Парагвайский вариант. Часть 4 Олег Воля Г-н Дизраэли потребовал от Палаты общин честности, которой у правительства не осталось. Он назвал сделку с Перу шантажом, а британскую мораль — птичьим помётом, проданным по весу хинной коры. Сэр Роберт Пиль слушал, не поднимая головы от бумаг, но наутро в кабинете на Даунинг-стрит, 10, огонь в камине горел всё так же слабо, а решения принимались уже по-другому. Перуанская хунта, укрепившись в Лиме, шантажировала мир хинином. Мексиканский банкир Аламан предлагал взамен коридор через весь континент — при условии, что Техас никогда не станет американским. Пиль барабанил пальцами по подлокотнику кресла и молчал дольше обычного, прежде чем согласиться лично финансировать чужой переворот. Уачака вступил в Куско под ликующие крики и коллективное благоговение. Он отменил трибуто, обещал землю тем, кто её обрабатывает, и предложил церкви добровольные пожертвования взамен государственного выколачивания. Патиньо в это время лежал на пустом пляже у Кальяо, пытаясь не быть никем — ни революционером, ни хозяином страны, ни эхом голоса, который отдавал приказы изнутри. Ему не удавалось. На горизонте появились паруса, и с ними пришёл Джузеппе Гарибальди, с краснорубашечниками, слегка ограбившими Буэнос-Айрес по дороге. Патиньо впервые за день улыбнулся. Солано готовился к другому приходу. Он изготовил бездымный порох по рецепту Шульца, выточил глушитель и переделал спортивную винтовку в скорострельную под унитарный патрон. Тысяча выстрелов на Лонг-Айленде наработали мозоли и пристреляли оружие. Теперь предстояло убедить диктатора Росаса выйти из своей крепости — не силой, а желанием. Для этого Морле собирал отряд провокаторов, Поэ учил испанский, а Анна носила под сердцем ребёнка, которого отец намеревался узаконить без благословения матери. Вальдемар-старший пришёл на яхту, погладил дочь по щеке и ушёл, сказав, что они с матерью ходят под парусами. Солано остался у штурвала, направляя караван к Новому Орлеану, где маскарад только начинался. ==================== Глава первая Чарльз Диккенс наблюдает выступление Дизраэли в парламенте, а потом в кабинете Пиля обсуждают мексиканский вопрос Из записной книжки парламентского корреспондента Чарльза Диккенса Часы показывали начало одиннадцатого вечера — того часа, когда лондонские театры выпускают публику, а Палата общин только входит во вкус. Г-н Младший Секретарь благополучно завершил своё предприятие — речь, которая могла бы усыпить легион самых неутомимых слушателей — и, с видом человека, исполнившего неприятный долг, опустился на скамью под жидкое «hear, hear», долетевшее откуда-то из дальних рядов. Сэр Роберт на правительственной скамье не поднял головы ни разу — ни в начале, ни в конце этого выдающегося произведения парламентского красноречия. Он перебирал бумаги с безмятежностью человека, для которого вопрос уже закрыт и которому остаётся лишь дождаться, пока остальные об этом догадаются. Ваш корреспондент, сидящий на галерее с пером наготове, готовился уже к долгой и унылой ночи. Тогда поднялся г-н Дизраэли. Должен сразу предупредить читателя: описать, как именно поднимается г-н Дизраэли, не способен, по всей видимости, ни один смертный. Он не вскакивает, как честолюбивый провинциал, получивший наконец слово. Он не встаёт с той деловитой неуклюжестью, с которой поднимаются почтенные члены от аграрных округов. Он именно возникает — с некоторой ленивой торжественностью, которую трудно описать, но невозможно не заметить. Поправлена манжета. Взгляд брошен на палату — не спеша, как бросают взгляд на картину, которую видели прежде и которую снова, пожалуй, найдут занятной. — Господа, — произнёс он, — я только что имел удовольствие выслушать весьма любопытную речь. Настолько любопытную, что на мгновение усомнился — нахожусь ли я в Палате общин британского парламента или в конторе какого-нибудь ломбардского банкирского дома. Слева, где сидели виги, засмеялись. Несколько голосов воззвали: «hear him!» На галерее ваш корреспондент торопливо перевернул страницу. Далее г-н Дизраэли с обычной своей любезностью объяснил палате, что ей предлагается признать правительство, составленное из людей, которые пришли к власти посредством конфискаций, расстрелов и того, что оратор с изысканной мягкостью именовал «террором». Объяснил, почему это предлагается: в Перу дескать имеются залежи гуано и хинной коры. Заметил, что, по его разумению, британская мораль продаётся всё дешевле — и нынешняя цена её есть птичий помет и древесная кора. Ропот в зале — весьма различный по природе своей: на одних скамьях одобрительный, на других раздражённый, на третьих такой, что ваш корреспондент затруднился бы его классифицировать и просто записал в книжку слово «ропот», обведя его для верности кружком. Г-н Дизраэли между тем глядел на палату с таким безмятежным видом, словно никакого ропота не существовало вовсе. Он объяснил затем — с той же неторопливой любезностью — что если способ, которым люди получили власть, более не интересует британское правительство, то, пожалуй, палате следует тотчас упразднить все разговоры о праве, собственности и короне: это избавит всех от излишних хлопот. Он напомнил, что в Перу некая группа людей постановила: земля принадлежит тому, у кого достаточно ружей. И добавил — и голос его несколько возвысился, — что Великобритании предлагают эту доктрину подписать и скрепить печатью, что он лично находит несколько отличным от «переговоров». — Кабинет называет это переговорами. За этими стенами, — он обвёл рукой стены зала, как будто указывая на весь остальной Лондон за ними, — это называется шантажом. «Hear! Hear!» — грянула оппозиция. Ваш корреспондент на мгновение оторвался от записей и огляделся. Физиономии на правительственных скамьях изображали в этот момент разнообразные степени мрачности. Тогда г-н Дизраэли обратился к сэру Роберту — непосредственно, спокойно и с той особенной внимательностью, с какою опытный хирург смотрит на пациента, которому намерен сообщить, что без ампутации не обойтись. — Премьер-министр, вероятно, полагает, что имеет дело с обычной южноамериканской смутой. Ещё один переворот, ещё один генерал, ещё одна конституция на плохой бумаге. Но я думаю, он ошибается. Он медленно обвёл взглядом палату. — Это уже не просто мятеж. Это принцип. Далее г-н Дизраэли изложил свои соображения относительно того, что принципы, в отличие от генералов, обладают неприятной склонностью к путешествиям. — Сегодня, — продолжал он, — они конфискуют поместья под Куско. Завтра какой-нибудь философ в Манчестере объяснит толпе, что герцог Бедфорд владеет землёй не по праву, а по недоразумению истории. Кабинет озабочен поставками хинина. Похвально. Но, быть может, правительству стоило бы озаботиться и другим лекарством — от политической близорукости. Это было встречено смехом и аплодисментами. Ваш корреспондент невольно пожалел, что герцог Бедфорд заседает в Палате лордов — физиономия его в эту минуту стоила бы отдельной статьи. — Мне говорят, — продолжал он тише, — что торговля требует гибкости. Совершенно справедливо. Именно поэтому торговцам никогда нельзя позволять определять мораль государства. На правительственной стороне кто-то крикнул что-то раздражённое. Г-н Дизраэли не удостоил выкрик даже поворотом головы. — Если же мы готовы признать любой режим, способный удержать порт и подписать контракт, — давайте хотя бы перестанем притворяться хранителями цивилизации. Будем честны. Мы больше не империя принципов. Мы просто крупнейшая торговая компания мира. — Британия стала великой не потому, что всегда выбирала выгодное. А потому, что мир знал — есть принципы, которые она не продаёт. Г-н Дизраэли сел под продолжительное «hear, hear» со стороны оппозиции. На правительственных скамьях сохранялось молчание. Сэр Роберт вновь принялся за бумаги, хотя, по наблюдению вашего корреспондента, уже без прежней безмятежности. Корреспондент закрыл записную книжку. Добавить было решительно нечего. Лондон. Даунинг-стрит, 10. На следующий день. Утро выдалось серым и сырым — то есть обычным, не обещавшим ничего хорошего для лондонцев. Камин в кабинете премьер-министра исправно горел — настоящими дровами. Сэр Роберт Пиль не выносил вони от горящего угля и мог себе позволить роскошь настоящих сухих дров. Впрочем, огонь был слабенький, только для декорации и тяги в трубе. Тепла в кабинете он не прибавлял. Хозяин кабинета вошёл последним. Он плохо спал этой ночью и внутренне оставался раздражённым. Речь Дизраэли — будь она неладна — всё ещё стояла у него в ушах. Не потому что была убедительна. А потому что была эффектна. А эффектность в парламенте опаснее убедительности. — Читали утренние газеты? — спросил Стэнли входящего босса. — Читал, — коротко ответил Пиль. — «Таймс» дал ему половину полосы. — Знаю. — Про шантаж особенно хорошо вышло, — не удержался Гоулберн. — За этими стенами, как он выразился. — Он прав, — сказал Пиль неожиданно спокойно. — Этот заднескамеечник, конечно, позёр и акробат, но это и есть шантаж. Перу нас шантажирует хинином, мы их — признанием. Дизраэли просто произнёс вслух то, о чём принято молчать. Он же ни разу в жизни не нёс ответственности ни за что. Не дай бог он когда-нибудь доберётся до руля государства… Все помолчали. — И всё же, сэр Роберт. Как быть с хинином? — Да, — задумчиво протянул Пиль. — Без хинина мы хороним в Индии больше людей от лихорадки, чем теряем в любой войне. И это в мирное время. Надо выяснить, что реально можно взять через Колумбию и Эквадор. Там тоже есть эта кора, и там пока нет никакой хунты. Думаю, тамошних дельцов заинтересует предложение получить тот денежный поток, что шёл до этого в Лиму. Тем более что это революционное поветрие угрожает им в первую очередь. — Есть ещё один вариант, — подал голос Абердин. — Необязательно покупать напрямую. Лиссабон давно ищет способ быть нам полезным. Португальские торговые дома работают по всей Южной Америке, и никому в голову не придёт считать их британской прокладкой. Формально — нейтральная сторона со своими африканскими колониями. Фактически — наши люди. Пиль посмотрел на него. — Это затычка, не решение. — Затычка, — согласился Абердин, — но дыру в корпусе она пока удержит. Пиль помолчал. — Проработайте. Неофициально. Лорд Абердин улыбнулся. — Лорд Абердин, вы хотели сообщить новости по Мексике. Мы вас слушаем, — сказал Пиль, усаживаясь в кресло. — У вас примерно час до моего доклада Её Величеству. Прошу по существу. Лорд Абердин кивнул и без предисловий раскрыл папку. — Вчера я получил депешу от Пакенхэма. Получен решительный отказ Санта-Анны от наших предложений. Посол счёл это направление бесперспективным и в поисках выхода встретился с Аламаном. — С банкиром? — уточнил Гоулберн. — С единственным разумным человеком в Мехико, — поправил Абердин. — Аламан в принципе согласен на аренду, но предлагает нечто, что я поначалу принял за бред. Но чем дольше я об этом думаю, тем менее бредовым это кажется. Он выдержал паузу — не театральную, а рабочую, чтобы все успели приготовиться слушать. — Аламан предлагает сдать в аренду не только Калифорнию. Он предлагает полосу от Тихого океана до Мексиканского залива. Калифорния. Нью-Мексико. Техас. На те же девяносто девять лет. Номинальный суверенитет Мексики над этими территориями сохраняется. Мы берём на себя урегулирование с местным населением. Единственное твёрдое условие: Техас никогда не входит в состав США. В кабинете стало тихо. Лорд Хаддингтон медленно поставил чашку. — Он в своём уме? — спросил лорд Линдхерст. — В отличнейшем, — ответил Абердин. — Именно поэтому я и собрал вас. Первым заговорил Стэнли. Он уже открыл рот, когда Абердин ещё не договорил, — верный признак того, что военный министр успел составить мнение раньше, чем дослушал. — Нью-Мексико — это такая же дыра, как и Афганистан, — сказал он коротко. — Я не намерен драматизировать, я просто описываю местность. Безводная территория бог знает какого размера. Никаких дорог. Враждебные племена. Нулевая инфраструктура. Мы туда загоним гарнизон — и будем кормить его через горные перевалы по цене добытого золота. — Эдвард, — сказал Абердин терпеливо, — вы только что описали Индию образца семьдесят лет назад. Те же аргументы, слово в слово. Никаких дорог, враждебные племена, нулевая инфраструктура. И тем не менее… Он положил карту на стол и припечатал её ладонью. — Нью-Мексико не существует сам по себе. Он соединяет Калифорнию с Техасом. — Соединяет пустыней, — буркнул Стэнли. — Соединяет коридором, — поправил Абердин. — Непрерывным коридором от Мексиканского залива до залива Сан-Франциско. Через этот коридор можно проложить железную дорогу. Тысячи миль, да. Это не дело одного года. Но сегодня доставка грузов из Лондона в Калифорнию занимает три-четыре месяца в обход мыса Горн, со всеми вытекающими потерями. Железная дорога сократит этот срок до двух недель. И заметьте — она нужна не нам одним. Компании, которые будут добывать золото, заинтересованы в ней не меньше Адмиралтейства. Пусть они и финансируют строительство — за право концессии. — Джордж, — сказал Пиль, — вы описываете предприятие, которое переживёт нас обоих. — Именно. А политика, рассчитанная только на текущий парламентский год, — это не политика, а судорога. Гоулберн поднял руку. — Прежде чем мы перейдём к картографии, я хотел бы услышать — кто за всё это платит в ближайшие годы, пока концессии начнут приносить доход? — Нью-Мексико не будет стоить Казне ничего, — ответил Абердин. — Или почти ничего. Никакого прямого колониального управления. Передаём администрацию хартерной компании — по образцу Ост-Индской или Компании Гудзонова залива. Минимальный военный гарнизон, только для ключевых точек. Охрану обеспечат местные племена. Стэнли хмыкнул. — Местные племена в роли гарнизона. Превосходно. — Не в роли гарнизона, — возразил Абердин. — В роли союзников. Пакенхэм пишет, что это воинственные и хорошо организованные народы с чёткой иерархией. Часть из них даже оседлые. Они вполне договороспособны. — Договор с дикарями, — повторил Стэнли с тем же выражением. — С людьми, которые отлично знают свою землю и могут радикально облегчить нам жизнь. Если мы предложим регулярные выплаты вождям, торговлю через наши фактории, оружие и врачей — и при этом не будем покушаться на их угодья — то у нас будет то, чего нет у янки: репутация стороны, выполняющей обязательства, — убеждённо сказал Абердин. — Вашингтон уже выгнал со своих земель несколько десятков народов. Мы в землях индейцев не нуждаемся и имеем возможность сработать на контрасте. — Вашингтон не будет сидеть сложа руки, — не унимался Стэнли. — Начнут снабжать недовольных оружием, натравливать на наши фактории. — Разумеется, — согласился Абердин. — Именно поэтому наша стратегия должна включать превентивный элемент. Племена, которых американцы уже согнали с их земель на востоке, ищут новые территории. Мы можем предложить им земли в Нью-Мексико и нашу защиту. Люди, потерявшие родину по вине Вашингтона, станут весьма надёжным щитом против американских агентов. И весьма красноречивым примером для остальных племён — что происходит с теми, кто доверился янки. Стэнли помолчал. Аргумент был неприятно убедительным. — Допустим, — сказал наконец внимательно слушавший перепалку Пиль. — Но Нью-Мексико — это одно. Техас — совсем другое. Там двадцать тысяч белых поселенцев, половина из которых приехала из южных штатов США и смотрит на Вашингтон с нежностью. Как вы намерены с этим работать? — Для Техаса я предлагаю принципиально иной подход. Не колония и не протекторат в обычном смысле. Назовём это… — Абердин на секунду замолчал, подбирая слово, — доминионом Короны. Внутреннее самоуправление, внешний сюзеренитет. По образцу ионических островов, но с более широкими правами. — Доминион, — повторил лорд-канцлер Линдхерст, пробуя слово на вкус. — Недурно звучит. — Новое слово в политическом словаре, — усмехнулся Хаддингтон. Лорд Абердин кивнул и взял со стола лист. — Техас признаёт королеву Викторию своим верховным сюзереном и вступает в постоянный военно-торговый союз с Британской короной. При этом сохраняет полное внутреннее самоуправление — свой конгресс, свои законы, своих чиновников. Они не платят нам никаких налогов, но обязуются выплачивать фиксированную сумму Мексике по договору аренды. — То есть мы с них не получаем ничего? — немедленно отозвался Гоулберн. — Мы получаем режим наибольшего благоприятствования для британской торговли, — ответил Абердин. — Техас — это рынок сбыта и хлопок. Манчестер оценит и то, и другое. Таможенные сборы с британского импорта покроют текущие расходы республики. Казна не тратит ни шиллинга, торговля выигрывает. Этого достаточно. Гоулберн помолчал, считая в уме. — Пожалуй, — сказал он наконец. — А что получает Техас? — спросил первый лорд Адмиралтейства Хаддингтон. — Выживание, — ответил Абердин. — Республика Техас — это несколько тысяч поселенцев и огромный долг. Воевать они умеют — Сан-Хасинто тому свидетель. Но армию надо содержать, а казна пуста. Без внешнего гаранта у них два пути: быть поглощёнными США или медленно истечь кровью в бесконечных стычках с Мексикой. Мы предлагаем режим наибольшего благоприятствования для взаимной торговли. И главное: Британия гарантирует