— Эвелин, наш брак расторгнут. Король подписал моё прошение.

Голос мужа скучающий и надменный, режет слух. Любимый кладёт на стол чёрную папку и хлопает по ней ладонью, сам же садится на стул и жестом подзывает слугу.

От удивления моё лицо вытягивается, а брови взлетают вверх.

— Дэмиан, это что шутка такая?

Последние искорки улыбки тают на моих губах, а от взгляда супруга будто сотни мелких иголочек пронзают все органы.

С надеждой смотрю на мужа, всё ещё ожидая, что он рассмеётся и его слова окажутся неправдой, глупым розыгрышем в годовщину нашей свадьбы.

Но муж молчит, лениво наблюдая, как слуга ставит перед ним тарелку со стейком.

С кровью, как он любит.

— Можешь подойти и посмотреть, — он безразлично пожимает плечами, и этот простой жест заставляет противные мурашки пробежаться по спине, осев на затылке.

Ноги не слушаются меня, и я, неловко уцепившись за край стола, опрокидываю соусник. Красная вязкая жидкость растекается по белоснежной скатерти, застывая мерзкой кляксой.

Муж презрительно кривится, а потом цедит сквозь зубы.

— Только не устраивай сцен.

А у меня язык будто присох к нёбу, не могу издать и звука, не то, что закатить истерику.

Сердце больно сжимается в груди, и я еле нахожу в себе силы, чтобы взять папку в руки.

Она лежит к нему так близко, что я чувствую аромат его парфюма. Мой любимый аромат. Такой родной. Закусываю щеку до боли, потому что в глазах становится мутно от слёз.

В папке всего два документа: прошение на имя короля, на котором стоит его размашистая подпись и свидетельство о разводе.

Всё просто.

— Но…почему?

Еле выдавливаю из себя, только теперь в полной мере осознавая, что произошло.

Моё нутро буквально выворачивает наизнанку, мне хочется сползти на пол, но вместо этого я сажусь на стул, что находится ближе всего. Смотрю на красиво сервированный стол, но не вижу ничего, глаза застилают слёзы.

Сегодня наша первая годовщина.

С самого утра я готовила праздник. Бегала между подготовкой к праздничному ужину и салоном красоты, чтобы выглядеть изысканно и элегантно, так как любит муж.

Я даже платье купила с красивым декольте. Жемчуг надела.

Два ряда ожерелья теперь душат меня, и я срываю его, жадно глотая воздух. Ожерелье обжигает шею, но я рада этой боли, она заменяет душевную.

Наш брак расторгнут.

Зато супруг, как ни в чём не бывало накалывает куски стейка и медленно их жуёт, явно наслаждаясь трапезой.

Он не торопится говорить о причинах, и это настораживает.

Объявив о расторжении брака, он вообще перестаёт меня замечать, будто я резко стала пустым местом.

— Я дракон и это моё право. — наконец говорит муж, а потом добавляет. — Ты бы лучше о другом подумала. Тебе ничего здесь не принадлежит. Наследство, что оставила тебе твоя бабка, ты отписала мне. Ты не драконица и тем более не моя истинная.

Замираю. Я ведь даже не задалась вопросом, почему Дэмиан просит оформить наследство моей покойной бабушки на него. Даже и подумать не могла, что, доверясь любимому и родному, окажусь ни с чем.

И всё же, не понимаю к чему он клонит.

— Ты же не оставишь меня ни с чем?

— Назови хоть одну причину, чтобы оставил? Кто ты? Бывшая. Жена. А зачем тратиться на бывших?

Продолжает издеваться Дэмиан, а у меня стремительно холодеют руки, словно в комнате стало невыносимо холодно.

Наш брак расторгнут, меня только, что поставили перед фактом.

Моё сердце разбито, а мечты и надежды пеплом легли к моим ногам.

Дрожу всем телом, контроль летит прямо к демонам в обитель.

А в голове крутится навязчивая мысль, что я что-то упускаю.

— У рода Кайлас, много друзей на улице я не останусь, — шепчу слова.

Тем временем в груди что-то внезапно сжимается, начинает жечь, отдавая болезненной пульсацией в правую руку.

Дэмиан склоняет голову к плечу и смотрит прямо на меня. Я знаю этот жест и слова, что за ним последуют.

— Какая же ты глупая.

Слова звучат намного резче, чем обычно. Он часто говорил мне: «Эви, глупышка».

— Кажется, ты забыла про одно весьма весомое обстоятельство?

Хватаюсь за сердце, а глаза округляются сами собой, потому что понимаю, что сейчас произойдёт.

Нет! Не верю! Только не это!

Хочу встать, но ноги не слушаются, а в лёгких резко заканчивается воздух. Делаю несколько торопливых вздохов и теряю сознание.

— Хватит притворяться Эвелин. Это тебе не поможет.

Что⁈ Вздрагиваю от ледяной воды, что обрушивается на меня и вырываюсь из липкого забытья.

Открываю глаза, но тут же закрываю, потому что мир плывёт и качается перед глазами, и эта тошнотворная круговерть никак не хочет останавливаться.

Хотя на что я надеялась? Что прямо из стоматологического кресла поскачу на работу.

Нет, надо было взять выходной.

Лежать на спине больно, — провожу рукой по полу, и мне в ладонь попадают круглые бусины. Ледяная вода… Бусины подо мной…

Мозг запоздало начинает соображать: что-то не так.

Именно в этот момент мутная пелена перед глазами рассеивается, и у меня перехватывает дыхание. Я не в кресле стоматолога. Я лежу прямо в ногах шикарного мужика, который смотрит на меня как на насекомое, которое он вот-вот раздавит.

Доктор у меня сегодня тоже был симпатичный, но этот просто красавец!

Бесцеремонно разглядываю мужчину и просто залипаю на его внешности. Безупречный. Одетый с иголочки, но будто в старинном романе. Длинные тёмные волосы мягкими волнами лежат на плечах, а глаза! Глаза — это просто бескрайний космос. Клянусь, я даже разглядела, как в их глубине вспыхивают золотые искры.

Одёргиваю себя всё-таки лежать в ногах у незнакомого красавца как-то не очень.

Резко сажусь, и в глазах взрываются салюты.

Интересно, сколько мне дали анестезии, что я вижу настолько реальный сон?

Боль от резкого движения и холод от ледяной воды ощущаю слишком ярко, и это сбивает с толку. Кривлюсь, потому что-то впивается мне вбок.

Касаюсь этого места и понимаю, что на мне одет корсет, а декольте…Не может быть!

Как заворожённая смотрю на свою…нет на чужую грудь. Когда я успела стать обладательницей таких форм? Может, пока мне лечили зубы, бонусом и пластику сделали? Глупо хихикаю. А что? Это же всё равно сон, пусть и реальный.

Красавчик наклоняется, и его рука стальной хваткой впивается мне в плечо. Одним мощным, безжалостным рывком он ставит меня на ноги.

Слабый писк вырывается из меня, потому что это чертовски больно, а улыбка гаснет на моих губах.

— Мне, вообще-то, больно! — говорю на выдохе, а потом отталкиваю его руку. — Можно поаккуратнее!

Мужчина склоняет голову набок, а потом слегка качает головой. Искры в глазах мужчины разгораются сильнее, и каряя радужка становится красно-золотой, а потом…округляю глаза, потому что зрачок вытягивается, становится похож на змеиный.

— Блестяще. Прекрасный спектакль Эвелин. Браво!

Флёр очарования тут же улетучивается, и я чувствую пронизывающий холод, исходящий от него. Презрение и злость настолько реальны, что я физически съёживаюсь.

Слишком всё реально. Нет, так не бывает.

Делаю шаг назад и краем глаза ловлю своё отражение в оконном стекле. На улице ещё не темно, и отражение расплывчато, но этого достаточно, чтобы понять, что это не я.

Не обращая внимания на грубияна, подхожу, и у меня подкашиваются ноги, и я цепляюсь за подоконник.

«Она тронулась умом»

«Боги, милостивые, графиня сошла с ума»

Слышу шепотки, но не могу оторвать взгляда от миловидной блондинки с большими серыми глазами. Изящная, с тонкими ручками. Красивое платье промокло, а на плече краснеет грубый след от пятерни.

Отшатываюсь в ужасе. И в этот же миг, как по щелчку в голову врывается поток чужих воспоминаний, образов, чувств. Это не сон!

Я в чужом теле.

Закрывая рот ладонями, пытаясь сдержать накатывающую волну паники, чистого, животного страха.

Нет-нет, так не бывает. Это же только в книжках девушка умирает и попадает в другой мир в тело тоже умершей девушки.

Щипаю себя за руку до боли, снова и снова. Каждый раз морщусь. Боль реальна. Всё происходящее со мной реально.

Теперь я — Эвелин, жена Дэмиана, графа Блекхарта.

И только что он развёлся со своей женой, получается…теперь со мной.

Поднимаю взгляд на бывшего мужа и ловлю его плотоядный, опасный взгляд. Память, как по волшебству вкладывает в сознание последний, самый «жуткий» файлик.

Я замираю, кровь стынет в жилах.

Боже правый! Неужели это правда⁈

С момента, как я очнулась, проходит несколько минут, но для меня они кажутся вечностью.

Пользуясь моим замешательством, бывший муж подходит ко мне вплотную и ласково проводит ладонью по моей щеке, неприятно царапая кожу сухостью.

Большим пальцем стирает высохшие дорожки слёз, от которых тянет щёки, гипнотически смотрит своими переливающимися расплавленным железом глазами.

А потом…медленно скользит всей пятернёй по лицу, запуская пальцы прямо в волосы. Бедная причёска не выдерживает такого напора, и шпильки сыпаться на пол, когда он резко сжимает волосы у корней.

Грубо. Нагло.

Мне больно, и я шиплю, как кошка, которую схватили за хвост.

— Как же долго я ждал этого момента.

Рычит мне в лицо, а потом притягивает к себе, чтобы продолжить говорить мне на ухо. Но сначала прикусывает мочку, не больно, но и не возбуждающе. Вообще, мне противно, хочется тут же вытереться от его слюней.

Я попала в мир в тело жены психопата. Боже, что же я сделала не так? Может, бабушку через дорогу не перевела?

Сокрушаюсь я внутри себя, вжимая голову в плечи. Инстинкт самосохранения заставляет меня молчать и наблюдать, хотя мне хочется ударить его между ног и сбежать.

— Раньше тебе нравилось. Когда я так делал в той беседке. Завоевать твоё глупое, трепетное сердце было легче лёгкого. Слишком забитая. Слишком наивная. Прожившая под прессом властной бабки, ты была идеальной жертвой. Ты даже не спросила, почему наследство нужно оформить на меня.

Чёрт! Мне до одури страшно. Дэмиан говорит гадости, а у меня внутри всё дрожит. Мне даже неважно, что было в прошлом между ним и настоящей Эвелин.

Я не понимаю, как мне выпутаться из этой ситуации.

Я даже боли не чувствую в этот момент. Адреналин выжигает во мне все эмоции, оставив только то, что обеспечивает мою выживаемость.

Ей-богу, у меня так быстро не работала голова, как в тот миг.

Это, как знать, приёмы самообороны, но вместо бездумного махания ногами оценить противника.

Дэмиан силён, а ещё он болен на голову, раз позволяет себе подобное.

Мне нужно время и тишина, чтобы затаиться и обдумать ситуацию.

Но, похоже, дракону всё равно, что мне нужно.

— Ты думала, что я отпущу тебя? Нет. Я сделаю тебя своей личной рабыней. Опущу внучку великой Ардеи Кайлас на уровень своей ширинки. Ты же знаешь, что рабыня выполняет любые приказы?

Широко раскрытыми глазами я смотрю на мерзавца, что вчера сладко целовал Эвелин и говорил о любви и не понимаю, как можно быть настолько мерзким и двуличным.

Хотя…

— Но для начала нужно соблюсти небольшую формальность.

Дракон не отпускает меня после этих слов.

Отпустив волосы, брезгливо осматривает мой внешний вид, а потом хлопает в ладоши.

Двери открываются, и в столовую заходят слуги.

— Что ты собираешься сделать?

Вырывается истерическое.

От страха я не могу даже нормально шевелить губами, а во рту давно образовалась пустыня, оттого мой голос похож на карканье ворон, сухой, надрывный.

— Раздевайся. Ты не достойна носить дорогую одежду.

К Дэмиану подходит Кира, служанка Эвелин, и подаёт ему тёмное платье и сорочку из тонкой ткани. Также поставила на пол чёрные туфли. Ни белья, колготок, чулок или носок.

— Чего ждёшь? Думаешь, я чего-то у тебя не видел.

— Пусть хотя бы слуги выйдут, —лепечу, совершенно обессилев.

— Эви, глупышка. Ты хуже любого из них. Ты даже не имеешь права спать с ними в одной комнате. Так что радуйся, что такая высокородная компания смотрит на тебя.

Веду взглядом по слугам и вижу, как им неприятно то, что происходит. Кто-то стоит, опустив взгляд, кто-то просто смотрит в сторону. Женщины смотрят с сочувствием и страхом.

Весело только Дэмиану.

— Ты больно костлява и не умеешь ублажать в постели, так что отдам-ка я тебя в услужение будущей графине. Вы завтра познакомитесь. Она просто мечтает отстричь твои волосы. Говорит, что сделает из них шиньон для собачки.

Господи, да какая разница! Эта женщина явно не лучше Дэмиана.

Мне потребовалось время, чтобы абстрагироваться и начать раздеваться.

Слой за слоем.

Пока я не осталась в белье.

— Его тоже снимай. Рабы не носят бельё.

А он начитанный. Давно, видимо, готовился.

— Можно мне его оставить?

Дэмиан вдруг повеселел. Ему нравилось роль хозяина с каждой минутой всё больше и больше.

— Если поцелуешь мне ботинки.

Холодные мурашки пробежались по спине, стуча зубами не от холода, а от страха и разошедшихся нервов я сняла последнее, что принадлежало Эвелин, как свободной женщине.

А потом стала быстро надевать рабскую одежду.

Грубая ткань царапает нежную кожу, а само платье на размер меньше, чем полагается.

Я еле смогла застегнуть его.

Но это было не самое страшное испытание.

Обувь оказалась деревянной.

Меня колотило, от страха, и от злости. Хотелось немедленно вцепиться ногтями в глаза этого человека, а потом самолично отстричь космы и ему, и его пассии.

— Отлично. Склони голову, рабыня и следуй за мной. Нужно подписать официальные бумаги. Радуйся прогулке, теперь они будут нечастыми.

— Чем обязан столь позднему визиту? — спрашивает лорд Деверо, человек, который занимается оформлением бумаг купли-продажи в столице.

Как оказалось, и рабов он тоже оформляет.

Рассмеялась бы, но лицо свело от холода и злости.

Растираю плечи. Этот мерзавец, бывший муж заставил меня ехать сзади кареты на крошечном выступе. Пальто я, видимо, ещё не заработала, поэтому пронизывающий осенний ветер продувал насквозь тонкую ткань платья.

Одним словом, я замёрзла так, что тело не слушается меня, иду, еле-еле переставляя ноги. Ступни сыпет снегом, в деревянной обуви нечем согреться.

Как-то нелогично так относится к рабам. Если я простыну и умру, то весь план по издевательствам падёт прахом.

Тихо подхожу к камину и протягиваю к нему замёрзшие пальцы.

Лорд Деверо бросает на меня короткий взгляд. У него цепкий, дотошный взгляд специалиста оценщика.

Мне тошно находится здесь. Всё это до сих пор кажется дурным сном.

Снова сжимаю веки в надежде, что проснусь в кресле стоматолога и пойду к себе домой или к своим старичкам в дом престарелых.

Но тщетно. Опускаю плечи. Мысли разрывают голову. Почему Эвелин освободили от этой позорной участи, а меня заставили отдуваться за неё?

От этого злюсь, даже сжимаю челюсти.

Я свободный человек, им и хочу остаться. Крепостное право на Руси отменили в 1861 году, а тут что же?

Да, что тут⁈ Хуже! Страшное средневековье, где муж может сделать из своей жены рабыню, лишь разведясь с ней, но если быть точной, то такую привилегию имеют только дракона. Господа жизни в этом королевстве.

— Вот бумаги на развод, — бывший муж кладёт папку с документами на стол, — в связи с чем я бы хотел оформить право собственности на свою бывшую жену.

Дэмиан говорит спокойно, будто только что пришёл оформить документы на новое поместье. А ему и не надо волноваться, это не он станет рабом. Ловлю каждое слово, каждый жест. Внутри свербит от собственного молчания. Может, мне нужно рассказать, что я не Эвелин и что происходит страшная ошибка?

Но понимаю, что, скорее всего, мне не поверят. Я бы не поверила, если бы Евгений Васильевич, вдруг сказал мне, что он дракон из другого мира, и что он попал в тело немощного старика.

Да и к тому же вдруг попаданок здесь жестоко пытают и сжигают, как ведьм на кострах.

На мгновение мне кажется, что лорд Деверо дольше положенного задерживает на мне взгляд.

— Вы в своём праве, — спокойно отзывается лорд, сверкнув зелёными драконьими глазами в свете магических светильников. — Однако мне нужно изучить закон. Его могли отменить. За последние сто лет ни один дракон не решался на такой шаг. Видимо, у вас серьёзная причина.

Граф лишь закатывает глаза, а я замираю. Надежда вспыхивает внутри меня. Что если закон действительно отменён, но тут же на меня обрушивается, как поток ледяной воды, слова бывшего мужа.

— Думаете, я не изучил данный вопрос? — звучит издевательское, но Лорд Деверо, как ни в чём не бывало открывает шкатулку на столе и вставляет в неё белый кристалл, и медленно поворачивает.

— Запись? Увольте, для чего это нужно?

— Такова процедура, если вы не желаете подчиняться, то можете быть свободны, — строго говорит лорд Деверо, и я удивляюсь, как налёт пафоса слетает с бывшего мужа.

Он вдруг весь подбирается, а губы расплывается в улыбке, но она больше похожа на оскал.

— Что вы, продолжайте.

Лорд утомительно долго листает документы, что дал ему бывший муж, а потом встаёт со своего стула и подходит к стеллажу с книгами и берёт в руки толстый фолиант, на котором написано «Свод законов Дракеи». Снова долго листает. Кривится.

— Вы правы, закон не отменён, но в соответствии с ним я обязан спросить, желает ли Эвелин, наречённая родом Кайлас быть проданной в рабство?

Осталось только рот открыть не такой вопрос. А кто-то разве желает? Но что-то мне подсказывает, что раз спрашивают, то прецеденты бывают.

— Нет.

Твёрдо заявляю я.

— В таком случае я обязан уведомить вас, что раз ваша бывшая жена против, то вы обязаны предоставить ей право выкупить свою свободу.

От волнения кусаю губы. Каждое слово ловлю на лету, стараюсь ничего не пропустить. Я могу выкупить свою свободу? Это же отлично.

Ехидный голосок в голове говорит мне, что будет оговорка, да и откуда ты возьмёшь деньги, но я отмахиваюсь. Разберёмся.

— Что за бред⁈ — возмущается Дэмиан. — Я лично читал закон, но не видел там таких оговорок.

Не слышу, что он там говорит, потому что странное чувство облегчения проходит как ток по венам. Не всё потеряно.

— Судя по реакции вашей бывшей жены, она желает воспользоваться этим правом? — полностью игнорируя слова Дэмиана, продолжает лорд.

Но Дэмиан не даёт мне вставить слово, вскакивает со стула и в два шага, оказывается, рядом, грубо хватает за предплечье.

— Ничего она не хочет. Рабыне не принято что-то желать. Как скажет господин, так и будет. Оформляйте право. Я требую! Иначе я обращусь в палату законников, за разъяснением.

Дёргаю руку.

— Пока я не ваша рабыня! Не смейте меня так хватать!

Лорд Деверо не обращает внимания на нашу перепалку, он лишь листает закон, а когда, останавливается на нужной странице говорит, смотря прямо на меня.

— У вас три дня, чтобы найти работу. Вам будет необходимо выплатить вашему бывшему мужу сто тысяч золотом, в течение года. Пока вы работаете и платите, граф не имеет права вернуть вас в свой дом рабыней. Но если за год сумма долга не будет уплачена, то вы становитесь полноправной собственностью графа Блекхарда. Кристалл записи будет служить доказательством.

От услышанного я нахожусь в шоке. Сумма просто огромная. Но одно успокаивает, я не упущу шанс стать свободной.

— Увидимся через три дня, Эвелин, — цедит сквозь зубы Дэмиан, и меня осыпает противными мурашками.

Он не верит, что я устроюсь на работу, а, может, даже сделает всё возможное, чтобы так и вышло.

После того как бывший муж уходит из кабинета лорда, я не могу больше сдерживать слёзы.

У меня появился шанс. Целый год, чтобы спасти свою жизнь.

Перед моим лицом появляется белоснежный платок, а потом я слышу участливое.

— Сядьте, Эвелин, мне есть что вам рассказать…

— Какие-то ещё условия выкупа?

Спрашиваю у лорда, обняв себя руками, чтобы прикрыть позорную дырку на платье.

Мужчина смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, но теперь в нём нет холода и безразличия.

Лорд качает головой, а потом встаёт с места и подходит к шкафу, из которого достаёт плащ.

Тяжёлая ткань ложиться мне на плечи, и в ноздри ударяет приятный аромат кожи и древесины.

Тут же сжимаю его края, запахиваю перед собой. Теперь я хотя бы могу говорить с лордом без оглядки на дырку в платье.

— Благодарю.

— Эви, — лорд качает головой, — что же ты натворила? Разве тебя не предупреждали?

Широко раскрываю глаза, потому что мужчина обращается ко мне, как к старому другу.

Такого точно не может быть.

Эвелин росла за закрытыми дверями. Её бабушка оберегала от общения с подругами и мужчинами. Она даже не пустила её на бал дебютанток.

Искала пару ей сама. Вот и нашла. Как говорится, от волка попятишься, на медведя налетишь.

— Простите, я не понимаю, — опускаю взгляд. — Боюсь, после того как я лишилась чувств, когда Дэмиан объявил о разводе, я не всё помню.

Опускаю взгляд, потому что я сочиняю на ходу и не хочу, чтобы лорд это понял. Уж лучше быть жертвой амнезии в глазах других, чем дурёхой, которая отдала своё наследство мужику.

Лорд поджимает губы, а потом отходит в сторону, где на низеньком столике стоит чайная пара, и заваривает чай.

Желудок издаёт противное бурчание.

Я голодна, но вряд ли лорд Деверо готовит чай мне.

Наверно, стоит попросить хотя бы стакан воды, чтобы обмануть желудок, а ещё лучше горячей воды, но внезапно, передо мной появляется чашка с горячим чаем и вазочка с печеньем.

— Поешь, тебе потребуются силы.

Я не понимаю, почему изменилось отношение ко мне, но от еды не отказываюсь. Не в моём положении вертеть носом и показывать какая сильная — смелая.

Беру из вазочки печенье и тут же кладу его в рот.

— Говоришь, не всё помнишь? Представляю, как тебя шокировала новость. Этот закон никто не применял около ста лет, про него банально забыли, но граф постарался раскопал.

Лорд говорит эти слова с налётом злости.

От сухости печенья я несколько раз икаю, но чай обжигающе горячий, не могу пока даже глоток сделать.

— Почему он говорил, что не помнит в законе таких оговорок?

Спрашиваю осторожно. Мне важно знать про каждую мелочь.

— Потому что их там нет. — спокойно говорит лорд Деверо, а потом продолжает говорить, так, будто говорит о погоде. — Как только я увидел тебя в этом ужасном платье и этой обуви, я поначалу растерялся. Но я вспомнил одну особенность древних законов первородных драконов.

Печенье откладываю, потому что внутри пульсирует мысль, которую тут же озвучиваю.

— Если такого условия нет, то он сразу же найдёт меня. Даже если сбегу из-под земли достанет.

В комнате не жарко, но я покрываюсь липкой испариной лишь от одной мысли, что надежда на спасение, это обман. Рано или поздно Дэмиан узнает об этом и тогда…

— Это так, но я же упомянул особенность. Это условие было в общем своде и распространяется на все статьи закона. Граф просто про это не знал. Эви, у тебя три дня, чтобы найти работу. И заявить, что у тебя появились средства, чтобы выкупить свою свободу. Если бы ты не отдала наследство графу, то ты бы не оказалась в столь плачевном состоянии.

Лорд возвращается на своё место, а я отмираю и снова тянусь за печеньем.

Эмоциональные качели утомляют, но я приказываю себе не раскисать.

Решаюсь спросить.

— Почему вы помогаете? Нашли это общее правило, — надеюсь, говорю правильно, я в этом мире несколько часов и голова просто разрывается от информации.

Лорд усмехается, но отвечает на вопрос.

— Твоя бабушка, помогла мне много лет назад. Она оплатила обучение, которое не смогли оплатить мои родители, обнищавшие дворяне. Я стал тем, кого ты видишь сейчас, благодаря ей.

Делаю глоток чая, и отчего-то на глазах наворачиваются слёзы.

Та-а-ак, я, вообще-то, не плачу. Никогда.

Но его слова трогают за душу.

— Вы очень великодушны. Не все могут помнить добро.

Лорд ничего не говорит, лишь хмурится.

— Ты сама отвернула от себя много влиятельных семей, которые искренне желали тебе добра. Никто не станет помогать тебе.

Просто прекрасно! Эвелин, да ты просто косячница!

Я помнила, что она говорила мужу про влиятельных друзей.

Но что же такое произошло, что от Эвелин все отказались, и к тому же она про это не знала?

В памяти было белое пятно. Что ж, надеюсь, со временем я смогу вспомнить всё.

— Я не могу помочь тебе с работой, но ты можешь остаться здесь на ночь. Утром я приеду на работу, и ты пойдёшь искать работу.

Я киваю, потому что понимаю его. Лорд Деверо и так порядком рисковал сегодня, и я ему благодарна и на этом.

А тут такая роскошь, вместо моста или вокзала, хотя не уверена, что в мире, населённом крылатыми тварями, нужны поезда или автобусы, я буду ночевать в тепле.

Мы прощаемся на пороге кабинета, и я отдаю ему плащ.

— Спасибо вам за всё.

Благодарю мужчину, но тот лишь снова хмурится, смотря на меня.

Не говоря ни слова, он закрывает дверь на ключ. Я слышу, как он проворачивается в дверном замке.

Тяжело вздохнув, подхожу к столу и залпом выпиваю полуостывший чай.

Сую в рот печенье. Наконец, я осталась одна и могу спокойно обо всём подумать и обдумать план действий на следующий день.

Засыпаю я в кресле у камина, в котором уже погас огонь, с вполне себе годным планом в голове.

Только бы всё получилось…

— Ты всё равно будешь рабыней!

Вырываюсь из липкого сна и никак не могу сбросить с себя неприятные ощущения.

Растираю плечи. Прикосновения цепких пальцев Дэмиана всё ещё ощущаются на моей коже, так, словно это происходило в реальности.

Не хватило мне вчерашнего, так мозг решил во сне напомнить какой человек мой бывший муж.

Усмехаюсь. Быстро я стала считать тело Эвелин и её жизнь своей. Собственно, а как по-другому?

Я теперь она, со всеми вытекающими последствиями.

Нет смысла сопли на кулак наматывать.

Хватит и того, что было вчера.

Встаю из кресла и подхожу к окну.

На улице воет ветер, и ветви деревьев то и дело бьются о стекло, где-то лает собака.

Комната уже остыла, и только рядом с камином остался ореол тепла, в который я спешу вернуться.

Возвращаюсь в кресло, забираясь на него с ногами, но уснуть не могу из-за мыслей.

Вот так живёшь и бац ты в незнакомом мире, без денег, без нормальной одежды, в теле бывшей жены графа, которую он решил сделать рабыней.

Усмехаюсь. Если опустить попаданство, то прям моя жизнь в тот момент, когда я переехала в Москву.

Тогда тоже было страшно, но ничего, справилась же.

И сейчас справлюсь.

Тоненький голосок паники в моей голове не согласен с моим оптимизмом, но в который раз заставляю себя быть спокойной.

Крепко засыпаю лишь под утро. Измученный организм требует сна, и я сдаюсь, отключаю голову и просто вырубаюсь.

А просыпаюсь оттого, что приятное тепло лижет мне голые ступни.

Резко открываю глаза и вижу, что камин снова растоплен.

Молодое тело не ломит, даже в неудобной позе.

Это если бы я в свои сорок пять уснула в кресле, то мои две поясничные грыжи показали бы мне, где раки зимуют.

— Доброе утро, Эвелин. Как спалось?

Лорд Деверо подходит к камину и длинной кочергой поправляет горящие дровины.

— Доброе утро, — сиплю в ответ. — Тревожно, но с комфортом. Всё благодаря вам.

Лорд ставит кочергу на стойку и ничего не говоря, уходит.

Я торопливо пальцами расчёсываю волосы, скручиваю их в узел на затылке. Уцелевшими шпильками закалываю гульку.

Какими бы ни были обстоятельства, нужно стараться выглядеть опрятно.

Встаю из кресла. Платье на мне помялось, но это не самое страшное, что могло с ним произойти.

— Лорд Деверо, — подхожу ближе к столу, — я бы хотела спросить у вас. Нет ли у вас швейного набора, чтобы я смогла починить моё платье?

— Я похож на человека, который чинит свою одежду?

Брови мужчины приподнимаются, а губы расплываются в улыбке.

— Ты так крепко спала и, видимо, ещё не проснулась.

Столбенею от таких слов. Мозг тут же выстраивает разнообразные версии, почему он так сказал, но лорд кивает головой куда-то в сторону, и я замираю, потому что там…

Сложенная аккуратной стопочкой лежит на стуле одежда.

Не верю своим глазам. Это же просто подарок!

— Это одежда, для тебя. Никто не возьмёт тебя на работу в таком виде.

Озвучивает он мои вчерашние мысли.

Подхожу и дрожащими пальцами касаюсь плотной ткани плаща, что лежит сверху.

— Я не знаю, как благодарить вас. Это…это…

— Не стоит. Если бы я мог помочь хоть чуточку больше, то сделал бы это. Но твой бывший муж заполучил слишком много влияния, и поэтому, дабы сберечь репутацию, никто открыто тебе не поможет, а многие не сделают этого из-за тебя самой.

Поджимаю губы. Понятно.

Мой бывший козёл муж теперь на коне. Владелец крупного месторождения, меценат, и просто дракон.

А я…

Я бывшая жена этого «классного» парня, которая каким-то образом отвернула от себя всех тех, кто мог бы мне помочь.

Да к тому же почти рабыня.

Киваю, соглашаясь. Насколько я поняла, то репутация и власть в этом мире имеет определяющее значение.

У Дэмиана в наличии и то и другое.

Одним словом, придётся работать с тем, что есть.

Лорд выходит из комнаты, чтобы я могла переодеться.

Разбираю то, что он принёс и отмечаю про себя, что вещи не новые, но чистые.

Мне плевать. Любая другая одежда лучше того рванья, что надето на мне.

Как специально готовился, гад чешуйчатый. Это же надо такое платье найти, может, новая пассия расстаралась. Эх, обломала я им малину.

Вспомнилась сказка из детства:

«А Настьку за косу схватишь, на себя попятишь, да и на сердце легче станет».

Они будут ждать, когда смогут вдоволь поиздеваться надо мной, оттого внутри кипит жгучее желание побыстрее найти работу и желательно посмотреть в их холеные рожи, чтобы увидеть, как их перекосит.

Нельзя медлить.

Надеваю бельё и нижнее платье из плотной ткани. Затем шерстяные чулки, которые крепятся к белью завязками.

Сама удивляюсь, как я справляюсь с таким количеством странной одежды, но жить захочешь, как говорится…

Платье из тёмно-синей ткани тоже тёплое. Вся одежда слегка мне велика, но зато не сковывает движения.

Завершают образ платок на голову, плащ и ботинки.

У обуви слегка сбиты носы и каблуки. Скорее всего, их носили недолго, так что мне повезло.

Когда лорд Деверо возвращается в кабинет, я искренне благодарю его ещё раз.

Напоследок мужчина вручает мне ключ от кабинета.

Я могу приходить сюда ночевать, но уходить я должна как можно раньше, чтобы никто из посетителей не застал меня.

Сую его в карман платья и улыбаюсь. Мне есть где ночевать, и это делает моё будущее не таким страшным, но тем не менее я должна найти работу сегодня же.

С этими мыслями я выхожу на улицу и направляюсь прямиком в бюро поиска прислуги.

Да-да. Это и есть мой план. Не стоит строить иллюзий, что меня с руками оторвут на любой работе.

Мир мне незнаком. В памяти Эвелин полно белых пятен. Поэтому работа прислугой — самый оптимальный вариант, возможно, даже на постоянку.

Я сама много лет назад начинала с работы нянечкой в доме престарелых. Мыла полы и туалеты, выносила утки за лежачими пожилыми, сопровождала ограниченных в движении на процедуры. Одним словом, бралась за любую работу. Чем же тряпка и ведро могли испугать меня в этом мире? Правильной! Ничем.

В бюро по найму прислуги многолюдно.

Узнаю, что информацию по вакансиям можно получить у мадам Кафман. Молюсь, чтобы к ней не надо было записываться за неделю на приём. И мне везёт. Отстояв небольшую очередь, я захожу в кабинет.

Честно, я напряглась сразу, как только переступила порог.

Мадам Кафман оказалась взрослой женщиной с лицом, покрытым толстым слоем пудры и совершенно умопомрачительной причёской.

В голове мелькнуло, что она похожа на Инессу Карловну, нашу кадровичку — «грозу» дома престарелых.

Невольное сравнение оказывается точным, потому что стоит мне изложить цель, как мадам Кафман, выдаёт противным подвизгивающим голоском.

— Женщина, вы разве не знали? Чтобы устроиться на работу прислугой нужны рекомендации.

Конечно, рекомендаций у меня нет. Но я не уйду просто так. Поэтому решаюсь на отчаянный шаг. Врать.

— Госпожа, так есть рекомендации. Я их просто дома забыла. Думала, что новому работодателю отдам.

Мне главное — зацепиться хоть за что-то, поэтому подхожу к столу, за которым сидит мадам Кафман, и присаживаюсь на краешек стула. Рассматриваю её с восхищением, и моя уловка срабатывает. Толстая броня трескается, и под выбеленным лицом краснеют щёки, а глаза, густо подведённые чёрным, начинают бегать из стороны в сторону.

— Позвольте сделать вам комплимент. Ваша причёска настолько искусно сделана, что мне необходимо знать адрес салона, может быть, когда-нибудь я смогу накопить денег и сделать себе нечто подобное.

Мадам Кафман округляет глаза, а потом достаёт маленькое зеркальце, из кармана платья и тут же осматривает «гнездо» у себя на голове. Поправляет прядку, что, обвивая шпильку, норовит вырваться на волю.

Лесть творит чудеса, и хмурая тётка превращается в кокетку. Ну точно, Инесса Карловна, та обожала своих котов, и если нужно было получить у неё какую-нибудь справку срочно, а не через месяц, нужно было лишь восхититься её любимчиками.

— Что вы, что вы. Я делаю причёску сама.

Жеманно поджимает губы мадам Кафман, а потом откладывает зеркальце и впервые смотрит на меня без примеси презрения во взгляде.

— Ах, вы так умелы. Я бы не подумала.

Нажимаю ещё чуть-чуть. Главное теперь вовремя остановится.

— Да бросьте, это не так трудно, как кажется. Я делаю причёску на выходных, а потом просто поддерживаю внешний вид.

Мысленно передёргивает оттого, что она не моет волосы неделю, каждое утро, лишь поправляя уже имеющуюся причёску.

— Роскошно. Как жаль, что мне от природы не достались такие густые и блестящие локоны.

Достались, но мадам Кафман это знать не обязательно. Замолкаю. Потому что если после такой тяжёлой артиллерии она не разговорится и не поможет мне, то дело труба, хоть ходи по домам и навязывайся.

— Так, что вы хотите, милочка?

О! Уже не женщина, значит, прогресс есть.

— Работать хочу, — грустно признаюсь, — это мой единственный шанс выбиться в люди.

Мадам Кафман молча встаёт со стула и, шурша оборками платья, направляется к стеллажу за её спиной.

— Как я понимаю, милочка, вы соврали про рекомендации?

— Мои рекомендации — это умелые и сильные руки, а также молодость. Я очень выносливая, могу долго и нудно мыть лестницы и полы.

Она снимает с него коробку и долго роется в ней, что-то бормоча себе под нос.

— Врать, конечно, нехорошо, но я вижу, что вы честная и порядочная девушка. У нас есть заявки на найм персонала, где не предъявляются строгие требования к прислуге. Милочка, вы можете пойти только в эти дома.

Отлично!

У меня даже ладони зачесались от желания скорее получить адреса. Мадам Кафман долго и кропотливо пишет какую-то бумагу, как оказалось, направление от бюро, а на обороте переписывает адреса из заявок.

Напоследок благодарю сотрудницу и тут же отправляюсь по первому же адресу. Нельзя медлить я, и так провела в бюро по найму персонала до обеда.

Такой наивной я никогда не была, видимо, попаданство что-то изменило во мне, потому что думаю, что дело осталось за малым — понравится хозяевам и вуаля работа у меня в кармане.

Но по первому же адресу меня не пускают даже на порог. Дворецкий холодно просит меня сойти со ступеней и отойти на два шага, пока он будет показывать бумагу хозяйке.

— Кто, кто? Эвелин Блекхарт? Эта нахалка ещё посмела прийти ко мне?

Слышу голос из-за двери, и сотни мелких иголочек осыпают меня с ног до головы. В окне первого этажа появляется пожилая женщина, которая с нескрываемой злостью смотрит на меня.

— Гони её в шею.

Слышу властный приказ и еле успеваю выхватить бумагу из бюро, потому что дворецкий намеревался бросить её в грязь.

Пытаюсь храбриться, но у самой закрадывается странное чувство, что в столице работу мне не найти. Интересно, не бывший ли муженёк постарался?

Эвелин была кроткой и тихой, не верила я, что в одночасье разругалась со всеми, до такой степени, что ей теперь, то есть мне готовы плевать в спину.

Ставлю себе заметку что надо будет обязательно разобраться и в этом вопросе.

А тем временем горло сжимает невидимая рука паники, но это ведь только первый адрес? Мне должно обязательно повезти.

Выбираю адрес, что находится ближе остальных, но не учитываю, что перемещаюсь я пешком, а осенью темнеет рано, поэтому стучу в дверь, когда солнце уже касается шпилей храма. Ещё чуть-чуть и столицу накроет темнота. Вряд ли одинокой девушке безопасно перемещаться в сумерках, поэтому надо соглашаться на любую работу, даже самую тяжёлую.

На удивление меня пускают внутрь. Надеюсь, что здесь живут не очередные обиженные, но уголки сами опускаются, когда я вижу свою подругу — Эмму.

Память находит нужное воспоминание. Мы сдружились с ней, потому что… наши мужья — лучшие друзья.

Сжимаю челюсти и тут же прячу бумажку из бюро в карман. Они ни за что не возьмут меня на работу. Дэмиан вхож в эту семью, так что лучше побыстрее уходить, и засветло вернуться на ночлег.

Но внезапно Эмма поджимает губы, через мгновение стискивает в объятьях.

— Эви! О! Эви, как же так? Дэмиан — мерзавец!

Не обнимаю в ответ, потому что она была лучшей подругой Эвелин, но не моей. Стараюсь вообще придерживаться позиции, что никому нельзя доверять.

Когда могу вырваться из объятий и отойти на шаг назад, достаю бумагу из бюро по найму прислуги.

— Так, понимаю, что на работу ты меня не возьмёшь?

Криво улыбаюсь, и тут же убираю её в карман платья. Если бы я помнила адреса всех друзей семьи, то, конечно, бы не пришла. Зачем тратить время? Но я не помню, и это немного раздражает.

Эмма поджимает губы и тяжело вздыхает, а потом хватает меня за руку, тянет за собой.

— Ты права. Альберт, даже если не согласен, но против друга не пойдёт. А я…а что я могу поделать. Пойдём, я хотя бы накормлю тебя. Вряд ли Дэмиан был настолько великодушен, чтобы дать тебе монет.

У Эммы тоненький, почти пищащий голосок, а когда она говорит последние слова, то вообще глотает слова через одно, мне приходится вслушиваться, чтобы понять, что она говорит.

Перестаю упираться и иду за Эммой на кухню. Я и правда голодна. В моём положении не воображения и глупой гордости.

— Не думаю, что Альберт будет рад меня видеть.

Тем временем мы заходим на кухню, и Эмма усаживает меня за стол, приказывает кухарке налить мне супа.

Прячу руки под плащом, потому что пальцы начинают предательски дрожать.

— Ты можешь положить плащ на стул, — указывает Эмма и я вынуждена снять его. — Я до сих пор не могу поверить, что Дэмиан так с тобой поступил — это бесчеловечно.

Отправляю первую ложку огненно-горячего супа в рот. Наваристый мясной бульон обволакивает рот, и я готова стонать от удовольствия. Оказывается, как мало нужно для счастья, всего тарелка горячего супа.

— Так, он и не человек, — говорю Эмме, когда противное чувство голода отступает, — дракон же.

Эмма на миг застывает с широко раскрытыми глазами, а потом тихо смеётся.

— Да, точно. Ах, Эви, мне так будет не хватать твоего чувства юмора. Вряд ли Дэмиан будет разрешать тебе выходить из дома.

Я даже ложку откладываю. Это что ещё за новости? Хмурю брови, потому что чувствую себя жертвой, которой дали побегать несколько дней, перед тем как объявить охоту.

— У меня есть три дня, чтобы найти работу и выкупить свою свободу. Или Дэмиан считает, что у меня ничего не получится?

Спрашиваю осторожно, потому что момент скользкий и Эмма может замкнуться и не сказать мне важную для меня информацию.

Подруга хлопает ресницами, а потом жестом приказывает кухарке уйти. Когда кухня принадлежит только нам, — она понижает голос.

— Эви, он не допустит этого. После того как в его руки перешло твоё наследство, он стал одним из самых богатых драконов столицы. А золото способно заткнуть всем рты.

Да почему он так отчаянно хочет меня держать при себе? Что-то здесь нечисто. Логично было бы просто отослать меня куда подальше из столицы с глаз долой и женится на той, которая милее или богаче.

Однако мне стало понятно, что в столице нет смысла тратить время на поиск работы. Я только потеряю время.

— Спасибо, Эмма за суп и добрые слова.

Благодарю подругу, отставив пустую тарелку с супом.

