая.

Тот косится на мои руки, морщится.

— В подвал побежала, там у нее дружок. От него она не уйдет, — хрипит парень, а я хлопаю его по плечу, от чего тот дергается.

— Молодец, вовремя сдать подружку тоже зачтётся, — встаю с корточек и направляюсь к двери. — Прибери тут и дверь закрой.

Слышу хмыканье в ответ и выхожу из квартиры. Значит, убежала в подвал, и там какой-то дружок еще у нее. Что-то меня начинает напрягать всё это. Не такой я ожидал увидеть дочку Митяя. Раньше конфетка как ангел была, веселая, ласковая, а сейчас фурия какая-то злобная. Даже поговорить не удалось.

Обхожу дом и нахожу вход в подвал. Спускаюсь по наполовину развалившимся ступеням и толкаю дверь. Здесь сухо и тепло, запах перепревшей воды, видимо, текут трубы. Достаю из кармана телефон и включаю фонарик. Да тут целый лабиринт из труб и стен, правда, всё ветхое, того гляди развалится.

Ступаю тихо, это я умею. Ходить почти бесшумно. Пришлось выключить фонарик на телефоне, боюсь спугнуть свою подопечную.

— Тихо, Бася, тихо, — шепот раздается откуда-то справа, а затем тихое рычание. — Посидим еще немного и подождем, пока этот гамадрил уедет.

«Да чтоб тебя!» — внутренне рычу, частично вспоминая свою внешность. Почему гамадрил-то⁈

Иду дальше и слышу почти рядом сопение и какую-то возню. Выкидываю в темноту руку и хватаю что-то шерстяное, мягкое. Тут же внутренне охаю от крепких зубов, что впиваются в мой палец.

— Пусти Басю! — свирепеет в темноте девчонка, а я перехватываю животное крепче.

— Или выходим из подвала, или сейчас сверну ему шею, — рычу в темноту и слышу, как она замирает буквально в шаге от меня.

— Только тронь его, — тихо рявкает в ответ. — За Басю ответишь!

— А как же, — усмехаюсь я, прижимая к себе верткое теплое тельце, за что тут же получаю еще один укус за палец. Нельзя мне сейчас выпустить этот шерстяной комок из зубов и ярости, это мой козырь в руках. Пока неведомый Бася у меня, девчонка пойдет за мной куда угодно, а я этого и добивался.

— На выход! — приказываю ей и получаю возмущенное хмыканье в ответ. — Или прикончить?

— Сволочь, — пыхтит что-то там она, но идет, возмущенно топая ногами.

Иди, иди давай, еще я бегать за тобой по подвалам буду.

На улице уже стемнело, а в этом районе про фонари, кажется, и не слышали. Однако разглядываю, что у меня в руке. Это какая-то странная собака, я в породах не сильно силен. В основном могу отличить овчарку от всех остальных. А тут уши большие, тело длинное, хвост крючком. Странная собака и явно блохастая. Главное, вцепился в мой палец и рычит, словно этим добиться чего-то хочет. Не до крови, и то хорошо, видимо, щенок.

— Сейчас идем в мою машину и едем ко мне, там и поговорим, — бросаю взгляд на девчонку, что стоит, прислонившись к стене дома.

— А что еще ты хочешь? — кривит она красивые губы. — Думаешь, я вот взяла и пошла за тобой?

— Не ходи, тогда я это… — верчу собачку в своей лапище, будто раздумываю. — Отъеду дальше и выброшу из окна. А там как повезет. Ему, а не мне.

— Ты ненормальный? — возмущенно смотрит на меня.

— Говорили и такое, — хмыкаю, засовывая собаку под куртку.

Только потом вспоминаю, что на мне шерстяной джемпер. Новый. Теперь тоже блохастый.

— Дяденька, а давайте вы отпустите Басю, а я вас выслушаю, обещаю, — семенит рядом со мной девчонка. — Бася вам ничего не сделал, он хороший.

— Плевать, — отвечаю ей.

— В смысле плевать? Вам Басю не жалко?

— Нет.

— Ну и… — обрывает себя на полуслове, когда видит мою машину.

Не супер, конечно, но внедорожник у меня новый, внушительного вида. Черный, отполированный.

— Ты бандит, что ли? — вырывается из нее.

— Ох, дури в тебе, — качаю головой, открывая машину. — Садись, дома все объясню.

Девчонка тоскливо оглядывается на свой барак, затем бросает злой взгляд на меня и угрюмо садится в машину на заднее сидение. Вижу, как осматривает салон, трогает кожаные черные сидения.

— Бандит, — шепчет тихо, а я усмехаюсь, садясь за руль.

Едем молча, девчонка смотрит в окно, а собака, видимо, пригрелась и не подает признаков жизни.

— Чего ты от меня хочешь? — наконец оживает Ангелина. — Если ты сутенер, то можешь не рассчитывать, я не буду спать с кем попало.

— Ты меня не помнишь, Конфетка? — она вздрагивает от знакомого прозвища и смотрит в зеркало заднего вида.

— Что-то не припомню мужика со шрамом, — фыркает она, снова отворачиваясь к окну.

— А так? — выпучиваю глаза и заворачиваю губу кверху.

В детстве Конфетка буквально падала от смеха, когда я так делал.

— Гадость какая, — ворчит девчонка, однако едва скрывает улыбку.

— Не может быть, чтобы не вспомнила, — сержусь я. — Мы с твоим отцом долго друзьями были.

— Ты не был ему другом, — снова заявляет Ангелина.

— Почему это? — удивляюсь в свою очередь.

— Потому что все друзья пропали, как только отец обанкротился. Никто даже на похороны не пришел.

Упс, а вот это больно. Очень больно. Так, что хочется завыть, но я сцепляю зубы и лишь смотрю на дорогу.

— А ты где был? Что же не появился, раз такой друг ох***ый⁈ А⁈ — начинает заводиться Конфетка. — На словах все друзья, а на деле… Что же ты, позволил своему другу в подворотне умереть, как собаке?

С визгом торможу, съезжая резко на обочину. Позади нас раздаются гневные гудки, но мне плевать. Трясет так, что зубами в пору стучать.

— Эй, ты чего? — пугается девчонка, а я слова не могу сказать.

После ранения такое бывает. Сергей говорит, надо оперировать, но я не хочу, хотя нейрохирург у нас просто золотой.

— Сейчас, сейчас… — суетится вокруг меня Конфетка. — Скорую вызвать?

— Нет, — выдавливаю из себя, падая головой на руки, что лежат на руле.

Жду, пока пройдет. Знаю, что потом будет чудовищная головная боль, такая, что глаз не раскрыть. Мне бы домой быстрее добраться, да в спячку упасть.

— Таблетки есть?

— В бардачке, обезболивающее.

Девчонка лезет с заднего сидения, наступая мне на колено, а пятой точкой задевая голову. Скреплю зубами, но мне не до нее. Закидываю сразу две штуки, запивая водой из бутылки. Ангелина сидит тихо, а собака начала ворочаться, видимо прижал.

— Легче? — спрашивает Конфетка, когда я поднимаю голову от руля и смотрю на нее мутным взглядом. — Хочешь, я сяду за руль? Я умею.

Хмыкаю, проверяя щенка, который высунул свою любопытную мордочку из куртки.

— Моя машина, — хрипло произношу Ангелине, и та сразу дует губы.

— Да подумаешь, — снова лезет на заднее сидение, но останавливается на полпути, задрав попу кверху. — Басю отдашь?

— Нет, пока не поговорим, — отвечаю ей, снова завожу машину.

— Откуда же ты взялся такой, — совсем как старая бабка причитает девчонка и лезет дальше.

Боль немного прошла, и я тороплюсь добраться до дома, пока снова не накрыло. Лучше в это время мне быть одному в своей комнате, а еще нужно разобраться с этими двумя, которые сбегут при любой возможности. Надо как-то уговорить девчонку, чтобы осталась. Иначе придется мне постоянно бегать за ней, искать по всем подвалам. Не запирать же ее дома? Хотя… Хорошая мысль!

Подъехали к моему дому, когда совсем стемнело. Но напротив ворот горит фонарь, поэтому отправляю девчонку в дом, пока загоняю машину. Даю свои ключи. Та уходит с таким видом, будто жила здесь всю жизнь. Усмехаюсь, зная, какой ее ждет сюрприз. Если она думает, что у меня тут царские хоромы, то ошибается. Однако это лучше, чем ее барак. Крыша точно не течет и мочой не воняет.

Ставлю машину и иду следом за ней, открываю дверь в дом и жмурюсь от яркого света прямо в лицо.

— Ты куда меня привез, гамадрил маньячный⁈ А ну, выпусти меня и Басю отдай! Иначе сейчас так орать буду, что все в округе сбегутся. Маньяка мне еще не хватало на мою голову!

— Стоп! В чем проблема? — хватаю девчонку за талию и возвращаю в дом, а то уже устремилась наружу, не поймать.

— У тебя там люди лежат! — выпучив от страха глаза, заикается Ангелина.

— Какие люди? — хмурю лоб, перехватывая девчонку за руку, и тащу за собой.

— Убийца, маньяк, я не пойду! Не хочу видеть этот ужас! — брыкается девчонка, но я тяну за собой.

Втягиваю ее в гостиную, проталкивая вперед, включаю свет. Она упирается в порог с закрытыми глазами. Оглядываю еще не отделанное помещение. Пол бетонный, стены отштукатурены, и окно в сад во всю стену. Осматриваюсь и хмыкаю.

— Это манекены, — отвечаю ей, вталкиваю ее в центр будущей гостиной. — Друг у меня бизнесмен, закрыл одну точку с элитной одеждой, а манекены сюда пока привез.

— Манекены? — открывает испуганные глаза Ангелина. — Но они одетые!

— Ну и что? Борька долго не заморачивался, взял манекены вместе с одеждой и привез сюда. Кстати, если что приглянется, можешь смело снимать и брать себе. Тут дорогие, брендовые шмотки.

— Фу, — морщится Ангелина. — С мертвых снимать.

Вздыхаю, оставляя ее рассматривать сваленных в кучу манекенов, а сам иду на кухню, вынимаю из-за пазухи щенка, ставлю на плиточный пол. Сразу получаю лужу на этом самом полу, белом с черной плиткой.

— Н-да, — наблюдаю за злобной собакой, что рычит на меня, оскалив мелкие белые зубы.

— Басенька! — подскакивает к своему другу девчонка, тискает его, в нос целует. — Что этот гамадрил тебе сделал?

— Так, давай договоримся, ты меня больше так не называешь, а я… — думаю, чтобы такое ей пообещать.

— Отпускаю тебя домой, — подсказывает мне девчонка.

— Нет.

Ответ дан короткий и ясный, но та только языком цокает.

— Я пошла, — тут же берет свою собаку на руки и идет к выходу.

— Иди, — спокойно отвечаю ей, зная, что ключ от железной двери у меня в кармане.

Через минуту Ангелина возвращается на кухню. В глазах молнии, Бася снова с оскалом.

— Дверь открой, — сердито заявляет девчонка.

— Я же сказал, вначале поговорим, а потом решим, что делать, — ставлю на огонь чайник, заглядываю в холодильник, где кроме колбасы ничего нет. — Пиццу будешь? Могу заказать.

— Да пошел ты со своей пиццей, — огрызается Ангелина и уходит в гостиную.

Слышу, что-то возится там, пытается открыть окно. Но они глухие, кроме одной створки, которая умело закрыта на скрытый замок.

— Бася тоже есть, наверное, хочет? — кричу ей, прячу улыбку на губах.

Возвращается, смотрит как на врага народа. Садится за стол, прижимая собаку к себе.

— Почему у тебя дом такой? Кухня с ремонтом, остальное ничего не сделано.

— Потому что отделан пока второй этаж и кухня, а гостиная и комнаты на первом еще в стадии отделки, — поясняю ей, набирая телефон доставки. — Пиццу, пожалуйста, охотничью и гавайскую.

— Я не буду, — тут же ворчит Ангелина.

— Зато я буду.

— Ладно, говори, что ты хотел, я уйти хочу.

— Во-первых, ты никуда не пойдешь, теперь тут твой дом на какое-то время, а точнее, до твоего двадцатипятилетия. Во-вторых, ты реально хочешь вернуться в свою зловонную конуру?

— Зато она моя, и там меня никто не запирает! — вскакивает со стула девчонка. — А здесь… ТЫ!

— Ну надо же, — усмехаюсь я. — То есть Молоток тебя не смущает.

— Молоток мой друг! А ты кто?

— Я уже сказал, друг твоего отца. И то, в чем ты меня обвинила в машине, не важно, я ничего не знал, прости.

Смотрит насупленно, недоверчиво, а я хмыкаю и наливаю в единственную кружку кипяток из чайника. Затем достаю пачку чая и кидаю в чашку пакетик.

— Пей, — пододвигаю к ней кружку, а она не реагирует никак. Только сюсюкает со своей собакой.

— Плохой дядя, ужасный. Мы от него все равно сбежим, он нас никогда не догонит, не найдет…

— Дядя найдет, — усмехаюсь, снова подхожу к холодильнику и вынимаю из морозилки куриный окорочок. Даже не знаю, как он тут оказался, но сейчас очень кстати. Ставлю на огонь кастрюлю и кидаю в воду замороженное мясо. — Еда твоей дворняжке.

В ответ рычание от обоих. Мне показалось или этот Бася человеческую речь понимает?

— Бася не дворняжка, — бросается на защиту собаки Ангелина. — Это смесь корги с… Не важно.

— Я и говорю, дворняга.

Сажусь напротив нее за стол и смотрю, подперев голову рукой. Как мне вот с такой говорить? Она же слушать не будет, а мне надо как-то дать ей понять, что я не враг, даже наоборот, друг.

— Давай поговорим, — предлагаю ей, на что получаю фырканье в ответ. — Жить ты будешь здесь, так завещал твой отец. Когда тебе исполнится двадцать пять, получишь некую сумму и можешь делать с ней что хочешь. Но твой отец назначил меня твоим опекуном, и в его планах было обеспечить тебя жильем. Так что выбирай, возвращаешься в свою зловонную конуру, выковыриваю тебя оттуда с полицией или живешь спокойно здесь, учишься, работаешь, что ты там делала? Чем занималась?

Ангелина какое-то время думает, поглаживая собаку и глядя в окно. Затем поворачивается ко мне с такой злостью в глазах, что пора свету начать моргать.

— Во-первых, ты всё врешь, — заявляет она. — Мой отец умер в подворотне, пьяный и от рук такого же алкаша, каким стал твой якобы друг. Никаких денег он мне завещать просто не мог, это точно! Во-вторых, я совершеннолетняя, и никакого опекуна у меня быть просто не может. В-третьих, я не верю, что где-то лежат огромные деньги и ждут меня, а я об этом ничего не знаю. Только одно не могу понять, тебе-то это зачем? Придумал какие-то деньги, опекунство… Мой тебе совет, забудь про всё это и выпусти меня отсюда. Разойдемся в разные стороны. У тебя своя жизнь, у меня своя.

— Ты не веришь, что отец тебе оставил деньги?

— Я не то, что не верю, я знаю. После того как нас выкинули из последнего жилья, и мы неделю жили с отцом в подвале, ты думаешь, он бы не сказал, что у меня есть куча денег на счету? Поэтому врешь ты, а я не такая лохушка, чтобы в это поверить.

Протягивает мне руку и сжимает несколько раз кулачок.

— Ключ давай, я пошла, дядя с бурной фантазией.

— Хорошо, не веришь, твое право, — хлопаю ладонью по столу и встаю. — Завтра поедем в банк, сама все узнаешь, и к нотариусу заскочим, про завещание тебе подробно объяснят. А сейчас идем, я покажу тебе твою комнату, и можешь устраиваться.

— Да не собираюсь я здесь оставаться! — взвивается на месте девчонка. — Я тебя знать не знаю, олень какой-то.

— В смысле олень? — удивляюсь я. — При чем тут это?

— Да так, — неопределенно отмахивается, подходит к холодильнику.

Открывает, что-то там высматривает и достает бутылку виски.

— Выпить, что ли? А то нервы ни к черту.

Подхожу к ней и отбираю бутылку.

— Маленькая еще, чтобы виски пить.

— Да подумаешь, — фыркает она и подхватывает Басю с пола. — Выпустишь или нет?

— Нет, — ворчу я, направляясь в гостиную и оттуда к лестнице на второй этаж. — Короче, или соглашаешься, или я пошел к себе. Как пиццу привезут, скажу.

Поднимаюсь по лестнице, слушая ворчание позади себя. Прячу ухмылку, идет же, и то хорошо.

— Так кто ты там моему отцу был? Не помню тебя совсем, — бурчит в спину Ангелина.

— Дядя Жека, — вспоминаю, как меня называла Конфетка, и слышу, как замирает на ступенях, сопит от возмущения. Оборачиваюсь, смотрю на сердитую девчонку.

— Ну а теперь что? — развожу руками. — Тоже не вспомнила?

— Почему же, вспомнила, — вскидывает она воинственно подбородок. — Только ты не такой заросший был и меньше как-то. Да и какой ты друг после всего этого? Так… Знакомый.

Протискивается мимо меня, держа собаку на руках, которая скалится. Видимо, даже собака не одобряет, что я о друге забыл на столько лет.

— Я на службе был, — пытаюсь еле слышно оправдаться, хотя знаю, нет никаких причин, что я друга забросил. Нет оправданий.

— Ну да, — язвительно отвечает девчонка и встает посреди широкого коридора.

Здесь уже все отделано, три комнаты, ванная, санузел. Все в бежевых тонах, на полу ламинат, на стенах обои, и на этом, пожалуй, все.

— Тебе самому-то здесь не скучно? Картинку бы хоть на стену повесил. — заявляет Ангелина, а меня вдруг злость берет.

— Конечно, в твоем бараке веселее будет, — обхожу ее и открываю ближайшую дверь в комнату. — Твоя. Белье на кровати.

Кидаю ей и разворачиваюсь, чтобы уйти к себе.

— Я же сказала, что здесь не останусь, — заявляет Ангелина, а сама в комнату заходит. — Н-да, тут с мебелью тоже не густо.

Открываю было рот, чтобы оправдаться, но потом отмахиваюсь. Что я перед ней распинаться буду?

— Купим что надо, скажешь, — захожу в свою комнату и падаю на кровать, вытягиваю ноги, подмяв под голову подушку.

Слушаю, что в соседней комнате происходит. Возня какая-то, затем будто мебель двигают. Тут же вскакиваю и бегу в комнату Ангелины, дергаю дверь. Так и есть, пододвинула кровать, заперлась. Больше там двигать нечего.

— И что за баррикады? — стучусь.

— А чтобы маньяки всякие не заходили, — доносится ответ.

— Больная, что ли? — злюсь, пиная дверь. — Ну и сиди там, только собаке гулять надо и кормиться чем-то, об этом подумала?

Ответом мне тишина. Ну и пусть сидит, главное, сбежать не сможет, там решетки на окнах. Если бы не последняя просьба друга, плюнул бы я на все это, так нет же, совесть замучает потом. Теперь вот разбирайся с дочерью Митьки. Дикая какая-то. Звонок от ворот заставляет меня отвлечься от запершейся девчонки, и я иду встречать доставку, но оказывается там не пицца, а семья Тарасовых.

— Ну и где она? — проходит сразу в дом Сонька, а за ней Игнат, нагруженный под завязку пакетами.

— В комнате заперлась, — принимаю от Тарасова пакеты, сваливая их на бетонный пол в гостиной. — А вы чего приперлись?

— Нет, ну нормально так, Игнат? — возмущается Сонька. — Мы тут ему продуктов привезли, вкусностей всяких, девочку побаловать, а он чего приперлись? Я так и знала, что ты тут свои армейские порядки устроишь! Не успел девочку привезти в свой чулан, как она заперлась от тебя. Другого я и не ожидала!

— Увези ее, — говорю Игнату. — Она на работе мне уже надоела.

— Не могу, — разводит тот руками. — Что Сонька захотела, то и делает.

— Что же ты за муж-то такой, — сержусь я, снова поднимаясь на второй этаж, где Сонька уже стучится в комнату Ангелины.

— Детка, это твое спасение в моем лице пришло. Этот гамадрил тебя совсем запугал?

— Да чтоб тебя, сами разбирайтесь.

Из комнаты доносится собачий лай, а я ухожу обратно на кухню, где Тарасов уже достал из пакета выпивку и закуску.

— Шампанское девочке, а нам коньячок? — кивает мне на бутылку армянского.

— Наливай, а то нервы уже на пределе, — соглашаюсь я, вспоминая, где у меня рюмки.

— Не кипишуй, я купил, — тут же понимает Тарасов и достает из пакета упаковку бокалов. — Помню, как из одной кружки на новоселье пили.

На столе появляется икра, мясная и рыбная нарезка, сыр в двух вариантах, овощи, фрукты и лоток с тушеным мясом. Пахнет так, что у меня слюна выделяется. Поэтому сажусь на последнюю табуретку и смотрю, как Тарасов нарезает буженину, сглатывая слюну.

— Пока девочки там разговаривают, давай рассказывай, что там за история у тебя. Сонька, как всегда, ничего толком не объяснила, только сказала, что ты девчонку нашел и за ней поехал. Но я жену дома не удержу, ей познакомиться надо. Как так, она да не в курсе, что происходит.

Тарасов смеется, а я хмурюсь, верчу бокал с коньяком в руке. После первого глотка вкратце объясняю ситуацию, а Игнат веселится.

— Ну ты попал!

— Да уж, завидного мало.

— И сколько ей, говоришь? Двадцать два?

Киваю, закусывая куском буженины.

— Молодая совсем.

— Знаю, а мозгов ноль.

— Да брось, возраст у нее такой, шабутной. Ты мою Соньку в этом возрасте не знал, вот там ураган был, до сих пор как вспомню, так вздрогну. Но зато скучать не дает. Я думал, после того как ребенок появится, успокоиться немного, а нет. Все такая же.

Игнат говорит, а в глазах восхищение и такая любовь к жене, что невольно завораживает. Слушаю его и по-белому завидую. Надо же, как бывает. Вот так любить не каждому дано. Я вот никогда не любил, и упаси меня от такой любви.

Слышу, как спускаются наши дамы со второго этажа. Первой в кухню входит Ангелина с Басей на руках.

— Дяденька Жека, а можно мне корочку хлеба хотя бы. Мы с Басенькой совсем голодные. Вы бы нас покормили, а?

А глаза хитрющие такие, что прибить хочется. Причем у собаки такие же.

— Ого, какая ты хорошенькая, — входит в комнату красавица, когда я отодвинула кровать и впустила ее. — Не ожидала, что будешь такой. А волосы… Ну тут полный отпад.

Смотрю на эту блондинку, и вот все в ней мне нравится. Даже некая надменность ей идет. Такой женщиной просто любоваться можно и получать от этого удовольствие. Стройная, хрупкая, большие глаза, аккуратные губы. Чуть вздернутый носик, но и это ей идет. А одета явно не как я из магазина смешных цен, да то, что Молоток подарит. Он любил мне шмотки притаскивать. Я не спрашивала откуда. Явно краденные, но всегда только новые, иногда даже с ценниками. Я бы не взяла ношеное.

— Да и вы… Ничего так, — заявляю ей, продолжая рассматривать.

— Я там тебе несколько вещей принесла, все новое. Размер у нас с тобой одинаковый, даже рост вроде бы подходит. Пижама, белье на первое время. Знаю, что Баринов не позаботится об этом. Скорее всего, притащил тебя сюда чем-то угрожая, да?

Женщина аккуратно садится на двуспальную кровать, поддерживая маленький животик. Только сейчас замечаю, что она в положении. До этого просторный вязаный джемпер цвета фуксии умело это скрывал. У меня к беременным особое отношение. Я считаю, что они не могут быть злыми, ну есть исключения, это понятно. Но тут другой вариант. Женщина явно обеспеченная, вон как в аккуратных ушках сверкают маленькие бриллиантики.

— Шантажом заставил, грозился Басе шею свернуть, — заглядываю под кровать, куда спрятался мой охранник.

Так и есть, лежит у стены в дальнем углу, скалится и трясется весь.

— Вылезай, с тетей познакомлю.

— Я Соня, — улыбается женщина, протягивая мне руку. — Подруга этого угрюмого мужчины.

— Любовница или невеста? — интересуюсь я. — Жена⁈

Замечаю на ее пальчике обручальное кольцо.

— Ну что ты, Баринов с моим мужем и рядом не стоит, — хмыкает она.

— Ангелина, но можно просто Лина.

Трясем ручки, словно только что подругами стали. Но я принципиально подруг не завожу, проблем меньше. Не хочу ни к кому привязываться, хватило мне в приюте, пока была после смерти отца. И была-то я там всего полгода, но успела завести парочку подруг, которые потом вышли за стены и даже не вспомнили. Да и что меня вспоминать, так, еще один человек в большой толпе осиротевших детей. Мне до восемнадцати всего ничего оставалось, вот и угодила. Ко мне предвзятое отношение сразу было, домашняя я.

— Слушай, Лина, а давай с тобой перейдем на «ты» и поговорим? — улыбается Соня, а я опускаюсь на пол, сажусь по-турецки. Больше некуда. — Сама видишь, Баринов у нас дикий, ничего толком объяснить не может. Сразу делает как ему нужно.

— Это я уже поняла, — усмехаюсь. — Но я взрослая, зачем он мне?

