Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Просьба не использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, ТикТок, Пинтерест и другие.

Автор: Пенелопа Дуглас

Название: «5 Братьев»

Серия: -

Перевод: Юлия и Лиса

Редакция и Вычитка: Lycoris

Обложка: Юлия

Переведено для канала в ТГ: #dreamteambooks

18+ (в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера) Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Уважаемый читатель!

В этой книге поднимаются эмоционально тяжелые темы, включая сомнительное согласие, упоминания о домашнем насилии, сексуальное насилие и обсуждение самоубийства. Если вы считаете, что подобный контент может вас расстроить или ранить, мы настоятельно рекомендуем подумать о своем эмоциональном благополучии, принимая решение о том, стоит ли продолжать чтение.

Аннотация

На другой стороне города живут пять братьев...

Мейкон — самый старший. Я никогда не видела, как он улыбается.

Арми — отец-одиночка с красивыми зелеными глазами.

Айрон скоро окажется в тюрьме.

Даллас — тот, кого я ненавижу.

Трейс когда-то был моим.

Мне нужно вернуться домой. Подальше от болот и этих мужчин. Я уеду завтра. А сегодня переночую на диване.

Все спят. Кроме одного. Он видит, как я плачу. Я позволяю ему обхватить меня руками и прижать к себе.

Не думаю, что это был Трейс.

Плэйлист

“Afterlife” by Avenged Sevenfold

“Blood in the Water” by Ayron Jones

“Careless Whisper” by Seether

“Coming Down” by Five Finger Death Punch

“Happy Together” by Filter

“Heron Blue” by Sun Kil Moon

“High Enough” by Damn Yankees

“In the Woods Somewhere” by Hozier

“Raise Hell” by Brandi Carlile

“Shout” by Tears for Fears

“Shout 2000” by Disturbed

“Something in the Way” by MXMS

“Take the World” by She Wants Revenge

“Twist of Fate” by Olivia Newton-John

“Waking Up Beside You” by Stabbing Westward

“Where the River Flows” by Collective Soul

“Whispers in the Hall” by Chromatics

“Your Woman” by GYM

1

Крисджен

Не гуляй одна по ночам.

Я сжимаю подол своей клетчатой юбки и оглядываюсь. Темная пустая дорога исчезает в черной пустоте, словно туннель под кронами деревьев. Полуночная луна дает лишь столько света, чтобы листья казались синими, пока октябрьский ветерок бросает мне на щеку прядь волос.

Я отворачиваюсь и продолжаю идти, чувствуя, как сердце гулко колотится в груди.

Не гуляй одна по ночам.

Не думаю, что родители когда-либо говорили мне это, но я усвоила урок достаточно хорошо. Мир полон вещей, которые хотят причинить нам боль просто потому, что могут, и потому, что мы сами облегчаем им задачу.

У женщин не должно быть слишком много мышц, мы не должны быть слишком умными или учиться распоряжаться деньгами. Нам ни к чему знать, как ориентироваться в толпе, прокладывать маршрут по городу или аэропорту, или как выбрать машину для покупки. Пусть ведет мужчина, если он есть с тобой в машине, а столик в ресторане всегда должен быть забронирован на его имя.

Именно это мне говорили родители.

Всё в жизни завязано на власти, и дело не в том, что меня учили, будто у меня её нет — просто я усвоила, что буду больше нравиться мужчинам, если не стану её демонстрировать.

Лес смыкается по обе стороны дороги, и я чувствую присутствие фигур, которых там нет. Они прячутся среди деревьев и наблюдают за мной, словно опасность способна распознать нашу уязвимость и появиться именно в этот момент и в этом месте. Серийные убийцы в летних лагерях всегда знают, когда девушка отбилась от своей группы, не так ли? И неважно, где находится этот лагерь, даже если убийца обитает совершенно в другом.

Но вместо того чтобы бояться, я поднимаю взгляд на полупрозрачное ночное небо, усыпанное такими яркими звездами, что я даже радуюсь своему одиночеству здесь, глубоко на этой темной дороге, вдали от городских огней.

Я сжимаю в кулаках школьную юбку, пока мягкая ткань рубашки липнет к влажной коже, а грудь трется о материю.

Юпитер появится через несколько месяцев. Я уже забыла, что именно можно наблюдать в это время года, но приятно видеть хоть что-то, ведь прибрежные городки Флориды в сезон ураганов — это не шутки, и небо здесь вечно затянуто тучами.

Я даже не слышу шума мотора позади себя.

— Подвезти? — окликает меня кто-то.

Я резко поворачиваю голову, и мое сердце пропускает удар. Оглянувшись, я встречаюсь с зелеными глазами, которые смотрят на меня с водительского сиденья пикапа, и схожу с дороги на обочину, усыпанную гравием, пока машина медленно ползет рядом со мной.

Его рука небрежно свисает из окна, на нем нет рубашки, и каждый открытый дюйм кожи на груди, шее и литых мышцах покрыт ровным загаром.

Судя по всему, он часто работает на улице с голым торсом, потому что на теле нет светлых полос от одежды.

Это парень с той стороны путей.

Его черные волосы зачесаны назад под надетую козырьком назад бейсболку, а глаза блестят тем самым знакомым мне взглядом, которым мужчины начали смотреть на меня задолго до того, как им следовало бы это делать.

Я сглатываю.

— Нет, спасибо.

Я продолжаю идти, ожидая, что он нажмет на газ и уедет, но он этого не делает. Мышцы на моих бедрах напрягаются в готовности сорваться на бег, и я отхожу всё дальше и дальше, чувствуя его пристальный взгляд спиной.

— Знаешь, что тебе нужно? — произносит он, и краем глаза я замечаю, как его пикап снова равняется со мной. — У такой девушки, как ты, должен быть парень.

Прядь моих каштановых волос развевается на ветру и снова падает на лицо. Я опять сжимаю юбку, пока полы моей белой рубашки свисают почти до самого подола.

— Тот, кто будет о тебе заботиться и возить тебя, — продолжает он. — Хочешь себе мужчину?

Его слова вызывают мурашки на коже, и я смотрю вперед, вдоль дороги. Там еще темнее и еще более безлюдно, и никто не знает, что я сейчас здесь.

— Иди сюда, — говорит он почти шепотом.

Во рту пересыхает.

Он не спрашивает.

Я слышу скрип открывающейся дверцы и замираю, медленно поворачиваясь и наблюдая, как он выпрыгивает из кабины.

Беги.

Оставив дверь открытой, он опускает подбородок и медленно приближается ко мне, словно я какая-то собака, которую нужно взять на поводок, пока она не сбежала.

Беги, мысленно приказываю я себе.

Я делаю шаг назад, но он протягивает руку и ловит прядь волос, падающую мне на щеку.

Он даже не смотрит на нее, потому что его взгляд прикован к моим глазам.

Он молод — не намного старше меня, но определенно выше и шире в плечах.

Слишком близко.

Я резко разворачиваюсь, но не успеваю сделать и шага, как он хватает меня и притягивает спиной к своей груди. Я ахаю, чувствуя, как одна его рука накрывает мою грудь, а другая скользит вниз, между ног.

Он с шумом выдыхает мне на ухо, поглаживая щелочку прямо через белье.

— О боже, там у тебя что-то сладенькое, да?

Он стонет.

Я извиваюсь, со всхлипом бормоча:

— Нет…

Он забирается рукой под мои трусики, лаская меня со свистящим вздохом сквозь сцепленные зубы.

— Живо в пикап. — Он разворачивает меня к себе и отпускает, но тут же толкает к машине, не давая шанса сбежать. — Теперь я — твой мужчина, сладкая, — рычит он.

Пока он меня толкает, я оглядываюсь по сторонам: открытая дверца блокирует путь к побегу слева, а он сам отрезает дорогу справа. Я вскарабкиваюсь в кабину, переваливаюсь через сиденье и пячусь как можно дальше на другую сторону, пока не упираюсь спиной в дверь.

Я хватаюсь за ручку позади себя, но замки щелкают за долю секунды до того, как я успеваю за нее дернуть. Я судорожно дергаю ручку вверх-вниз в попытках выбраться, но он не сводит с меня глаз, забираясь внутрь и захлопывая за собой дверь. Я не могу пошевелиться и лишь крепче сжимаю бедра.

Его взгляд скользит по моему телу вниз, к ногам и всему тому, что открывает задравшаяся юбка, которую я тут же одергиваю.

— Черт возьми, — бормочет он, прицокивая языком.

Он переключает передачу и жмет на газ.

— Куда ты меня везешь?

— Туда, где я смогу уделить своей новой девушке немного внимания, — отвечает он.

В его глазах пляшут бесенята, пока он следит за дорогой, а по его груди стекает капелька пота, и я наблюдаю, как она скользит по каждому кубику его пресса.

Возле ушей его темные волосы кажутся еще чернее от слипшегося пота, и я смотрю, как он кусает нижнюю губу, устремив взгляд вперед. У него гладкая молодая шея и напряжена каждая мышца на вытянутой руке, крепко сжимающей руль. Никаких татуировок, только небольшой шрам на брови — крошечная полоска, где больше не растут волосы.

Я впиваюсь ногтями в сиденье позади себя.

Я понимаю, что должна сильнее попытаться вырваться, ударить его или пнуть.

Он съезжает с дороги на гравийную тропу, а затем резко поворачивает налево, на небольшую площадку в окружении леса. Сюда обычно приезжают покататься на квадроциклах, и весь лес изрезан тропами.

Но по ночам эта площадка абсолютно безлюдна.

Здесь только мы вдвоем.

Он паркуется и глушит мотор, погружая кабину в почти кромешную тьму.

Я чувствую, как чужие руки хватают меня за лодыжки и стаскивают вниз по сиденью, пока он встает на колени между моих ног и нависает сверху.

— Я хочу домой, — говорю я.

Он не отвечает.

Забравшись под юбку, он стягивает с меня трусики прямо через туфли, не отрывая взгляда от моей обнаженной кожи.

— О боже, какая же ты красивая маленькая сучка.

Задрав мою рубашку, он наклоняется, втягивая один из моих сосков в рот и одновременно лаская меня между ног одной рукой.

— М-м-м, — стонет он.

Обеими руками я обхватываю его запястье под юбкой, пытаясь убрать его руку от своей промежности, но под моими пальцами бугрятся стальные мышцы, которые он не собирается расслаблять. Поддразнивая сосок языком, он переходит ко второй груди, а я со всхлипами отталкиваю его в грудь, но он не обращает на меня ни малейшего внимания, продолжая получать удовольствие.

Словно он вообще меня не видит.

Словно я здесь исключительно ради его забавы.

Он прикусывает мой сосок зубами, и от живота до самых бедер простреливает электрический разряд. Я отпускаю его руку и скольжу пальцами вверх по животу, к поясу юбки.

— Да, твоя мокрая маленькая киска уже готова для меня, не так ли? — воркует он.

Да, детка.

Я сжимаю рукоять спрятанного в юбке ножа и вскидываю руку, прижимая лезвие к его горлу.

Он замирает.

Я чувствую, как чертова ухмылка зарождается где-то в горле.

Его горячее дыхание всё быстрее бьется о мою кожу, пока он нависает над моей грудью, а я приподнимаю голову и, словно в невесомости, приближаюсь к его лицу.

— Слезь с меня.

Боже, как же резко он остановился. Это просто потрясающе.

Прямо сейчас я могла бы сделать с ним всё, что захочу.

Он медленно откидывается на спинку сиденья, а я подаюсь следом, не убирая лезвие от его шеи и перекидывая ногу через его бедра.

Оседлав его, я устраиваюсь у него на коленях.

— Положи руки на крышу, — приказываю я.

Затаив дыхание, он поднимает руки и упирается ладонями над головой.

Руль упирается мне в спину, и я подаюсь вперед, прижимаясь твердыми сосками сквозь рубашку к его горячей груди.

Он задерживает дыхание, когда я опускаю свободную руку и лезу к нему в карман. Вытащив несколько сложенных купюр, я показываю их ему с легкой усмешкой, а затем опускаю в карман своей рубашки.

Я сильнее надавливаю лезвием.

— Руки за голову.

Он прожигает меня взглядом, но подчиняется.

Наверное, я могла бы сбежать прямо сейчас. Вряд ли бы он стал меня хватать или пытаться отнять оружие. Такой парень, как он — красивый и привыкший получать всех, кого захочет — скорее всего, решит, что я не стою лишних проблем.

Я могла бы просто уйти.

Но я этого не делаю.

Я меняю позу, мучительно медленно ерзая по бугру в его джинсах и скользя рукой вверх по его груди.

— С другой стороны, — дразню я, приподнимаясь на коленях так, что торчащая сквозь ткань грудь оказывается на уровне его рта. — Ты ведь просто создан для развлечений, да?

Я прижимаюсь к его губам, и он с готовностью принимает приглашение, сталкивая носом воротник моей рубашки с плеча и обнажая грудь. Он втягивает ее в рот, его горячий язык так мягко покусывает и дразнит меня, что я хватаю его за затылок, прижимая к себе, лишь бы он не останавливался.

Я наклоняюсь, целуя его в губы и шепча прямо в них:

— Расстегни джинсы и достань его.

Я трусь о него бедрами, тяжело дыша и постанывая, пока он лихорадочно дергает ремень и расстегивает ширинку.

Он пытается схватить меня за бедра, но я вдавливаю лезвие в его шею.

— Не трогай меня.

Он отстраняет руки, а я набрасываюсь на его губы, чувствуя, как твердая, горячая плоть его члена трется о мой клитор.

Я смотрю ему в глаза.

— Все еще хочешь меня? — шепчу я.

Тяжело дыша, он кивает с приоткрытым ртом:

— Боже, да.

Я медлю, вращая бедрами и дразня его, но он уже на пределе. Он ныряет куда-то мне за спину, дотягиваясь до бардачка, пока я целую его шею, поднимаясь к челюсти и виску.

Но внезапно он замирает, и в конце концов я тоже перестаю его целовать.

Оглянувшись, я вижу, что он сжимает в руке перевернутую вверх дном пачку презервативов, которая выглядит совершенно пустой.

Он швыряет ее на пол и лихорадочно роется в бардачке в поисках завалявшегося пакетика. На пол летят бумаги, салфетки и какие-то незнакомые мне инструменты, но, остановившись, он остается с пустыми руками. Ничего.

У него нет ничего, никакой защиты.

Я напрягаюсь.

— Там оставалось еще два, — говорю я ему.

Он вскидывает на меня взгляд, полный боли, и снова безуспешно шарит рукой в бардачке.

Я убираю руки с его тела.

— Трейс…

Он резко выпрямляется, откидывая голову назад и сцепляя руки на затылке.

— Дерьмо, — бормочет он, глядя в потолок.

У меня внутри всё обрывается. Мы были вместе всего три дня назад, и в той пачке оставалось два презерватива, а его братья не ездят на этом пикапе.

Я пытаюсь поймать его взгляд, но он упорно не смотрит на меня.

— Ты серьезно?

Не дожидаясь ответа, я слезаю с него, плюхаюсь обратно на свое сиденье и откладываю нож.

— Да ладно тебе, — мягко произносит Трейс. — Пожалуйста, не злись, Крисджен.

Он тянется к моей руке, но я убираю ее и застегиваю те несколько пуговиц на рубашке, которые расстегнула ранее, чтобы выглядеть как сексуальная приманка для серийного убийцы на темной глухой дороге.

Он мнется, но настроение уже безвозвратно испорчено. Он застегивает ширинку и ремень, возвращая нас из маленькой ролевой игры обратно в реальность. Мне снова восемнадцать, я выпустилась и больше не учусь в католической школе, а ему двадцать, и он пытается не нажить себе врага в лице одной из лучших подруг своей сестры, прекрасно понимая, что в будущем мы еще не раз пересечемся.

— Пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя виноватым, — тихо просит он. — Я ведь тоже не думал, что мы эксклюзивны. Ты же не влюблена в меня, правда? Какой я идиот.

Я закрываю глаза, едва сдерживая смех, потому что он и правда идиот.

И я совершенно в него не влюблена.

Но теперь я больше не могу врать самой себе: я для него абсолютно ничего не значу и, скорее всего, просто оказалась единственной, кто ответил ему сегодня на сообщение.

Хотя он мне действительно нравился. Он так легко подыгрывал моим фантазиям, где я беру верх над тем, кто пытается подавить меня.

Я опускаю голову и тру уставшие глаза.

— Крисджен, серьезно. — Он берет меня за руку. — Прости, я не думал, что у нас всё так.

— Не извиняйся, — говорю я, вырывая руку, потому что от этого чувствую себя еще более жалкой. — Ты прав, мы же не собираемся жениться.

Я смотрю ему в глаза, мысленно произнося его имя: Трейс Йегер.

А затем имя моего бывшего парня, Майло Прайса. Двух мужчин, с которыми я спала.

Я всегда думала, что он будет только один. В двенадцать лет я представляла, как моя настоящая любовь начнется со страстных поцелуев на прибрежных скалах, пока мое платье развевается на ветру. Он должен был быть поэтом и тайным герцогом с собственным замком — я в буквальном смысле верила, что всё так и будет, потому что витала в облаках и не брала в расчет свою отчаянную жажду внимания.

Но всё вышло иначе. Когда я училась в десятом классе, нас с подругами пригласили на выпускной к одиннадцатиклассникам, который закончился на вечеринке, где я отдалась своему парню на чужой кровати, и всё это закончилось за одиннадцать минут.

Я переспала с двумя мужчинами.

И этот счет будет расти.

Трейс явно не станет последним.

— Другие парни будут делать со мной то же, что и ты, — бормочу я.

— Точь-в-точь как я?

— Наверное, еще жестче.

Он фыркает, откидываясь на сиденье.

— Ну, ты знаешь, что всё равно сможешь заезжать ко мне лет через пять-десять, когда захочешь отдохнуть от своего будущего мужа и тебе понадобится хороший, грязный секс.

Он пытается заставить меня улыбнуться, но я не поддаюсь, вместо этого отворачиваясь к окну. Через десять лет ... Боже, неужели мне всё еще будет нужен он, чтобы почувствовать себя живой?

В голове мелькает образ, и я почти сразу понимаю, что это не моя мать, а я сама — с её прической, в её одежде, проживающая её жизнь.

Он снова пытается взять меня за руку.

— Иди сюда.

Я сопротивляюсь.

— Иди сюда, — шепчет он.

Но я мягко отстраняю руку прежде, чем он успевает её схватить.

Трейс из тех, кто привык угождать людям, и он терпеть не может, когда на него злятся. Это стало результатом долгих лет уклонения от четырех старших братьев — сущих торнадо во плоти.

Мейкон, Арми, Айрон и Даллас.

Его сестра Лив встречается с моей лучшей подругой Клэй, но Лив довольно спокойна по сравнению с остальными Йегерами, что, уверена, тоже является следствием долгих лет уклонения от пятерых старших братьев-торнадо. Хотя она любит их всех.

Их родители умерли с разницей в два месяца более восьми лет назад, и старший, Мейкон, был вынужден оставить армию, чтобы вернуться домой и растить младших. Старшие братья — это практически всё, что Трейс помнит из своего детства.

— Мы могли бы сходить на свидание, — предлагает он. — У тебя ведь мои деньги.

— Ты имеешь в виду свои карманные расходы? — Я вытаскиваю сложенные купюры из нагрудного кармана: снаружи двадцатка, но, зная его, внутри наверняка спрятана единичка. Вернув ему деньги, я натягиваю трусики.

Он убирает купюры обратно в карман.

— Я мужчина, который сам зарабатывает себе на жизнь, спасибо.

— Угу. И я не позволю тебе вести меня на свидание из чувства вины.

— Ну, я всё еще не против секса, — добавляет он, сверкнув своей очаровательной улыбкой. — В смысле, это всё была твоя идея, и ты меня не на шутку завела. — Он кивает на стояк в своих джинсах. — Та часть, где ты меня ограбила, была чертовски горячей.

Я заставляю себя нахмуриться, но лишь потому, что злюсь на свое желание улыбнуться. Он изо всех сил пытается поднять мне настроение, и почему-то мне хочется показать ему, что я ценю эти усилия.

Оказывается, я тоже из тех, кто пытается всем угодить.

— Я пыталась быть крутой, как твоя сестра и Клэй, — бормочу я с легкой насмешкой.

Я думала, что поначалу у меня всё неплохо получалось, но теперь я в этом уже не уверена.

Он касается моего лица.

— Я рад, что в тебе нет жестокости, — тихо произносит он. — Мне нравится твоя мягкость с людьми. Не меняйся.

С его стороны мило так говорить, но такая модель поведения для меня явно не работает. Моя мягкость лишь делает меня легкой мишенью.

— Не меняйся, ладно?

Да, хорошо. Как скажешь.

— Просто отвези меня к своему дому. — Я закатываю рукава и пристегиваю ремень безопасности. — Мне нужно забрать машину.

— Крисджен…

— Всё в порядке, Трейс. — Я не смотрю на него. — Мы не пара. И никогда ею не были.

Я врала сама себе и сама же во всём виновата.

Скорее всего, с самого начала я была для него лишь запасным вариантом для секса по вызову. Той весенней ночью я последовала за Клэй через железнодорожные пути в Саноа-Бэй — самое первое поселение в Сент-Кармен.

Официально теперь мы все принадлежим к Сент-Кармен, но Заливу, где живет Трейс со своей семьей, это совсем не по душе. Они ревностно относятся к своей земле и хотят править ею обособленно.

Они дикие.

Мы привыкли всё скрывать.

Они бедны.

Мы — нет.

Они — Болото.

Мы — Святые.

Клэй влюбилась в Лив — плохую девчонку с неправильной стороны города, а я впала в безумие с одним из братьев этой самой девчонки.

Но это никогда не было любовью, как у Лив и Клэй. Трейс не вспоминает обо мне, стоит мне покинуть его постель, да и, если быть честной, я и сама не особо высокого о себе мнения.

Он поворачивает ключ, запуская двигатель, и уже через мгновение выезжает на дорогу, сворачивая налево, в сторону болот.

Мы проезжаем мимо ворот моего дома, и я бросаю взгляд на окна второго этажа, где всё еще выключен свет, прежде чем Трейс сворачивает направо, на темную улочку, а затем снова налево, через мост и болота.

Я достаю телефон и пишу брату.

Сбегаю в Залив за машиной. Скоро буду.

Маршаллу почти тринадцать. Он обычно сидит в наушниках, поэтому не услышит Пейсли, если она проснется.

Приходит сообщение: Откуда ты узнала, что у меня старый iPad?

Я тихо смеюсь: Потому что ты умный, как и я.

Я забрала у них всю технику, когда укладывала спать два часа назад, но не стала спрашивать об устройстве, которое, как он думал, оставалось в секрете. Возможно, мне следовало бы это сделать. Будь мои родители строже с режимом сна, возможно, сейчас я училась бы в колледже, как все мои друзья.

Но я также знаю, что Марс всё равно будет делать то, что захочет. Я достаточно строга, чтобы он понимал, как мне важен его здоровый сон, но не настолько, чтобы он научился лишь тому, как от меня прятаться. Впереди нас ждут битвы посерьезнее, чем из-за айпадов и сотовых телефонов.

Если он хоть немного похож на меня.

Люблю тебя. Обними за меня Джейсона.

Оставь мою подушку в покое, — мгновенно огрызается он.

Я смеюсь вслух и краем глаза замечаю, как Трейс смотрит на меня. У моего брата есть подушка с лицом Джейсона Момоа, и это чертовски красивая подушка.

Телефон вибрирует от нового сообщения: И классные цветы, — дразнится Марс. — Мама достала их из мусорки.

А я тут же выкинула их обратно, — набираю я в ответ. — Спокойной ночи. Спи крепко. Люблю тебя.

Я убираю телефон обратно в карман и прибавляю громкость радио, пока Трейс увозит меня подальше от тех белых роз в мусорном баке у моего дома.

Я люблю получать цветы, но только не от незнакомых мужчин.

У меня возникает соблазн связаться с отцом и бабушкой с дедушкой, чтобы сообщить им, что мать пытается выдать меня замуж, но я не уверена, что им будет до этого дело.

И я не собираюсь ничего просить у отца. Он не хочет содержать свою семью, поэтому сомневаюсь, что его заботит тот факт, что моя мама пытается найти другой способ решить эту проблему, выдав меня замуж за богача.

Капли дождя барабанят по лобовому стеклу, но я приоткрываю окно, вдыхая свежий ветер. Мягкие огни Сент-Кармен и приглушенное свечение газовых фонарей на Главной улице исчезают в зеркале заднего вида, когда Трейс съезжает с эстакады. Мы подпрыгиваем на путях, и дорога становится гравийной и шумной под колесами, когда он въезжает в дикие пейзажи Залива.

В старых лачугах, стоящих здесь уже сотню лет, подают лучшую в округе гумбо и свежие морепродукты, а мы проезжаем мимо неухоженных участков, где темные веранды скрытых в зарослях домов едва проглядывают сквозь кустарник.

Я потираю руки на коленях.

Какая-то часть меня спит до тех пор, пока я не приезжаю сюда. Возможно, всё дело в жаре, которую я здесь чувствую чуть острее, или, может быть, в самой земле — хаотичной и заросшей, словно деревья пытаются вернуть её себе.

Сотни лет семинолы и испанцы заявляли права на эти земли, сражались, жили, воевали, а затем в итоге начали строить всё вместе.

А когда сюда прибыли другие европейцы, желая заполучить болота и прекрасные виды на океан, Залив стал для них отдельным государством — единой стеной, защищающей от всего мира.

Со временем общины перестают работать сообща, когда в этом отпадает необходимость, но Залив уникален. Спустя пятьсот лет они всё еще борются за выживание, и именно эта общая цель удерживает их вместе.

В Сент-Кармен тоже есть страсть, но она далеко не такая захватывающая.

Трейс мчится по грунтовой дороге, проезжая мимо нескольких домов и предприятий на главной улице, а затем разворачивается и паркуется перед своим домом. Снаружи стоит с полдюжины пикапов и других машин, а свет на первом этаже освещает окна.

Мы выпрыгиваем из кабины, и я смотрю в сторону забора, замечая свой «Rover», который всё еще припаркован там, где я его оставила.

— Сукин сын! — ревет кто-то внутри дома. — Меня же могли убить!

Я делаю глубокий вдох. Это Айрон Йегер — один из старших братьев Трейса. Я узнаю его голос методом исключения: он единственный, кто редко кричит, а голоса остальных я прекрасно знаю. Будь это старший, Мейкон, я бы, наверное, просто развернулась и ушла.

Парни вылетают из парадной двери, сбегая по дорожке на залитую дождем грунтовую улицу. Их девушки ждут у машин, смеясь и укрываясь от непогоды.

От музыки внутри дом буквально вибрирует, пока флаг семинолов развевается над воротами гаража. Плющ и мох карабкаются по старой розовой штукатурке полуразрушенного особняка в стиле испанских миссий, и я делаю глубокий вдох, как и всегда, потому что здешний воздух можно буквально есть ложкой.

Шагнув под арку тяжелой деревянной парадной двери, я слышу, как одна из ставен на втором или третьем этаже хлопает о стену дома. Воздух пронзают крики, и я вздрагиваю, когда всё больше людей бросается в мою сторону.

Я отпрыгиваю, а Трейс притягивает меня в свои объятия, убирая с дороги. Музыка смолкает, пока толпа протискивается мимо меня к выходу.

— Какого черта здесь происходит? — бормочу я.

Но вместо Трейса мне отвечает Арми Йегер, второй по старшинству брат:

— Аллигатор заполз в бассейн.

Он натягивает футболку. Его черные волосы промокли насквозь, а капли воды стекают по гигантской татуировке осьминога, расползающейся по плечу на левую сторону груди. Раньше я думала, что он редко носит рубашки, потому что знает, как хорош без них, но в итоге поняла, что он просто экономит время. Когда братья не доставляют ему достаточно проблем, он занят заботой о своем маленьком сыне. В двадцать восемь лет он единственный из них, у кого есть ребенок.

— Айрон свалился в воду, когда мы пытались его вытащить, — добавляет он.

Ну конечно. Кто-то из Йегеров вечно находится на волосок от смерти.

— Все целы? — спрашиваю я.

Но он лишь отмахивается, хватая бейсбольную биту из-за вешалки. Его короткие темные волосы блестят от воды.

— Да, просто будь начеку. Мы его упустили, но он может ошиваться где-то поблизости, так что мы идем его искать.

Потрясающе. Я оглядываюсь и вижу, как Айрон допивает свое пиво; его мышцы напряжены, а одежда насквозь промокла. Его черные волосы зачесаны назад. Он начал отращивать их этим летом, и его глубокий загар покрывает каждый открытый участок тела. Вздувшаяся вена на шее пульсирует прямо под татуировкой.

Но тут подходит еще один Йегер.

— Отлично, — язвительно бросает Даллас. — Трейс звонит, и ты тут как тут.

Зеленые глаза Далласа всегда смотрят на меня так, будто он представляет, как я горю заживо.

Я возвращаю свое внимание к остаткам вечеринки и погрому в гостиной.

— Вообще-то мы приехали вместе.

Трейс усмехается и бросает брату фонарик.

— Будьте осторожны.

Даллас ловит его, зачесывая волосы назад и натягивая бейсболку. Он на год старше Трейса, ему двадцать один, и он меня не выносит.

Он меня очень сильно не выносит.

Арми, Айрон, Даллас и Трейс. Это четверо.

Маленький сын Арми, Декс, плачет на втором этаже.

— Почему ребенок всё еще не спит? — рявкает Даллас.

— Потому что вы, блядь, слишком громкие, — рычит отец мальчика, направляясь к двери.

Какая-то девушка кричит ему вслед:

— Арми, серьезно! Мне подождать в старой комнате Лив или как?

Я перевожу взгляд на ее полусобранный хвост на макушке и ярко-красную помаду, идеально подходящую к узкой юбке и топу, и скрещиваю руки на груди, прикрывая пятно от краски, оставшееся после того, как я помогала Пейсли с рисованием.

Но Арми лишь бросает ей:

— Не суйся в комнату моей сестры.

Он вылетает за дверь вместе с Далласом, а Айрон собирается последовать за ними, проглатывая остатки пива.

— Как ты? — спрашиваю я его.

Он даже не смотрит на меня, лишь качает головой и со вздохом ставит бутылку на стол.

Мой дедушка — окружной судья, в чьем зале заседаний Айрон, кажется, прописался из-за постоянных арестов. Взлом с проникновением, кража и, совсем недавно... нападение. Айрон обожает ввязываться в драки, и к двадцати четырем годам он всё еще не перерос эту привычку.

К несчастью, этим летом его удача иссякла. Его последний арест привел к освобождению под залог, суду и, наконец, к сделке о признании вины. Он будет отбывать срок и должен сдаться властям через неделю.

Я в этом не виновата, но всё равно чувствую, что мне не место в его доме.

— Айрон, ты идешь? — кричит Даллас.

Айрон бросает на меня взгляд, и его глаза смягчаются легким намеком на улыбку. Песочные часы, обвитые змеей, выбиты чернилами на его шее, и еще несколько татуировок покрывают тело. Я никогда не разглядывала их вблизи, но знаю, что у него есть пальма с широтой и долготой Саноа-Бэй на предплечье и огромный аллигатор внизу спины слева.

Он пожимает плечами.

— Всё равно заняться нечем, так ведь?

Я отвечаю ему полуулыбкой, ведь он мне всегда нравился. Возможно, даже больше, чем Трейс. В присутствии женщин и детей Айрон становится совершенно другим человеком. Однажды я видела, как он остановил свой мотоцикл, забрал у старушки пакеты с продуктами, засунул их в свои кофры и отвез к ней домой, чтобы ей не пришлось их тащить. Это было довольно забавно, потому что сначала она решила, что он их крадет, и попыталась его ударить. Теперь они называют друг друга по имени, и она иногда просит его отвезти ее мужа в инвалидном кресле на физиотерапию. Разумеется, не на мотоцикле.

Снаружи заводятся моторы, когда Айрон, Даллас и Арми уезжают. Трейс остается, а я понятия не имею, где сейчас Мейкон, но когда я приехала, гараж был закрыт. Если он дома, то, скорее всего, там.

Никаких родителей.

Просто пять братьев, живущих в одном доме.

Думаю, некоторые из них хотели бы съехать, но они бы просто не знали, что делать друг без друга каждый день.

— Выпьешь?

Я смотрю на Трейса, который скручивает крышки с пары пивных бутылок. Те же песочные часы, обвитые змеей, покоятся на его коже, выкованные из железа и закрепленные тремя тонкими кожаными ремешками на правом запястье. Все его братья носят такие же браслеты. Это семейный герб «Tryst Six». Траст — в честь их матери Тристы, и Шесть — потому что детей шестеро. Не знаю, кто придумал это название, но почти уверена, что они не сами себя так назвали.

Трейс протягивает мне бутылку. Я ненавижу пиво, и уверена, что когда-то говорила ему об этом.

— Где мои ключи? — спрашиваю я.

— Ты знаешь, где они.

Он держит по бутылке в каждой руке и делает длинный глоток из одной.

Я моргаю.

— Ты не мог бы принести их, пожалуйста? Как джентльмен?

В прошлый раз, когда я здесь была, мы катались на их лодке, а потом он отвез меня домой. Сейчас мне нужно вернуть свою машину.

Но он лишь дразнится:

— Возможно, ты оставила здесь что-то еще. Можешь пойти и поискать.

Я выгибаю бровь, разгадав его уловку, чтобы затащить меня в свою комнату, и направляюсь вверх по лестнице.

— Мой вибратор, например? — ворчу я. — Я пользовалась им здесь чаще, чем дома.

— Как грубо.

Он поднимается по лестнице следом за мной, а я сдерживаю смешок. С Трейсом я кончала не так уж часто, но, честно говоря, и не ожидала этого.

Да и не думаю, что он особо старался.

Где-то я читала, что большинство женщин не могут достичь оргазма только от проникновения, поэтому решила, что вхожу в это большинство.

Иногда я заставляла его притормозить, чтобы помочь себе достичь финала. Как оказалось, я действительно часто пользовалась вибратором в этом доме.

Хотя целуется он отлично. Прикасаться к нему и быть рядом было приятно, и какое-то время это помогало мне забыть о собственных проблемах.

По крайней мере, какое-то время.

Наверху я прохожу мимо закрытой двери его сестры и слегка улыбаюсь, зная, что увижу ее через несколько недель, когда она приедет домой на День благодарения. Ванная и комната Мейкона находятся справа, его дверь тоже закрыта, а впереди я замечаю комнату Айрона и Далласа, расположенную слева от комнаты Трейса.

Дверь Арми закрыта, плач его сына стих, а в дальнем углу есть еще одна комната, которая всегда заперта. Я никогда не видела, чтобы кто-то входил туда или выходил оттуда.

— Почему ты не захотела прийти на вечеринку? — спрашивает Трейс, заходя за мной в свою комнату, пока я направляюсь к его столу, который служит банальной свалкой для всякого хлама.

Я начинаю перебирать вещи в поисках ключей.

— Ты имеешь в виду сегодняшнюю вечеринку в отличие от вчерашней?

Я бросаю на него быстрый взгляд и, заметив его улыбку, отворачиваюсь, чувствуя знакомое трепетание в животе. Эта непринужденная улыбка стала всем, что потребовалось, когда полгода назад началась наша интрижка на одну ночь.

— Ты не единственное, чем я занимаюсь в этой жизни, Трейс.

Внизу хлопают двери, и в доме становится тише, пока шум моторов затихает вниз по улице.

— Да ладно тебе, мисс Конрой. — Он ставит одно пиво, подходит ко мне сзади и обнимает за талию одной рукой. — Ты обожаешь спускаться сюда, в комнаты для прислуги, чтобы получить обслуживание.

Я качаю головой, приподнимая коробку со снастями и отодвигая какую-то грязную автомобильную деталь.

— Я тебе не нужна, — говорю я ему. — Вокруг вашего дома и так крутится полно девчонок.

Я бросаю взгляд на смятую постель.

Он утыкается носом мне в ухо.

— Мне нравится думать о том, как следующие пятьдесят лет я буду видеть тебя в городе, — говорит он. — Буду смотреть, как ты притворяешься милой южной женой, зная, как ты выглядишь подо мной. Я буду видеть тебя. Ты будешь видеть меня. Мы будем улыбаться друг другу при встрече на тротуаре, всё вспоминая. Часики тикают, Конрой. Можешь веселиться, пока есть возможность.

В его двадцатилетнем голосе звучит легкомыслие, которое я так люблю, но оно всегда заставляет меня задуматься. Он никогда не бывает серьезен, и после шести месяцев наших игр я начинаю подозревать, что он делает это намеренно.

Я перестаю искать ключи.

— Ты же знаешь, что я не воспринимаю тебя так, правда? В смысле, как прислугу?

У его семьи сейчас больше денег, чем у моей. Мои родители увязли в бракоразводном процессе, и отец не оставил нам ни гроша, пока они делят имущество. Йегеры же, напротив, скорее всего, не так бедны, как хотят казаться.

Но Трейс лишь дразнится:

— Тс-с, не разрушай фантазию.

Я замечаю свои ключи на его прикроватной тумбочке, хватаю их и поворачиваюсь к нему лицом.

— Я иду домой.

— Ты еще заглянешь как-нибудь?

Вопрос застает меня врасплох.

Нет.

Я не вернусь.

Здесь нет ничего хорошего для меня, и пора бы уже взяться за ум. Мне нужны планы. Какое-то направление. Может, колледж?

Но я до сих пор понятия не имею, что хочу делать со своей жизнью.

Я никогда не хотела быть адвокатом, биржевым брокером или генеральным директором.

Всё, чего я когда-либо желала — это любить просыпаться по утрам. Знать, что на меня рассчитывают, чтобы сделать чью-то жизнь лучше.

И я хочу мужчину, который будет дышать мной. Который будет жаждать меня и нуждаться во мне.

И в спальне Трейса я точно ничего этого не найду.

— Может, еще увидимся в городе. — Я слегка улыбаюсь. — В течение следующих пятидесяти лет.

Он берет мое лицо в ладони, почти касаясь моим носом своего.

— Тебе нужно еще одно хорошее воспоминание, чтобы забрать его с собой.

Я уже собираюсь отстраниться и убрать его руки, но тут в дверь стучат.

— Трейс? — раздается женский голос.

Дверь открывается, и я выглядываю из-за него, пока он отпускает меня. Брюнетка просовывает голову в комнату, и, кажется, это та самая девушка, что была внизу со спутницей Арми. Вроде ее зовут Карисса.

Она видит меня, улыбается и закусывает нижнюю губу.

— Что-нибудь нужно? — спрашивает она нас.

Я смотрю на нее. Нужно ли нам что-нибудь?

С чего бы…

Я поворачиваюсь к Трейсу, но он просто смотрит на меня.

Он наклоняется, упирается руками в стол по обе стороны от меня и приближает свое лицо к моему.

— Скажи ей, что сегодня я твой, — произносит он.

Что?

Мне требуется около полутора секунд, чтобы понять, что она — его запасной план. Я отталкиваю его и направляюсь к двери.

Господи. То есть либо я заявляю на него права, либо это сделает она?

Когда я распахиваю дверь, девушка отступает в сторону.

— Ты можешь остаться, — говорит она мне. — Мы можем поиграть втроем.

— Крисджен не настолько смелая, — произносит Трейс так, словно меня здесь нет. — Или смелая?

Я не собираюсь поддаваться на его провокации.

— Нет, смелая. — Я бросаю на него взгляд. — Может, когда-нибудь я это и сделаю. Просто не с тобой.

Я выхожу, захлопывая за собой дверь.

Ублюдок. У меня возникает полусоблазн позвонить его сестре и настучать на него, но ее бы это не удивило, а у меня еще осталась кое-какая гордость.

К тому же, она его безумно любит.

Трейс всегда был намеренно безответственным, но в отличие от Майло, он добрый. Не слишком внимательный, но у меня ни разу не возникало ощущения, что это что-то личное. Я не любила его, поэтому не особо переживала на этот счет.

Но это было личным. Я прекрасно понимала, что он не будет скучать по мне, когда всё закончится, но не в его правилах так открыто тыкать этим в лицо.

Дождь бьет в окна, и я спускаюсь по лестнице, почти не замечая, что в доме теперь темно и тихо. Снаружи сверкает молния, и я сжимаю ключи в кулаке, открывая парадную дверь. Я делаю шаг, но останавливаюсь, вспомнив про аллигатора.

Оглядевшись, я сканирую взглядом двор и грунтовую дорогу за забором, замечая огни пожарной станции по соседству и ремонтной мастерской через улицу. Музыка глухо бьет из бара где-то вдалеке слева от меня, но большинство машин уже разъехалось от дома Йегеров, и я не вижу снаружи никого — и ничего.

Я бы не отказалась от сопровождения до машины, но просить Трейса о помощи я не собираюсь. Выскочив во двор и захлопнув за собой дверь, я бегу к своему автомобилю. Капли бьют по голове, пока я огибаю машину спереди, но еще до того, как нажать кнопку разблокировки, я понимаю, что что-то не так. Машина стоит криво. Я опускаю взгляд на переднее колесо со стороны водителя и вижу, что оно спущено, и в тот же момент замечаю порез на резине. Прямо там. Яснее ясного.

Я запрокидываю голову с рычанием.

— Угх!

Черт возьми, Арасели. Серьезно. Ей же даже не интересен Трейс. Что я ей вообще сделала?

И я знаю, что это ее рук дело. Она провернула то же самое дерьмо с моей подругой Эми этим летом, и тогда я ей сочувствовала, потому что Эми переспала с Далласом и Айроном — обоими бывшими Арасели.

Я могу понять ее раздражение от того, что Святая остается здесь на ночь и развлекается с их мужчинами (как она бы это назвала). Но Трейс никогда ей не принадлежал. И я думала, что нравлюсь ей.

Видимо, она решила мириться с моим присутствием до тех пор, пока я не уеду в колледж, а раз я этого не сделала, теперь она дает мне понять, что мое время вышло.

Ветер усиливается, дождь хлещет вбок, и я забираюсь в машину, доставая телефон.

Я звоню в службу эвакуации «Maker Street», но слышу лишь длинные гудки. Я вешаю трубку и пробую еще раз, но звонок переводится на голосовую почту.

Я собираюсь набрать Клэй, но останавливаюсь. Сегодня она работала. И у нее занятия.

Мой большой палец зависает над экраном. Мама, папа...

Майло бы точно приехал за мной. Они бы все приехали, но могут идти к черту. Смогу ли я ехать на спущенном колесе?

Кажется, это может повредить диски или что-то в этом роде, но я всё равно нажимаю кнопку, заводя двигатель. Переключив передачу, я жму на газ и едва не опрокидываюсь, вцепившись обеими руками в руль для равновесия.

— Проклятье, — вырывается у меня.

Заглушив мотор, я снова выскакиваю под дождь, обегаю машину и вижу, что заднее пассажирское колесо тоже спущено.

Я развожу руками.

— Господи, Арасели. Ты хочешь, чтобы я уехала, или пытаешься удержать меня здесь? — кричу я пустой улице, живо представляя, как она наблюдает за всем этим из леса.

Черт побери.

Заперев машину, я бегу обратно в дом и поднимаюсь по лестнице. Распахнув дверь в комнату Лив, я замечаю кого-то спящего на кровати и замираю.

Лицом вниз, без рубашки... Я понятия не имею, кто это, но спать здесь я не могу.

— Да ладно, — ворчу я себе под нос.

Схватив одеяло с изножья кровати, я закрываю дверь и спускаюсь обратно. Где-то позади раздается смех, за которым следуют стоны, и я пинаю диван, прежде чем бросить ключи на журнальный столик, скинуть кроссовки и плюхнуться на спину, натягивая на себя одеяло.

Утром я буду выглядеть здесь мило и жалко. Я даже не смогу поменять колесо, когда дождь закончится, потому что теперь мне нужны два. Надеюсь, утром я смогу дозвониться до эвакуатора.

Я набираю сообщение брату:

Проблемы с машиной. Застряла в Заливе. Буду дома утром.

Пошарив позади себя, я нахожу одно из множества зарядных устройств, разбросанных по всему дому, и подключаю телефон.

Капли дождя ловят лунный свет на окнах, а молния на секунду озаряет комнату. Сверху доносятся тихие звуки — смех, стук, скрип — и я не могу перестать пялиться в потолок, вслушиваясь. Кто угодно решил бы, что я расстроена из-за того, что все эти звуки, скорее всего, издает Трейс, но я думаю лишь о том, был ли он таким же громким со мной, чтобы все внизу его слышали.

Помню, как однажды слышала Лив и Клэй. В прошлом году, во время выездной игры, когда мы были в команде по лакроссу. Они были врагами, ненавидели друг друга, но мы все были в одной команде и делили гостиничный номер на одну ночь. Я спала в одной кровати с Эми, а они — в другой. И я проснулась, наконец поняв, что мои подозрения подтвердились. Они вообще друг друга не ненавидели. Клянусь, я слышала, как от них исходит пот под простынями, пока они занимались этим.

Почувствовав, что Эми начала шевелиться рядом со мной, я включила будильник на телефоне и сделала вид, что проснулась, потому что если бы Эми их увидела, Клэй вряд ли бы хотела, чтобы все узнали о ее тяге к девушкам именно таким образом.

Или, возможно, о ее тяге только к Лив. Их потребность друг в друге до сих пор так сильна. Я никогда не испытывала ничего подобного ни к кому.

Я никогда не чувствовала, что кто-то желает меня больше всего на свете.

— Еще?

Но это произносит не Трейс.

Это просто кто-то.

Очередная из множества глупых фантазий.

Я пячусь, пока он надвигается на меня с блеском в глазах.

— Еще совсем немного, — дразнит он.

Я опускаю взгляд на его голую грудь, туда, где джинсы низко висят на бедрах, и чувствую запах воды на его волосах после того, как он прыгнул в наш бассейн, закончив стричь газон.

Я закрываю глаза, тяжело дыша, и в животе уже начинает приятно тянуть.

Он сокращает расстояние между нами, а я отступаю, упираясь в закрытую дверь своей спальни. — Разве тебе не нужно отметиться у начальника? — спрашиваю я.

Мои соски твердеют под рубашкой, когда он берет меня за подбородок и проводит большим пальцем по нижней губе. — Я скажу ему, что мне пришлось задержаться, чтобы договориться о чаевых.

Чаевые... эм, точно. Я достаю из кармана деньги и протягиваю ему, но он лишь ухмыляется, забирая купюры и бросая их на комод.

Пульс между ног усиливается, и я просовываю руку под одеяло, прижимая пальцы к этому месту.

Он скользит своими грубыми пальцами под подол моей рубашки.

Мое сердце колотится в груди, когда я делаю то же самое своей рукой.

Я затаиваю дыхание, пока он задирает мою рубашку всё выше и выше, стягивая её через грудь и позволяя ей остаться там, пока его взгляд обжигает мою кожу.

Прохладный воздух в доме касается моих сосков, и я чувствую, как они напрягаются, пока я скидываю одеяло и тру себя всё сильнее и сильнее.

Он хватает меня за заднюю часть бедер и прижимает к своему телу. — Раздвинь ноги, — хрипло рычит он.

Я раздвигаю их.

Я раздвигаю их.

И обвиваю его за талию, пока он несет меня к компьютерному креслу, высовывая язык ровно настолько, чтобы снова и снова пробовать мои губы.

Я сжимаю одну грудь, мой клитор пульсирует, пока я вращаю бедрами, вдавливаясь в собственную руку и откидывая голову назад.

Я сажусь на него верхом в кресле, и он хватает меня за бедра, насаживая на свой член. — А теперь открой рот, дай мне свой язык, девочка, и не рассказывай матери, чем мы занимались, пока её не было.

Я двигаюсь на своей руке так же, как двигаюсь на нём, чувствуя его взгляд на своей груди и его кулак в моих волосах. Я ускоряюсь, чувствуя, как раскачивается грудь, и закусываю нижнюю губу, чтобы не издать ни звука. Но мое дыхание становится слишком частым и поверхностным.

О боже. Я...

Я...

Я открываю глаза и замечаю фигуру, возвышающуюся в проходе между лестницей и гостиной, и жар мгновенно разливается под кожей.

Вот дерьмо. Я ахаю, убирая руки от тела, одергиваю рубашку вниз и широко раскрываю глаза, пока он не появляется в поле зрения.

Какого хрена?

Он подносит бутылку пива к губам и запрокидывает голову, делая глоток.

Трейс?

Мое сердце бешено колотится.

— О боже, — бормочу я.

Я не могу сглотнуть. В горле так пересохло.

Я вглядываюсь в темноту. Это не Трейс. Этот парень выше, хотя я не могу точно разобрать, кто это. Из-за туч, закрывших луну, в комнатах стоит почти кромешная тьма.

Но просто отлично. Охуенно.

Это точно один из Йегеров. Джинсы. Без рубашки. Прямо как в моей фантазии.

Я натягиваю одеяло на нижнюю часть тела, хотя моя юбка всё еще задрана.

Я пытаюсь успокоить дыхание, потирая глаза.

— Арасели порезала мне шины, — говорю я. — Я уберусь отсюда, как только смогу дозвониться до эвакуатора.

Кем бы он ни был, он молчит, и спустя мгновение я рискую бросить еще один взгляд. Он всё еще стоит там.

Кажется, смотрит на меня.

Я щурюсь, пытаясь его разглядеть.

— Что? — вырывается у меня. — Почему ты на меня пялишься?

Я сажусь, прикрываясь одеялом, и свешиваю ноги с дивана.

— Можешь этим хвастаться, — говорю я ему, нащупывая в темноте свои туфли. — Когда-нибудь, когда я буду выглядеть, вести себя и пахнуть как безупречная пара туфель за полторы тысячи долларов, и буду замужем за адвокатом или банкиром, который на вкус как клей и каждое воскресенье ратует за семейные ценности в церкви, ты сможешь рассказать, что однажды смотрел, как я трахаю себя на твоем диване, да?

Это почти слишком смешно, и я бы абсолютно поняла, если бы он засмеялся. Может, мне повторить, чтобы он снял на видео?

Я снова поднимаю на него глаза, ожидая хоть какой-то реакции.

— Кто это? — спрашиваю я.

Я не вижу его лица. Как долго он наблюдал?

— Мне уйти? — почти шепотом спрашиваю я. — Пойти домой пешком?

Он молчит. Но его голова слегка склоняется набок.

— Не хочешь меня подвезти? — настаиваю я. — Снять меня со своего дивана?

Он остается неподвижным.

Господи. В чем, черт возьми, его проблема?

Как будто этой ночи было недостаточно. Я застряла в доме Трейса, где мне совершенно рады, при условии, что я уеду утром. Проблема в том, что дома мне ненамного комфортнее.

— Трейс сейчас наверху трахает кого-то другого, — произношу я тихим голосом, глядя на болтающуюся в его руке бутылку. — И это странно, потому что мне плевать.

Я смотрю на него, качая головой, пока на глаза наворачиваются слезы. Понятия не имею, зачем я ему это сказала. Может, это заставит его уйти.

— Я продолжала приходить сюда, потому что мне действительно больше нечем было заняться. — Я тихо смеюсь, но лишь на секунду.

Горло сжимает от боли, и я опускаю взгляд, вспоминая, как мы с Трейсом смеялись. Как я всерьез думала, что, пусть я его и не люблю, он больше ни с кем так не смеется, потому что я-то точно ни с кем так не смеялась.

— Наверное... — Я сжимаю в кулаках одеяло. — Наверное, мне просто не хотелось думать, что всё это бессмысленно, понимаешь? Потому что тогда это означало бы, что я такая же пустышка, как...

Я не заканчиваю фразу. Проблемы с мамочкой — это скучно.

— Почему я так делаю? — говорю я больше самой себе, но всё равно чувствую его присутствие, его взгляд. — Почему всё должно иметь смысл? Почему это всегда либо всё, либо ничего? Если этого недостаточно, то для меня это ничто. Почему?

Мой подбородок дрожит, и я, должно быть, кажусь ему такой нелепой. О чем мне вообще плакать?

— Пустышка...

Слово срывается шепотом, и я даже не вижу, как он дышит, пока бутылка свисает с его пальцев и опирается о ногу. Но он не уходит.

Я встаю и складываю одеяло.

— Я не могу позволить себе учиться в колледже, — продолжаю я бубнить, — потому что мой отец забрал все деньги, а даже если бы и не забрал, дети...

Я замолкаю, глядя в пол, пока слезы льются по щекам.

Я выдавливаю из себя слова:

— Я не могу оставить их одних с ней.

После того, что она пытается со мной сделать, я ни за что на свете ей не доверяю. Или своему отцу. Я скрываю, что он теперь живет на Барони-лейн, всего в миле от нас со своей девушкой, а не в Атланте, как думают мои брат и сестра. Иначе как мне было объяснить им, почему их отец вдруг перестал с ними видеться?

— Моя мать хочет выдать меня замуж за Джерома Уотсона. — Мне больно говорить, слезы комом стоят в горле. — Тридцатидвухлетнего адвоката по корпоративным налогам, с которым я виделась всего один раз. Он ищет красивую жену, чтобы хотеть трахать ее снова и снова, здоровую, чтобы она могла заботиться о его доме и ходить беременной долгие годы, и молодую, которая будет слишком невежественна и наивна, чтобы бросить ему вызов.

Слезы продолжают течь, но я не чувствую грусти.

— Мне страшно, — выдыхаю я. — Я не думала, что попытка сделать жизнь окружающих лучше будет означать, что мне придется провести свою жизнь с человеком, которого я не люблю.

Я долго и тяжело моргаю.

— Но какая разница, правда? — Я заставляю себя рассмеяться. — Ничто из того, что я сделаю, ничего не изменит. С таким же успехом я могу помогать своей семье и заглушать боль красивыми туфлями и сумочками.

Как будто это отвлечет меня от осознания того, что меня продали, потому что, вопреки тому, что он и моя мать обсуждают о моем будущем, я не невежественна и не наивна.

Я бросаю одеяло, вытирая слезы. К черту всё. Буду спать в машине.

Но тут он оказывается рядом, его тело вжимается в мою спину, а руки сжимают мою талию.

Я ахаю.

— Нет. — Я пытаюсь оттолкнуть его руки.

Хватит. Хватит. Я откидываю голову ему на грудь, пытаясь оттолкнуться, но не уверена, борюсь ли я за свободу или просто потому, что мне хочется кого-нибудь ударить. Слезы текут по моему лицу, и я судорожно глотаю воздух.

Но затем я чувствую это.

Его прерывистое дыхание у моего виска. И его руки, медленно обвивающие мое тело, прижимая меня к себе.

Медленно. Крепко. Сильно. Тепло.

Я замираю; жар его тела согревает мою спину, пока его грудь поднимается и опускается вдоль моего позвоночника, и я расслабляюсь ровно настолько, чтобы почувствовать, как он меня держит. Одна рука обхватывает мой живот, другая тянется к щеке, а его губы скользят по моим волосам.

— Мы еще не мертвы, — шепчет он, касаясь губами моей кожи у виска.

А затем он поворачивает мою голову, и, прежде чем я успеваю увидеть его лицо, его рот накрывает мой, проглатывая мой всхлип. Его язык проникает в мой рот, и я не могу дышать, пока он крепко держит меня и прижимает к своему телу.

Блядь...

Мои легкие горят, а кожу охватывает огонь. Я ахаю, отрывая губы и вдыхая воздух, но уже через секунду он наматывает мои волосы на кулак и кусает меня за шею.

Я вскрикиваю, электрический разряд проносится по бедрам к самой макушке. Я закрываю глаза, сердце подпрыгивает к горлу, когда он стягивает с меня рубашку, мои руки взмывают вверх, пока он срывает с меня ткань.

Оторвавшись от моей кожи, он придерживает меня за живот и расстегивает мою юбку, а я смотрю вниз, наблюдая за его рукой в темноте. Тот самый браслет Йегеров, который они все носят — три тонких ремешка из коричневой кожи — обвивает его запястье с эмблемой змеи, обернувшейся вокруг песочных часов посередине.

Моя юбка падает, и он берет меня за руку, направляя ее вниз, между моих бедер, пока мягко стягивает с меня трусики, пока кончики моих пальцев не касаются влажного клитора.

— Продолжай, — шепчет он, целуя мои волосы.

Мой лоб покрывается легкой испариной, и я не могу пошевелиться. Не могу даже думать.

Он пожирает мою шею и мнет грудь, пока жар приливает между ног и охватывает всё тело. Я тяжело дышу, всхлипывая.

— О боже, — стону я. — Прекрати, прекрати, пожалуйста. Я не могу дышать. Я не могу дышать.

Но он толкается в меня сзади, и его джинсы создают восхитительное трение о мою задницу. Почти касаясь чувствительной кожи глубоко внутри.

Я так сильно закусываю нижнюю губу, что чувствую резкую боль.

И я не могу остановиться. Мне уже всё равно. Я полностью снимаю трусики, прежде чем откидываюсь на него, прижимаясь головой к его груди и медленно потирая себя, двигаясь на своей руке и понимая, что он смотрит.

Я снова закрываю глаза, наслаждаясь ощущением его рук на себе и вдыхая запах его горячей кожи, который напоминает мне о дереве, земле, топливе и мазуте. Наслаждаясь тем, как парни Йегеры носят свою работу на одежде и не качают мышцы никаким другим способом.

Он становится всё тверже, опираясь подбородком на мою макушку, пока одной рукой держит мое правое бедро, а другой сжимает задницу.

Я тру бугорок, начиная чувствовать покалывание. Еще немного. Я втягиваю воздух. Еще немного. Мне нравится, что он на меня смотрит. Его пальцы впиваются в мою кожу, сжимают, тянут, желая, чтобы я трахала себя еще сильнее.

— Ах, — стону я. — Ах.

Я двигаюсь и подпрыгиваю сильнее и быстрее, а затем...

Он рычит, резко дергает меня на себя и снова лишает дыхания, целуя меня.

Но прежде чем я успеваю кончить, он опускает меня на диван, плашмя на живот, и пристраивается сзади. Я тут же приподнимаю колено, раскрываясь, и слушаю, как он срывает с себя ремень.

Я сжимаю обивку дивана в кулаке, мой живот вжимается в прохладную кожу.

Его рука упирается в диван рядом с моим плечом, и я стону, когда его пальцы скользят по моему позвоночнику.

Я чувствую его дыхание у себя на ухе.

— Крисджен, — шепчет он, и мое тело покрывается мурашками. — Не говори Трейсу об этом.

Трейсу будет плевать, но я всё равно киваю.

Он вводит головку своего члена в меня, берет меня с обеих сторон за то место, где бедра переходят в таз, и делает толчок.

Я растягиваюсь, когда он входит до конца, и вскрикиваю на мгновение, прежде чем его рука накрывает мой рот.

Его грудь снова и снова тяжело вздымается, прижимаясь к моей спине. А затем он перестает двигаться — перестает дышать — и я думаю, что он собирается что-то сказать, но он молчит. Вместо этого он утыкается носом в мои волосы и делает глубокий вдох.

Моя киска сжимается вокруг него, и я немного меняю позу, чтобы ослабить давление. Он так глубоко.

А затем... он приподнимается, снова перехватывает меня и делает толчок бедрами. Снова и снова, сначала медленно, давая мне привыкнуть к нему, а затем он начинает толкаться так быстро и сильно, что всё, что мне остается — это держаться изо всех сил.

Волосы липнут к спине, и я сжимаю ноги вокруг него, наслаждаясь тем, как его руки тискают меня. Я сказала, что пришла сюда, потому что мне больше нечем было заняться, но это всё, чем я, блядь, хочу заниматься.

Он сжимает мои бедра, целует плечи, кусает спину, и так сложно не стонать слишком громко. Мне плевать, кто нас увидит. Я просто не хочу, чтобы он останавливался.

Я чувствую, как снова нарастает оргазм, приподнимаюсь на локтях и начинаю подаваться назад, навстречу ему. Он нависает надо мной, пока пот струится по моей спине, и я чувствую его горячее дыхание в своих волосах.

Я чувствую всё. Густой воздух на коже. Тучи над домом. Кожу дивана подо мной, теперь влажную от моего пота.

Его руки, которые держат меня так, будто я еще не мертва.

Слезы обжигают глаза под закрытыми веками, и я улыбаюсь, когда он наклоняется, обхватывает меня за шею спереди и откидывает мою голову назад, прижимая к своей. Я хватаю его за руку, чувствуя кожаные ремешки и теплый металл на его запястье.

Я выгибаю спину, отвечая на каждый толчок, пока он вдалбливается в меня, а затем снова и снова глотаю воздух, пока... мои бедра не пронзает жар, мои внутренности не разрываются на части, и оргазм не взрывается внутри меня. Я стону в его ладонь, закрывающую мой рот, становясь чертовски мокрой, пока это чувство растекается по всему телу. Его тело дергается в коротких, медленных толчках, а затем он издает рык мне в ухо, и я чувствую, как он кончает внутри меня.

О боже. Я тяжело дышу. О боже.

Я вдыхаю и выдыхаю, пытаясь успокоиться, и в изнеможении падаю на диван.

Но прежде чем я успеваю отдышаться, я слышу его голос в своем ухе.

— Когда-нибудь, — произносит он, сжимая мое горло, — когда ты будешь выглядеть, вести себя и пахнуть как безупречная пара туфель за полторы тысячи долларов, и будешь замужем за адвокатом или банкиром, который на вкус как клей и выставляет тебя напоказ как свой маленький трофей... — Он проводит языком по моему уху, дразня меня. — Я смогу гадать, не моего ли сына он называет папочкой.

Я округляю глаза, моя киска еще раз сжимается вокруг его члена, когда он выходит из меня и застегивает джинсы и ремень.

Я лежу так секунду, мое тело уже ноет от его отсутствия. Но к тому времени, когда я переворачиваюсь и оглядываюсь, он уже исчез.

— Твою мать. — Я окидываю взглядом темную пустую гостиную. — Кто, черт возьми, это был?

2

Крисджен

Я вздрагиваю и просыпаюсь, не смея пошевелиться, впитывая льющийся из окон солнечный свет и стоящую в комнате жару.

Делаю глубокий вдох и тут же чувствую боль в шее, пока моя щека и живот вжимаются в кожаный диван.

Кожаный диван.

Это не мой диван. Я обвожу комнату взглядом, узнавая гостиную Йегеров.

И тут на меня всё наваливается.

— Ох, черт.

Я переворачиваюсь, чувствуя голой кожей прикосновение одеяла и резкую боль в затекшей от неудобной позы шее.

Я щурюсь от бьющего сквозь занавески света. Уже утро. Я похлопываю по одеялу, ощупывая свое тело. Я всё еще голая. Блядь, я уснула.

