Наладчик 2
Василий Высоцкий

[xyz-ips snippet="Card"]Содержание книгиВ глухой ночи, когда ледяной ветер пронзал заброшенные дворы, а тусклый свет фонарей не мог пробиться сквозь пелену тумана, Витя, который в своих кругах известен как Наладчик, готовится к тому, что изменит его жизнь навсегда. На его плечах — груз прошлого и надежды, тонкая грань между уличной жестокостью и возвышенной мечтой об иной судьбе. В этом мире, где каждый шорох может оказаться предвестием опасности, а случайный прохожий — потенциальным врагом или союзником, герой не только взвешивает свои решения, но и чувствует, как время утекает сквозь пальцы.

С первого взгляда — сыщик улиц и мастер на все руки, для которого каждый замок — загадка, а каждый взлом — искусство. Он искусно обходит преграды — и не только механические, но и человеческие. Ветры перемен несут с собой грозную угрозу: в его районе осела чужая банда, и именно противостояние с ее лидером становится сердцевиной повествования. Вопреки устоявшимся правилам, Витя собирает вокруг себя разношерстную компанию: верных товарищей, каждый со своей историей и своим боевым духом. В их глазах — жажда справедливости, в их сердцах — горячее пламя борьбы за право на жизнь в безжалостном мире.

Автор раскрывает перед читателем высокую цену выбора, который приходится делать каждый день. Витя движется по линии фронта своего внутреннего конфликта — между отчаянием и надеждой, реальностью и мечтой. Его любовь и оберегающие чувства создают уязвимость, столь же правдивую и трогательную, как и его решимость. Неслучайно вокруг него оживают образы Марина Александровны — светлого и вдохновляющего начала, и Светы — юной девушки, говорящей о простых радостях жизни, которые стоят на кону. Все это вплетено в повседневность, сложную ткань уличных испытаний и нежданных открытий.

События разворачиваются быстро: злые ветра заводят героев в зачарованные места — покинутые стройки, холодные гаражи, где блестит черная «Волга» как символ недостижимого идеала и власти. С каждой страницей ощущения нарастающей угрозы и одновременно непоколебимой братской сплоченности жёстко контрастируют. Махинации с замками, мастерство механики и бытовые хитрости соседствуют с глубокими размышлениями о смысле и цене борьбы. Звуки мотора, механический звук замка, треск горящей бумаги — детали вплетаются в ткань повествования, вызывая то напряжение, то восторг, то тревогу.

Когда предательство и опасность начинают дышать в затылок, риски становятся все выше, а ставки — больше. Витя знает: он не просто сражается за территорию, он сражается за свое право остаться собой в мире, где спасение — не только вопрос силы, но и веры в человеческое достоинство. Он непрерывно балансирует между прошлым, которое кроется в его памяти и в музах, переданных от учителей и книг, и настоящим, полным насилия и интриг.

Язык повествования недвусмысленен и живой: здесь нет места пафосу и водевильному героизму, каждый образ, каждый эпизод — истинный и осязаемый. В нем присутствует ядро жизни — борьба, дружба, любовь и жестокость, объединённые тонкой нитью судьбы, не дающей герою свернуть с пути. Вокруг звучат шаги, срываются крики, тонут в снегу и грязи надежды, и всё же жизнь продолжается — в трещинах асфальта, в сваренных вместе проводах «Волги», в тепле взглядов и голосов, которым доверяет наш герой.

Этот роман — продолжающаяся сага о человеке, не смирившемся с мелочностью обыденности. Он колдует над каждым затвором, каждым шлагбаумом, каждым сердцем, открывая нам ночь, полный таинственных отражений, где среди терний и искр вдруг вспыхивает живой свет. В нем слышны гул моторов и шепот молитв, пахнет бензином и горячей кожей, и это — не просто история места, но дань тем, кто борется за себя и за тех, кого любит.

Такой мир раскрывается яркими, порой резкими картинками и тихими моментами, наполненными трогательной искренностью. Векторы судьбы героя ведут через былые раны и новые надежды, в неподкупной реальности выживания — к личной прозе борьбы, которая вертится на острие времени. Василий Высоцкий создал не просто повествование, а целую жизнь, развернутую перед глазами, где каждый день как испытание, а каждый миг как победа — пусть даже маленькая и хрупкая.

====================

Глава 1

«Лопнула ценная магнитофонная лента, а записан на ней редчайший концерт „Битлз“ или Высоцкого? Не беда! Возьмите немного уксусной эссенции, аккуратно смочите концы порванной пленки внахлест и прижмите горячим лезвием обычного кухонного ножа на пару секунд. Спайка получится идеальной, и магнитофон даже не „зажует“ звук на этом месте».
Маленькие хитрости
Сентябрь в Москве тысяча девятьсот семидесятого года выдался золотым. Листва на тополях и кленах только-только начала подергиваться желтизной, а солнце светило мягко, не выжигая асфальт, как это было суровым астраханским летом.
Третий курс — это вам не салаги-первогодки, шарахающиеся от каждого окрика мастера. Третий курс в ПТУ — это деды. Элита. Мы ходили по гулким коридорам училища вразвалочку, руки в карманах, снисходительно поплевывая с высоты своего авторитета. А уж после того, как мне на грудь повесили правительственную медаль, наша банда и вовсе приобрела статус неприкасаемых.
Свято место пусто не бывает. Это закон не только физики, но и номенклатуры. Изгнанного в сибирскую тайгу Артурчика Залихватова на посту комсорга сменил новый кадр. Звали его Игорь Ростиславович Вельтищев.
Я срисовал его в первый же день. Двадцать два года. Костюм сидит так, словно его шили на Сэвил-Роу, а не на фабрике «Большевичка». Волосы аккуратно уложены, улыбка белоснежная, дежурно-приветливая. В отличие от Артура, который пер напролом, размахивая цитатником Ленина как дубиной, Игорек был скользким, умным и гибким, как ртуть. Говорили, что он вылетел из МГИМО за какую-то мутную фарцовку валютой, и теперь, стиснув зубы, пробивался обратно наверх через пролетарские низы.
Встретились мы с ним на перемене у расписания.
— Геннадий! — Игорь подошел ко мне, широко улыбаясь и протягивая руку с идеальным маникюром. — Наслышан, наслышан! Герой труда, спаситель Астрахани и, как мне доложили, талантливый музыкант. Игорь Вельтищев, новый секретарь комитета комсомола.
Я пожал его ладонь. Хватка у него была крепкая, но ладонь — сухая и холодная. Как у рептилии.
— Гена Мордов. А вы, я смотрю, товарищ Вельтищев, быстро агентурную сеть раскинули, раз про многих всё знаете.
— Ну зачем же так грубо — «агентурную», — он мягко рассмеялся, ничуть не смутившись моего тона. — Просто держу руку на пульсе коллектива. Знаешь, Геннадий, я человек современный. Мне эти нафталиновые лозунги поперек горла. Я считаю, что комсомол должен быть с человеческим лицом. И ваша музыкальная группа — это именно то, что нужно для правильного имиджа нашего училища в районе.
Мой внутренний особист мгновенно сделал стойку. Мягко стелет, гнида.
— И в чем же заключается ваша современность, Игорь Ростиславович?
— Я хочу вывести вас на районный уровень. Выступим в ДК Железнодорожников на дне комсомола. Аппаратуру пробьем. Но, сам понимаешь, репертуарчик надо будет слегка… причесать. Никаких лохматых патл, тексты я лично буду утверждать. Зато слава, почет, грамоты. И тебе, как руководителю ансамбля, прямой путь в райком. Как тебе перспектива? Мы с тобой можем отличный тандем составить. Ты влияешь на массы, я решаю вопросы наверху.
Я смотрел в его ясные, улыбающиеся глаза и видел в них только холодный расчет. Он хотел оседлать волну нашей популярности. Сделать из нас ручных, карманных бунтарей.
— Заманчиво, Игорь, — я ответил ему такой же белоснежной, но абсолютно пустой улыбкой. — Только вот мы ребята от станка. Темные. Мы ноты с трудом знаем, куда нам в райком? Да и тексты у нас такие… какие от души идут. Без утверждения сверху. Так что мы пока в своем гараже побренчим. Но за предложение — спасибо.
Вельтищев ни одним мускулом на лице не выдал раздражения. Только в зрачках мелькнула злая, колючая искра.
— Ну что ж. Дело добровольное. Но ты подумай, Геннадий. В нашем обществе талантам без правильной направляющей руки бывает… очень сложно.
Он развернулся и ушел, благоухая импортным одеколоном.
— Гнилой пассажир, — раздался бас Михана, который всё это время маячил у меня за спиной, изображая шкаф. — С таким в разведку пойдешь — он тебя за банку тушенки продаст, а потом еще и речь над могилой толкнет.
— В точку, Михан. За этим парнем глаз да глаз нужен. Он чужими руками привык жар загребать.
Когда в ПТУ не стало Михана, то я сошёлся близко с Михаилом Коростелёвым, здоровяком с нашего потока. Он был у меня вместо живой силы, в случае чего мог прикрыть в драке либо воздействовать массой.
Однако, в политике он был бесполезен. Но размышлять о кознях комсорга было некогда. Звонок пронзительно взвыл, сгоняя нас на урок.
А урок был не простой. Обществоведение в этом году нам поставили вести новому педагогу.
Когда мы с Миханом и Шурупом ввалились в аудиторию, там стоял классический пэтушный гул. Пацаны ржали, кидались бумажками и травили сальные анекдоты.
Возле доски сиротливо застыла наша новая преподавательница.
Это была катастрофа педагогического распределения. Марина Александровна, двадцати трех лет от роду. Тоненькая, как тростинка, в стильных роговых очках и юбке… О боже, в этой юбке, которая была на ладонь выше колена, скрывалась такая геометрическая безупречность, что у половины группы гормоны мгновенно ударили в голову, напрочь отключив мозги.
Она стояла у доски с кусочком мела в руках, бледная, растерянная, и пыталась перекричать первобытный хаос тонким, срывающимся голоском:
— Т-товарищи учащиеся! Пожалуйста, тише! Тема нашего сегодняшнего урока… Базис и надстройка в марксистско-ленинской философии…
Но ее никто не слушал. С задней парты, где восседала местная гопота, уже неслись скабрезные комментарии.
— Слышь, училка! А какая у тебя надстройка? Может, обнажишь свой базис? — заржал Сенька Хромов с прыщавой физиономией.
Марина Александровна густо покраснела, на ее глазах выступили слезы. Она выронила мел. Ее идеалы о светлом воспитании рабочего класса разбивались о суровую чугунную реальность ПТУ. Не так она представляла свою учительскую практику.
Меня вдруг взяла такая глухая, мужицкая злоба. Я терпеть не мог, когда унижают женщин. В любом времени, при любом строе.
Я неспешно прошел к первой парте, бросил свой потертый дерматиновый портфель на стол так, что звук громыхнул выстрелом. Развернулся лицом к аудитории.
— А ну, хлопушки защёлкнули! — мой голос мгновенно срезал все смешки.
В аудитории повисла мертвая тишина. Я медленно обвел взглядом замерших пацанов. Михан, поняв мой маневр, молча и выразительно хрустнул пудовыми кулаками.
— Кто там про базис и надстройку вякал? — я вперил ледяной взгляд в Хромова. Тот вжался в парту, мгновенно растеряв всю свою борзость. — Еще один звук не по теме — и я тебе этот базис лично в глотку забью, вместе с конспектом. А потом Михан добавит. Доступно излагаю?
Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Второгодник судорожно кивнул.
Я повернулся к остолбеневшей Марине Александровне. Ее огромные, подведенные глаза смотрели на меня с нескрываемым шоком. Я наклонился, поднял упавший мел, сдул с него пылинку и вежливо протянул ей.
— Прошу прощения за нерабочую атмосферу, Марина Александровна. Коллектив молодой, неотесанный, к философским диспутам не привыкший. Вы продолжайте. Внимательно слушаем.
Она дрожащими пальцами взяла мел.
— С-спасибо… Мордов, кажется? — она сглотнула, поправляя очки. — Итак, Карл Маркс утверждал, что экономический базис формирует идеологическую надстройку…
Урок пошел как по маслу. Пацаны сидели тише мышей. А я, расслабившись, просто слушал ее восторженный лепет про светлое коммунистическое будущее. В какой-то момент, когда она запуталась в определении диалектического материализма, я, сам от себя того не ожидая, поднял руку.
— Разрешите дополнить? — я встал. — Если брать Гегелевскую диалектику, которую Маркс, как известно, перевернул с головы на ноги, то суть не только в экономике. Проблема в том, что надстройка — то есть бюрократия, культура, мораль — имеет свойство отрываться от базиса и начинать диктовать ему свои условия. И тогда система начинает жрать сама себя, порождая дефицит и номенклатурные привилегии. Закон отрицания в действии.
Я сел на место. В классе снова стало тихо, но теперь уже от того, что никто ни хрена не понял.
А вот Марина Александровна… Она смотрела на меня так, словно я только что на ее глазах открыл новый химический элемент. В ее взгляде промелькнуло такое глубокое, искреннее интеллектуальное восхищение, что я мысленно дал себе подзатыльник.
«Зачем выпендривался, старый дурак?» — одернул я себя. — «Тебе Светочки мало? Теперь эта молодая училка с тебя глаз сводить не будет».
И действительно. После звонка она попросила меня задержаться.
— Геннадий… — она подошла ко мне, нервно перебирая в руках журнал. От нее тонко пахло ленинградскими духами и бумагой. — Я поражена. Откуда у вас такие глубокие познания? Вы же… автомеханик. Вам бы в университет, на философский или исторический!
— Издержки бессонницы, Марина Александровна, — я обаятельно улыбнулся. — Читаю много. В основном Плеханова на сон грядущий. Очень, знаете ли, успокаивает нервную систему.
— Вы… вы удивительный молодой человек, — она покраснела, и эта краска невероятно шла к ее светлой коже. — Если вам будет интересно, у меня дома есть потрясающая подборка самиздата. Стругацкие, ранний Вознесенский. Я могла бы принести вам почитать.
Мой внутренний радар тревожно запищал. Молодая, интеллигентная, одинокая девушка, ищущая родственную душу в море пролетариата, нашла меня. Это грозило серьезными осложнениями на личном фронте.
— Буду крайне признателен за литературу, — я галантно кивнул, мягко, но уверенно отступая к двери. — Но приносить сюда не стоит, мало ли кто увидит. Давайте как-нибудь в библиотеке пересечемся. До свидания, Марина Александровна.
Выйдя в коридор, я выдохнул. Учебный год начался с форменного дурдома. Идеологический враг в лице Игоря, юная училка, дышащая ко мне неровно. И это я еще не знал, что главный сюрприз поджидает меня вечером.
Развитие нашей рок-банды после астраханских приключений требовало выхода на новый уровень. Играть в гараже на самопальных «дровах», подключенных к списанному армейскому радиоузлу, было романтично, но для серьезного звука нам нужна была нормальная аппаратура. А главное — нам нужна была запись. «Магнитиздат» в 1970 году был единственным способом пустить свою музыку в народ в обход цензуры.
Витька Шуруп, который после Астрахани оброс какими-то немыслимыми хипповскими связями на музыкальной толкучке, принес благую весть.
— Гендос! Я нашел нам звукача! — Витька влетел в общагу, размахивая руками. — Пацана кличут Слава Джими. В честь Хендрикса, понял? Он сын каких-то крутых дипломатов, предки за бугром, а он тут в подвале местного ДК оборудовал себе берлогу. У него там аппаратура — космос! Магнитофоны «Акай», микрофоны венгерские! Он подпольные концерты пишет! Я с ним замазал, он готов нас послушать.
— Джими, значит… — я задумчиво потер подбородок. — Ну, веди к своему Джими. Посмотрим, что за фрукт. И да, Давиду надо позвонить, всё-таки как мы без барабанщика?
Подвал Дома культуры пах сыростью, канифолью и едва уловимым, но характерным сладковатым дымком. Дверь нам открыл колоритнейший персонаж. Двадцать четыре года, патлы ниже плеч, на носу круглые ленноновские очки-«велосипеды», а на худом теле — настоящие, потертые американские джинсы-клеш и растянутая футболка с пацифистским значком.
— Пис, чуваки, — он вяло махнул нам рукой, пропуская внутрь. — Я Слава. Вы те самые пэтушники, что весной порвали «Громом над страною»? Слышал-слышал, мощно стелете. Проходите, только на провода не наступайте, я их вчера из ГДР-овского кабеля спаял.
Его «берлога» действительно впечатляла. Вдоль стен громоздились катушечные магнитофоны, микшерные пульты и колонки, собранные из динамиков от киноустановок. В углу валялись стопки импортного винила.
— Аппарат у тебя что надо, Слава, — я по-хозяйски оглядел помещение. — Записать нас сможешь? Нам нужна качественная бобина.
Слава Джими почесал волосатую грудь, скептически разглядывая мою самопальную гитару, которую я притащил в чехле, сшитом Люсей из старой плащ-палатки.
— Записать-то я могу. Только у меня тариф, мэн. За пленку и износ головок. Либо башли, либо хороший импортный пласт. Да и играть вы должны так, чтобы меня вставило. А то я вчера тут одних слушал — пионерия полная, «взвейтесь кострами» под фузз. Не мой формат.
Я усмехнулся. Достал гитару, воткнул штекер во вбитый в стену советский усилитель, который Слава перепаял под свои нужды.
— Формат, говоришь? Ну, слушай формат. Давид, отбей ритм. Ровно, как метроном.
Давид, который притащился с нами, послушно сел за стоявшую в углу потертую, но настоящую барабанную установку и выдал четкий, пульсирующий бит.
Я закрыл глаза. Мои пальцы сами нашли нужные лады. Я решил не церемониться и ударить самым мощным калибром, который только мог вспомнить из русского рока 80-х.
Я взял первый аккорд. Резкий, перегруженный, рваный. Теперь откашляться, чтобы голос нужный поймать и…
—         Группа крови на рукаве! Мой порядковый номер на рукаве!         — мой голос, низкий и хриплый, наполнил подвал мрачной энергетикой. —         Пожелай мне удачи в бою! Пожелай мне… Не остаться в этой траве!
Я рубил по струнам, выдавая тот самый цоевский драйв, которого в семидесятом году еще просто не существовало в природе. Эта была музыка будущего. Она была холодной, злой и невероятно искренней.
Слава Джими замер. Он стоял, приоткрыв рот, и его круглые очки медленно сползали на нос. Он даже забыл затянуться своей самокруткой. Когда я закончил и оборвал звук, прижав струны ладонью, в подвале повисла звенящая тишина.
— Твою… же… мать… — выдохнул хиппарь, хватаясь за голову. — Чувак… Что это было? Это… это же просто отвал башки! Это не Битлы, это не Стоунз! Это вообще что-то другое! Откуда ты это взял⁈ И почему группа крови на рукаве? Она же в военном билете.
— Сам написал, — не моргнув глазом соврал я. Прости, Виктор Робертович, но твое время еще не пришло, а песня должна жить. — А что до группы крови на рукаве, то это… Это о тех пацанах, которые до сих пор сражаются в подворотнях и вытирают разбитые носы рукавом. Это о тех, кто не боится выйти и отстоять своё мнение. Ну что, Джими? Вставило? Писать будем?
— Писать⁈ Да я вам студию бесплатно отдам! — Слава заметался по подвалу, включая тумблеры на своих «Акаях». — Чуваки, мы такую бомбу сделаем! Весь московский андеграунд на уши встанет!
Мы ударили по рукам. Так у нашей группы появилась первая подпольная студия звукозаписи и гениальный звукорежиссер.
Но радость от творческого прорыва была недолгой. Жизнь, как известно, любит бить под дых в самый неожиданный момент.
Вечером того же дня, когда я возвращался в общежитие, у подъезда меня ждал сюрприз. На лавочке, опираясь двумя руками на свою неизменную трость, сидел Архип Ильич. Старый контрразведчик смотрел на меня из-под кустистых бровей.
А рядом с ним стоял человек.
На вид ему было лет сорок. Ничем не примечательный серый плащ, шляпа, скучное, стертое лицо советского служащего. Но выправка… Эту выправку и этот тяжелый, сканирующий взгляд я узнал бы из тысячи.
Такие взгляды в основном у людей из Комитета Государственной Безопасности СССР.
— Геннадий, — Архип Ильич сухо кивнул мне. — Присядь. Разговор есть. Знакомься, это Валерий Петрович Смирнов. Мой хороший друг. И очень внимательный слушатель.
Я подошел, спокойно сел на край скамейки и достал сигарету. Смирнов не сводил с меня глаз. Как будто зондировал и пытался просмотреть насквозь.
— Здравствуй, Мордов, — голос у майора КГБ был тихим, ровным и абсолютно лишенным эмоций. — Интересная у тебя биография складывается. В мае ты раскрываешь преступление. В июле ты блестяще предсказываешь эпидемию холеры в Астрахани и организуешь там карантинную логистику на уровне начальника штаба фронта. А на досуге собираешь автоматы с завязанными глазами и поешь песни.
Он достал из кармана плаща зажигалку, щелкнул ей, давая мне прикурить.
— Кто ты такой, Гена? — Смирнов заглянул мне в самые зрачки. — Архип Ильич считает тебя уникумом, самородком. А у меня в конторе такие совпадения принято считать результатом качественной агентурной или спецподготовки. Только вот чьей?
Я затянулся, выпустил дым в осеннее небо. Играть в дурачка было бессмысленно. Передо мной сейчас находились профессионалы высшей пробы. И играть с ними надо было на пределе своих возможностей.
— Я, Валерий Петрович, гражданин Советского Союза, — я посмотрел на майора максимально честными глазами. — И все мои действия были направлены исключительно на спасение жизней советских граждан. А откуда у меня информация… Считайте это аналитическим складом ума. Путём того же анализа я понимаю, что вы меня не арестовывать пришли. Иначе мы бы сейчас не на лавочке сидели, а в подвале на Лубянке. Значит, я вам зачем-то нужен. Верно? И нужен для сохранения государственного спокойствия и партийного благополучия.
Смирнов едва заметно усмехнулся одними уголками губ. Архип Ильич довольно крякнул и постучал тростью по асфальту.
— Умен. Чертовски умен, — констатировал майор. — Ты прав, Мордов. Арестовывать тебя не за что. Более того, твоя помощь государству неоценима. И поэтому я хотел бы поговорить с тобой вот о чём.
Смирнов сел рядом со мной на лавочку, понизив голос так, что его мог слышать только я.
— Ты получаешь хорошую поддержку. Такую, когда тебя трогать никто не посмеет. По крайней мере государственные органы. Твоя музыкальная группа будет играть, где захочет. Но взамен… ты будешь работать на нас. Внештатно. Как аналитик и… оперативный сотрудник по особым поручениям.
— Каким поручениям? — я прищурился.
— Сейчас в городе поднимает голову новая криминальная структура, — тон Смирнова стал сухим, рабочим. — Теневики. «Цеховики». Они шьют левый товар, гонят контрафакт, аккумулируют у себя колоссальные неучтенные суммы. Начинают скупать чиновников, милицию. Их главарь — Лев Борисович Штерн. Умная, безжалостная и очень осторожная тварь. Официально — директор артели инвалидов. Неофициально — подпольный миллионер.
Майор достал из кармана черно-белую фотографию и протянул мне. С глянцевой бумаги на меня смотрел холеный мужчина в дорогих очках, с интеллигентной бородкой и презрительной ухмылкой.
— Штерну стало тесно в его норах. По нашей информации, он ищет выход на крупные легальные склады, чтобы отмывать через них свой левый товар и пускать фуры под видом овощей. И глаз он положил на центральную плодоовощную базу.
Я почувствовал, как напряглись мышцы спины. База Вахтанга Шавловича?
— Штерн может действовать грязно. Через шантаж, подкуп, рэкет, — продолжил Смирнов. — Официально Комитет пока не может в это влезть — нет железных доказательств, а есть только домыслы и слухи. А у Штерна сильные покровители в министерствах. Нам нужен человек, который сможет внедриться в эту ситуацию снизу. Со стороны улицы. Человек, который сможет защитить базу, спровоцировать Штерна на ошибку и вытащить его за… кхм, за ушко и на солнышко.
Я смотрел на фотографию цеховика. Значит, вот она, моя новая война?
— Если Штерн захочет повлиять на Вахтанга, то он пойдет через криминал, — задумчиво произнес я. — Через уличные банды. Будет прессовать продавцов…
— Именно, — кивнул майор. — В ваш район сейчас заходит отмороженная банда какого-то Толика Баксана. Урки, живущие по беспределу. Они уже пару раз тряханули твоего знакомого фарцовщика Эдика, подбираются к Универмагу. Это пехота Штерна.
Я выдохнул. Мой тыл, моя Светочка в Универмаге, Вахтанг на базе, мои друзья. Какие-то утырки решили посягнуть на мою территорию?
Семьдесят пять лет боевого опыта внутри моего восемнадцатилетнего тела радостно оскалились. Я слишком долго играл в мирного пэтушника. Может, пришла пора слегка оскалиться и показать, что у Мордова есть клыки и при посягательство на его территорию, он не преминет ими воспользоваться?
— Я согласен, Валерий Петрович, — я поднял глаза на офицера КГБ. — Но работать я буду своими методами. И если Баксан со своими урками полезет на моих людей, я не буду читать им лекции о морали. Я буду воздействовать другими методами. Вы это прикроете?
Смирнов посмотрел на Архипа Ильича. Старик молча кивнул.
— Делай то, что должен, Мордов, — майор поднялся со скамейки и одернул плащ. — Мы закроем глаза на… уличную самооборону. Главная цель — Штерн. Жду результатов, Гена. Архип Ильич, а не отведать ли нам вашей настоечки? Её до сих пор вспоминают в наших кабинетах.
— А почему бы и нет? Идёмте, угощу. Мне тут на днях ещё такое сало из Тамбовской области привезли, что пальцы можно съесть! Идёмте же… Пока, Гена, до встречи.
— До встречи, товарищи, — вздохнул я.
Они ушли, растворившись в вечерних московских сумерках.
Я остался один на скамейке. Осенний ветер гнал по асфальту сухие листья. Впереди была долгая, холодная зима тысяча девятьсот семидесятого года. Зима, в которой мне, бывшему полковнику, а ныне слесарю-автомеханику, предстояло сколотить из бригады ПТУшников настоящую боевую группу, выбить уличную банду с района и переиграть подпольного миллионера.
Я погасил окурок, бросил его в урну и улыбнулся. Жизнь определенно налаживалась. И в ней наконец-то появился настоящий, достойный враг.

----------

Глава 2

«Если в уличной потасовке вам не повезло, и под глазом начал наливаться живописный фингал, не спешите прикладывать к нему медный пятак — физика процесса здесь работает слабо. Лучше отыщите в холодильнике кусок сырого мяса, оберните его чистой марлей и держите минут двадцать. Холод сузит сосуды, а отек спадет быстрее, чем вы успеете придумать легенду о неожиданной встрече с дверным косяком».
Маленькие уловки
Мой стратегический план на сегодняшний вечер был прост, как устав караульной службы, и чертовски хорош. Для начала надо зайти к Эдику-Америке за новыми, дефицитными импортными струнами для гитары. Наш волосатый гений Слава Джими клялся на днях устроить нам первую пробную запись на своих модных, добытых по дипломатическим каналам магнитофонах «Акай»! И звучать мы должны были идеально, без фальши и дребезжания старых советских жил. Ну а затем у меня стояла основная задача марш-броска.
Надо бы проведать мою ненаглядную Светочку в рыбном отделе Универмага. Также приобрести пару банок кильки в томате исключительно для отвода глаз суровой Зои Михайловны. Ещё шепнуть Свете несколько ласковых слов, от которых ее нежные щеки снова очаровательно зальются густым маковым румянцем. А потом и вовсе официально пригласить на вечерний сеанс во французское кино.
Благодать, да и только! Мирная жизнь, о которой я так грезил в своем две тысячи двадцати шестом.
Но, как любил повторять мой бывший комбат, когда мы лежали рылами вниз в зеленке под шквальным огнем: «Если всё идет точно по плану, значит, ты уже попал в засаду, просто еще не понял этого».
Я повернул с шумного, залитого золотистым предвечерним солнцем проспекта в ту самую неприметную, узкую подворотню у служебного входа в Универмаг. Тут обычно базировался наш местный воротила черного рынка.
И едва сделал пару шагов в спасительную тень арки, как моментально, на уровне рефлексов понял: что-то пошло не так.
В подворотне послышался глухой звук тяжелого удара, за которым последовал сдавленный стон, полный боли.
Я мгновенно напрягся. Бесшумно, скользящим шагом, перенося вес с пятки на носок, придвинулся к углу обшарпанной кирпичной стены. Слился с тенью и аккуратно заглянул вглубь арки.
Сцена достойная пера Рембрандта. Мой личный поставщик импортных благ, акула фарцовки Эдик-Америка, стоял на коленях прямо в грязной, маслянистой лужице. Его культовая вельветовая куртка, за которую он отвалил бы половину своей души, была разорвана на плече, пола изгваздана в грязи.
Модные очки-капли лежали на щербатом асфальте с треснутым стеклом, напоминая раздавленную стрекозу. А из рассеченной губы и расквашенного носа Эдика на подбородок и воротник водолазки густыми каплями капала кровь.
Вокруг стонущего Эдика возвышались трое. Двое классические «торпеды», быки-переростки в мятых, безвкусных пиджаках, напяленных прямо поверх тельняшек. У них были тупые, тяжелые челюсти, налитые кровью шеи и ничего не выражающие, рыбьи глаза существ, которые существуют лишь базовыми инстинктами. От них даже на расстоянии разило дешевой бормотухой «Три семерки» и немытым телом. Один из них как раз лениво, с садистской улыбкой отводил ногу в кирзовом сапоге после тяжелого пинка по ребрам скорченного фарцовщика.
А вот третий, явно лидер этого зверинца, был фигурой поинтереснее.
На взгляд ему было года двадцать два, не больше. Тощий, поджарый, жилистый, словно сплетенный из стальных тросов, говна и палок. Понтово одет в черную, плотно облегающую водолазку и серые, зауженные брюки. Лицо узкое, крысиное, с глубоко посаженными, колючими глазами.
На костяшках пальцев синели криво наколотые тюремные перстни. Он сидел на корточках перед хлипающим Эдиком, лениво покачиваясь на мысках. Также мастерски поигрывал правой рукой классической наборной финкой с наборной рукояткой из цветного оргстекла. Лезвие, заточенное до бритвенной остроты, хищно ловило нечастые блики света, пробивающиеся в подворотню.
Мой внутренний сканер моментально проанализировал данные и выдал ясный профиль: Толик «Баксан». Та самая залетная отморозь, отсидевшая «малолетку», про которую меня на днях предостерегал майор КГБ Смирнов. Уличная пехота теневого миллионера Штерна, цепные псы, запущенные на мою территорию для суровой зачистки конкурентов и сбора дани.
Ну, пришла пора познакомиться…
— Ты, барыга, рамсы попутал, — голос у Баксана был скрипучий, противный, как несмазанная петля на воротах изолятора. Он плашмя, насмешливо похлопал лезвием финки по бледной, перепачканной в грязи щеке Эдика. — Времена изменились, Америка. Пэтушникам своим малолетним будешь байки про дружбу рассказывать. Теперь этот район, эта арка, Универмаг и весь твой товар под моим контролем. Половина прибыли — мне! А уж она пойдёт в общак. Каждую неделю, без задержек на секунду. Усек, коммерсант хренов? Или ты против того, чтобы подогреть ребят на зоне?
Эдик нервно сглотнул, размазывая кровь по лицу дрожащим рукавом. В его глазах стояли слезы. Он привык иметь дело с интеллигентными клиентами, а не с отмороженными урками.
— Б-баксан, выслушай… Я не способен… Я же с Геной сотрудничаю… С Генкой. Он не отдаст это место… Генка вас…
— Мне плевать на твоего Гену с высокой колокольни! — Баксан зло плюнул прямо Эдику в лицо. — Пусть только влезет, я ему кишки наружу выпущу и на шею намотаю. А теперь слушай сюда чутко, гнида. Завтра заглянешь в Универмаг. Скажешь этой толстой корове, заведующей Зойке, что теперь она тоже под нами ходит. Лучший балык, икра, дефицит — всё будет продаваться нам по нашим ценам. А если начнет упрямиться или ментам стукнет… — Баксан хищно осклабился, обнажив прокуренные, желтые зубы. — Там у нее работница есть молоденькая. Света, вроде? Симпотная такая, краснеет постоянно. Так вот, передай: если не будут раскошеливаться, мы этой Светочке личико бритвой попишем. Крестом. Будет у нас на районе крокодила в юбке ходить, людей пугать. И никто за нее не заступится!
Мое сердце на долю секунды просто замерло. А затем застучало в ребра с такой яростью, что в ушах зазвенел громкий набат.
Угрожать мне, пытаться отобрать мои налаженные поставки — это одно. Это деловые моменты. Угрожать моим товарищам — это уже тоже не очень хорошо. Но угрожать моей девушке… Угрожать моей Светочке бритвой по коже…
В моей системе координат, выкованной в горячих точках двадцать первого века, за такое не извиняли. За такое не били морду и не сдавали в полицию. За подобные слова стирали с лица планеты. Безмолвно и методично. Юношеские гормоны моментально отступили, выметенные из сознания прочь. Очнулся семидесятипятилетний ветеран спецназа, кадровый убийца, вышедший на охоту.
Я сделал сильный, медленный вдох, расширяя диафрагму и успокаивая пульс до нормы абсолютного, машинного, ледяного спокойствия. Достал руки из карманов синей пэтушной куртки, расслабил плечи.
И медленно отправился чеканить каждый шаг так, чтобы металлические подковки на моих рабочих ботинках гулко, как метроном, цокали по асфальту. Вышел из-за угла, прямо в центр разворачивающейся драмы.
— Вечер в хату, урки, — произнёс даже как-то скучно. — Походу, вы адресом промахнулись, бродяги. Здесь не пересыльная зона, здесь культурное место города. Не портите вид своим появлением.
Троица синхронно повернулась. Баксан встал с корточек. Финка в его руке совершила сложный, тренированный пируэт и легла в правильный, обратный хват — лезвием вдоль предплечья, невидимая для случайного взгляда, но готовая к вспарывающему удару. Спец, мать его. Или же понторез? Скорее всего второе.
— Это еще что за х…плёт нарисовался? — процедил он, сузив свои крысиные глазки и оценивающе сканируя мою комплекцию.
— Эдик, поднимись, — я полностью проигнорировал Баксана, глядя прямо на трясущегося фарцовщика. — Ты же делец, а не половая тряпка. Поднимись, отряхнись и иди себе. Нечего на холодном асфальте валяться. Простудишься ещё.
Эдик, издав писк, средний между жалобным всхлипом и стоном немыслимого облегчения, судорожно вцепился в шершавую кирпичную стену и попытался подняться на дрожащих, не держащих его ногах.
— А-а-а, так это ты и есть тот самый страшный Гена Мордов? — Баксан издевательски, лающим смехом рассмеялся, оглядывая меня с ног до головы. — И про этого поца в клетчатой рубашечке тут затирал? Ну что, спаситель херов, пришел за свою землю мазу тянуть? Или к телочке своей спешил с цветочками?
— Я пришел оформить тебе персональную путевку в челюстно-лицевую хирургию, на жесткую диету через трубочку, — я остановился ровно в трех метрах от них.
Совершенная, математически выверенная дистанция для начала танца. Не достать ножом с одного шага, но достаточно близко для броска. Усмехнулся:
— А твоим тупорылым быкам хочу переломать пару ребер для профилактики легочного туберкулеза. Всё ради вашего здоровья, ребята…
— Мочите его, пацаны, — лениво, с ленцой сытого хищника бросил Баксан, даже не повышая голоса. — Только не наглухо. Почки ему отшибите, пусть помучается и поссыт кровью месяцок.
Два быка с веселым, предвкушающим мычанием рванули на меня. Они действовали топорно, раскинув руки в стороны, чтобы взять меня в клещи. Типичная дворовая тактика пьяных драк — задавить массой, уронить на землю. Потом вырубить и долго, со вкусом пинать ногами под ребра.
В моей прошлой, пропахшей кордитом и горелой плотью жизни, где мне приходилось брать штурмом укрепленные аулы и зачищать мрачные здания с хорошо обученными боевиками, такие «торпеды» жили ровно до первого взрыва гранаты. Здесь, в сентябрьской Москве, у меня взрывчатки не было. Зато у меня было уже более-менее тренированное и молодое тело, не знающее утомления.
Время покорно, как выдрессированный пес, замедлило свой бег, превратившись в густое, прозрачное желе.
Я не стал отходить или пятиться. Наоборот, я сделал быстрый, взрывной, скользящий шаг вперед и чуть вправо, навстречу левому быку, ломая темп, дистанцию атаки.
Здоровяк с кряхтением замахнулся для размашистого «деревенского» удара правой, открывая массивный левый бок. Я поднырнул под его летящую бревном руку. В нос шибанул густой запах пота. Моя левая ладонь жестко поддела его подбородок, заставив посмотреть вверх. А правое колено вошло точно под ребра, в область печени.
Раздался стук удара, похожий на то, как бьют молотком по куску сырого мяса. Бык поперхнулся собственным триумфальным криком. Его глаза вылезли из орбит, рот беззвучно открылся.
Печень-то орган нежный, пронизанный нервными окончаниями. При таком точном, проникающем попадании нервная система просто сходит с ума и отключает тело от болевого шока, не давая вздохнуть. Здоровяк мгновенно обмяк и мешком рухнул на мокрый асфальт, судорожно хватая ртом воздух и выпустив изо рта нитку густой слюны.
Второй бык, не ожидавший такой дьявольской прыти от щуплого «сопляка», на секунду замер в растерянности, не понимая, что случилось с его товарищем. Этого мига мне хватило с головой. Я, крутнулся на опорной ноге, как сжатая пружина, и вбил ребро жесткой, подкованной железом подошвы ботинка ему точно под коленную чашечку опорной ноги.
Хруст связок раскатился по арке эхом. Бык дико завопил. Его нога неестественно подломилась в обратную сторону, он полетел вперед, инстинктивно выставляя руки, чтобы смягчить приземление. Мой локоть коротко принял его опускающуюся челюсть на противоходе. Клацнули выбитые зубы, голова здоровяка мотнулась назад, и он подкошенным дубом рухнул спиной на кирпичную стену.
Весь этот танец занял от силы три секунды.
Я обернулся к Баксану. Мое дыхание было абсолютно спокойным. Пульс почти как у спящего ребенка. Ни капельки пота на лбу.
Уркаган стоял, слегка пригнувшись, и на его тощем, желчном лице впервые мелькнула тень неподдельного сомнения и страха. Он не был дураком. Но блатные понятия, гордость и статус вожака не позволяли ему дать заднюю и сбежать. Тем более, что у него в руке был козырь — клинок.
— Ну, сука, ты сам напросился, фраер, — прошипел он, брызгая слюной, и кинулся в атаку.
Он работал финкой умело. Не делал глупых, широких, размашистых замахов сверху вниз, как показывают в скверном кино. Ударял коротко, скупо, вспарывающими движениями, целясь в живот, печень и пах. Так бьют в тесных бараках, чтобы наверняка, без замаха ранить жертву.
Первый удар. Колющий в брюхо.
Я скользящим шагом, скручивая бедра, сместился влево. Лезвие со свистом распороло воздух в миллиметре от моей куртки. Баксан тут же на возврате перевел движение во второй выпад, мгновенно переходящий в длинный, секущий режущий удар по моей шее.
Я не стал рвать дистанцию и отскакивать. Моя левая рука жестко, стальным блоком встретила его предплечье с зажатым ножом, тормозя удар на полпути. Кость ударилась о кость с больным, сухим стуком. Правой рукой я перехватил его запястье сверху, крепко фиксируя вооруженную руку в тисках.
Баксан дико дернулся, пытаясь освободиться из захвата, замахнулся, чтобы ударить меня свободной левой рукой в лицо или достать коленом в пах. Но я был на полсекунды проворнее.
Жесткий, вкручивающий поворот всего моего корпуса, синхронный рычаг его зафиксированной кисти наружу и вниз — классическая, безжалостная «полицейская скрутка». Связки уркагана захрустели рвущимся брезентом. Он взвыл от дикой, ослепляющей боли в лучезапястном суставе, его пальцы непроизвольно разжались. Наборная финка с весёлым звоном упала на асфальт, отскочив к стене.
Я не стал его бросать следом. Продолжая безжалостно выкручивать руку, я с силой, вложив в движение всю массу своего тела, швырнул его вперед и впечатал лицом в щербатую кирпичную кладку подворотни.
Кирпичная стена радостно встретила противника. Она ободрала ему кожу на скуле до мяса. Я навалился на него, придавил его грудью к стене, заломив руку так высоко к лопаткам, что плечевой сустав хрустнул и был готов с треском выскочить из суставной сумки.
— У-у-у-у! Падаль! Ментовская гнида! Отпусти! — заверещал Баксан, пытаясь дергаться всем телом, но от каждого легкого нажима на рычаг взвывал еще громче, захлебываясь собственным криком.
Я придвинулся вплотную к его уху.
— Слушай меня внимательно, падаль, — мой шепот был тихим. — Меня кличут Гена Мордов. И это в самом деле моя земля. Этот занюханный фарцовщик — мой знакомый. В Универмаге я чаще всего затариваюсь. Если ты, твои тупорылые быки, или кто-то из твоей подзаборной шелупони еще раз хотя бы глянет в сторону рыбного отдела… Если хотя бы тень от вас ляжет на Светочку… Я тебе эту красивую финку вгоню в печень, проверну три раза, и скажу, что так и было. И поверь мне, гнида, никто тебя даже разыскивать не будет.
Я чуть сильнее, с садистским наслаждением надавил на вывернутый сустав. Баксан тонко, по-собачьи заскулил, упираясь лбом в ледяной кирпич.
— Ты всосал, гнида ушастая⁈ Понял или нет?
— По-понял… Понял, мусорская твоя харя… Пусти… руку сломаешь, гнида… — просипел он, размазывая кровавые, грязные сопли по стене.
— Если я узнаю, что ты здесь был… Я тебе не только руку — я тебе позвоночник сломаю на хрен, — я оттолкнул его от стены с такой силой, что он отскочил на пару метров назад и упал на колени, судорожно прижимая к груди вывихнутую руку.
Я носком ботинка проворно подцепил его финку с земли. Подбросил в воздух, поймал за цветную наборную рукоять. Изящная штучка. Качественная, вороненая сталь, идеальный баланс. Мастерская зоновская поделка.
— Нож изымается в фонд озеленения нашего славного ПТУ, — я небрежно убрал финку во внутренний карман куртки. — А теперь забрал своих недобитков и исчез в тумане, как утренний бриз. У вас ровно десять секунд, пока я добрый.
Баксан, покачиваясь и шипя от боли, поднялся на ноги. Его крысиные глаза пылали злобой. Он подошел и зло ударил своего стонущего, держащегося за печень подельника, заставляя того встать на четвереньки. Второй бык, баюкая сломанное колено, уже скуля, пытался уползти на руках в сторону шумного проспекта.
— Ты мертвец, студент, — прошипел Баксан, пятясь к выходу из арки и поддерживая больную руку. — Мы тебя выследим. И всю твою шпану пэтушную вырежем под корень. Тебе с нами не соперничать, фраер, за нами люди серьезные стоят. Ты ходячий труп.
— Жду с нетерпением нашей очередной встречи, — я обаятельно, лучезарно улыбнулся ему вслед. — А пока… пошли на три весёлых буквы, мудачьё!
Баксан побелел еще сильнее, слившись цветом с серой стеной. Он не стал ничего говорить, не нашел слов. Просто резко развернулся и, подгоняя матом своих побитых, хромающих дружков, поспешно спрятался за углом, растворившись в толпе на проспекте.
Я медленно вздохнул. Адреналин начал медленно отступать, оставляя после себя легкую вялость в мышцах и кристальную ясность ума.
Я развернулся к Эдику. Фарцовщик так и сидел на мокром асфальте, вжавшись спиной в стену, и с абсолютным, первобытным ужасом взирая на меня. Для него свет только что перевернулся с ног на голову.
— Поднимайся, Америка. Война на сегодня завершена. Всем спасибо за внимание, все свободны, — я протянул ему руку.
— Гена… — Эдик, крупно дрожа всем телом, поднялся, опираясь на мою руку, и начал судорожно отряхивать свою испоганенную, грязную вельветовую куртку. — Ты че наделал, сумасшедший? Это ведь Баксан! Они же наглухо отмороженные зеки! Они же возвратятся! Они нас всех тут прикончат, ночью в подъезде попишут! У них банда человек тридцать…
Я достал из кармана мятую пачку «Примы», щелкнул спичкой и закурил, затягиваясь едким дымом.
— Пусть приходят, Эдик. Это уже не твоя проблема. Заканчивай сегодня торговлю от греха подальше и вали домой, приложи к разбитой губе что-нибудь холодное. И не вздумай никому трепаться о том, что тут видел.
Я вышел из сырой подворотни на залитый нежным солнцем проспект. Мимо торопились по своим делам советские граждане, звенели трамваи, пахло свежеиспеченным хлебом. Настроение было непонятным, двойственным. С одной стороны, я только что в одиночку, чисто, как по учебнику, размотал троих опасных уркаганов и жестко защитил свою территорию.
С другой стороны, холодный разум офицера говорил мне правду.
Баксан оказался прав. Их немало. Их целая стая голодных, беспринципных шакалов. Я, при всем своем желании, не могу быть одновременно повсюду. Я не могу клонироваться, чтобы 24 часа в сутки охранять Эдика, патрулировать Универмаг, дежурить возле подъезда Светочки и наблюдать за огромными ангарами плодоовощной базы Вахтанга Шавловича. Одиночка на войне, даже если это терминатор-спецназовец из будущего в молодом теле, обречен на фиаско, если его возьмут числом и измором.
Мне немедленно была нужна армия. Своя собственная, верная и безжалостная армия.
И у меня был только один неиспользованный, сырой резерв. Мои пацаны. Здоровяк Махан, моя бригада, преданный Шуруп, пацаны из общаги. Здоровые, дерзкие, крепкие, но совершенно неорганизованные балбесы, привыкшие махать кулаками на танцах исключительно из-за девчонок или лишнего стакана портвейна.
Их предстояло в кратчайшее время перековать и превратить в жесткую, сплоченную, дисциплинированную боевую группу. В настоящий уличный спецназ, способный не просто сопротивляться криминалу, но и диктовать ему свои условия в каменных джунглях района.
Я погасил сигарету о каблук ботинка, метко бросил окурок в чугунную урну и быстрым, целеустремленным шагом направился в сторону нашего училища. Времени на раскачку, философские думы и долгие ухаживания больше не было. Пора было созывать военный совет в заброшенной котельной за гаражами ПТУ.

