Где-то ребёнок звал маму. Очень настойчиво и жалостливо.

За годы работы в отделении хирургии многие обрастают невидимой бронёй, а кто-то даже цинизмом. Так легче прикрыть своё сердце, избавить себя от переживай, убивающих нервы и забирающих годы жизни. Как говорится, у каждого врача есть своё маленькое кладбище.

Но дети… На них невозможно не реагировать.

Вот и я, замираю посреди коридора возле поста и оглядываюсь.

– Малыш, ты где?

Девочек нет на месте, убежали по палатам. Сегодняшней ночью жара. На кольце огромная авария с туристическим автобусом, и у нас много пациентов разной степени тяжести. Скорые везли в ближайшую, и мы оказались ближе всего. Я даже домой не успел уйти со смены. Подхватил дежурство в отделении, а через час, когда освободится одна из операционных, сменю коллег и там.

– Я не малыш. Я малышка, – всхлипывает детский голосок.

Я захожу за пост и вижу девочку лет шести, сидящую на корточках и сжавшуюся в комочек.

– Ты чего тут делаешь? Кто тебя сюда пустил?

– Не выгоняйте, я… я сама. Мама там где-то.

Крупные слёзы катятся по её щекам. Яркие голубые глаза смотрят доверчиво.

– Вы вылечите мою маму, дядя доктор?

– Я тут не один работаю. Нас много. Кто-то, наверняка, уже твоей мамой занимается.

– А вы? А вы можете?

– Ты как сюда попала? – возвращаюсь к изначальному вопросу и протягиваю ей ладонь, чтобы она выбиралась из своего укрытия.

Неохотно она вкладывает свою маленькую ладошку в свою. Мне хочется обнять девчонку, погладить по светлым волосам, выбившимся из хвостика, успокоить, но боюсь напугать. Поэтому делаю то, что всегда проворачиваю со своими пациентами, забалтываю и отвлекаю от дурных мыслей.

– Я сама пробралась. Меня не пускали. Сказали сидеть в другом месте с какой-то тётей. Она ушла, а мне стало страшно, – голос её понижается, а сама девочка вздрагивает. – Я пошла искать маму. Но тут так много дверей. Я… я заблудилась. Мама… – всхлипывает она, кажется, намереваясь разразиться новой порцией слёз.

Она выглядит испуганной, наверное, впервые осталась одна так долго без мамы или взрослых. И не понимает, что делать дальше. Да, это вам не в торговом центре потеряться. Больница – это серьёзно. Само место у некоторых может вызвать депрессию. Хотя я предпочитаю говорить о надежде. Тут спасают жизни. И каждый из нас борется за пациента до конца!

– Пожалуйста, спасите мою маму, – её голос дрожит, и в нём слышится искреннее отчаяние.

Я чувствую, как моё сердце сжимается от её слов. Она такая маленькая, всего шесть лет, но в её глазах читается такая глубокая тревога, что я понимаю: ей действительно страшно.

Я слегка наклоняюсь, чтобы быть на одном уровне с ней, и, стараясь излучать спокойствие, смотрю в глаза.

– Так спокойно, – говорю мягко, чтобы она почувствовала себя в безопасности. – Я здесь, чтобы помочь. Расскажи мне, что случилось. Как маму зовут?

– Мама Алёна.

Я на секунду замираю. Наверное, никогда я не смогу нормально реагировать на это имя. В мире много Алён. И мне когда-то то ли посчастливилось, то ли не посчастливилось столкнуться с одной. Счастье было коротким, а горечь расставания преследовала до сих пор.

– Хорошо, а что случилось?

– Мы ехали, а потом бум… Я ничего не помню.

– У тебя есть родственники? Папа? Бабушка?

– Нет, – мотает головой. – Только мама. Бабушка и дедушка далеко.

– Насколько далеко. Мы можем им позвонить?

Для детей далеко – это может быть другой город, а могут быть – небеса. Родители по разному всем объясняют эти моменты.

– Можем, но я не знаю телефона. Мама знает. – Её лицо снова морщится. – Где моя мама?

– Пошли, будем разбираться. Как тебя зовут?

– Натали.

– Наташа?

– Да, но мама меня зовёт Натали.

Меня снова пронзают странные чувства. Та Алёна из прошлого любила испанский. И знаменитую песню про Натали. Сказала, что начала учить язык по песням, а потом уже поступила на филологический.

Опускаю взгляд на девочку.

Так и хочется спросить: а твоя мама не филолог? Но сомневаюсь, что даже при всей правильности речи ребёнок поймёт, что такое филолог. У меня самого два племянника. Муж сестры работает в крупной строительной компании, но пацаны настойчиво говорят, что он продавец, а мама просто красивая, хотя у Амалии свои цветочные магазины.

Мы долго идём до приёмного покоя, который сегодня наполнен хаосом и тревогой. Давно не было таких масштабных катастроф. Запах антисептиков и лекарств смешивается с легким налётом тревоги, который витает в воздухе. Но сестрички и врачи быстро перемещаются между пациентами, не всем хватило боксов, многие лежат на каталках или сидят на металлических стульях. Даже интерны, оставшиеся на подмогу, в курсе, что для некоторых пострадавших каждая секунда на счету.

– Мира, – подхожу к стойке, где суетится медсестра. – Вот потеряшку нашёл. Кто её мама, можно узнать?

– Ах вот и ты! Убежала! – восклицает Мира, смотря на Натали, и даже грозит ей пальчиком. – Чуть до инфаркта Ольгу Васильевну не довела. Она выскочила буквально на секунду, а ты куда-то испарилась. Она с ног сбилась тебя искать. Где ты была?

– Мир, к делу не относится. Дай мне карту её матери. Ей занимаются? Оперировали?

– Даниэль Максимилианович, она следующая на очереди.

– Карту, Мира, пожалуйста, – напоминаю, протягивая руку. – А малышку можно пока перевести в детское отделение. Что там койки не найдётся?

– Так нельзя, вы же в курсе, что мы ждём опеку. Её заберут в центр временного пребывания, если мама нескоро очнётся.

Или если вообще не очнётся, – добавляю про себя.

Мира роется в стопке свежих карт на столе и находит нужную.

– Вот Алёна Стрелецкая, – произносит Мира, и меня это имя буквально сшибает с ног.

Этого не может быть!

Не может быть!

– Двадцать шесть лет, судя по данным паспорта, – продолжает медсестра. – Он у неё в сумочке лежал. Она через плечо болталась, так с сумочкой к нам по скорой и приехала. Ну хоть не ноунейм, – хмыкает.

Рано, Мира, рано… для шуток и цинизма.

Медсестре всего двадцать один, а она уже, конечно, всякое повидала.

Я беру в руки карту, листаю, пытаясь понять, что с Алёной, какова степень тяжести её состояния, когда рядом раздаётся тонкий голосок.

– Что с мамой? – и маленькая ручка дёргает меня за рукав халата. – Вы спасёте мою маму, дядя доктор?

– Да, малышка. Я сделаю всё возможное, чтобы с твоей мамой всё было хорошо.

– Даниэль Максимилианович, там Полозков её взял, он сейчас.

– Нет, – перебиваю резко. – Готовьте первую освободившуюся операционную, я сам ей займусь.

Невозможно взять и отключить эмоции, но я постараюсь это сделать. Иначе ничего не получится.

Я тщательно мою руки и совершаю все необходимые приготовления, прежде чем войти в операционную. Это то, что доведено до автоматизма.

Алёна лежит на столе, к ней подключены необходимые приборы. Её грудь едва заметно приподнимается, а аппарат, замеряющий сердечный ритм, пищит.

Люди и крепки, и хрупки одновременно.

Я всякое повидал, но оперировать человека, который тебе небезразличен – это двойная ответственность. Очень сложно отключить эмоции.

Алёна моя первая любовь. Сколько планов было построено. И ни одному не суждено было сбыться.

– Бедная девочка, – вздыхает операционная медсестра. – Она сидела в автобусе спереди со стороны двери, на неё пришёлся основной удар. Говорят, там весь перед всмятку. Зажало между фур.

Я киваю.

Такие сильные травмы, наверное, ещё и оттого, что она закрыла собой дочь, – думаю про себя.

Я ведь сам заметил, что на Наташе ни ссадинки, а Алёна… Алёну придётся штопать и собирать. Придётся мне!

Но как можно сосредоточиться, когда в сердце такая буря эмоций?

Воспоминания о прошлом накрывают меня, как волна: смех, моменты счастья, те дни, когда мы мечтали о будущем, как её глаза светились радостью и озорством. Потом, конечно, было и другое. Подозрения, недоверие, жестокие слова. Но память удаляет весь негатив, подчищает неприятные воспоминания. Нам проще помнить только хорошее. Иначе можно захлебнуться в яде недоверия ко всему миру.

Сейчас всё, что между нами происходило, кажется таким далеким и недостижимым.

– Алёна, ты не одна. Ты только держись, – шепчу еле слышно.

И слышу, как её сердце начинается биться чуть-чуть сильнее.

Да нет… это ерунда из фильмов. Не может она понимать, что я рядом. Она без сознания.

Но всё-таки добавляю.

– Всё будет хорошо. Ты только постарайся. Один я не справлюсь. Мне нужно твоё полное участие. Твоя Натали очень просила меня помочь.

Операция длится больше двух часов. Я стараюсь отставить личное в сторону, быть только профессионалом, но это очень сложно.

К счастью, сердце Алёны работает стабильно, ничего критичного не происходит. Но это и потому, что я стараюсь действовать бережно.

Обычно, сделав основную работу, я ухожу, оставляя ассистентам и медсёстрам завершающую часть.

Но сегодня я до финала в операционной.

Дожидаюсь момента, когда Алёна готова к переводу в реанимацию.

– Если к четвергу станет лучше, а я надеюсь, что ей станет лучше, то переводим в обычную палату. Кладите на хозрасчёт. Отделение переполнено.

– А если оплату заведующая попросит?

– Я оплачу.

Персонал с недоверием смотрит на меня.

Да, им не понять, что за аттракцион невиданной щедрости в адрес незнакомой пациентки.

– Я её дочке обещал маму спасти.

– Вы бы поаккуратнее с такими обещаниями, Даниэль Максимилианович, – качает головой медсестра. – А если бы не вышло.

– Но ведь вышло, – обрубаю. – Занимайтесь пациентом.

Я стягиваю перчатки, выпутываюсь из одноразовой робы. Смываю скопившийся на лице пот. Напряжение было колоссальным. И выхожу из операционной.

За порогом которой меня поджидает Полозков.

– Ну ты и гад, Дэн, – выплёвывает он. – Этой мой пациент! Я должен был проводить операцию. Не ты.

Его лицо искажено от злости. Полозков молодой и амбициозный. Идёт вверх по карьерной лестнице. Как-то, я слышал, он хвастался, что планирует стать зав отделением чуть ли не к двадцати семи годам. Да, его наставник крутой хирург, что не говори, но это не даёт ему право так себя вести.

– Ты бы шёл, Игорёк, помог бы кому-нибудь другому. Тут много пострадавших.

– Зачем ты вперёд полез?

– Уймись, – кладу руку ему на плечо. – Не о том споришь.

– Не люблю, когда мешают.

– Не люби.

– Ты тут никто. Временно.

– Нет ничего более постоянного, чем временное.

Очень хочется съездить по роже Полозкову, но я сдерживаюсь.

Да, работа в больнице – не моя основная. У меня всего два выхода в неделю. Я работаю здесь, потому что это что-то вроде социальной ответственности. Я учился на хирурга, я буду помогать людям. Но так вышло, что бизнес – сетка аптек – отнимает почти всё свободное время. Там планы грандиозные по расширению. И денег это приносит в разы больше, чем дежурство в больнице.

Но тут – отдушина, а там – средство получения прибыли.

– Даниэль, зайди ко мне? – бросает профессор Иванов, проходя по коридору и смотря на нас с Полозковым тяжёлым взглядом. – Игорь, ты чего застыл? Там народу тьма. Все срочные операции проведены, теперь остались среднесрочные. Иди, работай. Нам рук не хватает.

Тот что-то бормочет, вяло оправдываясь, но я его не слушаю.

Иду в кабинет к профессору, а у самого перед глазами неподвижное тело Алёны. И её бледное лицо.

Всё должно быть хорошо, – успокаиваю сам себя. – Ты сделал всё, что в твоих силах. Восстановление – в её собственных руках. Она должна хотеть жить. У неё ребёнок. Она хочет.

– Даниэль, я насчёт должности зав отделения, – шеф садится за свой письменный стол, заваленный бумагами.

На нём, кажется, убирались лет сто назад. У Иванова в работе всегда порядок, но в кабинете – хаос.

– Полозков спит и видит её, – пожимаю плечами.

– Да при чём тут Полозков, – недовольно. – Я о тебе, Даниэль. О тебе. Тебе её предлагаю. И буду за тебя ходатайствовать. О твоём назначении. Только мне согласие получит нужно. А то странно, я буду распинаться, а ты откажешься. Не дело, Даниэль Максимилианович, не дело, – мотает головой.

– Так я же тут никто. Временно, – повторяю слова Игоря.

– Это к делу не относится. И временно ты тут по своей прихоти. Выходи на полную занятость. Я знаю, что ты загружен, но у тебя талантливые руки, такие не должны пропадать. И народ тебя любит. И пациенты. Ты хорошо сохранился. А кто-то сухарь, едва вышел из интернатуры. Вот ведь как бывает. Ты, короче, подумай. А подумав, ответь. Но я надеюсь, на положительное решение, конечно.

Иванов вздыхает, откидываясь на спинку кресла.

Он ведь и сам сегодня оперировал. Все были заняты. И начальство, и подчинённые. В такие дни мы все выступаем единым фронтом.

После того, как выхожу от Иванову, заглядываю на пост к Мире.

– Где она? – спрашиваю про девочку.

– В ординаторской. Спит, кажется.

И точно, спит. Натали лежит на диване, сжавшись в комочек. Две сотрудницы сидят за столом.

– Ужинаете? Приятного аппетита.

– В третьем часу ночи, Даниэль Максимилианович?

– Тогда завтракаете? – переспрашиваю с улыбкой.

– Так кто его поймёт, – обе тихо хихикают, потом кивают на девочку. – Утомилась, малышка. Утром вызовем социальную службу.

– Я сам её вопросом займусь. У неё дедушка с бабушкой имеются. Надо только вызвонить их.

– Ну это мы не знаем. Пусть специалисты разбираются.

Я достаю из шкафа дежурный плед, сажусь на диванчик рядом с Наташей, укрываю её. Она крепко спит, тихо посапывая, и её светлые волосы, растрепанные, кажутся золотыми в мягком свете комнаты.

Как у Алёны, – думаю я. – Почти копия мать.

А кто отец?

Как сложилась судьба Алёны?

Я ведь не знаю, что с ней было. Мы расстались и связь не поддерживали, а если общие знакомые заговаривали о ней, я даже слышать ничего не хотел, настолько эта тема меня раздражала.

Пока смотрю на Натали, ощущаю, как в груди закипает что-то теплое и нежное. Я вдруг задумываюсь: а что, если бы она была моей дочерью? Возраст ведь подходящий? Может ли такое быть по-настоящему? Если ей пять? Или шесть. Ближе к шести?

Приходится напрячь память, чтобы отмотать время назад и более детально подумать о цифрах и датах.

Мысли о том, что я мог бы быть её отцом, наполняют меня неожиданным волнением. Если она моя… если так… выходит я столько всего пропустил?

Почему Алёна скрыла? Почему не сказала?

Ты сам прекрасно знаешь, почему! – указывает внутренний голос.

Я закрываю глаза и откидываю затылок на валик дивана.

Усталость накатывает тяжёлой волной. Руки-ноги отказываются двигаться.

Бу-бу-бу от женщин за столом убаюкивает. Как и сопение Наташи.

В следующий раз я возвращаюсь в реальность резко и с болью в шее. Неудобная поза, и мышцы одеревенели. А ещё… на меня кто-то смотрит.

– Мама? Как мама? Я хочу видеть маму? – Натали дёргает меня за рукав.

Видимо, это меня и разбудило.

– Погоди, малышка, – тру глаза и зеваю. – С мамой всё в порядке. Хм… надо же… как я крепко вырубился. Когда устаёшь, готов спать даже стоя.

– Я хочу к маме.

– Прости, но к маме пока нельзя, она в специальной палате, туда заходят только врачи.

– Мамочка… – слёзы наворачиваются на её глаза.

Ладошки взлетают к лицу, накрывают его и худенькие плечики вздрагивают.

– Я хочу к маме… к маме… хочу к маме.

Теперь я тру затылок, думаю, а какое у нас меньшее из зол: нарушить запрет и провести Натали в реанимацию, чтобы издали показать маму? А может, это ещё больше её испугает? Может, она начнёт плакать без перерыва? Что я знаю о детях?

Ни-че-го.

– Не плачь, пожалуйста, не плачь.

– Мамочка…

Натали сама обнимает меня руками, и я замираю.

– Пожалуйста, я хочу увидеть м-маму, – дрожащим голосом просит.

А я борюсь с водоворотом непонятых чувств и эмоций, атаковавших меня.

Что же мне делать с этим ребёнком? Оставить в больнице, я не могу. Отдать социальному работнику – тоже не вариант.

Это дочь Алёны.... дочь Алёны, – долбит в голове.

Я не могу её бросить!

– Натали, – протягиваю ей руку, – пошли посмотрим на маму, но ты учти: мама сейчас спит. Не знаю, в курсе ли ты, но сон – лучшее лекарство. Чтобы твоей маме быстрее поправиться, ей надо много спать. Поэтому мы сейчас тихонечко подойдём, посмотрим на неё и уйдём.

– А мама точно не проснётся? – доверчиво спрашивает девочка.

– Точно. Она может проспать день или два, а может, и неделю.

Или год… или и того больше, – думаю про себя, но Наташу я пугать не хочу.

Наташа встаёт, разглаживает помятое платье и кивает.

– Я готова. Хочу увидеть мамочку. Я буду очень тихой. Но если мама проснётся, вы же скажите мне?

– Конечно, я сразу тебе об этом сообщу.

Я веду Наташу к отделению реанимации, стараясь сделать этот момент как можно менее пугающим для нее. Она идет рядом, крепко сжимая мою руку, и я чувствую, как её ладонь слегка дрожит. Понимаю, что этот путь – не просто переход из одной части больницы в другую, это шаг в мир, где царит напряжение, страх и надежда.

Когда мы подходим к дверям, я останавливаюсь на мгновение, чтобы успокоить Натали.

– Ты готова? – спрашиваю, глядя в большие синие глаза.

Совсем как Алёнины, – думаю про себя. – Очень на неё похожа.

Теперь я подмечаю в них двоих всё больше схожих черт.

Наташа кивает, хотя я вижу, как её губы слегка дрожат, и переводит взгляд на дверь.

– Отделение реанимации и интенсивной терапии, – читает Наташа внезапно правильно и без запинки.

– Читать умеешь? В школу ходишь уже?

Мотает головой.

– Нет, не хожу. А читать сама научилась, потом мама помогала.

– В садик ходишь?

– Нет, в том году ходила. В этом нет, – вздыхает. – Мне там не нравилось. Я с мамой быть люблю.

