Божечки, ну что ж так хорошо-то?!

По телу разливается теплая волна. Я не сдерживаю блаженного вздоха, представляя его крепкие объятия. От одного воспоминания его запаха по затылку бегут мурашки. Стоило увидеть статного красавчика в вип-ложе с боссом, и я уже поплыла? Надо срочно выкинуть все это из головы и сосредоточиться. Нельзя вот так зависать посреди шоу.

Клуб БДСМ полон томных вздохов, шепотков, шороха ерзающих на кушетках зрителей. От букета запахов — дорогого парфюма, кальянного дыма и легкой пряности возбуждения — кружит голову. Зал, как всегда, наполнен атмосферой страсти и искушения.

Я трусь торчащими в плотно облегающем костюме сосками о прутья клетки. Как же давно никто меня не касался с тех пор, как я ушла от мужа. За моей спиной — отрезанное решеткой от публики пространство, где только я королева. Остальные лишь зрители: разрешено только смотреть, но не трогать. Если, конечно, я не позволю.

Например, этому красавчику прямиком из барбер-шопа за столиком напротив. Вот бы вместо прутьев была его рука. Или язык. Или губы. Он бы вымаливал у меня это право. Долго. Сначала через боль и удовольствие, прося пощады, и только после полного подчинения я бы ему позволила. Если будет искренне умолять. Правда, еще никто из них так и не смог убедить меня в своей искренности.

Они часто лгут. Притворяются праведниками днем, а ночью приползают, чтобы я помогла им сбросить маски. Выбить из них все дерьмо, что они сами себе внушили: все их неуместные понты и раздутое эго. Выбить буквально: отходить стеком по взмокшей коже, полить горячим воском, стянуть веревками до сладкой боли, а затем отпустить обессиленных, но довольных. Здесь и сейчас они мои рабы. А там, за пределами клетки, в обычной жизни — хищные звери. Но я не ненавижу их. Я просто даю то, за чем они пришли.

Передо мной очередной лощеный детина из тех, что упакованы в Том Форд за пол-ляма, правда сейчас на нем ничего, кроме сбруи и маски в половину лица. Ну что ж, я заставлю тебя пресмыкаться.

Наручники крепко фиксируют запястья нижнего к штанге в полу: не дернуться. Нижний скулит и поднимает голову, когда я дергаю его за холеную гриву: от удовольствия аж глаза прикрыл. Пахнет дорогим мужским парфюмом и терпким мускусом желания.

Я бросаю короткий дерзкий взгляд в зал. Сердце замирает, когда натыкается на высокомерное лицо того красавчика. Точно породистую кобылу себе выбирает. На его бычьей шее поблескивает цепь в палец толщиной. Он выдыхает густой дым через ноздри. Его покатые плечи в черной рубашке сливаются с полумраком зала. Вокруг него вертятся смазливые пташки в платьях-комбинациях. Но он будто не замечает их. Он смотрит на меня. Так смотрит, будто видит через мою маску и читает каждую мою мысль.

Ох не зря у меня весь день сегодня сосало под ложечкой! Еще и смахнула со столика стеклянную фигурку дракона, мою любимую. И в дребезги! Плохой это знак. Фигурка эта всегда была со мной, сколько себя помню, и никогда не разбивалась. Еле успела в клуб, пока все осколки собрала. Хоть и маленькая, зато кверху задом знатно поползала — получше всякого фитнеса. Но тревога никуда не делась. Кажется, сами осколки странно мерцали в свете ламп, но я списала на усталость.

Однако шоу должно продолжаться. Я сжимаю волю в кулак и не даю себе сломиться. Вот еще!

Нижний уже заждался моего внимания и дерзко поигрывает ягодицами. Вот же непослушная задница! Плеть рассекает воздух и приземляется ему на одну половинку. Тот тихо стонет. Что, мало в детстве пороли? Теперь надо за бешеные деньги наверстывать упущенное?

А этот, с пронзительным взглядом, будет тихо стонать или рычать от возбуждения? Каков он на ощупь? По надменному взгляду сразу ясно — он из нагибателей и эксплуататоров. Но к экспериментам, видимо, открыт… раз уж он здесь.

На коже проступает ярко-розовая полоса — близнец еще нескольких от предыдущих ударов.

— Заткнулся, — шипя, бросаю ему и для острастки касаюсь каблуком под ребра. — Жалкий слюнтяй.

С еще несколькими взмахами плети ровные росчерки перекрещиваются под острым углом. Теперь спину ничтожества покрывают аккуратные ромбы, будто отпечатки крупной сети: один к одному. Сразу видно — работа мастера. Люблю смотреть на эти росчерки. Четкие ровные грани — моя гордость. Так я подписываю почти все свои работы. Никто не уйдет от меня без автографа.

Нижний опять мычит и ерзает. Его спина лоснится от пота. Нарочно ослушался? Нарывается? Беру широкий ремень, складываю вдвое и щелкаю петлей в воздухе.

По залу прокатывается волна сладострастных вздохов. Все для клиента! Все для мамкиных шалунишек, измывающихся над своими подчиненными, для хамящих обслуживающему персоналу. Хотите шоу, девочки? Будет вам шоу. Разворачиваю нижнего на обозрение лучшей его частью — накачанной в спортзале задницей — студенточкам на зависть. Ударяю пару раз и слушаю блаженный выдох в кляп.

Ерзает, пытаясь стереть пот со лба, и стискивает зубы — на аккуратно выбритых висках вздулись вены. Хочешь еще? Будет тебе еще.

Но вместо затылка нижнего вижу черные волосы и пронзительно глубокие глаза из вип-ложи. Не могу отделаться от ощущения, что мы уже знакомы, хотя никогда не встречались раньше. Чувствую, как его взгляд ощупывает мою фигуру, и краснею от возбуждения. Внутри все закручивается в тугой узел, набухшие соски скользят по кожаному снаряжению. Не могу больше сдерживаться.

— Ну все, ты меня достал сегодня! — визжу сама не своя. Кончики ушей нижнего наливаются краской, как бока земляники. Предвкушает. — Ты сегодня недостоин даже лизнуть моего каблука.

Вытаскиваю кляп, обильно смоченный слюной, изо рта проказника. Пора ему подать голос и начать меня упрашивать. И он послушно и задушевно хнычет, канючит и тянет свои шаловливые ручонки с салонным маникюром к моим ногам. А я припоминаю фразочки, какими нас охаживал начальник на планерках. Вот уж кому бы стоило побывать на моем месте! Но сейчас я сдерживаюсь. Не хочу скатываться в пошлость.

Уф! Опять меня накрыло. Нижний уползает в экстазе, на дрожащих руках, с подгибающимися коленями. Значит, на приват не позовет — босс будет недоволен. Черт! Каждый раз на сцене сносит башню напрочь. Плакала моя премия за квартал! Ох, некстати я сегодня дракошу разбила. К неудаче.

Я спускаюсь со сцены в зал, обессиленная глотнуть воды, поработать с публикой. Чувствую спиной горячий взгляд. Взгляд, полный страсти, соблазна и опасности.

Воздух наполнился ароматом тянущегося табачного дыма, который создавал атмосферу непринужденной дружеской беседы. Устроившись в удобных креслах, мы перекидываемся мало значащими фразами, этакий смолток, прежде чем начать обсуждение деловых вопросов.

– Слышал, у тебя звезда новая завелась? – Я выдыхаю пушистое облако дыма. Кайф! Мои ребята умеют раскуривать на совесть.

Среди приятного шуршания сгорающего угля со всех сторон звучит глухой гул разговоров. А народу у него прибавилось!

– Да, она просто бомба! Обязательно зацени! – Выдыхает Антон, владелец клуба БДСМ, куда я собираюсь протянуть свою сеть кальянных.

– Да я никуда и не тороплюсь, – я расслабленно откидываюсь на спинку кресла в випке, прикрываю глаза и затягиваюсь. Ежевика и банан. Мой любимый.

Я не тороплюсь начать переговоры. Пускай Антон расслабится, сболтнет чего, потом можно будет использовать при случае. Из-под прищуренных век разглядываю его лоснящуюся физиономию. Набрал пару кило с прошлой встречи, бородку отращивает козлиную. Часы поблескивают золотом в приглушенном свете. Народ, значит, к нему валом повалил. Выдыхаю в потолок, как паровоз при последнем гудке.

Верхний свет приглушен, остаются только светодиодные капельки над столиками. За прутьями появляется новенькая, стреляет глазками, поднимает руку с хлыстом в знак приветствия. Волосы разметались по плечам, отливают то серебром, то платиной в лучах софитов. Она как фарфоровая куколка против слона в посудной лавке – сегодняшнего раба. Госпожа внимательно его изучает и жестом приказывает помощникам приковать его к штанге, а я не могу оторваться от изгиба ее бедер.

– А? Ты что-то сказал? – переспрашиваю Антона, заметив его сверлящий взгляд.

– Говорю, вот она – королева.

Показываю жестом полное с ним согласие. Она трется грудью о решетку. Какая упругая. Размер как раз по моей ладони. В штанах становится жарко. Она таскает нижнего за волосы – и внутри меня разгорается пламя, пока неяркое, как горящие угли в кальяне. Томительное.

Рассеянно затягиваюсь, не отрывая от нее глаз. На языке остается сладковатый привкус табака. Интересно, а она какова на вкус?

Беспощадная. Ставит росчерк на потной спине. Спина подрагивает, мышцы сокращаются при встрече с кнутом и расслабляются. Не могу сдержать возбужденного вздоха, и не я один – весь зал трепещет. Ноздри Антона раздуваются от гордости. В штанах тесно и горячо. Черт, я ж собирался прочистить дымоход местному контингенту! Но теперь хочу эту.

Чьи-то пальцы нежно касаются шеи над воротником рубашки, массируют плечи. Затягиваюсь. Да, детка. Хоть это и девочки Антона, работницы зала, но как же приятно представить, что это пальчики той властной доминатрикс со сцены. Она спрятала под подушку свой кнут и покорилась мне. Теперь она моя рабыня.

– Кисонька, выпить принеси.

– Да, господин Тимур Абесович.

Как она страстно смотрит в зал! Дерзкая. Горячая. Хочу, чтобы она смотрела так на меня. Подо мной. Ей определенно нужен укротитель.

– Я готов взять на себя эту задачу, – отвечаю Антону на вопрос о поставках сырья.

Звучный шлепок ремня. Судорога проходит вниз живота. Все, без трофея сегодня я не уйду отсюда!

Нет, в таком состоянии я не готов обсуждать дела. Определенно. Надо выпустить пар, а потом уже поговорим с Антоном о бизнесе. Хватаю тонкое запястье блондиночки, поставившей стакан передо мной на столик. Приглашающе стучу по ноге. На бедро тут же опускается упругая задница. У Антона все девочки ручные, почти дрессированные. Крепко прижимаю к себе, блондиночка ерзает, усаживается еще ближе, а я продолжаю наслаждаться шоу.

Плеть снова рассекает воздух и ударяет нижнего по спине, на что тот мычит по-телячьи и мелко подрагивает, будто вот-вот разревется. Я тут же подхватываю под грудь цыпочку у себя на колене: через тонкую ткань топа нахожу горошину соска и осторожно пощипываю. Сам же представляю, что сжимаю закованный в латекс бюст доминатрикс. Я хватаю сосок сильнее. возле уха раздается рваный вздох. Хм, интересно, девочки у Антона только сверху не носят белья или… Пальцами скольжу по стройному бедру цыпы. Она послушно разводит колени. Наблюдая шоу за прутьями клетки, я веду свою игру – не менее интересную.

Кстати, я бы не стал использовать кляп. С ним, как с гандоном, не те ощущения. Мне нравится, когда они стонут или даже кричат. Да, вот так как и эта цыпа у меня на коленях, льнущая к моим пальцам влажной плотью. Я еще ничего не сделал, а она уже потекла. Неудивительно от такого-то шоу: тонкая шпилька доминатрикс кольнула кожу нижнего. Она хлещет его сильнее прежнего – никакой пощады. Уважаю. Профессионал, но я не хуже. Всего за пару минут устроил между ног цыпы второй великий потоп. Мне уже ничего и делать не нужно: она сама трется и насаживается на мои пальцы, дрожит всем телом и расслабленно обмякает.

Хорошая девочка. Чувственная, но пресная. Я бы хотел чего-то поострее – перчинку, нещадно терзающую несчастного (или счастливчика) на коленях у ее ног. Удар, еще удар. Нижний дрожит всем телом, а его стояк грозит прорвать сбрую и взорваться фонтаном в любое мгновение.

Да, милая, вот так. Они любят, когда мы показываем кто тут главный. Любят подчиняться и вставать на колени. Мы с тобой это отлично понимаем, раз позволяем им это делать.

Вытаскиваю мокрые пальцы и запихиваю их цыпе в рот, даю хорошенько облизать тем самым показываю, чего хочу. Милашка послушно вылизывает их и косится на Антона. Тот уверенно кивает, и она стекает под стол, устраиваясь между моих широко раздвинутых ног.

Крик доминатрикс громче звука расстегиваемой молнии. Слизняк совсем ее расстроил. Ох, милая моя, я бы такого не допустил. От меня бы ты уходила настолько хорошо оприходованная, что не могла бы даже думать, не то что вообще о чем-то переживать.

Чувствую глубину теплого маленького ротика. Хорошо, что уже не вижу перед собой его владельцу. Мои вниманием полностью завладела звезда, взошедшая на небосвод развлечений для взрослых. Сегодня она светит так ярко, что даже смогла меня заинтересовать. Макушка цыпы бьется о крышку стола в четком ритме, им вторят шлепки ремня в руках доминатрикс. Невозможно отвести взгляд от ее четких отработанных движений: грация как у кошки, точность, как у снайпера. Смотрю и завожусь сильнее. Цыпа давится с хлюпающим звуком, но я не разрешаю ей отстраниться. Хватаю за нарощенные волосы и сам руковожу процессом, чтобы не халтурила и не сорвалась в неподходящий момент. Не то, чтобы я сильно против спустить ей на лицо или в лифчик, но сейчас это будет на слишком удобно для нас обоих.

Клок светлых волос остается у меня в пальцах, когда я слишком сильно дергаю девицу при полном погружении. Ее голова бабахается о столик, стаканы и угли в кальяне вздрагивают. Антон одобрительно усмехается.

Быстро вернул цыпу клювом на исходную и прикрыл глаза, уже представляя, как ярко-алые губы Перчинки с плетью скользят по моей коже. Она, как и блондинка под столом, кашляет и вырывается. Взглядом молит о пощаде, а я только наращиваю темп и не отрываю от нее взгляда. Только моя. Только я решаю: пощадить или наказать сильнее.

Я открываю глаза и смотрю неотрывно на обтянутый латексом зад. В нем только один недостаток – не хватает следов от моих ладоней. Они бы растекались красными метками после звонких шлепков. Затягиваюсь поглубже. Чувствую, что вот-вот накроет. Цыпа тоже это чувствует – ускоряется, уперевшись потными ладошками мне в колени. Медленно выпускаю дым через ноздри и крепче стискиваю в кулак белобрысую прическу. Вот так, девочка. Быстрее, глубже. Скоро я тебя отпущу, и кто-то другой займет мое место. Крепко прижимаю ее голову к паху и выплескиваю напряжение прямо в ее расслабленное горло. Цыпа закашлялась. Я сыто улыбаюсь. Правильно говорят, аппетит приходит во время еды. Мой только разыгрался от аперитива. Я не прочь попробовать нечто поострее заученных ласк цыпы под столом.

– Моя очередь, – Антон довольно скалится и манит цыпу под стол к себе.

Я не обращаю на них никакого внимания. Мой интерес был сейчас совсем в другом месте…

В гримерку заходит Антон, как раз когда я расстегиваю латексный костюм и собираюсь в душ – в нем, как в парилке.

– На тебя заказ есть, в випкомнате гость, Тимур Абесович, мой деловой партнер. Чтоб все было по первому разряду! – В комнате раздается звучный шлепок, а моя задница горит. Пока что от ненавязчивого внимания босса.

Ура! Обошлось! Но это не тот слизняк с шоу, его сейчас обтирают ароматной водой и натирают лосьонами в другой комнате. Тоже для клиентов. А этот – кто такой? Ни разу не слышала.

Я отвечаю согласием и бегу в душ. Нельзя заставлять клиентов ждать.

Закрепив волосы на макушке, быстро натираюсь лавандовым гелем, чтобы смыть с себя запах пота и резины, нацепляю страпон привычными движениями, доведенными до автоматизма. Накидываю свежее платье-комбинацию из черного шелка и кружева. Антон на такие вещи не скупится, ведь к нам ходят не последние люди города.

В випкомнате приглушенный свет, но его достаточно, чтобы увидеть: клиент уже успел расстегнуть черную рубашку и теперь возится с манжетами. Гладкая смуглая грудь наголо. Темная курчавая дорожка тянется выше пупа и подчеркивает впадинку между кубиками пресса. Гость стягивает рубаху с плеч и аккуратно вешает ее на спинку розового кожаного кресла. Я слежу за его движениями, как завороженная. На руках и плечах бугрятся мышцы, мягкий свет делает их еще рельефнее. Подождите-ка, а чего он тут хозяйничает? Никто не разрешал ему раздеваться!

– Голуба, не делай вид, что у тебя только что встал! – Усмешка теряется в аккуратной бородке. – Мне девки с пластиковыми причиндалами не нужны. Снимай эту ерунду, остальное я сам сниму.

Я наконец медленно, по чайной ложке, начинаю понимать его слова. Что-о-о?!

– Мы так не договаривались, – из горла от волнения вырывается только свист.

– Не понял, Перчинка. Тебя подменили или ты свой красивый голосок для сцены бережешь?

– В моем трудовом договоре эти услуги отсутствуют! – Резко отчеканила я, как начальнику отдела закупок. Сученыш по-другому вообще не слышит.

Гость приобнимает за талию, подталкивая к кровати с балдахином и снаряжением, и смеется низким бархатным голосом. У меня подгибаются колени, а внизу предательски растекается тепло. Его ладонь такая властная. И голос. Невозможно не поддаться, но перед глазами маячит назойливая красная лампочка с надписью «Нарушение частных границ!»

Какого черта, пусть он хоть трижды красив, как Аполлон! Я на подобные игрища не подписывалась! Здесь я Госпожа! А не шлюха портовая. Оборачиваюсь, готовая метать глазами молнии, биться до последнего, кусаться, если понадобится, перегрызть наручники, но отстоять свое право решать, кому отдавать свое тело. И отдавать ли вообще. Гость как раз заканчивает смеяться.

– Трудовой договор, говоришь? У Антона? Да не смеши, меня, Перчинка!

Его рука легко скользит по шелковой ткани платья вниз и принимается расстегивать ремень страпона. Я отскакиваю, как ошпаренная. Да, я знаю. Что себя так не ведут с клиентами, но обычно, это ДРУГИЕ клиенты. А этот слишком много уже позволил себе.

– Давай, сопротивляйся! Знал, что ты горячая штучка! – глаза гостя горят похотью, как угли кальяна.

Только сейчас понимаю, что отскочила я очень неудачно. Он надвигается: шея, как у быка, грудь что капот у Бэхи. Глаза сверкают голодным звериным блеском, а за моей спиной свисают кандалы для обездвиживания. Делаю еще шаг назад. Не специально. Просто от него так и прет мощь. Он протягивает руки со вздувшимися венами от регулярных жимов штанги. Я уже вжимаюсь в стену. Зажмуриваю глаза. Нет! Сейчас он привяжет меня к стене и возьмет силой. Шеи касаются теплые огромные ладони. Или задушит за неповиновение. Точно. А я, дура, не догадалась, куда делась та, кому на смену взяли меня. Губ касается что-то мягкое, лицу щекотно. От удивления распахиваю глаза, и тут его язык врывается в мой рот. Он не спрашивает приглашения – просто берет свое.

Сердце строчит ритм, как швейная машинка. Упираюсь ладонями в его плечи, пытаюсь отодвинуть хоть на миллиметр. В груди клокочет ярость. Какого! Вообще! Черта!

Наконец, он отрывается от жадного поцелуя и упирается ладонями в стену так, что не сбежать. Смотрит победителем. Но мне не до шуток.

– Быстро отпустил! – Я почти рычу. Его звериное поведение и во мне разбудило львицу. Он быстро сечет, что я не притворяюсь недотрогой. – Здесь доминирую только я.

– Голуба, ты хоть знаешь, кому условия диктуешь? – Гость ошарашенно смотрит, приподняв густую бровь.

– А мне фиолетово, я в цирке не смеюсь!

– Да ну?

Он все же отстегивает страпон, тот падает под ноги. Гость наваливается ближе, касается своим плотным, горячим животом моего. От него волнами исходит пряный восточный аромат и нефильтрованный мужской запах. А я молюсь, чтобы он не заметил, как по моим голым бедрам начинает сочиться влага. Но он как учуял.

Поддевает кружавчики на подоле коротенького платья с издевательской усмешкой. Устремляется по бедру сразу туда, где горячо пульсирует вопреки моей воле. Сразу пальцем. Внутрь. И резко вынимает, как только мне хочется прикрыть веки и замурлыкать от блаженства. Он демонстрирует блестящий от влаги палец, кладет его себе в рот и облизывает, причмокивая, точно там был крем какой. Смотрит торжествующе.

– Ну все, Перчинка, поиграла и хватит, теперь моя очередь. Знаешь, почему меня все зовут Хоттабыч? – Он не дожидается ответа и продолжает: – Потому что я всегда получаю то, что захочу. Только посмотрю, и любая из толпы обожательниц побежит греть мне постель.

Я медленно переступаю ремни страпона, чтобы не запнуться. Выскальзываю из его объятий.

– Не в этот раз, Тимур Абесович!

Иду к двери с гордо поднятой головой. Пофиг, что он там думает. Жаль только, что уволят. Хотя после такой подставы от Антона, стала бы я дальше тут работать?

Это что такое было вообще, позвольте узнать? Что еще за кобылка необъезженная мне попалась? Значит, как доводить толпу до коллективного сквиртования – пожалуйста, а как в приватной обстановке дело доброе сделать – характер показывает. Ничего, Хоттабыч и не таких объезжал, и эту научит свободу любить.

Подхожу к Антону. На лице у него играет ехидная усмешка. Он расслабленно развалился в кресле. Под боком у него примостилась та самая, обслужившая нас блондиночка. Антону сегодня было вполне достаточно ее услуг, в отличии от меня. Я никогда не соглашусь на меньшее. Этот раз не исключение.

– Быстро ты. Не зашло? – Антон не удержался от шутки об агрегате своей страпонессы.

Я метнул в него гневный взгляд и запомнил на будущее проучить гандона.

– Не играю с теми, у кого меньше моего, – я самодовольно улыбаюсь, глядя на рожу впечатленного Антона.

Занятное у него тут местечко, но персонал расхлябанный. Совсем власть не уважают. Надо бы навести порядок. Я усаживаюсь напротив и хищно скалюсь. Блондиночка опасливо поглядывает на меня и крепче прижимается к Антону. Что я говорил: никакой дисциплины. При мне уже опять сидела бы под столом.

– Что ты говорил по поводу выкупа доли? – с решением заявить права я тянуть не собираюсь. Подхожу к журнальному столику, наливаю себе выпить.

– Все, как и договаривались, фифти-фифти, друг мой. С тебя хлеб, с меня зрелище!

Антон почему-то решил, что свои промахи будет покрывать из моего кармана. Наивный. Я уже вижу какие у него могут быть проблемы еще до их возникновения.

– Я благотворительностью не занимаюсь, – лучше уж я останусь при своих процентах с выручки, чем буду разгребать промахи Антона при подборе персонала. И нечего мне тут обиду строить и губы надувать. Благотворительностью не занимаюсь и дважды не повторяю.

– Вот так-то ты в меня веришь, значит, да? – Антон все же снизошел до манипуляций, правда и с ними он, что называется, не в ту кассу.

– Я доверяю опыту. Мой говорит мне отказаться от твоего предложения, – шансы, что я прогадал все также «фифти-фифти», но лучше уж я откажусь сейчас, чем прогорю. – Надеюсь, следующая наша встреча состоится на лазурном берегу, где мы будем отмечать твой успех.

Салютую ему стаканом с побрякивающими льдинками. Я был готов искренне порадоваться за Антона, но вытирать ему сопли и вставлять костыли – не ко мне.

– Думаешь, ты справишься лучше? – Злобно шипит Антон.

Нет, Антон. Я не думаю. Я знаю. Он даже своих подчиненных должным образом не смог организовать. Надо было лучше инструктировать. У меня бы его Перчинка только и успевала что сбитые коленки спиртом протирать. Дал бы ей урок вежливости и хороших манер, чтобы знала свое место.

– А знаешь… – я делаю вид, что призадумался, и постукиваю пальцем по губам. – Пожалуй ты прав, – а сам уже представляю, как Перчинка просяще смотрит на мою ширинку и послушно открывает ротик, как слезы текут по ее щекам, когда я вхожу до упора и не даю ей отстраниться.

– Я бы на это посмотрел, – подначивает Антон. – Это значит, ты принимаешь предложение?

– Полумеры не про меня, – я принимаю предложение купить весь твой клуб целиком. Сравним рост выручки и узнаем, кто из нас умеет вести бизнес.

На самом деле я не собирался отжимать у Тохи бизнес. Наиграюсь и верну ему по сходной цене. Заодно посмотрит, как правильно надо работать. Увидит, что значит когда персонал ходит по струнке.

– Да брось, Хоттабыч! – Антон округляет глаза. – Ты же не собрался серьезно заниматься бизнесом, после того как разбогател на крипте? Я думал, у тебя сеть кальянных – это для души.

– Не ссы, оставлю тебя менеджером. Среднего звена, – я с гоготом успокаиваю Антона.

Тоха в любом случае в выигрыше – получит назад свой клуб с налаженным до автоматизма рабочим процессом. У меня свой резон – показать Перчинке, что такое настоящая власть. Пора мне немного размяться, а то совсем обмяк с этими безотказными куклами.

– Хочешь узнать, кто из нас лучше? – Тоха приобнял блондинку и ухватил ее за грудь. – Говорю ж, я б на это посмотрел, – он плотоядно улыбнулся.

Провоцировал, подлец. Черт с ним. Я не против. Все равно Перчинка так и не дала мне скинуть напряжение. Только еще больше завела. Я дал отмашку Тохе, мол, веди. Он поднялся с дивана и потянул цыпу за собой, не стесняясь лапать ее за зад. Фальстарт, Тоха, но я не в обиде. Я всегда получаю свое, так что не против небольшой форы для старого друга. Я медленно затянулся и выдохнул через ноздри, одним глотком допил выпивку и пошел за ними следом. Что ж, посмотрим, кто из нас лучше. ***

Дорогие читатели, всем привет!

Очень рада видеть вас на страницах этой истории. Спасибо, что открыли мою книгу и решили познакомиться с Надей и Тимуром и теми невероятными приключениями, которые ворвутся в их жизнь.

Если история вас зацепила, пожалуйста, поддержите её лайком и добавьте книгу в библиотеку. Это очень помогает книге подниматься в рейтинге и находить новых читателей. Для автора это огромная поддержка и мотивация писать дальше.

Я читаю ваши комментарии и всегда рада вашим эмоциям! Они дают понять, что мои герои, и вправду, живые.

Хорошо, что шоу идут только с пятницы по понедельник, хотя от выходного-отсыпного в воскресенье я бы не отказалась. Но выходных у меня уже полгода нет, ведь за ипотечную однушку теперь расплачиваюсь я. Так что макияж на скорую руку из кубика льда под глаза и вперед с песней из наушников в душную маршрутку, наполненную немытыми-небритыми подмышками, перегаром и запахом из нечищенных ртов. В контору, конечно, прибываю в том самом расположении духа: кого бы тут покусать и искромсать на бинты, а еще лучше облить контору по периметру бензином и поджечь. Жаль, спичек нет с собой.

Свет проникает сквозь щели в потрепанных жизнью жалюзи на окнах. Щурюсь от яркого утреннего солнца. Утром бьет в глаза, после обеда бликует на экране компа. В закоулках городской суеты начинается обычный день отдела закупок. Плеснула кипятка в кружку и жду, когда загрузится Битрикс, При таком ярком освещении отчетливо видно каждый кофейный потек, каждое пятно кофе на розовой матовой глазури чашки. В обед отмою, сейчас просто нет сил. Именно так я думаю каждый день.

Половина дня прошла в бездумном втыкании в монитор и забивании данных. Чувствую себя труженицей пчелкой, бережно заполняющей одну за другой соты-ячейки. С предсмертным воем кита в желудке часы бьют обеденный перерыв. Сбегаю в кафешку на бизнес-ланч.

Ох, наконец-то можно в тысячный раз оглядеть столовку для планктона, полюбоваться пейзажем в запыленных окнах, посидеть на скользком пластиковом стуле. Ничего, главное – не на работе. А еще откусить разом пол котлеты и с наслаждением жевать.

Ну вот, последний кусочек съеден, вилка звонко брякнула в пустую тарелку, пора обратно за комп. Нехотя отодвигаю стул, ножки мерзко скрипят по полу. В толпе тружеников сворачиваю за угол в тень рослых фикусов: в сумке вибрирует телефон. И кому это я понадобилась?

Номер незнакомый: значит, охамевший клиент звонит прямо во время обеда. Обычно я таких отбриваю раз и навсегда, но всегда найдется кто-то с кем такой разговор у нас в первый и последний раз в жизни. Это при хорошем раскладе. При плохом звонят из очередной шарашки микрофинансирования, где ненаглядный бывший набрал кредитов. Почему-то персональные данные супругов в них становятся достоянием общественности и базой коллекторов. Правда и с ними у меня обычно разговор короткий и тоже один единственный раз. Затем номер блокируется с пометкой спам.

– Слушаю, – отвечаю я голосом, от которого молоко моментально превращается в кефир.

– Так слушай, внимательно и чутко, Надежда, – сказали чувственным глубоким баритоном. Никогда еще на памяти разговор с коллектором не начинался с флирта. Я заинтригована. – Наше общение вчера вечером как-то не заладилось… Хотелось бы кое-что прояснить…

До меня постепенно начинает доходить, где я слышала этот голос. Вечер накануне. Клуб Антона. Быть того не может! Недовольный клиент как-то умудрился меня найти и сунуть нос в мою личную жизнь за стенами клуба! Вот наглец, что и так было понятно из первой встречи.

– По вопросам записи звоните на ресепшен! – ледяным голосом мурлыкаю я в трубку и уже собиралась сбросить вызов.

– Оу, – в короткое «оу» умещается весь диапазон интонаций от ехидства до злорадства. – Вам видимо еще не сказали… – это «видимо» предназначается только для меня, он-то уже в курсе: – С сегодняшнего дня я владелец вашего заведения.

Внутри будто что-то оборвалось. Как Антон мог так поступить? Он так любил этот клуб! Столько сил вложил в его создание! Лично подбирал весь персонал и вдруг…

– Кстати, о новой кадровой политике, – холодный деловой тон кажется еще более неприятным, чем его хамский флирт. – Мы исключаем внештатное совместительство для всех работников шоу-групп. Только полное трудоустройство. Не терплю, когда кто-то ходит на сторону. – В трубке слышится двусмысленное хмыканье. – Свяжитесь с отделом кадров.

– Обслугу из випок в штат переводите?

У Антона я работала на своих условиях и менять их не собиралась. Кому-то пора понять, что я не подтанцовка, а прима!

– Вы меня не поняли, Надежда. Свяжитесь в вашим отделом кадров по основному месту работы. Больше вы там не работаете. Можете уходить прямо сейчас, – он распоряжается так, будто уже обо всем договорился.

– А это мне решать, где я буду работать! Ищите себе новую звезду! – Я вкладываю весь свой гнев в слова и не забываю сделать ударение на последнем слове.

В трубке раздается мягкий чарующий смех.

– Ох, Надежда. Вы у меня не первая и уж точно не последняя, но единственная Альфа и Омега. Пока что. Не задерживайтесь сегодня. Не люблю опозданий, – видимо неповиновения он тоже не любит, поэтому первым сбрасывает вызов.

– Да пошел ты, – летит в тишину динамика.

После насыщенной беседы мнение мое не поменялось: приятель Антона – редкой наглости мудила. От таких надо валить, сверкая пятками, что я и собираюсь сделать. Вернее: просто больше не появляться на пороге клуба, где, как он сказал, я Альфа и Омега. Не беда. Найду новый. Этот же я как-то нашла, и все же какую-никакую известность уже получила. Клиентская база у меня небольшая, зато железобетонная – быстро сменят локацию для истязаний, стоит мне приказать. Основа такого бизнеса – постоянные клиенты. Это обоюдоострое лезвие: такие клиенты любят постоянство.

Представляю, как наглец будет умолять меня вернуться, когда его бизнес посыпется. Я же возвращаюсь в офис. У входа в контору стоит припаркованное шикарнейшее авто. Мазда последней модели, выкрашенная явно на заказ в нежно-бирюзовый цвет. Вышколенный водитель хозяина дорогущей тачки ждет прямо на жаре у задней двери и распахивает ее, стоит мне поравняться с задним бампером.

– Надежда? – окликает меня водитель, холеный в брендовых шмотках. Мой контингент. На таких у меня глаз наметан: постоянно приползали ко мне под плеть.

– Мы знакомы? – невольно отступаю назад и оторопело спрашиваю, хотя очевидно, что нет.

– Я по поручению Тимура Абесовича, – суетится он. Из кожаной папки торчат какие-то документы. – В отделе продаж вы больше не работаете, – помощник наглеца демонстрирует мне свежеотпечатанный приказ об увольнении за подписью генерального нашей конторы.

Чувствую, как брови подползают к макушке.

– По какому поводу, позвольте?

Кого он там назвал, черт возьми? Или как там правильно? Шайтана?

– По соглашению сторон, госпожа Земская. Вот ваше заявление. Уладим формальности и можем ехать. Времени в обрез, – хмырь и глазом не моргнул.

– Никуда я с вами не поеду, – я начинаю пятиться назад и озираться в поисках укрытия.

– Это по поручению Тима Абесовича. У нас четкие инструкции по модернизации представительского вида.

Угу, так я и поверила. На предпродажную подготовку собрались меня вывезти или на тест-драйв, который вчера сорвался. У меня сейчас мозг расплавится, то ли от жары, то ли от того, что меня загоняют в угол.

– Надежда Николаевна, давайте не будем накалять обстановку и портить вам трудовую книжку, – он пихает мне в руки папку с заявлением. – Тимур Абесович оформил вас в штат, премиальные плюс процент с клиентуры…

Хм, хитер оказался Хоттабыч. Пробегаю глазами по документам. Зарплата выходит втрое больше, чем у Антона. Такими темпами ипотеку можно выплатить всего за пару лет. Вот же змей-искуситель! Так и придется согласиться. Того и гляди через пяток лет смогу и свой бизнес открыть: уведу всю клиентуру и буду сидеть ровно на их лицах. Ладно, черт с ним. Или все же шайтан? Как там правильно? Неважно. Разберемся. Я ставлю размашистую подпись на заявлении и уже не чаю оказаться в просторном салоне авто под кондиционером. Интересно, куда это мы едем?

Едва я захожу в квартиру, меня сбивает с ног запах цветочных духов. Когда-то он мне даже нравился, а теперь только раздражает, как и та, что носит на себе этот парфюмерный шлейф.

Алана.

Она так и не вернула ключи. Я так и не сменил замок. Наверное, слишком сильно к ней привязался или слишком сильно доверял. Дурак. Бывшие на то и бывшие, чтобы оставлять их в прошлом.

Она сидит в зале перед моим аквариумом в полстены и потягивает любимый напиток из коктейльного бокала с оливкой. Рядом с ней на столике возле моего кресла стоит наполненный для меня хайболл. Лед еще сохранил острые грани, значит она услышала, как я вошел и подсуетилась. Приятно. Давно я не ощущал такой заботы. Наверное, было бы здорово возвращаться вот так домой, где тебя ждут. Вот только это не про меня.

Я просил ее не приходить без приглашения. Все же это неуважение моих границ. Странно, ведь когда-то мне нравилась ее бескомпромиссность. Ее напор. Ее страсть. В чем-то мы были очень похожи, даже можно сказать, во многом. Я все думал, каким бы мог быть наш союз, ведь второго такого, как я, планета могла не выдержать.

– Почему не позвонила, – я оттягиваю узел галстука и приземляюсь в кресло. Откидываюсь на спинку.

– Тогда бы ты нашел отговорку, чтобы я не приезжала, – она поднимается и под ритмичный стук каблуков перемещается мне за спину. Галстук окончательно падает с моей шеи на пол, а в руке, приятно холодя пальцы, оказывается наполненный односолодовым хайболл.

Я отпиваю глоток, а пальчики Аланы уже расстегивают верхнюю пуговицу и блуждают под воротником моей рубашки.

– Поэтому я и просил звонить, – бывшая все еще не может смириться с тем, что я давно уже принял как данность: нам не по пути.

Было время я считал иначе: что нашел ту самую единственную, с которой казалось мог провести остаток дней, но судьба предпочла другой расклад. Я навсегда запомнил день, изменивший мою жизнь. После полученного от отца Аланы благословения на брак мы жили в точном соответствии с представлениями об идеальной паре: планировали свадьбу, медовый месяц, выбирали дом нашей мечты – непременно за городом в тихом уютном месте возле кромки леса на берегу реки. Все это рухнуло в один день.

Согласно древней традиции после получения согласия на брак от отца невесты мы отправились к Оракулу. Назвать ее гадалкой у меня язык не поворачивается, так крепко нам с детства вбивают в голову уважение к нашим устоям. Я был у Оракула впервые. Алана тоже.

Ее точеные ноздри раздувались, втягивая аромат благовоний, тяжелый и резкий. От него начинала кружиться голова, и все казалось нереальным. В полумраке особенно ярко при свете свечей сверкали перстни Оракула, перебирающей магические предметы. Она вскрыла брюхо еще живой ящерицы, пролила черную кровь в медную чашу и долго разглядывала рисунок после того, как испарила кровь огнем. А после ритуала сведения наших аур, Черноокая пожелала побеседовать с каждым из нас лично. Хвостом чуял, что это она придумала как предлог, чтобы переговорить со мной с глазу на глаз и не вызвать подозрения моей нареченной.

Плеснув кагора в чашу откровений, Черноокая протянула ее мне и велела нашептать свое самое сокровенное желание. К чему было переходить на шепот – непонятно. Все потаенное в моей душе для Оракула не секрет. Здоровый наследник. Вот о чем мечтает любой представитель нашего вида.