— Боги. Милая, где ты ночуешь?

Сочувственно накрывает своей ладонью мою, но я, конечно, не выдам лорда Деверо.

Не хватает, чтобы у него появились проблемы из-за меня.

— Не переживай за меня, Эмма. В мире много добрых людей. Спасибо за суп и добрые слова.

Встаю со стула и надеваю плащ. Нечего здесь больше находиться. А то мало ли столкнусь с Альбертом, и тогда проблемы могут быть у Эммы.

Подруга провожает меня до двери и напоследок суёт мне в ладонь два золотых.

— Не надо, Эмма, — отнекиваюсь.

— Бери-бери. У меня нет свободных денег, сама понимаешь, муж решает всё, но я сегодня покупала Катарине куклу, и мне дали сдачу, прости, что больше не могу.

Качаю головой. Этот мир ещё более отсталый, чем я успела подумать.

Эмма суёт мне золотые в карман и напоследок обнимает меня.

Оказавшись на свежем воздухе, я запахиваю полы плаща. Фонари тускло освещают улицу, а по ногам клубится туман, потому что рядом река. Как в лучших ужастиках из моего мира, но что поделать, нужно идти ночевать, не оставаться же здесь.

На душе гадко. Впервые за те два дня, что я нахожусь в этом мире, падаю духом. Мой план поиска работы в столице провалился с треском.

Поднимаю глаза к небу и прошу горячей молитвой помощи. Больше мне не к кому обратиться.

Небо не молчит, а начинает моросить противным дождём. Вот тебе и ответ. Терпи Эля, твои мучения только начинаются.

Накидываю капюшон и быстрым шагом удаляюсь от дома Эммы.

При свете дня я ещё хоть как-то ориентируюсь в узких улочках, но в темноте будто чувствую пристальные взгляды в спину и сбиваюсь.

Вместо центральной площади оказываюсь на набережной. Благо здесь оживлённо: по мощённой камнем улице едут кареты, запряжённые лошадьми, люди спешат по домам.

Засмотревшись, не замечаю, как налетаю на старичка с тележкой в руках.

— Ой, простите. Я…я…

— Балда, ты малахольная. Ну, помоги, вишь, рассыпалось!

Тут же огревают меня крепкими словцами. Смотрю на пожилого господина и тут же наклоняюсь, чтобы собрать рассыпанные клубни.

— Ну вот, вываляла продукты в грязи. Как я теперь из этого господину приготовлю, — ворчит старик.

Меня будто опаляет его слова, слова произношу быстрее, чем успеваю подумать.

— А в ваш дом, случайно, не нужна служанка?

Тут же понимаю, какую глупость «сморозила».

Моим голосом говорит отчаяние, а ещё мне страшно, до одури, до противной икоты…страшно.

В столице я не найду работу, это мне ясно, как белый день. А для того, чтобы добраться в какой-то другой город, у меня нет денег.

Те два золотых, что дала мне Эмма, в лучшем случае хватит на булочку, но не на билет.

А значит… значит, дела мои плохи.

Кладу последний клубень в тележку и затягиваю тесёмку.

— Простите, я…я…

— А ты, стало быть, работёнку ищешь?

Старик осматривает меня с ног до головы, хмыкает себе под нос. Я привыкла к оценивающим взглядам и не обращаю на это внимания.

— Ищу. Была в бюро по найму персонала, мне дали адресу, где ищут служанку, но…

Не хочу откровенничать с первым встречным, тем более рассказывать о моей непростой ситуации.

— Белоручка. Понятно, почему отказывают. Зачем им такая неженка.

Старик выдвигает свою теорию, но я не спорю, лишь прячу руки под плащом.

— Мои руки мне работать не мешают, даже наоборот. Полы мою почище многих.

Почти не вру, я и правда долгое время работала в доме престарелых — нянечкой: мыла полы и комнаты, перестилала постели. Одним словом, опыт имеется.

Но пока не понимаю, любопытничает он, или в доме его господина правда есть ставка прислуги.

— В доме моего господина работы навалом, да не всякий сможет у нас работать.

Говорит старик, а у меня сердце резко подскакивает к горлу, радостно трепещет, забивая голос разума.

— Я смогу. Я крепкая и выносливая. Могу работать чёрную работу, если потребуется.

Пожилой мужчина изгибает бровь. Чувствую, что не верит мне, но какое мне до этого дело. Главное, что тот призрачный шанс на спасение снова стал осязаемым.

— Иди за мной.

Махает он рукой, а потом проворно хватает тележку и шустро удаляется от меня.

Опомнившись, догоняю его.

— А на какую семью вы работаете?

Мы удаляемся от центра столицы. Фонарей становится всё меньше и меньше, и неприятный холодок нет-нет, а пробегает вдоль позвоночника. Туман лижет ноги, а изо рта всё чаще начинают срываться клубы пар.

Страх стать рабыней Дэмиана, сменяется чисто животным, тот, который работает на низменных уровнях — я иду с незнакомцем по тёмным улицам, совершенно не зная куда. К тому же незнакомец не торопится отвечать на мои вопросы, наоборот.

— Тебе работа нужна? Так какая разница, какая фамилия у моего господина.

Отстаю на один шаг. Чувствую, как ноги будто вязнут в тем-то тягучем, отказываются идти дальше. Сознание уже давно воет сиреной, красной лампочкой пугая нервные клетки.

В ужастиках, так обычно и происходит. Доверчивая жертва, располагающий к себе маньяк.

— Так просто из любопытства, господин.

Лепечу, перехваченным от ужаса голосом. Старик вдруг оборачивается и смотрит на меня, как на умалишённую. Смотрит на то расстояние, что образовалось и качает головой. Вот что у него на уме?

— Какой я тебе господин. Дием зови. Чай работать вместе, если господин возьмёт тебя.

Тугой комок нервов внутри ослабляется. Что я, в конце концов, с хлипким стариком не справлюсь? Хочется истерически хохотнуть, потому что шутка явно не удалась.

— Дий, очень приятно. Меня зовут Эвелин.

Дий воспринимает информацию как данность, молча отворачивается и идёт дальше.

Тем временем мы покидаем двухэтажную застройку столицы, с небольшими и компактными особняками, и перед моими глазами простирается целый район с особняками и благоустроенными угодьями. У нас бы на земле такой район назвали бы элитный посёлок. Эдакая Рублёвка, но в магическом мире.

Нервно выдыхаю. Здесь светлее, и людей встречается больше. Мимо нас проезжают экипажи с дорого одетыми женщинами и мужчинами.

Вряд ли Дий работает в одном из этих особняков, но здесь становится легче дышать. Мы не в логове маньяка, а на благоустроенной улице. Иду, рассматривая роскошные дома и кованые ограды, и не замечаю, как Дий останавливается около высоченной ограды и копается в кармане.

Замираю, поражённая.

Нет. Мы пришли не в логово маньяка. Здесь меня съедят с костями.

Тёмная махина особняка давит. В окнах нет ни намёка на свет. Сад, окружающий дом, зарос.

Ворота, и калитка в них, тоже поросли травой, которая по осени пожухла и теперь шелестит при каждом дуновении ветра.

А к слову, ветер с каждой минутой усиливается. К тому моменту, когда Дий открывает калитку, и мы заходим на территорию, вовсю накрапывает дождь.

Прекрасно! Ещё и этого не хватало!

Плащ тут же намокает, становится неприятно и сыро. Хочется побыстрее оказаться в тепле дома, но тепло мне только снится, потому что меня встречает стылый холл и мрачное величие дома.

— Жди здесь. Пойду скажу господину, что нашёл новую служанку. Твоя предшественница не проработала здесь и две недели, убежала, сверкая пятками.

Искривляю бровь. К чему он это мне сказал?

Приказываю себе успокоиться. Это просто запущенный дом. Там просто запущенный сад.

Вообще-то, дверь открыта. Кругом люди. Сбежать смогу.

Делаю небольшой шаг в сторону, якобы любуясь лепниной, украшающей огромный камин, на самом деле её толком не видно под слоем копоти и пыли.

Дий уходит, оставляя меня.

Минуты тянутся, как вечность. Устаю стоять и решаю пройтись по холлу, который также служит гостиной.

Мои шаги гулко звучат в тишине дома, и я стараюсь двигаться тише. Кто знает, какие здесь порядки.

Пока обхожу холл по кругу, цепляюсь взглядом за тёмное полотно на стене. Подхожу ближе, и сердце пропускает удар, потому что это герб — родовой герб, а на нём изображён…

На гербе, размером в полстены, изображён дракон, и не простой, а боевой.

Темнота не способствует рассмотрению цвета и деталей, но доспехи на нём я вижу отчётливо.

Если допустить, что герб висит здесь не просто так, то я напросилась на работу в дом боевого дракона — генерала, стало быть.

Драконы — основа нашего общества. Они занимают все важные посты в королевстве Дракея. Они абсолюты и их большинство. Способные жить сотнями лет.

Снова оглядываю тёмный холл и что-то не сходится с теми энциклопедическими знаниями, что есть в памяти Эвелин.

Что меня смущает? То, что боевой дракон живёт один, без прислуги в заброшенном доме.

Если «память» мне не изменяет, то боевые драконы — элита сообщества драконов. Генералы, чьё положение в обществе даже выше герцогов. Может быть, этот генерал что-то натворил и его изгнали из элитных рядов?

Мне же лучше. А ещё лучше, если он не окажется одним из дружков бывшего мужа и позволит здесь поработать, и я смогу спокойно выплачивать долг за свою свободу.

До сих пор эти мысли вызывают сонм колючих мурашек по телу.

Абсурд чистой воды. Живёшь-живёшь, а потом внезапно по прихоти какого-то недочеловека ты рабыня.

Ужасный мир. Ужасные законы. Даже страшно представить, что было бы со мной, если бы не лорд Деверо.

Мне бы уже точно отстригли волосы, а новенькая пассия Дэмиана издевалась бы надо мной.

Эти мысли жгут калёным железом. Мне неспокойно, ведь я ещё не получила работу. А значит, обещания графа могут в любой момент претвориться в жизнь.

То ли от страха перед будущим, то ли от невыносимого холода тру ладони и дую в них.

Здесь не теплее, чем на улице, наоборот, пока шли, мне было тепло, и даже ветер не холодил, а в доме я напрочь замёрзла.

Касаюсь стены ладонью и тут же отдёргиваю. Она обжигает холодом. Как в склепе. Точное сравнение.

Где же Дий? Почему так долго он разговаривает со своим господином?

Снова прохаживаюсь вдоль стены, как вижу, что старик спускается по большой мраморной лестнице. Его лицо застывшая маска, и сердце тут же начинает оглашено биться в груди, чуя беду.

— Мой господин, — скрипучий голос разносится эхом, — сказал, что больше не будет набирать персонал.

Замираю от вежливой фразы, за которой кроется холодное намерение отправить меня восвояси. Тереблю край плаща. Нет, я расслышала, но…

— Господин, уверен? Дом в запустении. Как здесь можно жить?

Проявляю настойчивость.

— Он изъяснился предельно чётко. Ты можешь идти, Эвелин.

На последних словах маска хладнокровия трескается, и я вижу измученного пожилого мужчину, которому не под силу тянуть обязанности в этом огромном доме.

Дий отводит взгляд, а я оборачиваюсь на дверь.

Дождь давно стучит в окно, а ветер воет в водостоке. Я должна выйти прямо в непогоду. Вымокнуть до нитки и, возможно, заболеть.

Ну уже нет!

— Я хочу поговорить с твоим господином! Отведи меня.

Говорю твёрдо, сразу переходя на ты.

— Боюсь, это невозможно. Господин давно никого не принимает.

— А меня примет.

Говорю твёрдым тоном. Чёрт подери! Либо я выйду с работой, либо хотя бы выклянчу ночь под крышей.

Подхожу ближе к Дию и тяжело вздыхаю. Быть настойчивой мне не в первой. А как, по-вашему, я доросла от простой нянечки до заведующей домом престарелых? Уж явно не ожидая подарков судьбы: своим умом, где-то хитростью, привлечением меценатов.

Вот в чём не была грешна, так в том, что я никого не подсиживала. Просто из двух кандидатур выбрали меня, потому что я была пробивной, с деловой хваткой.

Понятия не имею, куда идти, но для начала нужно подняться по лестнице. Обхожу старика Дия и быстрым шагом направляюсь по лестнице наверх.

Старый слуга отмирает после такого заявления и тут же бросается за мной, но куда ему поспеть за мной.

— Стой. Не смей.

Говорит он мне вслед, но куда там, я уже поднялась на второй этаж.

Нужно выбрать направление: налево или направо. И я поворачиваю направо. Во-первых, здесь теплее, а во-вторых, из-за приоткрытой двери сочится тусклый свет.

На ходу оборачиваюсь, когда слышу не голос, шипение.

— Не смотри на его лицо!

Удивлённо вскидываю брови, но моя рука уже ударила в дверь. Слова старого слуги пугают, но от силы удара дверь распахивается и передо мной предстаёт кабинет, который также служит спальней.

Тёмная мебель и дорогие ткани. Былая роскошь покрыта пылью, а огромный камин из белого камня — копотью и сажей.

Спинкой ко мне стоит кресло, в котором и сидит господин Дия. Он дёргает головой, а потом властный, молодой голос режет мне слух.

— Я же просил не беспокоить меня!

Резкие, хлёсткие слова заставляют меня вздрогнуть, растерять весь напор. Но главный удар ждёт меня впереди, потому что мужчина оборачивается и его лицо суровеет, стоит ему увидеть меня.

А я…я не могу отвести от него взгляда…

Он не похож на старика, эдакого вояку, который растерял величие и доживает свой век в запустении и одиночестве.

На меня смотрит мужчина в возрасте не старше сорока лет, высокий и широкоплечий.

На нём одет парадный костюм, а его тёмно-серые глаза, смотрят с немым укором.

Первое время я не вижу даже шрама на его лице, но, когда мой взгляд смещается, получаю лёгкий тычок в спину, а следом шёпот, больше похожий на шипение.

— Поклонись.

Резко наклоняюсь, теряя зрительный контакт.

Судорожно шуршу файликами памяти. Боевой дракон на гобелене в холле. Либо передо мной генерал армии, либо его близкий родственник. И почему-то он кажется мне знакомым.

— Господин, — подобострастно обращается Дий, — эта негодница совсем обезумела, а я…я стал слишком стар. Не догнал.

Качает головой старый слуга, а я понимаю вот мой шанс.

Вскидываю взгляд, чтобы снова встретиться с тёмно-серыми омутами глаз, говорю.

— Простите мою дерзость, но господин дому нужна прислуга. Он в запустении, а Дий достаточно стар, чтобы ухаживать за таким большим домом. Я молодая, проворная, и мне очень нужна работа.

Дий возмущённо вздыхает, но ничего не говорит. Ему нужна помощь, я поняла это по взгляду там в холе.

Мужчина смотрит исподлобья, а на скулах играют желваки. Медленно, слегка прихрамывая, он подходит ко мне ближе. Воздух вокруг меня становится гуще, давит на виски. Ноги сами собой просятся сделать шаг назад, но я вкапываюсь каблуками в ковёр, не давая себе отступить.

Ноздри щекочет терпкий аромат дыма, и особый аромат мужчины, что-то древесное.

— Каждая хотела работать. Я же знаю, что вас посылает мой брат, чтобы шпионить. Ждёт не дождётся, когда боги приберут меня.

Стою как вкопанная. Мне нужно отвести взгляд, но вместо этого смотрю прямо в глаза генерала, а тем временем в них то и дело вспыхивают золотые искры. Красиво.

Мысли уносятся куда-то за этими искрами, в голове на миг становится пусто.

Тёплая волна стыда поднимается по шее к щекам, и я заставляю себя опустить взгляд, уставившись на сильные мужские руки. В горле пересыхает, а ладони становятся ледяными и влажными.

Нельзя очаровываться красотой драконов. Осторожно, шепчет внутренний голос, звучащий обожжённым опытом. Вон бывший муженёк — с лицом бога и душой болотной твари. Что скрывается на дне этих тёмно-серых омутов? Та же ли гниль или нет?

— Господин, я понимаю, что мои слова не убедят вас, но позвольте доказать моей работой и верным служением, что меня никто не подослал. Я просто бедная женщина, которой очень нужна работа.

Говорю искренне, в надежде, что мои слова достучатся до генерала.

— Довольно. Я слышал это сотни раз. Решение неизменно. Уходите.

Сцепив пальцы в замок, я чувствую, как тело пробивает мелкая дрожь. Страх, на время, отступивший снова, заползает мне за шиворот ледяными щупальцами.

— Позвольте хотя бы переночевать? На улице льёт как из ведра, а мне негде ночевать.

Дий смотрит на меня, словно впервые увидел. Лицо генерала тоже меняется. Складка между бровей разглаживается, и он складывает руки на груди. Смотрит, так, будто испытывает.

Взмах кисти в мою сторону и Дий, вцепившись мёртвой хваткой в мою руку, вытаскивает меня из кабинета.

Судорожно выдыхаю. Нелюди эти драконы. Один сделал рабыней собственную жену, второй гонит в ночь под ливень.

Даже собаки сидят в своих тёплых конурах, сжимаю ключ в кармане, благо мне есть где переночевать, правда, до кабинета лорда нужно ещё добраться.

А стихия беснуется всё сильнее. Воет диким зверем, гремя ставнями, отзывается в висках учащённым пульсом. Этот дом и буря за его стенами — одно целое, и я застряла между ними.

Но замечаю, что Дий уводит меня в сторону от двери. Открывает дверь и лицо обдаёт тепло, а в нос улавливает ароматы еды. Мы заходим на кухню, которая служит также жилой комнатой для Дия.

Когда-то роскошная с рядами высоких, прямо до потолка шкафов, заставленных посудой. С большим островом посередине, и рядом магических плит. Как и весь дом всё неухоженное и грязное, кроме стола и такой чужеродной здесь металлической печки.

Старик закрывает дверь и говорит.

— А ты молодец. — в его голосе проскальзывает что-то похожее на уважение. — Выбила себе ночёвку.

А! Этот жест был позволительным. Облегчение током проходит по ногам, и я обессиленно сажусь на стул и подпираю щеку кулаком.

— Да уж. Молодец, — горько произношу. — Лишь отсрочила неизбежное. Завтра мне снова нужно будет искать работу.

Дий гремит чайником, а когда он закипает, передо мной появляется чашка с горячим чаем, и вазочка с печеньем и конфетами.

— Не горься. Молодая, справишься.

Скептично вскидываю бровь. Он ведь не знает, в какой ситуации я нахожусь. Никто не знает. В этом аду варюсь я одна.

— А ты? Как ты справляешься?

— А разве видно, что я справляюсь. Сил хватает только, что сходить купить продуктов, да приготовить простенький обед. Да скотина ещё эта проклятущая.

Приподнимаю бровь. Он же не про своего хозяина?

— У генерала, в конце концов, руки на месте. Это же издевательство возложить работу по дому на пожилого человека.

Дий замолкает, его руки застывают на крышке чайника. Он смотрит куда-то в стену, но видит не её.

— Он делает для меня и так самое важное, — старик говорит тихо, почти шёпотом, как будто боится спугнуть эти слова. — Он просто живёт. И пока он дышит, в этом доме есть ради кого топить камин.

Невидимые тиски сдавливают горло. Я с трудом перевожу дыхание, судорожно хватаю чашку и делаю торопливый глоток. Чай обжигает язык и нёбо, заставляя сжать губы. Неприятно, но отрезвляюще.

Меня это не касается!

Упрямо твержу у себя в голове, перебивая любопытство. Завтра утром я покину этот угрюмый дом, чтобы…

Вдоль позвоночника вновь пробегают противные мурашки.

Что мне делать? Какой теперь план Эля? Всего два дня. Настолько мало, что я чувствую холод рабских кандалов на своих руках. Не удивлюсь, если на меня их наденут. Извращённый ум бывшего мужа способен и не на такое.

Дий молча расставляет посуду на подносе. Его руки с узловатыми суставами слегка дрожат, когда он ставит изящную фарфоровую чашку на блюдце. Аккуратно наливает чай. Он старателен и сосредоточен, но старческие руки не дают ему справиться даже с простой задачей, как эта, и вода проливается. Немного. Такая мелочь расстраивает его, и он хмурится.

— Дий, позволь помочь тебе. Я могу отнести поднос к твоему господину. Всё равно я здесь.

— Не надо, я сам. Как доешь, ложись спать у печки, на мой матрац. Я отнесу господину чай и улягусь в углу на сундуке.

Сухо и отстранённо говорит старый слуга, будто несколько минут мы не разговаривали. Может, корит себя за сказанное?

Выбора у меня нет. Поблагодарив слугу, с тягостным чувством, я смотрю на пыльный, истрёпанный матрац.

Когда Дий выходит из кухни, я накрываю его своим плащом и ложусь.

Внутри всё кипит. Бедный старик спит практически на полу, когда комнаты дома пустуют и покрываются пылью. Неужели генерал в столь бедственном положении, что нет средств для отопления ещё одной комнаты? Разве можно быть настолько бесчувственным к людям, что преданно тебе служат?

Даже в доме Дэмиана у слуг тёплые комнаты, и достойное жалование. Слуга не раб. Я бы сказала вольнонаёмный сотрудник, который в случае чего может просто уволиться и найти другую работу. И если человек не лодырь и ответственно выполняет свою работу, то его нужно поощрять. А за преданных нужно держаться.

Мысли, взвинчивают меня. Какая-то часть разума понимает, что я не знаю всей ситуации и нельзя с ходу вешать ярлыки. Жлоба, например. Бессердечного, как вариант.

Образ мужчины невольно возникает перед глазами: пронзительный взгляд, мощная фигура, руки созданные, чтобы держать в них меч. Красивый. Молодой. Здесь.

Тьфу ты! Вместо того чтобы думать, как спастись от рабства, я думаю о драконе, что посчитал меня шпионкой.

Делаю несколько глубоких вдохов, вспоминая девиз всей моей жизни: «Я подумаю об этом завтра».

Усталость берёт верх, и я засыпаю, пригревшись в тепле.

Но утро начинается не с добрых вестей. Просыпаюсь от странного мычания где-то рядом. Под россыпь мурашек осторожно открываю глаза, не зная, что ожидать, но вижу, Дий сидит на стуле, сгорбившись и стонет от боли.

Сон снимает как рукой, вскакиваю на ноги и тут же оказываюсь рядом.

— Что с тобой?

Дий прижимает руки к себе. Я не вижу его лица, седые волосы закрывают его.

— Сердце?

Аккуратно трогаю его плечо. Старый слуга находит в себе силы, чтобы поднять лицо, на котором только одна эмоция «боль», а потом протягивает ко мне скрюченные пальцы.

Сердце оглашено бьётся в груди, когда я рассматриваю его пальцы, скрюченные от боли.

Старческий артроз. Суставы распухли и покраснели. К тому же это приносит страдания и боль.

— У тебя есть лекарства? Мази какие?

Дий терпит боль и качает головой.

— Как часто такие приступы? Как помочь?

Я в другом мире, где не существует нестероидных противовоспалительных препаратов и гормонов. Я вообще не знаю, что здесь есть. Может быть, люди только и на божью волю надеются.

— Р-р-редко, — еле выдавливает из себя слуга. — З-завтрак, господин ждёт завтрак.

Так и хотелось рявкнуть «подождёт», но сдержалась. Для него это важно. И если не могу помочь с лечением, то хотя бы приготовлю завтрак.

Помогаю Дию слезть со стула и провожу его к матрацу, что ещё хранит моё тепло.

— Ложись, я приготовлю завтрак и отнесу его господину. Что он обычно ест?

Дий говорит с неохотой, порываясь встать, но я настойчива.

Так что же дракон ест на завтрак. Нет, не невинных дев.

Жареные ломтики бекона и яичницу из четырёх яиц, а ещё чёрный чай с молоком и печеньем. Экий привереда. Отчего-то злюсь. Мог бы и сам готовить себе завтрак, а не гонять больного артритом человека.

К сожалению, эта болезнь не лечится. Можно лишь облегчить симптомы. На момент моей смерти в доме престарелых жили две бабушки с этой противной болячкой.

Магические печи не работают. Это мне сказал Дий. Приходится приспосабливаться к печке. Выходит, не сразу. Первый ломтик бекона подгорает, но я не отчаиваюсь.

— Ты мне все продукты изведёшь, дай я.

Пытается встать «боец», но новая порция ломящей боли не даёт ему это сделать.

Наконец, у меня выходит приготовить завтрак, так чтобы ничего не спалить. Сервирую поднос, а потом подхватываю его и почти бегом несусь в комнату господина дракона. Я бы не спешила, но Дий так переживает, что господин ждёт, что у меня сердце кровью обливается.

Легонько стучу и после того, как получаю разрешение войти, толкаю дверь бедром.

— Доброе утро, господин, — вежливо здороваюсь, а потом ищу взглядом, куда поставить поднос.

— Где Дий?

Дракона даже не смотрит на меня, сидит в кресле, спиной ко мне. О! А вот и столик, прямо рядом с ним.

— Он заболел. У него болят руки и он не см…

Недоговариваю, потому что меня бесцеремонно перебивают.

— Что ты с ним сделала?

Внутри всё сжимается от его слов, таких безумных и несправедливых.

Насколько у этого дракона испорчено мнение о людях, раз он думает, что я могу навредить беспомощному старику!

— Извините, но вы в своём уме? Думаете, стала бы я, — запинаюсь, мне даже думать об этом сложно, — чтобы получить должность в этом доме?

Возмущённо заканчиваю, а потом ставлю поднос с остывающим завтраком на низкий столик у потухшего камина.

Чашка звякает о блюдце от силы, что я приложила, и этот звук точно выражает моё недовольство. Оно звенит в воздухе, а я жду, когда в нём проснётся сострадание и он пойдёт к верному слуге и предложит помощь.

Но хозяина дома больше беспокоит завтрак. Дракон смотрит на поднос, который я сервировала под руководством Дия, а потом…

Чёрт!

Небрежным движением он переворачивает поднос. В груди становится горячо, будто я сама способна изрыгнуть пламя от гнева, видя, как чай растекается некрасивой лужицей по не без того грязному полу.

— Я буду есть только то, что готовит Дий.

В смысле? Он что думает, я отравить его решила? А кто будет убирать это безобразие? Больной артритом слуга? Или может, генеральская задница поднимется из кресла, и сам возьмёт тряпку в руки? О! Это вряд ли!

Гневно раздуваю ноздри. Обострённое чувство справедливости бьёт наотмашь меня по лицу, заставляя покраснеть от злости.

— Тогда советую спуститься и вызвать ему лекаря. Если хотите позавтракать.

Цежу сквозь зубы, а потом разворачиваюсь на каблуке и ухожу прочь.

Собственно, мне он кто? Почему я должна терпеть выходки этого мужчины. Дракон. Да. Красивый мужчина, от вида которого замирает сердце. И что? Да хоть, король в юбке!

Но тратить драгоценное время на него я больше не буду.

Единственное…

У меня есть два золотых. Может они помогут хотя бы купить какую-то мазь. Нужно узнать у Дия.

Спускаюсь на кухню. Старый слуга сидит там же и слегка покачивается. Сердце снова сжимают невидимые тиски.

— Господин, поел? — с надеждой спрашивает он.

— Ага, слизывает с пола, то, что опрокинул, — говорю я, и тут же чувствую горький привкус стыда, но назад слова не забрать.

Мне всегда говорили, что у меня вредный и противный характер, к старости, видимо, становлюсь невыносимой. Ведь это я только внешне молодая.

Дий ничего не говорит, лишь тяжело вздыхает.

— Я схожу в аптеку и куплю тебе какое-нибудь средство, чтобы облегчить боль. У меня есть небольшие накопления.

Слуга округляет глаза и смотрит прямо на меня, не мигая несколько долгих секунд.

— Ты же меня даже не знаешь, — шепчет.

— Мне достаточно того, что я увидела, чтобы отдать последнее, лишь бы тебе помочь. Тем более мне они не пригодятся. Уехать из столицы я не смогу, а значит…

Не договариваю, потому что машинально оборачиваюсь на звук.

Шаги. Тяжёлые шаги. Словно с потолка падают камни.

Дверь кухни распахивается, и на пороге стоит хозяин дома. Опираясь на трость, он, хромая подходит к нам.

Пряный, слегка сладковатый аромат мужчины тут же заполняет всё пространство кухни. Ещё вчера уловил его аромат, я пыталась подобрать ассоциации. И, кажется, только сейчас поняла: я будто оказалась в хвойном лесу после дождя. Пряно пахнет смолой и хвоей, но при этом дышится легко и свободно. В окружающей меня пыли это ощущается странно. Будто грязь не трогает его.

Дракон не смотрит на меня, но мне кажется, что что-то невидимое ощупывает меня, пытается влезть в голову.

— Господин, простите. Старая болячка обострилась.

Извиняется Дий. Я же смотрю победителем на этого наглеца.

— Мазь закончилась?

— Ещё неделю назад.

— Почему не купил ещё?

— Простите мою забывчивость.

Они ведут диалог, полностью лишённый эмоций. Точнее, со стороны Дия эмоции есть. Старый слуга извиняется, пытается оправдаться.

Дракон — хозяин не просто этого дома, а жизни. Говорит с напором. Чётко.

Старик достаёт из внутреннего кармана формы сложенный вчетверо затёртый от времени листок, разворачивает его. Я вижу, что это отдалённо напоминает мне рецепт. То есть он был у лекаря и тот назначит лечение. Это же очень хорошо! Не нужно думать и гадать иди и купи то, что нужно. Вот только…

— Можешь пойти купить?

Дий молчит, отводя взгляд в сторону. Конечно, он не может. Слепой бабушке и то понятно.

— Я могу. Дайте мне назначение врача, и я куплю лекарство, а потом уйду. Ему нужна помощь. Если думаете, что я сбегу с вашими деньгами, то у меня есть свои. Два золотых же хватит?

Впервые с того момента, как господин дракон появился на кухне, я удостаиваюсь взгляда. Дий отворачивается, а дракон хмыкает.

— Лекарство стоит десять. И тебе его не продадут.

В смысле? В аптеке нельзя просто так купить лекарство?

Оказывается, что нет. И я понимаю почему.

На замусоленной бумажке, что держит Дий написано, что оно готовится только под заказ и только для Диянерра Гавриила Моро.

Дий тем временем сжимает губы и прижимает руки к груди, роняя бумажку на пол.

— Если бы Эвелин служила в этом доме, — тянет слова слуга, — она бы могла с вашим перстнем…

В воздухе звенит напряжение. А я превращаюсь в натянутую струну. Хочу ли я работать в этом доме? Нет, конечно! С таким-то хозяином.

Но…буду рада, потому что быть свободной хочется ни смотря ни на что.

Генерал тяжело вздыхает, а потом молча снимает с пальца перстень и протягивает его мне.

— Поздравляю, вы наняты!

Дрожа, выхожу на свежий воздух, не веря, что получила работу.

Перстень в кармане греет получше плаща, напоминает мне, что это не шутка я правда справилась.

Пока никто не видит, стираю со щёк набежавшие слёзы.

Из-за тяжёлых снеговых туч выглядывает солнце, будто подбадривая, и я улыбаюсь.

Впервые искренне, потому что тугой узел в груди ослабевает, и я могу вдохнуть без боли.

Я не успела поблагодарить дракона.

Он покинул кухню быстрее, чем я успела осознать, что произошло. И это гнетёт меня, нельзя быть такой невежливой.

Глубоко вдыхаю влажный воздух, который кажется мне сладким после затхлости дома, оборачиваюсь и вижу, как колышется шторка на втором этаже.

Господин наблюдает за мной? Всё ещё думает, что я шпионка, которая несёт зло?

Пусть думает что хочет. Главное я получила работу. Со временем сам поймёт, что был не прав.

Решаю, что сделаю это, когда принесу лекарство.

Главное — быстрее помочь Дию.

Запахиваю полы плаща, чтобы холодный ветер не лишил меня остатков тепла и тороплюсь в аптеку.

На рецепте указан адрес. Далековато, но не критично.

Выйдя за территорию дома, не могу не разглядывать дорогие особняки в округе.

Дом, в котором я теперь работаю, как бельмо на глазу у местной роскоши и блеска.

Не как лачуга среди многоэтажек, а как дом, из которого ушла сама жизнь: серый, заброшенный, хоть и не старый.

А кругом яркие цвета и блеск.

Магические огни плавают в воздухе, как гирлянды. Красиво. В этом мире тоже есть Новый год, только называется он иначе. День божественного благословения на будущий год. Длинно мудрёно, но кто я такая, чтобы судить о местных традициях.

Лишь иномирянка, которую занесло по случайности сюда.

Счастливой, увы, назвать её не могу.

Многие уже нарядили фасады в цвета будущего года. Эвелин тоже готовилась и закупила несколько рулонов красной и зелёной ткани, чтобы, когда придёт время украсить дом, как подобает. Теперь там другая хозяйка, вот пусть она и занимается украшением дома.

Сердце неприятно колет. Эмоции прежней хозяйки тела вспоминаются настолько ярко, что больно отчего-то моей душе. Такое предательство сложно пережить. Эвелин доверяла мужу, отдала своё наследство не потому, что была глупая, недалёкая, а потому что верила, что они проживут долгую счастливую жизнь, вырастят детей. Теперь это всё тлен.

Любовь. Бурчу мысленно. От неё одна боль и разочарование. Я не была любима в моей прошлой жизни.

Точнее, я любила, но не меня. Меня скорее пытались использовать. А ведь я не была богата, как Эвелин, но один из моих ухажёров имитировал любовь, потому что ему не хотелось тратиться на жильё. Он так и сказал мне при расставании. Козёл!

В аптеке мне приходится подождать.

Высокий, худой мужчина с очками на крючковатом носу взвешивает на весах травы, а потом долго толчёт их в ступе пестиком.

Пока он занят приготовлением мази, рассматриваю перстень, что дал господин.

Красивый. Массивный. Золотой.

Он инкрустирован драгоценными камнями. Два красных камня похожи на глаза существа, что затаилось в этом украшении. На внутренней стороне инициалы «Р. А. М.».

Это инициалы хозяина? Скорее всего.

Эвелин не знала мужчину с похожими инициалами, тогда мысленно подбираю имена и фамилии, просто от делать нечего.

Когда мазь готова, я снова показываю перстень, и аптекарь что-то записывает себе в толстую книгу и отпускает меня. Не удержавшись, спрашиваю.

— Простите, но как производится расчёт?

— Очень просто. Я записываю инициалы в приходную книгу и также фиксирую стоимость мази и по истечении месяца подаю данные в банк. Заработанную сумму работники сами перенесут из хранилища владельца перстня в моё и дадут выписку.

Удивляюсь. Этот мир не во всём отсталый. Похоже, здесь есть развитая банковская система.

Благодарю аптекаря и быстрым шагом иду обратно.

За утренней беготнёй я порядком устала и проголодалась. Но вернувшись, стараюсь не думать об урчащем желудке и тут же намазываю Дию руки и перевязываю пальцы чистыми бинтами, их, кстати, дали мне вместе с мазью.

Недовольно смотрю на печь, на которой уже булькает закипающий суп. Пока я бегала, Дий приготовил обед.

— Не нужно было, у тебя болят руки.

Говорю с укором, а он лишь качает головой.

— Отнеси господину обед.

Так как я теперь в штате прислуги, то это моя прямая обязанность, а ещё…видимо, мне придётся убрать утренний беспорядок. Тяжело вздыхаю. Надо, значит, надо.

Беру поднос и иду на второй этаж. Про себя думаю, что лучше случая поблагодарить просто не будет.

Легонько стучу и когда получаю разрешение войти, вижу ту же картину. Дракон сидит в кресле, у камина. Взгляд отрешённый, пустой рассекает пространство.

— Господин, я принесла обед.

Ставлю обед на столик, перешагивая через фарфоровую чайную пару, что так и лежит на полу.

— Оставь и уходи.

Властный приказ стегает по нервам. Да я бы рада, но всё равно поблагодарю.

— Господин, я бы хотела узнать ваше имя и представиться само́й. А ещё хотела бы поблагодарить вас за то, что взяли меня на работу.

Дракон молчит, а потом медленно оборачивается, прожигает взглядом.

— Это ради Дия. Меня можешь звать господин или сир, моё имя тебе ничего не скажет.

Вот как⁈ Достаю из кармана перстень и кладу его на поднос. Инициалы сверкают в свете камина.

— Меня зовут Эвелин, можно просто Эля.

— Просто Эля. Даже фамилии нет?

— Я больше к ней не принадлежу. Поэтому просто Эля или Эвелин, как вам будет угодно. После того, как вы поедите, я приберусь здесь.

Дракон небрежно взмахивает рукой. Прогоняет.

А я сглатываю неприятный ком в горле. Разговор оставляет неприятное послевкусие.

А что я хотела? Он кинется меня целовать за то, что я решила здесь работать? Обрадуется и будет скакать от счастья?

Ему плевать на грязь и беспорядок.

Почему всё пришло в такой упадок?

Тайны этого дома теперь не дадут мне покоя.

Разворачиваюсь и собираюсь уходить, как слышу…

— Обычно слуги сразу интересуются жалованием.

Меня пробирает морозом. За суетой я забыла о главном.

Сто тысяч золотыми монетами, что я должна выплатить бывшему мужу.

Я устраиваюсь на работу, чтобы получать жалование, а иначе моё рабство просто отодвинется на год.

Комок в горле мешает сделать глоток, и я лишь судорожно сглатываю пустоту. Сердце глухо ударяется о рёбра, пока я разворачиваюсь к дракону лицом. Зеркало ловит моё отражение, в нём ни кровинки, губы сжаты в тонкую линию. Мне нужно что-то сказать, как-то объясниться.

— Не могу сказать, что для меня это не важно. Посчитала, что спрашивать нетактично.

Вру, но не могу же я, признаться, что забыла об этом спросить. Живот сжимает в тугой, холодный узел.

Господин лишь изгибает бровь, и лишь на миг его лицо становится насмешливым. Не верит мне. Снова.

— Я плачу слугам десять тысяч золотом. Оплата ежемесячно. Тебе нужно попросить Дия сходить с тобой в банк, где ты откроешь счёт. На него я буду перечислять твоё жалование. Будешь хорошо работать, будешь получать ещё больше. Но хоть одна жалоба от Дия… — он делает паузу, и воздух в комнате становится густым и тяжёлым, — служба в этом доме для тебя мгновенно закончится. Я ясно выразился?

Киваю, чувствуя, как по спине пробегает тот самый мороз, а следом выступает липкая испарина. Работать я умею, но какая же я дура! Мозг, видимо, вместе с титулом и состоянием бывшему мужу остался. Разве можно было устраиваться на работу, не узнав, сколько тебе заплатят?

Нельзя быть такой! Мысленно хлопаю себе по лбу.

— Благодарю, господин.

Мой голос звучит вежливо, но с надрывом, сипло будто я глотаю песок.

Мозг начинает работать оживлённее уже за дверью. От радости дрожат пальцы, и я сжимаю ими края юбки. Делаю первый глубокий вдох, будто до этого разучилась дышать.

Сто двадцать тысяч золотом за год. Укладываюсь. А это главное. Мне ни в коем случае нельзя лишаться этой работы.

Даже если…

От голода сводит желудок. Уже на кухне спрашиваю Дия, чем питаются слуги? Он молча ставит передо мной тарелку с супом и кладёт ломоть хлеба, а сам куда-то уходит.

Отключаю голову, пока торопливо поедаю суп. Целых три секунды я чувствую себя почти счастливой. Ровно до того момента, пока перед моими ногами не приземляется ведро с не пойми чем.

Отходы? Нет. Не похоже.

— Доешь, иди покорми собаку. Я не в силах дотащить два вёдра до вольера.

Замираю с поднесённой ложкой ко рту.

— К-кого?

— Собака. Чего непонятно. Кобель господина. Выйдешь на задний двор. Там нальёшь полное ведро воды. А вот ему еда. Каша с костями и обрезками.

Откладываю ложку. Серо-противная субстанция кого угодно оставить без аппетита, да к тому она воняет чем-то прокисшим и затхлым.

Но если это просто противно, то собака — это воплощение моего детского кошмара на четырёх лапах.

Этот страх сидит в подкорке глубже, чем таблица умножения.

— Хорошо, а что нужно заходить в вольер?

Осторожно спрашиваю, на самом деле боюсь, что мне придётся. Вот тебе и первое испытание на прочность.

— Нет, конечно, загрызёт. Крупный вырос. Только барьер и держит его. Только хозяина уважает, да мою палку боится, когда я его гав…фекалии его убираю.

Теперь точно есть перехотелось.

А ещё…

Сколько живу, столько помню, как соседский, ласковый Бобик терзал мой сапог, пока я звала на помощь и плакала от страха и бессилия.

Так, спокойно. Собака в вольере. Это не страшно. Да и тебе не пять лет.

Хватаю увесистое ведро и слушаю наставления. Как подходить. Куда смотреть. Куда НЕ смотреть. Как дышать. Как НЕ дышать.

Уже на улице трачу несколько мгновений, чтобы рассмотреть задний двор.

Здесь могли бы расти пышные кусты роз и гортензий, а в белоснежной беседке велись бы неторопливые светские беседы.

Но вместо этого засохшие кусты каких-то растений, разбросанный инвентарь, пенёк с воткнутым в него топором, да дрова, что сложены под навесом. Серо и уныло, как всё в этом доме.

Лишь беседка не потеряла краску, но была завалена осенней листвой, которая местами слиплась чёрными кучками.

Иду по каменной дорожке и вижу наконец вольер. На самом деле я почувствовала его на расстоянии, точнее, ту вонь, что он источает. Желудок тут же сжимается в протесте, не желая прощаться с супом.

Отвлекаюсь, тем, что рассматриваю вольер.

Большой. Внутри будка с крышей. Пространство вольера утопает в жиже и фекалиях, как выразился Дий, но собаки не вижу.

Наливаю воды из-под крана и подхожу ближе. Осторожно ступаю, чтобы не привлечь внимание. Про себя, как мантру шепчу, что я не боюсь, я не боюсь. Собака в вольере, просто прячется в конуре. Только выдвину миски, опорожню вёдра и бегом в дом.

Наклоняюсь, чтобы взять что-то отдалённо напоминающее кочергу, которой выдвигаются миски, цепляю ближайшую и тяну на себя. Выходит, не сразу, здесь нужна сноровка. Кочерга с лязгом задевает железную решётку.

Звук замирает в воздухе, но я отчётливо слышу властный приказ.

— Замри и не шевелись.