Уже понимаю, что Наташа сильно привязана к Алёне. Между ними будто какая-то нерушимая связь. Неразрывная. Она, будто невидимая пуповина, протянулась от матери к дочери.

– Тебе шесть? – спрашиваю.

– Да, исполнилось в апреле.

Я начинаю мысленный подсчёт. Господи, совсем башка не соображает. Отказывается. В неё ещё полно усталости и желания поспать.

Но теоретически Наташа может быть моей дочерью.

Приходится унять любопытство и сосредоточиться на цели своего визита сюда.

Мы заходим в отделение.

– Нельзя, – круглыми от шока глазами смотрит на меня медсестра.

– Мария Семёновна, я в курсе.

– Дэн, ты с ума сошёл, – бубнит, сквозь плотно сжатые губы, взглядом указывая на Наташу. – Не положено.

– Я в курсе, Машенька.

– Машенька… какая я тебе Машенька, товарищ хирург, я тебе в бабушки гожусь.

– Баба Машенька, ну, пожалуйста, – складывает ручки в умоляющем жесте Наташа. – Я маму будить не буду. Я никого будить не буду. Я только посмотрю, что с ней всё в порядке. Дядя доктор, её спас! – задирает голову и смотрит на меня.

– Да уж… дядя доктор, – у Клёпиной сегодня чуть ли не пар из ушей валит от моих фортелей.

– Мария Семёновна, под мою ответственность.

– Ну а под чью же ещё, – усмехается. – Минута и не дольше.

Палата реанимации встречает нас ярким, холодным светом. Звуки мониторов, которые непрерывно следят за жизненными показателями, создают ритмичный фон – бесконечный, но тихий бип-бип-бип. Я чувствую, как в груди сжимается от напряжения, пока я ищу взглядом Алёну, и облегчённо вздыхаю, когда нахожу. Это место, где каждое мгновение имеет значение, где каждая деталь может стать решающей.

Внутри палаты стоят несколько кроватей, окружённых медицинским оборудованием. Я отвожу Наташу подальше к окну, чтобы она не стояла к ним слишком близко. Хочу, чтобы она понимала, что здесь мы боремся за жизнь, но не хочу, чтобы её пугали детали.

– Здесь врачи и медсестры делают всё возможное, чтобы помочь, – говорю я, стараясь говорить мягко, но уверенно. – Они настоящие герои. И пациенты спят, набираясь сил, чтобы победить травму и болезнь.

Наташа кивает. Смотрит на меня, а затем на пациентов. Я же не дурак, понимаю, что эта картина может быть слишком тяжёлой для неё.

– А мама? – тихонько спрашивает она, словно боится разбудить пациентов.

– Здесь, – отвечаю мягко, указывая на одну из кроватей. – Она получает помощь от врачей и медсестер. За ней постоянно приглядывают.

Хочу добавить, что если что-то пойдёт не так, то мне сразу сообщат, но не решаюсь. Эта информация точно Наташу напугает.

– Приглядывает? Баба Маша? – переспрашивает она.

– Да, Мария Семёновна. Она хороший человек и отличная медсестра с огромным опытом.

Наташа поворачивается и смотрит на свою маму, её лицо искажается от тревоги. Я вижу, как она пытается осознать происходящее, как маленькое сердце борется с волнением и страхом.

– А мама… она точно в порядке? – спрашивает дрожащим голоском.

Я сглатываю, ощущая тяжесть на сердце. Я знаю, что сейчас очень важно говорить правду, но сам верю, что с Алёной всё будет хорошо. Как будто бы критический рубеж уже пройден. Ну почти. Она стабильна, а значит, через день-два покажет стойкую положительную динамику.

– Скажи ей что-нибудь, – вместо ответа прошу. – Она чувствует твою поддержку. И, наверняка, быстрее будет поправляться.

– Мамочка, – шепчет Натали, – мамочка, я тебя очень люблю. Пожалуйста, не болей. Пожалуйста, не спи долго. Мне очень страшно, – потом вдруг замирает, понимая, что сказала что-то не то. – Ой, мама испугается. Мама будет волноваться за меня, – шепчет уже мне, потом снова смотрит на Алёну. – Мама, тут дядя доктор, он такой хороший, он спас тебя, он обо мне позаботится, ты только не волнуйся. Спи, мамочка, сколько надо, выздоравливай. Я тебя очень люблю. А обо мне не переживай, я не одна, дядя доктор не позволит, чтобы со мной что-то случилось. – И снова. – Я люблю тебя, мамочка.

А я думаю, как я теперь оставлю Наташу, после того, что она произнесла для мамы? Да никак… Она действительно верит, что я не брошу, что позабочусь. Какой социальный работник, какой казённый дом, центр временного пребывания к чёрту?

Выходя из реанимации, уже знаю, как поступлю.

Заберу Наташу к себе.

Только на каком основании?

Как мне увезти её легально, чтобы не обвинили в воровстве ребёнка?

– Постой у Марии Семёновны, – прошу Натали. – Я буквально на минуту задержусь, даже меньше.

Оставляю девочку у недовольно качающей головой медсестры, а сам подхожу к кровати Алёны. Рука тянется сама собой и касается её мягкой прохладной кожи, гладит щёку. Я вижу бледные веснушки на носу, их никогда и не было много, но они всегда придавали Алёнке какой-то неповторимый шарм.

– Я позабочусь о твоей дочери, Алёна. Ты только борись и не сдавайся. Я знаю, что всё может быть хорошо. Я рад, что ты попала в мои руки, – переплетаю наши пальцы, и мне даже кажется, будто Алёна слегка сжимает мои.

Но это, конечно, обман.

Её сердце бьётся ровно. Она без сознания, плюс глубокий сон после анестезии. Но Алёна должна прийти в себя. Должна. У неё всего лишь сломана рука, но были травмы внутренних органов. Я всё залатал, как мог, и остаётся лишь молиться и уповать на высшие силы.

Врачи не атеисты. Вернее, не все врачи атеисты. Даже безнадёжные случаи каким-то чудом вытягиваются с того света. Уж как тут не поверить во что-то сверхъестественное.

Ноосфера, космический разум, бог… называй, как хочешь.

Вот и сейчас я у кого-то там прошу оставить мне эту женщину.

Нам ведь есть, что обсудить, когда она поправится.

– Я приду завтра, – сообщаю ей. – Проверю, как ты. Очень надеюсь, что уже очнёшься. Наташу я заберу к себе. И буду верить, что меня за это не пристрелят.

Даже усмехаюсь, прежде чем аккуратно отпустить её руку. И в этот момент сердечный ритм Алёны чуть-чуть ускоряется. Напрягаюсь, смотря на монитор. Снова всё ровно.

Мне же не показалось?

Возможно, она поняла меня?

– До завтра, Алёна.

Подойдя к посту медсестры, я киваю Клёпиной, затем беру Натали под локоть и веду обратно на отделение. Надо забрать вещи и сказать Мире, что я увожу девочку с собой.

Оставлю расписку, – решаю я. – Что жизнь и здоровье ребёнка беру на себя или как там положено, а дальше буду разбираться по факту.

Натали всю дорогу притихшая, когда выходим из больницы, оглядывается на здание и замедляет шаг.

– Страшно маму оставлять одну.

– Она не одна, – успокаиваю, – с ней профессионалы и наш добрый ангел Мария Семёновна.

– Баба Машенькая хорошая, – улыбается слабо. – Она мне конфету дала, – вытаскивает из кармана нечто шоколадное всмятку. Видимо, держала её в руке, и конфетка начала таять.

– Так, расскажи мне о себе, что ты любишь, чем увлекаешься. А то я ничего не знаю. Чем ужинаешь обычно?

Я даже не представляю, чем кормить маленькую девочку, я же хирург, а не педиатр.

Дети любят поболтать о себе, и Наташа вываливает на меня кучу информации, и, конечно, начинает не с еды.

– Я очень люблю рисовать. У меня есть цветные карандаши и огромный альбом, в котором я рисую всякие картинки. Радуги, котиков и даже динозавров!

– Динозавров? Да ты настоящая художница.

Наташа улыбается и кивает.

– Да, я художница.

Наконец, она развеселилась хоть чуть-чуть.

– Иногда я рисую маму и папу, а ещё иногда – себя в красивом пышном платье, как принцесса.

Меня напрягает упоминание папы. Ведь это впервые, когда Натали о нём говорит. Я не видел документов Алёны, а в карте семейное положение не указывали. Наташа не просила связаться с папой или ещё с кем-то из родни. А теперь, возможно, у неё отец есть?

– Папу? Мы можем позвонить твоему папе? Ты знаешь, как с ним связаться?

Она мотает головой, потом говорит.

– Я его давно не видела.

– Значит, вы с мамой вдвоём живёте?

– Иногда с бабушкой и дедушкой, когда к ним приезжаем.

– Надо им позвонить, ты знаешь, как? Может, у тебя где-то номер записан?

Наташа снова качает головой.

– Мама знает. Она проснётся и позвонит.

– Ну, хорошо. А что ещё ты любишь?

– Гулять люблю, особенно когда погода хорошая. Но мне нравится, когда идёт дождь. Я бы хотела шлёпать по лужам, но маме не любит грязь и в плохую погоду я сижу дома и читаю сказки. Мама тоже иногда читает мне перед сном, а у вас есть дети, дядя доктор? – внезапно спрашивает меня, чем ловит врасплох.

– У меня нет, – мотаю головой.

– Жаль, – вздыхает Наташа, – мы могли бы с ними играть. А так я снова одна буду. Хочу побыстрее пойти в школу, чтобы завести новых друзей!

Я усаживаю Наташу в машину позади водительского кресла, пристёгиваю её ремнём безопасности. К сожалению, у меня нет никаких приспособлений для перевозки детей, но Наташа, вроде, рослая для своего возраста, и я надеюсь, что ремень безопасности, не будет слишком высоко натянут над её плечом.

Когда хочу отстраниться, Наташа вцепляется в мою руку и смотрит на меня широко распахнутыми испуганными глазами.

– Что такое?

– Дядя доктор, я боюсь.

– Ты можешь звать меня дядя Дэн или дядя Даниэль, как тебе удобно.

– Хорошо, дядя доктор, – кивает она. – Мне страшно.

Только сейчас я понимаю, почему. Вот я глупый, она же побывала в аварии. Вероятно, в маленькой голове всё засел момент столкновения.

– Мама на меня легла, я почти ничего не видела, – шепчет Натали быстро, – мне было очень тяжело. Мамочка тяжёлая. А потом другие люди оттащили её, я… я боюсь, – она накрывал ладошками лицо.

И я аккуратно глажу Наташу по голове и стараюсь говорить спокойно.

– У меня машина, не автобус. Мы поедем медленно и по городским улицам. Не будем выезжать на трассу. Я обещаю, что буду тащиться, как черепаха.

– Как черепаха, – улыбается она и внезапно усмехается. – Как черепаха, а это – указывает пальцем на крышу машины. – Наш панцирь?

– Ух, какие ты слова знаешь. Да, наш панцирь. Всё будет хорошо, Натали. Если уж совсем страшно будет, скажи, я остановлюсь, и мы поговорим. Извини, отсюда пешком до моего дома не доберёшься. Поняла? Будет страшно, сразу говори.

– Да, – кивает, – я всё поняла, дядя доктор.

– Дэн, – исправляю я, и Наташа снова кивает.

Первую половину пути я действительно тащусь, словно улитка. Недовольные соседи по городскому трафику, обгоняя меня, бросают косые взгляды в окно. А мне плевать. Потом, удостоверившись, что Наташа реагирует спокойно, я постепенно наращиваю скорость до стандартной.

Когда мы почти доезжаем до дома, звонит телефон. Это Надя. Совсем я про неё забыл.

– Даниэльчик, – раздаётся весело в трубке. – Ты там потерялся. У меня столько новостей, – поёт она. – Ты просто будешь в восторге.

– У меня тоже есть новости, – перебиваю я.

– Да? И какие?

Собираюсь с духом, бросаю взгляд на Наташу в зеркало заднего вида. Малышка отвернулась к окну и смотрит на проплывающие в дождевой дымке дома.

– Я сегодня оперировал Алёну.

– Алёну?

– Да, Алёну Стрелецкую. Представляешь, я вообще такого не ожидал.

После секундной паузы до меня долетает кислое:

– Да уж, представляю. Я тоже не ожидала.

– А что с ней? Как она к тебе попала?

– Пострадала в крупной аварии, поступила по скорой. И вот такое совпадение, что прямо в мои руки.

Я уж не стал уточнять, что сам вызвался её латать.

– Точно совпадение. И как сейчас Алёна? – аккуратно спрашивает Надя.

– Хорошо, насколько возможно в её ситуации.

– Надо её навестить, наверное. Слушай, это так внезапно. Мы много лет не общались. Да вот с тех пор, как… да с тех самых и не общались, – вздох в трубке. – Надеюсь, она поправится.

– Да, я тоже надеюсь. Она должна восстановиться. У неё дочь, знаешь?

Молчание в трубке длится так долго, что мне кажется, что связь оборвалась.

– Да, я, кажется, слышала что-то про девочку. Вроде, она её от Паши Сокольникова родила. Мне так говорили.

От этих слов я хмурюсь.

Паша Сокольников – тот самый парень, который когда-то увивался за Алёной. Какое-то время он ей проходу не давал и мне пришлось с ним поговорить по-мужски, чтобы он от Стрелецкой отъехал.

Он тогда рассмеялся, сказал, что просто ей хороший друг, но я то знаю, что не бывает дружбы между мужчиной и женщиной. Любое тесное общее рано или поздно приводит к постели. Или ни к чему не приводит.

Значит, я уехал в Германию на стажировку, и она тут же с ним закрутила? А судя по возрасту Наташи, прямо сразу после моего отъезда и забеременела.

Сейчас, вспоминая прошлое, понимаю, что тогда я бы и в страшном сне не представил, что мой отъезд разведёт наши пути навсегда. Но судьба снова столкнёт нас несколько лет спустя вот таким странным способом.

– Ладно, Надь, а что ты там хотела мне сообщить? – меняю тему. – От чего я там должен прийти в восторг?

– Ой, да мои новости меркнут по сравнению с твоими… – смеётся. – Ну а если серьёзно, я про помещения под новую аптеку на Ваське. То самое урвала, которое хотели. Пришлось применить чудеса дипломатии, чтобы собственник отдал предпочтение нам.

– Ты большая молодец, Надя. Мне повезло, что я заполучил к себе в компанию такого ценного сотрудника.

– Не только ценного сотрудника, – мурлыкает Надя в трубку. – И не только в компанию, Динаров. Давай я приеду? Захвачу бутылочку красного сухого? Отпразднуем? Или сходим куда-нибудь? Посидим? Я тут такую классную винотеку проезжала, «Лайбрари» называется. Съездим? Почитаем? – хихикает. – Хм?

– Прости, не сегодня. Дежурство затянулось.

Да и Наташу надо отвезти и спать уложить, перед эти накормить. Пусть ребёнок отдохнёт. Теперь я точно никуда уйти не смогу. Надо ещё подумать, с кем девочку оставлять, когда у меня дежурства. Няню, наверное, поискать придётся.

– На кой чёрт тебе эта городская больница? – бросает Надя чуть раздражённо. – У тебя бизнес. А хочешь оперировать, можешь делать это в частной, вон к Сорокину иди, Кантемиров тебя звал. У них большие стационары и нет изматывающих дежурств. И копеечных ставок.

– Дело не в деньгах, ты сама знаешь.

– Ты себя убиваешь. Ну сколько ещё выдержишь в таком ритме? А про суд ты забыл? Тебе на следующей неделе туда идти.

– Адвокат пойдёт.

– Нет, напомню, тебя вызывают. Тебе бы выспаться, отдохнуть, сил набраться. А ты пашешь, как папа Карло!

Этот диалог с Надей у нас возникает не в первый раз. Я ей уже объяснял, что речь не про деньги, а про социальную ответственность. Получить профессию и служить только избранным, тем, у кого хватает средств на частную клинику тоже можно. Но я чувствую потребность, внутреннее побуждение, пару раз в неделю выходить в районную больницу, куда привозят всех нуждающихся, а не только тех, у кого на счету достаточно денег для оплаты комфортного стационара.

– Надя, пока могу, работаю.

– Да я ж о тебе беспокоюсь, Динаров. Никто не побеспокоится, только я.

– Спасибо. Ценю.

Наташа на заднем сиденье аккуратно спрашивает.

– А мы скоро поедем?

Мы стоим на перекрёстке с долгим светофором уже две минуты. Здесь всегда, если не проскочил, можно прождать вечность.

Киваю и трогаюсь с места, потому что свет меняется.

– Кто там с тобой? Ребёнок? – оживает в трубке Надя. – Только не говори… Ой, Дэн, только не говори, что ты взял ребёнка Алёны к себе?

– Надь, позже, – обрубаю и коротко прощаюсь, прежде чем положить трубку.

Ещё чего не хватало. Обсуждать Натали при ней же. Она уже не маленькая, всё поймёт, запомнит, потом спросит или надумает чего. Я же совсем её не знаю. Что ей в голову придёт, если обидится? Может, сбежит?

– Ты что есть любишь? – спрашиваю Наташу.

– Блинчики, – отзывается та.

Мы как раз проезжаем мимо одного гипермаркета, где, я точно знаю, есть кафе с блинчиками, кашами, сырниками и прочей домашней едой.

Именно туда мы и заруливаем.

Наташа выбирает всё со сладкими начинками. Я не спорю, пусть ребёнок порадуется. У неё стресс пережит колоссальный. Ей надо восстановиться и успокоиться.

Дожёвывая блин со сгущёнкой, Наташа начинает клевать носом. Сидит с закрытыми глазами и жуёт.

– Я как зомби, – выдаёт с улыбкой. – Кажется, сны вижу. Тут, – указывает на веки, – картинки мелькают. Смешно.

– Досматривай и поехали. Отсюда две минуты до моего дома. Ляжешь спать.

А завтра будем решать уже все оставшиеся проблемы, – добавляю про себя.

Когда мы приезжаем к дому, на Наташу нападает небольшая робость. Она неуверенно идёт рядом, а затем берёт меня за руку.

Её ладошка такая маленькая и доверчивая, и это вызывает во мне чувство ответственности. Я понимаю, что сейчас я не просто чужой дядя доктор, а её опора в этом незнакомом враждебном мире. Натали смотрит на меня с надеждой и ожиданием, и в её глазах читается вопрос: Ты будешь рядом?

Я киваю и сжимая её руку в ответ, как бы отвечая: Обязательно. Конечно.

В квартире Наташа оглядывается, но я усмехаюсь, говоря:

– Давай ты выспишься, я экскурсию я тебе попозже проведу, хорошо?

– Угу, – кивает сонный ребёнок.

Пока она тщательно намывает руки, я пытаюсь отыскать в ней черты Паши Сокольникова, но Наташа похожа на Алёну. И только на неё.

Есть несколько способов узнать правду. Подождать, пока Алёна проснётся, спросить у неё прямо. Взять биоматериал ребёнка и провести тест. Второе, я знаю, противозаконно без разрешения матери.

Когда устраиваю Наташу на диване в пустой комнате, говорю:

– Если что-то надо, я рядом, только позови.

– Дядя доктор, вы дверь не закрывайте только. Мама никогда не закрывает.

Её голосок тонкий и немного напуганный.