Но стоило моим губам закончить изливать в чашу душу, как металл в моих руках нагрелся, задребезжал, а алое вино сменило цвет на черный и загустело. Походило на работу умелого фокусника, водящего за нос наивного зрителя. Но я нутром чуял, что это не так. Происходившее сейчас у меня на глазах подтвердило опасения и мои, и Оракула. Древнее родовое проклятье сорвало печать и проявилось. Вердикт был ясен: наследника мне не иметь. Пророчество гласило, что меня превзойдет в могуществе и богатстве законный потомок, а затем и убьет. Я спросил, можно ли преодолеть это проклятье, но Оракул только помотала седой головой: только если случится чудо. С той минуты мечту о продолжении рода я решил забыть навсегда.

А вот Алана не забыла и не оставляла надежды. Бедняжка все еще искала причину столь стремительного разрыва, но я не давал объяснений. Сказал что-то банальное вроде дело не в тебе, а во мне. Не соврал получается. Я не стал ее наказывать бездетным браком. Всем известно: любая гадюка грезит о полноценной семье. Со мной, увы, такую не построить.

Вот и сейчас я вижу в ее глазах надежду на то, что я образумлюсь, нагуляюсь и вернусь в ее всегда готовое логово. Она обходит кресло тягучей походкой и пристраивает свой накаченный фитнесом зад на мои колени. В штанах тут же шелохнулось в знак приветствия знакомому теплу ее тела.

– Опять работаешь… – Алана глубоко вдыхает, склонясь к моей шее. – Никогда не понимала, для кого это все? Зачем? Ты же все еще один…

Уколола по самому больному. Я чуть не скинул ее с коленей. Да, я не стал заводить семью, но не поставил на себе крест. Лучше уж я буду сидеть на горе золота, чем пущусь в бесконечное странствие до последнего издыхания. В конце концов, с деньгами лучше, чем без них.

– Это вопрос? – на Алану я зла за колкости не держу, сам создал для них почву, когда ударил ее так же – в самое больное.

– Уже нет, – она трется задницей о мое совсем не дружеское приветствие под ней.

Алана расплывается в фривольной улыбке и продолжает настойчиво тереться задницей о мой стояк, который уже начинает доставлять дискомфорт. Я бы попросил ее остановиться, но для нее это все равно что красная тряпка для быка – только раззадорит. Я быстро подхватываю ее под колени, поворачиваю боком и перемещаю ее бедра поперек своих.

Видимо, истолковав мои действия как готовность к продолжению, она тут же начинает льнуть ко мне пышным бюстом. Ее изящные пальцы блуждают по моей груди и снова залезают под уже расстегнутый ворот сорочки, ложатся на шею ровно в том месте, где бьется пульс. Алана ведет ладонь выше, к затылку. Короткие волосы мягко пружинят. Бесстрашная. Я же могу прогнать ее прямо сейчас за такую провокацию. Сам не знаю, почему до сих пор не сбросил ее со своих коленей. Что это? Жалость? Чувство вины? Угрызения совести? Хотя скорее всего – боязнь женских слез. Ох, как я их ненавижу!

Больше смотреть на плачущую бывшую мне не хочется, придется вытерпеть ее настойчивое внимание. Губы Аланы касаются моих. На этот раз я не могу от них отвернуться. Она давит мне на затылок, и поцелуй становится глубже: скользит проворным язычком внутрь моего рта, легонько покусывает за нижнюю губу. Ее пальцы зарываются мне в волосы, а с губ срывается приглушенный стон, когда я нехотя отвечаю на ее поцелуй.

Я теснее прижимаю ее к себе и проверяю грудь на упругость – такая же манящая, как прежде. С молящим стоном Алана вжимает в нее мою ладонь своей, сплетает наши пальцы и тянет мою руку вниз к задравшемуся подолу платья. Проследив пальцами по атласной коже ее бедра, я подбираюсь к кромке белья. Через тонкое кружево отчетливо ощущается жар ее желания. Легонько подцепив шелковый край, касаюсь ее голой кожи, скольжу пальцами глубже, чувствую влагу и ее готовность принять меня прямо здесь и сейчас, несмотря на то, как я с ней поступил.

Алана отрывается от моих губ с глубоким вздохом и двигает бедрами навстречу моей руке, ища более тесного контакта. Я принимаю ее приглашение и глубже погружаюсь пальцами между ее стройных ног. Алана опирается на мою поясницу и шире разводит колени, позволяя мне больше свободы. Мои пальцы активнее скользят по тонкому кружеву белья: вначале медленно и небрежно, затем все быстрее и быстрее. Я постепенно наращиваю темп, подводя ее к точке наивысшего наслаждения. Мы раскачиваемся, как пьяные. Голову кружит от ее сладкого запаха, заполняющего всю комнату.

Алана ловит воздух влажными припухлыми губами, прикрыв глаза. Она бессознательно ощупывает позвонок за позвонком на моей спине. Выгибает грудь. Сквозь легкий шелк ее платья отчетливо проступают ее аккуратные твердые соски. Я знаю, что в этот момент нельзя ее беспокоить, если я не хочу спугнуть ее негу, но я не могу больше сдерживаться. Черт возьми, я слишком изголодался по ней!

Я разворачиваю ее спиной к себе и удобнее устраиваю на своих коленях. От ее крышесносных стонов в летних штанах уже невыносимо тесно. Алана раскидывает бедра поверх моих и обвивает мои лодыжки своими. Пальцы неустанно двигаются по промокшей насквозь ткани ее белья. Не предупреждая, проскальзываю двумя внутрь обволакивающей тесноты ее тела.

О, Али, как же я скучал! Если бы я страдал куда меньшей выдержкой, то мы бы давно оказались в спальне и разделили бы удовольствие на двоих. Но я стерпел. Горячо выдыхаю в ее мягкие волосы, собранные в пучок на затылке. Ее шея покрывается мурашками.

Али рвано хватает ртом воздух и оборачивается ко мне в поисках поцелуя. Ее губы снова находят мои. Стоит мне чуть усилить напор пальцами и снова сжать ее грудь свободной рукой, как Али бросается в крупную дрожь. Удовольствие волной проходит по ее телу и передается мне отголосками в поцелуе.

Сейчас все только для тебя. Наслаждайся каждым мигом, а затем убирайся прочь из мой жизни.

Я скромно переступила порог салона красоты, в который меня привез помощник Хоттабыча. Чуть не ослепла от яркого света ламп и улыбок персонала. Даже сначала не поняла, кому они улыбаются, сзади меня Кардашьян зашла? Но нет. Непривычно. Я поежилась – кондиционер работал на максимум. Сподручный Тимура Абесовича передал меня из рук в руки и, обещав вернуться часам к восьми, растворился в послеполуденном мареве. Это же почти семь часов! Целая смена, считай. Что они со мной собираются делать?!

Сначала меня поманила в кабинет с кушеткой массажистка с накаченными руками – сразу видно за плечами опыт. Я скинула босоножки. Белый коврик приятно защекотал ступни коротким ворсом. Следы останутся, ноги-то немытые. Вот же черт. Сумочку примостила на диванчик с кожаной обивкой, свои успевшие уже просохнуть от пота тряпочки с большущими солевыми разводами ниже горла. Почему-то стало стыдно, что они не из последней коллекции какого-нибудь бренда. Однако массажистка продолжала невозмутимо демонстрировать голливудскую улыбку отбеленными зубами. Я неуклюже от стеснения растянулась на белоснежной кушетке лицом вниз.

Ноги мне услужливо протерли освежающей салфеткой. Натерли бедра каким-то лосьоном и принялись разогревать массажем, чесать пластиковой щеткой, водить банкой по коже. С непривычки я извивалась угрем на сковородке.

Вид из окна открывался шикарный: зеленый внутренний дворик, в листве запутались солнечные лучи. На подоконнике букет свежих цветов не с газона, а из дорогого салона флористики: орхидеи, какие-то пушистые кисточки и бутоны, напоминающие марсианскую растительность (я и цветов таких не знаю), и так все искусно составлено – глаз не оторвать. В голове проскочила мысль: а ведь не обманул Шайтан! Не в бордель повез. Решил сначала конфетку глазурью полить.

Кондитерскую направленность мысли спровоцировало шоколадное обертывание. У меня аж слюна вожжой повисла. И вот уже я спеленатая, мечтаю о здоровенном куске шоколадного торта, а массажистка времени даром не теряет: намазывает мне лицо то пенкой, то кремами какими-то. Я дома уже на этапе нанести крем на умытую студеной водицей кожу засыпаю. Вот и тут меня начало рубить. К тому же бока и зад грело, как в аду. Люблю, когда тепло, одеялко и…

Из сна меня выдернуло пищание какой-то машинки, которой мне начали усердно водить по лицу.

– Вы что, меня побрить решили? – я аж глаза вытаращила.

– Нет, конечно, это ультразвуковая чистка. Я бы вам еще посоветовала делать массаж лица для поддержания формы. Но не сегодня. Нельзя совмещать все сразу, большая нагрузка на кожу, – пропела сквозь клекот машинки косметолог-массажист.

Я тяжело вздохнула. Где на все эти примочки еще денег взять…

Поспать мне все же удалось, когда меня намазали толстым слоем маски (поди полтюбика вымазали за раз) – невиданное ранее расточительство, и налепили под глаза патчи. «Ну-ну, надейся, что они помогут. Я нормально уже не помню, когда спала,» – и тут же провалилась в черноту без сновидений.

Проснулась я только когда меня уже умыли, распаковали термопакет на моем животе и вежливо попросили проснуться. Вот бы будильник так умел! И что, неужели я проспала до восьми вечера?

Однако электронные часы в деревянном кубе на столике, украшенном свечами, цветами и лампочками по периметру, показывали еще всего ничего. Меня обтерли лосьоном и провели в соседний кабинет с парикмахерскими креслами. Ну, это мне знакомо. Когда бишь я последний раз ровняла кончики? По прибытию на новую работу, кажется…

Пока я вспоминала, меня усадили к раковине, намылили слипшиеся от жары и процедур волосы. Пальчики нежные-нежные, пена густая. Как это у них получается? Для такой пушистой пены дома надо полбутылки шампуня на себя вылить. Мокрую голову обернули махровым полотенцем и усадили в кресло. Парикмахер с не менее широкой улыбкой предложила каре. Поздновато, голубушка, я уж полгода как от мужа ушла. Но спорить не стала. Пусть делает.

Однако стрижкой тут не обошлось, и я, уже замурлыкавшая от мягких касаний к волосам, удивленно распахнула глаза от явственного аммиачного запаха. Не такого, как мамина краска, конечно, но… И обнаружила, что мое мелирование нагло перекрывают в несколько слоев. Парикмахерша уловила, как сомкнулись на переносице мои брови, и поспешила объяснить:

– Делаем растяжку цвета.

А, теперь все понятно (нет). Какого хрена? Без спроса!

Но делать нечего, меня намазали краской и усадили ждать. Администраторша принесла кофе с пирожным, по вкусу отчетливо напоминающее печеную морковь. Тут же в памяти всплыли слова бабули: «ничего слаще моркови не едали». Я поерзала в кресле лаундж зоны, куда меня пересадили и откинулась на спинку. Ну и ладно, подремлю полчасика.

Через час на меня из зеркала смотрела какая-то незнакомка с моими чертами лица. Как будто у меня появилась сестра лет на пять-десять моложе и с богатым мужем. Пока я недоуменно пялилась в зеркало, сидя в парикмахерском кресле, ко мне подошла еще одна девушка с палитрой наперевес и начала суетиться вокруг моего лица. Попросила закрыть глаза, принялась что-то размазывать по коже, порхать пушистой кисточкой. Когда же мне разрешили открыть глаза снова, я не удержала восхищенного возгласа:

– Охренеть! Можно я больше умываться не буду?

И я тут же покраснела от смущения. Вот же балда. Однако никто меня не одернул, не шикнул, а по улыбкам собравшихся мастеров я поняла, что искренняя похвала им пришлась по душе.

Я никогда не планировала в жизни зарабатывать выходом на сцену, хотя разве в этой жизни вообще можно что-то планировать? По началу я пыталась: вышла замуж, ждала подходящего момента, чтобы крепко встать на ноги и задуматься о ребенке. Была примерной женой: хозяйкой на кухне, леди в гостях и проституткой в постели. Видимо, я не справлялась, раз в качестве последней муж решил меня заменить профессионалкой своего дела.

Пару лет назад, придя домой раньше обычного, я к удивлению, обнаружила, что дома уже кто-то был. В прихожей стояли ботинки мужа и легкие босоножки на шпильке. Я вдруг решила, что благоверный все же вызвал риэлтора, чтобы наконец подыскать нам жилье попросторнее. Мы же планировали детей, так что переезд в новые хоромы вполне логичен. Мы и так несколько лет ютились в однокомнатной квартирке, взятой в ипотеку тогда еще нашей молодой семьей. Момент расширить совместное жилье настал давно. Я устала жить на кухне, смотреть на кухне фильмы с телефона, когда супруг по обыкновению лежал на диване в комнате, смотрел новости по телику и чесал пузо. Я была рада, что муж решился на столь ответственный шаг, но не тут-то было.

Почему-то вместо гостиной Вадик повел риэлтора… в спальню? Моему удивлению не было предела. Что там такого можно рассматривать, когда большую часть занимала двуспальная кровать… Ах, да. Конечно. Дошло до меня не сразу.

Чуть приоткрыв дверь, я заметила разбросанное по ковру персикового цвета яркое синтетическое тряпье, что на деле оказалось униформой ночной бабочки. Чем шире открывалась дверь, тем ниже отвисала у меня челюсть. На нашем супружеском ложе мой благоверный весело резвился с разодетой в красное белье девицей. Она скрючилась в коленно-локтевой позе так, что наращенные волосы свисали ей на лицо и закрывали обзор. Вадик старательно пыхтел, вдалбливаясь в нее сзади. Ни на секунду не сбивался в ритме, точно как работающий перфоратор.

Я, признаться, ошалела от его прыти. Со мной он был тем еще лентяем: даже позу лишний раз не менял, а тут только и успевал хватать девицу за выступающие места и хлопать по заду. Точь-в-точь как заправский наездник.

Девица игриво постанывала и старательно подмахивала, демонстрируя глубокий прогиб в пояснице. Вот, значит, что было нужно, чтобы разжечь в Вадике ту самую искру страсти: изображать из себя течную кошку двадцать четыре на семь! Отлично. Я тоже так могу. Вот прямо сейчас и сделаю. Кошки же территориальный вид? Так что нечего мне тут!

Громким кашляньем я обнаружила свое присутствие. На меня устремились две пары глаз: Вадик смотрел разочарованно, а девица даже бровью не повела и продолжала мастерски подмахивать.

– Дорогая, это не то, что ты думаешь! – сразу принялся оправдываться Вадик и даже не удосужился остановиться: все еще долбил заскучавшую кошечку с жирными черными стрелками вокруг пустых глаз. – Я могу тебе все объяснить, – а сам крепче уцепился за бедра девицы, будто хотел дотрахать, что еще не успел.

– Может для начала остановишься? – гнев во мне начал закипать, но очень хотелось посмотреть, насколько же хватит наглости у этого гандона.

– У него еще час проплачен, мамаш, – профессионалка честно отрабатывала гонорар, лежавший на тумбочке, и старательно выпячивала зад.

Мои брови взметнулись вверх. Я едва не задохнулась от негодования. Мамаша. Это в каком таком смысле? Как к объекту плотских желаний мужа, у меня к Кошечке претензий не было – она всего лишь выполняла работу, за которую ей заплатят и весьма неплохо, кстати. Но оценивать мою внешность – это уже за гранью.

– Дай ему бабу потрогать, а то он как с вахты, – выдала она с одышкой и засмеялась, за что тут же получила звонкий шлепок по заднице.

– Вадик! – прикрикнула я.

Наглец не только не сбавлял темпа, а еще и ускорился. Он схватил девицу за груди и начал интенсивно их мять, при этом неотрывно смотрел мне в глаза обезумевшим от похоти взглядом. Чертов извращенец! Он и не планировал все прекращать! Ему нравилось, что я смотрю! Он откровенно кайфовал, да так, что я еще ни разу не видела таким: озверевшим от животной похоти. Сгребая рукой нарощенную гриву девицы, он намотал ее на кулак и потащил на себя. Кошечка изогнулась под ним и выдала стон наслаждения достойный лучших театральных подмосток. Доводя отыгрыш до конца, она старательно насаживалась на хозяйство моего супруга и ничуть при этом не смущалась. Наоборот, подтверждала квалификацию и звание профессионала.

– Даже не думай, – процедила я сквозь зубы, сверля мужа взглядом.

Вадик будто пребывал в трансе и не слышал меня: до одури вколачивался в девицу, попутно лапая ее за все места, до которых мог дотянуться. К обезумевшему взгляду добавился низкий рык сквозь зубы.

– Не смей, я сказала, – но плевать он хотел на все мои призывы.

С гортанным стоном он вогнал в девицу и навалился на нее. Не удержавшись на руках, она распласталась под ним, уткнувшись лицом в покрывало. Дотрахивал он ее едва ли не в каком-то припадке. Спустив с низким рыком, он радостно оскалился и подмигнул мне.

Вдоволь насладившись шоу, я вылетела из спальни в коридор. На ходу хватая сумку и телефон, я пыталась запихнуть трясущиеся ноги в туфли.

– Надь, стой ты куда? – Вадик, казалось, искренне удивлялся. – Эй, ну ты чего? Погоди, – запахивая халат, он поспешил за мной следом. – Я давно хотел попробовать что-то новенькое, но сразу тебе предлагать побоялся. Думал, вначале один попробую, а потом вместе! – из него так и перли восхищение и гордость.

– Потренировался? – едко заметила я.

– Ну здорово же вышло? Ты так удачно пришла! А куда ты уходишь? – растерянно захлопал он глазами.

– А ты не понимаешь? – Хотелось пришибить его к херам собачьим.

– А, не переживай, продлю ее еще на час! Развлечемся на полную!

– Вадик, ты дурак? – моему разочарованию не было предела. Мало того, что мой муж гуляка и ходок, так ко всему прочему – тупой.

– Эй, ты чего? Обиделась, что мы без тебя начали? Так отличный сюрприз вышел, я как раз успел разогреться!

– Точно дурак, – едва сдерживая непролитые слезы, я выскочила за дверь.

Ноги понесли меня куда глаза глядели. Я бездумно брела по улице, пока не стемнело. Ночи были холодные. Пришлось искать место, чтобы согреться, правда, я и без простуды носом хлюпала дай боже. Я обвела глазами малознакомую улицу. В этой части города я бывала редко. Здесь на каждом шагу пестрели вывесками бары и рестораны, перед которыми раскинулись летники с плетеной мебелью в стиле прованс. Свернув в ажурную калитку посередине переулка, я ушла с главной улицы на ту, что потише и менее людную. Я искала тихое местечко, где могла пересидеть со своими мыслями и немного отогреться.

Миленькая вывеска с неоновым бокалом мартини привлекла мое внимание. Стильное оформление не оставило мне шанса и заманило внутрь. Местечко оказалось приятным. Просторный танцпол, отличные гоу-гоу танцовщицы на высоких стойках. Все еще совсем новое, непотасканное. Натертая барная стойка слепила бликами.

Я приземлилась на мягкий высокий стул у стойки и хотела попросить меню, но бармен усердно протирал стаканы и не обращал на меня никакого внимания. Всем почему-то сегодня хотелось меня игнорировать. Я не стала его подзывать, развернулась к сцене, вдоль которой повалил плотный дым, пронизанный яркими лучами лазера.

Лучи четко обрисовали контур выходивших на сцену девушек в латексных костюмах и полумасках, закрывающих их лица до подбородка. Девушки танцевали пол-дэнс, причем на высоком уровне. Я засмотрелась вначале с интересом, затем с восхищением. Незаметно для себя я начала представлять себя одной из этих затянутых в латекс Госпожей, на которых все смотрели с восторгом. Все внимание публики было приковано только к ним. У меня внутри колыхнулась зависть.

– Только вы остались, больше никого? – подошла ко мне молодая женщина в строгом костюме.

– Что простите? – смутилась я.

– Говорю, вы последняя? Идемте, – поманила меня кастинг-директор с золотым бейджем на лацкане пиджака. – Переоденетесь в гримерке. Костюмы стандартные, но если устроитесь к нам, то возможно индивидуальное изготовление. Кастинг у нас открытый. Антон будет наблюдать из зала…

– Антон? – я окончательно потерялась.

– Да, наш владелец. Он решил сам провести набор для нового клуба. Прошу, – она вытащила из шкафчика гримерке тот самый латексный костюм и плеть.

– Мне в этом нужно выступать? – до меня наконец-то дошло, что меня приняли за девушек, пришедших в поисках работы.

– Да, забыла сказать. У нас тематическое заведение. БДСМ сейчас на волне. Книги, фильмы…

– Хайпануть хотите? – хмыкнула я.

– Заработать, – вежливо поправила директриса. – Ну так что, вы наденете?

– Давайте, – с непонятно откуда взявшейся смелостью я протянула руку к своей второй коже на протяжении следующих шести месяцев.

Машина тормозит возле офисного здания – очередного памятника стеклу и металлу. Водитель услужливо распахивает передо мной дверь. Стоит спустить ноги на землю, и каблуки тут же вязнут в плавящемся под солнцем асфальте. Я быстро перескакиваю на мощеный плиткой тротуар. Ничего не поменялось. Я все еще нетвердо стою на ногах. От страха перед неизвестностью подгибаются колени. Что меня ждет дальше? Чего этот шайтан от меня хочет?

Я уже осталась без одной работы, того и гляди – останусь без второй. Начальник наглым образом уже пытался залезть ко мне в трусы, а я так вести дела не привыкла. Я всегда придерживалась правила: никогда не гадь там, где ешь. Иначе придется жрать дерьмо, а в моем случае – помереть голодной смертью. Так шашни на работе – не в эту кассу. Хотя, возможно, я не до конца вникла в суть предложения, но если на чистоту – эскорт и содержание как модель отношений меня тоже не особо устраивают. Не хватало еще, чтобы меня заперли в золотой клетке и ключи потеряли.

Холл офисника встречает нагнанной кондиционером прохладой. Мы подходим к лифту, зеркально-гладкие двери распахиваются и смыкаются за нашими спинами. Водитель жмет на кнопку 25 этажа. Последнего. Высоко же забрался этот Хоттабыч!

Администратор на ресепшене улыбается во все 32 винира, едва завидев провожающего меня мужчину, и сладко лепечет:

– Босс у себя!

«Босс» – вот значит, как его тут называют. Доходчиво и нескромно. Должно быть, такое обращение очень неплохо чешет и гладит по шерстке непомерных размеров эго Хоттабыча. Что оно у него есть и просто гигантское, я уже успела убедиться лично. Ничего, я и не таких ломала. Нужно только правильно расставить акценты: работа на первом месте, чего бы он себе не напридумывал.

Напридумывал сказочный Хоттабыч, судя по всему, много – один заезд в салон красоты чего стоил. Если он теперь решит, что я ему что-то за это должна, то сильно обломается.

В конце концов для этого есть огромный выбор среди тех, о ком он говорил «стоит только позвать». У меня же совершенно иного рода квалификация. Я считаю клуб не просто работой, а своего рода искусством – искусством заставлять плакать влиятельных и властных, повелевать ими, доминировать. Поэтому чтобы ни задумал мой новый босс – черта лысого он меня получит в том смысле, в котором хотел получить в день нашей первой встречи.

В приемной его офиса сидит клон девушки с ресепшена: даже улыбается так же.

– Здравствуйте, вы, должно быть, к Тимуру Абесовичу? Он вас уже ждет! – услужливо приглашает она.

– Спасибо, Танюш, – расплывается в пошлой улыбке мой провожатый, намереваясь войти в кабинет «босса».

– Ох, не, вы меня не поняли, – Танюша искренне беспокоится, а ее глазки оценивающе бегают по моей фигуре. – Тимур Абесович попросил пропустить к нему только Надежду Земскую и велел больше никому его не беспокоить.

Вот оно как. Запланировал приватный разговор, значит. Прелестно.

– Надежда Александровна, прошу вас, – Танюша распахивает передо мной дверь из лакированного цельного дерева и шагу не дает ступить внутрь помощнику Хоттабыча.

Странно, но даже после минутного общения, Танюша начинает мне нравиться. Надеюсь, она вызовет полицию, если я начну кричать, или скорую, если Хоттабыч начнет распускать руки, и придется ему что-нибудь откусить.

Оказавшись за дверью, я не сразу замечаю, что стою с раскрытым ртом. Во-первых, я ожидала обычную офисную обстановку с кожаным креслом босса, огромным столом и минимумом деталей интерьера. На деле я оказалась в огромном зале, который размерами и высотой потолков мог бы поспорить с готическим собором. При этом отсутствие громоздкой мебели и точечное освещение придает помещению воздушности. Потолок украшает люстра в виде зеленых ветвей со свечами, будто парящими в воздухе. Гулкое эхо шагов вязнет в ворсе восточного ковра под ногами. Хозяин кабинета сидит нога на ногу в высоком кресле у окна и потягивает что-то из хрустального бокала. На полукруглом столике из каленого стекла россыпью драгоценных камней теснятся разноцветные цукаты и вазочки с вареньем. На Хоттабыче белая рубашка плотно обтягивает каждый мускул, небрежно расстегнуты верхние пуговицы, на темно-синих брюках аккуратно отутюжена каждая стрелочка.

– Надежда Александровна, – мерно растягивая слова, босс изображает нечто среднее между кивком и полупоклоном. – Приятно видеть ваше преображение!

Вот гад! По его мнению, до этого я на улицах людей пугала? Ну-с, спасибо тебе, благодетель. Понимая, что мой новый и теперь единственный начальник – тот еще гандон, я старалась сохранить невозмутимое выражение лица.

– Буду откровенен, мне купленная сфера деятельности неинтересна, – наглец проходится по мне взглядом от носков туфель до самой макушки, а затем расплывается в улыбке. Видимо, остался доволен моими метаморфозами.

Хоттабыч поднимается из кресла, обходит полукруглый стол и останавливается прямо передо мной. Какой же он огромный! Просто как кусок гранитной скалы – вот-вот упадет и накроет, даже мокрого места не останется. Впечатляет, сложно не согласиться.

– Меня интересует только одна, – он садится на край письменного стола и чуть склоняется к моему лицу.

– Догадываюсь какая, – не могу сдержать я ехидства, а по спине ползет холодок от предчувствия, что именно от меня он этого и потребует.

– Деньги, – довольно скалится босс, посылая дыханием теплую волну, в момент окутавшую мое тело. Против воли я чувствую его всего: его запах, похожий на морской бриз, тепло его тела под мягкой тканью рубашки, его силу.

– Что, простите? – меня немного повело от убаюкивающего тембра голоса и стойкого запаха его парфюма.

– Деньги, Надежда Александровна. Для меня в первую очередь в приоритете прибыль. Вы приносите хорошую прибыль, поэтому вы для меня ценный ресурс. Я забочусь о том, что мне ценно, и никогда не делюсь, – Тимур Абесович посылает мне свысока предостерегающий взгляд, выпрямившись и расправив плечи, хотя куда еще шире. Бр-р-р. Аж до костей пробирает. – И я всегда получаю то, что мне нужно.

– Меня? – в моем тоне проскальзывает возмущение.

– Прибыль, капитал, но тут вы правы, да в этом вы мне поможете. Все же развлекательная сфера для меня в новинку. Если мы с вами сработаемся, моя благодарность не заставит себя ждать, – тембр голоса мягкий и бархатистый, почти гипнотический.

– Позвольте узнать, что теперь входит в мои обязанности? – я вдруг понимаю, что мне все еще не предложили сесть, хотя кресел в комнате предостаточно.

– Сущая малость, – наиграно отмахивается Хоттабыч, – держать меня в курсе происходящего и следить за сохранением клиентуры. Будете подробно докладывать о заказах на вип обслуживание и клиентах. Да, достать денег для меня не вопрос, но в любом бизнесе главное не деньги, а слаженная работа. Как ни крути, Надежда Александровна, предложение более чем заманчивое по сравнению с вашей конторской работой. К тому же такой стремительный взлет по карьерной лестнице. Насколько я помню, Антон вас подобрал на улице, как бездомную кошку.

Чертов шайтан растягивает губы в такой мерзкой улыбочке, что хочется стереть ее сапогом. Решил напомнить мне, что он теперь не клиент, а хозяин. От злости я вонзаю маникюр в кожаную сумочку, а так хотелось бы расцарапать его наглую рожу!

– Я подумаю, – вкладываю в ответ столько льда, что хватило бы набить им сотню ведерок с его столика, где он держит запотевшую бутылку.

– Тут не о чем думать, Надежда Александровна, теперь это ваша единственная работа. Любимая работа, – Хоттабыч поднимает бокал, одним взглядом говоря: «Ваше здоровье».

– Надеюсь, интимные услуги не входят в мою любимую работу, – я передразниваю его тон.

– Я знаю, что такое харассмент, Надежда Александровна, – Хоттабыч поднимается с края стола и жестом приглашает к двери. – Если вы мне не доверяете, хотя я крайне не рекомендую такой подход, то можете проконсультироваться у Танюши насчет нашей корпоративной этики.

С этими словами он поворачивает ручку и пропускает меня вперед.

– Жду вас вечером на шоу.

Но сегодня же понедельник!

Босс улавливает мое недоумение и медленно кивает:

– Постарайтесь отдохнуть и будьте вовремя.

Танюша улыбается, когда я встречаюсь с ней взглядом и улыбка ее кажется насквозь фальшивой. Никто не провожает меня к лифту. Пока еду вниз пытаюсь вызвать такси через приложение. Пальцы едва попадают по нужным буквам, и свой адрес удается набрать только с пятого раза. Конечно, шикарное авто вместе с водителем испарились на жаре. Меня разбирает досада. Чертов шайтан все специально подстроил, чтобы указать на мое место. Хороша у них корпоративная этика! Еще и рассказывай ему во всех подробностях, чем я с клиентами занималась! Подрочить больше не на что? Черта с два они меня снова здесь увидят! Отправлю заявление по почте.

– Виолетту ко мне сейчас, – даю я короткое указание секретарше в коммуникатор.

Как же тяжело с этой Надеждой! Упрямая беспородная кошка! Столько сил уходит только на то, чтобы держать себя в руках с ней рядом. Так придется везде пиджак носить или из-за стола не подниматься, чтобы не выдать, как же я хочу заполучить то, в чем она высокомерно мне отказала. И непонятно, с чего вдруг. Сама вся текла уже. От воспоминаний о ее чудном запахе элитная выпивка в бокале кажется кислятиной.

Виолетта, юная красивая казашка, знает свое дело. Она бесшумно входит в кабинет и ждет у двери. Я жестом приглашаю следовать за мной и открываю ей вход в свою тайную комнату, которую она видела уже не раз.

Черные плотные обои, на стенах развешена моя коллекция игрушек: ошейники, кожаные сбруи, стеки, кляпы, зажимы… Снимаю один из них с рубиновыми сердечками: он идет к черному каре моей восточной красавицы. Ее глаза озорно сияют: я знаю, как она любит боль.

Закрываю дверь на замок, и мы погружаемся в алый свет неоновой окантовки кровати. Мягко подталкиваю Виолетту на шелковые черные простыни, она послушно ложится на подушки. Я надеваю зажимы на ее торчащие в предвкушении соски, широко раздвигаю ее стройные ноги и приказываю ласкать себя самой. Виолетта сначала кладет пальцы в рот, а потом усердно натирает свою киску. Она вытягивает ботоксные губы и закатывает черные глаза, обрамленные густыми наращенными ресницами. Пусть кто-то думает, что Хоттабыча можно провести, изображая оргазм, но те, кто знаком со мной поближе, знают: без истинного удовольствия они из моей постели не уйдут. Я снимаю рубашку и ложусь рядом. Заманиваю Виолетту к себе на носик.

Упругая сладкая попка приближается к моему лицу. Я оглаживаю бархатистые половинки, прикусываю одну, и Виолетта взвизгивает от восторга. Но самая аппетитная ягодка вскоре касается моих губ, и я вбираю ее в рот. М-м-м…

Виолетта двигает бедрами и насаживается мне на язычок, а я мну ее грудь. Позвякивает цепочка зажимов. Красавица дрожит от возбуждения, ее сок заливает мне подбородок. Вот так-то, детка, это тебе не подготовительные курсы во МХАТ, тут все по-настоящему. Я люблю, когда мои партнерши получают удовольствие, и никогда не жалею на это времени. Под моими пальцами бешено колотится сердце, по животу Виолетты пробегает судорога, она громко стонет, и моя грудь орошается золотым дождем.

Я отпускаю звонкий шлепок по круглой попке и снимаю проказницу с лица. Она тут же поворачивается ко мне и вжикает молнией брюк. Отгибает резинку трусов, и из них вываливается мой мощный готовый к приключениям агрегат. Виолетта округляет накрашенные губки в удивлении. Жеманница! Сколько раз она это видела? Но я люблю момент, когда девчонки приходят в восторг от этого фокуса. У моей рептилоидной расы половой орган всегда готов и поддерживается специальными мышцами скрытым. Стоит расслабить их, и вуаля!

Виолетта пытается меня оседлать, но не стоит гнать лошадей, красавица. Я придерживаю ее за бедра и не даю сесть, пока лишь вожу по ее сладкой, сочной киске, меняя нажим и доводя ее до исступления. Пока у нее не останется только одно желание – чтобы я поскорее ее трахнул. Виолетта постанывает, изнывая от вожделения. Ее глаза мутнеют, она то и дело облизывает приоткрытые губы. Ничего, девочка, я не отпущу тебя, пока ты не начнешь кричать от наслаждения.

– А ну-ка, не кончать без меня! – приказываю я, и Виолетта закусывает губу.

Я дразню ее дальше, упиваясь тем, как в ней борются противоречивые порывы: ненасытное желание вобрать меня полностью и страх ослушаться. Она знает, что наказание будет жестоко-сладким. Я же быстро вхожу и тут же выскальзываю обратно, не давая ей насладиться наполненностью как следует. Виолетта запрокидывает голову в экстазе. Ее грудь мягко покачивается в такт движениям. Рубины в зажимах как два горящих уголька. Я поддаю жару и вставляю в подготовленную попку Виолетты вибропробку с голосовым управлением. Выбираю режим. Обожаю, когда мои партнерши слышат, что их ждет, и замирают в предвкушении.

Наконец, я даю Виолетте то, чего она жаждет. Мои бедра скользкие от ее сока, и я погружаюсь резко и глубоко с влажным чавканьем, которое приводит нас обоих в восторг. Я ввинчиваюсь глубже и глубже, Виолетта дрожит от наслаждения. Внутри я чувствую вибрацию от пробки, добавляю мощность. Заполняю внутри все. Виолетта сжимается, словно не хочет меня отпускать, но мы еще только размялись перед стартом. Вибрация такая мощная, что проходит по мошонке. Она тоже залита липким соком. Какой сладкий аромат! Вот только я все время пытаюсь уловить в нем нотки другого аромата. Того, который исходит от той упрямой кошки. Но и его я заполучу!

Я так увлекся, что перестал жалеть Виолетту, и вколачиваю в нее по полной. Она пылает жаром, ее тело сотрясают не то спазмы, не то рыдания. Вот же черт, я и забыл, что запретил ей кончать. Бедняжка. Ускоряюсь, чтобы догнать ее. Она уже не может сдерживаться, и комнату наполняют ее гортанные стоны, они вибрируют глубоко в диафрагме, и я удовлетворенно улыбаюсь.

– Кончай, моя девочка! – Кричу я на пике и принимаюсь щекотать ее пониже лобка.

Виолетта издает победный визг и бурно кончает, забрызгивая постель своими соками. Я снимаю зажимы и облизываю раскрасневшиеся натертые соски, продолжая щекотать ей киску.

Я отключаю вибрацию, но не вынимаю пробку – вытащит сама. Это ее персональная игрушка. Ее щелка такая скользкая, что напоминает раскрытую раковину. Исследую пальцем ее складочки и проникаю все глубже и глубже. Виолетта начинает сладко постанывать, и я верю ей. Втягиваю ее отвердевший сосок губами и вставляю еще один палец. Виолетта ерзает на простыне.

В этот раз я действую очень нежно, и Виолетта мурлыкает от наслаждения. Укладываю ее на подушки, целую ее плоский животик, играю с пирсингом в пупке. При каждом прикосновении моих губ она подрагивает и подставляется еще. Я дохожу до гладкого лобка и начинаю посасывать ее клитор, не забывая плавно и влажно скользить пальцами внутри.

Виолетта перебирает складки на простыне дрожащими пальцами. Они скользят по животу, где еще остались влажные следы моих поцелуев. Она принимается пощипывать свои соски, и я одобрительно хмыкаю. Виолетта часто дышит открытым ртом. Сглатывает и снова дышит. Часто-часто. Я продолжаю свое дело. Вставляю третий палец, и она со стоном принимает его. Вгоняю по самую ладонь. По ее бедрам проходит сладкая дрожь. В этот раз я ничего от нее не требую. Это ее награда за труд. Наконец, она громко стонет, срываясь на визг. Мои пальцы плотно сжаты внутри подрагивающей плотью, мое запястье прочно зафиксировано ее бедрами. Волна оргазма стихает, и я глажу ее волосы. Она благодарно улыбается искренней расслабленной улыбкой.

– Поднимайся, моя кисуля, нас ждет выход в свет. Только не вздумай принимать душ! Я хочу весь вечер чуять аромат твоего удовольствия!

Просыпаюсь с тяжелой головой. Что было накануне, помню смутно. Домой я пришла с одним желанием, нет, вру, с двумя: удушить этого негодяя и хорошенько пореветь в подушку. Последовательность действий выбирайте сами. Когда же я добралась до кровати, и слезы гнева сменились чувством опустошения.

Вот, значит, каково это быть верным работником – оказаться выброшенной на улицу при первом же взмахе новой метлы. Что же за ферзь такой этот Хоттабыч, что даже мои бывшие боссы скачут перед ним на цырлах? Кажется, кто-то возомнил себя хозяином жизни и не только своей.

Хочется волком выть, но я беру себя в руки и начинаю рассуждать здраво. Хорошо, что у меня остались кое-какие сбережения, и пару-тройку месяцев в поисках новой работы я протяну без жестких ограничений в ущерб качества жизни. Если откажусь от излишеств и баловства в заказе еды – то и все полгода спокойной жизни мне обеспечены без долгов по счетам.

