Византия v2.0. Том 3. Пробуждение Михаил Ланцов [xyz-ips snippet="Card"] Содержание книги Тень над древней империей не уходит — она лишь меняет свою форму, подстерегая на каждом шагу и бросая вызов тому, кто дерзнул сломать ход истории. Константин — император с взглядом, в котором смешались усталость и стальной огонь воли, — не ищет лёгких путей. Его мир балансирует на грани зыбкой мечты и суровой реальности, где каждое действие отзывается эхом в сердцах людей и судеб держав. Мрачные сны, которые он оберегает в глубинах души, словно предостерегающие видения, заставляют его делать выбор не ради себя, а ради тех, кто придёт после. Город и его жители, аристократы, ремесленники, интриганы и простолюдины — все они вплетены в сложный узор перемен, которые начинают вибрировать в воздухе, подобно натянутой тетиве. В этой игре, где политика и вера переплетаются невидимыми нитями, никогда не знаешь, кто станет союзником, а кто — предателем. Константин лишён иллюзий. Он понимает, что идея возрождения империи — это не только строительство грандиозных планов, это борьба с тенями прошлого и тёмными пороками человеческой природы. Разрываемый между бременем власти и призывом сердца, главный герой выступает архитектором нового мира — мира, где не должно быть места страданиям и войнам, но который только начинает пробиваться сквозь толщу заблуждений и страхов. Его диалоги с близкими, особенно с Анной, раскрывают глубину мысли и муки выбора — как услышать голос истины, не стать пленником иллюзий и не отступить перед угрозами, исходящими не только от внешних врагов, но и изнутри собственной души. Здесь старинные иконы с треском разрушают привычные представления о святости, а политические интриги вспыхивают, как огонь в сухом лесу. Суровые будни перекликаются с духовными поисками: видения и сомнения разграничивают грань между реальным и воображаемым, судьба человечества висит на волоске. В этом хрупком равновесии появляется призыв к мудрости и стойкости, за которым следует испытание на прочность и веру в себя. Михаил Ланцов вплетает нити древних традиций и современных проблем в полотно, где прошлое и будущее перемешиваются, создавая сложный, но живой образ мира — мира, что встаёт после долгого сна. В каждом абзаце чувствуется напряжение и надежда, страх и решимость, суета земных дел и вечное стремление к свету. Пробуждение — не просто название третьей части, это метафора, зовущая взглянуть на себя и на мир иначе, без привычных оправданий и страхов, с открытым сердцем, готовым принять вызовы судьбы. Здесь автор не боится задавать неудобные вопросы о природе власти, веры и человека. Нет лёгких ответов, но есть стремление понять суть вещей — что значит быть императором, сокровищем и одновременно пленником своего времени. Сюжет развивается, как медленное нарастание волн, которые, казалось бы, могут разбиться о берег, но собирают силу и меняют всё вокруг. В этом вихре историй и судеб рождается новая надежда — хрупкая, но непоколебимая. «Византия v2.0. Том 3. Пробуждение» — взгляд на мир, который не стремится быть идеальным, но тяжело работает ради возможности стать лучше. Герой и его окружение живут между прошлым и будущим, среди сказаний и реальности, и каждый их шаг ознаменован борьбой и поиском смысла. Это повествование о том, как одна воля может противостоять бурям, как сны, даже самые мрачные, способны стать началом обновления. ==================== Пролог 1451, март, 3. Москва Аким невольно замер, глядя на открывающиеся двери. Мгновение. И выдохнув, он решительно зашагал вперед, увлекая за собой свою немногочисленную свиту. Десятка три шагов. Остановка. И почтительный поклон Великому князю Московскому и Всея Руси Василию Васильевичу. Кратковременная заминка. И запуск стандартного ритуала с произнесением ничего не значащих фраз и титулов. Нет, так-то это действо было очень важным и нужным, и смысл имело буквально каждое слово, каждая деталь. Аким все понимал. Однако сам считал это пустым и малозначительным, ибо служил императору и за минувшее время словно бы трансформировался внутренне, начав воспринимать значимыми только вещи, связанные с возрождением и укреплением империи. Ведь его сюзерен, с которым он много и с интересом общался, мыслил только об этом, лишь изредка позволяя себе отвлечься. Да и то — ненадолго. Наконец, «дипломатическое журчание» прекратилось, и Аким смог перейти к осмысленной беседе. — Император просил передать тебе[1], Василий Васильевич, эту древнюю икону. — сказал посол и сделал отмашку. Вперед выступило двое его спутников. Один держал, прижав к груди, доску иконы, а второй стал степенно снимать с нее тряпицу, укрывающую ее от глаз. — О-о-о! — пронеслось по залу, когда ее увидели. — Она была написана, — продолжил Аким, — еще до иконоборческой ереси и связана с древнейшей христианской традицией. — Она как живая! — воскликнул Иван Васильевич, сын и наследник Василия II Темного. Молодой еще, всего одиннадцать лет, но он присутствовал на всех встречах отца, в том числе и с делегациями Акима. — Она выглядит дивно и словно прелесть[2], — осторожно возразил митрополит Иона. — В каноне и обычае иные образы. — Это икона времен Феодосия Великого, — уверенно произнес Аким, так ему об этом сказал Константин, а он верил ему на слово, тем более в таких делах. — Именно так они и выглядели изначально. — Почему же в каноне иначе принято изображать образы? — Иконоборчество длилось очень долго. За это временя мастера, способные малевать прекрасные иконы, умерли, не оставив учеников. А новые… они просто не умели рисовать. Оттого и получилось у них то, что получилось. — Если Всевышний сие попустил, то кто мы такие, чтобы этому перечить? — Он попустил сохранить иконы истинного облика, несмотря на все происки Лукавого. — уверенно и решительно произнес Аким. — Император смог раздобыть два десятка таких образов. Разных. И сейчас при его дворце открыта школа исконной иконописи с мастерской при ней. Куда он и приглашает от вас самых умелых, дабы и вы смогли к этой благостной древности приобщиться. Митрополит задумался. Икона действительно выглядела шикарно. Вполне на уровне крепкого ренессансного портрета. В чем-то даже лучше того, что в эти годы рисовали художники[3], если бы митрополит их труды, конечно, имел возможность оценить. Из-за чего эффект получался еще более выраженный. Просто невероятный. Доходя до контраста, близкого к тому, что наблюдался бы между портретом работы Серова и школьным рисунком. И это давило. Сильно. — Она действительно так хороша? — спросил Василий Васильевич, который к тому времени уже не первый год жил ослепленным. — Этот образ Богородицы удивителен, — нехотя ответил митрополит. — Она словно живая, отец! — воскликнул наследник. — Это и пугает, — буркнул Иона. — Так неправильно. — Константин Великий, Феодосий Великий и Юстиниан считали, что правильно именно так. — заметил Аким. — Но император не настаивает. Если вы не желаете возрождения порушенной еретиками старины — воля ваша. — Изыщи людей, — коротко, но довольно жестко произнес Василий Васильевич, кивнув в сторону митрополита. — Но… — хотел было возразить Иона, однако, великий князь взял его за руку. — В чем вред ты в ней углядел? — Она словно живая, — несколько сбивчиво произнес Иона. — Это будет отвлекать от молитвы. — А ты, что думаешь, сынок? — Я не смею, — неуверенно ответил тот. — То есть, ты не согласен с владыкой, но не смеешь возразить