Поезд прибыл в Красноярск ранним утром. Солнце только поднималось над Енисеем, заливая город золотистым светом, обещая ясный и тёплый день. Максим стоял у окна вагона, глядя на знакомые очертания заводских труб, на бараки рабочего посёлка, на зелень деревьев, уже успевших распуститься за время их отсутствия. Сердце билось часто-часто — не от волнения, а от предвкушения встречи. Давно он не был в своем родном городе. Вроде и попал в прошлое, а город реально родной. В нем было необычайно уютно, спокойно, несмотря на то, что нет всего того к чему он привык в прошлой жизни. Переодически он скучает по своему роботу, которого собирал в уютном подвале Солонцов. Вспомнились теплые полы, которые согревали его ноги, когда он просыпался в холодную пору.

— Приехали, — сказал Берг, заглядывая в купе. — Смотри, нас встречают! Максим подумал, что ему очень повезло с Бергом. Схватывает все на лету, не задает лишних вопросов, в меру проявляет инициативу. Идеальный помощник, а возможно и будущий руководитель всего того, что сейчас строит Максим.

Максим выглянул в окно. Перрон был заполнен людьми. Он увидел Петрова в парадном костюме, Громова, сияющего как начищенный самовар, Воронцова, Федотыча, десятки знакомых лиц. А впереди всех — Наталья, прижимающая к себе Ванятку. Боже, как же сильно он по ним соскучился. Про вопросы Ванятки о танках, о пирогах, о любимой женщине.

— Пошли, — сказал Максим, и они с Бергом и Николаем направились к выходу.

Едва он ступил на перрон, толпа взорвалась аплодисментами. Очень бурными. Люди кричали «ура!», махали руками, кто-то пытался прорваться поближе, чтобы пожать руку. Максим растерялся — он не ожидал такого приёма. Максим растрогался.

— Герой! — кричали из толпы. — Наш Егоров! Слава! Партия вырастила такого человека!

К нему подошёл Петров, обнял, похлопал по спине.

— Молодец, Егоров! — сказал он растроганно. — Вся страна о вас говорит. Газеты пишут, радио передаёт. Танк ваш — сенсация! Мы утерли нос всем остальным народам. Ура!!!!!!!

И вдруг Максима словно молотком по голове ударило. Вся страна говорит… Радио передаёт… Эта слава, эти аплодисменты, этот парад — всё это было ошибкой. Максим вдруг остро, как никогда прежде, осознал страшную правду: теперь о его танке знает весь мир. Тысячи людей видели Т-34 едущим по дорогам страны. Десятки людей залазили внутрь, просто чтобы посмотреть. А среди этих зрителей наверняка были чужие. Гитлер давно раскинул по стране широкую подпольную сеть шпионов, которые докладываю все что происходит в стране Советов. И теперь, после этого легендарного марш-броска, враг знает о Т-34 всё или почти всё.

Мысль, которая раньше была лишь тенью, теперь предстала ясной и чёткой: он, инженер из будущего, своими руками спровоцировал гонку вооружений на пять лет раньше срока. Максим ясно представил себе эту бесконечную, изнурительную гонку. Немцы, увидев нашу наклонную броню, не будут сидеть сложа руки. Они бросят все силы на создание танков, способных её пробивать. Мы ответим усилением брони и новой пушкой. Они модернизируют свои будущие «Тигры» и «Пантеры». Круг замкнётся. Итогом станет не победа, а новая, ещё более страшная война, где потери будут исчисляться миллионами. Главное, чтобы атомную бомбу не создали раньше времени, ведь Германия в те времена славилась своими физиками, которых затем вывезут за океан.

Максим почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он — человек, который хотел спасти миллионы жизней, — возможно, только что сделал хуже. Он подарил врагу бесценные сведения. Теперь немцы знают, что советские танкостроители мыслят наклонной бронёй, дизелями и длинноствольными пушками. И они успеют создать противоядие. Впредь нужно быть осторожнее и все тщательно продумывать.

— Спасибо, товарищ Петров, — ответил Максим, стараясь скрыть внезапную тревогу. — Мы просто сделали свою работу.

— Свою работу, — усмехнулся Петров. — Ладно, иди, семья заждалась.

Максим шагнул вперёд, и Наталья бросилась ему на шею. Она плакала, смеялась, целовала его прямо при всех, не стесняясь.

— Вернулся, — шептала она. — Вернулся, родной…

— Вернулся, — ответил он, прижимая её к себе. — Обещал ведь.

Ванятка повис на нём, обхватив руками колени. Максим подхватил сына, поднял высоко.

— Папка! — кричал мальчик. — Ты герой! По радио сказали! Ты на танке в Москву ездил!

— Ездил, сынок. И тебе гостинцев привёз.

— Ура!

Они стояли, обнявшись, а вокруг гудела толпа, играл духовой оркестр, кто-то кричал речи. Максим чувствовал, как от всего этого кружится голова. Ещё неделю назад он был просто инженером из Сибири, а теперь — герой всесоюзного масштаба. Но внутри уже зрела горечь. Эта слава была фальшивой. Она не стоила той цены, которую предстояло заплатить.

Потом был митинг. Выступали партийные руководители, рабочие, инженеры. Максима просили сказать речь. Он вышел к трибуне, посмотрел на море лиц — усталых, но радостных, верящих в лучшее.

— Товарищи, — начал он. — Мы сделали танк. Но это только начало. Нам предстоит огромная работа. Спасибо вам за веру, за поддержку, за труд!

Ему аплодировали стоя. Максим спустился с трибуны и почувствовал, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Дорога, встречи, эмоции — всё смешалось в один клубок.

Он отошёл в сторону, вытер со лба пот. К нему тут же подскочил Берг.

— Максим Сергеевич, вы как? Держитесь?

— Держусь, — глухо ответил Максим. — Но сил нет.

— Потерпите, сейчас домой поедем.

В этот момент из толпы вынырнул Громов, хлопнул Максима по плечу.

— Егоров! Завтра же в цех — покажешь, как танк в Москву гнал. Внутри всё расскажешь! Мы тут соскучились по настоящему делу.

— Обязательно, — пообещал Максим, хотя внутри всё сжалось.

Домой они вернулись только к вечеру. В комнате было чисто, уютно, пахло пирогами. Наталья накрыла стол, зажгла новую лампу. Ванятка вертелся рядом, показывая свои рисунки и требуя рассказов о Москве.

— Потом, сынок, — сказал Максим, погладив его по голове. — Завтра всё расскажу. А сегодня дайте отдохнуть.

Ванятка обиженно надулся, но Наталья быстро уложила его спать. Когда мальчик уснул, они остались вдвоём. Сидели на кухне, пили чай, молчали. Но молчание было тёплым, родным.

— Я так боялась, — призналась Наталья. — Каждый день думала о тебе. По радио слушала, газеты читала. Когда сказали, что вы в Москву въехали, я чуть с ума не сошла от радости.

— Всё хорошо, — ответил Максим, беря её за руку. — Теперь я дома.

— Надолго?

— Не знаю, — честно сказал он. — Работы много. Очень много. Но вы теперь всегда со мной.

Она вздохнула, прижалась к его плечу.

— Я понимаю. Ты теперь не просто мой муж, ты — человек страны. Ты нужен всем.

— Вам в первую очередь, — возразил он. — Всем остальным — потом.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Глупый ты, но самый лучший, самый любимый!

Потом они лежали в темноте, обнявшись. И вдруг Наталья сама потянулась к нему, залезла сверху, обхватила руками, прижалась всем телом. Никогда прежде она не была такой смелой, такой жадной. Максим не сопротивлялся. Им было очень хорошо — так, как бывает только после долгой разлуки, когда скучаешь невыносимо.

Он ещё не знал, но именно после этой ночи в Наталье зародится новая жизнь. Пока они лежали, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу, где-то в глубине её тела уже начиналось чудо.

— Спи, — прошептал Максим, целуя её в висок.

Наталья уснула почти сразу — глубоко, спокойно, без снов. А Максим лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Усталость отпускала, но мысли не давали покоя.

Ночью он не спал. Лежал и прокручивал в голове разговор со Сталиным. Каждое слово, каждый взгляд. Вождь сказал тогда: «Стране нужно многое. Но главное — танки. Всё остальное — потом».

Значит, так будет. Только то, что нужно сейчас. И никакой «сказки». Никаких лишних чудес.

Максим провёл рукой по груди, где под кожей всё ещё угадывался странный узор — след того разряда, что перенёс его сюда. Символ того, что он — чужой в этом времени. И должен быть очень, очень осторожен.

Только танк. Только пушка. Только то, что умещается на гусеницах.

И никаких больше фанфар и хвалебных отзывов!

Он встал, подошёл к окну. За стеклом занимался рассвет. Летний, тёплый, но какой-то тревожный.

Утром, едва позавтракав, Максим отправился на завод. Петров уже ждал его в кабинете, разложив на столе кипу бумаг.

— С возвращением, герой, — улыбнулся он. — Теперь работать будем?

— Будем, — кивнул Максим. — Но есть одно условие.

— Какое? — насторожился Петров.

— Никакой больше славы. Никаких газет. Никаких речей. Всё, что мы делаем, отныне — секретно. Чем меньше о нас знают, тем дольше проживут наши солдаты.

Петров задумался, почесал затылок. Он не ожидал такого поворота от только что прославленного героя.

— С твоим мандатом от Сталина спорить не буду, — сказал он. — Но люди-то хотят знать, что строят. Без пафоса работать тяжелее.

— А вы скажите им правду, — ответил Максим. — Скажите, что это нужно для будущего. Что кругом много шпионов, в том числе на наших заводах. Что каждый лишний звук, каждая лишняя фотография могут стоить жизни людей… Они поймут.

Петров вздохнул, но спорить не стал. Он уже привык, что Егоров видит дальше и глубже.

Максим протянул ему лист, исписанный убористым почерком. Там были станки, материалы, оборудование, и — отдельной строкой — люди. Всего несколько фамилий, самых важных.

— Это кто? — спросил Петров, указывая на список.

— Лучшие танкостроители страны, — ответил Максим. — Без них нам не обойтись.

Петров долго смотрел на него, потом кивнул.

— Ладно, пробиваю.

После разговора с Петровым Максим направился в цех. Сердце ныло, но надо было работать. Он зашёл в инструменталку к Федотычу. Старик сидел за верстаком, точил какую-то деталь.

— Сергеич! — обрадовался он. — Живой, здоровый! А мы уж думали, сгинешь в Москве.

— Сгинуть не сгинул, — усмехнулся Максим. — Но чуть не сгинул.

— Рассказывай.

Максим присел на табурет, коротко пересказал про Кремль, про Сталина, про Ежова. Федотыч слушал, качал головой.

— Ох, чует моё сердце, не к добру это, — сказал он. — Ежов наверняка злопамятный. Ты его при всех осадил, он тебе этого не простит.

— Знаю, — вздохнул Максим. — Потому и спешу. Надо успеть сделать главное, пока меня не убрали.

— Что главное-то?

— Танк довести. Серию запустить. А потом — новую машину, с усиленной пушкой. И «Катюши». И самоходки.

— «Катюши»? — переспросил Федотыч. — Это чего такое?

— Секрет, — улыбнулся Максим. — Потом узнаешь.

Через несколько дней приехали те, кого Максим ждал больше всего. Он встретил их поезд ранним утром. На перроне было свежо, изо рта шёл пар. Максим волновался как мальчишка — ведь он знал этих людей по легендам, по книгам, по фильмам.

Вагон остановился, дверь открылась, и первым вышел Михаил Ильич Кошкин — невысокий, плотный, с усталым, но умным лицом и цепким взглядом. За ним следовал Александр Александрович Морозов — молодой, высокий, с живыми глазами и быстрыми движениями.

— Товарищ Егоров? — Кошкин подошёл, протянул руку. — Кошкин. А это мой заместитель, Морозов.

— Очень рад, — Максим пожал руки обоим. — Проходите, располагайтесь. Разговор серьёзный.

Они прошли в гостиницу. Максим выделил им лучшие комнаты, приказал накормить, напоить, дать отдохнуть. А вечером пригласил к себе в кабинет.

Когда они остались втроём, Максим закрыл дверь, разложил на столе чертежи Т-34.

— Вот, смотрите. Прошу критиковать безжалостно.

Кошкин склонился над чертежами. Морозов встал рядом. Они смотрели, молчали, переглядывались. Потом Кошкин поднял голову. Глаза его горели.

— Это ваша работа? — спросил он.

Максим почувствовал, как к лицу прилила краска. Он хотел сказать «да», но что-то остановило. Ведь на самом деле чертежи были подсказаны памятью из будущего, а настоящие создатели стояли сейчас перед ним.

— Это работа многих, — уклончиво ответил Максим. — Но я знаю, что вы можете сделать лучше.

— Лучше? — переспросил Морозов. — Товарищ Егоров, эта машина гениальна. Наклонная броня, дизель, широкая гусеница. Мы в Харькове только подходили к таким решениям.

— Проект готов, — кивнул Максим. — Нужно довести до ума и запустить в серию. Продумать технологию, сделать радиосвязь, научить танк стрелять на ходу. И потом — модернизация. Более мощная пушка, усиленная башня. Максим подумал о Т-34–85. Дадим ему кодовое название Т-34–85.

— Откуда вы взяли эти цифры? — удивился Кошкин.

— Предвижу, — твёрдо сказал Максим.

Кошкин и Морозов переглянулись, но спорить не стали. Они уже поняли, что этот странный начальник знает гораздо больше, чем говорит.

Вскоре приехали и другие специалисты. Максим встретил Лангемака и Костикова — инженеров-артиллеристов, которым предстояло создать реактивные миномёты. Они приехали с чемоданами, полными чертежей, проводив их в гостиный двор произошло следующее:

— Товарищ Егоров, — взволнованно начал Лангемак, — у нас есть идея. Реактивные снаряды, залповый огонь. Можно поставить на грузовик.

— Знаю, — улыбнулся Максим. — Знаю. Делайте. Выделим цех, людей, ресурсы. Но условие одно — полная секретность. Никто не должен знать. Обсуждаем проекты в узком круге лиц. Распределяем задачи для инженеров, но итоговый проект должны знать только мы с вами.

— Принято, — кивнул Костиков. — Мы готовы.

Максим выделил им отдельный цех на окраине завода, под названием «К». Официально там производили какие-то узлы для танков. На самом деле будет кипеть работа над реактивными снарядами.

Он часто будет заходить туда, смотреть, советовать.

Прошло несколько дней. Кошкин и Морозов въехали в цеха, впились в чертежи, заработали как одержимые. Максим чувствовал, как дело движется. Воронцов и Берг тоже не отставали.

Однажды вечером Максим стоял и смотрел на огни. Справа гудел Красмаш. Слева поднимались леса новых цехов. Всюду горели огни, стучали молотки, перекликались люди. Работа кипела.

— Красиво, — сказал подошедший Берг. — Не верится, что всего год назад здесь были пустыри.

— Верится, — ответил Максим. — Когда люди хотят, они горы сворачивают.

— А ты не боишься? — тихо спросил Берг. — Ежова? Он ведь не успокоится.

— Боюсь, — признался Максим. — Но работа помогает. Когда я в цехе, когда вижу, как растут заводы, страх отступает. Мы делаем нужное дело. Это сильнее страха.

Берг помолчал, потом спросил:

— А то что ты назвал «Катюши»? Ты уверен, что они нужны?

— Уверен, — твёрдо сказал Максим. — Это будет оружие, которого враг не ждёт. Залповый огонь, ураган снарядов. Потенциальные противники не успеют окопаться. Но об этом никто не должен знать. До поры.

Между тем жизнь в городе входила в обычную колею. Наталья хлопотала по хозяйству, Ванятка ходил в школу. Максим почти не бывал дома, но когда выпадала свободная минута, спешил к семье.

— Ты бы хоть поел нормально, — говорила Наталья, ставя перед ним тарелку. — А то опять на ходу перехватываешь.

— Успею, — отвечал он, набрасываясь на еду.

— Вечно у тебя дела важнее, чем здоровье.

— Наши дела — это здоровье всей страны, — улыбался он.

Она вздыхала, но не спорила. Она уже привыкла, что её муж живёт на пределе.

Однажды вечером, когда они лежали в постели, Наталья положила руку на живот.

— Максим, — сказала она тихо. — Я, кажется, беременна.

Он замер.

— Ты серьёзно?

— Чувствую. После той ночи… я чувствую.

Он обнял её, прижал к себе.

— Значит, будет ещё один.

— Ты рад?

— Безумно рад, — прошептал он. — И боюсь одновременно. Этот мир слишком страшен для детей.

— Ты делаешь его безопаснее, — ответила она. — Ради нас. Ради всех детей.

Он не спал всю ночь. Думал о будущем, о войне, о том, что должен успеть до того, как грянет гром.

Но тут случилось неожиданное.

Однажды утром, когда Максим только пришёл на завод, его встретил бледный Петров.

— Егоров, — сказал он дрогнувшим голосом. — Из Москвы приехали. К тебе. С минуты на минуту будут здесь.

— Кто? — спросил Максим, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

— Ежов прислал. С проверкой. И не один, а с вооружённой охраной.

Максим похолодел. Он вспомнил взгляд Ежова в Кремле — холодный, ненавидящий. Тот не забыл, не простил. И теперь пришёл за ним.

— Что делать? — спросил он.

— Встречай, — ответил Петров. — И молись, чтобы пронесло.

За окном послышался шум машин, хлопанье дверей, топот сапог. Затем голоса в коридоре, строгие, командные.

— Они здесь, — сказал Петров.

Максим медленно повернулся к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

Вот так, в самый разгар успеха, когда дело только начиналось, на пороге появилась тень Ежова.

Дверь распахнулась, и в кабинет Петрова, не дожидаясь приглашения, вошли трое. Впереди — майор государственной безопасности с холодными, ничего не выражающими глазами. За ним — двое оперативников в штатском, но держались они как солдаты: прямая спина, жёсткий взгляд, руки на изготовку. Максим знал, что майор ГБ в то время являлся важным звеном руководящего состава Главного управления государственной безопасности.

— Егоров Максим Сергеевич? — майор остановился напротив Максима, не протягивая руки для приветствия. — Майор Сазонов. У меня приказ провести проверку на предмет соблюдения государственной тайны на вашем заводе. Прошу содействовать и не препятствовать.

Максим внутренне сжался, сердце екнуло, но вида он не подал. Он уже понял, что эти люди — не просто проверяющие. Они — орудие Ежова, его руки. И приехали они не порядок наводить, а искать зацепку, чтобы уничтожить его, либо Скомпрометировать его в глазах Сталина.

— Здравствуйте, товарищ майор, — спокойно ответил Максим. — Я всегда содействую. Но у меня есть документ, подписанный товарищем Сталиным, на нем есть его подпись и печать. Возможно, вы о нём не в курсе.

Он достал из внутреннего кармана копию мандата — ту самую, которую ему вручили в Кремле. Сазонов взял бумагу, повертел в руках, внимательно вчитался. Лицо его оставалось непроницаемым, но Максим заметил, как дёрнулась щека и сжались уголки губ.

— Мандат, — глухо произнёс майор. — Да, мы в курсе. Но товарищ Ежов поручил мне проверить, как выполняются указания товарища Сталина. Формальность, сами понимаете. Осмотреть цеха, поговорить с людьми, может мы увидим что своим взглядом.

— Пожалуйста, — широким жестом Максим указал на дверь. — Хоть сейчас. Только прошу учесть: многие цеха имеют гриф «секретно». Вход только с моего разрешения. И ваши люди должны будут подписать бумаги о неразглашении. Я буду сам лично вас контролировать.

Сазонов усмехнулся — невесело, с ленцой.

— У нас свои допуски, товарищ Егоров. Мы имеем право заходить куда нужно. Без вашего разрешения.

— На территории моего завода я отвечаю за всё, — твёрдо сказал Максим. — Если вы не согласны, звоните в Москву, товарищу Сталину. Я подожду. Мне торопиться некуда, я у себя дома в отличии от вас.

Повисла тишина. Петров, стоявший в углу кабинета, побледнел и, казалось, перестал дышать. Оперативники за спиной Сазонова переглянулись.

Майор молчал долго. С полминуты, не меньше. Потом сунул мандат обратно Максиму и процедил сквозь зубы:

— Хорошо. Бумаги оформим. Не хотите по-хорошему — будет по-плохому. Но мы проверим всё, что сочтём нужным. Егоров, вы не забывайте: товарищ Ежов лично интересуется вашими успехами. Это большая честь. Вы должны гордиться этим фактом.

— Я это ценю, — кивнул Максим. — И готов сотрудничать. Но в рамках закона и моих полномочий.

Сазонов развернулся и вышел. Оперативники — за ним. Дверь сильно хлопнула.

Петров выдохнул так, словно его держали под водой целую минуту.

— Егоров, ты с ума сошёл? — прошептал он. — С ними так нельзя. Они же…

— Знаю, — перебил Максим. — Но если я сейчас покажу слабину, они сожрут меня за неделю. А у меня нет времени на их игры. Мы должны работать. Слишком много работы у нас впереди.

Он подошёл к столу, взял папку с чертежами.

— Пошли. Покажу цеха. Пусть смотрят. Им всё равно не понять, что к чему. Для этого нужно мозги в голове иметь.

Осмотр занял три часа. Сазонов ходил по цехам, заглядывал в каждый угол, задавал вопросы рабочим. Максим отвечал коротко, по делу, не вдаваясь в детали. Кошкина и Морозова он заранее предупредил, чтобы вели себя спокойно и не высовывались. Секретный цех «К», где трудились Лангемак и Костиков над «Катюшами», он даже не повёл — сказал, что там идёт плановая замена оборудования и никого пускать нельзя, да и смотреть там пока нечего. Все только начинается.

Сазонов скрипел зубами, но спорить не стал. После осмотра он взял Максима под локоть и отвёл в сторону.

— Егоров, — сказал он тихо, почти ласково, отчего стало ещё страшнее. — Я человек исполнительный. Мне приказали проверить — я проверил. Но знайте: товарищ Ежов вами очень недоволен. Вы его публично унизили в Кремле. Он этого не забыл и влятри когда забудет.

— Я никого не унижал, — жёстко ответил Максим. — Я делал доклад о танке. Если товарищу Ежову не понравилось, что я говорю правду, это его проблемы. Или товарищ Ежов может вообще против развития нашей родины? Может по его персоне стоит переговорить лично с товарищем Сталиным?

— Смотрите, как бы ваша правда и ваши слова не стали для вас последними, — усмехнулся Сазонов. — Мы ещё вернёмся. До свидания.

Он козырнул и вышел. Через минуту за окном взревели моторы — машины уехали.

Но на заводе осталась особая рота охраны, сказали это личное распоряжение самого Сталина, чтобы с Максимом ничего не случилось.

Максим стоял у окна, сжимая кулаки. Руки дрожали. Он знал, что это только первый круг. Ежов будет давить, искать слабые места. Но времени на раскачку нет.

В дверь постучали. Вошёл Берг.

— Уехали? — спросил он.

— Уехали, — ответил Максим. — Но вернутся. Поэтому работаем в три смены. С сегодняшнего дня.

— А как же ночные графики? Люди устали.

— Люди будут получать двойную оплату и горячее питание. Я думаю это будет отличной мотивацией, но в любом случае нам нужно больше рабочих, как можно больше. Организуйте. И проследите, чтобы в цех «К» никто посторонний не совался. Даже свои.

Берг кивнул и вышел.

Через час Максим стоял в цехе, где Кошкин и Морозов колдовали над первым серийным Т-34. Танк выглядел могучим, но Максим знал, что это ещё не предел.

— Михаил Ильич, — окликнул он Кошкина. — Как машина?

— Идёт, — ответил тот, вытирая руки ветошью. — Двигатель ровный, ходовая пока не подводит. Но нужно усиливать подвеску. На полигоне катки выдерживают, а в поле, по грязи…

— Усилим, — кивнул Максим. — И вот ещё что. Я думаю о модернизации. Более мощная пушка, усиленная башня.85 калибр. И танк будет Т34–85 — кодовое название, если хотите.

Кошкин поднял бровь.

— Откуда цифра? Семьдесят шесть — это пока предел. Восемьдесят пять — это новый калибр. Таких пушек ещё нет.

— Будут, — твёрдо сказал Максим. — Мы их сделаем. Или закажем у Грабина. Главное — заложить башню с запасом. Чтобы через год не переделывать всё заново.

Морозов, стоявший у стапеля, подошёл к ним.

— А если поставить дизель мощнее? — спросил он. — В-2 пока пятьсот лошадей, но можно форсировать.

— Можно, — согласился Максим. — Но сначала отработаем этот. Надёжность важнее скорости. Война — это не гонки.

Они проговорили ещё час. Кошкин записывал, кивал, иногда спорил. Морозов чертил наброски прямо на полу мелом. Максим чувствовал, как дело движется. С такими помощниками можно свернуть горы. Хотя какие они помощники, это он тут помощник, укравший их танк.

После разговора с конструкторами Максим отправился в цех «К». Строительство шло полным ходом. Лангемак и Костиков уже развесили чертежи, а на столах лежали первые образцы реактивных снарядов.

— Ну как? — спросил Максим, заходя внутрь.

— Трудно, — признался Лангемак. — Пороховые шашки капризничают. Сопла горят. Но мы ищем пути решения.

— Ищите, — кивнул Максим. — Наша задача — сделать так, чтобы «Катюша» стреляла надёжно в любых условиях. Мороз, грязь, тряска — всё должна выдерживать.

Костиков показал чертёж пусковой установки — на шасси грузовика, с направляющими для нескольких снарядов.

— А можно поставить на танк? — спросил он.

— Можно, — ответил Максим. — Но сначала отработаем на грузовиках. Проще, быстрее. Потом и до самоходок дойдём.

Он задержался в цехе до вечера, помогая советами. Где-то в глубине памяти всплывали схемы, которых он никогда не видел в этой жизни, но которые помнил из будущего.

— Форму сопла измените, — сказал он, склоняясь над чертежом. — И пороховые шашки делайте цельными. Надёжнее.

— Откуда вы знаете? — удивился Костиков.

— Просто знаю, — усмехнулся Максим. — Доверьтесь. Мое чутье меня еще не подводило.

Домой он вернулся за полночь. Наталья спала, но при его шагах проснулась.

— Поздно, — сказала она сонно.

— Работы много, — ответил он, раздеваясь.

— Я знаю. Но ты бы пожалел себя.

— Тебя и детей жалею, — он лёг рядом, обнял. — Руки опустить нельзя. За нами следят.

— Следят? Кто?

— Ежов. Присылал проверку. Угрожал.

Наталья прижалась к нему.

— Ты боишься?

— Боюсь, — честно ответил Максим. — Но у меня есть мандат Сталина. И есть вы. Я не сдамся.

Она поцеловала его в щёку.

— Спи. Завтра новый день.

Максим закрыл глаза, но уснул не сразу. Мысли путались: Ежов, цеха, снаряды, новая башня, беременность Натальи. Слишком много всего. Но он должен успеть. Наталья. Нужно расписаться. В случае реальной войны будет получать карточки, паек, обязательно расписаться. Двое детей. Ванятка и который родится. Свадьбу играть времени нет, так, посидим, самые близкие и пироги, как же я их обожаю.

Утро началось с новостей. Петров встретил его в коридоре с газетой.

— Читал? — спросил он. — О вас статья. В центральной прессе.

Максим взял газету. Крупный заголовок: «Инженер Егоров — герой танкового пробега». Дальше — хвалебная речь, фотография, описание танка.

— Какого чёрта? — вырвалось у него. — Я же просил никакой славы!

— Это не я, — развёл руками Петров. — Из Москвы заказали. Пропаганда. Страна должна знать своих героев.

— Страна — это хорошо. Но враг тоже читает газеты. Теперь про наш танк будут знать все. Спасибо, товарищи пропагандисты.

Он скомкал газету и швырнул в корзину.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Будем работать дальше. Но теперь — двойная секретность. В цех «К» только по спецпропускам. На входе — охрана, на выходе — личный досмотр каждого.

— Это тяжело организовывать, — возразил Петров.

— Организуйте, — отрезал Максим. — Или я сам пойду к Ежову и попрошу его людей для охраны. Думаете, он откажет?

Петров вздохнул и кивнул.

В следующие две недели завод работал как натянутая струна. Люди по три смены не выходили из цехов. Кошкин и Морозов почти не спали — доводили танк до ума, настолько сильно они горели работой.

Вернувшись домой, не раздеваясь, рухнул на кровать. Наталья проснулась, потрогала его плечо.

— Устал?

— Очень, — прошептал он. — Но есть результат.

— «Катюши»?

— Да и танки.

Она обняла его.

— Ты справишься.

— Должен, — ответил он и провалился в глубокий сон без сновидений.

А утром позвонили из Москвы. Звонил сам Ежов, несмотря на большую разницу во времени.

— Следите за собой, — сказал Ежов и повесил трубку.

Максим опустился на стул. Рука, сжимавшая трубку, дрожала.

Игра только начиналась.

Звонок Ежова звучал в ушах ещё несколько дней. Максим ловил себя на том, что вздрагивает от каждого телефонного звонка, и злился на себя за это. Страх — плохой советчик. Особенно когда страна готовится к войне, а враги не дремлют ни за границей, ни внутри.

Завод жил своей жизнью. Гудели станки, перекликались рабочие, пахло маслом и металлом. Максим старался не думать о Кремле. Теперь его мир сузился до цехов, чертежей и людей, которые верили ему.

Особого внимания требовал цех «К» — сердце секретной программы. Лангемак и Костиков, два инженера-артиллериста, которых Максим вытащил из Москвы, работали как одержимые. Но время поджимало. Нужен был не просто лабораторный образец, а боевая машина, которую можно поставить на шасси и отправить на фронт — когда придёт час. И таких нужно огромное количество.

Максим решил взять руководство процессом на себя. Он не был артиллеристом, но память будущего услужливо подсказывала детали: форма снаряда, тип пороха, конструкция направляющих. Всё это нужно было аккуратно, не вызывая подозрений, передать инженерам.

Он появился в цехе «К» на рассвете. Лангемак и Костиков уже были на месте — не спали, пили крепкий чай, склонившись над чертежами.

— Товарищ Егоров, — Лангемак поднял голову, устало улыбнулся. — Вы рано.

— А вы не ложились, — заметил Максим, присаживаясь на табурет. — Докладывайте.

Костиков отодвинул кружку и развернул чертёж.

— Вот, — сказал он, показывая на длинные направляющие. — Пусковая установка на шасси грузовика ЗИС. Шестнадцать направляющих, два ряда по восемь. Снаряды калибром 132 миллиметра.

— Где сейчас снаряды?

Лангемак повёл его в дальний угол цеха, где на деревянных стеллажах лежали длинные металлические «сигары» — первые опытные образцы реактивных снарядов.

— Вес двадцать три килограмма, — начал перечислять Костиков, загибая пальцы. — Длина полтора метра. Взрывчатка — тротил. Двигатель — пороховая шашка. Дальность — пока пять километров, но будем увеличивать.

— Пока, — перебил Максим. — Вы летали уже?

— Нет. Ждём вашего разрешения.

Максим задумался. Полигон рядом с заводом отпадал — слишком шумно, слишком много любопытных глаз. Ежов и его люди могли узнать. Но тайга — надёжное место.

— Сегодня ночью выезжаем, — сказал он. — На то же место, что и в прошлый раз. Подготовьте три снаряда и пусковую. Я сам поеду.

— Товарищ Егоров, рискованно, — возразил Лангемак. — Если что-то пойдёт не так…

— Если не поедем, ничего и не пойдёт, — отрезал Максим. — Готовьтесь.

Весь день в цехе «К» кипела работа. Максим лично проверял каждый снаряд, каждую сварку на направляющих. Он требовал от инженеров точности до миллиметра.

— Здесь люфт, — сказал он, ткнув пальцем в крепление направляющей. — Переделать. Если снаряд пойдёт юзом, он не попадёт в цель.

— Успеем к ночи? — спросил Костиков.

— Должны.

Лангемак, молчаливый и хмурый, возился с пороховыми шашками. Он был теоретиком, лучше всех знал химию, но руками работал хуже. Костиков, наоборот, был практиком — мог починить любой механизм, но в формулах плавал.

Максим использовал их как две половинки одного целого. Он знал, что в будущем именно эти двое создадут «Катюшу». Но сейчас, в этом самом году, им требовалась помощь. И он её давал — осторожно, не перехваливая, не говоря лишнего.

— Увеличьте зазор между соплом и стабилизатором, — посоветовал он, глядя в чертёж. — На один миллиметр. Иначе снаряд будет кувыркаться.

— Откуда вы знаете? — в который раз спросил Лангемак.

— Чувствую, — усмехнулся Максим. — Инженерная интуиция. Зачем они меня каждый раз об этом спрашивают, подумал Максим, ведь ответ каждый раз один и тот же.

К вечеру всё было готово. Три снаряда, пусковая установка, два грузовика. Максим приказал заправить машины под завязку, взять с собой ящик с инструментами, канистры с водой и хлеб. Не знаю зачем, но лишним не будет. Выехать решили в полночь, когда луна скроется за тучи.

Выйдя из цеха, Максим столкнулся с Бергом.

— Куда собрался? — спросил тот.

— Проводить испытания. Секретно. Ты остаёшься за главного.

— А если Ежов приедет?

— Не приедет. Он уже был, точнее его люди. Но на всякий случай запри цех «К» и никого не пускай. Моё распоряжение. Если что пеняй на меня.

Берг кивнул. Он уже привык, что Максим говорит загадками, но доверял ему.

— Смотри не подорвись там, сказал он на прощание.

Максим хлопнул его по плечу и забрался в кабину головного грузовика.

Ночь выдалась тёмной, безлунной. Идеально для тайных дел. Колонна из двух машин и одного прицепа с пусковой установкой двигалась по просёлку. Максим сидел рядом с Костиковым, который вёл машину.

— Там, впереди, будет сворот, показал Максим. — Налево. Лесная дорога.

— Откуда знаете? — спросил Костиков.

— Изучал карты. Там старый лесовозный тракт. Никто не ездит.

Они свернули. Дорога стала хуже — ухабы, корни, лужи. Грузовик трясло, и Максим молился, чтобы снаряды не повредились.

Через час лес расступился. Они выехали на поляну, окружённую высокими соснами. В центре — ровное место, где можно развернуть пусковую.

— Здесь, — сказал Максим.

Машины остановились. Люди вышли, включили фары, чтобы осветить поляну.

— Разгружайте пусковую.

Операторы, четверо молодых парней из заводских испытателей, быстро установили направляющие, проверили крепления, подсоединили провода к аккумулятору.

— Заряжайте.

Первый снаряд вставили в направляющую. Второй, третий. Похоже на музыкальный инструмент — длинные трубы, устремлённые в небо.

— Все отошли в укрытие! — скомандовал Максим.

Люди бросились за грузовики. Лангемак и Костиков замерли у пульта управления.

— Проверка цепи, — доложил Лангемак. — Контакты в норме.

— Пуск.

Лангемак нажал кнопку. Секунда тишины — и земля вздрогнула. Оглушительный вой разорвал ночную тишину. Сноп пламени вырвался из направляющих, и первый снаряд сорвался в полёт. За ним — второй, третий. Через секунду — огненные хвосты ушли в небо, оставляя за собой дымные дуги.

Максим смотрел на них, затаив дыхание. Это было красиво и страшно. Красиво — потому что работало. Страшно — потому что это оружие. Но другого выхода нет.

Через несколько секунд вдали — за пять километров, если верить расчётам — взметнулось зарево. Снаряды упали в лесной чаще. Гул донёсся приглушённо.

— Попадание! — закричал Костиков, подпрыгивая от радости.

Люди загалдели, захлопали. Лангемак вытер пот со лба и посмотрел на Максима.

— Что скажете, товарищ Егоров?

Максим не торопился радоваться. Он подошёл к пусковой, осмотрел направляющие, понюхал стволы — пахло порохом и горелым металлом.

— Снаряды ушли, — сказал он. — Куда — мы не знаем. Нужно замерить кучность. Кто поедет на место падения?

— Я, — вызвался Костиков. — И двое ребят.

— Берите фонари, рулетку, компас. Через час доложите.

Костиков и двое испытателей сели в грузовик и уехали в ночь. Максим сел на пенёк, прикурил папиросу (он не курил, но в такие моменты папироса помогала унять дрожь в руках). Лангемак присел рядом.

— Вы молодец, товарищ Егоров, — сказал он тихо. — Без вас мы бы завязли в расчётах на полгода.

— Ваша идея, — возразил Максим. — Моё дело — помочь деньгами и ресурсами.

— Не только. Ваши советы… они точные. Словно вы уже всё это видели.

Максим взглянул на него. Лангемак был умным, догадливым. С ним нужно держать ухо востро.

— Видел, — сказал Максим. — Во сне. Читайте Менделеева — гениальные таблицы тоже пришли ему во сне. Иногда подсознание работает лучше сознания.

Лангемак кивнул, но по глазам было видно — не поверил. Но спорить не стал.

Через час вернулся Костиков, грязный, взмыленный, но счастливый.

— Есть, товарищ Егоров! — доложил он. — Все три снаряда легли в радиусе пятидесяти метров. Кучность — отличная!

— А что с воронками? — спросил Максим. — Глубина, диаметр?

— Метр на метр, примерно, три таких воронки. Земля взрыта. Деревья повалены. Если бы там были солдаты…

Он не договорил. Все и так поняли.

— Замечательно, — сказал Максим. — Теперь нужна серия из десяти испытаний. С разными дистанциями, разными углами. И надо делать бронебойные версии, зажигательные, дымовые, может еще какие сами придумаете. Задача на будущее.

— А сегодня? — спросил Лангемак.

— Сегодня — домой. Спать. Завтра с утра — план-график на моём столе.

Колонна двинулась обратно уже под утро. Максим опять сидел с Костиковым, который вёл машину осторожно, объезжая ухабы.

— Товарищ Егоров, — спросил Костиков, не глядя на него. — А вам не кажется, что мы опоздали? Гитлер, поговаривают уже вооружается, а у нас только первые испытания.

— Кажется, — признался Максим. — Но лучше поздно, чем никогда. И потом — мы не одни. В других цехах делают танки. «Катюша» — это лишь часть большой машины.

— А вы верите, что мы победим, если будет война?

— Верю. Потому что у нас есть вы, Лангемак, Кошкин, Морозов. И потому что мы не воюем, а строим. А они — разрушают. Разрушить легче, но выиграть войну таким способом нельзя.

Костиков кивнул и сосредоточился на дороге. Максим смотрел в окно на проплывающие силуэты деревьев. Где-то там, вдали, уже вставало солнце. Новый день начинался.

Вернувшись на завод, Максим не пошёл домой. Он зашёл в цех «К», проверил, как упакованы оставшиеся снаряды, поговорил с охраной. Потом заглянул в танковый цех, где Кошкин и Морозов уже начинали смену.

— Ночью летали? — спросил Кошкин, хитро прищурившись. — Слышали гул.

— Не обращайте внимания, — отмахнулся Максим. — Секретные работы.

— Знаю, — Кошкин вздохнул. — Мы тоже кое-что готовим. Новая ходовая — на полигоне показала отличные результаты. Только вот с пушкой заминка.

— Семьдесят шесть? Максим ранее уверенно заверил, что будет 85, но не тут то было.

— Да. Грабин говорит, сможет дать длинноствольную только через год. А нам нужно сейчас.

Максим задумался. Он знал, что в будущем пушка Ф-34 появится только к 1940-му. Но если подтолкнуть процесс…

— Напишите ему. Скажите, что я прошу ускориться. И добавим финансирования, я лично попрошу товарища Сталина, Максим ковырял связями со Сталиным, при каждой возможности, чтобы в него больше верили. И пусть приезжает в Красноярск — посмотрит на наши танки своими глазами.

— Думаете, поможет?

— Должно.

Максим оставил Кошкина и пошёл к себе в кабинет. Там его ждал Петров.

— Егоров, — сказал он. — Есть новости. Из Москвы — добрые.

— Какие?

— Сталин подписал распоряжение о расширении завода. Выделяют дополнительные земли, технику, людей. Нам разрешили строить четвёртый цех.

Максим усмехнулся.

— Значит, верят.

— Видимо. Но Ежов всё равно будет мешать. Будьте осторожнее.

— Я всегда осторожен.

Петров ушёл, а Максим сел за стол, развернул чертежи «Катюши». Он помнил, что в будущем эти машины называли «органами» за их звук. И что немцы их боялись до паники. Но сейчас, в этом году, всё было только в начале.

Нужно было сделать три вещи: увеличить кучность, ускорить перезарядку и защитить расчёт от осколков. Он набросал на листе несколько идей: щиты на пусковую, более прочные направляющие, унификацию снарядов.