В конце концов, у меня все же есть кое-какая клиентская база после работы в клубе. Возможно, если хорошенько подужаться и скопить немного деньжат, то получится открыть свою небольшую тематическую студию, а с ней медленно, но верно продолжать наращивать обороты. Все же Хоттабыч толковый бизнесмен и рассуждал здраво: хотел получить меня в свое полное распоряжение – чует, что не потянет конкуренции, если подамся в свободное плавание, и потеряет часть элитных клиентов. На таких, как мои, весь его бизнес держится.

Теперь столько предстоит сделать: найти помещение, закупить атрибутику, запустить рекламу и сообщить клиентам. Нет, нужно точно искать партнера или инвестора, одна я на свои кровные такое не потяну. От бездумного листания Авито с объявлениями об аренде меня отвлек звонок в дверь.

Странно, умный дом не сообщил о звонке домофона, значит, соседи или кто-то успел прошмыгнуть с ними. Не люблю я таких гостей. Вряд ли кто-то пришел за солью, а вот коллекторы наведываются постоянно. Мой бывший оказался тоже в своем роде инвестором, и инвестировал он зачастую в заведомо провальные проекты.

Отговаривать его бесполезно по той причине, что я узнавала обо всем, когда все уже было сделано. Вначале Вадик брал кредиты только на свое имя, затем попросил меня о парочке таких одолжений, мол он сам выплатит, только позже. Когда дело дошло до просьб о залоге квартиры, я поняла, что этого человека ничему жизнь не учит. Конечно же, после развода непогашенные долги бывшего, что он успел взять на мое имя, мне пришлось выплачивать самой.

«Погоди, Надь, я все верну», – слышала я постоянно в трубке, после внесения очередного просроченного платежа. М-да, Вадик живет в какой-то своей реальности, где ни верность жене, ни какие-либо иные обязательства не имеют для него значения.

Принесла нелегкая!

На пороге стоит мой бывший собственной персоной. По нездоровому блеску в глазах, я понимаю, что речь пойдет о деньгах на его очередную авантюру.

– Ты со мной еще за прошлые не рассчитался, – я злюсь больше на себя, чем на него. Как я могла довериться человеку, обманувшему даже не раз?! Хотя по словам Вадика он и не обманывал, а просто откладывал обязательства на потом. Просто. Все-то у Вадика всегда просто.

– Надь, ну ты че? Времена щас тяжелые, а так я ж всегда к тебе с душой, Надь, – Вадик опять начал «рвать тельняшку» и бить себя кулаком в грудь. – Я ж для тебя всегда старался! Помнишь, тебе в универе зачет не ставили, так я договорился!

Каким способом Вадик договаривался, мне стало известно в прошлом году. Коварная преподша выложила фотки с новогоднего корпоратива, где случайно засветился край знакомого пиджака – того самого, что я заказывала Вадику с ASOSа с огромной скидкой как последний из линейки. Я тогда еще засомневалась, но проверила карманы и нашла пригласительный на тот вечер, какую-то новогоднюю дребедень вроде магнитов с колокольчиками и початую пачку презервативов. Сам пиджак провонял удушливо-сладкими «Нина Ричи». Как мне помнится, именно ими и пользовалась стреляющая глазками стройная преподша-брюнетка. Затем последовал детальный разбор профиля, где все больше и больше нашлось подтверждений неверности мужа.

И вот так во всем. Вадик со всеми так договаривался: и с соседкой по даче, не подписавшей с первого раза межу, и с терапевтшей, не открывшей больничный по пустяковому поводу, и с консультанткой Летуаля, отложившей для него флакон Шанель №5 по акции. Для меня, конечно. Все и всегда Вадик делает для меня.

– Вадь, не только у тебя времена тяжелые, – я недовольно складываю руки на груди и не пускаю засранца дальше порога. – Мне вот с работы пришлось уйти, так что эта касса закрыта, – я пытаюсь захлопнуть дверь, но Вадик крепко придерживает ее.

– Да брось, это же все мелочи, – вот так у него все, что не возьмись – мелочи. Наверное, круто Вадику живется: проблем не знает. Все мелочи. – Хочешь, я одной знакомой из банка позвоню? Может, там у них какая вакансия найдется.

Ах, да. Как же это я забыла! Знакомая из банка, которая так легко оформляла Вадику кредиты. Конечно, чего б ей не позвонить. Интересно, а мое имя в разговоре упоминаться будет?

– Вот и чудненько! А пока не подкинешь до следующего…

– Чего? Кредита?

– Ну Надь…

– Все, Вадим, у тебя своя свадьба, у меня – своя, – я надавливаю на дверь.

– Ты че, замуж что ль собралась? А как же я?

– В кармане нету ни рубля! – гневно наваливаюсь на дверь перед носом невыносимого засранца.

– Надя! Надежда! – он продолжает стучать. – Земская! Ну ты ж меня знаешь, я все отдам!

Даже не думаю открывать. Хватит с меня этих мамкиных бизнесменов! Одними обещаниями да угрозами сыт не будешь. Не проходит и получаса, как телефон начинает настойчиво дребезжать. Незнакомый номер. По коду видно, что городской, должно быть, офисный, так что я спокойно отвечаю. Меня приветствует девушка. По голосу та самая банкирша, одобряющая Вадику кредиты. Самым любезным тоном она сообщает мне, что в их отделении банка действительно есть вакансия. Спрашиваю условия: график, зарплата, соцпакет. Меня все устроило, и сегодня после обеда меня ждут на собеседование.

Ну, Вадик, вот чертяка! Всегда добивается своего. И ведь не соврал. Он опять сделал что-то для меня, как и всегда делал. Да, по-своему, но ведь не зазря? Растрогавшись от теплых чувств к непутевому бывшему, роняю слезы и открываю банковское приложение на смартфоне. Перевожу Вадику большую часть сбережений. В конце концов еще заработаю, а Вадик обязательно мне все вернет.

«Спасибо, Надь! Я все отдам!» – прилетает сообщение в мессенджере. Конечно, Вадь, я и не сомневаюсь. Ты же всегда так стараешься для меня.

Уже после полудня я сломя голову бегу на собеседование по рекомендации одной из многочисленных любовниц бывшего мужа. Это даже в мыслях звучит абсурдно, но мне не до тонкостей морали, когда вот-вот придется последний хрен без соли доедать. Вадик не соврал: миловидная блондиночка в юбке-карандаше, что вот-вот пойдет по шву на накачанной заднице, приветливо улыбается мне и проводит ко входу для служащих.

Мы поднимаемся на служебном лифте вместе с кучей других таких же сотрудниц в униформе банка: белая блуза, черная юбка и пышный бант в фирменных цветах под воротничком. По внешнему виду – клоны Вадькиной фифы: губы с минимум двумя миллилитрами гиалуронки, коровьи ресницы 3D и маникюр у всех такой, будто «Кошмары на улице Вязов» снова в тренде.

Кивнув своему двойнику в приемной начальника, фифочка проводит меня напрямую к их боссу и, подмигивая, закрывает дверь. За огромным столом на фоне панорамного окна в кабинете сидит непрезентабельного вида аморфная масса: за шестьдесят, одутловатый, проплешины на голове куда больше, чем оставшиеся островки редеющих седых волос, мешки под глазами могут конкурировать с семейными чемоданами. Живот мужичка по размерам соответствует полностью доношенной беременности. Его маленькие поросячьи глазки смотрят на меня не просто оценивающе – лапают без привычного мне обожания. Аж мерзко стало.

После изучения «товара» «купец» заулыбался и кивает мне на стул рядом со своим столом. От его пошлой улыбочки у меня пропадает всякое желание находиться в этом кабинете чуть дольше, чем никогда. «Купец» же быстро переходит к делу, едва я сажусь на предложенный стул.

– Ну-с, Наденька, – у меня лицо кривится от такого обращения, – коллектив у нас большой и дружный, в каком-то смысле мы все тут одна большая семья.

Я даже угадывать не хочу, кто в ней папочка, а кто похотливый дядька.

– Как специалист по основным требованиям вы проходите, осталось последнее, что можно выяснить только на собеседовании, – «купец» отъезжает в своем кожаном кресле на приличное расстояние от стола и кивком указывает мне под стол. – Как у вас с межличностной коммуникацией?

– Вы что-то уронили? – неужели я правильно поняла его намек?

– Можно и так сказать, – он подмигивает, – уверен, вы сможете поднять. И тогда мы решим, сможем ли вас принять.

– Простите, я ищу работу в банке, а не в эскорте, – отвечаю спокойно, но твердо. – Если у вас нет вакансии, так и скажите.

Мерзкая улыбочка тут же сползает с «купеческого» лица.

– Если вы не заметили, милочка, на входе написано «банк». Мы тут не благотворительностью занимаемся, – бросает он раздраженно.

– Какое совпадение, я тоже! – Я встаю и, не слушая его возмущенных фраз, выхожу вон.

Внутри кипит злоба, а к коже прилипает мерзкое чувство, будто меня вымазали в грязи. Даже в тесном вагоне метро я чувствую себя более свободно. В такие моменты мне отлично даются выступления в клубе – там, куда я поклялась больше никогда не возвращаться. Видимо, мое «никогда» придется отложить на неопределенный срок. В конце концов, это всего лишь работа, за которую неплохо платят, и там пока что еще никто не заставлял меня делать то, чего я не хочу.

Распаленная встречей с банкиром, я иду на вечернюю смену в клуб. Перед выступлением запираюсь в гримерке, наношу боевой раскрас и втискиваюсь в сценический костюм. Латекс ложится второй кожей и дарит приятную прохладу. Ненадолго. Скоро в костюме будет очень и очень жарко, как и вокруг меня – атмосфера раскаляется, как жерло вулкана. Я прячу лицо под маской, чтобы не обжечься.

На разогреве у меня парочка миловидных студенточек в костюмах соблазнительных кошечек: меховые ушки, перчатки-лапки с коготками из страз, из-под прозрачных коротких юбчонок торчат пушистенькие хвостики, прорезавшиеся между двумя упругими, едва прикрытыми половинками ягодиц. Кошечки на сцене играют с привязанным к скамье добровольцем из публики: царапают блестящими коготочками по его рубашке, трутся о тело несчастного пушистыми хвостиками и кисточками на чашечках бюстов первого размера. От юношеского энтузиазма девочек и ярких лучей софитов на лбу добровольца выступают крупные капли пота. Желая более тесных прикосновений, он приподнимает таз каждый раз, едва одна из кошечек собирается присесть ему на колени.

С задних рядов я осматриваю зал и остаюсь довольной. Девочки справились на ура! Некоторые зрители уже опустили руки под столики, увлеченные представлением. В тени, за чужими спинами, я отлично вижу, что происходит с публикой. Мой выход планируется, когда девочки закончат свое выступление. Вот тогда, пройдя через весь зал, на сцену поднимусь я, и начнется шоу для взрослых.

За одним из столиков возле сцены глаза замечают знакомую макушку. Я присматриваюсь и понимаю, что не ошиблась. Мой новый босс сидит в компании какой-то восточной куколки, отполированной салонами до запредельного уровня лоска. Чуть смещаюсь в сторону этой парочки, чтобы получше рассмотреть.

Остренькие, как когти бенгальской кошки, ноготочки прочерчивают по бедру босса от колена до самой молнии на ширинке. Босс и не думает ее останавливать: только шире разводит ноги и расслабляется, раскинув руки по спинке дивана. Я вижу, как крошечная ладонь Бенгалки юркает под расстегнутую ширинку по самое запястье – до рукава леопардового платья. Мощная спина босса бугрится мышцами, когда он интимно приобнимает девицу.

Шоу на сцене подходит к кульминации: доброволец на лопатках в ворохе атласных подушечек. Игривые котятки продолжают скакать и елозить по нему со всей прытью, дарованной молодостью: по очереди становятся на колени над его головой, щекочут лицо хвостиками, а затем присаживаются, не давая гостю полноценного вдоха. В это время вторая кошечка седлает его бедра и мягко царапает грудь под распахнутой рубашкой.

Босса зрелище явно не впечатляет, он наблюдает со скукой и изредка кивает нашептываниям своей бенгальской кошки под боком. Та неустанно работает рукой, затем недовольно надувает губки и что-то шепчет ему на ухо. Босс тепло улыбается ей и гладит по голове, как прилежную домашнюю зверушку, а затем снова переводит скучающий взгляд на сцену.

Спектакль близится к логическому завершению: засидевшаяся на лице кошечка призывно мяукает, прогнувшись в пояснице. Щеки кошечки румянятся, мяуканье переходит в глубокое горловое. Вторая кошечка интенсивно скачет упругой задницей по паху добровольца, и до ушей публики доносятся его исступленные стоны. В завершении она хватает свою игрушку за короткие волосы и крепко зажимает его лицо между ног. Вторая кошечка ускоряется, приземляя ягодицы и хвостик ровно на топорщащийся бугор между ног добровольца, а затем дергает за хвост подружки, вытаскивая его полностью. Потерявшая хвост кошечка заливается громким возмущенным визгом. Доброволец исторгает громкий стон, пока вторая кошечка тренируется в верховой езде на нем. Свет в зале резко гаснет.

Вот и все. Мой выход.

Я делаю глубокий вдох, поправляю маску и чувствую, как внутри загорается знакомое пламя. На сцене я – королева. Здесь никто не посмеет унизить меня. И, может быть, именно здесь я смогу забыть и мерзкого банкира, и разбитую фигурку дракона, которая сегодня утром рассыпалась на осколки. Вдруг мне кажется, или в полумраке зала чьи-то глаза светятся алым? Но думать об этом некогда. Софиты зажигаются, и я выхожу в центр сцены под первые аккорды музыки.

Краем глаза сразу замечаю ее появление в зале: смотрит с задних рядов, когда же закончится разогрев. Милашки на сцене работают отлично, но для основной публики они всего лишь аперитив. Основное блюдо уже здесь – ждет своего часа.

Свет гаснет. Зрители замирают в предвкушении. Тонким слухом улавливаю скрип латекса, когда она идет по залу, и цоканье её каблуков о ступени лестницы на сцену. Она крадется к добыче, чтобы затем выпрыгнуть из темноты и настигнуть. Нет сомнений, публика уже трепещет. Нет сомнений, что уже выбрала себе жертву, но дает публике еще несколько мгновений помечтать, вдруг сегодня настанет их звездный час. Она мерно вышагивает вдоль столиков «безотказников»: покупка билета в эту зону означает безоговорочное согласие с политикой заведения и участие в шоу. Как и всегда на выступлении моей примы за этими столиками полный аншлаг.

Кончик хлыста упирается в подбородок счастливчика из первых рядов. Присматриваюсь. Кого-то он мне напоминает: размах плеч, что пиджак внатяг, окантовка волос по методике профессионального барбера. Массивную нижнюю челюсть подчеркивает щетина с ровным контуром, черные густые брови над глубоко посаженными темными глазами с цепким взглядом. На сцену выходит эдакая лайтовая версия меня. Да, видно, что более молодая, но и более пресная. Отличный выбор, Наденька. Поиграем.

Псевдо Я скидывает пиджак, снимает часы и расстегивает рубашку. От четко прорисованных кубиков пресса на его животе по залу пробегает восхищенный вздох. Даже Виолетта рядом со мной ерзает от проснувшегося любопытства.

Перед ней, на коленях, сидит он. Его руки связаны за спиной, а глаза опущены вниз, но в его позе нет страха — только полное подчинение и доверие. Каждый его мускул напряжён, но не от сопротивления, а от ожидания. Он знал, что сейчас произойдёт, и это знание заставляет его сердце биться чаще.

Она медленно приближается к нему, её каблуки отстукивают ритм на полу. Её голос, низкий и спокойный, нарушает тишину:

— Ты готов?

Он не отвечает словами, лишь кивает, не поднимая глаз. Этого достаточно.

Мое дыхание поверхностное, рваное. Зал, наполненный мягким светом, кажется одновременно пустым, как будто я в другом измерении. Глаза неотрывно следят за каждым ее движением, каждым жестом, каждым взглядом, которыми обмениваются двое на сцене.

Первая капля воска падает на его плечо, и он вздрагивает, но не от боли — от ощущения, одновременно острого и приятного. Она наблюдает за его реакцией, её губы слегка приподнимаются в улыбке. Она знает, как найти баланс между болью и наслаждением, и каждое её движение выверено до миллиметра.

Тело напряглось, как будто я сам ощущаю это прикосновение. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в горле застрял комок. Это странное сочетание возбуждения и трепета, как будто я стою на краю пропасти, боясь сделать шаг, но не в силах отвести взгляд.

— Ты мой, — объявляет она, пока вторая капля воска касается его спины. — И я решаю, что ты чувствуешь.

Я чувствую лёгкое головокружение, будто воздух вокруг стал гуще, тяжелее. В груди разливается странное тепло, которое медленно распространяется по всему телу. Я не могу оторвать взгляд от неё — её уверенности, её власти, её абсолютного контроля над ситуацией. Она как богиня, воплощение силы и красоты, и я не могу не восхищаться ею.

Нижний закрывает глаза, погружаясь в ощущения. Каждое прикосновение воска как удар тока, пробуждающий каждую клетку его тела. Он полностью под ее контролем, в её власти. Сердце бьется сильнее.

На его широкую безволосую грудь тонкой струйкой начинает течь воск. По залу проносятся тихие шепотки. Публика во все глаза смотрит, как воск соприкасается с кожей, но только не я. Ведь я внимательно смотрю на сосредоточенный взгляд под маской. Он пристально следит за узором, растекающимся красным кружевом по мускулистой груди. Я замечаю, как натягиваются его штаны на растущем под ширинкой бугром: он все больше и больше – вот-вот прорвет ткань, и уже позволяет отчетливо проследить очертания.

Комната погружается в мягкий полумрак, разбавляемый лишь несколькими свечами, расставленными по периметру сцены. Их пламя трепещет, отбрасывая причудливые тени на стены. Воздух наполнен ароматом ванили и жасмина, смешанным с едва уловимым запахом нагретого воска.

Её силуэт вырисовывается в свете свечей. Высокая, уверенная, с прямой спиной и властным взглядом. Латексный костюм подчеркивает каждую линию тела, а в руке она держит длинную свечу, с которой медленно капает расплавленный воск. Алая паутина продолжает расползаться: стекает в ложбинки.

Доминатрикс медленно и методично поливает парня воском, следя за каждой его реакцией. Её движения как танец — плавные, но уверенные. Она знает, что делает, и это знание делает её ещё более притягательной.

— Ты прекрасен, — говорит она, когда последняя капля воска падает на его грудь. — И ты мой.

Нижний открывает глаза, встретив её взгляд. В его глазах читается благодарность, преданность и что-то большее, что словами не выразить.

Она наклоняется к нему, её губы почти касаются его уха:

— Хороший мальчик. — Она поднимает его за подбородок.

Мысли путаются. Я ловлю себя на том, что представляю себя на месте того, кто сейчас стоит на коленях. Что бы я почувствовал, если бы это был я? Смог бы выдержать её взгляд, её прикосновения, её власть? Эти мысли заставляют кожу покрываться мурашками, а в животе появляется лёгкое, но настойчивое чувство тревоги и желания одновременно.

Я замечаю, как дыхание стало глубже, а в ушах звучит собственный пульс. Каждое её слово, каждый звук, который она издавала, отзывался во мне эхом. Моё тело реагирует на происходящее — тепло разливалось по жилам, а мысли становились всё более хаотичными.

Она наклоняется к своему рабу, её голос, тихий, но полный власти, заставил вздрогнуть. Мускулы напряглись, будто я тоже частью этой сцены. Хочется оказаться ближе, почувствовать то же, что чувствует он, но в то же время я понимаю, что это не моё место. Я лишь наблюдатель, и это осознание вызывает странное чувство одиночества и зависти.

Напряжение медленно спадает, оставляя после себя странную пустоту. Я всё ещё сижу в зале, тело слегка дрожит. Я понимаю, что стал свидетелем чего-то интимного, мощного, и это оставило во мне след, который я буду чувствовать ещё долго.

Шоу закончилось, а этот её взгляд — тот самый, которым она смотрела на лайт-версию меня со сцены — застрял под кожей занозой. Виолетта льнет ко мне в машине, пахнет разогретой кожей и своими духами, довольно мурлычет, но я почти не слышу её. Перед глазами — алая паутина воска на чужой груди и сосредоточенное лицо под маской.

— Тиму-у-ур, — тянет Виолетта, проводя пальчиком по моей шее. — Ты сам не свой. Поехали ко мне?

— Ко мне, — отвечаю коротко.

Не хочу оставаться один, а её пустая болтовня создает хоть какой-то шум в голове, заглушающий мысли о той, другой.

Виолетта довольно щебечет, пока я выруливаю с парковки. В салоне тихая музыка, сладкий шлейф её духов. Рука на моем бедре, легкое сжатие. Я позволяю. Мне нужно отвлечься.

Внедорожник мягко шуршит по ночному асфальту. Огни города расплываются за стеклами. Виолетта рассказывает что-то про новый бутик, про подругу, которая неудачно увеличила губы, я киваю, не вслушиваясь.

Подъезжаем к моему дому. Элитный комплекс, охрана на входе, подземный паркинг. Я сбрасываю скорость, въезжая во двор, и тут же чувствую это.

Холодок пробегает по позвоночнику. Интуиция хищника, обостренная годами.

Она стоит у ворот. Светлый плащ, идеальная осанка, волосы убраны в гладкий пучок. Алана. Смотрит прямо на меня сквозь лобовое стекло.

— Твою мать, — выдыхаю я.

— Что? — Виолетта поворачивается, пытаясь понять, на что я смотрю. — О, а это кто? Подруга? — в ее голосе проскальзывают ревнивые нотки.

— Сиди в машине, — приказываю я, глуша двигатель.

Выхожу, оставляя Виолетту в салоне. Ночной воздух обжигает прохладой после тепла авто. Делаю несколько шагов к Алане. Она не двигается, только улыбается своей фирменной — спокойной, уверенной улыбкой.

— Ты как здесь оказалась? — мой голос звучит глухо.

— Соскучилась, — пожимает плечами Алана. — Ты не отвечаешь на звонки, игнорируешь сообщения. Пришлось напомнить о себе.

— Мы расстались. Полгода назад.

— Ты расстался, — поправляет она, делая шаг ко мне. — Я не соглашалась.

От неё пахнет теми самыми духами, которые я когда-то дарил. Знакомый, до оскомины родной запах. Раньше от него кружилась голова, теперь — мутит.

— Чего ты хочешь, Алана?

— Тебя, — отвечает она просто. — Хочу, чтобы ты вспомнил, как нам было хорошо. Чтобы перестал трахать всяких... — она кивает в сторону машины, где темнеет силуэт Виолетты, — и вернулся домой. Ко мне.

Я молчу, пытаясь подобрать слова, которые не спровоцируют истерику. С Аланой всегда как на минном поле.

— У нас ничего не получится, — говорю максимально мягко. — Ты же знаешь причину. Я не могу дать тебе того, чего ты хочешь.

— Семью? Детей? — она усмехается. — Тимурчик, я уже смирилась. Мне не нужны дети. Мне нужен ты. Только ты.

— Это неправда, и ты знаешь.

— Это правда! — в ее голосе проскальзывают стальные нотки. — Я готова на всё. А вот ты, я смотрю, готов на всех. — Она снова кивает в сторону машины. — Как ее зовут? Виолетта? Красивое имя. Жалко будет, если с ней что-то случится.

Внутри всё холодеет.

— Не смей угрожать.

— Я не угрожаю, — мурлычет Алана, проводя пальцем по моей груди. — Я просто констатирую факт: ты мой. И любая, кто встанет между нами, пожалеет. Ты же знаешь меня, Тимур. Я не умею проигрывать.

Я отстраняюсь, сбрасывая её руку.

— Уходи. Сейчас же.

— Уйду, — кивает она. — Но запомни: это не конец. Это только начало. Передавай привет своей куколке.

Она разворачивается и медленно идет прочь, растворяясь в темноте. Я смотрю ей вслед, чувствуя, как между лопаток бегает холодок. Алана опасна. Я всегда это знал, но надеялся, что со временем она успокоится.

Поворачиваюсь, чтобы идти к машине. Виолетта смотрит на меня через стекло, на ее лице любопытство и легкая обида.

Делаю шаг.

И в этот момент мир взрывается.

Ослепительная вспышка. Грохот, от которого закладывает уши. Ударная волна швыряет меня на асфальт, выбивая воздух из легких.

Я перекатываюсь, поднимаю голову и не верю своим глазам.

Моя машина. Там, где она только что стояла — огненный шар. Пламя взметается в небо, освещая двор зловещим оранжевым светом. Черный дым застилает звезды.

— Виолетта! — кричу я, но собственный голос тонет в реве огня.

Вскакиваю, бросаюсь вперед — и останавливаюсь в нескольких метрах. Жар обжигает лицо, плавит воздух. Сделать ничего нельзя. Бесполезно.

А в следующую секунду я слышу это. Тихий, спокойный голос за спиной:

— Я же говорила: я не умею проигрывать.

Оборачиваюсь. Алана стоит в нескольких шагах. Там же, где только что стояла. На её губах играет легкая улыбка. В свете пожара она кажется ожившей статуей — прекрасной и безжалостной.

— Ты... — мой голос срывается. Я не могу выдавить ни слова.

— Я, — кивает она. — И ты сам виноват. Зачем заставил меня ревновать? Зачем привез её сюда? К нам домой?

— Это не наш дом! — рычу я, делая шаг к ней. — Ты убила её! Там живой человек!

— Была, — поправляет Алана. — И да, убила. И убивала бы снова. Каждую, кто посмеет до тебя дотронуться.

Я сжимаю кулаки. Внутри всё кипит — ярость, боль, неверие.

— Ты психопатка. Тебя посадят.

— О, нет, — качает головой Алана. — Меня не посадят. Потому что у тебя нет доказательств. И не будет. А если ты попробуешь заявить на меня, я расскажу всем про твой бизнес. Про клуб. Про твою новую звездочку — Надежду. Как там ее? Перчинка? — она усмехается. — Милое прозвище. Будет жалко, если оно попадет в газеты. Или ее бывшему мужу. Или в налоговую. Ты же не хочешь, чтобы она пострадала?

Я замираю.

— Если ты тронешь её...

— Что? — перебивает Алана. — Ты меня убьешь? Ну давай, Тимур. Прямо здесь. Прикончи меня. Но подумай вот о чем: у меня есть письмо. Оно уйдет в полицию и в прессу, если со мной что-то случится. Там всё про тебя. Про клуб. Про твоих клиентов. Про твою Надежду. Ты хочешь, чтобы её жизнь рухнула?

Я молчу. Потому что она права. Потому что у неё на руках все козыри.

Алана видит мою реакцию и удовлетворенно кивает.

— Вот и умничка. А теперь слушай внимательно. Это только начало. Первое предупреждение. Следующая будет та, кого ты привел в клуб сегодня. Которая смотрела на тебя со сцены. Я всё про нее знаю. И если ты не вернешься ко мне, я уничтожу её. Медленно. С наслаждением.

Она поворачивается и уходит в темноту, оставляя меня наедине с пожарищем.

Я стою, вцепившись руками в голову, и смотрю, как догорает машина. Внутри — Виолетта. Которая пять минут назад щебетала про новый бутик и увеличенные губы. Которая просто оказалась не в то время не в том месте.

Вдалеке воют сирены. Слишком поздно. Слишком.

А перед глазами — лицо Аланы. Спокойное, красивое, безумное лицо.

И одна-единственная мысль:

Надя.

Я должен её защитить. Любой ценой. Даже если для этого придется уничтожить всё, что я строил. Даже если придется уничтожить себя.

Потому что теперь это война. И ставки в ней — жизни.

Утро встречает противным дребезжанием домофона. Я накрываю голову подушкой, но оно не прекращается — короткие, настойчивые трели, от которых раскалывается череп. Вчерашний вечер вымотал так, что я рухнула в койку, даже не смыв макияж. Судя по вкусу во рту, подушку я еще и слюнявила всю ночь.

— Иду, иди ты! — ору в пространство, нащупывая тапки.

Домофон надрывается. Я тычу в кнопку, даже не спросив кто.

— Надька! Открывай, свои! — голос Катьки, моей единственной подруги еще с универа, врывается в квартиру вместе с электронным писком.

Зачем ей понадобилось ломиться в такую рань? Мы с ней обычно видимся раз в пару месяцев, когда у нее получается вырваться из семейного болота. Катька замужем, у нее сын, муж, свекровь и вечный цейтнот.

Щелкаю замком, и в прихожую влетает Катерина собственной персоной — растрепанная, с огромной сумкой через плечо и годовалым Тимофеем на руках. Мелкий орёт так, что закладывает уши.

— Надюш, спасай! — выпаливает она, фактически всовывая мне в руки орущий кулек. — Мне срочно надо! У маман приступ, свекровь на даче, муж в командировке, а у меня собеседование! Через час! Я полгода эту работу ловила! Присмотри пару часов, я быстро!

— Кать, ты чего? Я не умею... — я пытаюсь вернуть ей ребенка, но Тимофей вцепился в мои волосы мертвой хваткой и орет мне прямо в ухо.

— Всё умеешь! Там в сумке смесь, вода, памперсы, погремушки. Он поест и уснет, он всегда после еды спит. Я быстро! — Катька уже пятится к двери. — Ты моя спасительница! Я в долгу не останусь!

Хлопок двери. И тишина. Точнее, не тишина, а оглушительный детский рев, от которого вибрируют стены.

— Тихо-тихо-тихо, — бормочу я, пытаясь перехватить мелкого поудобнее. — Ну чего ты? Тимофей, Тимош, Тимофей Петрович, ёлки-палки, замолчи!

Он не замолкает. Он заходится в крике так, что краснеет и трясется. Я тащу его на кухню, лихорадочно соображая, что делала Катька в таких ситуациях. Кажется, она сначала кормила? Или сначала меняла памперс? Черт его знает.

Мелкий продолжает орать, пока я трясущимися руками роюсь в Катькиной бездонной сумке. Памперс. Смесь. Бутылочка. Вода. Чайник, давай, работай быстрее.

— Сейчас-сейчас, маленький, — приговариваю, сама не своя от паники. — Сейчас поедим, сейчас всё будет хорошо.

Тимофей на мгновение затихает, с подозрением глядя на меня заплаканными глазами. И тут же заходится с новой силой. У меня сердце разрывается. Я сажусь на пол, прижимаю его к себе, качаю — неуклюже, неловко, как заводную куклу.

— Ну пожалуйста, ну не плачь, — шепчу я. — Пожалуйста. Я не умею. Я ничего не умею с детьми. Я даже своих...

И тут меня накрывает.

Своих. Своих детей у меня нет. И, похоже, уже не будет.

Сижу на холодном полу кухни, прижимаю к себе чужого орущего ребенка, и в голове всплывает.

— Ты бесплодна, — Вадик сказал это спокойно, даже равнодушно, как диагноз. Мы сидели на кухне в нашей старой однушке, он листал ленту в телефоне, даже не глядя на меня. — Врачи сказали, у тебя проблемы. Бесполезно лечиться, денег нет.

— Но я еще не обследовалась, — растерянно ответила я. — Ты же сам сказал, что это у тебя была проверка на работе, ты просто так сдал...

— Я сдал, да, — перебил он. — И у меня всё в порядке. Значит, дело в тебе.

— Но я не проверялась! Ты даже не дал мне сходить к врачу!

— А смысл? — он поднял на меня глаза, и в них было что-то, отчего внутри всё оборвалось. — Денег на ЭКО нет, на лечение тоже. А если у тебя вообще ничего не работает? Только время терять. Давай просто примем как факт: детей не будет.

— Вадь, но мы же мечтали! Мы квартиру побольше хотели, чтобы дети были...

— Мечтать не вредно, — усмехнулся он. — Вредно — не иметь головы на плечах. Смирись, Надь. Ты неспособная. Такая, какая есть.

Я тогда разревелась. В голос, в истерику. А он встал, налил себе чаю и ушел в комнату смотреть телевизор. Через час я услышала, как он с кем-то переписывается в мессенджере и посмеивается.

Потом, уже после развода, когда я случайно нашла в старых вещах результаты его «обследования» — фамилия была не его, а какого-то постороннего мужика. Он просто скачал из интернета первый попавшийся документ, чтобы не платить за настоящие анализы и свалить всё на меня. Чтобы я чувствовала себя виноватой. Чтобы не способной. Чтобы молчала и не пилила его насчет детей, которых он, оказывается, и не планировал заводить.

А я поверила. Год верила. Год считала себя пустой, неполноценной, бракованной. Год позволяла ему жалеть меня и снисходительно похлопывать по плечу со словами «ничего, Надь, бывает, не убивайся».

Сколько во мне тогда умерло? Сколько раз я плакала в подушку, думая, что никогда не узнаю, как это — держать на руках своего ребенка, кормить его, укачивать, целовать в пахнущую молоком макушку?

Тимофей вдруг затихает. Смотрит на меня мокрыми глазами, шмыгает носом и тянет ручку к моему лицу. Трогает щеку, гладит, будто утешает.

— Ты чего? — шепчу я, и голос срывается.

А он вдруг улыбается. Беззубой, младенческой улыбкой, от которой сердце сжимается в тугой комок.

Я прижимаю его крепче и чувствую, как по щекам текут слезы. Просто текут сами, я даже не всхлипываю. Сижу на полу кухни с чужим ребенком на руках и реву. Тихо, беззвучно, как дура.

— Прости, — шепчу ему. — Прости, малыш. Это я не от тебя, это я просто... Просто я тоже когда-то мечтала. О тебе. О таком маленьком, теплом, пахнущем молоком. Думала, что научусь быть мамой. Что у меня получится. А мне сказали, что я неспособная. Что я пустая. И я поверила. Понимаешь? Поверила.

Тимофей не понимает. Он просто тянет руки к моим волосам, наматывает на кулачок и довольно агукает. А я сижу и смотрю на него и думаю: а ведь Вадик — настоящий кусок дерьма. Он не просто изменил мне с той девицей. Он убил во мне надежду. Он заставил меня считать себя хуже, чем я есть. Он лишил меня права мечтать.

Вскипает чайник. Я встаю, все еще прижимая Тимофея одной рукой, развожу смесь, проверяю температуру на запястье — Катька когда-то показывала. Мелкий хватает бутылочку и начинает жадно сосать, прикрыв глаза. Я сажусь с ним в кресло, укутываю пледом и просто смотрю.

Спокойный. Теплый. Доверчивый.

Может, я и правда не буду мамой. Может, это не мое. Но сейчас, держа на руках этого кроху, я понимаю одну важную вещь: я не пустая. Во мне есть любовь. Огромная, неизрасходованная, которую некуда девать. И, может быть, поэтому я так отчаянно держусь за свою работу? Потому что там я могу давать — боль, удовольствие, контроль — и получать взамен благодарность? Заполнять эту пустоту?

Тимофей допил смесь и отключился — моментально, как выключили рубильник. Спит на моих руках, посапывает, вздрагивает во сне. Я боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить.

Телефон вибрирует. Осторожно, одной рукой, тянусь к нему.

Сообщение от Катьки: «Ты богиня! Я прошла! Через час буду, расцелую! Спасибище!»

Тимофей во сне чмокает губами и крепче вцепляется в мой палец. За окном медленно плывут облака. Я смотрю на спящего малыша, на телефон с сообщением и впервые за долгое время чувствую, что мир не рухнул. Что я — не пустая. Что, может быть, всё еще впереди. Даже если я никогда не стану мамой. Даже если я никогда не решусь довериться мужчине. Даже если это убьет меня.

В прихожей щелкает замок. Катька влетает счастливая, запыхавшаяся.

— Ну как он? Спал? Ты чудо! Я прошла! Надь, ты меня спасла!

Она забирает Тимофея, целует его в лоб, тискает. А я смотрю на них и улыбаюсь. Немного криво, немного грустно.

— Кать, — говорю тихо. — Ты счастливая.

— Ага, — кивает она, не вникая. — Ладно, я побежала, свекровь уже вернулась, надо его везти. Ты супер! Звони!

И снова хлопает дверь.

Я остаюсь одна. Тишина давит на уши после детского крика. Ноги сами несут на кухню — налить чаю, успокоиться.

Руки трясутся, когда наливаю кипяток. Решаю включить телевизор — пусть хоть какой-то шум будет, а то от собственных мыслей с ума сойти можно.

Щелкаю пультом. Попадаю на новостной канал. Дикторша с кукольным лицом что-то вещает про экономику, я уже собираюсь переключить, как мелькает картинка: черный дым, пожарные машины, оцепление. Я замираю.

— ...сегодня ночью в элитном жилом комплексе произошел взрыв автомобиля. В результате пожара погибла девушка, личность которой устанавливается. По предварительным данным, автомобиль принадлежит известному предпринимателю Тимуру Абесовичу...

Чашка выпадает из рук. Горячий чай заливает столешницу, попадает на колени, но я не чувствую. В ушах стучит кровь.

Тимур. Его машина. Взрыв. Погибла девушка.

— Нихера себе, — шепчу я в пустоту.

В голове каша. Первая мысль — подлая, гадкая: торжество. Вот тебе, шайтан, и получил пизды. За что? За то, что смотрел на меня так, что я таяла? За то, что предупреждал? Или за ту девушку, которую он назвал? Виолетту?

Вторая мысль — ледяная, скручивающая внутренности: а он-то сам жив? Не сгорел ли?

Я хватаю телефон, дрожащими пальцами тычу в контакт «Тимур». Гудки. Длинные, бесконечные. Сброс.

— Давай, сука, ответь! — рычу я, набирая снова.

Тот же результат. Абонент недоступен.

Сердце колотится где-то в горле. Я листаю контакты, нахожу Антона. Бывший босс, владелец клуба. Он должен знать, он же с Тимуром дела крутил.

Антон поднимает трубку после третьего гудка. Голос хриплый, заспанный.

— Надя? Ты чего в такую рань?

— Антон, скажи мне, — выпаливаю я, не здороваясь. — Тимур жив? Я новости видела, машина его взорвалась...

В трубке повисает тяжелое молчание. Потом Антон вздыхает.

— Жив, Надь. Жив твой шайтан. А вот девушка его... Виолетта. Она в машине была. Сгорела.

У меня подкашиваются колени. Сажусь прямо на пол кухни, прижимаюсь спиной к холодильнику.

— Виолетта... — повторяю я. — Та, что с ним в клубе была? Брюнетка?