— Да, я подумаю об этом, — слышу я голос Трейса и вижу, как он, обмотанный лишь полотенцем, пересекает прихожую и открывает дверь Кариссе, той самой девушке со вчерашнего вечера. — Увидимся.

Она уходит, а я лихорадочно шарю вокруг, нахожу свою школьную рубашку и натягиваю ее.

Блядь, где моя юбка? Я осматриваю пол.

О боже. Что же я наделала?

— Это машина Крисджен? — спрашивает он. Наполовину высунувшись в открытую дверь, он с кем-то разговаривает, а я наклоняюсь, поспешно шаря под диваном в поисках остальной одежды.

Воздух наполняется запахом бекона и кофе, от чего у меня слюнки текут, и до меня доходит, что кто-то готовит. Кто-то должен был спуститься вниз и пройти мимо меня, полуголой на диване. Я стискиваю зубы.

Трейс возвращается, закрывает дверь, а я ложусь обратно, всё еще прикрывая одеялом обнаженную нижнюю часть тела.

— О, привет. — Он замечает меня на диване.

— Привет.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает он.

Никак не могу выровнять дыхание.

— Эм… — Я подбираю слова. — Мои шины. Они спущены. Я хотела дождаться, пока закончится дождь, чтобы вызвать эвакуатор.

Он садится на край дивана.

— Нет, мы сами с этим разберемся. Я ведь на что-то гожусь, верно?

Он опускает взгляд, и в его глазах читается та дружелюбная уязвимость, которая заставляет всех таять в его руках.

Я немного злюсь на него, вопреки тому, что сказала… кому-то из его братьев прошлой ночью.

О боже, я даже не знаю, кто это был…

Но мне следовало бы злиться на Трейса сильнее. Просто не получается. То, что произошло после того, как я ушла из его комнаты, затмило всё, что было до этого.

Я сжимаю одеяло в кулаках, глядя на него, но всё еще чувствуя внутри себя другого.

Он склоняет голову набок:

— Ты в порядке?

— Я в норме. Я вообще-то уже собиралась уходить. — Я начинаю садиться. — Скоро меня здесь не будет.

— Тебе не обязательно спешить. — Он останавливает меня. — Крисджен, не обращай на меня внимания, ладно? Я кусок дерьма.

— Всё нормально. Я в порядке.

Меня слегка покусывает чувство вины, потому что я действительно рада, что ушла из его комнаты прошлой ночью. То, что случилось потом, было, конечно, странным. Повторила бы я это? Да.

— Но ты ведь кончала со мной, да? — спрашивает он, внимательно глядя на меня. — В смысле, ты же не притворялась всё лето? Ты просто дразнила меня?

Наконец я усмехаюсь. Мне не хочется врать, но и разрушать его иллюзии духу не хватает. Честно говоря, меня это никогда особо не волновало. С Майло я тоже не кончала. Мне просто нравилось, когда ко мне прикасаются. Нравилось быть с кем-то рядом.

Но прошлая ночь…

На диване…

Это было нечто такое, о существовании чего я даже не подозревала.

Я абсолютно уверена, что со временем Трейс станет лучше в постели, но не думаю, что между нами когда-нибудь будет так же.

Он встает, прицокивая языком:

— Ты так жестока со мной. У меня-то с тобой всегда был оргазм.

Я фыркаю, но как только он скрывается на кухне, тут же бросаюсь на поиски юбки. Заметив ее сбоку от журнального столика, хватаю, встаю, натягиваю и застегиваю молнию.

Даллас огибает перила как раз в тот момент, когда я заканчиваю, и замедляет шаг, едва завидев меня. Я замираю.

Его взгляд неотрывно прикован к моему, пока он проходит мимо, и хотя у него глаза того же цвета, что и у Трейса, на Далласе они смотрятся совершенно иначе.

Я опускаю взгляд и вижу браслет на его запястье. Сердце уходит в пятки. Кем бы ни был тот парень прошлой ночью, скорее всего, он всё еще носит его и сегодня утром.

Он заходит на кухню, а я пулей лечу в ванную. Вниз по коридору, в маленькую уборную под лестницей. Закрываю дверь на замок, задираю юбку и сажусь на унитаз.

Господи Иисусе. Как я могла не остановить его прошлой ночью? Хотя бы для того, чтобы он надел презерватив? Я уверена, что не беременна, так как принимаю противозачаточные с четырнадцати лет, но каждый Йегер спит с кем попало. Кроме Лив, конечно.

Беру туалетную бумагу и вытираюсь, чувствуя ту влагу между ног, которую он после себя оставил. Привожу себя в порядок, спускаю воду и смотрю в зеркало.

Я снова тяжело дышу, но просто смотрю на свое отражение, давая себе время всё осмыслить.

Браслет. Голая грудь, прижатая к моей спине. Высокий. Он потрясающе пах и был на вкус как мясо с ноткой бурбона. И пива, которое он только что проглотил.

Он почти не повышал голос выше шепота, у него были грубые руки, а язык обжигал жаром. Под большую часть этого описания мог подойти любой из братьев.

Блядь.

Осматриваю свое тело. Видимых следов пока нет, но я их чувствую. Тянущая боль между ног, краснота на шее там, где он ее сжимал. Руки ноют, и кожа головы болит, но это не страдание. Наоборот, я изо всех сил борюсь с желанием улыбнуться, ощущая всё это. Доказательство того, что я была в его руках.

Мог ли это быть Трейс? Он чувствовал бы себя достаточно раскованно, чтобы вот так наброситься на меня. Никто из остальных даже не смотрел в мою сторону. Я не видела никаких татуировок, а у Трейса их пока нет, но, с другой стороны, я вообще почти не видела кожи этого мужчины. Только кисти, запястья, может быть, предплечье. У Айрона там татуировка. Заметила бы я ее в темноте?

Я беру чью-то расческу с края раковины и приглаживаю волосы, затем беру тюбик зубной пасты, выдавливаю немного на палец, провожу по зубам и полощу рот.

Мне нужно уходить. Если это был Даллас, сегодня утром он не будет со мной любезен. Господи, пожалуйста, пусть это будет не Даллас. Он ненавидит Святых. Он никогда не был со мной даже вежлив, не говоря уже о доброте. Насколько он понимает, мы годимся только для одного.

И я очень надеюсь, что прошлой ночью я не дала ему именно это.

Выхожу из ванной, складываю одеяло в гостиной и ищу ключи на журнальном столике.

Но их там нет.

Обернувшись, осматриваю пол, а затем опускаюсь на четвереньки и заглядываю под диван. Ничего. Кто-то их забрал?

Слышу смех Трейса, за которым следует ругань Далласа. Там есть как минимум еще один человек, который готовит. Я издаю тихий стон, поправляю одежду и волосы и осторожно выглядываю из-за угла, чтобы заглянуть на кухню.

Арми стоит у плиты и переворачивает бекон; из заднего кармана его джинсов свисает кухонное полотенце, а солнечный свет золотит его темно-каштановые волосы и кожу на спине. Щупальца татуировки-осьминога спускаются по лопатке.

Его годовалый сын Декс прыгает вверх-вниз, стоя на коленях у Трейса, а недоеденные хлопья «Cheerios» и банан остались на его детском стульчике. На его ногах постоянно надеты новые белые кроссовки с черным логотипом «Nike», потому что он только что научился ходить, и его дядям не терпелось открыть для него все эти новые горизонты. Футбол, лазание по деревьям, выгул собак… Но я думаю, пройдет еще несколько лет, прежде чем он будет к этому готов. Что, впрочем, не мешает им покупать ему обувь.

Мои ключи лежат на столешнице, и я чувствую на себе пристальный взгляд Далласа, когда он садится за стол. Я направляюсь к Арми, протягивая руку мимо него к плите.

— Извини.

Он бросает взгляд через плечо и видит, как я хватаю свои ключи и поворачиваюсь, чтобы уйти. Понятия не имею, как они здесь оказались.

Но Трейс тянет меня к столу.

— Садись.

Я вырываюсь.

— Перестань.

— Я починю твои шины после завтрака, — говорит он. — Останься и поешь.

— Я сама справлюсь. — Я направляюсь к выходу из кухни. — Мне не нужна твоя помощь.

— Я уже починил ее шины.

Я поднимаю глаза и вижу, как на кухню заходит Айрон. Он встречается со мной взглядом; его шея и грудь покрыты потом, и я не замечаю, что замерла, пока легкие не начинает саднить от нехватки воздуха. Он обходит меня и направляется к столу, а я стою там еще секунду.

Откуда он узнал, что у меня проблемы с шинами? Полагаю, это объясняет, почему моих ключей не оказалось там, где я их оставила.

Но не успеваю я сказать спасибо, как слышу голос Далласа.

— Ты починил ее шины?

В его голосе явственно слышится отвращение.

— Ее дедушка отправляет тебя в тюрьму на сорок два месяца, Айрон. На сорок, если будешь хорошо себя вести, чего ты делать не станешь.

— Может быть, починка машины его внучки принесет ему пару бонусных очков, — шутит Трейс, хватает меня за руку и подтягивает к себе.

Я плюхаюсь на стул рядом с ним, но тут же вскакиваю обратно. Я не останусь.

— Это не смешно! — орет Даллас. Он сверлит меня взглядом с другой стороны стола. — Убирайся отсюда на хрен. Мейкон всё равно сказал, что девушкам за столом не место.

— Клэй ест за столом, — замечает Трейс.

— Клэй для Лив значит больше, чем просто кусок задницы! — Даллас выгибает бровь, глядя на меня. — К сожалению.

— Господи, хватит, — рычит на него Арми. — Черт возьми. Меня достало твое дерьмо. — Он с грохотом ставит тарелку с беконом на стол. — Я хочу хоть раз поесть в тишине.

Даллас открывает рот.

— Заткнись, — снова рявкает Арми, не дав Далласу и слова сказать.

За столом повисает тишина; Арми усаживает ребенка обратно в стульчик, и все начинают накладывать еду в тарелки. Почти комично, как они беспрерывно грызутся, а Даллас только что оскорбил меня несколько раз за какие-то тридцать секунд, но я всё равно вижу в них больше семьи, чем когда-либо встречала. За те полгода, что я их знаю, я видела, как они едят вместе чаще, чем моя собственная семья за всю мою жизнь.

Я смотрю через стол на Айрона, занявшего место рядом с Далласом. Знаю, я сказала Трейсу, что сама позабочусь о шинах, но всё было бы не так просто.

— Тебе не стоило этого делать, — говорю я Айрону. — Но я ценю это. Спасибо.

— Время от времени мы бываем джентльменами, — добавляет Арми рядом со мной.

Я поднимаю взгляд и вижу, что он протягивает мне полную тарелку с непривычно мягкой улыбкой:

— Садись.

Под его ухом красуется засос, свежее красно-лиловое пятно. Мое сердце начинает биться чаще, и я пялюсь на него, пытаясь вспомнить, целовала ли я того мужчину в шею прошлой ночью. Я рассеянно беру тарелку и сажусь на пустое место во главе стола.

— Ешь, — говорит мне Айрон. — В машине есть пара проблем, которые нужно показать механику. Я провожу тебя, когда мы закончим.

Я киваю, но есть не могу. В животе всё переворачивается. Все молчат, и я смотрю в сторону Декса, который улыбается мне. Подмигиваю ему, вспоминая брата и сестру. Достаю телефон и набираю сообщение Марсу, чтобы предупредить, что скоро буду дома.

Но когда я поднимаю глаза, вижу, что Трейс наблюдает за мной. Он отводит взгляд, как только мы встречаемся глазами.

Затем замечаю, как Даллас бросает косой взгляд, за ним Айрон и Арми. Их браслеты ловят солнечный свет из окон. Кожа и железо. С тем же символом, что вытатуирован на шее Айрона и на левой стороне груди Далласа.

Мой взгляд скользит с одного запястья на другое, словно я смогу визуально узнать текстуру кожи или потертость на кожаных ремешках. На каком запястье он носил его прошлой ночью?

— Нашли аллигатора? — внезапно спрашивает Арми.

Я поднимаю голову и замечаю Мейкона, входящего на кухню. Самый старший и глава дома.

Он стягивает грязную, пропотевшую футболку и бросает ее в прачечную. Я наблюдаю, как он наливает стакан воды; его широкая спина загорелая и рельефная, мышцы бугрятся по обе стороны позвоночника, образуя глубокую ложбинку. Его джинсы висят низко на бедрах, пока он смотрит, как вода наполняет стакан, словно никого из нас здесь нет.

На правой стороне его спины виден трехдюймовый вертикальный шрам — старая рана, — а еще один, поменьше, на предплечье. И это только те, что я могу разглядеть. У Мейкона нет татуировок. У него есть шрамы. Возможно, с тех времен, когда он служил в морской пехоте. А может, полученные здесь, в Заливе. Ему тридцать один, и он единственный, кроме Лив, у кого карие глаза. Они достались им от матери.

Я ловлю на себе взгляд Далласа, и он просто качает головой.

Мейкон садится во главе стола, и Арми ставит перед ним тарелку.

— Тебе следовало взять меня с собой, — говорит ему Арми. — Ты бы всё равно не справился в одиночку.

Мейкон ничего не отвечает, просто начинает есть.

Даллас открывает рот, но Мейкон обрывает его, прежде чем тот успевает заговорить:

— Заткнись и ешь.

Я бросаю на Далласа взгляд, пытаясь скрыть веселье, потому что знаю: он собирался возмутиться тем, что я сижу за столом.

Но когда я отворачиваюсь, мой взгляд цепляется за запястье Мейкона. И его браслет. Моя улыбка меркнет, и я поднимаю глаза, наблюдая, как он жует, полностью нас игнорируя. Это не мог быть он. Это точно был не он. В животе всё скручивается. Браслет на его правом запястье. Как и у Трейса. Как и у того парня на диване прошлой ночью. Я обвожу взглядом всех сидящих за столом. Они все носят браслеты на правом запястье.

— Я позвонил в «Collins and Barrow», — говорит Айрон брату. — Спросил, можем ли мы подождать до полудня, чтобы трава немного подсохла.

Мейкон кивает; ночной дождь сбил их график, но уверена, они к этому привыкли. Во Флориде с погодой не шутят.

— Тогда заскочи в «Trade Winds» на день раньше, — говорит он, — и займись обслуживанием солярия.

Айрон ерзает на стуле.

— И надень рубашку на этот раз, — ворчит Мейкон. — Не хочу больше никаких звонков от этих блядских людей.

Я сдерживаю улыбку; все места, о которых они говорят, находятся в Сент-Кармен. Йегеры позволяют нам платить им за ландшафтный дизайн, садоводство, чистку бассейнов и плотницкие работы, но в остальном не желают даже вспоминать о нашем существовании.

— Звонила Мариетт, — говорит ему Арми, наконец-то садясь. — Ее последняя работница уже уволилась, а в дневную смену никто не хочет.

Мейкон зачерпывает на вилку еще немного еды:

— Позвони Арасели.

— Не отвечает.

— Просто разберись с этим, — бормочет Мейкон.

Под его глазами залегли мешки, а его рука кажется неподъемной, когда он берет чашку с кофе. Он отодвигает тарелку с почти нетронутой едой, встает и выходит из комнаты. Обратно в гараж.

Не волнуйся, Даллас. Я почти уверена, что Мейкон даже не заметил моего присутствия за столом этим утром.

Я встаю, ставя свою тарелку рядом с Трейсом, зная, что он ее доест.

— Я подожду на улице, — говорю я Айрону. — Не торопись.

Саноа-Бэй, кажется, никогда не спит. Дети носятся там же, где их старшие братья, сестры и родители веселились прошлой ночью, и я никогда не могу понять, возвращаются люди домой или только идут на работу. Из чьего-то гаража или дома вечно доносится музыка. Она всегда звучит из ресторана Мариетт, а после четырех часов дня — и из соседнего бара.

Это настоящее сообщество, в отличие от моего района. Единственное, что я здесь ненавижу — это грунтовые дороги. Они служат напоминанием о том, что Залив — всего лишь бедный район Сент-Кармен, а не самостоятельный город. Будь это город, у него была бы автономия над собственными доходами, и он мог бы позволить себе хотя бы необходимый минимум. Например, уличные фонари и тротуары.

Айрон склоняется над капотом моей машины рядом со мной, и я слышу, что он говорит, но совершенно не улавливаю смысла.

Сегодня утром он был добр. Действительно помогал так, как никогда раньше.

Но мой дед отправляет его в тюрьму на три с половиной года, так что, может, он решил, что соблазнить меня прошлой ночью — отличный способ отомстить моей семье? А теперь чувствует себя виноватым? Так это был он?

Арми тоже был внимателен за завтраком. Обычно он вечно носится туда-сюда, перегруженный делами, потому что управляет бизнесом и пытается оградить Мейкона от всего, что может вывести его из себя, а мне восемнадцать — какое дело двадцативосьмилетнему отцу-одиночке до меня? Но сегодня утром он был спокоен. Он улыбался мне. Почему?

Даллас был злым, как и всегда. Это не может быть он.

Трейс тоже выглядел виноватым, когда увидел меня на диване.

Но он ведь провожал ту девушку, поэтому сомневаюсь, что прошлой ночью он спустился ко мне, бросив ее в своей комнате. Это был не он. Точно нет. Я знаю, каков он на ощупь, и это был не он.

Мейкон — единственный, кто вел себя сегодня утром как обычно.

И я не думаю, что в его стиле спать с подругами своей младшей сестры. Он намного старше меня.

— Крисджен.

Это должен был быть Арми или Айрон. Верно? В смысле…

— Крисджен!

Я моргаю, возвращаясь к реальности. Айрон всё еще стоит над капотом, но теперь пристально смотрит на меня. О боже. Я что, думала вслух?

Но он лишь ухмыляется так, что цвет его глаз становится похожим на клевер.

— Ты понятия не имеешь, о чем я говорю, да? — спрашивает он.

Говорю? Что? А, о машине.

Я слегка пожимаю плечами:

— Не мог бы ты записать это? Я передам механику.

Всё равно не мне это чинить.

Он тихо смеется, выпрямляясь и захлопывая капот.

— Я подвезу тебя до дома. Просто оставь ее здесь на пару дней. Я починю.

— Нет, всё в порядке, — говорю я как можно мягче. — Я не вернусь.

Он смотрит на меня, и я не вкладываю в эти слова никакого оскорбления. Прошлая ночь закончилась гораздо лучше, чем начиналась, но сейчас мне нужно сосредоточиться. Если я не опережу свою мать, она спланирует мое будущее за меня.

Но он просто прячет мои ключи в карман:

— Тогда я могу пригнать ее, когда закончу.

— Почему ты хочешь ее починить? — Я изучаю его, определенно догадываясь о причине, но решаю не давить. Если он не собирается говорить о прошлой ночи, значит, это либо был не он, либо это не имело для него значения, поэтому я подыгрываю. — Я замолвлю словечко перед дедушкой, но всё, что тебе нужно было сделать — это попросить. Не то чтобы мое вмешательство как-то тебе помогло. Он едва ли помнит о моем существовании.

— Я не хочу слышать о твоем дедушке и не хочу, чтобы ты с ним говорила обо мне. — Он берет футболку, висящую на руле мотоцикла, и натягивает ее. — Он предупреждал меня, когда я попался в первый раз, и во второй, а я не слушал. Не уверен, что поступил бы иначе, даже если бы мог вернуться назад и всё исправить.

Он не лжет. Дедушка давал ему шансы.

Но дедушка также знает, как знаю и я, что будь у Айрона фамилия Эймс, Коллинз или Прайс, его наказание свелось бы к тому, что он стал бы объектом шуток в кругу отца, курящего сигару на поле для гольфа, пока они все жалуются на своих детей.

Тюрьма редко делает жизнь человека лучше. Скорее всего, Айрон теперь будет постоянно мотаться за решетку и обратно.

Он подходит ко мне, берет мой рюкзак и засовывает его в перекидную сумку на мотоцикле.

— Я бы хотел, чтобы ты бывала здесь после того, как я уеду, хорошо?

Я колеблюсь.

— Тебе не обязательно трахаться с Трейсом, чтобы быть его другом. — Айрон смотрит на меня. — Ему одиноко. Даллас вечно не в духе, Арми намного старше, и у него ребенок, а Мейкон ни с кем не разговаривает. Трейсу было бы приятно знать, что ты рядом. Я знаю, что он ведет себя как придурок, но ему всего двадцать.

Мне всегда нравился Трейс. Но я не хочу, чтобы об меня вытирали ноги. Мы с ним начали не с того. Теперь мы не можем быть просто друзьями.

— Все его воспоминания о матери относятся к тому времени, когда ей стало совсем плохо, — говорит он мне. — Он никогда не получал заботы, в отличие от нас или Лив, потому что она была единственной девочкой. Трейс многое упустил. Ему нужна женщина в доме.

Когда ей стало совсем плохо…

Их мать покончила с собой более восьми лет назад. Через два месяца после того, как их отец умер от сердечного приступа.

Правда, она была в депрессии задолго до этого. Вот почти и всё, что мне известно. Трейс об этом не говорит, а я никогда не расспрашивала Лив о подробностях. Они были такими маленькими, что вряд ли до конца осознавали масштаб того, что происходило с их матерью. Мейкон и Арми должны помнить больше всех.

Я лишь качаю головой.

— Я не смогу заплатить тебе за машину, — признаюсь я. — И у меня полно своих проблем, Айрон. С Трейсом всё будет хорошо. Всё будет в порядке.

— Ничто никогда не было в порядке, — шепчет он, на секунду опуская взгляд. — Я к этому привык. Трейс еще молод.

Я смотрю на него, и мы оба замолкаем.

Он тревожится. Он знает, что, скорее всего, всё равно не избежал бы этого, даже если бы мог вернуться назад и всё переиграть, потому что Айрон живет ради того, чтобы люди давали ему повод ударить их, но он также не в восторге от того, что натворил. Неужели до него только что наконец-то дошло, что он нужен своей семье, и через неделю они останутся без него на долгие годы?

Он прочищает горло, доставая связку ключей, и я вижу, что они не мои.

— У тебя дома есть другая машина? — спрашивает он.

— Старый «Benz» отца.

— На ходу?

— Да. — Я киваю. — Должен быть.

Он вздыхает и жестом приглашает меня сесть на мотоцикл позади него.

— Тебе не нужно мне платить, — говорит он. — Мне надо чем-то занять себя на этой неделе.

Он заводит мотоцикл, а я беру шлем, который он мне протягивает, надеваю его и застегиваю, усаживаясь позади. Обхватив его руками, я крепко держусь, когда он срывается с места, проносясь сквозь зелень и тень болот, через железнодорожные пути и выезжая на двухполосное шоссе, где его шины наконец-то касаются асфальта.

Он газует, заставляя мотоцикл рвануть вперед, и я крепче сжимаю руки на его талии, прижимаясь всем телом к его спине.

Он горячий. И твердый под моими руками.

Моя подруга Эми говорила, что он хорош в постели. Говорила, что они с Далласом не давали ей спать.

Мысли о том, каков он мог быть с ней по сравнению со мной — если это был он прошлой ночью, — накатывают на меня, но я гоню их прочь.

Не стоит на этом зацикливаться. Я туда не вернусь.

Мы въезжаем в центральную часть Сент-Кармен: уборочная машина сметает упавшие пальмовые ветви и цветы после вчерашнего шторма, а горшечные папоротники и многолетники раскачиваются в кашпо под уличными фонарями. Магазины начинают открываться, и я разжимаю кулаки, прижимая подушечки пальцев к его животу. Ветер отбрасывает волосы мне на спину. И хотя в голову закрадываются мысли о том, что я, по сути, совершаю ебучую «прогулку позора», пока Клэй и остальные мои друзья заняты на занятиях, стремясь чего-то добиться, я заставляю себя насладиться этим моментом. Это лучше, чем школа. Лучше, чем дома.

Я бы хотела, чтобы он ехал дальше. Вдоль побережья. На острова Кис. На Кубу. Куда угодно.

Я вечно испытываю слишком много чувства вины. Я должна делать то. Я должна делать это. Я не должна сидеть сложа руки. Не должна поздно просыпаться.

Не должна пить, ходить на вечеринки или пропускать тренировки. Я прижимаюсь щекой к его спине, закрываю глаза и лечу сквозь ветер.

Не успеваю я опомниться, как он подъезжает к моему дому, и я вижу, что ворота открыты.

Мать дома. Замечательно.

Он медленно въезжает на нашу подъездную дорожку, и я замечаю припаркованный справа новый «Maserati» моей мамы. Она купила его, потому что всё еще замужем за отцом, и хотя меня от нее тошнит, мне даже интересно посмотреть на реакцию моего отца, когда придет время первого платежа.

Айрон останавливается за машиной, вне прямой видимости фасада дома. Мило с его стороны пытаться уберечь меня от скандала, ведь он знает, что ни один родитель не обрадуется, если его дочь привезет домой — еще и утром — один из Йегеров.

Тем не менее, я продолжаю сидеть, не разжимая рук.

— Странно ли то, что теперь, когда все мои друзья разъехались по колледжам, мне больше нравится этот город? — спрашиваю я его.

Я чувствую, как он достает что-то из кармана.

— В смысле, Клэй всё еще в городе, — говорю я, слезая с мотоцикла, — но она занята. Мне не приходится слишком часто видеть знакомые лица из старшей школы. Будет неловко только тогда, когда они вернутся домой на каникулы, а я по-прежнему буду ничем не занята.

Он щелкает зажигалкой, что-то бормоча с сигаретой во рту, пока прикуривает.

— По крайней мере, ты не будешь сидеть в тюрьме.

Клубы дыма поднимаются в воздух. Я не помню этого запаха прошлой ночью. Айрон курит не так уж много, но каждый день.

— Верно, — соглашаюсь я.

Будь я на его месте, у меня была бы депрессия от понимания, где я окажусь через неделю. Наверное, лучше, когда тебя просто задерживают и сажают без возможности погрязнуть в страхе ожидания.

— Всегда может быть хуже. — Он бросает на меня взгляд через плечо. — И иногда так оно и бывает. Живи моментом. Это может быть всё, что у нас есть, верно?

«Это может быть всё». Девиз «Tryst Six». Напоминание о том, что время — самый ценный ресурс, и никто не может купить его больше.

Мы можем пытаться, но часики тикают и никогда не останавливаются. Никогда не замедляются.

— Не знаю, важно ли это, — говорю я ему, — но мне жаль.

— Это не твоя вина.

— Я знаю. Я просто… — Я не уверена, что пытаюсь сказать. Он совершил преступление. Неоднократно. Упустил все данные ему шансы. Он сам выбрал этот путь. — Я просто знаю, что ты хороший. Хороший человек.

Несмотря на то, что вечно ввязывается в неприятности.

Его глаза смягчаются, и, пока он смотрит на меня, я вижу, как шестеренки крутятся в его голове. Наконец он слезает с мотоцикла и лезет в сумку; сигарета свисает у него изо рта.

— Я знаю, как ты можешь со мной расплатиться, — говорит он. — За починку машины, в смысле. Мариетт нужна помощь в ресторане, а у тебя, похоже, нет работы.

Он вытаскивает мой рюкзак.

Но я качаю головой.

— Я же говорила тебе. Я туда не вернусь.

— Закончила искать любовь не в тех местах?

— Разве это не из песни?

Он подходит ко мне и протягивает рюкзак за лямки. Я просовываю в них руки, чувствуя, как его пальцы задевают мою кожу. Кожа стягивается, по телу пробегают мурашки.

— Мне тоже больше нравится этот город в такое время года, — говорит он низким голосом. — Студенты колледжей разъехались, а зимующие птицы еще не прибыли. На какое-то время он принадлежит только нам. В остальном ничего не меняется. Здесь всегда лето. Но ночами становится чуть прохладнее, а улицы достаточно тихие, чтобы услышать, как ветер шумит в пальмах. Воздух пахнет лучше. Мы наконец-то выходим наружу. Настала очередь местных развлекаться.

В его тоне сквозит насмешка, и я клянусь, что чувствую его дыхание на своей шее.

Он прав. Я никогда не думала об этом в таком ключе. Святые или Болотные. Мы все — местные.

— Мне будет тебя не хватать, малыш, — почти шепотом произносит он. — Надеюсь, ты хотя бы повеселилась в Саноа-Бэй. Пока играла.

Резкий толчок бьет меня в низ живота, и я оборачиваюсь, но он уже садится обратно на мотоцикл. Я смотрю, как он срывается с места, и на секунду время замедляется, когда он уезжает, поворачивает и скрывается за живой изгородью.

Всего на мгновение в животе скручивается узел. Я сказала, что с меня хватит, но тут меня внезапно осеняет: я не знаю, когда увижу его снова. Я почти делаю шаг, словно собираясь догнать его, но отбрасываю эту мысль и направляюсь в дом.

Мне будет его не хватать.

Я захожу в дом, слышу звонок духовки и мчусь на кухню. Бейтман, няня Пейсли, достает из духовки противень со свежей выпечкой, и я выдыхаю. Я и забыла, что он должен быть здесь сегодня.

— Доброе утро, — громко приветствую я, бросая рюкзак на стул рядом с сестрой, сидящей за кухонным островком. Наклоняюсь к ней. — Над чем трудишься?

— Рисую динозавров.

Ее волосы, всего на тон светлее моих, заплетены в две вывернутые французские косы, которые, без сомнения, сделал Бейтман, когда поднял ее сегодня утром. Кажется, моя мать перестала причесывать своих детей еще на мне.

Я заглядываю на нарисованного трицератопса, гуляющего под радугой.

— Классно, — говорю я ей. — Но ты же знаешь, что они не были фиолетовыми, да?

— Мы не можем знать наверняка, что они ими не были, — отвечает она слишком уверенно для пятилетнего ребенка. — Никто на самом деле не уверен, как они выглядели, просто делали предположения на основе питательных веществ, найденных в костях, и других факторов, таких как климат и растительность того времени.

Она ходит в действительно хорошую школу.

Я целую ее в макушку:

— Туше.

Она продолжает рисовать, а я спрашиваю Бейтмана:

— Она наверху?

Он кивает, метнув взгляд на потолок.

Я хватаю телефон и направляюсь вверх по лестнице; в этот момент работа у Мариетт кажется мне раем.

Поднимаясь, я пролистываю уведомления и замечаю несколько фотографий Лив и Клэй за сегодняшним завтраком. Я улыбаюсь. Лив в городе. Я не ожидала, что она вернется до праздников. Она уехала учиться в колледж Дартмут на север. Клэй любит ее до смерти, но там, блядь, адски холодно, поэтому Клэй осталась учиться дома.

Но я думаю, истинная причина в том, что она восстанавливает отношения со своими родителями. Много лет назад они потеряли ее младшего брата из-за лейкемии. Сейчас они разводятся, но это лишь сблизило их всех. Она не хочет этого терять.

А еще я вижу запрос на подписку от Джерома Уотсона.

Закрываю глаза и выхожу из соцсетей.

Прохожу мимо закрытой двери брата и останавливаюсь в дверях спальни мамы, когда она выходит из своей ванной, одетая в красивое белое платье с короткими рукавами, квадратным вырезом и плотно облегающее фигуру.

Оно мое.

Она вскидывает голову, неся туалетные принадлежности в дорожную сумку. Полагаю, она планирует отсутствовать и сегодня ночью.

— О, ты здесь, — щебечет она. — Отлично. Присаживайся.

Я плетусь к стулу у ее туалетного столика, замечая на нем кучу украшений. Что она делает?

— Я беру твоего брата в церковь, — говорит она. — Ты тоже пойдешь.

Она не ходила туда с тех пор, как отец ушел от нас почти год назад. Хотела избежать пристальных взглядов и фальшивого сочувствия. Я знаю, почему она идет туда сейчас.

Там будет Джером Уотсон.

— Почему бы тебе самой не выйти за него замуж? — спрашиваю я.

В свои сорок она старше его всего на восемь лет. Разница в возрасте между ними меньше, чем между ним и мной.

— Потому что я больше не собираюсь рожать детей, — парирует она.

Я тоже в ближайшее время точно не собираюсь этого делать.

— Я не пойду в церковь. И не приму его запрос в друзья, так что можешь перестать его обнадеживать.

Она застегивает кожаную сумку, снимает очки и подходит ко мне, протягивая руку за духами:

— Он позаботится о том, чтобы твои брат и сестра остались со мной, а не с твоим отцом и этой купленной подстилкой, — цедит она, не сбавляя оборотов. — Он позаботится о том, чтобы я не постарела в каком-нибудь доме престарелых в окружении скидок для жаворонков и крема для зубных протезов. Он обеспечит тот образ жизни, к которому ты всегда привыкла. У тебя будет всё, Крисджен. — Она смотрит на меня сверху вниз, распыляя на себя «Guerlain» и выгибая бровь. — Ты пойдешь в церковь, и он отвезет тебя домой. Вы можете заехать куда-нибудь пообедать, а в конце недели ты пригласишь его на барбекю, где будешь смеяться и играть со своими братом и сестрой, показывая ему, какая ты хорошая девочка, прежде чем преподнести ему ту фокаччу с карамелизированным луком, ростбифом и козьим сыром, которую ты так замечательно готовишь.

Она наклоняется, опираясь руками на подлокотники моего стула. Я отворачиваюсь, когда ее лицо оказывается вплотную к моему.

— Затем вы перейдете к нескольким ужинам, когда я буду позволять ему привозить тебя домой всё позже и позже, а твои платья будут становиться всё более облегающими и короткими, и затем, наконец, я дам тебе знать, когда придет время позволить ему соблазнить тебя, потому что он захочет провести тест-драйв, прежде чем брать на себя обязательства.

Я закусываю губы, чтобы подбородок не дрожал.

— Ты сделаешь то, что должна, и ты сведешь его с ума, ты меня поняла?

Я с трудом сглатываю. Я отказываюсь с ней спорить.

— И я не сумасшедшая, — заявляет она. — Я знаю, что звучу ужасно, и в твоем возрасте я, наверное, убила бы свою мать, скажи она мне то же самое, но это дерьмо про «слушай свое сердце и упорствуй» редко работает для большинства из нас. Тебе придется повзрослеть и трахать людей, которых ты не хочешь трахать, потому что на этой планете есть лишь одна вещь похуже, и это быть бедным. Гарантирую, как бы сильно ты его ни ненавидела, ты будешь ненавидеть то, что Пейсли придется расти в жилом комплексе «Vista View», гораздо больше. Ты нужна нам, ты понимаешь?

Блядь...

— Ты позволила Майло трахать тебя, потому что хотела популярного парня. — Она возвращается к кровати и сует ноги в туфли на каблуках. — С таким же успехом можешь поиметь хотя бы сумочки и туфли со следующего.

Каждая мышца в моем теле сжимается, пока она снова исчезает в ванной, и в голове мелькает фантазия о том, как я запихиваю всё, что могу, в рюкзак и сбегаю отсюда автостопом. Куда угодно. В Сиэтл. Монтану. На Аляску.

Но я бы никогда не бросила Пейсли и Марса.

Я не хочу, чтобы мои родители умерли, но иногда меня посещают и другие фантазии, в которых они таинственным образом исчезают. Однако ни молитвы, ни побег меня не спасут. Мне просто нужно придумать, как из этого выпутаться. Я умная.

Я выхожу из ее комнаты, по-быстрому принимаю душ и переодеваюсь.

Я не могу сегодня здесь находиться. Мне нужен отец.

Если бы он только откупился от нее и появлялся в жизни своих детей... Ему даже не обязательно появляться ради меня. Я уже взрослая.

Но он нужен им. Если бы он поступил по справедливости, у меня могли бы быть другие варианты.

И ирония всего этого от меня тоже не ускользает. Умолять одного мужчину спасти меня от другого.

Нет. Я разберусь. Мне нужно подумать. И явно не в церкви.

Сбегаю вниз по лестнице и беру банан из вазы с фруктами. Обнимаю Пейсли:

— Хочешь провести день со мной?

Она быстро кивает.

Достаю бумажник из рюкзака, хватаю ключи от старой папиной машины и быстро подхватываю ее на руки.

— Просто приготовь ей одежду и ланч в школу на завтра, а потом можешь быть свободен, хорошо? — говорю я Бейтману.

Он щурится.

— Уверена? — Но в его голосе слышится легкое воодушевление от перспективы неожиданного выходного.

— Да. — И я практически выбегаю с Пейсли за дверь, пока мать не спустилась вниз.

Сажаю сестру на заднее сиденье «Benz», пристегиваю ее в бустере, а затем снимаю фиксаторы с крыши и опускаю ее в такой солнечный день.

— Ура! — хихикает она. — И сделай музыку погромче!

— Будет сделано, принцесса. — Я завожу машину, в магнитоле всё еще стоит старая папина кассета. Из динамиков на полную громкость звучит Оливия Ньютон-Джон, и мы мчимся в единственное место, где я чувствую себя в безопасности, выкрикивая слова песни, пока переезжаем через пути.

3

Айрон

Я захожу в дом, бросая ключи в тарелку у двери. С кряхтением смотрю на полустояк, всё ещё выпирающий в джинсах. Блядь, клянусь, она делала это нарочно. Вжималась в меня, так крепко держалась, дышала мне в шею… Я чуть не проехал на красный, отвлекшись.

Арасели стоит в гостиной и протирает один из столиков. Заметив меня, она бросает тряпку и вразвалочку подходит ближе. Выбившиеся из небрежного пучка пряди падают ей на лицо, а стрелки делают её карие глаза ещё сексуальнее. Она всё ещё меня заводит. Жаль только, что она, блядь, сумасшедшая.

— Это ты порезала ей шины? — спрашиваю я.

— Ну а как иначе ты бы стал героем? — воркует она. — Она так же крепко и нежно прижималась к тебе на заднем сиденье байка, как когда-то я?

А затем она поглаживает баллончик с полиролью для мебели в своей руке точно так же, как когда-то… поглаживала меня.

Я усмехаюсь. Я расстался с ней, когда мы были подростками, чтобы не приходилось иметь с ней дело каждый день, и всё же мы здесь.

— Раньше я думал, что твои выходки — это забавно, — говорю я ей, — но потом мне исполнилось восемнадцать, и я, блядь, повзрослел.

— И тем не менее, именно ты отправляешься в тюрьму, — огрызается она, вытаскивая что-то из заднего кармана. Она поднимает пару белых хлопковых трусиков. — Нашла их в диване.

— Они не мои.

Она тянется и дёргает меня за ухо.

— Ай! — Я отстраняюсь. — Селли, чёрт возьми…

Она придвигается вплотную к моему лицу:

— Я ожидала чего-то более изысканного от девочки из Сент-Кармен.

Она имеет в виду Крисджен.

Она бросает трусики в меня, и я ловлю их, парируя:

— Девочка из Сент-Кармен знает, что конфеты продаёт не обёртка.

Она хмурится и уходит, а я не могу сдержать улыбку ей вслед. Мне будет её не хватать.

Мы платим ей за уборку пару раз в неделю, но, честно говоря, думаю, она бы делала это и бесплатно. Она твёрдо намерена стать частью этой семьи.

Она уже встречалась с Далласом и со мной, и я не сомневаюсь, что в конце концов кто-то на ней женится. Только не я. Она слишком собственница. Даже спустя шесть лет после нашего расставания.

Хотя, уверен, дело скорее в том, что я подвёз Святую до дома. Женщины в Заливе ревностно защищают свою территорию. Им не нравится, когда богатые девочки приходят сюда и крадут их мужчин. Даже на одну ночь.

Но мне вот интересно, насколько Крисджен действительно богата. Я не жду, что она заплатит мне за ремонт. Мы друзья. Вроде как. Но почему у неё нет денег? Что-то здесь не так.

Я иду на кухню, засовывая трусики в карман, открываю холодильник и делаю глоток апельсинового сока прямо из пакета.

Арми застёгивает ланч-бокс Декса и закручивает крышку на его бутылке с водой.

— Она пытала тебя насчёт трусиков? — спрашивает он.

Я слышу смех в его голосе.

Я улыбаюсь, киваю и убираю сок.

— Я позабочусь о том, чтобы Крисджен получила их обратно.

Или нет. Судя по её словам, мы её больше не увидим. Или, по крайней мере, я не увижу до своего отъезда.

Арми захлопывает дверцу посудомоечной машины, запускает её и натягивает футболку.

— Ладно, — громко говорит он. — Я закину малого к Жасмин и поеду с Далласом и Трейсом. Можешь поехать со мной, если не хочешь пораньше начать с бассейнами в «Bay Club» и Фокс-Хилл.

— Я не поеду. — Я снимаю телефон с зарядки, проверяя сообщения. — С меня хватит, — говорю я ему.

Я чувствую на себе его взгляд.

И отказываюсь смотреть на него в ответ.

— Айрон… — произносит он.

Но я его игнорирую.

— Мейкон в гараже?

— Айрон…

Я медлю, затем смотрю через плечо.

— Что?

Он смотрит на меня, и я знаю, что он собирается сказать, даже без слов.

— Сам знаешь что. — Он качает головой. — Тебе же хуже.

Я подхожу к двери и открываю её, видя Мейкона внизу в гараже: он возится с зелёным «Wagoneer» семидесятых годов. Его владелец — постоянный клиент. Коллекционер из Сент-Кармен, который доверяет свою машину только Мейкону.

Этим он теперь занимается большую часть времени. Он управляет деловой стороной наших услуг по ландшафтному дизайну и чистке бассейнов, но редко выходит для этого из дома. Арми — тот босс, которого видят все. С ним людям гораздо проще общаться. Мейкон не пересекал пути уже несколько месяцев. Да и до этого делал это крайне редко.

Я закрываю дверь и спускаюсь на три ступеньки, пока Даллас проходит мимо открытого гаража с термоконтейнером на день, который он только что наполнил из шланга. Я слышу, как откидывается задний борт пикапа, и плач Декса, пока Арми несёт его по улице к няне.

Звонит телефон Мейкона, и я перевожу взгляд с него на мобильник, который он усердно игнорирует. На ящике для инструментов позади него стоит наполовину пустая бутылка бурбона.

Я расправляю плечи.

— Застройщики всё равно придут, ответишь ты на звонок или нет.

Он не поднимает глаз.

Я подхожу ближе, вытирая пот с задней стороны шеи.

— Слушай, я нашёл кое-какие проблемы в машине Крисджен, — говорю я ему. — Я собираюсь сегодня остаться здесь и заняться ей.

— Нет, не собираешься, — отвечает он, продолжая крутить гаечный ключ. — Ты нужен нам на работе.

— Вы отлично справитесь и без меня.

Он затягивает болт, и мышцы на его руке напрягаются так сильно, что я едва не делаю шаг назад.

— То есть того факта, что ты оставляешь меня без рабочих рук на три года, недостаточно, — говорит он, — так ты ещё и не можешь выполнять свою часть работы до самого отъезда?

— У меня осталось восемь дней свободы, и я хотел бы ими насладиться.

Он поднимает взгляд.

— О, ты уже повеселился, — замечает он. — Потеря свободы стала за это платой, помнишь? — Он бросает инструмент, поворачивается, роется в ящике и достаёт плоскогубцы. — Скажи ей, пусть отвезёт машину к механику в Сент-Кармен. Она не будет тратить наше время только потому, что ты думаешь, будто тебе перепадёт. — Затем он снова останавливается и хмурится. — И меня достали эти девицы, которые тут ошиваются. Понял? Арасели хотя бы, блядь, приносит пользу. Хватит таскать их в дом.

Он возвращается к работе, а я просто стою и смотрю на него; любые аргументы, готовые сорваться с моих губ, исчезают без следа. С ним бесполезно разговаривать. И всегда было бесполезно. Восемь лет назад на него свалилась обязанность растить нас, и с тех пор он злится на весь мир.

Хотя не могу сказать, что помню его другим и до этого. Когда мне было шестнадцать, всё, чего я хотел, — это чтобы он улыбнулся. Или сказал, что я сделал что-то хорошо. Но он всегда был призраком.

Я даже не думаю, что он плакал на похоронах наших родителей.

— Мейкон… — бормочу я.

Он снимает крышку двигателя, переворачивает её и кладёт на верстак.

Я говорю чуть громче:

— Можешь посмотреть на меня, пожалуйста?

Он ссыпает болты внутрь крышки и поворачивается обратно к машине, словно я уже ушёл из гаража. Он меня ненавидит.

Я делаю глубокий вдох и снова вскидываю подбородок.

— У Крисджен нет денег, — говорю я ему. — Ей нужно, чтобы я починил машину.

— Я починю эту блядскую машину, — рычит он. — Как будто мне больше нечем заняться. Просто иди на работу, потому что очень скоро ты будешь целыми днями сидеть на жопе ровно, и тебе всё равно понадобятся от меня деньги.

Я сглатываю мерзкий гнилостный привкус во рту, потому что он не ошибается. Он, блядь, никогда не ошибается, а я всегда остаюсь куском дерьма.

Судя по каждому нашему разговору за последние восемь лет, от меня вообще нет никакого толку.

Я и так чувствую себя полным идиотом. Если бы я мог вернуться назад и всё изменить, я бы надеялся, что не ввяжусь в ту драку. Не напьюсь, не позволю своему темпераменту взять верх и не изобью случайного человека так сильно из-за чего-то, чего даже не помню, что отправлю его в больницу.

Я знал, что это ошибка. Я всегда это знаю, но словно не могу себя остановить.

Я не боюсь сесть в тюрьму. Я боюсь, что это меня не изменит.

— Я облажался. — Мои глаза начинает жечь от слёз, за которые я себя блядски ненавижу. — Я постоянно лажаю.

Но он больше не удостаивает меня ни единым взглядом.

Я лезу в карман и бросаю ключи Крисджен на стол.

— Развал-схождение, тормоза, — говорю я ему, — радиатор течёт, и, держу пари, масло там густое как грязь.

Его губы кривятся, и я едва не улыбаюсь, но сдерживаюсь.

Когда я выхожу из гаража, Трейс забирается в кузов пикапа, а Арми переходит улицу уже без Декса.

— Давай ключи. — Я протягиваю руки.

Арми с улыбкой качает головой, понимая, что Мейкон победил.

Он бросает ключи, и я их ловлю.

— Не смейся, — говорю я.

— Эй, тут нечего стыдиться, — дразнит он. — Я старше тебя, а он до сих пор пугает меня до усрачки.

— И в этом нет ничего, чем можно гордиться.

— Нет, зато тем, что остался в живых, вполне можно.

Арми собирается повернуться, но я замечаю Далласа у пикапа: он бросает на нас вороватые взгляды, пытаясь запихнуть пиво в термоконтейнер до того, как Арми это увидит.

Я тяну Арми за руку, отвлекая его, чтобы дать Далласу время.

— Эй.

Арми останавливается и поворачивается ко мне.

— Тебе нужно разобраться с Арасели, — говорю я ему.

Он выглядит озадаченным:

— Она не моя девушка.

— А хочет ею быть. — Я стягиваю футболку и запихиваю её в задний карман. — К тебе она прислушается. Скажи ей, чтобы перестала творить херню, пожалуйста.

Он улыбается.

— Вроде того, как воспользоваться принцессой из Сент-Кармен? — задумчиво тянет он, потому что знает: это она порезала шины Крисджен. — Как мы все любим делать время от времени? С каких это пор ты кого-то подвозишь до дома?

— Я джентльмен.

Он выгибает бровь.

— Ну, я самый обходительный.

Он фыркает:

— Пожалуй, это правда.

— Ну, от меня джентльменских поступков точно никто не ждёт, — произносит Даллас, подходя ко мне. — Это уж наверняка.

Он ухмыляется Арми, и наш старший брат переводит взгляд с одного на другого, пока Даллас закидывает руку мне на плечо.

— Слушайте. — Арми вздыхает. — Я знаю, что вы средние дети и всё такое, но ваши бунтарские периоды уже, блядь, давно пора сворачивать, так что завязывайте, потому что я вымотан. — Затем он щёлкает Далласа по лбу. — И вытащи чёртово пиво из контейнера. Сейчас восемь утра, и я не идиот.

Он уходит; мы с Далласом направляемся к пикапу.

— А теперь можно начать пить? — ворчу я.

— В полдень. — Он сжимает мои плечи. — Будет чего с нетерпением ждать.

Он забирается в кузов к Трейсу, а я открываю кабину и забрасываю туда футболку. — Господи, как же, блядь, жарко. Думаю, сегодня переночую на пляже. Я не вынесу его дерьма следующие восемь дней.

— Мейкон доёбывается до меня почти так же часто, как до тебя, — встревает Даллас. — Мог бы и остаться побыть буфером, прежде чем мне придётся терпеть его в одиночку следующие три с половиной года.

— В чём, блядь, вечно его проблема? — бормочу я себе под нос.

— Всё изменилось в тот момент, когда ему пришлось стать нашим отцом, а не братом, — говорит Даллас.

Но я не согласен. Он никогда не был таким братом, как Арми.

— Ему нужно, блядь, отпустить это, — говорю я. — Его злость не спасёт меня от тюрьмы.

— Он не злится.

Я поворачиваюсь к Трейсу, который вдруг подаёт голос. Он перевешивается через борт пикапа, опираясь на локти.

— Он переживает, — говорит он мне. — Что, чёрт возьми, останется у Мейкона, когда мы разъедемся?

Он смотрит поверх моего плеча, и я прослеживаю за его взглядом, видя, как Мейкон вышвыривает две шины из гаража. Солнце палит ему в спину, а голова опущена, словно весит целую тонну.

— У него нет любящей женщины, — продолжает Трейс. — Нет своих детей, которые бегали бы вокруг. У него нет никого, кроме нас. Лив уехала. Ты тоже уезжаешь, — говорит он мне, затем смотрит на Далласа. — А ты как долго тут продержишься без него? — Он не ждёт ответа. — Следующим буду я, а Арми останется только из-за Декса на буксире. Что тогда Мейкон будет делать со своей жизнью?

Я впиваюсь ногтями в ладони.

Но прежде чем я успеваю обдумать его слова, его низкий голос сменяется резким восклицанием:

— Ого, какого хрена?

Я поднимаю глаза и вижу то же, что и он.

Майло Прайс выходит из небольшого мотеля рядом с баром ниже по улице.

В животе закипает жгучая ярость. Знакомое чувство, которое я так люблю.

Одетый только в джинсы, он прислоняется к колонне и прикуривает сигарету.

В мотеле всего шесть номеров, которые почти всегда пустуют, за исключением тех случаев, когда такие парни, как он, платят за пару часов, чтобы поразвлечься в трущобах.

— Какого хрена он здесь делает? — Арми подходит ближе, забрасывая свой пояс с инструментами в пикап.

Я делаю шаг, но останавливаюсь: прямо передо мной проезжает белый кабриолет «Mercedes-Benz» девяностых годов. Музыка орёт на всю улицу, и Крисджен направляется прямиком к «Мариетт», идеально паркуясь на месте прямо перед входом.

— Какого чёрта она вернулась? — спрашивает Даллас.

Я перевожу взгляд на её бывшего, всё ещё стоящего перед мотелем, и чётко вижу тот момент, когда он её замечает. Я снова смотрю на неё, но она его не видит.

Даллас и Трейс выпрыгивают из кузова, а я захлопываю дверцу кабины, и мы все вместе направляемся к дороге. Крисджен вылезает из машины в сотне ярдов ниже по улице, достаёт из неё ребёнка и, держа его за руку, заходит в ресторан. Майло наблюдает за ней, а я жду, пока она скроется из виду, прежде чем броситься к нему. Ему здесь не рады, и это почти не имеет отношения к ней. Нужно быть невероятно тупым, чтобы думать, что он может показываться здесь после того, что натворил.

С братьями за спиной я направляюсь прямо к этому сукину сыну.

Он видит моё приближение и выпрямляется.

— Полегче, мужик. — Блядская ухмылка играет на его губах. — Я не ищу неприятностей.

— Айрон… — пытается успокоить меня Арми.

Но я его не слушаю.

— Тебе здесь не рады, — цежу я.

Майло затягивается сигаретой; шрам, который девушка моей сестры оставила на его лице прошлой весной, всё ещё выглядит красным и свежим. Удивляюсь, как он мог забыть предупреждение держаться подальше, когда оно каждый день пялится на него из зеркала.

— Я заплатил, — заверяет он нас.

Камилла Гонсалес выходит из номера позади него, поправляя чашечки своего топа. Заметив нас, она замирает.

— Иди внутрь, — рычу я.

Будь она проклята.

Она проскальзывает обратно в номер, а я делаю шаг к Майло.

— Держись подальше от наших женщин.

— В то время как вы вовсю развлекаетесь с нашими? — Он бросает взгляд в сторону «Мариетт» и припаркованного перед ним «Mercedes», намекая на Крисджен. Он усмехается. — Вы все хотите их, потому что они молодые, тугие и чистые между ног. Они хихикают и носят розовое, но, чёрт возьми, с ними так хорошо, правда? Твоя сестра это знала. Она тоже любит киски Святых.

Я дёргаюсь вперёд, но чья-то рука хватает меня сзади, останавливая.

— И они текут от любого члена, на котором висит пояс с инструментами. — Майло сотрясается от смеха. — Но, Айрон, они не остаются. Нашим женщинам нужны деньги, чтобы так хорошо выглядеть.

— Клэй не нужны деньги от Лив, — говорю я ему. — И если бы ты, блядь, хоть на что-то годился в постели, то понял бы, что они всегда будут пересекать пути ради того, чего вы не можете им дать.

Он делает затяжку и выдыхает дым, не сводя с меня глаз.

— А вы знали, что в Сент-Кармен есть клуб по обмену жёнами? — говорит он нам. — Мой отец перетрахал жён всех своих друзей. Однажды ночью я проследил за матерью до вечеринки, где она была королевой бала.

Я хмурюсь.

Становится всё понятнее, почему он такой ёбнутый. Господи, какие же эти люди мерзкие.

— Люди женятся по множеству причин, — объясняет он, — которые не имеют ничего общего с любовью, и становятся несчастными. Чтобы сохранить браки, они делятся друг с другом. Исключительно в своём кругу, разумеется, потому что так нет опасности влюбиться или разрушить семьи. Они все повязаны совместным бизнесом, так что каждому есть что терять, и мотивации держать рот на замке у них предостаточно.

Это правда? Они, блядь, пускают своих жён по кругу?

Майло понижает голос, дразня нас:

— Я слышал, Джером Уотсон положил глаз на Крисджен. — Он ухмыляется, и к горлу подступает ком, а живот каменеет. — В качестве молодой жены из Сент-Кармен она получит столько внимания. Может, со временем и до меня снова дойдёт очередь с ней позабавиться.

Я стискиваю зубы, а он вздыхает, вспоминая что-то.

— Что мне больше всего нравится в Крисджен, — шепчет он, — так это то, что она даёт сдачи.

Я бросаюсь на него, хватая за шею сзади и швыряя на землю. Ублюдок.

Кто-то хватает меня со спины.

— Нет, чёрт возьми! — ревёт Арми, обхватывая меня за шею и оттаскивая назад, прижимая к себе.

Я рычу, вырываясь, и он отшвыривает меня в сторону, вставая прямо передо мной.

— Прекрати! — орёт на меня Арми. — Он же тебя провоцирует!

Он оборачивается, а я сверлю Майло взглядом, понимая, что нам следовало, блядь, убить его ещё в мае.

Арми тычет пальцем в лицо Майло:

— Проваливай на хрен отсюда!

Майло пятится к своей машине, но останавливается, чтобы плюнуть на нашу землю.

— Наслаждайся своей последней неделей, Айрон, — тяжело дыша, бросает он. — К тому времени, как ты выйдешь, здесь ничего не останется твоим.

И я прекрасно понимаю, о чём он.

Мы смотрим, как он выезжает из Залива, и я стираю пот над губой.

Почему они просто не могут оставить нас в покое? У них есть всё. Наша земля — лишь малая часть того, чем она была раньше, а им всё мало, и они продолжают лезть за добавкой.

К тому времени, как я выйду, всё это исчезнет.

Я вижу, как Крисджен несёт напитки посетителям на террасе, и направляюсь к ней.

— Айрон, — окликает Трейс.

Я игнорирую его, наблюдая, как Крисджен возвращается внутрь.

— Крисджен, — зову я.

Она оборачивается, видит меня и закатывает глаза.

— Я знаю… — Она заходит в ресторан, и я следую за ней. — Мне понадобилось около трёх секунд после твоего отъезда, чтобы понять, что я не хочу сегодня терпеть общество своей матери, так что я принимаю твоё предложение. Но только на сегодня. — Она кивает, заверяя меня: — Я не вернусь. Честно.

Она пытается шутить, но сейчас совсем не подходящее время.

— Просто уходи прямо сейчас.

Она оборачивается и смотрит на меня, а я чувствую, как позади останавливаются мои братья.

— Я серьёзно, — говорю я ей. — Уезжай.

Кто-то шумно выдыхает. Наверное, Трейс. Он хочет быть на моей стороне, но не понимает, что я творю.

Крисджен хмурится и выпрямляется, когда мы все встаём перед ней.

— Что случилось? — спрашивает она нас.

— Ты слышала его, — говорит Даллас. — Уходи.

— Мы тут, блядь, не туристический аттракцион, — заявляю я. — Не херы, на которых вы, девицы, можете скакать, пока вам не надоест. Ищите себе трущобы в другом месте.

— Айрон, хорош, — рявкает Трейс. — Крисджен не такая.

— Для них мы просто посмешище, — говорю я через плечо. — Для них всех. Они нами пользуются.

— Можно подумать, ты, Даллас или кто-либо из вас искал любовь, когда вы бегали за юбками из Сент-Кармен? — презрительно фыркает она. — Умоляю.

— Разница в том… — Я подхожу к ней, понижая голос. — Что мы бы на вас женились.

Её дыхание слегка перехватывает.

— Если бы любили вас, — говорю я ей. — Я был бы так, блядь, горд, если бы ты была моей. Любой из нас был бы. А ты бы стала хвастаться мной перед своими друзьями? Ухватилась бы за шанс жить с нами здесь, в этой помойке?

Она сглатывает ком в горле, но её суровое выражение лица не дрогнуло.

— Если бы я когда-нибудь полюбила кого-то из вас, тогда, может быть.

Даллас хихикает у меня за спиной, но она больше не вступает со мной в перепалку. Сорвав с талии фартук, она хватает за руку маленькую девочку — рискну предположить, это её младшая сестра — и выбегает из ресторана.

— Нет! Я не хочу уходить! — кричит малышка. Альбом для рисования выпадает из её рук, а мелки остаются на столе.

— Прости, — выдавливает Крисджен. — Всё в порядке.

— А что я сделала?

— Ничего, милая. Я с тобой.

Трейс подбирает альбом, и мы все идём за ней, спускаясь по ступеням ресторана.

— Трейс пригонит твой «Rover», когда он будет готов, — говорю я ей.

— Я заберу его сейчас.

— На нём нельзя ездить.

Она резко разворачивается:

— Как будто мне не насрать!

Арми тихо смеётся, и я иду следом, пока она направляется к своему «Rover», всё ещё припаркованному перед нашим домом. Старый «Benz» отца она оставляет у «Мариетт». Неужели она действительно собирается везти младшую сестру домой на небезопасной машине?

— Ты упрямая, — издеваюсь я. — Мне это всегда нравилось. Но никто и никогда не сможет обвинить вас, девчонки, в большом уме. Это уж точно.

Она сажает сестру на заднее сиденье, закрывает дверь и поворачивается ко мне лицом.

— Видишь это? — Она хватает себя промеж ног. — Я родилась со всеми необходимыми инструментами, чтобы наделать столько сыновей, сколько потребуется, чтобы они сожгли эту дыру дотла.

— О-о-о-о. — Трейс смеётся.

Арми фыркает:

— Чёрт.

— Заткнитесь, — рычу я на них. Это совсем не смешно.

Я поворачиваюсь к Крисджен.

— Он тебя лупил? Майло? Он бил тебя, так? И не один раз?

В её глазах вспыхивает огонь. Она знает, что прошлой весной я был на вечеринке у маяка и всё видел. В ту ночь мы задали Майло жару, хотя это не особо помогло.

Я нависаю над ней, прижимая её к машине.

— Ты знаешь, что он пытался сделать с моей сестрой прошлой весной. И если бы ты заговорила раньше — о том, какой он на самом деле, — возможно, у него бы даже не было шанса попытаться.

— Заговорила с кем? — кричит она. — С полицией, которую нанимает городской совет, где заседает его мать?

Я сверлю её взглядом.

— Или с моим дедом, который готовит двоюродного брата Майло на своё место окружного судьи? — продолжает она, и на её глазах наворачиваются слёзы. — Или, может быть, со школьной администрацией, которая принимает пожертвования от его семьи? Или с моими одноклассниками, которые ни за что бы не встали на мою сторону вместо его? С кем?!

Красивый румянец заливает её щёки, и я почти чувствую жар её дыхания, пока она изо всех сил сдерживает слёзы.

— Может, я и дура. — Её подбородок дрожит, но взгляд остаётся решительным. — Потому что, возможно, однажды ночью он сказал нужные слова, когда я думала, что кроме него у меня никого нет, и мне стало его жаль. — Она смеётся над собственной глупостью. — А может, я хотела верить, что ему не плевать на меня. Возможно, я была наивной, у меня были возвышенные представления о любви, и я думала, что склонность к насилию не делает его плохим человеком, а борьба того стоит.

Её слова пробирают меня насквозь. Во мне тоже есть жестокость. Но я не плохой. Я совсем не такой, как он…

— Или, возможно, мне это нравилось. — Она горько улыбается. — Потому что я ни в чём не находила радости, так что, когда всё было блядски ужасно, вид крови заставлял меня чувствовать, что я выживаю. И это давало мне чувство власти.

Я чувствую кривую кость на среднем пальце правой руки, который однажды сломал в драке. Левую ноздрю, через которую никогда не могу дышать, потому что она неправильно срослась после очередной стычки. И все шрамы от всех тех раз, когда я жил ради того, чтобы истекать кровью, потому что только тогда я чувствовал себя сильным.

— Или, может, я сама этого хотела, — продолжает она, — потому что тогда я могла дать сдачи, а миссис Джордж, жившая по соседству, пока я росла, никогда этого не делала. Никакой финансовой независимости, чтобы уйти с тремя детьми. Она была такой тихой, потому что муж почти убил её, и она останется с ним навсегда. И, возможно, иногда я надеялась, что Майло замахнётся, просто чтобы я могла ударить в ответ: и его, и мистера Джорджа, и моего отца, и всех, кто самоутверждается за счёт тех, кто слабее.

Слеза скатывается по её щеке.

Она убивает меня.