Хочу повернуть голову к крыльцу, но застываю, почувствовав движение у самого плеча. По телу пробегает электрический разряд догадки — пёс вырвался и сейчас рядом.

Ма-мо-чки!

— Место! — слышу новый приказ, уже обращённый к собаке.

Всё внутри сжимается от страха. Чувствую его присутствие кожей — слышу тяжёлое дыхание и низкое рычание где-то у самого виска.

Вдруг шершавый язык проводит по щеке, оставляя мокрый след. Тело пронзает крупная дрожь. Зажмуриваюсь так сильно, что веки ломят, а перед глазами плывут радужные круги.

Молюсь всем известным богам, лишь бы он не тронул.

Сжимаю кочергу до хруста в суставах, чувствую, как ногти впиваются в ладони. Понимаю — это оружие не спасёт от молниеносного укуса, но хотя бы создаёт иллюзию защиты.

— Место, я сказал.

Голос дракона звенит в тишине двора. В нём я слышу не просто приказ, а сталь, что впивается в кожу.

Горячее дыхание пса снова обжигает щеку, и он отходит, издавая нечто среднее между рычанием и ворчанием.

Открываю глаза и вижу приближающегося дракона. Тело сразу становится лёгким, почти невесомым, глаза сами закатываются. Проваливаюсь в темноту от переизбытка чувств.

Но прихожу в себя почти сразу — от прикосновения горячих пальцев к щеке. Открываю глаза и понимаю, что лежу на коленях у господина. Его строгий взгляд смягчён лёгким волнением. Тёмные волосы спадают прядями на плечи, он отбрасывает их со лба плавным движением. Смотрю на это, словно заворожённая.

Хозяин изучает меня внимательным взглядом, дольше обычного задерживается на губах. Пряно-смолянистый аромат окутывает меня, дыхание само выравнивается, становится спокойным.

Так, я что, расслабилась?

Морок внезапно рассеивается. Вздрагиваю и вижу в его потемневшей радужке своё испуганное отражение.

— Простите, господин. Я слишком впечатлительная, — шепчу оправдание, пытаясь улыбнуться.

Дракон помогает подняться. Теперь я лучше разглядываю зверя. Существо, с чавканьем уплетающее кашу, не похоже ни на одну известную породу.

Исполинского роста, ему по пояс. Черно-серый окрас. Пёс будто чувствует мой взгляд, отрывается от еды и смотрит на меня разными глазами — один изумрудный, другой ледяной. Косматую голову венчают уши с длинными кисточками.

— Как его зовут?

— Что за дурная привычка — требовать у всех имена? — раздражённо бросает хозяин. — Просто пёс. Собака. Кобель. Довольно.

Тяжело вздыхаю, мысленно передразниваю его и продолжаю изучать животное.

Жалость пронзает меня. За ним явно плохо ухаживают — шерсть тусклая, сбитая в колтуны, вся в грязи.

Пёс доедает и начинает жадно лакать воду, затем внезапно поднимает на меня взгляд. Он сканирует меня точнее любого аппарата. Слишком осознанный, проницательный взгляд — кажется, он видит меня насквозь.

— Тогда буду звать его Аид. У нас есть легенда о подземном боге — сильном и могущественном, но обречённом жить в подземелье из-за воли старшего брата. Ваш пёс могуч, но заперт в вольере. Его жизнь ужасна и однообразна. Разве вы не видите? Если не можете содержать не лучше ли отдать?

Дракон смотрит с удивлением, слегка хмурясь.

— Обычно женщины просто боятся.

— Люди бывают разными.

— Он мой друг и он опасен для окружающих.

— А разве друзей кормят прокисшими помоями и держат в грязи? Пёс опасен ровно настолько, насколько вы ему позволяете.

— И в собаках тоже разбираешься?

Снова вздыхаю. Пёс смотрит на нас с пониманием, не отводя взгляда, будто ждёт моих слов.

— Если это собака, то таких крупных пород нужно кормить мясом, а не голыми костями с кашей.

У подруги был алабай — огромная собака с душой кошки, но только для своей хозяйки. Бог не дал ей детей, но послал Аюшку, ставшую ей дочкой. Ленка могла часами говорить о ней, и я многое запомнила, хотя сама предпочитала держаться от собаки подальше.

Разноцветные глаза не отрываются от меня. Внезапно внутри разливается тепло, а многолетний страх куда-то испаряется.

Делаю шаг вперёд, протягиваю руку к прутьям. Пёс тут же прижимается к ладони носом. Дракон делает резкое движение, чтобы остановить, но тут же отдёргивает руку.

Несколько секунд контакта — и пёс фыркает, будто смущаясь своей порывистости.

— Удивлён. Ты первая, кого он не захотел убить. Это лурд. Они живут стаями на северных склонах. Его мать погибла, а он, ещё щенком, приполз к моей палатке — тощий, еле живой. Я его выходил, и он остался со мной.

Память Эвелин тут же выдаёт три способа плетения кашпо, но ничего о лурдах.

— Они магические?

— Да, но…Аид. Видимо, ранняя гибель матери заблокировала его способности. Ладно, Эля, я услышал тебя. Распоряжусь, чтобы Дий лучше его кормил.

Улыбаюсь его внезапной уступчивости.

— Господин, разрешите мне ухаживать за ним. Он не так опасен, я постараюсь заслужить его доверие, заодно помогу Дию.

Дракон лишь качает головой, глядя на меня с недоумением.

— И откуда ты такая на нашу голову свалилась?

Слова господина я прокручиваю в голове всю неделю, и от них по спине бегут мурашки.

Я не верю в высшее предназначение, но, попав в этот жуткий, незнакомый мир, впервые чувствую, как в груди загорается крошечная, но упрямая искра надежды.

А что, если я здесь не случайно? Что, если это не ошибка, а… начало чего-то большего, чего я пока не понимаю?

Тележка мерно постукивает по брусчатке, и этот звук меня успокаивает. Пока Дий болеет, я работаю за двоих, и возможность сходить в город за продуктами кажется мне настоящей передышкой.

Конечно, Дий сначала ворчал и пытался помогать, но я оградила его от тяжёлой работы. Не хватало ещё, чтобы боль снова вернулась.

Окунувшись в домашнюю рутину, я каждый день удивляюсь: как он, в его-то годы, справляется с этой каторгой?

Я едва успеваю. Задыхаюсь между готовкой завтрака, обеда и ужина, и в постоянной панике, что камин господина потухнет — ведь днём он должен гореть постоянно, — а Аид смотрит на меня голодными, преданными глазами, требуя кормёжку. К вечеру я как выжатый лимон, и желаю только одного: лечь, чтобы, наконец, отдохнула спина.

Но одна моя маленькая победа всё же случилась! Господин разрешил тратить на продукты для Аида сколько нужно. Я до сих пор с тёплой улыбкой вспоминаю, как принесла первую сумку продуктов, целиком для собаки, и пошутила, что теперь мы, слуги, доедаем за ней.

Конечно, это неправда. Живём мы скромно, порой зябко, но в наших тарелках всегда простая, но вкусная еда. И за это я благодарна.

По дороге решаю забежать к лорду Деверо. Хочу, чтобы он знал, что я жива и у меня всё хорошо. Но его нет. Грусть разочарования щемит в груди, когда помощница предлагает оставить записку.

Пишу коротко, но каждое слово вывожу с облегчением: «Я нашла работу. Рабство мне не грозит. Спасибо вам за всё. Эвелин».

Смотрю, как помощница убирает мою записку в папку с письмами, с лёгкой досадой. Хотелось бы поблагодарить его лично, но ждать я не могу.

Потом бегу на рынок, тороплюсь, боясь опоздать к обеду. Перебегаю дорогу, машинально оглядываюсь — и тут мою тележку резко вырывают из рук!

Испуганный вскрик застревает в горле, потому что чья-то железная хватка впивается в шиворот и тащит, тащит так, что носки ботинок царапают землю.

— Пустите! Я буду кричать! А-а-м-м… — мне грубо, до боли зажимают рот, и через мгновение меня, беспомощную, впихивают в тёмную карету.

От страха перехватывает дыхание. Я совершенно дезориентирована и не могу даже собраться с мыслями.

— Браво, Эвелин. Ты заставила меня за тобой побегать.

Этот голос… голос бывшего мужа… Он пронзает меня, как лезвие, и я замираю, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Что молчишь? Глазёнками хлопаешь? Думала, получится сбежать? — его слова шипят как змеи.

И тут во мне что-то щёлкает. Что я, в самом деле, трушу? Он же не убьёт меня здесь. Я явно нужна ему живая, раз он так отчаянно хочет сделать меня рабыней.

— Я и не сбега́ла и даже не пряталась. Я работу нашла. Через год верну тебе все сто тысяч, как и полагается.

Дэмиан резко наклоняется, и его глаза вспыхивают алым адским пламенем. Я вижу, как на его шее дёргается жилка, и мне становится сладостно-страшно, что я вывела его из себя.

— Да? — он шипит, сдерживая ярость. — И у кого же?

— В столице ещё есть люди, которым ты не указ! — выпаливаю я с внезапной дерзостью. — Так что прости, мне пора.

Он лишь хмыкает, и в этот миг дверца кареты открывается, и ему в руки кладут папку. Он лениво листает её, и его бровь ползёт вверх с таким презрительным интересом, что мне до тошноты хочется увидеть, что там.

— Глупая Эви, — он качает головой, а потом захлопывает папку. Я вздрагиваю от звука, как от удара. — Я думал, ты поумнела.

Внутренняя уверенность и решимость сменяются страхом, но я изо всех сил стараюсь выглядеть невозмутимой. Дэмиан просто пытается меня запугать.

— Что молчишь? Язык проглотила? Ну, рассказывай, как тебе работается у калеки, который вот-вот отправится к драконьим богам?

Не успеваю сориентироваться, как он продолжает.

— Рейган Аврелий Мерант. Генерал. Забытый герой, — он выговаривает это с таким ядовитым, сладким презрением, что меня от его слов тошнит. — Его дракон покинул его после страшных ран, нанесённых зачарованным оружием. Он ходячий труп.

Каждое его слово как удар ножом. Больно. Р. А. М. Конечно, я слышала о нём. Никогда не видела, но кто не знает героя, спасшего Север?

И выходит, я устроилась на работу не просто к человеку со странностями, а к генералу, герою, чьё имя раньше внушало лишь трепет и поклонение. А теперь…

От этой мысли на глаза наворачиваются слёзы жалости и гнева. Забыть его… как такое возможно?

— Пройдёт немного времени, и он станет просто массой, которая может только мычать и ходить под себя. Б-р-р… Даже при моём глубоком неуважении я никому не пожелал бы такой кончины. Уж лучше было бы сразу сброситься с утёса, но он поступил как трус: отвернулся от близких, развёлся с женой, оставив бедняжку ни с чем, заперся в особняке. Всё ещё думаешь, что идея устроиться к нему служанкой была хорошей? — Дэмиан смакует, глядя, как я бледнею.

— Лучше быть служанкой калеки, чем твоей рабыней, — говорю я, а меня бьёт крупная дрожь.

— Он сдохнет, и ты окажешься на улице. Закон суров. И тогда ты вернёшься ко мне. И от твоего выбора зависит, будешь ли ты спать в тёплой постели или в колодках, которые превратят каждый твой шаг в ад.

Он описывает моё будущее с таким сладострастием, что по коже бегут мурашки. Но вдруг я вспоминаю жест моего господина — властный, отсекающий. И я, к своему удивлению, взмахиваю рукой точно так же.

— Довольно! — мой голос звенит от неожиданной силы. — Его жизнь в руках богов, а не в твоих грязных фантазиях! Я не позволю тебе оскорблять его. Всё.

Я дёргаю ручку, дверца открывается. Громила снаружи заглядывает внутрь, но, получив молчаливый приказ хозяина, отступает. Я выхожу, выпрямив спину, не оборачиваясь, гордая и надломленная услышанным.

— Ты пожалеешь.

Его слова преследуют меня, но я не оглядываюсь. Только заворачиваю за угол — и силы покидают меня. Ноги подкашиваются, в глазах темнеет от страха, а живот скручивает такой спазм, что хочется сжаться в комок на холодной земле.

С рывком, почти падая, хватаю свою дурацкую тележку и пулей несусь домой, с ужасом понимая, что забыла купить всё, за чем шла. И в голове стучит одна мысль, пронзительная и ясная: «Он даже имени своего не назвал… Понимал, что его забыли…»

Слёзы струятся по щекам, и я их даже не смахиваю.

Врываюсь в холл, бросаю тележку с грохотом и влетаю на кухню. Дий режет морковь, но, увидев моё перекошенное, заплаканное лицо, бросает нож.

— Боги праведные! Эля, да на тебе лица нет! За тобой гнались? Где продукты?

— Не в продуктах дело, Дий, — мой голос срывается. — Кое-что… кое-что похуже. Намного.

Я падаю на стул напротив него, хватаю его руку и смотрю прямо в глаза, полная отчаянной решимости.

— Я всё знаю, Дий. Всё. Так скажи же мне сейчас, честно… Ему можно хоть как-то помочь?

Мои ладони до сих пор хранят тепло её тела, обмякшего в обмороке при виде лурда. Просто невероятно. Она дала ему имя. Монстру, способному перегрызть глотку одним махом. Она. Дала. Ему. Имя.

Это одновременно смешно и тревожно.

Я часто слышу, как она тихо напевает что-то, нося дрова для камина.

Резко трясу головой, прогоняя наваждение.

Ёжусь. Холод снова пробирает до костей. Пожалуй, остаётся только залезть в камин целиком, но я знаю — это не поможет. Холод стал моим постоянным спутником. Без дракона я — калека, доживающий последние мгновения. Тело разрушается на глазах. С каждым днём двигаться всё труднее.

Усмехаюсь. А ведь на днях, стоило мне увидеть, как лурд выбрался из вольера и, припав к земле, крадётся к ничего не подозревающей служанке, я в один миг оказался на заднем дворе — забыв о колене, которое почти не гнётся.

Нет! Нельзя позволять себе очаровываться этой жизнью, что струится из неё, словно из родника. Мой удел — забвение. И смерть. Я принимаю это. Как воин.

Воспоминания снова накатывают. Тот день, когда я в последний раз обернулся драконом. Когда я в последний раз чувствовал себя живым.

Война на Севере с каждым месяцем становилась всё ожесточённее. Мой гарнизон в одиночку удерживал противника вот уже несколько месяцев. Люди были вымотаны бесконечными сражениями. Подмоги нет.

Отчаяние завладевало солдатами. Я всё чаще слышал шёпот:

…нас бросили на смерть…

…никто не придёт нам на помощь…

…бросили, как мясо хищникам, чтобы они вымотались…

Я не мог их судить. Мой отряд состоял из людей. Храбрых мечников, ловких лучников, всадников и пеших.

Но они были всего лишь люди. Их раны не заживали, как мои. Потому я всегда был на передовой. Их генерал шёл впереди, прикрывая их собой.

Нельзя было дать противнику прорваться в долину, там, где располагалась северная столица герцогства Горжей. Между сотнями тысяч жизней был лишь мой гарнизон и горная гряда.

Помню то роковое сражение, словно это было вчера. От моего пламени горела земля, горели горы и небеса. Я палил вражескую армию, не думая, что силы дракона на исходе. Его магия, превращавшаяся в пламя, иссякла. Я превратился обратно прямо в воздухе и рухнул с небес.

Меня отрыли из-под слоя пепла и останков. Я был жив. Но мой верный компаньон замолчал. Навсегда.

Лучшие лекари столицы пытались достучаться до него: зелья, благовония, заклинания. Всё тщетно. Дракон покинул меня.

Мои раны затягивались бесконечно долго, оставляя шрамы. Самый уродливый — на лице, он рассекал бровь и щеку.

Народ, напуганный новостями о силе противника, тут же решил, что меня покалечили зачарованным оружием. А как иначе можно победить дракона?

Но главный удар был впереди. Я видел отвращение в глазах любимых людей. Они смотрели на меня как на урода, который никогда не станет прежним.

Мне не нужна была слава и признание. Я выполнял долг, защищая страну, которую любил.

Мне нужна была лишь капля человеческого тепла. Родители, узнав, что я никогда не вернусь в армию и титул генерала мой лишь формально, уехали в своё поместье. Мать напоследок сказала:

— Как же так, сын? Одно сплошное разочарование.

Мой брат вообще отличился. Заявил, что моя смерть принесёт всем облегчение и… богатство. Не в лицо, конечно, но мне донесли.

Отнёсся к этому с иронией. Я ещё поживу. Мне было ради кого. Так я думал.

Ведь у меня была любимая жена.

Когда Миранда впервые увидела меня… она лишь поджала губы. Её рука была холодна, как лёд. Она смотрела на меня и не видела. Физическая боль померкла перед душевной. Я стал уродом. Я стал обузой.

— Ты же не обидишься, если ты переедешь в другую комнату?

Спросила жена. Голос ровный, вежливый и пустой. Я согласился. Сердце, помнящее любовь, цеплялось за соломинку: «Это лишь первая реакция. Она привыкнет. Она не уйдёт». Она и не ушла. Физически.

Я даже не замечаю, как служанка входит в комнату. Слышу лишь всхлипывания. Именно они выдёргивают меня из воспоминаний, обрывая на самом горьком.

Она плачет? Отчего?

Из глубины поднимается чувство, давно забытое, пропахшее духами Миранды. Беспокойство сжимает грудь. Кто посмел её обидеть?

Девушка тем временем подбрасывает дрова в камин, а её плечи так и вздрагивают.

— Почему ты плачешь?

Я знаю её имя. Но, отказавшись от своего, я перестал звать других по именам. Боюсь, что именно так и привязываются.

Служанка поворачивает голову, и я стискиваю зубы, видя заплаканные глаза. Она лишь мотает головой, сильнее сжимая губы.

А меня разрывает изнутри. Почему она молчит⁈

Душу выворачивает наизнанку. Комок горьких, обжигающих слёз подступает к горлу, не давая дышать. Как он мог? Я ждала поддержки, понимания — а получила удар ниже пояса. Думала, Дий обрадуется, но… просчиталась.

Его слова до сих пор звенят в ушах, будто пощёчина: «Если хоть словом или делом дашь понять господину, что знаешь, кто он и какая его ждёт участь, я на тебя донесу. Тебя вышвырнут на улицу».

От этой холодной жестокости стынет кровь. Он не блефует — я вижу это в его окаменевшем лице. Я новенькая и поверят ему, а не мне.

А эти слова до сих пор выжигает душу: «Ты что, воображаешь себя спасительницей? Лучшие умы королевства оказались бессильны! А ты придёшь со своим сопливым сочувствием? Ты не поможешь. Ты лишь разворошишь его рану, всыплешь в неё соли и будешь ковыряться в ней грязными пальцами. Он ненавидит жалость. Один взгляд на твои заплаканные глаза — и господин всё поймёт».

Сердце колотится где-то в горле, а внутри — ледяная пустота. Надо говорить. Сейчас. Или конец. Ложь вырывается сама, тонким, дрожащим голосом:

— П-простите… палец прищемила. Дико ноет.

Показываю ему здоровый палец, надеясь, что он не станет его разглядывать. Сама смотрю куда-то сквозь него, пытаясь усмирить бушующий внутри шторм из жалости, страха и обиды. Он воин, а не сопливая девчонка. Чёрт, Дий прав.

— Понятно. Подбрось дров, — сухо бросает Рейган и снова смотрит на огонь.

Генерал не жалок. Наоборот, его стойкость духа и характер борца вызывают уважение.

Если для Дэмина сброситься с башни — лучшее решение, то для меня это — проявление трусости. Нужно бороться, во что бы то ни стало.

Эти мысли меняют что-то во мне. Раз я не могу исцелить его, я создам для него крепость. Из чистоты, порядка и тихой, ненавязчивой заботы.

Так, бывало, в доме престарелых, где я работала. Мало кто выбирал жизнь там по своей воле. Старики не плакали, понимая: слёзы бессмысленны. Их никто не заберёт в тёплый дом. Поэтому персонал был вышколен — ни словом, ни делом не показывать, что уход им в тягость. Тех, кто не справлялся, я заменяла. А тех, кто оставался, ценила пуще всего.

— Господин, — голос звучит увереннее, чем я себя чувствую, — в вашей комнате сегодня уборка. Негоже вам дышать этой пылью.

— Лишнее. Разве тебе мало других забот?

— Их полно, но это моя прямая обязанность. Я наведу здесь чистоту и порядок.

— Иди наведи в другом месте.

Поджимаю губы. Ах так, упрямится? Ну, мы посмотрим, кто кого. Через полчаса я уже в его комнате, вооружённая «до зубов» инвентарем для уборки. Принимаюсь за дело. Дракон лишь закатывает глаза, и я слышу, как он называет меня несносной. Но главное — не выгоняет.

Распахиваю окно. Свежий воздух врывается в комнату, как долгожданный гость. В голове тут же выстраивается план атаки. Это не уборка — это штурм.

— Закрой. Холодно.

— Господин, здесь нечем дышать. Просто дайте воздуху в комнате очиститься. Кстати, знаете, откуда все болезни?

Он игнорирует меня, а я уже с победным видом сдираю с пола пыльный ковёр.

— От затхлого воздуха! Пыль забивает лёгкие и…

В этот момент я звонко чихаю. Замираю, и… вижу, что уголок его губ дрогнул. На его лице, на одну секунду, появляется тень улыбки.

Это крошечное изменение бьёт в меня, как ток. Победа. Несмотря на то что его лицо снова становится каменной маской, внутри у меня всё поёт.

Вытащив весь текстиль, я объявляю войну пыли и паутине. Беру бутылку с волшебным зельем «Для мытья пола», которое пахнет хвоей. Первый удар — по окну. Грязь сдаётся почти без боя, и комната заливается солнечным светом. Кажется, она вздыхает с облегчением.

Спина отчаянно ноет, вода в ведре чернеет мгновенно. Я вся мокрая, от пота и усердия, платье прилипло к спине. Замечаю, как генерал жмётся к камину, и сердце сжимается. Он мёрзнет. Без своей второй половины ему вечно холодно.

Выбегаю на улицу и с ожесточением выбиваю ковёр и матрац. Хочется выбить из них всю пыль, всю боль, всю печаль этого дома.

Возвращаюсь в дом.

— Я нагрел воду, — скрипучим голосом сообщает Дий.

На сегодня запланирован последний рывок: заставить генерала принять ванну. Саму ванну я отмыла с помощью едкого средства, похожего на жидкое мыло.

Итого: две руки, бесконечные вёдра с грязной водой и отвалившаяся спина — и комната генерала стала достойна своего великого хозяина.

— Что ты делаешь? — спрашивает Рейган, когда я выливаю уже второе ведро горячей воды.

— Готовлю вам ванну. Сейчас добавлю хвойной настойки, и после сразу сможете лечь спать в чистейшую постель.

Произношу с улыбкой и явным удовольствием.

Кстати, чистого белья в доме — навалом. Похоже, Дий не утруждал себя его поиском.

— Я не буду принимать ванну! — нервно говорит генерал, становясь похожим на кота, которого собираются искупать.

— Будете, обязательно будете. В чистом теле — здоровый дух, — перефразирую я поговорку своего мира. — Так что раздевайтесь и отправляйтесь в ванную. Дий, помоги господину принять ванну.

Дий бросает на меня затравленный взгляд. Он-то знает: теперь у меня в рукаве есть козырь, и я выложу его, стоит ему только ослушаться. Лишимся работы мы оба.

Тело — чужое, непослушное, налитое свинцом. Голову пригвождает к сундуку, будто на неё давит не гравитация, а вся тяжесть этого нелепого мира.

Горло саднит. В глазах — колючий песок. Сердце ёкает тоскливым предчувствием.

Чёрт! Неужели я заболела?

Паника, острая и холодная, щиплет изнутри.

Как же так? Здесь? Сейчас?

Страх накатывает густой волной, сжимая горло. В моём мире болеть было просто досадно: кругом врачи, аптеки, таблетки.

А здесь?

Этот тощий аптекарь с весами в дрожащих пальцах отмерит мне горсть какой-нибудь пыльной, сомнительной травы?

Нет. Это слово звучит внутри как молитва и как приказ. Болеть здесь НЕЛЬЗЯ. Может, пронесёт? Шепчет слабая, жалкая надежда.

Я поднимаюсь с сундука, и кухня качается, как на волнах. Поправляю платье — мятое, грязное, унизительное. Смены нет. Нет даже лишней нитки. Это постоянный, фоновый стыд: стирать украдкой, сушить тайком, носить вечно слегка влажное.

Вдруг я с болезненной остротой представляю, как погружаюсь в горячую, почти обжигающую воду. По телу пробегают не мурашки, а целая буря — смесь дикого желания и щемящей тоски. Надо просить комнату. С камином и ванной. Нагло? Да. Но я так больше не могу. В доме столько пустых комнат. Обязательно попрошу об этом господина.

Но мысль тут же гаснет, разбиваясь о реальность. Сначала — просто чай. Горячий. Он кажется сейчас единственным спасением, крошечным островком тепла в ледяном море.

После чая — ложное, обманчивое облегчение. Лишь на мгновение.

Выхожу во двор. Рутина: Аид, дрова. Но сегодня каждое действие требует невероятных усилий. Я иду будто по глубокому снегу, который засасывает, не отпускает. Ноги ватные, тяжёлые.

Аид встревожен. Он не просто бродит — он мечется по вольеру, и каждый удар его хвоста о прутья отзывается во мне металлическим стуком тревоги.

Накладываю в миску кашу. Аромат бульона, обычно сводящий с ума, сегодня вызывает лишь тошноту. Проталкиваю миску, и сердце сжимается от нового укола тревоги: лурд игнорирует еду. Он подходит ко мне, и его огромные глаза смотрят с таким бездонным, понимающим беспокойством, что мне снова становится не по себе. Будто он всё видит. Всё понимает. Но не может сказать.

— Ты чего? — голос звучит хрипло. — Обычно набрасываешься, будто тебя год не кормили.

Аид прижимается к прутьям, и в этом движении — такая просьба, такая тоска по ласке, что у меня ком подкатывает к горлу. Я касаюсь холодного металла, и он тут же вжимается в мои пальцы мохнатой, тёплой головой.

— Хороший мальчик, — шепчу ласково. — Самый хороший. Я тебя в обиду не дам. Обязательно откормлю. Кожа да кости одни…и Дию не дам обижать.

Он закрывает глаза, и в этой мгновенной расслабленности есть что-то беззащитное и бесконечно дорогое. Прерываю ласку. Мне нужно идти.

Аид не идёт к еде. Его взгляд, тревожный с застывшим немым вопросом, провожает меня прямо до места хранения дров.

Набираю дрова. Охапка кажется неподъёмной. Меня ведёт в сторону, и я, с немым ужасом, всей спиной прижимаюсь к шершавой стене, цепляясь за поленья. Ладонь сама тянется ко лбу. Он пылает. Дело дрянь. Совсем дрянь.

Нужно сказать Дию. Мысль вызывает горькую, искажённую усмешку. После вчерашнего он, наверное, водой из лужи велит умыться. Если не хуже. Но не сказать нельзя. Я выбила себе свободу не для того, чтобы помереть от простуды.

Путь наверх — это маленькая пытка. Каждая ступенька отзывается стуком в висках. Я стучу в дверь, и звук кажется мне до смешного тихим.

Разрешение войти. Вдыхаю — в комнате пахнет чистотой, хвоей, порядком. На секунду в душе поднимается гордость: это сделала я.

Камин уже горит. Хозяин уже завтракает. Я проспала.

— Доброе утро, господин. Дрова.

Голос звучит неестественно ровно. Кладу поленья. Вижу его краем глаза. Отмечаю, что выглядит он свежо, в белой рубашке, расстёгнутой с небрежной, дразнящей вольностью. Полоска смуглой кожи, тёмные волоски… Взгляд прилипает против воли, и я отдёргиваю его, чувствуя прилив жгучего стыда поверх общего жара. Не смей. Не смей даже смотреть.

— Доброе утро. — его голос режет слух как лёд. — Завтрак должна была принести ты. Дий доложил о твоём… отдыхе.

Я шумно выдыхаю.

— Прошу прощения. Больше не повторится, — говорю я, и слова эти — пустые, заученные, безжизненные.

Он молча кидает взгляд — уходи. Я выхожу. Дверь закрывается за спиной с мягким щелчком. На меня накатывают эмоции. Ком в горле разрастается до нестерпимого. В голове, ясно и злорадно, звучит тоненький голосок: Благодарности ждала? Ах ты, глупая, глупая…

Я трясу головой, выгоняя из себя разрушительные мысли. Ничего я не ждала. Наоборот, знала, что Дий доложит о том, что я проспала. Я не на особом положении. Всего лишь служанка.

Меня накрывает озноб. Он начинается глубоко внутри, в самой сердцевине костей, и вырывается наружу мелкой, неудержимой дрожью. Руки сами обхватывают плечи, ноги подкашиваются. Нужно добраться до кухни. Мне нужна помощь, и я не буду молчать.

Но до кухни я не дохожу, сворачиваю в коридор, ведущий к двери во внутренний двор. Всё, потому что на улице происходит что-то ужасное. Скулёж, переходящий в вой. Первая мысль, что Аид где-то застрял. Вот дурная башка! Наверно сбежать решил из вольера. Чертыхаюсь на ходу, собственно гладить через прутья — это одно, а столкнуться с ним лицом к лицу…но оставить это просто так не могу. Позову господина, если что.

Открываю дверь и вижу, что лурд стоит у прутьев и неистово воет. Подхожу ближе.

— Что ты, мальчик?

Приседаю на корточки. Осматриваю вольер. Еда съедена. Значит, не заболел.

— О! Аид ты что почувствовал, что я заболела? Волнуешься обо мне?

Внезапно догадываюсь. Его холодный нос тычется в мою горячую ладонь, и в этом жесте — больше понимания и утешения, чем я достойна.

Кажется, я только на миг опускаю веки. Только на миг…

Холодный рассвет застаёт меня на ногах. Ненавижу это время — серое, бесформенное, населённое призраками прошлого.

Но сегодня в комнате пахнет иначе: не пылью и одиночеством, а чистотой, хвоей и свежим бельём. Впервые за долгое время я сплю без снов — тех самых, что заставляют метаться и вскакивать среди ночи с сердцем в горле.

Тишина в спальне звенящая. И в ней я чувствую, как холод подбирается со всех сторон. Камин не растоплен. Слуги спят.

Хмыкаю про себя. Слуги. Больше года старый слуга и я жили одни, пока в этот затхлый мирок не ворвалась она. Дерзкая служанка. Ведёт себя как госпожа, отдаёт приказы.

Вспоминаю руки в бока, властный тон:

— Будете, обязательно будете. В чистом теле — здоровый дух. Так что раздевайтесь и марш в ванную. Дий, помоги господину.

И самое нелепое — мы подчинились. Оба.

Лежу, пока в коридоре не раздаются шаркающие шаги. Старик бесшумно входит, складывает у камина дрова и также тихо исчезает.

Поднимаюсь с постели. Знаю, что дело не в холоде, дело во мне, но всё равно подхожу к камину. Жду тепла, которого нет.

Слуга приносит завтрак. Скрип двери, звон посуды — всё, как всегда. Кроме одного.

— Где она? — спрашиваю не оборачиваясь.

— Дрыхнет. Чай уработалась вчера.

Смесь возмущения и раздражение подкатывает к горлу. Вчера она вылизала кабинет до блеска, а сегодня… спит?

Звук его возни с поленьями режет слух — неуклюже, громко. Воздух наполняется не вчерашним ароматом хвои, а запахом пепла и сырых дров.

Ем без аппетита, машинально, прислушиваясь к слишком громкой тишине дома. Ловлю себя на том, что жду других шагов — лёгких, быстрых, похожих на шум падающих листьев.

Когда стук, наконец, раздаётся, я уже готов вылить на неё ушат ледяного презрения. «Проспала».

— Войдите.

Дверь открывается. И весь мой гнев на миг застывает, сменяясь холодным, аналитическим наблюдением.

Она не входит — вплывает, как тень. Лицо восковое, под глазами синяки, губы бескровные. Она пытается улыбнуться. Натянуто, неестественно. Эта жалкая попытка соблюсти приличия вызывает не злость, а что-то острое и неприятное. Я напрягаюсь.

— Доброе утро, господин. Дрова.

Но голос… Голос выдаёт всё. Он лишён той чистой, дерзкой звонкости. Теперь он глухой, сиплый, выдохшийся. Как у солдата после двухдневного перехода по болотам.

Она подходит к камину, и я вижу — не хочу, но вижу — как ей тяжело. Плечи напряжены, будто несут невидимый груз. Дыхание сбивается. Она кладёт дрова. Аккуратно несмотря ни на что. И в этот момент ловит мой взгляд.

Её глаза, обычно такие живые и оценивающие, скользят по мне — по расстёгнутой рубашке, неприбранным волосам — и мгновенно, с почти животной скоростью, опускаются вниз. В них мелькает жгучее смущение.

— Доброе утро, — мой голос режет тишину как лёд. — Завтрак должна была принести ты. Дий доложил о твоём… отдыхе.

Она шумно выдыхает. В этом звуке — полная капитуляция. Ни оправданий, ни дерзости.

— Прошу прощения. Больше не повторится.

Она говорит, глядя мимо меня, и я понимаю: она не просит прощения. Она отбывает повинность. В ней не осталось ни искры того огня, что гнал её вчера. Что произошло?

Служанка выходит, закрыв дверь так тихо, как только возможно.

Тишина снова сгущается, но теперь она иная. Она звенит эхом её прерывистого дыхания.

Через несколько минут вижу служанку во дворе. Она идёт к вольеру лурда. Идёт, будто проваливаясь на ровном месте. Потом приседает на корточки у решётки, и её фигурка сгибается, будто придавленная невидимой тяжестью.

Во мне что-то ёкает. Знакомое, давно вытравленное чувство. Ответственность за того, кто теперь в твоей власти.

Почему она пошла к лурду? Что за странная связь между этим существом и обычной женщиной?

Снаружи доносится протяжный, тоскливый вой. Не крик — вой, полный тревоги.

Я резко отхожу от окна.

Раздражение возвращается, но теперь оно обращено внутрь. На самого себя. Потому что рядом с ним копошится беспокойство. Сажусь в кресло, беру книгу — буквы пляшут и расплываются.

Снаружи — снова. Длинно, безнадёжно.

Вскакиваю и с силой швыряю книгу на стол.

Проклятие!

Тишина, наступившая после воя, кажется подозрительной. Слишком внезапной. Оказываюсь у окна, сам не помня, как сделал эти шаги.

Она сидит на том же месте. Но поза женщины неестественна — не сгрудившись от холода, а обмякшая, бессильная. Голова безвольно склонилась набок. Лурд больше не воет. Он стоит у прутьев, вытянув шею, и тычется мордой в её плечо.

В груди что-то сжимается в тугой, горячий узел.

Ещё одно тихое проклятие срывается с губ. Разворачиваюсь и выхожу в коридор, не накидывая куртку. Старый слуга замирает с ведром угля, его глаза округляются.

— Господин?

Воздух во дворе бьёт в лицо ледяной сыростью. Подхожу к ней. Она не шевелится. Крупные мокрые хлопья снега оседают на её тёмных волосах и поношенном платье. Коснулся лба тыльной стороной ладони. Кожа горит сухим, опасным жаром. Лихорадка.

Лурд за решёткой издаёт глухое, тревожное ворчание. Его глаза смотрят на меня не со злобой, а с требованием. Сделай что-нибудь.

Мысль взять её на руки кажется чересчур интимной. Нарушением всех границ.

Плевать. Я и сам давно эти границы перешёл.

Аккуратно подсовываю одну руку под колени, другую — под спину. Она невероятно лёгкая. Безвольная голова откидывается на моё плечо. От неё пахнет болезнью, слабостью. Как я раньше не распознал это? Мокрое платье мгновенно промокает мой рукав.

Несу служанку в дом. Она стонет что-то невнятное в полубреду. Дыхание частое, поверхностное.

Дий распахивает дверь, его глаза бегают от моего лица до беспомощной фигуры в моих руках.

Опускаю её на сундук, что служит ей постелью. Сбрасываю с плеч промокший платок-шаль.

Она бьётся в ознобе. Зубы выстукивают частую, беспомощную дробь.

— Х-холодно… — выдыхает она, не приходя в себя.

Накидываю на неё истрёпанное одеяло. Откуда оно только? Слуга замер в дверях, в его взгляде немой вопрос: «Зачем столько суеты для служанки?»

Я и сам задаю его себе. И не нахожу ответа.

— Готовь отвар от лихорадки. И иди за лекарем.

— Господин, вы уверены?

Как никогда. Уверен и в другом: на твёрдой крышке сундука невозможно выспаться. Дий мог выбрать любую комнату, но выбрал лежанку на кухне — её не надо отапливать. А она… скромничала?

Её рука выскользнула из-под одеяла — тонкая, с длинными, слишком изящными для служанки пальцами. Мозоли на них выглядят чужеродно. На безымянном — бледный след от кольца.

Была замужем?

Меня обволакивает тяжёлый, вязкий туман. Я проваливаюсь в него снова и снова. Лишь редкие вспышки ощущений — острый холод, тупая боль в висках — на миг выдёргивают меня на поверхность.

В одной из таких вспышек я вижу его. Совсем рядом. Моё лицо прижато к груди, я чувствую плотную ткань его рубашки под щекой. Хозяин несёт меня на руках?

Его грудь вибрирует от шагов, и этот низкий, ритмичный гул убаюкивает. Я снова тону.

Пытаюсь открыть глаза. Веки — будто из свинца. Где я? Под спиной что-то твёрдое, неуютное. Холод. Он проникает сквозь одежду, сквозь кожу, до самых костей. Тело сводит судорогой, я пытаюсь сжаться, но оно не слушается — чужое, тяжёлое, разобранное по частям.

— Х-холодно…

Слово вырывается само, хриплое и сиплое. Я слышу его будто со стороны.

Потом — тяжесть сверху. Грубая шерсть царапает щеку. Одеяло. Ненадолго становится чуть легче — призрачная тень тепла. Но внутри продолжает бушевать свой собственный огонь, сухой и беспощадный. Мышцы ноют, каждый сустав зажат в тисках.

Снова падаю в туман. В нём мелькают обрывки: недовольное лицо Дия, тяжесть полена в руках. Лурд… Его тревожный, протяжный вой. Он звал. Нужно было дойти… Пальцы коснулись ледяных прутьев, и земля ушла из-под ног.

Голоса над головой. Глухое бормотание Дия и другой — ровный, отточенный, режущий воздух. Хозяин говорит уверенно, осознавая вес произносимых слов.

— … лекарем.

— Господин, вы уверены?

В этой короткой перепалке — целая бездна. Непонимание. Тихий укор. Зачем? Зачем для какой-то служанки такие хлопоты?

Шаги. Тяжёлые, удаляющиеся. Остаюсь одна в этом зыбком полусне. Мысль, слабая, но цепкая, пробивается сквозь жар: «Лекарь. Это деньги. Если их вычтут из моего жалования, то я не смогу выплатить долг». Даже в этом ужасном состоянии я думаю о долге, боюсь потерять себя, став рабыней.

Пытаюсь шевельнуть рукой, сбросить одеяло. Пальцы лишь слабо дёргаются. Вместо этого на лоб опускается что-то тяжёлое и тёплое. Влажная ткань пахнет травами — ромашкой, чем-то горьким, полынным. Вдыхаю полной грудью приятный аромат трав и на миг погружаюсь в детство. Туда, где была жива бабушка и лечила ромашкой, всё начиная от воспалённого горла до прыща, что выскочил на моём носу накануне дискотеки.

Кто-то возится рядом. Шарканье, звон ложки о миску. Дий. Он ворчит себе под нос о «блажи» и «неженках». Мне всё равно. Тёплая влага просачивается в кожу, разжижая туман в голове. Дышать — чуть-чуть, но легче.

Я снова на грани сна, когда слышу, как пододвигается стул. Ножки слегка скрипят, когда хозяин садится на него. Я не вижу его, но кожей чувствую его присутствие в комнате. Напряжение, холодное внимание. Я замираю, притворяясь спящей глубже, чем есть на самом деле. Позор жжёт меня изнутри ярче лихорадки. Он видел меня такой… беспомощной, жалкой, валяющейся в грязи. Вся моя дерзость, весь натянутый каркас независимости рассыпались в прах.

— Поставь здесь и иди.

Его голос тихий, но абсолютный. В нём — приказ. Шаркающие шаги Дия отступают.

Тишина. Глубокая, густая. Её нарушает только моё прерывистое дыхание. Он не уходит. Он сидит. Наблюдает? Контролирует? Мысль о его взгляде, скользящем по моему лицу, по контурам тела под грубым одеялом, заставляет внутренне съёжиться. Зачем он здесь? Из долга? Из-за раздражения, что его порядок нарушен?

— Нужно выпить отвар. Он остыл.

Голос сухой, констатирующий факт. Я вздрагиваю. Он знает. Знает, что я в сознании.

— Я знаю, ты слышишь. Открывать глаза не обязательно.

Рука — твёрдая, уверенная — подхватывает меня под шею, приподнимает. Я нахожу в себе силы приоткрыть веки. Мир плывёт, застилается влажной пеленой. Вот и дно. Ниже некуда.

К губам прикасается тёплый ободок чашки. Первый глоток. Горько, противно, пахнет землёй и кореньями. Сразу давит кашель, тело сотрясает спазм.

— Пей.

Он не проявляет нетерпения, просто ждёт. Делаю второй глоток, борясь с тошнотой. Третий. Понимаю — иначе не поправлюсь. Выпиваю до дна.

От усилий покрываюсь липкой испариной. Веки сами падают, как у куклы из детства — положил, и глаза закрылись. Я сейчас — та самая кукла.

Туман снова накатывает, но уже не такой густой. И сквозь него пробивается новый звук. Негромкий, размеренный. Шорох переворачиваемой страницы. Он… читает? Сидит тут и читает, пока я брежу?

Этот простой, бытовой звук обезоруживает сильнее крика. В нём — пугающая нормальность. Я уже не просто служанка, умирающая в углу. Я стала чем-то, что требует его присутствия. Это не укладывается в голове. В этом жестоком мире, где муж может сделать жену рабыней, я попала в дом к самому человечному из драконов.

Жар начинает отступать. Не сразу, а волнами. С каждой отлившей волной я становлюсь более реальной, более «здесь», и более уязвимой. Лежу, притворяясь спящей, и слушаю, как он переворачивает страницы. Этот звук становится якорем. Границей между бредом и реальностью.

И сквозь слабость, сквозь стыд, прокрадывается странное, тихое чувство. Я не одна. Обо мне заботятся.

