[xyz-ips snippet="Card"]<h2>Содержание книги</h2>Горы с их неподатливым и грозным обликом становятся молчаливыми свидетелями человеческой борьбы и боли. Там, где холодные ветры срывают камни с обледеневших вершин, и где свет исчезает среди безжалостных скал, разворачивается история, которую пересказать словами сложно и опасно — история на грани жизни и смерти, показанная глазами того, кто не выбирал лёгкой дороги и прошёл сквозь огонь. Андрей Панченко в своей книге рисует этот суровый мир, где каждый день похож на испытание духа и телесной выносливости, а главное — на борьбу с самим собой.
Главный герой — не герой в классическом понимании, а живой человек с тенями на душе и с ранами на теле, прошедший через кровавый бой за высоту Карера, который стал переломным моментом не только в его судьбе, но и в жизни всего отряда. В рассказе панченковского солдата нет места пафосу или громким победам, здесь каждый шрам — как заплата реальности, а каждая потеря — это не просто утрата, а символ ломки представлений о справедливости и о том, что значит быть воином.
С самого начала повествование захватывает звучанием команд и тяжестью поступков. Стойкость и отчаяние соседствуют с тишиной, которая гуща всякого шума и становится голосом безысходности. Операция на границе, перешагнувшая невидимую, но священную черту — границу Пакистана, обнажает сложности войны, где битвы идут не только с противником, но и с теми решениями, что несут властные кабинеты. «За чертой» воплощает чувство, когда победу трудно принять, потому что она отрезана бюрократией и холодной политикой, где герой теряет признание и награды, а подвиг превращается в скамью подсудимых.
Стеснённые военными приказами руки бойцов не перестают бороться с духами и предательской горой, где каждое движение чревато смертью. Образы грязных, измученных мужчин, которые бережно тащат тела погибших, создают атмосферу невыносимой человеческой близости к смерти и утрате. Но в этих же тенях появляется главная сила рассказа — верность товарищам, жесткая дисциплина, ответственность за своих, какой бы горькой не была цена. Тогда как командиры напоминают о том, насколько важно не просто выжить в бою, но и суметь прожить дальше — с памятью, с болью, с тягостью утрат.
Главный герой неспешно меняется, его голос приобретает характер сурового наставника, он теперь сам командир, который не позволяет слабостей. Его жесткие слова и внимание к деталям — не каприз, а смертельная необходимость. И между строк прорывается воспоминание о виталитете и человеческой хрупкости — о тех раненных, погибших и о красном флаге, который стал и символом сопротивления, и причиной скандала. Внутри героев таится горечь ощущений: герои без штампов, без громких титулов, их история — как шрам на памяти войны, который не заживает, потому что война продолжается и после последнего выстрела.
События, что следуют после той роковой битвы, создают контраст между государством и людьми на земле: как политика перечёркивает человеческие победы, превращая их в паузу между боями, где важнее не сила и мужество, а то — кто и как подаст этот подвиг. Заместитель командира, обретший титул ценой боли и лишений, словно вобрал в себя всю эту тяжесть, став одновременно и голосом опыта, и зеркалом тех, кто живёт за гранью официальных историй.
Это повествование — голос тех, кто видел войну во всей жестокости и тщете, кто несёт память о своих в душе, а не на парадных медалях. Волокуши, усталость, тишина после боя — всё это звучит здесь не как фон, а как основной мотив, который медленно, но уверенно проникает в суть человека и подчеркивает цену существования за пределами героических нарративов.
В конце этого пути читатель остаётся с ощущением, что граница между жизнью и смертью не просто физическая линия на карте, а та тяжелая черта, которую каждый вынужден переступать внутри себя. И эта черта — не только о войне. Это о любви и преданности, о страхах и мужестве, о том, что по-настоящему значит стоять до конца — несмотря ни на что.
За операцию по захвату укрепрайона Карера никого из живых не наградили. Только погибшие получили ордена посмертно. Скандал с заходом спецназа на территорию Пакистана и бой на границе вышел грандиозным. Спецназовцы вступили в прямое огневое столкновение не только с моджахедами, но и с пограничными войсками Пакистана. Это подтверждалось захваченными трофеями и телами убитых в пакистанской форме. Пакистан заявил официальный протест, обвинив СССР в прямой агрессии и вторжении. В западной прессе инцидент освещался как доказательство экспансии Советов за пределы Афганистана. В газетах публиковали фотографии красного флага, поднятого над занятой нами высотой. Той самой тряпки, выдранной из афганской жилетки, что я понял на разбитых позициях, чтобы отлечь духов и не дать им атаковать.
Командир пятнадцатой бригады спецназа был снят с должности и отправлен в СССР с понижением. Представления к государственным наградам для участников боя были аннулированы.
В нашем отряде эту новость переживали как личную трагедию. Не из-за наград, а из-за судьбы командира. Именно благодаря ему были спасены джелалабадцы и больших потерь удалось избежать. Он принял на себя ответственность, приказав артиллерии бить по подходящим резервам из Пакистана, и именно он дал команду летчикам работать за территорией Афганистана.
Наш майор тоже тяжело переживал несправедливое отношение командования к подвигу своих солдат.
— Парни, спасибо вам — Майор с потухшими глазами и с таким перегаром, что его чувствовал весь строй, стоял перед нами на плацу, сняв с головы кепку и покачиваясь — Суки штабные хотят всё замять, все наградные завернули. Падлы… Но ничего. Каждый своё получит, и вы свои награды, и эти уроды своё. Бог он всё видит. А наградные мы перепишем, пусть не за Кареру, но я вам клянусь, я найду за что вам вручить ордена.
— Товарищ майор… — Стоящий рядом замполит, попытался взять командира под руку, чтобы увести с глаз бойцов.
— Что бля⁈ Скажешь я не прав⁈ — Майор налитыми кровью глазами посмотрел на замполита.
— Я не об этом — Замполит и бровью не повел — Я просто хочу сказать, что нужно распускать бойцов. Стоим на плацу уже час, это отличная цель для духов. Могут обстрелять. Жалко будет, если парней прямо на плацу минами накроет.
— Минами? — Майор оглядел окружающие базу отряда горы мутным взглядом — Да, могут минами. Ладно, занимайтесь по расписанию…
Майор развернувшись побрел в штаб, а мы, повинуясь движению руки замполита, который за спиной майора показывал нам срочно испарится с плаца, мгновенно разбежались кто куда.
Ко всему прочему настроения не добавляло и отсутствие вестей про тех бойцов, которых мы не нашли… Про двоих пропавших спецназовцев джелалабадского отряда сначала почти не говорили. Их не забыли — наоборот. Пока человек числится пропавшим без вести, внутри всё равно живёт тупая, упрямая надежда. Не разумная даже, а какая-то звериная. Может, ушли в сторону. Может, раненых подобрали местные. Может, сидят где-то в кишлаке. Может, плен.
Слово «плен» в отряде старались лишний раз вслух не произносить. Их искали через агентуру. Через местных проводников, через торговцев, через людей, у которых были родственники по ту сторону границы. Через тех, кто за деньги, страх или взаимную услугу мог узнать то, о чём посторонним не рассказывали. Информация приходила обрывками, противоречивая. Сначала прошёл слух, что двоих наших видели живыми. Потом — что оба тяжело ранены. Потом — что их унесли люди с пакистанской стороны. После этого снова наступила тишина.
Потом информация всё-таки подтвердилась. Обоих взяли в плен тяжело ранеными ещё во время боя. Один был без сознания, второй ещё какое-то время приходил в себя, но прожили они недолго. Раны были слишком тяжёлыми, крови потеряно слишком много. По слухам, умерли они уже в первые дни после боя где-то на территории Пакистана.
Хуже всего было даже не это. Хуже было то, что похоронили их неизвестно где. Просто — где-то за границей. В чужой земле. Под чужими камнями.
Наши теперь пытались выяснить место захоронения и найти способ вернуть тела. Через посредников, через старейшин, через агентуру. Любой ценой. Потому что в спецназе к своим погибшим отношение было особое. Живых вытаскивали из-под огня. Мёртвых тоже старались не оставлять. И мысль о том, что двое наших лежат где-то за кордоном, спокойно жить никому не давала.
Но официально они всё ещё числились пропавшими без вести. В Союз родным уходили осторожные бумаги и сухие формулировки. Без подробностей. Без слов про плен. Без Пакистана. Без того, как всё было на самом деле.
Наверное, это было даже страшнее смерти. Ведь их матери продолжали ждать писем. Надеялись, что их сыновей, может быть, обменяют. Кто-то наверняка каждый день вздрагивал от звонка или стука в дверь. А мы уже знали правду и ничего не могли сказать.
Даже разговоры про скандал, про снятого комбрига, про западные газеты и фотографии красного флага как-то отошли на второй план. Потому что одно дело — политика. Другое — свои погибшие, которых не смогли вернуть домой.
Именно тогда я окончательно понял, почему старики так ненавидят слово «пропавший». Потому что пока человек пропал без вести — война для его близких не заканчивается. Она продолжается каждый день. Медленно. Годами. Без выстрелов и взрывов. И это даже страшнее, чем там, в горах.
Вчера улетели вертолеты с дембелями. Равиль, Игорь Быков, Лёня Лобанов, Володя Вебер и Миша Саевич улетели в Кабул, ждать самолета, который должен будет их отвести домой, в Союз. И вместе с ними, улетела как будто часть моей души. Расставаться с парнями, с которыми мы вместе прошли огонь и воду, было тяжело до слёз.
— Серёга, брат! Я домой лечу, аж не вериться! — Равиль обнял меня на прощание, уже перед самой посадкой — Дембельнешься, сразу ко мне, в Казань! У нас там красиво, вот увидишь, тебе понравиться. Ты же любишь рыбалку говорил? Приедешь, на Волгу пойдем, на рыбалку, там такие места, что мама не горюй. Буду ждать тебя брат. И пиши, как тут у вас и чего. А, ещё, не вздумай мне тут сдохнуть!
Быков крепко пожал мне руку, и тоже не удержался от объятий. В парадной форме, с орденом и медалями на груди, с нашивками за ранения, со старшинскими погонами, которые ему вручили буквально за пару дней до отлета, он выглядел солидно. Голубой берет каким-то чудом едва не сваливался с его затылка, настолько он его задвинул назад. Если со стороны солнца встанет, и смотреть только на лицо — как образ на иконе выглядит. Лик усатого спецназовского ангела-хранителя, в голубом ореоле.
— Ну что Серый, бывай. Я за нашу группу теперь абсолютно спокоен, правильно Морозов сделал, что тебя замком вместо меня поставил. И как есть тебе скажу, без соплей. Когда ты со своим пулеметом был у нас за спиной, я всегда знал, что духи не пройдут и группу не догонят на отходе. Спасибо тебе.
Глаза на мокром месте, я едва сдерживался. Тяжёлое для меня вышло прощание.
Да. Теперь я заместитель командира группы и старший сержант. Хоть нас и не наградили за тот бой, но я получил новое звание, перепрыгнув через одну ступень, и теперь заместитель Морозова. Должностью я обязан старлейю, он сам ходил к майору, с просьбой меня утвердить, а вот звание получил благодаря замполиту отряда. Он, впрочем, как и все группы, находящиеся на вершинах по флангам той высоты, с которой мы эвакуировали погибших, видел тот самый злополучный красный флаг, ставший знаменитым даже в западной прессе. Видел и не забыл. Молодым бойцам тереть меня ставили в пример на политзанятиях.
Политзанятия после Кареры вообще превратились в какой-то театр абсурда. Замполит стоял перед молодыми бойцами, тыкал указкой в карту, рассказывал про «мужество советского солдата», а потом внезапно говорил:
— Вот Серёгин. Смотрите и запоминайте. Трое суток боёв. Раненый. Один прикрывал отход группы. Не побежал, не бросил своих, не дрогнул. А когда духи полезли со всех сторон и стало совсем тяжело — что сделал? Красный флаг над позицией поднял! Чтобы враг видел: советский солдат стоит и будет стоять до конца! Вот так воевали наши деды. Вот так должен воевать боец спецназа Советской армии!
И все сразу поворачивались ко мне. А мне в такие моменты хотелось только провалиться сквозь землю. Потому что перед глазами сразу вставали не эти политзанятия и не карты. А волокуши. Окровавленный брезент. Дувал. И имена тех парней, которых мы так и не нашли.
Я замполита не винил. Хороший он мужик по сути, на боевые ходит как все офицеры отряда, за солдат как лев бьется, когда надо. И речи эти он говорит, не потому что ему это нравиться, а потому что это его работа. Но всё равно, для меня это всё как серпом по яйцам. Больно и страшно. Потому что я там был, потому что я точно знал, что тогда видел и чувствовал.
Но молодые смотрели иначе. Для них мы уже были ветеранами. Настоящими. Теми, про кого шёпотом рассказывают в курилках. Три красные нашивки за ранения, медаль «За отвагу» — герой, с заглавной буквы «х». Да, нашивки у меня теперь три. Контузия грудной клетки, при попадании в бронежелет, шея, и левая рука. Маленький осколок попал мне в руку ещё на высоте, когда я лежал под минометным обстрелом, и его даже пришлось доставать, а рану зашивать. Но если честно, кроме того самого удара, при попадании, боли я тогда особо не чувствовал, на адреналине был. Все ранения можно сказать пустяковые, но тем не менее для молодых я чуть ли не умирал три раза.
— Это они в Пакистан ходили. — Шептались у нас за спиной.
— Это их флаг потом по Би-Би-Си показывали.
Бред какой-то. Ещё месяц назад я сам смотрел на стариков примерно так же. А теперь пацаны при виде меня вскакивали с табуреток в расположении и торопливо убирали с прохода сапоги, чтобы я смог пройти и не дай бог не споткнулся. Наверное, чтобы мне четвертую нашивку за это не присобачили. Завистливые гады…
После политзанятий один молодой как-то спросил меня совершенно серьёзно:
— Товарищ старший сержант… А правда, что вы тогда один целую высоту держали?
Я чуть сигаретой не подавился.
— Кто тебе такую херню сказал?
— Ну… Говорят…
— Запомни, боец. Одному высоту ну никак не удержать. Одному только сдохнуть можно быстро. Я прикрывал отход группы и на самой высоте минут пять-десять всего один был, к тому же там даже выстрела ни одного не сделал! И хорош всякую чушь молот.
Он смутился, закивал. А я потом ещё долго сидел возле казармы и курил.
Потому что именно это больше всего бесило после всех этих разговоров про Кареру. Людям всегда нужна красивая история. Герой с красным флагом. Последний бой. Подвиг. А настоящая война вообще некрасивая.
Настоящая война — это когда шестеро уставших, грязных мужиков молча тащат по камням тела своих товарищей, потому что бросить их нельзя. Когда у пулемётчика руки трясутся не от страха, а потому что он третьи сутки почти не спал. Когда ты уже не понимаешь, от чего звенит в ушах — от взрывов мин или от собственной усталости. Когда радуешься не победе, а тому, что успели вытащить своих. Мертвых…
Вот и вся романтика. Но молодым этого пока было не объяснить. Для них война всё ещё выглядела как что-то из фильмов или рассказов стариков. Такое не объяснить словами. Всё поймут они позже. После первых выстрелов над головой. После первых убитых. После первого крика раненого товарища. Жуткого, полного нестерпимой боли и ужаса.
Отряд после Кареры вообще изменился. Тихо стало. Нет, жизнь продолжалась. Группы всё так же уходили в горы. Прилетали вертолёты. Артиллерия по вечерам всё так же бухала где-то по зелёнке. Но что-то всё равно изменилось. Даже объяснить нормально не могу, что. Просто всё стало по-другому, серьезнее что ли. Иногда мне казалось, что в том бою весь отряд повзрослел сразу на несколько лет. Даже дембеля перед отлётом уже не ходили гоголем, как раньше. Не было привычного ржача возле курилки, не было вечных подколов молодых. Всё как-то притихло. Будто каждый внутри себя что-то переваривал.
И Морозов после той операции тоже стал другим. Внешне всё как обычно, но это только внешне. Всё тот же спокойный голос. Всё те же короткие команды. Всё та же привычка молча курить перед выходом, сидя на ящике с патронами. Но теперь он улыбаться почти перестал.
Однажды вечером мы сидели возле каптёрки, чистили оружие после выхода. Морозов долго молчал, потом вдруг сказал:
— Знаешь, Серый…
— А?
— Мы тогда победили. По всем раскладам победили. Задачу выполнили полностью. А ощущение такое, будто проиграли.
Я ничего не ответил. Потому что сам чувствовал примерно то же самое. Он докурил сигарету, щелчком отправил окурок в пыль и тихо добавил:
— Запомни одну вещь. На войне самое тяжёлое не в атаку ходить. И не под пулями сидеть. Самое тяжёлое — потом жить дальше.
Тогда я только кивнул. Не до конца понимая. Понял позже. Потому что война никуда не делась. Просто после Кареры она стала другой. Теперь я уже сам отвечал за молодых. Сам проверял перед выходом снаряжение. Сам следил, как уложены ленты, закреплены гранаты, подогнаны ремни. Сам орал на бойцов за расхлябанность. Слышал иногда собственный голос и ловил себя на мысли, что начинаю говорить как Быков. Или как Морозов.
А по ночам иногда снился тот хребет. Красный флаг над камнями. Ми-24 над дувалом. И пятеро погибших, которых мы всё-таки не бросили.
Молодых начали гонять жёстче, да и нам, уже обстрелянным и всякого повидавшим ветеранам тоже доставалось. Если мы не ходили и не летали на боевые, мы тренировались. Морозов теперь вообще никому спуска не давал. Если раньше он мог молча посмотреть, махнуть рукой, то теперь за любую мелочь мог врезать таким матом, что даже старики втягивали головы в плечи.
— Почему лента в коробе дребезжит⁈ Тебя что, ничему жизнь не учит идиота⁈
— Почему лифчик у тебя чуть ли не на мудях болтается⁈ Ты как с этой херней в горы собрался идти⁈
— Почему подсумок для граната не застегнут⁈
И всё это с ледяным спокойствием в голосе. Без крика почти. Но от этого было ещё неприятнее. Потому что все понимали — он дрючит косячника не из-за разгрузки или гранаты. Он просто слишком хорошо помнил, как быстро в горах любая мелочь может превратить человека в труп.
А тем временем в Асадабаде наступала весна. Днём уже жарило так, что броня БМП раскалялась, как печка. Пыль висела над базой постоянно. Ветер тянул её с гор, и к вечеру зубы хрустели от песка. Мы всё так же ходили на выходы. Караваны. Засады. Проверка троп. Работа вокруг границы не прекращалась ни на день. Только теперь всё делалось осторожнее. Намного осторожнее.
Слишком большой шум подняла Карера. Теперь наверху боялись. Это чувствовалось даже нам, простым бойцам. Стало больше радиосеансов. Больше согласований. Больше фраз вроде:
«Границу не пересекать».
«Провокаций не допускать».
«В случае контакта отходить».
Только горы на все эти приказы плевать хотели. И духи тоже. Они всё так же стреляли, минировали тропы, таскали оружие через перевалы и уходили обратно за кордон, прекрасно понимая, что нам теперь связали руки.
Однажды после выхода Морозов сидел над картой вместе с начальником разведки отряда почти до ночи. Я случайно услышал кусок разговора через открытую дверь штаба.
— Они опять через тот распадок пошли, — тихо говорил Морозов.
— Знаю.
— Мы можем их взять.
— Знаю.
— Тогда почему нельзя?
Долгая пауза.
— Потому что в Москве уже обосрались от прошлого раза, старлей.
Тишина. Потом начальник разведки устало добавил:
— А разгребать будут не в Москве. Разгребать будем мы.
Я тогда тихо ушёл обратно в расположение, стараясь не шуметь. И почему-то именно в тот момент окончательно понял одну простую вещь. На войне недостаточно победить в бою. Нужно ещё, чтобы тебе разрешили считать это победой.
К этой операции готовились почти две недели. Для нашего отряда это было необычно долго. Обычно всё происходило проще: получили данные, поднялись, ушли в горы. А тут чувствовалось, что задачу наверху считают важной. Слишком уж много вокруг неё было суеты.
Разведка сообщала, что в одном из кишлаков провинции Кабул должна пройти крупная джирга. Не обычная сходка местных полевых командиров, а серьёзное совещание. По данным агентуры, туда должны были приехать не только афганские духи, но и какие-то иностранные советники. Кто именно — никто нам не объяснял.
Для операции подняли почти весь отряд. Одни группы должны были перекрывать тропы и перевалы, другие — блокировать возможные пути отхода. Нашей же группе поставили необычную задачу — работать по захвату пленных.
Это сразу изменило подготовку. Обычно на выход брали всё, что может стрелять быстро и громко. А тут наоборот — начали выдавать приборы для бесшумной стрельбы. Из оружейки притащили ПБСы к автоматам, патроны с уменьшенной скоростью, пистолеты ПБ. Штатные ножи разведчика нам заменили на стреляющие НРС-2, которые позволяли произвести один бесшумный выстрел специальным патроном.
Эти ПБ выдали командирам отделений, Морозов раздобыл себе АПБ. Бесшумный пистолет, созданный на базе Стечкина, весил без малого два килограмма, да и наши ПБ, доработка привычного всем Макарова, добавляли к прочей экипировке целый килограмм веса, не считая запасных патронов. ПБ кстати выглядел непривычно. Тяжёлый, угловатый, с длинной насадкой глушителя. Стрелять из такого мне раньше мне приходилось только в учебке.
К пистолетам выдали стандартные кобуры, которые теперь приходилось таскать на поясе.
— Смотри не потеряй игрушку, — буркнул прапорщик из оружейки, когда я расписывался в ведомости. — За неё потом душу вытрясут.
— Не потеряю.
С пулемётом на этот выход тоже получилось непривычно. ПКМ я передал Шаповалову. Морозов сделал его моим штатным вторым номером. Парень был толковый, уже проверенный в бою, спокойный, без лишней суеты.
Теперь пулемёт нёс он. А я впервые за долгое время шёл на задание с обычным автоматом и ПБ. Сначала даже как-то не по себе было. За последние месяцы я к ПКМу прирос почти намертво. Без привычной тяжести на плече чего-то будто не хватало. Да и запас патронов к автомату не радовал, в одной ленте на двести, которую я обычно заряжал в свой пулемет перед выходом, патронов было больше, чем в шести магазинах к автомату.
Шаповалов это заметил и даже по-своему, постарался меня успокоить.
— Товарищ старший сержант, не переживайте. Не про…бу я ваш пулемёт.
— Если про…ёшь, я тебя сам на ленты пулеметные распушу.
— Понял.
Молодые рядом тихо заржали, а мне вот было не до смеха. Я поймал себя на мысли, что на свой пулемет в чужих руках смотрю с ревностью, как на свою девушку, которую обнимает другой.
Подготовка вообще шла тщательная. Проверяли оружие, подгоняли разгрузки, перематывали изолентой всё, что могло звякнуть. Даже фляги обматывали тряпками. Мне мою разгрузку пришлось отдать на время Шаповалову, а себе достать ту, что отдал мне Равиль перед отлетом.
Морозов гонял всех лично. Без крика почти. Но как обычно после его замечаний люди начинали шевелиться очень быстро.
Особое внимание уделяли связи и сигналам. Сигналы и дымы мы с собой брали в увеличенном объёме. Радиообмен — только в крайнем случае. Основное — жестами. Морозов молодых вечером отдельно гонял возле казармы.
— Руку вот так показываешь — движение.
— Кулак — замерли.
— Два пальца — двойка уходит.
На этот раз никаких вертолётов не планировалось вообще. Район операции находился глубоко в горах, а главное — нельзя было шуметь раньше времени. Если духи услышат работу винтов, джирга просто растворится по кишлакам быстрее, чем мы успеем подняться. Поэтому отряд выходил на технике.
Ночью колонна БМП и грузовиков тихо выползла из Асадобада. Без света. Только редкие щели маскировочных фар да красные огоньки габаритов впереди. Мы привычно сидели на броне. Пыль сразу полезла со всех сторон, скрипела на зубах.
Ехали долго. Сначала по более-менее нормальной дороге вдоль реки, потом свернули в сторону гор. Дальше дорога становилась всё хуже. Камни, высохшие русла, узкие серпантины. Под конец даже БМП ползли медленно. В какой-то момент техника остановилась прямо в узком распадке.
— Приехали, — коротко сказал Морозов.
Дальше только пешком. Кишлак, где должна была пройти джирга, находился глубоко внутри горного массива. Добраться туда можно было только через несколько ущелий и перевалов. Именно на это духи и рассчитывали. Авиацию там использовать тяжело, технику не провести, а пешком чужого человека в горах видно сразу.
Группы начали быстро разгружаться. Проверка оружия. Рации. Вода. Боекомплект. Шаповалов привычным движением закинул ПКМ на плечо. Я поправил автомат и кобуру с ПБ. Ночь была холодная. Внизу, в Асадобаде, уже стояла жара, а здесь из ущелья тянуло сыростью.
Морозов и начальник разведки отряда, который шел с нами, присели возле карты, подсвечивая её красным фонариком.
— Идём вот этим маршрутом. — Капитан Наумов, вел карандашом по бумаге — Заблудится тут как нехер делать. Поэтому артиллерия время от времени будит бить в район цели дымовыми снарядами. Всем следить за дымами. Предвещая ваши вопросы, поясняю. Духи ничего не заподозрят. Уже три недели гаубицы туда время от времени лупят по распоряжению штаба бригады, так что очередной обстрел для них дело привычное. Группу поведу я сам, пойду с головным дозором. — Он поднял глаза. — И ещё. Если кто-нибудь навернётся со склона и нашумит при подходе к кишлаку — придушу лично.
— Поняли, — тихо ответили сразу несколько голосов.
— Всё. Пошли.
И колонна разведчиков медленно втянулась в тёмное ущелье. Оно оказалось именно таким, как и говорил Наумов. Мерзким.
Сначала вроде идёшь нормально. Камни, осыпь, редкие кусты. Потом ущелье вдруг раздваивается. Потом ещё раз. Потом тропа вообще будто исчезает среди валунов. Через десять минут уже непонятно, откуда пришёл и куда вообще идти дальше.
Даже луна тут толком не помогала. Свет сверху почти не попадал вниз. Склоны сходились так тесно, что местами ущелье превращалось в какую-то каменную щель.
Головной дозор уходил вперёд почти бесшумно. Иногда впереди мелькал красный огонёк фонарика, прикрытого ладонью. Иногда сверху доносился тихий свист — условный сигнал. И всё. Остальные шли молча.
Колонна растянулась сильно. То вверх карабкались, то снова спускались вниз, переходя сухие русла. Камни под ногами были скользкие, осыпь постоянно пыталась уехать вниз вместе с ногами.
Я довольно быстро понял одну неприятную вещь. Если бы меня сейчас оставить тут одного с картой — я бы этот кишлак никогда в жизни не нашёл. Нет, направление я примерно понимал. Но вот все эти распадки, боковые ущелья, седловины… Через полчаса они начали сливаться в одну сплошную каменную кашу.
А офицеры ориентировались уверенно. Наумов вообще шёл так, будто тут вырос. Иногда даже на карту почти не смотрел. Морозов тоже явно понимал, где мы находимся. Останавливался, смотрел по сторонам, сверялся с азимутом и спокойно вёл группу дальше. А я поймал себя на том, что просто иду следом. И меня это вдруг разозлило. Сильно.
Потому что теперь я уже не просто пулемётчик. Я заместитель командира группы. Если с Морозовым что-то случится — группу вести мне. А я, получается, в этих горах без него потеряюсь как сопливый дошкольник. От этой мысли стало особенно мерзко. Я даже шаг сбил пару раз, пока об этом думал.
Шедший впереди Шаповалов тихо обернулся:
— Нормально всё, товарищ старший сержант?
— Иди вперёд, нормально всё.
Он пожал плечами и полез дальше по склону. А я продолжал злиться уже сам на себя. Раньше всё проще было. Твоя задача — тащить пулемёт, вовремя открыть огонь, прикрыть отход, не пролюбить ленты, не перегреть ствол. Всё понятно. А теперь я всё чаще ловил себя на мысли, что половины работы Морозова просто не замечал раньше.
Как он маршрут выбирает. Как дистанцию между людьми держит. Как постоянно сверяется с местностью. Как слушает эфир. Как заранее думает, где группа будет отходить, если начнётся стрельба. Я ведь раньше на это почти внимания не обращал. И только сейчас начал понимать, сколько всего держит в голове командир группы.
В какой-то момент впереди мелькнула вспышка. Где-то далеко, за очередным перегибом ущелья, артиллерия положила зажигательно-дымовой снаряд. Склон на секунду подсветило вспышкой белого фосфора. Наумов замер на мгновение, а потом махнул рукой:
— Правее уходим.
И вся колонна снова молча начала карабкаться по камням. Я шёл следом и думал только об одном. Мне надо учиться. Причём быстро. Потому что война такая штука — она не спрашивает, готов ты или нет. Если командира убьют или ранят, никто не даст тебе времени собраться с мыслями. Просто в какой-то момент все повернут головы на тебя. И придётся вести людей дальше.
А я пока к этому готов не был. Это понимание било сильнее усталости.
Морозов будто почувствовал что-то. Когда мы в очередной раз остановились на короткий привал, он молча сел рядом со мной на камень. Несколько секунд сидели молча. Потом он негромко спросил:
— О чём загрузился?
Я помедлил немного, потом всё-таки ответил честно:
— Да вот думаю… Если с вами что случится, я группу отсюда хрен выведу.
Морозов хмыкнул:
— Это нормально.
— Чего нормального?
— Того, что ты это понимаешь. Хуже, когда человек думает, будто уже всё умеет.
Он сделал глоток воды из фляги и кивнул куда-то в темноту ущелья.
— Я когда первый раз группу сам повёл, вообще чуть людей не положил. Тоже думал, что самый умный. Потом неделю по горам блуждали, пока выход нашли.
Я даже повернулся к нему:
— Серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
Он спокойно хлопнул меня по плечу.
— Научишься. Главное — головой работать и смотреть по сторонам. Остальное придёт.
После этого он встал:
— Всё, привал закончили. Пошли дальше, заместитель. Учись пока возможность есть.
И снова ушёл вперёд в темноту.
Шли всю ночь. Иногда казалось, что это ущелье вообще никогда не закончится. Склоны то расходились, открывая узкие каменные площадки, то снова сжимались так, что приходилось идти боком, цепляясь руками за холодный камень. Несколько раз переходили высохшие русла, где под ногами противно хрустела мелкая галька. Потом опять лезли вверх.
Усталость накапливалась медленно, незаметно. Сначала просто тяжелеют ноги. Потом начинаешь чаще поправлять автомат. Потом ловишь себя на том, что уже не смотришь по сторонам, а тупо уставился в спину впереди идущего.
Наумов темп не сбавлял и больше привалов не было. Только ближе к утру он остановил колонну. Люди молча осели прямо, где стояли. Кто-то прислонился к валунам, кто-то просто сел на корточки. Шаповалов аккуратно поставил ПКМ на сошки и тихо выдохнул:
— Ну и жопа…
— Это ещё нормально, — буркнул Чернов. — Видал я и хуже.
— Конечно видал. Ты ж старый уже.
— Пасть закрой, пока я тебе её прикладом не закрыл.
Разговоры быстро стихли. Шуметь никто не хотел. Небо к этому времени уже начало сереть. Не рассвет ещё, но та самая мерзкая предутренняя полутьма, когда ночь вроде заканчивается, а легче не становится. Именно тогда впереди прошёл сигнал остановиться. Наумов вернулся от головного дозора и тихо сказал:
— Пришли.
Сначала я вообще ничего не понял. Вокруг были всё те же камни и склоны. А потом заметил дувалы, разбросанные по распадку, и почти не заметные на фоне окружающих их гор.
Кишлак оказался полностью заброшенным. Несколько полуразвалившихся глинобитных домов лепились к склону, будто их сюда просто ветром прибило. Крыши местами провалились. Где-то торчали почерневшие балки. Один дувал вообще осел почти до половины.
Следов жизни не видно. Ни дыма. Ни скота. Ни собак. И это как раз напрягало. В Афганистане пустой кишлак — штука подозрительная. Особенно в горах. Наумов долго осматривал всё в бинокль, потом махнул рукой:
— Работаем.
Головной дозор сразу втянулся внутрь. Пошли медленно, аккуратно. Осматривали проходы, заглядывали за стены, проверяли дворы. Сапёры сразу начали смотреть подходы к кишлаку и тропы.
Мы с Морозовым зашли в один из крайних дувалов. Внутри пусто. Пол земляной. В углу остатки очага. На стенах копоть. Воняло старой пылью, глиной и каким-то затхлым тряпьём. Похоже, тут давно никто не жил.
— Здесь дневку сделаем, — тихо сказал Морозов. — Крайний дом, удобно отходить если что.
Я кивнул. Место действительно было нормальное. Дувал стоял чуть в стороне от остальных построек, почти у самого склона. Рядом узкая щель между камнями, через которую можно быстро уйти вниз.
Группа начала устраиваться быстро и без суеты. Морозов распределил дежурство. Шаповалов аккуратно положил ПКМ возле стены и сразу полез проверять сектор через пролом в дувале. Молодые растягивали плащ-палатки, чтобы снаружи не было видно движения. Фляги сразу убрали под стены, чтобы солнце не нагревало воду. Кто-то уже тихо жевал сухпай. Кто-то снимал обувь и растирал ноги. А я поймал себя на мысли, что впервые за всю ночь можно нормально остановиться и оглядеться.
Кишлак выглядел совсем мёртвым. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то наверху сыпется мелкий камень от порывов ветра. Я присел возле пролома в стене и вдруг понял, что глаза сами закрываются. Организм начинал выключаться. Но спать пока было нельзя. Я теперь вместо Быкова, а значить на мне контроль за бойцами. И если старики уже всё сами знали, то молодых нужно было контролировать. Проверить как встали наблюдатели. Потом охранение. Потом проверка секторов. И только после этого можно будет по очереди с Морозовым ненадолго вырубиться прямо на земле, под стеной, обняв автомат.
Морозов в это время сидел над картой вместе с Наумовым. Оба говорили тихо, почти шёпотом.
Я слышал только обрывки:
— … тропа вот здесь…
— … если пойдут через сады…
— … отход на северный распадок…
И снова поймал себя на мысли, что слушаю уже совсем по-другому. Не как боец. Как человек, который пытается понять, как вообще всем этим управлять.
Я поднялся и пошёл проверять посты. Дувал, где мы устроились, был неудобный для долгой стоянки, но для дневки подходил. Снаружи он казался таким же дохлым, как остальные развалины. Но внутри можно было рассовать людей по углам, оставить наблюдателей у проломов и не отсвечивать лишний раз.
Первым сидел Чернов. Устроился правильно, в тени, автомат положил рядом, бинокль держал низко, чтобы линзы не блеснули. Хоть он и рядовой боец, но на боевые ходил ещё тогда, когда я в учебке только казарму драил. Ветеран, который знает побольше меня. К нему у меня вопросов никаких не было, но я всё равно для порядка спросил.
— Сектор?
Он молча показал рукой: тропа снизу, осыпь справа, край кишлака.
— Нормально.
Чернов кивнул. Он, как и все, кто давно воевал в нашей группе, на дополнительный контроль со стороны командиров не обижался. Всякое в горах может случится, и даже опытный боец может свалится от усталости или сделать какую ни будь глупость.
Дальше был молодой, фамилию которого я ещё иногда путал. То ли Кравцов, то ли Кривцов. Для парня это был первый выход. Он устроился хуже. Сидел слишком близко к пролому, плечо почти на свету. Я присел рядом и тихо дёрнул его за разгрузку назад.
— Жить надоело?
Он испуганно обернулся.
— Никак нет.
— Тогда чего светишься? Вон туда сместись. Видишь камень? За ним сиди. И бинокль руками прикрывай.
— Понял.
— Понял он… Так точно нужно отвечать!
Он торопливо переполз в тень.
Шаповалов сидел с ПКМ у пролома в боковой стене. Уложился грамотно. Ствол не торчал наружу, короб под рукой, запасная лента рядом. Вид у него был спокойный, даже сонный, но глаза работали.
— Как мой пулемёт? — тихо спросил я.
— Наш пулемёт, товарищ старший сержант.
— Не наглей.
— Есть не наглеть.
Я хотел было идти дальше, но остановился. Уже нормально рассвело. Солнце ещё не поднялось высоко, но серый свет разлился по распадку, и кишлак стал виден лучше. Вот тогда я и заметил один из дувалов.
Он стоял на противоположном конце кишлака, чуть выше остальных, почти у выхода к узкой тропе. Вроде обычная глинобитная коробка. Но чем дольше я смотрел, тем больше он мне не нравился.
Остальные дома были мёртвые. Проваленные крыши, осыпавшиеся стены, пустые дворы. А этот был ещё крепкий. Перед ним ограда была дополнительно выложена камнем. Камни лежали плотно, в два ряда, будто кто-то недавно усиливал стену. У входа тоже что-то было навалено — то ли мешки, то ли камни, прикрытые тряпьём. И над крышей поднимался тонкий, почти незаметный дымок.
Я сначала подумал, что показалось. Потёр глаза, снова посмотрел. Нет. Дым. Лёгкий, серый, почти растворяющийся в утреннем воздухе.
— Шаповалов, бинокль.
Он без слов протянул мне бинокль. Я лёг пониже, упёр локти в землю и стал смотреть.
Точно дым. Изнутри. Значит, там был очаг. Значит, там кто-то есть. Минуту ничего не происходило. Потом возле стены мелькнула тень. Человек. Он прошёл быстро, пригнувшись, от одного угла к другому. На плече автомат. Одежда тёмная, не местный пастух. Через несколько секунд показался второй. Этот остановился у входа, огляделся и сразу исчез за оградой. Духи.
Я почувствовал, как усталость слетела сразу. Будто кто-то холодной водой в лицо плеснул.
— Смотри туда, — тихо сказал я Шаповалову и передал бинокль. — Крайний дувал. Над ним дым.
Он посмотрел несколько секунд и едва заметно кивнул.
— Есть движение.
— Сколько?
— Двоих вижу. Может больше.
Я не стал больше ждать. Пригнувшись, быстро прошёл к Морозову и Наумову. Они всё ещё сидели над картой.
— Товарищ старший лейтенант. Товарищ капитан.
Оба сразу подняли головы.
— Что?
— На противоположном конце кишлака крайний дувал. Не похож на остальные. Стены усилены камнем. Над ним дым. Видел двух вооружённых людей.
Морозов даже не переспросил. Сразу потянулся за биноклем. Наумов убрал карту и тихо выругался:
— Вот тебе и заброшенный кишлак.
Мы втроём переползли к пролому. Морозов долго смотрел, почти не двигаясь. Потом передал бинокль Наумову.
— Есть, — сказал он тихо. — Живут там.
Наумов посмотрел ещё дольше.
— Не просто живут. Смотри вход. Это не двор крестьянина. Это позиция.
Я снова взял бинокль. Теперь, когда знаешь куда смотреть, детали лезли сами. Каменная кладка перед входом. Узкая щель в стене, похожая не на трещину, а на бойницу. У тропы лежали два больших плоских камня так, что за ними можно было сидеть и наблюдать подход снизу.
Морозов тихо сказал:
— Это их передовой пост.
— Или охрана места сбора. — ответил Наумов.
От этих слов внутри неприятно сжалось. Если это охрана — значит, главная цель где-то рядом. И значит, мы пришли.
Минут пять мы просто наблюдали. Никто не шевелился лишний раз. Духи у дальнего дувала тоже особо не суетились. Один раз возле ограды мелькнула рука с чайником. Потом кто-то прошёл вдоль стены и снова исчез внутри. Наумов смотрел в бинокль долго, почти не моргая.
— Хреново, — наконец сказал он.
— Что именно? — спросил Морозов.
— То, что мы зашли в кишлак с духами, и сразу их не заметили.
Ответить на это было нечего. Я уже хотел отползти назад, как Чернов вдруг тихо цыкнул зубами и показал рукой вниз, к тропке между дувалами.
Из дальнего двора вышел дух. Один. С автоматом на плече, нож на поясе, халат нараспашку, на голове паколь. Шёл лениво, сонно, одной рукой придерживая штаны. Сначала я не понял, куда он направляется. Потом дошло. Ему приспичило. И приспичило, судя по всему, именно к нашей стороне кишлака.
Он шёл не прямо к нам, а чуть в обход, вдоль осыпавшейся стены, выбирая место подальше от своего двора. Обычное человеческое дело. Только в тот момент это обычное дело могло нам всю операцию похоронить. Морозов медленно поднял руку, показывая всем замереть.
Дух остановился шагах в тридцати от нашего дувала, огляделся, потом полез выше, на камни, почти к самой стене, за которой сидел Кравцов. Тот побледнел так, что даже в тени было видно. Если дух поднимется ещё на пару метров, он увидит пролом. А через пролом — нас.
Я посмотрел на Морозова. Он едва заметно качнул головой: брать. Я даже не успел испугаться. Просто стало пусто внутри. ПБ уже был у меня в руке. Я сунул автомат Шаповалову, подтянулся к пролому и тихо выбрался наружу.
Земля под ладонями была сухая, холодная, с мелкими камешками. Каждый камень казался миной, каждый шорох — выстрелом. Дух уже присел за обломком стены, спиной к нам.
Я поднялся на крышу которая нависала над ним почти без звука. Крыша была глинобитная, местами проваленная, но держала. Сделал два шага, потом ещё один. Сверху его было видно хорошо. Плечи, затылок, паколь. Он что-то тихо буркнул себе под нос, встал, и не торопясь принялся одеваться.
Я лег на край, навис над ним и аккуратно, без размаха, стукнул стволом ПБ ему по голове, а другой рукой сдернул автомат с его плеча. Дух дёрнулся, обернулся, и уставился в дуло пистолета. Глаза у него стали круглыми, потом он посмотрел на меня. Рукой, в которой у меня был зажат ремень трофейного АК, я погрозил ему пальцем. Мол не шуми, а то прибью. Дух меня понял правильно.
Снизу почти сразу выскользнул Чернов. Вдвоём мы скрутили пленного за несколько секунд. Руки назад. Кляп в рот. Дух не дёргался.
Шаповалов выглянул из пролома и показал большой палец. Из дувала занятого противником нас не заметили, засранец не зря выбрал самое укромное место, чтобы ему никто не помешал заниматься своими грязными делами. Я тихо выдохнул. Только тут до меня дошло, что сердце колотится так, будто его сейчас рёбра выбьет.
Пленного втянули внутрь дувала через пролом. Кравцов сидел с такими глазами, будто это его самого только что по голове приложили.
— Сектор смотри, — прошипел я ему. — Не на меня.
Он резко отвернулся к щели. Наумов сразу присел перед пленным. Достал нож, подцепил им кляп. Дух дернулся назад, ударившись головой о стену.
— Тихо, — сказал капитан на местном. — Крикнешь — умрёшь.
Дух замер, потом кивнул. Я языка не понимал, но смысл был ясен и без перевода. По голосу Наумова любой бы понял. Он говорил спокойно, негромко. Задавал короткие вопросы. Пленный сначала мотал головой, потом получил от Морозова несильный, но понятный тычок под ребро стволом автомата и сразу стал сговорчивее.
Минут через пять Наумов повернулся к Морозову. Лицо у него стало совсем нехорошее.
— Попали мы, старлей.
— Что сказал?
— Это не передовой пост. Это сам кишлак, где джирга проходит.
В дувале стало тихо. Даже те, кто вроде спал у стены, приподняли головы. Наумов кивнул в сторону дальнего дома:
— Там собрание. Прямо сейчас. Пятнадцать полевых командиров внутри.
Я невольно посмотрел на Морозова. Тот молчал.
— И это ещё не всё, — продолжил Наумов. — У каждого своя группа прикрытия. Не меньше тридцати человек.
Шаповалов тихо, почти беззвучно, выругался. Я быстро посчитал в голове и мне стало совсем невесело. Пятнадцать на тридцать. Четыреста пятьдесят стволов. Пусть не все рядом. Пусть часть в охранении, часть спит, часть разбросана по тропам и окружающим кишлак высотам. Но всё равно это была не охрана дувала. Это был маленький батальон, сидящий почти у нас под носом.
Морозов наконец спросил:
— А мы как сюда прошли, что они нас не заметили?
Наумов перевёл вопрос пленному. Тот быстро заговорил, часто сглатывая.
Наумов слушал, хмурясь всё сильнее.
— Он говорит, тропа, по которой мы пришли, заминирована. Они её не используют. Считают закрытой. Там должны быть мины на подходах.
Я почувствовал, как у меня по спине прошёл холод. Мы всю ночь шли по заминированной тропе. И просто прошли её полностью. То ли мины стояли не везде. То ли нам просто повезло…
— Поэтому нас и не ждали с этой стороны, — тихо сказал Морозов.
— Именно, — ответил Наумов. — Мы вошли через их мёртвую зону.
Пленный вдруг что-то быстро сказал. Наумов повернулся к нему:
— Повтори.
Тот повторил, уже тише. Наумов посмотрел на нас:
— Просит его не убивать. Говорит, что он важный человек, сын одного из командиров. Говорит, что отец заплатит за него любой выкуп. Отец кстати внутри.
Морозов посмотрел на пленного уже иначе. С интересом.
— Значит, язык ценный.
— Очень, — кивнул Наумов. — И если они поймут, что он пропал, начнут искать сразу.
Мы все замолчали. Снаружи кишлак всё так же казался мёртвым. Только теперь эта тишина была совсем другой. Теперь мы знали, что в соседних дувалах, за стенами, за поворотом тропы, сидят сотни вооружённых духов. И мы сидим среди них. В одном из крайних домов. С пленным сыном полевого командира.
Морозов медленно провёл ладонью по лицу и тихо сказал:
— Ну что, товарищи разведчики. Дневка у нас отменяется.
В дувале повисла тяжёлая тишина. Все смотрели на Морозова и Наумова. Даже молодые уже поняли, что происходит что-то совсем серьёзное. Такие лица у офицеров просто так не бывают. Наумов первым нарушил молчание:
— Если они начнут искать этого козла — нас найдут минут за десять.