Следующие две недели прошли в бешеном ритме. Каждую ночь — выезд на полигон. Днём — анализ результатов, доработка чертежей, совещания. Люди устали, но энтузиазм не спадал. Даже особая рота охраны, приставленная Сталиным, стала лояльнее — они видели, что Егоров не ворует, не саботирует, а пашет за троих.

Однажды ночью, после очередных испытаний, Максим сидел на крыльце склада и смотрел на звёзды. Рядом присел Костиков.

— Товарищ Егоров, можно вопрос?

— Валяй.

— Вы из будущего?

Максим замер. Сказать правду? Слишком рискованно. Сказать «нет» — тоже плохо.

— А ты как думаешь? — спросил он.

— Думаю, да. Слишком много знаете, слишком точно предсказываете. Не бывает такого чутья.

— Бывает, — тихо сказал Максим. — Но ты прав. Только никому. Даже Лангемаку. Не говори, что я прилетел с другой планеты, с будущего и посмеялся.

— Шутите значит?

— Да, шучу, но знаю, что ты не предашь.

Костиков кивнул, помолчал, а потом спросил:

— А мы победим в войне?

— Победим. Но цена будет огромной. Поэтому я здесь. Чтобы цена стала меньше.

— Понятно, — Костиков поднялся, отряхнул брюки. — А «Катюши» помогут?

— Очень. Они будут кошмаром для врага. Всех поджарят и посмеялся.

Костиков ушёл, а Максим остался один. Вдалеке, за лесом, снова взвыли моторы — колонна возвращалась на базу. Ночь заканчивалась. Начинался новый день.

Лето шло к середине, а с ним и новые заботы. Максим метался между цехами, как загнанный зверь, которого скоро пристрелят, но одна мысль не давала ему покоя, а именно, что Наталья беременна. Второй ребёнок, который пока только у нее в животе. А они даже не расписаны.

В его времени штамп в паспорте не имел большого значения, но здесь, в 1936 году, всё было иначе. Без официального брака Наталья не получит паёк, если вдруг он пропадёт. Не сможет оформить детей. Да и в случае его ареста, а этот Ежов все никак не унимался, Наталья останется беззащитной.

Максим решил, что пора. Свадьбу играть не царскую, скромно, только свои, самые близкие. Но предложение должно быть красивым. Наталья заслужила настоящий праздник, а не штамп в очереди.

Он выбрал вечер после тяжёлого дня в цехе. Наталья хлопотала и бегала по кухне, пахло пирогами. Ванятка играл на полу с деревянной машинкой, которую Максим однажды выстругал ночью.

Максим вымыл руки, подошёл к ней сзади, обнял, нежно — нежно.

— Наташа.

— М? — она повернула голову, улыбнулась.

— Выходи за меня.

Она замерла. Ложка выпала из рук, звякнула громко об пол.

— Ты… ты чего? — прошептала она.

— Серьёзно. Выходи за меня замуж. Официально. В загс. Чтобы всё по людски, по человечески.

Она повернулась к нему, глаза влажные.

— Максим… а ты не шутишь?

— Никогда не был более серьёзнее.

Он достал из кармана колечко — простое, серебряное, купленное на рынке. Дорогих не было, да и не нужно.

— Вот. Пока скромное. Но я тебе куплю лучше, когда разбогатею.

Наталья заплакала. В голос.

— Ты с ума сошёл, — сквозь слёзы выговорила она. — Куда нам свадьбу? Денег нет, времени нет…

— А мы и не будем пышную. Распишемся, посидим с близкими. У меня Берг, Воронцов, Громов, Кошкина с женой — пригласим. Ты — кого захочешь, сама решишь.

— А когда?

— Двадцать пятого ноября. Это суббота, будут выходные. Отпрошусь у Петрова.

— Ты уверен?

— Уверен.

Она бросилась ему на шею, обхватила руками, а Ванятка подбежал с вопросом:

— Мам, а чего ты плачешь? Папа обидел?

— Нет, сынок, — ответил Максим, подхватывая его на руки. — Папа сделал предложение. Папа теперь будет нашим навсегда.

— Ура! — закричал мальчик, хотя не очень понимал, что произошло.

Так и стояли они втроём, посреди кухни, а за окном начинался новый день.

На следующий день Максим отправился в цех к Кошкину и Морозову. Работа все шла над танком. Но Максим знал, что этого мало. Немцы не дремлют. Гитлер бросит все силы на создание бронемашин с пушками, способных пробивать наклонную броню. А все потому, что Максим не выдержал и так опрометчиво проехал по всей нашей необъятной стране. Нужен ответ, но кроме более мощной пушки, и усиленной башни ничего больше в голову не приходило, сегодняшняя советская промышленность ничего дать не может.

Он застал Кошкина склонившимся над чертежами новой башни. Морозов стоял рядом, указывал на лист.

— Михаил Ильич, — окликнул Максим. — Есть разговор.

Кошкин поднял голову, устало улыбнулся.

— Заходите, товарищ Егоров.

Максим подошёл к столу, положил свою папку с набросками.

— Смотрите. Это чертежи про которые я вам ранее говорил.

Стоит отметить, что причина по которой Максим сразу не чертил схему 85 модели танка, ещё тогда когда начинал только с ним работу, проста как никогда. Танк должен пройти эволюцию на глазах людей. Пусть тогда немцы знают про одну версию танка, а мы подготовим новую, более совершенную.

— Восемьдесят пять? Мы же уже поняли, что такой пушки ещё нет, — удивился Морозов.

Нам хоть как нужна эта пушка, сказал Максим. Только с ней на расстоянии в полтора километра будем щелкать их как орешки.

Кошкин взял лист, внимательно изучил.

— Тяжёлая башня. Очень тяжелая. Придётся усиливать погон. И подвеску. И двигатель.

— Да, — кивнул Максим. — Запас прочности. Если мы заложим сейчас, через год не придётся ломать и строить новое, строим с запасом.

Кошкин отложил чертежи, покрутил в руках карандаш.

— Знаете, Егоров, вы странный человек. Откуда вы знаете, что через год понадобится? Может, войны и не будет?

— Будет, Михаил Ильич. Я в этом уверен. Как и в том, что наш танк должен быть лучшим. А если войны и не будет, то это благодаря нашим с вами разработкам. Если немцы увидят мощь нашего оружия, то может и не пойдут на нас и миллионы жизней будут спасены, но Максим в этом крайне сомневался.

— Допустим. — Кошкин вздохнул. — Но ресурсы. Где взять металл, станки, людей? Вы и так загрузили завод под завязку.

— Выпишем. Сталин дал добро. И Ежов, как ни крути, пока не мешает. Точнее пытается мешать, но товарищ Сталин ему не даст.

Морозов хмыкнул.

— А вы не боитесь Ежова, товарищ Егоров?

— Боюсь, — честно ответил Максим. — Но ещё больше боюсь, что наши солдаты будут гибнуть из-за того, что мы не успели. Так что работаем.

Они проговорили до вечера. Кошкин делал пометки, Морозов чертил новые эскизы. Максим выкладывал идеи — аккуратно, не напрямую, словно подсказывая:

— Башню можно литой, с усиленной маской. Пушку — длинноствольную, с дульным тормозом. Боекомплект — хотя бы пятьдесят снарядов.

— Места мало, — возразил Кошкин.

— Значит, надо расширить. Или сделать укладку по-другому.

К полуночи у них был готов первый набросок. Максим устало потёр глаза.

— Хорошо. Завтра продолжим. А сейчас — спать.

Кошкин и Морозов собрали чертежи, заперли в сейф.

— Егоров, — окликнул Кошкин уже в дверях. — А вы правда женитесь?

— Правда. Двадцать пятого ноября. Приходите с женой.

— Придём, — улыбнулся Кошкин. — Обязательно.

Максим вышел на улицу. Ночь была тёплой, звёздной. Где-то вдалеке гудел завод — не затихал ни на минуту.

Он подумал о Наталье, о будущем ребёнке, о Т-34–85, о «Катюшах». Столько дел, а времени кот наплакал. Но он справится. Должен. У него нет другого выхода.

Дома его ждал ужин, несмотря на ночь. Наталья, как всегда, накрыла на стол.

— Ну что, — спросила она, — надумал, когда в загс?

— Двадцать пятого ноября. Суббота.

— А приглашения? Гости?

— Обойдёмся без писем. Скажем на словах. Берг, Громов, Воронцов, Кошкин с женой. Федотыча позовём. И всё.

— А Дорофеич?

— Дорофеич стар, ему тяжело ехать. Но я съезжу, предупрежу. Он поймёт.Может с ним вместе прямо у него посидит потом.

Наталья вздохнула, прижалась к нему.

— Я так счастлива, Максим. Даже не верится.

— Верь, — он поцеловал её в макушку. — Верь и жди.

В ту ночь он долго не спал. Смотрел в потолок и прокручивал планы. До войны оставалось мало времени. А впереди еще японцы, финны, как раз сможем испытать новое оружие в боевых условиях, или не испытывать и сохранить в секрете. или испытать первые версии со слабой пушкой… Нужно успеть. И он успеет.

А утром его ждал новый вызов: из Москвы пришла телеграмма от Ежова. «Прибуду с проверкой лично. Готовьте документы».

Максим сжал бумагу в кулаке. Игра продолжалась. Но Максим уже готов и не к такому. Если вдруг что, то поеду сам к Сталину, скажу, что Ежов мешает развитию страны, не предатель ли он случаем.

Расправив смятую телеграмму Ежова и положив ее на стол, как приговор, Максим перечитал её несколько раз, но строчки не менялись: «Прибуду с проверкой лично. Готовьте документы». Ни даты, ни намёка на цель. Только холодное, властное «ждите». Максим убрал бумагу в сейф, запер его на ключ и вышел из кабинета.

В коридоре было пусто — рабочие уже разошлись по цехам, вечерняя смена ещё не началась. Тишина давила на уши после дневного гула. Максим прошёл мимо охраны, кивнул часовым и вышел на заводской двор. Лето клонилось к августу. Солнце ещё пригревало, но вечерами уже чувствовалась лёгкая прохлада — предвестница сибирской осени, в Красноярске всегда так. Август по вечерам уже как осень. Максим постоял у крыльца, глядя на трубы ТЭЦ, которые дымили ровно, спокойно, как и положено работающей станции. Завод жил своей жизнью, независимо от того, кто там в Москве строил козни, Ежов или кто-то другой. В большой стране засранцев всегда хватало.

Он не боялся Ежова. Вернее, боялся, но страх этот был глухим, притуплённым ежедневной работой. Страшнее было другое: что Ежов своими проверками остановит производство, выдернет ключевых инженеров, затормозит «Катюши» и новый танк. Время работало против них. Каждый месяц промедления отдалял победу и приближал войну. Максим достал папиросу, закурил — привычка, которая появилась сама собой в последние недели, когда нервы натянулись до предела. Дым горчил, но помогал сосредоточиться.

Он знал, что нужно делать. Спрятать самое ценное, отвлечь внимание на второстепенное, и главное не дать Ежову повода для ареста. Особый корпус охраны, присланный Сталиным, уже заступил на посты. Черные машины с людьми в штатском дежурили у ворот, проверяли документы, следили за порядком. Это было и облегчением, и напоминанием, что за ним следят, его берегут как ресурс. Но ресурс всегда расходуют, когда он становится ненужным. Всякое бывает.

Максим затушил папиросу о кирпичный угол здания и направился в цех «К». Внутри было темно и прохладно. Лангемак и Костиков ушли отдыхать после ночных испытаний. Они теперь работали в таком же бешеном ритме, как и Максим. Направляющие на стеллажах ещё хранили запах пороха. Максим обошёл пусковую установку, проверил крепления, провёл пальцем по сварным швам. Хорошо сделано. Надёжно. Мои работники уже давно не дают брак как на других заводах. Все прекрасно понимают, что я заставлю все переделывать. За две недели они отстреляли три серии, скорректировали баллистику, добились кучности в тридцать метров. Это был успех. Несомненно успех.

Но успех нельзя показывать. Чем меньше знают о «Катюшах», тем дольше они останутся сюрпризом для врага. Ежов не должен узнать. Никто не должен. Максим приказал законсервировать цех перед приездом проверки — убрать снаряды, спрятать чертежи, замаскировать пусковую под обычный грузовик. Лангемак и Костиков уедут на несколько дней в командировку в другой город. Формально для обмена опытом. На самом деле чтобы их не допрашивали. И они не рассказали о секретном перспективном оружии.

Вернувшись в кабинет, Максим сел за стол и начал писать отчёт для Москвы. Обычный, производственный о выполнении плана по Т-34, о новых цехах, о ТЭЦ. Ни слова о «Катюшах». Ни слова о трудностях с кадрами или оборудованием. Только сухие цифры и факты, подчищенные и причёсанные так, чтобы не вызывать подозрений. Такая отчётность была его главным оружием в бюрократической войне. Чем скучнее, тем безопаснее.

Он работал до полуночи, пока не заболели глаза. Встал, потянулся, подошёл к окну. За заводской оградой горели огни рабочего посёлка. Где-то там, в маленькой комнатке, спала Наталья, положив руку на живот. Ванятка видел сны про новые машинки и большие танки. Всё это надо было защитить. Не только от внешнего врага, но и от внутренних склок, от нехорошего Ежова.

Максим решил не возвращаться домой, заночует в кабинете, на старом диване, который когда-то притащил Громов, сказав: «Начальнику тоже отдыхать надо». С тех пор диван служил ему и постелью, и местом для раздумий. Сегодня он пригодился как убежище. Утром, с первыми петухами, Максим будет уже в цехе, проверит каждый узел, каждую деталь. Никакой Ежов не застанет его врасплох.

Он лёг, накрылся шинелью, но сон не шёл. Мысли текли, как тягучий сибирский мёд. Ежов, Сталин, танки, «Катюши», Наталья, свадьба, новый ребёнок. Всё сплелось в тугой узел, который можно было разрубить только одним — работой. Работой до изнеможения, до потрескавшихся губ, до дрожи в коленях. Только так можно было оправдать доверие, что ему оказали, и обмануть надежды, что на него возлагали.

Когда за окном настал рассвет, Максим встал, умылся из рукомойника, привёл себя в порядок. Побрился старым опасным лезвием, порезался в двух местах, но не обратил внимания. Мелкие раны заживают быстро, куда быстрее, чем шрамы от больших ударов. Сегодня он ждал гостей. Или, точнее, непрошенных соглядатаев. И был готов.

В десять утра у ворот завода остановились три черные машины. Из них вышли люди в штатском, и только по выправке, да по холодным, цепким глазам можно было угадать в них оперативников. Они не смотрели по сторонам, не переговаривались, всё делали четко, как по команде. Последним, не спеша, из центральной «эмки» выбрался сам Ежов — невысокий, плотный, в ладно скроенном пальто, которое выдавало особый статус. Он обвел взглядом заводские корпуса, трубы ТЭЦ, колонну рабочих, которые как раз направлялись на смену. Лицо его ничего не выражало, только глаза работали, запоминая каждую деталь.

Максим встретил его у крыльца, как и положено начальнику. Небрежно, но почтительно. Поздоровался сухо, пригласил в кабинет. Ежов прошёл внутрь, за ним четверо помощников. Разместились, не спрашивая разрешения, сели на стулья, которые Максим заранее приготовил. Никаких лишних вещей на столе, никаких бумаг, только чистая скатерть и стакан воды.

— Товарищ Егоров, начал Ежов, не глядя на Максима, изучая люстру на потолке, я прибыл, чтобы лично убедиться в эффективности использования государственных средств на вашем предприятии. Есть сведения, что некоторые инженеры злоупотребляют служебным положением. Мне нужно тщательно проверить поступившую информацию.

— Добро пожаловать, товарищ нарком, ответил Максим ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Мы готовы показать всё, что не засекречено. А что засекречено покажем с разрешения товарища Сталина.

Ежов усмехнулся краешком губ.

— Засекречено, это хорошо. Но иногда грифы мешают правде. Вы не находите?

Максим не ответил. Он уже понял, что Ежов приехал не проверять, а искать. Искать то, чего нет, или то, что можно выдать за нарушение, либо вообще его придумать, подбросить улики. Нужно было вести себя спокойно, не поддаваться на провокации, не давать лишних объяснений. Лучший ответ это молчание и работа.

Осмотр начался с главного цеха, где собирали Т-34. Ежов ходил между станками, щупал металл, заглядывал в чертежи, которые Максим заранее разложил на видных местах. Задавал вопросы рабочим вкрадчиво, почти ласково, словно пытался завоевать их доверие. Максим шел следом, не мешал, но и не отходил ни на шаг. Когда один из рабочих начал рассказывать про переработки и ночные смены, Максим мягко перебил его:

— Товарищ работает с большим энтузиазмом. За что ему объявлена благодарность. План перевыполняется на пятнадцать процентов, люди получают премии. Все молодцы, работаем на благо Родины или вы против товарищ Ежов?

Ежов промолчал, но в глазах мелькнуло недовольство. Максим понял: он перебил вовремя. Нельзя давать людям говорить правду, правда сейчас была на стороне завода, но Ежов мог вывернуть её наизнанку, представить как халатность или приписки, либо еще что-то.

Цех «К» они, конечно, не смотрели. Максим уверенно сказал, что там идёт плановая замена оборудования, и вход опасен для жизни. Ежов не настаивал, видимо, решил, что успеется. Его люди уже пошарили по углам, пока Максим отвлёкся на разговор. Ничего не нашли. Снаряды были вывезены, чертежи спрятаны в сейфах, пусковая установка маскировалась под списанный грузовик под брезентом.

К вечеру Ежов уехал, оставив после себя тяжёлый, липкий осадок. Максим стоял у окна и смотрел, как чёрные машины одна за другой скрываются за воротами. На душе было мерзко, но он знал, это не последняя проверка. Ежов вернётся. Или пришлет других. До ноября, до свадьбы, нужно было продержаться, не дать слабины. А там новая надежда, новая жизнь.

Вечером Максим наконец добрался до дома. Наталья уже спала, утомлённая беременностью, она ложилась рано, иногда не дожидаясь ужина. Ванятка тоже сопел в своей комнате, раскинувшись на кровати, как маленькая морская звездочка. Максим постоял над ними, слушая ровное дыхание, и вдруг почувствовал, как напряжение отпускает. Дома, среди своих, можно было выдохнуть. Здесь не нужно было играть роль начальника, героя, спасителя. Здесь он был просто Максимом, простой инженер с завода.

Он лёг на диван, накрылся пледом и уснул почти мгновенно, без снов, без страхов, просто глубоким, животным сном человека, который выложился до конца и заслужил отдых. За окном занимался новый день. Этот год продолжался, и впереди были ещё месяцы работы, сомнений, маленьких побед и больших надежд.

Август догорал, как папироса в пальцах курильщика, быстро и безвозвратно. Максим считал дни до свадьбы, но работа не оставляла времени на мечты. Цеха гудели, станки стучали, люди, его люди вкалывали в три смены, и всё это напоминало огромный часовой механизм, где каждая шестерёнка должна была лечь точно в паз. Но механизмы, даже самые надёжные, иногда ломаются или дают сбой.

Случилось это под утро, когда Максим всего час назад отключился на диване в кабинете. Телефонный звонок разорвал тишину, как выстрел. Он схватил трубку, не глядя.

— Егоров, — голос Петрова был хриплым, словно начальник сам только что вскочил с постели. — На ТЭЦ авария. Котёл второго контура рванул. Пар идёт, люди эвакуированы. Нужен ты. Срочно.

Максим сполоснул лицо, накинул китель и выбежал из кабинета. На улице ещё царил предрассветный сумрак, но над котельной уже висело зарево, не пожара, а пара, подсвеченного прожекторами. В воздухе пахло гарью и химией. Он почти бежал к месту аварии, перепрыгивая через рельсы и кабельные канавки.

Толпа рабочих и инженеров стояла у ворот ТЭЦ. Кто-то курил, кто-то шептался, кто-то просто смотрел вверх, на клубы белого пара, валившие из выбитого окна. Главный инженер ТЭЦ, пожилой, с седыми усами, встретил Максима растерянным взглядом.

— Товарищ Егоров, беда. Кажется, труба лопнула в экономайзере. Второй контур встал, давление упало. Если не запустим в течение суток, завод встанет.

— Параметры воды? — спросил Максим, уже входя в помещение, где было жарко и влажно.

— Химичили по норме, — заикнулся инженер. — Но котёл старый, харьковский, отгрузил ещё в 1932-м.

Максим осмотрел место прорыва. Труба лопнула в самом неудобном месте — у стены, в углу, где даже подлезть было трудно. Температура внутри превышала сто градусов, пар обжигал лицо, но он, не раздумывая, скинул китель и полез в проём.

— Товарищ Егоров! — закричал инженер. — Туда нельзя, там же горячо!

— А вы дайте сухой пар в обвод, — скомандовал Максим, не оборачиваясь. — И тащите сварочный аппарат. Сейчас.

Рабочие замерли, глядя, как главный инженер завода лезет в аварийный отсек, где ещё не остыли трубы. Но Максим уже был внутри. Он знал, что нужно делать: перекрыть вентили, сбросить давление, найти место разрыва. Руки горели, воздух обжигал горло, но он стиснул зубы и пополз дальше, ориентируясь на звук шипения.

Через пятнадцать минут, показавшихся вечностью, он выбрался наружу — весь мокрый, красный, как рак, но с улыбкой на лице.

— Нашёл. Течь в сварочном шве. Трещина сантиметров пять. Заряжайте аппарат, я заварю.

— Да вы что, товарищ Егоров! — взмолился главный инженер. — Вы начальник, вам нельзя!

— А кому можно? — спокойно ответил Максим, надевая сварочную маску. — Вы стары, ваши молодые специалисты неопытны. А я делал это в прошлой жизни, когда жил на другой планете. Давайте, не мешайте.

Сварка заняла около часа. Максим работал в полумраке, под шипение пара и стук сердец. Руки его не дрожали, движения были точными и уверенными, сказалась многолетняя привычка к паяльнику и станкам. Когда шов был готов, он приказал запустить котёл и наблюдать за манометрами.

Ждали молча, всей толпой. Минуту, две, пять. Давление росло, но из-под новых швов не сочилось ни капли. Главный инженер перекрестился — наверное, по привычке, хотя в советское время это было не принято.

— Держит, выдохнул он.

— Держит, товарищ Егоров!

Люди захлопали. Кто-то засвистел, кто-то кинулся обнимать Максима, но он только махнул рукой, прося тишины.

— Не мне аплодисменты. Работаем дальше. Но этот котёл нужно менять. Напишите в Москву, требуйте новый. Не дадут — я позвоню Сталину. А пока разберитесь, почему треснул шов. Может, металл плохой, может, режимы нарушали.

Он вышел на свежий воздух и только тут почувствовал, как болят руки. Волдыри, покраснения, кожа на ладонях слезла местами, но терпимо. Ничего, заживёт. Не первая такая работа.

Весть об аварии на ТЭЦ и его поступке быстро разнеслась по заводу. Рабочие шептались, что Егоров настоящий инженер, не боится испачкать руки и рискнуть собой. Даже особая рота охраны, приставленная Сталиным, смотрела на него с уважением, такие начальники встречаются нечасто.

Однако были и те, кто увидел в этом слабость. В тот же день в кабинете Максима появился незнакомый человек, высокий, худой, с глазами-щёлочками. Он представился новым заместителем Ежова по Красноярскому краю и потребовал допуск во все цеха, включая «К».

— Товарищ Егоров, начал он скрипучим голосом, ваша героическая ликвидация аварии не снимает с нас обязанности проверить, как расходуются бюджетные средства.

— Проверяйте, устало ответил Максим. Но цех «К» под личным контролем товарища Сталина. Я дам вам список людей, с кем можно поговорить. Остальные работают, не отвлекайте их.

Новый заместитель поморщился, но спорить не стал. Ушёл, не попрощавшись, оставив после себя неприятный запах, словно испортил воздух. Максим понимал, что это только начало. Ежов прислал цепного пса, который будет рыть под него, искать любую зацепку. Но пока завод работал, пока горели огни, пока ездили грузовики с деталями, он чувствовал себя уверенно.

Вечером он, как обычно, пришёл домой поздно. Наталья не спала, сидела на кухне, пришивала пуговицу к куртке Ванятки.

— Говорят, ты сегодня на ТЭЦ геройствовал, сказала она, не поднимая головы.

— Кто сказал?

— Берг забегал, попросил передать, чтобы ты поберёг себя. И телогрейку твою принёс, вся мокрая, в масле. Я постирала.

Максим присел рядом, взял её руку.

— Наташ, я не герой. Просто работа такая. Если завод встанет, мы все останемся без хлеба. А вы без жениха.

— Ты лучше живой жених, чем герой без рук, строго сказала она, откладывая иголку. Не лезь больше в пекло. У нас скоро свадьба, а потом ребёнок. Мне нужен ты, а не твоя репутация.

— Обещаю, что буду осторожнее, он поцеловал её в висок, чувствуя горьковатый запах волос — дым, пот, жизнь.

Ванятка уже спал, раскинувшись на кровати, как маленький морской звёздочка. Максим прикрыл его одеялом, постоял, слушая дыхание сына, и вернулся на кухню. Наталья налила ему чай, положила горбушку хлеба с маслом.

— Максим, начала она тихо, а ты не боишься, что Ежов тебя сживёт со свету?

— Боюсь, честно ответил он. Но у меня есть вы, есть товарищ Сталин, есть работа. Пока мы нужны стране, нас не тронут.

— А после? она подняла на него влажные глаза.

— Не думай о плохом. Давай лучше придумаем, что подарим гостям на свадьбе.

Она улыбнулась сквозь слёзы, и разговор перешёл на приятные мелочи: какие пироги испечь, кого посадить рядом, где взять белое платье. Максим слушал, кивал, предлагал и впервые за долгое время ему стало легко. Среди бытовых хлопот, среди теста и фартуков отступала тень Ежова, исчезала тревога за будущее. Оставалось только здесь и сейчас: тёплая кухня, пахнущая пирогами, синеватый свет лампы, голос любимой женщины.

Когда Наталья ушла спать, Максим ещё посидел у окна. Смотрел на огни завода, на дым из труб, на звёзды, которые в Красноярске были ярче, чем в любой мировой столице. Он думал о том, что через три месяца они с Натальей станут мужем и женой, а ещё через несколько — родителями. И это, наверное, главное, что он успел сделать за свою странную вторую жизнь. Не танки, не «Катюши», не чертежи, а семья, та самая тихая гавань, в которой можно переждать любую бурю.

А буря уже собиралась на горизонте. Год близился к концу, и Максим знал — следующий будет самым страшным годом его жизни. Но об этом он предпочитал не думать, по крайней мере, сегодня. Сегодня он просто сидел на кухне, пил остывший чай и слушал, как за стенкой посапывают его дети — один уже настоящий, другой ещё не родившийся. И этого было достаточно, чтобы идти дальше.

Сентябрь в Красноярск пришел внезапно, с первыми заморозками, с низким хмурым небом, с ветром, который гулял по заводским корпусам, завывая в трубах, как предчувствие беды. Максим не любил этот месяц. В прошлой жизни сентябрь ассоциировался с началом учебного года, с желтеющими листьями, с запахом новых тетрадей. Здесь, в этом году, он чувствовал только тревогу, которая с каждым днём становилась всё острее, словно нож, который точат прямо у виска.

После аварии на ТЭЦ завод работал в авральном режиме. Новый котёл ещё не привезли, старый дышит еле-еле, но держится. Люди устали, но держатся. Максим почти не спал, перехватывал еду на ходу, отвечал на звонки, ездил на полигоны, проверял чертежи. Берг, его верный помощник, стал тенью, появлялся с блокнотом, записывал распоряжения, исчезал, чтобы через час вернуться с новыми вопросами. Морозов и Кошкин пропадали в цехе сутками, доводя ходовую часть танка. Всё шло, как по расписанию. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Максим не знал, что Ежов уже запустил механизм уничтожения его. Не ареста, а именно уничтожения. Для него Егоров был не просто неудобным свидетелем кремлёвского унижения, а символом неподконтрольной власти. Человек, которого лично прикрывает Сталин, у которого есть мандат, который собирает лучшие умы и строит заводы это вызов. Ежов не терпел вызовов.

Операция получила кодовое название «Подрывник». В ней участвовали не только его люди, но и те, кого Ежов завербовал на самом заводе — два инженера из вспомогательных цехов, обиженных на Максима за то, что он не продвигал их по службе, и один из водителей грузовиков, нуждавшийся в деньгах. Задача была проста: устроить диверсию, которая выглядела бы как саботаж, и подставить Егорова. Чем больше жертв, тем лучше.

Вечером 14 сентября Максим задержался в цехе «К». Лангемак и Костиков готовили очередную партию снарядов для испытаний. Морозов пришёл проконсультировать их по креплениям, танкисты лучше знали, как выдержать вибрацию на марше. Берг, как обычно, сидел в углу с блокнотом, делал пометки, изредка задавал уточняющие вопросы. В воздухе пахло тревогой, но никто не ждал именно такой беды.

Взрыв произошёл в 23:47. Грохот был такой, что задрожали стены. Максима отбросило к стеллажу, он ударился головой о железную полку и на несколько секунд потерял сознание. Когда очнулся, цех тонул в дыму. Горели кабели, в углу, где стояли ящики с готовыми снарядами, полыхало открытое пламя. Люди кричали, бежали, кто-то катался по полу, пытаясь сбить огонь с одежды.

— Берг! — закричал Максим, поднимаясь на ноги. — Морозов! Где вы?

Ответа не было. Он побежал к месту, где перед взрывом сидел Берг. Там была воронка, обгоревшие доски, кровь на бетонном полу. Много крови. А в трёх метрах лежал Морозов, закрыл лицо руками, но сквозь пальцы сочилась красная жижа. Максим опустился на колени, перевернул тело. Морозов был ещё жив, но дышал прерывисто, хрипло. Осколок пробил ему грудь.

— Держись, Саша, прошептал Максим, пытаясь зажать рану. Сейчас врачи придут.

Морозов открыл глаза, посмотрел на него и прошептал одними губами:

— Ежов… это Ежов… он…

Слова застряли в горле. Глаза закатились, тело обмякло. Морозов умер.

Максим поднялся, шатаясь. Вокруг уже суетились санитары, пожарные, милиция. Он увидел Берга, точнее, то, что от него осталось. Взрывная волна разорвала тело на части. Максима вырвало. Он стоял на четвереньках, и его трясло от ярости и горя. Два лучших инженера. Два друга. Два человека, без которых танковая программа теряла опору.

Кошкин, прибежавший на взрыв, застыл у останков Морозова, не веря своим глазам. Он медленно опустился на колени, взял холодную руку ученика, прижал к щеке. Никто не произнёс ни слова. Пожар потушили через час. Цех «К» был уничтожен почти полностью, сгорели направляющие, чертежи, два готовых прототипа «Катюш». Уцелело только то, что хранилось в сейфе Лангемака.

Максима отвезли в больницу. Оказали медицинскую помощь и отпустили домой. Сотрудник НКВД отвез его домой к Наталье.

Дома было много расспросов, что и как произошло. Но Максим решил не рассказывать Наталье всего, чем меньше будет знать тем спокойнее.

Расследование началось на следующее утро. Возглавлял его лично майор Сазонов, тот самый, который приезжал с первой проверкой. Он ходил по пепелищу, делал пометки в блокноте, шептался с инженерами, а потом неожиданно объявил:

— Товарищ Егоров, вас просят пройти в кабинет Петрова для дачи показаний.

Максим не подозревал подвоха. Он был измотан, зол, готов был рассказать всё, что знал о халатности, о возможных нарушениях техники безопасности, о том, что взрыв мог произойти из-за бракованных снарядов, Костиков предупреждал о проблемах с детонаторами. Никто не сказал ему, что уже найден «виновный».

В кабинете Петрова, кроме самого начальника, сидели Сазонов и двое оперативников. На столе лежала странная находка — самодельное взрывное устройство, обгоревшее, но узнаваемое. И рядом — обрывок бумаги с надписью: «Егоров. Заменить детонаторы. Подрыв 14.09».

— Что это? — спросил Максим, глядя на улику.

— Это ваша записка, товарищ Егоров, ответил Сазонов, не отводя взгляда. Почерковедческая экспертиза подтвердила, что писано вашей рукой. Вы приказали заменить детонаторы на снарядах в цехе «К». Но замена не была проведена. Вместо этого вы лично заложили взрывчатку, чтобы сымитировать аварию и скрыть хищение чертежей.

Максим опешил. Такой подставы он не ожидал.

— Это фальшивка, — сказал он. Я никогда не писал такой записки. И не давал таких указаний.

— Почерк ваш, повторил Сазонов. Свидетели есть. Два инженера из вспомогательного цеха видели, как вы входили в цех «К» накануне вечером. Охранник подтвердил, что вы были на месте примерно в то время, когда закладывалось устройство.

Максим понял, что попал в ловушку. Ежов подставил его чисто, профессионально, не оставив лазеек. Почерк можно подделать, в его время люди с умелыми руками делали это играючи. Свидетелей подкупить или запугать. Охрану — поставить нужных людей.

— Я требую очной ставки, — сказал он. — И вызова Сталина.

— Товарищ Сталин занят, отрезал Сазонов. А очная ставка будет. Но сначала арест. Вы обвиняетесь в саботаже, диверсии, повлекшей гибель двух и более лиц, и в хищении государственной тайны. Статья 58-я, товарищ Егоров. Сами знаете, что это значит.

Максима схватили за руки, заломили их за спину, надели наручники. Он не сопротивлялся — бесполезно. Только спросил:

— А Кошкин? Лангемак? Костиков? Они тоже под подозрением?

— Они дали показания против вас, равнодушно ответил Сазонов. Признались, что вы принуждали их к нарушениям техники безопасности. Но мы учли их сотрудничество, так что они отделаются выговором.

Максим закрыл глаза. Значит, Ежов запугал и их. Или подкупил. Или пообещал сохранить жизнь в обмен на ложные показания. Он не знал, что было страшнее то, что его предали, или то, что он не может их за это винить. В мире, где Ежов решает, кто жив, а кто мёртв, люди соглашаются на всё.

Его вывели из кабинета. В коридоре стояли рабочие, инженеры, сотрудники. Они смотрели на него кто с ужасом, кто с жалостью, кто со злорадством. «Враг народа» — это звание прилипало мгновенно, как клеймо. Максим не опускал головы. Он шёл с прямой спиной, глядя вперёд, на свет в конце коридора или в конце жизни, кто знает.

Всю ночь его допрашивали. Без жестокости, но с психологическим давлением. Сазонов ходил вокруг, задавал одни и те же вопросы, ждал, когда он ошибётся, когда противоречия вылезут наружу. Максим молчал. Он требовал адвоката, требовал встречи с Петровым, требовал позвонить Сталину. Ему отказывали.

— Товарищ Сталин уже знает о ваших преступлениях, сказал Сазонов под утро. И он не заступится. Вы предали страну. Вы продали чертежи немцам. Вы убили своих же товарищей, чтобы замести следы.

— Это ложь, устало ответил Максим.

— Докажите. А пока подпишите признание. Будет легче.

Максим не подписал. Он сидел в камере, на голом бетонном полу, и ждал. Ждал чуда. Ждал, что Наталья узнает и не поверит. Ждал, что Кошкин одумается и расскажет правду. Ждал, что Сталин вспомнит о нём.

Чудо случилось на третьи сутки.

В камеру вошёл человек в форме высшего офицера НКВД, молча отпер наручники и сказал:

— Выходите. Вас ждут.

Максима провели в кабинет, где уже сидел сам Ежов, с газетой в руках, с холодной улыбкой на лице. Рядом с ним стоял телефон с трубкой на столе.

— Егоров, сказал Ежов, не поднимая глаз. Товарищ Сталин хочет с вами поговорить.

Трубка была тяжелой, черной, как сама смерть. Максим взял её, прижал к уху.

— Слушаю.

Голос Сталина был ровным, без эмоций:

— Товарищ Егоров. Я Вам верю, что вы не виновны.Ежов хочет вашего расстрела. Я против. Но и отпустить вас просто так нельзя — это создаст опасный прецедент.

— Что вы предлагаете, товарищ Сталин? — спросил Максим, сдерживая дрожь.

— Байкало-Амурский ИТЛ (БАМлаг). На 15 лет. Без права переписки. Если выживете — вернётесь. Если нет… значит, такова судьба. Вы согласны? Или расстрел.

Максим закрыл глаза. БАМ. ГУЛАГ. Смерть от холода, голода, непосильного труда. Строить железную дорогу практически в ручную.

Максим начал вспоминать.

Местоположение: Амурская область

Годы существования: 1932–1938

Максимальная численность заключенных: 200 тыс. чел.

Даже на фоне других строек ГУЛАГа Байкало-Амурская магистраль (БАМ) была проектом циклопическим: предполагалось строительство 4000 километров железнодорожных путей от Тайшета (Сибирь) до Советской Гавани (Дальний Восток). Заключенных на строительство БАМ свозили со всего СССР.

«Там как нигде проводился железный закон: „Кто не работает, тот не ест“. Когда строительство не укладывалось в сроки, администрация лагеря немедленно увеличивала рабочий день. Работали по шестнадцать, а то и восемнадцать часов». Но из-за низкой эффективности рабского, по сути, труда в тяжелейших условиях, БАМ так и не была построена до войны, после чего проект отложили до 1980-х — достраивали ее уже не зэки.

Но вместо расстрела — шанс. Мизерный, но шанс.

— Согласен, — сказал он.

— Вы поедете завтра утром. Не пытайтесь бежать. Ваша семья будет под охраной. Если выживете — увидите их. Если нет… я позабочусь, чтобы им ничего не угрожало.

Связь прервалась. Ежов усмехнулся, взял газету, продолжил чтение.

— Обыграли вы меня, товарищ Егоров, процедил он. Но лагерь это не курорт. Через 15 лет вас привезут в цинковом гробу. Уж я прослежу.

Максим не ответил. Он вышел из кабинета, не попрощавшись.

На выходе его ждал конвой — двое солдат с винтовками, грузовик с решётками на окнах. Ему не дали попрощаться с Натальей, не дали увидеть Ванятку, не дали даже сменной одежды. В чём был, в том и повезли, в рабочей телогрейке, в грязных штанах, в разбитых ботинках.

Несколько месяцев Максима продержали в какой-то камере. Затем произошло следующее…

Поезд с трудом тащился на восток третьи сутки, а казалось целую вечность. Максим сидел в углу теплушки, прижавшись спиной к промёрзшим доскам, и смотрел на мелькающие за щелями стволы. Тайга сменилась редколесьем, редколесье бескрайними непроходимыми болотами, болота сменялись снова тайгой. Земля снова уходила из-под ног, как тогда, в первый день 1935-го, когда Максим очнулся в сеновале у Дорофеича. Только теперь не было старика, не было горячей похлёбки, которую невозможно было есть, не было надежды, что завтра всё наладится. Был только холод, грязь и едкий запах страха, который пропитал вагон насквозь, смешавшись с вонью мочи, дерьма, прелой протухшей соломы и давно не мытых тел.

Людей набито под завязку, сто душ, а то и больше. Политические, уголовники, неугодные, по доносу и случайные, такие же, как он, оглушённые несправедливым приговором. Сидели молча, плотно прижавшись друг к другу, чтобы сберечь хоть каплю тепла. Говорить было не о чем и не с кем. Каждый ушёл в себя, в свою беду, в своё неверие. Кто-то молился, шевеля губами. Кто-то тихонько плакал в уголке, пряча лицо в воротник. Кто-то просто смотрел в одну точку, и взгляд его был пуст, как зимнее небо. Только уголовники перекидывались в самодельные карты.

Охрана — двое в замызганных тулупах с винтовками, сменялась на станциях, но равнодушие не исчезало. Конвоиры смотрели на заключённых как на скот, которого везут на убой. Иногда, для острастки, кто-то из них кричал: «Молчать, сволочи!» — и тогда вагон затихал, замирал, и слышалось только пыхтение паровоза да перестук колёс.

Кормили раз в сутки — баландой, которую разливали из ржавых вёдер прямо в грязные кружки. В мутной жиже плавали ошмётки чего-то несъедобного, то ли гнилой картошки, то ли брюквы, то ли еще чего-то пропавшего, что жалко выкидывать. Хлеб выдавали по крошечному кусочку, чёрный, липкий, наполовину с мякиной. Максим заставлял себя глотать, не жуя, запивая кипятком из бака. В прошлой жизни он знал: голодный человек теряет силу, а слабый в лагере — труп. Он не собирался становиться трупом. Не сейчас. Не после всего, что он сделал и предстояло еще сделать.

На четвёртый день, когда уже начало казаться, что поезд никогда не остановится, состав дёрнулся и замер посреди леса. Ни станции, ни платформы, ни даже полустанка, а просто тупик, заваленный снегом, от которого веяло бесконечностью и смертью. Конвой заорал: «Выходи! Построение! Быстро!» Люди посыпались из вагонов, падали в сугробы, поднимались, цеплялись друг за друга, как слепые котята. Мороз стоял под сорок, ветер дул с севера, пробивал телогрейки насквозь, и казалось, что сам воздух превращается в ледяные иглы.