– Не буду, – успокаиваю. – Я щёлку маленькую оставлю, хорошо?

– Аха, – бормочет сонно.

– Хороших снов.

Измотанный ребёнок вырубается, и я думаю, что она уйдёт уже в ночь, проспит часов двенадцать не меньше. Мне бы тоже по-хорошему лечь. Но я иду в спальню и пытаюсь нарыть в ежедневниках контакты родителей Алёны. Номера из прошлой жизни остались в прошлом жизни. В старом телефоне, который я давно выкинул.

Лишь номер Стрелецкой помню чётко, где десять, четыре, четыре на конце. Не номер, а песня. Врезался в мою память намертво. Сколько раз я порывался ей позвонить. Один раз даже это сделал, слушал голос, а когда набрался сил произнести привет, она уже повесила трубку.

Конечно, я тогда был вдрабадан.

Тяжёлая операция, безнадёжный случай, человек остался инвалидом. Практически овощем. Я понимал, что от меня ничего не зависело, я лишь мог спасти ему жизнь. Но нужна ли такая жизнь, когда ты ничего не можешь, а подчас и не соображаешь, что происходит? Вопрос спорный.

Я надрался и набрал по памяти телефон Алёны. Долго слушал гудки, пока она не сняла трубку. А рот открыть так и не решился.

К тому времени у меня уже был новый номер, и она не поняла, кто это был. Может, посчитала, идиоты баловались. Да так и было. Я идиот, что вообще её побеспокоил.

Поступил я со Стрелецкой не очень красиво. Она со мной тоже. Ком взаимных претензий превратился в лавину, когда я уезжал.

Почему-то думал, что вернусь, всё решится само собой.

Но ничего не решилось.

И я уже не вернулся.

Перерыв все возможные места, я ничего не нашёл. Никаких записей, никаких контактов. Да с самого начала осознавал, что бесполезно.

Как же их найти? Через знакомых разве что? Кто мог общаться с Алёной из тех, с кем до сих пор общаюсь я?

Друзья знали, кто был в курсе наших прошлых отношений, что при мне лучше её имя не упоминать, и молчали, а потом уже столько времени утекло. Почти семь лет. Почти жизнь. И в то же время ничтожно мало.

Я уже собираюсь позвонить институтскому приятелю, когда по квартире проносится трель звонка.

На пороге Надя. Но без бутылки вина, зато с напряжённым выражением на лице.

– Привет, решила приехать помочь, – заявляет, переступая порог.

– С чем?

– С девочкой. Как её зовут?

Надя смотрит куда-то мне за спину, выглядывая ребёнка, словно он может ползать где-то у нас под ногами.

– Наташа спит.

– Спит… ладно, – решительно стряхивает куртку с плеч, вешает на крючок, а потом шагает ко мне, опуская ладони мне на грудь и подставляет губы для поцелуя. – Дэнчик, ты просто Мать Тереза в штанах. На кой чёрт тебе эта головная боль? Что ты о детях вообще знаешь? С ней же сидеть надо. У тебя завтра встречи по аптекам. Вот кто с ней сидеть будет? Хочешь, я посижу?

– Не надо, Надь. Я няню ей нашёл, – привираю. Потому что никого не успел найти. – А встречи можно перенести или ты на них поедешь.

– Я?

– Ты-ты, кто у нас операционный директор?

– А кто владелец? Все хотят общаться с владельцем! А не со мной.

– Ну не правда.

Надя отстраняется раздражённая, что я не отвечаю на её заигрывания, но мне сейчас не до поцелуев, да и мы не в отношениях. Время от времени спим друг с другом. Надя знает, что у нас без обязательств. Сама сказала, что всё её устраивает. У неё был короткий брак, продлившийся меньше года. Она сказала, что отношениями наелась надолго. И пока ей ничего серьёзного не хочется.

Мне тоже не до любовей было. Работа, бизнес, новые цели, крутые планы, которые я претворил в жизнь. Идея создать новую аптечную сеть пришла не с потолка. Я знал, что ниша эта перегружена и придётся пробивать стену. И я пробил. И начал не с провинции, а с двух столичных городов. Теперь в сетке аптек около сорока двух точек, и мы продолжаем расти. Планы на ближайшую пятилетку – грандиозные. В Питере я точно планирую открыть рецептурные кабинеты. Потому что их очень мало по городу.

А Надя очень хорошо зарекомендовала себя, как управленец. У неё крепкая хватка и бизнес-чутьё. И связи она устанавливать умеет. Налегке.

– Так, ты ребёнка чем кормил?

– Блинами.

– Сам, что ли, пёк?

– Шутишь? У меня даже яичница с поджаркой. Заехали в кафе.

– Давай я супчик сварю. Вот ингридиенты привезла с собой, – поднимает пакет, который сразу не заметил.

– И котлет наделаешь? – выгибаю бровь.

– Ну нет, Динаров, – хлопает меня по плечу. – Котлеты – это уже перебор.

Пока Надя кашеварит на кухне, я просматриваю документы, которые она привезла, ставлю свои подписи, где надо, и звоню адвокату по поводу суда.

В прошлом месяце в одну из аптек забрались, стащили рецептурные препараты, в том числе строгие анальгетики. Преступника поймали, теперь затянулась череда судебных разбирательств, от которых у меня голову рвёт. Такими делами совсем не хочется заниматься. Я врач, а не юрист.

Поднимаю голову, смотрю на Надю. Как она двигается по кухне: с лёгкостью и грацией, как будто готовка – это её естественное состояние. Но это не так. Надя и быт – это вообще разные вещи. Я вижу, как она нарезает овощи, её руки уверенно и быстро выполняют каждое движение. Также чётко она режет конкурентов на встречах.

Запахи, которые наполняют кухню, вызывают у меня ностальгию. Они напоминают мне о детстве, о том, как мама готовила на кухне, и я сидел рядом и делал уроки.

– Это, что? Знаменитый суп со звёздочками? – хмыкаю я. – Налей-ка мне тарелку.

– Доктор Динаров, вы можете хоть каждый день питаться в ресторане а-ля карт. А тащитесь по супу со звёздочками из пакетика?

– А то.

Когда передо мной оказывается тарелка с супом, я опускаю в него ложку и спрашиваю Надю.

– Надь, а ты можешь связаться с родителями Алёны? Вы же, вроде, подруги раньше были? Остались у тебя контакты?

Она смотрит на меня с таким выражением лица, словно я ей дождевого червя съесть предложил.

– Дэн, ты же знаешь, что мы давно не общаемся. Она поступила со мной так же, как с тобой. И если ты готов простить, я… нет.

– У любой обиды есть срок давности, – говорю Наде. – Я тоже с ней не совсем правильно поступил. Поставил собственные амбиции выше её желаний.

Надя вздыхает.

– Вот я бы, Динаров, уехала с тобой, не раздумывая. Или ждала бы тебя, а не по чужим постелям прыгала, пока беременность не напрягала.

– А вдруг она моя?

– Так почему она не позвонила? Не рассказала?

– Алёна гордая, не стала бы.

– Ага, такая гордая, что сразу с Сокольниковым замутила, и Руслана моего за компанию к рукам прибрала. По старой памяти и дружбе. Как вспомню, так внутри всё горит от обиды. Нет у меня телефонов её родителей, я всё потёрла. Не подруга и была.

– Жесткая ты, Надь.

Она подходит ближе и присаживается ко мне на колени, обвивая шею руками.

– Ну почему же жёсткая, – шепчет горячо. – Я очень даже мягкая. И нежная. И ласковая.

Руки гладят мой затылок, ноготки скребут шею, а горячие губы касаются мочки уха.

Надя отстраняется и смотрит на меня с улыбкой, но я вижу на её лице такое выражение, что сразу становится понятно, эта лиса что-то задумала.

– А давай, Даниэльчик, я к тебе перееду? Посмотри, я суп сварить могу, даже блинчики печь умею. Да и хватит нам уже валандаться друг к другу, давно хотела сказать, что надо нам съезжаться.

– Надя, – смотрю на неё долго, приподняв бровь. – На кой чёрт тебе это надо? Я вечно отсутствующий дома человек.

– Ну, я с девочкой заодно помогу.

– С Наташей.

– Да, с ней.

– У неё мать есть. И когда Алёна поправится, она вернётся к маме. То что сейчас Наташа тут, это временная мера. Я не могу позволить ребёнку Алёны кочевать по детским домам и приютам, пока мать выздоравливает. И вообще, может, её дедушка с бабушкой заберут, или отец, если она всё-таки не моя. Заберу в скором времени.

Надя морщится.

– Это ты меня так отшиваешь типа?

– Отшивают, когда встречаются, Надя, а мы не встречаемся. Да и вообще зачем тебе такой любовник как я? Вечно усталый с дежурств, – пытаюсь отшутиться. – Ты очень красивая женщина. Тебе нужен кто-то внимательный.

– Ага, и бодрый, – криво усмехается она, а потом встаёт и небрежно тянет. – Алёна появилась и всё вернулось на круги своя. Твои мысли занятый только ей, а мне в них места нет.

– Я тебя очень ценю.

– Угу…

Я помню, как всё начиналось – лёгкость, флирт, просто физическое влечение. Я думал, что мы оба понимаем, чего хотим. Никаких обязательств, никаких серьезных отношений – просто времяпрепровождение, когда нам обоим это нужно.

Но её предложение съехаться – это просто гром и молния среди ясного неба. Надя начинает меня напрягать. Я не хочу причинять ей боль, но понимаю, что не могу продолжать это. Лучше нам закончить в этом моменте раз и навсегда. Я думал, что мне не нужны серьёзные отношения, не тот ритм жизни, график неподходящий для семьи, желания не было, но оказывается мне не нужны серьёзные отношения именно с Надей.

Или с кем-то ещё.

А вот с Алёной…

Увидел её и голова кругом от осознания, сколько лет провёл в дали от неё. И сердце ноет, как и прежде.

Мне звонит адвокат насчёт суда, и я отхожу в другую комнату поговорить, а когда возвращаюсь, Нади на кухне нет.

Её вещи на месте, а сама она где?

Ноги несут меня в комнату, где оставил Наташу.

И точно, Надя рядом с девочкой. Стоит, наклонившись над спящим ребёнком. В темноте. Вижу лишь её силуэт.

– Надь? – зову тихо. – Ты чего?

– Просто хотела на неё посмотреть, – шепчет она и выпрямляется. – На Алёнку похожа.

– Да, очень.

Надя быстрым шагом выходит из комнаты и шмыгает на кухню. Она начинает копошиться, роется в сумочке, достаёт телефон, смотрит на экран.

– Такси вызову.

– Я могу вызвать.

– Не надо, – водит пальцем по экрану. – Я уже.

Подходит ко мне и быстро целует в щёку.

– Ладно, не буду больше тебя напрягать. Оперируй, Дэнчик, за ребёнком следи, с заказчиками я сама разберусь.

– Спасибо за суп.

– Всегда пожалуйста.

Надя убегает так стремительно, что буквально и минуты не проходит, как я остаюсь один.

Ну, технически не совсем один. В соседней комнате спит ребёнок.

С которым надо что-то завтра делать. Я звоню сестре и интересуюсь, нет ли у неё знакомой толковой няни.

– Для кого? – спрашивает.

– Для меня.

– Для тебя? – хихикает Амалия. – М-м-м, по-моему ты уже вышел из возраста, когда тебе требуется няня.

Сестра у меня лёгкая, воздушная, смешливая. Иногда даже чересчур, вот как сейчас.

– Солнце моё, – тяну я. – У меня шестилетний ребёнок на какое-то время под опекой, мне требуется няня.

– Твой ребёнок? – напрягается она. – Я чего-то не знаю, Даниэль? Под опекой? Под официальной?

– Нет, не мой.

Наверное, не мой.

Или мой?

Я не хочу сейчас посвящать в сестру в эту драму.

– Короче, Амалия, няня есть? Если нет, я пошёл искать дальше.

– Да тихо, не кипятись. Сейчас всё узнаю. Отпишусь. Но… ты мне потом всё расскажешь.

– Потом обязательно.

Вскоре сестра пишет, что няня будет послезавтра.

Я тру глаза и смотрю на часы, думая, что был не против лечь и вырубиться. Но прежде делаю ещё один звонок. Набираю Клёпину, спрашиваю, как там Алёна.

– Всё ровно, Даниэль, – отвечает Мария Семёновна. – Если придёт в себя, я тебе от телеграфирую.

– Спасибо, в меня шоколадка.

– Шоколадки девчонке своей малолетней подаришь, а мне бутылочку красного полусладкого можно, – усмехается Клёпина и даёт отбой.

Девчонке своей малолетней, – прокручиваю в голове.

А что если она действительно моя?

Утром просыпаюсь от шорохов и шагов. Сначала настораживаюсь, так нетипично – слышать их в моей пустой огромной квартире.

Я купил её лет пять назад. Здесь четыре комнаты и просторная кухня. Возможно, тогда я ещё мечтал о семье и детях, а потом мой бешеный график срубил это под корень. Нет, в планах было. Но не сейчас, а в эфемерном «когда-нибудь».

Тру лицо ладонями, беру телефон с тумбочки. Почти девять. Словно и не спал. Провалился в бездонную чёрную дыру, а сейчас каким-то образом вынырнул из неё такой же усталый и ни черта не отдохнувший.

Кто может ходить за стенкой? Вариант всего один. Наверное, Наташа проснулась, а меня решила не тревожить или, что вероятнее, постеснялась.

И точно, нахожу девочку на кухне, она стоит на табуретке, наливает в чайник воды из фильтра.

– Доброе утро, – бросает через плечо.

– Доброе, – улыбаюсь, – а ты, смотрю, самостоятельная.

– Я уже взрослая и кое-что могу делать сама. Мама научила. Я ей помогаю.

– Молодец, что маме помогаешь и мне тоже. Выспалась, взрослая?

– Да, – кивает и благодарит, когда забираю у неё тяжёлый чайник и помогаю спуститься. – Я вот, бутерброды сделала.

Смотрю на толсто порубленный сыр на кусках чёрного хлеба и улыбаюсь.

– Прекрасно, хозяюшка, уже обо всём позаботилась.

– А вы… а вы знаете, как там мама? – спрашивает неуверенно. – Мы можем её сегодня увидеть?

У меня не было в планах ехать на работу, только если Алёна очнётся, но это маловероятно.

– Мама пока спит, а навещать её можешь хоть каждый день, когда маму переведут в общую палату.

– Так долго, – с досадой тянет Натали и падает на мягкий кухонный диван, ставя локти на стол. Вздыхает.

Я достаю упаковку яиц из холодильника и включаю плиту. Наташа смотрит на меня, но как будто сквозь. И я чувствую, что она где-то далеко, потерялась в мыслях о маме. Чтобы отвлечь её немного, включаю телевизор и запускаю канал с мультиками. Сначала она нехотя смотрит на экран, но постепенно втягивается. Наконец, слышу, как она тихо смеется, когда на экране персонажи начинают куролесить.

– У нас сегодня много дел, – ставлю перед ней тарелку с завтраком. – Надо купить тебе одежду, я не знаю, где ваш с мамой багаж, честно.

– Да, платье грязное, – недовольно вздыхает.

– Завтра придёт тётя, чтобы посидеть с тобой и погулять.

– А вы, дядя доктор, на работе будете?

– Да.

– А как тётю зовут?

Тут я теряюсь, но приходится ответить честно.

– Я пока не знаю. Мне сестра попозже сообщит.

– У вас есть сестра? Здорово. Хотела бы я тоже сестру. Я бы с ней нянчилась, с малышкой.

– Ну, моя давно уже не малышка, – усмехаюсь.

Хотя в детстве я с ней тоже не особо нянчился. Разница у нас с Амалией не такая уж большая.

Из квартиры мы выбираемся уже после полудня. Наташа постоянно крутит головой по сторонам, ей совсем невесело. Дома она вела себя более свободно, сейчас снова закрылась. Я стараюсь задавать ей побольше вопросов и что-то рассказываю, чтобы отвлечь от грустных мыслей.

В детском магазине я теряюсь. Подзываю продавщицу и прошу помочь с выбором.

– Нужно несколько комплектов одежды, багаж потеряли, – поясняю.

Пока ей подбирают одежду, мы идём в соседний отдел. Глаза Наташи загораются, когда она видит полки, заваленные различными игрушками. Она начинает внимательно рассматривать каждую из них. Я предлагаю ей выбрать одну, и, после долгих раздумий, Наташа останавливается на мягкой игрушке – милом зайчонке. Она обнимает его и улыбается, и я понимаю, что это именно то, что ей нужно.

– Я маме подарю, – шепчет она. – Когда мамочка очнётся. Ей нравятся зайчики. Она даже меня зайкой называет. Представляете?

После усиленного шопинга заезжаем в супермаркет, и я наполняю корзинку едой на круглую сумму. Пусть у няни будет всё необходимое для приготовления обеда и ужина. Если чего-то не хватит, оплачу доставку.

Ужинаем мы в кафе, но уже не блинами. Два вечера подряд – не выйдет. Наташа сидит, насупившись, жуёт нагетсы и картошку фри. Тоже не самая здоровая еда.

– А мороженое можно? – с надеждой тянет. – Один шарик шоколадного? – и смотрит на меня с такой надеждой, что отказать ей невозможно.

Вечером Наташа вырубается перед телеком с карандашами в руках, которые я ей тоже купил. Листы а альбоме изрисованы животными и сказочными феями. В очередной раз осознаю, что ничего не знаю о маленьких девочках. Это как другой мир.

А утром, едва приезжает няня, раздаётся звонок, которого я так ждал.

Мне сообщают, что Алёна очнулась.

Я пока ничего не говорю Наташе, пусть спокойно знакомится с Риммой Васильевной. Сам срываюсь в больницу. Лечу, словно ветер, и будто неизвестная сила помогает мне быстрее добраться до работы. Я ловлю зелёную волну на светофорах и доезжаю за рекордно низкое время.

В голове всю дорогу бьётся только одна короткая фраза: «Она очнулась. Она очнулась. Она очнулась».

– Даниэль Максимилианович, – подскакивает Мила, когда захожу на отделение. – Тут к вам…

– Стрелецкая в реанимации ещё? – перебиваю. – Не переводили?

– Нет. Тут пришли…

– Что там? Как показатели? Что-то говорит?

– Я… я не знаю. Показатели в норме. Даниэль Максимилианович, нужно ваше присутствие, – пытается она, но я отмахиваюсь.

– Позже, Мила. Я к пациенту.

К пациентке, – поправляю. – К самой важной для меня сейчас пациентке.

Я чуть ли не вприпрыжку бегу до крыла, где находится реанимация. Врываюсь в палату и замираю.

Смотрю на Алёну и сердце сжимается от боли и надежды. Её лицо бледное, словно потеряло все краски, и я не могу не отметить, как сильно она изменилась. Глаза, когда-то полные жизни, сейчас слегка приоткрыты, взгляд затуманен, на лице растерянность. Будто она не может понять, где оказалась. Вижу, что её сухие губы чуть приоткрыты, словно она пытается что-то сказать, но не может.

Трубка капельницы тянется к её запястью. Оборудование возле кровати тихо жужжит. Алёна выглядит уязвимой. Её кожа – прозрачной, я вижу рисунок вен, проступающий под ней и понимаю, что организму ещё далеко до восстановления после операции. Но главное, что очнулась.