Пленный сразу закивал, будто подтверждая.
— Сколько у нас времени? — тихо спросил Морозов.
Наумов перевёл вопрос. Дух быстро ответил.
— Говорит, его должны были уже хватиться. Он охране чай носил. Потом у него живот прихватило, он пошёл делать свои дела и пропал.
Морозов сидел молча, глядя в землю. Я уже знал это его состояние. Когда он вот так замирает — значит, голова работает на полную. Потом он поднял глаза на Наумова:
— До дувала метров семьдесят. Может меньше. Один основной вход. Сзади узкий проход между стенами. У него крыша связана с соседними развалинами, наверное, раньше ослятник там был или что-то типа этого…
Морозов задумчиво посмотрел на пленного. Долго смотрел, очень внимательно. И вдруг спокойно сказал:
— А давай их по-тихому захватим.
Наумов даже голову повернул:
— Кого?
— Всех, кто внутри.
В дувале стало совсем тихо. Я сначала подумал, что ослышался. Наумов смотрел на Морозова несколько секунд:
— Старлей, ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
Он подвинул карту ближе, перевернул её и начал быстро рисовать карандашом схему кишлака.
— Смотри. О нас пока никто не знает. Это главное. Мы сидим внутри кишлака. Практически рядом с джиргой. Если сейчас тихо зайти в дувал и взять главарей — всё остальное уже неважно. Вот тут можно пройти — Морозов вел каратном по схеме — И через ослятник.
— Там охрана кругом, — сказал Наумов.
— Поэтому сделаем всё тихо.
Морозов ткнул карандашом в пленного:
— Вот наш пропуск.
Тот, видимо, понял по интонации, что разговор идёт о нём, и заметно побледнел.
— Используем его. Ему они ворота откроют без проблем, а мы за ним внутрь войдем. Снимаем охрану. Врываемся внутрь. Пока остальные сообразят, что происходит — главари уже будут у нас.
— А потом? — спросил я.
Морозов посмотрел на меня:
— А потом вызываем отряд.
Наумов уже тоже начал соображать быстрее.
— Группы прикрытия должны быть рядом. Если поднять всех по рации, они смогут связать охрану боем.
— Именно, — кивнул Морозов. — Нам главное продержаться первые минуты и вытащить языков из кишлака.
Чернов тихо присвистнул:
— Дерзко…
— Другого шанса не будет, — ответил Морозов.
И это было правдой. Если мы сейчас просто уйдём и вызовем остальные группы, джирга растворится по горам быстрее, чем сюда подойдут основные силы. Эти люди не дураки. У них дозоры, охрана, наблюдатели на тропах. Один выстрел — и всё.
Наумов некоторое время молчал. Потом медленно кивнул:
— В принципе… может сработать.
Он повернулся к пленному и быстро начал задавать вопросы. Тот отвечал уже без запирательств. Пот с него тек ручьём. Через пару минут Наумов начал пересказывать:
— Внутри большой двор. Главари сидят в дальней комнате. Охрана во дворе. У основного входа четверо. Ещё двое у задней калитки. В доме ещё отдыхает смена, тоже шесть человек.
— Американцы есть? — спросил Морозов.
Наумов перевёл. Пленный замотал головой:
— Иностранцы ещё не приехали. Ждут к вечеру.
Морозов тихо выругался. Но тут же снова вернулся к делу:
— Ладно. И так пойдёт.
Он быстро начал распределять людей.
— Исаев, Джалдыгулов — задняя калитка, идете через ослятник. Зайдете через крышу. Начинаете, как только услышите, что мы вошли. Валите охрану и пасете задний вход пока мы не закончим. Я, капитан, Серёгин, Чернов и Оздоев — основной вход. Остальные остаются тут и прикрывают нас. Бойко старший группы прикрытия. По моему сигналу, сразу вызывать основной отряд.
— А если начнётся стрельба? — спросил кто-то.
Морозов пожал плечами:
— Значит начнётся.
Без пафоса сказал. Просто как факт. Потом он посмотрел на группу захвата:
— Работаем тихо и быстро. Потом сразу отход.
Я кивнул. И только сейчас почувствовал, как пересохло во рту. Потому что одно дело — сидеть в засаде или прикрывать отход группы. А другое — сейчас лезть в дувал, где сидят пятнадцать полевых командиров с охраной и вокруг несколько сотен духов. Причём лезть почти без подготовки.
Пленный вдруг снова быстро заговорил. Очень быстро. Наумов слушал его секунд десять, потом усмехнулся:
— Говорит, если мы его отпустим, он сделает вид, будто ничего не видел.
— Поздно уже, — спокойно сказал Морозов.
Потом встал проверил автомат, вытащил из кобуры АПБ. Щелчок предохранителя в тишине дувала прозвучал неожиданно громко.
— Всё. Работаем.
Дальше всё закрутилось очень быстро. Морозов заставил пленного подняться на ноги и что-то коротко сказал ему через Наумова. Тот закивал так часто, будто шея сейчас оторвётся.
— Скажи ему, — тихо произнёс Морозов, развязывая духу руки, — если дёрнется или попробует предупредить своих — умрёт первым. И отец его тоже.
Наумов перевёл спокойно, без эмоций. Пленный побледнел ещё сильнее. Я разрядил его автомат, и повесил его ему на плечо. Дух никак не отреагировал, он вообще находился в каком-то ступоре.
Потом началась последняя проверка. ПБ. Магазины. Ножи. Даже ремни ещё раз подтянули, чтобы ничего не брякнуло при рывке. Группа разделилась. Исаев с Джалдыгуловым ушли через развалины к ослятнику. Исчезли почти сразу. Только камешек где-то тихо скатился вниз. Мы остались у пролома.
Я чувствовал, как сердце долбит уже где-то в горле. Страха не было, в крови бурлил адреналин. Морозов махнул рукой:
— Пошли.
Пленный двинулся первым. Мы сразу за ним. Снаружи кишлак выглядел всё таким же сонным и мёртвым. Только теперь я знал, что где-то неподалёку сидят сотни вооружённых людей.
До нужного дувала было совсем недалеко. Пленный шел не скрываясь, а мы жались к развалинам домов и покосившихся заборов, переходя от укрытия к укрытию, чтобы не показываться на виду у охраны. Дух пару раз оглядывался. Каждый раз упирался глазами в ствол АПБ у Морозова и сразу отворачивался.
У ворот действительно сидела охрана. Четверо, как и говорил пленный. Двое у входа с автоматами на коленях. Один пил чай. Четвёртый вообще полулежал у стены, спрятавшись от утреннего солнца в тени.
Когда они увидели пленного, никто даже не напрягся. Один что-то лениво спросил. Пленный ответил. Охранник хмыкнул и поднялся открыть калитку. Вот в этот момент всё и началось.
Морозов рванул вперёд первым. АПБ в его руках дёрнулся почти без звука. Только короткое злое: «пфут». Пуля ударила охранника прямо в лицо. Одновременно с ним выстрелил Наумов. Второй дух даже не успел понять, что происходит.
Я вскинул ПБ почти автоматически. Человек у стены ещё держал в руках чашку с чаем и только начинал поворачивать голову в нашу сторону. Я видел его лицо. Чёрную бороду. Сонные глаза. Заметил, как он удивился. И нажал на спуск.
Пистолет мягко толкнул руку. Пуля попала в голову. Дух дёрнулся и медленно осел на бок вместе с чашкой. Чай выплеснулся ему на халат.
На секунду меня будто заклинило. Слишком близко. Не как в горах, когда стреляешь куда-то по камням или по вспышкам среди скал. Не как из пулемёта по далёким фигурам. Тут между нами было метра три. Я видел, как у него дернулась голова от попадания. Как брызнула кровь. Как он пытался вдохнуть. Как его глаза вдруг стали пустыми. И в этот момент внутри словно что-то неприятно перевернулось. Но думать времени не было.
Последнего Чернов взял ножом. Тот только хрипнул, когда Чернов влетел в него всем телом и утянул вниз за стену. Всё. Четыре трупа. Оздоев снова связывал пленного, который нам помог. Секунд пять прошло, не больше.
И почти без шума.
— Внутрь! — прошипел Морозов.
Оздоев остался снаружи, прикрывать, а мы вчетвером ворвались в дувал. Там тоже сначала никто ничего не понял. В первой же комнате у входа один дух умывался возле бочки. Второй сидел у стены и чистил автомат. Ещё несколько спали на кошме.
АПБ Морозова снова тихо закашлял. Наумов работал из ПБ быстро, почти без пауз. Я выстрелил два раза подряд.
Первый дух так и не проснулся. Второй начал подниматься, глядя на меня совершенно ошалевшими глазами. Он даже автомат не успел схватить. Только рот открыл. Я выстрелил ему почти в упор. И опять слишком близко. Я отчётливо увидел, как пуля ударила его в грудь. Как человека буквально сложило пополам. В нос ударил запах пороха и крови. Где-то внутри мелькнула совершенно дурацкая мысль: «Да я ему в глаза смотрел секунду назад…». И тут же исчезла. Потому что времени на такие мысли не было.
Со стороны ослятника, раздались ещё несколько приглушённых хлопков. Исаев с Джалдыгуловым начали работать по охране за дувалом.
Всё происходило настолько быстро, что мозг не успевал нормально воспринимать. Только движение. Тени. Короткие хлопки пистолетов. Я поймал себя на том, что пальцы сами перезаряжают ПБ, меняя полупустой магазин на полный, а голова будто работает отдельно от тела. Странное ощущение. Будто всё это происходит не с тобой.
— Комната! — рявкнул Морозов.
Мы влетели внутрь. И вот там начался настоящий бардак. Полевые командиры сидели на коврах вдоль стен. Карты, чайники, оружие у стен. Никто из них не ожидал увидеть в дверях советский спецназ. Первые мгновения они вообще просто смотрели на нас. Когда осознание происходящего к ним наконец пришло они попытались действовать. Один начал вставать. Другой потянулся к автомату. Третий что-то заорал.
Морозов ударил ближайшего рукоятью пистолета в лицо и одновременно рявкнул:
— Лежать суки! Руки!
Наумов тут же начал дублировать на дари. Чернов уже пинком отбрасывал оружие от стены. Я держал сектор у входа и ждал, что сейчас кто-нибудь всё-таки схватится за автомат. И почему-то именно в этот момент до меня окончательно дошло, что всё это не тренировка и не кино. Мы сейчас в центре кишлака, полного духов. В комнате с пятнадцатью главарями. И позади нас лежат люди, которых мы только что убили почти в упор. Одного я вообще застрелил с расстояния вытянутой руки. Эта мысль ударила неожиданно сильно. Но снова — не вовремя. Потому что один из духов всё-таки дёрнулся к оружию.
Наумов выстрелил ему в грудь раньше, чем тот успел схватить автомат. Остальные сразу попадали на пол. Кто-то начал причитать. Кто-то пытался закрыть голову руками. Кто-то вообще лежал белый как мел и смотрел на нас выпученными глазами.
Морозов быстро оглядел комнату:
— Всех вязать!
Мы начали валить их лицом вниз прямо на ковры. Ремни. Платки. Верёвки. В ход пошло всё подряд.
Один из духов вдруг заорал что-то бешеное на весь дувал. Чернов с размаху дал ему прикладом по затылку:
— Пасть закрой, сука.
Тот сразу заткнулся. Снаружи пока было тихо. Сопровождающие полевых командиров ещё не поняли, что у них прямо под носом сейчас захватили всю верхушку джирги.
Морозов закончил вязать последнего пленного и сразу поднял голову:
— Всё. Уходим.
Никто спорить не стал. Все понимали — сидеть здесь дальше самоубийство. Слишком много людей вокруг. Рано или поздно кто-нибудь зайдёт в дувал, увидит трупы охраны или просто начнёт искать пропавшего сынка полевого командира. Тогда тут всё взорвётся.
Пленных быстро подняли на ноги. Картина получилась дикая. Пятнадцать бородатых мужиков в дорогих халатах и жилетках, ещё минуту назад спокойно сидевших на джирге, теперь стояли связанные под дулами советских автоматов.
Чернов тем временем уже собирал оружие. Китайские автоматы, пистолеты, даже пара коротких «буров» валялась возле ковров.
— Всё не утащим, — буркнул он.
— И не надо, — ответил Морозов. — Только документы и карты.
Наумов уже грузил трофеи. Карты, записи, какие-то бумаги, блокноты — всё летело в вещмешок. Я стоял у входа и слушал кишлак. Пока тихо.
— Серый, — бросил Морозов. — Выводим.
Мы начали вытаскивать пленных во двор. Вот тут стало особенно тяжело. Потому что тащить пленных пришлось быстро, а многие из них уже начали понимать, что происходит. Один упирался ногами, второй пытался что-то орать через кляп, третий вообще рухнул на колени, отказываясь идти. Чернов просто двинул его прикладом и передернул затвор автомата прямо над ухом:
— Встал, мразь, или я тебя прямо тут прикончу.
Тот сразу перестал изображать из себя героя и поднялся. Со стороны ослятника появились Исаев с Джалдыгуловым.
— Задний вход чистый, — тихо сказал Али. — Пока никого.
Морозов кивнул:
— Тогда пошли.
Колонна двинулась обратно через кишлак. Впереди Чернов и Наумов. Потом пленные, которых конвоировали Али, Рома и Муса, мы с Морозовым замыкали.
Я шёл и всё время ждал первого крика. Первого выстрела. Что сейчас из-за любого дувала выскочат духи и всё полетит к чертям. Но нам пока везло.
Мы уже почти дошли до нашего дувала, когда где-то справа вдруг раздался удивлённый возглас. На дари естественно, но нам всё было понятно и без перевода. Кто-то всё-таки заметил неладное. Морозов даже не обернулся:
— Быстрее.
Мы буквально втолкнули пленных внутрь нашего развалившегося дувала. Бойко уже ждал у рации.
— Связь готова.
— Давай, — коротко бросил Наумов.
Радист сразу склонился над станцией. Рация тихо зашипела.
— «Гранит», я «Волна». Приём.
Помехи. Пауза. Потом в динамике хрипнуло:
— «Волна», я «Гранит». Слышу плохо.
Наумов буквально вырвал тангенту:
— «Гранит», джирга подтверждена. Повторяю. Джирга подтверждена. Цель захвачена. У нас пятнадцать языков. Срочно начинайте блокирование кишлака. Противника до четырёхсот-пятисот человек.
Из рации несколько секунд шёл только треск. Потом голос ответил уже совсем другим тоном:
— «Волна», подтвердите. Сколько языков?
Наумов зло выдохнул:
— Пятнадцать. Повторяю — пятнадцать полевых командиров. Мы внутри кишлака. Нас пока не раскрыли полностью, но это вопрос минут.
Рация снова зашипела. Потом:
— Вас понял. Группы выдвигаются. Держитесь.
И почти сразу снаружи донёсся ещё один крик. Не рядом. Где-то в глубине кишлака. Потом второй. А потом короткая автоматная очередь. Морозов медленно поднялся с колен возле стены и посмотрел на нас:
— Ну всё. Началось.
И в этот момент где-то наверху, на склоне, глухо ударил первый пулемёт.
— На выход! — сразу сказал Морозов.
Пленных снова подняли. Теперь уже никто с ними не церемонился. Кто не хотел идти сам, того тащили за ворот или толкали стволом в спину.
Снаружи разгорался бой. Сначала били одиночные очереди где-то на верхних склонах. Потом ответили сразу с двух сторон. Через минуту над кишлаком уже стоял плотный треск автоматов, глухое бухание пулемётов и короткие разрывы гранат подствольных гранатометов. Группы прикрытия вступили в контакт.
Они, видно, подтягивались постепенно, с разных сторон. Где-то справа работал ПКМ, слева отвечали автоматы, потом ниже по распадку ударил ещё один пулемёт. Наши пытались сковать духов боем, не дать им сразу броситься к кишлаку и перекрыть нам выход.
Но по звуку было понятно: духов больше. Гораздо больше. Бой растягивался по ущелью, трещал на склонах, перекатывался к тропам, опять уходил в вверх. Духи очухались быстро. Кишлак, который ещё недавно казался мёртвым, вдруг ожил весь сразу.
— Богдан! — рявкнул Морозов.
Сапёр уже сидел у пролома, вытаскивая из чехла щуп и короткий сапёрный нож. Лицо у него было недовольное, но спокойное.
— Впереди пойдёшь. Проверяешь тропу. Быстро, но без дурости.
— Понял.
— Пленные за ним. Конвой — вплотную. Остальные растянуться. Шаповалов!
— Я!
— Пулемёт Серому.
Шаповалов даже спорить не стал. Снял ПКМ с плеча, скинул с себя разгрузку с лентами и протянул мне.
— Держите, товарищ старший сержант.
Я передал ему автомат, «лифчик» Равиля, взял пулемет и только тут почувствовал, как будто на место вернулась какая-то часть меня самого. Внутри стало как-то спокойнее. Привычная тяжесть легла на руки. Знакомый ремень, короб, холодный металл ствольной коробки. Будто не оружие взял, а часть себя обратно.
— Сам с автоматом пойдёшь возле пленных, — сказал я Шаповалову.
— Есть.
Колонна двинулась к той самой тропе, по которой мы пришли ночью. Теперь я знал, что она заминирована. И что мы по ней уже один раз прошли только потому, что нам повезло. Впереди шёл Богдан. Медленно. Низко пригнувшись. Иногда он замирал, приседал, трогал землю ножом, осторожно убирал камешек или сухую ветку. За ним, связанные, семенили пленные. Их подгоняли Али, Муса и Рома.
Пленные сразу перестали быть важными людьми. Теперь это был груз. Живой, дорогой, опасный груз, который мог упасть, попытаться сбежать или просто упереться и встать поперёк тропы от страха или из-за упрямства.
Морозов шёл ближе к середине. Наумов держался рядом с радистом, время от времени принимая короткие доклады.
— «Волна», справа духи лезут вверх. Держим.
— «Волна», я «Третий». Вошли в контакт. Их много.
— «Волна», отходите быстрее, долго не удержим.
Наумов отвечал коротко:
— Держите. Мы выходим.
Я шёл последним. С пулемётом. Как раньше. Через несколько минут сверху кто-то заметил наше движение. Раздался крик, потом ещё один. Ударила автоматная очередь.
Я лёг у камня, поставил на сошки ПКМ и направил ствол туда, откуда стреляли. Пулемёт заговорил привычно, тяжело, уверенно. Камни на склоне возле кишлака, откуда начиналась тропа, брызнули пылью. Крик оборвался.
— Двигайте! — крикнул я вперёд. — Не стойте!
Колонна поползла дальше. Но тут же снова встала. Богдан впереди опустился на колено.
— Мина, — тихо сказал он.
И все сразу замерли. Даже бой вокруг будто на секунду стал дальше.
Сапер лег грудью на землю и очень аккуратно разгребал пыль перед собой. Потом показал два пальца и провёл рукой в сторону. Обход. Пленных начали по одному переводить через камни. Медленно. Слишком медленно. А сзади уже били чаще.
Я снова дал очередь. Потом ещё одну. Не столько по цели, сколько чтобы прижать. Чтобы те, кто полезут за нами, лишний раз ткнулись мордой в камни.
Где-то слева ударил пулемёт. Почти сразу ему ответил ДШК или что-то похожее. Тяжёлые пули прошли над распадком с таким грохотом, что казалось воздух будто порвали.
— Быстрее там! — рявкнул Морозов.
— Хотите быстрее товарищ старший лейтенант, идите впереди сами или давайте пленных перед собой погоним. — огрызнулся Богдан, не поднимая головы.
Морозов ничего не ответил, потому что сапер был прав. Когда идешь по минному полю, торопится можно только в одном случае — если побыстрее хочешь на тот свет. Каждый метр тут мог оказаться последним.
Пленные это тоже поняли. Сын полевого командира начал что-то мычать через кляп, мотая головой. Муса ударил его стволом между лопаток:
— Иди, падла. Сам мины ставил — сам теперь по ним и топай.
Наумов остановился возле молодого духа, потом вдруг вытащил у него изо рта кляп. Пленный что-то быстро заговорил на дари. Капитан его внимательно выслушал.
— Он говорит, что дальше ещё растяжка у сухого куста.
Богдан услышал и показал рукой:
— Похоже он знает схему минирования. Пусть первый идет и показывает.
Пленного сына командира вытолкнули вперёд. Он почти падал от страха, но, когда Наумов что-то сказал ему на местном, сразу закивал и начал показывать подбородком на тропу.
Вот так и пошли. Впереди пленный, рядом Богдан. За ними остальные языки. Потом группа. А я последним. С пулемётом, лицом к кишлаку, отступая шаг за шагом. Под звуки набирающего интенсивность тяжёлого боя.
Наумов слушал рацию на ходу. Лицо у него было серое от пыли и усталости.
— «Волна», — хрипело в динамике. — Противник лезет со всех сторон. Пока держим. Ускоряйтесь.
Капитан ответил:
— Идём по заминированной тропе. Быстрее не можем.
В эфире на секунду повисла пауза. Потом кто-то тихо сказал:
— Понял. Держим.
Больше ничего. Ни обещаний. Ни красивых слов. Просто держим. И этого было достаточно. Наумов опустил тангенту и несколько секунд шёл рядом с радистом молча. Из рации снова прорвался треск.
— «Волна»… нас прижимают… духов много…
Где-то на заднем плане бил пулемёт, слышались взрывы. Потом связь оборвалась. Морозов остановился и посмотрел назад, в сторону боя. Стрельба теперь шла почти без пауз. Работало сразу несколько пулемётов, иногда бухали гранатомёты. По звуку было понятно — группы прикрытия втянулись в тяжёлый бой и сейчас держатся только для того, чтобы дать нам уйти.
— Сколько до техники? — спросил Морозов.
Наумов посмотрел на часы.
— Если без привалов идти — часа два-три.
Несколько секунд оба молчали. Потом Морозов сказал:
— Я часть людей забираю и иду назад.
Наумов сразу покачал головой:
— У нас пятнадцать пленных.
— Вижу.
— Если их отобьют или перебьют — всё зря.
— А если сейчас там пацаны все полягут, то потом как ты жить дальше будешь? У них там сейчас каждый ствол на вес золота.
— Они уже вызывают авиацию, летуны им помогут — Не сдавался капитан — А у нас задание, мы ради этих бородатых рож сюда и шли.
— Во-первых, ты же сам слышишь, что там крупняк работает. — Покачал головой Морозов — Плюс несколько сотен рыл, у которых РПГ точно есть, а может и ПЗРК. Вертушки тоже могут попасть под раздачу. Во-вторых, там сейчас такая каша, что они даже не поймут куда бить, а если будет риск отработать по своим, они рисковать не будут. Ну и в-третьих, у нас связь внутри ущелья только между группами, до техники не добивает. Услышали их или нет, большой вопрос.
Наумов поморщился, но спорить дальше не стал, махнул рукой, мол делай что задумал. Он сам всё понимал. Сверху, словно в подтверждение слов старлея, снова тяжело застучал крупнокалиберный пулемёт.
Морозов быстро начал распределять людей:
— Серый, Чернов, Али, Рома, Муса — со мной. Богдан, ведешь группу дальше, остальные прикрывают отход и охраняют пенных. Чтобы всех довели! Если вздумают артачиться, можете пристрелить молодого у них на глазах.
— Разберемся — Усмехнулся начальник разведки отряда — Вы там главное сами поосторожнее. Как пойдете?
— Через верх. В обход. — Ответил Морозов — В лоб обратно к кишлаку не прорвемся, на этой тропе они нас одним пулеметом прижмут.
Наумов присел возле камня и быстро достал карту.
— Смотри — Подозвал он Морозова — Вот тут левее пятьсот, стенка до семидесяти градусов, с виду она не проходима, но, если подняться по ней немного, будит полка. Она уступом как раз вверх идет, почти до вершины хребта. Сверху вас видно не будет, ну и снизу, если идти осторожно, не должны спалить. Если подниметесь по ней, выйдете им во фланг. Может и в тыл.
— Понял.
— Рацию мне оставишь. — Посмотрел на старлея капитан — Ты сам знаешь, что так надо. Ну а я… а я, как только появится устойчивая связь с группой обеспечения, наведу по кишлаку артиллерию и продублирую запрос на вертушки.
Морозов кивнул радисту:
— Остаёшься с капитаном.
Потом посмотрел на нас:
— Всё лишнее кроме БК и воды сбросить. Пулеметные ленты все забрать. Идём быстро.
Мы без разговоров начали бросать часть вещей. Спальные мешки, бушлаты, сухпайки, часть трофеев. Всё это тут же подбирали остающиеся с капитаном бойцы и вешали на пленных. Зачем в горах оставлять, если есть кому нести? Я тоже избавился от лишнего, поправил ремень ПКМ и проверил короб. Почти полный. Шаповалов и остальные пацаны, которым дальше предстояло двигаться вниз, вытаскивали из своих рюкзаков ленты и короба к ПКМ, отдавая их нам.
Морозов осмотрел нас, потом поправил автомат:
— Пошли.
Мы сразу начали забирать вверх по склону. Не по тропе, а напрямую через камни и осыпь. Подъём оказался тяжёлый. Камни ехали под ногами, местами приходилось помогать себе руками. В ущелье стрельба и не думала стихать. Иногда казалось, что бой уже совсем рядом.
Впереди шёл сам Морозов. Он постоянно искал глазами проход, иногда менял направление буквально на несколько метров, обходя слишком крутые участки. За ним двигался Али, потом Чернов и остальные. Я шёл последним.
Подъем был сложным, на такие крутые склоны мы даже на тренировках не взбирались. Несколько раз приходилось передавать оружие и РД друг другу. Сначала наверх забирался человек, потом принимал рюкзаки, автоматы и пулемёт. Иначе в некоторых местах было попросту не подняться.
Вскоре мы уперлись в участок, который казался почти вертикальным. Голая каменная стенка метра четыре высотой. Снизу она выглядела непроходимой.
Морозов поднялся первым. Без разговоров. Забросил автомат за спину, нашёл носком кроссовка узкую трещину и полез вверх, цепляясь пальцами за камень. Двигался медленно, спокойно, будто делал это уже сотни раз. Через несколько секунд он скрылся из вида, потом снова показался. Старлей добрался до каменного уступа над скалой.
Наверху Морозов лёг на живот и начал принимать остальных. Чернов, матерясь сквозь зубы, бросил старлею наверх свой автомат и полез следом. Потом Рома. Потом Али.
Когда дошла очередь до меня, стало совсем весело. С ПКМ на таком подъёме особо не полазаешь. Пришлось сначала отдать наверх пулемёт и короба. Потом уже самому карабкаться, упираясь коленями и локтями в горячий шершавый камень. Несколько раз трофейные кроссовки срывались, вниз летела щебёнка.
Сверху Морозов поймал меня за разгрузку и рывком вытянул на полку. Только тут стало понятно, о чём говорил Наумов.
Полка действительно была. Узкий уступ вдоль скалы. Снизу его почти невозможно заметить. Каменная стенка нависала сверху, а край обрывался в распадок. Местами ширины было метра полтора, местами было на столько узко, что идти можно было только боком. Но главное — нас тут почти не было видно, и сам уступ уходил вверх, туда, куда нами и надо было.
Стрельба в ущелье теперь доносилась глухо, будто издалека. Иногда снизу слышались голоса, но саму полку закрывали выступы скал.
Морозов присел у края, посмотрел вниз, потом кивнул:
— Не обманул Наумов. Ладно пацаны, пошли.
Мы двинулись вверх цепочкой. Осторожно. Без разговоров. Морозов, как и прежде шел первым, выполняя роль головного дозора и проводника.
Любой нормальный человек боится высоты. Даже когда ты стоишь на балконе высотного здания, к краю тебе подходить ну никак не хочется, хотя от бездны внизу тебя отделяют надежные перила. А тут перил не было. С одной стороны, отвесная скала, за которую не ухватиться, а с другой — крутой обрыв, и острые камин внизу. Один не верный шаг, и гибель неизбежна. И ладно бы ещё налегке идти, а не как мы, груженные как ишаки в караване. Сзади тянет назад РД с БК, на плече неудобная тяжёлая железяка, которая так и норовит за что ни будь задеть.
Я старался не смотреть вниз, просто тупо переставлял ноги, пытаясь удержать в груди бьющееся от страха сердце. Смотрел я вверх, и на спину идущего впереди Оздоева, поэтому наверно и заметил их первым.
Выше нас, по той же самой полке кто-то спускался. Видимо не одни мы знали о ней. Да и не мудрено, местные эти горы знают куда как лучше пришлых советских военных.
Их было человек пять. Шли цепочкой, тяжело дыша. Один тащил РПГ. Нас они пока не видели, потому что нависающий над полкой козырёк отбрасывал тень, а двигались они на встречу солнцу, которое слепило им глаза.
Я тут же молча хлопнул по плечу Оздоева и когда он обернулся, ткнул пальцем вверх. Снайпер понял всё мгновенно, и тут же повторил за мной, передавая информацию дальше. Когда дошло до Морозова, он сразу остановился и присел за камень. Несколько секунд смотрел, потом медленно поднял руку: тихо.
Али уже вытаскивал из кобуры ПБ. Морозов снял с предохранителя АПБ. Я аккуратно положил пулемет на скалу и достал свой пистолет. Остальные бойцы группы готовили автоматы с приборами бесшумной стрельбы к бою. Мы все вжались в скалы, стараясь исчезнуть из поле зрения противника.
Духи подходили всё ближе. Они слушали бой внизу, всё их внимание было обращено туда, и они явно не ожидали встретить кого-то здесь, на этой чёртовой полке.
Когда между нами осталось метров десять, Морозов коротко махнул рукой.
АПБ тихо хлопнул почти неслышно. Сразу следом дважды кашлянул ПБ Али. Я тоже выстрелил.
На узком уступе скалы всё закончилось за секунды. Два шедших впереди духа рухнули назад и сорвались со скалы вниз. Третий осел на колени, выронив автомат. Четвертый был только ранен, он попытался развернуться, но Морозов уже оказался рядом и просто столкнул его с уступа. Последнего Али добил почти в упор.
И снова стало тихо. Только где-то далеко внизу продолжали тяжело трещать пулемёты. Морозов сразу присел возле края уступа и несколько секунд слушал. Ни криков. Ни стрельбы рядом. Только далёкий бой внизу.
— Уходим, — тихо сказал он. — Быстро.
Трупы обыскивать не стали. Некогда. Только Али сорвал с одного духа китайскую рацию и сунул себе за пазуху. Мы снова двинулись вверх по полке. Теперь уже быстрее. После стрельбы оставаться на месте было нельзя. Если эти не выйдут на связь, духи быстро поймут, что на склоне кто-то есть.
Полка постепенно поднималась всё выше. Местами она расширялась, потом снова превращалась в узкий каменный карниз. Под ногами сыпалась мелкая щебёнка. Приходилось постоянно смотреть, куда ставишь ногу, чтобы не улететь вниз.
Ниже бой становился всё тяжелее. Мы уже прошли мимо кишлака, и теперь хорошо слышали даже команды на дари, Ущелье как паутина пересекали нити светящихся трассеров. Зеленые, красные, оранжевые. Били гранатометы, тяжело и размеренно работал крупнокалиберный пулемёт.
Мы как раз проходили очередной изгиб скалы, когда Морозов резко поднял кулак. Все сразу прижались к камню.
Ниже, прямо под полкой, среди камней держала оборону наша группа. Человек восемь или девять. Разведчики засели за валунами и отстреливались вниз. Один работал из ПКМ короткими очередями, несколько человек били гранатами из подствольников. За большим валуном сидел радист и что-то говорил в рацию, рядом с ним лежал раненый. Белые, окровавленные бинты было хорошо видно с высоты.
Духи давили их снизу и с другого склона. По камням вокруг разведчиков постоянно били пули. Я даже узнал одного из бойцов. Кажется, из третьей роты. Лица видно не было, но голос знакомый. Он что-то орал пулемётчику, перекрывая стрельбу.
До них было метров тридцать по вертикали. Если крикнуть — услышат. Но Морозов даже не посмотрел в их сторону. Только сделал жест рукой: не высовываться.
Все понимали почему. Если сейчас начнём перекрикиваться или откроем огонь, нас сразу засекут. Тогда вместо удара во фланг сами встрянем в бой прямо на отрытой скале. И всё. Конец обходу, да и нам тоже. Одного выстрела из РПГ хватит, чтобы нас скинуть вниз. Укрыться тут толком негде.
Мы лежали молча, пока внизу трещали автоматы. В какой-то момент один из разведчиков высунулся слишком далеко, и пуля сразу ударила в камень возле головы. Его дёрнули обратно за разгрузку. ПКМ тут же ответил длинной очередью.
— Держатся, — тихо прошептал Муса — Но зажали их основательно. Не отойти.
Морозов ничего не ответил. Только подождал, пока духи снова перенесут огонь вниз, и махнул рукой вперёд. Мы продолжили подъём. Теперь шли ещё осторожнее. Несколько раз приходилось буквально ползти по камням. Воздух стал холоднее. Ветер на высоте пробирал даже через разгрузку и мокрую от пота форму. Потом склон наконец начал выполаживаться.
Морозов первым выбрался наверх и сразу лёг, осматриваясь. Мы один за другим поднялись следом. Это был гребень хребта. Сверху открывался вид на всё ущелье. И только теперь стало понятно, насколько там внизу всё плохо.
Бой шёл почти по всей долине. Между камней мелькали группы духов, кто-то поднимался по склонам, кто-то перебегал между дувалами возле кишлака. Наши группы отходили вверх, постоянно отстреливаясь.
Но главное было не это. Главное — нас здесь никто не ждал. С этой стороны хребет был даже при внимательном осмотре почти непроходимым. Можно подняться, но не под огнем и не быстро. Все внимание духов было обращено вниз, к ущелью и тропам отхода. Мы оказались у них в тылу.
Морозов несколько секунд молча смотрел вниз. Потом медленно опустил бинокль. Сверху стало видно гораздо больше, чем снизу из ущелья. Между камней и на склонах держались сразу несколько наших групп. Одну мы недавно видели прямо под собой, но дальше по ущелью трещали ещё пулемёты, мелькали вспышки автоматных очередей, перебегали фигуры в нашей форме. Групп прикрытия было не меньше пяти. Они держали оборону отдельными очагами, цепляясь за каждый камень и каждую складку склона. А духи постепенно сжимали кольцо.
Пять групп… Это чертовски мало. В каждой по двенадцать-четырнадцать человек всего, и того около семидесяти бойцов, ну и нас шестеро. А противника внизу в несколько раз больше, у них есть тяжёлое оружие.
Нас пока не заметили, ни свои, ни духи. Наверх никто не смотрел. Скорее всего не думали, что кто-то может их обойти и атаковать с тыла. Как бы там не было, но такая беспечность противника была нам на руку.
Морозов быстро оглянулся на нас.
— ПБСы снять. Всем работать плотно. Залп гранатами из подствольников, потом открываем огонь. Пусть думают, что им в тыл целый отряд зашёл. Занимайте позиции. Серёгин, сотку не жалеючи вниз засади сразу. Пусть видят, что мы патроны не экономим.
— Есть засадить сотку, товарищ старший лейтенант — Усмехнулся я.
Сотку так сотку. Это всего одна лента. Ствол выдержит, из него можно и двести отстрелять без замены одной очередью. Но я так конечно делать не буду. Запасного ствола у меня с собой нет, остался у Шаповалова. Первый короб отстреляю, как и приказал старлей, но не непрерывно. Буду бить короткими, прицельными очередями, зато часто. Да и смену позиций никто не отменял. Пока буду перемещаться, ствол хоть немного, но остынет.
Группа расползалась по камням, выбирая себе основные и запасные стрелковые точки. Я подтянул к себе ПКМ, поставил на сошки и быстро развернул его вдоль гребня. Рядом Рома вытаскивал гранаты к подствольнику. Али передёрнул затвор автомата. Муса лёг чуть в стороне, устроив снайперскую винтовку между камней.
Внизу снова ударил РПГ. Возле одной из наших групп взметнулась пыль и камни. Откуда-то левее тяжело и длинно заработал ещё один пулемет. Ему сразу ответили десятки стволов. Морозов дождался, пока духи снова полезут вперёд, и резко махнул рукой:
— Огонь!
Почти одновременно хлопнули четыре подствольника, окутав стрелков облачками серого дыма от вышибных зарядов, потом сразу заговорили автоматы. Мой ПКМ ударил так, что эхо сразу покатилось по всему ущелью.
Я провёл длинной очередью прямо по группе духов укрывшихся между камней. Они сидели на корточках к нам спиной, время от времени высовываясь и стреляя по позициям группы прикрытия.
Несколько человек сразу рухнули. Остальные инстинктивно присели, не понимая, откуда по ним работают. И им тут же прилетело снова, тоже основательно. Кто-то из наших всадил ВОГ прямо в скопление духов возле большого валуна. Граната рванула среди растерявшихся бойцов противника.
Муса работал спокойно, как на стрельбище. Один выстрел — один дух падал или исчезал за камнями. Он бил по тем, кто пытался организовать остальных, гранатомётчикам и расчетам пулеметов.
Духи заметались. Кто-то продолжал стрелять по обороняющимся среди камней группам прикрытия, даже не поняв, что огонь уже идёт с тыла. Кто-то начал разворачиваться назад. Несколько человек вообще побежали к кишлаку.
Я выпускал очередь за очередью. С такой высоты позиции духов и спины отступающих у меня были как на ладони. Пули выбивали пыль и каменную крошку прямо среди бегущих.
— Дави их! — азартно крикнул Али, меняя уже третий магазин.
Морозов работал спокойно, короткими очередями. Смещался вдоль гребня, бил и снова менял позицию.
Главное уже произошло. Духи решили, что им в тыл зашла крупная группа спецназа. Их огонь по нашим сразу просел. По всему ущелью началась путаница. Несколько групп моджахедов начали откатываться вниз, к дувалам. Другие залегли, пытаясь понять, сколько нас наверху.
Это почувствовали и наши. Сразу несколько групп прикрытия начали отходить перебежками выше по ущелью. Грамотно отходили, прикрывая друг друга. Одна группа уходит, вторая давит противника огнём, давая соседям уйти и закрепиться на новой позиции. Мы тоже как могли прикрывали парней. Мой ПКМ бил почти без остановки, я только и успевал ленты менять.
Но и духи оказались не пальцем деланные. Они быстро начали приходить в себя. Не все, но некоторые сообразили, откуда по ним ведется огонь. По гребню защёлкали пули. Каменная крошка брызнула мне в лицо. Прямо из кишлака, из одного из дувалов тяжело ударил китайский ДШК. По нам… Над головой будто рвали воздух огромной пилой.
— Сменить позиции! Не кучковаться! — рявкнул Морозов.
Мы расползлись шире по гребню, продолжая бить вниз. Сыгравшие нам на руку внезапность нападения и скрытность закончилась. Теперь это уже был обычный бой. Только духи внезапно получили огонь себе в спину и пока ещё не понимали, сколько нас здесь на самом деле.
И тут по ущелью ударила артиллерия. Сначала где-то далеко глухо бухнуло. Потом ещё раз. А через несколько секунд первые разрывы легли прямо по кишлаку. Наумов обещание сдержал.
Снаряды пришли точно. Один дувал буквально разметало в труху от прямого попадания. Следующий разрыв лёг между домами, выбросив вверх землю, камни и куски дерева. Над кишлаком сразу поднялось густое облако пыли и дыма.
А потом артиллерия начала работать серией. Разрывы пошли один за другим. Земля внизу будто заходила ходуном. Между дувалами вырастали пыльные столбы взрывов. Где-то рванул боекомплект, и над кишлаком поднялся чёрный дым.
И духи побежали. Не отходить начали. Именно побежали. Это было видно сразу. Только что они ещё стреляли, перебегали между камнями, лезли вверх по склонам. А теперь всё рассыпалось. Кто-то рванул обратно в сторону от превратившегося в ад кишлака, кто-то вниз по распадкам, кто-то просто бросился куда глаза глядят. Несколько человек пытались что-то кричать и махать руками, но их уже никто не слушал.
Их полевых командиров мы взяли ещё в кишлаке. Организовывать этот сброд теперь было некому. Артиллерия только добила остатки порядка.
— Всё. Поплыли, — спокойно сказал Морозов, не отрываясь от бинокля.
Я снова ударил из ПКМ вниз по склону. С такой высоты всё было видно отлично. Духи уходили. Некоторые тащили раненых. Другие бросали оружие и карабкались между камней налегке. Несколько человек вообще побежали прямо через открытый склон. Вот их-то я и выбрал своей целью.
Муса спокойно снимал тех, кто пытался остановиться и собрать остальных. После его выстрелов очередной дух валился на камни, и вся куча бородатых бойцов, откликнувшихся ранее на призыв, снова срывалась на бег.
Артиллерия продолжала накрывать кишлак. Один снаряд ударил прямо возле большого дувала, откуда раньше бил ДШК. После взрыва пулемёт замолчал окончательно.
Внизу наши группы прикрытия это тоже почувствовали. Сразу несколько разведчиков начали отходить вверх перебежками уже почти в полный рост. ПКМ из-за валунов работал длинными очередями, прикрывая отход. Где-то справа, за пределами моей видимости в их сторону ударил РПГ. Не точно, просто в белый свет как в копеечку. Наши вырывались.
По нам ещё стреляли. Но уже нервно и беспорядочно. Несколько очередей защёлкали по гребню, пули выбили каменную крошку рядом со мной. И всё. Никакого прицельного огня, никакой попытки снова нас прижать. Духам стало не до этого. После нашей атаки с тыла и удара орудий весь их напор исчез за несколько минут.
— Не даём им останавливаться, — бросил Морозов. — Работаем дальше.
Мы продолжали бить вниз по бегущим фигурам, пока группы прикрытия одна за другой выходили из-под удара.
Минут через десять всё было кончено. Стрельба в ущелье ещё вспыхивала отдельными очередями, но это уже были остатки. Основная масса духов ушла. Артиллерия ещё несколько раз ударила по кишлаку и затихла. Над долиной повис тяжёлый запах пыли, сгоревшей взрывчатки, пороха и дыма.
— Всё. Сворачиваемся, — сказал Морозов, поднимаясь из-за камня.
Я откинул крышку последнего оставшегося у меня короба, В ленте оставалось совсем немного. Ствол ПКМ был раскалён так, что над ним дрожал воздух. Я даже с расстояния чувствовал жар металла.
Ниже одна за другой начали собираться наши группы. Разведчики выходили из-за камней, перекликались, проверяли своих. Кто-то тащил раненых. Двое волокли убитого, завёрнутого в плащ-палатку.
Мы начали спускаться с гребня. Теперь уже быстро, не скрываясь. Иногда под ногами срывались камни и с грохотом летели вниз, но всем было уже плевать.
Когда добрались до своих, я наконец увидел, кто всем этим командовал. Возле большого валуна стоял сам майор. Командир отряда. Грязный, небритый, с автоматом на груди и пыльной разгрузкой поверх выгоревшей горки. Рядом радист с рацией на коленях пытался поймать связь.
Вот почему группы прикрытия так долго держались и не отходили. Майор лично руководил боем. Он посмотрел на нас, потом перевёл взгляд на Морозова.
— Красиво зашли, старлей. Очень вовремя.
Морозов только пожал плечами.
— Повезло.
— Не повезло, а нормально сработали.
Майор снял флягу, сделал глоток и протянул Морозову. Потом посмотрел на меня и на раскалённый ПКМ.
— А этот вообще половину ущелья прижал.
Я только усмехнулся и сел на камень. Ноги после всего этого вдруг стали ватными.
Постепенно начали подтягиваться остальные группы. Люди выходили из распадков по двое, по трое. Усталые, грязные, злые. Почти у всех пустые или полупустые магазины. У многих закопчённые лица от разрывов и пыли.
— Наумов до техники дошёл, — сказал майор. — Почти всех довёл.
— Почти? — Переспросил с тревогой в голосе Морозов.
Майор зло сплюнул в сторону.
— Сынок командира ушёл. На спуске. С обрыва прыгнул.
Несколько человек рядом сразу усмехнулись.
— Живой? — спросил Морозов.
— Хрен его знает. Ему в спину стреляли, но там темно уже было под склоном. Проверять не стали. Если бы погнались, остальные пленные могли разбежаться.
Морозов кивнул.
— И чёрт с ним. Не велика птица. Нам и этих хватит.
Майор снова посмотрел на Морозова. Несколько секунд молчал, будто что-то прикидывая. Потом спокойно сказал:
— За такую работу тебя на Героя надо представлять, старлей.
Кто-то рядом тихо присвистнул. Морозов сразу поморщился.
— Да бросьте, товарищ майор.
— Не брошу.
Майор ткнул пальцем в сторону ущелья.
— Больше десятка полевых командиров. Наумов сказал, что эта твоя была идея так в наглую их захватить. За одного то уже орден положен, а тут пятнадцать. И если бы вы духам в тыл не влезли, мы бы сейчас отсюда половину людей не вывели. Это факт. Опять же, ты по своей инициативе к ним в тыл поперся, хотя мог уйти… Так что к Герою, однозначно!
Потом он обвёл взглядом всю нашу группу.
— А вас всех к орденам. Заслужили.
Несколько секунд стояла тишина. Никто особо не радовался. Слышали мы уже про ордена неоднократно, за ту же Кареру, за уничтожение караванов. Слышали, но пока ни одного не так и не увидели. К тому же мы слишком вымотались, а вокруг лежало слишком много убитых и раненых, чтобы сейчас думать про награды. А потом кто-то достал флягу. Кто-то нервно закурил. И только теперь стало приходить понимание, что мы всё-таки выбрались.
На базу возвращались уже ночью. Ехали в пыли, на броне, с пустыми, уставшими глазами и грязные как шахтеры после смены. Пленные сидели в середине колонны, в тентованном ГАЗ-66, связанные, под охраной. Еще две шишиги везли раненых и убитых.
У ворот отряда нас уже встречали. Санитары сразу забрали раненых на вертолетную площадку для эвакуации. Убитых унесли к санчасти для оформления потерь. Пленных увели к особистам. А мы, шатаясь от усталости разбрелись по расположению — чистить оружие, сдавать трофеи, писать рапорта, докладывать, кто сколько израсходовал боеприпасов и отдыхать. Как всегда. Закончился просто очередной, почти рутинный выход на боевые.