----------

Глава 3

«Если у вас разносилась или стала скользкой подошва на любимых кедах, не спешите их выбрасывать. Возьмите обычный резиновый клей, густо намажьте им подошву и щедро посыпьте крупным песком или мелкой солью. Когда клей намертво схватится, вы получите протектор, который не будет скользить на льду или мокром асфальте. В уличной драке, где всё решает устойчивость, этот простой фокус может спасти вам челюсть».
Маленькие хитрости
Вечер переставал быть томным… Я стоял на перевернутом деревянном ящике, засунув руки в карманы, и молча смотрел на собравшихся.
Передо мной переминались с ноги на ногу около двадцати человек. Третий курс. Элита нашего ПТУ. Здесь был здоровяк Михан, возвышающийся над остальными как водонапорная башня. Хмурился Кабан со своей неразлучной троицей мотористов. Витька Шуруп нервно поправлял воротник. И собралось еще полтора десятка крепких, жилистых парней, которым не привыкать было махать кулаками на танцплощадках из-за косого взгляда или симпатичной девчонки.
Они курили, сплевывали под ноги и выжидательно смотрели на меня. После моей речи в актовом зале, после медали и, что греха таить, после того, как Кабан растрепал всем о моих «особых» навыках, авторитет Мордова в этой среде был непререкаем. И сегодня мне нужна была их кровь, их пот и осознанное желание пойти со мной на войну.
— Значит так, пролетариат, — я не стал повышать голос, но заговорил так, что разговоры и шепотки стихли мгновенно. Заговорил лязгающим тоном командира, ставящего боевую задачу. — Вы все знаете, что наш район и это наша земля. Мы здесь живем, мы здесь учимся, мы здесь гуляем с девчонками. Но! Времена меняются. Спокойная жизнь заканчивается!
Я выдержал паузу, позволив ветру пошуршать ветвями старого тополя.
— На наш район зашла залетная банда. Старшой у них — отморозок по кличке Толик Баксан. Вчера я имел удовольствие с ним пообщаться в подворотне Универмага. Он и двое его быков прессовали нашего Эдика-Америку. Баксан открытым текстом заявил, что теперь они будут доить здесь всех. Фарцовщиков, продавцов, цеховиков. И нас с вами тоже! Да-да, нас с вами тоже! И, что самое паскудное, они готовы резать лица девчонкам, если им не будут платить.
И ведь ни капли не соврал! Всё сказал так, как есть.
По толпе пронесся глухой, недовольный ропот. ПТУшники, при всей своей внешней маргинальности, жили по строгим дворовым понятиям. Трогать девчонок и «доить» своих на своей же территории — это был беспредел чистой воды.
— Генка, да мы их порвем! — пробасил Михан, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Пусть только сунутся! Мы им монтировками головы проломим!
— Не проломите, — холодно отрезал я, спрыгивая с ящика и подходя к ним вплотную. — Вы — стадо. Крепкое, здоровое, но стадо. А у Баксана — стая. Человек тридцать хулиганов. Они ходят с финками, кастетами и цепями. Они не будут выходить с вами раз на раз «до первой крови». Они подкараулят вас по одному в подъезде, пырнут в печень и уйдут. А милиция… Сидорчук, конечно, мужик мировой, но он один на весь участок. Да и менты не всесильны. Пока они приедут на вызов, вы уже будете остывать в луже собственной крови.
Я обвел их тяжелым взглядом:
— Нам нужна своя бригада. Жесткая, дисциплинированная, спаянная группа. Не комсомольский дозор, который больше оперирует словами, а свой, районный, который будет доказывать правоту кулаками! Мы будем патрулировать улицы! Мы будем выставлять посты! И мы будем бить первыми! Бить так, чтобы у этих шакалов навсегда пропало желание даже смотреть в сторону нашего района! Каширка — это наш район! И мы не позволим каким-то мудакам нагибать нас! Но я предупреждаю сразу: это не драка на дискотеке до фингала или ссадины. Это почти что война. Могут покалечить. Могут порезать. Если милиция прихватит нас в процессе — могут быть проблемы с законом, хотя я постараюсь этот вопрос прикрыть сверху.
Я сделал шаг назад. Ребята молчали, ждали что ещё скажу. Было видно, как на щеках играют желваки, как стискиваются кулаки. Похоже, что проняло. Ну что же, пора вносить конкретное предложение:
— Кто не готов — разворачивается и уходит прямо сейчас! Я никого не осужу. Это дело добровольное. Нам не нужны герои на пять минут, которые дрогнут, когда блеснет нож. Кто не уверен в себе или просто сомневается в моих словах — лучше уйти сейчас.
Парни начали переглядываться. Юношеский максимализм боролся с инстинктом самосохранения. Одно дело — разбить нос сопернику из соседней шараги, и совсем другое — идти на ножи уголовников.
Первым не выдержал долговязый парень из параллельной группы, Смирнов. Он опустил глаза, потоптался на месте и, не говоря ни слова, развернулся. За ним потянулся его дружок. Потом еще один. Они уходили молча, сутулясь, стараясь не смотреть на тех, кто остался.
Всего ушло десять человек. Половина.
Я смотрел им вслед, и внутри меня боролись два противоречивых чувства. С одной стороны, старый кадровый офицер ликовал: балласт, который мог запаниковать и сдать позиции в критический момент, отсеялся сам собой. Идеальная фильтрация.
С другой стороны… Я вдруг поймал себя на мысли: а чем я сейчас отличаюсь от того же Баксана? Ведь я по сути сколачиваю банду. Я учу подростков насилию.
«Ты сколачиваешь ополчение, полковник, — жестко одернул я сам себя. — Ты готовишь их защищать свой дом, своих женщин и свои жизни. Добро должно быть с пудовыми кулаками, иначе его затопчут в грязь».
Я кивнул сам себе и повернулся к оставшимся. Их было десять. Моя гвардия. Кабан, Михан, Шуруп, трое мотористов и четверо крепких парней из моей группы. Они смотрели на меня с мрачной решимостью.
— Отлично. Вас десять. Больше и не надо, — я снял куртку, оставшись в одной водолазке, и бросил ее на ящик. — Забудьте всё, что вы знали о драках. Забудьте боксерские стойки из кино, забудьте красивые удары в челюсть и борьбу в партере. На улице нет рефери. Тут нет правил. Тут есть только одна цель: вырубить противника за три секунды и остаться на ногах. Упал — значит, умер. Затопчут наглухо.
Я вышел на середину бетонной площадки.
— Михан, Кабан! Идите сюда. Будете ассистировать. Остальные — встали в шахматном порядке. Разомкнитесь на вытянутые руки!
Пацаны нестройно рассредоточились по площадке. Я начал медленно ходить между ними, поправляя осанку и положение ног.
— Урок первый. Стойка и баланс, — я подошел к Кабану, который по привычке сжал кулаки и поднял их к лицу, приняв классическую боксерскую позу. — Серега, вот так ты стоишь, когда хочешь показать всем, что готов драться. Это ошибка. Ты предупреждаешь врага. В уличной драке элемент внезапности решает всё.
Я хлопнул его по опущенным рукам.
— Стойка должна быть естественной. Как будто ты просто разговариваешь. Ноги на ширине плеч, чуть согнуты в коленях для пружинистости. Одна нога слегка впереди. Руки не сжаты в кулаки, а открыты и находятся на уровне груди. Как будто ты жестикулируешь или просишь успокоиться.
Я продемонстрировал: встал в пол-оборота, поднял раскрытые ладони на уровень груди, чуть выставив их вперед. Со стороны это выглядело абсолютно мирно: «Эй, парень, давай возьмём паузу и слегка остынем».
— Видите? Внешне я не агрессивен. Но из этого положения мои руки находятся ближе всего к лицу противника. Раскрытые ладони — это идеальное оружие и идеальный щит. Если он бьет, я просто сбиваю его руку своими. Если бью я — мне не нужно тратить время на замах.
Я повернулся к Михану.
— Михан, возьми меня за грудки. Крепко.
Здоровяк шагнул ко мне и вцепился в водолазку двумя руками.
— Что делает обычный человек? — я обвел взглядом строй. — Пытается оторвать чужие руки или бьет в лицо. Долго и неэффективно. Запомните биомеханику тела. У человека есть «треугольник равновесия» — две стопы и точка между ними. Чтобы повалить даже такого шкафа, как Михан, не нужна сила. Нужно изменить его баланс.
Я не стал бить здоровяка. Вместо этого я положил свои ладони поверх его кистей, фиксируя их на своей груди. Сделал короткий, резкий шаг назад и вправо, одновременно скручивая свой корпус. Масса Михана, лишенная опоры, по инерции устремилась вперед. Я лишь слегка добавил усилие, потянув его руки по касательной вниз.
Михан охнул, его ноги подкосились, и он с грохотом рухнул на колени, едва не впечатавшись носом в бетон.
— Поняли? Инерция — ваше главное оружие. Никогда не сопротивляйтесь силе напрямую. Пропускайте ее мимо себя, добавляя ускорение. А теперь разбились на пары! Отрабатываем скрутку. Один хватает, второй уходит с линии атаки и скручивается. Начали!
Площадка заполнилась кряхтением, шарканьем подошв и глухими ударами падающих тел. У них не получалось. Они пытались бороться, напрягали мышцы, пыхтели от натуги.
Я ходил между ними, безжалостно раздавая подзатыльники и поправляя захваты.
— Не тяни его на себя! Ты же не репку тянешь! Смещай корпус! Вращай тазом! Вся сила идет от бедер, а не от рук! Шуруп, не стой на прямых ногах, тебя от ветра сдует! Согни колени! Пружинь!
Полчаса изнурительной отработки одних только скруток вымотали их больше, чем разгрузка вагона с углем. Они тяжело дышали, по лбам катился пот. Но я только начал. Я должен был выбить из них эту дворовую дурь и вколотить рефлексы выживания.
— Стоп! — я хлопнул в ладоши. — Переходим к ударной технике.
Я поднял вверх сжатый кулак.
— Забудьте про кулаки. В драке без перчаток, если вы ударите в твердую кость, вы с можете сломать себе пястную кость или выбьете сустав. А со сломанной рукой вы уже наполовину повержены.
Я разжал пальцы и сильно отогнул кисть назад, обнажая твердое, костяное основание ладони.
— Вот ваше главное оружие. Основание ладони. «Пятка». Этим местом сломать себе что-либо невозможно, зато проломить чужой нос или сломать челюсть — раз плюнуть. Удар наносится в подбородок или в основание носа. Эффект сногсшибательный. Шейные позвонки получают жесткий импульс, мозг бьется о черепную коробку — мгновенный нокаут.
Я подозвал Кабана.
— Держи вот так руки, Серега, — я показал ему, как скрестить предплечья перед собой. — Бейте жестко, вкладывая в удар всю массу. Шаг вперед, толчок опорной ногой, поворот бедра, плечо, рука. Удар должен прошивать цель насквозь, а не останавливаться на поверхности.
Я показал движение. Без замаха, коротко, резко. Мое основание ладони врезалось в скрещенные руки Кабана, и здоровяк отшагнул на полметра назад, удивленно крякнув.
— По парам! Один держит предплечья, второй бьет. Сто ударов каждой рукой. Начали!
Воздух наполнился ритмичными хлопками и тяжелым дыханием. Я ходил между ними, исправляя ошибки, которые они допускали раз за разом.
— Локоть не задирай! Удар идет от корпуса, как поршень! Ты не пощечину даешь, ты должен пробить его насквозь! Вкладывай спину!
Пот заливал глаза. Кто-то уже начал стонать, жалуясь на отбитые ладони, но я не давал спуска. В прошлом, когда натаскивали молодняк для спецподразделений, мы заставляли их бить по макиварам до тех пор, пока кожа не стиралась в кровь. Здесь я был гуманнее, но суть оставалась прежней: мышечная память должна была записаться намертво, чтобы в критической ситуации тело сработало само, без участия сознания.
— Стоп! — скомандовал я, когда увидел, что удары стали вялыми и смазанными. — Теперь локти и колени. Оружие ближнего боя. Когда вас прижали к стене, когда нет места для замаха.
Я показал им короткий, рубящий удар локтем сбоку, целясь в воображаемую челюсть.
— Дистанция всего полшага. Рука согнута, предплечье прижато. Скручивание корпуса — и локоть летит в цель. Защититься от локтя вблизи практически невозможно. А теперь голени. Забудьте про удары в пах — туда еще надо попасть, а адреналин часто гасит боль. Наша цель — бедро. Внешняя часть бедра, чуть выше колена.
Я подошел к одному из сварщиков.
— Встань ровно. Я покажу вполсилы.
Я сделал короткий удар голенью ему в боковую часть бедра. Парень взвыл, его нога мгновенно подогнулась, и он рухнул на асфальт, потирая ушибленное место.
— Это называется «сушняк» или удар в седалищный нерв, — спокойно пояснил я. — Мышца мгновенно спазмируется. Суть в том, что нерв оказывается между голенью ударяющего и костью бедра получающего пинок. Как между молотом и наковальней. В результате нога просто «отсыхает». На неё нельзя опереться потом несколько секунд, она не слушается. Есть такой же вариант с внутренней стороны бедра, но по нему ещё попасть нужно. Тут же легче. И противник теряет опору и падает. А лежачий противник — это половина победы. Отрабатываем! Локти в воздух, голени — легко, вполсилы по бедрам партнера! Погнали!
Тренировка превратилась в методичный, изматывающий конвейер. Я гонял их до тех пор, пока они не перестали соображать, что делают. Я ломал их привычные паттерны, заставлял двигаться не так, как они привыкли во дворах.
Когда солнце начало садиться, окрашивая небо в багровые тона, а бетон под ногами стал холодным, я перешел к самому глазному и страшному этапу.
— Внимание! — я достал из кармана деревянную палочку, размером и формой напоминающую финку. — Нож. То, с чем вы обязательно столкнетесь.
В строю послышалось нервное переминание. Одно дело махать кулаками, и совсем другое — лезть на перо.
— Главное правило ножевого боя, — я поднял палочку так, чтобы ее видели все. — Если вы видите нож, вы один и у вас есть возможность убежать — бегите. Это не трусость, это здравый смысл. В уличной драке победители с ножевыми ранениями редко бывают. Бывают те, кто умер на месте, и те, кто умер в скорой.
Я прошелся вдоль строя, глядя каждому в глаза.
— Но если бежать некуда. Если за спиной стена, подруга или ваш товарищ. Что вы делаете?
— Бьем в челюсть! — крикнул один из мотористов.
— Ошибка, — я покачал головой. — Пока ты бьешь в челюсть, он вгоняет тебе нож в живот. Вторая ошибка — пытаться перехватить лезвие. Вы останетесь без пальцев.
Я подозвал Михана. Отдал ему палочку.
— Бей меня. Прямо в живот, снизу вверх, как бьют зэки.
Михан неуверенно шагнул ко мне и сделал медленный, неуклюжий выпад.
— Быстрее! Жестче! Я тебе не девочка на танцах! — рявкнул я. — Хочешь жить — бей по-настоящему!
Здоровяк разозлился. Он сделал резкий, страшный выпад деревяшкой мне в солнечное сплетение.
Я не стал отскакивать. Шаг вперед и в сторону, уходя с линии атаки под углом сорок пять градусов. Моя левая рука жестко, предплечьем, как стальным шлагбаумом, ударила Михана по предплечью вооруженной руки, сбивая траекторию удара наружу. Одновременно моя правая ладонь намертво вцепилась в его запястье.
— Первое и единственное правило: контроль вооруженной конечности! — я зафиксировал его руку так, что он не мог ей пошевелить. — Вы забываете про его лицо, про его ноги. Вас интересует только рука с ножом! Вы должны вцепиться в нее двумя руками и не отпускать, даже если он бьет вас свободной рукой!
Я показал, как перевести захват в рычаг локтя, заставляя Михана согнуться пополам.
— Как только рука с ножом зафиксирована — ломайте сустав. Бейте коленями в пах, в бедро, ломайте ему ноги, но не отпускайте руку с ножом! Отрабатываем! Один с деревяшкой нападает, второй уходит с линии и фиксирует руку! Медленно! По фазам!
Они начали возиться. Это было самое сложное. Психологический барьер перед оружием, даже деревянным, был огромен. Они инстинктивно отшатывались, закрывали лицо, забывая про нож.
Я вклинивался в пары, матерился, показывал снова и снова.
— Не пяться назад! Он тебя достанет на втором шаге! Иди на него, режь угол!
— Фиксируй запястье, а не предплечье! Он вывернется!
— Не стой на прямых ногах!
Мы возились с ножом больше часа. Сгустились сумерки. Бетонная площадка за гаражами освещалась только тусклым светом фонаря с улицы. Воздух был пропитан едким запахом мужского пота, пыли и перегара от дешевых сигарет.
— А теперь — закрепление материала, — мой голос был хриплым. — Физуха. Боевая выносливость. Вы должны уметь бить, даже когда ваши легкие горят огнем, а руки весят по пуду.
Я указал на длинную, темную аллею за гаражами.
— Челночный бег. Пятьдесят метров туда, полтинник обратно. На максимуме. Кто прибежит последним — отжимается двадцать раз. Пошли!
Они рванули в темноту. Я слышал их тяжелое, хриплое дыхание, топот ботинок. Они возвращались, задыхаясь, опираясь руками о колени.
— Последний — Кабан! Упор лежа принять! Двадцать раз!
Серега, пыхтя как раненый медведь, рухнул на бетон и начал отжиматься.
— А теперь — переноска раненого! — скомандовал я, едва он встал. — Разбились по парам! Один взваливает второго на плечи — «мельницей» — и тащит пятьдесят метров! Потом меняетесь! Пошли!
Это был ад. Носить на себе пятьдесят-шестьдесят килограммов живого веса, когда твои собственные ноги уже не держат, — это испытание не для слабых. Они падали, матерились, роняли друг друга, но вставали и тащили. Я бежал рядом с ними, неся на своих плечах Шурупа, чтобы показать, что командир не требует того, чего не делает сам.
Мое восемнадцатилетнее тело стонало, но мышечный корсет, наработанный годами спецназовских тренировок в прошлой жизни, держал нагрузку. Я контролировал дыхание, распределял вес.
— Встать! — орал я на тех, кто пытался сдаться. — Если твоего товарища порежут, ты его так же бросишь в грязи⁈ Тащи, сука! Тащи его, или сдохнете оба!
Они тащили. Злость на меня, на Баксана, на собственную слабость придавала им сил.
Когда они закончили челночный бег с отягощением, я не дал им и минуты на отдых.
— Круговая тренировка! Три упражнения! Минута на упражнение, переход без отдыха! Первое упражнение — бой с тенью на максимальной скорости. Второе — приседания с выпрыгиванием. Третье — отжимания с хлопком! Погнали!
Я включил секундомер на своих командирских часах.
Минута казалась им вечностью. Они били воздух невидимыми противниками, хрипя от натуги. Они выпрыгивали из приседа, словно к их ногам привязали гири. Они отжимались, падая лицами в бетонную пыль.
— Терпеть! — ревел я, перекрывая их стоны. — В драке никто не даст вам тайм-аут! Адреналин сожжет кислород за двадцать секунд! Вы должны уметь драться на анаэробном гликолизе! Бейте! Прыгайте!
Вторая серия. Третья.
К концу четвертого круга площадка напоминала поле битвы после артиллерийского обстрела. Парни валились на землю, не в силах даже стонать. Кабан лежал на спине, раскинув руки, его грудная клетка ходила ходуном. Михана рвало желчью в кустах. Сварщики сидели, прислонившись к стене гаража, тупо глядя перед собой остекленевшими глазами.
Их мышцы были забиты молочной кислотой, легкие горели. Я выжал из них всё, до последней капли. Ох, как же у них завтра всё будет ломить…
Я прошелся между распластанными телами. Мое дыхание было глубоким и ровным. Лицо блестело от пота, водолазка прилипла к телу, но я стоял на ногах твердо.
Я остановился в центре площадки. И вдруг заметил движение.
Среди стонущих, блюющих и лежащих тел, пошатываясь, как пьяный матрос в шторм, встал один человек. Витька Шуруп.
Он был бледным как полотно. Его вечно измазанный мазутом нос заострился. Худые, жилистые руки дрожали мелкой дрожью. Колени подкашивались, он то и дело опускал голову, ловя ртом воздух, но он стоял. Стоял, упрямо сжав зубы и глядя на меня исподлобья.
Он не обладал массой Кабана или мышцами Михана. Он был тощим автомехаником, фанатеющим от «Битлз». Но прямо сейчас, в этом замурзанном ПТУшнике, я увидел стержень, который не ломается ни под какими нагрузками.
— Витя… — я сделал шаг к нему. — Сядь. Тренировка окончена. Ты молодец.
Шуруп мотнул головой, разбрызгивая пот с волос.
— Не сяду, командир… — прохрипел он срывающимся голосом. — Пока ты стоишь… я тоже буду стоять. Мы же… гвардия.
У меня внутри что-то дрогнуло. Я подошел к нему вплотную, положил руку на его худенькое, вздрагивающее плечо и крепко сжал.
— Вольно, гвардия. Ты сдал норматив.
Витька слабо улыбнулся и, только почувствовав мою поддержку, медленно, по стеночке, сполз на асфальт.
Я обвел взглядом свою побитую, измотанную, но теперь уже настоящую армию.
— Завтра в это же время. Здесь же, — негромко сказал я в темноту. — И так каждый день. Пока вы не станете монолитом. Пока ваши кулаки не станут кувалдами, а реакция — как у мангуста. Баксан думает, что он хозяин улиц. Мы докажем ему, что улицы принадлежат нам.
Я поднял свою куртку с ящика.
— Отдыхайте, бойцы. Вы заслужили. Это было жёстко, но вы показали, что можете отстоять свою улицу, свой дом.
Я развернулся и пошел прочь с площадки, в сторону ярко освещенного проспекта. Ночная прохлада приятно студила разгоряченное лицо.
Моя гвардия выдержала жёсткую проверку. Они еще не знали этого, их мышцы стонали от боли, но я уже вложил в их головы главный код победителя: никогда не сдаваться!
Завтра они будут проклинать меня. Послезавтра они захотят меня убить. А через месяц они станут машиной, которая сметет любую банду на своем пути.

----------

Глава 4

«Можно подсовывать винные пробки под ручку кастрюль и сковородок, чтобы не обжигать руки горячим металлом. А еще перед прополкой нацарапать под ногти мыла — потом не придется с трудом вымывать землю»
Маленькие хитрости
Сентябрьский ветер гнал по аллеям парка желтые листья, шурша ими по щербатому асфальту. Погода стояла осенняя, с бодрящим холодком.
Мы сидели с майором КГБ Смирновым на облупленной зеленой скамеечке. Между нами, на дощатом столике, вкопанном прямо в землю, стояла потертая шахматная доска. Архип Ильич тактично ретировался под предлогом покупки свежей прессы, оставив нас один на один.
Надо было поговорить и поговорить о многом. Я был инициатором этого разговора, так как уже кое-что появилось по факту операции. Майор согласился, поэтому мы выбрали место чуть поодаль от возможных глаз.
Я сделал ход пешкой, перекрывая диагональ слону, и, не поднимая глаз от доски, негромко заговорил:
— Когда власти нужно помочь, Валерий Петрович, то добропорядочные советские люди всегда приходят на помощь. Я поговорил со своими людьми. Они согласны. Готовы патрулировать улицы, поддерживать порядок на нашей территории и, если надо, ломать рога залетным гастролерам. Однако нас мало. Пока мало. Тридцать рыл Баксана против моего десятка — арифметика не в нашу пользу, даже с учетом моих… тренировочных методик.
Смирнов неторопливо закурил сигарету. Дымок смешался с запахом прелой листвы и сырой земли. Я тоже прикурил от бензиновой зажигалки Смирнова.
— Мы поможем, Геннадий, — так же тихо, почти не разжимая губ, ответил майор, двигая коня. — Но поможем неявно. Использовать официальный ресурс милиции или светить наши удостоверения нельзя. Если мы начнем открыто «паковать» шпану Баксана, Штерн мгновенно почует неладное. Он осторожен, как старая крыса. Заляжет на дно, обрубит концы, и мы будем ловить его еще лет пять. Шах.
Я хмыкнул, уводя короля из-под удара.
— Хорошо. Помощь из тени — это нормально. Тогда у меня встречный вопрос, товарищ майор. Что именно вы хотите от нас увидеть? Какую глобальную роль вы нам приготовили? Просто остановить Баксана и набить ему морду? Или сломать ему ноги?
— Ну, как вариант.
— Этого вряд ли будет достаточно. На место одного мудилы придет другой. У криминала скамейка запасных длинная. Какой-то чёткий план у Конторы есть? Или мы просто будем играть в уличных дружинников, прессуя одного заходящего за другим, пока нам головы не проломят арматурой в темной подворотне?
Смирнов затянулся, выпустил тонкую струйку дыма и одобрительно прищурился. Похоже, ему нравилось, что я мыслю категориями стратегии, а не уличной потасовки.
— План есть, Мордов. Как только вы себя проявите и начнете жестко щемить людей Баксана, вами неизбежно заинтересуются госорганы. Насчет этого не переживай — вас будут вызывать на допросы к участковым, будут проверять на сознательность, трясти через дирекцию училища. Это создаст вам нужный, правильный фон. Но самое главное — люди Штерна заинтересуются тобой. Теневикам всегда нужна надежная, зубастая пехота.
— Пока ещё зубастая, но с каждым разом зубов будет становиться всё меньше.
Майор стряхнул пепел мимо урны. Чуть подумал и сходил конём.
— Они попытаются тебя подкупить и перетащить на свою сторону. И ты как раз должен будешь сыграть лидера правильной, идейной группировки, который в итоге лоялен к «уважаемому человеку» Штерну. Когда ты сможешь пару раз ему «помочь» — например, разогнать назойливых конкурентов или «уговорить» несговорчивого директора — ты станешь одной из его фигур. Пешкой. А может быть, даже слоном, который будет иметь доступ к телу. И вот тогда ты сможешь предупреждать его о грядущих рейдах БКД, о милицейских операциях, о разных напряженных ситуациях с властями, сливая ему нашу дезу. Внедришься, станешь своим.
Я откинулся на спинку скамейки и откровенно, чуть цинично усмехнулся:
— То есть, вы предлагаете мне перевести моих ребят в статус Боевой комсомольской дружины? Нацепить красные повязки, официально гонять алкашей, а потом с этими самыми повязками идти пробиваться в доверие к матерому теневику Штерну?
Смирнов непонимающе нахмурился:
— А что тебя смущает? Ты вполне способен справиться с этой ролью. У тебя авторитет, медаль, подвешенный язык.
Я сокрушенно покачал головой.
— Увы, Валерий Петрович, это будет плавать на самой поверхности. Дерьмо не тонет и моя работа тоже всплывёт. Вы сами сказали, что Штерн преступник. Подпольный цеховик, ворочающий миллионами. Вы серьезно думаете, что он поверит идейному комсомольцу-дружиннику, который вдруг решил стать «оборотнем» и работать на криминал? Да он меня проверять будет до десятого колена! Преступный мир всегда больше поверит лидеру уличной, полукриминальной группировки, чем правильному мальчику из БКД с комсомольским значком на груди.
Движение боевых комсомольских дружин (БКД) возникло в конце пятидесятых годов. В те годы дружины и отряды создавались по инициативе комсомола в учебных заведениях, на предприятиях, заводах.
Действовали они в тесном сотрудничестве с органами внутренних дел: с уголовным розыском, ГАИ, ОБХСС, инспекцией по делам несовершеннолетних, ведя борьбу со многими негативными проявлениями в обществе. Одна из казанских улиц носит имя Артема Айдинова, члена БКД КАИ, погибшего в начале шестидесятых годов в схватке с дебоширившими на улице хулиганами.
В начале девяностых годов вместе с упразднением ВЛКСМ исчезли и комсомольские правоохранительные отряды. Но в некоторых вузах добрые традиции, поддерживаемые энтузиастами, сохранялись, отряды реформировались в студенческие службы безопасности.
Я подался вперед, опираясь локтями о колени.
— Вы пьесу Шварца «Дракон» читали? Там всё четко сказано: победивший дракона сам становится драконом. Нельзя победить Баксана на комсомольских порывах и стать авторитетом для цеховика. Мы должны победить их банду и… сами занять их место. Мы должны стать для Штерна той самой зубастой, голодной стаей, которая выгнала предыдущих шакалов и теперь ищет нового хозяина с толстым кошельком.
Майор КГБ замер, глядя на меня. Сигарета тлела в его пальцах. Он оценивал риски моего предложения.
— И на идейных порывах своих ребят я поднимусь над шайкой Баксана, — жестко продолжил я, вколачивая аргументы. — Мы их размотаем, возьмем район под свой контроль и сами войдем под крыло Штерна. Не как стукачи из комсомола, а как молодая, дерзкая братва.
Смирнов помрачнел:
— Гена, ты понимаешь, что это значит? Тебе придется реально преступить черту. Твоих ребят рано или поздно задержат. Придется слегка подвести их под статью о хулиганстве, чтобы легенда была идеальной. Коллеги из милиции будут шить вам дела.
— Вот именно! — я сделал ход и смахнул его пешку. — И в свете этой грядущей операции вы, товарищ майор, должны будете вытаскивать всех моих людей, если случится что-то плохое. Я обеспечу внедрение. Я войду в окружение Штерна со всей его бухгалтерией. Но вы обеспечите нам абсолютное, непробиваемое прикрытие по всем фронтам.
Смирнов пожевал губами, обдумывая мои слова.
— Хорошо. Если не будет убийств и нанесения тяжких телесных, связанных с инвалидностью, то…
— Я вас перебью, Валерий Петрович, — мой голос стал ледяным. — ВСЁ должно быть снято. Абсолютно всё. Мы действуем в интересах государственной безопасности. Если в драке с урками кто-то из моих пацанов случайно сломает Баксану ключицу или проломит башку его быку — это издержки производства. Вы обязаны будете это замять.
Майор тяжело вздохнул, понимая, что я загоняю его в угол. И слон нацелился на крайнюю линию, и ферзь на подходе.
— Гена, ты требуешь невозможного. Я приложу максимальные усилия и обеспечу полное прикрытие, но пойми…
Я усмехнулся, глядя в уставшие глаза:
— Да всё я прекрасно понимаю, Валерий Петрович. КГБ и милиция… мягко говоря недолюбливают друг друга. И товарищ Андропов с товарищем Щёлоковым будут только рады вставить коллеге палки в колеса. А тут, представляете картину? Из цепких милицейских рук, с уже готовым обвинительным заключением, вдруг нагло вытаскивают «уличного хулигана» по прямому велению Комитета. Ну, это же будет прямо футбольным пендалем под зад милиции! Щелчком по носу их начальнику от вашего!
В глазах Смирнова мелькнула искра. Я ударил в самую точку — в ведомственную грызню, которая на верхах шла не на жизнь, а на смерть. Использовать уличную шпану, чтобы утереть нос конкурентам из МВД — это для Конторы был приятный бонус.
Мне не хотелось ссориться ни с теми, ни с другими, и уж тем более подставлять честного служаку Сидорчука, но если уж я ввязался в эту грязь, то надо было дожимать до конца.
Я повернулся к майору всем корпусом и чеканя каждое слово, сказал:
— И еще одно, самое главное условие. Когда всё это закончится. Когда Штерн и его империя рухнут, всех моих ребят приставить к государственной награде.
Смирнов поперхнулся дымом и закашлялся.
— Что⁈ Каждому по государственной награде? А хлебало не треснет?
— Не треснет. Хотя бы какую-нибудь медальку выбить! За содействие, за доблесть, за что угодно. Или грамоты от ЦК комсомола, и отличия, вписанные в личные дела красными чернилами! Не всё же одной словесной благодарностью ограничиваться.
Майор хмыкнул, оттирая слезы, выступившие от дыма:
— А не до хрена ли ты просишь, Мордов? Еще не убив медведя, уже его шкуру делишь. Да и за что им медали? За уличные драки?
Я укоризненно покачал головой. Тут уж не до иронии. На кону были человеческие жизни тех, кто мне доверял.
— При всем моем к вам уважении, Валерий Петрович. Ребята должны быть награждены. Обязательно. Поймите простую вещь: я сейчас беру простых, честных советских пацанов. Рабочий класс. Я буду учить их ломать челюсти, бить исподтишка, жить по волчьим законам улицы и играть в криминальную банду. Им придётся запачкать руки.
Я посмотрел на гуляющих вдалеке мамочек с колясками.
— И только так, через официальное признание государством их подвига, через эти самые медали и грамоты, мы сможем вырвать их обратно. Вернуть к нормальной жизни из той пучины, в которую мы же сами их сейчас и толкаем. Иначе они почувствуют вкус безнаказанной силы и крови, и после Штерна вы получите реальную… организованную преступную группировку, с которой вашей милиции придется воевать по-настоящему. Медаль для них будет своего рода якорем, который удержит их в нормальном обществе.
Смирнов долго молчал, барабаня пальцами по краю шахматной доски. Он смотрел на меня как на равного. На бойца, который заботится о своем личном составе больше, чем о собственной шкуре.
Наконец, майор КГБ коротко кивнул.
— Хорошо, полководец. Твоя взяла. Каждый из твоих ребят будет награжден и отмечен на работе или в учебе. Гарантирую. Но смотри у меня, Гена… — он ткнул в меня пальцем. — Держи их в узде. Чтобы твои бойцы не сильно зарывались и не слетели с катушек. А то вместо одной банды Баксана, мы своими руками вырастим другую — куда более мотивированную, тренированную и опасную. И тогда мне придется сажать уже вас.
— Не придется, товарищ майор, — я протянул ему руку. — Я их командир. А свои не предают и в спину не стреляют. Мат, кстати.
Смирнов опустил глаза на доску. Его король был плотно зажат моим ферзем и ладьей. Отступать некуда.
Он усмехнулся, крепко пожимая мою ладонь.
— Мат так мат. Действуй, Мордов. Контора прикроет.
Каширка гудела слева, как растревоженный улей. Потоки «Москвичей» и «Побед» тарахтели, выплевывая сизый дымок, а я неспешно топал по набережной. Хорошо-то как, ёлы-палы. В моем родном двадцать шестом тут всё в плитке и камерах, а сейчас — старый добрый асфальт с трещинами и вольный ветер с реки.
Возле передвижной тележки «Мороженое» стояла дородная тетка в белом халате и откровенно скучала. По случаю прохладной погоды торговля не спорилась. Клиентов было мало.
— Гражданочка, можно одно эскимо? — я протянул мелочь.
Взял холодный цилиндр на палочке за двадцать две копейки. Схрямкал его чуть ли не моментально, пока шел. Ммм, красотень! Вкусно до одури! Даже пожалел, что одно взял — надо было ещё хотя бы парочку зацепить.
Следом наткнулся на желтую пузатую бочку с квасом. Очереди почти не было.
— Маленькую? — спросила продавщица, когда взглянула на меня.
— Давайте большую, за шесть, гулять так гулять.
Кружка была тяжелая, из толстого стекла. Квас ядреный, с кислинкой, в нос шибанул сразу. Выпил залпом эту живительную влагу, аж на душе полегчало. Посмотрел на Москву-реку. На деревья уже потихоньку наползала осенняя позолота, багрянец в листве проклюнулся. Красота, глаз не оторвать.
А в башке тем временем шестеренки крутились. Как сделать так, чтобы майор Смирнов нас не кинул?
Контора — она такая: сегодня ты ценный кадр, а завтра — расходный материал в папке с грифом «Секретно». Как бы придумать нечто этакое, чтобы мы не расходным материалом стали, а ценным ресурсом?
И ведь придумал!
Чтобы показать всю серьёзность своих намерений, мы должны…
— Гена! — раздался за спиной звонкий голос, от которого у меня внутри потеплело. — Привет!
Я обернулся. Светочка! В легком светлом плащике, волосы ветерок треплет. Красивая — сил нет. Я подошел, приобнял ее за талию, чувствуя, как она вся так и лучится радостью.
Мы пошли вдоль парапета. Я травил ей байки из «армейской жизни» (конечно, сильно причесанные), анекдоты про Чапаева и Петьку, которые в этом времени были самым писком. Она смеялась, заливисто так, и терлась плечом о мою руку. Кайфово, честное слово.
— Генечка, ты иногда такие вещи говоришь, — она глянула на меня своими огромными глазами, — будто ты жизнь прожил. Откуда в тебе это?
— Да так, Светик, — я усмехнулся, глядя на проплывающую мимо баржу. — В библиотеке ПТУ книги правильные на полках лежат. Читать надо между строк.
— Ты у меня такой умный, — она чуть прижалась сильнее. — Только… ты в последнее время какой-то напряженный. Будто ждешь чего-то.
— Работа такая, Светик. Слесарь — он ведь как сапер, один неверный поворот ключа, и гайка сорвана. А я люблю, чтобы всё по резьбе шло.
— А я сегодня в Универмаге Зое Михайловне помогала с отчетом, — защебетала она. — Она про тебя всё спрашивает. Говорит, Генка твой — парень с двойным дном, но рука золотая.
— Зоя Михайловна — женщина проницательная, — хмыкнул я. — Ей бы в разведке служить.
Мы остановились у самого края, там, где вода плещется о бетон.
— Гена, — она вдруг стала серьезной, — пообещай мне одну вещь.
— Какую? — я прищурился.
— Не лезть в драку. Я слышала, в районе какие-то залетные появились… Страшно мне.
Я аккуратно взял ее за подбородок, заглянул в глаза.
— Света, посмотри на меня. Ты за моей спиной как за каменной стеной?
— Как за крепостной, — прошептала она, краснея.
— Вот и не дёргайся. Моя задача — чтобы ты по улицам спокойно ходила и улыбалась. А остальное — это всё мужские заботы. Понятно?
— Понятно, — вздохнула она, но глаза всё равно тревожные.
Я обнял ее крепче. Сентябрьское солнце пригревало спину. Хорошо. Но где-то там, в лабиринтах проходных дворов и подворотен, Баксан уже точил зубы. И мне надо было быть готовым вырвать эти зубы вместе с челюстью. Но Светочке об этом знать необязательно. Для неё я просто Гена из ПТУ, который любит анекдоты и мороженое. И пусть так оно и будет как можно дольше.
— Ладно, — бодро сказал я, — хватит о грустном. Ты слышала, что на той неделе в «Космосе» новый фильм показывают? Французский, про любовь.
— «Мужчина и женщина»? — у неё аж глаза загорелись.
— Он самый. Пойдём?
— Конечно!
— Ну вот и ладненько. А сейчас пошли за семечками, тут за углом бабка козырные продает, каленые.
Мы зашагали дальше. Конечно, я не был любителем мелодрам, но ради своей подруги — на какие жертвы не пойдёшь? К тому же сидение в темноте кинотеатра бок о бок было чем-то этаким, эротичным и необычным. О таком в моём времени уже стали забывать…
А зря!

----------

Глава 5

«Если на любимых брюках появилось лоснящееся пятно, не спешите нести их в утиль. Возьмите обычный ватный тампон, смочите его в крепком растворе черного чая и хорошенько протрите лоснящееся место. Затем прогладьте через влажную тряпку. Брюки будут как новые. Но важно знать, что такое проходит только с тёмной тканью».
Маленькие хитрости
Я сидел в полуподвальном стрелковом тире ДОСААФ. Ноздри щекотал запах сгоревшего пороха, оружейного масла «Глухарь» и свинцовой пыли. Тусклые лампочки под потолком освещали огневые рубежи. Ритмичные, глухие хлопки выстрелов из малокалиберных винтовок били по ушам.
Я опустил тяжелую ТОЗ-8 на деревянный барьер. Нажал кнопку. Мишень поползла ко мне по тросику.
Майор КГБ Валерий Петрович Смирнов стоял за моим левым плечом. Он молча взял картонный квадратик. Пять аккуратных дырочек слились в одну сплошную рваную рану ровно в центре «десятки».
— Впечатляет, Мордов, — сухо констатировал особист. — С пятидесяти метров. Стоя. Без упора. Ты стреляешь лучше некоторых моих штатных снайперов. Где ты так натаскался? В ПТУ на уроках НВП?
Я усмехнулся. Достал из кармана пачку «Примы». Прикурил от спички. Выпустил струю сизого дыма в потолок.
— Секрет фирмы, Валерий Петрович. Много читал про баллистику. Теорию перевел в практику, ну и пострелять успел немного раньше. Вы же не стрелковую подготовку мою пришли проверять. У нас есть дела поважнее.
Майор кивнул. Он чуть поёжился и показал на скамейку возле входа. Мы прошли туда.
— Цеховики пока затаились. Как будто Штерн ищет новые выходы из ситуации. Твоя группа патрулирует улицу, а Баксан после вашей встречи что-то и носа не кажет. Мы ждем ход Штерна.
Я стряхнул пепел на бетонный пол. Мой внутренний календарь тикал. Надвигался октябрь. В этом октябре должно было произойти событие, которое в моей прошлой жизни перевернуло всю систему авиационной безопасности Союза. Первое успешное вооруженное ограбление и угон пассажирского борта. Кровавая баня в небе над Черным морем.
Я не мог этого допустить. И к тому же, это будет неплохим подспорьем для моей операции по взятию Штерна.
— Мне нужно слетать по делам в Батуми, — улыбнулся я. — Присмотрите за районом пару-тройку дней?
— Чего? Зачем это ещё?
— Вахтанг Шавлович как-то обмолвился, что давно не был в гостях у родни в Батуми. Что дедушка давно не видел внука Давида. А я возьми, да и ляпни, что никогда не видел моря. Ну, слово за слово, мы с ним разговорились. А под вино сами понимаете — как разговор льётся. Вот он и предложил мне слетать на недельку. От школы Давида отмажет, так что будет небольшой отпуск. Тем более, что перелёт оплатит!
И ведь я почти не обманул! Всего лишь надо было грамотно подвести разговор с Вахтангом Шавловичем к общей теме. Да и родня у него была вовсе не в Батуми, а неподалёку, но это мелочи.
— В честь чего такой подарок?
— В честь астраханской эпопеи, — пожал я плечами. — Я ничего не просил — он сам предложил.
— Да? Странно. Прямо вот так взять и сорваться?
Ух, майора так просто не проведёшь. В принципе, он и себя, наверное, подозревает, когда бреется. По-любому использует электрическую бритву, чтобы случайно не порскнуть лезвием по кадыку. Интересно, у него «Харьков» или «Москва»?
— А когда ещё срываться? Пока вроде бы всё относительно спокойно, а дальше и дел будет невпроворот и море остынет. Так что, пока есть возможность — надо ей пользоваться.
— Ну-ну, — покачал головой майор. — Ладно, Гена, ты и в самом деле это заслужил. Я порой забываю, что ты всего лишь молодой пацан. Взгляд у тебя… как у старика, что ли?
— Думаю много, — отшутился я.
На том и расстались. Почему я решил туда слетать? Потому что если мы начнём бить баксановских, то нас рано или поздно прищучат. А так… Два дела одновременно сделаю. И себе со своими пацанами индульгенцию заслужу, и молоденькую девчонку спасу, у которой скоро свадьба.
А всё почему?
Потому что в аэропортах сейчас проходной двор. Досмотра нормального нет. Местные милиционеры просто проморгают стволы в плащах. А если предупрежу и их попытаются взять в салоне, то начнётся пальба. А самолет будет набит пассажирами.
Эти двое отморожены на всю голову. Они откроют огонь на поражение. Пострадают люди. А первой они убьют стюардессу. Ее зовут Надя Курченко. Ей девятнадцать лет. У нее скоро свадьба. Она попытается закрыть собой дверь в кабину пилотов, и отец семейства Пранас всадит в нее маслину.
В семидесятом году группы «А» еще не существовало. Андропов создаст ее только через четыре года. Сейчас штурмовать самолеты никто толком не умел. Местные чекисты и милиция просто устроят кровавое месиво.
Вот и наступило четырнадцатое октября тысяча девятьсот семидесятого года.
Батуми встретил меня влажным, субтропическим теплом. После московской осенней слякоти здесь был настоящий рай. Пахло морем, цветущими магнолиями и крепким турецким кофе.
Давид остался у родни, которая ни в какую не хотела меня отпускать без очередной порции вкусной еды и невероятно одурманивающего вина. Пришлось от них спасаться чуть ли не бегством. Отпустили только после того, как я поклялся всеми жизнями кого только знал, что через пару дней вернусь и наверстаю упущенное.
Я заселился в скромную гостиницу возле аэропорта. В моем кармане лежал билет на завтрашний рейс до Сухуми.
Вечером я прогулялся по набережной. Съел горячий хачапури по-аджарски в местной забегаловке. Выпил стакан терпкого гранатового сока. Я старался расслабиться. Мышцы требовали отдыха перед боем. Внутри меня всё сжалось в тугую пружину.
Я привык смотреть смерти в глаза. Но каждый раз перед операцией мандраж давал о себе знать. Это правильный мандраж. Он обостряет рефлексы и не дает совершить ошибку.
Я вернулся в номер. Отжался от пола сто раз. Принял ледяной душ. Лег на жесткую койку и закрыл глаза. Мой мозг прокручивал варианты завтрашнего захвата. Замкнутое пространство. Узкий проход. Гражданские лица вокруг. Работать среди них нужно ювелирно. Одно лишнее движение — и Пранас выдернет чеку.
С такими думами я уснул и проснулся только утром.
Аэропорт Батуми напоминал скорее суетливый автовокзал где-нибудь в провинции. Небольшое здание в советском стиле. Толчея на регистрации. Пассажиры с авоськами, чемоданами, коробками. Полуразборчивый женский голос объявлял время рейсов.
Никаких рамок металлоискателей. Никакого рентгена. Милиционер лениво прохаживался по залу, стреляя глазами по симпатичным девушкам. Досмотр багажа? Не смешите мои тапочки. Люди несли в салон всё, что хотели. Идеальные условия для теракта.
Я постоял у газетного киоска. Купил «Известия». Развернул газету. Мой взгляд скользил поверх бумаги, сканируя толпу.
Я искал их. И я их нашел!
Они выделялись. Для обывателя они казались простыми пассажирами. Но мой наметанный глаз оперативника сразу срисовал хищников.
Пранас Бразинскас. Сорок пять лет. Сухощавый, жилистый мужик. Лицо жесткое, изрезанное глубокими морщинами. Взгляд затравленного, но готового к прыжку волка. На нем был надет плащ. Слишком теплый для такой погоды. Там висел обрез. Карман оттопыривался точно не яблоком.
Рядом с ним стоял его сын. Альгирдас. Пятнадцать лет. Подросток. На три года младше меня нынешнего. Он сжимал в руках потертую спортивную сумку. В сумке, судя по всему, лежали запасные стволы и граната.
Они нервничали. Пранас постоянно оглядывался. Альгирдас переминался с ноги на ногу. Они были на взводе. Адреналин уже бил им в головы.
Объявили посадку на рейс 244. Батуми — Сухуми — Краснодар.
Толпа хлынула к выходу на летное поле. Я сложил газету. Неспешно двинулся следом. Я держал дистанцию за этими людьми. Дышал ровно.
Мы вышли на бетонку. Солнце слепило глаза. Впереди, переливаясь дюралевыми боками, стоял красавец Ан-24. Два турбовинтовых двигателя. Надежная рабочая лошадка советской авиации.
Я поднялся по трапу одним из первых. Салон пах специфически. Дерматин кресел, пластик панелей и легкий аромат керосина.
Я знал их места, ведь они взяли билеты на первый ряд. Ближе к кабине пилотов.
Я показал свой посадочный талон. Мое место было во втором ряду. Прямо за ними. Идеальная тактическая позиция. Я сел у прохода, чтобы успеть.
Почему я не решился на содействие с милицией? Да потому что Бразинкасы могли тогда легко соскочить. Ведь захват судна ещё не был осуществлён, а изъять у них оружие и отпустить через пару лет… Тут я и сам могу подставиться — сразу возникнут вопросы: откуда узнал и не член ли я этой банды?
Поэтому и решил брать на живца. Всё продумал и просчитал. Осталось только дождаться своего часа.
Люди рассаживались. Запихивали сумки под сиденья. Гомонили.
Бразинскасы зашли последними. Пранас сел у окна в первом ряду справа. Альгирдас устроился рядом, ближе к проходу. Сумку он поставил на колени, вцепившись в ручки побелевшими пальцами.
Я расслабил мышцы. Прикрыл глаза, имитируя дремоту. Но мои уши работали как локаторы. Я слышал их прерывистое дыхание.
И тут в салон вошла она. Надежда Курченко. Бортпроводница.
Ей было всего девятнадцать. Хрупкая, тоненькая девушка в строгой синей униформе Аэрофлота. Волосы аккуратно убраны под пилотку. Огромные, ясные глаза. На лице играла добрая, искренняя улыбка. Она проходила по салону, проверяя ремни безопасности. Помогала устроиться пассажирам с детьми.
Мое сердце сжалось. В моей памяти всплыла хроника. Через несколько минут эта девочка попытается преградить путь вооруженным бандитам. Она крикнет: «Нападение!». И получит две пули в упор. Одна перебьет аорту. Она умрет почти мгновенно, истекая кровью на сером ковролине.
«Не сегодня, Надя», — мысленно сказал я. — «Сегодня ты вернешься домой. У тебя будет свадьба. У тебя будут дети. Я не дам этим ублюдкам забрать твою жизнь».
Двигатели взревели. Салон наполнился густым, вибрирующим гулом. Турбовинтовые моторы АИ-24 набирали мощь. Самолет дрогнул, покатился. Вырулил на полосу. И вот разбег. Мы оторвались от бетона.
Полет до Сухуми короткий. Всего полчаса. Я знал, что они начнут действовать на пятой-шестой минуте. Как только борт наберет высоту и ляжет на курс.
Мы летели над морем. В иллюминаторы бил яркий свет. Внизу синела бескрайняя гладь Черного моря.
Надя Курченко вышла из служебного отсека. Она несла поднос с минеральной водой «Боржоми» и пластиковыми стаканчиками. Обычный сервис советских авиалиний.
Я подобрал ноги. Чуть сместил центр тяжести вперед. Мои мышцы налились силой. Пружина сжалась до предела. Я превратился в сгусток концентрированной энергии.
Время пришло.
Пранас Бразинскас резко обернулся. Он посмотрел на сына. Альгирдас кивнул, его лицо побелело.
Пранас поднял руку.
— Девьюшка! — крикнул он с сильным литовским акцентом.
Надя улыбнулась и подошла к их ряду.
— Да, слушаю вас. Воды?
Пранас сунул руку во внутренний карман плаща. Достал плотный белый конверт. Протянул его стюардессе.
— Передай это командиру. Немедленно.
Надя взяла конверт. На ее лице отразилось недоумение. Она опустила глаза на текст, написанный крупными печатными буквами прямо на записке из конверта.
Я знал, что там написано.
«ПРИКАЗ № 9. 1. ПРИКАЗЫВАЮ ЛЕТЕТЬ ПО УКАЗАННОМУ МАРШРУТУ. 2. ПРЕКРАТИТЬ РАДИОСВЯЗЬ. 3. ЗА НЕВЫПОЛНЕНИЕ — СМЕРТЬ».
Улыбка мгновенно сползла с лица Нади. Ее глаза расширились от ужаса. Она всё поняла.
Пранас вскочил с кресла. Он распахнул плащ. В его руке тускло блеснул вороненый ствол обреза охотничьего ружья. Альгирдас тоже подскочил, выхватывая из сумки пистолет.
— Иди! — рявкнул Пранас, направляя ствол в грудь девушки. — К пилотам! Быстро!
Надя попятилась. Она была напугана, но в этой хрупкой девочке оказался стальной стержень. Она сделала шаг назад, перегораживая собой узкий проход.
— Нападение! — звонко, на весь салон крикнула она. — Они вооружены!
Она развернулась, пытаясь захлопнуть за собой легкую дверцу, ведущую в пилотскую кабину.
Пранас хищно оскалился. Он вскинул обрез. Его палец лег на спусковой крючок.
До выстрела оставались доли секунды.
Но этих долей секунды у него больше не было.
В этот момент я взорвался. Я выстрелил собой вперед и вверх, пролетая над спинкой сиденья первого ряда.
Левая рука мертвой хваткой, как стальной капкан, сомкнулась на стволе обреза Пранаса. Я рванул оружие вверх и в сторону от Нади.
Пранас инстинктивно нажал на спуск.
Грохнул выстрел. Оглушительный грохот в замкнутом пространстве салона ударил по ушам. Картечь прошила пластиковую обшивку потолка. Посыпалась труха. Салон наполнился запахом сгоревшего пороха.
Пассажиры дико, истошно закричали. Надя упала на колени, закрывая голову руками.
Я не дал Пранасу опомниться. Не отпуская ствол обреза, я нанес короткий, дробящий удар основанием правой ладони ему прямо в переносицу. Точно такой же, какой недавно показывал пацанам на пятачке за гаражами.
Хрясь!
Хруст ломающихся хрящей была слаще музыки. Кровь брызнула во все стороны. Пранас взвыл. Его глаза закатились. Хватка на оружии ослабла. Я вырвал обрез из его рук и отбросил назад, в салон.
Одновременно шарахнул по ногам. Пранас рухнул вниз, ударившись затылком о металлическую направляющую кресла. Он отключился мгновенно.
Оставался сын. Альгирдас.
Подросток стоял в оцепенении. Он видел, как его отец только что грохнулся. Альгирдас вскинул пистолет. Его руки тряслись. Он пытался навести ствол на меня.
Я не стал бить его в лицо. Он всё-таки пацан, хоть и с промытыми мозгами. Покалечу ещё…
Я сделал скользящий шаг вплотную к нему. Левым предплечьем жестко сбил его вооруженную руку внутрь. Пистолет уставился в пол. Правой рукой перехватил его запястье и провел классический рычаг кисти. Выкрутил руку на болевой излом. Тоже почти также, как показывал пацанам за гаражами.
Альгирдас вскрикнул, разжимая пальцы. ТТ грохнулся на ковролин.
Я заломил ему руку за спину так высоко, что он захрипел от боли. Свободной рукой я вдавил его лицом в спинку кресла.
— Лежать! — рыкнул я так, что мой голос перекрыл визг и крики пассажиров. — Рыпнешься — сломаю шею!
Я бросил взгляд на сумку, валяющуюся на сиденье. Из нее торчала ребристая рубашка гранаты Ф-1. «Лимонка». Если бы он успел ее достать и выдернуть чеку, то вскоре мы бы все кормили рыб на дне Черного моря.
Четыре секунды. Весь бой занял ровно четыре секунды.
В салоне стоял дикий ор. Женщины плакали. Мужики вжимались в кресла.
Дверь пилотской кабины резко распахнулась. На пороге появился командир экипажа. В руках сжимал табельный пистолет Макарова.
— Стоять! Бросай оружие! — крикнул командир, водя стволом по сторонам.
Я аккуратно поставил колено на спину лежащего в отключке Пранаса. Альгирдаса я продолжал жестко фиксировать болевым приемом. Свободной рукой я медленно, без резких движений, достал из внутреннего кармана свою красную книжечку.
Я раскрыл студенческое удостоверение.
— ПТУ номер тридцать один! — гаркнул я. — Террористы обезврежены! Оружие на полу! Командир, убери ствол, а то поранишь ещё кого невзначай…
Пилот опустил пистолет. Он переводил ошарашенный взгляд с окровавленного Пранаса на стонущего подростка, а потом на меня. Восемнадцатилетний пацан в серой куртке с красной ксивой. Когнитивный диссонанс во всей красе.
Да, потому и показал удостоверение, чтобы сразу командир не грохнул. Увидел красную книжечку и чуть расслабился. Уже потом до него дойдёт, что это всего лишь студенческое удостоверение и что мои слова вовсе не те, которые должны быть от сотрудников милиции.
— Вы… вы кто? — выдохнул пилот.
— Слесарь-автомеханик Мордов, — спокойно ответил я. — Возвращаемся в Батуми, командир. Связывайтесь с вышкой. Требуйте наряд милиции и «Скорую» к трапу. У нас тут немного крови. Я не… Не сдерживался со взрослым.
Я опустил глаза. Надя Курченко сидела на полу. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. По ее бледным щекам катились слезы. Она была жива. На ее синей форме не было ни капли крови.
Я мягко улыбнулся ей.
— Вставай, Надя. Всё закончилось. Полет продолжается в штатном режиме.
Она судорожно кивнула. С помощью пассажиров из второго ряда я связал террористам руки их же собственными ремнями. Пранас начал приходить в себя. Он стонал, сглатывая кровь из сломанного носа. Альгирдас тихо плакал, размазывая сопли по дерматину кресла.
Герои-борцы за свободу. Обычные мокрушники, готовые убивать детей и женщин ради своих амбиций. Какие же они жалкие!
Самолет заложил крутой вираж. Турбовинтовые двигатели взревели, меняя тональность. Ан-24 ложился на обратный курс. До Батуми оставались считанные минуты.
Пассажиры начали понемногу успокаиваться. Какой-то тучный грузин с заднего ряда подошел ко мне, вытирая пот со лба платком.
— Вах, сынок… Ты же нас всех спас. Если бы граната… Мы бы там, в море… Спасибо тебе. От всех нас спасибо.
Он крепко пожал мне руку.
Надя подошла ко мне. Ее руки еще немного дрожали. Она принесла мне стакан воды.
— Выпьете? — тихо спросила она.
Я взял стакан.
— Спасибо, Надя. Тебе нужно умыться. Ты молодец. Не испугалась. Настоящая комсомолка.
— Я испугалась… Очень испугалась, — прошептала она. — Он же прямо на меня ствол навел. Я думала… всё. Как вас зовут?
— Гена. Просто Гена. Считай, что я твой ангел-хранитель по совместительству. А жених твой пусть мне бутылку коньяка ставит. Если будет в Москве, конечно.
Она слабо улыбнулась и кивнула.
Шасси коснулись бетонки батумского аэропорта. Самолет еще не успел остановиться, а к нему уже со всех сторон мчались желто-синие милицейские «УАЗики» с включенными мигалками. Черные «Волги» спецслужб окружили борт плотным кольцом.
Трап подогнали за секунды. В салон ворвались вооруженные милиционеры и люди в штатском.
Я сидел в кресле, контролируя связанных террористов.
Старший группы захвата, полковник милиции с густыми усами, окинул взглядом картину Репина «Приплыли». Двое террористов связаны, стволы валяются на полу, в потолке дырка от картечи. И я сидел рядом в кресле.
— Кто их взял? — рявкнул полковник.
Я встал. Представился.
— Генадий Мордов. Объекты нейтрализованы. Оружие изъято. Граната в сумке, осторожнее, не дергайте. Пострадавших среди пассажиров и экипажа нет.
Полковник посмотрел ксиву. Потом посмотрел на меня. В его глазах читалось то же самое непонимание, что и у пилота.
— Ты… один их положил? — недоверчиво спросил он.
— Пришлось импровизировать, товарищ полковник. Они собирались шмальнуть в стюардессу. Времени на переговоры не было.
Полковник крякнул. Он махнул рукой своим бойцам.
— Упаковать этих упырей! Осторожно с сумкой! Вызвать саперов!
Бразинскасов рывком подняли на ноги. Пранас злобно зыркнул на меня заплывшим, окровавленным глазом.
— Будь ты проклят, чекистская собака… — прошипел он.
— И тебе не хворать, фраерок, — усмехнулся я. — Лет пятнадцать строгача тебе здоровье поправят. А за попытку мокрухи могут и к стенке встать.
Их увели. Пассажиры начали покидать салон. Люди проходили мимо меня, жали мне руки, хлопали по плечу. Женщины говорили слова благодарности. Было приятно. Конечно, им всем придётся пройти процедуру допроса, но главное — все живы! А это стоило пары часов потерянного времени.
Надя на прощание обняла меня. Просто, по-человечески, прижалась щекой к моему плечу.
— Я никогда тебя не забуду, Гена, — сказала она.
— Живи счастливо, Надя. И никогда не унывай! Ты молодец, что решилась предупредить пилотов.
В здании аэропорта меня продержали часа три. Писанина, рапорты, объяснительные. Местные чекисты смотрели на меня с нескрываемым уважением. Полковник милиции лично налил мне чаю.
— Ну ты даешь, Мордов, — качал головой полковник. — Мы, когда сигнал с борта получили, что вооруженный захват… У меня волосы на спине поседели. Думали, всё, трупы будем из моря вылавливать. А ты их голыми руками… Орел! Я наверх бумагу отпишу. Героя тебе надо давать.
— Служу Советскому народу, товарищ полковник, — я устало откинулся на стуле. — Мне в Москву скоро. Домой.
— Организуем! Ближайшим рейсом! — пообещал полковник.
— Да нет, не ближайшим. Мне ещё надо от пуза наесться у знакомых. Я обещал, — вздохнул я. — Надеюсь, что переживу.
— Да? Тогда довезём. Уж извини, что в Сухуми не попал.
— Да ладно, — отмахнулся я. — Как-нибудь ещё съезжу.
Москва встретила нас промозглым осенним дождем. Асфальт блестел от луж. Внуково гудело привычной суетой. Я передал Давида с рук на руки Вахтангу Шавловичу и согласился, чтобы он меня подвёз только с одним условием — даже не заикаться об угощении. Тот понимающе кивнул и улыбнулся.
Через день я пришёл на условленную точку, где меня ждала знакомая серая «Волга». Окно опустилось. На заднем сиденье сидел майор Смирнов. Я сел на соседнее сиденье.
— Здравствуй, герой, — Смирнов протянул мне руку. — Ну, рассказывай.
— В рапорте же всё написано, Валерий Петрович. Обрез был заряжен. Граната боевая. Девочка жива. Самолет цел. Террористы дают показания в Батуми. Вот вроде бы и всё.
Майор долго молчал. Он смотрел в окно на потоки дождя.
— Знаешь, Гена… Я до последнего сомневался. Думал, ты фантазер. Или провокатор. Но когда мне по ВЧ доложили из Батуми… У меня прямо слов нет. Ты спас престиж государства. Угон самолета в Турцию — это был бы колоссальный международный скандал. А смерть экипажа — трагедия. И ты это предотвратил.
Смирнов повернулся ко мне. Его взгляд был жестким, но в нем появилось новое качество. Доверие?
— Руководство Конторы в курсе твоих действий. Твоя фамилия теперь на особом контроле. Медаль я тебе выбивать не буду — засветимся. Но у тебя теперь есть абсолютный карт-бланш почти на всё. Наша договоренность в силе.
— Согласен, — я кивнул. — Будем работать и разрабатывать.
— Работай, Мордов. И береги себя.
Я вышел из машины под моросящий дождь. Накинул капюшон вельветовой куртки.
Операция «Черное море» завершилась блестяще. Я слегка изменил ход истории. Надя Курченко осталась жива.
Но расслабляться было рано. Впереди меня ждала моя армия. Моя гвардия из ПТУшников, которых нужно было готовить к уличной войне с бандой Баксана. Что касается угонщиков, то в моём времени через тридцать два года после угона сын убил отца и получил тюремный срок. В этом же мире… Скорее всего их будет ждать высшая мера. Пацана было немного жаль, но… Он сам пошёл за отцом. Может быть ему и сделают скостку на возраст.