Техасу защиту. — Пробританский Техас на берегу Мексиканского залива, — медленно проговорил Хаддингтон. — Это меняет баланс в регионе весьма существенно. У нас там сейчас нет надёжной точки опоры — ни военной, ни политической. Ямайка далеко, а Мексиканский залив становится всё более оживлённым местом. — Именно, — кивнул Абердин. — Рабство, — коротко сказал Пиль. — Да, — нахмурился Абердин. — Это единственное сложное место в моём предложении, где придётся давить. Постепенная отмена рабства — обязательное условие для этого доминиона. Ни в коем случае не немедленная — это убьёт экономику и поднимет поселенцев против нас. Поэтапная, с компенсацией плантаторам. По образцу того, что мы провели в Вест-Индии. — Плантаторы взвоют, — заметил Линдхерст. — Плантаторам нужны рабочие руки, — возразил Абердин. — Если им предложить альтернативу, они могут оказаться сговорчивее, чем кажется. — Он позволил себе лёгкую паузу. — Ирландия в этом смысле являет собой неисчерпаемый ресурс. Мы можем переселить тысячи ирландцев в Техас вместо рабов. Работать они умеют. А обходиться будут ненамного дороже. Гоулберн посмотрел на него с выражением человека, который не уверен, шутят ли с ним. — Вы серьёзно? — Наполовину, — ответил Абердин. — Но только наполовину. — Парламент оценит отмену рабства, — сказал Линдхерст, возвращая разговор в деловое русло. — Это хорошее моральное прикрытие для всей операции. — Именно для этого и нужно, — кивнул Абердин. — Дизраэли вчера спрашивал, есть ли у Британии принципы. Вот вам принцип. И, что немаловажно, — совершенно искренний. Пиль, молчавший последние несколько минут, наконец поднял голову. — Джордж. Орегон. Абердин слегка поморщился. — Да. — У нас уже тридцать лет висит неурегулированный вопрос о границе в Орегоне. Компания Гудзонова залива там уже который год требует определённости. И теперь вы предлагаете добавить к этому ещё одну границу с американцами — на этот раз в Техасе. Вашингтон и без того смотрит на нас косо. Что будет, когда они поймут, что мы закрепляемся у них под боком? — Разумеется, они будут недовольны, — согласился Абердин. — Но недовольство — это не война. А если дойдёт до разговора о войне, пусть сначала объяснят Конгрессу, на каком основании они претендуют на суверенный Техас, признанный Британской короной. Юридически мы будем в значительно более сильной позиции, чем они. — Юридически, — повторил Пиль. — Вашингтон читает законы так, как ему удобно. Это их национальный талант. — Тем не менее общественное мнение в самих США неоднородно. Новая Англия не горит желанием расширять рабовладельческие территории. Если Техас под нашей эгидой отменяет рабство — мы получаем союзников внутри самих Штатов. Это не слабая позиция. Пиль барабанил пальцами по подлокотнику. Встал. Прошёлся к окну. — Аламан намекает на переворот в Мехико? — Нет, — усмехнулся Абердин. — Не намекает. Говорит прямым текстом и просит четверть миллиона песо. Гоулберн тихо фыркнул. — Недурной аппетит. Они там перевороты и бесплатно делают. — Я думаю, — поддержал казначея Линдхерст, — что ваш Аламан действует по восточной поговорке: «Нужен осёл? Проси коня, может, верблюда дадут». Думаю, пятидесяти тысяч им будет достаточно. — Дело не в деньгах, — сказал Пиль, не оборачиваясь. — Дело в том, что если станет известно, что британское правительство финансировало государственный переворот, Дизраэли будет говорить об этом до конца своей жизни. — Санта-Анна падёт и без нашей помощи, — заметил Абердин. — В Мексике за последние двадцать лет не было ни одной мирной передачи власти. Вопрос лишь в том, кто придёт следом. И при чьей поддержке. Пиль некоторое время молчал. За окнами Даунинг-стрит стояла сырая пустота позднего вечера. — Хорошо, — произнёс он наконец, возвращаясь к столу. — Записка о статусе доминиона у вас? Абердин молча протянул ему лист. Пиль взял бумагу и несколько минут читал, слегка постукивая пальцем по краю стола. — Сегодня же представлю это Её Величеству. Полагаю, мысль о приращении Империи без единого выстрела покажется ей достаточно привлекательной. Он отложил записку. — После этого начнём. Подготовьте Пекинхему инструкции по Техасу. И найдите человека, способного решить вопрос с индейцами. Пиль поднял взгляд на Абердина. — Что касается финансирования переворота — это останется на моём личном усмотрении и под моей личной ответственностью. ---------- Глава вторая Уачака входит в Куско и толкает речь, а Патиньо отдыхает, решает головоломки и знакомится с Гарибальди Никогда ещё Уачака не находился во главе столь большого воинства. И никогда в его памяти марш не проходил так спокойно и комфортно. Еды и фуража на всём пути от Лимы до Куско всегда было вдоволь, обустроены места для постоя полков, а для офицерского состава даже с некоторым комфортом. Он невольно проникся уважением к Патиньо. В делах гражданской администрации тот проявлял редкое дарование. Но не только логистика была хороша. В кои-то веки и информация поступала своевременно и в существенном объёме. За разведку в интересах армии отвечал человек из ДСП по имени Чинка Чукито. Насколько узнал Уачака, раньше этот человек торговал шерстью в Куско, потом был схвачен властями и оказался в той группе, которую Патиньо с большим шумом освободил из подвалов монастыря Санто-Доминго. И вот теперь бывший торговец заведовал связями с кечуанскими общинами. На доклад Чукито приходил ровно в одно и то же время. Уачака даже посмеивался про себя над этой манерой — тот специально мог тянуть время, посматривая на золотые часы-луковицу. Но подчёркнутая пунктуальность хорошо гармонировала с тем объёмом сведений, которые приносили ему конные курьеры и даже бегуны-часки из самых удалённых уголков Альтиплано. Уачака обладал неплохим пространственным воображением и потому почти видел происходящее далеко впереди. Он как парящий кондор наблюдал тянущиеся в Боливию многочисленные обозы, набитые житейским скарбом и даже мебелью. Это убегали состоятельные креолы и метисы, заслышав о приближении революционной армии. А когда до Куско оставалась неделя пути, побежали военные, представители власти, священники и городская элита. Он живо представлял, как ночью с гор спускались кечуа с ножами и резали этих перепуганных беженцев, грабя их телеги и оставляя за собой только раздетые трупы. Но всё-таки бо́льшая часть добиралась до соседней страны. Боливийские горожане принимали их с гостеприимством — и приходили во всё больший ужас. Они чувствовали, что за дверью соседа творится нечто страшное, а беженцы казались им лужей крови, вытекающей из-под закрытой двери. Были, конечно, сведения и более существенные для военного предприятия. Чукито докладывал, что под знамёна боливийского президента Хосе Бальивиана встаёт всё больше добровольцев. — После разгрома армии Гамарры под Ингави у боливийской стороны достаточно оружия, чтобы снарядить порядка двадцати тысяч солдат, — спокойно докладывал Чукито. — И артиллерия, доставшаяся боливийской стороне, тоже значительна. При необходимости они могут докупить недостающее в Чили. Денег у Боливии хватит. Серебряные рудники до сих пор работают исправно. Уачака слушал и хмурился. К этой потенциальной армии можно добавить несколько тысяч добровольцев из Арекипы — и получается чуть ли не трёхкратный перевес врага. И как тут побеждать? Тем более что выучкой и дисциплиной его воинство отнюдь не отличалось. Как-как. От обороны… В Куско армию встречали ликующие толпы простонародья и крестьян с окрестных деревень. На встречу колонне вышли несколько чиновников магистратуры, не имевших особых поводов бояться революционного террора, и парочка приходских священников. Остальные церковные иерархи, к удивлению Уачаки, предпочли удалиться из города. Позже он узнал, что вокруг Куско набрала силу пропаганда язычников из Мачу-Пикчу. С этой пропагандой церковь боролась, не останавливаясь перед жестокими мерами — руками властей, разумеется. Собственной инквизиции у католической церкви после падения власти Испании не было. Тем не менее кровь со стороны язычников уже пролилась, и верхушка церкви боялась, что ответ не замедлит воспоследовать, как только лояльные старой власти штыки исчезнут. Комитет по встрече, низко кланяясь, просил пощадить город и рассказать общественности, как именно они теперь будут жить. — А то до нас доходят столь разнообразные слухи, что не знаешь чему и верить… На центральной площади колыхалось людское море, не меньшее чем то, что он видел в Лиме. Заготовленной речи у Уачаки не было, но он и не собирался говорить сложные и непонятные вещи. От него ждали конкретики, и он её дал: — Меня зовут Антонио Уачака Навала. Я из Икичи. Думаю, что вы обо мне слышали. Толпа отозвалась утвердительным гулом. — Я воевал за короля. И всегда был врагом тех, кто рвал тело нашего единого мира на удельные кусочки. Вместо порядка и одного верховного сюзерена мы получили хаос и сотни сеньорчиков, каждый из которых мнил себя великим. Народ стал беднее, а сеньоры богаче. Всё это несправедливо, и настала пора эту несправедливость исправить. Гул толпы стал одобрительным. — Короля мы, конечно, себе на шею больше не посадим и будем управлять страной сами. Пока что верховную власть осуществляет революционная хунта, в которую вхожу и я. Но позже, после победы над врагами, мы сделаем власть выборной. И те, кто по-настоящему защищал революцию, кто воевал в Армии Воли Народа, тот и станет определять верховную власть и будущее страны. Уачака даже не заметил, что не упомянул имя второго соправителя. Но кому положено — отметили этот момент и занесли в память. — Но что бы там ни было дальше, главное я вам скажу сейчас. В нашей Тьерра Либре спокойно и достойно будет жить тот, кто честно трудится и зарабатывает своим трудом или умом. А вот тот, кто обманывает, ворует, даёт деньги в рост или заставляет других работать на себя, пусть боится. Мы такое не одобряем. Только честный труд и служение государству — путь к уважению и долгой спокойной жизни. Запомните все. Мысль, конечно, была простой, но непривычной. В толпе было немало тех, кто имел свой доход от частичного обмана — торговцы, мастеровые и прочие посредники между производителями. А уж ростовщики и вовсе услышали страшное. — Вся земля и недра принадлежат богу. Он всё создал, и дурное дело — присваивать его творение. Но чтобы не было споров и ссор, государство будет распоряжаться землёй по справедливости. Тот, кто её обрабатывает, тот и будет владеть на правах аренды. Не можешь обработать — не хапай. Не рассчитывай на батраков. Нехорошо это. Но можно брать больше, если будете обрабатывать её сообща. Для общин-айлью у государства всегда найдётся и землица, и кредиты, и помощь. Живите вместе и обрабатывайте землю сообща. Таков наш ответ. На площади стояли не только горожане, но и крестьяне с окрестных деревень, и они слова Уачаки вполне поняли. Агитация за совместную обработку земли уже почти год велась. И многие на коллективное хозяйствование действительно перешли и оценили выгоды. При умелом распределении задач высвобождалась часть работников для дополнительных заработков или благоустройства деревень. Так что идея объединения труда сопротивления у кечуа не встречала. Чуть сложнее было с метисами — там больше приветствовался индивидуализм, но и до них свежие веяния доносились. — Теперь о налогах, — перешёл к следующей животрепещущей теме генерал. — Трибуто отменён. Навсегда. Несколько секунд площадь молчала, переваривая сказанное. А потом крестьянская её составляющая заорала так, что солдатское оцепление у помоста беспокойно зашевелилось. Уачака выждал, пока стихия успокоится, и продолжил: — Вместо него — единые налоги для всех. Для индейца, для метиса, для креола. Одинаковые. Больше нет такого, что один платит, потому что он индеец, а другой не платит, потому что он дон. Толпа опять отозвалась одобрительным гулом. — Точные цифры налогов и что именно будет облагаться, пока сказать не могу. У нас ещё порядка в государстве нет. Воюем, — развёл он руками. — Но когда мир будет — посчитаем, чтобы честно было и поровну. Но пока война идёт — будьте терпеливы. Брать еду и деньги откуда-то нужно. У меня семь тысяч воинов, и я должен их кормить, одевать и обувать. А сейчас только эти воины стоят между вами и старыми порядками — с грабительским трибуто и сеньорами-кровопийцами. — По церкви скажу, чтобы не было кривотолков. Церковь никто не трогает. Священники могут служить спокойно. Прихожане могут платить десятину — если хотят. Если не хотят — их право. Государство в это не лезет. Представители клира, стоявшие в толпе и рядом с трибуной, немного скисли. До сих пор именно государство выколачивало из податного населения церковную долю в числе прочих налогов. Переход на добровольные пожертвования неизбежно уменьшал поток доходов в разы, если не в десятки раз. И облачённые в рясы и сутаны это прекрасно понимали. — Церковное имущество остаётся церковным, — продолжал Уачака оглашать положения, которые сам же и согласовывал с Патиньо. — Но налог с него платится — такой же, как со всякой другой земли. Ну или поменьше — это как уж церковь с государством договорится. Намёк был прозрачный. Дескать, не мешайте нам — и мы вам мешать не будем. Патиньо на этот компромисс с Уачакой согласился, и старый генерал этим удовлетворился. — Ежели кто не по римскому обряду веру блюдёт — мы ничего против не имеем. И даже язычникам, — Уачака перекрестился, — прости господи, тоже запрета не будет. Хотя, конечно, глупо это. Ну да время всё покажет. Так что верьте во что хотите, главное, чтобы порядок был и без ссор и драк. Уачака погрозил кулаком толпе — как будто перед ним были рекруты, которым надо вбить в голову простые истины. Впрочем, это было недалеко от правды. — Ну, что там ещё меня спрашивали, — вслух задумался Уачака, и сзади ему что-то шепнул полковник Хорхе Фернандес. — А! Теперь о людях. Слышал я вопрос по дороге: новая власть — это власть кечуа? Индейцы теперь хозяева, а остальные нет? Отвечаю. Эта власть не кечуа и не против креолов. Она принадлежит тем, кто работает. Бедный креол, у которого не было ни асьенды, ни крепостных, ни должников на отработках — он мне не враг. Он такой же, как вы. Учитель, лекарь, писарь — они нужны. Без них у нас ничего не выйдет, и не надо делать вид, что выйдет. Враг тот, кто жил чужим трудом. Не по крови враг — по тому, как жил. Вот это себе и запомните. Живите дружно, не обманывайте друг друга. Остальное приложится. На этом Уачака закончил, коротко поклонился и сошёл с трибуны. Его место занял Хорхе Фернандес. — Честные люди Куско и окрестностей! — воззвал он. — Служение государству через армию — это теперь прямой и верный путь к полным гражданским правам. Только тот, кто добровольно и без оговорок отдал свою жизнь на службу государству, имеет право определять его политику — как внутреннюю, так и внешнюю. У каждого из вас есть возможность стать сеньором — не по рождению, а по пути, который он пройдёт. Пути служения. Вступайте в ряды революционной Армии Воли Народа. Защищайте с оружием в руках свою новую жизнь и становитесь полноправными хозяевами Тьерра Либре. Дальше он объяснил порядок записи и всё то, что предстоит добровольцам, местами даже сгущая краски. Тем не менее уже в первый день перед всеми призывными пунктами выстроились длинные очереди — и они не укорачивались все последующие недели. Армия быстро наполнялась новыми людьми. Послав всех к чёрту, Патиньо на день вырвался из влажной и душной Лимы. На маленьком песчаном пляже недалеко от крепости Кальяо он лежал в полном одиночестве. Китайцы-охранники держались поодаль, обеспечивая приватность господина. Январское солнце припекало. Прохладные океанские волны накатывали и отступали, намывая песчинки по контуру его сухощавого тела. Он жмурился на облака и старался ни о чём не думать. Получалось плохо. Мысли сами возвращались к незаконченному, к тому, что нужно будет сказать и написать завтра. Чуть больше года назад на этом самом месте Солано скинул одежду и бросился в воду. Океанский прибой сбивал его с ног, волочил по дну, но тот просто смеялся, отплёвывался и снова лез в волны. Патиньо наблюдал с берега и думал: негоже так для великого посланца Виракочи. Потом поправил себя: негоже для серьёзного человека вообще. Но Солано ответил тогда: — Я бо́льшую часть жизни был серьёзным и солидным человеком. Дай мне отдохнуть от этой маски и побыть мальчишкой. И вот теперь самому Патиньо хотелось побыть мальчишкой. Просто лежать на песке и не быть никем. Ни бывшим секретарём покойного диктатора. Ни революционером-подпольщиком. Ни жёстким хозяином страны. Не выходило. На краю сознания всё равно звучал голос, отдавались распоряжения, формулировались приказы — коротко, чётко, безапелляционно. Он узнавал этот голос. Слышал его много лет — сначала снаружи, по отношению к себе, теперь изнутри, в адрес других. Но по-другому он не умел. С уходом армии в поход на Альтиплано во главе с Уачакой подконтрольное Лиме Перу сначала выдохнуло, а потом начало пробовать Патиньо на прочность. С каждой неделей замедлялась реакция на его распоряжения, рос саботаж даже в собственном аппарате. Чото докладывал об усилении бандитизма. Нападения на сельских активистов и курьеров из единичных стали постоянными. Столичная интеллигенция, в