Тогда в горах, майор своё слово сказал громко и пафасно. Про Героя Морозову, про ордена всей группе, про представления наверх. Мы послушали, покивали и забыли. Точнее, сделали вид, что забыли. Прошёл месяц. Потом второй. Потом третий. Морозов как ходил старшим лейтенантом, так и ходил. Мы как таскали на себе в горы автоматы, пулемёты, воду, гранаты и БК, так и таскали. Никаких орденов нам не привезли. Никаких приказов не зачитали.
Сначала Рома ещё спрашивал у писаря штаба:
— Ну что там, по нам бумага ушла?
Писарь только морщился:
— Ушла, ушла. Куда надо ушла.
Потом спрашивать перестали. В Афгане вообще быстро учишься не ждать лишнего. Не ждать справедливости. Не ждать благодарности. Не ждать, что кто-то там наверху вспомнит, как ты лежал на гребне под огнем из ДШК и бил последними патронами вниз, пока у тебя ствол не раскалился от перегрева. Живой вернулся — уже хорошо.
Лето пролетало быстро. Сначала просто стало теплее по ночам. Потом горы выгорели, пыль стала сухой, мелкой, как мука, и лезла везде — в уши, в рот, в еду, в чай, под одежду. На выходах вода стала важнее патронов. Патроны ещё можно было как-то раскидать по группе, взять трофейные, а воду — нет. Фляга пустая, и всё. Хоть лижи камни.
Мы ходили на боевые почти без перерыва. Два дня на базе, три в горах, день на облёте. Потом наоборот. Иногда возвращались ночью, спали до обеда и снова готовились и уходили. Судьба нас пока миловала, ни убитых, ни раненых в группе не было.
Морозов стал ещё суше. Али, так же как когда-то Равиль стал осторожнее, уже не шутил, старался не лезть на рожон, считал дни до дембеля. Муса по вечерам молча чистил свою винтовку и мог часами сидеть, глядя в одну точку. Шаповалов таскал мой запасной ствол и ворчал, что я его когда-нибудь угроблю вместе с пулемётом.
В тот день мы вернулись после очередного выхода к обеду. Ничего особенного. Обычный прочёс зеленки по ложбинам, проверка троп, нашли один пустой схрон и старую растяжку. Стрельбы почти не было. Только ночью кто-то шлёпнул из винтовки с соседнего склона, но даже близко не попал.
На базу зашли злые, голодные и грязные. Первым делом напились воды от души, почистили оружие. Потом поели. Потом баня.
Баня в отряде была не роскошь, а спасение. Маленькая, жаркая, вечно забитая людьми. Группы ежедневно приходили с выходов и снова уходили в горы, мыться бойцам требовалось постоянно, поэтом вода в бане была то кипяток, то еле тёплая. Пол скользкий от мыла, стены сырые, в углу валяются шайки. Но после гор это было почти счастье.
Мы с Али вышли из бани последними, проконтролировав помывку и отправив в расположение бойцов. Распаренные, красные, в одних тельняшках, штанах и тапках. Я ещё полотенцем голову тёр и думал только о том, что сейчас бы добраться до койки и хотя бы час вздремнуть в тишине, не слышать ничьего голоса.
Когда послышался первый хлопок я даже сначала не понял. Просто где-то за сопкой глухо ударило. Потом второй раз. Али замер.
— РСы походу, — сказал он мне, враз севшим голосом.
И тут база взорвалась сиреной и криками.
— Воздух! Ложись!
Хотя какой там воздух. Это были реактивные снаряды. Духи отработали по площади, откуда-то из-за гор, наугад, но с расчётом. По базе.
Я только успел повернуть к Али голову как снаряд ударил где-то за баней, ближе к капонирам. Вспышка, грохот, горячая волна в спину. Меня будто толкнул огромный великан. Я полетел вперёд, ударился плечом о землю и сразу перестал понимать, где верх, где низ. В ушах звенело так, будто в голову засунули работающий дизель. Потом пришла боль.
Сначала в ноге. Острая, жгучая. Потом в груди — тупая, тяжёлая, будто между рёбрами вбили раскалённый штырь. Я попытался вдохнуть и не смог. Перед глазами была пыль. Чьи-то босые ноги. Полотенце. Кусок доски. Али орал совсем рядом, но я не слышал слов.
Я хотел сказать, что живой. Получилось только хрипнуть. Потом увидел свою ногу. Ниже бедра штаны были разорваны, кровь быстро пропитывала ткань. Очень быстро. Слишком быстро.
Али уже был рядом. Мокрый, весь в пыли. Он прижал мне ладонь к груди, посмотрел на кровь, потом на ногу и заорал куда-то в сторону:
— Санитара сюда! Быстро! Серёгин ранен!
Я хотел пошутить, что баня у нас сегодня вышла с паром и огоньком, но опять не смог вдохнуть.
Из-за казармы прибежал Морозов. В сапогах на босу ногу, с автоматом в руках. Он увидел меня и сразу сел рядом на колено.
— Куда?
Али показал:
— Нога. И грудь. Осколок. Тяжёлый.
Морозов посмотрел мне в лицо.
— Серый. Слышишь?
Я кивнул. Или мне показалось, что кивнул.
Он сказал уже тише:
— Держись. Мы тебя вытащим. Чёрт! Как же тебя угораздило-то, прямо в расположении? Столько боевых, столько под пулями ходил, и на тебе… Ладно, залатаем тебя Серый, не бзди.
А вокруг база продолжала жить будто в аду. Где-то горела машина. Зенитка стреляла в сторону гор, хотя обстрел уже прекратился. Орали раненые. Выкрикивали команды офицеры. Бойцы бегали как наскипидаренные между казармами и капонирами. В воздухе висела пыль, дым и пар от нашей проклятой бани.
Я всё ещё пытался дышать. Каждый вдох давался тяжело. Будто внутри грудной клетки что-то цеплялось и рвалось при каждом движении. Во рту появился металлический привкус крови. Сначала слабый, потом сильнее.
Меня перевернули на спину прямо возле бани. Кто-то разрезал ножом остатки штанов. Али всё ещё сидел рядом, прижимая рукой своё мокрое полотенце к моей груди. Белый хлопок с характерным рельефным узором в виде мелких квадратов, напоминающих вафли, быстро темнел.
Подбежал врач из санчасти. Капитан медицинской службы, в майке, с расстёгнутым кителем поверх. Видимо, его тоже выдернули прямо с отдыха. За ним нёс сумку санитар. Врач быстро опустился рядом на колени.
— Куда вошло?
— Грудь и нога, — Али ответил так же, как и Морозову. — Осколок.
Врач откинул руку Али в сторону и сразу разорвал на мне остатки тельняшки. Я зашипел сквозь зубы. Даже прикосновение сейчас казалось ударом. Скосив вниз глаза, я увидел рану.
Осколок вошёл справа, чуть ниже ключицы. Небольшая дырка, но вокруг всё уже было в крови. При вдохе рана тихо подсасывала воздух. Врач помрачнел мгновенно.
— Лёгкое задело. Ну ка посадите его к стене.
Али с Морозовым дернули меня вверх и поволокли по пыльной земле в сторону бани. Потом облокотили меня на саманную стену. Я едва не взвыл от боли, во время этой экзекуции. Тем временем капитан быстро вытащил из сумки индивидуальный пакет, разорвал зубами упаковку и налепил на рану сверху герметизирующую наклейку. Потом ещё сверху прижал ладонью.
— Дыши медленно. Не глубоко.
Легко сказать. Я попробовал вдохнуть осторожнее, но справа внутри сразу будто нож провернули. Изо рта вырвался хрип.
— Тихо, тихо…
Врач уже работал дальше. На ноге осколок вошёл ниже колена, с внешней стороны голени. Кровь текла сильно, но не фонтаном, кость вроде была целой, по крайней мере нога не болталась. Жгут наложили правильно. Врач быстро проверил пульс на стопе, потом кивнул санитару:
— Нормально, пока так держим.
Рядом снова где-то ударило. На этот раз дальше, возле склада. Земля дрогнула. Но врач и Морозов с Али даже не дернулись. Над базой всё ещё выла сирена. Врач достал шприц-тюбик.
— Промедол кололи?
— Нет.
— Сейчас сделаем.
Иглу воткнули прямо в плечо. Через пару минут боль не исчезла, но стала будто дальше. Как через толстое одеяло. Потом врач наклонился ко мне почти вплотную.
— Серёгин, слушай внимательно. Если начнёшь захлёбываться кровью — сразу говори. Понял?
Я с трудом кивнул. Он снова приложил ладонь к повязке на груди и нахмурился. При вдохе под повязкой всё равно что-то пузырилось.
— Пневмоторакс, похоже…
— Вертушка? — спросил Морозов.
Врач зло выругался.
— Нет пока борта. Ждём.
Ждать пришлось долго. Почти час. Меня перенесли под стену санчасти, в тень. Рядом уже лежали ещё двое раненых после обстрела, готовых к эвакуации. Один всё время матерился сквозь зубы, держась за руку. Второй молчал и смотрел в небо. Морозов и парни из нашей группы, которые узнали про моё ранение, не отходили от меня ни на минуту.
Мне становилось тяжелее дышать. Сначала просто не хватало воздуха. Потом начало давить грудь. Будто внутрь вырастал камень. Каждый вдох короткий, поверхностный. Глубже не получалось.
Врач приходил несколько раз. Проверял повязку, слушал дыхание, считал пульс. Снова заставил меня сесть полубоком, потому что со стены я сполз, и лёжа вообще начал задыхаться. Потом стало совсем плохо. Я начал кашлять кровью. Немного, но врач увидел сразу.
— Набор сюда! Быстро!
Санитар принёс металлический лоток и длинную толстую иглу с трубкой. Я даже через дурман промедола понял, что сейчас будет что-то неприятное. Врач быстро обработал мне бок йодом.
— Серёгин. Терпи. Сейчас воздух выпустим.
— Какой… воздух…
— Из груди. Иначе лёгкое совсем схлопнется.
Он нащупал рёбра пальцами, выбрал место сбоку и резко вогнал иглу между рёбер. Я дёрнулся так, что Али и санитар сразу прижали меня за плечи.
Даже не смотря на укол промедола боль была такая, будто мне в бок засунули раскалённый шомпол.
Потом раздалось тихое шипение. Как будто футбольный мяч проткнули. Воздух выходил из грудной клетки через трубку. И почти сразу стало чуть легче дышать. Совсем немного, но я это почувствовал. Врач выдохнул:
— Ну вот. Живём пока.
Он закрепил трубку и снова посмотрел на Морозова:
— Ему срочно в Кабул надо. В операционную. Тут я его не вытяну, если кровить внутри начнёт.
Морозов только кивнул. Лицо у него было серое от злости и беспомощности.
Вертолёт появился только когда на горы стали опускаться сумерки. Ми-8 шёл низко над горами, пыльный, с пятнами копоти на бортах. Его как обычно прикрывала пара «Крокодилов». Когда он сел, вся площадка утонула в песке и горячем воздухе от винтов.
Меня снова переложили на носилки. В груди при каждом движении что-то хлюпало и тянуло. Нога почти онемела. Али бежал рядом с носилками и держал РД, с вещами, которые парни собрали мне в госпиталь. У самой вертушки врач ещё раз наклонился ко мне:
— До Кабула дотянешь. Главное — не отключайся.
Я хотел ответить что-нибудь нормальное. Получился только сиплый смешок. Потом меня затащили внутрь вертолёта, посадили у борта. Лежать мне запретили. Борттехник захлопнул дверь. Двигатели взвыли сильнее.
— Держтесь парни, мигом вас домчим до айболитов — Прокричал знакомый голос Егорыча.
Откуда он тут, или у меня уже бред начался? Старого борттехника, благодаря которому я попал в свой первый бой в Афганистане, я видел последний раз после того самого боя. На вылиты по поиску караванов мы летали с вертолетчиками из Джалилабадского отряда. Потом до меня дошло. Точно, вертолет за ранеными прилетел из Кабула, как раз там и базируется экипаж, в котором служит Егорыч. Меня везут в Кабул.
В Кабул долетели уже ночью. Я почти не запомнил сам полёт. Только кусками. Красный тусклый свет внутри вертолёта. Шум двигателей, от которого дрожали носилки. Лицо фельдшера, сопровождавшего раненых во время полета, напротив. Кислородную маску, которую мне то надевали, то снимали. И постоянное ощущение, что воздуха всё равно не хватает.
Иногда я проваливался куда-то, будто засыпал. Потом снова выныривал от боли в груди или от того, что вертолёт трясло на очередном развороте. Один раз меня снова начало душить. Медик быстро наклонился, проверил трубку в боку и зло рявкнул борттехнику:
— Аккуратнее давай! У меня тут тяжёлый с поражением легких!
Будто пилот специально тряс машину над горами.
Когда впереди появились огни Кабула, я сначала даже не понял, что это город. После гор, кишлаков и ночных выходов свет казался чем-то ненастоящим. Жёлтые точки, фары машин на дорогах, прожектора. Где-то далеко стреляли трассерами в небо.
Вертолёт сел резко, почти по-боевому, как при десантировании. У меня потемнело в глазах, мозг прострелило нестерпимой болью, и я даже, кажется, на мгновение вырубился. Дверь распахнулась, внутрь сразу ворвался тёплый ночной воздух, вихрь ветра с пылью, поднятой винтами и запах керосина.
— Принимаем! Давай его сюда!
Меня быстро уложили вытащили наружу. Носилки дёргались на бегу. Над площадкой слепили прожектора. Кто-то рядом стонал. Слышался шум винтов вертолёта. Потом были коридоры. Белые стены. Свет ламп прямо в глаза. Чьи-то руки. Вопросы.
— Фамилия?
— Серёгин…
— Год рождения?
Я ответил не сразу. Голова соображала плохо.
— Ранение когда получил?
— Часа… три назад… наверное…
Меня вкатили в приёмное отделение. Там уже лежали раненые. Много. Перевязанные кое-как, все в крови и пыли. Один боец тихо скулил сквозь зубы, пока ему резали штанину.
Надо мной сразу склонился худой подполковник в очках. Посмотрел документы, которые передал фельдшер с борта, потом осторожно приподнял повязку на груди.
— Дренаж поставили правильно, — коротко сказал он кому-то рядом. — Давление?
— Падает понемногу.
Подполковник посмотрел мне в лицо.
— Сознание не терял?
— Не знаю…
— Кровью кашляешь?
Я кивнул.
Он выругался себе под нос.
— На рентген его и сразу в операционную. Быстро.
— Зачем рентген… — Прошептал я.
— А осколок я тебе боец на ощупь искать что ли должен? — Нервно рассмеялся врач — Я тебя без снимка просто убью на столе. И вообще, заткнись Серёгин и не мешай. Береги дыхание, не разговаривай.
Меня снова покатили по коридору. Колёса носилок гремели по плитке. Свет ламп мелькал над головой один за другим. Странно, но именно тогда мне впервые стало по-настоящему страшно. Не в бою. Не под обстрелом. А здесь.
Потому что когда раненого санитары катят куда-то буквально бегом, то значит всё очень плохо. Они уже знали что-то, чего не понимал я сам.
Рентген сделали быстро. Каталку закатили в кабинет, меня перекинули на стол под аппарат. Санитары никуда не уходили, как и рентгенолог. Никакой ширмы, освинцованных жилетов или другой защиты от вредных лучей радиации. Женщина врач только коротко бросила мне:
— Не дышать! Не двигаться!
Не двигаться получилось с трудом, а вот не дышать получилось у меня легко и почти не принужденно. Я и так дышать толком не мог.
— Всё, увозите, снимки передам в операционную!
И минуты не прошло, а меня буквально швырнули обратно на каталку, не обращая внимание на то, что я корчусь от боли.
Меня завезли в предоперационную. Медсестра быстро срезала остатки одежды. Другая подключала капельницу. Кто-то брил мне бок и грудь под операцию. Подполковник снова появился рядом. Уже в маске на лице, в операционном халате и перчатках, руки он держал поднятыми вверх, как будто в плен сдавался.
— Так Серёгин, сейчас будем тебя оперировать. Осколок в лёгком сидит. Будем вытаскивать.
Я посмотрел на него мутными глазами:
— Ногу… хоть оставите?
Он неожиданно усмехнулся.
— Остряк. Оставим твою ногу.
Потом стал серьёзным.
— Ты главное сейчас не дёргайся и не геройствуй.
Мне на лицо натянули маску. Запах пошёл сладковатый, тяжёлый. Голоса вокруг начали уплывать. Свет ламп расплылся. Последнее, что я услышал перед тем, как отключиться:
— Давление держите. Аккуратно, у него кровотечение в плевру идёт…
Я очнулся резко. Будто вынырнул из чёрной воды. Первое, что почувствовал — сухость во рту. Такую, будто язык наждаком натёрли, а сверху песком засыпали. Потом пришёл запах. Йод, спирт, хлорка, лекарства и что-то ещё больничное, тяжёлое. Госпиталь.
Я попытался вдохнуть глубже и сразу скривился. Грудь прострелило тупой болью. Уже не такой дикой, как возле бани сразу после ранения, но внутри всё равно будто сидел кусок раскалённого железа. Справа под рёбрами что-то тянуло. Я медленно повернул голову.
Палата. Белёные стены. Потолочный вентилятор лениво крутится под потолком. Несколько коек. На соседней кто-то лежал с перебинтованной головой. Ещё дальше храпел боец в гипсе до пояса. Из коридора доносились шаги, звон металла и чьи-то голоса.
Я попробовал пошевелиться. Зря. В груди снова кольнуло так, что я невольно зашипел.
— Очнулся?
Голос был незнакомый. У окна сидел санитар в выцветшем халате и читал какую-то потрёпанную газету. Увидев, что я открыл глаза, он сразу поднялся.
— Ну ты и горазд спать, братец.
Я хотел спросить сколько времени прошло, но вместо этого выдавил только:
— Воды…
Санитар молча поднёс алюминиевую кружку. Пить пришлось маленькими глотками. Даже это отдавалось болью в груди.
— Где я?
— Кабул. Госпиталь. Хирургия. Послеоперационная палата.
Я прикрыл глаза на секунду. Живой. Это было первое, что дошло до меня по-настоящему. Живой.
Санитар между тем уже выглядывал в коридор:
— Товарищ подполковник! Очнулся ваш тяжёлый!
Через минуту в палату вошёл тот самый худой врач в очках. Уже без маски и халата. Усталый, небритый, с красными глазами человека, который сутки не спал. Подполковник подошёл к койке, посмотрел на меня внимательно.
— Ну здравствуй, Серёгин.
Я попробовал усмехнуться:
— Не убили всё-таки…
— Чуть не убили, — спокойно ответил врач. — Ещё немного, и ты захлебнулся бы кровью. Повезло тебе.
Он осторожно приподнял простыню, посмотрел повязки на груди и боку. Я только сейчас почувствовал, что в левой руке торчит игла капельницы, и что справа из-под рёбер тянется трубка. Конец которой уходил в стеклянную банку возле койки. Внутри была тёмная кровь.
— Это что…
— Дренаж. Лёгкое расправляем. Осколок мы вытащили, кровь из плевры тоже откачали. Но дырку ты себе хорошую получил.
Врач посветил мне в глаза фонариком.
— Голова не кружится?
— Кружится…
— Это нормально. Крови потерял прилично.
Я помолчал несколько секунд. Потом всё-таки спросил:
— Нога?
Подполковник хмыкнул.
— На месте твоя нога. Осколок мягкие ткани разворотил, но кость целая. Ходить будешь.
Я медленно выдохнул. Наверное, слишком заметно. Потому что врач вдруг усмехнулся уголком рта:
— Что, уже думал без ноги остаться?
— Думал…
— У тебя дырка в груди, а ты про ноги думаешь. Ладно, не переживай, нога твоя не самая большая проблема, через месяц зарастет, а вот с легким придется поваляться подольше.
Он стал серьёзным.
— Слушай внимательно. Несколько дней даже не пытайся вставать. Шов на лёгком свежий. Начнёшь дёргаться — снова откроешь кровотечение. Понял?
Я кивнул. Подполковник ещё раз посмотрел бумаги в планшете.
— Температура будет. Кашель будет. Кровью тоже можешь немного кашлять — не пугайся. Но если начнёшь задыхаться или крови станет много — сразу зови.
— Ясно…
Врач уже собирался уходить, но я вдруг спросил:
— Наших… не привозили?
Подполковник понял сразу.
— Из вашего отряда? С тобой двоих ещё привезли, тоже осколочные. Но с ними всё в порядке почти, ты пока единственный тяжёлый после этого обстрела.
Я снова закрыл глаза. Значит, остальные живы. Хотя бы так. Врач уже сделал пару шагов к двери, потом будто вспомнил что-то и обернулся:
— Да. Ещё одно. Здесь ты долго не задержишься.
Я открыл глаза.
— В смысле?
— Завтра или послезавтра пойдёшь бортом в Ташкент. В окружной госпиталь. С такими ранениями вас стараются быстро в Союз отправлять. Тут война, мест не хватает.
Я несколько секунд молчал. Ташкент. Союз. После месяцев гор, пыли, обстрелов и постоянных боевых выходов, это слово звучало почти как что-то нереальное.
— А обратно? — хрипло спросил я.
Подполковник посмотрел на меня поверх очков.
— Ты сначала выживи и восстановись нормально, разведчик. Потом про обратно думать будешь. После ранения в легкое восстановление от трех месяцев до года занимает. Всё от организма пациента и осложнений зависит. Ну и сам пациент должен соблюдать все предписания врачей и хотеть выздороветь естественно. Не курить, не пить, дыхательной гимнастикой самостоятельно заниматься, да много ещё чего. Так что не рассчитывай на быстрое возвращение, возможно тебя вообще комиссуют,
И вышел из палаты. Я лежал неподвижно, глядя в потолок. Ташкент. От одной мысли внутри появилось странное чувство. Радости, от того что меня увозят из Афгана не было. Скорее растерянность. Будто меня вдруг выдернули из привычной жизни, к которой я успел привыкнуть сильнее, чем сам понимал. Там, в Асадобаде, сейчас парни чистят оружие, спорят в курилке, собираются на очередной выход. Морозов наверняка уже написал рапорт о потерях при обстреле. Шаповалов опять будет таскает мой ПКМ и матерится. Али сидит где-нибудь на броне и курит, вспоминая, как их тогда накрыло возле бани. А я лежу здесь. Под капельницей. С трубкой в боку. И меня уже собираются отправлять из Афгана.
Ближе к вечеру в палату заглянула молодая медсестра.
— Серёгин?
— А…
— Тебе тут передачу оставили.
Она поставила возле койки знакомый РД и небольшой свёрток. Я несколько секунд просто смотрел на вещи. Рюкзак был мой. Выгоревший, с затянутыми боковыми карманами и заштопанным клапаном, который я когда-то случайно порвал о скалу.
— Кто принёс? — тихо спросил я.
— Ваши какие-то. Спецназ. Их сюда дальше проходной не пустили.
Она помолчала и добавила:
— Один с перевязанной рукой был. Смуглый такой. С автоматом. Ещё ругался долго с дежурным, что его к тебе не пускают.
Я невольно усмехнулся и тут же поморщился от боли в груди. Али. Медсестра кивнула на свёрток:
— Там ещё записка.
Когда она ушла, я медленно подтянул свёрток к себе. Внутри оказались сигареты, банка тушёнки, несколько пачек галет и моя старая, выцветшая афганка, к куртки которой была приколота медаль. Повезло мне, что форму не попортил, в баню я штаны от мабуты брал… На афганке лежал сложенный листок бумаги. Почерк был кривой, торопливый.
«Серый, не сдохни там. ПКМ твой в оружейке стоит, Шаповалов уже ноет, что ему его теперь таскать придётся вместо тебя. Морозов сказал передать — поправишься, вернёшься в группу. Али.»
Я долго смотрел на записку. Потом осторожно откинул голову на подушку и впервые за всё это время спокойно закрыл глаза.
Только через три дня стало ясно, что меня всё-таки можно отправлять дальше. Все эти дни слились в одну длинную серую полосу. Уколы. Перевязки. Кашель. Температура по вечерам. Хриплое дыхание и постоянный запах лекарств. Дренаж из бока сняли только на второй день. Процедура оказалась такой, что я потом минут десять просто лежал мокрый от пота и хватал воздух ртом. Подполковник после этого долго слушал лёгкое через фонендоскоп, заставлял меня осторожно дышать и хмурился.
— Пока держится.
На третий день мне стало чуть легче. Хотя бы прошло ощущение, будто внутри грудной клетки кирпич лежит. Но кашлять всё равно было больно. Особенно ночью.
На четвертый день утром в палату зашёл санитар.
— Серёгин. Готовься. Сегодня борт.
Я молча кивнул. Рядом с койкой уже стоял мой РД. Кто-то из медсестёр аккуратно уложил туда вещи. Афганку с медалью. Бритву. Мыльницу. Галеты и тушёнку, которые передали парни. Даже тапки из госпиталя зачем-то засунули сбоку под клапан. Сверху лежал конверт с медицинскими документами и рентгеновскими снимками.
Через полчаса пришёл подполковник. Сегодня он выглядел чуть бодрее, хотя глаза всё равно были красные от недосыпа.
— Ну что, разведчик. Полетишь спецбортом. «Скальпель» в аэропорту сел.
— «Скальпель»? — переспросил я — Это что такое?
— Ил-76МД «Скальпель». — Терпеливо объяснил врач — Это тебе не просто транспортник с носилками, а полноценная летающая клиника. Там даже операционная и реанимация есть. Оборудование там даже получше нашего госпитального будет. Так что не переживай, доставят тебя в Ташкент в лучшем виде.
Врач между тем уже осторожно снимал с меня повязку.
— Сейчас проверим, как шов держит давление.
Я непонимающе посмотрел на него.
— В самолёте перепад высоты. Если где-то воздух травит или шов слабый — станет плохо ещё в полёте. Так что потерпи.
Он внимательно осмотрел рану, потом приложил ладонь возле шва.
— Глубоко не дыши. Медленно.
Я вдохнул. Справа в груди сразу неприятно потянуло. Подполковник несколько секунд слушал лёгкое, потом удовлетворённо кивнул:
— Нормально. Герметично пока.
Потом ткнул пальцем мне в грудь:
— Но, если в полёте начнёт резко душить, появится сильная боль или кровь — сразу зовешь врача. Понял?
— Понял.
Меня снова переложили на каталку и повезли вниз. На улице уже стояла жара. Кабул плавился в пыли и мареве. Возле приёмного покоя ждали санитарные машины.
Раненых на отправку было много. Больше десятка. Кто на носилках, кто сидя. Перебинтованные, бледные, молчаливые. Нас погрузили в «таблетки» и повезли на аэродром. Дорогу я почти не запомнил. Только тряску и постоянную боль в груди на каждой кочке.
На аэродроме нас ждал стандартный военно-транспортный Ил-76 в «шаровой» окраске, с красными звездами на крыльях и киле. Ничего не выдавало в нем того, что это санитарный борт, тем более какой-то там супер «Скальпель».
Рампа была уже открыта и вот внутри уже были видны отличия. В грузовом отсеке были устанавливались специальные медицинские модули. Это были металлические контейнеры, похожие на железнодорожные вагоны без колес. В отсеке суетились врачи и санитары. Меня подкатили к самолёту. Наверху сразу встретил военврач в синем халате поверх формы.
— Грудное? — спросил он, листая документы.
— Осколочное. Лёгкое. После операции, — ответил сопровождающий.
— Сколько суток?
— Четвертые пошли.
Военврач кивнул.
— В ПИТ его.
Меня перетушили в контейнер, расположенный ближе к носу самолёта. В забитом под завязку медицинским оборудованием модуле было всего две кровати. Именно функциональные медицинские кровати, а не носилки. Меня тут же переложили на одну из них, подняли верхнюю часть так, чтобы я полулежал-полусидел, и медицинская сестра принялась навешивать на меня датчики контроля давления, пульса и насыщения крови кислородом. Рядом уже лежал забинтованный с ног до головы боец без сознания, подключенный к аппарату ИВЛ.
В самолёте было шумно. Гудели двигатели, где-то за стенкой модуля тихо стонал раненый. По проходу быстро ходили врачи, проверяя системы и повязки. Закрепляли раненых к носилкам и кроватям ремнями. Один подошёл ко мне.
— Как самочувствие? — Спросил он, затягивая на моих бедрах и ногах ремень.
— Жить буду.
Он хмыкнул:
— Все вы так говорите, а потом откачивать приходиться.
Потом проверил повязку на груди и трубки капельницы.
— Если начнёт воздуха не хватать — сразу говори. На высоте бывает всякое.
Рампа медленно начала закрываться. Гул двигателей усилился. Самолёт дрожал всем корпусом. Снаружи оставался Кабул. Пыльный аэродром. Вертолёты. Горы. Афганистан. А потом двигатели взвыли уже по-настоящему, и тяжёлый Ил начал разбег.
Сам момент взлёта я даже не почувствовал. Самолет очень плавно оторвался от полосы. Это было совсем не похоже на то, как мы взлетали, когда летели в Афганистан. Тогда пилоты свой живой груз не жалели, а тут сделали всё мягко и ювелирно. Могут же о людях думать, когда захотят, ироды…
Наверное, что-то такое отразилось на моем лице, что военврач сразу оказался рядом.
— Как себе чувствуешь? Дыши спокойно. Не напрягайся.
А я и не напрягался, просто задумался. У меня теперь было много времени чтобы думать.
Тяжёлый Ил набирал высоту. Самолёт чуть накренился, потом пошёл ровнее. Гул двигателей стал постоянным, монотонным. Я лежал полусидя, пристёгнутый ремнями, и смотрел в потолок модуля. Внутри тихо гудела аппаратура. Пищал какой-то прибор возле головы. От вибрации самолёта дребезжали металлические крепления. В модуле было прохладно. Работала вентиляция. После афганской жары это было приятно и ощущалось непривычно.
Лежащий рядом парень оказался танкистом, получившим обширные ожоги. Это я понял из разговоров медперсонала, который не отходил от него ни на шаг. Его постоянно проверяли. Поправляли трубки, смотрели давление, что-то записывала в карточку. Всё их внимание было сосредоточено на обожжённом, и только время от времени врач снова смотрел на меня и спрашивал:
— Ну как?
— Нормально.
— Дыхание?
— Нормально.
— Голова не кружится?
— Нет.
Он кивал и снова возвращался к приборам, окружавшим танкиста.
Время внутри самолёта вообще ощущалось странно. Окон в модуле не было. Только серые стенки, свет ламп и постоянный гул двигателей. Иногда самолёт слегка потряхивало, и тогда в груди сразу начинало неприятно тянуть. Большую часть полёта я то дремал, то просто лежал с закрытыми глазами под этот бесконечный гул. Иногда просыпался от кашля или от того, что затекала спина от полусидячего положения. Потом звук двигателей начал меняться. Самолёт стал снижаться. Чуть заложило уши. Ил несколько раз тряхнуло на воздушных ямах, но без сильной болтанки.
Военврач снова появился рядом.
— Ну всё. Ташкент. Считай долетели.
Посадку я перенёс нормально. Когда тяжёлый транспортник коснулся полосы, грудь только тупо заныла от толчка. Садились летчики так же осторожно, как и взлетали. Потом самолёт долго катился.
Когда рампа открылась, в модуль сразу потянуло другим воздухом. Не афганской сухой жарой, а чем-то более влажным и прохладным. Нас начали выгружать быстро и спокойно.
Меня снова переложили на каталку и повезли наружу. Я успел увидеть только кусок аэродрома, серый бетон полосы, санитарные машины и людей в белых халатах возле самолёта. Потом каталка качнулась и меня закатили в обычный гражданский микроавтобус спорой помощи.
Внутри было чисто и прохладно. Пахло лекарствами и свежевымытым полом. Рядом уселся то ли фельдшер, то ли врач.
— Вы как себя чувствуете? — Последовал уже надоевший мне стандартный вопрос.
— Нормально — Так же стандартно ответил я.
— Поехали! — Крикнул водителю сопровождающий, и машина тронулась.
Сам Ташкент я почти не видел. Полулежал на спине и смотрел в потолок машины. Шторки на окнах были задернуты. Только иногда в щелях между занавесками мелькали деревья, дома, светофоры. После Афгана всё вокруг казалось слишком спокойным. Никакой стрельбы. Никакой пыли. Никаких бронемашин возле дорог.
У госпиталя машину встретили санитары с каталками. Когда меня выносили, я заметил только большое светлое здание. Чистые дорожки. Клумбы и цветы. Меня быстро повезли внутрь. Снова вопросы. Документы. Осмотр. Но здесь всё происходило иначе, чем в Кабуле. Без спешки. Без постоянного ощущения, что сейчас привезут ещё десяток тяжёлых.
Пожилой полковник медицинской службы долго рассматривал мои снимки на свет.
— Так… Осколочное правого лёгкого… После операции… Дренирование… Хорошо.
Потом посмотрел на меня поверх очков.
— Самочувствие?
— Терпимо. — Вздохнув, в очередной раз ответил я.
Он осторожно послушал лёгкое, проверил швы и кивнул медсестре:
— В торакальное его. Наблюдать внимательно. Температуру каждые три часа.
Мне поменяли повязки, привезли в палату, где было ещё восемь коек занятых ранеными, переложили на чистую больничную койку и наконец оставили в покое. За окном палаты было непривычно тихо. Нигде не стреляла артиллерия, не выли сирены, не было грохота вертолётов над головой.
Полтора месяца в госпитале пролетели очень странно. С одной стороны — дни тянулись бесконечно. День за днём одно и то же. Подъём. Уколы. Обход. Перевязки. Таблетки. Процедуры. Завтрак, обед и ужин по графику. Вечером мерить температуру и спать. Утром снова всё по кругу.
С другой же стороны — время всё равно уходило быстро. Особенно когда я начал понемногу вставать и ходить.
Нога действительно зажила быстро. Уже через пару недель я нормально наступал на неё, только прихрамывал немного. Шрам на голени остался неприятный, рваный, но врачи только махали рукой:
— Скажи спасибо что хоть так. Повезло тебе. Чуть в сторону — и кость бы вдребезги.
Да, повезло. А вот с лёгким всё было гораздо хуже. При резких движениях грудь до сих пор простреливало. После подъёма на лестницу начиналась одышка. Кашель тоже никуда не делся. Правда он был уже без крови. Каждый день меня гоняли на дыхательную гимнастику. Надувать резиновый шарик, дышать через трубку в банку с водой, делать вдохи по счёту. Было больно и неопрятно, легкие горели огнём. Сначала я бесился. Потом втянулся. Потому что быстро понял — если не заниматься, задыхаться начинаешь даже после пары шагов от кровати до сортира, не говоря уже о том, чтобы вернуться в часть и ходить на выходы в горы.
Палата у нас была большая. Восемь коек. И все — афганцы. Офицеров в нашем отделении не держали. Только солдаты и сержанты. Все тут были уже выздоравливающими.
Так уж вышло, что постоянными обитателями палаты были четверо тяжелораненых сержантов, а остальные койки бывали заняты от силы пару дней, после чего их обитатели менялись. Кого выписывали, кого переводили, а кто и с осложнениями уезжал в операционную, чтобы больше к нам не возвратиться.
Ближе всех ко мне лежал старший сержант Витя Савельев из танкового полка. Огромный, плечистый парень, с обожжённой левой стороной лица и шеей. Командир танка. Его Т-62 под Кандагаром попал в засаду и словил заряд «Шмеля» в моторный отсек. Механик погиб сразу, а Витю вытащили через башенный люк уже горящего.
Спал он плохо. Ночами часто ворочался и матерился сквозь зубы. Днём, зато постоянно травил байки.
— Вот вы, разведка, больные на всю голову, — любил говорить он мне, осторожно закуривая в форточку, когда медсестра не видела. — Вам бы нормально служить, как людям. Нет, вас всё по горам таскает.
О том, что я служил в спецназе я в палате никому не говорил. Меня все считали бойцом из мотострелковой разведроты. Решили они так от того, что меня на всех обходах пожилой полковник, называл не по фамилии, а просто «Разведчиком». Я парней не переубеждал. Зачем? По сути именно разведчиком я и был, только служил в СпН ГРУ. Про свою службу я вообще не распространялся. Нам это столько раз внушали наши особисты, что я даже и под наркозом наверное не проболтался бы. Ведь официально наш отряд спецназа в Асадабаде числился пятым отдельным мотострелковым батальоном.
— А вас никто в танки не загонял, — отвечал я танкисту. — В горах всё от тебя самого зависит, а в вашей железной коробке один водит, другой стреляет, третий командует. Один затупил, и всем троим крышка.
— Танк хотя бы большой и железный. А ещё он тебя возит. — Возражал Витя — А вы по скалам бегаете с одним автоматом, и жопой в мыле.
Рядом с ним лежал десантник из Кундуза — Славка Кузнецов. Совсем молодой пацан, девятнадцать лет. Худой, конопатый, с вечной улыбкой. Ему во время взрыва мины осколком раздробило кисть. Пальцы, не все, но кое-как собрали, тем не менее рука работала плохо, и выглядела скажем прямо так себе. Славка всё время переживал из-за ранения, из-за дембеля, и из-за того как он с такой рукой будет жить дальше.
— Вот скажи, Серый — Приставал он ко мне — Если меня комиссуют, я теперь как? Инвалид что ли?
— Живой зато. — Отмахивался я.
— Да это понятно. — Кривился Слава — Но девки-то теперь как на руку смотреть будут?
Витя сразу ржал:
— Дурак ты, Кузнец. Девки на другое смотрят. Хотя откуда тебя знать? Ты девку поди и не нюхал даже.
Славка краснел и огрызался, сразу уходя из палаты. При чем сам Витя, с обезображенным ожогом лицом, по поводу свой внешности особо не переживал. Он заигрывал с медсестрами, и некоторые даже проявляли к нему интерес. Характер у него был веселый.
У окна лежал сержант-пехотинец Гена Бурцев из мотострелков. Ему миной сильно посекло спину и бок. Он почти всё время молчал, читал книги или писал письма домой. С нами он общался почему-то неохотно, отвечал только если напрямую спросить. При этом парень был на столько спокойный и тихий, что мы практически его в палате не замечали. Только иногда ночью он просыпался от кошмаров. Тогда сидел на кровати, тяжело дышал и долго смотрел в окно. Без слов.
Таких в госпитале вообще было много. Днём вроде нормальный человек. Разговаривает, смеётся, курит, байки травит. А ночью садится на койке весь мокрый и смотрит куда-то в одну точку. Я и сам иногда просыпался так же. Особенно первое время.
Мне практически каждую ночь снился обстрел базы. Вспышка за баней. Удар. Боль. Пыль. И невозможность вдохнуть. После таких снов я обычно ещё минут десять лежал и пытался понять, где я вообще нахожусь. Потом постепенно привык. К госпиталю тоже привыкаешь. К белым халатам. К запаху лекарств. К тому, что вместо пулемета у тебя теперь градусник под мышкой.
Но по-настоящему госпиталь я понял не в палате. А когда начал понемногу выходить в коридор и во двор. Там уже была видна другая сторона Афганской войны, страшная, далекая от пропагандистских лозунгов, которые нам пафосно втирали на политзанятиях. В первое время я старался особо по сторонам не смотреть. Но всё равно видел.
Парня без обеих ног, которого санитар учил пересаживаться с кровати в коляску. Тот потел, матерился и срывался на крик от бессилия, когда падал обратно на матрас.
Слепого сапёра с обрубками рук и белыми шрамами вместо глаз. Его каждый день выводила гулять медсестра. Он всегда держал её культей за локоть и всё время поворачивал голову на звуки, будто пытался увидеть хоть что-то.
Молодого лейтенанта без кистей обеих рук. Он курил, зажимая сигарету культями, и спокойно, уже в который раз повторял одно и тоже:
— Граната прилетела, я выкинуть хотел. Потянулся, а она взорвалась. РГНка оказалась. Задержка после удара о камни всего секунда. Я даже понять ничего не успел. Вот скажи мне, откуда у духов РГН, если даже у нас их нет?
Лейтенанту никто не отвечал. Да он и не хотел услышать ответ. Просто ему нужно было излить кому-то свою душу.
Возле перевязочной как-то встретил совсем пацана. Лет восемнадцать максимум. Худой, бледный, в больничной пижаме. Санитар катал его на коляске.
Ниже простыни у него ничего не было, вот абсолютно ничего. Казалось, что его просто пополам перерезали, при этом и руки у него были ампутированы по плечи. Он поймал своими воспаленными, дикими глазами мой удивленный взгляд и тут же нервно заорал:
— Чего смотришь блядь⁈ Чё смотришь⁈ Мясных обрезков никогда не видел падла? На, смотри сука! Смотри! Смотри!
Парня быстро увезли санитары, но его дикий крик ещё долго слышался из-за дверей перевязочной.
А однажды ночью в соседнем отделении заорал человек. Так, что вся больница проснулась. Орал долго. Уже хрипло, потому что голос сорвал. Матом. Потом начал звать мать. Потом просил:
— Убейте меня… Да убейте вы меня нахрен…
Никто в палате тогда даже не пошевелился. Не знали мы как на это реагировать. Только Витя молча курил в форточку, держа сигарету дрожащими руками. А утром санитар сказал спокойно, будто про обычное дело:
— Нового привезли. Лейтенант мотострелок. БМП подорвалось на фугаса, а он на броне был. Единственный выжил. У него от удара тазовые кости разошлись, никакой обезбол не помогал. Умер под утро от болевого шока.
После этого я долго сидел на лавке во дворе и тупо смотрел на госпитальные дорожки. Раньше мне казалось, что я тяжёлый. Что мне не повезло. Потом как-то резко понял — мне ещё очень сильно свезло. Да я вообще можно сказать счастливчик.
Нога на месте. Руки целы. Глаза видят. И лёгкое, как сказали врачи, со временем разработается. После этого даже дышать через трубку и надувать резиновый шарик стало как-то проще. Хотя боль никуда не делась.
Дни шли размеренно. Утром обход. Завтрак. Потом процедуры. Обед. После обеда, нас выпускали во двор. Там раненые медленно бродили по дорожкам, сидели на лавках, курили и обсуждали Афганистан. Кто где служил. Кого как получил ранение. Кого комиссуют. Кто уже обратно просится.
Да, были и такие. Некоторые действительно рвались всеми силами назад. Особенно те, у кого в Афгане оставались друзья. Один сапёр из инженерного батальона был знаменит на весь госпиталь тем, что каждый день писал рапорт, чтобы его после лечения обратно отправили. Как по графику. Врачи уже только матерились.
— Ты у нас без двух пальцев, идиот! Куда тебя обратно⁈
— Нормально, товарищ майор. — Отмахивался сапер — Мне восьми хватит. Отправьте меня в роту, пожалуйста.
Да чего там говорить, меня самого необъяснимым образом тянула в Афганистан. Я хотел вернуться обратно в Асадобад, в свою группу, к парням. В мирной жизни я себя уже просто не представлял. Иногда от тоски даже дыхание перехватывало. Самым тяжёлым временем были вечер и ночь. Когда затихали разговоры. Когда в коридоре выключали лишний свет. Вот тогда особенно начинало тянуть обратно.
Туда, где всё было проще и понятнее. Горы. Группа. Выходы. Там я хотя бы понимал, что делать. А здесь лежишь и ждёшь, когда лёгкое соизволит нормально работать.
Иногда приходили письма. Короткие. Написанные неровным почерком. В основном от Али и Шаповалова. Парни писали, что живы, писали про жизнь отряда, про то, что меня все ждут. Один раз пришло письмо от самого Морозова. Короткое, как приказ: «Восстанавливайся нормально и возвращайся. Если что-то надо — пиши, поможем».
Я потом долго сидел на койке и смотрел на этот листок бумаги. Потому что понял — вот там меня действительно ждут. Ни мать с отцом, которым важнее сына бутылка водки, и от которых я не получил ни одного письма, а эти парни, которые готовы ради меня жизнь отдать, и ради которых я сам готов ей пожертвовать. Морозов, Али, Муса, Рома, Богдан, мой второй номер — балбес и лентяй Шаповалов. И это те кто остался в отряде, а ведь были ещё и Игорь Быков, Равиль… Пусть они и уехали домой, но я по ним скучал как по родным братьям.
Время тянулось размеренно, пока в начале сентября в госпитале вдруг не началась странная суета. Сначала все подумали, что приехала какая-то проверка из Москвы. Санитарки начали носиться по коридорам как ошпаренные. Медсёстры заставили всех побриться и перестелили бельё даже тем, кому обычно меняли его через день. В отделении неожиданно появились свежие шторы. Полы мыли по три раза на дню. Даже наш вечно злой заведующий отделением начал ходить в идеально выглаженном халате.
Потом по палатам пошёл слух. Будет награждение. С генералом, фотографами и начальством округа. Приедут журналисты. Потому что помимо общего награждения кого-то из раненых будут награждать особо. Никто не знал про кого речь, и что за награду дадут герою, но догадки парни строили разные, возможных кандидатов искали в основном среди офицеров. После этого госпиталь вообще загудел. Кто-то сразу начал выяснять, кого представили и к чему. Кто-то наоборот, делал вид, что ему плевать. Но разговоры крутились только вокруг наград. Особенно вечерами.
Витя Савельев вообще объявил себя главным специалистом по этому вопросу.
— Значит так, салаги, слушаем сюда, — важно говорил он, сидя на койке и дымя сигаретой в форточку. — За тяжёлое ранение обычно «Красную Звезду» дают. Если совсем мясо было, при этом ещё и пострелять довелось — могут и «Знамя» дать. Но это в основном офицера и гораздо реже.
— А если легко ранило? — спросил Славка.
— Тогда как повезёт. Могут медаль «За боевые заслуги». Могут афганскую сунуть. А могут вообще хрен на воротник.
— Афганская — это какая? — не понял кто-то с соседней койки.
— Да ихняя. От ДРА. Красивые такие побрякушки. Только толку с них…
Славка сразу оживился:
— А мне как думаешь, что дадут?
