Четыре месяца пролетели очень быстро.

Начну с главного: я был к такому не готов. Только собравшись уезжать из Курмыша, я по-настоящему понял, сколько здесь накопилось за эти годы. И всё это было фактически завязано на мне. И всё это нужно было либо упаковать с собой, либо передать надёжным рукам, либо объяснить три раза на разных языках, чтобы не сломали без меня.

Разумеется, Григорий оставался старшим. Он — Строганов и де-юре мой отец. Кому как не ему тут за всем приглядывать.

Была мысль забрать с собой Семена. И честно, я почему-то был уверен, что это вопрос уже решённый, но, когда поднял эту тему, он сказал.

— Хватит с меня походов. По лету поеду с женой в свою деревеньку, хозяйство налаживать. Поживу для себя.

Я не стал спорить. Семёну шёл пятый десяток… по идее ещё не старый, но… в общем, я не стал уговаривать. Если человек говорит хватит, значит, действительно, хватит. Но я был рад тому, что Лёва согласился поехать со мной. Разумеется, с Авдотьей и сыном, куда же без них. Глав с Мин и дочкой согласились без раздумий. Богдана с семьёй я тоже забирал. Нечего Богдану на границе делать, когда его голова мне в Москве пригодится. И, разумеется, Доброслава с семьей я тоже забирал. Не самому же мне орудия лить…

Жена тоже не мелочилась и уговорила переехать с нами своих подруг. Олена, Инна… Федора я думал оставить здесь, но не разделять же жену с мужем? К тому же я был только рад. Ведь чем больше рядом будет своих людей, тем легче мне будет.

С Ратмиром мы говорили отдельно, долго, под вечер в горнице, при свечах. Он оставался за главного по хозяйственной части: склады, деревни, крестьяне, торговля. Воислав при дружине вместе с Григорием. Майко вёл все бумажные дела, голубиную почту и вместе с Меньшиковым ведовал делами порохового завода.

И, к слову, главный разговор с Ратмиром касался пороха.

— Слушай внимательно, — сказал я. — Две трети всего пороха, что здесь производится, пойдут в Москву, ко мне. Обязательно следи за тем, чтобы порохом вдруг не начали торговать здесь.

— Думаешь, Майко…

— Не знаю, — перебил я Ратмира, — но лучше пусть знает, что за ним наблюдают. Верить в таком деле никому нельзя.

— Понял, — сказал Ратмир.

— Молодец. Слушай дальше. Порох будешь посылать в коробках, что и воск будут перевозить. Отдельными партиями, с надёжными людьми и не всё сразу. Сопроводительные грамоты Майко оформит, но ты для вида возьми их на денёк, чтобы почитать. Так он будет чувствовать, что ты контролируешь его. — Ратмир кивнул. — Оставшуюся треть пороха в пороховой склад в крепость будешь увозить. По соли договорился с Суздалем до конца следующего года, — объяснял я, загибая пальцы. — Лён идёт через купца Даниелюса Купериса…

— Это тот, которого мы от разбойников спасли? — перебил меня Ратмир.

— Да, он самый. Со мной вёл дела честно, но ты всё равно Майко позови, чтобы он не убавил цену.

— Хорошо.

— Так, на чём я остановился, — задумался я. — А точно… Куперис так же покупает у нас шкуры. Здесь ты сам примерно знаешь, что почём стоит. — Ратмир снова кивнул, тогда я продолжил. — С нижегородскими купцами не торопись… — и так допоздна мы проговаривали дела.

Почему я выбрал Ратмира? Да потому что я ему доверял. А также… не на Григория же это «складывать».

Теперь о сборах. После возвращения из Нижнего Новгорода я особо не торопился со сборами, думая, что на это уйдёт максимум неделя. Однако провозился с этим делом почти месяц.

Инструменты, сверла, шестерни, трубы, заготовленный огнеупорный кирпич, орудия, лафеты, посуда, одежда… Забирали всё, что нам могло пригодиться.

Из денег я взял с собой восемьсот рублей серебром, а остальные две тысячи оставил Григорию. На жалование дружины и другие потребности.

Забирал с собой шестьдесят человек дружинников. Остальные оставались с Григорием.

Прощальный пир получился громкий.

Я планировал посидеть тихо, выпить по кружке с ближними, лечь спать пораньше, потому что подъём до рассвета, а обоз не ждёт. Не вышло. Пришёл Доброслав с Настасьей, следом Ратмир с Марфой, потом Воислав, Богдан, Семён с женой. Потом откуда-то появились трое десятников, которых я не звал, зато кто-то явно позвал, потому что они пришли с жбаном мёда и выражением людей, которых не выгонишь. Потом Лёва с Авдотьей. Потом ещё кто-то. К закату в доме было человек тридцать, стол давно перестал вмещать всех, и часть сидела на лавках вдоль стен, часть стояла, и было очень шумно.

Алёна сидела рядом… Аня спала наверху, Анфиса уже клевала носом у Нувы на плече. Я смотрел на них и думал: «Вот, значит, как это выглядит, когда уезжаешь». На душе было тоскливо. Ведь я прекрасно понимал, что скоро начнётся новый этап моей жизни.

Пили до полуночи, а потом я выгнал всех, потому что утром надо было вставать в дорогу.

Встал до рассвета. Алёна не проснулась. Я оделся в темноте, нашёл кафтан, нашёл пояс и вышел на улицу, где холопы уже возились у телег. Лёва ругался с конюхом из-за какой-то упряжи, Доброслав нёс тюк с вещами и ворчал на рядом идущую жену.

Светало до странного медленно. Или мне так просто казалось? Не знаю…

Наконец-то проснулась Алёна. Мы сели в горнице, позавтракали. Помолились и потихоньку стали выносить наши последние вещи.

И пока мы этим занимались за воротами послышались голоса. Я сначала не понял… думал обозные. Потом вышел за ворота и увидел людей.

Их было много. Стояли вдоль дороги от ворот старой крепости до ворот новой. Мужики, бабы, дети жались к матерям. Многих я знал.

Ближе всех стоял кузнец Егор с женой. За ним Аксинья, жена гончара, у которой я принимал роды. Добрыня-охотник, который показывал мне как правильно вязать петли на мелкую дичь. Также пришли крестьяне из сел Глубокого и Красного. Мастера с мельницы. Парни из дружины, которые оставались тут.

Я постоял секунду. Потом пошёл обратно во двор, готовясь к выезду.

Отец Анатолий пришёл, когда обоз уже почти выстроился. За ним шли двое дьячков с кадилом.

— Дмитрий Григорьевич, — сказал он, — дай благословлю в дорогу.

— Давай, отец Анатолий, — сказал я.

Я стоял рядом с Алёной, держал её под руку, слушал. Анфиса пристроилась с другой стороны и тоже слушала.

Тем временем отец Анатолий говорил про путь, про сохранение в дороге, про то, что дом остаётся ждать. Когда он кончил и поднял крест, я поцеловал и отступил на шаг. Алёна поцеловала. Следом потянулись остальные — Лёва, Глав, Богдан, Доброслав.

— Храни вас Господь, — сказал отец Анатолий.

— И тебя, отче, — ответил я.

Выезжали не спеша. Народа, пока отец Анатолий читал молитву, поприбавилось. В основном люди молчали… кто-то снимал шапку. Кто-то крестил и говорил что-то наподобие «в добрый путь».

Семен и Григорий проводили нас до поворота и остались стоять пока мы не скрылись в лесу. Я оглянулся и мне показалось, что оба… почти одновременно смахнули слезу.

— «Показалось, наверное», — подумал я, смахивая слезу со своего лица.

Дорога до Владимира заняла пять дней, что по меркам нашего обоза довольно-таки быстро. Зима выдалась снежная, и дороги были покрыты довольно-таки солидной снежной коркой. Тем не менее солнце уже не просто светило… оно грело по-настоящему. В санях, под мехами было даже уютно. Алёна с детьми часто дремала, привалившись ко мне плечом. Анюта спала в корзинке, завёрнутая так плотно, что торчал один нос. Я смотрел на этот нос и думал, что жизнь в целом могла бы быть и хуже.

Видимо моё одухотворенное настроение кому-то сверху не понравилось, потому как, когда до города оставалась примерно пара вёрст, раздался треск и чья-то заковыристая ругань. Я выглянул из саней и понял, что придётся делать остановку. Сани накренились на одну сторону. Судя по всему, сломалась ось.

Вскоре ко мне подошёл Лёва.

— До вечера промаемся, — сказал он.

— Может, перекинем вещи на другие телеги, а эту подлатаем, чтоб до Владимира не развалилась? — спросил я.

— В принципе можно, — ответил Лёва, и посмотрев на меня добавил. — Ты главный, вот и решай. Чего меня спрашиваешь?

— Лёв, — усмехнулся я, — ты же ось видел, а я нет. Поэтому и советуюсь, потому как не знаю глубину поломки.

— До Владимира продержится, — сказал он.

— Ну, значит, командуй холопам, чтобы перекидывали вещи, и в путь.

Через час мы тронулись, и ещё примерно через час подъезжали к воротам Владимира.

Тогда же со стороны ворот показались всадники. Кольчуги были спрятаны под тулупами, у каждого на поясе сабля. Я сразу понял, что это не стража, а дружинники. Они встали поперёк дороги и один выехал вперёд.

— Кто такие?

После завершения ремонта саней, я пересел на Искру. И, выехав навстречу, расстегнул верхний крючок кафтана и снял шапку.

— Боярин Строганов. Воевода Московского княжества.

Всадник посмотрел на меня и выражение у него изменилось. Стало серьёзным и одновременно слегка растерянным. Все пятеро разом поклонились.

— Рады видеть тебя, воевода.

— И я тоже рад, — сказал я и уже собрался спросить про постоялый двор, но тот же дружинник заговорил первым.

— Прости, что сразу не признали тебя, воевода. Мы стояли с тобой на Суре. — Он помолчал секунду. — Видели, как ты бился на холме. И на льду потом.

Я посмотрел на него внимательнее.

Мужчине было лет тридцать. Под глазом шрам, тянущейся к уху. Но даже такая отметина не помогла мне вспомнить его лица.

— Так уж получилось, что поговорить лично ни разу не пришлось, — добавил он. — Куда путь держите?

— В Москву, — ответил я. — Ось у саней сломалась, решили остановиться на день. Тут у меня знакомцы есть.

Он кивнул.

— Как зовут тебя? — спросил я.

— Григорий.

Я усмехнулся.

— Знаешь, у меня отца тоже Григорием звать, — я подъехал ближе.

— Я его видел в тот день, — тут же сказал воин. — Вернее, как он бился с ханом Ахматом. И видел, как ты копьё своё бросил в него, чтобы отца спасти.

— Не осуждаешь? — спросил я.

— Нет. Ради своего отца я поступил бы также.

Я подъехал вплотную и протянул руку. Он на секунду замешкался, но потом пожал крепко.

— Зови меня Дмитрий, — сказал я. — Всё-таки кровь врагов вместе лили.

— Благодарю за честь, — поклонившись мне, произнёс он.

Вскоре мы проехали на подворье, и Варлаам пришёл часа через два после того, как мы разместились. Мы как раз обедали, когда в дверях появилась его фигура. Чёрная ряса, посох в руке, двое служек за плечом. Я поднялся и следом все, кто сидел рядом, сделали то же самое.

Он с довольным выражением лица, перекрестил нас.

— Здрав будь, Дмитрий Григорьевич.

— И ты будь здрав, владыко.

— Владыко, — повторил он с лёгкой усмешкой. — Всё никак не привыкну.

Я кивнул на лавку справа от себя. Служки засуетились, кто-то подвинул миску, кто-то принёс чашку.

— Присаживайся. Отведай с нами.

Он не отказался. Сел, принял хлеб, кушал вместе с нами.

Мы были с дороги и Варлаам, понимая это, не мешал нам утолить голод. После еды подали травяной взвар. Алёна взяла детей и ушла на верх. Со мной остались Лёва и Богдан.

Варлаам отставил чашку и посмотрел на меня.

— Куда путь держишь?

— В Москву переезжаю.

Он покивал.

— Надолго?

— Да, надолго, — ответил я, и заметил, как изменилось лицо Варлаама. Поэтому спросил. — Тебя что-то настораживает? Или известно что-то?

— Нет, — ответил он. — Просто не думал, что всё так быстро произойдёт.

Я тяжело вздохнул.

— А, ты об этом, — сказал я и, сделав паузу, продолжил. — Мария Борисовна хочет меня видеть подле себя. У неё большие планы и ей нужна помощь.

— Разумеется, большие планы, — он внимательно посмотрел на меня. — Ты уж про меня не забывай.

Я усмехнулся.

— Варлаам, это ты про меня не забывай. — Он не стал делать вид, что не понял намёка, просто кивнул.

– Конечно, помню… и Бог во Владимире всегда будет на твоей стороне.

Я кивнул, поняв скрытый подтекст в его словах. И на том разошлись. Варлаам поднялся, перекрестил нас напоследок и ушёл со своими служками. Лёва проводил его взглядом до двери, потом повернулся ко мне.

— Слушай, — сказал он, — а что он на самом деле про тебя думает?

— Да хрен бы его знал, — ответил я. — Он сам себе на уме, но, — ухмыльнулся я, — вроде бы понял, что лучше играть в моей команде.

— Это потому, что ты ему двести рублей серебром дал, — сказал Лёва. Он знал об этом от меня, но вот Богдан не знал, и поперхнулся, выпучив на меня глаза.

— ДВЕСТИ⁈ — с возмущением произнёс Богдан.

— Тише ты, — шикнул я. — Так было надо и, поверь, то серебро мне окупится сторицей.

Ни Лёва, ни Богдан спорить не стали. Лёва только хмыкнул и потянулся за хлебом.

Выехали наутро, перед этим плотно позавтракав. Обоз шёл ровно. Я устроился в санях рядом с Алёной, Анюта на руках у Нувы, Анфиса устроилась напротив и в какой-то момент начала ныть, что ей скучно.

— Папа, расскажи сказку.

— Я вчера рассказывал две, — попытался съехать с этой темы я. Говорить совершенно не хотелось. Вместо этого я бы предпочёл закрыть глаза и поспать.

— Я ещё хочу! — заканючила Анфиса.

— Про что? — быстро сдался я, подумав, что легче рассказать… и, быть может, она уснёт, чем слушать её нытьё.

— Не знаю. Придумай, ты же умный!

Я посмотрел на неё. Всего четыре года, а уже правила свои диктует.

— Ладно, — сказал я. — Было одно государство. Там жил царь, у которого была дочь.

— Красивая?

— Страшная, как моя жизнь.

Алёна тут же засмеялась.

— Зачем страшная? — обиделась Анфиса.

— Ладно, красивая. Но при этом очень вредная.

— И что?

— И всё царство от неё страдало. Потому что она была умная, а это сочетание хуже пожара.

Анфиса задумалась, пыталась понять не про неё ли это. Я выдержал паузу с серьёзным лицом. Алёна незаметно ткнула меня локтем в бок, покачала головой.

— Давай уже хорошую сказку рассказывай. — И, проведя рукой под шкурами, погладила меня по ноге. — У тебя они такие интересные получаются.

Пришлось исправляться и я рассказал им сказку «Красавица и чудовище». Наконец-то Анфиса уснула. Алёна же, давно спала, лишь Нува смотрела на меня и ждала продолжения.

— Потом закончу, — сказал я. Негритянка кивнула, и я очень быстро провалился в царство Морфея.

Но, увы, ненадолго. Примерно через час сзади раздался треск. Выглянув в окно, увидел, что сани сломались. Но не те, что мы чинили во Владимире, а другие.

Доброслав слез со своего облучка, подошёл, присел, потрогал.

Я тоже выбрался из саней.

— Что там?

— Отвод лопнул, — не оборачиваясь ответил Доброслав. — Здесь и здесь. Заменить надо.

— Сколько времени?

Он посмотрел на излом, почесал затылок.

— Не знаю, повозиться придётся немало времени.

Место для стоянки оказалось приличным, дорога здесь расширялась, рядом был небольшой лесок. Я велел сдвинуть сани на обочину, развести костёр. Анфиса обрадовалась стоянке куда больше, чем следовало.

Я уже начинал думать, не остаться ли нам на ночёвку здесь, когда на дороге показался купеческий обоз, шедший в сторону Владимира.

Я вышел на середину дороги и поднял руку.

Передний возница натянул поводья.

— Что за люди?

— Боярин Строганов, — сказал я. — Сани сломались. У вас есть лишние?

Из первого воза вышел мужик, оглядел наш обоз, оглядел меня, оглядел сломанные сани.

— Лишних нет. Есть одни, которые везём на продажу.

— Почём?

— Три рубля.

Я помолчал. Три рубля за сани явно дорого. С другой стороны, стоять здесь до вечера и чинить берёзовой корягой, тоже не подарок.

— Два с полтиной, — сказал я.

Купец подумал и снова оглядел обоз.

— По рукам, — улыбнулся он и мы пожали руки.

Сани оказались крепкие, хотя чуть меньше наших, зато полозья свежие. Холопы перенесли груз за полчаса. Доброслав осмотрел сломанные ещё раз, и я приказал снять с них все, что можно. Чтобы, если ещё произойдёт поломка, у нас были с собой запчасти.

Купец уже разворачивал свой обоз, но перед тем, как тронуться, обернулся.

— Ты тот, что на Суре бился?

— Я.

Он покивал и тронул лошадей. Больше ничего не сказал.

Анфиса смотрела на отъезжающий обоз.

— Папа, почему он уехал?

— Потому что у него своя дорога.

— А у нас своя?

— Угу.

Она удовлетворённо кивнула и полезла обратно в сани.

Я стоял в стороне, смотрел, как холопы перегружают вещи в сани, как вдруг оттуда кто-то выскочил. И проморгавшись, я не поверил своим глазам.

— Ива… да, ладно…

Всего на миг она встретилась со мной взглядом после чего бросилась к берёзам на краю дороги. Я уж подумал, что она сбежать решила, но вдруг она села за широкую березку. И понял, что о побеге тут речи не идёт.

Так и хотелось крикнуть ей: «Что, обоссалась со страху?» Но мне хватило тяма этого не делать.

Лёва подошёл ко мне, почесал затылок после чего, прокашлявшись, показал на березки.

— Дмитрий, это же…

— Я вижу.

— Давно она в санях пряталась?

— Лёв, я сам не верю своим глазам. Но, — сделал я паузу, — мы в пути уже шесть дней. Вот тебе и ответ.

Лёва закрыл рот.

Шесть дней. Я пытался это осмыслить…

Наконец-то она медленно начала возвращаться из леса, при этом не поднимая на меня взгляда.

— Прости, — сказала она, когда оказалась рядом со мной.

— За что именно? — сердясь спросил я.

В этот момент она посмотрела на меня.

— За то, что увязалась.

— Угу. И зачем ты увязалась?

— Не хотела в Курмыше оставаться.

— Почему?

— Что я там буду делать? — она вскинула голову. — Все уехали. А я в теремe сиди, пряди, жди неизвестно чего. — Она тяжело вздохнула. — А так Москву увижу. И при тебе буду, и с дружиной твоей заниматься стану, раз уж всё равно приехала, и может…

— Ива, — прошипел я, и она тут же замолчала. — Когда у тебя эта дурь из головы выйдет?

Нижняя губа чуть задрожала, словно готовясь расплакаться.

— Не гони меня, пожалуйста.

Я посмотрел на неё и, сделав шаг, обнял.

Она уткнулась лбом в моё плечо.

— Пойдём в сани, — сказал я. — Там расскажешь про свои злоключения.

И, когда мы тронулись, она приступила к рассказу. Как взяла с собой мешок с припасами. Как пристроилась среди тюков за два часа до выезда, пока все были заняты прощальным шумом. Ночами выбиралась осторожно, когда затихало, выскальзывала, делала что надо, залезала обратно. А днём снова лежала смирно.

— Холодно было? — спросил я.

— Нет, — ответил она. — Я в тюк что с твоей шубой забралась. А там даже жарко бывало.

— Есть хочешь? — спросила Алёна.

— Хочу, — ответила Ива. Нува тут же повернулась и достала из-за спины мешок с варёными яйцами, солью и копчёностями.

Когда она покушала, я приложил ладонь ко лбу Ивы, окончательно успокаиваясь.

— Когда приедем, — спокойно сказала Алёна, — пошлём в Курмыш голубя. Батюшка, наверное…

— Григорий, наверное, в курсе, — сказал я.

Алёна посмотрела на меня.

— Думаешь?

— Уверен.

Я думал об этом ещё пока Ива рассказывала. Григорий не из тех, кто пропустит, что кто-то из домашних исчез. Тем более Ива. А значит, заметил и просто промолчал.

Зачем? Вот это другой вопрос. Может, решил, что сам не отговорит, а я разберусь. Может, подумал, что Ива хочет и пусть. Может… и это я допускал, он просто посчитал, что в Москве ей будет лучше, чем в Курмше.

— «Григорий, он такой порой… Григорий», — усмехнулся я про себя.

Ива уже не слушала.

— Спит, — тихо сказала Алёна.

— Угу.

— Ты злишься?

Я подумал.

— Нет.

— Врёшь, — толкнула меня локтем в бок Алёна.

— Немного, — поправился я. — Но злиться на это по-настоящему у меня не получается.

Анфиса с другой стороны тихонько потыкала Иву пальцем в щёку.

— Она что, вправду спит?

— Спит, не буди её, — тут же сказал я дочери.

— А почему она пряталась?

— Хотела с нами.

— А почему не сказала?

— Потому что я бы не разрешил, — ответил я.

Анфиса же, обняв Иву, пристроилась рядом, и вскоре обе девочки спали.

В Москву мы въехали через одиннадцать дней. На подъезде нас встретили пятеро конных стражников. Я снова выехал вперёд, назвался и никаких проблем не возникло. Стражники поехали своей дорогой, а мы своей.

И вскоре мы оказались у подворья, принадлежавшего родственникам Бледных. У ворот нас встретил управляющий, которым оказался невысоким мужчина по имени Прохор. Он поклонился ещё до того, как мы остановились.

— Госпожа, — с уважением произнёс он.

— Прохор, — Алёна улыбнулась. — Давно мы не виделись.

— Давно, госпожа. — Он выпрямился и чуть улыбнулся. — Добро пожаловать.

В этот момент я слез с коня, огляделся.

Подворье было меньше, чем я ожидал. Две горницы, шесть клетей, банька отдельная и конюшня на двадцать голов. Для семьи хватит. Для шестидесяти дружинников — нет.

— Лёва, — сказал я, — берёшь сорок дружинников и едем к Шуйскому. Здесь мы всех не устроим.

Он кивнул. Мы оставили Алёну с Нувой, Инной и Богданом разбираться с вещами, а сами развернули лошадей.

Подворье Шуйского было через несколько улиц. Вот только самого Алексея не оказалось. Дружинник у ворот сказал, что воевода уехал на охоту. Тогда я попросил позвать старшего. Вскоре к нам вышел десятник, которого я пару раз встречал в дружине покойного Василия Федоровича.

С ним состоялся короткий разговор. Я объяснил ему ситуацию… что мне нужно временно разместить сорок человек, пока не решу вопрос с жильём. Тот дал добро без возражений. И перед тем, как вернуться домой, я попросил десятника посмотреть на состояние Алексея. С тем посылом, что, если он будет пьян, не говорить ему о моём прибытии. Не сложно догадаться, что Алёша тут же рванёт ко мне… но мне его пьяные речи слушать неохота. В общем, десятник понял меня правильно, и мы распрощались.

Когда вернулся, разгрузка шла вовсю.

Доброслав стоял посреди двора и смотрел на домик рядом с конюшней. Потом посмотрел на меня. Я уже знал, что он скажет.

— Меньше, чем в Курмыше.

— Меньше, — согласился я.

— Значительно меньше, — прибавилось в голосе негодования.

— Доброслав, — сказал я. — Завтра начнём искать место. Найдём, наймём людей, построим. И дом у тебя будет лучше прежнего, обещаю.

Он подумал несколько секунд, кивнул. Потом пошёл заносить вещи, ворча что-то себе под нос насчёт тесноты.

Лёву с Авдотьей и сыном разместили в нашем доме, в крайней клети. Инну с Фёдором туда же. Нуву с детьми на второй этаж рядом с нашей спальней.

Анфиса носилась по новому двору с видом человека, который осматривает владения. Анюта спала. Ива сидела на ступеньках крыльца и смотрела на улицу через приоткрытые ворота — с тем лицом, с которым смотрят на что-то большое и незнакомое, не зная ещё нравится или нет.

Потом был ужин. И, устав с дороги, все быстро разбрелись по своим комнатам.

В делах и заботах вечер наступил быстро. Мы все (моя семья) расположились в небольшой, но уютной детской. Алёна уложила Аню первой. Анфиса продержалась дольше, пришлось рассказать половину сказки про царевну лягушку.

И, оставив детей на Нуву, мы ушли к себе в спальню. Алёна остановилась у кровати, обернулась и задула свечу. Луна пробивалась сквозь узкое окно, покрытое слюдой. И я отчётливо видел лицо Алёны и хитрую усмешку.

— Надеюсь, ты не сильно устал? — спросила она.

Я примерно догадался, что сейчас будет.

— Смотря, что мне предстоит, — сказал я.

Она толкнула меня в грудь. Несильно, но этого хватило, чтобы я сел на кровать, потом лёг, потому что другого пути не было. Алёна забралась сверху, и через секунду я понял, что сил-то у меня ещё ОГО-ГО!

Алёна умела не торопиться. Она расстёгивала завязки медленно, чуть опуская руки ниже, потом нарочно останавливалась. Дразня меня. В этот момент я потянулся к краю её сорочки.

— Не торопись, — тихо сказала она.

— Тебе легко говорить.

— Именно.

Наконец-то она освободилась от одежды, начала снимать её с меня… а дальше…

Несмотря на то, что мы только приехали в Москву, забрасывать тренировки я не собирался. Поэтому с утра, как только солнце начало вставать, я поднял Лёву и попросил караульных дойти до казарм и спросить, кто из дружинников готов помахать сабелькой.

В итоге минут через пятнадцать во дворе стояли я с Лёвой и ещё двое дружинников. И вот честно, Лёва открылся для меня с другой стороны… хотя нет, не так я выразился. Разумеется, я знал, что Лёва знает с какой стороны держать клинок. Однако я не знал, насколько хитро он действует в сражениях. По сути, он всё время закрывался дружинниками, а потом подгадывал момент и наносил удар, да так, что от боли закричать хотелось. И это при том, что бил он плашмя и через кольчугу.

— Счёт два-один, — объявил он довольно.

— Вижу и чувствую, — потирая бок сказал я.

Двое дружинников стояли чуть в стороне и делали вид, что им не смешно. Получалось плохо.

Дальше дело пошло чуть лучше. Первого дружинника я дожал через три обмена. Он хорошо держал щит, но переносил вес неправильно и, когда я надавил снизу, просто потерял равновесие. Второго уложил следом, поймав на выпаде. Это вышло скорее случайно, но выглядело, наверное, красиво. По крайней мере, я сделал вид, что так и задумывал.

Остался Лёва. Он усмехнулся, огляделся по сторонам, посмотрел мне за спину и, изображая страх, крикнул.

— Берегись!

Наверняка он надеялся, что я поведусь на столь глупую уловку. В итоге я отбил его клинок и щитом ударил под коленку, опрокинул его и приставил саблю к шее.

Лёва чертыхнулся и, схватив мою руку, поднялся.

— Два-два, — сказал он, и спросил. — Ещё разок?

— Давай.

И вот тут они меня сделали. Причём без всяких хитростей. Сомкнули щиты и стеной пошли на меня. Я попытался зайти в слепую зону, но опыта моим противникам хватало. И они, как их и учили на учениях, перестраивались. Лёва атаковал, но выпад оказался ложным, однако было поздно, когда я это понял, и второй дружинник ударил по предплечью, после чего моя учебная сабля вылетела из руки.

— Три-два, — сказал Лёва.

— Знаю, — прошипел я. — Научил на свою голову.

— Прости, господин, — тут же произнёс дружинник, опустив голову.

— Не за что тебе извиняться. — Немного подумав, добавил. — Завтра вы двое в это же время должны стоять здесь. Будем вместе заниматься.

Дружинники переглянулись и тут же поклонились, поблагодарив за оказанную честь.

Лева тем временем поднял мою деревяшку с земли и отдал ее мне.

— Ты правый локоть опускаешь, когда устаёшь, — заметил он.

— Спасибо. Буду знать, — пробурчал я и не остался в долгу. — А тебе лучше не саблей махать, а из лука стрелять.

— Так и есть, — не обидевшись, ответил Лева.

Вскоре мы сполоснулись у колодца. Вода была ледяная, но именно она окончательно разогнала остатки сна.

— Чем сегодня займёмся? — спросил меня Лёва, когда мы поднимались по крыльцу в дом.

— В Кремль надо съездить. Так сказать, доложить о нашем приезде.

Лёва кивнул.

— Тогда, как переоденусь, велю лошадей седлать.

— Спасибо, будет здорово.

До Кремля добрались без приключений. Стражники у ворот меня знали и пропустили без разговоров. У конюшни меня встретили слуги, посланные Марией Борисовной.

— Мария Борисовна ждёт, — сказал один из них.

Я переглянулся с Лёвой.

— Быстро же ей доложили о нас.

— Ага, — улыбнулся он. Оглядевшись по сторонам, он показал рукой в дальнюю беседку. — Я тебя там подожду.

— Не пойдёшь со мной? — спросил я.

— Нет, — ответил он.

В принципе, это было правильно. Но если бы Лёва пошёл со мной, тоже ничего страшного не случилось. Поэтому я кивнул другу и, повернувшись к служке, сказал:

— Веди.

Вскоре я стоял в горнице. Мария Борисовна сидела у стола с детьми. Настя и Елена скребли ложками в тарелках, маленький Тимофей сидел в высоком стульчике и, смеясь, уворачивался от ложки нянечки, старающейся запихать ему в рот кашу.

Иван меня увидел первым.

Он просто соскочил со стула и бросился ко мне через всю горницу, обнял…

— Дядя Дима приехал!

— Иван, — строгим тоном произнесла Мария Борисовна, — ты как разговариваешь с боярином?

Мальчик отстранился. Поднял голову и посмотрел на мать с выражением человека, которого застали за очевидным.

— Ой, — сказал он и ненадолго принял задумчивый вид. — Но ты говорила, что с близкими людьми так можно.

Мария Борисовна открыла рот и, встретившись со мной взглядом, растерялась что сказать.

Я же смотрел на эту сцену и старался держать лицо.

— Говорила, — сказала она наконец с осторожностью в голосе.

— Значит, боярин Строганов нам не близкий? — Иван покосился на меня и в этом взгляде было столько сознательного лукавства, что я понял — учителей ему подобрали хороших. — Потому что, если не близкий, тогда я готов переспросить по-другому.

— Близкий, близкий, — сказала Мария Борисовна. В голосе появилась еле заметная усмешка. — Иди, садись, доедай кашу, а потом бегом на занятия.

— Хорошо.

Но перед тем, как сесть, он обернулся ко мне и протянул руку.

— Я рад тебя видеть, воевода. И спасибо за победу.

Я пожал его руку с тем же серьёзным видом.

— Благодарю за похвалу, Великий князь, — низко поклонился я.

Он кивнул и пошёл к столу. Мария Борисовна смотрела ему вслед с гордостью.

Потом я поклонился ей, Насте, Лене, покосился на Тимофея. Нянечка смотрела строго. Тимофей смотрел на меня с кашей на подбородке.

— Голоден? — тут же спросила Мария Борисовна.

— Нет, благодарю, но от сбитня не откажусь.

Она сделала знак рукой, и служанка исчезла. Вернулась быстро, неся чашку.

Мария Борисовна дождалась пока Иван уйдёт с нянькой на занятия. Следом ушли девочки, и только тогда она спросила у меня.

— Как разместился?

— Тесновато, но жить можно, — я поставил чашку. — Вот об этом я и хотел поговорить. Мне надо определяться с постоянным местом. Семья, люди, мои воины. Сейчас мы остановились у родичей Алены, но хотелось бы свой уголок обустраивать.

— Я думала, ты займёшь одно из свободных подворий, — она наклонила голову. — Морозовское, например. Оно пустует после того, как их казнили. Конечно, разграблено сильно, но стены целые.

Я немного помолчал. Помня, что весь их род извели, когда было доказано, что они замешаны в отравлении княгини.

— «Место с историей, прямо скажем», — подумал я. С другой стороны, стены и впрямь должны были уцелеть, а отстроить внутри много времени не займёт.

— В принципе, меня устраивает, — ответил я. — Правда, осмотреть всё надо.

— Осматривай, но имей в виду, что это подворье ничем не уступало подворью Шуйских. Место там хорошее.

— Понял, — ответил я, и тут же продолжил. — С местом жительства определились, теперь вопрос касательно того, где строить мастерские.

— Есть предложения?

— Нет. — я развёл руками. — В Москве я провёл большую часть времени либо в Кремле, либо на Девичьем поле.

Мария Борисовна усмехнулась.

— Ещё бы ты не знал Девичьего поля, — с язвительными нотками в голосе сказала она. — И что ты от меня хочешь, Дмитрий Григорьевич?

— Дьяка, знающего окрестности, — начал отвечать я. — И карты, если есть. Хочу прикинуть, где ставить можно водяные колёса, где мастерские. Где вообще есть вода и место.

Мария Борисовна чуть наклонила голову.

— За пределами крепостных стен хочешь ставить?

— Да.

Она помолчала секунду, потом кивнула, будто сама себе что-то подтвердила.

— Наверное, правильно. Твои мастерские большой интерес вызывать будут. Стянутся люди смотреть, вынюхивать. Лучше подальше.

— Именно. Ещё и дым, и постоянный шум. Не думаю, что такому соседству обрадуются москвичи. Поэтому место надо искать с умом, а не наугад.

Она задумалась.

— Знаешь, — сказала Мария Борисовна, — а как ты к Мнёвникам относишься?

— Это что?

— Верстах в десяти вниз по Москве-реке, — объяснила она. — Остров стоит немаленький, и со всех сторон вода. Там, считай, только рыбаки на остров тот ходят.

Я обдумал это. Остров. Вода со всех сторон, значит, и колёса можно ставить, и посторонних контролировать проще.

— Его не подтапливает?

— Подтапливает, — согласилась она. — Весной особенно.

— Тогда плотины надо строить. Выровнять уровень воды, — уже меньше мне стало нравиться это место.

— Вы же для колёс всё равно плотины строить будете, так? — Мария Борисовна посмотрела на меня с лёгкой усмешкой.

— Так.

— Так в чём тогда проблема? — спросила она.

Я поднял на неё взгляд.

— Княгиня-матушка, — прищурился я. — Поверь, я, конечно, благодарен тебе за доверие, но ты сейчас несколько переоцениваешь мои таланты. Для этого мне нужны будут инженеры.

— Инженеры? — Она немного нахмурилась. — Это кто?

— Мастеров так в Европе называют, — слукавил я чуть-чуть, точно не зная называли их так уже или нет. — Те, кто строит мосты, плотины, каналы.

Мария Борисовна секунду посмотрела на меня, потом развела руками.

— Какие проблемы? Выпишем.

Я про себя хмыкнул. Она говорила это так, как другие говорят «купим хлеба»… людей с профессиональными знаниями, которые ещё и поедут, и согласятся, и не разбегутся по дороге. Но, с другой стороны, а почему нет? Если у неё есть ресурс и желание, грех отказываться.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда мне нужен провожатый до этих Мнёвников. Посмотреть, что там, понять, что реально можно сделать.

— Вот и отлично, — сказала Мария Борисовна. — С этим вопросом справились. А по подворью, когда вернёшься с острова, тебе его тоже покажут.

Я кивнул, сказал.

— Спасибо, Мария Борисовна. — Встал из-за стола, низко поклонился. — Одариваешь ты меня.

— Ой, — она засмеялась тихо. — Дмитрий Григорьевич, это ты прибыл сюда, чтобы мне в делах помогать. Моя задача дать тебе всё, что нужно, чтобы ты хорошо устроился. И потом чтобы не говорил, что я тебя чем-то обделила.

— Да я бы никогда такого не сказал, — улыбнулся я.

— Лукавишь, — беззаботно ответила она.

Я не стал спорить.

— Возвращайся домой, у тебя будет время собраться в путь. Дьяк к тебе прибудет.

— Как зовут его хоть?

— Думаешь, я их всех по именам знаю? — И добавила. — К Ощере обращусь, задачу поставлю, вот пусть и решает кого послать.

— Ощере? — удивился я.

Мария Борисовна чуть задержала взгляд.

— Да. После того, как он рисковал жизнью на Сурской дуге, я решила назначить его главой Дьячьего приказа и… — сделала она паузу. — Я, в принципе, довольна им.

Я кивнул, услышав посыл.

— Понял, — и всё же решил уточнить. — Значит, в Боярской думе он не будет доставлять проблем?

Мария Борисовна посмотрела на меня.

— Нет, не будет.

— А кто будет?

— Дмитрий Григорьевич, — строгим тоном произнесла Мария Борисовна, — ты только второй день в Москве, а уже хочешь получить все расклады? Так не бывает. — Я кивнул, и она продолжила. — Давай так, это разговор не быстрый. Вот как устроишься, мы тогда в более спокойной обстановке поговорим.

— Хорошо, — сказал я.

После чего я снова поклонился и отправился к выходу. Вышел я от Марии Борисовны и почти сразу остановился в коридоре.

Рынды у дверей покосились. Я сделал вид, что поправляю пояс. А сам стоял и думал про то, что только что натворил.

— «Подворье Морозовых, да ещё и просто так…. БЛИН!» — про себя выругался я.

Я прекрасно понимал, как это работает. Не потому, что злой умысел или коварство, а просто такова природа вещей. Принял крупный дар от правителя, потом правитель в нужный момент вспомнит. Не словами, нет… может просто взглядом, паузой или намёком. И напомнит тебе, что ты уже должен.

Может, монополию попросит на что-нибудь важное. Может, долю с производства в казну. Мария Борисовна женщина умная и аппетиты у неё соответствующие. И если я сейчас приму подворье молча, то потом разговора не избежать, только позиция у меня будет хуже.

Надо было вернуться и сразу закрыть этот вопрос. К слову, я уже развернулся.

Потом остановился.

Нет. Сначала разведаю Мнёвники. Посмотрю место, пойму, что там реально можно сделать. Вернусь и поговорю про подворье. Торопиться в таких вопросах тоже не надо.

Я двинулся к выходу и затылком чувствовал, как рынды смотрят мне в спину.

Найдя в беседке Лёву, я сообщил ему, что предстоит небольшая прогулка и он принял эту информацию спокойно.

Мы вернулись на подворье, и к прибытию дьяка были уже готовы. Ехать без охраны мы не собирались, поэтому попросил Лёву взять десятерых дружинников.

Дьяк появился меньше чем через час, как и обещала Мария Борисовна. Приехал верхом, с двумя стражниками. Звали его Алексей Федотыч. Лет тридцати с чем-то. По мне, так он был немного худоват. Оглядев его, понял, что сидеть верхом он умеет. Значит, в дороге не придётся тормозить.

Представившись, он поклонился чуть глубже, чем требовалось.

— Алексей Федотыч, — сказал я. — Слышал, что покажешь Мнёвники.

— Покажу, воевода. Дорога нескорая, но терпимая.

— Отлично. Едем.

Выехали через западные ворота. Город остался за спиной быстро, Москва в этом месте заканчивалась внезапно, почти сразу шли дорога и лес, река то появлялась слева, то пропадала за деревьями. И никаких домов или построек на горизонте.

Алексей Федотыч ехал рядом, не отставая и не опережая. Я немного помолчал, потом спросил.

— Почему остров называется Мнёвники?

Дьяк удивился вопросу.

— От названия рыбы такой, — ответил он. — Мень* (налим). Рыба хитрая, живучая, на дне держится. Там, на острове, испокон веков этого меня ловили. Рыбаки, которые этим промышляли, так и звались мнёвники. Вот и место за ними пошло.

— Понятно, — сказал я. — А сами они где?

— Кто?

— Рыбаки.

Дьяк пожал плечом.

— Места те давно великокняжескими стали. Кого выселили, кто сам ушёл. Князья любили там рыбачить и охотиться. Там довольно-таки тихо и укромно, да и вода со всех сторон. К слову, этой зимой его на торгу полно было.

— А мѐня что, зимой ловят? — спросил я. — Почему не летом?

Алексей Федотыч чуть усмехнулся.

— В том-то и диковина, воевода. Мень рыба зимняя. Нерестится подо льдом, в самые морозы, когда другая рыба на дне лежит. Вот и выходит, что он один гуляет, когда всё остальное спит.

— Странная рыба, — сказал я.

— Оттого и слава у неё нехорошая.

— Это в каком смысле?

Дьяк немного помолчал.

— Говорили в старину, что мень рыба нечистая. Нерест в мороз, да ночью, не по-Божьи это. Обычная рыба в тепле и свете мечет икру, а этот наоборот. Вот и прозвали его кое-где чёртовой рыбой. Мол, водяной его пасёт особо, бережёт.

— Водяной, — усмехнувшись повторил я.

— На том острове разные истории ходят. Старые рыбаки говорили, что ночью зимой там огни видели над водой. Будто те сами по себе горят, к берегу плывут, потом гаснут. Люди обходили его стороной. Кто посмелее, выходил посмотреть, но обычно ничего не находил.

— А водяного кто видел? — спросил я. Разумеется, я не верил в них, но прикидывал как в случае чего народ отпугивать от этих мест.

— Нет, конечно, но один раз нашли снасти порванные, да и лодку перевёрнутую. Сам хозяин пропал. — Он сделал паузу. — Тело потом нашли в заводи, далеко от острова. Как занесло его туда так никто и не понял.

Я промолчал.

— Ещё рассказывали, — продолжил дьяк, — что до крещения там капище стояло. Воде молились, рыбе, зиме. Потом, понятно, всё снесли, но место то осталось. Земля там странная в одном углу — ровная очень, как будто выравнивал кто. Деревья вокруг стоят, а в том круге — нет ничего. Трава летом другая, темнее. Старики говорили, что живое что-то под землёй.

— «Или просто плохой дренаж», — подумал я.

— А кроме водяного и нечистой рыбы, больше ничего? — спросил я.

Дьяк ненадолго задумался.

— Было предание, — наконец продолжил он, — что на острове раз в семь лет зимней ночью слышен плеск, как будто сеть тянут из воды, но никаких рыбаков нет. Некоторые считали, что это мёртвые рыбаки возвращаются, проверяют свои снасти. Другие говорили, что водяной сам хозяйничает, напоминает, что это место его.

Я кивнул.

Старые истории, как я уже сказал, интересовали меня только с практической точки зрения. Если местные обходят остров стороной из-за водяного и синих огней, то любопытных зевак у меня под стенами будет меньше.

Я остановил Искру, оглядел пологий берег.

Река Москва была широкой. В разы шире, чем я её помнил по своей первой жизни.

Хоть лёд стоял на первый взгляд крепко, но никто из нас не думал на него соваться.

От берега до острова было примерно пятьдесят метров, может, чуть больше. Здесь река была шире Суры, и мне это нравилось. Шире, значит, течение равномернее и плотину можно ставить с меньшим риском, что её снесёт в первый же ледоход. Остров лежал посреди воды длинным, чуть изогнутым языком, и деревья на нём стояли плотно, особенно с дальнего края.

Я прошёлся вдоль берега вправо, потом влево. Смотрел на то, как сужается русло, где у острова образовывались заводи.

— Вот тут, — сказал я вслух, — будет стоять плотина. Между берегом и островом, с этой стороны. Течение сюда сильнее идёт. Поставим плотину, подымем уровень и колёса можно вешать прямо на ней. Поначалу четыре поставим, понаблюдаем год и потом будем увеличивать их количество.

— А с той стороны? — Лёва подошёл, встал рядом, посмотрел туда же.

— Там — второй рукав. Его оставим, пусть течёт как течёт. Для судоходства или просто как сброс, если уровень поднимется выше, чем надо.

Лёва осмотрелся по сторонам.

— Слушай, а вот здесь, — он показал на правый угол острова, — башню поставить неплохо было бы. Обзор хороший, и с реки, и с суши сразу видно.

Я посмотрел, понял, что он был прав.

— Две башни, — сказал я. — Одна здесь, вторая с той стороны. И между ними, ограждение вдоль берега. Засека или частокол, как успеем. Можно и тын поставить с рогатками, чтобы никто не подошёл с воды.

— Так это же целая крепость получается.

— Почти. — Я развернулся спиной к реке. — Но место тут и впрямь хорошее. И мне оно нравится.

— Чем же? — спросил Лёва.

Я посмотрел на друга.

— Представь… Стоит нам только начать поставлять орудия в Кремль и лить добрую сталь, как к нам кто только не потянется. И говорю я не только о купцах, а больше о соглядатаях. Причём не только от наших бояр, но и от соседних правителей. Если всё это будет стоять открыто, то через три месяца, как мы запустим всё, что у нас в Курмыше работало, половина Москвы будет знать, как домна устроена.

Лёва помолчал.

— Это-то как раз понятно, — сказал он. — Только как ты туда всё навозишь? На лодках? Камень, дерево, руду, твои шестерни и сверла?

Я посмотрел на него.

— Поначалу придётся лодками, но лучше всего с одной стороны мост подвести.

Лёва поднял брови.

— Мост через реку?

— Через рукав. Вон там, где сужение. Метров тридцать, от силы тридцать пять. Нормальный мост, деревянный, с настилом под тяжёлый груз. Но это на первое время, а потом конечно каменный ставить надо.

— А кто строить будет?

Я вспомнил разговор с Марией Борисовной утром про мастеров из Европы.

— Мария Борисовна сказала, что готова мастеров из Европы привезти. Вот пусть и привозит. Мост это первое, что они нам сделают. Потом плотина и всё остальное.

— Дорого, наверное, выйдет, — почесав затылок сказал Лёва.

— Дорого, — согласился я. — Но, если строить наспех и кое-как, переделывать дороже выйдет. Один раз сделаем правильно, и потом не будем переживать, как бы всё это не развалилось. — Я повернулся к нему. — И потом, строиться надо сейчас, пока Мария Борисовна готова деньги выделять на строительство.

Я подошёл к дьяку.

— Алексей Федотыч, — позвал я, — скажи, весной здесь сильно топит?

— Бывает по-разному, — ответил он. — Если зима снежная, как сейчас, поднимается прилично. В иной год вся низкая часть острова уходит под воду. Примерно на локоть, иногда больше.

— 'На локоть, это уже достаточно, — подумал я. — Достаточно, чтобы снести деревянный настил и промочить всё, что лежит на полу. Хм… значит, берег острова надо поднять. Подсыпать землю, выложить всё камнем. Плотина с этой стороны, конечно, тоже поможет, ведь она срежет давление воды на рукаве.

Немного подумав, я спросил.

— Есть поблизости ещё острова? Такого же размера?

— Нет, — ответил он. — Этот самый крупный на этом участке.

Я кивнул.

Ничего другого я и не ожидал. Если бы было что лучше, Мария Борисовна бы сразу назвала.

Мы постояли ещё немного. Лёва подобрал с берега плоский камень и зачем-то кинул его в сторону льда. Камень скользнул по поверхности, поехал и провалился под снег.

— Думаю, достаточно, — сказал я и пошёл к коню.

На обратном пути в голове крутилось слишком много всего сразу… плотина, мост, предстояло спланировать, где, куда и как будем строить, понимал, что моих познаний не хватает и нужны мастера. Также следовало, как лёд тронется, посмотреть на весенний разлив, насколько высоко поднимется уровень воды.

И поверх всего этого, совершенно некстати, всплыла мысль о том, что я сегодня принял от Марии Борисовны подворье Морозовых.

Я спросил у дьяка сможет ли он показать мне подворье, и он немного помолчал, прежде чем ответить.

— Я, в принципе, не тороплюсь, — сказал он. — Думал завтра показать, но раз мы быстро управились…

— Так покажешь? — мне не понравилось, как мялся дьяк, поэтому поторопил с ответом.

— Покажу.

Мы тронули лошадей и поехали ещё быстрее в Москву.

Подворье Морозовых нашли быстро. Алексей Федотыч показал на ворота, мы въехали, и дальше всё стало понятно без слов.

Ворота стояли… и, по всей видимости, только их и не тронули. По тому как внутри… Дом стоял нараспашку. Дверь была просто прислонена к косяку, и петель не было. Окна остались с пустыми проёмами… рамы, наличники, всё вынесли подчистую.

Я слез с коня и зашёл внутрь.

Лёва шёл рядом. Мы прошлись по нижнему этажу. Доски пола местами вспороты…

— Видимо искали тайники, — сказал Лева, на что я просто кивнул. Мы походили по комнатам.

— Работы здесь… — покачал я головой.

— Много, — усмехнулся Лёва.

— Да, не то слово, — сказал я.

Тем не менее, всё было не так уж и плохо. Сруб был хорош. Я присмотрелся к венцам, понял, что это лиственница. Цену этому дереву я понимал хорошо. А значит, разбирать не будем, будем переделывать. Стены можно почистить, полы перестелить. Окна вставить. Денег на ремонт уйдёт много, но точно меньше, чем строиться с нуля.

Потом мы прошли дальше. Казармы оказались полностью пусты. Даже доски с полов поснимали.

— «Странно, что в боярском тереме их не тронули», — подумал я.

Конюшня на тридцать денников… кормушки сломаны, но, опять же, стены держались нормально, крыша не провалилась. Я заглянул под стреху, там был мощный прогон, который простоит ещё пару десятилетий.

Баня стояла чуть в стороне. Дверь здесь тоже сняли, как и внутри полки и полок. Печь треснула, но её и так нужно было менять, потому как топилась баня по-чёрному, что меня категорически не устраивало.

Я повернулся к дьяку.

— Знаешь хорошую строительную артель?

Алексей Федотыч чуть помялся.

— Есть. Мой троюродный племянник работает, у него своя…

— Она хорошая?

— Господом Богом клянусь, хорошая, — он даже перекрестился.

— Вот этого не надо, — тут же сказал Лёва.

— Богом клясться не надо, — подтвердил я. — Главное, чтобы сделали нормально.

Дьяк убрал руку.

— Сделают. Завтра пришлю его к вашему подворью с людьми. Он осмотрит, скажет, что и сколько.

— Добро, — сказал я. — Договорились.

Домой вернулись к вечеру, когда в доме уже горели свечи.

В горнице было шумно и тесно. Олёна с Нувой возились у стола, Анфиса сидела рядом с Инной и, судя по виду, что-то выпрашивала. Доброслав с Настасьей устроились у дальней стены. Фёдор прислонился к дверному косяку и молча наблюдал за происходящим.

Глядя на своего ученика, поймал себя на мысли, что его судьба сильно изменилась. Был никем, а теперь дворянин. Деревенька ему на кормление выделена. Да, не богатая, но кто знает, что ждёт его дальше.

— Вернулись! — произнесла Алена. — И как раз вовремя.

— Это мы уже видим, — сказал я.

Я прошёл к столу и сел рядом с Алёной. Нува тут же поставила плошку и придвинула мне хлеб.

Ужин был обычный. Мы ели, разговаривали вполголоса, Анфиса что-то рассказывала Иве про двор, размахивала руками. Аня спала у Нувы за спиной в перевязи.

Я смотрел на этот стол и думал, что вот так и выглядит нормальная жизнь, когда она есть.

Глав появился уже когда заканчивали. Вошёл, поклонился и посмотрел на меня.

— Есть разговор, — сказал он с порога.

— Срочно?

Он немного подумал.

— Подождёт, но поговорить нужно.

— Понял. — И посмотрел на Олену. — Наложи Главу еды и налей квасу.

Олена молча поднялась и выполнила мою просьбу, после чего вернулась на место.

Когда женщины убрали со стола и разошлись по делам, в горнице нас осталось трое: Лёва, Глав и я.

— Ну, рассказывай, — сказал я.

Глав поставил кружку.

— По рынку слухи ходят.

— Какие.

— Что ты колдун. Душу нечистому продал, взамен на блага мирские. И что ты Марию Борисовну околдовал, вот и возвысился так быстро.

Я переглянулся с Лёвой, и тот сильно нахмурился. Все мы понимали, какие проблемы из-за подобных слухов могут быть.

— Это очень нехорошо, — сказал я.

— Вот именно, — сказал Глав.

Я встал, подошёл к кувшину с квасом. Налил себе и, сделав глоток, скривился. Видимо не настоялся, потому как был очень кислым.

— Откуда слухи удалось узнать? — спросил я.

— Нет.

— А хотя бы примерно?

Глав посмотрел на меня.

— Дмитрий, ты здесь один день, и я здесь один день. Я успел поговорить с несколькими людьми у ворот, да на торге. Кто именно за один день не узнаешь.

— Наверняка бояре воду мутят, — вслух произнёс я свои мысли.

— Ну, а кто ещё, — тут же сказал Глав. — Ты им как бельмо в глазу. Они старше, родовитее, при дворе давно.

— Глав, так ты что-то слышал или нет?

— Дмитрий, то, что ты не пользуешься любовью среди знати, и так понятно. И я бы обязательно перешёл к этой теме. Но установить связь между боярством и слухами в колдовстве я пока не смог.

— И что ещё обо мне говорят в народе?

Он тяжело вздохнул.

— Тебе с хороших слухов или с плохих? — как-то странно усмехнулся Глав.

— Давай с плохих, — ответил я.

— Ну, вот и славно. Потому как хороших я почти не слышал, — сказал Глав, и я аж поперхнулся, услышав эти слова. И посмотрел на лыбящегося друга. — Ну, а что ты так на меня смотришь? Поверь, если бы я не знал тебя лично, тоже подумал, что нечистый с тобой за ручку здоровается.

— Глав, а ты часом не охренел мне такие слова говорить?

— Может, и охренел, — ответил спокойным тоном Глав. — Но ты сам погляди, что получается. Жил Митрий, никто его не знал, а потом вдруг боярского сына из рода Ряполовских спас. А потом этот самый Ряполовский, — он сделал глоток квасу, — убил Великого князя Ивана Васильевича. И тут люди с чьей-то подачи стали судачить будто ты тогда в Глеба нечистый дух вселил. Чтобы в нужный момент тот убил князя.

— ЭТО ГОВОРЯТ НА УЛИЦАХ? — возмутился я.

— Да, — ответил я.

— Ох-ох-ох… что ж я маленьких не сдох, — пребывая в шоке, сказал я.

— Что ещё? — спросил тем временем Лёва.

— Ну-у, из самого очевидного, что умения твои не от Бога, а от нечистого. Про Великую княгиню я уже говорил. — Он сделал паузу. — Ну, по большому счёту, всё.

— Кровь младенцев, по слухам, я ещё пить не стал? — съязвил я.

— Нет, — на полном серьёзе ответил мне Глав. — Однако, если так продолжится, могут поползти и такие слухи.

Я помолчал. Сказать, что я был в бешенстве, ничего не сказать.

Конечно, то, что бояре мне будут гадить, было вполне ожидаемо.

— И что мне делать? — спросил я у друзей.

Лёва и Глав переглянулись.

— Не знаю, — честно сказал Лёва.

— Я тоже, — добавил Глав.

— Полезные советники, — проворчал я.

Лёва пожал плечами.

— Ты обычно сам всё придумываешь.

Я задумался, хотя правильнее будет сказать, ушёл в себя.