— Строиться по пять! — скомандовал старший конвоя, лейтенант с обмороженным носом и маленькими злыми глазами. — Шагом марш!

Колонна двинулась в лес. Максим шёл третьим в шеренге, стараясь не отставать. Под ногами хрустел наст, в лицо летел колючий снег, дыхание вырывалось клубами пара и тут же замерзало на воротнике. Через час пути, когда ноги начали неметь, а спина ныть от напряжения, показались очертания лагеря. Колючая проволока в три ряда, натянутая на высоких столбах. Вышки с пулемётами, где торчали фигуры часовых в тулупах и будёновках. Бараки, сколоченные из горбыля, тёмные, низкие, с маленькими окошками, похожие на гробы. Между ними кучи мусора, грязный снег, редкие оборванные люди.

БАМлаг. Байкало-Амурский исправительно-трудовой лагерь. Место, откуда не возвращались. Или возвращались, но уже не людьми.

Распределение было быстрым, как удар прикладом по голове. Документы, справки, номер на грудь вместо имени, вместо судьбы, вместо жизни. Максим стал «Е-317». Этот номер будут выкрикивать на поверках, этот номер выдавят на жетоне, этот номер единственное, что останется от него, если он умрёт здесь. Барак двенадцатый, нары второго яруса, место у самой печки — «привилегия» для новичков, чтобы не подохли в первую же ночь и завтра вышли на работу, чтобы подохнуть там.

Печка была чугунная, ржавая, с вываливающимися кирпичами, но давала тепло, то, за что в лагере убивали. Убивали за место поближе, за лишнюю щепку, за право протянуть замёрзшие руки к огню. Запах кипятка и прелых портянок смешивался с кислой вонью немытого тела, таким еще душком, дешёвой вонючей махорки и карболки (антисептик), которой Доктор обрабатывал гнойные раны заключенным.

Барак гудел. Гудел негромко, надрывно — стонами, кашлем, редким шёпотом. Люди лежали на нарах, скрючившись, поджав колени к животу, чтобы согреться. Кто-то уже спал, тем, тяжёлым, беспробудным сном, от которого не хочется просыпаться. Кто-то смотрел в потолок, и глаза их ничего не выражали. Кто-то молился, шепотом, чтобы не услышал конвой.

— Ложись, бросил бригадир, пожилой уголовник с татуировкой «Не забуду мать родную» на груди и с ножом на поясе. Завтра в пять подъём. Лесоповал. Норма два куба на брата. Не выполнишь баланды не будет. И не проси.

Максим кивнул. Говорить не хотелось, да и не с кем было. Он залез на нары, подтянул колени к животу, закрыл глаза. Сон не шёл. Голова гудела от усталости, но мысли лезли, как черви из сырой земли. Вспоминалась Наталья, её живот, её улыбка, когда она сказала: «Я беременна». Ванятка, рисующий танки на обрывках бумаги, его серьёзное лицо, когда он спрашивал: «А когда я вырасту, тоже буду танки строить?».

Он знал, что не должен думать, иначе сойдёт с ума. Но мысли были сильнее. Как она узнает? Поверит ли, что он враг, что он предатель? Пришлют ли ей «похоронку» или просто скажут: «Ваш муж осуждён за саботаж и диверсию»? И что тогда будет с детьми? С Ваняткой, который уже считает его отцом, и с тем, кто ещё не родился, кто никогда не увидит его лица?

Вдруг кто-то тронул его за плечо. Максим вздрогнул, открыл глаза. Рядом стоял низкий, сутулый человек в очках с треснувшей дужкой, с запавшими глазами и жидкой бородкой клинышком. От него пахло карболкой и йодом.

— Ты Егоров? шепнул он. Тот самый, что танки строил? В Красноярске? Т-34? Я был у начальства и подслушал разговор.

Максим напрягся. Сердце забилось чаще.

— Кто спрашивает?

— Зови меня Доктор, человек присел на корточки, оглянулся на соседей, понизил голос. — Я слышал о тебе. В Москве работал хирургом, в Кремлёвской больнице, пока не посадили за родственника-троцкиста. Сейчас здесь, как видишь. Ты нужен нам живым.

— Зачем?

— Потому что через месяц начнётся мора. Доктор обвёл рукой барак, и в этом жесте было столько горечи, что Максим поверил ему сразу. Здесь умирают не от пули, а от тупого инструмента, от того, что никто не умеет думать. А ты инженер. Ты умеешь. Если ты сможешь улучшить тачку, пилу, лом, выживут десятки. А ты вместе с ними.

Максим молчал. Слова Доктора звучали как приговор и надежда одновременно. Приговор потому, что выбора не было. Надежда потому, что кто-то, кроме него, видел в нём не просто зэка с номером на груди, а человека с мозгом.

— А если откажусь? — спросил он, хотя ответ уже знал.

— Убьют, просто сказал Доктор. Не конвой, свои. За паёк, за место у печки, за лишний кусок хлеба. Так что выбирай. Ты нужен нам, но и мы нужны тебе. Один ты не выживешь.

Он ушёл, оставив после себя запах карболки, вони и усталости. Максим лежал, глядя в потолок, где сквозь щели сочился лунный свет, и впервые за много дней почувствовал, что может управлять своей судьбой. Не руками, нет. Руки здесь ничего не решали. Головой. Только головой.

Подъём в пять утра, это не «подъём», а вой сирены, который разрывал тишину как нож, и крик конвойных: «Вставай, псы! На работу! Живо!» Люди срывались с нар, натягивали ватные штаны, телогрейки, рваные ботинки, которые воровали друг у друга ещё в теплушке. Максим тоже обулся в чужое, на два размера меньше, на толстую шерстяную портянку кое-как налезло, но пальцы всё равно мёрзли.

На улице ещё не рассвело, только сизый сумрак, в котором угадывались силуэты вышек, проволоки и бесконечной тайги. Мороз за ночь окреп, ветер стих, но холод был липким, проникал под одежду, забирался под кожу. Колонна вышла за проволоку, прошагала три километра до лесоповального участка. Делянка — сплошная стена сосен, кедров, лиственниц. Снег по колено, под снегом — валежник, ямы, корни.

Норма — два кубометра на человека. Максим взял пилу, топор, лом. Инструмент был старый, тупой, пила гнулась, топор отскакивал от мёрзлой древесины, лом гнулся, ударяя о ледяную кору. К полудню он едва набрал полкуба — несколько брёвен, неочищенных от сучьев, сваленных в кучу. Руки стёрты в кровь, ладони в волдырях, спина не разгибается, ноги забиты, перед глазами плывут чёрные точки.

Остальные работали так же, медленно, надрывно, без толку. Кто-то упал в снег и лежал, не в силах подняться. Конвойные ходили вдоль шеренги, покрикивали: «А ну, вставай, сволочь!», но не вмешивались. Им было всё равно. Норма это не их забота. Их забота это не дать сбежать.

В обед перерыв на баланду. Из походной кухни разливали жидкий суп, в котором плавали кусочки гнилого картофеля и иногда рыбные головы. К нему кусок чёрствого, затхлого хлеба, граммов двести. Максим съел, не чувствуя вкуса, запил кипятком из фляги. Силы возвращались медленно, как вода сквозь песок.

Рядом, тоже сидя на поваленном стволе, пристроился Доктор.

— Плохо дело, сказал он, кивая на горку брёвен. Так ты не выполнишь. И никто не выполнит. А если бригада не сдаст план, пайку урежут. А если пайку урежут, через месяц начнут умирать.

— Что делать? спросил Максим, хотя уже знал ответ.

— Посмотри вокруг. Что здесь можно улучшить? Доктор отхлебнул из миски, поморщился — то ли от вкуса, то ли от безнадёжности.

Максим огляделся. Пилы тупые, точить нечем. Ломы погнутые, с сорванными наконечниками. Тачки на одном колесе, вязнут в снегу, скрипят так, что тошно. А главное работают в одиночку, каждый за себя, а не цепочкой, не бригадой. Ни слаженности, ни понимания, что если упал сосед, то ты тоже не выполнишь норму.

— Нужно заточить инструмент, сказал он. И починить тачки. И сделать конвейер, передавать брёвна цепочкой, а не таскать каждое по отдельности.

— А чем точить? Напильников нет, точильных камней тоже.

Максим вспомнил, как в его прошлой жизни люди на фронте точили ножи о кирпич, о брусчатку, о любую шершавую поверхность. Здесь кирпича не было, был бетонный пол в бараке, шершавый, как крупный наждак, и железный угол крыльца, на котором можно было править лезвие.

— Можно точить о бетон, сказал он. Медленно, но можно. И о железо. А колёса у тачек подшипники рассыпались. Нужно смазать. Жиром. Или золой. Или даже глиной, если хорошо растереть.

Доктор усмехнулся, и в этой усмешке впервые за много дней появилось что-то живое.

— Умный, он поднялся, отряхнул снег с колен. Уговори бригадира. А я поговорю с кладовщиком. Может, дадут чего. Не для себя, для общего дела.

Вечером, после отбоя, когда печку натопили посильнее и в бараке стало чуть теплее, Максим подошёл к бригадиру, тому самому «Кулаку», который встречал его в первый день. Тот сидел на нижних нарах, чистил ногти ножом, изредка поглядывая на новичков с ленивым презрением.

— Слушай, начал Максим. Я могу помочь нам выполнить план.

— Чем? — «Кулак» даже не поднял головы.

— Заточить инструмент, починить тачки, наладить сцепку. Если сделаем, норма будет сто пятьдесят процентов. А то и двести.

«Кулак» поднял глаза. В них не было злобы, только холодное любопытство профессионала, который привык считать людей расходным материалом, но умел отличать болтунов от дельцов.

— А тебе что с того?

— Мне баланда, ответил Максим. И жизнь. Если план не выполним, нас всех замотают. А если перевыполним пайку увеличат, дадут табак, может, даже выходной.

— Допустим, — «Кулак» задумался. Но если ты врешь, если твои фокусы не помогут, я лично сверну тебе шею. Понял?

— Понял.

«Кулак» кивнул, и это был знак: Максим получил право попробовать.

На следующее утро Максим не пошёл в лес. Вместе с Доктором и двумя зэками из бывших слесарей он остался в бараке, точить пилы о бетонный пол и ржавый угол крыльца, разбирать тачки, смазывать колёса золой, смешанной с водой (по консистенции получилась жидкая паста, но она держалась полсмены). Работа кипела.

С утра до вечера они не вылезали из мастерской, угла, отгороженного от остального барака нарами и ящиками. Стук молотков, скрежет напильников, запах ржавчины и пота. Максим руководил, показывал, объяснял. Сам брался за самый трудный инструмент, не боясь испачкать руки.

К вечеру пять пил были острыми, как бритвы. Три тачки на ходу, колёса не скрипели, катались легко. Ломы выпрямили, ударяя о рельс (рельс был на территории лагеря, конвой разрешил, после того как Максим объяснил, что за час работы бригада сэкономит неделю ломового труда).

На следующий день бригада «Кулака» выдала на сорок процентов выше нормы. Конвой удивился, но промолчал. Заключённые стали перешёптываться: «Е-317 — колдун». Кто с уважением, кто с опаской.

«Пан» — начальник лагеря, полковник НКВД с жёлтым, как пергамент, лицом и красными, воспалёнными глазами, — вызвал бригадира.

— Фокусы? спросил он, дымя папиросой и пуская дым в потолок.

— Никак нет, товарищ начальник, ответил «Кулак», глядя в пол. Просто инструмент хороший. Раньше не догадывались.

— Откуда?

— Нашёлся умелец. Е-317.

«Пан» прищурился, долго молчал, что-то записал в блокнот толстым, корявым почерком. Потом сказал:

— Передайте Е-317, чтобы завтра зашёл ко мне. После обеда. В контору. И не опаздывал.

Максим узнал об этом вечером, когда усталый, с чёрными от грязи руками, только вернулся с делянки. Сердце ёкнуло — вызов к начальству мог означать что угодно: от расстрела до перевода в другую бригаду, от «улучшения условий» до карцера. Доктор успокаивал, накладывая ему на ссадины какой-то вонючей мази:

— Он не враг. Ему нужен результат. А ты даёшь результат. Иди, не бойся. И самое главное не ври. Он враньё чует за версту.

Максим не спал всю ночь. Лежал на нарах, смотрел в потолок, слушал, как за стеной воет ветер, как похрапывают соседи, как трещит печка. Вспоминал Наталью, её живот, Ванятку, который, наверное, уже спрашивает: «А где папа?». Вспоминал Кошкина, Морозова, Берга — мёртвых, преданных, оставшихся в той, другой жизни, которая теперь казалась сном.

А утром он пошёл к «Пану».

Контора стояла отдельно, в конце лагерной территории, за вторым рядом колючей проволоки. Деревянный дом на высоком фундаменте, с крыльцом и резными наличниками — уродливое напоминание о том мире, где люди ещё живут, а не выживают. Охрана пропустила его по записке, которую принёс «Кулак». Максим поднялся на крыльцо, вытер ноги о рваный коврик, постучал.

— Войдите.

Кабинет был тесным, заваленным бумагами. На стенах портреты Сталина, карта БАМа, расписание работ. Пахло махоркой, селёдкой и старым деревом. «Пан» — полковник с усталым лицом и белыми, как снег, волосами сидел за столом, вертел в руках карандаш.

— Е-317? спросил он, не поднимая головы.

— Я.

— Садись.

Максим сел на табурет, стоящий напротив. Стол разделял их, как барьер между двумя мирами — миром власти и миром бесправия.

— Говорят, ты инженер, начал «Пан». Танки строил. Т-34. Где учился?

— В Красноярске. В институте. И на заводе.

— И за что тебя? — «Пан» поднял глаза, и Максим увидел в них не любопытство — усталую, профессиональную жестокость.

— Не знаю, ответил он. Сказали саботаж. Диверсия. Подрыв цеха. Хотя я лежал в больнице.

— Знаю, неожиданно сказал «Пан». Я читал твоё дело. Сомнительное, скажу я тебе. Но не мне решать. Мне нужно, чтобы ты делал то, что умеешь. Здесь, для меня. Для лагеря. Для плана. Справишься?

— Справлюсь, твёрдо сказал Максим.

— Тогда слушай задачу. «Пан» развернул карту, ткнул пальцем в точку посреди леса. Вот здесь нужно проложить пять километров железнодорожной насыпи. Грунт вечная мерзлота, камни. Техники нет, только руки. Срок три месяца. Если не уложимся, Москва снимет голову мне. А я сниму голову тебе и твоей бригаде. Вопросы?

— Есть, Максим помолчал. Мне нужны люди. Толковые. И инструмент, не тот хлам, что сейчас. И право менять технологию, если я найду способ работать быстрее.

— Людей дам. Инструмент выпишу, но не сразу. А технологию меняй. Но без самодеятельности. Всё через меня.

— Договорились.

«Пан» кивнул, встал, давая понять, что разговор окончен.

— Иди. Завтра приступаешь. Назначаю тебя старшим бригады. Не подведи.

Максим встал, повернулся к двери.

— Егоров, окликнул «Пан», и Максим замер, услышав свою фамилию. Если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь, ты выживешь. Если нет, то умрёшь. Быстро. Но чисто. А теперь свободен.

Максим вышел. На крыльце он остановился, подставил лицо ветру. Вдалеке, за проволокой, чернела тайга, и где-то там, в этой тайге, лежал его новый фронт. Не танки, не «Катюши», а просто земля, которую нужно заставить работать. Как всегда, голова и руки. Только теперь под дулами автоматов.

Он вернулся в барак, лёг на нары. Рядом завозился Доктор.

— Ну что? шепнул он.

— Назначили старшим бригады, ответил Максим. Будем строить железную дорогу.

Доктор помолчал, потом сказал:

— Значит, теперь ты наш бригадир. Поздравляю. Это хуже, чем расстрел.

— Знаю, ответил Максим. Но у меня нет выбора.

Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без снов, сон человека, который уже не надеется на чудо, но ещё не научился умирать.

А за окном занимался новый день. И в этом дне было всё: тайга, холод, работа и маленькая, почти незаметная надежда, на то, что даже в аду можно выжить, если помнить, зачем ты здесь.

Звание «старший бригады» оказалось не привилегией, а каторгой вдвойне. Максим понял это на следующее же утро, когда вместо привычного подъёма в пять его разбудили в четыре. Конвойный, молодой парень с обветренным лицом, ткнул прикладом в плечо:

— Е-317, к Пану. Быстро! Побежал!

Пан ждал в своей конторе, разливая чай из гранёного стакана. На столе лежала карта участка, исчерченная красными линиями.

— Егоров, сказал он, не глядя. Твоя бригада сто двадцать человек. Инструмент что есть. Срок как ты помнишь три месяца. Если не уложишься… Ну ты знаешь…

— Знаю, перебил Максим. Снимете голову с плеч.

Пан поднял глаза, усмехнулся:

— Умный, но дерзкий. Смотри, чтобы дерзость не стала твоим последним словом в этой жизни…

— Мне нужно топливо, чтобы греть воду для рабочих, сразу перешёл к делу Максим. И горячая пища два раза в день, а не один. Иначе через неделю половина бригады сляжет, и никакой инструмент не поможет.

Пан забарабанил пальцами по столу.

— Топливо дам. Горячую пищу нет. Устав не позволяет.

— Тогда разрешите мне самому организовать походную кухню из подручных средств. И бригада будет работать в две смены.

— Ты что, Егоров, издеваешься? Пан прищурился. Какая ещё вторая смена? Здесь тебе не завод.

— А здесь, вечная мерзлота, спокойно ответил Максим. Если мы будем работать только в светлое время, не уложимся. А ночью можно греть руки у костров, сменяться каждые два часа, чтобы не замерзали. Я отвечаю за результат.

Пан долго молчал, потом махнул рукой:

— Лады. Делай, что хочешь. Но если народ разбежится, ты ответишь. А теперь иди, строй свою «кухню».

Максим вышел. В груди горело холодное, злое пламя. Ему дали свободу, ту самую, о которой он просил. Но цена этой свободы была жизнь сотни человек. И его собственная.

Первым делом он собрал бригаду у барака. Люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в рваные телогрейки. Кто-то кашлял, кто-то злобно косился на нового бригадира. Уголовники впереди, сколоченные своей стаей. Политические чуть поодаль, бледные, затравленные. Новички, те, кто прибыл вместе с Максимом, жались к стенке.

— Слушайте сюда, сказал Максим, не повышая голоса, но так, чтобы слышали все. Я старший. Меня зовут Егоров. Те, кто будет работать, будут есть. Те, кто будет саботировать, умрут от голода или от холода, потому что конвой не станет возиться.

— А ты кто такой, чтобы указывать? крикнул кто-то из уголовников.

Максим посмотрел в ту сторону. «Кулак» стоял с краю, скрестив руки на груди, и молчал. Видимо, решил посмотреть, на что способен новый начальник.

— Я тот, кто сделает так, чтобы вы не дохли как мухи, ответил Максим. Завтра приступаем. Сегодня разбивка на звенья. Те, кто умеет обращаться с пилой, топором, ломом, ко мне. Остальные к Доктору.

— К Доктору? удивились.

— Он будет отвечать за кухню и санчасть. У нас будет горячая еда два раза в день. И кипяток на обогрев.

Люди зашумели. Горячая еда это было неслыханно. Даже «Кулак» поднял бровь.

— Врёт, прошептал кто-то.

— Посмотрим, ответил Максим. Расходитесь.

До вечера он ходил по участку, намечая, где поставить временные навесы для ночной смены, где развести костры, где устроить спуск брёвен к реке. Всё нужно было делать из того, что есть: из жердей, из подручных досок, из старых рельсов. Максим рисовал палкой на снегу схемы, объяснял бригадирам звеньев, те кивали, но в глазах было недоверие.

— Ты это серьёзно? спросил один из бывших рабочих, плотный мужик с обветренным лицом. Из говна и палок мы должны построить дорогу?

— Мы должны построить насыпь, ответил Максим. А для этого нужно, чтобы брёвна сами катились к месту укладки. Если сделать жёлоб из горбыля, можно спускать их без тачек. Сэкономит силы.

— Жёлоб из горбыля? мужик хмыкнул. А где взять горбыль?

— Напилим. Из тех брёвен, что непригодны для лежней.

Обсуждение затянулось до темноты. Максим не заметил, как замёрзли руки. Доктор принёс кипяток, разлил по кружкам.

— Ты слишком много на себя берёшь, сказал он, присаживаясь рядом. Люди устали, они не верят, что всё это не зря.

— А я верю, ответил Максим. Иначе зачем тогда жить?

Доктор посмотрел на него и покачал головой.

— Ты опасный человек, Егоров. Ты заставляешь верить даже меня.

Первая неделя была адом. Максим спал по три-четыре часа в сутки, просыпался от холода и снова бежал на участок. Ночная смена работала у костров, перекликаясь в темноте. Люди падали от усталости, но он поднимал их, обещая горячий суп утром и вечером. Доктор варил баланду в вываренных бочках, добавляя в неё всё, что можно было добыть у кладовщика за дополнительный табак — сушёную рыбу, жир, иногда даже крупу.

«Кулак» сначала держался в стороне, но через несколько дней сам подошёл к Максиму.

— Ты, Егоров, странный, сказал он, понизив голос. Не похож на политического. И на уголовника тоже.

— А на кого похож? спросил Максим.

— На инженера, который оказался не в том месте, не в то время. Но дело своё знаешь. Мои люди говорят, что с тобой работать легче. Ты не гонишь, а учишь.

— Учить не умею, ответил Максим. Просто показываю, как не убиваться зря. Если человек будет работать умно, он выполнит норму и останется жив.

— А если не останется?

— Значит, плохо показывал.

«Кулак» усмехнулся и ушёл. С тех пор его уголовники перестали цепляться к политическим и новичкам. Общая цель — выполнить план, чтобы получить пайку, — объединила всех.

К концу второй недели бригада Максима выдала полторы нормы. «Пан» был доволен, впервые за много месяцев его участок не проваливал план. Он вызвал Максима, похлопал по плечу:

— Молодец, Егоров. Так держать. Получишь добавочный паёк.

— Спасибо, ответил Максим. Но лучше дайте ботинки людям. У половины бригады ноги в кровь.

— Ботинки? «Пан» замялся. Ботинки мы не выдаём. Устав.

— Тогда разрешите тачать их из старых покрышек. У нас есть покрышки от грузовиков, их всё равно сжигают.

— Лады, махнул рукой «Пан». Делай. Но чтобы без самодеятельности.

Максим кивнул и вышел. Ему казалось, что каждый маленький шаг вперёд даётся ценой огромных усилий. Но эти шаги были единственным, что отделяло его от бездны.

Эта зама была самой настоящей, с настоящими морозами, с пургой, которая заметала дороги и делала работу почти невозможной. Бригада перешла на круглосуточный режим: одни спали, другие работали, затем сменялись. Максим организовал очередь у костров, чтобы никто не отморозил руки и ноги. Доктор лечил обморожения, вырезал отмершие ткани, молился, чтобы не началась гангрена.

Однажды ночью, когда Максим проверял укладку лежней, к нему подошёл молодой парень из новичков, плача.

— Товарищ бригадир, у меня брат пропал. Он ушёл за водой к проруби и не вернулся. Уже три часа.

— Где прорубь? спросил Максим.

— В полукилометре отсюда, у старого русла.

Максим не раздумывая взял верёвку, фонарь и пошёл. Конвойный крикнул вслед: «Стой, стрелять буду!», но Максим уже скрылся в темноте.

Он нашёл парня у проруби, тот провалился под лёд, вцепился в край, но вылезти не мог, потому что руки окоченели. Максим лёг на живот, подполз, обвязал его верёвкой и вытащил. Оба промокли до нитки. Возвращались бегом, чтобы не замёрзнуть насмерть.

Доктор отпаивал их кипятком, растирал спиртом, который хранил для самых тяжёлых случаев. Максим отделался насморком. А парень, которого спасли, назвал его «отцом». Так за бригадиром и закрепилось прозвище — «Отец».

Декабрь выдался снежным. Насыпь росла медленно, но росла. «Пан» присылал сводки в Москву, писал, что план будет выполнен досрочно. Егорову он велел готовить отчёт о рационализаторских предложениях, как он организовал работу, как сэкономил материалы, как снизил смертность.

Максим писал отчёт по ночам, при свете коптилки, сжигая остатки сил. Он знал, что эти бумаги это его единственная защита. Если он будет полезен, его не убьют. По крайней мере, не сразу.

Перед Новым годом в бараке устроили «праздник», достали тайком припрятанную крупу, сварили кашу с маслом, закурили махорку. «Кулак» достал гармонь, кто-то запел. Максим сидел у печки, глядя на огонь, и думал о Наталье. О том, как они могли встречать Новый год. О том, что она, наверное, уже родила. Мальчика или девочку? Здоровы ли они?

Доктор присел рядом.

— Грустишь, Отец? спросил он.

— Вспоминаю, ответил Максим. Дом.

— У всех есть дом. Только не все до него доходят.

— А ты? Кого оставил?

— Жену, дочь. Они в Саратове. Пишут редко. Но письма приходят, значит, живы.

Они помолчали. Сосед, бывший учитель, читал стихи Есенина. Гармонь плакала в темноте.

— Егоров, позвал «Кулак» из угла. Ты, говорят, в танках понимаешь. А как ты думаешь, когда война начнётся?

— Скоро, ответил Максим. Готовиться надо.

— А мы тут готовимся. Дорогу строим. Для победы.

— Для победы, согласился Максим и отхлебнул кипятка.

Новый наступивший год встретили молча. Ни тостов, ни поздравлений, просто очередной день, очередная смена. Максим не спал, лежал на нарах, слушал, как завывает вьюга за стеной. Вспоминал прошлый Новый год: Наталья, Ванятка, ёлка с самодельными игрушками, Громов, Петров, шумный стол. Теперь вместо ёлки колючая проволока, вместо шампанского — кипяток.

Но он не сдавался. Каждое утро поднимал бригаду, каждую ночь проверял участок. В марте, когда ударили последние морозы, насыпь была готова на три четверти. «Пан» прислал новость: Москва довольна, Егоров представлен к… к «улучшению условий содержания». Что это значило, никто не знал. Но Максим понимал, его начали ценить. А это значило, что он нужен живым.

В апреле случилось неожиданное, в лагерь привезли большую партию новых заключённых. Среди них, как узнал Максим от «Кулака», были инженеры из Красноярска, Харькова, Киева, даже из Москвы. Кого-то он знал понаслышке. Но один человек заставил его сердце биться чаще.

Когда колонну вели мимо барака, Максим увидел его, высокий, сутулый, в очках, с трясущимися руками.

— Кошкин! крикнул он, забыв о конвое.

Тот поднял голову, узнал, замер. Конвойный ударил его прикладом, заставляя идти дальше. Но взгляд Кошкина, потерянный, удивлённый, остался с Максимом на всю ночь.

— Кошкин здесь, прошептал он Доктору. В этом лагере.

— Кто это? спросил Доктор.

— Конструктор. Мой конструктор. Мы вместе танки делали. Он не должен был оказаться здесь.

— Все, кто здесь, не должны были оказаться, ответил Доктор. Но они здесь. И ты ничего не можешь сделать.

— Могу, твёрдо сказал Максим. Я теперь старший бригады. Я могу просить.

Он пошёл к «Пану» на следующее утро. Тот слушал, барабаня пальцами по столу.

— Ты хочешь, чтобы я перевёл этого Кошкина в твою бригаду? переспросил он.

— Да. Он инженер. Он поможет строить насыпь. Вы получите план досрочно.

— А если он откажется?

— Он не откажется. Я за него отвечаю.

Пан долго думал. Потом кивнул.

— Ладно. Пусть работает у тебя. Но если что ты ответишь.

Максим вышел. Ему казалось, что он только что выиграл самую важную битву в своей жизни. Но впереди были новые.

Кошкина привели в барак через два дня. Он был бледен, худ, с лихорадочным блеском в глазах. Увидев Максима, заплакал.

— Егоров… прошептал он. Я думал, вы мертвы.

— Жив, ответил Максим. И ты будешь жить. Мы сделаем эту дорогу. А потом… потом увидим.

— Увидим что?

— Войну. И победу.

Кошкин не спросил, откуда Максим знает. Он просто поверил, потому что у него не осталось ничего, кроме веры.

Весна пришла на БАМ поздно, только в мае снег начал таять, обнажая мёрзлую, каменистую землю. Насыпь была почти готова. Бригада Максима перевыполняла план каждый месяц. «Пан» уже не скрывал гордости, он писал рапорты в Москву, упоминая Егорова и его «рационализаторский метод».

Кошкин быстро втянулся в работу. Он был слаб физически, но голова работала по-прежнему ясно. Вместе с Максимом они придумали новые приспособления: клинья для раскалывания крупных камней, рычаги для подъёма брёвен, простейший подъёмник из брёвен и верёвок.

— Если бы у нас был металл, мечтал Кошкин, мы бы построили кран.

— Будет и кран, отвечал Максим. После войны.

— Вы правда верите, что она будет?

— Знаю. Мы должны успеть.

Осень этого года выдалась дождливой. Максим простудился, отлежался пару дней, но затем снова вернулся к работе. Доктор ругался, но помочь ничем не мог, лекарств не было.

Кошкин вёл себя тихо, замкнуто. Он почти не вспоминал прошлое, не спрашивал о Наталье, не говорил о Морозове. Только работал.

Однажды, когда они сидели у костра после смены, Кошкин вдруг сказал:

— Егоров, вы знали, что Сталин лично подписал приказ о моём аресте?

— Нет, ответил Максим. Но догадывался.

— Он не верит никому. Даже тем, кто строил ему танки.

— Он верит только результату. А результат это мы. Пока мы нужны, мы живы.

Кошкин покачал головой, но спорить не стал.

Зима стала для Максима временем испытаний. Морозы достигали пятидесяти градусов, люди умирали от холода и истощения, но бригада продолжала работать. Максим организовал переносные укрытия из брёвен и брезента, где можно было отогреться и перекусить. Доктор варил отвары из хвои, чтобы спасать от цинги.

«Пан» оценил его усилия, он дал Максиму дополнительный паёк и разрешил самому распределять продукты среди бригады. Это была огромная власть, и Максим пользовался ею осторожно, чтобы не вызвать зависти и ненависти.

К весне насыпь была готова. Пять километров железной дороги, проложенных вручную, через тайгу и болота, через камни и вечную мерзлоту. Первый поезд прошёл по новой ветке в апреле. «Пан» устроил митинг, благодарил бригаду, обещал пряники и улучшения.

Максим стоял в стороне, смотрел на дымящий паровоз и думал о том, что в запасе у него осталось очень мало времени до войны. А он всё ещё здесь.

Но он не сдавался. Он знал, что выживет. И дождётся своего часа.

1938 год прошел в лагере как один долгий, выматывающий день. Максим уже не считал недели, а только смены. Подъем, работа, баланда, короткий сон и снова подъем. Бригада привыкла к нему, называла «Отцом», не только за глаза, но и в лицо. Даже «Кулак» перестал цепляться, признал его авторитет. Кошкин работал рядом, молчаливый, сосредоточенный, иногда они перебрасывались фразами о прошлой жизни: о заводе, о чертежах, о Т-34–85, который так и не успели запустить, что было их главной мечтой.

Летом 1938 года сдали очередной участок. «Пан» был доволен, но новых поблажек не давал. Время от времени в лагере появлялись проверяющие из Москвы, расспрашивали о методах работы, записывали информацию. Максим понимал, что его имя уже известно наверху, там в Москве, не только как строитель танков, а как заключенный, который строит железную дорогу. Но надеяться на освобождение было глупо, уж очень большой человек хотел, чтобы он сгнил здесь.

Осенью умер наш Доктор. Просто не проснулся однажды утром и все. Сердце бедняги не выдержало. Максим сам копал ему могилу. Бригада стояла молча. «Кулак» сказал: «Царствие небесное». И все разошлись. По людски хоронить было некогда, план никто не отменял, это самое важное.

А через неделю случилось то, что Максим запомнил на всю жизнь.

Был поздний вечер. Бригада вернулась с делянки, усталая, голодная. Максим, как обычно, задержался, проверил инструмент, поговорил с Паном о завтрашнем задании. Возвращался в барак уже в сумерках, когда лагерь затихал и только вышки светились прожекторами.

Он не услышал шагов за спиной. Удар пришёлся в плечо: острая боль пронзила тело, и только потом Максим понял, что его ударили ножом. Второй удар он успел отбить рукой, лезвие полоснуло по предплечью, и тут же нападавший навалился сзади, пытаясь ударить в шею.

— Помогите! заорал Максим, падая в снег.

Нападавший был силен. Он придавил его, нанося удары, но Максим изворачивался, цеплялся за камни, кричал. Из темноты выскочил Кошкин, услышал крики, бежал на звук. Он ударил нападавшего ломом по голове, тот охнул и замер. Кошкин помог Максиму подняться.

— Вы ранены! закричал Кошкин, увидев кровь, которая заливала телогрейку.

— Пустяки, прохрипел Максим, но ноги подкосились и он снова рухнул на землю.

Набежали люди, конвойные. Нападавшего, молодого уголовника, недавно прибывшего в лагерь, скрутили. В кармане у него нашли записку. Ни подписи, ни имени, но Максим понял всё без слов.

— Ежов, прошептал он. Это его рук дело. Последний приказ.Да чтоб он сдох, тварь.

Лазарет: отдельный барак, провонявший йодом, стал его домом на две недели. Доктор умер, лечить было некому, но нашелся фельдшер из новичков, бывший военный медик. Он зашил раны как смог, обработал их, перевязал.

— Повезло вам, товарищ бригадир, сказал он. Нож прошёл в сантиметре от лёгкого. Ещё немного и всё.

— Значит, не судьба, ответил Максим и отвернулся.

Кошкин навещал его каждый день. Приносил баланду, кипяток, подбадривал.

— Выздоравливайте, Егоров. Без вас бригада не тянет.

— А ты на что? Ты же инженер. Мог бы и сам.

— Без вас не могу, тихо сказал Кошкин. Я уже привык, что вы рядом и все решаете.

Максим усмехнулся. В лагере они стали ближе, чем на заводе. Там их разделяли должности, чертежи, планы. Здесь осталась только человеческая привязанность.

Лежать он не привык. Через десять дней, едва зажили швы, он уже был на ногах. Пан, увидев его в строю, только покачал головой:

— Железный ты, Егоров. Не человек, а живучий робот.

— Работать надо, ответил Максим. План не ждёт.

Зима выдалась лютой, но насыпь росла. Кошкин придумал новый способ укладки шпал, и норма снова перевыполнялась. «Пан» прислал благодарность, но Максим уже не ждал наград. Он просто делал своё дело, потому что иначе было нельзя.

1939 год наступил незаметно. Та же тайга, тот же снег, те же вышки с пулемётами. Максим уже отвык от мысли, что когда-нибудь выберется отсюда.

Январское утро выдалось морозным, под пятьдесят. Люди вышли на работу затемно, перекликаясь в темноте. Максим проверял инструмент, когда к нему подбежал запыхавшийся конвойный.

— Е-317, к Пану. Срочно. Живо.

Максим не удивился. Вызывали часто, то за отчётом, то за новой рационализацией. Он пошёл, на ходу застегивая телогрейку.

В конторе было жарко натоплено. Пан сидел за столом, бледный, напряжённый. Рядом с ним незнакомый человек в штатском, но с выправкой военного. В руках у него была папка с грифом «Совершенно секретно».

— Егоров, сказал Пан, не поднимая глаз. Садитесь.

Максим сел. Сердце билось ровно, но внутри всё сжалось. Такие вызовы обычно заканчивались плохо.

— Перед вами, начал незнакомец, работник государственной безопасности Козырев. Я уполномочен объявить решение по вашему делу.

— Слушаю, ответил Максим.

Козырев открыл папку, достал несколько листов, подписанных красными чернилами.

— В ходе следственных мероприятий установлено, что дело в отношении вас, Егоров Максим Сергеевич, было сфабриковано. Диверсия на заводе в Красноярске организована бывшим наркомом внутренних дел Ежовым Николаем Ивановичем, ныне арестованным. В его сейфе обнаружены подлинные документы, подтверждающие вашу невиновность. А также доказательства того, что он отдал приказ о вашем убийстве осенью прошлого года. Слава богу, неудавшийся.

Максим замер. В голове шумело, как в тот день, когда взорвался цех.

— Ежов арестован? переспросил он.

— Да, кивнул Козырев. Его следствие продолжается. Вам выносится полная реабилитация. Вы свободны, товарищ Егоров.

Свободен. Это слово ударило наотмашь. Максим не верил. Не мог поверить. Столько лет ада, столько лет работы на износ, годы смерти, покушений и надежды и вот, просто «свободен».

— А завод? спросил он. Я снова инженер? Я возвращаюсь?

Козырев и Пан переглянулись.

— Все подробности вам сообщат в Красноярске, уклончиво ответил майор. Там вас ждут. Приказ подписан лично товарищем Берией.

Берия. Новый хозяин НКВД. Максим не знал, что и думать. Но выбор был невелик.

— Когда я могу ехать?

— Прямо сейчас. Ваши документы готовы. Вещи… вещей у вас нет, усмехнулся Козырев. — Конвой проводит до станции. Вас ждёт отдельный вагон.

— Отдельный? Максим не поверил.

— Вы свободный человек, товарищ Егоров, повторил майор. И не просто свободный. Ваше имя известно в Москве. Не подведите.

Максим встал. Ноги дрожали, но он заставил себя идти ровно. У двери он обернулся.

— А Кошкин? Михаил Ильич Кошкин? Он тоже невиновен. И он спас мне жизнь. Он должен ехать со мной.

Пан и Козырев снова переглянулись.

— Кошкин? переспросил Пан. Тот, что из Харькова?

— Да. Только он из Красноярска, ранее был из Харькова. Он мой конструктор. Без него завод не запустить.

Козырев полистал бумаги, нашёл какую-то справку.

— Вот его справка. Хорошо. Кошкин тоже реабилитирован. Можете взять его с собой.

Максим вышел. На крыльце он вдохнул морозный воздух полной грудью. Не верилось. Но на душе было легко, как много лет не было.

В бараке он собрал свои нехитрые пожитки: рваную телогрейку, кружку, ложку. (примета такая, чтобы не возвращаться). Кошкин стоял рядом, молчал. Глаза его были мокрыми.

— Мы едем домой, Михаил Ильич, сказал Максим.

— Домой, повторил Кошкин. А что там?

— Увидим.

Прощание с бригадой было коротким. Люди смотрели на него кто с завистью, кто с надеждой. «Кулак» подошёл, молча пожал руку.

— Счастливо, Отец, сказал он. Может, и до нас когда очередь дойдёт.

— Дойдёт, ответил Максим. Держитесь.

Он хотел еще что-то сказать, но слова застряли в горле. Он повернулся и пошёл к воротам, за которыми уже дымил паровоз.

Поезд стоял на тупиковой ветке, товарняк, но для них выделили отдельную теплушку. Не пассажирский вагон, конечно, но чище, чем те, в которых везли сюда. На полу свежая солома, в углу печка-буржуйка. Конвойный принёс хлеб, кружку, термос с кипятком.

— Выезжаете прямо сейчас, сказал он и захлопнул дверь.

Максим и Кошкин сели на нары, прижались друг к другу, чтобы согреться (разумеется плечо к плечу). Поезд дернулся, заскрипел колесами, и тайга поплыла за окном.

Сначала ехали молча. Каждый думал о своём. Максим о Наталье, о детях, о том, как они встретятся. Кошкин о жене, о сыне, о том, что они, наверное, уже считают его погибшим.

— Вы слышали новости? вдруг спросил Кошкин. Война началась?

— Нет, ответил Максим. Ещё нет. Но будет.

— Когда?

— Скоро. Очень скоро.

Поезд шёл на запад. За окном мелькали станции, полустанки, редкие огоньки. Теплушка раскачивалась, печка гудела, и где-то там, впереди, был Красноярск. Завод. Наталья. Ванятка. Новый ребёнок, которого он никогда не видел.

— Что мы будем делать? спросил Кошкин.

— Работать, ответил Максим. Строить танки. Готовиться.

— А нас примут? После лагеря?

— Примут. Мы нужны.

Они замолчали. Поезд тащился медленно, но Максим знал, каждый километр приближает его к дому. И он не опоздает. Не имеет права.

За окном начинался рассвет. Сизый, морозный, с первыми проблесками солнца. Максим смотрел на него и чувствовал, как сердце наполняется надеждой.

Он возвращался. Не героем, не мучеником, просто человеком, который выжил, чтобы сделать то, ради чего появился здесь.