целом переварившая новую идеологию, осмелела и требовала созыва конституционного собрания — разумеется, всенародного и равного. Это было крайне несвоевременно. Но Патиньо не хотел закручивать гайки и затыкать рты — не стоило ссориться с теми немногими, кто не держал нож за спиной. Поэтому отговаривался военной обстановкой. Идея «не служил — не гражданин» пока играла на руку: все потенциальные граждане стояли под ружьём и участвовать в политических процессах не могли. Внутренние проблемы были не единственными. Эквадор, принявший множество беглых креолов и метисов, стал рассадником банд. Беглые перуанские сеньоры постоянно терроризировали приграничные районы своими вылазками. После них оставались горящие сёла и кучи трупов. Это они называли «возмездием». Эквадорские власти этому совершенно не препятствовали. Более того, элиты припортовых территорий и горных асьенд прекратили распри и сплотились вокруг президента — генерала Хуана Хосе Флореса. Схожие процессы шли в Боливии. Вероятность войны Патиньо оценивал высоко — особенно сейчас, когда Уачака увёл армию на Куско, забрав почти все мушкеты и полевую артиллерию. В Лиме остались новобранцы и несколько сотен негодных к маршу солдат в роли сержантов. И чтобы их вооружить, пришлось идти на отчаянную авантюру. Патиньо улыбнулся, вспоминая реакцию Чото на предложение — заслать в Чили человека под видом эмиссара эквадорского правительства для закупки оружия. В их распоряжении были все архивы Лимы и Кальяо, и там нашлось много подходящего материала — доверенностей, консульских виз с печатями и подписями официальных органов Эквадора, которые после незначительных правок стали сопроводительными документами «сеньора Вальдивия Перес». Над исполнителем миссии думали долго. Среди надёжных соратников были уроженцы Эквадора, но все как один слишком незамысловатые. Нужен был человек, при общении с которым не возникло бы сомнений, что он образованный выходец из приличной семьи. В итоге ехать пришлось Фейхоо. Его благообразная внешность и правильная речь вполне гармонировали с образом чрезвычайного посланника. В качестве крепкого тыла и охраны бочонков с серебром Фейхоо сопровождали два десятка парней из ДСП. И дело выгорело. Чили с тридцатых годов ввёл практику беспошлинных оптовых складов для закрепления за Вальпараисо роли главного торгового хаба на тихоокеанском побережье. Торговые дома из Европы удобство этой схемы оценили и набивали их крупными партиями ходовых товаров. Одним из таких товаров было оружие. Молодые республики постоянно воевали, и на этом было грех не нажиться. На складе торгового дома «Дункан, Фокс и компания» вперемешку с ящиками гвоздей, цепями и сельскохозяйственным инвентарём оптового покупателя дождалась партия «железных труб» — как она значилась по документам. Сто шестьдесят ящиков были набиты кремнёвыми мушкетами времён войны с Наполеоном — французскими, английскими, немецкими, с огромным разбросом по калибрам. Но главное — исправными. Других вариантов не было, и Фейхоо пришлось покупать этот антиквариат по двадцать песо за штуку. Но оно того стоило: ведь в результате мушкеты не только появлялись у революционного Перу, они одновременно исчезали для его потенциальных противников. Закупил Фейхоо и прочее — сёдла и сбрую, полосовую сталь, холодное оружие, инструмент, готовый порох и селитру отдельно. Пришлось даже фрахтовать дополнительный корабль. Теперь было чем вооружать новобранцев и загрузить мастерские. Но радость Патиньо оказалась недолгой. Своим лозунгом о праве каждого на службу и получение через неё полного гражданства он сам загнал себя в ловушку. Теперь нельзя было сказать «горшочек, не вари» и прекратить приём добровольцев. А они всё шли и шли. Каждый день армия пополнялась на десятки, а порой и сотни человек. И не только соображения статуса вели людей. Часто шли за бесплатной кормёжкой, красивой формой и некоторой определённостью в жизни. Так что мушкетов скоро снова стало не хватать. Но гораздо сильнее не хватало офицеров и сержантов. Всех самых толковых Уачака забрал с собой. Пришлось открывать срочные курсы младших командиров, куда определяли тот мизерный процент добровольцев, который умел хотя бы читать. В преподаватели назначили флотских офицеров — ибо единственное, что не ограбил старый генерал, был флот. В Кальяо в полной исправности стояли четыре корабля, три из которых были трофейными. Относительно скоро к ним должны добавиться «Юнгай» и «Реставратор» — сработавшаяся команда полинезийцев и перуанцев уже занималась их подъёмом в Писко. По данным разведки, только у Чили были два более или менее крупных боевых корабля — фрегат «Чили» и бригантина «Ханекео» — и некоторый морской офицерский корпус. У Эквадора же не было ничего, только несколько посудин у таможенной и пограничной службы. По сути, у Патиньо уже мог бы быть самый мощный флот на Тихоокеанском побережье, но увы. Флот — это не корабли. Это люди и главное — человек, способный их возглавить. Морские офицеры, под давлением перешедшие на сторону хунты, особого доверия не вызывали. Патиньо мог им доверить корабль — но не эскадру. — Виракоча, — пробормотал Поликарпо. — Пришли мне такого человека. Очень надо… Особо сильная волна захлестнула лицо. Он сел, отфыркиваясь, и огляделся. Волнение усиливалось. Вдалеке, на фоне темнеющего горизонта, скользили белоснежные силуэты пяти парусников. «Странно. Обычно торговцы караванами не ходят, — встревожился Патиньо. — Кажется, пора заканчивать отдых». Он встал и напоследок вошёл в воду, чтобы смыть с себя песок. Крупная волна ударила в грудь. Он устоял. Вошёл глубже. Следующая сбила с ног, протащила по дну, набила рот солёной водой. Он поднялся, отплевался и засмеялся — коротко и немного растерянно. Океану было решительно всё равно, кто хозяин Перу. Спустя несколько часов Патиньо сидел в кабинете коменданта крепости и слушал командира встревожившей его флотилии. Им оказался Джузеппе Гарибальди. После переворота в Уругвае он оставил прежнюю службу и направился в Перу в поисках нового нанимателя для своей кондотты. Другого слова Патиньо подобрать не мог. Толпа головорезов в красных рубашках, преданных харизматичному вождю, выглядела типичной частной армией итальянских войн прошлых веков. Впрочем, для Патиньо это не имело никакого значения. Несколько сотен закалённых в боях людей были подарком судьбы. — Чтобы перевезти всех, пришлось слегка ограбить Буэнос-Айрес, — с усмешкой рассказывал Гарибальди. — Надо же было такому случиться, что под руку подвернулся именно «Парагвай». Его уже успели вернуть прежним хозяевам и даже переименовать обратно. Аргентинский экипаж и груз я высадил в Порту-Алегри, а на их место взял семьи своих людей. Погода нам благоприятствовала, и вот мы здесь. Он развёл руками, словно всё произошедшее было самым естественным делом на свете. — Найдётся у вас для нас работа? Патиньо впервые за весь разговор улыбнулся. — Конечно. Флотилия Гарибальди Флагман — корвет Constitución (18 орудий) командир Джузеппе Гарибальди. Бриг «Перейра» (9×12-фн карронад + 2 поворотных 24-фн) Шхуна «Прочида» (5 орудий) Под командованием Луиджи Де Агостини Шхуна «Инти» (6 карронад) Трехмачтовая транспортная шхуна «Парагвай» ---------- Глава третья Солано мастерит винтовку, собирает людей и грузы и готовится к охоте на тигра Иван Долов, конечно, умел стрелять из длинноствольного оружия. Приходилось ему и на охоту ездить, и в тире по тарелочкам стрелять. Среди его знакомых были коллекционеры старинного оружия, так что и раритеты советскому дипломату подержать в руках доводилось — такие, что в этом времени ещё даже не созданы. Тот же знаменитый винчестер. Но снайпером он никогда не был. Это вовсе не такое простое дело, как может казаться неискушённому человеку. Тем не менее принятое решение требовало именно таких навыков. Сделать выстрел по тщательно охраняемому диктатору и после этого остаться живым и на свободе можно было только с помощью специальной винтовки. Следовательно, её придётся создавать. Благо не с самого нуля. В США целевая стрельба была национальным увлечением, и первые оптические прицелы тоже появились здесь. Очень простые, с кратностью примерно три-четыре, но и этого было достаточно, чтобы заметно повысить вероятность попадания. Кроме того, для спортивной стрельбы изготавливались очень качественные штучные стволы с прогрессивной нарезкой. Купить ствол и прицел было несложно. Трудности начинались позже. Грохот выстрела и огромное облако белого дыма надёжно указывали охране, где искать стрелка. Значит, Солано предстояло решить две задачи: изготовить партию бездымного пороха и сделать глушитель. Вторая задача оказалась относительно простой. Конструкция глушителя незамысловата и посильна для такого мастера-одиночки, как Хант. Пришлось, правда, взять с него слово, что об этом «изобретении» он будет молчать до конца жизни. Возражений у мастера это почти не вызвало. Его религиозные воззрения всерьёз препятствовали тому, чтобы прикладывать ум к созданию оружия. Глушитель находился в некой пограничной зоне — совесть его грызла, но работать не мешала. Выполнив заказ, Хант постарался о нём побыстрее забыть и вовсе не гордился содеянным. Пацифист. С порохом было сложнее. Казалось бы, что проще: пронитровать хлопок и затем тщательно промыть. Но нитроклетчатка, полученная таким способом, порохом не являлась. Это была практически взрывчатка, и пихать её в гильзу, а затем прикладываться щекой к прикладу рядом с этой бомбой Солано не собирался. Полученный нитрированием продукт ещё должен был пройти стадию стабилизации и формовки, прежде чем стать пригодным метательным составом. Идти путём Вьёля или Менделеева Солано не мог — не хватало ни знаний, ни навыков, ни оборудования. Зато он помнил более простой вариант, успешно доминировавший на рынке полубездымных порохов в конце XIX века, — порох Шульца. Его идея заключалась в том, что размер и форма зерна задавались изначально. Шульц сначала формировал древесину, получая однородные по размеру и массе чешуйки, и уже затем подвергал их химической обработке. Полученный порох отличался стабильностью и плавным нарастанием давления при выстреле. Именно его использовала знаменитая барышня-снайпер Энни Окли. На этот вариант Солано и ориентировался. Рубанок с гребенчатым ножом сделали слесари на Уотер-стрит. Проводя им поперёк торца букового бревна, получали стружку заданного сечения — годичные кольца сами разбивали её на чешуйки нужного размера. Один из гуарани за день настругал этим резаком килограмм мелких деревянных квадратиков. Их отваривали в растворе кальцинированной соды, затем отбеливали в растворе хлористой извести. На выходе получались чешуйки, близкие к чистой целлюлозе. Следующим этапом был процесс нитрификации, требовавший концентрированных серной и азотной кислот. Его проводили в фарфоровом сосуде при комнатной температуре. Гуарани посменно следили за температурой, периодически охлаждая сосуд проточной водой. Полученные хлопья неделю промывали в большом количестве воды, после чего пропитали растворами нитрата калия и нитрата бария. Затем продукт высушили — и порох был готов. К тому времени Солано уже приобрёл две спортивные винтовки — сорокового и тридцать пятого калибров — с оптическими прицелами, разумеется, дульнозарядные. Воспользовавшись машинным ходом своей обновлённой яхты, он вышел к Лонг-Айленду и провёл серию стрельб. Результат оказался ожидаемым. Порох был заметно менее дымным, чем классический чёрный. Облачко дыма — тонкое, с холодным голубоватым оттенком — быстро рассеивалось. По энергетике он примерно на треть превосходил чёрный, а судя по отдаче, рост давления был значительно плавнее. Проблема заметности после выстрела была решена, но оставались другие. Сделав почти сотню выстрелов, Солано проклял убогое дульное заряжание. Оно отнимало слишком много времени, было несовместимо с глушителем и не позволяло нормально фиксировать оружие для точной пристрелки. К тому же на акции, возможно, потребуется несколько выстрелов подряд — и здесь дульное заряжание не годилось в принципе. Так что родилась и окрепла мысль сделать для себя винтовку, опережающую время, — казнозарядную под унитарный патрон. В единственном экземпляре, разумеется. Подталкивать оружейный прогресс Солано не собирался. Для этого было всё необходимое: идеи, люди и оборудование. В качестве механизма запирания он колебался между клиновой схемой, как у Шарпса, и системой роллинг-блок от Ремингтона. Первая привлекала тем, что создавалась под бумажный патрон и вполне могла производиться в Парагвае — это дало бы известные преимущества в войне. Но винтовку Ремингтон роллинг-блок Долов видел вживую и знал, что среди специалистов она считается чем-то вроде автомата Калашникова для XIX века: надёжная, неприхотливая, выпускавшаяся миллионными тиражами. Геометрию затвора он помнил достаточно хорошо, чтобы воспроизвести эскиз по памяти. Система Шарпса же оставалась для него чисто теоретической. Поэтому он отложил её на потом и загрузил своих слесарей деталями затвора от Ремингтона. Когда тот был готов, одну из спортивных винтовок разобрали и собрали уже с новым затвором и ударно-спусковым механизмом. Ложе и приклад безжалостно распилили и подогнали под изменившуюся конфигурацию. «Колхоз», конечно, но работало. Гильзы по ночам делали гуарани на винтовых прессах мастерской по изготовлению манометров. Потребовалось лишь заказать набор пуансонов и матриц под тридцать пятый калибр — латунные заготовки подходили стандартные. Калибр Солано выбрал осознанно. При равных параметрах — навеске пороха, массе пули и длине ствола — диаметр около 9 мм давал лучшую баллистику при приемлемой энергии на дистанциях 200–300 метров. На большее он не рассчитывал: кустарный порох, примитивная оптика и среднее качество ствола этого не позволяли. К середине января весь комплекс был готов. Оставшееся время Солано провёл в уединённом месте на Лонг-Айленде, нарабатывая навык стрельбы. Он помнил, что для выработки устойчивых рефлексов требуются тысячи выстрелов, но времени на это не было. По мере настрела дорабатывались приклад, ложе, прицел и даже форма пули. Параллельно Солано тренировался учитывать ветер, используя простой «колдунчик», позволявший оценивать его силу и направление. До отъезда он израсходовал около тысячи патронов — и заработал мозоли на плече и указательном пальце. Оружие было готово. Оставалось решить задачу куда более простую технически и куда более сложную практически — заставить цель появиться в нужном месте. Зверь в Буэнос-Айресе жил осторожный, жизнью битый. Рассчитывать на его беспечность не приходилось, и о выступлениях перед толпой с открытой трибуны можно было не мечтать. Надо было организовать приманку. Как охотятся на тигра? Искать его, бродя по джунглям, совершенно бесполезно и даже опасно. Гораздо надёжнее привязать ягнёнка и спрятаться в отдалении. Ждать приходится долго, но как правило тигр приходит под выстрел сам. Вот такого ягнёнка и надо было подготовить заранее, не полагаясь на случай. Ещё в октябре Говард облегчил участь бедолаги Морле, и теперь Солано вспомнил о французе снова. Бывший антрепренёр был идеальным исполнителем задуманного шоу. Солано снова решил поэксплуатировать амплуа фокусника-иллюзиониста — только на этот раз с более развитой машинерией. Расчёт был прост: с большим количеством громоздкого реквизита шоу в логово диктатора не потащат, и тому придётся самому приехать на представление. Вот тут-то Солано и будет ждать его в засаде. Привычным образом обратившись к памяти, он заново пересмотрел сериал «Тайны великих магов. Разоблачение» и выписал на листочек полтора десятка эффектных трюков, невиданных никем в это время. Даже банальное распиливание женщины было ещё новинкой для неискушённой зрелищами эпохи. Жан-Мари Морле предложение возглавить труппу и отправиться в гастроли воспринял с видимым облегчением — он боялся, что за свою свободу придётся расплачиваться чем-то незаконным. — А каков состав труппы? — спросил он, ознакомившись с планом шоу. — Кто будет звездой представления? — Пока что я, — улыбнулся Солано. — Ну и мои люди на первое время. Но состав придётся собирать по пути. — Не здесь? — переспросил Морле. — Не в Нью-Йорке? — Можно начать и здесь, но, во-первых, времени мало. Во-вторых, не думаю, что найдётся много желающих пуститься в странствия. — О! Уверяю вас, в этом городе многие мечтают его покинуть. И француз оказался прав. Одной из них оказалась супруга Эдгара По, Вирджиния. Она восприняла предложение с неожиданной для мужа решительностью. Тёплый климат, экзотика, море — да ещё посреди зимы! Она давно хотела вырваться из США, но хроническое безденежье мужа этому не способствовало. Теперь же, узнав о реальном шансе, она вцепилась в него. Пока благодетель не передумал. Пока здоровье позволяет. Пока ещё жива. Эдгар По под напором любимой женщины тут же сдался и развил бурную деятельность, завершая дела в США. Он перебрался в Нью-Йорк и вместе с супругой стал частым гостем в особняке парагвайской миссии — начинал учить испанский. Испанский давался поэту неожиданно легко — память у него была цепкая. Солано тоже закруглял начатое. Бизнесы уже не нуждались в его руководстве. С Государственным департаментом теперь в качестве посла общался