– Алёна. Алёна, ты слышишь меня? Видишь? Ты помнишь меня? – последний вопрос звучит, наверное, глупо.

Как можно забыть то, что было между нами?

Её губы приоткрываются и я, мне хочется верить, что это не игра воображения, что я действительно слышу, едва различимое:

– Дэн…

– Ты в больнице, я тебя сам оперировал. Жизнь твоя вне опасности. Всё будет хорошо.

Я протягиваю руку и провожу кончиками пальцев по её прохладной руке.

– Восстанавливайся, мы обязательно поговорим, когда тебе станет лучше.

Кажется, на её лице на секунду мелькает паника. Но, вероятно, мне это только кажется.

Я наклоняюсь ближе и касаюсь тыльной стороной руки её щеки, но Алёна морщится и пытается отстраниться.

– Не надо, – шепчет она умоляюще. – Не надо. Я… я… не надо.

Я отшатываюсь и чуть хмурюсь. Нет, ну я не ожидал, что она кинется мне на шею со словами благодарности, тем более, технически это невозможно, но всё же надеялся на улыбку или на какой-то знак, что она узнала меня и тоже рада видеть.

Хотя в её чертах лица я всё ещё вижу ту же мягкость, ту же доброту, которая когда-то привлекала меня.

Сейчас Алёна кажется потерянной в своих мыслях, возможно, пытаясь вспомнить, что произошло, или думая о Наташе. Я хочу, чтобы она знала, что я здесь, что готов сделать всё, чтобы вернуть ей ту жизнь, которую она заслуживает.

– Дочка, – долетает до меня. – Наташа, где?

– У меня. Наша дочь у меня, Алёна, – говорю и сам не понимаю, как у меня выскакивает это слово.

Наша…

Выходит само по себе.

В глазах Алёны я вижу ещё большую панику и ужас.

Да что же с ней такое?

– Даниэль Максимилианович, – долетает до меня настойчивое от двери. Это Мира прибежала сюда следом за мной. – Простите, ради бога, но там к вам пришли. Пожалуйста, подойдите срочно. Это из полиции.

– Из полиции? По какому поводу? – спрашиваю Миру.

Она закатывает глаза и на лице её такое выражение, которое я могу определить, как что-то вроде «я же предупреждала».

– По тому самому. Насчёт девочки и аварии.

Внезапно ощущаю, как пальцы Алёны крепко хватаются за мою руку. Она вялая, почти без сил, но раз речь зашла о дочери, Стрелецкая находит в себе ресурсы удержать меня.

– Дэн… – в её еле слышном сиплом голосе паника.

– Не переживай, я никому её не отдам.

– Никому? – с особым напряжением переспрашивает.

– Никому-никому. Обещаю. Я сейчас поговорю с ними и вернусь к тебе. Всё будет хорошо, – сжимаю её руку в ответ.

Слабый отклик меня радует. Это отлично. Алёна должна хотеть жить и восстановиться, как можно скорее. Ребёнок – отличный стимул для неё!

– Спасибо, Мира, – благодарю медсестру, выйдя за дверь реанимации.

– Должна предупредить, Даниэль Максимилианович, там не только полиция, – в её глазах сожаление, кажется, даже искреннее. – С ним женщина из опеки. Они очень интересуются девочкой. Она вчера приходила. А сегодня вернулась с подкреплением. Ох, как бы у вас не было неприятностей из-за этого.

– Но ты показала им моё заявление?

– Показала, – кивает она. – Но… но вы же никто ребёнку. Это очень подозрительно. Похоже на кражу.

– Разве я в бегах?

– Я то всё понимаю, а они?

Кладу ладонь на плечо Мире и легонько сжимаю.

– Спасибо, к тебе, конечно, никаких вопросов. Ты большая молодец. Но стоило меня вчера набрать, я что-нибудь придумал бы.

– Я ж не знала, что она полицию приведёт.

– Всё нормально. Разберусь!

У дежурного поста я вижу двух человек: полицейского и женщину в строгом сером костюме с папкой в руках.

Полицейский высокий, крепкий, лет сорока, с суровым выражением лица. Он полностью по форме, а на поясе висит служебный пистолет. Чувствую себя опасным преступником, к которому надо применить оружие. Взгляд холодных глаз скользит по помещению, затем останавливаются на мне.

– Доктор Динаров? – спрашивает он, его голос звучит уверенно.

– Да, это я, – отвечаю, чувствуя, как в груди расползается какое-то неприятное чувство, похожее на тревогу.

Но это всегда так: рядом с представителями закона начинаешь невольно нервничать.

– Зайдёмте в кабинет? – делаю приглашающий жест рукой.

Женщина пока молчит, но внимательно меня разглядывает.

– Нам нужно поговорить о девочке, – продолжает полицейский, когда дверь за нами закрывается. Сразу к делу перешёл. – О Наталье Стрелецкой.

– Это моя дочь, – резко говорю я. – Я забрал её к себе, потому что её мать, Алёна, не может пока о ней заботиться. Она попала в аварию.

– Это нам известно, – заговаривает женщина из опеки и делает шаг вперёд, открывая папку.

Она смотрит на меня с подозрением. Затем опускает взгляд на документы внутри.

– Говорите, ваша дочь, но по документам у неё другой отец.

– Мы были в ссоре с Алёной какое-то время, она записала её на другого.

А что если тот другой и есть отец?

Нет-нет, я уже убедил себя, что это мой ребёнок. Я чувствую это, какое-то родством между нами. Природу не обманешь.

– Мы понимаем вашу ситуацию, но нам необходимо подтвердить ваше родство с девочкой. Потому что мы не можем оставить ребёнка у вас. Вы ей никто.

– И что же вы будете делать? Поместите ребёнка в детский дом? Там ей будет лучше? Вы так считаете?

Женщина с вызовом смотрит на меня.

– Есть определённый регламент.

– К чёрту регламент.

– Нет, ни к чёрту, – наступает она и бросает взгляд на полицейского, ища поддержки. – Мы заберём ребёнка, сделаем нужные запросы. Если отец её не возьмёт или другие родственники, она будет в социальном учреждении, где о ней позаботится государство. А вы ей, простите уж за такие слова, не пришей кобыле хвост!

– Давайте не будем повышать градус общения, – возвращаю её на место. – Пусть каждый делает свою работу. Но моя дочь останется со мной.

– Хорошо, – отступает она. – Но тогда мы требуем предоставить результаты теста ДНК и согласие матери на то, чтобы дочь оставалась с вами.

– Алёна сейчас в реанимации, – произношу, стараясь удержать эмоции в узде. Этих канцелярских крыс лучше не злить. Регламент у неё, видите ли. А человечность куда подевалась? – Я не могу получить от неё письменное согласие. Она только очнулась от наркоза.

– Тогда пустите нас к матери, пусть на словах подтвердит, – вступает полицейский. – А я зафиксирую, что вы не оказываете на неё давление.

– Это реанимация, – повторяю с нажимом. – Посторонних туда не пускают. Даже тех, кто в погонах. Таков регламент, – это уже для женщины добавляю.

Полицейский хмурится, а женщина переглядывается с ним.

– Мы не можем оставить ситуацию без внимания, – произносит она, её голос полон решимости. – Если мать не в состоянии дать согласие, мы обязаны действовать в интересах ребёнка. Не можем оставить её с посторонним человеком.

Я чувствую, как гнев накрывает меня.

– Вы не понимаете, – взрываюсь. – Я не просто посторонний человек. Я её отец! Я не позволю вам забрать её, пока Алёна не сможет решить, что делать.

Полицейский скрещивает руки на груди, его выражение лица не меняется. У меня появляется такое ощущение, что он готов выхватить пистолет и под дулом заставить меня отдать им Наташу.

– Давайте так поступим, – говорю им уже более спокойно. – Дайте Алёне время на восстановление: два-три дня и её переведут в обычную палату. Там сможете прийти и пообщаться с ней, получить все необходимые комментарии – письменные и устные. А я сегодня свяжусь с её родителями, – хотя пока не представляю, как это сделаю, но носом землю перерою, найду. Решаю уже про себя. – И они, – вздыхаю. – Они вам подтвердят, что я не враг Алёне и что их внучку можно оставить со мной. С её же отцом.

Полицейский и женщина из опеки снова переглядываются.

Через минут десять я выхожу из кабинета, выжатый, как лимон. Отбивать атаку двух служителей закона не так уж просто, но каким-то чудом они соглашаются на паузу в два дня. За это время мне надо сделать всё возможное, чтобы перевести Алёну в обычную палату и дать им доступ к ней.

Я снова иду в реанимацию к Стрелецкой. Она дёргается всем телом при моём появлении, словно стремиться встать на ноги.

– Рано, Алёна. Рано, – мягко кладу ей руку на плечо. – Всё хорошо. Не нервничай. Тебе надо беречь силы и выздоравливать ускоренными темпами, – усмехаюсь я, – чтобы покинуть реанимацию навсегда. Наташа у меня, не переживай, – повторяю твёрдо, – она с няней. Амелия, моя сестра, если помнишь, нашла чудесную женщину. Так что наш ребёнок не один.

Чувствую дурацкий ком в горле, который мешает говорить.

– Она ведь моя, да? – глаза Алёны блестят. – Она моя? Она не может быть не моей, – усмехаюсь, – потому что я им сказал, что она моя. Поэтому… даже если это не так, придётся тебе говорить, что Наташа моя дочь. Иначе её заберут в приют, пока твои родные не приедут.

Но я даже думать не хочу, что Алёна родила Наташу от кого-то другого. По датам всё сходится.

Глаза Стрелецкой широко распахиваются, она в панике, сердцебиение учащается, Алёнка мотает головой. Слабо так, но твёрдо.

– Нет, – хрипло слетает с её губ. – Нет, пожалуйста.

– Всё-всё, она у меня, я Наташку никому не отдам, – мягко нажимаю ей на плечи. – Лежи, Алёна. Мы поговорим. Завтра тебе станет лучше, а послезавтра ещё лучше. Так, глядишь, через две недели заберу тебя к себе. Если, ты, конечно, не возражаешь, чтобы я тебя к себе забрал?

Губы Алёнки дрожат. И снова это слабое.

– Нет.

– Ну вот и отлично, что не возражаешь. Спи, отдыхай.

Под действием импульса я наклоняюсь и целую её тонкие пальчики. Рука Алёны дрожит под моими губами. Она такая холодная, мне хочется обнять её и согреть своим теплом.

Всё вернулось по щелчку. За один миг.

Злость ушла, словно её и не было. Разочарование сгинуло.

Осталось только тепло.

Когда через три дня я захожу в палату к Алёне, она лежит на кровати с приподнятым изголовьем и настороженно смотрит на меня.

Действие лекарств уменьшилось, потому что я поменял дозировку. Она теперь больше будет пребывать в сознании и лучше чувствовать реальность. К сожалению, и боль тоже, но от этого никуда не деться.

– Привет, как себя чувствуешь? Мне сказали, женщина из опеки уже приходила, но без конвоя.

– Привет, да… я… я сказала, что доверяю тебе ребёнка.

Алёна опускает взгляд.

– Спасибо. Я, кажется, забыла поблагодарить тебя. Спасибо, что спас меня и спасибо, что заботишься о Наташе.

Мне хочется спросить, почему ты не сообщила мне о ней, когда забеременела. Но Алёна сама заговаривает об этом.

– Я пыталась с тобой связаться, когда узнала, что беременна, но, – вздох, – ты, видимо, меня в блок отправил. Постоянно шёл сброс.

– Я не ставил тебя в блок. В Германии у меня был местный номер, но старый я не отключал. Если бы там были пропущенные от тебя, я бы перезвонил.

Я смутно помню начало той международной практики. Я бы полон амбиций, мне хотелось хапнуть, как можно больше знаний. Операции шли одна за другой. Я брал знаний и опыта по максимуму. И ещё это был способ избежать сжирающих сердце мыслей об Алёне. Ведь она сама перестала мне звонить, идти на контакт, я предлагал ей лететь со мной, но она отказалась. А потом я узнал, что у неё другой. И не кто-то, а бывший парень Нади. Сынок главы района с огромными перспективами и красивым счётом в банке. Мне тогда ей особо предложить было нечего.

– Ты могла бы сообщить через моих родителей или через знакомых.

Алёна покачала головой, быстро вскинула взгляд и опустила.

– Я звонила твоей маме, она меня слушать не стала.

– Серьёзно?

– Да… Она… она очень грубые слова говорила, прости, я не хочу наговаривать на твою маму, но мне тогда показалось, что её отношение ко мне полностью соответствует твоему. Я ещё несколько раз пыталась до тебя достучаться, но потом прекратила. Та дверь была закрыта. К чему лоб расшибать?

Она так странно смотрит на меня, а потом выдаёт.

– Ты ведь тоже там не скучал. Занят был.

– Не скучал? – приподнимаю бровь. – О да, я не скучал. Торчал в операционной по несколько часов. Лекции, практика, адаптация к языку. Одно дело его учить, а другое – работать и использовать в повседневной речи. Скучать точно было некогда.

– Я не об этом, – мотает Алёна головой.

– А о чём?

Взгляд её гаснет, она закрывает глаза и отворачивается.

– Я устала, Даниэль. Прости.

Мне очень хочется получить ответы на кое-какие вопросы прямо сейчас, но разве могу я мучить Алёну, которая только-только покинула реанимацию?

Её кожа по-прежнему бледная, а волосы тусклые, под глазами тени. Ей отдыхать больше надо, а не в прошлом копаться.

– Завтра приду, посмотрю твои швы. Я буду на утреннем обходе. Вечером попрошу няню привести Наташу. Она очень хочет тебя увидеть.

– А ты не знаешь, где мои вещи? Там телефон должен был быть.

– Я попрошу медсестру поискать. Она зайдёт, спросит, как твоя сумка выглядела. Кажется, у тебя из документов при себе был только паспорт. И то потому что в кармане лежал. Если у нас вещей нет, то они в полиции. А телефон я могу тебе новый привезти, номер новый оформлю.

– Спасибо, было бы хорошо.

– Если что-то ещё надо, скажи мне.

– Нет, больше ничего не надо. Спасибо, Дэн, – она делает усталый вздох, но искренне добавляет: – Я рада, что попала в твои руки.

– Я тоже рад, что ты в них попала, – киваю.

Когда вечером сообщаю Наташе, что завтра мы едем к маме, она прыгает чуть ли не до потолка.

– Ура! Ура! К маме!

А потом, раскинув руки, носится по квартире, словно супер-джет, вызывая смех у меня и собирающейся домой няни.

– Наташа просто чудо, – улыбается Римма Васильевна, когда я помогаю накинуть ей куртку. – Очень смышлёная, с правильной речью. Я такую у детей нечасто встречала. Видно, что ей много читали. Она и сама довольно быстро это делает. Это надо развивать.

На следующий день Наташа всю дорогу до больницы подпрыгивает от нетерпения, чем ближе к Алёне, тем быстрее её шаги. Я не могу не улыбнуться, глядя на неё – волосы, собранные в два хвостика, весело покачиваются при ходьбе. Ещё веселее то, что эти хвостики каким-то образом лично я соорудил ей на голове. С косами у меня конкретная беда, даже пытаться не стал.

– Мамочка! – восклицает она, толкая дверь, и вбегает в палату.

Алёна

Я медленно открываю глаза, и яркий свет больничной палаты ослепляет и дезориентирует. Стены словно плывут, комната то уже, то шире, а белый навесной потолок словно стремится упасть на меня.

Что-то тихо и мерно цыкает. А… это приборы, то есть не приборы, а аппараты. Вернее, один.

Сердце колотится, пока я пытаюсь вспомнить, что произошло и как я здесь оказалась. Хочу поднять руку, но не могу, она словно одеревенела. И сгиб локтя болит. Опускаю взгляд на него, замечаю катетер. Паника накатывает новой волной, а в голове бурлят воспоминания.

Внезапно перед глазами возникает картина: автобус, полный людей, серое скоростное кольцо, пелена дождя. Я вспоминаю, как моя маленькая дочка, с улыбкой на лице, держит меня руку, пока мы едем. Мы играем в слова, и она возмущается, что ей снова выпало называть слово на букву «а».

– Ох, Наташа, – говорю я, – в словаре больше всего слов на букву «а». Просто подумай немного.

А потом бум… И автобус во что-то врезается.

Резкий звук тормозов, скрежет металла, крики людей, я падаю на дочь, пытаясь заслонить её собой от опасности.

Боль. Очень сильная боль. Привкус крови во рту. А потом темнота.

И всё. Провал.

Виски выламывает, события последующих дней сыплются на меня, как из рога изобилия. В смысле – событий немного, но я резко вспоминаю всё.

А также то, что каждый раз после пробуждения мне приходится заново выстраивать цепочку событий, которые привели меня на больничную койку.

Эта кратковременная, но регулярная амнезия меня пугает. Надо сказать об этом Даниэлю, я как-то упустила этот момент, он, наверное, должен знать, что есть такая проблема. Впрочем, Динаров сам упоминал, что у меня сильное сотрясение. А что если это на всю жизнь? Я как-то смотрела фильм, где героине семья каждое утро ставила видеофайл с краткими описаниями событий в её жизни, так как ежедневно она просыпалась без малейшего понятия, кто она такая, кто люди, которые её окружают.

Я так точно не хочу.

А чего я хочу?

Я очень хочу встать.

Забрать Наташу.

И убраться из Питера куда подальше.

Здесь становится опасно.

Я не следила за жизнью Даниэля, хотя очень хотелось, но просто не позволяла себе этого. Я до сих пор и люблю его, и ненавижу. Эти чувства переплетаются, как ветви тернового куста, и я не знаю, как с ними справиться. Я хочу забыть, но Даниэль продолжает жить в моём сердце, как нежный, но болезненный шрам.

Конец, так конец.

Он сам порвал со мной. Не захотел ждать. А я бы поехала к нему, конечно, поехала. Закончила бы последний курс и поехала.

Но год оказался для Динарова слишком большим сроком.

Усмехаюсь про себя.

Какой год? Пара месяцев! И он уже нашёл себе другую. И даже слушать не захотел о моём положении.

Господи, как всё сложно. Так сложно, что начинает болеть голова.

Спасибо ему за спасение, за операцию спасибо. И за то, что Наташу приютил, позаботился, но я поправлюсь и уеду.

Далеко-далеко уеду.

Где меня и Наташу никто не найдёт!

Дверь в палату тихонько приоткрывается, я поворачиваю голову, думая, что этот Динаров с Наташей пришёл, но нет… это не они.

Это ещё один человек из моего прошлого.

Сердце выстукивает ча-ча-ча. Надя Разумовская смотрит на меня свысока и с каким-то вызовом.

– Здравствуй, Алёна.

– Здравствуй, Надя.

– Как ты? – спрашивает, подходя ближе, в её голосе слышится холод.

Я пытаюсь упереться ладонями в кровать и подтянуться повыше, но боль в животе заставляет меня снова откинуться на подушки. Надя замечает это, но её взгляд не становится мягче. Ни капли сострадания. Хотя мне оно и не требуется.

– Почти в порядке, – говорю, хотя сама понимаю, что это далеко не так. – А зачем спрашиваешь? Вопрос ради вопроса?

– Ну как ты разговариваешь со старыми подругами, Алёна. Ты же никогда не была грубой, что с тобой случилось?