А впереди была война. Но это уже совсем другая история.

Поезд почти бесшумно прибыл в Красноярск ранним холодным утром, когда город ещё спал, закутанный в сибирскую позёмку. Максим и Кошкин вышли на широченный перрон и оба замерли. Вокзал сильно изменился. Новые продолговатые вывески, другие лица людей, другие запахи улицы. Но дело было не в этом. Дело было в том, что мир, который они оставили несколько лет назад, исчез. Растворился, вот просто взял и растворился. И никто не ждал их возвращения, никто не встречал их.

Максим не стал ждать попутку или автобус. Он почти бежал по обледенелым улицам, туда, где когда-то стоял барак, где жила Наталья, где рос Ванятка, в свой дом. Кошкин едва поспевал за ним, иногда спотыкаясь, но не отставал. В груди у Максима горел холодный огонь и надежда, что дверь откроется, и она будет там, с детьми, с пирогами, с улыбкой, с любовью.

Он завернул за угол и остановился. Барак стоял на месте, все такой же серый, обшарпанный, с облупившейся краской и покосившимся крыльцом. Но окна были другие, нет старой трещины на стекле и пластыря на нем. И на двери новый замок, блестящий, чужой, не родной.

Максим поднялся на крыльцо, постучал. Никто не открыл. Он постучал сильнее и тогда дверь распахнулась. На пороге стоял незнакомый мужчина в рабочей робе, сонный, недовольный.

— Ты кто? спросил он, щурясь.

— Я… я здесь раньше жил, выдавил беспокойно Максим. Здесь жила семья Ковалевых и Егоровых. Наталья, её сын…

— Не знаю никаких Ковалёвых и Егоровых, отрезал мужчина. Нам эту квартиру дали недавно. А кто до нас был не наше дело.

— А куда они переехали? Может, вы знаете?

— Сказал же не знаю. Идите отсюда, нечего людей с утра будить, а то милицию позову.

Дверь захлопнулась. Максим стоял, глядя на облупившуюся краску, на щербатый порог, который когда-то сам чинил. Внутри всё оборвалось.

— Пойдём к соседям, тихо сказал Кошкин, положив руку ему на плечо.

Тетя Даша жила рядом, в такой же барачной комнате. Максим помнил её, бойкую, говорливую, всегда с пирогами. Она открыла дверь не сразу, долго смотрела в глазок, потом осторожно приоткрыла.

— Чего надо? спросила она, и голос ее был жестким, незнакомым.

— Тетя Даша, это я, Егоров, Максим, сказал он. Я вернулся.

Она побледнела. Попыталась захлопнуть дверь, но Максим успел подставить ногу.

— Я не враг, меня реабилитировали, быстро заговорил он, доставая документ. Вот, смотрите, все бумаги. Меня подставили. Ежова арестовали, дело пересмотрели.

Тетя Даша взяла бумаги, долго водила по ним пальцем, хотя читать, наверное, не умела. Потом вернула и молча посторонилась.

— Заходи, сказала она глухо. Но помни: ты здесь не нужен.

Комната была такой же тесной, как и прежде, но пахло теперь не пирогами, а кислой капустой и дешёвой махоркой. На столе лежали газеты, старые, ещё с портретами Ежова. Тетя Даша опустилась на табурет, сложила руки на коленях.

— Ты бы лучше не приходил, Егоров, сказала она, грубо и жёстко. Мы тут все очень намучились из-за тебя.

— Что случилось? спросил Максим, хотя сердце уже знало ответ.

— А то и случилось, она тяжело вздохнула, тяжело, по-старушечьи. Как тебя забрали, так и понеслось. Ванятку в школе дразнили «сын врага народа». Он дрался, его исключили. Наталью пробовала работать, так ее везде выгоняли как «жена изменника». Она плакала, металась, писала куда-то, в Москву, да кто её слушал? Никто.

Максим сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он хотел спросить про девочку или мальчика, но боялся, что голос дрогнет.

— А ещё, продолжала тетя Даша, у них же дочка родилась, уже после того как тебя забрали. Лариса назвали. Мы её почти не видели, Наталья никого не пускала, боялась, что и ребенка заклеймят дочерью изменника.

— А потом? выдавил Максим.

— А потом она собрала вещи и уехала. Сказала только: «Не могу здесь больше». И всё. Детей забрала, Ванятку и малую. И уехала. Куда никто не знает.

— И никто не знает, куда? переспросил Кошкин.

— Никто, повторила тетя Даша. Говорили, может, в Солонцы подались, к деду вашему, к Дорофеичу. А может, в другой город. Время такое, люди пропадают, и не спрашивай.

Максим встал, сунул документ в карман. В голове шумело. У него есть дочь. Лариса. Она никогда не видела отца.

— Спасибо, тетя Даша, сказал он. Извините, что побеспокоил, за беспокойство.

— Ты извини, что мы тебя врагом считали, ответила она. Но тогда так было. Выживали как могли.

Он уже взялся за дверную ручку, но тетя Даша остановила его.

— Погоди, Егоров. Ты хоть знаешь, что сейчас на заводе творится?

— Нет, ответил Максим. А что там?

— Ничего хорошего. Всех твоих людей разогнали. Производство танков свернули. Теперь там непонятно чем занимаются. Не ходи туда, не надо. Себе дороже.

Максим кивнул и вышел.

На улице он долго стоял, глядя на новое окно своей бывшей квартиры. Кошкин молча ждал рядом.

— Что будем делать? Наконец спросил он наконец.

— Сначала Солонцы, ответил Максим. Если Наталья уехала, она могла податься к Дорофеичу. У неё больше никого не было.

— А если её и там нет?

— Тогда будем искать дальше.

Они двинулись не на вокзал, а на окраину города, туда, где кончался асфальт и начиналась просёлочная дорога на Солонцы. Максим знал этот путь, когда-то он ездил здесь на своей «Ниве», в другой жизни, которая теперь казалась сном. Сейчас у него не было ни машины, ни лошади, ни даже попутки. Только ноги и надежда.

— Дойдём? спросил Кошкин, глядя на темнеющее небо.

— Дойдём, ответил Максим. К утру будем на месте.

Они двинулись вдоль дороги, обходя лужи и колдобины. Ветер сильно дул в лицо, нёс позёмку, но Максим шёл быстро, почти бежал. Кошкин едва поспевал, иногда задыхался, но не жаловался.

В Солонцах они были уж как начало светать. Деревня спала, лишь изредка лаяли собаки. Луна освещала покосившиеся заборы, заколоченные окна, черные провалы сараев. Максим узнал избу Дорофеича, ту самую, с резными наличниками, которую когда-то подправлял. Дверь была заколочена крест-накрест, крыльцо разобрано. Он постоял, глядя на темные окна, и тихо сказал:

— Прости, дед. Не уберег.

Кошкин стоял рядом, не мешая.

— Где будем отдыхать? спросил он, сил нет совсем, обратно дорогу я сейчас не осилю

— У бабки Агафьи, ответил Максим. Она старая, но добрая. Должна пустить.

И они пошли по деревне, стучась в редкие окна, где ещё горел свет.

Бабка Агафья открыла свою старую потертую дверь не сразу. Долго гремела старыми засовами, шеркала по половицам, бормотала что-то неразборчивое, то ли молитву, то ли проклятие в их адрес. Наконец дверь приоткрылась, и в щель выглянуло сморщенное, как печёное яблоко или курага, лицо с живыми, цепкими глазами.

— Кого там нелегкая принесла? спросила она сипло, ворча, но без злобы.

— Здравствуйте, бабка Агафья, сказал Максим. Я Егоров. Может помните меня? Приезжал к Дорофеичу несколько лет назад.

Она прищурилась, вгляделась, потом вдруг распахнула дверь широко как только могла.

— Ба! воскликнула она. Сергеич? Живой? А мы уж думали, сгинул ты где, как многие, кто уже не вернулся.

— Живой, ответил Максим. Пустите отдохнуть и переночевать. И товарищ со мной.

— Проходите, проходите, гости добрые, засуетилась старуха. Место есть. Печка тёплая, картошка в чугунке. Не богато, но чем богаты тем и рады.

Изба у Агафьи была такой же, как у Дорофеича, бревенчатая, с низким потолком, везде лежат травы, запах соответствующий… В углу висели пучки зверобоя, мяты, ещё каких-то растений, названий которых Максим не знал. На печке дремал черный кот Вася, сворачиваясь клубком.

Агафья накрыла на стол: черный хлеб, вареная картошка с солью, кружка кипятка. Максим и Кошкин набросились на еду, сказывалась дорога, холод и пустой желудок. Старуха смотрела на них, качала головой.

— Дорофеича жалко, сказала она. Хороший был дед. Правильный. Не зазнавался. А умер как собака, в сугробе. Нашли только через день. Промерз весь, а в руке бутылка. Не выдержал, видать, одиночества.

— Я виноват, глухо сказал Максим. Не приехал, не проведал.

— А что бы ты сделал? усмехнулась Агафья. Ты ж тогда в лагере сидел. Слышали мы. По деревне слухи ходили,говорили, враг народа, диверсант. А я не верила. Не такой ты человек, Сергеич. Я людей чую.

— Спасибо, ответил Максим. А Наталья? Она не приезжала?

— Нет, Агафья вздохнула. Не было её здесь. Я бы знала. У нас деревня маленькая, все на виду. Спрашивала я про неё, никто не видел. Может, в райцентр подались, а может, вообще из края уехали. Время такое, сами знаете.

Максим опустил голову. Кошкин молчал.

— Отдыхайте, сказала Агафья, показывая на полати. А завтра день большой, может, чего и надумаете. После ночного путешествия Максим и Кошки уснули мертвым сном. Бабка куда-то ушла и до утра не появлялась, наверно к жениху.

Утром Максим проснулся от холода. За окном серело, на востоке розовела полоска зари. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как Агафья возится у печки, видимо уже пришла. Кошкин спал на соседних полатях, свернувшись калачиком, и тихо постанывал во сне, видно, снилось что-то тяжелое.

Максим поднялся, накинул телогрейку и вышел на крыльцо.

Солонцы просыпались. Из труб валил дым, где-то лаяла собака, скрипела телега. Всё было как раньше и в то же время не так. Дома казались ниже, люди старше, а воздух холоднее. Или это он сам изменился, стал старше на три года, проведённых в аду?

Он пошёл по деревне. Ноги сами несли его туда, где когда-то начиналась его новая жизнь, к мастерской.

Здание стояло на том же месте, но выглядело заброшенным. Дверь была приоткрыта, петли заржавели, окна выбиты. Максим толкнул створку, вошёл внутрь.

Пахло говном. Станки, которые он когда-то чинил, стояли на своих местах, но были покрыты ржавчиной. Токарный, на котором он показывал дяде Коле, как правильно точить, замер с разжатыми тисками. Фрезерный, где он вытачивал первые детали, затянут паутиной.

Максим провёл рукой по станине. Металл был холодным, мёртвым.

— Есть кто? спросил он, хотя знал, что никого нет.

Эхо ответило ему тишиной.

Он прошёл в угол, где стоял верстак, на котором когда-то чинил инструмент. Всё было на месте: молотки, напильники, тиски. Но везде лежал толстый слой пыли. Похоже, сюда никто не заходил с того самого дня, как он уехал

— Здорово, Сергеич, раздалось сзади.

Максим обернулся. В дверях стоял старик, тот самый, с которым он встречался вчера по дороге. В руке старик держал клюку, а в глазах недоверие и любопытство.

— Ты чего здесь ищешь? спросил он.

— Просто смотрю, ответил Максим. Раньше я здесь работал. Инструмент чинил, станки налаживал.

— Знаю, старик кивнул. Я тебя помню. Ты ещё председателю тогда понравился. А потом… ну, сам знаешь.

— Знаю, Максим опустил голову. А председатель где? Жив?

— Умер. Год назад. Сердце. Говорят, когда тебя арестовали, он переживал сильно. Ведь это он тебя в люди вывел. А потом его же и заклеймили «укрыватель врага народа». С работы сняли, пенсию урезали. Он и не выдержал.

Максим молчал. Вспомнил того председателя, коренастого, в кожаном пальто, с кубанкой на голове. Хороший был мужик. Справедливый. Он дал ему шанс, когда никто не давал.

— А колхоз? спросил он. «Красный пахарь» он ещё существует?

— Существует, старик махнул рукой в сторону полей. Только теперь там не пашут, а выживают. Молодёжь в города поразъезжалась, старики остались. Техники нет, ту, что была, разобрали. Лошади дохнут. Одни долги. И новый председатель — бестолковая сволочь.

— Понятно, сказал Максим.

Он вышел из мастерской, постоял на пороге. Поле за деревней лежало под снегом, то самое, где он когда-то помогал сеять, где впервые увидел, как растёт хлеб. Сейчас поле пустовало, и ветер гнал по нему позёмку.

— Что будешь делать? спросил Кошкин, который незаметно подошёл сзади.

— Не знаю, честно ответил Максим. Здесь ничего не осталось. Ни семьи, ни работы, ни людей, которые меня помнят.

— Ты сам себя не помнишь? спросил Кошкин.

— Помню, ответил Максим. Но этого мало.

Они вернулись к Агафье к обеду. Старуха накормила их щами, которые только что сварила, и спросила:

— Ну что, надумали?

— Поедем в Красноярск, ответил Максим. Надо на завод попасть. Хоть через охрану, хоть через забор, но попасть.

— Дело ваше, Агафья перекрестилась. Только будьте осторожны. Время сейчас такое, не ровен час, опять посадят.

— Не посадят, твёрдо сказал Максим. Я теперь реабилитированный. Документы есть.

— Документы, старуха усмехнулась. Документы они и сами писать умеют.

Перед уходом Максим зашёл в избу Дорофеича. Дверь была заколочена, но он нашёл щель, просунул руку и отодвинул засов. Внутри было темно, холодно, пахло запустением. Всё осталось как при старике: стол, лавки, печка, на которой он когда-то спал. Только вещей стало меньше, видно, соседи разобрали.

Максим постоял посреди комнаты, вспоминая свой первый день в этом времени. Как Дорофеич отпаивал его кипятком. Как называл племянником. Как учил выживать.

— Прощай, дед, сказал он. Спасибо тебе.

Он положил на стол горбушку хлеба, которую дала Агафья, символическую плату за ночлег и память. Вышел, приколотил дверь обратно.

Всё. Солонцы остались позади.

Дорога назад была тяжёлой. Ноги гудели, спина ныла, но Максим почти не чувствовал боли, он думал о Наталье, о детях, о заводе. Кошкин шёл молча, только изредка перекидывался парой слов.

— Егоров, а если нас на завод не пустят? спросил он.

— Пустят, ответил Максим. Не сразу, но пустят.

— А если нет?

— Тогда поедем в Москву. К Берии. Пусть объяснит, зачем я нужен стране.

— К Берии? Кошкин усмехнулся. Ты самоубийца, Егоров.

— Нет, но где-то я это уже слышал, ответил Максим. Я отец. И я должен найти свою семью.

Красноярск встретил огнями. Они вышли на окраину, туда, где кончалась просёлочная дорога и начинался асфальт. Заводские трубы дымили вдали, и Максим, глядя на них, почувствовал, как в груди загорается что-то, не надежда, нет, скорее злость. Злость на Ежова, на судьбу, на весь этот мир, который отнял у него всё.

Но он вернулся. И он не собирался сдаваться.

Утро выдалось серым, промозглым и хмурым. Небо над Красноярском висело низко, будто налитое свинцом, и редкие снежинки падали на асфальт, стелились ровными полосами, затем от нагрузки превращались в грязную кашицу, ту противную, которую все не любят. Максим стоял на углу улицы, откуда открывался вид на заводскую проходную, и не мог заставить себя двинуться дальше. Кошкин ждал сзади, не торопил, все прекрасно понимал.

Красмаш изменился. Вывеска стала другой, новая, с какими-то незнакомыми буквами, хотя название осталось прежним. Забор покрасили в зелёный, поставили новые ворота с контрольно-пропускным пунктом. Охраны стало больше, не двое, как раньше, а целая группа в камуфляже, с собаками и автоматами. Максим подумал, что так охраняют либо что-то очень важное, либо что-то очень секретное. Но он знал: важного здесь больше нет. Секретного тем более. Видимо создают видимость.

— Пошли, сказал он Кошкину и направился к проходной.

Охранник, молодой, с квадратной челюстью и пустыми глазами, даже не взглянул на документы. Он посмотрел на Максима, на его рваную телогрейку, на обмотки вместо сапог, на осунувшееся лицо и усмехнулся.

— Ты куда, отец? спросил он лениво. Проходная только для работников завода. У тебя пропуск есть?

— У меня есть документ о реабилитации, ответил Максим, протягивая бумагу. Я работал здесь главным инженером. Мне нужно пройти.

Охранник взял бумагу, повертел, даже не читая. Вернул.

— Главный инженер, говоришь? он оглянулся на коллег, те заулыбались. А у нас главный инженер дядька солидный, в костюме ходит. А ты, извини, бомж бомжом. Иди отсюда, не позорься, пока я тебе пинка для ускорения не выдал.

— Я требую, чтобы меня пропустили, твёрдо сказал Максим. У меня есть законное право.Вы не имеете право мне отказать, я на вас буду жаловаться, иуда.

— Требуй, охранник пожал плечами. Только у нас свои законы. Не положено и всё. Вали, пока не позвали, а как позовут, то я как уж и быть тебя пропущу.

Максим шагнул вперёд, пытаясь пройти мимо. Охранник перегородил дорогу, упёршись рукой в грудь. Двое других подскочили сзади, схватили за локти.

— Ты чё, старый, буянить? один из них дышал в лицо табачным перегаром. Мы тебя быстро успокоим, пополам щас сломаем, почки отобъем, ребра пересчитаем.

— Пустите, сквозь зубы сказал Максим. Мне нужно на завод.

— А нам нужно, чтобы ты ушёл. По-хорошему. Иначе будет по плохому, а потом не обижайся.

Они вытолкали его за ворота. Максим пошатнулся, удержался на ногах, но телогрейка порвалась на плече. Кошкин подхватил его под локоть.

— Егоров, не надо, сказал он тихо. Убьют ведь.

— Пусть, ответил Максим, глядя на ворота. Пусть попробуют. Потом пожалеют!

Но он не полез больше. Зачем? Он уже понял, что его здесь не ждут и не узнают. Ворота закрылись, и завод стал недосягаемым, как другая планета.

Они отошли к забору, где ветер был не таким сильным. Максим прислонился к бетонной плите, закрыл глаза. В голове гудело. Всё, что он строил, всё, ради чего жил, завод, цеха, станки, чертежи превратилось в призрак.

— Может, обойдём с другой стороны? предложил Кошкин. Там есть старый вход, через склад. Я помню, мы через него иногда ходили.

— Бесполезно, ответил Максим. Охрана везде. И нас там тоже не ждут.

Он открыл глаза и вдруг увидел старика, который медленно шёл вдоль забора, волоча за собой метлу. Старик был согнут, одет в рваную телогрейку и ватные штаны, на голове старая будёновка, из-под которой торчали седые космы. Он шаркал ногами, подметал, но не асфальт, а снег. В этом не было смысла, но, видимо, так было нужно начальству.

Максим всмотрелся в лицо. Что-то знакомое было в этом старике, в его походке, в том, как он держит метлу, неловко, будто это не метла, а оружие.

— Федотыч? позвал он.

Старик вздрогнул, поднял голову. На него смотрели мутные, воспалённые глаза, но в них вдруг вспыхнуло узнавание.

— Сергеич? прошептал он, выронил метлу и побрёл к ним, спотыкаясь, падая. Сергеич, живой?

Максим подхватил его, обнял. Старик плакал, бил его кулаками в грудь, бормотал неразборчивое.

— Тише, тише, сказал Максим, гладя его по спине. Я здесь. Живой.

— А я уж думал, сгинул ты, Федотыч вытер слёзы грязным рукавом. Мне тут люди говорили, что тебя расстреляли. А я не верил. Не мог ты так просто умереть. Не такой ты.

— Не такой, согласился Максим. А ты что здесь делаешь?

Федотыч оглянулся, понизил голос:

— Дворником работаю. Оставили по старой памяти. Сказали, что я пенсионер, можно и на улице подметать. А мне всё равно был бы кусок хлеба.

— А в цех? спросил Максим. Тебя не пускают?

— Какой цех, Сергеич? Федотыч горько усмехнулся. Нет больше наших цехов. Всё переделали. Станки вывезли, людей разогнали. Теперь здесь, говорят, сельхозтехнику ремонтируют. Или нет? Я и сам не знаю. Нас, стариков, близко не подпускают.

— А Кошкин? спросил Максим, хотя знал, что тот стоит рядом. Воронцов? Громов?

— Разбежались, Федотыч махнул рукой. Кошкина твоего, как тебя забрали, под арест взяли. Потом, говорят, в лагерь отправили. А куда не знаю. Может, на Колыму, может, к вам на БАМ. Воронцов уехал на Урал, писал оттуда плохо там, голодно. Громов в Томске очухался, да только тоже не сладко. Петров… Петров не выдержал, помер. Сердце.

Максим слушал и чувствовал, как внутри всё холоднеет.

— А цех «К»? спросил он.

— Закрыли, Федотыч перекрестился. Опечатали, а потом и вовсе разобрали. Теперь там склад какой-то. Говорят, оборудование ваше, что не успели вывезти, на металлолом пустили. Но я не знаю, сам не видел.

— А танки? спросил Кошкин. Т-34, которые сделали? Куда они?

— Увезли, Федотыч пожал плечами. Говорят, на Дальний Восток. Чтобы с глаз долой. Чтобы никто не вспоминал, кто их делал и для чего. А может, и не на Дальний Восток. Может, на полигон, может, в утиль. Время такое ничего не разберёшь.

Максим сел на корточки, прислонился спиной к забору. Ноги не держали. Всё, что он создавал, цеха, станки, чертежи, коллектив, исчезло. Растворилось, как дым над трубой. Ежов выжег его дело дотла.

— А вы? спросил он Федотыча. Вы-то как? Живы?

— Живу, старик вздохнул. Тяжело, но живу. Комнату дали в бараке, не ту, что раньше, а поменьше. Пенсию копейки. Вот подметаю, добавляю. Сын в армии, дочь замужем в другом городе. Один я.

Он помолчал, потом добавил:

— А Наталья твоя? Ванятка? Нашёл?

— Нет, ответил Максим. Ищу. В Солонцах не было. В Красноярске след простыл.

— Ох, Сергеич, Федотыч покачал головой. За что же тебя так? За что?

— За то, что мешал, ответил Максим. За то, что правду знал. За то, что не боялся.

Федотыч рассказал ещё многое. Как после ареста Максима на заводе несколько дней стояла тишина. Люди боялись даже смотреть в сторону цеха «К». Как приезжали следователи, допрашивали всех подряд, искали «пособников». Как Воронцова выгнали из проходной пинками, как Громова вызывали на Лубянку, как Петрова прямо в цехе, при всех сняли с должности и увели в наручниках.

— Я тогда думал: всё, конец, говорил Федотыч, теребя в руках шапку. Но меня не тронули. Сказали: ты маленькая сошка, иди работай. А потом перевели в дворники, говорят, для твоего же блага, подальше от станков, чтобы не навредил.

— Вы бы не навредили, сказал Максим. Вы лучший инструментальщик, которого я знал.

— Знаю, Федотыч усмехнулся. Да только начальству не до инструментов было. Им бы планы отчитаться, да показатели сдать.

Он помолчал, потом спросил:

— А «Катюши»? Ты их успел?

— Успел, ответил Максим. Но говорят, и их разобрали.

— Жалко, вздохнул Федотыч. Такое оружие могли сделать, а всё закопали. Из-за каких-то склок, из-за власти.

Максим поднялся, отряхнул снег с телогрейки. В душе не осталось ничего, ни злости, ни надежды. Только пустота.

— Спасибо, Федотыч, сказал он. За всё спасибо. За правду.

— А ты куда теперь? спросил старик, глядя ему в глаза.

— В Москву. К Берии.

Федотыч перекрестился.

— Одумайся, Сергеич. Берия это не Ежов. Ежов был волк, а Берия тигр. Он тебя сожрёт и не подавится.

— А мне всё равно, ответил Максим. Если мои танки воюют, я должен быть там. Если Наталья пропала, я должен её найти. А если завод разрушен я построю новый.

— Берия не позволит, покачал головой Федотыч.

— Позволит, твёрдо сказал Максим. Я сделаю так, что он сам меня позовёт.

Он обнял старика, похлопал по спине и развернулся.

— Пойдём, Кошкин. Нам пора.

Они пошли к выходу. За спиной скрипела метла, Федотыч снова принялся за своё бессмысленное дело. Подмётал снег, который завтра выпадет снова. Как символ всего, что осталось от великого завода: бессмыслица, равнодушие, забвение.

Прошло время. Максим и Кошкин работали грузчиками на базаре. Зарабатывали деньги на билет в Москву и на то, чтобы некоторое время пробыть в Москве.

Но мысль про то, что нужно скорее в Москву не давала Максиму покоя.

И вот однажды они поехали на вокзал. Максим купил билеты до Москвы, плацкарт, самые дешёвые. Кошкин молчал, только изредка поглядывал на него с тревогой.

— Егоров, сказал он, когда они сели в вагон. Ты уверен? Берия это не шутка.

— Я ничего не боюсь, ответил Максим. После лагеря бояться нечего.

— А если он тебя арестует?

— Тогда я скажу ему всё, что думаю. И пусть делает, что хочет.

Поезд тронулся. За окном поплыли огни Красноярска, тая в темноте. Максим смотрел на них и чувствовал, как город, который он когда-то считал своим, отдаляется навсегда.

Он возвращался в Москву. Туда, где началась его слава и где случилось его падение. Туда, где сейчас сидел Берия, человек, от которого зависела его судьба. И судьба страны.

— Война будет, сказал он вдруг. Через два года, а до нее еще две войны. И мы должны быть к ней готовы.

— Две войны? Это как? спросил Кошкин.

— Скоро сам узнаешь, ответил Максим.

— А если нас не пустят? спросил Кошкин.

— Пустят, ответил Максим. Когда начнутся бои, каждый инженер будет на счету. Даже тот, кто был врагом народа.

Поезд набирал скорость. Огни Красноярска исчезли за горизонтом. Впереди была златоглавая Москва и неизвестность.

Поезд тащился до Москвы семь суток. Максим почти не выходил из тамбура, дымил, нервно смотрел на убегающие назад столбы, на редкие огни полустанков. В Сибири всегда так, населенные пункты могут не попадаться сотни километров. Кошкин спал на верхней полке, укрывшись шинелью, храпел и изредка вскрикивал во сне, видно, снились лагерные кошмары, прошлое не отпускает. Внутри у Максима всё замерло в ожидании. Москва это город, где он когда-то победил и где проиграл. Город, где сейчас сидел Берия, заменивший Ежова, новый хозяин НКВД, человек, от которого зависела его судьба.

Они вышли на Казанском вокзале ранним утром. Москва встретила их морозом и суетой. Люди спешили, бежали, толкались. Кто на работу, кто на учебу, кто еще куда. Москва в те годы, пока она не стала муравейником — была прекрасна. Где-то играла музыка, из репродукторов доносились бодрые голоса дикторов. Максиму казалось, что он попал в другой мир: чистый, вылизанный, праздничный. Здесь никто не знал о БАМе, о лагерях, о тех, кто умирал в тайге. Здесь была другая жизнь, совсем другая…

— Куда сначала? — спросил Кошкин, сжимаясь от холода.

— На Лубянку, — ответил Максим. — К Берии, также сжимаясь от холода.

Лубянская площадь встретила их серыми стенами знаменитого здания. Огромное, мрачное, с колоннами и тяжёлыми дверями, со своими подвалами, про которые наверно знают все, оно нависало над прохожими, напоминая о власти и страхе. Максим подошёл к проходной, достал документы.

— Мне нужно на приём к товарищу Берии, — сказал он дежурному — молодому командиру с холодными глазами.

— А вы записаны? — спросил тот, даже не взглянув на бумаги.

— Нет. Но у меня срочное дело. Я Егоров, главный инженер танкового завода в Красноярске. Меня реабилитировали.

— Это не ко мне, — лейтенант вернул документы. — Обратитесь в приёмную Наркомата. Там запишут.

Приёмная находилась в соседнем корпусе здания. Максим и Кошкин быстро прошли туда, простояли в очереди час, другой. Наконец-то их приняла старая женщина в очках, с голосом, напоминающим скрип несмазанной телеги.

— Запись к товарищу Берии — на два месяца вперёд, — сказала она, не поднимая головы. — Ваша фамилия?

— Егоров. Максим Сергеевич. Егоров я, тот самый Егоров.

— Нет вас в списке. Нет того самого и не самого Егорова. Приходите через месяц, а лучше через три.

— У меня документы о реабилитации! Вот держите! — почти выкрикнул Максим. — Меня подставил Ежов. Я строил танки для Красной армии. Я все делал для нашей родины! Мне нужно срочно увидеть товарища Берию.

— Все так говорят, — женщина подняла глаза, и в них было железное равнодушие. — Запишитесь на общих основаниях, вы не исключительный.

Она подвинула ему лист бумаги и ручку. Максим смотрел на этот лист, на пустые строки, и понимал, что его не пустят. Ни сегодня, ни через месяц, ни через год, никогда.

Он вышел на улицу. Кошкин молча ждал.

— Что теперь? — спросил он.

— Попробуем в Наркомат обороны. Может, там вспомнят, кто я.

Наркомат обороны располагался на Фрунзенской набережной, тоже внушительное здание, с охраной, с пропусками. Максима и туда не пустили. Он назвал фамилию Егоров. Никто не знал. Он сказал, что строил танки, что его танки воюют на Дальнем Востоке. Ему ответили: «Обратитесь к наркому через приёмную». Приёмная, как выяснилось, была переполнена, и запись шла на полгода вперёд.

— Они не хотят нас знать, — сказал Кошкин. — Даже слушать не хотят.

— Значит, будем искать других, кто захочет нас знать — ответил Максим.

Они шарились по Москве несколько дней. Максим пытался найти старых знакомых: инженеров, военных, партийных работников, да хоть кого. Но или адреса изменились, или люди не хотели встречаться. Один из них, бывший сотрудник завода, которого Максим встретил на улице, сначала обрадовался, а потом, узнав, что Егоров только что из лагеря, испуганно отшатнулся и сказал следующее.

— Извини, Максим, — сказал он. — Я бы рад, но сейчас время такое. Скажут — связался с врагом народа. И меня заберут.

— Меня реабилитировали, — напомнил Максим.

— Реабилитировали? — человек усмехнулся. — Это сегодня одно, а завтра другое. Ты уж извини, но я не могу рисковать, у меня дети, у меня семья, а ты…

Он ушёл, оставив Максима на ветру.

— Никто не хочет рисковать, — сказал Кошкин. — Все боятся. Даже те, кто тебя знал и кланялся.

— Я их не виню, — ответил Максим. — После Ежова люди не верят никому. Да уж, один человек, а столько проблем всем принес. Максим до сих пор не понимал чем так насолил Ежову, неужели реально из-за того случая в кремле, когда Сталин унизил его при всех из-за Максима. Это тайна так и не подавалась объяснению. Вот бы у самого Ежова спросить. Да где уж он теперь. Может уже и расстреляли, так и унесет тайну с собой в могилу.

Они ночевали на вокзалах, дешевле и безопаснее, чем снимать угол, а главное тепло и крыша над головой. Днем бродили по городу, искали хоть какую-то зацепку. Практически не вылазили из адресного бюро. Максим вспомнил, что в Москве есть общежитие для бывших заключённых, туда он и отправился. Там ему сказали, что его документы в порядке, но с жильём пока неопределённость. Он мог рассчитывать на комнату в бараке на окраине, но не раньше, чем через месяц.Очередь была сильно большой.

— Месяц мы не протянем, — сказал он Кошкину. — Деньги кончаются.

— А что, если поехать обратно? — предложил Кошкин. — В Красноярск. Начать сначала.

— Начинать сначала уже поздно, — ответил Максим. — Война через два года. А еще две до нее. Сейчас самый шанс доказать нашу необходимость стране. Мы должны успеть.

— Успеть что? — Кошкин развёл руками. — Нас же никуда не пускают.

— Пустят, — твёрдо сказал Максим. — Когда поймут, что без нас не обойтись.

Он почти перестал надеяться. Дни сливались в один долгий, серый, холодный ком. Максим чувствовал, как силы покидают его, как уходит та последняя злость, которая вела его вперёд. Ещё немного и он сдастся. Уедет в какой-нибудь город, найдёт работу подсобника, забудет о танках, о Сталине, о Берии. Но оставалась Наталья. Дети. Ради них он должен был продолжать. Да в конце концов жизни миллионов советских граждан. Максим никогда не переставал думать о них.

Однажды, проходя мимо здания НКВД на Лубянке, он заметил, что в приёмной какой-то переполох. Люди в форме бегали, что-то кричали, кто-то плакал. Максим подошёл поближе, заглянул в дверь. Внутри толпились посетители, охранники пытались навести порядок.

— Что случилось? — спросил он у одного из милиционеров, стоявшего на крыльце.

— Не ваше дело, — ответил тот. — Идите, гражданин.

Максим не ушёл. Он остановился в стороне, прислушался к обрывкам разговоров. Из приёмной доносились слова: «война», «японцы», «танки», «Халхин-Гол». Сердце забилось быстрее.

— Товарищ, дорогой — обратился он к другому человеку, вышедшему из дверей, — что там случилось? Чему все радуются???

— А вы не знаете? — человек был взволнован, глаза блестели, его прямо трясло — На Дальнем Востоке наши разбили японцев. Жуков, говорят, гениальную операцию провёл. Танки решающую роль сыграли. Те самые, сибирские. Мы всех победили, они дрогнули, мы их уничтожили в прах, их больше нет.

— Какие сибирские? — спросил Максим, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— А вы не слушали? — человек удивился. — Там наши Т-34 воевали. Машины новые. Говорят, оставшиеся японцы в панике бежали. Их броня — что картон. Наши их в пух и прах разбили.

Максим прислонился к стене. В голове шумело и трясло. Т-34 — его танки — воевали и победили. Значит, не всё пропало. Значит, кто-то всё-таки их сохранил, вывез на Дальний Восток, дал бойцам. И теперь о них говорят. О них знают. Ура!!!

— Танки Егорова, — прошептал он. — Мои танки.

— Что? — переспросил человек.

— Ничего. Спасибо. Я вас люблю товарищ.

Максим отошёл от здания. Нашёл Кошкина, который ждал его у памятника Дзержинскому.

— Слышал? — спросил он. — Т-34 на Халхин-Голе. Жуков их хвалит. Лучшие танки на свете!!!

— Война? — переспросил Кошкин.

— Уже нет, локальный конфликт. Но наши победили. И наши танки в этом есть наша заслуга.

— Теперь нас заметят? — спросил Кошкин.

— Должны, — ответил Максим. — Если товарищ Жуков сказал, значит, до товарища Сталина дойдёт. А если до Сталина дойдёт — значит, и до товарища Берии.

Он посмотрел вверх, на то самое серое московское небо. Впервые за много дней и ночей в душе появилась глубокая надежда. Слабая, почти угасшая, но она была.

Осталось только ждать. И верить. Надежда.

Москва встретила новость о победе на Халхин-Голе великим ликованием. На улицах очень громко играла музыка, люди обнимались, целовались, поздравляли друг друга с данным событием. Газеты пестрели громкими и красивыми заголовками: «Красная армия сокрушила японских милитаристов», «Жуков — гений маневра», «Танки Т-34 — лучшие в мире». Максим читал эти статьи снова и снова, перечитывал, водил пальцем по строчкам, по каждой букве, где упоминались «сибирские машины», и не мог сдержать улыбки. Значит все это было не зря. Три года ада и вот, его танки воевали. Его «тридцатьчетверки» крушили сильного врага, доказывали, что он был прав.

— Читаешь? — спросил Кошкин, украдкой заглядывая в газету через плечо.

— Конечно читаю, — ответил Максим. — Пишут, что Жуков в огромном восторге. Хвалит броню, манёвренность, проходимость, пушку.

— Значит, не зря мы мучились.

— Это точно! Не зря.

Они сняли комнату в дешевом общежитии для командированных: две простых пружинистых койки, старая тумбочка, треснутое окно на шумную улицу. Деньги кончались, но Максим не унывал. Он знал, что после такой победы о нём вспомнят. Вспомнят обязательно.

Дни тянулись медленно. Максим почти не выходил на улицу, а ждал. Бывало, что ходил в газетный киоск, за углом, покупал свежие номера, выискивал упоминания о танках, о нем. В одной из статей, подписанной военным корреспондентом, он нашёл фразу: «Т-34, созданные в Сибири конструктором Егоровым, показали себя с лучшей стороны». Его назвали по фамилии. Впервые за три года, даже не верится…

— Кошкин! — закричал он, вбегая в комнату. — Смотри! Моя фамилия!

Кошкин взял газету, прочитал, усмехнулся.

— Теперь точно придут, по другому не может быть — сказал он.

И они пришли.

Это случилось через два дня. Поздним вечером, когда за окном уже стемнело, в дверь постучали. Максим не спеша открыл. На пороге стояли двое, мужчина и женщина, оба в штатском, но с выправкой людей из органов. Женщина улыбнулась, мужчина показал удостоверение.

— Товарищ Егоров? — спросил он.

— Да, — ответил Максим, чувствуя, как сердце забилось быстрее, словно сейчас выпрыгнет из груди.

— Вас просят пройти с нами. Без конвоя, — добавил он, заметив напряжение на лице Максима. — Вежливо. Просто поговорить. Вас не арестовывают, не переживайте.

— С кем?

— С товарищем Берией. Он вас ждет.

Максим кивнул. Повернулся к Кошкину, который стоял бледный, вжавшись в стену.

— Жди здесь, — сказал он. — Я вернусь, наверняка вернусь.

— А если нет? — прошептал Кошкин.

— Вернусь, — повторил Максим и вышел.

Машина ждала их у подъезда. Ехали недолго, минут пятнадцать. Максим смотрел в окно на ночную Москву, на огни, на редких прохожих. Внутри было пусто. Страх? Нет, страха не было. Было только любопытство, чего хочет от него новый хозяин НКВД. Надеюсь на лучшее.

Лубянка встретила их тишиной, даже из подвалов не было слышно криков о помощи. Провели через служебный вход, по длинным коридорам, мимо охраны, которая козыряла, не глядя. Поднялись на лифте на третий этаж. Женщина в штатском открыла дверь, пропустила Максима внутрь.

Кабинет был большим, с высокими потолками, с портретами Маркса, Ленина и Сталина на стенах. Все как полагается по протоколу. На столе лежала стопка бумаг, телефон, стакан с чаем. За столом сидел Лаврентий Павлович Берия — плотный, с большим носом, с холодными, внимательными глазами. Он не встал, не протянул руки. Только указал на стул напротив.

— Садитесь, товарищ Егоров, со своим особенным акцентом.

Максим сел. Берия несколько секунд молчал, очень внимательно изучая его лицо, потом взял со стола папку, раскрыл ее.

— Дело Егорова Максима Сергеевича, — сказал он. — арест, обвинение в диверсии и саботаже, БАМлага. Реабилитирован в 1939-м, в январе. Всё верно?

— Верно, — ответил Максим, все как там написано. Только я этого не совершал, меня Ежов, скотина, подставил.

— Ежова расстреляли, — продолжал Берия, перелистывая страницы. — вы же в курсе, что после ареста мы нашли у него в сейфе документы, подтверждающие вашу невиновность.

— Перед расстрелом мы спросили у него для чего он вас подставил.

Ежов не простил Максиму того унижения, которое тот, сам того не желая, устроил ему в Кремле. Когда Сталин, проигнорировав донос и подозрения наркома, назвал его взгляды «устаревшими», а инженера из Сибири человеком будущего, у Ежова в душе что-то переключилось. Для него, привыкшего держать страну в страхе и решать судьбы партийной верхушки, было невыносимо видеть, как какой-то «выскочка» получает карт-бланш прямо из рук вождя. Ежов воспринял это как личное поражение и, движимый оскорблённым самолюбием и патологической подозрительностью, решил стереть Максима в порошок, любой ценой, даже ценой уничтожения собственного завода и гибели невинных людей. Он хотел не просто арестовать инженера, а доказать Сталину, что тот ошибся, что Максим на самом деле враг и диверсант.

— Но вы, я смотрю, выжили. И даже успели наследить в столице, обивали пороги приемных, искали встречи со мной. Зачем?

— Чтобы вернуться на завод, — твёрдо сказал Максим. — Мои танки воюют на Халхин-Голе. Жуков их хвалит. Я нужен стране.

— Нужен? — Берия усмехнулся. — А кто вы теперь? Бывший зэк, враг народа (пусть и реабилитированный), человек без связей и без имени.