Но я боюсь думать об этом. Боюсь надеяться. Боюсь открыть глаза и увидеть в его взгляде ту же привычную ледяную оценку.

Поэтому я просто лежу. Дышу. И слушаю шорох страниц в тишине, которую он собственноручно создал и поддерживает. Это моя новая, хрупкая реальность. И пока она длится — мне не так страшно. Когда приходит лекарь, мне уже немного лучше. Жар отступил под натиском горького отвара, но слабость осталась — тягучая, всепроникающая, вымывающая из костей всякую твердь.

Лекарь — мужчина грузный, тяжело дышит, раскладывая инструменты на краю стола. Его осмотр методичен и беспристрастно-унизителен: холодные пальцы на запястье, требование освободить плечи для прослушивания лёгких, металлическая ложка, заглядывающая в горло. Мне противно. Мне стыдно. Потому что они оба — и Дий, и хозяин — стоят у входа и смотрят. Не отворачиваются. Их внимание — физическое давление на мою оголённую кожу.

Лекарь обтирает лоб платком, поправляет очки на переносице.

— Не извольте тревожиться, господин Мерант, — говорит он, и голос его жирный, успокаивающий. — Болезнь, несомненно, лёгочная, но не из смертельных.

Господин Мерант едва заметно вздрагивает уголком губ, будто от прикосновения чего-то скользкого. Наверно, ему не нравится, когда произносят его фамилию, а может, не хочет, чтобы я знала. Но я уже знаю и не обращаю на это внимание.

— Пропишите необходимое лечение, — отрезает он, и в голосе — сталь.

Лекарь мягко постанывает, перекладывая весы в чемодане. Его глаза, маленькие и блестящие за стёклами, скользят по моему лицу, по грубому одеялу, по босым ногам. В них — быстрый, профессиональный расчёт.

— Лечение, разумеется, есть, — начинает он осторожно. — Солодка, мать-и-мачеха. Но потребуется, и кое-что посерьёзнее. Мазь. Я делаю её под заказ, потому что её ингредиенты невероятно дороги. — Он делает паузу, полную красноречивого сочувствия, обращённого не ко мне, а к хозяину. — Боюсь, господин, положение вашей служанки… не позволит ей такое позволить.

Воздух на кухне застывает. Дий тихо кряхтит, переводя взгляд с лекаря на хозяина. Его беспокойство колет мне кожу, как иголками.

Я сжимаю кулаки под одеялом до хруста в костяшках. Из самой глубины, откуда-то из-под рёбер, поднимается кипящая, удушающая волна злости. Прогнивший мир. Прогнившие люди. Генерал платит своим слугам щедро. Неужели какая-то мазь может стоить больше моего месячного жалования? Что в неё добавили, пыльцу фей? Или, прости господи, какашки единорога? Полный бред.

Ясным, холодным, умом пересчитываю цифры. Из жалования уже вычтут вызов лекаря. Значит, придётся искать подработку. Сжаться, экономить, но нельзя сдаваться. Нужно встать. Здоровье дороже всего. А раз заболела — это испытание. Ещё одно чёртово испытание.

Тяжёлый, сдавленный вздох срывается с губ. Испытания. Испытания. Когда же этот мир устанет меня испытывать? Когда поймёт, что я не его жертва?

Перевожу взгляд на генерала. Он замер, как изваяние. Лицо — непроницаемая маска. Но я вижу! Вижу, как сжаты челюсти, как напряжены скулы. Он смотрит не на лекаря. Он смотрит прямо на меня. И в его взгляде нет ни раздражения, ни привычной ледяной аналитики. Там — мгновенная, хищная оценка всей этой сцены. Меня в этой сцене. И того, что только что прозвучало.

Он молчит. А его молчание давит на уши, на виски, тяжелее любого крика.

— Я ясно выразился. Пропишите необходимое лечение.

Наконец, говорит генерал, и его голос рубит воздух как сталь. Дракон смотрит на лекаря с таким безразличным презрением, что у меня сжимается желудок от жалости к эскулапу.

— Господин Мерант… — лекарь начинает и замирает, бледнея на глазах.

С моего ракурса видно, как тёмно-серые глаза мужчины чернеют, становясь бездонными, как на его шее резко, в такт пульсу, дёргается жилка.

Лекарь кивает, как марионетка, хватает бумагу и карандаш и начинает царапать рецепт. Мысленно хватаюсь за каждое слово.

Это на земле любое лекарство можно купить в аптеке, но не в этом странном мире. Часть нужно купить у аптекаря, часть лекарь даст сейчас, а вот за той самой чудодейственной мазью придётся сходить вечером…Дию.

Вижу, как старый слуга тяжело вздыхает, как его немытые космы падают на лицо, когда он отводит взгляд. Виноватый комок подкатывает к горлу. Досталось же ему из-за меня. Та ужасная сцена, за которой я застала его, понемногу стирается из головы.

— Господин Ме… кхм-кхм, кому выставлять счёт?

В комнате замирает всё. Воздух, время, даже пламя в печке будто застывает, ожидая приговора. Но…

Рейган молча достаёт из кармана кольцо и кладёт его на стол. Лекарь хватает его, сжимая в пальцах, и выписывает счёт. Я не вижу суммы — для этого нужно встать, а тело не слушается, будто налитое свинцом. Один экземпляр он кладёт к себе в саквояж, а второй отдаёт хозяину дома.

Сердце колотится: оставь на столе, оставь! Я отдам всё до последней монеты! Но дракон медленно подходит к печке и бросает бумагу в огонь.

Пламя жадно пожирает её, оставляя лишь пепел. Зачем? Зачем такие траты?

— Позвольте дать указания, — торопливо продолжает лекарь. — Больной нужно тёплое помещение, а когда спадёт жар — горячая ванна с отваром трав, что я оставлю. Три дня подряд.

Внутри что-то ёкает и замирает, а потом взрывается тихим восторгом. Ванна. Горячая. С травами! Мягкая постель! Мечта, которую не смела думать вслух. Но я всего лишь служанка. Радость тут же гаснет, придавленная реальностью.

— И позвольте полюбопытствовать… Столь щедрые господа — редкость. Обычно прислуга платит сама…

Фраза повисает, ядовитая и неуместная. Я вижу, как жевалки на скулах дракона ходят ходуном, но он отвечает, и голос его тихий, ровный и оттого ещё страшнее:

— Каждый человек, живущий в моём доме, находится под моей ответственностью. Неважно кто он. Этого достаточно, чтобы удовлетворить ваше любопытство и любопытство тех людей, что спрашивают об этом?

Лекарь вспыхивает, как маков цвет. О, да я и не подумала! Сплетни. Генерал живёт затворником. Людям, конечно же, невыносимо интересно, что здесь творится.

Лекарь исчезает с прытью затравленного зайца, и в кухне внезапно становится тихо и пусто, остаёмся только мы двое. Давит тишина.

— Господин, простите… я не знаю, как это вышло…

Он взмахивает рукой, отсекая моё бормотание.

— Ты не виновата. Хватит.

— Я хочу знать, сколько стоило лечение. Я… я всё верну.

И тут на его лице появляется улыбка. Настоящая. Она меня обезоруживает, сбивает с толку, потому что впервые я вижу, как его глаза смеются, а в уголках губ ложатся лучики морщинок.

— Ты женщина. А уже потом — служанка в моём доме. А с женщин я денег не беру.

Говорит это простым, констатирующим тоном, будто объявляет погоду. А у меня внутри всё сжимается в тугой, горячий клубок из благодарности, стыда и какого-то нового, незнакомого чувства, от которого горят щёки.

Возвращается Дий, и генерал бросает ему, не глядя на меня:

— Подготовь для неё розовую комнату.

Дий замирает на месте. Его серые глаза выражают не просто удивление — настоящий, немой шок.

— В-вы уверены, господин?

Генерал смотрит на меня так, будто хочет прочитать мои мысли, а они, как испуганные птицы, разлетаются кто куда при виде хищника.

Не выдерживаю его прямого, пронзающего взгляда, опускаю глаза на свои пальцы, белеющие на комканом одеяле.

Для меня «розовая комната» — не более чем красивое название.

В богатых домах так принято: называть комнаты по цвету, который там превалирует. В бывшем доме Эвелин была сиреневая гостиная и бордовый кабинет.

Ничего необычного. Кроме… реакции Дия и самого дракона.

Он вдруг нервно смаргивает и бросает на Дия взгляд, будто тот сморозил несусветную глупость.

— Это всего лишь комната.

Но в этой скучной фразе прячется что-то личное, бережное, почти нежное.

Я чувствую это нутром.

И тут меня осеняет, как удар молнии: а что если это комната его бывшей жены?

Той, с которой он развёлся?

Поджимаю губы в белую ниточку, чтобы не выдать ни звуком свою дерзкую догадку.

В конце концов, эта женщина давно покинула дом, и если генерал решил отдать её комнату служанке, то…

Спотыкаюсь о свою же мысль, ощущая, как щёки вспыхивают предательским жаром.

Хочется закрыть уши ладонями, чтобы не слышать этот слащавый внутренний голосок, что сулит появление бабочек в животе и идиотскую улыбку во всё лицо.

Но нет.

Прагматичный ум женщины, которая не раз обжигалась, сурово одёргивает: в его действиях нет ничего романтичного.

Возможно, здесь есть ванная, а в других — нет. Возможно, здесь есть камин.

Слащавый голосок язвительно пищит, что я просто обманываю себя, а гормональная система молодого тела взвивается в ответ и бьёт по вискам розовой, сладкой ватой, застилая разум.

— Благодарю вас, генерал. Я постараюсь побыстрее выздороветь.

Слова вылетают механически, уже в спину уходящей грозной тени.

Он лишь на миг останавливается в дверях, слегка повернув голову, и кивает — твёрдый, отточенный жест, не оставляющий места для вопросов.

Дий привычно ворчит, собирает склянки и порошки со стола.

— Давай я, — забираю у него свои лекарства. — Комната не убрана?

Спрашиваю осторожно, потому что мне сейчас не до уборки — Дию тем более.

— Нет. Господин просил убирать её наряду со своей. Идём, горемыка. Знал бы, что ты столько бед мне подбросишь, прогнал бы тебя взашей на том мосту.

Вот за что я ценю Дия, так это за прямоту.

Без стеснения прямо в лицо…правду, даже если она мне не нужна.

Итак, знаю, что доставила хлопот, но организм не выбирает, когда ему заболеть.

Мы поднимаемся на второй этаж.

Розовая комната оказывается расположена рядом с комнатой господина.

— Это её комната? Бывшей жены.

Не выдерживаю и спрашиваю.

— Стервы окаянной, а не жены! — отрезает Дий, и его голос впервые звенит настоящей, непридуманной злостью.

Он тут же начинает костерить её на чём свет стоит. Слова сыплются, как град, но я их почти не слышу.

Мне сейчас не до этого. Из глубины тела снова поднимается озноб.

Бегло осматриваю комнату. Она будто замерла в прошлом. Воздух пахнет пылью, воском и едва уловимой, чужой парфюмерией — горьковатой лавандой и увядшими розами. Стены приятного розового оттенка. Не кричащего. Нежного. Пастельного.

Стараюсь помогать, даже болея. Сдёргиваю полотна белой ткани, которой была укрыта дорогая мебель, роскошная кровать, трюмо. Дий растапливает камин, а когда в комнате становится терпимо тепло, переодеваюсь.

Оказывается. Служанки, что работали здесь когда-то, удирали с такой скоростью, что многие оставляли свои личные вещи и одежду.

Дий притащил целый куль, набитый одеждой, гребнями и заколками, и прочим. Уходя, бросив мне, что это господин велел.

Дрожащими руками развязываю узел и поджимаю губы.

Да это же целое сокровище.

Тут же нахожу себе чистую сорочку и с удовольствием переодеваюсь, а потом ложусь на мягкую постель, с которой несколько минут назад сдёрнула белую ткань.

Температура накатывает новой волной, и реальность начинает плыть.

Ворочаюсь с бока на бок, вжимаясь в прохладную подушку.

Тени от языков пламени в камине пляшут на розовых стенах, вырастая в знакомые, грозные силуэты.

Сквозь болезненный жар и нарастающий шум в ушах вдруг явственно слышу шаги — тяжёлые, мерные, узнаваемые. Они приближаются по коридору. Останавливаются прямо за дверью.

Сердце замирает, потом начинает колотиться, бешено стуча в висках.

Веки тяжелеют, но я заставляю себя приоткрыть их.

Дверь, будто бы сдвигается с места. В щели, в темноте, мне чудится высокая фигура, тёмные волосы, волнами, лежащие на плечах, жёсткий профиль, обрамленный рыжим отсветом камина.

Мне кажется, что господин стоит на пороге и смотрит. Молча. Так же пристально, как и тогда.

Этот взгляд, невидимый, но ощутимый кожей, будто прожигает ткань ночной рубашки.

Я пытаюсь пошевелиться, издать звук, но тело не слушается, лихорадка утягивает меня в бессознательное состояние, в котором я явственно чувствую, как тяжёлая ладонь ложится на мой лоб.

В комнате мечусь растревоженным зверем.

Привычный, размеренный уклад, нарушенный одной маленькой служанкой, кажется, мне теперь далёким и неестественным, декорациям из прошлой жизни.

Неосознанно, сам того не понимая, я отдал ей самую оберегаемую комнату в доме. Ту, что пахла духами Миранды. Ту, что я годами заставлял содержать в чистоте и порядке. Потому что.

Потому что где-то в самой глубине тлел уголёк. Ум кричал, что этого не произойдёт, я сам разрешил ей уйти, освободил от бремени быть женой калеки.

Отпустил. Безгранично и болезненно.

Сам подал прошение на развод, понимая, что рядом не любимая женщина, а лишь тень, лишь больное воспоминание, что осталось со мной из-за обстоятельств.

Сберёг её репутацию, приняв удар на себя. Дал всё для безбедной жизни: дом, прислугу, отступные.

Оставил себе только эту комнату. Помню, как часами лежал на её холодной кровати, вдыхал призрачный аромат и собственную пустоту. Понимал, ничего не вернуть.

Миранда не оценила жеста. Ей было мало участливых взглядов и дешёвой жалости за её «героизм». Нет, она вылила на меня ушат грязи. Разнесла по всей столице, что я оставил её ни с чем, что я сошёл с ума.

Я и правда, должно быть, сошёл с ума, раз даже после этого всё ещё цеплялся за её образ. Постепенно чувство перегорело, обратилось в пепел. Рациональность взяла верх. Приказал себе забыть. Замуровал мысли о ней в самой дальней камере памяти.

Из-за слухов отвернулись все. Знатные дома, друзья. Вся столица. Я захлопнул свой дом. Выгнал почти всю прислугу, оставив только старого слугу. Запер дом на все замки. И своё сердце вместе с ним.

Мне казалось, тишина и одиночество мой окончательный приговор. На всю оставшуюся жизнь.

Пока…

«— Благодарю вас, генерал. Я постараюсь побыстрее выздороветь.»

Голос служанки звучит в голове, а может это их разговоры в комнате, что так близко к моей. Прислушиваюсь. Дий ругает Миранду, и это вызывает улыбку. Они никогда не ладили. Вид старого слуги всегда смущал бывшую жену, и она хотела от него избавится, как только переступила порог тогда ещё старого дома. Я не позволил. Дий для меня больше чем слуга, почти что родственник.

День тянется, вязнет в привычной трясине. Книги не читаются. Обед безвкусен. Тишина звенит в ушах, давит на виски. Я не слышу ЕЁ. Она не поёт. Не ходит по коридорам. Молчит.

Она там, в розовой комнате. Просто болеет.

Ближе к ночи не выдерживаю. Иду.

Холодное железо ручки обжигает ладонь. Что-то тянет меня сюда. Не долг. Не расчёт. Что-то острое, необъяснимое, сидящее где-то под рёбрами.

Открываю. Вхожу.

И мир схлопывается до одного пятна в полумраке. Она лежит на той самой кровати. Но воздух пахнет иначе: воском, травами, жаром и болезнью.

Она не просто спит. Она снова горит. Видно сразу. Лицо пылает нездоровым румянцем. Волосы расползлись по подушке. Одеяло сбито на пол.

Подхожу ближе. Она бормочет что-то, дёргается во сне. Останавливаюсь. Нет. Надо уйти. Позвать слугу.

Но медленно, будто сквозь сопротивление воздуха, опускаюсь на край матраса. Тянусь, замираю, а потом накрываю её лоб ладонью.

Качаю головой.

Она пышет жаром. Этот жар живой, пугающий, пульсирующий. Внутри у меня всё сжимается в ледяной, тяжёлый ком. Это серьёзно.

Она шевелится. Её рука, сухая и огненная, касается моей. Контраст температур заставляет резко вдохнуть. Её пальцы слабо сжимают мои, ищут опоры в бреду.

— Холодно. — выдыхает она. — Так холодно.

И я… я не отдёргиваю руку. Сижу, скованный этой хрупкой, пылающей хваткой. Смотрю, как дышит. Чувствую, как трещит по швам моя броня, мой бастион, вся моя выстроенная вселенная одиночества.

Что я наделал? И что мне теперь делать с этим… с этим жаром чужой жизни в моих руках?

Приказывал слуге, платил лекарю, но пришёл сюда сам.

Тянусь за отваром, крепко, уверенно приподнимаю её. Хрупкое, лёгкое тело вздрагивает в моих руках. Прижимаю чашку к её губам.

— Пей.

Она морщится, кашляет, но пьёт. Глотает.

— Вот так. Молодец. Жар уйдёт.

Шепчу в тишине комнате, а сам аккуратно, как хрусталь, укладываю обратно на подушку, поправляю одеяло.

Она затихает. Дыхание становится ровнее. Я не остаюсь на краю кровати. Это слишком. Вместо этого тащу тяжёлое кресло к камину, сажусь в него. Сижу спиной к ней, но кожей, затылком, всем существом чувствую её. Каждый её вздох. Каждый треск полена.

Я страж. Я на посту. Внутри война. Разум орёт о безумии, требует бежать. Но что-то другое, глухое и упрямое, не пускает.

Это не комната Миранды. Это просто место, где человеку плохо. А я просто человек, который вдруг вспомнил, что такое быть нужным.

Жду. Смотрю в огонь. Понимаю, назад пути нет. Скорлупа треснула.

Устало прикрываю глаза, но мгновенно открываю. Слышу тихие, мягкие шаги.

Смотрю через плечо. В дверях, сливаясь с тенью, стоит лурд. Его зрачки-блюдца ловят отблески огня. Он тревожно втягивает воздух, нюхает болезнь.

Изгибаю бровь. Выбрался из вольера и пришёл к ней. Хищник пал перед женщиной. Медленно качаю головой.

Лурд понимает без слов. Обходит ковёр крадущейся походкой и укладывается на пол прямо перед кроватью, поджав лапы.

Голову кладёт на ковёр, а взгляд останавливает на приоткрытой двери.

Защищать, стало быть, пришёл?

Уголок губ сам тянется вверх. Что ж. Двоих стражей у её постели, пожалуй, достаточно.

Утром, открыв глаза, я вижу, что генерал сидит в кресле у горящего камина. Его появление в моей комнате ночью не было лихорадочным бредом.

Тихо встаю с кровати. Ступни неприятно контрастирует с холодом полов, и я поджимаю губы.

Подхожу к креслу.

Мужчина спит, прислонив голову к спинке. Его сильные пальцы, что вчера поили меня отваром от лихорадки, теперь расслаблены.

Не думая о последствиях, беру плед и укрываю его.

У камина жарко, но я знаю, что генералу постоянно холодно.

Это просто ответная любезность, ничего больше! Убеждаю я себя, но внутри что-то щёлкает, заставляя сердце биться чаще.

Я лгу. Я хочу заботиться о нём. Не как о господине.

Стыд обжигает щёки.

Что со мной происходит?

Показал немного человечности, и я уже готова потерять голову?

Нет, в этом мире с таким подходом я не выживу. Я как бездомная дворняжка: погладили — и уже верю, что человек хороший. Нервно дёргаю плечом и обвожу взглядом комнату.

Взгляд цепляется за спящего Аида, и меня пробирает ледяной озноб. А он что здесь делает? Существо храпит так громко, словно в комнате завёден трактор.

Аид дёргает ухом, и кисточка на нём покачивается. Один его глаз медленно открывается и смотрит прямо на меня.

Одно дело когда между нами металлические прутья. Другое — быть на расстоянии нескольких шагов без преград.

Аид тем временем открывает глаза и встаёт на лапы. Я подхожу ближе к генералу, намереваясь, если что будить его, но лурд лишь втягивает носом воздух и выжидательно смотрит.

— Ты пришёл ночью, чтобы сторожить?

Тихо спрашиваю, и Аид, кажется, понимает меня.

Он медленно кивает косматой головой.

Глаза у меня сейчас, наверное, стали размером с блюдца. Невероятно!

Что ещё можно сказать?

Кажется, я обзавелась другом в лице этого существа, которое, по словам Дия, могло меня разорвать.

— Я в порядке. Можешь идти по своим собачьим делам.

Я улыбаюсь. Аид тихо фыркает, будто смеётся. Собачьим? Серьёзно?

Медленно обходя ковёр, он выходит из комнаты, и я, наконец, выдыхаю.

Вот это да. Возвращаюсь на кровать, накрываюсь одеялом. Внутри всё будто вибрирует от странного, тревожного возбуждения. Неприятная тяжесть отдаётся в голове и мышцах. Ну и влипла же я.

На столе вижу новые склянки и одну баночку, перевязанную зелёной лентой.

«Волшебная» мазь?

Беру её в руки. В голове возникает неприятная ассоциация. Скольких людей этот нечестный лекарь оставил без лечения? Сколько умерло, не в силах оплатить его дорогие снадобья?

По коже ползут гадкие мурашки. Какой ужас. Мне невероятно повезло, что генерал оплатил эту драгоценную мазь, как и все остальные лекарства. Не слышу, как хозяин дома просыпается, и его голос в тишине комнаты звучит для меня как раскат грома.

— Как самочувствие?

Вздрагиваю так, что баночка выскальзывает из рук. К счастью, падает на кровать.

— Я настолько страшен, что ты меня пугаешься? — он кривит губы в полуулыбке.

Опускаю взгляд, и щёки тут же вспыхивают. На месте Эли я бы хмыкнула в ответ, а то и похлопала его по плечу, бросив что-нибудь вроде: «Генерал, вы на комплимент нарываетесь?»

Но Эвелин, то есть я теперь, краснеет, как маков цвет, всякий раз, стоит ему лишь бровью повести. Наказание, а не реакция. И управлять ею невозможно, можно только сгорать со стыда.

— Намного лучше. Благодарю за заботу.

Господин встаёт с кресла и подходит ко мне. Его ладонь ложится мне на лоб, и я замираю. Она просто огненная.

— Жара нет. Это хорошо. Соблюдай лечение.

Киваю, зачарованно следя за его уверенными движениями. За тем, как он набрасывает угол одеяла на мои босые ступни. Как окидывает комнату взглядом.

— Аид ночевал здесь?

— Да. Кажется, ты обрела в нём друга.

Пожимаю плечами.

На этой ноте мы расстаёмся. Хозяин дома оставляет меня в тишине комнаты с бешено колотящимся сердцем.

Всё, что происходит, слишком неправильно. Слишком опасно для меня. Я служанка. Он мой господин. Я должна выкупить свою свободу. Он должен… жить. Это всё, чего я хочу.

День отвлекает меня от навязчивых мыслей, ведь он наполнен делами.

Лихорадка ушла, и я могу принять ванну, как говорил лекарь. Это тоже часть лечения.

У нас дома достаточно было открыть кран — и ванна готова. Здесь же это настоящее испытание на прочность. Слабость заставляет всё тело дрожать, но я всё равно помогаю Дию. Что могу. Он не обязан делать это ради меня, у него своих дел хватает.

Наконец, горячая ванна готова. В воде плавают мешочки с травами. Закрыв дверь, я остаюсь наедине с этой роскошью. Только я, горячая вода и хвойный аромат.

Боже, как же это приятно!

Я почти стону от наслаждения, погружаясь в воду. Это ни с чем не сравнимое блаженство.

Нежусь, а потом мою волосы и тело ароматным мылом.

Вода, увы, остывает быстро.

С сожалением вылезаю, обтираюсь грубым полотенцем и надеваю сорочку.

С волос капает вода, но в комнате жарко натоплено, так что простудиться не боюсь.

Сажусь на кровать и беру в руки баночку с мазью.

Стягиваю сорочку с плеч и натираю кожу на груди.

Она тут же краснеет и начинает приятно гореть. Я отчаянно верю в это чудо, желая выздороветь как можно скорее.

Но вот незадача. Спину я намазать не могу. Чёрт! Как загипнотизированная, смотрю на баночку в руках.

Предпринимаю попытку выкрутить руку, но у меня ничего не выходит. Если бы в доме были женщины, можно было попросить их, но меня окружают мужчины. От стыда провалюсь, если Дий или, упаси боже, генерал будет натирать мне спину.

— Не выходит?

Голос генерал за спиной звучит так неожиданно, что я оборачиваюсь как есть. Смотрю на мужчину, запоздало натягиваю сорочку на плечи. Стучаться, вообще-то, надо! Грозный голос внутри рявкает, но на деле могу лишь бессильно кивнуть,.

Он молча делает несколько шагов внутрь, и воздух в комнате будто сгущается. Он не смотрит прямо на меня, его взгляд прикован к баночке, как будто это единственный предмет, на котором можно сосредоточиться. Всё происходит в странной, тягучей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в камине.

— Дай мне мазь.

Всю ночь не смыкаю глаз. Подхожу к кровати служанки, замираю и прислушиваюсь к её поверхностному, надрывному дыханию. Отвар действует не сразу. Болезнь, как талантливый полководец, не желает сдавать бастион.

Но всё же её лихорадочные метания постепенно прекращаются, дыхание выравнивается, становится глубоким. Оказывается, она крепче, чем я предполагал. Выживает. Упрямая. Мысль эта вызывает во мне странное, смутное подобие уважения, смешанное с раздражением. Ей следовало быть осторожнее. Не выбегать на осенний, ледяной ветер в одном платье.

Возвращаюсь в кресло и сижу до тех пор, пока первые сизые полосы рассвета не начинают царапать стёкла окон. Кажется, прикрываю глаза лишь на миг, но пропускаю момент её пробуждения.

Шаг. Лёгкий, как падение пера, но для слуха, отточенного в тишине перед атакой, он звучит оглушительно громко. Не шевелюсь, не открываю глаза, сквозь прищуренные ресницы наблюдаю за её тенью. Она подходит, и её растерянная нерешительность витает в воздухе плотнее дыма. И тогда она совершает необъяснимый поступок — накрывает меня пледом.

Жест абсолютно бессмысленный. В комнате душно, плед не нужен. Это чистая, иррациональная забота, рождённая не из долга, а из чего-то иного.

Что-то внутри меня, какой-то давно замолчавший и окостеневший механизм, скрипит, словно ржавая пружина. Ощущаю это как физический дискомфорт — острее, чем привычную, тянущую боль в старых шрамах.

Она отходит, и я позволяю себе открыть глаза, когда всё её внимание поглощает Аид. Наблюдаю за их беззвучным диалогом. Этот зверь, в котором я всегда видел лишь первобытную силу и преданность, основанную на инстинкте выживания, ведёт себя с ней как равный. Как с существом, достойным уважения. Это тревожит. Это ломает моё представление о мире.

Я спас лурда. Вырастил его из щенка. Построил вольер. Приказал кормить и поить. Но этого оказалось недостаточно. Существо воспринимает меня как ровню, но не подчиняется полностью. А её забота, её простая ласка сделали невозможное за такое короткое время. Он стал её защитником. Другом.

Живя затворником, легко попасть в ловушку первого впечатления, очароваться человеком, который лишь проявил элементарную человечность. Но это идёт вразрез со всем моим опытом. Поэтому спешно покидаю комнату, перекинувшись с ней лишь парой фраз.

В моём кабинете ничего не меняется. Тот же рассвет за окном. Те же вещи. Тот же холод. Завтрак. Камин. Книги. Когда-то я стремился к этой стабильности, устав от битв. Теперь лишь она одна и держит меня на плаву.

— Господин, обед, — Дий ставит на низкий столик поднос, и я не выдерживаю, спрашиваю

— Как она?

— Да что с ней будет. Выздоровеет. Ванну приняла. Господин, вот накой мне это? Ну, немощь она какая? Чтоб слуга ухаживал за слугой. В каких домах это видано. Поболеешь и будя.

— А когда она пошла за мазью, ты согласился. Как закончит — отнеси ей обед, — отрезаю одной фразой, пресекая любые возражения.

— Так, уже носил, да она отказалась.

Отказалась?

Вхожу без стука, нарушая собственное правило. Намерен спросить грубо, ведь еда сейчас — это необходимость для выздоровления. Но слова застывают на губах.

Картина, которая предстаёт передо мной, вышибает из головы всё: гнев, раздражение, прагматичные расчёты. Женщина сидит ко мне спиной, сорочка спущена с плеч, и она беспомощно пытается дотянуться до лопаток с баночкой мази. Ну, конечно. Как она сможет? А позвать — некого.

Сведённые брови невольно разглаживаются.

— Не выходит?

Голос звучит не так, как хотел. Грубее. Служанка лишь кивает, судорожно поправляя ткань на плечах.

— Дай сюда, — говорю я, вкладывая в приказ чуть больше обычного, но оставаясь требовательным.

Она вдруг вспыхивает. Щёки становятся пунцовыми, она тянет на себя одеяло, стараясь укрыться.

— Благодарю, но я сама. Вы и так сделали для меня слишком много. Это… неловко.

Снова свожу брови.

— Пока ты под моей ответственностью, ты выполняешь назначения. Если велели мазать спину — значит, мажем. И неважно, кто это сделаю — я или Дий.

Вижу, как её передёргивает. Наверное, у Дия была такая же реакция. Отчего-то это меня веселит, и уголок рта непроизвольно дёргается.

Служанка протягивает баночку. Кожа её пальцев при касании обжигающе горяча после ванны. Беру мазь, и единственным якорем в этом внезапно потерявшем устойчивость мире становится резкий запах трав и масел.

Тяжело вздохнув — будто на её плечи взвалили всю земную твердь, — служанка спускает сорочку, сидя ко мне спиной.

Тонкая, почти прозрачная кожа. Хрупкие, острые лопатки, напряжённая струна позвоночника.

Приказываю себе действовать чётко, быстро, бездушно. Но пальцы, коснувшись кожи, встречают не просто тело. Они встречают дрожь. Глухую, подавляемую дрожь, что идёт из самого нутра.

И дисциплина, та самая железная дисциплина, что держала на ногах под ураганным огнём, даёт трещину. Мои движения становятся не просто функциональными. Начинаю разминать зажатые мышцы у её шеи, чувствую под пальцами узлы напряжения — следы не только болезни, но и постоянного страха, в котором она, должно быть, существовала. Растираю мазь, и жар от неё смешивается с жаром её кожи, создавая опасную, почти алхимическую смесь. Чувствую каждый её сдавленный вдох, каждое микроскопическое движение.

Это пытка. Тихая, изощрённая пытка молчанием и близостью. Делаю то, что должен, но каждое мгновение становится нарушением всех мыслимых границ. Её волосы пахнут розовым мылом. В комнате стоит абсолютная тишина, и в ней моё собственное сердце бьёт дробь, достойную панического бегства.

Достаточно. Убираю руку. Отсутствие прикосновения ощущается как внезапный холодный сквозняк. Ставлю баночку на стол — аккуратно, с преувеличенной тщательностью. — Ляг под одеяло. Мазь должна прогреть тело.

Голос. Мне нужно, чтобы он зазвучал как приказ. Последний оплот контроля.

Поворачиваюсь и выхожу не оглядываясь. Дверь закрывается за мной с глухим щелчком.

Не иду в кабинет. Останавливаюсь в темноте коридора, прислонившись лбом к холодной дубовой панели. В голове гул. Запах розового мыла преследует. В кончиках пальцев живёт навязчивое эхо — память о хрупкости, о тепле, о той подавленной дрожи.

Отталкиваюсь от стены, чтобы, наконец, уйти в свою комнату, но в коридор буквально вбегает Дий. Его глаза выпучены, а лицо бело-серое, как пепел. — Г-господин, там… к воротам… — он задыхается, не в силах выговорить.

Моя спина всё ещё чувствует его прикосновения. Каждое движение его пальцев врезалось в память кожи.

В этом мире, где мужчина может прикасаться к женщине только если она его близкая знакомая или родственница, то, что произошло, сродни интимной близости. Жгучей, запретной.

Тепло от мази разливается под кожей, окутывает тело ленивым, целебным коконом. Но мне зябко и пусто без тепла его ладоней, что всего несколько минут назад лежали на моих лопатках — властные, подчиняющие.

Натягиваю сорочку, укрываюсь одеялом до подбородка, но это не помогает. Я вся — сплошное дрожащее эхо.

Не могу думать ни о чём, кроме него. О сосредоточенной складке между бровями, о молчании, что было громче криков.

Закрываю глаза ладонями, мотаю головой, будто могу стряхнуть это наваждение.

Не могу.

Предписание лекаря горит в мозгу: мазать грудь и спину этой мазью неделю. НЕДЕЛЮ!

Просить некого. Значит, эта тихая, изощрённая пытка для моих и без того расшатанных нервов продлится не семь дней, а семь вечностей. И самое чудовищное — я жажду её.

Я хочу, чтобы он снова вошёл в эту комнату, чтобы его руки снова касались меня, а я бы таяла, как воск под пламенем, предавая всё, во что верила.

Я закусываю губу до боли, но это не заглушает сладкую, разливающуюся по жилам теплоту. Мне должно быть стыдно. Осудительно, горько стыдно. Но вместо стыда во мне шевелится тёмное, сладкое наслаждение. Я дрожала не только от страха. Я дрожала от того, как это было… чувственно. Как это было нужно.

Мои сладкие, как розовая сахарная вата мечты нарушает Дий.

Его движения, обычно размеренные, сейчас дёрганые и суетливые. Он даже не смотрит на меня прямо. Ставит поднос с тарелкой и чашкой на прикроватный столик так, что ложка звякает.

— Сир приказал, чтобы ты поела. Он приказал, — бормочет он, и в этом повторении металлический привкус тревоги.

Аппетита нет, в горле стоит ком. Но я киваю. Если хочу выздороветь, надо есть. Хотя бы бульон.

— Дий, ты сам не свой, — говорю я тихо, садясь на кровати.

Старый слуга вздрагивает, его взгляд снова мечется к двери, в коридор. Этот немой ужас на его лице леденит меня.

— Слушай меня, — вдруг шипит он, наклоняясь ко мне. Его голос сиплый, сдавленный. — Не выходи из этой комнаты. Даже если будет очень надо. Слышишь? Совсем. Может, боги уберегут нас.

Если сначала мне любопытно, то теперь становится страшно, остро, до тошноты. Я встаю, оборачиваясь одеялом как панцирем. Что такое могло произойти, что Дий так встревожен.

— Только если ты скажешь, что происходит.

Мне нужно знать, иначе изведу себя. Слуга ещё раз бросает исступлённый взгляд на дверь, затем делает шаг ближе.

— Прибыла госпожа Миранда. Бывшая жена господина. Они закрылись у него в кабинете. — он понижает голос до шёпота. — Чует моё сердце, не к добру она явилась. Вдруг… вдруг станет упрашивать вернуться? Она может убеждать, я-то знаю.

У меня словно выбивают землю из-под ног. Комната на мгновение теряет цвет, становится серой, безвоздушной. Уголки губ предательски опускаются сами собой. Бывшая жена. Та самая, с которой он развёлся и оставил ни с чем. Снова здесь.

Ревность ядовитой змеёй жалит прямо в сердце. Я не знаю бывшую жену, генерал. Я не знаю о её намерениях. Но мне отчего-то больно.

— Дела-то плохи для нас, — продолжает Дий, не замечая моего оцепенения. — Я ей всегда поперёк горла стоял. А ты… ты слишком красивая для служанки. Когда она здесь хозяйкой была, отбирала только старых да страшных. Ревновала жутко, истерики закатывала. Прислуга при ней трижды, а то и четырежды полностью менялась. Кроме меня. За меня господин тогда вступился. Скандал был страшный, стены дрожали. Весь заморский сервиз тогда вдребезги ухайдокали.

Я уже не слышу его слов о сервизе. В ушах лишь нарастающий, глухой стук собственного пульса. Ба-бам. Ба-бам.

— Так, он ведь сам с ней развёлся. С чего ему её назад принимать? И вообще, нас принимал господин, — пытаюсь я сказать, и мой голос звучит чужим, плоским. — Ему и решать. Если он не захочет нас гнать…

Дий машет рукой, отмахиваясь от моих слабых надежд.

— Сразу видно молодо, да зелено.

На этих словах он резко поворачивается и почти выбегает, оставляя меня наедине с внезапной, ломящей болью под рёбрами.

Мгновение назад я не знала, куда деть новые, стремительные чувства, что ломали во мне все запреты. А теперь… теперь я знаю их вкус. Он горький.

Мотаю головой, пытаясь выгнать из неё навязчивый образ: его сосредоточенное лицо, теплоту рук, запах — древесный, смолистый, мужской, — который въелся в мою память и теперь преследует.

Ничего не изменилось. Ровным счётом ничего. Я всё так же висящий на волоске слуга, которого в любой миг могут выбросить на улицу. И что тогда?

Я действую на автомате, словно робот. Надеваю шерстяные носки, поверх сорочки — простое тёмное платье. Причёсываю волосы, собираю в тугой, безрадостный пучок у шеи. Движения резкие, отрывистые.

Не выдержав, тихо подхожу к двери, приоткрываю её на сантиметр. В нос тут же бьёт волна терпких, сладких духов. Удушливых, въедливых, чуждых. Они заполняют коридор, вытесняя привычные запахи дома — воска, древесины, спокойствия. Я замираю, затаив дыхание, прислушиваюсь изо всех сил.

Тишина. Глухая, зловещая тишина из-за двери кабинета. Ни голосов, ни стука каблуков. Только это душистое, тяжёлое молчание, которое давит на виски.

В носу начинает щекотать, и я, как ни стараюсь, всё равно звонко чихаю.

— Зачем пожаловала?

— Здравствуй, дорогой Рей, — голос бывшей жены звенит фальшивой, натужной сладостью. В каждом слове усилие. — Я так рада тебя видеть. Надеюсь, ты тоже.

Миранда нагло игнорирует мои скрещенные на груди руки и то, что я не предлагаю ей присесть.

Бывшая жена бесцеремонно устраивается в кресле сама, с изящным шуршанием расправляя на коленях дорогую ткань платья.

— Эй ты! Как тебя там… Дий! — щёлкает она пальцами, будто подзывая в дорогом ресторане официанта. — Принеси мне чаю. Я озябла.

Дий замер в дверях, втянув голову в плечи. Его старческие, почти бесцветные от возраста глаза смотрят на меня в немом вопросе, полном ожидания.

— Дий, ты свободен, — говорю я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко.

Старик кивает и, не глядя на Миранду, удаляется. Чай она не получит. На миг между её тонко выведенных бровей залегает резкая, некрасивая складка досады, но мастерство «держать лицо» берёт верх.

— Повторяю вопрос. Зачем пожаловала?

Миранда пожимает худыми, изящными плечами, делая вид, что обижена.

— Разве мне запрещено навестить своего пусть и бывшего мужа?

Но притворная живость уже слетает с её голоса, обнажая надтреснутый, сухой тон. Саркастический смешок сам срывается с моих губ. Я не собираюсь ворошить прошлое, тыкать ей в лицо годом забвения. Позиции были обозначены, я их принял. Живу. Жду конца.

Да. Я ждал её возвращения. Ждал, что одумается. Верил в её любовь, даже когда разум твердил обратное.

Сейчас мне важно понять: какая же новая блажь выгнала её из роскошного дома сюда?

— Ох, Рей… — она окидывает комнату театрально-скорбным взглядом. — Дом в упадке, как и ты сам. Давно ты был у цирюльника? Сколько слуг у тебя осталось? Везде эта… ужасная запущенность. Дорогой мой, как же так? Ты был героем, а теперь прозябаешь в нищете!

Она закидывает меня ворохом фальшивых забот, ловко уходя от ответа. Ладонь прижимает к груди в жесте «искренней» тревоги.

И всё это прекрасно зная, что до нищеты мне далеко. Я лишь изгибаю бровь. Неужели причина так банальна? Промотала состояние и явилась за новой подачкой? Нужно было постараться, чтобы за год спустить целое состояние.

— Не беспокойся обо мне. Для умирающего у меня всё в порядке.

Женщина вдруг мнётся, поджимает губы. И о чудо! На её глазах выступают слёзы.

— Мне так стыдно, Рей! — голос её становится горячим, надрывным. Она тянет руку, почти касаясь моей.

Я резко отдёргиваю кисть. И наконец-то на её лице проступает неподдельная эмоция: укол ярости, мгновенно подавленный. Маска спокойствия трещит.

— Со мной случилось ужасное! — всхлипывает она. — Я связалась не с теми людьми… и… я лишилась всего. Дома, денег…

Я-а-асно. Осталось выяснить, какую роль в решении своих проблем она отвела мне.

— Жаль. Могла бы жить долго и счастливо, — бросаю я с ледяным безразличием.

— Ты не понимаешь! Меня обманули! Подло, гнусно! — она заламывает пальцы, и слёзы уже текут по щекам ручьями. — Я так унижаюсь здесь, перед тобой, видя твой отстранённый, безжалостный взгляд!

Пожалуй, так оно и есть. Мне всё равно. Пришла за деньгами — ответ «нет». Пришла пожить — ответ «нет». Но я молчу, жду развязки. В конце концов, у неё есть родители…

О, я прекрасно помню визит её отца, когда я лежал на грани. Неподвижный, безгласный, я выслушал тогда, какая я «редкостная скотина». Оказывается, нужно было дать умереть тысячам, лишь бы не огорчать его драгоценную дочь. Но даже в самых мрачных мыслях я не мог предположить, что будет дальше.

Миранда, давясь рыданиями, роется в крошечной сумочке на сгибе локтя и достаёт листок бумаги, сложенный вчетверо. Протягивает мне. Рука её дрожит, на этот раз, кажется, по-настоящему.

Тяжело вздыхая, я разворачиваю бумагу. Читаю. «Приписная грамота».

Удивлённо смотрю на неё. Она избегает моего взгляда. От прежней самоуверенности не осталось и следа.