— Дай ему шанс. Я так поняла, что твой отец друг его хороший был…

— Такой хороший, что за столько лет ни разу не вспомнил про друга своего? — перебиваю я Соню. — Вы… Ты извини, но такую дружбу я не понимаю.

— Всякое бывает. Ты бы его выслушала. Я вот в свое время тоже чуть ошибку не совершила. Хотя там другая ситуация была, согласна.

Соня на пару секунд задумывается, будто что-то вспоминает, но затем продолжает:

— Не всегда надо верить человеку с первого слова, но вот выслушать, в глаза взглянуть и попробовать… Можно.

— Загадки какие-то, — фыркаю я. — Этому вашему Баринову в глаза смотреть, что с чертом встретиться. Хотя согласна, не хуже он остальных, но и плюсов я пока не увидела.

— Просто дай ему шанс. Может, он вину свою чувствует, что друга бросил и забыл.

— Ладно, проехали. — Встаю с пола, а Соня протягивает мне пакет с вещами, который положила на кровать.

— Примеришь? — улыбается хитро, а я с обреченным вздохом лезу за шмотками.

Минут пять перебираем содержимое, и я едва сдерживаю восторг. Никогда у меня не было такой красоты. Пара футболок, брючки, кофточка, всё это хорошего качества, фирменное, но вот бельё в упаковке… Шик, блеск, кружева, бантики. Такое под одеждой прятать грех.

— Отпад, — прикидываю на себя кружевной комплект цвета морской волны. — Кому показывать его?

— А зачем показывать? — удивляется Соня. — Женщина в таком белье себя королевой чувствует, даже если оно под дырявыми джинсами или старой блузкой. Первое правило уверенной в себе женщины знаешь?

— И какое? — Верчу в руках еще один комплект персикового цвета.

— Халат халатом, а вот трусики с кружевами наше всё.

Соня смеется, а я хмыкаю. Тоже мне правило.

— Расскажешь мне как-нибудь свою историю? — предлагает Соня.

— Грустная она, что ее рассказывать?

— Ничего, я плакать не буду, — фыркает Соня и встает с кровати. — Пойдем, мы там вкусненького привезли. Ты, скорее всего, голодная, да и песик твой есть хочет. Извини, но вот про собачку мы не знали, но я пошлю водителя, привезет всё, что нужно.

Внизу мужчины устроили себе прекрасный вечер. Сидят и пьют, а стол завален деликатесами. Не смогла себя удержать, поиграть в маленькую и голодную девочку.

— Дяденька Жека, а можно мне корочку хлеба хотя бы. Мы с Басенькой совсем голодные. Вы бы нас покормили, а?

Вижу, как сердито сузились его глаза, как сверкнул в мою сторону гневным взглядом, а мне смешно. Ну грозный такой, будто я его боюсь. Соня звонит своему водителю, диктует, что купить для собачки, а мы с Басей снова на полу сидим, поставив тарелку с набранными со стола деликатесами мне на колени. Песик такой голодный, что вырывает кусочки колбасы и мясо прямо из моих рук, слегка прихватывая мне пальцы.

— Глисты у него, — заявляет вдруг гамадрил. — Видишь, Тарасов, как у собаки пузо надулось. Первый признак глистов.

Второй мужчина, Игнат, кажется, в это время засовывал в себя большой кусок пиццы и тут же ей подавился. Закашлялся до слез. У Сони очень красивый муж, они с ним такая пара, что только любоваться.

— Ты, Жень, как скажешь… — Запивает водой свой кашель Тарасов.

— Ну а что? — удивляется дядя Жека. — Кстати, Любимов говорил насчет глистов как-то и от бешенства всем обещал прививку сделать, когда бомж у нас в клинике работать начал.

— Ваш Любимов что хочет делает, — смеется Игнат. — И что? Сделали прививки?

— Пока нет, но все в ожидании.

— Ну ты это, не тяни с этим. Бешенство оно такое, заразное.

И оба смотрят почему-то на меня, точнее на собаку в моих руках. Бася даже есть перестал, тут же обнажил клыки и зарычал.

— Вот и я говорю, глисты и бешенство, — тут же кивает дядя Жека. — Такая маленькая собака, а вечно клыки наружу.

Хмуро смотрю на своего опекуна и решаю промолчать, слишком много чести. Наговаривает на мою собаку, а я, между прочим, Басе даже прививки делала. Специально деньги откладывала. И ошейник от блох у него был, правда, в подвале всё равно подхватывал, но тут уже никуда не денешься.

Возвращается водитель Сони, и мы с ней увлечённо разбираем покупки. Тут и шампуни для собак, миски, ошейник с поводком, еда в пакетиках, причём разная. Большой пакет сухого корма. Бася крутится вокруг нас, всё обнюхивает, хвостиком виляет. Затем вдруг задумался о чём-то, а я не успеваю среагировать, как задирает ногу и делает лужу прямо у ног дяди Жеки. Пара капель попала на его домашние тапочки, и мы с Соней замираем.

— Та-ак… — медленно произносит опекун. — Это что⁈

— Бывает, — шёпотом бормочу я, потому что голос вдруг пропал под его грозным взглядом. — Не гулял давно.

— Или к манерам не приучен? — ещё больше хмурится дядя Жека.

— Ой, ну хватит тебе, Жень, — встаёт с пола Соня с помощью мужа. — Ну подумаешь, пёсик написал…

— Ага, если бы у нас дома… — начинает Тарасов, но ловит взгляд жены и поднимает руки: — Молчу, молчу.

— Он просто ещё не освоился, а так Бася умный, на улицу ходит… — начинаю я, подхватывая собачку на руки.

— Или, скорее, оттуда не заходит? — ворчит опекун. — Ладно, давай свой ошейник и намордник ему надень. Выведу в огород, пусть там свои дела делает.

— Я сама! — тут же вскакиваю с пола и бегу к выходу. — Намордник… Себе намордник нацепи…

В прихожей накидываю курточку на плечи и выбегаю во двор. Отпускаю Басю побегать, а сама стою на крыльце, оглядываюсь вокруг. Сразу видно, что дом ещё в стадии строительства. Двор неокультурен, никаких цветов, деревьев, всё в строительном мусоре. Тут же вспоминаю наш дом, где мама сажала у входа розы, далее аккуратный газон, папина гордость. Высокие и пышные туи. За домом сад, где росла самая вкусная малина. На глаза наворачиваются слёзы, и я сердито смахиваю их со щёк. Не хочу вспоминать. Там слишком счастливо всё было, а теперь больно. Даже через столько лет больно.

После смерти мамы всё пошло куда-то в пропасть. Вначале папа ещё пытался карабкаться, но уже тогда начал выпивать. Затем эта неудачная сделка. Мы потеряли всё. Переехали с ним в квартиру бабушки, а когда она умерла, папа совсем перестал заниматься своими делами. Пил всё больше, я как могла скрывала это в школе, напуганная частыми визитами опеки.

Причем папа пил тихо, не буянил, не таскал из дома вещи. Но вскоре и это пришло. Нет, он не поднимал на меня руку, просто пропадал из дома, всё искал своих обидчиков, кто кинул его на деньги. Начал часто приходить избитый и долго отлёживался весь в ссадинах и синяках. А потом у нас отняли квартиру. Пришли среди ночи и просто выкинули на улицу, дали только одеться.

Мне уже тогда было лет двенадцать, и я могла что-то сделать. Обратиться в органы опеки, в конце концов, но я не стала. Меня бы моментально забрали в детский дом, а бросить папу я не могла. Так и получилось, что мы оказались в этом бараке, где у папы жил какой-то давний друг. Жили на птичьих правах. Мне оставалось учиться ещё три года, и я каждый день боялась, что за мной придут. Но рядом с бараком была такая школа, которая вскоре закрылась, и дети оттуда никому не были нужны.

Ни о какой учёбе речь не шла. Поступать я не собиралась, хотя очень хотела стать ветеринаром. Но везде нужны были деньги, а нам иногда на еду не хватало. Папа приносил какие-то гроши, да и я тоже. Устроилась работать на неполный день в ветеринарную клинику санитаркой неподалёку. И вроде бы удобно, рядом с домом, и любимым делом занималась. А потом папы не стало. Если бы не помощь клиники и Молотка, мне и хоронить было не на что.

Молоток, кстати, сын того папиного друга, и сам жил у девушки в соседнем доме. Я один раз была у них в гостях и восхищалась, как дурочка. По сравнению с моим бараком это был просто дворец. Жаль, что я не могла там жить.

Но сейчас во мне очнулась какая-то надежда, которую я не испытывала очень давно. Неужели правда, что папа мне оставил какие-то деньги? Но как? Мы же жили так, что иногда пустые макароны ели. Как можно было скрывать от меня такие деньги⁈ Да и потом, когда папа умер, неужели мне никто не должен был сообщить, что я могу получить наследство? Про нас просто все забыли, совсем.

Что-то не верю я во все эти сказки. Нет, дядю Жеку я помнила, но слишком размыто. Словно я пыталась засунуть эти счастливые воспоминания так глубоко, что мне все же удалось забыть. Какие-то обрывки картин, молодой дядя Жека, совсем другой, мальчишка почти, и без этого шрама на виске. Сейчас он казался мне слишком взрослым мужчиной и немного пугал. Этот его строгий взгляд из-под бровей, слишком широкие плечи, крепкие руки, высокий рост. Я рядом с ним чувствовала себя как Дюймовочка. Маленькой и беззащитной. Только и оставалось, что огрызаться, как Бася.

— Не сбежала? — рядом со мной появляется опекун, а я невольно вздрагиваю, так ушла в свои мысли. — Долго тебя нет.

— А куда мне бежать? Вот узнаю, что ты меня обманул и никаких денег нет, тогда сама уйду, — пожимаю плечами и поворачиваюсь, чтобы уйти в дом.

— Почему ты мне не веришь? — злится дядя Жека. — Мне какой интерес тебя обманывать?

— А я в принципе в чудо не верю, — отвечаю, не глядя ему в глаза. — Если ты хочешь поиграть в благородного и доброго дядюшку, друга моего отца, то можешь не стараться. Все равно не поверю. Ты уже один раз бросил моего отца, впрочем, не ты один. Бросишь и меня. Поэтому нет смысла привыкать и друг перед другом расшаркиваться.

— Какая ты… Стала, — задумчиво произносит дядя Жека. — Забыл спросить, ты учишься или работаешь?

— А это уже не твое дело. Все, что тебя касается, это отвезти меня к нотариусу, а дальше будет видно.

— Но почему бы не сказать? Я же не в душу тебе лезу с разговорами, — еще больше сердится опекун.

— А ты туда и не залезешь, — хихикаю я, подзывая к себе Басю. — Туда никто уже не пролезет, так что успокойся.

Тянусь и хлопаю его по плечу, скрывая смешок, когда вижу удивленное лицо дяди Жеки. Но это я специально, типа по-дружески.

— Давай, бро, дыши воздухом, — открываю дверь в дом. — И тапочки не забыть постирать.

Хлопаю дверью, оставляя дядю Жеку на улице, и с улыбкой на губах иду на кухню. Пусть постоит там, подумает.

— Тарасов, кто такой бро? — тихо спрашиваю Игната, когда они с Сонькой собираются домой.

— Бро? — удивленно хмурится тот, но потом расплывается в хитрой улыбке. — А ты не знаешь?

— Не то чтобы…

— Понятно, гугл в помощь, Жень, — Игнат ржет, и они с Сонькой уезжают, а мы остаемся с девчонкой вдвоем. Нет, втроем. Еще собака ее, которая нагло развалилась в прихожей на моей упавшей на пол куртке.

Наклоняюсь, вытягиваю из-под собаки свою куртку, а та рычит, зубами цепляет.

— Может, она и правда бешеная у тебя? — поднимаю куртку, на которой в мертвой хватке висит собакен и лапами в воздухе дрыгает.

— Сомневаюсь, что именно Бася болен, — шипит Ангелина и пытается отодрать щенка, но тот вцепился так, что только вместе с челюстью оторвешь.

— Ладно, другую надену, — ворчу я, кидая куртку обратно на пол. — Со стола убери.

— Я⁈ — возмущается девчонка, а я киваю, не глядя на нее.

Прихватываю с кухни остатки коньяка, нарезку лимона и иду к себе в комнату. Сейчас развалюсь на кровати, включу футбол, а эти пусть делают что хотят.

Надо сказать, что в девчонке что-то есть, спорить не стала. Ушла на кухню, возится там, посудой гремит, ну и ладно. Когда она занята, мне как-то спокойнее. Сам не заметил, как вырубился под телевизор, даже к коньяку не притронулся. Оно и лучше, мне на дежурство в ночь. Не представляю, как тут девчонку одну оставить, но не держать же ее все время взаперти?

Утром спустился на кухню, ведомый на запах выпечки. Блинчики? Да быть не может! Носом чую, что вкусное что-то. И точно, Ангелина в какой-то белой пижаме с красными маками стояла у плиты и ловко орудовала сковородкой. Точнее, подкидывала тонкие блинчики, переворачивала. Я даже рот открыл от удивления. Не ожидал от нее такого искусства.

— Не обольщайся, дядя Жека, — бросила на меня веселый взгляд. — Это все, что я умею готовить. Бабушка в свое время научила.

— Хоть что-то, — хмыкнул я, усаживаясь за стол. — Будь готова через полчаса, отвезу тебя к нотариусу, а потом решим, что дальше делать.

— А что делать? Я вернусь в свой барак и, если мифические деньги есть на самом деле, то буду ждать, пока мне исполнится двадцать пять.

— Не годится, — нахмурился я. — Твой отец оставил мне письмо вместе с завещанием. В этом письме просил меня позаботиться о тебе. Видимо, знал, какая ты вырастешь…

Ох зря я сказал последнюю фразу. Сковородка тут же полетела в раковину вместе с блином, а девчонка разъяренно уставилась на меня, уперев руки в бока.

— Какая такая? Да что ты обо мне знаешь? Что ты вообще о моей жизни знаешь⁈

В тот момент мне показалось, что разъярённая фурия намного приятнее, чем эта… ЭтА, короче.

Медленно встаю из-за стола и делаю шаг к ней, распрямляя плечи. С высоты своего роста я как башенный кран нависаю. Вижу, как она нервно сглатывает, складывает руки на груди, защищаясь.

— А обо мне? Что ТЫ знаешь обо мне, чтобы делать свои выводы? Кто я такой, почему не помог твоему отцу, почему бросил друга? Какое твое право обвинять меня в том, чего не знаешь?

Девчонка испуганно смотрит на меня, глаза большие-большие, утонуть можно в этих озёрах. Собака ещё эта рядом гавкает и прыгает, как мячик, пытаясь меня за руку цапнуть.

— Бедная и несчастная сиротка… — Продолжаю я, как говорится, понесло. — А кроме тебя, остальные все счастливые и живут в масле катаются. Прежде чем такой злой вырасти, могла бы и доброй для начала стать…

— Чего? — Хмурится Ангелина, а я сам понимаю, что ляпнул какую-то хрень.

— А ничего! Ума-то нет, чтобы додуматься! — Выворачиваюсь я, так как сам не могу объяснить, что сказал до этого.

Я вообще не мастер говорить, особенно когда сержусь. У меня тогда язык всякую чепуху мелет, сам не понимаю о чём.

— Всё поняла⁈ — Гаркаю так, что девчонка вместе с собакой подпрыгивают. — Шагом марш и в свою комнату! Одеваться!

Буквально ветром сдувает, только пятки сверкают. Причём собака вернулась, гавкнула и снова убежала за своей хозяйкой. Видимо, послала на собачьём куда подальше. Тут понятно и без переводчика.

Сижу сердитый и взвинченный, блины комкаю, схватив с тарелки, и с ветчиной ем, как бутерброд. Вкусно, но поперёк горла встаёт. Ругаю себя на все стороны. Чего сорвался? Обиду свою показать или власть? На место поставить хотел, указать, кто хозяин в доме? Права Сонька, кто после такого со мной жить будет? Какой из меня опекун, так, идиот истеричный, вот я кто. Да и старый к тому же. Что я в молодёжи понимаю? У самого, считай, молодости не было, учёба да служба одна.

Последний блин запиваю чаем из своей поллитровой кружки и встаю из-за стола. Нет, так не пойдёт, нужно извиниться перед девчонкой. Что я правда с самого утра как с цепи сорвался? Ни из-за чего наехал, просто как увидел, сразу начал кричать. Совсем дикий стал. А женщина — она создание нежное, блинов вон напекла, а я…

С этими мыслями и виноватым видом направляюсь к лестнице, чтобы принести свои извинения и замираю, вглядываясь в тонкую фигуру, что стоит наверху. Ангелина забрала свои длиннющие волосы в высокий хвост, глаза сверкают яростью, подчеркнутые чёрными стрелками. Взгляд как у злой кошки. Губы в алой помаде, усмехается. На ней короткое трикотажное платье красного цвета, чёрные колготки в мелкую сетку и сапоги, смерть мужикам. Высокие, лаковые выше колен и на тонком каблуке. Стоит, красуется, в глазах молнии.

— К нотариусу собралась? — Рявкаю я.

— А что, нельзя⁈ — Тут же выдаёт она, а собака поддакивает, сверкая клыками.

— Развернулась и переодеваться!

— Вот ещё, как хочу, так и одеваюсь, — осторожно спускается по ступеням и встаёт напротив меня, слишком близко. Смотрит прямо в глаза. — Или ты мне прикажешь? Ну, отдай свой приказ, дядя Жека. У нас же тут военная часть или к чему ты там привык? Давай, приказывай. Только вот знай, я тебе не подчиняюсь. Понял⁈ На!

И тычет мне в морду сложенным в кулачок фигом.

— Ты бессмертная, что ли? — сердито произносит дядя Жека. — Быстро переодеваться, и жду тебя в машине. Иначе никуда не поедем.

— Да не больно-то и нужно, — фыркаю я. — Вернусь к себе домой.

— Значит так, тебе деньги не нужны? — поднимается ко мне опекун и встает на верхней ступени. — Слушай, ты вроде бы уже не подросток, чтобы устраивать бунт и выпендриваться. Ты взрослая и красивая девушка, которая застряла где-то в подворотне без образования, без перспектив. Тебе дается шанс, который бывает не у всех. Пойти учиться, найти хорошую работу, купить жилье. Твой отец позаботился о тебе, и я не понимаю, почему ты относишься к этому так неблагодарно.

— Неблагодарно⁈ — взвиваюсь я. — Потому что ты не жил как я. Не видел, как отец каждый раз возвращается еле живой, избитый и истекающий кровью, а на следующий день ходит весь черно-синий от синяков и ссадин. Он отходил пару недель и снова шел к этим подонкам, чтобы выбить у них наши деньги, получить обратно то, что они забрали обманом. Я каждый раз вздрагивала, когда он возвращался, и каждый раз ждала, что больше не вернется. Все мои уговоры прекратить были бесполезны.

— Зачем он их искал? — еще больше хмурится дядя Жека.

— Чтобы разжалобить их, надавить на совесть. Караулил эту мразь у своего же бывшего офиса и кричал, какие они твари, что обманули, чтобы все вернули. Естественно, его избивали, вышвыривали, и все повторялось снова. Пока совсем не убили.

— И что? Никого не наказали?

— А должны были? По документам все верно. Отец сам отдал им свой бизнес, подделать подпись ничего не стоит. Да и подпись его была на документах. Папа слишком доверял своему заместителю.

Опекун стоит, думу думает, а я разворачиваюсь и иду к себе в комнату переодеваться. Нет у меня сейчас настроения пререкаться с ним, сегодня пусть будет по его, по-опекунски. Поэтому натягиваю свои привычные джинсы, серую водолазку и смываю боевой раскрас. Предстаю перед дядей Жекой такой пай-девочкой, глазки в пол, ручки в умоляющем замочке.

— Ведите меня, дядя Жека, куда нужно. Я в миг повзрослела и теперь буду вас слушаться до гробовой доски.

— Цирк уехал, а клоуны остались, — ворчит тот, спускаясь в гостиную. — После нотариуса поговорим о твоей учебе, а вечером останешься одна, я на дежурство.

— А куда? — несусь по ступеням за ним, не боясь свернуть себе шею. — Чем ты сейчас занимаешься?

Он тормозит в самом низу, и я врезаюсь в его могучую спину, отлетая обратно. Ладно не упала, а опекун, как и не заметил. Только затылок свой почесал в задумчивости и снова двинулся в прихожую.

— Ну не хочешь не говори, тоже мне тайна какая. Если нужно я у Сони все узнаю, — обидевшись кричу ему вдогонку, но тому хоть бы хны.

А на самом деле интересно, где такой молчаливый и вредный дядька работает. Я помню, что раньше они с папой служили, вроде бы военными хирургами. Папа часто мне рассказывал, как они помогали в горячих точках. Это потом уже папу комиссовали, и он ушел с военной службы, а вот дядя Жека вроде бы остался. Но сейчас же он слишком старый для службы или нет?

— А сколько тебе лет, дядя Жека? Ты же моложе моего папы был? — спрашиваю его, пока садимся в машину.

— Отстань, — слышу в ответ и еще больше обижаюсь.

Смотрю, как закрываются ворота, и на Басю, который выглядывает в окно, что в гостиной. Собачку я оставила дома, и он выбрал себе наблюдательный пункт, удобно устроившись на низком подоконнике панорамного окна.

— Эх, Басенька, — тоскливо произношу, глядя, как исчезают грустные собачьи глаза за высоким забором.

У нотариуса нас приняли быстро и проводили в кабинет седовласого мужчины лет за пятьдесят. Пока я разглядывала полки с книгами, в основном по законодательному праву, и сидела в кресле, наслаждаясь хорошим чаем, то внимательно слушала завещание, которое оставил папа. По нему и правда выходило, что в двадцать пять лет я наследую довольно приличную сумму, которой хватит на покупку неплохой квартиры.

— Эту сумму ваш отец положил на счет в банке, когда вам было пять лет, Ангелина Дмитриевна. Условия договора таковы, что снять раньше срока нельзя, чтобы не потерять большие проценты. Ваш отец ни разу не тронул вклад, даже когда его бизнес рухнул.

— Папа, — на глаза навернулись слезы, но я быстро смахнула их, чтобы не расплакаться.

— Он оставил вам письмо, которое я должен был вручить при выполнении условий завещания, но я думаю, ничего страшного, если вы ознакомитесь с ним сейчас.

Нотариус передает мне запечатанный конверт, а я смотрю на эту бумагу как на послание с того света. Перед смертью папа не успел мне сказать ни слова, так как все случилось внезапно. И вдруг сейчас, когда прошло столько лет, получить от него весточку… Это невыносимо больно и в то же время так… Трогательно, что ли.

— Мы можем быть свободны? — протягивает мне свою лапищу дядя Жека, и я хватаюсь за нее как за соломинку, которая вытянет меня из пучины отчаяния и боли, куда я медленно погружаюсь.

— Я отвезу тебя домой, — говорит опекун, когда мы садимся в машину и он заводит двигатель. — Ты в порядке?

Киваю, хотя я совершенно не в порядке! Я на грани истерики, будь он неладен!

— Таак, я понял, — кивает дядя Жека. — Поедешь пока со мной на работу, там все и прочитаешь. Если что, вколю тебе чего-нибудь, чтобы не взбесилась.

Смотрю на профиль опекуна, который выдает все его упрямство и раздражение.

— Что значит не взбесилась⁈ — сквозь зубы шиплю на него. — Ничего не случится, когда письмо прочитаю.

— Угу, поэтому ты его прижимаешь к своей груди и дрожишь как осиновый лист.

— На осине нет листьев.

— Много ты знаешь!

— А ты и того меньше!

На этих взаимных упреках подъезжаем к большому зданию в четыре этажа, где написано «Частная клиника Любимов и К».

— Что за бред, так клинику назвать, — фыркаю я. — Обычно доктор Здоров или Здрав сити.

— Плевать, — выдает дядя Жека. — Пошли, я тебя отведу в свой кабинет, будешь сидеть там, пока не выпадет свободная минутка и я не отвезу тебя домой.

— Ну ладно, — мне становится интересно. Все-таки я хотела работать в этой сфере, пусть и ветеринаром, но разве это не одно и тоже?

— И чтобы никуда из кабинета не уходила, поняла⁈ — хмурится еще больше мой опекун.

— Да что тут непонятного? Я же не дурочка какая, — вылезаю следом за ним из машины, убрав письмо в карман куртки.

— Сомневаюсь, — тут же произносит опекун, а я иду за ним и гадаю, сомневается в чем? Что я все поняла или что я не дурочка⁈

— Баринов! — дядя Жека тормозит и оборачивается на голос какого-то мужчины в синем медицинском костюме и белом халате с документами в руках.

Стоим посреди коридора, пока эти двое пожимают друг другу руки.

— Ты мне позарез нужен, — говорит интересный такой врач с красивой бородкой, бросает на меня любопытный взгляд. — Там привезли пострадавших после аварии, нужна твоя помощь. Хорошо, что ты приехал раньше, а то я думал Орловского вызывать.

— Я тоже могу! — тут же выступаю вперед, а опекун снова задвигает меня своей лапищей за свою спину.

— Кто это? — заглядывает за плечо с высоты своего роста врач. — А, твой питомец, понял.

Обиженно фыркаю на прозвище «питомец», а врач сверкает улыбкой.

— Извиняюсь, девушка, у нас тут просто какой день сплетни ходят про вашего опекуна. Не сдержался.

— Ничего, — ворчу в ответ. Почему-то не хочется злиться на этого врача, уж больно улыбка у него приятная. Я бы даже сказала, обаятельная. — Я тоже могу помочь.