----------

Глава 6

«Если в уличной драке вам разбили нос или рассекли бровь, и на светлой рубашке остались яркие пятна крови, не вздумайте заливать их горячей водой. Кровь свернется, и пятно останется с вами навсегда. Тут спасёт только ледяная вода. Застирайте вещь в тазу с холодной водой, бросив туда растолченную таблетку обычного аспирина. Главное — действовать быстро. Как, впрочем, и во всем остальном».
Маленькие хитрости
Московское небо в октябре наглухо затянуло серой пеленой. Мелкий противный дождь моросил с самого утра. Он жестоко смывал остатки золотой осени в грязные лужи. Ветер меланхолично гонял по щербатому асфальту мокрые листья. Погода была дрянь. Самое то для возможной грязной работы.
Мы битый час торчали в заброшенной котельной за гаражами ПТУ. Это была наша новая спортивная база. Сырые кирпичные стены, ржавые трубы под потолком, тусклая лампочка Ильича в проволочной сетке — прямо красота. Воздух густо пропах цементом, застарелой мочой и мужским потом. Я выгнал отсюда местных алкашей еще неделю назад. Просто и доходчиво объяснил. Ещё дал пару пинков для ускорения. Теперь здесь был наш новый спортзал.
Я стоял почти в центре бетонной стяжки. На мне была старая водолазка и штаны. Кулаки крепко обмотаны брезентовыми лентами вместо бинтов. Вокруг меня шумно дышали мои пацаны. Моя личная гвардия. Десять упрямых человек. Кабан, Михан, Шуруп и с ними еще семеро проверенных парней.
Они здорово изменились за этот месяц. Прямо сильно изменились. Из них почти ушла пэтушная рыхлость. Ушла раздолбайская дворовая расхлябанность. Взгляды ребят стали жестче, движения — резче. Они больше не махали руками в драке, как ветряные мельницы.
— Михан, сделай шаг вперед! — скомандовал я резко.
Голос прямо лязгнул в холодной сырости подвала.
Здоровяк неторопливо шагнул ко мне. Он как буйвол тяжело переваливался на массивных ногах. Кулаки здоровенные, пудовые. Хмурый взгляд исподлобья.
— Бей, — я расслабленно опустил руки вдоль туловища. — Бей как на улице. Без предупреждения.
Михан тихо рыкнул. И тут же выбросил правый прямой прямо мне в челюсть. Удар был страшный. Такой запросто снесет голову с плеч.
Я не стал ставить блок. Я просто чуть сместил голову влево. Кулак просвистел над моим плечом. Воздух лизнул в ухо. Я шагнул в мертвую зону.
Правая рука легла ему на затылок. Левая жестко уперлась в подбородок. Резкая, безжалостная скрутка шеи. Михан потерял равновесие. Он полетел на бетонный пол с грацией рухнувшего шкафа. Грохот разнесся по котельной.
Я опустился на одно колено. Мой кулак замер в миллиметре от его кадыка.
— Ты труп, Михан, — тихо сказал я. Встал. Отряхнул колени. — Вставай. Ошибка старая. Ты вкладываешь в удар всю массу и проваливаешься. На улице тебя за это убьют. Противник уйдет с линии, и ты сам отдашь ему свою шею. Бить надо коротко. С возвратом. Рука должна жалить, как змея, а не лететь, как бревно.
Я обвел взглядом строй.
— Забудьте про кино. Забудьте про благородный бокс. На асфальте нет правил. Ваша задача — сломать врага за три секунды. Колени, локти, пальцы в глаза, удар в горло. Баксан и его урки не будут вызывать вас на честный бой. Они пырнут вас заточкой в печень из-под полы.
Я подошел к висящему на цепи тяжелому мешку с песком. Мы сшили его сами из старого брезента. Обмотали старыми вязаными половичками, которые кто-то притащил из дома. В общем, получилась вполне себе нормальная груша.
— Отрабатываем связку. Двойка в челюсть основанием ладони. Захват за куртку. Удар коленом в пах. Бросок. Добивание. Пошли!
Пацаны разбились по парам. Подвал наполнился глухими ударами, кряхтением и матом. Я ходил между ними. Бил по ногам, если стойка была неправильной. Жестко поправлял руки. Я не жалел их. Жалость на тренировке сейчас — это кровь на улице в будущем. Я выбивал из них мягких советских школьников. Я лепил из них уличных псов.
Мне нужна была армия. Безжалостная и преданная.
— Шуруп, мать твою! — я дал подзатыльник Витьке. — Ты его гладишь или бьешь? Вкладывай корпус! Тазом крути!
Шуруп стиснул зубы. Его кулаки были сбиты в кровь. Он был тощий, но злой. И злость для него была хорошим топливом. Он резко выбросил колено. Его напарник охнул и согнулся пополам.
— Вот! Уже лучше! — я хлопнул Витьку по плечу.
Тренировка длилась два часа. Мы выползли из котельной в вечерние сумерки. Пацаны едва волочили ноги. От них валил пар. Они сплевывали густую слюну на мокрый асфальт. Но в их глазах горел огонь силы.
— Завтра в это же время, — сказал я. — А теперь по домам. Зализываем раны и прикладываем примочки.
Мы с Шурупом и Миханом потопали в общагу.
Власть на районе нельзя держать только кулаками. Драки завсегда привлекают милицию. Участковый Сидорчук — мужик правильный, но у него есть начальство. Начнутся массовые драки — нас пересажают за хулиганку. Нам нужна была легальная крыша. Броня.
И я знал, где эту броню достать.
На следующее утро я надел чистую рубашку. Погладил брюки. Причесался. Мой внешний вид излучал комсомольскую правильность и верность ленинским принципам. Я направился в кабинет нового комсорга ПТУ. Игоря Вельтищева.
Игорек сидел за столом. На нем был модный пиджак с широкими лацканами. Из импортного магнитофона тихо лился джаз. В воздухе висел аромат одеколона «Шипр». Комсорг поднял глаза. Улыбнулся своей фирменной, фальшивой улыбкой.
— Гена! Проходи. Какими судьбами? Надумал насчет концерта в райкоме?
Я закрыл за собой дверь. Сел напротив него.
— Концерт подождет, Игорь Ростиславович. У меня к тебе дело государственной важности.
Вельтищев прищурился. Его фальшивая улыбка слегка померкла.
— Звучит интригующе. Выкладывай.
Я положил руки на стол. Мой голос был спокойным и деловым:
— На районе становится жарко. Появляется залетная шпана. Пристают к девчонкам, трясут мелочь у студентов. Милиция не справляется. Участковый один на три квартала. Комсомол должен показать свою силу. Свое человеческое лицо, о котором вы так любите говорить.
Игорь насторожился. Он любил красивые фразы, но боялся реальной ответственности.
— Ты предлагаешь организовать патрули? Гена, у нас есть БКД. Боевая комсомольская дружина. Пусть они и ходят.
— БКД — это показуха, Игорь, — я жестко усмехнулся. — Это ботаники с красными повязками. Их урки на смех поднимают. Нам нужен реальный отряд. Силовой блок. Группа крепких парней, которые могут физически переломать хребет хулиганам.
Я сделал паузу. Посмотрел ему прямо в зрачки.
— Я предлагаю создать «Экспериментальный оперативный отряд». ЭОО. На базе третьего курса. Под твоей личной эгидой.
Глаза Вельтищева блеснули. Я ударил по самому больному месту. По его карьерным амбициям. Он тоже метил на верха, поближе к кормушке.
— Под моей эгидой? — он пожевал губами.
— Именно. Ты выходишь с инициативой в райком. Молодой, прогрессивный комсорг ПТУ создает уникальный отряд по борьбе с уличной преступностью! Это новаторство. Это жирный плюс в твоё личное дело. О тебе напишут в газете. Тебя заметят наверху.
Игорь откинулся на спинку стула. Он уже представлял себя на трибуне. Представлял, как жмет руки партийным бонзам.
— А кто будет в этом отряде?
— Я и мои люди, — я улыбнулся. — Кабан, Михан. Мы наведем порядок и на районе станет тихо. Ты получишь славу. Мы получим официальный статус. Может быть даже наденем красные повязки. Удостоверения дружинников. Мы будем действовать жестко, но эффективно. И в случае претензий со стороны преступников и хулиганов, у нас будет мандат от комитета комсомола.
Вельтищев замялся.
— Жестко? Гена, мне не нужны трупы и уголовные дела.
— Трупов не будет. Будет профилактика и может быть физическое внушение. Урки понимают только силу. Я гарантирую дисциплину и никто не тронет мирных граждан. Мы будем чистить улицы от мрази. Ты согласен?
Игорек думал ровно тридцать секунд. Жажда карьеры победила осторожность.
— Готовь списки, Мордов. Я выбью вам повязки и удостоверения. Но помни: если вы устроите беспредел, я от вас открещусь.
— Безусловно, Игорь Ростиславович. Мы же комсомольцы — люди чести!
Я вышел из кабинета. Так-так-так… Ловушка захлопнулась. Мы получили легальную крышу. Теперь мы могли ходить по улицам толпой и бить морды на законных основаниях. Майор Смирнов будет доволен. Я создаю идеальную маскировку для своей банды.
Вечером мы вышли на первое дежурство.
Нас было пятеро. Я, Кабан, Шуруп и двое мотористов. На левых рукавах курток алели новенькие повязки. В карманах лежали нужные книжечки. Мы шли по проспекту широкой шеренгой. Плечом к плечу.
Осенний вечер был холодным. Фонари светили тусклым желтым светом. Люди спешили по домам. Они косились на нас. Сначала с опаской. Крепкие, бритоголовые парни в рабочих куртках всегда внушали страх. Но потом они видели повязки. И страх сменялся удивлением.
Мы патрулировали район.
Возле пивного ларька стояла кучка местных алкашей. Они громко матерились, бросали окурки на асфальт. Один из них, нетрезвый мужик в кепке, докопался до проходящей мимо женщины. Он дернул ее за рукав пальто.
— Слышь, краля! Одолжи рублик на опохмел!
Женщина испуганно отшатнулась.
Мы подошли вплотную. Я кивнул Кабану.
Серега шагнул вперед. Он молча, без замаха, сгреб алкаша за воротник пальто. Оторвал его от земли. Алкаш пискнул. Кепка слетела с его головы.
— Извиняйся, животное, — пробасил Кабан.
— Мужики… вы че… я ж просто… — заблеял пьяница, болтая ногами в воздухе.
— Извиняйся! — Кабан тряхнул его так, что у того клацнули зубы.
— П-простите, гражданочка! Бес попутал!
Кабан разжал пальцы. Алкаш рухнул в лужу.
— А теперь собрали свои манатки и сдриснули отсюда, — мой голос был ледяным. — Чтобы я вас возле ларька больше не видел.
Алкаши сдуло ветром. Женщина с благодарностью посмотрела на нас.
— Спасибо вам, ребята. Вы из дружины?
— Экспериментальный оперативный отряд, — с гордостью выпалил Шуруп. У него грудь колесом ходила.
Мы пошли дальше.
В тот вечер мы разогнали еще две компании пьянчуг. Помогли старику донести тяжелую сумку до подъезда. Проводили до дома стайку девчонок из швейного училища. Девчонки строили глазки Кабану. Серега краснел и глупо улыбался.
Мы возвращались в общагу. Пацаны были прямо на взводе. Адреналин бурлил в крови. Они чувствовали себя героями — Робин Гудами советского разлива. Ими восхищались. Их боялись. У них была власть. И эта власть была легальной.
— Видал, Гендос, как тот хмырь в лужу сел? — гоготал моторист Леха. — А девчонки-то, девчонки! Прямо кипятком писали!
Я шел молча. Курил. Я знал цену этому восторгу. Власть — это самый сильный наркотик. Сильнее водки и сильнее портвейна. Власть развращает. И сейчас мне нужно было использовать этот наркотик правильно.
Моя цель не состояла в том, чтобы воспитать тимуровцев. Тимуровцы не смогут противостоять уркам Баксана. Тимуровцев не примет под свое крыло цеховик Штерн. Мне нужны были волки. Волки в овечьей шкуре.
На следующий день я встретился со Светочкой. Мы шли по набережной Москвы-реки. Ветер трепал ее темные волосы. Она куталась в легкий плащ. Я же обнимал ее за плечи, согревая.
— Гена, я так за тебя боюсь, — она подняла на меня свои огромные глаза. В них стояла тревога. — Весь Универмаг гудит. Говорят, ты теперь главный в какой-то новой дружине. Что вы бандитов ловите. Это правда?
— Слухи преувеличивают, Светик, — я ласково поцеловал ее в холодный нос. — Мы просто гуляем по вечерам. Гоняем пьяниц. Помогаем бабушкам переходить дорогу. Ничего опасного. Многие нам даже спасибо говорят.
Она прижалась ко мне:
— Обещай, что не полезешь на рожон. Зоя Михайловна говорит, что в районе появились плохие люди. С ножами ходят.
Я вспомнил перекошенное лицо Баксана в подворотне. Вспомнил хруст его сустава.
— Не переживай, родная. Плохие люди нас боятся, а у нас всё под контролем.
Я врал ей. И мне было от этого тошно. Но я не мог сказать ей правду. Не мог рассказать про майора КГБ. Про Штерна. Про то, что я леплю из своих друзей уличную банду. Мой долг — защитить ее. Любой ценой. А для этого мне придется испачкать руки в дерьме по самые локти.
Прошла неделя.
Наши патрули стали регулярными. Район притих. Местная шпана предпочитала обходить нас стороной. Участковый Сидорчук при встрече довольно жал мне руку.
— Молодец, Мордов. Район чистый. Хоть сплю теперь спокойно.
Но вот я не спал спокойно. Баксан затаился. Он явно копил силы и изучал наши маршруты. Он по-любому ждал удобного момента. А я ждал случая, чтобы сделать следующий шаг. Шаг за грань. Шаг в темноту.
И этот случай представился в пятницу вечером.
Погода окончательно испортилась. Лил холодный дождь. Мы шли вчетвером: я, Кабан, Михан и Шуруп. Мы свернули в темный переулок за кинотеатром «Космос». Фонари здесь традиционно были разбиты местными маргиналами.
Впереди, возле глухой кирпичной стены, мы услышали пьяный мат и звуки возни.
Мы ускорили шаг. Из темноты вынырнули две фигуры.
Один из них, высокий, грузный мужик в дорогом, но изрядно помятом драповом пальто, едва стоял на ногах. Он был пьян в стельку.
Второй, щуплый паренек в кепке, пытался вырваться из его захвата. Мужик в пальто мертвой хваткой вцепился в воротник паренька и тряс его, как грушу.
— С-сука! Ты кого обсчитал⁈ — ревел мужик, брызгая слюной. — Да я тебя сгною! Ты знаешь, кто я такой⁈ Я весь ваш таксопарк куплю и продам! Верни сдачу, гнида!
Паренек, видимо, местный таксист, испуганно пищал:
— Дяденька, пусти! Какая сдача? Ты сам мне трешку сунул! Пусти, порвешь куртку!
Мы подошли ближе. Свет далекого фонаря упал на лицо мужика в пальто. Мясистое, красное. На пальцах блестели массивные золотые перстни. Я сразу срисовал типаж. Это был не простой работяга. Зажравшийся барыга, который перебрал в ресторане и решил покачать права перед простым водилой.
— Отпусти парня, дядя, — мой голос прозвучал сухо и резко.
Мужик обернулся. Мутный взгляд скользнул по нашим красным повязкам. Он презрительно скривил губы.
— О, комсомолия нарисовалась! Пошли вон, щенки! Не ваше собачье дело! Я тут с ворьем разбираюсь!
Он оттолкнул таксиста. Тот не стал ждать нового захвата в пьяные объятия. Развернулся и дал деру в темноту дворов.
Мужик покачнулся, сделал шаг в нашу сторону. Сунул руку в карман пальто.
— Я вас сейчас самих в милицию сдам, ушлепки! Я товарища Щелокова знаю!
Он вытащил руку. В пальцах блеснуло стекло. Это была нераспечатанная бутылка водки. Он перехватил ее за горлышко, намереваясь использовать как дубинку.
— Ну, кто первый? Подходи, сопляки! — он пьяно замахнулся.
Это была его фатальная ошибка.
Я даже не успел отдать приказ. Кабан сработал на рефлексах, которые я вколачивал в него весь месяц.
Серега не стал пятиться. Он резко сократил дистанцию. Ушел с линии замаха. Его правая рука, как поршень, влетела мужику в солнечное сплетение. Короткий, жесткий тычок.
Мужик крякнул. Бутылка выпала из ослабевших пальцев. Она ударилась об асфальт, но не разбилась, а покатилась в лужу. Кабан провёл подсечку. Барыга рухнул на спину с тяжелым, мясным стуком. Голова стукнулась о поребрик. Он обмяк. Храп разорвал тишину переулка. Нокаут.
Кабан отступил на шаг. Он тяжело дышал. Посмотрел на свои кулаки.
— Готов, — пробасил он. — Ишь, пугал он нас.
Мы подошли к лежащему. Мужик раскинул руки. Пальто распахнулось. Из внутреннего кармана пиджака наполовину высунулся толстый, туго набитый кожаный бумажник. Он привлекал внимание, как бельмо на глазу. Из него торчали красные десятирублевые и фиолетовые двадцатипятирублевые купюры. Пачка была толщиной в два пальца. Там лежала зарплата советского инженера за полгода.
Все уставились на этот бумажник. В переулке повисла звенящая тишина. Слышно было только, как капли дождя стучат по лужам.
Мой внутренний барометр зашкалил. Вот он. Момент истины. Рубикон.
Мы — комсомольский патруль. Мы должны вызвать милицию. Сдать пьяного хулигана. Вернуть ему деньги. Получить благодарность.
Но комсомольский патруль не сможет подобраться к Штерну! И Штерну не нужны пионеры! Ему нужны хищники…
Я принял решение. Я давно его принял, но сейчас нужно было воплотить его в жизнь.
Я посмотрел на своих парней. Шуруп нервно сглотнул. Михан переминался с ноги на ногу. Кабан гипнотизировал взглядом бумажник.
— Шмонайте, — тихо, но абсолютно четко сказал я.
Слово повисло в холодном воздухе. Оно прозвучало как выстрел.
Шуруп вздрогнул. Его глаза расширились.
— Ген… ты чего? — прошептал он. — Это ж… кража. Уголовка, Ген. Мы же дружинники…
— Мы не бесплатно работаем, Витя, — мой голос был ровным, как лед. Я не отводил взгляда от Кабана. — Государство нам за патрули не платит. А нам нужна экипировка. Нам нужны боксерские перчатки, бинты, нормальные груши. Нам нужно мясо, чтобы восстанавливать силы после тренировок. Это… будет налог. Налог за безопасность. Этот упырь махал бутылкой. Он мог проломить тебе череп и отправить в больничку. Пусть платит штраф в фонд нашего отряда.
Пацаны замерли. В их головах сейчас ломались стереотипы. Разрушались идеалы пионерии. Советское воспитание кричало им, что брать чужое — это табу. Это преступление. Это конец.
Я ждал. Я не мог заставить их приказами. Они должны были перешагнуть эту черту сами. Осознанно.
Кабан тяжело дышал. Его взгляд метался от моего лица к толстому бумажнику. В нем боролись дворовый хулиган и правильный советский парень.
Прошла секунда. Вторая. Третья.
Кабан медленно присел на корточки. Его огромная, мозолистая рука потянулась к пиджаку лежащего мужика. Пальцы дрожали.
В этот миг внутри меня взбунтовался старый русский офицер. Моя честь, моя суть возопила. Красть у пьяного? Мародерить?
Это удел крыс!
Моя рука дернулась. Я инстинктивно подался вперед, чтобы ударить Кабана по руке. Выбить этот проклятый кошелек. Сказать: «Отставить! Я пошутил!»
Но я заставил себя остановиться. Я стиснул зубы так, что заныли скулы. Я впился ногтями в ладони.
«Терпи, солдат, — сказал я себе. — Ты сам выбрал этот путь. Без этого они останутся комсомольцами. И их перережут урки. Терпи».
Я остался стоять неподвижно.
Кабан ухватил бумажник. Вытащил его из кармана. Раскрыл. Там были деньги. Много денег. Больше, чем эти парни видели за всю свою жизнь.
Серега посмотрел на меня. В его глазах больше не было сомнений. В них появился темный, хищный блеск. Блеск зверя, попробовавшего свежую кровь.
— Берем, командир? — хрипло спросил он.
— Берем, — я кивнул. — Забирай всё. Бумажник выбрось в канализацию. И уходим. Быстро.
Кабан выгреб купюры, рассовал их по своим карманам. Пустой лопатник полетел в темноту кустов. Мы развернулись и быстрым шагом покинули переулок. За нашими спинами пьяный барыга продолжал мирно храпеть под дождем.
Мы шли молча. Никто не проронил ни слова до самой котельной.
В подвале горела тусклая лампочка. Мы спустились вниз. Кабан выгреб деньги из карманов и бросил их на перевернутый ящик.
Красные, фиолетовые, зеленые бумажки. Триста сорок рублей. Колоссальная сумма.
Шуруп смотрел на эти деньги с ужасом и восторгом одновременно. Михан тяжело сопел. Шаг за грань был сделан. Рубикон пройден. Мы больше не были комсомольским патрулем. Мы стали бандой.
Я подошел к столу. Разделил деньги на две неравные кучи. Меньшую, рублей сто, я подвинул к парням.
— Это на личные расходы. Поделите на всех поровну. Купите девчонкам цветы. Сводите в кино.
Я накрыл ладонью большую кучу.
— Это — общак. Фонд бригады. Завтра Кабан идет в спорттовары. Покупаем две тяжелые груши, лапы, перчатки. Михан идет на рынок. Договаривается с мясником. Каждый вечер у нас должно быть парное мясо для восстановления. Ясно?
— Ясно, Гендос, — Кабан улыбнулся.
Его улыбка была жесткой. Он почувствовал вкус силы. Силы, которая приносит деньги.
— И еще одно, — я обвел их суровым взглядом. — Мы не крысы. Мы не грабим работяг. Не трогаем стипендии студентов. Не лезем к бабкам на рынке. Мы доим только тех, кто этого заслуживает. Барыг, цеховиков, пьяных мажоров. И уркаганов. Кто нарушит этот закон — сломаю челюсть и вышвырну из бригады. Поняли?
— Поняли, командир, — хором ответили они.
Я сел на ящик. Закурил. Дым наполнил легкие. Я смотрел на своих парней. В их глазах исчезла юношеская наивность. Они переступили через мораль. Они стали опасными.
На следующий день наши тренировки изменились.
В них исчезла спортивная составляющая. Появилась злоба. Они били по новым, тяжелым грушам с такой яростью, словно хотели пробить их насквозь. Они отрабатывали удары в горло и суставы без сожаления.
Они попробовали темную сторону. Она им понравилась.
Мы продолжали патрулировать улицы. С красными повязками на рукавах. Местные жители нас благодарили. Бабушки крестили нас вслед. Участковый Сидорчук ставил нас в пример.
Мой план работал идеально.
Через неделю слух о новой, жесткой и беспредельной банде ПТУшников, которые носят красные повязки, но грабят барыг, разлетелся по всему району.
Этот слух дошел до Эдика-Америки. Он смотрел на меня с суеверным ужасом, когда я забирал у него струны.
Этот слух дошел до Баксана. Урки затаились, пытаясь понять, кто мы такие.
И я знал, что очень скоро этот слух дойдет до Льва Борисовича Штерна.
Теневой миллионер искал пехоту. И я подготовил для него лучших, самых голодных и злых псов в этом районе.
Но я также понимал страшную вещь. Я играл с огнем. Я отравил души этих парней. Я сломал их советские идеалы. И если я не смогу удержать их под контролем, если я не смогу вовремя вытащить их из этой грязи после завершения операции, я превращусь в монстра худшего, чем Штерн и Баксан вместе взятые.
Я стоял под тусклой лампочкой котельной. Слушал глухие удары Кабана по груше.
Я смотрел во тьму. Тьма смотрела в меня. Мы сделали свой выбор. Назад дороги не было.

----------

Глава 7

'Если вы насквозь промочили выходные ботинки, ни в коем случае не ставьте их сушиться на горячую чугунную батарею! Кожа съежится, задубеет, и обувь можно будет смело нести на помойку. Советская смекалка диктует иной, проверенный поколениями способ: плотно набейте промокшие ботинки скомканными старыми газетами. Бумага вытянет всю влагу за ночь, а обувь сохранит свою идеальную форму.
Маленькие хитрости
Ноябрь тысяча девятьсот семидесятого года вломился в Москву без стука, вышибив дверь ледяным ветром и окатив город колючей, промозглой моросью. Золотая осень, которой мы наслаждались еще пару недель назад, съежилась, почернела и превратилась в скользкую жижу под ногами. Небо над столицей наглухо затянуло свинцовой ватой, из которой сутками напролет сеяло не то дождем, не то мелкой снежной крупой.
Мы сидели в столовой ПТУ. За окном, засиженным мухами еще с лета, выл ветер, раскачивая голые ветви старого тополя. Внутри же царила привычная атмосфера казенного общепита. Пахло хлоркой, влажными половыми тряпками и переваренной капустой.
Правда, на нашем столе, в отличие от остальных, сиротливо ковырявших синие макароны, развернулся настоящий гастрономический праздник. Мой негласный пакт с поварихой тетей Тоней работал бесперебойно. Перед Кабаном, Миханом, Шурупом и мной дымились глубокие тарелки с густым, наваристым борщом, в котором ложка стояла по стойке смирно, а рядом возвышалась гора пухлых, исходящих соком домашних котлет. Настоящих, мясных, а не тех хлебных хлебных муляжей, которыми кормили первокурсников.
— Слыхали новости, пролетариат? — я отломил ломоть черного хлеба, густо натертого чесноком. — Де Голль помер. Девятого ноября преставился старик. Эх, эпоха ушла.
Кабан, с трудом прожевав половину котлеты, удивленно заморгал. Его по старой памяти пускали в столовую, так как в прошлом он не раз помогал с тяжёлыми котлами и мешками.
— Какой еще гол? Футболист, что ли, французский?
Шуруп, который в последнее время активно приобщался к международной панораме (не без моего влияния), снисходительно хмыкнул:
— Темнота ты, Серега. Шарль де Голль! Президент Франции бывший. Герой Сопротивления. Это ж величина! Мы про него на обществоведении проходили. А еще в Чили этого… Сальвадора Альенде президентом выбрали! У них там теперь свой социализм строится, с латиноамериканским прицелом.
— Да мне что Чили, что Франция — один хрен, — отмахнулся Кабан, отправляя в рот вторую котлету. — Мне бы вот пивка сейчас холодненького. Горло промочить. А то после вчерашней тренировки в котельной все мышцы горят, а во рту как коты ночевали. Гендос, может, сгоняем до «стекляшки»?
Я посмотрел на своих бойцов. Измотанные, но довольные. Экспериментальный оперативный отряд, или, как мы сами себя называли, «Гвардия», пахал на износ. Тренировки в подвале стали жестче, патрули — длиннее. Мы выметали с улиц всякую шваль, попутно набивая синяки и шишки, и парни реально заслужили отдых.
— Добро, — я допил компот из сухофруктов. — Только чур без фанатизма. Пиво пьем культурно, как представители передовой комсомольской молодежи. Нам еще вечером в ДК Железнодорожников на репетицию ехать.
Пивная-«стекляшка» на углу проспекта встретила нас густым, сшибающим с ног амбре: ядреная смесь кислого пивного сусла, застарелого табачного дыма, вяленой рыбы и мокрых суконных пальто. Внутри стоял невообразимый гвалт. Работяги после смены, мужики в кепках, студенты — все толпились у высоких, липких стоячих столиков.
Я протолкнулся к буфетчице, монументальной даме с золотыми зубами.
— Мать, организуй-ка нам четыре кружечки «Жигулевского». Только не бодяженного, а с самого дна бочонка, чтобы душа развернулась.
Я незаметно положил поверх смятых рублей новенький рубль. Буфетчица понимающе сверкнула золотом, смахнула купюру под прилавок и выдала нам четыре пузатые стеклянные кружки, над которыми возвышалась плотная, густая шапка пены.
Мы оккупировали угловой столик. Я смахнул крупную, серую соль с края столешницы, сдул пену и сделал большой глоток. Пиво было ледяным, с характерной горчинкой. То самое, настоящее советское пиво, вкус которого в моем двадцать шестом году пытались, но так и не смогли повторить ни на одной крафтовой пивоварне.
— Хорошечно! — выдохнул Михан, утирая пену с губ. — Слушай, Ген… А как там музыкальная карьера? Комсорг Игорек всё мозги компостирует со своими утверждениями репертуара?
Я поморщился. Игорь Вельтищев, получив свои дивиденды от создания нашего отряда дружинников, теперь мертвой хваткой вцепился в нашу группу. Он спал и видел, как мы будем петь про БАМ и комсомольские стройки на районных смотрах самодеятельности.
— Игорек идет лесом, — я стукнул кружкой о стол. — Мы не для того пальцы в кровь о струны стираем, чтобы ВИА «Песняры» повторять. Слава Джими договорился с директором ДК на окраине. Там мужик правильный, любит, когда зал полный, а билеты продаются. Начинаем чесать по клубам.
И мы действительно начали.
Это было сложное, прорывное время. Наш дебют состоялся в небольшом заводском клубе на отшибе. Аппаратуру — тяжеленные колонки и ламповые усилители, перепаянные Славой Джими, — мы тащили на себе, часть погрузив в одолженный у дворника скрипучий возок.
Когда мы впервые вышли на сцену, зал был заполнен от силы на треть. Местная молодежь, привыкшая к чинным танцам под радиолу, смотрела на нас с недоумением. Давид уселся за свои чехословацкие барабаны, Шуруп вцепился в бас-гитару, а я подошел к микрофону, перекинув через плечо ремень своей самопальной электрогитары.
Я не стал петь про цветочки и любовь. Я ударил по ним жестким, первобытным ритмом, который они никогда раньше не слышали. Это был ритм из будущего.
— Белый снег, серый лед, на растрескавшейся земле… Одеялом лоскутным на ней — город в дорожной петле… — мой голос, усиленный аппаратурой Джими, рвал динамики.
Сначала они не поняли. Люди стояли, замерев, словно оглушенные. Ритм был непривычным, слова — странными, рублеными, лишенными советской эстрадной патоки. Но к припеву магия сработала. Энергия, заложенная в эту песню Виктором Цоем десятилетия спустя, пробила временной барьер.
Стиляги в задних рядах начали отбивать ритм ногой. Девчонки стали перешептываться. А к концу песни, когда я выдал жесткое соло, зал вдруг взорвался аплодисментами. Неуверенными, рваными, но абсолютно искренними.
— Давай еще! — крикнул кто-то с галерки.
И мы дали. Мы играли адаптированные версии «Наутилуса», переведенные на русский хиты западного хард-рока, выдавая их за свои собственные творения. Мы играли так, что с нас лил пот, а пальцы сводило судорогой.
Ну а что? Это ещё не придумали, а сохранят наши песни или нет… До того вообще нет никакого дела. Вон, того же Гребенщикова знали в основном только по одной песне про «город золотой», а эту песню даже не он написал! Так что я ни грамма не комплексовал по поводу ещё ненаписанных песен — если ребята талантливые, то ещё накропают!
Слух о новой, дикой, невероятно драйвовой банде разлетелся по району со скоростью лесного пожара. Наш второй концерт собрал уже полный зал. На третий люди стояли в проходах. Мы не были официальным ВИА, мы не получали за это денег (все копейки с неофициальных билетов забирал директор клуба и Джими на покупку новых проводов), но мы получали главное — власть над умами.
Шуруп после концертов ходил гоголем. Его Люся смотрела на него так, словно он лично высадился на Луну вместе с «Луноходом-1». Кабан и Михан выполняли роль вышибал, жестко пресекая любые попытки местной гопоты сорвать выступление или прорваться в нашу импровизированную гримерку.
Но музыка музыкой, а реальную уличную войну никто не отменял.
Баксан затаился. Он не лез на рожон, но я нутром чуял, что он плетет паутину. Моя агентурная сеть (в лице фарцовщика Эдика и парочки местных пацанов) доносила тревожные слухи: урки Баксана всё чаще терлись в районе заброшенной стройки районной ТЭЦ. Они сколачивали костяк. Они ждали приказа от Штерна. И они наверняка искали мое слабое место.
Я предупредил Светочку, чтобы она не ходила одна вечерами. Я лично встречал ее после смены в Универмаге и провожал до самых дверей квартиры. Я контролировал каждый ее шаг.
Но я забыл об одном. Я забыл о том, что у меня появилась еще одна, совершенно случайная и незапланированная «ахиллесова пята».
Марина Александровна. Наша молоденькая, восторженная преподавательница обществоведения.
Она всерьез взялась за мое интеллектуальное воспитание. После того памятного урока, где я выдал ей лекцию по марксистско-гегелевской диалектике, она смотрела на меня как на неграненого алмаза, прозябающего в грязи ПТУ. Она начала таскать мне самиздат. Слепые, перепечатанные на машинке через пять листов копирки копии Булгакова, Мандельштама, Стругацких.
Она ловила меня на переменах, совала мне в руки эти серые папки и с горящими глазами шептала:
— Гена, вы должны это прочесть. Это перевернет ваше мировоззрение! Вы не можете всю жизнь крутить гайки! Вам нужно в институт!
Мне приходилось брать эти папки, вежливо благодарить и ретироваться. Я не мог объяснить этой наивной, чистой девушке, что я уже прожил жизнь, в которой читал всё это в глянцевых изданиях, и что сейчас меня гораздо больше волнует, как не получить заточку под ребро, чем судьба интеллигенции.
Но слухи в ПТУ расползаются быстрее инфекции. И тот факт, что молодая училка явно благоволит к «хулигану Мордову», не остался незамеченным.
Это случилось в середине ноября. Ночь выдалась дрянной. Мокрый снег с дождем лепил в лицо, ледяной ветер пробирал до костей.
Мы возвращались с патрулирования. Я, Кабан и Михан. Шли по окраине района, срезая путь через пустырь, прилегающий к той самой заброшенной стройке ТЭЦ. Огромные бетонные остовы недостроенных градирен возвышались во тьме, как скелеты древних чудовищ. Территория Баксана. Мертвая зона.
Мы шли молча, натянув кепки на глаза. Под ногами чавкала ледяная грязь.
Внезапно ветер донес до меня звук. Тихий, сдавленный, полный животного ужаса вскрик. И звук рвущейся ткани.
Я остановился как вкопанный. Вскинул руку, останавливая парней.
— Тихо!
Мы замерли. Ветер стих на секунду, и из глубины черного, зияющего провала первого этажа недостроенной котельной отчетливо донесся женский плач и грубый, пьяный мужской гогот.
— Ну чего ты ломаешься, сучка очкастая? Давай, раздевайся по-хорошему. Мы парни простые, рабочие, нам твои книжки не нужны, нам ласка нужна!
— Пустите! Помогите! Не трогайте меня! — голос был высоким, срывающимся на истерику.
И этот голос я узнал мгновенно.
Марина Александровна.
Моя кровь превратилась в жидкий азот. Мозг мгновенно, без эмоций, оценил тактическую обстановку. Они выследили ее. Узнали, что она благоволит ко мне. И решили ударить по ней, чтобы отомстить мне. Чтобы сломать меня. Классический уркаганский прием — бить по беззащитным.
— Кабан, Михан, — мой голос прозвучал так тихо и страшно, что здоровяки поежились. — Оружие к бою. Пленных не щадить. Ломать всё, что хрустит. За мной.
Я выхватил из-за пазухи короткий отрезок стальной арматуры, обмотанный синей изолентой — мой личный «демократизатор». Кабан лязгнул своей любимой монтировкой. Михан натянул на руку толстую кожаную перчатку с вшитыми свинцовыми пластинами.
Мы скользнули во мрак недостроя, как три тени. Бесшумно переступая через строительный мусор, мы приближались к источнику звука.
В глубине огромного бетонного зала горел тусклый фонарик, поставленный на кирпич. В желтом свете метались тени.
Их было пятеро. Отморозки из банды Баксана. Двое держали Марину за руки, прижав ее к бетонной стене. Ее пальто было распахнуто, блузка разорвана на груди, обнажая белую кожу. Очки сорваны и валялись на полу. Она плакала, слепо щурясь и пытаясь вырваться.
Третий, грязный, небритый упырь в ватнике, стоял перед ней, расстегивая ремень на штанах. Еще двое стояли чуть поодаль, попивая портвейн из горла и скалясь.
— Слышь, интеллигенция, — гоготал упырь. — Говорят, ты под Мордова стелешься? Так мы тебя сейчас всей бригадой оприходуем, а потом ему привет передадим. Пусть знает, за кем объедки будет подъедать!
Он протянул грязную лапу к ее груди.
Моя пружина лопнула.
Я не стал кричать. Не стал предупреждать. В реальном бою слова — это пустая трата времени. Я просто выпрыгнул из темноты.
Упырь в ватнике даже не успел повернуть голову. Удар арматурой пришелся точно ему под колено, с внешней стороны. Страшный, сокрушительный удар, усиленный инерцией моего прыжка.
Кость хрустнула с сухим, деревянным треском, похожим на выстрел. Упырь издал дикий, нечеловеческий вопль, его нога сложилась пополам, и он рухнул на бетон, заходясь в агонии.
Двое, что держали Марину, от неожиданности разжали руки.
И тут в дело вступила моя тяжелая артиллерия.
Кабан с ревом раненого носорога влетел в зал. Его монтировка со свистом рассекла воздух и с глухим стуком опустилась на ключицу одного из державших. Тот рухнул, как подкошенный, скуля от боли.
Михан, не тратя времени на замахи, просто всадил свой свинцовый кулак прямо в лицо второму. Я отчетливо услышал, как хрустнул его нос, уходя куда-то внутрь черепа. Тело отлетело на пару метров и затихло в луже.
Двое оставшихся с портвейном побросали бутылки и выхватили ножи.
— Вали их! Это Мордовские! — завизжал один, кидаясь на меня с заточкой.
Он бил точно в живот. Но я ждал этого. Это была их излюбленная тактика.
Я сделал жесткий шаг влево, уходя с линии атаки. Моя левая рука стальным блоком встретила его предплечье, а правая с зажатой арматурой нанесла короткий, рубящий удар по кисти. Пальцы урки хрустнули, заточка со звоном отлетела в темноту.
Я не стал бить его по голове. Я развернулся и всадил стальной прут ему в ребра. Он охнул, согнулся, и мое колено встретило его лицо. Он упал, захлебываясь кровью.
Пятый, поняв, что их просто убивают, попытался бежать. Но Кабан был быстрее. Он нагнал его в два прыжка, сгреб за воротник куртки и с размаху впечатал лбом в бетонную колонну. Парень обмяк и сполз на пол.
Бой занял ровно десять секунд.
В котельной повисла звенящая, жуткая тишина, прерываемая только стонами переломанных урок и шумом дождя снаружи.
Я бросил арматуру на пол. Дыхание было ровным, но внутри бушевал адреналиновый пожар. Я посмотрел на Марину.
Она сползла по стене, закрыв лицо руками, и тряслась в беззвучной истерике. Ее тонкие плечи ходили ходуном.
Я быстро снял свою куртку. Подошел к ней. Опустился на одно колено.
— Марина Александровна, — мой голос был тихим, мягким, лишенным той стали, которой я только что отдавал приказы ломать кости. — Всё закончилось. Они вас больше не тронут.
Я осторожно накинул куртку на ее дрожащие плечи, прикрывая разорванную блузку. Она вздрогнула, отняла руки от лица. Ее глаза, лишенные очков, щурились, пытаясь сфокусироваться на мне.
— Гена… — прошептала она, и губы ее задрожали. — Гена… Они… они хотели…
— Я знаю, — я бережно взял ее за плечи и помог подняться. — Но они не успели. И больше никогда не посмеют. Идти сможете?
Она судорожно кивнула, вцепившись в лацканы моей куртки, как утопающий в спасательный круг.
Я обернулся к своим парням. Кабан тяжело дышал, вытирая кровь с костяшек. Михан невозмутимо поправлял свинцовую перчатку.
— Серега, — я кивнул на стонущего упыря в ватнике, которому я сломал ногу. — У него открытый перелом, кровь хлещет. Вытащите его на дорогу, поближе к свету. И звоните в скорую из автомата. Скажете, нашли в темноте, кто избил — не знаете. Остальных оставьте здесь, пусть сами отползают, когда очухаются.
Кабан молча кивнул. Он подхватил воющего урку за шиворот и потащил к выходу, как мешок с картошкой. Тот оставлял за собой кровавый след на бетоне.
— Идемте, Марина Александровна, — я мягко, но твердо обнял преподавательницу за талию, поддерживая ее. — Я провожу вас домой.
Мы вышли под ледяной ноябрьский дождь. Она прижималась ко мне так крепко, словно боялась, что я растворюсь в темноте. Ее колотило от холода и пережитого шока.
Мы шли дворами, избегая освещенных улиц. Я не хотел, чтобы кто-то видел ее в таком состоянии. Я не задавал вопросов, понимая, что сейчас ей нужно просто молчать и чувствовать себя в безопасности.
Когда мы подошли к ее дому — старой сталинке неподалеку от ПТУ, — она остановилась у подъезда. Подняла на меня лицо. Ее волосы намокли и прилипли к щекам.
— Гена… — ее голос сорвался. — Я не понимаю… Ты… кто ты такой? Как ты оказался там? И то, как вы с ними расправились… Вы же просто их раздавили. Как… как…
Я посмотрел в ее заплаканные, испуганные глаза. Она была умной девочкой. Она только что увидела ту сторону моей жизни, которую я тщательно скрывал за маской комсомольского вожака и любителя гитары. Она увидела во мне хищника. Что же, пусть…
— Я тот, кто никогда не позволит обидеть женщину, Марина Александровна, — я отвел мокрую прядь с ее лица. Мой голос был спокоен. — А то, что вы видели… Считайте, что вы читали слишком много романтических книг. Реальная жизнь, когда на кону стоит честь и жизнь, выглядит грязно и жестоко. И чтобы победить монстров, нужно уметь быть страшнее их.
Я отстранился.
— Поднимайтесь домой. Заприте дверь. Выпейте горячего чая. Завтра на работу можете не выходить, скажитесь больной. Я всё улажу.
Она стояла и смотрела на меня. В ее взгляде страх смешался с каким-то новым, непонятным для нее самой чувством. Она потянулась, встала на цыпочки и быстро, почти невесомо, поцеловала меня в колючую, мокрую от дождя щеку.
— Спасибо тебе. Мой страшный спаситель, — прошептала она и скрылась в темном подъезде.
Я остался стоять под дождем. Вытащил помятую сигарету. Спичка несколько раз гасла от ветра, пока я не закрыл ее ладонями.
Затянулся едким дымом. Ситуация осложнялась. Баксан перешел красную черту. Он посмел ударить по людям, которые имели ко мне отношение. Это было объявление полномасштабной войны. Войны без правил и без пощады.
На следующий день район гудел.
Слух о том, что неизвестная, жестокая банда в кровь избила пятерых уркаганов Баксана в заброшенной котельной, разлетелся мгновенно. Того упыря со сломанной ногой скорая действительно увезла в больницу. Поговаривали, что хирурги собирали его колено по частям, и что он останется хромым на всю жизнь. Остальные четверо зализывали раны по норам, боясь даже высунуть нос на улицу.
В ПТУ Марина Александровна не появилась. Взяла больничный. Комсорг Игорек ходил по коридорам, надувая щеки и делая вид, что это его «Экспериментальный отряд» наводит порядок, хотя сам он до дрожи в коленках боялся выходить из своего теплого кабинета.
А вечером меня ждала встреча.
Я подошел к телефонному автомату возле кинотеатра. Набрал заученный номер.
— Алло, — раздался сухой голос.
— Валерий Петрович. Это Гена, — коротко сказал я.
— Слушаю тебя. В районе неспокойно. Милиция рапортует о жестокой драке в недострое. Один в реанимации. Твоих рук дело?
— Моих, — я не собирался отпираться. — Они напали на учительницу из нашего училища. Пытались изнасиловать. Я предупреждал, что буду действовать своими методами.
В трубке повисла тишина. Смирнов переваривал информацию.
— Учительница будет писать заявление?
— Не будет. Ей лишняя огласка и позор не нужны. Она напугана.
— Хорошо, — голос майора стал жестче. — Мы прикроем эту ситуацию. Милиция спишет всё на криминальные разборки местных банд. Баксана я тоже пока придержу. Но ты понимаешь, что ты спровоцировал?
— Понимаю. Я нанес удар по авторитету Баксана. Я унизил его пехоту. Теперь он будет искать защиты у своего хозяина. У Штерна.
— Именно, — подтвердил Смирнов. — Штерн не любит, когда его шестерок бьют. Это бьет по его бизнесу. Он начнет искать того, кто посмел бросить ему вызов. Он начнет искать тебя, Гена. И вот тут ты должен сыграть свою лучшую партию.
— Я готов, товарищ майор. Пусть ищут. Я им сам навстречу выйду.
Я повесил трубку. Дождь перестал, но небо оставалось свинцовым. В лужах отражался свет неоновой вывески кинотеатра.
Я пошел по улице, засунув руки в карманы. Моя гвардия была готова. Мы почувствовали вкус крови. Мы защитили своих. И теперь мы шли прямо в логово зверя. Штерн думал, что он хозяин жизни. Но он еще не знал, что в этот город пришел человек из будущего, который не привык играть по правилам.

----------

Глава 8

«Если банный березовый веник пересох за зиму и осыпается прямо в руках, не спешите его выбрасывать. Советские любители легкого пара знают секрет: опустите веник сначала на пару минут в таз с ледяной водой, а затем переложите в запарник с горячей (но не кипятком) и накройте крышкой. Через пятнадцать минут листья получаются максимально ароматными и прочными!»
Маленькие хитрости
Конец ноября в Москве выдался стылым и беспросветным. Ветер завывал в щелях старых деревянных окон нашей общаги. Витька Шуруп упорхнул на свидание со своей пышнотелой Люсей, оставив меня в комнате одного. Я сидел на скрипучей панцирной сетке, настраивал гитару и лениво перебирал струны. Настроение было философское. Светлана на работе, так что…
Дверь распахнулась от тяжелого удара ногой.
Я даже не вздрогнул. Привычка. И не такое видали. Пальцы машинально заглушили аккорд. В дверном проеме нарисовались трое. Классические представители столичного криминального полусвета. Потёртые куртки, кепки-восьмиклинки, надвинутые на самые глаза, тяжелые квадратные челюсти.
Они ввалились в комнату по-хозяйски. Старший, хмурый тип со шрамом через всю бровь, пнул ногой табуретку. Табуретка жалобно скрипнула и отлетела к стене.
О-о-о, на меня пытаются воздействовать? Забавно…
— Ты Мордов? — голос у хмурого был скрипучий, как немазаная телега.
Я неторопливо отложил гитару на кровать. Встал. Расправил плечи.
— Смотря кто спрашивает, — мой голос прозвучал ровно и сухо. — Вы, граждане, дверью не ошиблись? Или воспитание в детстве мимо прошло? Стучать не учили?
Второй, пониже ростом, но широкий в плечах, криво усмехнулся. Он шагнул вперед, поигрывая тяжелым амбарным замком, надетым на пальцы вместо кастета.
— Борзый, да? Слышь, студент. Мы тебя сейчас здесь, в этой конуре, на ремни порежем. Забыл, чей район топчешь? Думаешь, повязку красную нацепил и бессмертным стал?
Я обвел их взглядом. Внутри меня всё сжалось в привычную, тугую боевую пружину. Адреналин привычно впрыснулся в кровь. Три человека в тесном пространстве. Дистанция — два шага. Стол чуть мешает маневру. Значит, бить придется коротко и сразу наглухо.
— Пугать меня не надо, мужчины, — я чуть склонил голову набок. — Пуганый уже. Если пришли языками чесать, то чешите в коридоре, здесь сквозняк — ещё застудите. А если хотите драться или чего похуже… То я к вашим услугам.
Я сделал мягкий, пружинистый шаг вперед.
— Только давайте выйдем на улицу или хотя бы на лестничную клетку. У меня тут мебель казенная, тумбочка на инвентарном учете висит. Сломаем в драке — комендантша Тамара Георгиевна мне плешь проест. А на улице асфальт крепкий. Там ваши головы будут звучать звонче.
Старший со шрамом остановил своего быка коротким жестом. Он внимательно посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло искреннее удивление, смешанное с профессиональным уважением. Он понял главное: я не блефую. Я реально готов их убивать прямо здесь и сейчас.
Вот только смогу ли? А вдруг смогу? Уверен, что они уже слышали про Баксана и его кодлу.
Урка хмыкнул. Убрал руки в карманы куртки.
— А ты и правда не робкого десятка, Мордов. Слухи не врут. Отмороженный на всю башку.
— Какой есть, — я не менял позы. — Так что решаем? Бьем посуду или расходимся?
— Расходиться рано, — старший пожевал губу. — Мы к тебе не кровь пускать пришли. Мы от одного очень важного человека. Он за тобой давно наблюдает. За твоей… дружиной. И он хотел бы сделать тебе предложение.
Я не сдержал искренней, широкой улыбки. Ситуация становилась до боли кинематографичной.
— Предложение, от которого я не смогу отказаться? — с легкой иронией спросил я.
Урки переглянулись. Отсылки к «Крестному отцу» Марио Пьюзо они явно не поняли. Книга еще не гуляла в широком самиздате, а фильм Копполы выйдет только через пару лет.
— Шутить потом будешь, — буркнул бык с кастетом. — Поехали с нами. Человек ждет.
Я пожал плечами. А почему бы и нет? Собственно, ради этого всё и затевалось. Майор Смирнов ждал от меня именно этого контакта. И я должен был войти в логово зверя.
— Поехали, — я снял с вешалки свою куртку. — Только гитару уберу, а то не дай Бог какие-нибудь разгильдяи струны свистнут.
Они вывели меня из общежития. На улице, у обочины, под тусклым светом фонаря урчала черная, блестящая «Волга». Мы сели внутрь. Я оказался на заднем сиденье, зажатый между двумя быками. Старший сел впереди. Машина плавно тронулась с места, разрезая шинами ночные лужи.
Ехали долго. Вырвались за черту города. За окном замелькали темные силуэты подмосковных сосен. Асфальт сменился плотной грунтовкой. Я молчал. Смотрел в окно. Запоминал повороты, ориентиры. Старая привычка разведчика.
Наконец «Волга» свернула к высоким, глухим воротам. Ворота бесшумно отворились, и мы въехали на территорию.
Это была не просто дача. Это был настоящий дворец, скрытый от завистливых глаз простых советских тружеников. Огромный кирпичный дом в три этажа. Кованые решетки. Дорожки выложены импортной плиткой. Во дворе стояли еще две машины. Вроде даже иномарки — невиданная роскошь для семидесятого года.
Меня провели внутрь. Прихожая встретила дубовыми панелями.
В просторной гостиной горел камин. У огня, в глубоких кожаных креслах, сидели пять человек. На вид люди серьезные. Никаких дешевых понтов и кепок. Костюмы, часы, спокойные, оценивающие взгляды. Хозяева теневой жизни.
И в центре этого великолепия находился он. Лев Борисович Штерн.
Я узнал его сразу по фотографии, которую показывал мне Смирнов. Ему было под пятьдесят. Ухоженная, седеющая бородка-эспаньолка. Дорогие золотые очки. На нем был надет мягкий кашемировый свитер и вельветовые брюки.
Штерн поднялся мне навстречу.
— Гена Мордов, если не ошибаюсь? — голос у него был мягкий, вкрадчивый, почти бархатный. Таким голосом гипнотизируют кроликов перед тем, как перерезать им горло. — Проходи. Рад знакомству. Лев Борисович.
Я пожал протянутую руку. Ладонь у него была ухоженная, но хват твёрдый.
— Взаимно, Лев Борисович. Места у вас тут глухие, тихие. Отдыхать хорошо.
— Отдыхать мы умеем, Гена, — Штерн усмехнулся. — Дорога была долгой. Ноябрь на дворе стылый. Предлагаю до начала разговора смыть городскую грязь и напряжение. Баня протоплена. Составишь нам компанию?
Я чуть прищурился. Приглашение в баню у таких людей — это не забота о гигиене. Это тест. В бане все равны. Без пиджаков и красных повязок. Там не спрячешь татуировки, шрамы. А также микрофон с диктофоном.
— Отличная идея, — я легко согласился. — Люблю хороший пар.
Мы прошли через стеклянные двери во внутренний двор. Банный комплекс стоял отдельно. Сруб из карельской сосны. Запах смолы и раскаленного дерева ударил в нос еще на пороге.
В предбаннике было тепло и уютно. Я скинул с себя одежду. Штерн и его люди тоже разделись. Я спиной чувствовал, как они сверлят взглядами мою фигуру. Тело у меня было молодое, рельефное, просушенное бесконечными тренировками в котельной. Ни грамма лишнего жира, но и никаких криминальных наколок. Для них я чистый лист.
Мы зашли в парную.
Ух, что за баня это была! Чудо, а не баня! Как же я любил париться в своей прошлой, сгоревшей в огне жизни! И как же мне повезло оказаться в настоящей, правильной парной сейчас.
На огромной кирпичной печи-каменке раскалились до малинового свечения чугунные болванки и речные валуны. Температура стояла под сто градусов, но воздух не обжигал легкие — он был сухим и легким.
На широких деревянных полках нас уже ждали.
Две девушки. Маша и Даша, как они щебеча представились. Возрастом чуть старше меня нынешнего. Фигуристые, румяные, с распущенными волосами. Из одежды на них были только короткие, невесомые льняные простынки, едва прикрывающие самые стратегические места. Они смотрели на нас томно, с абсолютно прозрачным профессиональным интересом.
— Девочки, поддайте парку, — небрежно бросил Штерн, усаживаясь на верхний полок.
Маша подхватила деревянный ковш. Она зачерпнула из дубовой кадушки холодный квас и плеснула на раскаленные камни.
Каменка утробно, яростно зашипела. Густое облако пара мгновенно ударило в потолок и горячей, ароматной волной опустилось на наши плечи. Запахло свежим хлебом, лесом и терпкими травами.
— Ложись, Гена, — Штерн кивнул на свободный полок. — Даша, обслужи гостя по высшему разряду.
Я лег на живот, положив голову на деревянный подголовник. Горячие, влажные девичьи руки мягко легли мне на спину. Даша взяла два пышных, предварительно замоченных в кипятке дубовых веника.
Она начала работать. Сначала легко, нагнетая раскаленный воздух. Листья едва касались кожи, пуская по телу сотни мурашек. Затем удары стали жестче, плотнее. Хлесь! Хлесь! Веники вбивали жар прямо в поры. Тело мгновенно покрылось крупными каплями соленого пота. Жар проникал глубоко, до самых костей, выгоняя из суставов осеннюю московскую сырость, усталость и накопившийся стресс.
Это было невероятное, первобытное наслаждение. Я закрыл глаза, позволяя теплу растворить напряжение.
Девушки порхали вокруг нас. Они терли спины грубыми лычаковыми мочалками с медом и крупной солью. Смеялись, кокетничали. Льняные простынки намокли и стали абсолютно прозрачными, прилипнув к их крутым бедрам и грудям.
Один из подручных Штерна, грузный мужик с волосатой грудью, не выдержал. Он сгреб смеющуюся Машу в охапку, что-то жарко зашептал ей на ухо. Девушка хихикнула, игриво шлепнула его веником. Они вдвоем поднялись и, покачиваясь, вышли через боковую дверь в соседнее помещение — специальную комнату отдыха.
Буквально через минуту оттуда сквозь деревянную перегородку донеслись отчетливые, ритмичные скрипы топчана и громкие, сладострастные, ничуть не скрываемые женские стоны.
Я лежал на полке с закрытыми глазами. Лицо мое оставалось непроницаемым. Но, мать вашу за ногу, моему телу было восемнадцать лет!
Гормоны в этом возрасте плещут через край, как вода из дырявого брандспойта. Физиологию обмануть невозможно. Вид мокрой, полуголой Даши, которая сейчас массировала мне икры, и откровенные звуки за стеной завели юношескую плоть с полоборота.
Мой внутренний старый полковник матерился последними словами, пытаясь обуздать этот физиологический бунт. «Держи себя в руках, солдат! — рычал я про себя. — Ты на задании! Ты перед волками!»
Я резко сел на полке.
— Жарко у вас, Лев Борисович. Пойду остыну.
Я спрыгнул на пол и вышел в моечную. Там, под потолком, висело огромное деревянное обливное ведро. Я дернул за цепь.
Ледяная, колодезная вода с грохотом обрушилась мне на голову. Холод сковал дыхание, сердце на секунду остановилось, а потом забилось с удвоенной силой. Кожа покраснела, покрывшись пупырышками.
Ух, красота!
Отлично. Гормоны забились в панике по углам организма. Разум снова стал холодным и ясным. Я растерся жестким полотенцем и вернулся в предбанник, где уже накрывали стол.
Штерн сидел в махровом халате. Он внимательно наблюдал за мной. Он видел, как я отреагировал на девчонок, и видел, как я сам себя остудил. Ему понравился мой контроль.
Стол в комнате отдыха ломился от яств, совершенно немыслимых для простого советского человека. Огромное блюдо с вареными, истекающими соком раками. Нарезка из белорыбицы и осетрины горячего копчения. Запотевшие, покрытые инеем бутылки с чешским пивом. В хрустальных икорницах горкой лежала черная и красная икра.
— Присаживайся, Гена. Угощайся, — Штерн махнул рукой на свободное кресло.
Я сел. Налил себе в кружку не пиво, а темный, домашний хлебный квас из кувшина. На пиво я старался не налегать. Алкоголь развязывает язык, а мне сегодня нужно было больше слушать. Я подцепил вилкой кусок жирной осетрины. М-м-м-м… Рыба растаяла во рту.
Штерн взял кружку с пивом. Сделал глоток. Его люди сидели вокруг, уплетая раков и одобрительно кивая словам хозяина.
— Знаешь, Гена, почему мы здесь собрались? — Лев Борисович откинулся на спинку кресла. Его голос стал философским, глубоким. — Я смотрю на тебя и вижу потенциал. Ты умный парень. Умеешь держать удар. Умеешь организовывать людей. Твои дружинники с красными повязками… это изящно. Очень изящно. Баксан и его гопота — это грязь. А ты работаешь с умом.
Штерн вздохнул, обведя рукой богатый стол.
— Посмотри на эту страну. Огромная, богатая империя. Но нормальным, деятельным людям в Советском Союзе не дают развернуться! Нас душат. Душат планами, инструкциями, партийными идиотами. Государство заставляет нас быть серыми мышами. Работать от звонка до звонка за сто двадцать рублей в месяц.
Он наклонился вперед. В глазах зажегся фанатичный блеск.
— Не то что на Западе! Там, если ты хваткий, если у тебя есть мозги и умелые руки — ты можешь делать любое дело! Ты построишь империю! Ты даешь людям товар, который они хотят! А мы? Мы вынуждены прятаться по подвалам. Шить куртки и сапоги по ночам. Мы даем людям моду, качество, дефицит. Мы — настоящая экономика этой страны! Но для ОБХСС и прокуратуры мы — преступники. Расхитители.
— Золотые слова, Лев Борисыч, — поддакнул один из быков, хрустя клешней рака. — Давят, суки легавые. Жить не дают.
Я слушал. Ел рыбу. Пил квас. Я понимал его логику. Логику хищника, которому тесно в клетке социализма. В моем будущем, в девяностых, такие как Штерн станут олигархами, депутатами и министрами. Они легализуют свои капиталы. Но сейчас они были вне закона. И ради своих миллионов они ломали судьбы, покупали чиновников и убивали конкурентов.
— Вы правы, Лев Борисович, — я осторожно вступил в разговор. — Система неповоротлива. Но система имеет силу. И против нее в лоб не попрешь. Нужно быть гибче.
— Вот! — Штерн радостно указал на меня пальцем. — Гибче! Именно это слово! И ты, Гена, показал эту гибкость. Твоя дружина — это идеальный щит для кое-чего нужного. Давай, выпьем!
Застолье продолжалось. Алкоголь тек рекой. Мужик, уединявшийся с Машей, вернулся за стол, красный, потный и довольный. Атмосфера стала расслабленной.
В какой-то момент Штерн хлопнул в ладоши.
— Гена! Мне докладывали, что ты не только кулаками махать умеешь. Говорят, ты в местном ДК фурор устроил. Музыку играешь западную, голос у тебя правильный. А ну, спой нам! Душа просит искусства!
Один из подручных тут же вскочил и принес из угла хорошую, дорогую испанскую акустическую гитару «Кремона». Положил мне на колени.
Я не стал ломаться. Взял инструмент. Провел по нейлоновым струнам. Звук был бархатным. Я задумался на секунду. Что спеть этим людям? Блатняк? Про зону и матушку? Нет. Они мнят себя хозяевами жизни, борцами с системой. Им нужна другая песня. Им нужна жесткая философская правда.
Мой выбор пал на «Алису». Константин Кинчев напишет эту вещь еще очень нескоро. Но ее посыл идеально ложился на этот дымный, пропитанный коньяком и пивом вечер в подмосковной бане.
Я взял жесткий, ритмичный аккорд. Ударил по струнам. Мой голос, низкий и хриплый, заполнил комнату отдыха.
Штерн замер с кружкой у рта. Присутствующие притихли. Я набирал ритм.
Я ударил по деке ладонью, задавая барабанный бит. Голос сорвался на агрессивный, рычащий хрип. Тот самый, кинчевский драйв.
— И заревели истошно глотки:
«Всех причесать!»
И глохли тонкие перепонки:
«Лечь! Встать!»
Слова били их прямо в нужный нерв. «Всех причесать» — это была их главная боль. Советская уравниловка, которая не давала им выделяться своими миллионами. «Лечь! Встать!» — ненавистные приказы партии и ОБХСС. Я пел о системе, которая давит личность.
Я закончил песню резким, глухим ударом по струнам.
В бане повисла звенящая тишина. А потом они взорвались.
Двое засвистели. Мужик с красным лицом стучал кулаком по столу.
— Точно! Бляха-муха, как же точно спел! — орал он. — Всех причесать хотят, суки! Под одну гребенку!
— Мощно! Какая силища! — Штерн захлопал в ладоши. Глаза его горели искренним восторгом. — Как же здорово, что у нас подрастает такое поколение! Поколение, которое видит правду и не боится о ней кричать!
Он вскочил. Схватил со стола пузатую, запотевшую бутылку элитной «Столичной». Быстро плеснул до краев в две хрустальные рюмки.
— Гена! — он протянул мне ледяную рюмку. — Ты наш человек. Стержень в тебе есть железный. Твои люди доказали, что умеют держать район в чистоте. Баксан — грязь. Я его солью. Мне нужны такие люди, как ты.
Он поднял рюмку на уровень глаз.
— Я предлагаю тебе работу, Гена. Работу на меня. Твои ребята будут обеспечивать безопасность моих цехов. Охранять грузы. Решать вопросы на улицах. Заработаете столько, сколько вашим мастерам в ПТУ за всю жизнь не снилось. Будете ездить на своих машинах, носить фирму. А если менты прижмут — я выкуплю. У меня везде свои люди.
Штерн смотрел на меня в упор. Это был момент истины. То, ради чего меня внедрял Смирнов.
Я медленно поднял рюмку. Стекло обожгло пальцы холодом. Я посмотрел в глаза теневому миллионеру.
— За взаимовыгодное сотрудничество, Лев Борисович, — я коротко чокнулся с ним.
Я опрокинул ледяную водку в горло. Она обожгла пищевод, упала в желудок горячим комком.
— Значит, согласен?
— Согласен, — выдохнул я, ставя пустую рюмку на стол.
Штерн довольно рассмеялся и выпил свою. Его люди одобрительно загудели.
Ловушка захлопнулась. Я шагнул в самое сердце криминальной империи.
Ночью, когда черная «Волга» везла меня обратно в Москву, я смотрел в темное окно на пролетающие мимо снежинки. Я стал частью банды. Я дал согласие. Теперь каждый мой шаг будет под контролем. Одно неверное слово, один косой взгляд — и меня закопают в лесу под Можайском.