«…Миранде Кларисе… надлежит прибыть к месту проживания бывшего мужа… ввиду отсутствия у неё постоянного места жительства…»

Домашний арест. Значит, та карета у ворот — казённая. Пристав.

— Я ни в чём не виновата! Меня одурачили, Рей! — голос её срывается в истеричный шёпот. — Дом продали, золото конфисковали…

— Почему ко мне? — вопрос вырывается сквозь стиснутые зубы.

— Родители на суде заявили, что я чужая их семье, раз была замужем! Лишили титула, отреклись! Рей, это кошмар! Мне грозят каторжные шахты!

Я запускаю пальцы в волосы. Её появление здесь не сулит ничего хорошего. В грамоте чёрным по белому: проверки раз в три дня. Выгнать её — значит нарваться на штраф. Идеально. Именно такой проблемы мне не хватало на смертном одре!

Впервые за всё время затворничества я остро, почти физически чувствую нехватку былых связей. Раньше информация была у меня под рукой по щелчку. Теперь же, чтобы выяснить, действительно ли закон столь абсурден, придётся нарушить своё затворничество и отправиться в город к законнику.

Тяжёлый вздох наполняет грудь. Я подхожу к окну. За ним тот же унылый пейзаж, не менявшийся месяцами. Но, похоже, сама судьба выталкивает меня из того тесного мирка, что я возвёл вокруг себя. Хотя бы ради того, чтобы избавиться от проблемы с именем Миранда.

В конце концов, мне говорили, что без дракона я проживу всего лишь несколько месяцев, постепенно превращаясь в существо, лишь отдалённо напоминающее человека. Но я жив уже больше года, и это именно то, что я никак не мог сформулировать в последние дни. Я хочу жить. Хотя бы ради того, чтобы чувствовать аромат розового мыла как можно дольше.

Взгляд сам находит стену, за которой поправляется Эля. Что-то тёплое и щемящее обнимает душу. Да, я вёл себя как последняя скотина. Позволил собственной немощи ослепить себя, не замечая, как страдают те, кто рядом. Дий, долгие годы преданно служащий мне. Эля, что посмотрела на меня без страха и отвращения.

Я оборачиваюсь к Миранде. Бывшая жена знает, что я не посмею выгнать её, но при этом она насторожена.

— Как ты сама заметила, слуг в доме нет, — говорю я с леденящей отчётливостью. — А значит, камин ты будешь растапливать сама. Воду — носить сама. И помогать Дию на кухне, если он, конечно, рискнёт пустить тебя к готовке.

Выражение её лица такое, будто ей нанесли смертельное оскорбление. Она с настоящим ужасом косится на поленья у камина.

— Я… я не умею! — в голосе паническая мольба. — Может, наймёшь служанку? Хотя бы одну!

— Как же ты собираешься выживать в шахтах? Вот и учись. Бесценный урок жизни. — отрезаю я. — А я тем временем во всём разберусь и проверю законность этой бумаги.

— Что ж, тогда пойду в свою комнату, знакомиться с растопкой камина.

Женщина тяжело вздыхает, и тут я понимаю, что мучает меня весь наш разговор. Не выглядит она как жертва обмана. Не похожа на ту, что вот-вот, может, отправиться в шахты. Что-то здесь нечисто…

Резко выставляю ладонь, создавая невидимый барьер.

— Нет. Твоя прежняя комната занята. Дий проводит тебя в другую.

Миранда замирает, выпрямляется. Её взгляд, полный внезапной злобы и непонимания, скользит к стене, за которой когда-то была её опочивальня.

В наступившей оглушающей тишине мы просто смотрим друг на друга — два чужих человека, связанные лишь горьким прошлым и абсурдным законом. И сквозь эту тишину из коридора вдруг доносится громкий чих.

Зажимаю нос и рот ладонями, кажется, даже дыхание сейчас выдаст меня! Стремглав «сбегаю» с места преступления. Вот угораздило же меня чихнуть в такой момент! Всё виноваты эти удушающие, резкие духи и моё любопытство, будь оно неладное.

В коридоре внезапно раздаются шаги, слышится приглушённый разговор. Сердце замирает, а потом начинает колотиться где-то в горле. Прилипаю ухом к холодной деревянной двери, ловлю каждый звук.

— А говоришь, в доме нет слуг? Кто же тогда чихнул? — фыркает женский голос, и в нём столько презрения, что по коже пробегают мурашки. — Неужели тебе меня не жалко?

Меня обдаёт ледяной волной, от которой сжимается желудок. Так, Дий был прав. Если она говорит о слугах… значит, генерал разрешил ей остаться. Непроизвольно тру ладони, они вдруг стали ледяными и влажными.

— Не жалко. И в доме действительно нет слуг. Лишь близкие мне люди.

От этих слов внутри всё переворачивается. Ей-богу, от таких эмоциональных качелей я скоро сгорю, как свечка! На губы наплывает глупая, неконтролируемая улыбка. Неужели правда? Близкие люди… Мы с Дием — близкие люди!

Разум с кричащей сигнальной лампочкой пытается пробиться сквозь розовый туман в голове, но я слышу лишь обрывки рациональных мыслей. Сейчас важнее то, что творится за дверью.

— Дий, Миранда останется здесь до выяснения обстоятельств. Проводи её в комнату. В любую. — Господин, в каком статусе госпожа Мидвей у нас?

В голосе старого слуги слышится осторожное прощупывание почвы, хотя, возможно, это просто правила этикета.

— В статусе человека, вынужденного быть здесь. Она не гостья и уж тем более не госпожа. Миранда будет сама о себе заботиться. Твоя задача — лишь показать, где хранятся необходимые вещи: дрова, вода. Более точные указания дам позже.

Я ловлю каждое слово, и в голове складывается нелепая картина. Бывшую жену генерала — под домашний арест в его же дом? Что за абсурд? Ой, да чего я удивляюсь… Это же тот самый странный мир, где все здравые законы вывернуты наизнанку. Но из его тона ясно: он вынужден её поселить здесь, и радости в этом для него — ноль.

Пытаюсь усмирить неконтролируемое желание приоткрыть дверь, и взглянуть на Миранду. Хоть одним глазком. Понимаю, что всё равно увижу её, но…

Интересно, она красивая?

Воображение услужливо рисует образ: молодая, прекрасная, с холодным взглядом и капризно поджатыми губами. Конечно, красивая. А как иначе? Вряд ли бы генерал выбрал себе в жены невзрачную женщину.

Невольно ловлю своё отражение в зеркале. Тёмные, синие круги под глазами. Осунувшиеся щёки. Волосы, собранные в жалкий, тугой пучок. Ни блеска в глазах, ни румянца на щеках. Лицо женщины, которую жизнь и болезнь выжали досуха.

Словно Эля наложила отпечаток на Эвелин.

Я никогда не была красавицей. Табуны возбуждённых мужиков за мной не бегали, и пороги дома не обтирали. То, что я видела сейчас в зеркале, отражало мой внутренний мир. Ночные смены. Работа с бумагами до рези в глазах. Маникюр, макияж и прочее — не, не слышали. Так, привычно…

Отхожу от двери к окну. Оно, как и окно генерала, выходит во двор. Аида нет в вольере — он вальяжно растянулся под яблоней, увлечённо грызя огромную кость. Прислоняю лоб к прохладному стеклу. И тут же, будто почувствовав взгляд, существо поднимает голову. Разноцветные глаза Лурда мгновенно находят меня в оконном проёме. Он встаёт на четыре лапы, откладывая кость, втягивает носом воздух и… громко чихает! О да! Значит, не только у меня аллергия на духи этой Миранды.

Для полного «комплекта счастья» не хватает здесь только Дэмиана. Внутри всё сжимается в тугой, тревожный узел. Кажется, я буквально чувствую, как он рыщет где-то поблизости. Зачем он так одержим желанием вернуть меня? Почему ему нужна бывшая жена рядом, но обязательно в унизительном статусе рабыни? От этих вопросов становится не по себе. И пожалуй, лучше никогда не узнавать на них ответы.

— Ты ничего не съела.

Голос генерала за спиной заставляет вздрогнуть и вынырнуть из трясины тяжёлых мыслей.

— Простите! Я… я съем. Сейчас, — бормочу я, направляясь к столику и беря в руки остывшую чашку.

— Ты всё слышала?

Закусываю губу, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Сгораю со стыда.

— Простите! То, о чём вы говорили в своей комнате — нет! Дий просил не выходить, но я… я…

Генерал смотрит на меня, и в его взгляде — не гнев, а скорее удивление. Правая бровь изящно взлетает вверх, а уголки губ дрогнут, будто сдерживая улыбку.

— Миранда невыносима, — говорит он тише, и в его голосе появляется стальная твёрдость. — Если она выберет тебя своей мишенью от скуки или в виде мести за комнату — не молчи. Не терпи. Сразу скажи мне. Я найду способ её приструнить.

— Благодарю вас, господин, — выдыхаю я. — Я чувствую себя лучше и готова вернуться к обязанностям.

— Об этом можешь не беспокоиться. Последние дни многое перевернули во мне. Я намерен нанять полный штат прислуги.

Чувствую, как кровь отливает от лица. Чашка с противным звяканьем сталкивается с блюдцем, и я спешно ставлю её на поднос.

— Вы… вы меня уволите? — вырывается шёпот, в котором слышится паника.

Дракон выглядит искренне озадаченным.

— Я не собирался. Только ты Эля и Дий будете вхожи в мои покои. Но от уборки, стирки и готовки вы свободны. И жалование я повышу. Какой смысл в золоте, если после смерти оно достанется моей семье?

Эта невероятная откровенность выбивает почву из-под ног. Его слова звучат как отголосок завещания, и каждое находит моё самое больное, уязвимое место.

— Новые слуги… вряд ли смогут правильно ухаживать за Аидом, — бормочу я, отводя взгляд, полный навернувшихся предательских слёз.

Но он замечает.

Легко, почти невесомо, цепляет мой подбородок указательным пальцем и приподнимает его, заставляя встретиться с его взглядом.

— Я не собираюсь умирать. Теперь — не собираюсь.

Узнать, насколько «приятная» особа эта Миранда, мне доводится уже следующим утром. Болезнь понемногу отступает, и я решаю: хватит гонять бедного Дия. Спокойно сама могу приготовить себе завтрак.

Захожу на кухню и замираю на пороге. Она здесь. Миранда возится с чайником, а Дий…его вот-вот хватит сердечный приступ.

По тому, как она неуверенно хватает ложку, видно: впервые в жизни делает это сама. С замиранием сердца считаю: одна, две, три… Шесть ложек сахара с горочкой шлёпаются в её чашку.

— Доброе утро, — выдавливаю я, пробираясь к кухонному островку. Голос звучит хрипло и неуверенно.

— Эля, я уже приготовил тебе завтрак! — торжествующе провозглашает Дий, задорно вскидывая подбородок.

Одной этой фразой он провёл, между нами, жирную черту. В его тоне — и злорадное торжество над гостьей, и демонстрация собственной значимости для меня.

Миранда с ледяным, невозмутимым видом наливает кипяток из массивного медного чайника и садится за стол. Не в свою комнату, нет. Решает завтракать именно здесь, у всех на виду.

— Спасибо, Дий.

Я опускаюсь на стул с противоположной стороны стола. Не понимаю, почему её присутствие так давит на меня, сковывает плечи. Мы незнакомы. Нам нечего делить. Но, чёрт возьми…

Ой, Эля, да кого ты обманываешь? Стоило мне вчера услышать, что в дом прибыла бывшая жена генерала, как я тут же нырнула с головой в глубокий, тёмный колодец ревности. Даже не зная причин её визита.

Медленно ем кашу. Безвкусную, как вата. Побочный эффект болезни. Надо бы проглотить и сбежать, но я заставляю себя тщательно, дотошно пережёвывать каждую проклятую рисинку. Это мой тихий, глупый протест.

Миранда слегка морщится, отпивая чай. Рассматриваю её. Вчера я лишь могла представить, как она выглядит. Теперь мне ничто не мешает рассмотреть её.

Ну, не такая она красивая. Ехидно замечаю у себя в голове.

Платье коричневое, волосы собраны в небрежную «мальвинку», а на лице — следы слёз и бессонной ночи. Плечи укутаны изысканной серой шалью. Несомненно, очень дорогой. Украшений нет совсем.

— Никогда не думала, что приготовить даже чай — такое сложное дело, — раздаётся её голос, сладкий и колючий одновременно.

Она отодвигает чашку и складывает руки на груди, как королева, ожидающая доклада.

— Тебе меня совсем не жалко, Дий?

Внезапно она обращается к слуге, который увлечённо помешивает кашу для Аида. Я не отвожу от него глаз, и он в ответ лишь выразительно закатывает глаза внутрь черепа.

Когда я застукала его за тем, что он подмешивал в ту самую кашу толчёное стекло, у меня отвисла челюсть. Оказалось, он просто устал убирать за лурдом и решил… «избавиться от проблемы».

Я готова была тут же доложить генералу, но Дий умолял не губить его. Так, у нас завелась маленькая, опасная тайна друг на друга. Я пригрозила, что, если с Аидом что-то случится, господин узнает, кто ему помог.

— А с чего бы мне вас жалеть? — спокойно, но с металлом в голосе отвечает Дий. — Вот Элю мне жалко, она болеет. А вы здоровая женщина, с руками и ногами на своих местах.

Я-то знаю, какие эпитеты он мысленно к ней подбирает («такая-сякая», «немазаная сухая»), так что сейчас он проявляет чудеса дипломатии и выдержки.

— А ты? — её взгляд, острый как бритва, вонзается в меня. — Тоже служанка, а ведёшь себя как госпожа. Или думаешь, раз забралась в постель к Рею, можно и хворать, и привередничать?

Та-а-ак. Начинается. А чего я ожидала? Что возьмёмся за руки и будем водить хороводы? Нет. С ней точно нет.

— Вы верно заметили. Я служанка, — мой голос звучит тихо, но чётко. — А слуги подчиняются приказам своего господина. Сир вчера выразился предельно ясно. Или вы думаете, ради вашей благодарности я готова лишиться места?

Откладываю ложку. Съела от силы пять ложек, а вся уже взмокла от нервного напряжения. Делаю медленный глоток чая не столько чтобы пить, сколько чтобы успокоить дерущее от волнения горло.

— Так вот, знай, — её шёпот становится ядовитым. — Пусть мы и расстались, но Рей — однолюб. Понимаешь, к чему я клоню?

— Нет, не понимаю, — отрезаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Как не понимаю, почему вас так волнует, с кем спит ваш бывший муж. Или собственные чувства не дают покоя?

— Чувства? Не смеши, — она фыркает, но в её глазах мелькает что-то болезненное. — Я полюбила красивого мужчину. Дракона. И посмотри, во что он себя превратил! Ни секунды не жалею, что мы расстались. Это была бы не жизнь, а мука. Видеть его таким… изуродованным.

Боже, как же она себя любит! Это ослепляет. Но цепляет меня другое.

«Мы расстались».

Значит, решение было обоюдным?

Генерал… не выгонял её?

Дий за спиной Миранды начинает отчаянно сигналить глазами, многозначительно глядя на потолок. Я понимаю без слов: если этот разговор услышит хозяин дома, последствия будут ужасны для всех.

— Спасибо за завтрак, Дий. Дай-ка я отнесу еду Аиду, — говорю я, резко вставая. Нужно бежать, нужно вырваться из этого удушливого напряжения.

— С ума сошла! Ещё болеешь, а на улицу собралась? Никуда ты не пойдёшь. Лучше отнеси завтрак господину. Он ждёт, — указывает Дий, с облегчением переводя дух.

Киваю, беру тяжёлый поднос с дрожащими руками и почти выбегаю из кухни. Разговор оставил во рту горькое, тошнотворное послевкусие. А в висках набатом стучит одна мысль: «А что если… Что если…»

Что, если генерал не выгнал её, а… отпустил? Видя её страх, её страдания рядом с таким, как он теперь. Видя, что любовь умерла. Любил настолько, что принял решение не мучить, дать ей шанс на нормальную жизнь. Спасти её репутацию.

По всему телу проходит горячая, болезненная волна. Так мог поступить только человек, любящий безгранично и самоотверженно. Но если в нём осталась хоть искра тех прежних чувств… Если появление Миранды снова раздует её в пламя…

Эта мысль приносит острую, ревнивую боль и тяжкое, давящее предчувствие. Если Миранда вернёт себе положение хозяйки, меня выгонят в тот же день.

На автомате стучу в дверь, вхожу в комнату — и замираю на месте, поднос едва не выскальзывает из рук.

Генерал…

Быстро ставлю поднос на столик и подбегаю к кровати, где лежит генерал. Мужчина лежит, сбросив одеяло на пол. Его лицо, маска сжатого, яростного страдания.

— Сир⁈

Моё восклицание повисает в воздухе. Генерал не смотрит на меня, такое ощущение, что он даже не заметил, что я вошла.

Мужчина пытается подняться на локтях, мышцы спины и рук напряжены в буграх, но нижняя часть тела будто прикована к матрасу. Его правая нога, та самая, на которую он припадает при ходьбе, откинута в неестественной, жутковатой неподвижности. Левая судорожно подёргивается, пытаясь сдвинуть с места каменную тяжесть правой.

Его взгляд, полный злости и паники, прикован к его же собственным ногам. К этой предательской плоти, которая в один миг перестала слушаться. Он с силой бьёт кулаком по бедру, будто пытаясь вышибить из него непослушание. Звук глухой, тяжёлый.

— Перестаньте! — вырывается у меня.

Я хватаю его руку, занесённую для нового удара. Господин смотрит на меня и словно не узнаёт. В его глазах буря. Не боль, а уничтожающий, животный ужас от потери контроля.

— Отпусти, — его голос низкий, переходящий на рык. — И уходи. Не хочу…

Сжимаю губы в тонкую линию. Что не хочу? Не хочет, чтобы я видела его таким?

Мотаю головой. Как он не поймёт, что мне неважно, как он выглядит. Сейчас он нуждается в помощи, и это ВАЖНОЕ.

— Моё дело, если вы себя покалечите! — огрызаюсь я, не выпуская его руку. — Что случилось? Нога? Колено?

Он дышит тяжело и часто, сквозь стиснутые зубы.

— Не чувствую… чёртову… ногу. От колена и ниже. Как вата. Как чужое.

Ледяная полоса страха пробегает по моей спине. Паралич. Слово обжигает сознание. Не хочу впускать в разум разрушающую мысль, что его тело и правда разрушается. Иначе будет больно…очень.

Собираю волю в кулак. Не время паниковать и раскисать. Этому я учила своих бабулей и дедулей в доме престарелых, когда они не хотели лечиться. Такое часто бывало. Брошенные близкими, они взывали к смерти, как к избавлению. Мы доказывали обратное. Каждый человек в первую очередь нужен себе! Нужно найти смысл жизни в другом.

А господин! Он нужен мне и Дию. Он не одинок.

— Такое впервые? Или уже было?

Мне нужно понять, что делать. Бежать за лекарем, или за Дием. Хотя за Дием наверняка.

— Было. Демоны! Как не вовремя!

Скорее всего, внезапный приезд Миранды выступил триггером. Чёрт! Я не медик! И я понятия не имею, что делать при параличе. Мои знания о медицине вообще посредственны. В доме престарелых был целый штат докторов мне не нужно было вникать даже в тонкости оказания первой медицинской помощи.

— Не двигайтесь. Не пробуйте вставать. Лучше расскажите, как это было в прошлый раз. Как только вы успокоитесь, я позову Дия.

Фокусирую его на прошлом случае, после которого он встал на ноги.

Генерал не слышит, снова дёргается, пытается сесть. Что ж! Отчаянные времена. Отчаянные меры.

Откинув ложную скромность, поднимаю юбку и сажусь на его ноги, прижимая их своим весом.

— Что ты делаешь?

Генерал обмякает на подушках, но взгляд сердитый. Ох, прям прожечь хочет. Но я сильная только внешне. В голове стучит паническое: «Не встанет, не встанет, он больше не встанет…»

— Жду ответа и прекратите брыкаться, вы делаете себе только хуже.

Всё же слезаю с его ног, но на другую сторону кровати. Задираю брючину спальных брюк.

— Дий натирал мазью, и само прошло. Она там на полке. Зелёное стекло.

Хрипло говорит, а я мысленно вздыхаю с облегчением.

Слезаю с кровати и нахожу баночку с мазью. Возвращаюсь на прежнее место, не тревожась, как это может выглядеть.

Мазь пахнет травами. Густой запах бьёт в нос, а кончики пальцев начинают щипать, когда я окунаю их в неё. Мне эта мазь напомнила ядрёную мазь с ядом какой-нибудь змеюки. Интересно, в эту мазь Миранда не плевала?

Наношу мазь на колено.

— Остановите меня, когда начнёте чувствовать. — стараюсь говорить ровно и спокойно. — Раз в прошлый раз чувствительность вернулась, значит, и в этот раз вернётся.

Веду подушечками пальцев по ноге от колена к ступням. Мужчина не реагирует, но я вижу, как подрагивают пальцы, значит не совсем паралич. Может защемление? Боже! И как понять?

Провожу от колена ближе к паху и тут…сильная мужская ладонь хватает мою. Ей-богу, ну не думает же он, что я пристаю к нему?

— Значит, нога ничего не чувствует от колена.

Лёгкими движениями начинаю разминать ногу, разогревать своими ладонями, чувствую, как нагревается кожа и мои ладони. От мази слезятся глаза, и меня тянет на шутки.

— Забавный возврат долга выходит. Вчера вы натирали мне спину, сегодня я вашу ногу. Из нас получается неплохая команда.

Генерал молчит. Он смотрит в потолок, и в его глазах — та самая тьма, которую я видела в первый день. Тьма отчаяния и памяти. Он снова там, на поле боя, где получил эту травму. Он снова беспомощен.

Щипаю его за голень, и он вздрагивает. Ага! Значит, отчасти недвижимость в его голове.

— Вы зря себя так изводите. Вчера, когда вы говорили, что наймёте прислугу, что не собираетесь умереть, это было так вдохновляюще. Держитесь за эти мысли. Мы с вами.

Опускаю штанину вниз и поправляю сбившуюся подушку. Моя рука снова на миг касается его плеча — не для удержания, а просто… чтобы напомнить, что он здесь, в тёплой комнате, а не там, в холодной грязи прошлого.

Он перехватывает её, смотрит мне в глаза, а потом неожиданно прижимает пальцы к своим губам: горячим и сухим.

Волна тока проходит по руке и оседает внизу приятными мурашками. Грудь сильнее вздымается от частого дыхания.

Я служанка в его доме. Я не хочу быть рабыней, но это уже далеко на та самая причина, по которой мне хочется быть в этом доме, рядом с этим мужчиной.

Мне страшно проявить хоть что-то из того урагана чувств, что поднялся во мне с этим вполне невинным жестом.

Мне нужно отстранится позвать Дия, но вместо этого я обнимаю его. Утыкаюсь носом в изгиб шеи. Обдаю горячим дыханием мощную грудь.

— Что я творю. — слышу тихое. — Я сделаю лишь больно тебе.

Разжимаю объятия первая. Смотрю в его прояснившиеся, тёмно-серые глаза. Ураган в них стих, осталась лишь усталая ясность. Улыбаюсь. Просто потому, что он здесь, а не там. Потому что он успокоился.

Мы так увлечены этим безмолвным диалогом, что не слышим, как тихо открывается дверь.

— Значит, я была права, — разрезает тишину холодный, отточенный голос.

Словно лезвие, разрезающее натянутый шёлк, голос пронзает тишину, заставляя нас обоих посмотреть на дверь.

На пороге, небрежно облокотившись о косяк, стоит Миранда.

Сложив руки на груди, она кажется воплощением холодной, ядовитой элегантности.

Её взгляд, скользнув по нашим сближенным фигурам, по моей руке, всё ещё лежащей на его плече, застывает на лице Рейгана. Женщина поджимает губы, пряча настоящие эмоции.

— Какая трогательная сцена, — её губы растягиваются в улыбке, лишённой тепла. — Рейган, дорогой, ты никогда не перестанешь меня удивлять. Заменяешь лучших лекарей и профессиональных сиделок на… ушлых девушек из народа.

Я медленно отползаю от господина.

Хочу слезть с кровати и встать на ноги. Будто это сможет вернуть мне контроль и равновесие.

Миранда называет меня ушлой, видимо, мерилом выбирает себя, и это не трогает меня. Просто чтобы отбить удар, я должна твёрдо стоять, пока я вот так распластавшись на кровати, смотрю на неё, прищурив глаза, я не чувствую себя уверенно. Скорее, как застуканная десятиклассница.

Господин не даёт слезть. Его рука, за секунду до этого горячая и податливая, вдруг сжимает моё запястье. Не грубо, но с такой недвусмысленной силой, что дыхание перехватывает.

Он не отпускает. Он не позволяет мне отпрянуть, как служанке, застигнутой врасплох на приставаниях к своему господину. Его взгляд, только что смягчённый, снова становится стальным, направленным на Миранду.

Но теперь в этой стали — не ярость, а тяжёлая, усталая готовность к бою, и где-то в глубине — тень чего-то защищающего.

— Что тебе нужно, Миранда?

— Зашла спросить о твоём здоровье, раз мы теперь живём под одной крышей, — она делает ленивый шаг в комнату, её каблуки мерно стучат по полу.

Её взгляд, словно щупальца, ощупывает беспорядок, сброшенное одеяло, баночку с мазью, мой раскрасневшийся вид.

Она останавливается в двух шагах от кровати. Тяжёлый, сладкий аромат её духов накрывает лёгкий запах травяной мази, вытесняет его.

— Вижу, дела плохи. Что это за мазь?

Она спрашивает, как бы между делом, но я не верю в то, что она пришла сюда узнать о здоровье бывшего мужа, знала, что я понесла ему завтрак. Решила напроситься на завтрак, раз её собственный не удался?

— Спросила, а теперь уходи. Моё здоровье тебя не должно волновать, прошли те времена. В этом доме ты не пленница, но в своих покоях видеть тебя я не желаю.

Режет острыми словами хозяин дома, а Миранда лишь поджимает губы. Стойкая.

— Отчего же? Пока я здесь, меня волнует твоё здоровье, вдруг ты решишь умереть раньше, чем меня оправдают. Я лицо, заинтересованное в твоей долгой жизни, знаешь ли, а вот твоя служаночка…уверен ли ты в том, что она искренняя с тобой? Или ждёт, не дождётся, чтобы натянуть кольцо на палец и побыстрее отправить тебя к драконьим богам.

Желудок сжимается в спазме, от её слов. Вряд ли она печалится о наследстве, учитывая, что ей при любом раскладе ничего не достанется. Это лишь слова, чтобы уязвить, заставить оправдываться, потерять равновесие. Вот только моя «богатая» жизненная история научила меня, что если ты не виноват, значит, и оправдываться не нужно.

Пальцы дракона всё ещё обвивают моё запястье, и это кольцо из плоти и кости — не ловушка, а якорь. Он держит меня рядом. В этой буре, что принесла с собой Миранда, он не выталкивает меня за борт. Это пугает и согревает одновременно.

Хозяин дома вдруг откидывает голову на подушку и хрипло смеётся.

— Уходи и не смей больше без стука заходить в мою комнату.

Его голос набирает силу, становится командным. И в нём слышится не просто приказ, а граница, которую он очерчивает. Для неё. Для всего мира. Граница, за которой сейчас нахожусь я.

— Я уйду, ты последний, с кем мне сейчас нужно ссориться. — она кивает, снова принимая вид светской дамы, лишь слегка задетой грубостью.

Она разворачивается и идёт к двери.

Дверь закрывается за ней беззвучно, но её присутствие, тяжёлое и отравленное, повисает в комнате, как туман. Давление его пальцев на моём запястье, наконец, ослабевает, но он не отпускает мою руку сразу. Он просто ослабляет хватку, позволяя моей ладони лежать в его, большой палец медленно проводит по моим костяшкам — жест, одновременно уставший и задумчивый.

Он откидывается на подушки, закрывает глаза. Его лицо становится пепельно-серым, измождённым.

Я сижу неподвижно, боюсь пошевелиться, боюсь нарушить эту хрупкую тишину. Боюсь, что он всё-таки вспомнит о приличиях, о дистанции, и его следующими словами будут «Уходи».

Но он молчит. Его дыхание, сначала неровное, постепенно выравнивается. Его пальцы всё ещё лежат на моей руке, тяжёлые и тёплые.

— Она всегда умела находить слабые места, — наконец произносит он, не открывая глаз. Голос тихий, размышляющий, обращённый больше к себе, чем ко мне. — И всегда считала, что имеет на это право.

Я осторожно поворачиваю свою руку так, чтобы мои пальцы могли мягко сомкнуться вокруг него. Не сжимая, просто… отвечая на прикосновение.

— Её право закончилось там, за дверью, — говорю я также тихо, почти шёпотом. И добавляю, глядя на наше сплетённые руки, на его сильную, исчерченную шрамами кисть. — Вы меня не выгнали.

Он открывает глаза. В них нет уже ни бури, ни тьмы. Есть лишь глубокая усталость и… капля удивления. Он смотрит на наши руки, потом поднимает взгляд на меня.

— Нет, — соглашается он просто. — Не выгнал.

И в этих двух словах — целый мир. Признание. Нарушение неписаных правил. Глупый, рискованный, необходимый выбор.

Он не говорит «останься». Он просто позволяет своей руке оставаться в моей, позволяя тишине снова заполнить комнату. На этот раз тишина не режет, а обволакивает. Мы сидим так, пока тени за окном не становятся длиннее, пока призрак Миранды не отступает под натиском этого простого, молчаливого союза. Он держит меня здесь. И этого, кажется, сейчас достаточно.

Следующие несколько дней проходят в молчаливом, тягостном ожидании, которое давит на виски тупой болью.

Я не отхожу от господина ни на шаг.

Втираю в его колено лечебную мазь.

Приношу еду, взбиваю подушки, проветриваю комнату, хотя знаю — этот едкий травяной запах уже не выветрить, он пропитал стены и мои одежды, даже в других комнатах мне всё пахнет этой мазью.

Пожалуй, только духи Миранды перебивают её, так что я безошибочно определяю, где она, и стараюсь не пересекаться.

На большее, сил не хватает, да и не нужно.

Как говорит Дий, «и на том спасибо».

Нога генерала всё также мертвенно неподвижна, и эта неподвижность — тяжёлый камень на груди у нас всех.

«Неужели это навсегда?» — этот невысказанный вопрос висит в воздухе наших коротких, скупых разговоров.

Руки сами собой сжимаются в кулаки от бессилия, меня так и подмывает сорваться за лекарем!

Но Дий лишь качает головой, его голос сух и непреклонен: «Все они тут были. Без толку».

Я стараюсь создать в комнате островок спокойствия, чтобы господин хоть здесь чувствовал себя в безопасности.

Миранда несколько раз пыталась вломиться с шумом и причитаниями, но я стою на страже, как коршун, и не пускаю.

Сколько гадости и злобы я уже выслушала от неё! Но я не сшибаема.

Меня держит что-то крепче злости: тихая, упрямая ответственность и тёплое чувство, что ширится в моей груди с каждым днём, заполняя собой ту ледяную пустоту, что грызла меня с самого моего несчастливого попадания сюда.

Я пекусь о господине не из долга. Я делаю это потому, что в этой комнате, в этой тишине, нарушаемой лишь его дыханием и шорохом страниц, я наконец-то нашла своё место.

Иногда, особенно по ночам, когда лурд тихо сопит у двери, меня пронзает странная мысль. Неужели эта безрадостная земля, этот чужой мир, начал подкидывать мне не только испытания? Словно в награду за выживание, он послал мне это чувство — нежное, хрупкое и оттого пугающее.

Выхожу на задний двор и жадно, полной грудью, вдыхаю воздух. Он не колючий, а тёплый, влажный, обволакивающий. Невероятно — месяц перед Днём божественного благословения на будущий год, а погода словно в каком-нибудь южном курортном городке: по ночам лёгкие морозцы рисуют на стёклах узоры, иногда падает пушистый снег, но днём всё тает, превращая землю под ногами в хлюпающую, мягкую грязь.

Фе-е-е…

Моя болезнь, наконец, отступила, и впервые за неделю этого домашнего заточения я выхожу на улицу. В том старом мешке с одеждой нашлось и тёплое пальто, и мягкий шерстяной платок — теперь холод мне не страшен.

Выношу еду для Аида и замираю: вольер снова пуст.

Инстинктивно оглядываюсь, высматривая, с какой же точки на этот раз ведётся «охота» — и тут же замечаю за беседкой торчащие, задорные кисточки его ушей.

— Аид, а ну-ка, иди сюда, озорник! — зову я, и в голосе невольно звучит улыбка.

Существо фыркает обиженно, театрально, будто в самом деле расстроилось, что его так легко раскрыли.

Но тут же к моей ноге прикасается что-то твёрдое и тёплое. Это Лурд, тихо подошедший, бодает мою ногу своей огромной, бархатистой головой.

— Поесть надо, — говорю я, проводя ладонью по его мощной шее. — Прости, что так долго не выходила. Дий тебя не обижал?

Аид смотрит на меня, и в его глазах, переливается насмешливый перламутр. Вижу это впервые и только потому, что из-за туч выглянуло солнце. Красиво и жутковато.

— Глупая я, да? — шепчу я лурду. — Кто может тебя обидеть? Ты же вон какой сильный. Мой личный охранник.

Он приходит ко мне каждую ночь и устраивается у двери в моей комнате, массивный и бесшумный. Благодаря ему я знаю: кроме господина, никто сюда не войдёт. И тут улыбка сама собой сползает с моих напряжённых губ.

Господин тоже теперь не может войти.

Взгляд сам ищет его окно на втором этаже, а душа нелепо и больно рвётся туда, в ту тихую комнату с запахом мазей.

Лурд, кажется, чувствует эту тоску, он касается шершавым, тёплым языком кончиков моих пальцев.

— Да, прости, — вздыхаю я. — Задумалась. Твоему другу плохо. И весь дом, затаив дыхание, ждёт, когда же он снова сможет встать.

Зачем-то делюсь с этим необыкновенным существом, будто оно и впрямь может понять.

Лурд долго, внимательно смотрит на то самое окно, пока я наливаю ему еду в миску. Но в вольер он не возвращается. Вместо этого он разворачивается и тяжёлой, уверенной поступью направляется прямиком к дому, оставляя за собой цепочку мокрых, грязных следов.

— Ты куда? — окликаю я, но он уже в дверях.

Бросаюсь за ним. Существо проворно, не по-звериному легко, взбегает по лестнице на второй этаж и упирается мордой в дверь комнаты генерала. Дверь со скрипом поддаётся.

Господин лежит на кровати, укрытый одеялом, в руках у него книга. Он поднимает взгляд.

— Господин, простите… — лепечу я, замирая на пороге, но останавливать Аида даже не думаю.

Да и кто сможет его остановить, когда в его пасти зубов вдвое больше, чем у меня.

Лурд медленно подходит к кровати, шумно втягивая носом воздух. Сколько ни проветривай, в комнате пахнет травами, этот запах теперь напоминает мне о беде.

Я замираю, инстинктивно прикрыв рот ладонью.

Потому что глаза Лурда… они вдруг начинают светиться.

Тёплым, приглушённым, медовым светом изнутри.

Вижу, как генерал, будто не веря своим глазам, замирает, и его челюсти резко сжимаются.

Лурд осторожно, почти нежно, подсовывает свою огромную голову под его бессильно лежащую руку, приглашая к прикосновению.

А дальше…

Сердце замирает, и я отказываюсь верить своим глазам, оттого тру их кулаками, а потом медленно, будто на ватных ногах, опускаюсь в кресло.

Свет в глазах лурда пульсирует, то вспыхивая ослепительными всполохами, то приглушённо тлея, словно вторя какому-то незримому, древнему ритму. Господин гладит существо по голове, что-то шепчет, но я ловлю лишь обрывки слов, вся комната тонет в оглушительном урчании, низком и густом, как отдалённый гром.

Будь не это жуткое свечение в глубине его глаз, я бы, наверное, даже улыбнулась: ну урчит, ну ластится, ну громко — странный, но милый зверь. Я пытаюсь ухватиться за эту мысль, успокоить себя: это существо из иного мира, у него свои «странности», я просто вижу такое впервые.

Но затем происходит нечто, отчего у меня перехватывает дыхание и леденеет кровь.

Господин вдруг вздрагивает. Сначала от неожиданности, но на его лице мгновенно застывает немое изумление. Его пальцы впиваются в густую шерсть на загривке лурда, будто ища единственную опору в рушащемся мире.

— Что это… — глухо, с хрипотцой произносит генерал.

И это первый за много мучительных дней живой голос, не сломленный тяжким ожиданием.

У меня самого пересыхает в горле, по спине бегут ледяные мурашки. Воздух в комнате меняется, становится густым, тяжёлым, наполненным силой. Едкий травяной запах будто отступает, растворяясь в этом тёплом, медовом свечении, исходящем от зверя.

Лурд закрывает глаза. Я заворожённо наблюдаю, как под его мордой, под тонкой кожей, играют и перекатываются мощные мышцы, передавая эту живительную вибрацию прямо в тело господина, в его сжатые пальцы.

И тогда случается Чудо.

Генерал резко, с присвистом выдыхает, и его спина вдруг распрямляется!

Рука, лежавшая на лурде, сжимается в тугой, белый от напряжения кулак.

— Как, возможно? — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. Но в его голосе уже нет прежней отчаянной безнадёжности. Там — потрясение, смешанное с внезапно вспыхнувшей, дикой, запретной надеждой. — Колено… оно…

Свет в глазах Аида начинает медленно угасать, могучее урчание стихает, переходя в тяжёлое, довольное сопение. Он отстраняется, облизывает нос и смотрит на генерала своим обычным, теперь уже не светящимся, но бесконечно мудрым и глубоким взглядом. А потом, фыркнув, разворачивается и тяжёлой, уверенной поступью идёт ко мне, чтобы уложиться у моих ног.

В комнате воцаряется оглушительная тишина. Лишь тяжёлое, прерывистое дыхание господина нарушает её.

Дракон медленно, очень медленно опускает взгляд на своё колено, скрытое под одеялом. Потом с невероятным усилием, будто преодолевая невидимую стену, пытается согнуть ногу. Все мышцы его могучего тела напрягаются, вздуваются буграми. Раздаётся тихий, сдавленный стон, но…

Но одеяло шевелится! Колено под ним сдвигается! Всего на жалкий сантиметр. Но это — ДВИЖЕНИЕ. Первое за все эти бесконечные, полные отчаяния дни.

Генерал поднимает на меня глаза. В них бушует настоящая буря: недоверие, шок, растерянность и та самая надежда, что все эти дни теплилась в наших сердцах, боясь погаснуть. Он не говорит ни слова. Просто смотрит. А я, чувствуя, как горячий комок слёз подступает к самому горлу, тихо, прерывисто шепчу:

— Он… он лечит. Аид может лечить вас, господин.

Я не помню, как оказываюсь у кровати. Ноги несут меня сами. Стою, судорожно сжимая в руках край фартука, и не могу оторвать взгляд от складок на одеяле. Тот крошечный сдвиг кажется теперь величайшим чудом на свете.

Не в силах сдержаться, я откидываю одеяло. Не из недоверия — нет! — а потому что жажду увидеть это своими глазами, запечатлеть в памяти: его нога ДВИЖЕТСЯ.

Господин делает новое усилие, и нога послушно скользит по простыне… и вот он уже сидит на краю кровати, сам, без помощи!

Мужчина широко раскрывает объятия, и я тут же ныряю в них, прижимаюсь к его груди, слыша бешеный стук его сердца.

— Я так счастлива… Так, безмерно счастлива! — шепчу я, захлёбываясь горячими, радостными словами.

Сзади нас раздаётся протяжный, довольный храп, и мы, разорвав объятия, одновременно поворачиваем головы. Аид, выполнив свою великую миссию, просто уснул у кресла, развалившись, как хозяин.

— Его надо отмыть. И пусть живёт в доме, — вдруг предлагает генерал, и его голос звучит твёрдо и ясно.

Я сияю улыбкой и радостно, с силой киваю. Я сама давно об этом мечтала! Аид — не просто цепной пёс, он наш спаситель, наш друг. А друзей не держат в вольере.

— Я всё сделаю!

Я помогаю хозяину подняться, осторожно поддерживая его. Чувствую, как в его теле бушует нетерпение, как ему невтерпёж встать и ПОНЕСТИСЬ куда угодно, лишь бы снова чувствовать себя живым. Для воина, который большую часть своей жизнь провёл в движении и битвах, неподвижность была хуже смерти. Я понимаю его.

Медленно шаг за шагом, он преодолевает скованность в мышцах, и я, причастная к этому чуду, чувствую, как моя душа поёт от восторга.

Когда мы доходим до кухни, генерал уже может идти почти без поддержки. Дий не замечает нас, переставляя посуду. Увидев своего хозяина на ногах, старый слуга замирает, и фарфоровая чашка выскальзывает из его пальцев, с хрустальным звоном разбивается о каменный пол.

— Господин! Это… это же чудо! — его голос дрожит от изумления.

— Меня исцелил Аид, — просто говорит генерал.

Дий опускает взгляд. Только мы с ним понимаем, почему на его лице мелькает тень стыда. Ведь если бы не лурд…

— А почему бы нам не устроить праздник? — вдруг с непривычной лёгкостью в голосе, предлагает господин.

Мы с Дием переглядываемся и радостно, как дети, киваем. Что угодно! Праздник, так праздник — лишь бы видеть его таким: живым, сияющим, полным сил.

Я вызываюсь сбегать на рынок — я быстрее Дия и уже совершенно здорова.

Генерал остаётся на кухне с потрясённым слугой, а я быстро накидываю пальто и выхожу из дома. Нужно успеть до темноты.

Но, проходя мимо шумного скопления людей у богато украшенного дома, я вдруг замираю на месте, потому что слышу…

— Я говорила об этом уже сто раз! Генерал Мерант совсем тронулся умом. Совсем!

Вот это обвинение! У меня перехватывает дух.

Пристраиваюсь к толпе, замираю, почти не дышу — нужно услышать каждое слово, ведь речь идёт о моём господине.

Жадно впиваюсь взглядом в ту, что сказала это, — женщину в изумрудном платье.

Она ослепительна. Дорогая ткань играет зелёными переливами, стоит солнцу выглянуть, а белоснежная шубка ласкает её моложавое лицо.

На этой улице живут сливки общества, почему же они собрались не в модной кофейне, или роскошном ресторане, а прямо на улице? Странно.