— А чем вы нам помочь можете? Вы врач? — интересуется мужчина.

— Нет, но я хочу быть ветеринаром.

— А, ну тогда вам точно к Баринову в травму. Если человеку ногу пришить сможете, то собаке тем более.

— Ногу⁈ — бледнею я, чувствуя, как вся кровь отливает от лица, а к горлу подкатывает тошнота.

— Эх, побледнела-то как, явно ветеринар по призванию, — шутит Любимов. — Прививка от бешенства есть?

У меня, по-моему, паралич челюсти случился, так как я могу только головой отрицательно мотать.

— Жаль, но ладно, свободные руки нужны, только свою слюну нигде не оставляйте.

— Ладно, Сергей… Геннадьевич, я сейчас Ангелину отведу в свой кабинет и быстро в приемный покой.

— Ну зачем же в кабинет, пусть идет с тобой, наблюдает, — дает добро Любимов. — Только в обморок не падать, договорились?

— Вот еще! — едва слышно сопротивляюсь я, а внутри вопль: «Дурочка, куда лезешь! Это тебе не хомячку зубы выдирать. Хотя и там жалко было».

— И чего я тебя домой не завез, — ворчит дядя Жека, когда мы заходим в его кабинет, оставляем верхнюю одежду и мою сумку.

— А потому что думать надо, дядя Жека, — радостно заявляю ему.

Первый шок уже прошел, и я согласна постоять в сторонке, понаблюдать. Почему бы и нет? Я же не буду ничего делать, просто посмотрю. Кто допустит меня к живому человеку без всякого образования? Стоп, что значит «живому»⁈

— Дядя Жека, а там все живые? — на всякий случай спрашиваю опекуна, когда мы спускаемся на нижний этаж.

— Сейчас узнаем, — хмуро отвечает тот, впуская меня в реанимационный блок.

Здесь мы останавливаемся у шкафчиков с чистой медицинской одеждой и проходим в другую комнату. Мой опекун несет два медицинских костюма, маски в упаковке, что-то еще.

— Девочки налево. Мальчики направо. Как будешь готова, иди по коридору прямо и никуда не сворачивай, поняла?

— Ну как бы да, — разглядываю я свой светло-голубой костюм. — А тут какой размер?

Кричу опекуну, но того уже нет в коридоре.

— Вот блин, — толкаю плечом дверь, вижу небольшую комнату со шкафом, кушетку, какие-то мешки с бельем в углу. — Вот я попала.

Жалею сама себя, пока переодеваюсь, но потом место жалости уступает злость. Какой размер схватил этот дядя Жека⁈ Явно не мой. Тут две меня поместится. Штаны на полметра длиннее, верхняя футболка шире в два раза, а рукава пришлось завернуть в несколько ярусов. Впрочем, и штаны также. Оглядываю себя в зеркало на шкафу и цокаю языком.

— Красота-то какая, — скептически произношу я, убирая волосы под шапочку, сделав на голове узел.

Единственное, что мне по размеру, это шапочка, остальное совершенно не мое. Ну да ладно, как говорится, что имеем. Смело выхожу в коридор, подтягивая все время на себе штаны, ох, потеряю я их в процессе, как пить дать потеряю. Но это сейчас не главное, мне нужно найти своего опекуна. Не заглядывать же в каждую палату и спрашивать, где он?

Так, что дядя Жека сказал идти по коридору прямо, а потом? Стою у развилки, только камня не хватает. Налево пойду… Направо… А если прямо?

Решительно толкаю дверь и замираю у входа, глядя в почти в полную темноту. Только на стене, как в фильме ужасов, моргает лампочка. Передо мной стоят несколько каталок, слава богу, пустых, а вот одна явно несвободна. На ней кто-то лежит, накрытый простыней.

— Мама… — шепчу, пячусь назад.

Ужас как боюсь покойников, вот прямо до отключки. Единственный, кого я не боялась, это папа. Он мне тогда совсем чужим казался, когда в гробу лежал. Но и тут кто-то чужой, вон какое брюхо, как гора лежит. Лица не видно, зато ноги в серых потрепанных кроссовках свисают как-то странно. Словно ноги лежат перекрестом друг на друге.

— Очень странно, — бормочу сама себе, нащупывая за спиной дверь.

Рука скользит по пластику, а я не свожу взгляда с неживой тушки, что похожа на белую гору. И вдруг эта самая тушка издает предсмертный хрип и садится, смотрит на меня мутным взглядом.

— Эх, хорошо-то как, — выдает мертвец, а у меня изнутри визг зарождается, да такой, что сейчас децибелами стекло разбивать буду.

— Ты чего тут? Тоже лечь хочешь? — спрашивает покойник, указывает на свободные каталки. — Ну так занимай, до ночи еще далеко.

Всё, тушите свет или вытащите меня кто-нибудь отсюда! С диким визгом вылетаю из комнаты и бегу куда глаза глядят. Влетаю в какую-то дверь, продолжая визжать, и вижу мужчину всего в крови. Лицо, руки, а главное нога, которую в руке держит мой опекун.

— О, чего орешь? — косится на меня дядя Жека. — Давай, сейчас пришивать будем.

И тут меня отключило. Первый раз в жизни съехала отнюдь не грациозно на пол, тюкнувшись затылком об пол. И уже не слышала, как мой опекун крякнул от досады, останавливая медсестру, которая бросилась мне на помощь. Отпустил согнутую ногу пострадавшего, которую до этого сгибал и разгибал, обследуя. Смотрит на мое неподвижное тело и говорит:

— Так, эта бензопила пусть полежит пока, а больного на рентген, УЗИ сердца. И обработайте ссадины на лице.

— А подопечную вашу так и оставить? — возмущается медсестра.

— Сейчас очухается, дайте нашатырь, сам разберусь. Удобно же лежит, зачем трогать. От перемещения тела ситуация не изменится, а всем спокойнее будет, вот так.

Прихожу в себя от того, что кто-то мне вонючей и прохладной ваткой в нос тычет.

— О, очнулась, — навожу фокус на улыбающуюся женщину, что сидит на корточках напротив меня. — Вставай, голова кружится?

Киваю, пытаясь встать на ноги, осторожно выглядывая из-за ее плеча. Больного с оторванной ногой уже нет, как и моего опекуна. Ничего себе, заботливый какой, бросил тут на полу умирать.

— А где этот, у которого ноги оторвались? — спрашиваю медсестру, сглатывая противный ком в горле. Еще не хватало, чтобы стошнило прямо здесь на потеху всем.

Впрочем, тут никого кроме нас нет, только из коридора слышно громкие голоса.

— С оторванной ногой? — хмурится медсестра. — Да не было такого, один больной с переломом был, а Баринов его вправлял.

— Значит, пришили уже, — киваю ей, направляясь на выход из пыточной палаты. Это надо на живом человеке ногу пришивать и вертеть ей в разные стороны. — Палач какой-то, а не врач, ваш Баринов.

— Евгений Николаевич? — удивляется медсестра. — Ну что ты, он хороший врач, угрюмый только, но они почти все такие.

Кто они такие, я уточнять не стала, выхожу из палаты и вижу в коридоре Баринова и, к своему ужасу, того покойника из темной комнаты.

— Николаич, я просто прилег отдохнуть. Ты же знаешь, что Сергей Геннадьевич у нас на этаже ремонт затеял, а мне в ночь, а там перфоратор в стену долбит. Ни поспать, ни телевизор посмотреть. Я было сунулся к Кристине Ильиничне, а у нее там птички поют, значит, пациента принимает. Ну и куда мне?

— Поэтому надо завалиться на каталку и простыней накрыться? — рычит Баринов. — Тут любого инфаркт хватит. Петрович, ты знаешь, что… Вот тебе ключи от моего кабинета. Иди, спи там, телевизор смотри, что хочешь делай.

— Дык я че, я ни че, — возмущается неведомый Петрович и замечает меня. — Здрасте, — улыбается, приглаживая пятерней седину на голове. — Ты это извини, что напугал. Сторож я здешний.

— Сторож?

— Так, Петрович, иди уже, — отправляет мужчину подальше от меня дядя Жека. — А то не выспишься еще, кто сторожить будет? Кроме тебя охраны нет, а те три человека, что в будке сидят, не считаются.

— Дык я же по этажам хожу, чего там они на улице увидят? Спасибо, Николаич. — возмущается Петрович и уходит по коридору, размахивая руками.

Опекун подходит ко мне и наклоняется, заглядывает в глаза.

— Рот открой, — приказывает мне.

— Это еще зачем? — фыркаю я.

— Хочу понять, откуда ты такие звуки издавала, когда в смотровую прибежала.

— Очень смешно, — отворачиваюсь от него, стягивая с себя белый халат. — Я домой поеду, хватит мне у вас тут ужасов на сегодня.

— Если хочешь, я тебя отвезу, — нисколько не сопротивляется дядя Жека. — Но хочу тебя с одной женщиной познакомить, полезно будет.

— И в чем же польза? А она кто? Любовница твоя? — интересуюсь я.

Сама не знаю, почему мне это стало важно.

— Что у тебя на уме, Ангелина? То жена, то любовница… Нет у меня пока никого, поняла? — ворчит дядя Жека, подхватывая меня под локоть, и ведет переодеваться.

— Пока⁈ — возмущаюсь я, останавливаясь.

— Да, пока. Я здоровый мужик, не монах, а что такого? — тоже тормозит и удивленно смотрит на меня опекун.

— В твоем-то возрасте… — кривлюсь я. — Подумаешь, тогда мне тоже это… Надо, короче, домой. Не нужно меня ни с кем знакомить! У меня тоже, может, уже есть кто-нибудь! Вот!

— В бараке твоем? Парень у тебя там?

— Нет, в твоем доме у меня парень, который меня любит и ждет.

Опекун думу думает, бровями шевелит, а потом вспоминает про Басю и слово плохое говорит. Смачно так, с чувством.

— Забываю всё время, сколько тебе лет. Кажется, что старше, а на самом деле… — проглатывает последние слова, но я подсказываю:

— Дура дурой?

— Заметь, не я это сказал, — снова подхватывает меня под локоть и тащит переодеваться.

Выдергиваю у него свою руку и демонстративно ухожу вперед. Дорогу в комнату, где я могу сменить медицинскую форму на свою одежду, я и сама найду.

Переодевшись, жду опекуна в коридоре, сидя на мягком кожаном диванчике. А тут ничего так, уютненько. Мне бы понравилось в такой клинике. Персонал весь улыбается, за ресепшен слышен тихий смех, явно девчонки болтушки, но это никого не смущает. Сама атмосфера какая-то приятная, легкая, не как в больницах, где я была раньше. Да и запаха лекарств нет, наоборот, приятно пахнет духами и кофе.

Сижу рядом с кофейным автоматом, к которому, как на водопой, тянется персонал и пациенты. Отсюда так пахнет кофе, что невольно сглатываю. Я люблю кофе, могу его литрами пить, а вот такой, вкусный, очень редко удается попробовать. Шарю у себя в кармане на предмет мелочи и нахожу только десять рублей. Да, что-то обнищала я совсем.

Копейки, что мне платили в ветеринарной клинике, хватало едва свести концы с концами, да что-то отложить. После смерти папы я дала себе обещание, что у меня всегда будут какие-то деньги, чтобы на черный день. Мало ли, бывает. Ботинки там развалились, Бася заболел. Но сейчас я совсем на мели, до зарплаты еще неделя, как протянуть, не знаю. Кстати, завтра мне на работу, интересно, меня туда отпустят или как?

— Девушка, ты Ангелина? — подходит ко мне незнакомая медсестра или врач.

— Ну, допустим, — смотрю на женщину, восхищаясь чисто по-своему, по-женски.

Такая красивая, стройная, ухоженная, не молодая, но возраст не могу угадать.

— Меня Евгений Николаевич к тебе отправил, его Любимов перехватил, — улыбается женщина и протягивает мне руку. — Будем знакомы, я Кристина Ильинична, можно просто Кристина.

— А, что-то слышала, — пожимаю ей руку.

— Я врач-психотерапевт и приглашаю тебя к себе в кабинет.

— Это еще зачем? — пугаюсь я, отступая от нее на шаг.

— Да так, поболтаем по душам, — продолжает улыбаться Кристина. — Может, я тебе чем смогу помочь.

— Не надо мне помогать, я в помощи мозгоправа не нуждаюсь, — пячусь от нее.

Это что еще там мой опекун придумал? В психушку меня отправить, а деньги себе забрать⁈

— Извините, но я сама как-нибудь.

— Ну что ты, Ангелина, пойдем со мной. Тебе легче станет, — продолжает наступать врач.

— Да мне и так не тяжело! Не трогайте меня! Иначе я визжать буду! — срывает все мои предохранители.

— Да я и не трогаю, просто покажу тебе свой кабинет.

Ну и я, конечно, включаю свою сирену, раскрываю глотку и с визгом бегу на выход. Не клиника, а дом ужасов какой-то!

После короткого доклада Любимову по больному, что с переломом после аварии, заскочил к Соньке. Надо было попросить Тарасову поговорить с Ангелиной на предмет психотерапевта.

— Так, мне пора, — прислушиваюсь к визгу в коридоре. — Бензопила запела.

— Баринов, с тобой всё в порядке? — хмурится Сонька, открывая дверь в коридор. — Ты вроде сказал, Ангелина здесь.

— Ну да, слышишь? Это она. Явно опять кого-то испугалась. Короче, Сонь, я ее сейчас к Кристине Ильиничне отведу, а ты подходи туда, поговори с ней, а то я уже не знаю, что от нее ждать. Вроде взрослая девица, а ведет себя как подросток. Вот и хотел, чтобы Кристина с ней пообщалась.

— Баринов, ты знаешь, как это со стороны выглядит? — хмурится Сонька.

— И как?

— Будто ты свою подопечную за психбольную держишь.

— Ну что ты!

— Да вот и что, — ругается Сонька. — Девочка и так тебя боится, а ты еще к психотерапевту ее отправляешь!

— А куда мне ее отправлять? — возмущаюсь я. — Она неадекватная какая-то.

— Сам ты… Неадекватный! Иди, а то сейчас вся клиника сбежится на этот визг. Я, может, позже к вам заеду, бардак какой-то развели.

Спускаюсь на первый этаж и вижу толпу, что уже собралась вокруг возмущенной Ангелины. Тут и Изольда Михайловна, и Кристина Ильинична, обе успокаивают мою подопечную, а я что-то подойти боюсь.

— Ты! — зло кидает в мою сторону девчонка и срывается с места, расталкивая медсестер и врачей.

Встает напротив, злая, как ведьма. Ее маленький пальчик с коротко обрезанными ногтями указывает мне прямо в нос.

— Животное, вот ты кто! — выплевывает Ангелина. — Впрочем нет, они лучше, чем ты!

— Тогда кто я? — складываю руки на груди и смотрю с высоты своего роста на эту пигалицу в ярости.

Надо сказать, хороша. На щеках румянец, глаза сверкают молниями, и сдувает с лица голубую прядь волос.

— А кто хотел меня в психушку упечь⁈ Говори! Быстро! — палец упирается прямо мне в нос, чуть сминая, и мне становится смешно.

— Никто, — выдаю гнусавым голосом, слышу позади нас смешки.

— Она сказала, что побеседует со мной, — теперь палец переместился в сторону Кристины, которая лишь пожала плечами на это обвинение. — Знаю я такие беседы. Всю душу вывернет, а потом: «Тебе, детка, нужно лечиться, сама ты не справишься!»

— Что⁈ — моя улыбка покидает лицо, и я начинаю хмуриться. — А ну-ка, пойдем поговорим.

Хватаю Ангелину за руку и тащу в свой кабинет. Остальным кричу:

— Расходимся, товарищи, кино не будет!

Девчонка упирается, цепляется за углы, но я вталкиваю ее в кабинет, совсем забыв, что там спит наш сторож. Сам же дал ему ключи, но плевать.

— А ну-ка, расскажи мне, что у тебя за бзик такой с психологами? — прижимаю рукой Ангелину к стене, упираясь в плечо. — И не скрывать ничего, поняла?

Та смотрит на меня испуганно, но рот не открывает. Легонько трясу ее за плечо, заставляя говорить.

— Я слушаю! — рявкаю в широко открытые глаза.

— После смерти мамы меня таскали по таким врачам. Папе говорили, что у меня стресс и я сама не вылезу из этого состояния. Папа верил и первое время водил меня на такие сеансы, пока деньги были. Я не хотела, но кто будет слушать маленькую сиротку?

— Вот только на жалость давить не надо, — ворчу я. — Верю, что тебе пришлось нелегко, но столько лет прошло. Не играй мне тут жертву психоанализа.

— Кого? — хмурится Ангелина. — Впрочем, не важно. Я не пойду больше к психологу, хоть режь!

— А это психотерапевт!

— И что?

— И ничего! Не пойдешь так не пойдешь, — убираю с ее плеча руку и снимаю халат. — Выйди, я переоденусь и домой тебя отвезу. Только стой здесь, никуда не уходи.

— Ладно, — с обидой произносит Ангелина и выходит, а я тянусь к вешалкам в шкафу, снимаю медицинскую форму.

— Тяжело тебе с ней придется, — доносится голос, от которого я вздрагиваю.

Выглядываю из-за шкафа, вижу Петровича, который развалился на моем диване.

— Тьфу, я и забыл, что ты здесь.

— Девчонка жизнью измученная, долго будешь ее приручать, — посмеивается сторож.

— Она не зверушка, чтобы ее приручать, — огрызаюсь я, натягивая джинсы.

— Любая зверушка любовь любит, — продолжает Петрович. — Погладь, и станет ручной.

— Любовь, — ворчу я, сгребая со стола ключи от машины. — Эта руку по локоть отгрызет. То же мне, зверушка.

Выхожу из кабинета, на ходу натягивая куртку, и застаю премилую картину. Моя подопечная, открыв рот, наблюдает за нашим самым красивым, ну, как считают женщины, мужчиной. Точнее, не совсем нашим, он муж одной из врачей. Степан Викторович один из спонсоров клиники Любимова. Благотворитель, так сказать. Я эту историю не застал, но кто говорит, он бомжевал долго, а кто наоборот, что депрессия у олигарха была, поэтому притворялся. Но не суть.

Я вижу, как Ангелина наблюдает за этим красавцем, что купил в автомате бутылочку воды и теперь жадно пьет. Я к мужской красоте равнодушен, но должен заметить, что Степан выглядит довольно приятно, скажем так. В меру накачан, одет как с обложки журнала. Ну а остальное мне неинтересно. Однако моя подопечная застыла как соляной столб, а Степан допил воду, оглянулся на нее и подмигнул. Затем пошел дальше по коридору.

Медленно подхожу к Ангелине и большим пальцем правой руки возвращаю ее челюсть на место. Та захлопывает рот и смотрит на меня немного мутными глазами. Лицо красное, дыхание учащенное.

— Он занят, — сердито говорю ей.

— Да я и не… — начинает оправдываться она, смущаясь еще больше.

— А я свободен, — к чему-то добавляю я, на что она возмущенно фыркает и устремляется на выход из клиники. И зачем я ей это сказал? Вот старый дурак!

История Степашки ждет вас в книге «Замуж за бомжа или фиктивный брак»

Опекун высадил меня у ворот, кинул связку ключей и умчался обратно на работу. Даже удивилась, если честно, что не сомневается во мне. Уверен, что не сбегу, прихватив собаку, обратно к себе в барак. Но что-то не хотелось… Поймала себя на мысли, что мне здесь нравится, только почему, не могу понять. Сегодня второй день, а столько произошло, что скучать некогда.

Бася обрадовался так, что чуть из шкуры не выпрыгнул, когда я вошла в дом. Кинулся ко мне на руки, лизнул в нос, но тут же соскочил и пулей метнулся на улицу. Судя по двум лужам посреди гостиной и кучке в углу, собачка всё же не стерпела, не дождалась, когда я вернусь домой.

Быстро убрала за собачкой все ее грехи, а тот уже вернулся и подглядывал за мной из-под стола в кухне своими глазами-бусинками, пока я его ругала. Я знала, что дядя Жека вернется только завтра, поэтому испытала небывалый энтузиазм, начиная уборку в кухне. Дом со свежим ремонтом убирать намного проще, чем квартиру в моем полуразвалившемся бараке. Вспоминала, какая плита у меня там была, вся исцарапанная, помятая, а здесь протер тряпочкой и готово.

— Так, Бася, а давай мы устроим вечеринку? — спрашиваю собачку, которая уже вертится около меня, забыв про свои делишки. — Пригласим кого-нибудь. Пора этому дому немного встряхнуться.

На мой звонок Молоток ответил почти моментально, будто держал телефон в руках.

— Малая, ты куда пропала? Че за мужик тебя увез? — тут же начал наезжать парень. — Я и не знал, что делать. В полицию не побежишь, а искать тебя где?

— Да нормально всё, расслабься, — успокоила я друга. — Слушай, я тут в доме живу сейчас у своего опекуна…

— У кого что? — удивляется Молоток.

— Опекун. Впрочем, неважно. Короче, я хочу вечеринку замутить, ты как?

— Да я не против, — с сомнением произносит парень. — Только ты же знаешь, как наши в чужом доме себя ведут. Мы к дворцам непривычные, а судя по машине, на которой ты уехала, там явно не наш барак.

— Это да, но не совсем, — неопределенно отвечаю я. — Могу я хоть раз в жизни что-то отпраздновать?

— А что?

— Ну пусть будет день рождения Баси, — смеюсь в ответ.

— Твоей собаки? Это как? — тупит Молоток.

— Да какая вам разница, вечеринка и всё, — завожусь я. — Короче, ты в теме?

— Ну да, — с сомнением произносит друг. — А кого ты хочешь пригласить?

— Чем больше, тем лучше, — потираю я в предвкушении руки. — Короче…

Через час дом полон людей, точнее парней и девчонок, которых они привели. Всего человек десять, но и тех вполне хватает, чтобы жилье превратилось в какой-то клуб. Появились бутылки с пивом, закуска. Народ притащил с собой колонку и врубили музыку, от которой дрожат стены. Стол накрыли в гостиной, вытащив с кухни. Посуды столько нет, поэтому обошлись одноразовой, что принесли с собой.

— А дом ничего так, — кричит мне Молоток, обнимая свою девушку. — Заживешь теперь как человек. Ты вообще кто ему?

— Никто, — стараюсь перекричать музыку и лай Баси, который избрал своей мишенью ботинки двух парней, а те и рады его подначивать. — Он мой опекун.

— Что за хрень? Ты совершеннолетняя, — встревает в наш разговор девушка Молотка. — Какой опекун?

— Да мне папа денег оставил… — рассказываю всё друзьям, а те удивляются.

— Так ты теперь миллионерша? — ржет Молоток.

— Пока нет, в двадцать пять только получу.

— Дооолго… — тянет его подруга.

— Да там одно условие есть, если всё получится, могу и раньше, — киваю ей.

— Какое условие? — хмурится друг.

— Да так, потом расскажу.

Часа через три, когда гостиная была завалена бутылками из-под пива и пустыми стаканчиками с тарелками, вся толпа убралась по домам, а я завалилась спать. Перед сном ругала себя на все лады, вспоминая про бардак внизу. И зачем я захотела похвалиться перед знакомыми, они вообще не мои, а Молотка. Для чего мне нужно было это все? Мало того, что бардак теперь везде, так еще и сломали кое-что. Ну ладно, завтра утром все уберу.

Но утром не получилось. Зазвонил будильник, и я вскочила как ошпаренная, вспоминая, что мне сегодня на работу. Быстро погуляла с Басей и, схватив со стола засохший бутерброд, умчалась в ветлечебницу, оставляя собаку дома. Не знаю, во сколько вернётся мой опекун, но, надеюсь, успею убраться. Не поедет же он сразу домой после работы? Лучше бы он задержался там у себя в клинике.

Однако на работе меня сразу напрягли, то собаку побрей, то коту когти отстриги. До конца рабочего дня даже не смогла взять телефон, что оставила в комнате для персонала. А когда взяла, то от страха сунула обратно в карман куртки. Двадцать три пропущенных от опекуна! Что-то стало не по себе. Он явно вернулся домой, а меня нет. Возможно, мне тоже лучше туда не возвращаться? А как же Бася⁈ Получается, ни в чем не виноватая собачка теперь в заложниках у дяди Жеки, и мне хочешь не хочешь нужно вернуться. Но как⁈

Добиралась я довольно долго. Если с метро всё нормально, то маршрутка в тот район шла часто, но была набита битком. Я порядком замёрзла, пританцовывая на остановке, пытаясь сесть, по моим подсчётам, уже в четвёртую. Но они все проезжали мимо или останавливались, чтобы высадить пассажиров. Причём если пара человек выходили, то забраться всё равно было нельзя. По логике, сколько вышло, столько и село, но здесь это правило не работало.

В конце концов я забралась в одну, улегшись сверху на какого-то парня.

— Я полежу здесь? — сказала ему куда-то под мышку, завалившись на его спину.

— Да лежи, — добродушно согласился тот. — Я Витя.

— Угу, я Ангелина.

— Красивое имя.

— Ничего так, — кивнула я.

На паре остановок меня выносили вместе с толпой, но заносили тут же обратно со следующей. Поэтому я просто подчинилась людской волне, стараясь не проехать свою остановку. Но сейчас, ха-ха три раза. На улице уже темно, остановки никто не объявлял, и разглядеть, где я, было невозможно.

— На Локомотивной остановите! — крикнул кто-то из пассажиров, ставя тем самым меня в тупик. Это же после моей или раньше?