----------

Глава 9

«Если зимой навесной замок на гараже намертво замерз и ключ не лезет в скважину, не вздумайте лить туда кипяток. Вода остынет, и замок превратится в монолитную глыбу льда. Сверните в тугую трубочку кусок газеты, подожгите и направьте пламя прямо на корпус замка. Пара минут — и механизм оттает. А если под рукой есть тормозная жидкость, капните на ключ. Химия сделает свое дело, и замок сдастся без боя. Главное — смекалка и правильный подход к железу».
Маленькие хитрости
Снег в Москве повалил в начале декабря. Крупные, пушистые хлопья лениво падали на серый асфальт, мгновенно превращаясь в грязную жижу под колесами редких машин. Я стоял у окна в кабинете Льва Борисовича Штерна и смотрел на эту унылую картину.
Кабинет располагался в глубоком, хорошо замаскированном подвале под официальной вывеской артели инвалидов «Красный кожевник». Наверху стучали старые швейные машинки и пахло дешевым столярным клеем. Здесь же, в бункере теневого миллионера, царил совсем другой мир. Мягкий кожаный диван, импортный бар, тяжелые дубовые панели на стенах. В воздухе плавал аромат дорогого коньяка и хорошего трубочного табака.
Штерн сидел за массивным столом, перебирая какие-то бумаги. Золотая оправа его очков тускло поблескивала в свете настольной лампы.
— Значит, договорились, Гена, — вкрадчиво произнес он, не поднимая глаз. — Твои парни молодцы. Размяли кости Баксану, очистили район. Я ценю инициативу. Но одно дело — гонять уличную шпану с красными повязками на рукавах, и совсем другое — работать на меня. Мне нужны люди, которые умеют переступать черту. Люди, которые не побегут к участковому Сидорчуку, когда запахнет жареным.
Я повернулся к нему. Засунул руки в карманы брюк.
— Лев Борисович, мы черту давно перешагнули. Баксановские урки до сих пор кровью харкают. Мои пацаны готовы к серьезной работе.
— Слова, Гена. Всего лишь слова, — Штерн отложил бумаги. Посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. — Я должен знать, что могу доверять тебе серьезные суммы и товар. Мне нужна гарантия. Доказательство преданности. Кровью или делом.
Он встал, подошел к бару. Плеснул коньяк в два пузатых бокала. Протянул один мне.
— Есть один человечек. Цеховик из соседнего района. Фамилия его Гуревич. Жадная, беспринципная тварь. Он решил, что может кинуть меня на крупную партию импортной фурнитуры. Взял товар и отказался платить. Сказал, что у него «крыша» в ОБХСС крепче моей.
Штерн сделал глоток, поморщился.
— Гуревича надо проучить. Бить ему морду бессмысленно — побежит жаловаться мусорам. У него есть слабость. Его машина. Черная «Волга» ГАЗ-24. Новенькая, экспортный вариант. Он над ней трясется больше, чем над родной женой.
— Вы хотите, чтобы мы ее сожгли? — спокойно спросил я, пригубив коньяк.
— Жечь — это варварство. И глупость, — Штерн покачал головой. — Машину надо забрать. Угнать из его личного гаража. Кооператив «Светофор» в Тушино. Сегодня ночью сможете сделать? Пригоните ее в мой отстойник на окраине. Там мы ее перекрасим, перебьем номера и отправим на Кавказ. Гуревич поймет намек, а ты, Гена, докажешь мне свою преданность. И получишь первый солидный гонорар для своей гвардии. Ну как? Справитесь? Или комсомольская совесть не позволяет чужое имущество трогать?
Я усмехнулся. Поставил бокал на стол.
— Скиньте адрес кооператива и номер гаража. И ключи от отстойника.
Штерн довольно улыбнулся. Ловушка захлопнулась. Для него я становился повязанным криминалом. Для меня это был прямой пропуск в его ближний круг. Майор Смирнов будет в восторге.
В нашей котельной было сыро и холодно. Я собрал свой костяк. Михан, Кабан и Шуруп. Мои самые преданные офицеры. Лампочка под потолком бросала резкие тени на их лица.
— Значит так, гвардия, — я обвел их тяжелым взглядом. — Сегодня ночью мы идем на дело. И это не пьяных барыг в переулках щемить. Мы берем машину. Черную «Волгу».
Шуруп поперхнулся дымом. Его глаза расширились до размеров чайных блюдец.
— Генка… Ты че? Угон⁈ Это же сто сорок четвертая статья! До семи лет строгого режима! Ты нас под монастырь подвести решил⁈
Михан хмуро переминался с ноги на ногу.
— Гендос, мы же вроде дружинники. Ну, порядок наводим. А тут… воровство. Как-то не по-комсомольски это.
Кабан молчал, но по его напряженной челюсти было видно, что он тоже не в восторге от перспективы стать обычным автоугонщиком.
Я подошел к Витьке вплотную.
— Ты думаешь, мы у честного работяги машину уводим? У ветерана войны, который на нее всю жизнь на заводе горбатился?
Я резко развернулся ко всем:
— Эту тачку мы берем у вора. У матерого цеховика, который ворует у государства тысячами! Он жирует, пока ваши матери копейки считают от зарплаты до зарплаты. Он жрет черную икру ведрами и плюет на закон, потому что купил ментов. Угон этой тачки — это удар по его империи. Это восстановление справедливости, а мы накажем мразь.
Я понизил голос, сделал его доверительным, почти гипнотическим.
— И главное. Это наш билет в высшую лигу. Штерн проверяет нас. Если мы сделаем это чисто, мы получим доступ к его ресурсам. Мы будем контролировать район. Мы купим нормальную аппаратуру для группы. У нас будут деньги, чтобы никто не смел смотреть на вас свысока. Вы хотите всю жизнь крутить гайки за сто двадцать рэ? Или вы хотите стать кем-то?
Пацаны молчали. Я видел, как в их головах ломаются старые установки. Мой авторитет давил на них гранитной плитой. Они верили мне. Я вытащил их из статуса забитых пэтушников, сделал их хозяевами улиц. И теперь я вел их дальше.
— Я никого не заставляю, — тихо добавил я. — Кто боится — может прямо сейчас развернуться и уйти. Я слова кривого не скажу. Но те, кто останется, пойдут со мной до конца.
Кабан шумно выдохнул, сплюнул на бетонный пол.
— Ладно, командир. Сказал надо — значит надо. Менжуются только целки. Как брать будем? Там же сторож по-любому есть.
Я хищно улыбнулся. Рыбка заглотнула наживку.
— Сторож есть. Дед какой-нибудь. И тут на сцену выходишь ты, Серега…
Гаражный кооператив «Светофор» располагался на глухой окраине. Ряды кирпичных боксов, занесенных снегом, тянулись в темноту. У въезда горел тусклый фонарь, освещая деревянную будку сторожа. Из трубы на крыше будки валил дым — дед топил буржуйку.
Мы залегли в кустах метрах в пятидесяти от ворот. Снег неприятно холодил колени.
— Серега, твой выход, — шепнул я. — Действуй по легенде.
Кабан кивнул. Он поднялся, отряхнул снег с колен. В одной руке у него была авоська, в которой заманчиво позвякивали две пол-литровые бутылки «Столичной» и лежал шмат краковской колбасы. В другой руке он сжимал пустую канистру.
Серега вышел на освещенный пятачок и нетвердой, шатающейся походкой направился к будке. Он забарабанил в стекло.
Окошко приоткрылось. Оттуда высунулась заспанная физиономия пожилого мужика в ушанке.
— Чего надо? Ночь на дворе!
— Батя… выручай! — Кабан изобразил пьяную, страдальческую икоту. — Бензин кончился… Тачка за углом встала. А на улице мороз собачий… Налей пару литров до заправки дотянуть, а? В долгу не останусь!
Сторож подозрительно оглядел Серегу.
— Нету у меня бензина! Иди отсюда, алкаш!
— Батя, ну не бросай в беде! — Кабан привалился к окну и потряс авоськой. Бутылки весело звякнули. — Я ж не с пустыми руками! У меня тут «Столичная», колбаска свежая… Давай я тебе бутылку оставлю, а ты мне сольешь чуток с дежурной канистры? Или хоть погреться пусти, а то околею совсем. Выпьем, посидим, за жизнь перетрем?
Слово «Столичная» подействовало на сторожа магически. В глазах деда вспыхнул огонек. Ночная смена в одиночестве, мороз, скука… А тут готовый собутыльник с хорошей выпивкой и закуской.
— Ну… заходи, леший с тобой, — буркнул дед, щелкая замком. — Только ненадолго. А то начальник может на поверку заскочить.
Дверь будки захлопнулась за Кабаном.
Мы с Шурупом и Миханом продолжали лежать в сугробе. Время тянулось мучительно медленно. Холод пробирался под куртку.
— Ген, а если дед пить не станет? — стуча зубами, прошептал Витька.
— Станет. Серега умеет уговаривать. У него харизма.
Прошло сорок минут. Для нас они показались вечностью. Наконец, дверь будки приоткрылась. Кабан высунулся наружу, огляделся и махнул нам рукой.
Мы бесшумными тенями метнулись к воротам. Проскользнули на территорию кооператива.
Заглянули в окно будки. Сторож мирно храпел, уронив голову на стол прямо поверх нарезанной колбасы. Рядом стояли две пустые бутылки. Кабан сработал чисто — споил деда до состояния абсолютной комы. Сам Серега стоял рядом, дыша перегаром, но глаза были трезвые. Он выливал свою водку в кадку с цветами.
— Готов клиент, — ухмыльнулся Кабан. — До утра пушкой не разбудишь.
— Молодец. Погнали, — скомандовал я.
Шестнадцатый ряд, гараж номер сорок два.
Мы подошли к кирпичному боксу. На массивных железных воротах висел здоровенный, пудовый амбарный замок. Весь покрытый инеем и изморозью.
— Витя, твой выход.
Шуруп, который в ПТУ считался непризнанным гением слесарного дела, достал из кармана связку отмычек, сделанных из упругой стальной проволоки. Он стянул рукавицы, подышал на замерзшие пальцы и подошел к замку.
Поковырялся минуту. Тихо выругался.
— Ген, замерз наглухо. Лед внутри. Отмычка не лезет, штифты заклинило.
Я мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Достал из кармана куртки небольшой пузырек с тормозной жидкостью и газету.
— Отойди.
Я скрутил газету в тугую трубку. Чиркнул спичкой. Бумага ярко вспыхнула. Я поднес факел прямо к корпусу замка. Огонь начал лизать промороженный металл. Иней зашипел, превращаясь в пар. Через пару минут я капнул в скважину тормозухой. Жидкость разъела остатки льда и смазала закисший механизм.
— Пробуй.
Шуруп снова вставил отмычку. Поколдовал пару секунд. Внутри замка что-то глухо щелкнуло. Дужка откинулась.
— Готово! — радостно прошептал Витька.
Мы с Миханом сняли замок, скинули тяжелый засов и распахнули створки ворот. Петли протяжно скрипнули в ночной тишине.
Внутри, в полумраке гаража, тускло поблескивая хромом, стояла она. Черная «Волга» ГАЗ-24. Мечта любого советского человека. Символ статуса и власти. Машина пахла новой резиной, бензином и дорогой кожей салона.
— Ух ты… — выдохнул Шуруп, благоговейно проводя рукой по полированному крылу. — Красота-то какая…
— Хватит слюни пускать. Вскрывай дверь и заводи, — я прервал его восторги.
С дверным замком Витька справился за десять секунд. «Волговские» замки тех лет не отличались сложной секретностью. Мы сели в салон. Кожаные сиденья холодили спину.
Шуруп нырнул под приборную панель с фонариком. Он профессионально выдернул пучок проводов из-под замка зажигания. Зачистил контакты зубами.
— Сейчас, командир. Дадим искру…
Он замкнул два провода. Стартер натужно взвизгнул, провернул коленвал раз, другой. Мотор кашлянул, чихнул и сыто заурчал. Звук работающего двигателя показался мне оглушительным.
— Отлично, — я сел за руль. Захлопнул дверцу. — Михан, Кабан, остаетесь здесь. Закройте ворота, повесьте замок обратно, чтобы не сразу спохватились. И валите домой пешком разными дворами. Витя, ты со мной, на подхвате. С остальными встречаемся завтра в котельной.
Парни выскользнули из гаража. Я включил свет. Плавно выжал сцепление, воткнул первую передачу. «Волга» мягко, почти бесшумно выкатилась из бокса в заснеженный проезд кооператива. Сзади тут же сомкнулись железные створки.
Я вырулил за ворота мимо будки спящего сторожа. Выскочил на пустынное шоссе.
Операция прошла чисто. Без шума и пыли. Мы взяли машину. Теперь оставалось только перегнать ее на другой конец Москвы, в отстойник Штерна.
Ночь была темной. Снег продолжал сыпать, заметая наши следы. Дороги были пустынны. Изредка навстречу проносились одинокие грузовики. Я вел машину уверенно. В прошлой жизни я водил почти всё: от бронеавтомобиля «Тигр» до спортивных спорткаров. ГАЗ-24 после современных машин казался баржей, руль без гидроусилителя требовал усилий, тормоза были ватными, но я быстро привык к ее габаритам и повадкам.
Шуруп сидел рядом на пассажирском сиденье, вцепившись в ручку на двери. Его колотило от адреналина.
— Ген… мы это сделали! Прикинь! Угнали «Волгу»! Прямо как в кино про Фантомаса!
— Рано расслабляться, Витя, — я смотрел на дорогу. — Пока не поставим тачку в гараж, мы — преступники, которых можно взять с поличным. Сиди тихо и смотри по сторонам.
Мы свернули на Ленинградское шоссе. До отстойника оставалось километров десять. Снег усилился, дворники с трудом справлялись с налипающей кашей.
И тут, на перекрестке с Волоколамкой, в свете фар я увидел то, от чего внутри всё оборвалось.
Поперек дороги, мигая синим проблесковым маячком, стоял желто-синий «Москвич» ГАИ. Рядом топтался инспектор в тулупе и портупее с белой кобурой. В руке у него был полосатый жезл.
Он заметил нас издалека. Темная «Волга», едущая поздно ночью в снегопад. Ну прямо идеальный клиент для проверки документов.
Инспектор шагнул на проезжую часть. Поднял жезл. Направил на нас. Властный жест: «Принять вправо и остановиться».
Шуруп рядом со мной пискнул и вжался в кресло:
— Генка… Менты! Всё, нам хана! Тормози, Гена, тормози!
Мой мозг заработал с бешеной скоростью. Тормозить нельзя. Документов на машину нет. Прав у меня нет. Номера на машине настоящие. Если остановимся — это чистая статья. Заломают руки, кинут в обезьянник. Майор Смирнов, конечно, вытащит, но легенда полетит к чертям, и к Штерну будет не подобраться.
Тормозить нельзя.
— Пристегнись, — коротко бросил я.
Я не стал сбрасывать скорость. Наоборот. Я включил дальний свет, ослепив инспектора, и вдавил педаль газа в пол. Карбюраторный мотор взревел.
Гаишник, поняв, что тяжелая черная машина не собирается останавливаться, а несется прямо на него, в последний момент с проклятиями отпрыгнул в сугроб на обочине. Мы пронеслись мимо него в метре, обдав фонтаном грязного снега.
— Ты че творишь⁈ — заорал Витька, хватаясь за голову. — Они ж стрелять будут!
Я глянул в зеркало заднего вида. Инспектор барахтался в снегу. Он выскочил на дорогу, схватился за кобуру, но стрелять не стал — дистанция слишком быстро увеличивалась. Зато он бросился к своему «Москвичу». Мигалка закрутилась быстрее. Раздался пронзительный, надрывный вой сирены.
Погоня началась.
— Держись, Витя. Будет трясти, — сквозь зубы процедил я, переключаясь на третью передачу.
Тяжелая «Волга» летела по заснеженному проспекту. Скорость перевалила за сто километров в час. Для зимней резины тех лет (которой по факту не существовало — все ездили на всесезонке) это было чистое самоубийство. Машину кидало на снежной каше, заднюю ось нещадно водило.
В зеркале заднего вида маячили фары гаишного «Москвича». Инспекторы оказались не робкого десятка. Они шли на перехват, включив сирену на полную мощность. Расстояние медленно, но верно сокращалось. Их «Москвич» был легче и увереннее на скользкой дороге.
— Гена, они догоняют! — визжал Шуруп, глядя назад. — Сдаемся, Гена! Нас же посадят!
— Заткнись! — рыкнул я.
Я знал, что на прямой трассе уйти от милиции на тяжелой «Волге» будет сложно. Мне нужно было увести их в узкие переулки, в лабиринты дворов, где масса машины и мои навыки контраварийного вождения дадут преимущество.
Впереди показался поворот на узкую улицу, заставленную по краям припаркованными грузовиками.
Я не стал сбрасывать скорость заранее. В последний момент, перед самым поворотом, я резко дернул руль вправо и одновременно рванул на себя рычаг ручного стояночного тормоза.
Классический, жесткий «полицейский разворот» с использованием ручника. В моём прошлом этому учили на курсах экстремального вождения. Здесь, в семидесятом, это выглядело как магия.
Задние колеса «Волги» заблокировались. Тяжелую корму занесло, машина пошла боком, юзом по снежной каше, выписывая идеальную дугу. Мы влетели в поворот боком, едва не чиркнув бампером по стоящему ЗИЛу. В нужный момент я отпустил ручник, выкрутил руль в сторону заноса и вдавил газ. Задние колеса поймали сцепление, машина выровнялась и с ревом помчалась в переулок.
Гаишный «Москвич», который несся за нами на все деньги, не ожидал такого маневра. Водитель попытался повторить наш финт, но куда там. «Москвич» занесло, он потерял управление, его закрутило волчком и с глухим стуком выбросило на высокий бордюр, прямо в сугроб. Фары мигнули и погасли. Сирена продолжала уныло завывать.
Я глянул в зеркало. Хвост отпал.
Я не стал сбавлять скорость. Начал петлять по дворам, сбрасывая скорость, выключая фары при проезде под окнами, путая следы. Через пятнадцать минут безумной гонки мы выехали на глухую промышленную зону в районе Тушино.
Вот он. Нужный адрес. Заброшенный складской ангар. Двери были приоткрыты. Я загнал «Волгу» внутрь, в кромешную темноту. Выключил зажигание. Мотор стих, издав последний, тяжелый вздох. Металл потрескивал, остывая.
В ангаре стояла гробовая тишина. Было слышно только наше с Шурупом прерывистое дыхание.
Витька сидел, вцепившись побелевшими пальцами в панель. Его трясло крупной дрожью. Адреналин начал отпускать, оставляя после себя дикий, животный страх и понимание того, по какому краю мы только что прошли.
— Мы… мы ушли… — прошептал он, стуча зубами. — Гена… мы от ментов ушли… Ты как это сделал? Машина же боком летела… Я думал, мы сейчас в стену впечатаемся…
Я откинулся на спинку сиденья. Вытер мокрый от пота лоб рукавом куртки. Сердце колотилось в горле. Да, это было жестко. Одно неверное движение рулем — и мы бы собирали свои кости по асфальту.
Я повернулся к Шурупу. Положил руку ему на плечо.
— Мы сделали это, Витя. Ты молодец. Не запаниковал, не дернул руль. Мы сработали чисто.
— Но это же… преступление, Гена, — Витька поднял на меня полные слез глаза. Юношеский идеализм дал трещину и с треском развалился. — Мы тачку угнали. От милиции сбежали. Мы бандиты теперь?
Я смотрел на него. На простого, честного советского пацана, которого я своими руками втянул в эту криминальную грязь ради высшей цели. Моя совесть ворочалась внутри, царапая душу. Но я не мог дать слабину.
— Мы не бандиты, Витя, — я сказал это твердо, с металлом в голосе. — Мы солдаты. А это — война. На войне приходится делать грязные вещи, чтобы уничтожить врага. Гуревич — мразь. Штерн — враг. Мы влезли в их логово. И мы доведем дело до конца. Ты со мной?
Шуруп судорожно сглотнул. Он посмотрел на меня. На своего командира, который только что вытащил его из-под расстрельной статьи.
— С тобой, Ген. До конца.
В этот момент в глубине ангара вспыхнул свет мощного фонаря. Луч ударил по глазам. Послышались шаги. К машине подошли трое.
Я вышел из салона. Щурясь от света, я узнал старшего из быков Штерна — того самого со шрамом, который приходил за мной в общежитие.
Он обошел машину. Присвистнул, погладив полированный капот.
— Чистая работа, студент, — с уважением произнес урка. — Без шума. Замки целые. Хозяин до утра даже не чухнется. Лев Борисович будет доволен.
Он достал из кармана пухлый конверт. Протянул мне.
— Ваш гонорар. Сто полновесных советских рублей. Как договаривались. Штерн велел передать: ты теперь в деле. Жди звонка. Работы будет много.
Я взял конверт. Сунул его за пазуху. Сто рублей. Почти месячная зарплата всего за один вечер.
— Передай Льву Борисовичу, что мы всегда готовы к сотрудничеству, — ровно ответил я. — Пойдем, Витя. Нам пора.
Мы вышли из ангара в морозную московскую ночь. Снег продолжал идти, заметая следы наших ботинок. Мы шли молча. В моем кармане лежали криминальные деньги. Мы официально перешли черту.
Я стал частью империи Штерна. Моя банда была легализована в преступном мире. Операция внедрения завершилась успехом. Но я понимал: самое страшное только начинается. Игра на два фронта — это танец на минном поле. Одно неверное движение, и я погублю не только себя, но и всех этих парней, которые поверили мне. И свою Светочку.

----------

Глава 10

«Советская мясорубка была надёжной, эффективной, но недостаток все же был — медленная ручная переработка, которая к тому же требовала достаточных физических усилий. Однако, сообразительные советские граждане легко исправили этот недостаток: они использовали дрель, которую прикрепляли к мясорубке вместо ручки. Такой способ позволял приготовить котлетки очень быстро. А чтобы лезвия сохраняли остроту, через мясорубку надо было прокрутить сухари.».
Маленькие хитрости
Декабрь тысяча девятьсот семидесятого года выдался лютым. Морозы ударили такие, что Москва-река встала под толстым панцирем льда еще на прошлой неделе. Снег скрипел под ботинками, как битое стекло. Дыхание мгновенно превращалось в белесый пар, оседая инеем на воротниках пальто.
Я сидел в глубоком кожаном кресле в подземном кабинете Льва Борисовича Штерна. В помещении было тепло. В камине уютно трещали березовые поленья. Теневой миллионер расхаживал по кабинету. На нем был надет дорогой, тонкий шерстяной свитер. Золотые часы на запястье тускло поблескивали.
Штерн нервничал. Он то и дело потирал переносицу.
Я молчал. Мое лицо ничего не выражало. Я просто ждал. Старая привычка кадрового офицера: дай начальнику выговориться, пусть сам раскроет карты.
— Значит так, Гена, — Штерн наконец остановился и уперся кулаками в полированную столешницу. — Вы сработали чисто с машиной Гуревича. Мои люди проверили. Ни шума, ни следов. Менты землю роют, а тачка уже давно перебита и ушла в солнечную Грузию. Ты доказал, что у тебя есть мозги и стальные яйца.
Я чуть склонил голову. Принял комплимент.
— Стараемся, Лев Борисович. Гвардия зря хлеб не ест.
— Вот и отлично, — он хищно улыбнулся. — Потому что детские игры закончились. Пора переходить к серьезным делам. Есть одна касса. Жирная, сочная касса.
Я внутренне подобрался. Мой радар включился на полную мощность. Вот оно. То, ради чего майор Смирнов закинул меня в эту клоаку.
— Районный пищекомбинат, — Штерн понизил голос. — Директор там — мой старый знакомый. Жадная, беспринципная сволочь. Он гоняет левые партии тушенки и колбасы налево. Деньги, огромные неучтенные деньги, он держит в своем личном сейфе в кабинете. Боится нести домой, боится класть на сберкнижку. Завтра ночью там будет лежать около ста пятидесяти тысяч рублей.
Сто пятьдесят тысяч. Я мысленно присвистнул. В семидесятом году за такие деньги можно было купить пару самолетов или небольшую армию. Для простого советского человека это была цифра из области фантастики. За такие бабки убивали, не задумываясь.
— Моя доля? — я задал самый правильный, самый логичный вопрос. Бандит не должен работать за идею. Бандит работает за долю.
Штерн довольно рассмеялся. Ему нравилась моя деловая хватка.
— Твоя доля — десять процентов. Пятнадцать кусков. Разделишь на своих архаровцев, купишь им фирменные шмотки, мотоциклы. Но есть один нюанс, Гена.
Он подошел к бару. Налил себе минералки.
— Сейф там хитрый. Немецкий. Довоенный еще, трофейный «Мёллер». Вы с вашими отмычками из проволоки там только замки погнете. И автогеном его не вскрыть — там асбестовая прослойка, деньги сгорят к чертовой матери. Поэтому кассу будут брать профессионалы.
Штерн нажал кнопку на селекторе. Дверь кабинета бесшумно открылась.
Внутрь вошли двое. Я почему-то сразу их зауважал. Это была не уличная шпана Баксана. Это были серьезные, тертые волки криминального мира. Высшая каста. «Медвежатники».
Первый — грузный, лысоватый мужик лет пятидесяти. Лицо изрыто оспой, нос перебит. Руки огромные, как лопаты, но пальцы длинные, чувствительные. Одет в скромное, но добротное серое пальто. Взгляд у него был тяжелый, свинцовый. Смотрел как сквозь прицел.
Второй — помоложе, лет тридцати. Худой, жилистый, с бегающими черными глазками и тонкой ниточкой усов. Одет щеголевато: кожаная куртка, водолазка. В руке он небрежно крутил дорогие четки.
— Знакомьтесь, — Штерн махнул рукой. — Это Седой. А это его напарник, Артурчик-Скрипач. Лучшие шниферы на всем постсоветском пространстве. Замки щелкают, как семечки.
Я встал. Кивнул им.
— Гена Мордов.
Седой смерил меня презрительным взглядом с ног до головы.
— Лев Борисыч, это что за детский сад? Вы нам в прикрытие пэтушников даете? У нас серьезная работа. Там ВОХР на проходной, собаки. А вы мне пацана суете? Он же при первом шухере в штаны наложит.
Скрипач противно, дребезжаще захихикал, перекидывая четки.
Я не стал злиться. Я просто сделал два шага вперед. Подошел к Седому вплотную. Дистанция удара. Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Слушай сюда, старый, — мой голос был тихим, ровным, без капли эмоций. — Моя задача — чтобы ты спокойно сидел на своей толстой заднице и крутил лимбы. Я обеспечу тебе тишину, отключу сигнализацию и вырублю собак. А если кто-то из ВОХРы сунется — я сделаю так, что он до утра не проснется. Ты будешь делать свою работу, а я — свою. И если ты еще раз откроешь пасть в мою сторону, я пальцы пианиста сломаю в трех местах. И кассу Штерну ты будешь вскрывать зубами. Усек?
Седой напрягся. Его правая рука инстинктивно дернулась к карману пальто. Там явно лежал ствол. Но он не успел его достать. Я чуть сместил центр тяжести, готовясь к броску.
— Спокойно! — голос Штерна хлестнул, как кнут. — Седой, оставь свои понты для зоны. Гена дело говорит. Его пацаны обеспечат внешний периметр. Они знают район как свои пять пальцев. Они вырубят свет на линии и отвлекут сторожей. Ваша задача — взять деньги и уйти через задний двор.
Седой медленно убрал руку от кармана. Он сплюнул на ковер.
— Ладно. Посмотрим на твой молодняк в деле. Но если мусора нагрянут — я за себя не отвечаю.
— Мусоров не будет, — уверенно сказал Штерн. — Всё куплено. Смена на пульте предупреждена. Сигнализация сработает только через сорок минут после вскрытия. У вас будет вагон времени.
Я слушал и запоминал каждую деталь. Завтра ночью. Районный пищекомбинат. Два вооруженных рецидивиста. Моя гвардия на периметре.
Отличный расклад. Идеальная мышеловка.
Вечером того же дня я стоял у заснеженного парапета на набережной Яузы. Ветер швырял в лицо колючую ледяную крошку. Москва погружалась в ранние сумерки. Я поднял воротник куртки и достал сигарету. Чиркнул спичкой, прикрывая огонек ладонями.
Сзади скрипнул снег.
— Погода дрянь, Мордов. Не бережешь ты здоровье.
Я не обернулся. Я узнал этот голос. Майор Смирнов подошел и встал рядом, опираясь локтями на обледенелый парапет. На нем был строгий зимний плащ и меховая шапка. Он смотрел на черную, стылую воду.
— Здоровье подождет, Валерий Петрович, — я выпустил струю дыма. — У нас есть жирный клиент. Завтра ночью. Пищекомбинат.
Смирнов повернул голову. Его глаза блеснули в свете далекого фонаря.
— Касса директора? Мы давно под него копаем. Там миллионы крутятся, но взять с поличным не можем. Всё шито-крыто.
— Завтра возьмете. Штерн посылает двух профессионалов. Седой и Скрипач. Вооружены. Будут вскрывать сейф «Мёллер». Моя задача — отключить внешний периметр, перекусить провода и вырубить собак.
Я повернулся к майору:
— Значит так. Мои люди в здание не заходят. Мы стоим за забором на шухере. Когда Седой и Скрипач вскроют сейф и возьмут деньги, вы начинаете приемку. Берите их жестко, с шумом. Моим пацанам я дам команду на отход за минуту до вашего штурма. Они растворятся в промзоне. Их не трогать. Это мое главное условие.
Смирнов пожевал губами. Достал портсигар.
— Ты просишь сломать оперативные протоколы, Гена. Я должен взять всех. Всю банду.
— Моя банда работает на вас, товарищ майор, — мой голос стал ледяным. — Если вы повяжете моих пацанов, Штерн мгновенно вычислит утечку. Легенда рухнет. Я потеряю авторитет. И до самого Штерна мы уже не доберемся. Вам нужны два шнифера и коррумпированный директор комбината? Или вам нужна голова всей теневой империи Москвы?
Смирнов зажег спичку. Прикурил.
— Логично. Хорошо. Твоих не тронем. Я поставлю на штурм своих лучших ребят. Группу спецназа Комитета. Они отработают чисто. Но учти: эти медвежатники — стреляные воробьи. Седой сидел за вооруженный налет. Он пустит в ход ствол.
— Я предупреждал, что будет жарко, — я бросил окурок в воду. — Оружие у них есть. Я видел. Принимайте их жестко. Без соплей.
Мы обговорили детали. Время, пути подхода, точки блокирования. Я нарисовал ему схему отхода моей гвардии. Майор кивал, запоминая информацию с феноменальной точностью.
— Пароль на завтра? — спросил Смирнов на прощание.
Я посмотрел на замерзшую реку.
— Завтра утром я буду сидеть на скамейке в парке Горького. Возле набережной. Буду пить лимонад. Ваш человек подойдет и скажет: «Погода улучшается». Это будет значить, что шниферы взяты, касса на месте, а мои парни чисты.
Смирнов усмехнулся.
— Лимонад? В минус пятнадцать? Горло застудишь.
— У меня внутри сейчас такой пожар, Валерий Петрович, что я эту бутылку вскипячу в руках. До завтра.
Я развернулся и пошел сквозь метель. Операция началась. Моховик закрутился.
Глухая ночь. Территория пищекомбината выглядела как декорация к мрачному фильму. Высокий бетонный забор, увенчанный ржавой колючей проволокой. Снег валил стеной, скрывая очертания корпусов. Тусклые прожекторы по периметру едва пробивали белую пелену.
Мы лежали в сугробе метрах в двадцати от забора. Я, Кабан, Михан и Шуруп. Все в темных ватниках, лица замотаны шарфами. Холод пробирал до костей, но адреналин согревал лучше любой печки.
— Витя, твой выход, — шепнул я.
Шуруп, лязгая зубами, пополз к трансформаторной будке, стоявшей чуть поодаль. Он был нашим главным техническим специалистом. У него в кармане лежали кусачки с диэлектрическими ручками.
Через пять минут свет на заднем дворе комбината мигнул и погас. Территория погрузилась во мрак. Сигнализация на внешнем контуре сдохла.
— Чисто, — прохрипел вернувшийся Витька. — Перекусил фазу.
— Серега, Михан. Ваша очередь, — я кивнул на забор.
Здоровяки бесшумно скользнули к бетонной стене. Михан подставил сложенные в замок руки. Кабан, несмотря на свой вес, легко взлетел по ним наверх, перемахнул через колючку и мягко приземлился по ту сторону. Через секунду лязгнул засов. Калитка запасного въезда приоткрылась.
Мы зашли на территорию.
Из темноты, со стороны складов, послышался низкий, угрожающий рык. Две кавказские овчарки, спущенные с цепи, почуяли чужаков. Они двигались к нам с обнажёнными клыками.
— Стойте, — я поднял руку.
Достал из кармана куртки два увесистых куска сырой говядины. В мясо были щедро вдавлены таблетки сильного снотворного. Я бросил куски в темноту.
Собаки зарычали, клацнули зубами. Послышалось чавканье. Через три минуты рычание стихло. Раздался тяжелый вздох, и два огромных тела рухнули в снег.
— Путь свободен.
Я достал фонарик, трижды мигнул в сторону дороги. Это был сигнал.
Из снегопада вынырнули две тени. Седой и Скрипач. Они двигались профессионально, бесшумно, перебежками от укрытия к укрытию. В руках у них были тяжелые кожаные сумки с инструментом.
Седой подошел ко мне.
— Собаки? — коротко бросил он.
— Спят. Свет отрубили. Охрана на проходной режется в карты, я проверил. У вас тридцать минут. Третий этаж, административный корпус.
Седой хмыкнул.
— Не учи отца делать детей, студент. Стойте здесь. Если кто сунется — сразу поднимайте шум.
Они скользнули к зданию администрации. Ловко вскрыли боковую дверь и растворились в темном коридоре.
Мы остались на улице. Мороз крепчал. Кабан переминался с ноги на ногу, грея руки в карманах.
— Гендос, — шепнул он. — А если они нас кинут? Возьмут бабки и уйдут через другой выход?
— Не кинут. Они профи. Штерн им головы оторвет за такой фортель. Наша задача — периметр.
Я посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали два часа ночи. Времени оставалось в обрез. Смирнов и его группа уже должны были выйти на исходные позиции.
Там, на третьем этаже, сейчас творилась магия криминального мира. Седой приложил стетоскоп к холодному металлу сейфа. Скрипач подсвечивал фонариком. Ловкие пальцы крутили лимб, слушая щелчки сувальд. Немецкая сталь сопротивлялась, но против советских рецидивистов у нее не было шансов.
Двадцать минут спустя на третьем этаже тускло мигнул свет фонарика.
Сейф был вскрыт.
И в этот самый момент я понял: пора. Мой таймер сработал.
— Гвардия! — я резко повернулся к своим пацанам. — Слушай мою команду. Отходим. Живо!
— Как отходим? — опешил Михан. — А бабки? А наша доля? Седой же еще там!
— Я сказал — отходим! Это приказ! — мой голос хлестнул их по нервам. — Уходим через забор, растворяемся в промзоне. Бегом! Ни звука!
Парни, приученные к беспрекословному подчинению, рванули к калитке. Они не понимали, почему мы бросаем дело на полпути, но мой авторитет давил на них гранитной плитой. Мы выскочили за территорию, нырнули в сугробы и побежали в сторону лесополосы.
Мы успели отбежать на сотню метров, когда ночную тишину разорвал оглушительный вой сирен.
Территория пищекомбината внезапно вспыхнула, как днем. Со всех сторон ударили ослепительно белые лучи прожекторов. Три крытых грузовика ГАЗ-66 вылетели из-за угла, снося ворота проходной. Из кузовов горохом посыпались люди в черной униформе, касках и с автоматами наперевес. Это была не обычная милиция. Это были волкодавы Конторы.
— Стоять! КГБ СССР! Бросить оружие! Мордой в пол! — громовые голоса, усиленные мегафонами, разорвали морозный воздух.
Мы залегли в снегу под соснами. Шуруп трясся, вцепившись в мою куртку. Кабан смотрел на штурм широко распахнутыми глазами.
Там, в административном здании, Седой и Скрипач поняли, что это конец. Ловушка захлопнулась. Они только что набили сумки пачками красных червонцев и сторублевок, и теперь им светила расстрельная статья за хищение в особо крупных размерах и вооруженное сопротивление.
Они не стали сдаваться. Это были урки старой закалки.
На третьем этаже блеснула вспышка. Раздался сухой, трескучий грохот выстрела. Седой открыл огонь из своего ТТ прямо через окно, целясь по прожекторам. Звон разбитого стекла смешался с матом.
— Огонь на поражение! — рявкнул кто-то в мегафон.
И начался ад. Автоматные очереди прошили тишину. Трассеры вспороли снежную пелену, впиваясь в кирпичную кладку здания. Группа захвата работала жестко, по-боевому. Они влетели на первый этаж, выбивая двери ногами. Слышались крики, топот подкованных ботинок.
Скрипач попытался уйти через крышу. Его темный силуэт мелькнул на фоне серого неба. Хлопнул одиночный выстрел снайпера. Скрипач взмахнул руками, выронил сумку с деньгами и мешком рухнул вниз, прямо на заснеженный козырек подъезда.
Внутри здания продолжалась бойня. Седой отстреливался до последнего патрона. Раздался глухой взрыв брошенной кем-то гранаты. Окна на третьем этаже вылетели наружу вместе с рамами. Истошный вопль, полный боли и ярости, долетел даже до нас.
— Вяжи его! Заламывай! — доносились крики оперативников.
Дверь центрального входа распахнулась. Двое здоровенных бойцов в черном волокли Седого по ступенькам. Лицо рецидивиста было залито кровью, руки скручены за спиной наручниками. Он хрипел, выплевывая выбитые зубы, и матерился так, что уши сворачивались в трубочку.
— Мусора позорные! Суки! Волчары гнилые! — орал он, пока его не бросили лицом в снег и не прижали сапогом к земле.
Скрипача, живого, но с простреленным плечом, тоже стащили с козырька и швырнули рядом с подельником. Сумки с деньгами аккуратно вынесли и сложили на капот машины.
Операция была завершена. Блестяще, кроваво и эффективно.
Мы лежали в снегу. Мои парни были белее мела. Они только что осознали, по какому лезвию бритвы прошли. Если бы мы задержались там еще на минуту, если бы я не скомандовал отход — мы бы лежали сейчас рядом с Седым, харкая кровью под сапогами спецназа.
— Генка… — прошептал Кабан, и его голос сорвался. — Ты… ты знал. Ты знал, что там засада.
Я повернул к нему лицо. Мой взгляд был абсолютно спокойным и ледяным.
— Я знал, Серега. Я спас вам жизни. А теперь встали и уходим. Тихо. Нам тут больше нечего делать. Не спрашивайте — объясню всё потом.
Мы растворились в ночном лесу. Я шел замыкающим. Внутри меня всё было сжато в тугой комок. Я сдал двух матерых уголовников. Я подставил Штерна. И я уберег своих парней от тюрьмы. Старый солдат сделал свой ход на шахматной доске. И этот ход был шахом.
Утро следующего дня было ослепительно солнечным и морозным. Небо очистилось от туч и звенело голубизной. Температура упала до минус двадцати. Дышать было больно. Иней покрывал деревья пушистой бахромой.
Я шел по аллее Парка культуры и отдыха имени Горького. Парк был пуст. Только одинокие дворники скребли лопатами по обледенелому асфальту. Снег хрустел под ботинками. Мороз щипал за щеки и уши.
Я подошел к открытому киоску. Продавщица, закутанная в три пуховых платка, прыгала на месте, согревая ноги.
— Мать, дай, пожалуйста, бутылочку «Буратино», — я положил на тарелочку мелочь.
— Сынок, ты сдурел? — тетка округлила глаза. — Мороз такой! Горло застудишь, ангину схватишь! Бери чай горячий!
— Давай лимонад, мать. У меня внутри сейчас так горячо, что я эту бутылку в руках вскипячу. Трубы горят.
Она пожала плечами, покрутила пальцем у виска и выдала мне ледяную, запотевшую стеклянную бутылку с желтым напитком.
Я открыл ее о край железной урны. Пробка со звоном отлетела в снег.
Сделал глоток. Ледяная, сладкая, колючая жидкость обожгла пищевод. Зубы заломило от холода. Но это было именно то, что нужно. Этот холодный удар отрезвлял, сбивал внутреннее пламя, которое бушевало во мне после бессонной, адреналиновой ночи.
Я дошел до чугунного парапета набережной. Встал, опершись о промерзший металл. Внизу, скованная льдом, спала Москва-река.
Я смотрел на дальний берег, на силуэты новостроек. В голове прокручивались события ночи. Штерн скоро узнает, что его лучших людей повязали. Он узнает, что касса осталась у государства. Он будет в бешенстве. Он начнет искать предателя. И он вызовет меня. Это будет самый опасный момент. Я должен буду сыграть роль оскорбленного, перепуганного пацана, который чудом унес ноги. Я должен буду перевести стрелки на кого-то другого.
Хруст снега прервал мои мысли.
Рядом со мной остановился человек. Я не повернул головы, продолжая пить ледяной лимонад.
Человек был одет в добротное зимнее пальто и каракулевую шапку. Лицо скрыто за поднятым воротником. В руках он держал свернутый в трубочку свежий номер газеты «Правда».
Он облокотился на парапет рядом со мной. Стал смотреть на замерзшую реку. Мы стояли так минуту в абсолютном молчании. Только ветер свистел в голых ветвях деревьев.
Затем человек негромко кашлянул.
— Погода улучшается…
Это был не Смирнов. Это был другой оперативник, связной. Но голос его звучал с нескрываемым уважением.
Я сделал последний глоток. Лимонад обжег холодом желудок. Я поставил пустую бутылку на гранитный бордюр.
Вытер губы тыльной стороной ладони. Поправил воротник куртки.
— Рад слышать, товарищ, — спокойно ответил я, глядя прямо перед собой. — Но впереди еще грядут заморозки. Пусть готовят песок для дорожек…
Человек с газетой молча кивнул. Он развернулся и неспешным, уверенным шагом направился по аллее прочь, растворяясь в морозной дымке.
Я остался один у парапета.
Вздохнул полной грудью. Морозный воздух обжег легкие, принося удивительную, хрустальную ясность мыслей.
Всё прошло как надо. Медвежатники упакованы. Деньги спасены. Моя гвардия чиста перед законом, но теперь они знают, что я — их бог и спаситель. Штерн получил тяжелый удар под дых.
А я стою здесь, живой, здоровый и молодой. И меня ждет моя Светочка.
Я оттолкнулся от парапета. Сунул замерзшие руки глубоко в карманы куртки. Улыбнулся одними уголками губ.
Работа продолжается.