— У меня есть имя, — ответил Максим. — Моё имя — инженер Егоров. Танки Егорова громят японцев. А если начнется большая война, они будут громить немцев.

Берия откинулся на спинку стула, долго молчал. Потом снял очко, протёр его платком, надел снова.

— Сталин о вас спрашивал, — сказал он. — Недавно. Говорил: «Тот инженер, что танки строил, где он? Жуков требует наградить конструкторов. Пусть работает».

Максим сглотнул. В горле пересохло.

— Что мне делать? — спросил он.

— Завтра в восемь утра поездом до Красноярска, — Берия протянул ему пропуск на завод и железнодорожный билет. — Вас ждёт восстановленный цех. Не тот, что был, но что-то мы сохранили. Оборудование, чертежи, всё на месте. Чего не хватит, то предоставим. Кошкин поедет с вами. И…

Он помедлил, достал из папки ещё один лист.

— Ваша семья нашлась. Они в Новосибирске. Жена с детьми. Мы привезём их в Красноярск. К вашему приезду. Не благодарите.

Берия помолчал, задумался о чём-то, потом нажал кнопку селектора на столе.

— Попросите зайти ко мне майора Козырева. Срочно.

Через минуту в кабинет вошёл невысокий плотный мужчина в форме майора государственной безопасности. Максим узнал его, тот самый Козырев, который объявлял ему о реабилитации в лагере. Теперь он выглядел иначе: уверенно, спокойно, с лёгкой улыбкой на лице.

— Товарищ майор, — сказал Берия, не глядя на него. — Вы поедете в Красноярск вместе с товарищем Егоровым. Будете отвечать за его безопасность, за снабжение завода, за решение любых вопросов? от выделения станков до предоставления жилья. Все проблемы Егорова это ваши проблемы. Вы поняли? Егоров не должен отвлекаться не на что иное, кроме танков.

— Так точно, товарищ нарком, — Козырев вытянулся, щёлкнул каблуками.

— Егоров, — Берия повернулся к Максиму. — Вы человек подневольный, и без поддержки родины вам будет трудно. Козырев — моя правая рука в Сибири. У него есть полномочия открывать любые двери. Если кто-то посмеет вас тронуть или препятствовать работе — Козырев решит любой вопрос. Думаю, после Ежова никто не рискнёт.

— Спасибо, — ответил Максим, поглядывая на майора. — Только прошу: не надо мне лишней опеки. Я сам справлюсь.

— Опеку будете проходить на полигоне, — усмехнулся Берия. — А в делах полная свобода. Козырев не надсмотрщик, а помощник. Учтите это.

Козырев кивнул, подтверждая.

— Буду рад сотрудничеству, товарищ Егоров, — сказал он. — Я наслышан о ваших танках. Дело стоящее.

Максим сжал билет так, что побелели костяшки пальцев. Наталья, Ванятка, дочь — живы. Где-то там, далеко, они ждут его.

— Спасибо, — выдавил он, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Не за что, — ответил Берия. — Работайте. Страна нуждается в вас. А Ежова… забудьте. Его больше нет.

Он встал, давая понять, что разговор окончен…

Максим хотел уже встать, но вспомнил ещё об одном — о том, что мучило его ещё в лагере. Он посмотрел на Берию.

— Товарищ нарком, можно ещё один вопрос?

— Слушаю.

— Когда мы запустим серию, нам понадобится полигон для обкатки танков. Не тот, что был, маленький, тесный, в черте города. Нужен новый, большой,современный, так сказать передовой, с разным рельефом: песок, болото, камни, подъёмы, спуски, мишени. Чтобы танки испытывали в условиях, близких к боевым. И чтобы экипажи там же учились водить и стрелять. Прямо у завода. Не надо возить машины за сотни километров, чтобы я сам лично мог видеть как танки себя чувствуют на поле боя. Я сам хочу сконструировать и построить данный полигон. Поверьте мне это очень нужно и это с лихвой принесет свои плоды.

Берия снял очко, медленно протёр стёкла. Посмотрел на Максима внимательно.

— Вы всегда ставите задачи с запасом, Егоров. Мне это нравится. Сколько нужно времени и денег?

— Деньги — государственные, — ответил Максим. — Время — чем быстрее, тем лучше. До войны осталось… — он запнулся, спохватился. — Я хотел сказать, до возможной войны надо успеть.

— До войны? — Берия усмехнулся. — Вы, как и Жуков, войну чуете. Вы друг друга реально стоите, словно спелись. Хорошо. Будет вам полигон. Какой хотите. Козырев займётся землеотводом и стройкой. Через год, надеюсь, доложите о первых результатах.

— Через полгода, — поправил Максим. — Если поможете с техникой.

— Поможем, — Берия кивнул. — Идите. Завтра рано вставать. Козырев, проследите, чтобы Егоров и его спутник были в поезде.

— Есть, — майор щёлкнул каблуками.

— Егоров, — окликнул Берия. — Если вы предадите, я лично найду вас и сотру в порошок. Но я верю, что вы не предатель. Иначе не выжили бы.

— Я не предатель, — ответил Максим и вышел.

В коридоре его ждала та же женщина, которая не открыла от него взгляда. Она проводила до выхода, улыбнулась на прощание:

— Счастливого пути, товарищ Егоров, может еще увидимся!

Он вышел на улицу. Ночь была очень звёздной. Москва сладко спала, и только редкие патрули проходили мимо, проверяя документы. Максим стоял, глядя на звёзды, и чувствовал, как внутри разливается тепло и радость, от того что все получилось. Он вернулся. Не героем, не мучеником, а просто человеком, который выжил назло многим, чтобы делать то, ради чего появился здесь, в этом времени. Его ждал завод, его ждала семья, его ждала война. Но это будет завтра. А сегодня только звёзды и долгожданный пропуск в руке.

Он сжал его сильнее и зашагал обратно в общежитие, к Кошкину, к завтрашнему поезду, к новой жизни.

Впереди была война. Но он вернулся.

Утро первого июня тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось на удивление светлым и тихим. Москва ещё не проснулась, только редкие дворники подметали асфальт, да где-то вдалеке гудели первые трамваи, скрепя громко по рельсам. Крепко выспавшись, Максим стоял у окна общежития, смотрел на небо и чувствовал, как внутри всё замирает и сжимается в ожидании, того самого ожидания, которое он уже так давно ждет. Сегодня наконец-то они едут домой. Не в тот дом, который потеряли, а в тот, который предстояло построить заново. Он, Наталья, детки, танки…

Кошкин сладко спал на своей кровати, свернувшись калачиком, и тихо похрапывал. Человек за это время вымотался и физически и морально не меньше Максима. Максим не стал его будить. Он уже собрал вещи: рваную телогрейку, кружку, ложку, документы. Всё, что нажито за три года лагерной жизни. Внизу, у подъезда, послышался шум мотора. Максим выглянул в окно. Черная машина стояла у тротуара, из неё вышел Козырев, в штатском, но с военной выправкой, и посмотрел вверх, на окна. Можно сказать, что карета подана.

— Егоров! — крикнул он. — Спускайтесь! Поехали.

Максим разбудил тут же Кошкина, они быстро умылись, накинули телогрейки и вышли. Козырев ждал у машины, улыбался.

— С вещами? — спросил он, глядя на их узелки.

— А что, много? — усмехнулся Максим. Лимит есть на багаж?

— Нормально. Зато в поезде лишнего места не займёте, смеется.

Сели в машину. Водитель — молодой парень в форме,тронул рычаги, и машина бесшумно покатила по московским улицам. Козырев сидел на переднем сиденье, иногда оборачивался, рассказывал о Москве, о новых стройках, о будущих планах, о том, как изменилась жизнь после ареста Ежова. Максим слушал вполуха. Он думал о Красноярске, о заводе, о Наталье. Думал о том, что через несколько дней увидит её. Если Берия не обманул. Но он верил в лучшее. Что вот она Советская сказка началась, все для трудового народа. Жаль, что продлится она всего два года.

На вокзал приехали за час до отправления, сказались пустые дороги города. Козырев провёл их через служебный вход, минуя очереди и досмотры, и они оказались в отдельном купе: мягком, чистом, большим, новым, с белыми простынями и начищенным медным подстаканником. Максим не верил своим глазам. После лагерной грязи, после вокзальных скамеек это казалось раем. Настоящий Советский рай.

— Располагайтесь, как вам удобно — сказал Козырев. — Ехать неделю. Будем жить как люди, Советские люди.

— Спасибо, — ответил Максим. — Ты, Козырев, оказывается, не такой уж и страшный человек, как я погляжу.

— Я не страшный, — усмехнулся тот. — Я работник. Делаю своё дело. Что Родина прикажет.

Поезд тронулся плавно, почти незаметно. За окном поплыли пригороды Москвы: дачи, лесопарки, редкие деревни. Максим сидел у окна, смотрел, как город тает вдали, и чувствовал, как напряжение отпускает, то самое напряжение, что не покидало его столь длительное время. Он возвращался. Не как враг, не как беглец, а как человек, за которым приехали на машине и посадили в отдельное купе, и собралась хорошая компания.

— Ну что, мужики, — сказал Козырев, доставая из портфеля чайник, кружки, пачку печенья и палку колбасы с хлебом и хреном — Будем знакомиться ближе. Я, между прочим, не всегда был майором. Начинал с простого слесаря на заводе в Туле. Бегал по заявкам. Потом учился, потом в органы. Так и дослужился до майора.

— А как ты попал к Берии? — спросил Кошкин, с опаской поглядывая на него, но интерес явно превзошел страх этого озвученного вопроса.

— По распределению, — Козырев разлил кипяток по кружкам. — И не спрашивайте, страшно рассказывать. Скажу только: Берия — человек жёсткий, но справедливый. Если ты не вор и не предатель — он тебя не тронет. А если провинишься — сам поймёшь.

— Как Ежов? — спросил Максим.

— Ежов — другое дело, — Козырев помрачнел. — Ежов был болен. Властью, подозрительностью, манией величия. Берия — прагматик. Ему нужен результат, а не трупы. Он правда нацелен на получение результата и он хочет процветания своей Родине и защиты советских граждан и устоев.

Они долго пили чай с бутербродами и печеньем, говорили о жизни. Козырев оказался неплохим рассказчиком,знал много анекдотов, правда запрещенных не было среди них, баек из жизни органов, но никогда не переходил грань. Максим внимательно слушал, присматривался, мотал на ус. Козырев не был похож на тех, кто его допрашивал. Он был… обычным. Своим. Совершенно другим, с таким было очень спокойно. Или притворялся очень хорошо. Но выбора не было — доверять ему придётся, ради достижения целей по защите Родины.

Через час, когда чай был допит, Максим достал из кармана чистый лист бумаги и карандаш.

— Кошкин, — сказал он. — Давай думать, кто нам нужен в первую очередь.

— А разве мы можем выбирать? — удивился Кошкин. — Нам дадут тех, кого дадут, с ними и будем работать или как-то иначе?

— Теперь точно можем, — ответил Максим, кивнув в сторону Козырева. — У нас есть человек, который решит любые вопросы, любые проблемы, любые наши запросы, что касаемо людей или чего иного. Правда ведь? Мы на вас очень надеемся.

Козырев кивнул, подтверждая.

— Пишите. Я передам в Москву. Сейчас, после Ежова, многих освобождают. Раскрыто очень много сфабрикованных дел, суды работают не покладая рук, отменяя ранее вынесенные приговоры другими судами, которые по приказу Ежова даже не разбирались в сути вопроса. Если ваши люди невиновны — их вернут.

Максим начал перебирать в памяти фамилии. Воронцов это тот, кто работал с ними с первых дней, кто знал все тонкости сборки Т-34. Где он? На Урале, говорил Федотыч. Значит, нужно вытаскивать его. Берг — погиб, его не вернуть уже… Морозов тоже… Лангемак и Костиков — расстреляны, говорят. Их не вернуть. Жаль, столько талантливых жизней загублено.

— Воронцов, — сказал Максим, и Кошкин записал. — Николай Степанович. Инженер-технолог. Был сослан на Урал после моего ареста. Тогда нам нужен он в первую очередь. Это наша первоочередная цель. Он поможет нам организовать процесс.

— Найдут, — сказал Козырев. — Давайте дальше.

— Федотыч, — добавил Максим. — Пожилой инструментальщик. Он в Красноярске, работает дворником на заводе. Его нужно вернуть в цех. У него превосходный опыт. Будет поучать молодых.

— Сделаем, — кивнул Козырев.

— Ещё нужны сварщики, токари, фрезеровщики, которые работали у нас с самого начала, — продолжал Максим. — Я не помню всех фамилий, но Кошкин помнит. Плюс нужно в кадрах запросить личные дела.

— Помню, — сказал Кошкин. — Человек десять-пятнадцать. Но многие разъехались по всей стране, ищи их теперь по всей огромной стране.

— Найдём, — твёрдо сказал Максим. — После победы на Халхин-Голе никто не откажется работать на танки. А если откажутся, то Козырев убедит. Это сражение сделало хорошую рекламу для наших танков. Нужно и других талантливых работников собирать в нашу дружную команду.

— Убедим, — усмехнулся майор. — Только без рукоприкладства. Сейчас другие времена.

Они проговорили так до вечера. Максим излагал план, Кошкин записывал, постоянно махал головой, Козырев слушал, задавал уточняющие вопросы. Он не лез с советами, не давил, просто фиксировал информацию. Максим понимал: Берия прислал не просто охранника, а толкового управленца. Это именно тот человек, которого нам не хватало с самого начала основания завода. Козырев разбирался в производстве, в людях, в логистике. С таким помощником можно было свернуть горы. Наверняка и еще в чем-то разбирается, чего мы еще не выяснили.

На второй день пути, когда поезд неуклонно нес Максима и его команду к дому, Максим развернул перед Кошкиным и Козыревым лист бумаги, исписанный мелким почерком.

— Смотрите, — сказал он. — У нас будет четыре направления работы, так скажем главных направления.

— Четыре? — удивился Кошкин. — Мы и с одним-то еле справлялись.

— Сейчас другие условия, лучше чем раньше — ответил Максим. — Нас поддержат. Козырев проследит, чтобы поддержали.

— Слушаю, — сказал товарищ майор.

— Первое направление — основное, — Максим поднял палец. — Т-34. Те самые танки, которые мы делали до ареста, но теперь с пушкой 85 калибра. Нужно восстановить производство и наращивать объёмы. Чем больше, тем лучше. Война не за горами.

Грабин сейчас пушки такого калибра как раз сможет начать нам поставлять.

— Записал, — сказал Кошкин.

— Второе направление, — Максим поднял второй палец. — Т-34–57. Пятьдесят семь миллиметров. Длинноствольная пушка, высокая бронепробиваемость. Сможет пробивать любую броню, даже немецкую, если они сделают тяжёлые танки.

— Зачем нам промежуточный калибр? — удивился Кошкин. — Восемьдесят пять — уже хорошо.

Максим начал вспоминать. Единственная рота из десяти Т-34–57 попала на фронт под Калинин. И там они устроили немцам сущий ад, расстреливая колонны с безопасных дистанций. История политрука Гмыри, в одиночку разметавшего колонну и добившего бомбардировщик на вражеском аэродроме, стала легендой. Но к концу ноября 1941-го все десять машин были потеряны. Причины — не слабость танка, а та самая логистика и тактика. Специальных 57-мм снарядов катастрофически не хватало, тогда как склады ломились от других снарядов. Командиры на местах не понимали, как применять «снайпера», и бросали его в лобовые атаки как обычный танк прорыва. Рота погибла, но показала главное: даже запусти мы эти машины в серию, снабжать и грамотно использовать их армия образца 41-го была просто не готова.

— Восемьдесят пять — это против пехоты и техники, — объяснил Максим. — А пятьдесят семь — против тяжёлой брони. Если немцы сделают танки с толстой лобовой бронёй, восемьдесят пять их может и не взять. А пятьдесят семь пробьёт. Мы сделаем около сотни таких машин — для особых случаев. Это будут наши отдельные танки — снайперы, они могут быть в составе танковых бригад, но действовать отдельно, так скажем пока основные танки бьются танк на танк, эти смогут за 2 километра стоять и точными попаданиями выводить из строя противника.

— Сотню? — Кошкин присвистнул. — Это же новая пушка, новый боекомплект, новые прицелы.

— Всё будет, — твёрдо сказал Максим. — Козырев, вы поможете?

— Если нужно — помогу, — ответил майор. — Свяжусь с артиллерийскими заводами. Найдём и пушки, и снаряды.

— Хорошо, — кивнул Максим. — Третье направление — «Катюши». Реактивные миномёты. Мы их почти довели до ума до моего ареста. Теперь нужно восстановить цех «К», найти инженеров, которые работали над снарядами. Лангемак и Костиков погибли, но есть другие. Надо искать.

— Найдём, — сказал Козырев. — Я помню их фамилии, смотрел их личные дела. Займусь.

— Четвёртое направление — полигон, — закончил Максим. — Мы уже говорили об этом с Берией. Нужен современный испытательный комплекс прямо у завода. С разным рельефом, мишенями, наблюдательными вышками. Чтобы я сам мог видеть, как ведут себя танки в реальных условиях. И чтобы экипажи там же учились воевать. Будем создавать настоящую танковую армию.

— Козырев этим займётся, — напомнил майор. — Земля, стройка, техника — всё будет.

— И сроки — полгода, — добавил Максим. — Не больше.

— Постараемся, — ответил Козырев.

Они замолчали. Поезд стучал колёсами, за окном проплывали бескрайние леса. Максим смотрел на них и думал о том, как много ему предстоит сделать. Четыре направления это огромная нагрузка. Но другого выхода не было. Война приближалась, и каждый месяц промедления мог стоить тысяч или даже миллионы жизней.

— Егоров, — спросил Кошкин, — а как же люди, которые нас предали? Те, кто дал показания против нас? Ты их простил?

Максим помолчал, потом ответил:

— Я не знаю, кто предал. Может, их запугали. Может, подкупили. Время было такое. Я не держу зла. Мне нужны их руки и головы, а не покаяние.

— А если они снова предадут?

— Не предадут, — твёрдо сказал Максим. — Ежова больше нет. А Берия с нас спросит. Дважды в одну воронку никто не наступит.

Козырев кивнул, подтверждая.

— Я прослежу, — сказал он. — Никаких предательств. Но и вы не ищите врагов там, где их нет.

— Не буду, — пообещал Максим.

Дни в поезде тянулись медленно, но не скучно. Они пили чай, спорили о чертежах, вспоминали прошлое. Козырев как ранее было уже сказано отличный собеседник — знал много историй о Ежове, о Берии, о Сталине, но никогда не переходил грань дозволенного и не сказав ничего плохого. Максим понимал: он проверяет их. Смотрит, что за люди, можно ли им доверять. И сам присматривался к майору, не предаст ли, не подставит ли?

К вечеру шестого дня, когда до Красноярска оставались сутки, Козырев достал из портфеля бутылку коньяка и три стакана.

— Ну, мужики, — сказал он. — За успех? За будущую победу? Не чокаясь, по-солдатски?

— Давай, Козырев — ответил Максим.

Выпили, закусили печеньем. Коньяк был хороший, французский, видно, Козырев имел доступ к особым складам, тем самым только для особых случаев. Максим чувствовал, как тепло разливается по телу, как отпускает последнее напряжение, как мутнеет разум.

— Скажи, Козырев, — спросил он. — Ты зачем нам помогаешь? По приказу или по душе?

— И то, и другое, — ответил майор. — Мне приказали я выполняю. Но мне и самому интересно. Дело ваше или наше стоящее. Такие люди, как вы, редко встречаются. Не хочется, чтобы вы пропали, ой как не хочется.

— Спасибо, — сказал Кошкин. — Мы тоже не хотим пропадать.

Они рассмеялись. Поезд стучал колёсами, и этот стук был похож на ритм новой жизни — быстрой, чёткой, приближающейся.

Восьмого июня, рано утром, поезд замедлил ход. За окном показались окраины Красноярска: бараки, трубы, заводские корпуса, видимо район будущего Мясокомбината (это из будущего) Максим стоял у окна, пристально смотрел и не верил своим глазам. Город изменился. Вырос, похорошел. Новые дома, новые улицы. И трубы Красмаша, которые дымили вдалеке. Значит, завод работал. Значит, всё не пропало.

Поезд остановился. Максим, Кошкин и Козырев вышли на перрон. Вокзал был украшен флагами, видимо, к празднику. Люди сновали, торопились туда сюда, туда сюда. Но Максим не смотрел на них. Он смотрел туда, где у выхода стояла небольшая группа, несколько человек в штатском, двое в военной форме. И среди них женщина в светлом платке, держащая за руки двоих детей.

Сердце пропустило удар, один, второй, третий. Максим узнал её. Наталья. Немного изменившееся, с сединой в волосах, но всё такая же родная. Рядом — Ванятка, вытянувшийся, повзрослевший, с серьёзным лицом. И маленькая девочка, которая жалась к материнской юбке, испуганно оглядываясь по сторонам и явно не понимала, что вообще происходит и что они тут делают.

— Наташа, — прошептал Максим, бросаясь вперёд.

Она увидела его, побежала навстречу. Они столкнулись посреди перрона, обнялись, не говоря ни слова. Только всхлипывания и дрожащие руки. Ванятка подбежал, обхватил их обоих. Девочка стояла в стороне, смотрела большими глазами.

— Папа? — спросила она тоненьким голосом.

— Да, — ответил Максим, опускаясь перед ней на колени. — Я твой папа, доченька.

Она робко протянула руку, дотронулась до его щеки. Заплакала.

— Я ждала тебя, — сказала она. — Мама сказала, ты скоро придёшь.

— Я пришёл, — ответил Максим. — Пришёл навсегда.

Он обнял дочь, прижал к себе. Кошкин стоял рядом, вытирал слёзы. Козырев отошёл в сторону, давая им время и разговаривая со своими коллегами.

— Всё будет хорошо, — сказал Максим, глядя на Наталью. — Всё теперь точно будет хорошо.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Я знаю, — ответила она. — Я всегда знала.

А за их спинами дымил Красноярск, дымил завод, и где-то там, за горизонтом, уже собиралась война. Но сейчас только этот миг, только эта встреча, только это начало новой жизни.

Восьмое июня тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось на удивление очень жарким, такое редко бывало. Летней жара после долгой дороги казалась благословением. Максим стоял на перроне, обнимая Наталью и детей, и не мог надышаться этим воздухом: тёплым, пахнущим пылью, рельсами, Николаевкой (деревня возле ЖД вокзала), дымом заводских труб и ещё чем-то родным, забытым.

Козырев, закончив разговор с коллегами, подошёл к ним.

— Товарищ Егоров, — сказал он, — жильё для вас готово. Отдельный деревянный дом, недалеко от завода. Минут пять ходьбы, как вы просили, чтобы можно было в любой момент быстро оказаться на заводе.

— Спасибо, — ответил Максим, не выпуская Наталью из теплых рук. — Мы сейчас поедем?

— Прямо сейчас. Машина нас уже ждёт.

Они погрузились в чёрную машину — Максим, Наталья, Ванятка, маленькая Лариса. Кошкин, который, увидев семью Егорова, решил не мешать и сел во вторую машину на переднее сиденье рядом с водителем. Козырев устроился сзади, во вторую Машину.

Машины тронулась, и Красноярск поплыл за окном. Максим смотрел на город, пытаясь узнать его. За эти годы многое изменилось: появились новые дома, широкие улицы, кое-где даже асфальт. Но главное трубы Красмаша дымили вдалеке, и это значило, что завод не умер. Он жил, дышал, ждал своего часа, чтобы прославиться на всю страну.

— Вот здесь, — сказал водитель, останавливаясь у небольшого деревянного дома на тихой улице города.

Дом был не новым, но добротным: с резными наличниками, высоким крыльцом, с палисадником, где росли кусты сирени, черемухи и березка. Калитка скрипнула, когда Максим открыл её, видно давно не смазывали петли. Наталья, держа детей за руки, пошла следом.

— Нравится? — спросил Козырев, оглядываясь на них.

— Очень, — ответила Наталья, и в голосе её слышались слёзы, слезы радости.

Максим открыл дверь. Внутри было чисто и светло. Побеленные стены, деревянные полы, большая русская печь в углу, прямо как Мечтал. На столе букет полевых цветов. Кто-то позаботился о них. Козырев, наверное, или его люди, так как Козырев всегда находился рядом с Максимом.

— Комнат три, — пояснил майор, проходя внутрь. — Спальня для вас, детская, кухня-столовая. Вода из колодца во дворе. Туалет во дворе, сами понимаете. Печку можно топить, дрова в поленнице, если нужно будет, то пришлю солдат в помощь, в любое время, только скажите.

— Спасибо, — сказал Максим. — Это даже больше, чем мы ожидали, правда.

— Вы теперь не простые люди, — усмехнулся Козырев. — К вам особое отношение. Персональное, так сказать. Располагайтесь, отдыхайте. Сегодня у всех выходной. Завтра утром я приеду на завод. Я теперь тоже всегда буду на заводе, рядом с вами. Поговорим о делах. Но знайте: завод ждёт. Вас ждут. Родина ждет.

Он вышел, оставив их одних.

Наталья стояла посреди комнаты, оглядывалась, не веря своим глазам. Ванятка уже бегал по дому, исследовал каждую щель. Лариса жалась к материнской юбке, испуганно поглядывая на отца, чужого человека, который эти годы был только именем.

— Мам, а где моя комната? — спросил Ванятка, высунув голову из соседней двери.

— Вон там, — показала Наталья. — Идите, смотрите.

Мальчик исчез. Максим подошёл к Наталье, взял её за руки.

— Ты как? — спросил он.

— Не верится, — ответила она. — Что мы вместе, что у нас есть дом, что ты вернулся к нам, ко мне.

— Я вернулся, — повторил он. — Навсегда.

Она прижалась к нему, и они стояли так долго, молча. Лариса, набравшись храбрости, подошла и тронула папу Максима за штанину.

— Папа, а ты игрушки привёз? Мама сказала, что привезешь.

Максим рассмеялся — впервые за долгое время.

— Игрушки? — переспросил он. — Нет, доченька, игрушек я не привёз. Но обязательно куплю. Самые лучшие. Сегодня же.

— А танк? — спросила она очень серьёзно. — Ты танк привёз?

— Танки на заводе, — ответил он. — Когда вырастешь, покажу.

Девочка кивнула, удовлетворённая ответом, и убежала к брату.

Наталья быстро взялась за хозяйство. Разобрала вещи, расставила посуду, растопила печь, чтобы согреть дом (хоть и лето, но дом был несколько сырой) и вскипятить чай. Максим быстро побежал на ближайший базар. Товарищ козырев заботливо оставил конверт с деньгами, за который Максим написал расписку о получении, так скажем аванс. На базаре купил пару игрушек, килограмм картофеля, мясо, овощи и скорее побежал домой к Наталье. Вернувшись домой, сел за стол, смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Всё это он потерял ранее и всё это обрёл снова.

— Максим, — спросила Наталья, не оборачиваясь, — ты сегодня на завод пойдёшь?

— Пойду, — ответил он. — Не могу ждать. Хочется увидеть своими глазами, что осталось, несмотря на объявленный выходной.

— Ты только не уходи надолго, — попросила она. — Дети соскучились. Я соскучилась.

— Я вернусь к вечеру, — пообещал он.

Он поел горячих щей, которые Наталья сварила из принесённых им продуктов, выпил кружку крепкого чая, поцеловал детей и вышел.

До завода было действительно пять минут ходьбы. Максим шёл быстрым шагом, почти бежал, так уж ему не терпелось скорее туда. Ворота проходной были те же, но охрана сменилась. Молодой парень в форме, увидев пропуск, козырнул с улыбкой на лице.

— Проходите, товарищ Егоров. Вас ждут.

Федотыч стоял у входа в цех, опираясь на метлу, но не подметал, ждал. Увидев Максима, он выронил метлу и бросился навстречу.

— Сергеич! — закричал он. — Дождался тебя!

Они крепко обнялись. Старик плакал, пускал сопли, бил Максима кулаками в грудь, бормотал что-то неразборчивое.

— Тише, тише, — сказал Максим. — Всё хорошо. Я здесь. Вернулся. Навсегда!

— А я уж думал, не свидимся, — Федотыч вытер слёзы и сопли рукавом. — Всё ждал, ждал тебя. Мне сказали, что ты скоро приедешь, что тебя реабилитировали, что завод опять твой и ты снова тут главный.

— Завод советский, трудового народа — ответил Максим. — Он наш. Вместе будем поднимать.

Они вошли в цех. Максим остановился на пороге и замер.

Всё было не так, как он помнил. Когда он был здесь в последний раз. Станки стояли, но многие были разукомплектованы, а именно: сняты двигатели, сорваны кожухи, отсутствовали резцы. Чертежи лежали навалом в углу, пожелтевшие, порванные, залитые маслом. Инструмент отсутствовал, только ржавые остатки того, что когда-то блестело на верстаках.

— Что здесь произошло? — спросил Максим, оглядываясь.

— А то и произошло, — очень тяжело вздохнул Федотыч. — Как тебя забрали эти паршивцы, так и пошло поехало. Одни станки разобрали, другие вывезли. Чертежи кто-то украл, кто-то порвал. Инструмент растащили. В цехе не пойми что творилось. Просто жесть.

Максим подошёл к токарному станку, который помнил лучше всего, на нём когда-то точил первые детали. Провёл рукой по станине. Металл был холодный, покрытый ржавчиной, но не мёртвый.

— Этот можно оживить? — спросил он с надеждой.

— Можно, — более радостно ответил Федотыч. — Я уже проверил. Проводку подтянул, механизмы смазал. Только резцов нет. И патрон сняли, сволочи.

— Найдём, — твёрдо сказал Максим. — Козырев поможет.

Он прошёл дальше, заглянул в углы, где когда-то стояли фрезерные станки. Пусто, совсем пусто. Только бетонный пол, залитый маслом.

— А фрезерные где? — спросил он.

— Вывезли, — ответил Федотыч. — В другой город. Говорят, на Урал. Для других нужд. Более важные чем наши.

Максим сильно сжал кулаки. Всё, что они создавали, разворовали, разрушили, уничтожили. Но не до конца. Кое-что осталось. И с этим можно работать. Главное есть цех, помещение, полностью пригодное для производства танков, это лучше чем ничего.

В дверях показался Козырев.

— Егоров, — сказал он. — Вот вы где. Я думал у нас у всех сегодня выходной. Я принёс новости.

— Какие? — спросил Максим, не оборачиваясь.

— Воронцова нашли. Он на Урале, в Челябинске, работает на тракторном заводе. Уже выписан приказ о его переводе. Через неделю будет здесь, может чуть раньше.

Максим повернулся.

— А остальные где? — спросил он.

— Ещё несколько инженеров — ваши старые знакомые — тоже нашлись. Кто в Томске, кто в Новосибирске. Мы их отзываем. Будут в течение месяца.

— Хорошо, — кивнул Максим. — А что с оборудованием? Мне нужны станки. Много станков. И инструмент.Новый, хороший, не то что это, с этим мы будем собирать один танк в год.

— Это сложнее, — Козырев сказал и помрачнел. — Часть оборудования, в том числе уникальные станки для обработки брони, которые вам нужны, вывезли на другой завод ещё при Ежове. Вернуть их будет непросто. Завод уже работает, выпускает продукцию, просто вытащить их из производства не получится.

— А я без них не смогу запустить производство на полную силу, — сказал Максим. — Нужны заменители. Где их взять?

— Я запросил по линии наркомата, — ответил Козырев. — Обещали помочь. Но потребуется время. Месяца два-три.

— У нас нет двух-трёх месяцев, — твёрдо сказал Максим. — Война на носу. Мы должны успеть дать первые танки уже через полгода.

— Тогда будем делать из того, что есть, — сказал Козырев. — Я дам вам всё, что смогу достать. Остальное это ваша смекалка.

Максим посмотрел на станок, потом на Федотыча.

— Может у нас есть резцы? — спросил он.

— Ни одного, — грустно ответил Федотыч.

— А заготовки? Кусок металла? Еще что-то?

— Есть пара болванок. В углу валялись.

— Тащите.

Федотыч принёс две ржавые болванки. Максим осмотрел их, прикинул.

— Точить можно, — сказал он. — Но чем? Резцов нет.

— Можно попробовать старым, сточенным резцом, — предложил Федотыч. — Я нашёл один заброшенный в подсобке. Совсем убитый, но для черновой обработки сойдёт.

— Давайте. Хоть так.

Они установили старый резец, включили станок. Он загудел, заскрипел, из него вышло куча пыли, но заработал. Максим подвёл резец к болванке, снял первую стружку. Металл подавался туго, но шёл, чувствовался старый резец. Через час из болванки получился грубый вал, не калиброванный, не идеальный, но сойдет.

— Получилось, — выдохнул Федотыч.

— Получилось, — повторил Максим. — Значит, завод можно воскресить.

Значит так — сказал Максим. — Восстанавливаем чертежи танка, создаем стенд с ноля, из станков которые имеются в наличии заново создаем опытный образец. Затем как привезут новые станки запустим сборочную линию. К этому времени обучим рабочих на том, что есть.

К вечеру, Максим, вымотанный, чумазый, с въевшейся в кожу металлической пылью, как и обещал вернулся домой, Наталья встретила его на пороге, тяжело ахнула.

— Ты как из боя? — спросила тихо она.

— Почти, — усмехнулся он. — Работал в цехе. Налаживал станок.

— Ты бы хоть вымылся, а то грязный как не знаю кто — сказала она, пропуская его в дом.

Дети уже спали — Ванятка в своей комнате, разметавшись на кровати, Лариса на той самой печке, свернувшись калачиком. Максим заглянул к ним, постоял, слушая ровное дыхание, и вернулся на кухню.

Наталья налила ему чаю горячего, поставила тарелку с картошкой и солёными огурцами, а также хлеб купленный на базаре.

— Рассказывай, — сказала она.

Максим рассказал. О цехе, о станках, о Воронцове, о Козыреве, о трудностях с котороми они успели столкнуться в первый день. Наталья слушала, не перебивая, иногда качала головой.

— Тяжело будет, — сказала она, когда он закончил. — Но ты справишься.

— Я знаю, — ответил он. — Ради вас — справлюсь, только ради вас.

Она села рядом, положила голову ему на плечо.

— Максим, — тихо сказала она. — А люди в городе… они тебя не забыли. Меня вчера одна соседка из старых спросила: «А ты к тому самому Егорову вернулась? Врагу народа?» Я сказала, что тебя реабилитировали, что ты не виноват. Она ничего не ответила, только покачала головой. Но в глазах читалась неприязнь.

— Пусть качают, — сказал Максим. — Мне не нужно их уважение. Мне нужно, чтобы завод работал, чтобы будущие танки шли в армию, чтобы вы были сыты и здоровы. А остальное — не важно. Плевал я на всех.

— Важно, — возразила Наталья. — Ты теперь герой. Твои танки разбили японцев. Газеты писали. Люди должны знать правду. Кто ты есть на самом деле.

— Узнают, — ответил Максим. — Со временем. А пока — работать. Всему свое время.

Они помолчали. За окном стемнело, где-то лаяли собаки, слышались редкие шаги прохожих.

— Иди спать, — сказала Наталья. — Завтра трудный день.

— А ты?

— Я ещё посижу. Думать надо.

Максим нежно поцеловал её, пошёл в спальню. Лёг на кровать — впервые за три года на нормальную, мягкую постель, заправленную свежим постельным бельем. Глаза тяжело закрылись сами собой. Он провалился в глубокий, без снов, сон, и утром его разбудил солнечный свет, бьющий прямо в окно.

Девятое июня. Утро. Красноярск просыпался. За окном пели птицы, где-то гудели машины, доносились голоса детей. Максим лежал, смотрел в потолок и не верил, что всё это реально.

Наталья уже хлопотала на кухне. В доме снова пахло пирогами. Максим сразу вспомнил как это было раньще.

— Вставай, — сказала она, заглядывая в дверь. — Завтрак готов, уже на столе.

Он встал, умылся, оделся. За столом сидели дети — Ванятка, уже взрослый, серьёзный, и маленькая Лариса, которая всё ещё побаивалась отца, но уже не пряталась, но не переставала на не смотреть.

— Папа, а ты сегодня пойдёшь на завод? — спросил Ванятка.

— Пойду, — ответил Максим. — А ты, если хочешь, после школы заходи. Посмотришь, что мы делаем. Может в чем нам поможешь, уборкой например.

— Правда? — мальчик просиял.

— Правда. Только обещай, что никому не расскажешь. Там секреты.Секретный объект ведь.

— Обещаю! — радостно закричал Ванятка.

Наталья налила чай, подала горячие пироги с капустой. Максим ел и думал о том, что сегодня предстоит сделать. Начать с малого: наладить ещё один станок, восстановить чертежи, найти инструмент. Потом собрать людей, обучить их, запустить первую партию деталей. А потом и сами танки.

— Ты чего задумался? — спросила Наталья.

— О работе, — ответил он. Не могу уже дождаться, не терпится работать.

— Не убегай далеко, — сказала она. — Мы тебя заждались и очень скучаем по тебе. Правда правда.

— Вернусь, — пообещал он. — Вечером. Как штык, буду дома.

Он поцеловал её, погладил по голове Ларису, хлопнул Ванятку по плечу и вышел.

Заводские трубы дымили в лучах утреннего солнца. Максим шёл по знакомой улице и чувствовал, как внутри разгорается огонь. Новая жизнь начиналась.

До завода пять минут быстрым шагом. Летом идти самое то, очень приятно. Проходная встретила его тем же молодым охранником, который накануне козырнул с улыбкой. Возникло такое чувство, что он все время на страже.

— С добрым утром, товарищ Егоров! — сказал парень.

— Здравствуй, — ответил Максим, кивнул и уверенно прошёл на территорию завода.

В цехе его уже ждали. Федотыч, старый инструментальщик, стоял как всегда у токарного станка, протирая его ветошью и что-то бормотал про себя. Рядом переминались с ноги на ногу, но пока еще без дела, двое незнакомых мужиков, уже в возрасте, в замызганных телогрейках, с мозолистыми, но крепкими руками

— Сергеич! — Федотыч увидел его и засеял. — А вот и наши мужики. Познакомься. Пётр, токарь, тридцать лет стажа. Семён, фрезеровщик, тоже не новичок. Оба местные, в Красноярске жили, на заводе работали, пока не разогнали. Я их отыскал, сказал, что ты вернулся, они тут же согласились вернуться назад на завод под твое начало. Ждут дальнейших указаний.

— Здорово, мужики, — Максим пожал им руки. — Спасибо, что пришли, да еще так скоро.

— Да мы завсегда за тебя, Максим — сказал Пётр, коренастый, с окладистой бородой. — Ты нас раньше не обижал, и люди говорили, что ты не виноват. Так чего ж не помочь? Мы всегда за благое дело. Нам уже и работать скорее не терпится.

— Помогайте, — усмехнулся Максим. — Сегодня начинаем сборку сборочного стенда, а лучше четырех.

Он оглядел цех. Места для стенда было предостаточно, в центре, у стапелей, где когда-то стояли полуготовые танки. Пол бетонный, ровный. Света достаточно, окна большие, хоть и подзакоптилсь, но тем не менее все хорошо видно.

— Федотыч, что у нас есть из материалов?

— Балки железные, швеллеры, уголки, другой материал. Часть осталась с тех времён, часть Козырев прислал. Вон, в углу лежат.

Максим подошёл, осмотрел. Металл был ржавый, но крепкий. Подойдёт для каркаса стенда.

— Тогда начинаем. Федотыч, ты за разметку. Пётр, Семён — за резку металла. Я начерчу эскизы.

Максим достал из кармана карандаш и лист бумаги. Набросал схему стенда: прямоугольная рама из швеллеров, поперечные балки, регулируемые опоры для выравнивания корпуса танка. И механизм даже придумал для поворота стенда по своей оси. Просто, надёжно, как он любил.

— Вот, смотрите, — показал он Федотычу. — Длина десять метров, ширина три. Опоры через метр. Чтобы можно было выставить любой корпус. Это у нас будет стенд сборки бронекорпуса.

Разобрались по охвату работ. Пётр и Семён взялись за болгарку, искры полетели. Федотыч размечал места по указанию Максима для сварки. Максим контролировал процесс, подсказывал, иногда сам брался за инструмент, когда нужно было.

В середине работы выяснилось, что не хватает нескольких уголков. Федотыч быстро, но основательно обошёл цех, заглянул в подсобки, вернулся ни с чем.

— Нет, Сергеич. Нет. Видимо, ещё при Ежове вывезли. Или на металлолом сдали местные работяги.

Максим выругался про себя матом и плюнул на пол. Останавливаться было нельзя.

— Есть старые рельсы, любые? — спросил он.

— Есть, — ответил Пётр. — На территории завода валяются, за главным корпусом, там их много.