— А мне сейчас остановите! — на всякий случай завопила я, включая от страха свой фирменный вопль.

В итоге очнулась на трассе, а маршрутка умчалась в даль, оставляя меня посреди дороги неизвестно где. Но я же упёртая, брела ещё минут двадцать, пока не смирилась. Дорога уходила в обе стороны, по которой мчались машины, а просвета не наблюдалось.

— Надо признаваться, Ангелина, — сказала сама себе, вынимая из кармана куртки телефон. — Или звони своему опекуну, который должен за тебя отвечать, или ложись вон там под кустики и умирай.

Дрожащими от холода пальцами ткнула в телефон дяди Жеки и удивилась, что мне так быстро ответили.

— И⁈ — такое грозное «Иии», что даже поджилки затряслись.

— Ты мне звонил? — с дури начала я светский разговор.

— Да что ты⁈ — удивился опекун. — Всего лишь уже… Сейчас посмотрю, раз пятьдесят плюс один. А чего хочешь от меня теперь?

— Я потерялась, — жалобно признаюсь ему. — Гуляю вот тут.

Обвожу взглядом серый пейзаж и трассу.

— А, ну гуляй, молодец, дыши свежим воздухом, — соглашается спокойно опекун и отключает разговор.

— Это что сейчас было⁈ — выдыхаю я из себя белое возмущённое облачко. — Что значит «гуляй»⁈

Утром задержался на планерке, потом зашел к Любимову узнать график на следующую неделю. Орловский уходил в отпуск, а мне придется взять его дежурства. Операции по его профилю перенесли к возвращению, но дежурить кому-то надо. Мы всегда с ним друг друга замещали. Сам-то я забыл, когда в отпуске был, да и зачем мне? Дома сидеть?

— Жень, Орловский вернется из отпуска, и ты пойдешь, — ставит меня перед фактом Сергей. — Это не дело, ты второй год у меня без отпуска ходишь. Дело даже не в комиссии, если кто проверять приедет, отмажусь. Но усталость твоя на работе мне ни к чему.

— Да нормально у меня все, — возмущаюсь я.

— Да ты даже не заметишь, — отмахивается Любимов. — Не спорь со мной, ты хирург, а это особая концентрация, внимание, поэтому в отпуск, дорогой, и без возражений.

— Да что я буду делать в этом твоем отпуске? — начинаю злиться.

— А вот ремонт свой доделаешь, сколько дом уже стоит в начальной стадии отделки? Как купил, так и все?

— Я подумаю.

— И нечего тут думать. Кстати, в субботу ждем тебя к нам в гости, Рита приглашает. Ну и я, так и быть, — усмехается Любимов.

— Это еще зачем? — напрягаюсь я.

— Что я, не могу друга в гости позвать?

— Последний раз, когда меня позвали, там целые смотрины были, — хмурюсь я. — Если опять невест смотреть, то лучше уволь меня.

— Да что же ты какой… — ругается Любимов. — Впрочем, я так и сказал Рите, что ничего из этого не выйдет. Она спит и видит, как бы тебя с кем поженить. Но ты давай приходи. Мужскую компанию поддержишь. А то будем я и Брагин, куда годится?

— Точно невест не будет?

— А я откуда знаю? — хитро прищуривается Любимов. — Но когда тебя это пугало?

Смеется, а я еще больше хмурюсь, но потом вспоминаю про девчонку.

— Мы придем, — сообщаю Любимову.

— Кто это мы?

— Я и Ангелина, моя подопечная.

— Приводи, познакомимся поближе. Вот Рита обрадуется, когда ее сватовство рухнет!

Выхожу из кабинета под смех Любимова, чертыхаюсь про себя. Смешно ему, побывал бы на моем месте, где каждая хочет за тебя замуж или женить на своей подруге. И зачем женщинам нужно это сватовство, не понимаю. Я с того раза еле отошел, когда на меня двое накинулись. Всю неделю от женщин потом шарахался под хохот Орловского и Любимова. Веселятся, гады. Сами женаты и их не трогают, а мне отдувайся. А Рита тоже молодец, пригласила подруг, те меня чуть на куски не разорвали. Голодные, что ли.

Уже подъезжая к дому, понял, что-то не так. Ворота чуть приоткрыты, куст сирени сломан. Я его только весной посадил, всё, нет сирени. Быстро ставлю машину и открываю дверь в дом. Меня с ног чуть ли не сбивает собака девчонки, а я тут же вляпываюсь ботинком в кучку на полу.

— Да чтоб тебя! Ангелина! — кричу во всю глотку, а в ответ тишина. — За собакой кто убирать будет⁈

Обхожу весь дом и закипаю еще больше. Второй этаж ладно, а вот первый хоть стой хоть падай. В гостиной пустые бутылки из-под пива, на столе остатки закуски, на газете куча от соленой рыбы. Тут явно пили пиво и не один человек. А главное, девчонки нигде нет. Странно, как она могла собаку свою оставить? Но это успокаивает, значит, вернется.

Оглядываю весь этот бардак и вздыхаю. Придется убирать, не оставлять же всё до прихода девчонки. Поэтому беру из ящика в кухне большие мусорные мешки и начинаю собирать бутылки, пластиковую посуду, остатки пиршества. Пока собирал, нашел еще пару луж и высказал всё собаке, которая уже вернулась и лежала на диване, оскалившись на меня. Рычит еще, зараза, чтоб его.

Время уже за обед, когда я только закончил убирать и оглядел гостиную. Может и прав Сергей, надо бы ремонт доделать. А то, что я живу как бомж на стройке. Только вот времени всё нет, да и желания. Для кого делать?

Несколько раз позвонил Ангелине, но абонент недоступен. От этого обозлился еще больше. Ну теперь только вернись домой, я тебе такое устрою! Хватаю снова трубку и звоню Тарасовой, мне нужно с кем-то поговорить, иначе не успокоюсь.

— Сонь, приезжай, а? — жалобно прошу Тарасову. — Иначе девчонка сейчас вернется, и я ее прибью.

— Слушай, Баринов, ты думаешь мне делать больше нечего? Ты не забыл, что я беременна и еще ребенок есть? — возмущается Сонька.

— Да знаю я, но у тебя там няни, Тарасов…

— Понятно, что тебе меня не жаль и моих детей, а беременность я куда дену⁈

— Ну это да, — соглашаюсь я и скребу в затылке. — Так чего делать-то? Вернется, я за себя не ручаюсь.

— Отстань от девчонки, — тут же прилетает сердитый ответ. — Привез ее к себе в дом, пусть делает что хочет.

— Да она тут мне дома вечеринку устроила, представляешь? Мне что теперь, на дежурство как на войну уходить? Каждый раз с уютным домом прощаться?

— Насчет уютного дома я бы поспорила, — фыркает Сонька. — Одно могу тебе посоветовать, оставь свою Ангелину в покое. Она взрослая, Баринов, а не девочка пятнадцатилетняя.

— Да какая она взрослая! — взвываю я.

— Слушай, а походи-ка ты сам на сеансы к Кики, спокойнее станешь! — ворчит Сонька и отключает разговор.

— Вот зараза беременная! — ругаюсь я и снова набираю девчонку. — И где она ходит, мать вашу⁈

А вот когда Ангелина позвонила, я уже принял неизбежное. Вошел в дзен и сидел, постигая спокойствие гуру в позе лотоса посреди гостиной с собакой в обнимку. Жалобный и испуганный голос в трубке не сразу пробил мою защиту. Я к этому все силы в себе собрал, сконцентрировал на одной цели, чтобы не убить девчонку при встрече. Поэтому и ответил так, крепко держа себя в руках. Однако, когда завершил разговор, пришел в себя. Не могу же я ее оставить одну в темноте где-то там?

Почему я такой добрый и отзывчивый, — ругал сам себя, пока заводил машину и выгонял за ворота. Причем Басю зачем-то взял с собой, и тот вертел своей головой, глядя в окно. Ох и доведет меня моя доброта как-нибудь до инфаркта или до тюрьмы. Вот сейчас найду девчонку и выпорю. Пусть ругается, кусается, мне плевать. Так выпорю, чтобы сесть неделю не могла. Как же мне тогда хорошо станет! А спокойно-то как!

И где ее черти носят⁈ Еду уже минут двадцать в сторону города, а на трассе никого. Ну не могла же она остановку проехать? Хотя… Эта могла. Ругаюсь всякими бранными словами и разворачиваюсь, еду обратно. Ну точно, вскоре вижу одинокую фигуру, которая тут же шарахается от света моих фар. Дождь еще идет, Ангелину почти не видно. Ну сейчас я ей дам!

Сдаю обратно и останавливаюсь. Вижу девчонку, которая ползает по кювету, видимо, свалилась или специально спряталась. В таком виде ее и в машину сажать страшно, но есть ли у меня выход? Вылетаю из машины, забыв про Басю, который тут же несется впереди меня, а его хозяйка сидит на заднице прямо в траве и плачет.

— Ну все, я тебя сейчас убью! — рявкаю на Ангелину, а та вскакивает и в припрыжку бежит в сторону посадки.

Как давно я не бегал за девчонками? Очень давно, я бы даже сказал, никогда. И дело не в дыхалке, тут я еще пока в форме. Слишком темно, дождь и ничего не видно. Хорошо, что Бася лает и мелькает иногда его белый хвост в темноте.

— А ну стой! — ору куда-то в темноту, ориентируясь только на лай собаки. — Ну как хочешь. Жду минут пять и уезжаю. Плевать мне на твои проблемы. О собаке подумай, идиотка!

Разворачиваюсь и медленно иду к машине, стараясь не навернуться на скользкой траве и мерзлой земле. В самом деле, что я за ней бегать буду? Не двадцать лет уже, да и она не глупый подросток. Пусть к машине возвращается или нам до утра тут блуждать, бегать друг за другом? Конечно, я не уеду, но она об этом не догадывается, поэтому вернется.

Добрался до машины и, наплевав на грязные ботинки и штаны, уселся за руль, врубив печку на полную мощность. Если через десять минут не появится, придется вызывать полицию. В темноте, да под дождем, я девчонку не найду. Хотя нет, найду, нас и не такому на военной службе учили. Но так не хочется!

Однако до этого не дошло. Минут через пять в стекло уперлась морда Баси, а затем маленький кулачок забарабанил по окну. Опускаю стекло и вижу насквозь мокрую Ангелину с Басей в руках.

— Дядя Жека, пустите нас, пожалуйста, Бася совсем замерз, — жалобно произносит она. — Только обещайте, что его бить не будете.

— А вот его как раз и не буду, — рявкаю я, снимая блокировку с дверей. — В салон живо!

Они забираются в машину, а я только мысленно прощаюсь с чистотой. Придется завтра гнать внедорожник на станцию, отмывать.

Во мне всё кипит, и пока едем домой, стараюсь даже не смотреть на Ангелину в зеркало заднего вида. Иначе за себя не ручаюсь. Столько слов скопилось в глотке, что дай знак, и рванет на все стороны. Я могу так наорать, что оглохнет. А сейчас больно момент подходящий, даже рука чешется, чтобы по заднице ввалить. А высказаться как хочется, что едва заходим в дом, тут же хватаю Ангелину за плечо и тащу в ванную.

— Снимай с себя всё, быстро! — приказываю ей. — Я скажу сейчас много того, о чем в будущем буду жалеть, но я скажу!

— Может, не надо? — пищит она, стягивая с себя мокрую куртку и шарф.

Ботинки с комом грязи остались в прихожей, а Бася сам уже запрыгнул в белоснежную ванну, оставляя там черные следы от лап.

— Ты совершенно ненормальная! — начинаю кричать я. — Тебе столько лет, а ты ведешь себя как подросток. У тебя с мозгами всё в порядке вообще⁈ В темноте одна на трассе под дождем… Тебя могли сбить, могли обидеть, хуже всего — увезли бы в неизвестном направлении, и прощай. Ты о чем вообще думаешь⁈ В твоем возрасте уже замуж выходят и детей рожают, а у тебя на уме вечеринки и собаки. Образования ноль, воспитания нет, да ты и не женщина вообще! Ты…

Тут меня что-то торкает прямо в грудь, и я замираю. Смотрю, как Ангелина сидит на краю ванны и горько плачет, опустив руку собаке, что лижет ее пальцы. Мокрые волосы прилипли к лицу, со штанов капает грязная вода. Носки на ногах из белых стали серыми и мокрыми. Водолазка облепила тело, ее тоже явно только выжимать. Одета как бомжиха какая-то. Рядом с девочками из клиники не поставить. Какая из нее женщина? Тут ничего от женщины нет, ну разве что грудь. Небольшая, круглая, прячется под мокрым тонким трикотажем.

Поднимаю руку и убираю мокрые пряди с лица, провожу пальцем по ледяной щеке, касаясь бархатистой кожи. Ангелина замирает и перестает плакать. Поднимает на меня взгляд, смотрит настороженно. А я и сам не пойму, зачем ее глажу… Успокаиваю? Возможно.

— Тебе переодеться нужно, а лучше в горячую воду залезть, — хрипло произношу я, трогая Ангелину за плечо. — Ты слышишь меня?

— Да, — кивает она и медленно хватается за край водолазки, тянет ее вверх.

Я смотрю на этот стриптиз с каким-то юношеским восторгом. Вижу, как оголяется животик с пирсингом в пупке, затем старенький бежевый бюстгальтер. Ангелина, кажется, нисколько не стесняется, просто избавляется от мокрой одежды. Откидывает волосы назад, морщится от их холода на обнаженной спине и тянется за пуговицу на брюках, но тут замирает. Вспоминает про меня или только сейчас поняла, в какой мы ситуации.

— Продолжай… — сглатываю я сухость в горле. — Что остановилась?

— Значит, сработало, — усмехается она.

— Что?

— Когда мужчина сердится, нужно раздеться. Тогда он забудет обо всем, — с хитрой улыбкой заявляет она и тянется к застежке на спине. — Сработало?

— Не очень… — выдавливаю из себя, пребывая в каком-то коматозе.

— А так⁈ — и расстёгивает, ведет плечами. — Это точно сработает.

Мгновенно зажмуриваюсь, не ожидая этого от себя. Сколько у тебя женщин было, Баринов? Наверное, не так много, как у некоторых. Ты что, женскую грудь не видел⁈ Смешно. На старости лет стеснительным стал или в монахи записался?

Слышу тихий смех и распахиваю глаза, чувствуя, как подступает гнев.

— Видел бы ты сейчас свое лицо, — заливисто смеется Ангелина, прикрывшись полотенцем. — Я думала, тебе плохо станет.

Продолжает смеяться, а я кулаки сжимаю и пододвигаюсь к ней, нависаю.

— А чего ты добивалась? — рычу на нее. — Что я сейчас кинусь на тебя, завалю прямо здесь в ванной и на полу оприходую? Хочешь этого? Так могу устроить, давай!

Последнее слово выкрикиваю ей в лицо и вижу, как Ангелина пугается, сжимает у груди полотенце так, что костяшки побелели.

— Ты этого не сделаешь, — трясущимися губами шепчет она.

— Откуда ты это знаешь?

— Ты мой опекун, дядя Жека, — и от этого детского прозвища меня словно ледяной водой окатывает.

Отступаю от нее на шаг, мотаю головой, будто сбрасываю с себя морок.

— Не играй со мной больше так, поняла? — не глядя на девчонку, отворачиваюсь к двери. — Залезай в горячую воду и вот теплый халат висит. Сейчас главное согреться. Вещи в машинку закинь.

Выхожу из ванной комнаты, словно пыльным мешком прибитый. В голове гул нарастает, предвестник боли. Переволновался я, пока бегал по темноте за девчонкой, да сейчас… В такую ярость вогнала, что чуть дел не натворил. Нет, я бы ее и пальцем не тронул, это даже не обсуждается, но мог так обидеть словами, что потом не вернуть.

Иду на кухню, оставляя мокрые следы на полу. Из шкафчика достаю баночку с таблетками и закидываю в себя сразу две, чтобы купировать боль. Мне бы и самому не помешало под горячую воду залезть. Заболеть не заболею, но согреюсь. Но вместо этого рывком открываю холодильник и достаю тарасовский коньяк. Щедро наливаю себе половину бокала и выпиваю залпом, занюхивая мокрым рукавом куртки. Только сейчас замечаю, что все еще одет, а на полу уже натекла грязная лужица.

Медленно стягиваю с себя куртку, а затем джемпер. Остаюсь в джинсах и носках, когда иду к себе в комнату. Там раздеваюсь и залезаю под почти горячую воду, подставляя лицо тугим струям. Это что сейчас было, между нами, там внизу? Я что, всерьез рассматривал Ангелину как партнершу? Н-да… Баринов. Да ты тоже ненормальный. Сколько лет ей и сколько тебе. Ты что, решил, что эта молодая, красивая девчонка станет твоей? Смешно.

Да и сам я куда лезу. Мне-то это зачем? Что я с ней делать буду потом? Жениться на такой? Да не дай бог, а стыдно-то как будет перед самим собой. Тоже мне опекун называется, дочь друга опозорил. Совратил. Был бы Митька, он долго думать не стал. Прилетело бы мне в морду от души. И прав бы был. Нечего мне лезть куда не надо. Всё, нужно как-то избавляться от этого. Дальше продолжаться не должно. Иначе уведет нас с девчонкой туда, куда совсем не стоило.

Спускаюсь на кухню, где уже сидит Ангелина, утонув в моем банном халате, и вертит в руке бокал с коньяком.

— Как вы пьете эту гадость, — морщится она, но делает еще глоток с таким видом, словно яд пьет.

Спорить не стал, сейчас ей и мне горячий чай вряд ли поможет, а вот немного спиртного не помешает. Поэтому достаю еще бокал и наливаю снова себе и ей.

— Давай поговорим, — сажусь за стол, стараясь вести себя спокойно. Не знаю, как со стороны получается, но в голосе явно гнев проскальзывает.

— Ну давай, — хмурится Ангелина.

— Так дело не пойдет.

— Согласна.

— Надо что-то менять.

— Конечно.

Дальше затык. Смотрю на нее, и в голову совсем другое лезет. То, что менять я совершенно не хочу. Мысли всякие о том, чтобы было, если бы я не ушел из ванной. Пытаюсь абстрагироваться, но не получается. Смотрю на девчонку, а вижу, как снимает…

— Всё! — рявкаю сам себе, отчего Ангелина вздрагивает, едва удерживая бокал в руке. — Нам нужно сейчас прояснить два вопроса. Если ты остаешься здесь, то давай следовать моим правилам. Если уходишь, то… нельзя уходить.

Из Ангелины вылетает короткий смешок, а я чертыхаюсь.

— Многословность явно не твое, — смеется она. — Но я поняла твою мысль. Насчет твоих правил особенно все ясно. Твой дом, и естественно, что ты ждешь от меня поведения, которое выгодно для тебя. Только вот ты забыл, дядя Жека, что я не маленькая девочка, а уже взрослая женщина. И меня не устраивает жить в доме, где только одни запреты. То нельзя, это нельзя. С вечеринкой я промахнулась, согласна. Больше не повторится. Просто хотела показать тебе, что у меня тоже есть друзья и своя жизнь. На тебе свет клином не сошелся. А то, что я себя так веду… Вполне объяснимо. Видишь ли, я росла почти без матери, папы постоянно не было дома. Поэтому получилась из меня больше пацанка, чем нежная девочка-конфетка, как ты меня раньше называл.

— Конфетка, — хмурюсь я.

— Ну да. Ты ждал, что найдешь меня, такую всю ранимую ромашку, и просто пригреешь под своим крылом. Я буду слушаться тебя и благодарить утром и вечером за заботу обо мне?

— Нет!

— Вот именно. Ты думал так, а я другая, понимаешь?

— И что ты предлагаешь? — снова закипаю я. — От своего слова, что обязал меня дать друг, пусть и посмертно, я не откажусь.

— И не надо. Ты же помнишь, что в завещании есть еще одно условие?

— Ну…

— Так давай им воспользуемся.

— Там написано, что если ты выйдешь замуж после смерти отца, то ждать определенного возраста не обязательно.

— Вот именно. Значит, чтобы избавиться от меня, нужно просто выдать меня замуж, а после получения наследства развестись. Все просто, все довольны и я, и ты.

— Нет, нет… — мотаю головой. — Абы за кого выходить замуж фиктивно? Нееее…

— Почему абы за кого? — улыбается девчонка. — Я выйду замуж за тебя, дядя Жека, а потом мы тихо и мирно разведемся. Об этом даже никто не узнает. Так что? Согласен?

— Вот у тебя губа не дура, — смеется опекун, а я сразу дуюсь, хотя в моем положении это точно не лучшее, что должна делать. — Нашла дурака!

— А что не так? — подхожу к нему ближе, и дядя Жека захлебывается смехом, смотрит с опаской. — Я тебе не нравлюсь?

— Ты… Отойди, — рычит он тихо, но я встаю буквально рядом с ним, касаюсь его щеки своей ладонью, но опекун перехватывает за кисть, больно сжав руку. — Не трогай, я не подхожу тебе.

— Почему это? — интересуюсь я, но не вырываюсь.

— Ты маленькая еще, — ворчит он.

— Уверен? Показать? — беру свободной рукой за пояс халата и начинаю тянуть, чтобы развязать.

— И откуда ты только взялась на мою голову, — отпускает мою руку опекун и тянется к поясу, затягивает так туго, что у меня воздух перехватывает. — Еще раз так сделаешь…

— То что?

— Ничего, найди себе кого помоложе для таких экспериментов.

— Какой ты нудный, — отступаю от опекуна и чувствую, как он облегченно выдыхает. — Ты же понимаешь, что это твой единственный шанс избавиться от меня? Тебя всё не устраивает, как я говорю, как хожу, как дышу…

— Не преувеличивай, — огрызается дядя Жека. — Твой отец дал мне это задание, уберечь тебя от всяких неприятностей, а не жениться. Если найдешь достойного, я дам свое согласие. Получишь свои деньги и adiós!

— Получается, что могу привести любого, кто мне понравится, и всё? — хитро прищуриваюсь я.

— Ну не любого… — сразу хмурится опекун. — Достойного, скажем так.

— И какой он, достойный?

— Что ты пристала ко мне⁈ — заводится дядя Жека. — Вот как приведешь, сразу видно будет.

— Ну ладно… — задумчиво отхожу к холодильнику, открываю. — А ты готовить умеешь? Надо бы что-то покушать.

— Я-то умею, а ты? — снова начинает заводиться опекун.

— А зачем, если ты умеешь?

Надо видеть выражение его лица, такие мысли там бродят, в основном возмущенные.

— Зубы заговариваешь? — рычит опекун.

— Да ни на минуточку, — делаю невинное лицо. — Просто кушать хочется.

Дядя Жека какое-то время смотрит на меня, потом чертыхается и идет к холодильнику, отодвинув меня от дверцы. Смотрит туда, что-то высматривает. Я знаю, что продуктами никто не пополнял, поэтому в холодильнике только остатки того, что привезли тогда Соня с мужем.

— Надо в магазин, — выдает опекун. — Я быстро съезжу.

— Я с тобой, — тут же заявляю ему. — А то возьмешь непонятно что.

— Сопли еще не обсохли, — напоминает мне о мокрой одежде опекун, вызывая негодование.

Но он прав, ехать мне не в чем. Куртка вместе с кроссовками, джинсами и водолазкой еще вертится в стиральной машине, а выбор верхней одежды у меня скудный.

— Можем завтра поехать и купить тебе нужные вещи, — словно читает мои мысли опекун. — Я на дежурство только вечером.

— А мне с тобой на дежурство можно? — тут же оживляюсь я.

— Нет! — слишком резко и быстро отвечает дядя Жека. — Одного раза хватило.

— Ничего нельзя, — жалобно вздыхаю я и поднимаю Басю с пола, целую в мордочку. — Не дом, а тюрьма какая-то.

Опекун чешет в затылке, а потом выдает то, что я не ожидала.

— Слушай, хочешь я с Любимовым поговорю, устроит тебя к нам в клинику. Не врачом, конечно, но куда-нибудь в архив или на ресепшен.

— Да я как бы работаю… — начинаю я, но потом вспоминаю, что получаю копейки, да и ездить отсюда уж больно далеко. — А давай, я согласна.

— Главное, чтобы Любимов согласился, — с сомнением осматривает меня опекун, но затем машет рукой. — Ладно, я в магазин, а ты тут… Басю покорми, что ли.

Он уезжает, а я слоняюсь по дому. Развесила свои вещи, чтобы высохли до завтра. Заварила свежий чай и устроилась на окне, поджав под себя ноги. Мне нравилось здесь сидеть и смотреть на сад, да и Бася любил здесь валяться. Подоконник теплый от батареи, за окном темно, но фонарь на улице освещает сад и часть двора. В такие моменты я нехотя вспоминала наш дом, который был у родителей. Как там было хорошо! Тепло, радостно. Никогда не думала, что лишусь всего этого. Может, потому я сразу прикипела к этому дому, хоть он мне и чужой. Когда-нибудь у меня обязательно будет свой дом, собаки, кошки, и тогда я снова стану счастливой, это точно.

Но осталось решить одну проблему, мне срочно нужно найти себе жениха. И не какого-то там матерщинника или отбитого, а такого, чтобы мой опекун ни к чему не смог придраться. Но где такого найти? В моем окружении были только друзья Молотка, а это ни в какие ворота.

Через час я снова сидела на кухне и смотрела, как ловко опекун чистил картошку. Тонкой ленточкой снимает шкурку, получая ровную картофелину. Затем режет ее и кидает на сковороду со шкворчащим салом и маслом.