— Тебе? Пионерский значок.
Все заржали. Только Славка аж покраснел от негодования.
— Да ну тебя нахрен…
Потом все дружно начали обсуждать меня.
— А Серому точно «Красную Звезду» дадут, — уверенно сказал кто-то.
— За что? — буркнул я.
— Да ты на себя в зеркало смотрел вообще? Тебя чуть не разобрало. Грудное ранение, нога. Это уже почти готовая звезда.
Витя кивнул важно:
— За тяжёлое почти всегда дают. Особенно если в бумагах написано красиво.
— А если не написано? — спросил я.
Танкист только хмыкнул:
— Тогда как обычно. Потеребят по голове, и скажут просто спасибо.
Снова по палате разнесся смех, только он быстро стих. Потому что все понимали — Витя не шутит. В Афгане от того, как командир рапорт написал, иногда зависело больше, чем от самого боя. Кому орден. Кому медаль. А кому вообще ничего. Боец, который на себе весь бой вытащил, получает благодарность, а штабной офицер, который по рации информацию о победе в штаб армии передал — орден. Так было всегда и везде, и Афганистан не был исключением.
На следующий день разговоры стали ещё громче. Оказалось, что по отделениям уже ходят списки награждаемых. После обеда в палату зашёл писарь из штаба госпиталя. Молодой ефрейтор с папкой.
— Савельев, Кузнецов, Серёгин!
— Чё хотел? — Буркнул Витя.
— Готовьтесь. Вы в списке. Завтра награждение.
— А награды какие? — сразу спросил Славка.
Ефрейтор пожал плечами.
— Хер его знает. У меня только список тех, кто должен быть готов. Вечером кителя от парадки вам занесут, нужно будет подшиться к утру. А какие награды, завтра сами узнаете.
— Какие кителя? — Удивился Витя — Обычно на пижаму просто вешали.
— Да отвали ты от меня — Психанул писарь, отмахиваясь от Вити как от назойливой мухи — Я откуда знаю, какие? Для фотографий, наверное. Железяки вам на красивую форму генерал хочет прикрутить, а не на полосатую пижаму. Так снимки, наверное, красивее. В общем кителя вам занесут, но после награждения их приесться сдать.
И ушёл. После этого в палате начался настоящий базар. Славка чуть с ума не сошёл, переживая, что одной рукой с подготовкой формы не справиться. Его успокаивал Гена, обещая помочь. Витя брился тупой бритвой и матерился так, что медсестра два раза прибегала.
А я сидел на койке и смотрел на тумбочку, где лежала моя старая афганка. Та самая, что Али передал в кабульский госпиталь. Выцветшую. Пропахшую пылью и горами. С приколотой медалью «За Отвагу» и тремя красными нашивками на груди. И почему-то никакой радости от завтрашнего награждения я не чувствовал.
Я думал о тех, кто никаких наград уже не получит. Механик Витиного танка. Тот лейтенант с разошедшимся тазом. Про парня без рук и ног у перевязочной, которому ни одна медали или орден отрезанные конечности не заменит. И про наших пацанов, оставшиеся в горах. Они сейчас опять где-то ползут по камням под огнем духов, а я тут сижу на чистой и мягкой кровати и думаю, дадут мне железку или нет.
Наверное, Витя что-то заметил по моему лицу. Потому что неожиданно сказал уже без шуток:
— Ты только не загоняйся, Серый.
— Да я не…
— Загоняешься. Видно же.
Он подсел ко мне на кровать.
— Тут половина таких. Думают, что раз живой остался, то будто не заслужил ничего. Херня это всё.
Я промолчал. А танкист вдруг добавил тихо:
— Награды не мёртвым нужны. Мёртвым уже всё равно. Они живым нужны. Чтобы совсем не забывали, что там было.
Утром госпиталь гудел словно растревоженный улей. Обычно в это время по коридорам ещё сонно шаркали тапками раненые, санитарки лениво катили бачки с кашей, а дежурная медсестра орала на кого-нибудь за курение в туалете. Сегодня же всё стояло на ушах с самого подъёма.
Полы опять вымыли до блеска. В коридоре пахло хлоркой так, что глаза щипало. Медсёстры бегали как перед приездом маршала. Даже санитар дядя Коля, который обычно ходил в расстёгнутом халате, с запахом перегара и с вечной щетиной, сегодня был выбрит, трезвый и злой.
Ещё вчера нам принесли кителя, и мы втроем, те кто попал в список награжденных, весь вечер до самого отбоя провели с иголкой и ниткой в руках.
Славка паниковал:
— Серый, глянь, у меня воротник криво пришит? Или нормально?
— Нормально.
— Да ни хрена не нормально. Тут косит.
— Да кто тебе на воротник смотреть будет?
— Все и будут!
Витя заржал с соседней койки:
— Конечно. Генерал зайдёт и первым делом скажет: «А ну покажите мне воротник рядового Кузнецова!»
Сам он при этом тоже заметно нервничал. С утра опять минут двадцать возился перед маленьким зеркалом, осторожно брея обожжённую сторону лица.
Я на всю эту возню смотрел спокойно. Парадный китель мне тоже принесли. Чужой. Судя по всему, со склада госпиталя. Размер вроде подходил, но сидел он всё равно как-то не так. Да и выглядел странно. Новенький, почти не ношенный.
Я повесил его на спинку кровати и долго не трогал. Потом всё-таки начал подшиваться. Вышло так себе. Никогда я этим особо не занимался после учебки. В отряде всем было плевать насколько у тебя ровно белый подворотничок пришит, если ты нормально стреляешь и не тупишь на выходах.
Часов в десять в палату неожиданно влетел какой-то полковник из политотдела армии вместе с заместителем начальника госпиталя и ещё двумя офицерами. Сразу было видно — штабные. Полковник остановился посреди палаты и обвел нас надменным взглядом.
— Так, где Серёгин?
Я поднял голову. Полковник сразу направился ко мне.
— Встаньте.
Я нехотя поднялся с койки. Он осмотрел меня с ног до головы так, будто лошадь перед покупкой.
— Почему небрит?
— Брился утром.
— Это вы называете побрился?
Замначальника госпиталя тоже поморщился:
— Товарищ сержант, сегодня официальное мероприятие.
Подполковник заметил висящий на душке кровати китель и двумя пальцами, будто брезгуя дёрнул его за рукав.
— Что это вообще такое?
Я не понял:
— Китель.
— Я вижу, что китель. Почему мятый? Почему подворотничок криво пришит? Почему погоны не выровнены?
Меня аж передёрнуло. Полтора месяца всем было плевать живой я или нет, а тут внезапно выяснилось, что у меня подворотничок кривой. Подполковник тем временем продолжал:
— Вы хоть понимаете, что вас будут фотографировать? Здесь будут представители округа, журналисты…
— Да понял уже. — Не выдержал я.
В палате сразу стало тихо. Заместитель начальника госпиталя бросил на меня тяжёлый взгляд. Подполковник тоже нахмурился, но потом только процедил:
— Приведите себя в порядок. И форму тоже. Пять минут даю!
Они ещё раз оглядели палату и ушли дальше по коридору. Дверь закрылась.
Несколько секунд стояла тишина. Потом Витя тихо присвистнул:
— Охренеть. И чё он до тебя дое…ся?Приперся и сразу с порога — Серёгин…
Меня уже трясло от злости. Я молча сорвал с душки китель. Снял погоны.
Швырнул всё это в тумбочку так, что дверца хлопнула.
— Серый, ты чего? — Осторожно спросил Славка.
— Да пошли они нахрен.
Я вытащил из тумбочки свою старую афганку. Ту самую. Выцветшую. С вытертыми локтями. С чуть потемневшими пятнами старой крови на внутренней стороне рукава, которые так до конца и не отстирались. Заштопанную в тех местах, где я порвал её о камни, и на рукаве, куда вошел осколок. Натянул на плечи. Не устраивает вас мой китель падлы, значить буду в полевой форме. Всё равно тут всё не по уставу, где это видано, чтобы парадный китель поверх пижамы надевали? Клоунов из нас хотят сделать? Так я тоже посмеяться могу. Чего они мне сделают? Обратно в Афган отправят? Ради бога. Я сам туда хочу.
В палате вдруг стало совсем тихо. Потому что только сейчас парни разглядели нашивки и медаль. Три красных нашивки за ранения. Медаль «За Отвагу».
Славка даже рот приоткрыл.
— Ни хрена себе… Три ранения… Как так-то? Когда успел?
— Пуля в бронежилет, контузия грудной клетки на первом боевом — Я тронул рукой первую нашивку — Потом осколок в шею, потом тоже осколок, но уже в руку. Ну и четвертый раз вот сейчас зацепило.
Витя перестал улыбаться.
— Так ты чего… уже награждённый?
Я пожал плечами.
— Да давно ещё.
— И молчал?
— А что рассказывать?
Танкист внимательно посмотрел на меня. Потом медленно кивнул:
— Понятно… И всё же зря ты это затеял Серый.
Я ничего не ответил. В коридоре послышался шум. Голоса. Шаги. Кто-то громко сказал:
— Здесь.
Дверь палаты открылась. Внутрь сначала вошёл начальник госпиталя, потом какой-то генерал-майор с орденскими планками во всю грудь. За ним ещё несколько офицеров, фотограф и мужик с блокнотом. В палате сразу стало тесно. Генерал привычно улыбался той самой официальной улыбкой начальства.
— Ну что, товарищи воины, как здоровье?
Витя тут же бодро гаркнул:
— Поправляемся, товарищ генерал!
Тот кивнул и тут его взгляд остановился на мне. Глаза задержались на афганке. На нашивках. На медали. И почему-то улыбка у генерала стала уже не такой показной.
— Старший сержант Серёгин?
— Так точно.
— Почему не в парадной форме как все?
— Подворотничок там криво пришит товарищ генерал — Усмехнулся я — Товарищу полковнику из политотдела не понравилось. Вот я быстро и нашёл замену. Полевая форма Советской армии.
Генерал вдруг поднял руку, останавливая замполита, который открыл было рот, чтобы что-то резкое ответить мне, и неожиданно сказал спокойно:
— Ладно. Пусть так. Так даже лучше.
Фотограф сразу начал щёлкать камерой. А генерал раскрыл красную папку.
— За мужество и отвагу, проявленные при выполнении воинского долга на территории Демократической Республики Афганистан…
Палата затихла окончательно. Генерал читал по бумаге ровным голосом:
— Указом Президиума Верховного Совета СССР старший сержант Серёгин Сергей… награждается орденом Красной Звезды.
Красная Звезда. Ну ладно. Значит, Витя угадал. За тяжёлое ранение всё-таки дали орден, а не медаль. Генерал взял у адъютанта коробочку, раскрыл её и шагнул ко мне. Фотограф щёлкнул камерой. Вспышка ударила по глазам.
Орден прикололи прямо к моей старой афганке, рядом с 'нашивками за ранения. Причем генерал сам проткнул дырку под орден шилом, которое ему быстро подал адъютант. Винт больно царапнула через ткань грудь. Я машинально напрягся, но промолчал.
— Служу Советскому Союзу, — сказал я.
Получилось глухо. Горло почему-то пересохло. Генерал кивнул. Я уже хотел отступить назад, к койке, но он не убрал папку. Только перевернул следующий лист. В палате кто-то тихо кашлянул. Генерал продолжил:
— За умелые и решительные действия при выполнении специального задания, обеспечившие захват группы вооружённых мятежников и получение важных сведений…
Я поднял глаза. Вот теперь до меня начало доходить. Вторая награда? Это за тот выход. За пленных. За тот день, когда мы брали джиргу, вязали духов в дувале и уходили под грохот боя, пока группы прикрытия держали тропы.
Генерал дочитал:
— … старший сержант Серёгин Сергей награждается орденом Красной Звезды.
В палате стало совсем тихо. Даже начальник госпиталя будто перестал дышать. Адъютант подал вторую коробочку. Генерал сам достал орден. Снова шило проткнуло ткань и винт задел грудь. Фотограф снова щёлкнул. Я стоял как дурак и не знал, куда смотреть. На генерала? На пол? На орден? На соседей по палате?
— Служу Советскому Союзу, — повторил я.
На этот раз голос вышел совсем хриплый. Генерал снова кивнул. И опять не закрыл папку. Третья бумага. Третья коробочка в руках адъютанта. Я услышал, как Витя тихо, почти беззвучно, выдохнул:
— Да ладно…
Генерал посмотрел на меня уже не как на очередного раненого из списка. Взгляд стал внимательным, тяжёлым. Будто он только сейчас по-настоящему понял, кого перед собой видит.
— За мужество, проявленное при отходе разведывательной группы из-под огня противника, за прикрытие товарищей и обеспечение выхода личного состава…
Он сделал короткую паузу. Я почувствовал, как в груди снова заболело. Не от ранения. От другого. Наш командир отряда, наш майор сдержал слово. Это за Кареру, хотя про укрепрайон в указе о награждении даже не упоминалось. Перед глазами сразу встала та высота. Рвущиеся вокруг мины. Камни. Пыль. Тела на волокушах. Мёртвые, которых не хотели бросать. И я с ПКМ, один на камнях, пока парни изо всех сил тянули погибших. Там не было никакого мужества. Там было страшно. Очень страшно. Просто бросить их было нельзя.
Генерал дочитал:
— … старший сержант Серёгин Сергей награждается орденом Красной Звезды.
Третий орден лёг рядом с первыми двумя. Теперь на моей старой, выцветшей афганке блестели сразу три рубиновые звезды. В палате стояла такая тишина, что было слышно, как в коридоре муха летает. Я почему-то не сразу сказал положенные слова. Генерал тоже не торопил.
Я смотрел на эти три ордена и думал только об одном: почему они все пришли сейчас? Почему сразу? Почему здесь, в палате, среди запаха лекарств и хлорки, а не там, на базе, где всё это случилось? Потом всё-таки выдавил:
— Служу Советскому Союзу.
Генерал закрыл папку. Фотограф успел сделать ещё пару снимков. Журналист с блокнотом что-то быстро записывал, поглядывая на мою афганку так, будто уже придумал красивый заголовок. Полковник из политотдела, тот самый, который десять минут назад докапывался до моего подворотничка, теперь стоял у двери с каменным лицом. Вид у него был такой, словно он в штаны нагадил. Генерал повернулся к нему и негромко сказал:
— Вот поэтому, товарищ полковник, иногда лучше сначала читать кого и за что награждают, а потом проверять подворотнички.
В палате кто-то сдавленно хрюкнул. Кажется, Витя. Полковник вытянулся:
— Так точно, товарищ генерал.
Генерал снова посмотрел на меня.
— Да Серёгин, вот так бывает. Три указа и все разными датами, но ордена пришли одновременно. Гонялись за вами пока вы на боевые ходили и по госпиталям лежали. Из Союза в Афганистан, а потом обратно. Сколько вам лет, старший сержант?
— Девятнадцать.
Он чуть заметно поморщился. Не зло. Скорее устало.
— Девятнадцать и уже четыре ранения и четыре боевые награды, а ещё старший сержант и заместитель командира группы… Впрочем, не удивительно, про ваш Асадобадский отряд спецназа уже легенды ходят. Сколько у вас было боевых выходов?
— Я не считал — Ответил я, пожав плечами — Много, несколько десятков.
— Да уж… — Протянул генерал, задумавшись о чем-то о своём.
Больше он ничего не сказал. Только протянул руку. Я пожал её осторожно. Рука у него была сухая, крепкая.
— Выздоравливайте, Серёгин.
— Так точно.
— И не спешите обратно раньше времени. Лёгкие не шутка.
Я промолчал. Генерал, видно, понял и усмехнулся краем губ:
— Хотя всё равно ведь попроситесь назад. Такие как вы долго в тылу сидеть не любят.
Я снова не ответил. Он повернулся к остальным.
Славке вручили медаль «За боевые заслуги». Тот так волновался, что чуть не отдал честь больной рукой, потом смутился, покраснел и гаркнул «Служу Советскому Союзу!» так, что все в палате аж вздрогнули.
Витя получил орден Красной Звезды. Когда генерал прикалывал ему орден, танкист не улыбался, а просто смотрел куда-то мимо всех. Наверное, вспоминал своего механика, который сгорел в танке и уже никогда ничего не получит.
Потом начальство ещё немного постояло в палате. Генерал спросил у врачей про наше лечение. Замначальника госпиталя сразу заговорил бодро, красиво, докладывая про состояние раненых, сроки восстановления и заботу командования.
Я слушал и думал, что всё это звучит как политзанятие. Правильные слова.
Забота. Внимание. Мужество. Интернациональный долг. А за стеной, в соседнем отделении, лежал парень без рук и ног, который орал на всех, кто случайно на него смотрел. Вот он-то точно никогда не выздоровеет, а долг он свой отдал сполна, хотя не понятно, кому и когда он успел так задолжать…
Потом начальство ушло. Сначала генерал. Потом начальник госпиталя. Потом фотограф, журналист, офицеры, адъютанты и политотдельские. Дверь закрылась, и палата наконец снова стала нашей.
Несколько секунд никто не говорил. Потом Витя медленно сел на койку и выдохнул:
— Ну ты, Серый, даёшь… лежит тут такой тихоня, молчит. А оказывается он в спецназе служит, и грудь вся в наградах как у Брежнева.
Славка подошёл ближе и осторожно посмотрел на ордена.
— Три сразу… Я про такое даже никогда не слышал.
Я снял афганку и аккуратно положил её на кровать.
— Серый, это же… это же теперь про тебя в газете напишут.
— Вот этого ещё не хватало. — Не разделил я Славиного восторга.
Витя хмыкнул:
— Поздно. Мужик с блокнотом весь пол тут слюнями закапал. У него аж ручка дымиться начала, когда он твои подвиги записывал. Завтра выйдет статья как «бесстрашный разведчик Сергей Серёгин, грудью закрыл Родину от мирового империализма».
— Иди ты нахрен Витя.
Напряжение отпустило, и парни в палате наконец заржали. Даже Гена у окна улыбнулся. Тихо, почти незаметно.
— А красивая будет фотка — Слава никак не мог угомониться. — Три ордена.
Медаль. Нашивки. Грудь перевязана. Ещё бы в парадке, так вообще песня.
— Теперь понятно, почему этот политический к тебе прицепился. — Поддержал его Витя — Они же знали, что тебе три ордена вручать будут. Хотели картинку сделать красивую. Парадный китель, причёска, взгляд в светлое будущее.
Славка кивнул:
— А ты им всю картинку испортил.
— Не испортил, — вдруг сказал Гена.
Мы все посмотрели на него. Он редко сам вступал в разговор. Гена спокойно добавил:
— Наоборот. Правильно генерал сказал. Так даже лучше. А то что форма не новая в газете видно не будет, там всё равно снимки черно-белые. Да и заретушируют как надо, если что не так. Ничего сложного. У меня отец в областной газете как раз ретушёром работает.
Я ничего не сказал в ответ. Просто аккуратно провёл пальцем по первому ордену. За пленных. По второму. За прикрытие группы при отходе. По третьему. За ранение. Наверное, снимок и правда будет красивый, но мне не хотелось в газету, а хотелось просто вылечиться, забрать свои вещи и вернуться в Асадобад. К Морозову. К Али. К Шаповалову. К Богдану. К нормальной жизни, где не нужно объяснять, почему ты носишь старую афганку вместо парадного кителя.
После обеда ко мне снова пришёл тот самый журналист.
— Старший сержант Серёгин, можно пару вопросов?
— Нельзя.
Он заморгал.
— Почему?
— Не хочу.
— Но страна должна знать своих героев.
Я посмотрел на него так, что он сразу сбился.
— Не надо про героев.
Журналист замолчал. Потом попробовал мягче:
— Хорошо. Тогда хотя бы несколько фактов. Где служили, при каких обстоятельствах получили награды…
— В Афганистане служил. При разных обстоятельствах получил. В указах о награждении всё написано.
Витя отвернулся к окну и начал беззвучно ржать. Журналист понял, что разговора не будет. Постоял ещё немного, потом ушёл, явно недовольный. Через минуту из коридора послышался голос полковника из политотдела:
— Как это отказался? Вы что, не смогли с ним поговорить? Да не буду я его уговаривать. Вам надо, вы и уговаривайте!
Витя уже не выдержал и захохотал в голос.
— Серый, ты сегодня политотдел добьёшь.
Я лёг на койку, положил афганку с орденами на тумбочку и закрыл глаза. Грудь опять начала ныть. Наверное, перенервничал.
После награждения суета в госпитале схлынула не сразу. Ещё пару дней по коридорам ходили разговоры. Кто что получил. Кому не дали. Кого забыли. Кто обиделся. На меня первое время косились как на диковинку. Как на что-то нереальное, мифическое. В столовой, во дворе, у перевязочной. Смотрели не зло, но так, что хотелось уйти куда-нибудь за угол и спрятаться.
Журналист всё-таки что-то написал. Статью мне показал Витя. Притащил газету и сунул под нос.
— Читай, знаменитость.
Я глянул на заголовок. «Три звезды разведчика». Фотка тоже ничего. Правда морда у меня там была как у человека, которого только что лимон съел. Прочитал. Написали, конечно, как положено. Про мужество. Про долг. Про верность присяге. Про интернациональную помощь. Про то, что старший сержант Серёгин после выздоровления мечтает вернуться в строй. Последнее было правдой. Остальное звучало слишком гладко и пафосно.
Через неделю после награждения меня начали гонять по врачам уже не как раненого, а как будущего выписника. Рентген. Спирометрия. Хирург. Терапевт. Невропатолог. Майор пульмонолог, долго слушал мне грудь и всё морщился.
— Дышите глубже.
Я вдохнул. В груди сразу кольнуло, но я не подал вида.
— Ещё глубже.
— Глубже не получается.
Он посмотрел на меня поверх очков опуская фонендоскоп.
— Условия службы в вашей части какие?
— Обычные.
Он хмыкнул.
— Обычные у вас, как я понимаю, горы, пыль, марш-броски и стрельба. Так?
Я промолчал. Он вздохнул и сделал пометку в медицинской карте.
Потом была ВВК. Военно-врачебная комиссия заседала в небольшом кабинете, где пахло бумагой, лекарствами и табаком. За столом сидели несколько врачей. Все усталые, все уже видели таких, как я, сотни. Я стоял перед ними в одних трусах и старался не кашлять. Председатель комиссии, полковник медицинской службы, листал мою историю болезни.
— Осколочное ранение грудной клетки. Повреждение лёгкого. Пневмоторакс. Осколочное ранение голени. Множественные предыдущие ранения…
Он поднял глаза.
— Какие жалобы у вас есть, о которых вы не говорили врачам?
— Жалоб нет, есть просьба. Прошу признать меня годным и отправить в часть.
— Старший сержант, вы вообще понимаете своё состояние?
— Понимаю.
— Не похоже.
Другой врач, тот самый майор пульмонолог, сказал сухо:
— Служба в условиях высокогорья противопоказана. Физические нагрузки ограничить. Пыль, холод, резкие перепады высоты исключить.
Я сразу понял, куда всё идёт.
— Товарищ майор, я здоров и в горах уже служил.
— И поэтому лежите здесь.
— Меня на базе ранило.
— А лёгкое у вас от этого здоровым не стало.
Председатель комиссии закрыл папку.
— Предварительно: ограниченно годен. К службе в горных районах не годен. Рекомендовать перевод в часть с облегченными условиями службы или решение вопроса о дальнейшей годности.
Я даже не сразу ответил. Внутри будто что-то оборвалось.
— Как это не годен?
Полковник посмотрел спокойно.
— Так. По медицинским показаниям.
— Я обратно в Афган должен вернуться.
— Молодой человек, вы никому ничего не должны. Свой интернациональный долг вы выполнили, и я бы даже сказал перевыполнили. А сейчас вы должны лечиться. Мы не можем рисковать и отправить вас обратно. Давайте я вам объясню, чтобы было понятно. После ранения остаются рубцы, спайки. Эти участки работают неполноценно. В условиях разреженного воздуха нагрузка на здоровые части легких удваивается, что может привести к их перенапряжению и разрыву. А потом пневмоторакс, схлопывание легкого и асфиксия. Плюс ко всему высок риск высокогорного отека легких. Да даже простая пневмония вас сейчас может убить, так как легкие толком не восстановились. Если мы вас отправим в горы, а с вами потом что-то случиться, нас всех посадят.
Меня передёрнуло.
— Там моя группа.
— А здесь ваша медицинская карта. Которая говорит нам, что вам обратно нельзя.
Он сказал это без злости. Просто как факт. Эти военврачи сидели за столом и смотрели на меня с сочувствием и жалостью, от которой я начинал злиться. Я же не списать меня прошу, я сам, добровольно прошусь на войну, а они меня слабоумным считают…
После комиссии я пошёл прямо к начальнику госпиталя. Секретарша попыталась меня остановить, но я даже слушать не стал. Постучал и вошёл. Начальник госпиталя сидел за столом, и что-то подписывал. Перед ним лежала гора медицинских карт. Поднял глаза, узнал меня и отложил ручку.
— Серёгин. Что случилось?
— Товарищ полковник, меня ВВК списывает. А мне нужно вернуться в часть. Я прошу вас отправить меня в Афганистан.
Он помолчал.
— Я никого не могу никуда отправить Серёгин. Нет у меня таких полномочий. Мы тут просто лечим и даем своё заключение о годности военнослужащих после болезни и ранений. К тому же комиссия вас не списывает. Ограничивает.
— Для меня это одно и то же. — Упрямо сжал я губы.
— Садитесь.
Я сел, хотя сидеть не хотел. Полковник устало потер переносицу.
— Вы чего хотите?
— Вернуться в часть.
— Сейчас это невозможно.
— Почему? Вы можете написать, что я годен, и я туда вернусь.
Полковник взял мою карту со стола. Видимо, она уже лежала у него.
— Потому что у вас лёгкое после осколочного ранения. Вы ещё по лестнице нормально подняться не можете. В горах вы сдохнете на первом же выходе. Или вас будут тащить товарищи. Вам это надо?
Я сжал зубы.
— Надо.
— Врёте. Вам надо обратно к своим. А это не одно и то же.
Он попал точно. Я промолчал. Начальник госпиталя смягчился:
— Серёгин, я понимаю. Правда понимаю и очень уважаю то, что вы рветесь обратно. Но я не подпишу вам возвращение в горную часть прямо сейчас. Хоть вы тут в морду мне дайте или пистолет к виску приставьте. Я не хочу быть виновным в вашей гибели.
— Тогда что?
— Отпуск по ранению.
— Не надо мне отпуск.
— Надо.
— Я домой не поеду.
— А я вас домой и не отправляю насильно. Но отпуск вам положен. После отпуска снова комиссия. Посмотрят динамику. Лёгкое, дыхание, нагрузку. Тогда и будут решать.
— А если я откажусь?
Полковник посмотрел на меня уже жёстче.
— Что значит откажусь? Мы в армии, а не на базаре. Я с тобой Серёгин нормально разговариваю пока только из-за твоих заслуг. Не зарывайся!
И продолжил уже мягче:
— Не получится отказаться. Приказ на отпуск оформят. Вы раненый военнослужащий, а не вольный стрелок.
— Мне в отпуск некуда ехать.
Он чуть прищурился.
— К родителям?
Я усмехнулся.
— Нет.
Полковник ничего не спросил. Только кивнул и задумался.
— Вот что мне с тобой делать Серёгин? — Наконец поднял он на меня глаза — В отпуск тебе ехать некуда, в Афган я тебя отпустить не могу. Давай так. Месяц я тебе дам и потом повторная комиссия. Если она признает тебя годным, то это будет уже не наше дело. В заключении напишем «временно ограниченно годен к строевой службе, подлежит переосвидетельствованию через один месяц». Что ещё я для тебя могу сделать… Так. На пересылку я тебя не отправлю, там тебя с таким заключением могут и в пехоту списать, хозвзводом командовать. Дам направление с формулировкой «в распоряжение командира части», в штаб ТуркВо. Там уже решат, что с тобой делать. Но на практике, так как ваша бригада спецназа дислоцируется в Афганистане, отправят тебя скорее всего в Чирчик. Благо ехать не далеко. А там уже сам договаривайся как можешь, это уже будет не на моей совести. В крайнем случае, если повторная комиссия ограничения оставит, дослужишь в учебке, инструктором. Устраивает?
— Если другого выхода нет — Сжал я кулаки от бессилия — То да. И спасибо вам.
— Не за что Серёгин — Отмахнулся полковник — Я тебя не в санаторий на море отправляю, хотя тебе бы стоило туда съездить. Морской воздух для легких полезен.
Пока документы гуляли по инстанциям, жизнь в госпитале продолжалась своим чередом. Заключение ВВК госпиталя уже ушло на утверждение в окружную комиссию ТуркВО, но это был не быстрый процесс. Бумаги должны были пройти через округ, получить подписи, печати и только потом вернуться обратно. Как объяснил кто-то из строевой части:
— Дней десять минимум. Если никто ничего не потеряет.
На время ожидания бумаг меня перевели в команду выздоравливающих. Формально я уже не считался раненым, койка в палате была нужна другим, поэтому такие как я жили в отдельном крыле госпиталя. Там уже никто не лежал пластом. У выздоравливающих был другой, более жесткий график, уже похожий чем-то на армейский. Подъем, зарядка, процедуры, если по решению врачей они ещё были нужны, и хозработы. Выздоравливающих привлекали к работам в пищеблоке и на уборку территории. Впрочем, меня и нескольких сержантов из нашей команды это не особо касалось. На хозработы нас тоже назначали, но только старшими наряда, где самому делать ничего не нужно было, просто контролировать других. Обычная сержантская работа.
Бойцы нашей команды жили, занимались, работали, ждали комиссий, выписок и дальнейшей судьбы.
Ежедневно я продолжал ходить на ЛФК и физио. Да я и сам раздобыл себе камеру от футбольного мяча и часами надувал и сдувал её, пока в глазах от нехватки кислорода не начинало темнеть. Еще одним моим «тренажером» была трубочка от капельницы и бутылка с водой. Я медленно и максимально долго старался выдувать пузыри. Если под рукой «тренажёров» не было, и тут я не останавливался. Идешь куда-то, задерживаешь дыхание и стараешься как можно больше шагов сделать на одном вдохе, или просто сидишь, следишь за тем как бойцы чистят картошку, и дышишь на счёт. Вдох на четыре счета, задержка на четыре счета, выдох на четыре счета, пауза на четыре счета
Сначала после этого всего кружилась голова и начинался кашель. Потом стало легче. Ещё я заставлял себя много ходить. Сначала просто по территории госпиталя. Потом быстрым шагом. Потом лёгкий бег.
После первых пробежек грудь будто ножом резало. Но я молчал. Стиснув зубы, бежал дальше.
Курить я бросил. Сначала я и так не мог курить после ранения, потому что и так воздуха не хватало, потом как-то втянулся.
Несколько раз меня снова вызывали на обследования. Врачи смотрели динамику, слушали лёгкие, гоняли по лестницам. Пульмонолог уже не морщился так сильно, как раньше, но всё равно каждый раз повторял:
— Не загоняй себя Серёгин. Нагрузки нужно ограничить.
Я кивал и делал по-своему.
Где-то через две недели меня вызвали в строевую часть госпиталя. Капитан с папиросой во рту сидел за столом и листал бумаги.
— Серёгин, пришёл приказ округа.
У меня внутри сразу всё напряглось. Капитан вынул из папки несколько листов.
— Заключение ВВК утверждено. Находится в окружной комиссии. Штаб ТуркВО выпустил приказ. До завершения переосвидетельствования вы временно прикомандировываетесь к отдельному учебному полку специального назначения в Чирчике. И скажи спасибо полковнику. Он лично в штабе за тебя просил.
Потом началось оформление. Мне выдали предписание, командировочное удостоверение и запечатанный пакет с документами. Конверт был толстый, прошит ниткой и залит сургучом.
— Пакет не вскрывать. Сдать лично в штаб полка.
Потом вещевой склад. Госпитальную одежду сдал, получил форму, ремень, сапоги и вещмешок. Прапорщик на складе посмотрел мои бумаги и только хмыкнул:
— Из госпиталя — и сразу обратно… Нормальные люди после ранений домой просятся. В отпуск. Эх, ваше дело…
Я попрощался с парнями, обещал писать, зашел к полковнику, который от моей благодарности только отмахнулся, и вышел за ворота госпиталя.
До Чирчика добирался обычным автобусом. Ехать было недалеко. Ташкент быстро остался позади. Потянулись знакомые места, бетонные заборы частей, пыльные дороги, сады. Чем ближе был Чирчик, тем сильнее внутри всё сжималось. Учебку я помнил слишком хорошо.
На КПП бригады дежурный прапорщик, даже толком не взглянув на меня, забрал документы через маленькое окошко и сразу же завис. Он читал предписание и хмурился.
— Не понял… Из госпиталя? — Во тут он поднял глаза и соизволил выглянуть из окошка.
— Так точно.
Взгляд прапорщика наткнулся на лычки старшего сержанта, на нашивки за ранения, на медаль и ордена. От удивления у него даже челюсть слегка обвисла. Но через секунду он встряхнулся и схватился за телефон.
— Подождите.
Минут через пять появился дежурный офицер — молодой капитан. Взял документы, раскрыл, начал читать и постепенно перестал выглядеть спокойным.
— Так… временно прикомандирован… решение окружной ВВК… распоряжение штаба ТуркВО… — он поднял глаза. — А вас чего, прямо из госпиталя сюда отправили?
— Так точно.
Капитан явно такого не ожидал. После госпиталей срочников обычно гоняли через пересылки и только офицеры направлялись сразу в свою часть или в распоряжение отдела кадров. А тут старший сержант из Афгана приезжает прямо в полк, ещё и отдельным приказом округа.
— Ладно, пошли в штаб.
Пока мы шли через территорию полка, я уже начал ловить на себе взгляды. Учебка жила своей обычной жизнью. На плацу кого-то гоняли строевой. С полосы препятствий доносились маты инструкторов. Где-то за казармами бухали учебные взрывы. Курсанты в пыльной форме бегали с РД и автоматами. Всё как раньше.
Только теперь на меня смотрели. Сначала просто косились. Потом начинали тормозить. Один увидел ордена и толкнул локтем соседа. Через минуту уже полвзвода пялилось вслед. Причем инструктора которые должны были пресечь это грубое нарушение учебной программы, от курсантов не отставали.
Вид у меня, наверное, был ещё тот. Худой после госпиталя, с впалыми щеками, в новой форме, которая сидела мешком, но зато с медалью и тремя орденами на груди.
У штаба нас остановил какой-то лейтенант.
— Это кто?
Капитан усмехнулся:
— Подарок округа.
Внутри штаба началась нормальная армейская паника. Меня усадили на стул в коридоре и пошли выяснять, что со мной делать. Двери кабинетов хлопали почти без остановки. Кто-то кому-то звонил. Из одного кабинета донеслось:
— Ты понимаешь, что это учебный полк, а не дом инвалидов?
Из другого:
— Да я не спорю, но приказ уже есть!
Через какое-то время в коридоре появился знакомый старшина из сержантской школы. Кажется, прапорщик Ермаков. В учебке он нас гонял так, что мы его тихо ненавидели всей ротой. Он сначала прошёл мимо, потом резко остановился и уставился на меня.
— Серёгин?
— Так точно.
Прапорщик несколько секунд молчал, разглядывая меня так, будто привидение увидел.
— Ни хрена себе…
Меня то и дело узнавали офицеры, проходящие мимо. Я притягивал к себе внимание как магнит. Реакция у всех была примерно одинаковая. Сначала удивление. Потом взгляд на награды. Потом короткое:
— Охринеть…
Кто-то жал руку. Кто-то просто хлопал по плечу. Кто-то молча смотрел и уходил дальше.
А дежурные курсанты, которые по служебной надобности появлялись в штабе, в основном как посыльные, вообще глазели на меня не стесняясь. Для них Афганистан был чем-то одновременно далёким и очень близким. Про него постоянно говорили инструкторы. Из Афгана приезжали офицеры. Туда уходили выпускники. Но живого старшего сержанта из боевого отряда, да ещё с орденами и после ранения, они видели впервые. Кто-то даже шепнул:
— Это тот самый Серёгин…
Вот только самому командованию вся эта история радости не добавляла. Через час меня всё-таки вызвали к начальнику штаба полка. Кроме него в кабинете сидели ещё замполит и начальник учебной части. Мои документы лежали на столе раскрытые. Подполковник долго листал бумаги, потом посмотрел на меня.
— Значит так, старший сержант. Ситуация у нас… интересная.
Я молчал.
— С одной стороны, ты действующий военнослужащий. Заслуженный, и наш выпускник. С другой — у тебя ограничения ВВК. Причём серьёзные.
Замполит хмыкнул:
— А учебный полк спецназа — это не санаторий для выздоравливающих.
Я промолчал. Подполковник продолжил:
— Но и держать тебя просто так при штабе мы тоже не можем. Опытные бойцы, вернувшиеся из-за речки и побывавшие в боях — на вес золота. Поэтому пока решение такое. Временно назначаешься инструктором по тактике. Будешь работать с курсантами. Тактика действий разведгрупп, Афганистан, организация засад, движение в горах, работа дозоров. Всё, что умеешь сам. Поделишься своим опытом, не по учебникам, а как оно в жизни и на войне бывает.
Начальник учебной части посмотрел на меня скептически.
— Только без геройства. Бегать с курсантами марш-броски тебе никто не даст. Твоя работа будет в тактическом классе и макетном городке. На полигоне максимум с биноклем и рацией на КП.
Подполковник снова уткнулся в бумаги.
— Жить пока будешь… С прапорщиками будешь жить, место выделим, заслужил. Нечего тебе делать в общей казарме. На довольствие поставим. Через месяц — повторное переосвидетельствование. Там уже посмотрим, что с тобой дальше делать.
Я сразу оказался на особом положении и статус мой в полку был странным. Вроде срочник, которому до дембеля больше полугода, и вместе с тем с прапорщиками и младшими офицерами я общался теперь на «ты», а для тех же сержантов инструкторов был чем-то вроде «деда над сержантами», распоряжения которого выполнялись беспрекословно.
Естественно панибратское отношение с прапорщиками и офицерами я мог себе позволить только в неформальной обстановке. Большинство из них были с боевым опытом, тоже после ранений. Причем двое из них тоже служили в Асадобаде, и общих знакомых и тем для разговора у нас хватало. Эти двое, старший лейтенант Гвоздев, бывший командир группы в третьей роте нашего отряда, и прапорщик Рахимов, оставшийся на сверхсрок после дембеля, взяли надо мной негласное шефство, и иначе как «братишкой» меня не называли.
Поселили меня в казарме, но в отдельном кубрике, где помимо меня жили ещё два молодых, не семейных прапорщика. Паша Рязанцев, и Филип Уткин.
Кубрик наш не отличался особым комфортом, это не было похоже на комнату в отеле, но по сравнению с казармой курсантов — это был «люкс». Мебель: три стандартные солдатские кровати, но застеленные не синими казенными одеялами, а гражданскими пледами. Тумбочки у каждого, общий шкаф для формы и полка для книг. У окна стоял стол и табуретки.
На стенах висели фотографии и карта Афганистана. На столе — электрическая плитка и кипятильник, заварной чайник. На тумбочке Филипа стоял японский двухкасетник, который он привез «из-за речки».
Типичный учебный день инструктора по тактике начинался в шесть утра. Пока полк бежит кросс и занимается зарядкой, я мог спокойно спать. Из-за ранения и статуса меня освободили от физзарядки. Но я всё равно вставал по крику дневального, и переодевшись в спортивную форму самостоятельно уходил в спорт-городок. Тренировки я проводил утром и вечером, перед отбоем, когда было не так жарко. Было тяжело, но я с упорством барана и не смотря на рекомендации врачей только наращивал темп и нагрузку. Прекрасно понимая, что через месяц меня ждет повторная медицинская комиссия.
Завтракали мы обычно в кубрике. Либо чаем с лепешками, принесенными из города, либо отправляли дневального за едой в столовую.
В девять часов я выезжал на полигон или шел в класс тактики, либо на макетный городок. На полигон я добирался на «шишиге» или УАЗике вместе с офицерами.
Я не бегал по горам и сопкам вместе со взводом курсантов, который по расписанию выпадал мне для обучения. Обычно я сидел на скале или на вышке и давал команды по рации или через мегафон.
— Группа, засада на караван в ущелье! Подгруппа обеспечения — занять гребень!. — Давал я команду, и сам внимательно смотрит, как курсанты ползут.
— Стоп! — Командовал я если видел ошибку — Куда по тропе? Подорваться захотели? Нельзя идти там, где удобно, надо идти там, где безопасно. Назад, еще раз!
Моей задачей было довести действия курсантов до автоматизма, используя кунарские хитрости. Например, как ставить мины-ловушки на тропах отхода, или штурмовать укрепленную точку противника под огнем пулеметов, продвигаясь вверх и прикрывая друг друга.
Причем орать на бойцов мне не приходилось. Меня они слушали чуть-ли, не открыв рот, и выполняли всё безропотно. Пусть даже и гонял я их на сопку по жаре раз за разом с полным БК, оружием и снаряжение, если меня что-то не устраивало. Только раз кто-то из сержантов заикнулся, что я требую от бойцов слишком многого, но я быстро с этим разобрался
— Многого требую? — Спросил я тогда, усмехнувшись — Хорошо. Сейчас вам будет реальный случай из опыта 334 отряда, в котором я лично участвовал, а потом скажите, много я от вас прошу, или нет. Значит слушаем вводную. Вот вы шестеро. — Я ткнул пальцем в сержанта и его отделение — Подняться на высоту, а потом с неё отступить на соседний гребень. Второе отделение выступает в качестве убитых и раненых. Ты сержант должен эвакуировать тела и раненых под огнем противника, и на всё про всё у тебя десять минут. Понесёте их на плечах, по-другому не успеете. БК, воду, и тем более оружие бросать нельзя.
— Это же ещё восемьдесят килограмм сверху… — простонал один из курсантов, осуждающе смотря на сержанта, который так не вовремя открыл рот — Мы же сдохнем…
— Мы не сдохли, и вы не сдохните — Остался не приклонен я — Выполнять!
Пока провинившийся сержант и его ни в чем не повинное отделение повторяли «подвиг» нашей группы в Карере, остальные курсанты, получившие не запланированный отдых, смотрели на них с сочувствием и страхом. Сгибаясь под запредельной нагрузкой, бойцы шли по сыпухе и только чудом не срывались вниз.
— Вы и правда товарищ старший сержант — вот так вот раненых несли? — Осмелился спросить меня самый смелый.
— Не раненых, а мертвых — Передернуло меня от воспоминания — Их нести тяжелее, они окоченевшие все были, плюс кровь, плюс запах, да и трое суток мы тогда не спали, вели бой. Но лично я трупы не нес, я с пулеметом прикрывал отход. Так что смотрите парни и запоминайте, мотайте всё на ус. Я тут над вами не издеваюсь от того, что мне это просто нравиться, я вам жизнь спасти хочу. Тем инструкторам, которые меня так мучили в учебке, когда я был курсантом, сейчас я в ноги готов кланяться.
После этого вопросов ни у кого не осталось, а прикажи я сейчас бойцам раздеться до гола и сплясать на вершине сопки танец якутских шаманов, они бы выполнили, не сомневаясь.
В самую жару занятия затихали. В это время в кубрике или в тени каптерки я мог дремать или обсуждать с прапорщиками новости: кто из знакомых в отряде «заменился», кто погиб, кто ранен, какие новые вводные пришли из Кабула.
С трех часов дня до шести вечера снова были занятия. В основном разбор полетов утренних занятий на полигоне. Обычно я собирал сержантов и отдельно «вправлять им мозги» на макете местности. Рассказывал про «зеленку», про то, как пахнет чужой дым в горах, как организовать наблюдение на дневке, как спать зимой в горах имея с собой только плащ-палатки и многое другое, что видел и делал сам.
Ещё я как то так получилось, сам того не желая стал экспертом по пулеметам. Наверное, потому что сам таскался по горам с ПКМ, и потому что почти во время каждого боевого столкновения мы с пулемётами духов тесно «общались». Меня приходили послушать даже офицеры уже воевавшие в Афгане. Я объяснял просто, без формул из учебников, на «пальцах» и примерах, которые въедались в память на всю жизнь.
— Всё просто, если знать нюансы — Читал я лекцию на полигоне — Первое правило «Вспышка — Звук».
Я заставлял курсантов смотреть на дальнюю сопку, где прапорщик или другой инструктор стрелял из ПКМ холостыми.
— Видите дымок или вспышку? Считайте: и раз, и два, и три… Как услышали грохот — стоп. Один счет — это примерно триста метров. Насчитал до трех — значит, дух от тебя в километре. Если услышал звук одновременно со вспышкой — значит, ты уже покойник, он бьет в упор. Если слышишь свист или визг — пуля прошла мимо, это не твоя. Если слышишь резкий щелчок, как будто хлыстом над ухом ударили — значит, пуля прошла совсем рядом, в сантиметрах. Пуля летит быстрее звука. Сначала она тебя убивает, а потом ты слышишь звук выстрела. Поэтому, если услышал и жив — радуйся, в этот раз не попали.
Я рассказывал про звуки в горах. Я замечал то, что не видели курсанты, когда мы имитировали попадание группы в засаду. Потому что в горах звук отражается от скал, и курсанты часто начинали палить не туда.
— В горах уши твой враг. — Объяснял я им на разборах — Звук может прийти со спины, хотя стреляют в лоб. Никогда не открывай огонь по первому звуку. Жди второго хлопка или ищи глазами пыль от стрельбы пулемета. Пулемет при стрельбе всегда поднимает облачко пыли, если дух не догадался полить землю водой или подложить кошму. В Асадабаде мы делали так: если не понимаешь, откуда бьет — замри на секунду. Не дергайся, не надо прыгать в сторону сразу и занимать позиции. Не угадаешь, и можешь получить за спиной стрелка. Лучше просто пригнись. Дух увидит движение и добавит. А ты в это время смотри на верхушки камней — пули будут выбивать крошку. Куда летит крошка — оттуда и прилетело. Математика простая: угол падения равен углу отражения, но вам, бойцы, достаточно понять, с какой стороны сопки вас «пасут».