----------

Глава 11

«Если на любимой кожаной куртке или портфеле заело металлическую „молнию“, не нужно рвать ее с силой. Вырвете зубья с корнем. Советский человек знает простой выход: возьмите обычный простой карандаш, желательно помягче, вроде 2М, и густо натрите грифелем зубчики замка с обеих сторон. Графит сработает как идеальная сухая смазка. Бегунок заскользит как по маслу. На войне и в жизни всё то же самое: иногда лучше смазать механизм, чем переть напролом».
Маленькие хитрости
. Я вышел из Парка Горького. Внутри всё звенело от холодного лимонада и ледяной ясности. Майор Смирнов сдержал слово. Сейф пищекомбината вскрыт. Прожженные медвежатники Седой и Скрипач парились в изоляторе КГБ. Деньги вернулись государству. А моя гвардия осталась чистой.
Теперь мне предстоял самый опасный танец на минном поле. Я должен явиться к Штерну.
Я поймал такси. Мотор натужно гудел. Я смотрел на заметенные снегом улицы и прокручивал в голове легенду. Штерн умен. Он матерый хищник. Он обязательно начнет искать крысу в своих рядах. Моя задача — направить его паранойю в нужную сторону.
Машина затормозила у знакомой артели инвалидов «Красный кожевник». Я расплатился, поднял воротник куртки и спустился в подвал.
Охрана на входе была на взводе. Двое амбалов шмонали меня так тщательно, словно я пришел на прием к самому генсеку. Они забрали мой складной нож. Я не сопротивлялся. Послушно поднял руки.
Меня ввели в кабинет Льва Борисовича.
Атмосфера в бункере напоминала склеп. Камин не горел. В воздухе висел тяжелый запах валидола и сигарного дыма. Штерн сидел за столом. Лицо его было серым, осунувшимся. Очки лежали на сукне. Он массировал виски длинными пальцами.
У стены стоял тот самый мужик со шрамом. Правая рука Штерна. Он сверлил меня ненавидящим взглядом.
— Пришел, значит, — голос теневого миллионера прозвучал глухо, без привычной бархатцы. — Садись, Гена.
Я сел в кожаное кресло. Расстегнул куртку. Взглянул прямо в глаза хозяину кабинета. Я не прятал взгляд. Я изображал злого, уставшего и слегка напуганного парня, который чудом избежал тюрьмы.
— Рассказывай, — приказал Штерн.
— А что тут рассказывать, Лев Борисович? — я раздраженно повел плечами. — Подстава это была. Гнилая подстава.
Я наклонился вперед. Мой тон был жестким.
— Мой человек перекусил провода. Мы вырубили собак. Седой со Скрипачом зашли внутрь. Мы держали периметр. Всё было тихо. И вдруг — как снег на голову. Без сирен, без мигалок. Из темноты вылетели три тентованных грузовика. Из них посыпалась спецура. Каски, автоматы. Это не менты были, Лев Борисович. Это Комитет работал.
Мужик со шрамом дернулся.
— Врешь, сука! Это ты их сдал! Твои пэтушники ушли, а наши парни попались!
Я медленно повернул голову к шрамованному.
— Фильтруй базар. Если бы я их захотел сдать, мы бы не сидели в сугробе до последнего. Я дал своим команду на отход за минуту до штурма. Чуйка сработала. Я услышал шум моторов и дёрнул своих. Мы ушли через забор и лесополосу. А твои профи там стрелять начали, вместо того, чтобы по-тихому уйти!
Я перевел взгляд на Штерна.
— Лев Борисович, вы сами сказали — охрана куплена, сигнализация с задержкой. Кто знал о времени операции? Я? Нет. Мои пацаны? Нет. Знало начальство комбината. Знала охрана на пульте. Комитетчики ждали именно медвежатников. Они брали их с поличным. Ваших профи провели от самого дома.
Штерн барабанил пальцами по столу. Моя логика была железной. Спецназ КГБ не выезжает на случайные сработки сигнализации. Это была спланированная засада.
— Седой стрелял, — тихо сказал миллионер. — Скрипач в больнице с пробитым легким. Касса уплыла.
Он поднял глаза на меня.
— Почему ты не предупредил их?
— Я не самоубийца, Лев Борисович, — я жестко усмехнулся. — Орать через забор, когда по периметру уже бегут люди с автоматами? Да я бы лег рядом с ними. А у меня пацаны молодые. Я их под пули не подставлю. Мы свою часть договора выполнили чисто. Что касается шухера, то метнули в стекло камень. И попали! А уж с какого перепуга эти двое начали шмалять… То их спросить надо!
Штерн долго молчал. Он взвешивал мои слова. Паранойя подсказывала ему, что крыса сидит выше. В ОБХСС или в директорате комбината. Уличная шпана просто не могла организовать такую сложную многоходовку с привлечением КГБ. Мой статус уличного гопника сыграл мне на руку.
— Ладно, Гена, — Штерн тяжело вздохнул. Одел очки. — Я тебе хотя и не до конца верю, но чую, что ты прав. Менты бы повязали всех. А ты ушел и своих увёл. Молодец. Чуйка — это главное в нашем деле.
Он открыл ящик стола. Достал пачку денег в банковской упаковке. Вытащил несколько двадцатипятирублёвых, протянул мне.
— Здесь аванс. Седой отыгрался. Но свято место пусто не бывает. Мне нужна силовая поддержка. Баксан совсем оборзел. Вчера его урки обчистили мой склад с тканями. Они думают, я ослаб. Что без них уже не могу ничего сделать.
Глаза цеховика блеснули холодной яростью.
— Мне нужно, чтобы ты вырезал эту опухоль. Возьми район под полный контроль. Уничтожь Баксана. Растопчи его банду. Мне нужна тишина на улицах. Справишься — будешь купаться в золоте.
Я взял деньги. Убрал их во внутренний карман куртки.
— Баксан будет отмудохан, Лев Борисович. Дайте мне пару недель.
Я встал и вышел из кабинета. Моя спина была мокрой от пота. Я обвел старого волка вокруг пальца. Теперь у меня был официальный заказ на уничтожение криминальной банды. И финансирование. Мой план работал как швейцарские часы.
На следующий день я приехал в ПТУ. Жизнь здесь кипела своим чередом. Пахло краской, пирожками из столовой и жженой проводкой.
В коридоре меня перехватил Шуруп. Витька выглядел встревоженным.
— Генка! Тебя комсорг искал. Вельтищев. Злой как собака. Приказал сразу к нему зайти.
Я кивнул. Поправил воротник. Направился в кабинет Комитета Комсомола.
Игорь Вельтищев сидел за своим модным столом. Он курил болгарскую сигарету. Воздух в кабинете был сизым. Увидев меня, он не улыбнулся.
— Закрой дверь, Мордов, — сухо бросил он.
Я закрыл дверь. Присел на стул. Закинул ногу на ногу.
— Слушаю, Игорь Ростиславович.
Вельтищев затушил сигарету в хрустальной пепельнице.
— Гена, ты берега попутал. Что за беспредел творится в районе? Мне в райком звонят из милиции! Твой Экспериментальный отряд превратился в банду громил!
Он вытащил из папки бумагу. Потряс ей в воздухе.
— Участковый Сидорчук пишет рапорты! Вы избиваете людей в подворотнях. Вчера твой Кабан спустил с лестницы двух грузчиков у магазина. Позавчера вы выкинули из пивной компанию работяг. Вы носите красные повязки, а ведете себя как фашисты на оккупированной территории!
Я спокойно посмотрел на него. Игорек трусил. Он боялся за свое теплое место.
— Грузчики воровали дефицитный товар через черный ход, Игорь, — мой голос был ровным. — А работяги приставали к буфетчице и били посуду. Сидорчук пишет рапорты для проформы. По факту на районе упала преступность. Ни одной кражи. Ни одного изнасилования.
— Вы сломали ногу человеку в заброшенной котельной! — взвизгнул комсорг. — Об этом гудит всё училище!
— Этот человек пытался изнасиловать нашу учительницу, — я подался вперед. Глаза мои сузились. — Марину Александровну. Ты хочешь, чтобы я привел ее в райком, и она дала показания? Рассказала, как комсомольская организация закрывала глаза на уличный террор?
Вельтищев побледнел. Упоминание райкома сбило с него спесь. Он сглотнул.
— Марина Александровна? Учительница? Почему она молчит?
— Потому что ей стыдно. А мы решили вопрос тихо. Без милицейской волокиты.
Я встал. Оперся кулаками о его стол.
— Слушай меня, Игорь. Ты получаешь благодарности за снижение преступности среди молодежи. Твоя карьера летит вверх. Я делаю за тебя черную работу. Мои парни рискуют здоровьем. Мы чистим этот город от мрази. Не лезь в мои методы. Просто сиди ровно и выписывай нам грамоты. Иначе я сниму повязки со своих пацанов. И район снова утонет в крови. А тебя снимут с должности за некомпетентность.
Я развернулся и пошел к выходу.
— И да, — я остановился у двери. — Мы вечером играем концерт в ДК Железнодорожников. Аппаратуру мы достали сами. Тексты я утверждать не буду. Приходи. Послушаешь настоящую музыку.
Я захлопнул дверь, оставив комсорга вариться в собственном соку. Бюрократы понимают только язык силы и угрозы карьере.
В коридоре меня ждал еще один сюрприз.
Марина Александровна. Она стояла у окна. На ней был строгий серый костюм, а вот глаза блестели тревожным огнем. Увидев меня, она быстро подошла.
От нее тонко пахло ленинградскими духами.
— Гена… Здравствуй.
— Добрый день, Марина Александровна. Вышли на работу? Как самочувствие?
Она нервно поправила очки.
— Спасибо. Всё хорошо. Я хотела поговорить. Ты не мог бы зайти ко мне сегодня? У меня есть для тебя новые книги. Переводы. Очень редкие.
Мой внутренний радар заверещал. Интеллигентная девочка искала встреч. Она видела во мне грубую, первобытную силу. Эта сила пугала ее и одновременно манила. Классический синдром спасителя.
Я должен был отрезать эту нить. Жестко и сразу. Светочка не простит мне романов на стороне. А подвергать Марину опасности со стороны Баксана было нельзя.
— Марина Александровна, — я сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. — Я очень ценю вашу заботу о моем интеллектуальном развитии. Но у меня нет времени на чтение. У меня много физической работы.
— Гена, ты губишь себя! — она всплеснула руками. — Твой ум, твоя глубина… Ты не должен оставаться в этой грязи! Ты должен поступать в институт! Я помогу тебе с подготовкой!
Я посмотрел на нее с легкой грустью. В ее мире всё было просто. Книги, институты, светлое будущее. Она не знала, что я убивал людей в горах. Не знала, что я вскрывал сейфы и пил водку с теневыми миллионерами.
— Грязь, Марина Александровна, бывает разная, — мой голос стал холодным. — Моя грязь реальная. В ней живут люди. И кто-то должен эту грязь убирать. Институты подождут. Спасибо за книги, но я обойдусь. Берегите себя. Вечером по улицам не ходите.
Я развернулся и ушел. Она смотрела мне вслед. Я чувствовал ее растерянный взгляд между лопаток. Жестоко. Зато честно. Я солдат, а не студент-романтик.
Вечером я зашел за Светочкой. Она заканчивала смену в Универмаге.
В рыбном отделе пахло селедкой и мороженым хеком. Света снимала белый халатик. Увидев меня, она расцвела. Ее щеки порозовели.
Она подбежала. Обняла меня за шею.
— Геночка! Ты пришел!
Я поцеловал ее в теплую макушку.
— Я же обещал. Сегодня наш день. Идем гулять, а потом на репетицию.
Мы вышли на заснеженный проспект. Света держала меня под руку. Снег скрипел под ботинками. Мы смеялись. Я травил ей байки из жизни училища, аккуратно обходя острые углы.
Внезапно она остановилась. Принюхалась. Посмотрела на меня с легким подозрением.
— Гена… А чем это от тебя пахнет?
Я напрягся.
— Чем? Снегом. Куревом.
— Духами пахнет, — она нахмурила аккуратные бровки. — Женскими. Тонкими такими. Не моими.
Черт. Запах Марины Александровны. Я стоял с ней в коридоре всего минуту, но чуткий девичий нос уловил чужой парфюм. Ревность — страшное оружие.
Я не стал оправдываться. Оправдания всегда звучат как вина. Я пустил в ход тяжелую артиллерию — офицерское обаяние и легкую наглость.
Я рассмеялся. Обхватил ее за талию обеими руками. Притянул к себе вплотную.
— Светик. Радость моя. Ты думаешь, я втихаря бегаю по парфюмерным магазинам? Я сегодня полчаса ругался с комсоргом в его кабинете. У него секретарша сидит, духами обливается так, что топоры ржавеют. Провонял весь кабинет.
Я посмотрел прямо в ее глаза.
— Мне кроме тебя никто не нужен. Ты моя единственная русалка в этом океане кильки в томате.
Света фыркнула. Попыталась вырваться, но я держал крепко. Улыбка предательски тронула ее губы.
— Точно секретарша? — она шмыгнула носом.
— Точно. Даю слово комсомольца.
Я поцеловал ее. Долго, крепко. На морозе губы казались особенно горячими. Она обмякла в моих руках. Инцидент был исчерпан. Опыт решает всё.
Мы дошли до старого Дома культуры на окраине. Спустились в глубокий подвал.
Здесь находилось царство Славы Джими. Подпольная студия звукозаписи. Стены были обиты картонными упаковками от яиц для акустики. Пахло канифолью, нагретым пластиком и сладковатым дымом.
Джими сидел за огромным пультом, утыканным тумблерами. Он крутил бобины на магнитофоне «Акай». Волосы стянуты резинкой, круглые очки блестят.
— Пис, чуваки! — он махнул нам рукой. — Проходите. Аппарат греется.
В углу уже сидели мои музыканты. Шуруп терзал бас-гитару. Давид настраивал малый барабан. Чехословацкая установка «Амати», добытая Вахтангом, сверкала хромом.
Света скромно села на старый диванчик в углу. Я достал свою гитару. Воткнул шнур в усилитель. Проверил строй.
— Ну что, Джими. Готов писать историю? — я подошел к микрофону.
— Всегда готов, мэн. Жгите. Пленка пошла.
Я кивнул Давиду. Он отбил ритм палочками. Раз. Два. Три. Четыре.
Я ударил по струнам. Густой, перегруженный фуззом звук заполнил подвал. Это был тяжелый, тягучий рифф. Я решил сыграть вещь, которая идеально отражала атмосферу этого серого, скованного льдом советского времени.
Песня группы «Наутилус Помпилиус». «Скованные одной цепью». Илья Кормильцев напишет этот гениальный текст только в восьмидесятых. Но здесь и сейчас эти слова звучали как откровение.
— Круговая порука мажет, как копоть… — мой голос звучал низко, с оттяжкой. Я пел не для партийных бонз. Я пел для улиц. — Я беру чью-то руку, а чувствую локоть. Я ищу глаза, а чувствую взгляд, где выше голов находится зад…
Бас Шурупа ухал, как метроном рока. Давид лупил по тарелкам с кавказской страстью. Аппаратура Джими выдавала плотный, фирменный звук.
— За красным восходом — розовый закат… Скованные одной цепью, связанные одной целью!
Я рубил аккорды. Я вкладывал в эту песню всю свою злость. На Штерна, на Баксана, на систему, которая заставляла меня лгать любимой девушке.
Слава Джими за пультом качал головой в такт. Его глаза за очками закрылись от кайфа. Он крутил ручки эквалайзера, выстраивая частоты. Света сидела, прижав руки к груди. Она не понимала всего смысла жестоких слов, но она чувствовала сумасшедшую энергетику.
Мы закончили на пронзительной, визжащей ноте. Звук растворился в картонных стенах.
Джими нажал кнопку «Стоп». В подвале стало тихо.
— Чуваки… — прошептал звукорежиссер. — Это атомная бомба. Мы порвем этот сонный город на куски. Я эту бобину размножу. Завтра она будет играть из каждого кассетника на районе. Это шедевр, мэн.
Я вытер пот со лба. Улыбнулся.
— Размножай, Слава. Пусть слушают.
Но наша творческая идиллия прервалась самым грубым образом.
Железная дверь подвала с грохотом распахнулась. На пороге стоял Кабан. Он тяжело дышал. На его скуле краснела свежая ссадина. Куртка порвана на плече.
— Гендос! — рыкнул Серега. — Беда!
Я мгновенно отложил гитару. Музыкант умер. Ожил командир штурмовой группы.
— Докладывай. Коротко.
— Баксановские, — Кабан сплюнул кровь на бетонный пол. — Они приперлись к главному входу ДК. Человек пятнадцать. Трясут студентов. Отбирают кассу. Я одного зацепил, так они толпой навалились. Еле ушел. Баксан там. Орет, что ждет тебя. Говорит, пришел должок за подворотню забирать.
Мои челюсти сжались. Баксан сделал свой ход. Он привел стаю. Прямо на мою территорию. К моей студии.
Я посмотрел на Шурупа. Витька побледнел, но решительно отложил бас-гитару.
— Витя. Давид, — мой голос был спокойным и холодным. — Инструменты не бросать. Сидите здесь со Светой. Заприте дверь изнутри. Джими, выруби свет. Никому не открывать, пока я не подам голос.
Светочка вскочила. Ее лицо исказил ужас.
— Гена! Не ходи! Вызови милицию! Их много! Они убьют вас!
Я подошел к ней. Крепко обнял. Поцеловал в лоб.
— Милиция не успеет, родная. Это мой район. Моя земля. И я не позволю здесь гадить. Жди меня.
Я развернулся.
— Серега. Пошли. Покажем им экспериментальную медицину.
Мы выскочили из подвала. Взлетели по бетонным ступеням.
На улице валил густой снег. Площадь перед Домом культуры освещалась двумя тусклыми фонарями.
Картина была классической. Пятнадцать рыл в телогрейках и куртках стояли полукругом. В центре валялся избитый студент. Из его карманов сыпалась мелочь.
Впереди стоял Толик Баксан. Правая рука, которую я ему вывихнул, была замотана эластичным бинтом. В левой он крутил кусок тяжелой арматуры. Заметив нас, он хищно осклабился.
— О, фраерок нарисовался! С подкреплением! — крикнул уркаган. — Что, Мордов, красная повязка не жмет? Думал, я прощу тебе стенку? Сегодня мы вас будем резать на ремни. Медленно.
Я не стал кричать в ответ. Я не стал угрожать. Я просто засунул два пальца в рот и выдал оглушительный, пронзительный свист. Свист с двумя переливами.
Сигнал сбора.
Из темноты аллей, из-за заснеженных кустов, из-за угла кинотеатра начали бесшумно выходить люди. Моя гвардия. Михан, мотористы, сварщики. Десять человек. Они шли размеренным, тяжелым шагом. Плечом к плечу. Кулаки замотаны брезентовыми лентами. Никаких арматур. Никаких ножей. Только чистая, разрушительная физическая сила.
Они выстроились у меня за спиной. Монолит. Стена.
Баксан перестал улыбаться. Его стая нервно задвигалась. Численный перевес был еще на их стороне. Пятнадцать против двенадцати. Но качество было разным.
— У тебя один шанс, Толик, — мой голос прорезал снегопад. — Брось железку. Падай на колени. Извиняйся. И тогда вы уйдете отсюда на своих ногах.
— Пошел ты! — взвизгнул Баксан, взмахивая арматурой. — Вали их, пацаны! Рви комсомольцев!
Толпа урок с ревом рванула на нас.
Я не отступил ни на шаг.
— Гвардия! В клин! Работаем жестко! — рявкнул я.
Бой начался. Это не было похоже на драки в кино. Это была короткая, страшная мясорубка.
Мои пацаны ударили первыми. Они применяли всё то, что я вколачивал в них месяц в грязном подвале.
Кабан принял на себя двоих. Он ушёл от удара цепью, коротко пробил основанием ладони в челюсть одному. Хруст. Урка рухнул в снег. Второму Кабан всадил колено в бедро — классический «сушняк». Парень взвыл и рухнул, хватаясь за отнявшуюся ногу.
Михан работал как свайный молот. Его свинцовые перчатки дробили носы и вышибали зубы. Он просто пер вперед, сминая сопротивление.
Я пошел прямо на Баксана.
Уркаган замахнулся арматурой, целясь мне в голову. Я сделал скользящий шаг навстречу, сокращая дистанцию. Влетел под удар. Стальной прут просвистел над моей макушкой, обдав ветром.
Я вошел в клинч. Моя левая рука мертвой хваткой впилась в его горло. Я не стал его душить. Я надавил большим пальцем на сонную артерию. Баксан захрипел, его глаза полезли на лоб. Оружие выпало из ослабевших пальцев.
Я подсек его опорную ногу. Мы рухнули в снег. Я оказался сверху.
— Я предупреждал тебя, гнида, — прошипел я ему прямо в лицо.
Мой кулак взлетел и опустился на его скулу. Кожа лопнула. Кровь брызнула на белый снег. Я ударил еще раз. И еще. Методично. Безжалостно. Вбивая в него понимание того, кто здесь хозяин.
Вокруг нас кипела свалка. Но она длилась недолго. Мои парни ломали урок. Баксановская пехота, привыкшая пугать школьников, столкнулась с отлаженной машиной ближнего боя. Удары в пах, в колени, в горло. Никакой пощады.
Через три минуты всё было кончено.
Снег на площади перед ДК стал красным. Урки валялись, корчась от боли, зажимая разбитые лица и сломанные конечности. Трое попытались сбежать, но Михан нагнал их и впечатал в сугроб.
Моя гвардия стояла тяжело дыша. Куртки порваны, костяшки сбиты. У Кабана рассечена бровь. Но они стояли. А враг лежал.
Я поднялся со стонущего Баксана. Вытер кровь с рук снегом.
— Слушайте сюда, упыри, — я обвел взглядом лежащих. Мой голос звучал как гром. — Этот район наш. Эта земля наша. Вы сюда больше не сунетесь. Никогда. Если я увижу здесь хоть одного из вас — сломаю позвоночник.
Я пнул Баксана по ребрам.
— Забирай своих шакалов и уползай. Время пошло.
Урки, постанывая, начали подниматься. Они подхватывали раненых. Баксан встал, шатаясь. Его лицо представляло собой кровавое месиво. Он ничего не сказал. Он сломался. В его глазах был только животный страх.
Они побрели прочь, растворяясь в снегопаде. Жалкие, побитые шакалы.
Я повернулся к своим пацанам.
— Все целы?
— Жить будем, командир, — ухмыльнулся Кабан, слизывая кровь с губы. — Слабоватые они оказались. Только понтовались много.
Я кивнул. Мы одержали победу. Полную и безоговорочную. Район был очищен. Баксан уничтожен как авторитет. Я выполнил заказ Штерна.
Но я знал, что это только начало. Штерн теперь захочет большего. Он захочет использовать нас для грязных дел. А я должен буду загнать его в ловушку майора Смирнова.
Я спустился обратно в подвал.
Постучал в железную дверь. Два коротких, пауза, два коротких.
Дверь с лязгом открылась.
Света бросилась мне на шею. Она плакала, ощупывая мое лицо, куртку.
— Гена… Живой… Слава богу… —
— Я же говорил, родная, — я прижал ее к себе. — Старый солдат всегда возвращается с победой.
Шуруп и Давид стояли бледные, сжимая в руках обрезки труб. Джими нервно курил в углу.
— Выходи, народ, — сказал я. — Концерт окончен. На улице чисто.
Мы вышли в морозную ночь. Снег заметал следы крови на асфальте. Город спал.

----------

Глава 12

«Если на долгой зимней охоте или в холодной засаде у вас начали предательски замерзать ноги, ни в коем случае не начинайте топать и прыгать на месте, распугивая дичь и демаскируя позицию. Советский охотник знает: достаточно снять сапоги и обернуть ступни поверх носков в два-три слоя обычной газеты. Бумага создаст идеальную воздушную прослойку и сохранит тепло вашего тела».
Маленькие хитрости
Столбик термометра рухнул к минус двадцати пяти, и город накрыло густым, колючим морозным туманом. Снег под подошвами моих рабочих ботинок визжал, словно битое стекло. Дыхание мгновенно кристаллизовалось, оседая пушистым инеем на воротнике куртки.
Для простого советского обывателя это было время кутаться в кроличьи шапки-ушанки, пить горячий чай у пузатых батарей центрального отопления и смотреть по черно-белому «Рекорду» концерты Муслима Магомаева. А вот для криминального мира холода никогда не были помехой. Теневая экономика не знала выходных и праздников.
С момента грандиозного провала медвежатников Седого и Скрипача на пищекомбинате прошла неделя. Лев Борисович Штерн, этот подпольный Корейко районного масштаба, рвал и метал. Касса уплыла, лучшие специалисты парились в камерах Лубянки, а паранойя теневого миллионера расцвела пышным, махровым цветом. Он искал крысу. Искал яростно, подозревая всех и каждого.
Моя же позиция в его глазах пока оставалась шаткой. Я тот самый уличный вожак, который вовремя почуял засаду, увел своих пацанов из-под удара и честно доложил обо всем «хозяину». Но чтобы подобраться к самому горлу Штерна и сдать его майору Смирнову со всей бухгалтерией, мне нужно было расчистить плацдарм. Убрать промежуточные звенья.
А звеньев этих, особо приближенных к телу цеховика, было два. Два заместителя, два верных цепных пса, через которых Штерн вел свои мутные дела.
Первый — Глеб Самойлович Петров. Скользкий, потный мужичок лет сорока пяти. Бывший завскладом, выгнанный за растрату, но избежавший чудом посадки. Он отвечал у Штерна за логистику, сбыт левого товара и контакты с нужными людьми из уголовной среды. Глеб носил дорогую пыжиковую шапку, всегда пах чесноком, а глазки у него бегали так быстро, что хрен поймаешь взгляд.
Второй — Семён Васильевич Ручкин. Полная противоположность Глебу. Пятидесятилетний угрюмый буйвол с перебитым носом и холодным, мертвым взглядом вертухая. Он был начальником службы безопасности Штерна, его личным палачом и силовиком. Говорил мало, предпочитая ломать пальцы должникам.
Оба они смотрели на меня и мою молодую «гвардию» как на выскочек. Как на кусок грязи, прилипший к дорогому ботинку их босса. И оба они мешали мне.
Я решил, что резать этот торт мы будем по частям. И первым на разделочную доску ляжет Глеб Самойлович. Уж больно он был суетлив и амбициозен.
Моя агентура, а именно вездесущий Шуруп, который теперь под видом настройки гитар терся в самых злачных местах района, принес мне крайне любопытную информацию. Глеб Самойлович, желая выслужиться перед Штерном и заодно наладить контакты с новыми оптовиками из южных республик, организовал грандиозную «сходку». И не где-нибудь в прокуренном подвале, а на элитной номенклатурной даче в Серебряном Бору, которую он снял через коррумпированные связи.
Программа намечалась классическая, в лучших традициях партийно-криминальной элиты: зимняя охота на кабанчика с вышек, стрельба по мишеням, баня с девочками по вызову, коньяк рекой и обсуждение серьезных схем. Штерн был приглашен в качестве почетного гостя.
Мой внутренний полковник мгновенно почуял запах пороха и идеальной оперативной комбинации.
Для начала я должен был навестить своего куратора.
Мы встретились со Смирновым на нашем старом месте — в стрелковом тире ДОСААФ. Здесь всегда пахло оружейным маслом и свинцом, а грохот малокалиберных винтовок отлично глушил любые разговоры.
Я положил на барьер ТОЗ-8, выбил пять из пяти в черную мишень на пятидесяти метрах и повернулся к майору. Он стоял рядом, внимательно изучая мою мишень через оптическую трубу.
— Валерий Петрович, у меня для вас есть жирный, откормленный гусь, — негромко произнес я, отщелкивая затвор винтовки. — Намечается крупный сабантуй. Глеб Петров, правая рука Штерна, собирает цвет теневого южного импорта на даче в Серебряном Бору. Охота, блуд и переговоры о контрабанде. Штерн тоже там будет.
Смирнов оторвался от трубы. Его серые глаза блеснули профессиональным азартом.
— Даты? Время? Кто именно будет из южных?
— В эту пятницу. Заезд гостей с восьми вечера. Южных будет человек пять, все с тугими лопатниками и, скорее всего, с нелегальными стволами. Охота же, как-никак, — я криво усмехнулся. — Вы можете накрыть там всю малину. Взять их тепленькими.
Майор достал блокнот, быстро застрочил карандашом.
— Отличная работа, Мордов. Мы упакуем их так, что они до конца жизни будут тайгу лобзиком пилить. Штерн пойдет паровозом. Операция закроется.
— Отставить, товарищ майор, — я жестко положил руку на его блокнот, заставляя прекратить писать. — Штерна там не будет. Вернее, его там не должно быть, если мы хотим взять всю его империю, а не только пару залетных барыг. Если возьмёте его там, то большая часть активов уйдёт к другим людям.
Смирнов нахмурился.
— Не понял. Ты же сам сказал, что он приглашен.
— Приглашен. Но я сделаю так, что он не поедет, — я достал сигарету, закурил, игнорируя запрещающую табличку на стене тира. — Поймите, Валерий Петрович. Если вы повяжете Штерна на даче вместе со всеми, его адвокаты и купленные чиновники отмажут его быстрее, чем вы довезете его до Лефортово. Скажут: приехал уважаемый директор артели поохотиться, а тут какие-то бандиты. Ничего не знаю, ничего не видел. Нам нужно, чтобы Штерн сам, своими руками, сдал нам всю свою бухгалтерию. Чтобы он остался один. Без своих цепных псов. Как раз на одного из них и будет охота.
Я затянулся, пуская дым в тусклую лампочку:
— Мы уберём Петрова руками Конторы. А Штерну вложу в голову мысль, что Петров — крыса. Что это он сдал медвежатников на пищекомбинате, а теперь хотел сдать самого Льва Борисовича, чтобы подмять его империю под себя.
Смирнов смотрел на меня долго и пристально. В его взгляде читалась смесь восхищения и легкой оторопи. Для восемнадцатилетнего пэтушника я плел интриги на уровне начальника аналитического отдела КГБ.
— Двойная игра, Мордов, — медленно проговорил майор. — Ты ходишь по острию ножа. Если Штерн заподозрит, что крыса — ты… Тебя найдут в Москва-реке по весне. Может быть… И я не успею тебя вытащить.
— Это мои проблемы, командир, — я затушил окурок о край урны. — Готовьте группу захвата на пятницу. Серебряный Бор. Ждите черную «Волгу» с номерами Штерна. Как только она пересечет ворота дачи — начинайте захват. Работайте жестко. Лицом в снег, без разговоров. При сопротивлении — сразу же стрелять. Все должны понять, что операция готовилась загодя.
Смирнов кивнул. Мы поняли друг друга.
Вечером того же дня я спустился в бункер Штерна под артелью инвалидов.
Охрана пропустила меня без обычного шмона — я уже числился в ближнем круге, человеком, который приносит результат. Лев Борисович сидел за своим массивным дубовым столом, просматривая какие-то накладные. Рядом, развалившись на кожаном диване, сидел Глеб Самойлович Петров. Он громко ржал, рассказывая какую-то сальную шутку, потирая свои пухлые, потные ладошки.
Ручкин, молчаливый силовик, стоял у окна, сложив руки на груди.
— А, Гена! Проходи, — Штерн оторвался от бумаг. Лицо его было уставшим, но довольным. — Как там улицы? Твоя гвардия не дремлет?
— Район стерилен, Лев Борисович, — я подошел ближе, кивнул Петрову и Ручкину. — Баксановские урки после нашей последней беседы забились под плинтус и дышать боятся. Фарца барыжит, приносит свой процент регулярно.
— Молодец. Хвалю, — Штерн откинулся на спинку кресла. — Глеб вот тут организовал нам отличные выходные. Завтра едем на природу. Свежий воздух, кабанчики, банька. Нужные люди с юга подтянутся. Будем расширять рынки сбыта. Отдохнем по-царски!
Глеб самодовольно приосанился, поправив лацканы дорогого импортного пиджака.
— Всё по высшему разряду, Лев Борисыч! Девочки будут как огонь, коньяк самый наилучший! Я лично периметр проверил, люди там надежные. Ни одна муха не пролетит без моего ведома.
Я постоял пару секунд молча. Сделал вид, что мнусь. Потер подбородок, опустил глаза в пол. Классическая поза подчиненного, который хочет сказать что-то очень неприятное своему боссу, но боится.
Штерн, будучи тонким психологом, мгновенно уловил мою заминку.
— Что такое, Гена? У тебя лицо, будто ты лимон сжевал. Что-то не так?
Я тяжело вздохнул. Посмотрел на Глеба, потом перевел взгляд на Штерна.
— Лев Борисович… Можно с вами на пару слов? С глазу на глаз. Дело не терпит отлагательств. И… касается безопасности. Вашей личной.
Глеб Петров возмущенно фыркнул, его бегающие глазки сузились:
— Эй, студент, ты рамсы не путай! Какие секреты от меня могут быть у хозяина? Я тут второе лицо!
— Вот именно потому, что второе, я и хочу поговорить с первым, — ледяным тоном осадил я его.
Штерн нахмурился. Он не любил тайн внутри своего аппарата, но мое поведение было слишком нетипичным. Я не паниковал просто так.
— Глеб, Семён, выйдите. Подождите в коридоре, — коротко бросил он.
Ручкин молча отлепился от окна и вышел. Глеб, пыхтя от возмущения и бросая на меня испепеляющие взгляды, последовал за ним. Тяжелая дверь закрылась.
Мы остались одни. Тишину кабинета нарушало только тиканье дорогих напольных часов.
Я подошел вплотную к столу Штерна.
— Лев Борисович. Моя гвардия держит уши востро не только на наших улицах. Пацаны трутся на рынках, в пивнушках, слушают, о чем шепчется криминал.
Я сделал театральную паузу, понизив голос до заговорщицкого шепота.
— Вы помните ту ночь на пищекомбинате? Засаду Комитета. Мы тогда думали, кто сдал Седого и Скрипача. Думали на директора, на охрану…
— Ближе к делу, Гена, — Штерн напрягся, его глаза превратились в две узкие щелочки за стеклами очков.
— Мои люди пробили информацию. Директор комбината чист. Охрана чиста. Засада была организована по звонку из очень близкого вам окружения. Кто-то слил оперативникам точное время и место работы шниферов.
— Кто? — прохрипел Штерн. Костяшки его пальцев, сжимавших ручку кресла, побелели.
— Я не могу утверждать на сто процентов, Лев Борисович, — я сделал вид, что мне тяжело даются эти слова. — Но факты складываются в очень нехорошую картину. Вы как-то обмолвились, что у вас завелась крыса. Человек, который знает ваши маршруты, ваши контакты. Человек, который имеет доступ к организации сходняков.
Я выпрямился.
— Завтрашняя охота на даче. Глеб Самойлович сам всё организовал. Сам снял дачу, сам пригласил южных гостей. Вы знаете, что на Петрова месяц назад выходили люди из ОБХСС? Он тогда сказал, что откупился. Но что, если он не откупился? Что, если его взяли за жабры и перевербовали?
Штерн побледнел. Его паранойя, всегда дремавшая на дне сознания, сейчас взвилась на дыбы, как ужаленная кобра.
— Ты хочешь сказать… Глеб? Мой Глеб — стукач? — он тяжело задышал. — Он со мной пять лет. Он знает каждую копейку.
— Именно потому, что знает каждую копейку, он идеальная мишень для органов, — безжалостно добил я. — Лев Борисович, моя чуйка меня еще ни разу не подводила. Вспомните Астрахань. Вспомните пищекомбинат. Я чую подлянку! Завтра на этой даче будет идеальная мышеловка. Южные барыги с деньгами и вы. Вся верхушка в одном месте. Вас возьмут с поличным. А Глеб Самойлович пойдет по делу как свидетель, пошедший на сотрудничество со следствием.
Штерн вскочил с кресла. Он заметался по кабинету, как загнанный в клетку тигр. Хватал себя за голову, бормотал проклятия. Вся его интеллигентная лощеность слетела в миг, обнажив испуганного, стареющего преступника, который понял, что петля на шее затягивается.
— Сука… Какая же сука… — шипел он. — Я его из дерьма вытащил! Я ему жизнь дал! А он…
Он резко остановился и посмотрел на меня. Взгляд был бешеным, затравленным.
— Что делать, Гена? Отменить всё? Залечь на дно? Убрать Глеба сегодня же ночью? Семён всё сделает чисто…
— Отставить панику, — я скомандовал так, словно перед мной стоял не миллионер, а провинившийся салабон на плацу. Штерн от неожиданности даже замер. — Если вы его уберете сейчас, Комитет поймет, что вы всё знаете, и придет за вами завтра утром. Нужно действовать умнее. Оперативная игра.
Я подошел к нему.
— Вы не отказываетесь от поездки. Глеб ничего не должен заподозрить. Но вы туда не поедете.
— Как это? — не понял цеховик.
— Очень просто. Вы отдаете кому-нибудь из подопечных свою машину. Допустим, Максимке. Да-да, свою черную «Волгу» с блатными номерами. Задние шторки будут задернуты. Издалека в темноте никто не разберет.
Я кровожадно улыбнулся.
— Если я ошибаюсь — то вы просто присоединитесь к ним попозже, сказав, что задержались по делам. Но если моя чуйка права… Контора накроет их. Они будут уверены, что взяли вас. А когда дым рассеется, Глеб окажется в автозаке вместе с южными барыгами. И у него не будет шансов отмазаться.
Штерн смотрел на меня недоверчиво.
— Генка… Ты готов положить свою башку, что так будет? — прошептал он. — Ладно. Мы так и сделаем. Мы бросим эту крысу на растерзание его же хозяевам. Но если ты ошибся, то… Ты больше никогда не ошибёшься!
Пятница, вечер. Серебряный Бор.
Ледяной ветер раскачивал верхушки вековых сосен. Снег валил стеной, заметая узкую асфальтированную дорогу, ведущую к элитному дачному поселку. Высокие зеленые заборы скрывали за собой кирпичные особняки, где отдыхала партийная номенклатура и те, у кого хватало денег купить этот отдых.
Я лежал в сугробе на небольшом пригорке метрах в ста от нужных ворот. Рядом со мной, тяжело сопя, лежал Кабан. На нас были белые маскхалаты, добытые через прапорщика в ДОСААФ. В руках я сжимал мощный армейский бинокль.
Холод пробирал до костей, но я почти не чувствовал его. Охота началась.
— Гендос, — клацая зубами, прошептал Кабан. — А мы тут зачем мерзнем? Штерн же дома остался. Пусть менты сами разбираются.
— Мы здесь для контроля, Серега, — не отрываясь от бинокля, ответил я. — В нашем деле доверять нельзя никому. Даже Конторе. Я должен своими глазами увидеть, как захлопнется капкан. Если что-то пойдет не так, мы должны быть готовы прикрыть свои задницы.
Во дворе дачи уже стояли три машины. Две «Волги» и один новенький ВАЗ-2101, только-только сошедший с конвейера в Тольятти. Южные гости прибыли вовремя. Ждали только главного инвестора. Того, кто должен был дать отмашку на распил нелегального пирога.
Холод пробирался под маскхалат. Я пошевелил пальцами ног в ботинках. Газеты работали, но мороз брал свое. Кабан рядом тихонько матерился, согревая дыханием озябшие руки.
И вот, наконец, на лесной дороге блеснули фары. Свет выхватил из кромешной тьмы кружащиеся снежинки. Черная «Волга» Штерна медленно, словно крадучись, подкатила к кованым воротам.
— Едут, — шепнул я. — Смотри в оба, Серега. Сейчас начнется кино.
Ворота тяжело поползли в стороны. Их открывал какой-то амбал в тулупе. «Волга» въехала на территорию дачи. В свете дворовых фонарей я четко увидел Глеба Самойловича. Он стоял возле дверей с радостной улыбкой.
Машина с шофёром Штерна заехала на территорию. Водитель знакомый, поэтому не вызывает подозрений. А сзади, в тени задернутых шторок, виднелся силуэт в знакомом дорогом пальто и шляпе. Подсадная утка.
Автомобиль остановился. Глеб открыл дверь. Он уже предвкушал коньяк, баню и легкие деньги. Он даже успел что-то сказать.
И в этот момент лес взорвался.
Из-за поворота, ломая кусты и сминая молодые сосенки, вылетели два крытых армейских «Урала». Они ударили по тормозам, наглухо перекрывая выезд. Фары-искатели ударили по фасаду дачи, превратив ночь в ослепительный день.
— Работает КГБ! Оружие на снег! Лицом в землю! — громовой голос из мегафона разорвал тишину Серебряного Бора.
Из кузовов посыпались бойцы. Они двигались четко, без лишней суеты. Спецура брала периметр в жесткое кольцо.
Но южные гости оказались не робкого десятка. Они привезли с собой не только деньги. Они привезли стволы. И сдаваться просто так не собирались.
В окне второго этажа сверкнула яркая вспышка. Сухой, трескучий звук выстрела ударил по ушам. Зазвенело разбитое стекло. Пуля срикошетила от капота чекистского «Урала».
— Ах ты ж твою мать! — охнул Кабан, вжимаясь лицом в снег. — Гендос, они шмаляют!
— Я предупреждал Смирнова, — хладнокровно ответил я, не отрываясь от бинокля. — Барыги с юга без пушек на такие стрелки не ездят. Смотри и учись, как работает государство.
Спецназ ответил мгновенно. Без сантиментов. Длинная автоматная очередь прошила окно второго этажа. Кирпичная крошка брызнула во все стороны. Кто-то внутри истошно завопил.
Дверь дачи распахнулась. Двое кавказцев попытались прорваться к машинам. В руках у них блестели пистолеты. Они палили на бегу, вслепую, просто в сторону ослепляющих прожекторов.
Один из чекистов упал на колено. Короткая, расчетливая очередь и… Первый беглец споткнулся, словно налетел на невидимую стену. Он выронил ствол и рухнул лицом в сугроб. Второй затормозил, бросил пистолет и поднял руки вверх. Жить захотелось.
А что же наш герой Глеб Самойлович?
Он так и застыл возле открытой двери «Волги». Выстрелы лишили его дара речи и способности соображать. Он стоял, подняв свои пухлые ручки, и мелко, жалко трясся. Дорогая пыжиковая шапка слетела в снег.
Двое оперов подлетели к нему. Сбили с ног жестокой подсечкой. Заломали руки за спину. Защелкнули браслеты.
— Я не при делах! — визжал Глеб, глотая снег. — Мужики, вы не того берете! Хозяина нет!
— Разберемся, кто тут хозяин, — гаркнул опер, рывком поднимая его на ноги.
Подсадную утку тоже выволокли из машины и уложили мордой в плитку. Бойцы ворвались в дом. Оттуда донеслись крики, звон посуды, глухие удары. Спецура работала грубо, но эффективно. Упаковывали всех: и барыг, и охрану, и визжащих девочек по вызову.
Спустя десять минут всё стихло. Во дворе лежали связанные фигуранты. Из дома выносили коробки с деньгами и оружие. Смирнов сдержал слово. Операция прошла молниеносно.
Я опустил бинокль. Мой план сработал идеально.
— Уходим, Серега, — я похлопал Кабана по плечу. — Концерт окончен. Пора забирать гонорар.
Мы отползли вглубь леса. Сняли маскхалаты. Вышли на трассу и поймали попутку до города. Всю дорогу Кабан молчал. Он переваривал увиденное. Одно дело махать кулаками в подворотне. И совсем другое — видеть, как работает настоящая государственная машина по уничтожению криминала. Это поистине впечатляло.
На следующий день я снова спускался в бункер Штерна.
В «Красном кожевнике» стояла могильная тишина. Охранники на входе выглядели бледными и нервными. Шмонали меня так, будто искали атомную бомбу.
Я зашел в кабинет.
Лев Борисович сидел в кресле. Он словно постарел на десять лет за одну ночь. Лицо серое, под глазами мешки. Руки дрожат. Рядом мрачной тенью стоял Ручкин.
Я сел на диван. Молча.
Штерн поднял на меня воспаленные глаза.
— Ты был прав, Гена, — его голос дребезжал. — Ты, мать твою, был прав.
Он схватил со стола стакан с коньяком, выпил залпом.
— Глеб… Эта гнида. Эта крыса. Менты взяли их всех. Дачу штурмом брали. Стрельба была. Южных повязали. Глеба тоже взяли. И знаешь что?
Штерн нервно рассмеялся. Смех был похож на карканье.
— Мои люди в органах шепнули… Глеба повезли не в Петровку. Его повезли прямиком на Лубянку! Его пасли! Он реально сливал информацию. Если бы я туда поехал… Если бы ты меня не остановил…
Он закрыл лицо руками.
— Меня бы расстреляли, Гена. По совокупности. Хищение, контрабанда, валюта. К стенке бы поставили.
Я сохранял абсолютное спокойствие. Ни один мускул на моем лице не дрогнул. Я играл свою роль до конца.
— Лев Борисович, — я заговорил ровным, уверенным тоном. — Я вам говорил: моя гвардия землю роет. Мы слышим то, чего не слышат другие. Петров заигрался. Решил, что самый умный. Хотел сдать вас и сесть на ваше место. Но теперь он будет петь песни следователям Комитета.
Ручкин скрипнул зубами.
— Достать бы эту падлу в камере. Заточку ему в бок.
— Не достанешь, Семен, — я покачал головой. — На Лубянке свои порядки. До него не дотянуться. Да и не нужно. Пусть поет. Без вас он никто. Главное — вы на свободе. А дыры в логистике мы залатаем.
Штерн отнял руки от лица. Он посмотрел на меня. Взгляд его изменился. В нем больше не было снисходительности. В нем была почти мистическая вера в меня. Я спас ему жизнь. Я вытащил его из-под расстрела. Для него я стал пророком.
— Гена, — он встал. Подошел к сейфу. Повернул ключ. — Я никогда не забываю тех, кто делает мне добро.
Он вытащил из сейфа плотный бумажный сверток. Подошел ко мне. Положил сверток на журнальный столик.
— Здесь пять тысяч.
Пять тысяч рублей. В семидесятом году это была новенькая «Волга». Или кооперативная квартира. Для восемнадцатилетнего студента ПТУ это было состояние, от которого можно сойти с ума.
Я даже не моргнул. Спокойно взял сверток. Убрал во внутренний карман куртки.
— Благодарю, Лев Борисович. Гвардия оценит вашу щедрость. Мы купим нормальную экипировку. Нам нужны мотоциклы. Мы должны быть мобильными.
— Покупайте что хотите, — Штерн махнул рукой. — Ты теперь мой главный человек по улице. Глеба нет. Его место свободно. Но логистикой ты заниматься не будешь. Твое дело — безопасность. Зачисти мне район до блеска. Чтобы ни один мент, ни один барыга без твоего ведома не вздохнул. Баксана добей. Сровняй с землей.
— Сделаем, Лев Борисович. Всё будет по красоте.
Я встал. Кивнул Ручкину. Вышел из кабинета.
Я поднимался по ступенькам на улицу. Морозный воздух ударил в лицо. Сердце колотилось. Пять тысяч рублей жгли карман.
Я переиграл их всех. Я стравил бандитов с КГБ. Я убрал правую руку теневого короля. И я получил за это деньги, на которые смогу вооружить и одеть свою армию так, что мы станем реальной силой.
Майор Смирнов будет доволен. Я внедрился в самый центр. Штерн доверяет мне свою жизнь.
Теперь оставалось самое главное. Не заиграться. Не стать тем самым драконом, которого я собирался убить. Мои пацаны получают огромные деньги. Они почувствуют власть. И удержать их от соблазна пуститься во все тяжкие будет сложнее, чем перехитрить Комитет.

----------

Глава 13

«Сломанную мебель или расшатанные отверстия для шурупов заполняли спичками или деревянными щепками, смазанными клеем»
Маленькие хитрости
Декабрь семидесятого года окончательно перестал прикидываться ласковым дедушкой Морозом и превратился в злого вертухая на вышке. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету, падая в сугробы мелкими каменными комочками. Москва заиндевела, съежилась, спряталась за поднятыми воротниками тяжелых пальто и густым паром из теплотрасс.
Я сидел в нашей котельной, которая за эти месяцы превратилась из заброшенного подвала в настоящий штаб партизанского отряда. В углу уютно гудела печка-буржуйка, Михан с голым торсом, блестя от пота, яростно молотил по тяжелой груше, набитой песком. Шуруп ковырялся в проводах нашего нового усилителя, а Кабан, разложив на ящике газету, аккуратно чистил свою верную монтировку ветошью.
Пять тысяч рублей, полученных от Штерна, жгли карман недолго. Я вложил их в дело. Мы закупили нормальную спортивную форму — синие шерстяные костюмы с белыми полосками, которые нам достал через десятые руки Эдик-Америка. Достали настоящие боксерские перчатки, лапы. А главное — я купил «колеса». Две старые, но крепкие «Явы-350». Теперь мы были мобильны. Наша «Гвардия» из десяти человек превратилась в компактный, зубастый и очень злой спецназ.
— Командир, — Кабан оторвался от чистки железа. — Игорек, комсорг наш, опять змеей вьется. Сегодня в коридоре меня ловил. Предлагал путевку в «Артек»… ну, не в сам «Артек», а в какой-то лагерь актива в Подмосковье. Говорил, что ты нас в темные дела втягиваешь, а он — светлое будущее.
Я усмехнулся, расправляя плечи.
— И что ты ему ответил?
— Послал по известному адресу. Сказал, что мне под твоим началом интереснее, чем с его пионервожатыми хороводы водить. Но парень он скользкий. Подкапывается под тебя, Гена.
— Пусть копает, Серега. Яма глубокая получится — сам туда и рухнет.
Я встал и подошел к карте района, приколотой кнопками к кирпичной стене. Баксан после того замеса у ДК затаился. Его урки больше не лезли на рожон, но я знал — это затишье перед бурей. Штерн требовал результата. Он хотел полной монополии, и мы были его инструментом.
Но сегодня у меня была другая встреча. Интеллектуальная.
Я дошел до сталинки Марины Александровны. В подъезде пахло кошками и старым деревом. Поднялся на третий этаж, нажал на кнопку звонка.
Она открыла почти сразу. На ней был мягкий домашний халат, очки на кончике носа. Увидев меня, она расцвела.
— Гена! Проходи скорее. Холодно-то как…
В квартире у Марины был свой микромир. Полки до потолка забиты книгами, на столе — стопки рукописей, пахнет заварным кофе. Настоящим, не тем ячменным суррогатом из столовки.
— Садись, — она суетливо начала наливать кофе в маленькие чашечки. — Я раздобыла «Мастера и Маргариту». Это… это что-то невероятное, Гена! Про Иешуа, про Пилата… Ты должен прочитать.
Я сел в кресло, чувствуя себя как в засаде в тылу врага. В моем родном 2026-м Булгакова проходили в школе, а тут люди за эти страницы могли карьеры лишиться.
— Спасибо, Марина Александровна. Почитаю на досуге. Между разборкой двигателя и патрулированием.
Она присела напротив, глядя на меня своим восторженным взглядом.
— Ты опять иронизируешь. Почему ты так боишься показать, что ты умнее, чем хочешь казаться? Тот твой комментарий про Гегеля… Это же уровень академика!
Я отхлебнул горький кофе. Хорош, чертяка.
— Знаете, Марина Александровна, в некоторых кругах быть слишком умным — опасно для здоровья. Лишние знания умножают не только скорбь, но и количество дырок в организме.
Она вдруг протянула руку и коснулась моих костяшек — сбитых, в свежих ссадинах после вчерашней тренировки. Ее пальцы были тонкими и прохладными.
— Опять дрался? Зачем тебе это, Гена? У тебя ведь дар. Ты мог бы писать, исследовать…
Я мягко убрал руку.
— Кто-то должен делать и грязную работу, Марина Александровна. Чтобы такие, как вы, могли спокойно читать Булгакова и пить кофе. Ладно, мне пора.
Я забрал серую папку с самиздатом и вышел. Между нами была пропасть в десятилетия опыта. Она видела во мне «романтичного бунтаря», а я видел в ней гражданский объект, который нужно охранять. Не более того. Хотя… пахла она действительно здорово. Тонко так, волнующе.
На следующий день меня вызвал Штерн. На этот раз встреча была не в бане, а в его «официальном» кабинете в артели.
Лев Борисович выглядел триумфатором. Провал с пищекомбинатом был забыт, Глеб Петров надежно сидел в Лефортово, а значит, позиции «хозяина» только укрепились.
— Проходи, Гена, садись, — он указал на кресло. — Есть разговор. Важный.
Я сел, сохраняя на лице выражение легкой скуки.
— Слушаю.
— Ты знаешь Вахтанга Гогичашвили? Директора плодоовощной базы? — Штерн прищурился за золотыми очками.
У меня внутри словно ледяной иглой кольнуло. Но лицо осталось каменным.
— Слышал. Серьезный человек. Говорят, брат у него во вторых секретарях обкома ходит.
— Именно, — Штерн закурил дорогую сигару. — Вахтанг сидит на золотой жиле. Через его базу проходят такие потоки фруктов и овощей, что можно прокормить половину Европы. Но главное не в капусте, Гена. Главное в логистике. У него идеальная система складов и фур. Идеальная прикрышка.
Штерн выпустил густое облако дыма.
— Я хочу зайти на его базу. Мне нужно, чтобы мои фуры с тканями и кожей проходили через его терминалы под видом мандаринов или картошки. Это в разы увеличит наши обороты. Но Вахтанг… он упрямый баран. Гордый кавказец. Считает, что он сам по себе. Отказал моим людям.
— И что вы предлагаете? — спросил я, чувствуя, как сжимаются кулаки в карманах.
— Нужно оказать на него давление. Небольшое, но убедительное. Твои пацаны должны «зайти» на базу. Устроить там небольшой дебош. Побить пару грузчиков, разбить витрины в административном корпусе. А ты… ты придешь к нему как «решала». Скажешь, что в районе появились неуправляемые группировки, милиция не справляется, а ты можешь обеспечить безопасность. За определенный процент и… полное содействие моим грузам.
Штерн улыбнулся — хищно, как акула, почуявшая кровь.
— Вахтанг тебе верит. Ты его сына из воды достал. Он примет тебя с распростертыми объятиями. Сделай это, Гена. Это будет наш главный проект.
Я молчал. В голове проносились варианты. Предать Вахтанга? Человека, который стал мне почти отцом в этом времени? Который дарил Светочке персики и ящик Киндзмараули на каждый праздник? Никогда.
Но отказать Штерну сейчас — значит раскрыться. Значит провалить всё внедрение и подставить своих пацанов под ножи Ручкина.
— Я понял задачу, Лев Борисович, — ровно ответил я. — Нападение организуем красиво. Вахтанг созреет быстро.
Выйдя от Штерна, я направился прямиком на «явку».
Тир ДОСААФ был закрыт на ремонт, поэтому Смирнов назначил встречу в парке, у памятника какому-то революционеру.
Майор кутался в воротник плаща. Он выглядел злым и невыспавшимся.
— Докладывай, Мордов. Штерн задергался?
— Задергался, — я коротко пересказал приказ насчет базы Вахтанга. — Он хочет подмять логистику Гогичашвили. Если это случится, они создадут такой канал контрабанды, который вы будете перекрывать годами. И Штерн станет неприкасаемым.
Смирнов выругался сквозь зубы.
— Вахтанг под ударом. Плохо. Мы не можем его сейчас защитить официально — Штерн сразу поймет, что идет игра. Что предлагаешь?
— Я предлагаю тройную игру, Валерий Петрович. Я устрою «нападение», как того хочет Штерн. Но Вахтанг будет предупрежден. Мои парни — Кабан и остальные — будут играть роль «налетчиков Баксана». Наденут маски, будут орать, что они от Толика. Мы разнесем там пару сараев для вида.
Я посмотрел на майора.
— А вы в это время должны прижать самого Баксана. Взять его на чем угодно — на карманной краже, на дебоше. Закрыть его в КПЗ на трое суток. Чтобы у него не было алиби. Вахтанг после «налета» в панике придет ко мне. Я «героически» предложу ему защиту от Баксана. А Штерну доложу, что клиент созрел и готов к переговорам.
Смирнов задумался.
— Сложно. Много переменных. А если Вахтанг не пойдет на контакт? Если вызовет милицию и повяжет твоих пацанов?
— Вахтанг — кавказец. Он больше верит личным связям, чем казенным протоколам. К тому же, я ему жизнь сына должен. Сделаем всё по красоте. Только дайте мне гарантию, что Сидорчук со своим нарядом не приедет в разгар нашего «перформанса».
— Организуем, — Смирнов кивнул. — Действуй. Но помни, Гена: Штерн не дурак. Он будет проверять каждое твое слово.
Вечер перед «операцией» выдался напряженным. Я собрал Гвардию в котельной.
— Парни, сегодня работаем вслепую. Для всех — мы идем наказать Вахтанга по приказу Штерна. Но на самом деле… мы спасаем его.
Шуруп нервно дернул плечом.
— Ген, я чё-то не догоняю. Мы будем бить своих, чтобы спасти?
— Мы не будем их бить, Витя. Мы будем изображать. Маски на лица, никакой русской речи — только матерный сленг и крики про Баксана. Ломаем ящики, бьем стекла в весовой. В людей не целиться! Если охрана пальнет — уходим сразу. Наша задача — шум и паника. Чтобы Вахтанг поверил, что его базу штурмует банда отморозков.
Кабан хмыкнул, проверяя натяжение маски.
— Актеры погорелого театра, значит. Ну, Гена, ты и затейник.
Ночью мы выдвинулись. Плодоовощная база спала под слоем свежего снега. Огромные ангары казались серыми китами, выброшенными на берег.
Мы перемахнули через забор в дальнем конце, там, где не светил прожектор.
— Пошли! — шепнул я.
Михан высадил дверь в диспетчерскую плечом. Шуруп с азартом принялся крушить старые деревянные ящики из-под яблок, поднимая невообразимый грохот.
— Это вам от Баксана, барыги! — орал Кабан басом, меняя интонации. — Район теперь наш! Платить будете кровью!
Зазвенело разбитое стекло. Выбежал заспанный сторож с берданкой, но Михан ловко выбил у него оружие и толкнул в сугроб.
— Сиди тихо, дед, целее будешь!
Через пять минут всё было кончено. Мы растворились в темноте так же быстро, как и появились.
Утро застало меня в Универмаге. Я зашел к Зое Михайловне, изображая невинный интерес к свежему завозу икры. Светочка выглядела бледной. Она то и дело посматривала на телефон.
— Геночка, — она отвела меня в сторону. — Ты слышал? Ночью на базу Вахтанга напали. Разгромили там всё. Говорят, банда Баксана вернулась… Страшно-то как! Вахтанг в предынфарктном состоянии, Георгий Шавлович из обкома звонит каждые десять минут…
Я изобразил крайнюю степень озабоченности.
— Как напали? Да не может быть! Я же зачищал район…
В этот момент зазвонил телефон в подсобке. Зоя Михайловна сняла трубку, послушала секунду и побледнела.
— Гена… Это тебя. Вахтанг. Кричит… Просит тебя приехать немедленно.
Я сжал кулак. Первая фаза плана прошла успешно. Психологическая атака достигла цели.
Я примчался на базу через полчаса. Вахтанг сидел в разгромленном кабинете. Его мохнатые руки дрожали, когда он пытался прикурить сигарету. На полу валялись осколки стекла и перевернутые стулья.
— Гена! — он бросился ко мне, едва не сбив с ног. — Ты видел, что эти шакалы сделали⁈ Матерью клянусь, я их из-под земли достану! Они кричали, что они от Баксана! Что я должен им половину выручки!
Я усадил его в кресло, налил воды из графина.
— Спокойно, Вахтанг Шавлович. Выдохните. Я уже всё знаю.
— Что мне делать, Гена? Брат в ярости, хочет армию сюда ввести! Но это же скандал… Позор на всю Москву! Скажут — директор базы с бандитами не справился!
Я сел напротив него, доверительно наклонившись.
— Армия тут не поможет. Баксан — это тень. Его за руку не поймаешь. Но у меня есть идея.
Я сделал паузу.
— Вы знаете, что я держу свою Гвардию. Мои пацаны жесткие. Баксан нас боится. Если вы официально разрешите нам охранять периметр… если мы выставим свои посты… ни одна крыса сюда не сунется.
Вахтанг схватил меня за руку.
— Гена, дорогой! Забирай базу! Ставь своих людей! Любые деньги плачу! Только спаси мою честь и мой товар!
— О деньгах потом, — я мягко отстранился. — Но есть условие. Баксан — это не просто хулиган. За ним стоят серьезные люди из цеховиков. Им нужны ваши склады для перевалки своего товара. Чтобы отбиться от них окончательно, вам нужно заключить союз с кем-то не менее влиятельным.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Есть один человек. Лев Борисович Штерн. Он может договориться с Баксаном. Может сделать так, что база станет неприкасаемой зоной. Взамен ему нужно лишь немного… содействия в логистике. Только и всего. Подумайте об этом, Вахтанг Шавлович. Это единственный путь сохранить бизнес и жизнь.
Вахтанг замер. Его глаза затуманились. Он понял правила игры.
— Штерн, значит… Я слышал про него. Хитрая лиса. Но если ты говоришь, что это выход… Гена, я тебе верю как родному сыну. Веди своего Штерна. Будем разговаривать.
Вечером я докладывал Штерну.
— Клиент готов, Лев Борисович. Напуган до икоты. Думает, что Баксан завтра придет с огнеметами. Ждет вашего звонка.
Штерн довольно потер ладони.
— Молодец, Гена. Ты превзошел мои ожидания. Глеб Петров был бухгалтером, а ты — настоящий политик. Мы начинаем перевалку со следующей недели. Твоя доля в этом деле вырастет вдвое.
Он налил мне коньяка.
— Теперь ты — моя правая рука. А Ручкин… Ручкин будет твоим тылом. Наводи порядок на базе, ставь своих людей. Москва — наш город, Гена. Скоро мы будем открывать двери министерств ногами.
Я поднял бокал, глядя на свое отражение в темном янтарном напитке.
— За успех нашего безнадежного дела, Лев Борисович.
Выйдя на улицу, я почувствовал, как морозный воздух обжигает легкие. Я стоял в самом центре преступной паутины. Я сдал Вахтанга Штерну… Но я знал то, чего не знал Штерн.
На каждой фуре, которая теперь будет заезжать на базу, будет стоять «маячок» от Конторы. Каждый ящик с левой кожей будет учтен в журнале Смирнова. Я заглатывал наживку вместе с крючком, уводя Штерна на глубину, где его уже ждали волкодавы Комитета.
Но в этом танце была одна переменная, которую я не учел.
В ту же ночь, возвращаясь в общагу, я наткнулся на Игоря Вельтищева. Комсорг стоял у подъезда, нервно куря. Завидев меня, он не улыбнулся.
— Мордов, ты заигрался, — тихо сказал он. — Я знаю, что ты был на базе Вахтанга. Знаю, что там был погром. И я знаю, что ты теперь ходишь в шестерках у Штерна.
Я остановился. Пружина внутри сжалась.
— И что с того, Игорь Ростиславович?
— А то, что в райкоме сидят не только идиоты. У твоего Штерна есть враги в Партии. Очень серьезные враги. И они решили, что пора зачищать поле. Ты поставил не на ту лошадь, Гена.
Вельтищев выбросил окурок.
— Либо ты завтра приносишь мне всю информацию по складам Штерна и сдаешь его через меня, либо… твоя Светочка очень скоро узнает, что ее «герой» — обычный бандит и мародер. И поверь мне, в Универмаге ей после этого работать не дадут.
Я смотрел на это холеное, улыбающееся лицо и чувствовал, как внутри закипает чистая, первобытная ярость. Комсорг-карьерист решил сыграть в шантаж.
— Послушай меня, Игорь, — я подошел к нему вплотную, так что наши носы почти соприкоснулись. От него пахло страхом. — Твои угрозы стоят меньше, чем использованная салфетка. Не лезь в дела взрослых дядей. Твой уровень — грамоты выписывать. Оставайся на нем. Иначе ты можешь внезапно обнаружить, что твои документы об исключении из МГИМО дополнены справкой о нетрадиционной ориентации или валютных махинациях. В архивах КГБ много интересного лежит.
Вельтищев побледнел. Его челюсть задрожала.
— Ты… ты блефуешь…
— Проверь, если хочешь, — я легонько похлопал его по щеке. — Спи спокойно, комсомолец. И не забудь: завтра у нас репетиция в ДК. Ждем тебя с проверкой.
Я зашел в подъезд. Ситуация накалялась. Война шла на всех фронтах одновременно. КГБ, Штерн, Баксан, Комсомол… и Светочка, которую я должен был уберечь от всего этого безумия.
Я поднялся в комнату. Достал гитару. Провел по струнам. Звук был тревожным и резким.
Декабрь семидесятого подходил к концу. Впереди был Новый Год. Год, который я планировал начать с чистого листа. Но чтобы этот лист стал чистым, мне предстояло залить старый лист кровью врагов.
Я закрыл глаза. В памяти всплыла картинка из будущего: салюты над Красной Площадью, смеющиеся люди, мир… Я сделаю всё, чтобы этот мир наступил для Светочки и пацанов. Даже если мне придется ради этого стать самым страшным чудовищем в этом заснеженном городе.