— Я бы хотела, чтобы у вас были все деньги мира, о которых вы только мечтали, чтобы вы поняли, что это не выход, — говорит она. — Мне нравилось приходить сюда, потому что здесь никто не прячет синяки. У ваших женщин есть свои мотоциклы, и все либо смеются, либо орут. Здесь… по-другому. Я хотела друзей, а вы не бросаете своих. — Её голос срывается на шёпот, и я вижу, как она изо всех сил старается не расплакаться. — Это хорошее место.

Она отворачивается, но я хватаю её. Притягиваю к себе, крепко обнимаю и утыкаюсь носом в её волосы.

Она пытается отстраниться:

— Прекрати.

Я не отпускаю её.

— Прости. — Я зажмуриваюсь, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Мне так жаль. Я придурок. Господи.

Она дрожит в моих объятиях, и я слегка отстраняюсь, глядя на неё сверху вниз.

Она качает головой, отказываясь смотреть на меня.

— Вы думаете, что внутри меня абсолютная пустота.

— Я так не думаю.

Она пытается отвернуться, но я не позволяю.

— Ты не дура, — говорю я ей. — Не твоя вина, что у тебя есть сердце, и ты попыталась отдать его ему. Я даже не знаю, почему набросился на тебя сегодня утром. Прости меня.

Я злюсь на себя и на свои блядские ошибки, я ненавижу её семью и её окружение, но мне нравится Крисджен.

Она вырывается и открывает дверцу своей машины:

— Просто отпусти меня.

Но я упираюсь в неё рукой, захлопывая дверь.

— Сегодня ты туда не вернёшься.

Она оборачивается и хмуро смотрит на меня.

Я смотрю на неё сверху вниз.

— Я не хочу, чтобы ты находилась среди этих людей.

4

Крисджен

В чем, черт возьми, его проблема? Как будто я и так не чувствовала себя полной неудачницей, прождав всего десять долгих минут, прежде чем пойти за Айроном обратно в Залив, хотя я говорила, что ноги моей там больше не будет.

А теперь он меня выгоняет.

Но потом...

Ой, подожди, нет, останься.

Я качаю головой; его губы так близко, что я чувствую его дыхание. В какой-то момент мне действительно нужно усвоить, что мужчины просто не стоят таких проблем.

— Какого хрена тут происходит? — рявкает Мейкон, и краем глаза я замечаю, как он выходит из открытого гаража.

Все замирают, но я молчу. Это не моя вина.

Наконец Арми подает голос:

— Ничего! — И толкает Трейса к их рабочему пикапу.

— Тогда за работу!

Айрон не сводит с меня глаз, и хотя мне не следовало бы, я слегка улыбаюсь, потому что ему нужно уйти, а значит, теперь могу уйти и я.

— Айрон, поехали! — кричит Арми. — Мы опаздываем.

Я слышу, как остальные забираются в пикап. Моя ухмылка становится шире, в воздухе между нами повисает вызов.

Айрон резко поворачивает голову, глядя на Мейкона.

— Дай мне свой нож.

— Зачем?

— Просто дай его мне, Мейкон!

Айрон протягивает руку, и Мейкон медлит, пока заводится двигатель пикапа. Он лезет в карман, достает перочинный нож и бросает его Айрону.

Айрон ловит его в воздухе, резко разворачивается и направляется обратно к ресторану вниз по улице.

Мы все стоим и смотрим, как он решительно шагает к лестнице, но затем останавливается возле отцовского «Benz», достает лезвие, и до меня доходит, что он собирается сделать.

— Нет! — рычу я, но слишком поздно.

Он наклоняется, вонзает нож в переднее левое колесо и проводит лезвием по резине, расширяя порез.

— Ах! — вскрикиваю я, пока в пикапе позади меня раздается взрыв смеха.

Айрон подбегает обратно, бросает нож Мейкону и улыбается.

— Заменить и это тоже?

— Ах ты ж сукин... — цедит Мейкон, бросаясь ко мне, пока мы оба наблюдаем, как Айрон-мать-его-Йегер подтягивается на борту и запрыгивает в кузов пикапа.

— Какого хрена ты творишь?! — кричу я.

Он ослепительно улыбается мне в ответ.

Я сжимаю кулаки.

— Ах ты мудак!

Он откидывает голову назад, заливаясь смехом.

— Гони, гони, гони! — кричит он Арми в кабину.

Они все вопят от восторга, пока Арми срывается с места.

— У-у-ух! — орет Трейс.

— Черт бы вас побрал! — кричит им вслед Мейкон.

— Вообще-то, я могу вызвать Uber! — кричу я.

— Мы вернемся в пять! — кричит в ответ Айрон, приподнимаясь на коленях, пока они отъезжают. — Скажи Мариетт, что нам как обычно, и не могла бы ты приготовить те фаршированные грибы, которые приносила на Четвертое июля?

— Я тебе ни хрена готовить не буду!

— Но я же сажусь в тюрьму, Крисджен!

В его голосе звучит такая блядская невинность, словно я должна его пожалеть. Трейс закрывает лицо руками, не в силах сдержать смех.

Они скрываются вниз по улице, а мы с Мейконом просто стоим на месте. Пейсли хихикает внутри моей машины.

— Господи... — цедит сквозь зубы Мейкон. — Сукин...

Я поднимаю на него глаза; его лицо мрачнеет, когда он переводит взгляд с уехавшего пикапа на меня.

Я пожимаю плечами.

— Я тут ни при чем.

— Просто... — выдавливает он, вскидывая руки, словно собирается кого-то задушить, а затем указывает на «Мариетт». — Иди туда и отрабатывай всё это. Видит Бог, я сейчас, блядь, просто взорвусь.

У меня нет шанса продолжить спор, прежде чем он уходит обратно в гараж, но я не уверена, что стала бы. Я бы просто уехала. Если бы у меня была машина.

Я пинаю камень, глядя на «Mercedes», который теперь перекошен так же, как мой «Rover» прошлой ночью. Да пошли они нахуй, эти мальчишки.

Проклятье!

Я вытаскиваю сестру из машины и иду обратно к «Мариетт», крикнув Мейкону, проходя мимо гаража:

— Чаевые я оставляю себе!

Я замечаю часы над меню на стене и ускоряю шаг, ставя сэндвичи перед двумя пожилыми леди и забирая их пустую тарелку из-под закусок.

Я хотела уйти до пяти, чтобы Айрон не мог злорадствовать, когда зайдет и увидит меня здесь.

Однако день пролетел быстро. Для моего самого первого рабочего дня всё оказалось не так уж плохо. Такое чувство, будто я приношу пользу, и мне это нравится. Приносить им напитки. Принимать заказы. Доливать газировку. Убирать тарелки.

Это даже забавно. Мне нравятся люди.

И самое приятное — я была постоянно занята. Другая официантка ушла пораньше, так что с самого полудня я зашивалась, и хотя обслуживать столько столиков в одиночку было напряжно, в многозадачности оказалось что-то странно удовлетворяющее. Долить напиток за четвертым столиком, нужна чистая вилка за восьмым, заказ для тринадцатого готов, острый соус на первый...

Я сделала сегодня что-то полезное. И сделала это хорошо. Я никогда не была отличницей, а спортсменкой и того хуже, но под давлением я работаю отлично. Кто бы мог подумать.

— О, снова вы? — спрашиваю я, кладя меню перед двумя дорожными рабочими, которых только что видела за ланчем.

Тот, что справа от меня, ухмыляется; его светлый маллет торчит из-под кепки дальнобойщика, но, честно говоря, ему идет.

— Мы любим пирог, — дразнит он.

Второй смеется, а я ставлю перед ними воду, метнув взгляд на обручальное кольцо на его пальце.

— Что ж, обязательно захватите немного домой для своей жены, — отвечаю я.

Второй хихикает, и я ухожу, не оглядываясь.

Я протираю пару столиков и расставляю приборы, когда позади меня хлопает сетчатая дверь.

— Крисджен! Нам было так весело! — хвастается моя сестра. — Я обожаю эти лодки!

Что? Я оборачиваюсь и вижу, как она бежит ко мне, обхватывая меня за шею, пока я подхватываю ее на руки. Входит Жасмин Кабрера со своим пятилетним сыном и Дексом в коляске. Она присматривает за несколькими соседскими детьми, пока ее муж по полгода в разъездах, туша пожары по всей стране. Кажется, сейчас он в Аризоне.

Я сверлю Жасмин взглядом.

— Ты катала ее на аэроглиссере?

— Я сидела с ней бесплатно.

Я собираюсь что-то сказать, но закрываю рот, понимая, насколько это было неуместно — катать на такой штуке Пейсли, Декса или ее саму на четвертом месяце беременности. Сестра выглядит так, будто отлично повеселилась, и никто не умер, так что ладно.

Я усаживаю Пейсли на стул и ставлю перед ней тарелку с макаронами и сыром, которую заказала, пока остальные садятся и начинают есть. Жасмин держит сына Арми на коленях и кормит его; я смотрю на мальчика и замечаю, что его глаза голубые, в отличие от отцовских. Должно быть, они достались ему от матери. Где бы она ни была.

Он жует, глядя на меня, а я высовываю язык и скашиваю глаза. Но он продолжает просто пялиться.

Я снова смотрю на часы. Почти половина шестого.

— Ешь, малышка, — говорю я Пейсли.

Я отправляю брату сообщение: Скоро буду дома.

Затем открываю камеру и приседаю рядом с сестрой в режиме селфи. Она тут же хихикает и следует моему примеру, состроив забавную рожицу в камеру, прежде чем я делаю снимок.

Отправляю его Марсу и маме. Как будто она вообще удосужилась сегодня проверить, в безопасности ли Пейсли. Завтра дети будут в школе, так что, если я решу сделать это своей работой, будет проще. Мне не придется волноваться, что Пейсли сидит дома, а мать ее игнорирует.

— Крисджен! — кричит кто-то позади меня.

Я вздрагиваю, узнав голос Трейса. Поддавшись порыву, открываю TikTok и начинаю снимать выражения своего лица, решив, что позже смогу смонтировать из этого что-нибудь забавное.

— Крисджен! — снова ревет Трейс. Я закатываю глаза, слыша приближающийся топот нескольких пар ботинок. Поднимаю камеру и вижу его и его братьев.

— Где ужин? — спрашивает он.

Я смотрю через плечо.

— На кухне. Возьми сам. Я не собираюсь прислуживать тебе на глазах у всех.

— Тогда только наедине? — Он ослепительно улыбается, пока все они рассаживаются, и я ловлю на себе взгляд Айрона. — Я очень грязный, — кричит Трейс. — Хочешь принять душ?

Все еще держа телефон, я подхожу к его столику и забираю чаевые, оставленные посередине. Трейс встает и тянется ко мне, но я закидываю ногу за его и подсекаю, толкая его обратно на стул.

Его братья смеются, а я ухожу.

— Если он хочет тусоваться с тобой только тогда, когда на улице темно, он... — я понижаю голос до шепота, говоря в камеру, — ...факбой.

— О-о-о-о-о, — Трейс смеется, как человек, умеющий проигрывать.

Арми садится с сыном на руках. Айрон, как я вижу через камеру, пялится на мою задницу.

Думаю, прошлой ночью это был он. Должно быть, он. Замечал ли он меня раньше? Ловить сигналы — это то, в чем я хороша.

Но он садится в тюрьму на три года. Почти уверена, что сейчас любая покажется ему привлекательной.

Я останавливаю запись, обрезаю видео и добавляю фоновую мелодию. Публикую и сую телефон в задний карман, краем глаза замечая, как кто-то входит.

— Эй, что ты тут делаешь? — раздается знакомый голос.

Я резко оборачиваюсь и вижу Клэй и Лив, только что переступивших порог. Широко улыбаюсь, в животе порхают бабочки, когда я обхватываю Лив руками, обнимая ее. И несмотря на то, что прошло всего восемь недель с тех пор, как она уехала учиться, глаза немного щиплет. Я не против того, что город опустел от всех, кого я знала по школе, но по ней я скучаю.

Я прочищаю горло, отстраняясь.

— Долгая история, — говорю я ей. — Но им нужна была помощь, а я была свободна. Надолго приехала?

— Нет... — Она цепляет большие пальцы за шлевки на джинсах. Ее сосок торчит сквозь майку Клэй, которую она, вероятно, одолжила, потому что забыла, какая здесь жара. В Дартмуте скоро пойдет снег. — Сегодня вечером улетаю обратно, — говорит она мне.

Просто прилетела на выходные повидаться с девушкой. Как мило. Я завидую.

— Но я рада, что ты рядом. — Она потирает мою руку. — Трейс хорошо себя ведет?

— Боже, нет. — Я стягиваю фартук. — Но все его всё равно обожают.

— Лив! — кричит Арми.

Она смотрит на братьев, а затем шепчет Клэй:

— Дай мне минутку.

Она идет к столику, а Клэй кричит ей вслед:

— Возьми пирог!

Я жду, пока Айрон встанет и обнимет сестру, прежде чем беру Клэй за руку и тяну ее к концу стойки в глубине ресторана.

Я рада, что у меня осталась хотя бы одна подруга, которая не уехала в колледж.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать. — Я сажусь, но она остается стоять. — Я просто умирала от желания с кем-нибудь поговорить.

— Если только ты не беременна... — говорит она.

Мое лицо вытягивается, и я просто сижу с открытым ртом, словно не в силах вынести ей эту новость.

Ее голубые глаза лезут на лоб.

— О боже. Нет.

Я фыркаю.

— Шучу.

Она со вздохом расслабляется.

— Ну, и что тогда?

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что нас никто не слышит, понижаю голос и наклоняюсь ближе.

— Прошлой ночью я с кем-то переспала. И это не Трейс.

Она смотрит на меня так, будто ждет продолжения.

— Ладно... Эм, вы предохранялись?

— Ну, дело в том...

— Трейс знает?

— У нас... не такие отношения.

— Окей, так кто это был?

К горлу подступает ком.

— Блядь, я понятия не имею.

Она пялится на меня.

— Что?

Я не могу сдержать нервный смешок.

— Это сложно объяснить, но в комнате было темно, углы обзора, и...

— Ладно-ладно, ясно. — Она поднимает руку, останавливая меня. — То есть ты просто не видела его лица? Типа, серьезно? Где это было?

— В доме Йегеров. — Я медлю, прежде чем закончить. — Я знаю, что это был один из них. На диване. — Я вижу, как ее глаза снова округляются. — Я просто так растворилась в том, что мы делали, что не знаю. Клэй, это было лучшее, что я когда-либо чувствовала. Всё. Каждая секунда.

В ее глазах вспыхивает блеск.

— Правда? — дразнит она. — Лучше твоей насадки для душа?

О боже. Я прячу лицо в ладонях. Я ведь действительно ей об этом рассказала, да? Давным-давно. Мы с ней и Эми делали «Маргариту». Я сболтнула лишнего.

— Не знаю, — ною я. — Может, я просто лучше справлялась вместе с ним? Или, может, я была на высоте, и он был на высоте, и это было просто великолепно один раз и больше никогда не повторится; понятия не имею, но блядь, это было потрясающе.

И это почти не имело отношения к той части, когда он был внутри меня. Руки, объятия, жар его губ на моей щеке — в моих волосах — и то, как когда он прижался к моей спине и обвил меня собой, какая-то часть меня перестала быть потерянной. Вот как это должно было ощущаться в первый раз. И каждый раз.

Господи. Легкая испарина сбегает по моей груди, и...

Клэй сует мне что-то под нос, и я моргаю, видя, как она щелкает пальцами, чтобы привлечь мое внимание.

Я отключилась.

— И ты уверена, что это был один из Йегеров? — допытывается она.

Я киваю.

— На нем был браслет, и я достаточно была с Трейсом, чтобы знать, что это не его движения.

Он как вариант, но маловероятно.

— Что мне делать? — спрашиваю я ее, снова понижая голос. — В смысле, я не жду второго раунда, но хочу знать, кто это был.

— Спроси у них.

— О, да. Это будет уморительно. «Эй, парни. Кто из вас оставил отпечаток своей руки на моей заднице прошлой ночью?»

Несколько посетителей поворачиваются в мою сторону, и я замолкаю. Дерьмо. Я снова говорю слишком громко. Оглядываюсь и замечаю, что Айрон и Арми смотрят в мою сторону.

Клэй сотрясается от смеха.

— Он оставил отпечаток руки?

Я показываю ей шею и красно-багровые лопнувшие капилляры прямо над ключицей. — Он везде оставил следы, — говорю я. — Хочешь посмотреть на внутреннюю сторону моих бедер?

Лив останавливается прямо за спиной Клэй и выгибает бровь, глядя на меня.

Я сглатываю.

— Ты услышала это вырванным из контекста. Извини, детка.

Хотя она и так всё понимает.

Она подходит к Клэй, в ее глазах пляшут смешинки.

— Что происходит?

— Ты действительно хочешь это знать? — Клэй прячет улыбку, закусив губу.

Лив направляется за стойку, к кухне.

— Наверное, нет, — бормочет она. — Я возьму пирог.

Я улыбаюсь ей вслед, затем смотрю на Клэй.

— Так что мне делать? Как вычислить, кто это был?

— Ну, я полагаю, к тебе прикасался не только его член прошлой ночью, верно? — настаивает она. — Посмотри, кто из них начнет вести себя с тобой более фамильярно. Класть на тебя руки. Смотреть по-другому. Флиртовать.

Я смотрю на столик парней; Трейс складывает вместе шесть пакетиков сахара, одновременно их разрывает и высыпает всё разом в свой холодный чай.

— Кто-нибудь из них, кроме Трейса, делал так сегодня? — спрашивает она.

Айрон жует лед.

— Возможно, — бормочу я. — В смысле, мы, наверное, можем исключить Далласа, да?

— По ощущениям это было похоже на него?

Я смотрю на спину Далласа, чувствуя неприятный привкус во рту.

— Ну, это не было похоже на секс из ненависти, но... это было агрессивно, я думаю. — Я бросаю на нее взгляд. — Господи, если это был он, я, наверное, не хочу этого знать. Это ведь не мог быть он, правда? Он ненавидит Святых.

Она слегка морщится, склоняя голову из стороны в сторону в раздумьях.

— Не уверена, насколько это правда. Честно говоря, я бы не стала его исключать.

— О боже.

— Расслабься. — Она тихо смеется. — Моя ставка — на Айрона. Но я бы очень хотела остаться и посмотреть, как всё это развернется.

Нет уж, спасибо. Я предпочту разобраться с этой передрягой, в которую могла вляпаться только я, без зрителей из числа друзей.

Выходит Лив, держа коробку с пирогом за веревочку.

— Мне пора, — говорит мне Клэй.

Я встаю и иду с ней к двери.

— На маяк?

— Вообще-то, обратно к маме. Она уехала. — Она исполняет короткий танец. — Мы собираемся поплавать голышом перед рейсом Лив.

Я видела, как девчонки плавают голышом в бассейне Йегеров, но очевидно, что Лив захочет увидеть Клэй голой наедине. Понятное дело.

— Повеселитесь, — говорю я ей.

Она обнимает меня.

— Ты будешь в порядке? Мы можем остаться здесь, если тебе некомфортно...

— Иди. — Я подталкиваю ее к двери. — Сегодня вечером я буду на своей стороне города. Я не останусь.

Лив быстро меня обнимает, и они обе уходят, забираясь в старый «Bronco» Клэй. Я увижу Лив на День благодарения, но... это был последний раз, когда она видела Айрона вне...

В горле пересыхает.

Три с половиной года.

Но вместо грусти и жалости я злюсь на него. Затем я встречаюсь с ним взглядом, замечая, как он щурится, потому что понимает: что-то не так. Но я просто направляюсь к Пейсли. Она перестала есть и рвет салфетку на полоски, пытаясь собрать их обратно, как пазл.

— Готова идти? — бодро спрашиваю я.

— А мы можем прийти завтра?

— Завтра тебе в школу.

Она драматично откидывает голову назад с таким разочарованием, словно детский сад — это сущий ад на земле. Я собираю ее альбом и маркеры, запихивая всё в рюкзак. Беру ее за руку и собираюсь выйти, но в кого-то врезаюсь и поднимаю глаза. В ресторан вошли двое мужчин, одетые в повседневные брюки в жалкой попытке слиться с толпой, но это Брунелло Кучинелли. Мой отец носит такие. А туристы — нет.

Их рубашки с короткими рукавами отутюжены, и я чувствую запах кожи, который все богатые мужчины цепляют где-то в течение дня. Их портфели. Туфли. Сиденья BMW.

Тот, что с темно-русыми волосами, не смотрит на меня, но я его знаю. Я сжимаю руку Пейсли.

— Ой, — хнычет она.

Они садятся за маленький столик у окна, а я тяну ее за собой к Йегерам.

— Одна из моих машин уже готова? — спрашиваю я Арми.

— Не знаю. Я...

— Наверное, — перебивает Айрон, начиная вставать. — Давай я провожу тебя. Мейкону всё равно нужен ужин.

— Всё в порядке. Я сама дойду.

Я не хочу снова с ним ссориться. Сегодня он бросил меня здесь с младшей сестрой. В смысле, я бы наверняка нашла, с кем уехать, но он вообще не думает головой, и это не мило.

Он смотрит на меня. — Я тебя провожу.

— Ты уже достаточно помог, — огрызаюсь я.

Трейс уплетает свою еду, Даллас стоит у окна с сэндвичем, так ни разу и не расслабившись. Арми почти закончил. В рабочие дни они пропускают ланч, и мой желудок урчит, когда я понимаю, что сегодня я сделала то же самое.

Я тянусь и забираю с прилавка еду навынос, которую заказала для Марса, Пейсли и себя, но останавливаюсь, слегка наклоняюсь и тихо говорю, глядя на Арми:

— Те двое парней у окна. Один из министерства здравоохранения. Второй — Гарретт Эймс.

Его взгляд метнулся к столику, пока он жевал; последний кусок бургера зажат у него между пальцами. Он сглатывает.

— Откуда ты знаешь, что первый — из департамента здравоохранения?

— Он ходит в мою церковь.

— Ты ходишь в церковь? — спрашивает Даллас.

Трейс фыркает, а я сдерживаю желание закатить глаза. Они в буквальном смысле отправили свою сестру в ту же самую католическую школу.

Я снова встречаюсь взглядом с Арми.

— Я к тому, что Гарретт Эймс не ходит в такие места, — шепчу я. — Просто чтобы вы знали.

Не знаю, что они могут сделать, чтобы выяснить, почему он здесь, да еще и с санитарным инспектором, но дело явно не в еде. Какую бы магию ни творили Йегеры, чьи бы руки ни выкручивали или кого бы ни подкупали, чтобы удержать всё, что у них здесь есть, им лучше взяться за дело.

Я вижу, как Айрон смотрит на мужчин; его плечи расправлены, а челюсть напряжена.

— Проводи меня, — говорю я ему, передумав.

Кажется, он меня не слышит, и я могу только догадываться, что он планирует.

— Проводи меня, — рычу я.

Ему нужно убраться отсюда, пока он не накинул себе еще лет пять к сроку. Господи.

Отодвинувшись от стола, он берет свой телефон и забирает заколотый степлером коричневый бумажный пакет со стойки. Мы выходим; Айрон придерживает дверь для меня и моей сестры.

— Завтра вернешься? — спрашивает он; его шаг замедляется, подстраиваясь под мой, потому что я иду в ногу с короткими шажками Пейсли.

— А что?

Не уверена, спрашиваю ли я, почему мне стоит согласиться на эту работу, или почему он, кажется, хочет этого, но он просто смотрит в землю, и я застигнута врасплох улыбкой, которую он почти прячет.

— Мне не следовало говорить всё то дерьмо сегодня утром, — признается он, — но с тобой было весело, малыш. Я бы предпочел завтра проснуться и увидеть тебя здесь, чем наоборот.

Со мной было весело? Что он имеет в виду?

Ворота гаража Йегеров открыты, наружу льется свет; Мейкон склонился над капотом машины, его рука полностью скрыта где-то среди деталей. Обе мои машины стоят снаружи.

— Как успехи? — спрашивает его Айрон, когда мы заходим.

Мейкон лезет в карман и бросает мне ключи от «Mercedes». Я отпускаю руку Пейсли и ловлю их.

— Спасибо.

— На вторую уйдет пара дней, — говорит он.

Я лезу в карман и достаю чаевые, заработанные сегодня; моя злость остыла с тех пор, как я сорвалась на него утром. Я кладу стопку сложенных купюр на край машины, над которой он работает.

— Это всё, что у меня есть с чаевых. Я могу перевести разницу через Venmo на этой неделе, если ты скажешь, сколько всё это будет стоить.

Я найду наличные где-нибудь.

Я забираю у Айрона его пакет с едой и подхожу ближе, ставя его на верстак, пока Мейкон смотрит на деньги.

— Они столько зарабатывают? — спрашивает он Айрона, словно меня здесь нет.

Айрон лишь ухмыляется.

— Столько зарабатывает Крисджен.

Я собираюсь повернуться, но замечаю почти пустую бутылку «Джим Бима» рядом с едой. Никакого стакана. Затем я опускаю взгляд в огромный серый мусорный бак «Rubbermaid», бросаю взгляд на Мейкона, прежде чем отодвинуть несколько бумажных полотенец, и вижу как минимум два других нетронутых пакета с едой из «Мариетт».

И горлышко еще одной пустой бутылки.

— Гарретт Эймс в ресторане, — сообщает ему Айрон. — Крисджен говорит, что мужик, который с ним, из министерства здравоохранения.

Мейкон продолжает копаться под капотом.

— Не притворяйся, что тебя это волнует, будто ты собираешься что-то с этим делать. Я сам разберусь, как разбирался каждый год, когда они пытались наложить лапы на Залив.

Я снова беру сестру за руку; ключи и пакет с едой — в другой.

— Найдите то, чего они хотят больше, — размышляю я вслух, разглядывая старые автомобильные номера, прикрученные к потолку. Мэн, Южная Дакота, Аризона... Странно, что я была на Фиджи и в Афинах, но ни разу не видела Гранд-Каньон или гору Рашмор. — Или, полагаю, дайте им повод счесть это место непривлекательным.

Я ухожу с сестрой, пристегиваю ее в машине и надежно ставлю еду на пассажирское сиденье.

Но прежде чем сесть в машину, я поднимаю взгляд.

Мейкон смотрит на меня из-под капота, и я замираю, остолбенев на мгновение.

Он никогда на меня не смотрит.

Я могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз он со мной заговаривал.

В животе порхают бабочки, но прежде чем я успеваю прочесть выражение его глаз, он возвращается к работе, и его челюсть снова каменеет.

Я сажусь в машину, чувствуя, как лоб покрывается легкой испариной.

5

Крисджен

Я не понимаю, что мчусь из Залива на превышенной скорости, пока не наезжаю на выбоину и едва не бьюсь головой о крышу машины.

Сбавляю скорость, поглядывая в зеркало заднего вида, словно я чем-то разозлила Мейкона, и он вот-вот пошлет кого-нибудь за мной в погоню.

Почему он так на меня смотрел? Это недобрый знак.

Не то чтобы внимание мужчины с такой внешностью было неприятным, но не думаю, что кто-либо в здравом уме хотел бы оказаться на радаре у Мейкона. На самом деле, я почти уверена, что его привычка избегать прямого зрительного контакта — это своего рода милосердие с его стороны, потому что он знает, как сильно пугает людей. Если он обращает на тебя внимание, ты тут же начинаешь судорожно вспоминать, где успел накосячить.

Я что-то сказала? Даже не помню.

В этот момент звонит телефон, и я возвращаюсь в реальность. Управляя машиной одной рукой, другой роюсь в сумочке. Наконец нахожу телефон, бросая взгляд на Пейсли на заднем сиденье. Ее голова покачивается в такт движению, а глаза начинают закрываться.

На экране светится имя Маршалла, и я смахиваю вызов, отвечая.

— Эй, — говорю я. — Я в пути. У меня ужин.

— Можешь приехать за мной?

Машину ведет на встречную полосу, я резко дергаю руль, выравнивая ход.

— Что? Где ты?

Смотрю на часы на приборной панели папиной машины, но они всё еще показывают 2:04 — время, когда они остановились много лет назад.

— В Фокс-Хилл, — отвечает он.

Я сжимаю телефон. В такое время в гольф никто не играет. А семейные мужчины ужинают дома.

Остаются только интриганы, дилеры и плейбои — и двенадцатилетние подростки, у которых на лбу написано «жертва». Проклятье.

— Буду через десять минут.

Сбрасываю вызов, пока не начала на него орать.

— Блядь! — кричу я полушепотом, бросая телефон и в сердцах пиная пол.

Давлю на газ, мчась к загородному клубу, и сбавляю скорость только на Мейн-стрит, потому что штраф за превышение лишь задержит меня еще больше.

Шоссе уходит вправо, но я еду прямо, проскальзывая между двумя массивными каменными колоннами и сворачивая на темную подъездную аллею. Деревья выстроились по обе стороны частного въезда, сразу же погружая посетителей в тихий пейзаж, создающий иллюзию того, что ты находишься глубоко за городом.

Не сбавляя скорости, проношусь мимо будки охраны. Служба безопасности проверяет прибывающих членов клуба, но после шести вечера в воскресенье там никого нет.

Подъезжая к клубу, паркуюсь позади черной «Audi», которая, как я знаю, принадлежит отцу Клэй, потому что она новая и, судя по всему, стала яблоком раздора между ним и ее матерью — его без пяти минут бывшей женой. Что-то связанное с замороженными счетами до тех пор, пока они не решат, кому сколько достанется. Почему разводящиеся пары считают, что это самое подходящее время для покупки вычурной тачки? Надеюсь, она ее отсудит.

Вперед, миссис Коллинз.

Я приоткрываю окно, глушу мотор и наклоняю зеркало; голова Пейсли болтается на шее, как мячик на резинке. Беру телефон с ключами, вылезаю, закрываю дверь и набираю брата.

В трубке слышится его тяжелое дыхание.

— Я здесь, — говорю я, проверяя через окно, спит ли сестра. — Ты где?

— Наверху.

— Так спускайся.

— Они меня не пускают.

Я замираю.

— Кто?

Но он лишь нервно смеется.

— Тебе правда нужно спрашивать?

Он вешает трубку, а я сую телефон в карман, пока на поле для гольфа включаются разбрызгиватели. Швейцар выглядывает из-за угла, чтобы посмотреть, иду я или нет, но я просто стою на месте.

Я знаю, кто там наверху, и смутно догадываюсь, чего он хочет. А еще я знаю, что, хоть он и немного туповат, принуждение — его сильная сторона.

Майло.

Я запираю двери машины и решительно шагаю к клубу. Рейф спешит открыть мне дверь, пряча вторую руку за спину и улыбаясь.

— Присмотришь за моей сестрой, пожалуйста? — прошу я его.

Он вытягивается по струнке, взглянув на мою машину.

— А?

— Она спит на заднем сиденье, — бросаю я, вбегая внутрь и взлетая вверх по лестнице. — Я быстро! Обещаю!

— Мисс Конрой!

Но я игнорирую его протест, огибаю перила и сворачиваю в коридор направо.

Отделка стен из красного дерева поблескивает в мягком свете бра, и я проношусь мимо картины с моим дедом, держащим сигару и стоящим рядом с серебристым немецким догом. У него нет немецкого дога. И никогда не было. У него четыре кавалер-кинг-чарльз-спаниеля. И от сигар его тошнит.

Из стены торчат оленьи рога, и я отшатываюсь, чтобы не получить одним из них в глаз. Толкаю закрытую дверь в конце коридора, позволяя ей распахнуться, влетаю в Зал Уэйнрайтов и вижу брата: он стоит у двухместного столика, ожидая меня.

Его голубые глаза на мгновение поднимаются, но тут же опускаются. Он знает, что облажался. Я дергаю подбородком в его сторону.

— Как ты здесь оказался?

— Я его забрал.

Майло сидит за столом и раскладывает пасьянс с таким видом, словно он король, склонившийся над картами и планирующий войну.

Или как будто он вообще умеет играть во что-то сложнее «Пьяницы».

Мой бывший парень тоже решил не поступать в колледж сразу. Вместо этого он стажируется в юридической фирме своего старшего брата, но, вероятно, тратит большую часть своих умственных способностей лишь на то, чтобы каждое утро учиться завязывать галстук.

— Так вот какова теперь твоя жизнь? — спрашиваю я его, бросив взгляд на его друзей, которых не знаю и которые сидят на диванах у камина. Двое парней, одна девушка. Новые лица, потому что почти все наши школьные друзья уехали учиться этой осенью. — Получать свои жалкие удовольствия там, где только можешь?

Майло улыбается; его черные волосы гладко зачесаны и блестят, ни один волосок не выбивается.

— Я просто хотел выманить тебя обратно на твою сторону путей сегодня вечером. Туда, где твое место.

Откуда он узнал, что я была в Саноа-Бэй?

Я подхожу ближе, сверля его взглядом. Он всё еще не посмотрел на меня.

— Тебе плевать на меня, — говорю я низким голосом. — Всегда было плевать. Твоя гордость задета, потому что они нравятся мне больше, чем ты.

Его легкая ухмылка застывает, пока он смотрит на карты, и на мгновение всё замирает, потому что я знаю этот взгляд. Взгляд, когда он в ярости и находится на грани применения силы.

Мне не следовало этого говорить. Это только привлечет внимание к братьям Лив.

— А ты знал, что твоя сестра спит с одним из Йегеров? — Он поднимает взгляд на Марса.

Но вместо ответа я приказываю брату:

— Пошли.

— Через год их там не будет. — Майло продолжает раскладывать карты. — Правительство объявит право на отчуждение частной собственности и продаст землю прямо у них из-под носа, потому что она гораздо ценнее как курорт. «Tryst Six» придет конец.

Я бросаю на брата свирепый взгляд.

— Сейчас же.

Но когда он встречается со мной глазами, я замечаю его зрачки. Они огромные. Голубой радужки почти не видно.

Я наклоняюсь над столом и провожу рукой по белому налету на стекле.

Сердце стучит в ушах.

— Ах ты ж сукин сын, — шепчу я.

— Он сам захотел, — объясняет Майло.

Меня всю трясет. Мейкон справился бы с этим блестяще. Как гребаный спартанец. А я могу лишь материться на него? Я хочу нож. Оружие. Хоть что-нибудь.

Я смахиваю карты со стола и нависаю над ним.

Он медленно поднимается, и я знаю, что все в комнате смотрят на нас. Мы стоим лицом к лицу; он, лишь немного выше меня, смотрит сверху вниз с ухмылкой.

А затем...

Он резко замахивается рукой, и я отшатываюсь, откидываясь назад, чтобы защититься от удара.

Но удара не следует.

Он опускает руку, посмеиваясь, его друзья присоединяются к нему, и комната наполняется смехом.

Я опускаю руки, стискивая челюсти.

— Ты даже не понимаешь, да? — дразнит он меня. — Вся власть в мире у тебя. Не у меня.

Он хватает меня между ног, я вскрикиваю и толкаю его, но он притягивает меня к себе, крепко удерживая.

— Ты могла бы всё это остановить, — выдыхает он мне в лицо. — Если бы ты научилась пользоваться головой, то уже поняла бы это. У тебя есть вся власть, но ты понятия не имеешь, как ей распорядиться.

О чем он, блядь, говорит?

— Но ты никогда не была особо умной. — Он целует меня, и от его влажного рта у меня возникает рвотный рефлекс.

Я вырываюсь, отталкиваю его и бросаюсь к двери.

— Марс! — кричу я.

Брат следует за мной, и мы уходим, но я отказываюсь доставлять Майло удовольствие видеть, как я бегу. Я сжимаю запястье брата, почти впиваясь ногтями в его кожу.

— Крисджен, — произносит Марс, но это звучит скорее не как попытка меня притормозить, а как извинение. Я даже не так уж сильно злюсь на него, хотя он знает, что мы с Майло плохо расстались. Он не знает всех подробностей, но знает достаточно, и ему ни за что не следовало отвечать на его звонок или садиться в его машину сегодня вечером.

Но это не его вина. Это моя. Айрон был прав.

Я тащу брата вниз по лестнице и через вестибюль, но слышу позади мужской голос:

— Мисс Конрой.

Я останавливаюсь, вспомнив, что здесь отец Клэй. Но, обернувшись, вижу, что это вовсе не он. Джером Уотсон подходит ко мне со стороны лаунж-зоны; каждый стул за барной стойкой позади него почти занят, и всё это мужчины.

Он смотрит на меня с блеском в серых глазах, а я продолжаю держать руку на запястье брата. Лучше бы это был папа Клэй.

Он останавливается; его белая рубашка помята, но всё еще заправлена в черные костюмные брюки. Галстук и пиджак, вероятно, брошены где-то в баре. Он улыбается, и лишь несколько темно-русых волосков выбились у виска. Впрочем, волос на голове всё еще много. Хоть что-то.

— Мне вас не хватало в церкви сегодня утром, — говорит он.

Он переводит взгляд на Марса, затем лезет в карман, достает двадцатку и протягивает брату.

— Держи, почему бы тебе не купить чего-нибудь перекусить?

Но я подталкиваю Марса к двери, отдавая ему свои ключи.

— Пейсли в машине. Жди меня там.

Он бросает обеспокоенный взгляд то на меня, то на Джерома, но делает то, что ему велели. Я снова поворачиваюсь к мужчине постарше.

Его губы растягиваются в улыбке.

— Твой TikTok был милым.

Я выгибаю бровь. У него есть TikTok? Ура.

Он делает шаг ближе, и хотя я никогда бы не отступила перед Майло, у меня нет проблем с тем, чтобы отступить перед этим парнем. Я делаю шаг назад.

— Тебе не нужно меня бояться, — говорит он мне. — Я надеюсь, ты станешь той, кто узнает меня лучше всех.

Язык словно наждачка. Я не хочу узнавать его лучше. Он смотрит на меня, и я чувствую себя голой. Я знаю, чего он хочет. Знаю, что обещает ему моя мать. Я не обязана делать то, чего не хочу. Это факт.

Но это также и не решение проблемы.

Он понижает голос.

— Могу я как-нибудь с тобой увидеться?

Я открываю рот, чтобы отказаться, но затем снова его закрываю. Что там сказал Майло? Вся власть в мире у тебя . Я не знаю, что он имел в виду, но уверена, что за этим что-то кроется.

Джером Уотсон связан со всеми, кто способен как возвысить, так и уничтожить Залив.

Прежде чем я успеваю слишком долго об этом думать, я слышу, как отвечаю ему:

— Может быть.

Может быть, он всё-таки окажется полезен.

Он улыбается и берет мое лицо в ладони. Но не целует.

Он возвращается в бар, а я стираю его прикосновение со щеки, покидая клуб.

Рейф открывает мне дверь, и я выхожу на середину подъездной аллеи. Марс сидит на пассажирском сиденье, играя в телефоне, а темный силуэт Пейсли всё еще без сознания на заднем сиденье.

Однако я не иду к машине. Что имел в виду Майло?

Мне нужно подумать.

Я выхожу на лужайку, между двумя деревьями, и замираю, когда длинная струя разбрызгивателя проносится над моей головой. Вода льется на меня, я закрываю глаза и откидываю голову назад. Пара козодоев поет в лесу далеко впереди, на другой стороне поля, и я остаюсь стоять там, пока разбрызгиватель делает еще один круг, а затем еще один.

Выход есть. Вот что имел в виду Майло. Для меня, для Йегеров — не знаю, но если бы он лгал, то не был бы столь туманен. Он был туманен, чтобы подразнить меня.

Проблема в том, что на самом деле я не настолько умна. У меня может случиться аневризма, пока я буду пытаться разгадать эту загадку.

— Ненавижу этих людей, — говорю я себе. Столько игр. Надеюсь, Клэй держит Лив подальше от всего этого, потому что мне было бы жаль любого, кто выйдет замуж за Святого. А уж за Йегера и подавно.

— Крисджен? — окликает кто-то.

Я распахиваю глаза и резко оборачиваюсь: из тени между деревьями появляется Арми Йегер.

Я расправляю плечи, наблюдая, как он приближается; руки в карманах, взгляд неизменно твердый. Словно он вообще не моргает.

На нем лесно-зеленая футболка, сквозь которую едва проступают мышцы груди, и мне всегда нравилось, что его волосы вечно выглядят так, будто он на неделю-другую опоздал к парикмахеру.

Что он здесь делает?

Я смахиваю воду и волосы с глаз, мельком взглянув на Рейфа, всё еще стоящего у двери, но больше никого не вижу. Снова смотрю на Арми.

— Вы, парни, что, по вызову работаете или типа того? — ворчу я. — Кому-то срочно понадобилось подстричь газон посреди ночи?

Его брови ползут вверх.

— Ауч.

Но за напускной обидой я вижу улыбку.

— Прости, — усмехаюсь я.

Сегодня Айрон заставил меня выпустить когти. А потом Майло. А потом Джером. Он достает пачку наличных и протягивает мне.

— Я просто хотел вернуть тебе это.

Я озадаченно беру деньги. Узнаю надорванную пятидолларовую купюру — часть тех чаевых, что я отдала Мейкону сегодня вечером.

Пытаюсь вернуть их обратно.

— Я хочу заплатить за ремонт.

— Ты заплатила. Ты отработала. Это всё, что нам было нужно.

— А как же мой «Rover»?

Он молчит, словно ждет, что я сама отвечу на свой вопрос. У папиной машины было только спущенное колесо, но, по словам Айрона, с моим «Rover» предстоит сделать куда больше. Это будет стоить немало.

И тут до меня доходит.

— Я не собираюсь работать у «Мариетт» полный день, — говорю я ему, засовывая деньги в карман. — Мое место не там.

— Слишком низкий уровень для тебя?

— Я этого не говорила.

Он щурится, вторгаясь в мое личное пространство, и я пячусь, но он продолжает наступать.

— Позволь мне сказать тебе кое-что, Конрой. — Он никогда раньше не называл меня по фамилии. — Мариетт вкалывает в этой забегаловке с одиннадцати лет. Она никогда не выезжала за пределы штата, не говоря уже о стране. У нее не было выбора, так что знаешь, что она сделала? Сыграла теми картами, что ей сдали. Она торчит там семь дней в неделю и создала внутри этих четырех стен целую, блядь, культуру. Это не ресторан. Это дом. Дети праздновали там дни рождения. Пары смеялись там на своих свадебных приемах, и чертова уйма людей лишилась девственности либо в туалете, либо на парковке, так что я не собираюсь стоять здесь и слушать, как богатая девочка рассказывает мне, что место, где Мариетт провела три четверти своей жизни, ничего не стоит и что она слишком хороша, чтобы работать там официанткой.

Он вскидывает брови, бросая мне вызов и глядя сверху вниз так, будто ждет, когда до меня дойдет.

Я и не замечала, что стою с открытым ртом, пока в нем не пересохло, и мне приходится сглотнуть, чтобы появилась слюна. Он всегда такой спокойный.

— Я имела в виду... Залив. — Шею обдает жаром. — Мое место не в Заливе, потому что я использую вас, чтобы спрятаться от своих обязанностей. И от своего будущего. Честно говоря, мне там слишком нравится. Вот что я имела в виду.

Он смотрит на меня сверху вниз.

Я бы никогда не подумала, что я слишком хороша для «Мариетт». Я уверена, что хочу связать свою жизнь с чем-то другим, но это не значит, что я считаю работу официанткой ниже своего достоинства. Мне просто нужно взять себя в руки и найти способ сбежать от родителей, не бросая Марса и Пейсли.

Арми наконец издает тихий смешок, и выражение его лица смягчается.

— А нам нравится, что ты там, — говорит он мне. — Ты вписываешься. Большинство парней, которых ты сегодня обслуживала за ланчем, сейчас сидят в соседнем баре и обсуждают твою улыбку. Один назвал тебя «чертовски милой». Другой сказал «приятная». Кажется, где-то даже прозвучало слово «восхитительная».

Я улыбаюсь, тихонько посмеиваясь. Приятно это слышать.

— А некоторые обсуждают твои ноги, — добавляет он.

Его взгляд опускается к ним, и мои щеки заливает краска.

Он замечает мои ноги?

Из всех братьев Арми озадачивает меня больше всего. У него нет хобби. Нет увлечений, о которых я бы знала. Нет собственных друзей, которых он не делил бы с братьями. Он не охотится. Не рыбачит. Не читает. Не варит собственное пиво и не сваривает странные садовые скульптуры. Он не гоняет на байке, как Айрон. Не убивает время на лодках, как Трейс. Не тусуется и еще раз не тусуется, как Даллас.

Он на работе. Или дома. Всегда готов, когда в нем нуждаются. Как пожарный.

Собственно, именно как пожарный. Он незаменим.

Мейкон заботится о земле, финансах и держит в руках всю власть, потому что у него есть воля делать то, чего не станет делать никто другой. Даже Арми.

Но младшие братья и сестра разговаривают с Арми.

Именно ему они сообщают плохие новости, и доверяют ему передать их Мейкону, потому что Арми — единственный, кто может противостоять старшему брату. Он сдерживает его. Успокаивает. Подбирает правильные слова, чтобы нанести наименьший урон. Он обезвреживает бомбу. Арми должен сохранять спокойствие, потому что в доме должен быть один эмоционально стабильный взрослый.

А с кем разговаривает он?

Я скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь, чувствуя себя неловко под его пристальным взглядом.

— Начинать занятия в семестре уже слишком поздно, — отмечает он, — так что присоединяйся к нам, пока не пойдешь в колледж в январе.

Я прикусываю уголок губы. Я не уверена, что пойду в колледж, но такая вероятность есть.

— Ты нам нужна, — в его голосе звучит твердость. — Я к тому, что когда не знаешь, что хочешь делать для себя, будь полезной для кого-то другого. Это лучше, чем бить баклуши, верно?

Он звучит прямо как мои учителя.

Мне нравится по ту сторону железнодорожных путей, но то, что я сказала прошлой ночью, всё еще в силе. Сейчас там нет ничего хорошего для меня.

Но мне действительно нужна работа. Я не хочу постоянно торчать дома, где Майло, моя мать или Джером Уотсон знают, где найти меня в любой момент, когда им захочется.

Я не хочу ходить по магазинам, валяться на пляже или смотреть сериалы на Netflix. Я хочу быть среди людей.

Это лучше, чем ничего не делать следующие три месяца. Только пока дети в школе. Это даст мне время придумать, как остаться рядом с братом и сестрой на моих условиях. Не на условиях моей матери.

— Я подумаю об этом, — говорю я.

Работа — хорошая идея, но вместо этого я найду ее здесь, в Сент-Кармен.

Арми медленно кивает, с таким видом, будто понимает: я просто вежлива. Но что он может сделать? Они найдут кого-нибудь на помощь. Я не понимаю, почему он пытается убедить меня вернуться.

Он поворачивается, чтобы уйти, но я останавливаю его.

— Откуда ты узнал, где найти меня сегодня вечером?

Поначалу я подумала, что он здесь по делам, связанным с ландшафтным дизайном и их бизнесом, но он сказал, что пришел вернуть мне чаевые. Разве он не мог просто поехать ко мне домой?

Он оборачивается; кажется, он затаил дыхание и пытается не улыбаться.

Он сокращает расстояние между нами и наклоняется к моему лицу, переходя на шепот:

— У нас есть камеры в клубе, — произносит он.

Я пялюсь на него.

— Ты серьезно? И ты просто так мне это рассказываешь? Как будто можешь мне доверять?

Зачем ему в этом признаваться? Моя семья сюда ходит. Точнее, ходила. Уверена, папа всё еще может позволить себе членство в клубе.

Но Арми просто изучает меня.

— Возможно, у нас есть компромат на вашу тусовку. На Майло. Гарретта Эймса.

Я делаю последний шаг навстречу.

— И на моего отца?

Он улыбается.

— Возможно, — дразнит он. — Кто знает?

О боже. У них может быть то, что я смогу использовать.

Или то, что я бы хотела удалить. Особенно, если это касается моей семьи. В Фокс-Хилл много болтают. Они могли собрать массу полезной информации.

Моя грудь вздымается и опускается.

Он вытаскивает мой телефон из кармана и вбивает свой номер в контакты.

Я смотрю на него, затем перевожу взгляд на его грудь, оказавшуюся на уровне моих глаз. Его грудина вырисовывается под футболкой, и меня бросает в жар.

— Я не буду с тобой спать, — заявляю я ему. — Ты для меня слишком старый.

Просто чтобы прояснить ситуацию.

Мы оба знаем, что любая женщина в окружении его семьи, и не состоящая с ними в родстве — в меню. Если я собираюсь приходить туда каждый день, я хочу, чтобы было понятно: я — нет. Женщины обожают горячих отцов-одиночек, но немного странно, что мать его сына никогда не упоминается.

Он ничего не отвечает и даже не смотрит на меня, просто борется с улыбкой, кривящей губы.

— Что? — спрашиваю я.

Он улыбается так, словно знает какой-то секрет.

Он качает головой, но его улыбка становится шире.

— Ничего, — он возвращает мне телефон, и я забираю его, случайно коснувшись его пальцев.

Время замедляется, пока шестеренки в моей голове крутятся. Не думаю, что прошлой ночью это мог быть Арми. Он сказал: «Я могу задаться вопросом, с моим ли сыном он играет в папочку».

У Арми уже есть сын, так разве он не должен был сказать: «с одним из моих сыновей»?

Он начинает уходить, а мой взгляд задерживается на его спине.

Это действительно не самая лучшая идея — торчать там пять дней в неделю по восемь часов в день.

Я медлю мгновение, прежде чем сказать:

— Мне нужно помогать собирать брата и сестру в школу по утрам, — сообщаю я ему. — Скажи Мариетт, что я могу быть там к половине восьмого.

Какого хрена я творю?

Он оглядывается через плечо.

— Хорошо.

— Завтра поговорю с ней о своем графике, — добавляю я. — И я оставляю себе всё, что заработаю. Плюс ремонт моей машины.

Он коротко кивает.

— По рукам.

Пять дней в неделю. Восьмичасовой рабочий день. Я была слишком оптимистична.

Спустя почти неделю у меня до сих пор не было ни одного выходного. И каждый день становится длиннее предыдущего. Вчера я пробыла здесь почти двенадцать часов, но мои брат с сестрой ушли на день рождения в батутный центр с нашей тетей и кузенами, так что я не чувствовала вины за то, что задержалась. Просто здесь вечно есть чем заняться. Каждый день. Нужно разгрузить доставку, пополнить запасы, кто-то заболел, кто-то ушел пораньше и не смог убрать свою позицию, закончилась газировка, приезжает туристический автобус, мне нужно обучить свою смену... мне. Хотя я сама начала всего несколько дней назад.

А время от времени особо важным клиентам выпадает привилегия получить доставку еды, что «Мариетт» делает далеко не для всех.

Сегодня я даже помогала на кухне перед обеденным наплывом посетителей. Почти уверена, что она чуть не выставила меня за дверь, когда я спросила: «Разве ки-лайм — это не просто лайм?» Через двадцать минут я ушла оттуда вся в поту, в полной мере осознав, что это абсолютно не так.

Если честно, мне нравится здесь работать. Я могу принести чистую вилку, долить напиток, запомнить все заказы для столика на шестерых, ничего не записывая, нести пять тарелок одновременно и доставить бисквит с креветками на восьмой стол, говядину на первый и пиво на одиннадцатый в одном волшебном и красивом танце по залу. Я наконец-то в чем-то хороша.

— Крисджен! — кричит Мариетт через окно между кухней и станцией официантов. — Я предупреждала тебя насчет роликов!

Я качусь по проходу, держа по тарелке еды в каждой руке, как профи.

Мариетт бормочет что-то по-испански, и, наверное, хорошо, что я не понимаю.

— Куда это нести? — спрашивает новенькая, Саммер.

Я ставлю бургер перед Бадом Кайлером и забираю у нее поднос свободной рукой. — Дэйви всегда берет раков.

Я ставлю блюдо перед ним и его другом, которые на этой неделе заезжают сюда на обед каждый день.

Он улыбается, и я подмигиваю.

— Нужна добавка?

Он кивает.

— Кола.

Я забираю его стакан, отдаю Саммер и отталкиваюсь, направляясь к окну и тормозя юзом влево.

— Да она на этих роликах просто летает! — восхищается Мигель Падрон.

Я мчусь за стойку, запихиваю в фартук еще несколько трубочек и наливаю третью колу, захватив два других стакана с автомата.

— Да, Мариетт, с ними я быстрее.

— Пусть носит, Мариетт! — кричит кто-то еще.

— Чтобы она могла засудить меня, когда сломает ногу? — огрызается моя начальница.

Я оставляю колу на третьем столике и кружусь на месте, катясь спиной вперед.

— Вообще-то, я бы засудила Мейкона, так как технически он владелец этого места, да и я не настолько глупа.

Чьи-то руки внезапно обхватывают меня за талию, ловя, я вздрагиваю и смотрю через плечо.

Мейкон смотрит на меня сверху вниз, и меня тут же обдает жаром его тела.

Я судорожно сглатываю в тот самый момент, когда сетчатая дверь захлопывается у него за спиной. Я чуть в него не врезалась.

Под кожей рассыпаются мурашки, а низ живота сводит. На секунду я перестаю дышать.

Он никогда ко мне не прикасался. Ни рукопожатия, ни случайного прикосновения плечом.

Я сдерживаю нервный смешок и оборачиваюсь.

— Ваш ланч готов, — говорю я ему.

Я направляюсь к стойке, чтобы забрать коробку навынос из-под мармита: я упаковала булочку отдельно от мяса, чтобы она не размокла, но он останавливает меня на полпути.

— Я не голоден, — говорит он.

Он вытаскивает почту из ячейки на стене и начинает ее просматривать.

— Разогрей это на ужин и занеси, когда будешь сегодня уходить.

Чтобы он мог снова ее выбросить?

Я прячу руки в карманы. Я не придала этому особого значения, когда на прошлой неделе заметила нетронутую еду в мусорном баке в гараже, но за то время, что я здесь работаю, он забирал свой ланч всего дважды. В остальные разы он оставался нетронутым на верстаке в гараже. Он не присоединялся к парням за ужином, и я ему ничего не приносила. Насколько я знаю, никто из «Мариетт» тоже. Понятия не имею, завтракает ли он. Его братья едят за семерых. Что с ним происходит?

Он просматривает конверты, засовывает их обратно в ячейку и направляется к двери на кухню. Я отступаю в сторону, замечая, как его взгляд на секунду опускается на ролики, прежде чем он исчезает.

Следом заходят Трейс и Арми; первый кричит:

— Еда!

— Как дела? — спрашивают их из-за столика, мимо которого они проходят.

— Привет, мужик. — Трейс пожимает кому-то руку.

Со всех сторон сыплются приветствия.

— Хей!

— Как оно?

— Завтра, да?

— Начинаем разогреваться с самого утра, детка! — Трейс хлопает в ладоши над головой.

Завтра они устраивают вечеринку. Последний вечер Айрона. Хэллоуин.

Я смотрю на дверь, пытаясь разглядеть, с ними ли он.

А потом он появляется. Врывается внутрь: джинсы, черная футболка, темные волосы спадают на виски, а его загорелая кожа блестит от воды, и я знаю, что это не пот. Где бы он ни работал, он везде прыгает сквозь струи газонных разбрызгивателей, чтобы охладиться. Я улыбаюсь про себя, представляя эту картину.

Он направляется на кухню, бросив взгляд на меня и тут же отвернувшись. Он ведет себя так, будто не замечает меня, но только после того, как убедится, что я здесь.

Я наблюдаю, как он проходит через кухню вглубь помещения.

— Не суйся туда! — кричит ему Мариетт.

Я приподнимаюсь на мысках, наблюдая, как он пожимает плечами, обращаясь к ней на кухне.

— Всего один.

— Один целый! — орет Трейс через окно выдачи.

— Айрон Йегер! — рычит она.

— Ты будешь по мне скучать! — Он ухмыляется Мариетт и ныряет в холодильную камеру.

Я колеблюсь, гордясь тем, что всю эту неделю держалась подальше от их дома.

Но он один, а он редко бывает один, мне нужно узнать, когда будет готова моя машина, и Мейкона я об этом спрашивать не собираюсь. Не хочу его доставать.

Я проезжаю на роликах через кухню, мимо грилей, и проскальзываю в холодильник, замечая, как он осматривает полки в поисках чизкейка с ки-лаймом, которого нет в меню.

Он не смотрит в мою сторону, но знает, что я здесь.

Пару ночей назад он предлагал прокатиться по пляжу, и я немного жалею, что отказалась.

Но я знала, что случится, когда мы туда приедем. Так безопаснее. Через два дня он уедет более чем на три года.

Мне будет его не хватать.

Каким-то образом за их столиком снаружи никогда не чувствовалось, что кого-то не хватает, когда там не было Мейкона, но я возненавижу тот момент, когда очень скоро увижу за этим ужином только троих.

Я подхожу к нему ближе. Прохладный воздух приятно освежает.

— Почему Мариетт... не является владелицей этого заведения? — спрашиваю я его.

Он достает розовую коробку, заглядывая за нее.

— По сути, она и есть владелица. Мы не вмешиваемся в то, как она хочет им управлять.

— Но вы забираете долю.

Я скольжу прямо перед ним, загораживая обзор. Моя грудь касается его, и он смотрит на меня сверху вниз; пространство между нами заполняется жаром.

— К чему ты клонишь? — спрашивает он.

— Мне просто кажется интересным, что она выполняет работу владельца бизнеса, но при этом им не является, — дразню я. — А потом ей приходится делиться прибылью с людьми, которые здесь не работают. У вас такие договоренности со многими бизнесами в Заливе?

Обирать своих — не в их стиле. Я лишь наполовину серьезна в своих завуалированных обвинениях. Мне просто хотелось провести с ним минутку.

Но есть причина, по которой Йегеры настаивают на сохранении контроля над этим рестораном и баром по соседству. Остальное вполне логично. Автомастерская. Складские помещения. Обветшалый кинотеатр для автомобилистов в нескольких милях вверх по побережью и куча земли, за парковку на которой они собирают арендную плату.

Но это место — «Мариетт». Во всех смыслах, кроме самого главного. Почему?

— Чего ты мне не договариваешь? — спрашиваю я его.

— А с чего бы мне вообще тебе что-то рассказывать?

— Если ты не прояснишь ситуацию, я решу, что вы все вымогаете у этой милой женщины деньги за крышу.

— Как Аль Капоне?

Он сдвигает брови, и от этого налета веселья кажется моложе Трейса. Я слежу за линией его губ, когда она приподнимается с одной стороны, касаясь щетины на челюсти, и в животе что-то переворачивается. У него более овальное лицо. У Трейса челюсть квадратнее.

Наверное, я слишком долго пялюсь, потому что он меняет позу, оказываясь как будто ближе, и понижает голос.

— На самом деле я был бы рад возможности прояснить для тебя ситуацию, — дразнит он.

Пульс между ног бьется всего один раз, но так сильно, что я выдыхаю задержанный воздух.

Он опирается обеими руками на стеллаж позади меня, зажимая меня в угол, его нос находится в дюйме от моего.

— Трейс будет против?

Я не отрываю взгляда от его губ. Боже, как же мне жарко. Кровь бежит слишком быстро.

— Почему бы тебе не спросить, буду ли против я? — шепчу я.

Между нами пробегает ток, и я знаю, что он сделает это до того, как он начинает двигаться. Он берет меня за челюсть одной рукой, слегка сжимая, я делаю судорожный вдох как раз в тот момент, когда он собирается склониться, но...

Он не целует меня.

Он смотрит мне в глаза, пахнущий травой, ванилью и пивом, аромат которого исходит от его дыхания.

— Мариетт не может владеть рестораном, — говорит он. — Или, скорее, не хочет рисковать. Ее не существует в системе.

Не существует в системе?

— Ей понадобился бы кредит, — объясняет он. — Чтобы получить кредит, нужны счета. Чтобы открыть счета, нужно удостоверение личности. Чтобы получить удостоверение личности, нужна карточка социального страхования. Понимаешь?

Я пялюсь на него.

— Ага.

Она нелегалка.

Он отпускает меня и отводит взгляд.

— И я, блядь, не знаю, зачем я всё это тебе рассказал.

Это всё равно не имеет смысла. Владельцам бизнеса не обязательно быть полноправными гражданами.

— Она живет здесь с детства, верно? — настаиваю я. — Как она могла не подать заявление хотя бы на постоянное место жительства?

— Потому что ее депортировали бы, как только она подала бы заявление, а она не была достаточно молода, чтобы соответствовать требованиям DACA.

Точно.

А к тому времени это место уже стало ее домом. Здесь ее семья.

Айрон продолжает:

— Она пережила несколько смен владельцев, один из которых в итоге назвал заведение в ее честь, потому что ее пирог с ки-лаймом был главной приманкой для клиентов. Около шести лет назад, после того как она проработала здесь тридцать лет, нынешний владелец чуть не потерял ресторан из-за долгов банку, и мы его выкупили.

— Откуда у вас столько денег?

Это вряд ли стоило семизначную сумму, но как минимум низкие шестизначные цифры.

Айрон лишь вздыхает.

— Понятия не имею. Мне тогда было семнадцать. Мейкон всё уладил.

В памяти всплывает старый слух о том, что Мейкон и Арми в свое время продавали оксиконтин и экстази студентам колледжа, чтобы содержать младших после смерти родителей, но слухов о них ходило так много, что я никогда не знала, чему верить.

Айрон заявляет:

— Мариетт остается в месте, которое любит, заботится о своей семье, а мы следим за тем, чтобы у нее была такая возможность.

Понятно. Не то чтобы я когда-либо думала, что они на ней наживаются, но это еще одно из многих напоминаний о том, что Йегеры обходят и нарушают любые законы, которые считают несправедливыми, и что они без проблем принимают такие решения самостоятельно. Однако люди не знают, пока не проведут здесь какое-то время: это всегда делается ради других. Мейкон мог бы взять эти деньги и отремонтировать дом. Купить машину. Переехать. Но он остался.

— Ты не можешь никому рассказать, Крисджен.

Я вскидываю на него глаза.

— Тебе не нужно этого говорить.

— Нет, нужно, — прямо заявляет он. — Потому что если ты нас сдашь, это будет моя вина, ведь я тебе доверился.

Он мне доверяет. А его братья — нет. Они бы пришли в ярость, узнав, что он разболтал эту информацию.

Но я никому не расскажу. Мариетт много работала и прожила здесь дольше, чем где-либо еще. Это ее дом.

— Когда я вернусь, — говорит он, — мне нужно, чтобы это место всё еще было здесь, хорошо?

Я киваю, в горле встает ком от этого напоминания.