ему? — улыбнулся великий князь, который не видел ужимки сына, но все отлично понял, хорошо зная его и «прочтя» эмоции в тоне голоса. — Я правильно понял? — Да, отец. — И все же ответь: почему ты не согласен? Мне интересен ход твоих рассуждений. — Она так красива, что… глядя на нее я сразу же помыслил, будто кисти того умельца коснулся не иначе как сам Всевышний или какой из ангелов его. Черти-то помогать малевать иконы не станут. Но я в таком не искушен и не разумею, как правильно. — Это… — начал было митрополит и замер, подбирая слова. Василий Васильевич же остановил его и начал опрашивать остальных. И в целом все сходились на том, что было бы славно иметь такие иконы. У каждого из окружения имел свой резон. Кто-то мыслил похваляться перед Литвой, дескать, у них таких нет. Кто-то считал, что их появление укрепит веру. Люди-то так рисовать не умели в массе своей. И так далее. — Изыщи людей, слышишь? — повторил свой приговор Великий князь. — Изыщу. — недовольно ответил митрополит. — И не затягивай. Пусть с послами в Царьград отправятся. Да самых лучших выбери. Ясно ли? — Все сделаю, — буркнул Иона. — Нынче же приступлю, помолясь. — К слову о молитве. А что там приключилось с Афоном? — переключившись вновь на Акима, поинтересовался Василий Васильевич. Ну посол и выдал им хорошо выверенную версию максимально реалистичного толка. Очень благоразумно разработанную Константином специально для внешней презентации. Тем более что во все детали мало кто был посвящен и если знал что-то важное, то фрагментарно. Исключая, пожалуй, Яниса. Но тот не выступал публичным представителем императора и предпочитал помалкивать. Версия, которую начал озвучивать Аким, начиналась с того, что монахи Хиландара возгордились и выступили со слишком неуместным поучением к власти, которое султан принял на свой счет. И ограничил им публичные выступления своим фирманом. Но на этом они не остановились. И заявились к Мураду с требованием себе пожертвований, которые православные приходы по всей Османской империи собирали и пересылали патриарху. Но и тут им не повезло — султан ограничил их долей малой от тех сборов, определив почти все остальное себе в казну. Монахи обиделись. И вывесили анонимные воззвания, дабы миряне более не слушались правителей-иноверцев. Дескать, ежели подчиняться таким властям — спасения души не добыть. Мурад с такой выходки расстроился и послал сына своего Мехмеда да с янычарами, дабы обыски учинять по монастырям. Тогда-то и выяснилось, что на Святой горе вели сложную игру. «Многовекторную», как ее назвал император. Через что в переписке монахов легко нашли бумаги, подходящие для признания их причастности к тому опасному воззванию. Вот наследник и конфисковал своим приказом, действуя от имени отца, все имущество Афона в Румелии. Да еще и ограничил всякое перемещение тех монахов и паломничество. Хуже того, спустя некоторое время османы и сами, научившись у афонян, вывесили анонимные воззвания, в которых выступили в решительной и жесткой анти-монашеской критикой. Император же, хоть и осудил сие воззвание, но после попытки протоса раскачать население Константинополя на волнения, был вынужден вступить в дебаты с последним. И попущением небес все вышло совсем скверно для Афона, ибо монахов православных никто отродясь к таким диспутам не готовил… Митрополит весь рассказ крестился и причитал. А местами и бледнел. И это было понятно. Ведь Афон выступал фактическим внешним центром легитимации и духовного наставления для московской епархии. И давно уже. Чуть ли не с самого зарождения православия на Руси. А теперь что делать? Теперь как быть? Нет, технически Святая гора все еще оставалась, да и монахов никто не вырезал. Но связь с ней получалась сильно затруднена, да и авторитет ее во многом ослаб, если не сказать больше. До такой степени, что, судя по взглядам присутствующих князей с боярами, с него, с митрополита могут и спросить за тесное сотрудничество с Афоном. Аким же, пошел дальше по задуманному сценарию и передал великому князю подробно бумаги, включавшие тексты воззваний, свидетельства всякого рода и подробно записанные дебаты с протосом. Тех самых, в Святой Софии. Благо, что их уже подготовили ранее для перевода и пересылки в Италию. Митрополит смотрел на все эти бумаги, что посол вручал Василию Васильевичу, и лихорадочно соображал. Пытаясь выработать разумную линию поведения. Уйдешь в отрицание — никто не поймет. Ибо Афон обвинялся в самом страшном — в измене. Всякой. И вере, и слову, и делу… Такое не прощали. Особенно здесь, в условиях очень сложной и напряженной борьбы с Литвой и иными осколками Руси, когда верность выступала ключевым, а нередко и единственным политическим ресурсом. Тем более после тяжелой и очень острой смуты, которая только-только завершилась в здешних местах… — Василий Васильевич, — осторожно произнес Аким, видя, что митрополит ушел в себя и тема с Афоном в целом себя исчерпала: ее требовалось осмыслить, — император просил позволения набрать в твоих землях охочих из числа служилых по прибору людей. — Это еще зачем? — нахмурился великий князь. — Город его готовится к сложной осаде. Мехмед не скрывает своего желания выжечь сию христианскую твердыню. Император мыслил укрепить гарнизон через выкуп православных рабов и приобщение их к службе. Однако османы то ли прознали, то ли догадались, отчего перестали их продавать. Мехмед даже особый фирман об том выпустил. — Допустим, я соглашусь, — чуть подумав, произнес Василий II. — Допустим. Но как вы их через Литву и татарву их поведете? Разве они пропустят? — Здесь нет никакой сложности. — улыбнулся Аким. — Можно какого-нибудь уважаемого человека отправить в паломничество к Святой Софии, которая ныне после ремонта вновь сияет, как в былые времена. Хотя бы частью, ибо ремонт все еще идет. А внутри восстановление фресок займет годы. Вот. Но все равно можно уже поглазеть. С ним же и прочий люд отправить. Кто же богомольцев тронет? — Ой ли? — усмехнулся Василий Васильевич. — Если их будет несколько сотен и все вооружены, — поспешно добавил Аким. — Впрочем, чтобы впустую не ходить, караван сей может и торг учинить. Подавая товары как дары. Императору очень нужны толстые и крепкие шкуры, лен на нить и масло, конопля на нить, воск пчелиный и смола древесная. Особенно ему семена льна на масло надобно и шкуры. Это прямо очень. — А чем он платить станет? — Надо — звонкой монетой, хоть и даже золотой. А надо — товарами. Шелком, например. Я слышал, что вам он весьма важен и нужен. Кроме того, у него многое ныне книг дешевых есть, и Евангелие, и часословы с молитвословами, и псалтырь, и грамматики с арифметиками. Масла мятные и прочие ароматные. Да товары с земель италийский, иберийских и галльских. Включая брони и оружие. Мы можем снять мерки с вас, Василий Васильевич, и людей приближенных, дабы латы ладные подобрать годные по размерам. Или же отправьте тех в сие паломничество, что телом вам что брат-близнец. На них примерять и станем. Много всего диковинного в Константинополе ныне имеется. Даже удивительная морозная соль, которая продается буквально на вес золота, ибо освежает в самый знойный день. Великий князь задумался. Будучи опытным политиком, он не обольщался и не велся на посулы. Пытаясь сообразить — в чем же его пытаются обмануть и использовать. Неужели мыслят пошлым образом ограбить? Это выглядело слишком… топорно. Да и все, что ему рассказывали о Константине, отрицало