Многие стоят со слугами, так что я не слишком выделяюсь. Терзает один вопрос: какова цель этого сборища? Обсудить душевное здоровье генерала? Вряд ли. Но раз уж начали…

— О, Генриетта, душенька, как можно? Он же герой!

К ней обращается миловидная женщина в нежном голубом платье и не менее дорогом меховом манто и шапке на манер «боярки». Она то и дело поглядывает на мужчину рядом — наверное это её супруг. Тон женщины полон смущения и робости, будто ей непросто говорить подобное.

— Пф-ф, герой! — фыркает красотка в изумрудном, складывая руки на груди. — Это было вечность назад, а заслуги его неслыханно раздули. Ну, остановил армию, ну, спас город… Я-то там не была. Вдруг всё это враньё? Стране требуются герои, вот их и придумывают.

Её слова обжигают ледяным презрением. Так цинично, так жестоко!

Мысленно желаю ей отправиться в город, который вот-вот захватит вражеская армия, посмотрела бы как она от них будет своей шубой отбиваться.

— Но из-за его неухоженного, неукрашенного дома наша улица снова проиграет в королевском конкурсе праздничных украшений! — встряхивает воздух полноватая дама с неестественным слоем румян на щеках. — топает ногой для убедительности. — В прошлом году было хоть сносно, а теперь⁈ Флаг Дракеи висит лохмотьями, одним видом пугает! Однозначно он не в себе, раз позволяет такое. И почему это не приравнивают к измене⁈

По толпе прокатывается одобрительный гул. Мужчины переглядываются и кивают.

— А ещё у него во дворе чудовище живёт! Самое настоящее! — вворачивает кто-то ещё. — Я сама видела — демон во плоти, а не пёс!

Нет. Это вы здесь — настоящие чудовища. Мысль обжигает изнутри, и я судорожно выдыхаю, стиснув зубы. Молчи. Ты должна молчать. Здесь слугам не место в таких разговорах.

— Так, может, стоило пойти к нему и поговорить напрямую, что улица участвует в конкурсе? — предлагает та же милая девушка, но вижу, как её супруг сжимает её пальцы в белоснежной перчатке и она замолкает, опустив взгляд.

Её слова не оставляют без едкого комментария.

— А я ходила! Так этот! Слуга генерала отослал меня куда подальше с моими мирными предложениями.

Дий может, уж я-то знаю, он «крепок» на слово.

— Я, как ответственная за украшения, предлагаю написать коллективное письмо королю! — возглашает Генриетта, и в её голосе звучит победоносная нота. — Генерала упрячут в лечебницу, где ему и место. Мой муж вхож в королевский совет, почти приближённое лицо короля. Он сможет ему растолковать положение вещей. А эту его тварь — пристрелить, чтобы духу не было!

У меня сами собой взлетают брови. Шаг назад. Пора уходить, пока не привлекла внимания. Услышала и так более чем достаточно.

— А… а его слуги? — робко вставляет женщина в бежевом, прорываясь сквозь гнусный гул толпы и её сострадание режет слух на фоне всеобщей злобы. — Куда они пойдут?

Моё сердце сжимается.

Дий…верный Дий не переживёт такого удара.

А меня… меня вернут в тот дом, в то рабство.

Замечательно! И всё из-за кучки напудренных кур, помешанных на дурацком конкурсе!

— А что же дом?

— Дом? — отвечает кто-то из толпы. — Приведём в порядок общими силами. А там, глядишь, и новый хозяин найдётся.

Генриетта снова фыркает. Её ослепительная красота в моих глазах мгновенно тускнеет, обнажая уродливую суть.

Я медленно, стараясь не выделяться, обхожу толпу и устремляюсь прочь, на рынок.

Дышу часто-часто, пытаясь переварить этот яд. Как сказать об этом генералу? Он только оправился… Он и так разочарован в этом мире. Нет, сначала к Дию. Вместе придумаем, что делать. Горячка — плохой советчик.

Хорошо, что я это подслушала. Предупреждён — значит вооружён.

Сжимаю пальцы в тугие кулаки и, клокоча безмолвной яростью, добираюсь до рыночной площади.

Покупаю всё на автомате: яблоки, апельсины, конфеты, мясо для жаркого. Глаза разбегаются от изобилия, но мысли — далеко. Только бы не проговориться, только бы не выдать своего ужаса.

И вот, уже выходя, я замечаю маленькую лавку с тканями. И среди модных тканей вижу королевский штандарт. Новый, гордый, алый.

И тут что-то щёлкает у меня внутри.

Ещё не отдавая себе отчёта, я распахиваю дверь лавки.

Последствия? Плевать! Сейчас есть только эта безумная, жгучая идея.

Я не иду домой — я лечу, подгоняемая ледяным ветром страха. Спрятанный за пазухой штандарт жжёт мне кожу, словно раскалённое клеймо. Каждый шаг отдаётся в висках тревожным стуком.

Правильно ли я сделала?

Без разрешения потратила деньги господина!

А что, если господин Мерант разгневается?

Вдруг он возненавидел всё, что связано с короной, особенно после того, как его предали все, кому он верил?

Этот алый флаг станет для него лишь горькой насмешкой, ненужным уколом в незажившую рану…

«Ох…» — вырывается у меня сдавленный стон, когда я в изнеможении останавливаюсь у дома Рейгана.

Рука сама тянется выхватить и выбросить проклятый свёрток. Но взгляд, машинально вскинутый к небу, заставляет замереть.

Над домом в багровеющих сумерках, трепыхается на ветру истёртый штандарт. Его краски давно выцвели, он висит, как призрак былой славы — напоминание о днях, когда тот же символ гордо реял над рядами солдат, наводя ужас на врага. Что-то сжимается у меня в груди. Ожидание чего-то нехорошего.

Решив действовать по обстановке, я, затаив дыхание, захожу в дом.

В темноте холла я, как слепая, пробираюсь по узкой полоске света, сочащейся из приоткрытой кухонной двери.

— Ну наконец-то! Далеко ли бегала? — радостно, без упрёка, произносит Дий, забирая тележку с продуктами.

Старческое лицо светится счастьем, нет былой угрюмости и раздражительности. И это радует. В воздухе витает радость, а я со штандартом у груди чувствую, как бледнею, потому что…

Мой взгляд приковывает сцена у стола.

Генерал Мерант сидит на стуле, а около него вьётся Миранда.

Она беспрестанно улыбается и смеётся над каждым его словом, как маленькая, глупенькая, влюблённая дурочка.

Дракон, пребывая в прекрасном расположении духа, тоже шутит и смеётся, лишь изредка делая глотки чая.

Смотря на него такого весёлого, я не могу даже представить, что услышанное мной может быть правдой. Я не понаслышке знаю, как можно подделать документы и как из вполне вменяемых людей делают «сумасшедших».

Господин Мерант поворачивает голову.

Лишь на миг в его глазах пляшут те самые весёлые чёртики — и тут же они гаснут, сменяясь настороженным, пронзительным вниманием.

Боже, неужели всё написано у меня на лице?

Я силюсь улыбнуться, отворачиваюсь и, снимая пальто, стараюсь незаметно запихнуть флаг глубже. Я расскажу ему, но позже, не при всех.

— Ну а на что я надеялась? — сквозь зубы, с преувеличенной брезгливостью звучит голос Миранды. — Откуда неотёсанной деревенщине знать, что эти конфеты — полная дрянь.

Оборачиваюсь и вижу, как она с отвращением ковыряется среди продуктов, которые Дий выкладывает на стол.

В груди ноет знакомая, гнетущая тяжесть.

Конечно, откуда мне знать.

Я взяла те, что показались красивыми. Эвелин не покупала продуктов, за неё это делали слуги, и всё было «вкусным».

Я — тем более.

В моём мире я бы поставила бывшую жену генерала на место одной ёмкой фразой. Но здесь я служанка. А она — пусть и под следствием, но госпожа. Я стискиваю зубы, глотая ответ.

— А у нашей служанки есть муж? — ядовито продолжает она, будто нащупывая слабое место. — Поди, сбежала в город от нищеты. Муженёк, небось, такой же горемыка с окраины. Ели с помойки, вот и откуда ей знать, какие продукты покупать.

Миранда делает вывод и остаётся довольна собой.

— Я не замужем, — ровно отвечаю я, хотя внутри всё сжимается в комок, и направляюсь к Дию помогать.

Миранда только и умеет, что язвить. Живя здесь, она ни разу не подошла к готовке, всё клянчит у Дия.

Пока готовится ужин, она отсюда не уйдёт, знает, что её не погонят из-за праздничного стола.

— Врёшь! — весело и уверенно говорит она.

По спине пробегают ледяные, колючие мурашки.

А вдруг?.. Вдруг, будучи графиней, Эвелин встречалась с Мирандой?

Моя история не криминальна, я честно отрабатываю долг, но…

Мне смертельно не хочется, чтобы генерал узнал это жалкое, постыдное прошлое.

Я поднимаю глаза и встречаю тяжёлый, испытующий взгляд Меранта.

В его тёмно-серых глазах бушует неспокойное море.

— На пальце след от кольца. Почему бы не рассказать, кем был твой муж? — спрашивает он тихо, но так, что мурашки бегут вновь.

Понятно. Хлеба и зрелищ. Но я не клоун для их увеселения.

— Довольно. — голос генерала гремит, как удар хлыста, рубя воздух. — Это никого здесь не касается.

Миранда театрально поджимает губы, но по лихорадочному блеску в её глазах ясно — она не отступит.

Я едва заметно, одними уголками губ, улыбаюсь дракону. Вся моя благодарность умещается в этом крошечном жесте.

Разговор, к счастью, перекидывается на завтрашние дела: экипаж, агентство, документы…

Я уже начинаю выдыхать, как вдруг:

— Ой, а это что такое? — её сладкий, полный фальшивого любопытства голос звучит прямо за спиной.

Я оборачиваюсь — и кровь стынет в жилах. Из-под моей пальто по скользкой подкладке, выбивается ярко-алый уголок шёлка.

Не успеваю я шевельнуться, как Миранда с проворством змеи ухватывает его и дёргает. В её глазах светится торжествующее ожидание скандала — вот она, краденая безделушка! Но… её глаза внезапно округляются от изумления, когда на пол с шелестом, выскальзывает и разворачивается королевский штандарт.

Алый цвет вспыхивает на фоне светлой кухни ослепительно-грубым пятном, криком, который нельзя не заметить.

Я инстинктивно вжимаю голову в плечи, чувствуя, как взгляд генерала тяжелеет, становится осязаемым, как плита, готовящаяся меня, раздавить.

Он медленно поднимается. Наклоняется. Пальцы почти небрежно подхватывают уголок ткани.

— И как ты это объяснишь, Эля? — голос тихий, и от этого в десять раз страшнее.

Дий панически моргает, сигналя: «Всё пропало!».

И я понимаю — совершила глупейшую, непростительную ошибку. Он и правда ненавидит всё, что связано с короной.

Я опускаю глаза, но тут же слышу приказ:

— Эля. Смотри на меня.

В голове взвывает сирена, мысли смешиваются в белый шум.

— О-они… — мой голос — хриплый шёпот, но я заставляю себя говорить громче. — Сказали, что подадут прошение, чтобы упечь вас в лечебницу… А за флаг… это и вовсе измена.

Миранда резко, как кошка, шагает ко мне:

— Что ты несёшь, тварь⁈ Кто «они»⁈

Но генерал уже швыряет флаг на пол. Его движение резкое, полное отвращения. Затем он твёрдо берёт меня под локоть, мягко и аккуратно, и не говоря ни слова, ведёт из кухни.

Я иду послушно, безвольно, утонув в омуте собственного ужаса.

Мы входим в кабинет, дверь глухо захлопывается за спиной, отрезая последнюю связь со спасением.

И вдруг…

Дверь кабинета с глухим стуком захлопывается за спиной, наглухо отрезая меня и Элю от всего мира.

Только здесь, в четырёх стенах моего убежища, пропахшего дымом от камина и старой бумагой, я могу, наконец, перевести дух и попытаться собрать в кучу рассыпающиеся обломки мыслей.

Кто эти «они»?

Зачем им сдавать меня в лечебницу?

И при чём тут, ко всем чертям, этот королевский штандарт?

Я тяжело выдыхаю, воздух с шипом вырывается из лёгких, и перевожу взгляд на служанку.

Эля стоит так близко, что я чувствую исходящее от неё живое, трепетное тепло.

Её запах — чистый аромат розового мыла — льётся на меня, мягкий и пьянящий.

Но сама она замерла, вжав голову в плечи, словно ждёт приговора.

Боги! Я напугал её!

Кажется, кто-то окончательно разучился говорить с людьми, и этот кто-то — я сам.

Почти безотчётно, будто рука тянется сама, я протягиваю руку и кончиком пальца касаюсь её щёки.

Женщина вздрагивает, будто её касается раскалённое железо. Её грудь взмывает от тяжёлого вздоха, а мой разум мгновенно затуманивается при виде её губ — чуть приоткрытых, влажных, невероятно беззащитных.

Это не просто влечение. Я уже не могу иначе.

За то время, что Эля находится в моём доме, она стала для меня больше, чем служанка, больше, чем просто обслуга, что приносит чай и топит камин.

Она стала для меня невероятно важной и притягательной.

Боясь напугать, каждый раз я лишь едка касался её руки, когда она поправляла подушки или мазала ногу мазью, но тепло наших первых объятий хранил.

Каждый раз, вспоминая наши минуты вместе меня будто, укрывало невидимое тепло, и холод отступал. Я снова чувствовал себя живым и нужным.

Если бы драконьи цепи тащили меня от неё, то всё равно бы не смог сдвинуться.

Наклоняюсь и касаюсь её губ своими.

Её губы мягкие, податливые, застигнутые врасплох. Она замирает на целую вечность, а потом… отзывается.

Сначала робко, несмело, а потом — с такой тишайшей, полной доверия отдачей, что весь остальной мир просто смывает, как волной. Нет ни кабинета, ни угроз, ни прошлого.

Есть только сладость её губ под моими, сбившееся, тёплое дыхание, пальцы, которые вдруг беспомощно вцепляются в складки моей рубашки, будто боятся, что я вот-вот рассыплюсь прахом.

Я притягиваю её ближе, чувствуя каждую дрожь, что пробегает по хрупкому телу под моими ладонями.

И в этот миг до меня доходит ошеломляюще простая истина: эта девушка, своим страхом и своей преданностью, только что вырвала у тьмы кусок меня самого.

Того, кто ещё способен чувствовать благодарность.

Нежность.

И это чувство — горячее, острее. Оно пересиливает вечную горечь, прожигает стену подозрительности. Я снова дышу. И хочу жить.

Когда мы, наконец, разъединяемся, она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

В них ещё штормит испуг и смятение, но уже пробивается, робко пульсируя, первый лучик какого-то нового, ослепительного чувства.

Мягко притянув Элю, я прижимаю её голову к своему плечу, погружаясь пальцами в прохладный шёлк волос.

— Штандарт… — мой голос садится, звучит глухо, пробиваясь сквозь ком в горле, — его и правда пора было менять. Ты была права, Эля. Спасибо. Но теперь ты должна рассказать мне всё. Каждое слово.

Она судорожно закусывает нижнюю губу, припухшую от поцелуя, и прячет взгляд.

Внутри всё рвётся снов поцеловать её, но я сжимаю челюсть, беру себя в руки.

Веду к камину. Усаживаю в своё глубокое кресло, а сам опускаюсь на стул перед ней, не выпуская её хрупкой, всё ещё дрожащей ладони.

— Я… я шла за продуктами и подслушала их сборище на улице. Ваших соседей, — её голос тихий, сорванный. — Они говорили о королевском конкурсе. О лучшем украшении дома и территории.

Эля снова вздрагивает, телом переживая тот ужас. А у меня в груди уже оседает тяжёлая догадка. Мой дом — новее многих, но мрачный и заброшенный — бельмо на глазу у этой пафосной улицы.

— Они хотят подать прошение королю! Объявить вас не в своём уме! Чтобы упрятать в лечебницу, а Аида… — на её ресницах набухают и скатываются слезинки, — кто-то крикнул, что его пристрелят, как бешеную собаку. Я так ужасно испугалась… и совершила эту глупость. Потратила ваши деньги без спроса…

М-да-а-а…

Вспоминается визит Генриетты, жены графа Паннема, в прошлом году. Она тогда шипела, как разъярённая кошка, о том, что я позорю улицу. А я… я тогда просто пытался выжить. Один. Оставленный всеми. Слуг распустил, с женой развёлся. Мне было не до дурацких конкурсов и веселья.

А они всё это время отравляли друг друга злобой. И теперь сплелись в единый змеиный клубок, чтобы нанести удар.

— Эля, — вдруг голос мой звучит неожиданно спокойно даже для меня самого. — Какие в этом году цвета праздника?

Она смотрит на меня совершенно потерянно, не понимая, зачем этот вопрос. Её глаза становятся огромными.

— Красный и зелёный, — вырывается у неё шёпотом.

И я вижу, как в её затуманенном взгляде проскальзывает первая, едва уловимая искорка не надежды — дерзкого вызова.

Да, девочка. Ты всё чувствуешь правильно.

— Отлично, — углы моих губ сами собой ползут вверх, впервые за год рождая не кривую усмешку, а намерение. — Значит, будет у них самый украшенный дом.

Я поднимаюсь, не отпуская её руки.

— Завтра мы едем в город. Очень рано. Нам нужно успеть в несколько мест: разобраться, наконец, с проклятым приписным свидетельством Миранды, нанять самых быстрых и умелых людей и… смести с полок все украшения. Всё до единого. Красные и зелёные.

При воспоминании о поцелуе с господином мои щёки обжигает румянец.

В экипаже мы с ним вдвоём и это волнует меня гораздо больше, чем слова, что были произнесены вчера вечером.

Стараюсь не смотреть на Рейгана, но наши колени изредка соприкасаются, и каждый раз меня будто прошибает молния.

Чтобы как-то абстрагироваться и не выглядеть поплывшей на волнах влюблённости глупышкой, вспоминаю вчерашний вечер.

Слова господина шокировали и обрадовали меня.

Он решил выиграть бой на территории врага.

Не бороться за свой устоявшийся быт, где нет места праздному украшательству, а скупить лучшие украшения и нарядить дом, так, чтобы у соседей глаза на лоб вылезли.

Сумасшедший? Выкусите!

Как же я вчера обрадовалась, что не смогла сдержаться, и обняла мужчину.

Женщинам в этом мире нельзя вот так проявлять чувства, нормы морали говорят, что даже замужем женщина обязана быть сдержанной в своих чувствах.

Смешно, но здесь, чтобы взять собственного мужа под локоть, нужна причина: защита или поставить на место конкурентку, мол, это моё.

Губы против воли расплываются в улыбке.

Я явно не вписываюсь в здешнее моральное общество.

Например, сегодня в магазине взяла Рейгана за руку и подвела к шкафу со стеклянными дверцами, дабы показать золотые звёзды, что принято было развешивать во дворе на деревьях.

В магазине тут же стало тихо.

Несколько дам ахнули в голос и тут же принялись обмахивать себя веерами, будто вот-вот лишатся чувств. Персонал сжал губы в нитку, а Рейган тихо шепнул мне, что теперь про нас будут говорить, как о влюблённых.

Боже!

Как он на меня посмотрел в эту самую минуту!

Будто ждал встречи со мной сотни лет и наконец я перед ним.

Нужная.

Важная.

Желанная.

Смутившись, я буркнула, что я просто неотёсанная деревенщина, которая не знает всех этих столичных штучек, но Рейган снова та-а-а-к на меня посмотрел, словно душу вынул, под микроскопом изучил и вложил обратно с вердиктом «лгунья».

— Украшения нам доставят ближе к обеду, заявление на срочный наём персонала вы подали.

Говорю, и Рейган на каждое слово кивает головой.

— Осталась судебная канцелярия.

Киваю, а сама втайне ещё раз любуюсь драконом.

Сегодня на господине военный мундир с наградами и дорогое пальто, а в начищенные ботинки можно смотреться, как в зеркало.

Волосы пышными волнами касаются плеч, а шрам нисколько не пугает, наоборот, придаёт мужественности.

Я готова простонать в голос оттого, что со мной происходит.

Мой рациональный ум разбился о влюблённость в этого мужчину.

Закусываю щеку изнутри, вспоминая вчерашний ужин.

Мы сидели рядом, дышали одним воздухом, а мои губы всё ещё горели от поцелуя.

Всё было вкусно и прекрасно, пока не вышло так, что я осталась с Мирандой наедине.

Я думала, что она ушла, но, видимо, змея ждала удобного случая.

— Забавно, наверно, влюбится в того, кто тебе не ровня.

Я молчала, не желая портить себе настроение.

Но Миранда не из тех, кто теряет интерес, если не продолжать беседу.

— Молчишь? А что тебе сказать? Влюбилась. Со всеми бывает. Видела, как на него смотришь. Когда-то и я была такой. Ослеплённой любовью к этому дракону. Мне говорили, пытались переубедить, что я буду вечно ждать его из походов, что я должна проживать жизнь иначе, но…я не слушала никого. И что я получила в итоге? Разбитое сердце. Это и тебя ждёт. Он руина. Ему осталось жить недолго. А знаешь, что делают руины, когда рушатся? Они хоронят под собой тех, кто решил там спрятаться. На твоём месте…

— Вы не на моём месте. И хватит об этом. Ваши умозаключения меня не интересуют.

Пальцы начинают мелко дрожать, только от одного воспоминания.

Каждое её слово отравлено, проникая в душу, оно рождает сомнения.

Но стоит мне посмотреть на генерала, как любой страх тает, а тревоги отступают.

Ведь я вижу в его глазах то же чувство, что и в моих.

В здании судебной канцелярии мы проводим ещё пару часов.

Бюрократия что б её.

А когда господин заходит в кабинет, я остаюсь в коридоре ждать.

Минуты тянутся, как резиновые, но я вижу лорда Деверо.

Как же я рада его видеть! Радостно машу ему рукой.

На лице дракона появляется улыбка.

— Эвелин, что за чудесная встреча. Я получил твоё письмо. Рад, что ты нашла работу.

— Всё благодаря вам. Никогда не забуду вашу доброту. Я тепло улыбаюсь дракону.

— Что ты здесь делаешь?

Не вижу смысла скрывать и рассказываю, на кого работаю, а также ситуацию с бывшей женой Рейгана. Лорд слушает и кивает головой.

— Да, я слышал об этом курьёзном случае. Сначала проиграла целое состояние и дом в карты, а потом пыталась обмануть весьма уважаемых людей, будучи им, должна.

— В чём же курьёз? Глупость и недалёкий ум.

Качаю головой.

— О, милая, Эвелин. Курьёз как раз таки в том, что она сама попросила заключить себя под домашний арест в дом бывшего мужа. Её родители были против, но она заартачилась и умоляла на коленях, плакала, что у неё остались чувства, и желает вновь вернуть былые отношения.

Стискиваю зубы, чтобы не сказать лишнего, потому что…ревную, а ещё не верю ни единому слову Миранды.

И готова, как Дий сказать пару ласковых про эту интриганку.

— Я думаю, что генерал Мерант решит этот вопрос.

— Несомненно. Я знал его, как великого человека, и скорбел со многими, когда он решил закрыться в своём доме ото всех. Рад. Безмерно рад, что он снова возвращается к жизни. Ведь, в конце концов, нет ни одного подлинного свидетельства, что дракон как первая ипостась может покинуть своего хозяина. Может быть, он просто глубоко спит или заперт разумом.

Широко раскрыв глаза, смотрю на лорда и в который раз поражаюсь.

Мне его наверняка послали боги этого мира.

Не иначе.

Цепляюсь за его слова, как за спасительный круг.

Вдруг он прав и…дракон генерала просто уснул?

— Эвелин, твой бывший муж, не искал встреч с тобой?

Вздрагиваю и торопливо спрашиваю.

— Почему вы спрашиваете?

Настороженно смотрю по сторонам, будто Дэмиан может появиться, как чёрт из табакерки прямо перед нами.

— После того, как ты нашла работу меня проверяли. Люди из тайной канцелярии, законники, даже специальная комиссия при палате лордов. Благо закон есть закон, и общее правило я истолковал верно, но…

— Он искал и нашёл меня. У нас состоялся разговор. Дэмиан просто так не успокоится.

Грустно сообщаю. Лорд Деверо кивает.

— Не думаю, что ему нужна вы по причине обладания. Я попробую, что-нибудь выяснить, ведь подставить свободного человека со связями графа проще простого. Я рад, что вы в доме генерала Меранта. Он герцог. И его заслуги не забыты. Пока вы там, вы защищены.

Мы прощаемся с лордом, потому что одна из дверей открывается и его приглашают войти.

Я остаюсь с ворохом мыслей.

Среди которых ярко-красным сигнальным огнём горит, что появление Миранды крайне подозрительно…

— С кем ты разговаривала?

Резко оборачиваюсь — генерал Мерант уже вышел из кабинета.

Его взгляд мрачен, как сама преисподняя, а кулаки сжаты так, что кости белеют.

Теряюсь лишь на миг.

Можно, конечно, строить из себя дурочку: невинно хлопать ресницами, делать удивленные глаза…

Но не с ним.

Я и не скрывалась — он наверняка мог слышать обрывки разговора.

— С лордом Деверо. Он помог мне, когда я оказалась в затруднительном положении, — говорю уклончиво.

Сердце колотится где-то в горле.

Я не знаю, что именно он слышал, как и то за что мне сейчас придется «оправдываться».

Только бы не о Дэмиане!

Меня буквально тошнит от мысли, что он может узнать, кто я на самом деле. Вроде и не лгу, но и правды не говорю. От этой полуправды на душе скребут кошки, а стоит подумать, что господин вправе знать всё, — меня прошибает ледяной пот.

— Он дракон? Его аура достаточно сильна, чтобы оставлять след.

— Да, он дракон, — киваю.

Внутри всё сжимается.

Не нравятся мне эти расспросы — один тянет за собой другой.

Раскрутить клубок — пара пустяков.

Стоит лишь задаться вопросом: с чего бы дракону, да ещё лорду, помогать какой-то бедной служанке?

Но, кажется, мне везёт — мысли Рейгана явно заняты другим.

Он молчит всю дорогу до дома.

Лишь у ворот, уже выходя из экипажа, бросает коротко:

— Миранда останется в доме до суда.

Дракон тяжело вздыхает, а я невольно хмурюсь.

Всё так, как и говорил лорд Деверо.

Бывшая жена генерала сама напросилась, и суд её просьбу удовлетворил.

Мне бы рассказать ему об этом, но в горле каждый раз встаёт ком — одна тайна цепляется за другую.

— Мне очень жаль, — выдыхаю я.

Мы подходим к дому и видим у входа толпу — человек десять.

Агентство по найму сработало шустро.

Люди, сбившись в кучку, тихо переговариваются.

Заметив господина, они почтительно кланяются, а навстречу нам бойко вышагивает рыжеволосая девушка.

— Господин! Нас направило к вам агентство. Мы готовы приступить к работе.

Я удивлена: неужели столько людей нашлось в один миг, да ещё и подходящих под строгие требования генерала?

— Проходите в дом, — говорит Рейган, и в его голосе слышна усталость. — С каждым побеседует моё доверенное лицо. Его зовут Дий. Именно он решит, будете вы здесь работать или нет.

Я невольно улыбаюсь уголками губ. Вспоминаю свою первую ночь здесь — тогда Дий за меня просил. Господин смертельно устал, я чувствую это кожей. Торопливо провожаю его в комнату, оставляя ошарашенного Дия наедине с целой толпой претендентов.

В комнате лью из кувшина воду на его руки, провожаю к любимому креслу.

Если бы не вчерашняя неподвижность его колена, такая забота могла бы показаться излишней.

А так…

Признаюсь себе: мне нравится о нём заботиться.

Когда я делаю эти простые вещи — укрываю пледом, приношу чай, поправляю подушку, — мои пальцы всякий раз ненароком касаются его.

И то тёплое, слабое чувство внутри растёт, ломая все стереотипы и запреты, что я так тщательно собирала в своей израненной душе.

От этого становится легче.

Я живу и впервые за долгое время чувствую, что хочу жить.

На улице по-зимнему рано стемнело.

Я иду за ужином для господина и слышу, как Дий уже распределяет слуг по комнатам.

Улыбаюсь, улавливая в его голосе властные, командные нотки.

Он это обожает.

На кухне стоит готовый поднос.

Я уже тянусь к нему, как вдруг слышу сочный хруст — кто-то откусывает яблоко.

Поворачиваю голову и замираю.

Рядом с печкой, на низком стуле, сидит Миранда.

Видно, так и не освоила растопку камина.

Надоел змее холод — приползла погреться.

— Добрый вечер, — здороваюсь я.

Как бы я к ней ни относилась, вежливость ещё никто не отменял. Миранда лишь молча кивает.

В красноватом отсвете от печи её лицо кажется серым и осунувшимся.

Мне нужно молчать, но я больше не могу сдержать рвущиеся наружу слова. Иначе меня разорвёт!

— Зачем вы попросили отправить вас именно сюда? Вы могли бы сейчас спать на пуховых перинах и есть сладости в доме своих родителей.

Женщина кривит губы. Ей явно не понравилось, что я в курсе её маленького секрета.

— Вы же не любите его. Не хотите с ним жить. Зачем этот фарс?

Миранда с тяжёлым вздохом откладывает недоеденное яблоко.

Медленно, как бы с трудом, встаёт со стула и подходит ко мне вплотную. Её глаза в полумраке блестят холодно и оценивающе.

— Вижу, не только у меня есть влиятельные друзья. Да, Эвелин Блэкхарт?

Застываю, словно статуя, высеченная изо льда. Мысли слипаются в тяжёлую, неподвижную массу, а в висках отбивает дробь только одинокий, гулкий пульс.

Бум-бум-бум…

Миранда, сощурив свои лукавые глаза, начинает обходить меня медленным кругом, как хищница.

— Думаю, стоит рассказать Рейгану, как ты, прикрывшись личиной служанки, прячешься здесь от мужа. Неужели надеялась, что эта история умрёт в стенах твоего же дома?

Мне плевать на Миранду.

Плевать на Дэмиана.

Я выбрала другую жизнь. Через тяжкий труд вернуть себе имя и жить свободным человеком. Разве можно меня за это упрекнуть?

Да, должна была рассказать Рейгану всё сразу, но…

Чёрт! Как же всё сложно! Всё завертелось, закрутилось, понеслось в пропасть.

Нет. Миранда не полакомится моим страхом. Я — Эльвира Петрова. Меня не взять на понт.

— Как бы тебе самой не пришлось объясняться, — шиплю я, точно змея, помнящая простую истину: в змеюшнике выживает сильнейшая.

Мозг вдруг вырывается из оцепенения и начинает лихорадочно работать, с бешеной скоростью анализируя каждое её слово. Цепляюсь за малейшие детали, а их было предостаточно.

«Не только у меня…»

Не верю, что Миранда пришла в этот дом от великой любви.

Её «влиятельные друзья» могли в обмен на свободу поручить ей кое-что. Но кто это? Брат генерала? Вполне…

Миранда подходит к столу и с изяществом слона в посудной лавке опрокидывает поднос с ужином Рейгана.

— Ой… Какая я неловкая.

Без единого слова, не удостоив меня ответом, она выходит, а я остаюсь стоять над осколками и растекающимся супом. Стерва!

— Как же так?

Дий появляется некстати. Я не успеваю убрать супокрушение.

— Миранда перевернула поднос, когда я попыталась вывести её на чистую воду, — говорю сухо, сил скрывать больше нет. — Миранда что-то замышляет против господина. В суде я узнала: она сама напросилась в дом бывшего мужа, якобы надеясь вернуть отношения. Много ты видишь здесь искреннего стремления?

Старый слуга поджимает губы и берёт чистую тарелку.

— Я же говорил, она опасна. Ты не слушаешь. Лезешь куда тебе не следует, вместо того, чтобы рассказать господину!

Замолкаю потому что понимаю, что поступила на эмоциях.

— Отнеси господину ужин. И не приставай с разговорами, не сегодня — он устал. Болезнь крадёт его время, лучше бы всё оставалось как прежде, — ворчит он.

Я краснею от внезапной волны раздражения и злости. Как он может говорить такое⁈

Не хочу на ночь глядя спорить и, стиснув зубы, просто беру поднос и ухожу.

Я усвоила урок: с проблемой нужно «переспать». Не рубить сплеча. Потому что последствия могут быть плачевными. Уже понимаю, что Миранду легче было бы вывести на чистую воду, если бы я не высунула длинный язык, теперь она ни в жизни не сознаётся.

— Ты долго, — устало говорит Рейган, и я тут же чувствую острый укол совести.

— Простите.

Ставлю поднос на низкий столик у его кресла и едва не спотыкаюсь об Аида — в темноте он почти слился с пространством.

Лурд шевелит ушами с длинными кисточками, но не ворчит. Господин сдержал слово и оставил пса. Осталось только отмыть его.

— Завтра украсим дом и территорию. Соседи ещё удивятся, — пытаюсь звучать бодро, но слова срываются и падают в тишину, оставляя на губах горький привкус.

Отхожу к двери, собираясь спросить разрешения уйти, но его вопрос пригвождает меня к полу.

— Он говорил о Миранде. Что именно лорд Деверо рассказал тебе? Я хочу знать.

Внутри всё сжимается и странно вибрирует. Подхожу ближе и опускаюсь на стул — без приглашения. Иначе ноги не выдержат. Потянулась ниточка — поползёт и весь клубок.

Пересказываю слова лорда. То, что должна была выложить ещё в здании суда.

Рейган лишь качает головой, а я вспыхиваю от стыда.

— Простите, я не сдержалась. Сказала ей это на кухне. Просто не верю. Если бы её целью были вы, стала бы она вести себя так? — говорю запальчиво, открыто, и лишь потом понимаю, что выложила свои чувства, как на ладонь.

Резко опускаю взгляд, пытаясь скрыть замешательство.

— Тебе следовало сначала рассказать мне. Теперь мы вряд ли узнаем её истинные мотивы.

Слова генерала подтверждают слова Дия и мои мысли.

Миранда куда опытнее в интригах. Не то, что я…

— Мне нужно рассказать вам ещё кое-что…

Набираю полную грудь воздуха, будто перед прыжком в ледяную воду. Нельзя и дальше скрывать это. Успокаиваю себя, что на самом деле ничего плохого не делаю: я никого не убила, я не беглая каторжница, я не скрываюсь.

— Что?

Лурд, будто чувствуя, что я стою на краю, приподнимает голову.

— Моё настоящее имя Эвелин Блекхарт. Я — бывшая жена графа Дэмиана Блекхарта.

Рейган смотрит на меня уставшим взглядом, но я замечаю, как на дне его зрачков разгорается красноватый отблеск, подобный тлеющим углям.

— После развода он решил сделать из меня рабыню. Лорд Деверо нашёл лазейку — я могу выкупить свою свободу. Вы стали моей последней надеждой. И я бесконечно благодарна вам за то, что не выгнали, позволили работать у себя.

Рейган молчит. Но желваки на его скулах начинают ходить ходуном, а пальцы впиваются в подлокотники кресла с такой силой, что костяшки резко белеют.

— Почему не рассказала сразу?

Его вопрос висит в воздухе, острый и неумолимый, как лезвие. Я чувствую, как по спине пробегает холодная дрожь.

Лурд приподнимает голову, и его глаза бликуют в свете камина. Кисточка на его ухе дёргается. Он тоже ждёт.

— Потому что боялась, — вырывается у меня искренне, наконец-то. Голос предательски дрожит. — Я обивала пороги домов в надежде найти работу. Была готова выполнять любую работу, даже самую тяжёлую, чёрную. Но мне отказывали, потому что никто не хотел конфликтовать с бывшим мужем. Я думала, что и вы прогоните, как только узнаете, кто я. Я сохраняла иллюзию того, что могу быть свободной. Ведь если я лишусь работы, то стану рабыней в своём бывшем доме.

Сцепив пальцы в замок, пытаюсь из последних сил контролировать рвущиеся слёзы. Работая служанкой, я не задумывалась, что эта тайна меня настолько тяготить, что она, как гнойный нарыв, только усугубляет моё положение.

Возможно, если бы Рейган не стал мне так дорог, я не переживала, но теперь я боялась, что мои слова подорвут то доверие, что появилось у господина ко мне.

Рейган не отводит своего пронзительного взгляда. Тлеющие угольки в его глазах разгораются ярче.

— Хорошо, что я узнал об этой сейчас, а не когда Дэмиан, предпримет попытку вернуть тебя. Так, я смогу защитить тебя.

Замираю, потому что услышанное повторяет слова лорда Деверо.

Я рад, что вы в доме генерала Меранта. Он герцог. И его заслуги не забыты. Пока вы там, вы защищены.

В груди поднимается тёплая волна тихой радости. Я не одна.

Эта мысль пронеслась не словами, а чистым, ослепительным чувством, от которого перехватило дыхание. Рядом. Он рядом.

Я украдкой смотрю на него — на профиль, очерченный мягким светом, на сильные пальцы. И в этот миг всё отступает: и тени прошлого, и призрачные страхи будущего. Существует только тихая, немыслимая радость настоящего. Радость от того, что ты не одна в темноте. Что кто-то выбрал быть рядом. Что твоё израненное сердце, наконец, нашло не убежище, а ту самую родную гавань, о которой даже боялось мечтать.

Губы сами собой расплываются в крошечной, почти невидимой улыбке — первой по-настоящему лёгкой улыбке за долгое-долгое время.

— Он искал встреч с тобой?

Спрашивает Рейган, и воспоминание о бывшем муже заставляют мгновение счастья снова спрятаться в глубине сердца.

— Однажды, когда я ходила за продуктами, он встретил меня и угрожал. Я отдала ему всё. Своё наследство. Часть своей жизни. Что ему ещё от меня нужно? Лорд Деверо предположил, что не для того, чтобы просто обладать. Он попытается что-нибудь выяснить.

Говорю осторожно, потому что Рейган сжимает челюсти с такой силой, что на скулах проступают желваки.

Я замолкаю, переводя дух. Комната наполняется только тяжёлым дыханием Аида и тиканьем старых часов на каминной полке.

Рейган откидывается в кресле, и его лицо на мгновение скрывается в тени. Когда он снова говорит, в его голосе меньше стали, но больше усталой, беспощадной ясности.

Слова падают, как приговор. Я ощущаю их физически — удар в солнечное сплетение. Почва на миг уходит из-под ног, и я, качнувшись на стуле, чуть не падаю.

— Тебе больше не нужно бежать или бояться, — он делает паузу, и его взгляд становится таким острым, что, кажется, он видит меня насквозь, — ты бежала от бывшего мужа, от рабства во имя свободы. Бегство закончилось. Теперь нужно стоять.

Он с трудом приподнимается с кресла, опираясь на бадик. Его фигура, мощная, сейчас, кажется, ещё больше, от той воли, исходящей от него.

— Завтра, — говорит он тихо, но так, что каждое слово врезается в память, — ты проснёшься свободным человеком.

Поднимаюсь и подхожу ближе. Нас разделяешь расстояние в ладонь, но я чувствую жар, исходящий от его тела. Дракон смотрит на меня, и его взгляд завораживает.

— Тебе больше нечего бояться. Теперь у тебя есть я. И пока я жив, не позволю кому-либо тебя обидеть. Но и для тебя у меня будет задание.

— Какое? — выдыхаю я, сердце колотится где-то в горле.

— Выяснить, что на самом деле нужно Миранде в этом доме. И кто эти «влиятельные друзья», что держат её на коротком поводке. Не исправляй свою ошибку, а преврати её в оружие. Миранда раскрыла твою тайну. Найди её.

Во рту становится сухо, когда я киваю головой.

— И, Эвелин… В следующий раз, когда решишь что-то от меня утаить, вспомни этот разговор. Я терпеть не могу, когда меня лишают права выбора. Даже если этот выбор — помочь.

Его слова повисают в воздухе не упрёком, а законом. Твёрдым и непреложным. Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Всё, что остаётся — это шагнуть вперёд и, потеряв всю свою дерзкую браваду, как маленькая, уставшая девочка, уткнуться лицом в его грудь. Ткань рубашки грубая под щекой, но за ней — твёрдое, живое тепло.

Его тяжёлая ладонь опускается мне на спину. Сначала просто касается, а потом — прижимает крепче, уверенно, снимая с плеч незримую, давившую тоннами тяжесть. Я вздрагиваю от этого простого жеста, от внезапного разрешения быть слабой. Здесь. С ним.

Пряно-смолянистый аромат его кожи, смешанный с запахом старой книги и осеннего воздуха в комнате, обволакивает меня. Он давно стал для меня синонимом спокойствия и защищённости. Глубоко с дрожью в дыхании, вдыхаю его, цепляясь пальцами за складки рубашки на его спине, словно боюсь, что это мираж, который вот-вот рассыплется.

Он не торопит. Просто держит, давая отдышаться, давая слезам, которых не было, но чьё жгучее присутствие я чувствовала где-то глубоко внутри, растаять не пролившись.

Потом его пальцы мягко, но неумолимо приподнимают мой подбородок.

Я отрываюсь от его груди и встречаю его взгляд. В его усталых глазах нет ни гнева, ни разочарования. Лишь глубокая, тихая понимающая усталость и… что-то ещё. Что-то, отчего сердце делает неловкий кувырок где-то в горле.

Он ласково улыбается — не той официальной, холодной улыбкой генерала, а другой, настоящей, оставляющей лучики морщинок у глаз. И эта улыбка разбивает последние остатки льда внутри.

А потом он наклоняется.

Его губы накрывают мои. Это нестрастный, нетребовательный поцелуй. Он медленный, исследующий, безмерно нежный. В этом касании нет страсти, которая сжигает. Есть тихая сила, которая строит и защищает.

Рейган первый прекращает поцелуй, а потом мягко говорит мне.

— Тебе нужно выспаться, а мне решить одно важное дело. Позови ко мне Дия.

Я стою посреди нашего двора и не верю своим глазам. Словно кто-то взял волшебную кисть и одним мазком раскрасил нашу реальность в цвета. В эти краски вплетено моё дыхание, мой смех, тепло его рук. Это наше волшебство.

Сегодня утром мы с девушками высыпаем во двор, как стайка взволнованных воробьёв, с охапками лент, ткани и сверкающих безделушек.

Господин оставил оформление на мой вкус, и где-то глубоко внутри тихо шевелится червячок сомнения: а понравится ли?