— Голый холестерин, — ворчу я, уминая уже третий огурец из банки с соленьями, что привез дядя Жека.

— Не ешь, — тут же прилетает ответ от опекуна.

А как не есть, если у меня уже полный рот слюны в предвкушении. Пахнет так, что в желудке сосет, а он в картошку еще тонкие кольца лука кидает.

— А что еще ты умеешь готовить? — спрашиваю опекуна на всякий случай, вдруг пригодится? Буду потом козырять перед ним, что я не умею это делать.

— Борщ, — не глядя на меня, мешает свою картошку опекун.

— И всё?

— А остальное ты, — на что я фыркаю недовольно.

Нет, по сути, я умею готовить, мне даже нравится это, но не признаваться же в этом опекуну? Посадит меня тогда в кухне, начнет требовать первое, второе и компот. А я не готова к такому.

— И еще, я тут подумал… — начинает дядя Жека.

— Зря, тебе вредно думать, — морщусь я. — Как правило, ничего хорошего от этого не бывает.

— Ты не хочешь пойти учиться? — игнорирует мои слова опекун. — Я знаю, что наша клиника занимается этим, как бы оплачивает студентам учебу, потом трудоустраивает. Может, и тебе так же?

— Там наверняка лучшие из лучших, — отмахиваюсь я. — Вряд ли клиника будет продвигать каких-то неучей и бездарей.

— А ты такая? — бросает на меня короткий взгляд опекун.

— Я⁈ Да я знаешь какая умная? У меня медаль, между прочим, золотая, вот, — показываю ему фигу, отчего опекун скрывает улыбку и снова за свою картошку.

— Старовата ты, конечно, для учебы, — задумчиво произносит он.

— Это я-то старовата⁈ — взвиваюсь на табуретке. — Да я всё помню, чтоб ты знал!

— Вот и отлично, — потирает руки довольный опекун. — Значит, пойдешь учиться, а пока получаешь образование, замуж можно не выходить. Так? Одну проблему решили.

Ага, вот как вывернулся! Ну ничего, жениха я точно теперь приведу, раз сам отказался. А учеба еще никому не мешала кольцо на палец нацепить.

— Вась, дело есть, — зову за собой на улицу нашего санитара с работы.

Сегодня я как белка кручусь, ни секунды присесть не было, а тут выдалась свободная минутка, и сразу Вася попался. И мысль заработала в нужном направлении. Оглядела парня с головы до ног и села на стул, наблюдая за ним. Тот как раз бреет лапу здоровенному кабелю хаски, чтобы катетер поставить. Для этого у Васи на голове своеобразный шлем с плюшевыми ушами. Собака занята тем, что грызет эти уши с остервенением, а на лапу ноль внимания.

— Сейчас, Лина, добрею, — кивает Васька, а я сижу и жду, когда он освободится.

Минут через пять передает хаски врачу и хозяину, а мы выходим во двор. Мой выбор жениха можно оценить по десятибалльной шкале. Как жених на время для меня, точнее для моего опекуна, примерно плюс десять. Но вот как муж, даже для фиктивного брака, минус десять, и тут несколько причин.

Первая: Вася ужасный зануда, ботаник, зубрёжник, помешанный на будущей профессии ветеринар. Вторая: он долговязый очкарик. Впрочем, если снять огромные очки и приодеть его по-нормальному, то парень очень даже симпатичный, но всё портят оттопыренные уши. А то мешковатые широкие штаны и худи до колен разных расцветок с рисунком из граффити делают Васю еще более тощим. Третья: как друг Вася просто уникален, всегда поможет, всегда придет по первому требованию, но это я так думала до тех пор, пока не предложила ему жениться на мне.

— Вась, у тебя девушка есть? — захожу сразу с козырей. — Мне помощь твоя нужна, ненадолго. Примерно на годик всего.

— Нет! — пугается он и нервно оглядывается по сторонам. — А чего?

— Давай ты меня замуж возьмешь? — улыбаюсь я.

— Тебя⁈ — мне кажется, Васю за всю жизнь так не удивляли. — Но я не могу, ты такая… Такая!

— Да что тебя заело? Какая такая? — начинаю заводиться я.

— Красивая!

— Тьфу, и что?

— Я не могу.

— Это еще почему?

— Ну ты такая…

— Стоп! По кругу пошли, — останавливаю я Васю. — Конкретно, что во мне не нравится?

— Наоборот, Лина, мне всё в тебе нравится, даже слишком!

— А в чем проблема?

— У нас с тобой разный менталитет, — выдает Вася. — Тебе со мной будет скучно.

— Опа, а вот отсюда поподробнее! — напрягаюсь я.

— Ну как бы ты… Не как я, — выдает шикарное объяснение Василий.

— Это ты меня сейчас глупой обозвал? — хмурюсь я.

— Нет, ну что ты! — пугается Вася. — Я слишком много знаю. Тебе это необязательно, ты просто красивая.

— Ничего не поняла, но не в этом суть. Ты хочешь на мне жениться или нет?

— Даже не знаю, мама будет против, — смущается потенциальный жених.

— А ничего, меня все тетеньки любят. Пошли сегодня после работы познакомимся с твоей мамой, и вопрос решен.

Вася вздыхает обреченно, краснеет, но после минутного раздумья кивает. В итоге я жду его с работы, и мы идем к Васе домой как обычная влюбленная пара, под ручку. Надо сказать, что жених живет недалеко от работы, всего пара остановок на троллейбусе, и здесь уже совсем другой район, не то, что мой барак. Высокие дома, благоустроенные площадки, парк. Среди высоток затерялись и старые дома, как их раньше называли, сталинские.

По дороге зашли за цветами и, как полагается, выбрали букет средней стоимости.

— Мама не одобряет пустые траты, — минус в Васину карму.

Затем заглянули в кондитерскую, купили какие-то пирожные без сахара и муки. Что там за адская смесь и вкус, понятия не имею.

— Мама на диете и придерживается правильного питания, — большой жирный минус в карму Васе. Так-то я люблю покушать, но ради свадьбы чего не сделаешь?

Захожу в подъезд и удивленно осматриваюсь. На высоких потолках лепнина, лифт с двумя дверями и решеткой. Раритет, короче.

Дверь нам открывает женщина в шелковом сером платье и белым кружевным воротничком. Волосы завиты и уложены в высокую прическу, брови черной ниткой удивленно ползут вверх.

— Василий⁈ — оглядывает меня с ног до головы мама жениха.

— Мама, познакомься, это моя Ангелина, — представляет нас Вася.

— Моя кто⁈ — моргает мама.

— Здрасте, — мне для полного образа только жвачки во рту не хватает, а так обтягивающие кожаные штаны, куртка-бомбер, под ней черный с блестками топик и высокие ботинки на шнуровке. Я сама аристократичность и элегантность.

Ради встречи с мамой я нарисовала себе черные стрелки, а на губы зеркальную с перламутром помаду. Волосы заплела в толстую косу, заколов черной резинкой с металлическим черепом. Теперь я понимаю, что мой образ был совершенно неверно выбран, точнее, я его не выбирала, пошла как есть. А здесь надо было подойти со всем знанием будущей свекрови. Короче, вляпалась я по самую задницу.

— Моя мама, Зоя Ильинична, — улыбается от уха до уха Вася.

— Еще раз, Василий, я не поняла, кто это, — строго спрашивает мать сына, будто дает ему второй шанс быстро все исправить, а точнее, выкинуть меня на улицу. — Это студентка для репетиторства?

— Мы с Васей решили пожениться, — решаю не тянуть я волынку, так как чем дольше мама жениха на меня смотрит, тем больше я ей не нравлюсь, это заметно. — Надеюсь, что вы не будете против. Не переживайте, с вами жить не будем.

Сразу оговариваю самое главное, чтобы у мамы Василия не пропало желание женить сыночка, если оно у нее было, конечно.

— Мы пройдем? — тяну Васю в квартиру, иначе так и будут с мамой стоять столбом. — Да вы не переживайте, ваш сын со мной будет как сыр в масле кататься. Жизнь увидит, мужчиной станет.

— В смысле мужчиной станет? — охает Зоя Ильинична. — Василий! Ты с ней это…

Я удивленно смотрю на мадам, которая становится ярко-бордовой.

— Ну что вы, мы только после свадьбы, — успокаиваю ее. — Но о внуках пока думать не будем, да, Вась? Поживем немного для себя. Вдруг брак неудачный, куда детей девать?

— Каких детей⁈ — снова бледнеет мама Василия и оседает на пуфик в прихожей. — Василий, дай телефон, я буду звонить папе.

И сыночек уносится куда-то в комнату, откуда возвращается с последней моделью яблока. Я присвистываю, а мама Васи хватается за сердце. Н-да, не так я представляла себе встречу с будущей свекровью. Что-то пошло не так…

Василий тащит меня в свою комнату и сажает на диван.

— Посиди здесь, я пока с мамой поговорю. Нельзя было так… Не подготовили.

И он уносится из комнаты, а я оглядываюсь вокруг. Так-то здесь мило, как в музее. Я была как-то с классом, где была комната не помню уже какого представителя дореволюционной элиты. Белые стены, железная белая кровать под стёганым одеялом. На паркетном полу ковёр без рисунка, какого-то болотного цвета.

В углу шкаф, на открытых полках книги. Аккуратно расставлены, корешок к корешку. На стенах портреты сделаны словно ретушью. У меня у бабушки были такие. Я так понимаю, это потомки моего будущего мужа. И всё, а нет, на окне ощетинившийся колючками огромный кактус. Пожалуй, это самый интересный экземпляр в этой комнате. Ещё и древний письменный стол с лампой под абажуром.

— Н-да, скучновато ты живёшь, Василий. — делаю я вывод и встаю с дивана, хожу, заглядываю на полку с книгами.

Тут их множество, и все по ветеринарии или тома с классикой.

— Забираю свои слова обратно. Ты живёшь не скучно, а тошно, говорю сама себе и решаю, что с меня хватит.

Ну а что? Я пришла с мамой знакомиться, а меня выставили в комнату и, видимо, забыли. Иду на голоса, что доносятся с кухни, и при моём появлении наступает тишина. Мама Василия сверлит меня негодующим взглядом, а сам будущий жених стоит с красным лицом.

— Лина хочет чай, — по словам произносит маме, а я уже открываю рот, чтобы возразить, но та неожиданно кивает.

— Ну конечно, раз Ангелина хочет, — сквозь зубы шипит мама, и куда только делась вся интеллигентность?

Через пять минут мы сидим за накрытым белой скатертью круглым столом, и передо мной появляется белая чашка с блюдцем из фарфора с синими васильками.

— Я могу помочь, — предлагаю будущей свекрови накрыть на стол.

— Сами справимся, — фыркает она, а Вася толпится около матери, достает варенье, из холодильника нарезку колбасы.

— Ой, а я думала, вы колбасу не едите, — радуюсь я, значит, не всё так тоскливо в этой семье.

— Я не ем колбасу, — заявляет пафосно мама Васи. — Нам привозят специальную, из конины. Она считается диетической.

— Здорово, — хватаю кусочек колбаски, которая нарезана так тонко, что просвечивает.

Отправляю в рот и жую, глядя на удивленные лица Васи и его мамы.

— Что? — Сглатываю.

— Ничего, Ангелина, вы кушайте, — отвечает мне мама Василия. — Вам какой чай предложить?

— Чай? С сахаром, пожалуйста, — отвечаю я, мысленно хвалю себя за вежливость.

Василий наконец садится рядом и пододвигает ко мне пузатый белый чайник.

— Я уже заварил, мама, зелёный с жасмином, как ты любишь, — сообщил Вася, а я тянусь ко второму куску колбасы. Вкусная зараза.

Будущая свекровь тоже садится за стол и маленькими глотками пьёт свой чай, наблюдая за мной.

— И чем вы занимаетесь, Ангелина? — Начинается допрос. — Где учитесь?

— А нигде, — продолжаю я жевать колбаску. — Но собираюсь поступать, вы не думайте, что я какая-то там дурочка.

— Я и не думаю, я предполагаю, — спокойно отвечает мама Васи, а он чуть ли не давится чаем, закашливается. — Вы же понимаете, девушка, что совершенно не пара моему сыну?

— Это еще почему? — без обиды интересуюсь я. — Для женщины главное что?

— Что?

— Красивая и ладно.

— Господи, — вздыхает Зоя Ильинична. — Я про умственное развитие и воспитание.

— А что такого? Я умная, вы не знали? — беру с тарелки последний кусочек колбаски, неужели я всё съела? Это оттого, что нервничаю. Всегда, когда переживаю за что-то, то ем без разбора.

— Не догадывалась, — поджимает губы будущая свекровь. — Но вы же понимаете, что у Василия блестящее будущее? Он весь в науке!

— В какой именно науке? — сомневаюсь я.

— Наш сын потомственный ветеринар! Еще его прадед у коров отёл принимал.

— Простите, что принимал?

— Василий!

— Мама!

— Нет, я отказываюсь слушать это! — встает из-за стола мама Васи. — Дорогая моя, простите, но вы не подходите моему сыну совершенно!

— А почему, можно узнать? — я тоже встаю, схватив конфетку со стола, и сую ее в рот. — Рылом не вышла?

— Василий! Как она выражается! — взвизгивает совсем не интеллигентно Зоя Ильинична.

— Мама!

— Я, пожалуй, пойду, — говорю всем и направляюсь в прихожую, где натягиваю свои ботинки.

— Лина, я тебя провожу! — порывается вдруг Вася.

— Нет, ты останешься дома! Уже стемнело, там всякие компании ходят! — останавливает порыв сына Зоя Ильинична.

— Правильно, — соглашаюсь я. — Первое правило, когда ухаживаешь за девушкой, знаете какое?

Одергиваю на себе куртку, застегиваю, дернув молнию.

— Какое? — вдруг интересуется несостоявшаяся свекровь.

— Если встретил хулиганов, беги, девушек много, а ты у мамы один.

Выхожу за дверь, оставляя Васю с мамой удивленно смотреть мне вслед. Стараюсь не хлопнуть дверью, закрываю осторожно. Игнорирую лифт, который кажется мне ненадежным, спускаюсь по лестнице. Выхожу на улицу и поднимаю лицо вверх, закрываю глаза. Идет мелкий снег, который ощутимо колет кожу, но это приятно. Охлаждает разгоряченную кожу. Это, скорее всего, последний снег, пора уже. Старый почти совсем растаял. Скоро будет лето, все покроется зеленью, расцветут цветы, которые я обязательно посажу во дворе у своего опекуна. Пусть с замужеством пока не получилось, но что же, будем искать дальше. Придется мне еще пожить у своего дяди Жеки. Я думаю, что он не будет против.

Телефон в кармане звонит, и я с улыбкой отвечаю своему опекуну.

— Ты где? Снова по кюветам скачешь? — рявкает дядя Жека.

— Да нет, на смотринах была, — радостно отвечаю опекуну.

— Где? — удивляется тот.

— Забудь, я уже домой еду. Ходила с мамой жениха знакомиться…

— Ангелина! — рычит дядя Жека. — Ты!

— Я да, а ты? На работе?

— Ну знаешь ли…

— И я рада тебя слышать.

Отключаю телефон и бреду в сторону остановки. Но опекун не унимается.

— Что? — снова отвечаю на звонок.

— Собаку твою накормил, погулял. Надеюсь, дома все будет в порядке, пока я на дежурстве.

— А как же! Я примерная и послушная девочка. Ты не знал?

— Удивлен, — бросает опекун и заканчивает разговор.

— И как за такого замуж выйти? — спрашиваю сама себя. — Впрочем, будем искать дальше. Васю вычеркиваем.

На работе полный завал. Пока Орловский в отпуске, приходится дежурить чуть ли не через день. И ладно бы все ночи были спокойные, так нет. Вроде бы приличная и дорогая клиника, но в этом-то и дело. Клиенты капризные, едут и ночью. Лишь ближе к часу немного освободился и хотел позвонить домой, узнать, как там Ангелина, но решил, что уже спит. Зачем будить лихо, пока тихо? Главное, чтобы утром дом на месте был.

Заполнил нужные документы по принятым больным, сделал обход и заглянул в кабинет к Тарасовой. Думал, она спит, но нет, сидит и варенье ложкой из банки уминает, запивая чаем. На блюдечке тонко нарезанная копченая колбаска, так она и ей закусывает. Никогда не мог понять беременных. Хорошо, что у меня такого анамнеза в истории нет.

— О, Баринов, заходи! — радуется Сонька, облизывая ложку. — Торт будешь? Остался с ужина.

— А что за праздник? — присаживаюсь на стул и оглядываю стол в небольшой комнатке, что отделена от зала физиотерапии ширмой.

— У меня сегодня последнее дежурство, а там декрет, роды и всё.

— Что значит всё? — тянусь за колбасой, сую в рот, вкусная.

Сонька пододвигает мне большую чашку и кивает на чайник.

— Тарасов сказал: дома сиди, — сует мне в кипяток пакетик гринфилда. — Но разве я выдержу? Игнат слишком размечтался. Говорит, что хочет приходить домой, а его семья встречает, а не няня с домработницей.

— Ну, по-своему он прав, — делаю себе бутерброд с колбасой, маслом, только без варенья. Как Сонька есть не могу, это у нее сейчас вкус извращенный. — Жена должна дома сидеть, очаг хранить.

— Хранить или хоронить? — смеется Тарасова. — Женщина, которая все время сидит дома с детьми, постепенно превращается в домашнюю клушу. Тебе вот интересно с такой будет? Пришел домой, а кроме больного животика и соплей даже поговорить не о чем.

— Это с тобой-то не о чем? — хмыкаю я. — Да ты вечно трещишь как радио. Мне кажется, что Тарасов на работу от тебя бежит, чтобы не слушать.

— Ой, много ты понимаешь, Баринов! — кривится Сонька. — Дело даже не в этом. Женщина должна ходить в люди, платья свои выгуливать, духи, туфли, шубу в конце концов.

— Да у тебя этих шуб… — ворчу я.

— И что? А ты считал? — отрицательно мотаю головой, так как рот занят. — Вот не считал, а я, между прочим, на работу еще не во всех своих нарядах приходила.

— А зачем? Ты все равно тут в форме медицинской ходишь, — посмеиваюсь я, бухая в чай пару ложек сахара с горкой.

— Одичавший ты, Баринов. Кстати, ты когда с женщиной был? — бьет в лоб Тарасова, что я чуть не поперхнулся.

— Ничего себе вопросики, — морщусь я, откашливаясь. — Давай со своей личной жизнью как-нибудь сам разберусь.

— Ну разберись, ага. Только вот тебя не было, когда наш уролог статью читал про застой.

— Какой еще застой? — перестаю есть.

— Как какой? Если у мужчины давно не было женщины, страдает в первую очередь что?

— Мозги? — предполагаю я.

— Да мозги у вас постоянно страдают, — фыркает Сонька. — Предстательная железа…

— Н-да, зря я к тебе зашел, — пихаю в рот последний бутерброд и заливаю чаем. — Лучше пойду, чем кошмары на ночь слушать.

— Жениться тебе надо, детей наделать…

— Ой, всё, пошел я работать или спать. Всё лучше, чем с тобой тут сидеть, — встаю. — Спасибо за перекус, а то из дома не взял ничего.

— Вот именно, а была бы жена, наложила бы, приготовила…

— Сонь, хорош уже!

— Ладно, я к тому, что ты не забыл про субботу? Любимов к себе звал.

— Так это завтра.

— Вот именно.

— Если вы мне опять смотрины решили устроить…

— Ну что ты, Рита сказала, что ты со своей подопечной придешь. Ангелине тоже не помешает развеяться, а то вы там оба скоро одичаете. Да еще и без секса.

— Всё, теперь я точно ушел.

— Иди, иди и подумай!

Выхожу от Тарасовой, прихватив со стола кусок торта в пластиковом лотке. Обойдется. Много сладкого есть вредно.

Ложусь на диван у себя в кабинете, подложив подушку из шкафа под голову. Но сон не идет. Сонька эта со своими разговорами все мозги замутила. В чем-то она права. Ну насчет женщины. Не то чтобы я не хотел семью, детей. Хотел, но как-то не очень. Мне кажется, семью нужно создавать с той женщиной, которая разделяет твои увлечения, взгляды на жизнь. А у меня что? Футбол и недостроенный дом?

Тарасова как-то говорила, что присмотрись к молоденьким медсестрам или врачам. Не все же они плохие. Я не спорю, есть и хорошие, скорее всего. Но дело не в плохая или хорошая. Ну не умею я ухаживать, не дано мне это. Женщины любят, когда мед им льют, глаз горит, а у меня нет этого. Я так сказать могу, что любая сбежит. Да и мешают они мне, особенно когда в доме моем появляются.

В этом доме женщины еще не было, ну кроме Ангелины. Да и какая она женщина, так, девчонка глупая. Раньше в свою холостяцкую квартиру водил, было дело. Даже серьезные отношения с одной намечались, но не выдержала она. Сказала, угрюмый я и черствый. Романтики ей не хватало. А я вот не понимаю, какой именно. Цветы носил, пирожные и вино покупал. Что еще нужно? Лепестки по кровати раскидать? Хрень какая-то.

— Всем ты, Баринов, хорош. В постели вообще цены тебе нет. Как взял, как подмял, так ни одной мысли в голове не остается. А кроме постели что? — говорила мне последняя моя врачиха, познакомились на курсах повышения квалификации.

— А что кроме постели? — удивляюсь я.

— Вот именно, что ничего, — вздыхает она.

И ведь все у нас хорошо было. Ужины там при свечах, завтраки в постель, но нет, рылом, видимо, не вышел.

— Просто она не твоя женщина была, — вынесла свой приговор Сонька, когда мы с ней и Тарасовым напились. Я с горя, а Игнат с Сонькой за компанию. Тогда она еще не беременна вторым была.

Да и горя-то особо не было, просто обидно стало.

— Нет, понятно, что не моя! — горячился я. — Но не хватало ей чего?

— Любви, я тебе скажу, — вывел вердикт Игнат. — Вам обоим не хватало любви. Тогда и романтик будет, и футбол понравится, и пиво с воблой.

— Золотые слова, — хихикнула пьяненько Сонька. — Тебе нужна твоя женщина, Баринов. Ищи.

Найдешь тут.

Хожу по дому, а Бася за мной. Мы скучаем. Опекун на дежурстве, а без него тут как-то скучно. Некого, как кота, дергать за усы. Был бы дядя Жека дома, можно развлечься, вступить с ним в перепалку, поспорить. Но его нет, и приходится развлекать себя самой.

— Вот так, Бася, дома человек, раздражает ужасно, а как нет его — скукота!

Погуляла с Басей и завалилась у опекуна в комнате на кровать, обняв его подушку. Включила телевизор. Там шла какая-то многострадальная сага, ничего не понятно, но интересно. Турецкий сериал, который я не смотрела с самого начала, поэтому не могла понять, кто тут кому приходится, но слезу выжало из меня. Так и уснула, хлюпая носом, забыв, что нужно уйти в свою комнату. Бася устроился рядом, свернувшись калачиком, и проснулись мы только утром, когда в комнату ворвался мой опекун.

— Охренеть, вот вы где! — рявкнул он, игнорируя лай Баси. — Весь дом и двор облазил, а они тут спят в обнимку.

— Да мы тут… — попыталась оправдаться я, но потом махнула рукой. — Телевизор только у тебя здесь, ты считаешь это равноправие? Почему тебе все удобства, а я там сиди в четырех стенах? Мм?

Кто-то мне сказал, что лучшая защита — это нападение, и сейчас я в этом убедилась. Опекун застыл как изваяние, шевеля бровями и хмурясь.

— Да ладно, хочешь я тебе его перенесу? — наконец дошло до него, пока я встала с кровати и направилась в свою комнату. — Я и не подумал…

— Конечно, куда тебе думать. Привез, в доме ремонт наполовину, заняться нечем. Ни ноутбука, ни телевизора, еще и в твою комнату не зайти!

Встала я на тропу войны или не с той ноги, но вид у моего опекуна случился виноватый, да такой, что жалко смотреть. Идет за мной, бубнит что-то.

— Поехали в магазин, купим тебе все, что нужно… — на этих словах я притормозила и открыла дверь в свою комнату.

— Вот посмотри, что ты тут видишь? — указала на внутреннее убранство.

— Кровать? — спросил меня опекун. — Так я же не против, спи у меня, если тебе там так нравится.

— Дело не в этом, а кроме кровати что?

Он обвел своими синими глазами еще раз помещение, которое выделил мне. Пошевелил бровями.

— Вещи разбросаны? — задал мне вопрос.

— А почему? — теряя терпение, прорычала я.

— Да почему? — нашелся он.

— Что же так туго-то, — вздохнула я. — Тут даже стула нет, куда их положить!

— Так с кухни возьми.

— Н-да, не доходит, — приуныла я. — Ладно, через полчаса можем выдвигаться в магазин, а у тебя денег много?

— Ну есть, — тут же напрягся опекун. — А тебе много нужно? Я на ремонт откладывал.

— Значит, хватит, — деловито кивнула я. — Принимаю душ, сушу волосы и едем. Только с Басей погуляй.

Закрыла перед удивленным взглядом дяди Жеки дверь и радостно хихикая понеслась в ванную комнату.

Минут через сорок мы уже выезжали со двора, оставляя Басю в доме. Я сидела с карандашом в руке и периодически записывала наименование предметов, что нужно купить.