столь грязный сценарий. Тогда что? Не мог же император сие все учинить лишь ради того, чтобы нанять несколько сотен служивых на Руси. Очень вряд ли. Его явно куда-то втягивали. Только куда и зачем? Вот в чем вопрос… [1] Обращение «вам» вошло в обиход на Руси только в XVIII веке. [2] Прелесть в христианстве (особенно в православии) — это духовное самообольщение, ложь, принятая человеком за истину и состояние «обманчивой святости». Например, ложная молитва, при которой во время молитвы человек видит «свет» и ощущает «тепло» либо «блаженство», считая это знаком своей святости; человек думает, что он много молится, постится, помогает другим, а потому близок к Богу, выступая с осуждением тех, кто делает меньше или иначе и так далее. В данном случае высокая реалистичность иконы рассматривается как проблема, ибо запускает воображение в молитве с непредсказуемыми последствиями. [3] Речь идет об эпохи раннего Возрождения, когда искусство только-только приобщалось к античным образцам. ---------- Часть 1 Глава 1 // Танец с саблями Судьба распоряжается лишь половиной наших поступков, другую же половину, или около того, она предоставляет нам самим. Макиавелли «Государь» Часть 1. Глава 1 1451, март, 28. Рим — И все же она вертится… — тихо произнес Николай V, глядя на небольшую игрушечную юлу, что крутилась у него на столе. — Ваше святейшество, это же детская игрушка! — несколько опешил Виссарион Никейский. — А он чья игрушка? — Кто «он»? — Константин. — резко став предельно серьезным, произнес Папа. — Кому он служит? Какие силы стоят за ним? — Почему вы так решили? — напрягся Гийом д’Эстьютвиль. — А вы думаете, что один человек в состоянии совершить все дела, которые молва приписывает ему? — с некоторым раздражением поинтересовался понтифик, сделав неопределенный жест. Повисла неловкая пауза. — Что притихли? — с едва заметным ехидством спросил он. — Ваше святейшество, — осторожно произнес Виссарион, — Константин не делает ничего сверх сил обычного человека. Он просто умен и ловок, и не считает нужным пренебрегать возможностями, которые открывает перед ним случай. — Вздор! — Но… — Я соглашусь, — встрял с Гийом, — с тем, что дела Константина — это дела человека. Умного и ловкого, но человека. Одного. Который действует сам по себе. — И вы туда же… — покачал головой Папа, скривившись. — Сам Константин любит приговаривать «не плодите сущностей», то есть, не пытайтесь придумать то, без чего вполне можно обойтись. В чем-то это натяжка, но я не вижу в его делах интересов некоего хозяина. — Италия, Румелия и Анатолия в хаосе. — процедил Николай. — Это ли не доказательство? — Румелия и Анатолия под пятой осман. Это его враги. И максимальное расстройство дел у них — основа для выживания Константина. Ибо сей враг крайне опасен. — А мы? Разве мы враг⁈ — рявкнул Папа. — Враг, — тихо ответил Гийом. — ЧТО⁈ — Вы поставьте себя на место Константина, — поддержал коллегу-кардинала Виссарион. — Кем он нас видит? — И кем же? — хмуро поинтересовался Николай V. — Теми, кто хочет подчинить его державу и людей своей воли. Не более. Мы враг, что жаждет завоевания. Но не мечом, а словом. — Видите? — добавил Гийом. — Его мотивы предельно прозрачны. — Я так не думаю, — покачал головой Папа. — Сам Константин регулярно говорит о дружбе с нами и с султаном. Даже если он врет, волей-неволей задает тон для своего окружения. Что было бы неправильно. Правители, что много провели в полях и сражениях, так не поступают. — И что с того? — пожал плечами Гийом. — Он просто хорошо умеет работать с людьми. — Вы считаете, что он настолько беспринципен? — повел бровью Николай V. — Нет, конечно же, нет. У него есть свои принципы и свои цели, которым он следует с удивительным упорством. Просто он неразборчив в средствах их достижения. — Звучит крайне неубедительно… — покачал головой Папа. — Вспомните те тезисы против монашества, которые несколько месяцев назад распространили османы. — Они ли? — скептически переспросил Папа. — А кому это было выгодно? — Константину. — Ему тоже, но главная польза шла султану. Вспомните, что случилось незадолго до этого. — Воззвания против османов? — Конфискация всех владений Афона за пределами Святой горы. Всех. В тот момент это даже восприняли с облегчением. Ведь наказали не местное духовенство в Болгарии и Сербии, а монахов, с ними никак не связанных. Ну, почти. Однако чуть позже, осмысляя сию кару, люди начали роптать. — произнес вкрадчивым тоном Виссарион Никейский. — И чем дальше, тем больше. Особенно в Сербии. — И османы сделали то, что должны были сделать, — резюмировал Гийом д’Эстьютвиль. — Я вообще не удивлюсь, что у Мехмеда с Константином была какая-то договоренность, из-за которой последний так остро и выступил в Святой Софии. А помощника байло Венеции попросту купили. Вы же знаете — он слаб до денег. Был. Царствие ему небесное, — перекрестился Гийом. — Вы думаете, что все это устроили османы? — несколько опешил Папа. — Все не все, но они главную выгоду получили. И обширные земли конфисковали, и восстаний избежали. — Ну… не знаю, — покачал головой Николай V. — Мое чутье подсказывает, что все это рук дело Константина. — Вы его демонизируете. Хотя ранее сами выступали против этого. — Раньше я не так хорошо его знал. — Прошу простить мне мою дерзость, но вы и сейчас едва ли с ним знакомы, — заметил Виссарион Никейский. — Я же с ним переписываюсь. — А я три раза имел долгий разговор, — охотно поддакнул Гийом д’Эстьютвиль. — И вы скажите, что он этого бы не сделал? — Я бы мог подумать, что именно он стоит за антиосманскими воззваниями на воротах храмов, — чуть подумав, ответил Гийом. — Если бы османы не нашли доказательства при обысках Афона. Это в его интересах и в его стиле. Но то, антимонашеское воззвание несло ему очень опосредованные выгоды и было скорее на руку Мехмеду, умиротворяя его тылы. Не знаю… смысла в этом нет никакого. Просто добить тяжело раненного? Опасно. Можно подставиться под удар всего православного духовенства за такие выходки. — Но и ему тоже это несло выгоду. — Да, — согласился Гийом. — Но только в очень малой степени. Он же и так уже вывел Афон из игры. Какой смысл их добивать? Тем более что с одним из монастырей он стал очень дружен. Насколько я понимаю его задумку, он хотел переманить Святую гору в Константинополь и переподчинить монахов себе. Так или иначе. — Подчинить? — нахмурился Папа. — Вы, верно, шутите! — Ну а как еще? Пока Афон служил султану, он мутил воду у него в городе и Морее. Что ему было совсем не нужно. И он явно стремился скорее использовать Афон против османов, чем воевать с ними. — А сами монахи что говорят? — прищурился Николай V. — Оно такого же мнения? — Они обижены на него за те дебаты в Святой Софии, но… и они понимают, что эта проповедь была совершенно излишней. Ведь Константин мог трактовать ее как попытку спровоцировать османские погромы. А город к осаде еще не готов. — А будет ли он готов? — Будет. — уверенно и хором произнесла оба кардинала. — Константин делает для этого все возможное. — Например, сжигает Галату? — усмехнулся Николай V. — До сих пор неясно, что там случилось. — Ой, да что там могло случиться⁈ — Первым загорелся склад с шелком. — заметил Виссарион Никейский. — Склады с тканью часто горят. У самого Константина один такой тоже горел, хоть и сильно ранее. — У него тоже горел? Это не может быть местью? — Говорят, купец повинился — сказал, что сам невольно уронил