Франсиско Лопес — у него, как выяснилось, была с собой секретная папка, где все верительные грамоты были оформлены на него. Так Карлос подстраховался на случай неожиданностей со стороны Крессола. Денежный вопрос с Эли Уитни разрешили, и транш был выплачен. Остаток суммы частично растворился в начинаниях Солано как инвестиция, а частично превратился в партию оружия, которую Лопес без труда и без криминала купил через официальные каналы. Армия перевооружалась и без особого сопротивления сбывала кремнёвое старьё — за бесценок: три с половиной доллара за мушкет и доллар за пистолет. Партию в десять тысяч стволов предстояло забрать со складов в Нью-Хейвене, в Коннектикуте. Там же ждал своего часа груз пороха от компании Хаззард, оплаченный посольством. Чтобы не нервировать капитана, по бумагам он проходил как вино. С фрахтом Солано снова договорился с судовладельцем «Улисса». Бриг был быстрым, но некрупнотоннажным, так что пятьдесят тонн мушкетов и двадцать тонн «вина» были охотно приняты к перевозке. Мимоходом Солано обсудил и вопрос продажи кораблика в конечной точке путешествия — в Кальяо. Судовладелец идею воспринял благосклонно и выдал капитану соответствующие полномочия перед отплытием. «Вдруг Патиньо понадобится боевой кораблик, — размышлял Солано. — А „Улисс“ скорее военное судно, нежели транспорт». Внезапно объявился Александр Маккой, о котором за суматохой событий Солано уже успел позабыть. Пороховых дел мастер приехал в Нью-Йорк с решимостью взяться за дело немедленно. Солано погонял его по технологическим аспектам — и парень несколько сник. Предстояло заказать и купить валы, прессы и прочее оборудование пороховой мельницы, а также средства производства ударных составов и снаряжения капсюлей. Всё это Маккой должен был добыть до отъезда, который уже маячил на горизонте. В обмен один из порученцев Говарда брался уладить все вопросы с его долгами. Парень удивил. Через неделю он явился с полным списком — всё найдено, всё куплено, кое-что с переплатой, но в срок. Солано не стал выяснять подробности. Долги списаны, человек мотивирован — результат налицо. Что ещё нужно от исполнителя? Так что пороховых дел мастер присоединился к пёстрой компании путешественников: антрепренёр с пятёркой музыкантов, согласившихся поработать и рабочими сцены, поэт с женой и престарелой тётей, сеньор Рамирес с полутора десятками гуарани. Ещё трое индейцев плыли вместе с Солано на его яхте, а шестеро оставались в холодном Нью-Йорке. Дядя Лопес вошёл в число посвящённых в тайны радио и был весьма удивлён открывающимися возможностями. — Одна рация уже стоит на моей яхте, — пояснял Солано. — Так что мы будем постоянно поддерживать связь. И как только я доберусь до Бразилии, группа парней отправится с третьей рацией в Асунсьон. Скоро у нас будет мгновенная связь через весь континент. «Если, конечно, всё пойдёт по плану», — усмехнулся он про себя. — Чудны дела твои, Господи, — перекрестился Лопес и надолго замолчал. — Ты понимаешь, что будет, если об этом узнают англичане? Они не успокоятся, пока не получат это. А не получат — уничтожат вместе с Парагваем. Такие вещи великие державы не терпят в чужих руках. Солано, разумеется, понимал это и не стал ещё больше шокировать родственника передачей голоса на расстоянии. Он решил, что голосовая связь с удалённым наблюдателем в момент акции ему не помешает. Порывшись в памяти, он составил схему одноканальной рации с голосовой модуляцией на метровых волнах. И весь январь её мастерили гуарани под его руководством. Проект шёл параллельно с оружейной темой и заработал как надо далеко не с первой попытки — не как демонстрационный трюк, а как стабильное устройство вроде уоки-токи. Только размером с чемоданчик. Остаток грузоподъёмности «Улисса» добивали технологическим грузом. Прежде всего — партией запчастей для генераторов с завода Allaire Iron Works. Учтя прежние ошибки, Солано ещё в начале осени разместил заказ не только на сами механизмы, но и на модели для отливок корпусов, пресс-матрицы для вырубки статорных пластин и прочую оснастку для самостоятельного производства. Принимал работу придирчиво. Каждый генератор испытывался в собранном виде — нужно было убедиться в отсутствии вибраций и нагрева в подшипниках. После этого детали маркировали, разбирали и упаковывали с расчётом на транспортировку вьюками на мулах по тропикам в сезон дождей. Немало нового брезента ушло на эти упаковочные мероприятия. К генераторам прилагались несколько тонн проволоки, тянутой из очищенной электролизом меди. Не зря же на Уотер-Стрит всё лето и осень гудел генератор и пузырились ванны с электролитом. Теперь проводов и слитков меди должно было хватить и на обмотки генераторов, и на оснастку производства, которое Солано собирался развернуть в Парагвае. В числе грузов значилась и разобранная установка для электролитического производства бертолетовой соли — незамысловатый набор ванн и электродов, позволявший превращать обычную поваренную соль, а то и рассол, в ключевой компонент для капсюлей. Помимо этого, судно приняло несколько ящиков оборудования, назначение которого было тайной для всех на борту. Лишь Солано знал, что в Парагвай плывут пять установок для выращивания рубинов по методу Вернейля. Водород и кислород придётся получать на месте. Это не сложно. Но чистейшие аммониевые квасцы в джунглях не водились. Так что пришлось их впрок покупать и очищать в Нью-Йорке. Ста килограммов должно было хватить на несколько лет работы фальшивого рубинового рудника. Вишенкой на торте шли пятьсот револьверов, быстро собранных в Патерсоне из имевшегося задела. После покупки компании Солано возобновил её работу, пусть и не в прежнем масштабе — часть мастеров к тому времени разошлась по другим заводам. Костяк, однако, сохранился и нового хозяина принял со сдержанным энтузиазмом. Авторитет Солано особенно вырос после сеанса жёсткой критики, которой он подверг все нынешние модели кольтовского револьвера. В тесном кружке мастеров попаданец из будущего обрисовал классический «Кольт Нэви» как идеал, к которому нужно прийти. Но пока идеал существовал лишь в виде концепции, старые модели продолжат производиться по-прежнему. Армия Парагвая, по расчётам Солано, способна была поглотить несколько тысяч револьверов. Ударная мощь кавалерийского эскадрона, вооружённого парой пятизарядных «Патерсонов» на бойца, будет равна аргентинскому полку. Ну и каждому пехотному и артиллерийскому офицеру, конечно, полагался револьвер компактного исполнения. Иначе обиды неизбежны. Франсиско Лопес выслушал доводы Солано и согласился: затевать перевоз в Парагвай сложной револьверной фабрики в условиях блокады неразумно. Куда логичнее использовать её как государственную, но временно расположенную на территории США. Так что ближайший год менеджеры по продажам компании не понадобятся — вся продукция будет скупаться казной по себестоимости. Совершенно уникальная и выгодная для Парагвая ситуация. Наконец, все дела были завершены, и в начале февраля, после обязательного молебна, небольшая эскадра двинулась в путь. ---------- Глава четвертая Анна сообщает новость и Солано плывет в Новый Орлеан улаживать семейные дела Предстоящее долгое путешествие в роли капитана несколько пугало Солано. До сих пор его опыт ограничивался реками, озёрами и прибрежной зоной — в настоящий шторм он ещё не попадал и совершенно этого не хотел. Но чтобы предсказывать погоду и своевременно прятаться, нужен был прибор, ещё неизвестный в этом мире, — барометр-анероид. Конструкцию его Солано знал, и перед походом изготовил несколько штук — для себя и для патентной заявки. Глупо было бы не заработать на таком полезном приборе. Он прекрасно вписывался в линейку новинок от «Дженерал Механикс»(1). Выйдя из Нью-Йорка, маленький караван двигался на юг без остановок. Расчёт был прост: проскочить до южных широт и дальше идти в водах спокойных в это время года. Знаменитые тропические штормы начинаются с августа и достигают пика в сентябре — а к тому времени он давно будет в Парагвае. Северная Атлантика, однако, своих планов с Солано не согласовала. С неба временами моросил ледяной дождь, покрывая палубу коркой льда. Ветер был порывистым и порой резко менял направление — и на это приходилось постоянно реагировать, перекладывая паруса. Для команды Солано это было непривычно, и он уже жалел, что не нанял опытных моряков. Хотя бы до Гаваны. Тем не менее Солано, гаучо, кечуа и трое гуарани при посильной помощи механика и Анны с походом справлялись — хотя и едва поспевали за «Улиссом». Временами Солано подумывал запустить машину, но капитан брига своего превосходства не педалировал и периодически давал яхте себя нагнать. Близ Чарлстона все три барометра начали быстро падать. Солано поднял сигнал следовать в порт, и «Улисс» подчинился. Четыре часа спустя, когда суда, гонимые крепчающим восточным ветром, уже входили на защищённый рейд, небо окончательно затянуло тучами. Полил дождь, начался шторм. Два дня экипаж и пассажиры отдыхали на берегу, пережидая непогоду. Город был вполне развитым и предоставлял путешественникам все удобства, доступные в середине девятнадцатого века. Отмывшись, отоспавшись и отъевшись, Морле инициировал совещание и заявил без предисловий: — Месье, мы зря плывём в Гавану. Уверяю вас, мы потратим там массу времени в поисках площадки и при этом нас обдерут как дурака на ярмарке. В Гавану надо приезжать с положительной американской прессой. Надо дать хотя бы одно выступление здесь. — В Чарлстоне? — уточнил Солано. — Необязательно. Я помню, вы не хотели начинать с Нью-Йорка, но любой другой американский город тоже годится. И Чарлстон, и Саванна. — Лучше Новый Орлеан, — подал голос Эдгар По. — Там больше людей и денег. Плантаторы весьма падки на зрелища. — Саванна не беднее, — возразил Морле. — Джорджия тоже рабовладельческий штат, и скучающих плантаторов там хватает. Пока спутники препирались, Солано задумался. Мысль наведаться на родину Анны и урегулировать отношения с её родителями приходила ему в голову и раньше. Но теперь она приобрела дополнительный вес. Ещё в море, когда Нью-Йорк скрылся за горизонтом, Анна сообщила ему новость — одновременно неожиданную и ожидаемую. Она беременна. Перспектива стать отцом несколько поколебала каменную невозмутимость попаданца. В прошлой жизни ему это не удалось — жена в Москве беременела и рожала, но он в этом участия не принимал. Работа, а не семья была смыслом жизни Ивана Долова. Состояния любви он в прошлой жизни не испытывал ни разу, хотя дважды становился объектом чужой. В девяностых наука, наконец, раскрыла биохимическую подноготную этого явления. Природа грубым коктейлем из дофамина, норадреналина и окситоцина заставляет особей реализовывать программу размножения, отключая критическое мышление. Влюблённые люди — буквально обдолбанные идиоты. Абсолютно глухие к любым доводам разума. Вся эта химия работает примерно три года, после чего счастливые супруги стройными рядами идут подавать на развод. А коварная природа снова готовит свой коктейль, дабы повторить процесс в другой комбинации тех же особей. Почему он сам был не подвержен подобному наваждению, Долов вычитал в западных публикациях: вероятно, он попал в единственный процент популяции, у которого этот механизм сломан. Таких наука называла аромантиками. Но это в прошлой жизни. В этом теле и с этим набором хромосом химия любви теоретически могла его накрыть. Но пока что не накрывала. Опытным стариковским взором он прекрасно видел, что Анна уже влюблена в него по уши и демонстрирует весь положенный набор реакций. Он не заставлял её страдать холодностью, подыгрывал и пользовался её пылом. Но внутренне оставался равнодушен. Перспектива отцовства, однако, была слишком серьёзным делом, чтобы откладывать очевидное решение. Узаконить отношения, дать будущему ребёнку полноценный статус. А любовь Анны — она пройдёт. Она всегда проходит. Солано надеялся, что дружбы и доверия хватит на всю жизнь. Когда По и Морле устали спорить и потребовали рассудить их, Солано скомандовал: — Идём в Новый Орлеан. Ещё задолго до того, как показалось устье Миссисипи, вода вокруг судов начала меняться. Чистая синева Мексиканского залива постепенно уступала место мутной желтоватой взвеси. Какое-то время наблюдался необычный эффект: за бригом и яхтой тянулась тёмная полоса воды, прочерченная сквозь жёлтую плавучую плёнку речных наносов. В открытом море на каждое судно приняли по бар-лоцману. Те ловко провели караван через коварные песчаные отмели и приливную зону до маяка Бализ, где с ними расплатились. Речной лоцман сразу потребовал оплатить буксировку — дескать, против течения двигаться можно только за пароходом. — В вашем случае так и быть: можно тащить оба судна одним пароходом. — Любезнейший, зачем мне платить за буксир, если моя яхта сама пароход? Труба на ней стоит не для украшения. — Не заговаривайте мне зубы. Где ваши гребные колёса? Что-то я их не вижу. Или они у вас складные? — ехидно ответил лоцман. Пришлось демонстрировать ход под паром, описав циркуляцию у маяка без паруса. Это убедило и заинтриговало всех, кто дежурил в ожидании клиентов, — и лоцманов, и пароходные экипажи, и даже смотрителя маяка. На несколько часов «Вакханка» стала объектом паломничества. Яхта оказалась первым винтовым пароходом на Миссисипи, и все желали увидеть хитрую маленькую машину и подводный винт — последнее, правда, было невозможно в непрозрачной воде. Идею приняли, но возникло сомнение: хватит ли машине сил тащить бриг против сильного течения? Цифры на латунном шильдике никого не убеждали. — Тогда давайте посоревнуемся с каким-нибудь пароходом, — предложил Солано, вспомнив о знаменитом соревновании между разнотипными пароходами в Англии(2). Идея понравилась, и вскоре буксирный конец связал яхту с самым слабым из буксирных пароходов — «Арканзас», с машиной в 150 л. с. По сигналу буксир ударил плицами, а за кормой «Вакханки» вскипела вода. Хитрый винт, всю дорогу проведший во флюгерном положении, раскрылся под действием центробежных сил, упёрся в воду и принялся толкать яхту. Минут десять преимущество не удавалось заметить никому. Затем зрители разделились: одни уверяли, что буксир понемногу подтягивает яхту, другие клялись, что вперёд движется именно «Вакханка». Спор быстро перестал быть чисто техническим — сначала кто-то бросил на кон бутылку рома, потом пошли деньги, и через несколько минут на набережной уже заключались пари на серьёзные суммы. Разрешился спор неожиданно — ещё через четверть часа работы на пределе обеих машин старый трос лопнул. В первый миг все замерли, затем весело заорали, и кто-то громко объявил, что раз ни один пароход не удержал другого, значит, и ставок не проиграл никто. Спор был признан обнулённым, и деньги своих хозяев не поменяли. Для Солано важным было другое. Капитаны буксиров вынесли вердикт: яхта достаточно сильна, чтобы тащить спутника вверх по реке, хотя в деньгах при этом теряли. «Вакханка» взяла «Улисс» на буксир, приняла лоцмана и медленно попыхтела вверх по течению. До Нового Орлеана добирались с одной ночёвкой. Их обгоняли более мощные пароходы, тащившие полупустые парусники в порт, а навстречу по течению уходили такие же, но уже до предела загруженные хлопком. На реке был конец сезона вывоза урожая. По берегам тянулись бесконечные кипарисовые болота — сырые, тёмные, пронизанные запахом гнили и стоячей воды. Кое-где из топи торчали голые февральские стволы, увитые испанским мхом. Тростник стоял стеной. Хорошо хоть знаменитые луизианские москиты ещё не вылупились. — Твой Парагвай так же выглядит? — спросила Анна, прижимаясь грудью к спине Солано. — Довольно похоже, — улыбнулся он. — Асунсьон и Новый Орлеан примерно на одной широте, только по разные стороны экватора. — Значит, там я буду как дома, — пришла она к не вполне логичному выводу. Солано не стал объяснять разницу между морским климатом Луизианы и континентальным субтропическим климатом Парагвая. Зачем? Постепенно по берегам начали попадаться жилые постройки. Чем выше поднимались по реке, тем труднее становилось понять, где кончается деревня и начинается город. Плантационные дома, пристани, склады, лесопилки, таверны и рыбацкие посёлки стояли непрерывной чередой — Новый Орлеан ещё не был виден, но уже ощущался, как Москва, к которой поезд подходит несколько часов через бесконечные предместья. За очередным изгибом реки город возник сразу весь — длинной полосой вдоль высокого берега. Прежде всего в глаза бросился лес мачт. Десятки судов стояли борт к борту вдоль набережной: океанские транспортники, речные пароходы с высокими колёсами, шхуны, баржи и бесчисленные лодки. Свободного места у причалов не нашлось. Пришлось договариваться с хозяином одной из грузовых барж и швартоваться у её борта вторым рядом, а «Вакханке» — и третьим. Впрочем, разгружаться не требовалось, так что неудобство было терпимым. Едва суда пришвартовались, на борт поднялись сразу несколько человек: представитель лоцманской службы, портовой администрации, таможни, агент гостиницы и нотариус с переводчиком в одном лице. Создавалось впечатление, что половина населения Нового Орлеана кормится за счёт другой половины, прибывающей по реке. Через час, покончив с формальностями, команда и пассажиры