----------

Глава 14

«Купили красивые сапоги, а они скользят как коньки? В СССР не было специальных накладок и спреев, поэтому выкручивались подручными средствами. Потрите подошву грубой наждачкой — появится текстура. Работает на резиновых и полиуретановых подошва».
Маленькие хитрости
Декабрь семидесятого года вцепился в Москву мертвой хваткой. Морозы стояли глухие, злые. Снег под ногами не хрустел, а визжал, как битое стекло. Дыхание мгновенно превращалось в белый пар. Иней толстым слоем оседал на воротниках и шапках-ушанках бегущих людей. Город съежился, спрятался за двойными рамами, укутался в дым из фабричных труб.
Мы торчали в учебном гараже ПТУ. Внутри было ненамного теплее, чем на улице. Изо рта шел пар. Мастер производственного обучения Иван Степанович злобно матерился, пиная покрышку нашего многострадального ГАЗ-51.
— Мертвый! Замерз насмерть, паразит! — старый танкист в сердцах хлопнул рукавицей по крылу. — Масло в картере в гудрон превратилось. Аккумулятор сел. Всё, практика тут отменяется. Ладно, берите лопаты, пошли снег кидать.
Витька Шуруп уныло шмыгнул красным носом. Перспектива махать лопатой на минус двадцати пяти никого не радовала.
Я спрыгнул с верстака. Застегнул куртку. Подошел к грузовику.
— Отставить лопаты, Иван Степанович, — я уверенно похлопал по ледяному капоту. — Сейчас мы этого зеленого крокодила реанимируем. Витя, тащи паяльную лампу из каптерки. Михан, бегом в столовую к тете Тоне, неси два ведра крутого кипятка. Прямо с плиты.
Мастер недоверчиво прищурился.
— Какая лампа, Мордов? Ты мне машину спалишь!
— Не спалю. Физика и химия, Иван Степанович, — я подмигнул. — У вас спирт технический в заначке есть? Грамм двести нужно.
Иван Степанович крякнул, но пошел к своему железному шкафчику. Выудил оттуда пузатую бутылку с мутной жидкостью.
Шуруп притащил паяльную лампу. Я разжег ее. Синее пламя с гулом ударило в бетонный пол. Я аккуратно засунул лампу под картер, соблюдая дистанцию. Густое, замерзшее масло начало медленно оттаивать. Запахло гарью и бензином.
Прибежал запыхавшийся Михан с двумя ведрами кипятка. Пар валил столбом. Мы залили воду в радиатор. Блок цилиндров радостно щелкнул, принимая тепло.
Я взял у мастера бутылку со спиртом. Открутил крышку бензобака. Плеснул туда ровно стакан.
— Спирт свяжет воду в бензопроводе, — пояснил я ошарашенному Шурупу. — Ледяная пробка растворится. Смесь станет горючей. Ну, Витя. Крути стартер.
Шуруп залез в ледяную кабину. Выжал сцепление. Повернул ключ.
Стартер натужно крякнул. Провернул коленвал раз. Другой. И вдруг мотор сыто рыкнул, чихнул сизым дымом и затарахтел. Ровно, уверенно.
— Работает! — завопил Шуруп, газуя.
Иван Степанович только руками развел.
— Ну, Мордов… Ты шаман. Настоящий шаман.
Я вытер руки промасленной ветошью. Шаман, не шаман, а старые армейские фокусы работают безотказно. В любой эпохе.
Я смотрел на работающий двигатель и думал о своей главной операции. Мой механизм тоже замерз. Игорек комсорг вставлял палки в колеса. Штерн ждал встречи с Вахтангом. Ситуация застыла. Значит, пришла пора плеснуть «градуса» и запустить эту махину.
Вечером я направился на плодоовощную базу.
Вахтанг Шавлович сидел в своем кабинете. После нашего подставного «налета» он выглядел скверно. Под глазами залегли темные круги. Директор курил одну сигарету за другой.
— Гена, дорогой, — он бросился мне навстречу. — Ну что? Ты говорил с этим… со Штерном?
— Говорил, Вахтанг Шавлович, — я сел на кожаный диван. — Он согласен. Дает вам полную гарантию безопасности. Баксан и его шакалы больше к базе на километр не подойдут. У Штерна всё схвачено.
Вахтанг тяжело выдохнул. Отер пот со лба.
— А что он хочет взамен? Такие люди просто так не помогают.
— Логистику, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Ему нужно, чтобы его фуры с товаром заходили на ваши склады. Пару часов на перегрузку. Документы у него свои. От вас нужно только открыть ворота и закрыть глаза.
Директор базы побледнел.
— Левый товар… Гена, это же статья. Если ОБХСС нагрянет?
— Не нагрянет, — мой голос звучал твердо и ровно. — У Штерна всё куплено. ОБХСС, милиция. Он неуязвим. А вот Баксан может прийти завтра. И не просто побить стекла. Он может пустить красного петуха. Сожжет склады к чертовой матери. Выбирайте.
Вахтанг долго молчал. Он был гордым человеком. Но страх за бизнес и семью перевесил. Он сломался.
— Хорошо. Веди его. Будем разговаривать.
Встречу назначили на нейтральной территории. Дорогой ресторан «Арагви» в центре Москвы. Отдельный кабинет. Тяжелые портьеры, хрусталь, крахмальные скатерти.
Я приехал заранее. Проверил периметр. Мои пацаны дежурили у входа в ресторан. Красные повязки дружинников сняты. Сегодня они работали как моя личная охрана.
Штерн появился ровно в восемь. На нем был строгий черный костюм. Золотые очки поблескивали. За его спиной маячил Ручкин — его цепной пес. Его тоже бы не мешало прижать к ногтю, но я пока не мог придумать, как это сделать.
Вахтанг приехал через пять минут. Он явно нервничал. Теребил пуговицу на пиджаке.
Мы сели за круглый стол. Я занял место посередине. Буферная зона. Переговорщик.
Официант принес коньяк и закуски. После этого мгновенно испарился.
Штерн взял бокал. Посмотрел на Вахтанга оценивающим взглядом.
— Наслышан о вас, Вахтанг Шавлович. Уважаемый человек. Серьезный руководитель. Жаль, что обстоятельства нашего знакомства такие… тревожные.
— Обстоятельства плохие, Лев Борисович, — Вахтанг не стал пить. — Бандиты совсем страх потеряли. Гена сказал, вы можете помочь.
Штерн тонко улыбнулся.
— Гена — умный парень. Он знает, к кому обращаться. Я могу решить вашу проблему. Баксан исчезнет. Ваша база станет неприкасаемой зоной. Мои люди обеспечат тишину. Вы сможете спать спокойно.
— Условия Гена мне озвучил, — Вахтанг нахмурился. — Левый товар. Перегрузка. Лев Борисович, я рискую головой.
— Мы все рискуем, — Штерн подался вперед. Его голос стал жестким, гипнотическим. — Мы живем в стране, где честно заработать нельзя. Система душит нас. Мы берем то, что принадлежит нам по праву. Мой товар — это качество. Это деньги. Вы получите свой процент за транзит. Хороший процент. И полную безопасность.
В кабинете повисла тишина. Я сидел неподвижно. Мой мозг работал как вычислительная машина. Я видел, как ломается Вахтанг. Он принимал новые правила игры.
А я знал главное. Я уже передал майору Смирнову все номера фур Штерна. Я дал Конторе полный расклад по маршрутам. КГБ уже плел свою паутину. База Вахтанга станет той самой мышеловкой, в которой Штерн оставит свои зубы.
— По рукам, — Вахтанг тяжело выдохнул. Он поднял бокал с коньяком.
Штерн довольно улыбнулся. Они чокнулись. Звон хрусталя прозвучал как приговор.
Механизм запустился. Двигатель прогрелся и пошел набирать обороты.
На следующий день я приехал в училище. Настроение было вполне себе боевое. Пора было решать проблему с комсоргом.
Игорь Вельтищев перешел красную черту. Он угрожал моей Светочке. Шантажировал меня. Он думал, что может играть с огнем и не обжечься. Ошибка новичка.
Я пнул дверь кабинета Комитета Комсомола ногой. Дверь с грохотом распахнулась.
Игорек вздрогнул. Он сидел за столом, заполнял какие-то бланки.
— Мордов! Ты что себе позволяешь⁈ Выйди и зайди как положено!
Я закрыл дверь на защелку. Медленно подошел к столу. Оперся на него кулаками.
— Как положено заходят к людям, Игорь. А ты — гнида.
Вельтищев побледнел. Он попытался вскочить, но я жестко положил ладонь ему на плечо. Вдавил обратно в кресло.
— Сидеть.
— Ты… ты ответишь за это! — зашипел комсорг. — Я звоню в райком! Я вас распущу! Я твою девку с работы выкину!
Я усмехнулся. Сунул руку во внутренний карман куртки. Достал серый, невзрачный конверт. Бросил его на стол перед Вельтищевым.
— Открывай. Читай.
Игорек дрожащими руками взял конверт. Достал сложенные листы бумаги. Это были качественные фотокопии. Майор Смирнов работал четко. Контора умеет добывать компромат.
Глаза комсорга забегали по строчкам. Его лицо из бледного стало пепельно-серым. Губы задрожали.
Там была выписка из его закрытого личного дела. Рапорт КГБ по МГИМО. Подробный отчет о его валютных махинациях с иностранными студентами. Показания свидетелей. И самое главное — его собственная подписка о сотрудничестве с органами. Игорек был мелким стукачом. Сексотом. Его выперли из института за жадность, а теперь он пытался строить из себя идейного вождя.
— Откуда… откуда это у тебя? — прошептал он, роняя листы на стол.
— Из леса вестимо, — я забрал бумаги, аккуратно убрал обратно в конверт. — У меня длинные руки, Игорь. Очень длинные.
Я обошел стол. Встал у него за спиной. Наклонился к самому уху.
— Значит так, гнида. Ты больше никогда. Слышишь? Никогда не смеешь произносить имя Светланы. Если ты хотя бы косо посмотришь в сторону рыбного отдела — эти бумаги лягут на стол первому секретарю райкома. А копии полетят в партком. Твоя карьера закончится на лесоповале в тайге. Ты будешь валить кедры двуручной пилой. Один! Дошло?
Он судорожно закивал. Пот катился по его лицу градом.
— Понял… Я всё понял, Гена… Я не буду…
— Вот и умница, — я похлопал его по щеке. — А теперь о приятном. Завтра вечером наш концерт в ДК Железнодорожников. Тексты я утверждать не буду. Мы будем играть то, что хотим. А ты будешь сидеть в первом ряду. Будешь хлопать в ладоши и улыбаться. Будешь изображать гордость за передовую комсомольскую молодежь. Справишься с ролью?
— Справлюсь… — пропищал он.
— Отлично. Работай, комсорг.
Я вышел из кабинета. Дышать стало легко. Я вырвал ему ядовитые зубы. Тыл был обеспечен. Никто больше не угрожал Свете.
Оставалось только ударить по струнам.
ДК Железнодорожников был пафосным, нафталиновым местом. Бордовые бархатные шторы, тяжелые люстры под потолком, скрипучий дубовый паркет. Запах пыли и советского официоза.
В зале собралось человек триста. Местная молодежь, работяги, комсомольский актив. В первом ряду, как я и обещал, сидел бледный, потный Игорь Вельтищев. Рядом с ним несколько серьезных дядей из райкома.
Светочка сидела в пятом ряду. На ней было новое красивое платье. Она смотрела на сцену сияющими глазами.
Кабан и Михан стояли по краям сцены. Мрачные, здоровые. Настоящая служба безопасности. Слава Джими колдовал за своим пультом. Он притащил сюда лучшую аппаратуру. Огромные колонки угрожающе чернели по краям рампы.
Мы вышли на сцену.
Давид сел за барабаны. Витька Шуруп перекинул ремень басухи. Я подошел к микрофону. Взял свою самопальную электрогитару.
В зале стоял гул. Люди ждали ВИА «Голубые гитары» или что-то в этом духе. Они ждали песен про стройки и любовь к родине.
Я посмотрел на Игоря в первом ряду. Подмигнул ему. Он нервно сглотнул.
— Добрый вечер, товарищи! — мой голос ударил из колонок, заставив пыль посыпаться с бархатных штор. — Сегодня мы сыграем вам правду. Песню о тех, кто дергает за ниточки. Песню о кукловодах.
Я кивнул Давиду.
Четкий, жесткий ритм прорезал тишину зала. Я ударил по струнам. Мощный, перегруженный фуззом гитарный рифф взорвал акустику ДК.
Это была не эстрада. Это был чистый, первобытный драйв. Машина Времени. «Марионетки». Андрей Макаревич напишет этот хит через несколько лет. Но сегодня эта песня должна была стать гимном моего поколения.
— Лица стерты, краски тусклы! — мой голос, хриплый и злой, полетел в зал. — То ли люди, то ли куклы! Взгляд похож на взгляд, а тень на тень!
Шуруп рвал струны на басу. Звук был тяжелым, качающим.
Зал оцепенел. Дяди в костюмах в первом ряду вытянули шеи. Они не понимали. Текст бил прямо по их системе. По их укладу жизни.
— Я устал и отдыхаю. В балаган вас приглашаю. Где куклы так похожи на людей!
Я шагнул к краю сцены. Навис над первым рядом. Мой взгляд вонзился в потеющего комсорга.
— Арлекины и пираты, циркачи и акробаты! И злодей, чей вид внушает страх!
Я рубил аккорды. Энергия сцены текла по венам. Я видел, как молодежь в задних рядах начинает качать головами в такт. Как просыпается в них живая искра. Они узнавали себя. Они узнавали своих начальников.
— Волк и заяц, тигры в клетке. Все они марионетки! В ловких и натруженных руках!
Припев взорвал зал. Звук был таким плотным, что дрожали стекла в огромных окнах ДК.
Игорь Вельтищев сидел ни жив ни мертв. Он понимал, что это идеологическая диверсия. Но он ничего не мог сделать. Он был на крючке.
— Кукол дергают за нитки, на лице у них улыбки! — ревел я в микрофон. — И играет клоун на трубе! А в процессе представленья создается впечатленье, что куклы пляшут сами по себе!
Я выдал длинное, визжащее соло на гитаре. Пальцы летали по грифу. Музыка рвала цепи. Музыка ломала шаблоны.
Когда прозвучал последний аккорд, в зале повисла гробовая тишина. Люди переваривали услышанное. Дяди из райкома сидели с открытыми ртами.
И тут галерка взорвалась.
Свист. Овации. Топот ног. Молодежь вскочила с кресел. Они кричали, аплодировали. Это был восторг освобождения.
Игорь Вельтищев, подчиняясь стадному инстинкту и страху перед моим компроматом, медленно поднял руки. Начал хлопать. За ним неуверенно захлопали партийные функционеры.
Мы победили. Мы сломали их на их же территории.
Я отложил гитару. Спустился со сцены. Подошел к пятому ряду. Света стояла, прижимая руки к груди. Ее глаза сияли так ярко, что могли бы осветить весь этот темный город.
Я взял ее за руку.
— Пойдем отсюда. Здесь становится душно.
Мы вышли на улицу.
Ночной мороз обжег щеки. Снег искрился под светом фонарей. Тишина казалась оглушительной после грохота динамиков.
Света прижалась ко мне. Спрятала замерзший нос в воротник моей куртки.
— Гена… Это было… Я не знаю, как сказать. Это было страшно и прекрасно. Ты как будто весь мир перевернул.
Я обнял ее. Вдохнул запах ее волос.
— Мир давно пора перевернуть, Светик. Иначе он заплесневеет.
Мы медленно пошли по заснеженной аллее. Фонари отбрасывали длинные тени.
Я чувствовал себя всемогущим. Комсорг нейтрализован. Штерн и Вахтанг заглотили наживку. Музыкальная революция началась.
Вдруг впереди, в тени арки, мелькнул силуэт. Огонек сигареты вспыхнул и погас.
Человек отделился от стены. На нем был серый плащ.
Я инстинктивно задвинул Свету за спину.
— Погода улучшается, Мордов, — негромко произнес знакомый голос.
Майор Смирнов.
Я расслабился.
— Света, постой здесь минутку. Встретил знакомого.
Я подошел к майору.
— Валерий Петрович. Ночью по паркам гуляете?
Смирнов затушил сигарету. Его лицо было серьезным.
— Первые фуры Штерна пошли на базу Гогичашвили. Мы зафиксировали маршруты. Наружка ведет их до самых подпольных цехов. Ты сработал идеально.
Он посмотрел мне в глаза.
— Через три дня мы берем их всех. Штерна, Ручкина, всю верхушку. Готовься, Гена. Это будет жесткая посадка. Твоя задача — в момент захвата быть рядом со Штерном. И выжить.
Я кивнул. Три дня. До финала оставалось три дня.
— Я буду готов, командир.
Смирнов развернулся и растворился в темноте.
Я вернулся к Свете. Взял ее под руку.
— Всё в порядке? — тревожно спросила она.
— Всё отлично, родная. Просто старый знакомый. Спрашивал дорогу.
Мы пошли дальше. Снег скрипел под ботинками. Декабрьская ночь была холодной, но внутри меня горел огонь. Я залил спирт в замерзший механизм. Двигатель завелся. И теперь эта машина неслась на полных парах к своему неизбежному финалу.
Я прижал к себе девчонку. Завтра будет новый день. И я собирался прожить его так, чтобы никому не было стыдно. Старый солдат готовился к своему последнему бою в этой зимней Москве.

----------

Глава 15

«Если в доме была гвоздика, значит, хозяйка любила ароматную выпечку. Но мужская половина знала ей другое применение. Достаточно было пожевать пару сухих бутонов, и во рту оставался стойкий пряный аромат. Он перебивал перегар так, что даже на близком расстоянии собеседник чувствовал только специю. Но есть один минус. У гвоздики вкус довольно жгучий и быстро надоедает, зато эффект держится дольше, чем от лаврового листа, около двух часов».
Маленькие хитрости
Декабрь тысяча девятьсот семидесятого года перевалил за экватор. Москва замерла в предвкушении Нового года. В воздухе отчетливо запахло хвоей, мандаринами и тем особым, щемящим советским ожиданием чуда. В магазинах выстраивались бесконечные, угрюмые очереди за майонезом «Провансаль», зеленым горошком и «Советским» шампанским. Женщины скупали дефицит. Мужики прятали по гаражам и балконам заначки с водкой, чтобы потом похмелиться или зайти к товарищу «за солью».
Мороз стоял лютый. Столбик термометра по ночам падал до минус двадцати пяти. Снег под ногами скрипел так громко, что казалось, будто идешь по битому стеклу. Пар валил изо рта густыми клубами.
Для простого студента ПТУ Гены Мордова это было время готовиться к зимней сессии. Для ветерана спецназа и командира уличной бригады это было время наносить решающие удары.
Операция по внедрению в империю теневого миллионера Штерна шла полным ходом. Первая фигура покинула доску. Скользкий логист Глеб Петров надежно парился в камерах Лефортово. Смирнов и его чекисты сработали чисто.
Но у Штерна оставалась правая рука. Семён Васильевич Ручкин. Бывший вертухай, отмороженный силовик, палач и цепной пес цеховика. Угрюмый буйвол с пудовыми кулаками и мертвым взглядом. Пока Ручкин находился рядом со Штерном, добраться до самого «хозяина» было невозможно. Пес порвет любого, кто слишком близко подойдет к горлу его владельца.
Значит, пса нужно было усыпить. Причем сделать это так, чтобы хозяин сам, своими руками, подсыпал отраву.
Я сидел в теплом, насквозь пропахшем соляркой и горячим чаем учебном гараже. Мои парни возились с двигателем старого ЗИЛа. Я смотрел на их перемазанные мазутом лица и прокручивал в голове комбинацию. Идея созрела кристально ясная, жесткая хотя и абсолютно рабочая.
Я спрыгнул с верстака. Накинул куртку.
— Кабан, Шуруп. Заканчивайте с карбюратором. Вечером тренировка отменяется. Есть оперативное задание.
Серега вытер руки ветошью. Его глаза радостно блеснули.
— Кого щемить будем, командир?
— Никого. Сегодня будете работать наружным наблюдением. Моими глазами и ушами. Вечером пойдете к ресторану «Арагви». Внутрь не соваться. Встанете на улице, поближе к освещенному входу. Будете курить, болтать про девчонок. Ваша задача — срисовать одного человека. Семёна Ручкина. Вы его знаете.
Шуруп нервно сглотнул.
— Ручкина? Этого мясника Штерна? Ген, а если он нас спалит?
— Не спалит. Он будет слишком занят мыслями о больших деньгах. Как только он зайдет в ресторан, засекаете время. Как выйдет — тоже засекаете по часам. И с кем выйдет. Всё. Больше от вас ничего не требуется. Вы просто случайные прохожие, которым приспичило в это время пошляться у ресторана. Поняли?
Пацаны кивнули. Я развернулся и вышел на морозную улицу.
Первым делом мне нужен был Вахтанг Шавлович.
Плодоовощная база жила своей шумной, суетливой жизнью. Фуры рычали двигателями, становясь на ворота. Из них выгружали горы капусты и ящиков с яблоками. В кабинете директора было жарко натоплено. Пахло свежезаваренным чаем.
Вахтанг встретил меня как родного. Он обнял меня за плечи, усадил в кожаное кресло.
— Гэна-джан! Дорогой! Какой гость! Мандарины будешь? Сладкие, как мед, только из Абхазии привезли!
— От мандаринов не откажусь, Вахтанг Шавлович. Но я по делу. По очень серьезному делу.
Я взял оранжевый фрукт. Начал неторопливо счищать кожуру. Эфирные масла брызнули в воздух. Защипало в носу.
— Наше сотрудничество со Штерном идет гладко. Ваши склады работают. Товар переваливается. Вы довольны?
Директор базы довольно потер пухлые руки.
— Ну как доволен, Гэна. Штерн держит слово. Баксан исчез, как дурной сон. Деньги капают. Всё тихо, всё по закону… ну, почти по закону.
— Это хорошо. Но есть одна заноза. Семён Ручкин.
Улыбка Вахтанга слегка померкла. Кавказцы хорошо разбираются в людях. Ручкина он откровенно побаивался и недолюбливал.
— Этот амбал? Собака бешеная. Смотрит так, будто зарезать хочет. А что с ним?
— С ним проблема, Вахтанг Шавлович. Он слишком много берет на себя. Глеба Петрова больше нет. Ручкин почувствовал власть. Он считает себя вторым человеком после Штерна. И он хочет контроля над вашими складами. Прямого контроля.
Я положил дольку мандарина в рот. Вкус был кисло-сладким. Идеальным.
— Он начнет давить на ваших кладовщиков. Начнет требовать дополнительный процент лично себе в карман. Мимо кассы Штерна. У него ведь на самом деле огромные амбиции.
Вахтанг нахмурил густые брови. Его южная кровь вскипела.
— Вай! Какой процент⁈ Мы со Штерном по рукам ударили! Я с шестерками дела не веду! Я ему ноги переломаю, если он сунется!
— Не надо ломать ему ноги. Это вызовет конфликт со Штерном. Мы поступим изящнее. Мы позволим Штерну самому убрать эту проблему.
Я подался вперед. Мой голос стал тихим и деловым.
— Вахтанг Шавлович. Вы сегодня вечером позвоните Ручкину. Лично ему. Не Штерну. Скажете, что есть разговор тет-а-тет. Очень деликатный. Пригласите его в ресторан «Арагви». Часов на восемь.
Директор базы непонимающе заморгал:
— В ресторан? Эту собаку? Зачем? О чем мне с ним говорить?
— О деньгах. О больших, левых деньгах. Вы намекнете ему, что у вас есть канал поставки дефицитной икры и балыка на новогодние праздники. Скажете, что хотите пустить этот товар в обход общего котла. Только для своих. И предложите ему долю за обеспечение силового прикрытия этой сделки втайне от Штерна.
Вахтанг открыл рот. Он был опытным торговцем и моментально понял суть ловушки.
— Гэна… Ты хочешь подставить его. Ты хочешь проверить его на вшивость. А если он откажется? Если побежит и всё расскажет Штерну?
— Не побежит, — я жестко усмехнулся. — Жадность — это страшный порок. Ручкин всю жизнь ходит в шестерках. Он копается в дерьме за гроши, пока Штерн гребет миллионы. Он завидует своему хозяину черной завистью. Запах легких, больших денег отключит ему мозги. Он приедет, выслушает вас… и согласится.
Я встал. Оправил куртку.
— Вы просто поужинаете с ним. Выпьете коньяка. Поговорите об этой левой схеме. Пообещаете горы золота. А дальше в игру вступлю я. Я сделаю так, что Штерн узнает об этой встрече. Узнает в правильном свете.
Вахтанг смотрел на меня с нескрываемым восхищением:
— Гэна… Иногда мне кажется, что тебе не восемнадцать лет. Тебе лет сто. Ты дьявол, Гэна. Умный, хитрый дьявол.
— Я просто хочу, чтобы мои друзья спали спокойно, Вахтанг Шавлович. Звоните Ручкину.
Я вышел с базы. Мороз ударил в лицо. План был запущен. Теперь оставалось самое сложное — сыграть свою партию перед главным зрителем.
Вечером я заглянул в подвал Дома культуры. Там вовсю кипела жизнь. Слава Джими колдовал за пультом. Давид и Шуруп репетировали новую ритм-секцию. Звук был плотным, тяжелым. Наша первая бобина уже пошла в народ. Мы становились легендой района.
Я посидел полчаса на старом диване. Послушал музыку. Успокоил нервы, сам поиграл. Музыка всегда помогала мне очистить разум перед боем.
Затем я встал. Пора.
Я поймал такси. Мотор натужно завыл, унося меня в сторону артели «Красный кожевник».
Бункер Штерна встретил меня привычным запахом дорогого табака и легким гулом вентиляции. Охрана на входе кивнула мне, как своему. Я спустился по ступенькам. Постучал в массивную дубовую дверь.
— Войдите, — раздался глухой голос Льва Борисовича.
Я зашел. Кабинет освещался только настольной лампой с зеленым абажуром. Штерн сидел в кресле. Он выглядел уставшим. Тень от абажура падала на его лицо, пряча глаза.
— А, Генадий. Проходи. Присаживайся.
Я сел на кожаный диван. Расстегнул куртку.
— Добрый вечер, Лев Борисович. Как здоровье? Как дела?
— Дела идут понемногу. Органы после того налета на даче вроде успокоились. Следствие идет, но к нам ниточки не тянутся. Ты тогда спас империю, Гена. Я это помню.
Он достал из ящика бутылку армянского коньяка. Налил две рюмки. Одну пододвинул мне.
— Выпей. Мороз на улице страшный.
Я взял рюмку. Пригубил.
— Мороз — это полбеды. Хуже, когда мороз пробирается в отношения между людьми.
Штерн замер с рюмкой у губ. Его взгляд мгновенно сфокусировался на мне. Он был параноиком. Он улавливал малейшие изменения интонации.
— Что ты имеешь в виду? Твои парни опять с кем-то сцепились?
Я поставил рюмку на стол. Тяжело вздохнул. Изобразил крайнюю степень душевного дискомфорта. Я потер переносицу, опустил глаза.
— Лев Борисович… Я человек прямой. Я не умею плести интриги. Вы мне доверились. Вы платите мне хорошие деньги. Я отвечаю за вашу безопасность.
— Ближе к делу, Мордов, — голос Штерна стал холодным и колючим.
— Мои парни сегодня патрулировали центр. У них там свои маршруты, свои девчонки. Гуляли возле ресторана «Арагви».
Я сделал паузу.
— Они видели там интересную встречу. Очень странную встречу.
Штерн напрягся. Он подался вперед.
— Кого они видели?
— Они видели Вахтанга Шавловича. Директора базы. Он подъехал на своей «Волге». А через пять минут к ресторану подошел другой человек. Он озирался. Кепку на глаза натянул. Но Кабан у меня глазастый. Он его срисовал на сто процентов.
Я поднял взгляд на Штерна.
— Это был Семён Ручкин. Ваш Семён.
В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина. Было слышно только тихое тиканье дорогих швейцарских часов на запястье Штерна.
Лицо теневого миллионера окаменело. Мускул на скуле нервно дернулся.
— Ручкин? В «Арагви»? С Вахтангом?
— Да, Лев Борисович. Они зашли внутрь. Просидели в отдельном кабинете два часа. Потом разошлись. По одному. В разные стороны.
Я откинулся на спинку дивана.
— Я бы не стал вам ничего говорить. Может, они просто водку пили. Но вы сами меня учили: совпадений в нашем бизнесе не бывает. Глеб Петров уже попытался вас слить. Семён — ваш второй человек. Он знает всю силовую структуру. Он знает графики отгрузок. Он знает базу Вахтанга.
Штерн медленно опустил рюмку на стол. Его руки едва заметно дрожали. Паранойя, которую я аккуратно подогревал, вспыхнула с новой силой.
— Семён… Мой верный пес Семён… — прошептал Штерн. Голос его сорвался на сиплый хрип.
— Собаки иногда кусают хозяев, Лев Борисович, — я ударил в самое уязвимое место. — Если их перестают кормить мясом или если чужой дядя предложит кусок пожирнее. Вахтанг — человек богатый, со связями в Астрахани. У него может быть неучтенный товар. Красная икра, балыки. Зачем Вахтангу делиться с вами огромной долей, если он может договориться напрямую с вашим силовиком? Ручкин обеспечит ему криминальную крышу. Вахтанг обеспечит товар. А вы… вы останетесь не у дел.
Я добивал его аргументами. Жесткими. Логичными.
— А если Ручкин решит, что вы ему вообще больше не нужны? Он знает, где лежат ваши деньги. Он знает ваши подпольные цеха. Ему достаточно сделать один анонимный звонок на Петровку. Вы сядете. А он станет хозяином вашей империи. И Вахтанг ему в этом поможет.
Штерн вскочил с кресла. Он заметался по кабинету. Его лицо покраснело. Вены на шее вздулись.
— Сука! Какая же сука! — зашипел он, ударив кулаком по дубовой панели. — Я его из дерьма вытащил! Он же на зоне баланду хлебал! Я дал ему всё! Квартиру, машину, деньги!
Он резко остановился. Повернулся ко мне. В его глазах горел безумный, первобытный огонь. Это был взгляд загнанного в угол зверя.
— Ты уверен, Гена? Твои парни точно не ошиблись?
— Кабан готов поклясться на крови, — невозмутимо ответил я. — Можете спросить у Вахтанга. Но он вам соврет. Скажет, что случайно встретились.
— Я не буду никого спрашивать! — Штерн схватил со стола тяжелое мраморное пресс-папье. Сжал его так, что побелели костяшки. — Спрашивают менты на допросах. В нашем деле вопросы задают пули.
Он тяжело задышал. Упал обратно в кресло. Отер пот со лба.
— Глеб оказался крысой. Теперь Семён решил меня кинуть. Они думают, я старый. Думают, я слабый. Я им покажу слабость. Я им такую слабость покажу, что они в аду кровью умоются.
Штерн посмотрел на меня. Его взгляд стал пронзительным. Оценивающим.
— Гена. Ты единственный, кто меня ни разу не подвел. Твои парни работают как часы. Ты спас меня от засады КГБ. Ты предупредил меня сейчас. Я доверяю тебе.
Я молча кивнул. Моя ставка сыграла. Власть сама плыла мне в руки.
— Семёна нужно убрать, — Штерн произнес это будничным, сухим тоном. Так говорят о необходимости вынести мусор или починить кран. — Тихо. Без шума. Без следов.
Он наклонился вперед.
— Твои парни справятся?
Я ожидал этого вопроса. Я был готов к нему.
Но я не собирался марать руки Кабана и Михана реальным убийством. Одно дело уличная драка, сломанные носы и ребра. И совсем другое — заказное, хладнокровное убийство. За такое статья расстрельная. Да и психику пацанов я ломать не хотел. Они дружинники-беспредельщики, а не киллеры.
— Справятся, Лев Борисович, — я спокойно посмотрел ему в глаза. — Они кому угодно голову открутят. Но есть нюанс. Ручкин — тертый волк. Он всегда ходит со стволом. Он нюхал порох на зоне. Мои пацаны молодые. Они полезут на него с монтировками. Начнется пальба. Будут трупы, будет милиция, будет шум на весь район. Вам нужен этот шум?
Штерн нахмурился.
— Нет. Шум мне не нужен. Всё должно быть тихо. Словно он испарился.
— Вот именно, — я поддержал его мысль. — Грязную работу должны делать профессионалы. У вас же наверняка есть контакты серьезных людей. «Чистильщиков». Людей, которые решают такие вопросы без шума и пыли. Пусть они всё сделают.
Я сделал небольшую паузу. Добавил свой главный козырь.
— А я и моя гвардия выступим в роли наживки и обеспечения периметра. Мы выманим его в нужное место. Организуем тишину. А ваши профи сделают один точный удар. И концы в воду.
Штерн долго смотрел на меня. Он взвешивал риски. Мое предложение было идеальным. Оно снимало с него подозрения в моей некомпетентности и гарантировало чистый результат.
— Хорошо, — наконец кивнул миллионер. — У меня есть такие люди. Два человека. Бывшие военные. Работают чисто. Инсценируют несчастный случай или бесследное исчезновение.
Он достал из ящика стола блокнот. Быстро набросал несколько строк.
— Слушай план, Гена. Завтра вечером. За городом, по Горьковскому шоссе, есть заброшенный складской комплекс старого лесозавода. Место глухое. Лес кругом. Я пошлю Семёна туда. Скажу, что пришла крупная партия импортного оборудования из Риги. Оборудование левое, разгружать надо ночью. Скажу, что доверяю этот груз только ему лично.
Штерн зло усмехнулся.
— Он поедет. Жадность его погонит. Он подумает, что это шанс урвать свой кусок.
— А мы? — спросил я.
— А вы с пацанами приедете туда на час раньше. Встанете в оцепление вокруг складов. Проверите, чтобы не было случайных патрулей. Внутрь ангара не заходить. Там будут ждать мои люди. Как только машина Ручкина заедет внутрь — ворота закрываются. Вы держите периметр. Если он попытается вырваться — глушите его. Но это вряд ли. Те двое свою работу знают.
Штерн оторвал листок с нарисованной схемой. Протянул мне.
— Понял задачу?
— Так точно, Лев Борисович. Всё сделаем по красоте. Периметр будет глухим. Ни одна мышь не проскочит.
Я взял листок. Спрятал во внутренний карман.
Встал. Кивнул Штерну.
— До завтра.
Я вышел из бункера. Морозный воздух снова ударил в легкие. Снег кружился под светом фонарей.
Я шел по пустой ночной улице. Сердце билось ровно, как хронометр. Комбинация разыграна как по нотам. Штерн своими руками заказал своего лучшего силовика. Он сам назначил место и время. Он сам послал туда киллеров.
И он даже не подозревал, что в этой темной, заснеженной многоходовочке он уже проиграл.
Я дошел до первого же телефона-автомата. Бросил двухкопеечную монету в щель. Набрал номер. Трубку сняли после первого гудка.
— Слушаю, — раздался сухой, уставший голос майора Смирнова.
— Погода ухудшается, Валерий Петрович, — я произнес условную фразу. — Ожидаются сильные осадки на Горьковском шоссе. Завтра ночью. Заброшенный лесозавод.
Я услышал, как на другом конце провода чиркнула зажигалка. Смирнов прикуривал.
— Я тебя понял, Гена. Подробности?
— Штерн заказал Ручкина. Завтра Семён поедет туда один. Внутри ангара его будут ждать двое ликвидаторов от Штерна. Огнестрел вероятен на сто процентов. Мои парни держат внешний периметр.
Я сделал жесткую паузу.
— Товарищ майор. Это идеальная возможность. Вы берете ликвидаторов с поличным на попытке убийства. Вы берете Ручкина. Оказавшись в наручниках и поняв, что хозяин заказал его, Ручкин запоет как курский соловей. Он сдаст Штерна со всеми потрохами. Всю бухгалтерию, все схемы, все имена купленных чиновников. Это будет конец империи.
— Понял тебя, Мордов. — голос Смирнова лязгнул профессиональным металлом. Спецслужбист почуял кровь крупной дичи. — Опергруппа будет на месте. Мы обложим этот завод так, что комар не пролетит. Сработаем чисто.
— Главное условие, Валерий Петрович, — напомнил я ледяным тоном. — Моих парней на периметре не трогать. Мы растворимся в лесу за минуту до вашего штурма. Увижу, что вяжут моих — я подниму такой шум, что Ручкин уйдет.
— Не угрожай мне, студент, — хмыкнул майор. — Договор в силе. Своих не трогаем. Отбой связи.
Гудки. Я повесил трубку.
Снег продолжал падать. Я постоял немного в будке телефона-автомата.
Завтра ночью всё решится. Зверь будет повержен. Моя армия пройдет боевое крещение страхом, но останется на свободе. Я уберу угрозу с этих улиц.
Я вышел в метель. Закурил. Дым смешался с морозным паром.
Я думал о Светочке. О том, как мы будем встречать этот Новый год. В чистом городе. Без Баксана. Без Штерна. Без страха за завтрашний день.
Но расслабляться было рано. Завтра мне предстоял последний, самый опасный акт этого балета. И станцевать его нужно было безупречно. Иначе пулю получу я сам.

----------

Глава 16

«Как отмыть пятна от травы. Летом дети приходят с улицы в зеленых коленках. Хозяйственное мыло убирает траву за один раз. Современные порошки справляются хуже».
Маленькие хитрости
Декабрьская стужа в тот год решила проверить Москву на прочность по всем законам военного времени. Температура рухнула за минус тридцать. Воздух стал плотным, звонким и сухим, как натянутая струна. Деревья стояли стеклянными изваяниями, укутанными в толстый слой инея.
Мы собрались в нашей котельной около девяти вечера. Буржуйка раскалилась до вишневого свечения, пожирая обломки старых досок, но углы подвала всё равно покрылись мохнатой белой изморозью.
Моя гвардия сидела на ящиках, молча наматывая портянки и готовя снаряжение. Лица у пацанов были сосредоточенные, по-взрослому жесткие. Они уже поняли: сегодня будет пахнуть порохом и большой кровью.
— Значит так, бойцы, — я застегнул куртку, поправил ремень. — Слушай мою последнюю вводную. Мы едем на Горьковское шоссе. Оттуда забираемся на заброшенный лесозавод. Там сегодня ночью должна состояться встреча, на которой решится судьба теневой империи района и также нашего дальнейшего будущего.
Я обвел их взглядом. Шуруп нервно сглотнул. Кабан хмуро кивнул, проверяя, как ходит в рукаве свинчатка.
— Наша задача — внешний периметр. Мы будем глазами и ушами. Внутрь ангара не соваться ни при каких обстоятельствах. Там будут стреляться профессиональные убийцы Штерна и его цепной пес Ручкин. У них стволы. Нам под пули лезть не по чину. Как только начинается стрельба — мы тут же залегаем и ждем. Как только я даю команду — отходим к машине и растворяемся в лесу. Вопросы?
— Гендос, — пробасил Михан, натягивая кроличью шапку. — А если они после стрельбы на нас попрут? Ну, уходить начнут через наши позиции? Мы ж их голыми руками не удержим.
— Не попрут, Михан. Потому что за нами будет стоять Комитет Государственной Безопасности. Мы можем вывести упырей прямо на стволы спецуры. Наша цель — загнать их в капкан и вовремя убрать свои задницы с линии огня. Ясно?
Пацаны переглянулись. Упоминание КГБ подействовало на них, как удар током. Одно дело — уличные драки, другое — совместная операция со всесильной Конторой.
— Погнали, — я первым шагнул к железной двери. — Горчицу в носки все насыпали? Нам там в сугробах часа два лежать. Не хочется потом бубенчиками звенеть при ходьбе.
Наш песочный УАЗ-«головастик» надсадно ревел мотором, пробиваясь сквозь снежные заносы Горьковского шоссе. Трасса была пуста. Метель усиливалась, бросая в лобовое стекло горсти белой крупы. Дворники едва справлялись.
Мы свернули на неприметную, заметенную грунтовку, ведущую к лесозаводу. Я заглушил двигатель метров за пятьсот до объекта, загнал машину в плотные заросли ельника. Дальше только пешком, след в след, в белых маскхалатах, добытых через прапорщика в ДОСААФ.
Территория завода выглядела жутко. Огромные, почерневшие от времени и сырости ангары с проваленными крышами. Ржавые скелеты портальных кранов. Сугробы по пояс. Тишина стояла такая, что было слышно, как скрипят от мороза стволы корабельных сосен. И необычные сугробики возле четырёх или пяти деревьев… Не шевелятся. Нормально.
Сами залегли на небольшом пригорке под вывороченным корнем огромной ели. Отсюда ворота ангара просматривались как на ладони. Рядом тяжело дышал Кабан.
Холод начал медленно, методично пробираться под одежду. Горчица в носках работала, ступни горели, но лицо и руки немели. Я пошевелил пальцами, сжимая бинокль. Мой внутренний хронометр отсчитывал минуты. Пора.
Около полуночи сквозь завывание ветра пробился гул мотора.
Со стороны трассы, выхватив фарами танцующие снежинки, к воротам завода подкатила темная «Волга». Машина остановилась. Из нее грузно, с осторожностью опытного хищника, выбрался человек в длинном кожаном пальто и ондатровой шапке.
Семён Ручкин. Он приехал один, как и приказал Штерн. Жадность перевесила инстинкт самосохранения?
Ручкин огляделся, держа правую руку в кармане пальто. Там явно лежал ствол. Он подошел к приоткрытым воротам ангара, пнул их ногой и шагнул в непроглядную темень.
— Первый пошел, — едва слышно прошептал я Кабану.
Прошло ровно пятнадцать минут. Мы лежали, вжавшись в снег. И тут с противоположной стороны завода, со стороны леса, появились две белые тени.
Они двигались профессионально. Без шума, перебежками, сливаясь с местностью. Это были те самые «чистильщики» Штерна. Бывшие военные. Они подошли к задней стене ангара и растворились в проеме выбитого окна.
Капкан захлопнулся. Звери оказались в одной клетке.
Я затаил дыхание. Тишина перед бурей всегда самая тяжелая.
И буря грянула.
Сначала раздался приглушенный крик. Затем — сухой, хлесткий выстрел. За ним еще один. Пистолеты били с глухим эхом. Потом загрохотало по-настоящему. Ручкин оказался не мальчиком для битья. Бывший вертухай почувствовал засаду и открыл ответный огонь.
Вспышки выстрелов озаряли щели в кирпичной кладке ангара. Зазвенело бьющееся стекло. Раздался истошный, полный боли вой — кто-то словил пулю.
— Гендос, началось! — Кабан дернулся, рефлекторно хватаясь за монтировку.
Ну куда он с шашкой-то против танка?
— Лежать! — рыкнул я. — Ждем Контору!
Выстрелы стихли. Раздался топот бегущих ног. Из центральных ворот, хромая и зажимая плечо, вывалился Ручкин. Он потерял шапку, его кожаное пальто было в крови. В руке он судорожно сжимал пистолет Макарова. Он понял, что хозяин его слил, и теперь инстинкт гнал его прочь, к машине.
Но уйти ему было не суждено.
Лес вокруг лесозавода взорвался светом. Ослепительные лучи армейских прожекторов ударили с трёх сторон, скрестившись на одинокой фигуре бандита. Ночь превратилась в ослепительный, бьющий по глазам день.
Из-под снега, из-за деревьев, словно из ниоткуда, выросли люди в защитном камуфляже. Группа захвата КГБ сработала безупречно. Они взяли периметр в кольцо еще до того, как мы приехали. Классно сработали — мои ребята их даже не увидели!
А я? А я вот увидел. Но я-то знал — куда и как смотреть!
— Бросай оружие! Лицом в снег! Комитет Государственной Безопасности! — громовой голос из мегафона разорвал морозную тишину.
Ручкин ослепленно замер. Он затравленно оглянулся. Поднял пистолет, явно намереваясь продать свою жизнь подороже.
Сухой, короткий треск автоматной очереди раздался без промедления.
Пули ударили Ручкина по ногам. Он вскрикнул, колени подломились, и он мешком рухнул в сугроб. Комитетчик рванул к нему. И вот уже руки заломлены за спину, лязг наручников.
Вторая группа бойцов с фонарями и автоматами наперевес ворвалась в ангар. Оттуда донеслись крики, звуки борьбы и еще пара выстрелов. Через минуту на снег выволокли двух ликвидаторов Штерна. Один был ранен, второй матерился, сплевывая кровь на белый снег.
— Гвардия! — я оглянулся на своих. — Отход! По-пластунски к машине! Быстро!
Мы попятились, не поднимая голов. Как белые призраки, сливаясь со снегопадом, мы откатились в лес. Ни один прожектор не скользнул в нашу сторону. Смирнов сдержал слово. Он дал нам коридор.
Через десять минут мы уже сидели в ледяной кабине УАЗика. Я завел мотор, и мы рванули по грунтовке, не включая фар, ориентируясь только по памяти и лунному свету.
Шуруп сидел сзади, его трясло от холода и пережитого адреналина.
— Генка… Мы же их слили. Своими руками под пули подвели. А ведь нам платили!
Я резко затормозил. Обернулся к Витьке.
— Запомни раз и навсегда. Это не люди. Это бешеные псы, которые завтра перегрызли бы горло тебе, мне и твоей Люсе ради пары лишних сотен. Мы вычистили эту падаль чужими руками. Это не предательство. Это санитария.
Кабан мрачно кивнул, соглашаясь.
— Командир прав, Витек. Штерн и его кодла — это раковая опухоль. Мы просто помогли хирургу держать скальпель. Что дальше, Гендос?
— Дальше — финал, Серега. Штерн остался один. Без логистики, без силовика. Он голый. И завтра я приду к нему, чтобы забить последний гвоздь в крышку его гроба.
Следующее утро началось с телефонного звонка. Я снял трубку автомата возле общаги.
— Погода проясняется, Гена, — голос майора Смирнова звучал устало, но с нескрываемым торжеством. — Ручкина подлатали немного. Жить будет. Узнав, что Штерн заказал его своим же людям, он сломался. Поет как солист Большого театра. Сдает всё: склады, счета, чиновников. Мы берем Штерна сегодня в полдень. Будем брать жестко.
— Понял вас, Валерий Петрович. — я прищурился от яркого зимнего солнца. — Но у меня есть одна просьба. Дайте мне зайти к нему за десять минут до штурма.
Смирнов помолчал.
— Зачем тебе это? Он же сейчас как загнанный зверь. У него может быть ствол. Это неоправданный риск. Операция и так почти завершена.
— Это нужно мне, товарищ майор. Для закрытия гештальта. Я начал эту партию, я должен сказать ему «шах и мат». Дайте мне десять минут. Как только я выйду из кабинета — начинайте.
Майор тяжело вздохнул.
— Добро. В одиннадцать пятьдесят ты заходишь. Ровно в двенадцать ноль-ноль мои орлы выносят двери артели. Не подставься, Мордов. Я не хочу писать рапорт о гибели ценного агента.
— Не дождетесь.
Я положил трубку.
До финала оставалось два часа.
В одиннадцать сорок пять я спустился в бункер артели «Красный кожевник». Охраны на входе не было. Вообще. Это был плохой знак. Крысы бежали с тонущего корабля.
Я толкнул дубовую дверь кабинета Штерна.
Теневой миллионер метался по комнате, судорожно запихивая в объемный кожаный саквояж пачки денег, золотые украшения и какие-то документы. Камин был завален пеплом — он жег бумаги компромата?
Лев Борисович выглядел страшно. Глаза ввалились, волосы растрепаны, дорогой пиджак помят. Он услышал скрип двери и резко обернулся. В его руке блеснул воронёный ствол пистолета.
— Стоять! Кто⁈ — взвизгнул он, наводя ствол на меня.
Увидев меня, он судорожно выдохнул, но ствол не опустил.
— А, Гена… Это ты. Хорошо, что ты пришел!
Он подскочил ко мне, схватил за куртку свободной рукой. От него разило коньяком и пёрло табачищем.
— Гена, всё рухнуло! Ручкин… Эта гнида попалась ментам! Мои люди на Петровке сообщили — он сдал меня! Выложил всё! У нас есть полчаса, максимум час! Бери своих парней, нам нужно прорываться! У меня есть канал на юг, мы уйдем! Я дам тебе долю, ты будешь купаться в золоте! Помоги мне вывезти этот саквояж!
Я смотрел на него сверху вниз. Спокойно, холодно. Старый солдат, перед которым бился в истерике поверженный враг. Я не стал выбивать у него пистолет. Я просто мягко, но непреклонно убрал его дрожащую руку со своей куртки.
— Успокойтесь, Лев Борисович, — мой голос прозвучал тихо, но в нем была такая свинцовая тяжесть, что Штерн замер. — Никто никуда не поедет.
Он непонимающе заморгал.
— Что… что ты несешь? Нам надо бежать!
Я прошел мимо него. Сел в его кожаное кресло за столом. Закинул ногу на ногу. Достал из кармана пачку сигарет, неторопливо прикурил. Выпустил дым в потолок.
— Игра окончена, товарищ Штерн. Капкан захлопнулся. И вы сами в него залезли.
Лев Борисович побледнел так, что стал похож на покойника. Его глаза расширились, когда до его воспаленного мозга начал доходить смысл происходящего.
— Ты… — прошептал он, и револьвер в его руке дрогнул. — Это ты… Это всё ты! Глеб… Пищекомбинат… Засада на Ручкина! Ты сдал нас всех! Ты мусорская крыса!!
Он вскинул пистолет, целясь мне прямо в лицо. Палец побелел на спусковом крючке.
Я даже не моргнул. Продолжал сидеть расслабленно, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.
— Стреляйте, Лев Борисович. Если вам так хочется добавить к расстрельной статье за хищения в особо крупных размерах еще и убийство при отягчающих.
Я наклонился вперед, глядя ему прямо в душу.
— Вы думали, что вы умнее всех? Вы думали, что можете купить этот город, ломать судьбы, прикрываться молодыми пацанами? Вы ошиблись. Я пришел сюда не за вашими грязными деньгами. Я пришел, чтобы вычистить эту опухоль. Вы перешли черту, когда ваши псы попытались угрожать моим близким. Я вам этого не простил. Они всего лишь оружие, а вот держали их вы. Как сейчас пистолетик держите. Кстати, незаряженный, если хотите знать. Я вытащил все патроны при последнем посещении.
Штерн задыхался. Пистолет ходил ходуном в его руке. Он понимал, что я прав. Выстрел ничего не решит. Он уже труп. Политический, финансовый и физический.
— Будь ты проклят, Мордов, — прохрипел он, опуская ствол. — Тебя самого система сожрет. Такие, как ты, долго не живут.
Я посмотрел на часы. Без одной минуты двенадцать.
— Меня система не сожрет, Лев Борисович. Потому что я не пытаюсь её купить. Я просто убираю мусор. А теперь положите оружие на стол. Сейчас в эту дверь войдут люди, с которыми лучше не шутить.
Ровно в полдень наверху раздался страшный грохот выбиваемых дверей. Топот десятков тяжелых ботинок. Крики: «Лежать! Работает КГБ!».
Штерн вздрогнул, как от удара током. Револьвер с глухим стуком выпал из его ослабевших пальцев на ковер. Теневой миллионер, человек, державший в страхе половину Москвы, медленно осел на пол, обхватив голову руками. Он был сломлен. Раздавлен.
Дверь кабинета распахнулась от удара ноги. Внутрь влетели бойцы спецназа в черном. Стволы автоматов мгновенно взяли нас на мушку.
— Руки за голову! Лицом к стене!
Я спокойно встал, поднял руки и повернулся к стене. Сопротивляться ребятам из Конторы — это моветон.
Следом за бойцами в кабинет стремительно вошел майор Смирнов. Он окинул взглядом трясущегося на полу Штерна, открытый сейф, саквояж с деньгами.
— Упаковать его, — бросил майор бойцам.
Штерна грубо подняли, заломали руки, защелкнули наручники и поволокли к выходу. Он даже не сопротивлялся. Он смотрел в пустоту пустыми, мертвыми глазами.
Смирнов подошел ко мне. Бойцы опустили автоматы.
Майор достал из кармана портсигар, протянул мне.
— Закуришь, Гена?
Я взял сигарету. Прикурил от его зажигалки.
— Чисто сработано, Валерий Петрович.
— С твоей помощью, Мордов, — Смирнов усмехнулся. — Мы взяли всю его бухгалтерию. Здесь контакты таких людей из министерств, что в Москве скоро полетят генеральские и министерские погоны. Это дело века.
Он оглядел роскошный кабинет.
— А ты рисковый парень. Сидел под дулом и даже не вспотел.
— Чуть не обоссался, если честно. Что с моими пацанами?
Смирнов хлопнул меня по плечу.
— Как договаривались. Твоя гвардия чиста перед законом. Никаких приводов, никаких вопросов. Более того.
Майор хитро прищурился.
— Георгий Шавлович из обкома, который теперь у нас в Москве человек не последний, проявил инициативу. В связи с выдающимися заслугами Экспериментального оперативного отряда в деле поддержания социалистического правопорядка… Завтра в райкоме вам будут вручать награды.
Я мысленно улыбнулся. Система сработала так, как я и просчитал.
— Медали?
— Грамоты ЦК ВЛКСМ с занесением в личное дело. И ценные подарки. Твой Кабан получит ключи от новенького мотоцикла «Урал» с коляской. За счет фонда ДОСААФ. Шуруп получит бас-гитару из Чехословакии, а Михан — путевку в санаторий в Гагры. Скажешь — мало? Мне кажется, что нормально.
Смирнов затянулся и серьезно посмотрел на меня.
— А вот с тобой, Гена, вопрос отдельный. Комитет таких кадров на улице не бросает. Когда закончишь ПТУ… тебя ждут у нас. Сразу на офицерскую должность. Экстерном. Такие мозги нам нужны.
Я молча курил. Офицер КГБ. Снова погоны. Снова тайные операции и кровь. В прошлой жизни я отдал этому всё. Хотел ли я повторить этот путь?
— Спасибо за доверие, Валерий Петрович, — я бросил окурок в пепельницу. — Но я пока молодой. Дайте мне гайки покрутить, на гитаре поиграть. Доучиться надо. А там посмотрим.
Майор усмехнулся.
— Посмотрим, Гена. Посмотрим. Мы умеем ждать.
Я вышел из разгромленной артели на улицу.
Мороз по-прежнему кусал за щеки, но дышалось невероятно легко. Черная туча, висевшая над районом, рассеялась. Империя Штерна пала. Баксан исчез. Улицы снова принадлежали народу.
Вечером того же дня я стоял у служебного входа в Универмаг.
Светочка выбежала ко мне в легкой шубке, разрумянившаяся, счастливая. Она бросилась мне на шею.
— Геночка! А Зоя Михайловна сказала, что эти страшные люди, которые приходили к нам, куда-то пропали! Говорят, милиция всех бандитов арестовала! Это правда?
Я крепко обнял её, уткнувшись носом в пахнущий морозом воротник:
— Правда, родная. Милиция сработала на отлично. Район чистый. И никто больше тебя не обидит.
Она подняла на меня свои огромные, сияющие глаза.
— Ты у меня самый лучший. А завтра… завтра же Новый год, Гена! Мы с девчонками из общежития собираемся. Ты придешь? Твои мальчики придут?
Я улыбнулся, вспоминая, как Кабан сегодня прыгал до потолка, узнав про новенький мотоцикл, а Шуруп гладил гриф новой бас-гитары, словно это была любимая женщина.
— Конечно придем, Светик. Все придем. И гитару принесем. Будем петь так, чтобы весь район слышал.
Мы шли по заснеженному проспекту. Гирлянды в витринах магазинов мигали разноцветными огнями. Из репродукторов лилась песня Эдуарда Хиля «Зима». Люди спешили домой с елками и авоськами, набитыми мандаринами.
Я смотрел на этот мирный, застывший в своей наивной чистоте советский праздник. И я знал, что сделал правильный выбор. Я спустился в грязь, чтобы они могли ходить по чистому снегу. Я стал хищником, чтобы защитить тех, кого люблю.
Мой внутренний старый солдат наконец-то удовлетворенно вздохнул и ушел на заслуженный отдых. Ему больше не нужно было воевать. Теперь наступало время жить. Жить в 1971 году. Любить самую прекрасную девушку. Играть рок-н-ролл со своими верными пацанами. И просто быть счастливым.