свечу. Это дело печальное, но не редкое. Склады горят часто. — И как из-за этого склада смогла выгорела вся Галата? — Ветер. — развел руками Виссарион Никейский. — Огонь быстро побежал от здания к зданию. — Ходят слухи, — осторожно добавил Гийом, — что видели каких-то странных людей. Но такие слухи возникают после буквально любого более-менее крупного пожара. Я даже так и не вспомню, какой обходился без подобных шепотков. Злые языки. Они на то и злые, чтобы болтать всякое. — То есть, вы считаете, что Константин непричастен к тому страшному пожару в Галате? — хмуро, можно даже сказать сердито, поинтересовался Папа. — Мы не можем этого доказать или опровергнуть. А он не спешит каяться. Более того, он оказал помощь погорельцам. Это также злые языки спешат выдать за причастность, но он им выделил целый участок возле порта, в котором он проводил ремонт. И не абы как, а по римскому обычаю старинному. Где только и откопал описания тех инсул[1]. Специально для того, чтобы населения из старого жилья переселить. — Мне кажется, что вы пытаетесь его выгородить. — Мы просто не приписываем ему того, что он не делал. Или, во всяком случае, не доказана его вина. Даже косвенно. — Смуту у османов тоже не он устроил? — едко усмехнулся Папа. — Этого он и не скрывает. — развел руками Виссарион Никейский. — Он переправил принца Орхана на одном из своих кораблей в Трапезунд. А оттуда уже с торговым караваном анонимно отправил в Ак-Коюнлу. — Ну хоть с чем-то вы согласны, — фыркнул Николай V. Собеседники Папы промолчали не возражая. — Как жаль, что этой слабостью нам воспользоваться не получится. — добавил понтифик. — Едва ли кто-то сейчас сможет отправиться в Крестовый поход. И снова тишина. Эти двое молча и внимательно глядели на Папу. — А эта скверная история в Генуе? Скажете, что тут Константин ни при чем? — Какая именно? — немного нахмурился Виссарион. — В Генуе постоянно что-то скверное происходит. Такое уж это место. — Я имею в виду междоусобную резню. — Формально герцог Сфорца предоставил дожу Генуи в наем свои войска. — осторожно произнес Гийом. — Какое отношение к этому событию имеет император? — Общность интересов. Разве нет? — Он просто подсуетился, как и всегда. Союз Милана и Генуи давно напрашивался. Самая сильная армия Италии нуждалась в выходе в море и приличном флоте. — Почему не Венеция? — Потому что Венеция сама по себе очень сильна. И она едва ли согласится на равноправное сотрудничество с Миланом. Для нее герцог скорее мог бы стать лишь кем-то подчиненным, что для него неприемлемо. — Ну конечно, — покачал головой Папа. — Здесь не стоит и сомневаться, — заметил Виссарион. — Я имел разговор с герцогом и могу вас заверить, он видел в Венеции лишь врага. Притом давненько. А вот во Флоренции — друга. И это, насколько я могу судить, взаимно. Генуя же отлично в этот союз вписалась. — Флоренция? — нахмурился Николай V. — Она разве тут участвует? — Прямо — нет. Но Герцог ведет переговоры со своим другом с тем, чтобы составить из Милана, Генуи и Флоренции крепкую лигу. То есть, союз военный и торговый. И по моим оценкам у них будет самая сильная армия в Италии и весьма неплохой флот. — Это… это очень скверно. — задумчиво произнес Папа. — Учитывая торговые интересы Генуи связь у этого союза с Константином очевидна. Однако империя тут вряд ли главный игрок. Скорее соучастник по обстоятельствам. Просто этот беспокойный эллин опять подсуетился, как он чаще всего и делает. Вон — в конфликт между мамлюками и османами влез, прикинулся бедным родственником и получил очень приличную помощь. — Откуда вы это узнали? — Мои осведомители очень сильно рискуют, и я не смею их назвать, — осторожно добавил Гийом. — Константин и сейчас ведет с султаном сложные переговоры. Морочит голову и пытается склонить если не к военной помощи принцу Орхану, то к материальной. Ну и заодно себе кое-как торговые дела наладить. — А многочисленные Евангелии откуда взялись на севере Италии? — Мы не знаем. — Зато я знаю! — излишне резко произнес Папа. — Ваше святейшество, вам не кажется, что у вас во всех бедах виноват Константин? — Мне кажется, что последний год в Италии что-то происходит нехорошее. Да и вообще — оглядитесь. У нас из-под ног выбивают почву и ослабляют. Шаг за шагом. Кто это мог бы? — Едва ли это мог сделать Константин. — Если он один человек — да. Но именно поэтому я и говорю о том, что за ним кто-то стоит. Это объяснило бы и его преображение, и успехи. Сами подумайте. Как? Как человек мог столько лет притворяться? Да и потом… он словно подмененная фигура. — Его проверяли. — заметил Гийом. — Ну, конечно. Проверяли. Нет. Не такой мне нужен ответ. Идите и найдите! Разузнайте, кто выставил Константина напоказ и прячется за ним, стряпая его руками свои дела. Это очень важно. Нас же попросту сотрут! Уничтожат! — Ваши переживания излишне. — осторожно произнес Гийом. — Мы потеряли определенное влияние, но все еще чрезвычайно сильны. Кто бы осмелился против нас выступить открыто? — Открыто? Открыто⁈ — буквально выкрикнул Николай V. — Да с чего вы решили, что наш враг будет действовать открыто? Он наносит по нам удар за ударом исподтишка! Вы это понимаете⁈ И Константин с ним как-то связан! Узнайте! Я вам приказываю! Эти двое ушли, а Папа, нервно заламывая пальцы, направился к одной из шкатулок, что стояли в дальнем шкафу. Больших. Удобных для того, чтобы в них складывать свитки. Практически сундучкам. Чуть помедлил. Достал из него один текст. Развернул его и стал читать в который уже раз. Особенно его интересовал фрагмент: ' … когда мы беседовали, император словно бы случайно выронил медальон, явственно нам его демонстрируя. Золотой. С открытой рукой, изображенной на нем, и глазом, что уместился на сей ладони. Однако приметив наше непонимание, он спешно его убрал. И на вопрос наш, что сие такое, ответил, будто бы он ищет символику для возрожденного Сената. Пытаясь нащупать какой-то древний знак с подходящим смыслом. ' Сената. Это пугало Папу не меньше, чем непонятный медальон, явно не имевший никакого отношения к Риму. Во всяком случае, ему так доложили, когда он попытался выяснить. Заседания же этих людей в тогах на развалинах старого здания… поначалу он воспринимал подобное как игры ряженых. И поначалу даже смеялся. Но они повторялись. Они становились нормой. Император же все сильнее и сильнее вовлекал в свои дела людей, которые теснейшим образом были связаны с реальной властью в регионе. Через Сенат. Через институт, вводя его в живую практику. Уже сейчас стали возникать вопросы, требующие обратиться к Сенату. Даже у окружения Папы, что того бесило до крайности. Ведь возрождение древних магистратов, на его взгляд, не только не помогало Святому престолу, но и мешало. Вредило. Ибо оттесняло церковь от светской власти… но Константин и не стеснялся этого, раз за разом проговаривая: «Кесарю кесарево, а божье Богу…» [1] Инсула — многоэтажный жилой дом в Древнем Риме, предназначенный для сдачи квартир в наем. ---------- Часть 1 Глава 2 1451, май, 9. Константинополь — Господи! Когда же все это закончится⁈ — решительно произнесла Анна, недовольно бросив на стол ложечку. — Никогда! А что конкретно ты имеешь в виду? — самым участливым голосом поинтересовался Константин, продолжая кушать свое яйцо всмятку. За завтраком… Строгий режим питания, который ради защиты от отравления, развернул император, пришлось ослабить. И довольно сильно. По требованию жены, которая не