Для меня это были уже прописные истины, а для остальных — откровение. Я даже уже по звуку очереди мог определить, что за «машинка» стреляет. Советский ПКМ, или китайский Туре. Да и вообще — кто стреляет, дух или пулеметчик из соседней группы.
— У ПКМ очередь звучит как тяжелое, ровное «тра-та-та-та». Вы все его слышали. Звук уверенный, размеренный, каждый выстрел четко отделен. Китайский же Тип 67 скорострельнее. Очередь звучит более «зло», слитно, почти как треск рвущейся плотной ткани или бензопилы. Она более «захлебывающаяся». У ПКМ очень характерный, «сухой» и лязгающий звук работы затворной рамы. Из-за качественной советской стали звук выстрела гулкий, объемный. Китайские пулеметы имеют более тонкий металл ствольной коробки или другие допуски. Звук выстрела более «звонкий», «жестяной», с выраженным металлическим дребезжанием. Если ПКМ «бухает», то китаец «дзынькает» на высоких частотах. Из ПКМ наши обычно бьют короткими, расчетливыми очередями по два-три патрона, берегут БК. «Духи» из китайских пулеметов часто поливают длинными очередями, не жалея патронов, особенно в начале боя, для психологического давления. Высокий темп китайца в сочетании с длинной очередью создавал характерный «вой».
Командование мои знания оценило, и вскоре я уже проводил отдельные занятия с пулеметчиками. Я не был всё знающим теоретиком, зато я был практиком. На занятиях мы не читали пособия, мы не выпускали пулемёты из рук.
Я рассказывал и показывал на примере, что ПКМ нельзя обильно смазывать. Учил, что ленту нельзя класть на землю. Учил как носить ленту, заправленную в специальный чехол или просто обмотанную вокруг короба, чтобы пыль не попадала на патроны. Учил как регулировать газовый регулятор если пулемет подзабился нагаром или пылью в разгаре боя. Объяснял и показывал, что при стрельбе с хребта вниз в ущелье пуля летит выше, чем кажется. Нужно брать прицел «под обрез» цели, иначе все очереди уйдут в молоко над головами «духов». Показывал пулеметчикам как подогнать и доработать плечевой ремень пулемёта. Родной ремень ПКМ узкий и режет плечо. Поэтому лучше раздобыть широкий брезентовый ремень от РПГ или сделать самодельный с подкладкой. Учил, как переделать китайский «лифчик» под пулеметчика. Учил «холодной» пристрелке. Показывал, как скинуть раскаленный ствол за секунды,
— Дал очередь — меняй позицию. — Втолковывал я парням — Пулеметчик на себя весь огонь собирает. Он главная цель для РПГ и снайпера. Не лежи, не ленись, работай. Пулеметчик живет долго, только если постоянно перемещается. Обязательно выбери две-три запасные точки еще до начала боя.
Даже такой простой вещи, как использование сошек пулемёта на камнях, и то требовалось учить и показывать.
— На голом камне сошки ПКМ скользят, пулемет «прыгает», и кучность падает. Решение простое. Подкладываешь под сошки вещмешок или упираешь их в трещину камня. Можно на ножки сошек наматывать тряпки или куски резины для лучшего сцепления.
В общем я не скучал, работы было много. Только в девяти вечера у меня появлялось свободное время.
Полк к этому времени уже затихал. Да, ночью наверняка у кого-то будет подъем по тревоге, стрельбы, марш-броски, но этот час до отбоя обычно было тихо. Курсанты после ужина занимались кто чем. Кто чистил оружие. Кто стирал портянки. Кто писал письма домой.
Я обычно уходил в наш кубрик, ставил чайник, снимал сапоги и минут десять просто сидел молча. Иногда грудь после занятий и моей физкультуры тянуло так, что хотелось лечь и не вставать. Особенно если днём приходилось много ходить по сопкам. Но я никому этого не показывал.
Паша Рязанцев как-то посмотрел, как я, не раздеваясь, сижу на кровати и дышу через зубы.
— Серый, ты бы полегче. Тебя же сюда не умирать прислали.
— А зачем?
— Не знаю. Видимо, чтобы ты нам курсантов пугал.
Филип, не отрываясь от магнитофона, усмехнулся:
— Нормально пугает. У нас сегодня два салаги спорили, сколько он духов лично положил.
— И сколько насчитали?
— Один говорил десять. Второй — что двадцать, просто не всех записали.
— Дебилы. — Покачал я головой.
— Курсанты, — поправил Филип. — Это почти одно и то же. Кстати. Ты то сам считал, Серый? Если честно?
— Да кто их считает? — Я только поморщился. — Если глаза в глаза, то, наверное, штук пять, а скольких из пулемёта… Десятка три — четыре наберётся, наверное.
Слухи вокруг меня плодились сами собой. Я почти ничего не рассказывал, но это только ухудшало ситуацию. Для курсантов я уже был кем-то вроде живой байки из Афгана. Причём не газетной, а настоящей. Они меня боялись, хотя и уважали.
Командование, наоборот, было мной довольно. Очень довольно. Это чувствовалось сразу. Начальник учебной части уже через неделю сказал прямо:
— Нам бы ещё пяток таких инструкторов — и я бы спокойно людей в Афган отправлял.
Командиры рот тоже быстро поняли, что курсанты после моих занятий начинают думать по-другому. Не по учебнику. Осторожнее. Жёстче. Реальнее. Я заставлял их не просто бегать по сопкам, а понимать, зачем они туда лезут.
Один раз я случайно услышал разговор в курилке возле учебного корпуса. Меня не заметили. За углом стояли несколько курсантов и двое сержантов.
— Да я тебе говорю, это тот самый Серёгин из Асадобада, — возбуждённо шептал один из курсантов. — Про него статья была после награждения. Нам на политзанятии её читали.
— Да, это он — Послышался другой голос — Наш ротный говорил, что его сам штаб округа сюда прикомандировал. Не через пересылку. Напрямую.
— А чего его обратно в Афган не отправят?
— Ранение тяжёлое.
Помолчали. Потом кто-то тихо сказал:
— Всё равно… Прикинь. Мы тут по учебке ползаем, а он реально там воевал.
— Да он почти легенда уже.
После этих слов я тихо отошёл от курилки. Слушать дальше не хотелось. Легендой я себя точно не чувствовал. В тот вечер я долго сидел за столом в кубрике и смотрел на чистый лист бумаги. Потом всё-таки достал ручку.
Писать Морозову было странно. Он был моим командиром, но всего лишь старшим лейтенантом. И пусть он сам предлагал мне свою помощь, только вот как он мог мне сейчас помочь? А ещё нужно было объяснять словами то, что самому объяснить было трудно. Я долго не мог начать, но потом выругался и написал, как есть, своими словами.
«Товарищ старший лейтенант, я жив. После госпиталя меня в отряд не пустили. ВВК ограничила по лёгкому. Сейчас нахожусь в Чирчике, временно прикомандирован к учебному полку. Работаю инструктором по тактике…»
Дальше пошло легче. Я написал про госпиталь. Про повторную комиссию через месяц. Про занятия с курсантами. Про то, как тренирую дыхание и пытаюсь привести себя в порядок. А потом написал главное:
«Если есть возможность, помогите вернуться в отряд. Понимаю, что не всё от вас зависит, но хотя бы узнать, есть ли шанс. В учебке оставаться не хочу».
На этих словах рука остановилась. Потом всё-таки дописал:
«Место моё в группе».
Звучало, наверное, слишком упрямо. Но по-другому я не мог. В конце приписал:
«Шаповалову передайте, чтобы пулемёт не угробил».
Запечатал письмо, написал номер полевой почты и долго крутил конверт в руках. Особо на помощь я не надеялся, против решений ВВК и округа один старший лейтенант мало что сделает. Но не написать я тоже не мог.
Утром отдал письмо в строевую часть вместе с остальной почтой. Капитан, принимавший конверты, глянул на адрес и усмехнулся:
— В Асадобад?
— Так точно.
— Ну, может, дойдёт.
Он бросил письмо в мешок полевой почты. А я пошёл на полигон. Там уже стоял взвод курсантов с автоматами, РД и такими лицами, будто их прямо сейчас поведут на расстрел. Они уже знали, как у меня проходят занятия.
Я оглядел склон, поправил ремень автомата и спокойно сказал:
— Сегодня учимся отходить из-под огня. Сразу предупреждаю — легко не будет.
До повторной ВВК оставалось меньше недели. И чем ближе подходил этот день, тем хуже у меня становилось с головой. Внешне всё было нормально. Я продолжал гонять курсантов, ездил на полигон, читал лекции, занимался с пулеметчиками и по вечерам наматывал круги по спортгородку.
Да и чувствовал я себя уже совсем иначе. Одышка почти ушла. Я набрал веса, причем это был не жир, а мышцы. Кашель появлялся редко. На сопки я теперь поднимался нормально, без остановок через каждые пятьдесят метров. Даже грудь болела уже не постоянно, а только если сильно перегружался. Но внутри всё равно сидел страх.
А вдруг опять напишут: «ограниченно годен»? А вдруг вообще скажут забыть про Афган? Странно, да? Я боялся, что меня не пустят в Афган… Я об этом почти никому не говорил, но, видимо, по мне и так всё было видно.
Паша как-то вечером смотрел, как я в очередной раз подтягиваюсь на перекладине, уже мокрый насквозь, и покрутил пальцем у виска.
— Серый, ты реально больной.
Я спрыгнул на землю.
— Нормально всё.
— Нормально? Ты уже месяц себя как лошадь загоняешь. Тебя тут скоро санитары из психушки вязать будут. Хотя такого лося, наверное, хрен свяжешь…
Филип, сидевший на лавке с кружкой чая, добавил:
— Он боится.
Я посмотрел на него.
— Чего?
— Что обратно не пустят.
Я ничего не ответил. Потому что он попал точно.
Самое паршивое было то, что я действительно почти восстановился. Я это чувствовал. Организм оживал. Даже спать начал нормально, без ночного кашля и боли в груди. Но решение всё равно принимал не я. А какие-то врачи, которым на моё мнение было глубоко плевать.
За три дня до комиссии меня снова погнали на обследование в окружной госпиталь. Рентген. Спирометрия. Бег по лестнице. Прослушивание лёгких. Тот самый пульмонолог долго слушал грудь, потом заставил несколько раз глубоко вдохнуть и неожиданно хмыкнул:
— Не ожидал. Гораздо лучше.
Я сразу напрягся.
— Значит годен?
— Я сказал — лучше. Не путайте.
Но впервые за всё время он уже не смотрел на меня как на будущего инвалида. И это давало надежду.
Вернувшись в полк после обследования, я обнаружил у дневального письмо. Обычный серый конверт полевой почты. У меня внутри сразу всё сжалось. На обратной стороне — номер полевой почты отряда. Письмо от Морозова.
Я даже вскрывать его сразу не стал. Сел на кровать, повертел конверт в руках. Потом только аккуратно разорвал край. Писал Морозов коротко. Как всегда. Без лишних слов.
«Серёгин. Письмо получил. Про твоё ранение и госпиталь знаю. У нас здесь тоже хватает веселья, так что скучать некогда…»
Дальше шло про группу. Главное было что все живы и здоровы. Муса, Богдан, Исаев, Гриша Ивлев, Чернов и Али ушли на дембель. В группе много новеньких. Шаповалов действительно чуть не угробил пулемёт, забыв почистить газовую камору после выхода. Макс передавал привет и советовал мне «не дурить и не рваться раньше времени назад».
Потом шла фраза, из-за которой я перечитал письмо несколько раз.
«С твоим вопросом попробуем подумать. Пока ничего обещать не могу. Есть варианты, но всё зависит не только от нас».
Формулировка была максимально расплывчатая. Никакой конкретики. Но мне и этого хватило. Потому что это означало главное. Во-первых, про меня не забыли. Во-вторых — в отряде вообще допускают, что я могу вернуться.
Дальше Морозов писал:
«Если комиссия опять начнёт чудить — не кипятись раньше времени. В крайнем случае решать будем через бригаду».
Я неожиданно поймал себя на том, что улыбаюсь. Впервые за последние недели по-настоящему. Филип, увидев моё лицо, сразу понял.
— От своих?
— Ага.
— Ну что?
Я сложил письмо.
— Живы.
Он кивнул. Этого было достаточно.
В тот вечер я впервые за долгое время не пошёл на дополнительную пробежку. Просто сидел в кубрике, пил чай и перечитывал письмо. А через два дня меня снова вызвали в строевую часть.
— Ну что, Серёгин. Завтра с утра в окружную ВВК. Окончательное переосвидетельствование. — «Обрадовал» меня капитан.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Не нервничай так. А то у тебя сейчас пульс как перед прыжком с парашютом.
Я усмехнулся. Если бы он знал, как мне сейчас было хреново внутри. Перед выходом из кабинета капитан неожиданно добавил:
— И да… За тебя тут уже полполка переживает.
— В смысле?
Он пожал плечами.
— В прямом. Курсанты твои ходят и спорят, пустят тебя обратно в Афган или нет. Прапорщики тоже интересуются. Даже начальник учебной части сегодня спрашивал, когда у тебя комиссия.
Я ничего не ответил. Только вышел в коридор, потом на улицу и полез в карман рукой по привычке, за сигаретами. И только потом вспомнил, что курить бросил.
ВВК, сижу у психиатра, а эта сволочь меня прям «валит».
— Снится война? Убитые снятся? — И в глаза так внимательно смотрит падла.
Конечно мне сниться война. Я ни о чем другом и думать не могу. И убитые сняться. Нет, не духи. Даже те, которых я застрелил с расстояния меньше метра. Мне сняться те пять окровавленных плащ-палаток, которые мы выносили с высоты. Наши парни, которые оттуда не ушли, прикрывая отход своей группы… В кубрике у прапорщиков я часто просыпался в холодном поту.
— Никак нет, сплю крепко, восстанавливаюсь. — Как можно спокойнее отвечаю я — Опыт анализирую конечно, но кошмаров нет.
— Как относишься к тому, что здесь, в Союзе, люди гуляют в ресторанах, пока вы там кровь проливали? — Продолжает давить меня врачь.
— У каждого своя служба. Мы там для того и стояли, чтобы здесь люди спокойно жили. — Отвечаю я нейтрально. Мне и правда плевать на всех, кроме парней из отряда.
— Если боец тебя выведет из себя или не выполнит приказ, ударишь?
— Зачем бить? — А про себя думаю, если приказ не выполнит в бою — пристрелю гада. Врачу же лью в уши — В спецназе учат словом и личным примером. Не доходит через голову — дойдет через ноги на полигоне
Уже ухожу, и тут врач внезапно роняет на пол тяжелую папку, чтобы проверить реакцию на резкий звук. С трудом с собой справляюсь, чтобы не начать искать укрытие. Слава богу Морозов нас учил, что в горах сначала надо определить откуда исходит угроза, и только потом действовать. Я лишь слегка повернул голову, демонстрируя стальные нервы.
Стою перед комиссией. Опять в одних трусах, а передо мной пятеро человек, решающих мою судьбу.
— Сержант, у тебя три ордена. Ты свою войну уже отвоевал. Зачем тебе эта категория «А»? — Задает вопрос майор медицинской службы. Видно что тертый, на груди орденские планки — Иди на гражданку, в институт без экзаменов возьмут, девки любить будут. На кой тебе этот геморрой?
— Я хороший разведчик. Опытный, обстрелянный. Знаю, что и как делать, не растеряюсь в сложной ситуации. К тому же инструктор по тактике. — Отвечаю я — В Асадабаде в основном пацаны гибли, потому что многого не знали. Я хочу, чтобы как можно больше молодых, вернулись домой живыми. Это мой долг.
Майор улыбается, так как прочитал меня будто открытую книгу. Эти ответы я заранее готовил, и он знал, что я отвечу именно так.
— Ладно, у меня вопросов нет. Я считаю, что он годен.
— Ранение легкого — Возражает ему женщина подполковник — Без последствий такое не остается. Не знаю, как он пульмонолога прошел, но в горах ему делать нечего.
— Ну давайте не будем так категоричны, Рината Геннадьевна. — Улыбается председатель комиссии — Сержант у нас «забронированный».
Что это, «забронированный»? Хорошо или плохо? В моей голове рой мыслей, а эту сучку я уже почти ненавижу. Ну куда она лезет? Она вообще офтальмолог, а зрение у меня десять из десяти.
— Да? — Поворачивается к нему врачиха. — Кто просил?
— Из пятнадцатой бригады звонили. — Продолжает лыбиться полковник — Просят вернуть героя в строй. Обещают в горы не гонять, назначат замкомвзвода хозяйственного обеспечения. Есть даже официальное ходатайство.
— Знаю я эти «хозвзвода» — Кривиться врачиха — Они там не клопов потом травят в казармах, а моджахедов из пулемёта. Был уже такой. После второго ранения к нам попал, комиссовали с контузией.
— И всё же я считаю, что на некоторые, небольшие проблемы со здоровьем сержанта глаза можно закрыть. — Уже откровенно смеётся председатель. — особенно учитывая то, что завхозу не нужно ходить на боевые выходы. Мы просто удовлетворим просьбу командования. Думаю в этом нет ничего страшного.
— Да делайте что хотите — Сдается врачиха — Вы уже и без меня всё решили.
Комиссия ещё минут десять что-то обсуждала между собой. Уже без меня. Я стоял у двери, смотрел в облупленную зелёную краску на стене и пытался понять хоть по голосам, к чему всё идёт. Но говорили тихо. Только иногда доносились отдельные слова:
— «динамика хорошая…»
— «риск повторных осложнений…»
— «ходатайство бригады…»
— «под личную ответственность…»
Потом дверь открылась.
— Сержант Серёгин, зайдите.
Я снова встал перед столом. Полковник листал моё дело, остальные уже выглядели так, будто всё решили.
— Решение комиссии, — начал он официальным голосом. — Признать годным к военной службе. Категория «А».
У меня внутри будто что-то резко отпустило. И одновременно стало пусто. Я ведь столько времени жил только этим ожиданием, что сейчас даже не сразу понял, что чувствую. Радость? Наверное. Но вместе с ней пришло и другое ощущение. Тяжёлое. Потому что теперь дороги назад уже не было. Полковник продолжал:
— Рекомендуется дальнейшее прохождение службы в частях специального назначения без чрезмерных физических нагрузок и высокогорных длительных выходов в первый период после возвращения. Месяц.
«Без высокогорных выходов». Ну да. Конечно. Я молча кивнул. Женщина-подполковник всё-таки не удержалась:
— Смотрите у меня, сержант. Второй раз организм может так не вытянуть.
— Так точно.
Полковник закрыл папку.
— Всё. Свободен. Документы получите в строевой в своем полку.
Я развернулся и вышел в коридор. Только там наконец выдохнул. Сел на лавку у стены и несколько секунд просто сидел, глядя в пол. Руки почему-то слегка дрожали. Наверное, от того напряжения, в котором я прожил последние месяцы. Годен. Меня не списали. В Афган я возвращался. И вот тут неожиданно пришло странное чувство. Понимание. Тихое и неприятное.
Я ведь мог сейчас остаться здесь, в учебном полку. Нормальная служба. Спокойная жизнь. Потом дембель. Институт. Девки, рестораны, как говорил майор. Многие бы за такое обеими руками ухватились. А я вместо этого сейчас был счастлив от того, что снова лечу туда, где людей рвёт минами и истерзанные тела вытаскивают с гор в плащ-палатках. Наверное, Паша всё-таки был прав. С головой у меня действительно стало не очень.
В строевой учебного полка, куда я направился сразу после возвращения с комиссии, капитан, увидев моё лицо, сразу всё понял.
— Ну?
— Годен.
— Вот же бешеный… — хмыкнул он. — Радуется ещё.
Он достал из папки бумаги.
— Давай расписывайся. Я чего-то даже не сомневался, что ты своего добьешься и заранее всё подготовил. Заключение комиссии я сам заберу, завтра как раз еду курсантов оформлять. Так… Через три дня борт в Кабул из Ташкента. Оттуда — дальше по команде. Полетишь вместе с выпуском сержантской роты.
Я взял ручку.
— Уже?
— А ты думал, тебя тут ещё полгода мариновать будут? — Усмехнулся капитан — На тебя из бригады уже второй запрос прошёл. Видимо очень ты нужен в отряде. Цени.
Вот это меня удивило. Я думал, что Морозов каким-то образом смог найти выход только на ВВК округа, а оказывается бригада и учебный полк, в котором я числюсь инструктором, письмами завалила. Два запроса — это серьёзно.
— Два запроса? — На всякий случай переспросил я.
— Ага. — Капитан снова усмехнулся. — Ты теперь у нас, оказывается, кадр ценный.
Он протянул мне бумаги.
— Только смотри, Серёгин… Не сдохни там.
Из строевой я вышел уже с направлением и предписанием в кармане. На улице стояла тёплая осенняя погода. На плацу гоняли курсантов. Звучали команды. Где-то тарахтел Урал. Из столовой тянуло жареным луком и перловкой. Обычный день. Только для меня всё уже изменилось.
В кубрик я вернулся уже после ужина, который благополучно пропустил. Паша сразу поднял голову от книги.
— Не тяни. Что комиссия?
Я бросил бумаги ему на кровать. Он быстро пробежался глазами и присвистнул.
— Ни хрена себе… Реально пустили.
Филип только кивнул:
— Я ж говорил.
Потом посмотрел внимательнее.
— Ты чего такой? Ты же этого и хотел.
Я сел на койку. У меня было ощущение, будто снова стою перед выходом на боевое. Когда уже получил задачу, проверил оружие и знаешь, что назад дороги нет.
— Не знаю, — честно сказал я. — Странно как-то.
Паша помолчал, потом протянул бумаги обратно.
— Да нормально всё. Просто ты уже мыслями там.
Наверное, так и было. Я улыбнулся. Да, я уже там, хотя физически ещё не пересек черту, которая отделяла мирную жизнь в Союзе от войны. Псих я, точно. Меня нужно было комиссовать не из-за ранения в грудь, а из-за моей больной головы. И куда только комиссия смотрела…
Следующие дни пролетели быстро. Я сдавал имущество, подписывал обходные, получал новые документы. Курсанты, узнав про ВВК, ходили довольные так, будто это их мечта осуществилась. А может просто радовались, что этот контуженный сержант больше не будет их мучать. Некоторые подходили прощаться. Кто-то просил адрес полевой почты. Кто-то — советы. Один из молодых пулемётчиков вообще выдал:
— Товарищ сержант… А это правда, что в спецназе пулемётчику второй номер не положен?
— Правда. По штату он конечно положен, но обычно его нет.
— А как же коробки с лентами таскать, ствол запасной?
— На себе.
Курсант помрачнел.
— Жесть…
Я только усмехнулся. Молодой ещё. Ничего, жизнь быстро научит. Научит тому, что пулеметчик в группе «бог войны». Его берегут и о нем заботиться, поэтому ленты для пулемета несут все, без исключения. Каждый в группе может за второго номера отработать. Даже командир группы. Ведь стойкость пулеметчика определяет боеспособность группы в критические моменты. Зачастую только его огонь может «прижать» противника к земле, давая остальным возможность сманеврировать или отойти. А ещё он главная мишень. Ни один пулеметчик из группы Морозова на дембель целым ещё не уходил. Да меня и моего предшественника в группе взять — мы живой пример. И это чудо, что живой. Курсанта я пугать не стал…
В последний вечер перед отправкой мы сидели в кубрике прапорщиков. Без особого шика, и даже без спиртного. Просто чай, тушёнка, хлеб, лук, кто-то достал сгущёнку. Мы прощались. Учебка закончилась. Совсем. Здесь я уже был чужим. Не курсантом. Не инструктором. И даже не выздоравливающим после госпиталя. Я возвращался в отряд. К своим. Даже несмотря на то, что часть тех «своих» уже давно уехала домой.
Подъём был ещё затемно. Я поднялся сразу. Вещей у меня было немного. Полевая сумка, вещмешок, форма, документы. Всё уже давно собрано и проверено. Письмо Морозова лежало во внутреннем кармане куртки вместе с предписанием и военным билетом.
В расположении выпускной роты уже никто не суетился. Все уже выпустились, получили звания, документы и теперь просто ждали отправки. По казарме ходили уже не курсанты учебки, а обычные молодые сержанты, которым через несколько часов предстояло оказаться в Афгане.
Форма на всех была одинаковая — афганки, кепки, прыжковые ботинки. У некоторых на груди уже красовались неуставные значки, которые в учебке раньше бы моментально выдрали вместе с «мясом». Сейчас на это уже никто внимания не обращал.
Я спокойно побрился, умылся холодной водой и сел на койку ждать команды на выход. Никакого волнения уже не было. Я сидел и пил чай с Пашей и Филипом.
После завтрака команду вывели на улицу. Без оркестра, без речей, без проводов. Всё это в учебном полку давно стало обычной армейской рутиной. Людей готовили, выпускали и отправляли дальше.
На плацу сержанты построились по отделениям для проверки списков и вещей перед отправкой. Офицер из строевой быстро сверял фамилии и документы, сопровождающие осматривали рюкзаки. Я в общий строй не вставал. Формально я шёл выздоровевшим после госпиталя и возвращался в свою часть отдельным предписанием.
Капитан из строевой только махнул рукой в сторону машин:
— Серёгин, поедешь в кабине.
Я кивнул и пошёл к последнему в колонне Уралу. Во дворе уже стояли машины с тентами. Курсанты забирались в кузова с вещмешками, устраивались вдоль бортов, курили перед дорогой. Водители неторопливо проверяли крепление тентов и матерились на сонных бойцов, которые слишком долго грузились.
Я закинул вещмешок за сиденье и залез в кабину рядом с водителем. Тот оказался старшиной из автобата. Он мельком глянул на меня, мгновенно признал тертым и повидавшим виды, даже несмотря на то, что я снял свои награды перед отъездом, и молча протянул пачку «Примы».
Я отказался.
Колонна тронулась ещё в сумерках. Машины прошли через КПП учебного полка, выехали на дорогу и потянулись к аэродрому. За окном медленно проплывали знакомые улицы, склады, парк техники, бетонные заборы и пустые остановки.
Я уже ездил этой дорогой раньше. Тогда я так же сидел в кабине грузовика и пялился в разные стороны, с интересом крутя головой. Тогда всё вокруг казалось совсем другим. Сейчас дорога выглядела обычной.
На аэродроме тоже всё шло без лишней суеты. У КПП проверили документы, машины пропустили внутрь и направили к стоянке транспортников. На бетонке уже гудели двигатели, между самолётами ползали тягачи и бензовозы. Воздух пах керосином и горячим металлом.
Курсантов быстро выгрузили и построили для последней сверки. Офицеры пересчитывали людей, отмечали фамилии в списках, ещё раз проверяли документы. Никто не тянул время.
Я стоял в стороне возле кабины Урала и наблюдал за этой процедурой спокойно. Всё это уже было знакомо до мелочей. Та же бетонка. Те же команды. Те же молодые лица, пытающиеся выглядеть спокойнее, чем есть на самом деле.
Самолёт подали ближе к обеду. Транспортник с облезлой краской и закопчёнными двигателями. Техники возились возле шасси, экипаж принимал груз и документы. Погрузка заняла минут пятнадцать. Курсанты один за другим поднимались по трапу внутрь, затаскивая вещмешки. Офицеры сопровождения шли последними.
Меня в общий поток не отправили. Заставили ждать погрузки роты, потом проверили бумаги отдельно и один из офицеров махнул рукой:
— Серёгин, заходи.
Внутри транспортника всё было привычно — металлический гул, запах и длинные ряды откидных сидений вдоль бортов. Люди рассаживались плотно, устраивали под ногами вещмешки, переговаривались вполголоса.
Я сел ближе к хвосту, прислонился к борту и закрыл глаза, пока самолёт начинал руление. Ил взлетел, направляясь в Афганистан.
До Кабула долетели без проблем. Большую часть пути в салоне стоял ровный гул, от которого через час перестаёшь отделять свои мысли от шума двигателей. Молодые сержанты сначала переговаривались, потом притихли. Кто-то задремал, уткнувшись лбом в сложенные руки. Кто-то сидел с открытыми глазами и смотрел в пол.
Перед снижением борт заметно тряхнуло. Двигатели сменили тон, самолет круто пошёл вниз. Через маленькие иллюминаторы было видно серые склоны, пыльные пятна дорог и редкие прямоугольники построек. Потом земля резко приблизилась, самолёт жёстко сел на бетон и долго катился, подрагивая всем корпусом.
Когда открыли люк, внутрь ударил тёплый осенний воздух. В прошлый раз, когда я сюда прилетал, было мерзко и холодно, ледяной ветер проникал в каждую складку одежды, а сейчас температура за бортом была комфортная, что так не похоже на Афганистан. Около плюс двадцати градусов, и самое главное ветра не было.
На бетонке всё двигалось без остановки. Транспортники, вертолёты, заправщики, тягачи, машины сопровождения. У капониров стояла броня.
Сержантов из выпуска построили у борта, пересчитали и повели к машинам пересыльного пункта. Я шёл рядом, но не в строю. По документам я проходил отдельно, однако от этой команды отходить не собирался. Слишком хорошо знал, что начиналось на пересылке, когда туда попадали зелёные, ещё пахнущие Союзом сержанты в новой форме и с полными вещмешками.
На пересылке порядок был вроде армейский. Заборы, караулка, штабной домик, банно-прачечный блок, палатки, бараки, списки команд на фанерных щитах. Но за этим порядком пряталась своя неприглядная изнанка. Постоянный состав быстро вычислял новичков. У одних пропадали ремни, у других ботинки, у третьих новая афганка менялась на застиранное рваньё с чужого плеча. Дембеля с разных частей паслись рядом и тоже не терялись. Молодого можно было прижать в умывальнике, в туалете, за баней, возле склада. Потом он выходил уже без новой куртки, без нормальных ботинок или с пустым вещмешком.
Я это видел ещё в первый раз, когда сам летел сюда курсантом. Тогда нас тоже гоняли через пересылку. Тогда всё казалось хаосом, в котором старшие знают больше и потому имеют право командовать. Теперь я понимал, что половина этого «порядка» держалась на обычном воровстве и наглости.
Ордена и медаль перед отлётом я снял. Нечего было светить ими зря. Но четыре нашивки за ранения на афганке, а также отверстия от наград никуда не делись. Их было заметно сразу. Да и вообще во мне сразу вычисляли ветерана. Это было видно было и по моему лицу, и по походке, и по тому, как я смотрел на встречающих.
Сержантов построили на плацу и как в прошлый раз научили проверять документы. Выпускников записали общей командой, меня провели отдельной строкой. Напротив фамилии поставили отметку: «334 ооСпН, Асадобад». После этого всех направили на санитарную обработку.
Вот тут я и взял сержантов за воротник. Не буквально. Просто собрал их у стены, пока сопровождающий офицер ушёл за ведомостью.
— Слушать сюда. Всё ценное — в мешок. Документы — только при себе. Деньги, письма, часы — во внутренние карманы. В бане вещи не бросать. Двое стоят у имущества, остальные моются. Потом меняетесь. Один никуда не ходите. Даже в сортир. Если кто-то из старослужащих начнёт просить «примерить» ботинки или звать поговорить за угол — посылаете сразу ко мне. Не надо быковать, но и не мямлите. Помните, что вы спецназ. Кто в отряд в старье или с голой жопой приедет, тот считай сразу себя показал, как чухан, которого в горы или на боевые с собой никто не возьмет. Будете до дембеля тряпкой в расположении махать.
Они смотрели внимательно. Испуганно. От гордости и радости за полученные лычки не осталось и следа. Я прошёлся взглядом по их афганкам и прыжковым ботинкам. Почти всё новое, крепкое, ещё не убитое пылью и солнцем. Для пересыльных шакалов такая команда была как открытый склад.
— Особенно ботинки берегите. Здесь их у вас снимут первыми. Потом будете до части добираться в чужом хламе и с ногами в кровь.
После этого я сам подошёл к сержанту пересылки, который распоряжался баней. Обычный местный царьковатый тип: новенькая афганка, ремень болтается ниже живота, лицо ленивое, глаза бегают. Такие всегда делали вид, что ничего не знают, а потом половина вещей «случайно терялась». Я встал перед ним почти вплотную.
— Слушай меня сюда внимательно, мудила. Перед баней вещи пересчитаем. После бани пересчитаем ещё раз. Если пропадёт хоть пуговица, искать начну с тебя.
Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. Взгляд упёрся в мои нашивки, потом скользнул по лицу и у него сразу пропало желание качать права.
— Да ты чего, сержант. У нас порядок.
— Вот и хорошо. Значит, проблем не будет.
Больше он не спорил. Только немного подумал, а потом махнул дневальному, чтобы тот открыл отдельную секцию под наши вещи. Вещмешки сложили у стены в один ряд. Я заставил молодых сами назначить двоих дежурных. Первые пошли мыться, двое остались сидеть прямо на мешках. Я тоже мыться не пошел. Эта санобработка была только фикцией для галочки, от неё наоборот, можно было грибок на ноги подхватить.
В бане было душно, мокро и грязно. На полу стояла серая вода, стены были в потёках, из труб шёл то кипяток, то холодная струя. Сержанты мылись быстро, без разговоров. Потом менялись с дежурными.
За всё время к нашим вещам пару раз подходили чужие. Один явно старослужащий из постоянного состава пересылки остановился у ботинок, слишком внимательно посмотрел на новую пару, но, увидев меня в дверях, сразу пошёл дальше. Потом нарисовался какой-то писарь и полез было к мешкам под видом проверки бирок. Я молча подошел сзади и пробил ботинком по его оттопыренной заднице, ничуть не жалея. Пыром. Писарь взвизгнул, подпрыгнул, обернулся и встретился со мной взглядом. Слова возмущения застряли у него в горле, и прихрамывая он поспешил свалить.
После санитарной обработки вещи пересчитали снова. Всё было на месте.
К вечеру нас разместили в палатке. Внутри стояли двухъярусные нары на которых лежали тощие матрасы, посредине солярочная печь. У меня аж слеза умиления выступила. Год прошел, а ничего не поменялось.
Я занял место у торца, откуда было видно вход и большую часть прохода. Сержантов уложил рядом, одной кучей. Вещи приказал поставить под нары. Дежурство на ночь назначил по двое, по два часа. Не официальное, своё.
Первые попытки пощипать «жирных» сержантов начались ещё до отбоя. В палатку заглянули трое дембелей из какой-то части. У всех лица скучающие, движения неторопливые. Такие заходили не поговорить, а посмотреть, чем можно поживиться. Один сразу остановился возле наших нар и оценил молодых сержантов, их новые афганки и ботинки.
Я сидел на нижней наре, чинил ремешок на полевой сумке и даже не поднялся. Просто посмотрел на них. Этого оказалось достаточно. Беглый взгляд на мою форму, на мои глаза — и всё. Дембеля тут же сделали вид, что ищут своего знакомого, и ушли.
Перед отбоем я ещё раз прошёлся по молодым. Проверил, чтобы документы были при себе, ботинки убраны, ремни не валялись на виду. Объяснил им главное правило пересылки: здесь нельзя выглядеть потерянным. Даже если ничего не понимаешь, стой спокойно, не бойся, смотри прямо и держись своих.
Ночью палатка почти не спала. Кто-то кашлял, кто-то ворочался на скрипучих нарах, кто-то вставал к печке и подливал солярку. За брезентовыми стенами гудели машины, иногда проходили вертолёты, и от их винтов дрожала ткань на растяжках. Утром всё имущество оказалось на месте. Для пересылки это уже было хорошим результатом.
Следующие три дня потянулись обычной пересыльной тягомотиной. Подъём, построение, ожидание. Наша команда постепенно растворялась по Афганским отрядам спецназа. Одних отправляли в Баграм, других в Джелалабад, третьих куда-то на юг.
После обеда третьего дня меня нашел посыльный.
— Серёгин! В штаб.
В штабе пересылки за столом сидел старший лейтенант с заспанным лицом и заполнял какой-то журнал.
— Асадобад? — спросил он, не поднимая головы.
— Так точно.
Он ткнул пальцем в ведомость.
— Через сорок минут борт. Полетишь с грузом. Собирайся и топай к пропускному пункту, сопроводительные документы получишь у дежурного.
Перед отлетом я собрал оставшихся молодых сержантов.
— Всё. Меня отправляют. Дальше сами. Вместе держитесь и не тупите.
Они кивнули. За эти дни до них уже дошло, что Афган начинается не с боевых, а с таких вот мелочей. Я забрал вещмешок и пошёл к выходу с пересылки на аэродром.
Возле вертолётов уже грузили имущество для отряда. Мешки с почтой, аккумуляторы для радиостанций и приборов ночного видения — тяжёлые, в деревянных коробах. Медикаменты таскали осторожно, под присмотром прапорщика из медслужбы. Несколько ящиков со свежими фруктами выглядели среди всего этого почти нереально.
Вертолёт стоял с работающей ВСУ. Лопасти пока крутились медленно, но воздух вокруг уже дрожал. Я подошёл ближе — и почти сразу узнал борт. Тот самый Ми-8. С той же потёртой краской на борту и заплатками от пулевых отверстий. На нём меня впервые везли в Асадобад. Потом этот же экипаж вытаскивал меня раненого после обстрела базы.
Борттехник стоял у двери и командовал погрузкой. Он поднял голову, прищурился, потом вдруг заржал.
— О! Живой.
— Здорова Егорыч — Поздоровался я с борттехником — Как видишь живой.
Он спрыгнул с борта и крепко пожал руку.
— А мы тебя тогда уже почти списали. Ты в салоне белый был как простыня.
— Было дело.
— В отряд обратно?
— Ага.
— Морозов твой ещё живой?
— Пока да.
— Удивительно, — хмыкнул техник. — С таким характером его давно должны были пристрелить свои.
Я усмехнулся.
— Духи и так на каждом выходе стараются. Только он, колдун долбанный, сказал, пока Серёгина не грохнут, с ним всё в порядке будет. Я на себя его пули и осколки собираю. Ходячий бронежилет.
Техник заржал и оглядел мои нашивки, потом заметил пустые дырки от орденов на афганке и хмыкнул:
— Награды снял, а палево всё равно осталось.
— И так сойдёт.
Он сплюнул в сторону и кивнул на груз.
— Давай помогай. А то с этими сонными мухами до темноты возиться будем.
Мы быстро закидали последние коробки внутрь. Потом техник хлопнул по борту ладонью.
— ПКМ за тобой. Ты знаешь, что делать.
— Без проблем.
Внутри всё было привычно — гул, запах керосина и горячего металла, дрожь корпуса. Ящики уже были закреплены ремнями. Почта лежала ближе к борту, аккумуляторы в центре салона, медикаменты отдельно. Я занял место у открытого проёма и встал за бортовой пулемет. Проверил ленту, крепление, свободный ход турели. Всё было в порядке.
Перед тем как уйти к пулемету установленному в грузовых створках, борттехник, натянул шлемофон и ткнул пальцем вниз:
— Смотри внимательнее. Тут за эти месяцы повеселее стало. Стингеры, мать их на ногу. Уже два вертолета из кабульского отряда сбили.
Двигатели раскрутились сильнее. Вертолёт дрогнул, оторвался от бетонки и пошёл вверх. Через минуту к нему присоединились Ми-24 прикрытия. Кабул быстро остался позади. Шли низко, как обычно. Вертушка прижималась к рельефу, ныряла в складки местности, обходила гребни. Иногда машину трясло так, что приходилось сильнее упираться ногами в пол.
Я стоял за пулемётом и смотрел вниз через открытую дверь. Под нами тянулись серые склоны, сухие русла, кишлаки, редкие зелёные пятна полей. Где-то далеко ползли машины. Ветер бил в лицо горячей сухой волной, пахло пылью и выхлопом.
Несколько раз вертолёты резко меняли курс и высоту. Один раз ушли в сторону от какого-то хребта, потом почти прижались к сухому руслу. Но стрельбы не было. Обычный рабочий рейс.
Когда впереди показалась знакомая долина, я сразу понял, что подлетаем к Асадобаду. Сначала мелькнул Кунар. Потом дорога, серые склоны, зелёные пятна кишлаков. А дальше — база. Сверху она выглядела меньше, чем запомнилась. Капониры, техника под сетями, штабные вагончики, мешки с песком, антенны, позиции по периметру.
Вертолёт зашёл на посадку резко, с разворотом. Пыль поднялась стеной. Машину тряхнуло, колеса ударились о землю.
— Всё, приехали. — Прокричал мне на ухо техник, тут же оказавшийся рядом — Постарайся в следующий раз обратно к нам своим ходом прийти, и уже не в госпиталь или на облет, а домой.
Я снял руки с пулемёта, подхватил вещмешок и спрыгнул на землю. Холодный пыльный воздух Асадобада ударил в лицо. Вернулся.
Вертолёт ещё не успел полностью сбросить обороты, а к борту уже бежали грузчики, связисты и кто-то из хозвзвода. Почту принимали в первую очередь. Мешки сразу потащили к штабу. Аккумуляторы сгружали осторожно, матерясь под нос. Медикаменты забрали санитары. Ящики с фруктами унесли под присмотром прапорщика, чтобы по дороге не растащили.
Я отошёл от винтовой струи и оглядел базу. Те же капониры с БМП. Те же мешки с песком. Те же антенны над штабом. Только укреплений стало больше, а один из вагончиков был свежепосечён осколками.
Возле площадки стоял Макс. Сначала он просто смотрел в мою сторону, потом резко дёрнулся вперёд.
— Серый⁈
Он подбежал, остановился в шаге, будто проверял, настоящий ли я, потом крепко обнял.
— Живой, зараза.
— Как видишь.
Макс отступил, посмотрел на мои нашивки, на пустые дырки от орденов на афганке и усмехнулся.
— Железо снял.
— Да перед кем тут выделываться? — Усмехнулся я — Тут почти у каждого этого добра на груди хватает.
— Это да — Хмыкнул Макс — Я и сам кое чем обзавелся. Не так густо, как у тебя конечно, но уже и не пустой. Эх Серёга, как же я рад тебя видеть! Морозов говорил, что вернёшься. Я думал, врёт для порядка.
Он сразу забрал у меня вещмешок.
— Пошли в штаб. Сначала оформиться надо, а то потом строевики тебя по всей базе искать будут.
В штабе отряда всё было по-старому: узкий коридор, фанерные двери, запах табака, бумаги и пыли. У дежурного по штабу я сдал предписание, военный билет для проставления отметок и медицинские бумаги. Тот пролистал документы, сверил фамилию с журналом прибытия и сразу поднял трубку внутреннего телефона.
Через пару минут пришёл писарь строевой части. Молодой, незнакомый. Он посмотрел на меня с любопытством, но вопросов не задавал. Записал дату прибытия, номер предписания, откуда прибыл, куда направлен.
В графе «должность» он завис.
Дежурный хмыкнул:
— Пиши пока: заместитель командира взвода. Какого, потом допишем. Вообще его конечно наш майор на хозвзвод поставить обещал, но думается мне тогда наши повара будут чаше в горы ходить, чем сам Морозов.
Писарь кивнул и аккуратно вывел строчку. Потом меня отправили к начальнику штаба. Он сидел над картой, заваленной линейками, карандашами и листами радиограмм. Когда мы вошли, он поднял голову, несколько секунд смотрел на меня, потом коротко кивнул.
— Серёгин. Добрался.
— Так точно.
Он взял мои бумаги, быстро просмотрел заключение ВВК и усмехнулся краем рта.
— «Без длительных высокогорных выходов сроком один месяц». Красиво написали.
Макс отвернулся к окну, чтобы не заржать. Начьштаба поставил подпись на листе прибытия.
— Майор сейчас на выходе, несколько дней его и его группы точно не будет, так что до решения командира отряда находишься в расположении. Оружие и имущество получишь после отметки у строевиков и врача. В санчасть зайдёшь обязательно. Это не просьба.
— Есть.
— Потом к Морозову. Он уже знает.
В санчасти врач оказался новый. Он внимательно прочитал выписку, посмотрел на шрамы, послушал лёгкие, заставил несколько раз глубоко вдохнуть и недовольно покачал головой.
— Месяц без нагрузок.
— Так точно.
Он посмотрел на меня так, будто заранее знал цену этому «так точно».
— Отмечу в карточке. Если начнёшь кашлять кровью — сразу ко мне.
После санчасти строевая поставила последнюю отметку, и только тогда меня отпустили в роту.
Пока мы с Максом шли через базу, меня уже начали узнавать. Сначала кто-то из ремроты крикнул мою фамилию. Потом головы стали высовываться из капониров, палаток, из-под техники. Кто-то махал рукой, кто-то просто смотрел и улыбался.
У расположения второй роты толпа собралась сама собой. Шаповалов вылетел первым.
— Твою мать… Серёгин!
Он хлопнул меня по плечу, потом сразу посмотрел на грудь.
— А ордена где?
— В вещмешке.
— Правильно. А то замполит сейчас бы митинг устроил.
Макс заржал.
— Он ещё не знает, что ты прилетел.
— Узнает, — мрачно сказал Шаповалов. — Такие новости тут быстро расходяться.
Возле оружейки появился прапорщик-оружейник. Увидел меня, снял темные очки и покачал головой.
— Серёгин… Живучий как таракан.
— Так точно.
Он ткнул пальцем в Шаповалова.
— ПКМ твой живой. Хотя этот деятель очень старался его угробить.
— Да было один раз…
— Молчать. Газоотвод после выхода не почистил. Я чуть инфаркт не получил.
Я усмехнулся.
В расположении всё вроде осталось прежним. Койки, запах оружейной смазки, пыли, табака и пота. Только людей стало меньше знакомых. На старых местах лежали уже другие вещмешки. Не было Равиля. Не было Али. Не было Богдана. Не было Чернова. Не было Исаева.
Макс поставил мой мешок у моей койки, которая на удивление оказалась свободной.
— Морозов сказал твои апартаменты никем не занимать.