— Я правда ненавижу то, что ты туда отправляешься. Как ты можешь не быть в депрессии всё время? Я бы точно была.

Он тихо смеется, снова расслабившись, и я смотрю на него.

— С тобой всё будет в порядке? — спрашиваю я.

Но он игнорирует меня, вместо этого спрашивая:

— Придешь на вечеринку завтра вечером?

— А кто там будет?

— Я.

Я фыркаю, и мы оба улыбаемся друг другу, но затем он снова подходит вплотную, и я знаю, чего он захочет, если я приду завтра. Вдыхаю через нос, вбирая его запах и пытаясь понять, помню ли я его с той ночи. Тот парень пах машинным маслом, деревом, и у него был вкус жара с ноткой бурбона, но сейчас я чувствую только запах воды и солнцезащитного крема.

Наклонившись, он почти касается своим лбом моего.

— Ты будешь против? — шепчет он.

Передняя часть его джинсов задевает мои, и каждая клеточка моего тела оживает.

— Ты будешь против? — дразнит он.

Снаружи звенит колокольчик, я моргаю, вспомнив, что у меня есть столики. Черт.

Я отталкиваю его и собираюсь уходить.

— Вы все — ходячая проблема.

— Как и ты, — бросает он мне вслед.

Я выхожу из холодильника, спеша обратно в зал.

Я не пойду завтра вечером. Последнее, что мне нужно — это еще одна вечеринка. Даже если для Айрона она последняя на долгое время.

Что бы там ни произошло, это не сделает мою жизнь лучше, а алкоголь у меня есть и дома.

И я уж точно не хочу рисковать тем, что Арасели снова порежет мне шины. Я не могу себе этого позволить.

В половине шестого я ухожу, неся разогретый ужин Мейкона вниз по улице, но гараж закрыт.

Я стучу в парадную дверь, Арасели открывает через минуту; на заднем фоне слышны крики, и Декс заливается смехом.

Я поднимаю пакет.

— Ужин для Мейкона, — говорю я.

Собираюсь сделать шаг внутрь, но она преграждает мне путь, выхватывает пакет и бросает его в мусорный бак снаружи, сбоку от крыльца.

— Они сегодня жарят барбекю. Ты можешь идти. Спасибо. — Ее лицо озаряется самодовольным выражением. — Или... ты сегодня в «ночную смену»?

Я пячусь, прекрасно понимая, на что она намекает.

Опускаю глаза, замечая ее длинные гладкие ноги, идеальную линию до самых черных ботильонов с серебряными пряжками и трехдюймовым каблуком.

— Милые ботинки.

Она выгибает бровь и уходит, оставляя дверь открытой. Я улыбаюсь ей вслед.

Мы станем подругами. Просто она об этом еще не знает.

Трейс налетает как вихрь, затаскивая меня внутрь. Замечаю Арми и Далласа, хлопочущих на кухне, и Айрона на полу, играющего с Дексом. Моя улыбка становится шире от того, какие они милые, но тут же меркнет. Он проводит время с племянником, пока есть возможность.

— Останься, — просит Трейс.

Я качаю головой.

— Нет. У вас тут семейные посиделки. Кроме того, мне всё равно нужно домой к брату и сестре.

— Приводи их, — с энтузиазмом говорит он. — Еда будет готова только через час. Иди за ними и возвращайтесь. Они смогут поиграть с Дексом.

Пейсли всю неделю говорила о Саноа-Бэй. Она умирает от желания вернуться.

— В смысле, серьезно, — шепчет Трейс, подходя ближе и обнимая меня за плечи. — Мейкон в последнее время заводится с пол-оборота. Нам не помешает как можно больше буферов.

М-м-м, заманчиво.

Мейкон спускается по лестнице с мокрыми после душа волосами и натягивает футболку. Он проносится мимо нас в гостиную, словно нас здесь вообще нет, и я снова замечаю слабые круги у него под глазами. Арми и Даллас прерывают разговор, когда он заходит на кухню, а затем я слышу звон пивных бутылок и хлопок закрывающегося холодильника.

Арми смотрит на меня, кивая в знак приветствия, в то время как Даллас сверлит меня взглядом, словно я должна немедленно уйти.

Я не смотрю в его сторону, но чувствую на себе пристальный взгляд Айрона.

— Мне пора домой, — наконец говорю я Трейсу и поворачиваюсь к выходу. — Повеселитесь, парни.

— Нарядись на завтрашнюю вечеринку! — кричит он мне вслед.

Я судорожно вдыхаю воздух и не выдыхаю до самой папиной машины.

6

Крисджен

Двадцать один — чтобы пить, восемнадцать — чтобы остаться на ночь.

Я смеюсь над фотографией в своей ленте инстаграма — надписью, которая сегодня вечером висит на доме Йегеров.

Я выглядываю в окно «Мариетт» и вижу, как простыня с угловатыми черными буквами развевается на легком ветерке. Трейс умеет быть изобретательным, когда захочет. И я ни капли не сомневаюсь, что этот плакат — полностью его рук дело.

Звонит телефон, и я вижу имя Клэй. Смахиваю по экрану, отвечая.

— Эй, — напеваю я, убирая грязные тарелки с пустого столика. — Веселитесь?

— О боже, тут просто блядски холодно, — я слышу дрожь в ее смехе. — Но в Новой Англии очень красиво, и мне следовало догадаться, что у Лив не может быть стремных друзей. Они мне нравятся. Но во Флориде они бы нравились мне еще больше.

Какая-то часть меня хочет, чтобы она решила перевестись в колледж к Лив. Я бы скучала по ней, но с удовольствием проживала бы это через нее. Оливия Йегер и Клэй Коллинз прекраснее всего, когда они вместе.

— В кого ты нарядилась? — спрашиваю я.

— Посмотри в инсте. Мы выиграли этот Хэллоуин. А ты?

Я отодвигаю телефон от уха, чтобы посмотреть фотографию, которую она, должно быть, выложила, но потом вспоминаю, что всё еще разговариваю с ней.

— Я ни в кого не наряжалась, — говорю я ей. — Я иду домой.

— Нет, ты должна пойти на вечеринку.

— Зачем?

— Потому что мне нужно больше пикантных подробностей.

Я тяжело выдыхаю, сгружая посуду рядом с посудомоечной машиной.

— Да, за мой счет. Господи, тебе цены нет.

— Ой, да просто сделай это, — говорит она. — Я бы сделала.

— Легко говорить из зоны комфорта серьезных отношений, когда тебе не приходится страдать от последствий легкомысленного поведения.

— Да как скажешь.

Чертовски верно, и я открываю рот, чтобы сказать ей это, но она меня перебивает.

— Так вот, послушай, — звучит ее голос у меня в ухе. — Я рассказала Лив о твоей ситуации...

— О, Клэй! Только не это.

— Погоди, — она спешит оправдаться, — она со мной согласна. Она говорит, что это точно Айрон.

— Она решит, что я использую спальни ее братьев как стулья в музыкальной игре.

Зачем Клэй ей рассказала? Лив — моя подруга, но они в первую очередь ее семья.

Но Клэй как-то невнятно бормочет:

— На самом деле, в этом нет ничего такого, к чему бы она не привыкла, живя в доме, полном холостяков.

— Но я ее подруга. Это другое, — я срываю с себя фартук и бросаю его в мешок для белья у задней двери. — Я больше никогда ничего тебе не расскажу.

Кажется, она меня не слышит.

— Она говорит, что Даллас к тебе и трехметровой палкой бы не притронулся...

Я останавливаюсь.

— Но он притронулся к Эми прошлой весной...

— И она говорит, что это мог быть Арми, но на диване — на него не похоже. Он предпочитает уединение.

Наверное, это правда. Я никогда не видела, чтобы он поднимался наверх или спускался с женщиной. Он всегда ездит к ним. Он делит комнату со своим маленьким сыном, так что это понятно.

Значит, скорее всего, это был Айрон.

— Ладно, и... что дальше? — спрашиваю я ее, забирая сумку и направляясь к двери. — Завтра утром он сдается в полицию. Что я должна сделать? Влюбиться в него?

— Нет. Ты идешь в этот дом, поднимаешься в комнату Лив и достаешь из ее шкафа костюм Безумного Шляпника, который она сшила еще в старшей школе. Затем подходишь к нему и затеваешь ссору. Позволь ему растерзать внучку человека, который отправляет его в тюрьму.

Господи.

Но я замедляю шаг, чувствуя, как ветерок обдувает мои ноги и слушая шелест пальмовых листьев. Кажется, ночью будет буря.

Я хочу увидеть его еще раз. Как он мог так сильно облажаться? Как он может вот так уйти? Мейкон имеет полное право злиться.

Мейкон...

Я поднимаю глаза и вижу свет, льющийся из гаража вниз по улице, и тень, скользящую перед одним из окон.

— Крисджен? — зовет Клэй, когда я не отвечаю.

Я медлю секунду, но потом спрашиваю:

— Что она сказала о Мейконе?

Мой голос звучит тише, чем обычно.

Она ничего не отвечает, но я слышу какое-то шуршание по телефону и приглушенные голоса на заднем фоне. Через несколько секунд она снова берет трубку.

— Ты сама не хочешь, чтобы это был он.

Но в моем ухе звучит не голос Клэй. Это Лив.

— Если ты думаешь, что это был он, — говорит Лив, — я бы не советовала развивать эту тему.

Почему?

— Кроме того, — добавляет она, — он бы никогда не переспал с моими подругами. Это либо Айрон, либо Арми.

Но разве они не упомянули бы об этом? Или не вели бы себя более очевидно?

— Оставь костюм себе, — говорит она мне. — Полагаю, после сегодняшней ночи с ним будут связаны кое-какие воспоминания.

— О, он точно испачкается, — дразню ее я.

Она издает какой-то звук, полный отвращения, и я смеюсь, продолжая идти.

— Пока.

Мы вешаем трубки, и я останавливаюсь на полпути рядом с папиной машиной, прежде чем снова свернуть налево и пойти к дому Йегеров. К черту всё . Я могу с ним попрощаться. Ведь это может быть всё, что у нас есть, верно?

Я прохожу мимо гаража. Мейкона там нет, но капот моей машины поднят, внутри висит переноска, а по краям разложены инструменты.

Вывеска, которую Трейс нарисовал на простыне, развевается из окон второго этажа; подъезжают новые машины, а из открытой входной двери на заросший газон льется музыка. Не глядя ни на кого, я ныряю в дом, взбегаю по лестнице и иду прямиком в комнату Лив. Оказавшись внутри, бросаю сумку и лезу в ее шкаф.

Лив четыре года работала за кулисами театрального кружка в нашей старшей школе и никогда ничего не выбрасывала. Она забирала забракованные эскизы костюмов и переделывала их в то, что могла носить сама. В прошлый раз, когда я была здесь, я влюбилась в один неприлично короткий твидовый жилет, но сейчас я его не вижу. Наверное, она забрала его в колледж.

Найдя костюм Безумного Шляпника, я достаю его и начинаю раздеваться. Это эффектный наряд. Она всегда шила костюмы без утверждения. Думала, что если сможет показать преподавателю по театру свою новую идею, а не просто описать ее, то так будет лучше. Редко когда это срабатывало.

Но она пыталась.

Лив всегда стремилась получить роли, которые традиционно не играли женщины. Долгое время я не понимала почему. Зрители не хотят видеть Капитана Джека Воробья в женском исполнении или Ганнибала Лектера, которого играет девушка. Они не придут смотреть на женщину в роли Дарта Вейдера, Вито Корлеоне или Джона Макклейна.

Норман Бейтс, Хан Соло, Нео и Фредди Крюгер — мужчины, и мир не хочет представлять, что могло бы быть иначе.

Но... это великолепные роли, и, если бы я была актрисой, как они, я бы поняла всю прелесть игры в них. Они сложные. Мужчинам в сюжете всегда достаются лучшие сцены. Лучшие реплики. Эпические драки, битвы и игры за власть. Они могут быть одиночками и злодеями, преступниками и психами, и никого особо не волнует, почему они делают то, что делают. Мотив не важен. Они могут убивать, драться, взрывать всё вокруг... Никто не думает хуже о Шерлоке Холмсе из-за того, что он никогда не был женат или не имел детей. Если же женщина хочет быть шпионкой, мы задаемся вопросом — почему? Что такого случилось в ее прошлом, что заставило ее отказаться от дома и семьи?

Лив не хотела быть Офелией, Дездемоной или кормилицей Джульетты, потому что ими манипулировали, они были жертвами или прислуживали. А как часто мы обнаруживаем, что до сих пор играем это дерьмо каждый день? В этом нет никакого вызова.

Иногда мне тоже хочется что-нибудь взорвать, и мне вообще плевать почему.

Я заканчиваю надевать лоскутную юбку до середины бедра, застегиваю на голое тело жилет без рукавов и накидываю красный бархатный приталенный сюртук. Начесываю волосы, добавляю немного синих и зеленых теней для век, а затем завершаю образ галстуком-бабочкой на голой шее, цилиндром и помадой.

Смотрюсь в зеркало, прежде чем понимаю, что стою босиком, и роюсь в шкафу Лив в поисках ботинок — один фиолетовый, другой зеленый.

Внизу раздается грохот, за которым следует приглушенный крик, когда кто-то проходит по коридору мимо двери Лив.

Взяв телефон, я спускаюсь вниз.

Пол вибрирует под ногами, музыка бьет по стенам, а позади я слышу смех. Двое незнакомых парней хлопают дверью в комнату Айрона и Далласа и проносятся мимо меня. Я отскакиваю в сторону.

— Извини, — говорит брюнет, улыбаясь и всё еще смеясь вместе с другом, пока они сбегают по лестнице. На его шее свежий синяк, похожий на тот, что был у меня неделю назад.

Дверь позади меня снова открывается, и оттуда выходит Даллас, натягивая футболку. Волосы падают ему на глаза, но он зачесывает их назад, пропуская темные пряди сквозь пальцы.

Его зеленые глаза впиваются в меня, когда он проходит мимо, и я почти уверена, что Даллас жалеет, что я не мужчина. Тогда бы он мог причинить мне боль.

Начинает играть «Whispers in the Hall» группы Chromatics, свет внезапно меркнет, и первый этаж заполняет лишь синее свечение. Люди восторженно вопят, когда я спускаюсь с лестницы, и я смотрю направо, видя пары, танцующие там, где, как мне казалось, раньше была столовая. Хотя я видела там только бильярдный стол. Они крепко обнимают друг друга, прижимаясь телами, и я могу различить медсестру-зомби, кошку, вожатого из лагеря «Хрустальное озеро» в коротких шортах и гольфах, а также привидение с эрекцией, оттопыривающей простыню. Изобретательно.

Я начинаю искать глазами Айрона, но тут вспоминаю, как Клэй сказала, что выложила фотографии их с Лив костюмов. Открываю инстаграм, нажимаю на ее последнюю фотку и увеличиваю ее.

Клэй одета как Джеймс Бонд: приталенный смокинг и галстук-бабочка. Ее светлые волосы, уложенные свободными волнами, начесаны и объемны, в то время как Лив — что довольно интересно — одета как девушка Бонда. Облегающее, струящееся красное платье, блестящий шелк подчеркивает каждый изгиб, а разрез на ткани дразняще приоткрывает бедро до самого верха. Я усмехаюсь про себя. Она борется за то, какую роль ей навязывают в жизни, но для своей девушки она с удовольствием позволяет доминировать над собой.

— Это Лив и Клэй? — спрашивает кто-то у меня за плечом.

Я бросаю взгляд на Трейса: он пялится на фото в моем телефоне, почти положив подбородок мне на плечо.

— Да.

Он улыбается.

— Прикольно.

Мимо нас проходит парень с раскрашенным под череп лицом, держа за руку молодую женщину. Мой взгляд тут же падает на ее грудь — невозможно не заметить.

Твою ж мать.

Они поднимаются по лестнице, и остальные тоже поворачивают головы им вслед.

Я убираю телефон, поворачиваясь к Трейсу.

— Она что, реально нарядилась победительницей конкурса мокрых футболок? — я фыркаю. — Это потрясающе.

Он закидывает руку мне на шею и ухмыляется.

— Ты не на школьной вечеринке, милая. И не на вечеринке в Сент-Кармен, — он наклоняется к моему уху: — Здесь настоящие мужчины.

Да. Я знаю. Я уже бывала здесь на вечеринках, спасибо.

Я снова смотрю на него. Черные штаны, черный ремень, без рубашки. На его прессе угловатыми черными буквами написано слово « СОУС ». А ниже — стрелка, указывающая на его пах.

— И что ты... — но тут я останавливаюсь, когда до меня доходит. Горячий соус. Я закатываю глаза.

Он хихикает.

— А ты кем должна быть?

Я открываю рот, чтобы ответить, но вместо меня это делает кто-то другой.

— Добро пожаловать на безумное чаепитие, Шляпник.

Я поднимаю глаза и вижу приближающегося Айрона; его костюм Джона Уика выглядит слишком хорошо, чтобы не носить его каждый день. Черный костюм, белая рубашка и черный галстук — всё сидит так шикарно и идеально, словно наряд был сшит специально для него, но я знаю, что Айрон не стал бы тратить деньги на костюм по индивидуальным меркам. Его черные волосы зачесаны назад, но слегка набок, и хотя у него нет бороды, как у Киану, возможно, он выглядит даже лучше, потому что зеленые глаза парней Йегеров — это нечто особенное, когда они в черном.

— Ты отлично впишешься, — дразнит он, перефразируя цитату из «Алисы в Стране чудес».

Он берет меня за руку, Трейс отпускает меня и идет с другой стороны, пока Айрон ведет меня за собой.

— Только скажите мне, что вы тут не наливаете несовершеннолетним? — спрашиваю я их.

Трейс выгибает бровь.

— А ты останешься на ночь?

— Если она пьет, она остается, — говорит Айрон, протягивая мне другую руку. — Давай свои ключи.

Я смотрю на него.

И достаю ключ от машины, опуская его ему в ладонь.

Засунув его в карман, он снова берет меня за руку и ведет на кухню, где Г-образная стойка заставлена едой, а более короткая часть превращена в бар. Айрон берет пластиковый стаканчик, зачерпывает им лед из контейнера, а затем поднимает бутылку рома, глядя на меня, прежде чем налить.

Я киваю, и в следующее мгновение алкоголь уже плещется поверх кубиков, почти до краев заполняя стакан. У меня округляются глаза, но я ничего не говорю, когда он доливает немного имбирного эля в оставшееся место.

Он протягивает его мне, и я не могу удержаться от смеха.

— Спасибо.

Они парни, которые пьют виски и пиво. В следующий раз я сама буду смешивать себе коктейли.

Я делаю глоток, мгновенно чувствуя то предвкушение, которое приносит обещание алкоголя, когда пряность обжигает горло. Айрон наливает немного «Макаллана» на лед, Трейс открывает пиво, а песня сменяется на что-то более тяжелое. Стакан падает, содержимое разливается. Я поднимаю глаза и вижу, что гараж за кухонным окном тоже полон людей. Мейкон сидит на коричневом кожаном диване.

Он забился в угол дивана, ссутулившись, откинув голову на спинку и уставившись в пустоту.

Турин Уилкотт сидит рядом с ним, подогнув под себя ноги, и пытается привлечь его внимание. Ее рука лежит на его бедре.

— Мейкон с ней знаком? — спрашиваю я, делая глоток.

Она из Святых. Училась на несколько классов старше меня. Сейчас ей должно быть около двадцати пяти. Фигуристая, блондинка, и у нее чертова уйма денег, которые она тратит как сумасшедшая с тех пор, как рассталась со своим женихом.

Айрон отвечает:

— Понятия не имею.

Я наблюдаю, как она наклоняется ближе и скользит рукой под его футболку, касаясь живота. Его веки опускаются, когда бутылка в его руке наклоняется. «Джим Бим». Уже больше половины выпито.

Он подносит ее ко рту и делает глоток, закрывая глаза, когда алкоголь обжигает горло.

Я хмурюсь.

— Он выглядит не очень.

Айрон фыркает, бросая в свой стакан еще несколько кубиков льда.

— Он хоть раз в кои-то веки веселится.

— И не путается у нас под ногами, — добавляет Трейс.

Я перевожу взгляд с одного на другого — оба заняты тем, что отлично проводят время, и меня это задевает. Я снова смотрю на Мейкона, понимая, что он, скорее всего, обматерил бы их, если бы они попытались вмешаться. Или сказали бы ему, что в последнее время он слишком много пьет.

Полагаю, они знают его лучше меня.

Я беру шот, который Айрон поднимает передо мной, мы чокаемся и залпом выпиваем. Мята обжигает горло, я закрываю глаза, чувствуя музыку под кожей. И откидываюсь на тело, которое, как я знаю, принадлежит Айрону.

Он обнимает меня одной рукой и берет свой стакан, его вторая рука покоится на моем бедре.

— Иди, — говорит он Трейсу. — Сегодня она со мной.

Я смотрю на Трейса; его взгляд мечется между мной и старшим братом. Я поворачиваюсь лицом к Айрону.

— Я с тобой? А когда это было решено?

— Вчера в холодильнике, — он склоняет голову набок. — Я мог бы получить тебя уже тогда.

Трейс проходит мимо, оставляя нас наедине. С ним я тоже не собираюсь быть.

Айрон смотрит на меня этими глазами, и мои щеки горят так, словно он касается моего лица, но он этого не делает.

Я чуть выше вздергиваю подбородок.

— Если тебе это не интересно... — он начинает отступать. — Лучше скажи мне сейчас. Через десять часов мне нужно быть в полицейском участке, и я планирую перепихнуться в последний раз. Я бы хотел, чтобы это была ты.

В моих глазах вспыхивает огонь, а смех, клокочущий внутри, вот-вот вырвется наружу. Он серьезно?

— Конечно, абсолютно, — язвительно отвечаю я. — Давай прямо сейчас. Наверху или в твоей машине? Я просто залезу на тебя и начну прыгать, — я начинаю идти и тяну его за собой. — Если мы сделаем всё по-быстрому, возможно, у тебя останется время впихнуть еще одну девчонку. Или двух. Пошли. Мы можем вернуться до того, как закончится пиво.

Я бросаю его руку и продолжаю идти, покидая эту блядскую вечеринку. Какая ошибка. Мудак.

Но он хватает меня.

Я пытаюсь вырваться из его хватки, когда он резко притягивает меня к себе.

— Я бы хотел... — цедит он сквозь зубы, — чтобы это была ты.

Почему?

Потому что в прошлый раз ему понравилось?

Я вырываюсь, в то время как люди вокруг оборачиваются на нас. Возможно, сегодня я тоже хочу, чтобы он был со мной. Возможно, меня было бы легко соблазнить остаться. В темном коридоре. Прижав к тихой стене. Когда он целовал бы меня и медленно, нежно входил бы в меня, снова и снова, целый час, а завтра забрал бы мой запах с собой.

Меня было бы нетрудно уговорить остаться. Я знала это, когда пришла сюда сегодня. Но это не значит, что мне не нравится, когда меня соблазняют.

Я вздергиваю подбородок.

— Правда или действие?

Уголок его губ дергается в улыбке, и он секунду молчит. А затем отвечает:

— Правда.

— Как бы ты меня трахнул?

Его брови от удивления ползут вверх, и я вижу, как парень рядом со мной сбивается с ритма танца и смотрит на меня.

Айрон расправляет плечи.

— Я хочу, чтобы ты скакала на мне. На шезлонге на улице.

Кто-то поблизости смеется, а остальные вокруг нас замирают, обратив внимание на нашу перепалку.

Айрон делает ко мне один шаг.

— Правда или действие?

— Действие.

— Расстегни жилет, — говорит он мне.

Не «сними сюртук» или «сними шляпу». Он сразу переходит к голой коже.

Я расстегиваю три пуговицы, удерживающие жилет поверх моей голой груди, не сводя с него глаз.

Но он не смотрит мне в глаза. Он пялится на открывшуюся полоску кожи шириной в дюйм от грудины до живота, которая лишь дразняще приоткрывает округлости, всё еще скрытые тканью.

Волоски на моих руках встают дыбом, и я больше не слышу музыку. Всё, что я чувствую, — это его взгляд, который, словно язык, скользит по этой полоске кожи.

— Правда или действие? — спрашиваю я его.

— Правда.

— Ты большой?

Люди смеются, Айрон улыбается.

— Спроси свою подругу, — говорит он мне. — Как там ее звали?

Эми.

Я сжимаю правую руку в кулак. Сегодня он идет ва-банк. Проверяет, насколько далеко сможет зайти.

— Правда или действие? — говорит он.

— Действие.

— Сними шляпу.

Я снимаю ее и бросаю за кресло в углу.

Я выпрямляю спину.

— Правда или действие?

— Правда.

— Я кончу с тобой?

Раздается чей-то фырк, и еще несколько человек останавливаются, чтобы посмотреть на нас.

Айрон шагает вперед, сокращая расстояние между нами, и смотрит вниз на мой расстегнутый жилет. Кожа покрывается испариной, а соски твердеют под тканью.

— Ты уже почти кончаешь прямо сейчас, — говорит он.

Я выгибаю бровь.

— Правда или действие? — спрашивает он.

— Действие.

— Сбрось сюртук.

Но это звучит как шепот, и между ног разливается жар.

Не разрывая зрительного контакта, я стягиваю приталенный красный сюртук Безумного Шляпника с плеч и позволяю ему соскользнуть по моим рукам на пол.

— Правда или действие?

— Правда, — отвечает он.

— Ты опускаешься вниз?

Женщина позади меня шумно выдыхает.

Айрон ухмыляется.

— Я всегда возвращаю долги.

Снова смех.

— Правда или действие? — бросает он вызов.

Мое сердце пропускает удар. Сейчас я снимаю что-то важное. Но я всё равно бросаю ему это в лицо:

— Действие.

Он смотрит на меня, и в его глазах что-то мелькает. Вероятно, осознание того, что, если он попросит меня раздеться догола посреди этой вечеринки, это закончится не так, как ему хочется.

Но он этого не делает. Вместо этого он садится передо мной на корточки, скользит руками вверх по моим бедрам, под юбку, и я позволяю ему стянуть с меня трусики.

Кажется, никто в комнате даже не дышит. Я перешагиваю через кружевное черное белье, пока он смотрит на меня снизу вверх и сует его себе в карман.

— Правда или действие? — спрашиваю я.

Он улыбается.

— Правда.

Я тянусь вниз, туда, где он всё еще сидит передо мной, и касаюсь его лица. Я хочу запомнить его, потому что, когда он выйдет из тюрьмы, на его коже больше не будет этого загара от постоянной работы на солнце.

— С ними всё будет в порядке без тебя? — спрашиваю я.

Его улыбка гаснет.

Я едва улавливаю шепотки и чувствую, как Трейс справа от меня прочищает горло.

Айрон встает; веселье окончено, и теперь ему не смешно, потому что он хочет перепихнуться. Это его собственная вина, что это должно случиться либо сегодня, либо никогда.

— «Tryst Six»... — задумчиво произношу я, продолжая давить на него. — «Tryst Five», когда Лив уехала. Думаю, теперь будет «Tryst Four» без тебя.

— О-о-о-о, — тянет кто-то.

Люди нервно переминаются с ноги на ногу. Они понимают, что Айрон взбешен.

— Действие, — цедит он сквозь зубы, меняя свой ответ.

— Отлично. Что ты хочешь сделать?

— Заклеить тебе рот скотчем, — рычит он.

Я улыбаюсь, в груди пузырится возбуждение. Смотрю на него снизу вверх, играя с ним.

— Если бы ты потрудился соблазнить меня, а не воспринимал как нечто само собой разумеющееся, я бы позволила тебе связать мне еще и запястья, — я закусываю нижнюю губу, наблюдая, как его взгляд падает на мой рот. — Потому что, Айрон, моя любимая часть — это вовсе не сам трах. Удивительно, что именно ты понимаешь это меньше всего. Какое разочарование.

Раздается взрыв смеха и восторженные возгласы. Айрон выгибает бровь. Трейс хотя бы уделил время прелюдии.

— Или поэтому ты и бегаешь за малолетками? — спрашиваю я Айрона. — Потому что мы такие доступные.

Женщина рядом с Трейсом тихо смеется, и я поворачиваю голову, видя, как он и Арасели улыбаются, явно забавляясь.

Айрон бросает на него свирепый взгляд, и его младший брат вскидывает руки в защитном жесте.

— Я люблю тебя. Я на твоей стороне, — говорит Трейс.

Айрон снова поворачивается ко мне, и я замечаю, что его рука всё еще в кармане с моими трусиками.

— Эй, Арми? — зовет он, но не сводит с меня глаз.

— Да? — отзывается Арми откуда-то сзади.

— У нас еще осталась красная краска? — спрашивает его Айрон.

По комнате разносится возбужденный смех и болтовня, словно это что-то значит. Я стреляю глазами влево, затем вправо.

А потом снова на Айрона. Уголок его губ ползет вверх.

— Думаю, пришло время для пары раундов «Красной правой руки».

Все начинают двигаться; чьи-то руки взмывают в воздух, а какая-то женщина взвизгивает.

Красная правая рука?

Арми проходит мимо меня, подходя к брату.

— Это лучшая идея, которую я слышал за последнее время.

Я смотрю на него, а он смотрит на своего брата.

— Ты уверен? — спрашивает он Айрона. — Она молодая.

Айрон подносит стакан ко рту.

— Достаточно взрослая, чтобы кувыркаться с нашим братом ночами напролет последние полгода.

— О, я знаю, — бормочет Арми. — Мы все это слышали.

Фу. Лжецы.

Раздаются смешки, проходящий мимо Даллас посмеивается, а я смотрю, как Айрон запрокидывает голову, допивая остатки из стакана, и сглатывает.

— Все на улицу! — объявляет Арми.

Люди приходят в движение, снова поднимаются крики и смех, пока они устремляются к ближайшему выходу. Некоторые идут через кухонную дверь, ведущую прямо в гараж, в то время как другие сплошным потоком валят через парадную дверь вниз по ступеням.

Я не жду. Развернувшись на каблуках, я подхватываю свою шляпу и сюртук и следую за всеми на улицу, присоединяясь к реке людей, текущей к боковой части дома и открытому гаражу.

Я пробираюсь сквозь толпу костюмов. Кажется, все остальные знают, что сейчас будет. Арми, Трейс, Айрон и Даллас занимают позиции перед зрителями, а позади них стоит моя машина, над которой сегодня работал Мейкон.

Арми использует ключ на брелоке, чтобы поддеть крышку на банке с краской, которая выглядит так, словно ее открывали уже дюжину раз. По бокам банки стекают красные потеки, а этикетка давно выцвела и истерлась.

Я снова накидываю сюртук и надеваю шляпу, наблюдая, как Айрон погружает кисть в краску, поднимает ее, а затем опускает на руку Трейса — правую руку — щедро намазывая ее.

То же самое он проделывает с Далласом и с собой, и я смотрю на Мейкона, но он так и не сдвинулся с дивана. Рука Турин Уилкотт всё еще у него под футболкой.

— Селли, — зовет Айрон.

Я резко поворачиваю голову и вижу, как Арасели направляется к ним, присоединяясь к Айрону и его семье.

— Это не испортит мне одежду? — спрашивает какая-то девушка.

— О, еще как, — бормочет другая.

Я наклоняюсь к парню, стоящему рядом со мной.

— Что это такое?

— «Красная правая рука», — отвечает он мне. — Вроде салочек с подвохом.

Люди начинают выходить на улицу.

— Десять раундов, — объясняет парень. — Когда начинается музыка, ты бежишь в один из четырех гаражей, — и он указывает через наши плечи на здания, стоящие бок о бок. — Один — два, — а потом жестом показывает на гараж Йегеров, в котором мы стоим, и на пожарную станцию по соседству. — Три — четыре. Как только ты внутри, ты в безопасности. Когда музыка снова начинает играть, ты опять бежишь. Когда она останавливается, тебе лучше оказаться в одном из них.

Я осматриваю все четыре безопасных зоны, видя, что все гаражи открыты. В одном из них ставят стол со спиртным. Отлично. Все будут ломиться именно туда между раундами.

— Ты можешь возвращаться в один и тот же гараж несколько раз, — говорит он, — но не можешь оставаться в одном и том же два раунда подряд.

То есть просто отсидеться не выйдет. Бегут все.

— А краска?

Он указывает на Йегеров — и Арасели.

— Они будут на улице. Пока ты бежишь, ты не в безопасности. Они будут пятнать тебя краской. Каждый отпечаток руки стоит тебе одной вещи из одежды.

Я застегиваю свой жилет.

— Цель игры — не дать себя запятнать, — заявляет он.

Очевидно.

Я могу уйти. Так он меня не разденет.

Я бросаюсь к Айрону и лезу в его карман, хмуро глядя на него снизу вверх, пока ищу свои ключи. Он что, пытается быть придурком? Если мы переспим, это должно быть безумно. А не потому, что я его трофей.

Я сую руку в его другой карман и нащупываю ключи, но также и кое-что еще. Мое белье.

Айрон смотрит на меня сверху вниз, его грудь прижимается к моей, но кое-что привлекает мое внимание.

Я перевожу взгляд вправо. Мейкон пялится на меня.

Снова.

Над его головой висит баннер; эмблема песочных часов развевается на ветру. Он не моргает и почти не дышит, и Турин, заметив это, прослеживает за его взглядом.

Но мой взгляд не отрывается от его.

И на секунду где-то внутри меня что-то болезненно сжимается.

Я вытаскиваю свои трусики из кармана его брата и надеваю их, осторожно натягивая под юбкой. Стараюсь больше не смотреть на него, но не могу удержаться.

Впрочем, внимание Мейкона больше не приковано ко мне. Он смотрит на улицу и на почти пустую бутылку рядом с собой.

— Обожаю твой костюм, Крисджен, — воркует Даллас. — Нам не составит труда найти тебя в толпе.

Да уж, многие здесь одеты в черное. Будет несложно выделить весь мой зеленый, фиолетовый и оранжевый цвета.

— Тебе объяснили правила, новенькая? — Айрон идет позади меня, пока я направляюсь на улицу вместе с остальными. — У тебя было хорошее образование. Что такое «Красная правая рука»?

— Это из «Потерянного рая», — отвечаю я, присоединяясь к толпе посреди дороги. — Божественное возмездие.

Может, образование и не было хорошим, но католическим — безусловно.

Он склоняет голову, глядя на меня.

— Понимаешь, во что ввязываешься?

— Я ее защищу, — Трейс играет бровями. — Разумеется, если она хочет, чтобы я был единственным, кто увидит ее голой сегодня ночью.

Я фыркаю:

— Ты такой джентльмен.

Он целует меня в лоб, и я отшатываюсь.

Я стою к ним лицом; ночной ветерок спокоен, но воздух какой-то густой, в нем висит тяжесть. Я уже вся взмокла.

Я стою к ним лицом, пока они находятся посреди дороги, впиваюсь каблуками в землю и готовлюсь к тому моменту, когда заиграет музыка.

Айрон ухмыляется мне, но затем стягивает с себя пиджак и расстегивает рубашку, бросая и то и другое на землю. Он подзывает своих братьев и говорит им что-то, чего я не слышу, всё это время бросая на меня взгляды.

— Дерьмо, — бормочу я.

— Эй, почему я не могу быть Красной правой рукой? — кричит мужчина справа от меня. — Сколько раз вы, парни, хотите увидеть меня голым?

— Это для всех остальных, Чон, — кричит Айрон. — Они наслышаны о твоих размерах. Как хозяева, мы обязаны пойти им навстречу.

Все смеются. Когда они играли в это в последний раз?

Мейкон наверняка должен был хотя бы раз. Может, давным-давно?

Капля падает мне на руку. Я поднимаю глаза и вижу, как небо прорезает вспышка молнии.

— Вы готовы?! — кричит Арми.

Вся толпа взрывается ревом:

— У-у-ух!

Ветер усиливается, и за ним следует отдаленный раскат грома.

— Кажется, сейчас польет дождь, — говорю я.

Но Даллас лишь ухмыляется:

— Это водный вид спорта, принцесса. Ты точно промокнешь.

Вокруг раздаются смешки. Господи, как же я его ненавижу.

Из колонок начинает играть «Где течет река» (Where the River Flows), сверкает молния, и Айрон проводит красным большим пальцем по остальным мокрым.

— Бегите! — кричит кто-то.

Мое сердце подпрыгивает к горлу, и я не могу сдержать улыбку, почти давясь смехом, когда срываюсь с места.

Я мчусь к гаражу на противоположной стороне улицы; с каждым шагом приближаюсь к яркому свету внутри и черному седану из девяностых, стоящему на шлакоблоках в самом центре.

Узкую улочку заполняет суматоха, ноги топают по мокрой грязи, люди падают на землю.

Голый торс Айрона мелькает краем глаза.

Но какой-то парень врезается мне в плечо, заставляя резко развернуться, и я с шумом втягиваю воздух, падая на землю. Я сильно ударяюсь ладонями, смягчая падение.

— Ай!

Дерьмо.

Я оглядываюсь в поисках Айрона. Блядь. Где он?

— А вот и ты, — вместо этого слышу я.

Мое сердце замирает, я резко поворачиваю голову влево и вижу Арасели, которая медленно идет ко мне, пока все вокруг носятся так, словно настал конец света.

О нет.

Она наклоняется, тянясь ко мне, я вскрикиваю и быстро откатываюсь в сторону так быстро, как только могу.

Вскакивая на ноги, я замечаю, как Трейс оставляет красный отпечаток руки на чьей-то спине, в то время как Даллас хватает какую-то девушку за шею сзади и притягивает для поцелуя, размазывая краску по ее коже так, будто ей перерезали горло.

Айрон стоит поодаль, медленно вышагивая и наблюдая. В его взгляде читается веселье, но есть и что-то еще.

Почему он не гонится за мной? Он больше ни за кем не гонится.

Добежав, я пересекаю порог гаража напротив, музыка останавливается, и я замираю; все смеются, сбрасывая с себя одежду; одна женщина решает пойти до конца и снимает свой слитный костюм кошки целиком. Другая стягивает верх своего платья горничной до талии, оставаясь в красном кружевном бюстгальтере. Мы встречаемся с ней взглядами, и обе начинаем смеяться.

Дождь поднимает брызги грязи; я смотрю через улицу на гараж Йегеров и вижу, как все парни снова покрывают руки краской, а затем возвращаются на середину дороги.

Турин Уилкотт перекидывает ногу через Мейкона, усаживаясь на него верхом, и прижимается лбом к его лбу. Она берет его руки и кладет их на свои бедра, словно он сам не в состоянии принимать свои чертовы решения.

Я кричу его братьям:

— Ну и как мне выиграть в эту игру?

Арми встряхивает рукой, стряхивая излишки краски.

— О, да она у нас самоуверенная, не так ли?

Он улыбается, и я подмигиваю.

— У меня в кармане припрятан судья. А у вас?

Его улыбка меркнет, Даллас качает головой, а Трейс наклоняется, упирается руками в колени, пачкая джинсы краской, тяжело дышит и фокусирует взгляд на мне.

— Она ведь только что сама на это напросилась, да? — говорит он.

О да, еще как.

Айрон ходит взад-вперед, начинает играть музыка, и мы все выбегаем под дождь.

— А-а! — кричит кто-то рядом со мной, а затем раздается женский визг.

Дождь льет сильнее, промачивая мои волосы; люди шлепают по лужам, метаясь из стороны в сторону, когда их хватают красные правые руки.

Арасели направляется ко мне, и я не уверена, почему она так одержима идеей раздеть меня, но, вероятно, чтобы унизить.

Я хватаю какого-то парня за рубашку сзади, раскручиваю его и блокирую ее продвижение, толкая его на нее. Она пачкает его рубашку, а я убегаю, слыша, как она кричит:

— Сука!

А за ней и он:

— Дрянь!

Я смеюсь и, пробегая мимо, вижу Айрона, но продолжаю бежать, пока воздух наполняется криками.

Я запрыгиваю в гараж на другой стороне улицы — пожарную станцию по соседству с Йегерами — и осматриваю себя на предмет следов.

Другие прощаются с очередными предметами гардероба, выпивая шоты из импровизированных баров, установленных в каждом помещении, а Айрон стоит под дождем и кивает мне.

— Ты быстрая.

Я упираюсь подушечками пальцев ног в пол, снова готовясь к старту.

— Третий раунд! — кричит Арми. — Готовы?

— У-у-у-у-у!

Начинается музыка, все бегут, но я выхожу, делая один медленный шаг за другим. Айрон подстраивается под мой ритм, идя на противоположную сторону сквозь толпы людей, его глаза устремлены только на меня.

Арми гонится за Чоном, Даллас снова за той девушкой, а Трейс раз за разом оставляет отпечатки на голой спине молодой женщины, пока та истерически смеется, теряя всё новые предметы одежды.

Мое сердце колотится. Хаос кружится вокруг нас. Мы с Айроном движемся по кругу по часовой стрелке. Он может наброситься в любую секунду.

Я кричу:

— Беги!

Он ухмыляется.

— Я не гоняюсь.

— Тогда боюсь, ты никогда меня не поймаешь.

Развернувшись, я мчусь на другую сторону, но внезапно передо мной вырастает Арми. Я резко торможу, откидываясь назад, но он хватает меня за шею, и его губы кривятся в зловещей улыбке.

Краска с его руки обжигает шею ледяным холодом.

Он стягивает сюртук с моих плеч, и я позволяю ему соскользнуть по рукам, ловя его кистью.

— Ты слишком старый, чтобы видеть меня голой, — дразню я его.

Он выгибает бровь.

— При условии, что я уже видел...

Что?

Он убегает, а я на секунду застываю, пока вокруг меня носятся голые люди.

Что он сказал?

Я трясу головой и бегу в безопасное место.

Он ничего такого не имел в виду. Это не значит, что он говорит о той ночи. Это просто означает, что он однажды видел меня голой. Может, он видел меня на диване на следующее утро. Я лежала на животе, и одеяло в основном закрывало меня.

В основном.

Или был еще тот случай в июне, когда мы с Трейсом были в бассейне одни. Было очень поздно, и мы увлеклись моментом. Может, не все тогда спали.

Я вбегаю в гараж Йегеров, бросаю сюртук и осматриваю жилет на предмет краски. Насквозь ничего не просочилось. Хорошо. Я знаю, что Лив разрешила мне оставить наряд, но она вложила в него много труда. Мне было бы жаль его испортить.

Мимо меня проходит женщина топлес, с бретелькой бюстгальтера, свисающей с плеча, и почти все парни уже без рубашек.

Йегеры и Арасели стоят под дождем, готовые; музыка снова включается, и какой-то парень рядом со мной вскидывает руки.

— Вперед! — кричит он.

Мы все бежим. Трейс пятнает меня. Я теряю шляпу. Черт возьми.

Музыка останавливается и начинается снова; я бегу, со смехом перепрыгивая через кого-то на земле, и почти добираюсь до другой стороны, прежде чем Арасели едва не хватает меня за живот.

Еще три раунда, и я теряю оба ботинка и один носок, пока Даллас, Арми и Трейс преследуют меня, а я изо всех сил стараюсь растянуть это удовольствие как можно дольше, в то время как все вокруг меня уже почти голые.

Большинство выбывает, как только остаются в одном нижнем белье, нас осталось всего около четырех человек.

Айрон всё это время не сводит с меня глаз.

— Вперед! — снова кричат они.

Начинает играть музыка, мы мчимся; теперь Йегеров больше, чем бегунов, и это лишь вопрос времени.

Я бегу по лужам на дороге, дождь струится по моему лицу. Арми замечает меня, останавливается и выглядит так, словно собирается броситься в погоню. Я спотыкаюсь.

Прямо в объятия Трейса.

Он смеется, сжимая мою задницу обеими руками.

Я толкаюсь, вырываясь из его хватки, пока он меня не отпускает.

— Ты больше не имеешь права трогать меня там! — огрызаюсь я.

— Ага, давай продолжим притворяться, что это было твое решение.

Мудак.

Он обходит меня, не отрывая взгляда от моих глаз.

— Я хочу эту юбку, Крисджен.

Я стягиваю свой последний носок и вместо этого швыряю им в него.

Он запрокидывает голову, смеясь в ночное небо, и убегает.

— Трусиха!

Я бросаюсь в безопасную зону; музыка смолкает, и я в одиночестве расхаживаю перед въездом в гараж. Последние три игрока находятся в соседнем гараже, и, полагаю, почти голая парочка позади меня, сосущаяся за верстаком, на сегодня закончила.

Айрон наблюдает за мной, и я ни за что на свете больше не сниму ни одной вещи.

Тогда почему бы мне просто не сдаться?

Музыка грохочет, перекрывая шум дождя; я бегу, и Трейс бросается на меня. Я смеюсь так сильно, что чуть не давлюсь, но ныряю, прокатываюсь под ним и ухожу в сторону.

Я не успеваю заметить, куда он делся, как оказываюсь зажатой между двумя ногами, возвышающимися надо мной.

Даллас смотрит на меня сверху вниз, вытянув кулак. Он сжимает его, и я вижу, как начинает капать красная краска. Я закрываю глаза в самый последний момент, чувствуя, как теплые капли — одна за другой — падают мне на лицо рядом с губами.

Открываю глаза и свирепо смотрю на него сквозь пелену дождя.

— Тебе следовало бы быть повежливее с людьми, которые приносят тебе еду, — рычу я.

Встаю на ноги и собираюсь бежать, но внезапно они все оказываются здесь.

Арасели бьет меня по ногам.

Я кричу.

Арми плещет мне на спину.

Я судорожно вдыхаю.

Трейс щиплет меня за нос.

Я в бешенстве:

— Какого хрена вы все творите?!

Я резко оборачиваюсь.

И оказываюсь в объятиях Айрона, его перепачканные краской руки сжимают мою талию.

Это пять. Это больше, чем вся моя оставшаяся одежда.

Пять попаданий. И это больше, чем вся остальная моя одежда. Даже больше, чем всё, на самом деле, так как на мне осталось только три вещи. Юбка, жилет и нижнее белье.

Играет музыка, и Айрон прикусывает уголок губ. Я смотрю на его губы.

— Хочешь, чтобы все эти люди увидели меня голой? — спрашиваю я его.

— А ты хочешь, чтобы только я тебя увидел?

Возможно.

Если он мне нравится, тогда я захочу большего, верно? Каким он будет, когда выйдет через три года?

А где вообще буду я?

Я не хочу ждать очередного мужчину, надеясь, что всё волшебным образом станет лучше. Я уже проходила это с Майло.

И я не хочу просто веселиться. Это я уже проходила с Трейсом.

Я начинаю отстраняться.

— Тебе стоит найти кого-нибудь другого на сегодня.

— Не-а, мы этот этап уже давно проехали, — рычит он, притягивая меня обратно.

— Я не могу с тобой переспать.

Его глаза смягчаются, и он почти шепчет:

— Тогда просто останься со мной.

Словно нож полоснул по сердцу.

Но я тоже не дура. Если он затащит меня в свою постель, он знает, что произойдет.

— Как думаешь, что ты получишь, если разденешь меня? — спрашиваю я.

— Красивую картинку в голове, которую я заберу с собой.

— У тебя таких полно.

Тишину пронзает звон колокола, и я оборачиваюсь, видя, как Трейс звонит в медный обеденный колокол на патио у «Мариетт». Кто-то вываливает ведро креветок и моллюсков на застеленный газетами стол, и люди толпятся вокруг, выхватывая пиво из наполненного льдом контейнера.

Айрон берет меня за лицо.

— Я хочу сесть с тобой в машину и уехать сегодня ночью к совершенно другому блядскому пейзажу. Хочу гнать так быстро, чтобы солнце никогда не взошло.

В горле так тесно, что трудно дышать.

— Я... Я не могу.

— Улыбнись мне, — просит он.

Я качаю головой и не улыбаюсь.

Если всё, чего он хочет — это получить удовольствие, он с легкостью найдет это с любой. Я не собираюсь его жалеть.

— Почему я? — спрашиваю я его.

— Потому что ты красивая, — отвечает он мне. — И милая. И я хочу, чтобы ты меня трахнула, чтобы я мог накопить все эти воспоминания для того времени, когда состарюсь. Чтобы я мог вспоминать, как я был молод, и в моих объятиях была красивая девушка, прежде чем она увидела бы, как я постарел и опустился, и поняла бы, что достойна большего.

Его челюсть напрягается, но я стою как вкопанная. Дождь стекает по моим ногам, ступни утопают в грязи.

— Я хочу видеть тебя голой на заднем сиденье, — говорит он мне. — Хочу обнимать тебя, слизывать дождь с твоих губ и выжать максимум из следующих нескольких часов.

Он хочет забыться. Не хочет думать. Просто хочет чувствовать.

Он не хочет меня.

— Может быть, в другой раз, — говорю я.

Он щурится, но тут подходит Трейс и хватает его.

— Айрон, давай. Пошли есть. Последняя трапеза для...

Айрон отталкивает его.

Трейс спотыкается, готовясь к удару, пока Айрон бросается на него.

Но я влетаю между ними, отталкивая Айрона от Трейса, прежде чем он успевает до него добраться.

— Прекрати! — кричу я на Айрона. — Почему тебе вечно нужно это делать?

— Потому что я блядский тупица! — он свирепо смотрит на меня сверху вниз. — Разве ты не знала?

Трейс исчезает из моего поля зрения, но мне плевать, что у нас есть зрители. Айрону не нужен секс. Ему нужен, блядь, хороший пинок по голове.

Я наступаю на него:

— Ты знал, что тебя упекут, если ты снова облажаешься. Почему ты не послушал?

— Посмотри вокруг, Крисджен! — он вскидывает руки. — В этой дыре нечем заняться, кроме как пить, трахаться и драться, — он отступает. — Да какое тебе вообще дело? Что тебе от меня нужно?

— Я хочу, чтобы ты перестал забивать на это! — кричу я, и дождь льется на мои губы. — Перестань вести себя так, будто тебе всё равно, потому что если это так, то тебе незачем возвращаться!

Он замолкает; в его глазах читается боль.

Я продолжаю:

— Потому что если ты не вернешься домой более сильным, то станешь просто обузой. Потому что я не хочу, чтобы ты уезжал, и я знаю, что это разобьет тебе сердце завтра, и я, блядь, хочу, чтобы ты это признал!

Его глаза блестят от слез, но он не моргает. Каждый дюйм его тела выглядит как каменная стена.

Я слегка понижаю голос, чтобы никто, кроме него, не услышал.

— Это не дыра, — говорю я ему. — И без тебя Саноа-Бэй станет хуже. Тебе должно быть стыдно за то, что оставляешь их менее защищенными, чтобы ты больше так не поступал.

Он опускает глаза в землю.

— И потому что я буду скучать по тебе, — добавляю я.

Он медленно поднимает взгляд на «Мариетт», а затем на свой дом, словно впервые осознав, что это его дом; и уехать — это одно, но уехать в тюрьму — это пустая трата времени. И ради чего? Из-за дурацкой драки в баре, где он напал на студента со связями, а потом еще и оказал сопротивление при аресте?

Кажется, он сейчас где-то не здесь; он делает шаг назад, затем еще один. Разворачивается и идет к своему дому.

Я чувствую на себе взгляды его братьев, когда Айрон скрывается внутри, и не могу справиться с внезапно нахлынувшим чувством вины.

Я не была неправа. Ему нужно было, чтобы кто-то сказал это.

Но что сделано, то сделано. Я не хочу, чтобы завтра утром он уезжал, чувствуя себя еще хуже. Или чтобы забыл о том хорошем, к чему ему предстоит вернуться.

— Крисджен! — слышу я крик Трейса.

Но мне пора домой. Понятия не имею, вернусь ли я завтра. Наверное, я только что потеряла работу.

Я хлопаю по карманам в поисках ключа от машины, но со вздохом вспоминаю, что он всё еще у Айрона.

Я иду к гаражу Йегеров и вижу, что Мейкон всё еще там с той блондинкой. Она прижата спиной к стене, ее руки блуждают по его груди, в то время как он опирается на предплечье и склоняет к ней голову.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы собрать свою одежду и обувь, наблюдая, как его ведет вправо, и он делает шаг, чтобы не упасть.

Я снова выпрямляюсь. Она шепчет ему что-то на ухо, а затем выскальзывает из-под его руки, бежит к кухонной двери и бросает ему улыбку.

Я запихиваю носки в ботинки и перекидываю сюртук через руку. С них ручьями стекает вода.

Мейкон поворачивается, встречаясь со мной взглядом, и я чувствую, как в животе всё переворачивается.

Он берет бутылку «Джим Бима» с края машины, над которой работал, и я направляюсь к кухне. Мне нужно забрать ключ.

Но я поворачиваюсь к Мейкону, говоря тихо:

— Тебе бы стоило избавиться от этой девицы.

— Помолчи.

Он даже не смотрит на меня.

Не знаю, почему меня это волнует. Я никогда не видела, чтобы он с кем-то ложился в постель. Может, ему бы и стоило.

Я поднимаюсь по трем ступенькам к двери.

— Ты в хлам, — выпаливаю я, поворачивая ручку. — Сегодня ты не примешь ни одного решения, которым потом будешь гордиться.

И я захожу внутрь, захлопывая дверь до того, как он успевает мне что-то выплюнуть в ответ.

Хотела бы я сказать, что ухудшающееся настроение Мейкона — это вина Айрона, но я заметила это еще в начале лета. Он стал больше пить, поздно ложиться и становился всё более раздражительным.

А когда в августе Лив уехала в колледж, стало еще хуже. И теперь, когда уезжает Айрон, я не знаю, что будет дальше.

Можно подумать, я способна исправить его или кого-либо еще, верно?

Я обхожу весь дом, стучу в дверь спальни Айрона. Слышу какую-то девушку в ванной и спускаюсь обратно; в доме тихо и темно.

Зайдя на кухню, я выглядываю в другое окно, выходящее на террасу у бассейна. И замечаю правую ногу Айрона, свисающую с шезлонга; остальное его тело вытянуто на лежаке. Он босиком, и над ним нависает огромный зонт.

Оставив свои вещи, я выхожу на улицу, подходя к нему сзади. Обойдя шезлонг, вижу, что его руки сцеплены на затылке; капли дождя усеивают его тело и стекают по татуировкам.

Он закусывает уголок губы, но я вижу слезы в его покрасневших глазах, которые он даже не пытается скрыть.

Я чувствую, как жжет мои собственные. Мне за него страшно.

Господи, мне следовало просто, блядь, отступить. Он лишь хотел провести последнюю ночь. Я могла бы просто уйти. Мне не нужно было на него орать.

— Ты под прикрытием, — мягко произносит он.

Я вижу, что он смотрит на мою одежду, и опускаю взгляд на все эти отпечатки рук, которые могу разглядеть, продолжая чувствовать те, что мне не видны.

— Да, — говорю я с легким смешком. — Думаю, ты разослал сообщение в групповой чат.

У них определенно был план на эту атаку. Может быть, мы поиграем еще раз, когда он вернется домой.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — говорю я ему, на этот раз мягко.

Завтрашнее утро наступит независимо от того, что мы скажем или сделаем, но я хочу, чтобы он знал: мы все его любим. Я просто хочу, чтобы он забрал это с собой.

Он садится, свесив другую ногу с края шезлонга. Он качает головой, и я вижу, как его плечи содрогаются от беззвучного рыдания.

— Здесь болит, — он касается своей груди в области сердца. — И это, блядь, болит уже несколько недель, и мне просто хочется разбить голову о стену, потому что я снова чувствую себя пятилетним, — его дыхание становится тяжелым и прерывистым. — Когда я плакал в школе из-за того, что скучаю по маме, и просто хотел пойти к ней домой.

Я тоже так делала. Когда твое тело вынуждено находиться там, где нет твоего сердца, тебя постоянно преследует это чувство тоски по дому.

— Ненавижу это чувство, — шепчет он. — Я не хочу туда ехать, — а затем он поднимает на меня глаза. — Мейкон прав. Почему я не слушаю?

Да уж, Мейкон тоже не всё знает. И я тоже.

Это три с половиной года. Не пожизненное. Айрон вернется.

Я подхожу к нему, пропуская пальцы сквозь его волосы, и чувствую, как его плечи медленно расслабляются. Его лоб утыкается мне в живот.

Мне больше не нужен мой ключ.

— Я не хотел секса, — говорит он; его дыхание обжигает мою кожу. — Я хотел, чтобы женщина, которой не плевать на меня, смотрела на меня сегодня ночью.

Он делает несколько глубоких вдохов и выдохов, и я понимаю, что он пытается не потерять контроль над своими эмоциями.

Я глажу его по голове, нежно проводя ногтями, пока его дыхание становится всё горячее.

— Ты имеешь в виду подругу? — спрашиваю я.

Он не поднимает глаз.

— Мы друзья? — шепчу я.

Запрокинув голову, он смотрит на меня:

— Друзья.

Мое лицо расслабляется, и я смягчаю движения пальцев в его волосах, наблюдая, как его веки начинают опускаться от того, насколько это приятно.

Мне нравится этот Айрон. Он лучше, когда серьезен.

И я хочу быть той, кто будет смотреть на него сегодня ночью, потому что завтра на него не посмотрит никто.

— Одиннадцать, — бормочу я.

Он склоняет голову, глядя на меня снизу вверх.

— Я всё-таки оказалась не такой уж быстрой, — говорю я ему, глядя на свою одежду.

— На мне оставили одиннадцать отпечатков.

Он не сводит с меня глаз.

— Ботинки, — я поднимаю два пальца. — Носки, шляпа, сюртук... — я пересчитываю всё, что потеряла до сих пор, переходя к другой руке. — Итого шесть, — говорю я.

Он наблюдает за мной, и на мгновение перестает дышать, когда я вытаскиваю пуговицу из петлицы на жилете.

Он ждет.

Я расстегиваю пуговицы одну за другой, видя, как дергается его кадык, а в глазах вспыхивает огонь.

Стянув жилет, я бросаю его на землю; его взгляд опускается на мою голую верхнюю часть тела. Из-за прохладного дождя соски затвердевают и торчат, а внутри всё сжимается от предвкушения.

— Это семь, — очень тихо произносит он.

Еще два.

Заведя руки за спину, я расстегиваю молнию на юбке, не отрывая от него взгляда, и стягиваю ее с бедер. Она падает на мокрый пол террасы.

— Восемь.

Последнюю вещь он может снять сам.

Но он этого не делает.

Он резко разворачивает меня; дыхание застревает у меня в горле, когда он усаживает меня к себе на колени.

Я откидываю голову ему на плечо; он скользит рукой за резинку моих трусиков спереди, дразня мой вход двумя пальцами.

— Крисджен, — тяжело дышит он мне в шею. — Хорошие друзья?

Я поворачиваю голову в поисках его губ, направляя его ладонь к своей груди, и провожу языком по его губам.

— Очень хорошие друзья.

Я широко раздвигаю бедра, накрываю его руку своей и проталкиваю его пальцы внутрь себя.

Он входит глубоко, резко прижимая меня к себе и издавая глухой рык.

Я целую его в щеку и в уголок рта, скользя губами по его коже.

— Не останавливайся, — прошу я его, перекатываясь бедрами по его пальцам, заставляя его входить и выходить из меня.

Он стонет; его пах твердый и набухший подо мной.

Он разминает мою грудь, высвобождая пальцы второй руки, и снова и снова размазывает мою влагу по клитору.

— Я хочу тебя, Конрой, — он накрывает мои губы своими; дождь струится по нашим телам. — Могу ли я тебя взять?

Он снова проталкивает пальцы внутрь меня, и я шумно втягиваю воздух.

Я стону, отвечая на его поцелуй и сдаваясь. Приоткрываю губы, и он захватывает мой язык; мы оба таем, когда наши рты требуют всё больше и больше.

Я подаюсь навстречу его руке, но мне нужно, чтобы он вошел глубже.

Отстранившись, я встаю и стягиваю трусики по ногам. Бросаю взгляд через плечо, сквозь деревья, и вижу вдалеке толпу веселящихся у «Мариетт».

Слышу, как рвется упаковка, оборачиваюсь и толкаю его обратно на шезлонг, забираясь на него сверху.

Его глаза смотрят на меня с огнем; мы оба разгоряченные и обезумевшие. Господи, я такая мокрая. Я это чувствую.

Он срывает ремень, расстегивает его, а затем штаны. Он высвобождает член, и я смотрю, как он втискивается между нами, раскатывая презерватив.

Я целую его долго и глубоко, чувствуя, как он упирается в меня. Медленно я насаживаюсь на него, вбирая его в себя и чувствуя, как он погружается до самого конца.

Тяжело дыша, я целую его снова и снова.

— Ты не слушаешь и не делаешь то, что тебе говорят, — шепчу я, двигаясь на нем, — потому что внутри тебя что-то есть, и это что-то хорошее, и однажды ты поймешь, для чего это нужно. Обещаю.

Я приподнимаю его голову, прижимая его к себе, пока трахаю. Его пальцы впиваются в мою спину; он сосет и больно кусает мои соски.

Я подпрыгиваю, вбирая его глубже и жестче, чувствуя, как сжимаются мышцы внутри меня.

— О боже, Айрон, — всхлипываю я.

Я сейчас кончу.

Откинувшись назад, я двигаюсь быстрее и жестче; он сжимает мои бедра, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы и наблюдая за движениями моего тела.

Жар скапливается внизу живота, по телу разбегаются мурашки, я судорожно вздыхаю; кожа покрывается испариной по мере того, как напряжение нарастает.

Оргазм взрывается, сотрясая меня насквозь; я запрокидываю голову, готовясь закричать, но в этот момент он накрывает мой рот ладонью.

Я вздрагиваю, еще несколько раз скользнув по его члену, пока всё мое тело не обмякает.

Он притягивает меня обратно к себе, его язык проникает в мой рот.

Я просто позволяю ему целовать меня. Мне нужна секунда...

Он сжимает мои бедра, его дыхание обжигает мои губы.

— Ты ведь еще не закончила, правда?

Я улыбаюсь, наконец открывая глаза.

— Пожалуй, я бы не отказалась еще от парочки таких.

Он улыбается в ответ, и я издаю короткий, счастливый смешок.

Я прижимаюсь к нему, покачивая бедрами и снова начиная двигаться на нем; его руки блуждают по моему телу. Он такой горячий.

Но тут я поднимаю глаза и вижу это. Темный силуэт в окне. Кто-то стоит на кухне.

Мое сердце пропускает удар.

Он затягивается сигаретой; кончик ярко вспыхивает, пока он наблюдает за нами, и я открываю рот, чтобы сказать Айрону, что нам нужно остановиться, но...

Снова закрываю его.

Я двигаюсь на Айроне медленно, чувствуя его язык и взгляды обоих мужчин на себе, пока я запрокидываю лицо к небу, и дождь скользит по моему телу.