ступили на мощённые ракушечником улицы Нового Орлеана. Анри Вальдемар, крепкий мужчина лет сорока пяти, смотрел на «мистера Дебса» с нескрываемым любопытством. Они встретились в доме судовладельца, куда тот пригласил Солано после получения записки. — Что привело вас в наши края — бизнес или дела личные? — И то и другое. Но главным побудительным мотивом было желание поговорить с вами. Вы знаете, что Анна живёт со мной. Анри молча кивнул. — Она беременна, и я собираюсь оформить наши отношения официально. Прошу вашего благословения на брак. Купец несколько секунд смотрел на гостя, словно проверяя — не шутит ли тот. Потом постучал кончиками пальцев по столу. — Зачем вам это? — Простите? — Зачем связывать себя браком с содержанкой? — Он произнёс это без осуждения, почти методично, как человек, объясняющий очевидное. — Вы не босяк и не моряк. Вы бизнесмен, и судя по всему неплохой. Если она вам нравится — оставьте её в том статусе, для которого её растили. Зачем вам брачные узы с женщиной, от которой ваша семья не получит ничего? — Я рассчитываю породниться с вами, — спокойно ответил Солано. — Разве это не укладывается в ваши представления о семейной пользе? Вальдемар коротко засмеялся. — Породниться. Надо же. — Он покачал головой. — Физически она, конечно, моя дочь. Но юридически признать её я не могу. — Почему? Если вас останавливает вопрос приданого — я не претендую. — При чём тут деньги. — Анри отмахнулся с лёгким раздражением. — Мой брачный договор содержит условие: ни один из внебрачных детей ни при каких обстоятельствах не может быть мной признан. Это было требованием семьи моей законной супруги. Я его принял и нарушать не собираюсь. Солано пожал плечами. — Ну что же. Тогда хотя бы устно благословите Анну. Ей это важно. К вам она относится с огромным уважением. Анри фыркнул — но как-то без злости. — Уважением… Подделала мой почерк и подпись, обманула моего партнёра. Вот как она уважение к старшим демонстрирует. — Вы сами знаете её обстоятельства. Что было — то прошло. Она будет моей женой и матерью моих детей в любом случае. Но для мира в её душе я прошу вас об этом символическом жесте. Судовладелец откинулся в кресле и помолчал. — А ваши родители будут рады вашему выбору? Или вы собираетесь скрыть её происхождение? Учтите — я ничего скрывать не стану, если меня спросят. — Не собираюсь. Надеюсь, они одобрят. — Кстати, просветите меня — кто вы и где ваша семья. Ни письма Анны, ни газетные заметки никакой информации о вас не принесли. Солано на секунду задумался, как быть с инкогнито, и ответил расплывчато. — Мой отец — крупный чиновник в правительстве Парагвая. Я тоже официальное лицо. И выудил уже который раз верительные грамоты на имя Юджина Дебса. Анри прочитал их с интересом — и английскую часть, и испанскую — и вернул гостю. — Хорошо. Я зайду завтра на вашу яхту. — Он поднялся, давая понять, что разговор окончен, и добавил уже у двери: — Передайте ей… впрочем, я сам скажу завтра. На следующий день Анри Вальдемар появился на яхте в сопровождении женщины, очень похожей на Анну. В памяти Солано тут же всплыла поговорка: «Хочешь узнать, какой будет жена через годы — посмотри на её мать.» И увиденное его вполне удовлетворило. Родители невесты спустились на палубу яхты по трапу с высокого борта брига. Первым шёл Вальдемар — уверенно, как человек привычный к палубам. Мать шла следом, осторожно придерживая юбку и держась за поручни. Она остановилась, оглядывая яхту с видом человека, которого завели явно не туда. — Она живёт на этой посудине? — негромко произнесла женщина спутнику. — Надеюсь, у Анны здесь хотя бы свой гамак есть. Вальдемар не ответил. Он внимательно смотрел на трубу и буксирный конец на корме. — Яхточка-то паровая, — заметил он негромко. — Это, знаешь ли, очень дорого. Милая. Солано шагнул навстречу, поздоровался и широким жестом пригласил гостей в каюту. Мать вошла первой — и осеклась. Каюта была обставлена со вкусом, даже с некоторой претензией на роскошь. А посреди неё стояла Анна в лучшем своём платье, с камеей на шее и серьгами, которые Солано видел на ней впервые. Мать смотрела на дочь. Дочь смотрела на мать. Вальдемар опустился в предложенное кресло и с некоторой усмешкой наблюдал за этой парой. — Ты хорошо выглядишь, — сказала мать наконец. — Да, — сухо ответила Анна. — Рубцы зажили. Солано разлил по бокалам вино, подал гостям и опёрся о стол наблюдая. Анна протянула матери конверт, который до этого держала в руке. — Здесь деньги и стоимость украшений. С процентами. Мать взяла конверт. Убрала не вскрывая. Помолчала. — Я не должна была так, — сказала она, глядя в сторону. — Тогда. Это было лишнее. Прости. Анна молча кивнула. Лицо оставалось холодным и напряжённым. Она перевела взгляд не отца. Вальдемар поднялся и провёл рукой по волосам и щеке дочери. — Желаю тебе удачи на выбранном пути, — улыбнулся он. — Ты умная девочка. Ты знаешь всё, что нужно, чтобы мужчина рядом с тобой был счастлив. Вот здесь броня Анны треснула. Она схватила его руку и принялась целовать тыльную сторону ладони. — Спасибо. Спасибо… — бормотала она, шмыгая носом. Отец обнял её и прижал к груди. — Благословляю, — произнёс он ей на ухо — тихо, но чётко. Мать, поджав губы, наблюдала за этим, мелкими шажками отступая к двери. В конце концов не выдержала — развернулась и вышла, прошла по сходням не глядя под ноги и скрылась с пристани. Вальдемар же задержался. С удовольствием осмотрел машину и котёл, обсудил с Солано перспективы винтовых пароходов на реке и пришёл к выводу, что колёса всё же лучше — но согласился, что в море винт выгоднее. Потом обсудили судоподъём и дела у общего знакомого Джеймса Идса. Во время беседы коснулись темы нового материала для костюма и шлангов, и Солано показал тестю образцы резины и пояснил необъятный коммерческий потенциал нового материала. Судовладелец идей проникся и взял Нью-Йоркские координаты Иеремии Говарда. Как бизнесмены они остались друг другом очень довольны. Уходя, Вальдемар остановился на сходнях, обвёл взглядом судно — трубу, машинное отделение, аккуратно свёрнутые снасти. Потом перевёл взгляд на Анну и улыбнулся. — Ты теперь под паром ходишь. А мы с твоей матерью — под парусами. Не обижайся на нас. И ушёл. 1) Барометр-анероид изобретен в 1847 году французским учёным Люсьеном Види 2) 3 апреля 1845 г. британское Адмиралтейство провело сравнительные испытания винтового шлюпа HMS Rattler и колёсного парохода HMS Alecto. Rattler отбуксировал Alecto кормой вперёд со скоростью около 2,8 узла. ---------- Глава пятая «Мистер Икс» покоряет Новый Орлеан, а Эдгар По не может уснуть из-за кролика Место для выступления нашёл Эдгар По. В литературной и журналистской среде Нового Орлеана у него, разумеется, нашлись знакомые, которые и помогли с арендой зала — того самого, где периодически проходили балы квартеронок. Пока он пустовал, владелец охотно согласился предоставить его под выступления иллюзиониста. Зал был невелик. Чтобы рассадить всех желающих, пришлось срочно брать в аренду стулья и заказывать лавки. Угол зала, в котором на балах играли музыканты, определили под сцену. Удобно было то, что она сообщалась с несколькими смежными помещениями, ставшими гримёрками и подсобками для реквизита, перетащенного с «Улисса». Помимо лавок заказали занавес и задник. Пока всё это шилось и строгалось, в закрытом зале шли репетиции. По отдельности трюки отрабатывали ещё в Нью-Йорке, но все шестнадцать подряд — только здесь, и это оказалось суетно и утомительно. Приходилось некоторые трюки ставить с учётом размещения зрителей и отмечать мелом на полу зоны, которые с краёв не просматриваются. Роль фокусника репетировали попеременно сам Солано и Морле. Здесь, в Новом Орлеане, француз ещё побудет конферансье — но начиная с Гаваны именно он станет великим магом. — Мистер Дебс, — взволнованно произнёс Морле, когда Солано озвучил эту мысль. — Я в полном изумлении от ваших трюков и осознаю их феерический потенциал. Вы понимаете, от каких денег отказываетесь? Сборы с этой программы в Европе могут быть сравнимы с доходами от серьёзного бизнеса. — Я не собираюсь вам это дарить, друг мой, — усмехнулся Солано. — Подпишем договор, где я указан как автор трюков, а вы — как партнёр. Чистую прибыль делим поровну. Думаю, вас это устроит. — Ещё бы. Но вы же помните, что я боюсь возвращаться во Францию. Тем более привлекая к себе столь серьёзное внимание. А Франция — это сердце сценической славы, её исток и, конечно же, колоссальные деньги. Как быть? — Я думал об этом, — кивнул Солано. — Полагаю, можно спрятать вашу личность за маской. В прямом смысле слова. Я сам собираюсь выступать, скрыв лицо — думаю, вам это тоже подойдёт. — Хм… Мистер Икс… Подать публике таинственного мага будет ещё проще, — задумался Морле. — А кроме того, можно создать две или три труппы, которые будут собирать деньги одновременно, эксплуатируя один и тот же образ. «О! Сразу виден человек искусства, — усмехнулся про себя Солано. — Сразу о гастрольном чёсе задумался». Стратегию ценообразования тоже предложил Морле. Солано ожидал стандартного подхода: единая цена на всю неделю, стулья подороже, лавки подешевле, итог — полный зал. Но француз удивил. — Первый день — доллар, вход для всех, и передние ряды вдвое дороже, — начал он, загибая пальцы. — Следующий день цена растёт и вход уже два. На третий день четыре, потом шесть, но цену стульев придётся немного уменьшить. Следом десять, пятнадцать и… — Морле сделал паузу и поднял палец. — Пятьдесят. — На седьмой день зал опустеет, — заметил Солано. — Пятьдесят долларов это зарплата инженера за месяц. — А нам и не нужны инженеры в седьмой день. — Морле улыбнулся с видом человека, обладающего тайной. — В этом городе есть много людей, для которых важно не что смотреть, а сколько заплатить. Билет за пятьдесят долларов — это уже не развлечение. Это декларация. О том что он элита. О том что он может себе позволить то, что мало кто в городе сможет. На седьмой день придут не за фокусами. Придут показать себя. Но, разумеется, таких будет сравнительно мало. Я думаю, человек пятьдесят, не больше. Но эти пятьдесят сделают такую же кассу, как три первых выступления. Солано подумал секунду и кивнул. Инженерная логика здесь не работала — работала другая. И в этой другой Морле разбирался лучше. — Тогда надо сохранить часть трюков для элитной публики, — задумчиво произнёс он. — В первый день показать только десяток и каждый день добавлять по одному, чтобы те, кто придёт в последний день, могли хвастаться, что видели то, чего не смогли увидеть бедняки. — Гениально! — воскликнул Морле. — Это очень сильная идея. И думаю, из-за такого эксклюзива на седьмой день будет больше народа чем я предполагаю. На премьере волновались все. Даже Солано — хотя внутренний голос неустанно напоминал ему, что вся эта комедия не имеет большого значения и успех или провал никак не повлияют на глобальные планы попаданца. Тем не менее сердце билось чаще и чувства были обострены. Что уж говорить об ассистентах — Анне, Рамоне и Фелипе. Лица гаучо скрывали маски, глухие чёрные костюмы с длинными плащами довершали венецианский образ. Солано был выряжен во всё белое: для себя он приготовил посеребрённую маску, для Анны — позолоченную «коломбину». Сквозь щёлку в занавесе он наблюдал, как заполняется зал под музыку нью-йоркского квартета. Публика собралась разношёрстная — от господ в цилиндрах до портовых работяг в куртках. Цена первого дня была всего доллар за место на лавке, и прийти мог практически любой желающий. Места на стульях в первом ряду заполнялись медленнее, чем галёрка. Но ко времени начала заполнились и они. Морле вышел на сцену под фанфары квартета. Публика замолчала, глядя на незнакомого человека во фраке и цилиндре. — Дамы и господа, — начал он с мягким французским акцентом, столь привычным в Луизиане. — Вы пришли сюда за развлечением. Но то, что вы сейчас увидите, не является развлечением. Это — демонстрация невозможного. Кусочек тайны, который приоткроется для вас. Перед вами выступит человек, которому нет равных на этой земле. Его имени вы не узнаете. Его лица вы не увидите. Но то, что он сделает у вас на глазах, вы будете помнить до конца своих дней. Он выдержал паузу — и добавил тише, почти заговорщически: — Если у вас слабое сердце — сейчас ещё не поздно уйти. Никто не ушёл. Зато несколько человек в первом ряду переглянулись с нервными улыбками. Солано тем временем уже уселся на бутафорский трон. Ассистенты задрапировали его так, чтобы трон казался пустым, и встали по обе стороны в полной неподвижности. Занавес раскрылся. Публика захлопала — и осеклась. На сцене стоял пустой трон и двое мужчин в чёрных масках. Ни объяснений, ни представления. Только музыка — низкая, тягучая. Солано наблюдал за залом через прорезь в ширме. Когда Рамон и Фелипе взмахнули плащами, скрывая трон, он отпустил штору — та мгновенно намоталась на ось и ушла вверх. Сбросив с ног имитацию сиденья, он выкатился из углубления в спинке. Едва он двинулся вперёд, замкнулся контакт, и искра от аккумуляторов подорвала пару пиротехнических зарядов. Вспышка. Грохот. Дым. И в этом дыму — на троне материализовалась белая фигура. Маска. Шпага на поясе. Человек, которого секунду назад здесь не было. В зале кто-то вскрикнул. Кто-то вскочил с места. Женщина в третьем ряду схватила соседа за рукав и больше не отпускала до конца вечера. — Позвольте представить, — произнёс Морле с лёгкой улыбкой, — того, кого представить невозможно. Мистер Икс! И пошла работа. Несколько трюков для разминки. Протыкание пальца спицами — медленно, демонстративно, глядя прямо в зал. Публика шипела и морщилась при каждом новом проколе несчастной капустной кочерыжки, спрятанной под чёрным платком. Когда маг снял тряпку и показал целый палец, в задних рядах захлопали раньше всех — те, кто хуже видел и больше воображал. — Железо ему не страшно, — прокомментировал Морле. — Но скоро вы убедитесь, что ему не страшно вообще ничего. Затем — материализация аквариума с рыбками на пустом столике. Аквариум давали потрогать первому ряду и уносили за сцену. После чего маг бесцеремонно отнял цилиндр у конферансье и показал всем, что это совершенно обычный головной убор. Солано поставил цилиндр на тот же столик, произвёл несколько пассов — и вытащил маленького белого крольчонка. Несколько детей в зале завопили от восторга. Их матери шикали, но сами не сводили глаз со сцены. Маг продемонстрировал кролика залу и протянул Морле вместе с цилиндром. Тот принял животное с нарочитой, хорошо отрепетированной растерянностью и некоторое время смотрел на него, пока кролик смотрел на него. — Что ж, — произнёс Морле наконец, — шляпа мне, очевидно, ещё понадобится. Он водрузил цилиндр себе на голову и оглядел зал с видом человека, решающего государственную задачу. — Однако встаёт вопрос: что делать с господином кроликом? Держать его дома я не могу. Съесть его я тоже не могу — кушать актёров неприлично. В зале засмеялись. — Следовательно, — Морле поднял палец, — он должен найти достойного хозяина. Или хозяйку. Он обвёл взглядом первые ряды и немедленно нашёл то, что искал — девочку лет семи, которая тянулась к сцене так, что мать едва удерживала её за платье. — Вот она, — объявил Морле торжественно. — Самый честный критик в этом зале. Мадемуазель, не угодно ли вам принять этого джентльмена под свою опеку? Девочка не ответила — она просто вырвалась от матери и побежала к сцене. Зал захохотал и захлопал. Мать покраснела. Морле с поклоном вручил кролика новой владелице и проводил её обратно — под аплодисменты всего зала и музыкальное туше от квартета. Пока зал переваривал увиденное, за занавесом поставили столб. Солано несколько раз демонстративно нанёс по нему рубящие и колющие удары шпагой, показывая, что дерево самое настоящее. В памяти публики при этом отложилось, что и шпага — тоже. Солано встал за столбом, вытянул руки к публике, и на них надели оковы с цепью. Он с усилием потянул их на себя, демонстрируя прочность, показал, что столб слишком высок, чтобы перекинуть цепь поверху. После чего ему вручили палку с тканью, которой он и закрылся, подняв руки вверх. — Нашего гостя не удержат никакие цепи, — доверительно сообщил Морле залу. — Но мы должны убедиться в этом сами. Пока Морле интриговал публику, Солано быстро левой рукой отстегнул потайной карабин на браслете правого запястья и обогнул столб, стараясь держать палку ровно одной рукой. Там, где была левая рука, зрители видели только перчатку, пришитую к ткани. Мгновение — и карабин снова застёгнут. Вспышка. Ткань упала на пол, скрывая бутафорскую руку. Солано стоял всё ещё скованный, но уже перед столбом. Ассистенты сняли оковы под оглушительный шум зала. Несколько мужчин вскочили с мест. Кто-то требовал объяснений. — Спокойнее, джентльмены. Вы же не хотите, чтобы выступление прервалось? — невозмутимо произнёс Морле. — Вы видели то, что видели. Объяснения ищите сами. Следующий трюк выглядел скромно на фоне предыдущего — специально, чтобы страсти улеглись. В руках Солано держал две небольшие ученические грифельные доски — такие использовали в школах вместо тетрадок. На одной из них он вывел крупно: «семь плюс четыре». Положил кусочек мела между двух досок, потряс — и на доске появился ответ. Зал