– Повзрослела.

Она садится на край моей койки, но между нами словно витает напряжение. Я чувствую, как она изучает меня.

– Уже успела повиснуть у Динарова на шее? По старой памяти?

Я усмехаюсь, потому что её слова действительно звучат нелепо.

– Повиснуть на шее? Надь, ты сама, что ли, не видишь, что я даже встать пока не могу? Какой уж там повиснуть.

– Ой, ты прекрасно понимаешь, о чём я. Тут слезу пустила, там на жалость надавила, тут сказанула, что ребёнок от него, а он и поплыл.

Мне неприятно, что Надя своими словами трогает Натали. Я за дочку любому глотку перегрызу. Хотя сейчас не в состоянии это сделать, но это же временно.

Поэтому оставляю её комментарий без ответа.

Пока без ответа.

Вместо этого фыркаю.

– Даниэль не из тех, кто плывёт.

– Вот именно! Не из тех! Так что советую даже не рассчитывать на что-то большее. Думай о нём, как о своём лечащем враче.

Я поднимаю брови, не веря своим ушам.

– Слушай, мы сами разберёмся, на что нам рассчитывать. И уж я точно сама решу, как о нём думать.

Надя наклоняется, сверкая наглым взглядом, а я удивляюсь, откуда в ней столько ненависти ко мне. Мы ведь были подругами и довольно близкими. Но когда уехал Даниэль, вместе с парнем я потеряла и подругу. Надя отдалилась от меня, смотрела свысока, когда я обнаружила, что беременна, посоветовала сделать аборт. А потом выскочила за какого-то столичного при деньгах и укатила из нашей провинции в Москву.

Опускаю взгляд на её руки. Кольца там есть, но обручального не наблюдаю. Развелась, выходит?

– А что ты тут делаешь? – вырывается у меня.

Потому что я даже не очень успела удивиться, когда она возникла на пороге моей палаты, а теперь осознаю, что она как-то связана с Динаровым, раз сразу закрутила разговор вокруг Дэна.

– Что делаю? – тянет Надя. – К Дэну в гости приехала. Мы давно вместе, знаешь ли.

Она смотрит на меня с торжеством, потом прищуривается.

– У нас свадьба в следующем году.

Пытаюсь понять, что я чувствую по этому поводу. Неприятный укол, быть может. И какое-то приторное чувство тошноты. Мне неприятно, это точно. Хотя должно быть всё равно.

– Поздравить не хочешь? – усмехается бывшая подружка.

– А тебе нужны мои поздравления?

– Ой, – хихикает Надя, не ожидая такого ответа. – Ой-ой, Алёна Стрелецкая отрастила когти и зубки. Когда успела-то? Ты ж всегда была божьим одуванчиком. А тут хамить научилась.

– Это не хамство, Надя, не путай.

– Без разницы. Но ещё раз напомню, что с Даниэлем тебе ничего не светит.

– Даниэль всего лишь мой хирург.

Надя смотрит на меня с усмешкой, но в её взгляде появляется что-то угрожающее.

– Неправильно подбираешь слова, – произносит она холодно. – Он не твой, Алёна. Ты понимаешь это? Просто убери местоимение «твой» в любом контексте, когда говоришь о Дэне. Ты сейчас встанешь на ноги, возьмёшь свою дочь и уберёшься из жизни Динарова и из моей тоже. Желательно подальше. – В её голосе звучит угроза. – Если не уйдёшь из его жизни, я сделаю всё, чтобы ты пожалела об этом.

Я чувствую, как холодок пробегает по спине, а ещё гнев. В боку начинает болеть, потому что я пытаюсь сесть. Мне не нравится это горизонтальное положение, чувствую себя уязвимой перед бывшей подругой.

– Ты не имеешь права угрожать мне, Надя, —стараюсь звучать уверенно. – Я не боюсь тебя. А мы с Дэном и Наташей сами разберёмся, как поступить.

Она наклоняется ближе, и я вижу, как её лицо искажает злость.

– Ты должна быть осторожна, Алёна. Я могу сделать твою жизнь настоящим адом, если ты не отступишь, – шепчет она, и в её голосе звучит решимость. – И не смей навязывать ребёнка Динарову.

– А ты не смей в таком тоне говорить о моей дочери! – выплёвываю я, думая, что, если б была в состоянии, точно бы вцепилась в волосы бывшей подружке.

Надя усмехается и, развернувшись, идёт к выходу.

– Я всё сказала, надеюсь, ты меня поняла. А будешь рыпаться, ни тебе житья не дам, ни Даниэлю. Его бизнес в моих руках, – вздыхает она и, махнув рукой, удаляется из палаты.

А я откидываюсь на подушки и думаю, что будь во мне больше сил, пошла бы сейчас за Разумовской и вцепилась ей в волосы. И у меня холодный озноб по позвоночнику, когда думаю, что Надя с Даниэлем, а у Даниэля живёт Ната. Так ли безопасно в его доме? Может, у опеки было бы лучше?

Что же делать?

Ближе к вечеру приходит Динаров с Наташей.

– Мамочка! – бросается ко мне дочка с улыбкой.

И я стараюсь улыбаться в ответ, хотя внутри меня всё ещё живёт тревога. Наташа садится на край кровати, её глаза сияют от восторга.

– Сегодня с Риммой Васильевной мы делали поделку! Посмотри, эта открытка для тебя, – говорит она, вытаскивая из рюкзака яркую бумагу. – Вот тут нарисована ты, а здесь я, и мы держим в руках цветы! А это дядя доктор.

– Даниэль, – поправляет её со смешком Динаров. – Никак не перестанет меня дядей доктором называть.

От его приятного глубокого голоса у меня мурашки по рукам пробегают. Так всегда было. Его бархатный баритон был самой приятной музыкой для моих ушей.

– Спасибо, – смотрю на него и думаю, как он мог сойтись с Надей?

Неужели у них действительно свадьба будет? Это какой-то сюрр… Ну а почему нет?

Дэн ни разу за прошедшие дни не упомянул, что он не свободен, поэтому сейчас я внезапно открываю рот и произношу.

– Наташа тебя, наверное, стесняет, у тебя своя личная жизнь, семья.

Он отрицательно мотает головой.

– Всё нормально, Алёна, меня она не стесняет, – говорит так, что не понятно, есть у него личная жизнь или нет. – К тому же, она… – она замолкает, усмехается и кивает. Да, при Наташе лучше пока не говорить, что она его дочь. – Ну, ты понимаешь. Даже если б это было не так, я бы всё равно её взял к себе, пока ты восстанавливаешься.

– А когда я восстановлюсь, кстати?

– В конце недели, думаю, можем тебя выписать домой. Будешь расхаживаться. Динамика положительная, швы быстро заживают.

Да, мне сегодня делали перевязку. Молодой амбициозный врач. Что-то там пытался бормотать, насчёт наложенных Динаровым швов, но себе под нос. Оказывается, тут на отделении конкуренция. Динаров, видимо, кому-то, как кость в горле. Кругом тайны, интриги, расследования.

– Мама, ну смотри, – дочь пихает поделку мне почти под нос. – Держи! Это тебе, мамочка.

– Это так красиво, Наташа! Спасибо, моя дорогая, – отвечаю, чувствуя, как тепло разливается по моему сердцу.

Глажу дочку по голове и целую в лобик.

– А ещё мы гуляли на площадке! Меня мальчики позвали в футбол играть, и я забила гол! – продолжает она, её голос наполняется гордостью. – Это круто, да?

– Точно круто, – мы с Даниэлем переглядываемся. – Молодец, Натали! Я горжусь тобой, – говорю и замечаю, что и Даниэлю её рассказ нравится.

Мы реально, как два родителя, которые радуются успехам ребёнка.

Странное чувство.

Незнакомое.

Непривычное.

И немного пугающее.

Хотя очень тёплое.

– Мама, выздоравливай быстрее и приезжай домой, – вздыхает дочка, опуская головку мне на плечо, в её голосе слышится лёгкая грусть.

И мне грустно от того, что дома у нас фактически нет. Последние два года мы живём, как перекати поле. И всё из-за Паши. Он одурманил моих родителей, я даже к ним обратиться не могу за помощью. Пришлось уехать и вычеркнуть их из жизни. На время, я надеюсь.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь найти правильные слова.

– Скоро, моя милая. Я поправлюсь, и мы снова будем вместе.

Наташа кивает, но я вижу, что она всё равно переживает.

– Мама, – Наташа прижимается губами к моему уху и громко шепчет, – дядя доктор живёт один, только Римма Васильевна со мной сидеть приходит, а так у него огромная квартира, для тебя там есть настоящая комната принцессы. Дядя доктор туда кровать купил. Вчера привозили. У него ещё две комнаты есть, они абсолютно пустые. Я иногда там танцую. Когда бегаешь по комнате, слышно эхо от шагов: топ-топ-топ. Так классно. Тебе понравится.

Мои глаза широко распахиваются, я смущённо смотрю на Динарова.

А тот смеётся.

– У меня большая квартира.

Для большой семьи – напрашивается ответ.

Которую ты построишь с Надей, – возникает грустная мысль следом.

Следующим утром Даниэль приходит сделать мне перевязку. Мне почему-то некомфортно обнажаться перед ним. Очень странно. Он то уж меня всякой видел. И оперировал тоже он. Поэтому он должен оценить мой прогресс.

Его руки аккуратно и уверенно прикасаются к моему боку, пока он проверяет швы. Лицо сосредоточено, Дэн очень внимательно изучает свою работу. Каждое движение осторожно и точно. Я стараюсь расслабиться, хотя волнение всё равно не покидает меня.

Всё ли в порядке? – мелькает в голове. – Вроде, Динаров спокоен.

– Очень хорошо, – кивает. – Очень хорошо. Динамика крайне положительная. Может даже выпишем тебя быстрее, чем думал.

– Я пока не могу сама себя обслуживать.

Пальцы Динарова проходятся по моей коже на боку, я мурашками не покрываюсь, но там, где он меня коснулся, будто остаётся огненный след.

Это прикосновение врача к пациентке, почему же тогда это так меня волнует?

– Сейчас повязку наложу и попробуем начать расхаживаться.

– Что? – вскидываю голову. – Нет-нет-нет, – мотаю головой и ощущаю головокружение. – Я не готова. Что значит расхаживаться?

Я только начала в туалет по стеночке ходить с помощью медсестры, но тут три шага до него, Динаров поместил меня в палату со всеми удобствами. А он хочет, чтобы я расхаживалась.

– Вдруг швы разойдутся.

– Не разойдутся. Спокойно.

Он берёт бинт и начинает аккуратно обматывать мой бок. Я чувствую, как он старается быть максимально деликатным, чтобы не причинить мне лишней боли. Его прикосновения мягкие, но в то же время уверенные. Тихим голосом Даниэль продолжает говорить что-то ободряющее, и это успокаивает меня.

Поэтому, когда он помогает мне спустить ноги с кровати и встать на них, я цепляюсь за него, как за спасательный круг.

Его рука крепко держит меня за талию, а другая поддерживает под локоть. Я чувствую уверенность, что могу стоять на своих ногах.

– Вот так, молодец, – говорит Дэн, когда я, наконец, выпрямляюсь. – Голова?

– Немного кружится.

– Если поедет, говори.

– Хорошо.

– Давай, медленно, – его голос звучит спокойно и ободряюще.

Я перевожу взгляд на свои ноги, они кажутся мне тяжёлыми, словно не принадлежат мне. Но Дэн рядом. Он врач, он ведь знает, что для пациента лучше. Я делаю глубокий вдох, стараясь собраться с силами.

– Не спеши, просто слушай своё тело, – напоминает Динаров, и я стараюсь следовать советам.

Каждый шаг даётся мне с трудом, но в то же время наполняет надеждой. Я продолжаю двигаться, и постепенно страх уходит, уступая место уверенности.

Мы ходим вокруг кровати и из угла в угол. Постепенно ускоряемся.

– Ты справляешься, Алёна, ты большая молодец, настоящий боец, – говорит он, и я чувствую, как внутри меня разгорается тепло.

Почему-то в этот момент начинаю осознавать, что я могу справиться со всем, с любой проблемой, особенно, когда Даниэль рядом, и его поддержка делает этот путь намного легче.

А потом происходит что-то неожиданное. Я спотыкаюсь.

Время словно замедляется, пытаясь сохранить равновесие, я паникую и хватаю руками воздух. Даниэль мгновенно реагирует. Его руки напрягаются, удерживая меня, притягивая к нему.

Его тепло окутывает меня, а под моим ухом, которым я прижимаюсь к его груди громко и часто стучит сердце.

Он волнуется, – потрясённо думаю я. – Волнуется! Как и я…

Вскидываю голову, и наши взгляды встречаются, и в его глазах я вижу не только заботу, но и что-то более глубокое – понимание, поддержку и нежность.

Не врача к пациентке, но мужчине к женщине.

Может, я бы первая к нему потянулась, но Даниэль меня опережает. Наклоняет голову и прижимается своими губами к моим.

Едва успеваю сделать вдох, потому что в голове происходит черти что!

Тепло, близость, тоска, отчаяние, нежность и… страсть.

Сердце стучит о рёбра, я ощущаю себя крохотной колибри, порхающей у цветка. Хотя Динаров, наверняка, сказал бы, что у меня тахикардия.

Я никогда бы не подумала, что снова поцелую его.

А не поцеловав, не узнала бы, что это распахнёт огромные шлюзы в глубинах моей памяти, и эмоции, и чувства – настоящие и прошлые – хлынут в меня неконтролируемым потоком.

Даниэль целует меня глубоко и жадно, и я отвечаю также. Не понятно кто больше из нас истосковался по близости. Окружающий мир исчезает. Есть только мы. Есть только сейчас.

Лишь когда он отрывается от меня, становится горько.

Зачем он это делает? Зачем дразнит?

– Мне надо в кровать, – я прячу взгляд, ощущая смятение непонятную злость.

Вернее, не злость, а ревность.

У него же свадьба с другой. С Надей. А он меня целует. Разве так можно?

Динаров укладывает меня на кровать, я откидываюсь на подушку, а он присаживается рядом.

Тёплая и чуть шершавая ладонь ложится мне на щёку, пальцы перебирают волосы на виске, заправляя прядку за ухо. Взгляд Динарова устремлён на мои губы.

Он сейчас меня снова поцелует, – проносится в голове.

– Алёна, – шепчет Дэн.

А я хватаю его за запястье, останавливая движение.

– Пожалуйста, больше так не делай. Никогда, – заявляю каким-то учительским строгим тоном.

– Почему? – слышу вместо извинений.

– Ко мне Надя заходила. Разумовская. Нанесла визит вежливости.

Такой визит, такой вежливости, что меня до сих пор потряхивает.

Динаров отстраняется, и мне становится холодно, хотя минуту назад я сгорала в огне.

– Надя… значит, решила навестить.

На лице Даниэля всё написано. Господи, как больно-то. А главное, почему? Почему настолько остро? Почему не могу принять, что они теперь вдвоём!?

– Да, решила, – вздыхаю. – Я и не знала, что вы с ней общаетесь. Что вы… сошлись.

– Ну не сошлись, – качает головой Дэн отрицательно.

Конечно, у вас свадьба… Это уже не сошлись. Это долго и счастливо под марши Мендельсона.

– Только не говори, что вас ничего не связывает. Не отрицай, – предъявляю резко.

– Ну, связывает. Работа, конечно, она моя правая рука в бизнесе.

– И? – подталкиваю я.

Динаров смотрит на меня прямо, и я сама не выдерживаю.

– И вы спите вместе.

– Ну да… – очень медленно отвечает он. – Всё как-то само собой получилось, мы начали общаться через какое-то время после моего возвращения, Надя в Питер из Москвы перебралась, когда развелась с мужем. Предложила свою помощь…

– И себя?

Даниэль молчит и хмурится. Он точно не ожидал услышать от меня эту отповедь, да я и не собиралась. Мы же взрослые люди.

Всё из-за поцелуя. Не полез бы, я бы промолчала.

– А ты и рад был взять.

– Алёна….

– Нет, – перебиваю. – Не надо ничего объяснять. Все мы взрослые люди. Я тоже одна не была.

– С Пашей Сокольниковым? – бросает внезапно.

Напрягаюсь.

– А ты откуда знаешь? Следил?..

– Нет. Не следил, – приподнимает коротко уголок губ, как бы подчёркивая наивность моих предположений.

Жаль. А мне бы хотелось, чтоб он следил?

Хотелось бы. Наверно…

Ужасно. Зачем?

– Да, мы прожили вместе два года.

– А почему разошлись.

– А это уже моё дело.

– Значит, сейчас ты свободна, – кивает Динаров.

– У меня дочь.

– Но не мужчина.

Правильно, Динаров, но не мужчина. В отличие от тебя, счастливого жениха красивой невесты.

Кладу трубку, переговорив с родителями Алёны. Сама Стрелецкая мне их номер не дала, сказала, что наизусть не помнит, а её телефон потерялся после аварии. Правда, она не нервничала, что странно. Я б на её месте волновался, если б мои были не в курсе, что со мной.

Через общих знакомых всё-таки выцепил телефон её родни. Разговор, правда, вышел каким-то скомканным и странным. Они поблагодарили за информацию и сказали, что постараются приехать в Питер за дочерью.

Постараются…

Мои бы уже летели на всех порах, если б что случилось.

В любом случае, я им свой адрес и контакты оставил. И личные, и больницы.

Наташа сидит на кухне, рисует что-то карандашами, в другой руке зажат бутерброд.

– Римма Васильевна сказала, мы в океанариум сегодня поедем. Я там никогда не была.

– Я тоже не был, – признаюсь. – Вечером расскажешь, понравилось ли.

– Обязательно, а… может, вы с нами поедете?

– Нет, дел очень много, но ты развлекайся.

Мы с Наташей как-то хорошо прижились. Девчонка она сообразительная и довольно покладистая. Алёна тоже никогда не была крикливой или недовольной, этим дочка в неё пошла. Ну а спокойствием и рассудительностью, надеюсь, что в меня.

А ещё между нами будто доверие установилось. Наташа пустила меня в свой ближний круг. Может, это потому, что я её мать оперировал и спас, а, может, она тоже чувствует наше родство.

Когда приезжает няня, я отчаливаю по делам. Весь день езжу по встречам, наведываюсь в новую аптеку, открытие которой готовим, заезжаю к адвокатам, чтобы подписать доверенность для суда. Из-за того, что вор украл сильные обезболивающие, по которым требуется отдельный отчёт, приходится извернуться, чтобы уголовное дело уже не завели на меня и не арестовали счета фирмы.

Хорошо вести бизнес, когда проблем нет.

Но это утопия.

Проблемы всегда будут

Вечером добираюсь до больницы, чтобы навестить Алёну.

От ночных смен, пока Наташа живёт, у меня пришлось отказаться. Я не могу оставить ребёнка одного.

Когда заглядываю к Алёне, она резко открывает глаза и садится на кровати. Ей намного лучше, уже двигается активно.

Её смущённый взгляд скользит по моему лицу. А мой пристальный по её губам.

Не надо было её целовать.

Но я не удержался.

Самое интересное, что она мне ответила.

А это… это вселяет меня в надежду, что всё можно вернуть. Надо только нам поговорить и избавиться от недопонимания. Всё ведь можно исправить?