— Она самая. — Голос Антона звучит устало. — Надя, ты сейчас садись и слушай внимательно. Это не просто несчастный случай. Это Алана.

— Кто?

— Алана. Бывшая невеста Тимура. Дочь какого-то воротилы, если ты в курсе, кто они такие. Психопатка редкостная. Она его преследует, она уже угрожала, и теперь... Виолетту убрала. Такая вот у нее любовь...

— За что? Из-за чего? — мой голос срывается на фальцет.

— Из-за того, что Виолетта была с Тимуром в клубе. Алана ревнует, Надя. Она считает, что он ее собственность. И она не остановится.

Я пытаюсь переварить информацию. Хозяева жизни, психопатка, убийство из ревности. Это же какой-то бред.

— Антон, а кто она вообще такая? Что за женщина? У них там что, целая война за этого ходока?

— Не за этого, Надь. — Антон усмехается, но в голосе нет веселья. — За свадьбу. Алана из очень влиятельной семьи, ее отец Темирлан Алиевич — у него связи, деньги, власть. Они с отцом Тимура договорились о браке. А Тимур послал их всех. И теперь Алана мстит.

— И мне теперь бояться? — выдыхаю я.

— Тебе — особенно. Потому что не слепая, видела, как он на тебя пялился. Да все видели, как он на тебя смотрел: что сожрать тебя хотел глазами. Алана уже наводила справки. Так что, Надя... держись от него подальше, если жизнь дорога. Эта сука напрочь отмороженная. Виолетта была не первой. И не последней, если Тимур не образумится.

Я замираю. Внутри все холодеет.

— Надя, ты меня слышишь?

— Слышу, — шепчу я.

— Береги себя. Тимур, конечно, мужик что надо, но с ним сейчас связываться — себе дороже. Эта баба ни перед чем не остановится. Я серьезно.

Антон отключается. Я сижу на полу, смотрю на остывший чай на столешнице, на разбитую чашку, и в голове роятся мысли.

Виолетта. Красивая, ухоженная брюнетка, которая сидела рядом с Тимуром в клубе. Которая трогала его, ластилась. И которая сгорела в его машине. Потому что Алана решила, что она лишняя.

А я? Я тоже лишняя? Или следующая?

И тут же, как удар под дых, приходит другое: а он чего? Променял меня на эту Виолетту? Или это у них параллельно было? Ходок. Альфач недоделанный. Девушка сгорела, а я тут переживаю, жив ли он.

Но внутри, где-то глубоко, сквозь ревность и обиду, пробивается облегчение. Жив. Жив, сука.

— Идиот, — шепчу я в пустоту. — Кругом одни идиоты. Вадик, Тимур, Алана эта... Черт бы вас всех побрал.

Я поднимаюсь, нахожу веник, заметаю осколки. Делаю это механически, почти не глядя. Мысли скачут: что теперь делать? Звонить ему снова? Ждать? Или правда держаться подальше, как Антон сказал?

Но я уже знаю, что не смогу. Не после того, как увидела его в клубе. Не после того, как он смотрел на меня так, что земля уходила из-под ног.

В прихожей тихо. Я сажусь на диван, сжимаю телефон в руке.

Телефон снова вибрирует. Тимур: «Ты в порядке?»

Я смотрю на экран, чувствуя, как к горлу подступает комок. Набираю: «Да. А ты?»

Отправляю и замираю.

Через минуту приходит ответ: «Погано, но спасибо, что спросила».

Вот ведь... Шайтан. Змей-искуситель. Убийца девичьих сердец. И почему от этих простых слов сердце начинает биться быстрее? Почему, зная, что его бывшая психопатка убила женщину, я все равно чувствую... спокойствие? Будто он рядом, и ничего не случится?

За окном уже давно утро, солнце поднимается все выше, заливая кухню холодным электрическим светом. А я все сижу на полу, прижимая к груди телефон, и не знаю, что делать дальше. Новая жизнь? Старая? Я еще не решила.

Родовое гнездо встречает запахом старого дерева, воска и денег. Особняк в три этажа, построенный еще прадедом, стоит на холме, глядя фасадом на город, который, по сути, и построил наш род. Драконьи гнезда всегда вьют высоко — чтобы видеть всё, что внизу, чтобы контролировать.

Паркую машину у ворот, и уже на подходе слышу гул голосов. Семейный сбор — это всегда шумно, пафосно и невыносимо скучно. Отец любит собирать всех под предлогом «просто повидаться», но на деле — проверить, кто чем дышит, кто сколько заработал, кто с кем спит и когда уже даст наследников.

Брат встречает меня на крыльце. Руслан. Старший. Успешный. Правильный.

— Явился, — он хлопает меня по плечу, сканирует взглядом. — Выглядишь так себе. Недосып или перебор?

— Работа, — коротко отвечаю я.

— Работа, — усмехается он. — Твоя новая игрушка — клуб этот? Отец недоволен, кстати. Считает, что ты разбрасываешься деньгами.

— Это мои деньги.

— Это деньги рода, — поправляет Руслан. — Ладно, проходи, все уже за столом. И да, там...

Он замолкает, и по его лицу я понимаю: что-то не так.

— Что?

— Алана приехала. С отцом.

Внутри всё холодеет. Вчерашний пожар стоит перед глазами. Виолетта. Пламя. Ее лицо в последнюю секунду.

— Какого черта она здесь делает?

— Ее отец — партнер рода, — пожимает плечами Руслан. — И они с отцом обсуждают... ну, ты знаешь.

Я знаю. Свадьба. Этот разговор висит в воздухе уже полгода, с момента нашего расставания. Аланина семья — старый драконий род, не чета нам. Мы поднялись на торговле и крипте, они — на крови и землях. Союз с ними — мечта любого из нашего круга. И моего отца в первую очередь.

Захожу в столовую. Огромный дубовый стол ломится от яств, хрусталь, серебро, вышколенная прислуга. Во главе — отец. Рядом с ним — Темирлан Алиевич, глава рода Аланы. Массивный, седой, с тяжелым взглядом исподлобья. Настоящий дракон в человеческом обличье.

Алана сидит по правую руку от отца. Безупречное платье, идеальная укладка, на губах — легкая улыбка. Та самая, с которой она смотрела на пожар вчера.

— Тимур! — голос отца гремит под сводами. — Садись. Мы как раз обсуждали твое будущее.

Я сажусь напротив Аланы. Она смотрит на меня в упор, и в ее глазах — торжество. Сука.

— Тимур, — начинает Темирлан Алиевич, даже не здороваясь. — Моя дочь сказала мне, что вы расстались. Я хочу услышать это от тебя.

Под столом сжимаю кулаки. Спокойно. Только спокойно.

— Мы расстались, — подтверждаю я. — Это было полгода назад.

— Почему?

Прямой вопрос. Без обиняков. Так и надо.

— Личные причины.

— Личные, — усмехается старый дракон. — У нас, Тимур, личных причин не бывает. Есть только интересы рода. Твой род и мой род давно договорились о союзе. Твоя мать и моя жена обсуждали это, когда вы с Аланой были детьми. Ты хочешь разрушить эту договоренность?

Я смотрю на Алану. Она сидит смирно, опустив глаза, — само очарование, сама невинность. Как будто это не она вчера сожгла человека заживо.

— Я не женюсь на ней, — говорю ровно. — Это исключено.

Тишина повисает в зале. Даже прислуга замирает.

— Тимур! — рычит отец.

— Подожди, — останавливает его Темирлан Алиевич. Он смотрит на меня, и я чувствую тяжесть его взгляда. Древняя кровь, старая сила. — Почему?

— Потому что я так решил.

— Ты решил, — медленно повторяет он. — Ты. Мальчик, которому еще расти и расти до настоящего дракона. Ты решил отказаться от союза с моим родом?

— Я решил не жениться на женщине, которую не люблю.

Он усмехается. По-настоящему, искренне.

— Любовь, — говорит он, словно пробует слово на вкус. — Любовь, Тимур, это для людей. Мы, драконы, любим золото. Любим власть. Любим продолжение рода. А то, что вы называете любовью... это слабость.

— Это мое дело.

— Твое дело — слушаться старших, — вступает отец. — Темирлан Алиевич прав. Мы договаривались. Алана тебя любит, она готова ждать, она...

— Она убийца, — перебиваю я.

Снова тишина. Алана поднимает глаза, и в них — лед.

— Что ты сказал? — голос отца звенит.

— Я сказал, что она убийца. Вчера она сожгла мою машину. С человеком внутри.

Темирлан Алиевич смотрит на дочь. Та молчит, не отрицает, не подтверждает. Просто сидит с каменным лицом.

— У тебя есть доказательства? — спокойно спрашивает старый дракон.

— Нет.

— Значит, это просто слова. А слова, Тимур, ничего не стоят.

— Я видел её там.

— Ты видел женщину, которая любит тебя и страдает. Это не преступление.

Я сжимаю кулаки до хруста. Бесполезно. Они прикроют её. Всегда прикрывали.

— Я не женюсь на ней, — повторяю.

Темирлан Алиевич медленно встает. Смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую — если бы он захотел, он мог бы раздавить меня одной силой воли. Но он не хочет. Пока.

— Твой брат, — говорит он, — умный мальчик. Он уже женат, у него дети, он продолжает род. А ты... ты просто тратишь время на свои игрушки. Клубы, крипта, девки. Это не дело дракона.

— Я сам решаю, что мое дело.

— Нет, — качает головой старик. — Не решаешь. Пока ты часть рода, ты подчиняешься его интересам. А интересы рода требуют этого брака. Если ты отказываешься...

Он замолкает, давая мне осознать.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты лишаешься наследства. Всего, что тебе полагается от рода. Земли, капиталы, связи — останется только то, что ты заработал сам. И то, если мы не найдем способа отжать и это.

— Это незаконно.

— Это драконий закон, — усмехается он. — Попробуй оспорить.

Я смотрю на отца. Тот отводит глаза. На Руслана — тот пожимает плечами, мол, не лезу.

— Да вы с ума сошли, — выдыхаю я. — Из-за какой-то свадьбы...

— Не из-за свадьбы, — перебивает Темирлан Алиевич. — Из-за крови. Ты нужен нам, чтобы закрепить союз. Алана выбрала тебя. Или ты думаешь, ей мало других женихов?

Я смотрю на Алану. Она поднимает голову, и в её глазах — вызов. Она знает, что выиграла. Если не сегодня, то завтра. Если не свадьбой, то угрозами.

— А если я найду другой способ? — спрашиваю вдруг.

— Какой?

— Если я докажу, что могу быть полезен роду без этого брака?

Темирлан Алиевич смеется. Сухо, безрадостно.

— Ты уже полезен, мальчик. Но этого мало. Нам нужно родство. Нам нужна гарантия, что твоя кровь останется в нашем роду. Или ты предлагаешь отдать Алану твоему брату?

— А что? — говорю я, и вдруг мысль, казавшаяся абсурдной, обретает форму. — Руслан, ты же у нас правильный. Женись на ней.

Руслан дергается, как от пощечины.

— Ты охренел?

— А что такого? У тебя уже есть жена, но развод — не проблема. Или вы, драконы, против разводов?

— Тимур! — рявкает отец.

— Я серьезно, — пожимаю плечами. — Если так нужен союз, пусть Руслан и женится. У него уже есть наследник, так что род продолжится. А я... я пойду своей дорогой. Без вашего наследства.

Тишина. Тяжелая, давящая.

Темирлан Алиевич смотрит на меня долго, очень долго. Потом переводит взгляд на Руслана. Тот бледнеет.

— Интересное предложение, — медленно говорит старик. — Но моя дочь выбрала тебя. Или ты думаешь, она согласится на замену?

Алана молчит. Но в её глазах — бешенство. Она не хочет Руслана. Ей нужен я. Тот, кто посмел от нее уйти.

— Значит, выбор прост, — заключает Темирлан Алиевич. — Или ты женишься на Алане и получаешь всё. Или отказываешься и теряешь наследство. И, возможно, не только его. Ты подумай, мальчик. У тебя есть время до завтра.

Он встает, подает руку Алане. Та поднимается, на мгновение задерживает на мне взгляд. В нем — обещание. Страшное, неотвратимое.

— До завтра, Тимур, — говорит она тихо. — Я буду ждать.

Они уходят. Отец провожает их, бросая на меня уничтожающий взгляд. Руслан подходит, хлопает по плечу.

— Ну ты даешь, брат. Вляпался.

— Она убила человека, — говорю я глухо. — На моих глазах.

— Доказательства есть?

— Нет.

— Значит, не убивала. Забудь. И подумай над предложением. Наследство — это серьезно.

— Я знаю.

Он уходит. Я остаюсь один в огромной столовой, среди остатков роскошного обеда. Смотрю в окно на огромный город и думаю.

Наследство. Без него я никто. Без него меня раздавят. И Алана, и её отец, и даже мой собственный. Но если я женюсь на Алане — я потеряю себя. И потеряю Надю. Потому что Алана не остановится. Она убьет её так же, как убила Виолетту. Просто потому, что сможет.

Телефон вибрирует. Сообщение от Нади: «Спасибо за предупреждение. Ты в порядке?»

Смотрю на экран, и вдруг становится легко. Совсем чуть-чуть, но легко.

«Пока да, — пишу в ответ. — Завтра будет сложнее. Но я справлюсь».

Она отвечает почти сразу: «Я верю».

Два слова. А в них — больше, чем во всех разговорах с семьей за последний год.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю в потолок. Завтра придется выбирать. Деньги или свобода. Безопасность или любовь. Род или Надя.

Но, кажется, я уже знаю ответ. Потому что впервые в жизни мне есть за что бороться. И это не золото и не власть. Это женщина, которая даже не знает, что я готов поставить на кон всё.

Утро начинается с сообщения, от которого чашка кофе летит на пол.

«Через час буду. Одевайся красиво, но возьми купальник. Летим на пару дней на спа-курорт, надо пообщаться с партнерами. Тимур».

Я смотрю на разбитую кружку, на расползающуюся по плитке лужу и пытаюсь осознать прочитанное. Спа-курорт? Партнеры? Купальник? Мы? Вместе? На пару дней?

Сердце почему-то начинает колотиться как бешеное. Я же не школьница, в конце концов. Но пальцы уже сами набирают ответ: «А предупредить за сутки слабо?», а палец зависает над кнопкой отправки. Стираю. Пишу новое: «Хорошо». Тоже не то. Снова стираю.

В итоге отправляю просто: «Ок».

И мечусь по квартире, пытаясь понять, что из моего скромного гардероба подходит для «пообщаться с партнерами на спа-курорте». Купальник у меня один — черный, закрытый, купленный года три назад в «Спортмастере». Пляжная сумка — с дырой в углу. Парео — выцвело до неузнаваемости.

— Твою ж дивизию, — шепчу я, глядя на это безобразие.

Через сорок минут в дверь звонят. Я открываю в том, что нашлось: легкое летнее платье, босоножки на невысоком каблуке, волосы кое-как уложены. Тимур окидывает меня взглядом с головы до ног, и на его губах появляется та самая усмешка, от которой у меня подгибаются колени.

— Мило, — говорит он. — Но для дела не пойдет.

— Что значит «не пойдет»? — возмущаюсь я. — Я вообще-то старалась!

— Ты старалась выглядеть мило, — кивает он. — А надо — сногсшибательно. Поехали.

— Куда?

— В магазин. У нас еще полтора часа до вылета.

И мы едем. В какой-то бутик на Рублевке, куда я бы никогда в жизни не сунулась — цены там такие, что у меня глаза на лоб лезут даже на витрину смотреть. Тимур ведет меня под руку, уверенно, собственнически, и я ловлю на себе завистливые взгляды продавщиц.

— Купальники, — коротко бросает он подбежавшей консультантке. — Всё лучшее. На неё.

Через пять минут я стою в примерочной с горой купальников в руках. От раздевалки отделяет только тонкая занавеска, и я слышу, как Тимур устроился в кресле прямо напротив.

— Ну, показывай, — доносится его голос.

— В смысле — показывай? — я выглядываю из-за шторки. — Ты здесь сидеть будешь?

— А ты против?

— Я... — я краснею. Реально краснею, как помидор. — Да.

— Надя, — он произносит мое имя так, что мурашки бегут по спине. — Я должен видеть, как это сидит. Партнеры у меня строгие, жена одного из них — бывшая модель. Если ты будешь выглядеть хуже неё, сделка сорвется. Так что давай, не стесняйся. Я профессионально оцениваю.

— Профессионально он оценивает, — бурчу я, но первую модель все же надеваю.

Отдергиваю шторку и выхожу. Раздельный, бирюзовый, с завязками на бедрах. На мне он сидит... ну, неплохо. Но взгляд Тимура заставляет меня почувствовать себя так, будто я вообще голая.

— Сними, — говорит он спокойно.

— Что?

— Сними. Не то.

— А в чем проблема?

— В том, что этот купальник для девочек, а не для женщин. Ты выглядишь в нем как старшеклассница на выпускном. Мне нужно, чтобы ты выглядела как женщина, с которой нельзя не считаться.

Я захожу обратно, вешаю бирюзовый и беру следующий. Цельный, черный, с глубоким декольте и вырезами на талии. Выхожу.

Тимур смотрит. Долго. Очень долго. Его взгляд скользит по моей фигуре, задерживается на вырезах, на груди, на бедрах. В примерочной становится жарко.

— Уже лучше, — говорит он хрипловато. — Но не идеал. Попробуй красный, раздельный.

Я примеряю красный. Он вообще почти ничего не скрывает — одни веревочки и крошечные треугольнички. Выхожу, чувствуя себя откровенно голой.

Тимур медленно поднимается с кресла. Подходит ближе. Останавливается в шаге, разглядывая меня так, что хочется провалиться сквозь землю.

— Повернись, — просит он.

Я поворачиваюсь. Чувствую его взгляд на спине, на ягодицах, на ногах. Воздух между нами искрит.

— Этот, — говорит он тихо. — И еще два таких же, в других цветах. Ты в нем богиня.

Я поворачиваюсь к нему лицом и сталкиваюсь с его глазами. В них — не просто оценка. В них — голод. Тот самый, который я видела в нашу первую встречу, только теперь приправленный чем-то еще. Чем-то, от чего сердце пропускает удар.

— Тимур... — начинаю я.

— Я знаю, — перебивает он. — Мы не должны. Но, Надя... — он проводит пальцем по моему плечу, едва касаясь. — Если бы ты знала, как мне сложно держать себя в руках.

Я сглатываю. Стою перед ним в этом откровенном купальнике, чувствуя, как по коже бегут мурашки от его прикосновения. Хочется сделать шаг навстречу. Хочется отшатнуться. Хочется...

— Одевайся, — говорит он резко и отворачивается. — Нас ждут.

Я захожу в примерочную, трясущимися руками стягиваю красный купальник. Слышу, как он расплачивается на кассе, как продавщицы щебечут, рассыпаясь в комплементах. А сама стою и пытаюсь отдышаться.

Что это было? И почему у меня дрожат колени?

Через полчаса мы уже в машине, едем в аэропорт. Тимур молчит, сосредоточенно глядя на дорогу. Я тоже молчу, но краем глаза за ним наблюдаю. Его руки на руле, его профиль, его запах — всё это заполняет салон, не оставляя места для воздуха.

— Надя, — вдруг говорит он, не поворачивая головы. — То, что произошло в примерочной...

— Ничего не произошло, — быстро отвечаю я.

— Именно, — кивает он. — И я хочу, чтобы так и оставалось. Пока. Потому что если что-то произойдет, я не смогу остановиться. А останавливаться мне нельзя. Ты в опасности. Мы оба в опасности. И пока я не разберусь с одной проблемой...

— С Аланой?

Он резко поворачивается ко мне.

— Откуда ты знаешь?

— Ты писал. «Она вышла на охоту». И потом, я же видела, как ты смотрел на ту девушку в клубе. Виолетту. А потом её не стало. Я не дура, Тимур.

Он молчит долго, очень долго. Потом выдыхает.

— Ты права. Ты не дура. И поэтому ты должна быть особенно осторожна. Алана опасна. Она уже убила одну женщину просто за то, что та была рядом со мной. Если она узнает про тебя...

— Она знает, — перебиваю я. — Ты сам сказал.

— Знает, — соглашается он. — Поэтому пока ты под моей защитой. Но защита не сработает, если я не смогу держать себя в руках. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Вот и хорошо.

Он снова замолкает. А я смотрю в окно на пролетающие мимо пейзажи и думаю: понимаю ли? Понимаю, что этот мужчина опасен. Понимаю, что рядом с ним можно вляпаться в такие истории, что мало не покажется. Понимаю, что он, скорее всего, разобьет мне сердце.

Но почему-то именно сейчас, глядя на его профиль, я чувствую себя в безопасности. Впервые за долгое время.

— Тимур, — говорю тихо.

— М?

— Спасибо, что предупредил. И что... заботишься.

Он усмехается, но усмешка выходит кривая.

— Не за что, Надя. Это меньшее, что я могу сделать. Потому что если с тобой что-то случится...

Он не договаривает. Но я и так слышу.

Впереди — аэропорт, частный самолет, спа-курорт и партнеры. Впереди — несколько дней рядом с ним, когда придется притворяться, что между нами ничего нет. Когда придется улыбаться и делать вид, что этот мужчина для меня просто босс.

Интересно, у меня получится? Или эта поездка станет началом конца — или началом чего-то совсем другого?

В машине играет тихая музыка. Тимур сворачивает к терминалу для частных самолетов. А я сжимаю в руках пакет с купальниками и пытаюсь унять бешеный стук сердца.

Боги, как же с ним сложно. И как же хорошо.

Частный самолет — это даже не самолет, это летающий будуар. Кожаные кресла, стюардесса, которая появляется ровно в тот момент, когда нужно, шампанское в хрустальных бокалах и такие вкусные закуски, что я забываю про свои манеры и уплетаю всё подряд. Тимур сидит напротив, пьет виски и смотрит на меня с той самой усмешкой, от которой внутри всё переворачивается.

— Нравится? — спрашивает он.

— А то, — отвечаю с набитым ртом. И тут же краснею. — То есть да, спасибо. Очень.

— Ты когда-нибудь летала на частных?

— В моей жизни вообще ничего частного не было, — честно признаюсь я. — Квартира и та ипотечная.

Он смеется. По-настоящему, тепло, и от этого смеха у меня сердце пропускает удар.

— Надя, ты удивительный человек. В тебе нет ни капли фальши.

— Это потому что я не умею притворяться, — вздыхаю я. — Это минус, вообще-то. В бизнесе, наверное, с таким плохо.

— В бизнесе — да, — соглашается он. — А в жизни — бесценно.

Я отворачиваюсь к иллюминатору, чтобы он не видел, как я краснею. Облака внизу такие пушистые, что хочется прыгнуть в них. Или это шампанское так действует?

Курорт оказывается еще лучше, чем я могла представить. Огромный спа-комплекс на берегу моря, белые корпуса в колониальном стиле, пальмы, бассейны с бирюзовой водой и запах цветущих магнолий, от которого кружится голова.

— Наш коттедж на берегу, — говорит Тимур, ведя меня через парк. — Там два этажа, свой выход к морю и личный спа-мастер. Но если хочешь, можем сходить в общий комплекс, там есть хаммам и...

— Тимур, — перебиваю я. — Там два этажа? А мы... мы будем жить вместе?

Он останавливается, поворачивается ко мне.

— Надя, там три спальни. Не волнуйся, я не покушаюсь на твою честь. Пока.

Последнее слово повисает в воздухе. Я сглатываю и иду дальше, стараясь не думать о том, что значит это «пока».

Коттедж оказывается роскошным. Белый камень, панорамные окна с видом на море, терраса с шезлонгами и джакузи прямо под открытым небом. Моя спальня — на втором этаже, с огромной кроватью и ванной комнатой размером с мою прежнюю квартиру.

— Осваивайся, — говорит Тимур, занося мои сумки. — Через час у меня встреча с партнерами, ланч. Потом я свободен до вечера. Что хочешь делать?

— Я? — удивляюсь. — А разве я не должна быть на твоих встречах?

— Должна, — кивает он. — Но на ланче, а не на переговорах. Бизнес — скука смертная, тебе там делать нечего. А после я хочу показать тебе это место. Тут есть потрясающий спа-комплекс в скалах, очень тебе советую.

— Тимур... — я теряюсь. — Зачем ты всё это делаешь?

— Что именно?

— Возишь меня сюда, покупаешь купальники, показываешь места... Я же просто сотрудница.

Он подходит ближе. Совсем близко. Так, что я чувствую его запах — море, табак и что-то пряное.

— Ты не просто сотрудница, Надя, — говорит он тихо. — Ты — моя. И я хочу, чтобы у тебя было всё самое лучшее. Даже если ты пока не готова это принять.

Он уходит, а я стою посреди шикарной спальни и пытаюсь отдышаться. Моя. Он сказал — моя. Боги, что со мной происходит?

Ланч с партнерами проходит как в тумане. Тимур сажает меня рядом, сам наливает вино, подкладывает закуски, касается руки, когда говорит что-то — и от каждого касания по коже бегут мурашки. Партнеры — мужчина лет пятидесяти с тяжелым взглядом и его жена, бывшая модель, как и говорил Тимур. Худющая, с идеальным макияжем и такими накачанными губами, что страшно смотреть. Она оценивающе меня разглядывает, и я чувствую себя рядом с ней Золушкой до бала.

— Надя — наша новая звезда, — представляет меня Тимур. — Лучшая доминатрикс в клубе и мой ценный сотрудник.

Жена модель кривит губы, но муж смотрит на меня с интересом.

— Доминатрикс? — переспрашивает он. — Это та, которая...

— Которая делает больно, — спокойно отвечаю я. — Но только тем, кто просит.

Он смеется. Жена поджимает губы. А Тимур смотрит на меня с гордостью, и от этого взгляда хочется взлететь.

После ланча он ведет меня в спа. Это действительно в скалах — вырубленные прямо в камне бассейны с подогревом, гроты с водопадами, сауны с панорамными окнами в море. Я плаваю в теплой воде, смотрю на закат и чувствую себя абсолютно, неприлично счастливой.

Тимур рядом. Он массирует мне плечи, растирает спину, и его руки такие сильные и нежные одновременно, что я почти забываю, кто мы друг другу и почему это неправильно.

— Тебе нравится? — спрашивает он шепотом, склонившись к моему уху.

— Очень, — выдыхаю я.

— Хорошо.

Он целует меня в плечо. Легко, почти невесомо. Я замираю, боясь спугнуть этот момент.

— Надя, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знала. Я делаю это не потому, что хочу тебя трахнуть.

— А почему? — шепчу я.

— Потому что ты заслуживаешь счастья. И потому что рядом с тобой я сам чувствую себя живым.

Я поворачиваюсь к нему. В его глазах — что-то такое, отчего сердце останавливается, а потом начинает биться в бешеном ритме.

— Тимур...

— Тс-с, — он прикладывает палец к моим губам. — Не говори ничего. Просто будь здесь. Со мной.

Вечером мы ужинаем в ресторане на берегу. Свечи, море, тихая музыка. Тимур рассказывает смешные истории про своих партнеров, я смеюсь, чувствуя себя легко и свободно. Мы пьем вино, едим морепродукты, и я почти забываю, что завтра мы вернемся в реальность.

А потом он смотрит на часы и его лицо меняется.

— Мне нужно отойти, — говорит он. — Дела. Отдыхай, заказывай что хочешь в номер, я вернусь поздно.

— Какие дела? — удивляюсь я. — Мы же на курорте.

— Бизнес не спит, Надя, — он наклоняется, целует меня в щеку. — Я скоро.

И уходит.

Я остаюсь одна. Сначала просто сижу, допиваю вино, любуюсь морем. Потом иду в коттедж, принимаю душ, надеваю шелковый халат, который купила в бутике при отеле. Лежу на кровати, листаю телефон.

Час. Два. Три.

Тимура нет.

Я начинаю загоняться. Глупо, конечно, мы же не пара, он мне ничего не обещал. Но почему-то мысли лезут в голову одна другой хуже. А вдруг он с той моделью? Вдруг он вообще с кем-то из персонала? Вдруг он просто развлекается, а я тут раскисла?

Вспоминаю, как он смотрел на меня сегодня, как касался, как целовал в плечо. И тут же — как легко он ушел, даже не объяснив толком куда.

— Дура, — шепчу я себе. — Самая настоящая дура. Расслабилась, поверила. А он просто альфач, который развлекается.

Но внутри всё кипит. Я встаю, накидываю легкое платье поверх купальника (вдруг придется в спа?), суну ноги в шлепанцы и выхожу из коттеджа.

Ночь теплая, пахнет морем и цветами. Я иду по дорожкам, заглядываю в рестораны, в бары. Тимура нет.

Подхожу к спа-комплексу. Темно, закрыто. Иду к главному корпусу, к лобби-бару. Он любит там сидеть по вечерам.

Заглядываю. И вижу его.

Тимур сидит в углу, за столиком, с каким-то мужчиной в дорогом костюме. Они о чем-то говорят напряженно, жестикулируют. На столе бумаги, ноутбук. Рядом с ними — ни одной женщины.

Я выдыхаю. Стою, прижавшись к колонне, и чувствую, как от сердца отступает тяжесть. Он работает. Просто работает. А я тут напридумывала...

— Надя?

Голос сзади заставляет подпрыгнуть. Обернувшись, я вижу ту самую жену модели. Она стоит в шикарном вечернем платье, с бокалом шампанского, и смотрит на меня с любопытством.

— Заблудились? — спрашивает она с легкой усмешкой.

— Я... да, — мямлю я. — Решила прогуляться, потерялась.

— А, — она понимающе кивает, проследив за моим взглядом. — Тимура ищете? Он вон там, с моим мужем. У них важные переговоры. Вы бы шли в номер, милочка. Мужские разговоры — это скучно.

В её голосе — снисходительность, от которой хочется провалиться сквозь землю. Она знает. Она всё понимает. И ей смешно.

— Спокойной ночи, — выдавливаю я и почти бегу обратно в коттедж.

Залетаю в свою спальню, падаю на кровать и смотрю в потолок. Дура. Дура. Дура.

Но внутри, вместе со стыдом, живет еще кое-что. Облегчение. Он не с женщиной. Он работает. Он не обманул.

А то, что я побежала его искать, как ревнивая жена... Ну, это останется между мной и пальмами.

Телефон вибрирует. Сообщение от Тимура: «Ты спишь?»

Пальцы сами набирают ответ: «Нет».

«Я скоро. Есть разговор».

Я смотрю на экран и чувствую, как сердце снова ускоряется. Что за разговор? Зачем?

Ответа нет. Только тишина ночи и шум моря за окном. И ожидание, от которого всё внутри сжимается в тугой узел.

Переговоры вымотали так, что хочется содрать с себя кожу вместе с костюмом. Партнеры — те еще зануды, выторговывали каждый пункт, каждую запятую, и к концу вечера я чувствовал себя выжатым как лимон. Но дело сделано, контракт подписан, можно выдохнуть.

Сообщение Наде отправил автоматически, еще на пути из лобби-бара. «Я скоро. Есть разговор». Что за разговор — сам еще не придумал. Просто хотел ее увидеть. Просто знать, что она здесь, рядом, в моем коттедже, дышит одним воздухом со мной.

Но сначала — смыть с себя этот день. Весь этот дерьмовый день с семьей, с угрозами, с Аланой и ее отцом. Смыть так, чтобы не осталось и следа.

Приватный спа-комплекс в нашем коттедже — единственное место, где я могу позволить себе быть собой. Полностью собой. Без масок, без контроля, без этого вечного человеческого облика, который уже сидит в печенках.

Бассейн с молоком. Моя слабость. Термальная вода пополам с козьим молоком, температура точно подобрана — чуть горячее тела, чтобы расслаблять мышцы, но не парить мозги. Сверху — легкий пар, аромат ванили и сандала. По бортикам — мягкие подсвеченные камни, в воде — пузырьки, массирующие кожу.

Я сбрасываю халат, сажусь на бортик, опускаю ноги в молочную муть. И выдыхаю.

— Ну иди сюда, — шепчу сам себе.

И отпускаю контроль.

Тело начинает меняться. Это не больно — скорее, как после долгого сидения в неудобной позе наконец-то потянуться. Позвоночник удлиняется, позвонки выступают сильнее, кожа на спине темнеет, уплотняется, покрываясь мелкой чешуей. Хвост — длинный, гибкий, с кисточкой на конце — выскользает из копчика и с плеском опускается в воду. Глаза меняют цвет, зрачок вытягивается, становясь вертикальным.

Я делаю глубокий вдох и соскальзываю в бассейн.

Молоко принимает меня, обволакивает, ласкает чешую. Я плыву под водой, наслаждаясь свободой движений — человеческое тело слишком неповоротливое, слишком медленное. А здесь, в своей истинной форме, я чувствую каждую струйку воды, каждое движение мышц.

Выныриваю у противоположного бортика, откидываю голову назад, закрываю глаза. Хвост лениво покачивается в молоке, чешуя на свету отливает темным золотом.

— Хорошо-то как, — шепчу в потолок.

Рядом на бортике стоит бокал с моим любимым коктейлем — текила, сок лайма, чуть-чуть агавового сиропа и веточка розмарина для запаха. Протягиваю руку, делаю глоток. Тепло разливается по телу.

Мысли текут лениво, как молоко вокруг хвоста. Надя. Умница, красавица, собственная до дрожи. Смотрела сегодня на меня такими глазами, что хотелось забыть обо всем и просто утащить её в спальню. Но нельзя. Нельзя, пока Алана не решена. Нельзя, пока она в опасности.

Семья. Отец, Руслан, Темирлан Алиевич. Ультиматум. Наследство. Вся эта драконья возня с союзами и кровью. Раньше я думал, что это главное. Что без денег и власти я никто. А теперь...

Теперь есть она. И ради неё я готов потерять всё.

— Идиот, — говорю себе вслух. — Романтик хренов.

Хвост недовольно плещет по воде.

Я делаю еще глоток, ныряю снова. Под водой открываю глаза — молоко щиплет, но драконье зрение адаптируется быстро. Вижу каждый камешек на дне, каждую пузырьковую струйку. Красота.

Наверху тихо. Только ветер шевелит пальмовые листья за окном и где-то далеко кричат ночные птицы. Идеально. Именно так я и представлял себе этот вечер — тишина, покой, молоко и никаких проблем.

Выныриваю, набираю воздуха, и тут...

Шаги.

Я замираю. Слух дракона улавливает даже самый тихий звук. Кто-то идет по дорожке к коттеджу. Поднимается на террасу. Открывает дверь.

Внутри всё взрывается негодованием. Я же просил! Конкретно, четко, ясно: никого не пускать, не беспокоить, я отмокаю! Даже Наде сказал, что скоро приду, но не сейчас! Кто посмел?

Хвост напрягается, готовый к удару. Чешуя на спине встает дыбом. Я делаю глубокий вдох, готовясь вынырнуть и высказать всё, что думаю о тех, кто не умеет уважать чужие границы.

Шаги приближаются к спа-зоне. Кто-то уверенно идет сюда, не таясь, не спрашивая.

— Какого черта... — рычу я и ныряю обратно в молоко.

Потому что если я сейчас выйду в драконьем облике, то напугаю кого угодно. А если это Надя... Боги, только не Надя. Не так. Не сейчас. Не с хвостом и чешуей.

Заныриваю поглубже, скрываясь в мутной белизне, и мысленно посылаю проклятия на голову того, кто решил, что может врываться ко мне без спроса.

Кто бы это ни был — он об этом пожалеет. Как только я пойму, как выбираться из этого дурацкого положения, чтобы сохранить достоинство и тайну. Боги, как же всё сложно.

В коттедж я возвращаюсь сама не своя. Ноги дрожат, в голове каша, а перед глазами всё еще стоит та сцена: Тимур за столиком с партнером, его напряженное лицо, бумаги, ноутбук. Работает. Просто работает. А я побежала его искать, как последняя идиотка, да еще и попалась на глаза этой модели с её снисходительной ухмылочкой.

— Дура, — шепчу я, заходя в холл. — Какая же дура.

В коттедже тихо. Только шум моря за открытыми окнами да где-то далеко играет тихая музыка. Свет приглушен, везде горят ароматические свечи — наверное, горничные зажгли перед сном. Пахнет ванилью и сандалом, очень расслабляюще.

Я поднимаюсь на второй этаж, захожу в свою спальню, падаю на кровать. Смотрю в потолок, пытаясь унять сердцебиение. Сообщение от Тимура всё еще висит в телефоне: «Я скоро. Есть разговор». Что за разговор? Зачем?

В голову лезут всякие мысли. Может, он хочет сказать, что это была ошибка — везти меня сюда? Может, партнеры остались недовольны? Может, эта модель нажаловалась, что я пялилась на её мужа?

— Прекрати, — приказываю себе вслух. — Хватит накручивать.

Но не накручивать не получается. Я встаю, подхожу к окну, смотрю на море. Луна подсвечивает воду серебром, волны тихо шелестят по песку. Красиво. Очень красиво.

И тут мой взгляд падает вниз, на террасу первого этажа. Там, в углу, я замечаю слабый свет. И пар, поднимающийся над чем-то.

Бассейн с молоком. Тот самый, про который Тимур рассказывал сегодня в спа. «Моя слабость», — сказал он тогда. Значит, он уже вернулся и отмокает там.

Я смотрю на часы. Полвторого ночи. Он же написал, что скоро будет, но не уточнял когда. И вот он здесь, внизу, в этом дурацком молочном бассейне, а я тут мучаюсь неизвестностью.

— А пойду-ка я искупаюсь, — решаю вдруг.

В конце концов, это общий коттедж. Бассейн общий. Имею полное право. Тем более после такого напряженного дня хочется расслабиться.

Хватаю купальник, но на полпути к двери останавливаюсь. Купальник. А если я спущусь в купальнике, это будет выглядеть так, будто я специально к нему намылилась. А если без — как будто случайно зашла, а он там, и я такая: «ой, извините, я не знала».

— Господи, Надя, ты как школьница, — шиплю на себя. — Ему плевать, в чем ты там купаешься.

Отбрасываю купальник в сторону. Решено: пойду так. Ну, не совсем так, конечно, в халате. А там видно будет.

Накидываю шелковый халат, завязываю поясок и на цыпочках спускаюсь вниз. В коттедже тихо, только где-то капает вода. Я пробираюсь через гостиную к террасе, открываю стеклянную дверь и выхожу наружу.

Бассейн действительно роскошный. Небольшой, но глубокий, с подсветкой изнутри, от которой молоко светится мягким жемчужным светом. Над водой поднимается легкий пар, пахнет ванилью и еще чем-то сладким. По бортикам расставлены свечи, горят ровным пламенем.