7

Крисджен

Спина Далласа на соседней кровати мерно поднимается и опускается.

Он спит на животе, наполовину зарывшись лицом в простыни, и, честно говоря, я удивлена.

У него есть простыни.

На кровати Майло они почти не водились, а Трейс быстро усвоил, что я не стану ночевать просто на матрасе.

Но у Айрона есть простыни. А теперь и у Далласа? Должно быть, мужчины старше двадцати переживают какой-то эволюционный скачок. Не могу утверждать наверняка, пока не увижу кровати Арми и Мейкона.

Рука Далласа свешивается с края кровати, черные волосы почти закрывают веки, и я позволяю взгляду скользнуть по его голой спине туда, где серая простыня сползла чуть ниже бедер — ровно настолько, чтобы я могла убедиться: под ней на нем ничего нет. Он буквально лег в постель после того, как Айрон уложил меня в свою, и разделся догола, пока я была в комнате. Я уже спала, но... обычно он ведь не спит голым, верно? Только не в одной комнате с братом.

Я хотя бы одета в белую футболку Айрона. Он натянул на меня еще и свои боксеры, но проснулся пару часов спустя и снова их снял. Впрочем, после этого он, видимо, так и не уснул, потому что несколько минут назад я проснулась одна.

Я оттягиваю футболку вниз, убеждаясь, что она всё прикрывает, а затем скольжу руками между ног, поверх белья. Обхватываю себя пальцами и морщусь. Такое чувство, будто там всё в синяках. Немного болит.

Трейс чуть крупнее, но почему-то после Айрона всё болит сильнее. После дивана тоже болело. Айрон действует жестче. И, возможно, глубже. Полагаю, всё-таки это был он.

Комнату наполняет аромат кофе, доносящийся снизу; я закрываю глаза, слегка потирая себя, словно это может унять ноющую боль. Но я также не хочу, чтобы эта боль уходила, потому что это единственное место, где он останется, когда уйдет.

Я открываю глаза, собираясь встать, но вижу Далласа. Он смотрит прямо на меня.

На секунду я замираю. Как давно он проснулся?

Я резко выдергиваю руки из-под одеяла.

— Тебе больно, — шепчет он. — Это делает тебя красивее.

Что?

Затем он отворачивается к стене и снова засыпает.

Теперь я понимаю, что этот дом станет гораздо менее гостеприимным без Айрона.

Откинув простыню, я натягиваю боксеры Айрона и выхожу из комнаты. Дверь Мейкона, напротив комнаты Лив, всё еще закрыта, как и двери Трейса и Арми. Мягкий синий свет льется в окна, и я ежусь от холода, спускаясь по лестнице. Сейчас, наверное, около шести утра. К девяти я уже не буду мерзнуть. На улице всегда быстро теплеет.

Я слышу шум воды в трубах и чувствую, как щекочет ноздри запах жарящегося бекона и легкий аромат сливочного масла. Сворачиваю налево, в темную пустую гостиную, и останавливаюсь на пороге кухни. Айрон возится у плиты, я собираюсь что-то сказать, но замолкаю, наблюдая за ним.

Мышцы на его спине растягиваются и напрягаются во время готовки, но плечи расслаблены, а каждое движение плавно. Тянется за солью, ставит обратно. Помешивает что-то на сковороде. Тост выскакивает, он его ловит. Всё в одном непрерывном, ровном ритме. Спокойно, безмятежно, умиротворенно.

Неподвижно.

Без бури.

Блядь.

Мой рот слегка приоткрывается, к горлу подступает ком тошноты. Сколько раз я хотела, чтобы он успокоился, но теперь всё, чего я хочу — это видеть, как он борется. Хочу знать, что искра в нем всё еще жива, не сломлена.

Он оборачивается, замечает меня, слегка улыбается, и я плюхаюсь на стул у кухонного острова. Дышать больно. Сняв стеклянную крышку с тортовницы, я слизываю немного шоколадной глазури с одного из двух оставшихся кусков десерта, который Мариетт попросила меня передать для Айрона вчера. Облизываю палец; от сладкого вкуса во рту собирается слюна.

Я тянусь за добавкой, но перед моим носом появляется вилка, и я тихонько смеюсь, забирая ее. Он готовит завтрак для всех, но я не хочу его завтрак. Он не готовит завтраки. Это делает Арми. То, что Айрон готовит еду для всех, кажется извинением, прощанием и признанием поражения. Он сможет готовить завтраки, когда вернется домой.

Я принимаюсь за еду, запихивая в рот столько шоколада, сколько могу, и наблюдаю, как он ждет около трех секунд, прежде чем рывком открыть ящик, достать еще одну вилку и присоединиться ко мне.

Мы смеемся, и я встречаюсь с ним взглядом, когда он садится напротив, и мы оба уничтожаем остатки торта.

Мы начинаем соревноваться на скорость, выясняя, кому достанется последний кусок, и я хихикаю, пока мы оба запихиваем в рот больше, чем можем прожевать и проглотить. Он накалывает последний кусочек на вилку, а я чувствую крошки вокруг рта, пока он смотрит на меня и жует.

— Нам нужно еще, — говорит он.

Я киваю, спрыгиваю с барного стула и бегу к морозилке, пока он бросается к шкафчикам. Он достает кружки и ложки, а я хватаю всё мороженое, какое только могу найти. Там галлон ванильного, немного с шоколадной крошкой и вишней, печенье с кремом и целая нетронутая упаковка клубничного.

Мы накрываем на стол, обыскивая холодильник и шкафчики в поисках всевозможных топпингов. Взбитые сливки, орехи, немного свежей черники и киви, уже нарезанные со вчерашнего вечера. Мы также находим M&M'S, горячую помадку, маршмэллоу и какую-то рождественскую посыпку, но я не могу представить, чтобы кто-то в этом доме пек печенье для Декса, поэтому стараюсь не думать о том, что она, вероятно, завалялась здесь еще с тех пор, когда Лив и Трейс были маленькими.

— Какого хрена? — слышу я откуда-то сзади.

Я поднимаю глаза и вижу Трейса, который проводит рукой по своим взъерошенным после сна волосам, осматривая стол для завтрака. На его животе всё еще виднеются засохшие остатки черной надписи от его костюма на Хэллоуин.

Он качает головой, включает какую-то музыку, садится и тут же принимается за еду, пока я открываю мороженое и втыкаю в него чистые ложки.

Играет кавер Filter на песню «Happy Together», когда входит Арми с Дексом. Следом появляется Даллас, и я сажусь рядом с Айроном в тот момент, когда заходит Мейкон; его спина уже блестит от пота после работы в гараже.

Все наполняют свои кружки, топпинги передаются по кругу; Декс видит все эти сладости и начинает дрыгать ножками.

Мейкон нависает над раковиной, моя руки, а я подбрасываю маршмэллоу в воздух и ловлю его ртом прямо перед малышом. Он хихикает.

— Легко ловить всякое дерьмо, когда у тебя большой рот, — ворчит Даллас. — А еще легче, когда некоторое дерьмо не такое большое, как другое.

Я опускаю глаза в сторону его паха, жуя свой маршмэллоу.

Трейс тихо смеется; Даллас бросает на нас обоих недовольный взгляд. Я не могу сдержать улыбку. Похоже, Трейс больше его и в этом тоже. Не уверена, почему меня это так радует. Нет, подождите. Я знаю почему.

Краем глаза замечаю движение, и все за столом на мгновение замолкают или меняют позу, когда Мейкон садится во главе стола. Арми бросает на него взгляд, я тоже начинаю поворачивать голову, но останавливаюсь. Трейс, Даллас и Айрон не смотрят ему в глаза, пока он тоже начинает накладывать мороженое в кружку.

Я бросаю несколько маршмэллоу на стол перед Дексом и съедаю ложку мороженого, держа кружку за ручку.

— Так... — я делаю еще один укус. — Почему вы все кладете мороженое в кружки?

Трейс дергает подбородком в сторону брата.

— Мейкон, — отвечает он мне. — Он всегда так делал.

Арми поднимает свою за ручку.

— Удобно переносить и рука не мерзнет.

— И тепло тела не так быстро плавит мороженое, — добавляет Айрон.

— А еще с высоких стенок кружки удобнее соскребать, — объясняет Арми.

— И когда оно растает, — снова вступает Трейс, — его можно просто выпить.

И он запрокидывает кружку, демонстрируя мне, как ловит ртом комок мороженого.

Я снова сжимаю пальцы на ручке своей кружки, слишком остро осознавая присутствие Мейкона за столом.

Они правы. Обычно, когда я ем мороженое, я делаю это не за столом. А на диване перед телевизором. Наличие ручки — это здорово.

— Теперь вообще непонятно, зачем нужны пиалы.

Айрон хихикает, и я наблюдаю, как Мейкон выдавливает взбитые сливки в свою кружку; струя внезапно вырывается наружу, оставляя белый комок на носу Декса. Мальчик вздрагивает от неожиданности, а затем радостно хлопает в ладоши, широко улыбаясь своему дяде, который подмигивает ему так незаметно, что, кажется, больше никто этого не видит.

Мое сердце начинает биться чаще, пока я смотрю на них. Я никогда не видела Мейкона игривым. В общении с Дексом он становится мягче.

Арми наклоняется и слизывает сливки с носа сына, заставляя малыша хихикать.

— Когда я был маленьким, у нас дома никогда не задерживалось мороженое с «Орео», — задумчиво произносит Айрон. — Оно было моим любимым, но и папиным тоже.

— Мама покупала его, а папа съедал всё до следующего утра, — рассказывает мне Арми. — Айрон так расстраивался.

Трейс смотрит в пустоту.

— Я этого не помню.

— Мы были слишком маленькими, — напоминает ему Даллас.

Его взгляд прикован к кружке; он ест и изо всех сил старается сделать вид, что его не беспокоит то, как мало он помнит.

— Он не всегда так делал, — отмечает Арми, обращаясь ко мне. — У папы бывали такие периоды. Он налегал на что-то, что ему нравилось, пока оно ему не надоедало. Вскоре всё любимое мороженое снова доставалось Айрону.

— Только потому, что Мейкон начал прятать его от него, — замечает Айрон.

Я смотрю на Мейкона. Он ест, глядя прямо перед собой, словно нас здесь вообще нет.

— Когда маме стало хуже, — продолжает Айрон, — и Мейкону пришлось взять на себя покупки, он прятал его для меня на самом дне морозильной камеры, под замороженными пиццами.

За столом повисает тишина, только Мейкон всё еще подносит ложку ко рту, и впервые я чувствую, что мое место действительно за столом Йегеров. Я не единственная, кто потерял дар речи от напоминания о том, что их старший брат заботится о них. Всегда.

Айрон бросает вороватые взгляды на Мейкона, словно ждет от него хоть какого-то признания или слова.

Но Мейкон глубоко вдыхает, бросает ложку и встает.

— День предстоит долгий, — говорит он всем. — Не задерживайтесь.

Он наливает себе чашку кофе и выходит из комнаты, снова скрываясь в гараже.

Никто ничего не говорит, но атмосфера изменилась, и смех с шутками, звучавшие минуту назад, теперь стихли.

Напольные часы в гостиной бьют, возвращая всех в реальность: они запихивают в рот последние ложки и встают. Трейс ставит кружку в раковину, а затем наклоняется, чтобы достать несколько мешков для мусора из нижнего шкафчика. Он начинает убирать мусор после вечеринки, в то время как Даллас направляется наверх, и через несколько секунд раздается шум душа.

Я наблюдаю, как они все молча занимаются своими делами, и это не из-за Айрона и того, что вот-вот произойдет. Дом и настроение каждого в нем всегда зависят от их старшего брата.

И я не думаю, что станет лучше, когда Айрон уедет.

Час спустя мы все стоим в тюрьме.

— Можешь смело упаковывать мое дерьмо, — говорит Айрон Далласу. — Может, купишь себе кровать побольше.

Его младший брат стискивает челюсти, чтобы скрыть дрожь.

— Всё останется как есть, — тихо отвечает он.

Айрон тянется и обнимает его; руки Далласа остаются висеть вдоль туловища лишь пару секунд, прежде чем он обнимает брата в ответ.

Айрон подходит к самому младшему брату и крепко его обнимает.

— Будь начеку, — говорит он ему, отстраняясь. — Будь лучше меня, ладно? Оно того не стоило.

Трейс кивает и отворачивается, смахивая слезы.

Настает очередь Арми, так как с Дексом Айрон попрощался еще дома.

Мейкона здесь нет. Он так и не вышел из гаража, и я знаю, что Айрон ждал, но в конце концов нам пришлось уехать.

— Он ненавидит меня, — говорит Айрон Арми, его подбородок слегка дрожит.

Но Арми качает головой.

— Он любит тебя. Вот почему его здесь нет.

Я прикусываю язык. Бред собачий. «Это может быть концом», черта с два . А что, если Айрон, блядь, умрет там? Что, если он свяжется не с теми людьми и выйдет оттуда сломленным? Всё, что ему нужно, — это чтобы брат сказал, что будет по нему скучать.

И что он может снова вернуться домой.

— Отсиди свой срок и возвращайся к нам, — говорит Арми.

Айрон обнимает его в последний раз, а я стою рядом, не зная, стоит ли мне подходить. Я даже не уверена, почему он хотел, чтобы я была здесь. Я ведь не его девушка.

Но он останавливается передо мной.

— Спасибо... за твою дружбу.

Я издаю короткий смешок, качая головой.

— Я серьезно, — говорит он мне.

Я тянусь к нему и обнимаю, чувствуя его руки вокруг себя и поцелуй на щеке.

Я шепчу ему на ухо в шутку:

— Только не проси меня ждать тебя, ладно?

— Меня — нет, — отвечает он, отпуская меня. — Но... когда-нибудь ты станешь Йегер.

Я смотрю на него.

— Ты ведь это чувствуешь, правда, Крисджен? — в его глазах вспыхивает огонек. — Твое место в этом доме.

Я сглатываю. Может, и чувствую. Может, я чувствую это потому, что у меня больше ничего нет, и я слишком боюсь пробовать что-то новое. Спрятаться в Заливе до конца жизни было бы просто. Мне там нравится.

Он переводит взгляд на своих братьев, а затем снова на меня.

— Как думаешь, Даллас?

— Ой, да пошел ты, — выдыхаю я.

Он смеется и снова обнимает меня.

— Возвращайся домой, — говорю я ему.

Айрона уводят; дежурный полицейский открывает электронный замок, пропуская офицера и Айрона, и я не могу сдержаться.

— Позвони, как только сможешь, — прошу я его.

Он скрывается за дверью, и мы все переступаем с ноги на ногу, глядя на него через стекло. Через несколько мгновений его черная футболка исчезает из поля нашего зрения, и я чувствую, как у меня разрывается сердце. Куда они его ведут? Всё ли с ним будет в порядке? Я просто хочу пойти следом...

— Нам пора на работу, — прерывает мои мысли Даллас. — Пошли.

Они уходят, и я медленно иду за ними, жалея, что не могу хотя бы увидеть, где Айрон будет спать. Словно это летний лагерь, и я должна его одобрить, прежде чем позволить ему там остаться.

Я иду рядом с Арми, пытаясь сдержаться, но не могу. Кто-то должен это сказать.

— Слушай, я знаю, что Айрон вроде как сам на это напросился, — говорю я ему, — но это не отменяет того факта, что он напуган до усрачки.

На улице небо затягивают тучи; Трейс и Даллас идут через парковку.

— Он равняется на Мейкона, — цежу я, — а Мейкон ни для кого не находит времени. Я ни разу не видела его ни на одной игре Лив. Он даже не появился на дне рождения Декса. Всё, что было нужно Айрону — это доброе слово от него, а Мейкон...

Но Арми поворачивается, свирепо глядя на меня сверху вниз, и я сбиваюсь с мысли.

— Однажды, — заявляет он, — когда нам всем был нужен Мейкон, он был рядом с каждым из нас.

— Ну, теперь это не так.

— Ты не понимаешь, — он вглядывается в мои глаза. — Я люблю Айрона, но всё, что он делал — думал только о себе. Черт возьми, теперь наша очередь. Теперь мы нужны Мейкону.

Я смотрю, как он уходит, осознавая, что он злится на Айрона не меньше, чем Мейкон.

Арми многое скрывает.

— Заказ готов!

Я склоняю голову и плечом вытираю пот, стекающий за ухом. Хватаю тарелку, затем другую, бросаю на них второй взгляд и ставлю обратно под мармит.

— Здесь должен был быть рис!

Я не кричу. Просто здесь шумно. В ресторане одновременно идут пятнадцать бесед, не говоря уже об Арасели, которая продолжает общаться, разнося тарелки по залу, даже если для этого приходится повышать голос.

Впрочем, я рада, что сейчас столько работы. Это помогает мне не думать об Айроне и о том, что он сейчас делает. Кажется, будто мы отвезли его туда год назад, а не только вчера.

Повар забирает тарелку. — Дай мне три минуты.

— У меня нет трех минут! — выпаливаю я и выхватываю тарелку у Саммер, перекладывая рис из ее блюда в свое.

— Крисджен!

— Мой заказ был первым, — говорю я ей. — Мой рис.

Я уношу еду, по пути прихватив бутылку кетчупа и зажав ее между локтем и бедром.

— Будем считать это расплатой за инцидент с луковыми кольцами! — кричит Саммер. — Теперь мы квиты!

— Подтверждаю.

Я ставлю тарелки перед двумя леди; одна из них раскраснелась так, что стала пунцовой — они точно туристки.

Оставляю кетчуп на одиннадцатом столике, забираю колу, которую оставила на барной стойке, и ставлю ее перед Сэмом Мартинесом. Он приходит сюда только тогда, когда жена кладет ему на обед сэндвичи с тунцом, которые он терпеть не может, но у него не хватает духу ей об этом сказать.

— Держите, — говорю я ему, бросая рядом с напитком чистую трубочку.

— Спасибо, милая, — он отрезает кусок стейка. — Неси еще.

— Обязательно.

В заднем кармане звонит телефон; я достаю его и вижу на экране имя Бейтмана. Отвечаю, прижимая телефон к уху, и начинаю убирать грязную посуду с двенадцатого столика.

— Привет, что случилось?

— Крисджен...

Он тяжело дышит. Я замираю.

— Прости за это, — говорит он. — Но тебе нужно приехать домой.

Я останавливаюсь, выпрямляясь.

— Что стряслось?

— Твоя мама уже на два часа опаздывает со своего обеда, — сообщает он мне. — А я говорил ей, что сегодня не могу остаться надолго.

Но я срываю фартук, бросая посуду, и спрашиваю:

— Зачем ты вообще там? Дети в школе. Мама отвезла их сегодня утром.

— Нет, — возражает он. — Сегодня какой-то день повышения квалификации для учителей, он у меня в календаре еще с августа. У детей выходной, а у меня свои дела. Твоя мама уверяла, что вернется к двум.

Я вскидываю глаза на часы над стойкой для завтраков. Уже начало пятого.

— Можешь, пожалуйста, остаться? — прошу я его. — Мне правда очень жаль, я просто...

— И твоя мама, к тому же, не платит мне уже пять недель.

Я замираю.

— Что?

Бейтман какое-то время молчит, и хотя я благодарна ему за то, что он продолжал приходить, я не могу представить, чтобы кто-то другой поступил так же. Какого хрена происходит с моими родителями?

— Прости. Это не твоя проблема, — говорит он мне, — но я не могу до нее дозвониться, и с меня хватит. Мне нужно идти.

На сегодня или насовсем? Я тяжело выдыхаю.

— О... хорошо. Я уже еду.

— Спасибо, детка.

Я вешаю трубку, оббегаю стойку и достаю свою сумку.

— Заказ готов! — кричит Мариетт.

Я набираю маму. Я не волнуюсь, но если она на пути домой, то я смогла бы остаться и хотя бы закончить свою смену. Звонок переходит на голосовую почту; я сбрасываю и тут же набираю отца, который, как я знаю, не ответит.

— Крисджен! Заказ готов!

Я жду сигнала автоответчика, сжимая телефон в руке, и отворачиваюсь от посетителей за стойкой.

— Обещаю тебе, — цежу я сквозь зубы на автоответчик отца, — однажды ты не сможешь выйти из своего блядского дома, не услышав моего имени. Ты еще пожалеешь о том, что я родилась на свет.

Я вешаю трубку, сую телефон в карман и беру рюкзак. Я не виню маму. Она всегда платила Бейтману, и если сейчас она не может этого сделать, то только из-за того, как с нами поступил отец.

Мне не нравится, как она справляется со многими вещами. У нее есть что продать. Дом. Ее драгоценности. У нее есть варианты.

И да, попытки подложить меня под кого-то — это отдельный разговор, но, по крайней мере, моя мама умеет выживать, и ничего этого не случилось бы, если бы отец не бросил нас без единого цента.

Я швыряю фартук в корзину для белья, когда Саммер останавливается рядом со мной.

— С тобой всё в порядке?

— Мне нужно идти, — я даже не смотрю на нее. — Мне правда очень жаль. Я постараюсь отработать в другой раз.

— Ты должна сегодня стоять за баром, — огрызается Арасели.

— Можно мне салфеток, пожалуйста? — кричит кто-то.

А следом звонок:

— Заказ готов!

— Серьезно? — умоляет Саммер. — Только не сейчас. У нас запара.

— Я должна, — говорю я новенькой. — Это экстренная ситуация. Знаю, я отстойно поступаю. Прости.

— Иди, — говорит мне Мариетт. — Всё нормально. Увидимся завтра.

Я бросаю на нее благодарную улыбку. Затем снова смотрю на Саммер, игнорируя Арасели.

— Я у тебя в долгу. Обещаю.

— Ага, еще в каком.

Я слегка смеюсь и замечаю пакет навынос под мармитом. Хватаю его.

— Я возьму это, — говорю я Мариетт.

Мейкона не было дома в обед, но полчаса назад мы видели, как подъехал его пикап. Мариетт, вероятно, подумала, что он проголодается.

Я выбегаю из ресторана и направляюсь к дому Йегеров. На самом деле, я не сказала Мариетт, что вообще не уверена, вернусь ли. Если Бейтману не заплатят, он не придет, и мне придется сидеть дома. Что, черт возьми, будет, если я поеду в колледж в январе?

Я сворачиваю направо, в гараж, и нахожу Далласа, Мейкона, Трейса и Арми — все они копаются в старом «Кадиллаке». Золотом, про который все знают, что он принадлежит мэру Сент-Кармен.

Поразительно, как долго Йегерам удается выживать, делая себя полезными нужным людям. Враги общества, но друзья в частной жизни.

— Мне нужно уйти пораньше, — говорю я Мейкону. Он сидит за верстаком, осматривая что-то, похожее на деталь из-под капота. — Я не смогу сегодня подменить на баре.

Он медленно крутит отвертку; болт со звоном падает на стол.

На фоне играет «Careless Whisper» группы Seether.

Мейкон не отвечает.

— Что случилось? — спрашивает Арми.

Мейкон берет шуруп, потирая глаза.

Я изучаю его.

— Н-ничего, — отвечаю я Арми.

Я сдвигаюсь в сторону, пытаясь заглянуть Мейкону в глаза. Мешки под ними стали еще темнее; я ставлю еду прямо перед ним, чтобы он ее увидел. С ним всё в порядке?

Мой телефон снова звонит, и я беру трубку, не глядя.

— Ты где? — спрашивает Марс.

— Я иду, — объясняю я. — Скоро буду.

— Хорошо.

— Ладно. Пока.

— Завтра вернешься? — спрашивает меня Арми.

Я встречаюсь с ним взглядом; его беспокойство застает меня врасплох. Меня ведь так легко заменить.

Я качаю головой.

— Не знаю. Я...

— Нам нужно знать, — обрывает меня Даллас.

Я начинаю пятиться к двери.

— Я постараюсь.

— Не утруждайся, — отвечает он, снова ныряя под капот. — Тебя можно заменить. Дюжиной девчонок, которые не принесут мне остывший чизбургер.

Арми бросает на него свирепый взгляд.

— Мои чизбургеры всегда в порядке.

— Наверное, потому что она хочет переспать с тобой следующим.

Мейкон вставляет жало отвертки в болт и, не моргая, медленно его крутит.

Он выскальзывает из паза. Он снова его вставляет.

Вдыхает.

Затем выдыхает.

Вдох. Выдох.

Небольшой поворот инструмента.

Еще один небольшой поворот.

Вдох. Выдох.

Арми продолжает:

— Хватит обращаться с ней как с дерьмом.

— Она знает, как давать сдачи.

Желваки на скулах Мейкона приходят в движение.

— Даллас, заткнись, — наконец вмешивается Трейс.

Мейкон сжимает отвертку. Костяшки его пальцев белеют. Его рука дрожит.

В животе всё сжимается. Он вообще понимает, что мы здесь?

— Да брось, — Даллас не унимается, вразвалочку подходя ко мне. — Куда делся тот огонь, который у тебя был для Айрона?

— Оставь ее в покое, — рычит Арми.

Рука Мейкона снова дрожит. И не останавливается. Мой взгляд мечется между его рукой и лицом. Неужели только я это вижу?

Но Даллас продолжает:

— Мы оставим дверь открытой, — дразнит он меня. — Уверен, сегодня ночью ты вернешься.

Я пячусь от него.

— В чем, блядь, твоя проблема? — кричит на него Арми.

Но тут наконец раздается тихий голос:

— Иди позаботься о своей семье, Крисджен.

Я поворачиваюсь на этот шепот. Все взгляды устремляются на Мейкона; он трет глаза большим и указательным пальцами. Вероятно, я единственная, кто это видит. То, как они слезятся.

— Мариетт возьмет тебя обратно, когда только захочешь, — говорит он хриплым голосом.

Его братья настороженно смотрят на него, когда он встает и отходит от стола.

— Мне сказать Мариетт, чтобы она отказывала посетителям? — спрашивает его Арми.

— Да скажи ей вообще закрыть на хрен двери до конца дня, мне плевать.

Даллас отступает, когда его брат проходит мимо, а Трейс вылезает из-под капота, глядя на него. Кажется, все наконец заметили то, что я увидела еще несколько минут назад.

— А теперь проваливайте, — рявкает на них Мейкон. — Все вы. Живо.

Я пячусь к выездным воротам, его братья следуют за мной и поспешно выходят, прежде чем Мейкон нажимает кнопку, и ворота начинают опускаться. Снова запирая его в одиночестве.

Я медленно иду к своей машине, пока парни разбредаются по улице.

— Убейте, не понимаю, почему мы не можем найти работников без гребаных детей, за которыми нужно ухаживать, — ворчит Даллас позади меня.

Что-то не так. Как они могут этого не видеть?

Дело в Айроне? Или...

Но я просто сажусь в машину и на секунду замираю; по щекам начинают течь слезы, и я не знаю почему. Всё меняется.

Залив не должен меняться, но это происходит.

Он выглядит так, будто умирает.

Лив уехала. Айрон уехал.

Мейкон...

8

Трейс

— Кажется, я помню, как Мейкону пришлось бросить работу, чтобы вернуться домой и растить тебя, — говорит Арми Далласу.

Крисджен уезжает, и я смотрю вслед ее машине, пока она не скрывается за деревьями. Какого черта она делает? Я замутил с ней не потому, что думал, что избавлюсь от нее, когда она уедет в колледж этой осенью. Я замутил с ней, потому что она горячая и с ней весело.

Но она не должна всё еще быть здесь. У нее есть выбор. Почему она выглядит так, будто барахтается на одном месте?

— Хватит быть блядским трусом, — говорит ему Арми, — и начни вымещать свою злость на тех, кто этого действительно заслуживает.

— Я не могу.

— Оставь ее в покое.

— Но я еще не добился от нее никакой реакции.

Я делаю вдох; сегодня мои плечи кажутся тяжелее.

Арми вторгается в личное пространство Далласа.

— Ты уделяешь ей чертовски много внимания для того, кто вроде как должен ее ненавидеть.

Но Даллас не отступает.

— Ты не страшный.

Не то что Мейкон, имеет в виду он.

— Ты высасываешь из меня все силы, — почти шепчет Арми, и я слышу усталость в его голосе, когда он говорит с Далласом. — Находиться рядом с тобой стало просто невыносимо, и если ты не собираешься рассказать мне, что не так, чтобы я мог помочь, тогда тебе нужно просто заткнуться. Иначе тебе не придется беспокоиться о Мейконе, потому что прямо сейчас именно я хочу свернуть твою блядскую шею.

— Значит, «Tryst Five»? — дразнит Даллас.

Но Арми парирует:

— Нет, всё еще «Tryst Six». Ты полагаешь, что незаменим. Будут и другие Йегеры.

Я не могу сдержать легкой улыбки. Никто из нас не может справиться с Далласом, кроме Мейкона, да и у того это получается только потому, что большинство из нас не до конца уверены, что Мейкон его действительно не убьет. Похоже, Арми наконец-то учится быть лидером.

Даллас ничего не отвечает, просто плюет на землю и запрыгивает в один из пикапов. Он уезжает в противоположную от Крисджен сторону, к болотам, а я не смотрю, куда направляется Арми.

Я достаю телефон, всё еще глядя вдаль, пока Клэй не берет трубку.

— Привет, — отвечает она.

— Что происходит с Крисджен? — спрашиваю я.

— А?

Я жду, слышу автомобильный гудок и понимаю, что она в машине.

Крисджен не из тех, кто что-то скрывает. Не то что моя семья. Если что-то не так, Клэй в курсе.

Наконец она вздыхает.

— Ее отец ушел. Где-то восемь месяцев назад.

Кажется, я это знал. Возможно, она намекала об этом вскользь. Наверное, я был пьян или типа того.

— Он забрал все деньги, включая ее фонд на колледж, — говорит мне Клэй. — Вот почему она не участвовала со мной в бале дебютанток прошлой весной. Она не могла себе этого позволить. Он начал новую жизнь в миле отсюда, на Бэрони-лейн, со своей любовницей, и не будет выплачивать алименты на детей, пока...

— Пока?

Она прочищает горло, вероятно, нервничая из-за того, что выдает чужой секрет, но со мной она знает, что это безопасно.

— Пока не узнает, что все дети от него, — объясняет она. — Марс выглядит...

Я киваю, заканчивая за нее:

— Не так, как Крисджен и Пейсли...

Иисусе Христе . Какой блядский мудак. У него больше денег, чем ему когда-либо понадобится, и, по крайней мере, он знает, что Крисджен — его дочь.

Я бы хотела, чтобы у вас были все деньги мира, о которых вы только мечтали, чтобы вы поняли, что это не выход.

Вся та ссора с Айроном теперь обретает больше смысла. И каков план ее матери по заботе о детях?

— Он оставил миссис Конрой дом, — объясняет Клэй, — машины и ее драгоценности, которые она может продать, но не станет.

Потому что она потратила хренову тучу времени на то, чтобы накопить на эту жизнь.

— И я слышала... — Клэй замолкает, и я слышу, как она глушит двигатель.

— Что? — настаиваю я.

Она медлит, выдыхая.

— В общем, Крисджен мне этого не говорила, но сегодня утром звонил мой отец, и... — говорит она.

Я напрягаюсь в ожидании.

— Некоторые мужчины в клубе передавали друг другу по кругу старую фотографию Крисджен? — она понижает голос, словно кто-то может услышать ее в машине. — Ту, что она, вероятно, отправила Майло еще когда они встречались в старшей школе, и он, как мудак, не стал держать это при себе. Джером Уотсон говорит, что она будет его. Ее мама, судя по всему, настаивает на этом, потому что он богат, и...

И она не может продать свои драгоценности, но может продать дочь. Да уж, пиздец.

— На том фото она была несовершеннолетней, Трейс, — объясняет Клэй. — Мой папа звонил ее маме. Звонил ее папе. Никто не отвечает. Он дождался, пока Уотсон выйдет на парковку, и разбил ему в кровь нос.

Серьезно? Хех.

— Мой папа знает Крисджен с пеленок, понимаешь? Он был очень расстроен.

— Ни о чем не беспокойся, — говорю я ей. — Скажи своему папе, чтобы он тоже не переживал. Дальше мы сами разберемся.

— Мы?

Я вешаю трубку, направляясь к дому. Мне нравится Крисджен. Всегда нравилась. Она мила с людьми, и я не хочу, чтобы это разрушили, потому что, думаю, именно это меня в ней и привлекло. Мы оба так и не повзрослели, но если в моем случае это выглядит просто жалко, то в ее — вселяет надежду.

Я захожу на кухню как раз в тот момент, когда Арми достает из морозилки куриные наггетсы. Я выхватываю у него из рук пакет и забрасываю его обратно.

— Бери Декса, — говорю я ему. — Поехали.

— Куда?

— Увидишь, — говорю я. — Возможно, это оно. Пошли.

Мы с Крисджен трахались как минимум двадцать раз, но я ни разу не был у нее дома. Я знаю, какой это дом, и проезжал мимо него миллион раз, но Конрои нанимают других людей для ландшафтных работ, а когда мы мутили, Крисджен никогда не хотела делать это у себя.

Что было логично. Меня можно было увидеть со Святой. Ее родителям нельзя было видеть ее с Болотным.

Арми паркуется, и я иду по длинной подъездной дорожке к ее дому, поначалу избегая входной двери. Здание в стиле испанского возрождения имеет черты, схожие с моим домом: глиняная черепица, оштукатуренный фасад, окна со свинцовыми переплетами и деревянная входная дверь. Но ее дом белый, в отличном состоянии, и по ее соцсетям я знаю, что на заднем патио у нее есть огромный Т-образный бассейн, площадь которого не уступает этому чертовому дому. По крайней мере, так это выглядит в инстаграме.

Я замечаю, как она пересекает комнату перед окном, перешагиваю через клумбу и стучу по стеклу. Она резко оборачивается, затем видит меня. Я коротко киваю и направляюсь к двери.

Понятия не имею, дома ли ее мать, но не думаю, что она обычно бывает дома. В любом случае, лучше бы с ней не сталкиваться.

Крисджен открывает дверь, и я захожу, не дожидаясь приглашения.

— Привет, — говорю я, оглядывая сияющий вестибюль. На потолке висит зеркало. В вестибюле. Я качаю головой.

— Что случилось? — я слышу удивление в ее голосе.

Я поворачиваюсь к ней, в этот момент заходит Арми, его ребенок наполовину свисает у него с плеча.

— Дети уже ели? — спрашиваю я ее.

— Как раз собираются.

Она изучает меня так, словно я собираюсь нассать у нее дома.

Я резко разворачиваюсь и направляюсь в гостиную — или в одну из них, по крайней мере.

— Что ты готовишь? — кричу я.

Но слышу только ее крик у себя за спиной:

— Эй!

Слишком поздно. Я уже замечаю кухню слева от себя и направляюсь к дверному проему.

— Здесь вкусно пахнет, — бросаю я.

— Здесь пахнет ею, — добавляет Арми.

Пейсли и Марс сидят за кухонным островом, но мы никогда официально не знакомились.

Крисджен несется за мной, ее голос летит мне в спину.

— Какого хрена вы, парни, делаете?

Но тут я останавливаюсь, морща нос и поворачиваясь к Арми.

— Чувствуешь этот запах?

Он неуверенно кивает.

— Брокколи.

Я беру тарелку, стоящую перед девочкой, и осматриваю это дерьмо, которое популярно в домах, где есть женщины. Слава богу, Мейкон вычеркнул эту херню из меню в тот же день, как взял всё в свои руки. Единственное зеленое, что я ем, — это халапеньо.

— Крисджен, что ты делаешь с этими детьми? — я смотрю на малышку. — Ты хочешь это есть?

Но вместо нее ученик средней школы рядом с ней стягивает наушники.

— Вы кто такие? — спрашивает Марс.

Мне нравится его хмурый вид. Он защитный.

Я беру сэндвич с сыром с тарелки Пейсли и откусываю.

Масло тает на языке, и мои вкусовые рецепторы, блядь, взрываются.

— А это и правда неплохо, — говорю я Арми.

Внутри ветчина, а сыр снаружи хлеба. Странно, но безумно съедобно.

Крисджен упирает руки в бока.

— Это крок-месье.

— Крок-кто? — пытаюсь спросить я, но мой рот набит, и она лишь закатывает глаза.

Арми забирает его у меня.

— По мне, так похоже на ветчину с сыром, — он откусывает приличный кусок, его брови взлетают вверх, и он одобрительно кивает мне.

— Разве мы недостаточно навиделись друг с другом? — спрашивает Крисджен.

Но я смотрю на детей.

— Ребята, хотите мороженое на ужин?

Пейсли кивает так сильно, что ее голова чуть не отваливается.

Но Марс настроен скептически.

— Вы Йегеры, — говорит он. Затем смотрит на Арми. — Ты Мейкон?

— Это Арми, — говорит Крисджен брату, а затем указывает на меня. — А это Трейс.

— Пошли, — я направляюсь к двери. — Обувайтесь. Мы будем делать сандей.

— Ура! — кричит девочка.

— Трейс! — возмущается Крисджен, но я ее игнорирую.

Я забираю Декса у брата и кружу годовалого малыша над головой, показывая дорогу, пока дети спрыгивают со своих стульев и идут следом.

— Это твой сын? — спрашивает Пейсли, когда мы выходим за дверь.

— Это? — я протягиваю ей ребенка. — Я нашел его на улице. Он не твой?

Она запрокидывает голову, хихикая:

— Не-е-ет!

Я слышу, как Крисджен рычит позади меня, и наконец слышу, как она запирает входную дверь и идет следом.

Мы с Арми пристегиваем детей в машине, и я смутно слышу какое-то ворчание позади себя, но Крисджен забирается внутрь, и мы трогаемся.

Ехать недалеко. На самом деле, мы едва ли покидаем ее район.

Мы поворачиваем направо, поднимаемся на холм, что довольно необычно для Флориды, а затем сворачиваем налево; взору открываются зажженные газовые фонари по обеим сторонам улицы.

Под кожей разливается гудение. Как и всегда, когда я сюда приезжаю.

Кроны деревьев нависают над тротуарами, мягкое свечение фонарей освещает легкий туман, из-за чего мне кажется, что я нахожусь совершенно далеко от Саноа-Бэй. Далеко от Сент-Кармен.

Помню день, когда я впервые работал на этой улице, и хотя тогда она была красива, это ничто по сравнению с тем, как она выглядит ночью.

Как будто в каждом доме есть мама, а на подоконнике остывает яблочный пирог.

Арми останавливается перед коттеджем 1930-х годов в тюдоровском стиле из белого камня с потертостями, которые очаровательно обнажают естественный коричневый цвет под ними. На втором этаже под самым коньком крыши виднеется одинокое окно, а ставни, очевидно, перекрашивались снова и снова на протяжении целой сотни лет.

Зеленую входную дверь украшает дверной молоток, который, как я знаю, сделан в виде совы, и в отличие от большинства домов с квадратными окнами, здесь стекла сводчатые.

Деревья возвышаются по обе стороны дорожки к парадной двери, но Арми заезжает на подъездную аллею и сворачивает к задней части дома, чтобы скрыться из виду.

— Что мы делаем? — спрашивает Крисджен.

Но я не отвечаю.

— Идем, — говорю я детям, открывая свою дверь.

Пейсли копошится, пытаясь отстегнуть ремень безопасности. Марс идет за мной.

Я прохожу мимо боковой двери и иду к передней части дома, желая, чтобы Крисджен увидела его именно таким. Достав ключи, я отпираю дверь и распахиваю ее, отступая в сторону, чтобы впустить остальных.

Дети вбегают внутрь, за ними Арми с Дексом, а Крисджен бросается за братом и сестрой.

— Стойте! — кричит она. — Нет.

Но я тяну ее назад и подхватываю на руки.

Она брыкается, хмуро глядя на меня.

— Что ты делаешь? — выплевывает она. А затем кричит: — Марс! Пейсли!

— С ними всё будет хорошо.

— Ты присматриваешь за домом? — спрашивает она меня. — Откуда у тебя ключ?

Я улыбаюсь и заношу ее внутрь на руках, как невесту, отчасти заводясь от того, какой стервозной она стала с тех пор, как перестала со мной спать.

— Отпусти меня, — ноет она.

— Нет.

— Чувак, — ругается она. — Давай же. Они что-нибудь разобьют. Мне нужно увести их отсюда.

Наверху раздается тяжелый топот ног — дети исследуют коттедж, а я не включаю свет, чтобы не привлекать внимание соседей к тому, что здесь кто-то есть, хотя не должен.

Она ерзает в моих объятиях, и я снова приподнимаю ее, перехватывая поудобнее. Забавно. Когда она была сверху, то никогда не казалась такой тяжелой.

— Мне никогда особо не нравился твой дом, — я слегка пинаю дверь позади себя, закрывая ее. — Или дом Клэй, да и большинство домов на этой стороне железнодорожных путей.

Я иду налево, спускаюсь на две ступеньки по паркетному полу в гостиную, где красуется кирпичный камин. Хозяин, вероятно, включает его только вместе с кондиционером, чтобы хоть как-то вынести жару ради капли атмосферы.

— Твой дом слишком утонченный, — говорю я ей. — Слишком холодный.

Запах кирпича, кожи и женских духов, вероятно, всё еще витающий над мягкими креслами с высокой спинкой с прошлого приезда хозяев, наполняет мои легкие, и я не могу представить, чтобы здесь могло жить больше двух человек.

Двое людей, читающих в этих креслах. Смеющихся за бутылкой вина. Ужинающих, принимающих ванну в старой ванне наверху, слушающих пластинки и всегда способных услышать друг друга. Никогда не вынужденных кричать или говорить громче шепота. Никаких ссор. Ничего не бьется.

— Но этот дом... — задумчиво произношу я, оглядываясь вокруг. — Здесь я мог бы жить.

Я чувствую, как она пялится на меня, и уверен, что она гадает, не пьян ли я, потому что считает меня неспособным оценить какой-либо другой декор, кроме пирамид из пивных банок и самурайских мечей. Конечно, у меня в комнате дома действительно есть два самурайских меча.

Я прохожу глубже в комнату, и она обвивает рукой мою шею, чтобы удержать равновесие.

Я несу ее мимо книжных шкафов из красного дерева и старинной вазы на пьедестале в углу.

— Я бы хотел когда-нибудь открыть свое дело, — говорю я ей. — Место, куда люди будут приходить посидеть и поболтать за кружкой пива.

— Вроде бара?

— Паб, — возражаю я.

— А есть разница?

— Да, разница есть, — я хмуро смотрю на нее сверху вниз. — Бар — это попойка и драмы. А паб — это... — я замолкаю, оглядывая комнату, словно искомое слово написано на стенах. — Сообщество. Место, где ты чувствуешь себя как дома.

Отсюда и название pub. Public house — общественное заведение. Это место для встреч.

— Уютное место, — продолжаю я, — где музыка играет не слишком громко, а еда вкусная. Атмосфера такая, словно ты находишься в книге. Камин и повсюду дерево: мебель, барная стойка, стены.

Я оглядываю гостиную; ее тело под моими пальцами теплое. Она мягкая. Особенно в бедрах, и мне это нравится. Я могу нащупать ребра на ее спине. Раньше я этого не замечал.

Я слегка улыбаюсь, продолжая:

— Посетители всё равно что друзья, и это мое место. Какое-то сонное место, за исключением вечеров субботы, когда играет живая музыка и полы трясутся, пока все подпевают. Люди, с которыми можно поговорить. Люди, которые рады там находиться. Рады видеть тебя. Вот такая работа мне бы понравилась, — я смотрю на нее. — А потом я бы возвращался в тихое место. Куда-то вроде этого, что тоже было бы моим, где я один и...

Я ловлю ее голубой взгляд.

— Куда-то, где я один и...

И мне не нужно улыбаться, если я этого не хочу.

Но вслух я этого не произношу.

— Мейкон не захотел бы ничего этого слушать, — признаюсь я. — Того, что иногда я хочу уехать. Он чуть не убил себя, пытаясь сохранить нашу семью. Даллас обосрал бы мою мечту, а Арми и Айрону ни к чему мое нытье. Ты единственная, кому я это рассказал.

Она смотрит на меня, и я умолкаю.

Сделал ли я всё как-то странно?

Не уверен, зачем я ей это рассказал.

— Не думаю, что когда-либо держал тебя вот так раньше, — дразню я.

— У нас были не те отношения.

Это да. Мы вместе ели. Еда навынос по пути ко мне. Иногда завтрак на следующее утро. Вероятно, это один из самых длинных разговоров, которые у нас когда-либо были. Разговоры — это не то, для чего мы были нужны друг другу.

— Я рад, что ты ушла из моей спальни в ту ночь, — я ставлю ее на ноги. — Думаю, каждому нужно время, чтобы понять, чего он хочет и чего стоит. Некоторые люди годами довольствуются чем-то, просто потому что это лучше, чем ничего, пока однажды мы, наконец, не понимаем, что на самом деле это не так. Ничто — это лучше, чем неправильное.

Неправильные вещи убивают нас изнутри.

Она стоит и всё еще смотрит на меня снизу вверх, но ее рука так и не покинула моей шеи.

— Это зимний дом, — наконец объясняю я, указывая на дом. — Фред Коркоран с женой приезжают сюда из Бостона каждый ноябрь перед Днем благодарения, но пару дней назад я видел здесь кое-кого из персонала: они убирались, стирали простыни и заполняли холодильник, готовясь к их приезду.

Я беру ее руку в свою и веду за собой, обратно в вестибюль, к кухне.

— Пару лет назад мне дали ключ, чтобы я приглядывал за их котом, когда они уезжали на выходные, — говорю я ей через плечо, — и так и не попросили его вернуть, так что...

— А здесь нет системы сигнализации?

— Полагаю, они решили, что при патрулировании района охраной она им не нужна.

— И, конечно, ты можешь свободно приходить и уходить, — говорит она скорее себе, чем мне.

Как ландшафтный дизайнер — абсолютно. Никто и глазом не моргнет, если мой пикап будет стоять на улице. Или прямо на этой подъездной аллее.

Она останавливается и поворачивается ко мне.

— Ты бы правда жил здесь один? Вечно?

Кажется, это так не похоже на меня. Я же всех люблю, так?

Я закидываю руку ей на шею.

— Думаю, именно поэтому ты мне так сильно понравилась, — говорю я ей вполголоса. — Ты кажешься одинаковой, независимо от того, находишься ты среди людей или нет. Ты никогда не прячешь настоящую себя.

А я прячу. Очень часто.

Она приоткрывает рот, словно хочет что-то спросить, но я просто смеюсь, натягивая на лицо улыбку.

— Это всего лишь фантазия, Крисджен. Я никогда не покину Залив. Разве что съезжу в Орландо, — добавляю я. — Я бы очень хотел побывать в Диснейлэнде. Ты там была?

— А?

Конечно, она была. У них там, наверное, есть собственная квартира.

Мы заходим на кухню; свет из холодильника освещает лицо Арми, когда он достает мороженое из морозилки. Дети сидят за островом, и я начинаю доставать топпинги из шкафчика, зная, где что лежит.

— Вы здесь живете? — спрашивает мальчик. — Я думал, вы все живете в трейлерах или типа того.

— Марс... — отчитывает его Крисджен.

Но я киваю.

— Да, живем. А сюда мы просто проникли со взломом, — затем я наклоняюсь к Пейсли, прикладывая палец к губам. — Тсс...

У нее округляются глаза.

— Они не живут в трейлере, — говорит Крисджен брату, доставая кружки и ложки.

Я снимаю крышку с мороженого и начинаю накладывать.

— Мы живем в гигантском...

— Потрясающем... — добавляет Арми.

— Невероятном... — отмечает Крисджен.

— Ветхом... — говорю я Марсу.

— И гниющем... — шутит Арми, но не совсем.

— Особняке, — я плюхаю шарик мороженого в кружку.

Арми проходит позади меня, хватая своего ребенка, который лезет через столешницу.

— Там дыры в стенах, — говорит он.

— Протекающая крыша, — продолжаю я.

— Но зато на кухне идет дождь, — Крисджен ухмыляется, — и это по-своему круто.

— Там нет центрального кондиционирования, — говорю я детям, — а вода на вкус как грязь.

— А на заднем дворе валяются кости, — говорит Арми, — потому что каждое животное в радиусе десяти миль приходит к нашему дому умирать.

Марс смеется, съедая ложку мороженого.

— Во время грозы отключается свет, — рассказывает им Крисджен, — и дом всегда звучит как скрипучая ставня и пахнет утренним туманом и старым деревом.

Арми смотрит на нее через плечо; Декс пытается вырваться из его хватки.

— Полы из керамической плитки красивого красно-оранжевого цвета, а ступеньки кривые, как в домике доктора Сьюза, — она улыбается сама себе, готовя сандей для Пейсли. — Потому что они годами терпели всех мальчишек Йегеров и всех людей до них, которые бегали и топали по ним вверх-вниз и передвигали по ним мебель...

Румянец на ее щеках становится ярче с каждым словом, и я встречаюсь взглядом с Арми; мы оба замолкаем.

— И детей, которые учились по ним ползать, — продолжает она, — а на одной из ступенек посередине есть тонкая дыра длиной около трех дюймов, из-за которой я всегда боюсь посадить занозу, но я надеюсь, что ее никогда не заделают.

Я знаю эту ступеньку.

Она действительно любит наш дом, не так ли?

— А почему ты не хочешь, чтобы ее заделали? — спрашивает Пейсли.

Но Крисджен не отвечает сестре. Потому что красота в мелочах, а характер в изъянах, и этому нельзя научить или объяснить на словах — это нужно понять самому.

Я никогда не любил свой дом, но Крисджен видит его волшебным.

Арми опускает глаза, когда Декс шлепает его рукой, и я заканчиваю раскладывать мороженое.

— А как вы видите, если в грозу выключается свет? — спрашивает девочка у Крисджен.

Но я бросаю ложку для мороженого и отвечаю:

— А вот так!

Я ныряю вниз, просовываю голову между ног ее сестры и взваливаю Крисджен себе на плечи, высоко в воздух.

— Трейс!

Я прикладываю ладони Крисджен к своим глазам и слышу звонкий смех малышки.

— Не разбейте ничего, — ворчит Арми.

Я вытягиваю руки, вслепую нащупывая холодильник.

— Ничего не обещаю.

Открываю дверцу и достаю небольшой пластиковый контейнер с чем-то, чего не вижу.

— Так, это мороженое?

— Н...

— Ага! — смеется Крисджен. — Именно оно.

С другой стороны острова раздается еще больше хихиканья.

Я открываю крышку и начинаю накладывать порции в кружку.

— Крисджен! — кричит Пейсли.

Но ее старшая сестра лишь шипит:

— Тсс.

— И немного посыпки, — напеваю я, хватая что-то на ощупь похожее на оливковое масло. — Обязательно нужна посыпка!

— О нет, — стонет Пейсли.

Я слышу, как она хлопает себя ладонью по лбу.

— А теперь мне нужен шоколадный сироп, — я тянусь вправо, нащупывая емкость.

— Нет, не там, — говорит мне Крисджен, всё еще закрывая мне глаза. — Левее. Еще. Еще. Вот.

Я хватаю то, что, как я уверен, является мельницей для перца.

— Крисджен, но...

— Тсс, я знаю, что делаю, глупышка, — говорит она Пейсли. А затем командует мне: — А теперь крути.

Я улыбаюсь, радуясь, что снова слышу этот легкий тон в ее голосе.

— Ммм, это будет так вкусно, — воркую я. — Жду не дождусь.

Нащупываю ложку, опускаю ее в кружку и зачерпываю полную ложку.

— Фу-у-у, — стонет Марс.

Пейсли хихикает, ожидая, пока я положу это в рот.

— Я не могу на это смотреть, — наконец говорит Марс, и я слышу, как его стул скрежещет по полу.

Я кладу в рот огромную ложку сметаны и давлюсь, притворяясь, что меня сейчас стошнит, в то время как малышка начинает истерически смеяться.

Я кренюсь в сторону, и Крисджен начинает падать, издавая смесь смеха и крика, когда ее руки отпускают мои глаза.

Я пытаюсь ее поймать, но она заваливается набок и падает прямо в объятия моего брата. Он держит ее, и они оба секунду смотрят друг на друга.

— А вот и она, — произносит он; мы оба явно рады снова видеть ее улыбку.

Мы несем свои сандеи за стол, в то время как Марс исчезает наверху, а Пейсли играет с Дексом в вестибюле.

— Спасибо за это, парни, — говорит Крисджен, ставя свою кружку на стол. — Я просто не хочу быть обузой для Мариетт или Мейкона. Из-за моих родителей и их проблем...

Но ей не нужно ничего объяснять.

— Вот так Залив и выживает, несмотря на все его трудности, драки и шум, — говорю я ей. — Мы никогда не считаем, что должны справляться со всем в одиночку.

И ей тоже не придется.

Я вдыхаю прохладный воздух; ради одного только центрального кондиционера, возможно, стоило бы жениться на ней и переехать сюда.

— Мне нравится твоя комната.

Мы лежим поверх ее кровати, полностью одетые, и незнакомая территория заставляет меня чувствовать себя немного не в своей тарелке. Каждый раз, когда она покидала мою постель этим летом, я ни разу не задумывался о том, где она спит. Довольно трудно представить ее в этом доме. Здесь всё бело-золотое, чистое и холодное. За исключением ее комнаты. Стены нежно-голубые, а над кроватью висит балдахин, потому что Крисджен всегда говорили, что она принцесса.

Я перекатываюсь на нее, наполовину навалившись на ее тело, и зарываюсь лицом в белое одеяло, которое кажется голубым в лунном свете.

— И эта кровать, — задумчиво тяну я. — Она пахнет ликованием и девичьей кожей.

Я утыкаюсь ей в шею, нежно покусывая.

Она смеется и отталкивает меня.

— Хватит.

Я ложусь на спину, устраивая ее голову на сгибе своей руки, и смотрю на нее.

— Я могу лучше.

Я не уверен, имею ли в виду секс или что-то еще, но она просто улыбается.

— Не сомневаюсь. Когда это будет кто-то, кого ты по-настоящему полюбишь.

Я не был уверен, что действительно хочу секса сегодня вечером, но теперь хочу.

Она смотрит на меня снизу вверх, и я не отвожу взгляд, впрочем, ничуть не разочарованный. Иногда я устаю от того, что меня трахают.

Арми отвез Декса домой час назад, а я остался с ней, просто потому что не хотел возвращаться домой. Она не задавала вопросов, когда я лег на ее кровать. Нам нужны друзья. Нам обоим.

— Ты злишься на меня? — спрашивает она, не разрывая зрительного контакта.

Нет. На самом деле, я просто благодарен ей за то, что она знает: я не такой тупой, как считают все мои родственники и друзья. Я понял, что она собирается переспать с Айроном, как только она появилась на вечеринке.

Но я шепчу:

— Тебя это волнует?

— Да.

Я не могу сдержать легкой улыбки.

— А ты на меня злишься? — спрашиваю я.

— Нет.

Я крепко обнимаю ее, всё еще глядя на нее сверху вниз. Не знаю, почему я никогда не делал этого с ней раньше. Это приятно.

— Ты скучаешь по нему? — спрашивает она.

Я выдыхаю и перевожу взгляд в потолок.

— Я не знаю.

Я чувствую ее взгляд на себе и неловко ерзаю. Мейкон, Даллас, Арми... мы не затрагиваем эту тему. Айрон уехал. Разговоры не помогут.

Скучаю ли я по нему?

— В смысле, я люблю его и надеюсь, что с ним всё в порядке, но... — я качаю головой, подбирая слова. — Это чувство, будто я чего-то жду — или что чего-то не хватает — было всегда. На самом деле я не чувствую себя как-то иначе, чем два месяца назад, когда Лив уехала в колледж, или восемь лет назад, когда умерли мои мама и папа, — я сжимаю ее руку. — Кажется, мне всегда кого-то не хватало.

Я чувствую, как она медленно придвигается так близко, как только может, прижимаясь ко мне.

Она мне нравится.

Я не могу быть Мейконом или Арми. Не могу быть Лив. У меня такое чувство, будто у меня нет времени учиться новому. Нет пространства, чтобы запнуться. Нет права на ошибку. Для них я глупый. Я это знаю. Знаю, что потерплю неудачу, если когда-нибудь по-настоящему попытаюсь, поэтому вместо этого я просто стараюсь быть забавным. Или веселым. Если я смогу сделать атмосферу в доме светлее, возможно, Мейкон поймет, что я существую.

— Я рада, что ты рассказал мне о своей мечте, — говорит она, и ее дыхание проникает сквозь мою футболку. — И знаешь, что странно? Я это вижу. Не то чтобы часть про «жизнь в коттедже». Над этим я всё еще работаю.

Я тихо усмехаюсь.

— Но сиденья барных стульев из лесно-зеленой кожи, — продолжает она. — Мерцание свечей на стенах. Черные кресла честерфилд за столиками, и ты в безупречной синей рубашке на пуговицах за барной стойкой.

— Не в футболке?

— Нет, — она уверенно вздергивает подбородок. — Теперь ты джентльмен. Уважаемый владелец с обширными знаниями об истории виски и разнице между выдержкой в бочках из американского дуба и бочках из французского дуба.

И мне правда нужно всё это знать?

— И прямо на месте есть мини-пивоварня, — продолжает она. — Огромные медные чаны, которые видно через стеклянную стену, и ты называешь свое фирменное пиво...

— Это будет винокурня, спасибо большое, — парирую я. — Ром.

Она улыбается, снова прижимаясь ко мне. Зеленая кожа на барных стульях... Я думал о черной, но зеленая звучит более стильно.

— В моей голове всё всегда становится только лучше, — говорю я. — Более детализировано. Это хорошая мечта.

— Это произойдет.

Я закрываю глаза, готовый уснуть с этой картинкой в голове, но она делает эту штуку — закидывает свою ногу на мою так, что жар между ее бедер прижимается к моему, и я начинаю заводиться.

— Ты абсолютно уверена, что не хочешь заняться сексом? — спрашиваю я. — В смысле, ты могла бы стать тренировкой для той, кого я однажды по-настоящему полюблю.

Она бьет меня ногой с рычанием, и я содрогаюсь от смеха.

9

Крисджен

Трейс спал в моей постели, и мы не занимались сексом. Я всё еще улыбаюсь два дня спустя. Он был таким милым. Никогда раньше не видела его таким.

Если я буду рядом, то когда-нибудь помогу ему открыть этот паб. Я бы правда с удовольствием это сделала.

Я закатываю сушилку с посудой обратно в посудомойку, представляя себе это место.

Я бы гордилась, увидев, как он воплощает эту мечту в жизнь. Очень гордилась. Правда, насчет коттеджа я всё еще не уверена. Он едва ли достаточно велик для семьи. Или для его братьев, если они приедут в гости. Не уверена, что он продумал этот момент до конца.

Я плюхаюсь на стул рядом с рабочим местом повара, забирая фляжку Сантоса, пока он раскатывает тесто для пирогов.

Делаю глоток и морщусь, почувствовав вкус виски. Он приподнимает брови — какая я смелая несовершеннолетняя, да? Но вслух ничего не говорит, просто возвращается к выпечке.

— Дерьмовый выдался день, — я закручиваю крышку и ставлю фляжку на место. — И такой долгий.

— Но держу пари, та пачка чаевых в твоем фартуке совсем не дерьмовая.

Я усмехаюсь. Нет, не дерьмовая . На следующий день Бейтман вернулся к Марсу и Пейсли, так что моя мама, должно быть, как-то ему заплатила, но Арми сказал мне, что если мне нужно уйти в любой момент, то я могу это сделать. Они с этим разберутся.

На патио еще осталось несколько посетителей, но внутри ресторан пуст, если не считать Джессики, которая моет пол. Уже начало десятого. Мне пора домой. Моя мама сейчас наверняка допивает свой третий водка-тоник.

— Как семья? — спрашивает Сантос.

— Грех жаловаться, — я могла бы, но не буду. — А твоя?

— Мой старший хочет стать сантехником, — бормочет он. — Его приняли в Техасский университет A&M.

Впечатляет. Но...

— Не всем обязательно идти в колледж, — напоминаю я ему.

— Легко говорить, когда это чужой ребенок.

Я на мгновение задумываюсь над его словами.

— Справедливо, — соглашаюсь я. — Вернемся к этому разговору, когда речь зайдет о моем ребенке.

— Договорились.

Несмотря на совершенно разные ситуации, он исходит из того же, что и моя мать. Они хотят для своих детей лучших возможностей, но разница в том, что моя мать готова пойти на всё — или заставить меня пойти на всё, — чтобы это обеспечить.

Не уверена, что она позволила бы мне пойти в колледж, даже если бы отец не забрал все деньги.

И я не уверена, что пошла бы туда в любом случае.

Я хочу работать, но лишь для того, чтобы наслаждаться жизнью. Чтобы оплачивать поездки в кинотеатр под открытым небом с Марсом и Пейсли, большие застолья с семьей и друзьями, и милую одежду, чтобы мой муж не сводил с меня глаз.

И чтобы помогать тем, кто в этом нуждается.

Колледж был бы пустой тратой денег. По крайней мере, сейчас. У меня нет никакого желания строить карьеру.

В заднюю дверь врывается тяжело дышащая Айрис.

— Кто-нибудь, помогите мне в баре, пожалуйста! — ноет она, снимая со стеллажа пакеты с ореховой смесью и сгребая их в охапку. — Пришли Торресы с целой толпой. Я сейчас сдвигаю столы, но мне понадобится помощь с приемом заказов.

Сантос заглядывает через мармит, вероятно, пытаясь понять, кто еще здесь остался, потому что я уже отработала двойную смену.

Я колеблюсь долю секунды, но затем говорю:

— Я могу задержаться еще ненадолго.

Меня накрывает чувство вины, но я отмахиваюсь от него. С детьми всё в порядке. Моя мама до сих пор вырастила нас троих без единого смертельного исхода. Я останусь всего на пару часов.

Айрис улыбается, ее плечи расслабляются.

— Спасибо. Пожалуйста, поторопись.

Я быстро набираю сообщение Марсу: Задержусь на работе. Напиши, если что-то случится.

Я встаю, чтобы пойти за ней, но Сантос всовывает мне в руки коричневый бумажный пакет.

— Сначала отнеси это.

Я беру ужин Мейкона; я так и не сказала Мариетт, что он почти никогда его не ест.

И всё же... он продолжает позволять ей присылать его.

Сунув телефон в задний карман, я закатываю рукава своей черной толстовки и выхожу из ресторана, видя свет из гаража в конце улицы.

Я не видела Мейкона весь день, и пикапов парней перед домом тоже не видно. Лучше, когда с ним в гараже Арми или Трейс. Ненавижу оставаться с ним наедине. Я ему не нравлюсь.