Как говорила моя бабушка: да, всё можно исправить, пока жив человек.

А у нас с Алёной может быть огромное будущее впереди.

Я думал, что оставил наши чувства в прошлом, но на самом деле, я их просто запихнул подальше, подавил и постарался игнорировать.

Когда мне Надя и ещё пара знакомых сказали, что Алёна крутит за моей спиной романы, пока я в Германии, верить не хотел. Но Надя скинула несколько голосовых, где Алёна ей рассказывала про влюблённость в другого. Там было что-то про то, что они в Сочи съездили и… я уже точно не помню.

Я очень разозлился на Стрелецкую и сунул её в блок. И прокручивал в голове, как она обещала через год прилететь ко мне. Сразу не смогла, потому что у неё последний курс, диплом, учёба. А по факту вышло, что как только я уехал, она сразу пустилась во все тяжкие.

Я бы голосовым не поверил. Но были фото…

Мне было неприятно видеть Алёну с другим. Он обнимал её со спины и целовал в шею.

Почти как я когда-то.

Алёна светилась счастьем.

Почти как со мной когда-то.

А теперь она лежит в одиночной палате, бледная худая и переживает о нашей девочке.

Ну почему она не сообщила мне о беременности? Почему?

– Привет, а где Наташа? – спрашивает она.

– Наша дочь развлекается в океанариуме с няней.

Щёки Алёны розовеют. Это из-за того, что я назвал Наташу нашей.

– Она очень на тебя похожа, – мягко произносит Стрелецкая. – Когда маленькая была, даже кулачки сжимала как ты и бровки хмурила.

– Кулачки? – переспрашиваю со смешком и смотрю на свои руки. Сжимаю их в кулаки, смотрю, как кожа на костяшках пальцев натягивается. – Даже не представляю, о чём ты.

– Забей, – отмахивается Алёна. – Это личные наблюдения.

Решаю её обрадовать.

– Я твоим родителям дозвонился.

Но вместо радости вижу ужас на её лице.

– Ты что?.. Ты… ты зачем это сделал? А? Зачем, Дэн?

Кажется, она порывается встать с кровати и куда-то пойти.

Но далеко всё равно не уйдёт. Не в состоянии.

– А что такого?

– Привези мне Наташу. Пусть она будет тут, со мной, – настаивает Алёна. – Я должна её видеть.

– Что происходит?

– Ты не понимаешь! Ей нельзя оставаться одной.

– С ней няня, это раз. Вечером я с Наташей, это два. И, конечно, я не понимаю, ты же мне ничего не говоришь.

Алёна вздыхает, нервно заламывая руки, и начинает тараторить. Её буквально прорывает:

– Мой бывший её заберёт. Он угрожал мне, что увезёт ребёнка. Я… я ушла от него. Мы не совсем красиво расстались. Он просто больной. Тебе не понять. Я и Питер-то убежала, чтобы быть подальше от него. И с родителями связь не поддерживаю, потому что он им мозги запудрил. Господи, я даже не понимаю, как это произошло. У них теперь все хорошие, кроме меня. А ты им позвонил и теперь они знают, где я нахожусь! И он тоже в курсе! Уверена, он уже в курсе! Наташа… я должна её видеть рядом с собой двадцать четыре на семь. Только я могу её защитить!

– Как? С дыркой в боку? – хмурюсь. – Почему, чёрт возьми, ты мне сразу ничего не сказала? Почему?

Алёна смотрит на меня с безнадёжностью. Я вижу, как её лицо становится бледнее, а руки начинают дрожать. Она явно испытывает внутреннюю борьбу, пытаясь понять, как поступить.

Страх за себя, страх за дочь.

Но она должна понять, что отныне не одна. Я готов и буду их защитником.

– А что я должна была тебе говорить? – гордо вскидывает подбородок.

– Правду, как есть.

– Ты мне никто Даниэль. Никто. И на кой чёрт мне посвящать тебя в подробности своей печальной жизни?

Её никто – неприятно царапает моё эго.

Я вижу, как её губы слегка дрожат. Эти слова – страх, защита. Она пытается построить стену между нами, но я не собираюсь позволять ей это сделать.

– Был никто, – поправляю. – Но я отец Наташи и…

– И? – подталкивает она.

– И тебя никуда отпускать не намерен. Переедешь ко мне и со всем разберёмся.

Алёна смотрит на меня с недоверием, и её голос становится холодным, когда она произносит:

– А Надя не будет возражать, что я к тебе перееду? И то, что ты там с чем-то будешь разбираться?

– Надя? А почему она должна возражать?

– Ну… вы с ней, вроде как, вместе.

– Вместе – это с большой натяжкой, Алёна.

Стрелецкая морщится и качает головой.

– Всё же…

– Я не планирую с Надей ничего продолжать. Всё, там закончено.

Алёна потрясённо вскидывает голову.

– Как закончено? Значит, и свадьбу отменишь?

Теперь уже мои брови ползут вверх.

– Какую свадьбу?

– Вашу…

Задумчиво разглядываю Стрелецкую, откуда в её голове этот бред про свадьбу? Я, вроде, не говорил, что планирую связывать себя узами брака с Разумовской.

– А с чего ты взяла, что у нас свадьба?

Алёна краснеет и очень тихо отвечает:

– Ну… Надя сама мне об этом сказала.

Вот это номер…

– Я не собираюсь жениться на Наде, – заявляю твёрдо, чтобы Алёна поняла раз и навсегда: там ничего нет. Всё, что я чувствую, я чувствую только по отношению к ней. – Я здесь, потому что хочу быть рядом с тобой. Надя – это просто знакомая, ну спали мы время от времени. Все люди взрослые, такое случается.

Морщусь, осознавая, как пошло это звучит. Но ведь так и есть. Не мы первые, не мы последние.

Вижу, как Алёна резко вздыхает, её лицо меняется, и в глазах появляется смесь боли и неприятия. Она отворачивается, словно пытаясь скрыть свою реакцию, но я знаю, что эти слова задели её.

– Да мне вообще неприятно представлять вас вместе – её голос звучит дрожащим, и в нём слышится обида. Я вижу, как её плечи сжимаются, а губы сжимаются в тонкую линию.

– Так не представляй, – усмехаюсь, это само собой выходит.

А Алёна передёргивает плечами.

Она явно не ожидала услышать это от меня.

– И неприятно вспоминать, как ты меня бросил. Не мог подождать год. Целая вечность, видите ли.

– Подождать? Бросил? Алёна, я ждал. И, по-моему, это ты меня отшила. Написала, чтобы больше не звонил. Трубку не брала, потом в чёрный список засунула.

– Не было такого.

– А потом с кем-то сошлась. С Пашей этим, которому я хотел рожу начистить. Видимо, не зря.

На лице Алёны огромное возмущение. Она фыркает и часто дышит.

– Я залетела от тебя, Динаров, ты слился. А Паша обещал помочь.

– А ты к нему и перебралась сразу.

– Не сразу… Но… он убедил меня, постепенно. И родители убедили, что так будет лучше. Я поверила, что это выход, – она внезапно накрывает лицо ладонями и вздрагивает. – А оказалось, западня, – доносится до меня глухой голос.

Думаю, что Алёна плачет. Я тоже хорош, довёл пациентку до слёз. В первую очередь, Стрелецкая – моя пациентка, а потом уже всё остальное.

Я касаюсь её запястий и отвожу руки от лица.

Нет, – вздыхаю облегчённо, – не плачет.

Но от этого не легче.

Она очень расстроена. Глаза полны боли и неприятных воспоминаний. Я всё же виноват, что заставил её окунуться в прошлое.

Но как иначе мы всё проясним?

– Тебе стыдно, что ты доверилась не тому человеку?

– Не стыдно быть доверчивой.

– Конечно, я не это имел в виду. Я ведь тоже в разные ситуации попадал.

– Но не в такую.

Не могу видеть безысходность в её глазах, придвигаюсь и целую Алёну. Она этого совсем не ожидает. Сначала в моих руках напряжённое тело, но потом Стрелецкая расслабляется и отвечает на поцелуй. С нежность и теплотой, от которых уже у меня щемит душу.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивает. – В одну реку дважды не входят.

– А мы войдём, – говорю уверенно, затем улыбаюсь. – Хотя у меня такое ощущение, что мы так в ней и плывём уже много лет.

Я всё-таки, наверно, однолюб. За прошедшие годы ни одна девушка не заняла место Алёны в моём сердце.

Если б повернуть время вспять, я б побросал всё в Германии, вернулся в Россию, душу бы из Стрелецкой вытряс в поисках ответов. Да, я бы уже не мог вернуться к практике, и возможно, не имел того, что имею сейчас, но рядом были бы Алёна и Наташа.

Теперь я своё счастье не упущу.

– Через два дня тебя выписываю, и ты едешь ко мне. А с твоими родителями и с этим ненормальным я разберусь.

Алёна зажимает рот ладонью и мотает головой. Не верит, видимо.

Вечером я всё ещё в больнице. Римма Васильевна мне позвонила, и я пообщался с Наташей. Та пребывала в полном восторге от океанариума.

– Так здорово было в океанариуме! – щебечет Наташа, и я невольно улыбаюсь.

– Правда? Расскажи, что там было! – подбадриваю её.

– Мы видели медуз! Они такие красивые, как будто светятся! Они прямо на входе! Их так много! – говорит она с придыханием.

– Медузы? Это здорово! Я всегда думал, что они выглядят волшебно, – отвечаю, добавляя про себя: но никогда ты на них наступаешь, купаясь в море.

– А потом мы пошли к акулам! Они огромные и страшные! Я даже немного испугалась, но мне так хотелось их рассмотреть! Их ещё кормили! – продолжает Натали.

– Серьёзно? Я бы тоже немного испугался акул, – смеюсь я, соглашаясь.

Хочу ещё что-то добавить, но не успеваю. В этот момент дверь моего кабинета распахивается.

На пороге – Надя.

– А ещё там есть подводный туннель, – продолжает делиться впечатлениями Наташа, но я её уже не так внимательно слушаю, взгляд прикован к Разумовской. – Там сверху плавали рыбы, и я представила, что стекло не выдержит и вся вода прольётся вниз, прямо нам на голову!

– Не переживай, стекло прочное.

Смотрю, как Надя уверенным шагом подходит к моему столу, киваю на кресло, но она игнорирует моё предложение. Демонстрирует мне белый конверт в руке, встряхивает его несколько раз.

Я протягиваю ей руку ладонью вверх, но она отрицательно качает головой, указывая на телефон.

Мол, заканчивай, и пообщаемся.

– Римма Васильевна так же сказала, – сообщает Наташа.

– Я рад, что ты так хорошо провела время с няней.

– Я хочу снова туда сходить. Только уже вместе с тобой и мамой. Хочу, чтобы мамочка это увидела, – заканчивает со вздохом. – Я ей магнитик там купила. Мы же ещё сходим? – в её голосе надежда и просьба.

– Конечно, сходим. Я так с удовольствием.

Надя кривит губы в улыбке, когда я, наконец, заканчиваю.

– Звонила тебе раз десять, Динаров. Почему трубку не берёшь?

– Прости, на беззвучном было.

– А почему не перезвонил? С дочкой Алёны вон разговариваешь, а меня игнорируешь.

– Это претензии такие, Надь? – пресекаю строго, но она обижена и раздражена. – Что-то срочное было?

– Да, вопрос срочный.

Она, что, серьёзное ревнует к ребёнку?

– Если по работе, так звонила бы на рабочий, – у меня есть второй сотовый, он чисто для дел по бизнесу.

Большинство всё равно на личный звонит, но тот резервный тоже пригождается.

– Срочный, но не рабочий, а личный.

– Хорошо, но давай ты мне сначала вот что скажешь… Насчёт прошлого. Почему ты мне сказала, что как только я уехал, Алёна стала встречаться с другим?

Эта мысль не даёт мне покоя.

Надя от такой смены темы немного опешивает. Даже тянет «э-э-э», прежде чем ответить.

– Потому что это правда.

– Но она была беременна от меня.

– А меня спрашивала, где можно сделать аборт, – тут же кидает. – Но мне почём знать? Я ей посоветовала помириться с отцом ребёнка. И она сошлась с Пашей.

– Она прямо тебе говорила, что отец он?

По лицу Нади пробегает тень. Вижу, как она старается сдержать эмоции, но напряжение в её тёмных глазах выдаёт внутреннюю борьбу.

– Нет, прямо не говорила, – цедит сквозь зубы. – Но это было очевидно! Они сразу стали жить вместе!

Надя вздыхает и всё-таки садится на стул. Устало трёт лоб пальцами.

– Дэн, ты мне всегда нравился. А Алёна сделала тебе больно, я уже тогда смирилась, что вы вместе, мысленно вам счастья пожелала, но ты уехал, а она гулять начала и ребёнка от Сокольникова прижила.

– Наташа моя.

Надя вскидывает взгляд, и в нём я читаю сожаление. Слова ей даются с трудом, будто ей неприятно говорить то, что она произносит.

– Не твоя.

– Моя. Я это чувствую. Я знаю. Алёна говорит, что моя. И я ей верю.

– Ты бы анализу поверил. Вот.

На стол летит белый конверт, с которым она пришла.

– Раз ты сам не хочешь, я за тебя всё сделала. Посмотри, там написано, что отец не ты.

– Надя…

Не могу поверить, что она это провернула.

– Ну а что? Раз ты сам отрицаешь очевидное, поверь цифрам и логике. Не твоя она дочь!

Надя раздражается, встаёт, начинает расхаживать по кабинету, возмущённо размахивая руками.

– Я тебя люблю, Динаров. Люблю! Понимаешь!? И не хочу, чтобы Стрелецкая снова из тебя дурака делала.

Мне становится неловко от её «люблю», и я ни капли Наде не верю.

– Да это чтоб она не лезла! – стучит рукой об руку. – Опять придёт, в душу наплюёт, а ты страдать будешь.

Усмехаюсь.

– Ну спасибо за заботу.

– Нет, ты посмотри в конверт. Там чёрном по белому написано: вероятность отцовства ноль процентов.

– Да я тебе сейчас такое же ДНК составлю, потом в лабораторию схожу, печать шлёпну.

Надя возмущённо округляет губы. Она едва сдерживает эмоции. Её буквально потряхивает.

– Неужели ты действительно думаешь, что я могла бы так поступить? Совершить подлог?

– Ну ты ж сказала Алёне, что у нас свадьба летом. Я уже ничему не удивляюсь.

Надя на это лишь фыркает.

– Да я просто беспокоюсь о тебе. Дурак ты, Динаров! Опять, как лоха тебя разведёт. А анализ настоящий. Я волосы у девчонки взяла и зубную щётку её прихватила.

Новенькая зубная щётка с кроликом на ручке действительно куда-то пропала. Наташка искала её, думала, что та под ванну закатилась, но обнаружить её не удалось.

– Это противозаконно.

– Зато честно!

– Даже если Наташа не моя дочь, это ничего не меняет.

Надя замирает, это как удар под дых. Она стоит открывает и закрывает рот.

– Рабочие дела в конце недели передашь новому менеджеру. Думаю, нам лучше прекратить общение. Так будет лучше и для тебя, и для меня, – мой голос очень холодный даже для моих ушей.

Но я не могу иначе. Да мне и не жаль, Надю. Она перешла черту.

– Лучше? И для Алёны лучше, – зло цедит. – Это она тебя надоумила?

– Ну я что, телок? Чтоб меня «доумили» и на поводке водили? – возмущаюсь раздражённо. – Надь, у меня и своя голова на плечах имеется. И она иногда, представь себе, даже думает. Если будет надо, я ж сам ДНК сделаю, и что тогда скажешь, когда там другой результат будет?

Надя скрипит зубами, смотря на меня.

– Молодец, скажу. Но другого результата не будет.

Неужели правда не моя? Может, Алёна сама не знает чья Наташа? Такое бывает. Но я правду сказал Наде. Мне плевать. В моей душе Наташа уже моя. И Алёна моя. А что там в прошлом было: поговорим, выясним, разберём.

Надя уходит из кабинета, потерпев поражение в собственной, никому, кроме неё, не нужной битве.

А я остаюсь за столом, мои руки дрожат, когда всё-таки открываю конверт с результатами анализа ДНК. Сердце колотится в груди, и я чувствую, против воли чувствую, как волнение нарастает. Медленно вытаскиваю лист бумаги и, взглянув на заголовок, тут же комкаю бумагу в кулаке.

Бред.

Вероятность отцовства ноль процентов.

Одно дело – Надя сказала, другое – самому прочитать.

Я не могу поверить в то, что вижу.

Я и Наде-то не верю.

Кажется, привычка врать живёт в ней много лет.

Но всё же грусть, как холодная волна, накрывает меня с головой.

Звонок постовой медсестры прерывает меня.

– Там Стрелецкой хуже. Подойдите, пожалуйста, – сообщает её ровный голос. – Она без сознания.

Алёна

Тихий, но уверенный голос Даниэля приводит меня в себя. Он проникает сквозь завесу затуманенного сознания, касается его и тихо вытаскивает из пелены небытия.

– Вот так, молодец, пить хочешь?

– Угу.

Моих губ касается прохладное стекло стакана.

Я делаю несколько глотков, откидываюсь на подушки.

– Открой глаза.

Я открываю и вижу лицо Дэна очень и очень близко.

А ещё новую трубку, идущую от пакета с лекарством, и воткнутую в иглу катетера на сгибе моего локтя. В меня опять что-то вливают.

– Надя приходила, – поясняю я чуть хрипло.

Динаров вздыхает.

– Я так и понял. Кучу приятного наговорила?

– Да, я… я не хотела в обморок падать. Серьёзно. Просто в груди так всё сжало, дышать стало нечем. И я почувствовала, как уплываю. А ещё руки онемели. До сих пор покалывают.

Поднимаю левую, рассматриваю кисть, словно она не моя.

– Спазм. Такое бывает. Ты истощена, а это дополнительная психологическая нагрузка. А я сейчас пойду голову откручу тому, кто Разумовскую сюда пустил, да, Мил? – оборачивается и рычит куда-то за своё плечо.

На пороге мнётся молоденькая медсестра.

– Так Даниэль Максимилианович, она сказала, что подруга.

– Только близкие родственники могут заходить!

– Так она к вам уже заходила, я ж не подумала… то есть я подумала, что можно пустить. Что ничего страшного…

Дэн качает головой, смотрит на меня. В его глазах мелькает чувство вины.

– Прости, мой прокол. Чего она тебе наговорила?

– Не помню.

Я даже не подвираю. Просто всё сказанное, было настолько неприятным, что я в какой-то момент подумала, что хочу вскочить и убежать из палаты. Попутно ударив Надю.

– Не помнишь?

– Ну правда. Про прошлое ерунду несла. Какой я сукой, оказывается, была завистливой. А потом я… мне стало плохо, так плохо… и я больше думала о своём состоянии, чем о её словах. Плюс в ушах зашумело. Я больше своё дыхание слышала, чем Разумовскую. Словно под воду нырнула. Знаешь, такое состояние, когда понимаешь, что грохнешься в обморок, и тебе страшно? И сердце бьётся быстро и от этого ещё страшнее.

Он кивает, сжимает мою ладонь и подносит к губам, чтобы поцеловать пальчики.

– Она к тебе приходила? – тебе я задаю вопрос Дэну.