собиралась «жить в казарме» и чуть ли не подняла бытовой бунт. Константину этого не хотелось, вот и пришлось уступить. Тем более что это позволяло перейти к давно намеченным переменам — переходу от инструментальной, режимной безопасности к социальной инженерии. Император прекрасно знал, что почти все «взломы» обычно шли через людей. Ими он и занялся. Да не простыми, а верными и… умными. Разворачивая через них эффект роя с многослойным взаимным контролем и «разгоном» общества «Ω» до пяти сотен человек. Бдительных. Внимательных. Преданных. И готовых пожертвовать собой ради императора. Как итог перед ним открылось большое окно возможностей для смягчения режима в дворцовом комплексе. В том числе и в еде. Что и позволило Константину без особых рисков вытащить из своей памяти много всяких рецептов из конца XX — начала XXI веков. На императорский стол «стройными рядами» зашли котлеты и пельмени, хинкали и разнообразные супы, окрошка и салаты, чай и квас, а также многое другое. Император решил беззастенчиво «тащить» сюда все, что ему самому когда-то нравилось. Сам-то он не являлся великим кулинаром, так что многое объяснить не мог и приходилось экспериментировать. Однако старое доброе советское «оливье» на минувшее Рождество он уже отведал. Да, пока от всего этого резонанса не получалось. Гости пробовали новые блюда. Но… им требовалось время, чтобы построиться. Тем более что Константин специально запретил «продавать рецепты» за скромные цены, назначив натурально скотский прейскурант. Очень завышенный. Игра? Еще какая! Но, мало помалу он рассчитывал заинтриговать местную аристократию. А потом, лет через десять-пятнадцать, если получиться устоять, превратить Константинополь в кулинарную столицу запада Евразии. И через взрыв новых вкусов, и через правильную их подачу в том числе и посредством сети заведений для жителей столицы и ее гостей: чайных, кофеен, ресторанов и прочего, не забывая, к слову, и об уличном, быстром питании… — Я даже есть не могу! — воскликнула Анна, нервно реагируя на тон супруга. — Точно? Тогда подай мне свое яйцо. Я так и быть помогу тебе, очень уж оно удалось. — Как ты можешь так реагировать⁈ Ты не видишь, в каком я состоянии? — А что ты от меня хочешь? Чтобы я поддержал твою истерику? — повел бровью Константин. — Скажи нормально, что у тебя случилось, и мы обсудим. — Что⁈ — Да. Что случилось? — Мне скучно. — несколько неуверенно ответила Анна, сбитая с толку таким подходом мужа. — Начало интригующее и даже страшно. «Женщина скучала» — так начиналась добрая половина грандиозных войн и катастроф. Помню, Елена Прекрасная в аналогичной ситуации устроила Троянскую войну. Хм… — При чем тут это? — А при чем тут твоя скука? Ты по делу скажи, что стряслось. Время-то идет. А время — единственный невозобновляемый ресурс в нашем мире. Зачем его тратить на пустые головоломки и попытки угадать желание женщины? Это глупо. Если женщина не в состоянии ясно сформулировать свое желание, то его у нее попросту нет. — В нашем мире? — несколько напряглась императрица, повторив царапнувшую ее часть высказывания. — Скажешь, что нет? — как ни в чем, ни бывало, ответил он. — Ты знаешь, что про тебя болтают в городе? — Ну-ка, просвети. Слухов уже так много, что я теряюсь. — Самые шепотки. На ушко. Разве тебе не доносили? — А точнее. — Что ты — это не ты. — А, ну это не новое. Я думал, что ты удивишь. Это же мне и в лицо говорили, хотя началось на корабле. Все словно с ума сошли. Сказок придумывали. Фу такими быть. — Константин, — серьезно произнесла Анна. — Я ведь знала тебя до того, как ты принял корону. — Милая моя, ты опять за старое? — Не опять, а снова! — повторила она присказку мужа. — Ну мне же интересно! Расскажи! Я же сгораю от любопытства. — Ты сгораешь, а голову морочишь мне? Где справедливость? — Ну милый, ну пожалуйста, — поджала она губы и постаралась выдавить как можно более жалостливое лицо. — Я сон потеряла. — Врешь. Ты этой ночью спала отменно. Раскинула руки-ноги словно морская звезда. Еще и храпела. — Я не храплю! — ахнула Анна. — Ну хорошо. Здесь я готов тебе уступить. Тем более что с моим недосыпом мне это никоим образом не мешает. — Ну скажи! Ну «пожалуйста»! Почему ты это от меня скрываешь? — продолжала делать жалостливое лицо императрица, ведя очередную попытку хоть что-то узнать. — Что «пожалуйста»? — хлопнул равнодушно глазами император. — Расскажи мне какую-нибудь историю, чтобы мне страшно стало. Ты ведь не просто так молчишь. — Какую? — Ну, не знаю. О том, что ты одержим древним духом или… еще что-то. Буду пугать сплетниц жуткими байками. — Ты серьезно? — с жалостью поглядел на нее муж. — Тебе заняться нечем? Как, кстати, у тебя обстоят дела с госпиталем? — Я все наладила и нашла людей. Теперь лишь проверяю время от времени. Потому и скучаю. — Прям наладила? Все-все? — скептически переспросил Константин. — Если хочешь, прямо сейчас после завтрака пойдем и все проверим. Набегом и без промедления. Чтобы я не могла предупредить людей и как-то подготовиться. — Но ты могла это сделать загодя. Готовясь. Анна пожала плечами промолчав. — Что на это скажешь? — В любой момент приходи и проверяй. Хоть сейчас, хоть через год. — Вот даже так? Хм… — Именно так, — кивнула Анна. — И мне скучно. Я потому и расспрашиваю тебя, чтобы посплетничать немного. Признаться, эти дурашки меня уже с ума свели своими расспросами. Из-за чего я им кошмарную версию и хочу выдать. Чтобы потом шантажировать. Я же им по секрету скажу, а они сразу побегут пересказывать. Тут-то их и можно прижать. — А ты не боишься, что это аукнется тебе? — Будь уверен, я сумею избежать удара, — оскалилась Анна. — Может, мне стоит увеличить нагрузку для тебя и поручить еще что-то? Чтобы глупости в голову не лезли. — Стоит. Обязательно стоит. Но сначала сплетня! Император задумался. В принципе он давно уже подумывал о том, что нужно как-то оформить эти слухи, направляя в удобное для себя русло. Но все руки не доходили. Да и задача не простая. Но сейчас… Почему нет? И он медленно начал декламировать любимый фрагмент из песни Андрея Драга: — Экипаж сошел с ума, капитан теряет твердость! Стайка демонов отвертками развинчивает корпус! Красный свет, сирены, голос из динамиков твердит: «До декомпрессии: Три. Два. Один.» — Боже… — покачала головой императрица, неловко оглядываясь, — Что это⁈ — Ты никогда не задумывалась о том, что в Святом Писании практически нет описания Царствия небесного? — Нет, не задумывалась. — несколько неуверенно произнесла она и подозрительно прищурилась. — Почему нет? Там, кажется, говорится о месте блаженства. — Не совсем. Понимаешь… Ангелы ведут непримиримую борьбу со своими падшими собратьями целую вечность. И если Царствие небесное придет на Землю, то почему ты думаешь, что эта война не придет сюда, к нам? — Что? — ошалев переспросила Анна. И император коротенько, за буквально несколько минут рассказал ей основную канву мира знаменитой «Вахи». Скелет. Да и тот не весь. Причесывая и адаптируя к местным реалиям, чтобы поняла. И поясняя это как сон, просто страшный сон, который ему снился и сильно на него повлиял. — Но ты не переживай, милая. — улыбнулся Константин. — Мы умрем намного раньше. А я… Ты думаешь, для меня это все теперь значимо и имеет смысл? — обвел он рукой. — Это так. Это попутные мелочи. Я строю фундамент будущего не моего или твое, а всего человечества. — А это все не может быть наваждение или прелестью