----------

Глава 17

«Если вы зимой работаете в неотапливаемом гараже и ваши брезентовые рукавицы задубели от солидола и мороза так, что ими можно гвозди забивать, не спешите бросать их на буржуйку — сгорят моментом. Советский автослесарь знает: рукавицы надо щедро протереть обычной касторовой мазью из аптеки и положить на теплую крышку клапанов работающего двигателя. Брезент размякнет, станет эластичным и будет отталкивать воду»
Маленькие хитрости
Январь тысяча девятьсот семьдесят первого года (а в памяти еще свежи были газетные передовицы января семидесятого) выдался на редкость суровым. Морозы трещали. Деревья стояли голые, черные, словно обугленные скелеты, а небо давило на плечи свинцовой тяжестью.
Впрочем, в мире творилась дичь и похлеще наших морозов. Я помню, как ровно год назад, в январе семидесятого, все радиоприемники Советского Союза надрывались новостями о капитуляции Биафры и окончании кровавой гражданской войны в Нигерии. Тогда же Муаммар Каддафи окончательно закрепился в кресле премьер-министра Ливии, а американцы помпезно запустили в первый коммерческий рейс свой пузатый «Боинг-747».
Мир бурлил, менял границы, сотрясался от переворотов, а здесь, в заснеженной Москве, время текло вязко, как патока. И в этом вязком времени мне нужно было выстраивать свою собственную, железобетонную линию обороны.
После разгрома империи Штерна и нейтрализации его цепных псов, район выдохнул. Урки Баксана растворились в снежной мгле, словно их и не было. Но мой внутренний кадровый офицер не давал расслабиться. Я знал: свято место пусто не бывает. На смену одним хищникам придут другие. А чтобы моя «Гвардия» и я сам не оказались крайними в очередном ментовском рейде или гэбэшной зачистке, мне нужна была легализация высшего уровня. Красные повязки дружинников — это хорошо, но это тактика. Мне нужна была стратегия. Мне нужен был комсомол!
В один из морозных дней я, гладко выбритый, в чистой, выглаженной рубашке (Светочка постаралась, умница моя), решительным шагом направился в комитет комсомола нашего ПТУ-31.
Игорь Вельтищев сидел за своим массивным столом, перебирая какие-то бумаги. Увидев меня, он вздрогнул. Его фальшивая, приклеенная улыбка дернулась, как припадочная. Он еще не забыл наш последний разговор и тот конверт с компроматом, который лежал у меня в надежном месте.
— Мордов? — Игорек подобрался, инстинктивно отодвигаясь глубже в кресло. — Чего тебе? Опять какие-то уличные разборки?
Я закрыл за собой дверь, аккуратно присел на стул для посетителей и сложил руки на коленях в позе примерного ученика.
— Никаких разборок, Игорь Ростиславович. Исключительно мирные, созидательные намерения. Я пришел подать заявление.
Вельтищев недоуменно моргнул.
— Какое еще заявление?
— О вступлении в ряды Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи, разумеется, — я посмотрел на него кристально честными, прозрачными глазами. — Созрел, так сказать. Осознал свою политическую отсталость. Хочу быть в авангарде строителей коммунизма.
Комсорг уставился на меня так, словно у меня на лбу вырос третий глаз. Он прекрасно знал, кто я такой. Он знал, что я интриговал с теневиками и держал в страхе местную шпану. И теперь такой вот «терминатор» просится в комсомол?
— Ты… в комсомол? — Игорек нервно сглотнул. — А почему ты до сих пор не…
— Вот и я думаю, почему? — перебил я его с мягким, но настойчивым укором. — Упущение вашей организации, Игорь Ростиславович. Парень я старательный. Дисциплинированный. Учусь без двоек. Молодой рабочий-металлист, можно сказать, надежда отечественного автопрома. Общественную работу веду — район от хулиганов зачистил. Медаль «За трудовое отличие», опять же, на груди висит. А партбилета… то есть комсомольского билета всё нет. Непорядок.
Вельтищев пожевал губами. Отказать мне он не мог. Оснований не было никаких. А ссориться со мной после того, как я взял его за жабры компроматом, ему хотелось меньше всего на свете.
— Хорошо, Гена, — он выдавил из себя кривую усмешку. — Напиши заявление. Мы рассмотрим на ближайшем заседании комитета. Думаю, проблем не возникнет.
Проблем действительно не возникло. Приняли меня без проволочек, как родного. Иван Степанович, наш суровый мастер, дал такую характеристику, что ее можно было на мраморе высекать золотыми буквами. И вот, спустя неделю, я стал полноправным, дипломированным комсомольцем с красной книжечкой в кармане. Легализация прошла успешно.
Теперь я сидел на комсомольских собраниях.
О, это был отдельный вид изощренного психологического испытания. Душная аудитория, монотонный гул голосов, переливание из пустого в порожнее про показатели, стенгазеты и взносы. Мой армейский мозг, привыкший к четким приказам и мгновенному исполнению, буквально закипал. Но я терпел. Я играл роль.
На первом же своем официальном собрании я решил закрепить позиции. Обсуждали подготовку к весенним субботникам. В зале стояла сонная одурь.
Я поднял руку.
— Разрешите слово?
Вельтищев, сидевший в президиуме, напрягся. В его глазах мелькнула паника — он ждал, что я сейчас выдам какую-нибудь диверсию или подниму вопрос о коррупции.
— Да, Мордов. Выступай.
Я встал. Одернул курточку. Сделал глубокий вдох и… начал заикаться. Легко, неуверенно, изображая простого, слегка робкого перед большим начальством рабочего парня.
— Т-товарищи… Я тут вот что п-подумал, — я смущенно почесал затылок. — Мы всё про глобальные планы г-говорим… А у нас в мастерских, если честно, бардак. Стружка металлическая по углам валяется, ветошь промасленная… Надо бы чище убирать свои рабочие места. А то как-то не по-комсомольски получается. Начинать-то надо с малого, с себя…
В зале повисла тишина. Кто-то прыснул в кулак. Иван Степанович на заднем ряду одобрительно закряхтел.
Замечание было абсолютно безобидным, даже банальным. Но оно попало в самую десятку. Идеальная, комсомольская повестка. Самокритика, забота о производстве, инициатива снизу. Ещё что-то такое проблеял и отправился восвояси. Плюсик себе сделал, а это уже немало.
Я сел на место, скромно потупив взор. Краем глаза я видел, как Вельтищев в президиуме только скрипнул зубами и хмуро свел брови. Он-то знал, что мое заикание — это чистой воды театр. Он знал, что этот «робкий паренек» пару недель назад голыми руками ломал уркаганов и строил теневых миллионеров. Но сказать он ничего не мог. Я на его поле и по его правилам, начал набирать очки как суперсознательный, идейный комсомолец.
Броня крепка, и танки наши быстры, ёпта!
Но если с официальным прикрытием всё было решено блестяще, то с моим теневым воинством назревала серьезная проблема.
Моя «Гвардия». Мои пацаны. Кабан, Михан, Шуруп и остальные.
После того случая в подворотне, когда мы обчистили пьяного барыгу, парни почувствовали вкус легких денег. Они поняли, что сила дает не только уважение, но и хрустящие купюры в кармане. В их глазах появился тот самый мутный, опасный блеск, который я так часто видел у молодых боевиков в горячих точках. Блеск вседозволенности.
Они начали зарываться. Пару раз я замечал, как Кабан с пацанами слишком долго трутся возле пивных ларьков, плотоядно поглядывая на подвыпивших мужичков с толстыми лопатниками. Еще немного — и они начнут сами провоцировать конфликты ради наживы. Из защитников района они могли стремительно превратиться в обыкновенных гопников, шакалящих по темным углам.
А этого я допустить не мог категорически. Во-первых, это противоречило моим собственным, вколоченным кровью принципам русского офицера. Во-вторых, Смирнов из КГБ предупреждал: если банда слетит с катушек, он нас всех закроет. А этого мне крайне не хотелось. Я банду создал, мне её и ликвидировать! Ведь я ответственный за тех, кого приручил!
Дракона нужно было убить в зародыше.
Я собрал их в нашей котельной поздним морозным вечером. Буржуйка гудела, пожирая обломки ящиков. Подвал освещался тусклой лампочкой. Пацаны сидели на трубах, курили, травили байки. Они были расслаблены, самоуверенны. Хозяева улиц.
Я встал в центре помещения. Молча обвел их немигающим взглядом. Разговоры стихли сами собой. Они почувствовали исходящую от меня ледяную угрозу.
— Значит так, гвардия, — мой голос лязгнул в бетонных стенах, как затвор автомата. — Слушай мою команду. С сегодняшнего дня вводится новый устав караульной и гарнизонной службы.
Кабан недоуменно сдвинул брови, выпуская струю дыма.
— Чего? Какой устав, Гендос? Мы ж не в армии.
— Теперь — в армии. Моей личной, — я шагнул к нему, заставив Серегу инстинктивно подобраться. — Свою бригаду я перевожу в разряд тимуровцев.
— Кого⁈ — поперхнулся Шуруп, чуть не выронив гитарный медиатор. — Пионеров, что ли? Бабушек через дорогу переводить?
— Если надо будет — переведете и бабушек. А если бабка упираться будет — перенесете на руках, — отчеканил я. — Но главное не это. Строго-настрого, под угрозой физического устранения из коллектива, запрещаю обирать пьяных, трясти барыг на мелочь и вообще заниматься гоп-стопом. Любая копейка, взятая на улице не по моему приказу, будет стоить вам здоровья.
В подвале повисла тяжелая, гнетущая тишина. Пацаны переглядывались. Недовольство зрело, как нарыв. Они уже привыкли к статусу Робин Гудов, которые оставляют себе процент за риск.
Михан, тяжело сопя, поднялся с трубы. Здоровяк переминался с ноги на ногу, не решаясь встретиться со мной взглядом.
— Ген… ну ты чего? Мы же только мразь всякую щипали. Которая сама нарывалась. Нам же вещи были нужны, туда-сюда… А теперь что? Просто так мерзнуть на улицах?
Я не стал повышать голос. Я перешел на тот самый страшный, спокойный шепот, от которого у нормальных людей потеют ладони.
— Если я узнаю. Если до меня дойдет хоть один слух, что кто-то из вас обчистил пьяного мужика или тряханул студента… Я лично. Своими руками. Сломаю ногу. Открытым переломом. Прямо в коленном суставе. И выкину из бригады с позором.
Я сделал паузу, сканируя их лица. Зная мой характер, зная, как я ломал уркаганов Баксана, они понимали: я не блефую. Я сделаю это без колебаний.
Кабан опустил глаза. Михан сел обратно на трубу. Остальные затихли, переваривая информацию. Бунт был подавлен в зародыше, но осадочек, как говорится, остался. Они подчинились силе, но не понимали логики.
Я вздохнул. Настало время раскрыть карты. Не все, конечно. Но ту часть колоды, которая заставит их гордиться собой, а не чувствовать себя опущенными шестерками.
— А теперь слушайте меня внимательно, мужики. И то, что я сейчас скажу, должно остаться в этих стенах навсегда. До гробовой доски.
Я прошелся вдоль строя, заложив руки за спину.
— Вы думаете, мы просто так гоняли Баксана? Вы думаете, я просто так водил вас на пищекомбинат, когда там брали медвежатников Седого и Скрипача? Вы думаете, я просто так знал, когда и где произойдет облава на даче в Серебряном Бору?
Шуруп поднял на меня ошарашенные глаза. Его рот приоткрылся.
— Ген… ты хочешь сказать…
— Да, Витя. Именно это я и хочу сказать. Все эти месяцы, начиная с нашего первого столкновения с урками, мы работали не на себя. Мы были частью крупной, многоходовой оперативной разработки Комитета Государственной Безопасности.
Упоминание КГБ в те годы было равносильно удару молнии. Пацаны оцепенели. Кабан побледнел, его мощная челюсть отвисла.
— К-комитета? — просипел Михан. — Мы… работали на Контору⁈
— Именно. А вы думаете, что чисто за личный героизм получили подарки под Новый год? Мой куратор — майор КГБ. Задача стояла четкая: внедриться в структуру теневого миллионера Штерна, вывести его из равновесия, спровоцировать на ошибки и сдать с потрохами вместе со всей бухгалтерией. Вы были моим силовым прикрытием. Моей оперативной группой.
Я остановился перед ними, глядя каждому в глаза.
— Я не мог открыть вам правду с самого начала. Это был приказ. Секретность. Если бы вы знали, вы могли бы дрогнуть на допросах у того же Сидорчука, или проболтаться по пьяни. Вы должны были выглядеть как настоящая, дикая уличная банда. И вы сыграли эту роль блестяще. Вы — герои, парни. Вы помогли государству уничтожить преступный синдикат. Контора о вас знает. Вы на хорошем счету.
Я выдержал паузу, давая им переварить эту атомную бомбу.
— А теперь подумайте своими пудовыми головами. Вы — засвеченный оперативный резерв КГБ. Вы думаете, за вами сейчас не присматривают? Вы думаете, кураторы простят вам, если вы, герои спецоперации, начнете по подворотням пьяных работяг на трешки выставлять? Да вас закатают в асфальт и сотрут в лагерную пыль быстрее, чем вы успеете сказать «мама»!
Я повысил голос.
— Мы сделали великое дело! Мы очистили район! И теперь мы будем держать этот порядок с честью. Как тимуровцы. Как элита. Никакой грязи. Никакого криминала. Только закон и справедливость. Вы поняли меня⁈
В котельной стояла звенящая тишина. В глазах пацанов происходила тектоническая сдвижка. Страх перед уголовкой сменился суеверным трепетом, а затем — бешеной, распирающей грудь гордостью. Они не просто уличная шпана. Они — тайные агенты Комитета! Джеймсы Бонды советского разлива!
Кабан первым вскочил с ящика. Его лицо сияло.
— Твою ж мать, Гендос… Так вот оно что! А мы-то думали… Мы же Конторе помогли! Да за такое… Да я теперь каждого алкаша, который мимо урны плюнет, буду лично до вытрезвителя на руках нести!
Шуруп нервно рассмеялся, поправляя очки.
— Офигеть… Джеймс Бонд отдыхает. Ген, а нам… ну, ксивы какие-нибудь дадут?
— Обойдешься без ксивы, шпион недоделанный, — я тепло усмехнулся. Напряжение спало. Я видел, что они приняли новую реальность. Я дал им идеологию, которая была сильнее жажды легких денег.
— Но, парни, — я виновато развел руками. — Я понимаю, что таскал вас втемную. Рисковал вашими шкурами. Я командир, и это был мой долг. Но как мужик перед мужиками — я виноват. Пришлось вам нервы потрепать.
Я подошел к старому металлическому шкафу в углу котельной. Распахнул скрипучие дверцы.
Внутри, тускло поблескивая стеклянными боками в полумраке, стояли два тяжелых деревянных ящика. Полные, под завязку забитые отборной «Столичной» водкой. Двадцать бутылок огненной воды, добытой мною через связи Вахтанга Шавловича специально для этого момента. И рядом — огромный бумажный сверток с дефицитной краковской колбасой, бородинским хлебом и солеными огурцами.
— Пришлось поставить два ящика, чтобы вы меня простили, — я с улыбкой посмотрел на остолбеневшую гвардию. — Штрафной батальон гуляет.
Подвал взорвался восторженным ревом.
— Гендос! Командир! Красава! — Кабан ринулся к шкафу, как изголодавшийся медведь к колоде с медом. — Да мы за тебя… Да мы Баксана еще раз из-под земли достанем и закопаем обратно!
Михан уже сноровисто срывал зубами сургучные пробки. Шуруп суетливо расстилал газету «Труд» прямо на бетонном полу, нарезая колбасу моим трофейным складным ножом.
Это была дикая, первобытная мужская пьянка. Без баб, без сантиментов, в пыльном, промерзшем подвале, освещенном тусклой лампочкой. Мы пили из граненых стаканов, экспроприированных из столовой, не чокаясь, затаив дыхание, чтобы не обжечь горло ледяным алкоголем.
После третьего стакана языки развязались. Градус снял блокировки.
Пацаны наперебой вспоминали, как мы брали Баксана у ДК, как лежали в снегу у пищекомбината, ожидая штурма. Они приукрашивали свои подвиги, перебивали друг друга, хохотали до слез.
Я сидел на ящике, прислонившись спиной к теплой кирпичной кладке буржуйки. Водка приятно грела кровь, расслабляя стальные узлы в мышцах. Я смотрел на этих простых, грубых, но до одури преданных парней.
Они простили меня. Два ящика водки — смешная цена за их прощение. Но оно того стоило на все сто процентов.
— А помните, как этот Скрипач с козырька рухнул? — ржал Кабан, размахивая куском колбасы. — Как мешок с дерьмом! Шмяк! И готов! А мы лежим такие, снег жуем… Ох, Гендос, ну ты и стратег!
— Стратегия — это наука выживать, Серега, — я отсалютовал ему стаканом. — За вас, парни. За самую боевую и правильную гвардию в этой заснеженной Москве.
Мы пили. Пили долго и много. Но никто не устроил дебоша. Не было пьяных драк или блевотины по углам. Дисциплина, вколоченная мной в их подкорку, работала даже в состоянии сильного алкогольного опьянения.
Глубокой ночью мы, шатаясь, но поддерживая друг друга за плечи, вывалились из котельной на морозную улицу. Снег искрился под фонарями. Воздух был чистым и колким.
— Ген… — Витька Шуруп повис на моем плече, дыша перегаром. — А мы теперь правда… ну, хорошие? Как Тимур и его команда?
— Лучше, Витя. Мы — Тимур и его спецназ, — я усмехнулся, поправляя ему шапку. — Иди спать, герой. Завтра на учебу.
Мы разошлись по комнатам. Я рухнул на свою скрипучую кровать прямо в одежде. Голова слегка гудела, но на душе было абсолютно спокойно.
Операция завершилась полным, безоговорочным триумфом. Штерн сидел. Баксан исчез. Район был под моим контролем. Комсомол стал моим официальным щитом. А моя Гвардия превратилась в монолитную, идейно правильную силу, которой я мог управлять по щелчку пальцев.
Я закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло милое, улыбающееся лицо Светочки. Моей девочки, ради которой я и затеял всю эту войну в подворотнях. Завтра я куплю ей цветы. Самые дорогие, какие только смогу найти в этой зимней Москве. И мы пойдем в кино.
Старый солдат, запертый в молодом теле, наконец-то мог позволить себе немного мирной жизни. До тех пор, пока родина или судьба не подкинут новую задачу. А они обязательно подкинут.
За окном выла метель, заметая следы вчерашних боев. Январь тысяча девятьсот семьдесят первого года вступал в свои права, неся с собой новые ветры перемен. И я был готов встретить эти перемены во всеоружии.

----------

Глава 18

«Если пишущая машинка вдруг начала выдавать бледный, нечитаемый текст, а запасной ленты под рукой нет, советский бюрократ руки не опускает. Достаточно снять старую ленту. Смочить ватный тампон в тройном одеколоне и протереть катушку. Спирт растворит засохшую краску. Лента прослужит еще пару месяцев верой и правдой. В карьерных играх всё работает точно так же. Засохший, бледный авторитет начальника легко оживить. Нужно только плеснуть правильного „одеколона“ в нужные уши».
Маленькие хитрости
В мире бушевали страсти. Дикторы по радио бодрыми голосами вещали про открытие гигантской Асуанской плотины в Египте. Наши инженеры построили чудо на Ниле. А где-то в далекой Уганде генерал Иди Амин устроил военный переворот. Газеты пестрели заголовками про запуск американского «Аполлона-14» к Луне. Новости сыпались одна за другой. Жизнь кипела. Но здесь, в заснеженной Москве, я строил свою собственную империю. Легальную. Комсомольскую.
Я сидел в уютном кабинете комитета комсомола. Игорь Вельтищев нервно курил болгарскую сигарету. Он сидел напротив меня. Мой бывший враг превратился в моего карманного секретаря. Папка с его грехами лежала в надежном тайнике. Игорек стал шелковым.
Я положил ноги в тяжелых рабочих ботинках на край его полированного стола.
— Значит так, Игорь Ростиславович. Мы меняем тактику. Нашему Экспериментальному оперативному отряду нужен новый статус. Мы выходим на районный уровень.
Вельтищев поперхнулся дымом. Он вытер пот со лба рукавом модного пиджака.
— Гена… Мы и так гремим на весь район. Директор ПТУ сдувает с тебя пылинки. Райком прислал благодарность. Куда еще выше?
Я жестко посмотрел ему в глаза.
— Стабильность — это признак застоя, Игорек. Моя гвардия скучает. Энергию молодых, крепких парней нужно направлять в созидательное русло. Иначе они начнут искать приключения. Ты же этого не хочешь?
Комсорг судорожно замотал головой.
— Я предлагаю акцию, — я убрал ноги со стола. Я достал из кармана блокнот. — Мы берем шефство над ветеранами района. Мои пацаны — будущие автомеханики, слесари, мотористы. У многих стариков гниют в гаражах старые машины. Заборы косятся. Да даже дрова колоть некому. Мы организуем бригаду тимуровцев нового образца. Бесплатный ремонт техники для заслуженных людей.
Глаза Вельтищева округлились. До него дошел масштаб идеи.
— Гена… Да это же золотая жила! Это передовица в «Комсомольской правде»! Инициатива снизу!
— Именно, — я хлопнул ладонью по столу. — Ты составляешь списки ветеранов через собес. Выбиваешь нам инструменты и запчасти по линии ДОСААФ. Я беру на себя руководство процессом. А в конце месяца ты с гордым видом докладываешь в райкоме о небывалом росте сознательности среди пэтушников. И оформляешь мне билет.
Игорь моргнул.
— Билет?
— Комсомольский, Игорь. Пора мне легализоваться окончательно.
Пацаны восприняли новую задачу с огромным энтузиазмом. Кабан, Михан и Шуруп уже вкусили плоды легальной власти. Им понравилось быть героями. Они надевали чистые робы. Они цепляли красные повязки на рукава. Мы выходили на улицы района не для драки. Мы выходили созидать.
В один из морозных субботних дней мы заявились во двор старого двухэтажного барака. Там жил дед Матвей. Фронтовик, бывший артиллерист. У него в пристройке стоял ржавый «ГАЗ-69». Дед не мог его завести уже три года. Руки не слушались.
Кабан с Миханом за полдня перебрали двигатель. Они вычистили карбюратор. Они поменяли свечи. Я руководил процессом и настраивал зажигание. Шуруп починил деду ламповый радиоприемник и наколол целую гору дров на зиму.
Когда старый «козлик» чихнул и затарахтел сизым выхлопом, дед Матвей заплакал. Он обнял огромного Кабана. Ветеран достал из потертой телогрейки бутылку домашней наливки.
Но Кабан гордо выпятил грудь. Серега отрицательно покачал головой.
— Не положено, батя. Мы комсомольский оперативный отряд. Служим трудовому народу. Водка нам ни к чему.
Это была фантастика. Я смотрел на своих бойцов и радовался. Я вылепил из них настоящих людей. Они чувствовали свою силу. Они тратили ее на добро. Майор Смирнов был бы мной доволен. Мы создали идеальную ширму. Мы стали героями района.
В середине января меня официально приняли в комсомол. А через пару дней вызвали в райком партии.
Игорь Вельтищев суетился вокруг меня в фойе. Комсорг поправлял мне воротник. Он сдувал невидимые пылинки с моего пиджака.
— Гена, только без резких заявлений, — шептал он мне на ухо перед массивными дубовыми дверями. — Там первый секретарь сидит. Михаил Аркадьевич. Он мужик суровый. Не перечь ему.
Я усмехнулся. Я прекрасно помнил свою прошлую встречу с этим «суровым мужиком». Я тогда бросил его на диван и заставил плясать под свою дудку. И он это тоже помнил.
Мы вошли в просторный кабинет.
Михаил Аркадьевич сидел за длинным полированным столом. Залихватов-старший увидел меня. Его лицо на секунду побледнело. Он нервно сглотнул. Память о нашем жестком разговоре сидела в нем глубоко.
Рядом с ним сидели еще несколько серьезных товарищей в строгих серых костюмах. Аппаратчики.
— Товарищ Мордов, — Залихватов выдавил из себя начальственную улыбку. — Проходите. Садитесь. Мы тут изучаем рапорты вашей комсомольской организации.
Я сел. Расправил плечи.
— Слушаю вас, Михаил Аркадьевич.
Один из аппаратчиков, сухой мужчина в роговых очках, откашлялся.
— Геннадий Семенович. Ваш Экспериментальный отряд показывает феноменальные результаты. Уличная преступность среди молодежи на вашем участке упала до нуля. Ваша шефская помощь ветеранам вызывает огромное уважение у партии. Мы посовещались. Мы хотим выдвинуть вашу кандидатуру в районный комитет комсомола. Вы станете заместителем заведующего отделом оборонно-массовой и спортивной работы.
Я мысленно поаплодировал сам себе. Шах и мат. Я получал официальную власть. Я получал хотя и маленький, но собственный кабинет. Я получал неприкасаемый статус.
— Я готов служить на благо Родины, — мой голос звучал твердо и уверенно.
Залихватов-старший попытался вернуть себе инициативу. Первый секретарь нахмурил густые брови.
— Это большая ответственность, Мордов. Здесь нужны не только пудовые кулаки. Здесь нужен широкий политический кругозор. Понимание международных процессов. Вы следите за мировой повесткой? Как вы оцениваете текущий момент?
Я включил свой аналитический аппарат на полную мощность. Я старый офицер. Геополитика — моя родная стихия.
Я встал. Оперся костяшками пальцев о зеленое сукно стола. Я посмотрел прямо в глаза партийным боссам.
— Мировая повестка диктует нам жесткие условия, Михаил Аркадьевич. Посмотрите на Африку. Буквально на днях в Уганде генерал Иди Амин сверг президента. Западные империалисты хлопают в ладоши. Они думают про контроль над ресурсами. Они получили удобную марионетку. Но этот переворот еще аукнется всей Африке большой кровью. А мы в это же самое время открываем Асуанскую плотину в Египте. Мы несем созидание. Мы укротили Нил! Наши инженеры доказали неоспоримое превосходство социалистического строя. И мы здесь, на местах, обязаны соответствовать этому высокому уровню. Мы должны строить, а не разрушать. Мы должны ковать надежные кадры. Кадры, готовые к любым вызовам извне.
В кабинете повисла мертвая тишина. Аппаратчики смотрели на меня с открытыми ртами. Восемнадцатилетний слесарь из ПТУ только что выдал им расклад уровня старшего аналитика из МИДа.
Залихватов тяжело сглотнул. Он понял окончательно: я серьезная фигура. Я опасен и полезен одновременно.
— Браво, — тихо сказал сухой мужчина в очках. Он захлопал в ладоши. — Вы приняты, товарищ Мордов. Мы ждем вас на следующем пленуме. Поздравляю с должностью.
Я вышел из райкома победителем. Морозный воздух обжег легкие. Карьерная лестница комсомола расстелила передо мной ковровую дорожку. И я твердо ступил на ее первую ступеньку.
Вернувшись в ПТУ, я столкнулся в гулком коридоре с Мариной Александровной. Молодая учительница обществоведения выглядела прекрасно. Морозный румянец украшал ее бледные щеки. На ней была модная вязаная кофточка и строгая юбка.
Она увидела меня. Ее глаза радостно вспыхнули. Марина бросилась мне навстречу.
— Гена! Я слышала новости! Тебя вводят в райком комсомола! Это же потрясающе! Поздравляю от всей души!
Я вежливо кивнул. Я держал безопасную дистанцию.
— Спасибо, Марина Александровна. Стараемся соответствовать оказанному доверию.
Она подошла ближе. От нее тонко пахло дорогими ленинградскими духами и старой бумагой.
— Гена, ты должен использовать эту площадку. Я могу помочь тебе. У меня есть потрясающие материалы по истории диссидентского движения. Копии редких статей. Мы могли бы организовать под эгидой райкома клуб политических дискуссий. Свободное обсуждение… Поиск новых путей…
Мой внутренний радар завыл боевой сиреной. Эта наивная девочка тянула меня в болото. Диссидентство в семьдесят первом году — это прямая путевка на лесоповал или в психушку. Контора не дремлет. Я не собирался ломать себе и друзьям жизнь ради чужих романтических иллюзий.
Я жестко перебил ее.
— Марина Александровна. Вы забываетесь. Свободные дискуссии — это прекрасно на теплой кухне под сладкий чай. А в райкоме мы занимаемся реальной работой. Диссиденты не чинят моторы ветеранам. Они не патрулируют темные улицы в мороз. Они только чешут языками. Мне болтуны не нужны. Мне нужны люди дела.
Ее улыбка мгновенно увяла. В глазах мелькнула горькая обида.
— Ты стал аппаратчиком, Гена, — с горечью произнесла она. — Ты продался системе. Ты предал свой светлый ум.
Я усмехнулся. Я посмотрел на нее холодным, усталым взглядом старика.
— Я не продался, Марина. Я грамотно встроился в систему. И я заставил ее работать на пользу конкретным людям. А ваши подпольные стихи и тексты Солженицина никого не согреют. Они никого не накормят. Всего доброго.
Я развернулся и ушел прочь. Жестоко. Но необходимо. Я обрезал опасные концы. Мне не нужны были слабые звенья в цепи. Моя армия должна быть чистой. Моя официальная биография должна быть кристально идеальной.
Вечером того же дня я зашел за Светочкой.
Моя любимая девочка ждала меня возле служебного входа в Универмаг. Она была плотно закутана в пушистую серую шапку. Щеки ярко горели на морозе. В руках она держала перевязанные бечевкой фигурные коньки.
— Геночка! — она радостно бросилась мне на шею.
Я подхватил ее. Я закружил ее в воздухе. Морозный воздух смешался с тонким ароматом ее земляничного мыла. Мое ледяное сердце старого солдата таяло каждый раз рядом с ней.
— Ну что, великая фигуристка? Покоряем лед? — я забрал у нее тяжелые коньки.
Мы поехали на ВДНХ. Знаменитый открытый каток переливался разноцветными гирляндами. Из громкоговорителей лилась задорная музыка. Люди смеялись. Молодежь носилась паровозиками.
Я туго зашнуровал ей ботинки. Света неуверенно встала на гладкий лед. Она пошатнулась. Я крепко взял ее за руку.
— Держу. Не бойся. Я рядом.
Мы покатились по сверкающему кругу. Мороз нещадно щипал лицо. Скорость опьяняла. В моей прошлой жизни я катался на коньках крайне редко. Мои колени ныли от старых боевых ран. А сейчас мое восемнадцатилетнее тело работало как идеальная, смазанная пружина. Я легко скользил спиной вперед. Я тянул Свету за собой.
Она громко смеялась. Ее глаза светились абсолютным, незамутненным счастьем.
— Гена, ты такой молодец! — кричала она сквозь встречный ветер. — Ты всё умеешь! Зоя Михайловна сказала про райком! Ты теперь большой начальник!
Я резко затормозил. Ледяная крошка брызнула из-под стальных лезвий. Я притянул ее к себе.
— Я не начальник, Светик. Я твой личный охранник. И твой личный музыкант. Остальное — это просто инструмент.
Я крепко поцеловал ее. Ее губы были холодными, но быстро согрелись. Мир вокруг перестал существовать. Не было ни КГБ, ни комсомола, ни уличных банд. Была только эта чистая девочка в пушистой шапке. И был я. Человек, получивший второй шанс.
Жизнь бурлила. Наша музыкальная группа «Гром» тоже не стояла на месте. Мы собирались в теплом подвале у Славы Джими. Волосатый звукорежиссер был в настоящем экстазе.
— Чуваки! — вопил Джими. Он размахивал бобиной с магнитной лентой. — Наша первая запись разошлась по району! Ко мне вчера приходили фарцовщики с Арбата. Просили скопировать! Вы становитесь легендой! Вы рвете шаблоны!
Шуруп гордо гладил гриф своей чехословацкой бас-гитары.
Давид лупил палочками по барабанам. Сын второго секретаря обкома окончательно влился в наш пролетарский коллектив. Он нашел здесь свободу.
Я взял гитару. Я подключил шнур к ламповому усилителю.
— Слава, готовь пульт. Сегодня пишем новую вещь. Лирику.
Парни удивленно переглянулись. Они привыкли к моему жесткому ритму. Они привыкли к злому, бескомпромиссному року.
— Лирику? — недоверчиво переспросил Витька. — Про любовь, что ли?
— Про жизнь, Витя. Про то, что у каждого солдата должен быть дом. И у каждого пацана должна быть мечта.
Я ударил по струнам. Перебором. Мягко. Без перегруза. Я решил сыграть им песню, которая в моем времени рвала гитарные струны у каждого подъезда. Я настроился на нужный лад.
Голос мой зазвучал хрипло, но тихо.
— Напои меня водой твоей любви. Чистой, как слеза младенца… Прилети ко мне стрелой, восхитительной стрелой, в сердце, в сердце…
Гарик напишет эту песню еще нескоро. Но здесь, в подвале ДК, в семьдесят первом году, она звучала как гимн нашей собственной молодости. Парни замерли. Бас Шурупа вступил мягко, тактично. Давид ритмично отбивал такт щеточками.
Слава Джими сидел за пультом. Он закрыл глаза. Он качал головой в такт музыке. Звук лился легко и свободно. Я пел о любви. О чувствах, которые пробиваются сквозь серые будни.
Когда я закончил, в подвале повисла долгая тишина.
Джими медленно стянул наушники.
— Мэн… Это порвет все девичьи сердца в этом городе. Ты просто гений.
Я отложил гитару. Я не гений. Я просто ретранслятор. Но этот ретранслятор работает без сбоев.
Идиллия не могла длиться вечно. Любой карьерный взлет привлекает стаи завистников.
В конце января я пришел в свой новый кабинет в райкоме. На двери блестела свежая табличка с моей фамилией. «Заместитель заведующего отделом». Звучит солидно. Пахнет деревом и властью.
Я открыл дверь. В моем кресле сидел посторонний человек.
Это был незнакомый мне тип. Лет тридцати. Лицо острое, мышиное. Волосы гладко прилизаны. На столе перед ним лежала пухлая папка.
Я спокойно закрыл дверь. Я уверенно подошел к столу.
— Доброе утро. Вы ошиблись кабинетом. Попрошу освободить место.
Тип мерзко усмехнулся. Он не встал.
— Геннадий Мордов. Очень приятно. Я — товарищ Смирновский из городского комитета комсомола. Ревизионная комиссия.
Я внутренне напрягся. Смирновский. Фамилия похожа на моего куратора из КГБ, но это был совершенно другой человек. Типичный бюрократ. Крючкотвор. Канцелярская крыса.
— Слушаю вас, товарищ Смирновский. Какими судьбами на нашу территорию?
Ревизор похлопал ладонью по папке.
— Знаете, Мордов. Ваш стремительный карьерный взлет вызывает серьезные вопросы у руководства горкома. Еще вчера вы — уличный драчун. А сегодня — надежда района. Вы создали странный отряд. «Экспериментальный». Без утвержденного горкомом устава. Ваши люди ходят в спортивных костюмах. Они применяют силу к гражданам. У нас есть тревожные сигналы.
Он достал из папки лист бумаги.
— Анонимные сигналы. Граждане жалуются на произвол ваших дружинников. Говорят, вы занимаетесь откровенным самоуправством. Превышаете полномочия.
Я мгновенно просчитал ситуацию. Это был пламенный привет от Игоря Вельтищева. Комсорг испугался моего возвышения. Он испугался за свое место. Он натравил на меня городскую проверку через свои связи. Он решил бить чужими руками. Грязной бумажной волокитой.
Ревизор победно смотрел на меня. Он ждал путаных оправданий. Он ждал испуга.
Я не стал оправдываться. Оправдывается только виноватый. Я сразу перешел в жесткую атаку.
Я медленно обошел стол. Я встал у него за спиной. Наклонился к самому его уху.
— Анонимки, значит? — мой голос упал до зловещего, холодного шепота. — Товарищ Смирновский. Вы опытный работник. Вы обязаны знать одну вещь. Анонимки пишут трусы и саботажники. А реальные дела делают люди на земле. Своим потом.
Я вытащил из нижнего ящика стола толстую канцелярскую книгу. Я с грохотом бросил ее прямо перед ревизором.
— Открывайте. Немедленно.
Он недоуменно открыл тяжелый журнал.
— Читайте вслух. Громко.
— Починка крыши ветерану Иванову… Сбор металлолома бригадой Кабанова — три тонны… Ремонт автомобиля фронтовика… Предотвращение кражи в продуктовом магазине… — забубнил ревизор, пробегая глазами по строчкам.
— Это официальный журнал нашего отряда, — жестко сказал я. — Каждое действие задокументировано. Под каждым добрым делом стоят подписи благодарных жителей. Адреса. Телефоны. Мои парни пашут как проклятые. Они вычистили район от грязи. Они помогают старикам.
Я вернулся на свое место. Я навис над столом, подавляя его своим авторитетом.
— Вы пришли искать грязь? Вы ее здесь не найдете. Зато я могу найти кое-что интересное. Вы же знаете правила игры, товарищ ревизор? Вы поднимаете пыль на пустом месте. Вы мешаете полезной партийной инициативе снизу. Я прямо сейчас могу снять трубку и позвонить второму секретарю обкома. Георгий Шавлович очень внимательно следит за нашей работой. И ему очень не понравится самоуправство. Ему не понравится, что горком пытается зарубить лучшее начинание года из-за пары жалких анонимок.
Имя Георгия Шавловича сработало как мощное магическое заклинание. Ревизор поперхнулся воздухом. Он знал политические расклады. Обком — это высшая лига. Горком — просто мелкие исполнители.
— Вы… вы угрожаете мне, Мордов? — Смирновский попытался сохранить лицо. Но голос его предательски дрогнул.
— Я констатирую непреложные факты. Собирайте свою папку. Возвращайтесь в горком. Напишите красивый, подробный отчет. Напишите о том, как передовой опыт ПТУ-31 нужно срочно распространять на всю Москву. А авторов гнусных анонимок я найду сам. И проведу с ними суровую профилактическую беседу.
Ревизор суетливо сгреб бумаги со стола. Он вскочил с моего законного кресла. Он понял свое поражение. Он нарвался на глухую бетонную стену.
— Мы еще вернемся к этому разговору, Мордов, — пробормотал он для проформы и пулей выскочил из кабинета.
Я сел в кресло. Я тяжело, с облегчением вздохнул.
Первый бюрократический бой выигран всухую. Вельтищев получил крепкий щелчок по носу. Я отбил коварную атаку.
Я взял перьевую ручку. Я начал заполнять официальные бланки. Я — старый солдат. Я привык воевать автоматом и острым ножом. Но теперь моя война переместилась в высокие кабинеты. Моим оружием стали строгие приказы, отличные характеристики и гербовые печати.
И в этой новой войне я тоже собирался победить.
Я посмотрел в большое окно. Январское солнце робко пробивалось сквозь морозную дымку. Зима семьдесят первого года была суровой. Но мой личный механизм работал без малейших сбоев. Я плеснул спирта в систему. Я разогрел картер. Я давил на газ.

----------

Глава 19

«Если лезвия для безопасной бритвы „Нева“ затупились, а новых в галантерее не завезли, настоящий советский мужчина не опускает руки. И уж тем более не ходит заросшим, как геолог в тайге. Возьмите обычный граненый стакан. Поместите тупое лезвие внутрь. Прижмите пальцем к стеклянной стенке и водите из стороны в сторону минут пять. Стекло сработает как идеальный абразив. Лезвие снова станет бритвенно-острым».
Маленькие хитрости
Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года ударил по Москве злыми, пронизывающими ветрами. Снег давно перестал быть белым. Он превратился в серую, спрессованную корку на тротуарах. Дворники скребли эту корку железными ломами с самого утра. Звук разносился по дворам, ввинчиваясь в уши.
Радиоточка на стене моего нового кабинета бодро вещала о покорении космоса. Американский «Аполлон-14» успешно сел на Луну. Алан Шепард гулял по лунному грунту. А в нашей стране все готовились к грядущему двадцать четвертому съезду КПСС. Партийная машина набирала обороты. Заводы гнали план. Школьники рисовали стенгазеты.
Я сидел за своим собственным, выделенным по штату столом в райкоме комсомола. Заместитель заведующего отделом оборонно-массовой и спортивной работы. Звучит солидно.
Я разминал в пальцах папиросу. Мой взгляд скользил по стопке казенных бумаг. Справки, отчеты, характеристики. Вся эта бюрократическая макулатура в моем прошлом вызывала тошноту. Я был боевым офицером. Я привык решать проблемы автоматом и тактикой. А теперь моим главным оружием стала перьевая ручка с синими чернилами.
Дверь кабинета скрипнула. На пороге возник Игорь Ростиславович Вельтищев. Наш непотопляемый комсорг ПТУ.
На нем красовался новый пиджак. Из нагрудного кармана торчал уголок дефицитного шелкового платка. Игорек пах дорогим шипром и скрытой, гнилой тревогой. Он прошел к столу. Сел без приглашения.
— Здравствуй, Гена, — он натянул на лицо свою фирменную, фальшивую улыбку. — Как служба на новом месте? Бумаги не давят?
Я неторопливо положил папиросу на край пепельницы.
— Бумаги, Игорь, это щит. Правильная бумага бережет от пули лучше бронежилета. Ты по делу зашел или просто свежим парфюмом похвастаться?
Вельтищев скривил губы. Мой тон его бесил. Он ненавидел меня. Я держал его за горло компроматом. Я забрал часть его власти. Я играл на его поле и выигрывал.
— По делу, Геннадий. Партия требует усилить идеологическую работу с молодежью. Съезд на носу. А у нас в училище происходят странные брожения.
Он сделал театральную паузу. Я молчал. Я ждал, когда этот суслик сам шагнет в мышеловку.
— Марина Александровна, — Игорек понизил голос. — Наша учительница обществоведения. До меня дошли тревожные сигналы. Она собирает у себя дома студентов. Читает им сомнительные стихи. Обсуждает западную философию в отрыве от марксизма. Пахнет антисоветчиной.
Он внимательно посмотрел на меня. Пытался уловить реакцию.
— И говорят, Гена, что ты частый гость на этих… кухонных посиделках.
Внутри меня сработал сигнал боевой тревоги. Игорек не просто так пришел. Он копал. Он искал повод свалить меня. Диссидентство в семьдесят первом году — это волчий билет. Это исключение из комсомола. Это крест на карьере и прямая дорога на беседу к следователям КГБ. Игорек решил ударить меня чужими руками. Он хотел связать меня с Мариной и утопить нас обоих.
Я рассмеялся. Громко. Открыто.
— Игорь Ростиславович. Ты меня с кем-то перепутал. Я читаю только Устав гарнизонной и караульной службы. И иногда спортивную газету. А к Марине Александровне я заходил ровно один раз. Помог починить капающий кран. Как тимуровец.
Я подался вперед. Оперся локтями о стол.
— А вот откуда у тебя такие подробности про ее посиделки? Сам там сидел? Или сексотов своих прикармливаешь? Смотри, Игорек. За такие доносы можно и по шее получить. От меня лично.
Комсорг побледнел. Он вскочил со стула.
— Я предупредил тебя, Мордов! Райком будет разбираться! Мы выведем эту гниль на чистую воду!
Он вылетел из кабинета. Дверь хлопнула.
Я тяжело вздохнул. Идиот. Он не понимал, куда лезет. Он решил поиграть в большую политику. Мне нужно было срочно купировать эту угрозу. Из-за глупой, романтичной училки мог рухнуть весь мой легальный фасад.
Я собрал бумаги в сейф. Закрыл кабинет на ключ. Вышел на морозную улицу.
Путь мой лежал в полуподвальный тир ДОСААФ. Там меня ждал куратор.
В тире привычно пахло свинцом и порохом. Майор Смирнов стоял на огневом рубеже. Он методично всаживал пулю за пулей в черную мишень из спортивного пистолета Марголина. Звук выстрелов глухо отдавался от бетонных стен.
Я подошел. Встал рядом.
— Обойма ложится кучно, Валерий Петрович. Рука не дрожит.
Смирнов опустил пистолет. Нажал кнопку возврата мишени.
— Рука не дрожит, Гена. А вот обстановка в городе нервная. Штерна мы упаковали надежно. Ручкин поет протоколы каждый день. Но свято место пусто не бывает.
Майор повернулся ко мне. Его лицо было усталым.
— На место Штерна лезут новые люди. Цеховики из южных республик. Они пытаются прощупать базу твоего друга Вахтанга. Баксан исчез, но появились другие. Мелкие стаи. Они ищут слабое звено. Так что могут появиться новые ребята, которых надо погонять.
— На моем районе слабых звеньев нет, — жестко ответил я. — Моя гвардия держит периметр. Мы патрулируем улицы каждый вечер. Урки обходят нас за версту.
— Я знаю, — Смирнов достал папиросы. — Твой Экспериментальный отряд работает. Сидорчук на тебя молится. Преступность упала. Но у меня есть к тебе другой разговор.
Он прикурил. Сизый дым потянулся к вентиляции.
— Твой комсорг. Вельтищев. Он прислал на тебя телегу. Официальную бумагу в комитет. Пишет, что ты связан с диссидентским кружком. Что некая учительница Марина Александровна ведет подрывную деятельность, а ты обеспечиваешь ей силовое прикрытие.
Я не дрогнул. Я ждал этого. Всё-таки на неё вышли. Плохо, конечно, очень плохо. Учительница не послушалась меня и продолжила свои действия. Эх, ну что делать с этой интеллигенцией? Как ещё объяснять — что плохо, а что хорошо?
— Валерий Петрович. Вы же знаете меня. Какие диссиденты? Какой подрыв строя? Я строю этот строй. Я его защищаю на улицах. Вельтищев просто мстит. Он боится моей власти в райкоме.
— Я это знаю, Гена. Мои люди проверили. Ты чист, — Смирнов стряхнул пепел. — Но вот эта твоя учительница… Она действительно доигралась. Она таскает самиздат. Она встречается с иностранными студентами из МГУ. Она на карандаше у Пятого управления.
Майор посмотрел мне прямо в глаза.
— Мы будем брать ее группу. На днях. Если ты окажешься рядом — я не смогу тебя прикрыть. Пятое управление не подчиняется моему отделу. Там другие люди. И другие правила.
Мои челюсти сжались. Идиотка. Наивная, глупая девочка. Она думала, что играет в революцию. Она не понимала, что играет со стальными жерновами КГБ.
— Я понял вас, товарищ майор. Я решу этот вопрос. Я вытащу ее из этого болота до того, как захлопнется мышеловка.
— Сделай это быстро, Мордов, — сухо сказал Смирнов. — У тебя ровно сутки.
Я вышел из тира. Мороз обжег легкие. Времени в обрез. Мне нужно было ломать ситуацию через колено.
Я направился прямиком к дому Марины.
Поднялся на третий этаж. Нажал на кнопку звонка. Долго. Настойчиво.
Дверь приоткрылась. Марина стояла на пороге в теплой кофте. Она выглядела уставшей, но глаза ее лихорадочно блестели. Ну куда же ты лезешь? Чего тебе спокойно-то не живётся?
— Гена? Что ты здесь делаешь?
Я молча оттеснил ее в коридор. Зашел в квартиру. Захлопнул за собой дверь и повернул замок. Обернулся и посмотрел на неё. Она невольно запахнулась в кофту. Скорее всего, у меня не очень был видок, так как она захлопала глазами.
— Гена, что случилось? Ты меня пугаешь, — она отступила на шаг.
Я прошел в комнату. На столе лежали какие-то стопки бумаги. Пахло дешевым портвейном и сигаретами без фильтра. Здесь явно недавно была компания.
Я развернулся к ней. Мой взгляд был тяжелым, свинцовым. Почти что взгляд палача.
— Слушай меня внимательно, Марина. У тебя есть ровно одна минута, чтобы собрать весь свой самиздат. Все свои перепечатки. Все списки. И бросить их в печку.
Она побледнела.
— Гена… Ты с ума сошел? Это же… Это глоток свободы! Мы обсуждаем будущее!
Я подошел к ней вплотную. Я схватил ее за плечи. Жестко. До боли.
— Твое будущее — это этап в Мордовию! Твое будущее — это камера в Лефортово! Ты дура, Марина! Ты тупая, наивная дура! Ты думаешь, ты борешься с режимом? Ты просто кусок мяса для жерновов!
Она попыталась вырваться. По ее щекам потекли слезы.
— Пусти меня! Ты стал одним из них! Ты цепной пес райкома!
— Я человек, который сейчас спасает твою шкуру! — рявкнул я. — Твой кружок пасут! Пятое управление КГБ готовит аресты! Игорь Вельтищев настучал на тебя во все инстанции! Если ты завтра не напишешь заявление об увольнении по собственному желанию и не уедешь из Москвы к родственникам в провинцию — послезавтра тебя упакуют.
Она обмякла в моих руках. Ее ноги подкосились. Я удержал ее. Усадил на стул.
Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Иллюзии рухнули. Настоящий, жестокий мир ворвался в ее уютную квартиру с томиками стихов.
— Собери бумаги, — мой голос стал тише. Но приказной тон остался. — Я сам отнесу их на пустырь и сожгу. Завтра утром ты идешь к директору ПТУ. Говоришь, что заболела мама. Что тебе нужно срочно уехать. Собираешь вещи. И исчезаешь из города на полгода. Поняла?
Она подняла заплаканное лицо. Кивнула.
— Гена… Спасибо. Я… Я не знала.
— Никто не знает, пока не постучат в дверь, — я отвернулся. Сгреб со стола папки с самиздатом. Сунул их под куртку. — Прощай, Марина. И больше никогда не лезь в политику. Твой уровень — преподавать историю древнего мира.
Я вышел из квартиры. Я сделал грязную, жестокую работу. Я сломал человеку крылья. Но я сохранил этому человеку жизнь и свободу. Старый солдат внутри меня одобрительно кивнул. Так было нужно.
Дойдя до пустыря за гаражами, я сложил бумаги в кучу. Облил их бензином из припасенной фляжки. Бросил спичку. Пламя жадно сожрало «глотку свободы». Пепел разлетелся по грязному снегу.
Первая проблема решена. Теперь оставался Игорек.
Я направился в подвал Дома культуры. Там сегодня собиралась моя Гвардия.
В подвале было тепло. Слава Джими настроил аппаратуру. Из колонок лился плотный, перегруженный бас. Шуруп терзал струны. Давид четко держал ритм.
Кабан сидел на диване. Рядом с ним лежал шлем. Наш здоровяк был на седьмом небе от счастья. Новый мотоцикл «Урал» с коляской ждал его на улице. Подарок ДОСААФ за отличную работу отряда. Кабан натирал этот мотоцикл до зеркального блеска каждый день.
— Командир! — Кабан вскочил. — Мы тебя ждем. Лабать будем?
Я снял куртку. Взял свою электрогитару. Подключил шнур.
— Будем, Серега. Будем лабать так, чтобы стены дрожали.
Я подошел к микрофону. Посмотрел на своих пацанов. Они изменились. Они носили фирменные кроссовки. У них были качественные куртки. Их взгляды излучали уверенность. Мы стали силой. Легальной, музыкальной и боевой силой.
— Джими. Пишем новую вещь, — я кивнул звукорежиссеру. — Жесткую.
Я ударил по струнам. Рваный, агрессивный рифф. Я вспомнил Игоря Вельтищева. Я вспомнил всех этих канцелярских крыс, которые пытались играть чужими судьбами.
Я запел. Голос был низким, с надрывом.
— Эй, начальник! Не спеши!
Подожди, не рви мне душу!
Ты свои законы сам пиши.
Я твой закон давно нарушил!
Слова ложились на музыку как пули в мишень. Шуруп подхватил бас. Давид ударил по тарелкам. Мы выдавали мощный, злой рок-н-ролл. Музыку, которая еще не существовала в этом времени. Мы опережали эпоху.
Мы закончили играть. В подвале стоял звон. Джими вытер пот со лба.
— Мэн. Это бомба. Это просто отрыв башки.
Я отложил гитару.
— Спасибо, парни. А теперь слушайте боевую задачу.
Все мгновенно подобрались. Музыканты исчезли. Появилась Гвардия.
— Завтра вечером, — я посмотрел на Кабана. — Вы ждете Игоря Вельтищева после работы. Возле его дома. В темном переулке.
Кабан хрустнул костяшками пальцев.
— Поломать ему ноги, Гендос?
— Нет. Никакого физического контакта, — я жестко оборвал его. — Вы просто подойдете к нему. Вчетвером. Обступите плотным кольцом. И скажете ему одну фразу.
Я сделал паузу.
— Вы скажете: «Гена просил передать, что папка из МГИМО всё еще лежит в сейфе. И если еще одна анонимка уйдет в райком или КГБ, эта папка ляжет на стол первому секретарю. А ты, Игорек, поедешь строить коровники на Колыму». Всё. Разворачиваетесь и уходите.
Шуруп ухмыльнулся.
— Понял, командир. Сделаем по красоте. Он в штаны наложит.
Я кивнул.
— Вот и отлично. А теперь я поехал к Свете. У меня свидание.
Я вышел из подвала. Морозный воздух показался свежим и чистым.
Я купил три красных гвоздики у замерзшей бабки возле метро. Цветы в январе стоили безумных денег, но у меня они были.
Светочка ждала меня возле кинотеатра. Она переминалась с ноги на ногу в своих изящных сапожках. На ней была пушистая белая шапочка. Она выглядела как Снегурочка из старой доброй сказки.
Увидев меня, она радостно замахала рукой.
Я подошел. Протянул ей цветы.
Она ахнула. Спрятала замерзший нос в лепестки.
— Геночка… Какие красивые! Где ты их достал в такой мороз?
— Для тебя, Светик, я готов достать подснежники из-под сугробов, — я обнял ее. Поцеловал в холодную щеку. — Пойдем в кино. Там тепло и показывают французскую комедию.
Мы сидели в темном зале. На экране Луи де Фюнес смешил зрителей. Люди вокруг хохотали. Света положила голову мне на плечо. Ее рука уютно устроилась в моей широкой ладони.
Я смотрел на экран, но мысли мои были далеко.
Моя линия обороны выстроена идеально. Враги нейтрализованы. Марина спасена и убрана с доски. Игорек загнан в угол и парализован страхом. КГБ довольно моей работой. Моя армия сыта, одета и вооружена инструментами.
Мы контролируем район. Мы играем музыку будущего.
Я крепче сжал руку Светы.
Старый солдат внутри меня наконец-то мог позволить себе короткую передышку. Зима семьдесят первого года была суровой, но мы научились разжигать в ней свой собственный огонь.
После сеанса мы шли по заснеженному бульвару. Снег скрипел под ногами.
— Гена, — Света посмотрела на меня снизу вверх. — А Зоя Михайловна сказала, что тебя могут забрать в армию осенью. Это правда?
Я усмехнулся. Армия. Советская срочная служба. После того, что я прошел в своей прошлой жизни, два года в сапогах казались легкой прогулкой в пионерский лагерь.
— Не переживай, родная. Я умею чинить моторы. Умею стрелять. И умею договариваться с начальством. Если призовут — буду служить ближе к дому. А может, и бронь получу от райкома. Мы этот вопрос решим.
Она вздохнула с облегчением.
— Я буду тебя ждать. Сколько угодно.
— Не придется ждать долго, — я прижал ее к себе. — У нас впереди целая жизнь. И мы проживем ее правильно.
Мы дошли до ее подъезда. Я проводил ее до квартиры. Убедился, что замок щелкнул.
Вышел на улицу. Закурил.
Дым поднялся в темное морозное небо. Я вспомнил предупреждение Смирнова о новых южных цеховиках. Они придут. Обязательно придут. Хищники всегда возвращаются туда, где пахнет деньгами.
Но теперь они столкнутся не с разрозненными уличными бандами. Они столкнутся со мной. С моей Гвардией. С моим опытом.
Я затушил окурок. Поправил воротник куртки.
Шагнул в зимнюю ночь. Я готов к новому бою. Потому что этот город принадлежит нам. И мы его никому не отдадим.