Но тут же вспыхивает память о вчерашнем поцелуе — губы до сих пор горят, а в груди распускается огромный и нежный цветок. Я ловлю себя на улыбке, абсолютно бессмысленной и бесконечно счастливой, и вижу недоумённые взгляды девушек, сосредоточенно привязывающих гирлянды из бумажных цветов.

Медленно поворачиваюсь на месте, впитывая каждую деталь.

Этот местный праздник… он так похож на наш, земной Новый год!

Тот же оживлённый гул, та же предпраздничная суета, только без ёлки. Здесь нет такого обычая. Поэтому для меня вместо неё яблоня, та самая, печальная и голая.

Теперь её ветви сияют десятками серебряных звёзд. Они ловят бледный солнечный свет и дробят его на тысячи алмазных искр. Ветер раскачивает их, и они перешёптываются тонким, хрустальным звоном.

А веранда!

Она утонула в сочной зелёной ткани, служанки обвили каждый столбик, а я пришила сверху банты из алого бархата.

Главное чудо — венок на входной двери. Я плела его сама, подбирая каждую шишку. Ивовые прутья, лента цвета спелой брусники, матовое золото красок… Это не просто украшение. Это оберег. Наш щит.

Мы переговариваемся, пересмеиваемся и не замечаем, как в нашу праздничную суету вползает тень. Спину обсыпает ледяными мурашками ещё до того, как я оборачиваюсь. По дорожке к дому плывёт, как боевой корабль под флагом брезгливости, Генриетта.

— Так-так, — скривив губы, цедит она, даже не удосужившись поздороваться. Её острый взгляд выхватывает яблоню, ленты, звезды.

— Добрый день, госпожа.

Мы вежливы. Сквозь зубы. По-другому нельзя. Но Генриетта, кажется, считает, что с прислугой и церемонии излишни. Девушки замирают, их испуганные взгляды бьются о меня: «Ты главная. Спасай».

— Вы прибыли к господину Меранту? — делаю шаг вперёд, заслоняя их собой.

Её взгляд — холодный, оценивающий — медленно ползёт по моей фигуре, цепляется за стоптанные ботинки, и губы её кривятся в явной гримасе отвращения.

— На каком основании вы украшаете двор?

Вопрос настолько нелепый и наглый, что на мгновение я теряю дар речи. От его быдловатой интонации кровь стынет в жилах.

— По поручению господина, — отвечаю сухо.

Генриетта фыркает, и в её глазах вспыхивает что-то опасное, азартное. Она резко протягивает руку, срывает с ветки ближайшую звезду — и бросает её на каменную дорожку. Хрустальный звон обрывается тупым, окончательным ударом. У меня внутри что-то сжимается в тугой, горячий комок ярости.

— По поручению? Вот как! — шипит она, уже срывая следующую. Звон, удар. Осколки летят во все стороны. — Не припоминаю, чтобы Мерант подавал заявку в организационный комитет! Слугам, самодеятельность не позволена!

— Не могу знать, госпожа, — звучит мой голос, странно плоский и чужой.

Я не могу ей помешать. Я служанка. Я могу только смотреть, как она уничтожает красоту, которую мы создавали с таким трепетом. Краем глаза вижу: девушки испарились. Умницы. Наверное, побежали к Дию, а тот позовёт господина.

— Нужно было сначала подать заявку, а уже потом… — Генриетта внезапно обрывает себя.

Её лицо, обычно такое моложавое и надменное, резко вытягивается, губы сжимаются в тонкую, белую ниточку.

Оборачиваюсь. На веранде, опершись на бадик, стоит Он. Молча. Но тишина его громоподобна.

— В чём дело, Генриетта? — его голос низок и спокоен, как лезвие перед ударом. — Почему ломаешь украшения на моей территории? Я выставлю тебе счёт. За каждый осколок.

В груди у меня обрывается тугая струна страха. Мы защищены.

— Дизайн нужно было согласовать с комитетом! — выдыхает она, но её уверенность уже дала трещину. — А не лепить непонятно что!

— Убирайся, — звучит негромко, но так, что я вздрагиваю сама. — Это моя земля. Мне плевать на ваш кружок самодеятельности и ваш жалкий конкурс. И на тебя, собственно, тоже.

— Очень зря! — она пытается вновь надуться, но это уже жалко. — Мой муж…

— Твой муж — трус, — обрывает её генерал с убийственной чёткостью. — Он купил себе титул графа и не имеет права даже причислять себя к такому понятию, как высокородный, как и вы, уважаемая соседка, которую он использует, чтобы решить вопрос с такой желанной недвижимостью. Уже нашёл покупателя? Или решил, что твоя назойливость меня сломает?

У меня перехватывает дыхание. Я делаю два шага назад, к стене дома, стараясь стать невидимой, раствориться. Генриетта стоит, побледневшая, словно её ударили в самое сердце её мелкого, расчётливого мирка. Но акула и в сети не сдаётся.

— Вы заплатите за эти слова! — взвизгивает она уже совсем по-крестьянски, высоко подбирая юбки. — Я всё расскажу мужу!

И пулей срывается с места, не удосужившись даже сделать вид, что уходит с достоинством.

Мне дико хочется зааплодировать. Выдать стоячую овацию. Но я лишь прижимаю ладонь ко рту, чтобы выдавить смех.

— Буду ждать, — бросает ей вслед генерал, а затем поворачивается. Его взгляд находит меня мгновенно. И смягчается.

Он подходит, и весь мир сужается до пространства между нами. Большой палец слегка касается моего подбородка, заставляя поднять голову. От этого простого прикосновения по коже бегут искры.

— Тебе так идёт смех, — говорит он тихо, и в его глазах я вижу не повелителя усадьбы, а того самого мужчину с балкона. Зачарованного. Смущённого, возможно, даже.

Чтобы не залиться маковым цветом до самых корней волос, я сбивчиво говорю:

— Почему вы так сказали? Про дом, про их план…

Он хитро прищуривается.

— Навёл справки. После того как ты мне рассказала. Граф Дюмон — банкрот и карточный шулер. Они давно обдумали этот план и подогнали его под глупое оформление улицы к празднику. Поверь, больше они сюда не сунутся. Ни он, ни его ядовитая жёнушка.

Из груди вырывается долгий, облегчённый выдох. Одной тайной, одной угрозой меньше.

— Жалко звёзды, — шепчу я, глядя на печальные серебряные осколки на камнях.

Он следует за моим взглядом, и его лицо становится серьёзным. Но не суровым.

— Не переживай. Это всего лишь украшения. Их можно заменить, — он делает паузу, и его пальцы мягко касаются моей щеки, заставляя меня снова посмотреть на него. — А вот эту улыбку, этот свет в глазах, который был у тебя сегодня… Это — бесценно. И этого никто и никогда не разобьёт. Обещаю.

Зимнее солнце садится рано, и мы успеваем закончить украшать двор перед домом и заходим внутрь.

Пока мы были на улице, другие служанки вымыли окна и стены, а пыльные шторы и гобелены отправили в чистку.

А теперь…

Потираю ладони от холода и замираю, задрав голову.

Прямо над центром огромной залы, опущенная на массивных цепях, висит невероятная люстра. Две девушки осторожно чистят её хрустальные подвески.

С интересом подхожу ближе и… замираю.

Это какая-то совершенно необычная люстра! Никаких электрических лампочек или привычных свечей.

Вместо них магические светильники в виде идеальных, многогранных кристаллов. В холе горит множество свечей, и достаточно светло, но представляю, насколько будет ярко, если эта люстра засияет магическим светом!

В бывшем доме Эвелин было электричество — магии Дэмиана не хватало, чтобы питать такой масштаб.

Непроизвольно взгляд скользит наверх, там, где находится комната господина Меранта.

Насколько же силён его дракон, если от его магии оживает целый дом? Слова лорда Деверо сами собой всплывают в памяти. А что, если его дракон не исчез, а просто… уснул? Или отвязался?

От таких умозаключений становится почти смешно, и я, отряхнувшись от мыслей, спешу на кухню.

Там новая кухарка Эда как раз заканчивает готовить ужин. После примитивной стряпни Дия, к которой я успела привыкнуть, её еда кажется божественно-вкусной! Но старый слуга явно не в восторге. Я вижу, как напряжены его плечи, как он неодобрительно наблюдает, как Эда аккуратно раскладывает яства на подносе. Сама кухарка нервничает и то и дело бросает на него тревожные взгляды.

— Дий, можно тебя на минутку? — осторожно окликаю я его.

Слуга, кряхтя, встаёт со стула и выходит в коридор, а с кухни тут же доносится чей-то сдавленный вздох облегчения.

— Что такое? — бурчит он.

— Ничего особенного. Просто… возможно, кому-то неуютно, когда над душой кто-то стоит и наблюдает, — осторожно намекаю я.

Он тут же понимает. Его лицо искажается обидой, и он, сокрушённо тряся головой, хватает меня за предплечье.

— Столько лет! — горячо выдыхает он. — Столько лет я был рядом! Готовил, убирал, всё делал сам! А теперь что? Я стал не нужен?

Так, я и думала. Старый слуга боится, что генерал забудет о нём и его заслугах.

— Да ты что! — восклицаю я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкость. — Господин поставил тебя самым главным! Ты теперь руководишь всеми слугами. Эда это понимает, потому и молчит, но ей от твоего взгляда не по себе. Ты научишься быть главным и мудро командовать, а не делать всё своими руками.

— У тебя, значит, поучусь, — ворчит он, отпуская мою руку.

Я лишь пожимаю плечами и провожаю его взглядом, пока он не скрывается в своей комнате.

Да-да, у него теперь есть своя комната, потому что новая кухарка категорически запретила «разводить антисанитарию» на кухне. Сказала она, конечно, иначе, но смысл я уловила.

— Эля, ужин для господина готов, — окликает меня Эда, и моё сердце в груди ёкает.

Сомнений больше нет. Я влюблена в генерала Меранта. Отрицать это — просто глупо. Но взаимно ли моё чувство? Он увлечён, да, но насколько сильно? И, что пугает больше всего, сколько времени нам отведено?

Шумно выдыхаю и поднимаюсь по лестнице привычным маршрутом. Дважды стучу в дверь.

Господин вытирает лицо полотенцем. Замираю и чувствую, как дыхание срывается, только, лишь проследив за капелькой воды, что стекает по виску прямиком к шраму. Как вообще Миранда могла сказать, что это уродство?

Ловлю себя на мысли, что впервые чувствую себя такой влюблённой дурындой. Ставлю ужин на столик и собираюсь уже уходить, как слышу.

— Поужинай со мной.

Я замираю на месте. Его слова, простые и тихие, звучат в тишине комнаты громче любого приказа.

«Поужинай со мной».

Не «присаживайся», не «останься», а именно со мной. Как равная. Как…

Сердце в груди делает дикий кульбит, застревая где-то в горле. Горячая волна поднимается от кончиков пальцев к лицу.

Да, он увлекается мной.

Да, между нами есть эта странная, хрупкая связь, рождённая в тишине разговоров и взглядов, полных понимания.

Да, я хочу этого больше всего на свете. Просто сесть рядом, забыть о ролях хозяина и слуги, о Миранде, о Дэмиане, обо всех угрозах. Просто быть.

Вся моя сущность кричит «ДА». Она уже делает шаг вперёд, уже готова улыбнуться, кивнуть, схватить этот миг счастья, как утопающий хватается за соломинку.

Но именно поэтому я должна отказаться.

Мысль врезается в этот порыв как ледяной осколок. Медленно с огромным внутренним усилием, я опускаю взгляд с его лица на пол. Мои руки, только что такие лёгкие, вдруг становятся тяжёлыми и непослушными.

— Я… не могу, — вырывается у меня, и голос звучит странно глухо, будто кто-то другой говорит моими устами. — Спасибо. Это… честь. Но я не могу.

Поднимаю глаза и вижу, как в его взгляде, тёплом секунду назад, мелькает сначала лёгкое удивление, а затем — понимающая, но от этого не менее острая тень. Он не спрашивает «почему». Он ждёт. Ждёт объяснения, которое ему, возможно, уже и не нужно.

— Служанка не ужинает с господином за одним столом, — произношу я, и эти формальные слова обжигают губы. — Особенно… такая служанка, как я. Особенно сейчас. Если Миранда увидит…или узнает. Это даст ей оружие. Против вас. Она уже знает, кто я. Она будет искать любую щель. А это… — я делаю паузу, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали, — это не щель. Это брешь в самом основании. Учитывая, что мы не знаем кто за ней стоит, и с какой целью она здесь.

Последние слова я выдавливаю из себя шёпотом. Потому что это самая горькая часть правды. Сесть с ним сейчас — значит, непросто нарушить условности. Это значит прикрыть свою собственную, жадную до его внимания и тепла, слабость благородным жестом. Использовать наше странное положение.

— Я не хочу, чтобы между нами было что-то, что можно будет потом назвать ошибкой или тактикой, — говорю уже твёрже, глядя прямо в его глаза, в эти бездонные, усталые глаза, в которых я так хочу утонуть. — И не хочу давать ей и другой повод сомневаться в вас. Вы и так… рискуете. Из-за меня.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Лишь потрескивают дрова в камине. Я вижу, как его челюсть слегка напрягается, как он медленно отставляет в сторону полотенце. Во взгляде нет обиды. Есть уважение. Жёсткое уважение к тому, кто сделал трудный, но верный выбор, заглушив своё «хочу».

— Ты становишься опасным тактиком, Эля, — наконец говорит он, и в голосе звучит лёгкая, усталая усмешка.

— Я становлюсь тем, кто должен думать не только о своём сердце, — отвечаю я, и комок в горле, наконец, рассасывается, сменяясь странным, горьким спокойствием. — Особенно когда это сердце стало… слишком важной мишенью.

Он кивает, один раз, коротко. Принято.

Делаю шаг назад к двери, но Рейган не даёт мне уйти, не позволив утонуть в его объятьях.

— Это мы можем позволить, даже по всем правилам ты не находилась в моих личных покоях дольше, чем положено.

Шепчет мне на ухо, и я покрываюсь приятными мурашками.

— Доброй ночи, господин.

— Доброй ночи, Эля. И наедине можешь звать меня Рейган.

Я отвечаю кивком, не доверяя своему голосу, боюсь, запищу от восторга, итак, на губах снова появилась улыбка. Потом поворачиваюсь и выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь.

В пустом, тёмном коридоре я прислоняюсь спиной к прохладной стене, закрываю глаза и касаюсь кончиками пальцев своих губ, на которых ещё «цветёт» улыбка.

Его последние слова — «можешь звать меня Рейган» — горят во мне тихим, неугасимым угольком где-то глубоко внутри согревая.

Собираюсь спуститься вниз, в свой мир запахов еды и приглушённого звона посуды. В свой статус, свою роль. Поужинать на кухне — как и подобает служанке. Как я сама только что настояла.

И тут слышу голос.

Не просто голос Миранды — её привычный, сладкий, как патока, и острый, как отравленная булавка, тембр. Сейчас он звучит иначе. Приглушённо, торопливо, с холодной, металлической ноткой самого что ни на есть непритворного напряжения. Это не игра. Это паника, зажатая в кулак.

С кем это она? Сама с собой?

Ледяной червяк нехорошего предчувствия проскальзывает по позвоночнику. Я замираю, перестаю дышать, делаю шаг к её двери и… припадаю ухом к прохладному дереву. Сердце тут же начинает глухо колотиться где-то в горле. Кто сказал, что подслушивать плохо?

Из-под двери доносятся обрывки: «…точно, Эвелин отнесла ему ужин, и он пригласил её… так что можно говорить спокойно…»

Кровь мгновенно приливает к лицу, а потом отливает, оставляя ледяную пустоту. Они следят. Каждый мой шаг. Моя вечерняя «миссия» была известна, пока я ещё поднималась по лестнице. Я сжимаю челюсти так, что сводит скулы, чтобы не выдохнуть ни звука. Воровато оглядываюсь — коридор пуст, лишь пляшут тревожные тени от свечей. Только бы сейчас не вышла кто-то из прислуги.

И тут — другой голос. Мужской. Низкий, без эмоций, будто кто-то диктуют приговор. «…не понимаю, почему ещё до сих пор…»

Часть фразы тонет во внезапном, яростном лае Аида с первого этажа. Чёртов пёс! Лурд решил облаять кого-то именно сейчас, когда от каждого слова зависит всё! Я бессильно стискиваю кулаки.

Голос Миранды, уже с оттенком оправдания: «…я из кожи вон лезу, думала, что приеду к умирающему, но он полон сил… и он защищает её, так просто не подобраться…»

Сердце в груди делает дикий, болезненный кульбит и замирает, а потом начинает биться с такой неистовой силой, что его стук, кажется, эхом разносится по всему тёмному коридору. Предчувствие, острое и леденящее, впивается в тело тысячами игл. Я чувствую каждое слово физически — как будто они не звучат, а проходят сквозь меня, оставляя на внутренностях синяки.

Неужели… обо мне? Неужели она связалась с Дэмианом?

Мысль обжигает, как раскалённое железо. Колени вдруг становятся ватными, предательски подкашиваются. На секунду меня парализует животный, пожирающий всё страх. Но нет… это не его голос. Слишком безлично.

Вновь впиваюсь ухом в дверь.

Мужской голос, с лёгкой, но чудовищной угрозой: «…меня не волнует, как вы будете добиваться этого. Мне нужен результат. У меня не так много времени. Не забывайте, что вас ждёт в случае провала…»

И ответ Миранды, вдруг потерявший всю сладость, ставший плоским и безжизненным: «…я… поняла…»

Господи! Значит, она не просто злобная бывшая жена. Она пешка. У кого-то над ней есть власть, рычаг, страх. Её «спасение» от каторги было не милостью, а сделкой. И её задача здесь — не месть, а… результат. Какой?

Тишина за дверью становится звенящей. Сеанс связи окончен. Слышно, как шуршат её юбки — она идёт. Сейчас выйдет. И увидит меня, прилипшую к её двери, с лицом, полным ужаса и догадок.

И в этот миг что-то в щёлке. Железный стержень, знакомый по прошлой, нелёгкой жизни. А с какой, собственно, стати?

Я — не юная, запуганная Эвелин. Я женщина, прошедшая через ад развода, борьбы за себя, через смерть и второе рождение в этом безумном мире. Да, Миранда имеет опыт в салонных интригах. Но я имею опыт выживания. Настоящего. Без правил и реверансов.

Страх отступает не потому, что его нет. А потому что его вытесняет холодная, ясная ярость. Ярость на себя за эту минуту слабости. Ярость на всех, кто считает меня мишенью.

Поэтому я…

…не отскакиваю от двери.

Наоборот, я выпрямляюсь, отряхиваю складки своего простого платья. Делаю глубокий, ровный вдох. И, прежде чем из-за двери может раздаться звук поворачивающейся ручки, я сама поднимаю руку и решительно стучу.

Три чётких, громких удара. Неробких, неслужебных. А таких, что эхо катится по пустому коридору. У меня нет плана. Есть только одно оружие — неожиданность. И решимость посмотреть в глаза той, кто только что говорила о моём «устранении». Прямо сейчас.

Миранда не открывает дверь целую вечность — должно быть, пару долгих минут. Моё терпение лопается, и я уже собираюсь толкнуть дверь плечом. Чёрт возьми, я так взбешена, что рука сама заносится для нового удара — тяжёлого, предупреждающего.

И тут дверь внезапно отворяется. Бывшая жена генерала кривит губы в привычной презрительной усмешке, но в дрожащем свете свечей я отчётливо вижу: её щёки влажные.

Неужели плакала? Не думала, что такие, как она, вообще на это способны. А значит… Значит, ей по-настоящему страшно. Она наконец-то осознала, во что ввязалась. С Дэмианом шутки плохи. Он ничего не спустит и не отпустит — это я знаю твёрдо. Тяжело вздыхаю.

— Чего тебе? — бросает она сквозь зубы, и в этом «чего» — целый океан брезгливости.

Ответом служит мой решительный шаг вперёд. Я буквально вжимаю её в комнату, пяткой с размаху захлопываю дверь. Та с грохотом захлопывается, наглухо отрезая Миранду от внешнего мира. Теперь она наедине со мной.

Я впервые в её покоях, и здесь откровенно грязно. Сквозь толстый слой пыли протоптана тропинка от кровати до камина, от которого веет ледяным дыханием — руки коченеют моментально. Посередине комнаты зияет разинутым ртом полупустой чемодан. Вокруг валяются вещи — красивые, дорогие, брошенные как придётся.

Да и сама Миранда утратила весь свой лоск. Передо мной — замученная, перепачканная женщина. Но расслабляться нельзя: загнанный в угол зверь всегда опаснее.

Она тяжело, прерывисто дышит, совершенно дезориентирована, а в её широко раскрытых глазах всё ещё плещется немой, животный ужас.

Подхожу вплотную и хватаю её за запястье. Миранда дёргается, пытаясь вырваться, но ей не совладать со мной. Да, я меньше и худее, но каждую мышцу закалила тяжёлая жизнь.

— Отпусти! — рявкает она, но это слабо, безнадёжно.

— Я могу прямо сейчас оттащить тебя к господину Меранту и выложить всё, что слышала. Но… — обрываю себя, наблюдая, как на её красивом лице проступает ярость. Мне не страшно. Теперь мне не страшно совсем.

— Ты совсем зарвалась? Думаешь, раз спишь с ним, то можешь указывать? Подслушивала! — шипит она, точно ядовитая змея, впиваясь в меня взглядом. Мне просто смешно.

— Миранда, ты же не дура. Уже поняла, с кем связалась? Он сломает тебе шею быстрее, чем ты успеешь пискнуть. Он не человек! И вовсе не факт, что сдержит слово, данное тебе. Ведь и мне он когда-то клялся любить и оберегать.

Резко дёргаю её за руку, и Миранда сдавленно вскрикивает. Её губы бессильно шевелятся в беззвучном шёпоте, грудь ходит ходуном от панических вздохов. Я не знала наверняка, голос-то был другим… но попала точно в цель.

Не выпуская её холодной, дрожащей руки, я тащу женщину к камину и с силой усаживаю в пыльное кресло.

— Ненавижу тебя, — процеживает она сквозь стиснутые зубы, но на последнем слове голос предательски срывается. — Это всё из-за тебя! Поняла⁈

Её слова тонут в новых, беззвучных слезах. А я спокойно опускаюсь на колени у камина и принимаюсь его растапливать. Уж чему-чему, а этому я научилась в совершенстве.

— Что… что ты делаешь? — доносится до меня дрожащий, сломленный шёпот.

— Развожу огонь. Разговор будет долгим, а я не намерена мёрзнуть.

Миранда судорожно скрещивает руки на груди, отворачиваясь к стене. Что ж, придётся её разговорить. Иначе ни её, ни моё дело с мёртвой точки не сдвинутся.

Когда сухие поленья, наконец, весело затрещали, а резные узоры на каминной полке ожили в танце оранжевых отсветов, я тоже устраиваюсь в кресло напротив. Теперь можно начинать.

— Послушай, — тихо сказала я, протягивая пальцы к теплу, — я могу тебя оттащить, хоть за волосы к Рейгану, и пересказать ему твой разговор. Этого будет достаточно, чтобы завтра тебя отвезли в ближайшую тюрьму. И абсолютно неважно кто твой собеседник. Но есть другой вариант.

— Катись к демонам! — рявкнула Миранда.

— Я уже там побывала, когда с меня содрали одежду при прислуге и объявили, что я теперь рабыня. Я там побывала, когда в ночь осталась на улице: без денег, без работы. С долгом в сто тысяч золотом. И если бы не Дий, который отвёл меня к своему господину, я бы уже сидела на цепи у ног Дэмиана.

При упоминании имени бывшего мужа Миранда резко поджала губы. Её выдержка летела к чертям.

— Так, что, прости, но ты меня пустыми угрозами не напугаешь. И если тебе интересно, то твой второй вариант для тебя самый безопасный.

Миранда вскакивает из кресла и сжимает ладони в кулаки.

— Безопасный⁈ Он ненавидит меня! Узнав Рейган сразу же отправит меня в тюрьму. Он даже не будет слушать меня. Ты не понимаешь, — Миранда резко подходит ко мне, — я предала его! А потом оболгала!

Встаю, поравнявшись ростом.

— Между вами много обид, но Рейган благородный человек и никогда так не поступит с женщиной. Только здесь мы под защитой. Только в этом доме мы можем спать спокойно. Дэмиану сюда хода нет.

Миранда слушает, и я вижу, как тает лёд в её глазах. Неужели она прониклась моими словами?

Женщина медленно качает головой, а потом произносит, то, отчего стынет кровь в венах.

— Ты ошибаешься…

Что значит, я ошибаюсь?

Слова Миранды повисают в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком.

В голове у меня начинает бить набат — глухой, панический, заглушающий все разумные мысли.

Неужели лорд Деверо ошибался? И Дэмиан, мой бывший муж, эта тень из прошлого, подобно ядовитому спруту, опутал-таки всю столицу своими щупальцами влияния? Сердце сжимается от ледяного ужаса.

— Решайся, Миранда, — слышу я свой собственный голос, будто со стороны. Он звучит странно спокойно, пока внутри всё разрывается на части. — Ты всё равно расскажешь о своей связи с Дэмианом. Но от тебя зависит, насколько ты будешь в выигрыше.

Миранда лишь хмыкает, с пренебрежением выпячивая полную нижнюю губу. Этот простой жест будто пощёчина.

Во мне кричит и бьётся паника, мелкой дрожью пробегая по кончикам пальцев.

Но я заставляю себя дышать.

Я верю лорду Деверо.

И… Рейгану. Да, Рейгану.

Он не даст меня в обиду. Я должна верить в это.

Именно эта мысль, твёрдая и ясная, как отточенное лезвие, одним взмахом разрезает клубящийся в голове хаос.

Паника — это роскошь, на которую у меня больше нет времени.

Я делаю глубокий, почти болезненный вдох. Воздух в комнате спёртый, наполненный запахом пыли, оплывшего воска и острой, почти осязаемой тревоги.

Он обжигает лёгкие, но зато прочищает сознание.

Я медленно, с показным спокойствием, опускаюсь обратно в кресло.

Подкладываю в камин новые поленья. Сухое дерево с треском захватывает пламя, и в комнате постепенно разливается плотное, живое тепло.

Я молюсь, чтобы также оттаяли ледяные стены между мной и этой женщиной.

Отвожу взгляд всего на мгновение — чтобы смотреть на её маску лицемерия стало невыносимо. Но именно в эту секунду всё меняется.

По спине пробегает ледяной, животный импульс: Встать! Защититься! Я поднимаю глаза и натыкаюсь на взгляд Миранды. Это уже не насмешливый прищур. Это холодный, пронизывающий, бездонный лёд. Сколько же ей потребовалось? Секунда? Мгновение? Чтобы снова натянуть на себя эту безупречную маску безразличия, за которой теперь явственно читается что-то опасное.

— Ты права, Эвелин, — её голос звучит неестественно ровно. — Я разговаривала с Дэмианом. Твоим бывшим мужем. Но Рейган для меня уже не помеха.

Она резко наклоняется, зависая так близко от моего лица, что я чувствую её запах. Её слова льются быстро, почти скороговоркой, словно она заучила эту речь.

— И то, что ты узнала это сейчас, в принципе, уже не играет никакой роли. Я добилась своего. И скоро моя месть свершится.

Мой мозг, напряжённый до предела, выхватывает из этого потока два обрывка, два ледяных осколка: «Рейган для меня уже не помеха» и «Не играет роли». Они складываются в ужасную картину, от которой кровь стынет в жилах.

Я резко вскакиваю. Тяжёлое, свинцовое предчувствие давит на грудь, не давая дышать.

— Кому ты мстишь? И за что? — мой голос звучит низко и хрипло. Я делаю шаг вперёд, нарушая её личное пространство, заставляя её откинуться назад.

— Тебе! — её шёпот полон ненависти. — Чтобы вернуть тебя себе, Дэмиан подставил меня. Воспользовался моей слабостью. Он не мог добраться до тебя, пока ты под защитой этого дома.

Я смотрю на неё поражённо. И мне, вопреки всему ужасу, вдруг дико хочется расхохотаться. Горьким, истерическим смехом. Получается, чтобы выцарапать меня из этой крепости, Дэмиан… подбросил ей в постель своего врага? Цинизм этой игры ошеломляет.

— И конечно же, он как подставил тебя, так и пообещал помочь? — я цежу слова сквозь стиснутые зубы. — А ты радостно кинулась выполнять его приказ? Как довольная, обманутая собачонка! Ты просто дура, Миранда!

Её лицо искажает гримаса ярости, но она быстро берёт себя в руки.

— Я ненавижу его всей душой, но даже у моих родителей нет столько влияния, чтобы противостоять ему. Ты сама дала ему это влияние, когда переписала наследство. Так что кто из нас ещё дура? И в отличие от тебя я выйду отсюда и буду свободна. И у меня будет столько золота, что я смогу сгинуть из этой прокля́той столицы навсегда. А ты… — она звонко, безумно смеётся, и этот звук режет слух. — Ты слишком о себе высокого мнения, раз думаешь, что тебя посадят на цепь. Твоё место будет в сыром, тёмном подвале. Где ты будешь тихо гнить до конца своих дней.

Это непростая угроза. В её глазах — холодная уверенность, детальный план. Мысли несутся с молниеносной скоростью. Все эти дни, что она была здесь… Она язвила, кололась, но никогда не переходила черту. Никогда не пыталась причинить реальный вред… Значит, её цель была другой. Всегда была другой.

«Рейган для меня уже не помеха».

Ледяная волна ужаса накрывает меня с головой.

— Что ты с ним сделала? — звук, вырывающийся из моей груди, больше похож на рычание загнанного зверя. Я наступаю на неё, заставляя отступать, пока она не натыкается на спинку кресла.

С её лица сползает насмешка. Остаётся лишь кривая, торжествующая улыбка одним уголком губ. Этот намёк на победу, на то, что она знает что-то, что сломает меня, переполняет чашу.

Я стискиваю зубы так, что, кажется, они вот-вот раскрошатся. И отвешиваю ей пощёчину. Резкую. Звонкую. От всей души, от всего накопленного страха и ярости.

Хлоп!

Она вздрагивает, глаза на мгновение стекленеют от шока. Этого мига достаточно. Мои пальцы впиваются в её причёску, и я с силой, о которой сама не подозревала, дёргаю её вниз.

— Ты сама выбрала свою участь!

Миранда с криком падает на пол, её руки слабо отбиваются. Во мне нет ни жалости, ни сомнений. Только леденящая ясность. Я перехватываю её за шиворот дорогого платья — ткань рвётся с неприятным звуком — и буквально волоку её к двери.

— Мне больно! Больно! Эвелин, ты с ума сошла! — она визжит, её крики звонко разносятся по тихой галерее.

Но я глуха к ним. Я толкаю ногой по двери в комнату Рейгана — та с грохотом распахивается.

И я вижу. Вижу то, что навсегда впечатается в мою память…

На миг забываю, что держу Миранду, отпускаю её и делаю шаг в комнату.

Рейган лежит на полу, лицом вниз. На столике, там, где я оставила поднос, недоеденный ужин.

Комната стремительно наполняется людьми, слуги, услышав вопли Миранды, сбежались посмотреть, что происходит.

А я…оглушённая тем, что вижу, слышу их голоса, будто мне натолкали в уши вату. Лишь на мгновение в глазах становится черно, как ночью. Когда я снова вижу, то очертания комнаты лишаются цвета, будто мне на глаза накинули чёрно-белый фильтр.

Грудь пробивают короткие удары сердца, так сильно, так больно.

Колени больно ударяются о каменный пол, когда я падаю перед мужчиной. Мне нужны силы для того, чтобы перевернуть его, убедиться, что он жив, но я начинаю рыдать и не могу даже стронуть его с места. Мне нужны силы. Нужно успокоиться. Но слезинки сами собой градом сыпятся из глаз прямо на спину Рейгана.

Дракона, что стал для меня всем! Миром! Спасителем! Любовью!

Воистину, мы понимаем, насколько ценный человек или дракон, неважно, рядом с нами, только в минуту потери.

Цепляюсь за рукав, хочу перевернуть.

Мне на помощь приходит Дий, вместе мы переворачиваем нашего любимого господина на спину.

Стискиваю зубы, чтобы не обращать внимания на мертвенную бледность лица, прикладываю ухо к груди и слышу тягучие удары сердца. Он жив! Жив! Его сердце бьётся, даже после того, что произошло.

А что, собственно, произошло? Миранда отравила его? Похоже на то!

— Дий, нужен лекарь и срочно! Миранда что-то подсыпала ему в еду. — цепляюсь за ворот его поношенного пиджака, но старый слуга сам понимает, и без моих слов.

— Я приведу и служителей порядка. Пусть арестуют её!

Дий встаёт на ноги и тыкает пальцем в Миранду, которая к моему удивлению, ещё в комнате.

Мне хочется стереть с её лица самодовольную ухмылку.

Чёрт! Я сейчас такая злая, что готова свернуть ей шею.

Медленно поднимаюсь, не сводя с неё взгляда.

— Что ты с ним сделала? — мой голос вибрирует от клокочущей ярости, от дикого отчаяния, от всеобъемлющего страха за того, кого я только, что пусть в мыслях назвала любимым.

Миранда мастерски выполнила свою роль. Браво!

Всё встало на свои места с леденящей ясностью. Её колкости, её присутствие здесь — всё это было ширмой. Она не пыталась навредить мне — её мишенью всегда был он. Ослабить мою защиту. Устранить того, кто стоял между мной и Дэмианом наверняка.

«Рейган для меня уже не помеха».

Всё чувства: страх, ярость, паника разом исчезают, оставляя после себя пустоту, наполненную только стальным, нечеловеческим холодом.

Миранда вжимается в стену, но не уходит, и тут я понимаю почему. На пороге в спокойной позе застыл Аид. Она боится его. А он не выпускает.

Хороший мальчик.

Отвешиваю ещё одну пощёчину. Миранда вскрикивает и падает на пол, а хватаю её за ворот платья, чувствую, как трещит ткань.

— Что. Ты. С. НИМ. СДЕЛАЛА? Что подсыпала в еду?

Мои слова сопровождаются хлёсткими пощёчинами, но Миранда вдруг начинает смеяться. Странно. Болезненно. Её глаза блестят нездоровым блеском, и я перестаю её хлестать.

Останавливаюсь. Тяжело дыша.

— Доигралась? — хрипло говорит Миранда. — Он уже здесь. Ты тащила меня за волосы, но скоро ОН вытащит тебя так же!

Миранда захлёбывается страшным смехом, от которого стынет кровь в венах. Она не в себе. Возможно, уже давно.

— Это ты доигралась. Если он умрёт, то тебя не спасут ни твои родители, ни всё золото Дэмиана. Ты будешь гнить не в подвале, Миранда. Ты будешь висеть на виселице на площади. Аид, сторожи!

Вижу боковым зрением, как лурд сначала подходит к Рейгану и тыкает в его лицо мокрым холодным носом. Фыркает и возвращается ко мне. Ощеривается. Я знаю он вцепится в неё, его глаза горят не золотисто-медовым светом, а кроваво-красным пламенем самого ада. Миранда даже за гранью безумия, тоже это понимает. Обнимает руками свои колени и тихо начинает раскачиваться.

Служанки в страхе разбежались, кроме дворецкого и ещё одной девушки.

— А ну как быстро, надо поднять господина с пола. — приказываю им я.

Вместе мы поднимаем тяжёлое тело Рейгана с пола и затаскиваем на кровать.

— Принесите чистых полотенец и горячей воды.

Мне нужно спровадить их.

Слуги уходят, не желая оставаться в этой психоделике, а я подхожу к существу и глажу его.

— Ему можно помочь?

Аид снова смотрит своим жутким, но мудрым взглядом и тихо вздохнув, опускает голову. Этот жест снова рвёт нити самоконтроля, что я натягиваю в себе, как марионетка, лишь бы не свалиться бесформенной грудой на пол.

Существо мотает головой, и я не сразу понимаю, что это значит, но тут же получаю толчок в пятую точку. Лурд подталкивает меня к лежащему на кровати Рейгану.

Иду на негнущихся ногах. В прошлый раз он смотрел на меня. В прошлый раз ему было больно, он гнал меня, ругался, а теперь молчаливо лежит на кровати.

— Я люблю тебя, Рей, — шепчу его на ухо. — Вернись ко мне. Чтобы она не подмешала ты же дракон!

Слёзы снова льются по щекам.

— Ты дракон…живучий, опасный! Тот, кто изображён на гобелене!

Мой голос звенит болью, а слова подобны нарастающей буре, сначала шёпот, а потом крик.

— Вернись ко мне…

Обнимаю его, орошая слезами рубашку мужчины. Зацеловываю любимое лицо.

И лишь на миг прикрываю глаза, как…

Дверь с оглушительным треском распахивается, а на пороге стоит… нет, не Дий. Дэмиан.

Воздух вырывается из моих лёгких, как от удара. Бывший муж стоит, заполняя собой проём, его грудь ходит ходуном от гнева или быстрого пути сюда. Но его лицо… На нём нет и следа привычного ледяного спокойствия. Лишь голая, первобытная ярость, что клубится в его карих глазах, и в их глубине пляшут красноватые, адские отсветы. Его зрачки: узкие вертикальные щёлки, как у разъярённого зверя.

В животе что-то мерзко и знакомо сжимается в холодный комок. Этот короткий, жгучий зрительный контакт длится вечность и мгновение одновременно. Инстинктивно, ещё до того, как мозг осознаёт опасность, моя рука находит руку Рейгана — бледную, прохладную. Пока он жив, пока он здесь… Я цепляюсь за эту мысль, как за соломинку. Дэмиан не посмеет. Его репутация, его статус… Но этот дикий взгляд опровергает все логические доводы.

Я ошибаюсь.

Дракон срывается с места стремительным, размытым движением. Но между ним и нами встаёт лурд. Аид. Он не просто встал, он вырос из тени, скаля пасть в беззвучном рыке. Его глаза в этот миг не янтарь, а чистое, жидкое пламя. Он будет защищать. Нас. Рейгана. Меня. Потому что мы стая. Это простое, звериное знание вспыхивает во мне тёплой искрой надежды.

Но Дэмиан лишь усмехается уголком рта. Он учёл это. Миранда! Блестящая, коварная Миранда. Она не просто разнюхала — она выследила, она выложила к его ногам все наши слабости.

Дэмиан почти небрежно бросает в существо небольшой бархатный клубок. Тот щёлкает, едва коснувшись шерсти Аида. И нити чёрные, блестящие, как паучий шёлк, вырываются на свободу. Они живые, злые, с шипением обвивают могучее тело защитника, впиваясь в шкуру. Аид с грохотом падает на пол. Он бьётся, извивается, но чем сильнее рывок, тем глубже врезаются магические путы, и низкий стон боли вырывается из его глотки.

— Аид!

Мой крик звучит неестественно. Я бросаюсь к нему, падаю на колени, пальцы скользят по скользким, упругим нитям. Я тяну, рву, пытаюсь просунуть палец под них, чтобы ослабить хватку. Но они не поддаются, лишь вгрызаются глубже и в его плоть, и в мои ладони. Острая, жгучая боль. Я втягиваю воздух сквозь зубы. Кровь горячая, густая, с металлическим запахом сочится из порезов и капает на пол, на тёмную шерсть лурда. Я отдёргиваю окровавленные руки.

— Прекрати это! — мой голос, хриплый вопль, обращённый к Дэмиану.

Но он уже переступает через тело Аида. Его пальцы, грубые и неумолимые, впиваются в мои волосы у самых корней и дёргают вверх, заставляя вскрикнуть от внезапной, унизительной боли. Он приподнимает меня, как куклу.

— Ну, здравствуй, дорогая рабыня, — его голос сладок, как яд. — А ты, поверь, обошлась мне очень дорого.

Он скользит взглядом к Миранде, которая, довольная, отряхивает несуществующую пыль с платья.

— Ты не имеешь права! — я плюю словами, полными ненависти. — По закону я служанка в доме генерала Меранта!

Дэмиан презрительно фыркает, и его хватка сменяется — теперь его пальцы, как стальные клещи, впиваются мне в плечо. Он резко притягивает меня к себе, и его губы почти касаются моего уха. Его шёпот обжигает:

— Я имею на тебя права с того момента, как твоя бабка подписала разрешение на брак. Я лишь проявлял милосердие к тебе, позволяя облачаться в шелка, и есть со мной за одним столом. И то, что ты смогла улизнуть от меня, лишь раззадорило меня. — он отстраняется, и в его глазах вспыхивает азартная искорка. — Я дракон, рабыня. В нашей крови инстинкт охотника сильнее, чем у кого-либо. Мне было… приятно наблюдать, как ты бегаешь по лабиринту, думая, что нашла выход.

— Ты лжёшь! Ничтожество!

Удар приходит сбоку. Не кулак — открытая ладонь, но с жестоким перстнем на пальце. Металл со свистом рассекает мою губу. Взрыв боли, медно-солёный вкус крови во рту. Мир запрыгал, голова откинулась назад, и только его железная хватка на плече удерживает меня на ногах.

— Ну как, тварь, приятно? — радостно хлопает в ладоши Миранда. — Дэмиан, нужно спешить! Скоро сюда притащится этот старый хромой пёс со всей городской стражей!

Дэмиан игнорирует её. Он смотрит на меня, на кровь, стекающую по подбородку.

— Тебе придётся убить меня, — я выплёвываю слова вместе с кровью. — Но я тебе нужна живой, иначе зачем эта охота?

Мне не страшно. Странное, ясное осознание прорезает панику. За это короткое время в этом жестоком, странном мире я умерла и родилась заново. Меня ломали, испытывали, шлифовали, как сталь в горне. Я — не та жалкая беглянка, которую он знал. Я сильнее. Я совершенней.

Дэмиан кривит губы в подобии улыбки.

— Обязательно расскажу, — обещает он, и вдруг слегка дует мне в лицо.

Лёгкое, почти невесомое прикосновение прохлады… и мир замыкается внутри. Кожа лица немеет. Волна оцепенения катится вниз по шее, по позвоночнику, запирая каждую мышцу. Я не могу пошевелить языком. Не могу моргнуть. Я пленник в собственном теле. Только сознание мечется за непробиваемым стеклом, бьётся в истерике, кричит беззвучным воплем.

— А пока… — Дэмиан отпускает моё плечо, и я застываю, как нелепый столбик. — … столица содрогнётся от ужаса. Как служанка Эвелин Блэкхарт отравила своего благодетеля, а затем, охваченная раскаянием или страхом, подожгла дом и сгинула в пламени вместе с ним.