Если кто-то распускает слухи о колдовстве, значит, им нужно, чтобы Мария Борисовна усомнилась в том, кому она доверяет. Слухи такого рода — это не шутки. Особенно здесь, особенно сейчас, когда у власти регентша с малолетним сыном, и половина думы смотрит на неё и ищет за что зацепиться. Если даже часть бояр начнёт шептать друг другу, что воевода Строганов завёл какие-то дела тёмные, это потянет за собой всё остальное.

Значит, надо перебить слух раньше, чем он укоренится.

Кто мне может в этом помочь? Точно не Мария Борисовна… Ведь если она станет публично защищать меня от слухов о колдовстве, это будет выглядеть будто она это делает под действием колдовства.

— «Сука… как же не вовремя. Ещё и остров этот проклятый… Капища, водяной… я-то думал, что смогу использовать эти слухи себе на пользу, а теперь что? Так! Надо узнать, кто Марии Борисовне предложил этот остров отдать мне под строительство мастерских! СТОП, это всё потом. Вначале, надо избавиться от слухов или хотя бы сделать их не такими… правдивыми? Боже, какой же тёмный здесь народ!»

Нужен кто-то, чьё слово здесь весит больше любых боярских пересудов.

В этот момент мой взгляд встретился с Лёвиным. И друг словно прочёл мои мысли.

— Может, обратиться к митрополиту? — спросил он.

— Именно.

Глав приподнял голову.

— Ты думаешь он поможет?

— Причин отказывать мне у него нет, — сказал я. — И, если кто-то может заткнуть рты лживым людям, так это именно церковь.

— А если не станет? — спросил Глав.

— Ты что-то знаешь? — спросил я.

— Слухи по Москве ходят дольше месяца. И никто на воскресных проповедях не вступился за тебя. Это навевает на плохие мысли.

— Вот оно как… — задумчиво произнёс я. Немного подумав, я сказал. — Значит, слушайте меня внимательно. Завтра, Глав, ты берёшь с собой двадцать дружинников, и те расходятся по тавернам. Перед этим я выделю им денег, чтобы они могли угостить людей хмельным. Твоя задача объяснить дружинникам, какие вопросы задавать, чтобы понять откуда ноги растут. Понял?

— Понял, — ответил Глав.

— Отлично. — После этого я посмотрел на Лёву. — Завтра утром ты и я отправляемся в Кремль. Вначале говорим с Марией Борисовной, потом идём к митрополиту.

— Я с тобой пойду?

— Да, — ответил я, и добавил. — Богдана тоже с собой возьмём. Пусть в Кремле привыкают видеть ваши лица.

— Зачем?

— Затем, что расти вам надо, обрастать нужными знакомствами. Они могут пригодиться как вам, так и мне.

— Ладно, я понял, — произнёс Лёва и тут же вспомнил. — Так завтра же к нам с утра строители придут.

— Значит, перенесём на потом. Уж лучше на день позже въехать в свой дом, нежели голову сложить из-за чьих-то наветов.

Глав кивнул, встал, взял кружку.

— Тогда я пошёл, — сказал он. — Попробую подумать над списком вопросов, и как лучше подвести собеседников к нужной теме.

— Правильно, — сказал я. — И, Глав, — посмотрел я ему в глаза, — узнай мне от кого именно этот слух пошёл.

— Сделаю, — ответил он.

Лёва ещё немного посидел со мной. Разговор уже не клеился, и мы не стали засиживаться.

— Как интересно прошёл первый день в Москве, да?

— Весело, — усмехнулся я. — Ничего не скажешь.

Вскоре Лёва ушёл, и я тоже не стал задерживаться. Поднялся на второй этаж, зашёл в детскую комнату, поправил одеяло Анфисе. Нува спала рядом с Аней, и я, стараясь никого не разбудить, вернулся в спальню.

— Всё в порядке? — повернулась ко мне Алёна, когда я лёг в кровать.

— Да. Спи, — ответил я.

— А мне показалось, что Глав сильно встревожен.

— Не волнуйся, — поцеловал я её в лоб, — это не та проблема, которую я не смогу решить.

— Хорошо, — сказала Алёна, и почти сразу уснула.

Я же проворочался не меньше часа, прежде чем смог уснуть. Но утром проснулся полный сил, и готовый свершать новые подвиги.

— Я правильно поняла, слухи ходят больше месяца? — серьёзным тоном спросила меня Мария Борисовна.

— Да, Великая княгиня, — ответил я, стоя в тронном зале. Чуть позади меня стояли Лёва и Богдан. Сама княгиня сидела на троне, а рядом с ней стоял князь Ощера.

К нему-то она и повернулась.

— Иван Васильевич, тебе об этом что-либо известно?

Ощера словно ждал этого вопроса, поклонился и спокойным тоном сказал.

— Да, княгиня-матушка. Такие слухи по Москве ходят и уже давно.

— Да-а? — удивилась Мария Борисовна, и тут же её голос наполнился раздражением. — И почему ты мне об этом не сообщил?

— Эм… Великая княгиня, — ещё раз поклонился Ощера. — Прошу меня простить, но я думал, что князь Шуйский сообщил тебе об этом. Тем более, что я лично вёл с ним разговор на сей счёт, и он обещал разобраться.

Мария Борисовна внимательно посмотрела на Ощеру, потом перевела взгляд на меня.

— Моё терпение лопнуло, — сказала она. — Дмитрий Григорьевич, с этой минуты ты назначаешься главой Боярской Думы.

В этот момент у меня даже мысли не было о том, чтобы благодарить о назначении.

— Великая княгиня, — поклонился я, — думаю, твоё решение несвоевременно.

— Ты смеешь мне перечить? — прищурилась Мария Борисовна.

— Разумеется, нет, — ответил я. — Но прошу, прислушайся к моим словам. Если ты меня назначишь главой Боярской Думы, люди ещё больше уверуют, что я околдовал тебя.

Мария Борисовна нахмурилась. Видимо, она поняла, что под эмоциями приняла поспешное решение.

— Тогда, — поднялась она со своего трона, — пойдём к митрополиту Филиппу, и поговорим с ним.

Я немного удивился тому, что нам самим надо идти к митрополиту, а не посылают за ним.

И вскоре я понял, почему церковь никак не реагирует на распространяющиеся слухи. Митрополит был плох…

Спальня митрополита оказалась меньше, чем я ожидал. Тесная комната с низким потолком, два узких окна с пузырчатым стеклом, которое почти не пропускает свет. Под окнами стояла лавка с кипой книг в кожаных переплётах. Одна лежала раскрытой, лицом вниз, видимо кто-то читал и отложил второпях.

Кровать, на которой лежал митрополит, была широкой, с деревянным резным изголовьем.

Когда мы вошли, он открыл глаза.

Я посмотрел на него и понял, что никакого осмотра, чтобы увидеть главное не потребуется. Кожа на лице серая, с желтоватым оттенком у висков. Губы чуть синеватые. Под глазами тёмные круги из-за застоя жидкости.

— Почему за мной не послали? — спросил я, подходя к митрополиту.

Филипп чуть улыбнулся.

— Стар я, Дмитрий Григорьевич, — с лёгкой хрипотцой произнёс он. — Или у тебя есть лекарство от этого?

— От этого нет, — ответил я.

— Вот и я о том же.

— Могу осмотреть тебя, владыко?

— Конечно, можешь.

Я подошёл к кровати, присел на край лавки рядом. Взял его запястье двумя пальцами. Пульс был слабым и неровным. Выпадения через каждые несколько ударов, потом два подряд, потом снова пауза. Мерцательная аритмия, или что-то похожее.

Поднял веки, посмотрел на зрачки. Реагируют, но медленно. Склеры пожелтевшие, это либо печень, либо следствие застоя. Наклонился к лицу, прислушался к дыханию. Запах специфический, но не ацетоновый и не аммиачный, значит почки работают. Это уже что-то.

Потом попросил приподнять рубаху и приложил ухо к груди.

Слушал долго. Тем временем Мария Борисовна стояла у двери молча, Ощера за её плечом. Сердечные тоны глухие, второй тон расщеплён. Это плохо… скорее всего клапан. Стеноз, скорее всего. Сужение аортального клапана с возрастом довольно-таки частая история, но лечить её в пятнадцатом веке совсем нечем. Нужна была бы операция на открытом сердце, аппарат искусственного кровообращения, кардиохирург и лет пятьсот прогресса медицины. Ни того, ни другого, ни третьего у меня не было.

Я поднялся и покачал головой.

— Ну, что скажешь? — сказал Филипп. — Сможешь помочь?

Я помолчал секунду.

— Думаю, ты прав, владыко. Виной всему старость.

— Вот и я о том же, — повторил он. На этот раз без улыбки, просто спокойно.

Я кивнул и повернулся к столику с травами. Понюхал кружку с отваром. Поднял одну из плошек, потёр щепоть между пальцами — белена. Сухие листья, характерный запах. Кто-то добавлял её в отвар, видимо, как успокоительное или обезболивающее. В малых дозах она и правда снимает спазм, только для сердца с таким ритмом это всё равно что подливать масла. Атропиноподобное действие, учащение пульса, нагрузка на и без того перегруженный клапан.

Плошку я молча убрал в сторону, подальше от остальных.

— Эту траву пить не надо, — сказал я. — Остальные оставь.

— Почему? — спросил Филипп без особого беспокойства, скорее из интереса.

— Потому что она заставляет сердце биться чаще. Твоему сердцу сейчас лишняя работа не нужна.

Он кивнул, не став возражать. Было очевидно, что он уже смирился со скорой смертью.

— Кто подобрал тебе травы, владыко?

— У церкви много знаний, — сказал он.

Меня такой ответ не устраивал.

— Я понимаю. Но мне хотелось знать этого человека. Познакомишь? Травы он подобрал тебе правильные, если не считать белены.

Филипп помолчал, потом кивнул.

— Познакомлю.

Он медленно перевёл взгляд на нас троих. На меня, потом на Марию Борисовну, потом на Ощеру.

— Рассказывайте, с чем пожаловали.

— Прежде, — произнёс я, — ещё раз спрошу. Почему ты не послал за мной раньше?

Филипп сложил руки на груди. Помолчал так, будто взвешивал говорить или нет.

— Был мне сон, Дмитрий Григорьевич. Приснилось, что как только ты войдёшь в эту комнату, Господь меня вскоре и призовёт. — Он сделал паузу. — Вот я и оттягивал сколько мог.

Я смотрел на него несколько недоуменно.

— Ты не думай, — прибавил митрополит, — я не считаю, что ты сам по себе причиной являешься. Просто Господь решил так. Что когда ты придёшь, значит, пора… просто судьба так распорядилась.

Я молчал. Ну а что тут говорить? Я не знал. Что сон это просто сон, и никакой связи нет? Правда, говорить это человеку, который прожил шестьдесят с лишним лет, знает церковную жизнь изнутри и у которого аортальный стеноз с аритмией, было бессмысленно.

— Рад, что не считаешь меня причиной, — слегка улыбнувшись сказал я. — Было бы неловко.

Филипп усмехнулся.

— Садись, Дмитрий Григорьевич. И вы садитесь. Рассказывайте.

Немного подумав, стоит ли нагружать Филиппа проблемами, поступил, если можно так сказать, цинично. Мне нужны были ответы и только он мог мне их дать.

Поэтому коротко рассказал про слухи, которые ходят по Москве уже месяц. О том, что я колдун, что продал душу, что Мария Борисовна «под чарами». Что Глеба Ряполовского, которого я когда-то спас, якобы сам же и натравил на Ивана Васильевича.

Филипп слушал, не перебивая, и когда я закончил, он некоторое молчал. Потом перевёл взгляд на Марию Борисовну.

— Ты доверяешь ему? — спросил он, при этом одним глазом скосился на Ощеру.

Мария Борисовна ненадолго задумалась.

— Да, — сказала она.

— Хорошо, — Филипп чуть кивнул. — Тогда скажу то, что знаю.

Он сделал паузу, словно собираясь с силами.

— Слухи распускают намеренно. За этим стоят двое, а именно Степан Михайлович Хромой и Никита Лукьянов. Оба после смерти Ивана Васильевича потеряли вес при дворе, хотя считают себя людьми незаменимыми. Кха-ха, — он закашлялся, и я подал ему кружку с травяным взваром. Помог ему сделать глоток. — Спасибо, — сказал он мне. Я успел кивнуть, после чего он продолжил. — Почему не вмешивался? Всё просто… я ждал прибытия владыки Кирилла из Новгорода. Он должен будет навести тут порядок. Сам я этим заниматься уже не могу. Здоровья не хватало, а дел перед тем, как уйти, было ещё предостаточно.

Конечно, я не поверил ему. За этим стояло что-то ещё. И кажется, я знал что!

— Кто возглавит церковь после тебя? — прямо спросил я.

Филипп надолго задержал на мне взгляд, потом сказал.

— Ты всё правильно понял. Новым митрополитом станет Кирилл.

— И ты уже несколько месяцев передаёшь ему дела.

— Именно, — он не удивился тому, что я всё быстро понял. — Варлаам поддержит. Иона тоже. — Он назвал ещё несколько имён из тех, кого я знал только понаслышке. — Большинство проголосуют так, как нужно. Кирилл должен прибыть со дня на день. — Он слабо усмехнулся. — Только вот теперь я сам не знаю, доживу ли до его приезда.

В комнате стало тихо. В этот момент Филипп повернул голову к Ощере.

— Иван Васильевич, надеюсь, мне не нужно объяснять, что то, что ты сейчас услышал, не стоит повторять нигде.

— Да, конечно, владыко, — с уважением поклонился Ощера.

Я помолчал немного, потом спросил.

— Чего добиваются Хромой и Лукьянов, распуская эти слухи?

Филипп посмотрел на меня.

— Ты и сам знаешь ответ, Дмитрий Григорьевич.

— Знаю. Но хочу услышать от тебя.

— Ну что ж, — тяжело вздохнув, произнёс он, — начнём с того, что ты слишком быстро вошёл в доверие к княгине. Многие бояре привыкли к своей власти. Десятилетиями её нарабатывали. А тут появляется человек без родословной, без боярских корней, без связей, и за несколько лет оказывается ближе к трону, чем они. Дело не в тебе лично… в тебе видят угрозу тому, что имеют.

— Понятно. Значит, простая зависть, — подытожил я.

— Ну, я бы так не сказал, — сказал Филипп. — Распускай они слухи только о тебе, это одно. Но они ведь в них и Марию Борисовну притянули. И смерть Ивана Васильевича на тебя вешают. — Он усмехнулся. — Но в основном, да… речь идёт о их должностях, землях да влиянии.

Тут Ощера сделал шаг в нашу сторону.

— Подождите, — сказал он. — Такие слухи не могут ходить месяц без поддержки кого-то из церкви. Иначе любой священник с воскресной проповеди слово сказал бы…

Он не договорил. Все в комнате поняли без этого и, честно, я об этом как-то не подумал. Состояние Филиппа приглушило весь мой боевой настрой.

Я снова посмотрел на митрополита, ожидая ответа.

— Иван Васильевич, — произнёс митрополит с чем-то похожим на удовольствие, — ты уже немолод, но ум у тебя ещё крепок. Ты всё верно заметил. За слухами стоит епископ Арсений Суздальский.

Я помолчал секунду, потому что наконец-то в голове сложилась вся картинка.

— Тааак, — медленно сказал я. — Получается Арсений соперник Кирилла на пост митрополита? И ты, владыко, не пресекал эти слухи намеренно. Пока они ходят, Арсений занят мной, а не тем, чтобы мешать тебе передавать дела Кириллу.

— Ну-у, почти всё так и есть, — легко сознался Филипп.

— А в чём я не прав? — тут же спросил я.

— Дмитрий, — произнёс он, — поверь, в церковных делах мы сами разберёмся. Кирилл знает, что делать с Арсением. — Он чуть прикрыл глаза. — А вот с боярами, которые Арсения поддерживают, это твоё дело, Дмитрий Григорьевич. Поверь, тебе ничего не угрожало. И прости, но не воспользоваться ситуацией было бы глупо. Кирилл продолжит моё дело и сможет повести церковь в правильном русле.

Вот как… получалось, что я, сам того не зная, почти целый месяц был фигурой в чужой игре. И, когда надо было, меня аккуратно подвели к тому, чтобы взять часть чужой грязной работы. И этот старый… паук завернул так красиво, что сердиться на него не было сил.

В этот момент я переглянулся с Марией Борисовной.

Она же, глядя на митрополита, спросила.

— Почему ты не пришёл ко мне со всем этим?

Филипп ответил просто.

— Потому что тогда бы ты слухи тут же пресекла.

— Я… — она начала и остановилась. — Понимаю. Будь ты сейчас здоров, — сказала она ровно, — я бы высказала тебе всё, что об этом думаю, владыко.

— Ничего не имею против, — он усмехнулся. — Хотя признаю, что хоть в чём-то моё состояние мне помогло. — Он вздохнул. — Простите, что говорю прямо, но я очень устал, — тем самым он мягко попросил оставить его.

Мы кивнули и направились к выходу.

Уже у двери Филипп сказал нам вслед.

— Разумнее было бы подождать Кирилла, прежде чем действовать. Одновременного удара они не ждут.

Я не ответил. Мария Борисовна тоже. Мы переглянулись в дверном проёме и вышли.

Мы вернулись во дворец и, стоило нам пойти в сторону горницы, Ощера отделился от нас, сославшись на какие-то незаконченные дела. Мария Борисовна отпустила его, после чего мы прошли в тёплое помещение и, как только сели за стол, служанка принесла взвар. Я взял кружку двумя руками, потом вспомнил, что так делать не стоит, и опустил одну руку на колено.

Мария Борисовна смотрела на меня.

— Ты можешь чем-нибудь помочь Филиппу?

Я ответил сразу, чтобы она не подумала о двойных толкованиях.

— Нет.

Она медленно выдохнула и сделала глоток.

— Совсем нет? — переспросила она.

— Совсем, — подтвердил я. — Его сердце работает неправильно. И починить то, что там внутри происходит, вне моих сил.

Она кивнула, и мы некоторое время провели молча.

— Про остров, — сказала она наконец. — Понравилось?

— В принципе, да, место хорошее.

— Но?

Я поставил кружку.

— Есть одна вещь. С острова по реке пойдёт грязь, прямо через Москву.

Мария Борисовна посмотрела на меня серьёзно.

— Какая грязь?

Я потёр висок.

— Смотри, когда будет запущена литейная, угольная пыль будет оседать по округе. Также металлическая окалина… всё это осядет в реку. Москва-река течёт дальше, и вся эта смесь окажется у москвичей под лодками и рыболовными сетями. Рыба не умрёт сразу, но в ней будет то, чего там быть не должно.

Мария Борисовна молчала несколько секунд.

— И что с этим делать?

— Думать, — честно сказал я. — Отстойники можно сделать, чтобы твёрдое оседало до попадания в реку. Вдоль берега посадить деревья — тополя, сосны, пихту. Они часть пыли задержат, и воздух будет чище. Ветер с острова, если смотреть по розе ветров, идёт на север, значит, дым в сторону Москвы не понесёт. Это уже хорошо.

— Значит, место всё-таки подходит? — заключила она.

— Подходит. Отстойники я придумаю, как сделать. В конце концов, мастера, что с Европы выпишем, помогут с этим.

— Кстати о мастерах. Ты уже думал, кто тебе понадобится?

— Нет, — ответил я.

— Плохо. Подумай и пришли мне списки. Чем раньше мы начнём их поиск, тем лучше.

— Хорошо. Если не завтра, то послезавтра я пришлю тебе дворянина Медведева.

— Хорошо, — сказала Мария Борисовна, — буду ждать.

Когда вошла служанка, несся в руках поднос с пастилой, вареньем и бубликами, мы замолчали. Но стоило ей выйти, как Мария Борисовна тут же подняла важную тему.

— Подворье Морозовых.

— Вот и я хотел о нём поговорить, — признался я. — Нельзя ли его купить? Она прищурилась.

— Это тебе мой дар, — сказала она. — И с этим не спорить.

Я открыл рот.

— Дмитрий Григорьевич, — она произнесла, — по этому вопросу решение уже принято. Более того, я поручила князю Ощере выправить грамоты с дарственной. Так не сотрясай понапрасну воздух.

— Хорошо, — слегка нахмурившись сказал я.

— Но, — продолжила она, — мастерские на Мнёвниках будут иметь долю великокняжескую. Строиться всё это будет за мои деньги. Значит, мне с этого полагается.

— За мои знания мне тоже полагается, — сказал я.

— Разумеется, — согласилась она без малейшей паузы. — Поэтому я не говорю, что мастерские полностью принадлежат Великому князю. Я предлагаю тебе пятую часть от дохода отдавать в казну.

— Как будет считаться эта часть?

Она чуть откинулась на спинку стула

— По-честному. Каждый год твой приказчик и мой дьяк садятся вместе с торговыми книгами. Считают сколько продано орудий, стали, всего прочего. Берут ценовые книги, сколько это стоит на рынке в том году. Умножают. Пятину от этой суммы ты отдаёшь в казну серебром. Если был убыток, пятины нет. Но убыток я жду только в первые год-два, пока строишься.

— А если я сам продам дешевле рынка? — спросил я.

— Тогда дьяк считает по рыночной цене, а не по твоей, — сказала она. — И это будет прописано в договоре.

— Вроде, честно, — сказал я.

— Я знаю, — кивнула она.

Я немного подумал. По дьяку с каждой стороны, ценовые книги, серебром по итогу года, это была нормальная схема. В общем-то именно так торговые люди делили доходы с купеческих артелей. Здесь просто сторона была особая.

— Договор, — сказал я, — надо составить между родом Строгановых и Великим князем. Не со мной лично, а с родом. Чтобы мастерские наследовались.

Мария Борисовна посмотрела на меня.

— Согласна.

— Тогда договорились.

Мы снова взяли кружки, давая друг другу время переварить прошедшие переговоры.

Я понимал, что Мария Борисовна получила хорошую сделку. Строительство за её деньги, пятина с дохода, контроль через дьяка. Это был разумно вложенный рубль.

Только я не собирался останавливаться на Мнёвниках. Технологию домны и тигельной печи я уже знал как свои пять пальцев. Отлажу здесь всё за чужое серебро, набью руку, найду мастеров и поставлю ещё две мастерских где-нибудь в стороне. В том же Курмыше… Но уже за своё. Тогда и считать будем иначе.

Но эти мысли я оставил при себе. Незачем портить хороший разговор.

— Тогда перейдём к следующей теме, — нарушив тишину сказала Мария Борисовна.

— К какой? — спросил я.

— Слухи, — пояснила она и продолжила. — Я думаю, надо ждать Кирилла. Как он прибудет, тогда и займёмся ими.

Я кивнул. Ждать Кирилла было разумно. Арсений со своими боярами — дело церковное и придворное одновременно. И правильно было бить со всех сторон.

— И что ты с ними сделаешь? — спросил я. Вряд ли мне кто-то позволит взять на меч эти боярские рода.

Мария Борисовна поставила кружку.

— Пошлю стражу. Схватят Хромого и Лукьянова, приведут ко мне.

— Публично?

— Да, — сказала она. — Я скажу им, в чём обвиняю. Они будут отпираться или признаются… посмотрим, как поведут себя.

— А дальше?

— Если совсем осмелеют, казнят. Или на север, в ссылку. — Она помолчала. — Скорее всего, обойдётся деревнями. Заберу у них несколько сёл, данных на кормление. Пусть почувствуют, сколько стоит их болтовня.

— И они успокоятся?

— Либо успокоятся, либо повторят, — просто сказала она. — Тогда уже деревнями не обойдётся.

— А мне что делать? — спросил я.

— Ничего. Когда их схватят, вначале в темницу посажу. Посидят там пару дней, подумают. Потом схожу к ним, узнаю, что думают. А там уже решу, созывать Боярскую думу, чтобы наглядно наказать их или… — не закончила она предложение. — К слову, на Боярской думе будь готов, что я объявлю о твоём назначении главой.

— Не торопишься ли ты, Мария Борисовна? В Москве я всё-таки человек новый.

— Нет, я приняла решение. Или ты не согласен на моё предложение?

— Согласен, — с негодованием покачал я головой.

— Ты мог бы и не соглашаться, — заметила она.

— Кто тебе поверит, — усмехнувшись сказал я.

Мария Борисовна усмехнулась.

— Рада, что ты такой понятливый.

К Шуйскому я отправился сразу после разговора с Марией Борисовной, потому как считал, что лучше он узнает о том, что его место займу я, от меня.

Ворота, ведущие к подворью Шуйских, стояли открытыми и со двора слышались удары и чья-то брань.

Я въехал и сразу понял, что случилось что-то занятное.

На утоптанной площадке у конюшни стояли двое. Один — в кольчуге, со щитом и деревянной саблей. Присмотревшись, я узнал Алексея. Второй — один из моих курмышских, парень по имени Онисим. Он, как и Шуйский, держал учебный клинок и никуда не отступал. Просто принимал. Шуйский бил резко, шёл вперёд, пытался словить его на скорости, но Онисим щитом гасил каждый удар, чуть смещался, чуть отводил, и у Алексея ничего не выходило. Вокруг стояло человек двадцать, мои и шуйские вперемешку. Все молчали, потому что смотреть было интересно.

Потом Шуйский всё-таки пошёл в прямую атаку… и зря.

Онисим шагнул навстречу, поймал удар на щит, развернул его плашмя и толкнул. Нога ушла в подножку, и Шуйский упал. Тренировочный клинок лёг ему на шею прежде, чем он успел что-то сказать.

— Ты проиграл, боярин, — произнёс Онисим.

— Да как же так, — выдохнул Шуйский в небо.

Я спрыгнул с коня.

— Думал победить лучших воинов Руси? — подходя сказал я.

Онисим деликатно покашлял. Я посмотрел на него, и он тут же уставился куда-то вдаль. Остальные мои разом нашли себе занятие.

— Я бы поспорил, — поднимаясь усмехнулся Шуйский. — Хотя-а, они и вправду хороши.

Я протянул ему руку.

— Что тебя вдруг надоумило? — спросил я. — Сколько я тут гостил, ни разу такого не видел.

— Мои пожаловались, — признался он. — Говорят, вчера твои их всех побили. Ну, я и решил…

— Вступиться за честь своих.

— Была такая мысль.

— И проиграл, — усмехнулся я. Шуйский промолчал. — Ты всё равно молодец, — сказал я без издёвки. — Просто мои тренируются с утра до вечера, а ты когда в последний раз саблю доставал? На Сурской битве?

— Около того, — нехотя признался Шуйский.

— Ясно, — сказал я. — Ну что ж, — посмотрел я на Шуйского, — в дом пригласишь? — И чуть тише добавил. — Поговорить надо.

— По лицу твоему вижу, не с добрыми новостями.

— Боюсь, что нет.

Внутри у Шуйского было прибрано. Алексей крикнул холопку. Та вбежала почти сразу. Молодая девушка с очень симпатичным личиком. Она поставила пироги и сбитень, и весь этот короткий процесс сопровождался взглядами в сторону Алексея, от которых всё становилось понятно без слов. Должностные обязанности тут явно трактовались широко. Впрочем, судя по тому, как она двигалась, особых жалоб не поступало. Ну и ладно, не мне разбирать чужие дела.

Я взял пирог с капустой и стал думать с чего начать. Но не стал ходить вокруг да около.

— На Боярской думе тебя сместят с главы, — сказал я.

Шуйский как жевал, так и остановился.

— Вот как, — без особого удивления произнёс он. — И с чем это связано?

— Со слухами о том, что я колдун и Мария Борисовна попала под мои чары.

Шуйский откинулся на спинку лавки.

— Слухи эти я знаю. Только Филипп меня сам просил не лезть. Сказал, что сам разберётся.

— Вот же блин, — скривился я, и посмотрел на Шуйского. — Ты же понимаешь, что он тебя переиграл?

— В смысле?

— В прямом. — И я рассказал ему про схему, которую придумал Филипп, где он решает свои проблемы, используя слухи, распространяемые его аппозицией.

Шуйский некоторое время смотрел в стол.

— Вот же засранец, — сказал он.

— Умный человек, — согласился я, — тут ничего не скажешь.

— Я прямо сейчас к нему пойду, — сказал Шуйский и начал подниматься.

— Сядь.

Он не сел и серьёзно посмотрел на меня.

— Он умирает, Лёш. Я его сегодня осмотрел. Сердце. Неделя, может, меньше. Что ты ему скажешь?

Алексей помолчал и только тогда сел обратно.

— Ничего, — ответил он наконец.

— Вот именно.

Я взял кружку.

— Скажи мне честно, — спросил я, — должность в Думе тебе нужна? Что она тебе даёт?

Шуйский задумался.

— Знаешь… — произнёс он. — Бумаги, заседания, бояре лаются. Отец держался за это крепко, а я… — он пожал плечами. — Мне больше по нраву полками ходить, — он улыбнулся. — Как тогда, на Суре, когда мы Ахмата разбили. Или на Шелони… вот это дело мне по духу. А как с Думы выхожу, чувство, что из меня все соки выпили.

— Тогда давай думать, как сделать так, чтобы передать её без ущерба твоей чести. Потому что, если всё выглядит, как «Шуйского спихнули», это одно. А если выглядит, как «Шуйский получил то, что ему подходит», это уже другое.

Он посмотрел на меня с лёгким интересом.

— И как ты это себе представляешь?

— Не знаю ещё. Давай вместе подумаем.

Домой вернулся уже к вечеру. Алёна встретила меня у порога и тут же проводила в горницу, где сама налила похлёбку и нарезала хлеба.

Я снял кафтан, сел напротив и, пока кушал, рассказывал, о событиях прошедших дней.

Про Мнёвники. Про разговор с митрополитом. Про слухи о колдовстве, про Арсения, про то, что Филипп умирает и сам выстроил всю эту схему вокруг своего преемника так, что мы с Шуйским несколько месяцев были просто фигурами в чужой игре. Потом рассказал про пятину с мастерских…

Алёна слушала, не перебивала. Только один раз, когда я дошёл до митрополита, чуть нахмурилась и покачала головой. Ей не надо было ничего объяснять про то, каково это когда тебя используют в чужих целях, даже с добрыми намерениями.

Когда я закончил, она помолчала секунду, потом сказала.

— Я сегодня тоже не скучала.

Я приподнял бровь.

— Мастера приходили с утра. Я с ними сходила на подворье Морозовых, так сказать, посмотреть самой.

— И как?

Она чуть улыбнулась.

— Вполне неплохо. Сруб добротный, стены держатся. Но работы там предстоит очень много.

— Не пугает?

— Было бы хуже, если бы там совсем пепелище было. А так, перестроим… Только вот, что я хочу… — она сделала небольшую паузу. — Прежде чем туда заезжать, я бы попросила священника какого-нибудь освятить это место.

— Думаешь, там что-то плохое?

— Там был чужой дом. И судьба тех людей вышла не такой уж хорошей.

В чём-то она была права. Многих Морозовых казнили, остальных в холопы обратили или в монастырь. Всё, что было в доме, растащили. Место с такой историей… было понятно, почему Алёне не по себе. Мне, если честно, тоже было немного не по себе…

— Ты права, — сказал я, — лишним не будет. Только митрополит сейчас плох, сама понимаешь. Но на днях должен приехать епископ Кирилл, вот с ним и переговорю.

— Думаешь, успеет до начала строительства?

— Должен успеть. А пока, пусть мастера занимаются закупкой. Доски, петли, рамы, всё, что нужно. Работу начать можно будет сразу, как только место освятят.

Алёна кивнула.

— Петли и скобы я и Доброслав можем сделать, — добавил я. — У нас с собой походная кузница, так что по мелочи отладим сами.

Алёна серьёзно посмотрела на меня.

— У тебя что, своих дел нет?

— Есть, — признал я.

— Если Мария Борисовна хочет тебя главой Боярской Думы назначить, у тебя скоро будет других дел по горло. — Она положила свою ладонь на мою. — Давай так, подворье оставь мне. Поверь, я разберусь. Сделаю так, чтобы это был дом, а не место, где мы просто ночуем.

Я посмотрел на неё.

— Хорошо, — сказал я. — Но Богдана задействуй.

— Зачем? — она слегка удивилась.

— Чтобы подумал, где башни ставить у ворот, что укрепить, чтобы внимательно поискал подземные ходы. У Морозовых они точно были. Никогда не поверю, что нет.

— Думаешь, их еще не нашли? Место разграбили подчистую.

— Может, и нашли, — сказал я. — Только нам надо самим знать, где выходы, чтобы никто к нам в гости не забрался без приглашения.

— Тоже верно, — согласилась она. — Поговорю с Богданом сама.

Я смотрел на жену. Она говорила чётко, и во всём этом была какая-то новая уверенность, которой, кажется, не было ещё год назад… или была, но я не замечал.

— Какая ты хозяйственная стала в Москве, — потянулся я к ней.

Алёна засмеялась тихо.

— Тебе нравится?

— Очень.

Она взяла меня за руку и повела к лестнице.

В коридоре мы столкнулись с Нувой и Оленой, обе несли что-то в кухню. Поздоровались кивком. Алёна остановилась на секунду.

— На второй этаж пока детей не пускайте, — сказала она. — Анфисе скажите, что папа устал.

Олена сделала вид, что ничего не поняла. Нува просто кивнула.

Мы поднялись.

В спальне горела одна свеча на подоконнике. Алёна закрыла дверь, повернулась ко мне. В полумраке лицо у неё было спокойное и немного насмешливое.

— Ну, — сказала она, — покажи мне, любимый муж, насколько ты мной доволен.

Она поцеловала меня и стала расстёгивать кафтан.

Две недели пролетели быстро. Так всегда происходит, когда мечешься в делах. Вроде только день начался, как уже солнце прячется за горизонтом.

Мастера начали завозить доски и петли на подворье Морозовых, Алёна ходила туда через день и почти не нагружала меня делами. Богдан нашёл два подземных хода, один выходил в переулок за банькой, второй оканчивался замурованным тупиком под погребом. Оба плотно заложили камнем. Потом, когда расстроимся, обязательно другие ходы проложим. Но чужие использовать не стоит.

К слову, владыка Кирилл приехал на второй день после того, как я имел разговор с Филиппом.Говорили, что они разговаривали всю ночь. Что обсуждали, никто не знал, а уже утром митрополита Филиппа не стало.

Мне сообщил Лёва, пока я завтракал. Каким-то образом слухи из кремля распространились быстрее, чем ко мне прибыл гонец с официальными посланием от Марии Борисовны.

Что я думал при этом про самого Филиппа… Старый паук прожил жизнь, на мой взгляд, правильно. Отставал интересы церкви и Руси.

И теперь знающих правду о том, кто отец Тимофея, стало на одного меньше.

Мария Борисовна не тратила времени. В тот же день, ещё до полудня, стража привела Хромого и Лукьянова.

Я стоял чуть в стороне, когда их завели в тронный зал, и первое, что бросилось в глаза, оба плакали. Мужам было за сорок, оба в добротных шубах, оба с боярскими цепями на шее и оба стояли на коленях и всхлипывали. Я смотрел на это и думал, что, наверное, именно такими людей делает страх потерять то, что нажито.

Мария Борисовна молчала долго. Потом посмотрела на стражу и приказала увести их в темницу.

Когда охрана уводила их, Хромой ещё что-то пытался говорить на выходе, но за ним закрылась дверь.

На следующий день были похороны Филиппа. Я часто описывал, как они проходят, поэтому скажу лишь, что они были почти такими же, когда провожали Ивана Васильевича.

Через два дня Великая княгиня созвала Боярскую Думу.

Заседание прошло без скандала. Шуйский выступил первым. Встал, поклонился Марии Борисовне, сказал, что в нынешнее время государству нужен человек при войске, а не при бумагах, и что он просит отпустить его с должности главы Думы на должность главного воеводы Большого полка.

Мария Борисовна выслушала, кивнула и произнесла то, что мы заранее согласовали. Все формулировки были правильные и никто в зале не дёрнулся. Даже когда меня назначили главой Боярской Думы.

Я, честно говоря, к этому готовился несколько дней. И до сих пор не мог поверить в происходящее. Это был огромный прыжок вверх. Мне всего двадцать лет и меня назначают главой Боярской Думы Московского княжества.

Я поклонился, сел на указанное место, ближе к Марии Борисовне, чем прежде. Слева от меня что-то тихо зашептали двое бояр, которых я знал плохо. Я сделал вид, что не слышу.

Хромого и Лукьянова привели почти сразу же после моего назначения.

Оба держались лучше, чем два дня назад. Видимо, темница помогла собраться. Или уже просто знали, каким будет их наказание. Они поклонились и молча выслушали приговор.

Мария Борисовна объявила, следующее. Кожевенные мастерские, которые они держали на паях, переходят в великокняжескую собственность. Холопы с них, туда же. Две деревни становятся великокняжескими. И на этом всё.

Я ожидал возражений, но их не последовало ни одного.

Хромой и Лукьянов ещё раз поклонились, поблагодарили за милость и вышли. Хромой на выходе обернулся на Марию Борисовну. И, как мне показалось, во взгляде не было злобы. Скорее, понимание, что легко отделались…

В это же время в Церкви тоже происходили знаменательные события. А именно проходило тайное голосование. Новым митрополитом стал Кирилл.

Про Арсения же позже сказали, что он добровольно принял монашеский постриг и ушёл в монастырь. Насколько добровольно… вопрос риторический. Но факт остаётся фактом, и человека, который несколько месяцев тихо отравлял воздух вокруг меня, больше нет в Москве.

Хотя сам факт того, что это происходило, я считал нездоровой ситуацией. Но я держал руку на пульсе, и Глав собирал все слухи, которые были в Москве. А чтобы собирать их было легче, мы купили таверну. Хозяин разорился, и я воспользовался этой ситуацией. Девок пока не стал внедрять, потому как в Москве церковь была куда ближе, чем в Курмыше. Но даже так собирать информацию, кто чем живёт, стало легче.

В одном из разговоров с Марией Борисовной узнал, что Большая Орда не спешит выкупать своих военнопленных, и что те, по сути, сидят на нашей шее, пожирая наш хлеб. Хасан, к слову, тоже до сих пор сидел в темнице, и пока что мы не знали, что с ним делать. Ждали, когда потянутся торговые караваны, чтобы от купцов узнать, что происходит в Большой Орде. Но мы и так знали, что там идёт война за власть, только пока вялотекущая. Столицу, Сарай, занял Муртаза, тогда как Шейх-Ахмед второй по величине город – Укек (современное название — Увек, находится на южной окраине Саратова) .

В общем, я предложил бросить татар на уборку Москвы. Потому как весна в Москве… очень специфичное время года.

Городские работники засыпали ямы камнем и песком. Помогало ненадолго. Сливные ямы заполнялись за неделю, потом ещё неделю воняли и булькали, потом их чистили, и всё начиналось сначала. Я смотрел на это хозяйство и думал, что задача решаемая, только не ямами. Нужна нормальная канализация, отводные каналы, уклон, покрытие. Деревянный лоток под мощением, хотя бы для главных улиц. Рим это придумал две тысячи лет назад, почему Москва должна плескаться в весенней жиже в тысяча четыреста шестьдесят восьмом… Тем более, что у нас есть бесплатные рабочие руки.

Вот только возник самый простой вопрос и одновременно сложный: где взять деньги?

Должность главы Боярской Думы в первые недели сводилась к одному — я разбирался в финансах. Война с Ахматом опустошила казну основательно. Порох, жалование войску, кормление, обозы, павшие лошади, сломанные телеги, всё это стоит денег, и всё это было потрачено.

Я неделю провёл над торговыми книгами. Что вывозили, что ввозили, кто платил, кто должен был платить и не платил. Картина вышла занятной. Меха, воск (пчелиный), лён, смола, дёготь, всё это шло неплохо. Покупали в основном сукно, пряности, металл, стекло, иголки. Что характерно… иголок везли много.

Вся эта торговля шла через Ганзу. И Ганза решала по какой цене, через какие руки, с каким налогом. По сути, союз немецких купцов держал нас за горло, и никто особо против этого не возражал… так было, есть и всегда так будет. Но меня подобная логика не устраивала. Монополия на торговые пути, это не просто про деньги, это про то, кто в итоге диктует условия. Как с этим справляться… но я пока не видел быстрого пути. Хотя и видел, что решение нужно, и чем раньше, тем лучше.

Пушки. Я вертел эту мысль так и этак. Самый ценный товар на сегодняшний день — орудия. За них платили бы много. Только вот строительство мастерской на острове ещё даже не началось по-настоящему, стройка шла, но производства нет. Продавать нечего. А когда будет что продавать, надо думать, кому именно, потому что пушки в чужих руках имеют неприятное свойство разворачиваться в твою сторону.

Так что финансовый вопрос оставался открытым.

В начале июня началась стройка. Мастера пока не прибыли, да и вообще, оказалось, что Мария Борисовна переоценила свои силы. Поэтому я решил строиться пока по старинке.

Я стоял на берегу и смотрел, как первые сваи уходят в дно. Бойная работа… то есть, забивали вручную, бабой на верёвках, десяток мужиков тянул вверх и отпускал разом, и удар разносился над водой гулко, с эхом. Плотина задумывалась под семь колёс, пять больших, два малых по бокам, для равномерного распределения потока. Несколько мастеров, которых смогли получить через церковь, помогали мне в этом.

— Здесь уклон меньше, чем я думал, — сказал один из них. — Надо насыпь поднять ещё на локоть, иначе при паводке перехлестнёт.

— Так поднимайте, — спокойно сказал я и повернулся к Доброславу. — Жду от тебя список всего, что тебе будет нужно, сегодня к вечеру.

— Хорошо, будет, — ответил он. И, подхватив мастеров, они пошли к полевому шатру, который я выделил для обсуждения в нём плана стройки.

Я же остался стоять на берегу, думая про себя, что место было неплохим. Поставим плотину, колёса, а потом уже на острове будем строить печи. Но я уже видел, как это будет выглядеть через год. Колёса, вал, передача на кузнечные молоты, потом на сверлильный станок. Воздуходувка. Потом литейная. Весь этот промышленный клубок, который я с таким трудом разматывал в Курмыше… Здесь приходилось строиться с нуля, но радовало, что с финансами у меня проблем не должно было быть, как и с квалифицированной рабочей силой.

Почти каждый день был примерно таким. Приезжал с рассветом, уезжал засветло, потом на подворье Морозовых, где Алёна вела собственную стройку. Разумеется, я всё на неё не сгрузил и сам принимал участие в контроле за строителями.

Там как раз заканчивали перекладывать банную печь по моим схемам и перестилали полы в двух горницах. Скоблили стены и перекладывали крышу. И если так дело пойдёт, то ближе к концу июня мы въедем в свой дом.

Гонец приехал с утра, когда я уже собирался на остров.

— Мария Борисовна зовёт, — сказал он. — Прибыли послы из Венеции.

Я снял с крючка кафтан, посмотрел на гонца и понял, что это ещё не всё.

— Что ещё?

— Ещё прибыли послы из Турецкого царства (Османской империи).

Я посмотрел на него, а он смотрел на меня. Мы оба понимали, что это интересное сочетание. Ведь обе этих страны сейчас воюют и, если слухи не врали, война была очень кровопролитной.

— Хорошо, — сказал я. — Отправляйся к Великой княгине и сообщи, что я еду.

Пока Лёва велел седлать Искру, я стоял во дворе и думал: Венеция и Османская империя в одном кремлёвском дворе… будет весело.

Что им надо? И так понятно. Каждый искал союзников, деньги, оружие, поддержку. Помню, когда мы готовились к войне с Ахматом, купец из Кафы упоминал, что из-за турецко-венецианской войны пороха не купить по всему Средиземноморью. А тут после громкой победы над Ахматом обе стороны приехали…

И обе стороны, по всей видимости, готовы за это платить.

Я перебрал варианты, пока ехал в Кремль. Вставать на чью-то сторону, глупо. У нас нет ни флота, ни (ПОКА) интересов на Средиземноморском побережье, ни союзнических обязательств перед кем-либо из этих двоих.

— «Ладно, — подумал я, — сначала выслушаем, зачем они пожаловали, а уже потом будем думать!»

Во двор Кремля въехал шагом, давая конюхам возможность подбежать раньше, чем я успею спрыгнуть. Один из двух конюхов перехватил поводья, второй уже подставлял скамеечку, хотя я в ней не нуждался. Разумеется, я спешился сам, и потянулся, разминая спину. Пять верст в седле, а ощущение такое, будто полдня ехал. Хотя ничего удивительного, потому как времени на отдых почти не было.

— Не подскажешь, где сейчас Великая княгиня? — спросил я одного из них.

Парень поклонился, не отпуская повод.

— Не могу знать, боярин.

Я кивнул и пошёл к крыльцу. Спрашивать конюха, где княгиня, было глупой привычкой из Курмыша, где всё в одном дворе и любой мальчишка знает, кто где есть. Но здесь всё было иначе, даже люди. В Курмыше они роднее что ли были…

На полпути ко мне почти выбежала служанка Марии Борисовны.

— Боярин, Дмитрий Григорьевич, — поклонилась она. — Великая княгиня ждёт тебя в своём кабинете.

— Понял, — сказал я и тут же спросил. — А где послы?

— Их разместили в посольском приказе.

— Надеюсь, раздельно?

Дуняша опустила глаза.

— Я не могу знать этого, боярин.

— Ну да, конечно, — проворчал я себе под нос, — у кого я спрашиваю.

Поднялся на второй этаж. У дверей кабинета чуть не столкнулся с митрополитом Кириллом. Он как раз шёл навстречу, в чёрной рясе, с панагией поверх. Я отступил на полшага и поклонился.

— Здравия тебе, владыко Кирилл.

Он перекрестил меня и улыбнулся уголками губ.

— И я рад тебя видеть, Дмитрий Григорьевич. Так понимаю, нас с тобой по одному и тому же вопросу позвали.

— Вероятнее всего, что так, — кивнул я. — Приезд сразу и венецианских, и турецких послов важное событие само по себе, а тут они ещё и одновременно прибыли.

— Меня тоже это насторожило, — задумчиво сказал митрополит.

Я постучал и в тот же момент дверь открыли двое слуг, после чего мы вошли.

Мария Борисовна сидела за столом, но при нашем появлении поднялась. Мы поклонились, и она показала рукой на стулья по обе стороны стола.

— Садитесь.

Я расположился напротив Кирилла, Мария Борисовна между нами, во главе стола.

— Итак, — сказала она. — Сегодня с разницей в один час прибыли нежданно-негаданно сразу две посольские миссии. Османы и венецианцы. И, судя по всему, они друг о друге уже знали, — добавила она.

Я подался чуть вперёд.

— Это как? Откуда такая уверенность?

Кирилл слегка кашлянул, привлекая внимание.

— Дело в том, Дмитрий Григорьевич, что, когда я провожал венецианцев, у меня была возможность услышать, как они между собой разговаривали и смеялись. Смеялись о том, что смогли обогнать османов.

Я молча кивнул и откинулся на спинку. Вот это уже интересно. Венецианцы знают, что османы на хвосте. Османы, надо думать, тоже в курсе, что венецианцы впереди. И оба посольства приехали в Москву, понимая, что встретятся под одной крышей. И всё равно приехали.

— Значит, мы им очень нужны, — сказал я.

— Именно, — сказала княгиня. — Поэтому и важно в каком порядке мы их примем. И что именно скажем тех кого примем первыми.

— Кто из них старше по чину? — спросил я.

— У венецианцев посла зовут Антонио, дальше я фамилию не запомнила. С ним секретарь* (от авторов: Segretari di stato (государственные секретари) — именно так должность в переводе с латинского и называлась) и охрана. У турок посол, не из высшей знати, но с грамотой от султана.

— Грамота, это уже что-то, — заметил Кирилл. — Венецианцы прислали грамоту?

— Прислали, от дожа, — ответила Мария Борисовна.

— «Значит, по чину равны, — подумал я. — Дож и султан в их собственных глазах друг другу не уступят. А для нас, по совести говоря, и тот и другой просто иноземные правители».

— Может, кто-то скажет зачем они вообще сюда явились? — спросил я. — До нас от Венеции, считай, полмира. От Стамбула чуть ближе, но тоже не за околицей.

Кирилл тут же улыбнулся уголками губ.

— Так известно зачем, Дмитрий Григорьевич. Пушки и порох. — Он сделал паузу, затем продолжил. — Ты на Сурской дуге шуму наделал на полмира. Войско Большой Орды разбито. Хан Ахмат и первый его сын убиты. Причём оба пали от твоей руки. Второй сын в темницы нашей сидит. И во всём мире считают, что всё это благодаря твоим орудиям. Более того, скажу… купцы про это в каждом порту языками молотят.

— Орудия, — кивнув, сказал я, — так понимаю, им нужны, чтобы взять верх в войне?

— Именно, — ответил Кирилл

— «Значит, и венецианцы, и османы приехали за одним и тем же. И каждый понимает, что второй приехал за тем же. И каждый боится, что я отдам не ему. Интересная ситуация вырисовывается!» — подумал я.

— Особенно венецианцы, — добавил Кирилл, будто услышав мои мысли. — У них дела сейчас идут совсем худо. В начале этого года умер Скандербег.

Я приподнял бровь. Имя я слышал, но подробности помнил смутно. Глав что-то говорил о нём. Вроде, албанский князь или очень близко к тому.

— Это который? — спросил я.

— Албанский князь, — подтвердил мои мысли митрополит. — Лидер сопротивления. Он без малого четверть века держал османов у своих гор. Венеция на него очень рассчитывала. Можно сказать, ставила.

— И как он умер? — спросил я.

— От малярии в городке Леже. Слёг и не встал.

— «Малярия, — мысленно покивал я. — Вот же судьба… был великий полководец, а уложил его комар».

— И какие последствия? — спросил я. — Для Венеции, для антитурецкого дела?

Кирилл сложил руки на коленях.

— Ослабление всего антиосманского фронта в Албании. Скандербег держал на себе союз племён. Сейчас там пошли внутренние свары, кланы друг с другом грызутся, кто старший, кто за кем идёт. Османам это, понятное дело, на руку. Им сильно облегчилась работа.

— Но не настолько, чтобы у Венеции всё рухнуло? — тут же подалась вперёд Мария Борисовна.

Я скосил на неё взгляд. Мне показалось, что Мария Борисовна подсознательно склоняется в пользу Венеции. И логика в этом была. Венецианцы — христиане, пусть и латиняне, а османы — басурмане, и история со взятием Царьграда у всех на Руси ещё свежа. Но я-то хорошо помнил историю, и помнил сколько войн у Руси будет с Османской империей. И помнил, сколько войн было с Европой. Поэтому смотрел на ситуацию несколько под другим углом.

— Ну да… не настолько, — произнёс Кирилл. — Несмотря на смерть Скандербега, сопротивление продолжается. Силами его соратников. И Венеция их поддерживает: деньгами, людьми, оружием. Османам придется попотеть, чтобы дожать албанцев совсем.

— Значит, всё-таки давят? — уточнила княгиня.

— Давят, — нехотя кивнул Кирилл. — Осаждают ключевые крепости, которые держат венецианцы вместе с албанцами. Вроде бы они называются Круя, Шкодра и Дуррес.

— Это, я так понимаю, прибрежные крепости? — спросил я.

— Да, — ответил Кирилл, — их используют как опорные точки. Базы снабжения. Корабли подвозят, гарнизоны меняют. Без флота османам туда лезть тяжело, а флот у Венеции пока всё ещё силён.

Из слов ОЧЕНЬ осведомлённого митрополита я вычленил следующее. Венеция завязла в войне. Османы, видимо, это понимают, и потому тоже ищут способ ускорить дело. А ускорить, что у тех, что у других в наше время проще всего одним способом — артиллерией. Тем более, что именно благодаря использованию артиллерии османы взяли Константинополь. Они знали, что пробить стену быстрее, чем брать измором. И несмотря на трату пороха, экономилось время, люди и серебро.

— А что остальная Европа? — спросил я. — Папа римский что говорит?

Кирилл слегка улыбнулся.

— Лучше говорить «Апостольский престол», Дмитрий Григорьевич, — мягко поправил он. — Так принято в грамотных кругах. Но суть я уловил, не беспокойся.

— Благодарю за науку, — безэмоционально сказал я. И мысленно пнул себя. Восьмой год тут живу, а из языка нет-нет да и выскочит что-нибудь из прежней жизни.

— Так вот, — продолжил митрополит, — обе стороны пытаются укрепиться через союзы. Венеция ищет поддержки у других итальянских государств. У Венгрии тоже. Только особого толка нет. Ресурсы у всех ограничены, каждый сидит на своём сундуке и боится отщипнуть, — ответил Кирилл. При этом я обратил внимание, что на прямой вопрос он не ответил. Что могло говорить о двух вещах. Либо он не знает, либо не хочет оглашать правду.

Я немного помолчал, потом перевёл взгляд на Кирилла, потом на Марию Борисовну и, откинувшись на спинку стула, прищурившись спросил.

— Скажи мне, владыко, — произнёс я, — а давно тебе стало известно, что к нам собираются эти два посольства?

Мария Борисовна при моих словах медленно повернула голову к митрополиту.

— А с чего ты, Дмитрий Григорьевич, взял, что я был в курсе? — спокойно спросил митрополит.

Я хмыкнул.

— Слишком хорошо разбираешься в этом вопросе. И что-то мне подсказывает, что это не может быть простым совпадением. Ты знаешь названия крепостей, кто где осаждает, как идут дела по побережью. Знаешь отчего умер Скандербег. — Я сделал паузу, продолжил. — И прошу, не стоит говорить, что ты случайно обо всём узнал. Учитывая, что происходило последний месяц… в общем, у тебя не могло быть много времени разобраться в положении дел между Венецией и османами.

Кирилл выдержал мой взгляд.

— Дело каждого пастыря, Дмитрий Григорьевич, — сказал он, — всегда интересоваться тем, как дела у наших соседей. Особенно у тех соседей, кто живёт под латинским крестом или под полумесяцем.

— Ой, владыко, — я слегка поморщился, — хватит. Давай уже серьёзно. Покойный Филипп, да упокоит Господь его душу, отзывался о тебе хорошо. Я тоже к тебе ПОКА, — выделил интонацией я слово, — хорошо отношусь. У нас сейчас слишком много общего, чтобы играть друг перед другом. Поэтому скажи прямо: у тебя есть в этом деле свой интерес или нет?

Мария Борисовна поставила кружку и сложила руки на столе. Кирилл некоторое время смотрел на свою панагию, потом на меня.

— На самом деле, нет, — сказал он. — Никакого личного интереса у меня в этом деле нет. А о том, что миссии направляются к нам, мне стало известно… месяц назад.

— О как! — невольно вырвалось у меня.

Мария Борисовна повернулась к нему всем корпусом.

— И могу я узнать, достопочтенный владыко, — произнесла она, — почему я узнаю об этом только сегодня? По факту… когда послы уже стоят на моём дворе?

Кирилл медленно поднялся и низко поклонился.

— Прошу меня простить, государыня, — не разгибаясь, сказал он. — Виноват.

— Сядь, владыко, — с холодом бросила она. — И объяснись…

Кирилл сел. Поправил рукав, посмотрел на меня, потом на княгиню.

— Это были всего лишь слухи, государыня. Если можно так выразиться, обрывки фраз. Письма от наших людей в Венеции и Кафе, разговоры купцов на ярмарках, шёпот в монастырях, через которые идут паломники. По отдельности ничего не было. А вместе… вместе складывалось во что-то, на что я не смел опираться. Я не был уверен, что миссии вообще дойдут до Москвы. Среди тех, кто их снаряжал, шли очень серьёзные споры. До последнего шли. Поэтому я и молчал.