засмеялся — облегчённо, как смеются после испуга. Пока зал отдыхал, за занавесом установили арку. С верхней точки до постамента свисала цепочка. Когда занавес раскрылся, Морле сменил тон — стал почти печален. — Наш маг одинок. Его путь долог и труден. Ему нужна помощница — существо из иных миров, существо без страха и без боли. Сейчас он призовёт её. Солано сделал жест, и гаучо выкатили гардеробную стойку с бельём. Солано принялся снимать с неё вещи на вешалках и цеплять на цепочку в арке, обозначая, что и на какое место тела должно приходиться. Сначала — панталоны и камиса. Потом — корсет. Потом всё остальное: чулки, сорочка, ещё одна юбка. Публика следила с нарастающим замешательством. Дамы в партере смотрели с видом людей, которые решительно не одобряют происходящего, но отвести взгляд не могут. Несколько господ в задних рядах переглянулись и ухмыльнулись. Кто-то кашлянул. — Мистер Икс создаёт образ с той же тщательностью, с какой скульптор работает с мрамором, — невозмутимо прокомментировал Морле. — Прошу отнестись с пониманием. Это искусство, а не бельевая лавка. В зале засмеялись — облегчённо, как смеются, когда кто-то вслух называет то, о чём все думают. — Наш чародей не чужд прогресса, — сменил фокус внимания публики Морле. — Перед вами новейший способ хранения одежды, появившийся в Нью-Йорке лишь несколько месяцев назад. Это называется вешалки-плечики, и их можно приобрести после выступления, если пожелаете. Зал засмеялся. Торговля прямо посреди магии — это было нагло и смешно одновременно. Но на «Улиссе» этих вешалок было взято с собой десять тысяч штук. Чего уж стесняться. Тем временем Солано закрыл всю инсталляцию платьем и поставил на постамент туфельки. Рамон и Фелипе торжественно накрыли арку широким плащом, тщательно запахнув его спереди и скрыв всю коллекцию женского гардероба. Капюшон с проволочным каркасом держался так, будто был надет на что-то невидимое. Солано водрузил на цепочку, видневшуюся сквозь капюшон, венецианскую маску «коломбины» и начал производить пассы руками. Музыка изменилась. Морле призвал наблюдать внимательнее. Ассистенты повернули арку вокруг оси, и плащ распахнулся. Анна шагнула вперёд, поигрывая веером. На ней было всё то, что маг так тщательно развешивал до этого. Зал замер. Потом — выдохнул. Потом — взорвался. Женщины в первых рядах аплодировали стоя. Несколько голосов требовали повторить. Мужчина в дальнем углу что-то кричал про дьявольщину, но его никто не слушал. — Прошу любить и жаловать, — произнёс Морле, перекрывая шум. — Та, которой не было — и которая теперь здесь. Анна грациозно раскланялась, держась кончиками пальцев за руку Солано. Секрет был прост: Анна выехала на сцену на гардеробной стойке вместе с бельём, спрятавшись за плащом. Когда гаучо несли плащ к арке, они скрывали её от взглядов публики. Расстегнув плащ сзади, она пролезла внутрь арки, убрала бельё в основание конструкции под откидную крышку, встала в полный рост, надела маску — и была готова. Разумеется, на ней был дубликат тех вещей, что маг демонстрировал публике. Следующими трюками Солано убеждал публику в нематериальности своей помощницы. На её глазах он пронзил живот Анны шпагой — медленно, с нажимом. Разумеется, шпагу давно уже подменили бутафорской — свитой из тонких стальных лент, подобных лентам рулеток из будущего, которые прекрасно держали форму при взмахах и столь же прекрасно сгибались, проходя по скрытой трубке на поясе Анны. Зал ахнул и замер. Несколько женщин вскрикнули в ужасе и закрыли лица ладонями. Тот, кто уже раньше бурчал про чертовщину, начал орать про происки дьявола — и его под неодобрительный гул вытолкали из зала трое гуарани, игравших роль охраны. — Здесь нет никакой чертовщины. Здесь вы видите невероятные способности человека, — сообщил Морле. Пока Солано потрошил свою помощницу, за занавесом сменили реквизит. На постамент водрузили массивный стул с широкими подлокотниками и высокой глухой спинкой. Анна уселась, Солано принялся «заколдовывать» её руки — развёл их в стороны и начал наваливаться животом то на одну, то на другую, отрывая ноги от пола. Анна не шелохнулась. Гаучо принесли высокую стремянку, взобрались наверх и, придерживаясь за неё рукой, встали на распростёртые руки Анны — по одному с каждой стороны. На несколько секунд они убрали руки. Зал замер, глядя на невозможное зрелище — как молодая изящная девушка держит двух крупных мужчин на вытянутых руках. Тишина была почти физической. Потом кто-то в задних рядах не выдержал и засвистел — в США это было высшим проявлением восторга. За ним засвистел весь зал. Секрет трюка был элементарен: в спинке стула ещё в Нью-Йорке закрепили в направляющих выдвижные кованые уголки. Когда Солано «заколдовывал» руки ассистентки, он просто выдвинул их — и вся нагрузка пришлась на металл. Анне оставалось лишь рукавами прикрывать секрет от публики. — Сталь и дух — вот из чего она сделана, — пафосно вещал Морле. — Впрочем, это можно сказать о любой женщине. Просто не каждая это знает. В зале засмеялись. Несколько дам явно приняли комплимент на свой счёт. Следующим трюком должна была быть классика жанра — «перепиливание женщины». Но по зрелому размышлению его решили не показывать, оставив на последние дни. Публика чересчур нервничала даже от трюка с протыканием, и что будет при расчленении, Морле не мог представить. Поэтому он шепнул Солано пропустить этот трюк. Так что сразу перешли к левитации с опорой на волшебный посох. Этот трюк Солано исполнял ещё в Куско, так что в Нью-Йорке реквизит сделали с ещё бо́льшим искусством и совершенством. Анна парила в воздухе, небрежно подперев голову рукой с посохом, упирающимся ей в подмышку, и улыбалась в зал из-под маски. Солано старательно показывал, что никаких нитей над ней не натянуто. В этом и нужды не было. Стальной каркас, соединённый с посохом, надёжно удерживал девушку в положении развевающегося флага. Поскольку программа первого дня была сокращённой, сразу после этого трюка Солано «решил отпустить помощницу в тонкие планы». На сцене появился постамент с тем же креслом, что и в трюке «стальная леди». Анна взошла на постамент, уселась в кресло, и «Мистер Икс» закрыл её плащом — раз, потом показал, что девушка ещё на месте, снова скрыл. А потом взмах — скрытая плащом мага, Анна юркнула внутрь постамента в заранее приготовленное укрытие — и стул остался пуст под очередной вздох удивлённого зала. На этом трюки закончились. Солано раскланялся и ушёл за кулисы, оставив отдуваться Морле. Первое выступление принесло 226 долларов и восторженную прессу. Четыре ежедневных газеты города разразились восторженными статьями. The Daily Picayune даже вынесла её на передовицу. Чуть позже откликнулись на событие и еженедельные издания — немецкоязычная Der Deutsche Courier, испаноязычная El Iris de Paz и французский литературный журнал L’Album Littéraire. Морле старательно всё скупал и складывал в папку, приговаривая, что это ключик к Гаване. Следующие пять дней были похожи, с той только разницей, что по мере роста цен менялся состав публики. Но меньше народа не становилось. Более того, всегда была очередь и мест не хватало всем желающим. Оттого на пороге заведения постоянно происходили скандалы, и пришлось доплатить местной полиции, чтобы там постоянно дежурил полисмен. Седьмой день ознаменовался нашествием элиты. Как и предполагал Морле — появление ограниченного предложения по высокой цене тут же породило соревновательный азарт. Бронировать места на седьмой день начали уже с третьего. Серьёзных джентльменов ценник не смутил, и на представление они съезжались немалыми семьями, так что идея убрать лавки была признана ошибочной и их срочно вернули. Но сидело на них уже только младшее поколение. Отцы состоятельных семейств, разумеется, размещались в первых рядах. Зал почти заполнился, и Солано с удивлением подсчитывал в голове выручку за последний день гастролей. Она уже перевалила за семь тысяч. Следовало отработать этот гонорар с особым прилежанием и показать на этот раз самые драматические трюки. Программа длилась вдвое дольше, чем в первый день. Финальным трюком было исчезновение самого Солано. Морле был, конечно, против такого финала, но Солано решительно не хотел общаться с бомондом в роли комедианта. Так что он растворился в воздухе и оставил Морле успокаивать нервы и чесать самолюбие у публики. Отплывали в Гавану, обложившись прессой. О выступлении написали все. Даже еженедельный коммерческий бюллетень для торговцев и судовладельцев — New Orleans Price Current, Commercial Intelligencer and Merchants Transcript. Посреди информации о ценах на хлопок, уголь и фрахт, между курсами валют и сводками о движении судов в порту — заметка о том, что некий иллюзионист собрал за неделю больше, чем иной пароход зарабатывает за сезон. Не удержался даже Эдгар По. Свои эмоции он выплеснул в коротенькой заметке с названием «О границах познания». «Я присутствовал на представлении 'Мистера Икс» с намерением разоблачить. Таков мой обычный подход ко всему, что претендует на невозможное — будь то спиритический сеанс, алхимический трактат или уличный фокусник. Разум есть инструмент, и инструмент этот создан именно для того, чтобы резать сквозь туман до твёрдой сердцевины вещей. На сей раз инструмент мне отказал. Я сидел, смотрел и искал. Я искал нити там, где ничего не висело. Искал зеркала там, где их не было. Искал сообщников там, где стояли только двое в чёрных масках. И не нашёл ничего — кроме нарастающего неприятного чувства, что либо мои способности к наблюдению значительно переоценены мною самим, либо человеческая природа скрывает в себе нечто, о чём наука пока предпочитает молчать. Второе тревожит меня значительно больше первого. Что есть граница между обманом и возможностью? Мы привыкли считать, что всякое чудо есть либо невежество наблюдателя, либо мошенничество исполнителя. Но что если существует третье — способность, загнанная в такой угол нашего незнания, что мы не можем отличить её ни от первого, ни от второго? «Мистер Икс» не дал мне ответа. Он исчез — буквально, на глазах у двухсот человек — и оставил меня с вопросом, который я намерен обдумывать ещё долго. Рекомендую это представление всем, кто считает себя умнее среднего. Особенно им. Э. А. По' — Эдгар, — подошёл к поэту Солано с газетой в руках. — Ты чего мучаешься. Попросил бы — я бы всё объяснил. — Спасибо, но нет, — набычился поэт и отвернулся к реке. — Я должен разгадать сам. Вирджиния взглянула на Солано и развела руками — мол, вы же его знаете. — Что, гордость не позволяет? — усмехнулся Солано. — Ну и сиди с тайной. Тогда я Вирджинии расскажу. Вирджиния, пойдём. Он подхватил барышню под локоток. — Нет! — поэт немедленно развернулся. — Не надо. — Тогда слушай сам. — Один секрет. На мой выбор, — сдался По. — Хорошо. Спрашивай. По помолчал. Посмотрел на реку. Потом на Солано. — Кролик, — сказал он наконец. — Как вы это делаете с кроликом. Солано засмеялся. — Серьёзно? Из всего, что ты видел — кролик? — Остальное я ещё додумаю, — с достоинством ответил По. — А вот кролик меня действительно беспокоит. Пришлось раскрыть тайну этого незамысловатого трюка и даже научить По делать его самостоятельно. Так они и развлекались до самой Гаваны. От автора: в своем ТГ канале я буду выкладывать фокусы которые вошли в программу выступления. Так что подписывайтесь — https://t. me/paragvajskij_variant ---------- Глава шестая Солано собирает полный зал театра Такон в Гаване и приобретает новые знакомства Иван Долов любил Гавану. Любил её ещё с той жизни — с командировок, с душных кабинетов посольства, с вечеров в компании восточногерманских и чехословацких коллег, которые приезжали сюда убеждёнными марксистами, а через полгода уже сидели на веранде с ромом и смотрели на закат с видом людей, переставших торопиться. Место такое. Старая Гавана 1843 года отличалась от той, что помнил Долов, не радикально. Те же улочки, тот же ритм жизни, когда всё замирало с полудня до четырёх часов. Вместо потрескавшегося асфальта, по которому шуршали лысые от времени шины старых американских автомобилей, — песчаные дороги с мощёными тротуарами. По песку не так громко цокают копыта. В остальном — то же самое. Утро принадлежало церкви. Благочестивая часть города шла на мессу и истово молилась примерно с шести до восьми утра. После этого город переходил во власть рабочих, ремесленников и служащих. Открывались конторы и магазины. По улицам к причалам тянулись караваны телег с сахаром и прочими колониальными товарами. Где-то шёл ремонт. Активно дымили трубы всевозможных едальных заведений, ожидавших наплыва посетителей после полудня. В полдень начинали звонить колокола городских церквей, призывая прихожан к молитве. Кто-то читал её всерьёз. Кто-то ограничивался крестным знамением. Но почти все приходили к одной и той же мысли: пора заканчивать дела, приступать к обеду и переждать жару в тенёчке. Город почти замирал до четырёх часов дня. Впрочем, порт продолжал жить своей жизнью. Работали экипажи судов, грузчики и многочисленные чернокожие невольники. Европейские контрагенты считали сиесту досадным препятствием для бизнеса, но мнение уважаемых покупателей местным продавцам приходилось учитывать. После четырёх часов пополудни город вновь оживал, становясь уже добычей среднего класса и элиты, которые выходили на прогулки, наносили визиты и посещали развлекательные заведения. Главным среди них был новенький, всего-то четыре года как открытый, Театр Такон. Гордость Гаваны. Крупнейший театр Нового Света, вполне сопоставимый по уровню с первоклассными театрами Европы. Акустика зала оказалась настолько удачной, что в 1912 году при строительстве нового Гранд-театра Гаваны новое роскошное здание возвели вокруг старого зала. Владельца заведения звали дон Франсиско Марти-и-Торренс. Помимо трёх театров и цирка ему принадлежали сельские имения с множеством рабов, городская недвижимость, верфи, корабли и монополия на торговлю рыбой в Гаване. Но театр был его любимой игрушкой, и управлял он им лично. — Ну что же. Пресса у вас отменная, — хмыкнул он, переворачивая последний листок перевода на испанский статьи в англоязычной газете. — И заработали вы, судя по всему, очень хорошие деньги. Сеточка морщин обозначила прищур рысьих глаз магната. — Но предоставить вам зал я не могу. Он расписан на месяц вперёд, и менять что-либо в расписании я не собираюсь. Могу предложить вам выступить в шапито Хабанеро со своей программой или в «Принсипаль». Он хоть и маленький и деревянный, но зато свободные вечера в нём есть, и я могу вам их отдать. Солано перевел этот ответ Морле. Тот нахмурился и негромко уточнил на английском. — Будем соглашаться? Принсипаль на триста мест вполне годится. — Нам нужен Такон, — возразил Солано. — И мы должны собрать полный зал этого театра. Это вопрос статуса. Морле развёл руками. — Дон Франсиско… — Можете называть меня дон Панчо, я не кичливый аристократ, — перебил Солано директор. — Я с самых низов поднимался и помню, как сам ловил рыбу и жарил её для докеров, чтобы заработать на жизнь. Сказал он это с видимым удовольствием. Солано кивнул и продолжил: — Дон Панчо, может быть, вы позволите нам выступить днём. До вечера театр пуст, и это никому не помешает. Это принесёт вам сборы и нам позволит донести наше искусство до широкой публики. — Днём⁈ Вы с ума сошли? В сиесту никто не пойдёт на представление. В Гаване это не принято. — Но вам же это не помешает взять с нас положенную плату, не так ли? — улыбнулся Солано. — Разумеется, половина кассы моя, и это не обсуждается. Но днём вы соберёте горсточку любопытствующих. И мне совершенно не интересно делить с вами ту пару сотен монет, что они оставят. — Но если не пару сотен? Давайте договоримся на фиксированную сумму, а не на процент. Ваш риск будет полностью нивелирован, а мы получим лучший в мире зал. Польщённый комплиментом дон Франсиско затянулся сигарой и пустил колечко дыма в потолок. Пауза была декоративной — он уже думал о цифре. — Тысяча песо. — Сколько! — вскричал Морле, который эту фразу и без перевода понял. — Тысяча долларов, месье, — с удовольствием повторил дон Панчо по-французски. Солано удержал Морле жестом и уточнил ровным тоном: — Какое наполнение зала даёт такие сборы? Магнат усмехнулся. — Вот теперь мы говорим как деловые люди. — Он чуть качнул сигарой. — Половина зала. — Всего лишь? — Всего лишь. — Дон Франсиско рассмеялся. — Молодой человек, собрать половину Такона в дневные часы труднее, чем вечером набить его под завязку. Вечером люди уже идут в театр — вам остаётся лишь убедить их купить билет именно на ваше представление. А днём вам сначала надо вытащить их из домов, потом оторвать от обеда, а потом ещё заставить выйти в жару. — Он снова затянулся. — Тысяча песо — это цена моего спокойствия. Солано помолчал секунду. — Хорошо. Мы вам платим тысячу ежедневно, но всё, что свыше, будет наше. По рукам? — По рукам, — ударил по ладони Солано дон Панчо. Морле звучно приложил ладонь к лицу. — Мистер Дебс, вы с ума сошли? Тысяча долларов ежедневно за неделю аренды! Это грабёж среди бела дня. У нас нет таких денег, — яростно жестикулировал Морле, когда они вышли на улицу. Солано скептически прищурился, глядя на него, и француз осёкся. — Ну… то есть