Будто по команде, у входа появился Морозов. Он шёл быстро, в расстёгнутой у горла афганке, с автоматом на плече. Лицо стало суше, жёстче. Под глазами появились новые складки. Он остановился напротив меня и несколько секунд молча смотрел.
— Добрался.
— Так точно.
Морозов скользнул взглядом по нашивкам, по лицу, по тому, как я стою.
— Нормально выглядишь.
— Жить буду.
— Это мы ещё проверим. Завтра, на полигоне и стрельбище. Может ты уже жиром заплыл.
Макс рядом хмыкнул, разглядывая моё поджарое и мускулистое тело. Морозов повернулся к собравшимся вокруг бойцам:
— Чего столпились? Работы нет?
Толпа начала расходиться. Когда рядом остались только свои, он кивнул на мой вещмешок.
— Размещайся. Потом ко мне. Посмотрим, что с тобой делать. В штабе мне сказали, что ВВК написала месяц без гор?
— Есть такое — Кивнул я.
Морозов посмотрел на меня совершенно спокойно.
— Значит, месяц будешь официально числиться в хозвзводе.
Макс тихо фыркнул. Морозов улыбнулся, а я уже понял, что спокойной службы в хозвзводе не будет.
Морозов не соврал. Уже через пару дней стало понятно, что моё назначение в хозвзвод существует только на бумаге. Формально я числился заместителем командира взвода обеспечения. Реально большую часть времени проводил во второй роте.
Командир хозвзвода, лейтенант Кузнецов, человек оказался нормальный. Молодой, недавно после училища. Когда ему объяснили ситуацию, он только плечами пожал.
— Серёгин? Да я всё понял ещё до твоего приезда. — Отмахнулся Кузнецов — Мне начальник штаба сразу сказал — временно оформить. Для проверяющих.
— Не обидно? — Усмехнувшись спросил я — Что бойца у вас забирают.
— Да с херали? — удивился лейтенант. — Если Морозов тебя к себе на совсем заберёт через месяц, я только спасибо скажу. По тебе же сразу видно, что ты только патроны считать умеешь, а ещё расстояние и поправки до цели. Нафиг мне такой зам? Ты чего-то просрешь, а мне потом отвечай? Мне проще самому всё сделать. А через месяц мне обещали, что я сам себе зама подберу. Вон, у меня Боря Нога есть, молодой, а шарит в складских делах не хуже начальника госматрезерва. Как раз через месяц ему сержанта влепят, и он встанет на твоё место. И все довольны.
На том и договорились. Иногда я помогал хозвзводу по документам, принимал имущество, номинально участвовал в ревизиях, подписывал ведомости, которые как раз тот самый Боря за меня и готовил. Но все понимали, что это временно.
Каждое утро после завтрака я оказывался либо у Морозова, либо на стрельбище, либо на полигоне. Тренировался и учился. Старлей серьезно взялся за мою подготовку после ранения, да я и сам этого хотел.
После первой проверки на стрельбах и полигоне, он окончательно решил, что в горы меня пока тащить рано. Стрелял я нормально. Даже лучше, чем до ранения, благо в учебке можно было вволю оттачивать навыки. А вот с нагрузками было хуже.
На полосе препятствий и марш-бросках грудь начинала болеть уже через несколько километров. Дыхание сбивалось. После подъёма на крутой гребень приходилось останавливаться и восстанавливать дыхание. Морозов посмотрел на это один раз и больше вопросов не задавал.
— Пока в зелёнку и на облёты ходить будешь. В горы пока нет. Адаптируешься за пару недель, и уже тогда…
Спорить я не стал. Сам понимал, что он прав. Поэтому ближайший месяц проходил странно. С одной стороны, я снова был в группе. С другой — как будто не до конца. На боевые выходы в зелёную зону вокруг Асадобада меня брали постоянно. Там больших переходов не было и в горы карабкаться не требовалось. Работа обычная: досмотры кишлаков, поиск схронов, засады возле дорог, проверка агентурной информации. На облёты тоже летал регулярно. Стоишь за бортовым пулеметом возле двери, смотришь вниз и пытаешься заметить что-нибудь подозрительное. За месяц таких облётов набралось больше десятка.
Постепенно я начал знакомиться с новыми людьми в группе. За время моего отсутствия состав заметно изменился. Многие старики уже дембельнулись. Некоторые перевелись. Кого-то ранило.
Теперь рядом со знакомыми лицами появились новые. Командиром первого отделения стал сержант Луцевич. Высокий, молчаливый белорус с лицом лесоруба. Говорил мало, зато отделение у него работало как часы. Во втором отделении появился новый разведчик — Лёха Руденко. Сапер, которого взяли вместо Богдана. Недавно из учебки, но по словам Морозова и пацанов, он чуял мины едва ли не на подсознательном уровне, оттого и попал в нашу группу. Его Богдан рекомендовал перед уходом, а это для старлея значило много. Худой, жилистый и невероятно любопытный. Вопросы задавал постоянно. Первую неделю он ходил за мной хвостом.
— Серёга, а правда, что вы в Пакистан заходили?
— Нет.
— А правда, что ты один высоту держал?
— Нет.
— А правда, что тебе Героя дают?
— Отстань.
Но это не помогало. Через день он появлялся снова и опять сыпал вопросами как из рога изобилия. По-моему, язык у него работал отдельно от головы и остального тела. Ну не может настоящий сапер быть таким не осторожным, нельзя доставать сержантов, и думать, что они рано или поздно не «взорвутся».
Вместо Мусы в группе теперь был новый снайпер — Фролов. Этот был полной противоположностью Руденко. Спокойный. Неторопливый. Молчаливый. За первые три дня моего знакомства с ним, он произнёс меньше слов, чем Лёха за пять минут. Зато на стрельбище показывал такие результаты, что даже Морозов одобрительно хмыкал.
Вечерами я всё чаще сидел вместе с молодыми бойцами. Рассказывал, что действительно важно. Как правильно укладывать рюкзак. Как выбирать место для привала и днёвки. Как оправляться на позиции, если нельзя с неё уходить. Как не сорвать ноги в первом же выходе. Как распределять боекомплект по группе. Что делать, если потерял ориентировку ночью.
Молодые слушали внимательно. Я вдруг поймал себя на мысли, что разговариваю почти так же, как когда-то Быков. От этого становилось немного не по себе. Казалось, ещё совсем недавно сам ходил за ним и слушал такие же объяснения. А теперь уже мне задают вопросы.
Однажды вечером Морозов застал меня возле курилки, когда я объяснял молодым, как «модернизировать» РГД-5, для лучшего зацепа на склонах, чтобы граната не укатывалась вниз, к своим. Он молча постоял рядом, послушал несколько минут, потом закурил. Когда молодые ушли, посмотрел на меня и усмехнулся.
— Осваиваешься в роле дедушки наставника?
— Похоже на то. — Усмехнулся я — По месяцу и больше в группе, а нихрена не знают. Быков нам эту науку за пару недель довел.
— Вот и хорошо. — Кивнул Морозов — Продолжай в том же духе. Слава богу мне теперь есть на кого часть своей головной боли скинуть.
Я только покачал головой. Морозов затянулся сигаретой и посмотрел куда-то в сторону гор.
— Отдыхай пока, Серёгин. Месяц быстро закончится.
Почему-то после этих слов мне показалось, что он что-то знает, что грозит нашей группе очередной неприятностью. И, судя по довольной физиономии лейтенанта, неприятность ожидалась большая.
Про странные слова Морозова я вспомнил через несколько дней. Утром после завтрака он вызвал меня и Макса. Постоял, посмотрел на нас и неожиданно сказал:
— С сегодняшнего дня не бриться.
Мы переглянулись.
— В смысле? — первым не выдержал Макс.
— В прямом.
— И сколько не бриться?
— Пока не скажу.
— Товарищ старший лейтенант, а замполит нас не сожрёт? — поинтересовался я.
— Это уже моя проблема.
— А зачем?
Морозов усмехнулся.
— Когда надо будет, узнаете.
На этом разговор закончился, но странности нет. Утром я заметил, что сам старлей тоже перестал бриться. Сначала не придал этому значения. Ну не побрился человек один день. Бывает. Но прошла неделя, а щетина у него только росла, наши бороды стали заметны. Особенно у Макса. У него щетина росла густая и чёрная. Через неделю он уже выглядел как человек, который месяц жил в горах и разговаривал с козами.
Примерно тогда же, сразу после странного приказа, он вызвал меня и Макса на стрельбище. Обычно мы работали с автоматами, пулемётами, иногда с АГС или РПГ. Теперь всё изменилось. Большую часть времени Морозов гонял нас с оружием под ПБС. Автоматы с приборами бесшумной стрельбы. Пистолеты ПБ. Иногда свой АПБ доставал и сам.
Стреляли много. Причём выполняли не обычные армейские упражнения. Огонь с коротких дистанций. Стрельба после быстрого перемещения. Работа по нескольким целям. Стрельба в сумерках. Стрельба ночью.
Однажды Морозов вообще заставил нас почти час двигаться между камнями и дувалами полигона, после чего внезапно выставлял мишени буквально в нескольких метрах.
— Быстрее.
— Не дёргай стволом.
— Вторую цель потерял.
— Ещё раз.
Макс после очередной серии вытер пот со лба и покосился на меня.
— По-моему, старлей опять что-то задумал.
— Это и ежу понятно. — Устало огрызнулся я — Только вот что?
Но это было только начало. Через несколько дней Морозов посадил нас за радиостанции. Сначала мы решили, что это шутка. Ошиблись. Каждый вечер после ужина мы сидели в учебном классе связи. Изучали частоты. Порядок радиообмена. Условные сигналы. Сокращения. Работу на аварийных частотах. Передачу коротких сообщений.
Иногда Морозов специально устраивал помехи и заставлял принимать радиограммы почти на слух.
— Ещё раз.
— Не разобрал.
— Разберёшь.
— Там половины слов не слышно.
— Значит, слушай лучше.
Через пару недель я уже работал на рации значительно увереннее. Макс тоже. Хотя матерился при этом постоянно. Казалось бы, на этом можно было остановиться. Но нет. В дело неожиданно вмешался Наумов. Однажды вечером капитан просто зашёл в расположение и ткнул пальцем сначала в меня, потом в Макса.
— За мной.
Мы переглянулись и пошли. Наумов привёл нас в штаб, усадил за стол и положил перед нами обычную школьную тетрадь. На первой странице были аккуратно выписаны слова на дари.
— Будем учить.
— Что? — не понял Макс.
— Язык.
— Зачем? — Поинтересовался я, и получил исчерпывающий ответ.
— Затем.
Спорить с Наумовым никто не стал. Так начались занятия. Никакой грамматики. Никакой теории. Только самые простые слова и фразы.
«Остановись. Подойди сюда. Где дорога? Сколько человек? Есть оружие? Не бойся. Садись. Встань. Покажи. Пойдём.».
Наумов гонял нас жёстко, сидели мы до ночи. Ошибся — начинай заново. Забыл слово — повторяй десять раз. Через несколько недель мы уже могли кое-как объясниться с местными без переводчика. Не сказать, что хорошо. Но достаточно для самых простых разговоров.
После одного из таких занятий я зашёл к Морозову за какими-то бумагами. Старлей сидел один. На столе лежала карта. Обычная штабная карта провинции Кунар. Только вся исчерченная карандашом. Линии. Кружки. Стрелки. Пометки. Район был мне знаком. Беркот. И горы вокруг него. Я остановился возле стола буквально на секунду. Морозов сразу заметил мой взгляд. Спокойно перевернул карту и накрыл её папкой.
— Любопытный слишком.
— Просто случайно увидел.
— Увидел и забудь.
Я пожал плечами. Но забыть не получилось. Слишком уж много странностей накопилось за последнее время. Бороды. Бесшумное оружие. Рации. Дари. Теперь ещё и карта Кунара с пометками вокруг Беркота. Мы бывало выходили туда на боевые, хотя территория и считалась подконтрольной ДРА. В Беркоте и на границе стоял полк афганских пограничников, но советских войск там не было. Что-то готовилось. Причём готовилось очень серьёзно. А судя по тому, что Морозов привлекал к этому меня и Макса, сидеть в хозвзводе до конца отведенного мне срока мне явно не придётся.
Ответ мы получили через несколько дней. После ужина за мной пришёл посыльный.
— Серёгин, к начальнику разведки.
Возле штаба уже стоял Макс.
— Тебя тоже вызвали?
— Ага.
Ждать пришлось недолго. Через несколько минут дверь открылась.
— Заходите.
Кроме Наумова в кабинете находился Морозов. На столе лежала карта Кунара. Та самая, которую я случайно увидел несколько дней назад. Теперь она была развернута полностью. Весь район Беркота был исчерчен карандашными пометками, стрелками и кружками. Когда мы вошли, Наумов сразу закрыл дверь.
— Садитесь.
Мы с Максом устроились на стульях. Начальник разведки взял карандаш и ткнул в карту.
— Район Беркота.
Мы переглянулись. Значит, не ошиблись. Именно туда нас всё это время и готовили.
— Обстановка в зоне ответственности отряда за последние месяцы заметно осложнилась, — начал Наумов. — Агентура сообщает о постоянном движении людей и грузов через пакистанскую границу. Причём речь идёт не о нескольких караванах. Поток идёт практически непрерывно.
Карандаш прошёл вдоль границы.
— По некоторым данным, противник пытается создать на востоке Афганистана устойчивое политическое образование под своим контролем. Центром рассматривается Беркот. В лагерях беженцев возле Беркота, на пакистанской стороне, сосредоточены до трёх тысяч моджахедов. Их обучают и снабжают очень интенсивно.
Наумов говорил спокойно, без лишних эмоций.
— Но нас сейчас интересует не политика. Нас интересует практическая сторона вопроса. Кто приходит. Что приходит. Куда идёт. Где проходит. Кто это охраняет.
Он посмотрел на Морозова.
— Поэтому вашей группе ставится разведывательная задача. Пойдете втроем.
Старлей кивнул. Похоже, он уже знал ответ заранее. Наумов продолжил:
— Работать будете под видом афганских беженцев. Основная задача — оценить обстановку в районе Беркота, выявить маршруты движения караванов, места перехода через границу, районы сосредоточения моджахедов и возможные площадки для будущих действий отряда.
Он ткнул карандашом в несколько отмеченных ущелий.
— После возвращения на основании ваших данных будут планироваться дальнейшие рейды отряда в этот район. Возможно, не один и не два.
Макс нахмурился.
— А афганцы?
Наумов усмехнулся. Вопрос был правильный.
— В самом Беркоте находится крепость. Там расположен батальон афганской армии. — Карандаш коснулся квадрата на карте. — Кроме того, ещё два батальона стоят непосредственно на приграничных участках.
Я удивлённо посмотрел на карту. Сил вроде бы хватало, зачем тогда мы там? Наумов словно прочитал мои мысли.
— Формально район контролируется правительственными войсками ДРА. — Он сделал небольшую паузу. — Формально.
После этого в кабинете повисла тишина. Все прекрасно поняли, что он хотел сказать.
— Командование полученным от этого полка данным не доверяет, — продолжил Наумов. — Насколько там всё под контролем на самом деле, никто точно сказать не может. Кто работает на Кабул, кто на местных командиров, а кто вообще получает деньги через Пакистан — вопрос открытый.
Морозов молча курил и слушал. Подобные вещи его не удивляли. Меня тоже. В Афганистане такое встречалось постоянно. Один человек служит правительству, его двоюродный брат воюет за духов, но они семья, а тут родственные связи важнее устава и присяги. Наумов открыл папку и достал несколько фотографий. Крепость на вершине скалистого холма, кишлак, группы вооруженных людей, при знакомом виде которых руки сами тянулись к автомату, мирно разговаривающие с афганцами в форме правительственной армии.
— Поэтому работать будете самостоятельно. — Он положил снимки на стол. — Вы ни кому кроме руководства отряда и бригады не подчиняетесь. Даже вышестоящим офицерам, с которыми войдете в контакт. У вас своё задание.
Карандаш снова коснулся Беркота.
— К чему я это. В крепости находятся два советских военных советника и два переводчика.
Я сразу понял, к чему он ведёт.
— Они знают о нас?
— Да. И руководство афганского полка тоже.
— А смысл маскироваться тогда?
Наумов посмотрел на нас очень внимательно.
— Смысл есть. Да, оставаться неузнанными в самом Беркоте вы долго не сможете, но у вас будет какое-то время, чтобы собрать данные до того, как о вас узнают агенты духов. В основном маскировка под афганцев нужна, чтобы вы могли под видом местных жителей или беженцев выходить из кишлака в горы и скрытно проводить наблюдение со стен крепости под видом солдат афганского полка. Вся крепость и Беркот отлично просматриваются с окружающих высот. Саму крепость периодически обстреливают снайперы, поэтому маскарад так же для вашей безопасности. Доставят вас в Беркот на афганском вертолете. В том, что троих беженцев высадил вертолет ничего необычного нет, из-за того, что наземные дороги к Баркоту фактически контролируются духами, гарнизон находился в блокаде, всё снабжение гарнизона идет вертушками и афганцы периодически привозят и вывозят из Беркота местных жителей по воздуху.
— В крепости есть связь с командованием? — спросил Морозов.
— Есть. — Наумов закрыл папку. — Но у вас у самих с собой будет рация, будете держать связь с отрядом.
— Срок работы? — спросил Морозов.
— До двух недель.
Макс тихо присвистнул. Две недели среди местных. Без группы прикрытия. Без помощи базы. Без привычной поддержки. Наумов кивнул на наши заросшие физиономии.
— Помните, за местных вы в любом случае не сойдёте, но для наблюдателей и агентов духов в Беркотие, вы должны как можно дольше оставаться неузнанными. Поэтому вы учили язык и именно поэтому перестали бриться и переоденетесь в афганцев. Кроме того, в самом Беркоте вы постоянно находиться не будете, проведете несколько разведвыходов к Пакистанской границе. Вот там, на тропах, в горах, это всё вам тоже пригодиться.
Макс только тяжело вздохнул. Наконец-то всё начало складываться в единую картину. Бесшумное оружие. Рации. Дари. Бороды. Карта Беркота. Всё это время нас готовили не к очередному выходу в горы. Нас готовили жить и работать среди местных.
Когда мы вышли из штаба, уже стемнело. Несколько минут шли молча. Потом Макс сплюнул в пыль.
— Серый.
— Ну?
— Знаешь, обычные боевые мне нравились больше.
Я посмотрел в сторону штаба. В окне кабинета Наумова всё ещё горел свет.
— Мне тоже.
Но почему-то было ощущение, что отказаться от этой командировки нам уже никто не даст.
Сборы начались на следующий день. Не официально, конечно. Никакого построения с объявлением задачи. Никаких лишних людей. Всё делалось тихо, через Морозова и Наумова.
Утром старлей привёл нас с Максом в небольшую комнату при вещевом складе. Там уже лежали три тюка с афганской одеждой. Старые халаты, штаны, рубахи, жилеты, несколько вытертых пуштунок, грязные платки, стоптанная обувь. Всё пахло пылью, потом, овчиной и чужой жизнью. Это были трофеи, снятые с убитых и пленных духов. Макс посмотрел на это добро без особого восторга.
— Красота. Прямо модный магазин.
— Рот закрой и выбирай, — сказал Морозов.
Сам он уже перебирал вещи спокойно и внимательно. Не как человек, которому выдали маскарадный костюм, а как командир, проверяющий снаряжение перед выходом. Но первым делом он всё же принес и отложил в сторону три новенькие тельняшки и три панамы.
— Тельники под низ, панамы в баулы.
Я удивился.
— Под афганские тряпки?
— Именно.
Макс поднял брови.
— А смысл, мы же под местных косим?
Морозов посмотрел на нас так, будто мы спросили очевидную глупость.
— Смысл простой. Да, в Беркоте про нас знают, или быстро узнают, а в горах пригодиться. Если начнётся бой, афганские тряпки с головы скидываем сразу и надеваем панамы. Рубаху тоже можно порвать, чтобы тельник видно было. Это на случай выхода к своим или эвакуации вертолетами, чтобы в неразберихе боя свои же не приняли нас за духов и не положили вместе со всеми.
Он говорил спокойно, без нажима. Просто объяснял порядок. Я молча взял панаму, с красной звездой. Логика была неприятная, но правильная. В Афганистане лишняя секунда узнавания могла стоить жизни. Пока мы переодевались, Морозов продолжал инструктировать.
— Афганскую одежду подбирайте не новую. Никакой красоты. Мы не купцы и не полевые командиры. Мы беженцы. Люди, которые тащатся из одного места в другое и стараются никому не попадаться на глаза. И не вздумайте идти строевым шагом и в ногу! Ползем как хромые инвалиды, как бык нассал.
На ноги он приказал надеть кроссовки. Выбрать самые дранные. Несмотря на то, что на улице, особенно по ночам, было уже довольно холодно, а иногда даже выпадал снег.
— В сапогах местные не ходят. В армейских ботинках тоже. Кроссовки не идеал, но сойдут. По камням удобнее, и выглядят не так подозрительно. Под них теплые носки можете надеть.
Кроме пуштунок, для выхода в горы Наумов посоветовал нам взять головные платки, которые наматывались на голову как тюрбан.
— Афганцы наматывают головной платок особыми способами. — Говорил капитан, быстро показывая, как сделать тюрбан — По характеру намотки, форме узла и длине свисающих концов в Афганистане можно безошибочно определить этническую принадлежность, регион проживания и даже статус человека. Вы должны освоить простую пуштунскую намотку. Тюрбан чем хорош? Тем, что его легко превратить в маску. В горах, особенно зимой, так все и ходят. Берешь свисающий длинный конец тюрбана и оборачиваешь его вокруг нижней части лица — поперек носа и рта. Конец заправляешь за складки на затылке. Получается глухая защитная маска, оставляющая открытыми только глаза. Это поможет вам как можно дальше оставаться неузнанными даже при тесном контакте с духами.
Платок я наматывал с третьей попытки. Получалось криво. Макс справился ещё хуже. Наумов посмотрел на нас, выругался и сам поправил сначала мне, потом ему.
— Запоминайте. На месте некому будет завязывать.
Потом дошла очередь до оружия. Автоматы с ПБС мы не вешали на плечо. Их упаковали в тюки. Вместе с ними туда пошли магазины, запасные патроны, гранаты, батареи, перевязочные пакеты, часть еды и рация.
Рацию Морозов упаковывал сам. Обложил тряпьём, закрепил так, чтобы при ходьбе ничего не стучало, вывел быстрый доступ к гарнитуре и проверил, как тюк сидит на спине.
— Баулы несем как беженцы, через плечо. Неудобно, зато сбросить легко. — сказал он. — Укладываем снаружи тряпки, внутри всё нужное.
Макс приподнял свой тюк.
— Тяжеловатый зараза.
— Беженцы всё своё добро несут с собой. Чем тяжелее и неудобнее — тем лучше.
Пистолеты пошли под одежду. Мне достался ПБ. Максу тоже. Морозов оставил себе АПБ. Кобуры закрепили так, чтобы оружие можно было достать быстро, но снаружи ничего не торчало. Несколько раз провертелись перед зеркалом, потом ещё друг перед другом.
Ножи взяли афганские. Не красивые сувенирные. Обычные, потёртые, с тёмными рукоятями и старыми ножнами.
Наумов осмотрел нас внимательно. Особенно лица. Бороды. Одежду. То, как сидят тюки.
— На настоящих местных не похожи, — сказал он наконец. — Будем исправлять. Держите и мажьте рожи и руки.
Капитан протянул нам литровую банку, наполненную какой-то странной жидкостью.
— Что это, товарищ капитан? — Спросил я, подозрительно смотря на содержимое — Надеюсь не ослиная моча?
— Марганцовка и йод. — Усмехнулся капитан — оттенок кожи станет коричневато-желтый и потом не смывается, и держится достаточно долго, если химией не оттирать. Поэтому старайтесь не мыться. И главное — не переборщите. Понемногу, а то станете фиолетовыми или ярко-оранжевыми.
Делать нечего, пришлось мазаться.
— При контакте с афганцами будете молчаливыми, уставшими, злыми беженцами. Лишних разговоров не ведите. — продолжил Наумов. — На вопросы отвечает Морозов. Вы молчите или говорите только коротко. Чем меньше скажете, тем меньше ошибок.
— Понял.
— Что будете делать, если вас захотят досмотреть? Например, охрана встречного каравана на тропе?
Морозов ответил вместо нас:
— Не дадим.
Наумов кивнул.
— Правильно. Но старайтесь работать без шума, пока можно без шума.
Из комнаты нас больше не выпустили. Почти весь день и всю ночь мы там спали и ели. Наумов сам приносил нам еду, и даже выносил ведро, которое поставили нам в комнате для естественных надобностей. С гор база просматривалась отлично, и «палить» нас капитан не собирался.
Мы почти не спали. Проверяли снаряжение. Проверили радиостанцию. Повторяли условные сигналы и необходимые фразы на дари. Учились быстро выхватывать оружие. Морозов заставил сделать это раз сто. И как оказалось тренировались не зря. Время от времени ткань цеплялась за оружие или руку, и можно было потерять секунды. А секунды там, куда мы собирались, могли оказаться дороже всего.
Под утро пришёл Наумов. Принёс последние указания, сверил время выхода на связь и маршрут. Говорил негромко. Без пафоса. Как будто отправлял нас не под видом беженцев к самой границе, а на обычный осмотр тропы возле базы. Перед уходом он задержался у двери.
— Помните главное. Вы туда идёте не воевать. Вы туда идёте смотреть.
Морозов кивнул.
— Понял.
— Чем меньше шума вокруг вас будет, тем больше пользы принесёте. Ждите, я проверю готовность, и можем выдвигаться.
Когда капитан ушёл, в комнате ненадолго стало тихо. Макс поправил пуштунку, почесал свою бороду и посмотрел на свой тюк.
— Не думал я, что в шпионов когда-то придется играть. В детстве мечтал конечно, но, чтобы в жизни всё сбылось…
— Это точно, — рассмеялся я. — Бойся своих желаний, они могут исполниться.
Морозов промолчал. А вскоре вернулся капитан, и нам стало не до разговоров и рефлексий.
На площадке уже ждал Ми-8 с опознавательными знаками ДРА. Тюки быстро загрузили в салон. Мы заняли места вдоль борта. Наумов поднялся внутрь последним. Присел рядом.
— Ну что мужики, удачи. Я рассчитываю на вас. И поосторожнее там.
— Мы вернёмся, — ответил Морозов.
Двигатели уже раскручивались. Через несколько минут Ми-8 оторвался от земли. База быстро исчезла в темноте. Под нами потянулись чёрные горы Кунара.
В салоне стоял привычный гул. Макс дремал, привалившись к борту. Морозов молча изучал карту при свете маленького красного фонаря. Я смотрел в иллюминатор. Где-то впереди находился Беркот. И чем ближе мы подлетали к нему, тем сильнее мне казалось, что все предыдущие выходы были намного проще. Потому что там мы были спецназом. С оружием. Со своей связью. Со своей базой за спиной. А через несколько минут нам предстояло стать кем-то совершенно другим. Чужаками, притворяющимися своими.
Уже на рассвете мы подлетели к крепости Беркот. В иллюминатор я смог её как следует рассмотреть, хотя и так знал её схему.
База стояла на скалистом холме, возвышаясь над кишлаком. Она была построена на месте старого глинобитного форта с толстыми стенами из прессованной глины с соломой и камня, и представляла собой вытянутый четырехугольник, обнесенный внешним оборонительным валом. Сверху на стенах и по углам были оборудованы защищенные пулеметные гнезда для ДШК и пулеметов. Вокруг крепости на господствующих уступах стояли отдельные укрепленные огневые точки, чтобы не подпустить душманов к стенам форта на дистанцию броска гранаты.
Территория внутри стен делилась на несколько секторов. Вдоль стен располагались укрепленные огневые позиции для минометов и безоткатных орудий. Ближе к центру и у ворот были основательные капониры, в которых прятали бронетехнику полка ДРА. Технику выкатывали только во время отражения штурма, иначе её быстро уничтожили бы минометами сверху.
Вертолетная площадка находилась в относительном геометрическом центре крепости, на максимально возможном удалении от внешних стен и представляла собой площадку, выложенную стальными аэродромными полосами К-1Д, чтобы винты не поднимали пыль. Сразу за зоной посадки располагался глубокий блиндаж-убежище, куда экстренно эвакуировали раненых в ожидании «вертушки».
Личный состав афганского полка жил в глинобитных постройках вдоль стен. Советские военные советники жили в отдельном, максимально укрепленном блиндаже. Там же находился узел связи.
В крепости был свой колодец и подземные хранилища боеприпасов и продовольствия.
Но самое главное, на любой тактической карте Кунара схема Баркота выглядела как «капкан»: крепость находилась в низине ущелья, прямо у реки Кунар. Позиции духов нависали над ней со скал практически вертикально. Из-за этого вся внутренняя инфраструктура базы просматривалась противником через бинокли, и любое передвижение по территории днем приводило к открытию прицельного минометного и снайперского огня.
Подлет вертолета в крепости тоже заметили, или афганские пилоты вышли на связь, предупреждая о своем появлении. Крепость ожила. Стены, башни, и выносные посты буквально взорвались. Гарнизон не ждал, пока противник начнет обстрел. Все тяжелое вооружение крепости открыло шквальный огонь. Защитники Беркота плотным огнем из пулеметов и автоматов поливали ближайшие заросли кустарников и деревьев вдоль реки Кунар, откуда могли ударить из РПГ.
Прикрывающие наш вертолет Ми-24 пошли в атаку, ударив по склонам ущелья НУРСами. А тем временем на вертолетной площадке крепости начал клубиться дым, показывая вертолетчикам направление и силу ветра, и скрывая её от противника. Наш Ми-8 нырнул прямо в этот дым, и через несколько секунд коснулся колесами металлического покрытия площадки. Посадка была жёсткой.
Вертолёт ещё не перестал раскачиваться, когда борттехник уже распахнул дверь и на ломанном русском закричал.
— Быстро! Быстро! Блядь!
Мы подхватили свои тюки и выскочили наружу. Времени оглядываться не было.
Едва ноги коснулись земли, как откуда-то сбоку выскочили несколько афганских солдат. Один из них что-то закричал и замахал руками. Слов мы естественно не поняли, несмотря на занятия с Наймовым. Солдат тоже сообразил, что его не понимают, схватив Морозова за жилетку и потащил за собой. Нас буквально втолкнули под прикрытие внутренней стены крепости.
Едва мы оказались в укрытии, как над крепостью раздался знакомый свист. Первую мину я услышал ещё до того, как понял, что происходит.
— Мины!
Разрыв грохнул где-то совсем рядом. Над внутренним двором поднялось облако пыли. Мы сидели на корточках возле стены, наши тюки валялись рядом. Над головой стучали пулемёты. Сквозь грохот двигателей и стрельбу снова прорвался свист. Вторая мина. Потом ещё одна. Разрывы шли уже один за другим. Сверху посыпалась сухая глина. «Крокодилы» пронеслись над крепостью и пошли в новую атаку, по выявленным минометным позициям.
Макс сидел рядом и молча смотрел перед собой. Говорить было бессмысленно. Всё равно ничего не слышно. Я осторожно выглянул из-за угла.
Возле вертолёта, среди клубов дыма от дымовой завесы уже работали афганцы. Грузили раненых. Носилки несли бегом. Раненых загружали быстро и уверенно. Было видно, что весь порядок действий у них давно отработан, что подобное здесь случается регулярно. Всё происходило быстро и без суеты.
Через несколько секунд дверь захлопнулась. Ми-8 сразу начал отрываться от земли. Машина ушла вверх почти свечой, стараясь как можно быстрее выйти из ущелья. Ещё минута — и вертолёт исчез за склонами.
Обстрел продолжался. Мины ложились уже не так часто и точно, но всё равно регулярно. Гарнизон отвечал огнём. Со стен били пулемёты, тяжело гудел ДШК.
Ещё через минуту всё постепенно начало затихать. Последний разрыв прогремел далеко за крепостью. После этого наступила относительная тишина. Только изредка хлопали одиночные выстрелы. Афганцы начали спокойно расходиться по своим местам, привычно обходя открытые участки двора, словно ничего особенного не произошло. Для них это действительно было обычным делом.
— Если тут такая каша при посадках, чего они при свете летают? — Наконец отмер Макс, повернув к нам голову — Ночью же безопаснее. С гор не видно.
— А ты попробуй в этой коробке ночью, в темноте на вертолете сесть. Даже с приборами ночного видения — Усмехнулся Морозов, разглядывая внутренний двор крепости — Тут всё в притык. Чуть в сторону, заденет винтом и конец машине. Так что ночью подсвечивать площадку придаться, а это всё равно что мишень на вертушке нарисовать. Молодцы пилоты, что хоть так садиться тут умудряются.
— Сразу видно, что в наших военных училищах учились — Нервно рассмеялся я — По-русски матерятся почти без акцента.
— Да, видны родные элементы воинской субкультуры — Удивил меня Морозов — На русском многие едва говорят, а матом кроют так, что в эфире от наших не отличить, любой боцман позавидует. Наша школа, чего уж.
Про нас уже вспомнили. К нам подошел невысокий афганец и махнул рукой. Мол за мной топайте. Мы подняли тюки и двинулись следом. По территории крепости шли быстро, стараясь не задерживаться на открытых местах.
Скоро стало понятно, почему. Едва кто-то появлялся во дворе, как со склонов почти сразу начинали стрелять. Пули иногда били по стенам. Иногда уходили выше. Иногда попадали в мешки с песком. Гарнизон реагировал спокойно. Никто не бежал. Никто не пригибался. Люди просто жили и служили под этим огнём уже слишком долго.
Нас провели через несколько внутренних проходов и завели в хорошо укреплённый блиндаж. Здесь уже находились советники. Несколько советских и афганских офицеров сидели над картами. В углу работала радиостанция. На столе стояли кружки с чаем. Один из офицеров со знаками различия подполковника поднял голову. Посмотрел на нас.
— Морозов? Добрались?
— Так точно. Добрались.
— Хорошо. Тогда располагайтесь. До вечера из крепости всё равно не выйдете. Заодно расскажем, что тут изменилось за последние дни.
Морозов поставил тюк на пол. Мы с Максом сделали то же самое. Операция ещё даже не началась, а Беркот уже успел показать свой характер. Здесь опасность была не где-то в горах за перевалом. Она начиналась сразу за стенами блиндажа. Каждый день. Каждый час. И гарнизон жил с этим уже как с обычной плохой погодой. Неприятно, но не смертельно.
Совещание началось сразу. Кроме советников там был и командир гарнизона — афганский полковник лет пятидесяти, сухой, седой, с аккуратно подстриженной бородой. Русским он владел неплохо и говорил без переводчика.
На столе лежала большая карта района. Отмечены были посты, наблюдательные пункты, минные поля, тропы и места последних нападений.
Советники отнеслись к нашему появлению без особого интереса. Один из них даже не скрывал скепсиса.
— Честно говоря, не очень понимаю, зачем вас прислали. Мы здесь уже полгода сидим. Обстановку знаем. Информацией владеем и ежедневно передаем её в штаб.
— Значит, нам будет проще работать, — спокойно ответил Морозов.
Подполковник пожал плечами.
— Работайте. Только чудес не ждите. Тут всё давно понятно.
На этом разговор закончился. Морозов ознакомился с картой, выслушал несколько невнятных советов и рекомендаций, после чего велел нам с Максом подняться на стены и вооружившись биноклями наблюдать за окружающими крепость склонами ущелья. Сам он вместе с афганским командиром батальона дислоцирующемся в крепости отправился на выносные посты вокруг базы.
Я поднялся на огневую точку, оборудованную ДШК и пристроился не далеко от скучающего расчёта. Афганцы с интересом разглядывали советского бойца, одетого как пуштун. Они не скрываясь курили, и почти не высовывались из укрытия. Я же, не обращая на них внимания приступил к работе. Отсюда хорошо просматривались окрестности крепости, поля и несколько троп, уходивших в сторону границы.
На первый взгляд ничего необычного вокруг не происходило. Крестьяне возились на террасах. Женщины таскали воду. Где-то перегоняли коз. Несколько человек прошли по тропе вдоль минных полей. Именно они и привлекли моё внимание.
Я больше часа наблюдал в бинокль, потом молча опустил окуляры, вспоминаю карту. Трое местных спокойно прошли через участок, который на ней был обозначен как минное поле. Не вдоль края и не по случайной траектории. Они двигались по вполне определённому маршруту. Уверенно. Будто ходили здесь каждый день. Через некоторое время тем же путём прошли ещё двое. Потом подросток с ослом. Потом снова несколько человек. Маршрут повторялся почти точно.
Я отметил в блокноте ориентиры, и снова принялся наблюдать. Через час обнаружился второй такой проход. Потом третий. К вечеру в моем блокноте появилось уже несколько отметок. Причём все проходы находились в самых удобных местах для подхода к крепости. По складкам местности. По сухим арыкам. По участкам, которые хорошо укрывали от наблюдения. Совпадением это уже не выглядело.
Вечером вернулся Морозов, и тут же собрал нас вместе с Максом. Я доложил ему свои наблюдения, и Макс их подтвердил. По минным полям спокойно передвигались местные. Морозов тут же достал карту и схему минных полей. Сравнение заняло несколько минут. Все обнаруженные нами проходы находились именно там, где по документам были мины.
— Интересно девки пляшут… — Задумался сталей — Получалось, что кто-то очень грамотно оставил свободные коридоры на наиболее удобных направлениях подхода.
— Получается так — Согласился я — И местные вояки об этих проходах знают. Потому что только слепой не увидит, как по этим проходам гуляют все, кому не лень.
— Да. — Кивнул Морозов — А часть выносных постов вообще без людей. Вооружение стоит, но дежурной смены нет. Афганцы говорят, что занимают их только во время попыток штурма, постоянно там бойцов не держат, чтобы избежать потерь при ротации. И вот сейчас ты мне эту картинку дополнил Серёга. Некоторые из этих пустых постов как раз в проходы упираются. Завтра продолжаете наблюдать. Особое внимание на склоны ущелья, и на пакистанскую сторону. Я же в сам Беркот прогуляюсь. После завтра первый выход. А сейчас пойду с «зелеными» пообщаюсь. Пусть объяснят, почему такие бреши в минных полях.
После разговора с афганцами картина не прояснилась. Командир афганского батальона, дислоцированного в крепости, нервно и не очень внятно пояснил Морозову, что часть мин пришла в негодность, и они их очень скоро поменяют. Вот буквально перед нашим прилетом якобы это выявили. Но это совсем не объясняло почему местные жители так уверенно ходят по этим тропам. Пользовались они ими явно не пару дней. Советники от Морозова только отмахнулись, сказав, что о ситуации знают, и мины действительно со дня на день переустановят.
На следующий день неприятных открытий стало ещё больше. С наблюдательного поста хорошо просматривались отдельные участки пакистанской территории. Расстояние было приличное, но оптика в крепости имелась хорошая. Ближе к полудню Макс заметил движение на одном из склонов.
Сначала показалось, что это обычные крестьяне. Потом появились ещё люди. Потом осел с грузом. А затем началась работа, которую ни с чем не перепутаешь. Люди таскали камни. Укладывали их в стенки. Рыли грунт. Обустраивали и маскировали позиции. Через несколько часов на склоне уже отчётливо просматривались новые огневые точки.
— Не слишком они скрываются, — заметил Макс.
— Потому что знают, что мы ничего сделать не можем, — ответил Морозов. — Это Пакистан.
— Часть из позиций духов на территории Афганистана — Возразил я.
— Вижу — Кивнул Морозов.
Он долго рассматривал склон через оптику. Потом отметил координаты на карте. За остаток дня мы обнаружили ещё несколько подобных позиций. Все они располагались так, чтобы контролировать подступы к крепости и дорогу вдоль Кунара. Вечером Морозов доложил результаты советникам.
В блиндаже собрались два подполковника и командир гарнизона — афганский полковник.
Подполковники выслушали доклад спокойно. Без особого удивления. Судя по реакции, о пакистанских позициях они тоже знали и раньше. Один из них только посмотрел на карту и кивнул.
— Эти точки мы тоже наблюдаем.
— Почему не уничтожаете? — спросил Морозов. — Хотя бы те, что на территории Афганистана.
Подполковник усмехнулся.
— И чем? Артиллерию сюда не подтянешь. Дальнобойные гаубицы и авиация работает только по разрешению сверху. А пока согласуют, они уже в другом месте окопаются.
Полковник ДРА что-то коротко сказал по-афгански. Переводить не пришлось. Смысл был понятен и так. Он был явно недоволен происходящим не меньше нашего. Когда совещание закончилось, и мы вышли наружу, Морозов некоторое время молча смотрел на тёмные склоны над крепостью. Потом сказал:
— Интересная картина получается.
— Какая?
— У противника появляются новые позиции. Подходы к крепости через минные поля имеются. Местные про них прекрасно знают. А все делают вид, что ничего необычного не происходит.
Он поправил ремень автомата и направился к выделенному нам помещению.
— Значит будем смотреть дальше. Пока не поймём, что тут вообще происходит.
Ночь началась спокойно. После заката крепость словно вымерла. Передвижение по двору почти прекратилось. Афганцы старались лишний раз не выходить из укрытий. Только на стенах и выносных постах оставались дежурные расчёты. Мы расположились в выделенной нам комнате. Спать никто особенно не собирался. Морозов сидел над картой, мы с Максом чистили оружие.
Где-то около полуночи над крепостью вдруг взвилась осветительная ракета. Потом ещё одна. Почти сразу заработал ДШК на одной из башен. Мы переглянулись.
— Началось, — спокойно сказал Морозов.
В ту же секунду снаружи грохнул первый разрыв. Потом второй. Третий. Стены блиндажа дрогнули. С потолка посыпалась пыль.
— Миномёты, — определил Морозов.
Через несколько секунд к миномётам добавились безоткатные орудия. Характерные тяжёлые хлопки доносились сразу с нескольких направлений. Потом ударили реактивные снаряды. Один из них разорвался где-то внутри крепости. Снаружи послышались крики. Заработали пулемёты. Загремели автоматы. Крепость мгновенно превратилась в один сплошной грохот.
Мы выскочили наружу. Над Беркотом сверкали линии трассеров. Со склонов ущелья били десятки огневых точек. В ответ стреляли все пулемёты крепости. Над головой свистели пули. Из-за стен доносились команды на дари и пушту. Кто-то куда-то бежал. Кто-то тащил ящики с патронами. Кто-то вытаскивал раненых.
Мы вернулись в блиндаж узла связи. Там уже собрались советники и командование гарнизона. Радисты работали сразу на нескольких станциях. Все кричали одновременно. Один из афганских офицеров буквально ворвался внутрь.
— Первый батальон атакован!
Следом поступил новый доклад. Под ударом оказался и второй батальон, занимавший позиции перед крепостью. Картина складывалась быстро и выглядела очень плохо. Противник шёл именно через те проходы в минных полях, которые мы обнаружили позавчера. Причём одновременно на нескольких направлениях. Пустующие выносные посты оказались обойдены без всяких проблем. Через полчаса связь с частью позиций уже пропала. Ещё через двадцать минут пришли сообщения о прорыве обороны. На карте появлялось всё больше отметок. Красных. С каждым новым докладом голоса в блиндаже становились всё громче.
— Их больше тысячи!
— Нет, две тысячи!
— Они идут со стороны границы!
— Батальон просит помощь!
— Связь пропала!
— Командир убит!
— Боеприпасы заканчиваются!
Никто уже толком не понимал, где правда, а где паника. Но одно было ясно. Передовые подразделения трещали по швам. Через час связь с первым батальоном прекратилась полностью. Почти одновременно замолчал и второй. В блиндаже наступила тяжёлая тишина. Все понимали, что это означает.
Полковник ДРА сидел над картой с серым лицом. Один из подполковников нервно курил уже третью сигарету подряд. Второй требовал связи со штабом дивизии. Связь то появлялась, то исчезала. Снаружи продолжали рваться мины. В какой-то момент поступил доклад с наблюдательного поста:
— Передовые группы противника подходят к крепости.
После этих слов началась настоящая паника. Сразу заговорили об отходе.
Полковник первым поднял этот вопрос. Подполковники поддержали его почти мгновенно. На карту легли новые карандашные линии. Маршруты отхода. Направления движения колонн. Районы сбора. Слушая всё это, Морозов несколько минут молчал. Потом не выдержал.
— Вы серьёзно собираетесь уходить?
В блиндаже стало тихо. Один из подполковников посмотрел на него раздражённо.
— А что вы предлагаете?
— Обороняться.
— Чем?
— Тем, что у вас есть. — Морозов подошёл к карте. — Боеприпасов здесь на несколько недель боя. Миномёты целы. Безоткатки целы. Бронетехника на месте. Людей достаточно.
Подполковник покачал головой.
— Лейтенант, ты не понимаешь обстановку.
— Наоборот. Это вы её не понимаете. — Голос Морозова оставался спокойным. От этого его слова звучали ещё жёстче. — Сейчас противник знает, где находятся проходы через минные поля. Знает все дороги. Знает маршруты движения. Если гарнизон выйдет из крепости, то через несколько километров окажется в тех же самых проходах, только уже без стен, без укрытий и без тяжёлого оружия.
Никто не ответил. Морозов продолжил:
— Здесь у вас крепость. Толстые стены. Запасы. Подготовленные позиции. Там будет колонна на дороге.
Полковник что-то быстро сказал советникам. Начался спор. Сначала спокойный. Потом всё более громкий. На карте чертили новые маршруты. Стирали старые. Снова спорили. А снаружи тем временем продолжался бой.
И чем дольше я слушал этот разговор, тем сильнее мне казалось, что главная опасность сейчас находится не за стенами Беркота. Главная опасность сидела здесь. За этим столом. Потому что если гарнизон действительно решит оставить крепость до рассвета, то противнику даже не придётся её штурмовать. Он просто дождётся, когда несколько сотен человек сами выйдут из своих укреплений и пойдут по единственной дороге вдоль Кунара. А уж где эту дорогу перекрыть, духи наверняка подготовили заранее.
Спор закончился неожиданно. Один из подполковников резко ударил ладонью по столу.
— Всё! Решение принято. Гарнизон уходит.