— Какие споры? — спросил я, при этом ни капли не веря словам митрополита.

Кирилл с досадой посмотрел на меня.

— Они до сих пор считают нас варварской Московией, Дмитрий Григорьевич. И венецианцы, и османы, и латиняне в Риме, и Ганза в своих конторах. Спорили есть ли смысл вообще ехать. Считали, что у нас тут только медведи и берёзы, что мужики наши по деревьям, что города у нас деревянные, мастерские пусты, а если что-то приличное и есть, так это либо краденое у соседей, либо купленное за огромные деньги. Победа над Ахматом для них была… — он подыскивал слово, — случайностью. Погожим днём для косоруких варваров, которым повезло с погодой.

Я тяжело вздохнул.

Вот тебе и красивая европейская картина. Двадцать первый век эту привычку, между прочим, тоже не до конца изжил. Из глубины памяти всплыло что-то вроде «лапти, водка, балалайка» и я мысленно усмехнулся. Шесть веков, а песня одна и та же.

— И что их в итоге убедило? — спросил я.

— Ты, — спокойно ответил Кирилл. — Точнее, твои пушки. Понимаешь, государыня… — он повернулся к Марии Борисовне, — пока шла молва, что у нас просто «много пороха» или «много стрел», они отмахивались. А когда поползли разговоры о том, что на Суре сорок орудий били с холма картечью и положили тяжёлую конницу хана, тут уже и Венеция, и Стамбул задумались. Каждый по-своему. Венецианцы посчитали сколько у них стоит литейщик в Брешии и сколько времени уходит на одну бомбарду. Османы прикинули во что им обходится осада албанских крепостей. И обе стороны решили, что проще проехать через полмира и поговорить, чем тратить ещё одно лето на то, что не двигается.

— Серьёзная похвала, — буркнул я.

— Не похвала, Дмитрий Григорьевич, — поправил Кирилл. — А простой расчёт. Они едут не как к равным. Они едут как к лавке, в которой неожиданно нашёлся нужный товар. И ещё не решили, что мы за лавочники. То ли с нами можно разговаривать, как с торговцами… серебром, сукном и пряностями. То ли надо, как с арапами (чернокожими) , стекляшками и зеркальцами (от авторов: в Европе, особенно в Венеции, производство бус было развито: к началу XV века они стали одной из главных статей венецианского экспорта. В Африке португальские торговцы начали использовать венецианские бусины при закупке рабов в 1440-х годах. Мы к тому, что это началось до открытия Колумбом Америки).

— И что же тебе ещё удалось узнать, владыко Кирилл? — спросила Мария Борисовна. Видимо, как и я, она не поверила новому митрополиту.

Кирилл помолчал, словно прикидывая с чего начать.

— Мне известно, Великая княгиня, что османы пришли требовать. Не просить, а именно требовать, чтобы наше княжество не вмешивалось в их войну с Венецией. Это, так сказать, их главная цель. Но вместе с этим они рассчитывают купить наши орудия и порох.

— Откуда у них такая сильная позиция, владыко, что они идут к нам и требуют? У себя в Стамбуле пусть требуют. А здесь на каком основании? — возмутилась Мария Борисовна.

— Так у них армия самая сильная в мире, Великая княгиня, — сказал я.

— Но их же бьют. Венецианцы, албанцы, — возразила Мария Борисовна. — Это же не такие сильные народы.

— Может, Албания, — начал отвечать митрополит, — сейчас и в упадке после смерти Скандербега. Но за этой страной фактически стоит вся Европа. Деньгами, кораблями, тихой поддержкой через монастыри и торговые дома. А османы сражаются одни. И при этом не уступают, а давят, это говорит о многом.

— Допустим, — сказала Мария Борисовна, и тут же задала вопрос. — И что же нам хотят предложить венецианцы, владыко?

Кирилл слегка наклонил голову.

— Венецианцы тоже хотят орудия и порох. Расчёт у них прост. Им нужно отразить продвижение подкреплений османам.

Несколько минут мы сидели в тишине.

— И что ты, владыко, об этом думаешь? Чью сторону нам занять? — наконец спросила княгиня.

Кирилл выдержал паузу, и я уже догадывался, что он скажет.

— Я думаю, княгиня, что лучше всего принять сторону Венеции.

Мария Борисовна посмотрела на меня. Ожидая от меня ответа на тот же вопрос. В свою очередь я посмотрел на Кирилла.

— Почему? — спросил я.

— Потому что их вера ближе к нашей, — спокойно ответил митрополит. — Они христиане. Пусть и латинской ветви, но христиане. А османы — иноверцы. По совести православного пастыря выбор очевиден.

Я медленно покачал головой, на что Кирилл слегка приподнял брови.

— Ты, Дмитрий Григорьевич, со мной не согласен?

— Не согласен, владыко.

— И в чём же?

Я подумал секунду. Можно было сказать своими словами. Но я знал, что фраза, которая сейчас крутилась в голове, прозвучит для Кирилла увесистее любых моих рассуждений.

— Не мною было сказано, — произнёс я, — но знаю, что эти слова приписывают Юлию Цезарю. Звучат они так: «разделяй и властвуй».

Кирилл чуть подался вперёд. В первый раз за весь разговор я увидел в его глазах не сдержанное внимание, а живое любопытство.

— Я знаю, кем был Юлий Цезарь, — сказал он. — Правда, меня удивляет то, что ты, Дмитрий Григорьевич, о нём слышал.

Я ждал чего-то подобного и у меня давно была припасена отговорка на все случаи жизни.

— Так уж получилось, владыко, — ответил я, — что я получил часть образования у Любавы Ряполовской. Она, как ты, наверное, знаешь, была родом из Византии.

— А-а, — протянул Кирилл, — вон оно как. Мятежники Ряполовские. Я слышал о них.

Буду честен, я непросто так упомянул о ней. Мне было важно понять, не стал ли Филипп на смертном одре… излишне болтливым.

Поэтому в этот момент я очень внимательно следил за лицом Кирилла. Не покосится ли он на Марию Борисовну. Не сделает ли паузу длиннее обычной… В общем, старался понять, ждать ли с этой стороны удара.

Ничего такого не произошло.

Лицо у Кирилла оставалось спокойным. И я мысленно выдохнул. Однако, это не означало, что я не стану держать ухо востро.

— Разделяй и властвуй, — тем временем повторил Кирилл и, выдержав паузу, спросил. — Получается, что ты считаешь, что нам будет только лучше, если латиняне продолжат резаться с сарацинами? — при этом Кирилл слегка наклонил голову.

— И чем нам это плохо? — спросил я. — Пускай дерутся.

Мария Борисовна посмотрела на меня.

— Это же неправильно, Дмитрий Григорьевич, — с укором в голосе сказала она.

— А чем неправильно, Великая княгиня? — спросил я и, не став дожидаться ответа, продолжил. — Или мы должны выбирать между двух зол? Или у кого-то здесь за столом есть сомнения, что и те, и другие нам не друзья? — Я помолчал секунду, давая словам осесть. — Так уж получилось, что у нас, по большому счёту, друзей-то и нет совсем. Ни на западе, ни на юге, ни на востоке. А единственное, на что мы можем по-настоящему рассчитывать… это на нашу армию.

— «И флот», — мысленно добавил я, потому как флота, как такового, у нас не было. Хотя с выходом в Балтийское море это можно… вернее, нужно будет исправить. ВОТ ТОЛЬКО ГДЕ ВЗЯТЬ ДЕНЬГИ?

Мария Борисовна внимательно посмотрела на меня и митрополита.

— И что ты предлагаешь, боярин Строганов?

— Для начала — выслушать обе миссии, — сказал я. — Что предлагают венецианцы, что требуют османы. Но если говорить наперёд, княгиня, то я думаю, что нам нужно выжать с обеих сторон, как можно больше… сразу и с тех, и с других.

Кирилл едва заметно шевельнулся, но пока в открытую не возразил.

— Как-то это неправильно, Дмитрий Григорьевич, — задумчиво сказала Мария Борисовна. — Получается, мы не примем ничью сторону.

— Так и есть, Великая княгиня… не примем. — И, сделав паузу, продолжил. — Орудия мы продадим либо обеим сторонам, либо вообще никому. Потому как у нас их самих немного. Пушки лить дело небыстрое и недешёвое. И, дай Бог, я смогу наладить мастерские к этой зиме. Так что продавать те, что у нас есть, мы должны с особой осторожностью. И с огромной выгодой для нас.

— Допустим, — кивнула Мария Борисовна. — Но я так и не понимаю, зачем нам поддерживать сарацин?

— Я уже ответил, Великая княгиня. Они будут лить свою кровь, а не нашу. И при этом будут меньше смотреть в нашу сторону. Им просто станет не до нас. А мы, тем временем, будем получать с них серебро. И, что для меня важнее серебра… мастеров.

Кирилл приподнял подбородок. Это его зацепило сильнее, чем разговоры о вере.

— Каких мастеров?

— Любых, владыко. Тех, кого они нам сейчас не желают выписывать ни за какие деньги. Тех, кто умеет строить плотины на быстрых реках. Тех, кто знает толк в шлюзах и каналах. Если венецианцы упрутся и не пришлют, попросим у сарацин. У них тоже есть толковые люди, своих умельцев они держат крепко. Но если стоит выбор между «потерять мастера» и «потерять войну», султан поделится. Мне, государыня, по совести говоря, всё равно, как будут строиться наши плотины. Мне важна суть. Чтобы они были у нас, чтобы работали… — я перевёл дух. — А чьими руками они будут поставлены, латинскими, греческими или сарацинскими… это уже дело десятое.

Мария Борисовна смотрела на меня долго.

— Такое решение, Дмитрий Григорьевич, многим не понравится.

Я пожал плечами.

— И пусть не нравится.

— Епископы, скорее всего, будут недовольны тем, что мы поддерживаем в войне тех, кто уничтожил оплот православной веры, — напомнил Кирилл про Византию.

— А я им не девка, чтобы всем нравиться, — ответил я митрополиту.

Княгиня усмехнулась.

— Ладно. Я вас услышала и на этом пока всё. Все посольские миссии будем принимать порознь. Завтра с утра венецианцев. После обеда османов. Есть возражения?

Мы с Кириллом одновременно покачали головой.

— Замечательно.

Она помолчала секунду, потом перевела взгляд на митрополита.

— И прежде, чем я вас отпущу, владыко Кирилл. Если ещё раз повторится ситуация, схожая с сегодняшней… а именно, когда о делах такой важности я узнаю последней, — она сделала паузу, — наши с тобой отношения резко охладятся. Ты меня хорошо понял?

Кирилл медленно опустил взгляд.

— Прошу меня простить, Великая княгиня. Этого больше не повторится.

— Я очень на это рассчитываю, владыко. Потому как с твоим предшественником у меня были замечательные отношения. И я очень надеялась, что он выберет такого же преемника. С кем у меня будут общие цели и общие интересы. — Она сделала небольшую паузу, добавила. — Свободны.

Когда мы вышли из кабинета, я остановился в коридоре. Кирилл сделал ещё пару шагов, потом обернулся.

— Ты что-то хочешь у меня спросить, Дмитрий Григорьевич?

Я посмотрел на него.

— Да нет, в принципе, всё уже сказано, — ответил я. — Единственное, честно говоря, не понял. Почему раньше нельзя было сказать о приезде посольств? Месяц — это довольно-таки большой срок, владыко. За это время мы могли бы подготовиться. Заранее обсудить позиции. Не сидеть сегодня в три головы и не выкручиваться на ходу.

Кирилл немного подумал, начал отвечать.

— Я не соврал, когда сказал, что сведения были противоречивые, — произнёс он. — Поэтому и не стал об этом говорить. И, честно сказать, сам в это до последнего не верил. Учитывая отношение европейцев и сарацин к нашей стране, я не ожидал, что они здесь окажутся. Тем более после того, как Мария Борисовна разрешила свадьбу Ярослава Бледного и Софьи Палеолог.

Я слегка приподнял брови.

— А этот ход чем им не угодил?

— Этот ход сарацинам очень не понравился, — сказал Кирилл. — Софья жила в Риме. Папский престол держал её как фигуру на доске. Все ждали, что её выдадут за кого-нибудь из латинских правителей. Для Стамбула это сигнал, что Москва на стороне европейских держав.

Немного подумав, я кивнул. Тем не менее я помнил о том, что Кирилл сегодня показал слишком сильную осведомлённость о том, что происходит в Европе.

— Скажи, владыко, как ты смог в такие короткие сроки узнать, что происходит в Албании?

Кирилл усмехнулся.

— Я понимаю подоплёку вопроса, Дмитрий Григорьевич. Только церковь появилась не пять лет назад и не восемь. И вера наша, не вчерашняя. Тысячи лет, если считать от начала. Византия дала нам письмо, обряд, книги, иконы. И теперь мы пользуемся плодами того, что было заложено задолго до нас. Мы переписываемся с патриархами в Константинополе, с обителями на Афоне, с монастырями в Сербии и Болгарии. Паломники приходят и уходят, купцы везут не только сукно, но и слово. — Он сделал паузу, посмотрел на меня прямо. — Это не разведка, как ты, возможно, подумал. Это братство по вере. Письмо из Афона до Москвы идёт полгода, иногда быстрее… И в нём бывает написано больше, чем во всех донесениях посольского приказа за тот же срок.

Я слушал и думал, что в этих словах есть своя правда.

— Так я понимаю, владыко, — прищурившись сказал я, — этими сведениями делишься и ты? В обратную сторону?

Кирилл ответил без промедления.

— Так и есть, делюсь. Но только тем, что никак не может повредить престолу Московскому.

— А кто это определяет? — спросил я.

Кирилл посмотрел на меня уже иначе. Холоднее.

— Раньше определял Филипп, Царствия ему небесного, — перекрестился он, при этом не переставая смотреть на меня. После чего продолжил. — Теперь это определяю я. — Он наклонил голову. — У тебя есть на этот счёт возражения, Дмитрий Григорьевич?

Я специально выдержал паузу, и усмешкой ответил.

— Возражений нет. Но мне не нравится тон, который ты задаёшь в нашей беседе, владыко.

Кирилл приподнял подбородок.

— И что же тебе не нравится в моём тоне?

— Ты будто пытаешься говорить со мной с высока, — сказал я. — Мне это не нравится. С митрополитом Филиппом…

— Митрополита Филиппа больше нет, — перебил Кирилл.

— «Старый паук нашёл себе хорошую смену. Под стать себе», — подумал я.

Тем временем Кирилл продолжил.

— Поверь, я ни в коем разе не хочу с тобой ругаться, Дмитрий Григорьевич, — продолжил Кирилл уже мягче. — Однако ты сам задаёшь такие вопросы, которые ставят меня в тупик. Какая разница, кто определяет, что я передаю? Я рассказываю братьям по вере. Они все несут только одно, деятельность во благо Господа нашего, во благо веры и Церкви.

Под эти слова, если честно, можно было подвести что угодно. От раздачи милостыни до отправки гонца с подробным описанием Курмышской литейной… Лишь бы получатель был в рясе и крестился по-нашему. Я понимал это очень хорошо. И Кирилл, судя по спокойному лицу, понимал, что я это понимаю.

— Под эти слова, владыко, — всё-таки я решил озвучить свои мысли вслух, — можно подвести многое… очень многое.

Кирилл тяжело вздохнул.

— Знаешь, Дмитрий Григорьевич, — произнёс он, — я думаю, нам лучше сегодня закончить этот разговор. Вижу, что ни к чему хорошему он не приведёт. Давай мы завтра подготовимся, встретим венецианцев. А после того, как поговорим с ними… если захочешь, поднимем разговор ещё раз.

Я посмотрел на него. Немного подумав, я был вынужден был согласиться, что начал заводиться. А открыто ругаться с церковью в нынешнее время было не дальновидным решением.

— Ты мудр, митрополит Кирилл.

— Благодарю, — кивнул он. — Ты тоже очень умён.

— Ну, не мудр, — сказал я.

Кирилл усмехнулся. На этот раз по-настоящему.

— Мудрость и молодость, Дмитрий Григорьевич, увы, редко когда идут по одну сторону.

Я не нашёл, что ответить. Мы постояли ещё секунду в коридоре, потом он перекрестил меня и пошёл к лестнице. Я смотрел ему вслед и думал, что разговор сегодня получился пробный. И что после того, как мы разберёмся с Боярской Думой, надо будет думать, как ограничить власть Церкви.

Я приехал за час до назначенного послам времени и поднялся к Марии Борисовне. Кирилл уже сидел в кабинете, но Марии Борисовны не было.

— Здравия тебе, владыко, — поздоровался я.

— И тебе, Дмитрий Григорьевич.

Только я собирался спросить, где княгиня, как из другого входа показала Мария Борисовна, а следом за ней шла служанка, неся на подносе чайник с тремя кружками.

На княгине было тёмное платье, и я заметил серебряный крестик у горла. Она и его сегодня выбрала с расчётом на гостей. Латиняне любили, когда христианский знак на виду.

— У меня было время подумать, но решение я пока не приняла. Поэтому сегодня мы выслушаем обе стороны, а после ещё раз соберёмся для обсуждения. Дмитрий Григорьевич, я хотела бы чтобы ты тоже участвовал в переговорах. Поэтому, когда я кивну тебе, рассчитываю, что ты спросишь о их войне. Справишься?

— Разумеется, — ответил я.

— Ну, вот и отлично. Владыко, — повернулась она к митрополиту, — если что, я тоже на тебя рассчитываю. Ведь чем больше мы будем понимать и знать об османах и венецианцах, тем легче будем вести переговоры.

Ни я, ни Кирилл ничего против не сказали. Собственно, ещё вчера мы говорили о том же самом. Слушаем, думаем, принимаем решение.

В этот момент кто-то постучал в дверь и на пороге, склонившись, показался дьяк, который доложил, что прибыли венецианцы и что их проводили в тронный зал.

Не сговариваясь, мы встали и прошли за Марией Борисовной в помещение, где уже собралось много народу. Помимо венецианцев, в зале были князь Ощера, Холмский, Шуйский и ещё трое, с кем я за всё время перемолвился лишь парочкой фраз.

Стоило нам войти, все тут же поклонились. И выпрямились лишь когда Мария Борисовна села на трон.

Я чуть впереди справа, а митрополит слева.

Вперёд вышел, как я понял, сам посол. Он был относительно высоким, загорелым, с длинными волосами до плеч и аккуратно подстриженной бородкой.

За ним стояли секретарь с кожаной папкой под мышкой и тощий монах в белой рясе с чёрным наплечником. Толмач, как я понял…

Посол поклонился. Положил руку на грудь и склонил голову. Назвался Антонио Дандоло, посланцем светлейшей республики и её дожа.

— Светлейшая княгиня, — заговорил он через монаха. — Дож и сенат шлют свои поздравления с великой победой над безбожным ханом Ахматом. Об этой победе говорят во всех портах Адриатики. Говорят с восхищением и со страхом за тех, кому случится встать на пути московского христианского воинства.

Я мысленно усмехнулся… хорошо зашёл.

Мария Борисовна выслушала перевод и ответила. Поблагодарила за поздравления, спросила о здоровье дожа, посочувствовала тяготам, которые республика несёт в борьбе с османами. Посол это услышал и сразу подобрался.

— Тяготы наши велики, — сказал он. — Со смертью господина Скандербега в Албании пошли разлады. Турок осаждает Шкодру и Дуррес. Каждый день мы хороним наших и чужих. Албанцы народ храбрый, но без пушек стен не удержать и, к сожалению, артиллерии у нас не хватает.

Я даже немного удивился, как быстро перешёл к сути Антонио.

— И вы хотите от нас орудия? — спросила Мария Борисовна.

— Хотим, светлейшая, — Дандоло снова коротко поклонился. — Мы знаем, что московские мастера отлили чугунные пушки, которые на Суре били картечью. Мы знаем, что у вас есть порох. Венеция готова платить серебром и платить хорошо.

Я перевёл взгляд на Кирилла. Тот молчал, и внимательно смотрел на посла. По его лицу нельзя было понять, что он думает. В этот момент на меня посмотрела Мария Борисовна.

— Достопочтенный посол, — заговорил я, и монах тут же повернулся ко мне. — Прежде чем считать серебро, нам бы услышать главное. Что ваша республика делает на этой войне для христианского дела в целом? Не для Венеции одной, для всех нас.

Дандоло посмотрел на меня внимательно.

— Прошу меня простить, — произнёс толмач, — Антонио Дандоло спрашивает, как Вас зовут.

— Боярин Строганов Дмитрий Григорьевич, — ответил я. И когда я произнёс свою фамилию глаза посла округлились. Стало очевидно, что он знает кто я такой.

— Это большая честь познакомиться с капитан-генералом* (В XV веке в Венецианской республике людей, командовавших армиями, называли капитан-генералами (итал. capitano generale). Эта должность появилась в XIV веке как чрезвычайная мера для руководства военными операциями).

— Благодарю, — ответил я. — Но всё же, я хотел бы услышать ответ на свой вопрос.

— Венеция, — начал монах переводить слова Антонио, — последние сто лет стоит щитом между крестом и полумесяцем. Кипр, Крит, Эвбея, побережье Греции, всё это держим мы. Без нас султан давно был бы в Италии. И, светлейшая княгиня, — он повернулся к Марии Борисовне, — был бы у ваших южных рубежей раньше, чем вы успели бы решить друг он вам или нет.

— «Складно говорит», — подумал я.

— Сколько орудий вам нужно? — спросил я.

— Столько, сколько ваша страна готова продать, — посол не моргнул. — Как и пороха мы купим столько, сколько уступите. Хоть сто бочек, хоть двести.

— Достопочтенный посол, — сказал я. — У нас Орда не вся ещё угомонилась. У нас Литва на западе. Ливонский орден на севере. Каждое орудие, которое уйдёт от нас, оставит щель в нашей стене.

— Мы это понимаем, — тут же отозвался Дандоло.

— Значит, понимаете, что если мы сможем договориться, то и цена будет немалой, — спокойно сказал я. — За орудие четыреста рублей серебром. За бочку пороха — десять. И отдельно, прошу обратить внимание, Венеция пришлёт нам мастеров.

Тут он чуть нахмурился.

— Каких мастеров?

— Тех, кто знает толк в плотинах, в шлюзах. Тех, кто поможет нам канализацию провести и много чего другого.

Монах переводил, а у посла на лице медленно проступило то, что я и ждал. Лёгкая досада.

— Это… невозможно, — выдавил он. — Республика не отпускает мастеров.

— Тогда невозможны и орудия, — так же спокойно ответил я. — Видимо османам они будут нужнее и, если они будут сговорчивее, то… — пожал я плечами.

Дандоло, выслушав толмача, нахмурился.

В этот момент Кирилл подал голос.

— И ещё, достопочтенный посол, мы знаем, что на ваших галерах гребут христиане. Греки, болгары, наши братья по вере, выкупленные у разных рук или попавшие к вам по случаю. Республика выкажет добрую волю, если часть из них передаст нам.

Посол медленно перевёл взгляд с меня на митрополита и обратно.

— Я сегодня же пошлю гонца в Венецию, — перевёл толмач слова Дандоло, — и сенату.

— Доложите, — кивнула Мария Борисовна, — вот только, как уже сказал мой воевода, — показала она рукой в мою сторону, — сегодня после обеда мы принимаем послов Османской империи. И тогда…

— Светлейшая княгиня, разве вы не понимаете, что помощь неверным это христианский город, который падёт. Это монахини, которых уведут в гарем. Это младенцы, которых вырастят в янычарах против своих же отцов. Бог не простит ни им… ни тем, кто им это вложил в руки!

Сказано было хорошо. Я скосил взгляд на Марию Борисовну и лицо у не дрогнуло.

— Я тебя услышала, посол, — ответила она. — Мы с митрополитом Кириллом и боярином Строгановым подумаем над всем, что ты сказал.

Дандоло поклонился, после чего они вышли.

Когда дверь закрылась, в кабинете стало тихо. Мария Борисовна устало откинулась на спинку.

— Туркам пушек не дадим, — сказала княгиня.

— Хм… — задумчиво произнёс я. — Если венецианцы дадут нам всё, чего мы хотим, то да.

Мария Борисовна нахмурилась.

— Дмитрий Григорьевич, давай пройдём ко мне в кабинет и поговорим. — Она повернулась к митрополиту. — Владыко, когда прибудут османы, я пошлю за тобой. А пока можешь быть свободен.

— Как тебе будет угодно, Великая княгиня, — поклонился Кирилл и пошёл на выход.

Мы прошли в кабинет княгини. Сев за стол Мария Борисовна кивнула мне на стул напротив. Служанка молча поставила между нами кувшин с квасом и две кружки. Потом также молча вышла.

— Налей, — сказала княгиня.

Я налил себе и ей, сделал глоток и поставил.

— Дмитрий Григорьевич, — она с серьёзным выражением лица посмотрела на меня, — объясни мне ещё раз. Почему ты так упорно хочешь, чтобы христиане гибли? Венецианцы наши братья по вере. Пусть латиняне, пусть с папским крестом, но христиане. А ты их готов на убой пустить.

Я помолчал.

— Я не хочу, чтобы они гибли, Великая княгиня. Я хочу, чтобы они гибли подальше от нас. На мой взгляд это разные вещи.

Она нахмурилась.

— Расскажи мне своё видение, потому как я не понимаю тебя.

Я ненадолго задумался, решая с какого угла начать эту тему.

— Скажи мне, государыня, — начал я, — когда мы двести с лишним лет сидели под Ордой… когда наши деды и прадеды возили дань в Сарай, когда татары жгли Рязань, Владимир, Москву… где была Венеция? — Я сделал паузу, чтоб понять, стоит ли мне продолжать эту тему или лучше остановиться. Увидев, что она готова меня слушать, я продолжил. — Где был дож со своим сенатом? Где были корабли светлейшей республики? Татары, иноверцы… сарацины, как они их зовут, по их же словам, главные враги христианства. А они нам хоть как-то помогали? Прислали хоть одного воина на помощь в борьбе с неверными? — Я старался говорить спокойно, надеясь быть услышанным. — А вот что я скажу тебе, Великая княгиня. Они торговали с Ордой. С теми самыми сарацинами. Через Кафу, через Тану… они скупали наших же людей у татар. Тех, что они увели в полон и обратили в рабы. Везли в Италию, в Египет. На галерах гребли русские, греки, болгары. Вот это и есть та помощь братьям по вере, которую светлейшая республика оказывала.

Мария Борисовна некоторое время молча смотрела на меня.

— Они не помогали татарам против нас, Дмитрий Григорьевич. А то, что ты говоришь, разные вещи. Торговля это торговля, а посылать войска это уже абсолютно другое.

— Хорошо, — кивнул я. — Допустим, они не помогали. Просто наживались на нашей беде. Вот только что нам мешает делать то же самое? — Я чуть наклонился вперёд. — Хотя-а, — на моём лице появилась ухмылка, — скажи мне, княгиня, что было пока мы платили дань Орде и не могли поднять головы?

— О чём ты? — нахмурилась Мария Борисовна.

— Я о Литовском княжестве, — ответил я. — Даю подсказку, Смоленск (в 1404 году) – древний русский город, ещё со времён Рюриковичей. Где он сейчас? В Литве. Полоцк там же (в 1340-х годах) , Витебск ( в 1320 году) . Дальше. Киев ( в 1362 году ) . Мать городов русских, государыня. Тот самый Киев, откуда крестилась вся Русь. Откуда наша вера пошла. Где он? Правильно, в Литве! Чернигов. Новгород-Северский. Брянск. Вязьма. Я могу долго перечислять. Половина старой Руси оказалась под Гедиминовичами, пока мы кланялись в Сарае. — Я тяжело вздохнул. — И когда литовские князья брали эти города, когда они шли на нас огнём и мечом, где была светлейшая Венеция? Где был папский престол? Литва крестилась по латинскому обряду, а значит, для Рима они свои. Никто из Венеции не написал ни строчки против. Никто из дожей не сказал: «братья-христиане, нехорошо отбирать у других христиан их землю, пока те под игом сидят». Все просто молчали! — Мария Борисовна смотрела на меня уже иначе.Кажется, у меня получилось до неё достучаться. — А когда мы наконец-то выбрались из-под Орды, — продолжил я, — когда мы стали что-то значить, вот тогда мы им стали интересны. Тогда они приехали. С поклонами, с грамотами, с разговорами о христианском единстве. Потому что им сейчас плохо. Вот только они приехали к нам, потому что турки давят, потому что у них кровь кончается… Вот сейчас мы вдруг братьями их стали. Но опять же, вспомни что сказал посол. Они не дадут нам мастеров. Деньги да, но мастеров, которые нам так нужны, они не готовы присылать.

Я замолчал, став ждать что мне на это ответил Мария Борисовна.

— Допустим, ты прав, — сказала она. — Но это не значит, что мы должны помогать Османам. Латинянам… да, я теперь понимаю почему ты не хочешь им помогать. Но только из-за этого помогать Османам? Нет, это неправильно.

— Я не говорю, помогать, — ответил я. — Я говорю, продавать, но на наших условиях. И надо играть на том, что если вы не дадите нам мастеров, то мы попросим у ваших противников. — Я сделал паузу. — Османы сейчас сильнее. И если мы продадим орудия только венецианцам, мы фактически выберем сторону. И османский султан это запомнит. Через пять лет, может, через десять он придёт к нам. К слову, Стамбул к нам гораздо ближе. Особенно через Крым и через Большую Орду, которая теперь хоть и без хана, но стоит Махмеду обратить свой взор туда и поддержать кого-то из сыновей Ахмата, как Орда снова начнёт набирать силу.

В этот раз княгиня долго молчала.

— Владыка Кирилл, — произнесла она, — будет недоволен, если мы продадим орудия и тем, и тем.

— Будет, — согласился я. — Но владыка Кирилл сегодня уже показал, что у него своя игра. И мне кажется, что он специально не сообщил нам о посольских миссиях, чтобы у нас было меньше времени подумать. Чтобы мы приняли сторону Европы… — Мария Борисовна серьёзно посмотрела на меня, и я тут же поднял руки в примирительном жесте. — Я не говорю, что он враг. Я говорю, что у него своя голова на плечах, и она думает не только о Москве.

Княгиня невесело усмехнулась.

— Это я и без тебя поняла, Дмитрий Григорьевич.

Она отпила кваса.

— Хорошо, — сказала она, — послушаем османов. Посмотрим, что они скажут, как себя поведут. После соберёмся ещё раз с владыкой и решим окончательно.

— Согласен.

— Но имей в виду, — она посмотрела на меня. — Окончательное слово всё равно моё. И если я скажу «только венецианцам», будет «только венецианцам».

— Иначе и быть не может, княгиня, — я склонил голову. Вот с такой Великой княгиней мне больше нравилось общаться.

Она кивнула и тогда я поднялся из-за стола.

— До обеда, княгиня.

— До обеда, Дмитрий Григорьевич.

Уже у двери я обернулся.

— Один совет, если позволишь.

— Говори.

— Когда придут османы… пусть подождут. Не сразу принимай. Они должны почувствовать, что им не рады, но всё-таки приняли. Это сразу собьёт с них половину спеси.

Мария Борисовна чуть улыбнулась.

— Я подумаю, — ответила она.

Закрыв за собой дверь, я спустился по лестнице во двор. Прыгнул на коня, которого подвели мои дружинники, сопровождавшие меня в Кремль.

Я успел съездить домой, переодеться в чистое, выпить кружку взвара с Алёной и вернуться обратно.

Когда я вошёл в тронный зал, владыка Кирилл уже стоял на своём месте.

Я встал справа от трона, а Кирилл слева.

Словно дожидаясь этого момента, в дверях появилась Мария Борисовна.

— Ну что ж, — сказала она, — османы уже достаточно ждали, пора бы их пригласить.

Великая княгиня сделала жест рукой, и двери в тронный зал открыли двое рынд.

Тут же в дверь вошли четверо. Я переводил взгляд с одного на другого, стараясь определить кто есть кто. И, судя по всему, первым шёл посол. Одеяния у него были явно богаче, чем у остальных.

За ним шли двое сопровождающих в длинных кафтанах с поясами, и последним был толмач. К слову, толмач был наш… русский. Видимо, кого-то из посольского приказа приставили.

— «Своего что ли не могли привезти?» — подумал я.

Тем временем посол поклонился. Но ровно настолько, чтобы соблюсти приличия.

— Великая княгиня Московская, — заговорил толмач, едва посол открыл рот. — Слуга владыки правоверных, Сулейман-бек, доставил тебе слова и поклон от своего господина.

Мария Борисовна слегка наклонила голову.

— Я рада принимать посланника. Прежде чем мы услышим слова твоего господина, позволь представить тех, кто стоит со мной. — Она показала рукой в мою сторону. — Боярин Дмитрий Григорьевич Строганов, глава Боярской Думы. Это он разбил войска Великого хана Ахмата на Сурской дуге.

Я поклонился. Сулейман-бек посмотрел на меня внимательно. Дольше, чем нужно для вежливости.

— И митрополит Московский и всея Руси, владыка Кирилл, — продолжила княгиня и митрополит на этих словах поклонился… но не послу, разумеется, а повернулся для этого к Великой княгине.

Сулейман-бек снова поклонился. Уже всем троим по очереди. Потом выпрямился и заговорил. Толмач едва поспевал за ним.

— Великий государь, султан султанов, хакан хаканов, тень Аллаха на земле, повелитель Румелии и Анатолии, властитель Константинополя, завоеватель престола Византии, шлёт тебе, светлейшая княгиня Московская, своё высокое слово.

Когда слушал все титулы Мехмеда II, едва удержался, от аналогии, виденной мной в сериале Игры Престола: Дейенерис из дома Таргариенов, именуемая первой, Бурерождённая, Неопалимая, Матерь Драконов, Кхалиси… и так далее.

— Великий повелитель, — продолжал толмач, — наслышан о доблести московского воинства. Победа над безбожным Ахматом, врагом Стамбула не менее, чем врагом Москвы, дошла до ушей султана и обрадовала его сердце. Ибо враг моего врага, мой друг, как говорят мудрецы.

(от авторов: Османская империя в этот период поддерживала Крымское ханство, которое часто выступало против Большой Орды. И такое положение вещей продолжалось, даже не взирая на то, что Крымское ханство поддержало Ахмата в походе на Русь.

НАПОМИНАЕМ: В реальной истории, Османская империя видела в Крымском ханстве важного союзника в регионе. После завоевания Крыма в 1475 году и установления сюзеренитета над ним в 1478 году султан Мехмед II начал активно поддерживать крымских ханов в их борьбе против Большой Орды. Это было частью стратегии по ослаблению бывших ордынских государств и укреплению своего влияния в Северном Причерноморье.)

Выслушав перевод толмача, я усмехнулся.

— «Ах вот как. Уже друзья».

Я скосил взгляд на Марию Борисовну, в отличие от меня, на её лице не дрогнул ни один мускул.

— Великий повелитель, — посол сделал короткую паузу, — желает приобрести у Москвы орудия, которыми боярин Строганов разбил Ахматово войско, а также порох. Султан готов платить золотом. И столько, сколько княгиня сочтёт справедливым.

Тут он замолчал.

Византийского золота при Мехмеде стало много, и они могли себе это позволить. Жест, несомненно, красивый. Особенно по сравнению с венецианцами, которые просто сказали «серебром, хорошо».

Мария Борисовна некоторое время молчала, после чего сказала.

— Сулейман-бек, твой господин не первый, кто сегодня говорит со мной об орудиях.

Толмач перевёл. На что Бек слегка прищурился.

— Сегодня утром, — продолжила княгиня, — я принимала послов светлейшей республики Венецианской. И просили они меня о том же самом. Поэтому я спрашиваю тебя… почему я должна продать пушки именно вам, а не им?

Толмач переводил, а я наблюдал.

У Бека дёрнулась левая бровь, но и только.

— Светлейшая княгиня, — переводил толмач, — мудрость твоего вопроса не уступает мудрости твоего покойного супруга, да будет к нему милостив тот, в кого вы веруете. Я отвечу прямо. Венецианцы прогнили изнутри. Им неведомо слово честь и мужество, именно поэтому они сражаются чужими руками. Сегодня дож и сенат просит у вас орудия против моего господина. Завтра она будет торговать вашими людьми на рынках Кафы, как делала это сто лет, пока вы платили дань Сараю. — Бек чуть наклонился вперёд. — Дож не друг тебе, светлейшая. Дож — купец, а купец продаёт всё, что не привязано, включая дружбу.

Я молчал. Удивляясь тому, как хорошо подготовился посол. Он словно знал, чем нас зацепить. Вот только про рабов он зря вспомнил. Ведь они тоже покупали на свои галеры православных людей.

— Великий повелитель, — продолжал толмач, — не просит дружбы. Он просит торговли. Как между равными сторонами. Орудия за золото. — Он сделал паузу. — Но, если светлейшая княгиня всё же изберёт сторону Венеции… султан запомнит.

Посол говорил, не повышая голоса, тем самым старясь дать понять, что они не угрожают, а констатируют факт. Толмач даже постарался передать ту же интонацию. И я мог однозначно сказать, посол от османов в разы компетентнее, чем венецианский.

— Сулейман-бек, — серьёзным тоном сказала Мария Борисовна, — я тебя услышала и считаю, что твои слова разумны. Однако, слова венецианцев тоже были разумны. — Она положила ладони на подлокотники. — Я не приму решения сегодня. Ни в твою пользу, ни в пользу дожа. Мы подумаем и позовём тебя снова, когда будем готовы.

Толмач перевёл, и Бек с уважением поклонился. И в этот момент я решил задать вопрос, который почему-то не подняла Мария Борисовна.

— Уважаемый Сулейман-бек, как тебе должно быть известно, погода в нашей стране крайне сурова. В связи с этим весна и осень становится тяжким испытанием не только для наших дорог, но и для городов. В связи с этим мы хотели бы построить канализацию в Москве и провести дороги. Но для этого у нас мало людей, — слукавил я, — кто мог бы этим заняться. Могли ли мы договориться о найме мастеров?

Сулейман-бек дождался перевода толмача, и внимательно посмотрел на меня.

— Если Светлейшая княгиня, — поклонился посол, — даст согласие на продажу орудий, то, думаю, мы сможем решить этот вопрос.

— Благодарю за ответ, — ответил я.

Мария Борисовна некоторое время смотрела на меня, после чего сказала.

— Сулейман-бек, тебя проводят. Завтра тебе передадут, когда я буду готова говорить снова.

Бек снова поклонился и, повернувшись, пошёл к двери. Сопровождающие его люди пошли следом, последним ушёл толмач.

Тут же в зале стало тихо.

— Ну что ж, — негромко сказала княгиня, — идёмте думать. Но должна заметить, что османы оказались более сговорчивыми, чем наши братья по вере, — последние слова Мария Борисовна сказала, смотря на митрополита.

Мы перешли в кабинет княгини вчетвером. К нам присоединился князь Ощера.

Он сел рядом со мной, кивнул мне, и Кириллу тоже, после чего все воззрились на Марию Борисовну. Но она не торопилась начинать, потому как служанка, расставляющая кружки, ещё не ушла. И как только дверь за ней закрылась, княгиня обратилась ко мне.

— Дмитрий Григорьевич, — сказала княгиня, — повтори князю всё, что мы тут обсуждали и своё предложение тоже. Я хочу слышать вас всех разом.

Я повторил, и Ощера слушал внимательно, не перебивая меня.

— Я согласен с боярином Строгановым.

— Объясни почему, князь, — попросила Мария Борисовна.

— Объясню, Великая княгиня. Так вот, я смотрю на это просто. У нас в казне дыра. Войско на Суре нам дорого встало. Мнёвники строятся… это ещё расходы. К тому же вы хотите перестраивать Москву, и мне даже страшно представить сколько мы на это потратим. — Он немного помолчал. — Венеция даёт серебро. Хорошо. Османы дают золото. Тоже хорошо. Если отказать одной стороне, потеряем половину. Если отказать обеим, потому что одни нам не друзья, а другие не нашей веры, потеряем всё.

В этот момент подал голос Кирилл.

— Казну, князь, на тот свет на заберёшь. А вот деяние во благо Христова там обязательно зачтётся. Там наша душа станет мерилом и, кто знает, куда качнётся чаша весов.

— Душа у государства, — сказал я, — это в первую очередь живые люди. И мы должны думать только о них.

— И сколько, по-твоему, мы можем продать? — спросила Мария Борисовна. — В Кремле сейчас двадцать три орудия (остальные семнадцать, я распределил между Курмышем и Нижним Новгородом). Сколько из них мы могли бы продать?

— По пять той и другой стороне, — ответил я.

— Допустим…

В этот момент вмешался Кирилл.

— Хочу напомнить одно. Между латинянами и сарацинами разница не в том, кто кого режет в Албании. Разница в том, что латиняне крестятся, пусть и неправильно, а сарацины… НЕТ. И если завтра моя паства узнает, что московские пушки бьют по христианским стенам в Шкодре, я этой пастве в глаза смотреть не смогу. А вы сможете?

Снова наступила тишина.

— Хорошо, — спустя время сказала Великая княгиня. — Я вас всех услышала. — Она перевела взгляд по очереди на Кирилла, на Ощеру, на меня. — Решения сегодня я не приму. Как говорится, утро вечера мудренее. И по-моему, эту поговорку придумали как раз для таких разговоров. Идите по домам, а завтра, после заутрени, соберёмся здесь же. И тогда мы снова подумаем, что делать.

Кирилл медленно поднялся и поклонился.

— Воля твоя, Великая княгиня.

Я и Ощера почти одновременно повторили слова митрополита. После чего пошли к выходу.

В коридоре Ощера тронул меня за рукав.

— Дмитрий Григорьевич. Завтра пораньше приезжай. На полчаса раньше. Поговорим.

— Договорились, — сказал я.

Кирилл нас обошёл, кивнул обоим и пошёл к лестнице. Я посмотрел ему вслед и подумал: «Ну и ладно. Завтра разберёмся».

Домой я добрался уже к сумеркам. Искра шла шагом, я тоже не торопил.

Во дворе Лёва молча принял повод.

— Тяжелый сегодня был день, — сказал я.

— И не говори, — произнёс Лёва, и тут же добавил. — Мы уже все на ужин собрались, тебя только ждали.

— Все наши? — спросил я.

— Ага, все. — И с усмешкой добавил: — Твоя жена к столу не пускала, пока ты не приедешь.

— И давно ждут?

— С час, может, чуть больше.

Ну и ладно. Я стряхнул с кафтана дорожную пыль и поднялся на крыльцо.

В горнице было людно. За столом уже сидели Глав с Мин, Лёва протиснулся к Авдотье, Доброслав с женой, Богдан с супругой. Алёна с Нувой носили из кухни блюда, Олена пристраивала на лавку Анфису. Ива крутилась под ногами, пытаясь стащить пирог раньше времени.

— Хозяин пришёл, — сказала Алёна.

Я подошёл к ней и поцеловал в щёку, сел рядом.

— Ты какая-то бледная сегодня, — сказал я, глядя на жену.

— Всё в порядке, просто забегалась, — ответила она, и тут же спросила. — Как там в Кремле дела?

— Более-менее. Пока ничего не решили, Великая княгиня взяла время подумать.

— А что тут думать-то? Бусурмане они и есть бусурмане, — проворчал Богдан. — Не дело…

— Богдан, — произнёс я, — там не всё так просто.

Весь его вид говорил об обратном. И я мог объяснить ему свою точку зрения, но только не сегодня, поэтому решил сменить тему.

— Был сегодня у острова? — обратился я к Лёве.

Лёва отставил кружку.

— Был, Дмитрий. Доброслав со мной ездил. Сваи бьют, четвёртый ряд пошёл. Дно держит хорошо, илу мало, песок плотный. Мастера, которые от митрополита, ругаются, что насыпь надо подымать на локоть, иначе по весне перельёт. В итоге я велел поднимать.

— Правильно велел.

Лева кивнул, после чего продолжил.

— Брёвен подвезли ещё двадцать телег. Лиственница, с верховьев. — Он усмехнулся. — Один ушлый торговец хотел сосну подсунуть… в общем, я его выгнал.

— Всё правильно сделал.

Потом я перевёл взгляд на Богдана, спросил, что там со стройкой в бывшем подворье Морозовых.

— Обе печи переложили. Полы в трёх горницах перестелили. Крышу в южном крыле перекрыли. В северном мастера обещают закончить за три дня. Стены изнутри проскоблили так, что теперь они как новые смотрятся.

Он сделал паузу. Алёна остановилась у стола с пустым блюдом, тоже слушала.

— Когда заезжать можно? — спросил я.

— Седмицу… самое большее десять дней.

Алёна рядом со мной тихо выдохнула.

— Это хорошие новости, — сказал я.

Гости начали расходиться часу к десятому. Авдотья терпеливо ждала у двери Лёву, которого я немного задержал, договариваясь, что завтра он поедет со мной в Кремль и, когда они наконец ушли, Алёна тихо засмеялась.

— Что? — спросил я.

— Они ждут второго.

— Правда? — удивился я. — А Лёва почему мне не сказал.

— А он сам ещё не знает. Думаю, она сегодня ему и расскажет.

Я улыбнулся, положил руку на талию Алёне.

— Какие они молодцы.

В этот момент мой взгляд задержался на Олене. Она как раз помогала Нуве убирать со стола. И, видимо, Алёна перехватила мой взгляд.

— Митя, — позвала Алёна, и с хитрым прищуром посмотрела в сторону подруги. — Сегодня к нам приходил купец из Киева. — Она выдержала паузу. — И просил руки Олены.

Это надо было видеть. Олена тут же вспыхнула и покраснела до самых кончиков ушей. Посмотрела на Алёну так, что я бы на месте жены поёжился. Но та лишь рассмеялась.

— И что? — нейтрально спросил я.

— Я отказала, — быстро ответила Олена.

— Ты где с ним успела познакомиться-то? — спросил я.

— На рынке, — ответила Олена, после чего перевела взгляд на мою жену. — Алёна, зачем ты вообще об этом упомянула?

— Прости, не смогла удержаться, — улыбнулась Алёна и вдруг сказала: — Пойдём спать. — И добавила: — Я сегодня так устала, с ног валюсь.

Я кивнул, и мы пошли к лестнице. Алёна шла впереди. И я обратил внимание что она как-то держится за перила… чуть крепче обычного. Словно её в сторону кренит.

— Ты в порядке? — спросил я, когда мы уже дошли до верхней ступеньки.

Дальше я увидел, как у неё подгибается колено.

И тело сработало раньше головы. Я рванул вперёд, перехватил под спину и под колени, прижал к груди.

— АЛЁНА! — испугавшись, закричал я.

— АЛЁНА! — заорал я ещё раз. Громче, чем надо. Понимал, что глупо орать, когда человек у тебя на руках, но язык сработал быстрее головы.

Внизу что-то загрохотало. Лёва уже летел по лестнице через две ступеньки, за ним Нува, Олена, Авдотья.

Я поднялся наверх, и на миг пронеслась мысль.

— «Господи, какая же ты лёгкая!» — я быстро дошёл до дверей. Развернулся боком, чтоб не задеть Алёну о косяк, и шагнул в спальню.

Первой забежала внутрь Нува, и я тут же сказал ей.

— Зажигай все свечи, которые видишь, и воды холодной сюда быстро.

Тем временем я опустил Алёну на постель. В спальню набилось народу столько, что стало нечем дышать. Анфиса протиснулась между ног у Нувы и, увидев мать, тут же заревела в голос. За ней подхватили Ива, Юра… хорошо хоть Аня уже спала. Тем не менее получился такой детский хор, что у меня в ушах зазвенело.

— Нува, забирай детей в детскую. Олена, — бросил я, — мне нужна холодная вода.

Нува кивнула и сгребла Анфису свободной рукой. Анфиса упиралась, тянулась ко мне.

— Папа, мама…

— Мама устала, — сказал я и сам услышал, как у меня дрогнул голос. — Всё будет хорошо. Иди с Нувой, скоро я к тебе загляну.

Не знаю, что подействовало, но наконец-то дверь за ними закрылась, и душераздирающий крик отрезало.

Лёва подошёл ко мне.

— Дим, я что-нибудь…

— Выйди. Мне жену раздевать.

Он открыл рот и, молча кивнув, ушёл, закрыв за собой. Наконец-то вернулась Олена с водой, и я попросил поставить её на тумбочку. Сам же сел на край постели и нащупал запястье. Пульс был частый. Я считал про себя до десяти, потом до двадцати… выходило ударов сто двадцать в минуту, может, сто тридцать. Это было многовато. К тому же чувствовался он слабо, приходилось сильнее надавливать, чтобы ощутить.

Потом поднял веко большим пальцем. Зрачок реагировал, чуть медленно, но реагировал. Склеры были чистые. Вот это уже хорошо. Это значит, не то, чего я больше всего боялся в эту секунду.

— Алёна, — сказал я тихо, у самого уха. — Слышишь меня?

Ресницы шевельнулись.

— Ммм, — произнесла она. Я с облегчением выдохнул, понимая, что она живая и потихоньку приходит в сознание.

Лоб у неё был мокрый. Я провёл тыльной стороной ладони, кожа холодная, а пот выступал капельками по вискам и над верхней губой. Над ключицами тоже блестело.

— Олена, Авдотья, помогите мне, — не оборачиваясь сказал я. — Шнуровку расстёгивайте.

Женщины молча взялась мне помогать. Авдотья наклонилась с другой стороны, придерживая Алёне плечо, чтоб не дёргать. Я расстегнул застёжку у горловины, отстегнул верхние крючки.

— Дим, — тихо сказала Олена, — она дышит… странно.

Я уже и сам слышал. Дыхание было поверхностным и частым, как будто грудь не разворачивается. Я положил ладонь ей под лопатку, чуть приподнял.

— Поддержи с той стороны, — попросил я Авдотью.

Та подсунула руку под плечо. Мы вдвоём посадили Алёну. Я расшнуровал спину, спустил платье до пояса.

— Жарко? — спросил я Алёну в ухо. — Холодно?

Она шевельнула губами, и я наклонился ниже, чтобы расслышать.

— Холодно, — выдохнула она. — Митя…

— Я тут.

— Голова… крутится.

— Знаю. Сейчас тебе будет полегче, — сказал я.

Я уложил её обратно, подсунул вторую подушку, чтоб голова была чуть выше. Олена тем временем стянула с неё пояс, отстегнула нижнюю юбку.

— «Господя, да сколько одежды на тебе!» — подумал я.

Я расстегнул ворот рубахи. Прислонил ухо к груди, чуть слева от грудины, и прикрыл глаза прислушиваясь.

Сердце колотилось как у воробья. Перебоев не было и это, наверное, единственная хорошая новость за последнюю минуту. Никакой аритмии. Никаких выпадений. Просто сильно и быстро. Я слушал долго, дольше, чем нужно. Прислушивался и к лёгким, но там было чисто.

Я отнял ухо.

— Олена, — сказал, садясь прямее. — На кухне есть мёд?

— Есть.

— Ложку мёда в кружку тёплой воды, только не горячей, принеси, пожалуйста.

Она кивнула и тут же вышла. У двери я услышал, как Лёва что-то у неё спрашивает шёпотом, и Олена ответила: «Жива, жива».

— Авдотья, — сказал я. — Лоб ей оботри холодной водой. Только лоб, шею и запястья. Не грудь. Справишься?

Авдотья кивнула, взяла с тумбочки кувшин, что Олена успела занести, намочила полотенце.

Я взял Алёну за запястье ещё раз. Посчитал. Сто пятнадцать. Чуть медленнее, чем минуту назад. Самую малость, но медленнее. Это хорошо. Это очень хорошо.

— «Обморок… это просто обморок…»

Глубоко внутри я понимал, что ни хрена это «не просто». Но этим я старался успокоить себя и унять навалившийся на меня страх. Я повторял про себя эти слова несколько раз, пока считал пульс, а Авдотья протирала Алёну. Сто двенадцать. Сто десять. Он шёл вниз…

— Митя…

— Тут я.

— Что… что случилось?

— Ты в обморок упала. На лестнице. Я успел вовремя и поймал тебя.

Она некоторое время молчала… видимо соображала. Потом медленно повела глазами по комнате. Посмотрела на обеспокоенное лицо Авдотьи, потом повернула голову, когда дверь открылась и в спальню вошла Олена с кружкой в руках.

— Господи… — выдохнула она. — Я думала мне приснилось, что ты орал.

— Я не орал.

— Орал, Митя, — слегка усмехнувшись сказала Олена. — На весь дом.

Я зыркнул на неё, но она сделала вид, что не заметила этого.

— Ну… может, чуть-чуть, — сдался я.

Олена подошла к кровати и протянула мне кружку. Я понюхал… почувствовал запах мёда, ромашки и, вроде, чабреца.

— Ты сама травы сыпала? — спросил я.

— Нет, — ответила Олена. — Сбегала до Инны с Федором, они мне дали. — И добавила: — Оба скоро будут здесь.

— Уже не надо, — сказал я Олене. — Пошли слуг, скажи, что опасность миновала.

— Хорошо, сделаю.

Я повернулся к супруге и помог приподняться ей на подушке. Придержал затылок и поднёс кружку к губам.

— Маленькими глотками. Не торопись.

Алёна сделала глоток, второй, третий, и буквально на глазах на её лице стал появляться здоровый румянец. Я смотрел на это так, будто наблюдал чудо. Хотя никакого чуда не было. Простая, дурацкая, ничем не заменимая глюкоза, про которую тут никто слыхом не слыхивал и которую я никаким способом не могу измерить… ни глюкометром, ни полоской, ни даже на язык.

Только по симптомам и угадывать.

— Как ты сегодня ела? — спросил я.

Алёна ненадолго задумалась.

— Утром яичницу с молоком. Потом… — она нахмурилась. — Потом мы на рынок ездили, и я обед пропустила. А вечером… — снова замолчала она. — Яблоко съела, а потом ты пришёл, и я как-то не чувствовала голода.

Я промолчал.

— Где сейчас крутит? Голова, живот, ноги?

— Голова… и в глазах темно по краям. И-и… слабая вся, глаза слипаются.

— Сейчас пройдёт.

Честно, я бы подумал, что Алёна снова беременна, но вот только этого не могло быть. Красные дни календаря у неё закончились три дня назад и в тот же день мы занимались любовью.

Я снова взял её запястье, и досчитал до ста. Это уже был приемлемый пульс, да и лоб уже был не такой мокрый и дыхание выровнялось.

— Авдотья, — сказал я, — спасибо тебе за помощь. Иди к Лёве, дальше мы тут сами справимся.

Авдотья кивнула, поправила платок и вышла. По дороге погладила Алёну по руке.

— Ну и напугала ты нас, — улыбнулась она.

— Извини, — сказала Алёна, и Авдотья тут же вышла.

Затем я повернулся к Олене.

— Ты тоже иди. Если Анфиса не уснула, посиди с ней, пожалуйста. Но если не получится уложить, зайдёшь за мной. Хорошо?

— Да, сделаю, — ответила Олена, — можешь не переживать.

— Спасибо.

Олена постояла секунду у кровати. Посмотрела на Алёну, потом на меня. Хотела что-то сказать, но передумала, и, перекрестив, вышла из спальни.

Я остался сидеть рядом с Алёной. Поправил ей одеяло, подоткнул с боков. Потом снял свои сапоги. Лёг рядом поверх одеяла, на бок, лицом к ней. И с нежностью начал гладить её по голове.