в Новом Орлеане мы, конечно, заработали. Но половина прибыли как бы моя. Если соблюдать наши договорённости. Солано кивнул. — Разумеется, ваша. И не беспокойтесь. Деньги будут. Просто нужно грамотно презентовать наше представление. — Газеты? — выгнул бровь француз. — И они тоже. Но есть способ более прямой и доходчивый. — Какой же? — Мы покажем несколько трюков бесплатно. А за остальными пригласим публику на представление. — Где покажем? — удивился Морле. — В Таконе. Перед вечерними спектаклями. А ещё в других театрах. Одновременно. Вы, я и даже Анна вполне способны показать по три-четыре номера без серьёзного реквизита. Это лучше любой газетной рекламы. Морле остановился прямо посреди тротуара. — Постойте. Вы хотите рекламировать своё представление внутри чужого представления? — Именно. — А этот позволит? — француз кивнул в сторону театра, подразумевая его алчного владельца. Солано усмехнулся. — А вот это уже вопрос правильной подачи. Мы не будем просить разрешения рекламироваться. Мы предложим ему бесплатно развлечь его собственную публику. Морле помолчал секунду, переваривая. — Это… довольно нагло. — Именно. И кстати, нам понадобятся ещё кролики. Солано с любопытством рассматривал Габриэля де ла Консепсьон Вальдеса, более известного и современникам, и потомкам как поэт-романтик Пласидо. Его смешанная кровь не слишком сказалась на чертах лица. Разве что кожа выглядела заметно смуглее и волосы вились сильнее обычного. Ещё когда Долов изучал испанский язык в МГИМО, предсмертный стих Пласидо «Молитва Богу» попался среди прочих образчиков латиноамериканской словесности. К стиху прилагался абзац курсивом, в котором говорилось, что он написан накануне расстрела поэта в июне 1844 года по обвинению в подготовке восстания рабов. Собственно, это всё, что знал Солано о поэте и даже не надеялся найти его быстро. Но это оказалось очень просто. Пласидо был любимцем образованной публики Гаваны, и связаться с ним удалось на следующий же день после разговора с доном Панчо. Разговор состоялся в кофейне недалеко от Пласа Армас. — Морское путешествие, новые впечатления и знакомства. Рио-де-Жанейро, Монтевидео, Буэнос-Айрес. И при этом хорошие деньги за любимую работу. Вы же любите общаться с публикой? Солано улыбался с максимальным радушием, настроившись на собеседника, который выглядел задумчивым и уже давно держал свою чашечку кофе, забывая его пить. — Люблю, — наконец поставил чашку на столик поэт. — Но я никогда не занимался конферансом. И право слово, я не знаю, что говорить. — Приходите на репетицию и сами всё поймёте. — Насчёт Рио я тоже смущён. Португальского я не знаю. — На месте разберёмся, — отмахнулся Солано, чувствуя, что рыба клюнула. — А ещё у вас будет возможность и свои стихи прочитать с этих сцен. Вам пора выйти за рамки Гаваны. — Даже так? — улыбнулся Пласидо. — От такого предложения обычно не отказываются. Но я недавно женился. Не могу же я бросить жену на полгода. — А почему бросить? — удивился Солано. — Возьмите с собой. Это будет восхитительным свадебным путешествием, о котором большинство людей не могут и мечтать. Причём за чужой счёт. Пласидо задумчиво потёр подбородок. — Более того, — продолжал напирать Солано. — Мне позарез нужна барышня для шоу. Моя ассистентка беременна и скоро ей будет трудно исполнять трюки, где требуется гибкость и ловкость. Надеюсь, ваша избранница не слишком толстая? Пласидо рассмеялся. — Нет, конечно. Она очень изящна. Она танцовщица. — Идеально! — с несколько преувеличенным восторгом прореагировал Солано. — Это то, что нужно. Вы оба решаете для шоу две проблемы. Я решительно настаиваю на том, чтобы вы пришли к нам на репетицию. Поэт поднял чашку, наконец отпил и некоторое время смотрел в окно на площадь. — Я подумаю. Мне нужно поговорить с ней. — Разумеется, — согласился Солано и чуть понизил голос. — Мне говорили уважаемые люди, которым я доверяю, что капитан-генеральство в последнее время интересуется некоторыми литераторами. На вас подозрение в том, что вы готовите восстание рабов на Кубе. После случившегося на Гаити у властей острова форменная паранойя. И они готовы на всё. Поговаривают, что готовится упредительная очистка острова от неблагонадёжных свободных полукровок и цветных. Полгода-год вдали от Гаваны для вас — это очень-очень разумное решение. Имейте в виду. Пласидо поставил чашку и посмотрел на него без улыбки. — Буду иметь, — сказал он коротко. Солано протянул ему руку, чтобы символически скрепить договорённость. И когда мулат её пожал, накрыл его ладонь сверху второй рукой и заговорщическим шёпотом добавил: — А ещё у меня есть дело к вам как к поэту. Мне нужен кто-то, кто напишет слова к мелодиям, которые роятся в моей голове. Лучше вас никто не справится. Пласидо польщённо улыбнулся, но скептично заметил: — А вы уверены, что мелодии нуждаются в текстах? — Конечно. Они даже существуют, но на другом языке. Вот например… И Солано начал насвистывать мелодию марша из музыкальной комедии «Весёлые ребята», а потом запел: Легко на сердце от песни весёлой, Она скучать не даёт никогда. И любят песню деревни и сёла, И любят песню большие города. Нам песня жить и любить помогает, Она, как друг, и зовёт, и ведёт. И тот, кто с песней по жизни шагает, Тот никогда и нигде не пропадёт! Одного куплета было достаточно, чтобы у Пласидо загорелись глаза. Энергетика оптимизма, заложенная в песне, передалась и ему. — Перевести эти слова на испанский? — спросил Солано. — Или это будет нечестно? — Конечно переведите. Я хочу понять замысел этого произведения. И Солано выдал поэту испаноязычный подстрочник. — Это восхитительно. Мне уже хочется взяться за это! — Я очень рад. У меня много таких мелодий. Вы станете автором песен, которые будут петь от Буэнос-Айреса до Мехико и, возможно, даже в самой метрополии. Книги со стихами обычно пылятся на полках. А песни живут в памяти целых народов. В их сердце. Пласидо засмеялся. — У меня уже был сборник. Но вы правы — песня доходит туда, куда книга не попадает. Огромный зал театра давил на психику даже будучи пустым. Партер, три яруса лож, оркестровая яма. Повсюду позолота, яркий алый плюш кресел. С галерей на сцену лились мощные потоки света, происхождение которых очень заинтриговало Солано. — Это работают четыре друммондова светильника. По два с каждой стороны, — прокомментировал инженер театра Антонио Меуччи. — Хлопотное хозяйство, но оно того стоит. В отличие от Пласидо, о Меуччи в памяти Долова нашлось существенно больше информации, чем один абзац курсивом. Всё-таки история о том, как Конгресс США в 2002 году признал за ним приоритет в изобретении телефона, была очень шумной. Так что из парочки статей, попавшихся старому дипломату на глаза, он знал и об изобретателе, и о том, что тот работает в театре Такон. Солано даже прощупал настроение инженера насчёт переезда и смены профиля деятельности, но убедился, что того всё устраивает в его нынешнем положении и ничего менять итальянец не собирается. Они вышли на сцену. Меуччи показывал хозяйство с нескрываемой гордостью, а Солано не нужно было притворяться — он действительно был заинтересован. — Задники, кулисы и падуги мы меняем к каждому акту. Сейчас вы видите декорации для первого акта, — показал инженер на полномасштабный рисунок площади средневекового города. — За тридцать секунд мы можем убрать этот задник. Он сделал специфический жест руками куда-то вверх в темноту над сценой. В ответ в колосниках что-то негромко лязгнуло, и огромное полотно с нарисованным городским пейзажем начало медленно уходить вверх. Удаляясь, оно открыло следующее полотно, висящее за ним, — средневековый замок с приземистыми башнями. — Сколько задников может быть одновременно? — Пять. И все сейчас заняты, — упредил вопрос Солано инженер. — Думаю, что вам для шоу нужен какой-то нейтральный вид. Рекомендую задник для третьего акта. Он ещё раз сделал замысловатый жест, и второе полотно также уплыло вглубь театрального закулисья, открывая рисунок ухоженного цветущего сада. Солано кивнул. Сад его вполне устраивал. — А пространство под сценой использовать можно? Меуччи посмотрел на него с лёгким любопытством. — Можно. Пол разборный. Он постучал сапогом по настилу и добавил: — Из квадратного бруса. Глубина под сценой десять футов. — Отлично, — сказал Солано. Он захотел реализовать трюк под названием «исчезающий квартет». Разборная сцена этому как раз способствовала. — Антонио, у вас же наверняка есть знакомства с мастерскими, которые могут изготавливать металлоконструкции на заказ. Поделитесь адресом. На репетиции Солано исполнял роль конферансье и специально делал это очень плохо. Скрывая усмешку, он наблюдал, как страдает от такой бездарности поэт, сидящий в первом ряду. Рядом с Пласидо сидела милая барышня, которую неуклюжие реплики со сцены не беспокоили. У неё горели глаза при виде происходящего. Морле в роли фокусника справлялся хорошо. Трюки, которые требовали ловкости рук, отрабатывались ещё в море. Так что руки привыкли делать движения быстро и точно. А большинство трюков построены на использовании реквизита, и Морле оставалось только артистично водить руками и имитировать магию. Откатали полную версию программы за полтора часа. Но без трюка с квартетом, ибо вращающийся каркас был ещё не готов. Но и того, что Пласидо увидел, хватило, чтобы он принял решение. — Хорошо, — заявил он после того, как Солано сошёл в партер. — Я согласен и признаю, что новый конферансье вам действительно очень нужен. Солано укол пропустил мимо ушей. Он был доволен, что цель достигнута. — Тогда с завтрашнего дня приходите на репетиции и отрабатывайте программу со сцены. А вы, Мари, — обратился Солано к девушке, — желаете участвовать в шоу? — Да, — уверенно ответила она. — Но у нас с вашей исполнительницей разные фигуры. Мне понадобятся платья. «Какая практичная барышня», — усмехнулся про себя Солано. Но вслух сказал: — Причём два комплекта. — Зачем? — удивилась Мария. — Потому что секрет иллюзии появления Анны требует двух комплектов. Одно на вешалках и одно на исполнительнице. — Вот оно как! — заулыбалась Мария. — А я думала, что это и правда волшебство. — Увы. Никакого волшебства. Сплошная иллюзия и обман, — развёл руками Солано. — Итак, все договорённости в силе, — начал планёрку Солано, когда все собрались. — Этим вечером разделяемся и идём делать презентации шоу. Я с парой гуарани и Рамиресом иду в шапито. Моё выступление там будет как номер в программе. Жан, — Солано сделал жест в сторону Морле, — берёшь Анну и музыкантов и идёте в «Принсипаль». Антракт в вашем распоряжении. Оттуда сразу в Такон. Я тоже задерживаться не буду. В Таконе, увы, нам не дали ни вступления, ни антрактов. Там очень ревнивый режиссёр-постановщик. Якобы мы со своими фокусами нарушим им волшебную атмосферу оперы. Поэтому нам дают выступить только после занавеса. — Народ уже на выход потянется, — ворчливым тоном прокомментировал Морле. — Ничего не поделаешь. Уходящим нужно хотя бы всучить листовки. И с завтрашнего полудня напротив входа в театр будет стоять временный рекламный щит. И с завтрашнего дня будут клеить афиши. Их только что из типографии доставили. Солано махнул рукой на рулон листов большого формата. Анна уже вскрывала его, разрезая бечёвку и разрывая обёртку на торцах. В качестве украшений на объявлении были только венецианская маска и замысловатая рамка. Всё остальное место было отдано тексту. Ниже анонса, набранного огромным шрифтом, шёл список номеров и жирное предупреждение: «Внимание! Иллюзион продлится только 7 дней. Каждый день программа будет сокращаться. Торопитесь, иначе придётся остро завидовать тем, кто придёт в первый день». Солано продолжал инструктаж: — Рамон с Супно и Фелипе с Руми идут по кабакам. Как и договаривались. Гаучо заулыбались, услышав такое задание. — Подолгу на одном месте не оставайтесь. Ваше дело — показать публике фокус с протыканием пальца и оставить афишу. Нам любая публика нужна. — А деньги, патрон? — протянул руку Рамон. Солано хмыкнул и кинул в ладонь четыре песо. — Этого вам вполне хватит, чтобы нажраться в дрова. Так что поберегите деньги и здоровье. Вам ещё пять дней так ходить до нашей премьеры. Солано простёр руки над командой жестом древнего волхва и произнёс: — Да снизойдёт на нас удача! Солано сидел в партере рядом с По, смотрел на происходящее как зритель и испытывал чувство огромного удовлетворения. Он очень любил, когда всё работает без его участия. Люди знают свои роли. Замотивированы. Процесс уже не нуждается в том, кто его инициировал, и можно переходить к следующему. Ситуации, когда требуется постоянный контроль и ручное управление, Солано не любил. Так что перспектива стать во главе, например, Парагвая его не особо прельщала. Жаль, что человеческие сообщества нельзя настроить один раз и навсегда, как механизм. Но на сцене сейчас всё было идеально. Морле был безупречен в образе мага. Анна, как всегда, очаровательна даже в полумаске. Пласидо во фраке держался на публике естественно и непринуждённо. Он великолепно работал языком, подогревая и настраивая публику, которая реагировала так же бурно, как и в Новом Орлеане. Когда завершился трюк с аквариумом, По толкнул локтем в бок Солано. — Я наконец понял, как это делается, — возбуждённо зашептал он ему на ухо. — Я только сейчас заметил, что столик после трюка становится ниже на высоту аквариума. А это значит, что тот стоит на столике изначально! Он ниоткуда не появляется. Солано улыбнулся, демонстративно похлопал в ладоши и медленно кивнул. Поэт с довольным видом откинулся на спинку кресла и победно сложил руки на груди. А на сцене тем временем начался трюк с музыкантами. Пласидо пригласил их на сцену, те уселись на стулья со своими инструментами и заиграли какую-то классическую мелодию. В это время помощники чародея подняли полотно между музыкантами и публикой, и Морле принялся совершать магические пассы. — Что же он хочет сделать с этими музыкантами? — громко комментировал Пласидо. — О нет! Они исчезли! Осталась только музыка! — закричал он, когда полотно упало и перед взглядами публики предстали пустующие стулья. Музыкальная композиция при этом звучала не прерываясь. — Это невероятно! — надрывался в экстазе Пласидо. — Но как же им быть теперь? Невидимкам очень тяжело жить в нашем мире. Надеюсь, уважаемый маг вернёт их нам целыми и невредимыми, чтобы они могли получить свой гонорар. И он, конечно же, вернул. Ещё раз вознёсся тканевый полог, и музыканты появились на тех же местах, где их только что не было. Тайна фокуса была в раме, вращающейся на горизонтальной оси. На ней крепилось два комплекта стульев и перегородка. Когда музыканты исчезали, они просто оказывались в положении на спине, скрытые перегородкой, перед которой стоял второй комплект стульев. По команде Рамиреса, отвечающего за синхронность, гуарани под сценой навалились на раму, проворачивая её обратно — и вот квартет снова возник из пустоты. Но даже зная секрет трюка, Солано признавал, что со стороны он выглядит очень эффектно. Увы, этот фокус был первым на выбывание из программы, ибо с лож выше первого яруса суть обмана была заметна. Солано лично проверял и убедился, что с крайних точек музыканты прекрасно видны. Сегодня партер полупустой, и в ложах пара десятков сеньоров и сеньорит. А вот что будет под конец гастролей? Антонио Меуччи вертел в руках вешалку и хмыкал, поражаясь примитивности и при этом эффективности конструкции. — На это изобретение патент не оформлен, — улыбался Солано. — Нет смысла. Всё равно скопируют. Так что рекомендую сделать это вам. Дополнительный заработок, думаю, вам не помешает. Итальянец благодарно кивнул. — Разумеется. И обещаю: я буду всю жизнь молчать о том, чему я был свидетелем. Ваши тайны останутся вашими тайнами. Да будет Дева Мария свидетельницей моим словам. — Спасибо, друг, — протянул руку для рукопожатия Солано. — Я думаю, у нас впереди ещё много совместных взаимовыгодных проектов в Гаване. Солано был искренен. Гавана была очень богатым городом, и пристроить здесь продукцию его нью-йоркских предприятий было очень хорошей идеей. И хорошо — если при этом процессом будет руководить проверенный человек. На седьмой день был аншлаг. Сарафанное радио сработало на полную катушку, и вся Гавана, наплевав на жару, устремилась смотреть на чудеса. Зал Такона имел 2250 сидячих мест, но на последний день к ним добавили полсотни стульев и продали ещё сотню билетов за полпесо на стоячие места. Выручка одного этого дня уже окупила все потери первых дней, когда не собиралось и половины зала. Довольный дон Панчо предложил продлить выступление ещё на неделю, но Солано был неумолим. Время утекало, как песок сквозь пальцы. Главное представление ждало их впереди. Единственную уступку он сделал для генерал-капитана Кубы Херонимо Вальдеса. У его дочери намечался день рождения, и Солано согласился на выступление в малом формате. Не то чтобы ему нужны были благосклонность кубинской власти или гонорар. Просто надо было в полевых условиях откатать салонный набор фокусов. Но после этого — на корабль и в путь. Впереди заход в Белен, а затем Рио-де-Жанейро. Все комментарии к главе и иллюстрации я вынес в сообщение в блогах — https://author.today/post/875090 ---------- Глава седьмая Враги Перу осознают