— Тащите. Разрежем на уголки.

— Так рельсы же очень толстые, — усомнился Семён.

— Ничего, зато надёжно. Будет стенд на века.

Притащили два куска рельса. Максим разметил, отдал Петру на резку. Федотыч покачал головой, но спорить не стал, знал что это безполезно. Рельс резался тяжело, но к обеду уголки были готовы.

В двенадцать часов дня пришёл Козырев. Вид был уставший. Он появился в дверях цеха, как всегда, в штатском, но с военной выправкой, ничего не меняется.

— Егоров, — сказал он, оглядывая развернувшуюся работу. — Я вижу, у вас тут кипит работа.

— Кипит, как кот в мешке — ответил Максим, не отрываясь от чертежа. — Новости есть?

— Есть. Воронцов будет через четыре дня. Поездом из Челябинска. Я уже отправил встречающего сотрудника.

— Хорошо. А Кузьмин? Тот, что по ходовой части спецом был?

— Нашли его на Урале, в Нижнем Тагиле. Он согласен. Перевод оформляем. Думаю, через неделю-другую прибудет.

— Отлично, — Максим впервые за день улыбнулся. — С такими людьми мы горы свернём.

— Я в этом не сомневаюсь, — Козырев похлопал его по плечу. — Ладно, я пошёл. У меня ещё дела. Если что, то звоните. Телефон в конторе уже подключили.

Он ушёл, а Максим вернулся к работе.

После обеда, когда солнце уже клонилось к закату, в цех ввалился незнакомый человек в партийном кителе. Толстый, лицо блестело жиром, с портфелем, с важным деловым видом. Огляделся, поморщился, сразу видно, что не привык к запаху масла и пота.

— Кто здесь главный? — грубо спросил он.

— Я, — ответил Максим, вытирая руки ветошью. — А вы кто?

— Заместитель секретаря горкома партии по промышленности, — представился пухляш. — Имею задание узнать, когда завод даст первые танки. Мы должны отчитаться в Москву.

Максим посмотрел на него долгим пренебрежительным взглядом.

— А вы, товарищ, в танкостроении понимаете?

— Не обязательно понимать, чтобы спросить когда — ответил чиновник. — Я требую конкретных цифр и сроков. План есть план.

— Сроки будут, когда будет оборудование, — твёрдо сказал Максим. — Пока что я не могу вам сказать ничего. Ни недели, ни месяца, ни годы. — Вы сами то, что сделали, чтобы появились танки?

— Это не ответ, — чиновник нахмурился. — Товарищ Егоров, вы должны понимать, что от вас ждут результатов. Стране нужны танки.

Максим почувствовал, как в груди закипает злость. Три года лагерей, унижений, потерь и тут какой-то жирный выскочка требует от него отчёта.

— Слушай сюда, товарищ, — сказал он, делая шаг вперёд. — Я строил танки, когда вы ещё портфель в руках держать не умели. Меня не надо учить, что нужно стране. У меня нет ни станков, ни инструмента, ни людей. Как только всё это будет я дам танки. А пока идите вы… к такой-то матери. И в следующий раз, если придёте с такими вопросами, я вас лично выкину через забор.

Чиновник побледнел, попятился.

— Вы… вы не имеете права! Я буду жаловаться!

— Жалуйтесь, — спокойно ответил Максим. — Берии. Он за меня поручился. Думаете, он будет на вашей стороне?

В дверях показался Козырев — видно, услышал шум и вернулся.

— В чём дело? — спросил он, оглядывая чиновника.

— Да вот, — махнул рукой Максим, — товарищ требует сроков. А у меня нет даже половины оборудования.

Козырев посмотрел на чиновника ледяным взглядом.

— Вы кто будете? — спросил он.

— Замсекретаря горкома…

— Вон, — коротко сказал Козырев, поддерживая Егорова — Егоров работает по личному распоряжению товарища Берии. Если вы ещё раз появитесь на заводе без моего разрешения или разрешения Егорова, то я отправлю вас на Колыму. Вы меня поняли?

Чиновник побелел ещё больше, молча развернулся и вышел, чуть не споткнувшись о порог и кажется вспотев еще больше. Максим усмехнулся.

— Спасибо, Козырев.

— Не за что, — ответил майор. — Эти бумажные крысы везде одинаковы. Работайте, я сам разберусь с этой крысой.

К вечеру стенд был почти готов. Рама из швеллеров и рельсов стояла на бетонном полу, опоры регулировались с помощью домкратов, сваренных из старых болтов и гаек. Федотыч провёл по ним рукой.

— Держать будет, — сказал он. — И танк, и два.

— А три? — усмехнулся Максим.

— Три — не знаю. Два точно.

Они закончили затемно. Пётр и Семён ушли домой, уставшие, но довольные. Федотыч задержался, помог Максиму подмести цех и сложить инструмент.

— Сергеич, — спросил он, — а долго нам ещё без чертежей работать? Помнишь, ты говорил про «Катюши»?

— Помню, — ответил Максим. — Но сначала танки. Сделаем опытный образец. Отправим на другие заводы для наращивания количества. «Катюши» — потом. Чертежи будем восстанавливать. К счастью, часть в сейфе сохранилась некоторые детали чертежей.

— Вон там, в углу, — Федотыч показал. — Я его не вскрывал, ключи у тебя.

— Завтра займёмся, — пообещал Максим.

Он вышел на улицу. Ночь была тёплой, звёздной. Заводские трубы дымили, работала ночная смена в котельной. Максим глубоко вздохнул и направился домой.

Наталья ждала его на крыльце.

— Ты так поздно, — сказала она, пропуская скорее его в дом.

— Дел много, — ответил он, снимая телогрейку.

Дети уже спали. На кухне горела керосиновая лампа, на столе стоял ужин. Максим сел, поел, выпил чай. Наталья сидела рядом, молчала.

— Ванятка сегодня говорил, — наконец сказала она. — Хочет после школы помогать тебе на заводе. Говорит, будет сопли вытирать, убирать, но только чтобы быть рядом и потрогать настоящий танк.

— Пусть приходит, — ответил Максим. — Пусть смотрит, учится. Из него выйдет толк. Все равно именно их возраст когда-то заменит нас за станками. Так пусть будет заранее готов.

— А Лариса боится до сих пор, — продолжала Наталья. — Думает, что ты опять уедешь и уже не вернешься. Плакала сегодня очень, пока тебя не было.

Максим отодвинул кружку.

— Где она?

— В комнате, спит.

Он встал, прошёл в детскую. Лариса лежала на кровати, раскинувшись, как маленькая звёздочка. Максим присел на край, поправил одеяло, погладил её нежно по головке.

— Никуда я не уеду, — прошептал он. — Обещаю.

Девочка вздохнула во сне, улыбнулась. Максим поцеловал её в лоб, вернулся на кухню к Наталье.

— Всё нормально, — сказал он Наталье. — Она успокоится, когда поймёт, что я здесь навсегда.

— Навсегда, — повторила Наталья. — Ты так уверен?

— Уверен, — ответил он. — Война будет. Но мы будем вместе.

Они посидели ещё немного, обнявшись, а потом пошли спать. Максим долго не мог уснуть. В голове крутились планы, чертежи, фамилии. Воронцов приедет через четыре дня. Кузьмин через неделю. Стенд готов. Завтра начну чертежи. Послезавтра Кошкин пусть начнет что-то собирать.

Он закрыл глаза и провалился в сон с мыслью: скорее бы утро, скорее бы на завод.

Неделя пролетела как один долгий, выматывающий день из жизни. Максим каждый день приходил на завод затемно, уходил, когда звёзды уже гасли. Цех оживал, появились люди, загудели станки, запахло маслом и металлом, ну и как всегда потом. Эти стены, казалось, вспоминали свою былую жизнь и радовались возвращению хозяина, который их строил.

Каждое утро начиналось одинаково: пять часов утра, подъём, быстрый завтрак, поцелуй Натальи, и на завод. Дети ещё спали, когда он выходил из дома. Лариса так и не привыкла, что папа уходит рано, но уже не плакала, только смотрела большими глазами и шептала: «Ты вернёшься?» — «Вернусь, доченька». Ванятка, наоборот, просыпался сам, стараясь не пропустить момент, когда отец выходит. Он провожал его до калитки, иногда бежал до угла, махал рукой. Максим махал в ответ и ускорял шаг.

Федотыч встречал его у проходной с неизменной метлой, которую уже давно не использовал по назначению, просто держал в руках, по привычке или вместо трости. Пётр и Семён уже грели станки, проверяли механизмы. К концу первой недели к ним присоединились ещё четверо: двое токарей, фрезеровщик и сварщик. Все старые кадры, уволенные ещё при Ежове, разбросанные по городу, работавшие кто дворником, кто грузчиком, кто на стройке. Услышав, что Егоров вернулся и набирает людей, они сами пришли, не дожидаясь вызова.

— Товарищ Егоров, — сказал один из них, пожилой сварщик дядя Гриша, — мы наслышаны. Мы с тобой, хоть на голом энтузиазме. Станков нет, инструмента нет — руками будем делать. Всю жизнь руками работали.

— Руками и сделаем, — ответил Максим. — А станки будут. Козырев обещал.

В понедельник, 12 июня, в цехе работало уже двенадцать человек. Максим разделил их на две бригады по шесть человек в каждой бригаде. Первая бригада занималась сборкой стенда (необходимо было собрать еще три стенда) и подготовкой стапелей, вторая восстановлением инструмента и наладкой станков. Командовать обеими он поставил Кошкина.

— Михаил Ильич, — сказал Максим, собрав всех в середине цеха, — слушай сюда. Ты теперь за всё отвечаешь. Люди, графики, дисциплина, порядок на рабочих местах. Я буду в кабинете, чертежи восстанавливать. Если что ко мне. Если я в цехе ко мне тоже. Но чтобы без паники.

— Справлюсь, — ответил Кошкин. — Только вы уж побыстрее с бумагами. Народ работать хочет, а без чертежей, что без рук.

— Постараюсь.

Следующие несколько дней Максим почти не выходил из кабинета. На столе перед ним лежали уцелевшие чертежи: пожелтевшие, потрёпанные, с масляными пятнами и порванными краями, но ещё читаемые. Часть из них удалось спасти, они лежали в сейфе, который не вскрыли даже при обыске. Другие приходилось восстанавливать по памяти. Максим чертил, правил, вычёркивал, снова чертил. Иногда он злился, комкал лист и кидал в угол. Потом доставал новый и начинал заново.

Т-34–85 — так он называл новый танк в своих заметках. Восемьдесят пять миллиметров — пушка, которая должна была пробивать любую броню, какую только могли придумать немцы. Но пока пушки не было (ее должны были привезти чуть позже), и Максим закладывал конструкцию с запасом: башня с увеличенным погоном, усиленная подвеска, более мощный двигатель. Чертежи первого Т-34 были громоздкими, с множеством лишних деталей, которые усложняли производство и ремонт. Максим помнил, как в его будущем люди удивлялись, что в танке было почти пятьсот деталей, которые можно было смело убрать, и никто бы не заметил. И он убирал. Вычёркивал одну за другой, упрощал узлы, унифицировал крепления, объединял функции.

— Ты что, Егоров, — спросил заглянувший на огонёк Кошкин, — танк решил в телегу превратить?

— В надёжную телегу, — ответил Максим, не отрываясь от бумаги. — Которая не ломается на марше и чинится кувалдой. И кстати, без пятисот лишних деталей, точнее не лишних, но без которых возможно обойтись, чтобы в нужное время, в нужный час можно было выдать до 20 000 танков.

— 20 000? — не понял Кошкин.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Максим. — Работай давай.

Среда, 14 июня. В цех приехал Козырев. Не один, а с двумя грузовиками, накрытыми брезентом. Максим, услышав шум моторов, выскочил из кабинета, чуть не сбив с ног Федотыча.

— Егоров! — крикнул Козырев, спрыгивая с подножки. — Принимай гостинцы!

Брезент сдёрнули. Под ним оказались три станка: токарный, фрезерный и сверлильный. Новенькие, с иголочки, пахнущие смазкой и свежим металлом. Краска блестела, механизмы блестели, даже бирки ещё не оторвали. Максим обошёл их, провёл рукой по станинам, заглянул в механизмы, пощупал резцы. Сердце билось часто-часто, как у мальчишки перед первым свиданием.

— Откуда? — спросил он, не веря своим глазам.

— С завода в Новосибирске, — ответил Козырев. — Берия лично звонил директору. Сказал: «Отдай лучшие, Егорову. Под расписку». Директор, конечно, упирался, но куда ему против наркома? Отдал.

— Под расписку? — усмехнулся Максим.

— А ты думал, за так? Война войной, а учёт никто не отменял. Ты уж подпиши, чтобы у меня документ был.

Максим подписал. Тут же, на капоте грузовика.

Станки установили в цехе, подключили к электричеству. Пётр и Семён крутили их, проверяли биение, настраивали подачу. Федотыч гладил станины, как живых.

— Красота, — сказал он. — Теперь поработаем на славу.

— Через неделю ждём ещё три, — добавил Козырев. — Фрезерный, строгальный и ещё один токарный. А там, глядишь, и остальное подтянется. Из Москвы обещали прислать копировальный станок для шестерён.

— Спасибо, Козырев, — сказал Максим. — Ты не представляешь, что это для нас значит.

— Представляю, — ответил майор. — Потому и помогаю.

В четверг, 15 июня, приехал Кузьмин. Тот самый инженер, который когда-то работал над ходовой частью Т-34. Он вышел из поезда осунувшимся, седым, но с живыми, цепкими глазами. Увидев Максима на перроне, улыбнулся, протянул руку.

— Егоров, здорово — сказал он. — А я уж думал, не свидимся.

— Свиделись, — ответил Максим. — Ты как, согласен работать?

— А куда мне деваться? — Кузьмин усмехнулся. — На Урале тоже заводы есть, но там без тебя. А здесь ты. И здесь я нужен.

— Очень нужен, без тебя никак.

Они поехали на завод. Кузьмин осмотрел цех, станки, стенд, потрогал металл, покачал головой.

— Мало, — сказал он. — Но ничего. Начнём с малого.

В пятницу, 16 июня, приехал Воронцов. Загорелый, осунувшийся, с глубокими морщинами на лице, которых раньше не было. Глаза, однако, были прежними: умными, внимательными, с лёгкой хитринкой. Он вошёл в кабинет Максима, остановился на пороге.

— Егоров, — сказал он. — Живой?

— Живой, — ответил Максим, поднимаясь из-за стола. — И ты живой. Садись, рассказывай.

Воронцов сел на табурет, оглядел кабинет.

— Говорят, ты тут заново всё начинаешь. С нуля.

— Почти с нуля. Стенд готов, станки привезли. Чертежи восстанавливаю. Теперь нужны люди и время.

— Людей я привёз, — сказал Воронцов. — Точнее, они сами поедут следом. Человек десять из наших, старых. Кто на Урале был, кто в Сибири. Узнали, что ты вернулся, едут. Сказали передать привет и что не подведут.

— Отлично, — Максим хлопнул его по плечу. — Завтра знакомься с бригадами. Кошкин будет командовать, ты его заместителем. Вместе наладите производство.

— А ты?

— А я — чертежи. И «Катюши» ждут. И полигон. Дел хватает.

В субботу, 17 июня, Максим наконец закончил чертежи. Он сидел в кабинете до полуночи, проверял каждый узел, каждую размерность, каждую сварку. Потом откинулся на спинку стула, посмотрел на стопку листов и выдохнул.

— Готово, — сказал он вслух.

Кошкин, зашедший за чем-то, замер.

— Все чертежи?

— Все. Т-34–85. Корпус, башня, ходовая, двигатель, вооружение. И без лишних пятисот деталей, которые только мешали.

— Пятьсот? — Кошкин присвистнул. — Ты серьёзно?

— Абсолютно. Упростил всё, что можно. Теперь танк будет собираться вдвое быстрее.

— Покажи.

Максим развернул верхний лист. Кошкин склонился, повёл пальцем по линиям. Молчал долго, потом поднял голову.

— Это гениально, Егоров. Откуда ты это взял?

— Голова, — усмехнулся Максим. — Иногда думать полезно.

В ту субботу вечером Максим пришёл домой пораньше, впервые за неделю. Дети ещё не спали. Лариса сидела на коленях у Натальи, Ванятка читал книжку про танки.

— Папа! — закричали они хором.

Максим обнял их, расцеловал, подбросил обоих вверх, сначала Ванятку, потом Ларису.

— Ты сегодня добрый, — заметила Наталья.

— Я сегодня счастливый, — ответил он. — Чертежи готовы. Завод оживает. Скоро начнём собирать первый танк.

— А Катюши? — спросил Ванятка, оторвавшись от книги.

— И Катюши будут.

Наталья поставила на стол ужин. Ели долго, говорили о пустяках, смеялись. Лариса всё не отпускала отца, сидела у него на коленях и ковыряла вилкой в тарелке.

— Пап, а ты правда никуда не уедешь?

— Правда, доченька.

— И обещаешь?

— Обещаю.

В воскресенье, 18 июня, Максим наконец позволил себе выспаться. Проснулся от запаха пирогов, Наталья пекла его любимые, с капустой. Ванятка уже убежал на улицу, Лариса сидела на кухне, болтала ногами и смотрела, как мама колдует у печки.

— Папа, а мы сегодня пойдём гулять? — спросила она.

— Пойдём. Куда хочешь?

— На Енисей. Хочу посмотреть на кораблики.

— Пойдём на Енисей.

День пролетел незаметно. Они гуляли по набережной, смотрели на баржи и пароходы, кормили уток хлебом. Лариса держала отца за руку и не отпускала. Ванятка бежал впереди, кричал, что будет капитаном или танкистом, точно ещё не решил.

— Будешь и тем, и другим, — сказал Максим. — Сначала танкистом, а потом, когда война кончится, капитаном.

— А война будет? — серьёзно спросил мальчик.

— Будет. Но мы к ней готовимся. Поэтому ты учись, помогай нам на заводе, и всё будет хорошо.

Вечером, когда дети уснули, Максим и Наталья сидели на крыльце. Тепло, тихо, где-то вдалеке лаяли собаки, светили огни завода.

— Ты счастлив? — спросила Наталья.

— Да, — ответил он. — Впервые за три года.

— А война не пугает?

— Пугает. Но когда я вижу, что мы делаем, что у нас получается — страх уходит. Мы готовы. И будем готовы ещё лучше.

Она прижалась к нему, и они долго смотрели на звёзды.

А завтра — снова на завод. Впереди — новые станки, новые люди, новые чертежи. И война, которая уже стояла на пороге. Но сейчас, в этот вечер, они были вместе. И этого было достаточно.

Максим сидел в своём кабинете, уставясь на стопку готовых чертежей Т-34–85. Работа была сделана, лишние детали вычеркнуты, технология упрощена. Оставалось только запустить производство. Но что-то не давало покоя, какая-то заноза, которая засела в голове ещё во время работы над танком.

Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли картины будущего, не того, где он жил сейчас, а того, которое он помнил из учебников, документальных фильмов и книг. 1941 год. Лето. Мехкорпуса Красной Армии: огромные, неповоротливые, с тысячами танков вступают в бой с немецкими дивизиями. По бумаге преимущество. По факту катастрофа.

Почему? Максим перебирал в памяти всё, что знал. Т-34 и КВ — лучшие танки мира, почти неуязвимые для немецких пушек. Но их сжигали сотнями. В чём дело? Не в броне, не в пушке. В управлении.

Он вспомнил одну статью, которую читал ещё в своём времени. Называлась она «Смертельное молчание: как глухота советских танкистов предрешила трагедию 1941 года». Автор, кажется, был военным историком, и писал он не про броню и калибры, а про то, что оказалось важнее, про радиоволны.

Максим открыл глаза, взял чистый лист бумаги и начал записывать тезисы, которые помнил.

«Т-34 — лучший танк войны? Да. Но достоинства брони и пушки обесценивались отсутствием связи. В приграничных округах 22 июня 1941 года из 832 новейших Т-34 радиостанции имели только чуть более 220 машин. Остальные 600 глухие и немые».

Он вспоминал дальше. Немецкие танки. У них была не просто броня и пушки, а система, каждый танк оборудован приёмопередающей радиостанцией. Командир роты сидел внутри, прижавшись к оптике, и нажимал кнопку микрофона. И его голос слышали все. «Внимание всем. У рощи засада. Второй взвод — дымовая завеса. Третий — обход справа». И тут же получал подтверждения. Это была стая волков, а не стадо баранов.

А наши? Что видел советский танкист? Грохот дизеля, пыль, узкую смотровую щель. Командир, стоя по пояс в люке, размахивает флажками, которые никто не видит. Приказы через связных на мотоциклах, если они не убиты. Хаос, паника, беспомощность.

Максим помнил, как в статье описывался контрудар под Дубно-Луцком-Бродами. Три с половиной тысячи советских танков против восьмисот немецких. На бумаге разгромное превосходство. На деле корпуса вводились в бой по частям, без разведки, без связи. Немцы, благодаря своему «информационному пузырю», спокойно перемалывали их поодиночке.

А причина не только отсутствие раций, но и их качество. Советская радиостанция 71-ТК-3. Шестидесятикилограммовый ящик с хрупкими лампами, которые боялись тряски. А Т-34 трясло так, что сварные швы трескались. Лампы рассыпались после первого марша. Система зажигания создавала помехи, пробиться сквозь которые было невозможно. Чтобы связаться с соседом, нужно было остановиться, заглушить двигатель и молиться.

Максим отложил карандаш. Всё это он знал. Но сейчас он был не читателем статьи, а конструктором, который мог изменить историю.

Он встал, прошёлся по кабинету. Надо решать проблему. Но как? Радиостанции с завода не поставляются в нужном количестве. Технология ламп отсталая. УКВ-диапазон не освоен. А война через два года.

— Егоров, ты чего не спишь? — в дверь заглянул Кошкин, уже собиравшийся домой.

— Думаю, Михаил Ильич. Садись. Есть разговор.

Кошкин сел на табурет. Максим изложил ему суть проблемы.

— Ты знаешь, — сказал Кошкин, выслушав, — я тоже об этом думал. В тридцать пятом, когда мы собирали первые Т-26, рации ставили только командирские. Остальные — без. Считалось, что в бою экипажу не до разговоров, пусть смотрят вперёд и стреляют.

— И что из этого вышло? — спросил Максим.

— А то и вышло. В Испании наши танкисты жаловались. Немцы и франкисты глушили связь, а своих не слышно. Но до верха не достучались.

— Достучимся, — твёрдо сказал Максим. — Но сначала надо придумать, как выкрутиться с тем, что есть.

Он задумался. Нельзя ждать, пока заводы в Москве наладят выпуск новых раций. Нужно временное решение. И оно должно быть дешёвым, простым и надёжным.

Вспомнилась статья. Там был один пассаж про «танковую цепь» — принцип, когда каждый танк дублирует сигнал. Если сделать простые ретрансляторы — усилители сигнала — то можно увеличить дальность связи. Но опять же, нужны радиостанции.

— А если использовать свет? — вдруг сказал Кошкин.

— Что?

— Свет. Сигнальные лампы. Мы же в бригадах флажками пользуемся, но флажки в дыму и пыли не видно. А если поставить на башню мощную лампу, закрытую кожухом? Наподобие прожектора, но маломощного. И сделать кодовые сигналы — три коротких, два длинных. Тогда можно передавать команды без радио.

Максим посмотрел на Кошкина с удивлением. Идея была не новая, но в ней что-то было.

— Можно, — сказал он, — но лампа — источник света. Ночью её видно за километры, а днём? В солнечный день даже мощный прожектор не разглядишь.

— А если не лампу, а цветные ракеты? — продолжил Кошкин. — У нас же есть ракетницы. Красный — «вперёд», жёлтый — «стой», зелёный — «обход».

— Ракеты хороши, но их мало. Ограниченный боекомплект. И поднять руку, чтобы выстрелить — это уже секунды, которые в бою дороги.

Максим замолчал. Идея Кошкина была зёрнышком, но нужно было другое — системное решение.

Он вспомнил, как в будущем, ещё до того, как танки стали цифровыми, применялись дуплексные наушники на коротких проводах между машинами колонны. Но для этого нужно было сблизиться вплотную, что в бою невозможно.

— А что если… — начал он и осекся.

— Что? — спросил Кошкин.

— Если сделать простую приставку к существующей рации. Усилитель сигнала на транзисторах.

— На чём? — не понял Кошкин.

«Транзистор, чёрт возьми, — подумал Максим. — Его же ещё не изобрели. Полупроводники в зачаточном состоянии».

— Неважно, — сказал он. — Значит, будем делать на лампах. Маломощные, коротковолновые. И не на каждый танк, хотя бы на каждое отделение, на взвод. Командир взвода управляет тремя танками по рации, а они передают сигналы дальше — светом, ракетами, а лучше — простыми УКВ-переговорными устройствами, смонтированными в броне.

Он подошёл к столу, взял лист и начал чертить.

— Смотри. Вот командирский танк — с полноценной рацией 71-ТК-3. Он получает приказы из штаба и передаёт их дальше. Рядом с ним идут два танка, тоже с рациями, но упрощёнными, только на приём. Они принимают сигнал от командира и дублируют его световыми сигналами для остальных. Но это расточительно.

Он зачеркнул набросок.

— Нет. Лучше так: каждый взвод — один командирский танк с рацией, два линейных — с простыми приёмниками. Линейные танки слушают командира и следуют его приказам. Но они не могут отвечать. Это уже проблема.

— А если командир ошибётся?

— Вот именно, — вздохнул Максим. — Поэтому нужно, чтобы каждый мог доложить обстановку. Хотя бы самый минимум — «вижу врага», «подбит», «нужна помощь».

Кошкин подумал и сказал:

— А если кнопка? Простая электрическая кнопка, замкнутая на передатчик. Нажал — на командирском танке загорается лампочка. А ещё лучше — номер танка. Тогда командир видит, кто именно сигналит.

— Идея! — Максим хлопнул ладонью по столу. — Система сигнализации — простейшая, как в лифте или в больнице. На каждом линейном танке — кнопки: «Вижу врага», «Подбит», «Нужна помощь», «Понял приказ». Они замыкают цепи, и на командирском пульте загораются соответствующие индикаторы. Никакой радиосвязи, только низковольтная проводка и лампочки. Надёжно, дёшево, сердито.

Кошкин поднял бровь.

— А как передавать сложные приказы? Куда поворачивать, куда стрелять?

— Сложные приказы — только по рации. Но для боя взводом этого достаточно. Главное — чтобы командир знал, что все его слышат и выполняют.

Максим набросал схему. Несколько проводов от каждой кнопки в башне к стойке командира. Простой герметичный разъём на броне, чтобы можно было соединять танки при совместном действии. Ничего сложного.

— Но это только для взвода, — сказал Кошкин. — А как передать приказ роте? Батальону?

— Так же, но на уровне роты — рация у командира роты, а командиры взводов уже имеют свои приёмники. И индикаторы на их пультах показывают, что приказ получен. А ответ через рацию командира взвода.

Максим понял, что не изобрёл ничего нового, подобные системы существовали на флоте ещё в Первую мировую. Но в танках их не применяли. Почему? Наверное, потому что считали, что лишняя электроника это лишняя поломка. Но сейчас он был готов рискнуть.

Он развернул чертёж танка и начал прорисовывать места для разъёмов, кнопок, ламповой стойки.

— Вес? — спросил Кошкин.

— Максимум десять килограмм. Зато связь почти как по рации, но без помех.

— А если провод оборвётся в бою?

— Тогда связь пропадёт. Но мы задублируем системой ракет. У каждого экипажа цветные ракеты, значение которых одинаково для всех. На случай, если электроника выйдет из строя.

Кошкин задумался.

— Это возможно. Но где взять компоненты? Лампы, резисторы, провода? У нас на заводе их почти нет.

Максим усмехнулся.

— Зато у Козырева есть. И у Берии. Я напишу список. Пусть присылают из Москвы. А мы пока сделаем опытный образец на одном танке. Испытаем, докажем, что работает.

Договорились. На том и порешили.

На следующий день Максим поехал к Козыреву в контору. Тот сидел за столом, перебирал бумаги.

— Егоров? — удивился он. — Ты ж на заводе сейчас, чертежи?

— Чертежи готовы, — ответил Максим. — Теперь другое. Мне нужно кое-что обсудить.

Он изложил Козыреву проблему радиосвязи и своё предложение. Майор слушал внимательно, не перебивал. Когда Максим закончил, закурил папиросу, пустил дым в потолок.

— Знаешь, Егоров, — сказал он, — я не танкист, но воевал в Гражданскую. Связь это всё. Без неё армия — толпа. Я тебе помогу. Давай список.

— Но сначала, — добавил Максим, — мне нужно связаться с Грабиным. Насчёт пушки. Восемьдесят пять миллиметров это наша главная надежда. И с инженерами, кто делает рации. Их надо подтолкнуть.

— Грабину я сам позвоню, — сказал Козырев. — А рации… Там сложно. Завод в Москве еле дышит. Но я постараюсь.

Максим вышел от Козырева с лёгкой душой. Проблема не была решена, но появилась надежда.

Вернувшись на завод, он собрал Кошкина, Воронцова и Кузьмина. Объявил им своё решение: создать на каждом взводном танке систему сигнализации и обучить экипажи действовать по световым командам.

— У нас есть два года до войны, — сказал он. — За это время мы должны не только наладить производство танков, но и научить людей воевать. А воевать без связи значит умирать.

Вечером Максим вернулся домой поздно. Наталья ждала с ужином. Дети уже спали.

— Ты сегодня какой-то взбудораженный, — заметила она.

— Работа, — ответил он. — Нашёл проблему, которую надо решить.

— И решил?

— Пока нет. Но знаю, куда идти.

Она подошла, обняла.

— У тебя получится, Максим. У тебя всегда получается.

Он поцеловал её и пошёл в спальню. Лёг, закрыл глаза. В голове всё ещё крутились схемы, кнопки, провода. Но главное, он теперь точно знал: даже без современных радиостанций можно сделать связь. Вопрос только в том, насколько быстро удастся внедрить.

А впереди была война, и каждый день промедления стоил тысяч жизней.

Июнь подходил к концу. Завод оживал не только станками и чертежами, он оживал людьми. Каждое утро у проходной собирались всё новые лица: молодые парни в пиджаках с оттопыренными карманами, девушки в платках и кирзовых сапогах, пожилые мужики с мозолистыми руками. Кто-то пришёл по направлению из военкомата, кто-то по вызову Козырева, а кто-то услышал по сарафанному радио, что «тот самый Егоров» набирает бригаду, и приехал сам, на перекладных, с вещами в одном узелке.

Максим стоял у входа в цех, перебирал заявления и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на надежду. Двадцать три человека за неделю. Сварщики, токари, сборщики, фрезеровщики. Многие с других заводов, другие из деревень, где работы не было вовсе кроме сельского хозяйства. Были и такие, кого уволили по «политическим» статьям, как когда-то его самого. Максим не спрашивал. Он смотрел на руки, на глаза, на то, как человек дружит с инструментом. Остальное это не его забота.

Особенно много пришло молодёжи. Училища, техникумы, даже несколько студентов политехнического института, бросивших учёбу ради работы, «так быстрее станешь человеком», сказал один из них, худой парень с внимательными глазами. Максим взял его в бригаду Кошкина, приказал учить сразу на двух станках, но при этом предложил ему учебу не бросать, а совмещать. Люди с хорошим образованием необходимы заводу.

— Переучиваться легче, чем с нуля учить, — сказал он Кошкину. — Пусть знают и токарку, и фрезер.

— А если перепутают? — спросил тот.

— Не перепутают. Я проверю.

С каждым днём в цехе становилось теснее. Станки гудели с утра до ночи, в воздухе пахло работой. Максим почти не выходил из цеха, переходил от одного рабочего места к другому, проверял, подсказывал, поправлял. Иногда сам вставал за станок, показывал, как лучше заточить резец или выставить деталь. Молодые смотрели на него с благоговением. Старые — с уважением. Федотыч, глядя на это, только качал головой.

— Сергеич, — сказал он однажды, — ты бы поберёг себя. Не ровен час, упадёшь где.

— Не упаду, — ответил Максим. — Работа не ждёт.

В последнюю неделю июня случилось то, что Максим ждал и боялся одновременно. На завод пришло пополнение из Москвы, двенадцать выпускников техникумов. Молодые, зелёные, с теоретическими знаниями и полным отсутствием практики. Их прислали по разнарядке Наркомата. «Учите, — гласила бумага, — это наша смена». Максим развернул список, пробежал глазами и остановился на одной фамилии.

«Соколов Алексей Михайлович, 1921 года рождения, окончил Московский индустриальный техникум по специальности 'обработка металлов давлением». Особых отметок не было, но в графе «примечание» стояло: «сын репрессированного».

Максим поднял глаза. Перед ним стоял парень, худой, бледный, с запавшими глазами, в застиранном пиджаке, который явно был с чужого плеча. Он смотрел в пол, теребил в руках шапку. Остальные новички стояли чуть поодаль, косились на него, но не подходили.

— Соколов? — спросил Максим.

— Я, — тихо ответил парень.

— Почему тихо? Голос есть?

— Есть, — уже громче сказал тот, но голос всё равно дрожал.

— Ты на каком станке работал?

— Ни на каком. Училище кончил, а практику не дали, отца арестовали, меня исключили, потом восстановили, но производственной практики уже не было.

Максим почувствовал, как что-то сжалось внутри. Он знал эту историю. Знакомые черты, знакомая боль.

— Иди к Федотычу, — сказал он. — Он покажет тебе инструменталку. Будешь учиться точить резцы.

— А меня возьмут? — спросил парень, и в глазах его была такая отчаянная надежда, что Максим невольно отвел взгляд.

— Возьмут. С сегодняшнего дня. Но будешь работать как все — не хуже. Понял?

— Понял.

Парень ушёл, а Максим долго смотрел ему вслед. Кошкин, стоявший рядом, покачал головой.

— Егоров, ты уверен? Сын врага народа — это клеймо. Если кто донесёт…

— Не донесёт, — ответил Максим. — А если и донесёт — мне не привыкать. Пусть работает. Посмотрим, что из него выйдет, а вдруг будет толк.

Соколов оказался смышлёным. Федотыч, который сначала косился на «политического выродка», через три дня сам подошёл к Максиму.

— Сергеич, этот парень — голова. Схватывает на лету. Я ему показал, как затачивать резец, а он сам сделал приспособление, чтобы угол выдерживать точнее.

— Покажи, — сказал Максим.

Федотыч принёс маленькую металлическую пластинку с прорезями — простую, как грабли, но удобную. Максим повертел в руках, примерял к резцу.

— Идея не новая, — сказал он, — но исполнение хорошее. Пусть делает дальше.

Соколов всегда работал молча, и никогда не лез в разговоры, на перерывах сидел в углу с учебником по сопромату Беляева. Остальные новички сначала сторонились его, потом, видя, что Егоров к нему благоволит, начали подходить, спрашивать о чертежах, о допусках. Он отвечал охотно, даже с какой-то жадностью, словно всё, что он знал, рвалось наружу.

Вскоре выяснилось, что Соколов помимо техникума окончил курсы радиодела и разбирался в электротехнике. Максим, услышав об этом от Федотыча, сразу понял: парень может пригодиться для системы сигнализации, которую они только начали внедрять.

Он вызвал Соколова в кабинет. Тот вошёл, вытянулся, но в глазах по-прежнему была робость.

— Соколов, — сказал Максим. — Ты понимаешь в радио?

— Немного, — ответил тот. — Отец… раньше работал на радиозаводе, я у него научился.

— Отец где сейчас?

Парень побледнел, но ответил:

— В лагере. Беломорканал. Срок десять лет.

Максим кивнул. Лишних вопросов задавать не стал.

— У нас есть задача, — сказал он. — Нужно сделать приставку к рации для связи между танками внутри взвода. Мы уже набросали схему. Посмотришь, сможешь ли собрать макет?

— Попробую, — ответил Соколов.

— Не попробую, а сделаешь. Кошкин даст тебе мастерскую, лампы, детали. Если чего не хватает напишешь список, Козырев выпишет из Москвы.

Соколов кивнул. В глазах загорелся огонь, тот самый, который Максим так хорошо знал по себе. Огонь человека, который получил шанс.

На следующий день Соколов уже копался в подсобке, перебирал старые блоки, проверял лампы, соединял провода. Максим заглядывал к нему по нескольку раз, смотрел, как работают руки парня, уверенно, без лишних движений.

— Хорошо идёт, — сказал он как-то Кошкину.

— Ага, — буркнул тот. — Только бы не зазнался.

— Не зазнается. У него отец в лагере — это отрезвляет.

Конфликт, однако, назревал не среди рабочих, а среди партийных. В середине июля, когда жара стояла невыносимая, а в цехах было душно, как в бане, на завод пришёл новый инструктор горкома, молодой, амбициозный, с кожаной папкой и взглядом, который всё время искал, к чему бы придраться. Звали его Трофимов. Он был из тех, кого прислали «укреплять» производство после разгрома Ежовских кадров. То есть следить.

В первый же день Трофимов обошёл цеха, записал фамилии всех, кто работал сверхурочно, и устроил Максиму разнос.

— Товарищ Егоров, — сказал он, стоя посреди цеха и размахивая бумажкой, — у вас социалистическое соревнование не организовано! Доска почёта пустая, отстающих не наказываете, передовиков не премируете. Как так?

Максим посмотрел на него устало.

— Товарищ Трофимов, у нас каждый день — соревнование с немцами. А доска почёта будет, когда будет первый танк. Вы лучше скажите, где мне взять новые резцы, а то старые уже в крошку рассыпаются.

— Резцы — это не моя компетенция, — отрезал инструктор. — Моя компетенция — политико-воспитательная работа. Вы, товарищ Егоров, назначали на должности людей с сомнительной репутацией. Например, Соколова. Сын врага народа. Это как понимать?

Максим почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— А понимать, товарищ Трофимов, так: Соколов работает лучше, чем иные с «чистым» происхождением. Я не кадровик, я инженер. Мне нужны золотые руки, а не золотые биографии.

— Руки — это хорошо, но партия…

— Партия дала мне задание выпускать танки, — перебил Максим. — Я его выполняю. Если вы мне мешаете, я позвоню товарищу Берии. Он одобрит?

Трофимов побледнел, но спорить не стал. Замялся, поправил папку, сказал:

— Мы ещё вернёмся к этому разговору.

— Возвращайтесь, — ответил Максим. — Только не сегодня.

Инструктор ушёл, а Максим вытер пот со лба. Кошкин, стоявший неподалёку, усмехнулся.

— Егоров, ты с ним поосторожнее. Такие штучки долго помнят, у нас уже был опыт.

— Пусть помнят, — ответил Максим. — Мне не привыкать.

Соколов, который слышал разговор из-за стеллажа, подошёл, опустил голову.

— Товарищ Егоров, я могу уйти. Чтобы вам не…

— Стоять, — твёрдо сказал Максим. — Ты нужен. Работай.

Парень кивнул и вернулся к своим лампам.

К концу июля случилось то, что Максим давно предчувствовал. Соколов закончил макет системы сигнализации. Это был простой пульт с несколькими кнопками и лампочками, смонтированный в коробке из подручных материалов. Максим сам проверил его, подключил к танку, который стоял на стенде, и приказал водителю нажать кнопки из кабины.

— Работает? — спросил Кошкин, когда на пульте загорелись лампочки.

— Работает, — ответил Максим. — Теперь надо испытать в движении.

Соколов предложил не просто сигнализацию, а целую систему дублирования команд: три коротких импульса — «внимание», длинный — «вперёд», два коротких — «назад», прерывистый — «срочно остановиться». Он даже нарисовал инструкцию с пиктограммами, чтобы любой, даже малограмотный экипаж мог её освоить.

Максим смотрел на схему и думал: этот парень спасёт не одну сотню жизней. Простое, дешёвое, гениальное решение.

— Нужно срочно строить полигон, — сказал он. — Завтра пойду к Козыреву.

— А если не получится? — спросил Соколов.

— Получится, — ответил Максим. — Я верю.

Вечером он вернулся домой уставший, но довольный. Наталья, как всегда, ждала с ужином. Дети уже спали.

— Ты сегодня какой-то особенно усталый, — заметила она.

— Усталость хорошая, — ответил Максим. — Дело движется.

Он рассказал ей о Соколове, о системе связи, о конфликте с инструктором. Наталья слушала, качала головой.

— А не боишься, что этот Трофимов нажалуется?

— Пусть жалуется, — ответил Максим. — Мы нужнее. А Соколов… я в нём вижу себя. Только молодого.

— Ты не был таким робким.

— Не был. Но у меня была ты. А у него никого.

Они помолчали. Наталья взяла его за руку.

— Ты хороший человек, Максим. Несмотря на всё.