— Как же ты меня напугала.

— Я заметила, — она повернула голову, посмотрела на меня в упор. — И я люблю тебя. Извини, что напугала.

— Я тебя тоже люблю. И извиняться тебе не за что.

Она некоторое время молчала, наслаждаясь легким массажем.

— Ты понял, отчего я в беспамятство провалилась? — спросила она.

— Честно… не уверен.

— Ой ли.

— Скажи, а ты сильно переживаешь из-за переезда? Устаёшь?

— Эмм… — задумалась Алёна. — Да нет. Всё как обычно. А что?

— Пытаюсь понять, — ответил я и, немного подумав, сказал. — Старайся завтракать, обедать и ужинать вовремя. Хорошо?

— Хорошо, — зевнув ответила Алена.

Я продолжил гладить её по шее, пока дыхание у неё не выровнялось окончательно. Алёна уснула. Потом я отодвинулся аккуратно. Прошёлся по комнате, затушив все свечи, и вернулся на кровать, сел с краю. Посмотрел на Алёну и почувствовал, как у самого начинают трястись пальцы. Сейчас, когда уже не надо ничего делать. Начался откат. Только сейчас я осознал, насколько сильно испугался.

— «Ну и ладно, — подумал я. — Можно и потрястись».

Взял кружку и сделал глоток. Взвар был сладким и, видимо, мне это тоже нужно было, так как я стал успокаиваться.

Но сон не шёл, потому как я стал перебирать в голове причины обморока. Падение глюкозы в восемнадцать лет, конечно, возможно. Но должно же было что-то повлиять. Беременность не вариант. Эмоции… так я просто так спросил про переживания. Да и не замечал я за ней каких-то перепадов настроения.

— Господи, пожалуйста, — прошептал я, — услышь меня…

Утром я проснулся раньше Алёны. Лежал, смотрел на неё в сером свете и слушал дыхание.

Когда она открыла глаза, посмотрела на меня и сразу нахмурилась.

— Опять сидишь и сторожишь.

— Лежу и сторожу.

— Дима.

— Что — Дима? — я приподнялся на локте. — Сегодня ты делаешь, как я скажу, и не вздумай спорить.

Она хотела возразить, но я её опередил.

— Слушай и запоминай. С утра кушаешь кашу на молоке, с маслом. Через два часа, творог или яйцо. В обед — мясо и хлеб. Потом яблоко или что-нибудь сладкое. И вечером тоже не ограничивай себя ни в чем. Но там я уже вернусь домой, прослежу и, если понадобится, с ложечки кормить буду, как маленького ребёнка. Поняла?

— Поняла, — улыбнулась Алёна.

— И на воздухе побольше. В саду посиди, на лавке. И по лестнице пока одна не ходи.

— Митя, я не калека, — вздохнула она и полезла ко мне обниматься. — Хорошо, любимый муж, сегодня я буду твоей послушной женой.

— Ой ли, — усмехнулся я и поцеловал её в висок.

Мы пролежали минут пять, после чего я стал одеваться.

— Снова в Кремль? — спросила Алёна.

— Да, — ответил я, — надо закончить дела с послами.

— Ясно, — сказала Алёна, — береги себя.

— Это само собой разумеется, — ответил я. — Но и ты береги себя. Помни, ты обещала.

Я быстро оделся и спустился вниз. Вместе с Лёвой мы покушали. Разумеется, он справился о самочувствии Алёны, и услышав мой ответ успокоился. А ещё через полчаса мы въезжали в Кремль.

В Кремле Лёву на разговор не допустили. Дьяк у дверей кабинета посмотрел на него вежливо, и Лёва сел на лавку в коридоре. Я хлопнул его по плечу и вошёл.

Кирилл уже сидел за столом. Мария Борисовна тоже уже была там. Я поклонился и сел напротив митрополита.

— Доброе утро, — сказала княгиня. — Я думала ночь и решила.

Мы с Кириллом одновременно подались чуть вперёд.

— Я согласна продавать орудия и порох обеим сторонам, — сказала она. — На условиях, которые мы вчера обсуждали. Цена не ниже четырёхсот рублей за орудие. Порох — десять за бочку. И мастера должны прибыть в Москву. Это обязательное условие для обеих сторон.

Кирилл, нахмурившись, опустил глаза.

— Великая княгиня, — сказал он, — это неправильное решение.

— Объясни, владыко.

Он помолчал.

— Есть в Писании место, Великая княгиня, — сказал он. — Третья книга Царств и вторая Паралипоменон. О царе Иосафате Иудейском. Был он человек благочестивый, держал страну в порядке, чтил Господа. Но однажды решил вступить в союз с царём Ахавом Израильским. А Ахав был царь нечестивый, идолопоклонник, и жена его Иезавель… притча во языцех. И вот собрались они вместе идти войной на Рамоф Галаадский. Иосафат привёл свои полки, Ахав — свои. Союз был полезен обоим, по делу всё рассчитано, по серебру всё сошлось. Только Ахав в той битве и погиб, как ему было предсказано. А Иосафат вернулся в Иерусалим живой, но не успел переступить порог дома, как вышел к нему прозорливец Ииуй, сын Анании, и сказал слово. Сказал так: «Следовало ли тебе помогать нечестивому и любить ненавидящих Господа? За это на тебе гнев от лица Господня». — Кирилл сделал паузу. Посмотрел на Марию Борисовну, потом на меня. — Иосафат остался жив. Но мор пошёл по его стране, и сыновья его потом резали друг друга, и дочь его Гофолия извела почти весь царский род. Всё это потом. НО! Началось всё с одного решения. Помочь тому, кому помогать не следовало. Ради дела. Ради расчёта. Ради того, что «нам это выгодно».

Он замолчал.

В кабинете стало тихо. Я слушал и думал, что рассказано хорошо. Кирилл использовал старый приём… вернее, хорошо мне известный. Не давить, а вложить картинку в голову, и пусть слушатели сами дорисуют себе образы.

Мария Борисовна внимательно посмотрела на митрополита.

— Я тебя услышала, владыко, — сказала она. — Слово твоё разумно, и за поучение благодарю.

Кирилл слегка наклонил голову. Видимо решил, что взял своё.

— Только, — продолжила она, — Иосафат, о котором ты говоришь, выбирал между Господом и Ахавом. А я выбираю между двумя нечестивцами. Венецианцы нам не братья и османы нам не враги. Точнее будет сказать, и те, и другие нам никто. Ни одного из них я не считаю ближним.

— Владыко, — сказал я, — скажи мне честно. Когда татары жгли Рязань… — и я выдал ему вчерашний спич, который рассказывал Марии Борисовне, после того как мы приняли венецианского посла. Про то, как мы платили дань, как нас кусала Литва, завладев нашими городами. Упрекал, что тогда никто не помогал нам из Рима. И, разумеется, не забыл и про рабов на галерах напомнить, которыми пользовались как османы, так и европейцы.

— Дмитрий Григорьевич, — попытался как можно мягче озвучить свою мысль Кирилл, — это не повод…

— Это не повод дружить с ними, владыко. Тут я полностью согласен. Но это и не повод нести убыток ради чужой войны. — Я посмотрел на него. — Они приехали к нам не потому, что вспомнили о нас. Они приехали, потому что им самим плохо.

Кирилл, в отличие от меня, слушал, не перебивая.

— Так что, если мы продадим орудия одной стороне, — продолжил я, — мы выберем себе врага в лице другой. А если продадим обеим, пусть они между собой и разбираются. Разумеется, они будут недовольны, но не так сильно, как если бы мы встали на сторону их противника. И чем дольше они там между собой возятся, тем дольше у нас будет тихо.

Мария Борисовна негромко произнесла.

— И в этом, владыко, я с боярином Строгановым согласна.

Кирилл некоторое время молчал, потом тяжело вздохнул.

— Я понимаю вас обоих, — сказал он. — И понимаю, что великокняжеская нужда часто говорит громче церковного слова. Но мой долг был сказать своё видение этой ситуации. — Он поклонился. — И конечно же решение за тобой, Великая княгиня.

— И за это благодарю, — ответила Мария Борисовна.

Кирилл снова наклонил голову.

Мария Борисовна посмотрела на меня.

— Тогда поступим так. Дмитрий Григорьевич, твоя задача выжать из венецианцев и османов столько, сколько они смогут отдать. Понятно, что секрет стекла нам никто не отдаст. И корабельных мастеров своих они нам тоже не уступят. Вроде как у венецианцев на Арсенале* за такое голову с плеч снимают, я слышала.

(Основанный в 1104 году, Арсенал стал крупнейшим промышленным предприятием средневековой Европы. Он занимал обширную территорию (около 45 гектаров) и был защищён высокими стенами и башнями. В комплексе располагались: крытые судоверфи, где одновременно могли строиться десятки галер; кузницы для производства корабельных заклёпок, железной фурнитуры и оружия; литейные мастерские (позднее здесь начали отливать пушки и ядра); склады для хранения древесины, пеньки, парусины и других материалов; мастерские по изготовлению парусов, канатов, вёсел и других корабельных снастей.).

Мария Борисовна ненадолго задумалась, говоря про корабельных мастеров.

— Но, — продолжила она, — может, они согласятся обучить наших людей у себя? Прислать наших на ихние верфи, чтобы посмотрели, потрогали, поспрашивали. Чтобы потом у нас своё было.

— На чьих верфях? — уточнил я. — У венецианцев или у османцев?

Она пожала плечами.

— Хорошо бы и у тех, и у других. Пусть учат и те, и те. Каждый по-своему строит. — Она сделала паузу. — В прошлом году мы взяли Великий Новгород и глупо не использовать морской путь по Варяжскому ( Балтийскому ) морю. А всё, что мы можем сейчас, это пускать ганзейцев и кланяться им за провоз нашего же товара. Так мне думается дальше нельзя!

Я кивнул, соглашаясь с каждым её словом по этому делу.

— Я понял, — сказал я, и тут же спросил. — А если откажутся?

— Я уверена, ты сможешь подобрать нужные слова, — ухмыльнулась Мария Борисовна. — Тем более, что Сулейман-бек оказался более сговорчивым, нежели наши венецианские «друзья», — выделила Мария Борисовна это слово.

Я хорошо понял мысль Марии Борисовны…

Когда я вышел из палаты Великой княгини Лёва оторвался от стены и некоторое время шёл за мной молча. Хотя по его лицу я видел, что ему хочется спросить, как прошли переговоры.

К слову, Лёву таскать за собой я начал не просто так. Все мои начинания были завязаны на мне, и случись что со мной… всё будет потеряно. Разумеется, я понимал, что Лёва не сможет продолжить моё дело, но у меня была надежда, что он хотя бы попытается сохранить то, что я уже сделал.

В этот момент нас догнал митрополит, и я остановился, подумав, что он хочет переговорить со мной, прежде чем я доберусь до посольского приказа. Однако Кирилл молча обогнул нас и ничего не сказал. Я тоже промолчал. Из чего я сделал вывод, что он обиделся.

— «Ну ничего… — подумал я. — На обиженных воду возят!»

— Куда сейчас? — спросил Лёва, когда мы вышли во двор.

— В посольский приказ, к османам.

— А почему не к венецианцам?

— К венецианцам потом пойдём, сначала к этим.

Лёва промолчал. У него на лице легко читалось, что он не одобряет. В моей дружине… да нет, наверное, вообще по всей Руси к бусурманам, в частности к османам, относились так, как русский крестьянин относится к крысе в амбаре… спорить о её повадках бессмысленно, надо просто бить. Хорошо понятная позиция и даже в чём-то правильная.

Я шёл и про себя прикидывал, что буду говорить Сулейман-беку. Как правильно указала Мария Борисовна, с османами говорить должно быть легче. Можно попробовать надавить, но в меру. Ведь они сами вчера показали, что готовы говорить о мастерах. Сулейман-бек сказал прямо: дайте согласие на орудия — решим вопрос. Значит, у него есть на это полномочия. Или хотя бы есть указание, что в обмен на пушки можно отдать. А это уже половина дела.

Сложнее было с корабелами. Тут он мог упереться. Османский флот — это их гордость и страх венецианцев одновременно. Делиться мастерами стапелей с чужим государством — для султана дело тонкое. Но я и не собирался просить мастеров на руки. Я собирался просить место на верфи для наших людей. Пусть смотрят, пусть таскают доски, пусть подметают, если понадобится. Главное, глазами и руками щупать чужое ремесло. В конце концов, потом можно попробовать купить какую-нибудь побитую галеру и изучить на ней всё вдоль и поперёк.

Помнится, смотрел я как-то передачу про Римскую империю. И если мне память не изменяет, римляне разобрали карфагенскую квинквирему (пятирядный боевой корабль), которая во время Первой Пунической войны (264−241 гг. до н.э.) села на мель или была выброшена на берег штормом. На основе её конструкции они создали свой флот, что позволило им успешно конкурировать с Карфагеном на море.

— Лёв, — сказал я, не оборачиваясь. — В посольском приказе идёшь со мной и лицо сделай такое, будто делаешь всем одолжение присутствуя на переговорах.

— Эм… — с непониманием в голосе, произнёс Лёва, и тут же спросил. — Дим, а зачем?

— Чтобы послов сбивать с толку.

— Ну ладно, сделаю, — он усмехнулся и, расправив плечи, принял щегольский вид.

Посольский приказ стоял в двух поворотах от Кремля. Двор перед ней был утоптан до каменной твёрдости. У ворот стоял дьяк с парой стражников. Меня узнали сразу, дьяк поклонился и сам пошёл вперёд показывать дорогу.

— Боярин Строганов, — на ходу сказал он, — османов и венецианцев велено держать на разных половинах. Конфликтов за время моего караула допущено не было. Басурмане попыток проникнуть к венецианцам не совершали.

— А венецианцев к османам? — тут же спросил я.

— Нет, конечно, — удивился вопросу дьяк. — Они же христиане, чтоб так поступать.

Я покачал головой.

— «Вот же ж святая наивность».

— Ладно, — не стал я ничего говорить по этому поводу. — К Сулейман-беку проводи.

— Сюда, боярин.

Мы прошли через сени, потом по длинному переходу, пока наконец-то дьяк не остановился и не постучал в двери. Двери с той стороны приоткрылись и там я увидел лицо толмача. Стало очевидно, что османы меня уже ждали.

— Просят войти, боярин.

Я вошёл с Лёвой. Сулейман-бек сидел на низкой лавке, застеленной ковром. Сегодня он был без сопровождающих, только толмач, что отошёл к окну, и один молчаливый человек у двери, видимо, телохранитель. Бек поднялся, с уважением поклонился.

— Боярин Строганов, — заговорил толмач, едва Сулейман-бек открыл рот. — Сулейман-бек рад видеть у себя человека, одержавшего победу над многотысячной армией Ахмата.

— Благодарю за столь тёплые слова, — сказал я и сел на указанное мне место, Лёва сел рядом. — Я тоже наслышан о подвигах султана Мехмеда II, что Царьград покорил. Славен он среди народов, богатством и силой превосходит иных царей. Говорят, что воины его верны ему, как дети отцу, а законы в царстве его строги, но справедливы.

— Не лгут слухи, боярин, — начал переводить толмач. — Султан Мехмед-хан воистину превосходит иных владык силой и разумом. Под его рукой сошлись народы и земли, а мечи янычар не знают поражения. Но не только мечом славен повелитель наш, щедр он к верным, милостив к покорным, справедлив ко всем. Да будет известно и в Москве… рука султана может быть твёрдой, но открыта и для дружбы.

В этот момент слуга поставил перед нами поднос, три невысоких глиняных кувшинчика и три маленькие пиалы. Из кувшинчиков пахло чем-то кисло-сладким, с травой.

— Шербет, — сказал толмач, не дожидаясь вопроса. — Из розы и лимона. Хмеля нет.

Я кивнул. Сулейман-бек, кажется, понял без перевода и едва заметно усмехнулся уголками губ.

Он поднял свою пиалу, но я обогнал его, вспомнив, что забыл представить друга. К слову, Лёва сам сообразил, что вести себя нужно скромнее. Потому как посол встретил нас с большим уважением, и раздражителя в лице Лёвы, скорее всего, не понадобится.

— Позволь представить, — кивнул я в сторону двери. — Лев Семёнович. Знатный мой друг и десятник. Прошу принять его, как меня самого.

Бек слегка поклонился, и Лёва ответил тем же.

— Боярин Строганов, — заговорил толмач следом за беком, — пусть твой дом будет полон детей, твои кони не знают усталости, а сабля твоя не знает крови, когда не должна её знать. И пусть Господь, в которого ты веруешь, и Аллах, в которого верую я, в этот час смотрят на нас одинаково. Потому что разговор у нас один, и разум у нас один, хоть и молимся мы по-разному.

— Сулейман-бек очень хорошо сказал, — ответил я. — Под такие слова грех не выпить.

Мы чокнулись пиалами. Шербет оказался кисловатым и густым, а в горле остался привкус розы. Странный для меня вкус, но не противный.

— Уважаемый бек, предлагаю перейти к делу. — Посол кивнул, и я продолжил. — Великая княгиня готова продать вам пять орудий и порох к ним. Да, сейчас немного, и возможно султан рассчитывал получить больше. — Я сделал паузу, ожидая пока толмач переведёт. И когда он замолчал, а бек серьёзно посмотрев на меня кивнул, я продолжил. — К зиме, как только встанет санный путь и закончится стройка моих мастерских, мы сможем наладить торговлю шире. Но я хочу сказать прямо, чтобы не было потом обид. Орудия пойдут не только вам, но и венецианцам тоже.

Бек долго молчал.

— Нам бы сильно не хотелось, — наконец сказал бек, и толмач подхватил, — чтобы вы продавали орудия нашим врагам, боярин Строганов.

— Я понимаю, Сулейман-бек. — Я не стал тянуть. — Но поменять этого мы не можем. Ваши противники — христиане. Албанцы, венецианцы, ромейские греки… Если Великая княгиня откажет им вовсе, у неё дома будет такой шум, что ни одна пушка его не перекроет.

Бек кивнул.

— А зимой? Какие объёмы?

— Зимой всё будет зависеть от стройки. — Я отпил шербета, чтоб дать словам осесть. — Сейчас все мои силы заняты стройкой.

— Стройкой? — переспросил Сулейман-бек.

— Да, стройкой, — ответил я и решил, чтобы не вдаваться в подробности, соврать. — Подлый Ахмат сжёг мои мастерские, и теперь мне надо всё восстанавливать заново. Но… — сделал я паузу, — к зиме, я уверен, что смогу отлить новые орудия. — И тут же добавил. — Правда, это будет очень сложно.

— И в чём же сложности? — спросил Сулейман-бек.

Я наигранно тяжело вздохнул и пожал плечами.

— Стройка тянется не так быстро, как мне хочется. Своих мастеров мало, а чужих не дают. Великая княгиня, да благословит её Господь, — перекрестился я, — хочет канализацию в Москве вести. Дороги каменные проводить. И тоже на меня этот вопрос водрузила. — Я специально перевёл акцент на себя, чтобы Бек не подумал, что идёт на встречу Великой княгине, а идёт на помощь лично мне. Делая таким образом меня в его глазах своим должником.

Толмач переводил. Бек внимательно слушал и, когда я закончил, прищурившись посмотрел на меня. Намёк был очень жирный, и уловить его посол просто не мог.

Бек выдержал паузу, после чего наклонил голову.

— Я тебя услышал, боярин. Мастеров мой господин пришлёт. Толк в дорогах мы тоже знаем, как и в строительстве плотин и канализаций. Стамбул умеет водить воду, Константинополь нам достался с трубами, что лежат под землёй со времён ромеев, и мы научились их чинить и класть новые. Так что найдём людей.

Я молча кивнул. До сих пор всё шло так, как я надеялся.

— Но, — продолжил Бек, — за это мой господин хочет, чтобы вы давали нам больше, чем венецианцам. Орудий больше. Пороха больше. Хотя бы вдвое.

— Сулейман-бек, — сказал я, — это будет зависеть от того, кто больше предложит. Я думаю, мы сможем и тут договориться, — снова решил пойти я на обман. Бек подался вперёд, и я продолжил. — В прошлом году мы присоединили земли Великого Новгорода и теперь нам открыт путь в Варяжское море. Однако мастеров корабелов у нас нет. Как нет и людей, способных ходить под парусами.

Сулейман-бек стал более серьёзным.

— Уважаемый боярин Строганов, — начал он, — боюсь я не имею права говорить от имени моего господина касательно этой темы. — Он поклонился. — Прошу меня простить.

Я чего-то такого ожидал и, поклонившись и заверив, что всё в порядке, перешёл к плану «Б».

— А как султан посмотрит, если мои люди отправятся работать на верфи и таким образом будут перенимать эти поистине мудрые знания у светлейших умов Османской империи?

Толмач переводил, а Бек уже улыбался.

— Я думаю, что это предложение будет принято куда благосклоннее моим господином. — Он сделал глоток шербета, сказал. — Боярин Строганов, мы отклонились от темы пушек. Скажи мне, какую цену твоя княгиня считает справедливой?

— Цена, — повторил я, — сорок четыре султани (это примерно четыреста рублей серебром) за орудие. Два султани за бочку пороха. Зимой, когда вы приедете за новыми пушками и привезете мастеров, мы сможем существенно снизить цену.

А в том, что они приедут за новыми орудиями, я был уверен.

Бек слушал перевод.

— Условия приемлемые, — сказал он. — Но, прежде чем мой господин даст согласие, я бы хотел увидеть орудие в деле. Мне нужно увидеть то, о чём я так часто слышал во всех портах.

Это было предсказуемо, и я ждал этого вопроса.

— Завтра, — ответил я, — за городом, на пустыре у Воробьёвых гор. Великая княгиня даст разрешение, я уверен. Только хочу предупредить, на стрельбах, наверняка, будет и посол светлейшей республики Антонио Дандоло. Надеюсь, это не вызовет никаких проблем?

— С моей стороны точно нет, — ответил Сулейман-бек.

– К слову, я не проливаю крови в гостях, боярин Строганов, и мои люди придерживаются тех же законов. — Он сделал паузу. — Пусть Антонио тоже смотрит.

— Тогда договорились.

В тишине мы допили шербет. И у нас было время проанализировать прошедшие переговоры.

И в принципе я был доволен, как они прошли. Вот только что-то мне подсказывало, что венецианцы будут потяжелее. Ещё вчера я заметил, что у них гонору и наглости побольше.

Сделав последний глоток, я поднялся, и Бек поднялся следом.

— До завтра, Сулейман-бек. Утром я заеду за вами, и мы вместе отправимся смотреть на стрельбы.

— Договорились, боярин Строганов. До завтра.

Мы поклонились друг другу. На пороге я обернулся. Хотелось оставить доброе впечатление о себе, чтобы потом легче было договариваться.

— И вот ещё что. Шербет у вас хороший. У нас такого не варят.

Толмач перевёл. Бек широко улыбнулся.

— Пришлю тебе кувшин, боярин.

— Благодарю.

Я вышел в коридор. Лёва шагнул за мной, и стражники прикрыли дверь. До поворота мы шли молча, а у лестницы он не выдержал.

— Дим, это что было? Почему ты так ласково с ним разговаривал?

— Это, Лёв, была торговля. И скажу тебя прямо, прошла она очень хорошо.

Он покачал головой.

— Выглядело так, будто ты спину перед ним гнёшь.

Я резко остановился и серьёзно посмотрел на него.

— Лёва, ты мой друг, но следи за языком. Спину я гну только перед Великой княгиней, как и все её подданные. А то, что я распинался перед послом, то так надо было.

— Почему? — тут же спросил он.

Я покачал головой.

— Значит так. Как только мы переедем на наше подворье, я найму тебе учителей. Будешь учиться счёту и грамоте.

— Зачем мне это?

— Затем, чтобы не задавал глупые вопросы, — ответил я и пошёл дальше. Увидев, что Лёва так и остался стоять на месте, уже более спокойным тоном добавил. — Не сердись, тебе это на пользу пойдёт. И после этого ты уже не будешь бросаться словами про спину. — Лёва догнал меня, но шёл пока молча. — Завтра поедешь со мной на Воробьёвы, — продолжил я, — там мне тоже нужна будет твоя помощь.

— А Доброслава кто сопровождать будет до острова?

— Богдан… кто же ещё.

Он промолчал, но по лицу видел, не со всем он был согласен.

Мы пошли по переходу в другое крыло. И на середине пути нас снова догнал дьяк. Он проводил нас к дверям, и я тут же ощутил на себе контраст…

Заключался он в том, что у дверей венецианцев нас попросили подождать.

— Посол сейчас выйдет, боярин. Велел извиниться.

— Велел извиниться или извинился? — спокойно тоном осведомился я.

Венецианский слуга, откуда-то знавший русский язык, замялся. Лёва за моим плечом тихо хмыкнул.

— Ладно, — сказал я. — Подождём.

Прождали мы двадцать минут. Это было даже забавно. Вчера я говорил Марии Борисовне, что османов надо подержать в сенях, чтобы спеси поубавилось. А сейчас венецианец держал в сенях меня…

В горнице, куда нас провели чуть погодя, на столе уже стояли два кувшина и три кубка.

Я отпил.

— «Зараза», — вино было такое, что я едва не присвистнул вслух. Я в этой жизни попробовал уже всякого, и не сказать, что плохого. Но это было что-то другое. Даже в прошлой жизни ничего похожего я не пил.

— Хорошо, — сказал я Лёве по-русски.

— Угу, — отозвался Лёва.

Ещё минут через пять вошёл Антонио Дандоло и за ним проследовал слуга.

— Боярин Строганов, — заговорил он, — прошу простить, что заставил тебя ждать. Уверяю, это не стоит расценивать, как акт неуважения.

— Я понял, посол.

Он улыбнулся и сел напротив нас. Я представил Лёву, и венецианец не удостоил его даже маломальского кивка.

— Вино, — сказал он, садясь напротив, — из Венето. Смотрю, оно вам пришлось по нраву, — указал он на почти пустые кубки.

— Вино правда хорошее, — сказал я.

После чего посол сделал жест рукой слуге и тот обновил напитки.

Мы подняли кубки. Чокаться по-нашему он не стал… у них, кажется, так не принято. Просто наклонил кубок к моему, не касаясь. Я ответил тем же.

Только потом вспомнил, что Европа в то время травила друг друга на чем свет стоит.

После этого я поставил кубок и заговорил.

— Антонио, я был сегодня у Сулейман-бека. Скажу, как есть. Великая княгиня согласна продать орудия и порох обеим сторонам. Пять орудий тебе. Пять ему. Цена — четыреста рублей серебром за орудие. Двенадцать — за бочку пороха. Я сделал паузу, добавил: — И отдельно мастера. Без мастеров никакой сделки.

Антонио слушал и менялся в лице. Несколько минут он молчал, после чего поднялся и прошёлся по комнате.

Наконец он заговорил.

Говорил он долго… про то, что это не по-христиански. Про тяготы и кровь, которую проливают они… и про младенцев, которых вырастят в янычарах. Про то, что светлейшая республика сто лет служит щитом Европы. Про кровь, которая теперь будет наполовину на московских руках. Про папу, про патриарха, про то, что есть вещи, которые серебром не считают.

Я слушал и не перебивал. Говорил он, надо отдать ему должное, хорошо. Без визга, а с болью от происходящего.

Когда он замолчал, я подождал ещё несколько секунд.

— Антонио, я тебя услышал. И ничего из того, что ты сейчас сказал, мне не безразлично. Поверь, я не из тех, кто радуется чужим стенам, к которым подкатывают орудия. Просто у меня тут своя стена и я её держу.

Он смотрел на меня, тяжело дыша.

— Светлейшая княгиня может это поменять? — наконец спросил он.

— Может, — сказал я. — Светлейшая княгиня может всё. Я говорю с тобой не за неё, а от неё. Пока условия такие. Половина орудий тебе. Столько же османам. — Я сделал паузу. — К слову, они готовы покупать их за золото, и вообще, Сулейман-бек проявляет поразительную сговорчивость. — Я выдержал паузу, давая понять на что намекаю. — Как я уже говорил, нам нужны мастера. Те, кто умеет строить плотины. Те, кто умеет вести воду в городе под землёй и, разумеется, корабельщики. Или место у вас на верфях для наших людей, для обучения. И… без выполнения этого условия мы не продадим Венеции ни одной пушки.

Антонио сел обратно и потёр виски.

— Мне нужно время подумать, — сказал он. — И время написать в Венецию.

— Подумай, — сказал я. — Время есть, только его у тебя не сильно много. — И, выпив вино из бокала, так как не хотел оставлять и капли, продолжил. — И вот ещё что. Завтра за городом, у Воробьёвых гор, мы проведём по просьбе османского посла показательные стрельбы из «рысей».

Толмач перевёл, и Антонио поднял глаза.

— Что такое «Рысь»?

— Так я зову свои орудия. Названы они в честь большой хищной кошки. Она прыгает с дерева на загривок, и горло перекусывает раньше, чем ты успеваешь повернуть голову.

Антонио покивал, после чего ответил.

— Я приду на стрельбы.

— Хорошо, — сказал я. — Надеюсь, несмотря на войну между вашими странами, вы не потянетесь за оружие?

Я поднялся и Лёва со мной.

— До завтра, посол.

— До завтра, боярин.

Из посольского приказа мы с Лёвой прошли обратно в Кремль.

— Куда сейчас? — спросил Лёва.

— К княгине… разрешение на стрельбы просить.

В Кремле у слуг я быстро узнал, что Великая княгиня на заднем дворе. Там, под навесом из жердей и парусины, стояла беседка. Мария Борисовна сидела на лавке, поджав ноги под платьем. Рядом с ней Анастасия и Елена. Было видно, что княгиня о чём-то говорила с дочками, но стоило им увидеть нас, разговор прекратился.

Посмотрев в сторону, увидел Великого князя Ивана Ивановича. Он держал деревянную саблю в правой руке и маленький щит в левой. Напротив него был учитель фехтования. На вид ему было лет тридцать. Он тоже держал учебный клинок, но без щита.

Видимо, увидев нас, Иван решил показать, чему научился, и с размаху, я б сказал, по-мальчишески, кинулся на него. Разумеется, этой атакой он ничего не добился.

Тем временем мы подошли к беседке и поклонились. Княгиня показала ладонью на скамью напротив.

— Садитесь. — И тут же добавила: — И помолчите пока.

Она развернулась в сторону сына, и внимательно смотрела за тем, как проходит занятие.

Иван налетел ещё раз, учитель отвёл его клинок в сторону и слегка хлопнул мальчишку по плечу плашмя. Иван надулся, но тут же снова бросился вперёд. Мастер опять увёл удар, опять не ударил.

— И как он тебе? — спросила Мария Борисовна.

Я понял, что она спрашивает не про сына, а про нанятого учителя.

— Честно? — сказал я и сделал паузу. — Саблю держать он умеет. Стойка чистая, но я бы действовал жёстче.

— Почему?

— Потому что твой сын не боится получить удар. И из-за этого бросается так, что у него в голове только «попасть», а не «не пропустить». Сейчас в него закладываются привычки. Через пять лет от них уже не избавишься. С таким разгоном он на настоящего противника однажды побежит и не вернётся.

Мария Борисовна резко повернула голову. Было очевидно, что ей сильно не понравились мои слова.

— То есть я должна разрешить, чтобы моего сына били?

— Если так ставить вопрос, то да.

Иван на площадке снова налетел, мастер снова мягко увёл клинок и снова хлопнул плашмя. Получилось, откровенно говоря, почти ласково.

После этого я продолжил.

— Разумеется, не настоящим ударом, — добавил я. — Тренировочный клинок, по защищённому месту, не в голову. Но чтобы было больно.

— А тебя так тренировали? — тут же спросила старшая дочка Марии Борисовны, Настя.

Я поклонился.

— Мой отец, Григорий Осипович, бил меня так, что я волчонком крутился, уходя от его ударов.

Лёва рядом тихо подтвердил.

— Это правда. Григорий Осипович, он… не жалел.

— И что, помогло? — спросила княгиня, не оборачиваясь. Как я уже отметил, ей явно не по нраву были мои слова.

— Я тут сижу, — сказал я. — Значит, помогло.

Наконец-то она усмехнулась уголком губ.

— Ладно. Я сама спросила, и спасибо тебе, боярин, за честный ответ. — Я поклонился, и Лёва повторил за мной. — Что в посольском приказе?

Я коротко рассказал. Мария Борисовна слушала, не перебивая.

— Складно, — сказала она, когда я закончил. — Дальше?

— Дальше прошу разрешения сегодня же вывезти орудия на Девичье поле.

— Сегодня же? Завтра же стрельбы…

— Мишени надо ставить. Соломенные щиты, колья, и сами орудия на лафеты поставить. К ночи бы успеть, а утром привезти пушкарей с порохом.

Она кивнула и щёлкнула пальцами в сторону. Из-за беседки тут же выдвинулся рында.

— Пушкарскую сотню к выезду готовь. Сильвестра Ивановича главным. Орудия десять штук, какие боярин Строганов укажет. Порох на три выстрела из каждого. К вечеру всё чтобы на Девичьем поле стояло.

Рында поклонился и исчез.

Я поднялся, поклонился.

— Благодарю, государыня.

— Иди. И, Дмитрий Григорьевич…

— Слушаю.

— Про мастера для Ивана я подумаю.

— Хорошо.

Утром я поцеловал Алёну в висок. Думал спит, а она шевельнулась и пробормотала что-то про «опять ни свет ни заря». Я улыбнулся, накрыл её одеялом до подбородка.

— Спи. Вернусь, скорее всего, к вечеру.

— Хорошо, — сквозь сон произнесла Алёна. — Буду ждать.

Во дворе уже стояли Лёва и Богдан. Поздоровался с ними, и в сопровождении двадцати дружинников выехали с подворья к посольскому приказу.

У приказа нас уже ждали две делегации. Османы с одного крыльца, венецианцы с другого.

Сулейман-бек поклонился первым, прижав ладонь к груди, и толмач тут же перевёл.

— Доброе утро, боярин Строганов. Прекрасный день для прогулки.

— И тебе доброго, Сулейман-бек, — поклонившись ответил я.

Антонио Дандоло стоял чуть в стороне. Он наклонил голову.

— Боярин, — сказал он, — смотрю, вы не торопились.

— Прошу меня простить за это, — с лёгким раздражением в голосе сказал я. Контраст между двумя посольскими миссиями был очевиден… и не в пользу венецианцев. — Спешил, как только мог.

Антонио ничего не ответил, и мы отправились в путь.

Доехали относительно быстро.

На склоне всё было готово. Пушкари, под руководством Сильвестра Ивановича, выстроились у десяти орудий. Колёса ещё вчера подбили клиньями, стволы смотрели под уклоном через поле.

Я придержал коня и показал рукой вдаль.

— Видите мишени? Вон те, ближние, это примерно полтораста шагов. Дальше, у кустов, вдвое больше. И последние, у самой опушки.

Мишени мы сколотили на совесть. Тонкие деревца, связанные в щиты, набитые соломой и старым тряпьём, в человеческий рост. Издали казалось, будто строй стоит.

Османский толмач переводил, Бек прищурился, разглядывая. Антонио молчал.

Сначала, однако, гости пожелали орудия пощупать. И тут вышло занятно. Из свиты Бека выступил мужчина с проседью в волосах и примерно такого же возраста от венецианцев. Оба, как по команде, достали из-за пояса по молоточку.

— Мастера, — пояснил толмач, — просят дозволения осмотреть стволы.

Я кивнул. Чего уж там. Ствол он и есть ствол, секрет ни в нём, а в том, как его льют и сверлят.

Мастера пошли вдоль орудий, постукивая по чугуну. Слушали звон, прикладывали ухо, водили пальцами по краю дула. Венецианец что-то бурчал себе под нос. Османский кивал. Видно было, что оба остались под впечатлением.

— Хорошая работа, — перевёл толмач слова османского мастера. — Чище, чем ожидали.

Я кивнул.

— Сильвестр Иванович, — позвал я, — заряжай ядрами и бей по дальним мишеням.

Пушкари засуетились. Я отвёл гостей за линию орудий, шагов на двадцать в сторону, чтобы и видно было, и уши не заложило.

— Прикройте уши и рот откройте, — сказал я. — Грохнет сильно.

Антонио глянул недоверчиво, но сделал что я сказал. То же самое сделал Бек.

— Пли!

Грохнуло знатно. Повалил белый дым, благо мы правильно выбрали позицию и нам было хорошо видно дальнюю опушку. Через миг там, среди деревец, взметнулась земля… а один щит просто переломило пополам.

Толмач что-то быстро затараторил Беку на ухо. Антонио стоял, вытянув шею.

— Перезаряжай, — велел я. — Снова ядрами, теперь по средним.

Второй залп лёг кучнее. И многие мишени разнесло в щепу.

Бек повернулся ко мне.

— А это, — он показал на ближние щиты, — чем будешь бить?

— А вот это, Сулейман-бек, самое интересное. — Я обернулся. — Картечью заряжай по ближним!

Пушкари забили в стволы холщовые мешочки. Я знал, что сейчас будет, а гости — нет. И мне, чего греха таить, было любопытно поглядеть на их лица.

— Пли!

Залп хлестнул иначе. И когда осел дым, на месте ближних мишеней не осталось почти ничего. Деревца посекло, солома висела лохмотьями, тряпьё было изодрано в труху.

В поле повисла тишина.

— Пойдёмте, посмотрите вблизи, –предложил я, глядя на застывшие лица послов.

Мы спустились по склону к ближним щитам. И вот тут гости притихли по-настоящему.

Бек подошёл к изломанному щиту, тронул пальцем дыру. Их там было не сосчитать. Картечь прошила щиты насквозь.

— На полтораста шагов, — сказал я. — Так выглядел бы строй, попавший под залп.

Толмач переводил. Бек медленно провёл ладонью по располосованному дереву и ничего не сказал. Но по его лицу и так всё было видно.

Антонио наклонился к другому щиту, разглядывая пробоины. Шагнул в сторону, чтобы зайти с боку, и тут нога его поехала. Посол взмахнул руками, плащ распахнулся, и венецианец сел в грязь со всего размаху.

Османы прыснули. Кто-то из свиты Бека сказал короткую фразу, и Сулейман-бек, усмехнувшись, что-то добавил.

— Бек говорит, — толмач перевёл, едва сдерживая смех, — что светлейшая республика наконец-то склонилась перед русской землёй.

Тут уж даже по-русски вышло смешно, и засмеялись все. Лёва за моим плечом заржал, Богдан же сдержался и откашлялся в кулак. Я и сам не удержал ухмылку.

Антонио поднялся, отряхнул плащ, оглядел свою заляпанную задницу. Честно, я ждал, что он надуется. Но посол, к его чести, тоже улыбнулся.

— Что ж, — сказал он, и толмач перевёл, — выходит, мастера, что протягивают здесь дороги, и впрямь не помешали бы. Хотя бы ради того, чтобы посол светлейшей республики не падал в лужи на потеху всему свету.

Я хмыкнул.

— «А он, оказывается, не дурак держать удар», — поймал я себя на мысли.

— Дороги — дело наживное, господин посол, — сказал я. — Были бы мастера.

Намёк снова был жирный, и Антонио его уловил. Он отряхнул последнюю налипшую грязь, глянул на изодранный картечью щит, потом на меня. Улыбка с лица сошла.

— Я понял тебя, боярин, — кивнув сказал он, — и услышал.

Я махнул рукой холопам, и те притащили из-за орудий охапку чистых тряпок. Хотел, чтобы посол обтёрся, но Антонио только покачал головой и что-то сказал своему слуге. Тот юркнул к лошадям и вернулся со свёртком.

— У посла с собой сменная одежда, — перевёл толмач.

Я хмыкнул.

— «Вот же предусмотрительный», — подумал я.

Мы постояли в сторонке, пока Антонио за телегой переоблачался. Бек терпеливо разглядывал склон, заложив руки за спину.

И наконец-то венецианец вышел, уже в сухом, и кивнул, мол, готов. Я повёл всю компанию ко вторым мишеням… к тем, что мы расстреливали ядрами.

Не все щиты разнесло, несколько стояло абсолютно целыми, зато борозды в земле от ядер легли кучно. Но для пятнадцатого века такая кучность хороший показатель. Бек присел на корточки, тронул пальцем взрытую землю. Антонио стоял рядом и молча считал воронки глазами.

— Скажи, боярин, — заговорил венецианец, и толмач подхватил. — А не желаешь ли ты обменяться с нами опытом? Мы покажем, как льют у нас, ты покажешь, как льёшь у себя. Так сказать, к общей выгоде.

Я чуть не рассмеялся. Хитрый, засранец, и мнит себя самым умным. Хотя на его месте я бы тоже попробовал… а вдруг этот русский варвар клюнет.

— Можно, — сказал я, — только при одном условии. Вы передаёте нам корабельных мастеров и тех, кто стекло варит. Тогда и я раскрою, как лью пушки.

Толмач перевёл, и Антонио поморщился. Я знал, что он откажет, ещё до того, как тот открыл рот. Стекло и корабелы — это у венецианцев святее иной иконы.

За такое на их Арсенале голову снимут и в лагуну бросят.

— Это невозможно, — сказал он.

— Значит, и опытом меняться не будем, — пожал я плечами. — Ну и ладно.

Мы вернулись к орудиям. Гости снова принялись их обхаживать. Бек прошёлся вдоль стволов, остановился у крайнего и медленно провёл ладонью по краю дула, заглянул внутрь.

— А как же вы делаете канал таким ровным? — спросил он.

Я улыбнулся и развёл руками.

Бек поймал мой взгляд и понимающе наклонил голову. Ответа не будет, и он это принял без обиды.

А про себя я подумал, что разводить руками бессмысленно. Мастер его явно не дурак и наверняка уже смекнул, что монолитную чугунную болванку мы рассверливаем.

Но одно дело догадываться, и совсем другое — услышать от меня вслух.

— Хорошая работа, боярин, — выдержав небольшую паузу, сказал Бек. — Очень хорошая. Могу с уверенностью сказать, что таких орудий нет у нас и у них, — головой он показал на Антонио.

— Благодарю, — сказал я.

Мастера османов и венецианцев осматривали пушки ещё несколько минут, после чего мы собрались в обратный путь.

К посольскому приказу мы вернулись уже за полдень. Мы спешились во дворе. Я едва успел перекинуть повод подбежавшему холопу, как почувствовал, что меня берут в оборот с двух сторон разом.

Антонио шагнул ко мне слева, Бек — справа. И оба заговорили одновременно.

— Боярин Строганов, прошу тебя ко мне, — начал венецианец. — Нам есть что обсудить с глазу на глаз, и я бы…

— Боярин, — перебил Бек, и толмач затараторил вдогонку, — окажи честь, зайди ко мне первым. После того, что я видел сегодня, у меня…

Они оба осеклись и посмотрели друг на друга. Воздух между ними будто наэлектризовался. Венецианец чуть приподнял подбородок. Османский посол прищурился. Что тут скажешь, два врага, чьи страны режут друг друга, не хотели уступать друг другу ни в чём.

Вот только я чуть не заржал, видя, как всё быстро поменялось. Каждый понял, что орудия пойдут обоим, и каждый теперь рвётся выторговать себе кусок пожирнее.

В этот момент Лёва за моей спиной хмыкнул. Видимо хотел посмотреть, как я буду выкручиваться из этой ситуации.

Я постоял ещё немного, давая обоим послам как следует прочувствовать всю неловкость момента. Каждый держал меня и ждал, что я выберу его. А я не собирался выбирать ни того, ни другого.

— Господа, — сказал я, и толмачи начали переводить, — Раз уж дело у нас с вами одно и условия для обеих стран равны, предлагаю говорить вместе. За одним столом.

Антонио поморщился. Бек, наоборот, чуть склонил голову, ему такая прямота, казалось, пришлась по душе. Вроде, на востоке вообще любят, когда торгуются открыто, а не шепчутся по углам.

В итоге они поступили так, как я предложил, и мы прошли в большую горницу.

— Значит, так, — начал я. — Пять орудий светлейшей республике, пять — султану. Цены я вчера назвал, как и обязательный к выполнению пункт касательно мастеров.

Бек выслушал перевод и спокойно кивнул. Мастеров привезёт, цена его не пугает — у султана казна потолще нашей будет. А вот Антонио подобрался.

— Боярин, — заговорил он, — я снова скажу то, что говорил вчера. Это нечестно. Мы с тобой одной веры. Христос на кресте один и для тебя, и для меня. А ты ставишь нас вровень с теми, кто церкви наши под конюшни переделывает. Вспомни Царьград. Пятнадцать лет всего прошло, как Софию в мечеть обратили. И ты их орудиями кормишь?

Я отпил вина, что специально для меня принесли венецианцы. И честно, мне было совершенно не стыдно его пить.

— Антонио, — сказал я, — год нынче от Рождества Христова тысяча четыреста шестьдесят восьмой. Царьград пал в пятьдесят третьем, ты прав. И где была светлейшая республика, когда стены его ломали? Я тебе скажу. Венеция торговала. Корабли ваши стояли в Золотом Роге и считали барыш. Помощь пришла с опозданием на год и в количестве, на которое и плюнуть жалко.

Толмач переводил Беку, и я заметил, как у того дрогнули губы. Понравилось.

— Это не так просто, — начал было Антонио.

— Это никогда не просто, — перебил я. — Я говорю, что каждый держит свою стену. И вы держали свою. А когда татары жгли Рязань и Владимир, когда уводили наших баб и детей в полон на ваши же галеры гребцами. — Я сделал паузу, давая словам осесть. — Заметь, под вашим хлыстом! То, никто из Рима и Венеции к нам не побежал на помощь. Так отчего я теперь должен вам кланяться и продавать себе в убыток?

Антонио молчал, и на его лице заиграли желваки.

Настала тишина. Я уже понял, что Дож и сенат отправили Антонио к нам, не наделив особыми правами. И, возможно, венецианец хотел бы согласиться на моё условие, но не мог.

— Вот что я тебе предложу, Антонио. — Он поднял глаза. — Я понимаю, что Дож и сенат сидят далеко и за словами твоими не видят моих орудий. Им трудно платить за то, чего они не щупали. Поэтому продам тебе одно орудие. Увезёшь его в Венецию, покажешь сенату. Пусть смотрят, пусть стреляют, пусть считают. И коли решат, что им такое оружие надобно, вернёшься. С деньгами за остальные четыре и с мастерами.

Толмач перевёл это и Беку. И было даже хорошо, что османский посол услышал это. Так он не подумает, что мы за его спиной сговариваемся.

Антонио долго думал.

— А цена за это одно? — спросил он наконец.

— Как я уже говорил, четыреста рублей серебром.

Он медленно наклонил голову.

— Хорошо, я согласен, боярин. Это… разумно.

— «Ещё бы не разумно», — подумал я. По-другому ему домой ехать не с чем.

Тут уж Бек заёрзал. Понял, что венецианец увезёт одно орудие, и забеспокоился, как бы не остаться в дураках.

— А мы, боярин? — спросил он через толмача. — Какие для нас условия?

— А вам, Сулейман-бек, и ждать по большому счёту незачем, — подумав сказал я. — Ты мне твёрдое слово дай, что мастера до холодов прибудут. Как и то, что пристроишь три десятка людей, что я пошлю на твои верфи, учиться корабельному делу.

Бек расплылся в улыбке. Я будто ему праздник устроил. Ещё сильнее он улыбнулся, когда толмач перевёл мои слова венецианцу. Тот скривился, будто кислый лимон скушал.

— Слово даю, боярин Строганов. Мастера прибудут и людей твоих на верфи возьму, обучим. — Оон протянул мне руку, и я ответил на рукопожатие, тем самым скрепляя сделку.

— Вот и сладили, — сказал я и поднял кубок. — За добрую торговлю.

Бек поднял пиалу, венецианец — свой кубок. Чокаться втроём вышло коряво, но выпили.

Бек поставил пиалу и снова заговорил.

— Боярин, у меня к тебе ещё нужда. Орудия тяжёлые, дорога до Чёрного моря неблизкая, а телеги наши такого веса не держат. Нужны телеги крепкие. С осями коваными, чтоб не лопнули под грузом.

Я кивнул.

— Есть такие готовые телеги, Сулейман-бек. Только подождать придётся.

— Сколько?

— Несколько дней. — И тут же добавил. — Но не из-за телег, их хоть сегодня тебе пригонят, а потому что мне надо три десятка парней в дорогу с тобой снарядить. Чтоб разом и людей отправить, и груз.

Бек подумал и согласился.

— Подожду, конечно, но прошу, не затягивай.

— Хорошо, — ответил я и откинулся к стене, оглядел обоих. Один доволен, другой кислый, но оба при деле. Серебро капнет, мастера приедут, парни наши на верфях поучатся — глядишь, через год-другой и свои ладьи начнём строить, не кланяясь ганзейцам за каждую доску.

К слову, я к тому времени лесопилку, глядишь, успею поставить… досок понадобится… сложно даже представить как много.

Из посольского приказа я первым делом поехал не домой, а в Кремль. К Ощере.

Его я, как и думал, нашёл в Дьячьем приказе.

— Боярин Строганов, — поднялся он из-за стола, — с чем пожаловал?

Я сел напротив, не дожидаясь приглашения, и коротко рассказал ему, как прошли переговоры. Ощера слушал внимательно, кивал и, когда я договорил, он понял главное. Что набор людей я хочу свалить на него. И, что приятно, против этого он ничего не имел.

— Соберу, — сказал он. — Дело нехитрое. Рукастых парней по Москве хватает.

— Хватает, — согласился я. — Только мне не любые нужны.

Он чуть приподнял бровь.

— Бери тех, — сказал я, — у кого здесь жена и дети. И не старше двадцати лет.

Ощера потёр подбородок.

— Странный наказ. Обычно в чужие земли холостых посылают. Чтоб, если сгинет, плакать некому было.

— Вот потому и странный.

Я объяснил ему свою мысль.

Что чужая страна… манит. Даже османская, где вера другая и язык чужой, и кланяться надо в другую сторону. Парень молодой, без корней, поглядит на тёплое море, на сытую жизнь у чужих верфей, да и решит, что дома его держала только грязь да оброк, и останется. Таким образом я останусь без людей, в которых вложил три года ожидания.

А вот жена с дитём… это якорь. Это то, к чему возвращаются. Когда у человека дома кто-то ждёт и греет постель, никакое море его не перекупит.

— Три года, — сказал я. — Срок мы с Беком оговорили в три года. Да, это долго, но по-другому никак. Ведь корабельное ремесло за месяц в голову не вложишь. И мне надо, чтоб через три года домой все вернулись.

Ощера хмыкнул.

— Хитро ты придумал, я, признаться, под таким углом никогда на вещи не смотрел. Ладно, боярин… найду тебе семейных и молодых. Когда крайний срок?

Так и хотелось сказать: «ещё вчера!», но вместо этого произнес:

— Чем быстрее, тем лучше.

Ощера тяжело вздохнул.

— Ладно, ступай с Богом. Я сейчас же распоряжусь.

— Спасибо, — сказал я, на что Ощера махнул рукой… мол, иди уже, не мешай. Я и пошёл. На душе было чуть легче, всё-таки один камень с шеи скинул.

От Ощеры я сразу двинулся к Марии Борисовне.

Она приняла меня в малой палате, и кроме нас там была только нянька в углу с маленьким Тимофеем на руках. Я поклонился и сел, когда княгиня указала на стул напротив неё.

Снова рассказал про переговоры. Мария Борисовна слушала молча, не перебивая.

Когда я закончил, она помолчала немного, потом сказала.

— Ты, наверное, всё верно сделал. Хотя… митрополит Кирилл скорее всего скажет, что не по-христиански людей с семьями разделять. Но я понимаю, что такие вернутся домой охотнее.

— На то и расчёт, — сказал я.

Мария Борисовна немного помолчала.

— К слову, ты ко мне, смотрю, не спешил.

— Почему это? — нахмурился я.

— Потому что недавно ко мне приходил человек от венецианского посла, — она слегка ухмыльнулась. — Как ты, наверное, догадался, посол передал просьбу о встрече со мной и митрополитом. — Она сделала паузу. — И посланник очень просил, чтобы на этой встрече не было тебя.

Конечно, я немного удивился, но не сказать, чтобы сильно. Логика у европейца была простая: «Раз с боярином не вышло договориться, то попробую через княгиню да через митрополита».

А почему Кирилла позвал на встречу? Тут тоже всё понятно. Кирилл-то ему свой… единоверец. Мария Борисовна тоже на глазах была ярой христианкой… вот только я хорошо знал, что в тихом омуте черти водятся.

Я же оказался фигурой непреклонной и давить ему на меня нечем.

Возможно, будь я на месте Антонио, сам бы таким путём попробовал пойти. Но, буду честен, глубоко внутри всё же было неприятно, когда меня хотели провести вокруг пальца… всё те же «братья» христиане.

— И ты согласилась? — спросил я.

— Согласилась, — сказала она и посмотрев мне в глаза добавила. — Отказать послу Венеции во встрече я, конечно, могу, но ты сам прекрасно понимаешь какие могут быть последствия.

Я кивнул, хорошо помня, про ганзейский союз.

— Великая княги…

— Ты как приехал, — перебила меня Мария Борисовна, — обращаешься ко мне или по имени отчеству или по титулу. Хотя мы же договаривались, что один на один ты будешь называть меня по имени.

— Прошу меня простить… Мария, — улыбнулся я. — Думал, что после битвы на Суре ты на меня обиделась.

— Не говори глупостей. Ты, конечно, повёл себя… эм… глупо. Но я прекрасно понимаю, что ты мне принёс громкую победу. Да такую, что ко мне послы сильнейших государств приезжают, желая наладить торговлю. Поэтому, — посмотрела она мне в глаза, — я не буду против, если ты будешь обращаться ко мне по имени.

— Благодарю за честь, Маша.

Стоило мне так называть её, как Великая княгиня расцвела на глазах. Я же немного выдержал паузу, спросил.

— Что ты послу думаешь отвечать?

— Я его выслушаю и Кирилла тоже выслушаю. Думаю, тебе, как и мне, не нравится его сильная заинтересованность в этом деле.

— Так и есть, — согласился я.

— Вот я и послушаю, что он там про братьев по вере запоёт. НО, — повысила она голос, — договорённости, которые ты заключил, менять не стану.

Я с облегчением выдохнул.

— Это всё, что мне нужно было услышать, великая кня… Мария, — под конец исправился я.

— Я знаю, — она едва заметно усмехнулась уголком губ. — Потому и сказала сразу.

После этого я решил, что пора возвращаться домой. И, поднявшись, поклонился. Тимофей в углу запищал, и нянька засуетилась, закачала его. Мария Борисовна на миг отвлеклась на сына, и лицо у неё стало чем-то похожим на Алёну. Та также смотрела, когда Аня кричала.

— Иди, Дмитрий, — сказала княгиня, заметив мой взгляд. Она поправила волосы под кокошником, продолжила. — Устал ты сегодня, я вижу.

— Есть немного, — не стал я спорить.

— Завтра жду с докладом, как Ощера людей соберёт.

— Будет доклад, — ещё раз поклонившись сказал я, и вскоре вышел из палаты.

В коридоре меня поджидали Лёва с Богданом. Они отлепились от стены, едва завидев меня.

— Ну что? — спросил Лёва.

— Домой, — сказал я. — Всё, на сегодня хватит с меня раскланиваться.

— Ну, слава Богу, — проворчал Богдан. — Кушать уже хочется, сил нет.