Всем остальным я нравлюсь.

Но когда я сворачиваю направо, в гараж, то вижу, что капот моей машины поднят, внутри висит рабочая лампа, а из Bluetooth-колонки на полке играет альтернативная версия «Something in the Way» группы Nirvana.

Но здесь никого нет.

— Эй? — я осторожно прохожу внутрь, заглядывая под машину в поисках ног. Дверь на кухню открыта, и я снова зову: — Эй?

Но он не отзывается. Я тянусь и ставлю пакет на его верстак, но тут слышу крик вдалеке:

— Пожалуйста!

Я замираю, уловив приглушенные всхлипы.

— Нет! — снова вопит мужчина.

Голос не кажется знакомым.

Я перевожу взгляд на заднюю дверь гаража и вижу, что она слегка приоткрыта.

Ступая легко и бесшумно, я направляюсь вглубь мастерской.

— Пожалуйста, просто выпусти меня!

Какого хрена? Я заставляю себя идти дальше, проскальзываю через заднюю дверь и оглядываю бассейн, но никого не вижу. Звук доносится из леса. Я перехожу через террасу, углубляюсь в заросли и вижу свет.

— Пожалуйста, Мейкон, — умоляет мужчина.

В поле зрения появляется Мейкон; он стоит в дверях контейнера. Из тех, что ставят на полуприцепы, без окон и с замком снаружи. Он всегда здесь стоял? Я никогда его не замечала.

Он держит мужчину за воротник; мышцы на спине Мейкона напряжены, а вены на шее вздулись так, что видно даже отсюда. Я делаю шаг, но под ногой хрустит листва; я резко отскакиваю влево, прячась за деревом.

Пульс бешено колотится; я закрываю рот рукой, потому что слишком тяжело дышу.

Мгновение спустя я слышу рычание Мейкона:

— Где еда, которую мы купили твоей семье?

— У Ф-Фишера были друзья, и эм... — мужчина жадно глотает воздух. — Нет, Мейкон, пожалуйста!

Я выглядываю из-за дерева и вижу, как он окунает голову мужчины в бочку, которая, надеюсь, наполнена просто водой.

Мужчина сопротивляется, вцепившись в края бочки и пытаясь вырваться из хватки Мейкона.

Но Мейкон не отпускает его до тех пор, пока сам этого не захочет. Когда он вытаскивает его лицо из воды, я всматриваюсь в парня, пытаясь понять, знаю ли я его. В глубине болот живет много людей, с которыми я еще не встречалась.

— Посмотри на меня, — цедит Мейкон сквозь зубы, снова вздергивая его за рубашку. — Посмотри на меня!

Мужчина тяжело дышит, его ноги подкашиваются.

— У тебя были шансы, — говорит ему Мейкон. — Я был вежлив, затем был строг, но на этом всё. Если ты выпьешь еще хоть раз или потратишь деньги на то, что лишит твоих детей еды, я тебя убью. Я, блядь, убью тебя.

Мужчина всхлипывает:

— Дело не только в выпивке, чувак. Я... в смысле... у меня еще и с наркотиками проблемы.

— Заткнись, — Мейкон снова толкает его в воду.

Мужчина — один из них. Не враг. Мейкон пытается вернуть его на путь истинный. Неужели он действительно может его убить?

Он выдергивает мужчину за воротник, заталкивает в контейнер, и я перебегаю к следующему дереву, а затем к еще одному, пытаясь заглянуть внутрь; но всё, что я успеваю заметить — это футон и свет, который, должно быть, исходит от лампы или чего-то подобного. Мейкон с силой захлопывает дверь и запирает ее, а парень внутри колотит по ней с обратной стороны.

— Пожалуйста! — умоляет он. — Пожалуйста, выпусти меня!

— Три дня, — говорит Мейкон. — Когда это дерьмо выйдет из твоего организма.

— Я не могу остановиться, — он горько рыдает. — Мейкон, я не всегда был таким. Ты меня знаешь. Пожалуйста, мужик. Мне страшно.

Мейкон опирается рукой на металлическую дверь, его голова медленно опускается. Его грудь тяжело вздымается и опускается.

— Мейкон... — продолжает парень. — Мне больно!

В животе всё скручивается в тугой узел, пока я смотрю, как стоит Мейкон Йегер. Его плечи пару раз вздрагивают; его внешняя броня медленно осыпается, когда он позволяет себе ослабить защиту.

Потому что прямо сейчас он не знает, что за ним наблюдают.

— Пожалуйста... — молит парень.

Я моргаю, и по щеке скатывается слеза. Я быстро смахиваю ее.

Он должен знать, что неправильно проведенный детокс может убить человека. Знают ли остальные, что он держит этого парня здесь?

Парень кричит и колотит в дверь, а Мейкон отворачивается и начинает уходить. Его брови сходятся на переносице, а рот слегка приоткрыт, словно ему не хватает воздуха.

Парень не унимается, и Мейкон снова закрывает глаза, как будто единственный способ увидеть что-то хорошее — это не видеть вообще ничего.

Схватившись за край бочки, он погружает руку в воду и плескает ее себе в лицо и на заднюю часть шеи. Он идет к дому, а я огибаю дерево, оставаясь незамеченной.

Но вдруг он останавливается, и я наблюдаю, как он смотрит на оставленную на улице газонокосилку, в подстаканниках которой стоят пара пивных банок. Трейс должен был подстричь газон еще неделю назад. Я осматриваю разросшиеся сорняки и траву. Если он это и сделал, то я этого не замечаю.

И он не убрал газонокосилку. Мейкон проводит рукой по дождевой воде, скопившейся на сиденье.

Черт бы побрал этого Трейса.

Мейкон решительно направляется в гараж, срывает веревку с крюка сбоку от двери и исчезает внутри.

Что-то здесь не так. Мейкон его задушит.

Я иду за ним. Заглядываю в мастерскую, вижу, как он щелкает выключателем, закрывая ворота гаража, и поднимается по трем ступенькам в дом, на кухню. Веревка всё еще у него в руках.

Я колеблюсь.

Трейса нет дома. Перед домом не было никаких пикапов. Что он делает?

Я срываюсь с места, вбегаю в дом и тут же слышу шаги наверху. Медленно поднимаюсь, прислушиваясь на ходу.

С фотографий на меня смотрит их мать, пока я иду вверх. Она повесилась восемь лет назад, через два месяца после смерти мужа.

Но, насколько я понимаю, не его смерть стала причиной того, что она наконец решилась на это. Он просто был тем, кто удерживал ее в этом мире до тех пор, а когда его не стало, она просто не смогла остаться. Триста Йегер.

Последние несколько месяцев Мейкон много пьет. Ничего не ест. Почти никогда не выходит из дома. И мне плевать, если всем остальным это кажется нормальным. Это не так.

Какого хрена Трейс не мог достричь этот газон? Или хотя бы убрать газонокосилку? Ему уже почти двадцать один. Мейкону не должно приходиться постоянно стоять у него над душой.

Я добираюсь до верхней площадки, вижу пар, просачивающийся сквозь щель в двери ванной, и слышу шум душа.

Но свет у него не горит. Что он делает в темноте?

Я бросаю взгляд на соседнюю, закрытую дверь его спальни. Старая комната его родителей.

Она сделала это там. В комнате, где он теперь спит каждую ночь.

Я подхожу к ванной.

С ним всё в порядке. Он всегда был угрюмым. Даже немного пугающим. Никогда не был счастливым. Или улыбчивым. Или разговорчивым.

Я наклоняюсь, пытаясь уловить изменение в шуме воды. Что-то, что подсказало бы, что он моется или намыливает голову, но всё звучит по-прежнему.

Прикладываю руку к деревянной двери, раздумывая, стоит ли приоткрыть ее настолько, чтобы заглянуть, но в этот момент она распахивается, и я резко выпрямляюсь. Мейкон выходит и идет прямо на меня.

Я пячусь.

— Прости, — говорю я. — Извини.

Он смотрит на меня сверху вниз; на его бедрах лишь полотенце, но он еще не мокрый. Душ всё еще включен. Дерьмо. Он знает, что я шла за ним?

— Просто проверяла, здесь ли ты, — я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. — Твоя еда...

Я указываю куда-то в сторону, глядя на него, но сбиваюсь с мысли под его тяжелым взглядом. Он делает шаг ближе, и меня охватывает страх. Я одна в доме с ним.

И у него в контейнере за домом заперт похищенный им человек.

Я опускаю глаза; его свирепый взгляд буквально втаптывает меня в землю.

Но затем... пульс между моими бедрами делает один сильный толчок, и я с шумом выдыхаю весь воздух из легких, едва не издав стон.

Резко развернувшись, я бегу, стараясь не споткнуться на лестнице, пока его взгляд прожигает мне спину. Спускаюсь вниз, хватаюсь за ручку, рывком открываю входную дверь и выбегаю во двор.

Делаю несколько шагов и оглядываюсь: какое облегчение, что он не гонится за мной с этой веревкой, чтобы задушить и затащить мое тело обратно в дом, потому что я увидела слишком много.

Затем я делаю глубокий вдох и через пару секунд закатываю глаза.

Господи. Серьезно, Крисджен? Отличная паранойя.

Слухи есть слухи. Я никогда не видела доказательств того, что он делал и половину из того, что говорят люди, не говоря уже об убийстве. И, возможно, он поступает неправильно, удерживая того человека против его воли на заднем дворе, но он делает это из лучших побуждений. Большинство людей в Заливе не могут позволить себе рехаб.

Это не мое дело.

Должно быть, я выглядела полной идиоткой в его глазах. Страх внезапно улетучился, сменившись смущением. Мне не следовало заходить в дом. Это было глупо.

Он просто выглядел...

Невероятно.

На заднем дворе он выглядел уязвимым. Словно что-то сжимало его изнутри, он был одинок, и всё причиняло ему боль. Словно ему тяжело, и почему мне никогда не приходило в голову, что так оно и есть? Никто не замечает его боли.

Бросив еще один взгляд на дом, где везде погашен свет, я иду к бару, не желая сейчас уезжать.

Но я ускоряю шаг, переходя на бег, потому что Айрис просила поторопиться и, вероятно, уже гадает, где меня, черт возьми, носит.

Как только я открываю дверь бара, из колонок оглушительно гремит какая-то старая песня Avenged Sevenfold; вечеринка уже в самом разгаре. Я не снимаю свою легкую толстовку, так как температура здесь явно ниже предпочтительных мной восьмидесяти пяти градусов, запрыгиваю за стойку, беру полотенце и начинаю натирать до блеска стаканы, стоящие на сушилке. Один за другим расставляю их на полках.

— Вообще-то, ты можешь идти, — слышу я позади себя. — Я помогу.

Я смотрю через плечо и вижу Арасели, завязывающую фартук на талии. Толпа людей позади нее громко разговаривает, и я замечаю Трейса и Далласа среди них. В дверь входит Арми, уже без ребенка, в свежей черной футболке. Я могу это сказать, потому что следы от складок всё еще немного заметны. Его руки стали более загорелыми. У них был долгий день.

— Я еще немного задержусь, — говорю я ей.

— Я не хочу делиться чаевыми.

— Тебе и не придется.

Я всё равно не останусь здесь так долго, чтобы заработать много чаевых.

Я поворачиваюсь к ней, складывая полотенце и кладя его на стойку. Она выглядит недовольной тем, что я не даю перевести это в ссору. Нам бы напиться вместе.

— Эй, — зовет кто-то с другого конца бара.

Я быстро наполняю стакан льдом, наливаю шот «Джека», беру сифон с газировкой и доливаю диетическую колу. Вставляю трубочку и двигаю стакан по стойке к Арасели.

— За мой счет, — говорю я ей.

Не даю ей шанса послать меня на хрен.

Я иду вдоль стойки и поднимаю глаза, замечая Трейса. Начинаю улыбаться, вспомнив про его паб с креслами честерфилд, но тут же подавляю улыбку, вспомнив про газонокосилку, которую он бросил под дождем.

— Чего желаете? — сухо спрашиваю я.

Но он, похоже, не замечает моего тона.

— Водка-содовая, два «ЛэндШарка», а невеста будет...

Он оглядывается на женщину позади себя, которая, как я могу лишь догадываться, и есть миссис Торрес. На ней узкие черные кожаные штаны, топ с животным принтом и белая фата. Ее длинные темные волосы ниспадают чуть ниже подмышек, а помада ярко-красная. Dragon Girl от NARS. Один из моих любимых оттенков.

Но мужчина рядом с ней отвечает за нее:

— «Капитан» с диетической, — кричит он Трейсу.

Она смотрит на него, обожание так и читается на ее раскрасневшихся щеках.

— Спасибо, детка.

Должно быть, это жених. На нем джинсы и гавайская рубашка.

Я выдаю напитки, и Трейс забирает их, не расплачиваясь, так что я просто записываю всё на бумажке, чтобы вести счет.

Еще несколько человек подходят за коктейлями; я наливаю четыре кувшина, отдавая их вместе с дополнительными стаканами всем подходящим парням. Никто не платит, так что я просто продолжаю всё записывать.

— За жениха и невесту! — Трейс поднимает свое пиво.

Все присоединяются к нему; Арми — с водка-содовой, которую я сделала, а Даллас — с одним из «ЛэндШарков».

— И за еще десять лет секса в любом, блядь, месте, кроме вашего собственного дома!

Зал взрывается хохотом, таким громким, что я не слышу музыку. Я смеюсь.

Жених притягивает невесту к себе, и она смеется вместе со всеми.

— Мы любим вас, — говорит им Трейс. — Мейкон не смог прийти, но он дал мне кредитку, так что заказывайте что хотите. Мы угощаем!

Он поднимает бутылку еще выше, в воздухе раздаются одобрительные возгласы, и внезапно бар заполняется людьми, когда в музыкальном автомате начинает играть песня Брэнди Карлайл.

Я наклоняюсь, насыпаю лед в пять стаканов и добавляю водку, табаско, вустерский соус и смесь для «Кровавой Мэри», в то время как Айрис стоит на другом конце стойки, выполняя все заказы официантов. Кому-то нужны кальмары, кому-то — сырные палочки, и я очень рада, что кассовая система здесь точно такая же, как у «Мариетт», иначе бы я сейчас расплакалась.

Постепенно толпа редеет, все получают по первому кругу напитков, и Трейс забегает за барную стойку, хватая еще одно пиво.

Я ставлю еще одну черточку, чтобы следить за тем, сколько он выпил. Если инвентаризация не сойдется, на меня орать не будут.

Он открывает пиво и чмокает меня в щеку, пока я снимаю крышки с четырех бутылок «Короны».

— Разве они уже не женаты? — спрашиваю я его, когда он снова огибает барную стойку.

— Они обновили клятвы, — говорит он мне. — Говорят, делают это каждые десять лет.

Я наблюдаю, как мистер Торрес пытается положить коктейльную вишню в рот жене, но она смеется слишком сильно, чтобы позволить ему это сделать. Он обхватывает ее шею рукой, притягивает к себе и вместо этого целует ее в губы.

Он оставляет ее и подходит к бару, хлопая Трейса по спине.

— Знаешь, Мейкону не стоило так тратиться.

— Он сам захотел, — отвечает Трейс, указывая на меня и передавая мне кредитку на хранение. Я кладу ее в пустой стакан рядом с кассой. — Он вас ценит.

— Как он? — спрашивает Торрес. — Я уже несколько недель видел его только мельком.

Но Трейс лишь кивает, поднося бутылку к губам.

— В порядке. Занят. Будешь еще по одной?

Я замечаю, как быстро Трейс меняет тему, но мистер Торрес, похоже, этого не улавливает. Он откидывается назад, качая головой.

Но Трейс подносит стакан Торреса к его рту, приказывая:

— Пей до дна.

Торрес выпивает остатки своего чистого виски, и я начинаю делать ему новый. Я протягиваю ему новый стакан как раз в тот момент, когда какая-то женщина обвивает Трейса руками.

Его взгляд метнулся ко мне, но я отхожу в сторону, убирая пустые стаканы и бутылки.

Мне всё равно.

Он не мой. Я не его.

Но я стараюсь не смотреть в их сторону, потому что меня это всё-таки немного задевает, и я знаю, что так быть не должно.

Это чисто девичья фишка, да? Остатки территориального инстинкта? Чувство собственничества? Типа, я не хочу, чтобы обо мне забыли?

Я выдыхаю. Я это переживу.

Он уводит ее на небольшой танцпол, и они двигаются, ее тело прижато к нему, а руки обвивают его шею. Темные волосы длиннее, чем у невесты; гладкая кожа на ее пояснице светится под его руками. Зеленый шелковый топ потрясающе смотрится на ее смуглой коже.

— Ты никогда не будешь смотреться с кем-либо из нас так же хорошо, как она, — раздается знакомый голос.

Я сдерживаю стон, протирая барную стойку.

— О, мы этого не знаем, — я бросаю взгляд на Далласа, который стоит с пустой пивной бутылкой. — Я ведь еще не перебрала всех в вашем доме.

В его глазах пляшут смешинки, потому что он знает, что я никогда этого не сделаю и просто несу чушь. Я открываю еще одно пиво, протягиваю ему и ухожу, прежде чем он успевает сказать что-то еще.

Музыкальный автомат проигрывает каждую песню по второму кругу, и я трачу кучу времени на то, чтобы не сорваться, когда Арасели нужна помощь с уборкой рвоты в туалете. Она в гневе пинает дверцу кабинки, и та бьет меня по носу; но после того, как боль утихает и мы убеждаемся, что крови не будет, она покупает мне шот, хотя так и не извиняется.

Жених с невестой начинают целоваться на танцполе, и я вижу, как рука Трейса скользит под футболку его девушки. Даллас сверлит меня взглядом каждый раз, когда я смотрю на Трейса. Мне правда кажется, что когда-нибудь я закончу свои дни в багажнике Далласа.

Я домываю посуду, навожу порядок в баре, выношу партию мусора и прислоняюсь к стойке; вечеринка продолжается, официанты начинают танцевать и болтать.

Но время от времени я поворачиваю голову и смотрю в окно. Какое-то время в доме было темно, но сейчас ворота гаража снова открыты, и внутри горит свет. Он не спит. Всё еще там.

Не знаю, почему я волновалась. Я слишком много надумываю по поводу его поведения. Он много пьет. Это влияет на аппетит. И уж точно на его настроение. В этом и заключается его проблема.

Мне не следовало пытаться помешать ему переспать с Турин на Хэллоуин. Все остальные занимались сексом. Все пили. Ему нужно почувствовать близость с кем-то.

Тогда почему он не вышел сегодня? Почему он вообще никогда никуда не выходит?

— Ты отработала полную смену, — говорит Арми, подходя к бару.

— Вообще-то, две полные смены. Тебе пора домой.

Я поворачиваюсь к нему, выпрямляясь.

— Мои брат и сестра в постели, и, если я пойду домой, я реально боюсь, что мама пригласила туда Джерома Уотсона, чтобы устроить мне засаду.

Он со смешком выдыхает, но не просит меня ничего объяснять.

Разве я рассказывала ему про Джерома Уотсона? Я точно кому-то рассказывала.

В любом случае, больше он меня ни о чем не спрашивает.

— Мне понравилось, как ты описала наш дом своим брату и сестре, — его глаза блестят из-под темных бровей. — Это заставило меня снова почувствовать гордость. Может, трава всегда казалась зеленее где-то в другом месте, или, может быть... может быть, мне просто нужно было вспомнить, как видеть красоту в вещах. В мелочах, — он пристально смотрит на меня. — Ты делаешь вещи красивыми, Крисджен.

Правда?

Он выпрямляется.

— Мы едем в стриптиз-клуб. Тебе стоит поехать с нами.

— Я несовершеннолетняя.

— Я знаю, — он ухмыляется. — Я прослежу, чтобы ты была в безопасности. Это не совсем в моем вкусе, но, думаю, мне бы хотелось посмотреть, как ты испытаешь это на себе.

В его глазах вспыхивает озорной огонек, и на секунду я не уверена, что мне это нравится. По закону я уже совершеннолетняя, но он старше меня на десять лет. Мейкон бы никогда не пригласил меня в стриптиз-клуб. Уверена, он бы счел это неуместным.

Я снова перевожу взгляд на окно, видя, что его свет всё еще горит, и что-то внутри меня теплеет.

— Думаю, я буду ревновать, если поеду, — бормочу я.

— Смотреть, как Трейс пялится на других танцующих женщин? — спрашивает он.

Я качаю головой, снова глядя на него.

— Смотреть, как вы все пялитесь на танцующих женщин.

Его улыбка становится мягче, между нами повисает тишина. Мгновение спустя он понижает голос:

— Это мой единственный вечер вне дома. Декс остается с ночевкой у няни. Тебе стоит поехать.

Что означает: сегодня его комната в его полном распоряжении. Я бросаю взгляд на его браслет, словно могу определить, тот ли это браслет, который я сжимала в кулаке на диване в ту ночь.

Я думала, это был Айрон, но...

Всё было иначе.

— Могу я спросить... — я медлю, но затем просто решаюсь: — Кто мама Декса?

Его взгляд тяжелеет, красивые зеленые глаза становятся серыми.

— У него ее нет.

Я открываю рот, собираясь перефразировать свой вопрос, но он знает, о чем я спрашиваю. Если бы он хотел ответить, он бы это сделал.

— Прости.

— Мне тоже жаль.

Я уверена, что могла бы узнать это у Лив или Трейса, но посыл Арми ясен. Он не собирается о ней говорить.

Он начинает отступать.

— Тебе стоит поехать сегодня с нами.

Все начинают вываливаться из бара, запрыгивая в машины с открытыми бутылками алкоголя, и мне вроде как хочется поехать. Все остальные женщины едут.

Сняв фартук, я достаю из него чаевые из ресторана и засовываю их в задний карман, следуя за всеми к выходу из бара.

— Увидимся завтра, — кричу я Айрис, даже не спрашивая разрешения уйти. Заведение почти пустое, и закрывать его — это ее смена.

Я выхожу на парковку; шины шуршат по лужам от разъезжающихся машин, и я замечаю Арми, который остановил свой пикап и ждет, чтобы посмотреть, что я буду делать. Даллас сидит на переднем сиденье, Трейс с девушкой — на заднем.

Но я отворачиваюсь и продолжаю идти, краем глаза замечая, как он наконец отъезжает. В стриптиз-клуб без меня.

Я иду к свету в гараже. Мейкону не следует так много быть одному.

10

Крисджен

Задние фары исчезают вдали. Когда рев машин стихает, Залив остается пустынным и тихим, а я захожу в гараж Мейкона. Мой «Ровер» поднят на подъемнике, примерно в шести дюймах от пола, и двух шин не хватает.

Ремонт машины не должен был занять так много времени, но я не жалуюсь. Он занят, и мне вообще повезло, что он за это взялся. Да еще и бесплатно.

Из колонки на полке играет Hozier, и я обхожу машину кругом. На некоторых участках краска зашкурена — везде, где у меня были царапины или, может, пара вмятин. Я не знаю. Я не считала, сколько раз чья-то автомобильная дверь хлопала по моей, или те несколько раз, когда я наезжала на кусты или продиралась сквозь деревья, тайно гуляя с друзьями и наводя хаос, как идиотка.

На водительской двери больше нет двухфутовой полосы серебристой краски, которую я вдруг заметила однажды утром, выйдя из дома этим летом. По случайному совпадению, накануне вечером я (в очередной раз) отшила Майло. Наверное, это как-то связано.

Мейкон выходит из дома и останавливается на верхней ступеньке. В одной руке он держит промасленную тряпку, в другой — какую-то автомобильную деталь. Я откашливаюсь.

— Айрон заменил две поврежденные шины, — говорю я, обходя машину. — А что не так с остальными двумя?

Я не собираюсь нервничать. Если он велит мне проваливать, я так и сделаю. Посмотрим, что будет.

Но он продолжает спускаться по лестнице и вместо этого отвечает:

— Они были лысыми.

Я провожаю его взглядом, отмечая темные круги под глазами, которые теперь никуда не исчезают. Я думала, что после того душа он пошел спать. Замечаю на столе пакет с едой — всё еще нераспечатанный.

Я приседаю, поднимая с бетонного пола кусок наждачной бумаги.

Но тут до моих ушей доносится шипение, и я замираю, судорожно вздохнув. По одну сторону от гаражной двери, свернувшись кольцом, сидит змея — серая с черными пятнами. Это же...

Это же...

О, черт.

Я резко перевожу взгляд на Мейкона, но он уже там. Он наклоняется, и я открываю рот, чтобы закричать и остановить его, но он дергает змею за хвост, перехватывает за шею, и я смотрю, как он выходит на улицу и швыряет ее в лес на другой стороне дороги.

Я тяжело дышу, сердце колотится как отбойный молоток, но он разворачивается и направляется обратно к своему верстаку, даже не глядя на меня.

Это была...

Это была...

Какого хрена? У нас тут, конечно, есть дикая природа, но это была ямкоголовая змея. Карликовый гремучник. В шестом классе мы делали проект об опасных животных в нашем районе. Я помню.

Я прижимаю руку ко рту, готовая расстаться с содержимым желудка.

Озираюсь по сторонам, проверяя, нет ли здесь еще змей. Такое ведь не может случаться часто, правда? В Сент-Кармен мы их обычно не видим.

Бросаю взгляд на Мейкона. Он сидит на корточках по другую сторону машины, и я слышу скрежет наждачной бумаги по металлу, словно то, что только что произошло, не могло обернуться трагедией за секунду.

Словно отправиться в одиночку на поиски сбежавшего аллигатора пару недель назад тоже не было безрассудством.

Он продолжает играть со смертью.

Мне требуется мгновение, чтобы прийти в себя, но затем я подхожу к машине с противоположной от него стороны и начинаю зашкуривать небольшую царапину, о которой он, вероятно, даже не знал. Ему правда не нужно восстанавливать мне краску, но говорить что-либо уже слишком поздно. Теперь ему придется это сделать.

Я тру наждачкой небольшую царапину, но уже через пару минут рука начинает гореть. Меняю позу, прикладывая больше усилий. Кончики пальцев покалывает от трения.

Я смотрю на него сквозь пассажирские окна, но когда он поднимает глаза, снова опускаю взгляд. Он меня не выгоняет. Полагаю, это хороший знак.

Но в следующее мгновение он уже стоит надо мной. Я поднимаю глаза и вижу пару перчаток в его руке.

— Я в порядке, — заверяю я его.

— Надень их сейчас же, — говорит он. — У женщин должны быть мягкие руки.

Я выгибаю бровь.

— Почему? Потому что мы нежные создания?

Ой, да ладно...

Но он выплевывает:

— Потому что вы матери.

Я снова смотрю на него, и он впервые за всё время моргает. Затем опускает взгляд.

— Даже когда это не так.

Я не знаю, что это значит, но замираю на месте. Я не мама. И не стану ею в ближайшее время.

Я потираю кончики пальцев большим пальцем, отмечая, что они всё еще мягкие, хотя в ресторане я мою их по сто раз на дню. Пейсли нравится запах лосьона, который Мариетт ставит возле раковины.

Я беру перчатки, затем он стучит по машине ближе к крыше, показывая мне еще одну царапину, о существовании которой я не подозревала.

Я воспринимаю это как приглашение остаться.

Он полирует царапину на крыше, оставшуюся от ветки дерева, которую я как-то задела, а я зашкуриваю пять мелких царапин от бутылки с колой, которую Марс подбросил прямо вверх, и она случайно приземлилась мне на капот. Мейкон приступает к замене двух колес, а я в последний раз осматриваю машину на предмет оставшихся изъянов.

Начинает играть «High Enough» группы Damn Yankees, и я вдруг не могу перестать улыбаться. Немного активнее затираю царапину, погрузившись в свои мысли.

— Мой папа слушал эту музыку, — говорю я. — Когда я была маленькой.

Он сидит на корточках по другую сторону машины, закручивая гайки.

— У него был «Корвет» восьмидесятых, который он купил в колледже, — продолжаю я, — и мне не разрешалось трогать машину, но он купил мне такой детский электромобиль, и я чинила свой, пока он работал над своим.

Я до сих пор отчетливо всё это вижу. Он на подъездной дорожке, моя машинка припаркована позади его.

— Он был розовым — мой, в смысле — и мне нравится розовый, но на той машине было оттенков пятнадцать розового. Выглядело просто ужасно, — я смеюсь вслух, хотя на глаза наворачиваются слезы. — Он пил пиво, а я — клубничную газировку. Прямо на подъездной дорожке. Музыка на полную. Легкий ветерок.

Я сглатываю ком из иголок в горле. Это было идеально.

Я не видела его уже несколько месяцев.

— Тогда он был другим, — говорю я, и мой голос смягчается. — Наверное, он забыл о вещах, которые любил.

Свои любимые группы, свой «Корвет», свои мечты...

— Наверное, я тоже забуду то, что люблю, — я возвращаюсь к зашкуриванию. — Жизнь просто поглощает тебя. Ты теряешь себя. Тот, кем ты был в пять лет — это настоящий ты. До того, как всё начало тебя убивать.

В детстве мой отец не мог быть одержим своим пакетом акций. Он хотел чего-то другого.

Теперь я вижу маму Клэй в реальном мире. Она покупает коттедж на берегу моря. Учится садоводству. Носит джинсы и ест мороженое на тротуаре.

Впадает в детство, говорит моя мама. Кризис среднего возраста, говорит она.

Но это не так. У мамы Клэй нет кризиса среднего возраста. Она просто вспоминает настоящую себя.

Я смотрю на Мейкона сквозь окна и вижу, что он просто сидит там, неподвижно.

Я не хочу продавать ни частички себя Джерому Уотсону. Я не хочу терять время.

Я подхожу ближе; Мейкон видит, что я иду, и снова принимается за колесо. Он уже установил остальные, а теперь откручивает гайки с четвертого. Того самого, в которое Арасели вонзила свой нож. Он поворачивает ключ, ослабляя первый болт.

— Можно я попробую? — спрашиваю я. — Чтобы научиться? На случай, если я когда-нибудь сломаюсь на дороге одна?

Он открывает рот, набирая воздух для того, что обещает быть тяжелым вздохом, и встает, даже не взглянув на меня.

Я наклоняюсь, хватаю гаечный ключ обеими руками и тяну; болт легко поддается. Я кручу и кручу, пока он не отскакивает, а затем надеваю инструмент на другой болт. Схватившись обеими руками, снова тяну, но на этот раз он не поддается. Дергаю, вкладывая в это все свои силы. Должно быть, тот последний он уже ослабил. Я дергаю снова и снова, кряхтя, но затем останавливаюсь и поднимаю глаза.

— О, знаешь что? Нам стоит снять TikTok.

Но он рявкает:

— Встань.

Я встаю и смотрю, как он ставит один свой замшевый рабочий ботинок на длинную рукоятку ключа и встает на нее, показывая мне, как использовать свой вес, чтобы ослабить болт.

Рукоятка поддается, и он сходит с нее.

— Круто, — я сияю, глядя на него. — Спасибо.

Он не улыбается в ответ. Он отходит, а я снова сажусь на корточки, крутя ключ, пока гайка не отваливается.

Я смотрю через плечо.

— И спасибо за шины.

Он открывает пакет с едой, который я оставила несколько часов назад, нюхает, морщится и бросает его обратно на верстак.

Не знаю, почему он просто не скажет ей приготовить ему стейк, или какое-нибудь рагу, или хотя бы омлет. Что-нибудь легкое, если он устал от бургеров. Для этого нужно всего лишь отправить сообщение.

Переместившись вперед к колесу, я опускаюсь на колени и забираюсь руками за него, крепко обхватывая. Раскачивая его взад-вперед, я стягиваю его с оси, но Мейкон оказывается рядом еще до того, как оно успевает упасть мне на ноги.

Он пытается забрать его, но я его останавливаю.

— Просто возьми с другой стороны.

Он поджимает губы, хватается за другой край и быстро идет спиной вперед, а я тороплюсь не отставать, чтобы не выпустить колесо.

— Почему ты не пошел в клуб, как все остальные? — спрашиваю я, когда мы кладем шину поверх трех других. — Хочешь пойти?

Он вышвырнет меня отсюда с секунды на секунду, если я не заткнусь.

Я отряхиваю руки, не сводя глаз с его спины, пока он нажимает кнопку рядом с гаражной дверью, закрывая ее, и выключает верхний свет. Рабочая лампа у меня под капотом всё еще светится. Полагаю, на сегодня мы закончили.

Я подхожу к раковине и выдавливаю на руки мыло.

— Я пойду с тобой, если не хочешь заходить туда один, — говорю я ему.

Но он включает воду, рявкая:

— Я же сказал тебе надеть перчатки.

Он смотрит на смазку, покрывающую мои руки, и хватает какую-то щетку с посеревшей, изношенной щетиной. Щедро льет на нее мыло.

Взяв одну из моих рук, он начинает ее тереть, изо всех сил стараясь быть осторожным, судя по его побелевшим костяшкам и поджатым губам.

— Ты когда-нибудь был в стриптиз-клубе? — спрашиваю я, глядя на него снизу вверх.

Жар его тела согревает меня.

Я улыбаюсь.

— Не могу представить тебя там.

— Я был в гребаной армии, Крисджен.

Мое сердце начинает бешено стучать. Он знает мое имя. Он произносит его уже во второй раз.

Не знаю, почему меня это удивляет, но это так. Я был в гребаной армии, Крисджен.

Крисджен.

Он знает меня.

— Что? — слышу я его вопрос.

Я поднимаю глаза, вижу, что он пристально смотрит на меня, и понимаю, что слегка улыбаюсь.

Я отмахиваюсь от этого.

— Ничего. Так ты хочешь пойти?

— Нет.

Я пожимаю плечами и бормочу:

— А я вроде как хочу.

— Какого хрена тебе там делать?

— А почему ты не хочешь?

— А тебе какое дело?

И правда, какое мне дело? Понятия не имею. Почему я вообще сейчас здесь?

— Черт побери, — он бросает щетку в раковину. — Я же велел тебе использовать чертовы перчатки.

Я смотрю на его лицо, пока он выдавливает другое мыло себе на руки и втирает его в мои. На задней части его челюсти есть крошечный шрам. Впадинка с несколькими лучами — как падающая звезда. Я никогда раньше его не замечала.

Но я всегда замечала всё остальное.

Постоянную морщинку между его бровями. Усталость в глазах. Напряжение в мышцах, а также стресс и гнев, которые накатывают от него волнами всё сильнее каждый раз, когда я его вижу.

С ним нелегко, но он хороший человек. Я это знаю. Он кормит этих людей. Помогает их семьям. Он пожертвовал своей жизнью, чтобы вернуться домой и растить братьев и сестру.

— Мне кажется, кто-то должен заставлять тебя улыбаться, вот и всё.

Мой голос звучит очень тихо, потому что сердце колотится так сильно, что становится больно.

— Я буду счастлив, если люди вокруг меня хоть когда-нибудь будут делать то, что им говорят, — рычит он, смывая мыло с наших рук. — Вы все не слушаете, потому что думаете, будто я не пожил подольше и не могу знать какое-то дерьмо.

Его запах проникает мне в нос, и я борюсь с желанием переплести свои пальцы с его. От наших соприкасающихся рук вверх по рукам разбегаются мурашки.

— Кто-то должен заботиться о тебе, — шепчу я, опуская глаза. — По ночам.

Он замирает и просто стоит; он может оттолкнуть меня, если захочет, потому что он всегда так поступает со всеми остальными. В конце концов они просто перестали пытаться. Я не хочу его бояться.

— Ты целыми днями обо всех заботишься, — тихо произношу я. — Кто-то должен любить тебя.

Его грудь тяжело вздымается и опускается, и я опускаю глаза на коричневый кожаный ремень, обхватывающий его узкую талию. На фоне его золотистой кожи.

— Трогать тебя... — но я лишь беззвучно шевелю губами. Не думаю, что он меня слышит.

У него должна быть женщина. Одна женщина, потому что с таким телом, как у него, нельзя просто размениваться на случайные связи. Он создан для чего-то особенного.

В глубине души Арми, Трейс и Айрон тоже, и, возможно, даже Даллас — для кого-то достаточно смелого, но Мейкон... Я просто хочу увидеть, как он выдыхает.

Ему не нужны случайные бабы. Ему нужна она — та, кто сможет унести его далеко-далеко, просто закрыв за собой дверь.

— Я не умею танцевать, — я выключаю воду и вытираю руки. — Не так, как девушки в клубе, поэтому не смогу станцевать для тебя приватный танец, но... я могу согнуться пополам.

Он переводит взгляд на меня как раз в тот момент, когда я хватаюсь за край раковины на уровне бедер, держусь за него и прогибаюсь назад так, что мой хвост касается задней стороны моих лодыжек.

Я тут же выпрямляюсь и хватаю связку ключей, свисающую из его кармана, размахивая руками перед ним, как фокусник.

— А еще я умею заставлять твои ключи исчезать.

Я небрежно швыряю их куда-то себе за спину, делая вид, будто он совершенно не заметил, как я только что их выбросила.

Он выгибает бровь.

Я поднимаю палец, также отмечая:

— Я могу просвистеть «Аве Мария». Всю песню целиком.

И я начинаю высвистывать первые несколько нот. А-а-а-а-ве-е-е Ма-а-а-ри-и-и-я-я-я...

В его глазах мелькает тень веселья, и теперь там определенно читается улыбка. Я слишком хорошо знаю его хмурые взгляды, чтобы понять: сейчас это не он.

Его тело возвышается надо мной; его широкие плечи запирают меня в пространстве, которое у меня нет ни малейшего желания покидать.

В животе начинают порхать бабочки.

— А еще я могу... — мои щеки обдает жаром. — Сделать кое-что еще.

Внезапно я не могу смотреть ему в глаза. Я пялюсь на его живот и шепчу:

— То, чего не делают в «Фламинго Фло».

Он не двигается, и, хотя от его безраздельного внимания меня почти тошнит, я вся горю.

— Пожалуйста, только не злись, ладно? — я знаю, что он никогда бы надо мной не посмеялся, но я также знаю, что он не любит, когда на него давят.

Скрестив руки на талии, я берусь за подол своей толстовки и стягиваю ее через голову, прихватив вместе с ней и футболку. Всё еще опустив глаза, позволяю одежде соскользнуть с руки на пол. Я жду ровно столько, чтобы понять, собирается ли он меня останавливать, и, когда этого не происходит, остаюсь стоять в нежно-голубом кружевном бюстгальтере и начинаю расстегивать джинсы.

— Тебе не обязательно меня трогать, — говорю я ему. — Просто, пожалуйста, не смотри мне в лицо.

Но он смотрит. Его взгляд обжигает мне щеки.

— Не мог бы ты включить воду? — прошу я, медленно спуская джинсы для него. — Немного потеплее, если можно?

Я чувствую, как его взгляд скользит вниз по моему телу, к кружеву трусиков в тон, и поднимается к бюстгальтеру, который не скрывает затвердевших сосков.

Он наклоняется, и я задерживаю дыхание, когда он включает воду позади меня. Слышу, как она льется в раковину.

— Переключи на шланг, — говорю я.

Он медлит, но затем... поворачивает рычажок, и поток воды переключается, выливаясь из шланга на бетонный пол. Ручеек вытекает из гаража, увлекаемый легким уклоном фундамента, и я наклоняюсь, подбирая шланг.

Стянув трусики до бедер, я отвожу ногу в сторону, раскрываюсь и позволяю струйке воды литься на мой клитор. Я смотрю, как она увлажняет меня, дразня нежную кожу, и через мгновение пульс начинает биться чаще, а внизу всё заливает жаром, пока я становлюсь всё более влажной.

Что самое худшее может случиться? Он накричит на меня? Заставит почувствовать себя дурой?

Я затыкаю отверстие шланга большим пальцем, и вода бьет упругой струей, с силой ударяя по моей жемчужине; это так чертовски приятно, что я закрываю глаза.

Я подаюсь навстречу струе, дыша всё тяжелее, слегка покачиваясь всем телом и снова и снова направляя брызги медленными кругами по своему клитору.

Как бы мне хотелось, чтобы он прикоснулся ко мне. Я бы позволила ему.

Я стараюсь этого не делать, но всё же поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом, прикованным к моему лицу. Мое сердце гулко бьется в грудь. Он не смотрит представление. Он смотрит на меня. Я же просила его этого не делать.

Но он меня не останавливает.

Вода стекает по моим ногам, промачивая одежду насквозь. Я откидываюсь на раковину, наблюдая, как вода каскадом струится по моему телу.

— Я пробовала пальцами, — говорю я ему. — И вибратором, но вот так мне нравится больше всего. Иногда я подолгу сижу в душе, лежу в ванной с душевой лейкой и... делаю это с собой снова и снова.

Волна удовольствия прокатывается по моему телу, я вздыхаю, моя грудь опускается.

— Я боюсь тебя, — шепчу я ему. — Я боюсь того, что о тебе шептались, пока я училась в старшей школе, и еще больше боюсь того, что сама думала о тебе, хотя даже не знала тебя.

Мои мысли возвращались к образу Мейкона Йегера, и к тому, что, хотя у него был полный дом родных и целое племя на его стороне, я всё равно всегда считала, что он один против всего мира.

— Но больше всего... — судорожно вздыхаю я, — мне страшно, когда ты смотришь на меня, а ты делал это всего пять раз с тех пор, как я впервые переступила порог твоего дома, — я облизываю губы, глядя на него, и ненавидя то, как все эти истории, которые я слышала, упускали самое главное — то, как он вкалывает до такой степени, что не спит ночами. Я помню каждый раз, когда наши взгляды встречались. — И я боюсь того, почему сегодня вечером я поехала бы в тот клуб с твоими братьями только в том случае, если бы там был и ты.

Я хотела поехать. Просто не хотела уезжать без него.

— Ты ведь уже не в первый раз видишь мое тело, правда? — спрашиваю я, но не могу поднять на него глаза. — Ты смотрел на меня у бассейна в ту ночь?

Арми, Трейс и Даллас были у Мариетт после «Красной правой руки».

— Я думаю о тебе, — шепчу я. — А ты когда-нибудь думаешь обо мне? Ты вообще замечаешь мое существование большую часть времени?

Я наклоняюсь к нему; макушка моей головы оказывается как раз под его подбородком.

— Держи, — говорю я ему, направляя его руку к шлангу.

Он берет его, а я распускаю хвост, наблюдая, как его грудь вздымается и опускается всё быстрее, пока я расстегиваю бюстгальтер и бросаю его на пол.

Я тянусь, чтобы забрать шланг, но он бросает его на землю, и вода образует целую реку, стекающую по гаражу. Он прижимается своим лбом к моему за секунду до того, как тянется к чему-то на стене, щелкает выключателем, и я слышу, как запускается какой-то аппарат.

Я с шумом втягиваю воздух, глядя ему в глаза и понимая, что сейчас произойдет. Мое сердце начинает биться как сумасшедшее, когда он переключает воду обратно на кран, споласкивает конец шланга от промышленного пылесоса, а затем прижимает конец длинной серой трубы прямо к моему клитору.

Труба начинает всасывать, я вздрагиваю, и он хватает меня за бедро другой рукой, удерживая на месте.

— Ах, — всхлипываю я, вцепляясь обеими руками в края раковины позади себя и откидывая голову назад. Мою плоть затягивает внутрь, я извиваюсь, но всё время пытаюсь прижаться еще ближе. Я выгибаюсь, волосы падают мне на лицо, а от вакуума кружится голова. О боже. Блядь.

Это намного лучше, чем вода.

Я обхватываю его руками: одной вцепляюсь ему в затылок, другой обнимаю за талию, кладу голову ему на ключицу и толкаюсь бедрами ему навстречу; оргазм нарастает и, блядь, вот-вот накроет. Я тихо стону, жар закручивается внизу живота, пока... вот оно.

Я задерживаю дыхание, цепенею и сжимаю его еще сильнее, вскрикивая, когда оргазм взрывается внутри меня. В животе всё переворачивается, голова откидывается назад, и я просто держусь.

Я закрываю глаза и отдаюсь этим волнам, наслаждаясь ощущением его взгляда на своем теле.

Он бросает трубу от пылесоса, и я прижимаюсь к его груди, сжимая его ремень перед собой. Всё такое легкое. Голова идет кругом.

И когда он обнимает меня в ответ, всё становится таким теплым. Как одеяло. Как горячий душ. Рай.

Мне так отчаянно хочется посмотреть на него. Сказать ему, чтобы он уложил меня на заднее сиденье моей машины прямо здесь, в гараже, и вошел в меня. Я открываю рот, чтобы сказать это, но вместо этого он начинает натягивать на меня трусики.

— Это было расслабляюще, — выдыхает он мне в висок. — Спасибо.

Наши грудные клетки вздымаются в едином ритме, когда он лезет в карман, и я опускаю глаза, видя, как он засовывает двадцатидолларовую купюру за резинку моих трусиков. Мой желудок скручивает узлом.

— Ты хорошая девочка, — говорит он.

А затем оставляет поцелуй на моем лбу и возвращается на кухню, закрывая за собой дверь. Оставляя меня одну, со спущенными до колен джинсами, так больше и не взглянув мне в лицо и не произнеся моего имени.

Я стискиваю зубы, чтобы подбородок не дрожал.

11

Крисджен

Я не расстроена. Прошло несколько дней, я всё еще думаю об этом, но я не расстроена. С тех пор Мейкон ни разу не взглянул на меня и не назвал по имени. Он не улыбался и вообще не подавал вида, что произошедшее хоть немного помогло ему расслабиться. Вы бы слышали, как он орал на Трейса сегодня утром, когда я выходила из машины на работу; а Мариетт вся на взводе после того, как он позвонил по какому-то поводу и заставил ее нервничать еще больше. Она поручила мне каждый день относить ему еду, которую я выбрасываю в мусорный бак прямо за входной дверью ресторана на террасе, как только выхожу на улицу.

Он не заметил пропажи еды, потому что не звонил с жалобами. Не знаю, чем он питается.

Ладно, я немного расстроена. Я унизилась. И сделала это с собой сама, но ради чего? Потому что думала, что стану тем самым человеком, которому он наконец-то откроется? Потому что сделать Мейкона Йегера счастливым что-то бы да значило. Потому что я высокомерная и самовлюбленная. Богатая девчонка-подросток, на тринадцать лет младше его, которая понятия не имеет, что такое настоящая боль. Или что такое борьба.

Я думала, что стану для него кем-то значимым или типа того, не так ли?

Иисусе Христе. Я прикусываю уголок губы.

Или, может быть, он просто блядский мудак, который заплатил мне за услуги, потому что я ничего не значу в его жизни.

Двадцать баксов... Я тру уставшие глаза — с каждой ночью я сплю всё хуже и хуже.

— Привет...

Клэй заходит в бар и плюхается на один из многочисленных пустых табуретов передо мной. У нее почему-то пляжная укладка, что совсем на нее не похоже. Но мне нравится.

— Налей мне, — говорит она, бросая свою сумочку «Прада» на соседнее сиденье.

Я удивленно вскидываю брови.

— Пожалуйста? — она надувает губки. — Я высплюсь в кровати Лив. Я не сяду за руль. Обещаю.

Я делаю глубокий вдох, отталкиваюсь от задней стенки бара и расцепляю руки на груди. Наполнив стакан льдом, я беру ее любимую водку, доливаю немного тоника и выдавливаю лайм. Пододвигаю напиток по стойке своей подруге, которая так же несовершеннолетняя, как и я.

Она стонет, поднося стакан к губам и делая три больших глотка.

— Сегодня я поняла, как сильно люблю работать с мертвыми людьми, — говорит она, ставя стакан обратно.

На моем лице появляется легкая улыбка. Клэй работает в похоронном бюро, параллельно проходя онлайн-курсы.

— У нас есть визажист, так? — спрашивает она, хотя это звучит не как вопрос. — Они и прически делают. Но о нет, дочь покойной женщины захотела сделать всё сама, поэтому я разрешила ей прийти. Я провожаю ее в комнату, и она устраивает истерику из-за того, что ее мать голая.

— Она была голая?

— Нет, конечно, она была накрыта простыней! — она хмурится на меня, как, вероятно, хмурилась на ту бедную скорбящую. Клэй не любит, когда ей указывают, что делать. — Но дочь хотела, чтобы ее одели, а я пытаюсь объяснить, что не могу надеть на нее похоронную одежду, пока не будут сделаны прическа и макияж, на случай если она просыплет пудру или уронит помаду.

Звучит логично. Но, полагаю, теперь она будет знать, что нужно предупреждать следующего человека, который захочет сам сделать прическу и макияж своему родственнику. Видите? Она чему-то научилась, хотя и не готова этого признать.

Она морщится.

— Не думаю, что у меня подходящий такт для общения с родственниками.

— Подходящий, — я опираюсь локтями на барную стойку, пододвигаясь ближе. — Просто мы не привыкли прислуживать другим, Клэй.

Разве что когда наряжаемся в милые коктейльные платья на благотворительных ужинах по тысяче долларов за тарелку. Вот так мы проявляем эмпатию. Издалека. С чековой книжкой.

— Ты же понимаешь, что выбрала странную карьеру, да? — дразню я, всё еще не в силах переварить то, что ей приходится видеть каждый день. — Но нет никого другого, кому бы я доверила позаботиться обо мне, если я уйду раньше тебя.

— О боже, — она запрокидывает голову. — Пожалуйста, не говори так. И, пожалуйста, не указывай меня в своем завещании, потому что я не смогу отказать тебе в последней воле, но и справиться с этим тоже не смогу. Слава богу, Лив сказала, что в случае чего я могу поручить заботу о ее теле моему боссу, — она тянется и берет барное меню. — Чего не случится, потому что умру я.

— Вы обсуждали свои смерти?

— Это всплывает в связи с моей работой, — она переворачивает меню, читая обратную сторону. — Мейкон даже не хочет прощания. Сразу кремация. Похоже на него. Никакой помпы.

Я резко выпрямляюсь.

— Он так сказал?

— Да нет, это в его завещании, — отвечает она. — Лив мне показывала. Вообще-то, он только переделал его этим летом.

Я стою как вкопанная, пока Клэй изучает закуски, не замечая моего шока. Он только что переделал завещание? Зачем?

Потеря аппетита. Усталость. Выпивка. Перепады настроения. Он болен?

Или предвидит раннюю смерть? Многие были бы рады видеть его мертвым. Люди, которым нужна эта земля и которые знают, что, хотя они не могут отнять ее у него, пятеро его братьев и сестра не смогут дать столь же сильный отпор. Они бы никогда не пошли на то, на что готов пойти Мейкон, чтобы ее сохранить.

Но тут Клэй вырывает меня из раздумий.

— Креветки в кокосовой панировке! — кричит она, сияя. Она встречается со мной взглядом, хлопая меню по барной стойке. — Ой, да ладно тебе. Две порции.

Я вздыхаю.

— Но мне же придется идти за ними в ресторан.

— О-о-о-о, я зна-а-а-ю, — передразнивает она мое нытье. — Ты выбрала странную карьеру.

Я хихикаю, обожая то, как она обращает мои же слова против меня. Отворачиваюсь и вбиваю заказ в кассовый терминал.

— Просто я не привыкла прислуживать другим.

— А я слышала другое.

Я резко перевожу взгляд через плечо. Что она сказала?

Она ухмыляется, опираясь коленом о барную стойку и скрестив руки на груди.

— Айрон?

Я глухо рычу:

— Дерьмо. Откуда ты об этом узнала?

— Лив.

— Айрон рассказал ей? — выпаливаю я.

— Трейс рассказал.

— Угх, — я заканчиваю вводить ее заказ и поворачиваюсь обратно, чувствуя на себе ее самодовольную улыбку.

— Так это был он? — допытывается она. — На диване? Это был Айрон?

Я наполняю стакан льдом и делаю себе коктейль.

— Мог быть. Я никогда не спрашивала его, и это было хорошо, но... честно говоря, я не думаю, что это был он.

Мои щеки заливает краска от смущения после того, как я ей в этом призналась. Я не хочу чувствовать стыд, но Клэй спала только с одним человеком. Не знаю, почему имеет значение то, что я спала с большим количеством парней, но для некоторых людей это важно, и это важно для меня. Что Лив обо всем этом думает?

— Я не знаю, — я делаю глоток, снова опираясь на стойку. — Я всё больше запутываюсь. Может, я вспоминаю чувство или запах из той ночи, которых на самом деле там не было. Может, я помню это как нечто большее, чем это было на самом деле.

В ту ночь у меня было такое тяжелое настроение, и, возможно, всё ощущалось лучше, чем могло бы быть при других обстоятельствах.

Но дело было не только в том, что я чувствовала. Дело было в том, что он делал.

— Кто бы это ни был, — говорю я ей, понизив голос, — это было так, словно он говорил со мной, не произнося ни слова.

Это был секс. Но он был интимным.

— Дерьмо, — выдыхает Клэй.

Я киваю.

— Да.

Именно.

— Ну, тогда, — говорит она. — Тебе нужно его найти.

Я улыбаюсь, она улыбается в ответ, и я делаю еще один раунд напитков.

Занятия в Академии Мэримаунт закончились сегодня в полдень, но на парковке всё еще задерживаются ученики. Несколько человек слоняются по коридорам. День благодарения через два дня, и он всегда был моим любимым праздником — чувство, которое никто в моем окружении никогда не разделял. Нет этого стресса из-за необходимости выглядеть определенным образом, как на Хэллоуин, или давления из-за покупок, как на Рождество. Это просто возможность остаться дома с кучей людей и по-настоящему вкусной едой. В этом году будет полное дерьмо, учитывая, что моя семья разваливается на части, но я постараюсь сделать так, чтобы дети ничего не заметили. Мы должны поехать к бабушке с дедушкой, но маму не пригласили. Уверена, отец не появится, чтобы не сталкиваться с нами.

— Крисджен, привет! — зовет кто-то.

Я поднимаю глаза и замечаю Кейт Лорел, Эмалин Труакс и Антуанетту Виегу — в прошлом году, когда я была в выпускном, они учились в предпоследнем классе. Они идут ко мне по коридору.

Кейт подходит обняться.

— Чем занимаешься? Мы скучаем по тебе.

Мы никогда не тусовались вместе.

Я бросаю взгляд на женскую раздевалку позади них, надеясь, что мой бывший тренер всё еще там.

— О, просто работаю, — я улыбаюсь, радуясь, что накрасила губы. Хотя одежда на мне выглядит дерьмово. — Официанткой.

Лицо Тони вытягивается.

— Зачем?

Я тихонько усмехаюсь про себя.

— А вы тут какими судьбами? — спрашиваю я вместо ответа. Они не в школьной форме и со свежим макияжем. Явно не домой собираются.

Кейт склоняет голову набок:

— Ты всё еще мутишь с Трейсом Йегером?

Я вскидываю брови.

— Где они будут сегодня вечером? — допытывается она.

Я медлю, чувствуя, как по коридору гуляет ветер из открытых двойных дверей у входа.

— Думаю, дома. Надвигается буря.

Она ухмыляется, и лица двух других озаряются.

О нет.

В смысле, я их понимаю. Я тоже вторглась в Залив в прошлом году, но...

Я опускаю взгляд на открытый живот Эмалин и короткие шорты Кейт.

Теперь я знаю Залив. Всё изменилось.

— Не суйтесь за железнодорожные пути, — предупреждаю я их.

— Ничего не можем обещать, — Кейт начинает отступать, остальные следуют за ней. — Нам скучно. Сама понимаешь.

— Мы будем держаться подальше от Трейса, — говорит Эмалин. — Но остальные — честная добыча.

— А который из них отец-одиночка? — спрашивает Антуанетта у подруг. — Я хочу его.

Она даже имени его не знает.

Коридор наполняется смехом; они разворачиваются и выбегают за дверь.

Покачав головой, я подхожу к двери раздевалки и дергаю за ручку.

Пусть приходят, если хотят. Парни могут сами о себе позаботиться. Я даже не собираюсь туда сегодня вечером. Я закончила свою смену.

Я захожу в раздевалку; воздух пропитан запахом баскетбольных мячей и всё еще влажный от душевых, которые ученики принимали сегодня. Вокруг ни души, ряды шкафчиков пусты, если не считать забытого где-то полотенца или брошенного кроссовка.

Я вроде как скучаю по этому месту. По старшей школе. Здесь еще не было давления кем-то становиться.

Но, пожалуй, это всё, по чему я скучаю.

Я направляюсь в кабинет тренера, потому что, хотя я и не была выдающейся лакроссисткой, на меня можно было положиться. Я приходила на тренировки, выкладывалась на полную, и Рева Кумер согласилась написать мне рекомендацию для колледжа, если она когда-нибудь понадобится. На прошлой неделе я написала ей на почту, чтобы воспользоваться этим предложением. Я всё еще не испытываю особого интереса к учебе, но это может стать моим единственным путем к спасению. Это может быть даже что-то не очень далеко отсюда, чтобы я могла быть ближе к Пейсли и Марсу.

Но когда я подхожу к кабинету тренера и заглядываю в окно, то вижу, что там пусто. Поворачиваю ручку и открываю дверь. Не заперто. Должно быть, она всё еще здесь. Я писала ей, что заберу письмо к трем.

Она могла бы отправить его по электронке, но я хотела поздороваться. Ее уроки я ненавидела меньше всего.

Пересекаю кабинет, открываю дверь на противоположной стороне и выглядываю в коридор, которым пользуются только тренеры. Напротив находятся кабинеты главных тренеров по мужским видам спорта, а за ними — их раздевалка.

Майло сидит в кабинете тренера Давенпорта, а Ана Морено устроилась у него на коленях. Она из предпоследнего класса.

Я смотрю, как они сплетают пальцы, и она глубоко и медленно целует его. Мерзость.

Сколько ей лет? Шестнадцать? Я достаю телефон, поднимаю его, подхожу к окну и приближаю картинку, словно снимаю видео. Чего я не делаю, потому что она несовершеннолетняя.

Хотя Майло тот еще идиот.

Ана замечает меня и быстро спрыгивает с него, пятясь назад и сжимая кулаки.

Майло оборачивается ко мне и что-то ей говорит, отправляя ее через противоположную дверь. Я пытаюсь сдержать улыбку, убирая телефон в карман.

Он обходит стол и открывает дверь в коридор, а я держу руку за спиной, готовая в любой момент схватиться за ручку двери в кабинет Кумер и дать деру, если придется.

Он останавливается, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. — Что ты здесь вынюхиваешь?

— А ты что здесь делаешь? — выпаливаю я.

— Я помогаю тренерам по футболу и баскетболу.

— Они подпускают тебя к старшеклассницам?

Прошлой весной он буквально заканчивал выпускной класс на домашнем обучении, и хотя официальных обвинений не было предъявлено, все знали почему.

Но на его лице расплывается ухмылка.

— Ммм, — он кивает. — И с ними, кстати, тоже ничего не изменилось, — он оглядывает меня с ног до головы, ведь когда-то и я была такой же наивной. — Если не считать того, что здесь больше нет детей из Залива, как в прошлом году, — отмечает он.

Лив Йегер была единственным ребенком из Залива, который когда-либо здесь учился.

— Знаешь, половина родителей здесь заинтересована в том, чтобы эту дыру сровняли с землей, — говорит мне Майло. — Они все гадают, как Йегерам удается держать застройщиков подальше от себя.

— Они знают?

Он ухмыляется.

— Теперь знают.

Что это значит? Я никому не рассказывала о камерах в Фокс-Хилл. Они нашли какие-то из них?

И тут до меня доходит. Кейт, Эмалин и Антуанетта — не единственные, кто сегодня вечером направляется в Залив.

— Там будет оцепление, — напоминаю я ему. — Копы остановят этих мелких засранцев еще до того, как они пересекут пути.

В сильную бурю каналы затапливает. Будет введен комендантский час.

— Эти мелкие засранцы, — отвечает он, — раньше были твоими одноклассниками. Думаешь, ты теперь Йегер?

Если у Мейкона есть камеры на нашей территории, возможно ли, что у Святых есть камеры в Заливе? Сент-Кармен хочет устроить там сегодня проблемы. Они идут туда, чтобы устроить неприятности. Намеренно.

— Местные новости завтра должны быть очень занимательными, — говорит Майло.

— Зачем ты предупреждаешь меня о том, что сегодня что-то намечается? Ты же знаешь, я им расскажу.

Он отступает обратно в кабинет.

— Чем больше, тем веселее, — и закрывает дверь, направляясь в мужскую раздевалку.

Сукин сын.

Резко развернувшись, я достаю телефон, напрочь забыв о Кумер.

Клэй берет трубку, но я начинаю говорить еще до того, как у нее появляется шанс поздороваться.

— Лив в городе?

Клэй секунду медлит, но затем отвечает:

— Только что приехала. А что?

Блядь . Я бы предпочла, чтобы ее здесь не было в такой момент, но скоро праздники. Конечно, она вернулась.

— Мне нужна ваша помощь сегодня вечером, — говорю я. — И мне нужно, чтобы вы обе мне доверились.

12

Арми

Боже, как же я не хочу домой.

Он там. Он, блядь, всегда там, и он больше никуда не уходит. Это как находиться в горящей комнате. Ты постоянно об этом помнишь. Ни на секунду не забываешь о том, сколько у тебя осталось времени, пока огонь не доберется до тебя.

Я стягиваю футболку, вытираю ею пот со спины и лба, а затем бросаю ее в кабину пикапа. Тучи закрывают солнце, а ветер приятно холодит кожу.

— Думаю, она бы мне заплатила, — подает голос Трейс.

Я прослеживаю за его взглядом и вижу Элейн Бертран с ее идеальным чувством времени — она направляется к своему бассейну, который мы только что почистили, за живой изгородью, которую мы только что подстригли; на ней белый бикини. Она бросает на нас взгляд, который задерживается ровно настолько, чтобы не осталось никаких сомнений в том, чего она хочет. Молодая жена Дэниела Бертрана явно не стала бы рутиной.

Я затягиваю ремень, закрепляя оборудование.

— Я бы взял больше.

— Это спор?

Он смотрит на меня сверху вниз, стоя в кузове пикапа с удивленно поднятыми бровями.

— Ой, заткнись на хрен, — я качаю головой. — Если ты сделаешь что-то подобное ради денег, мы оба покойники.

Мейкон убьет и меня тоже.

Даллас забрасывает мешки с обрезками в кузов, пока Трейс спрыгивает на землю; волосы на его висках слиплись от пота.

— Но ты ведь уже делал, не так ли?

Я замираю, уставившись на него.

— Сколько именно слухов ходит обо мне и Мейконе?

— Нет, этот только про тебя.

Я ворчу:

— Замечательно.

Беру кулер с подъездной дорожки и ставлю его на пол на заднем сиденье.