Красота. И тишина.

Я подхожу ближе, всматриваюсь в молочную гладь. Никого. Тимура нет. Может, уже ушел? Или вообще не приходил?

Прислушиваюсь. Тишина. Только ветер и море.

— Ну и ладно, — пожимаю плечами. — Хотя бы искупаюсь в свое удовольствие.

Сбрасываю халат, оставшись совершенно голой, и осторожно опускаю ногу в воду. Тепло. Обволакивающе-нежное, как раз такое, как я люблю. Спускаюсь по ступенькам, погружаюсь по пояс. М-м-м, блаженство.

Молоко приятно ласкает кожу, пузырьки массируют тело. Я закрываю глаза, откидываю голову назад, расслабляюсь. Наконец-то можно выдохнуть. Наконец-то можно ни о чем не думать. Ни о Тимуре, ни об Алане, ни о работе, ни о Вадике с его долгами. Только вода, только тепло, только покой.

Делаю глубокий вдох и ныряю.

Под водой открываю глаза — молоко щиплет, но терпимо. Смутно вижу подсвеченные стенки бассейна, пузырьки, поднимающиеся вверх. Красиво. Плыву вперед, наслаждаясь свободой движений и тем, как вода ласкает обнаженное тело.

И вдруг — что-то касается моих ног.

Я замираю. Что это? Сначала думаю — показалось. Но нет. Оно снова касается. Что-то длинное, скользкое, обвивается вокруг лодыжки.

Сердце пропускает удар, а потом начинает биться как бешеное. Змея! В бассейне змея!

Дикий крик вырывается из груди прямо под водой. Я отталкиваюсь от дна, вылетаю на поверхность как пробка, хватая ртом воздух. Визжу так, что, наверное, в соседнем поселке слышно.

— А-а-а-а-а! Змея! Змея в бассейне!

Выпрыгиваю на бортик, поскальзываюсь на мокром камне, едва не падаю. Сердце колотится где-то в горле, все тело трясет. Я совершенно голая, мокрая, стоящая в свете свечей, но мне плевать. Потому что там, в бассейне, ЗМЕЯ!

— Где?! Где змея?! — раздается вдруг голос из воды.

Я замираю. Из молочной мути выныривает голова. Тимур. Мокрые волосы прилипли ко лбу, глаза горят, на лице — дикое изумление.

— Ты?! — выдыхаю я. — Ты там был?!

— Я там был, — подтверждает он, отплевываясь от молока. — А ты что здесь делаешь?

— Я... я купаюсь! — заикаясь, отвечаю я. — Думала, ты ушел! Там змея! Она коснулась моих ног!

Тимур смотрит на меня. Долго. Очень долго. Его взгляд скользит по моему лицу, опускается ниже, и тут до меня доходит: я стою перед ним абсолютно голая. Вся. Под светом свечей. Мокрая и блестящая.

— Ой, — пищу я и инстинктивно прикрываюсь руками.

Но поздно. Он уже всё видел. Всё.

— Надя, — голос у него хриплый, странный. — Там нет змеи.

— Есть! Я чувствовала! Оно коснулось моих ног! Такое длинное, скользкое...

— Это был я, — перебивает он.

— Что?

— Я коснулся твоих ног. Это я. Понимаешь? Никакой змеи нет.

Я смотрю на него, пытаясь осознать. Он? Но как? Он же был под водой? Значит, он всё это время был в бассейне? И я нырнула прямо к нему? Голая?

— Ты... — голос срывается. — Ты был там? Всё время?

— Всё время, — подтверждает он. — Я услышал шаги, потом всплеск. Не успел даже сообразить, как ты уже рядом.

— И ты молчал?!

— А что я должен был сделать? Вынырнуть и сказать: «привет, я тут купаюсь, присоединяйся»?

Я открываю рот и закрываю. В голове полный хаос. Змея. Тимур. Молоко. Голая. Я голая. Он видел меня голую. Он был в бассейне, когда я нырнула, и видел меня голую под водой. И молчал. И смотрел. И...

— Там была змея! — упрямо повторяю я.

— Не неси чепухи, — отмахивается Тимур. Он опирается руками о бортик, собираясь выбраться, и я в панике отступаю.

— Не выходи! Сиди там!

— Почему?

— Потому что... — я оглядываюсь в поисках халата. Он валяется на шезлонге, метрах в трех от меня. Чтобы до него добраться, нужно пройти мимо бассейна. Мимо него.

Тимур прослеживает мой взгляд и усмехается. Эта усмешка — она убивает меня. Потому что в ней нет насмешки, нет издевки. В ней — что-то другое. То самое, от чего у меня подгибаются колени.

— Надя, — говорит он тихо. — Я уже всё видел. Смысл стесняться?

— Ты... — я задыхаюсь от возмущения. — Ты специально молчал?

— Я не специально. Я просто... растерялся.

— Ты? Растерялся? — не верю я.

— А ты думала, я железный? — он снова усмехается. — Ко мне в бассейн ныряет голая женщина. Что я должен был делать? Кричать «сюрприз»?

Я стою, прикрываясь руками, и чувствую, как краска заливает лицо, шею, грудь. Всё тело горит. И стыдно, и страшно, и почему-то очень-очень волнительно.

— Отвернись, — прошу я.

— Зачем?

— Я халат возьму.

— А, — он понимающе кивает. — Отвернуться?

— Да.

— Хорошо.

Он поворачивается ко мне спиной. Я вижу его широкие плечи, мокрые, блестящие в свете свечей. Вижу, как играют мышцы под кожей. И почему-то это зрелище завораживает не меньше, чем если бы он смотрел на меня.

Быстро хватаю халат, запахиваюсь, завязываю поясок. Дрожащими пальцами. Сердце всё еще колотится.

— Можно, — выдавливаю я.

Тимур поворачивается. Вылезает из бассейна, и я вижу его целиком. Мокрые плавки облепляют бедра, вода стекает по груди, по животу, по ногам. Он берет полотенце, не спеша вытирается, а я стою как вкопанная и смотрю.

Это нечестно. Так нечестно быть таким красивым.

— Надя, — говорит он, подходя ближе. — Ты как?

— Я? — голос хрипит. — Я нормально. Просто... испугалась.

— Знаю. Прости, что напугал.

— Ты не специально.

— Не специально.

Мы стоим друг напротив друга в полуметре. Свечи горят, пахнет ванилью и морем, и чем-то еще — им самим, его запахом, от которого у меня мурашки по коже.

— Там была змея, — говорю я тихо. — Я правда чувствовала.

— Надя, — он берет меня за подбородок, заставляет смотреть в глаза. — Там не было змеи. Там был я. И если бы я знал, что ты нырнешь...

— Что?

— Я бы... — он замолкает. Смотрит на меня так, что внутри всё переворачивается. — Я бы предупредил. Честно.

— Честно? — шепчу я.

— Честно.

Его рука на моем подбородке теплая, тяжелая. Большой палец проводит по губе, едва касаясь. Я замираю, не дыша.

— Пойдем, — он кивает головой куда-то в сторону. — Я знаю одно место.

— Куда?

— На крышу. Там вид на весь город. И шампанское.

Я смотрю на него, на свои голые ноги.

— Я так не могу.

— Почему?

— Я... не одета.

Он усмехается той самой усмешкой, от которой у меня подкашиваются колени.

— Надя, я уже видел тебя без одежды сегодня. И поверь, халат ничего не меняет.

— Тимур!

— Идем, — он протягивает руку. — Обещаю вести себя прилично. Почти.

Я смотрю на его ладонь. Большую, теплую, с длинными пальцами. И понимаю, что хочу коснуться её. Прямо сейчас. Сильнее, чем чего-либо за последние годы.

Вкладываю свою руку в его.

— Только без глупостей, — шепчу.

— Без глупостей, — эхом отзывается он.

Крыша встретила нас ветром и морем. Город внизу сиял тысячами огней, луна висела огромная, почти неприлично яркая. Я поставил бутылку на столик, открыл — пробка вылетела с хлопком, разбив тишину.

— Ничего себе, — выдохнула Надя, оглядываясь.

— Нравится?

— Очень.

Я протянул ей бокал. Наши пальцы соприкоснулись, и я почувствовал, как по руке пробежал ток. Она тоже это почувствовала — я видел по тому, как расширились ее зрачки.

— За что пьем? — спросила она, и голос чуть дрожал.

— За тебя. За то, что ты есть.

Она отвернулась, пряча румянец, сделала глоток. Я смотрел, как блестят губы, влажные от шампанского, и внутри закипало что-то древнее, нетерпеливое, драконье.

Мы стояли у края, молчали. Но молчание было правильным.

— Знаешь, — сказал я, — я редко кого сюда привожу.

— Почему?

— Потому что это место личное. Мое. Я сюда прихожу, когда надо подумать. Когда всё достало.

— А сейчас? — Она повернулась ко мне, и лунный свет упал на ее лицо, делая его почти нереальным, фарфоровым. — Тебя всё достало?

— Сейчас, — я смотрел в ее глаза и видел в них отражение звезд, — я здесь, потому что хочу быть здесь. С тобой.

Она замерла. Бокал застыл в ее руке.

— Тимур...

— Я знаю, что говорю не вовремя. — Я шагнул ближе. — Знаю, что у меня куча проблем. Алана, семья, наследство. Но, Надя... Когда ты сегодня нырнула в бассейн, когда я увидел тебя под водой... Я понял, что больше не могу притворяться.

— Притворяться?

— Что ты для меня просто сотрудница. Что мне все равно. Что я могу держать дистанцию.

Я поставил бокал на столик. Подошел вплотную. Ее запах — море, шампанское и что-то теплое, женское, ее собственное — ударил в голову, разгоняя кровь быстрее.

— Надя. — Моя ладонь легла на ее щеку. Кожа нежная, горячая, пульс бьется под пальцами. — Я схожу с ума. Каждую минуту, каждую секунду. Ты снишься мне ночами. Твой запах, твой голос, твоя улыбка. Я готов на всё, лишь бы ты была рядом.

— Ты... серьезно? — ее голос сорвался на шепот.

— Абсолютно.

Я наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться. Но она замерла, прикрыла глаза, и я коснулся ее губ.

Сначала нежно. Просто губы к губам, пробуя на вкус. Шампанское, сладость, она. А потом я потерял контроль. Руки сами притянули ее за талию, прижимая к себе. Я чувствовал каждую впадинку, каждый изгиб, то, как ее тело отвечает на мои прикосновения.

— Тимур, — выдохнула она в поцелуй.

— Надя.

Я целовал ее, и город плыл где-то внизу, и луна светила, и не существовало больше ничего — только она, только я, только этот момент.

Оторвавшись от ее губ, я посмотрел в глаза.

— Я хочу тебя. Но если ты скажешь «нет», я отойду. Прямо сейчас.

Она смотрела на меня долго, очень долго. А потом прошептала:

— Не смей отходить.

Я улыбнулся — наверное, впервые за долгое время искренне, широко. Подхватил ее на руки — легкую, почти невесомую. Она вскрикнула и обвила мою шею руками.

— Шезлонг. Или вниз, в спальню?

— Здесь, — выдохнула она. — Хочу здесь. Под звездами.

Ее слова ударили в пах раньше, чем мозг успел их осознать. Я опустил ее на широкий шезлонг, застеленный мягкими подушками, и навис сверху, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Лунный свет обливал ее тело серебром, делая кожу фарфоровой, почти светящейся. Халат — этот дурацкий кусок шелка — сбилась где-то на талии, оголяя грудь, живот, бедра. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах плескалось что-то такое, отчего дракон внутри взревел и встал на дыбы.

— Какая же ты красивая, — шепнул я, и голос сел до хрипоты.

Я провел ладонью от ее щеки вниз — по шее, где бешено бился пульс, по ключице, по груди. Кожа под пальцами горела, соски твердели от легкого прикосновения, и она выдохнула — коротко, остро, закусывая губу. Мне хотелось смотреть на это вечно. На то, как она отзывается на каждое мое движение, как тело выгибается навстречу руке, как глаза темнеют, становясь почти черными.

Я наклонился и взял в рот сначала один сосок, потом другой. Она пахла морем, шампанским и чем-то неуловимо женским, сладким, сводящим с ума. Я втягивал, посасывал, покусывал, слушая, как ее дыхание сбивается, как она пытается сдерживать стоны и как у нее это плохо получается. Руки скользнули ниже, стягивая с нее халат окончательно. Шелк послушно соскользнул, открывая мне все — гладкий живот, изгиб бедер, темный треугольник внизу, куда я так хотел прикоснуться.

Она не была идеальной в журнальном смысле — слишком живая, слишком настоящая. У нее была мягкая, теплая кожа, небольшая грудь, которую я мог накрыть ладонью целиком, и бедра, к которым хотелось прижиматься губами. Она была — желанной. До дрожи, до боли, до потери контроля.

Я медленно повел рукой вниз по животу, раздвинул складки, нащупал клитор. Она дернулась, вцепилась в мои плечи, выгнулась дугой.

— Тимур...

— Тихо, — шепнул я. — Не торопись.

Я гладил ее там, медленно, изучая, запоминая каждую реакцию. Как она вздрагивает, когда я нажимаю чуть сильнее. Как выдыхает, когда я провожу по кругу. Как становится влажно под пальцами, как жарко, как она сама подается навстречу, прося больше. Я ввел палец внутрь — медленно, чувствуя, как тугие мышцы сжимаются, принимая, впуская. Она застонала — в голос, уже не сдерживаясь, и этот звук прошел сквозь меня электрическим разрядом, собираясь внизу живота в тугой узел.

— Еще, — выдохнула она. — Пожалуйста.

Я добавил второй палец, двигаясь внутри нее, чувствуя, как она течет, как становится скользко, как она сама насаживается на мою руку, ловя ритм. Ее бедра двигались в такт, грудь вздымалась, глаза закатились, губы приоткрылись — она была прекрасна в этом забытьи. Я наклонился и поцеловал ее, вбирая ее стоны, чувствуя, как она дрожит подо мной.

— Хочу тебя, — выдохнул я ей в рот. — Прямо сейчас.

— Да, — выдохнула она. — Давай.

Я убрал руку, быстро стянул с себя остатки одежды — штаны, белье, все к черту. Мой член стоял так, что, казалось, еще немного — и лопнет от напряжения. Я навис над ней, раздвинул ее ноги коленом, и на секунду замер, глядя в глаза.

— Если больно — скажи.

— Не будет больно.

Я вошел.

Медленно, по миллиметру, чувствуя, как она раскрывается мне навстречу, как туго, горячо, влажно. Она выдохнула, прикрыв глаза, и я замер, давая привыкнуть. Внутри пульсировало, сжималось, приглашало глубже. Я двинулся вперед — еще, еще, пока не вошел полностью, до упора, чувствуя, как ее бедра смыкаются на моих, как ноги обвивают поясницу.

— Тимур, — выдохнула она. — Боже...

Я начал двигаться. Медленно, плавно, почти нежно, чувствуя каждую складочку внутри, каждый миллиметр, каждое движение. Она подмахивала в такт, инстинктивно, неосознанно, и это было так чертовски правильно, что мозг плавился. Я смотрел на нее сверху, на ее лицо, искаженное наслаждением, на грудь, подпрыгивающую в такт толчкам, на то, как она кусает губы, пытаясь не кричать слишком громко.

— Не сдерживайся, — шепнул я, ускоряясь. — Я хочу слышать тебя.

Она закричала. Громко, в голос, запрокинув голову. Ее тело выгнулось, сжалось вокруг меня так сильно, что я едва не кончил сразу. Член пульсировал внутри, требуя разрядки, но я сдерживался, замедляясь, давая ей пережить первую волну, чувствуя, как спазмы оргазма стихают, сменяясь новой волной желания.

— Сильнее, — выдохнула она, открывая глаза. — Пожалуйста. Сильнее.

Я сорвался.

Дальше был просто животный, первобытный ритм. Я вколачивался в нее так, что шезлонг ходил ходуном, так, что она вскрикивала при каждом толчке, так, что мир сузился до точки соприкосновения наших тел. Ее ноги обвивали меня мертвой хваткой, руки царапали спину, она двигалась навстречу, принимая, требуя, беря. Я чувствовал, как нарастает напряжение, как внутри закипает лава, как дракон ревет, требуя разрядки.

Я просунул руку между нами, нащупал клитор, надавил — и она взорвалась снова. С криком, с судорогой, сжавшись вокруг меня до боли. И я полетел следом, уткнувшись лицом в ее шею, выплескиваясь в нее горячими толчками, выкрикивая ее имя как молитву.

— Надя! Надя!

Мы замерли. Тяжело дышали, обливаясь потом, дрожа от пережитого. Я чувствовал, как ее сердце колотится где-то под моей грудью, как ее пальцы гладят мою спину, как она приходит в себя.

Я поднял голову, посмотрел в глаза. Они блестели от слез — настоящих, живых, счастливых. Я поцеловал ее — нежно, почти благоговейно, смакуя вкус губ, смешанный с солью.

— Это было... — выдохнула она.

— Невероятно, — закончил я за нее.

Мы лежали на шезлонге, укрытые пледом. Я нашел его где-то в углу крыши — видимо, прошлые гости забыли. Надя прижималась ко мне, положив голову на грудь. Я гладил ее волосы, вдыхал их запах и чувствовал, как во мне разливается тепло.

— Тимур, — сказала она вдруг.

— М?

— А что там было в бассейне? Правда? Что коснулось моих ног?

Я замер. Черт. Она помнит.

— Я же сказал, — ответил как можно спокойнее. — Я. Я коснулся.

— Но это было... длинное. Скользкое. Обвилось вокруг лодыжки. У тебя нет таких... приспособлений.

Я усмехнулся.

— Надя, у меня вообще нет приспособлений. Только то, что дала природа.

— Но тогда...

— Ты просто испугалась. Вода, темнота, молоко — показалось.

Она замолчала. Но я чувствовал, что не верит. Или верит, но сомневается.

— Ладно, — сказала она наконец. — Наверное, ты прав.

Я выдохнул. Пока не время. Не сейчас.

— Надя, — я приподнял ее лицо за подбородок. — Я не знаю, что будет завтра. С Аланой, с семьей, с наследством. Но одно я знаю точно: я не отпущу тебя. Никогда.

Она смотрела на меня долго. Очень долго. А потом улыбнулась — той улыбкой, ради которой я готов был сжечь весь мир.

— Я никуда и не собиралась.

— Тогда договорились.

Мы целовались под звездами, и ночной город сиял внизу, и шампанское играло в бокалах, и я чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Впервые за долгие годы.

Внизу, в темноте, кто-то мог следить за нами. Алана, ее люди, моя семья — плевать. Пусть смотрят. Пусть знают. Эта женщина — моя. И я буду защищать ее любой ценой. Даже если для этого придется сжечь дотла весь этот чертов город.

Утром я проснулся от того, что солнце било прямо в глаза, а в руке была теплая тяжесть — Надя, свернувшаяся калачиком у меня под боком. Ее волосы щекотали подбородок, дыхание было ровным и глубоким, и на какой-то бесконечный миг я позволил себе просто лежать и чувствовать это. Ее тепло. Ее запах. Ее присутствие.

Вчерашняя ночь стояла перед глазами как в тумане — и одновременно каждый момент отпечатался в памяти с фотографической четкостью. Как она смотрела на меня под звездами. Как двигалась подо мной. Как кричала мое имя.

— Ты не спишь? — сонный голос вырвал меня из воспоминаний.

— Нет, — шепнул я, касаясь губами ее макушки. — Размышляю.

— О чем?

— О том, как мне повезло.

Она фыркнула, но я чувствовал, как улыбнулась в мою грудь.

— Льстец.

— Реалист.

Мы еще полчаса валялись в постели, пока в дверь не постучали — горничная с завтраком, который я заказал еще ночью, пока Надя спала. Кофе, круассаны, фрукты, свежевыжатый сок. Она смотрела на этот сервированный на террасе стол круглыми глазами.

— Тимур, это... слишком.

— Для тебя — ничего не слишком.

Вечером предстоял прием. Официальная часть — партнеры, их жены, местная элита. Надя нервничала, перебирая платья, которые мы купили в бутике. Я сидел в кресле и наблюдал за этим представлением с удовольствием, от которого член снова наливался кровью.

— Это? — она вышла в красном, облегающем, с открытой спиной.

— Слишком откровенно. Для чужих глаз.

— Это? — синее, длинное, с разрезом до бедра.

— Слишком закрыто. Хочется снять.

— Тимур!

— Я серьезно. Ты в любом выглядишь так, что хочется утащить тебя обратно в постель. Но для людей выбери что-то... нейтральное.

Она остановилась на черном коктейльном платье чуть выше колена, с закрытым верхом, но чертовски элегантном. Волосы уложила волнами, макияж — вечерний, но не вульгарный. Когда она вышла ко мне, я забыл, как дышать.

— Идем? — спросила она, и в глазах плясали чертики.

— Если ты не передумаешь и не останешься здесь, я тебя убью.

Она рассмеялась и поцеловала меня, стирая все мысли о приеме. На несколько минут.

Вечеринка проходила в главном зале отеля — люстры, мрамор, шампанское рекой, официанты с подносами. Местная элита переливалась бриллиантами и фальшивыми улыбками. Я держал Надю за руку, представляя партнерам, и видел, как мужики провожают ее взглядами. Это бесило, но я сдерживался. Она со мной. Только со мной. Пусть смотрят.

Мы болтали с каким-то нефтяником и его женой, когда я краем глаза заметил движение у входа. И тут же все внутри сжалось в тугой узел.

Он вошел в зал — лысеющий, с брюшком, в дорогом костюме, который сидел на нем как на корове седло. Маленькие поросячьи глазки шарили по залу в поисках добычи. Я не знал, кто это, но инстинктивно напрягся.

— Тимур? — Надя почувствовала мое состояние. — Что случилось?

— Тот тип у входа. Ты его знаешь?

Она проследила за моим взглядом, и я увидел, как ее лицо изменилось. Сначала узнавание. Потом отвращение. Потом — страх? Нет, скорее брезгливость.

— Это... — она сглотнула. — Это тот банкир. Из собеседования. Помнишь, я рассказывала?

Я помнил. «Арбуз растет, а кончик сохнет» — ее фраза. И предложение «межличностной коммуникации» под столом. Кулаки сжались сами собой.

— Не обращай внимания, — сказал я спокойно. — Просто держись рядом.

Но он уже заметил ее. Поросячьи глазки расширились, на лице расплылась сальная улыбка. Он направился к нам, расталкивая гостей локтями.

— Наденька! — голос, мерзкий, масляный, резанул по ушам. — Какая встреча! Вы ли это?

Он подошел вплотную, игнорируя меня, схватил ее руку и попытался поцеловать. Надя дернулась, высвобождаясь.

— Здравствуйте, — холодно ответила она.

— Какая вы сегодня... — он облизнулся, разглядывая ее откровенно, раздевая взглядом. — Совсем не та девочка, что была у меня на собеседовании. Похорошели-то как! Я тогда сразу понял, что вы — алмаз неограненный. Если бы вы согласились на мои условия...

— Она не согласилась, — перебил я, выступая вперед и заслоняя Надю. — И никогда бы не согласилась.

Банкир наконец соизволил обратить на меня внимание. Оценил костюм, часы, положение в пространстве. Улыбочка сползла, сменившись настороженностью.

— А вы, простите...

— Тимур Абесович, — ответил я, не протягивая руки. — Ее мужчина.

— Ах, вот как, — он перевел взгляд с меня на Надю и обратно. — Поздравляю. Хороший выбор, Наденька. Очень хороший. Только смотрите, — он понизил голос до доверительного шепота, обращаясь ко мне, — девочка-то с огоньком. Я ее помню. Такая и укусить может. Если что — возвращайтесь, Наденька, я всегда готов продолжить наше собеседование.

Он подмигнул ей, и в этот момент во мне что-то оборвалось.

Я шагнул вперед, оказавшись с ним нос к носу. Он был ниже на полголовы, и мне пришлось смотреть вниз, чтобы поймать его взгляд.

— Еще одно слово, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только он, — и я лично прослежу, чтобы ваш банк закрыли завтра же. А вас вышвырнут из профессии с волчьим билетом. Вы меня поняли?

Он побледнел. Отступил на шаг.

— Да вы... да кто вы такой...

— Тот, кто может это сделать, — ответил я. — А теперь исчезните.

Он исчез. Растворился в толпе быстрее, чем я ожидал. Я развернулся к Наде — она смотрела на меня круглыми глазами.

— Тимур...

— Уходим.

— Что? Но мы только пришли...

— Я сказал — уходим.

Я схватил ее за руку и потащил к выходу, игнорируя удивленные взгляды гостей. Надя спотыкалась на каблуках, пытаясь поспеть за мной.

— Тимур, подожди! Ты чего? Из-за этого придурка?

Я молчал. Вывел ее на улицу, в ночную прохладу, и только там остановился, развернул к себе.

— Он смотрел на тебя, — выдохнул я. — Как на кусок мяса. Говорил с тобой как с... как с вещью. И предлагал...

— Я знаю, — перебила она. — Но ты же видишь, что мне плевать. Что он мне никто. Что я с тобой.

— Вижу. — Я провел рукой по лицу, пытаясь успокоиться. — Вижу. Но внутри все кипит. Эта скотина еще дышит с тобой одним воздухом, и меня это бесит. Неадекватно, дико, по-собственнически бесит.

Она смотрела на меня долго. А потом улыбнулась — мягко, тепло.

— Ты ревнуешь.

— Да.

— Ко мне? К этому?

— Ко всем, кто смотрит на тебя дольше секунды. — Я притянул ее к себе. — Ты моя. И я никому не позволю даже думать о тебе как о... доступной.

— Тимур, — она прижалась щекой к моей груди, — я никому и не была доступной. Кроме тебя.

Я выдохнул. Напряжение потихоньку отпускало.

— Прости, — сказал я в ее макушку. — Испортил вечер.

— Не испортил. Спасибо, что заступился.

— Я бы его убил, если бы он продолжил.

— Знаю. Поэтому спасибо, что не убил. Полиция бы не поняла.

Я усмехнулся. Она умела разрядить обстановку.

— Что будем делать? — спросил я. — Вернемся?

— Нет, — она подняла голову, посмотрела в глаза. — Увези меня отсюда. Куда-нибудь, где нет этих людей. Только ты и я.

— В коттедж?

— На крышу, — улыбнулась она. — Там звезды. И шампанское осталось.

— Там холодно.

— Ты согреешь.

Я поцеловал ее, чувствуя, как сердце наконец-то успокаивается. Ревность — дрянь. Но знать, что она выбрала меня, что она здесь, со мной, добровольно — это стоило всех вспышек гнева.

— Идем, — сказал я, беря ее за руку. — Согрею.

Мы пошли к коттеджу, оставляя за спиной шум вечеринки, фальшивые улыбки и этого мерзкого банкира с его сальными взглядами. Впереди была только ночь, звезды и она.

Та, ради которой я готов был сжечь весь этот чертов город.

Мы влетели в коттедж, даже не включив свет. Луна светила сквозь панорамные окна так ярко, что казалось, внутри зажгли сотню свечей. Надя рассмеялась, когда я прижал ее к стене прямо в прихожей, впиваясь в губы поцелуем.

— Тимур, — выдохнула она между поцелуями, — мы даже раздеться не успели...

— Успеем.

Я рванул молнию на ее платье, и черный шелк послушно стек на пол, открывая мне ее всю — в кружевном белье, которое я не видел, когда она одевалась. Черный бюстгальтер, такие же трусики-стринги, чулки с поясом. У меня перехватило дыхание.

— Ты специально? — спросил хрипло.

— Для себя, — улыбнулась она. — Но если тебе нравится...

Я опустился на колени. Прямо там, на холодном полу прихожей, не в силах ждать ни секунды. Провел руками по ее бедрам, вдыхая запах — возбуждение, духи, она. Пальцы скользнули под кружево трусиков, стягивая их вниз. Она послушно приподняла ноги, помогая мне, и через мгновение я видел ее всю — открытую, влажную, готовую.

— Тимур... — голос ее дрогнул.

Я не ответил. Я просто приник губами к самому центру ее желания.

Она вскрикнула, вцепившись в мои волосы. Я втягивал, лизал, покусывал, чувствуя, как она течет, как с каждым движением языка становится все влажнее, как ее ноги подкашиваются. Я поддерживал ее за бедра, не давая упасть, и продолжал — медленно, смакуя, изучая. Ее вкус сводил с ума — терпкий, женский, живой. Я мог бы делать это вечность, слушать ее стоны, чувствовать, как дрожит ее тело.

— Пожалуйста, — выдохнула она. — Я сейчас...

Я усилил нажим, проникая языком внутрь, и одновременно надавил пальцем на клитор. Она закричала, выгибаясь, сжимая мою голову бедрами, и я чувствовал, как волна оргазма накрывает ее, как пульсирует внутри, как она выплескивается мне в рот. Я пил ее, не останавливаясь, продлевая наслаждение, пока она не обмякла, повиснув на моих плечах.

Я поднял голову, глядя на нее снизу вверх. Глаза застилала пелена желания, но я видел главное — она счастлива. Довольна. Моя.

— Иди сюда, — шепнул я, поднимаясь.

Подхватил ее на руки и понес в спальню. Нашу спальню. Ту, где этой ночью мы уже любили друг друга, но сейчас мне нужно было больше. Больше ее. Глубже. Сильнее.

Я опустил ее на кровать, навис сверху, целуя грудь, живот, бедра. Она извивалась подо мной, гладила мою спину, царапала плечи. Я чувствовал, как внутри разгорается огонь — не только человеческое желание, но и то, древнее, драконье, требующее полного обладания, полного слияния.

— Хочу тебя, — выдохнул я ей в губы. — Так, что сейчас взорвусь.

— Так взрывайся, — улыбнулась она.

Я вошел в нее резко, глубоко, одним движением. Она вскрикнула — но не от боли, от полноты ощущений. Внутри было горячо, влажно, тесно — идеально. Я начал двигаться, сначала медленно, потом быстрее, чувствуя, как нарастает ритм, как она подмахивает в такт, как наши тела становятся единым целым.

— Тимур, — шептала она, — еще, пожалуйста, еще...

Я перевернул ее на четвереньки. Так было глубже, так я мог видеть, как она двигается навстречу, как красиво выгибается спина, как я вхожу в нее сзади, наблюдая за каждым миллиметром. Я вошел снова, и она застонала, уткнувшись лицом в подушку.

— Смотри на меня, — попросил я.

Она повернула голову, и я увидел ее глаза — мутные от наслаждения, зрачки расширены, губы припухли. И в этот момент я почувствовал это.

Жар. Не просто возбуждение, а внутренний огонь, поднимающийся откуда-то из живота, разливающийся по венам. Дракон просыпался, требуя выхода, требуя свободы, требуя ее всю, без остатка.

Я замер на секунду, пытаясь сдержаться. Нельзя. Не сейчас. Она не должна увидеть.

— Не останавливайся, — выдохнула она, подаваясь назад. — Пожалуйста...

Я двинулся снова, но чувствовал, как меняется тело. Кожа горела, мышцы напрягались, и самое страшное — глаза. Я знал, что они меняются. Зрачок вытягивается, становится вертикальным, радужка светится в темноте.

Я отвел взгляд, уставившись в стену перед собой. Продолжал двигаться, стараясь не смотреть на нее, не дать ей увидеть мое лицо. Но она хотела видеть меня, тянулась, ловила мой взгляд.

— Тимур, посмотри на меня, — прошептала она.

Я не мог. Если я посмотрю, она увидит. И тогда всё рухнет.

— Не могу, — выдохнул я сквозь зубы.

— Почему?

— Потому что если я сейчас на тебя посмотрю, я кончу. А я хочу, чтобы ты кончила еще раз.

Она застонала от этих слов, и я понял, что сработало. Женщины любят, когда мужчина теряет контроль из-за них. Я ускорился, вколачиваясь в нее, чувствуя, как приближается разрядка — и у нее, и у меня. Дракон внутри ревел, требуя свободы, но я сжимал волю в кулак, не позволяя себе измениться полностью.

Она закричала, содрогаясь в оргазме, сжимая меня внутри так сильно, что я не выдержал. Волна накрыла с головой, я выплеснулся в нее, выкрикивая ее имя, чувствуя, как мир схлопывается до точки соприкосновения наших тел.

Я рухнул рядом, тяжело дыша, чувствуя, как жар постепенно спадает, как дракон успокаивается, насытившись. Мы лежали, переплетенные, мокрые от пота, и я боялся открыть глаза. Боялся, что она увидит их и поймет.

— Тимур, — ее голос был тихим, довольным. — Это было... невероятно.

Я повернул голову, рискуя. В комнате было темно, луна уже ушла за горизонт, и только слабый свет пробивался из коридора. Она смотрела на меня счастливыми глазами — обычными, человеческими, без тени страха или удивления. Не увидела. Или не заметила.

— Ты как? — спросил я, все еще хрипло.

— Я — божественно, — она улыбнулась, поцеловала меня в плечо. — Ты меня сегодня... отымел так, что я ног не чувствую.

— Плохо?

— Хорошо. Очень хорошо. Спасибо.

Я выдохнул. Прижал ее к себе, чувствуя, как постепенно успокаивается сердце. Дракон внутри довольно мурлыкал, свернувшись клубком. Он получил свое. Мы оба получили.

— Спать? — спросил я.

— М-м-м, — она уже проваливалась в сон, разморенная, удовлетворенная. — С тобой.

— Со мной.

Я натянул одеяло, укрывая нас обоих. Она мгновенно уснула, пригревшись у меня под боком. А я еще долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и думая об одном: как долго я смогу это скрывать? И что будет, когда она узнает?

Но сейчас, в этот момент, было только одно — ее тепло, ее дыхание, ее доверие. И моя клятва защищать ее любой ценой. Даже от себя самого.

Обратный перелет прошел как в тумане. Точнее, в розовом, пушистом, абсолютно счастливом тумане. Я сидела в кресле самолета, пила шампанское (уже не то чтобы очень хотелось, но Тимур смотрел так, что отказаться было невозможно), и глупо улыбалась в иллюминатор.

— Ты светишься, — заметил он, касаясь губами моей руки.

— А ты нет? — повернулась я к нему.

— Я всегда свечусь, — усмехнулся он. — Просто теперь знаю почему.

Мы целовались на взлете, на посадке и в машине по дороге к моему дому. Водитель делал вид, что он стеклянный, но я видела его уши — горели алым. Было смешно и хорошо. Очень хорошо.

— Я скучать буду, — сказала я, когда машина остановилась у моего подъезда.

— Я тоже, — Тимур взял мое лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Но это ненадолго. У меня тут дела, потом — снова к тебе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Поцелуй на прощание был долгим, тягучим, почти неприличным для дневного времени. Когда я наконец вышла из машины, ноги подкашивались. В руках — огромный букет белых роз, который он вручил перед выходом. «Чтобы помнила», — сказал.

Я зашла в подъезд, в лифт, открыла дверь своей скромной однушки — и выдохнула. Дома пахло пылью, одиночеством и прошлой жизнью. Но сейчас, с этим букетом, с этим счастьем внутри, даже обшарпанные стены казались милыми.

Поставила цветы в вазу — единственную приличную, хрустальную, мамино наследство. Налила воды, расправила лепестки. Красота.

Потом рухнула на диван, уставилась в потолок и улыбнулась. Вспомнила, как он смотрел на меня сегодня утром. Как целовал перед выходом. Как шептал, что я — его. Сердце заходилось от счастья.

— Надя, ты влюбилась, дура, — сказала я себе вслух. — По уши, бесповоротно, катастрофически.

И засмеялась. Потому что это было правдой. И это было прекрасно.

Я уже представляла, как проведу этот день: душ, маска для лица, любимый сериал, долгие размышления о том, что надеть на следующую встречу. Может, даже уборку сделать — в конце концов, Тимур обещал приехать, не тащить же его в эту захламленную квартиру...

Звонок в дверь грянул как гром среди ясного неба.

Я подскочила на диване. Сердце сначала ухнуло в пятки, потом радостно подпрыгнуло — Тимур вернулся? Не утерпел?

Подлетела к двери, глянула в глазок.

И отшатнулась, будто кипятком ошпарили.

Вадик.

Стоял на площадке, мялся, оглядывался. Выглядел... никак. Обычно. Помятый, небритый, в дешевой куртке, которую я помнила еще с нашей семейной жизни. Глаза бегали.

Я замерла, прижавшись спиной к двери. Только не он. Только не сейчас. Когда всё так хорошо.

Звонок повторился. Настойчивее, дольше.

— Надь, открывай, я знаю, что ты дома! — его голос, такой знакомый и такой чужой одновременно.

Я стояла, не двигаясь. Может, уйдет? Может, показалось?

— Надь, давай без игр. Я видел, как тебя подвозили. На тачке какой-то. Ты там с хахалем своим прощалась. Так что открывай, поговорить надо.

Черт. Видел. Конечно, видел. Наш двор — проходной, окна на все стороны.

Я глубоко вздохнула, поправила халат (тот самый, шелковый, в котором вчера была на крыше — спасибо Тимуру, успела переодеться перед выходом), и открыла.

Вадик ввалился в прихожую, окинул меня быстрым взглядом. Остановился на халате, на моем лице — счастливом, отдохнувшем, другом. Усмехнулся криво.

— Хорошо выглядишь. Дорого, наверное, обходится?

— Чего тебе надо, Вадим? — спросила я, скрестив руки на груди. Голос звучал тверже, чем я себя чувствовала.

— Да так, зашел проведать бывшую жену. — Он прошел в комнату, огляделся, заметил цветы. — Ого, розы. Дорогие. Это тот, что ли, подарил? С машиной?

— Тебе какое дело?

— Мне, Наденька, самое прямое дело. — Он развернулся ко мне. В глазах — знакомая смесь наглости и неуверенности. — Деньги нужны.

Я засмеялась. Искренне, горько.

— Ты серьезно? Ты приперся ко мне домой, чтобы снова просить деньги?

— Не просить, — он шагнул ближе. — Требовать. Ты же теперь при деньгах, я видел. Мужик у тебя явно не бедный. Так что поделись.

— Вадим, у меня нет денег. Всё, что было, я тебе отдала. Помнишь? Перед собеседованием в банк, которое ты мне устроил. Я тебе перевела почти всё.

— А, это, — он отмахнулся. — Это было давно. Я уже все потратил. Нужно еще.