— Это ошибка, — спокойно сказал Морозов.
— Меня не интересует твоё мнение лейтенант.
— А меня интересует судьба людей, которых вы сейчас поведёте в ловушку.
Подполковник побагровел.
— Лейтенант, ты забываешься.
— Никак нет. Просто говорю то, что вижу.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом советник ткнул пальцем в Морозова.
— Собираешь свою группу и уходишь вместе со всеми.
— Нет.
В блиндаже стало тихо.
— Что значит нет?
— То и значит. У меня другая оценка обстановки.
— Это приказ.
— Я его выполнять не буду.
Полковник ДРА что-то быстро заговорил на дари. Второй советник тоже вмешался. Началась новая перепалка. Морозов выслушал её секунд двадцать, потом повернулся к нам.
— Пошли.
— Куда? — спросил я.
— Проверим, что творится снаружи.
Никто нас останавливать не стал. Все были слишком заняты собственным спором. Через несколько минут мы уже выбрались за внутренний периметр крепости и двинулись к одному из пустующих выносных постов.
Бой гремел по всему ущелью. Миномёты продолжали работать. Пулемёты били почти без остановки. Но перед самой крепостью оказалось неожиданно тихо.
Мы прошли ещё немного. И почти сразу наткнулись на противника. В сухом арыке сидело человек десять. Судя по всему, передовая группа. Наблюдатели и проводники. Они явно не ожидали увидеть кого-то со стороны крепости. Послышался вопрос на дари. Спасибо Наумову, который отправил нас на задание в пуштунской одежде, нас приняли за кого-то из своих.
Морозов что-то спокойно ответил, сделал ещё два шага вперед, и открыл огонь. Мы с Максом поддержали его мгновенно. Бой закончился за несколько секунд. Часть духов осталась лежать в арыке, остальные бросились назад.
Морозов осмотрел документы и оружие одного из убитых. Потом посмотрел в сторону крепости. И замер. Сначала я тоже не понял, что случилось. Потом услышал. Гул двигателей.
— Твою мать… — тихо сказал Макс.
Мы побежали назад. Ещё на подходе стало видно, что происходит. Главные ворота были открыты. По дороге уже уходила короткая колонна бронемашин, облепленных людьми. Гарнизон уходил. Мы влетели внутрь крепости. Колонна уже скрывалась за поворотом дороги. Во дворе остались только несколько разбитых машин, ящики с боеприпасами и небольшая группа афганцев. Человек двадцать. Не больше. Это были расчёты, которые до последнего держали стены и просто не успели уйти вместе с остальными. Сейчас они торопливо собирались догонять своих, бросив позиции.
Командовал ими молодой афганский офицер. Он что-то быстро орал подчинённым. Солдаты снимали пулемёты. Хватали вещи. Бежали к воротам. Морозов остановился прямо посреди двора.
— Стоять!
Никто не обратил на него внимания. Офицер даже не посмотрел в нашу сторону. Тогда Морозов передёрнул затвор автомата. И снова крикнул.
— Стоять!
На этот раз несколько человек замерли. Офицер развернулся. Начал что-то кричать в ответ. Я слов не понял. Но смысл был очевиден. Он собирался уходить.
Морозов попытался объяснить. Показал на стены. На склады. На боеприпасы. На позиции. Офицер только махнул рукой. Потом развернулся и пошёл к воротам.
Выстрел прогремел неожиданно. Офицер рухнул лицом вперёд. Во дворе повисла мёртвая тишина. Афганцы замерли. Никто не двигался. Морозов опустил автомат.
— Теперь слушаем внимательно.
Естественно, его понимали далеко не все. Но труп командира видели все без исключения. Несколько солдат снова дёрнулись к воротам. Я вскинул автомат и дал длинную очередь поверх голов. Пули ударили в стену возле выхода. Посыпалась глина. Макс тут же поддержал меня автоматной очередью. После этого желание бежать у большинства резко пропало. Морозов начал действовать быстро.
Жестами и словами — вперемешку русскими и дари, он начал отдавать команды. Через несколько минут солдаты уже тащили обратно пулемёты. Ящики с патронами. Ленты. Гранаты. Люди возвращались на позиции. Кто добровольно. Кто не очень.
— Серёга, восточная стена твоя.
— Понял.
— Макс, западная.
— Есть.
— Никого не выпускать. Никого не впускать. Если начнётся паника — давить сразу.
— Понял.
Всё происходило настолько быстро, что времени на раздумья почти не оставалось. Ещё час назад в крепости сидели сотни людей, работали штабы, бегали связисты, спорили советники. Сейчас от всего этого остались мы, два десятка перепуганных афганцев и крепость, которую собственное командование фактически бросило.
И вот тут меня по-настоящему накрыло. Страшно было. Очень. Не так, как в первом бою, там я ещё не знал ничего и почти не боялся. Не так, как под обстрелом. Там страх приходит рывком и так же быстро уходит, уступая место работе. Здесь всё было иначе. Я слишком хорошо понимал происходящее.
Если духи навалятся всерьёз, помощи ждать неоткуда. Если колонну уже перехватили, никто сюда не вернётся. Если Морозов ошибся, то погибнем мы все.
Я посмотрел на старлея. Он стоял посреди двора и спокойно раздавал команды так, словно под его началом был не взвод перепуганных афганцев, а полноценная рота спецназа. Ни суеты. Ни истерики. Ни сомнений. И самое странное — он был уверен. Не в том, что всё закончится хорошо. Таких дураков в спецназе не бывает. Он был уверен в другом. Что крепость можно удержать. Что афганцев можно заставить воевать. Что мы с Максом справимся со своими участками. И эта уверенность передавалась окружающим почти физически.
Я вдруг поймал себя на мысли, что тоже верю ему. Хотя разум подсказывал, что ситуация безумная. Трое советских разведчиков остались удерживать крепость вместе с двумя десятками чужих солдат после того, как её бросило собственное командование.
Звучало это как полный бред. Но почему-то мне казалось, что Морозов прав. Более того, где-то глубоко внутри появилось другое чувство. Очень знакомое. Азарт. Тот самый, который я начал замечать за собой ещё несколько выходов назад.
Когда обстановка становится совсем плохой, когда всё висит на волоске, когда любой здравомыслящий человек должен мечтать оказаться подальше отсюда — внутри вдруг появляется холодное возбуждение. Словно организм окончательно просыпается. Мир становится чётким. Звуки слышатся лучше. Движения получаются быстрее. Мысли работают яснее.
Я давно понимал, что это ненормально. Нормальный человек должен радоваться спокойной жизни. Нормальный человек не должен чувствовать подъём перед дракой, в которой вполне может погибнуть. Но врать самому себе было бессмысленно. Мне нравилось это состояние. Нравилось ощущение, что сейчас всё зависит только от нас. От того, насколько быстро мы соображаем. Насколько точно стреляем. Насколько крепкими окажутся нервы.
Я оглянулся по сторонам и увидел его. Кем-то брошенный ПКМ. Я тут же закинул автомат за спину, и поднял знакомую до боли машинку. Передёрнул затвор и привычным движением проверил ленту.
Страх никуда не делся. Он сидел внутри, как и положено. Просто рядом с ним уже устроился другой зверь. Тот самый азарт. И сейчас они оба готовились к одному и тому же бою.
Морозов быстро распределил оставшихся бойцов. Поставил расчёты на пулемёты. Проверил сектора обстрела. Распределил боеприпасы. После чего направился к воротам.
— Ты куда? — спросил я.
— На выносной пост.
— Один?
— Там ДШК стоит. Если его сейчас бросить, духи через час будут стрелять из него по крепости.
Спорить никто не стал. Через несколько минут Морозов уже исчез в темноте. А я поднялся на восточную стену. Возле меня расположились восемь афганцев. Испуганных. Уставших. Но всё ещё вооружённых.
Я положил ПКМ на мешки с песком и посмотрел вниз. На склонах уже мелькали огоньки. Противник подходил всё ближе. А крепость готовилась к бою.
Первый штурм начался минут через двадцать. До этого противник продолжал обстреливать крепость из всего, что у него было. Мины рвались внутри двора. Безоткатки били по стенам. Откуда-то сверху работали ДШК и пулемёты. Пули непрерывно щёлкали по мешкам с песком и глинобитным стенам.
Огонь был плотный. Гораздо плотнее, чем во время первых часов боя. Духи прекрасно понимали, что гарнизон почти ушёл, и торопились воспользоваться моментом.
Рядом со мной афганцы нервничали всё сильнее. Один постоянно выглядывал из-за бруствера. Другой без конца курил. Третий вообще сидел, вцепившись в автомат так, словно собирался убежать при первой возможности. А потом внизу появились люди.
Сначала отдельные фигуры. Потом десятки. Из темноты начали выползать целые цепочки бойцов. Они двигались именно там, где мы раньше обнаружили проходы в минных полях. Словно по дороге. Без остановок и разведки. Без опаски подорваться. И это взбесило меня сильнее всего. Мы ведь предупреждали. Мы показали эти проходы. Мы ткнули в них носом советников и афганских офицеров. А теперь по этим коридорам к крепости шёл противник.
— Огонь! — заорал я.
ПКМ дёрнулся в руках. Лента пошла, стрелянные гильзы посыпались вокруг сплошным, горячим потоком. Трассеры ударили вниз по склону. Рядом открыли огонь афганцы.
Несколько человек упали. Остальные залегли. Но это была только первая волна. За ней появилась вторая. Потом третья. Со стороны западной стены загремел автомат Макса. Потом заработал ещё один пулемёт. Но настоящим хозяином этого боя оказался ДШК Морозова.
Тяжёлый пулемёт ударил где-то впереди крепости. Глухо. Размеренно. Без длинных очередей. Только короткие злые серии. И почти сразу стало заметно, что противник начал концентрировать огонь именно на его позиции.
По выносному посту били миномёты. По нему работали безоткатки. По нему стреляли пулемёты. Несколько раз мне казалось, что всё. Сейчас пост накроют. Сейчас ДШК замолчит. Но через несколько секунд тяжёлый пулемёт снова начинал стучать. Будто ничего не произошло. Словно заговорённый.
Каждый раз после его очередей атака сбивалась. Где-то вспыхивала паника. Кто-то падал. Кто-то откатывался назад. Потом всё начиналось снова.
Я несколько раз ловил себя на мысли, что невольно прислушиваюсь к его работе. Пока ДШК жив — жив и Морозов. Пока Морозов там — удержимся и мы.
По крепости продолжали стрелять. Один из афганцев рядом со мной получил пулю в плечо. Другого ранило осколком. Несколько человек попытались отползти со стены. Пришлось орать на них. Показывать вниз. Тыкать пальцем в атакующих. Материться на смеси русского и тех нескольких слов дари, которые успел выучить. И постепенно произошло то, чего я сам не ожидал.
Афганцы начали воевать. По-настоящему. Сначала один. Потом второй. Потом весь отряд обороняющихся. Даже раненые после перевязки кривясь от боли, стреляли из автоматов. Они увидели, что никто не собирается бежать. Увидели Макса на западной стене. Увидели меня. Услышали ДШК Морозова. И словно очнулись.
Тот самый солдат, который полчаса назад трясся от страха, теперь спокойно менял мне пулемётную ленту. Другой таскал патроны. Третий уже сам показывал сектора обстрела соседям.
Страх никуда не делся. Но вместе со страхом появилась злость. А злость в бою вещь полезная. Особенно когда отступать уже некуда.
Штурм продолжался больше часа. Несколько раз противник подходил совсем близко. Один раз мне даже пришлось стрелять практически в упор по группе, прорвавшейся к внешнему валу. Потом атака начала выдыхаться. Сначала реже стали стрелять пулемёты. Потом уменьшилось количество мин. Потом цепочки атакующих начали отползать назад. Ещё через некоторое время стало ясно, что они отходят. Организованно. Собираясь для следующей попытки.
Я медленно опустил раскалённый ПКМ на мешки с песком. Руки дрожали от напряжения. Горло пересохло. В ушах звенело. По двору бегали афганцы с ящиками боеприпасов и носилками.
Где-то кричали раненые. Где-то тушили пожар после попадания реактивного снаряда. А впереди, на чёрном склоне, снова ударил ДШК. Короткой очередью. Будто напоминая всем вокруг, что бой ещё далеко не закончился. Но первый штурм мы всё-таки отбили.
Я уже начал беспокоиться, когда из темноты показалась знакомая фигура. Возвращался Морозов. Шёл прихрамывая. тяжёлый пулемет без станины он нес на плече, автомат болтался за спиной
Увидев его, я спустился со стены и побежал навстречу. Только подойдя ближе заметил кровь. Левый рукав был тёмным почти до локтя. На штанине тоже расплывалось большое пятно.
— Живой? — спросил я, перехватывая ДШК.
— Пока да.
— Тебя зацепило.
— Спасибо, а то я сам не заметил.
Голос у него оставался совершенно спокойным. Будто речь шла о поцарапанном пальце. Макс уже тащил перевязочный пакет.
Пуля пробила мягкие ткани руки навылет чуть ниже плеча. Вторая рана оказалась неприятнее. Несколько мелких осколков вошли в бедро. К счастью не глубоко и кость не задело. Пока мы перевязывали старлея, он продолжал отдавать команды. Словно ничего не произошло.
— Сколько патронов осталось?
— Нормально.
— Потери?
— Трое раненых. Легко. Убитых на удивление нет.
— Хорошо.
Я невольно усмехнулся. Для Морозова слово «хорошо» иногда означало совсем не то, что для остальных людей. Три человека получили свои пули и осколки, и это для него хорошо…
Перевязку закончили быстро. Старлей поднялся на ноги. Поморщился. Сделал несколько шагов. Проверил, держит ли нога. И сразу перешёл к делу.
— Слушайте внимательно.
Мы с Максом придвинулись ближе.
— Духи сейчас перегруппируются. До рассвета, я думаю, большого штурма уже не будет.
— Думаешь?
— Уверен. Они тоже потери считают. Накосили мы их хорошо. Пока они заняты, и фактор внезапности потерян. До утра они не рыпнутся. — Он вытащил и развернул карту. — Значит используем ночное время с пользой.
Палец лёг на обозначения выносных постов.
— Эти позиции брошены. — Потом переместился к проходам в минных полях. — Эти коридоры они используют для подхода.
Я уже понял, к чему он ведёт.
— Заминировать?
— Именно. Нужно их заминировать. И подходы, и сами посты, и вооружение в них. — Морозов кивнул. — Берёте сейчас сапёрные сумки. Рюкзаки. Забираете всё, что осталось на складах. Мины, растяжки, взрыватели. Работаете тихо. Без стрельбы. Сегодня только ППМ и гранаты на растяжках, они легче и их можно поставить много и быстро.
— А ты? — Спросил я у старлея — Отдохнул бы, ты крови много потерял.
— Некогда отдыхать — Отмахнулся Морозов — Я займусь крепостью и подходами к ней.
Он посмотрел на проломы в стенах. За ночь несколько попаданий безоткаток и реактивных снарядов выбили целые куски кладки. В двух местах уже можно было пролезть внутрь.
— Эти дыры мне совсем не нравятся.
Через несколько минут мы с Максом уже грузили мины в рюкзаки и СМП. Склад оказался почти нетронутым и там хватало мин, чтобы закрыть все проходы в минных полях. Почему руководство полка и советники даже после наших предупреждений этого не сделали, хотя имели под рукой все необходимые ресурсы, мы до сих пор не знали. Но запашок предательства всё явственнее витал в воздухе. Уходя, гарнизон бросил огромное количество имущества. В том числе и инженерные боеприпасы.
До рассвета оставалось несколько часов. Мы работали почти в полной темноте. Двигались по тем самым проходам, которые сами же обнаружили несколько дней назад. Ставили мины. Натягивали растяжки. Маскировали.
Особенно тщательно обрабатывали подходы к бывшим выносным постам и сами посты. Если противник решит использовать их для следующего штурма, его должен ждать неприятный сюрприз.
Когда вернулись, Морозов уже закончил свою работу. Подступы к проломам были перекрыты монками, с дистанционной системой подрыва, выведенной в крепость. Внутри самой крепости появились резервные огневые точки. Афганцы таскали ящики и мешки с песком. Работали молча. Без прежней паники. После первого штурма они снова начали воспринимать крепость как свою.
Потом Морозов ушёл на связь. Станция так и стояла в блиндаже советников. Доклад получился коротким. Гарнизон ушёл. Крепость удерживается. Личный состав — двадцать три человека. Боеприпасов достаточно. Противник готовится к повторному штурму.
— Ну что? — Спросил я, когда Морозов вышел из блиндажа.
Он усмехнулся.
— Они сами не знают, что делать.
— А колонна?
— Связи с ней нет.
Ответ мне не понравился. Судя по лицу Морозова — ему тоже.
— Приказ?
— Держаться до утра.
— И всё?
— И всё.
Некоторое время мы молчали. Потом старлей неожиданно сказал:
— Значит будем держаться.
Незадолго до рассвета он собрал нас снова. На этот раз только нас троих.
— Прогуляемся. Взять только оружие с ПБС.
Мы выскользнули за стены крепости так же тихо, как раньше выходили на разведывательные операции.
Противник чувствовал себя уверенно. Слишком уверенно. На склонах двигались группы духов. Кто-то осматривал последствия штурма. Кто-то вытаскивал убитых. Кто-то занимал новые позиции. Первая группа была от нас всего метрах в ста. Трое человек. Шли вдоль прохода в минном поле. Остановились возле тел погибших.
Автомат Морозова хлопнул одиночным почти неслышно. Следом дважды кашлянул мой автомат. Макс добавил по уже упавшим телам. Трое остались лежать на земле. Их нашли только через несколько минут. Когда поднялся шум, нас уже не было на месте, мы ушли дальше.
Потом была ещё одна группа. Потом ещё. Мы били коротко. Без лишнего шума. Меняли позиции. Исчезали. Снова появлялись.
К рассвету противник уже нервничал. По склонам холма перед крепостью и по её стенам беспорядочно стреляли. Запускали осветительные ракеты. Но никого не находили.
Когда первые лучи солнца начали освещать вершины гор, мы вернулись в крепость. Я поднялся на свою стену. Проверил ленту. Осмотрел сектор. Внизу уже начиналось движение. На этот раз гораздо более масштабное. Духи собирались в группы. Подтягивали пулемёты. Тащили боеприпасы. Где-то разворачивали миномёты. А потом над ущельем снова прогремел первый выстрел безоткатного орудия. Начинался второй штурм.
Второй штурм начался сразу после артподготовки. Сначала заработали миномёты. Потом по крепости ударили реактивные снаряды. Казалось, что противник решил просто снести Беркот с лица земли. Один из снарядов попал в угол стены метрах в двадцати от меня. Глиняная кладка обрушилась вниз целым куском. Над позицией поднялось облако пыли. Афганцы попадали на землю, прикрывая головы руками. Я тоже вжался в бруствер.
Потом всё неожиданно стихло. Ненадолго. И почти сразу из дыма полезли атакующие. Много. На этот раз гораздо больше, чем ночью. Они шли сразу по нескольким направлениям. И именно тогда сработали наши мины.
Первый взрыв прогремел возле бывшего выносного поста. Потом второй. Потом третий. Над склоном взлетели комья земли, камни и человеческие фигуры. Я даже услышал крики. Через несколько секунд начали рваться растяжки. Вся цепочка подходов, которую мы ночью так старательно минировали, вдруг ожила. Противник буквально влетел в неё на полном ходу.
Атака сразу захлебнулась. Люди залегли. Начали метаться. Кто-то пытался обойти опасный участок и тут же нарывался на следующую мину. Сверху по ним ударили наши пулемёты. Минут через двадцать всё закончилось. Оставшиеся в живых откатились назад.
Следующая атака началась примерно через час. На этот раз противник действовал гораздо осторожнее. После ночных вылазок и утренних подрывов на минах духи поняли, что лёгкой прогулки не получится. Сначала заработали пулемёты и безоткатные орудия. Потом подключились миномёты. Только в этот раз мины ложились на минном поле, выбивая новые проходы. По крепости снова начали методично бить со всех сторон.
Я стоял за ПКМ на восточной стене и практически не видел, что происходит на других участках. Связи между нами не было. Ни у меня, ни у Макса раций не имелось. Каждый отвечал за свой сектор и действовал самостоятельно.
Морозов находился в центре крепости. Он ещё утром вытащил радиостанцию из блиндажа и перенёс её на относительно защищённый участок стены, откуда хорошо просматривалось ущелье. Там же оборудовали наблюдательный пункт. Теперь старлей почти не стрелял сам. Весь день он работал как корректировщик. Лежал с биноклем и картой, периодически выходил на связь с артиллеристами и передавал поправки.
В какой-то момент я заметил, что противник начал собираться в складке местности напротив восточного сектора. Людей становилось всё больше. Они подтягивали боеприпасы. Устанавливали пулемёты. Готовились к новому броску. Я уже собирался открыть огонь, когда откуда-то из центра крепости раздалась команда Морозова на дари. Афганцы рядом со мной сразу прижались к земле. Через несколько минут над ущельем появился знакомый свист.
Первый артиллерийский снаряд лёг далеко. Потом второй. Третий. А дальше батарея пристрелялась. Разрывы один за другим накрыли склон, на котором собирался противник. Земля буквально вздыбилась. В воздух полетели камни, пыль и обломки. Несколько минут артиллерия методично перемалывала участок. Когда обстрел закончился, атаковать там уже было особо некому. Третья атака рассыпалась ещё до начала штурма.
Но четвертая оказалась гораздо серьёзнее. К этому времени стены крепости выглядели всё хуже. Безоткатки и реактивные снаряды работали по ним почти без остановки. В нескольких местах появились настоящие проломы. Самый опасный находился возле моего участка. Туда противник и направил основной удар.
Боясь артиллерии и мин, теперь духи наступали не большими штурмовыми группами с разных направлений. По их следам уже почти непрерывным потоком двигались основные силы. Целая волна.
Я стрелял почти без перерыва. Менял позиции и снова стрелял. Ствол ПКМ раскалился так, что к нему невозможно было прикоснуться. Афганцы рядом тоже дрались отчаянно. Те самые люди, которые ещё вчера собирались бежать, теперь не обращали почти никакого внимания на свистящие рядом пули и осколки.
Несколько духов сумели подойти совсем близко. Я уже видел их лица. Видел, как они бегут к пролому. Как поднимаются из-за камней. Как машут руками тем, кто идёт следом. Еще немного, и они ворвуться в крепость.
Именно этого Морозов и ждал. Внезапно под стеной крепости раздался мощный взрыв. Потом ещё один. Сработали МОНки, которые он установил ночью. Весь проход перед проломом мгновенно накрыло потоком поражающих элементов.
Тех, кто шёл первым, буквально смело. Остальные залегли. Потом начали отползать назад. Через несколько минут атака окончательно захлебнулась.
К вечеру последовал ещё один штурм. Но он уже не походил на предыдущие. Противник явно выдохся. Огонь стал реже. Люди двигались осторожнее. Атака прекратилась, как только ударили наши пулемёты. Создавалось впечатление, что духи сами уже не верят в успех.
Мы тоже устали. Сильно. Руки дрожали от напряжения. Голова гудела от постоянных разрывов. Горло пересохло от пыли и пороховых газов. Но крепость стояла.
Когда начало темнеть, стрельба постепенно стихла. Я приподнялся над бруствером и осмотрел склон. Внизу лежали тела. Дымились воронки. Кое-где ещё двигались люди, вытаскивая раненых.
За этот день и у нас появились первые погибшие. Два афганца. Оба воевали на стенах до самого конца. Одного убила пуля во время второй атаки. Другого накрыло осколками ближе к вечеру. Их накрыли плащ-палатками и отнесли во двор. Остальные солдаты смотрели на тела молча. Без разговоров. Без прежней паники. За день они изменились. Как и вся крепость.
После пяти штурмов уже никто не говорил об отходе. Все понимали простую вещь. Пока держатся стены — держимся и мы. А значит завтра придётся воевать снова.
Ночь прошла почти так же, как предыдущая. Только теперь усталость навалилась по-настоящему. Мы снова выходили за стены. Снова ставили мины. Снова натягивали растяжки. Снова охотились на духов из автоматов с ПБС. Несколько раз приходилось буквально ползком уходить от поисковых групп противника. Духи уже знали, что кто-то выходит из крепости по ночам, но поймать нас не могли.
Под утро я начал ловить себя на том, что засыпаю на ходу. Макс выглядел не лучше. Глаза красные. Лицо серое от пыли и недосыпа. Морозов после ранений тоже держался только на характере. Несколько раз я замечал, как он на секунду закрывает глаза во время коротких пауз, а потом сразу возвращается к работе. Но мы пока держались.
Афганцы тоже изменились окончательно. Если в первый день половина гарнизона думала только о том, как бы уйти из крепости, то теперь всё было иначе. Солдаты уже поняли, что могут её удержать. Появился азарт. Каждая отбитая атака воспринималась как маленькая победа. Каждая подорвавшаяся на мине группа духов вызывала искреннее оживление. После ночных вылазок афганцы начали даже спорить между собой, кому идти с нами в следующий раз.
Утром на связь снова вышел штаб. Новости были плохими. Подкрепление всё ещё находилось в пути. Колонна несколько раз попадала под обстрелы. На дорогах обнаруживались мины. Несколько мостов оказались взорваны. На одном из перевалов противник устроил завал и постоянно тревожил подходящие подразделения огнём. Помощь шла. Но быстро прийти не могла. В лучшем случае через несколько суток.
После этого на связь неожиданно вышел генерал из штаба армии. Разговор длился недолго. Мы его не слышали. Только видели сидящего возле радиостанции Морозова. Сначала старлей внимательно слушал. Потом начал отвечать. Спокойно. Не повышая голоса. Минут через пять он подозвал меня и Макса.
— Приказывают отходить, — сказал он.
— А ты что?
— Отказался.
Я даже не удивился.
— Почему?
Морозов посмотрел на крепость. На афганцев, таскавших мешки с песком. На раненых возле перевязочного пункта. На тела двух погибших солдат, лежавшие под плащ-палатками.
— Потому что удержать крепость мы можем, — ответил он. — А выйти отсюда без потерь уже нет.
Он закурил и продолжил:
— Нашей группой ночью уйти реально. Но тогда придётся бросить всех остальных. Я на это не пойду.
Через некоторое время связь восстановили снова. Генерал дал добро на продолжение обороны. Пообещал поддержку авиации. Пообещал артиллерию. Пообещал доставить боеприпасы вертолётами. Когда Морозов закончил сеанс связи, на его лице впервые за последние дни появилось что-то похожее на облегчение. Ненадолго. Минут через двадцать по крепости ударили первые мины. Начинался новый день.
На этот раз противник действовал ещё осторожнее и одновременно ещё настойчивее. Сначала несколько часов продолжался обстрел. Стены постепенно осыпались. Во дворе появлялись новые воронки. Над крепостью постоянно висела пыль. Потом начался штурм.
Духи снова пошли через проходы. И снова нарвались на мины. Несколько взрывов подряд прокатились по склону. Потом заработали наши пулемёты. Атака остановилась. Потом началась снова. И опять остановилась. К полудню стало окончательно ясно, что противник тоже выматывается.
Людей у него по-прежнему хватало. Но исчез тот напор, который был в первые сутки. Каждый новый штурм начинался всё менее уверенно. Каждый новый отход становился всё быстрее. А в середине дня над ущельем появился знакомый звук. Сначала далёкий. Потом всё более отчётливый. Вертолёты.
Два Ми-8 и шесть Ми-24. Они не садились. Прошли над крепостью на небольшой высоте. «Крокодилы» атаковали противника, с ними постоянно на связи был Морозов, давая целеуказания, а Ми-8 сбросили контейнеры с боеприпасами на парашютах и сразу ушли.
По ним стреляли со всех сторон, но летчики своё дело сделали. Груз упал прямо во двор крепости. Когда афганцы потащили контейнера к позициям, по крепости впервые прокатился настоящий радостный крик. Боеприпасы были нужнее воды и еды. Воды у нас было достаточно, в крепости был колодец, еды тоже хватало, провизии внутри хватило бы на несколько сотен человек, а вот БК таял на глазах. В контейнерах были и медикаменты, и батареи к рациям.
В перерывах между атаками мне и Максу пришлось делать Морозову миниоперацию. Штатного медика в крепости не осталось, а на быструю эвакуацию рассчитывать уже не приходилось. Обколов его промедолом, мы сняли повязки, вытащили осколки из бедра, промыли ему раны и зашили их. Всё это в полевых условиях, практически под непрерывным обстрелом.
Это день прошел для меня как в тумане. Как только противник откатывался после очередной атаки, я засыпал прямо за пулемётом. Десять-пятнадцать минут сна, и один из афганцев толкал меня в плечо, предупреждая о том, что начинается новый штурм. Потом всё по новой. В общей сложности, урывками, поспать мне удалось часа два, не больше.
Вечером Морозов подвёл итог.
— Пока держимся.
— Пока держимся, — согласился Макс, набивая магазин патронами. — Поспать бы только.
Старлей посмотрел на склон перед крепостью. Там уже снова собирались люди. Готовились к очередному штурму.
— Завтра будет ещё тяжелее.
Никто спорить не стал. Потому что все понимали — он прав. Но теперь у гарнизона появилось главное. Уверенность, что они не одни. Что о них знают. Что их не списали со счетов. И что, если продержаться ещё несколько дней, помощь всё-таки придёт.
Восемь суток обороны потом слились у меня в один длинный день. Не было уже нормального времени. Не было утра, вечера, ночи. Были обстрелы, штурмы, вылазки за стену на минирование и охоту, короткие провалы в сон, смена позиций, перевязки раненых, вода из колодца, патроны, пыль и мёртвые тела под стенами.
Сначала я ещё считал атаки. Потом перестал. На третьи сутки крепость перестала быть крепостью. Ворота разбили окончательно. Башни осыпались. Стены в нескольких местах просели. Двор был перепахан минами и реактивными снарядами. Там, где раньше стояли навесы и склады, торчали обгоревшие балки. Возле колодца постоянно лежала пыль, будто серый снег.
Запах появился на четвёртый день. До этого мешали порох, гарь, дым, пыль, и холод. А потом ветер стих, солнце поднялось выше, и над крепостью повис тяжёлый сладковатый смрад. Тела духов лежали под стенами. Некоторые почти у самых ворот. Вытащить их никто не мог. Да и некому было. Наших погибших мы относили в сторону, накрывали чем могли, но от этого легче не становилось.
Я привык к крови. К убитым тоже привык. Но к этому запаху привыкнуть было нельзя. Он лез в горло. В одежду. В волосы. В воду. Казалось, даже хлеб пахнет мертвечиной.
К концу пятых суток я уже плохо понимал, что чувствую. Страха почти не осталось. Не потому что я стал храбрым. Просто сил на страх не было. В голове держались только простые вещи. Лента. Сектор. Вода. Позиция. Не заснуть. Не дать подойти к стене. Проверить Макса. Проверить Морозова. Проверить афганцев. Снова лента. Снова сектор.
Осколок поймал я на шестой день. Мина легла где-то за стеной. Меня швырнуло грудью на мешки. В спину будто ударили раскалённым гвоздём. Я сначала даже не понял, что ранен. Только почувствовал, как по боку потекло тёплое.
Когда очередная атака закончилась, Макс разрезал тельняшку ножом, посмотрел и выругался.
— Жить будешь.
— Глубоко?
— Не радуйся. Царапина.
Царапина оказалась не совсем царапиной, но осколок прошёл по касательной. Мясо распорол, а внутрь не ушёл. Макс залил рану чем было, наложил повязку, затянул так, что я едва не взвыл, и я отправился обратно к пулемёту.
Через несколько часов досталось уже ему. Пуля ударила в камень перед самым лицом. Осколком камня или самой пулей его чиркнуло по касательной по голове. Кожа на черепе разошлась, крови было столько, будто ему полбашки снесло. Он сел, моргая, попытался что-то сказать и вдруг начал смеяться. Смеялся он недолго. Его вырвало.
Мы решили, что контузия. Лёгкая. Хотя к тому времени лёгкими у нас считались все ранения, после которых человек мог держать оружие.
Морозов, как ни странно, после первого дня, ранений больше не получал, хотя находился в самом пекле боя. Он даже начал поправляться. Руку он почти не берег, хотя мы его за это материли. Бедро поначалу болело сильно, но гноя не было. Раны после нашей полевой обработки начали затягиваться. Он хромал всё меньше. Лицо оставалось серым, осунувшимся, но глаза снова стали нормальными. Злыми и внимательными. Он один из нас троих ещё мог думать. Мы с Максом уже больше работали по привычке.
На седьмые сутки случилось то, что потом афганцы вспоминали чаще всего. К тому времени духи уже не лезли в проломы просто так. После мин, растяжек и МОНок они стали осторожнее. Но за день до этого, как раз тогда, когда я и Макс получили ранения, крепость прижали особенно сильно. С утра били без передышки. Потом начали заходить сразу с двух сторон. Ворота к тому моменту представляли собой разбитую дыру в стене. Если бы они туда ворвались массой, удержать двор мы бы не смогли.
Морозов посмотрел на это, помолчал и сказал:
— Будем делать вид, что ушли.
Сначала я решил, что он шутит. Но он не шутил. Ночью мы не ходили на вылазки, да и не могла уже толком наша инвалидная команда работать скрытно, вместо этого мы заминировали двор. Мины, гранаты, ящики с тротилом — всё пошло в дело. Провода тянули по развалинам, прятали под мусором, камнями и обломками балок. Подходы к воротам тоже закрыли минными заграждениями. Потом мы убрали с видимых позиций людей. Потушили огни. На стенах оставили только хорошо замаскированных наблюдателей. Крепость стала выглядеть мёртвой.
Утром мы не отвечали на огнь, создавая видимость того, что мы покинули позиции. Духи поверили не сразу. Долго смотрели. Обстреливали. Потом послали разведку. Несколько человек осторожно подошли к воротам. Один заглянул внутрь. Второй перебежал через пролом. Никто по ним не стрелял.
Через полчаса в крепость вошёл передовой отряд. Человек двадцать, может больше. Они шли настороженно, но уже с уверенностью что крепость покинута защитниками. За ними подтягивались остальные. Когда они оказались во внутреннем дворе, они утратили бдительность. Кто-то начал кричать. Кто-то побежал к складам. Кто-то полез на внутреннюю стену.
Морозов дождался, пока их станет больше. Потом врубил подрывную машинку. Двор вспух огнём. Сначала ударило в центре. Потом у ворот. Потом возле проломов. Взрывы наложились один на другой, так что я не понял, сколько их было. Меня снова ударило по ушам. Камни и щепки посыпались сверху. Несколько секунд я ничего не слышал.
Когда дым немного сдуло, мы открыли огонь со стен. Уцелевшие духи метались внизу, не понимая, где свои, где чужие и куда бежать. Афганцы били по ним почти в упор. Макс работал из автомата. Я стрелял из ПКМ по воротам, не давая тем, кто был снаружи, прорваться внутрь или вытащить своих.
Огненный мешок сработал отлично, весь двор и подступы к воротам оказались завалены свежими трупами. По предварительным прикидкам, ибо точно посчитать не удалось из-за силы взрыва, положили мы не менее сорока пяти — пятидесяти бойцов противника.
После этого в ворота и проломы они больше не лезли. Совсем. Под стены подходили. Стреляли. Кидали гранаты. Пытались подползать. Но внутрь уже не совались. В такие моменты стрелять вниз было неудобно. Высунешься — тут же получишь пулю. Тогда Морозов приказал готовить самодельные фугасы.
В ход пошло всё, что осталось. Сигнальные мины и осветительные ракеты, связанные с фугасами, изготовленными из тротила и ручных гранат, чтобы в момент подрыва ночью боевики были дезориентированы ярким светом. Пустые ящики от боеприпасов. Обрезки железа. Камни. Банки из-под консервов, набитые камнями и осколками. Всё это связывали проволокой, вставляли запалы, иногда просто подрывали электродетонатором.
Когда очередная группа духов прорвалась к основанию восточной стены, я сначала услышал их голоса прямо под собой. Они были так близко, что один раз из-за края стены вылетела граната и упала во двор. Афганец успел пнуть её за камни, и взрыв только осыпал нас пылью.
— Фугасы сюда. — Приказал я, показывая жестом на взрывающуюся заготовку.
Двое афганцев притащили ящик. Тяжёлый. Внутри тротил, камни и обломки железа. Запал уже стоял. Мы втроём подтянули ящик к краю. Снизу кто-то закричал. Видимо, заметили. Пули тут же защёлкали по верхнему ряду кладки. Одна ударила в камень возле моей руки. Но мы уже столкнули ящик вниз.
Он ухнул глухо, ударившись о выступ. Взрыв поднял из-под стены серое облако. Крики оборвались сразу. Через несколько секунд мы сбросили второй фугас. Потом ещё один. Уже без всякой красоты и хитрости. Просто тяжёлые ящики смерти вниз на головы тем, кто успел подойти слишком близко. После этого под восточной стеной стало тихо.
К восьмым суткам в живых нас осталось всего восемь человек. Мы трое. И пятеро афганцев. Все раненые. Все контуженные. Все грязные, почерневшие, с потрескавшимися губами и красными глазами. Говорили мы мало. Иногда вообще не слышали друг друга с первого раза. После постоянных разрывов уши жили своей жизнью. Мир звенел. Команды приходилось повторять жестами.
Крепость уже нельзя было удерживать долго. Это понимали все. Даже Морозов. Он только не говорил этого вслух.
Утром восьмого дня духи снова начали обстрел. Всё было уже привычно. Потом над горами появился гул. Сначала я решил, что мне кажется. После контузии звуки иногда приходили откуда-то изнутри головы. Но Морозов тоже поднял лицо. Потом один из афганцев ткнул пальцем в небо и что-то закричал.
Штурмовики. Над Беркотом пронеслись стремительные тени, и склоны нависающих над крепостью гор вспухли огнём. Потом появились вертолёты. На этот раз они шли не просто сбросить груз.
Ми-24 ударили первыми. Прошли над ущельем, развернулись и начали работать. Ракеты легли по позициям духов. Потом заговорили пушки. Земля вокруг крепости покрылась разрывами.
Следом пошли Ми-8. Много. Они заходили один за другим. Низко. Из люков уже били пулемёты. На площадках вокруг крепости начали высаживаться афганские десантники. Не те перепуганные солдаты, которых надо было поднимать пинками, а совсем другие. В нормальном снаряжении. Сразу рассыпались цепью. Сразу заняли позиции. Сразу пошли вперёд. Отборные части. Их было много.
Духи ещё пытались держаться. Несколько пулемётов продолжали работать по вертолётам. Откуда-то ударил ДШК. Один Ми-24 резко отвернул и тут же накрыл эту точку ракетами. Потом противник начал отходить. Сначала небольшими группами. Потом всё быстрее. К полудню стало ясно: они уходят в сторону Пакистана.
Я покачиваясь стоял у разбитой стены, впервые за восемь дней в полный рост, и смотрел на это, не чувствуя радости. Вообще ничего не чувствуя. Только пустоту. Хотелось сесть. Но я боялся, что, если сяду, уже не встану.
Афганские десантники входили в крепость осторожно. Перешагивали через обломки, тела, обходя воронки. В их глазах читался суеверный ужас. Казалось, выжить тут не мог никто.
Один офицер подошёл к Морозову, что-то сказал ему по-дари. Морозов ответил. Голос у него был хриплый, почти чужой. Потом он повернулся к нам.
— Всё, — сказал он. — Дождались.
Макс опустился прямо на землю. Я ещё несколько секунд держался за стену, потом тоже сполз вниз. Организм как будто почувствовал, что теперь можно больше не использовать те крохи энергии, которые в нем ещё оставались.
Крепость вокруг выглядела мертвой. Разбитые ворота. Обугленные балки. Воронки во дворе. Тела под плащ-палатками. Трупный запах. Дым. Пыль. Но Беркот оставался нашим.
Через несколько часов после высадки афганского десанта нас наконец вывели из крепости, пришёл приказ передать оборону новым подразделениям и уходить. К тому времени держаться на ногах нормально уже никто из нас не мог.
Морозов хромал всё заметнее. Я чувствовал, как под повязкой на спине снова открылась рана. Макс время от времени морщился и трогал забинтованную голову. Но когда афганский врач, который осмотрел нас и перевязал, предложил отправить нас вертолётом в госпиталь, все трое отказались.
Врач посмотрел на нас как на идиотов, что, в общем-то, было недалеко от истины, но спорить не стал. К вечеру нас посадили в Ми-8. Когда вертолёт поднялся над крепостью, я впервые увидел её целиком сверху.
От стен почти ничего не осталось. В нескольких местах они были просто срезаны взрывами. Во дворе чернели воронки. Возле ворот лежали обломки и груды мусора, которые сверху уже трудно было различить. Я равнодушно смотрел на всё это несколько секунд, потом отвернулся и уснул. И плевать мне было на гул винтов, и гуляющий по отсеку ледяной ветер.
Проснулся уже перед посадкой в Асадобаде. На базе нас встретили неожиданно спокойно. Никаких оркестров. Построений или речей. Несколько офицеров из штаба отряда. Начальник разведки. Командир отряда. Пара медиков — врач и санитар. И всё.
Сначала нас загнали в санчасть. Проверили раны. Снова сменили повязки. Ещё раз предложили госпитализацию. Мы ещё раз отказались. После этого нас отправили отдыхать мыться, а потом в изолятор санчасти.
Первые сутки прошли как в тумане. Мы почти всё время спали. Просыпались только поесть, оправиться и сходить на перевязку. А потом по отряду начали расходиться новости.
Стало известно, что колонна с советником, командованием афганского полка и штабными офицерами всё-таки сумела прорваться из Беркота. Не без потерь. Несколько машин были подбиты. Часть людей погибла. Но основная масса добралась до своих.
И почти сразу начались разбирательства. Через несколько дней в штаб армии, ещё до того, как осада Беркота была снята, ушли рапорта. Их содержание пересказывали друг другу сначала шёпотом, потом уже открыто.
Согласно этим рапортам, афганский полк организованно отошёл на заранее подготовленные позиции, чтобы избежать окружения и полного уничтожения в блокированной крепости. Командование полка и советские советники действовали грамотно и своевременно. Управление пограничным полком афганцев сохранялось на всём пути отхода.
А старший лейтенант Морозов, гад такой, получив прямой приказ старшего офицера, в разы опытнее чем этот молокосос, оставить крепость и уходить, якобы самовольно отказался его выполнять. Ещё и в грубой форме, чуть ли не угрожая оружием. В результате подверг опасности группу советских спецназовцев и остатки афганского гарнизона.
Когда я услышал это впервые, то решил, что кто-то неудачно пошутил. Но шуткой это не было. Именно так всё и было написано.
Вечером мы сидели возле санчасти. Я, Макс и ещё несколько ребят из роты. Кто-то пересказывал очередную версию этих бумаг. Никто не смеялся. Потому что всем было понятно, зачем это написано.
Люди спасали свои должности. Свои звёзды на погонах. Свои карьеры. Если признать правду, то пришлось бы объяснять, почему командир группы спецназа с двумя бойцами и горсткой афганцев восемь суток удерживал крепость, которую целый полк бросил в первый день. Пришлось бы объяснять, кто отдал приказ отходить. Кто потерял управление. Кто бросил гарнизон. Кто первым уехал. Гораздо проще было написать другое. Что всё шло по плану. А один упрямый старлей этот план нарушил.
В отряде на такие вещи смотрели без особого удивления. Для многих офицеров это вообще не стало новостью. Слишком часто подобное происходило. Но злость всё равно была. Особенно у тех, кто видел Беркот своими глазами после деблокирования. Они знали, в каком состоянии нашли гарнизон. И прекрасно понимали, что произошло на самом деле.
Сам Морозов на разговоры почти не реагировал. Услышал. Пожал плечами. Закурил. И сказал только одну фразу:
— Бумага всё стерпит.
Ещё лёжа в санчасти, они с Наумовым и командиром отряда планировали новую операцию для группы в районе Беркота. По тем немногим данным, что нам удалось собрать во время разведки и отражения штурма.
Я смотрел на Морозова и думал, что, наверное, именно поэтому за ним и шли. Не потому, что он громче всех кричал. Не потому, что обещал награды или красивые слова. А потому, что даже после восьми суток ада, с дыркой в бедре и простреленной рукой, он думал не о себе. Он думал, где у духов тропы, где схроны. Откуда они подтягивали боеприпасы. Куда ушли после штурма и что задумали делать дальше.
Человек войны… Именно так я мог про него сказать. Он дышал ей, он жил ей, он был ей… Я думаю, что, если бы его сейчас выдернули из всего этого, как пойманную рыбу на берег, он бы просто задохнулся, умер бы от недостатка этого странного «кислорода».
Но история на этом не закончилась. Слишком много людей уже знали правду. Слишком много свидетелей осталось в живых. А среди афганцев после Беркота имя Морозова вообще стало почти легендой. И сколько бы рапортов ни написали штабные начальники, уничтожить восемь суток обороны несколькими листами бумаги оказалось невозможно.
Генерал прилетел через два дня. Об этом заранее никто не объявлял. Просто утром над базой внезапно появилась пара Ми-8 в сопровождении двух пар «крокодилов». Транспортные вертолеты сели на площадку базы, подняв пыль, и из одного из них вышли несколько офицеров в полевой форме. Среди них был тот самый генерал, с которым Морозов разговаривал по радио в Беркоте.
Они сами пришли к нам в санчасть, в палату. Морозов как раз сидел на койке с перебинтованным бедром и что-то чертил карандашом на карте. Я лежал на соседней койке на пузе, потому что после перевязки спину опять начало тянуть. Макс сидел у окна и пил чай с печеньем, из алюминиевой кружки.
Когда генерал вошёл, все, кто мог, попытались подняться.
— Сидеть, — сразу сказал он, махнув рукой — Не на плацу.
Голос у него был спокойный, но такой, что спорить никому не пришло в голову. Мы плюхнулись обратно на кровати. Генерал осмотрел наши «покои», потом перевел взгляд на нас. Он посмотрел сначала на Морозова. Потом на меня. Потом на Макса. Задержал взгляд на наших повязках, на серых лицах, на истощенных телах.