– Да.

– Зачем?

Дэн делает долгий шумный вдох. Приподнимает брови.

– Сказать, что я сволочь и обманщик, что не назначил нашу свадьбу на следующее лето.

Он усмехается, а потом уже серьёзнее добавляет.

– Я её уволил, и гарантирую, больше она тебя не побеспокоит. А ты через два дня переезжаешь ко мне домой. Вот так. И отказа не приму. За Наташей я присматриваю, она одна не остаётся ни на минуту. С ней няня, а если нет няни, то рядом я. Вас в обиду, мои девочки, не дам.

Мои девочки… вот как…

Его слова греют мне сердце, и я следую всем его предписаниям, чтобы через два дня гарантированно выписаться из больницы.

В день «икс» жду финального вердикта. Что я в нормальном состоянии и нет необходимости в круглосуточном стационаре.

Меня выписывают. Швы заживают отлично. Я уже передвигаюсь самостоятельно. Только очень медленно. Такое ощущение, что бегать вообще никогда не смогу.

Но нет… я обязательно побегу. Пойду. Полечу. Поплыву. Вернусь к нормальной, привычной мне жизни.

Хотя нет, не привычной.

В побегах больше нет смысла.

Я с Даниэлем.

С Даниэлем же?

И хочется, и колется, и сердце не велит. Или велит. Но всё равно, мамочки, так страшно.

– Мамочка, мамочка, а вот тут гостиная. А вот тут моя комната! А вот тут! Вот тут… Кухня! – моя Натали прыгает вокруг меня, пританцовывая, пока я держусь за стену и за Даниэля, разглядывая его квартиру.

– Устала? – прижав губы к моему уху, спрашивает Динаров.

А по телу проносится лёгкая дрожь.

Ну он точно её ощутил!

Бросаю быстрый взгляд на Дэна и слегка краснею.

Вместе с силами возвращаются и другие ощущения. Моё тело исцеляется. Физически я ещё далека от полнейшего выздоровления, но каким-то образом, тело способно ощущать это волнение.

Просыпаются вполне себе земные желания женщины к мужчине.

Я думала, они во мне заснули надолго.

Ни с кем другим такого не было, как с Дэном. Он первый и единственный. В моём сердце и в голове.

Я пыталась строить отношения, но выяснилось, что человек, рядом со мной, обманщик и манипулятор. А потом уже ничего и ни с кем не хотелось, да и Сокольников бы не позволил. Одного мужчину, с которым я пошла на свидание, он подкараулил у подъезда и избил.

Вот тогда ко мне впервые закралась мысль, что надо бежать.

А когда Паша забрал Натали из сада без моего ведома, я укрепилась в своей мысли.

И пускай я несколько раз сказала воспитателю, что Павлу больше дочь не отдавать, нашлась другая, которая была не в курсе и сделала это.

Раньше ж забирал и ничего было.

Раньше…

Так и отцы после разводов крадут своих детей, чтобы унизить женщин, чтобы избежать алиментов. А Сокольников Натали никто. Никто! Хотя и вписан в свидетельство о рождении отцом.

Это надо исправить!

– Такая большая у тебя квартира, – говорю Дэну, когда он заканчивает мини-экскурсию. – Только мебели маловато.

– Не успел обставить, как-то не до этого было. Когда покупал, думал про большую семью, – говорит с усмешкой. – Которую так и не завёл.

– Эм… – усмехаюсь, – не могу сказать, что я не рада этому…

Немного эгоистично звучит, но Динаров обнимает меня, привлекает к себе и коротко целует в губы. Я снова вся дрожу, и Даниэль чувствует мою дрожь и желание, которое я не могу и не хочу скрывать.

Теперь уже сама подставляю губы под поцелуй, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с его дыханием. Вокруг нас всё замедляется, и мир исчезает. Я смотрю в его глаза, полные искренности и нежности, и в этот момент всё, что было до этого, теряет значение.

Это нежный поцелуй, наполненный теплом и страстью, становится всё более глубоким, и я ощущаю, как между нами выстраивается былая связь, которую невозможно объяснить словами.

– Дядя доктор и мама целуются! Дядя доктор и мама целуются! – Натали вбегает в комнату и начинает прыгать вокруг нас.

– Не дядя доктор, – шепчу я, но так, чтобы слышал только Дэн. – А папа… – и слёзы накатывают на глаза.

Когда думаю, сколько лет жил мой ребёнок и не знал своего настоящего отца.

Когда вспоминаю, чувство безысходности, накатившее на меня после отъезда Даниэля, и усилившееся, когда он перестал выходить на связь. Провожая его, я плакала, зная, что это наша последняя встреча. Он говорил, что это не так, но я чувствовала, всё именно так.

– Алён, ты не будешь против… – медленно начинает Дэн, – если мы сделаем ДНК анализ?

И внутри меня всё застывает…

Теплота исчезает.

– Конечно, я не против, – говорю холодно и отстраняюсь.

– Это тебя Надя надоумила? Ты же не собирался, – всё-таки говорю я ему.

– Не собирался, – кивает Дэн. – Но так вопросов будет меньше у всех, и я официально смогу удочерить своего ребёнка. Я не ставлю под сомнение, что Наташа моя дочь.

– У всех – это у кого?

Динаров разводит руками.

– У родственников, например. Мои, вроде, в адеквате, но кто их знает. Шептаться могут за спиной, а так мы сразу превентивными методами проблему закроем.

Вроде, в адеквате…

А мои в полном неадеквате.

Наташка убегает к себе в комнату, и мы остаёмся с Даниэлем наедине.

Он пытается меня обнять, но я уворачиваюсь.

– Мне надо присесть. Голова кружится, ножки дрожат, – сообщаю, но на самом деле, не хочу, чтобы он меня касался.

Только Дэн берёт под локоть и ведёт к дивану, на который усаживает, пихая подушки под спину.

– Зачем тебе это? – не выдерживаю, когда он отстраняется. – Зачем тебе я? Зачем Наташа? Вы можете просто общаться. Без переоформления отцовства. Я не горю желанием что-то менять, – вру я, но Динаров так быстро начал, совсем позабыв, что в прошлом между нами масса непонимания, что я не сумела сориентироваться.

Он просто захватил мою жизнь в свои руки.

А теперь мне немного страшно.

– А я горю, – поднимает уголок рта в печальной улыбке. – Хочу наверстать всё, что мы упустили.

– А у меня ты спросил, Дэн? Хочу ли я? Чего я хочу.

– Хочешь, – уверенно отвечает он. – Хочешь, Алёна.

Как легко он говорит за двоих.

– А если тебя снова позовут куда-нибудь далеко, и ты уедешь? Потому что это хорошо для твоей карьеры?

– А если ты снова откажешься ехать со мной? Видишь, эти вопросы могут поступать с двух сторон. Но, Алёна, я тебя уже не оставлю. И Наташу не оставлю. Возьму с собой без вопросов.

– То есть наше мнение даже не учитывается?

Он вздыхает.

– Я никуда не собираюсь, это во-первых, а во-вторых, раз мы будем семьёй, то значит – везде вместе.

– Семьёй, – пробую слово на вкус. – Я пока не говорю тебе да. Да и ты мне предложение не делал.

– Подумай. Судьба даёт второй шанс, и мы должны им воспользоваться. А насчёт предложения, я хоть сейчас готов.

– Какой ты быстрый, – кладу ему руку на плечо и легонько сжимая, как бы говоря притормози, не надо гнать. – Ты спас меня. Такое ощущение, что для себя.

Он качает головой.

– Наташа очень просила, а я тогда ещё не знал, что её мама ты.

– Дэн, всё так сложно… Я сейчас не готова к таким серьёзным разговорам и к решениям, которые определяют судьбу.

Он кивает, но по глазам читаю, что Дэн думает, будто я всё уже решила. Возможно, так и есть. Просто мне надо услышать это от него!

На следующий день приходит женщина из больницы. Её зовут Альбина. Даниэль сразу сказал, что попросил коллегу помогать с перевязками. Альбина живёт недалеко, поэтому ей будет удобно заезжать два раза в день, если он на дежурстве. А Динаров как раз сегодня проводит ночь в больнице.

Альбине в районе сорока, красивая блондинка, стройная и статная. Бросаю взгляд на её руки, которые колдуют на свежей повязкой.

– Мама, ну скоро? – доносится из-за двери.

Наташу мы «выставили» из комнаты, чтобы не пугать видом швов. Пока мой бок выглядит не очень приятно.

– Скоро, солнышко.

– Я переживаю.

– Всё будет хорошо, – отвечает Альбина. – Уже скоро отпущу твою маму, – по её губам блуждает улыбка. – У меня самой двое дочек. Одна папина. Другая мамина. Только взрослые уже. Обе учатся и строят карьеру, прям сразу побежали на работу, будто она сама от них куда-то убежит. Говорила им: наслаждайтесь студенчеством. И деньги ведь есть. Но нет… работа, работа, работа, личная свобода, карьера и так далее. – Вздыхает. – Вот такое поколение. Я их, вроде, другими растила. Откуда это всё?

– Из телевизора? – уточняю с улыбочкой. – В моё время так и говорили: всякую ерунду показывают в твоём зомбоящике. Ай-ай, плохое влияние.

– Тогда уж из Интернета… поколение же сменилось?

– Ну да, точно.

Альбина задумывается.

– Хотя нет, из Интернета – тоже неактуально. Из соцсетей.

– А муж что по этому поводу говорит? Та, которая папина дочка, кажется, должна его слушать.

Альбина мрачнеет.

– Мы разводимся… так что не знаю.

– Простите.

– Да ничего… он мне изменил со своей студенткой.

Мне хочется её поддержать, как-то мы прониклись друг к другу симпатией.

– Профессор кислых щей?

– Экономических щей…

– Дать ему лещей…

Мы обе хихикаем.

– Я прощать не собираюсь, – заявляет, потом бормочет. – Хотя ему, вроде, моё прощение и не особо надо. Ну да чёрт с ним. Всё будет хорошо.

– Это непременно.

Я на своём опыте ощутила, какие виражи может подкинуть жизнь. И неожиданные сюжетные повороты.

Вот и у меня наступает новая глава, в которой я уже начинаю забывать о прошлом. Но до той поры, пока это прошлое не приходит ко мне на порог.

Наша жизнь налаживается. Мы с Динаровым притормозили. Он даёт мне время оправиться и не давит, про ДНК больше не заговаривает. Надя действительно не появляется в поле зрения. Зато в один из вечером раздаётся звонок в дверь.

– Кто там? – подскакивает Наташа. – Тётя Альбина пришла?

– Нет, сегодня не должна, – пожимаю плечами.

И иду в коридор, чтобы посмотреть в глазок.

А там…

Кладу руку на замок.

Не открывай, – стучит в висках. – Что если он рядом?

Но как я могу не открыть собственным родителям?

Особенно когда из-за двери раздаётся тонкий нежный голос матери:

– Алёнушка, мы знаем, что ты у Даниэля. Пожалуйста. Нам надо поговорить.

Когда подъезжаю к лаборатории, кидаю взгляд на часы. Чёрт… поздно. Замотался по делам, связанным с сетью аптек и приехал сюда уже, что называется, под закрытие. Да, без Нади вопросы решаются медленнее. Надо поискать помощника, всё никак руки не дойдут. Сам не могу разорваться на сто направлений одновременно.

Захожу в двери центра, а сердце колотится от волнения и решимости. Я единственный посетитель.

За стойкой женщина в очках сосредоточенно смотрит на экран компьютера.

– Здравствуйте, – начинаю строго. – Меня зовут Даниэль Динаров, мне нужно получить оригинал заключения вот по этому анализу.

Она поднимает на меня взгляд с недоумением.

– Добрый день. А у вас на руках что? Разве не оригинал?

– Подозреваю, что оригинал, да не тот. Либо этот тест вообще не проводился в вашей лаборатории, а печать стоит. Почему?

Глаза женщины за стёклами очков распахиваются шире, а губы она поджимает с тонной недовольства.

Она фыркает, поднимается, смотрит на результат анализа ДНК.

– Извините, но мы не имеем права разглашать такие данные без соответствующего разрешения, – отвечает быстро.

Внутри меня нарастает раздражение. Я шлёпаю бланк с печатью лаборатории и кладу его на стол перед ней.

– Вот тут написано, что анализ проводился с участием моего биоматериала. Добровольно я его не сдавал. Внимание вопрос: как это возможно? Может, у вас где-то и подпись моя имеется? Что я соглашаюсь на проведение генетической экспертизы?

– Не сочиняйте.

– Вот тут ваша печать, – говорю я, указывая на документ. – Я собираюсь в суд, и когда вскроется, что кто-то в вашем заведении подделывает документы, у вас будут серьезные проблемы. Я не шучу.

Её глаза суживаются. Я вижу, как она быстро оценивает ситуацию, и понимаю, что почти достучался до здравого смысла.

– Я… я не могу вам помочь, – произносит она, но не так уверенно.

– Можете, если захотите. Ну? Вам нужен судебный иск? Вероятно, нет. Не хотите оригинал давать, так суд всё равно обяжет это сделать. И потом, я участник этой экспертизы. Вы обязаны мне его предоставить по первому требованию, ведь я подписывал с вами договор. А если договор есть, то кто его подписал вместо меня? А если нет, то откуда этот анализ с вашей печатью? Как ни крути… вы кругом виноваты.

– Я ни в чём не виновата!

Морщусь, ну что за манера у людей: всё воспринимать на личный счёт.

– Не вы. Ваша организация.

Она вздыхает, явно колеблясь.

– Повторяю: не хочу доводить дело до суда, но, если мне не предоставят оригинал заключения, я не оставлю вам выбора. Это ваша ответственность.

– Хорошо. Подождите.

Киваю и жду, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. Я добьюсь правды. Надо было сразу сюда ехать, а не портить отношения с Алёной, предлагая сделать тест ДНК. С другой стороны, я всё верно ей сказал. Сделаем и вопросов будет меньше.

– Странно… – тянет женщина, поправляя очки.

– Что странно.

– Тут другой результат.

– Да, и какой же?

– По-положительный, – произносит неуверенно. – А в вашем экземпляре, вероятность отцовства ноль процентов.

– Так и где же правда? – с нажимом.

– Здесь. В б-базе. Я… просите… я правда, не знаю, кто вам дал этот документ. Тут ошибка. Прошу прощения. Ужасная ошибка.

В её глазах мелькает тревога, она с опаской смотрит на меня. Может, думает, не прибил ли я мать своего ребёнка, потому что тест отрицает отцовство?

– Все живы… пока что, – со смешком произношу, а затем жёстче. – Распечатайте правильный результат.

– Да-да, уже. Вот.

– И увольте человека, кто торгует вашей печатью. Передайте начальству, пусть проверит сотрудников. Вы так не просто лицензии лишитесь, руководство сядет. Ну, думаю, это они понимают.

Выхожу из лаборатории совсем в другом настроении.

Моя… моя…

А Надя… вот стерва. Надеялась на отрицательный результат, а получив положительный, подсуетилась и всё поменяла. Купила кого-то. Выяснять кого или не выяснять? Или уже отпустить её, пусть живёт и отравляет жизнь себе самой. В нашей с Алёной она уже достаточно наследила.

Домой я приезжаю позже, чем собирался.

Но и там не без сюрпризов.

Выйдя из лифта, слышу голоса на нашем этаже. На пороге очередной конфликт назревает.

Алёна стоит в дверях, а рядом с ней её родители, которым она даже не предложила войти внутрь. И вскоре становится понятно, почему.

– Алёна, ты должна вернуться домой, – её мама очень настойчиво повторяет это несколько раз. – Паша безумно переживает. Он всё время спрашивает о тебе. Ты два года, как уехала, а он страдает. Это неправильно.

Я сжимаю кулаки, слушая их и вспоминая слова Алёны. Про то, что родители ослеплены Пашей, что они полностью под его влиянием и ни слушать не хотят, ни знать, как Паша обращался с ней.

– Мама, – строго возражает Алёна, – Паша чёртов манипулятор. Запудрил вам голову! Я даже не представляю, почему вы больше верите ему, чем мне, родной дочери! Он не заботился о нас Натали, только делал больно. Я не могу и не хочу возвращаться.

Мама начинает что-то говорить, но Алёна не дает ей возможности. Ещё и выставила руку, упираясь ладонью в косяк, будто поставила преграду между собой и родителями.

– Пожалуйста, даже не пытайтесь меня переубеждать.

– Но он же твой муж! – восклицает мама.

– Не муж, а сожитель. Мы не расписывались.

И я чувствую, как в груди у меня закипает злость. Мне неприятно представлять, что Алёна была с кем-то, что мою дочь растил другой мужчина, но то, что рядом с девочками был подлец, делает ситуацию ещё сложнее.

– И то, половина жизни с Пашей – моральное насилие. Я не могу вернуться к человеку, который причиняет мне боль. Намеренно причиняет! Да поймите же уже!

Родители обмениваются взглядами, и я вижу, как их лица меняются. Алёна смотрит в сторону и меня не видит. Я хочу вмешаться, но слова матери Алёны меня притормаживают.

– Тебе надо начать пить таблетки. Это всё из-за твоей болезни. Милая, вернись. Только Паша может за тобой следить, и за Наташей. Ты делаешь больно собственной дочери. Тебе нужно находиться под наблюдением врачей, постоянно!

– Она уже под наблюдением, – громогласно перерываю я.

И трое у двери вздрагивают, а я решительным шагом приближаюсь к ним.

– Она живёт с врачом.

– Даниэль? – оживает отец Алёны.

Я протягиваю ему руку первым, и он, как-то странно опустив взгляд, пожимает её.

– Проходите, – говорю уверенно и твёрдо. – Почему не предупредили, что приедете. Мы бы вас встретили.

Алёна смотрит на меня и почти не дышит, я киваю ей с ободряющей улыбкой. Мол, сейчас разберусь.

В коридор выглядывает Натали. Неуверенно посматривает на своих бабушку и дедушку. Значит, два года не виделись? Они для неё как чужие, как незнакомцы.

– Наташенька, – мама Алёны зовёт ласково. – Это бабушка и дедушка. Совсем нас не помнишь?

Натали морщит лобик, потом пожимает плечами.

– Чуть-чуть.

– Подожди в детской, пожалуйста, – просит Алёна, и Наташа, кивнув, скрывается за дверью комнаты.

– У вас тут и детская имеется? Обосновались уже? – с подозрением смотрит на меня её мать. Потом выдаёт в лоб. – Вы знаете, что Алёна больна?

– Она восстанавливается. Швы хорошо заживают. Я ведь говорил вам, что сам её оперировал.

– Я не про швы. От такого не восстанавливаются. Ей надо принимать таблетки, иначе у неё начинаются навязчивые состояния. Шизоаффективный психоз, – с каким-то смаком выдаёт серьёзный диагноз и смотрит на меня так, будто Америку открыла. – А она уже бог знает сколько без препаратов. Она вам про это не говорила?

Мы с Алёной переглядываемся.

– Это им Паша внушил, что я больна, – она накрывает рот ладонью, в её глазах плещется боль.

Огромное море боли…

Ей некомфортно об этом говорить, но её вынудили.

Лучше б, Алёнушка, ты сама мне про это всё рассказала… – думаю, кивая.

– Нет, ты больна. Ты просто отрицаешь… – влезает мать.