— Обои в гостиную, раз, покрытие на пол, два… Потолок натяжной там будет? — смотрю на хмурого опекуна за рулем.

— Да, — порыкивает он.

— А диван какой? Угловой?

— Да!

— А шторы какого цвета? Розовый или сиреневый?

Этот ответ я получила яростным взглядом опекуна.

— Ясно, напишем розовый.

Погрызла карандаш и записала шторы кофейного цвета, пока опекун не видит.

В мебельном магазине мы проторчали часа два. Чуть до драки не дошло. Тот диван в гостиную, который хотела я, категорически не нравился опекуну.

— Слишком большой! Тут два дивана, а не один! — спорил он со мной. — Нужно так, чтобы я развалился и смотрел футбол.

— А гости где сядут?

— Какие гости⁈

— Допустим, мои!

— Лесом идут!

— Ах так!

В итоге мебель в гостиную я отвоевала, плюсом пошел комод в мою комнату и тумбочка у кровати. Плюс домик для Баси с лежанкой наверху и внизу.

— Зачем? — печально вздыхал опекун, пока мы оформляли лежанку.

— Кота еще заведу, будут вместе спать.

Молчание в ответ предвещало бурю, но меня уже понесло.

— Забыли кресло в гостиную…

Но самая большая проблема у нас случилась с обоями в гостиную. Опекун выбирал что-то совсем ужасное, чаще с большими цветами и блестками.

— Ты вроде военный хирург, а такая безвкусица, — морщилась я на очередной такой шедевр в виде натюрморта.

— Сама такая!

В итоге заказав линолеум на пол, к нему плинтуса, оформив доставку, мы уже практически не разговаривали, только рычали друг на друга. Но когда вошли в отдел гипермаркета, меня совсем сбило с катушек. В телегу полетели симпатичные стаканы для чая, фужеры, полотенчики, небольшая картина, миски для Баси, покрывало на будущий диван…

— Стоп! — рявкнул опекун, подкатывая вторую тележку. — Заканчиваем базар.

— Это как это⁈ — опечалилась я, осматривая в руках какой-то светильник, который включался от голоса.

— Мы сегодня в гости идем, тебе нужно платье, — заявил дядя Жека. — Выход через два часа.

— И ты мне это только сейчас говоришь⁈ — возмутилась я. — Да я за два часа даже маникюр не успею сделать!

— Да и ладно, — отмахнулся он, скосив взгляд на мои руки. — И так сойдет.

— Я без маникюра не пойду! И мне кончики волос надо постричь! А еще к платью обувь надо и верхнюю одежду. Да тут день собираться!

— Два часа, — прошипел опекун, толкая наши тележки на кассу. — Или это все оставляем здесь.

Остановился, убрал руки с тележек и пошел, насвистывая веселую песенку.

— В смысле⁈ — взвыла я. — Тут всё, что мне нужно в этих тележках. Тут вся моя жизнь, ты что⁈

Психанула так психанула, впечатываясь всем телом в телеги и представляя себя бульдозером, потолкала к кассе.

— Или мы никуда не идем, или всё это купим, выбирай, дядя Жека!

Багажник забит под завязку, в салоне тоже пакеты, и это мой внедорожник! А девчонка куда-то умчалась, схватив мою карточку. Сажусь за руль и пялюсь на экран телефона, где приходят сообщения о покупках. Я искренне не понимаю, как с такой скоростью можно покупать вещи. Между покупками буквально десять минут. Суммы не сказать, что большие, я мог позволить себе не экономить на женщине, но меня удивляет их быстрая трата. Так увлекся, что не заметил, как Ангелина вернулась и плюхнулась на сидение рядом со мной, завалив себя пакетами.

— И как? Шопинг удался? — рычу я, откапывая ее из-под фирменных упаковок.

— Уф, — сдувает длинную прядь с лица, появляется лицо подопечной. — Почти оделась, теперь можно ехать.

— Да что ты говоришь? — ерничаю я, заводя машину и отпихивая от себя пакеты. — Весь магазин скупила?

— А что? Много, да⁈ — тревожится на полном серьезе девчонка.

— Хорошо, что еды успели купить, — внутренне посмеиваюсь я, но улыбка спадает с лица, когда вижу, что она расстроилась.

Былая веселость и радость от шопинга моментально испарилась, сидит грустная, комкает картонную коробку, где явно какая-то обувь.

— Извини, я все верну. Просто что-то нашло… Не смогла остановиться. — начинает оправдываться она.

— Не переживай, я не обеднел, — хмыкаю в ответ, съезжая с дороги к нашему повороту в поселок.

— Нет, ты прав, я ужасная транжира. Совсем забыла, сколько мы всего купили. Мебель же еще…

— Да брось, подумаешь, диван и комод, — пытаюсь успокоить, но куда там. Ее уже понесло.

— Ага, а еще кресло две штуки, пуфик в прихожую, лежанка для Баси, коврик в прихожую, бокалы со снежинками…

Перечисляет, а я слушаю. И на душе так приятно, сам не пойму отчего. По-домашнему как-то, по-семейному. Когда у меня семья была? Да никогда. А мечтал, да. Помню, когда служил, так хотелось свой дом, жену, детишек… Чтобы было куда и к кому возвращаться. Ловлю себя на мысли, что дом с появлением Ангелины стал мне родным. Если раньше я приходил, чтобы поспать да помыться, то сейчас это совсем другое. И ничего вроде не изменилось. Это сегодня мы предприняли шаги к обустройству, а так все по-прежнему. Так же нет нигде штор, мягких полотенец в ванной, красивых кружек для чая, ваз для цветов… Да и цветов самих нет. Кстати!

Резко торможу у цветочного магазина и выскакиваю из машины, оставляя Ангелину собирать рассыпанные при торможении по салону пакеты. Зачем мне цветочный? Если бы я знал! Но так захотелось купить что-то такое, сам не знаю какое. Думал о букете для Ангелины, а как зашел, увидел в углу пальму. Вот нужна она мне? Да ни разу, но нужна.

Из цветочного магазина шел, чувствуя себя идиотом. Пальма вместе с горшком весила как мешок картошки, но главное не это. Куда мне ее ставить?

— Себе в ноги, — тут же определила место для кадки подопечная. — У меня места нет и сзади тоже.

— А поедем как? — чертыхаюсь я, но ставлю пальму на пол, аккурат между своих ног.

Я дяденька большой, но и пальма не маленькая. Как раз морду между листьев просунул и поехали, а эта сидит рядом и тихо ржет.

— Вот бы сейчас нас гаишники остановили, — посмеивается девчонка.

— Накаркаешь мне тут! — ворчу я, и вот он, родной, машет денежной палочкой.

— Ваши документы, — издевается инспектор ДПС.

— А мы рядом едем, — вылезает из-за пальмы Ангелина и улыбается. — Пустите нас, дяденька, у нас переезд.

— Для этого нужно грузовую машину нанимать, экономим, господа? — прячет улыбку инспектор.

— Конечно, к свадьбе готовимся, дом обустраиваем. А мебель скоро приедет, — продолжает улыбаться девчонка, а я все больше хмурюсь.

— Создаете аварийную ситуацию…

— Создаем. — соглашается девчонка.

— Обзор минимальный, — продолжает инспектор.

— Ага.

— Водителя почти не видно…

— Да вот он, вы листики просто сдвиньте.

— Аптечка…

— Есть у нас все и аспирин с анальгином, — поддакивает Ангелина.

— Ладно, поезжайте, молодожены, — хмыкает инспектор. — Провожу вас.

К дому подруливаем с мигалками и машиной ДПС впереди. Как президентский кортеж сопроводили. А мне еще и в дом все это таскать! Провожаем инспектора чуть ли не с поклонами, и Ангелина убегает в дом, выпустив Басю, а я чувствую себя грузчиком, который тащит все в дом. Пока сделал несколько ходок, проклял все на свете. Бася этот еще мешался, пытался порвать пакеты, будто в них зло какое вселилось. В итоге приходилось собирать выпавшее, ругать Басю и снова тащить.

Ввалился в дом с последними сумками, облегченно выдохнул. Наконец-то можно и ехать. Хотя наверняка еще и девчонку ждать, но ладно, пойду пока чайник поставлю. Но у входа в кухню притормозил, заглядевшись на лестницу, где как раз спускалась девчонка. Сейчас я бы ее так не назвал. Ангелина вдруг превратилась во взрослую и невероятно красивую женщину. Да такую, что у меня челюсть вниз поехала.

Темно-синее с блестками платье, из-под подола которого торчат носки замшевых сапожек. Платье по фигуре с расклешенной юбкой, длинным широким рукавом и запахом на груди. Очень красиво выделяет все приятные изгибы и делает девчонку женственной, элегантной. Волосы забраны в узел на голове, оставляя несколько локонов у лица. Огромные зеленые глазищи с длинными ресницами, взгляд как у кошки с черными стрелками. Губы в персиковой помаде, манящие, блестящие. Такой я Ангелину даже представить не мог. Нет, она девчонка красивая, но здесь просто шикарная женщина. Эх, жаль, что у меня годы не те!

— Ну так что, мы едем? Как я тебе? — кружится напротив меня девчонка, отчего ее юбка плавно развевается, красиво мерцает.

— Пойдет, — хмуро брякаю я, отворачиваясь. — Можно было и не так вырядиться. У нас не великосветский прием.

Разворачиваюсь и подхватываю куртку с вешалки и ключи со столика в прихожей.

— В машине жду, побыстрее давай.

И ухожу, хлопнув дверью.

В смысле «жду в машине»⁈ Я тут старалась, платье выбирала в соответствии со всеми требованиями, красилась так, как взрослая женщина. Минимум краски, но естественно. Прическу сделала как у взрослой, а мне: «Жду в машине» и всё⁈

Молча вышла из дома, оставляя там Басю, закрыла дверь и, поддерживая подол, пошла за ворота, где уже ждал дядя Жека. Говорить мне с ним особо не о чем. Если он видит во мне только маленькую и капризную девочку, то ему же хуже.

— И что это мы молчим? — интересуется опекун, когда мы едем уже минут двадцать, периодически застывая в пробке.

— А это что-то изменит? — огрызаюсь я.

— В смысле? — хмурится он, бросая на меня обеспокоенный взгляд.

— Что изменится от того, что я буду говорить или молчать? — сердито произношу, поворачиваясь к нему.

— Что-то я тебя не понимаю, — задумчиво произносит он, и нам сигналят сзади.

Проезжаем еще метр и снова встаем.

— А ты меня и не пытаешься понять, — продолжаю я. — Неужели язык отсохнет сказать, как я замечательно выгляжу?

— А, понял, — хлопает ладонью по рулю опекун. — Ты замечательно выглядишь. Так пойдет?

— Вот козел, — тихо шепчу я, отворачиваясь к окну.

Не знаю, слышал ли он или обиделся, но дальше мы ехали молча до самого дома этого Любимова. Надо сказать, что дом мне сразу понравился. Весь светится огнями, что украшают крышу и фасад. Справа большая детская площадка с качелями, батутом и спортивным комплексом. Я даже ненадолго зависла, рассматривая высокую стену для скалолазания. Ничего себе тут врачи развлекаются.

Но когда вошла в дом, поняла, что это не врачи. Детей тут было как в настоящем детском саду. Сосчитать просто невозможно. Разного возраста и пола, все веселые, что-то бегают, соображают, играют. Едва не сорвалась к ним, чтобы тоже попрыгать и поиграть в паровозик, который они устроили, лавируя между креслами, диванами и людьми.

Гостиная огромная, с кучей мягкой мебели, где все могли найти себе уютный уголок в ожидании ужина. Этим все и пользовались, когда мы с опекуном начали обходить поочередно присутствующих и знакомиться. В руке у меня оказался бокал с шампанским, а в другой какая-то тарталетка с непонятным содержимым и креветкой сверху.

— Моя подопечная, Ангелина, — представлял меня, улыбаясь, опекун. — Это заведующий нашей клиникой, Матвей Николаевич, и его жена, Мария Ивановна. Их дети, Вера и Стас. А это Сергей Геннадьевич и Маргарита Юрьевна, их дети… Аня, Макар… Тпр.

— Стоп, Баринов! — смеется этот приятный врач, который мне еще в клинике понравился. — Ты сейчас не то, что в отчествах запутаешься, еще и детей местами поменяешь.

— Это да, — соглашается опекун, а я уже заметила, как к нам направляется моя новая знакомая с мужем.

— Лина, привет, — целует меня в щеку Соня. — Ну ты, Баринов, как всегда, без смокинга.

Соня оглядывает с улыбкой джинсы и джемпер моего опекуна.

— Вроде не на бал приглашены, — ворчит опекун.

— Пойдем-ка я тебя украду, пусть твоя подопечная немного в обществе побудет, а то одичаешь там с тобой в замке с чудовищем.

Соня смеется, а я улыбаюсь во все лицо. Выразилась в точку. Баринов и есть чудище лесное. Одичалый, хмурый.

— Я сейчас тебя познакомлю с нашей новой медсестрой и не упирайся, беременным не отказывают, — слышу, как Соня уговаривает дядю Жеку следовать за ней.

— Когда ты родишь уже, — стонет мой опекун, и они уходят в другой конец гостиной. — Тогда хоть поругаться с тобой смогу, желательно матом.

Мне как бы и делать нечего, мужчины завели свой профессиональный разговор на медицинскую тему, а я иду к столу, что в центре гостиной, рассматриваю закуски. Тут столько всего, что глаза разбегаются.

— Это не ешьте, фу, — подходит ко мне девочка лет пяти и показывает на маленькие бутерброды с черной икрой. — Рыбьи яйца, гадость.

— Спасибо за совет, — поворачиваюсь к ней и отмечаю, что видела вроде недавно такого же мальчика, как две капли похож на эту девочку. — Ты тут все перепробовала?

— Ага, но не в этот раз. В тот раз меня стошнило, — морщится девочка. — А вы кто?

— Ээ, Ангелина, — легче назвать свое имя, чем объяснить, кто я и зачем здесь.

— И Ангелина у нас заскучала, — подходит к нам Маргарита Юрьевна. — Варя, иди играй, а я отведу нашу гостью к Кики.

— О, Кики! — радуется чему-то Варя и убегает, а я вопросительно смотрю на Маргариту.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, платье замечательное, — делает комплимент Рита, пока мы идем к группе женщин, которые что-то обсуждают, смеются, а над ними возвышается высокий мужчина с военной выправкой.

— Вот, Ангелина, под присмотром нашего Баринова, — представляет меня Рита. — Это Кики, ты ее уже знаешь, ее муж Ярослав, а это Екатерина Брагина. Она как обычно отдала своего мужа в жертву моему. Их сын Ваня где-то бегает. У нас тут домашний детский сад по выходным частенько образовывается.

Где этот неуловимый Ваня я уже не вижу, смотрю на Кики. Она такая красивая! Я еще в клинике заметила, какая она красавица, а сейчас при прическе и в вечернем платье глаз не отвести. Всегда хотела быть блондинкой, а эта женщина будто без возраста и улыбка такая приятная. Даже суровый муж на ее фоне меркнет.

— Грачев, — рявкает он, протягивая мне руку.

— Угу, — теряюсь я.

— Ну что ты пугаешь девушку, Ярослав, — с укором смотрит на мужа Кики. — Не обращай на него внимания, он не привык к нормальному обществу.

Все смеются, а я понимаю, что оказалась в очень большой семье. Тут все друг друга знают и отношения настолько теплые между ними, что мне невольно завидно. Столько друзей вместил этот дом, что его просто переполняет радостью и весельем. Очень теплая обстановка, я в таких семьях еще не была.

— Дорогие гости, прошу всех за стол! — кричит хозяин дома. — Чем Бог послал, как говорится, ну и что Рита с Машей приготовили.

— Ну скажешь тоже, — смеется Маргарита. — Половина на доставке из ресторана.

— Зачем ты сказала? — притворно возмущается Любимов. — Я бы неделю гордился и вспоминал, как все нахваливали твою стряпню.

— И все это ради сводничества, — фыркает Брагин, которого я еще не видела.

Мужчины только подошли и с ними хмурый опекун под руку с приятной молодой женщиной.

— Не только, — хитро прищуривается Любимов. — У нас с Ритулей будет ребенок.

— Какая прелесть! — хлопает в ладоши Соня.

— Ага, как кролики, — подмигивает ей Сергей. — Ну что, выпьем, товарищи. Я многодетный отец почти в пятой степени.

— Замечательный вечер, — сказала я опекуну, когда мы ехали в машине домой. — Твои коллеги очень интересные люди и такие дружные.

— Есть такое, — немногословно отвечает дядя Жека, подруливая к дому.

— А Ирина? Тебе понравилась новая знакомая, точнее, кандидатка на твое сердце? — усмехнулась я, выходя из машины.

— А тебе? — уставился на меня опекун.

— Ну а я тут при чем? — удивилась я. — Тебе с ней жить и растить детей.

— Никого я растить не собираюсь, и вообще тебя это не касается, — буркнул опекун, открывая ворота. — Ты слишком молодая еще, чтобы понимать.

— С чего ты взял? Да и не такая и большая разница у нас в возрасте, чтобы ты тыкал мне своим жизненным опытом. Может, у меня его и побольше?

— У тебя? — приподнимает брови опекун. — Что-то незаметно.

— Знаешь, что, ты никогда не женишься, хочешь узнать почему? — сержусь я.

— Да мне как-то ровно на твое мнение…

— Неправда, ты только делаешь вид, что такой суровый и тебе никто не нужен. На самом деле у тебя есть сердце, и оно вот здесь!

Тычу пальчиком прямо в грудь в районе сердца опекуна, отчего он вздрагивает.

— А не женишься ты, потому что ни одна нормальная женщина не выйдет за тебя замуж.

Разворачиваюсь и иду к дому, слыша за своей спиной тихое ругательство. Ну а что, я не права? С таким характером, как у дяди Жеки, он точно никогда не женится.

Выпускаю погулять Басю, да и сама иду в сад, чтобы немного успокоиться и привести в порядок мысли. Вечер мне действительно понравился, да и все люди, которые были там. Интересные, веселые, знают, чего хотят, в отличие от моего опекуна. Этот сам не знает и меня сбивает с пути. Впрочем, какой у меня путь? Я тоже не знаю. Но твердо уверена, что хочу семью, детей, вот такой вот большой дом. Это главное для меня. Жить так, как было в детстве с моими родителями. Дом, где жила любовь и слышался смех.

Наши покупки так и свалены в прихожей, поэтому снимаю пальто и прямо в платье начинаю разбирать. Настроение немного поднимается, когда перебираю милые вещички, которые так нужны этому дому. Мне кажется, что я купила все, что может внести женщина, когда входит в дом. То, что создает неповторимый уют, когда появляется женская рука, которая с любовью развешивает веселые прихватки в виде зайчиков, расставляет красивые тарелки, убирает на полку кружки в цветочек.

Полки в шкафчиках заполняются нужными предметами, на стене появляются крючки с половниками, лопатками… Женщина занимается уютом, где бы она ни была, создает вокруг себя атмосферу дома, куда хочется возвращаться, чтобы отдохнуть от каждодневной суеты, переключиться на что-то свое, родное, мир, который принадлежит только тебе, ну или вам двоим.

— Сколько хлама, — недовольный голос опекуна выдергивает меня из своего умиротворения, когда я занимаюсь обустройством быта. — Гнездование какое-то.

— Что⁈ — поворачиваюсь к нему со скалкой в руке.

— Гнездо, говорю, вьешь, — ухмыляется тот, и я даже не знаю, как это получилось.

Скалка сама вырвалась из моих рук и полетела прямо дяде Жеке в лоб. Тот ойкнул, крякнул и осел на пол, закатив глаза. Стою и смотрю на поверженного врага, а сердце бьется так, что того гляди из груди выскочит. Подбегаю к опекуну и опускаюсь на колени. На лбу прямо на глазах красная шишка зреет. Что делать, я знаю, достаю быстро из морозилки курицу и, обернув полотенцем, прикладываю к больному месту. Наклоняюсь, слушаю дыхание, вроде дышит. Еще не хватало собственного опекуна прибить.

— Это что было? — приходит в себя дядя Жека, смотрит на меня мутным взглядом. — Что-то прилетело вроде…

— И еще прилетит, если про гнездо скажешь, — хмуро отвечаю ему, убирая с шишки курицу.

Н-да, рог вырос, теперь проблема, как опекуна к зеркалу не пустить. Но поздно, тот уже голову свою ощупывает и на шишку натыкается.

— Это что⁈ — ревет он, а я быстро вскакиваю с пола, кидаю курицу, которая с грохотом катится в угол кухни, и бегу к себе в комнату.

Мало ли, мне моя жизнь еще нужна.

— Открой! Кому сказал⁈ — рвется в комнату опекун, но я же не дура.

— Да щаз, мне еще жить хочется, — кричу ему.

— Ты меня что, скалкой вырубила⁈ — ревет он за дверью.

— Что под руку попалось, тем и вырубила. Оно само как-то, — запоздало оправдываюсь я.

— Само⁈ Открой, сказал!

— А зачем? — интересуюсь я.

— Прибить тебя хочу, — честно отвечает опекун.

— Нельзя, я еще наследство не получила.

— Да что б тебя!

Слышу, как топает по лестнице вниз, и хихикаю, но недолго. Опекун возвращается.

— Бася в заложниках, — следует ответ.

— Ах ты! — подпрыгиваю на месте и открываю дверь.

Дядя Жека стоит довольный, руки сложены на груди, Бася рядом с ним хвостом виляет.

— И что тебе не понравилось в моих словах, что сразу драться полезла? — хитро прищуривается дядя Жека и ойкает, видимо шишка болит.

— Все не понравилось! Я пытаюсь привести этот дом в божеский вид, а ты мне что?

— Что?

— Гнездо я вью! Как птица какая!

— Почему сразу птица? — озадачивается тот. — Белки еще.

— Ну надо же, какие познания, — ерничаю я. — Дроздов ты недоученный!

— Ну, допустим, здесь что-то обидное есть, но скалкой-то зачем? — обижается опекун.

— Я же сказала, она сама полетела! — фыркаю я. — И вообще, хватит, я устала. Оставь меня в покое!

Хлопаю перед носом опекуна дверью, но потом вспоминаю про Басю. Снова открываю и подхватываю собачку на руки. Снова хлопаю дверью и демонстративно закрываю на ключ. Пусть сидит там один, с неразобранными покупками. Гнездо я, видите ли, вью!

— И кем я буду тут работать? — хмуро оглядываю кабинет главного врача, затем еще более хмурого опекуна, а потом самого хозяина кабинета. — Уборщицей?

— Почему сразу уборщицей? — удивляется Любимов. — Я тебе предлагаю встать пока на ресепшен, вести записи клиентов, напоминать им о запланированном визите, вносить данные анализов в карточку. Работа непыльная, стабильная в своей нервотрепке.

Любимов посмеивается, а я перевожу взгляд на дядю Жеку.

— Плохая идея, — ворчит тот.

— Что это плохая? — тут же возмущаюсь я.

— Тебе учиться надо, а не за стойкой стоять.

— Кстати, насчет обучения, — перебирает бумаги на столе Любимов. — Ты уже решила, кем хочешь стать?

— Да, меня привлекает профессия психотерапевта, — честно признаюсь главному врачу.

— Отлично, тогда я пробью насчет поступления, но сама понимаешь, это будет к началу лета. Возьмешь в институте список подготовительных экзаменов, и я договорюсь с Кристиной Ильиничной, она будет твоим куратором. Насчет нее нет возражений?

— Нет, — сияю улыбкой.

— Ну вот и отлично, пока поработаешь на ресепшн, а потом переведу тебя помощницей к Кристине Ильиничне. Она давно просит найти ей толковую медсестру. Ты толковая?

— Еще какая, — хмыкает опекун, а я бросаю сердитый взгляд на него, заостряя внимание на довольно приличной шишке на лбу.

Прошла неделя после наших боевых действий, и шишка уже не такая красная, но все же есть.

— Кстати, хотел спросить, откуда у тебя такая пикантная травма? — улыбается Любимов.

— Получил в бою, — кривит губы опекун. — Прилетело ниоткуда.

И смотрит на меня с осуждением, а я делаю самый невинный взгляд и опускаю глазки в пол.

— Понятно, что все становится жизнеопасно, — улыбается Любимов. — Завтра можешь выходить. Трудовая есть?

Киваю, и мы с опекуном выходим из кабинета главного врача.

— Доигралась, — произносит дядя Жека.

— В смысле⁈ — поворачиваюсь к нему, уперев руки в бока.

— Да я просто к слову сказал, — тут же отводит взгляд дядя Жека.

— Знаешь, что… — начинаю я, но меня перебивает Соня, что появилась словно из воздуха.

— Ну что, Баринов, тебе конец пришел? — смеется она.

— Сговорились, — фыркает тот и уходит, сунув руки в карманы медицинской формы.

— Бука какой, — улыбается Тарасова. — Куда тебя Любимов определил?

— Пока на ресепшн, — вздыхаю я.

— Ну и отлично, узнаешь всю кухню как бы с изнанки, — кивает Соня. — Пойдем, я тебя с девочками познакомлю.

Иду за ней по коридору и вспоминаю, как я оказалась здесь. Все банально. Если я думала, что еще поработаю на старом месте, то нет. Вышла в понедельник, а меня оповестили, что именно моя единица попала под сокращение.

— Ты молодая, без нужного образования, а вдруг проверка? — объяснял мне директор ветеринарной клиники.