— Ну-у, — улыбнулся я, — тогда давайте поторопимся.

Он широко расплылся.

— На перегонки? — спросил Лёва.

— Ну вот ещё, — начал отвечать я, поправляя саблю на поясе. — Только представь, что скажут люди, увидев, как воевода Московского княжества по коридорам Кремля бегает.

И втопил…

Лёва, поняв, что это была уловка, громко рассмеялся и побежал следом. Богдан, несмотря на то что был старше меня на десять лет, стариком ещё не был, и поспешил вслед за нами.

Мы выбежали во двор громко смеясь. По пути мы чуть не сбили какого-то дьяка и… митрополита. Ох, надо было видеть его лицо, когда он увидел, как я по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек, бегу ему навстречу. А за мной бегут мои друзья.

У него, по-моему, чуть челюсть не оторвалась от степени офигевания. А как на нас смотрел народ, когда мы вывалились, хохоча, на улицу.

— Я победил! — воскликнул я.

— Ты сжульничал! — показал на меня пальцем Лёва, прибежавший вторым. Он повернулся к Богдану. — Ты же со мной согласен?

— Разумеется, нет, — придав себе серьёзный вид, ответил Богдан. — Чтобы воевода Московского княжества и жульничал? Да не бывать такому.

— Ха-ха-ха, — рассмеялись мы.

Я кинул быстрый взгляд на окна второго этажа. Боковым зрением я заметил, что на меня оттуда кто-то смотрит. И, как оказалось, я был прав. У окна стояли Мария Борисовна и митрополит Кирилл.

Я кивнул им головой, тихо прошептал друзьям.

— Валим, — и потянул их в сторону конюшни.

Не успели мы дойти до конюшни, как слуги вывели нам наших конец. Я взобрался в седло, оглянулся по сторонам. Чувствовалась такая легкость в теле и самоудовлетворённость от проделанной работы, что хотелось скакать во весь опор.

— Мы должны что-то знать из того, что тебе сказала Мария Борисовна? — спросил Богдан.

Немного подумав, я рассказал про венецианца.

— Дим, — сказал Лёва, когда мы проезжали через ворота, — а чего венецианец-то к княгине без тебя полез?

— А ты разве не понимаешь?

— Понимаю, но это ж некрасиво с его стороны.

Так и хотелось ему ответить, что в политике, тем более межгосударственного уровня, редко бывает что-то красивое.

— Согласен с тобой, Лёва. Но у них война идёт и им не до красоты.

— А ты как думаешь, — повернулся ко мне Богдан, — кто победит в этой войне?

— Ммм, — сделал я вид, что задумался. Если мне не изменяла память, Мехмед II не проиграл ни одной крупной войны. Сражения, да, проигрывал, были некоторые военные неудачи. И хоть я не помнил наверняка, но был уверен, что в этой войне должны были победить Османы. О чем и сказал Богдану.

— Так, может, правильнее было бы помочь венецианцам? — спросил Богдан, и по тому, как Лёва кивнул, я понял, что он согласен с Богданом.

— Нет, неправильно, — ответил я.

— Почему? — спросил Лёва.

Мне уже надоело объяснять своё мнение на эту ситуацию.

— Знаете-ка что, — ответил я. — Даю вам сроку седмицу. За это время вы должны сами ответить на этот вопрос.

— Ой… — схватился за голову руками Лёва, и я тут же вспомнил про данное ему вчера обещание касательно обучения.

Я усмехнулся, и когда наши взгляды встретились, сказал.

— Завтра же начну поиск учителей.

— Ладно, — сказал Богдан, не поняв, о каком обучении я говорю. А зря. — Поехали быстрее… жрать охота.

Прошло полтора года.

Зима 1470 года.

Когда я вспоминаю, как въезжал в Москву на санях с дочками Анфисой и Анной… как Ива выскочила из сломанных саней… кажется, что было это в прошлой жизни.

Пока Европа утопала в крови, Москва менялась. Рыси настолько понравились обеим сторонам, что мы подняли цену до шести сотен рублей за орудие, и османы и венецианцы даже слова не сказали.

К слову, мастеров привезли обе стороны. И уже почти год венецианские и османские мастера работали врозь. Я сразу развёл их по разным концам.

Перестройку, само собой, мы начали с богатых кварталов. Я бы и рад был с бедных, где грязь по колено и тиф каждую весну, да только Мария Борисовна резонно заметила: кто платит, тому и мостят. Бояре, что побогаче, скидывались на каменные мостовые и подземные трубы перед собственными воротами, и работа ползла от двора к двору. За полтора года замостили едва ли пятую часть Китай-города. Я сначала бесился от такой скорости, потом плюнул. Рим не за день строился, и Москву за два не перестроишь. Тем более, что моё присутствие почти не требовалось.

Главным моим детищем стала плотина.

Остров на Москве-реке, который, теперь звался Строгановкой, рос на глазах.

Берег мы подняли, подсыпали землёй, выложили камнем по венецианскому образцу, чтоб весенний разлив не размывал нашу работу. Плотину поставили там, где течение било сильнее, и пустили на неё семь колёс: пять больших, два малых.

Под каменными навесами, за частоколом с двумя башнями, встало всё, ради чего я полтора года не спал по-человечески. Литейная с домной, сверлильные станки на водяном приводе, что грызли монолитный чугун, давая каналу гладкость. Воздуховод с центробежным нагнетателем, лопасти в кожухе-улитке, ремённая передача от вала.

А сколько было поймано соглядатаев! За полтора года больше двух десятков. Были случаи подкупа работников, похищения людей, попытки устроиться на работу и многое другое. И в большинстве своём… разумеется, с тяжёлой руки Марии Борисовны, все они были повешены.

Такие жестокие меры остепенили многие умы, которые хотели лёгких денег. Но, к сожалению, не все.

Зато у Глава была возможность набить руку. И помимо открытия агентурной сети в Москве и Курмыше, у меня теперь были сведения, что происходит в Углицке, Волоцке, Владимире, Нижнем Новгороде, Великом Новгороде и, разумеется, в Дмитрове… у одного из двух оставшихся братьев Ивана Васильевича (прим. от авторов: Юрий Васильевич Дмитров (1441–1472), Андрей Васильевич Меньшой (1452–1481)).

Но, судя по всему, Юрий Васильевич не горел местью. И если исходить из сведений предоставленных Главом, тот последнее время сильно похудел, что явно свидетельствовало о какой-то болезни. Что же до Меньшого, то он приезжал в Москву, о чём-то разговаривал с Марией Борисовной и, судя по всему, разошлись они вполне довольные друг другом. Только через пару месяцев княгиня в разговоре обронила, что Меньшой просил денег на закупку зерна, так как у него случился неурожай.

Но как я уже сказал, это дело прошло меня стороной.

Тем не менее моя работа не ограничилась только островом. Было много чего другого.

Мария Борисовна на одном из пиров как-то обмолвилась, что в её покоях зимой стынут ноги… Ну-у, я думаю вы уже поняли, что было дальше. По пьяни я ляпнул, что знаю как эту проблему решить. А Мария Борисовна возьми и при следующей встрече напомни.

И вот тут меня понесло. Я задумал провести в Кремле и на своём новом подворье центральное отопление. До сих пор не уверен, был я тогда умным или просто самонадеянным дураком.

Задача оказалась сложнее, чем я думал. Воду надо было гнать по трубам от печи-котла под полом и вдоль стен, а потом возвращать обратно остывшую. Самотёком, без насосов, значит, всё на разнице плотности горячей и холодной воды, на правильном уклоне и на высоте бака. Котёл я поставил в подклете, чугунный, отлитый у себя же на острове, обмурованный кирпичом. Трубы — это огромная головная боль. Хорошего железа на длинные трубы не напасёшься, а паять стыки так, чтоб не текло, мои кузнецы поначалу не умели. Пришлось всё самому показывать. Первый пробный контур потёк в семи местах сразу, и подклет залило кипятком.

Пришлось, мягко говоря, повозиться. Стыки сажали на медную заливку с пеньковой подмоткой, вываренной в смоле. Уклон вымеряли по уровню, простой деревянный, с отвесом, я его сам начертил и заставил плотников переделывать дважды.

Отличия в измерительной системе… но мне было не до того, чтобы браться за изобретение… и введение метрической системы.

Расширительный бак вынесли на чердак, чтоб воде было куда деваться, когда нагреется и распухнет.

Но в итоге победа была за мной. И когда первой зимой в покоях у Марии Борисовны стало тепло без единой печи в комнате, она была готова расцеловать меня. И думаю, вы понимаете, что это не шутка. Тем не менее, она прекрасно знала, что я не приму от неё такой благодарности. И соблюдала договорённость, данную у Суры.

Но то, что она отступилась от своих планов, я был не уверен. В Кремле я был очень часто… более того, Глав умудрился и здесь заиметь своих людей. В общем, я точно знал, что никто постель Марии Борисовны не греет.

У себя на подворье я проделал то же самое, и Алёна с дочками ходили зимой босиком по полу, чему я радовался едва ли не больше, чем пушкам.

Коли вспомнил о пушках, то, как я уже говорил, мои Рыси прославились по всей Европе. Османы пустили их в дело под албанскими крепостями, и слухи поползли по всем портам от Кафы до Венеции. Картечь, что косила строй на полтораста шагов, для здешних воевод стала кошмаром. Меня это, чего скрывать, веселило и пугало одновременно.

Война там, на западе, разгоралась. Османы давили на венецианские владения по Адриатике… и Шкодра пала пару месяцев назад. Венеция, чтоб не остаться один на один, втягивала в свару всех, кого могла дотянуться. Запахло большим союзом, папа звал в крестовый поход, неаполитанцы и венгры точили зубы, через венгерского короля тянулась ниточка к самой Венеции. Османы в ответ слали гонцов к крымчакам и в Большую Орду, мутили с южной стороны. Котёл кипел, и каждая сторона хотела моих орудий.

Крымчакам и Ордынцам орудия я не продавал принципиально. Более того, через послов я сказал, что если кто-то из сторон продаст им орудия, то больше продавать им рыси я не стану. И вроде пока действовало.

А то, что Крым и Сарай смотрели в прямо противоположную сторону от Руси меня, честно говоря, устраивало.

Порох, орудия, доски, воск (из жира), который производили в Курмыше и в Москве, пенька, дёготь… всё это мы продавали обеим сторонам, без зазрения совести. И скоро будем выпускать бумагу, пока только на внутренний рынок или правильно сказать под мои нужды. Но как работу отладим можно будет подумать и о расширении.

Серебро текло в казну, мастера ехали в Москву, парни наши учились на чужих верфях… и да, Лёва уехал вместе с ними на три года. Причём сам вызвался. Я, разумеется, по началу был против, но потом подумал, что если Лёва получит опыт и знания кораблестроения, то сможет высоко проложить себе дорогу. Его жена Авдотья осталась дома. Ну а куда ей беременной ехать-то? В итоге через восемь с половиной месяцев, после отъезда Лёвы в стенах моего терема раздался громкий мужской вопль.

А в начале лета пожаловали англичане.

Этого я, признаться, не ждал. Остров на краю света, за двумя морями, и вдруг — посольство в Москву. Глав информацию о направлении делегации в нашу сторону получил из Великого Новгорода. И, когда доложил, я сначала не поверил собственным ушам.

Спасибо опять же Главу, который сообщил мне, что на острове продолжается война двух роз. Алая против Белой, Ланкастеры против Йорков. Трон под ними ходил ходуном туда-сюда. И вот теперь кто-то из них дотянулся аж до Москвы за моими пушками.

Посол был ничем не примечателен. И, разумеется, говорил он через толмача… немца, что мешал русские слова с польскими, но понять было можно. Звался посол длинно и витиевато, я для себя сократил до «англичанка». Ибо никакого пиетета перед ним не питал.

Принимали его в малой палате. Мария Борисовна, Кирилл, я, Ощера и Хомский. Англичанин рассыпался в любезностях, про великую победу над Ахматом, о которой наслышаны даже на туманном острове, про орудия, что гремят на всю ойкумену, про взаимную выгоду и вечную дружбу. Я слушал и ждал, когда он перейдёт к делу. Ведь все понимали, зачем он прибыл, и когда он закончил свою речь, перешёл к делу.

— А для кого орудия, посол? — спросил я, когда он выдохся. — В Англии ведь, сколько я слышал, нынче неспокойно.

Толмач перевёл. Англичанин чуть переменился в лице, но выправился.

Он завёл речь обтекаемо, про законного государя, про восстановление порядка, про мятежников, что смущают королевство. По всему выходило, что просит он за Алую розу. То бишь, за Ланкастеров… за ту линию, из которой потом, через годы, вылезут Тюдоры и начнут плести свою паутину на полмира.

И вот тут я уперся.

Как уже сказал, я не питал к англичанам тёплых чувств. Друзьями нам они не станут, ни через год, ни через сто. Это народ, который умеет считать выгоду холоднее меня самого, а грабить чужие земли будет с улыбкой и Библией в руке. Я помнил во что обернётся их колониальная политика… и удары в спину.

И тогда у меня шевельнулась шальная, я б даже сказал наглая мысль… а именно: что если подтолкнуть их историю чуть в сторону?

— Нет, — сказал я.

Толмач запнулся, переспросил. Я повторил спокойно.

— Орудий вашему государю мы не продадим. Ни одного.

Мария Борисовна посмотрела на меня. И потом у нас был тяжелый разговор, где я много чего напридумывал про Ланкастеров. Но лучше всего сработало, когда я сказал, что ходят слухи, будто они там поклоняются нечистому и чуть ли не пьют кровь младенцев.

Учитывая, что обычно я озвучивал только проверенные слухи, репутация сыграла мне на пользу. Слухи ушли в массы. Наверняка митрополит Кирилл постарался, просто больше было некому.

И когда прибыли послы Йорков, они использовали мною же пущенные слухи про Ланкастеров. И самым безобидным обзывательством, произнесенным послом, было дьяволопоклонники.

В общем, посол отправился в Великий Новгород, а затем по Варяжскому морю, везя в трюмах двадцать одну рысь, пятьдесят бочонков пороха… просто дохрена ядер и картечи. И мы выручили почти 5 тысяч монет розенобль*.

(Розенобль —

золотая монета, впервые выпущенная Эдуардом IV в 1464 году. На аверсе изображался стоящий вооружённый король на корабле, рядом — знамя с монограммой, на корпусе корабля — белая роза (символ династии Йорков). На реверсе — лилиевидный крест, по углам которого изображены четыре льва, в восьмидужном обрамлении, в центре — роза в лучах)

Через два месяца состоялась битва на Барнете*, где Йорки разгромили численно превосходящую армию Ланкастеров. Хотя и сами понесли серьёзные потери.

(В реальной истории это сражение произошло 14 апреля 1471 года в местечке Барнет (в 16 км к северу от Лондона) между войсками Ланкастеров (Алая роза) и Йорков (Белая роза) — победу одержали Ланкастеры)

Мир стал меняться. Но еще многое предстояло сделать. А именно, я готовился к походу на Казань.

Конечно, хотелось вначале избавиться от Большой Орды, но во время очередных переговоров с неизменным послом Сулейман-беком я вскользь упомянул, что Большая Орда слишком долго занимала русские города. Сулейман-бек быстро всё понял, и прямо сказал, что пока Большая Орда и Крымское ханство помогают Мехмеду II… в общем, это было бы с нашей стороны крайне нежелательным шагом.

— Однако, — тут же сказал Сулейман-бек, заметив, что его слова не понравились Марии Борисовне, — если русские полки двинутся на восток, он сможет решить вопрос касательно того, чтобы хан Большой Орды Муратаза (занявший престол после войны с братом Шейх‑Ахмед) и Крымский хан Менгли‑Гирей не заглядывали на ваши земли.

Это уже был разговор серьёзный и, обсудив вопрос с Марией Борисовной, мы начали готовиться к летней кампании против Казани, которую планировали начать в 1471 году.

Одним зимним вечером ко мне заглянули Глав с Богданом. Я велел подать горячего взвара, и мы сели у печи, благо в моих покоях с тех пор, как я провёл отопление, было тепло и без огня.

Разумеется, они пришли ко мне непросто так. Правда, начался разговор с совсем уж отвлеченной темы. Богдан стал рассказывать про дружину, и видно было, что ему это самому в радость. Из шестидесяти воинов, что мы взяли с собой из Курмыша, остались только трое холостыми.

— Это почему же так? — отхлебнув взвара, спросил я. — Не глянулись бабам?

Богдан хмыкнул и покачал головой.

— Наоборот, Дмитрий. Желающих пойти, хоть отбавляй. Вот они и мечутся, дурни. Не знают, кого выбрать. Одному и вовсе дочь купца сватают, что глиняной посудой торгует. Две лавки на торгу держит. Приданое сулят такое, что иной боярич позавидует.

Я усмехнулся про себя.

Если так разобраться мои оболтусы… хотя чего я наговариваю, никакие они не оболтусы, а даже очень яркие представители воинского сословия… стали завидными женихами.

И во многом это их заслуга. Хотя я тоже к этому руку приложил, гонял их и в хвост, и в гриву. Тренировки не прекращались даже зимой: гранаты, арбалеты, бои один против троих, стенка на стенку. И всё это на глазах у москвичей, которые сбегались поглазеть, будто на ярмарочное представление. Слава шла впереди них. А ещё я платил им прилично, и это сразу читалось по тому, как они одевались. Добрый кафтан, крепкие сапоги, сабля не из дешёвых. Девки на такого глядят и сразу прикидывают, в каком тереме жить будут.

— А Ива как? — спросил я.

Богдан чуть помолчал, подбирая слова.

— Неплохо. Доброслав ей доспех справил добрый, по росту. Многие в Москве на неё косятся и завидуют.

— Наверное, ты хотел сказать из молодёжи?

Богдан усмехнулся и кивнул головой.

— Конечно. Доспех, копьё, конь… и вместе с дружиной по улицам скачет на зависть многим, не только парни ей завидуют, но и девки.

Думаю, и так понятно какое отношение было к девушкам на Руси. Вот только кому на меня жаловаться, что я такое допускаю? Марии Борисовне? Три раза «ха». Прям очень хочу на это посмотреть, кто ей об этом скажет.

К слову, об Иве. Ей по осени стукнуло четырнадцать. И, чего греха таить, выросла она красавицей. Густые тёмные волосы, большие карие глаза и, несмотря на то что целыми днями возилась с дружиной, в ширь не пошла, осталась тонкой, как ивовый прут. По имени, видать, и стать. На неё уже заглядывались и молодые парни, и те, кто постарше да побогаче. А учитывая, что за спиной у неё стоял я, то понятно, какие мысли шевелились в боярских головах.

С саблей у неё было средне, чего уж там. С копьём — крепкий середнячок, не больше. А вот метнуть нож, чему учил её Глав, или выстрелить из арбалета, а тем паче из лука, тут ей равных не было.

Я через османского посла, Сулейман-бека, добыл ей композитный лук, и она из него уже клала стрелу в мишень со ста восьмидесяти шагов. А подрастёт, окрепнут плечи, будет бить и дальше, я в этом не сомневался.

Не всё, конечно, с Ивой было гладко. Баба да с оружием для этого времени дело неслыханное… дикое, почти богопротивное. На неё шептались, крестились вслед, а кое-кто и громче высказывался. Меня это, по правде, не трогало. Я навидался такого, что местные предрассудки мне были, как снег прошлогодний.

Но однажды дошло до прямого. Пришёл ко мне седой священник… откуда взялся я даже не сразу понял. Без поклона, без «здравствуй, боярин», сразу с порога начал меня учить. Как мне с женщинами в дому надлежит себя вести, как девку держать в строгости, что лук да нож это бесовское, а место бабы у печи да за вышивкой. Я сначала слушал молча, думал, выговорится да уйдёт. Но он всё не унимался, и голос повышал, будто перед ним отрок какой провинившийся.

Терпение у меня, чего скрывать, никогда длинным не было. Я встал и отправил его в долгое и весьма эротичное путешествие… в подробностях расписав, что с ним будет, если ещё раз мне на глаза явится. Он аж побелел и выскочил за дверь, придерживая рясу.

А наутро я поехал к митрополиту Кириллу. Сказал ему, чтобы следил за своими подчинёнными. И добавил, если не уследит, то я, пожалуй, начну и его, и всю церковь учить, как им жить и кого куда совать с поучениями. Кирилл всё понял с полуслова. Сказал что-то про то, что заблудшие овцы порой бредут не туда, но с тех пор седых наставников ко мне больше не присылали.

С Кириллом мы друзьями не стали, но и врагами не были. Скорее мы придерживались нейтралитета по отношению друг к другу. Возникали спорные вопросы, старались договариваться, идти на компромиссы… однако на вопрос, который я с ним обсуждал ещё при захвате Великого Новгорода — про церковную землю, мы решения не нашли.

И не знаю, понимал ли он, но я точно понял, что рано или поздно мы столкнёмся с ним в открытом противостоянии. Честно, у меня было желание сместить его, объявив государственным преступником, когда он уж явно принимал сторону венецианцев. Вот только Главу удалось перехватить переписку, из которой стало ясно, что Кирилл поддерживал Венецию не за золото, а из-за внутренних убеждений.

— Глав, а у тебя какие новости? — спросил я.

Он словно этой минуты и дожидался.

— Говорил я тут с одним ганзейцем, — начал он. — Из тех, что соль к нам привозят, а у нас воск берут. — Я кивнул, хотя чем он торговал мне было знать неинтересно.

— Ближе к делу Глав, а то мы так до ночи не разойдёмся.

— Хорошо, — ответил он. — В общем, поведал мне купец про одного рыцаря. Фон Вальдбранд звать.

— Вальдбранд, — повторил я. Имя ни о чём мне не говорило. — И чего в нём такого, что ты его до меня доносишь?

— А то, боярин, что года два назад про него вообще никто не слыхивал.

По его словам, выходило следующее. Объявился этот Вальдбранд в германских землях невесть откуда. Вроде как из королевства Шведского, но купец точно утверждать не брался. В общем, этот фон оказался человек не промах. Сперва он отличился в какой-то дорожной сваре и разбил шайку, что грабила купеческие обозы под Регенсбургом. Дело по тамошним меркам обычное, таких удальцов пруд пруди. Но потом была стычка покрупнее. Какой-то мелкий барон не поделил с соседом мельницу да брод, дошло до клинков, и Вальдбранд встал на сторону того, кто посильнее, да так ловко всё провернул, что чужую дружину раскидал малой кровью. А следом ещё одна драка, уже с настоящим войском, где он, говорят, не столько мечом махал, сколько головой думал. Зашёл с тыла, поджёг обоз, посеял панику. Враг побежал, не считая, кто кого бьёт.

И вот после этих-то стычек его и заметил Альбрехт IV. Взял в свиту, приблизил.

— И теперь, — сказал Глав, — он у герцога чуть ли нее правая рука. И Альбрехт его слушает и войско готовит. Хочет княжества германские под себя собрать, в один кулак.

Я кивнул. Дело, в общем-то, опять привычное. Вот только, если мне память не изменяла, объединение германских земель должно быть гораздо позже, ну я и сделал вывод, что, скорее всего, ничего у них не выйдет.

— Ну, собирает и собирает, — пожал я плечами. — Мне-то что с того?

— Так-то оно так, — Глав покачал головой. — Только купец сказал странное. Будто Вальдбранд этот не просто королевство хочет. А, как он выразился, истинно-чистое германское королевство.

Я нахмурился.

— Это как? Что значит… истинно-чистое?

Глав развёл руками.

— Я, Дмитрий, толком и не понял. Купец и тот плечами жал. Но кое-что повторил, что слыхал от людей Вальдбранда.

И начал перечислять.

Я слушал, и чем дальше он говорил, тем сильнее я хмурился. Глав, понятно, пересказывал коряво, со своими словечками, перевирая чужую речь. Но за этой корявостью проступало такое, от чего у меня заныли зубы.

Что есть, мол, народ избранный, особый, чище и выше прочих. Что кровь у этого народа благородная, древняя, и мешать её с чужой грех. Что слабых да увечных земля носить не должна. Что чужаки, инородцы, тянут державу вниз, и держава будет крепка лишь тогда, когда очистится. Что один народ, одна вера, один король и в этом сила.

Я сидел и не верил собственным ушам.

Это была не средневековая дурь про голубую кровь и право знатных. Знатные тут все мнили себя выше холопов, это в порядке вещей. Нееет… Глав, сам того не понимая, пересказывал мне то, что я слышал в прошлой жизни. На уроках истории, в фильмах, в книгах про самую страшную войну.

Арийская раса… чистота крови… сверхчеловек. Та самая мерзость, что в моём времени уложила в землю десятки миллионов и сожгла полмира.

— Что за бред, — вырвалось у меня. — Глав, ты ничего не напутал?

— Не напутал, боярин. Дважды переспрашивал.

Я молчал и думал.

— «Откуда, мать твою, в германских землях пятнадцатого века взялись эти постулаты?» — здесь до них пилить ещё лет четыреста с лишним. Здесь люди про инфекцию не знают, руки перед едой не моют, а тут на тебе… чистота расы. Сама собой эта идея не могла родиться. Её кто-то должен был принести.

Теперь понятно почему Глав начал рассказ с этого Вальдбранда.

— «А что, если я такой не один? Что если этот Вальдбранд и швед Нильс Васса одно лицо?»

Слишком много совпадений… Шелонь, Великий Новгород, Борецкие. Пленный сын Ахмата Хасан тоже упоминал о шведе, что был до определённого времени советником Великого хана.

И, кажется, Нильс тащил в это время самое гнилое, что могло прийти в человеческую башку. Идиот ли он, фанатик ли… мне, по большому счёту, без разницы.

Видимо я глубоко ушёл в себя, потому как Богдан потряс меня за плечо.

— Дмитрий, всё в порядке?

— Да, — ответил я. И сделав паузу, добавил. — Не знаю. Неправильно всё это… и непонятно куда смотрит католическая церковь.

Глав пожал плечами.

— Чего нам с того немца, боярин? Пущай они там сами друг друга режут. У нас что, своих дел мало?

Сидеть сложа руки, зная, что зараза только-только пустила первый корешок, я не мог.

Я отчётливо понял, что у меня есть в этом времени самый настоящий ВРАГ!

— Узнай об этом Вальдбранде всё, что сможешь. Кто такой, откуда взялся, с кем спит, где живёт, — серьёзным тоном сказал я. — В средствах даю абсолютную свободу, хоть сам езжай… — ляпнул я и тут же исправился. — Нет, лучше кого-нибудь пошли туда, и не одного, а нескольких.

— Дмитрий, ты уверен?

— Да, Глав, полностью, — ответил я. — И ещё, если всплывёт, что при нём есть свои писари, что мысли его на бумаге отражают… в общем, это мне знать важнее всего. Понял?

— Понял, боярин.

Я взял чашу, хотя взвар совсем остыл.

Но это были не все новости о том, что творилось в Европе.

Мои Рыси сделали своё дело, и вышло то, чего я хотел. Теперь османы и венецианцы били картечью в чужие тела моими руками.

Серьёзное сражение произошло на море. Где-то у греческих берегов сошлись два флота. Венецианцы поставили несколько рысей на свои галеры, и тут сказалась разница. Они дольше били на дистанции, дольше держали османов на расстоянии, не подпуская к абордажу. В общем, Венеция взяла верх. Вот только вроде как османы хоть и понесли серьёзные потери, увели часть флота.

Сулейман-бек прибыл к нам через месяц после того сражения, и попросил продать ему как можно больше орудий. Учитывая, сколько он предложил денег, и согласовав этот вопрос с Марией Борисовной, продал их.

К слову, совсем скоро прибыли и венецианцы. Потому как на суше не повезло уже им.

Шкодра пала ещё в 1468 году. Потом дошли вести про другие крепости. Османы не стояли долго в осаде: рыли подкопы, били из пушек по стенам. Гарнизоны таяли. Венеция слала помощь морем, но не поспевала за продвижением османов.

Один за другим прибрежные города опускали флаги. Где сдавались на условиях, где брали штурмом. Но суть оставалась одна, войну Венеция проигрывала.

Глав с Богданом ушли уже за полночь. Потом было утро, обед, и пара часов, которые я честно отдал детям и немного поиграл с ними.

А потом ушёл в свой кабинет, где меня ждали книги, счёты и стопка грамот, до которых руки не доходили вторую неделю.

Я сел, придвинул свечу и начал считать.

Война с Казанью была делом решённым. Это я понимал ещё когда переезжал из Курмыша в Москву.

Тем более, что Казань осталась одна. Вопрос с Ордой и Крымом взял на себя Сулейман-бек.

Османы держали Большую Орду, Менгли-Гирея за горло, и пока я продавал им «рыси», эти две силы смотрели в любую сторону, кроме нашей. Оставалась Астрахань. Я понимал, что те могут двинуть войска. Но у Касим-хана своих забот хватало по уши, и я сильно сомневался, что он полезет в драку ради казанцев.

Поэтому очень надеялся, что бить будем одного.

Я обмакнул перо и начал набрасывать грамоту про сбор войска под Нижним Новгородом к середине мая. Потом отдам на ознакомление и подпись Марии Борисовне, а оттуда грамота отправится к Ощере в Дьячий приказ. Там её размножат и отправят во все воеводства Московского княжества.

Пушки… тут я мог себя похвалить, чего уж греха таить. Если смотреть правде в глаза, то мои пушки лились из дерьма… болотное железо, которое пока никто хорошо выделывать не умеет.

Да-а, процесс сложный, но продавались-то орудия за серебро и золото! Казна, когда я стал главой Боярской думы, насчитывала семь тысяч серебром и то только благодаря тому, что мы буквально обнесли Великий Новгород.

Но потом началась стройка, не только моя, но и в Москве… и пять тысяч ушло, словно корова языком слизнула.

Однако сейчас там было семнадцать тысяч серебром. Золото там тоже имелось, но я переводил его при подсчёте в серебро, потому что так было легче.

И себя я тоже не обделял, но и чужого в карман не клал.

В итоге в погребах лежали два моих сундука набитых серебром в сумме четыре тысячи. Чтобы злые языки не шептались по углам, будто я приворовываю, я вёл… вернее за меня вели серьёзную отчётность касательно доходов и расходов. И Мария Борисовна знала сколько я забираю с пятой доли себе в карман.

Производство пороха тоже приносило хороший доход.

К слову, пятьсот с лишним бочонков продали за год. И это при том, что про наши грядущие нужды я не забывал. Кстати, тут вышла история, которую я до сих пор вспоминал с усмешкой.

Наш порох оказался лучше европейского. И, мать его, помог нам в этом чистый случай. Майко с Меньшиковым как-то по зиме нажрались в Курмыше до поросячьего визга и в этом состоянии умудрились пролить вино прямо в готовый пороховой порошок. Любой нормальный человек выкинул бы испорченную партию и получил плетей. Но кто-то из мужиков, то ли с перепугу, то ли с похмельной дури, решил мокрую массу не выбрасывать, а протереть через сито и просушить.

И тут случилось чудо.

У них получилось самое настоящее зернение пороха, до которого в Европе додумывались муторно и долго. Когда порошок сбивается в тестообразную кашу с малой долей вина, а потом протирается через сито, получаются мелкие крупинки. И эти крупинки били втрое мощнее. Два фунта зернёного пороха давали больше огня, чем три фунта обычной пыли. Я, когда мне это доложили, сперва не поверил, заставил проверить дважды.

В итоге им были вручены два увесистых серебряных мешочка. Речь даже зашла о дворянстве, но как раз в этот момент стало известно от ганзейских купцов, что там разгадали тайну искусственной калийной селитры из квасцов и, кажется, разгадали почти везде. Порох у латинян чуток подешевел. Воюющие стороны стали брать не готовую дорогую селитру, а квасцы да натриевую соль, и варить сами.

Меня это, признаться, кольнуло. Я-то надеялся подольше держать своё преимущество. Но потом плюнул. Войн на западе было столько, что спрос на порох не падал никогда, и платили за него по-прежнему хорошо. Один флот в море пожжёт половину запаса за день, и завтра снова едут с серебром, кланяются.

А от своих селитряниц я отказываться не собирался. Пусть в Европе хитрят с квасцами, у меня в Курмыше процесс был отлажен тоже неплохо. Отапливаемые амбары, бактерии, что работают и зимой благодаря печам-боровам, поташ для перегонки кальциевой селитры в калийную. Всё крутилось как часы, давало стабильный выход, и ломать налаженное ради чужой моды я не стал бы ни за что. Отец мой говаривал: если работает, не лезь, только хуже сделаешь.

Лёд на Москве-реке держал крепко, и сани шли ровно. Я сидел напротив Марии Борисовны, рядом с ней сидел её сын Иван. Он вертел головой по сторонам, разглядывая округу, и молчал ровно до того мига, пока впереди не показался остров.

— Это и есть Строгановка? — спросил он.

— Она самая, Великий князь, — ответил я.

Иван стал смотреть на деревянный частокол, на две достроенные смотровые башни и дым, который поднимался от моего промышленного острова.

— Я думал твой остров больше, — сказал Иван.

— А ты погоди, — сказал я. — Снаружи он кажется маленьким, а внутри расположено много всего.

Мария Борисовна усмехнулась уголком губ и поправила сыну сбившийся ворот. Иван отодвинулся.

— Мама, прекрати, я же немаленький.

— Как скажешь, — легко согласилась она.

Даже странно, что Мария Борисовна за всё это время ни разу не появилась в Строгановке. Да, конечно, она всегда внимательно слушала мои доклады, но только сегодня впервые ехала смотреть всё своими глазами.

У моста нас встретил Богдан с десятком стражников. Ворота в частоколе открыли заранее, и мы въехали внутрь, оставив сани у первой башни. Дальше пошли пешком.

— Зачем тебе столько помещений? — Иван остановился посреди двора и обвёл рукой склады, что тянулись вдоль стены. — У отца в Кремле и то меньше.

Я присел на корточки, чтобы оказаться с ним вровень. Спасибо учителям, которых ему подбирали с умом, мальчишка рос не дурным и слушал, если говорить с ним по-человечески, а не сюсюкать.

— Видишь ли, княже, каждый сруб для своего дела. Вон там железо хранят. Там уголь. Там готовые детали. А вот почему так… сейчас объясню. — Я выпрямился. — Представь, что один мастер делает пушку целиком. От начала до конца. Сколько у него уйдёт времени?

— Много, — уверенно сказал Иван.

— Много, — повторил я. — И напутает он где-нибудь, потому что держать в голове всё разом тяжело. А у меня каждый занят одним. Одни льют металл, другие сверлят. Третьи лафет ладят. И делают они это не первый день, тем самым руки сами запоминают, что надо. — Я сделал паузу. — Также немаловажно, что каждый знает только свой кусок, и ни один не унесёт за границу всю тайну целиком. Литейщик не знает, как сверлят. Сверловщик не знает, как льют. Вот секрет и держится.

Конечно, я утрировал, и мер по сохранению наших секретов было больше. Но об этом я рассказывать одиннадцатилетнему парню не спешил.

В литейной нам повезло. Мы зашли как раз тогда, когда чугун лили в орудийную форму. Иван при виде огненной струи восторженно потянулся вперёд. Даже Мария Борисовна, видимо тоже впервые увидев раскалённый металл, пошла за сыном. Я придержал их обоих.

— Близко не подходите, если брызнет — мало не покажется.

— Но они же ходят там! — показал он на рабочих.

— Ходят, — согласился я, — но ты, княже, даже не представляешь сколько ран они уже получили. К тому же у них одежда специальная, кожаная, которая нет-нет, а бережёт их.

По глазам Ивана я понял, что он ни хрена не понял. Но спорить со мной он не стал.

Тем временем, расплавленный металл шёл по жёлобу, и в темноте литейной он светился так, что у Ивана отражались искры в глазах. Доброслав стоял у формы, голый по пояс, в кожаном фартуке, и отдавал указания. Я подождал, пока струя иссякнет, и подозвал его.

— Великая князь, княгиня, — сказал я, — это Доброслав, мой друг, лучший литейный мастер и, — так и хотелось сказать, просто хороший человек, но вместо этого я сказал, — от его управленческих качеств очень многое зависит на острове.

Доброслав низко поклонился.

— Поднимись мастер, — строгим тоном произнесла Мария Борисовна, при этом внимательно смотрела на него. У меня было время изучить характер княгини, и сейчас она хотела понять, что из себя представляет Доброслав. — Так вот он какой мастер, — продолжила она, — за которого Европа готова платить золотом по твоему весу.

Доброслав удивленно посмотрел на неё.

— Княгиня-матушка, помилуй. Не надо меня никуда продавать.

Мария Борисовна, услышав ответ, рассмеялась, подошла к Доброславу и посмотрела ему в глаза. Учитывая медведеподобные габариты моего мастера, который знатно отъелся за последние годы, и княгини, которая весила на глаз от силы килограмм пятьдесят… В общем, выглядело это немного комично, потому как Доброслав ни на шутку испугался.

— Разумеется, этого не будет. Мне такие мастера самой нужны. А орудия, что льются твоими руками, уже пол-Европы держат в страхе.

— Моими, эм… матушка-княгиня, — пробурчал он. — Только не мои это орудия. Боярин придумал всё, а я лью.

— Скромничает, — тут же сказал я, — он уже давно превзошёл меня.

И ещё бы! Он этим каждый день занимается, а я когда последний раз хотя бы просто присутствовал на процессе выплавки? Честно, не помню.

Я продолжил смещать с себя внимание на Доброслава. Потому как готовился просить у Марии Борисовны то, о чём в тайне мечтает мой мастер.

— А отлить так, чтоб не разорвало при выстреле, вот где мастерство. — Я выдержал паузу. — На мой скромный взгляд, такого человека грех держать в простом звании. Светлело бы хозяйство, кабы за труды его наградить достойно.

Мария Борисовна не дура. Намёк она уловила сразу, и взгляд её на миг стал острым. Дворянство для мастерового… по сути, вчерашнего холопа, дело не пустяшное, такими грамотами не разбрасываются.

Но я не отвёл глаза.

— Подумаю, — сказала она. — Мастер и впрямь добрый.

Доброслав, кажется, и не понял, о чём речь. Хотя вру… всё он понял. И ещё усерднее поклонился, после чего я сделал ему жест головой, и он вернулся к форме, где металл уже начинал темнеть и схватываться.

Дальше я повёл их к сверлильным станкам. Тут вода с плотины крутила вал, вал через ремни гнал сверло, и оно медленно, со скрежетом, грызло остывшую чугунную болванку, вытачивая внутри канал. И было таких сверлильных станков уже целых три.

— Вот так из цельной чушки получается ствол, — провел я ладонью по болванке. — Льём сплошняком, без канала, а потом высверливаем. Так крепче выходит, чем если сразу полыми отливать.

Иван смотрел на ползущее сверло как заворожённый.

— Долго выходит?

— Долго, — согласился я. — По первости пробовали сразу с каналом отливать, но слишком много с изъяном орудий получалось. А так, хоть и дольше по времени, но всё равно экономнее выходит, чем по-старому лить. Да и, как я уже сказал, так они крепче выходят и вероятность того, что пушку на войне разорвёт, намного меньше.

Иван, кажется, уловил мою мысль и кивнул.

Далее мы прошли мимо помещения, где работали семнадцать кузнецов. К слову, у каждого кузнеца было по два подмастерья. И я доплачивал каждому кузнецу за то, чтобы те передавали науку свою по совести.

Тут ковали оси, обручи, закаляли и вытачивали свёрла, дорабатывали шестерни для колёс, подковы, скобы и многое другое. Иногда, когда выдавалось свободное время, они ковали элементы доспехов для моих воинов. И за это я платил уже со своего кармана.

А потом мы проходили мимо добротного сруба в стороне от остальных, и Иван, само собой, остановился.

— А тут что?

— Это моя мастерская, государь.

— Хочу посмотреть.

Я тяжело вздохнул. В мастерскую я чужих не водил, потому как там у меня лежали чертежи и наброски того, до чего здешним умам ещё доходить и доходить. Но отказывать будущему правителю я не стал. Тем более, что вряд ли он хоть что-то поймёт из моих чертежей.

— Идём, — сказал я. — Только прошу, князь, руками ничего не трогай. Там вещи очень хрупкие.

Иван закивал так серьёзно, что я едва не рассмеялся. Мальчишка рос с норовом… весь в отца, в покойного Ивана Васильевича. На меня пока голос не повышал, а вот иных бояр и слуг уже распекал так, что те втягивали головы в плечи.

Прекрасно понимая, что он займёт трон… я не постесняюсь этих слов, банально стал втираться ему в доверие. При общении с ним не старался поучать, а просто разговаривал с ним, как со взрослым. Не заискивал, не сюсюкал, объяснял всё по-честному. И взял за правило хотя бы раз в неделю учить его обращению с саблей и копьём. Но тут больше его заслуга, чем моя. Потому как он сам при каждой встрече просил об этом… при том, что у него был свой учитель фехтования.

— «Интересно… — подумал я, — а какой бы была Россия, если бы Софья Палеолог в моей реальности не отравила Ивана Ивановича (от авторов: это самая распространённая теория — что Софья отравила Ивана Молодого, чтобы посадить на престол своего сына Василия III) , надеюсь мне удастся это увидеть собственными глазами».

Я придержал дверь, пропустил Ивана с матерью вперёд. На доске у стены висели мои листы… схемы, наброски, кривые цифры в столбик. На верстаках лежали пистолеты, аркебузы, пищали. Почти все они были разобранные до последнего винта и разложенные по тряпицам.

Иван остановился, обвёл всё это глазами и ткнул пальцем.

— Они что, сломаны?

— Нет, князь, — ответил я. — Это я их сам разобрал, чтобы понять, как устроены.

— Зачем?

Я подошёл ближе, поправил сползшую с края тряпицу.

— Чтобы начать своё производство. И снарядить таким оружием твоё войско.

Иван протянул руку к целому пистолету, тому, что мне привезли совсем недавно через ганзейских купцов. Иван двумя руками осторожно взял его, покрутил в руках.

Пистолет был хорош. Длинный гранёный ствол, ложа из тёмного ореха, а сбоку кремневый замок. Курок с зажатым в губках кусочком кремня, стальное огниво над полкой, пружина внутри (от авторов:первые ударно‑кремнёвые замки появились не позже начала XVI века… НО! Предположительно на Ближнем Востоке, уже в 1500 году такой механизм применялся в Османской империи (не массово), а в 1504‑м стал известен в Испании. Нашему герою попался один из первых прототипов).

По идее механизм очень простой. Жмёшь на спуск, курок падает, кремень бьёт по огниву, искра сыплется на затравку. Но на ранних этапах кремнёвые замки не имели решающих преимуществ перед существовавшими системами (фитильными и колесцовыми) из‑за технологических сложностей. Уже сейчас я видел, что требовалась более мощная боевая пружина, которую я мог сделать.

Нужны были особые материалы и термообработка для огнива (кремень твёрже пирита, использовавшегося в колесцовых замках). Также, непросто было подобрать форму огнива и угол удара, чтобы высекался достаточно сильный сноп искр. Пистолет, который крутил в руках Иван, давал осечку семь из десяти. Но, когда я исправлю эти детские болезни, можно будет попробовать наладить их производство.

— Они же долго заряжаются, — вдруг сказал Иван. — Мне так сын боярина Тучкова говорил.

— Так и есть, — кивнул я, — заряжать дольше, чем тетиву натянуть. Зато бьёт он так, что пробивает доспех. Даже латника в полной броне, перед которым твой лучник стрелы зря изведёт. — Иван нахмурился, а я продолжил. — И ещё одно. Луку учиться надо с детства. И оттачивать своё мастерство годами. А из пистолета я вчерашнего пахаря за две седмицы стрелять выучу. К тому же сломать пистолет трудно. Уронишь, поднимешь, отряхнёшь, дальше пойдёшь. А за луком пригляд постоянный нужен… ну, это ты и сам, наверное, знаешь.

Великий князь кивнул и уже по-другому посмотрел на пистолет.

— Так если, — начал он, — завтра пахари такое раздобудут… оно же может стать угрозой моему трону.

Я не сразу ответил.

— Стреляет не оружие, Великий князь, — ответил я, — стреляет человек… и, если он замыслил недоброе, ему всё равно, что в руке держать. Пистолет, нож или склянку с ядом. Запрети одно, возьмёт другое. Думать надо не про железо, а про то, отчего человек на тебя злобу копит.

Иван долго смотрел на меня. Краем глаза я поймал, как Мария Борисовна с гордостью глядит на сына. Он положил пистолет и подошёл ко мне.

— Слышал я, Дмитрий Григорьевич, — сказал Иван, — ты сестру в дружину взял.

— Эм… да, — выдавил я. Вот уж чего не ждал, так это поворота на Иву.

— А раз так, — он поднял на меня глаза, — когда Казань брать пойдёшь, я с тобой пойду. — Я с недоумением посмотрел на него, быстро соображая, как его переубедить. — И, если сейчас отказать собрался, — продолжил он, не дав мне вставить ни слова, — подумай хорошенько и ответь, почему бабе на войну можно, а мне нельзя?

Я глянул на Марию Борисовну, ища хоть какой-то опоры. Но она сама стояла растерянная.

— Я понял тебя, Великий князь, — сказал я. — Но позволь спросить, на кого ты Москву оставишь, пока будешь под Казанью?

— Ой, — Иван раздражённо махнул рукой. — Я эти словесные уловки знаю, — отрезал он. — На Казань я иду с тобой. — И повернулся к матери, вздёрнув подбородок. — И ты, матушка, меня не отговоришь.

Я немного помолчал. Было видно, что сейчас переубедить Ивана будет крайне сложно, поэтому поклонился, делая вид, что принял волю князя. Он же усмехнулся, посчитав что победил, вышел на улицу.

— Ты же с ним поговоришь? — спросил я, когда мы остались с Марией Борисовной одни. Учитывая, что мы виделись очень часто, мы стали чем-то вроде друзей или же правильнее сказать союзниками. При этом иногда, когда рядом никого не было, в разговоре проскакивало, что она готова перейти в иную плоскость общения.

— Конечно, поговорю. — И слегка скривившись добавила. — И откуда у него эта военная романтика появилась? — при этом скосила на меня взгляд.

— А что ты смотришь на меня? — удивился я.

— А ты думаешь с кого он пример берёт? А? Ох, Дмитрий, я когда просила тебя быть ближе к Ивану, не думала, что этим обернётся.

— «Вот так, я ещё и виноватым остался!» — подумал я.

Мы вышли на улицу и вернулись к башням, у которых стояли сани. Мария Борисовна при мне сына распекать не стала.

Я помог ей подняться в возок, подсадил Ивана.

— Дмитрий Григорьевич, ты с нами отправишься или верхом? — спросила княгиня.

По интонации я понял, какой ответ от меня ждут. Я сказал, что поеду верхом… и вскоре, когда сани тронулись, до меня долетели два голоса. Я сделал жест рукой, чтобы рынды и мои дружинники слегка приотстали и не подслушивали, что княгиня выговаривала сыну, который, судя по всему, огрызался.

После прогулки до Строгановки я вернулся домой и тут же велел топить баню.

И вот тут, чего греха таить, я сразу понял, чем это кончится.

Алёна, услышав про баню, сделала вид, что занята дочками. Но я поймал короткий взгляд жены и, если бы никто не видел, облизнулся бы как кот, почуявший сметану.

Ждать пришлось недолго, и уже скоро я залез на полок и плеснул на камни ковш воды с настоем мяты. В этот момент дверь скрипнула.

Алёна забралась ко мне на полок и устроилась рядом, прижалась плечом. Мы вроде бы уже друг друга не стеснялись, но в этот раз на ней была сорочка

— Тебе, наверное, жарко в сорочке, — сказал я с самым невинным выражением лица. — Намокнет совсем, мешать будет.

Алёна повернула ко мне голову

— Сперва согреемся, — сказала она и убрала с лица мокрую прядь. — Помоемся. А потом уже получишь то, чего хочешь.

— Будто ты сама не хочешь, — усмехнулся я.

Она ехидно улыбнулась. И вместо ответа взялась за край сорочки, потянула вверх, через голову, и отбросила куда-то к двери. Осталась нагой.

Ну, тут уж я думать перестал. Притянул её к себе и поцеловал.

— В мойку, — выдохнула она мне в губы. — Тут спечёмся.

Спорить я не стал.

В мойке было прохладнее. Мы окатили друг друга тёплой водой из шайки, наскоро смыли пот и пар. Я провёл ладонью по её спине, по бедру, и почувствовал, как она тянется ко мне всем телом.

Долго церемониться мы не стали. Слишком давно не было вот так — без детей за стеной, без оглядки, без вечного «тише, разбудишь».

Я подхватил её, прижал к тёплой бревенчатой стене. Алёна обвила руками шею, уткнулась лицом мне в плечо, и я чувствовал её сбившееся дыхание и… ногти на спине.

А в последний момент Алёна вдруг обхватила меня ногами и сжала. Не пустила.

Я замедлился и поднял голову, посмотрел на неё.

— Ты хочешь, чтобы я… — начал я и не договорил.

— Да, — перебила она и снова… — Да. Я хочу подарить тебе наследника, — воскликнула Алёна почти одновременно с моим рыком.

Потом мы лежали на широкой лавке в предбаннике. Я набросил на нас обоих простыню, обнял Алёну, и она пристроила голову мне на плечо.

— Вот могла сначала со мной поговорить? — спросил я.

— А чего тут говорить? Не тебе ведь девять месяцев в тягости ходить.

— Не мне, — согласился я, — но только я же тебе говорил, что по весне я войско на Казань поведу и…

— Инна же останется со мной. В первый раз справилась, значит и сейчас справится.

Я не стал спорить, тем более не факт, что у нас получилось.

ОТ АВТОРОВ!

Дорогие читатели!

Свершилось то, чего мы (Ник и Тимофей) ждали дольше, чем некоторые из вас очередной проды. Мы наконец-то сможем встретимся вживую и бахнуть по кружке пива. Произойдет это на форуме АТ.

Да-да, едем оба, с разных уголков нашей необъятной, чтобы пожать друг другу руки и главное (!!!) убедиться, что соавтор — действительно человек, а не нейросеть с хорошим чувством юмора.

Но не переживайте: бросать вас на неделю без продолжения истории мы не собираемся. Именно в связи с этим, принято решение с завтрашнего дня временно перейти на режим выкладки «через день» . Почему с завтрашнего? Потому-что будем писать «в стол», чтобы, пока мы будем на форуме, главы выходили регулярно.

Просим понять, простить и тапками не кидаться.

Всем приятного чтения, а нам — хорошей дороги и холодного пива!

С уважением, ваши авторы.

P. s Мира и добра

Я-то по наивности думал, что после Сурской дуги и взятия Великого Новгорода у меня не будет больших проблем… думал, что механизм налажен, бумаги в порядке, воеводы пуганые, грамоты разосланы.

Но беготни было очень много. Как раз-таки учитывая опыт прошлых походов я старался избежать и допущенных ошибок. Благо были Хомский и Шуйский, которые разделили со мной эти тяготы.

Потом к нам присоединился Пронский. К слову, поначалу я не хотел его приближать к себе. Потому как недавно узнал, что младшие братья Ивана Васильевича, да упокой, Господи, его душу, тоже решили идти в поход на Казань. И на то были основания, но к этому я вернусь чуть позже. В общем, суть в том, что я не знал, как Пронский будет себя вести. Раньше он уже пытался усидеть на двух стульях.

Но с первых минут его прибытия, я понял, что он избрал правильный путь…

— Дмитрий Григорьевич, — поздоровался он, слегка наклонив голову, когда мы встретились на площади в Кремле, — рать новгородскую разместил на Девичьем поле. Воинов привел отборных, не сомневайся.

— За то и благодарю, Дмитрий Андреевич.

Мы обнялись, а потом он махнул кому-то из своих, и к нам подвели коня.

Конь был хорош. Тёмно-гнедой, высокий в холке, грудь широкая, ноги крепкие. Я провёл ладонью по шее, и под пальцами перекатились мышцы.

— Это тебе, — сказал Пронский. — Помню я, что Бурана своего ты под Шелонью потерял.

Я покачал головой и нахмурился, вспомнив про своего первого коня.

— Да… — ответил я.

— Ну так пусть этот тебе послужит не хуже, — Пронский похлопал коня по крупу. — Кровей он добрых, от ногайских маток. Хотел себе оставить, но поездив на нём понял, что для меня он уже слишком резв.

Недолго думая, я взял повод, и конь шагнул ко мне, ткнулся губами в лечо, ища угощение.

— «Зараза, уже понял к кому в руки попал», — усмехнулся я.

— Спасибо тебе, Дмитрий Андреевич, — с благодарностью сказал я. Подарок был точно не из дешёвых. — Угодил так угодил.

Тем более, что Искра так-то принадлежала Алёне. Я и так уже изрядно ей пользовался.

— Как его зовут? — спросил я.

— Барс. — ответил Пронский. Я посмотрел на коня, наклонил голову и понял, что эта кличка ему очень подходит. Какая-то кошачья грация проглядывалась в нём.

Потом заявились послы из Казани, хотя, откровенно говоря, их я не ждал.

Прибыли сразу двое: один от Ибрагима, другой от Халиля. И вот это меня позабавило отдельно. Потому что Ибрагим с Халилем были братьями, и братьями, мягко говоря, не дружными. Именно они грызлись за казанский стол (престол) не первый год, делили улусы, переманивали мурз.

Глав мне про их свару докладывал исправно, и картина выходила крайне выгодная для похода. Ханство буквально трещало изнутри. И то, что послы приехали порознь, но с одной и той же целью, лучшее тому подтверждение. Каждый боялся, что брат договорится первым и за его спиной.

Двоевластие во всей его красе.

Мурыжить их не стали, и на следующий день назначили переговоры в Москве. Вечером поговорил с княгиней, обсудили линию поведения, и на следующий день она, сославшись на здоровье не пришла. Причём об этом мне сообщили за пять минут до начала встречи. У меня даже мысль промелькнула: правда ей нездоровилось или она просто решила снова на меня всё скинуть. Хотя в последнее время она этим не грешила… вроде.

Со мной были Холмский, Шуйский и Пронский. Все трое стали моими советниками в грядущем походе и сидели по правую руку, придавая делу вес. Послы говорили долго. Про дружбу, про древние обычаи, про то, что Казань Москве не враг. Я слушал и ждал, когда они дойдут до дела. Хотя, дело было простое, Казань хотела мира… любого, лишь бы не воевать сейчас.

— Передайте ханам, — сказал я когда оба посла выдохлись, — условия Великой княгини таковы. Казань входит под руку Великого Московского княжества. Дань, пошлины с торга, русским купцам свободный путь.

Я выждал, пока толмач переведёт.

Послы переглянулись. Потом тот, что от Ибрагима, заговорил. Дескать, Казань не Новгород, стен не сдаст и, если Москва пойдёт войной, оба хана забудут распри, объединятся и выставят войско не меньше московского.

Я едва не усмехнулся. Объединятся они… ага, как же. Эти двое скорее друг другу глотки перегрызут, чем встанут плечом к плечу.

— Послушайте меня, — нахмурившись, сказал я. — Два года назад под Сурой я разбил хана Ахмата. У него было восемьдесят тысяч сабель. Войско его было справное, не ослабленное сварами, не делёное надвое промеж братьев. И где теперь то войско? Лежит в земле, и сам Ахмат… там же. — Я обвёл послов тяжелым взглядом. — Так сколько, по-вашему, выставит ханство, которое само себе кровь пускает?