Трейс идет за мной.

— Знаешь, мне было бы плевать, — говорит он мне. — Ты был в моем возрасте, когда вам с Мейконом пришлось заботиться о целом доме детей. И это даже не считая тех, о ком вы заботились в Заливе. Если ты делал то, что должен был, тогда...

Я не смотрю на него, каждая мышца в моем теле напряжена.

— Тогда что?

— Тогда я рад, — говорит он. — В смысле, не то, чтобы прямо рад-рад. Я бы хотел, чтобы тебе не приходилось этого делать, но я благодарен. Я бы никогда не смог пойти на всё ради того, чтобы позаботиться о нас.

Я не шел на всё. Мне никогда не приходилось.

Я делаю вдох.

— Когда тебя испытывают на прочность, ты узнаешь, на что именно способен, — я понижаю голос до шепота. — И на что нет.

— Так, значит, ты...

— Я не трахался за деньги, — выпаливаю я. — Придурок.

Он улыбается, и я закатываю глаза. Трейс никогда не задает вопросов. Обычно.

Я знаю, что они все в курсе слухов о том, что мы с Мейконом делали, чтобы оплачивать счета. Что-то из этого правда, что-то нет, но мне не хочется вспоминать ни то, ни другое. Айрон достаточно взрослый, чтобы кое-что помнить, поэтому у него хватает ума не спрашивать. Даллас не лезет в душу, а Лив не хочет ничего знать, потому что ей было бы больно узнать, через что мы прошли ради них. Что сделано, то сделано.

Кто бы мог подумать, что самым смелым окажется Трейс?

— Ну, я-то знаю, на что способен, — вмешивается Даллас, подходя ближе. — Возможно, я бы смог смириться с тем, чтобы мне платили за то, что мне перепадет.

Я бросаю на него взгляд.

— Мейкон только и ищет повод убить тебя.

Но он лишь фыркает, подставляет сложенную лодочкой ладонь под краник кулера и набирает воду. Запрокинув голову, он плещет воду на волосы, приглаживая их назад.

— Он едва может оторвать свой зад от этого стула в гараже. Ты видел его? В последнее время он выглядит как дерьмо.

Он и раньше так выглядел; они просто слишком малы, чтобы помнить. Я закрываю задний борт, игнорируя взгляд Элейн, который, как я знаю, всё еще прикован к нам.

Мейкон не убил бы Далласа, если бы тот переспал за деньги, которые нам больше не нужны. Он бы просто осознал, что всё это было зря.

Трейс смотрит на меня.

— С ним что-то происходит? — спрашивает он.

— Нет.

— Ты бы рассказал нам, если бы что-то было?

— Нет.

Он бьет меня по затылку, я смеюсь и бегу спиной вперед вокруг пикапа, пока он гонится за мной.

— Но только представьте! — кричу я. — Если бы он убил Далласа, стало бы на один рот меньше! А учитывая, что Айрона нет, освободилась бы целая спальня. Мы могли бы переселить к нам Крисджен.

Трейс бросается на меня, но я упираюсь ладонью ему в лоб, отталкивая его.

— Не мог бы ты просто уже трахнуть ее, — кричит мне Даллас, — чтобы она могла перейти к Мейкону и наконец-то свалить, когда пройдет по всему кругу?

Трейс останавливается, глядя на Далласа.

— Оставь ее в покое.

— Она хорошая девчонка, — добавляю я, возвращаясь к водительской двери. — И я не собираюсь с ней спать.

— Но ты на нее смотришь.

Я бросаю взгляд на Трейса, хотя это сказал Даллас. Айрон уже подкатывал к Крисджен. А Трейса я растил как отец. Это другое.

— Она красивая, — это всё, что я говорю. — Я визуал.

Трейс смеется, распахивает дверь и падает на сиденье рядом со мной. Даллас забирается на заднее.

— Всё нормально, — говорит мне Трейс. — Я тоже какое-то время не мог отвести от нее глаз. И она Святая. В них есть что-то немного более волнующее, потому что они нам недоступны. Кажутся запретным плодом, — он смотрит на меня. — Как ты, должно быть, помнишь.

Я замираю, сжимая ключ в замке зажигания.

— В чем, блядь, твоя проблема?

Он должен понимать, что лучше не поднимать эту тему.

— Она хороша, — говорит он, и улыбка исчезает с его лица. — Чертовски хороша. К сожалению, лучшее, что у меня было.

К сожалению, потому что он ее не любит и жалеет об этом.

— Когда ты не трахаешь ее, — продолжает он, — ты думаешь о том, как бы ее трахнуть.

— Не говори о ней так, — я завожу машину, надеясь, что это заставит его заткнуться.

Она много работает; на нее можно положиться, она заслуживает доверия и чертовски милая. И она проницательна. Иногда даже больше, чем мне бы хотелось.

У меня нет никаких намерений насчет Крисджен. Она еще ребенок. Но она человек, и она его друг. Ему не следует вести себя так, будто она — просто вещь для выпуска пара.

— Думаю, тебе нужна другая Святая, — говорит он. Прежде чем я успеваю сказать ему заткнуться, он смотрит назад на Далласа. — И, возможно, тебе тоже нужна одна, — он улыбается брату. — Она кусается.

Иисусе Христе.

— Дай мне пиво, — рявкаю я Далласу.

Трейс смеется, утыкаясь в телефон, пока Даллас лезет в кулер и передает мне банку через сиденье. Я открываю ее, делаю глоток, ставлю в подстаканник на консоли и переключаю коробку передач на Drive.

Но тут Трейс рычит:

— Ах, сукин сын!

И я бью по тормозам.

— Черт бы его побрал! — кричит он, и я поворачиваюсь и вижу, как он пристегивает ремень безопасности, чего никогда не делает.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Эта мелкая дрянь! — он хмурится. — Постоянная заноза в заднице!

— Кто?

— Крисджен! — произносит он так, словно только что не пел ей дифирамбы. — Нам нужно ехать к ней в ее чертов дом.

— Но мы же ждем бурю.

Он поднимает телефон, и я не уверен, что именно вижу, но я знаю, что это Майло, и знаю, что это наша сестра. Лив и Майло. На одном фото. В доме Крисджен.

Я вжимаю педаль газа в пол, даже не проверив поток машин, и мы с визгом шин вылетаем на дорогу, резко свернув налево.

Я говорю Трейсу написать Мейкону, чтобы предупредить, что мы будем дома позже. Уже темнеет, а Декса нужно забрать от няни и накормить ужином.

Не знаю, о чем сейчас думает Лив — или Крисджен.

Когда мы подъезжаем к ее дому, ворота широко распахнуты, а подъездная дорожка заставлена машинами.

Трейс вздыхает:

— Блядь...

Да уж. Что-то не так. Крисджен никогда не устраивала вечеринок у себя дома. По крайней мере, за то время, что я ее знаю.

И я мог бы понять, если бы Майло услышал об этом и заявился сам, но она пила с ним какой-то шот. На фото, опубликованном два часа назад. Два, блядь, часа назад. Кто знает, что произошло с тех пор?

Лив тоже была там — вместе с Клэй — после того, что он сделал прошлой весной? В этом нет никакого смысла.

К тому же, Крисджен нас не пригласила. А она приходит на все наши вечеринки.

Я объезжаю аккуратно подстриженные деревья посреди подъездной дорожки и паркуюсь вдоль черного BMW, не заботясь о том, что блокирую ему выезд. Мы выскакиваем и направляемся к дому, но я сворачиваю к заднему двору. На заднем сиденье кабриолета целуется какая-то парочка, и я быстро оглядываюсь в поисках копов или родителей.

Обогнув угол дома, мы проскальзываем между двумя кипарисами, служащими частью живой изгороди, и выходим на заднее патио.

Если это можно так назвать.

Оно размером чуть ли не с половину футбольного поля. Красивая светлая каменная плитка и бассейн, который выглядит почти как фигура из тетриса: квадрат, примыкающий к прямоугольнику, который, в свою очередь, примыкает к еще одному квадрату. Деревья затеняют три разные зоны отдыха, в двух из которых есть места для костра. Толпа тусовщиков танцует и слоняется без дела, разговаривая и выпивая.

Я узнаю некоторые лица. Кто-то выпускался вместе с Лив и вернулся из колледжа на праздники. Некоторые старше, а кто-то... гораздо моложе.

Крисджен стоит по пояс в бассейне, одетая в желтое бикини, и разговаривает с моей сестрой, которая откинулась на руки Клэй.

Я оглядываю террасу. Майло нет.

Трейс направляется к ней, но я выставляю руку, останавливая его. И иду сам, а он и Даллас следуют за мной по пятам.

Я подхожу к краю бассейна и вижу, как сначала вверх взлетают глаза Лив, а затем Крисджен поворачивается, прослеживая за ее взглядом.

Я фиксирую взгляд на ее лице.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Она приоткрывает губы, но всё, что ей удается выдавить, — это:

— Привет.

Выбившиеся пряди из пучка на макушке танцуют перед ее голубыми глазами, которые сейчас огромны и смотрят прямо на меня. В них читается легкий испуг.

Присев на корточки, я маню ее пальцем, приказывая подойти.

Она подходит, медленно, потому что знает, что у нее проблемы.

— Поверить не могу, что они пришли, — слышу я чей-то голос в бассейне, но не свожу глаз с Крисджен.

— Каллум тоже здесь? — спрашивает Даллас.

Но тут вмешивается Клэй:

— Не беспокойся о Каллуме. Не думаю, что он вернется на День благодарения.

Даллас замолкает, а я понижаю голос, чтобы только Крисджен могла меня услышать.

— Ты пригласила Майло?

— Не совсем.

— Но ты впустила его?

Она медлит.

— Вам не обязательно было приходить, — говорит она вместо ответа. — Я хотела только Трейса и Далласа.

Я выгибаю бровь. Значит, она опубликовала это фото специально. Она хотела, чтобы здесь появились Йегеры. Только не я?

Я позволяю своему взгляду скользнуть по ее телу. Майло здесь. А она одета вот так. Зачем?

Я достаточно зол на Лив за то, что она здесь, но моя сестра может за себя постоять. А Крисджен нет. Не в той ситуации, где она могла бы победить.

Она мягкая. И мне это в ней нравится.

Желваки играют на моих скулах.

— Почему ты тусуешься с ним?

— Не думаю, что должна тебе это говорить.

Ее брови сдвинуты от беспокойства; я наклоняюсь, хватаю ее под мышки и вытаскиваю из бассейна. Она тихо вскрикивает, Лив и Клэй бросаются ко мне, чтобы остановить, но я уже ставлю Крисджен на ноги на террасу. Я свирепо смотрю на нее сверху вниз.

— Тогда пойдем в какое-нибудь уединенное место, где ты сможешь вывести меня из себя.

Я беру ее за руку и тащу за собой; взгляды провожают нас, пока мы проходим мимо костра, а затем и сквозь толпу людей у дверей, ведущих во внутренний двор.

Она идет следом, сжимая мою руку так же крепко, как и я ее, и мое сердце пропускает удар.

Однако, как только мы оказываемся внутри дома, я останавливаюсь. Какого хрена?

В темном пространстве повсюду светится неон. На животах людей, на их голых ногах, на спинах...

Почти везде выключен свет, и я замечаю ультрафиолетовую лампу под люстрой на кухне. Делаю шаг и прохожу мимо лестницы в переполненный вестибюль, где в такт музыке двигаются полуголые потные тела, раскрашенные в желтый, фиолетовый и розовый цвета. Некоторые в купальниках, другие — в нижнем белье.

Я снова останавливаюсь; в тусклом свете, обои на лестнице кажутся синими. Из колонок звучит «Your Woman», и я удивлен, что она вообще меня слышит, когда я спрашиваю:

— Что это за чертовщина?

— Это блэклайт-вечеринка, — отвечает она. Подходит ко мне и оглядывается с несколько самодовольным видом. — Я сказала всем прийти полуголыми, а маркеры я обеспечу.

Какая-то девчонка топлес, а другие разрисовывают ее; какой-то парень расписывается на ее заднице, пока другая девушка раскрашивает ей соски. На одних нарисованы пошлые картинки и дурацкие слова, на других — экзотические узоры, цветы и надписи типа «Выпуск...».

— Кое-что даже красиво, да? — спрашивает она.

Я поворачиваюсь к ней и вижу, что она тоже вся разрисована. У бассейна я этого не заметил.

На щеке нарисовано сердечко, на животе — кубики пресса, и я улыбаюсь, увидев символ Чудо-женщины у нее на груди. Вдоль обеих рук написаны слова, и я могу разобрать несколько: «Красивая», «Вкусно пахнешь», «Счастливая», «Милая», «Добрая», «Безопасное место», «Жаль, что я тебя не поцеловал».

— Это написал один парень, с которым мы выпускались, — она осматривает свою правую руку сверху вниз. — Тогда он был довольно тихим, но, наверное, я была с ним мила, и он это запомнил.

Я смотрю на ее лицо, беру ее за подбородок и провожу большим пальцем по следам от маркера в уголке ее рта.

— Это Майло нарисовал?

Мне приходится сдерживаться, чтобы не тереть слишком сильно, пытаясь это стереть.

— А что? Что там написано? — спрашивает она.

Почему она не проверила, что он нарисовал?

Я наклоняюсь; розовый маркер медленно сходит, но размазывается.

Она смотрит на меня снизу вверх, я смотрю на нее, и меня охватывает непреодолимое желание. Я не думаю. Наклоняюсь и слегка посасываю уголок ее рта.

Она упирается руками мне в живот, ее дыхание сбивается, но она не отталкивает меня.

Я действую нежно, слизывая краску с ее кожи, мои губы едва касаются ее губ.

Боже. Я уже давно не прикасался к Святой.

Выпрямившись, я не отрываю взгляда от ее глаз, пока начисто вытираю ее рот большим пальцем и достаю свежий маркер из миски справа от себя. Рисую толстую линию посередине ее лба, пять лепестков маргаритки под левым глазом и цепочку треугольников от носа до верхней губы, а затем вниз по подбородку и шее. Отстраняюсь и закрываю маркер колпачком.

— Что ты нарисовал? — спрашивает она.

— Понятия не имею.

Что-то вроде боевого раскраса, может? Выглядит хорошо.

Забрав маркер у меня из рук, она подтягивает стул и запрыгивает на него, оказываясь передо мной. Сняв колпачок, она наносит его на губы, как помаду, не отрывая от меня взгляда, и я едва сдерживаюсь, чтобы не поднять руки и не провести ими по задней стороне ее бедер.

Но я этого не делаю. Просто смотрю.

Отбросив маркер куда-то в сторону, она обвивает руками мою шею, и я ловлю ее, когда она обхватывает мою талию ногами и повисает на мне.

Она целует меня в плечо, оставляя отпечаток своих губ как единственное доказательство того, что я был здесь и что прикасалась ко мне только она.

Крепче сжав объятия, она прислоняется к моему уху:

— Майло заперт в кладовке, — сообщает она.

Она не шепчет, но из-за музыки никто другой ее не слышит.

— Все эти люди сегодня собирались в Залив. На кладбище, — затем она отстраняется и смотрит мне в глаза, давая возможность ответить.

Кладбище. Наше кладбище.

— Почему ты нам не сказала? — спрашиваю я.

— Потому что вы бы стали защищать свою собственность, — снова говорит она мне на ухо. — И кто знает, чем бы это закончилось.

— И поэтому ты заманила их сюда вечеринкой?

— Вроде того, — она кивает, выглядя довольно гордой собой. — А еще я пообещала, что Йегеры будут здесь, что гарантировало, что девчонки тоже придут и будут держаться подальше от Залива.

Значит, мы всё-таки были ей нужны здесь.

— Так вот почему ты опубликовала фото, — говорю я скорее себе, чем ей. — Ты знала, что Трейс его увидит.

— И он придет, и приведет с собой как минимум Далласа, и двое самых неуравновешенных, не считая Айрона, окажутся здесь, а не в Заливе, на случай если Майло с дружками всё равно туда сунутся.

Так что, когда она сказала: «Вам не обязательно было приходить», она не беспокоилась обо мне. Она знает, что я не полезу с кулаками, если Святые вторгнутся в Залив.

Но она бы не хотела, чтобы Трейс и Даллас оказались здесь, если бы тут был Майло, верно? Драка была бы неизбежна.

И тут всё сходится. Кладовка.

— Но тебе нужно было избавиться от Майло до того, как появится Трейс, — размышляю я вслух.

Она улыбается, как мать, гордящаяся тем, что ее ребенок наконец-то всё понял.

— Майло плевать, где это произойдет. Он нанесет удар везде, где это приведет к аресту Йегера. Так что теперь Майло колотит в дверь кладовки, ты здесь, как я всем и обещала, а Залив в безопасности. Серьезно, это было так же сложно, как ракету построить.

Я содрогаюсь от смеха, прижимая ее к себе крепче.

— Рад, что кто-то еще мыслит так же, как я. Из нас вышла бы отличная команда.

Мне бы не помешала помощь в присмотре за Айроном, Далласом и Трейсом.

— Но... — замечаю я, — если кто-то собирается раскапывать могилы, в будущем я должен об этом знать.

Я точно знаю, что именно они бы там искали.

Она парирует:

— Нет, не должен. Ты знаешь, чем это обернется, если вы попытаетесь их остановить. Святые не всегда побеждают, но они никогда не расплачиваются. Ты выжидаешь своего часа.

Я держу ее, хотя мне никогда не нравится, когда Святой считает, что вправе решать за меня или мою семью.

Но она может решать за меня когда угодно. Она заботится о нас.

— Кроме того... — она начинает покачиваться в такт музыке в моих объятиях. — Святые? Копают? Шесть футов вглубь? Под дождем? Ну уж нет.

Я смеюсь.

— Они бы просто стали крушить надгробия, — говорит она, но тут же торопливо продолжает, когда я пытаюсь вставить слово: — Я понимаю, что они старые и священные, но тела бы они никогда не потревожили.

Однако это не остановит их навсегда. Они докапываются до нас с тех самых пор, как причалил их корабль.

— Спасибо, — я вдыхаю фруктовый аромат ее спрея для тела и смотрю на ее неоново-фиолетовые губы. — У тебя это хорошо получается.

— Что именно?

Я качаю головой, пытаясь подобрать слова.

— Быть... другом.

Она улыбается, в ее глазах вспыхивает прекрасный свет.

— Спасибо.

Она говорит это так мило и искренне, словно это лучший комплимент, который она когда-либо получала. Она обвивает руками мою шею, крепко прижимаясь ко мне.

— Но я всё равно не хочу, чтобы ты делала это снова, — говорю я, пока она меня обнимает. — Я про Майло. Он причинит тебе боль. Обязательно причинит.

— Хорошо, — соглашается она, и мне нравится, как быстро она это делает. — Я больше так не буду.

Не уверен, что верю ей, но надеюсь, что в следующий раз, когда она решит взять дело в свои руки, она быстрее привлечет меня.

Я продолжаю держать ее; мимо проходят люди, грохочет музыка, и я ни за что на свете не стану танцевать, но и оставлять ее здесь тоже не собираюсь. Только не с ним.

— Я слишком стар для этой вечеринки, — говорю я.

Должно быть, я здесь самый старший.

Она отстраняется, ее улыбка становится мягче.

— Я тоже.

Она продолжает обнимать меня одной рукой, а другой распускает свой пучок.

— Но если я скажу им убираться, — констатирует она, — Трейс и Даллас услышат, как Майло колотит в стены кладовки. И ты знаешь, что тогда будет.

Ее каштановые волосы рассыпаются по плечам, но я едва могу сосредоточиться из-за жара между ее ног, прижатых к моему животу.

— И как долго нам нужно ждать? — подыгрываю я.

— Пока не начнется дождь.

После этого копы никого не пустят в Залив, кому там не место.

— И что нам делать? — спрашиваю я.

— По-моему, выглядит так, будто мы уже чем-то заняты.

Я крепче сжимаю ее бедра, Крисджен прижимается своим телом к моему; меня захлестывает дежавю, и по всему телу разливается тепло. Боже, как же с ней хорошо.

— Почему Даллас меня не любит? — спрашивает она.

Я щурю глаза.

— А ты хочешь, чтобы любил?

— Конечно.

Скорость ее ответа удивляет меня почти так же, как и сам ответ.

— То есть я переживу, если нет, — тут же добавляет она, — но я надеюсь, что мы будем знакомы вечно. Будет гораздо проще, если он перестанет нарываться на ссоры. В чем его проблема?

— Дело не в тебе, — говорю я ей. — Он уже давно такой.

Хотя за последний год или около того всё стало хуже. Он был нетерпимым, вспыльчивым и раздражительным годами, но признаю, с Крисджен он ведет себя просто отвратительно. И я не знаю почему.

— Наши родители умерли в неправильном для Далласа возрасте, — рассказываю я ей. — Ему было четырнадцать — слишком молод, чтобы с ним обращались как с мужчиной, и слишком взрослый, чтобы его опекали как ребенка. Мейкон не знал, что с ним делать. Я тоже. Он просто... Он хотел много времени проводить в одиночестве, и мы ему позволяли, — я делаю паузу. — А не должны были.

У нас хватало других забот. Было проще пустить всё на самотек и надеяться, что то, что его грызло, пройдет само собой.

— Не думаю, что Мейкон знал бы, как поступить иначе, даже если бы мог вернуться в прошлое, — признаюсь я.

— А ты? — она склоняет голову. — Как ты справлялся тогда? Тебе было всего-то... двадцать?

Я медлю. Мне не нравятся эти вопросы.

Но приятно, что кто-то спрашивает. Лив, Даллас и Трейс были слишком малы, а я никогда не хотел, чтобы Мейкон еще и из-за меня переживал. Ему и так хватало.

— Когда тебя испытывают на прочность, — говорю я ей, — ты узнаешь, на что именно способен, а на что нет.

Я сказал эти же слова Трейсу меньше часа назад, но не объяснил, что имел в виду, а он и не спросил. Я откашливаюсь.

— Через несколько месяцев после того, как всё это случилось, мы с Мейконом изо всех сил пытались удержать всё на плаву. Люди в Заливе нуждались в помощи, а мы едва могли прокормить детей в собственном доме. Когда умер мой отец, клиенты ушли к другим, а Сент-Кармен дышал нам в затылок. Мы могли потерять землю в любой день, — я не отрываю взгляда от ее глаз. — Они били нас, когда мы были на самом дне.

Она испытующе смотрит на меня, и я вижу беспокойство, залегшее у нее между бровями. Она понимает, что эта история не приведет ни к чему хорошему.

— Мы заканчивали работу в одном доме, — продолжаю я, — занимались их ландшафтным дерьмом. Было поздно. И я помню, как еще подумал: почему они попросили нас приехать так поздно. Обычно этот дом был одним из первых в нашем графике первого числа каждого месяца.

Кто-то взвизгивает, но я не оборачиваюсь. Я больше даже не замечаю вечеринки.

— Муж позвал нас в дом, — рассказываю я ей, — завел светскую беседу. Мейкон просто хотел уйти, — я издаю слабый смешок, понимая, что в этом он совсем не изменился. — А потом он нас спросил.

Она замирает в ожидании моих слов.

— Он хотел, чтобы мы поднялись в спальню к его жене, — я делаю паузу. — Вдвоем. А он хотел посмотреть.

Выражение ее лица меняется.

— Ты ведь не...

— Может, мне и стоило. Речь шла о тысячах долларов, — объясняю я. — Но вот в чем дело, Крисджен. Я узнал, на что я не способен, но, возможно, я мог позволить себе такую роскошь только потому, что у меня был Мейкон. И он всегда о нас заботился. Он где-то находил деньги. А потом еще. И еще. И я, честно говоря, не знаю, воровал ли он их или убивал за них, я был просто благодарен, что он больше никогда не позволял подвергать меня подобному унижению.

Дело было даже не в сексе. Возможно, я бы смог трахнуть ее. Возможно, я бы смог взять за это деньги, и, возможно, даже на глазах у ее мужа.

Дело было в том унижении, что они всегда думали, будто нас можно купить и продать, и в стыде от того, что мы живем по другую сторону железнодорожных путей. От необходимости видеть их годами и постоянно вспоминать о том, что они могли с нами такое сделать. Мне было двадцать. Меня чуть не стошнило на подъездной дорожке, когда мы уходили.

Я никогда не позволю Дексу оказаться в подобной ситуации.

Я смотрю в ее глаза, свирепо глядя в эти голубые омуты, и сжимаю эту мягкую кожу, которая нравится мне больше, чем я когда-либо признаюсь, потому что все Святые на ощупь одинаковые. Как будто они ни дня в жизни не работали и не гнули спину под палящим солнцем. — Ты думаешь, что Даллас единственный, кто не любит богатых маленьких сучек, которые держат нас на коротком поводке. — Я приближаю свое лицо к ее, так что мы почти соприкасаемся носами. — Но какой бы милой ты ни была, думаю, лет через десять ты станешь одной из них, не так ли?

Она делает короткий, прерывистый вдох, ее пальцы сжимаются, и ногти впиваются в мою кожу. Она качает головой, а я встряхиваю ее.

— Ты ничем от них не отличаешься, — заявляю я. — Не отличаешься. Мы можем притворяться сколько угодно, но мы оба знаем, чем закончится эта история.

Я сжимаю заднюю поверхность ее бедер, слышу ее тихий стон и не знаю, почему вымещаю это на ней.

Но это чертовски приятно. Мне больше не двадцать, и я хочу трахнуть одну из дочерей этого города, даже несмотря на то, что сказал Трейсу, что не притронусь к ней. Ее растили для того, чтобы она была желанной. Для этого они и нужны.

Мой член твердеет в джинсах.

Но она заговаривает, прикасаясь к моему лицу:

— Посмотри на меня, — просит она.

Я смотрю.

— Я смотрю только на тебя, — шепчет она.

Вокруг нас бурлит вечеринка, но с тем же успехом мы могли бы быть совершенно одни, потому что ничего больше не существует. В ее глазах отражаюсь только я, ее голос звучит ровно, и она будет моей, пока я сам не опущу ее на землю.

— Хочешь заплатить за меня? — я слышу улыбку в ее поддразнивании. — У тебя больше денег, чем у меня. Теперь ты можешь играть с нами.

Она подается вперед, легко касаясь губами моей щеки, и я обхватываю ее руками, как стальным обручем.

О да, блядь.

Я затаскиваю нас за дерево в кадке, прижимаю ее к стене в тот момент, когда начинают бить напольные часы рядом с нами. Я сбиваюсь со счета ударов, поднимаю руку и провожу большим пальцем вверх-вниз по ее горлу.

— Я бы позволил тебе заплатить за меня, — я трусь губами о заднюю часть ее шеи. — Но тебе бы это не понадобилось.

Я приподнимаю ее выше и снова опускаю, с силой потираясь между ее ног. Она ахает, обнимает меня крепче, а затем накрывает мой рот своим, издавая стон. Я собираюсь сорвать с нее верх бикини, но она останавливает меня, удерживая его на месте.

Боже, мне нужно прикоснуться к ней.

Вращая бедрами, она трется об меня, и я беру ее за задницу, устраиваясь между ее ног и прижимая ее к стене. Я открываю рот, проникая языком в ее рот. И вздрагиваю. Иисусе. Что-то электрическое пробегает по моим губам, спускается по челюсти и вонзается прямо в живот, пока я растворяюсь в ее влажном жаре.

Оторвавшись от ее губ, я прижимаюсь лбом к ее лбу и смотрю ей в глаза, потирая большим пальцем один из сосков, торчащих сквозь ткань топа. Плоть твердеет, и я хочу взять его в рот. Приподняв ее выше, я покусываю его зубами и языком прямо через ткань.

Она тихо стонет и извивается:

— Арми...

Звучит как протест, но она продолжает тереться об меня.

Мы тяжело дышим и стонем, моя спина покрывается потом, член напряженно упирается в джинсы. Я целую ее и отшатываюсь, когда она кусает меня за нижнюю губу.

Я тянусь вниз, расстегивая ремень и пуговицу на джинсах.

— Нет, — наконец говорит она. Отстраняется от моего рта и опускает взгляд на бугор между нами.

Я мягко вдавливаю ее в стену.

— Нет? — дразню я.

Я провожу языком по ее нижней губе, но я просто играю с ней. Я не злюсь. Только немного разочарован.

Опускаю руку ниже, потирая ее киску через ткань и нащупывая ее твердый маленький бугорок.

Я стону. Боже, она чертовски горячая.

— Ты не дашь мне повеселиться, да? — дразню я.

Она качает головой.

— Разве это не весело?

И она снова накрывает мой рот своим, прижимаясь грудью к моей, и возобновляет трение об меня; единственное, что нас разделяет — это ее плавки и мои боксеры.

Мои руки блуждают повсюду: по ее заднице, груди, лицу... Она права. Это весело. И я бы всё равно захотел кровать, если бы мы собирались зайти дальше.

Она отрывается от моего рта с искаженным от боли лицом и стонет, и я клянусь, что чувствую ее влагу сквозь нашу одежду.

— Медленнее, — шепчу я, не решаясь посмотреть назад. — Иначе они поймут, что мы трахаемся.

Мы всё еще одеты, и мы спрятались за деревом в кадке, но не полностью.

Я крепко держу ее, пытаясь задать темп и замедлить ее, но мне всё время хочется двигаться жестче. Я вжимаюсь в нее так сильно, что чувствую кость.

— Я не могу остановиться, — говорит она, целуя меня снова и снова.

— Медленно, — я сжимаю ее бедра, пытаясь ее контролировать. — Делай движения короче.

Но она этого не делает. Она скачет на мне, откинув голову назад, пока я впиваюсь в ее шею, целуя и кусая.

— Я не войду внутрь, хорошо? — я оттягиваю ее плавки в сторону, обнажая киску и впитывая ее жар, пока она снова и снова толкается бедрами.

Мой оргазм нарастает, кровь горячими толчками пульсирует в животе и между бедрами.

— О боже, — стонет она короткими, прерывистыми вздохами. — Так... хорошо.

— Держись за меня, — я кусаю ее за челюсть. — Держись крепко.

Она вскрикивает, а я даже не смотрю, заметил ли нас кто-нибудь.

Я впечатываю руку в стену, с шумом втягивая воздух и пытаясь не кончить. Но она вздрагивает и задыхается, ее грудь сотрясается с каждым толчком, когда она достигает пика, и я больше не могу сдерживаться.

— Черт бы всё побрал, — выдыхаю я. Блядь.

Я отстраняюсь, проводя рукой по всей длине члена, и изливаюсь ей на живот. Она тихо стонет, опуская взгляд между нами и глядя, как я кончаю.

Пот проступает на моем лбу, я опускаю голову ей на плечо и чувствую, как ее рука обвивает мою шею.

— Прости, — тяжело дышу я. — Я пытался сдержаться.

— Я хотела, чтобы ты это сделал, — шепчет она.

Потянувшись назад, я достаю футболку из заднего кармана и вытираю ее. Она продолжает целовать меня, и я не могу перестать улыбаться.

Мне давно не было так хорошо.

Я запихиваю футболку обратно в карман и обнимаю ее, а она обнимает меня в ответ. Вечеринка всё так же бушует вокруг нас, ничего не замечая.

— Поехали со мной сегодня, — говорю я. — Нам не обязательно делать что-то еще. Просто поехали со мной домой.

Но она качает головой:

— Если я сегодня поеду с тобой, что-то обязательно случится.

— Да, мы можем пораньше позавтракать, — отшучиваюсь я, выпрямляясь и глядя ей в глаза, пока опускаю ее на ноги. — И мне не придется тащиться сюда, чтобы заехать за тобой. У меня, знаешь ли, есть свои стандарты. Как минимум одно свидание, прежде чем я пересплю с тобой.

Она улыбается, но лишь на мгновение. Ее дыхание выравнивается, и она начинает поправлять купальник, проверяя, всё ли на месте.

Мы закончили. Она не хочет большего.

— Ты не заинтересована, — констатирую я.

Во мне.

Со мной было весело, как с Трейсом. Или это был секс из жалости, как с Айроном.

Но она вскидывает глаза:

— Нет, — возражает она. — То есть да. Я заинтересована. Дело не в этом. Я просто, эм... — она сглатывает и вдруг снова кажется мне слишком юной. — Я чувствую себя так, словно нахожусь в свободном падении, Арми, — признается она. — Сначала Трейс, потом Айрон... Мне нужно остановиться на минуту.

Я беру ее лицо в свои руки:

— Тогда ухватись за что-нибудь.

Ее взгляд смягчается, и она подается навстречу моему прикосновению. Не знаю, что в ней такого, но мне даже не обязательно спать с ней. Мне просто очень нравится видеть ее по утрам.

— Ты хочешь сводить меня на завтрак, прежде чем мы переспим... — произносит она, но звучит это так, словно она говорит это сама себе. Она понижает голос, и я почти не слышу ее слов. — Мы ведь еще не спали...

Я изучаю отстраненное выражение ее лица. О чем это она?

Она поднимает на меня глаза.

— Это ведь были не мои родители?

— Что?

— Тот мужчина, который предлагал тебе деньги за секс со своей женой?

Оу.

— Нет.

— И не родители Клэй?

— Боже, нет.

Она кивает один раз, удовлетворенная ответом.

Поправляет волосы и собирается уходить.

— Я буду у Мариетт рано утром. Приходи позавтракать.

Я останавливаю ее:

— Я хочу, чтобы ты была в моей постели сегодня.

— Нет.

— Почему?

Она поворачивается ко мне всем телом.

— Потому что я хотела, чтобы всё было просто, и Трейс хотел того же, поэтому всё и было просто. И еще до того, как прикоснуться к Айрону, я знала, что это будет только на один раз, потому что он уезжал, так что я была готова попрощаться. Но ты? — она делает паузу, а затем целует меня в уголок рта. — Мне кажется, в тебя слишком легко влюбиться. Мне нужна минута.

Хорошо. Не самое ужасное, что можно услышать. Хотя и немного раздражает, что она слишком молода для меня, но при этом почему-то гораздо мудрее.

Она отступает на шаг.

— Мне нужно снять этот купальник.

Я выгибаю бровь, и она смеется, понимая, насколько заманчиво это для меня прозвучало. Она уходит, поднимается по лестнице, и я смотрю, как она скрывается в своей комнате.

Какого черта я делаю?

Я провожу рукой по волосам, глядя ей вслед.

Это потому, что она чуточку под запретом, и я хочу снова почувствовать этот трепет?

Или, может быть, я просто хочу быть счастливым, потому что Мейкона взбесит, если у меня появится что-то свое?

А может, дело в том, что она добрая.

Возможно, она из тех, кого хочется оставить навсегда, и кто никогда не причинит боли.

Я бы с удовольствием сходил с ней на свидание, чтобы это выяснить.

Я бросаю взгляд в окно сбоку от себя и вижу Далласа, курящего на подъездной дорожке, и Трейса, который возится под капотом машины какой-то девушки, смеясь и болтая с ней.

Я качаю головой и направляюсь к кухне. Он наверняка использует свой коронный прием: «Можно заглянуть под капот?». Через пару дней она позвонит ему, чтобы он проверил «этот странный звук», который она услышала во время поездки. Поразительно, как часто это у него срабатывает.

Пробираясь сквозь толпу подростков на кухне, я отчаянно хочу надеть футболку, но она вся в сперме.

Пройдя мимо плиты, я открываю единственную дверь, которую могу найти, и захожу внутрь. Тянусь наверх в поисках шнурка от лампочки, но ничего не нахожу. Ощупываю стену по обе стороны от двери и наконец нахожу выключатель. Щелкнув им, я не вижу Майло, но слышу стук и приглушенные крики:

— Вытащите меня отсюда!

Прямо перед собой я замечаю еще одну дверь и закрываю ту, что за моей спиной. Беру навесной замок, дергаю его для верности — да, всё надежно закрыто. Осмотревшись, я быстро нахожу ключ, лежащий на полке перед какими-то банками с соусом песто. Крисджен вряд ли могла бы спрятать его в купальнике.

Я беру его.

Майло Прайс тоже на десять лет младше меня. Полгода назад самым ответственным поступком было бы выдвинуть против него обвинения за попытку нападения на мою сестру. Но всё, чего я хотел, — это убить его.

И я мог бы. Намного легче, чем заниматься сексом за деньги. Я часто задаюсь этим вопросом. Каким бы я был, если бы не боялся сесть в тюрьму?

Даллас, Трейс, Айрон... они все считают меня скучным. Я знаю это.

Но я не скучный. Я просто беспокоюсь. Постоянно. Боюсь. Постоянно. За них. За Мейкона. За Декса. Кто-то должен быть осторожным. Тем, на кого можно положиться.

Я вставляю ключ, поворачиваю его, снимаю замок и отступаю назад, когда дверь резко распахивается. Майло вылетает наружу, потея как свинья и жадно хватая ртом воздух, словно он только что выбрался из чертова гроба.

— Ах ты сукин сын, — рычит он.

Но останавливается в шаге от моего лица.

Он переминается с ноги на ногу, его темные волосы влажные от пота, а рубашка почти насквозь мокрая. Уверен, он думает, что я помог его запереть.

— Собираешься ударить ребенка? — бросает он мне вызов. — А?

Надо отдать ему должное. Он знает, что я надеру ему задницу, но всё равно говорит так, будто собирается надрать мою.

— Клэй здесь, если ты предпочитаешь, чтобы это сделала она, — я кладу ладонь ему на лицо, проводя пальцем по шраму на его щеке, прежде чем оттолкнуть. — Благодаря ей ты стал только красивее.

Оказалось, моей сестре не нужны были братья для защиты. Та Святая была только рада сама с ним разобраться. А учитывая ее связи, она знала, что ей ничего не будет за то, что она пустила ему кровь.

Но Майло не напуган.

— Ты знаешь, куда я пойду, — он подходит ближе, останавливаясь в нескольких дюймах от моего лица. — Пожалуйста, останови меня.

Я улыбаюсь на его вызов. С чего он вообще взял, что я выпустил его из кладовки?

— Тебе лучше поторопиться, — я отступаю в сторону. — Дождь уже начинается.

Он стоит на месте еще несколько секунд, а затем проходит мимо меня, так ни разу и не повернувшись ко мне спиной, пока не выходит за дверь кладовки.

— Не задерживайся, — бросает он.

— Я прямо за тобой.

Он уходит, и я следую за ним, лавируя сквозь толпу, пока не добираюсь до вестибюля. Музыка грохочет, ультрафиолет подсвечивает все рисунки на голых телах, и я оглядываюсь в поисках Крисджен.

Но, к счастью, не нахожу ее.

Зато я замечаю ее брата — двенадцатилетний пацан о чем-то болтает с сыном Сантоса, Джей Си. Марс без рубашки, и у него на руке нарисован какой-то анимешный персонаж.

Я бросаюсь к ним, хватая Джей Си за руку.

— Эй! — я сердито смотрю на парня. — Что ты здесь делаешь?

Его глаза округляются, и он выпрямляется, явно шокированный моим появлением.

— Что? Эм... — он с трудом подбирает слова. — Ну, они же всё время пробираются на нашу сторону, — выдает он, словно это какое-то оправдание.

Он опускает руки, пытаясь спрятать пиво, но я выхватываю его.

— Дай сюда.

— Здесь же темно, — спорит он. — Никто не знает, что я Болотный.

Но я перевожу свой суровый взгляд на Марса.

— А ты где, черт возьми, должен быть?

Он сглатывает.

— У бабушки.

Я забираю и его пиво.

— А ну-ка оба валите отсюда. Черт побери, — я бы тоже не позволил им приходить ни на одну из наших вечеринок. — Живо по домам!

Они срываются с места и выбегают через входную дверь, а я собираюсь крикнуть Марсу, чтобы он тащил свою задницу наверх, но тут всё равно слишком шумно, чтобы он мог уснуть. Лучше пусть возвращается к бабушке, где, как, вероятно, думает Крисджен, он до сих пор и находится.

Я ставлю бутылки с пивом на столик и выхожу на улицу как раз вовремя, чтобы увидеть, как темно-серая «Ауди» на огромной скорости вылетает с подъездной дорожки. И если это Майло, то он не один. В машине с ним еще двое.

Я бросаю взгляд на Далласа.

— Погнали!

Он швыряет сигарету на землю и бежит ко мне, а Трейс выныривает из-под капота девчонки.

— Эй, что происходит? — спрашивает Трейс.

— Оставайся здесь, — говорю я ему. — Помоги Крисджен выпроводить отсюда этих людей.

Даллас запрыгивает в пикап, и я открываю водительскую дверь. Но тут слышу, как Трейс кричит:

— Не наделай глупостей.

Я забираюсь на сиденье и захлопываю дверь. Встречаюсь взглядом с Трейсом через окно Далласа.

— Я?

Я спрашиваю на полном серьезе, и он это знает. Он смеется, а я завожу двигатель и срываюсь с подъездной дорожки.

Я стану дедушкой раньше, чем Трейс женится. Я здесь не самый незрелый.

Вылетаю на улицу и торможу, видя, как задние фары машины Майло ярко-красным светом горят слева по дороге. Он поворачивает и исчезает, а я резко кручу руль и мчусь за ним.

Крупные капли дождя, как дротики, бьют по лобовому стеклу; я включаю дворники, пытаясь разглядеть его вдалеке.

Передо мной несколько машин.

— Так что происходит? — спрашивает Даллас.

— Просто небольшой сдерживающий маневр.

Мне нужно было вытащить его из ее дома. Если бы я остался там на ночь, я бы позволил ему повариться в собственном соку, но раз я уезжал, то и он должен был уехать.

Даллас указывает вперед.

— Вон он.

Я перестраиваюсь, обгоняю внедорожник и останавливаюсь на светофоре; Майло на соседней полосе, через две машины от нас.

— Они нас видят, — говорит он.

Майло регулирует боковое зеркало, пока не встречается со мной взглядом.

— Они собираются гнать, — предупреждаю я Далласа.

А я не могу. Не на этой стороне путей.

— Если повезет, они попадут в аварию, — говорю я.

Он усмехается.

— Такие игры на тебя не похожи.

— Да, она сводит меня с ума.

Я говорю это прежде, чем успеваю себя остановить.

Я уже какое-то время думаю о ней. Мне не следовало звать ее в стриптиз-клуб. Это место, куда ты идешь с женщиной, с которой встречаешься уже давно, просто чтобы весело провести вечер, наверное. Но не с той, в которую хочешь влюбиться. Не с той, на которую хочешь произвести впечатление.

Загорается зеленый, и Майло срывается с места, несясь так, словно его родители заседают в городском совете.

Я бью по газам, не сводя глаз с дороги и ускоряясь всё сильнее и сильнее.

Дождь льет по лобовому стеклу сплошным потоком; я включаю дворники на максимальную скорость и крепче сжимаю руль. Фары Майло расплываются в пелене дождя.

— Просто держись рядом со мной, — говорю я Далласу, — и не натвори никаких глупостей.

— Он заслуживает того, чтобы просто исчезнуть, — огрызается он.

Да, но я не собираюсь оставлять своего сына сиротой и садиться в тюрьму из-за этого мудака.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь лобовое стекло в темноте и сквозь бурю.

— Блядь, ну и ливень, — ворчу я.

Он останавливается у знака «Стоп», я нахожусь через две машины позади него и вижу, как он поворачивает налево.

Я улыбаюсь, когда машина между нами следует за ним, и подъезжаю к знаку, готовясь затормозить.

Но Даллас кричит:

— Гони!

Я пролетаю знак «Стоп», но не поворачиваю налево за Майло. Вместо этого я резко кручу руль вправо, давлю на газ и мчусь по улице; асфальт в мгновение ока сменяется разбитой дорогой. Вода брызжет во все стороны, когда я проношусь по лужам, и нас с Далласом подбрасывает в кабине.

В Саноа-Бэй ведет одна дорога, и две другие сливаются с ней. Святые обычно ездят по свежезаасфальтированной улице, которая проходит мимо заболоченных земель, кишащих туристами, и всякой херни для катания на аэроглиссерах и рыбалки, полностью избегая этой полузаброшенной дороги.

Мы влетаем в выбоину, Даллас хватается за ручку над дверью, когда его подбрасывает в воздух, а я вжимаюсь спиной в сиденье, чтобы стабилизировать положение.

Но тут с задних сидений раздается визг, и я резко перевожу взгляд на Далласа.

Он смотрит на меня, и мы оба в шоке оборачиваемся назад. Не отрывая глаз от дороги, я протягиваю руку назад и нащупываю два тела.

— Какого хрена? — ору я.

Джей Си и Марс высовываются из-за сидений; Джей Си закусывает губы, пытаясь не рассмеяться, в то время как Марс выглядит более виноватым.

— Ах, блядь, — ворчит Даллас.

— Черт бы вас побрал! — рявкаю я. — Мелкие засранцы.

— Просто продолжай ехать! — кричит Даллас. — Быстрее!

Нас окружают высокие деревья и густые заросли; мы перескакиваем через железнодорожные пути и въезжаем в Саноа-Бэй. Поворот налево, затем направо, но я не вижу впереди никаких задних фар.

Впереди на дороге небольшая развилка, и я мчусь изо всех сил, виляя из стороны в сторону, когда низко висящие ветки бьют по лобовому стеклу.

— Надо успеть до того, как он повернет! — кричит Даллас.

— Я и сам знаю! Ни хрена не видно.

Появляется подъездная дорожка Бена Кальдерона; я резко кручу руль вправо, взлетаю на небольшой подъем и бью по тормозам. Густой ряд деревьев скрывает вид на улицу с подъездной дорожки; я рывком открываю дверь и, бросив взгляд на заднее сиденье, выскакиваю из машины.

— С вами двумя я разберусь позже, — цежу я сквозь зубы. — Сидите здесь!

— Ага, конечно, — отвечает Джей Си, но я слишком спешу, чтобы ругаться с ним.

Выпрыгнув из пикапа, я подбегаю к заднему борту и откидываю его. Подвигаю к себе один из многочисленных контейнеров, откидываю крышку и нахожу шипы.

Хватаю их.

— Быстрее! — кричит Даллас.

Я протягиваю ему один конец, берусь за ручку другого, и пробираюсь сквозь деревья, оглядываясь по сторонам. Машин нет. Я перехожу на другую сторону, Даллас остается на месте, и мы растягиваем цепь с шипами поперек дороги.

— Это же их не убьет, так? — кричу я.

В свое время Айрон здорово развлекался с этими штуками. Если они не будут ехать слишком быстро, всё должно быть нормально, верно?

Но Даллас кричит мне в ответ:

— Он напал на нашу сестру! И ему нравится избивать женщин!

— Верно.

В смысле, не может же это быть настолько опасно. Их на «Амазоне» продают.

Я бросаю цепь, убеждаясь, что она лежит ровно.

— Они едут! — кричит он и бежит обратно в кусты.

Я следую за ним, мы оба прячемся из виду, а Джей Си и Марс подходят, чтобы посмотреть.

Я хватаю их и оттаскиваю назад.

«Ауди» приближается всё быстрее, дождь пляшет в свете фар. Почти на месте, почти на месте . Я задерживаю дыхание; в животе немного сводит от страха, что дурацкая выходка может обернуться трагедией.

Машина проносится мимо, и воздух пронзают выстрелы. Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп.

Машину заносит, шины выпускают воздух, и в ушах стоит только шум дождя и звук сдувшейся резины, бьющейся об асфальт.

Машина съезжает с дороги и исчезает в неглубоком кювете, ее задние фары торчат в воздухе.

Даллас улыбается.

— Никогда не надоест.

Джей Си будет держать рот на замке. Я опускаю взгляд на Марса.

— Стукачи получают по лицу.

Он коротко кивает — он полностью в деле.

Я перебегаю на другую сторону улицы и слышу, как какая-то девушка и парень кричат; звучит так, будто они злятся, а не ранены, в то время как ремень безопасности Майло бьется об окно, и он распахивает дверь.

Я отступаю назад, пока он нас не заметил.

— Кто это? — слышу я вопрос Далласа.

Я прослеживаю за его взглядом и вижу, как приближается еще одна машина.

— Убери цепь! — кричу я полушепотом.

Но он стоит на месте.

— Наверное, это еще кто-то из их дружков.

Я наблюдаю, и осознание накрывает меня, когда я узнаю марку и модель машины, которой принадлежат эти фары.

— Это Конрой! — говорю я ему. — Оттащи ее!

Он не шевелится. Просто пожимает плечами.

— Даллас!

Будь он проклят.

У меня нет времени ее остановить. Она проносится мимо, и ее шины лопаются в то же мгновение.

Ах, блядь. Мейкон нас убьет за очередные выброшенные на ветер деньги на шины.

Сукин сын.

Она виляет вправо и влево, наконец со скрежетом останавливаясь впереди, и я подбегаю к ней, вытаскивая ее из машины. Трейс выскакивает с пассажирской стороны.

Я держу ее за плечи.

— Ты в порядке?

— Вы серьезно? — кричит она, хмурясь. — Мои шины!

Она оглядывается на дорогу и шипы, а я бросаю взгляд в сторону кювета; Майло с приятелями всё еще там и не видят нас.

Пока что.

Нам нужно убираться отсюда.

Я беру ее за руку, утягивая в деревья и обратно к своему пикапу, бросив «Мерс» ее отца посреди дороги.

— Где мой брат? — требует она. — Зачем ты его забрал? Марс!

— Тсс, — настаиваю я.

Майло ее услышит.

Я тащу ее обратно к своему пикапу на подъездной дорожке Кальдерона, а Даллас и Трейс идут следом.

Я указываю на Марса.

— Ты ночуешь у него дома, — говорю я, кивая на Джей Си. — Живо домой! Оба. Быстро!

Джей Си берет Марса под локоть, уводя его. Мы недалеко от дома.

— Поехали, — говорю я, а затем обращаюсь к Трейсу и Далласу: — Берите пикап. Я встречу вас там, и мы загрузим шины, чтобы привезти для ее машины.

Они забираются в пикап, сдают назад и мчатся по дороге к нашему дому — ехать совсем немного.

Я чувствую себя полным идиотом из-за того, что повел себя так мелочно с этим куском дерьма, но я и забыл, как приятно сделать что-то, не связанное с работой, и завершить вечер чем-то красивым.

Я беру ее на руки, и только тогда замечаю белое платье, которое на ней надето. Без рукавов, длиной до середины бедра, с бретельками на груди и спине, открывающими полоски кожи. Ее волосы теперь насквозь мокрые, но на ощупь она всё так же прекрасна.

И медленно я начинаю кружиться, всё это время не отрывая взгляда от ее глаз.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, спотыкаясь и пытаясь поспевать за мной.

— Это наше первое свидание.

Мы танцуем.

Я кружу ее быстрее, снова и снова, и когда я резко и низко наклоняю ее, она наконец улыбается. Неудержимо и бесконтрольно.

Похоже, она всё-таки останется на ночь.

13

Крисджен

— Мне нужно домой, — говорю я Арми.

Он тянет меня за руку наверх, к своему дому.

— Просто дай нам починить твою машину, пока Мейкон не проснулся и не увидел, что мы только что должны ему еще пятьсот баксов на шины.

Которые ему придется оплатить, потому что они испорчены по вине одного из его братьев — опять.

Трейс и Даллас выпрыгивают из пикапа, и Арми отпускает мою руку, направляясь к ним. Но я снова хватаю его за руку.

— Я не могу остаться здесь на ночь.

Он останавливается и смотрит на меня, но я сама не знаю, что пытаюсь сказать. Он сжимает мои пальцы.

— Ложись в комнате Лив, — говорит он мне. — Твой брат ночует у парня Сантоса. Мы сейчас поменяем шины, а утром ты сможешь уехать.

Он отходит, и я собираюсь возразить, но тут он рявкает на Далласа, прежде чем тот успевает дойти до входной двери.

— Ты куда, черт возьми, собрался? — спрашивает его Арми.

— Спать.

— Помогай нам, — приказывает он ему, пока Трейс поднимает ворота гаража, и они начинают выкатывать свежие шины.

Но Даллас лишь тихонько посмеивается и скрывается в доме.

Арми стискивает челюсти, но отпускает его, а я заправляю мокрые волосы за ухо. Дождь разводит грязь на земле; я снимаю туфли и стою босиком в луже.

— Арми, прекрати, — зову я. — Я могу позволить себе эвакуатор и собственные шины. Я не могу здесь остаться.

— Я не собираюсь пытаться тебя трахнуть! — кричит он.

Трейс останавливается и поворачивается ко мне с широко раскрытыми глазами, а я на мгновение закрываю свои.

— По крайней мере, не сегодня, — добавляет Арми. — Скройся с глаз моих и ложись спать.

Меня окатывает волной смущения, и я чувствую, как покрываюсь испариной. На губах Трейса играет легкая усмешка.

Я показываю ему средний палец, беззвучно произнося губами: «Пошел ты».

Он надувает губки и, используя свой собственный диалект языка жестов, так же беззвучно отвечает: «Но я люблю тебя».

Мудак.

Я разворачиваюсь и захожу в дом, бросая туфли в гостиной и отправляясь на поиски телефона. Мой остался в машине, но, кажется, кто-то из них всегда забывает свой в доме. Я роюсь в гостиной, проверяя зарядки, а затем иду на кухню, но свет над плитой и в ванной в коридоре внезапно гаснет. Я оглядываюсь в поисках любых других признаков света.

Электричество вырубилось. Я смотрю в окно гостиной и вижу, что фонари на улице и домах напротив тоже погасли.

— Крисджен! — кричит Арми. — Проверь щиток!

Ну уж нет. Я здесь не живу.

Я нахожу зажигалку, чиркаю ей, иду в обход кастрюли с водой на кухонном столе, которая наполняется из-за протекающей крыши. Вместо этого я поднимаюсь наверх, за телефоном Айрона, который, вероятно, всё еще в его комнате. Он не мог взять его с собой в тюрьму.

Я иду по коридору, его дверь прямо по курсу, но тут до моих ушей доносится звук, а затем я замечаю что-то под ногами.

Опускаю огонек зажигалки и вижу на полу воду.

Какого хрена?

Поднимаю пламя над головой, но не вижу никаких протечек сверху.

А затем снова слышу звук. Плач.

Декс.

Заглянув в комнату Арми, я вижу Декса, стоящего в кроватке, и подхожу, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Дотрагиваюсь до его головы, покрытой прямыми каштановыми волосами, и проверяю пижаму — всё сухо.

Я глажу его по маленькой щечке.

— Я принесу тебе попить, приятель.

Оставив дверь открытой, я беру полотенца из шкафа в коридоре и бросаю их на воду.

Затем замечаю, откуда она берется. Подхожу к ванной, наступая в ручей, вытекающий из-под двери.

На мгновение медлю, понимая, что что-то не так.

Толкаю дверь.

Мейкон сидит на полу, прислонившись спиной к ванне, а раковина валяется на плитке. Вода из прорванной трубы хлещет наружу, и я чувствую запах рвоты. Желудок скручивает. Что случилось?

Одно колено у него согнуто, на нем покоится рука, а голова отвернута в сторону. Я опускаюсь перед ним на колени, проверяя, нет ли крови или признаков переломов.

Но он просто сидит. Глаза открыты. Дыхание спокойное.

— Крисджен! — зовет меня Арми.

Я не двигаюсь.

Стакан с раковины катится по воде; я подбираю его, подставляя под струю, льющуюся из трубы. Наполняю его, а затем поворачиваю вентиль, перекрывая воду. Ставлю стакан и чистое полотенце для рук на маленький столик рядом с ванной.

Я тяжело дышу, беру его за лицо и пытаюсь повернуть к себе, но он мягко вырывается.

Наклоняюсь ближе, принюхиваясь. Не думаю, что он пил.

Какого хрена произошло? Это он сделал?

Я чувствую, как он наблюдает за мной, и поднимаю глаза.

— Что случилось? — шепотом спрашиваю я. — Ты ранен?

Он не отвечает.

— Что я могу сделать?

— Уйди.

Я внутренне содрогаюсь. Я не хочу уходить. Ему стало плохо? Может, он слишком сильно оперся на раковину? Или упал на нее?

Или... он разозлился и вырвал ее из стены.

Я не отрываю взгляда от его глаз, пока его взгляд, устремленный на меня, смягчается.

— Ты выглядишь красиво, — шепчет он.

И я изучаю каплю, стекающую по его мокрому лицу, убеждая себя, что это просто вода из прорванной трубы. Я хочу прикоснуться к нему. Хочу помочь.

Но сдерживаюсь.

Поднимаюсь, отхожу и начинаю закрывать дверь.

— Я позабочусь о Дексе, — говорю я ему. — Я прямо внизу.

И поворачиваю замок на внутренней стороне двери, оставляя его одного.

На следующее утро я ставлю стакан на кухонный стол, прислушиваясь к шагам Мейкона на полу надо мной. Обычно он уже встает к этому времени.

Я вытерла воду в коридоре, починила щиток, дала Дексу перекусить и попить, и уложила его спать еще до того, как парни вчера закончили возиться с моей машиной.

Затем я проскользнула в комнату Лив, прежде чем они поднялись наверх.

Но даже когда Трейс и Арми улеглись, я всё равно не могла уснуть. За ночь я трижды выходила из комнаты, чтобы осторожно подергать ручку двери ванной, и каждый раз обнаруживала ее запертой. Я чуть не разбудила Арми, потому что мне стало страшно. Что-то определенно было не так, и, возможно, оставлять Мейкона одного было не лучшей идеей.

Но на четвертый раз, около половины четвертого утра, дверь наконец оказалась открыта, а ванная пуста. Вода на полу была убрана.

Я смотрю на ледяной желтый напиток, который только что поставила на стол, но затем снова беру его и переливаю смузи в черную кружку. Ставлю ее на место Мейкона.

Я всё еще в платье, я не спала, и, вероятно, зря потратила время, готовя ему завтрак, но сейчас только шесть утра, а Марс всё еще спит. Я уже звонила ему, и он велел оставить его в покое.

Похоже, он хотя бы повеселился со своим новым другом в Заливе. Он не торопился домой. Не знаю, почему меня это радует.

Арми и Трейс заходят на кухню; Арасели занята уборкой беспорядка, который парни устроили, когда вернулись вчера ночью.

— Что за хрень случилась с раковиной? — кричит Даллас, направляясь к гейзерной кофеварке.

Никто ему не отвечает, а я делаю вид, что очень занята: смачиваю кухонное полотенце, прежде чем сесть за стол и оттереть грязь, всё еще оставшуюся на ногах.

Мимо проходит пара длинных ног, и я тут же узнаю рабочие ботинки Мейкона.

— Она валяется на чертовом полу, — продолжает Даллас. — Кто-то из вас трахал ее на ней, или что?

Я вскидываю глаза и вижу, как Даллас бросает на меня взгляд. Мейкон наливает кофе, Трейс насыпает хлопья, а Арми занимается приготовлением завтрака для Декса.

— Даллас, прекрати, — осаживает его Арми.

Но я возвращаюсь к протиранию ног.

— Вообще-то, мы были на твоей кровати.

— Отлично, можешь заодно и мои простыни постирать.

— Ты просто ебарь-перехватчик, Даллас. А я не нанималась тебе в жены.

Трейс наливает молоко и берет ложку; Мейкон садится.

Даллас насыпает сахар в свою кружку.

— О, я бы не женился на шлюхе.

— Ты бы всё равно не смог удержать Святую, — бормочу я. — Нас трудно впечатлить.

— Мой опыт говорит об обратном.

Я смотрю на него, улыбаясь и подперев подбородок рукой.

— О, ну расскажи мне об этом.

Давай же. Расскажи мне всё . Мне бы очень хотелось узнать, кто у него был.

Эми, очевидно. Это не значит, что он знает нас.

— Сука, — но он произносит это мило и мягко, и я почти улыбаюсь. Приятно вернуться к нормальной жизни.

Но Арми с силой швыряет столовый прибор на столешницу.

— Заткнись! — орет он на Далласа. — Просто заткнись!

— А то что? — дразнит Даллас.

Но отвечаю ему я.

— Или я останусь здесь навсегда.

— Ты, наверное, уже беременна.

Я пододвигаюсь ближе к Трейсу, кладу голову ему на плечо, но всё еще смотрю на Далласа.

— Дядя Даллас. Мне нравится, как это звучит.

— Ты хоть знаешь, кто отец?

Я подношу кофе к губам.

— Ну, это определенно Йегер.

Трейс фыркает, опуская голову и содрогаясь от смеха.

Мне в лоб прилетает еда, и я вздрагиваю, наблюдая, как яичница-болтунья сползает с моей кожи на стол.

— О-о-о-о, — тянет Трейс.

Мне вроде как хочется плакать, но и смеяться тоже хочется.

— Черт побери. Ты собираешься что-то делать? — слышу я голос Арми, но не вижу, к кому он обращается.

И еще до того, как я замечаю его приближение, Даллас тянется через стол, хватает меня за вырез платья и затаскивает на стол.

— Мы будем вспоминать это со смехом, — визжу я.

— Мы не спим вместе.

— А в душ можно? — парирую я.

Смех Трейса заполняет комнату, и я чувствую, как на голову мне высыпается целая банка сахара. Я вскрикиваю, отбиваясь ногами прямо на столе.

— Ты еще полюбишь меня! Клянусь!

— Отъебись! — рычит Даллас.

Но тут сквозь суматоху прорывается слабый голос, отличающийся от остальных.

— Крисджен...

Я отворачиваюсь от натиска Далласа, пытаясь открыть глаза. Посуда с грохотом летит на пол.

— Крисджен?

Я моргаю; всё замирает, так как все останавливаются.

Мейкон сидит во главе стола, а Арми наполовину навис над ним; одна его рука лежит на моей руке, другая вцепилась в волосы Далласа.

Мейкон смотрит на стол; выражение его глаз отдается тянущим чувством у меня в животе.

Я отпускаю грудь Далласа.

— Сделаешь мне еще один? — спрашивает меня Мейкон. Он держит кружку со смузи, запрокидывает ее и выливает всё содержимое в горло, поднимаясь из-за стола. — И ужин сегодня вечером, — говорит он. — Что-нибудь другое, а не то, что в этом блядском меню. Пожалуйста.

Он выходит из-за стола и направляется в гараж.

— Я могу привезти тебе что-нибудь из города, — кричит ему вслед Арми.

Но Мейкон качает головой, и его голос звучит напряженно:

— Только ее.

Я не могу перестать украдкой поглядывать в окно ресторана. Словно могу разглядеть Мейкона в его гараже за сотню ярдов вниз по грунтовой дороге.