— Не знаю, хороший или нет, — ответил он. — Но я помню, что такое потерять всё.

Поздно ночью, лёжа в кровати, Максим думал о том, что война приближается, а они успевают. Успевают построить завод, успевают собрать людей, успевают внедрить новые технологии. Молодые, такие, как Соколов, скоро сменят их у станков и у рычагов. И не дадут пропасть стране.

Он закрыл глаза и провалился в сон с мыслью: «Не зря. Всё это не зря».

Утро 22 июля тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось пасмурным, но душным. Максим пришёл на завод затемно, как обычно, но на этот раз не задержался в цехе. Он собрал Кошкина, Воронцова и Кузьмина в кабинете и объявил:

— С сегодняшнего дня я передаю текучку вам. Михаил Ильич остаётся за главного в цехе. Воронцов его заместитель по производству. Кузьмин по технологиям и обучению новых кадров. Вопросы решаете на месте, без меня. Если что-то серьёзное звоните Козыреву, он свяжется со мной. Я буду на полигоне.

— А что с полигоном? — спросил Кошкин. — Там же ещё ничего нет.

— Потому и еду, — ответил Максим. — Будем строить. Козырев уже ищет место. Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

Кошкин хотел возразить, видно было, что он не привык к такой ответственности, но промолчал. Кивнул. Воронцов молча пожал Максиму руку. Кузьмин сказал:

— Не волнуйтесь, Егоров. Сделаем.

Максим вышел из кабинета, в последний раз оглядел цех. Гудели станки, летела стружка. Жизнь здесь кипела, и она уже не требовала его постоянного присутствия. Он чувствовал себя отцом, который отпускает детей в самостоятельное плавание. Тревожно и гордо одновременно.

Козырев ждал у ворот завода в своей черной машине. Рядом стоял армейский грузовик для поездки за город.

— Егоров, садись, — сказал майор. — Поехали. Место я присмотрел. Тридцать километров от города, к югу. Ровная площадка, рядом лес, есть естественные подъёмы и спуски. Вода, а именно ручей. Идеально.

— А земля чья? — спросил Максим, забираясь в машину.

— Пока ничья. Придётся оформлять. Но это не проблема.

— Проблема будет, — усмехнулся Максим. — У нас же бюрократия.

— С ней справимся, — ответил Козырев и дал знак водителю трогаться.

Дорога до места заняла около часа. Ехали по просёлку, мимо полей и перелесков. Козырев молчал, курил, смотрел в окно. Максим думал о своём. О том, как танк будет добираться с завода на полигон. Своим ходом проще, по грунтовке, заодно это будет первой частью испытания.

Наконец машина остановилась посреди поля. Козырев вышел, обвёл рукой.

— Вот. Смотри.

Максим выбрался из машины, огляделся. Поле было ровным, с уклоном к востоку, где виднелась роща. Справа овраг, слева пологий холм. Дальше за лесом угадывалась река, наверное, тот самый ручей.

— Хорошо, — сказал Максим. — Можно развернуть и стрельбище, и трассу для ходовых испытаний. А вот здесь, — он показал на возвышенность, — поставить наблюдательную вышку.

— Я уже вызвал военных инженеров, — сказал Козырев. — Стройбат из Читы. Человек тридцать. Прибудут через неделю. Плюс техника бульдозеры, экскаваторы.

— Тридцать человек — мало. Нам нужно в разы больше.

— Будут ещё. Я подготовил заявку в Москву. Берия подписал.

Максим кивнул. Берия это ключ. С его подписью любые двери открываются.

— Давай организуем штаб, — сказал он. — Прямо здесь. Поставим палатку, подведём связь.

— Уже, — Козырев кивнул в сторону леса. — Там военные ставят сборный домик. Завтра будет готов.

Максим не ожидал такой оперативности. Козырев, видно, работал на опережение.

Вернулись в город к вечеру. Максим заехал на завод, проверил, как идут дела, переговорил с Кошкиным. Тот доложил: два станка восстановлены, треть бригады прошла обучение, новые резцы обещали прислать из Москвы. Всё шло по плану.

— Молодец, — сказал Максим. — Держи темп.

— А ты? — спросил Кошкин. — Когда первый выезд на полигон?

— Скоро, совсем скоро, как только до конца себерете танк.

На следующее утро Максим и Козырев снова поехали на будущий полигон. На этот раз с ними были двое военных инженеров: капитан Соболев и старший лейтенант Дроздов, оба в полевой форме, с планшетами и картами. Капитан был коренастым, молчаливым, с цепкими глазами. Лейтенант молодым, энергичным, постоянно задавал вопросы.

— В каком масштабе строить? — спросил он, разворачивая план.

— Масштаб, как у немцев, — ответил Максим. — Но лучше. Нужна трасса для испытаний ходовой части не меньше десяти километров, с разными рельефами: песок, глина, камни, подъёмы, спуски, брод. Для стрельб мишенное поле, дистанции до двух километров. И наблюдательные вышки с бронеколпаками.

— Дорого, — заметил капитан Соболев.

— Дорого, — согласился Максим. — Но война дороже.

Капитан хмыкнул, но спорить не стал. Взял карандаш, начал чертить на плане.

Обсуждение затянулось до обеда. Решили разбить работы на три этапа: первый это основная трасса и стрельбище, второй это инфраструктура (наблюдательные вышки, блиндажи, склады), третий это дорога от завода до полигона, нужно по ходу движения установить несколько дежурных пунктов, желательно с тягочами, на всякий случай.

— Как будем танки доставлять на место постоянной дислокации? — спросил Дроздов.

— Пока на платформах, — сказал Максим. — По железной дороге. Нам нужна ветка от станции до полигона. Километров пять. Сделать?

— Сделаем, — ответил Соболев. — Но это не быстро.

Козырев кивнул.

На следующий день начались работы. Прибыли первые двадцать строителей: красноармейцы из стройбата, с лопатами и кирками. Им выдали палатки, полевую кухню, инструмент. Максим сам разбил участки, показал, где копать, где ровнять. Козырев организовывал снабжение: цемент, лес, металл.

Через три дня приехала техника: два бульдозера, экскаватор и несколько грузовиков. Работа закипела. Максим почти не уходил с полигона, ночевал в палатке, ел из солдатского котла. Козырев приезжал каждый день, иногда оставался на ночь.

— Ты бы отдыхал, — сказал он однажды, глядя на Максима — чумазого, небритого, с красными глазами.

— Успею, — ответил Максим. — Трассу закончим — тогда отдохну.

Конфликт с властями случился неожиданно. В середине августа, когда трасса была наполовину готова, на полигон нагрянула комиссия из райисполкома. Председатель, тучный мужик в кожаном пальто, с портфелем и важным видом, обошёл стройку, покрутил головой и заявил:

— А документы на землю есть? Разрешение? Акт отвода? Ничего нет. Стройка незаконная.

Максим посмотрел на Козырева. Тот стоял чуть поодаль, курил, делал вид, что не слышит. Тогда Максим подошёл сам.

— Товарищ председатель, стройка ведётся по распоряжению товарища Берии. Все документы будут.

— Покажите распоряжение, — потребовал чиновник. — Устные указания не принимаются.

— Документы в Москве, — ответил Максим. — Я могу позвонить Берии. Он подтвердит.

— Звоните, — усмехнулся председатель. — Только ему не до вас.

Максим повернулся к Козыреву. Тот выбросил папиросу, провел чиновника в штаб. Набрал номер, подождал, сказал несколько слов и протянул трубку председателю.

— Вас, — коротко бросил он.

Председатель взял трубку, послушал, и лицо его стало меняться на глазах. Сначала удивление, потом страх, потом откровенный ужас. Он побледнел, вытянулся, забормотал:

— Так точно… Слушаюсь… Виноват… Нет, что вы…

Положил трубку, с трудом перевёл дух. Посмотрел на Максима и Козырева затравленным взглядом.

— Извините, — прошептал он. — Я не знал… Мы сейчас всё оформим… Без проволочек.

— Оформляйте, — сказал Козырев. — И чтобы через три дня документы были на столе у Егорова. В противном случае сами знаете.

Комиссия уехала так же внезапно, как и появилась. Максим спросил Козырева:

— Берия?

— Он, — ответил майор. — Сказал, чтобы я звонил в таких случаях сразу. Не дожидался, пока дорастёт.

— И что он им сказал?

— Неважно. Главное, что теперь работать никто не мешает.

Начало августа в Красноярске выдалось на удивление сухим и жарким. Солнце вставало рано, плавило брезент палаток, раскаляло броню грузовиков, и к полудню даже тень не спасала от духоты. Максим просыпался вместе с солдатами, по команде «подъём» ещё затемно, умывался ледяной водой из ручья, пил чай из кружки и шёл на стройку.

Строительство полигона шло тяжело. Каждый день приносил новые проблемы: то цемент не подвезли, то лес свалили не там, то бульдозер сломался. Максим метался между участками, ругался с прорабами, лез в каждую яму, проверял глубину фундаментов под стрельбищные щиты. Козырев приезжал дважды в день: утром и вечером, привозил сводки, отдавал распоряжения, иногда сам брался за лопату, показывая, как надо копать.

— Егоров, — сказал он однажды, вытирая пот со лба, — ты бы поменьше дёргался. Мы и сами управимся.

— Вы справитесь, а техника? — ответил Максим. — У нас через месяц испытания, а трасса ещё не готова.

— Будет готова. Я обещал.

— Мало обещать. Надо делать.

Козырев усмехнулся, но спорить не стал.

Главной проблемой оказались материалы. Цемент, которого ждали из Красноярска, задерживался уже на неделю. Максим сам звонил на склад, ругался с кладовщиком, тот разводил руками: «Нет цемента, товарищ Егоров. Все разобрали». Лес тоже везли с перебоями, пилорама не справлялась с заказами. А людей, красноармейцев из стройбата, было откровенно мало. Тридцать человек на такой объект это капля в море.

— Козырев, — сказал Максим на утреннем совещании, — нам нужно ещё минимум полсотни рабочих. Иначе мы не уложимся в срок.

— Я уже подал заявку, — ответил майор. — Жду ответа из Читы.

— Ждать некогда. Бери местных. В деревнях, вокруг, мужики без работы сидят.

— Местные — это хорошо, но их надо кормить, платить им, оформлять их.

— А ты оформи. У тебя же Берия за спиной.

Козырев вздохнул, но кивнул. Через два дня на полигон приехали двадцать мужиков из соседних сёл: крепкие, загорелые, с мозолистыми руками. Они быстро включились в работу: кто копал, кто носил камни, кто вязал арматуру. Максим лично провёл с ними инструктаж, объяснил, где что делать.

— Работаем до вечера, — сказал он. — Обед — через четыре часа. За перекуры и посторонние разговоры — выгоню.

Мужики закивали убедительно, взялись за лопаты.

Нехватка цемента решилась неожиданно. Козырев, видя, что дело застопорилось, позвонил напрямую в крайисполком. Трубку долго не брали, потом ответил какой-то заспанный чиновник. Козырев представился, назвал фамилию Берии, и через час цемент уже грузили на машины. Максим только покачал головой, сила власти действовала безотказно.

— Козырев, ты колдун, прямо волшебник — сказал он.

— Нет, — ответил майор. — Просто у меня есть номер телефона, которого боятся.

К 15 числам августа трасса была готова больше чем наполовину. Максим объехал её на грузовике, проверил каждый метр. Песчаные участки, глинистые, каменистые,всё, как задумано. Овраги углублены, подъёмы выровнены. На стрельбище уже стояли первые щиты, пока деревянные, для пристрелки.

— Хорошо, — сказал он Соболеву. — Темп хороший. Так держать.

— Есть, — ответил капитан.

Вечером Максим уехал на завод. Там кипела своя жизнь. Кошкин встречал его у проходной с докладом.

— Корпус первого танка готов, — сказал он, сияя. — Сварка качественная, размеры выдержаны. Приезжайте, посмотрите.

Максим прошёл в цех. Корпус стоял на стапеле, покрытый слоем грунтовки, пахло окалиной и краской. Он обошел его вокруг, проверил швы, постучал по броне. Федотыч, стоявший рядом, усмехнулся.

— Не стучи, Сергеич. Не сломается.

— Знаю, — ответил Максим. — Но проверить надо.

— А ходовая? — спросил он Кошкина.

— Катки точат, подвеску собираем. Кузьмин каждый день докладывает. Через две недели будет готова.

— Две недели — это много.

— Ничего не поделаешь. Деталей не хватает.

Максим прошёл в кабинет, посмотрел накладные. Действительно, подшипники, которые заказали ещё в июле, не пришли. Резиновые бандажи для катков тоже задерживались. Он позвонил Козыреву.

— Козырев, у нас проблема. Подшипники.

— Знаю, — ответил тот. — Я уже отправил запрос. Через три дня будут.

— А резина?

— С резиной сложнее. На шинном заводе авария, производство встало. Ищем других поставщиков.

Максим выругался, но спорить не стал. Время поджимало, но он верил в Козырева.

В цехе было шумно. Новые рабочие: молодые парни, только что из техникумов, осваивали станки. Максим остановился у одного из них, понаблюдал. Парень точил вал, но спешил, снимал слишком толстую стружку.

— Не так, — сказал Максим. — Подачу уменьши, скорость убери. Иначе металл перегреется.

Парень покраснел, но послушал. Максим постоял ещё, потом перешёл к другому. Работа шла, хоть и с огрехами.

Соколов трудился в своей мастерской. Он уже собрал макет системы сигнализации и теперь испытывал его на на корпусе танка. Максим зашёл к нему, когда тот возился с проводкой.

— Ну что, Алексей, — спросил он, — работает?

— Работает, — ответил парень, не оборачиваясь. — Но есть помехи. Когда двигатель заведён, лампочки мигают.

— А если поставить экран?

— Пробовал. Не помогает.

— Тогда меняй схему. Делай питание отдельное, от аккумулятора.

Соколов кивнул, взял паяльник.

Максим вышел от него с мыслью, что парень справится. Талант, упорство и будет толк.

17 августа на завод пришла первая партия новых станков: три фрезерных, два токарных, один строгальный. Их установили, подключили, и работа закипела с новой силой. Кошкин доложил, что теперь можно собирать не один, а два корпуса одновременно.

— Два — это мало, — сказал Максим. — Нужно три.

— Будет три, когда приедут остальные станки, — ответил Кошкин. — Козырев обещал.

Максим знал, что Козырев обещает, но верил ему. Потому что выбора не было.

На полигоне тем временем продолжались работы. Строители закончили основную трассу и взялись за стрельбище. Максим сам разметил мишенные позиции, указал, где поставить бронещиты, где деревянные макеты танков. Капитан Соболев удивлялся:

— Товарищ Егоров, вы словно на войне были. Откуда знаете, как стрельбище обустраивать?

— Книжки читал, — ответил Максим. — Немецкие.

Соболев покачал головой, но перечить не стал.

Однажды на полигон приехал Козырев с двумя военными. Максим узнал в них московских инспекторов, сухих, важных, в новеньких мундирах. Они обошли стройку, поцокали языками, спросили, когда будет готово.

— К октябрю, — ответил Максим.

— К октябрю? — переспросил один, полковник. — Это поздно. Нам нужно в сентябре.

— В сентябре не успеем, — твёрдо сказал Максим. — Нет техники, нет людей.

— А мы вам пришлём, — сказал полковник. — Берия приказал.

И действительно, через три дня на полигон прибыло ещё сто человек: солдаты стройбата, техника: бульдозеры, экскаваторы, самосвалы. Работа ускорилась. Максим теперь не успевал переходить от одного участка к другому, всё кипело, гудело, копошилось.

— С такими темпами к концу сентября закончим, — сказал он Козыреву.

— Дай-то бог, — ответил тот.

Вечером Максим вернулся домой уставший, но довольный. Наталья ждала с ужином, дети уже спали.

— Ну что, — спросила она, — когда танк будет?

— Скоро, — ответил он. — Осталось немного.

— А война? — тихо спросила она. — Не начнётся, пока вы не успеете?

Максим посмотрел на неё. Глаза были тревожными.

— Успеем, — сказал он. — Должны успеть.

Лёг спать, долго ворочался. Завтра снова на полигон, снова на завод. Война приближалась, но он знал: они готовы.

Середина августа выдалась очень нервной. Максим метался между полигоном и заводом, почти не спал, питался на ходу. На стройке работа кипела, но на заводе дела шли не так гладко. Корпус первого Т-34–85 стоял на стапеле, готовый к установке двигателя, а самого двигателя всё не было.

— Егоров, — сказал как-то Кошкин, заглянув в кабинет, — ты узнавал у Козырева? Когда пришлют этот двигатель?

— Обещал на этих днях, — ответил Максим, отрываясь от чертежей. — Из Харькова, говорят, уже отгрузили.

— А из Харькова — это надолго. Пока по железной дороге доедет…

— Не каркай, говорю же он уже давно в пути

И всё же Кошкин оказался прав. Двигатель задержался почти на неделю. Пришёл он 20 августа, в пятницу, под вечер. Максим как раз был на заводе, проверял подготовку к установке. Услышав гул подъезжающей машины, выскочил на улицу.

Грузовик с прицепом, накрытым брезентом, остановился у ворот. Из кабины выпрыгнул молодой командир с кожаной планшеткой.

— Егоров? — спросил он. — Принимайте. Двигатель В-2–34, форсированный. Пятьсот пятьдесят лошадей. С завода имени Малышева, из Харькова.

— Живой? — спросил Максим, подходя к прицепу.

— Вроде да. Проверяли перед отправкой, был живой.

Брезент сдёрнули. Двигатель стоял на деревянной подставке, обёрнутый промасленной бумагой. Максим обошёл его, проверил крепления, патрубки, проводку. Всё было на месте.

— Разгружайте, — сказал он рабочим.

Двигатель подняли краном, перенесли в цех, установили на специальный стенд для обкатки. Кузьмин, который отвечал за моторную группу, сразу принялся подключать топливную систему, систему охлаждения, выхлоп. Соколов помогал с электрикой. Максим стоял рядом, следил.

— Давай, — сказал он, — пробуй.

Кузьмин повернул ключ зажигания, нажал кнопку стартера. Двигатель чихнул, чихнул ещё раз и завёлся. Звук был ровным, глухим, без посторонних стуков. Максим выдохнул. Дизель работал.

— Давление масла? — спросил он.

— Норма, — ответил Кузьмин, глядя на приборы.

— Температура?

— Растёт, но в пределах.

— Глуши.

Двигатель заглох. Максим подошёл, провёл рукой по блок-цилиндров. Металл был тёплым, но не горячим.

— Завтра проведём полную обкатку, — сказал он. — Несколько часов на разных режимах. Проверим, как поведёт себя под нагрузкой.

— А вибрация? — спросил Кошкин. — Стенд у нас не очень.

— Ничего, выдержит.

На следующее утро, чуть свет, вся команда была в сборе. Кузьмин завёл двигатель, дал прогреться, потом начал постепенно увеличивать обороты. На средних всё было гладко. Но когда достигли трёх тысяч, началась вибрация, сначала лёгкая, потом всё сильнее.

— Сбавляй! — крикнул Максим.

Кузьмин сбросил газ, но вибрация не уходила. Двигатель трясло так, что стены цеха дрожали. Рабочие, стоявшие рядом, инстинктивно отшатнулись.

— Глуши! — заорал Максим.

Двигатель заглох. Тишина была оглушительной. Все смотрели на Максима. Он обошёл стенд, осмотрел крепления. Подушки двигателя, резиновые амортизаторы, призванные гасить вибрацию, были сплющены, почти раздавлены. Металлические шпильки погнуты.

— Крепления слабые, — сказал он. — Рассчитаны на меньшую мощность.

— Что делать? — спросил Кузьмин, бледный.

— Переделывать. Нужны усиленные подушки. И дополнительные опоры.

— А где взять? На заводе нет.

— Сделаем сами. Из того, что есть. Федотыч, тащите резину, металлические пластины. Будем конструировать на месте.

Весь день ушёл на переделку креплений. Федотыч с помощниками вырезали прокладки из толстой резины, Кузьмин и Соколов переваривали опоры. Максим сам проверял каждый узел.

К вечеру двигатель снова поставили на стенд. Завели. Вибрация уменьшилась, но не исчезла совсем.

— Не дотягиваем, — сказал Кошкин.

— Знаю, — ответил Максим. — Но пока сойдёт. На танке вибрация будет меньше, потому что двигатель крепится к корпусу не жёстко, а через дополнительные кронштейны. Мы это учтём.

— А если и там будет трясти?

— Будем дорабатывать. Но танк строим не для парада, для войны. В бою не до комфорта.

Кузьмин, слышавший это, покачал головой.

— Егоров, ты всё шутишь. А если двигатель развалится на испытаниях?

— Не развалится. Мы его обкатаем, как надо. Сейчас главное, чтобы он вообще работал.

На ночь двигатель оставили на стенде. Максим не уходил, сидел в цехе, пил чай, смотрел на приборы. Кузьмин уснул прямо на верстаке, положив голову на руки. Соколов возился с проводкой. В два часа ночи они сделали последний запуск. Вибрация была, но терпимая.

Максим уже собрался выключить свет, когда заметил, что Соколов не уходит. Парень стоял у стенда, смотрел на двигатель, и в глазах его было что-то такое, отчего Максим остановился.

— Алексей, ты чего? — спросил он. — Иди отдыхай.

— Товарищ Егоров, — Соколов повернулся, голос дрожал, — я сегодня письмо получил. От матери.

— И что?

— Отец… в лагере умер. Сердце. Мать пишет, что похоронили его в общей могиле, даже креста не поставили. И что меня простил. За то, что я от него отрёкся. А я ведь не отрекался, товарищ Егоров. Я просто молчал. Думал, если буду молчать, меня не тронут.

Максим подошёл ближе, положил руку ему на плечо.

— Ты не виноват, Соколов. Ты выживал. И твой отец это понимал. Поэтому и простил.

— Я не мог ничего сделать, — прошептал парень. — А теперь поздно.

— Не поздно. Ты можешь сделать так, чтобы его смерть была не зря. Построить танки, победить врага. Это будет лучшая память.

Соколов вытер глаза рукавом, кивнул.

— Я сделаю, товарищ Егоров. Я всё сделаю.

— Знаю, — ответил Максим. — А теперь — спать. Завтра трудный день.

Парень ушёл. Максим постоял ещё у двигателя, погладил холодный металл. Война забирала лучших. Но те, кто оставался, должны были выстоять.

— Ладно, — сказал Максим. — Завтра продолжим. Спать.

На следующий день приехал Козырев. Узнав о проблеме, он помрачнел.

— Егоров, ты уверен, что справитесь? Может, вызвать специалистов из Москвы?

— Некогда ждать, — ответил Максим. — Справимся сами.

— А резина? Для подушек?

— Достаньте листовую резину, толщиной сантиметр. И побольше.

Козырев кивнул, уехал, а вечером привёз рулон резины: настоящий, армированный, с авиационного завода.

— Спасибо, — сказал Максим. — Теперь дело пойдёт.

На следующий день двигатель прошёл полную обкатку. Вибрацию удалось снизить до приемлемого уровня. Кузьмин и Соколов составили акт, где рекомендовали установить двигатель на танк с усиленными креплениями и дополнительной опорой.

— Подпишу, — сказал Максим. — А теперь — готовьтесь к монтажу. Завтра двигатель должен быть на танке.

— Завтра? — Кузьмин присвистнул. — Это мало.

— Нормально. Работайте.

И работа закипела. Монтаж двигателя на танк это не как на стенд. Нужно было выверить соосность с коробкой передач, соединить карданные валы, подвести топливные магистрали, охлаждение, смазку. Кузьмин лез под днище, Соколов — в моторный отсек. Максим стоял рядом, подавал инструмент, подсказывал.

К вечеру двигатель был установлен. Максим завёл его и танк ожил. Дизель заурчал ровно, без перебоев. Вибрация, конечно, была, но корпус её гасил.

— Ну, Егоров, — сказал Кошкин, — с первой победой.

— С первой, — ответил Максим. — Но их будет много.

Он выключил двигатель, вылез из люка. Танк стоял на стапеле, готовый к дальнейшей сборке. Оставалось установить башню, пушку, систему наведения, радиостанцию. И испытания на полигоне.

— Докладывай, — сказал он Кошкину. — Что ещё нужно?

— Катки, — ответил тот. — И подвеска. Кузьмин обещал завтра и все остальное тоже прибудет завтра.

— Ждём.

Вечером Максим вернулся домой поздно. Наталья уже спала. Он поел оставшегося супа, лёг рядом, долго не мог уснуть. Думал о двигателе, о вибрации, о войне. Война приближалась, и каждый день промедления стоил тысяч жизней. Но они успевали. Он чувствовал это.

Где-то далеко, за тысячи километров, в танках с немецкими крестами уже заводились двигатели. Они были другими — бензиновыми, менее мощными, но их было много. И у каждого был голос. У наших пока не было. Но скоро будут. Максим поклялся себе: каждый танк, вышедший из его цеха, заговорит. Не только пушкой — экипажем. И тогда враг пожалеет, что сунулся на восток.

Максим проснулся посреди ночи весь в поту. Ему приснился сон, во сне он вспомнил. Тот вечер в Красноярске, когда они сидели на кухне, и он сказал: «Двадцать пятого ноября. Суббота. Распишемся». А потом случился арест, и свадьба не состоялась. Наталья ждала, верила, но кольца так и не получила.

Максим вышел на крыльцо, закурил, но не потому, что хотелось, а потому, что нужно было унять дрожь в руках. Сейчас август месяц. Не ноябрь, конечно, но какая разница? Война на пороге. Если они не успеют сейчас, то когда?

Наутро он, не заезжая на завод, отправился к Козыреву. Тот жил в гостинице для командированных, в небольшой комнате с телефоном и картой на стене. Он открыл сразу, будто ждал.

— Егоров? Ты чего с утра пораньше? Опять проблемы?

— Нет, — ответил Максим. — Дело личное. Надо расписаться с женой. Сегодня.

— Сегодня? — Козырев усмехнулся. — Ты ж в загс не записан, и время нужно, и свидетели…

— А ты договорись. У тебя же есть номер телефона, которого боятся.

Козырев посмотрел на него долгим взглядом, потом вздохнул, взял трубку.

— Ладно. Попробую.

Через час всё было улажено. Загс на Советской улице принимал их в два часа дня. Свидетелей нашли на месте: Федотыч согласился, не раздумывая, а вторым стал сам Козырев, к немалому удивлению Максима.

— Ты что, майор, не боишься? — спросил он. — С бывшим зэком в свидетелях ходить?

— А кто узнает? — усмехнулся тот. — Да и не привыкать.

Максим помчался домой. Наталья хлопотала на кухне, резала хлеб к завтраку.

— Одевайся, — сказал он. — И детей собирай. Идём в загс.

Она замерла с ножом в руке.

— Ты что, Максим?

— В загс. Расписываться. Сегодня. Я обещал.

— Но… у меня нет платья, нет цветов, ничего…

— Платье купим по дороге. Цветы нарвём в палисаднике. Главное мы вместе. И больше никогда не расстанемся.

Она заплакала, вытерла слёзы фартуком.

— Глупый ты, — прошептала. — Самый лучший.

Через час они стояли у загса, Максим в чистой рубашке, которую Наталья выстирала ещё вчера, Наталья в простом ситцевом платье, купленном в магазине по пути. Ванятка надел свой лучший пионерский галстук, Лариса бант, который мать завязала наспех. Федотыч пришёл при параде в пиджаке, который надевал только в дни великих праздников. Козырев в военной форме, при орденах.

— Красиво, — сказал он, оглядывая компанию. — Прямо как на картинке.

В загсе их встретила немолодая женщина с добрым лицом. Увидев Козырева в форме, слегка оробела, но быстро взяла себя в руки.

— Проходите, товарищи. Всё готово.

Регистрация заняла десять минут. Паспорта, подписи, штамп. Когда объявили: «Объявляю вас мужем и женой», Наталья снова заплакала. Максим обнял её, прижал к себе. Ванятка захлопал в ладоши. Лариса смотрела на всех широко раскрытыми глазами и, кажется, ничего не понимала.

— Поздравляю, — сказал Козырев, пожимая руку. — Живите долго и счастливо.

Потом было чаепитие. Пирогов, конечно, не было, не успели испечь. Но Наталья прихватила из дома ватрушки, которые затеяла ещё утром. Федотыч принёс бутылку самогона, откуда только взял. Козырев от него отказался, сказал, что на службе. Максим выпил рюмку, закусил ватрушкой.

— Спасибо вам, — сказал он Федотычу. — Что пришли.

— Да что ты, Сергеич. Ты для нас столько сделал, что мы в долгу.

Вечером, когда дети улеглись, Максим и Наталья сидели на крыльце, смотрели на звёзды.

— Сбылось, — сказала она. — Твоё обещание.

— Сбылось, — ответил он. — С опозданием, но сбылось.

— А война? — снова спросила она. — Она уже близко?

— Очень близко, — честно сказал Максим. — Через несколько дней, может быть, начнётся. Но мы готовы. И я буду с вами, сколько смогу.

Она прижалась к нему.

— Главное, чтобы ты вернулся.

— Вернусь, — пообещал он. — Обязательно.

Западная граница была далеко, но Максим уже слышал её дыхание. Свадьба получилась скромной, почти незаметной. Но она была. И это было главное.

Утро 23 августа выдалось хмурым, с низкими тучами, которые обещали дождь, но так и не собрались пролиться. Максим пришёл на завод затемно, ещё до рассвета, когда цеха стояли в полумраке, пахли маслом и железом, а редкие ночные рабочие уже заканчивали свои смены. На этот раз сердце билось чаще обычного. Сегодня день, которого он ждал месяцами. Сегодня привезут пушку.

Он уже знал от Козырева: ящик с 85-миллиметровым орудием отгрузили из Москвы, с завода № 92, где главным конструктором работал Василий Гаврилович Грабин. Тот самый Грабин, который создал легендарные противотанковые пушки. Сейчас он прислал опытный образец ещё не серийный, но, по заверениям сопроводительных документов, вполне пригодный для установки на танк. Максим помнил из истории, что серийные «восемьдесятпятки» появятся только в 1943-м. Но здесь, в его реальности, Грабин после многократных обращений к нему, ускорился и создал необходимую пушку на столько лет вперед.

Козырев встретил Максима у проходной. Он тоже не спал, глаза красные, но голос бодрый.

— Егоров, — сказал он, — пушка в пути. Поезд прибывает в девять утра на станцию. Я выделил грузовик с краном. Поехали встречать. Негоже такому грузу без начальственного ока.

— Еду, — ответил Максим, даже не заходя в цех.

Дорога до станции заняла полчаса. Ехали по утреннему городу, мимо просыпающихся улиц, редких прохожих и первых трамваев. На перроне уже суетились грузчики, носильщики, редкие пассажиры. Поезд подали вовремя. Из теплушки выгрузили длинный деревянный ящик, обшитый железными полосами, с надписью «Осторожно, стекло». Максим подошёл, прочитал наклейку: «85-мм танковая пушка Д-5Т (опытная)». Сердце забилось быстрее.

— Открываем, — сказал он рабочим.

Ящик вскрыли с особой осторожностью. Внутри, укрытая промасленной бумагой и древесной стружкой, лежала пушка: длинная, массивная, с дульным тормозом и сложным затвором. Максим провёл рукой по стволу, проверяя швы, заглянул в казённую часть, покрутил маховики наведения.

— Хороша, — выдохнул он. — Грузим. Только аккуратно, не повредите, хотя чего там вредить то, ее и создали для уничтожения.

Пушку осторожно перенесли в грузовик, привязали тросами, обложили мешками с опилками, чтобы не болталась. Колонна двинулась обратно на завод. Максим сидел в кабине, рядом с водителем, и не мог отвести взгляд от ящика в кузове.

— Теперь дело пойдёт, — сказал Козырев, заметив его состояние. — Успеем?

— Должны, — ответил Максим. — Но времени в обрез.

На заводе уже ждали. Кузьмин, Соколов, Кошкин и Федотыч стояли у ворот, нетерпеливо переминаясь. Когда грузовик въехал на территорию, они окружили его, помогли разгрузить. Пушку перенесли в цех, установили рядом с башней, которая уже ждала на специальной подставке.

— Сколько времени на монтаж? — спросил Кошкин, потирая руки.

— Два дня, — ответил Максим. — Если не спать.

— Не будем, — сказал Кузьмин, доставая из кармана новую упаковку папирос. — Не впервой.

Монтаж начался тут же. Сначала нужно было вставить пушку в башню, закрепить её на цапфах: специальных осях, вокруг которых орудие качается в вертикальной плоскости. Затем присоединить противооткатные устройства: гидравлический тормоз отката и накатник, чтобы ствол не бил по башне после выстрела. Потом прицелы, механизмы наведения, спуск. Всё это в тесноте башни, где едва можно развернуться двум человекам.

Максим сам залез внутрь, на живот, потому что иначе нельзя было добраться до нижних узлов. Рядом возились Кузьмин и Соколов. Федотыч подавал инструмент через люк. Кошкин стоял снаружи, подавал команды и освещал фонариком.

— Ствол поднять! — кричал Максим изнутри.

Пётр, помощник Кузьмина, крутил маховик вертикального наведения. Пушка поднималась и опускалась без заеданий, но с заметным скрипом.

— Смазки добавьте, — сказал Максим. — И направляющие подточить, где заусенцы.

К полудню 23 августа пушка была закреплена, но не отбалансирована. Балансировка оказалась серьёзной проблемой. Орудие было тяжелее, чем предполагалось в чертежах, и при поднятии ствола центр тяжести смещался, заставляя пушку перевешивать. Наводчик не смог бы удерживать её в прицеле одной рукой.

— Добавить противовесы, — сказал Кузьмин. — Казённая часть слишком лёгкая.

— Сделаем, — ответил Максим. — Из свинца. Или из чугуна. Что найдём.

Вечером 23 августа, когда стемнело, они нашли в подсобке несколько чугунных болванок. Федотыч разрубил их на куски, сварили из них прямоугольные пластины, обмотали жестью и приварили к казённой части. Балансировка удалась. Теперь пушка не перевешивала, и наводчик мог вращать маховик без лишних усилий.

Максим сам сел на место наводчика, покрутил механизмы.

— Нормально, — сказал он. — Но туго.

— Притрётся, — ответил Кузьмин. — Металл новый, не обкатанный.

Ночь Максим провёл в цехе, на диване в кабинете. Спал урывками, просыпался от каждого шороха, бежал проверять, всё ли на месте. Ему казалось, что время замедлилось, что годы тянутся как резина, а впереди только ожидание.

На рассвете 24 августа он поднял всех. Спали прямо в цехе: Кузьмин на верстаке, Соколов на стуле, Федотыч на сложенных досках. Кошкин вообще не ложился сидел в углу, пил чай, смотрел на танк.

— Подъём! — крикнул Максим. — Сегодня заканчиваем башню.

День пролетел в бешеном ритме. Устанавливали оптический прицел. Соколов, который разбирался в оптике лучше других, взял эту задачу на себя. Телескопический прицел ТШ-15 — опытный образец, с маркировкой «Опыт. Не серия» — крепился на специальных кронштейнах. Нужно было выставить его так, чтобы точка прицеливания совпадала с осью ствола на разных дистанциях.

— Давай регулировку, — сказал Максим, выглядывая из башни.

Соколов крутил маховички, сверяясь с контрольной маркой на стене цеха.

— Горизонталь норма, — доложил он. — Вертикаль плюс три минуты.

— Допустимо, — кивнул Максим.

К вечеру 24 августа башня была полностью готова: пушка, прицел, механизмы наведения, боекомплект (пока деревянные болванки). Оставалось установить её на танк. Но делать это при свете дня Максим не хотел.

— Подъёмный кран, — сказал он. — Готовить к ночи.

— Почему ночью? — удивился Кошкин.

— Чтобы никто не видел. Я уже наделал ошибок с демонстрациями. Хватит.

В одиннадцать вечера, когда цех опустел, а на улице стемнело, подъёмный кран подвели к стапелю. Стропы закрепили на рым-болтах башни. Максим лично проверял каждую петлю, каждое крепление.

— Поднимай! — скомандовал он.

Кран взревел, башня медленно оторвалась от земли, повисла в воздухе, затем начала опускаться на погон корпуса. Максим стоял рядом, подавал знаки, ругался, когда рабочие слишком торопились.

— Сто! — закричал он. — Чуть левее. Ещё. Так. Опускай.

Башня встала на место. Лязгнули замки. Теперь танк обрёл законченный вид: бронированный корпус, башня с длинной пушкой, гусеницы, катки. Максим обошёл его вокруг, провёл рукой по броне. Холодный металл, пахнущий краской и сваркой.

— Заводи, — сказал он Петру, механику-водителю.

Пётр забрался внутрь, нажал на стартер. Двигатель заурчал, выхлопная труба выбросила клуб сизого дыма. Танк дрожал, но стоял на месте. Максим слушал, приложив ухо к броне.

— Глуши, — сказал он.

Тишина.

— Готов, — сказал он. — Танк готов. Теперь испытания.

Сейчас была глубокая ночь 25 августа. За окнами цеха чернело небо, где-то вдалеке лаяли собаки. Максим посмотрел на Козырева, который всё это время молча стоял в углу.

— Козырев, — сказал он. — Надо перегнать танк на полигон. Сегодня ночью. Своим ходом. Никто не должен знать.

— Почему ночью? — спросил майор, хотя уже догадывался.

— Потому что днём его увидят, — ответил Максим. — Я уже делал такую ошибку. В тридцать шестом. Показал танк всему миру. И что вышло? Теперь мы будем тихими. Никто не узнает, пока не припрётся к стенке. Враг должен думать, что у нас всё по-старому. А тут — сюрприз.

Козырев задумался. Он достал папиросу, закурил, прошёлся по цеху. Потом кивнул.

— Хорошо. Я организую сопровождение. Машины, охрана, топливо. Сколько надо?

— Три грузовика. Один с солдатами, второй с топливом и запасными частями, третий подменный, на случай поломки. И чтобы без лишних глаз. Только ты, я, Пётр за рычагами. И пара надёжных солдат, которых не смутит ночная дорога.

— Договорились. Выезжаем в полночь.

В полночь 25 августа колонна выехала с территории завода. Впереди грузовик с солдатами, за ним танк с потушенными фарами, освещавший дорогу только узкой полоской света от подфарника, и замыкал второй грузовик с запасными частями и топливом. Максим сидел в башне, рядом Пётр за рычагами. Козырев ехал в головной машине.

Дорога была ухабистой, пыльной. Танк шёл медленно, чтобы не привлекать внимания. Максим смотрел в темноту, вспоминал. 1936 год, марш-бросок на Москву, толпы людей, газетчики, фотоаппараты. Как он тогда гордился, как радовался. А потом арест, лагеря, смерть друзей. Всё потому, что не умел молчать, потому что хотел показать свою силу.

— Пётр, — сказал он, — скорость не больше двадцати. И смотри под гусеницы, чтобы не оставлять глубоких следов. А то утром кто-нибудь увидит и донесёт.

— Понял, — ответил механик, сосредоточенно вглядываясь в темноту.

Они ехали молча. Иногда Максим высовывался из люка, смотрел на звёзды. Ночь была безлунной, тёмной, идеальной для тайного перехода. Ветер обдувал лицо, пахло пылью и травой.

Через час остановились у придорожного оврага. Козырев вышел, подошёл к танку.

— Порядок? — спросил он.

— Порядок, — ответил Максим. — Двигатель не греется, гусеницы целы. Только пыли много, но это не страшно.

— Тогда дальше. И поторапливайтесь. Уже час ночи.

Колонна двинулась снова.

На полпути случилась заминка. Грузовик с солдатами остановился: впереди показались фары встречной машины. Козырев выскочил, подошёл к ней, поговорил с водителем. Через минуту машина развернулась и уехала.

— Местный, — сказал Козырев, вернувшись. — Ехал в соседнюю деревню. Сказал, что ничего не видел. Но я ему пригрозил, чтобы молчал.

— Запомнит, — покачал головой Максим. — Надо было не останавливаться, а съехать в лес.

— В следующий раз так и сделаем, — ответил майор. — А сейчас — поехали, до полигона осталось километров пять.

Почти утро 26 августа колонна добралась до полигона. Соболев и Дроздов уже ждали у ворот, вместе с ними ещё несколько солдат с винтовками. Место было глухое, в стороне от дорог, окружённое лесом.

— Открывайте, — скомандовал Козырев.

Ворота распахнулись. Танк въехал на территорию, его провели в специально подготовленный ангар, временное сооружение из брёвен и брезента, где можно было укрыть машину от посторонних глаз. Внутри уже был оборудован деревянный настил, стояли ящики с инструментом, висели лампы.

— Загоняй, — сказал Максим Петру.

Пётр включил передачу, танк медленно вполз в ангар. Двигатель заглушили. Тишина. Только где-то в лесу запела птица.