Толмач переводил, и я видел, как у послов меняются лица. Они знали, что я говорю правду. И знали, что про объединение врут.

Я немного выждал, дал словам осесть и заговорил снова.

— Условия передам ещё раз, чтобы ханы их хорошо запомнили. Земля остаётся за теми, кто на ней сидит. Мурзы и беки, что присягнут Москве, владений своих не лишатся. Кто служил хану, будет служить Великому князю и получать за то жалование. Веру никто не трогает. Молитесь, кому молились, мечети ваши стоять будут, муфтиев и мулл с земли никто не гонит. — Я выдержал паузу. — Москва берёт Казань под руку. Хан садится на стол (престол) с соизволения Великой княгини, и над ним её власть. Дань, пошлины с торга, русским купцам свободный путь. Это крайне честные условия.

Посол, что от Ибрагима, с недовольством в голосе заговорил, да так быстро, что толмач едва поспевал за ним.

Дескать, условия всё равно что кабальные. Знать казанская под чужую руку не пойдёт, гордость не позволит. И земли свои держать под московским наместником — это не владеть, а кланяться. И что никто из беков на такое не согласится.

— Если выступите против нас, — вторил посол от Халиля, — мы соединимся и выставим не меньше вашего войска.

— Не выставите, — сказал я. — Но это ваше право, пробовать.

Я дал им ещё немного времени посовещаться. Хотя и так знал ответ…

И через два часа послы, не сами, а через слуг, передали отказ и, не став задерживаться, отправились восвояси.

Для нас это не стало чем-то удивительным.

И я ещё раз проговорил с Хомским, Шуйским и Пронским, о том, что через два дня выдвигаемся в сторону Нижнего Новгорода. После этого мои советники ушли заканчивать последние приготовления к отправке. Вернее, советники отправились, а я же пошёл на доклад к Марии Борисовне.

От слуг я узнал, что она находится в своих покоях. И сразу направился туда. У дверей рынды, уже привыкнув к тому, что в Кремле мне все двери открыты, пропустили меня без разговоров.

Мария Борисовна лежала на кровати и, когда я вошёл, лишь приподнялась на локтях.

В углу остановилась девка с кувшином. Я глянул на неё, и она, даже не дождавшись слова от княгини, шмыгнула за дверь, прикрыв её за собой. Я проводил её взглядом, подошёл к княгине.

— С тобой всё в порядке, Маш? — спросил я.

Она слабо улыбнулась.

— Не знаю. Проснулась нынче, а на душе неспокойно. Сердце будто выскочить хочет.

Я взял её за руку, чтобы смерить пульс, и сразу понял, что у неё жар.

— Да ты горишь, — сказал я.

— Наверное, — согласилась она и опять улыбнулась, на этот раз с хитрецой, которую я за ней знал слишком хорошо. — Может, ты снова поиграешь со мной в доктора?

Я не сдержал ехидной ухмылки.

— Маша, ты неисправима, — сказал я. — Лежишь больная, а всё туда же.

— Ничего не могу с собой поделать, — ответила она, и в голосе не было ни тени смущения.

Я хмыкнул про себя и взялся за дело. В последнее время я почти не занимался лечением. В основном этим занимался Федор, который набрал сразу семерых парней в ученики. Я, разумеется, старался присутствовать на практических занятиях. Переломы, колото-резанные раны, обморожения, ампутация. Вместе с Федором показывал, как накладывать жгуты, промывать раны, но почти всё на себя взял именно он.

Как и его жена Инна… прославившаяся по всей Москве, как лучшая повитуха. Она пока учениц брать не спешила, хотя я не раз намекал. Но у неё было вполне обоснованное оправдание. Годовалая девочка по имени Света. И брать учениц у неё не было времени.

Тем не менее мои руки помнили, что и как надо делать. Нащупал пульс на запястье. С ним всё было в порядке, сердце и впрямь немного спешило, но это объяснялось повышенной температурой. Потом я заглянул ей в глаза, проверил зрачки… затем горло — слегка красное, насморка нет, лимфоузлы в норме.

— Где болит? — спросил я. — Показывай.

Она показала на левый бок. Но, кажется, это она сделала для того, чтобы я промял её живот. Потому как всё время следила за мной глазами.

— Ну, лекарь? — спросила она. — Жить долго буду или за попом посылать?

— Не дождёшься, — усмехнувшись сказал я. — Продуло тебя где-то. — Про себя же подумал, что всё говорит про обычное ОРВИ в легкой форме. — Самое лучшее для тебя, — продолжил я, — лежать. Делами лучше не нагружайся и просто отдыхай. Тебе сейчас нужны постель, тепло и питьё, да побольше. А ещё лучше с малиной, если найдётся.

— Найдётся, конечно, — кивнула она.

— И вот ещё что. — Я выпрямился. — С детьми тебе пока лучше не видеться. Пока легче не станет.

Мария Борисовна чуть помрачнела, но кивнула.

— Понимаю, — сказала она.

Я подоткнул ей одеяло, само как-то вышло, по привычке, как дочкам подтыкаю… и хотел уже идти.

— Дмитрий, — окликнула она, когда я собрался уходить. — А как переговоры прошли? Ты ведь так ничего об этом и не сказал.

Я остановился.

— Как и ждали, — начал отвечать я, — мира просили. Я выставил условия, что с тобой обговаривали…

— И что они?

— Как мы и думали, отказали, — пожал я плечами.

— Может, стоило лучше условия предложить? — спросила Мария Борисовна.

— Нет. Тогда бы они стали затягивать переговоры, тем самым выигрывая себе больше времени на подготовку. А нам это не на руку.

С этими словами я снова поднялся, собираясь уходить.

— Ты куда так торопишься? — спросила она. — Посиди ещё, поговорим.

— Маш, тебе лежать надо, а не разговоры разговаривать. Мы ж с тобой всё уже обговорили. И по войску, и по казне, и по Казани. Сейчас одно осталось, готовиться.

Мария Борисовна некоторое время молчала, глядя на меня.

— Да, ты прав. — И сделав небольшую паузу, продолжила. — Просто я так привыкла, что ты всё время рядом. А теперь уезжаешь, и надолго… — Я чуть было не закатил глаза к потолку, понимая скрытый подтекст. Но то ли она почувствовала, что её не туда несёт, то ли изначально к этому вела… в общем, подняла снова очень острый вопрос, который тянулся с момента посещения мастерских Великим князем Иваном Ивановичем. — Имей в виду, — сказала она, — ты берёшь с собой самое дорогое, что у меня есть. И если с ним что-то случится, я… — она запнулась. Честно, я ждал угрозы, но их не последовало. Она просто посмотрела мне в лицо и тихо договорила. — Ты и сам всё прекрасно понимаешь.

— Да, — ответил я и тут же добавил. — Это мы с тобой тоже не раз обсуждали. К слову, мы считали, что именно поэтому князья Юрий Васильевич Дмитров и Андрей Васильевич Меньшой идут с нами.

Не передать словами как сильно вся эта история мне не нравилась…

Грамоты пришли месяц назад. Сперва от Юрия из Дмитрова, потом, следом, от Меньшого. Оба извещали, что присоединятся к походу на Казань и, в случае чего, грудью защитят сына Марии Борисовны.

Мария Борисовна, как прочла, хотела тут же запретить сыну идти. И я её понимал. Только было поздно, потому как слух, что войско ведёт сам Иван Иванович… Великий князь Московский, уже разлетелся по всему княжеству.

Назад это отыграть можно было, но… в эти времена слова имели больший вес, чем в будущем. Скажи теперь «князь остаётся в Кремле» и пойдут шептать, что мать его прячет, что боится, что мальчишка слаб.

А слабых тут не любят. Слабых тут едят.

И кто знает… вдруг именно на это и рассчитывают Дмитров и Меньшой.

К слову, я когда узнал, что Дмитров решил идти в поход, тут же послал за Главом. Потому что он мне меньше полугода назад докладывал, что Юрий Васильевич слаб здоровьем. А тут не на прогулку он собрался, а, МАТЬ ЕГО, НА ВОЙНУ!

Кстати, о матери… на время, пока Дмитров будет на войне, Мария Ярославна решила вернуться в Москву. И это тоже настораживало… очень.

Потому и написал в Курмыш Григорию.

Поначалу я не собирался его брать в поход. Потому как помнил, что Григорий ещё после Великого Новгорода сказал, что это его последний поход. А потом случилась Сурская дуга, и он, понятное дело, в стороне не остался. Я уж думал, что всё, больше ему не придётся трястись в седле. Но… больше, чем Григорию, я в этом мире не верил никому. После него — Семён. После Семёна — Ратмир и Воислав. Был ещё Лёва, да только Лёва уплыл к чёрту на кулички корабельное дело перенимать, и вернётся не скоро. Был Богдан, но Богдан уже не боец, потому как саблю в руке он не сможет удержать. Да и он мне нужен был в Москве.

В Москве у меня оставалось всё, ради чего я вообще копчу здесь небо. Алёна… моя любимая жена понесла и, судя по всему, как раз-таки после той бани. Аня, Анфиса, Юра, Нува, Олена, Инна… вот их Богдан и оставался стеречь. И даже несмотря на то, что он не мог держать саблю, уверен, в обиду он моих не даст.

Но вернёмся к Григорию. Ему я отписал, что нужна его помощь. И ему, Семёну, Ратмиру, Воиславу надобно отобрать не меньше тридцати лучших курмышских дружинников. Таких, которым можно было верить без оглядки. Таких, что ни сном ни духом не связаны с Москвой, с боярскими дворами, с чьими бы то ни было посулами. Только своих и желательно проверенных боем.

Как подойдём к Нижнему они сменят рынд при Иване Ивановиче. И дальше Великого князя будут стеречь только они.

Рынды запятнали себя во время побега из Кремля Углицкого и Волоцкого. И хоть из тех никого на службе не осталось, но все они отбирались из боярских семей. А боярские семьи нет-нет да и смотрят, куда ветер дует. И второй раз на те же грабли я наступать не собирался.

Всё это я с Марией Борисовной уже обговорил. До последнего человека, до последней мелочи.

Все эти события пролетели перед глазами за один миг. После чего я посмотрел на Мария Борисовну.

— Я верну его домой живым и здоровым, — сказал я.

Она кивнула.

— Я тебе верю.

Домой я вернулся по темноте. На пороге скинул кафтан на лавку, прошёл в горницу к Алёне, поцеловал в щёку.

— Как ты? — спросил.

— Всё в порядке, — она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. И легко было догадаться почему. Она уже знала, что скоро я уйду на восток, к Казани, и ничего тут не поделаешь.

Мы посидели немного. В какой-то момент ужинать пришла Олена и села рядом с Алёной. Они болтали о своём и, поев, я поднялся из-за стола.

— Ты куда? — спросила Алена.

— Пойду к девчонкам загляну.

Она кивнула, после чего я пошёл к лестнице.

В детской горела свеча. Анфиса с Юрой возились на полу с тряпичными зверями, Аня улеглась в своей кроватке и внимательно слушала сказку, что рассказывала Нува.

Она сидела рядом, у изголовья, и одной рукой гладила Аню по голове. Вот только когда я вошёл Нува быстро сунула что-то под подушку.

Я сделал вид, что не заметил. Присел к Анфисе, потрепал её по голове, спросил, кто из зверей сегодня главный воевода. Она ткнула пальцем в облезлого медведя и заявила, что это я.

Я хмыкнул.

— Ну, спасибо, дочь, удружила.

Мне вручили эту куклу, и я играл с Анфисой и Юрой. Пока в какой-то момент Нува не встала и поклонилась.

— Господин, дозволь выйти на пару минут. Воды детям принести.

— Иди, — кивнул я.

Дверь за ней закрылась, и я, выждав миг, подошёл к лежанке. Сунул руку под подушку. Пальцы нащупали что-то твёрдое, перетянутое нитью. Я вытащил и увидел куклу. Она была сшита из лоскутов и набита зерном, к груди был пришит небольшой клок волос.

А глаза зелёные… такой цвет глаз был только у одного человека, что я знаю. У Алёны.

Я стоял и смотрел на эту дрянь, и внутри у меня всё похолодело. Не от страха… я в эту магию не верил ни на грош, ни в прошлой жизни, ни в этой.

Нува вернулась с кувшином. Поставила его на лавку, выпрямилась и тут увидела моё лицо. Я молча показал ей куклу, вытащив её из кармана, потом на дверь.

Если негры умеют бледнеть, то это был тот случай. Кожа у неё посерела, уж не знаю игра света это была или нет. Она пошла к выходу, опустив голову, как на плаху.

В сенях я остановился, повернулся к ней.

— Что это значит? — спросил я и достал куклу.

— Я могу всё объяснить, господин, — выдавила она.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал я. — Потому и не ору на тебя, а спрашиваю. Что это?

Нува опустила глаза. Молчала долго, я уже думал придётся вытягивать слова клещами. А потом она тихо сказала.

— Беда идёт, господин.

— Блин, — вырвалось у меня. — Какая нахрен беда? Что ты несёшь?

— Я не должна этого говорить. Это помешает твоему делу и…

— Ну уж теперь-то я от тебя точно не отстану. — Я шагнул ближе. — Рассказывай.

Она снова уткнулась взглядом в пол.

— У тебя сильный дух, господин, — заговорила она. — Тебе покровительствуют большие силы. Я это вижу с первого дня. И у тебя должен был родиться сын! А родилась дочь.

Я нахмурился.

— И что с того? — спросил я. — Причём тут эта твоя кукла и Алёна?

— Не знаю, — ответила она, явно соврав.

— Нува, — я понизил голос, но так, что она вздрогнула. — Я же вижу, что ты знаешь. Ты сама упомянула про беду.

Она тяжело вздохнула.

— Нува, — повторил я уже громче.

И в этот самый момент на лестнице скрипнула ступенька.

Алёна поднималась наверх. Услышала, как я повышаю голос, нахмурилась, подошла.

— Дим, — она переводила взгляд с меня на Нуву, — что случилось? Чего ты кричишь?

Я глянул на Нуву. Потом перевёл взгляд на жену.

И соврал.

— Тебе показалось, — сказал я. — Ничего не случилось.

Алёна сощурилась. Она меня знала не первый год и чуяла враньё за версту, тут к гадалке не ходи. Но допытываться почему-то не стала.

— Идём, — я приобнял Алёну за плечи и повёл к спальне, — тебе и впрямь показалось. Мы просто смеялись над игрой, в которую затянула меня Анфиса. И только.

В это Алёна уже, вроде, поверила и пошла со мной к спальне. После того как Алёна уснула, я долго ворочался. Мысли в голове были самые разные.

В одном я был уверен, что Нува никогда бы не навредила Алене или кому-то в доме. На детей она смотрела с такой любовью… а с Алёны, особенно после рождения Ани, чуть ли пылинки не сдувает. А тут кукла…

В итоге, поняв, что я не усну, не получив ответы, поднялся с кровати и пошёл к Нуве. И когда вошёл в детскую, увидел, что она не спит.

— Надо договорить, — сказал я.

Нува молча поднялась с кровати, и мы спустились на первый этаж, в горницу.

Мы спустились в горницу, и я зажёг свечу, сел за стол.

Нува, увидев мой жест головой, которым я показал ей на лавку перед собой, села. Тогда я положил куклу на стол и какое-то время просто смотрел на неё.

— Что всё это значит, Нува?

Она подняла на меня глаза.

— Всё, что я делаю, господин, я делаю для благополучия Ани.

— При чём тут Аня? — я постучал пальцем по кукле. — У этой куклы глаза зелёные. Такие глаза в этом доме только у одного человека. У моей жены.

Нува нахмурилась.

— Ты не поймешь.

— А ты попробуй объяснить, — сказал я. — Время у нас есть, всё равно я уже не усну.

Она тяжело вздохнула. В общем, следующие пару минут я слушал… полный бред.

И вот что я понял. У народа Нувы, а я напоминаю, что родом она из Африки, мир держится на каком-то договоре. Есть Фаро — дух воды, который дал людям кровь и речь. Есть духи предков, которые ходят рядом с живыми и смотрят, чтобы договор не рушился. Человек рождается, берёт жену, растит детей, умирает и на каждом шагу платит духам свою долю. Зерном, песней, кровью петуха. А духи за это держат мир.

— У тебя сильный дух, господин, — сказала она. — Я говорила тебе это ещё в крепости Барая. Такой дух Фаро даёт одному из многих тысяч. И с таким человеком договор особый. Когда он берёт жену по обряду, с первой кровью, духи принимают этот союз. И первым дитём в таком союзе должен родиться сын. В него переходит часть отцовской силы. Так сила остаётся в мире и не копится в одном человеке.

Я слушал и изо всех сил пытался не закатывать глаза.

— А родилась дочь, — продолжила Нува. — Значит, закон нарушен. Значит, что-то встало между духами и твоей женой. Чья-то воля, чей-то глаз, я не знаю. Но равновесие сломано, господин. А духи не прощают сломанного равновесия. Они придут вернуть своё.

— Постой, — я подался вперёд. Внутри уже закипало. — Ты хочешь сказать, что Алёна угрожает Ане? Ты что, серьёзно?

— Нет! — она впервые повысила голос. — Нет, господин. Хозяйка любит Аню больше жизни. Угрожают духи.

Я потёр лицо ладонями.

— Хорошо, — как можно спокойнее сказал я. — Допустим. Но как ты тогда объяснишь, что у меня уже есть дочь Анфиса. И она, представь себе, тоже девочка.

— Анфиса рождена не по обряду, — ответила Нува. — Без брака, без первой крови. Мать её не была твоей женой перед духами. На такое дитя закон не ложится. Духи его не считают. — Она ненадолго замолчала, потом добавила тише. — А Аня — первенец союза. Союза с обрядом, с кровью, как положено. Её духи считают.

— Ладно, — я взял куклу со стола. — Тогда объясни мне последнее. Кукла. Почему у неё глаза Алёны? Почему её волосы? И сейчас хочу понять, что именно ты туда положила?

— Защиту, — тут же ответила она. — Дитя не может оборонить себя от духов. Отец не может, его сила тут слепа. Только мать, так было всегда, у всех народов, ты сам это знаешь, господин, даже если зовёшь другими словами. Только мать может встать между духами и дитём. Иначе никак. Я сделала вместилище. Глаза, волосы, чтобы духи видели, что рядом с Аней стоит мать. Чтобы, когда придут, наткнулись на неё.

Честно, моя чуйка сейчас кричала, что в этой истории есть второе дно.

— Нува.

— Да, господин?

— Что ты мне не сказала?

— Всё, что могла, я сказала.

Некоторое время в горнице царила тишина.

И в какой-то момент я встал, подошёл к печи, открыл дверцу топки и бросил куклу внутрь.

Нува всё это время стояла молча и смотрела, как горит её работа. Потом она встала из-за стола, подошла ко мне и медленно опустилась на колени.

— Всё, что я делаю, я делаю для тебя, — сказала она. — Ты спас мне жизнь и подарил смысл. Я не желаю зла ни тебе, ни твоим близким.

— Я знаю, — ответил я, и это была чистая правда. За четыре года я ни разу не видел от неё ничего, кроме преданности. Она с Ани пылинки сдувала, а на Алёну смотрела, как на старшую сестру. — Только поэтому я не гоню тебя из своего дома. Но запомни, Нува. Если я ещё раз увижу или найду нечто подобное, куклу, узелок, хоть нитку, завязанную не так, я передумаю. И никакие духи тебе не помогут.

— Я поняла, господин.

Она склонилась ниже и прижалась лбом к полу. Я постоял ещё немного, глядя на её спину, потом махнул рукой и пошёл к лестнице.

POV

.

Нува не шевельнулась, пока наверху не стихли шаги. Но после она поднялась и перебралась на лавку у стола.

На миг она задержала взгляд на топке.

Куклы больше не было.

Нува смотрела на угли и думала о том, что даже не попыталась её выхватить. Да-а, руки дёрнулись, когда господин шагнул к печи, и опустились сами. Не потому, что она испугалась его гнева. Просто это было уже неважно…

Она спрашивала у Лоа много ночей подряд. Спрашивала у воды в глиняной плошке, у огня в лучине, у собственных снов. Ответ приходил один и тот же, который уже всё решил. Духи не меняют решения. В дом господина идёт беда, и отвести её нельзя. Можно только встретить. Духи заберут двоих…

И предупредить его Нува не могла. Вот это было труднее всего, и об этом она думала каждый вечер. Слова лежали на языке, но скажи она их, и господин перевернёт землю. Он встанет поперёк любой воды, хоть руками её держи. Но Нува видела во снах и другое… дальше! Если он встанет поперёк сейчас, то не пройдёт свой путь. Не станет тем, кем должен стать. И тогда не удержит ничего… Духи показывали ей отрывки, расплывчатые образы…

Они все предупреждали её, что расплата будет ещё хуже. Что поплатятся за её длинный язык все, кто окружает её господина. Без всякой жалости.

Потому как путь великого воина мостится потерями, и убрать камни из этой дороги, значит убрать саму дорогу.

Именно поэтому она молчала и будет молчать.

Думала ли она, отчего судьба её господина свернула? Конечно думала. Если бы дитя не выжило, она бы поняла… но Аня была здоровой и сильной! НО ДОЛЖЕН БЫЛ РОДИТЬСЯ СЫН! У человека с такой кровью первым приходит сын… так держится уговор между живыми и духами, так сила не копится в одном, а течёт дальше, в род. А пришла дочь. Значит, уговор сломали, и скорее всего её господин сам тому виной.

Она искала, где… когда сломалось. Слушала, когда господин пил с друзьями в гриднице, задерживалась у двери чуть дольше, чем надо. Мужчины вспоминали войну на льду… громко, со смехом, перебивая друг друга. Про сына хана, который вышел на честный поединок, а сам нарушил слово и ударил, тогда господин снёс ему голову. Но за такое духи должны были наказать Сайида, а не господина.

Потом слушала, как на льду встретились двое. Старый хан и отец господина…

У её народа есть такой суд. Когда двое выходят один на один и все отступают, их судьбу берут в ладони духи. Что решат, то и будет. И никто третий не смеет коснуться этих весов, потому что весы держат не люди.

Григорий должен был умереть на том льду. Наверное, так было взвешено. Но сильная кровь господина смогла изменить потоки воды. Он влез в божий суд.

Нува никого не винила. У неё не было на это права. Тем более, как винить человека за то, что он спас отца? Она и сама не отдала бы никого из этого дома, дотянись её руки так далеко. Но духи не спрашивают, кто прав. Духи… они мыслят иначе. И раз жизнь была обещана им, но нужную жизнь у них забрали… значит остался долг. И они пошли взыскивать его туда, где проще всего… к нерождённому ребёнку нарушителя. Хозяйка тогда уже носила Аню…

Они потянулись к дитю и, видимо, не смогли взять. Поэтому взяли не жизнь, а только частью. И вместо сына родилась дочь…

Нува не знала точного ответа. И, быть может, не это вмешательство повлияло на потоки воды. Господин много совершил такого, что духи могли воспринять как вмешательство… Кровь его сильна. Сильнее, чем он сам понимает. Он ходит по этой земле, руками творит чудеса, меняет жизни и судьбы людей сам того не понимая…

— «Или понимая⁈» — задумалась Нува. То, что её господин не так прост, она уже поняла.

Слёзы покатились по щекам прежде, чем она их заметила. Нува не стала вытирать. У её народа говорят, слёзы — это вода, а вода уносит тревоги и наделяет людей силой.

Через несколько минут её дыхание выровнялось.

Она сделала всё, что могла. Она просила. Она торговалась. Она отдавала духам свою кровь из надрезов на ногах, свой сон, свои годы, берите, сколько хотите, только отступитесь.

Они не отступились. Но одно ей вымолить удалось, и за это она держалась теперь. Лоа (духи) обещали, что больше никто не вмешается в судьбу господина. Его дорога останется его дорогой. Кривой, кровавой, с потерями, но его. А по своей дороге этот человек пройдёт.

Нува наклонилась к свече и задула огонь.

— Сильным воин не станет, не одерживая победы над сильными врагами. Сильный дух не появится, не встречаясь с потерями. Сильным правителем не стать, не проливая крови, — прошептала она на родном языке, и старые слова легли в темноту.

Она поднялась с лавки, и пошла к лестнице. Легла рядом с сыном и, обняв его, уснула.

Два дня пролетели так, что я их толком и не заметил.

Провожать меня вывалило всё подворье… даже повариха выглядывала из дверей.

Кони стояли сёдланные, обоз ушёл вперёд ещё затемно, и по-хорошему мне оставалось только сесть и поехать. Но я понимал, что быстро их нагоню. Спешить было некуда. К тому же ещё в Кремль заехать надо было.

Сначала отозвал в сторону Богдана.

— Ещё раз пройдёмся, — сказал я.

— Дмитрий, мы это уже трижды проходили, — вздохнул он, но спорить не стал. Знал, что бесполезно.

— Значит, пройдёмся в четвёртый. Караулы у ворот днём и ночью. Чужих во двор не пускать, какими бы грамотами ни трясли. Если кто явится от моего имени — гони, я через чужих людей ничего передавать не буду, только с гонцом, которого ты знаешь в лицо. Алёна со двора если куда соберётся, то только с охраной.

— Она же ругаться будет.

— Пусть ругается. Ругань мы переживём, — ответил я. — А вот если с ней что случится, — я сделал паузу, — то ты этого не переживёшь, это я тебе обещаю.

Богдан хмыкнул и кивнул. Мой посыл он понял.

С Инной разговор вышел короче. Всё, что я знал касательно родов, передал Инне. Разве что кесарево сечение она не умела делать. Но я надеялся, что оно ей не понадобится и Алёна родит сама.

— Если хоть что-то пойдёт не так, — наставлял я Инну, — жар, кровь, отёки, что угодно, тут же гонца ко мне. Не «подождём до утра», не «само пройдёт». Сразу шлите и хоть загоните трёх коней… ты поняла?

— Поняла, — серьёзно ответила она. — Я справлюсь, Дмитрий.

По моим самым оптимистичным прикидкам, с Казанью мы должны были управиться до осени. Но прикидки прикидками, а война… штука весьма непредсказуемая.

Потом я подошёл к Нуве.

После той ночи я держался с ней холодно. Не со зла, а просто… даже не знаю, как сказать. Между нами осталась недосказанность… но прожить с человеком под одной крышей столько лет и уехать, не сказав ни слова, я не мог.

Нува стояла чуть в стороне от остальных, с Юрой на руках, и с покорностью смотрела на меня.

— Позаботься о моих, — сказал я и добавил с укором в голосе. — Только без всяких духов, ты меня поняла?

Она как-то криво усмехнулась, но поклонилась.

Я не верил ни в духов, ни в долги перед ними, ни в прочую потустороннюю хрень. Каждый человек сам кузнец своего счастья, я так считал.

Наконец-то я добрался до Алёны. Всю ночь мы кувыркались, насколько позволяло её положение, в кровати. Я просто шагнул к ней, обнял и поцеловал в губы. Абсолютно никого, не стесняясь… ни дружинников у ворот, ни дворни, ни Олены… и остальных. Пусть смотрят. Жена провожает мужа на войну, и нечего тут отворачиваться.

— Возвращайся, — шепнула она мне куда-то в шею.

— Вернусь. Ты мне наследника обещала! Помни это!

Она фыркнула мне в плечо и, когда я слегка отстранился чтобы посмотреть ей в лицо, увидел её улыбку.

Олене я кивнул. Она кивнула в ответ, и отошла к Алёне. За эти годы из влюблённой девчонки выросла женщина с характером, и я был рад, что она будет рядом с моей женой. Они стали словно сёстры, жаль только, что строить свою семью Олена так и не желала. Но это был её выбор и только.

Я вскочил на Барса. И в этот момент ко мне подъехала Ива на Искре.

Алёна сама разрешила ей взять лошадь, рассудив, что в ближайшие месяцы скакать ей самой не придётся, а Искра без дела застоится. И теперь моя сестрица восседала в седле так, что хоть картину с неё пиши.

Кольчуга, сделанная специально для неё, шлем, порты, как у дружинников. К седлу приторочен колчан, с одного бока лук в налучье, с другого арбалет. За спиной щит, в руке копьё. И пара кинжалов на поясе. С ними она обращалась в разы лучше, чем с саблей.

— Ну что, валькирия, — спросил я, — готова?

— Готова, — ответила Ива.

Я оглядел её ещё раз и не нашёл, к чему придраться. Отговаривать её я не стал, потому как знал, что это бессмысленно. К тому же на неё у меня были планы.

Мы ещё раз махнули своим. Алёна стояла на крыльце, подняв руку, рядом Олена с Аней, Нува с Юрой, Анфиса подпрыгивала и махала обеими руками сразу, Инна со Светой… Я развернул Барса и не оглядывался больше.

В Кремле процессия была такая, что наша домашняя рядом с ней смотрелась скромными посиделками.

Великая княгиня провожала сына на войну. На площади перед собором выстроились рынды, бояре стояли двумя рядами, шапки сняты, и посреди всего этого был Иван. В такой же кольчуге, что и на Иве.

Видит Бог, сколько пота, нервов и много чего ещё было потрачено, когда вязались эти две кольчуги из тигельной стали.

Иван старался держать спину прямо и подбородок выше. Получалось, надо признать, неплохо. Только пальцы, которыми он теребил повод, выдавали, что внутри у парня всё ходит ходуном.

Рядом стояли сёстры. Настя смотрела на брата во все глаза, Елена жалась к маме. Тимофея держала на руках няня, а он все норовил потрогать саблю брата или же вернее снять и поиграть ей.

Мария Борисовна старалась не выдавать волнения. И я даже вспоминать не хочу сколько нервов было потрачено из-за упрямства Ивана. Хотя надо отдать должное, в народе такое решение было воспринято с восторгом.

Хотя я не понимал, чему радоваться, когда, по сути, ребёнок одиннадцати лет отправляется на войну.

В какой-то момент вперёд вышел митрополит Кирилл в полном облачении, с крестом в руках. Дьякон подал ему кадило, и тут же над площадью повисла тишина. Кирилл начал молитву. Он просил Господа благословить воинство, идущее за землю русскую, укрыть его от стрелы летящей и меча разящего, даровать одоление на супротивных и вернуть домой ко славе Божией. Бояре крестились. Крестились рынды, крестилась дворня у стен, и я перекрестился тоже. Кирилл прошёл вдоль строя, кропя святой водой, и капли заблестели на кольчугах.

Что бы там между нами ни было по церковным землям, дело своё он делал красиво.

Потом Иван подошёл к матери под благословение. Она перекрестила его, поцеловала в лоб и что-то тихо сказала. Я не расслышал, да и не положено мне было слышать. А вот взгляд, которым она нашла меня поверх его головы, был адресован точно мне.

Я подъехал.

— Дмитрий Григорьевич.

— Великая княгиня, — я наклонил голову и, зная уже, что она скажет, опередил: — Присмотрю, глаз не спущу, кормить буду по часам, спать укладывать до полуночи, к стенам ближе, чем на полёт стрелы не подпущу.

Мария Борисовна слегка улыбнулась.

— Я серьёзно, а ты…

— И я серьёзно, Мария Борисовна, — сказал я уже без улыбки, продолжил. — Я тебе обещаю, с Иваном всё будет хорошо.

Тем временем Иван взобрался на коня… сам, отмахнувшись от стремянного, и встал рядом со мной. Кирилл осенил нас крестом напоследок.

Я тронул Барса и, пропуская вперёд Великого князя, мы двинулись к воротам.

А за ними начиналась Москва.

Народ стоял вдоль всей улицы. Как я уже говорил, весть о том, что войска идут на Казань и что во главе идёт сам Великий князь, разлетелась по городу давно, да и по всему княжеству… и теперь поглазеть высыпали, кажется, все, кто мог ходить. Мужики снимали шапки и махали ими над головой. Бабы крестили нас издалека. Купцы в добротных кафтанах, кланялись в пояс.

Кто-то кричал: «Казань возьмём!», кто-то «Храни вас Бог!», и крики катились по улице вместе с нами, обгоняя колонну.

Громче всех орали мальчишки. Они бежали вдоль строя, ныряя под локтями у взрослых.

— Смотри князь! Великий князь едет!

— А это кто?

— Дурень! Это же САМ боярин Строганов! — донеслось из толпы, и я невольно приосанился, словно на показ… что тут скажешь — слаб человек…

Я догнал Ивана, заметил, как блестят его глаза. Им восторгались и это ему нравилось. По сути, для него эти крики были первыми в жизни. Мальчишка одиннадцати лет ехал на свою первую войну, и Москва провожала его, как Великого князя… защитника и полководца.

Я же очень надеялся, что сумею привезти его обратно.

На Девичьем поле нас уже ждали. Холмский, Пронский и Шуйский своё дело сделали без меня. Полки стояли разбитые по сотням, обозы снаряжены… всё было готово к выдвижению.

Ещё восемнадцать тысяч должны были встретить нас у Нижнего Новгорода. Итого без малого полсотни тысяч. Казань, по сведениям Глава, могла выставить тысяч тридцать пять обученных воинов, а если братья-ханы вытряхнут из деревень ополчение, то смогут выставить ещё двадцать. Однако, вчерашние пахари с копьями — слабое утешение для обороняющихся.

Тем более, что я брал пятьдесят рысей, двадцать тюфяков и почти весь пороховой запас, какой я сумел выгрести. Радовало ещё, что через два месяца три пороховые мастерские должны были подвезти ещё. Я собирался на этой войне больше стрелять из пушек, чем отправлять своих воинов с саблей на голо.

Иван первые дни держался при мне неотлучно. И своими вопросами он меня знатно так замучил. Почему пушки везём на телегах, а не на лафетах. Почему дозоры меняются на третьем часу, а не на четвёртом. Почему я здороваюсь с простыми возницами за руку. На последний я ответил, что я здороваюсь в первую очередь не с возничим, а с человеком, который умело исполняет свои обязанности.

— В каком смысле умело? — спросил Иван. — Он же просто правит телегу и…

Великий князь замолчал, заметив мою снисходительную улыбку. Тогда я, указав ему на другую телегу, которой правил молодой парень.

— Смотри, он только встал лагерем, и что он начал делать? — спросил я.

— Так ничего, — ответил, нахмурившись, Иван. — Болтает с кем-то.

— Верно, — ответил я. — Хотя мог бы телегу свою внимательно посмотреть, как тот человек, которому я руку пожал. Или проверить сохранность пороха, который он везёт. Ведь они везут не абы что, а то, что может уберечь кровь русскую. К слову, хоть обозников никто шибко не уважает, но очень многое в походе зависит именно от них. Начиная от скорости передвижения армии, заканчивая подвозом провианта и снабжением армии всем нужным.

Иван сильно задумался и несколько часов смотрел на лагерь по-новому.

А потом он нашёл себе занятие поинтереснее моих лекций.

Ива, ехавшая всегда рядом со мной, поначалу не участвовала в разговорах с Иваном, но в этот раз он сам проявил к ней интерес, увидев, как она поставила прутик в полусотне шагов, по которому стреляла из лука.

Честно говоря, на это и был расчёт. Ива, хоть и была молода, но голова у неё работала там, где надо. Скажу честно, разговор у меня с ней был перед выходом очень серьёзный, и она готова была на крови поклясться… что будет выполнять всё, что я прикажу. Конечно, я утрирую про кровь, но смысл я думаю понятен. И она хорошо знала, что если подведёт меня, то больше в поход никогда не пойдёт.

В общем, тем же вечером я заметил, что Великий князь Московский стоит у неё за спиной. Ива, как и положено, увидев князя поклонилась. Несколько минут они общались о чём-то, после чего Ива протянула ему композитный лук, дала выстрелить. Вот только Иван раньше никогда не стрелял из лука, по крайней мере я такого не видел и не слышал.

Тем не менее я позволил Ивану один раз выстрелить, и стрела пролетела всего двадцать метров и сильно заворачивая в сторону от мишени.

— Ива, сестрёнка, — обратился я, специально подчёркивая нашу родственную связь. Я знал, что Иван знает кем мне приходится Ива, но лишний раз напомнить стоило. — Возьмите лучше арбалеты.

Ива спорить не стала, и всего через пять минут оба выпустили по первому болту. Причём первый выстрел Ива специально промазала.

Занятие это увлекло Ивана до самого вечера, и учитывая тугой рычаг перезарядка шла очень медленно. Наверняка он хотел позвать кого-нибудь, чтобы ему взводили арбалет, но видя, что Ива делает это самостоятельно, гордость не позволила ему этого.

— Хорошая у тебя сестра, Дмитрий Григорьевич, — сказал он тем же вечером и тут же добавил: — И красивая.

— Понравилась? — с хитрым прищуром спросил я.

— Эм… нет. Нет, что ты Дмитрий Григорьевич… — на попятную пошёл он. Всё было понятно без слов, и я, конечно же, не собирался шутить по этому поводу. Он и так сильно смутился.

— Красиво стреляет я имел в виду, — тут же попытался он выйти из ситуации.

— Согласен, — нарочито серьёзным тоном ответил я. — Если хочешь, я попрошу её тебя учить стрелять. Только из лука попроще, не из того, что ты сегодня в руках держал.

— А почему?

— Потому что он более тугой. И Ива, чтобы им пользоваться, с шести лет занималась с детским луком. — Я сделал паузу. — Так что, мне поговорить с ней?

— Нет, — ответил Иван и через несколько секунд добавил. — Сам завтра попрошу.

Я улыбнулся, про себя подумав, что сам бы в его годы спасовал бы и положился на помощь старших. А Иван нет…

После ужина я проводил Ивана в шатёр, где ко сну ему помогали подготовиться слуги, отправленные Марией Борисовной. Сам же вернулся к костру, где сидела Ива.

— Покушала? — спросил я у сестры.

— Да, — ответила она и, подняв на меня взгляд, спросила. — Мне обязательно быть его нянькой?

Ива больше года занималась со взрослыми дружинниками, и хоть на тренировках ей делали скидку на возраст и пол, это сильно подтянуло её морально. Не сказать, что она прям прожжённая жизнью стала. Нет, конечно. Но общение с детьми ей уже было в тягость.

— Мы с тобой об этом говорили, — сказал я. — Мне нужен пригляд за Иваном и, если что, чтобы ты могла его вовремя остановить или сообщить мне, чтобы я принял меры. — Я сделал паузу. — Взамен я попрошу Григория подтянуть тебя в работе с саблей, с которой ты никак не хочешь подружиться.

— Так говоришь, будто это награда какая-то.

— А разве нет?

Ива усмехнулась.

— Я хоть и маленькая была, но прекрасно помню, каким побитым ты возвращался с тренировок с отцом. Видела собственными глазами как он гоняет новиков. И что-то мне подсказывает, что мне он поблажек делать не будет.

— Не будет, — согласился я. — Но враг тебе тоже поблажек делать не будет. И наука отца, его опыт, который он вбивал меня, привёл меня туда, где я есть.

Ива серьёзно посмотрела на меня.

— Я поняла. Буду приглядывать за Иваном.

— Ну и умничка, — похлопал я её по спине.

— Потише стучи, — с возмущением прошипела она. — Отрастил медвежьи лапы, теперь силы не меришь.

Я усмехнулся.

— Жду не дождусь посмотреть на тебя после тренировки. Отец-то язык твой острый в миг тебе укоротит.

Ива испуганно посмотрела на меня.

— Ладно, я лучше пойду спать.

Я кивнул, проводив её взглядом. Сам же отправился на объезд лагеря, проверять выставленные караулы. Не передать словами, как мне не хватало Семена, который в прошлые разы всё это взваливал на себя.

— «Эх, побыстрее бы Лёва вернулся», — вскочив на Барса подумал я.

POV

Лев Семёнович Медведев.

1468 год.

Из Кафы выходили на рассвете, и Лёва, стоя у борта галеры, в последний раз смотрел на русский берег. Хотя, какой он русский… татарский, генуэзский, чей угодно. Но когда-нибудь он будет русским. Он помнил, как однажды, когда они праздновали рождение Ани, Дмитрий сказал, что Кафа обязательно станет русской.

Тогда Лёва посмеялся, однако, когда он с Дмитрием приехали в Москву, понял, что в каждой шутке есть доля шутки, а остальное всё правда. И, кажется, Дмитрий не шутил вовсе.

Планы по строительству ещё более масштабных мастерских на Строгановке, найм мастеров, обучение корабельному делу… это был размах, который сам бы Лёва просто-напросто побоялся начинать. Но Дмитрий… он был другой.

Сколько раз он вспоминал тот случай, когда позвал Митрия с собой на охоту. Тогда он вытянул счастливый жребий.

В то время Митрий был просто интересен Лёве, ведь тот смог побить Ваньку Кожемякина, Царствие ему Небесное. Лёва на автомате перекрестился.

Трое задир, которые доставали Митьку, давно кормят червей. Ванька задохнулся в великокняжеском порубе. Рыжий утонул на Суре, а последний, чьего имени Лёва долго не мог вспомнить, умер от чахотки. Лёва хотел Митькиными руками утихомирить Ваньку. Вот только Дмитрием эта, тогда казавшаяся хитрой, комбинация оказалась легко вскрыта.

Потом была осада крепости, где они с Митькой, единственные из новиков, выжили. Так ещё благодаря хитрости Митрия он поразил стрелой мурзу. И татары побежали. Это стало началом им крепкой дружбы.

Потом был плен, и снова его друг был рядом. И Лёва дорожил их дружбой очень сильно. Поэтому, когда Дмитрий стал ворчать, что Лёва не видит дальше своего собственного носа, упирая на то, что Лёве надо учиться, он поначалу обиделся. Но когда рассказал об этом Авдотье, та спросила его: «А кем ты себя видишь подле Дмитрия? Просто другом, или соратником, который радеет за общее дело?»

Лёва тогда сильно задумался. И когда услышал про набор мастеров, что будут учиться корабельному делу, решил, что это его шанс.

Теперь ему предстояло три года учиться у басурман строить корабли, а потом домой, где придётся ставить свои верфи.

Народу с ним ехало три десятка. Парни молодые, женатые, все при детях. И почти все из купеческих да боярских семей, только не первые сыновья. Третьи, четвёртые, племянники. Те, кому дома наследства не светило, а тут обещалось прибыльное ремесло.

Прогибать его начали на второй день пути.

Началось с малого. За обедом боярский племянник из владимирских заявил, что Лев родовитостью не вышел и место его у котла, кашу мешать. Двое купеческих поддакнули. Остальные молчали и смотрели, чья возьмёт.

Лёва спокойно доел кашу. Потом встал, вытер ложку и предложил мордатому повторить сказанное на корме.

Драка вышла короткой. Сыночку боярскому Лёва сломал нос первым же ударом, тот и руки поднять не успел. Купеческим досталось по очереди… один выплюнул зуб за борт, второй сам сел на канаты и сказал, что ему уже всё ясно. Лёве тоже прилетело, скулу развезло знатно, но на ногах он устоял, а это в таких делах главное.

Османы с мостика поглазели и разошлись. Драки пассажиров их не касались, лишь бы груз не попортили.

А вечером, как оно обычно и бывает, сели мириться. Кто-то достал припрятанный мех с вином, разлили по кружкам, и владимирский, гундося через распухший нос, первым протянул Лёве руку. Звали его Третьяк, потому как третий сын… оттого и имя. Лёва руку пожал и налил ему первому.

К полуночи выяснилось, что Третьяк ходил на Великий Новгород с владимирским полком. Стоял на Шелони, на левом крыле, и видел, как картечь боярина Строганова косила новгородское ополчение целыми рядами.

— Так я ж там был, — сказал Лёва. — А после, в городе, подворье Борецких брал.

Третьяк посмотрел на него по-новому.

— Так ты ближник Строганова, получается? Твой отец Семен Медведев, так?

— Ага, — ответил Лёва, и тут же спросил. — А ты откуда знаешь?

— Да, уж… — почесал он подбородок. — Надо ж было так глупо себя повести. — Он посмотрел на Лёву. — Ты зла не держи. Моему роду ругаться со Строгановым совсем не с руки.

— Да ладно тебе. Подрались и подрались, — наливая по новой в кружки вино, сказал Лёва. — Обычное же дело.

Третьяк с облегчением выдохнул, улыбнулся. Только улыбка из-за носа вышла кривоватой. Но это никого из них ни капли не смущало.

До утра они сидели вдвоём у борта, вспоминая Шелонь, переправу на плотах, бой. Остальные парни слушали, раскрыв рты… из всех тридцати кровь врагу пускали только эти двое. Прочие войну знали по отцовским рассказам, а это, как известно, не одно и то же — рассказами войну не пережить…

Так они сдружились.

Стамбул Лёва увидел утром девятого дня и сначала решил, что ему мерещится.

Сперва по берегу потянулись сёла с белыми домами и садами, потом корабли… десятки, сотни кораблей, больших и малых, под разными парусами, и все шли туда же, куда и они. А потом показались стены. Лёва слыхал про стены Царьграда от боярыни Любавы Ряполовской ещё в Курмыше, но слышать это одно, а видеть… Стены шли вдоль моря, башня за башней, и конца им не было.

— Свят-свят, — выдохнул за плечом Третьяк. — Это ж сколько камня…

А за стенами горой лежал сам город.

Дальше, на холме, белела новая громадина, потом Лёва узнал, что это мечеть султана Мехмеда, её, вроде как, только-только достроили.

В гавани Лёва окончательно перестал понимать на каком он свете. По мощёной набережной… — мощёной, камень к камню! — сновали носильщики, арбы, водоносы со звенящими кувшинами. Улица, по которой их повели, тоже была вымощена, и посередине шла канавка для стока. Лёва вспомнил Москву по весне, где конь чуть ли по брюхо в грязи тонет и ему стало обидно. Вот честно, обидно.

Басурмане, нехристи, а улицы у них чище, чем у православных.

Дальше, больше. Каменный мост старинной работы, по которому, сказал толмач, ещё ромеи воду в город вели, по верху, по жёлобу. Фонтаны на перекрёстках, подходи да пей, вода там была чистая. Бани каменные с круглыми куполами. Крытый торг, где под сводами можно было заблудиться и где торговали всем на свете, от персидских ковров до франкских клинков. А сколько людей было разных… турки, греки, армяне, жиды, генуэзцы, арапы чернее Нувы.

— Лёв, — тихо спросил Третьяк, когда они проходили мимо очередной мечети, — а чего ж нам попы говорили, что басурмане в дикости живут?

— А того, — так же тихо ответил Лёва, — что попы здесь не были. Ты смотри и запоминай. Мы сюда за этим и ехали.

Про себя же подумал, вот теперь понятно, почему Дмитрий семейных отправлял сюда. Этот город был словно из сказок…

Верфь стояла на берегу бухты.

На деревянных лесах, как позже узнал Лёва, это называлось стапелями, лежали галеры. А народууу… видимо не видимо и, судя по всему, каждый знал своё место.

Сулейман-бек лично привёл их на верфь и передал старшему мастеру. Сказал что-то коротко и уехал. И тут началось.

Мастера приняли русских без радости. Даже не так, их приняли, как принимают лишний груз. Старший турок оглядел всех, поморщился, и махнул рукой в сторону брёвен. Толмач перевёл: «Носить».

И они носили… день носили дубовые стволы от воды к складам. Второй день скоблили старую смолу с вытащенной на берег галеры. Эта работа была крайне грязной и вонючей. Казалось, смола въедалась в ладони так, что и песком не ототрёшь. Таскали воду, мотали канаты, выгребали стружку. Но к кораблям, к настоящей работе, где мастера гнули доски над огнём, их не подпускали и на десять шагов.

Работали до вечера, а уже в темноте трое толмачей учили их своему языку, потому как без этого было никак.

Сами понимаете, что после тяжелого дня учить что-то получалось плохо.

На третбю неделю Лёва не выдержал.

Как раз-таки Сулейман-бек приехал на верфь. Он смотрел заложенную для султана галеру. Лёва бросил бревно, и пошёл к нему через весь двор, не слушая, как орёт вслед старший мастер. Охрана Бека потянулась было к саблям, но Бек остановил их движением ладони.

— Сулейман-бек, — Лёва поклонился. Тут же рядом оказался знакомый по Москве толмач, который стал переводить. — Боярин Строганов с тобой договаривался, что нас будут учить строить корабли. Слово было дано. А мы третью неделю брёвна таскаем да смолу скоблим. Это и дома умеют. За этим не стоило море переплывать.

Толмач, побледнев, перевёл. Но Сулейман-бек не разгневался. Он посмотрел на Лёву долгим изучающим взглядом и улыбнулся.

Ответил он неспешно, и толмач переводил кусками.

— Бек говорит: скажи, Лев, сын Семёна… боярин Строганов говорил, что ты лучник, и отец твой лучник. Если бы я привёл к твоему отцу тридцать чужих юношей и сказал — учи… он бы в первый день дал им свой лучший лук?

— Нет, — подумав ответил Лёва. — Сначала бы заставил тетивы вить. И смотрел бы у кого руки откуда растут.

Бек кивнул, когда ему перевели, и продолжил.

Верфь, говорил Бек, устроена как живое тело. Корабль не начинается с киля… корабль начинается с порядка. Пока человек не знает, где лежит сухой дуб, а где сырой, где смола старая, а где свежая, кто из мастеров режет нос, а кто ставит мачту, тот на верфи всё равно что слепой. Поэтому новичок таскает брёвна…

— И ещё Бек говорит, — толмач замялся, подбирая слова, — мастера уже смотрят на вас. Все три недели наблюдают. Кто работает молча, а кто скулит. Кто глядит под ноги, а кто на корабли. Учить будут тех, на кого не жалко лет. Потому как мастеру жизни на всех не хватит, вот он и выбирает. Так что ты зря думаешь, что вас не учат. Вас уже учат и уже отбирают на кого стоит тратить время.

Лёве немного стало стыдно.

— Передай Беку, — сказал он, — что я всё понял… не дурак, был бы дурак не понял.

Толмач перевёл, и Сулейман-бек рассмеялся.

— Иди работай, лучник. Мне понравилась эта фраза, и я запомню её. И… — сделал он паузу, — могу заверить, что мастера смотрят на тебя чаще, чем на других.

Лёва поклонился и пошёл назад к брёвнам. Но теперь, проходя мимо стапелей, он смотрел. Как какой-то мастер прикладывает доску к ребру. Как двое турков гнут над паром брус, не торопясь, слушая дерево.

И всё запоминал.

Вечером старший мастер, проходя мимо, остановился, глянул на ровный ряд уложенных бревен.

— Эйи.

— «Хорошо», — тут же перевёл про себя Лёва.

н

Шли до Нижнего без спешки… как говорится, войско двигается со скоростью самого медленного солдата. Вот и у нас обстояло всё именно так. Пока мы находились на своей территории, смысла спешить особого не было. Но стоит нам пересечь границу Казанского ханства это изменится.

Как я уже говорил, Иван первые дни не отходил от меня. Потом пристроился к Иве, и дневной переход они осуществляли вместе.

А на четвёртый день произошла неприятная ситуация.

Объезжал я ночью караулы. И вот на южной стороне лагеря я обнаружил спящего караульного. Да, я понимал, что мы были на своей земле, но это не оправдание, чтобы спать в карауле. Тем более, что всего в сотне метров находились телеги с порохом.

Я слез с Барса. Постоял над караульным… честно, хотелось пнуть, но я сдержался.

— Эй!

Парень не пошевелился. Тогда я наклонился и тряхнул его за плечо. Он подскочил, схватился за копьё, выпучил на меня глаза и не сразу понял, кто перед ним.

— Звать как? — спросил я.

— Тришка… Трифон, боярин.

— Чей?

— Дружины князя Юрия Васильевича.

Поняв, что это воин князя Дмитровского, скривился. Пока у нас получалось расходиться сторонами с Рюриковичами. Они не лезли ко мне, я не лез к ним.

— Ты понимаешь, что если бы вместо меня тут прошёл татарский лазутчик с угольком, то всему походу настал бы конец? Сколько людей бы погибло, и в первую очередь ты сам.

Он виновато опустил голову.

На шум подтянулся десятник из дружины Дмитрова. И я приказал сменить проштрафившегося бойца.

Десять плетей и сутки при обозе на самой грязной работе. По меркам этого времени я поступил крайне мягко. Я помнил, как Григорий за сон на посту в Курмыше драл куда жёстче… вот только воин был княжеский.

Юрий Дмитровский нашёл меня к полудню. Подъехал на коне, спрыгнул рядом со мной. С ним был Андрей Меньшой.

— Дмитрий Григорьевич, — начал Юрий, — ты моего человека плетьми наказал. Не спросив меня.

— Наказал, — согласился я. — За сон на посту.

— Он мой дружинник и суд над ним должен быть тоже мой.

Я несколько секунд молчал, потому как понимал, что тут надо быть аккуратнее. Передо мной стоял брат покойного великого князя, Рюрикович!

Вообще сложилась запутанная история с иерархией в войске. Разумеется, войско подчинялось моим приказам. Мария Борисовна назначила меня воеводой великокняжеского войска. Но в глазах простых воинов войско ведёт в поход Великий князь, а я выступаю лишь советником при нём. И получалось, что Дмитров и Меньшой, из-за крови Рюриковичей, стояли выше меня.

В общем, мне просто не хотелось с ними ругаться. Потому как понимал, что ни к чему хорошему это не приведёт.

— Юрий Васильевич, — подбирая каждое слово, сказал я, — в походе суд один… воеводы. Это не моя прихоть, это так заведено от веку. Заснёт твой, заснёт мой, заснёт владимирский и кого хоронить будем? Я твоего человека не повесил. Я его выпорол, чтобы он жил. И чтобы те, кто рядом с ним стояли, тоже жили.

— Ты мог прийти ко мне.

Тут он был прав. И по правде говоря, наверное, так и надо было поступить. По сути, сам же нарушил статус-кво.

Но, с другой стороны, надо было дать понять Рюриковичам, что главный здесь я.

— Мог. Но решил, что сам разберусь. И на то у меня были все права.

Меньшой за его плечом сплюнул на землю. Хотел что-то вставить, но Юрий поднял ладонь, и тот смолчал.

— «Любопытно, — пронеслась у меня мысль, — значит, старший тут всё-таки Юрий».

Разошлись мы холодно. Я понимал, что нажил себе двух недовольных князей, и понимал, что иначе было нельзя. Один раз дашь слабину ради знатной крови, и через неделю весь лагерь будет знать, что княжеским всё можно. А там и до настоящей беды недалеко.

Но осадок остался. Как у них, так и у меня.

Так они ещё к Ивану после этого стали чаще в компанию набиваться. Вот это меня напрягало сильнее всего. Я не доверял этим двоим. Они напросились в поход «защищать племянника». Защищать⁈ От кого, спрашивается? Уже не от себя ли самих?

Я уже спал и видел, как рядом с Иваном встанут Григорий и Семен. Боже, как я ждал этого…

Поэтому я взял за правило — где дяди и Иван, там и я. Либо Холмский и Пронский.

Стоило Юрию подсесть к княжескому костру, я оказывался рядом, будто случайно. Меньшой звал племянника поглядеть лошадей… я тут как тут с какой-нибудь байкой. Со стороны, наверное, выглядело навязчиво. Но мне было плевать. Лучше так, чем потом выслушивать байки будто Великий князь поскользнулся и ударился головой об какой-то сук.

Иван же дядьёв не сторонился. Ему с ними было не скучно. Они говорили о вотчинах, о старине, о том, кто кому кем приходился при деде Василии. Рассказывали про времена, когда они были маленькие и как играли с его отцом. Выставляя его в своих рассказах справедливым и добрым человеком, который за братьев стоял стеной и всё в таком духе.