— Ну что, старший лейтенант, — сказал он. — Продержались?
Морозов убрал карандаш и карту на тумбочку.
— Так точно, товарищ генерал армии.
— Молодцы. Я видел Беркот с воздуха. Потом доклад десанта слушал. Выживших афганцев опросили. Вопросов у меня к вам нет.
Морозов промолчал. Генерал повернулся к командиру отряда:
— А вот к бумагам вопросы есть.
В санчасти сразу стало тихо. Командир отряда ответил не сразу:
— Товарищ генерал, мой рапорт, рапорта афганской стороны и советника уже ушли наверх.
— Знаю, что ушли, — генерал даже не повысил голоса. — И знаю, что там написано. Организованный отход. Сохранение управления. Самоуправство командира группы. Всё знаю. Только есть одна проблема. Крепость восемь суток держали не те, кто писал эти рапорта.
Никто не ответил. Генерал снова посмотрел на Морозова.
— Почему не ушли?
— Крепость можно было удержать.
— Это я уже слышал по радио. Сейчас спрашиваю не для доклада.
Морозов помолчал, опустив голову.
— Потому что выйти могли только мы трое. Остальные бы не прошли. Раненые, остатки гарнизона, темнота, духи вокруг. Если бы мы ушли, утром крепость взяли бы без боя. Всех, кто остался, вырезали бы. Кроме того, там оставался огромный склад БК, я не хотел, чтобы это всё досталось духам.
— Приказ на отход был?
— Был. Мне его отдали непосредственно советники.
— Вы его не выполнили?
— Так точно. Но у меня был другой приказ, я подчинялся на прямую только командиру своего отряда и штабу бригады. Они мне приказа об отходе не давали.
— Хорошо — Генерал кивнул — Значит, будем писать, что приняли решение на месте, учитывая изменившуюся обстановку и действуя по обстоятельствам. И решение оказалось правильным.
Морозов поднял на генерала глаза, в которых была пустота. Он как будто сквозь него смотрел.
— Товарищ генерал…
— Молчи старлей. Я знаю,, что говорю.
Он повернулся к командиру отряда:
— Сегодня же подготовить наградные листы. На старшего лейтенанта Морозова — представление к званию Героя Советского Союза. — Он снова повернулся к Морозову — Прокалывай дырку под звездочку герой.
В санчасти стало тихо. Генерал продолжил:
— На сержантов, на обоих — представления на ордена Ленина.
Я не сразу понял, что он сказал. Слова вроде прозвучали внятно, но в голове они не укладывались. Орден Ленина? Для срочника? За Афган? Это было что-то из другой жизни или из приключенческой книги со счастливым концом.
Стоящий рядом с генералом полковник из свиты сказал глухо:
— Товарищ генерал, они оба сержанты срочной службы.
— Я в курсе. — Усмехнулся генерал.
— Такое не пропустят…
— Вот поэтому я и здесь. — Улыбка генерала стала зловещей. — Эти трое удержали объект, который был потерян целым полком. Восемь, мать его суток. Под непрерывным огнём. С ранениями. С остатками афганского гарнизона которое далеко не коммандос и не наш спецназ. И не просто выжили. Они, эти три пацана, сорвали противнику задачу и дали время нам балбесам подтянуть силы. Это гребанный Беркот потом бы пришлось отвоевывать обратно не меньше чем дивизией. Если за это не представлять к высшим наградам, тогда вообще непонятно, за что их давать.
Командир отряда осторожно сказал:
— Представления могут зарубить в округе. Или выше.
— Могут, — согласился генерал. — Поэтому представление от себя я тоже напишу. Отдельно. С приложением доклада десантников, лётчиков, афганского командования, которое принимало крепость, и радиопереговоров. И лично прослежу, чтобы наградные листы не потерялись в чьём-нибудь сейфе.
Он помолчал и добавил:
— А тех, кто писал про организованный отход, мы тоже не забудем. — Генерал едва заметно усмехнулся. — Ну а вы все трое пока лечитесь. Как положено лечитесь. Почему вы здесь, в санчасти отряда, а не в госпитале?
— Мы от госпиталя отказались.
— Я уже слышал.
Генерал посмотрел на врача, стоявшего у двери.
— Заключение?
Врач развёл руками:
— Госпитализация показана всем троим. Старший лейтенант — осколочные ранения бедра и пулевое руки, истощение, признаки контузии. Сержант Серёгин — осколочное ранение спины, переутомление, контузия. У второго касательное ранение головы, подозрение на черепно-мозговую, контузия. Но насильно я их в вертолёт не погружу.
— Погрузите, если прикажу.
Морозов спокойно сказал:
— Товарищ генерал, прошу оставить меня в отряде. Раны уже заживают, после ранения прошло больше десяти дней. Мю группу сейчас разукомплектовывать нельзя. По Беркоту есть материал. Духи отошли к границе, но там ещё остались схроны с БК и их укрепленные позиции. Если с этим ничего не сделать, нападение может повториться.
— Вы сейчас на ногах еле сидите.
— Значит, операцию поведёт другая группа. Мы дадим всё, что знаем.
Генерал несколько секунд смотрел на него молча. Потом тяжело вздохнул.
— Упрямый ты, старлей.
— Есть немного. — Пожал плечами Морозов.
— Не немного. Слишком много.
Он снова повернулся к командиру отряда:
— В санчасти держать под контролем. Без выходов до моего отдельного разрешения. Наградные листы оформишь сейчас. Не завтра. Не после обеда. Сейчас.
— Есть.
Генерал подошёл к Морозову ближе.
— И ещё одно. Если начнут вызывать, писать объяснения, давить через особистов или штабных — сразу докладывать командиру отряда, он уже поставит в известность меня. А вы, — он посмотрел уже на нас с Максом, — ничего лишнего не придумывайте. Пишите, как было. Сухо. По времени. Кто ушёл, кто остался, когда начались штурмы, когда вышли на связь, когда был приказ отходить, почему не ушли. Поняли?
— Так точно, — ответил я.
Макс кивнул:
— Понял.
— Вот и хорошо.
Он уже собрался выходить, но у двери остановился.
— Вы сделали больше, чем от вас требовали. Это я вам говорю не для протокола.
После этих слов он вышел. В санчасти ещё несколько секунд никто не говорил. Потом Макс тихо взял кружку с подоконника, куда поставил её при визите большого начальства.
— А кто он вообще? Генерал этот? — Спросил он Морозова.
— Генерал армии Варнаков. — Ответил старлей, задумчиво смотря на закрытую дверь — Личный представитель Министра обороны СССР в Кабуле. Начальник Группы управления Министерства обороны СССР в Афганистане.
— Ого… — Протянул Макс — Большая шишка. Орден Ленина, значит…
Я посмотрел на него.
— Такое только посмертно дают, или вместе со звездой Героя. Чёт я сомневаюсь, что нам эти ордена на грудь упадут.
— Посмертно уже было не далеко. — Хмыкнул Макс — Ещё бы денёк…
Он осторожно потрогал повязку на голове и поморщился. Морозов снова взял карандаш и наклонился над картой.
— Хватит трепаться. Вспоминайте, где у них были тропы из ущелья.
— Товарищ старший лейтенант, — сказал Макс. — Вас только что на Героя представили. А вы сидите как будто ничего не случилось.
Морозов даже не поднял головы.
— Это я уже не в первый раз слышу. Вот когда дадут, тогда и поговорим.
Я смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что за всё время службы в отряде ни разу не видел, чтобы Морозов радовался какой-нибудь награде. Да и вообще чему-то радовался. Когда погибали люди — переживал. Когда операция шла не так — злился. Когда всё получалось — просто начинал готовиться к следующей задаче.
Наверное, именно поэтому ему и верили. В отряде вообще отношение к нашей группе было особым. Не потому, что Морозов был любимцем начальства. Как раз наоборот. Начальство он раздражал регулярно. Слишком самостоятельный. Слишком часто принимал решения на свой страх и риск. Слишком редко соглашался с тем, что считал неправильным. Но был один нюанс. Если Морозов брался за задачу, её обычно выполняли.
Я начал понимать это ещё прошлой зимой, после первых выходов. Потом были засады, рейды, поиски караванов, сложные переходы через горы, операции, на которые другие группы идти не хотели. И почти каждый раз результат оказывался одним и тем же.
Группа возвращалась. Не всегда целая. Иногда с ранеными. Иногда с погибшими. Но возвращалась. Поэтому к нам относились странно.
Молодые бойцы смотрели почти как на богов. Они мечтали попасть к Морозову. Им казалось, что группа старлея умеет выходить из ситуаций, из которых выйти невозможно.
Опытные разведчики думали иначе. Они прекрасно понимали цену такого «везения». Знали, сколько километров приходится пройти ночью по горам. Сколько часов лежать без движения в засаде. Сколько раз приходится принимать решения, после которых можно не вернуться.
Поэтому зависти я почти никогда не видел. Уважение видел. Недовольство тоже иногда видел. Особенно когда после очередной операции кто-нибудь из нашей группы получал боевую награду. Но даже те, кто ворчал, делали это не со зла, они ведь точно знали, какой ценой этой награды нам достаются.
После Беркота это отношение стало ещё заметнее. Когда мы впервые вышли из санчасти во двор, чтобы подышать свежим воздухом, нас сразу окружили сослуживцы и буквально замучили вопросами. Все хотели узнать подробности боя. Спрашивали про штурм крепости, про то как вели себя «зеленые», интересовались, правда ли, что нас после боя осталось всего восемь человек. Любопытных было много, но были и те, кто просто подходил пожать руку.
Особенно много вопросов было про то, как мы смогли сдержать наступление стольких духов, такими малыми силами. По не проверенной пока информации моджахедов было почти три тысячи.
— Вы чё, правда крепость заминировали и сами её подорвали вместе с духами? — Теребил меня наш новый сапер — А как минировали? А чем? А как подрывали? Да Серёга, расскажи! Как вы вообще там выжили?
Я отмахивался от любопытных, не знал, что отвечать. Да и не хотел об этом я говорить. Потому что никакого секрета не было. Не было ни у нас, какого-то особого плана, мы действовали на инстинктах, на азарте, на чистом упрямстве держались. Хотя вру. У нас был Морозов, который в первый день решил остаться и верил в нас. Был Макс, который ни разу не показал, что чем-то не доволен и не предложил уйти. Были афганцы, которые постепенно перестали бояться и бились рядом с нами как загнанные в угол звери, не смотря на потери. И были восемь дней, в течение которых никто из нас просто не хотел уступать и умирать.
Наверное, со стороны всё выглядело иначе. Почти легендарной обороной Брестской крепости. Но я слишком хорошо помнил запах мертвечины в развалинах Беркота, постоянный звон в ушах после разрывов и то, как засыпал прямо за пулемётом между атаками. Поэтому легендой Беркот мне не казался. Просто очередным местом, где группа Морозова в очередной раз сделала то, что все остальные считали невозможным.
Прошёл месяц. Раны затянулись, а шрамы остались. Из санчасти нас троих выпустили практически одновременно. У Макса была самая легкая рана, но его мучали последствия контузии, Морозов же хоть и был ранен серьёзнее всех, но с его ранения прошло больше времени, и раны на нем заживали как на собаке. А я… А я, глядя на себя сейчас в зеркало, видел перед собой покрытого рубцами от осколков и скальпеля хирурга бойца, с холодным, уверенным взглядом.
Ни капли лишнего жира, поджарое, мускулистое тело тренированного атлета. Правда атлета не совершенного, специфического. Тело слегка перекошено вправо, правое плечо чуть ниже и мощнее левого — это результат ношения ПКМ. Мышцы шеи и трапеция справа забиты до состояния камня, тело само выстроило подушку под приклад и ремень. Мои кисти выглядят шире, чем должны быть. Это «хват пулеметчика». От постоянной необходимости удерживать тяжёлый ПКМ во время стрельбы, у меня появилась железная хватка. На ладонях следы от старых ожогов. В бою от них трудно уберечься, смена горячего ствола в спешке оставляет отметины. Там, где приклад бьет в плечо, кожа стала более грубой, можно сказать мозоль, это место теперь было набито тысячами выстрелов.
Глаза… От постоянного прищура на солнце и работы с прицелом пулемета, вокруг них появились морщинки, которых раньше небыло. Да и сами глаза привыкли не смотреть в одну точку, они теперь сканировали пространство не хуже поискового радара. Я как будто смотрел сквозь не в зеркало, а сквозь него, оценивая пути отхода, ища сектора для стрельбы или возможные угрозы.
Я весь поменялся, не только внутренне, но и внешне. Даже походка изменилась. От постоянного ношения тяжёлого БК к пулемету, у меня теперь всё время чуть наклоненный вперед корпус, готовый в любой момент компенсировать вес.
Не человек — инструмент для войны…
О Беркоте в отряде ещё иногда вспоминали, но уже без прежнего ажиотажа. Отряд жил своей насыщенной, опасной жизнью, и прошлое забывалось быстро, вытесняясь новыми событиями. Каждый день где-то стреляли. кто-то уходил на задачу, возвращался. Или не возвращался…
Про награды тоже постепенно перестали говорить. Сначала ещё ходили слухи. Некоторые уверяли, что документы уже ушли в Москву, другие говорил наоборот, что их зарубили ещё в штабе армии.
Прекрасно понимая, что слова и обещания как говориться к делу не подошьешь, командир отряда поощрил нас сам, своим приказом повысив нас с Максом в званиях. Макс стал старшим сержантом, а я старшиной. Из хозвзвода меня убрали, и теперь я числился заместителем командира группы у Морозова. Уже официально. Потом всем стало не до этого. Да и нам тоже.
Через неделю после выписки из санчасти группа снова вышла в горы в полном составе. Морозов не мог сидеть на месте. Сначала на короткий поиск. Потом на засаду в зеленке у кишлака Маравара, совместно с другими группами отряда. И всё вернулось на круги своя.
Подъём до рассвета. Проверка оружия. Выход. Камни под ногами. Пыль. Ночные переходы. Дневки в горах. Наблюдение. Досмотры караванов. Засады. Возвращение на базу. Словно никакого Беркота и не было.
Только теперь в группе появились молодые. Несколько человек пришли на замену тем, кому скоро предстояло увольняться в запас. В том числе мне и Максу.
Смешно сказать, но теперь я уже считался старослужащим. Тем самым дедом, который считает дни до приказа. Как когда-то Равиль, Быков, Али, Богдан… Хотя нет. Отличие было. В отличии от того же Равиля, домой я не хотел…
Иногда я ловил себя на мысли, что смотрю на молодых точно так же, как когда-то Морозов смотрел на меня. Теперь я видел сразу всё. Как человек держит автомат. Как двигается по склону. Как выбирает место для привала. Как реагирует на опасность. Я сразу вычислял тех, из кого получится боец группы спецназа, а кому до дембеля придется сидеть на базе, пусть он даже и отличник боевой и политической подготовки.
Сейчас для меня определить нужного нам бойца было проще простого. Ноет на выходе, задает вопросы тип: «зачем мы это делаем?» или «долго еще?», всё, для группы он мертв. Подходящий боец молча делает свою работу, даже если она кажется бессмысленной. Начинает оправдываться, спорить или впадает в ступор когда на него «наезжают» командиры — сразу нет. Если мгновенно исправляет ошибку, не тратя время на эмоции — подходит. Я теперь всегда смотрю, как новичок ведет себя в быту. Чистит ли он оружие до того, как поесть сам. Следит ли за своими ногами. Не разбрасывает ли вещи. Если человек не может навести порядок в своем рюкзаке, он не наведет его в голове во время боя.
Если группа отдыхает, а кто-то один пошел за водой, подходящий новичок без просьбы встанет и поможет принести тяжелые канистры на всех. Тот, кто сидит и ждет, пока ему принесут — «турист», он не приживется. Я сморю, ведет ли себя новичок осторожно, группе не нужны «рэмбо», которые лезут под пули ради подвига. Безбашенных камикадзе нужно отсеивать сразу — они подставят всю группу. Ну и вообще, видя новичка и то как он себя ведет, я всегда задаю себе вопрос: «Хочу ли я видеть эту рожу рядом, когда всё пойдет не по плану?». Если «да», тогда всё в порядке, ну а если «нет», то извини парень, в нашей группе тебе не место, как бы крут ты не был.
Так что молодых бойцов мы набрали подходящих, пусть и не опытных. Ошибок у них хватало. Один слишком шумел на переходах, другой не держал дистанцию в колонне. Третий неправильно собирал РД, от того быстрее всех выдыхался на переходах.
Приходилось объяснять. Иногда спокойно, иногда матом, если по-другому не доходило.
Постепенно молодые втягивались. Я видел, как у них меняется взгляд. Как исчезает ненужная суета. Как движения становятся спокойнее. Наверное, так и должно было быть.
Через месяц увольняться в запас предстояло уже нам. Только радости от этого я почему-то не испытывал. Наоборот. Чем ближе становился дембель, тем чаще я ловил себя на странных мыслях. Раньше я мечтал дожить до него. Считал дни. Отмечал недели. А теперь не хотел об этом думать.
Мирная жизнь казалась какой-то чужой, далёкой, будто происходила не со мной. Иногда я пытался представить, что буду делать дома. И ничего не получалось.
Перед глазами почему-то возникали не улицы родного города и не знакомые лица, а горы. Наш отряд. Пыльный плац. БМП под маскировочными сетями. Лица ребят из группы. Даже собственное прошлое постепенно начало стираться. Те проблемы, которые когда-то казались огромными и неразрешимыми теперь выглядели мелкими и незначительными. Даже моя речная эпопея и бандиты, которым я перешел дорогу, теперь представлялись мне детской экскурсией по развлекательному парку, и мелкой вознёй в песочнице. Я всё чаще думал о другом. О сверхсрочной службе.
Сначала эта мысль в моей голове появилась случайно, потом стала возвращаться снова и снова, а потом я поймал себя на том, что всерьёз рассматриваю такой вариант. А почему нет, если мне в армии нравиться?
Тут всё просто. Есть задача — выполняй. Есть группа — прикрывай своих. Есть командир — слушай его. И есть враг — его надо уничтожить. Без лишних разговоров, всё просто и понятно. Странно, но именно здесь, на войне, всё казалось более простым и понятным, чем в той жизни, которая ждала за воротами части.
Конечно, я понимал, что это не совсем так. В армии тоже хватало дураков, карьеристов и любителей чужими руками делать себе звёзды на погоны. Беркот это отлично показал. Но здесь хотя бы сразу было видно, кто чего стоит. Особенно в бою.
Однажды вечером мы с Морозовым сидели возле оружейки после очередного выхода. Старлей чистил автомат, а я перебирал пулемётную ленту. Некоторое время мы молчали, потом он вдруг спросил:
— После дембеля домой?
— Не знаю… — не сразу ответил я.
Он удивленно поднял голову.
— В смысле?
— Думаю на сверхсрочную остаться. — Впервые в слух произнес это я.
Морозов несколько секунд смотрел на меня, потом снова занялся автоматом.
— Неожиданно.
— Сам знаю.
— Родители что скажут?
— А вот это меня мало волнует — Грустно улыбнулся я — Нет у меня считай родителей, им на меня всегда было плевать. Ни одного письма из дома за все два года я не получил.
— Понятно… — Протянул старлей, и снова посмотрел на меня — А сам то ты Серёга, чего хочешь?
Вот на этот вопрос я не ответил. Потому что ответа у меня и не было. Я просто понимал, что здесь нахожусь на своём месте. Как бы странно это ни звучало.
Морозов тогда больше ничего не сказал, только кивнул головой, будто понял гораздо больше, чем я произнёс вслух. У него самого тоже подходил конец срока пребывания в Афганистане. До замены оставалось совсем немного. Но, глядя на него, трудно было поверить, что через несколько месяцев он действительно уедет отсюда. Слишком уж привычной частью этих гор стал старший лейтенант Морозов.
Время шло, до приказа оставался месяц. Молодые постепенно превращались в разведчиков, мы продолжали ходить на боевые. А награды… О наградах никто больше не вспоминал. Слишком много дел было впереди. И слишком хорошо мы знали одну простую вещь. До дембеля нужно было ещё дожить.
Максу я о своих планах сказал не сразу. Сначала думал промолчать, но потом всё же решился. Всё равно ведь узнает, и тогда обид и упрёков будет не избежать. Мы с ним столько вместе прошли, что он мне стал даже больше чем брат.
Вечером мы сидели за казармой, возле стены, где меньше дуло и холодное осеннее солнце Асадобада уже немного грело. Отдыхали после выхода, не мозоля глаза начальству. Макс вытащил из кармана мятый батончик гематогена, долго смотрел на него, потом протянул мне. Я отрицательно покачал головой, есть не хотелось. Макс пожал плечами, мол как хочешь, и откусил.
— Предлагаю набухаться, как только до дома доберемся. В щи! Ты как? — спросил он, не глядя на меня.
— Не знаю.
— В смысли, не знаю? — Чуть не подавился Макс — Опять не знаю? Серёга, ты скоро на вопрос «как зовут?» начнёшь отвечать «не знаю».
Я усмехнулся.
— Я думаю остаться в отряде. На сверхсрок.
Макс перестал жевать и посмотрел на меня как на идиота.
— Ты совсем дурной?
— Возможно.
— Не возможно, а подтверждено практикой. Армия, конечно, лечит от многих болезней, но иногда сама становится диагнозом. — Он помолчал, потом покачал головой. — Я ведь тоже хотел после службы снова в училище попробовать поступить. Помнишь, как мы познакомились?
— Помню.
— Так вот, передумал. Мне армии хватило выше крыши, ещё и с трубой на этой крыши сверху. Я, может, человек и не самый умный, но даже осёл, если его два года гонять по горам с автоматом, однажды начинает понимать, что морковка где-то не там висит.
— А что будешь делать?
— Жить буду. Для начала просто жить. Нажрусь, погуляю. Буду спать сколько влезет. Есть котлеты и шашлыки, а не перловкой с тушенкой давиться. Я её, перловку эту, вообще никогда в жизни больше есть не буду! Буду ходить по улице, и не искать глазами, где бы укрытия, если обстрел начнётся. Девок клеить. Работу найду. Поступлю куда-нибудь, если мозги окончательно обратно в голову вернутся.
— Красиво говоришь. — Засмеялся я — Похоже на рабочий план.
— А то. — Кивнул головой Макс — Два года общения с тобой и Морозовым, научился страдать складно.
Он снова откусил батончик и добавил уже серьёзнее:
— Мы с тобой земляки. Из одного города. Держаться надо вместе. Один после Афгана домой вернётся — его жизнь сразу на запчасти разберёт. А вдвоём проще. Один дурить начнёт, второй подзатыльник даст.
Я хотел отшутиться, но не получилось.
— У меня там не всё так просто.
— У кого просто? Простая жизнь только на политзанятиях бывает. Там у всех трудности временные, партия мудрая, командир справедливый, а мировой капитализм обязательно сам рухнет как карточный дом, под давлением возмущенных рабочих масс, не довольных, что им вместо березового сока кока-колу дают.
— Макс, я серьёзно.
Он посмотрел внимательнее.
— Давай, рассказывай. Чего у тебя там?
И я рассказал. Не всё. Про егеря и притопленных мною бандитов на реке я промолчал, но рассказал главное. Про тех, кому перешёл дорогу. Про то, что в армию я ушёл не только служить, но и немного спрятаться. Про то, что дома меня могли ждать не мать с пирогами и отец с гармошкой, а совсем другие люди.
Макс слушал молча. Иногда только хмыкал удивленно. Когда я закончил, он некоторое время ковырял кроссовком землю.
— И из-за этого ты хочешь остаться здесь?
— Не только из-за этого.
— Но и из-за этого тоже.
— Может быть.
Макс кивнул.
— Понятно. Значит так. Проблемы есть, но конца света я не вижу. Конец света, Серёга, мы уже видели. Он в Беркоте был, только плохо организованный.
Я невольно усмехнулся.
— Они не пацаны с подворотни.
— А мы теперь кто? Кружок вышивания при Доме культуры? Ты сам себя видел? На тебя сейчас участковый ночью наткнётся — сам документы покажет.
— Макс…
— Не перебивай старшего сержанта, старшина. Я дело говорю. Домой сразу не суйся. После дембеля дуй к Равилю в Казань. Он же тебя в каждом письме туда зовет? Вот и проведай друга. А я пока в городе через знакомых попробую всё разузнать. Кто там живой, кто сел, кто поднялся, кто уже сам от каждого шороха под кровать прыгает.
— Думаешь, всё так просто?
— Нет. Простых дел не бывает. Бывают дела, которые делают по порядку. Сначала узнаём обстановку. Потом решаем. В горы же ты не прёшь напрямик, если тропу не проверил.
Он говорил вроде легко, с усмешкой, но я знал его достаточно хорошо, чтобы понять: Макс уже всё решил. Есть такие люди. Пока шутят — вроде балагуры, а как запахнет делом, выясняется, что шутили они просто для экономии нервов.
— А если всё плохо?
— Тогда подумаем. Уехать всегда можно. На сверхсрок ты тоже всегда сможешь уйти. Наша доблестная армия от тебя никуда не денется. Она, зараза, живучая. Её Наполеон не добил, Гитлер не добил, так что и без Серёгина месяц-другой протянет.
— Очень смешно.
— А я и не шучу. Ты сейчас хочешь решение на всю жизнь принять, сидя в Афгане, после ранений, Кареры, Беркота и двух лет войны. Это как жениться после трёх суток знакомства, на первой встречной.
Я отвернулся и посмотрел на горы. Они темнели за базой, привычные, неподвижные, они были и будут здесь всегда. Они не менялись, а вот люди, побывавшие на их склонах — менялись навсегда.
— Я не уверен, что смогу там жить, — сказал я.
— Сможешь.
— Откуда знаешь?
— Потому что здесь смог. А здесь, между прочим совсем не курорт.
Я молчал. Макс тоже замолчал, потом толкнул меня плечом.
— Слушай, Серый. Ты только не обижайся, но остаться на сверхсрок сейчас — это не план. Это окоп. Ты в него хочешь залезть, потому что там понятно, где передний край. А жизнь после дембеля пугает не потому, что она страшнее войны, а потому что там непонятно, откуда прилетит.
Я не ответил. Он попал точно. В бою было страшно, но страх имел форму. Позиция духов на склоне, собравшийся камень, вспышка взрыва гранаты, очередь из автомата, мина, раненый или убитый рядом. Там всё можно было посчитать, хотя бы приблизительно. А мирная жизнь была туманом, в котором не видно ни своих, ни чужих, ни направления отхода.
— Поехали домой вместе, — сказал Макс уже без улыбки. — Не понравится — уйдёшь обратно в армию. Контракт подпишешь, сверхсрок, училище, что угодно. Но сначала попробуй выбраться. Попробуй по-другому. А то получится, что ты сдался Серый, выбрал самый легкий путь.
Самый легкий⁈ Да какого хрена, я же на войне хочу остаться… Хочу? Я даже разозлился. Не на Макса, а на себя. А ведь действительно, чего я за армию уцепился? Почему не пробую жить по-другому? Я ведь уже начал, ещё до армии, и остановился… Таня. Про неё я почти забыл за два года. А ведь я её любил больше жизни, и ради неё жил. А теперь что? Зассал? Нет, я боялся не бандитов. Чего этих тварей боятся, после того что я пережил и видел? Я боялся, что без войны окажусь пустым как пулемёт без ленты. Железо вроде есть, вес есть, вид грозный, а толку никакого. Я боялся перемен, которые могут изменить мою жизнь в худшую сторону. Хотя куда ещё хуже, я на войне…
— Ладно, — сказал я наконец. — До приказа доживём, там видно будет.
— Вот! Это уже речь разумного человека, — оживился Макс. — Хотя где разум, и где Серёгин? Чего-то я глупость сморозил.
— Иди ты.
— Сам иди. Только не на сверхсрок.
Мы оба засмеялись. Потом Макс поднялся, отряхнул штаны и сказал:
— Пойдём спать старшина. Завтра молодых гонять. Надо же кому-то объяснить этим орлам, что спецназовец — это не тот, кто красиво прыгает с ножом в зубах на показательных выступлениях, а тот, кто умеет молча тащить боекомплект за старших и заслуженных товарищей, и не ныть.
— И не крысить чужие гематогенки. — Я обличительно ткнул в него пальцем — Ты же её в санчасти спер. У нового доктора, когда ходил чиряк на заднице вырезать.
Макс сделал вид, что удивился и обиделся.
— А вот это уже клевета, товарищ старшина. И запомни, Серёга, в армии чужого гемотогена не бывает. Бывают продукты питания, временно находящиеся у другого военнослужащего.
Мы шли к казарме и мысль о дембеле уже не казалась мне предательством. Она всё ещё пугала, всё ещё была чужой, но теперь рядом с ней появился не один только страх. Появился Макс, Казань, Равиль, дорога домой и возможность сначала посмотреть, что там осталось от прежней жизни, а уже потом решать, куда мне деваться.
А это, как ни крути, был уже не тупик. Это был план боевого выхода. Пусть кривой, мутный и без гарантии на успех, но всё же план. Задача. А разведчик, если у него есть задача, будет выполнять её любой ценой.
Через два месяца после Беркота состоялось то самое построение, которого многие ждали с нетерпением, считая дни. Начало апреля в Асадобаде выдалось тёплым. Зима уже окончательно отступила в горы, дни становились длиннее, а пыль на плацу к обеду раскалялась так, что от неё начинало рябить в глазах.
Отряд построили с самого утра. Как обычно, не вышли только те, кто был на боевых, в наряде или охранял базу. Остальные стояли поротно, ровными коробками. Нам зачитали приказ об увольнении в запас.
Я, Макс и ещё два десятка дембелей вышли из строя и простились со знаменем отряда. Когда я попал сюда впервые, и впервой раз видел этот ритуал, я думал, что мне до этого дня как до Луны пешком, и вот теперь я сам стоял на их месте, приклонял колено, целовал кроваво красное шелковое полотно.
Что я чувствовал? Ничего. Внутри была пустота. Так бывает, когда идешь к мечте, добиваешься, а когда её достиг, вдруг понимаешь, что впереди то больше ничего и нет. Нет больше цели перед тобой, нет ориентира, на который идти дальше. Наверное, я был такой один, среди с трудом сдерживающих радость парней моего призыва. Вот они-то были счастливы искренне.
Правда сама бумага об увольнении в запас не означала, что все немедленно соберут вещи и улетят в Союз. Потому что отправка шла партиями. Кого-то должны были вывезти уже в апреле, а кого-то только аж в июле. На это влияло множество факторов, но в основном воля командира. Закосячил — последним улетишь, а может быть наоборот, ты на столько ценный кадр, что тебя заменить пока попросту неким. В тех группах, где молодежь только набиралась опыта, дембелей старались держать до последнего, потому что иначе воевать будет некому.
Макс несколько раз обеспокоенно смотрел на меня, видя моё состояние. Он всё никак ни мог успокоиться, постоянно напоминая мне о том разговоре, где уговорил меня не идти на сверхсрок. Боялся, что я передумаю.
Мы снова встали в строй. После приказа об увольнении дембелей в запас командир отряда начал зачитывать следующий документ, награждение отличившихся. Одну за другой называли фамилии моих сослуживцев. Они выходили из строя, получали свои медали и ордена, возвращались обратно довольные. Потом командир зачитал короткий список из трех имен, награжденных посмертно… Три ордена Красной Звезды, улетят почерневшим от горя матерям. Такое себе утешение, взамен вернувшегося в цинковом гробу сына…
Когда я думал, что уже всё закончилось, командир отряда достал ещё одну бумагу.
— Внимание, отряд! А сейчас я особо хочу отметить двух наших бойцов, которые скоро уедут домой. Они достойно выполнили свой интернациональный долг, проявив при этом беспримерное мужество и отвагу. Старшина Серёгин…
Я сначала даже не понял, к чему всё идёт. Ведь после посмертных наград на моей памяти построение обычно заканчивалось, роты шли торжественным маршем и расходились. А тут что-то новенькое. Услышал свою фамилию, потом фамилию Макса. Мы переглянулись. Макс удивлённо приподнял брови. Я пожал плечами. Мы вышли из строя. Дальше всё произошло как-то буднично и одновременно странно. Командир зачитал текст указа.
За мужество и героизм, проявленные при выполнении воинского долга нас обоих наградили орденами Красного Знамени. За Беркот.
Когда тяжёлый орден лёг на куртку афганки рядом с остальными наградами, я неожиданно поймал себя на мысли, что не испытываю ни радости, ни восторга. Просто стоял по стойке смирно и смотрел прямо перед собой. Наверное, потому, что слишком хорошо помнил цену этой награды. Помнил разбитые стены крепости, запах крови и смрад разлагающихся трупов, мёртвых афганцев во дворе, восемь дней почти непрерывного боя.
Орден был настоящим, заслуженным. Конечно не «Ленин», как нам обещал генерал, но это даже и лучше. Красное Знамя орден боевой, за ударное выращивание конопли его не вручали, да и мало кто из срочников его в Афганистане получал. Его давали в основном офицерам, и его ещё надо было заслужить потом и кровью. Получить его было почетно. Всё это было так, но слишком много людей, которые должны были стоять рядом с нами на этом плацу, уже никогда никуда не выйдут. Да и не мы с Максом были главными героями этого боя. Крепость мы удержали только благодаря воле, энергии и решимости старшего лейтенанта Морозова.
Морозов стоял в общем строю, и на его груди по-прежнему не появилось ничего нового. Да чего там, у меня орденов теперь было ровно в два раза больше, чем у него. У него только две рубиновые звезды и нашивки за ранения, а у меня целый иконостас. И все эти ордена и медали я получил под руководством старлея, в каждом бою, за которые я получал награды, нами руководил именно Морозов.
И вот теперь мы с Максом снова получили ордена, а его наградной лист всё ещё где-то ходил по штабам. Если вообще ходил. Впрочем, сам Морозов, кажется, об этом даже не думал. По крайней мере внешне.
Через несколько дней после награждения наша группа снова ушла в горы. Выход получился спокойным. Несколько суток наблюдения за тропами, проверка информации агентуры, переходы по знакомым маршрутам, ночёвки среди камней и возвращение на базу без единого выстрела. Такие выходы молодые обычно не любили. Им казалось, что если не было боя, значит всё прошло зря. Мы же наоборот считали подобные задачи самыми удачными. Если вернулся без потерь и при этом выполнил задачу — значит всё сделано правильно.
Вечером, уже после доклада и сдачи оружия, я сидел возле оружейки и перебирал пулемётную ленту. Старые привычки никуда не делись. ПКМ давно числился за другим бойцом, но руки сами тянулись проверить звенья, патроны, укладку ленты. Рядом устроился Морозов.
Некоторое время мы молчали. Над базой медленно опускались сумерки. Где-то возле парка техники ругались водители. Из столовой доносился звон посуды. Обычный вечер обычного дня на войне. Потом Морозов неожиданно сказал:
— Замена пришла.
Я поднял голову.
— Кому?
— Мне. Я тоже улетаю в Союз. Схожу со сменщиком на пару выходов, обкатаю, передам дела, и в Кабул.
Несколько секунд я смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Но старлей выглядел совершенно серьёзным.
— И когда? В смысле улетаешь.
— Через пару недель примерно. Может чуть позже.
— И куда?
— В Москву. В академию отправляют. — Усмехнулся Морозов.
— В академию? — Удивился я. — Ты же пока даже не майор, разве младших офицеров в академию берут?
— Берут, в ВДА или во Фрунзе.
— И тебя куда?
— В ВДА.
Я присвистнул. Даже среди срочников спецназовцев про эту академию слышали многие. Военно-дипломатическая академия, которая находилась в ведении Главного разведывательного управления Генерального штаба. Среди офицеров её чаще называли просто Консерваторией. Место серьёзное. Очень серьёзное. Туда людей с улицы не брали. Насколько я знал, там готовили офицеров стратегической разведки, нелегалов, военных атташе, а скорее всего и ещё куче всего, что попадало под гриф «Совершенно секретно».
— Неплохо.
Морозов усмехнулся и пожал плечами.
— Наверное.
— Ты что, не рад?
Он задумался.
— Не знаю. Рад, наверное. — Потом посмотрел куда-то поверх крыш казарм. — Хотя если честно, я уже настолько привык к этим горам, что пока плохо представляю себя где-нибудь ещё.
Я невольно улыбнулся, чувство было знакомое. Значит я не один такой.
— Понимаю.
— Вот именно поэтому я и переживаю за тебя.
Я вопросительно посмотрел на него.
— В каком смысле?
— В прямом. Ты слишком хорошо вписался в эту жизнь.
Несколько секунд мы молчали. Потом Морозов вдруг усмехнулся и покачал головой.
— Знаешь, Серёга, а ведь лучше замка у меня никогда не было, и пулеметчика тоже.
Я даже растерялся. Комплемент? От Морозова? Сейчас или снег пойдет, или метеоритный дождь…
— Да ладно. А Быков?
— Игорь был хорошим замом, но ты лучше. — Морозов посмотрел на меня и продолжил — На тебя всегда можно было положиться. Всегда. Хоть в засаде, хоть в разведке, хоть в бою. Если задача поставлена — сделаешь. Если приказ получен — выполнишь. Если рядом тяжело — не сбежишь. Да, я знаю, про Быкова тоже самое можно сказать, но всё равно, никто так не болел за группу, как ты. Да хотя бы это твоё возвращение после госпиталя взять. Ты мог спокойно комиссоваться по ранению, но добровольно вернулся. Не знаю, как объяснить, но, когда ты за спиной, мне спокойно.
Он замолчал на несколько секунд.
— Таких людей мало.
Чё это со мной? Слеза на глаза навернулась? Да нет, просто пыль попала. Хотя кому я вру? Сказанные сейчас слова оказались для меня важнее всех наград, которые я получил за последние месяцы. Потому что говорил их человек, мнение которого для меня значило очень много. Морозов усмехнулся, заметив моё выражение лица.
— Только не начинай Серёга.
Мы оба засмеялись. Потом он снова стал серьёзным.
— Если честно, я даже рад, что ты на дембель уходишь.
— Почему?
— Потому что заслужил. — Он немного подумал и добавил — И потому что теперь можно будет нормально общаться.
— В смысле? — Не понял я.
— В прямом. — Морозов пожал плечами. — Пока ты срочник, а я всё-таки офицер и твой командир. Как ни крути, а определённая дистанция должна быть. Даже если мы давно на «ты».
Это было правдой. После Беркота мы действительно почти перестали разговаривать как командир и подчинённый, особенно когда рядом не было посторонних. Но какие-то границы всё равно оставались.
— А после дембеля?
— А после дембеля ты гражданский человек. — Он неожиданно улыбнулся. — И тогда уже никто не сможет сказать, что старший лейтенант Морозов допускает панибратство с личным составом.
— Хитрый ты. — Я усмехнулся.
— Работа такая. Разведчик должен быть хитрым. Так что хватит уже этого «товарищ старший лейтенант» между нами. Называй меня по имени.
— Хорошо, Олег.
Некоторое время они сидели молча. Морозов докурил сигарету, затушил окурок о подошву берца и бросил его в стоявшую рядом консервную банку.
— Если вдруг в Москву занесёт, найди меня.
Я усмехнулся.
— Вот так просто? Ты академию закончишь, большим начальником станешь. Генералом. Будешь смотреть на нас простых смертных с высока и говорить через губу.
— Не неси ерунду. — Поморщился Морозов — Или ты меня плохо знаешь?
— Да знаю — Я засмеялся. — Уже и пошутить нельзя. Только где тебя там в этой Москве искать? Это не деревня какая, город с несколькими миллионами населения.
— Адрес напишу. — Кивнул головой Олег — Нормальный. Не через часть. И если помощь понадобится, тоже пиши.
— Любая?
— Если не попросишь труп закапывать посреди Москвы, то любая.
— А если попрошу? — Прищурился я разглядывая Олега с интересом.
— Ну тогда придаться объяснит вначале, почему так получилось, и заслужил ли покойник — Морозов посмотрел на меня серьёзно. — И я сейчас не шучу.
— Я понял. Спасибо. — Я и правда был благодарен Морозову за заботу и дружбу — Тогда и ты, если что, пиши.
— Куда?
— Ну… это хороший вопрос. — Засмеялся я — Найдём куда. Хотя если надо будет, ты меня и так найдешь. Чай не на зоотехника учиться едешь.
— Тут не поспоришь. — Хмыкнул Морозов. — Точно не на зоотехника.
Мы снова замолчали, переваривая только что услышанное. Слова Морозова меня задели. В груди расползалось теплое чувство, так бывает, когда смотришь на огонь, текущую воду или на то, как кто-то работает. Чувство умиротворения и спокойствия.
— Знаешь, я ведь сначала тебя ненавидел. — Первым нарушил я молчание.
— Это за что ещё? — Удивился Морозов.
— Да за всё подряд. Ещё в учебке к тебе не ровно дышал. — Рассмеялся я — За подъёмы ночью. За марш-броски, за эту бесконечную беготню с полной выкладкой. Тупой был, молодой и зеленый. А сейчас если кто-нибудь скажет про тебя что-то плохое, я ему, наверное, морду набью.
— Даже так?
— Даже так.
Морозов усмехнулся.
— Хорошо. Значит договорились. Если один из нас влипнет в неприятности, второй не станет делать вид, что очень занят. Бросит всё, если сможет, и пойдет помогать.
— Это без вопросов. — Кивнул я — Даже не обсуждается.
— Тогда договорились.
Мы снова замолчали. Солнце почти село за горы, по базе начинали загораться редкие огни. Я вдруг поймал себя на странной мысли. До этого момента мне казалось, что заканчивается только моя служба. Но сейчас стало понятно, что заканчивается гораздо больше. Заканчивалось время нашей группы. Заканчивалась целая глава жизни. Через несколько месяцев Морозов уедет в Москву. Макс вернётся домой. Я тоже улечу в Союз. Молодые займут наши места в строю. И однажды будут точно так же сидеть возле оружейки после очередного выхода, вспоминая уже нас.
Отряд останется в Афганистане. Война тоже будет идти два года, и эти горы, что окружают нас, будут стоять тут вечно, а вот мы — нет. Мы едем домой.
То ли Морозов подсуетился, то ли так просто карты выпали, но наша очередь улетать из отряда подошла примерно через неделю. Мы уходили в первой партии.
Никаких особых проводов и долгих прощаний никто не устраивал. Вертолеты в долину Кунара приходили как на боевой вылет, быстро садились, грузились или выгружали груз не глуша двигателей, и сразу взлетали, стараясь провести на земле как можно меньше времени. Базу продолжали периодически обстреливать с гор, и вертолет для духов всегда был приоритетной целью. Да и вообще, за неделю после приказа мы успели уже давно со всеми попрощаться, отряд привык к тому, что его часть постоянно менялась. Одни приходили на замену, другие уходили домой, третьих отправляли в госпитали или в другие части. Для отряда это была обычная жизнь.
Последние дни перед отправкой ушли на бесконечную бумажную работу. Нужно было сдать оружие, имущество, оформить документы, получить расчёт и отметки во всех положенных местах. Дембелей в эти дни на выходы уже не ставили, поэтому времени хватало.
С вещами у большинства было негусто. Асадобад не то место, где срочник легко мог попасть на местный базар и купить себе сувениры. В город по-прежнему выходили только по особой необходимости, и в сопровождении бронетехники. Никто не станет гонять БМП, рискуя попасть в засаду, ради того, чтобы дембеля прибарахлились. Никаких дембельских дипломатов, бывшие шиком дембельской моды, ни у кого из парней не было. Не ходят духи в горы с этим дивайсом, чего уж поделать, а кроме как на трофеи нам рассчитывать было не на что. Даже ближайший военторг, где что-то стоящее можно было купить за чеки, располагался аж в Джелалабаде. Хотя кто ищет, тот всегда найдет. У некоторых дембелей вещмешки были забиты всякой дребеденью так, будто они собирались открывать дома музей. Пуштунки, трофейные платки, жилетки
Я ничего такого не собирал. У меня с собой было только несколько писем и пара фотографий. Дембельский альбом я не успел сделать, да и не хотел. Из вещей, которые действительно хотелось увезти с собой, у меня была только старая афганка. Та самая, в которой я проходил почти всю службу. Выцветшая на солнце, местами заштопанная, с потёртыми рукавами и следами старых ремонтов, с несмываемыми следами крови… Формально улетать полагалось в парадной форме, поэтому афганку пришлось сложить в вещмешок. На этом всё.
Макс тоже не особенно увлекался сувенирами. Его имущество легко помещалось в один вещмешок. Впрочем, с голой жопой из Афгана мы тоже улетать не планировали. У нас были чеки, и потратить их можно было только тут, или в спецмагазинах уже в Союзе. Поэтому мы с ним планировали «обнулиться» ещё на пересылке, где как раз Военторг был. По негласным законам, действующим тут, «за речкой», таможня обычно закрывала глаза на избыток ограниченных к вывозу товаров у награжденных боевыми орденами и медалями ветеранов, если они сильно уж не наглеть. Две пары джинсов, вместо одной — можно, трофейный пистолет или чарс — добро пожаловать на губу и потом под суд, будь ты хоть Герой Советского Союза.
Утром нас подняли затемно. На построение дембелей никто не гонял. Просто собрали возле штаба, проверили документы и отправили на площадку, где садятся вертолеты. Через некоторое время туда буквально рухнул Ми-8, прикрываемый «крокодилами». Бойцы бросились его разгружать. Всё было быстро и обыденно.
Когда экипаж дал команду грузиться, мы с Максом поднялись в салон. Вертолёт оторвался от земли. Через иллюминатор было видно базу, парк техники, знакомые казармы, площадку возле штаба. Потом всё это начало постепенно уменьшаться. Макс сидел напротив и молча смотрел вниз. Я тоже смотрел.
Нет, я не пытался что-то запомнить. За два года я и так насмотрелся на эти горы до конца жизни. Просто делать было особенно нечего. Скоро Асадобад окончательно скрылся из виду. Впереди был Кабул, пересылка, ожидание самолёта и дорога домой.
Служба закончилась. Теперь оставалось только добраться до Союза.
Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:
За чертой