бесовской? Очень уж страшные ты описал вещи. — Не страшнее откровений Иоанна. Но… ты знаешь, я много думал над этим. И да, это может быть и наваждением, и прелестью. Именно по этой причине я не болтаю об этом. Хотя и записал те сны. Подробно. — Но ты все равно пытаешься идти этой дорогой. — И ты видишь — получается. Словно бы сами небеса благоволят делам моим. — А если это происки Лукавого? — По делам их узнаете их. Это универсальное правило, в том числе и для самопроверки. Укрепляешь державу, наводишь в ней порядок, через что облегчаешь и упрощаешь жизнь людей? Значит, правильно все делаешь, ибо сказано: «истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» . Анна промолчала. Конечно, запускать миф такой тяжести было опасно. Но… Обстоятельства складывались так, что или пан, или пропал. Победителю все спишут, а с проигравшего и спросить будет нечего. Это была игра ва-банк в ее наивысшей форме проявления. И он сделал в ней новый ход, поднимая ставки… — Что, милая? Не нравится моя сплетня? — после некоторой паузы спросил император. — Отчего же? Она… я даже слов не могу подобрать. Ты позволишь мне почитать те записи? — Зачем? — Любопытство меня теперь просто сожжет. — Только если ты выполнишь мое поручение. С госпиталем ты справилась: нашла людей, деньги и наладила работу. Это хорошо и здраво. Хотя я полагал, что ты в него уйдешь с головой. Но нет. Ты оказалась лучше — ты именно организовала его работу, развернув, как самостоятельный институт без ручного управления. — Это звучит очень лестно, — несколько наигранно смутилась императрица. — И заумно, что ли. Никак не привыкну к тому, что ты порой говоришь странно. — Теперь тебе нужно развернуть хотя бы в столице сеть начальных школ. — ЧТО⁈ — опешила она. — Но зачем⁈ — Подумай. Императрица нахмурилась. Она уже привыкла к тому, что ее муж ставил для себя высокие цели, можно даже сказать, возвышенные, но шел к ним предельно прагматично и цинично. Порой до крайности, не останавливаясь ни перед чем. Из-за чего порой его воспринимали чудовищем. Не все. Не всегда. Особенно если происходило сближение и общение. Начальные школы как самоцель выглядели слишком… мелко для целей, которые ставил себе муж. Значит, их оценивать нужно было только с точки зрения предельной прагматики. Но… — Не понимаешь? — Не могу понять, куда применять столько обывателей, умеющих читать и считать. Ведь сеть начальных школ породит именно их. — Это первый слой. — улыбнулся Константин. — Здесь все просто: выпуск листков с известиями в нужной подаче позволит надежнее управлять городом. Например. Но в целом массовая грамотность — это целый пласт по управлению. Дураки и неучи… с ними сложно. — Я слышала, будто бы чем темнее люди, тем проще им управлять. — И кто тебе такое сказал? — Злые языки, — уклончиво ответила Анна. — Итальянские? — усмехнулся Константин. — Возможно. — Это глупость, моя милая. Чем ниже уровень образования тех, кем ты управляешь, тем выше требования к тебе, чтобы хоть что-то сделать. Попробуй провести по длинной, извилистой дороге десять девиц и десять кур. Понимаешь? Вот. Но это популярная беда — глупые люди стараются окружать себя еще большими дураками. По разным причинам, но все они дурацкие. — Хм… интересно. — Уровень образования общества повышает степень цивилизованности и, как следствие, доступные технологии. Ну и открывает новые пределы производительности труда. Даже если все эти люди обучены лучше необходимого. — Этого я не знала. — Этого тут вообще пока еще никто не знает. — произнес император и подмигнул жене. — Но идем дальше. Какие еще цели я ставлю? — А этих недостаточно? Они же очень важны. — Важны, но мы накануне большой войны. У нас просто нет времени на них. Это приятные последствия на потом, если выиграем. Если бы тут были только они, я бы отложил начало дела. — Ну… я не знаю, — покачала головой Анна. — Ответ, я полагаю, тоже никто из ныне живущих не знает? — Да, но он очевиден. Как бы ты действовала, если бы тебе потребовалось в сжатые сроки отобрать толковых и головастых? — А-а-а-а… а зачем? — Чтобы приставить учениками к инженерам, архитекторам, юристам, медикам и прочим. И через несколько лет удвоить или даже утроить количество квалифицированных специалистов. Но уже почти сразу увеличить эффективность труда этих людей за счет толковых учеников. — О-о-о! — Поняла? — Да! Очень, очень интересно! — А там ведь еще можно искать и отбирать по особенным качествам. Особое зрение, слух, способности к удивительному счету в уме, сверхъестественная память и так далее. — М-м-м! — Поэтому сначала сеть такая нужна будет в столице, а потом в провинциях. Понимаешь? — Понимаю… На самом деле Анна находила в сложном состоянии. Она еще не отошла от экзистенциального ужаса предыдущего эпизода. Жена смотрела на мужа, и в ее голове бушевали вихри. Верила ли она ему? Безусловно. Прямо и проверяемо он ей никогда не врал. Что и формировало репутацию, вкупе с прагматичностью. Но… верить, не значит понимать и принимать. Сказанное им выходило далеко за пределы ее картины мира, ломая все те представления, в которых она до того жила. Это состояние отлично «срисовал» Константин. И не решаясь оставлять Анну с собой наедине, потащил ее сразу после завтрака на производство. Формально — показать ценность образованных работников. Фактически — отвлечь, смягчая понятийный удар. В дворцовом комплексе Влахерн только-только запустилась новая линия. Небольшая, но очень ценная. И Анна ее еще не видела. Хотя обычно она старалась сунуть свой нос всюду, а тут просто не успела, будучи занятой делами госпиталя. Там делали арбалеты. Частью. А частью собирали. Так, например, из Милана привозили кованые дуги. Стандартные. Их по особой приемке отбирали, вымеряя по размеру, весу, дуга изгиба и натяжению. Из-за чего удивительно схожие по своим качествам. И на основе этих дуг собирали арбалеты. Уже здесь — в Константинополе. Часть производств было распределено по горстке маленьких мастерских города. Все остальное — тут — во дворце. Арбалеты делали достаточно слабосильные — всего триста римских фунтов или около ста еще не придуманных французских килограммов. Мало. Очень мало. Но у османов основная масса пехоты доспехов не носило. А арбалеты с таким натяжением можно было сделать с поясным взведением. То есть, быстрым. Позволяя довольно уверенно выйти на четыре выстрела в минуту, а при особой тренировке — и все шесть. Огромное преимущество! Просто невероятное! Тем более что болты также стандартизировали и калибровали, сильно повышая повторяемость выстрелов. И в целом — меткость боя. Не только на обычных дистанциях, но, при работе по группам противника на пределе дальности. Анна ходила следом за мужем. Слушала. Порой кивала. Но не сильно понимала. Просто запоминала на будущее. Сейчас же — просто имитировала осмысленность. Но мыслями она была очень далеко от этого места. И больше напоминала некую сомнамбулу, совершенно на себя не походя. Отчего приковывая всеобщее внимание больше обычного. Константин же корил себя за то, что «перегнул палку». Переоценил он пластичность ее разума. Переоценил. Толпа же, куда все это прольется рано или поздно…. Ему казалось, что она на волне возрождения был готова «сожрать» любой миф, любую легенду. Так почему не эту? В конце концов, он не хуже и не лучше иных. Пророческие сны много кому снились. Другие, но… что это, в сущности, меняет? ---------- Часть 1 Глава 3 1451, май, 22. Константинополь