Понимал ли я какую мысль они пытаются внести и закрепить в мозгах Ивана? Конечно понимал, вот только ничего против этого не имел.

Помирился я с князьями на седьмой день. И помирился, как водится у мужчин… за чаркой.

Подсел к ним сам. Принёс мех доброго вина из своих запасов, поставил на пенёк и сказал.

— Юрий Васильевич, Андрей Васильевич, худой мир лучше доброй ссоры. Я на того караульного зла не держал и сейчас не держу. Долг свой исполнил, и всё. А поход у нас один на всех, и грызться нам не с руки.

Юрий поглядел на мех, потом на меня, усмехнулся краем рта.

— Хитёр ты, боярин. То с плетью к нам, то с вином.

— Так одно другому не мешает, — ответил я.

Меньшой первым потянулся к чарке. Он, я уже понял, был из тех, кто долго дуться не умеет. Юрий держался дольше, но и он в конце концов кивнул.

Сидели до глубокой ночи. И, надо признать, князья оказались интересными собеседниками. Меньшой, захмелев, рассказывал, как в детстве они с братьями воровали пиво у боярина и как Андрей Углицкий — тут он осёкся, помянув казнённого брата, но я сделал вид, что не заметил, — как Углицкий тогда всех выдал, чтобы самого не выпороли.

— Такой уж он был, — пробормотал Меньшой и замолчал.

Юрий разговорился о другом. Не нравилось ему, что его брат ещё при жизни начал отбирать то, что им отец завещал. Что тяжело держать удел, когда Москва год от года всё забирает под себя. Говорил при этом без злобы, скорее уже смирившись и понимая почему Углицкий и Волоцкий пошли против Марии Борисовны. Ведь те прекрасно понимали, что она продолжит курс на объединение земель русский вокруг Москвы.

И кажется, он тоже понимал, что пока существует Боярская дума о полной централизации власти говорить нельзя. Разумеется, он сказал это другими словами, но смысл я понял именно так.

Я слушал и думал, что вот этот человек, может, и не враг вовсе. И возможно они пошли в поход, чтобы в будущем Иван не забыл про родню и не забрал земли, с которых они кормились.

Хотя услышал и другую причину, когда захмелевший Меньшой пожаловался на неурожай. И хоть Мария Борисовна дала денег, но сильно проблему это не решило. Поэтому и пошёл в поход, так как казна его была пуста, — он рассчитывал на долю с добычи.

— Будет добыча, — сказал я ему. — Казань город богатый.

— Бывал там? — тут же спросил Дмитров.

— Да, приходилось, — ответил я.

— Расскажешь?

Немного подумав, я поведал о том, как Лёву увели в полон. Про поляка Яна вспомнил, про себя подумав, что хотелось бы узнать, как у него жизнь сложилась. Ведь во многом благодаря ему я, Лёва, Семен и Ратмир остались живы.

— Вот уж никогда бы не подумал, что ты настолько рисковый человек, — сказал Дмитров.

— Ага, не рисковый, — усмехнулся уже заметно захмелевший Меньшой. — Сына Ахмата, Сайида, на поединке убил. А он славился как лучший клинок Великого хана.

— А-а, точно, — согласился Дмитров.

— А вы откуда знаете? — спросил я.

— Мы хоть дружины сами не повели, но воины-то там наши были. От них всё и прознали.

— Ясно, — сказал я. И вскоре мы снова обсуждали богатство Казани.

Расходились мы уже почти приятелями. Конечно, я утрирую, и не обольщался на их счёт. Но хотя бы напряжение спало, и за костром с Иваном мы сидели все вместе более дружно.

Нижний открылся нам на шестнадцатый день. Горой над слиянием Оки и Волги… Я всегда любил этот вид, для меня он был одним из уголков… как бы правильнее это сказать… родного что ли?

У стен нас встречали. Тесть, Андрей Фёдорович, выехал во главе своей дружины, при полном параде. Рядом Ярослав, мой шурин, заметно раздавшийся в плечах за последние годы, и, судя по всему, в пузе.

Что тут скажешь, семейная жизнь она такая.

Иван ехал первым, как и положено Великому князю. Народ кланялся, кричал, дети бежали следом. Бледный спешился и поклонился мальчику в пояс, и Иван тоже слегка склонил голову и поблагодарил за тёплый приём.

Вечером была баня. Святое дело после более чем двух недель дороги.

Компания подобралась пёстрая. Я, Шуйский, Пронский, Холмский, тесть, Ярослав… и конечно же Дмитров с Меньшим. Иван париться не пошёл, быстро помылся и побежал в дом. Там Ольга, мама Алёны стол со сладостями обещала накрыть. Вот он туда и спешил.

От тестя я узнал, что Григория ждут со дня на день. В Курмыше за день до отъезда случился пожар. Сгрело три дома, были погибшие, и Григорий остался разбираться в произошедшем, а о том, что немного задержится, отправил гонца.

В бане за кружкой пива конечно же обсуждали грядущий поход на Казань. Холмский в молодости, ещё при правлении Василия (Слепого), ходил на Казань. Ясно дело, что тогда её не взяли, раз теперь мы туда идём. Но послушать было интересно.

— Стены там крепкие, — говорил он. — Не новгородские, конечно, но повозиться придётся.

— С Новгородом нам сильно повезло, Данила Дмитриевич. Твои люди тогда планы стен хорошо разведали. Те быстро рухнули. Жаль, что тут такого же не вышло, — сказал я. — Однако, пушек у нас теперь больше, да и пороха много. И эти стены проломим.

А потом разговор свернул туда, куда я не ждал. Мы как раз выходили из парной, где я охаживал дубовым веником тестя, когда он посетовал на то, что скоро в его доме совсем тихо станет.

— Это ещё почему? — спросил я.

— После Казани Софья с Ярославом в Москву собираются, — окатываясь водой, обронил тесть. — Надолго перебираться, я так понял, будут.

— Дело хорошее, — сказал я, радуясь, что рядом будет надёжный друг. — Чего им в Нижнем тесниться.

— Хорошее, — кивнул Бледный и тяжело вздохнул.

Он хотел что-то сказать, но вместо этого махнул рукой, и мы вышли в предбанник. Мимо нас тут же прошли в парную братья Меньшой и Дмитров.

К слову, Дмитров без одежды и впрямь выглядел худоватым. И желтизна кожи тоже присутствовала.

Но вернусь к словам князя Бледного. Разумеется, он не хотел, чтобы сын уезжал в Москву. Но иначе было нельзя. Вернее, опрометчиво! Ведь существовала договорённость, что дочь Ярослава и Софьи, когда вырастит, выйдет замуж за Великого князя. Соединить кровь Рюриковичей с тенью Палеологов, был серьёзный политический шаг. А для рода Бледных означало существенно приблизиться к трону.

И вот первый камень в этой кладке уже лежал.

— Ярослав, сколько дочке-то твоей? — спросил я.

— Третий год пошёл, — отозвался Ярослав. — Катерина бойкая такая, вся в Софью… а глазищи чёрные-чёрные.

— Екатерина, — повторил я и тут же спросил. — Почему выбрал такое имя?

— Не я, — ответил Ярослав. — С Софьей уговор был. Если девочка рождается, она ей имя придумывает. Если мальчик, то я.

— О, как, — с удивлением сказал я и, усмехнувшись, спросил. — Помнится, ты когда-то говорил, что ты главный в доме. Как скажу, так и будет, а?

— Когда я такое говорил? — округлились глаза у шурина.

Он такого никогда не говорил, но не пошутить над ним я просто не мог.

— Да, коне-ечно никогда, — улыбнулся я.

— Снова твои шутки, — произнес Ярослав.

Засиделись мы до позднего вечера и, уже размякший от жара, я вышел на двор остыть. Шуйский вышел следом, накинув рубаху на распаренные плечи.

— Ты чего сегодня не пьёшь? — спросил я.

— Да, настроения нет, — ответил он. Это было не похоже на Алексея.

— Что случилось? Тревожит что-то?

— Нет, вроде. Просто зарёкся — пока Казань не возьмём, ни капли хмельного в рот.

— Ты это серьёзно? — спросил я.

— Да, — ответил Шуйский.

Немного подумав, я тяжело вздохнул.

— Дааа, дела, — произнёс я.

— Ты чего? — спросил Алексей.

— Да, вот думаю, раз ты пить бросил, пока Казань не возьмём, то, может, ну её нахрен?

— В смысле… — не сразу поняв, о чём я, произнёс Шуйский, но как понял. — Ты войско что ли вздумал развернуть только для того, чтобы я не пил? Дмитрий, ты с ума сошёл?

— Не, ну а что? Пусть Казань стоит себе дальше. А твой отец мне с того света спасибо скажет.

— Шутишь, да?

— Конечно, шучу. Но то, что пить не будешь, ты меня порадовал. Молодец.

— Спасибо, — сказал Алексей. — От тебя… такие слова приятно слышать.

— Пожалуйста, — сказал я. — Ну что, пойдём париться?

— Ага, — ответил Шуйский.

POV

Юрий Васильевич не любил баню. Но эта парная ему понравилась, чистая, дышится травами, что рука сама к венику тянется жаром себя обдать.

Какое-то время братья молчали.

— Распарился? — спросил наконец Юрий.

— Хорошо тут, — Андрей вытянул ноги. — У Бледного всё хорошо — и баня, и стол. Хорошо живёт князь.

— Живёт, — согласился Юрий без выражения.

Андрей покосился на дверь, за которой шумели голоса, и понизил голос.

— Не нравится мне он.

— Кто? — Юрий и так знал кто, но спросил.

— Строганов. Лекаришка этот. — Андрей сморщился. — Был простым дружинником, а стал боярином… теперь вон, глава Думы, Великого князя за руку водит, плетьми наших дружинников стегает. — Он сплюнул в угол. — Тьфу.

Юрий устало прикрыл глаза и через несколько секунд сказал.

— Мы с ним вино пили… за одним котлом сидели.

— Ты мне про правила не напоминай. Если бы мы тогда с ним кусок хлеба не преломили, он бы выводы сделал. А нам оно надо с ним ссориться?

Андрей помолчал, переваривая.

— Братьев он наших в землю положил, — сказал Андрей. — Боже, как же тошно от этого… тьфу ты… а мы с ним пьём.

— Не он положил, — поправил Юрий, — а Машка. Хотя тут тоже вопрос, кто виноват в их гибели.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Андрей.

— А то и имею, что положил их не Строганов, и не Мария даже. Положила их в землю собственная дурость. Полезли на Москву, не сочтя сил. Я им говорил тогда, но они не послушали.

— А ты, выходит, теперь Москве служишь?

— Я живу, — жёстко отрезал Юрий. — И тебя живым хочу видеть. Ты на эту войну ради серебра пошёл. При этом твоя гордость молчала, когда ты клянчил у Марии денег на зерно. Тошно, говоришь, от того в каком мы положении ныне? Так, скажи, что мы сделать можем?

— Строганов… убрать его и Машка…

— Замолчи, — перебил Юрий Андрея. — И не смей такие мысли вслух произносить.

— Но почему? — с возмущением спросил Андрей Меньшой.

— Потому что сильнее он. Не только с саблей, но и вот здесь, — показал он на висок. — Умный он. И мню я, что лучше будет лишний раз поклониться и показать, что зла не держим. Опять же, с племянником общение налаживать надо, чтобы в случае чего он про нас не забывал. И советую тебе, чтобы других мыслей у тебя не было.

Андрей хмуро глядел в пол.

— Скучный ты стал, брат. Хворь тебя точит.

— Хворь, — не стал спорить Юрий. — Оттого и говорю прямо. Мне терять, окромя жизни, нечего, а её я задёшево отдавать не намерен. — Он поддал на камни, и пар взметнулся к потолку. — Строганов — змей, спору нет. Но змей, который сейчас за нас. Покуда мы его не дразним, он не кусает. Запомни это и не сболтни лишнего по пьяни.

За дверью раскатисто захохотал Холмский и, судя по всему, он шёл в парную к братьям.

— Ладно. Не дурак, понимаю всё, — Андрей шагнул к двери, но перед тем, как выйти, обернулся. — А всё одно — не люблю я его.

— Да люби кого хочешь, — устало отмахнулся Юрий. — Лишь бы голову на плечах держал. И за чаркой её не растерял.

Я заканчивал гонять Ярослава на заднем дворе, чтобы проверить, помнит ли он вообще с какой стороны за саблю браться. Плохо, но помнил.

Минуты две он ещё держался, но очень быстро его дыхание сбилось. И начались ошибки… то локоть он задирал так, что я три раза подряд достал его в открытый бок одним и тем же движением. То перестал двигать ногами и стоял столбом, пытаясь отбиваться одной рукой. А когда я зашёл сбоку, он развернулся всем корпусом, потеряв равновесие, и чуть не клюнул носом в землю.

— Всё, хорош, — сказал я и опустил тренировочную саблю. — А то ты сейчас сам себе ногу отрубишь.

Ярослав упёр руки в колени, тяжело дышал.

— Раздался ты, шурин, — добавил я уже мягче. — И, к сожалению, не в плечах.

— Семейная жизнь, — выдохнул он и криво усмехнулся. — Софья кормит так, будто на убой готовит.

— Ой, не надо на жену грешить. Видел я её вчера… как была тростиночкой, такой и осталась. — Я сделал паузу. — Небось обедаешь её. Последнюю краюху хлеба из рук вырываешь… — И хищно усмехнувшись добавил: — Признавайся, так дела обстоят?

— Опять твои шутки глупые, — сказал Ярослав.

Он распрямился, вытер лицо рукавом и посмотрел на саблю в своей руке так, словно она его предала.

— Может, тебе стоит часа по два в день начать заниматься, — сказал я. — Час перед тем, как войско двинется, и час вечером, когда лагерем встанем. Глядишь, к Казани хоть на человека похож будешь. Уж поверь мне, это для тебя лишним точно не будет.

— Лишним не будет, — повторил он. — Уговорил.

Мы сабли-то опустить толком не успели, а в воротах показался всадник.

— «Григорий», — узнал я, и рванул вперёд. А за ним, чуть поотстав, — Семён.

Я не заметил, как пересёк двор. Вот стоял у крыльца с деревяшкой в руке, а вот уже у морды отцовского коня. Он спрыгнул, и я тут же обхватил его, не дав слова сказать.

— Здоров, сын, — произнёс он мне в плечо. — Задушишь.

— Переживёшь.

Когда Семен тоже слез, я и его обнял. Он похлопал меня по спине.

— Исхудал ты в Москве, Дима, — сказал он.

— Нува что ли кормить разучилась? — Семен посмотрел на Ярослава. — Если так, то можешь ему её отправить на пару месяцев.

— Ха-ха-ха, — проворчал Ярослав. — Очень смешная шутка.

— Да ладно тебе, князь, не обижайся, я ж не со зла.

— Да понимаю, просто вот он, — показал шурин на меня, — с утра с меня всю пыль выбил, теперь ты ещё солью на раны посыпал.

В этот момент въехали Ратмир и Воислав. И вскоре я уже стоял в обнимку с ними.

Потом мы поболтали о том о сём. Я стоял посреди двора, держал их всех взглядом, и на душе было так хорошо. Даже не ожидал как соскучусь по ним.

Вскоре мы зашли в этом.

Гостей встречать вышли Холмский и Шуйский. Пронский, как и двое братьев Рюриковичей, ещё спал, и тесть тоже. Оно и понятно, вчерашняя баня затянулась за полночь, а князь Бледный не молодеет.

Ратмир с Воиславом отправились в казарму, устраиваться и людей разводить. А Григория с Семёном я усадил за стол. Дворня тестя своё дело знала и как по волшебству на столе появились хлеб, холодное мясо, пиво. Отец отхлебнул, выдохнул в усы и сразу перешёл к делу.

— Привёл восемь сотен сабель, — сказал он. — Тринадцать орудий. Семнадцать подвод с порохом.

Я кивнул. А вот Холмский кивать забыл. Он сидел напротив, и я увидел, как у него поползли вверх брови, а потом и вовсе застыли. Восемь сотен дружины. У одного боярина. Без княжеского титула, без удела по праву крови… просто от Строганова из Курмыша. Он, я думаю, прикидывал в голове, сколько это стоит прокормить, одеть и вооружить, и цифра ему не нравилась.

Но вслух он ничего не сказал. Только глянул на меня коротко и отвёл взгляд к кружке.

Разумеется, уехав в Москву и наладив там дело, про отца не забывал. Я помог ему финансово довести численность дружины до восьми сотен. Как и в Москве, там началась стройка канализации и дорог. Учитывая, что Курмыш был раз так в сорок меньше Москвы, перестраивать его было легче и, разумеется, дешевле.

Также в Курмыше Глафира продолжала производство воска. Порох тоже был хорошей статьей дохода, пасека разрослась до двухсот ульев, но, к сожалению, их секрет уже ушёл на сторону. И кто-то из ушлых тульских бояр, согласно сведениям Глава, скопировал улья точь-в-точь. Честно, было немного обидно, но немного подумав, понял, что мёд всегда будет пользоваться спросом. Пушнина, зерно и другие статьи дохода тоже никуда не делись.

— Что с пожаром? — спросил я у Григория.

Григорий помрачнел.

— Егор, кузнец твой, подмастерье себе взял по весне. Парнишка ретивый, — он резко махнул рукой. — В общем, ночью прибежал в кузню один. Выслужиться хотел, показать, что и сам управится. Раздул горн, да с мехами не совладал. Уголь сыпанул и там полыхнуло.

— Люди погибли?

— Бог миловал. Кузню спалил да два сарая рядом. Дальше не пустили, ветра не было, и народ сбежался быстро. Водой залили всё быстро.

Я покачал головой.

— Наказал?

— А то, — усмехнулся невесело Григорий. — Двадцать плетей ему лично всыпал.

Я кивнул. По нынешним меркам, такое наказание было даже очень мягким. Парень дурак, но дурак без злого умысла, и людей не сгубил. А было бы иначе…пустить красного петуха, это одно из самых страшных дел, какие можно учинить. Деревни строят деревом, города строят деревом, и один такой вот ретивый дурак с раздутым горном способен за ночь оставить без крова сотни. За поджог, даже нечаянный, если гибли люди, голову снимали без долгих разговоров. И никто бы не назвал это жестокостью. Огня здесь боялись больше татар.

Великий князь вышел в гридницу ближе к завтраку. Иван вошёл бодро и за ним тянулись слуги. Двое рынд встали у двери.

Я поднялся первым, остальные тоже встали и поклонились.

Иван кивнул. Взгляд сразу зацепился за Григория и Семёна.

Оба стояли у стола.

— Дмитрий Григорьевич, — сказал Иван, — кто это с тобой?

Я шагнул в сторону.

— Государь, это мой отец, боярин Григорий Осипович Строганов. А это Семён Медведев, мой старый наставник, лучник и сотник в курмышской дружине. Если ты помнишь, князь, мы говорили о них с твоей матушкой.

Григорий поклонился, и Иван посмотрел на отца с интересом.

— Это он бился с ханом Ахматом?

— Он, Великий князь, — ответил я. — А я потом испортил красивый поединок копьём. Поверь, мой отец и сам бы с ним совладал.

Григорий посмотрел на меня и усмехнулся. Все знали, что я врал, но «жест» все оценили по достоинству. Возможно, даже Иван понял, что я таким образом защищаю честь отца. И он, улыбнувшись Григорию, кивнул, после чего сел за стол.

После завтрака мы вышли во двор. Сидеть дома в такую хорошую летнюю погоду никто не хотел.

Я повернулся к рынде, что стоял подле Ивана.

— Позови старшего рынду.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять во двор вошёл воин лет тридцати.

Он поклонился Ивану, потом мне.

— Василий Семёнович Лопухин, боярин, — представился он. — Старший рында Великого князя.

Род был мне знаком. Вроде, из служилых московских.

— Василий Семёнович, — сказал я, — с этого дня ближней охраной Великого князя занимается мой отец, боярин Григорий Осипович Строганов. Ты и твои люди остаётесь при службе. Но распоряжения по охране принимаете от него.

Лопухин посмотрел на меня, потом окинул скептическим взглядом Григория. Было невооружённым глазом видно, что ему это не понравилось.

— В чём дело? — спросил я, ведь этот вопрос был проговорён ещё в Москве. И хоть я лично не говорил с ним, но Мария Борисовна уж точно должна была.

Лопухин чуть поклонился.

— При всём уважении к тебе, воевода, твой отец уже стар. И я считаю, что с охраной князя справимся мы лучше.

Во дворе стало тише.

Григорий стоял у меня за плечом. Я даже не успел повернуться, как он шагнул вперёд.Встал рядом с Лопухиным и тут стало видно, что ростом они почти равны. Только Лопухин был моложе.

— Стар, говоришь? — спокойно спросил Григорий.

Лопухин напрягся.

— Я не хотел оскорбить.

— Хотел, — сказал отец. — Просто вежливо.

Я прикрыл глаза на миг.

— «Ну началось», — подумал я.

Григорий повернул голову ко мне.

— Дмитрий, есть тренировочные сабли?

— Ты же знаешь, что есть, — ответил я.

— Тогда решим просто, — сказал Григорий, повернувшись к Лопухину. — До трёх чистых ударов.

Лопухин усмехнулся, видимо решив, что легко сможет одолеть Григория.

— Согласен, — сказал он.

— Вот и славно, — проворчал я. — А я-то думал, что день начнётся скучно.

Через четверть часа на дворе собрались почти все, кто находился на подворье Бледных.

Иван стоял у крыльца. Рядом Ярослав с Софьей, Холмский, Шуйский, Пронский. Тесть вышел с Ольгой. Слуги жались у стен. Дружинники на стене тоже ждали представления.

Я помог отцу надеть кольчугу и поправил ремни, после чего встал рядом с Иваном.

Григорию принесли тренировочную саблю и круглый щит. Лопухину тоже. Деревяшки были добрые, обтянутые кожей. Чтобы кости не дай Бог никто не сломал. Так сказать, на случай, если у кого-то удар получится через чур неудачным… или удачным, тут с какой стороны смотреть. Но я бы хотел, чтобы всё без травм обошлось.

Григорий проверил хват тренировочного клинка, разок крутанул кистью. Поправил ремень на щите и встал в стойку.

Я перевёл взгляд на Лопухина. Ноги он выставил правильно, щит не провалил, сабля на линии. Видно было, что человек не только возле дверей стоял.

Ярослав тихо присвистнул.

— Рында-то, кажись, с опытом

— Ага, но так отцу будет только интереснее.

— Ты за него не боишься?

Я посмотрел на шурина.

— За рынду? — усмехнулся я. — Чуть-чуть.

На что Ярослав хмыкнул.

Я наклонился к Ивану, сказал, чтобы он распорядился о начале. Он кивнул, громко сказал.

— Начали!

Григорий не стал выжидать и сразу пошёл вперёд. Сделал короткий подшаг, при этом щит немного отвёл в сторону. И нанёс удар саблей сверху вниз. Лопухин принял на щит, ушёл вправо, попытался ответить в плечо.

Отец уже был там, где ему нужно.

Стук дерева о кожу, и Григорий наносит ещё один удар. Лопухин отступил, тогда как Григорий перешёл в наступление. Он буквально забирал пространство, прижимая противника в сторону. Лопухин понял это быстро и ушёл в оборону. Щит у него работал хорошо, сабля ловила удары. Но дышать он начал чаще.

Григорий бил в щит. Отводил своей саблей саблю противника. Но пока нанести удар не получалось.

Потом Лопухин поймал момент.

Когда отец чуть перенёс вес вперёд, рында резко нырнул вбок и хлестнул саблей по ноге. Но оказалось Григорий только этого и ждал. Он буквально подпрыгнул над саблей и, приземлившись, крутанулся на одной ноге и ударил в грудь. Благо кольчуга заглушила удар.

— Раз! — крикнул я.

Лопухин отскочил и в глазах промелькнуло удивление. Он усмехнулся и поднял саблю, тем самым говоря, что готов продолжать.

Однако теперь Григорий действовал иначе. Лопухин попытался повторить уход в сторону, но отец не дал. Подрезал направление шагом. Сабля ударила в щит рынды так, что тот качнулся. Второй удар пришёлся в край сабли. Дерево клацнуло.

И в этот момент Григорий резко врубился щитом, ударяя Лопухину в плечо.

Тот отлетел на шаг, колено у него дрогнуло. Сабля выпала из руки. Рында попытался поднять саблю, но пальцы не слушались. Плечо ему отбило знатно. Не сломало, скорее всего, но мышцы сразу сказали владельцу, что на сегодня хватит.

Григорий остановился.

— Продолжим? — спросил он.

Лопухин попробовал поднять саблю ещё раз.

— Нет, — выдохнул рында.

— Ну, думаю, никто не скажет, что мой отец стар?

Несогласных больше не было.

Григорий, тем временем, подошёл к Лопухину. Взял его за здоровое предплечье.

— Хорошо держался, Василий Семёнович.

Тот, придерживая ушибленное плечо, улыбнулся.

— Спасибо за науку.

Я подошёл к ним, посмотрел на рынду.

— Отец теперь старший по охране. Ты остаёшься при нём. Твои люди тоже. Плечо покажи Фёдору, пусть посмотрит. Если начнёт сильно пухнуть, скажешь мне.

Лопухин кивнул и поклонился Григорию.

— Прости за слова, боярин.

Григорий улыбнулся.

— Ничего. Молодой ты ещё, но, если хочешь, пока в походе будем, я тебе покажу пару ухваток.

Лопухин кивнул и покинул подворье.

— Неплохо сражался, — похлопал я его по плечу.

Он хмыкнул.

— Почти каждый день тренировался, — чуть тише ответил Григорий. — После поединка с Ахматом, когда чуть Богу душу не отдал… не хочу такого повторения.

Рядом встал Ярослав, и я тут же ткнул пальцем в сторону Григория.

— Вот видишь, дорогой шурин, кто-то улучшает навыки денно и нощно, а кто-то с лавки не встаёт.

Ярослав скривился.

— Ну тише ты, тише. Понял я. Сказал же, исправлюсь.

— Я запомнил.

И тут по двору пронёсся тонкий крик.

— Папа!

Ива летела к Григорию так, будто ей снова было пять лет. Она прыгнула на отца. Григорий поймал её легко. Будто она ничего не весила. Обнял крепко, поднял, поставил на ноги и осмотрел.

— Папа!

Она снова обняла его. Григорий погладил её по голове.

— А я надеялся, что в Москве у тебя воинская дурь из головы выйдет.

Ива сразу отстранилась.

— Это почему это?

— Потому что жизнь там другая.

— И что? Я тоже другая?

Григорий посмотрел на её лук за спиной.

— Нет, — сказал он наконец. — Ты наша… Строганова.

Ива моргнула.

— Тогда чего ворчишь?

— Потому что отец. Мне положено.

Ива довольно фыркнула. И Григорий, усмехнувшись, снова притянул её к себе.

— Рад тебя видеть, дочь.

— Ты где была? — спросил я у Ивы. — Тут наш отец старшего рынду по земле успел повалять… самое интересное пропустила.

— Правда? — с обидой спросила Ива и, кажется, только сейчас увидела на Григории кольчугу, тренировочный щит и клинок. — Ну-у, блииин.

Григорий, услышав, как Ива ругается, покосился на меня. Этих словечек, конечно, она понабралась у меня. Он покачал головой, но ничего не сказал.

— Так где ты была? — повторил я вопрос.

— На Искре каталась, — ответила она.

— А кого-нибудь предупредила об этом? — спросил я.

— Я уже немаленькая и…

Григорий тут же строгим тоном сказал.

— Не пререкайся с воеводой. А то нужники будешь от рассвета и до заката копать.

Ива испуганно посмотрела на Григория.

— Я всё поняла и впредь буду предупреждать.

Я усмехнулся и погладил её по голове.

— Вот всегда бы такую кротость показывала, как сейчас.

— Дмитрий, — произнёс Григорий, — ты хочешь сказать, Ива не слушается тебя?

В этот момент Ива с мольбой посмотрела на меня, чтобы я не ляпнул ничего лишнего.

И мне так стало смешно, что я рассмеялся на весь двор.

Мы простояли в Нижнем два дня.

За эти два дня мы раскидали обоз на части. Впереди шли разъезды. Дальше лёгкая конница. Потом головной полк с частью арбалетчиков. За ним — пушки, порох и разобранные плоты на телегах. Бревенчатые рамы, жерди, настилы, связки верёвок. Всё отдельно. Чтобы на переправе не тратить время.

За пушками шёл основной обоз. За обозом — полки. Замыкали костромские и часть нижегородских. По бокам, на полверсты, двигались конные дозоры. Каждые два часа смена. Каждый десятник знал, где его люди, где сосед, где телеги с порохом.

Из Нижнего мы выходили вдоль Волги, потом уходили южнее, к сурским местам. Прямо по большой воде идти было соблазнительно, но слишком предсказуемо. Любой татарский разъезд первым делом смотрит утоптанные дороги и берега. А я хотел, чтобы нас увидели, как можно позже.

До первой большой переправы дошли без приключений. К слову, дошли до Суры оставляя наш Курмыш верстах в сорока. Стоял июнь, вода ещё была большая, и в месте, где я планировал перейти вброд, пройти не получилось.

Переправу начали на рассвете.

Сначала пустили конных разведчиков вверх и вниз по течению, потом арбалетчиков на ближний берег. К этому времени собрали первые плоты.

Пушки переправляли отдельно.

Сначала лафет, потом стволы, ящики с ядрами и картечью. Порох переправляли в последнюю очередь и под охраной. Но даже имея заготовленные плоты, за один день пятидесятитысячное войско мы не успели перевезти.

Несколько раз срывало жерди. Один плот развернуло течением, он ударился боком о другой. Мужики заорали, кто-то свалился в воду. Благо успели вытащить.

А татары… они показались на следующий день, когда основные силы уже перешли на другой берег.

В лесу, в двух сотнях шагов от лагеря, наши нарвались на татарского лучника. Один воин из владимирских получил стрелу в шею. Наконечник вошёл сбоку, под челюсть. Когда его приволокли, он уже был мёртв.

— Что произошло? — спросил я.

Вперёд вышел десятник.

— Дрова пошли рубить… Разошлись по лесу, вернулись к телеге, а Тихона нет. Пошли искать и нашли его в траве, правда ещё живой был.

— Искали стрелка? — спросил я.

— Да, — ответил десятник. — Следы нашли метрах в тридцати. Они на опушку вели, а там, судя по всему, на лошадей сели.

Я повернулся к Холмскому, приказал расставить караулы вдоль леса, из которого дрова рубить можно. Потом повернулся к Семену.

— Проверь следы.

Друг молча кивнул. Хоть у него была другая задача, но он был превосходным следопытом, и не использовать его навыки я просто не мог.

Хоть стрела была татарской, но проверить так ли всё было, как сказал десятник, надо было.

Однако, когда Семен вернулся, то подтвердил версию десятника.

У реки мы простояли три дня. К концу второго дня перевезли на наш берег остальные полки и провиант. А на третий зарядил дождь, и мы решили остаться на месте.

И эти дни татары сильно действовали нам на нервы. Но в открытый бой не лезли.

Подъедут, пустят пару стрел, уйдут. Стреляли по всем, до кого надеялись дотянуться. По дровосекам, коноводам, караульным и разъездам. Что-что, а татары были превосходными лучниками, и с разгона на коне пускали стрелу метров на триста, а то и четыреста. Хоть такие выстрелы были крайне неточны, но нервы щипали изрядно. Благо потерь, кроме лошади и первого воина, что был убит стрелой в шею, удалось пока избегать.

На вторую ночь Семён подошёл ко мне, когда я сидел у костра.

— Дмитрий.

— Что?

— Я тут тропку днём нашёл… Думается мне, что татары её специально протоптали, чтобы ночью по шатрам из луков пострелять.

Я посмотрел на него, потом на пятерых его людей за спиной.

— Пятерых, думаешь, хватит? — спросил я.

— Этих я сам обучал.

Я кивнул и среди молодых воинов заметил Митрия. Того самого мальчонку… что показал нам брод на Девичьем поле, после чего мы разбили Углицкого и Волоцкого. Хотя, какой он теперь мальчонка… самый что ни на есть дружинник. Кольчуга справная, сабля с колчаном под болты на поясе приурочены, арбалет на спине на ремнях висит.

— Какие люди, — улыбнулся я, и сделал жест, чтобы Митрий подошёл. — Как у тебя дела?

— Хорошо, — ответил Митрий. — Отец и мать с сестрой в достатке живут. Я занимаюсь тем, к чему сердце лежит. — Он поклонился. — Спасибо тебе, боярин, что забрал из холопов церковных.

— Это тебе спасибо, — сказал я, и добавил: — Если проявишь себя в этом походе, в Москву заберу.

— Ох, боярин, я же запомню эти слова.

В этот момент вмешался Семен.

— Ты, — взял он за плечо Митрия, — если хоть одну царапину в этом походе получишь, будешь у меня саблей учиться бить от рассвета и до заката. — После этого Семен повернулся ко мне. — И не стыдно тебе у отца воинов сманивать?

— Нет, — ответил я. — Я и стыд, два слова не совместимых.

— Оно и видно. — Он сделал паузу. — Но то дело не моё. С отцом сам разговаривать будешь… когда время придёт.

Немного подумав, я спросил.

— Живыми брать хочешь?

— Сам знаешь, тут как выйдет.

Я понял, о чём он. Ночной бой был тем и опасен, что в темноте непонятно, погиб противник или притворяется. Поэтому ночью сначала били копьём по телу, а потом уже приближались к противнику.

Я вздохнул.

— Только без геройства.

Семён улыбнулся краем рта.

— Это ты Митрию скажи. Он же теперь польстился в Москву к тебе ехать. Наверняка теперь на рожон полезет. А я уже старый. Мне геройство уже не по возрасту.

— Никуда я не полезу, — насупившись влез Митрий.

— Ладно, — сказал я, понимая, что и так сильно задержал Семёна, — идите.

Семен хмыкнул, и вместе с ним пятёрка воинов растворилась в темноте.

Ночь я проспал очень крепко. Прикрыл глаза и открыл их только утром, и то только потому, что в лагере поднялся шум.

Я вышел из шатра, накинув кафтан прямо на рубаху.

— Что произошло? Почему такой шум?

— Сотник Медведев возвращается и, если пробегающий новик не соврал, то татар они побили этой ночью.

Я кивнул и, забравшись на пригорок, увидел вдали возвращающегося Семена.

— Раз, два… пять, — посчитал я воинов за спиной Семена и с облегчением выдохнул.

Семён же ехал спокойно. Уходили они пешком, а возвращались верхом на татарских конях. И даже с большого расстояния я увидел, что от седел тянется натянутая верёвка, а по земле волоком везли тела татар.

Лагерь встречал их возвращение одобрительным гулом. Всем надоело то, что в лес нельзя сбегать по нужде, потому как было страшно нарваться на противника.

Я вышел вперёд, и Семён спешился передо мной.

— Шестеро, — сказал он. — Ещё двое ушли. Один, думаю, недалеко. Кровь оставил.

— Потери?

— У нас, — посмотрел он на воинов, — как видишь, потерь нет. Даже царапины не получили.

— Хорошо.

Я подошёл к телам, обратив внимание, что вещи у одного были дорогими. Видимо, при жизни не последним человеком был. Кольчуг на них не было, оружия тоже… было очевидно, что Семён и Ко обыскали тела и всё забрали себе. Но это был чисто их трофей, и я даже словом не заикнулся о доле.

— Идите отдыхать, — сказал я Семену.

— Вот это с радостью, — усмехнулся он.

А уже к вечеру к нам вышел конный отряд под белым флагом. Было их десятка три всадников.

На переговоры поехал Шуйский, а с ним два десятка охраны.

Я же остался у линии лагеря, но не потому, что боялся. Просто пора было делегировать обязанности на других. А то и так получалось, что слишком много завязано было на мне.

Шуйский вернулся быстро.

— Просят тела, — сказал он, спрыгивая с коня. — Тех шестерых, что Семён утром приволок. — Сделав паузу, Алексей продолжил. — Там двое из знатных были… а один вообще сын мурзы. Был… Вот отец приехал.

Я посмотрел на Семёна. Тот пожал плечами, сказал.

— Мне выкупы за трупы не нужны.

— Точно? — спросил я.

— Да. — ответил Семен. — Пусть отец сына похоронит, как полагается.

Я ненадолго задумался.

— Тела помыть. Одежду поправить и завернуть в чистое.

— А оружие? — спросил Шуйский.

— Нет. Оно с боя взято, — ответил я.

Шуйский кивнул и, как мне показалось, ожидал именно такого ответа.

— Добро.

Тела подготовили при свете факелов. Мёртвых обмыли водой. Одежду почистили, как смогли. Одному, который скорее всего и был сыном мурзы, вложили в руки саблю. Второму нож. А лица закрыли тканью.

Когда их тела понесли к границе лагеря, я тоже пошёл.

Не из благородства, а просто решил проявить уважение к мёртвым и отцу, потерявшему сына. Плюс ко всему я словно чувствовал, что так будет правильно и в будущем этот момент сыграет определённую роль.

На середине поля нас встретили татары.

Старший из них спешился, подошёл к телам. Опустился на одно колено, как я и думал, к тому, что мы вложили саблю. Он откинул ткань с лица и долго смотрел.

Потом закрыл обратно.

Когда поднялся, лицо у него стало каменным. Не знаю каких сил стоило этому человеку подойти ко мне и поклониться.

— Я — мурза Кара-Булат из рода Аргын, — сказал он через толмача. — Служу хану Ибрагиму. Ты оказал честь моему сыну… я это запомню.

— Я, Дмитрий Григорьевич Строганов, — ответил я, — воевода московского войска.

Он кивнул.

— Чем я могу отблагодарить?

Я пожал плечами.

— Ничего такого в голову не приходит.

Кара-Булат посмотрел на меня внимательнее.

— Что ж, тогда я знаю, что тебе сказать. — Он сделал паузу. — В пяти днях пути сюда идёт войско. Если хочешь жить, уходи за реку, времени у тебя как раз хватит.

— Мы будем ждать казанское войско, — сказал я, смотря в глаза мурзе, пока тот слушал перевод толмача. — Ибрагиму лучше принять власть Москвы. Мы пришли надолго. Пока Казань не падёт, не уйдём. Только Ибрагим и его брат могут остановить кровь.

Кара-Булат хищно усмехнулся.

— Ты пришёл в наш дом с оружием и говоришь, чтобы мы опустили клинки?

— Слишком долго Казань и другие ханства ходили в наши дома с огнём, — ответил я. — Уводили людей в полон, продавали детей. Резали тех, кто не мог идти. Этому пришёл конец.

— Тогда быть битве, Дмитрий Строганов. И пусть Всевышний рассудит, кто прав.

— Пусть рассудит, — кивнул я, после чего пошёл в сторону своего лагеря.

Не знаю, о чём думал Кара-Булат, когда сообщил про войско. Может, решил напугать. Может, хотел отблагодарить за сына. Может, просто сказал лишнее, потому что горе выбивает из людей здравый рассудок… хотя, судя по тому, как вёл себя мурза, это не про него. И скорее всего мы с ним ещё обязательно свидимся.

Рано утром я приказал звать на военный совет всех воевод.

Иван сидел рядом со мной, также в шатре присутствовали Шуйский, Холмский, Пронский, Ярослав, Юрий Васильевич (Дмитров), Андрей Меньшой и ещё несколько воевод. Григорий тоже был здесь, но за стол не сел, а встал за спиной Ивана.

На столе лежал кусок пергамента с грубой схемой местности. Река, лес, дорога, несколько деревень, болото.

— Мурза Кара-Булат сообщил, что к нам идёт казанское войско, — сказал я. — Пять дней пути, если он не врёт, но может быть меньше. Разведку я уже выслал. Шесть отрядов по сто, сто пятьдесят сабель, каждый всадник взял по заводной лошади. Разъезды высылал сильные, чтобы отбиться от мелочи могли, которой наверняка в этих лесах полным-полно.

Шуйский наклонился над схемой.

.- Думаешь, верить мурзе можно?

— Нельзя, — ответил я. — Но готовиться надо так, будто он сказал правду.

Холмский кивнул.

— Здраво.

Пронский провёл пальцем по линии дороги.

— Если они идут большой силой, будут искать поле. Татары любят простор и конницу в обход основных сил пускать… это их излюбленный приём.

— Там и пеших много будет. — заметил Юрий Дмитров,

— Будет, — согласился я, помня про ополчение. — Поэтому и встретим здесь. — Я ткнул углём в место на схеме. — Сегодня снимаемся и уходим на несколько вёрст вперёд. Там поле шире и слева лес. Справа истоки речушки и заболочено всё. Сами понимаете, что коннице там делать нечего. Обход возможен, но долгий… конечно же мы отряды выставим, чтобы не проморгать противника. И в случае чего успеем орудия развернуть.

Иван подался вперёд.

— А я где буду?

Все тут же замолчали.

— Великий князь, ты будешь там, где должен быть правитель. — И через несколько секунд добавил. — А именно, под охраной вместе со мной командовать войском.

— Я хочу быть ближе к бою.

— Великий князь, — произнёс я, тщательно подбирая слова. Потому как не хотел обидеть. А учитывая возврат Ивана это было сделать очень легко. — Я как никто тебя понимаю. Более того, каждый счёл бы за честь сражаться подле тебя. — Все тут же закивали, тогда как я продолжил. — Но пока тебе рано в сражениях принимать личное участие. Уже сам факт, что ты войско повёл на врагов русских, это уже подвиг. Ведь если ты пройдёшь по лагерю, то не увидишь ни одного человека моложе себя.

— Верно-верно, — тут же сказал Андрей Дмитров. — Пока дети во дворах девок за хвосты дёргают, ты уже войска русские врагов бить водишь. Это очень сильно возвышает тебя над другими. Поверь…

Иван посмотрел на дядьку, потом на меня. Наконец-то он кивнул.

— Ладно, я понял. — И тут же спросил. — Кто будет со мной?

— Как я уже сказал, я буду рядом. Также Григорий Осипович, Семён Медведев, Ива и тридцать моих лучших дружинников.

Услышав про Иву, он немного успокоился. И мне показалось, что в этом и крылась причина его желания участвовать в битве. Чтобы покрасоваться перед девушкой.

В общем, после этого совет продолжился спокойнее.

Полки распределили следующим образом. Центр держит Шуйский; правую руку — Холмский; левую — Ярослав с нижегородцами и частью владимирцев. Пронский ведёт запас ближе к обозу и пушкам, чтобы латать дыры. Рюриковичи с конницей будут на левом краю, ближе к лесу, где возможно движение противника.

Курмышских держал в резерве. Тут был расчёт простой. Дружинники мои подготовлены лучше прочих… или мне приятно так думать. Но граната, штука особая и не каждый её без подготовки бросить нормально сможет. Так ещё и нужно было уметь метать её из пращи, чтобы она легла куда надо, а не под ноги соседу. А таким умением, кроме моих, никто похвастаться не мог.

К слову, гранат с собой у нас было около трёх тысяч. Звучит внушительно, а на деле… слёзы. На восемьсот воинов это по четыре-пять штук на брата. Но совместный залп даже пары сотен гранат на нужном участке сражения… это, как мне казалось, крайне серьёзный аргумент. Поэтому я и решил беречь курмышских. Где казанцы надавят сильнее всего, туда мы их и пошлём.

К слову, впору было задумываться о новом виде войск. И, возможно, так когда-нибудь и будет. Особенно когда винтовки и пистолеты начнём массово делать и вооружать ими не только дружинников, а полностью княжеские полки. Название им ещё придётся придумать, но точно гвардейцами их называть я не хочу. В будущем и так много европейских слов в русском языке было. А тут… может богатырские полки… посмотрим. Слишком далеко мысли вперёд ускакали.

Лагерь снялся, за пару часов всё свернули, погрузили, и войско поползло вперёд. Преодолели четыре версты, и к полудню встали на новом месте.

Два дня поле менялось на глазах.

Я объезжал его утром и вечером, и каждый раз не узнавал. На месте ровной луговины поднимались редуты, земляные горбы с площадками под пушки. Воины копали, срывали дёрн, наваливали вал и утрамбовывали. Я заставлял лить воду и снова бить колотушками, чтобы земля не осыпалась под отдачей орудий.

К концу первого дня редуты ощетинились кольями. Заострённые брёвна торчали наружу под наклоном, частые, в два ряда, словно настоящие ежи. Конь на такое не пойдёт, а пеший трижды подумает. Перед валом тянулся ров. Неглубокий, по пояс, но на дне мы вкопали колья остриями вверх и присыпали травой. Кто свалится — сам себя насадит.

По флангам, у самого леса и у болота, мы тоже вбили колья. Чтобы перекрыть всякому, кто решит обойти, удобную тропу. Пусть лезут через бурелом, если им жизнь не дорога.

Госпиталь я поставил в тылу, за обозом, под прикрытием телег. Растянули шесть больших шатров, навезли соломы, накрыли холстиной. Рядом, котлы, чтобы кипятить воду. Руководил там Федор, который был очень рад видеть старых друзей Матвея и Антона. В подчинении у них были ученики, которых суммарно перевалило за двадцать человек. Конечно, многим из них ничего серьёзного доверить пока было нельзя. Но как я уже не раз говорил: «война — лучшая школа для хирурга».

Отхожие места тоже рыли в стороне, ниже по склону и подальше от воды и кухонь.

К исходу второго дня поле стало похоже на то, что я хотел. Редуты, ров, колья, чёткие проходы для своей конницы, обозначенные вешками. Лазарет, кухни, нужники… всё было на своих местах. Я стоял на пригорке, смотрел на это хозяйство, и впервые за поход напряжение внутри отпустило.

К слову, враг приходить не спешил.

И я его понимал. Сам бы на месте казанского хана не полез на укреплённый лагерь. Постоял бы поодаль, поглядел, как мы тут окопались, и стал бы ждать. Время в осаде работает на того, кто дома.

А мне же время работало в минус. Каждый день стоянки жрал провиант. Каждый день татарские разъезды щипали нас по краям. Войско в пятьдесят тысяч, это пятьдесят тысяч ртов, и кормить их на чужой земле дело недешёвое.

Я ведь непросто так не сунулся вперёд и остановился лагерем, потому как боялся растянуть войско. Лучше всего было дать генеральное сражение в самом начале, а потом постепенно брать города и крепости. Не опасаясь, что подвозы будут подвергаться нападениям. Конечно, я понимал, что победа в генеральном сражении не убережёт от вражеских отрядов в тылу. Но хотя бы серьёзно сократит их количество.

Вот только оставался главный вопрос: Как заставить казанцев напасть первыми?

Я долго думал, как вытянуть казанцев на себя. Более того, примерно представлял, где разместятся татары. И пока ждали их подхода приказал отловить местных жителей по деревням… тех, кто ещё не успел спрятаться в лесах, и хорошенько опросить насчёт троп, проходов через болота.

И если кто-то думает, что простые жители Казанского ханства сопротивлялись и держали язык за зубами, тот глубоко заблуждается. Для крестьян главное жить в сытости, чтобы родные не болели, зерно взошло, скотина несла… Ну и, разумеется, чтобы их хозяйство не разграбили. Поэтому за серебрушку мелкую они показали моим людям тропы, которые я или Холмский наносили на карту.

Но и это было не всё. Самый главный козырь в моём рукаве заключался в том, что Ибрагим и Халиль на ножах, и не воспользоваться этим было бы просто глупо. Благодаря Главу я знал, что после смерти старого хана Махмуда престол достался Халилю, но тот правил недолго, и власть перешла к его брату Ибрагиму.

Попробовать стравить их я мог, когда появится их войско, а пока оставалось ждать.

Кроме того, не тратя время попусту, мы начали пристрелку орудий. Как уже сказал, я примерно представлял, где встанет лагерем казанское войско. Самое лучшее место было от нас в пяти вёрстах. Оно было окружено лесом с двух сторон, слева — устье реки, а между нами — огромное поле…

Поэтому, объехав ту местность, я приказал утром выкатить четырнадцать орудий и начать пристрелку, целясь в уж очень заманчиво выглядящий холм. Разумеется, меня начали расспрашивать Рюриковичи, Холмский и прочие зачем я трачу драгоценный порох и ядра. Но я не стал ничего объяснять, сказав, что так надо, и, если выгорит, они сами всё узнают, но в своё время.

Пушкарями командовал Ратмир, и мне было плевать, что в Москве у пушкарей были свои сотники. Я верил Ратмиру и, главное, он не задавал мне вопросов, а просто выполнял, что от него требуется.

Первый залп вышел с перелётом, второй лёг уже лучше. Для корректирования огня мы подбивали между лафетами и орудиями клинья, таким образом увеличивая градус стрельбы.

Наконец три залпа подряд дали неплохое накрытие холма. При этом тщательно отмеряли количество пороха. Что касается ядер, они все лились из одной формы и по весу были почти одинаковыми.

После стрельб я послал курмышских воинов под командованием Семёна на холм заметать следы от ядер.

Сам же размечал места, где стояли мои орудия, после чего приказал, не вытаскивая клиньев, аккуратно и как можно медленнее везти орудия в лагерь. Честно говоря, боялся, что собьют прицел. Шанс не сбить прицел был невелик, но учитывая как мне по жизни везло, я решил и здесь рискнуть.

Наконец, на шестой день, рано утром разъезды доложили, что казанское войско двигается в нашу сторону. И-и… оно встало лагерем там, где я планировал. Их палаточный город рос на глазах. Сразу же они выставили охранение, вперёд выкатили телеги, пока не успели укрепить границы лагеря. Уже к вечеру я увидел, как они стали копать ров и, как и мы, вбивать колья. И, судя по шуму, работа шла всю ночь.

Утром я выглянул из шатра и сразу направился к редутам. Как я и предполагал, татары не собирались идти на наши укрепления. По крайней мере, у меня складывалось именно такое впечатление.

Ко мне подошёл Холмский.

— Думаю, сегодня переговорщиков пошлют, — сказал он. На что я кивнул. Сам же продолжал смотреть вдаль. Издали было сложно понять, где поставили свои шатры братья-ханы. Слишком много пёстрых шатров было у казанцев.

Однако, Холмский касательно переговорщиков ошибся. И до вечера они не послали никого.

Немного подумав, я приказал, как стемнеет, стрелять из двух орудий холостыми.

Холмский тогда спросил меня.

— Зачем тратить порох?

— Чтобы понервничали.

— Так и наши воины будут нервничать, — возразил Холмский. Было видно, что идея ему не совсем понравилась.

— Надо предупредить наших, и всё. И пусть знают, что если вдруг на нас попрут, то заиграет труба. Вот на её звук пусть и поднимаются как можно скорее. — Я сделал паузу. — Хотя, что-то мне подсказывает, что наши противники сами не пойдут на вылазку… ведь им это невыгодно.

Всю ночь громыхали орудия. И, конечно же, каждый раз я просыпался… как, впрочем, и весь лагерь. В итоге утром мне понадобилось больше времени на раскачку, и я очень надеялся, что оно того стоило.

Я приближался к своему плану, желая попробовать обстрелять лагерь врага следующей ночью… подкатим быстро орудия, выстрелим и уберёмся назад. Пока они ночью поймут, что происходит, мы уже вернёмся назад. По крайней мере, я на это рассчитывал.

Днём на поле показался всадник с белой тряпкой на копье. И на переговоры отправился Шуйский. Он вернулся быстро, сообщив, что Халиль и Ибрагим желают говорить с князем Иваном.

— А больше им ничего не надо? — с раздражением сказал я. Ивану было одиннадцать лет, и разговаривать ему пока ещё с взрослыми мужами не стоило.

Поэтому я попросил Шуйского вернуться и сказать, что с ханами буду разговаривать я.

— Да скажи им ещё, что их наивно-глупые замыслы видны насквозь, и добавь от моего имени следующее. Что, мол, Великий князь на переговоры, где родные братья между собой договориться не могут, тратить время не намерен. Пусть сначала между собой договорятся, тогда правители между собой говорить станут.

Шуйский кивнул и вернулся к переговорщику, и уже тот поехал в стан лагеря. Потом он вернулся, и Шуйский поехал обратно.

Он сообщил мне, что Ибрагим и Халиль согласны говорить со мной, раз Великий князь ещё мочится в штаны при разговоре со старшими.

Я посмотрел на Шуйского, но не стал никак комментировать. Единственное предупредил, чтобы эти слова не дошли до Ивана, а лучше, чтобы вообще об этом никто не знал.

Немного подумав, я сказал Шуйскому.

— Ты поедешь со мной на переговоры.

— Как скажешь, — ответил Алексей.

Потом я повернулся назад и двум своим телохранителям из курмышских сказал, чтобы они позвали Ярослава Бледного и Семёна Медведева. И примерно, через час мы вчетвером выехали на середину поля. К нам также выехало четверо всадников. Пока сближались, я рассматривал противников.

Ибрагиму на вид было лет за тридцать пять. Халиль же был ненамного старше младшего брата. Максимум я бы дал ему тридцать восемь. Оба были подтянуты, и что-то мне подсказывало, что они знали с какой стороны держаться за саблю.

Мы представились первыми, после чего представилась татарская сторона. Что меня удивило, Ибрагим и Халиль неплохо говорили по-русски.

— Так вот ты какой, Строганов, — сказал Ибрагим. — Я думал, ты постарше будешь, а ты так же молод и, наверное, так же труслив, как твой Великий князь.

Я наклонил голову.

— Мой князь в свои одиннадцать повёл войско на твоё ханство… А где твои сыновья? Тоже в войске? Сколько твоему самому младшему, что здесь с тобой?

В этот момент Халиль усмехнулся, посмотрев на младшего брата. И я тут же продолжил, как мне показалось, поняв, почему Халиль усмехнулся. — Насколько я понимаю, твои дети за стенами прячутся, и ты никого не привёл с собой. — Я повернул голову. — А ты, уважаемый Халиль, не кажешься таким же трусом, как твой брат. Наверное, ты привел на защиту своей земли сыновей?

— Да, привёл, — с тщеславием в голосе тут же ответил Халиль. — Моему младшему пятнадцать, и он здесь со мной.

— Вы достойный отец, — с наигранным уважением сказал я.

Надо было видеть, как пылало красным лицо Ибрагима. Он посмотрел на брата, и этот взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Замолчи, Халиль! Разве ты не видишь, что он нас сталкивает между собой?

— Вижу, — ответил Халиль, — но это не меняет правды в его речах.

— Хватит! — рявкнул Ибрагим и схватился за саблю. То же самое сделал Халиль. У ханов с собой было по одному воину, и они тоже вытащили сабли, тогда как я своим сделал жест рукой… стоять на месте. И если начнётся сражение, не вмешиваться. Ведь это было нам на руку.

Честно, я просто не ожидал, что эти двое настолько легко поддадутся этой провокации.

Ханы перешли на татарский, и я повернул голову к Холмскому.

— Ты понимаешь, о чём они говорят?

— Обзывают друг друга, — ответил он.

Я натянул поводья, и Барс подо мной отступил на несколько метров от орущих братьев. Наконец они закончили и убрали в ножны клинки. И первым со мной заговорил Ибрагим.

— Уходи и уводи с собой войско. Ты мог пройти дальше вглубь и осадить Арск, но ты упустил возможность.