— И что? Я обычная санитарка, кому нужна? — удивлялась я.

— Сейчас такие правила. Наша клиника проходит аккредитацию, и все сотрудники должны быть с профильным образованием. Так что извини, получишь за пару недель вперед зарплату, отрабатывать не нужно.

— Как у вас все просто, — ворчу я.

— А что сложного? Мне легче тебя уволить по собственному желанию, чем потом оправдываться перед комиссией.

— А если я против или в суд на вас подам? — интересуюсь больше из вредности.

— Пожалуйста, уволим по статье, — пододвигает мне бумагу директор. — Ну что? Пишешь по собственному или будем бодаться?

— Было бы за что, — хмыкаю я, а потом иду в отдел кадров за трудовой книжкой и получаю в бухгалтерии свои копейки.

— Все, что ни делается, к лучшему, — успокаивает меня Соня, подводя к ресепшену. — Девочки, вот вам новый сотрудник нашей клиники. Взамен Вики, что уходит в декрет. Будет сидеть на приеме звонков, записей, ну вы в курсе. Завтра Вика выйдет и введет Ангелину в курс дела.

— Привет.

— Привет.

Смотрю на девочек, с которыми придется работать. Вроде бы все ненамного старше меня, но такие красотки! Лицо компании, так сказать. Они меня тоже осматривают, одна едва заметно морщится, вторая улыбается довольно искренне.

— Наташа, — протягивает руку та, что улыбалась.

— Зоя, — кивает вторая.

— Я вас оставлю, а то у меня прием через десять минут. Завтра подойду к тебе, договорились? — Соня уходит, а я стою, наблюдаю за процессом.

— А тебе Баринов кто? — интересуется Наталья, когда клиент отходит от стойки. — Дядя? Или, может, любовник?

Подмигивает, хитро улыбаясь.

— Ну какой любовник, Наташ? — возмущается Зоя. — Он же старый! И шрам этот!

— Какой шрам? — силюсь вспомнить я.

— Около глаза такой, на щеку уходит, — показывает в воздухе Зоя, затем сплевывает через плечо и отмахивает рукой.

— Да он не старый, — вступаю я на защиту опекуна. — А шрам и не заметен совсем.

— Ну да, в темноте, — хохочет Зоя. — А днем как смотреть?

— Так шрам не уродский, Зойка, — толкает ее в бок напарница.

— Если с той стороны не смотреть, то да. Ну а вообще Баринов, конечно… — закатывает глаза Зоя, а я не понимаю.

— Что? — спрашиваю ее.

— Довольно брутальный мужчина, вот что. Я бы такого на пару ночей…

— Хватит болтать, Зойка, — ворчит Наталья. — Лучше иди Любимову бумаги отнеси. Новый график готов.

— Это я всегда пожалуйста, — улыбается Зоя и лезет в карман белого халатика, достает пудреницу, помаду. Подкрашивает губы.

— Можешь не стараться, — хмыкает Наталья. — Любимов на тебя даже не посмотрит.

— Что это? Потому что жена есть? Ничего, не стенка, подвинется, — поправляет прическу, белокурое каре, Зоя. — Все мужики изменяют, и этот когда-нибудь будет, вот увидишь.

И уходит, виляя бедрами и цокая каблучками по плитке.

— Сейчас получит, — качает головой Наталья.

— За что? — смотрю Зое в след, красивая, тут не отнять.

— За каблуки. Сергей Геннадьевич терпеть не может, когда женщины в клинике на каблуках ходят.

— Странно… А насчет жены она что, какую-то надежду имеет? — волнуюсь я.

Мне так понравилась жена Любимова. Рита такая милая, красивая, еще и ребенка ждет.

— Тут вряд ли, — усмехается Наталья. — Я иногда думаю, что Сергей Геннадьевич нас, персонал, как женщин даже не рассматривает. Для него только Маргарита Юрьевна существует.

— Я тоже так думаю, — задумчиво отвечаю ей и прощаюсь, выхожу на улицу.

У меня впереди свободный вечер и ночь. Снова одна с Басей в пустом доме. В кармане пальто надрывается рингтоном телефон, и я не глядя отвечаю.

— Лина, а мы что, жениться не будем? — с некоторой обидой произносит Вася. — Я только сейчас узнал, что ты уволилась. Но как же я⁈

Стою и думаю о словах Васи. Выйти за него замуж или нет, вот в чем вопрос.

— А мама согласна? — спрашиваю потенциального жениха.

— Она согласится, я уверен, — начинает с воодушевлением Вася. — Это сейчас она против, но я ее убеждаю каждый день в необходимости данного шага.

— И как ты ее убеждаешь?

— Вчера отказался приготовить завтрак, а сегодня объявил голодовку.

— И что же мама?

— Закатила истерику, но уже вспоминает тебя, — тут же отвечает Вася.

— В смысле вспоминает? — удивляюсь я.

— Ну она говорит что-то типа: «А я сразу поняла, что она за девушка! Все увидела, все про нее узнала. Стоило только на нее взглянуть. Если ты на ней женишься, я сразу умру!»

— Ну да, вспоминает, — согласилась я. — Только тебе не кажется, что здесь радости намного меньше, чем трагизма?

— Ну что ты, мама всегда так, — встает на защиту матери Вася. — Вначале сердится, а потом делает, как я хочу.

— Хорошо… — задумчиво оглядываюсь на входную дверь в клинику, где остался мой опекун. — Приходи-ка ты сегодня с мамой к нам на ужин. Я тебя познакомлю со своим опекуном, представлю как жениха, а там будет видно.

— О, конечно, — обрадовался Вася. — Мы с мамой будем обязательно, скидывай адрес.

— Кольцо не забудь, — ворчу я. — Помолвочное.

— Не забуду!

Дома встаю посреди гостиной, где мы так и не начали делать ремонт. Все купленное лежит на полу в углу, бетонный пол в следах Баси. Привести сюда будущую свекровь не очень хорошая идея, но, а что делать? Придется принимать гостей так. А главное, и мебель для гостиной стоит упакованной грудой в большой прихожей, как только входишь в дом. Так и скажу, ремонт у нас, что тут такого?

Начинаю убираться, даже вешаю занавески на кухне, присобачив строительным степлером прямо к стене. Натяжной потолок на кухне есть, и карниз пластиковый приделан, но нет крючков. Поэтому приходится измудряться. Мою полы, вытираю пыль, чищу плиту. Помимо этого думаю, что приготовить. Повар из меня так себе, одни блинчики хорошо получаются. Но я же могу какой-то салатик в интернете посмотреть, верно?

К приходу Васи стол накрыт из того, что было. Блины с мясным фаршем, блины с сыром, блины с икрой и салат со свеклой и чесноком. Оглядываю свое кулинарное произведение и ужасно довольная собой бегу переодеваться. Платье у меня всего одно и довольно приличное, если не поворачиваться спиной. Темно-синий шелк длиной до колен, без рукавов, а спина открытая по самое не хочу. Я бы его не надела, но из вариантов только джинсы и футболка.

Вася отписался, что уже едут с мамой и купили торт, а я спускаюсь на кухню, выпускаю Басю во двор погулять. Замечаю, что в ворота въезжает машина опекуна и нервно одергиваю платье. Что-то у меня такое предчувствие, что чесаться начинаю на нервной почве.

Дядя Жека идет к дому с пакетом и хмурится, оглядывая меня с головы до ног.

— А на улице не слишком жарко для такого платья? — бросает мне, протискиваясь мимо меня в дом. — Меня не обязательно встречать при полном параде.

— Это не для тебя, — фыркаю в ответ. — Сейчас мой жених с мамой приедет.

Гордо вскидываю кверху нос и смотрю на опекуна.

— Мне вообще-то предложили замуж выйти, и я согласилась.

— Даже уточнять не буду, кто предложил эту идею первой, — фыркает дядя Жека. — И кто этот несчастный?

— Скоро узнаешь.

— Нет уж, я пас, буду у себя в комнате, — скидывает ботинки опекун и, сняв куртку, направляется к лестнице, но тормозит у входа в кухню. — А там что, еда?

— Ага, но она для тех, кто будет ужинать с гостями.

Опекун шевелит бровями, почесывает бороду, но делает шаг в сторону кухни.

— Посижу немного с вами, а то вдруг жених какой плюгавый попадется.

— Вот и посиди, — довольно потираю лапки и бегу открывать ворота, куда вскоре въезжает большая белая БМВ.

— Эти что ли свататься приехали? — появляется рядом со мной опекун с блинчиком в руке. — А блины еще есть?

— В смысле⁈ — пугаюсь я, а опекун хмыкает.

Не знаю, что делать, бежать проверять наличие на столе блинов или встречать гостей. Решаю, что гости важнее, поэтому строго смотрю на дядю Жеку и открываю дверь в дом. Вася с мамой переступают порог с разным выражением на лице. Василий сегодня в темном костюме и белой рубашке, в руках букет из белых роз. На плечи накинуто пальто. Мама Василия в белой норковой шубе до пят. На губах алая помада, а губы сердито сжаты, словно тонкие красные ниточки. Смотрит почему-то не на меня, а на дядю Жеку.

Изображаю на лице счастье и, раскинув руки, иду навстречу.

— Лина!

— Вася!

Кидаемся с женихом в объятия друг другу, целуемся в щечки.

— Я так скучал!

— Я тоже!

— Цирк уехал, а… — начинает опекун, а я наступаю на его ногу. — Клоуны с ним вместе.

Добавляет дядя Жека, рассматривая маму Васи, а та уставилась на него.

— Женя? — приложив руку к груди, со стоном произносит Зоя Ильинична.

— Зоя, — выдыхает обреченно дядя Жека.

— Как ты мог⁈ — восклицает мама Васи.

— А я тут причем? — искренне удивляется опекун.

— Василий, мы уходим отсюда! — берет сына за руку Зоя Ильинична. — В этом доме нам не рады!

— С чего бы это⁈ — возмущаюсь я. — Мы даже блины вам оставили.

— Поехали! — толкает в бок своего сына несостоявшаяся свекровь.

— Я тебе позвоню! — пищит Вася, и они уходят, хлопнув дверью.

Смотрю, как отъезжает машина, и с гневом поворачиваюсь к опекуну, который снова жует блинчик.

— Быстро они как, люблю таких гостей, — невозмутимо произносит дядя Жека и, развернувшись, уходит обратно на кухню.

— А ну-ка стой! — отмираю я и бегу за ним. — Быстро говори, что у тебя было с матерью Васи⁈

— Этот никогда на тебе не женится, — удовлетворенно заявляет опекун. — Его мать явно будет против.

— Ты от ответа не уходи! — грозно шиплю на опекуна. — Почему мама Васи сбежала отсюда, сверкая пятками?

— Догони и спроси, — рявкает опекун. — И вообще, пошли обои клеить.

— Чего⁈ — удивленно смотрю ему вслед, а тот уходит, что-то насвистывая. — А я ведь спрошу!

— Давай, флаг в руки и перо…

Дальше я уже не слышу, отвлекаясь на лай Баси у ворот.

— Кого там еще черт принес…

Иду к воротам и распахиваю калитку, а за ней стоит женщина, довольно симпатичная, с корзинкой в руке. За ней небольшая синяя машина, кажется, «Гольф», насколько я разбираюсь в иномарках.

— Здрасте, а я тут мимо шла, вспомнила, что тут Женя живет, — улыбается во весь рот, сверкая зубами, женщина. — Дай, думаю, зайду, пирожков занесу.

— Каких пирожков? — туплю я, а эта уже просочилась во двор.

— С яблоками и мясом, — охотно отвечает незнакомка, обдавая меня приторными духами так, что в носу зачесалось. — Женя дома?

— Дома, но, боюсь, пирожки с яблоками и мясом невкусно, — ворчу я, пока иду за женщиной к дому, а та чуть ли не бежит по тропинке со своей корзинкой.

— Дурдом какой-то, — ворчу и иду за ней обратно в дом. — Только этого не хватало. Невесты косяками пошли, домой лезут.

Дверь в дом распахнута, а незнакомка уже проникла на территорию.

— Евгений Николаевич! — кричит она. — Это я, Люба.

— Какая еще к черту Люба? — слышу недовольный рык опекуна, и он сам появляется в дверях гостиной. — А вы здесь каким ветром?

— Евгений Николаевич, а я у девочек из отдела кадров ваш адрес спросила, — проходит как к себе домой женщина, вручая корзинку с пирожками опекуну. — Оказывается, мы с вами соседи.

— Да? Не знал, — чешет затылок дядя Жека. — А у вас какой дом?

— А, там, — отмахивается женщина. — Да вы тут ремонт затеяли? Хотите помогу?

— Да я как бы… — пытается что-то сказать опекун, но его никто не слушает.

— Обои клеить я умею, несите сюда клей, ведро…

Смотрю на все это, удивляясь. Дядя Жека нехотя идет за нужными предметами, а Люба в сапогах на шпильке и красивом красном платье, которое оказалось под пальто, развивает бурную деятельность. Даже Бася притих, поглядывая за всем этим из кухни.

— Хорошие обои, красивые. Вы держите здесь, нужно стену померить, — суетится женщина. — Вот сюда прикладывайте, что-то у вас стремянка какая хлипкая, вы меня не уроните, Евгений Николаевич…

Опекун держит женщину, которая забралась на верхнюю ступень, махая перед ним подолом платья.

— Не отпускайте, а то упаду вам прямо на руки, — смеется Люба.

Хмыкаю, наблюдая за всем этим цирком, замечая, что Люба больше к опекуну прижимается, чем занимается ремонтом.

— Ладно, вы тут работайте, а я, пожалуй, пойду погуляю.

— Куда⁈ — тут же пугается опекун, выпуская из рук стремянку. — Я тебя не отпускал!

— Ой, держите меня, Евгений Николаевич, падаю, — притворно вскрикивает Люба, и опекун снова хватается за стремянку.

— Цирк какой-то, — ворчу я, поднимаясь по лестнице к себе. — Вот только невест мне тут не хватает.

Вспоминаю про Васю и его маму, решаюсь позвонить неудавшемуся жениху. Любопытство так и гложет узнать, почему его мама сбежала.

— Не звони мне больше никогда, — с пафосом произносит Василий, удивляя меня еще больше.

— С чего бы это? — в свою очередь возмущаюсь я. — Впрочем ладно, ты мне просто скажи, почему твоя мама так среагировала на моего опекуна?

— Я так и знал, что тебе до меня нет дела, — гнет свою линию Василий. — Мама сказала, что твой опекун очень ненадежный человек, вот.

— И как давно это было? — осторожно, чтобы не спугнуть, спрашиваю я.

— Когда твой опекун совсем молодым был.

— Еще скажи, что они горшок в садике не поделили, — хмыкаю я. — Твоя мама старше, Вася, что их связывало?

— Не знаю, но если моя мама так говорит, значит оно так и есть.

— Понятно, свадьбы не будет. Да?

— Не будет, найди себе другого, Лина. Меня ты недостойна.

— Пфф, — фыркаю в ответ и кладу трубку.

Вот же зараза какая, недостойна я его. Меня только что отшили из-за каких-то грехов моего опекуна, ну надо же. Хочу спуститься вниз, но открыв дверь слышу из гостиной смех Любы и закрываю обратно. Не буду нарушать идиллию влюбленным. Однако что-то гложет внутри. Я не ревную, нет, но сколько можно там вдвоем обои клеить⁈ Или они уже чем-то другим занимаются?

Снова выхожу в коридор и иду к лестнице. В гостиной тихо, но голоса слышны из кухни, куда я и направляюсь. Там и застаю своего опекуна, который сидит с Любой за накрытым для сватовства столом и уже открыли бутылку шампанского. Щеки женщины раскраснелись, глаза горят от счастья, а дядя Жека сидит хмурый, вертит фужер с шампанским в руке.

— Ой, а я думала вы уже ушли, — спокойно говорю женщине, на что она стирает улыбку с лица. — Вы никуда не торопитесь?

— Нет, сегодня вечером я совершенно свободна, — сквозь зубы заявляет та и снова начинает улыбаться. — Женечка, как вы только терпите свою подопечную? Вам не тяжело жить в одном доме с подростком?

— Я не подросток, мне уже двадцать два! — заявляю ей, кидая сердитый взгляд на молчаливого опекуна. — А вам сколько? За пятьдесят уже перевалило?

— Нахалка! Мне тридцать два!

— А, понятно, последний вагон, значит, — киваю ей, слышу, как хмыкает опекун. — И детей у вас нет, да?

— Нет, ну если только сын, но он уже большой, ему восемнадцать, — гордо заявляет Люба.

— Ничего себе, рожать в четырнадцать лет! Вам не было страшно?

— Какие четырнадцать⁈ Я родила в двадцать пять! — возмущается Люба.

— С математикой у вас туго, — говорю ей. — Впрочем это уже неважно. На свадьбу вас приглашать не будем, пожалуй.

— На какую свадьбу⁈

— А вам дядя Жека не сказал? — делаю вид, что возмущена до предела. — У нас свадьба через пару недель. Любим друг друга, что даже обои — вот поклеить некогда. С одной стороны я рада, что вы решили нам помочь и пирожки принесли, а с другой… Ну сами понимаете, мы молодые, интим, так сказать, в самом разгаре, а тут вы.

— Какой интим⁈ — взвизгивает Люба и переходит на ты. — Женя, ты на ней женишься⁈ Ты же сказал, что свободен от всех обязательств?

— Когда? — открывает широко глаза опекун.

— Минут десять назад. Или ты меня обманул? Решил воспользоваться моей честью⁈ Ноги моей больше не будет в этом доме, сами клейте свои обои!

— Значит, я на тебе женюсь, — сурово произносит опекун, когда его потенциальная невеста уходит, хлопнув входной дверью об косяк.

— Можешь не жениться, я как бы не претендую на роль жены самого хмурого и деспотичного мужчины. — Пожимаю в ответ плечами.

— В смысле деспотичного? — Хмурит брови опекун. — Я тебя в чем-то ущемляю?

— Да ты настоящий тиран! — Выкрикиваю я и тут же ойкаю, когда меня хватают за плечи и почти вбивают в тело опекуна.

— Тиран, говоришь! А так…

Губы дяди Жеки накрывают мои, и всё… Дальше я теряюсь в ощущениях, падаю или взлетаю, сама не могу понять, что происходит. Это так сладко, так невыносимо приятно. Даже сравнить не могу ни с чем. Оказалось, что до этого я не целовалась по-настоящему. Так, слюнявые лобызания с ровесниками. Здесь же ух! У меня даже пальцы на ногах растопырились. Думала, тапочки порвут. Странная реакция, надо сказать. Не ожидала от своих ног такой подлянки.

О чем я думаю, Господи! Эта мысль проносится внутри меня, когда всё внезапно заканчивается, и мы стоим напротив друг друга и шумно дышим, смотрим в глаза.

— Изыди! — Рявкает опекун, и меня буквально сдувает с места.

Лишь у себя в комнате падаю на кровать, впираю взгляд в потолок и накрываю губы ладошкой. Это что сейчас было⁈ Мой опекун меня поцеловал! По-настоящему! В губы! Как мужчина! Тьфу, ну не женщина же. Однако сам факт того, что дядя Жека меня целует, уже верх возмущения или счастья? Да, пожалуй, счастья. Вот оно, правильное слово и чувство. Я счастлива как никогда. Внутри словно бабочки поют, если такое возможно. И, пожалуй, я больше не буду называть опекуна дядя Жека. Как-то после поцелуя не то. Пусть будет, допустим, Женечка.

Прыскаю, закрывая ладошкой рот, и перекатываюсь на живот, утонув горящим лицом в подушке. Женечка… Так этого сурового мужчину точно не назвать. Но не Евгений Николаевич же к нему обращаться, как эта… несостоявшаяся невеста с пирожками. Пусть будет просто Женя. Если между нами еще что-то будет, конечно.

А вот тут я пугаюсь по-настоящему. Даже сажусь в постели, кусая от тревоги кулачок. Что между нами будет? Близость? Ой, мамочки! Женя такой большой, а я такая маленькая. Как вообще это будет? Нет, я теоретически знаю, как это происходит, но здесь буквально срывает при одной мысли. Готова ли я к этому? Конечно, нет! И в то же время пора уже, сколько можно с этим жить. Надо становиться женщиной и убрать свои идиотские страхи. Нужно ли это говорить Жене? Да ни за что!

В дверь раздается стук, и вскоре на пороге комнаты появляется опекун. Выражение лица виноватое, смотрит из-под бровей смущенно.

— Ты это, прости меня. Сам не знаю, что нашло, — чешет затылок опекун, а у меня подозрение, что у него завелись блохи от Баси. Хотя у собаки их тоже нет, я слежу за этим. — Я не должен был тебя целовать.

— В смысле⁈

— Ну ты еще молодая, а тут я… Лезу со своими поцелуями.

— Для кого молодая? — Хмурюсь я, и вижу, как Женя смущается еще больше.

— Для меня.

— Вот, значит, как, а тебе что, старую надо? — Буквально взвиваюсь с кровати и встаю напротив опекуна, уперев руки в бока.

— Да нет, то есть да, постарше, опытную, — почти шепотом признается опекун. — Ты для меня как дочь…

— Как дочь, говоришь? — тянусь к его руке и беру лапищу в свою ладонь. Поднимаю и упираю себе в грудь, едва не задохнувшись от острых ощущений.

Ладонь опекуна на моей груди, которая явно чувствуется сквозь тонкую майку.

— Ух ты! — вырывается из опекуна, а ладонь инстинктивно сжимается, вызывая у меня тихий стон.

Да чтоб его! Почему так волнительно?

— Ты это… Осторожнее! — отдергивает он свою руку и засовывает в карман спортивных брюк. — Я не железный.

— А то что⁈ — грозно наступаю на него. — Не поцелуешь меня больше?

— Отчего же, — отступает к двери опекун. — Конечно не поцелую! Вот еще!

— Иди-ка сюда, Женя, — хитро прищуриваюсь, загоняя опекуна в угол комнаты.

— Не хочу, — выдавливает он из себя и озирается по сторонам в поисках путей отступления.

— Хочешь!

— Неа, да и вообще, я же сказал, слишком стар!

— А вот это мы сейчас и проверим.

Сама не ожидала, что сделаю это. Просто прыгаю в руки опекуна, обвивая его ногами и руками, как обезьянка. Присасываюсь к губам, словно всю кровь хочу из Жени выпить. Тот замирает, но через пару секунд его срывает, и меня подхватывают сильные руки и куда-то несут. Лишь по хлопку двери и поскуливанию Баси понимаю, что мы в спальне опекуна, а точнее уже в его кровати.

Под губы попадает всё, до чего могу дотянуться. В ответ получаю такие же жадные и хаотичные поцелуи. Сама не замечаю, как остаюсь совершенно голой, как и Женя. Сталкиваемся голыми телами, прижимаясь друг к другу и вызывая тем самым облегченный стон.

— Засранка, — шепчет Женя. — Соблазнить старика.

— Кто бы сопротивлялся, — успеваю сказать и отключаюсь. В смысле мозг мой отключается от слова совсем.

Это потом я буду вспоминать, как мы вообще такое могли вытворять. Как крякнул испуганно Женя, когда узнал, что я еще не женщина, и как я вгрызлась ему в плечо зубами, чтобы пережить эту боль. Но всё это было потом, а сейчас между нами только ласки, поцелуи и объятия, такие жаркие, что воздуха не хватает. Такие крепкие, что не расцепить. А вот что будет дальше, я подумаю потом. Но, кажется, я нашла себе мужа и явно не фиктивного.

— Баринов, привет. Жень, сможешь ко мне приехать часам к трем на работу? — спрашивает Любимов, пока я только пытаюсь глаза продрать.

Смотрю на часы, время шесть утра.

— Ну к трем смогу, с шести утра успею намарафетиться как-нибудь, — ворчу я, переворачиваясь на другой бок, и тут же вскакиваю как ужаленный от громкого визга. — Бася, мать твою!

Песик кубарем скатился с моей кровати и выбежал из комнаты поскуливая. Ну всё, сейчас его разъярённая хозяйка прибежит, собакен нажалуется. А я что, знал, что ли, что под бок мне залез и дрыхнет там?

— Ты там уснул, что ли? — спрашивает Любимов.

— Аа, да нет, на собаку лёг, — чешу затылок, оглядываю место преступления, но вспоминаю о Любимове на другом конце трубки. — А чего случилось-то?

— Ничего особенного, мужской совет собираем, — тут же отвечает Сергей. — Ты с нами?

— Да я как бы… А повестка какая? — хмурюсь, вспоминая, что меня никогда на мужской совет не звали.

— Ну ты теперь как бы входишь в наш мужской круг, — посмеивается Любимов. — Восьмое марта скоро, Баринов, ну ты чего?

— Аа…

— Вот тебе и а, короче, если участвуешь, приезжай к трем. Все подтянутся, встречаемся в каморке у сторожа.

— А там-то зачем?

— Конфиденциальность, Баринов. Что же как сложно-то всё…

И на этих словах Любимов кладёт трубку, а я в ещё большей задумчивости пытаюсь залезть обратно под одеяло, но куда там!

— Ты! — залетает в комнату рассерженная фурия, выставив вперёд свою правую руку с указательным пальцем прямо мне в нос.

— Ну я и что?

Глаза сверкают, волосы словно наэлектризованные, сама в халатике, слишком коротком, что успеваю впериться взглядом в голые стройные ножки.

— Куда смотришь? — подозрительно смотрит на меня Ангелина.

— Да так, — ворчу я. — Ты это как?