Константин медленно шествовал, подходя к старому зданию Сената. Последним. Соблюдая созданный им ритуал. Сначала он с сенаторами собирался в Святой Софии, где молились об очищении помыслов и прояснении рассудка. Исповедовались и причащались, дабы приступать к делу с «духовной легкостью». Потом сенаторы организованной группой шествовали к месту заседания. Пешком. В тогах. Что создавало немалое зрелище. Следом, после дополнительной молитвы. Да не один, а в сопровождении группы палатинов. Без доспехов, но в дорогой, шелковой одежде, пошитой в подражании образов времен Юстиниана. Через что в глазах местного населения это все выглядело так, словно образы сошли с фресок и барельефов. Понятное дело — охрана реальная тоже имелась. От греха подальше. Константин размещал несколько групп латников на ключевых позициях, дабы они могли вмешаться. Ну и среди зевак находилось некоторое количество палатинов в обычной, неброской одежде, под которой располагались кольчуги. Оружие у них также имелось, столь же умело замаскированное. Ну и десятка два стрелков с арбалетами на «высотках», то есть, доминирующих точках. Им специально выдали тяжелый «стволы» с хорошей кучностью. Сразу по несколько штук. Не снайперы, но они неплохо перекрывали периметр и могли поддержать, ломая организацию нападающих. Очень не хватало чего-то кучного, мощного и далеко бьющего. И оптики. Но пока Константин не мог себе этого позволить, работая с тем, что имел под рукой. Просто грамотно организуя… Вошел в круг и торжественно произнес: — Приветствую достопочтенный сенат! Здание пока еще строили. Получалось небыстро, но дело шло. Поэтому собрание разместилось внутри каменных стен высотой метра в два — два с половиной. С предварительным выводом оттуда рабочих и приостановке работ. Чуть-чуть прибрались. Чуть-чуть растащили к стенам всякие строительные приспособления да подручные средства. Атмосферу это давало интересную. Символическую… — Я собрал вас для того, чтобы сообща решить два вопроса фундаментальной значимости. — продолжил Константин после ответного приветствия сенаторов. — Грядет осада и война. В ней мы либо падем, либо начнем свое возрождение. — Вы так уверены в этом? — скептически спросил представитель дома Джустиниани. — Абсолютно. Логика здесь проста. У Мехмеда очень шаткое положение. Много кто им недоволен. К тому же его скверный характер непригоден к мирному правлению — слишком тревожный и вспыльчивый. Поэтому если он приступит к городу, а он это сделает, то в случае поражения… то есть, провала осады, он теряет все. Возможно, даже и свою жизнь. — А если нет? — Если нет? — повел бровью император. — А что, если он просто отступит, как его отец некогда поступил. — Это едва ли возможно, — возразил Лукас Нотарас. — У Мехмеда совсем не то положение. Его отец был мудр и осторожен, сынок же… от него уже ропщет довольно много уважаемых людей. Он излишне резок в обращении с ними. — Именно по этой причине он и будет пытаться взять город, — добавил Константин. — Ему нужна победа для того, чтобы утвердиться на престоле. Большая победа. Которая бы заткнула рты растущей партии его противников. — Вы говорите так, словно это уже совершенно решенное дело, — хмыкнул старший из дома Джустиниани. — Это, разумеется, не так. — возразил Константин. — Но все, что мы знаем, говорит о высокой вероятности такого исхода для него. Сенатор развел руками, но возражать больше не стал. Император же продолжил. — Эта осада — наш шанс, наша надежда. В случае тяжелого кризиса османской державы мы будем иметь возможность вернуть многие утраченные земли. И быть может даже надежнее взять пролив. Что в первую очередь позволяет нам рассечь османов и максимально затруднить им маневр войсками и ресурсами. Особенно если получится компенсировать их флот. Прямо скажем — невеликий. — Получится, — серьезно произнес Джустиниани. — Десяти больших галер хватит, чтобы устроить резню в прибрежных водах, захватывая и топя торговцев. Несколько лет и найти османский корабль в водах Черного, Мраморного или Эгейского моря окажется весьма затруднительно. Особенно Черного. — А это не перебор? — поинтересовался Лукас Нотарас. — В самый раз! — решительно произнес Константин. — Выбивание флота и моряков дает нам очень большие преимущества. — А что за вопросы мы должны обсудить? — поинтересовался патриарх, который чувствовал себя в тоге крайне неуютно. — Что такое Римская империя и римлянин? — торжественно произнес Константин. — Может, не будем лезть в эти сложности? — нахмурился он. — Все и так знают, что мы ромеи. — «Все», это кто? Я вот постоянно слышу, что нас называют «эллинами». — возразил Константин. — Или вы возразите? Какого-то германца в Вене зовут Римским императором и коронуют в Риме. А мы? Кто мы? Что мы? Все промолчали. Кто-то подавленно, кто-то раздраженно. Но в сущности людям ответить было нечего, разве что впадают в пустые споры за мелкие детали. Потому как кое-где их все еще называли «ромеи», но… Константин же продолжил: — Я долго думал, какой путь нам выбрать. Выбор был невелик, но фундаментален. На одной чаше весов лежало эллинистическое наследие, восходящее к Александру Македонскому. На другой — Римское. Он немного прошелся, словно бы обдумывая слова. — Давайте для начала рассмотрим путь эллинизма. Первое. Власть. Ни я, ни вы не можем похвастаться наследием и законной преемственностью от Александра Македонского. Через что возникает критический кризис легальности и, как следствие, легитимности. — А что это? Какая еще легитимность? — выкрикнул старший Джустиниани. Император улыбнулся. В оригинальной истории эту максиму ввел Талейран на рубеже XVIII-XIX веков и в здешнем политическом ландшафте такого термина еще не бытовало. Люди попросту не думали в этой категории. — Легальность — это законность. — произнес Константин. — То есть, соблюдение буквы закона при наследии или ином способе вступлении в должность. Например, через избрание или через право сильного. Но… — назидательно поднял он палец. — Как вы все прекрасно знаете — этого недостаточно для правления. Нужна легитимность, то есть, признание и одобрение этой власти обществом. Без принятия тебя людьми ты не сможешь править. — Вся власть от Бога! — возразил патриарх. — Но никак не от людей. — Истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. — процитировал Константин Евангелие от Матфея. — Бог в каждом из людей. И воля его имеет тотальный, всеобъемлющий характер. Патриарх поджал губы, но промолчал. Хотя явно хотел возразить, но вступать в теологический спор с Константином не стал. Не время и не место. Да и, по сути, не возразить. Ведь император только что дезавуировал монополию матери-церкви на трансляцию воли небес. Причем опираясь на Святое писание. Это было больно. Очень больно. Но… помня предыдущие дебаты, патриарх отлично понимал, что у Константина могут быть припасены и другие «острые слова», способные развить и углубить ситуацию в случае оказания сопротивления. И лучше отступить смиренно на полшага, чем отлететь к стене изломанной куклой. То, как император уничтожил Афон пугало и завораживало одновременно. Всех, кто следил за этим действом и хоть немного в нем понимал. Вошел слабый и беспомощный человек. И… буквально растерзал тех, кто был почитай главным политическим фактором региона. — Итак, — продолжил Константин. — Ни у кого из нас нет легальности и легитимности для того, чтобы принять престол от наследия Александра