масштаб угрозы, спорят о реформах, готовятся воевать и передают дела Перевал Абра-ла-Райя многие называли вершиной мира. Конечно, это было лишь красивое преувеличение. Со всех сторон над перевалом вздымались исполинские пики, укрытые вечными снегами. Но кому было дело до этих безымянных громад, кроме пастухов да охотников на викуний? Настоящей вершиной мира считался именно перевал — высшая точка древней дороги инков, по которой веками двигались караваны, армии и паломники (1). Именно здесь проходил водораздел двух огромных бассейнов. С одной стороны вода стекала в Титикаку, с другой — устремлялась в Урубамбу, чтобы затем добраться до Амазонки. На самой седловине лежало небольшое болотце, где застоявшаяся вода словно никак не могла решить, куда ей течь. Местность вокруг была суровой и неприветливой. Ни единого дерева, ни кустарника — лишь серый камень, поросший жёсткой желтовато-бурой травой ичу. Мелкий дождь пропитал её влагой вместе с почвой. В отпечатках копыт быстро собиралась вода, а дорога под ногами тысяч солдат вскоре превращалась в вязкое месиво из глины. В феврале здесь было холодно. По ночам, под холодным звёздным небом, вода нередко покрывалась тонкой ледяной коркой. Днём же долину затягивал густой молочно-белый туман, скрывавший всё вокруг на расстоянии нескольких десятков шагов. Осматривать укрепления врага можно было ранним утром, когда туман ещё клубился над вершинами в виде облаков. Здесь тяжело дышать даже привычным к высоте уроженцам альтиплано, таким как президент Боливии генерал Хосе Балливиан Сегурола. Люди и лошади быстро уставали, и генерал отдавал должное упорству противника, который преодолевал все эти трудности. Линии земляных укреплений многочисленными рядами пересекали узкую долину. В подзорную трубу было видно, что это не траншеи, а длинные брустверы из земли и камня с отдельными равелинами для артиллерии. Копать траншеи было бы бесполезно — вода мгновенно наполнила бы их. — Нас любезно приглашают угробить всю армию на этих рубежах, — недовольно проворчал генерал Эусебио Гиларте, ехавший немного позади президента и тоже рассматривавший укрепления. — Именно так, — спокойно согласился Балливиан. — И всё же атаковать придётся. Нам не простят пассивности. После падения Куско поток беженцев хлынул через границу, принеся с собой не только рассказы о происходящем в Перу, но и страх. Боливийское общество охватили тревога и ярость. Происходящее у соседей воспринималось каждым состоятельным боливийцем как инфернальное зло, против которого всякий уважающий себя мужчина-креол должен встать с оружием в руках. И они вставали. Из разных уголков страны стекались добровольцы, часто уже собранные в хорошо вооружённые и экипированные конные отряды на отличных лошадях. А вот бедные крестьяне, не только индейцы, но и метисы, напротив, с интересом прислушивались к новостям из-за рубежа. Первые шепотки пробежали по общинам после нападения на монастырь в Куско. Власти Боливии тогда не обратили на это ни малейшего внимания, ибо его целиком поглощала надвигающаяся перуанская армия. Затем последовал разгром армии Гамарры под Ингави и личный триумф самопровозглашённого президента Балливиана. С этого момента в его легитимности править уже никто не сомневался. Боливийская элита погрузилась в эйфорию, празднуя победу, и потому не заметила, как менялись настроения в деревнях. Между тем кто-то настойчиво и методично распространял среди кечуа разговоры о несправедливости существующего порядка. По общинам ходили люди, проповедовавшие утопические идеи всеобщего равенства и обещавшие индейцам землю, свободу и участие во власти. Когда Лиму захватила банда каторжников с гуановых островов при поддержке дезертиров разгромленной армии, боливийский бомонд испытал скорее удивление, чем страх. На южноамериканском континенте перевороты и мятежи стали почти привычным делом. Обычно всё заканчивалось одинаково: либо восстание безжалостно подавляли, либо его предводители со временем сами становились частью прежней элиты. Но после разгрома правительственного флота и захвата в плен всей армии пришло некоторое отрезвление. Последние иллюзии исчезли после падения Куско. Почти одновременно Боливию наводнили десятки лазутчиков, растворившихся в деревнях и горных долинах. Их ловили. Пытали. Допрашивали. Балливиан лично присутствовал на нескольких допросах и вынес из них единственный вывод: договориться с новой властью в Лиме невозможно. Даже если заключить мир, пропаганда не прекратится. Она будет продолжаться до тех пор, пока революция не перекинется через границу. Разум подсказывал очевидное решение — облегчить жизнь простого народа, провести реформы, дать крестьянам надежду на лучшее будущее их детей. Но Балливиан слишком хорошо знал собственную страну. Стоило ему заговорить о подобных преобразованиях, как креольская верхушка немедленно отвернулась бы от него и у Боливии тут же появился бы новый президент. Оставался только один путь — уничтожить сам источник заразы. Утопить новую идею в крови, прежде чем она успеет пустить глубокие корни в Боливии. Балливиан опустил подзорную трубу, подтянул поводья, развернул коня к ставке и слегка тронул его шпорами. Следом двинулись свита и полсотни кирасир президентской охраны. Кечуа среди них, разумеется, не было. В действующей армии их вообще осталось немного. Большую часть пришлось рассредоточить по гарнизонам на границах с Чили и Аргентиной, забрав оттуда тех, кому можно доверять. Впереди, под Пуно, стояла лагерем двадцатитысячная боливийская армия, почти наполовину состоявшая из креольской кавалерии. Самой непримиримой частью войска были беженцы и ополчение из Арекипы. Но сейчас главные надежды Балливиан возлагал на артиллерию. После Ингави в руках у Балливиана оказался весь артиллерийский парк Перу и теперь он мог выставить на поле боя четыре десятка полевых орудий. — Я предлагаю не торопиться с атакой, Эусебио, — повернулся он к генералу Гиларте. — Мы вполне можем разобрать всю эту фортификацию артиллерией. Пушек у нас значительно больше. — Согласен, — кивнул Эусебио Гиларте. — И ещё разместим на склонах стрелков со штуцерами. Пусть сверху выбивают расчёты и офицеров. При Ингави у нас получилось завалить самого Гамарру. Авось и Уачака подставится. — Разумеется, — ухмыльнулся Балливиан. — Мы заставим старика Уачаку оставить перевал. А когда пройдём через него, то обрушим на его крестьян нашу конницу. — И пленных брать не будем, — спокойно сказал Гиларте. Балливиан молча кивнул. Верховный правитель Эквадора Хуан Хосе Флорес демонстративно назначил совещание не в своём президентском дворце в Кито, а в Гуаякиле — подчёркивая этим примирение с прибрежной частью эквадорской элиты. Глядя на происходящее у соседей, сеньоры Эквадора осознали, что сейчас не время для распрей. Поток беженцев из приграничных районов и из самого Куско иссяк ещё полгода назад по причинам весьма трагическим — все, кто не успел бежать, были ограблены и брошены в застенки новой властью. На прежних землях поместий и латифундий снова хозяйничали индейцы и метисы. А в местных советах вместо потомков конкистадоров теперь заседали полуграмотные кечуанские касики и полукровки, позабывшие страх божий. Но беглецы не сидели сложа руки и время от времени напоминали, кто на земле хозяин. Регулярно то там, то здесь из Эквадора в перуанскую приграничную провинцию Пиура проникали «эскадроны смерти», сея смерть и разрушения. Бывшие сеньоры действовали беспощадно. Площади захолустных городков после их набегов украшались десятками повешенных членов совета, милиции и просто сторонников революции. В деревнях крестьян вместе с семьями загоняли в сараи и поджигали. Порох экономили, убивая всех только холодным оружием. Отчего всё это безумие получило название «резня в Пиуре». Разумеется, без ответа такие действия не остались. На вылазки «эскадронов смерти» лимская власть отвечала усилением пограничных гарнизонов. В горячке преследования перуанские пограничники не раз углублялись на территорию Эквадора и однажды устроили бой прямо на улочках эквадорского города Масары. Флорес в ответ разразился нотой протеста в адрес «революционной хунты», ответ на которую только что был зачитан на совете. После длинного списка прегрешений эквадорской стороны некий Патиньо от лица Перу заявлял, что если эквадорские власти не в состоянии обеспечить порядок на своей территории, то Перу оставляет за собой право проводить любые полицейские операции для устранения угроз приграничным районам. А попытки Эквадора оказывать противодействие этому будут расцениваться как объявление войны. — Что вы на это скажете, уважаемые, — подытожил чтение Флорес, осматривая собравшихся. Расширенный кабинет собрался в полном составе. Военные, министры, губернаторы прибрежных и горных провинций, депутаты конгресса — все, кого Флорес счёл нужным позвать. — Блеф, — безапелляционно заявил генерал Антонио Элизальде. — Армия Перу занята в горах. Они воюют с Боливией. У них нет ни людей, ни оружия, чтобы открывать второй фронт на севере. Нота — это блеф. — У них есть флот, — возразил губернатор провинции Лоха Хосе Урбина, начинавший карьеру флотским офицером и знавший цену морской силе. — А у нас всего три таможенные лодки. Лиме сейчас ничего не стоит намертво заблокировать Гуаякиль. Как в двадцать восьмом году это делала Колумбия. Флорес, сдерживая усмешку, посмотрел на гуаякильскую знать, понимая, что расходы на создание своего флота лягут на них — как они ни уклонялись от этого все эти годы. Но вместо раздражения на лицах представителей приморской оппозиции он увидел решимость. — Кроме того, бессмысленно говорить о какой-то конкретной численности их армии, — продолжил Урбина. — Вы знаете, что там на юге провозгласили? Гражданские права и звание «сеньор» — через добровольную службу в армии. Горцы идут тысячами. Добровольно. — Это безоружная толпа, — упрямо возразил Элизальде. — Пушечное мясо и смазка для клинков. — Тем не менее надо быть готовым и точить эти клинки, — вставил реплику Флорес. — Я буду настаивать на увеличении штата армии постоянной готовности до пяти тысяч от нынешних трёх. Совет тотчас принялся вычислять, какие расходы это повлечёт. Когда накал споров спал, слово взял Педро Монкайо — журналист, публицист, депутат и постоянный критик режима президента Флореса. — Силой отвечать на угрозы — это верно и разумно. Но не надо забывать и об угрозе, которую несут идеи, захлестнувшие Перу и уже прорастающие в наших краях. Мы не можем по-прежнему игнорировать нужды коренного населения и выдавливать из него соки, не давая ничего взамен. Если мы не проведём разумных реформ, у нас произойдёт то же самое, что в Лиме. — Вы предлагаете уравнять индейцев с нами в правах? — удивился Элизальде. — Да. И не только. Систему налогообложения необходимо сделать справедливой. Это куда важнее для крестьянина, чем какие-то права, которыми он не знает как воспользоваться. А вот то, что с него дерут три шкуры — и государство, и церковь, и сеньоры-латифундисты — он прекрасно чувствует. И это делает его удивительно восприимчивым к голосам с юга. Шум в совете перекрыл Урбина. — Он прав, — сказал губернатор Лохи, указав на Монкайо. — Не в том, что налоги надо снижать, — а в том, что наши индейцы внимательно слушают голоса соседей. Вы в курсе, что коры хинного дерева в Гуаякиль в этом сезоне привезли с гор вдвое меньше, чем в прошлом? А знаете почему? Потому что им из Перу запретили её собирать. Какие-то мутные личности полгода назад прошлись по всем районам добычи и просто заплатили те мизерные деньги, что достаются индейцам за эту работу. Заплатили — чтобы те не добывали кору вообще. — И что мешало им взять эти деньги и получить их ещё раз — уже за сбор товара? — бросил кто-то из дальнего конца стола. — Некоторые деревни так и сделали, — ровно ответил Урбина. — Но теперь посреди джунглей на их месте пепелища. Остальные сделали выводы и кору не собирают. То, что привозят в порт, — дело рук артелей, а не индейцев. Но помяните моё слово: скоро и артели сборщиков будут истреблять. — Что же вы раньше не докладывали? — изумился Элизальде. Урбина поморщился. — Недавно стало понятно, что происходит. После поджогов. Так что перуанцы уже ведут с нами войну. Не сомневайтесь. — Мерзавцы. — Негодяи. — Надо раздавить этого Патиньо и его шайку. Заседание продолжалось ещё час — голоса, цифры, предложения об увеличении таможенных пошлин для компенсации выпавших доходов. Флорес молчал и слушал. Когда зал опустел, наедине с президентом остался только Урбина. — Есть мысль, — сказал он без предисловий. — Но она тебе не понравится. — Говори. — Как бы мы ни пыжились — Перу сильнее. И блокада порта для нас будет фатальной. Нам нужен могучий союзник. — Кто? — горько усмехнулся Флорес. — Великая Колумбия? Они нас ненавидят и скорее с Перу сговорятся, чем нам помогут. — Нет, конечно, — отмахнулся Урбина. — Я о Британии. Нам надо добиться её прямого вступления в конфликт с Перу. — Как? — Флорес с изумлением уставился на соратника. — Я понимаю, что монополия на хинин, которой добивается Лима, Лондон раздражает. Но ради этого гнать сюда армию и флот… Это невозможно. — Возможно. Надо только перевести конфликт из экономической плоскости в угрозу чести и репутации империи. — Хосе, говори проще. Я тебя не понимаю. — Надо спровоцировать Британию на военный ответ. Хинин — это ерунда. Нужны силовые акции против британских купцов и желательно какое-нибудь кровавое преступление перуанского режима в их отношении. — Ты хочешь сказать, что это должны сделать мы? — изумился Флорес и невольно оглянулся по сторонам, убеждаясь, что в зале пусто. — Да. Но не своими руками. Я найду исполнителей среди беглых перуанских сеньоров. Флорес задумался, потирая бритый подбородок. — Если всплывёт правда нам с тобой конец. Ты понимаешь? — Разумеется. Но не волнуйся. Свидетелей не останется. Полковник Джон Уолпол, временный поверенный в делах и генеральный консул в Чили, в отличие от своего перуанского коллеги был выходцем из высших кругов британского общества. Будучи младшим сыном пэра Англии, лорда Уолпола, второго графа Орфорда, Джон всю свою жизнь отдал службе империи и честно прошёл все сражения наполеоновской эпохи в рядах Колдстримской гвардии (3). Говорят, что у него в гардеробе с двадцатилетнего возраста не было ни одного гражданского костюма, ибо он носил только и исключительно мундиры. Воинственные бакенбарды топорщились как бивни слона, а густые брови были вечно нахмурены в недовольной гримасе. С этим же выражением лица он и протянул своему неудачливому перуанскому коллеге депешу из Лондона. — На меня возложена обязанность уведомить вас, мистер Хадсон, о решении кабинета относительно нас обоих. В связи с вашей высылкой из Лимы и происходящими там событиями. — Я не имел возможности её предотвратить, — несколько волнуясь произнёс Хадсон, глядя на бумаги в руках старшего по дипломатическому рангу коллеги. А тот, словно дразня, не спешил удовлетворять любопытство собеседника. — Знаю. Именно поэтому вы здесь, а не в отставке. Перу вас выслало. Значит, вы им мешали. Значит, вы что-то делали правильно. Лондон это учёл. Теперь моя очередь с головой нырять в этот нужник. Солдафонский юмор консула тоже был его раздражавшей многих визитной карточкой. — Итак, в соответствии с инструкциями, — Уолпол снова потряс бумагами, — я должен принять от вас всю информацию по Перу, а вы принять дела в Сантьяго в качестве временно исполняющего обязанности консула. На днях я представлю вас Его Превосходительству президенту Чили сеньору Бульнесу. Вот ваши верительные грамоты. Уолпол наконец отдал бумаги Хадсону, усмехнувшись. — У меня здесь, в Чили, полный порядок, — он демонстративно сжал кулак. — Все торгаши своё место знают и по струнке ходят. Не разбалуйте мне тут их. Штат миссии я вам оставлю, заберу только секретаря. Посмотрим, кого мне эти мерзавцы из хунты в Лиме подсовывать будут. Он ехидно посмеялся, предвкушая разборки с местными кадрами. И неизбежное построение своей собственной сети информаторов. — Но в том, что происходит в Лиме, — извольте меня просветить. Уверен, вам есть что добавить к прежним письмам. И разумеется, Уолпол был прав. Хадсон пользовался каждой возможностью, чтобы наладить связь с кем-то из информированных кругов Лимы. Жаль только, что старые связи уже не имели смысла — новая власть смела всех, кто что-то значил, со своих постов. Тем не менее ручейки информации стекались, и самый существенный поступал от отца Мануэля из церкви Назаретянок — того самого, что рекомендовал ему исчезнувший Фарабундо Марти. Вот всеми этими контактами Хадсон и поделился с полковником, мысленно благодаря Господа, что не ему придётся лезть в этот гадючник. 1) Перевал Абра-ла-Райя расположен на высте 4350 метров. 2) Президент Флорес — https://es.wikipedia.org/wiki/Juan_Jos%C3%A9_Flores Хосе Урбина — https://es.wikipedia.org/wiki/Jos%C3%A9_Mar%C3%ADa_Urbina_y_Viteri 3) Полковник Джон Уолпол абсолютно реальный консул в Чили в это время. https://en.wikipedia.org/wiki/John_Walpole А колдстримская гвардия — старейший постоянно действующий регулярный полк в британской армии (с 1650 года). ---------- Nota bene Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Парагвайский вариант. Часть 4 ----------