----------

Глава 20

«Если в сильный мороз у вашего ГАЗ-51 или старенького „Москвича“ начал пронзительно, до зубной боли свистеть ремень генератора, не спешите глушить мотор и лезть с ключами натягивать ослабший узел. Советский шофер знает секрет: достаточно взять обычный кусочек канифоли, которым паяют радиодетали, и аккуратно натереть им поверхность ремня. Свист исчезнет мгновенно».
Маленькие хитрости
Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года не сдавался. Он вцепился в Москву ледяными когтями, вымораживая улицы до звона. Снег под ногами не хрустел, а сухо и злобно визжал. Небо казалось высеченным из сплошного куска серого чугуна, а из заводских труб поднимались ввысь густые, прямые, как колонны, столбы белого дыма.
В такую погоду нормальные люди сидят по домам, пьют обжигающий чай с малиновым вареньем и слушают по радиоприемнику бодрые рапорты о том, как наши луноходы бороздят космические просторы.
Но мы сидели в подвале.
Подпольная студия Славы Джими в районном ДК превратилась в наш второй дом. Здесь пахло канифолью, нагретым текстолитом усилителей и крепким черным чаем. Стены, обитые яичными лотками, глушили звуки внешнего мира, создавая идеальный вакуум для творчества.
Я сидел на продавленном диване, закинув ноги на старый ящик из-под аппаратуры, и неторопливо протирал гриф своей электрогитары бархоткой. Давид, сбросив свитер и оставшись в одной футболке, методично отбивал сложный, ломаный ритм на своих чехословацких барабанах. Витька Шуруп, нацепив на нос круглые очки а-ля Джон Леннон, с умным видом ковырялся паяльником во внутренностях гитарной примочки.
— Чуваки, — Слава Джими вынырнул из-за своего пульта, сдвинув наушники на шею. Его длинные волосы растрепались, глаза горели фанатичным огнем. — Вы просто не понимаете, что мы наделали! Вчера на «туче» у фарцовщиков наши бобины уходили по пятерке за штуку! Перекупщики дерутся за записи! Вы — бомба, мэн! Ваш «Гром» слушает вся Москва, от спальных районов до общаг МГУ!
Кабан, который в этот момент с аппетитом уплетал бутерброд с докторской колбасой, довольно заржал, едва не подавившись.
— А то! Наш Гендос фуфла не гонит! Мы теперь, считай, как эти… как «Роллинг Стоунз», только с комсомольскими значками!
— Смех смехом, Серега, — я отложил гитару и посмотрел на звукорежиссера. — Слава, если барыги делают на нас такие бабки, где наш процент? Нам аппаратуру обновлять надо. У Шурупа бас фонит на верхах, а мне нормальные струны нужны, а не этот суррогат.
Джими внезапно погрустнел. Он отвел глаза, достал измятую пачку «Явы», нервно закурил.
— Тут такое дело, Гена… Я поэтому вас сегодня и собрал пораньше. Проблемы у нас наклевываются. На рынке.
Я мгновенно подобрался. Внутренний полковник спецназа вытеснил расслабленного рок-музыканта за долю секунды.
— Докладывай. Четко и по сути.
Слава затянулся, пустив струю дыма в желтый свет лампы.
— На «тучу» (аналог «Горбушки») зашли новые люди. Не наши, не московские. Южные. Серьезные дяди в дубленках. Они подминают под себя весь черный рынок винила и магнитиздата. Вчера они подошли к моим знакомым писарям. Сказали, что теперь монополия. Любая пленка, любой пласт, который продается на районе — облагается налогом. Пятьдесят процентов в их общак. А кто будет ерепениться — тому аппаратуру разобьют, а пальцы в дверном косяке защемят.
Шуруп побледнел и выронил паяльник.
— Пятьдесят процентов⁈ Да они оборзели! Это же бандитизм чистой воды!
— Это не бандитизм, Витя, — мой голос стал тихим и холодным. — Это свято место, которое пусто не бывает. Империя Штерна рухнула. Баксан исчез. Появился вакуум власти. И в этот вакуум немедленно хлынули хищники покрупнее. Те, кто раньше боялся сунуться в Москву, теперь решили, что город бесхозный.
Я встал, прошелся по подвалу. Мозг работал как аналитическая машина. Южные цеховики и бандиты. Те самые, о которых меня предупреждал майор Смирнов. Они не стали ждать весны, а начали экспансию. И начали ее с малого — с рынков, с фарцовщиков, с подпольных студий. Прощупывают почву.
— Слава, — я остановился перед звукорежиссером. — Они знают, чьи записи они пытаются обложить данью? Они знают, кто такой Мордов?
— Да им плевать, Гена! — в отчаянии взмахнул руками Джими. — Они сказали: «Пусть ваш патлатый гитарист хоть Брежневу жалуется, а бабки чтобы к пятнице были у нас». Их бригадир, какой-то Рустам, килограмм под сто весом, бывший борец. С ним еще пятеро таких же быков. У них стволы, Гена. Настоящие стволы, а не арматура, как у Баксана!
Кабан угрожающе хрустнул костяшками пудовых кулаков. Ссадина на его брови, оставшаяся с прошлого боя, налилась кровью.
— Командир, дадим им прикурить? Я своих мотористов подтяну. Мы этих борцов в бараний рог скрутим!
— Отставить горячку, Серега, — я жестко оборвал его. — Борцы со стволами — это не пьяная гопота в подворотне. Полезем в лобовую — получим маслину в живот. Тут нужна стратегия.
И в этот самый момент, словно по закону подлости, тяжелая железная дверь студии содрогнулась от гулкого, неровного стука.
Два удара. Пауза. Два удара. Наш условный сигнал.
Я кивнул Михану, который беззвучно вырос из темноты угла, сжимая в руке обрезок свинцовой трубы. Здоровяк откинул засов и приоткрыл дверь.
В подвал ввалился Вахтанг Шавлович. Директор плодоовощной базы, человек, который обычно излучал вальяжную уверенность, сейчас выглядел как побитая собака. Его роскошное кашемировое пальто было распахнуто, ондатровой шапки не было, а по смуглой щеке тянулась свежая, кровоточащая царапина.
Давид, увидев отца в таком виде, с криком вскочил из-за барабанов.
— Папа! Что случилось⁈ Кто тебя⁈
Вахтанг тяжело осел на диван, тяжело дыша, словно загнанный олень. Он схватился руками за голову.
— Вай-ме… Гена-джан… Беда пришла. Черная беда.
Я мгновенно оказался рядом, налил ему стакан воды из графина.
— Пейте, Вахтанг Шавлович. Выдыхайте. И рассказывайте с самого начала.
Директор жадно выпил воду, расплескав половину на подбородок. Его руки тряслись.
— Они пришли на мою базу, Гена. Час назад. Прямо среди бела дня пришли. Три черных «Волги». Вышли люди. Одеты с иголочки, в дубленках. Их старший… Рустам его зовут. Здоровый, как скала. Уши сломаны.
Мой взгляд пересекся со взглядом Славы Джими. Пазл сошелся моментально. Тот самый Рустам. Они не стали мелочиться. Они ударили по всем фронтам одновременно: и по черному рынку винила, и по крупнейшей плодоовощной базе района. Они забирали себе всю логистику и весь теневой нал? Вот так вот нагло и нахрапом? Кто же за ними стоит, если они так нагло захотели?
— Что они хотели? — спокойно спросил я, хотя внутри уже закипал ледяной гнев.
— Базу они хотят! — взвился Вахтанг. — Сказали: «Штерна больше нет. Теперь мы тут хозяева. Завтра сюда придут наши фуры с левым трикотажем из цехов. Будешь переваливать наш товар. Откажешься — мы твою базу сожжем вместе с тобой!».
Вахтанг поднял на меня полные отчаяния глаза.
— Я им говорю: «У меня договор! Меня серьезные люди охраняют!». А этот Рустам… он просто подошел и ударил меня. Меня! Директора! При моих грузчиках! Сказал, что если твоя комсомольская шпана сюда сунется, они вас в асфальт закатают. Гена… у них в машинах обрезы лежат. Я видел. Они не шутят. Брат в обкоме ничем не поможет. Чуть что — они всё провернут тихо и уйдут на юг!
В подвале повисла гробовая тишина. Шуруп побледнел. Кабан тяжело засопел, переводя взгляд с меня на Вахтанга. Ситуация была критической. Противник бросил нам открытый, наглый вызов. Они пришли на мою землю, ударили моего человека и пообещали убить моих друзей.
Старый полковник внутри меня холодно и расчетливо щелкнул затвором.
— Вахтанг Шавлович, — мой голос прозвучал так ровно и буднично, словно мы обсуждали покупку картошки. — Они сказали, когда именно придут их фуры?
— Завтра. В восемь вечера. Сказали, ворота должны быть открыты, а охрана убрана, — простонал директор.
— Отлично. Значит, мы встретим их с подобающим гостеприимством.
Я развернулся к своим бойцам. Лица парней были напряжены. Они понимали, что на этот раз ставки выросли до небес. Это не дворовая шпана. Это вооруженный, организованный синдикат.
— Слушай мою боевую задачу, Гвардия, — я начал расхаживать по подвалу, чеканя каждое слово. — Завтра мы принимаем бой. Настоящий бой. Если мы сдадим базу Вахтанга, они сожрут нас поодиночке. Они заберут Универмаг, они заберут ДК, они будут диктовать свои условия на наших улицах. Я этого не допущу.
— Командир, у них же стволы, — хрипло заметил Михан. — Мы с монтировками против пушек не попрем. Положат нас там прямо у ворот.
— Не положат, Михан. Потому что они не успеют сделать ни одного выстрела, — я остановился и хищно оскалился. — Мы не будем воевать с ними в чистом поле. Мы затащим их в лабиринт. На склады. Там, где их пистолеты будут бесполезны, а наша подготовка и знание местности дадут нам абсолютное преимущество. Мы устроим им классическую партизанскую засаду в условиях индустриальной застройки.
Я повернулся к директору.
— Вахтанг Шавлович, завтра к семи вечера на базе не должно быть ни одного вашего сотрудника. Отпустите всех домой. Сторожа можете тоже отпустить. Территория должна быть пустой и мертвой. Оставьте открытыми только ворота ангара номер три. Того, где лежат пустые деревянные поддоны и старые рефрижераторы.
— Хорошо, Гена… Я всё сделаю. Но вас же мало! Их будет человек десять-двенадцать!
— Количество не имеет значения, если у противника нет тактики, — отрезал я. — Идите домой, Вахтанг Шавлович. Ложитесь спать. Завтра база снова будет вашей.
Когда директор ушел, я собрал пацанов в плотный круг.
— Значит так, орлы. Сегодня никаких гулянок. Идете по домам, плотно ужинаете и спите. Завтра в шестнадцать ноль-ноль сбор в котельной. Форма одежды — темная. Обувь на резиновом ходу, чтобы не скользила и не скрипела. Никаких красных повязок. Завтра мы не дружинники. Завтра мы — тени.
Я посмотрел на Шурупа.
— Витя, на тебе освещение. Мне нужно, чтобы в третьем ангаре свет сработал только по моему сигналу. Сделаешь рубильник-времянку?
— Обижаешь, командир. Скручу так, что по щелчку пальцев всё в темноту уйдет.
— Кабан, Михан. Вы берете на себя тяжелую артиллерию. Никаких ножей. Только тупые, дробящие предметы. Арматура, черенки от лопат. Если ударят — ломайте руки, но головы не пробивать. Нам не нужны жмурики. Нам нужны калеки, которые уползут отсюда и расскажут остальным, что Москва закрыта.
Я подошел к столу и развернул чистый лист бумаги. Быстро, уверенными штрихами набросал схему третьего ангара. Узкие проходы между высокими штабелями деревянных поддонов. Слепые зоны. Точки входа и выхода.
— Это наша территория, — я ткнул карандашом в центр схемы. — Они загонят свои фуры внутрь. Рустам и его быки выйдут из машин, чтобы осмотреться. В этот момент Витя рубит свет. Наступает кромешная темнота. Они ослепнут, их глаза не успеют привыкнуть. А мы будем ждать их в темноте. Ударяем с трех сторон одновременно. Бьем по суставам, по коленям. Лишаем их мобильности. Они не смогут стрелять в темноте, побоятся попасть в своих. Вырубаем их поодиночке и оттаскиваем в разные стороны.
Парни смотрели на схему завороженно. В их глазах страх постепенно сменялся холодным, расчетливым азартом. Они верили мне. Они знали, что мой тактический гений еще ни разу не давал сбоя.
— Готовьтесь, Гвардия, — тихо сказал я. — Завтра мы сдаем главный экзамен.
На следующий день, за пару часов до операции, мне нужно было сделать еще один, жизненно важный звонок. Я дошел до ближайшего телефона-автомата, закинул монету и набрал заученный номер.
— Слушаю, — раздался сухой голос майора Смирнова.
— Погода ухудшается, Валерий Петрович, — я произнес пароль. — Надвигается сильный южный циклон. На плодоовощной базе. Ровно в восемь вечера. Тут южные гости приехали, мы им готовим тёплый приём…
Я быстро сообщил о том, что задумал.
Смирнов на том конце провода тяжело вздохнул.
— Я знаю про южных, Гена. Моя агентура доложила. Они оборзели в край. Хотят перехватить каналы Штерна. Их бригадир — Рустам. Опасный зверь. В розыске в двух республиках за вооруженные налеты. Ты уверен, что хочешь лезть в эту мясорубку? Я могу послать туда спецназ.
— Если пошлете спецназ, будет бойня, товарищ майор, — жестко возразил я. — Вы положите своих людей. Дайте мне сделать эту работу. Тихо и спокойно. А вы приедете на готовенькое. В двадцать-тридцать. Заберете тепленьких, упакованных клиентов вместе с их фурами, набитыми контрабандой.
— Ты берешь на себя слишком много, Мордов, — в голосе чекиста прозвучало сомнение. — Их двенадцать человек со стволами. Вас десять с черенками от лопат. Это самоубийство.
— Это тактика, Валерий Петрович, — я усмехнулся. — Я гарантирую результат. Главное — обеспечьте мне периметр. Чтобы ни одна патрульная машина милиции не сунулась в этот район до половины девятого. Иначе Сидорчук приедет на шум и словит пулю.
— Добро, — Смирнов принял решение. — Периметр будет чист. В двадцать ноль-тридцать мы заходим. Удачи, полководец. И постарайся не сдохнуть. Ты мне еще нужен для работы по обкому.
Я повесил трубку. Тыл обеспечен. Пора выдвигаться.
Морозный вечер опустился на Москву. Территория плодоовощной базы была мертва. Огромные, темные ангары стояли в снегу, словно брошенные корабли. Ни единого звука, ни одного охранника. Вахтанг выполнил всё в точности.
Мы просочились на территорию через прореху в заднем заборе. Десять теней в темных куртках и вязаных шапочках.
Ангар номер три встретил нас запахом гнилой древесины, мерзлой картошки и сырости. Внутри горели всего три тусклые лампочки под высоким, сводчатым потолком. В центре ангара оставалось широкое пространство для въезда фур. По бокам высились гигантские, трехметровые лабиринты из пустых деревянных поддонов и старых, списанных холодильных установок. Идеальная площадка для засады.
Я расставил бойцов по точкам.
— Кабан, Михан. Вы занимаете левый фланг. Прячетесь за рефрижераторами. Ждете моего свиста.
— Шуруп. Твое место у щитка. Руку на рубильник и не дышать. Как только я дам команду «Ночь» — рубишь фазу и падаешь на пол.
Я сам вместе с двумя самыми быстрыми мотористами занял позицию на правом фланге, за штабелями поддонов, прямо напротив ворот. В руках я сжимал тяжелый, обрезиненный стальной прут.
Время тянулось, как густая смола. Мороз пробирался под одежду, но адреналин кипятил кровь. Мы ждали.
Без пятнадцати восемь тишину разорвал тяжелый, надсадный гул мощных дизельных двигателей. В узкие щели ворот ударил ослепительный свет фар. Снег заскрипел под тяжелыми колесами.
Они приехали.
Железные створки ангара со скрежетом распахнулись. Внутрь, выбрасывая клубы сизого выхлопа, медленно вползли два огромных крытых грузовика «ЗИЛ». За ними въехали две легковые «Волги».
Машины остановились в центре зала. Двигатели заглохли. Хлопнули дверцы.
В тусклом свете лампочек я насчитал двенадцать человек. Все как на подбор: крепкие, плечистые, в добротных дубленках и кожаных куртках. Они двигались уверенно, по-хозяйски оглядывая пустой ангар.
Вперед вышел Рустам. Здоровенный, грузный мужчина с бычьей шеей и сломанными ушами борца. Он расстегнул дубленку, под которой явственно угадывалась кобура с пистолетом.
— Эй, торгаш! Вахтанг! — рыкнул Рустам. Его голос гулко разнесся по пустому ангару. — Выходи, сука! Мы приехали! Открывай склады!
Тишина была ему ответом. Рустам нахмурился. Он нутром почуял неладное. Хищный инстинкт подсказал ему, что слишком уж здесь тихо.
— Стволы на изготовку, — негромко скомандовал он своим людям. — Кажется, этот жирный баран решил с нами в прятки поиграть. Проверьте углы.
Четверо быков послушно сунули руки за пазухи и двинулись в нашу сторону, к штабелям поддонов.
Пора.
— НОЧЬ! — рявкнул я во всю мощь легких.
Щелк!
Шуруп сработал идеально. Рубильник упал. Ангар мгновенно, за долю секунды, погрузился в абсолютно непроглядную, чернильную, первобытную темноту. Свет исчез, как отрезанный ножом. Остались полоски с улицы.
— Твою мать! Что за херня⁈ — истошно завопил кто-то из южных.
— Свет! Фары включите! — заорал Рустам.
Но они опоздали. Глаза, привыкшие к свету лампочек, ослепли в темноте. А мы сидели в этой темноте уже час. Наши зрачки были расширены, мы знали каждый метр этого лабиринта на ощупь — недаром я заставил ребят всё обойти в повязках на глазах.
Свист с переливом разорвал мрак. Команда к атаке.
Мы рванули из своих укрытий, как стая призраков. Быстро и бесшумно. Первый бык, ослепший и дезориентированный, пытался вытащить пистолет, лихорадочно шарил руками в темноте.
Я оказался рядом с ним в два шага. Не целясь, я нанес короткий, жестокий рубящий удар стальным прутом по его предплечью. Хруст кости прозвучал омерзительно громко. Бык дико завыл, выронив так и не извлеченный ствол. Мое колено тут же встретилось с его пахом, и он мешком осел на бетонный пол, мгновенно выключаясь из боя.
С левого фланга раздался утробный рев Кабана. Здоровяк врезался в толпу противников, как локомотив. В темноте он работал наотмашь. Его пудовые кулаки и черенок от лопаты крушили всё на своем пути. Раздались глухие удары дерева о плоть, вскрики боли, звук падающих тел.
— Стреляй! Вали их, сука! — в панике верещал кто-то у грузовиков.
Грохнул выстрел. Яркая вспышка на секунду выхватила из темноты перекошенные лица. Пуля ударила в потолок.
— Не стрелять! — взвизгнул голос Рустама. — Своих положите, дурни!
Михан, используя вспышку выстрела как целеуказание, метнулся к стрелку. Огромная ручища сомкнулась на горле южного боевика, а вторая рука с размаху впечатала его затылком в борт «ЗИЛа». Стрелок обмяк, сползая по металлу.
Бой в темноте — это поле деятельности страха. И мы посеяли этот страх в их рядах. Они не видели нас. Они не знали, сколько нас. Им казалось, что на них напала целая армия спецназа. Они начали паниковать, бить друг друга, спотыкаться о поддоны.
Я скользнул к центру зала. Мне нужен был вожак. Мне нужен был Рустам.
Он стоял возле капота «Волги», тяжело дыша. В его руке блестел пистолет ТТ. Он крутился на месте, пытаясь выхватить цель во мраке.
Я подошел к нему сбоку, двигаясь в слепой зоне.
— Бросай ствол, Рустам, — негромко сказал я из темноты, стоя в двух метрах от него.
Он резко обернулся на голос, вскидывая пистолет.
Но я уже ушел вниз. Скользящий выпад. Моя нога ударила ему под колено опорной ноги — классический, ломающий сустав удар. Рустам крякнул и потерял равновесие. Пистолет выстрелил, пуля ушла в пол, выбив сноп искр из бетона.
Я не дал ему упасть. Перехватил его вооруженную руку в падении, выкрутил ее на жесточайший болевой рычаг и навалился всем телом, вдавливая его лицом в грязный пол ангара.
— А-а-а-а! Руку сломаешь, сука! — взревел борец, пытаясь вырваться своей медвежьей силой. Но против рычага сила не работает. Пальцы разжались, пистолет лязгнул о бетон.
Я пнул оружие в сторону. Надавил коленом ему на позвоночник.
— Лежать, животное. Твой курорт закончился, — я нагнулся к его уху. — Этот город закрыт для таких, как ты. Передай своим: если хоть одна падла еще раз сунется в Москву с претензиями, мы вас будем резать прямо на вокзалах. Усек? Не слышу!
— Усёк, — прохрипел он, плюясь кровью в бетон.
Я отпустил его, и он побрёл в сторону полоски света.
В ангаре стало тихо. Стоны и кряхтение раненых южан раздавались из разных углов. Моя Гвардия сработала блестяще. Двенадцать вооруженных боевиков были обезоружены за неполные три минуты. В кромешной темноте. Без единой потери с нашей стороны. У Кабана только куртка была порвана, да пара ссадин на лицах у пацанов.
Я посмотрел на светящиеся стрелки своих командирских часов. Пора.
— Витя! Давай свет! — крикнул я.
Щелчок рубильника. Ангар вспыхнул тусклым, но после темноты ослепительным желтым светом.
Картина была эпичной. Хваленые боевики, гордость криминального синдиката, валялись на полу в нелепых позах. Кто-то держался за сломанную ногу, кто-то баюкал челюсть. Возле машин валялись три пистолета и пара финок. Мои парни стояли над ними с черенками от лопат, тяжело дыша, но в их глазах горел абсолютный, пьянящий триумф победителей.
Почему в глазах? Потому что загодя сшили балаклавы. Не стоит светить наши рожи перед этими… Сами мы не боимся, но вот за родных и близких переживаем.
— Гвардия! Отход! — я махнул рукой. — Оружие не трогать. Оставляем всё как есть. Уходим через задние ворота, растворяемся в снегу.
Мы побежали к выходу. Мы успели перемахнуть через забор и промчаться по улице ровно за минуту до того, как территорию базы потряс рев сирен.
Майор Смирнов сработал с пунктуальностью швейцарских часов.
В открытые ворота базы влетели черные машины. КГБ высыпал на снег, беря ангар в плотное кольцо.
Мы лежали в сугробах и наблюдали, как оперативники врываются внутрь. Как они изумленно замирают, увидев готовых, упакованных, переломанных боевиков, которые даже не могли оказать сопротивления.
— Ну, Гендос, — прошептал Кабан, вытирая пот со лба. Пар валил от него, как от закипевшего самовара. — Это было… Это было просто охренеть. Мы их как котят раскидали. Они даже пикнуть не успели!
— Это дисциплина и тактика, Серега, — я улыбнулся, глядя на своих пацанов. — Вы сработали идеально. Горжусь вами, мужики.
Мы поднялись и бесшумно растворились в зимней ночи.
На следующий день район гудел. Слухи о том, что неизвестная, неуловимая «теневая бригада» в кромешной темноте уничтожила банду вооруженных южных цеховиков и сдала их КГБ, разлетелись по Москве со скоростью света.
Криминальный мир был в панике. Никто не понимал, кто эти люди. Никто не знал их лиц. Моя Гвардия стала легендой, призраком, пугающим уличную шпану до икоты.
А я сидел в своем теплом кабинете в райкоме комсомола. На столе лежал свежий номер «Комсомольской правды». В нем красовалась большая статья о том, как передовой Экспериментальный отряд ПТУ-31 помог починить крышу детскому саду и собрал рекордное количество макулатуры. Фотография Игоря Вельтищева, пожимающего мне руку, прилагалась.
Два мира. Две реальности. И я был кукловодом в обеих.
Вечером я зашел в рыбный отдел Универмага. Светочка стояла за прилавком в белоснежном халатике, аккуратно раскладывая банки с килькой. Увидев меня, она расцвела.
— Геночка! А мне Зоя Михайловна сказала, что ты вчера до ночи на комсомольском собрании пропадал. Устал, наверное?
Я подошел к прилавку. Взял ее прохладную руку. Поцеловал пальчики.
— Очень устал, Светик. Прения были жаркие. Долго спорили, как лучше родине служить. Но мы пришли к консенсусу.
Она нежно улыбнулась.
— Какой ты у меня правильный. Настоящий комсомолец. Идем сегодня в кино? Говорят, «Белое солнце пустыни» снова показывают.
— Идем, родная. Обязательно идем.
Я смотрел на эту чистую, наивную девочку и понимал, что всё это было не зря. Сломанные кости, риск, грязные игры с КГБ и цеховиками. Всё это было ради того, чтобы она могла спокойно стоять здесь и улыбаться, не боясь, что завтра в этот магазин ворвутся урки Баксана или отморозки Рустама.
Мой район был чист. Моя совесть старого солдата была спокойна.
Впереди был март тысяча девятьсот семьдесят первого года. Впереди были новые вызовы. Но я знал: пока моя Гвардия держит периметр, а я держу руку на пульсе, этот город будет спать спокойно.

----------

Глава 21

«Если струны на вашей гитаре засалились, потеряли звонкость и звучат глухо, как бельевая веревка, не торопитесь бежать в подворотню к спекулянтам и отдавать втридорога за новый импортный комплект. Советские музыканты знают проверенный рецепт: снимите струны, сверните их аккуратным кольцом и прокипятите минут пятнадцать в обычной воде с добавлением пары ложек пищевой соды. Жир и грязь уйдут, а металл снова запоет ярко, чисто и с надрывом».
Маленькие хитрости
Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года выдался суровым, снежным и колючим. Зима не собиралась сдавать позиций, но в воздухе уже чувствовалось едва уловимое, звенящее напряжение грядущей весны. Для кого-то двадцать третье февраля в этом времени было просто очередным красным днем календаря. Днем Советской Армии и Военно-Морского Флота. Очередным поводом для казенных речей с трибун, вручения гвоздик и законных ста граммов под селедочку.
Но для меня, старого кадрового офицера, чья душа была намертво спаяна из пороховой гари Афгана, ледяной грязи чеченских гор, чести и доблести, этот день всегда был святым. В моей прошлой, навсегда сгоревшей в 2026 году жизни, мы в этот день пили молча, не чокаясь, глядя в стылое небо. И сейчас, находясь в теле восемнадцатилетнего пэтэушника, я не мог позволить, чтобы этот праздник превратился в дежурную комсомольскую отписку с унылым чтением стихов про «границы на замке».
К этому концерту в Доме культуры мы с моей Гвардией готовились так, словно нам предстояло брать штурмом укрепленный укрепрайон. Мы сутками торчали в засыпанном снегом подвале Славы Джими. Волосатый звукорежиссер, привыкший к западному року и психоделике, поначалу крутил носом, когда я принес ему репертуар. Но стоило мне взять пару аккордов и спеть вполголоса, как его круглые ленноновские очки поползли на лоб, а руки сами потянулись к тумблерам микшерного пульта.
— Мэн, — выдохнул тогда Джими, роняя самокрутку. — Это же… это как пулей в грудь. Это не совок. Это настоящий, рвущий душу хард-рок, только про войну. Откуда ты берешь такие аккорды?
— Из жизни, Слава, — мрачно ответил я, подстраивая струну. — Из той жизни, которую лучше никому не видеть. Пиши давай.
И вот настал этот вечер. Двадцать третье февраля.
Актовый зал ДК был набит битком. Воздух густо пах мастикой, дешевым парфюмом, хвоей, влажной шерстью шинелей и пальто. В первых рядах сидели они — ветераны Великой Отечественной. Мужики, которым сейчас было по сорок-пятьдесят лет. Многие с сединой, с глубокими морщинами, некоторые с пустыми рукавами пиджаков. На их груди тускло поблескивали настоящие, заработанные кровью ордена Боевого Красного Знамени, Красной Звезды, медали «За отвагу».
Рядом с ними сидело руководство района, директора заводов, наш неутомимый комсорг Игорь Вельтищев и, разумеется, директор ПТУ. Галерка гудела — там собралась местная молодежь, наши друзья, стиляги и просто ребята с района, пришедшие послушать «тех самых отмороженных музыкантов», про которых шепталась вся Каширка.
Мы стояли за тяжелыми бордовыми кулисами. Давид нервно крутил в пальцах барабанные палочки. Шуруп, бледный как полотно, протирал гриф своего чехословацкого баса. Кабан и Михан, одетые в строгие костюмы (которые едва сходились на их могучих плечах), дежурили по краям сцены, обеспечивая глухой периметр безопасности.
Я выглянул в зал. Нашел взглядом пятый ряд. Там, в скромном, но безумно идущем ей платье, сидела моя Светочка. Она поймала мой взгляд, и ее губы тронула нежная, ободряющая улыбка. Ради таких глаз хотелось свернуть горы.
Конферансье, сухонький мужичок в бабочке, откашлялся в микрофон, пробурчал дежурные слова о величии советского оружия и наконец объявил:
— А сейчас перед вами выступит вокально-инструментальный ансамбль «Гром»! С музыкально-патриотической композицией!
Зал ответил вежливыми, жидкими аплодисментами ветеранов и свистом галерки.
Мы вышли на сцену. Я подошел к микрофону. Отрегулировал стойку. Взял свою самопальную электрогитару, в которую Слава Джими впаял какие-то немыслимые японские звукосниматели, добытые за бешенные деньги у дипломатов.
В зале стоял тихий гул. Люди ждали чего-то привычного. «Дан приказ ему на запад» или бодрых маршей в исполнении детского хора.
Я посмотрел на первый ряд. На седых мужиков с орденами. Они прошли через ад. Они брали Берлин. Они видели то, что мне только предстояло увидеть в своих будущих, еще не начавшихся войнах. Я знал, о чем буду петь.
— Добрый вечер, — мой голос, усиленный аппаратурой, низким, густым басом ударил по залу, заставив гул мгновенно стихнуть. — Сегодня праздник тех, кто знает цену мирному небу. Тех, кто оставлял свою молодость и кровь в снегах под Москвой, в степях под Сталинградом и на улицах чужих городов. Этот концерт — для вас, солдаты и офицеры!
Я кивнул Давиду.
Резкий, хлесткий удар по тарелкам. Шуруп выдал тяжелый, пульсирующий басовый рифф. Я ударил по струнам, врубая жесткий овердрайв.
Это была песня группы «Любэ». «За тебя, Родина-мать». Игорь Матвиенко напишет ее еще очень не скоро, но ее энергетика была вечной, вневременной. В ней не было казенного советского пафоса. В ней была своя окопная правда.
Да, пришлось изменить слово «Богу» на «народу», во избежание возможных проблем. Но и так вышло неплохо. Зал вздрогнул. Ветераны в первых рядах выпрямились. Этот ритм, тяжелый, маршевый, пробивал до печенок. Это была музыка идущей в атаку пехоты. Звук лязгающих траков.
— За тебя, Родина-мать! Мы до конца будем стоять! — я рубил по струнам, чувствуя, как зал начинает раскачиваться вместе с нами.
Молодежь на галерке ревела. Они не знали таких песен, но драйв был сумасшедшим. Ветераны слушали, замерев. В этой песне они слышали отголоски своей собственной молодости.
Едва стих последний аккорд, я, не давая залу опомниться, перешел на чистый, прозрачный звук акустики. Давид взял щетки, задавая легкий, почти невесомый ритм.
— Выйду ночью в поле с конём… — запел я тихо, почти а капелла, позволяя голосу лететь под своды ДК. — Ночкой тёмной тихо пойдём…
«Конь». Песня, которая рвет русскую душу на британский флаг в любую эпоху. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как скрипят старые кресла. Я закрыл глаза. Я пел и видел перед собой не сцену советского ДК, а выжженные горы, лица своих погибших ребят, бескрайнее звездное небо над блокпостом. Я вкладывал в каждое слово тоску человека, потерявшего всё и получившего шанс начать заново.
— Дай-ка я пойду посмотрю… Где рождает поле зарю…
Когда я закончил, в зале не было оваций. Была долгая, тяжелая, звенящая пауза. А потом седой мужик без левой руки в первом ряду тяжело поднялся со своего места. И медленно, гулко зааплодировал. За ним встал второй. Третий. И зал взорвался.
Я кивнул, благодаря. Пот заливал глаза. Я скинул куртку, оставшись в черной водолазке.
— А следующую песню я хочу посвятить командирам. Тем, кто поднимал людей в атаку. Тем, кто не прятался за спинами солдат, — я подошел вплотную к краю сцены.
Ударил по струнам. Знакомый, щемящий перебор. Олег Газманов. «Офицеры».
— Товарищи офицеры, по натянутым нервам… Я аккордами веры эту песню пою… — мой голос хрипел, срывался, но именно этот срыв делал исполнение настоящим. — Тем, кто, бросив карьеру, живота не жалея, свою грудь подставляет за Россию свою!
Слово «господа» в 1971 году на советской сцене могло резануть слух партийным чиновникам, поэтому пришлось его тоже заменить. Я видел, как в первом ряду перекосило лицо какого-то функционера из горкома. Как напрягся наш комсорг Игорек Вельтищев, вжав голову в плечи и затравленно оглядываясь. Но мне было плевать. Я смотрел только на ветеранов.
— Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом… За Россию и свободу до конца!
И тут произошло то, чего я сам не ожидал. Мужик с орденом Красной Звезды, сидевший по центру, вытер глаза рукавом пиджака. Слезы блестели на его изрезанном морщинами лице. Они поняли меня. Они приняли эту песню. Они не знали новых авторов, они не понимали музыкального стиля, но они безошибочно чувствовали правду. Правду, которую не вычитаешь в передовицах газеты «Правда».
— Офицеры, россияне, пусть свобода воссияет… Заставляя в унисон звучать сердца!
Мы сорвали бурю. Галерка свистела, ветераны аплодировали стоя. Я дышал тяжело, словно только что пробежал марш-бросок в полной выкладке.
— А теперь… то, что знают все, — тихо сказал я в микрофон.
Я взял первые аккорды «Журавлей». Бессмертная классика Марка Бернеса на стихи Расула Гамзатова. Здесь не нужно было ничего придумывать. Никакого перегруза, никаких ударных. Только чистый звук гитары и пронзительная, светлая грусть.
— Мне кажется порою, что солдаты… С кровавых не пришедшие полей…
И тут зал запел вместе со мной. Тихо, нестройно, сотнями голосов. Пели ветераны, пели женщины, вытирая слезы платочками, пели даже стиляги на галерке. Это был момент абсолютного единения. В эту секунду я, старый солдат из будущего, запертый в теле восемнадцатилетнего парня, и этот зал из семьдесят первого года слились в один живой, пульсирующий организм. Мы оплакивали одних и тех же людей. Мы смотрели в одно и то же небо.
Я дождался, пока стихнут последние отголоски музыки.
Тишина в зале стала плотной, почти осязаемой. Эмоции были накалены до предела. Люди выдохлись, их души были раскрыты настежь. Самое время для финального, контрольного выстрела.
Я подошел к самому краю рампы. Отстегнул гитару и передал ее подоспевшему Кабану. Обернулся к Давиду и Шурупу. Они поняли меня без слов. Инструменты замолчали.
Я остался один перед микрофоном. В повисшей тишине было слышно только мое ровное, глубокое дыхание.
— Есть слова, которые не нуждаются в музыке, — произнес я негромко, но так, что каждое слово вбивалось в барабанные перепонки. — Есть память, перед которой нужно просто склонить голову. И есть сила, которая заставляет нас подниматься даже тогда, когда кажется, что сил больше нет.
Я медленно обвел взглядом зал. Встретился глазами со Светочкой. Посмотрел на ветеранов. На комсорга Игоря.
И я запел. А капелла. Только голос. Низкий, вибрирующий, наполненный болью будущих и прошлых войн. Песня Шамана «Встанем», которая в моем времени стала гимном новой эпохи, здесь, в семидесятых, должна была прозвучать как набат.
— Встанем… — я выдохнул это слово, словно команду перед атакой. — Пока ещё с вами мы живы и правда за нами… Там сверху на нас кто-то смотрит родными глазами… Они улыбались, как дети, и в небо шагали… Встанем…
Мой голос креп, набирая силу, заполняя собой каждый кубический сантиметр огромного зала ДК.
— Встанем! — рявкнул я, вкладывая в этот призыв всю свою командирскую, стальную волю. Приказ, не терпящий возражений. — И бьётся сильнее в груди наша вечная память… Между нами!
В первом ряду медленно, тяжело опираясь на трость, поднялся тот самый седой фронтовик без левой руки. Он вытянулся по стойке смирно, подняв подбородок. За ним, скрипя старыми суставами, начали подниматься его товарищи. Звеня орденами и медалями, они вставали один за другим.
— Встанем… Герои России останутся в наших сердцах до конца…
Поднялась Светочка. Поднялся участковый Сидорчук, стоявший в проходе, и снял фуражку, прижав ее к груди. Задвигалась, зашуршала одеждами галерка. Молодежь, хулиганы, ПТУшники — все поднимались со своих мест. Никто не остался сидеть. Даже перепуганный партийный функционер в первом ряду, забыв про субординацию, неуверенно встал, глядя на стоящих рядом ветеранов.
Зал стоял. Весь, до последнего человека.
Я пел, закрыв глаза, чувствуя, как по щекам текут злые, соленые слезы. Я вспоминал своих пацанов, оставшихся на перевале в девяносто пятом. Вспоминал вертолеты, уходящие в свинцовое небо Афгана. И я пел для них. И для этих седых мужиков, стоящих передо мной.
Когда затихла последняя, протяжная нота, в зале не было аплодисментов. Была абсолютная, глухая, святая тишина. Слышны были только приглушенные женские всхлипывания да тяжелое, надсадное дыхание стариков.
Я молча поклонился. Развернулся и ушел за кулисы.
И только тогда, когда я скрылся из вида, зал взорвался. Это был даже не гром. Это был обвал, цунами, шквал оваций, свиста, криков «Браво!» и «Спасибо!». Здание Дома культуры содрогалось от этого рева.
За кулисами пахло пылью и потом. Я прислонился спиной к прохладной кирпичной стене, пытаясь восстановить дыхание. Руки слегка дрожали. Адреналиновый откат давал о себе знать.
Шуруп и Давид подошли ко мне молча. В глазах пацанов был неподдельный трепет. Они понимали, что сегодня мы сделали нечто большее, чем просто отыграли концерт. Мы сломали время.
Вдруг из-за кулис, расталкивая технический персонал, вылетел Игорь Вельтищев. Наш непотопляемый комсорг. Лицо его было красным, галстук сбился набок, глаза горели лихорадочным, безумным огнем.
Он подлетел ко мне, тяжело дыша.
— Гена… Мордов… Это… это что было⁈ — он схватил меня за локоть, но тут же отдернул руку под моим тяжелым взглядом. — Это же гениально! Ты понимаешь, что ты сделал⁈ Весь президиум райкома, первый секретарь… они плакали! Они стоя хлопали!
Игорек судорожно шарил по карманам в поисках сигарет, но руки его тряслись.
— Слова… Гена, мне нужны тексты этих песен! Срочно! Завтра же утром они должны лежать у меня на столе! Мы отправим их в обком, в ЦК комсомола! Это же прорыв в патриотическом воспитании молодежи! Мы будем первыми! Ты понимаешь, какая это слава⁈
Я смотрел на этого скользкого, извивающегося карьериста, который еще недавно пытался писать на меня доносы и шантажировал Светочкой. Он понял, что на этой волне можно въехать прямо в номенклатурный рай. И ради этого он был готов забыть все обиды и целовать мне ботинки.
Я медленно отлепился от стены. Достал из кармана пачку «Родопи», неторопливо прикурил.
— Успокойся, Игорь Ростиславович. Дыши ровно, а то инфаркт хватит, — мой голос был ровным, насмешливым. — Тексты будут. Я лично тебе их напечатаю.
Я протянул ему руку:
— Мы же с тобой делаем одно общее дело, Игорек. Строим светлое будущее. Укрепляем патриотизм. Зачем нам старые счеты? Мир?
Вельтищев замер. Он посмотрел на мою протянутую руку, потом на мое лицо. Он всё понял. Он понял, что я предлагаю ему пакт о ненападении. Я даю ему славу и тексты, на которых он сделает карьеру, а взамен он становится моим верным, карманным чиновником на самом верху.
Его лицо расплылось в широчайшей, благодарной улыбке. Он обеими руками схватил мою ладонь и горячо, с чувством потряс ее.
— Мир, Гена! Конечно, мир! Ты настоящий товарищ! Мы с тобой такие горы свернем…
— Свернем, — я жестко высвободил руку. — А теперь иди к начальству, Игорек. Успокаивай их. А мне нужно отдохнуть.
Еще одна ступенька в карьерной лестнице была успешно преодолена. Мои тылы в партийном аппарате стали железобетонными. Игорек теперь будет молиться на меня, охраняя мои секреты лучше любого сейфа.
Через час официальная часть закончилась, ветераны разъехались по домам, и в фойе ДК грянула дискотека.
Стулья отодвинули к стенам. Из массивных колонок ударила зажигательная, беззаботная музыка шестидесятых. Мелодии, под которые отплясывали твист и рок-н-ролл, несмотря на комсомольские запреты. Зал наполнился смехом, стуком каблуков и шелестом платьев.
Я стоял у колонны, попивая прохладный лимонад, и наблюдал за этим праздником жизни.
— Геночка!
Теплые руки обвили мою шею сзади. Знакомый запах земляничного мыла и морозной свежести ударил в голову. Я обернулся и подхватил Светочку на руки.
Она была ослепительна. Лицо раскраснелось, глаза блестели от гордости и восторга.
— Ты был невероятен… — прошептала она мне на ухо, прижимаясь всем телом. — Когда ты пел про то, чтобы встали… У меня мурашки по коже бежали. Я так тобой горжусь, мой хороший!
Я мягко поставил ее на ноги и усмехнулся.
— Брось, Светик. Я просто спел то, что нужно было спеть. Пойдем лучше потанцуем. А то я уже забыл, как ноги передвигать.
Мы вышли в центр зала. Я не был танцором диско. В своей прошлой жизни мои танцы ограничивались вальсом на офицерских балах да полупьяными плясками под магнитофон на свадьбах сослуживцев. Но здесь, в теле восемнадцатилетнего парня, ноги сами поймали ритм.
Я танцевал как умел. Просто, по-мужски, без лишних выкрутасов и пижонских пассов ногами. Вел партнершу уверенно, крепко прижимая ее к себе. Света смеялась, кружилась в моих руках, ее юбка колоколом взлетала в воздух. Мне было так легко и спокойно на душе, как не было, наверное, лет сорок.
Краем глаза я отмечал ребят из своей команды.
Шуруп, скинув пиджак и оставшись в рубашке, залихватски выплясывал твист со своей пышнотелой Люсей. Он крутил ее так, что казалось, они сейчас взлетят. Люся визжала от восторга, а Витька сиял, как начищенный пятак. Кабан с Миханом скромно жались у стеночки, попивая газировку и снисходительно поглядывая на местную шпану, которая, завидя их красные повязки, старалась обходить эту часть зала десятой дорогой.
Мой взгляд скользнул дальше и зацепился за знакомую фигуру у дальнего выхода.
Марина Александровна. Наша восторженная преподавательница обществоведения.
Я ведь велел ей уехать из города, когда запахло жареным с КГБ. А она, видимо, вернулась. Ну что же, рисковая, ничего не скажешь.
Она стояла у дверей, одетая в строгий костюм. Якобы следила за порядком среди учащихся. Но самое интересное было в том, с кем она стояла.
Рядом с ней, возвышаясь на полголовы, стоял наш участковый, старшина Федор Иванович Сидорчук. В идеально отглаженной форме, усы щеточкой, грудь колесом. Он о чем-то увлеченно рассказывал Марине, наклонившись к ней, а она, поправляя очки, с интересом его слушала и даже кокетливо улыбалась.
Я хмыкнул про себя. Надо же, какая интересная композиция вырисовывается. Суровый служака-фронтовик и рафинированная интеллигентка с диссидентскими замашками. Противоположности притягиваются. Я искренне надеялся, что после моей жесткой профилактической беседы и сожжения самиздата на пустыре она выбросила всю эту дурь из своей красивой головы. А уж Федор Иванович, мужик основательный и правильный, быстро выдует из нее остатки вольнодумства, переключив ее энергию на борщи и создание крепкой советской ячейки общества. Слава Богу, одной проблемой стало меньше.
Музыка сменилась на медленную, лирическую композицию.
Я притянул Светлану к себе. Она положила голову мне на грудь. Мы медленно покачивались в такт мелодии.
Я смотрел поверх ее головы на кружащиеся пары, на мигающие огни гирлянд, на своих пацанов, которые смеялись и были счастливы.
Всё налаживалось. Понемногу, шаг за шагом, я выстраивал этот мир под себя.
Район Каширки, который еще полгода назад стонал от уличной шпаны и залетных урок, теперь был, пожалуй, самым безопасным и тихим местом во всей Москве. Местные хулиганы ходили по струнке. Пришлые криминальные элементы предпочитали обходить нашу территорию десятой дорогой, зная, что здесь правит «Экспериментальный оперативный отряд» — группа отмороженных ребят, которые не боятся ни Бога, ни черта, ни уголовного розыска, потому что сами являются неофициальной властью. Мы держали периметр жестко и справедливо.
Штерн сидел за решеткой. Баксан исчез без следа. Комсорг был у меня в кармане. КГБ в лице майора Смирнова закрывал глаза на наши методы, получая взамен спокойствие на улицах и бесперебойный поток агентурной информации. А моя Гвардия из простых ПТУшников превратилась в монолитную, дисциплинированную силу, готовую по первому моему слову свернуть любые горы.
Я глубоко вдохнул запах Светочкиных волос. Пока что здесь, на вверенной мне непонятно кем территории, наступил долгожданный, заслуженный покой. Я навел порядок в своем маленьком королевстве.
Но мозг старого оперативника и командира никогда не умел останавливаться на достигнутом. Если я смог переломить хребет преступности в одном отдельно взятом районе… Если я смог заставить систему работать на себя… Если я смог изменить судьбы десятков людей здесь, в этой холодной Москве тысяча девятьсот семьдесят первого года…
То почему бы не замахнуться на большее?
Ведь впереди была целая эпоха. Эпоха застоя, которая неизбежно приведет к распаду этой великой страны. Впереди был Афганистан, где полягут тысячи таких же молодых пацанов, как мой Шуруп или Давид. Впереди были лихие девяностые с их кровавым беспределом, Чечня, развал армии и обнищание народа. Я знал всё это. Я помнил каждую рану, нанесенную моей родине.
И у меня в запасе были десятилетия. Мое молодое, сильное тело и мой семидесятипятилетний, безжалостный опыт.
А что? — мысленно усмехнулся я, крепче обнимая свою девушку. — Где наша не пропадала? Мы брали высоты и покруче. Мы выживали там, где выжить было невозможно. Если я смог создать островок мира и порядка здесь, на Каширке, то почему бы не попробовать создать его во всем мире? Ну, или хотя бы в масштабах одной отдельно взятой, огромной страны.
Точка опоры у меня уже была. Моя Гвардия, мои связи, моя легальная крыша в виде комсомола. Оставалось только найти правильный рычаг и начать переворачивать этот мир. Медленно, методично, безжалостно к врагам и с любовью к своим.
Я улыбнулся своим мыслям. Мелодия медленно затихала. Впереди была весна семьдесят первого года. Впереди была вся жизнь. И я собирался прожить ее так, чтобы когда-нибудь, там, за гранью, мне не было стыдно смотреть в глаза своим павшим товарищам.

----------

Nota bene

Книга предоставлена         Цокольным этажом        , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через         Amnezia VPN        : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по           ссылке           и 3) сделать его админом с правом на                       «Анонимность»                    .
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:
Наладчик 2

----------