Максим вылез, отряхнул комбинезон. Козырев уже стоял у входа.

— Ну что, Егоров, — сказал он, — доставили.

— Доставили, — ответил Максим. — Теперь — готовить к испытаниям.

— Когда начнём?

— Сегодня. Но не сейчас. Пусть остынет. А мы пока завтракать. Солдаты небось голодные.

Солдаты развели костёр, сварили кашу. Максим сидел на бревне, смотрел на огонь, думал. Вспоминал Наталью, детей, свадьбу, которая только что была. Вспоминал лагерь, Ежова, смерть друзей. Всё это привело к этому моменту, к ночному перегону, к секретности, к осторожности.

— Егоров, — окликнул Козырев, протягивая кружку с чаем, — ты чего загрустил?

— Да так, — ответил Максим. — Вспомнил прошлое. Всё, что было.

— Его не вернуть. Надо думать о будущем.

— Думаю. Как только постреляем, поймём, что к чему. Будет ли танк воевать или сырым останется.

После завтрака они осмотрели полигон. Трасса была почти готова, стрельбище тоже. Оставалось установить последние мишени и проверить связь между наблюдательными вышками.

— Через три дня начнём, — сказал Максим Соболеву. — Успеете?

— Успеем, — ответил капитан. — Наши солдаты работают в две смены.

Максим вернулся в ангар, ещё раз обошёл танк. Проверил ходовую, двигатель, вооружение. Всё было в порядке. Ничего не скрипело, не капало, не вибрировало сверх меры.

— Спи, — сказал ему Козырев. — Поспи пару часов, сегодня, завтра трудный день. И послезавтра тоже.

— Не хочется, — ответил Максим. — Боюсь, что завтра не наступит.

— Наступит, — усмехнулся майор. — Всегда наступает. Даже когда кажется, что нет.

Максим лёг на нары в штабном домике, закрыл глаза. Но сон не шёл. Он думал о том, что через несколько дней, 1 сентября, Гитлер нападёт на Польшу, и начнётся Вторая мировая. А они ещё не закончили испытания. Но теперь никто не узнает. Никто не увидит танк, пока не придёт время. И это была его маленькая, но важная победа. Победа над собственной гордыней, над желанием показать себя.

Он уснул под утро, а когда проснулся, за окном уже светило солнце. Новый день начинался. И в этом дне было всё: надежда, страх, работа и война, которая уже стояла на пороге.

— Вставай, — сказал Козырев, заглянув в домик. — Пора готовить танк к первому выстрелу.

Максим поднялся, умылся из фляги, натянул комбинезон и пошёл к ангару. Впереди были испытания.

За окном штабного домика действительно светило солнце, птицы пели, где-то в лесу стучал дятел. День обещал быть жарким.

— Сколько времени? — спросил он.

— Восемь. Ты проспал почти три часа. Хватит.

На улице уже кипела жизнь. Солдаты таскали ящики со снарядами, Соболев и Дроздов размечали мишенное поле, Кузьмин возился с инструментом у ангара. Кошкин сидел на бревне и пил чай.

— Ну что, Михаил Ильич, — сказал Максим, — не терпится?

— Есть немного, — ответил тот. — Три года ждали.

После второго завтрака, каши с тушёнкой и сладкого чая, Максим собрал всех у ангара. Сказал коротко:

— Сегодня первый выезд. Технический. Без стрельбы, только ходовая. Проверим, как танк ведёт себя на трассе, как работают двигатель, подвеска, тормоза. Если всё пройдёт нормально, то завтра начнём стрельбы.

— А если нет? — спросил кто-то из солдат.

— Будем чинить. На то и испытания.

Ангар открыли. Танк стоял на бетонном полу, чумазый после ночной дороги, покрытый слоем пыли. Максим приказал обтереть его, проверить уровень масла, охлаждающей жидкости, давление в шинах (шутка, конечно, — гусеницы), но солдаты не поняли юмора.

— Шучу, — сказал Максим. — Гусеницы осмотреть, траки подтянуть.

Пётр, механик-водитель, полез под днище. Вернулся через минуту.

— Всё в порядке, — доложил он. — Гусеницы не провисли, траки целы.

— Заводи.

Пётр забрался в танк, нажал на стартер. Дизель заурчал, выхлопная труба выбросила клуб сизого дыма. Максим слушал, приложив ухо к броне. Двигатель работал ровно, без перебоев.

— Глуши, — сказал он.

Тишина.

— Кузьмин, — обратился он к инженеру, — как тебе?

— Нормально, — ответил тот. — Но вибрация на холостых выше, чем в прошлый раз. Может, крепления ослабли.

— Проверь.

Кузьмин полез в моторный отсек с ключами. Через десять минут вернулся.

— Всё затянуто. Вибрация, видно, от двигателя. Будем считать, что это норма.

— Принимаю, — сказал Максим. — Пётр, заводи. Выезжаем.

Танк выкатили из ангара. Солнце осветило его броню, и Максим на мгновение зажмурился — так красиво блестела свежая краска. Пётр дал газ, и машина медленно покатила к трассе.

Трасса была размечена флажками. Песчаные участки, глинистые, каменистые, овраги, подъёмы, спуски, всё, как задумано. Максим сидел в башне, рядом с ним Соколов, который должен был записывать показания приборов. Кузьмин и Козырев стояли на наблюдательной вышке с секундомерами.

— Поехали, — сказал Максим по внутренней связи (пока только наушники, без радио, но Соколов уже работал над этим).

Пётр тронул рычаги. Танк разогнался, поднимая облако пыли. Первые сто метров песок. Машина шла ровно, без рывков.

— Хорошо, — сказал Максим.

— Давление масла в норме, — доложил Соколов, глядя на приборы. — Температура — пятьдесят.

— Записывай.

Танк въехал на глинистый участок. Глина была сухой, но скользкой, вчера прошёл дождь, и верхний слой ещё не просох. Пётр сбавил скорость, чтобы не занести.

— Сцепление нормальное, — сказал он. — Не буксует.

— Давай дальше.

На подъёме двигатель взревел, танк замедлился, но не заглох. Максим чувствовал, как корпус напрягается, как трансмиссия передаёт усилие на гусеницы.

— Обороты? — спросил он.

— Тысяча восемьсот, — ответил Соколов.

— Норма.

Танк взобрался на вершину, потом начал спуск. Пётр притормозил, проверил тормоза.

— Держат, — сказал он.

— Хорошо.

На каменистом участке началась тряска. Максим вцепился в поручни, чтобы не удариться головой о броню. Соколов, не привыкший к таким нагрузкам, побледнел, но продолжал записывать.

— Всё нормально? — крикнул Максим.

— Нормально, — ответил тот, хотя по голосу было слышно, что не очень.

— Терпи.

Танк прошёл полный круг, около десяти километров за двадцать минут. Максим приказал остановиться у старта. Вылез, осмотрел ходовую. Гусеницы были целы, катки не разболтались, ничего не текло.

— Кузьмин! — крикнул он. — Твоё мнение?

— Подвеска работает, — ответил тот с вышки. — Но на каменистом участке слишком жёсткая. Надо бы амортизаторы поменять.

— Учту.

Второй круг прошёл быстрее, за восемнадцать минут. Максим попросил Петра увеличить скорость на прямых участках. Танк разгонялся до сорока километров в час, пыль стояла столбом.

— Не гони, — сказал Максим. — Двигатель новый, не обкатанный.

— Понял, — ответил Пётр.

На третьем круге случилась неприятность. На подъёме, когда двигатель работал на пределе, из-под капота повалил пар. Максим тут же скомандовал остановиться.

— Что там?

— Кипит, — ответил Пётр, вылезая из люка. — Радиатор, наверное.

Кузьмин подбежал, открыл капот. Из радиатора действительно шёл пар, вокруг было влажно.

— Течь, — сказал он, осмотрев патрубки. — Хомуты ослабли. И жидкость низкого качества, закипает рано.

— Меняй, — сказал Максим. — Есть запасная?

— Есть, в грузовике.

Пока Кузьмин и солдаты меняли патрубки и заливали новую воду, Максим сидел на подножке, курил и думал. Такие мелочи это норма для первого выезда. Главное, что танк едет.

— Готово, — сказал Кузьмин через полчаса.

— Заводи.

Пётр завёл двигатель. Пара не было.

— Поехали.

Четвёртый круг прошёл без замечаний. На пятом решили проверить торможение на спуске. Пётр разогнал танк до тридцати, потом резко нажал на тормоза. Машина замерла, но гусеницы проскользили по глине несколько метров.

— Держит, — сказал Пётр. — Но не мгновенно.

— Привыкай, — ответил Максим. — Это не легковушка.

К обеду, когда солнце поднялось в зенит, решили сделать перерыв. Танк загнали в тень, осмотрели ещё раз. Ничего критического не нашли.

— Егоров, — сказал Козырев, спускаясь с вышки, — впечатляет.

— Не впечатляет, а работает, — ответил Максим. — Но до серии ещё далеко.

— Сколько?

— Если каждый день будем выезжать, через месяц сможем дать рекомендации для завода.

— Месяц — это много.

— Лучше месяц сейчас, чем тысячи убитых потом.

После обеда Максим приказал провести ещё два круга, но уже на повышенной скорости. На последнем, седьмом, танк разогнался до пятидесяти километров в час. Пыль стояла так, что не было видно ни вышки, ни леса. Максим держался за поручни, Соколов за приборную панель.

— Сбрось, — сказал Максим. — Хватит.

Пётр сбавил газ, танк остановился. Максим вылез, пошатываясь. Голова кружилась.

— Нормально, — сказал он. — В боевой обстановке такие скорости не нужны.

— А какие нужны? — спросил Пётр.

— Двадцать-тридцать. Этого хватит, чтобы обойти врага.

Вечером, когда солнце начало садиться, Максим собрал всех у ангара. Подвёл итоги.

— Танк едет, — сказал он. — Но есть замечания: вибрация, жёсткая подвеска, ненадёжные хомуты. Это поправимо. Завтра стрельбы. Готовьте снаряды, мишени, прицелы. Соколов, проверь оптику. Кузьмин, займись ходовой. Пётр, отдохни, завтра нужен свежим.

Все разошлись. Максим остался у ангара, смотрел на танк. Он стоял, чумазый, уставший, но живой.

— Егоров, — окликнул Козырев, — ты чего не идёшь?

— Думаю, — ответил Максим. — Всё ли мы предусмотрели.

— Предусмотреть всё нельзя. Война покажет.

— Война покажет, — повторил Максим. — Но мы должны успеть до войны.

— Успеем.

Максим кивнул, пошёл в штабной домик. Ночью ему не спалось. Он слышал, как за стенкой переговариваются солдаты, как где-то в лесу ухает сова. Думал о Наталье, о детях, о том, что завтра — первый выстрел. И о том, что через несколько дней начнётся война в Европе.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Утро 27 августа выдалось пасмурным, но без дождя. Низкие серые тучи ползли над лесом, скрывая солнце, но воздух оставался тёплым и влажным. Максим проснулся затемно, ещё до рассвета, и долго лежал, глядя в потолок штабного домика. За стенкой уже кто-то возился, слышался звон котелков, негромкие голоса, шаги. День обещал быть важным, и сердце колотилось где-то в горле.

Он встал, умылся из фляги ледяной водой, натянул комбинезон и вышел. На улице было свежо, пахло дымом костра и мокрой травой. Солдаты уже хлопотали у ангара, готовили танк к стрельбам. Соколов проверял прицел, протирал оптику мягкой ветошью. Кузьмин возился с боекомплектом, пересчитывая снаряды и проверяя детонаторы. Пётр, механик-водитель, осматривал гусеницы, подтягивал траки.

— Доброе утро, — сказал Максим, подходя к ангару. — Как дела?

— Всё готово, товарищ Егоров, — ответил Соболев, отдавая честь. — Мишени установили, связь проверили, наблюдательные вышки готовы. Ждём только вас.

— Давайте завтракать, — сказал Максим. — А потом — постреляем.

За завтраком, как обычно, была каша с тушёнкой и сладкий чай. Максим жевал без аппетита, мысли были о предстоящем первом выстреле. Всё, что они строили, всё, ради чего работали дни и ночи, должно было сейчас подтвердиться или опровергнуться. Одна пуля, один снаряд, один миг и станет ясно, не зря ли они мучились, не зря ли рисковали. Кошкин, который приехал на полигон ещё накануне вечером, сидел рядом, молчал, только иногда поглядывал на Максима.

— Волнуешься? — спросил он наконец.

— Есть немного, — признался Максим. — Слишком многое поставлено на карту.

— Всё будет хорошо, — сказал Кошкин. — Танк надёжный. Мы проверяли.

— Проверяли, но не стреляли. А война не прощает ошибок.

После завтрака Максим собрал всех у ангара. Солдаты, инженеры, Соболев, Дроздов, Козырев все стояли полукругом, слушали.

— Товарищи, — сказал он, — сегодня первый боевой выстрел. Стрелять будем с места, по неподвижной мишени, макету танка на дистанции пятьсот метров. Экипаж: командир — я, наводчик — Соколов, механик-водитель — Пётр, заряжающий — рядовой Иванов. Задача: поразить мишень, зафиксировать отклонения, доложить. Вопросы?

— Нет, — ответил Соколов.

— Тогда по местам.

Экипаж занял позиции. Максим поднялся в башню, сел на место командира, проверил связь с наводчиком через переговорное устройство, пока примитивное, но работающее. Соколов устроился у прицела, проверил резкость и кратность. Пётр за рычагами, руки на рычагах управления. Иванов стоял у кормы, готовый подавать снаряды из укладки.

— Пётр, заводи.

Двигатель заурчал, танк вздрогнул, из выхлопной трубы повалил сизый дым. Максим дал команду через наушники:

— Соколов, мишень пятьсот метров. Цель макет танка, центр. Огонь по готовности!

— Цель вижу, — ответил Соколов. — Навожу.

Он крутил маховики, пушка медленно поднималась, поворачивалась. Прошло несколько секунд показавшихся вечностью.

— Готов, — сказал он.

— Огонь.

Грохот выстрела был оглушительным. Танк дёрнулся, из пушки вырвался сноп пламени, воздух в башне стал плотным и горячим. Максим почувуствовал, как броня завибрировала, как гусеницы на мгновение вдавились в грунт. Снаряд ушёл вдаль, и через мгновение на мишенном поле взметнулся столб земли, обломков, дыма.

— Есть попадание? — спросил Максим, стараясь перекричать звон в ушах.

— Не вижу, — ответил Соколов, вглядываясь в прицел.

С наблюдательной вышки раздался голос Козырева, усиленный мегафоном:

— Попадание! В центр! Макет танка пробит, загорелся!

Максим выдохнул. Сердце колотилось, руки дрожали, но он заставил себя успокоиться.

— Соколов, давай второй снаряд. Та же цель. Заряжай!

— Есть.

Перезарядка заняла несколько секунд. Иванов подал снаряд, дослал его в казённик, закрыл затвор. Соколов снова навёл пушку, чуть скорректировал по дыму.

— Готов.

— Огонь!

Второй выстрел. Снова грохот, пламя, вибрация. На этот раз Максим не стал ждать, сам выскочил из люка, поднёс бинокль к глазам. На мишенном поле горел макет. Дым валил чёрный, жирный, видимо, загорелась деревянная основа. Второе попадание было точным.

— Есть! — закричал он. — Отлично!

В ангаре заулыбались. Солдаты хлопали друг друга по плечам, кто-то крикнул «ура!». Козырев спустился с вышки, подошёл к танку.

— Поздравляю, Егоров, — сказал он, протягивая руку. — С первой победой.

— С первой, — ответил Максим, пожимая её. — Но их будет много. И не на полигоне, а на войне.

Он вылез из башни, осмотрел броню снаружи. Всё было цело, царапин, трещин, вмятин не было. Пушка не заклинило, противооткатные устройства сработали нормально, дульный тормоз выдержал нагрузку.

— Кузьмин, — позвал он, — проверь механизмы. Особенно откатник.

Кузьмин полез внутрь, осмотрел ствол, противооткатные устройства, крепления. Через минуту вернулся.

— Всё в порядке, — доложил он. — Пушка работает, откат в норме, гидравлика не течёт. Можно продолжать.

— Продолжаем.

Стрельбы заняли весь день. Отстреляли десять снарядов по разным мишеням: на дистанциях пятьсот, семьсот и тысяча метров. Результаты были хорошими, кучность попаданий в пределах допустимого, бронепробиваемость на уровне расчётной. Один снаряд не разорвался заклинило детонатор. Его потом обезвредили сапёры под руководством Дроздова.

— Неплохо, — сказал Максим, когда вечером подвели итоги. — Но есть над чем работать.

— А что не так? — спросил Соколов, уставший, с красными глазами.

— Кучность. На тысяче метров разброс больше метра. Это много. Надо дорабатывать прицел и стабилизацию. А ещё снаряды. Детонаторы капризничают.

— Сделаем, — ответил он. — Дайте только время.

— Время есть. Но не много.

Вечером, когда стемнело и зажгли костёр, Максим сидел на бревне. Козырев, Соболев, Кузьмин и Соколов были рядом. Кошкин тоже пришёл, принёс термос с чаем.

— Егоров, — спросил Козырев, — ты доволен сегодняшним днём?

— Наполовину, — ответил Максим. — Танк едет, стреляет. Это главное. Но до серии ещё далеко.

Козырев вздохнул, закурил папиросу, пустил дым в звёздное небо.

— Тяжело тебе, Егоров. Всё время гонишь, не отдыхаешь.

— Отдохну после войны, — усмехнулся Максим. — Если доживу.

— Доживёшь. Ты живучий.

На следующее утро, 28 августа, Максим приказал продолжить испытания. Теперь движение по трассе со стрельбой. Танк на ходу должен был поражать мишени. Это было сложнее, чем стрельба с места, в разы сложнее. Максим знал, что в будущем советские танкисты стреляли с ходу плохо, и это было одной из причин больших потерь.

— Пётр, скорость двадцать километров в час. Соколов, цель — макет танка на пятьсот метров. Огонь по готовности.

— Понял, — ответил Соколов.

Танк двинулся. Пыль поднималась столбом, двигатель ревел на средних оборотах. Тряска была сильной, прицельная марка прыгала в поле зрения. Соколов крутил маховики, пытаясь удержать перекрестие на цели.

— Огонь! — крикнул он, когда цель совпала с маркой.

Выстрел. Снаряд прошёл чуть выше мишени, взорвался в лесу, подняв фонтан земли и сучьев.

— Промах, — сказал Максим. — Повторяем. Не дергайся, плавнее работай маховиками.

Второй выстрел — снова промах, на этот раз снаряд ушёл влево. Третий — попадание в край, мишень накренилась.

— Соколов, — сказал Максим, — ты спешишь. Дай танку успокоиться после выбоины.

— Понял.

Четвёртый выстрел — прямое попадание в центр. Мишень разлетелась на куски. Максим выдохнул.

— Молодец. Ещё раз. Пётр, скорость двадцать пять.

До обеда отстреляли пятнадцать снарядов. Попаданий было семь — чуть меньше половины.

— Многовато промахов, — сказал Максим. — Будем тренироваться. И надо подумать над стабилизатором.

— А что это? — спросил Соколов.

— Устройство, которое удерживает пушку в горизонтальной плоскости независимо от качки танка. Но это в будущем. Пока учись стрелять без него.

После обеда стрельбы продолжили. К вечеру результаты улучшились, одиннадцать попаданий из пятнадцати. Соколов освоился, привык к прицелу, научился предугадывать качку.

— Привыкаешь, — сказал Максим. — Молодец. Так и дальше держи.

Испытания продолжались. Теперь стреляли по движущимся мишеням — макетам, которые тянули на тросах с помощью лебёдки. Задача была ещё сложнее. Соколов, однако, справился: к концу дня он добился семи попаданий из десяти.

— Неплохо, — сказал Максим. — Но можно лучше.

— Буду стараться, — ответил он, вытирая пот с лица.

— Завтра повторим. И добавим стрельбу ночью.

29 августа полигон был полностью готов. Соболев и Дроздов доложили: трасса, стрельбище, наблюдательные вышки, склады для боеприпасов, полевой телефон, всё функционирует. Можно запускать серийные испытания.

— Поздравляю, — сказал Козырев, когда они стояли у ангара, глядя на заходящее солнце. — Ты это сделал.

— Не я, — ответил Максим. — Мы. Все, кто здесь работал. Каждый солдат, каждый инженер, каждый рабочий на заводе.

Он обвёл рукой ангар, солдат, инженеров, Кошкина, который приехал из города. Все смотрели на него с надеждой и уважением.

Вечером Максим позвонил Наталье из полевого телефона. Аппарат стоял в штабном домике, связь была неустойчивой, трещала.

— Алло, — услышал он её голос, далёкий, но родной.

— Наташа, это я. У нас всё хорошо. Завтра заканчиваем.

— Когда вернёшься? — спросила она, и в голосе её слышалась тревога.

— Послезавтра. Или первого сентября. Как отпустят.

— Будь осторожен. Дети скучают. Лариса всё спрашивает, когда папа придёт.

— Скоро. Поцелуй их за меня.

— Целую. И себя береги.

— Буду.

Он положил трубку и долго сидел у телефона, смотрел на звёзды в окно. Война приближалась. Но он сделал всё, что мог. Он знал, что через два года немцы дойдут до Москвы,

Стрельбы прошли без замечаний. Танк показал себя надёжной машиной: гусеницы не рвались, двигатель не перегревался, пушка стреляла точно. Максим подписал акт о приёмке опытного образца и дал команду на запуск серийного производства.

— Теперь, — сказал он Кошкину, — можно делать сто пятьдесят машин до конца года.

— Сто пятьдесят? — удивился тот. — Мы и на двадцать не рассчитаны.

— Будете рассчитывать. Я договорюсь с Козыревым о станках и материалах.

— Хорошо, — ответил Кошкин. — Сделаем.

Максим собрал всех. Солдаты, инженеры, Козырев, Соболев, Дроздов, все стояли вокруг костра.

— Товарищи, — сказал он громко, чтобы каждый слышал. — Вы сделали невозможное. Построили завод, создали танк, обучили людей. Теперь наша задача делать их тысячами. И не только танки. Самолёты, пушки, снаряды. Всё, что нужно для победы, в случае войны.

— За победу! — крикнул кто-то из солдат.

— За победу! — повторил Максим, поднимая кружку с чаем.

Все поддержали его, зашумели, заулыбались. Кошкин хлопнул Максима по плечу.

— Слушай, Егоров, — сказал он, — а ведь мы справились. Ты справился.

— Не я. Мы, — ответил Максим, глядя на огонь. — Мы все.

Ночью он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Завтра начнётся новая эра.

Утро 30 августа выдалось ясным, солнечным. Максим проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыл глаза, а над ним стоял Козырев, уже одетый, при галстуке, с папкой под мышкой.

— Вставай, Егоров. Поехали в город. Дела не ждут.

Максим сел на нарах, потёр лицо. За окном штабного домика действительно светило солнце, птицы пели, день обещал быть жарким. Он встал, умылся из фляги, натянул комбинезон.

— А танк? — спросил он.

— Оставим здесь, — ответил Козырев. — Под охраной. Соболев и его люди присмотрят. Нам нужно на завод, бумаги, отчёты, планы.

— Бумаги, — усмехнулся Максим. — Самое страшное оружие.

— Не страшнее пули, — ответил майор. — Но тоже убивает, если не вовремя.

Они позавтракали на скорую руку: каша, чай, хлеб с маслом и выехали. Козырев за рулём, Максим рядом, на заднем сиденье Кошкин, который тоже решил вернуться в город. Дорога до Красноярска заняла около часа. Ехали молча, каждый думал о своём. Максим смотрел в окно на поля, леса, редкие деревни. Война приближалась, но здесь, в сибирской глуши, казалось, что она никогда не наступит.

В городе было шумно. Трамваи, машины, толпы людей. Красноярск жил своей обычной жизнью, не подозревая, что через два дня в Европе начнётся война. Максим чувствовал себя заговорщиком, который знает тайну, способную всё изменить.

На заводе их уже ждали. У проходной толпились рабочие, инженеры, кто-то курил, кто-то просто глазел по сторонам. Федотыч, увидев Максима, заулыбался.

— Сергеич! — крикнул он. — Живой!

— Живой, — ответил Максим, похлопав его по плечу. — Как дела в цехе?

— Всё пучком, — ответил старик. — Новые станки привезли, рабочие освоили. Кошкин, правда, без тебя нервничал, но мы уж как-то.

— Молодец.

Максим прошёл в свой кабинет. На столе лежала гора бумаг: накладные, отчёты, заявки, письма. Кошкин принёс ещё папку с чертежами.

— Это всё надо подписать, — сказал он, — иначе станки не привезут, материалы не дадут.

— А если не подпишу?

— Тогда завод встанет.

Максим вздохнул, сел за стол и начал перебирать бумаги. Скука была смертельная, но делать нечего. Бюрократия такая же часть войны, как и танки.

К обеду пришёл Козырев. С порога спросил:

— Ну как, справляешься?

— Справляюсь, — ответил Максим, не отрываясь от подписей. — Ты бы лучше сказал, когда новые станки прибудут.

— Через неделю, — ответил майор. — Ещё пять единиц. И металл обещали.

— А резина? Для катков?

— С резиной сложно, но я работаю. Берия обещал помочь.

— Берия много чего обещает, — проворчал Максим.

— Но выполняет, — возразил Козырев. — Ты же сам видел.

Максим отложил ручку, потёр глаза.

— Слушай, Козырев, — сказал он. — после завтра первое сентября. Ты знаешь, что это значит?

— Знаю, — ответил майор. — Германия нападёт на Польшу. Ты мне уже говорил.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что мы должны ускориться. Танки нужны будут раньше, чем мы планировали.

— Я это и пытаюсь сказать.

Они помолчали. Козырев закурил, пустил дым в открытое окно.

После обеда Максим пошёл в цех. Работа кипела. Новые станки гудели, рабочие сновали между ними, летела стружка, пахло маслом и железом. Федотыч показывал молодым, как правильно затачивать резец. Воронцов проверял чертежи. Кузьмин возился с двигателем.

— Ну что, орлы, — сказал Максим, — готовы к серии?

— Готовы, — ответил Воронцов. — Только дайте команду.

— Команду дам, когда Козырев привезёт материалы. А пока работайте над качеством.

— Есть.

Вечером, когда солнце уже садилось, Максим вернулся домой. Наталья встретила его на крыльце, обняла, поцеловала.

— Ты так надолго, — сказала она. — Дети соскучились.

— А я по ним, — ответил он. — И по тебе.

В доме пахло пирогами. Лариса сидела на полу, играла с куклой. Ванятка читал книжку про танки.

— Папа! — закричали они хором.

Максим обнял их, расцеловал. Лариса прижалась к нему, не отпускала.

— Ты больше не уедешь? — спросила она.

— Ненадолго, доченька. Но потом ещё поеду.

— А когда вернёшься?

— Скоро.

Наталья накрыла на стол. Ужинали,, потом детей уложили спать, а сами сели на кухне пить чай.

Поздно ночью Максим сидел на крыльце, смотрел на звёзды.

Утро 31 августа Максим встретил на заводе. Он пришёл затемно, когда цеха ещё спали, и долго стоял у входа, глядя на дымящие трубы. День обещал быть ясным, безветренным, последний летний день, который навсегда останется в памяти.

Он прошёл в цех. Федотыч уже возился у станка, протирал его ветошью, проверял механизмы. Увидев Максима, заулыбался.

— Сергеич, ты чего так рано? Не спится?

— Не спится, — ответил Максим. — День сегодня особенный.

— Чем же?

— Последний мирный день.

Федотыч не понял, но переспрашивать не стал.

В цех постепенно подтягивались рабочие. Воронцов, Кузьмин, Кошкин, молодые парни из техникумов. Все знали, что танк готов, что испытания прошли успешно, что теперь серия. Но никто не знал, что завтра в Европе начнётся война. Максим не говорил. Не хотел сеять панику.

К девяти утра приехал Козырев. Он был хмурым, сосредоточенным.

— Егоров, — сказал он, — у меня новости. Из Москвы. Берия вызывает.

— Зачем? — спросил Максим.

— Не сказал. Но думаю, хочет лично услышать о танке.

— А я не хочу в Москву. Сейчас не время.

— Не хочешь — не надо. Я сам доложу. Но бумаги подготовь.

Максим кивнул, вернулся в кабинет, сел за стол. Написал краткий отчёт о ходе испытаний, приложил акты, рекомендации. Всё это упаковал в папку, отдал Козыреву.

— Передай Берии, — сказал он. — И скажи, что мы готовы к серии.

— А когда начнёте?

— Как только привезут материалы. Ты обещал.

— Обещал, — ответил Козырев. — Значит, будет.

День пролетел незаметно. Всё было в порядке. Рабочие работали с удвоенной энергией, словно чувствовали, что времени осталось мало.

Вечером, когда цеха опустели, Максим вышел на улицу. Заводские трубы дымили, где-то гудели грузовики, лаяли собаки. Обычный вечер в Красноярске, каких тысячи.

К нему подошёл Кошкин.

— Егоров, — сказал он, — я сегодня говорил с Воронцовым. Мы думаем, что к концу сентября можно собрать первую партию. Пять машин.

— Пять? — переспросил Максим. — Мало.

— А что делать? Станков не хватает.

— Привезут.

— А если не привезут?

— Привезут, — твёрдо сказал Максим. — Я заставлю.

Поздно ночью, когда звёзды уже высыпали на небо, Максим стоял у крыльца своего дома. Наталья спала, дети тоже. Он не хотел их будить. Просто стоял, смотрел на месяц, на облака, на далёкие огни завода.

Завтра начнётся война. Он знал это так же точно, как то, что после ночи наступает день. Он знал, что через два года немцы дойдут до Москвы, что Ленинград будет в блокаде, что Сталинград превратится в ад. Но он знал и другое: они успели. Танк готов, завод работает, люди готовы.

Он зашёл в дом, тихо разделся, лёг рядом с Натальей. Она обняла его во сне, прижалась, и Максим почувствовал, как уходит тревога. Завтра новый день. Завтра война. Но сегодня тишина, покой, семья.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

А за окном занималось утро 1 сентября 1939 года.

Светало поздно, сибирское лето уступало место осени. В пять часов утра 1 сентября 1939 года Красноярск ещё спал, окутанный предрассветной дымкой, когда на западе, за тысячи километров отсюда, линкор «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по польской военно-морской базе Вестерплатте. Этот залп стал первым выстрелом Второй мировой войны, хотя в Сибири об этом никто еще не знал, мирный сон последнего дня ещё длился.

Максим не спал, за день до этого его разбудил телефонный звонок. Ещё 30 августа из Москвы пришёл зашифрованный приказ: «Усилить бдительность. Возможны провокации». Козырев, прочитавший телеграмму, только покачал головой.

— Они там, в Кремле, знают больше, чем говорят, — заметил он.

Максим усмехнулся: если бы Козырев знал, как много знает он сам, майор, возможно, не спал бы спокойно уже несколько недель.

День начался как обычно. Завод гудел, люди работали. Для всех, кроме одного человека, это был очередной трудовой день пятилетки. Максим делал вид, что ничего не случилось. Он проверил новые станки, принятые накануне, поговорил с Кошкиным о планах на предстоящий месяц, спустился в цех, где возились над двигателями.

Всё было как всегда.

Кроме одного, радио в конторе молчало. Никаких официальных сообщений из Москвы. Как будто нарочно.

— Странно, — заметил секретарь парткома, заглянув в кабинет Максима. — Обычно утром новости передают. А сегодня тишина. Только музыка.

Максим промолчал. Он знал, что в Берлине сейчас тоже играет музыка. Другая. Марши.

Тем временем в Европе творилось невообразимое.

В 4:45 утра немецкий линкор «Шлезвиг-Гольштейн», стоявший в Гданьской бухте с визитом вежливости, поднял орудия и открыл огонь по польской базе Вестерплатте. В ту же минуту 62 дивизии вермахта, включая все шесть бронетанковых дивизий, пересекли границы Польши на участке в полторы тысячи километров.

Первый день войны стал для поляков днём потрясений. Небо над Варшавой заполнили «Хейнкели» и «Юнкерсы». Бомбы падали на аэродромы, мосты, железнодорожные узлы, склады горючего. Город Велюнь, находившийся в двадцати километрах от границы, был почти стёрт с лица земли, за несколько минут налета погибло более тысячи двухсот мирных жителей.

Сразу три группировки немецких войск двинулись вглубь польской территории: с севера из Восточной Пруссии, с запада из Померании и с юга из Силезии и Словакии. В операции были задействованы все шесть немецких танковых дивизий и значительная часть военно-воздушных сил рейха. Это была война на уничтожение, реализация плана «Вайс», разработанного Гитлером ещё в апреле.

Поляки сопротивлялись отчаянно. Экипажи устаревших танкеток TF и 7TP, в одиночку бросавшиеся на «Панцеры», знали, что идут на смерть. К вечеру первого дня вермахт прорвал оборону на всём протяжении фронта, но польская армия не дрогнула. В Варшаве, городе, куда в эти часы на электростанции была объявлена воздушная тревога, и который уже подвергался обстрелу, комендант гарнизона объявил осадное положение. В Бельско-Бяла, одном из ключевых городов на юге, командующий армией «Краков» отдал приказ задержать продвижение 22-го армейского корпуса любой ценой.

И ни один из этих приказов не был выполнен до конца, настолько подавляющим было численное и техническое превосходство немцев.

А где же были союзники?

Англия и Франция, подписавшие с Польшей гарантийные договоры, не спешили выполнять обещания. Требуемые ими польские уступки были отвергнуты Гитлером ещё 30 августа. И вот теперь, когда немецкие танки уже крушили всё на своём пути, Лондон и Париж, связанные союзническими обязательствами, направили Берлину ноты с требованием прекратить военные действия. Ноты были вежливыми. Ноты были неопределёнными. Ноты не работали.

Позднее это назовут «странной войной», девять месяцев бездействия на Западном фронте, когда французские солдаты играли в футбол, а немецкие инженеры достраивали «линию Зигфрида». Но первый день сентября 1939 года стал днём, когда весь мир увидел: Европа в огне, а победитель будет тот, кто быстрее перестроится на военные рельсы.

К полудню в Красноярске началось беспокойство.

Первым известие принёс Козырев, влетевший в кабинет Максима бледный и взволнованный. Даже обычно невозмутимый майор на этот раз выглядел растерянным.

— Егоров! Война! — выпалил он, не здороваясь.

— Какая война? — спросил Максим, хотя сердце уже ухнуло в пятки, значит эхо истории не изменилось…

— Германия напала на Польшу. Сегодня ночью. Варшаву бомбят. Говорят, танки прорвали границу по всей линии. — Козырев отдышался и добавил: — По радио передали. Но официального заявления от наших пока нет. Сталин молчит.

— И будет молчать, — тихо сказал Максим.

Козырев уставился на него:

— Ты что-то знаешь?

— Я знаю, что наша задача — не гадать, а работать, — уклончиво ответил Максим. — Танки будут нужны. И очень скоро.

Он вышел из-за стола, прошёлся по кабинету. Руки дрожали, не от страха, от понимания. Вот она, та самая точка, о которой он столько раз думал. История свершилась. Началось то, что он так долго ждал и так боялся.

На душе было муторно и тревожно. Предчувствие беды, которое жило в нём всё последнее время, вдруг прорвалось, забилось где-то под рёбрами тяжёлым, неровным пульсом.

— Козырев, — сказал он, остановившись у окна. — Как думаешь, долго протянет Польша?

— Месяц? — неуверенно предположил майор. — У них армия — больше миллиона. Танки, самолёты.

— Месяц, — усмехнулся Максим и покачал головой. — Дай бог, если три недели. Немецкая военная машина их просто раздавит. В одиночку они не выстоят. Вопрос только в том, когда союзники откроют второй фронт.

— Англичане и французы? — Козырев смотрел на него с недоверием. — Они же обязались.

— Обязались, — согласился Максим. — Но ввязываться в большую войну из-за Польши? Сомневаюсь. Будут смотреть, как Гитлер пожирает Европу кусок за куском. Пока он не дойдёт до их границ.

Козырев помолчал, потом спросил:

— И когда это случится?

— На следующий год, — сказал Максим, помедлив. — Может, чуть позже, точно не знаю, я же не ясновидец. Но сначала немцы разделаются с Польшей, потом повернут на Запад. И тогда Англии и Франции придётся воевать по-настоящему.

Он не добавил того, что думал на самом деле, что немцы всё равно прорвут линию Мажино, что Париж падёт, что Лондон будет гореть. И что потом настанет черёд Советского Союза.

— А мы? — спросил Козырев, внимательно глядя на него. — Что будет с нами?

— Мы должны быть готовы, готовы к абсолютно ко всему — твёрдо ответил Максим. — У нас есть танк. Надо делать серию. Как можно больше. Пока у них здесь война, у нас есть время.

— Время на что?

— На всё. На обучение экипажей, на отработку взаимодействия, на производство снарядов, горючего, запчастей. Мы не знаем, когда придёт наш черёд, но должны встретить его во всеоружии.

Сказал и сам испугался собственных слов. Во всеоружии. Как будто это возможно, встретить войну во всеоружии. Сколько раз история доказывала обратное.

Весть о начале войны разлетелась по заводу быстро. Рабочие перешёптывались в цехах, обсуждали услышанное в столовой. Кто-то сокрушался, кто-то, наоборот, подбадривал товарищей. Атмосфера накалялась с каждой минутой.

— Слышали, товарищи? Война! — крикнул молодой парень у входа, размахивая газетой. — На Польшу напали!

— А Польша нам кто? — не понял другой.

— Союзник! Англичан и французов. Но наши вроде не воюют. Ещё нет.

Старые рабочие, прошедшие гражданскую, хмурились, вспоминали. Федотыч, когда Максим зашёл в цех, встретил его вопросом:

— Сергеич, правда, что немцы уже в Варшаве?

— Правда, — ответил Максим. — Но мы не воюем. Пока.

— А когда начнём?

— Скоро, — неопределённо сказал Максим. — Но наша задача сейчас — не гадать, а работать. Танки нужны будут армии. И мы должны успеть их сделать.

Максим вспомнил всё, что знал из истории, о блицкриге вермахта, об отчаянном сопротивлении поляков, о последующих месяцах странной войны, когда на Западном фронте почти не стреляли, пока немецкие танки перемалывали польские укрепления. Он знал, что 3 сентября, через два дня после вторжения, Великобритания и Франция объявят войну Германии. Но это будет лишь формальность, их армии останутся за линией Мажино, наблюдая, как вермахт добивает польскую государственность.

Особенно остро Максим ощущал раскол, который произошёл в мире ещё 23 августа, когда Молотов и Риббентроп подписали пакт о ненападении. Тогдашнее известие потрясло и восхитило его одновременно. Этот документ давал СССР отсрочку, выигрывал время. Но какой ценой? Советский Союз оказывался в одном лагере с агрессором, по крайней мере, формально.

Сталин сделал свой выбор, и Максим это прекрасно понимал. В Москве уже знали о секретных протоколах, разделявших Восточную Европу на сферы влияния. Польша обречена, её западные земли отойдут Германии, а восточные, включая Западную Украину и Западную Белоруссию, — Советскому Союзу. Красная армия пока стоит на границе, но через несколько недель, когда польское сопротивление будет сломлено, она тоже войдёт на территорию соседа. И тогда начнётся новый этап, а именно раздел Польши между двумя гигантами.

Но всего этого Максим не мог сказать Козыреву, тот и так знал больше, чем следовало.

Всю вторую половину дня Максим провёл в раздумьях. Война это не новость для него, он ждал её, готовился. Но когда она пришла, оказалось, что предчувствие не сравнится с реальностью. Где-то там, далеко, горела Европа. Гибли люди. И он, инженер Егоров, был одним из тех, кто мог повлиять на исход этой бойни.

Козырев зашёл к нему ближе к вечеру.

— Москва молчит, — сказал он, присаживаясь на стул. — Ни слова об объявлении войны. Ни о мобилизации. Ничего. Как будто и не случилось ничего. Что это значит?

— Это значит, что у нас есть время, — ответил Максим. — Не теряй его. Завтра же свяжись с Берией. Скажи, что мы готовы к серии. Нужны материалы, станки, люди.

— А если Берия не ответит?

— Ответит. Он знает, что танки понадобятся скоро. Очень скоро.

Козырев ушёл, а Максим ещё долго сидел у окна, глядя на дымящие трубы завода. Вспоминал. Как он попал сюда из будущего, как строил первый цех, как ездил на танке в Москву, как сидел в лагере, как терял друзей, как находил семью. Всё это привело к этому дню, первому дню Второй мировой войны. И он, человек из другого времени, мог изменить её ход.

Но сможет ли?

Конец второй книги.

Продолжение следует…

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Инженер из будущего. Книга вторая