Но Алёна её не слушает, смотрит только на меня и обращается ко мне.

– И, конечно, поскольку я отрицаю, значит, я в психозе.

– Ты таблетки принимала?

Алёна поджимает губы, поднимает глаза к потолку и мотает отрицательно головой.

Потом говорит очень тихо.

– Он меня ими… втихаря… пичкал… В еду подмешивал, под видом витаминов давал. Словно это БАДы и прочие дела.

– Алёна! – восклицают отец и мать. – Как ты можешь оговаривать Пашу!

Внутри меня закипает гнев. Прямо сейчас я готов найти Сокольникова и скрутить его шею в морской узел, чтоб подох гад ползучий.

– Ей надо домой, под наблюдение врачей. И Натали в опасности… – выступает её мать. А отец поддакивает, кивая.

Сразу понятно, кто в их паре основной таран.

Когда мы встречались, я почти не общался с её родителями. Они жили в другом городе, виделись мы раз пять-шесть от силы.

– Никто не знает, что Алёне может прийти в голову. Она в своём мире, где мы ей все враги…

– Вот, видишь, – говорит мне Стрелецкая. – Об этом я и говорила.

Откашливаюсь, понимая, что разговора не получится. По крайней мере, сегодня.

– Я покажу её специалистам в своей больнице, и там точно скажут, нужно ей наблюдение и препараты или диагноз ошибочный, раз вы так настаиваете. У вас, кстати, заключение есть?

– У Паши есть, – отвечает отец.

– Бред. Нет у него ничего, – мотает головой Алёна и чуть ли не рычит от злости. – Ты мне веришь?

– Верю.

– Есть, я сам видел, – возражает отец.

Замечаю, как плечи Алёны напрягаются, а выражение лица становится серьёзным. Она медленно поднимает руки, будто пытается создать невидимую преграду между собой и родителями.

– Стоп! – говорит она, её голос звучит решительно, хотя в нём чувствуется лёгкая дрожь. – Стоп! Липу какую-то ты видел. Я к врачу не ходила.

– Дочка, поехали с нами. Тебе помогут.

Я делаю глубокий вдох и прерываю их:

– Я понимаю, что вы, возможно, обеспокоены тем, что происходит. Но хочу, чтобы вы знали: теперь мы с Алёной вместе. Мы оба приняли это решение, и я готов взять на себя ответственность за всё, что касается её и Натали. Мы живём вместе и планируем пожениться. Я удочеряю Наташу, она моя дочь. Поэтому за жизнь и здоровье Алёны несу ответственность я. Если вы думаете, что Алёна больна, она пройдёт обследование, где вам подтвердят документально, что это не так. Потому что я уверен, что это не так.

– Она очень хорошо умеет маскироваться. Нам объясняли, что в заболевании есть периоды долгой ремиссии, а есть резкие всплески. Возможно, она в ремиссии, и вам, Даниэль, кажется, что всё в порядке. А что касается Наташи…

Мать Алёны наклоняет голову, явно недовольная.

– Где ж ты раньше был? Муж и отец? А?

Проглатываю неприятные слова, которые крутятся на языке. Конечно, в чём-то она права.

– Это к делу не относится. Мы с Алёной сами с прошлым разберёмся. Сейчас предлагаю всем остыть. Успокоиться. И встретится ещё раз дня через два, чтобы спокойно всё обсудить. Если вам негде жить, готов снять вам номер в отеле. Вы отдохнёте, соберётесь с мыслями и поймёте, что действительно лучше для вашей дочери.

Родители переглядываются, и отец, стиснув зубы, отвечает:

– Мы не нуждаемся в вашей помощи! Вы не имеете права вмешиваться в нашу семью!

Чувствую, как моё терпение на исходе, но стараюсь оставаться вежливым.

– Я понимаю, что вы переживаете, но вы бы лучше о дочери подумали, ей доверяли, а не человеку, который вам никто.

Однако родители Алёны, не желая меня слушать, продолжают возражать.

Бесполезно, – одними губами произносит Стрелецкая и отводит взгляд в сторону.

И я думаю, сколько раз она уже пыталась это сделать? Поговорить с ними? Убедить, что правда на её стороне?

Наконец, я смотрю, как родители Алёны уходят, и осознаю, что разговор не привёл к желаемому результату.

– Ну что? – кидает Алёна. – Будешь теперь думать, что у меня крыша поехала?

– Нет. Я не понимаю, как ты в эту ситуацию угодила.

Она вздыхает, опуская плечи.

– Я тоже не понимаю.

– Почему не сказала, что он пичкал тебя лекарствами, какой-то липовый диагноз поставил.

– А ещё доводил меня до истерики, чтобы я реально выглядела тронувшейся, увозил Натали несколько раз, заставляя сходить с ума. А потом внушал, что мы договорились. А я просто забыла… – из глаз Алёны вытекают две слезинки. – У меня башка иногда действительно ехала, и я начинала думать, что он прав… и думала, пока он не прокололся. А я не нашла баночку с лекарствами… Кажется, его отец что-то подобное проворачивал с его матерью. Вот и Паша… решил повторить.

Я обнимаю Алёну, притягиваю к себе и целую в макушку. Глажу по гладкой ровно заплетённой косе.

– Всё будет хорошо. Если бы это можно было доказать, ты бы его засадить смогла.

– Не хочу с ним связываться. Хочу жить спокойно.

– Со мной? – поддеваю её подбородок пальцами.

– Аха, с тобой, – шмыгает носом. – Прости.

– Всё хорошо.

Она прислоняется ко мне, утыкается щекой в плечо и вздыхает.

– Если родители приехали, то и Паша может быть рядом. Надо быть аккуратнее.

– Прости, что гуляем так поздно, я стараюсь найти помощника, но пока слабо выходит.

Мы сидим с Алёной на скамейке рядом с детской площадкой. Уже стемнело, но вечер тёплый, и дети носятся, как угорелые с криками и воплями, играя в «тай-тай-налетай». Наташа тоже там, нашла себе друзей.

– Ну можешь потерпеть, пока я окончательно приду в себя и смогу помогать. Может, я и сейчас на что сгожусь? – предлагает Алёна с улыбкой.

По сердцу растекается теплота, и я глажу щёку Алёны нежно, и наклоняюсь, чтобы оставить лёгкий поцелуй на губах.

– Не хочу тебя этим озадачивать. Тебе надо отдыхать и восстанавливаться.

– Именно этим и занимаюсь. Но думать я тоже люблю и задачи решать.

– Вода есть? – это Наташа подлетает к нам, хватает бутылку, протянутую Алёной, осушает половину и снова уносится на площадку.

Я рассказал Алёне про Надю и её финт с ДНК. Решил, что между нами не может быть тайн. Она очень злилась на бывшую неподругу , но согласилась, что нам надо пройти через эту процедуру ещё раз и официально, чтобы ни у кого больше не возникло желания действовать тайно и незаконно.

Мы наблюдаем, как Наташа весело играет. Она съезжает с горки, смеётся и общается с другими детьми, и я вижу, как её лицо светится от радости.

– Смотри на неё, – говорит Алёна, её голос наполнен нежностью. – Она такая счастливая. Ей не хватает общения со сверстниками. Иногда я переживаю, что долго держала её в изоляции. В смысле в садик она почти не ходила из-за… постоянных переездов.

Алёна вздыхает и смотрит на Наташу с гордостью, но я замечаю в её глазах тревогу.

– Что такое?

– Да родители, – отмахивается. – Звонила им сегодня. Вернее, пыталась. Трубку не берут. Обиделись.

– Дай им время прийти в себя, – стараюсь поддержать. – Дурман, которым их окутал Паша, рано или поздно спадёт. Они ведь не могут вечно оставаться в этом состоянии.

Алёна вздыхает и бормочет, что ей слабо верится.

– Они поймут, что обманывались, – говорю с нажимом. – Если не тебе и не мне, то медицинскому заключению точно поверят. Врачи подтвердят, что ты здорова, и это должно их успокоить. Они же не могут игнорировать факты.

– Очень хочу в это верить. Паша – это паук, он оплёл паутиной всю мою жизнь. И пытался мне внушить, что я больна. Это знаешь, когда тебе говорят, что ты что-то делал, а ты этого не делал, а потом тебе сочувствуют, и предлагают провериться, вдруг у тебя дебют шизофрении в двадцать два по невыясненной причине. А потом одним утром ты просыпаешься и понимаешь, что реально не помнишь, что было вчера, потому что витамины, которые ты принял накануне делают голову тяжёлой, а движения медленными и заторможенными.

– Сволочь. Тварь, – сжимаю кулаки, прибил бы Сокольникова вот этими руками.

Алёна открывает рот, чтобы что-то добавить, но внезапно мы слышим пронзительный крик. Я вскакиваю на ноги, понимая, что кричит Наташа.

– Наташа! – во всю силу лёгких орёт Алёна. – О, господи, отпусти её!

Она пытается бежать, но… не может. Хватается за бок, хнычет…

Я вижу мужчину, который схватил Наташу и тащит её в сторону густых деревьев.

Кто-то пытается ему помешать, но оказывается на земле. Мужчина, а, вернее, Сокольников, потому что я уверен, что это он, бьёт его резко.

Ноги уже сами несут меня в сторону Наташи и её похитителя.

Та, завидев меня, начинает громко орать:

– Папа! Папа! Помоги!

Пока рот её не накрывает рука и не заставляет замолчать.

Если бы смелая Наташа не вертелась, не упиралась пятками в землю, не пыталась вкрутиться из рук похитителя, я бы мог не успеть.

Но я успеваю…

Налетаю на мужика, отталкиваю от него Наташу и бью кулаком по скуле и в солнечное сплетение, пытаясь его отбросить подальше.

– Сука, – сплёвывает Сокольников кровь, всё-таки устояв на ногах.

Он, конечно, сильно изменился. Из парня в мужика. Но всё ещё красавец. Он всегда был рослым и крепким, что-то скандинавское в нём проскальзывало. Светлые волосы, синие глаза, широкая улыбка. Но гнилое нутро проступило наружу. И вместо улыбки на лице его оскал.

– Думал Алёнку у меня украсть. Не выйдет, – мотает головой и встаёт в стойку, будто собирается драться.

– Уходи… и не смей приближаться к Наташе и Алёне. Они мои.

– Они мои! – ревёт он, так что его голос разлетается по двору, эхом отражаясь от стен домов. – Мои, сука!

Его лицо искажает ненависть, в глазах сверкает безумие.

В голове у меня лишь одна мысль – защитить свою дочь и свою женщину.

Не успеваю среагировать, как он бросается на меня, выхватывая нож. Я инстинктивно делаю шаг в сторону, но Паша слишком близко. Лезвие проникает мне в бок, и я ощущаю резкую боль. Охнув, прижимаю пальцы к ране.

А Сокольников отскакивает и ухмыляется.

– Ещё добавить? – уточняет издевательски.

Я слышу крик Алёны, но не позволяю себе отвлечься.

– Рискни, – выдаю с усмешкой.

А сам чувствую, как кровь начинает сочиться сквозь пальцы, но это не останавливает меня. Я знаю, что должен действовать, должен дать отпор здесь и сейчас. Иначе это никогда не закончится. Сокольников, словно самец, решивший заявиться на чужую территорию.

Что ж… раз мы скатились до животных инстинктов, пусть валит и знает, что я своё не отдаю!

Он пытается сделать новый выпад, но на этот раз я более внимательный. Лезвие стремительно приближается, а инстинкт самосохранения берёт верх. Резко отступаю вбок, избегая удара, и одновременно хватаю Сокольникова за запястье, выбивая нож из его руки.

Оружие падает на землю, а я чувствую прилив адреналина и несколько раз даю ему коленом в живот. Он складывается пополам и падает на землю.

Во дворе раздаются звуки сирен. Полиция. Кто-то вызвал, видимо. Сокольников, осознавая, что ситуация выходит из-под контроля, пытается вырваться и то ли убежать, то ли уползти, но я не пускаю до тех пор, пока не приходит полиция.

– Надо в больницу, – бормочет Алёна, когда Сокольникова уводят. – Тебе срочно надо в больницу.

– А?.. – вспоминаю о своей ране и тело взрывается болью, да такой, что не могу сдержать стон. – Да, Алёнушка, надо. Идите домой, я доеду.

– Ещё чего, мы с тобой.

– У тебя швы.

– Ну и что! Я Альбине позвонила. Она сейчас приедет, нас всех заберёт.

И точно, вскоре приезжает Альбина, которую мне совсем не хочется беспокоить.

– Папу, спасите папу, – просит её Наташа со слезами на глазах.

Вижу, что она плакала. Это из-за страха и ужаса, который она пережила.

– Папу? Вот как? – приподнимает Альбина бровь и смотрит на меня.

– Да, папу, – киваю с улыбкой, которая быстро исчезает, когда я тревожу рану, усаживаясь в машину.

– Может, посмотрим? Здесь? – спрашивает Альбина с тревогой на лице.

– Нет, поехали. Можем до травмы, в принципе.

– Ещё чего. У нас самые лучшие специалисты. Сам же в курсе.

– Быстрее, – подгоняет её Наташа, а сама жмётся к Алёне.

Её ещё потряхивает, но, думаю, Алёне придётся с ней долго разговаривать насчёт случившегося. Может, даже к психологу сводить.

– Ну поехали, Наташенька, будем папу твоего спасать и перевязывать. Может быть, даже зашивать.

– В операционной?

– Ну нет, это не так серьёзно, как с мамой было, но тоже должен осмотреть хороший доктор.

– Папа самый лучший доктор. Он маму спас, – заявляет Наташа.

А Алёна сжимает мою руку и шепчет:

– Он всех нас спас. Всех.

Полтора года спустя

– Что это такое? – бросаю на стол Полозкову конверт с бумагами странного содержания.

– Ты где это взял? – вспыхивает он, вскакивая на ноги.

До этого расслабленно сидел в кресле, чувствуя себя хозяином положения. Ещё бы… столько доносов на зав отделением я ещё в своей жизни не видел. Видать, решил, что должность у него в кармане.

– Друзья передали.

– Какие друзья? Это противозаконно изымать такие бумаги…

– Из комитета по здравоохранению, Игорёк, – перебиваю. – Из комитета. Хочешь я тебе внеплановую аттестацию устрою?

– Ты не можешь!

– Спорим? – смотрю на Игоря, думая, что зависть с людьми творит. Ведь талантливый хирург, а до крысиной возни опускается. – Ты бы лучше дело занимался, а не подковёрными играми.

– Это не игры.

– Иначе назвать не могу. Прекращай наезжать на Иванова. Он тебя взрастил. Ты его творение. Так создателя убить вздумал? А насчёт зав отделения не беспокойся. Я не согласился. Но можешь готовить новую порцию доносов в мою сторону. А эти – спрячь и сожги.

Полозков стоит, открыв рот, а я выхожу из кабинета.

Да, профессор снова предложил мне сменить его на посту заведующим отделения, и я вновь отказался. Навряд ли он поставит на эту должность Игоря, понимает, что тот здесь устроит такой авторитаризм, что половина коллектива сбежит подальше. Останутся только те, кто привык начальство в гланды целовать. Но таких у нас немного.

А я… я, может, и подумаю над предложением профессора, но точно не сейчас.

Возле стойки Клёпина опять подкармливает Наташку конфетами.

– Мария Семёновна, спасибо, что поглядели за моей принцессой.

– Папа, а у бабы Маши тортик есть.

– Да-да, сегодня пациент выписывался, подарил. Может, чайку? – предлагает медсестра.

– О… чаёк – это надолго, но спасибо за приглашение. Нам к маме пора. Да, Наташ?

– Да!

Она встаёт рядом со мной и тайком пихает в рот ириску. Прячет за щекой, улыбается. Но я то вижу шоколад на её зубах.

Беру дочь за руку и вместе мы спускаемся в больничный сад, где с малышом гуляет Алёнка. Максимке всего два месяца. Он похож на маленького гномика в забавной шапочке, которую на него нацепила Алёна. Вообще ощущение, что мои девочки играют вместе в куклу. Иногда они Макса переодевают в разные наряды чуть ли не каждый час. Фактически после каждой смены подгузника. Такие забавные.

Наташка окончила первый класс. Она серьёзная и деловая, очень повзрослела за прошедшее время, и обожает маленького брата.

– Мамочка, он спит? – наклоняется над коляской.

– Уже нет. Но сейчас домой поедем и в машине заснёт. Я его покормила только что.

– А столбиком подержала? – уточняю.

– Ну, блин, – смеётся Алёна. – Не первый ребёнок. Конечно, подержала.

– Так семь лет прошло… восемь… забылось уже.

– Нет, – мотает она головой. Потом усмехается. – Хватит строить из себя педиатра. Ты хирург.

– Я папа в первую очередь.

И поскольку я всё пропустил с Натали, намерен с Максом наверстать по полной программе.

– Родители звонили? – уточняю, когда идём к машине. – Доехали нормально?

Между ними всё ещё слегка натянутые отношения, но они приезжали с внуком знакомиться, и мама помогала Алёнке, давая той отоспаться днём за бессонные ночи.

– Да, уже на такси до дома добрались. Всё хорошо. Теперь через три месяца мама приедет, я её пригласила. Ой… Ты не против? – неуверенно заканчивает.

А я наклоняюсь и коротко целую жену в губы.

– Что ты, я только за. Главное, чтоб тебе было комфортно.

– Мне комфортно.

С Пашей они больше не соприкасаются. И морок, надо сказать, с их глаз начал спадать не сразу. Алёна оказалась права насчёт капитального влияния Сокольникова.

Тот, кстати, получил условно за нападение на меня. Повезло и ему, и мне, что ранение не было тяжёлым. Плюс мне пришлось отказаться от части претензий, а ему – от отцовства. Теперь я один единственный официальный отец своей дочери. Наташе поменяли отчество с Павловны на Даниэлевна. И её больше ничего не связывает с этим человеком.

Но вот историю с Алёной я Сокольникову простить не могу, поэтому тянется и ещё будет долго тянуться разбирательство по причинению вреда здоровью, возможно его переквалифицируют во что-то другое. Юристы трудятся. Суды идут, но уже получено предписание, что ему нельзя приближаться ни к Натали, ни к Алёне.

В Питере он больше не появляется, и надеюсь, никогда не появится. Но если что… я на чеку!

Наша семья стала больше.

А на пальце Алёны красуется простое обручальное кольцо.

А в паспорте – новая фамилия Динарова.

Всё случилось так, как и должно было случиться много лет тому назад.

Мы приезжаем домой, как раз ко времени доставки из ресторана.

– Повод? Я что-то пропустила? – хмурится Алёна. – А… два месяца Максу? Да? Какое сегодня число? Я выпала…

– Ничего, любимая, я всегда рядом и всегда тебе напомню. И про число. И про повод.

– И я! И я! – скачет по кухне Натали.

И мы, переглянувшись, смеёмся.

Я держу сына на руках и думаю, что эта огромная квартира наполняется любовью и детским смехом, а наша жизнь счастливыми воспоминаниями и тёплыми моментами.

Жена будто бы читает мои мысли.

– Всё, как мы мечтали когда-то, – подходит Алёна и прижимается ко мне, смотря то на меня, то на нашего сына. – Да, любимый?

– Да! – это Наташа подбегает обнять нас.

– Всё так, – подтверждаю я.