Вопрос, конечно, странный, если учесть, что мы провели вместе ночь и как теперь с этим быть я не знаю.

— А ты как думаешь? — фыркает девчонка.

— Думаю, что так себе, — осторожно начинаю я, но дальше этого мысль не идёт, будь неладны эти ножки. — Мне на работу надо…

— У тебя же сегодня выходной? — подозрительно щурится Ангелина.

— Ну как бы нет, — пячусь в сторону душа, но она проворнее, перекрывает мне своим присутствием дверь к отступлению.

— И на этом всё, что ли? — с какой-то поддёвкой спрашивает меня.

— Да нет, извини, если что не так, — отодвигаю её, просто схватив за талию, и переставляю на другое место.

Быстро скрываюсь, защелкивая дверь, и издаю едва слышный вздох облегчения. Не готов я сейчас вести серьезные разговоры. Прошедшая ночь, будем считать, что была для меня шоком, и что теперь с этим делать, я не знаю.

— Открой! — стучится Ангелина. — Трус!

— Угу, — едва слышно ворчу я и включаю воду в душе, а сам сажусь на унитаз в позе мыслителя и думу думаю.

Итак, что мы имеем. Женщина одна штука, собака одна штука и брак, что замаячил слишком явно на горизонте. Я переспал с дочерью друга, и прощения мне нет, а это значит, что должен жениться. Будь на месте Ангелины какая другая, я бы пустил все на самотек, но тут не получится. Я виноват перед Митькой, который доверил мне самое дорогое, что у него осталось. И не имею права уходить от ответственности. Вспоминаю, что мы еще не предохранялись, и тихо вою, сидя на толчке. Ну ты и дурак, старый хрен. Куда полез, а главное зачем? Впрочем, так ли уж я виноват? Какой мужик выдержит, когда на него красивая девчонка прыгает? Правильно, никакой.

Когда выхожу из комнаты, Ангелины нигде нет. И куда она помчалась? Затем вспоминаю, что ей же сегодня на работу. Первый день. Ну что же, так даже лучше. Бася на кухне лежит у своей миски и при моем приближении тихо рычит.

— И ты туда же, — вздыхаю, даже немного обидно.

Спал, значит, со мной, а чуть увидит сразу зубы скалит.

— Кота надо завести, будет тебя гонять, поймешь, кто в доме главный, — выговариваю собаке, пока завтракаю.

Надо сказать, Ангелина даже завтрак мне успела приготовить. Не бог весть что, яичница и пара сосисок, но и это уже знак внимания. Я даже вспомнить не могу, когда мне кто-то завтрак готовил, кроме мамы. Приятно, черт побери. Так подобрел, что делюсь с Басей половиной сосиски, тот рычит, но еду из рук берет.

— Что же ты злой какой, — удивляюсь собаке, которая все равно скалится, как только на него взгляд свой кину. — Или жизнь у тебя такая была?

Вопрос остается без ответа, поэтому мою посуду после завтрака, варю себе кофе. Оглядываю гостиную, которую так и не начал делать. Может, правда нанять рабочих, пусть доделают тут все? Обои я все равно клеить не умею. У себя в комнате два раза сдирал и клеил, все равно вкривь и вкось. Не мое это, я вот с деревом могу работать, что угодно сделаю, а это не мое.

Хожу по дому, заглядываю в комнаты, задерживаюсь у Ангелины. Здесь слегка пахнет ее духами, цветочными. На новом комоде какие-то баночки, бутылочки, духи. Подхожу, вдыхаю запах, ага, ее. Любимов сегодня мне напомнил про женский праздник, и у меня идея появилась. Вчерашняя ночь у нас спонтанной получилась, и надо бы с Ангелиной поговорить на эту тему. А может лучше перед фактом поставить? Хочу ли я этого? Наших отношений вообще? Или только из чувства долга? Ладно, время есть, разберусь.

Выхожу с Басей во двор, и мы долго гуляем, точнее я чищу снег, сгребая в высокую кучу, что так еще и не начала таять. Солнышко уже по-весеннему припекает, птички надрываются, трели свои заводят. И все это так радует, что улыбаюсь, как последний придурок. Романтик, вашу мать, или весна так влияет?

Пока бреюсь и собираюсь на работу, решаю, что хватит Ангелине на маршрутках ездить. Это я как барин на машине рассекаю, а она девушка хрупкая, в обиду себя не даст, но что сделать сможет? Надо бы ее отправить на права учиться, куплю ей какую-нибудь маленькую машинку, пусть сама ездит. А пока возить буду, нечего по темноте одной возвращаться. Так и сделаем, что я не мужик что ли? Решено, возить, значит, буду. Если по работе не занят, отвезу.

Сажусь за руль, выезжаю со двора, предварительно закрыл Басю в доме. Пока еду, вдруг мысль шальная проскакивает. Я, значит, Ангелину возить надумал, ремонт хочу доделать, который уже столько времени стоит, явно все дело идет к женитьбе. Ну ты, Баринов, попал. Такие мысли точно до добра не доведут. Вот и живи теперь как-то с этим всем.

— Итак, что будем дарить? — пытливым взглядом осматривает нас Любимов.

— Я не могу думать в такой обстановке, у меня ностальгия развивается, — притворно ноет Степан Викторович, спонсор нашей клиники и друг Любимова с Брагиным.

— Дайте-ка я между вами сяду, может, озарит, — перебирается с табуретки Любимов и садится между Брагиным и Грачевым. — Два Степана, аура напрямую связана с космосом.

Довольный Сергей достает из кармана какую-то конфетку, явно леденец, и предлагает Брагину, тот отказывается.

Мы сидим в коморке уборщицы среди швабр, тряпок и ведер. Я уселся на пол, Брагин ухватил себе стул, второй олигарх, тоже Степан, какой-то ящик, Любимов перевернул ведро. Агафонов, заведующий клиники, и Орловский Марк стоят, прислонившись к стене. Набились, как селедки в банке.

— Слушай, Любимов, а почему мы все здесь собрались? Неужели нельзя это сделать у тебя в кабинете? — возмущается Брагин.

— Ты, Брагин, узко мыслишь, — с хрустом грызет конфетку Сергей. — За мной шпионят.

— Да брось, кому ты нужен, — смеется олигарх Грачев.

— Жена, — с надутым видом отвечает Любимов, вызывая у нас смешки. — Она решила, что обязательно должна узнать, какие подарки мы собираемся дарить на восьмое марта.

— Не поверю, Рита никогда не была такой любопытной, — улыбается Агафонов Матвей.

— А вот и стала, — жалуется Любимов.

— Признавайся, вы опять поспорили? — толкает его в плечо Брагин, отчего Сергей чуть ли не валится с ведра.

— Ну как бы да. Я ей сказал, что ни за что не догадается и не узнает, а Юрьевна фыркнула и сказала как два пальца…

— И что на кону? — интересуется Орловский.

— Если я проиграл, то приду в костюме клоуна на работу и просижу так весь день.

— Тебе подходит, — смеется Агафонов. — А если Рита?

— Тут кое-что интимное, — невозмутимо отвечает Любимов.

— Тогда ты проиграл, — смеется Орловский. — Если твоя Рита что-то решила, то бесполезно, а где, кстати, Тарасов?

— Не поместился сюда, — невозмутимо отвечает Любимов, доставая из кармана телефон. — Он нас по громкой связи слушает.

— Привет, Айболиты! — доносится из трубки голос Тарасова Игната. — Я на совещании, но вас слушаю.

— Вот человек! — хлопает себя по коленям от досады Брагин. — А я не додумался так отмазаться!

— Ну, Тарасов конь прожженный, с его женой только таким и можно быть, — хмыкает Любимов.

— Так ты мою жену там не трогай! — отзывается Тарасов и кричит на кого-то. — Чего ты мне старый отчет показываешь⁈ Новый где⁈

— Тарасов при исполнении, — смеется Орловский. — Ладно, вернемся к нашим баранам, то бишь женам.

— И что дарить будем? — достает из другого кармана пакет с семечками Любимов.

Тянем руки, получаем дозу, щелкаем, кидая шелуху в мусорное ведро. Снова тишина.

— Вы там уснули, что ли? — окликает нас Тарасов. — Короче, дарим всем бриллианты и разбегаемся, ок?

— Ну не все олигархи тут собрались! — возмущается Агафонов. — Тем более они на Новый год были, а я на двадцать третье что-то движок для моей «Ауди» не получил!

— Меркантильный какой, — ворчит Любимов. — Представляю, как Марья тебе этот самый движок дарит двадцать третьего с утра, в бантиках.

— Так мы ничего не решим, — с досадой говорит Брагин. — Давайте завтра соберемся у меня в кабинете и нормально поговорим.

— А давайте у меня? — предлагает Грачев. — Там бильярд и бар есть.

— Так мы точно не решим ничего, — останавливает их пыл Любимов. — Будем исходить из полезного. Кто за утюг?

В кругу мужчин смешки, а Тарасов в трубке даже поперхнулся.

— Единогласно нет, — удовлетворенно улыбается Любимов. — Ладно, пылесос?

— Серег, хватит издеваться, — стонет Орловский. — Заранее скажу, шубы тоже отпадают.

— Почему это? — возмущается Брагин. — Хороший вариант, кстати.

— Можно подумать, твоя Катюха без десятка шуб живет.

— Просто нельзя баловать. На Новый год бриллианты, на Восьмое марта шубы, что на День рождения тогда дарить? Машину? — вставляю я и ежусь под несколькими парами глаз. — А чего?

— Машины тоже уже были, — страдальчески закатывает глаза Грачев.

— Ну это у вас всё было, а у меня и жены еще даже нет, — фыркаю я.

— У тебя подопечная, — поправляет Любимов. — Вот на ней и потренируешься.

— Короче, предлагаю дать сутки на решение вопроса и сбор вариантов, — вносит деловое предложение Брагин. — А потом сделаем подсчет, каких вариантов больше, те и подарим.

— Получается, вы разные подарки даже не рассматриваете? — снова спрашиваю мужиков.

— Нет, проходили уже. Они тут же созваниваются, а потом допрос учиняют. Почему там так, а там так? — изображает недовольную женщину Любимов. — Поэтому мы уже второй год дарим всем одинаково.

— В том году что было? — интересуюсь я, а они переглядываются. — Ну?

— Золотые браслеты и мягкая игрушка, — вздыхает Грачев. — Причем всем одинаковые.

— Хрень какая-то, — хмыкаю я.

— И я сказал тогда: «Хрень!» — вставляет свой вердикт Любимов. — Однако кто меня послушал⁈ Зато выбрали большинством голосов. И что получилось?

— Что?

— А то, что некоторые отличились, — смотрит сердито на Брагина и Грачева. — Браслеты как у всех положили, а еще и колье с бриллиантами добавили. Угадай, что выслушивали потом остальные, честные оппоненты?

— Представляю, — веселюсь я.

Молчим, думу думаем, но в голову ни черта не лезет.

— Может, ролики? — предлагаю им.

— Есть.

— Коньки?

— Валяются в кладовой.

— Велосипед?

— У всех в семье уже есть.

— Сертификат в клуб? — вырывается из меня, и наступает тишина.

— В смысле, в ночной клуб? Нашим женщинам? — хмурится Любимов.

— Ага, еще скажи, в стриптиз-клуб, в мужской, — смеется Грачев, но тут же поперхнулся смехом, встречаясь с сердитыми взглядами остальных. — А чего? Пусть оторвутся?

— Ночной стриптиз-клуб… — задумчиво произносит Брагин.

— Я за! — кричит из трубки Тарасов. — Ох, Сонька зажжет!

— Она беременная у тебя. — подсказываю ему.

— А да, точно, — тоскливо откликается Тарасов. — Но все равно, я тогда с ней пойду, тормозить буду, чтобы не переборщила.

— Два сертификата? — переглядывается со всеми Любимов. — Мы пойдем тайно, посмотрим, что там будет.

— Ну мысль ничего так… Я позабочусь, чтобы не было журналистов. А какой клуб? — произносит Брагин.

— Этим позвольте займусь я, — улыбается довольный Грачев. — Где-где, а в клубах я побывал в свое время.

— Отлично! Решили! Дарим сертификат в клуб, а второй себе, — хлопает в ладоши Любимов, а мы дружно и облегченно вздыхаем.

— Всё? Я тогда пошел. В отличие от вас я на работе вообще-то. — открывает дверь Орловский.

— Стоять! — окликает его Любимов.

— Что еще?

— Один вопрос снят с повестки дня, но есть второй.

— Какой?

— Вас всех он тоже касается, так как почти все работают в женском коллективе, — продолжает Любимов. — Какие подарки дарим персоналу?

— Да вашу же мать! — ругается в телефоне Тарасов.

— Это надолго, — обреченно вздыхает Грачев.

— Выпить бы хоть налили, — добавляю я. — Глядишь, мозги заработают. Так и придется мне кольцо обручальное дарить, тут без вариантов. В придачу к сертификату.

— Смотри, как моя отжигает, — радуется Тарасов. — Животом только и вертит во все стороны, тормозить надо.

— Слушай, а здорово мы с этими сертификатами придумали: и Любимов в выигрыше, и женщины довольны. Моя за неделю уже все магазины обежала, наряд выбирала, — улыбается довольный Орловский.

— А стриптизеров кто выбирал? — морщится Брагин. — Дикари какие-то.

— Да ладно, это же викинг, самый знаменитый по Москве, — отмахивается Грачев.

— Дальше кто будет?

— Полицейский и Наполеон. — смеется Грачев.

— А Наполеон-то зачем? — удивляется Орловский.

— Чтобы было.

— Так, ладно, надо мою забирать. Вроде не пьет, а дури своей хватает, — начинает вставать Тарасов.

— Сиди, — одергивает его Агафонов. — Сейчас всех выдашь.

— Да родит мне тут на танцполе? — возмущается Игнат. — Что делать буду?

— А ты ей позвони, скажи: дома пожар, — предлагает Орловский. — Побежит как миленькая.

— Нет, не пройдет, у нас система пожаротушения во всех комнатах. Да и я как бы дома, чего звонить?

— Тогда план Б, — заявляю я и достаю из кармана джинс коробочку с кольцом.

— Ну всё, мы его потеряли, — стонет Грачев. — Ты хотя бы понимаешь, на что идешь?

— Да я к этому давно шел, — отмахиваюсь и встаю с кожаного дивана. — Может, музыку какую включить?

— Ага, и хоровод вокруг вас замутить, — ржет Тарасов.

— А что, так надо, да? — пугаюсь я.

— Совсем беда, — добавляет Любимов. — На одно колено не забудь встать и речь проникновенную приготовь. Так, чтобы на слезу прошибло. А мы пока народ растолкаем от танцпола подальше. Интим вам создадим.

Сажусь обратно, засовываю кольцо снова в карман.

— Э, ты чего? — возмущается Орловский. — Испугался что ли?

— Да не то чтобы… — пытаюсь объяснить я. — Не достоин я ее. Она молодая, красивая, и я старый пень.

— А ты тут видишь молодых? — обводит рукой присутствующих в вип-кабинке Брагин. — Кроме Грачева все нормальные.

— Чего это вы меня обзываете? — притворно дуется Степан. — Между прочим, именно у меня триллер был перед женитьбой. Кто из вас бомжом прикидывался и так в роль вжился, что даже блохи появились?

— Не пиз… не было у тебя блох. Иначе бы в клинику не пустили, — отмахивается Агафонов. — А ты, Баринов, иди давай. Твоя судьба решается. Хватит в холостяках ходить. Или дождешься, дети не успеют родиться, а памперсы придется уже тебе натягивать, а не им.

— Дети, да, — задумчиво отвечаю мужикам и хватаю со стола бокал с виски.

Делаю большой глоток, закусываю куском колбасы.

— Правильно, для храбрости, — смеется Орловский.

— Пошел, — снова встаю, достаю кольцо и сажусь опять. — А если откажет?

— Тогда не судьба, — утешает Грачев. — Иди уже, зря кольцо что ли покупал.

Тороплюсь на танцпол, появляюсь в самый разгар. Девчонки отжигают рядом с очередным стриптизером.

— Опа, Баринов, — первой замечает меня Сонька. — Тебя тоже проплатили? Неожиданно.

— Я просто мимо шел, — ворчу, отыскивая Ангелину взглядом.

Она сегодня очень красивая, в красном коротком платье, черных колготках и лаковых сапогах. Впрочем, она всегда красивая, в отличие от меня. Только сердится на меня. Всю неделю почти не разговаривали, я пропадал на работе, боялся домой идти. Уж слишком велик был соблазн снова в кровати с ней оказаться. А я думал, все эти дни думал. Нужен ли ей такой старый, как я? Вдруг она потом жалеть будет, что за меня согласилась замуж выйти. Девчонка еще молодая, а я ей жизнь испорчу. Но не мог я по-другому. И обещание другу тут ни при чем. Хотя Митька понадеялся на меня, дочь свою доверил, а я? Какой из меня опекун получился? Соблазнил, в кровать затащил, теперь еще и жениться надумал.

Но это не главное. Важнее всего то, что я хотел, чтобы Ангелина осталась в моей жизни. Как представлял, что кому-то другому отдам, так внутри все переворачивалось. И пусть я старый пень, который запал на молодую девчонку, но отпускать ее не собираюсь.

Встаю напротив Ангелины и медленно начинаю опускаться на одно колено.

— Ничего себе, — кричит Сонька. — Баринов, ты хорошо подумал?

— Отстань, — рычу на нее и протягиваю Ангелине коробочку с кольцом. — Выходи?

— Как многословно, — заводит к потолку глаза Сонька.

— Да тише ты, — шикает на нее Рита. — Музыку выключите, пожалуйста.

Наступает тишина, стою на колене как дурак, смотрю на Ангелину, а у той глаза по пять рублей.

— Это мне? — шепчет она. — Подарок?

— Ох, как мило, — ерничает Сонька. — Ты хоть скажи что-нибудь, Баринов, а то она думает, ты ей кольцо на восьмое марта даришь.

— Замуж за меня пойдешь? — выдавливаю из себя. — Я хоть и старый, но…

Что добавить вообще не знаю. Рассказать, что нашел у себя седой волос на макушке или что храплю иногда по ночам?

— Но… — торопит меня Катя Брагина. — О чувствах скажи.

— Люблю тебя, — вырывается из меня.

— Наконец-то, — вздыхает Александра Грачева. — Как вы, мужчины, вообще женитесь с таким-то подходом.

— А вот и группа поддержки, — смеется Марья Агафонова. — Так и знала, что прячутся где-то.

На танцпол выходит Любимов и его команда.

— Ну и?.. — с улыбкой смотрит на меня и на Ангелину Любимов. — Ты долго его на коленях держать будешь?

— Я⁈ — отмирает наконец-то девчонка. — А что сказать надо?

Смотрит на всех вопросительно.

— Да! — подсказывают они хором.

— Ну тогда да, — несмело отвечает то ли им, то ли мне Ангелина.

— Чуть не поседел, — вытирает мнимый пот со лба Любимов.

— То есть ты согласна? — сомневаюсь я, что все прошло так легко.

— Ага. — кивает Ангелина.

— За меня замуж?

— Да.

— Выйти?

— Получается так.

— Поженимся, значит?

— Ага.

— Господи, Баринов — это самое долгое предложение руки и сердца в моей жизни, — фыркает Любимов. — Целуйтесь уже, молодожены, ети вашу мать!

И мы с девчонкой целуемся под радостные крики остальных, а что еще нам остается? Теперь только свадьба.

— Жень, загляни ко мне вечером, — просит меня бывший военный товарищ, который давно в следователи ушел.

Я его просил пересмотреть дело отца Ангелины. Узнать, что там да как, почему не ищут того, кто Митьку в подворотне убил. Всё списали на пьяную драку, но не верю я, что так и было.

— Заказали друга твоего, чтобы фирму отжать, — сообщил мне Максим, как только я уселся за стол в его кабинете.

— Как заказали? Кто⁈

— А вот его заместитель и заказал. Вначале человечка к нему подослал, что пару месяцев ошивался около Дмитрия, пил с ним, бумаги сомнительные подсовывал в нужный момент, а тот и подписывал. А затем поножовщину устроили, и всё. Но это не одним днем, тут еще раньше всё это сработало, когда фирму забрали. Тогда Дмитрий еще не пил так, а со счетов уже суммы уходили. Он пытался докопаться до дела, а заместителю это не понравилось, вот и прибрали всё к рукам. Дело недавно снова возобновили, когда поймали одного из юристов на взятке. Тот и про бумаги эти рассказал, что подделывали.

— Получается, что на самом деле фирма Митькина была всё это время? Он же и пить начал, потому что банкротом себя считал!

— Именно, юрист компании тоже в доле был. Обвели твоего друга вокруг пальца, как малолетку какую. Но теперь всё, накрыли всю шайку, показания дают. Так что фирму после суда могут вернуть наследникам. Кто там у него, дочь?

— Ага. Дочь, — отвечаю уныло, представляя, как обрадуется Ангелина.

А мне что теперь делать? Мало того, что она богачкой станет, так еще и наследство вскоре получит. Зачем ей такой старый пень, как я?

Домой еду в самом отвратительном настроении. Но и не сказать всё Ангелине не могу. Правду про ее отца и что она теперь богата разве можно скрыть? А что это для меня будет значить? Неужели она сразу уйдет, заберет Басю и станет жить припеваючи? Как только суд вернет ей всё, что потерял в свое время отец, Ангелина завидной невестой станет. Кто я такой, чтобы ей мешать?

Дома, как всегда облаянный Басей, прохожу в гостиную, где Ангелина возится с новыми шторами. У нас до свадьбы всего неделя, и я наконец-то доделал ремонт. Точнее, нанял тех, кто это сделает. Уже заказали сюда новую мебель, на пол ковер постелили. Теперь вот шторы.

— Смотри, Жень, какую красоту нам сшили, — вертится Ангелина передо мной, вся скрытая в облачке белоснежной органзы. — Забирайся на стремянку и вешай.

Она сейчас словно в свадебном платье, такая волшебная, что руки сами к ней тянутся, падаю на новый диван, сажаю к себе на колени. Целую долго, горячо.

— Ох, соскучилась, — переводит дыхание Ангелина, отрываясь от моих губ.

— И я, — выдавливаю из себя. — Нам поговорить нужно.

— Лицо у тебя такое, будто сейчас скажешь, что жениться передумал, — фыркает она и тут же замирает в моих руках. — Передумал?

Смотрит тревожно, с ожиданием.

— Нет, но можешь передумать ты, — признаюсь я и вываливаю всё, что узнал от следователя.

— Вот как, — после минутного молчания говорит притихшая Ангелина. — Я так и знала, что не зря папа следил за ними, пытался правды добиться. Получается, что всё дело в этих чертовых деньгах.

— Да, и они будут наказаны. Следователь писал тебе на старый адрес, но ты туда не заглядывала.

— Да, я там давно не была, — признается Ангелина. — Но подожди, почему ты решил, что я могу передумать?

— Я тут подумал… Ты теперь обеспеченная девушка с приданным, найдешь себе помоложе, лучше.

Ангелина смотрит на меня, молчит пару секунд.

— И ты так легко решил отказаться от меня, да? — сердито спрашивает меня.

— Да как бы нет… — чувствую себя неловко под ее взглядом. — Но как бы ты…

— Я давно поняла, что думать — это совсем не твое, Баринов, — ворчит Ангелина, слезая с моих колен. — Если ты передумал жениться, так и скажи!

— Да как бы не передумал… — снова мнусь я.

— Мне твое «да как бы» и «да нет бы» уже вот где сидит! — показывает на свое горло Ангелина. — Ты хочешь на мне жениться или нет⁈

— Хочу! — твердо отвечаю ей.

— Ну вот и все, а то волнуешь меня только зря, а мне нельзя, между прочим!

— Ну и не волнуйся, — машинально отвечаю ей и снова хватаю за руку, тяну к себе, но тут доходит. — А почему нельзя волноваться?

Хмурюсь, смотрю с беспокойством на Ангелину.

— Иногда я чувствую, что старше тебя лет на несколько, Баринов, — вздыхает девчонка. — Ребеночек у нас будет, а ты старый, старый… Не обольщайся, старость у тебя будет не скоро. Пока дом детьми не заполним, стареть ты у меня не будешь. Тебе просто будет не до этого. Понял?

Ничего не понял из того, что она сказала, кроме слов о ребенке. Это что же получается, я отцом скоро стану⁈ В голове словно взрыв случился, мысли скачут как бешеные, а в груди что-то сжалось и горячим разлилось, дыхание перехватило. Это так счастье я чувствую, что ли⁈

— Ребенок, — произношу благоговейным шёпотом. — А почему не сказала?

— Хотела на свадьбу подарок сделать, — ворчит Ангелина. — Думала, думала, что подарить. Ну себя понятно, а вот надо было что-то такое, отчего ты в столб соляной превратишься. А тут узнала и поняла, что нужно. Ты же хочешь детей, Баринов?

Мне бы ответить, но я мычу, головой в ее шею тыкаюсь, родной запах вдыхаю, а глаза печет так, что слезятся. Слов у меня нет, одни чувства. В душе так наполнено, что того гляди через границы польется. И не плакал я никогда. Товарищей терял — не плакал, знакомых хоронил — слезу не проронил, а сейчас чувствую, как в глазах собирается, через край расплещется.

— Я много детей хочу, — выдавливаю хрипло из себя, продолжая волосами Ангелины прикрываться. Носом в ее шею уткнулся и соплю как медведь. — От тебя хочу, с тобой хочу. И чтобы на всю жизнь.