Он произносит это с театральным пафосом, разворачиваясь к камину. Моя грудь разрывается от ужаса, но даже дышать я не могу глубже. Он щёлкает пальцами — и тонкая огненная змейка срывается с его руки, перелетает на тяжёлые портьеры. Они вспыхивают с сухим, жаждущим шелестом.

— Смотри, рабыня, что ты натворила, — его голос звучит откуда-то сзади. — Твой любимый господин сгорит заживо. Наконец-то обретёт покой. А тебе… тебе с этим жить.

Невидимые путы тянут меня за ним. Я двигаюсь послушно, марионеткой, мои ступни шаркают по полу. Дым, едкий и удушливый, уже заполняет комнату, лижет потолок. Я не могу обернуться. Не могу бросить последний взгляд на Рейгана, на Аида. Моё сердце не бьётся — оно рассыпается в пепел где-то внутри этой парализованной груди.

В холле — крики, топот. Слуги мечутся, спасая себя. Боги этого мира, услышьте! — молится моё заточённое сознание. — Пусть хоть один окажется храбрым! Пусть спасёт его! Но боги глухи. Они слышат только гул огня и вопли о самосохранении. Я бы не оставила его. Я бы осталась. Я бы…

Дэмиан на секунду останавливается у огромного гобелена в холле. Полотно с гордым воином-драконом. Моим… любимым. Он проводит рукой по холсту почти ласково. И оно вспыхивает — пышно, ярко, как погребальный костёр.

Последний акт величия.

Мой мир сжимается, сжимается, превращаясь в крошечную, невыносимо горячую точку боли где-то за глазами. Душа горит. Каждая клетка кричит, протестует против этой неволи. Напряжение копится внутри — гудит, как высоковольтные провода во время бури, сжимается в тугую, раскалённую пружину. Мои шаги замедляются. На миг ловлю отражение в огромном зеркале у выхода.

По моему мертвенно-бледному лицу из широко открытых глаз струятся кровавые слёзы. Алая черта тянется из носа, из ушей. Я сосуд, который трещит по швам от силы, которую не может выпустить.

— Поразительно, — с искренним интересом отмечает Дэмиан, распахивая парадную дверь. Холодный ночной ветер бьёт в моё онемевшее лицо. — Не думал, что ты такая, стойкая. Что ж… будет интереснее тебя ломать.

Он вталкивает меня в карету. Перед тем как запрыгнуть самому, он сталкивается с Мирандой, которая уже тянется за ним.

— Пусти, Дэмиан! Ты же не оставишь…

— Оставлю, — его голос спокоен и окончателен. — Ты отыграла свою роль. Советую тебе бежать из столицы, потому что со смертью твоего бывшего мужа и отсутствия моей протекции суд не будет благосклонен. Тебя ждёт каторга!

— Ты обещал! — её визг режет слух. Она бьёт кулаком по дверце. — Нет, — просто говорит он и захлопывает дверь.

Через окно вижу, как кучер грубо отшвыривает её в грязь. Карета дёргается с места. Она увозит меня прочь от дома, который стал… родным.

Тело пронзают миллионы игл, отступает магия паралича. А внутри… внутри нарастает тот самый гул. Он заполняет всё, становится физическим. Вибрация в костях, в зубах, в воздухе, которым я, наконец, могу хрипло дышать. Темнота сгущается перед глазами, не из-за слёз, а из-за этого давления, этой силы, что рвётся наружу.

Я ничего не вижу. Только тьму. И в этой тьме тихий, настойчивый звон лопнувшей струны, который вот-вот превратится в рёв.

Думают ли мёртвые о живых? Нет.

И именно поэтому я понимаю, что жив. Пусть мой голос затих, а тело обратилось в камень. Я жив.

Каждое прикосновение Эли обжигает меня сквозь толщу небытия.

В кромешной, абсолютной тьме, что сжала меня со всех сторон, её прикосновения вспыхивают яркими всполохами. Её слова горят в пустоте раскалённым золотом.

…Я люблю тебя, Рей…

…Ты дракон. Настоящий. Живучий. Тот самый, с гобелена…

…Вернись ко мне…

И я ХОЧУ вернутся. Я ДОЛЖЕН вернуться. Чтобы унять дрожь в её голосе. Чтобы стереть с её лица эту тень отчаяния. Моя женщина. Моя. Любимая.

И в тот миг, когда это знание вонзается в самую сердцевину того, что ещё осталось «мной», происходит сдвиг. Невидимая задвижка сдвигается.

Золотые буквы, висевшие в пустоте, начинают плавиться и перетекать. Их очертания сливаются, плетутся в замысловатую, древнюю вязь. Время здесь тягучее, как смола, и я вижу каждый завиток, каждый сакральный изгиб. Имя.

Эльвира.

Моя названная. Моя судьба.

Символы вспыхивают ослепительным светом, на мгновение выхватывая из мрака убогое каменное подобие моего тела — и обрушиваются на меня. Они вплавляются в кожу, в плоть, в самую душу, выжигая себя на моём существе.

Я задыхаюсь. Боль, огненная и всепоглощающая, проносится вихрем от темени до пят. Стискиваю зубы до хруста. И вдруг… давящая тяжесть исчезает.

Тогда я слышу его. Низкий, глубинный гул, идущий из самых недр мира. Рокот, от которого содрогается пространство.

Дыхание перехватывает. Тело пронзает миллиард игл ледяного восторга.

Мой дракон! Он прорвался ко мне!

Я чувствую его. Не как когда-то — единое целое, — а как могучего духа, яростную тень у моего плеча. Но я чувствую жар его дыхания, слышу, как скрежещут чешуйки, как напрягаются смертоносные шипы на хребте, жаждущие покарать.

Слепящая вспышка разрывает тьму. Жар, настоящий, физический, вливается в меня. Он наполняет каждую клетку, каждый сломанный осколок души нечеловеческой силой. И я ОТКРЫВАЮ ГЛАЗА.

Драконье зрение мгновенно сканирует мир, выхватывая детали с пугающей чёткостью.

И сердце — нет, не сердце, а нечто в груди, горящее теперь ярче солнца, — сжимается в ледяном ужасе.

Я пробыл в забытьи СЛИШКОМ долго. Это непростительно.

Комната пылает. Языки пламени лижут стены, пожирают занавеси. Но для меня это жаркое дуновение, не более. Человеческий огонь не властен надо мной.

Я поднимаюсь с обугленной кровати. И вижу его.

Аид. Мой верный лурд. Он опутан какими-то мерзкими, тёмными нитями, которые впиваются в его плоть, сочатся ядом. Он обессилел в борьбе, не может пошевелиться. Пол вокруг него чёрная, липкая лужа. Его кровь.

Но не только его!

Внутри меня взрывается рык. Дракон учуял её. Тот самый, единственный аромат. Кровь его Истинной. Той, что нашла его в каменной ловушке, куда он сам себя загнал.

Да. Теперь я понимаю всё с болезненной, кристальной ясностью.

Пальцы моей руки искривляются, кости с хрустом меняют форму. В мгновение ока они превращаются в серповидные когти, острые, как лучшие клинки. Одним движением я рассекаю мерзкие путы. Беру Аида на руки — он слабо пищит, — и выхожу из комнаты.

Мой дом — гигантский погребальный костёр. Огонь уже беснуется в коридоре, пожирая ковры и картины. Холл — адское пекло. Я пинаю дверь, и створки с треском вылетают наружу.

Хаос. Паника. Слышен звон колоколов пожарных повозок. У ворот толпится стайка зевак, их лица искажены жадным любопытством.

— ГОСПОДИН!

Этот крик, хриплый, разорванный, перекрывает все остальные звуки. Это Дий. Мой старый слуга отчаянно рвётся вперёд, его удерживают двое слуг.

Я иду к ним. Каждый шаг, уверен, тяжёл. Земля будто сама подставляет себя под ноги.

— Я жив, Дий, — мой голос звучит непривычно низко и грубо, но в нём слышна сила. — Где Эльвира?

Дий заходится в беззвучных рыданиях. Слёзы оставляют белые полосы на его закопчённом лице. Он не может вымолвить ни слова.

— У него шок, — тихо поясняет стоящий рядом доктор, бросая на меня испуганный взгляд. — Говорил, что хочет умереть вместе с вами… Мы еле удержали.

— Я живее всех живых, — отвечаю я, аккуратно опуская Аида на траву.

Раны на боку лурда уже стягиваются, плоть зарубцовывается с неестественной скоростью. Через мгновение он встаёт на дрожащие лапы.

— Господин…

Тихий, испуганный голос.

Это одна из служанок, Мария, кажется.

— Я… я видела. Её забрал мужчина. Когда мы уложили вас, Эля попросила принести горячей воды и полотенец. Я принесла… но не вошла. Он был там. Опасный. Простите, я струсила… — она рвёт край фартука, не смея поднять глаз.

Я кладу ей на плечо руку. Когти уже исчезли, но тепло моей ладони заставляет её вздрогнуть.

— Спасибо, что не струсила сказать. Это главное.

Значит, Дэмиан.

Он добился своего. Украл моё.

Наше!

Голос дракона гремит в голове, наполняя меня яростью.

Мы заберём её. А его сотрём в пыль. Он посмел коснуться Истинной. Этого не прощают.

Согласен, — мысленно отвечаю я. Полностью. Без остатка.

Люди вокруг начинают метаться, когда начинается превращение. Это не плавная трансформация, а взрыв. Я выпускаю наружу всю накопившуюся ярость, всю боль, всю мощь. Плоть рвётся, кости ломаются и складываются заново, кожа превращается в броню из чешуи.

Я становлюсь тем, кем и должен быть. Драконом с родового гобелена. Ужасом врагов. Воплощением гнева.

Одним мощным толчком задних лап я отрываюсь от земли, сокрушая каменные тропинки. Мои кожистые крылья, огромные, как паруса боевого корабля, расправляются со звуком рвущегося полотна. Я взмываю в задымлённое небо, оставляя внизу крики ужаса.

Я лечу. Туда, где бьётся второе моё сердце. Где зовёт меня моя Истинная.

И горе тому, кто встанет у меня на пути.

Холодная власть над моим телом ослабевает ровно в тот миг, когда карета въезжает на территорию его особняка.

С тех пор как я видела это место в последний раз, оно изменилось до неузнаваемости.

Пафос и показная роскошь бьют по глазам, словно пощёчина.

Один этот фонтан с кричаще — помпезной статуей самого Дэмиана чего стоит!

От утончённой элегантности, царившей здесь при Эвелин, не осталось и следа. Внутри меня всё сжимается в ледяной ком, когда мы входим в дом.

Внушение рассеялось. Но этого нельзя показывать. Пусть думает, что я всё ещё его марионетка. Пусть купается в уверенности своей победы. А у меня будет время, чтобы придумать, как вырваться на свободу.

Мысли о бегстве я гоню прочь, сейчас это не просто глупо, это самоубийство. В доме слишком много глаз и слишком много рук, готовых меня остановить. И тогда мой «новый господин» не станет церемониться.

Мы проходим через холл, и мои глаза режет эта вопиющая безвкусица. Мебель, утопающая в золотой парче, перила лестницы, выкрашенные в ядовито-блестящий цвет. Дэмиан с нескрываемым наслаждением обводит взглядом это уродство, важно выпячивая грудь.

— Как видишь, Эвелин, дом несколько…преобразился. В лучшую сторону, естественно, — произносит он, и в его голосе сквозит прямо-таки физическое самодовольство.

Он заходит в гостиную и разваливается в ближайшем кресле, будто вливаясь в эту обстановку показной роскоши.

Я остаюсь стоять, раз не приказано иное. Изо всех сил стараюсь сохранить стеклянный, ничего не выражающий взгляд, но внутри бушует ураган ярости и страха.

Это нечеловечески трудно.

Все мои мысли там, у горящих руин моего дома. В душе тлеет крошечный, упрямый уголёк надежды: успел ли Дий? Вытащил ли он его из огня? Пока я не увижу его погибшим, не поверю, что пламя может забрать дракона. Того, что сам рождается в огне.

— Нет, так неинтересно, — лениво хмыкает Дэмиан.

Он медленно поднимается из кресла и подходит ко мне вплотную. Его дыхание ледяное. Он снова дует мне в лицо.

Ага. Так, он «размораживает» свою куклу. Поняла.

Я притворно вздрагиваю, медленно хлопаю ресницами, изображая возвращение к жизни, к его жизни.

Глубоко внутри, за этой маской покорности, затаилась и ждёт своего часа холодная, обжигающая ярость.

— Как тебе дом? — заводит он светскую беседу с лицом победителя.

Я не сдерживаюсь. Злость прорывается сквозь трещины в маске.

— Отвратительно. Стащил всё самое блестящее и радуешься? Ты не дракон, а ворона, падкая на всякую мишуру. Или «ворона» — это твоя новая хозяйка? Та, что шиньон хотела сделать из моих волос?

Язвлю намеренно. В голове вертится один вопрос, грызущий меня всё это время: «Зачем я ему? Почему он так отчаянно пытался вернуть меня?»

На дне его карих глаз вспыхивает красноватый огонёк. И неизбежная кара настигает меня мгновенно.

Дэмиан наотмашь бьёт меня по лицу перчаткой, что зажата в его правой руке. Удар хлёсткий, тяжёлый, заставляет отшатнуться. Я не падаю на колени, не корчусь от боли, хоть и чувствую солоноватый привкус крови на языке. Губа разбита. Наоборот, с вызовом слизываю алую каплю.

— Думаешь, можешь говорить мне такое, рабыня? — шипит он, и весь его напускной контроль летит к чертям. Лень сменяется наглой, необузданной яростью.

— Могу. И знаешь что? Ты ничего мне не сделаешь, потому что я тебе нужна. Иначе зачем было затевать всю эту опасную авантюру с Мирандой?

Я стискиваю зубы, готовясь к новому удару. Спасибо Миранде и моему пытливому уму, в её интригах я кое-что поняла.

— Надо же. А ты поумнела, — язвит Дэмиан, но в его голосе лёгкая трещинка. Он подходит ближе, грубо приподнимает мой подбородок пальцами. — Но ответь мне: почему я должен тебе что-то пояснять? Или рассказывать?

Я выдерживаю его тяжёлый взгляд, а потом легко пожимаю плечами, будто речь о пустяке.

— Наверное, потому, что я всё равно унесу этот секрет в могилу. Так почему бы не похвастаться своей властью надо мной? А мне… мне будет сладко узнать, за что ты меня так ненавидишь. Я же любила тебя. Отвернулась ото всех друзей. Предала близких. Вручила своё наследство.

Дэмиан вперяет взгляд в мои глаза, и его зрачки судорожно меняются: то сужаются в драконьи щёлки, то вновь становятся человеческими. Он колеблется. И я понимаю он, и правда ничего не теряет, если расскажет.

Резко отпустив мой подбородок, он отходит к окну, и его лицо искажает маска немой, кипящей злости.

— Твоя бабка, эта старая дракониха, будто что-то чуяла. Понимала, что дурочка-внучка не пойдёт по её стопам, не возьмёт дела в руки, а отдаст всё мужу. И она внесла одно-единственное условие в завещание.

Вот оно что! Я замираю, боясь лишним вздохом спугнуть его откровенность.

— Если ты решишь передать наследство супругу, то он должен поклясться оставить тебя подле себя. Дословно: «пока смерть не разлучит нас».

Я нахмурилась. Значит, даже после развода муж не мог просто выгнать жену из дома — иначе соглашение аннулировалось бы. Но что мешало разведённой женщине уйти?

— И тогда ты откопал этот старый, двусмысленный закон, — достраиваю я мысленно. — Формально я была бы в доме, «при тебе». Мой статус не оговаривался. Я была бы бесправной, но и уйти не могла.

— О, моя милая рабыня. Почему «была»? Ты и есть бесправная мебель в моём доме. А учитывая, что я теперь почти самый богатый дракон в Дракее… — он театрально разводит руками, — я могу заткнуть рот кому угодно!

Внутри всё поддёргивается ледяным морозцем. Я не хочу вкладывать ему мысли в голову, но он озвучивает их сам.

— А рабыня может случайно споткнуться на лестнице… ах, какая неловкость. Но ты не переживай, — его голос становится сладким, ядовитым. — Этот дом ты не покинешь. Тебя похоронят прямо в его подвале. Опять-таки, формально я ничего не нарушу. Всего один вечер, когда мне нужно будет показать, что ты на месте, а дальше… твоя жизнь закончится. Ровно через столько, сколько потребуется мне, чтобы отыграться за твой побег.

Он говорит это с такой леденящей простотой, что я невольно вскидываю брови.

— Может, мне ещё поблагодарить тебя нужно? — вырывается у меня. Сарказм всегда был моей бронёй, и сейчас я не в силах его сдержать.

— Вполне можешь, — усмехается Дэмиан, снова опускаясь в кресло. Потом его голос становится железным. — А теперь встань на колени. Передо мной. Запомни, на ту жалкую жизнь, что тебе отведена, это твоё единственное место.

Мне дико хочется врезать ему прямо между ног. Но показать меня можно и избитую, с переломанными костями. А они мне ещё понадобятся.

Поэтому… придавив горло собственной гордости, я медленно опускаюсь на колени перед ним.

— Умничка! — снисходительно треплет он меня по щеке, будто пса, принёсшего палку. — Знаешь, что самое забавное? Рейган выплатил твой долг. Если бы платёж прошёл, всё пиши пропало. Лорд Деверо и так пишет на меня доносы каждый день, то в тайную канцелярию, то самому королю. И он не упустил бы такой возможности. Но в банке работают купленные мной люди. Они остановили платёж. Заставили его, как они выражаются, «зависнуть».

Я не сдерживаюсь. Прячу лицо в ладонях.

Рейган выплатил мой долг. Он хотел, чтобы я была свободной. Эмоции разрывают сердце, заставляя его истекать кровавой болью.

Дэмиан безжалостно отрывает мои руки от лица, не давая даже перевести дух. Горе, навалившееся бетонной плитой, остаётся невыплаканным.

И он готовит для меня нечто более мерзкое. Расстегнув ремень, он пошло кивает на ширинку.

— Пока ублажи меня. Ты ещё пахнешь живым огнём. А после подвала с крысами будешь уже не той кондиции.

Я стискиваю зубы до хруста. Нет. Этого я не сделаю. Никогда. Пусть лучше сразу отправит к крысам.

Только я собираюсь открыть рот, чтобы хлёстко пройтись по его «достоинству», как дверь резко распахивается с оглушительным грохотом.

На пороге стоит дворецкий, и в его старых глазах плещется настоящий, животный ужас.

— Кто посмел врываться⁈ — рявкает Дэмиан, лихорадочно застёгивая пряжку ремня и вскакивая с кресла.

— Г-господин! Т-т-там… н-на…

Бывший муж резко хватает дворецкого за воротник, ткань хрустит под его пальцами. Меня словно изнутри опаляет волной жара. Так, сильно, что перехватывает дыхание. Жар прокатывается по мне огненным клубком и оседает тяжёлым, тёплым пятном у правой ключицы.

— Дракон! На лужайке! — выпаливает дворецкий.

Я тут же вскакиваю на ноги.

Все бетонные плиты и груды камней, что придавливали меня к земле, разом испаряются, оставляя ошеломляющую лёгкость и безумную, дикую надежду. Я не сомневаюсь. Это Рейган. Он пришёл за мной. Он жив!

Судя по побелевшему лицу Дэмиана, он понимает то же самое.

В два шага преодолев пространство, он хватает меня за руку и грубо тянет за собой. Я упираюсь изо всех сил, но он несоизмеримо сильнее и буквально волочёт меня по полу.

Из гостиной — на лестницу. С лестницы — в лабиринт коридоров.

Оглушительный грохот выбиваемой двери раздаётся где-то за спиной, но Дэмиан ни на миг не останавливается.

Он тащит меня на крышу.

Мы влетаем на узкую винтовую лестницу, ведущую в одну из башенок.

Я не успеваю за Дэмианом, спотыкаюсь, но он тащит меня за собой. Проволакивает по ледяным ступеням. Моя обувь уже давно внизу, слетела в этой беспощадной гонке прямо на крышу.

— Дэмиан, остановись, это безумие!

Кричу, пытаюсь сопротивляться, но мне не совладать с ним: я не могу ни ударить его, ни даже укусить.

В узкой башенке, что создана скорее для декорации, нежели для практичной пользы двум не уместиться, и тогда бывший супруг открывает окно и буквально выталкивает меня наружу на конёк крыши.

Вскрикиваю и развожу руки в стороны, чтобы удержать равновесие. Ледяной ветер тут же выбивает тепло из моего тонкого домашнего платья, а ноги в тонких носках лижет холод металла.

— Чего встала? Пшла…

Яростно рычит мне в спину Дэмиан и толкает в спину. Иду аккуратно. Боюсь смотреть вниз. Высота для падения смертельная.

Дом Дэмиана трёхэтажный, но из-за крыши тянет на здоровую пятиэтажку. А может, у страха глаза велики. Каждый нерв, каждая клеточка тела понимает, что не полюбоваться закатом, он меня позвал.

На лицо падает снежинка, но когда я стираю её, вижу, что помимо снега в нас летит пепел. Пепел дома, который я посчитала своим.

Дэмиан дышит тяжело, от ярости, а не от усталости. Его пальцы впиваются в моё запястье, когти полуобращённой кисти врезаются в кожу. Боль острая, жгучая. Чувствую, как тёплая кровь стекает по руке. Он резко разворачивает меня, останавливая в двух шагах от края.

— Ты никуда не уйдёшь! — шипит он, и его глаза горят мутным, бешеным огнём. — А с твоим ненаглядным я разберусь. Пусть только сунется!

Я молчу, стискиваю зубы, экономя силы. Но сердце — отдельное существо. Оно бьётся, рвётся из груди, отзываясь на жар у ключицы. Там под тканью, пульсирует что-то новое, живое тайное сердце, зовущее его.

И он приходит.

Рейган появляется в проёме башенки, заполняя его собой. В нём всё изменилось. Глаза горят нечеловеческим золотом, вертикальные зрачки сужены в опасные щели. От него исходит тихий, свирепый гул. Звук разгневанного дракона.

— Отдай её. Его голос негромкий, но он режет воздух как сталь. Он делает шаг вперёд, и крыша, кажется, прогибается под его тяжестью.

— Ты покусился на мою Истинную. Нарушил закон, который старше наших родов. За это существует только одна кара.

Ноги слабеют от таких слов, так вот почему так жжёт в груди. Там под слоем ткани появилась метка Рейгана. Его дракон, пробудившись, выбрал меня! Эльвиру Петрову. Человечку с земли.

Дэмиан фыркает, и в его смехе истеричная нотка. — Сказки для глупых девчонок! Она моя собственность! Рабыня! По документам! А у тебя что есть? Покажи-ка свою «метку»!

Рейган не двигается. Но низкий, глухой рокот, исходящий из его груди, заставляет дрожать камни под моими ногами. Это не просто звук. Это обещание. Обещание уничтожения.

— Ты поэтому вытащил её на крышу? Угрожаешь мне. Мне? Я даю тебе счёт на раз-два, и в твоих интересах, чтобы ни один волосок не упал с её головы. Обещаю, твоя смерть будет достойной. В бою. Иначе сдохнешь, как трус на виселице, и никто из твоих «друзей» тебе не поможет.

Он делает шаг. Дэмиан дёргает меня назад, к самому краю. Когти впиваются глубже. Я вскрикиваю от боли.

— Раз… Голос Рейгана обещание апокалипсиса. В его золотых глазах я вижу не просто гнев. Вижу холодную, безжалостную решимость.

Оборачиваюсь, понимая, что незаметно мы подошли к самому краю крыши. Веду взглядом и вижу, что там, за оградой, копится толпа. Подъезжают кареты. И среди них маленькая фигура в серой шали. Миранда. Наши взгляды встречаются. Она не улыбается. Просто смотрит. И едва заметно кивает. Отомстила, — понимаю я. Привела свидетелей. Лишила его последней тени легитимности.

Дэмиан тоже видит. Его лицо искажает чистый, животный ужас, мгновенно переходящий в ярость.

— Всем плевать! — кричит он, и слюна брызжет с его губ. — Я тебя уничтожу! Пусть я лишусь наследства, но и ты сдохнешь…

Его движение слишком быстрое, размытое адреналином и болью. Я не успеваю среагировать. Он не тянет меня к себе — он с силой, всей ненавистью, толкает меня в грудь, от себя, в пустоту.

Мир опрокидывается. Небо и земля меняются местами. Ветер свистит в ушах. Ледяной воздух вырывает из лёгких последний крик.

И в этой падающей вечности я вижу, как золотое пламя взрывается на краю крыши. Вижу, как тёмная тень, больше похожая на сгусток ярости, чем на существо, стремительно отделяется от башни и несётся вниз, ко мне.

Сердце замирает, будто перестаёт биться вовсе, но метка у ключицы горит жгучим вихрем.

Тянется к нему, к тому, кто, круша каменные стены, рвётся ко мне сквозь пыль и обломки.

Я знаю, дракон — слишком огромное существо, чтобы пикировать с такой высоты.

Он сломает крылья, свернёт шею.

Поэтому Рейган в буквальном смысле крошит дом, пытаясь схватить меня в падении, и ему почти удаётся.

Странно, правда?

Падение длится не дольше нескольких секунд, но время растягивается, как густая смола.

Я вижу всё в жуткой, подробной медлительности, будто застряла в кинематографическом слоумо.

Огромная когтистая лапа, сияющая чешуёй, проносится в сантиметре от моей руки, едва задевая ткань платья. В этот миг пространство вокруг искажается чёрной, маслянистой дымкой.

Дэмиан обращается.

Его человеческая оболочка рвётся изнутри, как гнилая ткань.

Плоть расползается, обнажая чешую цвета ночного болота и разложения.

Кости вытягиваются с леденящим душу хрустом, формируя змеиный, извилистый хребет.

Крылья, тонкие и смертоносные, как лезвия кос, распахиваются с треском рвущегося паруса.

Его дракон — воплощение уродства, с глазами, в которых пляшет та же бешеная муть, что была в человеческом взгляде.

Окончательно разрушая то, что осталось от третьего этажа, Дэмиан-дракон извергает поток чёрного, коптящего пламени прямо в Рейгана. А я…

Я ударяюсь о землю.

Удар сотрясает всё существо, вышибая воздух из лёгких хриплым, беззвучным стоном. Боль, острая и неоспоримая, пронзает бок, пульсирует в разбитой ноге, отдаётся глухим звоном в висках.

Каждая клетка моего тела, каждый несчастный нейрон кричит, борется за жизнь.

И сознание, вопреки всему, не гаснет.

Оно не уходит в благословенную, снимающую боль темноту.

Наоборот, оно затачивается до лезвийной остроты, отточенное адреналином и всепоглощающим жаром метки.

Я лежу в рыхлой воронке на лужайке, отпечатке, оставленном Рейганом при приземлении. Это маленькое углубление в мёрзлой земле, засыпанное свежим снегом, становится моим спасением. Оно смягчает удар, позволяя мне, разбитой, но живой, видеть.

Над рушащимся особняком, прямо в небе сходятся драконы. И это не бой. Это казнь.

Дэмиан, извиваясь змеёй, плюётся очередной струёй огня. Рейган даже не уклоняется. Он просто взмахивает могучим крылом, и чёрное пламя рассеивается, сожжённое чистым, сокрушительным жаром, исходящим от него.

Рейган не тратит силы на ярость. Каждое его движение стремительно, смертоносно и неумолимо. Он воин. Генерал. Бой — это его стихия.

Он пикирует, с невероятной грацией уворачиваясь от жала хвоста противника, и его когтистая лапа впивается в тонкую перепонку чёрного крыла.

Раздаётся звук: сухой, как рвущийся пергамент. Дэмиан ревёт, и в этом рёве слышится не только боль, но и животный ужас. Он пытается укусить, исцарапать, но Рейган уже парит вне досягаемости, холодный и недосягаемый, как сама карающая десница.

Затем Рейган набирает высоту, замирая на мгновение в небе, подобно статуе на фоне свинцовых туч. И…обрушивается вниз.

Он превращается в падающую звезду, в метеор из плоти, ярости и чести.

Удар его тела в грудь чёрного дракона сотрясает воздух; я чувствую его, даже лёжа на земле, — глухой, костоломный грохот.

Они сцепляются, кувыркаясь в клубке когтей и чешуи, и, мне кажется, сейчас оба рухнут на землю. Но в последний миг Рейган расправляет крылья, мощным толчком отшвыривая противника прочь.

Чёрный дракон, теряя последние силы и высоту, беспомощно бьётся, как подстреленная ворона. Он грузно обрушивается на остатки собственного дома, с оглушительным треском проваливаясь сквозь кровлю внутрь. Рейган зависает над этой грубой обломков, и тогда я слышу его голос, который звучит в моей голове.

— Я предупреждал. Смерть от моего огня была бы слишком благородной для тебя. Тебя ждёт суд и казнь на площади. Позор, а не гибель.

Дом дымится и рушится окончательно. Кто-то хватает меня под руки, осторожно, но неумолимо таща к ограде, рискуя добить внутренними повреждениями, но спасая от падающих балок.

Рейган издаёт победный рёв, который сотрясает землю под ногами.

Но Дэмиан выбирает иной путь. Отсюда я вижу лишь его переломанные крылья и голову с глазами, закатывающимися от нестерпимой боли и безумия. И я вижу яркий, бело-серый сгусток энергии, который начинает светиться в его раскрытой пасти. Я увидела бы его, даже будучи на том свете.

Рейган в ярости щёлкает челюстями, бросаясь вперёд, но уже поздно. Дэмиан уничтожает себя сам. Сжигает изнутри. На мгновение всё заливает ослепительное, молчаливое сияние, а затем от него остаётся лишь горстка тлеющего, почерневшего пепла, медленно осыпающегося сквозь обломки.

Всё затихает. И тогда начинает идти снег. Такой густой и тяжёлый, что в считаные секунды мир становится белым, чистым и безмолвным, будто стараясь замести следы кошмара.

Боль в боку пульсирует, назойливая и живая, но её теперь почти заглушает тепло метки. Оно разливается от ключицы жгучими реками, бежит по венам, зовёт и требует чего-то.

Я с трудом приподнимаю голову.

Рейган уже здесь. Он снова в человеческом облике, но золото в его глазах ещё не потухло.

Он падает передо мной на колени, и на его напряжённом лице я читаю не гнев, а настоящий, неприкрытый страх.

Он бережно, почти благоговейно, проводит пальцами по моему виску.

Его рука холодна, но от прикосновения по коже бегут искры.

— Я исцелю тебя, — его голос хриплый, сорванный. — Ничего не бойся. Прости меня… я не поймал тебя. Не уберёг.

Он продолжает говорить слова утешения, обещания, но они доносятся до меня сквозь густой, ватный туман, окутавший сознание.

Всё моё существо приковано к жару в груди. Он больше не пульсирует, он поёт. Звучит тонкой, высокой, хрустальной нотой где-то в самой сердцевине костей, отзываясь эхом на близость Рейгана, но и на что-то ещё.

На новую, зияющую пустоту внутри, которая внезапно захлёбывается тоской и жаждой наполниться.

Рейган кладёт ладонь прямо поверх метки, и в меня вливается поток его силы тёплой, золотой, пахнущей грозой и солнцем. Это магия его дракона. Я зажмуриваюсь: свет из-под его руки слепит, даже сквозь веки. Я расслабляюсь. Если он здесь, рядом, значит, всё будет хорошо. Значит, я в безопасности.

Но что-то мешает. Назойливое, тонкое жужжание на самой границе слуха, как комар у виска. Оно не даёт целительной магии завершить работу, отвлекает, требует внимания. Я резко открываю глаза.

И вижу. То, чего, кажется, не видит больше никто. Потому что Рейган, бросивший беглый взгляд в ту же сторону, лишь слегка хмурит брови не понимая.

Я вижу дракона.

Изящный, среднего размера. Его чешуя переливается всеми оттенками лунного света и утреннего тумана — серебристо-серым, перламутровым, бледно-сиреневым. Длинная, грациозная шея венчается головой с большими, бездонными глазами цвета весеннего неба, обрамленными густыми ресницами, похожими на лепестки цветов. Два небольших, закрученных рога, похожих на хрустальные ветви, сверкают на его лбу. Он ступает по свежевыпавшему снегу бесшумно, не оставляя ни единого отпечатка.

Это благородное, хрупкое и прекрасное существо склоняет голову в почтительном поклоне. А я лишь бессмысленно хлопаю ресницами, не веря своим глазам.

Я ждала этой встречи долго…

Звучит в моей голове не голос, а само чувство, тихое и ясное, как мысль.

Но вылупиться мне помогла лишь твоя любовь к нему. Она сильна, как сама жизнь. Как ты сама, Эля. Человек из иного мира.

Существо на глазах превращается в сияющий шар мягкого, холодного света и стремительным, невесомым вихрем влетает мне прямо в грудь, в самое сердцевину горящей метки.

В этот миг Рейган замирает. Его глаза расширяются. Ладонь на моей груди чувствует не только его собственную магию, но и новую, зарождающуюся силу: хрупкую, ледяную и бесконечно глубокую, как ночное небо.

— Поразительно, — выдыхает он, и в его голосе — смесь изумления, гордости и благоговения. — Ты… ты обрела своего дракона. Свою вторую душу.

Я слышу гул толпы у ворот, которая, забыв о пепле Дэмиана, уже зашепталась о новой сенсации. Но все звуки отдаляются. Внутри меня что-то расправляется, просыпается, наполняет каждую клетку ледяной ясностью и невесомой силой.

И в тот же миг, без усилия, без боли, просто по желанию, как вздох, мы с Рейганом взмываем в небо.

Оказывается, обратиться так же просто, как подумать об этом.

А летать так же, естественно, как ходить.

Особенно когда рядом, крылом к крылу, летит тот, чьё сердце бьётся в такт твоему.

Столице хватило нескольких дней, чтобы стереть память о том, кем был Дэмиан Блекхарт.

Но человеческая память — это не городская хроника.

Её не изъять из архива указом.

Столица вычеркнула его из списков живых.

Мне же предстояло вычеркнуть его из ткани моей жизни.

Стереть из каждого документа, где рядом стояли наши имена.

Вернуть достойную память роду Эвелин, который он пытался поглотить.

Перекроить воспоминания друзей, стерев из них образ той глупой, наивной Эвелин, что позволила надеть на себя ярмо. Для этого нужно было вернуть моё. По праву и по крови.

Мне, как отвергнутой жене, не полагались ни остов его родового гнезда, ни земля под ним, ни набитые золотом счёта.

Честно говоря, я и не хотела ничего, что пахло бы им. Однако формальности соблюсти пришлось.

Лорд Деверо, став моим поверенным, помог оформить аккуратный отказ от всех претензий.

Я знала, что у Дэмиана были родители. Они-то и получили эту «память» в наследство. Наша встреча состоялась в полутёмной нотариальной конторе и длилась не дольше пары минут.

Его мать, сложив на груди руки, вонзила в меня ледяной взгляд:

— Ты опозорила моего сына, глупая девка. Он наложил на себя руки из-за тебя. И с этим тебе жить.

Если бы не твёрдая ладонь Рейгана под моей лопаткой, я бы, наверное, снова затрепетала. Ведь кошмары только-только начали отпускать свою ледяную хватку. Но его голос прозвучал тихо и неумолимо, как опускающийся забрало шлем:

— Рекомендую тщательнее выбирать слова. Позор вашему роду — ваш сын. Он покусился на мою истинную, и сам избрал свою участь.

Мать Дэмиана потупила взгляд, беззвучно поплелась за мужем, который так и не удостоил нас взглядом. В тот день я поняла, что больше не боюсь памяти о бывшем муже.

Кстати, вернуть наследство назад было очень просто. Ведь Дэмиан так и не выполнил то самое весомое условие.

А когда лорд Деверо разложил передо мной бумаги, у меня перехватило дыхание. Теперь я знала, за что так яростно бился Дэмиан: богатейшие угодья, особняки в городах, счета, ломящиеся не просто от золота, а от самоцветов, и… одна ма-а-а-аленькая, единственная в своём роде шахта с месторождением редкого камня — гелиосопа.

В одночасье я стала одной из самых богатых женщин королевства.

А в этом странном мире, как и в моём прежнем, золото было лучшей бронёй.

Всего один визит решил вопрос с ненавистной фамилией Блекхарт — оскорбительным клеймом, шрамом на памяти. Я снова стала Эвелин Кайлас.

Рейган, кстати, страшно обиделся, узнав, что я возвращаю девичью фамилию.

— Ты что, не планируешь взять мою? — в его голосе прозвучала непривычная уязвимость.

Я лишь вскинула брови. Формальных предложений руки и сердца пока что не поступало.

— Даже не знаю. Думаешь, стоит? — пошутила я, пытаясь снять напряжение.

Но мой дракон не понял шутки. Прижав меня к стене, он прикоснулся губами к моей шее, и его шёпот обжёг кожу.

— Это даже не обсуждается.

Решив бумажные вопросы, я решила, что не буду скрывать, кто я есть на самом деле.

Мне бы следовало изучить законы о колдовстве и одержимости, но я не стала. Доверилась своему мужчине. И в этот раз я была уверена на сто процентов, что поступаю правильно.

Рейган воспринял новость с пугающим спокойствием. Просто кивнул, будто я сообщила о погоде или о том, что мои акции выросли после того, как я подняла шляпку достопочтенной леди Стикс. Так и стояла ошарашенная и могла лишь вымолвить.

— А я-то думала, за такое здесь сжигают на костре, — выдавила я шутку, внутри все, сжимаясь в комок.

— Вряд ли в нашей истории были подобные прецеденты, — он пожал плечами. — Но даже если бы и были… Кто теперь посмеет косо посмотреть на тебя? Я вырву ему глаза. А если тебе важно знать… — он взял моё лицо в ладони, — я полюбил Элю. Именно твоя душа пробудила моего дракона и стала его истинной. Так что я обязан тебе жизнью — Эльвира Петрова, человек из другого мира.

Я не сдержала слёз. Они текли тихо и исцеляющие, смывая последние осколки старого страха.

Единственной стеной, которую мне не удавалось пробить, оставалось ледяное безразличие Рейгана к своей семье. Ни мольбы, ни уговоры — предательство он приравнивал к смерти, и тут был непреклонен.

Что касается Миранды, то суд над ней стал для меня неожиданностью.

После смерти Дэмиана многие свидетели отреклись от своих показаний, и суд не нашёл в её действиях состава, чтобы отправить на каторгу. Её родители на коленях умоляли Рейгана не губить их дочь. И мой дракон скрепя сердце, решил не мстить. Он просто сжёг мосты. Миранду поместили в дом призрения, где несколько месяцев восстанавливали её душевное спокойствие, а потом увезли куда-то далеко, к морю.

Разобравшись с бумажной волокитой, мы купили новый дом — светлый, воздушный, пахнущий свободой — и устроили роскошную свадьбу.

Великий герой и владелица шахты.

Праздник не мог быть камерным, и я смирилась с этими правилами.

Но накануне Рейган, обняв меня сзади, прошептал на ухо:

— Забудь про всех этих людей. Главная церемония будет только для нас.

И вот когда последние гости разъехались, а уставшие слуги разошлись по комнатам, он взял меня за руку и вывел в ночной сад.

Лурд проводил нас своими жутковатыми светящимися глазами, а я лишь подмигнула ему. Аид выздоровел, но привычку жить на улице не изменил.

Без слов мы обернулись драконами — я, сверкающая серо-голубой чешуёй, он могучее воплощение тени и пламени. Взметнувшись в звёздное небо, мы полетели прочь от города.

Я засыпала его вопросами, но он лишь мягко касался мной разумом: «Доверься мне».

К рассвету мы достигли моря. Оно лежало внизу, бескрайнее и сияющее, вбирая в себя первые лучи солнца. Столица была не так далеко, но для прежней меня, бедной служанки, это чудо было недоступно. Теперь же я жадно вдыхала солёный воздух, и моя чешуя играла всеми оттенками лазури и изумруда. Что-то первобытное, мощное и неотрывное звало меня нырнуть в эту хрустальную пучину.

«Твоя стихия — вода. Она зовёт тебя!», — прозвучал в моей голове голос Рейгана. Я лишь фыркнула дымком: он снова знал обо мне больше, чем я сама.

«Мы летим туда».

Он указал массивной головой вперёд. На самом берегу моря, стоял белоснежный храм. Древний, немой, прекрасный. Сердце у меня в груди гулко стукнуло, и я всё поняла. Рейган не раз говорил, что драконы соединяются браком иначе.

«Да, любимая. Ты всё верно поняла. Сегодня мы соединим не только жизни. Мы сплетём души».

Море. Рассвет. Белоснежный храм. Любимый. Полное, абсолютное, почти пугающее счастье.

Внутри нас встретили хранители-жрецы. Они облачили нас в простые белые мантии, вышитые золотыми драконами. Мои волосы, собранные наспех, распустили, и они рассыпались по плечам, как шелковый водопад.

Держась за руки, мы не сводили друг с друга глаз. Храм был наполнен тихой, мощной силой, исходящей из самых камней. Она пульсировала в такт нашим сердцам, наполняя до краёв, и в этом не было ничего пугающего только покой и принадлежность.

Брачные песнопения, древние и гортанные, наполнили своды. Звук вибрировал в каждой клеточке моего тела, отзываясь в драконьей сути. Это было красиво, торжественно и… правильно. Впервые с того дня, как я открыла глаза в этом мире, я почувствовала: я на своём месте. Пусть и в другой оболочке. Пусть и далеко от дома. Это и был мой дом.

На последней ноте молитвы на моём правом запястье вспыхнуло тепло. Я взглянула и увидела, как под кожей проступает тончайший, идеальный золотой ободок — как ювелирное украшение, но живое, часть меня. На таком же запястье Рейгана сиял его близнец.

— Брачными узами, что не рушить ни времени, ни силе, вы отныне соединены навеки, — провозгласил верховный жрец.

Внутри что-то сжалось — последний страх, последнее сомнение — а затем исчезло, унесённое мощным, тихим потоком абсолютного доверия.

Мы вышли из храма и спустились к самой воде. Она была неожиданно тёплой, ласковой. Стоя по щиколотку в отступающей волне, я обняла своего дракона, своего мужчину, свою судьбу.

— Я люблю тебя, Рейган.

Он прижал лоб к моему, и в его глазах отразилось всё небо — и утреннее, и звёздное, и то, что принадлежало только нам.

— И я люблю тебя, моя Эля. До последнего вздоха. И дальше.

p.s. Дий, наконец, вышел на пенсию. Он живёт в нашем доме, на правах старого друга, но не упускает шанса построить прислугу.

КОНЕЦ