— Ты потратил... — я почувствовала, как внутри закипает злость. — Ты потратил мои деньги, которые я копила годами, и пришел за новыми?

— А что такого? Ты же моя жена.

— Бывшая!

— Ну, формально еще нет, — он усмехнулся. — Развод мы не оформили, забыла?

Я замерла. Черт. Черт, черт, черт. С этой всей кутерьмой — клуб, увольнение, новая работа, Тимур — я совершенно выпустила это из виду. Мы не развелись. Мы просто разъехались, и я подала заявление, но суды, сроки... Оно еще не вступило в силу.

— И что с того? — спросила я осторожно.

— А то, Наденька, что пока мы муж и жена, я имею право на твои доходы. И на квартиру эту. — Он обвел рукой пространство. — Ипотечная, да? А платили мы вместе? Я тоже вкладывался.

— Ты вложил первый взнос, который тебе мать дала, и всё! Я выплачивала ипотеку одна последние два года!

— А документы? — он прищурился. — Есть у тебя документы, что ты одна платила? Чеков не сохранила, я знаю. Ты всегда всё теряла.

Я молчала. Потому что он был прав. Часть платежей шла с моего счета, да, но часть — наличкой, через терминалы, и чеки я действительно не хранила. А первоначальный взнос — его. Формально — его.

— Так что давай договоримся, — он подошел вплотную. — Ты даешь мне денег. Сейчас. Немного, тысяч сто — и я отстану. А потом, когда разведемся, ты оставляешь мне квартиру. Я продам, поделюсь с тобой половиной, конечно, но основное — мне.

— Ты охренел? — выдохнула я.

— А что такого? Ты же теперь с богатым. Он тебе новую купит, побольше. А мне с этого угла жить. Или ты хочешь, чтобы я в суд пошел? Рассказал, как ты в БДСМ-клубе работаешь? Как клиентов... обслуживаешь? Думаешь, твой новый хахаль это оценит? Или на работе твоей прежней — о, кстати, как там банк? Не взяли?

У меня внутри всё оборвалось. Он знает. Про клуб? Откуда?

— Откуда ты знаешь про клуб?

— Следил, — пожал плечами Вадик. — Думал, может, ты там с кем-то... ну, ты понимаешь. А тут такое. Госпожа, значит. Доминатрикс. Круто. И клиенты у тебя, наверное, богатые. Так что не обеднеешь.

Я смотрела на него и видела — чужого человека. Опасного. Готового на всё.

— Я не отдам квартиру, — сказала тихо. — И денег у меня нет.

— Найди, — он развернулся к двери. — У тебя неделя. Через неделю приду за ответом. Или деньги, или начинаю суды. И кстати, — он обернулся на пороге, — цветочки красивые. Передавай привет своему. Пусть знает, с кем связался.

Дверь захлопнулась.

Я стояла посреди комнаты, прижав руки к груди, и чувствовала, как рушится мир. Тот самый, розовый, счастливый, который я построила всего за пару дней. Розы в вазе пахли так же нежно, но теперь их аромат казался ядовитым.

Что делать? Рассказать Тимуру? Он же полезет разбираться, убьет его или что похуже. А Вадик не отстанет, он же как клещ. И если Тимур узнает про мои проблемы, про долги, про этого упыря...

Но если не расскажу, Вадик действительно начнет суды. И про клуб расскажет. И про работу мою. И Тимуру — ему же важно, что скажут партнеры? А если просочится в прессу?

Я села на диван, обхватила голову руками. Слезы подступили к глазам, но я не позволила им упасть.

— Ну уж нет, — прошептала я. — Я не сдамся. Не после всего.

Но внутри уже поселился холод. И страх. И понимание: счастье — штука хрупкая. Особенно когда у тебя есть бывший муж, готовый на всё.

После ухода Вадика квартира будто сжалась. Стены давили, воздух закончился, а розы, которые еще утром казались символом нового счастья, теперь стояли на столе как насмешка. Я сидела на полу в коридоре, прижимая колени к груди, и смотрела на дверь.

Он вернется. Вадик всегда возвращался. Как зубная боль, как тот самый сквозняк, от которого не спрятаться.

«Или ты отдаешь квартиру, или я рассказываю твоему богатому хахалю, на чем ты деньги зарабатываешь».

Я зажмурилась. Сказать Тимуру? И что? «Привет, мой бывший муж — ничтожество, которое меня шантажирует, а еще я должна тебе признаться, что моя работа — это не просто шоу, а повод для позора в глазах нормальных людей»?

Я не знала, чего боялась больше: что Тимур уйдет, узнав правду, или что останется и будет смотреть на меня с жалостью.

В дверь постучали.

Я вздрогнула. Сердце ухнуло вниз. Вадик? Нет, он бы не стал стучать, у него есть ключи. Хотя старые ключи я сменила месяц назад, но Вадик — тот еще таракан, мог и новые раздобыть.

— Надя, открой.

Голос Тимура. Низкий, напряженный, не терпящий возражений.

Я замерла. Только не сейчас. Только не с красными глазами, не в этом состоянии, не с этой паникой в голове.

— Надя, я знаю, что ты там. Или ты открываешь, или я выношу дверь. Выбирай.

Я встала. Ноги не слушались. Щеколда звякнула, и на пороге возник он — высокий, широкоплечий, с тяжелым взглядом, который прошелся по моему лицу, по спутанным волосам, по дрожащим пальцам, вцепившимся в дверной косяк.

Тимур шагнул внутрь, закрыл за собой дверь и просто обнял.

Без слов. Без вопросов. Просто прижал к себе так, что я на секунду забыла, как дышать. Его руки — стальные тиски, его запах — табак, кедр и что-то дикое, звериное, от чего внутри все переворачивалось. Я уперлась лбом ему в грудь и выдохнула. Всю боль, весь страх, всю эту чертову усталость.

— Тише, — его голос вибрировал где-то над макушкой. — Я здесь.

— Откуда ты... — начала я, но голос сорвался.

— Чувствую, — коротко ответил он. — Что-то не так. Рассказывай.

И я рассказала.

Про Вадика. Про шантаж. Про квартиру. Про то, что я официально все еще замужем за человеком, который готов продать меня любой ценой. Про унижение, которое снова накрыло меня с головой.

— Он сказал, что расскажет тебе про клуб, — выдохнула я, не поднимая глаз. — Про то, чем я занимаюсь. Про... ну ты знаешь.

Тимур слушал молча. Когда я закончила, он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. В его глазах не было ни жалости, ни осуждения. Только холодная, концентрированная ярость. Но ярость эта была направлена не на меня.

— С этого момента, — сказал он тихо, но так, что у меня мурашки побежали по спине, — ты ничего не решаешь одна. Мы разберемся с твоим Вадиком. Развод, квартира, ипотека — все будет решено. Я подключаю своих людей, и к завтрашнему вечеру у него не останется ни одного рычага давления.

— Тимур, ты не понимаешь, он же...

— Это ты не понимаешь, — перебил он, чуть сжимая мои плечи. — Ты сейчас не одна. И я не позволю какой-то мрази тебя шантажировать. Но есть условие.

Я замерла.

— Ты должна мне доверять. Полностью. Без недоговорок, без попыток справиться самой, без героического молчания. Если что-то идет не так, если кто-то угрожает, если тебе страшно — ты звонишь мне. В любое время дня и ночи. Договорились?

Я сглотнула. В горле стоял ком.

— Договорились, — прошептала я.

— И второе. Ты переезжаешь ко мне.

Я открыла рот, чтобы возразить, но Тимур не дал.

— Это не обсуждается. Алана вышла на твой след. Я не знаю, что у нее в голове, но она уже убила однажды. Я не позволю ей подобраться к тебе. Мой дом — это крепость. Охрана, сигнализация, территория. Там ты будешь в безопасности.

— Алана? — Я похолодела. — Та девушка с вечеринки? Она... убила?

— Да. И это не фигура речи. Поэтому, Надя, собирай вещи. Прямо сейчас.

Я смотрела на него и видела не того самоуверенного бизнесмена из вип-ложи, не того хищника, который купил клуб и разгуливал по нему как хозяин жизни. Я видела мужчину, который боялся. Боялся за меня. И этот страх был таким искренним, таким первобытным, что у меня перехватило дыхание.

— Хорошо, — сказала я. — Я согласна.

Тимур выдохнул. Провел ладонью по моей щеке, убирая влажную дорожку слезы, которую я даже не заметила.

— Умница. Иди собирайся. Я пока позвоню своим.

Я кивнула и пошла в спальню. Достала чемодан. Руки дрожали, но внутри вдруг разлилось странное тепло. Спокойствие. Впервые за долгое время я чувствовала, что за моей спиной кто-то есть. Кто-то, кто не предаст, не кинет, не обменяет на квартиру или на шанс в банке.

Через двадцать минут чемодан был собран. Я оглянулась на эту маленькую, ипотечную, так и не ставшую родной квартиру. Здесь я хоронила свои надежды, здесь ловила мужа с проституткой, здесь плакала ночами от одиночества. И здесь же сегодня утром стояли розы, подаренные Тимуром.

Она взяла букет. Розы я тоже заберу. Это моя новая жизнь.

В коридоре Тимур разговаривал по телефону. Его голос звучал жестко, отрывисто:

— Да, прямо сегодня. Чтобы завтра утром у него не было ни копейки. И документы подготовь, я пришлю данные. Да, и скажи охране, мы выезжаем.

Он обернулся, увидел меня с чемоданом и розами, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Готова?

— А если я скажу «нет»? — спросила я с вызовом, в котором уже не было прежней силы, скорее привычка огрызаться.

— Я все равно тебя увезу, — ответил он серьезно. — Даже если придется нести на руках.

Я фыркнула, но внутри все пело. Он не шутил.

В машине я смотрела в окно на уплывающие огни города. Тимур сидел рядом, положив ладонь на мое колено — просто, собственнически, успокаивающе.

— Тимур, — тихо спросила я. — А что будет завтра?

— Завтра, — ответил он, чуть сжимая пальцы, — мы начнем войну. Но теперь ты в моем тылу. И я не проигрываю.

Я повернула голову и встретила его взгляд. В темноте салона его глаза казались почти черными, но я готова была поклясться, что на долю секунды в них мелькнул вертикальный зрачок.

Или мне показалось?

Вадик исчез из жизни Нади так же внезапно, как появился. Мои люди сработали чисто: старые долги, пара запуганных кредиторов, намек на уголовное дело за мошенничество. Он даже вещи собирал в панике — я лично наблюдал с камер, которые распорядился поставить у ее подъезда после той ночи на крыше. Трясущимися руками запихивал шмотки в спортивную сумку, то и дело оглядываясь на дверь. Жалкое зрелище. Не мужик — тряпка.

— Уехал, — отрапортовал по телефону мой человек. — Сел на поезд, направление — Краснодар. Дальше не проследили, вы же сказали только выгнать.

— Хорошо, — ответил я, глядя на Надю, которая спала на моей кровати, поджав ноги к животу, как ребенок. — Работайте дальше.

Я думал, что самое страшное позади. Что мы справились. Что теперь можно выдохнуть и просто жить. Идиот.

Алана не заставила себя ждать.

Через два дня после того, как я разобрался с Вадиком, у меня была назначена встреча с новыми партнерами из ОАЭ. Я приехал в офис, уверенный в себе, с подписанными контрактами в портфеле. И наткнулся на нее в переговорной.

— Тимурчик, — пропела Алана, восседая во главе стола рядом с моими будущими инвесторами. — А мы тебя заждались.

Она устроила провокацию. Прямо при арабах начала рассказывать, какой я «ненадежный партнер», как «бросаю женщин в беде», как «связался с сомнительным бизнесом». Я еле выкрутился — пришлось доставать компромат на ее отца, который я приберегал на крайний случай, и пускать пыль в глаза восточным гостям. Встреча была сорвана, но контракты я отстоял.

Алана ушла с улыбкой, поцеловав меня в щеку на прощание.

— Это только начало, милый, — шепнула она. — Я хочу видеть, как ты горишь. В прямом смысле.

Я понял: она не остановится. Игра пошла по-крупному. И если раньше я надеялся решить все миром, то теперь знал — придется воевать. Сначала нужно занять удобное для обороны место.

Загородный дом стоял в глубине леса уже триста лет. Я не любил сюда приезжать — слишком тяжелая была аура у этого места. Но сейчас выбора не оставалось.

Дом выстроили еще мой прапрадед, когда драконьи рода только начинали уходить в тень, прятаться от людей. Камень для фундамента везли с Алтая, бревна рубили в сибирской тайге, а окна заказывали в Германии — чтобы и смотреть красиво, и врага видеть за версту. Потом достраивали, перестраивали, проводили электричество и интернет, но дух остался тот же: древний, тяжелый, пропитанный кровью и магией.

Я помнил, как в детстве их с Русланом привозили сюда на лето. Дед учил нас превращаться в полнолуние, приковывая цепями в подвале, чтобы не разнесли дом к чертям. Помнил запах сырости и старого дерева, скрип половиц, тени, которые двигались сами по себе. Помнил, как однажды нашел в библиотеке книгу в человеческой коже — и дед не ругался, только усмехнулся: «Рано тебе еще, внук. Но любопытство — это правильно».

Сейчас дом стоял пустой. Руслан приезжал редко, дети боялись, а я не хотел ворошить прошлое. Но для Нади это было безопасным местом — стены, которые выдержат и пули, и магию, и гнев Аланы.

— Долго еще? — спросила Надя, поправляя ремень безопасности.

— Минут двадцать. — Я вырулил с трассы на грунтовку. — Если успеем до темноты.

За окном тянулся лес. Сосны уходили в небо такие высокие, что, казалось, подпирают тучи. Между ними — серые стволы осин, голые ветки берез, валежник, усыпанный рыжими иголками. Воздух здесь всегда пах сыростью и прелью, даже летом. А сейчас, в конце октября, запах стал гуще, плотнее — пахло землей, корой, приближающимися холодами.

Дорога петляла между холмов. Я знал здесь каждый поворот, каждую корягу. Справа мелькнул валун, поросший мхом, — дед называл Камнем Предков. Глупости, конечно, просто камень, но Надя смотрела в окно с таким любопытством, что я невольно улыбнулся.

— Здесь красиво, — сказала она. — Дико так.

— Дико и есть. Медведи водятся, кабаны. Лоси выходят на дорогу.

— Серьезно?

— Ага. Я в детстве видел лося. Огромный, выше машины. Дед сказал: если встретишь в лесу — не беги, все равно догонит.

Надя хмыкнула. Прижалась лбом к стеклу, разглядывая мелькающие стволы. Я покосился на нее — белая куртка, светлые волосы, расслабленные плечи. Она даже не представляла, в какую передрягу ввязалась. И хорошо. Пусть не представляет. Пусть думает, что это просто поездка за город.

Солнце уже садилось, пробивая лучами кроны. Лес становился другим — тени удлинялись, стволы чернели, воздух синел. Туман еще не начал подниматься, но я чувствовал, как холодеет воздух. Скоро стемнеет совсем.

— А ты здесь часто бываешь? — спросила Надя.

— Редко. Не люблю.

— Почему?

Я помолчал. Как объяснить, что стены этого дома помнят превращения, что в подвалах до сих пор висят цепи, а по ночам слышен шепот предков? Что воздух здесь насыщен настолько, что у обычного человека может закружиться голова и начаться галлюцинации?

— Старый дом, — ответил уклончиво. — Много воспоминаний.

— Плохих?

— Всяких. — Я сжал руль. — Но тебе понравится. Там баня есть, настоящая, по-черному топленная. И библиотека огромная.

— О, книги люблю. — Надя оживилась. — А что читают драконы?

Я поперхнулся воздухом.

— Что?

— Ну, в смысле, какие книги в старых домах хранят? Классику? Хронику? Рецепты зелий?

Она смеялась. Я выдохнул — шутит. Просто шутит.

— Рецепты зелий, — подтвердил я серьезно. — И руководство по отжигу драконьего пламени для чайников.

— О, мне бы такое, — Надя засмеялась. — А то вечно пламя не той температуры.

Я улыбнулся. Рядом с ней даже старый лес казался светлее. Я поймал себя на мысли, что хочу, чтобы эта дорога не кончалась. Чтобы можно было просто ехать и слушать ее голос, чувствовать ее тепло, вдыхать запах ее духов.

Мы миновали старые ворота — кованые, с гербом рода: дракон, вцепившийся в луну. Я глянул на герб и поморщился. Луна сегодня была почти полной. Плохой знак.

Дорога нырнула в низину. Здесь лес стал гуще, темнее, сосны обступили машину плотной стеной. Я сбросил скорость — дорога разбитая, ямы, корни, того и гляди колесо сломаешь.

— Красиво, — тихо сказала Надя, глядя наверх. — Как в сказке.

Я кивнул. Вокруг действительно было красиво — по-своему, по-лесному дико. Мох свисал с веток, папоротники еще не пожухли до конца, а в воздухе висела такая тишина, что звон в ушах стоял.

Слишком тихо.

Я насторожился. Лес не молчит никогда — птицы, ветки, звери. Сейчас не слышно было ничего.

— Тимур? — Надя почувствовала мое напряжение. — Что-то не так?

— Не знаю. — Я вглядывался в темноту между стволами. — Просто...

Слева, из-за деревьев, вылетел черный джип.

Он несся без фар, бесшумно, словно призрак. Удар пришелся в заднее крыло — «Мерседес» швырнуло в сторону, Надя вскрикнула, Я вывернул руль до упора, но колеса заскользили по мокрой хвое. Машину понесло на дерево.

Я успел сгруппироваться. Удар — подушка безопасности выстрелила в лицо, но я уже рвал ремень, вышибая дверь плечом.

— Надя! — заорал я, вываливаясь наружу. — Надя, вылезай!

Она была жива, я видел — шевелится, пытается отстегнуться. Белая куртка мелькнула в салоне. Хорошо.

Джип, который протаранил нас, уже разворачивался для нового удара. Из леса выскочили еще два — черные, злые, с тонированными стеклами. Люди Аланы, понял я. Иного быть не могло.

Двери распахнулись. Из машин высыпали фигуры в черном — пятеро, шестеро, черт, восемь. В руках автоматы, пистолеты, один с бейсбольной битой, обмотанной проволокой. Профессионалы. Убийцы.

Я выхватил пистолет. Выстрелил дважды — первый упал, второй схватился за плечо. Остальные открыли огонь.

Пули застучали по «Мерседесу», взрывая кору деревьев, высекая искры из камней. Я пригнулся, перекатился, уходя за толстую сосну. Краем глаза увидел, как Надя вываливается из машины.

— Беги! — заорал я, стреляя поверх ее головы. — В лес! Беги к дому!

Она замешкалась на секунду, глядя на меня огромными глазами, потом рванула в сторону. Белая куртка мелькнула между стволами и пропала. Хорошая девочка. Умница.

Трое отделились от группы, рванули за ней. Я выругался, выскочил из-за дерева, стреляя на ходу. Двое упали, третий спрятался за джип. Остальные переключили внимание на меня.

Пули свистели рядом. Одна обожгла плечо — царапина, ерунда. Вторая ударила в ногу, но я уже отпустил контроль, и чешуя проступила под кожей, принимая удар. Больно, но терпимо.

Я рванул вперед. Первому сломал шею голыми руками, второго отбросил ударом ноги, третьего... третий успел выстрелить в упор. Пуля вошла в грудь. Я зарычал — от боли, от ярости, от того, что где-то там, в лесу, бежит Надя, а эти твари ее ищут.

Чешуя поползла по телу, разрывая рубашку. Глаза загорелись желтым. Я уже не сдерживался.

Четвертого разорвал практически пополам. Пятому проломил череп ударом кулака, на котором уже проступили когти. Шестой попытался бежать — я догнал в три прыжка, схватил за горло, поднял в воздух.

— Где Алана? — прорычал я, чувствуя, как голос срывается на звериный рык.

— Не... не знаю... — захрипел тот. — Она сказала... девку убрать... и тебя...

Я сжал пальцы. Хруст. Тело упало к ногам.

Я оглянулся. Восемь трупов, кровь на хвое, разбитые машины. Тишина. Только ветер шумит в кронах, да где-то далеко ухает сова.

Надя.

Я рванул в лес, туда, где мелькнула белая куртка. Ветки хлестали по лицу, корни норовили сбить с ног, но я бежал, не чувствуя усталости. Сердце колотилось где-то в горле.

— Надя! — заорал я. — Надя!

Тишина.

Лес молчал. Темнота сгущалась, туман поднимался от земли, обвивая стволы. Где она? Куда побежала? В этой темноте, в этом тумане можно пройти в двух метрах и не заметить.

Я побежал дальше, прислушиваясь, вглядываясь. Где-то справа хрустнула ветка. Я метнулся туда, но это оказался кабан — здоровый секач, который фыркнул и ломанулся прочь.

— Надя! — снова крикнул я.

И вдруг — выстрел. Один. Совсем близко. Со стороны дома.

Я рванул туда, забыв про усталость, про боль, про все на свете. Только бы успеть. Только бы она была жива.

Я бежала. Ветки хлестали по лицу, царапали руки, цеплялись за волосы, но я не чувствовала боли. Только ужас, огромный, липкий, заполнивший всё внутри. И тишину. В ушах стоял звон, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Я не знала, куда бегу. Вперёд. Просто вперёд, подальше от того места, где стреляли, где Тимур остался один против этих чёрных фигур с автоматами. Где он крикнул мне: «Беги!», и я побежала, потому что не могла ослушаться, потому что в его голосе было что-то, не терпящее возражений.

Лес навалился со всех сторон. Тёмный, чужой, живой. Сосны уходили в чёрное небо, где не было видно ни звёзд, ни луны — только густая темень, в которой всё казалось одинаковым: стволы, корни, кусты. Я споткнулась о корень, упала, больно ударившись коленом о камень. Воздух со свистом вырвался из лёгких. Я замерла на секунду, прислушиваясь.

Сзади — ни звука. Ни выстрелов, ни криков, ни топота ног. Только ветер шумит в кронах, да где-то далеко ухает сова. Но тишина эта была страшнее любого шума. Потому что я не знала, что там, позади. Убили Тимура? Взяли в плен? Или уже идут за мной, просто идут тихо, чтобы не спугнуть?

Я вскочила и побежала дальше.

Ноги заплетались. Сапоги скользили по мокрой хвое, в них набилась земля, ветки, колючки. Джинсы промокли насквозь — я пробежала через какой-то ручей, даже не заметив, как холод обжёг щиколотки. Лёгкие горели, каждый вдох давался с хрипом, но останавливаться нельзя. Нельзя.

Мысли путались. Тимур. Тимур остался там. Что с ним? Он же не боец, он бизнесмен, у него пистолет, но их было много, очень много. Я видела, как они выскакивали из машин, как сверкнули стволы. Господи, пожалуйста, пусть он будет жив. Пусть он будет жив.

Колючая ветка полоснула по щеке. Я вскрикнула, прижала ладонь к лицу — на пальцах осталось что-то тёплое и липкое. Кровь. Плевать. Я побежала дальше.

В какой-то момент мне показалось, что сзади кто-то есть. Шорох, треск ветки, дыхание? Я резко обернулась, вглядываясь в темноту. Никого. Только стволы, стволы, стволы, бесконечные, как солдаты в строю. Но тени между ними двигались — или просто казалось от страха?

— Тимур? — позвала я шёпотом, не надеясь на ответ.

Тишина.

Я снова побежала.

Лес не кончался. Он тянулся, тянулся, бесконечный, враждебный, дышащий холодом и сыростью. Ноги уже не чувствовали земли, казалось, я бегу по вате. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Я споткнулась ещё раз, упала на колени, упёрлась руками в мокрую хвою и замерла, пытаясь отдышаться.

«Вставай, дура, вставай! — кричал внутренний голос. — Они идут!»

Но сил не было. Совсем. Я лежала, уткнувшись лбом в холодную землю, и слушала, как кровь стучит в висках. Господи, зачем я согласилась ехать? Зачем ввязалась во всё это? Сидела бы сейчас в своей квартире, с розами, с дурацкими мыслями о Тимуре, но живая, целая, в тепле...

Нет. Если бы я осталась, Вадик бы меня дожал. А Тимур... Тимур бы приехал, а я бы не открыла. Или открыла, и всё равно оказалась бы здесь, потому что от Аланы не спрячешься в квартире с ипотекой.

Алана. Красивая, холодная, с глазами, в которых плескалась смерть. Я видела её только раз, на той вечеринке, но запомнила навсегда. Та женщина смотрела на меня, как смотрят на муху, которую собираются прихлопнуть. И Тимур тогда напрягся, весь подобрался, словно готовился к прыжку.

«Она вышла на охоту», — написал он тогда.

Я заставила себя встать. Ноги дрожали, колени саднили, но я встала и пошла. Не побежала — пошла, хватаясь за стволы, чтобы не упасть. Надо найти дом. Тимур говорил про дом, куда они ехали. Если я доберусь до дома, там можно закрыться, там безопасно. Наверное.

Ветка снова хлестнула по лицу. Я зажмурилась, выставила руки вперёд и побрела дальше. Туман поднимался от земли — сначала лёгкой дымкой, потом гуще, плотнее, обвивая ноги, цепляясь за одежду. Стало холодно. Очень холодно. Пальцы онемели, носоглотку саднило от ледяного воздуха.

Лес начал редеть. Стволы расступились, и впереди показался просвет — не свет, а просто чуть более светлая темнота, чем вокруг. Я прибавила шагу, почти побежала, спотыкаясь о корни, вырываясь из липких объятий тумана.

Опушка.

Я вывалилась из леса, как вываливаются из кошмара в явь. Передо мной открылось пространство — поляна, залитая серебристым светом почти полной луны, которая наконец-то выглянула из-за туч. Высокая трава, в ней — россыпь поздних цветов, белых, похожих на звёзды. А вдали, на другой стороне поляны, угадывался тёмный силуэт огромного дома с остроконечной крышей.

Дом. Я почти добежала.

Я сделала шаг вперёд, собираясь рвануть через поляну, и замерла.

Из-за деревьев, прямо перед ней, вышла женщина.

Высокая. Стройная. Длинные платиновые волосы струились по плечам, переливаясь в лунном свете, словно расплавленное серебро. Лицо — точеное, аристократичное, с высокими скулами, чувственным ртом и глазами такого светлого оттенка, что казались почти прозрачными. На ней было длинное тёмное пальто, распахнутое, под ним — белое платье, струящееся при каждом шаге. Она двигалась плавно, хищно, как большая кошка, и от каждого её движения веяло такой древней, такой животной грацией, что у меня перехватило дыхание.

Красивая. До мурашек. До холодка в позвоночнике. Такая красота бывает только у существ, которые не совсем люди. Или совсем не люди.

Алана.

Она улыбнулась. Медленно, хищно, обнажая ровные белые зубы. И в этой улыбке не было ничего человеческого.

— Здравствуй, Надя, — сказала она. Голос низкий, грудной, обволакивающий. — Долго же ты бежала. Я уже заждалась.

Я попятилась. Ноги не слушались, в груди всё оборвалось. Я хотела закричать, позвать на помощь, но горло сдавило спазмом.

— Не бойся, — Алана сделала шаг вперёд. — Я не кусаюсь. Ну, почти. — Она усмехнулась собственной шутке. — Просто хочу посмотреть на ту, из-за которой Тимур решил отказаться от всего. От рода, от наследства, от меня. — В её голосе проскользнула сталь. — Знаешь, я представляла тебя другой. Более... эффектной. А ты так, ничего особенного.

Я сглотнула. Нашла в себе силы выдохнуть:

— Где Тимур?

Алана подняла идеальную бровь.

— Тимур? Ах да, твой герой-любовник. — Она склонила голову набок, разглядывая меня, как букашку под микроскопом. — Наверное, уже мёртв. Мои люди очень старательны.

— Нет, — выдохнула я. — Не может быть.

— Может, милая. Может. — Алана шагнула ещё ближе. Теперь между нами было не больше трёх метров. — Но ты можешь составить ему компанию. Я не злая, я даю воссоединиться.

Она подняла руку. Медленно, грациозно, словно собиралась коснуться волос. И вдруг — пальцы вспыхнули.

Огонь. Настоящий огонь, ярко-оранжевый, с синими языками по краям, вырвался из её ладони, взметнулся вверх, осветив поляну зловещим светом. Алана смотрела на этот огонь с нежностью, как на любимого питомца, и пламя плясало на её пальцах, лизало запястья, не причиняя вреда.

Я смотрела и не верила глазам.

Этого не может быть. Не бывает. Люди не владеют огнём. Это фокус, иллюзия, оптический обман. Сейчас я моргну, и всё исчезнет. Моргни, дура, моргни!

Я моргнула. Огонь не исчез.

Алана улыбалась, глядя на мое лицо. Ей нравилось, нравился этот ужас в глазах жертвы.

— Что... что ты такое? — прошептала я.

— А ты не догадалась? — Алана сделала ещё шаг. — Тимур тебе не рассказывал? Не показал? Какой же он глупый. Или просто жалел тебя. — Она рассмеялась — красиво, холодно, страшно. — Мы драконы, милая. Настоящие, древние, из крови и пламени. И ты вторглась на нашу территорию.

Пламя в её руке вспыхнуло ярче, вытянулось вверх, образуя огненный столб. Жар дохнул в лицо, обжигая щёки, суша глаза. Запахло палёной травой, серой, чем-то ещё, древним и страшным.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Разум отказывался принимать увиденное. Это сон. Кошмар. Сейчас я проснусь в машине, рядом с Тимуром, и он скажет, что всё хорошо.

Но огонь горел. Алана приближалась. И спасения не было.

Алана подняла руку. Огонь в её ладони разросся, загудел, завыл, превращаясь в шар размером с человеческую голову. Пламя пульсировало, дышало, жило своей жизнью, отбрасывая на поляну зловещие пляшущие тени. Трава вокруг Аланы начала сохнуть, сворачиваться, тлеть.

— Знаешь, — сказала Алана задумчиво, почти ласково, — я могла бы сделать это быстро. Ты бы даже не поняла, что случилось. Одна секунда — и ты пепел, лёгкий такой, серый, развеется по ветру. — Она склонила голову, разглядывая меня сквозь языки пламени. — Но ты отняла у меня слишком многое. Слишком долго я ждала. Так что смотреть я буду медленно. Вкушать.

Я пятилась. Ноги заплетались, натыкались на корни, на кочки. Я чувствовала спиной холод леса, куда только что выбежала, но вернуться туда — значило отвернуться от чудовища спиной. А стоять и смотреть в глаза смерти было не легче.

— Пожалуйста, — выдохнула я, не зная, о чём просить. О пощаде? О чуде? О том, чтобы это оказалось сном?

— Пожалуйста? — Алана рассмеялась. — Милая, ты правда думаешь, что это слово хоть что-то значит для меня? Я старше твоей бабушки, старше бабушки твоей бабушки. Я видела, как умирают империи. Я сама убивала королей. И ты просишь «пожалуйста»?

Она шагнула вперёд. Ещё шаг. Ещё. Пламя в её руке выросло, раздулось, загудело ультразвуком, от которого закладывало уши. Я чувствовала жар даже на расстоянии — сухой, обжигающий, предвестник смерти.

— Прощай, Надя, — улыбнулась Алана. — Передавай привет Тимуру. Если, конечно, встретишь его там.

Рука взметнулась вверх, готовая метнуть огненный шар. Я зажмурилась, инстинктивно втянув голову в плечи, прикрывая лицо руками. Сейчас. Сейчас.

Воздух взорвался.

Но не жаром.

Ветром.

Оглушительный хлопок, рёв, от которого заложило уши, и что-то огромное, чёрное, бесконечное рухнуло с неба прямо между мной и Аланой. Земля содрогнулась. Меня сбило с ног ударной волной, отбросило назад, в мокрую траву. Я перевернулась, закашлялась, подняла голову — и замерла.

Дракон.

Настоящий дракон.

Он был огромен — чёрный, как сама ночь, как смоль, как бездна. Чешуя переливалась в лунном свете, отливая синевой и серебром, каждое движение мускулов перекатывалось под этой бронёй мощью, от которой захватывало дух. Гребень на спине — острые шипы, уходящие к хвосту, которым дракон ударил по земле так, что пошла трещина. Крылья — сложенные, но я видела их размах, чувствовала, какой ветер они могут поднять. Голова — огромная, с вытянутой мордой, усеянной шипами, с горящими жёлтыми глазами, в которых плескался тот самый огонь, которым Алана только что угрожала.

Алана метнула шар.

Пламя ударило дракона в грудь — и растеклось по чешуе бессильными искрами. Дракон даже не вздрогнул. Он просто стоял, заслоняя меня своей тушей, смотрел на Алану сверху вниз, и в его взгляде было столько ярости, столько презрения, что я физически почувствовала, как воздух вокруг накаляется.

— Тимур, — выдохнула Алана. В её голосе не было страха. Только разочарование. — Ты всё испортил.

Дракон зарычал. Низко, глубоко, так, что вибрация ушла в землю, прошла сквозь меня, отозвалась в каждой косточке. Этот рык не предвещал ничего хорошего. Он предвещал смерть.

Я смотрела на дракона и не могла поверить. Тимур. Это Тимур. Человек, который целовал меня на крыше, который покупал цветы, который сказал: «Я не позволю какой-то мрази тебя шантажировать». Это он. Это чудовище из легенд. Это существо, которое может сжечь лес одним выдохом.

И он пришёл за мной.

— Ты не получишь её, — пророкотал дракон. Голос шёл откуда-то из глубины, искажённый, звериный, но я узнала интонации. Тимур. Мой Тимур. — Только через мой труп.

Алана усмехнулась. Красиво, холодно, безжалостно.

— Это обсуждаемо.

В её руке вспыхнул новый огонь — синий, белый, обжигающе яркий. Дракон шагнул вперёд, закрывая меня собой. Огромная лапа с когтями размером с кинжалы придавила землю рядом со мной.

— Лезь на спину, — прорычал он, чуть повернув голову. — Быстро.

Я смотрела на эту голову, на эти зубы, на жёлтые глаза, в которых сейчас плескалось что-то очень человеческое. Страх. За меня.

— Тимур...

— Быстро, мать твою!

Я вскочила. Ноги не слушались, но адреналин толкал вперёд. Подбежала к дракону, вцепилась руками в чешую — тёплую, живую, пульсирующую. Чешуя была гладкой, но нашлись выступы, за которые можно уцепиться. Я подтянулась, перекинула ногу, вскарабкалась на широкую спину, вцепилась в гребень.

Алана метнула огонь. Синий шар ударил дракона в бок, высек сноп искр. Тимур зарычал от боли, но устоял. Развернулся, взмахнул крыльями — раз, другой, поднимая тучу пыли и листьев.

— Держись! — рявкнул он.

Я вцепилась мёртвой хваткой.

Крылья ударили мощно, сильно, поднимая огромное тело в воздух. Земля ушла из-под ног. Я зажмурилась, чувствуя, как желудок проваливается куда-то вниз. Ветер взвыл в ушах, хлестнул по лицу ледяной крупой. Я открыла глаза и пожалела — под нами была пропасть, чёрный лес, уходящая вниз поляна, и крошечная фигурка Аланы, стоящей в круге выжженной травы.

Алана смотрела вверх. Даже на таком расстоянии я видела её лицо — перекошенное яростью, искажённое ненавистью. Красивое лицо, ставшее маской демона.

— Я всё равно убью тебя, дрянь! — донёсся ветром крик. — Ты не спрячешься! Я найду!

Дракон взмыл выше, выше, к самым тучам. Холод пробирал до костей, ветер срывал дыхание, но я не чувствовала ничего, кроме эйфории. Жива. Я жива. И Тимур жив. И он нёс меня куда-то в ночь, навстречу ветру и звёздам, которые наконец-то показались из-за туч.

Я прижалась щекой к тёплой чешуе и разрыдалась.

Дракон пошёл на снижение.

Я чувствовала это каждой клеткой — как напрягаются мышцы под чешуёй, как меняется угол крыльев, как воздух становится плотнее, теплее. Лес под ними расступился, открывая тёмную гладь воды. Озеро. Круглое, как чаша, окружённое соснами, с отражающейся в нём луной — огромной, почти полной, холодной.

Удар. Толчок. Дракон приземлился на берег — тяжело, мощно, взрыхлив когтями песок и гальку. Меня бросило вперёд, я едва удержалась, вцепившись в гребень так, что побелели костяшки.

А потом — тишина.

Только плеск воды, ветер в кронах и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, не желая успокаиваться.

Дракон замер. Стоял неподвижно, тяжело дыша, бока ходили ходуном. Пар вырывался из ноздрей, оседая инеем на песке. Я сидела у него на спине, вцепившись мёртвой хваткой, и не могла пошевелиться.

Это случилось. Это правда случилось.

Я видела дракона. Настоящего дракона. Сидела у него на спине. Летела над лесом. А до этого женщина сжигала траву голыми руками.

Я зажмурилась. Сильно, до цветных пятен. Открыла.

Дракон никуда не делся. Стоял, чёрный на чёрном фоне леса, только лунный свет серебрил гребень и кончики крыльев.

— Тимур? — позвала я. Голос сорвался на хрип.

Дракон шевельнулся. Огромная голова повернулась ко мне, и я снова встретилась с жёлтыми глазами. Сейчас они казались спокойнее, но всё равно — чужие. Звериные. Драконьи.

И вдруг тело подо мной начало меняться.

Я вскрикнула, отшатнулась, но удержаться на спине было не за что — чешуя двигалась, смещалась, уходила под кожу. Я соскользнула вниз, в песок, больно ударившись копчиком, и поползла назад, прочь, глядя, как огромная туша дракона съёживается, трансформируется, перетекает во что-то другое.

Это было страшно. И завораживающе. Как смотреть на рождение вселенной.

Крылья втянулись в спину, сложились, исчезли. Хвост укоротился, втянулся. Морда ушла, меняя очертания, становясь человеческим лицом. Чешуя побледнела, исчезла, обнажая кожу.

Через несколько секунд на песке, тяжело дыша, стоял Тимур.

Голый. Абсолютно.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Не потому что голый — а потому что это был он. Мой Тимур. С мокрыми от пота волосами, со ссадинами на плече, с кровью, запёкшейся на руке. Живой. Настоящий. Человек.

Который только что был драконом.

— Надя, — выдохнул он. Сделал шаг ко мне.

Я отползла назад, наткнулась спиной на камень.

— Не подходи.

— Надя, это я. Это Тимур.

— Я вижу, что Тимур, — голос дрожал, срывался. — Но ты был... ты был... это был ты? Тот дракон?

— Да.