— Давай ты меня не будешь учить, как воевать, а, Ибрагим? — хищно усмехнулся я. — Своих детей учить будешь. А, прости, ты же их не взял с собой, — не удержался я от новой подначки. — Для этого тебе надо вернуться домой, вот только я сделаю всё, чтобы ты как можно скорее свою головушку сложил. И, быть может… — я посмотрел в сторону Халиля, — твой брат, как и прежде, будет лучшим наместником, чем ты, в этих землях.

Холмский предостерегающе хмыкнул.

— Кхм-кхм…

Но я не обратил на него внимания. Может, я вёл себя нечестно и неблагородно, но мне было плевать. На войне побеждают чаще всего те, кто бьёт исподтишка. Ночные вылазки, засады, заговоры и интриги… а историю… её пишут победители. И я, если выживу, напишу правильную историю, которой будут гордиться наши потомки. О том, как мы пришли защищать крестьян от постоянных набегов, выгрызая врага на корню и переучивая его жить не только набегами, но и торговлей, земледелием, ремеслом.

Ибрагим с ненавистью посмотрел на меня.

— Ох, как бы я с удовольствием укоротил тебе язык!

— Правда? — излишне сильно обрадовался я. — Ибрагим, так я весь твой. Давай сразимся перед войсками! И если победителем выйду я, Казань преклонится Москве. А если же нет, мои советники развернут войска.

— Нет! — тут же вмешался Халиль. — Этого НЕ БУДЕТ.

Он мог и не кричать, потому как Ибрагим, судя по всему, не горел желанием сражаться со мной. Наверняка слава о том, как я умею обращаться с клинком, дошла и до этих мест. Просто Ибрагим ляпнул про «укорочение языка», не подумав.

— Ты же понимаешь, что мы можем простоять здесь сколько угодно, — продолжил, взяв себя в руки, Ибрагим. — Уходи. Даже если ты одержишь верх в битве, твоя рать умоется своей же кровью.

— Не верю, — сказал я.

— Что? Чему ты не веришь?

— Что у вас есть время. Посмотрите на себя! Вы и ваши воины уже через неделю начнут резать друг другу глотки.

— Хватит! — сказал Ибрагим. — Переговоры окончены. Если ты так хочешь крови, которая прольётся из животов твоих воинов, то так тому и быть. Мы встретим тебя и убьём. Однако, если ты решишь отступить за Суру до заката завтрашнего дня, мы позволим тебе это сделать.

— Как благородно с твоей стороны, — усмехнулся я. — Но на это можешь не рассчитывать.

Я повернулся к Халилю и, специально играя на эмоциях Ибрагима, со всей серьёзностью, на которую был способен, сказал.

— Твой брат не так умён, как ты. И, судя по всему, воспитывает своих щенков трусливыми шакалами. Поэтому, если вдруг ты решишь попить со мной вина, которое мне доставили из Венеции, то можем продолжить наше общение.

Халиль усмехнулся.

— А ты хитёр, сурский палач, — сказал он, и я понял, что мне такое прозвище дали в этих местах за победу над Ахматом. Ну, пусть так. Тем временем Халиль продолжал. — Но я не стану пить с врагом. Как и говорить о мире, когда твоя армия стоит на моей земле.

Если уж и злить врага, то по полной.

— Она не твоя, а Ибрагима… ты упустил власть из своих рук. Наверное, тебе от это крайне обидно, — тут же сказал я.

Халиль скривился. При этом даже за саблю не схватился, хотя я видел… чувствовал, как эти слова резанули по самолюбию Халиля. А ещё я услышал, как Ибрагим хмыкнул.

— «Боже, — подумал я, — они как дети… Или же просто стараются притворяться ими. Хотя вряд ли… они просто искренне ненавидят друг друга».

Ибрагим и Халиль переглянулись и тронули коней, возвращаясь в свой лагерь.

— «Неплохо прошёл обмен любезностями!» — подумал я. К слову, я был доволен их ходом, потому как собственными глазами убедился, что братья ненавидят друг друга.

Я развернул Барса, и ко мне тут же подъехал Холмский.

— Я никогда не думал, что ты можешь так стравливать собак меж собой. Они же чуть не разорвали друг другу глотки, — сказал он.

Я повернулся к нему.

— Я думал, тебе не нравится, как я веду переговоры?

— В какой-то момент да, я хотел вмешаться, но потом понял, чего ты добиваешься.

Я тяжело вздохнул.

— А было бы забавно, если бы они и впрямь поубивали друг друга. — И тут же добавил. — Более позорный конец придумать просто невозможно.

— Согласен, — сказал Холмский. — Но надо отдать им должное. Они смогли забыть про распри и прийти сюда одним войском.

— Это да… куда легче было бы разбить их поодиночке.

Вечером я нашёл Ивана. Он сидел у шатра и о чём-то разговаривал с Ивой. Я присел рядом с ними и увидел, что Ива учит князя вязать тетиву.

— Дозволь говорить, князь, — сказал я.

— Дозволяю, — ответил Иван, тут же пряча криво связанные жилы. После чего он добавил. — Я уже сам хотел к тебе идти, чтобы узнать, как переговоры прошли. А также почему меня на них не позвал.

— А сам как думаешь? — спросил я.

— Потому что я молод, — ответил он.

Я ненадолго задумался.

— Скажи, князь, а вот если бы ты был воеводой, ты бы взял своего сына твоего возраста на переговоры со зрелыми мужами? И непросто мужами, а ханами, которые наше княжество веками обворовывали.

Иван нахмурился.

— Думаю, что нет.

Я кивнул и, сделав паузу, продолжил.

— Поверь, князь, когда ты вырастишь, я никогда не встану поперёк твоей воли. Сейчас же всё, что я делаю, это чтобы у тебя было время вырасти. Твоя матушка делает то же самое, и я обещал ей, что верну тебя живым и здоровым.

— Я понимаю, просто получается, что я ничего не делаю. Не приношу пользу… — он поднял на меня взгляд. — И всё делаешь ты!

— Вот это неправда. К слову, может, я расскажу уже как прошли переговоры?

— Ну давай, — согласился Иван.

Я кивнул, радуясь тому, что эту тему мы закрыли. После чего поведал как братья, родная кровь, готовы были вцепиться друг другу в глотки. Высмеял их по полной, и Иван с Ивой пару раз, переглядываясь, заливались смехом. Также польстило Ивану то, что Ибрагим сына не привёл, а сыну Халиля, что был тут, стукнуло уже пятнадцать.

— Зачем ты ночью из пушек стрелял? — спросил меня Иван.

Я, немного подумав, наклонился к уху Ивана и тихо прошептал.

— Если потерпишь до завтрашнего утра, сам всё узнаешь. Сможешь дотерпеть?

Иван посмотрел на меня, улыбнулся.

— Думаю, да, смогу.

— Тогда завтра, как только солнце осветит пушки, я приду к тебе с докладом. Идёт?

— Договорились, Дмитрий Григорьевич, — ответил князь.

После этого я встал поклонился и оставил Иву и Ивана заниматься тем, чем они занимались.

Остаток вечера почти ничем не запомнился. Разве что Семён, используя подзорную трубу, проследил, куда ускакали Ибрагим и Халиль. Как я и надеялся, один из ханов остановился именно на том холме, по которому мы пристреливались. Шатёр второго хана тоже был неподалёку, но значительно левее. И учитывая, что доспехи у братьев были похожи, особенно с дальнего расстояния, Семен не смог понять, какой из них чей.

Тем не менее это было хорошей новостью. К слову, даже если бы этот холм занял не хан, я всё равно бы провёл ночные стрельбы, дабы ещё сильнее пощипать нервы татарам.

Поговорив с Семеном, я попросил его передать пушкарям идти отдыхать. И выставить у их шатров охранение, дабы их никто не беспокоил. Потому как ночью им предстояла работа.

Когда же наступили сумерки, снова стали греметь выстрелы двух орудий. Так я легко смог понять, что пора начинать. Дождавшись часа мертвеца (03:00–04:00) я послал лазутчиков, чтобы те проверили поле перед нами. И когда они вернулись и доложили, что всё чисто, я вместе с Ратмиром, Воиславом и ещё пятьюдесятью пушкарями покатили орудия. Катили к месту без лошадей… так было в разы тише. Однако они были наготове и, как только мы произведём залп, тут же Семен приведёт лошадей, на которых мы утянем орудия обратно за линию укреплений.

Наконец-то докатив пушки до разметки, которую в темноте было тяжело найти, мы приступили к заряжанию.

— Ну что, готово? — тихо спросил я у Ратмира.

— Вроде, готово, — ответил Ратмир.

— Ну, тогда с Богом.

После чего я трижды постучал рукояткой кинжала по орудию, что стало сигналом для остальных. Тут же зашипели фитили и…

— БАХ — БАХ — БАХ — БАХ — БАХ — БАХ… — прогремели четырнадцать выстрелов. И лишь одно с заметным отставанием, видимо фитиль был вымочен хуже других.

В темноте понять куда мы попали, не было никакой возможности. Что творилось в лагере врага, мы не могли понять, но криков там было много…

Меньше чем за минуту к нам прискакали наши и, быстро привязав верёвки к седлам, потащили орудия обратно. При этом пушкари помогали, толкая тяжелые орудия.

До самой зари мы толком ничего не знали о том, что творится в стане противника. Расстояние было большим, и только ветер доносил до нас обрывки криков, как и виднелись редкие вспышки огня. Я стоял на холме, кутался в кафтан и думал о том, что ночь выдалась длинной.

Но любопытство было сильнее сна.

К утру на холм подтянулись многие воеводы, среди которых выделялись Шуйский, Холмский и, разумеется, Великий князь Иван Иванович. Тут же были и братья Рюриковичи.

Когда свет наконец лёг на поле, я поднёс к глазу подзорную трубу.

Сначала было ничего не видно. Разношерстное скопление шатров, дым и мелкие копошащиеся фигурки. Но вскоре глаз привык, и я невольно подался вперёд, наводя трубу на холм.

Шатёр стоял… но не весь. Половина его обвисла, виднелись следы обугленной ткани и деревянного каркаса. Рядом валялось что-то, телеги опрокинуты, и люди суетились вокруг…

— Попали, — выдохнул я.

Я передал трубу Ивану. Тот вцепился в неё обеими руками.

— Куда смотреть? — спросил он у меня. Я показал ему пальцем, и он, кивнув, припал к окуляру.

— Кхм-хм, — произнёс Шуйский. Прошло не меньше двух минут как Иван забрал трубу в личное пользование, а всем было тоже интересно посмотреть, что творится у татар. — Князь, прошу, дай тоже глянуть? — Иван с явной неохотой передал трубу. И стоило Алексею ей завладеть, как он сказал. — А ведь и правда аккурат накрыли.

Потом трубу взял Холмский.

— Если кто из братьев там ночевал… то считай, что войне конец, — сказал он, покачав головой.

Отвечать я не стал, потому как прекрасно понимал, что если там был Ибрагим, то Халиль сам войско в бой не поведёт. Как бы не хорохорился Халиль, но больше власти было у Ибрагима. И вряд ли у Халиля получится удержать власть над войсками Ибрагима. То же самое можно было сказать и про вариант, если там был Халиль… вот только этот хан привёл своего сына, а значит есть вероятность, что сын попробует продолжить дело отца…

И тут открывается масса вариантов, лучший из которых, для нас, разумеется, где войска и родичи передрались меж собой.

Вот только мы пока не знали был ли там кто… Поэтому оставалось только мечтать.

Я оставил на холме несколько дружинников, которым оставил трубу и приказал посменно следить за тем, что творится в стане противника, после чего отправился к себе в шатёр, немного передохнуть.

Ближе к полудню меня разбудили, и я принялся за обычные дела. А именно принимал воевод, что отвечали за разъезды и караулы, выслушивал доклады. Кто кого видел, где прошёл татарский дозор, куда увёл коней. Всё то, без чего войско долго не проживёт. И в этом вопросе я полагался только на себя.

Я сидел в шатре. Один доклад, второй, пятый. Судя по докладам, всё было в порядке. Но идиллию сломал Ярослав.

Он подошёл не так, как обычно. И одного взгляда хватило понять, что что-то произошло.

— Дмитрий, — сказал он, — трое моих не вернулись с заставы у болота. Сменщики пришли, а там пусто. Кони, следы… и всё.

Я поднялся из-за стола.

— Следы куда ведут?

— Мои сказали, что к болоту, но среди них не было следопыта.

Недолго думая, я приказал позвать Семёна. Тот появился через несколько минуту, выслушал, кивнул и, ничего не спрашивая, направился на выход.

— Возьми пятёрку, — бросил я ему вслед. — И не лезь к их лагерю.

— На месте разберусь, — не оборачиваясь отозвался он.

Я нахмурился. То, как ответил Семен, мне не понравилось. Я уже привык, что мои приказы выполняются безоговорочно… но с Семеном была другая ситуация. Он был моим другом, и поэтому ему было простительно. Мысленно махнув рукой, я не стал его останавливать.

Не прошло и пяти минут, как с улицы кто-то закричал. А выйдя из шатра я понял, что кричали с холма.

Оттуда воин махал рукой в сторону вражеского стана.

— Что там? — спросил я у воина, подойдя ближе.

— Шевеление, боярин! — донеслось сверху. — Из лагеря выходят!

Я взбежал на пригорок, выхватил трубу у дружинника и мне сразу стало понятно, куда подевались трое Ярославовых воинов.

Они были живы. И судя по всему… пока живы.

На центр поля выезжали на конях целые и невредимые Ибрагим и Халиль. Что значило, что ночные стрельбы их так и не достали.

За ними шло батыров сорок, которые погоняли троих пеших копьями, тыкая их в спины, заставляли спотыкаться… упавших били хлыстами, пока те не вставали.

Я и без трубы знал, чем это кончится. Они привели их сюда не для торга. А вели на убой… на виду у всего войска, чтоб каждый смотрел и запоминал.

— Барса седлать! — крикнул я, ещё на что-то надеясь.

Но татары уже встали в центре, там, откуда их видела вся наша линия. И по тому, как они спешивались, как раскручивали верёвки, я понял — не успею.

— Что они собираются делать? — раздался звонкий голос, и повернув голову я увидел Ивана.

— Великий князь, — сказал я, заслоняя ему вид, — тебе это видеть ни к чему.

Он нахмурился и попытался обойти меня. Я шагнул вбок, вновь перекрывая обзор, и выразительно посмотрел на Григория.

— Зачем ты его привёл? Ему такое рано.

Григорий скривился, будто я ему на рану надавил.

— Великий князь приказал.

— Великий князь много чего может приказать, — проворчал я, понимая, что Григория винить не в чем. Это я уже привык к замашкам юного князя. А он нет. Поэтому я снова повернулся к Ивану. — Князь, поверь моему опыту. То, что сейчас будет, не для тебя. Рано тебе такое видеть.

— Я должен видеть, — упёрся он. — Я их сюда привёл. Я воевода…

— Ты не воевода, ты Великий князь, — отрезал я. — А это разные вещи.

За моей спиной, на поле, татары уже привязывали концы верёвок к сёдлам. Я скорее почувствовал, чем увидел, как пленники подняли головы и посмотрели в нашу сторону. На своих. На нас. И понял, что вот сейчас будет совсем плохо, и мальчишке это видеть нельзя ни за что.

Дмитров и Меньшой подвернулись как нельзя кстати.

Они подошли посмотреть, что за суматоха, и мне хватило одного взгляда. Просто прямого взгляда через голову Ивана. Эти двое были битыми мужами и в объяснениях не нуждались.

Они не сказали ни слова. Просто шагнули, взяли Ивана за плечи с двух сторон и развернули в сторону его шатра.

— Пойдём, племянник, — сказал Юрий. — Покажу тебе свою саблю! Говорят, великий мастер из дальних стран ковал из железа, что с неба упало.

— Пустите! — Иван рванулся, но куда там. Две тяжёлые руки держали крепко. — Я приказываю! Я Великий князь! Дмитрий Григорьевич, скажи им!

Я промолчал. Молчал и Григорий. Молчали рынды, что пошли следом. Иван ругался, поминал отца, грозил, дёргался, а его всё вели и вели прочь, мимо шатров, и голос его постепенно тонул в лагерном шуме.

Я выдохнул. Хоть это успел. Пацан возненавидит меня на пару дней, а после остынет. Но лучше пара дней обиды, чем эта картинка перед глазами на всю жизнь.

Ведь как бы Ивана не учили, он рос, если так можно сказать, в четырёх стенах. К слову, отчасти я согласился его взять с собой, чтобы он поучился жизни и посмотрел на то, чем и кем придётся править не понаслышке, а увидев собственными глазами.

Рядом со мной осталась одна Ива.

— Сестра, — обратился я к ней. — Тебе тоже рано такое видеть. Иди.

— Я воин, — сразу ответила она.

Я посмотрел на неё. И-и, честно, спорить совершенно не хотелось. Ива росла в Курмыше и видела смерть собственными глазами. У неё был сильный характер… нечета многим мужам.

Четырнадцать лет, справный доспех, с правой стороны лук на поясе, а с левой — кинжал. Если забыть, что она девушка, то слово воин, это как раз-таки про неё.

— Уверена? — спросил я. — Это тебе не на площади смотреть, как разбойников вешают. Те чужие… а это воины. С такими же, как они, ты вчера могла у одного костра сидеть. Или же в бою бы тебе спину прикрыл.

Она не пошевелилась.

— Я останусь, если ты не против.

Я ненадолго задумался. На поле уже всё было готово, я слышал, как татары загомонили, заулюлюкали, подзадоривая коней и ещё больше пугая наших воинов.

Я тяжело вздохнул.

— Хорошо, — сказал я. — Оставайся. Но я тебя предупреждал.

Она кивнула и, сделав шаг, встала рядом со мной.

С момента, как мы увидели наших воинов, погоняемых копьями, прошло немного времени. Не больше трех-четырёх минут.

Будь у нас конница наготове сабель в тридцать можно было попробовать поспешить к нашим на помощь. Может тогда татарам ничего бы не оставалось делать, как быстро закончить показательную казнь.

Татарам же было важно, чтобы мы видели… чтобы посеять страх.

Они растащили коней в стороны, по двое на каждого пленника, и натянули верёвки так, что руки нижегородцев вывернуло в плечах. Я слышал, как один из наших закричал…

Потом батыр на синем коне свистнул, и всё началось.

Кони рванули в разные стороны. Верёвки натянулись струной, и тело первого пленника выгнуло дугой. Мне казалось я видел, как плечо вышло из сустава, кожа на груди лопнула. Воин ещё орал… Кони упёрлись, осаживаемые всадниками, потом снова дёрнули, и рука оторвалась с куском бока. Хлынули брызги кровь… а тело упало, дёрнулось пару раз и затихло.

Второго рвали дольше. Ему не повезло, верёвки держались, тело тянулось, а порваться никак не хотело. Татары гоготали, нахлёстывали коней.

— Суки… — вырвалось у меня. В этот момент я увидел, что ко мне наконец-то подвели Барса, но уже было поздно.

Настала очередь третьего и его конец был быстрым…

— Урусы, — прокричал нам Ибрагим, приблизившись метров до трехсот, — кровь этих шайтанов только начало! Вас всех ждёт такая смерть, если вы не вернётесь к своим бабам под юбки. Идите и лежите на своих печах, пока мы добрые!

После этого он пришпорил коня и понёсся к своим. И вскоре они скрылись за линией своего лагеря.

Я повернулся к Ярославу.

— Прикажи своим забрать тела. Надо похоронить их достойно.

— Хорошо, — сказал он.

Одного взгляда хватило, чтобы понять, как он зол. Лицо у него стало красным, а желваки ходили под скулами. И я прекрасно понимал его состояние. Он хотел крови убийц его людей…

Окликнув сопровождавших его воинов, он ушёл. А я посмотрел на Иву.

Она всё ещё стояла, не двигаясь, и смотрела в точку на поле.

— Ну что, — сказал я, — не пожалела, что в поход пошла?

Она подняла на меня глаза.

— Зачем они их убили? Они же были безоружны.

— Потому что это война, — ответил я. — Они мстили за то, что мы ночью из пушек по ним стреляли… за то, что пришли на их землю. — Я сделал паузу, немного подумав. — Может, не будь той вылазки, они бы пленных и не тронули. Подержали бы да обменяли потом на своих. Но сейчас они злы на нас. А злость — она выхода требует. Вот и выместили на нижегородцах.

— Это несправедливо, — сказала Ива.

— Война никогда не бывает справедливой. Что бы про неё в песнях ни пели. — Я немного помолчал. — Как я уже сказал, это мы пришли на их землю, а не они к нам. Вот они и злятся, боясь, что война придёт к ним в дом.

— Но татары сами вечно к нам ходят, — она нахмурилась. — Жгут, в полон уводят.

— Верно, — кивнул я. — Мы пришли, чтобы одной войной избежать десяти. Чтобы лет через сто никто на Суре не вздрагивал от слова «татарин». Хотим присоединить казанцев. Сделать так, чтобы они стали с нами одним народом.

Ива задумалась, потом покачала головой.

— Я такого даже представить не могу, — сказала она.

Я усмехнулся.

— Поверь. Пройдёт сотня лет, может, больше, может, меньше… и наши народы срастутся. Будут одну кашу есть да одних детей крестить. Просто на это нужно время. Много времени. Больше, чем ты или я проживём.

Она помолчала, глядя на поле, где люди Ярослава уже накрывали тела рогожей. А потом задала очень интересный вопрос.

— А когда мы будем воевать с другими странами, — задумчиво проговорила Ива, — как мы сможем доверять казанцам? Вдруг они нам в спину ударят?

Я помолчал, подбирая слова.

— Будет нелегко, — медленно сказал я, — и, наверное, поначалу никакого доверия не будет. Любой завоёванный народ сперва ненавидит. Это нормально. Глупо ждать, что вчерашний враг сегодня улыбнётся.

— Тогда как?

— А вот так. — Мы прошли к моему костру, где холопы уже готовили завтрак. И, сев на самодельные лавки, я продолжил. — Завоевать землю саблей легко, но удержать саблей — нельзя.

— Тогда как? — снова спросила Ива.

— Был один народ далеко на юге, — я имел в виду римлян, но ей это название ничего не сказало бы, — огромное царство построили. И держали его не только мечом. Они побеждённым давали то, чего у тех раньше не было. Дороги. Торговлю. Закон один для всех… что для своего, что для чужого. Знатных людей покорённой земли не вырезали под корень, а звали к себе. Давали чины, давали место подле правителя. И через два-три поколения внук побеждённого уже считал себя своим. Кровь та же, а в голове — уже наше.

— Значит, надо их подкупить, — недоверчиво сказала Ива.

— Не подкупить. Сделать так, чтобы им с нами было выгоднее, чем против нас. — Я немного помолчал. — Знатному казанцу что нужно? Чтобы земля его осталась за ним. Чтобы сын его при дворе ходил не последним человеком. Чтобы веру его не трогали без нужды. Дашь ему это, и он сто раз подумает, прежде чем ножом в спину бить.

Ива внимательно слушала.

— А кто из их знати самый верный окажется, — продолжил я, — того и приближать. Пусть другие видят, что за службу честную есть возможность подняться. А за удар в спину… потерять голову и род. Иными словами, надо стараться вести себя по правилу кнута и пряника, сестрёнка. На одном кнуте долго не проедешь, люди озвереют. Одним пряником… на шею сядут. Надо стараться, чтобы всё вместе было.

— А если всё равно ударят?

— Кто-то ударит, — честно сказал я. — Всегда найдётся дурак или гордец, которому свобода дороже сытой жизни. Таких будем ловить и громко казнить. Но если большинству жить под нами окажется лучше, чем грызться между собой да в набеги ходить… большинство нас и удержит. Сами своих смутьянов выдадут. Народ он ведь не за свободу горой стоит. Он за сытость да за покой.

— И это всё? — спросила Ива.

— Ты о чём?

— Ну-у, я слышала, что в далёких землях есть княжество и там вроде государя Влад зовут. Он пока маленьким был жил в Османской империи.

Память примерно уже нарисовала о ком говорит Ива. И честно, я даже представить не мог, что живу в одно время с очень известным Владом Цепеш (Колосажателем).

— Откуда ты про него слышала? — спросил я.

— На торге, от купцов, — ответила Ива.

— И что говорят о нём?

— Что судьба у него не простая и что он сидит в плену у венгров уже восемь лет.

— Вот оно как… — задумчиво произнес я, сделав зарубку в памяти обязательно напрячь Глава узнать о нём поподробнее.

Вспомнив с чего начался разговор, я понял, что хотела спросить Ива.

— Да, ты права, заложники тоже помогают привести к покорности завоеванные страны. Возьмёшь сына знатного на «воспитание» к великокняжескому двору, и отец десять раз подумает стоит ли воду мутить. — Заметив, как скривилась Ива, добавил. — Да, это грязно, но таковы правила, по которым живут все правители. И, если понадобится, Великая княгиня и Иван тоже так будут поступать.

Разговор с Ивой я считал законченным, и мы зашагали к шатру Ивана. Тянуть тут было нельзя. Мальчишка обиду затаит, а потом будет дуться. А мне его расположение нужно было больше, чем ему моё. Так что лучше сразу прийти, объясниться и постараться перевести всё в шутку… пока обида не пустила корни.

Но мы не успели дойти.

Меня перехватил Семён. Он подъехал сбоку, осадил коня и спрыгнул рядом с нами.

— Нашёл, — сказал он. Хоть уже было поздно, но нужно было понять, как это вообще произошло.

— Ну?

— Следы замести пытались. Хорошо пытались, не абы как. — Он указал головой вдаль, где я знал, что располагаются болота, продолжил. — Через топь ведут, там тропка есть.

— Широкая тропка? — тут же спросил я.

— Нет, — Семён качнул головой. — Узкая и на конях там не пройти. Пешему-то осторожно ступать надо, не то с головой уйдёшь.

— Ясно, — с облегчением выдохнул я.

Одной заботой меньше. Конница в спину нам через ту топь не зайдёт, а пешие лазутчики — это мелочь, которую можно прикрыть караулами.

Я повернулся к Иве.

— Иди к Великому князю. И если он серчать будет… а он будет, постарайся сгладить. Уверен, у тебя выйдет.

Ива прищурилась.

— Старший братец, — протянула она таким елейным голоском, что я аж поперхнулся, — на что это ты намекаешь?

— Я… — начал было я.

Но её было уже не остановить.

— Неужто ты хочешь, чтобы я применила к князю женское очарование? — и посмотрела на меня этак невинно, хлопая ресницами.

— «Вот же зараза. Четырнадцать лет, а язык как клинок», — подумал я и уже открыл рот, чтобы осадить, но меня опередили.

Семён положил ей руку на плечо.

— Дорогая моя ученица, — расплылся он в улыбке, от которой у меня самого спину холодком прошибло. Было в этой улыбке, что-то Григорьевское… Он также на меня смотрел во время тренировок с клинком. Тем временем Семён продолжил. — Гляжу я, Дмитрий тебе в Москве воли дал через край. И не по годам ты много знаешь про мужей да жён. Взрослой себя возомнила?

— Ой, дядька Семён, убери руку, больно же! — Ива согнулась, и попыталась вырваться. — Ай-ай! Ладно-ладно, я всё поняла! Больше не буду!

Семён неторопливо отпустил её.

— Смотри мне, — сказал он, и улыбка с лица сошла. — Ещё раз такое из твоих уст услышу — вмиг Григорию доложу. А у него рука потяжелее моей. И он не поглядит, что ты девка на выданье. Розгами отходит так, что пару седмиц в седло не сядешь.

Ива обиженно зыркнула на него, потом на меня… мол, и ты предатель, не заступился, и побежала к шатру Ивана.

Семён покачал головой.

— Распустил ты её.

— Есть такое, — не стал я спорить. И тут же полез защищаться, потому что не привык признавать промахи. — Но скажу в своё оправдание, что до сего дня она ни разу так себя не вела.

— Надеюсь, что так, — хмыкнул Семён.

— К слову, — я понизил голос, — если вдруг обнаружишь, что обувка у тебя с утра сырая. Или рубаха навозом подмарана. Так ты знай, чьих рук дело.

Семён усмехнулся.

— А-а, — расплылся он в улыбке. — Тогда ладно. — И добавил с одобрением. — Вон она какая стала. — Он помолчал, глядя вслед девчонке. — Живая. К слову, не повезло тебе.

Я наклонил голову.

— Это чем же мне не повезло?

— Женихов от неё отбивать замаешься, — ответил он. — Не ровен час, очередь у ворот выстроится.

Я хотел отмахнуться шуткой, но Семён вдруг стал серьёзнее.

— И вот что, Дмитрий. Лучше бы тебе выдать её замуж. Так сказать, поскорее… до того, как Иван поймёт, зачем баба в постели нужна.

Я закашлялся

— Есть из-за чего переживать? — спросил я, помня, что Ива по-моему же приказанию неотлучно с Иваном. А значит на глазах у Григория и Семена.

— Пока нет, — ответил он. — Но лучше бы тебе над моими словами подумать. И Григорий, мыслю, со мной согласится.

Ива была уже очень красивой девушкой. Она расцветала с каждым месяцем. И я понимал, о чём говорит Семен… рано или поздно Иван захочет прибрать её к рукам.

— Я тебя понял, — сказал я Семёну.

А сам подумал, что, по идее, породниться с Рюриковичами и тем самым приблизиться к престолу ещё сильнее, идея интересная. Но желал ли я такой жизни Иве? Точно нет…

Семен кивнул и больше ничего не добавил. А я зашагал к шатру Ивана.

Рынды у входа молча расступились, и я, откинув полог, вошёл.

Иван сидел на лавке и смотрел на меня так, что молоко бы скисло. Рядом стояла Ива и слегка кивнула, заметив меня.

— Ты зачем меня прилюдно опозорил, воевода? — выпалил он, едва я переступил порог. — Я не маленький, чтобы отворачиваться, когда воины мои за отчизну смерть принимают.

Я бы поспорил с этими словами.

— Честь твою я не затронул, Великий князь, — спокойным тоном сказал я. — Нет чести в том, чтобы смотреть, как люди твои погибают. Есть только боль да злость. А она, как правило, плохой советчик. — Помолчав, я сообщил то, ради чего, по сути, и пришёл. — Когда тела подготовят к прощанию, ты сможешь сказать слово перед воинами. Это будет правильно. Воины должны видеть, что князь скорбит вместе с ними. Что их смерть для тебя не пустой звук. — Я повернул голову к дядьям. — Согласны со мной?

Дмитров с Меньшим закивали так дружно, будто я их за ниточки дёрнул.

— Воевода дело говорит, племянник, — пробасил Юрий. — Помянуть надо. А со словом мы тебе подсобим, чтоб гладко вышло.

— Подсобим, — эхом подтвердил Меньшой.

Иван чуть отмяк. Не сразу… сначала он покосился на Иву. Та ему слегка улыбнулась. И мальчишка тут же улыбнулся в ответ, забыв на миг про обиду.

— «М-да. Семён был прав… Об этом придётся думать, и думать всерьёз», — пронеслась у меня мысль.

— Ладно, — сказал Иван. — Пусть будет так, и я скажу прощальное слово.

Я кивнул, посчитав, что на этом можно и закругляться. Но не тут-то было.

— Но впредь, воевода, — он постарался придать голосу твёрдости, — я требую к себе отношения, как подобает… невзирая на мои года.

Честно, я мог бы соврать. Кивнуть, поклониться, наобещать с три короба и забыть на следующее утро. Но мой путь не таков.

— Прошу простить, Великий князь, — сказал я, — но этого я обещать не могу.

В шатре стало тихо. Дмитров с Меньшим переглянулись. Иван с недоумением посмотрел на меня, явно не ожидая, что ему вот так, в лоб, откажут.

— Что?

— Я отвечаю за твою жизнь перед твоей матерью. Я дал ей слово вернуть тебя живым и здоровым. И пока мы в походе, я буду делать всё, исходя из этого. Даже если тебе оно не по нраву. Даже если ты на меня осерчаешь. Живой и злой ты мне милее, чем мёртвый и довольный.

Иван с раздражением посмотрел на меня.

— Я тебя услышал, воевода, — чуть ли не прошипел он. — И больше тебя не держу. — И тут же добавил. — Только сделай так, чтобы моих воинов больше не убивали так… как нынче.

— Сделаю всё, что в моих силах, — сказал я, после чего поклонился и вышел.

Отойдя от шатра, я повернулся к своему телохранителю, что маячил в трёх шагах.

— Сходи к Шуйскому, — сказал я. — Передай, что через час у меня в шатре военный совет. Все воеводы должны быть.

— Сделаю, боярин, — он кивнул и потрусил в сторону шатра Алексея.

Я проводил его взглядом и снова посмотрел в поле, туда, откуда люди Ярослава возвращались с телами, и сплюнул, отгоняя дрянное настроение.

Воеводы собрались в шатре быстро. Видать, после утренней казни всем было не по себе, и каждый понимал, что разговор будет невесёлый. Шуйский, Холмский, Пронский, Ярослав, оба Рюриковича.

Я разложил на столе пергамент с картой местности и только открыл рот, чтобы начать, как полог откинулся.

Вошёл Иван.

Все присутствующие, и я в том числе, тут же поднялись и поклонились. Он сел рядом со мной, поправил кафтан и махнул мне рукой, давая понять, чтобы я продолжал.

Я мысленно усмехнулся. Ну надо же, отходчивый какой… или же просто не хочет при воеводах показывать, что обижен на меня. Что ж, и то, и другое мне на руку.

— Сегодня, — начал я, обводя взглядом собравшихся, — мы столкнулись с тем, чего могли не допустить. Наши воины проспали врага. Караульные у болота были взяты живыми. А это значит одно… они не были готовы. Их застали врасплох.

В шатре повисла нехорошая тишина. Ярослав смотрел в стол. Я знал, что бью по больному. Но молчать было нельзя, потому как предстояло сделать работу над ошибками. И если промолчу сейчас, завтра под рогожей будет лежать кто-то ещё.

— Воевода, — подал голос Семён, — спали они. Я траву осмотрел, и в одном месте примята она была под лёжки. Один караулил, двое спали. А потом, видать, и тот, чья очередь стеречь была, тоже глаза смежил.

Ярослав зло цыкнул.

— Ярослав, — повернулся я к нему. — Ты сам всё слышал и по-хорошему о мёртвых так говорить негоже, как и память их марать не дело. Но если мы сейчас не вынесем из этого урок, то хоронить будем каждый день.

Он поднял на меня глаза и кивнул. После чего я обвёл взглядом остальных.

— Мы на чужой земле. И если кто-то ещё вздумает валять дурака на посту, мы будем смотреть на казни каждое утро. Как наших воинов рвут лошадьми посреди поля на потеху врагу.

Я наклонился над картой.

— С этого дня караулы ходят по семь человек. На болоте, где дворянин Медведев тропку нашёл, ставить пятнадцать. И всех при арбалетах или луках. И саму тропу обставить ловушками, — продолжил я. — Колья, петли, что там ещё охотники умеют. Среди воинов наверняка есть промысловики… вот пусть и займутся. Кто белку в глаз бьёт, тот и на татарина силок поставит. Чтоб всякий, кто сунется через топь, либо ногу оставил, либо голову.

— Сделаем, — сказал Холмский. — У меня в полку двое зверобоев есть, с Двины. Эти что хочешь смастерят.

— Вот и хорошо. — Я сделал паузу, продолжил. — Теперь о другом. Ночные стрельбы дело своё сделали. Но главной цели мы не достигли. Ни Халиль, ни Ибрагим под ядрами не легли.

— И ты, воевода, предлагаешь нынче снова по ним пострелять? — спросил Пронский.

— Нет.

Он удивлённо моргнул, видимо ожидая другого ответа.

— Не предлагаю, — повторил я. — Раз, они там обожглись… теперь наверняка ждать будут.

Я снова склонился над картой, провёл пальцем от татарского лагеря к нашим редутам.

— Поэтому думаю я, что, не поймав нас в засаду, они полезут к нам. Их лучники попробуют пробраться к нам в темноте. Ночью легко увидеть с помощью костра движение теней. И не мне вам говорить, как татарин ловок с луком.

Шуйский поморщился.

— И что делать?

Я обвёл взглядом воевод.

— Сегодня те, кто стоит в карауле у рвов и редутов, костров рядом с собой не жгут. Но факелы вдоль вкопанных копий должны гореть. Поддерживать их свет должен будет воин, облачившись в полную броню. Так что проследить, чтобы на тех, чья очередь сегодня в караул заступать, такой доспех был. Понятно?

— Понятно, — нестройно отозвались воеводы.

— Не слышу.

— Поняли, воевода, — уже дружнее сказали они.

Иван рядом со мной слушал внимательно и подняв на меня взгляд спросил.

— Дмитрий Григорьевич, а когда бой-то будет? Долго мы ещё топтаться на месте будем?

— Великий князь, я над этим вопросом уже думаю, — ответил я. — Скоро представлю тебе план сражения.

— Как скоро?

— Дня два-три, — ответил я.

— Хорошо. — Иван поднялся, оправил кафтан. — Тогда через два дня жду от тебя план, воевода.

— Будет сделано, Великий князь, — с поклоном ответил ему.

Он вышел, за ним потянулись Григорий, Семен и присоединившийся к ним Воислав.

— На этом совет окончен, — объявил я воеводам. — Можете расходиться по своим местам и готовиться к сражению. Поверьте… недолго нам осталось стоять на одном месте.

Народ зашевелился и вскоре остались только Шуйский, Пронский, Ярослав и, разумеется, Холмский.

— И что ты за план такой задумал? — склонился над картой на моём столе Холмский.

— Смотрите. — Я развернул карту лицом к ним и провёл углём по нашему краю поля. — Татары укрепились со своей стороны, рвом обнеслись, колья вбили. Вроде, сидят крепко. Но преимущество всё одно за нами.

— И какое же? — спросил Пронский.

— Пушки. — Я сделал непродолжительную паузу, давая словам осесть, затем продолжил. — У нас орудия бьют дальше, чем долетает татарская стрела. — Я ткнул в центр поля пальцем. — Значит, строим полки, а впереди ставим орудия. Не россыпью по всему краю, а кулаком, в середину. И бьём по одному месту, потом, как подойдём ближе, ударим картечью.

— Так никто никогда не воевал, — сказал наконец Холмский.

— Так не воевали на Руси, — поправил я. — И только потому, что орудий ни у кого не было. — И тут я понял, что он был не совсем прав. — К слову, а ты вспомни Шелонь. Развернули мы пушки на ливонских рыцарей и где те рыцари? В землю легли, не доскакав. Выходит, мы эту тактику уже пробовали. Просто тогда сделали, не планируя заранее, а теперь же сделаем всё с умом.

Шуйский потёр подбородок.

— Хм… — задумчиво произнес он. — Будет тяжко пушкарям. Они на переднем крае станут хорошей мишенью для татар.

— Верно, — легко согласился я. — Потому к каждому пушкарю приставим воина с двумя щитами. Большими, ростовыми. Пока пушкари ствол да заряжают, щитоносцы их прикрывают. Стрелу-другую держать будет.

— А ежели конница на нас рванёт? — Холмский упёрся пальцем в схему. — Все орудия у тебя впереди, на самом краю. Татары до них доскачут и в свалке всё твоё преимущество псу под хвост.

Я задумался. И, чёрт возьми, он был прав. Это и есть слабое место всей затеи… что делать, когда враг всё же дойдёт до орудий? Бросить пушкарей? Отвести в последний миг? Прикрыть конницей? Я покатал это в голове так и эдак, и не выдал ответа сразу.

Так что я улыбнулся.

— Вот за тем я и попросил у Великого князя два дня. — Я обвёл своих соратников взглядом. — Мало план на пергаменте начертить. Надо его на земле попробовать. Выкатим орудия, построим полки, прогоним людей раз, другой, третий. Поглядим за сколько пушкари заряжают, как быстро щитоносцы поспевают, куда отводить орудия, если враг прорвётся. Где встанет конница, чтобы ударить, как татары до нас доберутся.

Холмский, задумавшись, кивнул.

— Без обкатки в настоящем бою всё посыплется, — добавил я. — Поэтому данные князем два дня не будем сидеть. Ведь, как говорится: «Лучше пролить пуд пота, чем каплю крови».

— Дельно, — понравилась поговорка Пронскому.

Мы немного помолчали, после чего я сказал.

— По большому счёту, мою задумку вы уже поняли. Так что я жду от вас любых идей по предстоящему сражению. И не обязательно держаться моего плана с пушками. — Я немного помолчал. — Но мне кажется, именно пушки наше главное оружие. От них и надо плясать.

Я замолчал и стал ждать. Несколько секунд в шатре было тихо.

— Ты всё верно про пушки говоришь, — сказал Холмский, наклоняясь над картой. — Вот только есть ли смысл тащить их все на переднюю линию? Может, держать по десятку на флангах, заряженных картечью.

Я поднял на него взгляд.

— И что это даст?

— А вот что. — Он провёл пальцем по краям нарисованного поля. — Если основной конный татарский удар придётся по скоплению пушек в центре, то мы сможем с флангов ударить. Опять же, резервы перебрасывать не придётся. И урон выйдет куда больше. Татарин полезет на центр, а мы ему с боков по зубам.

Я задумался. В этом был смысл. Поставь всё в кулак, и враг навалится на кулак. А фланги, если враг про них забудет, выкосят наступающих под корень.

— Расскажи, как ты это представляешь, — попросил я. — Я так понимаю, вперёд у нас встанут пешцы с копьями. Они пушкарей и прикроют. За ними лучники с арбалетчиками.

— Вроде того, — кивнул Холмский. — Пешцы держат строй, пушкари бьют из-за их спин и в просветы. А как враг подойдёт, копейщики его и встретят. Лишь бы пушкари успели отстреляться, пока татарин скачет.

— В том-то и беда, — проворчал Пронский. — Не успеют. Пока ствол вычистят, пока зарядят… конница уже на них. Удар пушками с флангов выиграет нам время, но только в том случае, если татары не ударят и во фланг тоже.

Это было маловероятно, потому как разбрасывать силы татарам не выгодно. Силы по количеству воинов у нас равные, но выучка у нас была выше. Мы ополчение за собой не тащили в отличие от казанцев.

Тут к разговору подключился Ярослав.

— А что, если сколотить деревянные щиты? — сказал он. — Большие, и приделать им колёса.

Я повернулся к нему.

— Колёса зачем?

— Чтоб легче таскать. — Он подался вперёд. — Поставим их перед пушками. Пушкарей прикроем ими от стрел. А полезет конница, щиты станут ей помехой.

Я покатал мысль в голове. Фактически Ярослав предлагал нечто похожее на гуляй-город. Из учебников истории я помнил нечто подобное.

— «А ведь у меня ещё есть гранаты!» — пронеслась у меня мысль.

— А пушке как из-за такого щита бить? — усомнился Холмский.

— Бойницы прорубить, — сказал я раньше, чем Ярослав успел открыть рот. — В каждом щите прорезь под ствол. Пушкарь зарядил за стеной, выкатил жерло в дыру, пальнул, откатил назад. И сам цел, и орудие прикрыто.

— А картечь как сквозь узкую дыру? — не унимался Пронский. — Разлёт-то ей нужен.

Вот тут он в самое больное ткнул. Я нахмурился, и ненадолго задумался.

— Значит, бойницу делать с раструбом, — уже мысленно рисуя схему гуляй-города сказал я. — Снаружи шире, чтоб картечь веером шла. А прямой стрелой попасть в неё татарину тяжело.

Дальше спорили долго.

Холмский стоял на своих флангах, и я понемногу склонялся к нему. Ярослав чертил, как ставить щиты — сплошной стеной или с проходами для своей конницы. Шуйский всё бубнил, что щиты тяжёлые, что на колёсах по сырому полю их хрен утащишь, что застрянут в самый неподходящий миг.

— А ты широкие колёса поставь, — отбивался Ярослав. — Как у телег с лесом, те-то по грязи едут.

— Широкие колёса тяжелее, — гнул своё Шуйский. — Замкнутый круг у тебя выходит.

— Хватит, — сказал я. — И тот, и другой правы. Но строить будем передвигающиеся крепости на лошадиной тяге. Всё обошьём щитами, щели ощетинятся копьями. Внутри будет по две три пушки вместе с арбалетчиками. Именно эти крепости мы подкатим ко рвам и проломим защиту противника.

Я начертил углём простенькую, но понятную схему гуляй-города, дал всем посмотреть. И пусть мы скорее всего не уложимся в два дня, но такого хода татары от нас наверняка не ожидают.

Пронский почесал бороду.

— А ежели враг, пока мы эти крепости подводим, по флангам ударит?

К вечеру мы более-менее составили план.

Выглядел он так. Передний край держат пешцы с копьями, сомкнутым строем. Перед центром, где встанут главные силы орудий, выставляются гуляй-города, которые ещё предстояло собрать. Благо колёс запасных было заготовлено в поход достаточно. А если нет, то с телег снимем. Пушкари бьют из «городов», сперва ядрами по дальним рядам и коням. И если враг выскочит бьём картечью в упор. Между городами, можно сказать прикрываясь ими, будут стоять копейщики, а за ними арбалетчики и лучники. И это не считая тех, что будут внутри крепостей.

На обоих флангах Холмский ставит по десятку орудий, заряженных картечью и до поры молчащих. Если татары всей силой навалятся на центр, фланговые пушки ударят им во встреч, не сходя с места.

Конница стоит за полками, и ждёт своего часа, готовая войти в брешь либо ударить, когда враг увязнет.

Курмышские с гранатами, в запасе, у меня под рукой, для того участка, где будет горячее всего. Иван при мне, под охраной Григория, Семёна, Ивы и тридцати дружинников. Лазарет — в тылу за обозом, на Фёдоре и учениках.

— Ну вот, –сказал я обрадованно, что этот тяжелый день закончился.

— На бумаге всё складно, — хмыкнул Холмский. — А как на земле выйдет — поглядим.

— Завтра с утра начнём строительство гуляй-городов, размечаем поле и гоняем людей. Заодно посмотрим какие слабые места есть у нашего плана… а они будут наверняка. Потом снова соберёмся и подумаем, как устранить эти бреши.

Наконец-то все начали расходиться.

— Дельный план, — сказал Ярослав оставшись со мной один на один. — Правда, я щиты как стену представлял. А ты какие-то гуляй-города выдумал.

— Ярослав, ты подал просто блестящую идею. И когда я буду писать отчёт Марии Борисовне о том, как мы разбили казанское войско, она узнает, кто вложил наибольший вклад.

— Спасибо, — сказал Ярослав. Он тяжело вздохнул. — Как же моей семье повезло, что мы теперь родичи.

— Ярослав, ты ещё расплачься, — усмехнулся я.

— Ой, да ну тебя! — улыбнулся он и, похлопав меня по плечу, таким образом прощаясь, покинул мой шатёр.

Вот только, в отличие от своих соратников, спать я не лёг, а стал вытягивать из памяти знания, чтобы нарисовать как можно более подробную схему «гуляй-города».

— «Эх, и почему я не подумал о нём в Москве? — размышлял я. — Отработал бы сборку… в конце концов мог бы понаделать их дома, потом разобрать и перевезти сюда. НО НЕТ ЖЕ! Мы не ищем лёгких путей…!»

Здешние сколотили бы глухую стену на полозьях, поставили за ней лучников и считали бы дело сделанным. Меня же это не устраивало. Мне нужна была передвижная коробка, в которую влезут две пушки, сорок арбалетчиков и запас всего нужного.

Начали с основания. Я велел взять две длинные дубовые жерди в качестве продольных балок, они шли по земле как полозья у саней, только толще и грубее. Поперёк положили брусья, связали их не гвоздями, а врубками вполдерева и проложили коваными скобами, которых у меня был небольшой запасец, взятый мной из Москвы. Но если даже мне их не хватит, то на этот случай были походные кузницы.

Вовремя сообразил, что гвозди в таком деле откровенная дрянь, на тряске могли вылезти или расшататься. А врубка с нагелем должна была удержаться и под отдачей пушки, и под ударом конной туши. Пол настелили из плах в два слоя, крест-накрест, чтобы под ногами не играло, и чтобы лафет не проваливался. Получилась платформа сажени четыре в длину и сажени две с половиной в ширину. Громоздкая, тяжёлая, но это и была вся затея… дом на колёсах, который не опрокинуть.

Колёса… Боже… это была отдельная морока. Обычные тележные были тонкими, и они уходили в сырое поле. Я приказал ставить широкие, как у тех телег, на которых везли лес и орудия. При этом распорядился ставить колёса по три пары вдоль каждого полоза. Шесть колёс с одной стороны, шесть с другой, двенадцать на всю махину. Оси поставили кованые, а ступицы я велел набивать салом, чтобы колеса крутились с меньшим сопротивлением.

Стены поднимали из двойного теса. Не из одного слоя досок, а из двух, и между ними засыпали утрамбованную землю на ширину ладони. Расчёт был на то, что одну доску стрела пробьёт, а землю за ней… нет. Тем временем вторая доска удержит землю на месте. В итоге должна была получиться бронированная коробка, которую и тюфяк не сразу прошибёт, если бить не в упор. Стены ставили не намертво по кругу, а собирали из готовых щитов, навешенных на стойки. Это давало две выгоды. Первая, перевозить можно разобранными, плашмя на телегах. Вторая, если щит расколют, его можно было снять и повесить новый.

Высоту я задал в полтора человеческих, чтобы арбалетчик стоял за стеной в полный рост и стрелял через верхний край или в бойницу не нагибаясь. Бойницы прорезали узкие снаружи и широкие внутри с раструбом. Так стрелок сможет видеть поле и пустит болт куда надо, при этом попасть в него ответной стрелой почти невозможно.

Под пушки в передней стене вырубили две амбразуры. Широкие, с раструбом наружу, чтобы картечь шла веером, а не била в одну точку. Сами пушки поставили на свои колёсные лафеты, а под колёса набили брусья-упоры, чтобы при выстреле орудие откатывалось ровно, а не плясало по всему настилу, давя людям ноги. Откатится, упрётся, пушкари его обратно выкатят, зарядят и пальнут.

Сверху накрыли всё навесом. Двускатным, из плах, обмазанных снаружи сырой глиной с песком — от зажигательных стрел. Татары любили пускать горящие стрелы на крыши, а тут она шлёпнется в мокрую глину и зашипит, и всё. Навес я поднял на стойках так, чтобы между ним и стенами оставалась щель в ладонь, для дыма. Иначе при стрельбе двух пушек в закрытой коробке люди просто-напросто задохнутся. Дым должен уходить, иначе вся затея превратится в братскую могилу на колёсах.

Внутри, кроме пушкарей и сорока арбалетчиков, надо было разместить припас пороха, ядер, картечи и болтов. Когда мы всё это уместили, получилось, что внутри ступить негде…. Но это лучше, чем выбегать под вражеские стрелы.

Тягу посадили на пять коней. Запрягли их цугом, то есть по одному в ряд, вереницей, потому что в ширину коробка узкого прохода не давала. Пять коней эту махину с места стронут и потащат, но медленно, шагом. И уже сейчас я видел и осознавал, что поворачивать гуляй-город станет отдельной мукой. Машина выходила корявая и неуклюжая. На поворотах коней придётся распрягать и разворачивать всё, ставя рычаги. Зато в лоб она перла как стена, и что конница, что стрелы её вряд ли возьмут.

На пятый день первый гуляй-город был собран целиком, и мы тут же прогнали его по полю порожняком. Я смотрел на него и едва не плевался. Скрипит, кренится, одно колесо то и дело зарывается, даже, казалось, что кони ругались матом…

Громадина ползла версту чуть не полдня. Конечно, я утрирую, но скорость оставляла желать лучшего. НО ГЛАВНОЕ — ОНА ПОЛЗЛА! Доползла до размеченного рубежа, встала, пушкари выкатили стволы в амбразуры, арбалетчики разобрали бойницы, и я понял, что штука рабочая. Пускай некрасивая и неповоротливая, но рабочая. Мне на войне нужна не красота, а чтобы враг до моих людей не дотянулся.

Я обошёл готовый гуляй-город кругом, постучал по стенам, поковырял врубки кинжалом, проверил, как сидят щиты на стойках. Засыпал землю поплотнее там, где между досками осталась слабина. Велел добавить ещё один упор под пушечный лафет… потому как первый при пробном выстреле треснул.

Учения начали к полудню, когда подсохло.

Сперва гоняли пушкарей, которыми командовал Ратмир. Следуя его приказам, пушкари выкатывали стволы в амбразуры, банили, заряжали, откатывали назад, снова выкатывали. Первый раз вышло позорно долго. Лафет цеплялся за упор, болваны путались в тесноте, дым стоял такой, что к третьему залпу люди кашляли и слезились. Я велел поднять навес ещё на палец, чтобы дым уходил лучше, и заставил всех повторить. Со второго прогона стало терпимо. С пятого… почти быстро.

Потом отрабатывали арбалетчиков. Сорок человек разобрали бойницы, по моей команде давали залп, прятались за стену перезаряжать, снова высовывались. Я смотрел, чтобы никто не толкался, чтобы у каждого был свой угол и свой короб с болтами под рукой. Выходило тесно, локоть в локоть, в бою эта теснота могла сильно повредить, поэтому я приказал уменьшить количество арбалетчиков на семь человек. И это решение существенно уменьшило тесноту.

Воевод я собрал в шатре уже затемно. Иван, само собой, сидел рядом со мной… куда ж без него.

— Вы все видели, что мы сделали, — начал я, обводя взглядом лица собравшихся. — И пусть гуляй-город ползёт медленно, уверен, татары мало что смогут ему противопоставить. Тем более они такого точно не ожидают от нас. Этим мы и воспользуемся…

— А как же огонь? — тут же подал голос Меньшой. — Татары стрелами горящими быстро его подпалят.

Вопрос был правильный, но я об этом уже подумал.

— Мы обмажем стены мокрой глиной, — ответил я, — это обезопасит наши крепости от огня. — Я сделал паузу. — К тому же не стоит забывать, что пушки бьют куда дальше, чем летит стрела. Наша задача: подойти на расстояние выстрела орудий и начать методичный обстрел. Уверен, долго смотреть, как их товарищи разлетаются кровавыми ошмётками, татары не смогут. Тогда командиры и поведут их в бой. По крайней мере, я на это рассчитываю. — Я наклонился над картой. — И, как верно заметил князь Меньшой, они постараются поджечь города и выведут вперёд лучников. Вот тогда мы и дадим дружный залп из арбалетов и луков. А ежели татар много полезет, пушкари вдарят картечью. И не только те, что в гуляй-городах сидеть будут, а дадим залп из всех оружий, что по центру стоять будут.

Меньшой хмыкнул, но возражать не стал.

Когда я закончил, в шатре повисла тишина и вскоре её нарушил Иван.

— Мне нравится твой план, — сказал он. — Как нравится и то, какую дивную штуку ты сделал… эти свои города. — Он посмотрел на меня. — Когда планируешь выступать?

Я немного подумал, прикидывая сроки ещё раз, чтобы не сболтнуть лишнего.

— Два дня, чтобы достроить ещё две крепости. День, чтобы проверить их — дабы в нужный момент колесо не отвалилось. Желательно ещё по паре выстрелов из пушек сделать, поглядеть, как всё держится. После чего можно и полки строить.

Иван внимательно слушал меня.

— Будь по сему, — сказал он и поднялся из-за стола.

Мы все встали следом, поклонились. Иван вышел, за ним потянулись Григорий, рынды и все остальные.

Оставшись один, я тяжело вздохнул. Сложно передать словами какой груз ответственности на мне лежал. Это одновременно захватывало и пугало.

Но развязка была уже близка.

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Рассвет русского царства. Книга 11