Македонского. Ни у здесь присутствующих, ни у иных аристократов державы, ни у живущих за ее пределами. Это беда. Но идем дальше. Язык. Мы с вами говорим на языке подходящем, а люди? После вторжения арабов прошла почти тысяча лет и эллинский язык оказался вымыт в Египте и Леванте. В Анатолии и Румелии на нем говорят малые группы. Меньшинство. Остальные живут иными языками. Он остановился и осмотрелся. Все молчали. Этот вопрос он поднимал много раз. И если поначалу шли споры, то с каждым разом они становились все слабее, тише и реже. Теперь же — затихли и вовсе. Ибо возразить по существу было нечего. — Законы же… что у нас осталось от наследия эллинского? Молчите? А я вам скажу. Ничего не осталось. Даже в старых скрипториях и хвостов не сыскать. Конечно, если потратить годы, мы сможем что-то раздобыть, но… мир эллинизма едва ли походил на империю. Там жили маленькие разрозненные государства. Через что Рим их и захватил. Все до единого. — Тогда зачем вы нам это говорите? — спросил Метохитес. — Чтобы вы смогли сравнить, ибо все познается в сравнении. Держава — это правитель, закон и язык. Не веры, но власти, то есть, права, администрации и титулатуры. Есть возражения? — А почему не язык веры? — хмуро спросил патриарх. — Потому что язык нашей с вами веры — эллинский. И это обсуждению не подлежит! — несколько резко и порывисто произнес Константин. Почти рявкнул. Патриарх сначала чуть отпрянул, а потом благостно кивнул и чуть улыбнулся. По мере ослабевания Афона к обычной церкви в Константинополе не только приходило все больше и больше реальной власти, но и прибивались люди. Разные. Да еще на фоне юридического выхолащивания унию, которую провернул император. Через что менялась и позиция Григория III, мигрируя от былого униатского рвения по единению с Папой до весьма автохтонной позиции. Так что… здесь и сейчас ему было приятно услышать о нерушимости языка веры. Ибо ему понравилось выступать центром консолидации церковных сил, вместо было оппозиционной. К хорошему быстро привыкаешь. — Нет ни у кого возражений? — продолжил Константин после паузы. — Тогда я продолжу. Что такое Рим? Это римский император, римский закон и римский язык власти. — Римский язык… — осторожно произнес Лукас Нотарас. — Но это же латынь. — Римский язык — это язык, на котором говорил Константин Великий, Феодосий Великий и Юстиниан. Вы считаете их еретиками и раскольниками? Или быть может, ничтожными людьми. Джустиниани хохотнул. Остальные побледнели. Так ставить вопрос никто из них не собирался. Что ставило ситуацию в стратегический коллапс. Император же продолжил: — Откуда проистекает вывод о том, кто такой римлянин. Это человек, живущий под рукой римского императора, по римскому закону и говорящий римским языком власти. Константин выдержал паузу, наслаждаясь этими лицами… почти что рожами. Ибо степень их переживаний была колоссальна. Исключая, пожалуй, итальянца. А потом добавил: — В старом Риме латынь уживалась с десятками, сотнями местных языков. При Юстиниане она не мешала и прекрасно уживалась с эллинским языком богослужения. То есть, сказанное мною не значит, что нам нужно сесть и научить всех латыни. Нет. Это вздор. Нужно просто вести правовые акты на латыни, законы на ней писать, титулы вести… да и все. Абсолютное большинство населения подобное касаться не будет. Тем более что LinguaFranca тоже обывателям ни к чему. По сути, латынь станет техническим языком власти. Общим для разных земель и народов под властью Рима. Объяснение это было мало что спасло. Все сенаторы, казалось, находились на грани паники. Прекрасно понимая, что после 1204 года в Восточной Римской империи латинский язык прочно ассоциировался с завоевателями и врагами. Но… Император сумел нащупать тот нерв, который снизил накал эмоций. Показав, что главным узлом подобной оценки выступал Афон, который ныне едва ли отличим от мертвеца. Ни ресурсов, ни земель, ни влияния. Да и сербские священники не на шутки сцепились с болгарскими. Из-за чего единого фронта просто не существовало. Остальное же население… ему было наплевать. Почти. То есть, да, если бы Афон был в силе — их бы сожрали с потрохами за такие пируэты. Но он находился совсем другом состояние. Тем более в Константинополе наблюдался подъем и латынь как язык права в городе «явочным порядком» уже неплохо так интегрировалась. Как в морском суде, так и в Кодексе Юстиниана, который достаточно широко употреблялся там, где можно. Это увещевало слабо. Константин отчетливо видел, что люди боятся. Просто и бесхитростно. Чего? Принять это решение и взять ответственность на себя. Поэтому, чуть помедлив, он произнес: — Я предлагаю проголосовать. Кто «за» то, чтобы принять эти формулы для Рима и римлянина? Прошу высказываться. Ну же. Смелее. Все молчали. Даже итальянец, прекрасно понимая последствия. — Хорошо. Тогда я прошу проголосовать тех, кто «против» принятия этих формул. — произнес Константин спустя долгие две минуты. И опять тишина. Хмыкнув, он пошел на выход. Остановился возле дверного прохода и, позвав палатина, взял у него кинжал. После чего вернулся в круг. Обнажил клинок, кинув на пол ножны. И подойдя к Лукасу Нотарасу, произнес, протягивая ему кинжал рукояткой вперед: — Я предлагаю тебе выбор, мой друг. Или проголосуй «за», или убей меня как того, кто несет зло нашей державе и нашим людям. — Я… я не хочу. — испуганно прошептал Лукас. — Тогда я убью тебя. Ибо сенат не может состоять из людей, которые боятся брать на себя ответственность. Мегадука отшатнулся, глядя в ледяные глаза Константина. А он уже успел себя накачать в старом-добром стиле «кархарадона». Лукас раньше сталкивался с этим свойством императора, но каждый раз робел. Держа в уме его слова о том, что он пойдет на все и пожертвует чем угодно ради спасения империи. Даже собой… даже своей душой. Секунда. Пятая. Пятнадцатая. Константин равнодушно и весьма ловко крутанул кинжал, перехватывая его для удара. Отчего Лукас выпалил: — Да! Я согласен! — Благодарю. Твой голос учтен. После чего он подошел к следующему сенатору, протягивая ему кинжал. Метохитес же чуть нервно усмехнулся и после небольшой паузы кивнул: — Да. — Благодарю. И так он обошел по кругу. Никто даже не прикоснулся к кинжалу. И чем дальше, тем легче сенаторы голосовали. Бледные, испуганные… даже скорее ужаснувшиеся. Но голосовали. На следующий день после воскресной службы перед прихожанами с каждой кафедры зачитали этот акт сената. Первый за многие века, что само по себе крайне необычно. Да еще и называвший полноценных граждан империи квиритами впервые за более чем тысячу лет. А потом — разъяснение. Детальное. Буквально разжевывая даже для самых тупых суть акта и то, как он должен будет в дальнейшем применяться. С примерами. Это было сложное чтение. Еще более тревожное, чем заседание сената. Кое-где даже драки вспыхнули. Но так и не разгорелись. Провокаторы не смогли раскачать толпу. Не успели. Афон, если бы узнал о таком загодя, пошел бы ва-банк и пожертвовал всем ради попытки посеять бурю в Константинополе. Но он не успел. У него для этого не имелось ни времени, ни свободных средств, ни лояльных людей в городе. Когда же он попытался… момент уже ушел и общего недовольно не хватало не то, что для взрыва, но даже и для вспышки. Мелкие же провокации удавалось давить достаточно оперативно… ---------- Nota bene Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Византия v2.0. Том 3. Пробуждение ----------