— Этого не может быть. — Я замотала головой. — Драконов не существует. Это сказки. Это мифы. Я ударилась головой. Я сплю. Я сошла с ума.

— Надя...

— Нет! — Я зажмурилась, закрыла лицо руками. — Не говори ничего. Сейчас я открою глаза, и мы сидим в машине. Или я в клубе. Или вообще в психушке. Потому что это единственное объяснение.

Я сидела на песке, сжавшись в комок, и тихо плакала. Слёзы текли сквозь пальцы, капали на куртку, на джинсы. Всё тело трясло — то ли от холода, то ли от шока, то ли от всего сразу.

Тишина. Только вода плещется и ветер шумит.

А потом я почувствовала тепло. Сзади.

Руки обхватили меня со спины — сильные, горячие, живые. Тимур прижался ко мне, обнял, притянул к себе. Его грудь — голая, влажная — прижалась к спине. Сквозь тонкую куртку я чувствовала жар его тела, бешеный стук сердца. Его руки скрестились у меня на груди, прижимая, укрывая, защищая.

— Тише, — шепнул он мне в ухо. Голос низкий, хриплый, усталый. — Тише, маленькая. Я здесь. Мы в безопасности.

Я замерла. Его дыхание щекотало шею, его тепло проникало сквозь одежду, согревая, успокаивая. Я чувствовала его — настоящего, живого, тёплого. Не дракона. Мужчину.

— Это правда? — спросила я шёпотом. — Всё это правда?

— Правда.

— Ты был драконом.

— Да.

— А Алана... она тоже?

— Да. Мы все. Наш род.

Я молчала. Переваривала. Смотрела на озеро, на луну, на отражение сосен в тёмной воде. Красиво. Как в сказке. В страшной сказке, где я теперь живу.

— Мы на земле моего рода, — сказал Тимур тихо. — Здесь Алана не посмеет напасть. Границы держатся веками. Пока ты здесь — ты в безопасности.

Я повернула голову. Медленно, осторожно. Хотела посмотреть на него, хотела что-то сказать — может, пошутить, может, спросить, может, просто коснуться губами его губ, чтобы убедиться, что он настоящий.

И замерла.

Его глаза горели. В прямом смысле — горели жёлтым светом, ярким, как два маленьких солнца. И зрачки — вертикальные, звериные, драконьи — смотрели на меня в упор.

Я вскрикнула, отдёрнулась. Но Тимур держал крепко, не отпускал.

— Не бойся, — сказал он. Голос остался человеческим, несмотря на глаза. — Я не причиню тебе вреда. Никогда. Я просто... я не могу это контролировать, когда устаю. И когда сильно волнуюсь.

— Ты волнуешься? — выдохнула я.

— Я чуть не потерял тебя сегодня. — Он прижался лбом к моему виску. — Дважды. Сначала там, на дороге, потом на поляне. Я до сих пор чувствую этот запах... запах её огня рядом с тобой. Я волнуюсь. Да.

Я смотрела в его глаза. Жёлтые, светящиеся, нечеловеческие. И вдруг поняла, что они такие же, как тогда, в машине, когда мне показалось. И в бассейне. И в тот вечер, когда он смотрел на меня с крыши.

Это всегда было в нём. Просто я не хотела видеть.

— Ты страшный, — сказала я тихо.

— Знаю.

— Но ты мой страшный.

Он улыбнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ.

— Твоя. Вся эта драконья сущность — твоя.

Я протянула руку. Медленно, осторожно, коснулась пальцами его щеки. Кожа была горячей — горячее, чем у человека. Я провела по скуле, по линии челюсти, остановилась у уголка глаза.

— Не больно?

— Что?

— Когда глаза горят.

Тимур моргнул. Жёлтый свет погас, ушёл, оставив обычные карие глаза. Я выдохнула. Не заметила, что задерживала дыхание.

— Нет, — ответил он. — Не больно. Просто... странно.

Я кивнула. Посмотрела на озеро, на луну, на свои руки, испачканные землёй и кровью.

— Мне холодно.

Тимур встал, потянул меня за собой.

— Пошли. Дом рядом. Там тепло, там еда, там вода. Там безопасно.

Я взяла его за руку. Горячую, большую, надёжную. Руку человека, который только что был драконом. Руку человека, который спас мне жизнь.

— Тимур?

— М?

— Ты расскажешь мне всё? Потом?

Он посмотрел на меня. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — красивым, древним, чужим. Но глаза были свои.

— Всё, — пообещал он. — Каждую деталь. Но не сегодня. Сегодня ты просто будешь жить.

Я кивнула. И пошла за ним.

К дому, который ждал их на другом берегу озера. К новой жизни, в которой существовали драконы, летающие люди и женщины, мечущие огонь. К жизни, в которой я теперь была частью чего-то большего.

Это не было нежным. Это было голодным, жадным, звериным. Его рот накрыл мой рот, язык ворвался внутрь — горячий, требовательный, властный. Я задохнулась от напора, от вкуса — крови, дыма, чего-то древнего и сладкого. Его клыки коснулись моей губы, и я почувствовала солёный привкус — порезалась, но боли не было.

Тимур зарычал в поцелуй. Оторвался на секунду, чтобы прошептать:

— Прости. Я не могу медленно.

— Не надо медленно.

Он рванул мою куртку. Ткань затрещала, пуговицы разлетелись по песку. Свитер — тоже, просто разорвал пополам, обнажая грудь. Холодный воздух обжёг кожу, но тут же накрыл горячий рот. Он целовал мою шею, ключицы, грудь, покусывая, оставляя следы, от которых по телу шла дрожь.

— Тимур...

— Молчи. — Он поднял голову. Глаза горели жёлтым огнём, клыки блестели. — Просто чувствуй.

Он стянул с меня джинсы одним движением — ткань не выдержала, треснула по шву. Я осталась в одних трусах, на холодном песке, под огромной луной, а сверху нависал дракон в теле мужчины.

И мне не было страшно. Мне было жарко.

Он накрыл меня собой снова — грудь к груди, живот к животу. И я почувствовала его член — уже не через ткань, а живым, горячим, пульсирующим. Он упёрся в низ живота, скользнул по трусам, оставляя влажный след.

— С ума сойти, — выдохнула я. — Какой же ты...

— Большой? — Он усмехнулся. Клыки блеснули. — Это драконья кровь. Я не могу быть меньше.

— Я заметила.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Там, между его ног, жило нечто, от чего у любой женщины перехватило бы дыхание. Даже в полумраке, даже в лунном свете я видела каждую деталь — и не верила своим глазам.

Он был огромен. Длиннее предплечья, толще, чем я могла бы обхватить пальцами. Тёмно-розовый, влажный, пульсирующий в такт его сердцебиению. Вдоль ствола вилась толстая вена, которая вздрагивала каждый раз, когда Тимур делал вдох. А у основания, там, где он переходил в тело, кожа была чуть темнее, плотнее — я готова была поклясться, что вижу намёк на чешую, едва заметный рисунок, который исчезал, если приглядеться.

— Боже, — выдохнула я. — Как ты вообще... как это в меня помещалось?

Тимур усмехнулся. Медленно, хищно провёл рукой по своему стволу, сжимая, поглаживая, и я заворожённо следила за этим движением.

— Женщины нашего рода созданы для этого, — сказал он низко. — У них другое тело. Другая растяжимость. Другая... вместимость. — Он скользнул по мне взглядом. — Но ты не из нашего рода. И я до сих пор не понимаю, как ты меня принимаешь. Но принимаешь. Идеально.

Он наклонился, накрывая меня снова. Его причиндал лёг между моих ног, скользнул по влажным складкам, раздвинул их. Я ахнула — от ощущения этой тяжести, этой гладкой горячей плоти, которая тёрлась о клитор, дразнила вход, но не входила.

— Хочешь посмотреть? — спросил он, заглядывая в глаза.

— Что?

— Как он в тебя входит. Как ты его принимаешь.

Я сглотнула. Кивнула.

Тимур приподнялся на руках, давая мне обзор. Опустил взгляд вниз, туда, где их тела почти соприкасались. Потом медленно, мучительно медленно, толкнулся вперёд.

Я смотрела.

Головка коснулась входа — влажного, припухшего, готового. Раздвинула складки. Вошла. Чуть-чуть, только самым кончиком. Я видела, как тело принимает его, как растягивается, раскрывается, подстраивается под эту нечеловеческую форму.

Тимур замер.

— Смотри, — прошептал он. — Смотри, как ты красиво берёшь меня.

Он толкнулся глубже. Ещё. Ещё. Я смотрела, как плоть обхватывает ствол, как складки разглаживаются, как он исчезает внутри меня сантиметр за сантиметром. Это было завораживающе — видеть себя такой, видеть его таким, видеть, как мы соединяемся.

— Боже, — выдохнула я. — Ты такой... огромный. Я чувствую тебя внутри. Каждую жилку.

— А я чувствую тебя, — прорычал он. — Ты сжимаешь меня. Господи, Надя, как ты сжимаешь...

Он вошёл до конца. Я ощутила, как его лобок коснулся клитора, как яйца — тяжёлые, горячие — прижались к промежности. Я была заполнена полностью. До краёв. Казалось, ещё чуть-чуть — и он коснётся матки.

— Смотри, — повторил Тимур.

И начал двигаться.

Медленно. Плавно. Чтобы я видела каждое движение. Как он выходит — влажный, блестящий, в моих соках. Как входит снова, раздвигая, растягивая, заполняя. Как тело принимает эту нечеловеческую плоть, обхватывает, не отпускает.

Я смотрела и заводилась с каждой секундой всё сильнее. Это было грязно. Неприлично. Дико. И невероятно, запредельно возбуждающе.

— Тимур... — простонала я. — Быстрее. Пожалуйста.

— Проси.

— Быстрее! Трахай меня быстрее!

Он зарычал. И ускорился.

Теперь я не успевала следить взглядом — только чувствовать. Как он вбивается в меня снова и снова, глубоко, сильно, до хруста, до сладкой боли. Как тело сотрясается от каждого толчка. Как внутри нарастает напряжение, сжимается в тугую пружину.

— Ещё, — хрипела я. — Ещё!

Тимур наклонился, впился поцелуем в шею, одновременно запуская руку между нашими телами. Пальцы — с когтями, осторожные — нашли клитор, надавили, погладили.

Я взорвалась.

Оргазм ударил внезапно, мощно, вышибая дыхание. Я закричала, выгнулась, сжимаясь вокруг него так сильно, что Тимур застонал сквозь зубы. Но не остановился. Продолжал двигаться, продлевая мое наслаждение, растягивая его в бесконечность.

— Ещё раз, — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты кончила ещё.

— Не могу...

— Можешь.

Он вышел почти полностью и вошёл снова — резко, глубоко, до предела. Я задохнулась. Вторая волна накатила сразу, без передышки — слабее, но длиннее, тягучая, как мёд.

— Тимур...

— Я здесь. Я внутри тебя. Чувствуешь?

— Да...

Он двигался, не останавливаясь, и каждый толчок отзывался во мне новым спазмом. Третий оргазм смешался со вторым, четвёртый накрыл почти сразу — и я потеряла счёт времени, пространства, реальности. Осталось только это: он внутри, его руки на моем теле, его запах, его жар, его рычание где-то над ухом.

— Кончаю, — выдохнул он вдруг. — Надя, я сейчас...

— В меня, — прошептала я. — Кончи в меня. Наполни меня.

Он зарычал — громко, протяжно, как зверь. И толчок — первый, горячий, мощный. Я почувствовала, как струя ударила вглубь, заполняя, заливая. Второй толчок — ещё одна волна. Третий. Четвёртый. Казалось, этому не будет конца.

Он кончал долго, бесконечно, и каждый новый выплеск отзывался во мне дрожью, спазмами, тихими стонами.

Когда всё закончилось, Тимур рухнул на меня сверху. Тяжёлый, мокрый от пота, дрожащий. Его сердце колотилось где-то рядом с моим ухом — быстро, бешено, как у загнанного зверя.

— Тимур, — прошептала я в темноту.

— М?

— Ты внутри ещё... я чувствую, как ты пульсируешь.

Он усмехнулся устало.

— Это будет продолжаться ещё минут десять. Драконья физиология.

— Десять минут?

— Ага. Так что лежи и наслаждайся.

Я закрыла глаза. Чувствовала, как он медленно выходит из меня — не до конца, оставаясь внутри. Как он дёргается, пульсирует, выплёскивая остатки. Как тепло разливается по низу живота, согревая изнутри.

— Я никогда... — начала я.

— Что?

— Никогда не чувствовала себя такой наполненной. Такой... полной.

Тимур поцеловал меня в висок.

— Я тоже никогда не чувствовал себя таким принятым. Таким... дома.

Я улыбнулась. Провела рукой по его спине — всё ещё влажной, горячей. Наткнулась на царапины — свои, от ногтей. Провела пальцем по одной.

— Больно?

— Приятно.

Я хмыкнула.

— Извращенец.

— Дракон, — поправил он.

Я засмеялась. Тихим, усталым, счастливым смехом.

— Пошли в дом, — сказал Тимур. — Реально. Ты замёрзнешь.

— Не могу пошевелиться.

— Я донесу.

Он поднялся на ноги легко, будто не было ни драки, ни трансформации, ни бешеного секса на песке. Подхватил меня на руки — я обмякла, прижимаясь к его груди. Горячей, как печка.

— Ты правда горячий, — пробормотала я. — Как обогреватель.

— Драконья кровь.

— Угу. Надо будет зимой тебя под бочок ложиться.

Тимур усмехнулся. Пошёл вдоль берега к дому, который темнел на пригорке. Огромный, старый, с остроконечной крышей и светящимися окнами.

— Тимур?

— М?

— Я люблю тебя. Даже такого. Особенно такого.

Он остановился. Посмотрел на меня сверху вниз. В лунном свете его глаза снова были человеческими — карими, тёплыми, своими.

— Я люблю тебя, Надя. Больше жизни. Больше рода. Больше всего.

Я улыбнулась и закрыла глаза.

Дом принял нас в своё тепло.

Я лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как Надя дышит во сне. Ровно, глубоко, иногда всхлипывая — видимо, догоняли кошмары этой ночи. Я прижимал её к себе, чувствуя тепло её тела, её запах, её присутствие, и внутри разливалось что-то такое, чему я даже названия не знал.

Она приняла меня. После всего, что видела — драконья морда, когти, чешуя, этот чудовищный агрегат, который, кажется, до сих пор пульсировал внутри неё, когда она засыпала. Она не сбежала. Не закричала. Не отказалась. Она смотрела на меня, пока я входил в неё, и в глазах у неё был не страх — голод.

Моя женщина. Моя пара. Моя.

Я провёл пальцами по её плечу — там, где остались следы от моих когтей. Царапины уже затягивались — драконья слюна творила чудеса даже во сне. Скоро от них не останется и следа. А вот от того, что я чувствовал, следа не останется никогда.

— Тимур, — пробормотала она во сне, прижимаясь щекой к моей груди.

Я улыбнулся. Поцеловал её в макушку.

— Я здесь, маленькая.

Она вздохнула и затихла.

А я снова уставился в потолок, и мысли потекли в привычное русло. Алана. Её отец. Ультиматум. Родовое проклятие. Наследство. И теперь ещё эта тварь знает про Надю, видел её, и не успокоится, пока не уничтожит.

«Или ты женишься на Алане, или лишаешься всего».

Слова Темирлана Алиевича до сих пор звучали в ушах. Он сказал это при всех, на семейном совете, глядя мне прямо в глаза. Руслан тогда промолчал, хотя я видел, как он сжал кулаки. Алана улыбалась своей холодной улыбкой, чувствуя себя победительницей.

Но в формулировке была зацепка. Я перебирал её в голове снова и снова, как чётки.

«Жениться на Алане». Не «жениться на драконихе из нашего рода». Не «взять в жёны ту, что выбрал отец». Конкретно — на Алане.

А если я женюсь на ком-то другом?

Тогда формально я не нарушу условие — я просто выберу другой путь. Лишусь наследства, да. Но кто сказал, что я не могу создать своё? У меня есть бизнес, есть деньги, есть голова на плечах. И есть Надя.

Я посмотрел на неё спящую. Светлые волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты, на щеке — след от песка, который я не до конца стёр. Красивая. Моя.

Если я откажусь от наследства, Алана не успокоится. Она будет мстить. Охотиться на Надю. И однажды, когда меня не будет рядом, достанет её.

Значит, нужно, чтобы у неё не было права охотиться. Чтобы Надя стала неприкосновенной.

Жена дракона из древнего рода — неприкосновенна. Даже для Аланы. Даже для её отца. Традиции, подкреплённые магией, не позволят им тронуть её, если она будет носить моё имя и мою метку.

Я замер. Мысль, которая пришла в голову, была настолько простой и настолько безумной, что я даже рассмеялся вслух. Надя шевельнулась во сне, что-то пробормотала и снова затихла.

— Прости, маленькая, — прошептал я. — Тише.

Она не проснулась.

А я смотрел в потолок и улыбался во весь рот. Это же гениально. Это же идеально. Это же... чёрт, как я раньше не додумался?

Условие было — жениться на Алане. Но никто не говорил, что я не могу жениться на ком-то другом. Да, я потеряю наследство рода Абесовых, если не подчинюсь. Но если я женюсь на Наде, она станет моей законной парой по драконьим законам. Алана не посмеет тронуть жену дракона из рода — это объявление войны всему моему роду. Даже если я лишусь наследства, родовая магия всё равно признаёт её своей. И тогда Алана окажется в положении нападающей на беззащитную — что для неё, при её гордости, невозможно.

Руслан поддержит. Я знал это. Он ненавидел Алану не меньше моего. А если он будет на моей стороне, то и половина рода — тоже.

Я перебирал варианты, раскладывал по полочкам, продумывал каждую деталь. Завтра — точнее, уже сегодня — состоится Совет родов. Там будут старейшины, Темирлан Алиевич с Аланой, мой брат, ещё несколько влиятельных семей. Они будут давить, требовать, угрожать. А я приду и скажу:

— Я женюсь. Но не на Алане.

И поставлю их перед фактом.

Это риск. Огромный риск. Если они не примут Надю, если объявят её чужачкой, если решат, что я оскорбил род отказом — меня могут изгнать. Лишить всего. Объявить врагом.

Но тогда Алана получит право меня убить. А вместе со мной — и Надю.

Значит, нужно, чтобы они не смогли отказать. Чтобы принятие Нади стало для них меньшим злом, чем война между родами.

Я усмехнулся. У меня был козырь. Темирлан Алиевич боится моего отца. И если я смогу убедить старейшин, что Алана нарушила древние законы, напав на мою пару, то они встанут на мою сторону.

Свидетель — Надя. Она видела, как Алана метала в неё огонь. Видела, как её люди напали на нас. Если она подтвердит — а я знал, что она подтвердит, — то Алана окажется в положении обвиняемой.

Я снова посмотрел на Надю. Спала, уткнувшись носом мне в грудь, такая беззащитная, такая хрупкая. И завтра ей придётся предстать перед Советом драконьих родов. Перед существами, которые старше её прапрабабушек, которые видели смерть империй и которым ничего не стоит стереть человека в порошок.

Я сжал зубы.

Я не позволю им тронуть её. Никому. Даже если придётся сжечь половину этого чёрного Совета.

Утро ворвалось в комнату холодным светом, пробивающимся сквозь тяжёлые шторы. Надя спала, разметавшись на простынях, и я с трудом заставил себя оторваться от неё.

Внизу уже ждали. Я чувствовал их присутствие — ауры драконов, собравшихся в большом зале. Руслан приехал ночью, предупредил, что Совет будет сегодня. Темирлан Алиевич не стал тянуть.

Я оделся быстро — чёрные брюки, белая рубашка, пиджак. Посмотрел на спящую Надю, наклонился, поцеловал в лоб.

— Я скоро вернусь, — прошептал я. — Обещаю.

Она не проснулась. Я накрыл её одеялом и вышел.

Большой зал родового дома гудел голосами. Я вошёл, и разговоры стихли. Все взгляды устремились на меня.

Старейшины сидели за длинным дубовым столом — четверо мужчин и две женщины, все древние, с глазами, в которых плескалась бездна. Во главе стола — Темирлан Алиевич, отец Аланы, массивный, с проседью в волосах и тяжёлым взглядом. Рядом с ним — Алана. Красивая, холодная, в тёмно-синем платье, с идеальной укладкой. Она смотрела на меня с победной улыбкой.

Руслан сидел чуть поодаль, с каменным лицом. Перехватил мой взгляд, чуть заметно кивнул. Поддержит.

— Тимур Абесович, — начал Темирлан Алиевич без предисловий. — Ты знаешь, зачем мы собрались. Твой род стоит на пороге исчезновения, если ты не выполнишь условие. Оракул сказал...

— Я знаю, что сказал Оракул, — перебил я. Голос прозвучал спокойно, даже слишком. — Сын убьёт отца. Проклятие. Наследник — смерть. Я помню.

— И ты должен жениться на Алане, чтобы род продолжился через неё, — закончил Темирлан.

— Должен? — Я усмехнулся. — С каких это пор долг дракона определяется чужим родом?

По залу пробежал шёпот. Старейшины зашевелились. Алана напряглась, её улыбка стала натянутой.

— Ты получил ультиматум, — жёстко сказал Темирлан. — Или ты женишься на моей дочери, или лишаешься наследства, имени, поддержки рода. Ты будешь никем.

Я медленно обвёл взглядом собравшихся. Все ждали. Все знали, что я скажу дальше.

— Я принимаю условие, — сказал я.

Алана выдохнула. Темирлан расслабился. Но я ещё не закончил.

— Я женюсь.

Пауза. Я наслаждался ею.

— Но не на Алане.

Тишина взорвалась. Старейшины заговорили одновременно, кто-то вскочил, Алана побелела, Темирлан побагровел. Только Руслан остался сидеть, и в уголках его губ дрожала усмешка.

— Ты не можешь! — взвизгнула Алана, теряя аристократичное спокойствие. — Ты должен жениться на мне! Отец сказал!

— Твой отец сказал «жениться на Алане», — спокойно ответил я. — Он не сказал «жениться только на Алане». И уж точно не сказал, что я не могу жениться на другой.

— Это... это... — Темирлан встал, опираясь руками о стол. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты объявляешь войну моему роду!

— Я объявляю, что больше не позволю вашей дочери охотиться на мою женщину. — Мой голос стал жёстче. — Вчера ночью Алана напала на нас. Её люди устроили засаду на дороге, стреляли, пытались убить. А сама Алана метнула огонь в мою пару. Я требую суда за нарушение древних законов.

Алана дёрнулась, хотела что-то сказать, но я перебил:

— У меня есть свидетель. Человек, в которого летел огонь. И её слово против слова Аланы.

— Человек? — Старший из старейшин, седой как лунь, поднял бровь. — Ты собрался жениться на человеке?

— Да. — Я смотрел ему прямо в глаза. — На Надежде Земской. Она приняла мою сущность. Она прошла через огонь и трансформацию и не отвернулась. Она будет моей женой и моей парой по драконьим законам.

Зал замер. Я видел, как переглядываются старейшины, как Алана кусает губы до крови, как Темирлан сжимает кулаки так, что кости трещат.

— Это неслыханно, — прошептала одна из старейшин, женщина с изумрудными глазами. — Человек в нашем роду...

— Англия правила половиной мира, а её королевы были людьми, — усмехнулся я. — Мы живём среди людей, торгуем с ними, спим с ними. Почему бы не впустить одного из них в род? Или вы боитесь, что человеческая кровь ослабит нас? Скорее наоборот — она принесёт новую силу.

— Ты не можешь просто... — начал Темирлан.

— Могу. — Я шагнул к столу. — И сделаю это сегодня же. А вам, уважаемые, предлагаю выбрать: или вы принимаете мой брак и осуждаете Алану за нападение, или вы теряете меня и мой род навсегда. Руслан со мной. А без нас вам не выиграть войну с западными кланами.

Руслан встал, подходя ко мне. Встал плечом к плечу. Два брата, два дракона, два наследника древнего имени.

Тишина длилась вечность. Я слышал, как бьётся моё сердце, и молился всем драконьим богам, чтобы Надя сейчас не проснулась, не вошла, не увидела этого ада.

— Мы должны обсудить это, — наконец сказал старший старейшина.

— Обсуждайте, — кивнул я. — А я пойду к своей невесте. Когда решите — сообщите.

Я развернулся и пошёл к выходу, чувствуя спиной взгляды, полные ярости, изумления, а у некоторых — скрытого восхищения.

Руслан догнал меня в коридоре.

— Ты охренел? — выдохнул он.

— Возможно.

— Это гениально, — он хлопнул меня по плечу. — Они сейчас там передерутся. Темирлан будет рвать и метать, но старики не захотят терять наш род. Особенно когда узнают, что Алана реально напала на человека.

— Узнают. Надя подтвердит.

— Ты уверен в ней?

Я остановился. Посмотрел на брата.

— Она видела меня в драконьей форме. Видела, как я трахал её в этой форме. И не сбежала. Да, я уверен.

Руслан присвистнул.

— Ну ты даёшь. Ладно, иди к своей человечке. А я пока похожу тут, понапрягаю обстановку.

Я проснулась оттого, что солнце нагло целовало меня в закрытые веки. Золотое, тёплое, совершенно счастливое — как будто и ему, солнцу, было хорошо оттого, что случилось этой ночью.

Я не открывала глаза сразу. Лежала, вжимаясь спиной в простыни, и просто дышала. Воздух здесь пах иначе, чем в моей квартире. Не сыростью и одиночеством, а деревом, солнцем, и им — Тимуром. Его запах въелся в подушки, в одеяло, в мои волосы. Кедр, табак, и этот неуловимый, чуть сладковатый оттенок, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Дракон. Мой дракон.

Я всё ещё не верила.

Открыла глаза и уставилась в потолок. Высокий, деревянный, с балками — такой бывает только в очень старых и очень дорогих домах. Сквозь щель в шторах пробивался солнечный луч, и в нём танцевали пылинки. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громким.

Я прислушалась к себе.

Тело ломило. Каждая мышца ныла так, будто я вчера разгружала вагоны. Между ног тянуло сладкой, приятной болью — напоминание о том, каким огромным он был, как глубоко входил, как долго мы не могли остановиться. Я улыбнулась и прикусила губу. Дура. Счастливая дура.

Потом вспомнила остальное. Выстрелы. Кровь. Алану с огнём в руках. Чёрного дракона, рухнувшего с неба. Полёт над лесом — ветер в лицо, ледяной, вышибающий дыхание, и тёплая чешуя под пальцами. И секс — уже на берегу, когда он был наполовину зверем, а мне было всё равно, потому что внутри горел такой огонь, что никакой Аланин факел не сравнится.

Я села на кровати, прижимая к груди одеяло. Осмотрелась.

Комната была огромной. Кровать, на которой я лежала, могла бы вместить человек пять — дубовая, резная, с балдахином, который сейчас был откинут. Напротив — камин, сложенный из дикого камня, с решёткой, за которой темнели головешки. Справа — окно во всю стену, за ним — озеро, то самое, у которого мы были ночью. Сейчас оно сияло под солнцем, гладкое, как зеркало, и сосны вокруг него отражались в воде, как на открытке.

Я перевела взгляд на тумбочку. Там стояла моя сумка — та самая, что осталась в машине. Кто-то принёс. И записка.

Я потянулась, взяла листок.

«Не уходи. Я скоро. Завтрак на столе. Целую везде. Т.»

Я засмеялась. «Целую везде» — это он умел. Везде — это буквально.

Прижала записку к груди и откинулась на подушки. Потом снова поднесла к лицу, понюхала. Бумага пахла им. Я зажмурилась и позволила себе просто побыть в этом моменте.

Мысли текли медленно, как мёд.

Я, Надя Земская, тридцати лет от роду, с ипотекой, разводом на горизонте и работой, о которой моя мама не должна узнать никогда, лежу в постели дракона. Настоящего дракона. Который сделал мне предложение. Который сказал, что любит. Который вчера убивал людей голыми руками, чтобы защитить меня.

Я должна была бояться. Должна была сойти с ума. Должна была, по идее, рыдать в углу и просить отвезти меня к психотерапевту. Но вместо этого я чувствовала только одно: я дома. Впервые в жизни я была дома.

С Вадиком мы жили в съёмной однушке, потом в ипотечной двушке, но там никогда не было этого чувства. Там были долги, скандалы, его вечные авантюры и моё одиночество в супружеской постели. А здесь... Здесь пахло им. Здесь было тепло. Здесь я была нужна.

Я снова посмотрела на кольцо. Вспомнила, как он надевал его мне на палец — там, в ресторане, при свечах, под аплодисменты официантов. Как смотрел в глаза. Как сказал: «Ты сделала меня самым счастливым драконом на свете».

Глупый. Любимый. Мой.

Я села, спустила ноги с кровати. Пол оказался тёплым — с подогревом, надо же. Встала и пошла искать ванную. Нашла за дверью справа — мрамор, золото, огромная душевая кабина и ванна, в которой можно плавать. Я зачем-то потрогала кран, потом своё отражение в зеркале.

Отражение улыбалось. Глаза сияли, на щеках — румянец, губы, чуть припухшие от поцелуев. На шее — тёмные следы. Я провела пальцем по одному, вспоминая, как он кусал меня там, почти до крови. Дурацкий дракон. Оставлять метки, как зверь.

Но внутри разливалось тепло.

Я умылась холодной водой, кое-как причесалась пальцами и вышла. Запах кофе вёл меня, как ниточка. Из гостиной, куда я вышла, открывался вид на ту же террасу, а на столе меня ждал завтрак.

Кофе в прозрачном кофейнике, круассаны с миндалём, фрукты — нарезанные дольками, мёд в сотах, йогурт в глиняной мисочке. И вторая записка, приколотая к салфетке.

«Ешь всё. Ты вчера потратила много калорий. Особенно в конце. Т.»

Я фыркнула. Вот нахал. Но круассаны схватила сразу и впилась зубами. Миндальная начинка растеклась по языку, и я застонала вслух — от удовольствия, от голода, от того, что можно ничего не бояться.

Я ела и смотрела на озеро. Думала о том, что будет дальше. Алана не успокоится. Тимур говорил про Совет родов, про какие-то разборки. Вадик тоже никуда не денется. Развод, квартира, ипотека — всё это никуда не исчезло.

Но сейчас, сидя в тёплой гостиной, с кофе в одной руке и круассаном в другой, я почему-то совсем не боялась. Рядом с Тимуром можно было не бояться. Он справится. Мы справимся.

Я доела второй круассан, допила кофе и пошла искать, где здесь можно принять душ. Ванная нашлась быстро, а в шкафу в спальне — халат. Невероятный, шёлковый, нежно-розовый, с моими инициалами на кармашке. Н.З. Он заказал его заранее. Он знал, что я буду здесь.

От этой мысли снова защипало в глазах.

Я залезла под душ — горячая вода лилась сверху, как тропический ливень, смывая усталость, песок с берега, кровь с царапин. Я смотрела на свои руки — на них уже почти не осталось следов. Драконья слюна, говорил Тимур. Заживает как на собаке.

Я усмехнулась. Сравнение так себе, но суть верная.

Когда я вышла, завёрнутая в халат, с мокрыми волосами, в гостиной уже кто-то был. Я замерла на пороге.

У окна стоял Тимур.

Солнце било ему в спину, делая фигуру почти чёрной на светлом фоне. Но я видела каждую деталь — тёмно-синий костюм, идеально сидящий на широких плечах, свежевыбритое лицо, влажные волосы, и в руках — огромный букет. Пионы. Нежно-розовые, белые, пара тёмно-бордовых — таких красивых, что у меня перехватило дыхание.

— Это тебе, — сказал он просто.

Я смотрела на пионы. На него. Снова на пионы. И чувствовала, как глаза начинают щипать.

— Тимур, они же...

— Я знаю, что ты их любишь. Помню.

Я подошла, взяла букет, уткнулась в него носом. Запах — нежный, сладкий, летний — ударил в голову. Пионы в конце октября. Как? Где? Неважно. Важно, что он помнил. Важно, что он знал. Важно, что он стоял сейчас передо мной, такой красивый, такой родной, такой мой.

— Спасибо, — выдохнула я в цветы.

— Это только начало. — Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Одевайся. У меня для тебя сюрприз.

Я смотрела на него, прижимая к груди пионы, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Сюрприз. От него всё, что угодно, могло оказаться чем угодно — от полёта на драконе до завтрака на крыше небоскрёба. Но я доверяла.

— Мне идти в этом? — Я кивнула на халат.

— Нет. — Тимур усмехнулся. — Там, в спальне, на кровати лежит одежда. Переоденься. И ничего не спрашивай.

Я закатила глаза, но послушно пошла. На кровати действительно ждал свёрток — мягкая серая ткань, шёлк на ощупь. Спортивный костюм? Но какой-то слишком нежный. Я развернула — лосины, свободная худи, бельё, и даже носки. Всё моего размера. Всё пахло новым и дорогим.

Я оделась быстро, чувствуя себя немного странно — в этом наряде я была похожа на девушку с обложки модного журнала, которая случайно зашла в спортзал. Лосины облегали идеально, худи мягко струилась. Я посмотрела в зеркало — волосы всё ещё влажные после душа, лицо без макияжа, но глаза сияют.

— Готова? — Тимур стоял в дверях.

— Куда мы?

— Увидишь. Пошли.

Машина плавно катила по загородной трассе. Я смотрела в окно на сосны, на редкие машины, на чистое небо, и чувствовала, как напряжение последних дней потихоньку отпускает.

— Тимур, — не выдержала я, — ну скажи хоть примерно.

— Примерно? — Он покосился на меня с хитрой улыбкой. — Мы едем в место, где тебя будут мучить.

— Что?!

— Расслабься. — Он рассмеялся. — Приятно мучить. Ты заслужила отдых. Особенно после вчерашнего.

Я вспомнила вчерашнее и покраснела. Тимур заметил, усмехнулся, но ничего не сказал. Только взял мою руку и поднёс к губам.

— Спа, — сказал он просто. — Лучший спа-салон области. Там тебе сделают всё: массаж, обёртывания, маски, маникюр, педикюр, укладку, макияж. Ты выйдешь оттуда богиней.

— А ты? — Я нахмурилась. — Ты со мной?

— У меня дела. — Он поморщился. — Совет родов, разборки с Аланой, подготовка документов для твоего развода. Но к вечеру я освобожусь. И тогда... — он многозначительно замолчал.

— Тогда?

— Тогда будет второй сюрприз.

Я вздохнула. Спорить бесполезно.

Спа-салон оказался целым комплексом — стекло, бетон, дерево, встроенный в лес. Нас встретили на ресепшене, поклонились, проводили в отдельный VIP-номер. Там была своя раздевалка, душевая, комната отдыха с диванами и чаем, и отдельный выход к термальному бассейну.

— Надежда, — сказала администратор — женщина с идеальной кожей и добрыми глазами, — Тимур Абесович распорядился, чтобы вы получили полный спектр услуг. Сегодня вы наша главная гостья. Распишитесь, пожалуйста, вот здесь.

Я расписалась, чувствуя себя принцессой. Или женой олигарха. Или и тем и другим одновременно.

— Начнём с массажа? — предложила женщина. — У нас есть авторская программа «Драгоценный камень» — вам понравится.

— Звучит... многообещающе.

Массаж длился два часа. Я лежала на тёплом столе, уткнувшись лицом в специальную подставку, и млела. Руки массажистки — сильные, умелые — разминали каждую мышцу, каждую клеточку. Масло пахло лавандой и сандалом, музыка лилась тихая, расслабляющая. Где-то на заднем плане журчала вода.

Я думала о Тимуре. О том, как он позаботился обо всём. О том, что он, наверное, сейчас решает какие-то немыслимые драконьи проблемы, а меня отправил сюда, чтобы я не волновалась. О том, что кольцо на пальце — настоящее, и оно греет кожу даже здесь, под маслом.

Потом мысли растаяли. Я просто лежала и дышала.

После массажа был скраб — кофейный, с мельчайшими частичками, от которого кожа стала гладкой, как шёлк. Потом обёртывание — шоколадное, густое, пахнущее так, что хотелось слизать. Я лежала, завёрнутая в термоодеяло, пила зелёный чай и смотрела в панорамное окно на лес.

Красота. Покой.

Потом был душ, потом маникюр и педикюр — девушка колдовала над моими ногтями, покрывая их нежно-розовым гелем, и я смотрела на свои руки и думала, что никогда ещё не выглядела так ухоженно.

— А теперь макияж и причёска, — объявила администратор. — Пройдёмте в соседний кабинет.

Там меня ждало кресло, огромное зеркало в подсветке, и две девушки — визажист и стилист.

— Надежда, — сказала визажист, разглядывая моё лицо, — у вас идеальная кожа. Мы сделаем лёгкий, естественный макияж, но с акцентом на глаза. Идёт?

Я кивнула. Мне было всё равно — я доверилась.

Два часа пролетели незаметно. Мне мыли голову, укладывали волосы мягкими волнами, красили ресницы, подводили стрелки, наносили хайлайтер. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. С каждой минутой оттуда смотрела всё более красивая, всё более утончённая женщина.

— Готово, — сказала стилист, отступая.

Я посмотрела на себя. Волосы — локоны, мягко спадающие на плечи. Глаза — огромные, подведённые так, что они казались бездонными. Кожа — сияющая, свежая. Губы — нежно-розовые, чуть блестящие.

— Боже, — выдохнула я. — Кто эта женщина?

— Это вы, — улыбнулась визажист. — Только лучшая версия.

В дверь постучали. Вошла администратор, неся на плечиках нечто невероятное — платье, укрытое чехлом.

— Ваш наряд, — сказала она. — Тимур Абесович просил передать. И вот это.

Она протянула коробку. Я открыла — туфли. Телесные лодочки на шпильке, идеальные. И клатч в тон.

— Примерьте, пожалуйста. Если что-то не подойдёт, у нас есть портные.

Платье оказалось нежно-розовым, почти телесным, струящимся, с открытыми плечами и лёгкой юбкой до пола. Ткань — шёлк, наверное — приятно холодила кожу. Я надела его, и оно село идеально. Как будто шили по мне.

— Боже, — прошептала я, глядя в зеркало.

Из отражения смотрела не я. Из отражения смотрела невеста. Счастливая, красивая, сияющая.

В кармашке платья — маленькая записка. Я развернула дрожащими пальцами.

«Ты прекрасна. Жду внизу. Т.»

Я засмеялась. Прижала записку к груди.

Потом надела туфли, взяла клатч, ещё раз взглянула в зеркало и вышла.

На первом этаже меня ждала машина — чёрный длинный лимузин, шофёр в фуражке. Он открыл дверь, я села внутрь, и автомобиль плавно тронулся.

За окнами мелькал лес, потом город, потом снова лес. Я не знала, куда мы едем, но мне было всё равно. Я была красива. Я была счастлива. Меня ждал Он.

Лимузин остановился у высотного здания в центре города. Шофёр открыл дверь, подал руку.

— Прошу вас, Надежда. Вас ждут на последнем этаже.

Я вышла, подняла голову. Небоскрёб уходил ввысь, и на самом верху горели огни.

Лифт взлетел почти беззвучно. Двери открылись — и я оказалась в раю.

Ресторан «Небо». Панорамные окна, свечи на каждом столике, тихая музыка, и он — Тимур — стоящий у окна в тёмно-синем костюме, с букетом пионов в руках.

Он обернулся. Посмотрел на меня. И в его глазах зажглось то самое — восхищение, любовь, гордость.

— Надя, — выдохнул он. — Ты...

— Что? — Я улыбнулась, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Ты самая красивая женщина, которую я видел в своей жизни.

Я стоял у окна и смотрел на город.

Внизу горели миллионы огней, переливались, мерцали, жили своей жизнью. Где-то там, в этих огнях, остались проблемы — Алана, её отец, Совет, который всё ещё не вынес решения. Где-то там была моя старая жизнь, серая, пресная, без неё.

А здесь, на шестьдесят седьмом этаже, в ресторане, который я заказал целиком на вечер, была только тишина. Только свечи. Только ожидание.

Я нервничал.

Я, Тимур Абесович, дракон древнего рода, владелец сети кальянных, человек (ну, не совсем человек), который вчера голыми руками убил шестерых нападавших, — я нервничал, как мальчишка перед первым свиданием.

В кармане пиджака лежала коробочка с кольцом. Я трогал её через ткань, проверяя, на месте ли. В сотый раз за последние полчаса.

А вдруг она откажется? Вдруг скажет, что это слишком быстро? Вдруг драконья сущность, которую она приняла вчера в порыве страсти, сегодня, на холодную голову, покажется ей чудовищной? Вдруг она захочет назад, в свою обычную жизнь, без выстрелов, без огня, без меня?

Я сжал челюсть. Нет. Не хочу об этом думать.

— Тимур Абесович, — раздался голос администратора из-за спины. — Ваша гостья поднимается.

Я выдохнул. Развернулся. Подошёл к столу, поправил букет — пионы, её любимые, достал чёрт знает откуда в конце октября, но для неё я готов был луну с неба достать. Встал так, чтобы она увидела меня сразу, как войдёт.

Лифт открылся.

И я забыл, как дышать.

Надя стояла в дверях, и весь свет ресторана, все свечи, все огни города меркли рядом с ней. Нежно-розовое платье струилось по фигуре, открывало плечи, падало к ногам мягкими волнами. Волосы — локонами, которые я помнил, как сжимал этой ночью. Глаза — огромные, подведённые, сияющие. Губы — чуть припухшие, тронутые блеском.

Она смотрела на меня, и в её взгляде было столько всего, что у меня перехватило горло.

— Надя, — выдохнул я. Голос сел, пришлось откашляться. — Ты...

— Что? — Она улыбнулась. Робко, счастливо.

Я подошёл. Протянул пионы.

— Ты самая красивая женщина, которую я видел в своей жизни.

Она взяла букет, прижала к груди, уткнулась носом. Я видел, как дрожат её ресницы.

— Тимур... — прошептала она в цветы. — Это всё... это слишком.

— Для тебя — ничего не слишком.

Я взял её за руку, подвёл к столу. Отодвинул стул, усадил. Сам сел напротив. Между нами горели свечи, за окнами сиял город, а я не мог оторвать от неё глаз.

— Как прошёл день? — спросила она, разглядывая меню, но я видел, что она тоже смотрит на меня украдкой.

— Сложно. — Я усмехнулся. — Совет родов — это всегда цирк. Старики переругались, Алана рыдала, её отец метал громы и молнии. Но я поставил их перед фактом.

— Каким фактом? — Она подняла глаза.

— Что я женюсь на тебе. Что Алана напала на мою пару, и это нарушение законов. Что у меня есть свидетель.

Надя замерла.

— И что они?

— Пока думают. — Я пожал плечами. — Но Руслан на моей стороне, а без него они не решатся на войну. Так что... считай, мы победили.

— Мы? — Она улыбнулась. — Я ещё ничего не сделала.

— Ты сделала главное. — Я взял её руку, поцеловал пальцы. — Ты согласилась быть со мной. Остальное — моя забота.

Она смотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы.

— Я люблю тебя, — сказала она просто.

— А я тебя. Больше жизни.

Ужин пролетел как одно мгновение. Мы говорили. Обо всём и ни о чём. О том, как она в детстве боялась темноты, а я в детстве боялся превратиться при людях. О её работе в клубе — она рассказывала смешные истории про клиентов, а я ревновал к каждому, кто видел её на сцене, хотя понимал, что это глупо. О моём брате Руслане, который, оказывается, женат на человеческой женщине и скрывает это от рода. О её бывшем муже — я слушал, сжимая челюсти, и мысленно уже составлял план, как этот Вадик исчезнет из её жизни навсегда.

Принесли десерт — что-то невероятное, с воздушным кремом и ягодами. Надя ела и прикрывала глаза от удовольствия, а я смотрел и понимал, что готов кормить её этим десертом каждый день, лишь бы видеть это выражение лица.

— Тимур, — сказала она вдруг, откладывая ложку. — Я хочу спросить.

— Всё, что угодно.

— Ты не пожалеешь? — Она смотрела серьёзно, в глазах — тень тревоги. — Я — человек. У меня нет магии, нет долголетия, нет ничего, что есть у ваших женщин. Я состарюсь, а ты останешься молодым. Я умру, а ты будешь жить дальше. Ты правда готов к этому?

Я молчал. Смотрел на неё. Думал.

— Знаешь, — сказал я наконец, — драконы живут долго. Очень долго. Я видел, как умирали те, кого я любил. Я привык к потерям. — Я взял её руку, сжал. — Но я никогда не встречал ту, ради которой захотел бы сократить этот срок. Ту, с которой каждая минута стоит года жизни без неё. Ты — такая.

Она плакала. Слёзы текли по щекам, капали на скатерть, но она улыбалась.

— Дурак, — прошептала она. — Любимый дурак.

Я встал. Подошёл к ней. Опустился на одно колено прямо у её стула. Достал коробочку.

— Надя, — сказал я. — Я не умею красиво говорить. Я умею делать — защищать, заботиться, любить. Но сегодня я попробую.

Она смотрела на меня, затаив дыхание.

— Ты ворвалась в мою жизнь, как ураган. Ты перевернула всё, что я знал о себе. Ты заставила меня чувствовать — по-настоящему, до дрожи, до потери контроля. Ты приняла меня — не идеального, не человека, чудовище из легенд. И за это я буду благодарен тебе всю свою жизнь.

Я открыл коробочку. Бриллиант вспыхнул в свете свечей, заиграл гранями.

— Надежда, я прошу тебя стать моей женой. Моей парой. Моей единственной на всю жизнь — какой бы долгой или короткой она ни была. Я обещаю беречь тебя, защищать, любить. Обещаю дарить пионы и возить в рестораны. Обещаю быть с тобой в болезни и здравии, в богатстве и бедности, в человеческом обличье и драконьем. Ты согласна?

Она смотрела на кольцо. На меня. Снова на кольцо. Слёзы капали на платье, но она улыбалась так, что у меня сердце останавливалось.

— Да, — выдохнула она. — Да, Тимур. Да.

Я надел кольцо ей на палец. Оно село идеально, будто всегда там было. Я поднёс её руку к губам, поцеловал.

— Спасибо, — прошептал я. — За то, что согласилась быть моей.

Она обхватила моё лицо ладонями, притянула к себе. Поцеловала. Долго, глубоко, со всей любовью, на которую была способна.

Вокруг хлопали — я только сейчас заметил, что официанты и повара вышли из кухни и смотрели на нас, улыбаясь. Надя рассмеялась, уткнулась мне в плечо.

— Неудобно-то как, — пробормотала она.

— Пусть завидуют, — ответил я.

Мы вышли из ресторана, держась за руки. Ночной город дышал прохладой, но Надя была в моём пиджаке — я накинул ей на плечи, и она утопала в нём, как в коконе.

— Куда теперь? — спросила она.

— Домой. — Я прижал её к себе. — К нам домой.

Она улыбнулась.

— Звучит как самое прекрасное слово на свете.

Я поцеловал её в макушку. Посадил в машину. И мы поехали — в новую жизнь, где были только мы, наше кольцо на её пальце, и впереди — целая вечность.

Ну, или столько, сколько нам отпущено. С ней — и этого достаточно.

Мы сели в машину, и я уже хотел сказать водителю адрес, как Надя вдруг повернулась ко мне. В полумраке салона её глаза сияли, как две звезды, а улыбка была такой счастливой, что у меня внутри всё переворачивалось.

— Тимур, — сказала она тихо, но с хитринкой.

— М?

— Ты обещал целовать меня везде.

Я замер. Потом медленно повернул голову и посмотрел на неё. Она смотрела в ответ, и в этом взгляде было столько вызова, столько обещания, столько голода, что у меня перехватило дыхание.

— Везде? — переспросил я, чувствуя, как голос садится до хрипоты.

— Везде. — Она поднесла руку с кольцом к губам, поцеловала бриллиант и добавила: — И прямо сейчас.

Я выдохнул. Нажал кнопку перегородки, отгораживая нас от водителя. Потом повернулся к ней, взял её лицо в ладони.

— Ты понимаешь, что я могу не сдержаться? — прошептал я. — После сегодняшнего дня, после того, как ты сказала «да», после того, как ты сидишь здесь такая красивая... я на пределе.

— А я и не хочу, чтобы ты сдерживался, — ответила она. — Я хочу чувствовать тебя. Всего. Полностью. Того, настоящего.

Я зарычал — тихо, сдавленно — и впился в её губы поцелуем.

Машина летела по ночной трассе, а я не мог оторваться от неё. Целовал жадно, глубоко, забывая дышать. Мои руки блуждали по её телу — по спине, по талии, по бёдрам, забирались под подол платья, гладили нежную кожу. Она отвечала так же страстно, впивалась пальцами в мои плечи, стонала в рот.

— Хочу тебя, — выдохнула она, отрываясь на секунду. — Прямо здесь. Прямо сейчас.

— Нет. — Я прижался лбом к её лбу, пытаясь успокоить дыхание. — Не здесь. Домой. Ещё немного.

— Тимур...

— Дома я сделаю с тобой всё, что ты захочешь. — Я поцеловал её в висок, в закрытое веко, в уголок губ. — Я исполню обещание. Везде. Каждый сантиметр. Но не в машине. Ты заслуживаешь королевской постели.

Она вздохнула, но кивнула.

— Ладно. Но ты обещал.

— Я помню.

Я откинулся на сиденье, прижимая её к себе. Чувствовал, как бешено колотится её сердце, как дрожит каждая клетка. Моё собственное сердце отбивало ритм, который мог бы разорвать грудь. У меня стоял камнем, упирался в брюки, требуя немедленного выхода. Но я держался.

Ради неё — держался.

— Ты знаешь, какой я сейчас, — прорычал я.

Я расстегнул брюки и коснулся им ее губ. Влажных, припухших после поцелуев, чуть приоткрытых в ожидании. Она смотрела на меня снизу вверх — и в этом взгляде было столько покорности и столько вызова одновременно, что у меня перехватило дыхание.

— Оближи, — приказал я.

Она не стала медлить.

Язык — горячий, мягкий — лизнул, собирая капельку смазки, выступившую на самом кончике. Я зашипел сквозь зубы, впиваясь когтями в обивку. Это ощущение — её язык, такой нежный, такой интимный — прострелило током от копчика до затылка.

Она облизывала меня медленно, смакуя, как будто пробовала что-то невероятно вкусное. Глаза её были полуприкрыты, но я видел, как она смотрит на меня — жадно, голодно. Ей нравилось. Ей нравилось чувствовать меня на языке, чувствовать мой запах, мою плоть.

— Шире, — выдохнул я. — Возьми в рот.

Она послушалась. Приоткрыла губы шире и медленно, дюйм за дюймом, начала вбирать меня в себя. Я скользнул внутрь — и зарычал от удовольствия. Жар её рта, влажность, давление языка — это было запредельно. Она брала меня глубоко, насколько могла, и я чувствовал, как её язык ласкает и дразнит.

— Смотри на меня, — приказал я.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы — от глубины, от старания, но она не останавливалась. Её голова двигалась вперёд-назад, ритмично, умело, и каждый раз она сглатывала, принимая ещё глубже.

— Чёрт, Надя... — выдохнул я. — Как же хорошо...

Я не мог оторвать взгляда от этого зрелища. Моя женщина, моя невеста, с этими глазами, полными любви и желания. Она делала это не потому что я приказал — а потому что хотела сама. Потому что ей нравилось доставлять мне удовольствие. Потому что она принимала меня любого — даже с когтями, даже с клыками, даже с этим чудовищным драконьим членом, который сейчас пульсировал у неё на языке.

— Медленнее, — прошептал я. — Не торопись. Я хочу растянуть это.

Она замедлилась. Теперь её движения стали ленивыми, тягучими — она брала меня глубоко и замирала, давая почувствовать каждую складочку своего рта, а потом медленно выпускала, чтобы снова взять. Я гладил её по голове, запускал пальцы в волосы, чувствуя, как под кожей проступает испарина.

— Ты не представляешь, как это выглядит со стороны, — прорычал я. — Как красиво. Как эротично.

Она замычала в ответ — вибрация прошла по стволу, и я чуть не кончил. Пришлось зажмуриться, сжать зубы, чтобы сдержаться.

— Хватит, — выдохнул я, когда понял, что ещё минута — и я взорвусь. — Хватит, маленькая. Иначе я не выдержу.

Она выпустила меня. Медленно, с явным сожалением. Губы её блестели, слюна стекала по подбородку, глаза были мокрыми, но счастливыми.

— Ты такой вкусный, — прошептала она. — Я хочу ещё.

— Получишь, — пообещал я. — Всё получишь. Но теперь я хочу быть в тебе.

Я посмотрел на неё — раскрасневшуюся, с припухшими губами, с влажным блеском на подбородке. Самая красивая женщина на свете. Моя.

— Если будет больно — скажи. Я остановлюсь.

— Не останавливайся, — прошептала она. — Трахай меня. Сильно. Как тогда, на берегу.

Я не заставил просить дважды.

Поцелуй — дикий, звериный, с прикусыванием губ, с языком, который исследовал её рот, как свою территорию. Одновременно рука скользнула вниз, стягивая трусы. Она была уже влажной, готовой, и когда мои пальцы — с когтями, осторожные — коснулись клитора, Надя выгнулась и застонала.

— Тимур...

— Я здесь, маленькая.

Я целовал её шею, ключицы, грудь. Обводил языком соски, покусывал, доводил до дрожи. Когти осторожно царапали кожу, оставляя розовые полосы, которые тут же затягивались — драконья слюна делала своё дело.

— Хочу тебя внутри, — прошептала она. — Пожалуйста.

Я вошёл медленно, хотя каждая клетка требовала ворваться, взять, вбиться до упора. Но я контролировал себя. Ради неё.

Она застонала — протяжно, сладко. Её тело приняло меня, обхватило, сжало. Я чувствовал каждую мышцу, каждый спазм, каждое биение пульса.

— Боже, какой ты огромный, — выдохнула она. — Я чувствую это, как в первый раз.

— Потому что я каждый раз хочу тебя, как в первый, — ответил я, начиная двигаться.

Медленно. Плавно. Чтобы она привыкла, чтобы растянулась, приняла меня полностью. Но внутри уже закипала лава.

— Быстрее, — попросила она. — Сильнее.

Я ускорился.

Толчки стали глубже, резче. Надя кричала, впиваясь ногтями мне в спину. Я чувствовал, как её тело сжимается вокруг моего члена, как приближается оргазм — её, мой, наш.

— Смотри на меня, — прорычал я. — Смотри, кто тебя трахает.

Она открыла глаза. Жёлтый свет моих зрачков отразился в её зрачках, и я увидел, как в них вспыхивает ответный огонь.

— Мой дракон, — прошептала она. — Мой.

И кончила.

Волна накрыла её — и меня заодно. Я почувствовал, как она сжимается вокруг меня, пульсирует, стонет. И это стало спусковым крючком. Я зарычал, вбился в неё до упора, и горячая струя ударила внутрь.

Я кончал долго, как всегда после трансформации. Толчок за толчком, волна за волной, заполняя её до краёв, выплёскиваясь наружу. Надя принимала всё, стонала, дрожала, кончала снова и снова под напором моей спермы.

Когда всё закончилось, я рухнул на неё сверху. Тяжёлый, мокрый, обессиленный. Чешуя медленно исчезала, возвращая кожу. Когти втягивались. Дыхание выравнивалось.

— Тимур, — прошептала она мне в ухо.

— М?

— Я люблю тебя.

Я поднял голову. Посмотрел в её счастливые, уставшие глаза.

— А я тебя, Надя. Больше жизни. Больше всего.

Я проснулась оттого, что солнечный свет резанул по глазам, даже сквозь закрытые веки.

Голова гудела. Нет, не гудела — раскалывалась на тысячи мелких осколков, каждый из которых ввинчивался в висок с новой силой. Я застонала и попыталась перевернуться на другой бок, но тело ответило такой болью, что я зашипела сквозь зубы.

Всё болело. Каждая мышца, каждая косточка, каждая клетка. Ноги дрожали, поясницу ломило, а между ног тянуло так, будто я вчера не просто занималась сексом, а пробежала марафон, потом ещё раз, и ещё. Шея — в засосах, которые пульсировали при каждом движении. Губы — припухшие, искусанные.

Я приоткрыла один глаз. Рядом — пустая подушка, смятая, с вмятиной от головы Тимура. На ней записка. Я потянулась, застонав от боли в спине, и схватила листок.

«Уехал по делам. Совет родов и разборки с твоим бывшим. Отдыхай. Целую везде (сегодня особенно нежно, ты вчера была богиней). Т. »

Я хмыкнула и тут же поморщилась — голова отозвалась новой вспышкой боли.

— Богиня, — прохрипела я вслух. — Чувствую себя развалиной.

Вчера мы пили шампанское. Много шампанского. А потом был ресторан, предложение, потом машина, потом дом, потом... потом всё. Я вспомнила, как брала его в рот, как он рычал, как кончал мне в горло. Щёки вспыхнули. Да, шампанского было много. И секса — ещё больше.

Я с трудом села на кровати. Голова закружилась, пришлось ухватиться за спинку. Перед глазами поплыли круги. Вчерашнее шампанское явно было не последней бутылкой, а организм после такой ночи требовал не вставать, а лежать и умирать.

Но встать пришлось. В туалет, в душ, вниз за водой. Я кое-как доковыляла до ванной, встала под горячие струи и стояла там минут двадцать, пока вода не начала остывать. Боль потихоньку отпускала, мышцы расслаблялись, но слабость осталась.

Завернувшись в халат — тот самый, шёлковый, с инициалами — я спустилась вниз. На кухне меня ждал завтрак: кофе, круассаны, фрукты и ещё одна записка от Тимура:

«Съешь всё. Ты вчера сожгла миллион калорий. Особенно в конце. Т.»

Я фыркнула. Вот же наглый дракон. Но круассан взяла.

Я жевала и смотрела в окно на озеро, когда зазвонил телефон. Номер незнакомый, но я ответила — мало ли, Тимур с нового.

— Надя? — раздался голос, от которого у меня внутри всё похолодело.

Вадик.

— Чего тебе? — спросила я жёстко, хотя сердце уже колотилось где-то в горле.

— Надя, не вешай трубку, — затараторил он. — Я по делу. Нам надо встретиться. У юриста.

— Какого ещё юриста? — Я отложила круассан, аппетит пропал.

— По разводу. Я подал заявление, но нужно уладить вопрос с имуществом. Квартира, ипотека... Я не буду ничего требовать, честно. Просто подпиши бумаги, и разведёмся по-быстрому.

Я молчала. Что-то здесь было не так. Вадик никогда не был таким сговорчивым.

— Вадик, ты чего мутишь? — спросила я прямо. — Вчера ты шантажировал меня квартирой, а сегодня вдруг решил по-хорошему?

— Я... я подумал, — замялся он. — Ну, ты же с этим, с богатым теперь. Я не хочу проблем. Пусть он даст мне немного денег, и мы разбежимся. Я уже нашёл юриста, он всё оформит. Приезжай сегодня, прямо сейчас.

— Куда?

Он назвал адрес — какой-то офис в центре, недалеко от моего бывшего места работы. Я записала на всякий случай.

— Во сколько?

— Через час. Я буду ждать. Приезжай одна, без своего дракона, а то он меня прибьёт. — Вадик попытался пошутить, но шутка вышла нервной.

Я положила трубку и задумалась.

С одной стороны, Вадик — конченый мудак, но если он действительно готов решить вопрос с квартирой по-хорошему... Тимур обещал заняться этим, но он сейчас на Совете родов, у него свои проблемы. Может, я сама разберусь? Подпишу бумаги, и всё. А Тимуру потом скажу.

С другой стороны, что-то царапало. Но голова болела, думать было тяжело, и я отмахнулась. В конце концов, это центр города, офис, люди вокруг. Что может случиться?

Я оделась в джинсы и свитер, волосы стянула в хвост, надела тёмные очки, чтобы скрыть синяки под глазами. Кольцо с бриллиантом оставила на пальце — пусть Вадик видит, что я не пропащая, что у меня теперь всё хорошо.

Вызвала такси и поехала.

Офис находился в старом здании в переулке. Дверь была массивная, деревянная, с табличкой «Юридические услуги». Я толкнула её и вошла внутрь.

Внутри оказалось темно и пусто. Приёмная без секретарши, стол, заваленный бумагами, и дверь в кабинет. Из-за двери доносились голоса.

— Вадик? — позвала я.

Дверь открылась. На пороге стоял Вадик — мятый, нервный, с бегающими глазами. Он улыбнулся натянуто.

— Надюха, заходи. Юрист уже ждёт.

Я шагнула в кабинет. И замерла.

За столом, в кресле, сидела Алана.

Она была прекрасна — идеальная блондинка, с холодными глазами, в элегантном костюме. На губах играла лёгкая, почти скучающая улыбка. Рядом с ней стояли двое амбалов в чёрном — явно не юристы.

— Здравствуй, Надя, — сказала Алана своим грудным, обволакивающим голосом. — Как мило, что ты пришла. Садись, поговорим.

Я развернулась, чтобы бежать, но дверь за спиной уже закрылась, и ещё один амбал преградил путь. Вадик шмыгнул в угол, стараясь быть незаметным.

— Вадик, — выдохнула я, глядя на него с ненавистью. — Ты...

— Прости, Надюх, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Они хорошо заплатили.

— Сколько? — спросила Алана, разглядывая свои ногти. — Тысяч пятьдесят, кажется. Для такого ничтожества, как ты, Вадим, это целое состояние. Можешь идти, ты своё отработал.

Вадик попятился к выходу. Я рванулась к нему, вцепилась в рукав.

— Вадик, не смей! Ты не можешь!

Он оттолкнул меня — легко, почти не глядя. Выскользнул за дверь. Я осталась одна с Аланой и её головорезами.

— Ну вот, — Алана встала из-за стола. Подошла ко мне, обошла вокруг, разглядывая, как букашку. — Какая же ты обычная. Я думала, в тебе есть что-то особенное, раз Тимур на тебя запал. А ты — серая мышь. Лицо простоватое, фигура так себе. И это кольцо... — Она взяла мою руку, покрутила бриллиант. — Красивое. Но тебе не идёт. Сними.

— Пошла ты, — выдохнула я, вырывая руку.

Алана усмехнулась. Взмахнула рукой — и в её ладони вспыхнул огонь. Настоящий, живой, обжигающе яркий.

— Сними, — повторила она спокойно. — Или я сожгу твою руку вместе с кольцом.

Я дрожащими пальцами стянула кольцо. Бросила его на пол.

— Умница, — кивнула Алана. Огонь погас. — Видишь, как легко с тобой договориться. А теперь поедем. Тимур будет тебя искать. И он найдёт — там, где я хочу.

— Что ты задумала?

— О, ничего особенного. — Алана улыбнулась своей ледяной улыбкой. — Просто небольшая встреча. Я, ты и твой дракон. В старом особняке моего рода. Очень романтичное место. Там когда-то пытали предателей.

Она кивнула амбалам. Те подошли ко мне, схватили за руки.

— Не рыпайся, — посоветовала Алана. — Иначе будет больно.

Я дёрнулась, попыталась вырваться, но силы были неравны. Один из амбалов зажал мне рот ладонью, другой достал шприц.

— Поспи немного, — услышала я сквозь пелену. — А проснёшься уже в гостях.

Укол в шею — и мир поплыл. Последнее, что я увидела — довольное лицо Аланы и мерзкую улыбку Вадика, который всё ещё торчал в дверях, наблюдая за происходящим.

— Тимур, — прошептала я одними губами, проваливаясь в темноту. — Прости...

Я почувствовал это за километр.

Резкая, холодная волна страха, ударившая в грудь, когда я подписывал очередные бумаги в офисе. Ручка выпала из пальцев, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

Надя.

Я схватил телефон. Набрал её — не берет трубку. Ещё раз — сброс. Ещё — абонент недоступен.

Внутри всё похолодело.

Я вскочил, опрокинув стул. Руслан, сидевший напротив, удивлённо поднял бровь.

— Тимур, ты чего?

— С Надей что-то.

Я уже бежал к машине, на ходу набирая номер охраны дома. Мне ответили, что Надя уехала на такси час назад, сказала, что по делам. Адрес? Нет, не сказала.

Я выругался так, что стекла в машине задребезжали.

Дальше было как в тумане. Я пробил такси через свои связи — водитель подтвердил, что отвёз женщину по адресу в центре. Я рванул туда, сжимая руль так, что кости трещали.

В офисе было пусто. Но запах... запах Аланы витал в воздухе, въелся в стены, в мебель. И запах Нади — тревожный, испуганный. И Вадика — этого моего мелкого ничтожества.

Я нашёл кольцо на полу. Поднял. Бриллиант блеснул в свете ламп, и меня захлестнула такая ярость, какой я не испытывал никогда в жизни.

— Алана, — прошептал я. — Ты труп.

Вадика я нашёл через два часа. Он уже сидел в баре, пропивал свои пятьдесят тысяч, когда я ворвался внутрь, схватил его за шкирку и вышвырнул на улицу.

— Где она? — прорычал я, прижимая его к стене.

Он визжал, брызгал слюной, пытался вырваться, но я держал крепко. Когти уже проступили на пальцах, и когда он увидел мои глаза — жёлтые, светящиеся, — то обмочился прямо в штаны.

— Алана! — заверещал он. — Алана забрала! В старый особняк её рода! Я не знаю, где это, честно! Они заплатили, я думал, просто поговорить...

Я не дослушал. Отшвырнул его в стену, и он отключился. Пусть живёт, с ним разберутся позже.

Старый особняк рода Аланы я знал. Место силы, пропитанное магией и болью. Идеальное для последней битвы.

Я позвонил Руслану.

— Собирай наших. Алана похитила Надю.

— Твою мать, — выдохнул брат. — Я выезжаю.

— Жду у особняка. И прихвати старейшин. Пусть видят, что их любимая Алана натворила.

Особняк стоял на холме, окружённый вековыми соснами. Тьма клубилась вокруг него, даже луна пряталась за тучи. Я вышел из машины и вдохнул воздух. Здесь пахло смертью.

— Тимур, — Руслан положил руку мне на плечо. — Мы с тобой.

Сзади подтянулись старейшины — четверо древних драконов, которые должны были стать свидетелями. Я кивнул и пошёл вперёд.

Двери особняка распахнулись сами. Внутри горели факелы, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены. В центре зала, на троне из костей (да, у неё хватило вкуса), восседала Алана. Рядом с ней, на цепи, прикованная к столбу, стояла Надя.

Живая. Целая. Но бледная, с кляпом во рту и испуганными глазами.

Увидев меня, она дёрнулась, замычала. Я рванул вперёд, но Алана вскинула руку, и стена огня взметнулась между нами.

— Не торопись, Тимур, — пропела она. — Мы только начали веселье.

— Отпусти её, Алана, — прорычал я. Голос срывался на звериный рык, чешуя уже покрывала руки. — Это твой последний шанс.

— О, какие мы грозные. — Она рассмеялась. — Ты отказался от меня, опозорил перед всем родом, собрался жениться на этой мрази, а теперь ещё и угрожаешь? Я имею полное право убить её по древним законам — она чужая, она угроза нашему роду.

— Она — моя пара, — отрезал я. — И по тем же древним законам, тот, кто нападает на пару дракона, объявляет войну всему его роду. Ты готова к войне, Алана?

Она заколебалась. В её глазах мелькнул страх. Но гордость пересилила.

— Твой род отказался от тебя, Тимур. Ты никто. Твоя человечка умрёт, и ты будешь смотреть.

Она щёлкнула пальцами, и пламя в её руке вспыхнуло ярче.

— Надя, закрой глаза, — прошептал я.

И рванул вперёд.

Огонь обжёг плечо, но я уже не чувствовал боли. Я летел, превращаясь на лету, разрывая человеческую оболочку. Чёрная чешуя покрыла тело, крылья расправились за спиной, и через секунду я уже врезался в Алану, сбивая её с трона.

Она завизжала, пытаясь метнуть в меня огонь, но я был быстрее. Лапа с когтями прижала её к полу, морда нависла над её лицом.

— Ты проиграла, — прорычал я.

Она дёрнулась, попыталась превратиться, но не успела — Руслан и старейшины уже окружили нас. Один из них, самый старый, шагнул вперёд.

— Алана, дочь Темирлана, ты обвиняешься в нападении на пару дракона, в похищении человека, в нарушении древних законов. Есть ли у тебя оправдания?

— Она никто! — закричала Алана. — Она человек! Она не имеет прав!

— Она — пара Тимура, — спокойно ответил старейшина. — И по нашим законам, её жизнь теперь священна. Ты нарушила кодекс. Приговор — изгнание из рода и лишение магии на сто лет.

— Нет! — заверещала Алана. — Отец! Отец, помоги!

Темирлан Алиевич стоял в стороне, бледный как смерть. Он медленно покачал головой.

— Ты сама выбрала эту дорогу, дочь.

Старейшина подошёл к Алане, положил руку ей на голову. Она закричала — страшно, душераздирающе, и я почувствовал, как магия уходит из неё, как гаснет внутренний огонь. Когда он убрал руку, Алана лежала без сознания — просто женщина, красивая, но пустая.

Я отвернулся. Подошёл к Наде.

Одним движением разорвал цепь, вынул кляп. Она упала в мои объятия, дрожа, плача, но живая.

— Тимур, — прошептала она. — Тимур, я так испугалась...

— Тише, маленькая. — Я прижал её к груди, гладил по голове, чувствуя, как моя чешуя медленно исчезает, возвращая человеческую кожу. — Я здесь. Больше никто не тронет тебя.

Она подняла голову, посмотрела на меня заплаканными глазами.

— Ты пришёл.

— Я всегда приду. Ты же знаешь.

Она улыбнулась сквозь слёзы. А я наклонился и поцеловал её. Перед всем Советом, перед старейшинами, перед братом. Пусть видят. Пусть знают. Это моя женщина. Моя пара. Моя жизнь.

Месяц спустя.

Я смотрела на себя в зеркало и не верила глазам.

Платье было нежно-белым, почти прозрачным на плечах, с длинным шлейфом, расшитым жемчугом. Фата струилась до пола. Волосы уложены в сложную причёску с живыми цветами. На пальце — то самое кольцо, которое Тимур подобрал в том проклятом офисе, очистил и снова надел мне на руку.

— Готова? — спросила Катя, моя подруга, которая теперь знала про драконов всё (пришлось рассказать, потому что скрывать такое от подруги-свидетеля невозможно).

— Кажется, да.

Мы вышли из комнаты. Впереди была церемония — двойная. Сначала по человеческим законам, в этом зале, с цветами, гостями и священником. Потом, ночью, по драконьим — у озера, при луне, с магическими клятвами.

Я шла по проходу и видела только его. Тимур стоял у алтаря в белоснежном костюме, с букетом пионов в руках (куда же без них). Он смотрел на меня так, что у меня подкашивались колени.

Рядом с ним — Руслан, свидетель, с улыбкой до ушей. В первом ряду — старейшины драконьих родов, которые официально признали меня членом семьи. И даже Темирлан Алиевич пришёл — извиниться за дочь. Алана сейчас где-то в Европе, живёт обычной жизнью, без магии и без памяти о прошлом. Говорят, работает в каком-то офисе и счастлива. Ну, или делает вид.

Вадик... о Вадике я старалась не думать. Тимур сказал, что с ним разобрались по-человечески: забрали деньги, пригрозили тюрьмой за соучастие в похищении, и он подписал все бумаги на развод и отказ от квартиры. Больше я его не видела.

— Ты прекрасна, — прошептал Тимур, когда я подошла.

— Ты тоже ничего, — улыбнулась я.

Священник заговорил о любви и верности. Я слушала вполуха, потому что всё, что я слышала — это биение наших сердец в унисон.

— Согласна ли ты, Надежда...

— Да, — сказала я, не дожидаясь конца.

Гости засмеялись. Тимур улыбнулся.

— Я согласен, — сказал он твёрдо, когда спросили его. — Навсегда.

Кольцо скользнуло на палец. Моё, теперь уже официально.

— Можете поцеловать невесту.

Он поцеловал. Долго, нежно, под аплодисменты. А когда оторвался, прошептал на ухо:

— Это только начало. Ночью будет продолжение. Драконье.

Я покраснела, но ответила:

— Жду с нетерпением.

Ночью, у озера, при полной луне, мы стояли друг перед другом обнажённые. Вокруг горели магические огни, старейшины читали древние клятвы на языке, которого я не понимала, но чувствовала каждой клеткой.

— Кровь к крови, — произнёс Тимур, проводя когтем по моей ладони. Капля крови упала в чашу.

— Пламя к пламени, — ответила я, повторяя заученные слова, и тоже капнула кровью.

— Теперь мы связаны навечно, — сказал он, поднося чашу к моим губам. — Пей.

Я выпила. Вкус металла и мёда. А потом он пил из той же чаши.

И в этот момент я почувствовала что-то невероятное — его магию, его сущность, его душу, вошедшую в меня. Тёплую, сильную, родную.

— Теперь ты часть меня, — прошептал Тимур, обнимая. — Навсегда.

— А ты — часть меня, — ответила я.

Луна светила, озеро плескалось, и где-то в лесу пели птицы. Мы стояли на берегу, обнявшись, и смотрели в будущее.

— Знаешь, — сказала я, — я ведь даже не мечтала о таком.

— О чём?

— О драконе, который будет любить меня больше жизни.

Тимур улыбнулся. Поцеловал меня в макушку.

— А я не мечтал о женщине, которая примет меня таким, как есть. С чешуёй, когтями и дурацким проклятием.

— Проклятие? — Я подняла голову. — Мы же его как-то решили?

Он загадочно улыбнулся.

— Оракул сказал, что сын убьёт отца. Но он не уточнил, что сын может быть приёмным. Или что дочь не считается. Так что...

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что мы будем жить долго и счастливо. А дети — если они появятся — будут самыми любимыми, независимо от пола. И никакое проклятие нам не страшно, пока мы вместе.

Я заплакала. Снова. Но это были слёзы счастья.

А потом я вспомнила, что так и не сказала ему главного.

— Тимур... — мой голос дрогнул. — Я должна тебе кое-что сказать. И ты не пугайся.

Он напрягся, но кивнул.

— Ты знаешь, что у нас с Вадиком не было детей? — Я посмотрела ему в глаза. — Я смирилась. Даже не надеялась.

Тимур молчал, но его зрачки расширились, и по рукам пробежала лёгкая дрожь — верный признак, что внутри просыпается дракон.

— А три дня назад... — я достала из складок накидки маленькую белую полоску, которую носила с собой, как величайшую драгоценность, — я сделала тест. Обычный, человеческий. И он оказался положительным.

Он смотрел на тест, потом на меня, потом снова на тест.

— Ты... — выдохнул он хрипло. — Мы?

— Да, — я кивнула, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам. — Я беременна, Тимур.

На секунду его лицо побелело. Я даже испугалась — вдруг он вспомнил проклятие? Вдруг страх перед ребёнком-драконом перевесит всё?

Но потом он рухнул на колени прямо в воду у кромки озера, прижался лицом к моему животу и разрыдался. Впервые в жизни я видела, как плачет дракон.

— Я боялся, — прошептал он, не поднимая головы. — Всё это время боялся. Не того, что сын меня убьёт — это всё сказки для старейшин. Я боялся, что если у нас будет ребёнок... он будет драконом. А драконы в этом мире прокляты. Их охотятся, их ненавидят. Я не хотел обрекать своё дитя на такую жизнь.

Он поднял на меня заплаканные глаза.

— Но теперь... теперь я понимаю. Ты — человек. Я — дракон. Наш ребёнок может быть и тем, и другим. А может — кем-то совершенно новым. И мы его защитим. Вместе.

— Вместе, — повторила я, гладя его по волосам.

Он встал, подхватил меня на руки и закружил, громко смеясь. Луна отражалась в воде, и мне казалось, что даже звёзды засияли ярче.

— У нас будет ребёнок! — закричал он в ночное небо, и эхо разнесло его крик по всему озеру. — Слышите, все?! У нас будет ребёнок!

— Тише, — засмеялась я, — разбудишь весь лес.

— Пусть знают! — Он поцеловал меня в губы, в нос, в лоб, снова в губы. — Ты — моё чудо. И этот ребёнок — наше общее чудо.

— Я люблю тебя, Тимур Абесович.

— А я тебя, Надежда Абесовна. — Он подхватил меня на руки. — А теперь, жена, пойдём в дом. У нас брачная ночь по всем правилам. И заодно надо обсудить, как обустроить детскую.

— Опять драконья ипостась?

— А ты против?

Я рассмеялась и обвила его шею руками.

— Ни за что.

Мы пошли к дому, и луна светила нам, и впереди была целая жизнь — длинная, счастливая, полная любви, приключений, детского смеха и, конечно, пионов.

Конец.