Я весь день была рассеянной. Я одолжила пикап Трейса, отвезла Марса домой и убралась в доме, в то время как Бейтман забрал Пейсли от моих бабушки и дедушки. Он согласился посидеть с детьми, пока мама не вернется домой, за что я ему очень благодарна, потому что не хочу сразу возвращаться домой после того, как отнесу Мейкону еду сегодня вечером. Я то и дело поглядываю на часы, роняю тарелки, забываю приборы — потому что что-то не так, а я сейчас не могу его видеть. Ворота открыты, но его даже мельком не видно.

Что происходило прошлой ночью? Мейкон выходит из себя, но это было...

Он сломался. Рухнул на пол в ванной и просидел там почти всю ночь.

Будь это Трейс или Арми, я бы вытрясла из них правду, но Мейкон — крепкий орешек. Он вечно ноет, что ему приходится всё делать самому, но сомневаюсь, что даже он верит в то, что у него нет другого выхода. Такие мужчины, как он, не чувствуют себя мужчинами, пока не взвалят всё на свои плечи.

Я качаю головой, складывая посуду в контейнер, потому что помощник официанта так и не появился, как и Саммер. Наверное, они вместе.

Голос Мейкона снова эхом отдается в моей голове. «Только ее», — сказал он. Всего два слова, которые заставили меня почувствовать себя такой важной. Для кого-то, кто важен сам.

Пикантный аромат супа наполняет кухню, и я приподнимаю крышку кастрюли, томящейся на плите.

Глубоко вдохнув, я чуть не вздрагиваю от тепла, разливающегося под кожей. Сегодня температура под восемьдесят градусов. Определенно достаточно холодно. Для тропиков.

Мой телефон вибрирует; я лезу в карман фартука и достаю его, возвращая крышку на место.

Бейтман.

— Привет, как там дела? — отвечаю я.

— Детка, мне нужно уйти.

Я делаю паузу.

— Пожалуйста...

— Она опаздывает, — говорит он мне. — Мне пора.

— Пожалуйста, не делай этого.

— И она мне не заплатила.

Иисусе Христе. Это что, правда происходит? Опять?

— Тебе нужно приехать, — говорит он, — или я звоню их отцу.

Ага, удачи с ним связаться.

Я срываю с себя фартук.

— Я еду.

Вешаю трубку и вижу, как Мариетт замирает на полуслове, наливая начинку в основу для пирога.

— Я буду через тридцать минут, — говорю я ей, выбегая за дверь. — Я вернусь, хорошо?

Она издает какой-то сдавленный, нервный звук, потому что хоть она и предложила войти в положение, но сейчас у нас запара.

— Полчаса! — кричу я, толкая дверь. — Я быстро, — я запрыгиваю в папину машину и пулей вылетаю из Залива. Мне не стоило устраиваться на работу. Надо было остаться дома с Марсом и Пейсли. Я думала, что Арми прав и мне нужно чем-то занять свое время, пока они в школе, но им было бы приятно видеть знакомое лицо, когда они возвращаются домой. Кого-то, кому не платят за то, чтобы он там находился.

Просто я, блядь, не хочу там находиться. Это место больше не кажется мне домом.

Я проношусь по подъездной дорожке, с визгом торможу перед дверью, глушу мотор и выскакиваю из машины. Маминой машины нет. Ничего удивительного. Она обхаживает нового бойфренда, охотясь на мужа номер два. На детей времени не остается, полагаю.

Бейтман открывает дверь еще до того, как я успеваю к ней подойти; стресс прорезал морщины на его лбу.

— Мне правда очень жаль, милая, — говорит он. — Это не твоя вина. Я это знаю.

— Иди, — говорю я ему, заходя в дом. — Это и не твоя вина тоже.

Завтра День благодарения. Я понимаю. У него свои дела.

И он не обязан работать бесплатно.

Он берет свою сумку и выходит за дверь.

— Они поужинали. Никакой домашки на каникулы.

Я киваю.

— Счастливого Дня благодарения, — и помогаю ему закрыть дверь.

Он уходит, а я замираю. Возможно, это последний раз, когда дети его видели.

Он хоть попрощался?

Зная его — вряд ли. Он уверен, что вернется, как только она разберется со своим дерьмом. Он был с Пейсли с тех пор, как ей исполнилось два года.

— Крисджен! — восклицает Пейсли, и я оборачиваюсь; моя сестра тащит на поводке пластикового динозавра. — А мы можем посмотреть фильм?

Позади нее из кухни к лестнице направляется Марс.

— Собирайте вещи на ночь, — кричу я достаточно громко, чтобы оба услышали.

Марс стягивает наушники:

— А?

Я беру Пейсли за руку.

— Собирай сумку.

— Зачем?

— Мы едем на ночевку к Йегерам, — напеваю я, глядя на сестру сверху вниз.

Она ахает, просияв.

Мой брат кривит губы, потому что он-то хочет поехать, но продолжает делать вид, будто всё во мне его бесит.

— Погнали! — я бегу вверх по лестнице вместе с детьми. — Выезжаем через десять минут!

Они начинают забрасывать в сумки всё, что им только может понадобиться, а я набираю Арми.

Он отвечает после первого же гудка:

— Привет, что случилось?

— Можешь приехать за мной?

Он задерживается лишь на секунду:

— Где ты?

— Я дома. Потом объясню.

— Ты в порядке?

— Нет, я жду, — отрезаю я. — Поторопись.

Я вешаю трубку, сама кое-что собираю и меньше чем через десять минут слышу гудок на улице. Должно быть, они работали на этой стороне железнодорожных путей.

— Пошли! — кричу я детям.

Марс и Пейсли с вещами скатываются по лестнице, а я закидываю спортивную сумку на плечо и достаю из шкафа в вестибюле бейсбольную биту, пока они вываливаются на улицу.

Я забрасываю свою и их сумки в кузов пикапа и открываю заднюю дверь, запихивая их внутрь рядом с Трейсом.

— А бита зачем? — Арми смотрит на меня поверх переднего сиденья.

— Это сюрприз.

Я открываю переднюю пассажирскую дверь и забираюсь внутрь, заставляя Далласа подвинуться.

— Дай мне передохнуть, — ворчит он.

— Поезжай по Ламлайт-Глен, — говорю я Арми.

Я вижу краем глаза, как он пялится на меня, но я делаю радио погромче, как раз когда начинается песня, которая мне нравится.

Включив передачу, он жмет на газ, а я крепче сжимаю биту; мы вылетаем с моей подъездной дорожки, поворачиваем направо и выскакиваем на Ламлайт-Глен. Мои ладони потеют, но я делаю музыку еще громче, и даже Даллас просто пялится на меня так, будто не уверен, что я не убью его, если он тронет магнитолу.

— Еще один поворот направо, — приказываю я.

Арми резко закладывает вираж, и я слышу визг шин, когда он влетает на Бэрони-Лейн.

— Стой, — говорю я ему.

— Чт...

— Остановись прямо здесь! — кричу я.

Он бьет по тормозам рядом с серебристым «Бентли Континенталь», припаркованным перед причудливым кирпичным коттеджем в испанском стиле — прекрасным маленьким кусочком рая, созданным для двоих.

Я выскакиваю.

— Что ты делаешь? — кричит Арми.

Музыка гремит, ночной воздух шелестит пальмами над головой, а я отвожу биту назад и с силой обрушиваю ее на стекло водительской двери. Оно вдребезги разбивается, осыпаясь осколками, и я слышу, как в пикапе раздается отборный мат.

— Ах ты сукин сын, — говорит один.

— Мы сядем в тюрьму.

— Крисджен!

Я крепче вцепляюсь в рукоятку биты кулаками, еще раз заношу руки за голову и бью со всего размаху, пробивая конец биты сквозь лобовое стекло.

Развернувшись, я забираюсь обратно в пикап, и все пялятся на меня.

Первым заговаривает Трейс.

— Это был...?

— Угу, — отвечаю я.

— Зачем ты это сделала? — спрашивает Пейсли.

Я опускаю солнцезащитный козырек, заставляя свое дыхание выровняться, и проверяю помаду, которой на самом деле нет.

— Друг закрыл ключи в машине. Я помогала ему попасть внутрь.

И откидываю козырек обратно.

— Это была папина машина, — замечает Марс.

— Очень похожа, не так ли?

Арми фыркает, трогается с места, и я вижу, как Даллас качает головой. Трейс начинает смеяться, а я высовываю голову в окно, закрывая глаза и позволяя ветру развевать мои волосы.

— Кто хочет мороженое? — кричит Трейс.

— Я! — вопит Пейсли.

Я не повезу их завтра к родственникам. Мой отец может прислать копа, если хочет разобраться со мной из-за своего лобового стекла, и моя мать тоже может прислать копа, если захочет вернуть детей.

На следующее утро я открываю глаза, чувствуя рядом с собой тело. Мозг затуманен спросонья, и я перекатываюсь в другую сторону, чтобы освободить место и снова уснуть. Здесь чертовски жарко.

Но как только я отодвигаюсь, то приземляюсь на другое тело.

— Какого хрена? — выдыхаю я.

Моргнув, я приподнимаюсь на кровати, смотрю вниз и вижу Клэй, наполовину придавленную мной.

Она хлопает ресницами:

— Ты была так хороша.

Человек с другой стороны от меня смеется, и я поворачиваю голову через плечо, видя широко улыбающуюся Лив.

— Девчонки... — я слезаю с Клэй, и они обе взрываются смехом.

Я вырубилась в комнате Лив вместе с Пейсли, но ее я не вижу. Беру телефон, проверяю время. Всего семь утра. Протираю глаза.

— Дерьмо.

Они останавливались у Клэй. Я не ожидала увидеть их здесь.

Лив пинает меня.

— Проваливай из нашей кровати.

Я перелезаю через нее.

— Ну, кровать Айрона я занимать не собираюсь.

— Почему бы и нет? — она закидывает руки за голову, а Клэй кладет свою голову Лив на грудь. — Даллас на самом деле самый мягкий парень. Ему просто нужна любовь.

Я стряхиваю складки на своей толстовке.

— Ему нужен удар в живот.

— О да, — хихикает Клэй.

К ней он тоже так и не оттаял.

Я натягиваю толстовку и собираю волосы в хвост. Лучше бы Пейсли была в доме. Как, черт возьми, она выбралась так, что я даже не услышала? Маленькая скрытная засранка.

Я направляюсь к двери, на ходу проверяя уведомления. От отца по поводу разбитого окна — ничего.

Вот и отлично.

— Когда мы вернулись вчера ночью, мы там внизу немного прибрались, — сообщает мне Клэй. — Не дай им всё разнести.

— Пока что, во всяком случае, — добавляет Лив.

Сегодня у всех выходной. Ее братья определенно собираются повеселиться.

Я всё равно киваю, выходя из комнаты.

Как только я закрываю дверь и поворачиваюсь, то чувствую запах индейки. Замираю, закрываю глаза и вдыхаю. По рукам бегут мурашки. О да.

Я и не думала, что они правда будут готовить. Не то чтобы они не умели. Мейкон и Арми в особенности заботились о братьях и сестре почти десять лет, но я не знаю... Никто в этом доме в последнее время не кажется настроенным ни на что, кроме алкоголя.

Я заглядываю в ванную и вижу, что раковину заменили — ни малейшего следа того, что что-то было не так. Достаю новую зубную щетку из своей косметички и выдавливаю пасту на щетину.

Чищу зубы, споласкиваю и бросаю щетку в стаканчик к остальным, хотя, наверное, мне не стоит ее здесь оставлять. Даллас еще унитаз ею почистит.

Открываю окно перед выходом, впуская свежий осенний ветерок, и чуть ли не вприпрыжку спускаюсь по лестнице, чувствуя невероятный прилив энергии. Не знаю почему, и спрашивать не собираюсь. Мы заслужили немного веселья.

Оглядываюсь в поисках сестры и наконец нахожу ее в бассейне с Арми и Дексом. Она плывет по-собачьи, ее маленькая головка покачивается из стороны в сторону, а сама она улыбается.

Я щурюсь. На ней купальник.

Я откидываюсь назад, смеясь. Сказала ей собрать только самое необходимое, а всё, что она, вероятно, услышала: «мы едем в дом, где есть бассейн». Она ненавидит наш, потому что там нет глубокой части, а она любит прыгать бомбочкой.

Я проверяю индейку — на самом деле просто чтобы еще раз вдохнуть аромат — и начинаю варить кофе. Прохожу мимо второго кухонного окна, замечая Мейкона в гараже — как обычно — но затем вижу брата и останавливаюсь. Он сидит в одном из их пикапов, а Мейкон, наклонившись в окно водителя, что-то ему говорит, чего я не могу расслышать.

Мой двенадцатилетний брат пододвигается на сиденье, хватается обеими руками за руль, и я выпрямляюсь, понимая, что он собирается вести. — Что?

Он переключает передачу, машина дергается, и я спешу к сетчатой двери, смотрю вниз на гараж и наблюдаю, как он выезжает.

Нет. Я резко перевожу взгляд на Мейкона, но прежде чем я успеваю крикнуть Марсу, чтобы он тормозил, тот поворачивает пикап, жмет на газ и паркуется вдоль забора.

Он вылезает, наушники висят на шее, и поднимает глаза ровно настолько, чтобы поймать ключи, которые бросает ему Мейкон. Без единого слова он забирается в мамин «Ровер» и медленно сдает задом в гараж, остановившись лишь однажды, чтобы немного проехать вперед и выровняться.

Я понимаю, что у меня отвисла челюсть, и закрываю рот. Давно ли они все проснулись?

Мейкон начинает поворачиваться ко мне, и я ныряю обратно в дом до того, как он меня замечает.

Вроде никто не умер. А Марс для разнообразия занят чем-то, кроме телефона.

Я отступаю, оставляя их вдвоем, и в течение следующих нескольких часов лишь изредка поглядываю, чтобы убедиться, что они всё еще там. Марс перешел к подкрашиванию моей машины — в маске, с краскопультом, а Мейкон за ним наблюдает. Время от времени он берет свою кружку, и я замечаю контейнер с супом, который оставила ему в холодильнике во время своей вчерашней смены, стоящий на столе позади него. Он доливает суп в кружку, и я едва сдерживаю улыбку, когда вижу, как он жует. Он ест. Это хорошо.

Я готовлю картофельную запеканку с сыром, пока спускается Клэй и ставит в духовку свою начинку из морепродуктов. Воняет она ужасно.

Парни заходят и выходят, один из них закидывает что-то на гриль на улице, а Пейсли переодевается в сухую одежду и остается в гостиной с Дексом, танцуя под музыку.

Я натягиваю узкие джинсовые шорты и подворачиваю их чуть выше колена, а затем одалживаю у Лив укороченную белую блузку, застегивая ее до самой шеи. Расчесываю волосы, наношу немного макияжа, но не могу перестать улыбаться от мысли, что в таком виде я бы никогда в жизни не смогла заявиться к бабушке на праздник.

Спускаюсь вниз босиком, выключаю весь свет и начинаю зажигать все свечи, какие только могу найти. Ветер гуляет через окна, заставляя пламя дрожать, и всё пахнет цветами и едой. Мне кажется, что у меня кружится голова. Или что рай сегодня спустился совсем низко, и я могу почувствовать его запах.

— Что это? — спрашивает Арми, оглядывая мерцание свечей, входя в гостиную.

Даллас и Трейс расставляют еду на столе.

— Вроде как традиция в моей семье, — говорю я. — Весь день мы сидим без света и жжем свечи, — я делаю паузу, всматриваясь в их лица. — Вы отмечаете День благодарения?

Я видела индейку и предположила, что да, но в них течет кровь семинолов. Мне следовало спросить.

— Не волнуйся, — бросает Арми через плечо, направляясь на кухню. — Мы готовим. Это хороший семейный праздник. К тому же в нас есть немного английской крови.

— И немецкой, — добавляет Трейс.

За ним следует Даллас:

— И французской.

— Определенно испанской, — подхватывает Лив, проходя мимо меня вместе с Клэй.

На столе громоздятся горы еды, и я оглядываюсь, ставя свое блюдо.

— Вы, ребята, едите пиццу на День благодарения? — спрашиваю я, замечая пиццу: наполовину сырную, наполовину с традиционной пеперони.

— Каждому разрешается приготовить свое любимое блюдо, — отвечает мне Трейс. — Как гигантский обед в складчину.

— Сырный фри, — Лив поднимает тарелку, вытаскивая картофелину из-под расплавленного чеддера.

Здесь есть бургеры и хот-доги, черная фасоль с рисом, тамале, какая-то жареная свинина, которую, как мне кажется, приготовила для них Мариетт, и я знаю, что где-то на столе есть плантаны, потому что чувствую их запах. А еще кукуруза по-мексикански, креветки и крабовые котлетки. Арми несет к столу индейку.

Я смотрю в окно, зная, что Мейкон и Марс всё еще в гараже. Иду к морозилке, достаю мороженое, беру немного топпингов и выставляю для него.

На детском музыкальном канале, который слушают Пейсли и Декс, играет кавер на «Shout», и я начинаю подпевать, пока все рассаживаются и наполняют свои тарелки.

Дети смеются, Марс заходит на кухню и моет руки, а я не могу сдержать улыбку, накладывая еду Пейсли.

— О, — воркует она, когда я подаю ей настоящий хот-дог на День благодарения.

Арми разделывает индейку, а я замираю на секунду, просто наслаждаясь моментом. Это не продлится вечно, лишь бы только сегодня.

Я потираю пальцы, чувствуя небольшой порез, который не замечала до сегодняшнего утра. Должно быть, задело осколком от лобового стекла моего отца.

Похоже, я та еще бунтарка.

Несмотря на то, как Майло обращался со мной и как я давала отпор, я никогда не считала себя бойцом. До этого момента.

К счастью, мой отец, похоже, не собирается выдвигать обвинения. Я пока ничего не слышала.

Что означает: либо он не знает, что это была я, либо... он знает, что это была я.

— «Shout, shout, let it all out» , — пою я.

Музыка выключается, и я вижу Арми с пультом в руке. Я замолкаю. Они, конечно, хотят поговорить за столом.

Но тут входит Мейкон.

— Включи обратно, — приказывает он брату.

Арми смотрит на него, но не спорит. Музыка снова начинает играть, Мейкон садится, и я занимаю единственное оставшееся свободным место, медленно опускаясь на стул в другом конце стола. Мне кажется, что я не должна здесь сидеть, но, похоже, это место вечно достается мне.

Я поднимаю глаза поверх еды, на другой конец стола, но Мейкон на меня не смотрит.

— За первую семью Сент-Кармен, — провозглашает Клэй, поднимая бокал. Все следуют ее примеру, и я беру колу, которую сама себе налила. Она обводит всех взглядом. — Предатели в вашем распоряжении.

Затем наши глаза встречаются, и я смеюсь.

— Да, мы такие...

— Ю-ху! — ликует Трейс.

Раздается звон бокалов, все запрокидывают их — Даллас и Трейс уже с бурбоном, — и мы набрасываемся на еду, пробуя всё, что каждый принес к столу.

Пейсли съедает два кусочка своего хот-дога и, не теряя ни секунды, встает на стул, тянется через стол и хватает кусок пиццы.

— Пейсли! — укоряю я, одновременно смеясь.

Но Трейс протягивает ей свою тарелку, другой рукой запихивая в рот начинку от тамале.

— Давай, малявка, передай мне один, — бормочет он с набитым ртом.

Она кладет ему кусок.

— Мне с пепперони, — говорит ей Лив, тоже протягивая тарелку.

Я качаю головой и накладываю себе черной фасоли с рисом. Поразительно, как быстро испаряется этикет в кругу семьи. Настоящей семьи.

Но этот День благодарения она запомнит.

Воздух с улицы гуляет по дому, заставляя пламя свечей отчаянно цепляться за фитили, а шторы развеваются, как шлейфы платьев. Играет музыка, Марс тянется за вторым початком кукурузы, а я ловлю себя на том, что больше наблюдаю за всеми, чем ем; ведь ничто не вечно, как бы сильно мы за это ни держались. В следующем году этот стол будет выглядеть иначе.

Точно так же, как я уверена, он выглядит иначе в этом году без Айрона. Возможно, в следующем году не будет и кого-то еще. Лив проведет праздник с семьей Клэй или вообще не приедет домой, дожидаясь Рождества.

Может быть, Трейс решится и уедет работать в какой-нибудь небольшой отельчик с пабом, где сможет освоить ремесло.

Я поднимаю глаза и вижу Мейкона сквозь пряди волос, лезущие мне в лицо. Он опускает и вынимает ложку из кружки, глядя на растаявшее мороженое, стекающее с нее, и я вдруг чувствую, что мои руки сделаны из стали, и его тоже, и если он обхватит стол с одной стороны, а я с другой, мы удержим его вместе.

Но он так и не поднимает на меня взгляд.

Лив накладывает мне немного своего сырного фри, который я макаю в ранч, а Клэй периодически проверяет мою тарелку — ем ли я ее начинку из морепродуктов — и бросает на меня быстрый хмурый взгляд, когда видит, что я к ней еще не притронулась.

В конце концов я закатываю глаза, зачерпываю изрядную порцию и отправляю в рот, хватаю стопку бурбона Трейса и запиваю это единственным, что на этом столе на вкус еще хуже.

Трейс смеется, а я кашляю, сглатывая еще раза три, чтобы всё это протолкнуть.

Вскоре появляется еще одна бутылка, и Трейс подливает алкоголь мне в стакан — а также Арми, когда тот отлучается уложить Декса спать.

Мы немного болтаем, даже Даллас расслабляется, когда алкоголь начинает действовать, но затем Клэй встает, и Лив следует за ней.

— Хотела бы остаться, но... — она начинает убирать их тарелки. — Мими ждет нас на пирог.

Ее бабушка. Та самая, которой не нравится, что Клэй лесбиянка, но она старая и одинокая, и Клэй знает, что в конечном итоге победа за ней и Лив. У нее есть всё. Никто не может причинить им вреда.

Через пять минут они уходят, Декс спит, Пейсли и Марс ушли по улице на батут к Торресам, а свечи на столе мерцают на ветру — им осталось гореть всего несколько дюймов.

Моя мама так и не позвонила.

Мой телефон вообще ни разу не зазвонил.

Пейсли этого даже не заметила.

— Убирать собираешься? — спрашивает Даллас.

Мне требуется минута, чтобы осознать, что он обращается ко мне. Я кладу телефон экраном вниз и поднимаю глаза.

Но Арми качает головой:

— Игнорируй его, Крисджен.

— Мы накормили ее саму, ее брата и сестру, — замечает Даллас. — Это меньшее, что она может сделать.

Арми трет глаза рукой и зарывается пальцами в волосы, внезапно выглядя изможденным.

Он встает, забирая свою и пустую тарелку Лив в раковину.

— За всё приходится платить, — Даллас сверлит меня взглядом. — Святые знают это лучше, чем кто-либо.

Я подцепляю черную фасолину с края своей тарелки. Мы забыли про булочки. Обожаю хлеб на День благодарения.

— Да, мы всегда готовы заплатить за доброту, — бормочу я.

Но мне следовало бы заткнуться. Он только и ищет повод продолжить разговор.

— Всё, что вы делаете, — это ради денег, — выплевывает он. — Вы трахаетесь с нужными сыновьями — или даже боссами — чтобы возвыситься, потому что в жизни на самом деле ничего не зависит от мастерства, таланта или знаний. Всё дело в том, кто готов пойти на всё , чтобы получить желаемое. Дом, членство в клубах, должности в совете директоров...

У меня перехватывает горло. Я сглатываю.

— А потом, годы спустя, — продолжает он, — когда ты закончишь рожать детей Джерому Уотсону — чтобы отцовство не оспаривалось, само собой, — ты сможешь заводить осторожные интрижки, верно?

Я поднимаю глаза. Полагаю, в некоторых браках так и происходит.

— Ты будешь встречаться с ним в гостиничных номерах, — продолжает Даллас, — или, может быть, в его доме в Заливе...

Имея в виду, что я буду трахаться с кем-то из них. Вероятно, в мотеле по соседству. С огромным, сверкающим брюликом Джерома Уотсона на пальце.

— И ты позволишь ему жестко брать тебя у стены, потому что тебе нравится, как от него пахнет рабочим днем, как его грязные ногти впиваются в твою задницу, а его язык ласкает твои сиськи. Это заставляет тебя чувствовать себя живой.

Глаза Далласа блестят. Он до смерти хочет, чтобы я сделала выпад, чтобы ответить мне тем же. Я знаю это чувство. Этот непрекращающийся соблазн ткнуть медведя палкой, чтобы не чувствовать вины за то, что вымещаешь злость на ком-то, на кого на самом деле не злишься. Просто они оказались рядом.

— Знаешь почему? — давит он.

Вопрос риторический, но я знаю ответ.

— Потому что я хотела бы каждый день вот так любить мужчину, за которым замужем, в нашем собственном доме.

Проблема в том, что Даллас прав. Я не хочу иметь ничего общего с Джеромом Уотсоном.

Я бы продала свое тело, но я знаю так же точно, как то, что сижу сейчас здесь, что он завел бы интрижку уже через несколько недель после свадьбы. И, как и сказал Даллас, я бы в конечном итоге тоже начала искать кого-то, чтобы найти хотя бы час счастья — или час простого побега от реальности — раз в неделю.

А после того, как всё заканчивалось бы, я садилась бы обратно в свой чистенький белый кабриолет «Мерседес» с его потом на моей коже и ощущением члена парня из Залива всё еще внутри меня. Я бы возвращалась домой, чтобы стереть вину и стыд таблетками или выпивкой еще до того, как эти чувства успели бы подняться на поверхность.

Я опускаю глаза; в голове прокручивается воспоминание.

— Знаешь, однажды я видела твоих родителей в городе, — говорю я, внезапно почувствовав, как воротник натирает шею. Но пуговицы я не расстегиваю. — Правда, всего один раз. Они нечасто пересекали железнодорожные пути.

Арми стоит у раковины, глядя в окно на гараж, но я знаю, что он слушает.

— Твой отец был на байке, — я бросаю взгляд на Трейса. — Он подъехал к рыбной лавке на Харбор-Пойнт и остановился у обочины.

Это старый плавучий дом, стоящий на клочке земли прямо на разделительной полосе Мейн-Стрит.

Я улыбаюсь, вспоминая.

— Она ждала его. Подошла вплотную, склонила голову и поцеловала его. Он скользнул рукой по задней стороне ее бедра, — я бросаю взгляд на Мейкона, но он всё так же помешивает мороженое в кружке. — Тебе, должно быть, было тогда лет двадцать, потому что я была уже достаточно взрослой, чтобы это запомнить.

Он так и не поднимает взгляд; его грудь едва заметно вздымается при дыхании.

— Столько лет в браке, а они всё еще были такими. Но потом, когда она отстранилась, он шлепнул ее по заднице, и она улыбнулась, прежде чем сесть на байк позади него, — я тихо смеюсь. — Я спросила маму, почему он ее ударил и почему ей это понравилось.

Даллас замер, не моргая. На губах Трейса играет легкая улыбка.

Я говорю им:

— Моя мама ответила: «Не обольщайся, дорогая. Это она им командует». Годы спустя я всё поняла, — я смягчаю голос. — Женщинам нравится принадлежать хорошему мужчине.

Я бы не стала делать ничего из того, что приказал бы мне Джером Уотсон. Но ради кое-кого — стала бы.

— Кому-то, от кого я не могу оторвать рук, — говорю я больше самой себе. — Тому, кто забирается на меня и прижимает мои руки к изголовью кровати еще до того, как мы оба окончательно проснулись утром. Без единого слова. Медленно и тихо. Я — первое, чего он хочет.

Никто не шевелится. Арми почти не дышит.

— Он постоянно опаздывает на работу, — продолжаю я, — потому что я совершаю ошибку, расхаживая в нижнем белье, и теперь он возбужден, и ему нужна жена на коленях.

Мы слышим, как вдалеке на улице играют дети; порыв ветра подхватывает и уносит салфетку со стола.

— Когда я была младше, я хотела добиться определенных вещей в жизни, — говорю я им, — но теперь я не знаю, чего, черт возьми, хочу, кроме одного: просто любить кого-то и любить нашу семью. Быть с людьми, которые мне дороги, проводить отличные дни, чтобы в нашем доме жила целая футбольная команда, помогать другим создавать воспоминания и заботиться о том, чтобы мы все улыбались в десять раз чаще, чем плакали.

Мне плевать на завтрашний день. Всегда было плевать. Я просто хотела быть хорошей для людей.

Когда я встаю, Трейс поднимается вместе со мной. Я останавливаюсь, глядя на него, но даже по нему самому не скажешь, что он понимает, зачем он это сделал. Я беру свою тарелку, и он следует моему примеру; мы оба несем их к раковине.

Но тут Арми преграждает Трейсу путь и забирает его тарелку. — Идите. Я уберу всё вместе с ней.

Мейкон откидывается на спинку стула, всё так же глядя вниз, и Трейс переводит взгляд на Далласа.

— Немедленно, — приказывает Арми.

Трейс бросает на меня такой взгляд, словно хочет забрать с собой.

Он отходит от меня, и мгновение спустя я слышу, как отодвигается стул Далласа.

Самый старший всё еще здесь, потому что Арми ему не приказывает.

Я обхожу Арми, чтобы поставить тарелку, но он хватает мое лицо обеими руками. Я ахаю; он заставляет меня приподняться на цыпочки и прижимается своим лбом к моему.

— Это будет кто-то из нас, — говорит он мне. — Не Джером Уотсон. Ты будешь нашей, или я позабочусь о том, чтобы мы все трахнули тебя прежде, чем отдадим обратно, чтобы ничто с этим не сравнилось. Чтобы ты всегда жалела о том, что ушла от нас.

А я-то гадала, не моему ли сыну он собрался быть Папочкой...

Я смотрю в его глаза, чувствуя его твердое тело, прижатое к моему. Арми?

Он впечатывает меня в холодильник, нависая над моим ртом; его пальцы возятся с моей рубашкой.

Что...

За три секунды он стягивает блузку с моих плеч; ветерок из окон ласкает мою грудь. Я поднимаю руки, прикрываясь.

— Мы оставим тебя себе, — шепчет он. — Это будет Айрон? Трейс? Кого ты хочешь?

Он целует меня, обвивая руками мою талию, но это длится всего секунду, прежде чем я слышу свое имя.

— Крисджен...

Арми замирает, и я тоже. Поворачиваю голову и вижу Мейкона за столом — он не смотрит на меня.

Но он говорит.

— Иди сюда.

Он всё так же сидит. Я не двигаюсь.

— Иди сюда, — повторяет он.

Мое сердце ухает в желудок, и я даже не раздумываю. Продолжая прикрывать грудь руками, я иду к нему; руки Арми опускаются.

Я подхожу к стулу Мейкона во главе стола, и он встает, возвышаясь надо мной. Он приподнимает мой подбородок, глядя на меня сверху вниз, и я уже почти чувствую его руки на себе. Такие крепкие. Его дыхание на моем виске и тепло его груди.

Он заводит руки за голову, стягивая с себя футболку, и я знаю, что он собирается поднять меня. Он поднимет меня на руки, заглянет в глаза и не отведет взгляд.

Но он ничего этого не делает. Он накидывает футболку мне на голову, укрывая меня.

А затем смотрит на брата.

— Ты ведь знаешь, что это не она, да? — спрашивает он его со строгим выражением глаз. — Ты же это понимаешь?

Я бросаю взгляд назад на Арми, а затем снова на Мейкона.

Она? О ком они говорят?

14

Арми

Я расправляю плечи; каждая мышца в моем теле напряжена до предела, так что всё внутри горит.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной?

Стиснув зубы и кипя от ярости, я обхожу кухонный остров, сверля Мейкона взглядом.

Но он просто отворачивается, больше ничего не говоря. Обойдя Крисджен, он направляется к двери в гараж, но я одним махом смахиваю всё дерьмо с угла острова, отправляя его с грохотом на пол.

— Ты никуда не пойдешь, — рычу я. — Будь ты проклят.

Он поворачивает голову, глядя на разбитую посуду и еду на плитке.

— Ты никуда не пойдешь! — ору я. — Больше нет. Я всегда делаю так, чтобы тебе не приходилось иметь со мной дело, но на этот раз ты не сбежишь в свой гараж.

Он продолжает идти к двери.

— Убери это.

В горле встает ком, и я не знаю, почему у меня так, блядь, печет в глазах. Мне не грустно. Я хочу его убить. Черт бы всё это побрал . Я хватаю кухонный стол обеими руками и переворачиваю его; всё с грохотом летит на пол, когда стол падает на бок. Крисджен отступает к раковине, и я едва замечаю, как Мейкон оттаскивает ее назад, а затем бросается вперед, снова оказываясь прямо передо мной.

Но я опережаю его.

— Ты впутываешь ее в это? — я свирепо смотрю на Мейкона. — Пошел ты! Пошел ты на хуй! Я был единственным, кто всегда был на твоей стороне, защищал тебя, как чертова кирпичная стена, чтобы они никогда не узнали, насколько ты слаб на самом деле! Я всегда был твоим братом! А ты относишься ко мне так, будто я, блядь, на тебя работаю.

— Так и есть.

Я отвожу руку назад и бью его; мой кулак взрывается болью, врезаясь в его челюсть. Боль пронзает костяшки и отдается в тыльной стороне ладони, но я стискиваю зубы, чтобы не показать этого.

Его голова откидывается в сторону; он стоит так пару секунд, прежде чем снова повернуться ко мне. Я вторгаюсь в его личное пространство, отказываясь больше отступать, и смотрю ему прямо в глаза.

— Я такой же сильный, как и ты, — говорю я низким голосом; Крисджен за его спиной не издает ни звука. — Я молчал, я проглатывал всё это дерьмо, потому что ты старший, и я уважал тебя за то, что у тебя хватило сил принимать все те решения, которые я никогда не хотел принимать, и делать всю ту грязную работу, которую я не хотел делать, когда мы были детьми; но это не делает тебя мужчиной.

— Как и то, что ты строгаешь детей, которых не можешь обеспечить.

Я вглядываюсь в его глаза. Карие, как у нашей матери. Словно человек за ними находится на глубине в двести футов под водой. Точно такие же были у нее.

На глаза наворачиваются слезы.

— Ты вообще меня любишь? — спрашиваю я его. — Ты любишь нас? Ты хоть что-то чувствуешь к Лив, к Трейсу или к кому-либо еще?

Как он мог сказать мне такое? Он знает, что я любил ее. Он знает, что моему сыну будет больно, когда он поймет, что мать бросила его. Он знает, с чем мне предстоит столкнуться. Что я этого не заслуживаю.

Но его единственный ответ:

— Тебе не обязательно здесь жить.

— Мейкон... — слышу я голос Трейса позади себя. Я не слышал, как он вернулся. Мейкон обходит меня и направляется в гостиную.

Но я иду следом.

— Здесь никто не живет, Мейкон, — выплевываю я ему в спину, и его позвоночник напрягается. — Никто на самом деле не хочет здесь находиться.

— Арми, не надо, — говорит Крисджен.

Я поворачиваюсь туда, где она стоит на кухне. Смотрит так грустно этими своими голубыми глазами. Голубыми, как у Декса. Голубыми, как у нее.

— Хочешь прокатиться? — спрашиваю я.

Мне нужно выбраться отсюда.

Но Мейкон шевелится, и я вижу, как он резко переводит взгляд на Крисджен. Его челюсть всё еще сжата — всё еще напряжена — но на долю секунды я улавливаю это. Он слишком долго задерживает на ней взгляд. Он обращает на нее внимание. Почему?

Я смотрю на нее, а затем снова на него.

— О, Иисусе, — говорю я, а затем качаю головой. — Сколько раз ты говорил нам держаться от них подальше? А теперь сам захотел одну из них. Ты хочешь ее.

— Я не хочу ее, — парирует он. — Я просто не хочу кормить еще одного твоего ребенка.

Ах ты сукин сын.

Всё внутри словно закипает и переливается через край. Не знаю, что я сделаю, если Мейкон попытается уйти, и что сделаю, если он останется.

Но тут звонит мой телефон; я лезу в карман, достаю его и отвечаю.

— Это государственная тюрьма Хайленд, — произносит автоответчик. — Вы примете звонок за ваш счет от Айрона Йегера?

— Да.

Я смотрю на Мейкона; в комнате повисает тишина. Я знаю, что он слышит голос на другом конце провода, потому что он замирает в ожидании.

— Здорово, чувак, — говорит Айрон, и я чуть не плачу, понимая, как сильно по нему скучаю.

— Как ты? — спрашиваю я, и мой голос срывается.

— Всё еще жив, — он усмехается. — Скажи Далласу, что я всё понял. Наличие парня оказалось полезным.

Я смеюсь. Нет нужды бросаться в крайности. У нас там есть парни из Залива, которые прикрывают его спину. Он в безопасности.

— Как вы все там? — спрашивает он.

Я смотрю на Мейкона, а Даллас и Трейс смотрят на меня.

— О, ну ты же нас знаешь. Без тебя никакой вечеринки.

— Да уж... — он замолкает на минуту, и я чуть было не спрашиваю, как прошел День благодарения за решеткой, но я не хочу этого знать. Он продолжает: — Хотел бы я быть там. Я больше никогда не хочу сюда возвращаться. Это точно.

— Хорошо, — я подхожу ближе к Мейкону. — Мы очень по тебе скучаем.

— Тоже по вам скучаю, парни, — говорит мне Айрон. — Ты же рассказываешь Дексу сказки на ночь про меня, да?

— Ага.

— Мейкон еще не хочет со мной поговорить?

Я отнимаю телефон от уха и протягиваю его старшему брату.

Я смотрю на него, а он на меня; телефон повис между нами. Ведь в этом и заключается моя роль, не так ли? Тот, кому не всё равно. Кто подписывал разрешения для школы, ходил на родительские собрания, водил их к врачу и дантисту, покупал им костюмы на Хэллоуин; а он что, блядь, делал? Ах да. Он за это платил, так что это освобождает его от обязанности хоть когда-нибудь присутствовать в их жизни.

Он не берет телефон, и я забираю его обратно, прижимаю к уху и беру секунду, чтобы откашляться.

— Он занят в своей спальне, — говорю я Айрону, — с какой-то, эм, рыженькой, кажется. Хочешь, чтобы я его прервал?

— Ты серьезно? — я слышу веселье в голосе Айрона. — Не смей его прерывать. Господи.

Я улыбаюсь брату в трубке, одновременно сверля взглядом того, что стоит передо мной.

— Ага. Позвони завтра. Сможем поговорить подольше.

— Ладно, — говорит он. — Берегите себя. Скажи всем, что я их люблю.

— Обязательно.

Я вешаю трубку и бросаю телефон на диван. Смотрю на Мейкона.

— Он просил передать, что любит тебя.

И я бросаюсь на него.

Я с размаху врезаюсь ему в грудь, и он отлетает на столик у окна. Выдутая вручную стеклянная ваза нашей матери падает, а я хватаю его, пока он пытается вцепиться в меня; мы оба с грохотом рушимся на пол вместе с вазой. Я подминаю его под себя, наношу удар и впиваюсь пальцами ему в горло.

— Ему просто нужно было услышать твой голос! — ору я. — Какого хрена? А если он там умрет?

Он скидывает меня с себя, и я врезаюсь в край журнального столика; боль пронзает ребра.

Мейкон поднимается, хватая меня за волосы на затылке прежде, чем я успеваю встать на ноги. Он прижимает меня к полу; мой живот вдавлен в ковер, а его колено упирается мне в спину.

— Не надо, — говорит кто-то. — Им это нужно.

— Нет, — кричит Крисджен.

Я не вижу, что она пытается сделать, но ей нужно держаться подальше.

Мейкон сжимает заднюю часть моей шеи мертвой хваткой.

— Пошел ты! — я собираю всю оставшуюся силу и переворачиваюсь. Мы катимся по полу, обмениваясь ударами; я даже не уверен, куда попадаю, но чувствую его кулак у себя в животе, а затем еще один в боку.

— Хватит! — кричит Крисджен. — Пожалуйста!

Я замечаю ее ноги рядом с нами, но ее оттаскивают в сторону прежде, чем я успеваю крикнуть, чтобы она отошла.

— Не лезь, — говорит ей Трейс. — Тебе достанется.

Я сверху, оседлав его, но не успеваю продержаться там и двух секунд, как моя спина выгибается назад, и я перелетаю через его тело. Он перебрасывает меня через голову; мои ботинки приземляются на столик с фигурками мамы, и всё ее стекло с грохотом летит на пол. Что-то падает с глухим стуком, а что-то издает звук, похожий на лед в кофемолке.

Чей-то невидимый кулак сжимает мое сердце; я откидываю голову назад и вижу Мейкона: он стоит на одном колене, глядя на столик и его содержимое у моих ног. Он не дышит.

Я поднимаюсь, чувствуя, как подступают слезы, и одна всё-таки скатывается по щеке. Мне требуется минута, но затем я опускаю взгляд на синие осколки, которые когда-то были вазой, и желтые, бывшие кувшином.

Трейс и Даллас смотрят на пол; Крисджен переводит взгляд с меня на Мейкона.

— Я уйду, — говорит она ему.

Она идет на кухню за своими вещами, но я хватаю ее за задний карман шорт и притягиваю к себе, прижимая ее спиной к своей груди. Обхватив ее рукой, я дразню Мейкона, прижимаясь своей щекой к ее.

Не она причина всего этого.

— Даллас? — зову я, но не свожу глаз с нашего старшего брата.

— Трейс? Идите напейтесь где-нибудь, — Мейкон делает шаг ко мне.

Трейс протягивает руку.

— Отдай мне Крисджен, — говорит он мне.

Я качаю головой.

Мейкон поворачивает голову к младшему:

— Забери ее, — приказывает он Трейсу.

Трейс смотрит на меня, и я снова качаю головой.

Я слышу тихий голосок Крисджен:

— Не уходи, — умоляет она Трейса.

Но они уходят. Сначала Даллас, а затем и Трейс, хотя и нерешительно.

Может быть, он думает, что она не даст нам поубивать друг друга.

Дверь захлопывается, тело Крисджен дрожит, прижатое к моему, и я выдерживаю взгляд Мейкона, зарываясь носом в ее волосы.

В ней всё такое сладкое.

И я точно знаю, что ему нужно.

Я шепчу:

— Мы могли бы разделить ее.

Его глаза сужаются. Ее дыхание становится более поверхностным.

— Мы могли бы поехать на лодку... — говорю я ему. — Выйти сегодня в море, туда, где мир перестает существовать, и заняться с ней любовью. На темной воде. Где она сможет кончать так громко, как только захочет.

Складка между его темными бровями становится глубже, и я знаю, что прав.

Я просовываю руку под ее рубашку — его рубашку, которую она носит, — лаская ее живот.

— Давно ты не чувствовал чьего-то тепла, да? — спрашиваю я.

Но мне не нужен его ответ. Я знаю всё, что с ним происходит. Прошла целая вечность с тех пор, как он был с кем-то в постели.

— Она хочет тебя, — говорю я ему, чувствуя, как у Крисджен перехватывает дыхание. — Она смотрит на тебя. Ты знал об этом?

Его взгляд опускается на нее, и я искренне верю, что он не знал. Он что, на другой планете жил?

Она не готовит еду для меня.

— Она такая теплая, — говорю я ему. — Сделай это со мной.

Он встречается со мной взглядом, выпрямляя спину:

— Ей восемнадцать, ты, кусок дерьма.

— Тогда сам отвези ее на лодку, — я отпускаю ее. — Увези ее сегодня ночью. Только ты и она. Она не скажет нет.

Его челюсть каменеет.

— Прикоснись к ней, — умоляю я его.

Пожалуйста, просто, блядь, прикоснись к ней. Будь, блядь, мужчиной, а не машиной или предметом мебели.

— Поехали, — продолжаю я. — Я, ты, она. Больше никакой, блядь, боли. Хотя бы на одну ночь.

Что-то должно измениться. Я хочу вернуть своего брата. Мне плевать, если он не хочет, чтобы она досталась мне. Я надеюсь, он не позволит мне прикоснуться к ней. Надеюсь, он трахнет ее так, что не сможет остановиться. Надеюсь, он захочет оставить ее себе.

Но вместо этого она поворачивается, встает лицом ко мне, и прежде чем я успеваю понять, что происходит, ее рука наотмашь бьет меня по лицу.

Я моргаю, поворачиваясь обратно, но она делает это снова, а затем я слышу, как она наконец произносит:

— Нет.

К горлу подкатывает тошнота.

Она начинает уходить, но я притягиваю ее обратно, открывая рот, чтобы извиниться, но Мейкон отшвыривает меня от нее. Я врезаюсь в окно, слыша, как оно трещит и идет паутиной, но не разбивается.

— Я ухожу отсюда, — говорю я ему, — и я не оставлю ее наедине с тобой.

Я беру ее за руку, но на этот раз он хватает меня за шею и впечатывает в стену. Из меня выбивает весь воздух, а позвоночник словно вбивают в грудину.

Падает какая-то картина, и я слышу, как Крисджен вскрикивает.

— Крисджен, уходи! — кричу я. — Просто убирайся отсюда.

Однако я не жду, пока она уйдет. Обхватив Мейкона за шею, я валю его на пол, и мы оба катимся, врезаясь в мебель. Я случайно пинаю телевизор и чувствую, как из носа капает горячая кровь.

Мейкон подминает меня под себя, но я всаживаю кулак ему в челюсть, оглушив его ровно на столько, чтобы скинуть с себя. Он падает рядом, а я вскакиваю на четвереньки, готовый к тому, что он снова бросится на меня.

Но тут я замечаю, что мы не одни.

Я скольжу взглядом вверх по четырем ногам в черных брюках и узнаю двух мужчин в полной форме, с блестящими серебряными значками и табельным оружием на бедрах.

— Мейкон, какого хрена? — спрашивает молодой коп.

Второй выходит вперед:

— Мужик, мы просто заехали, чтобы...

Но Мейкон выпаливает:

— Забирайте его!

Что?

Я перестаю дышать, когда Крисджен переводит на меня свой испуганный взгляд.

— Что? — переспрашивает один из них, выглядя ошеломленным.

Мейкон поднимается на колени, вытирая кровь под носом.

— Забирайте Арми. Пусть остынет сегодня в камере.

У меня отвисает челюсть.

— Нет! — кричит Крисджен.

— Иисусе Христе, — цежу я сквозь зубы.

Старший коп, Том Чавес, спрашивает:

— Ты уверен?

— Забирайте его немедленно! — ревет Мейкон.

Каждая мышца сворачивается в узел, и я с трудом поднимаюсь на ноги. Они приближаются, но я хватаю телевизор и с рычанием швыряю его на пол.

Чавес и Маркиз, тот, что помоложе, хватают меня, каждый за одну руку, и тащат к двери.

Крисджен бросается вперед.

— Мейкон, не надо, — умоляет она его. — Я уйду. Я пойду.

— Отличная идея, — он берет ее за руку, толкая к копам. — Ее тоже отвезите домой.

Они хватают ее, а она кричит:

— Мне нужно забрать брата и сестру!

Но Мейкон окончательно, блядь, спятил.

— Уберите их из Залива!

— А как же Декс? — кричу я в ответ.

Но меня уже выводят за дверь, сталкивая по ступенькам, хотя я и упираюсь пятками.

Он остановит их. Он отзовет их через секунду. Он никогда раньше не выгонял меня из дома.

— Остановитесь, пожалуйста, — говорит она полицейским. Затем кричит Мейкону: — Ты серьезно?

Но он ничего не отвечает.

Он не останавливает их. Я крепко стискиваю зубы.

— Сукин сын... — выплевываю я.

К нам подбегает Трейс.

— Какого хрена происходит?

— Позаботься о Дексе! — это всё, что я успеваю крикнуть.

Появляется Даллас:

— Арми?

Мейкон скажет им остановиться. Он не мог так поступить.

Но Чавес пригибает мою голову:

— Садись в машину, или я продержу тебя дольше за сопротивление.

Трейс бежит к дому:

— Мейкон!

Я падаю на сиденье, всё еще держась за дверцу. Смотрю на Далласа:

— Позаботься о детях.

— Не волнуйся, — говорит он.

Он сдвигает брови. Я никогда не видел Далласа обеспокоенным. Он выглядит на шесть лет.

Маркиз толкает Крисджен, но она выставляет руки, останавливаясь и резко разворачиваясь:

— Я никуда не поеду!

— Живо! — кричит он.

— Пошел ты.

За долю секунды ее разворачивают обратно, защелкивают наручники на запястьях, заталкивают в машину и пристегивают к ручке над дверью.

— Что? — она дергает за наручники над головой. — Нет!

— Можешь пожаловаться своему дедушке, — он заталкивает ее ноги внутрь. — Он скажет нам спасибо.

Он захлопывает дверь, оба копа садятся в машину, а я провожу рукой по волосам, глядя на дорогу впереди.

Я не доставлю Мейкону удовольствия видеть, как я жду, что он меня спасет. Да пошел он на хрен.

Они отъезжают, увозя нас без малейшего на то основания или чьих-либо полномочий, кроме приказа моего брата, который, как я думал, никогда не использует свою власть против меня.

— Что только что произошло? — Крисджен издает всхлип.

Я шмыгаю носом, чувствуя запах крови.

— О, разве ты не знала, Крисджен? Болотные тоже держат копов в качестве сотрудников.

И я пинаю сиденье Чавеса, пока он ведет машину.

Он смотрит на меня через зеркало заднего вида.

— А ты заткнись. Мы делаем тебе одолжение, мужик. Мы забираем тебя не ради него, а ради тебя самого. Пусть остынет.

Вот только он не собирался меня убивать.

Конечно, я и не думал, что он засадит меня в тюрьму. Похоже, я знаю своего брата не так хорошо, как думал.

Чавес родился в Сент-Кармен, и каждый раз, когда я вижу его здесь, у него в руке телефон. Полный всей той информации, которую он собрал для моего брата.

Тот, что помоложе, на пассажирском сиденье, Джонстон Маркиз, вырос в Заливе. Он смотрит на меня через плечо.

— С твоим ребенком всё будет в порядке.

Крисджен подается вперед, умоляя через пластиковую перегородку:

— Мне нужно забрать брата и сестру.

— Просто оставь их, Крисджен, — выпаливаю я. — С ними всё будет хорошо до утра.

— Да что ты знаешь? — огрызается она в ответ. — У тебя всегда была поддержка.

Я смеюсь, снова шмыгая носом, провожу рукой под носом и стираю кровь.

— О, так вот как ты это называешь...

Она, блядь, самая старшая. Как Мейкон.

Они несут бремя, которое мне никогда не познать, но они также являются бременем, которого им никогда не понять. Что-то ломается в детях, которые вынуждены быть родителями своим братьям и сестрам. Через десять лет она может винить Марса и Пейсли в своей дерьмовой жизни, потому что... ну, всё было бы прекрасно, если бы их не существовало.

Верно?

В смысле, мы же единственная причина, по которой Мейкон стал монстром, так?

— Но ты всё-таки смотришь на него, — говорю я, смягчив голос. — Я это не выдумал.

Когда она ничего не отвечает, я перевожу на нее взгляд.

— Он был следующим?

Она смотрит прямо перед собой, отказываясь смотреть на меня.

Я хватаю ее за ногу под коленом и тяну на себя. Она ахает, когда я втискиваю свои колени между ее ног.

Она дергает наручники; ее кулаки сжаты над головой. Я опираюсь рукой о дверь за ее головой, нависая над ее телом.

— Я не вижу мать Декса, когда смотрю на тебя, — я разглядываю ее: рубашка задралась, обнажив живот. — Но, когда я трахну тебя, Крисджен, это будет ради мести.

— Арми, мужик... — слышу я предостерегающий голос Маркиза.

Но ему придется остановить машину, чтобы помешать мне.

— Она Святая, — говорю я Крисджен. — Мать Декса.

Ее взгляд лишь на мгновение дрогнул.

— Она родила мне сына, а потом вела себя так, словно нас не существует, потому что я испачкал ее чистые белые простыни, а наш сын был грязным секретом.

Она не произносит ни слова.

— Она уничтожила меня, Крисджен, — шепчу я, сглатывая дерьмо, подступающее к горлу. — Что я должен ему сказать, когда он однажды встретит ее?

Я знаю, что копы не спускают с нас глаз, но не думаю, что они нас слышат.

— Я был ей не нужен. Никому, блядь, не нужен. Почему? — я несколько раз моргаю, чтобы избавиться от жжения в глазах. — Она не видела во мне мужчину. Не видела силы. Трейс, Даллас и Айрон меня не боятся, а Мейкон вообще меня не замечает. Лив меня не уважает.

Они любят меня.

Но они во мне не нуждаются.

— Люди не вытирают об меня ноги, — говорю я. — Они просто перешагивают через меня, словно меня здесь нет.

Все. Ни одному, блядь, человеку я не нужен, и я не могу взвалить это бремя на Декса. Не могу возложить на него ответственность за заполнение пустоты, которую я ничем другим заполнить не могу.

Когда она наконец заговаривает, ее голос звучит тихо, но всё еще твердо.

— Так что ты собираешься делать?

— А как ты думаешь, что мне следует сделать?

— Думаю, тебе стоит выяснить с ней отношения, — говорит она; пряди волос развеваются перед ее ртом, пока она говорит. — Похитить ее, связать, наорать. А потом отпустить. Тебе это сойдет с рук.

— Вы что, серьезно ведете этот разговор в полицейской машине прямо сейчас? — ворчит Маркиз.

Но я улыбаюсь.

— Что я должен ей сказать? — спрашиваю я Крисджен.

— А что ты хочешь сказать?

— Ничего.

Забавно, как быстро пришел этот ответ.

— Я не хочу, чтобы она знала... — шепчу я, — что она всё еще хоть что-то для меня значит.

Она ерзает подо мной, и я не знаю, было ли это намеренно или рефлекторно, но наши тела соприкасаются, и я хватаю ее за бедро. Прикасаюсь к ее коже, сжимаю, слишком хорошо осознавая, что сейчас она связана.

Эти чертовы богатые девчонки. Почему мне так нравится осознавать, что я не могу получить ни одну из них?

Я нависаю над ее губами, скользя рукой вверх по ее туловищу прямо под грудь.

Она тяжело дышит, отворачиваясь от моего рта и скаля зубы.

Но она не говорит «нет».

Я тянусь вниз, вытаскивая тонкую, светло-голубую полоску ее стрингов из-под края джинсовых шорт.

— Женщины носят такие вещи, когда хотят, чтобы их кто-то увидел. Это было для меня? — дразню я. — Или для него?

Я опускаю лицо, готовый поцеловать ее, но она ловит мою нижнюю губу зубами, сильно кусая. Боль пронзает меня, но мой член тоже дергается, когда я со вздохом втягиваю воздух.

Она отпускает меня, и я стону, глядя на огонь в ее гневных глазах.

— Он должен был забрать тебя, — шепчу я.

Я берусь за край футболки Мейкона на ее теле и медленно приподнимаю его совсем немного.

Она с шумом выдыхает, из ее рта вырывается тихий стон.

— И я обещаю тебе, — рычу я на нее, рывком прижимая ее бедра к своим. — Мои братья были с тобой слишком нежны.

Я склоняюсь к ее животу, целуя и кусая, и чувствую, как она извивается подо мной.

— Чувак... — выпаливает Маркиз. — Прекрати.

Но боже, мне так похуй. Я забираю этот момент. Второго такого не будет, если я упущу этот.

Я зарываюсь носом в ее кожу, впиваясь пальцами в ее тело; она бьется, пытаясь оттолкнуть меня, но я поднимаю на нее взгляд; ее соски торчат сквозь рубашку, а грудь быстро вздымается и опускается от прерывистого дыхания.

Она свирепо смотрит на меня.

Не отрывая от нее взгляда, я провожу языком по ее животу.

— Держу пари... — дразню я ее. — Что смогу заставить тебя кончить мне на язык.

— Арми! — орет Чавес.

Рот Крисджен приоткрывается, дыхание сбивается. Но затем она хмурится и сжимает челюсти.

— Скажи мне «нет», — шепчу я.

Кажется, мне нравится, что она связана и не может меня оттолкнуть. Но она всё еще может говорить, если захочет.

Я сжимаю ее грудь, и она дергается, ударяясь своей головой о мою.

— Ты мне не нравишься.

— Мне плевать, — я целую ее снова и снова, ее губы не двигаются и не приоткрываются. — Твой дед забрал моего брата. Мне нужно от тебя только одно.

Ее глаза вспыхивают, встречаясь с моими, и на мгновение я напрягаюсь.

Я не хочу быть плохим. Не хочу говорить всё это дерьмо.

Но и оставаться прежним я тоже не хочу.

Если я ей не нужен, она должна знать, что второго шанса не будет. Я больше не тот, к кому бегут, когда одиноко. Только не теперь. Я не собираюсь вечно быть рядом.

Мне никто не нужен. Оставайся или уходи. Будь здесь или не будь. Мне насрать.

Я тянусь назад, зарываясь пальцами в ее волосы, снова целую ее и пытаюсь протолкнуть язык ей в рот. Я кусаю и сминаю ее губы, беря то, что хочу.

— Надо бы отправить тебя к Айрону с небольшим визитом, — я целую ее. — Пусть и он еще разок тобой попользуется.

Она не отвечает на поцелуй. Но и не отстраняется.

— Но я думаю, ты просто захочешь получить от меня больше, — я ловлю ее нижнюю губу зубами. — Кого-то постарше, у кого больше опыта.

Она отстраняется, вскидывая подбородок:

— И кто из них ты, напомни?

Я смеюсь, беру ее за шею и прикасаюсь везде, куда могу дотянуться. Хватаю ее за задницу и прижимаю нас друг к другу.

Она кряхтит, чувствуя мой член через джинсы.

— Посмотри на меня, — говорит она.

Я не смотрю. Я резко расстегиваю ее шорты. Она стонет.

— Мужик, ты не можешь делать это здесь! — рявкает Чавес, и я чувствую, как полицейская машина сворачивает на обочину. — Прекрати!

Краем глаза я вижу, как Маркиз поворачивается на своем сиденье.

— Вы что... реально...

Чавес тоже резко поворачивает голову:

— Они что...

Но я не обращаю на них никакого внимания.

— Богатая девочка, бедная девочка, — дразню я ее, целуя и кусая за шею. — Вы все выглядите одинаково, когда голые.

Может быть, если я буду мудаком, люди станут бояться меня так же, как Мейкона. Или, по крайней мере, воспринимать так же, как Далласа.

Надо было давным-давно попробовать стать козлом.

Но она настаивает:

— Посмотри на меня.

Боль пронзает мое сердце, и я зависаю над ее губами, задирая ее футболку.

— Посмотри на меня, — шепчет она. — Блядь, посмотри на меня.

Я не могу себя остановить.

Я встречаюсь с ней взглядом и замираю, как завороженный.

Прядь волос по диагонали спадает на ее лицо; ее голубые глаза полны огня и чего-то теплого. Чего-то, что присуще только ей и всегда с ней.

— Поцелуй меня, — умоляет она.

Я погружаюсь в ее рот, и на этот раз она отвечает на поцелуй. Мы оба углубляем его, прижимаясь друг к другу на кожаном сиденье. Я тянусь вниз, начиная стягивать полоску ее трусиков.

— О, Иисусе, — произносит один из копов.

Я слышу, как открываются двери машины. Я думаю, что они собираются оттащить меня от нее, но всё, что я слышу, это:

— Просто поторопитесь, черт возьми!

Я отрываюсь от ее губ ровно на столько, чтобы сказать им:

— Выключите видеорегистратор.

Слышится какая-то возня, а затем двери закрываются.

Я не смотрю, куда они пошли, но у меня на заднем сиденье прикована девушка, и я никуда не тороплюсь.

Я опускаюсь к ней, впиваясь зубами в ее грудь, втягивая ее в рот и нежно покусывая кожу.

— Ах... — стонет она, ее тело изгибается, ища меня.

Я целую и сосу, втягивая ее плоть в рот и переходя от одной груди к другой.

Я хочу доставить ей удовольствие. Хочу, чтобы она хотела меня.

Но как только эти мысли приходят мне в голову, я отгоняю их. Я заберу этот момент сейчас — только сейчас — и проживу его с ней. И всё.

Проживу, запомню и буду благодарен. За то, что у меня было что-то свое хотя бы на одну ночь.

Я приподнимаюсь, глядя на пот, блестящий на ее животе, и расстегиваю ремень.

Она смотрит, как я расстегиваю джинсы.

— Смотри на меня, — говорю я ей, опускаясь ниже по ее телу. — Не закрывай глаза.

Ее глаза следят за тем, как я опускаюсь между ее ног, и я медленно стягиваю с нее трусики, смакуя каждую секунду, пока она не остается полностью обнаженной.

— Они ведь не смотрят? — спрашивает она.

Они. Копы.

Я бросаю взгляд вверх и по сторонам, не видя никого и ничего, кроме размытых очертаний деревьев за пеленой дождя на окнах.

— Они не смотрят, — мое сердце подпрыгивает к горлу, и я больше не могу ждать. Я накрываю ее ртом, всасывая голую кожу, нахожу ее клитор и посасываю его.

— Ах, — стонет она. — О боже...

Она покачивает бедрами медленно и плавно, но так, блядь, сильно, словно уже умирает от желания.

— Не останавливайся, — всхлипывает она. — Еще.

Я вылизываю ее красивую киску длинными, повторяющимися движениями, массируя одну из ее грудей. Втягиваю ее между зубами, снова возвращаюсь к ласкам языком, а затем проникаю им внутрь.

Она задыхается, закидывая одно бедро мне на плечо и прижимая мою голову к своему сладкому, блядскому жару.

Я накрываю ее рот второй рукой, вылизывая ее жестче и быстрее. Сосу и лижу, а затем использую язык и большой палец, чтобы потирать ее твердый бугорок. Она вращает бедрами, ища мой рот снова и снова, всё быстрее и быстрее.

— О боже. Арми, — тяжело дышит она.

Она начинает, блядь, дергаться, и я понимаю, что малышка вот-вот кончит.

Я останавливаюсь.

Приподнимаюсь и нависаю над ней, наблюдая, как ее грудь вздымается от коротких, прерывистых вдохов; затем она моргает, открывая глаза. Она находит меня над собой; на ее лбу блестят капельки пота.

— Арми? — она выглядит так, словно вот-вот заплачет. — Пожалуйста.

— Я сказал: смотри на меня.

Она закрывала глаза.

Она смотрит на меня и наконец кивает, всё понимая.

Я хочу, чтобы она смотрела, как я это делаю.

Наклонившись, я снова покусываю ее грудь, а затем возвращаюсь к ее киске, снова начиная медленно.

Ей больше всего нравится, когда я сосу, поэтому я играю с ее клитором, останавливаясь, чтобы поласкать его языком всё сильнее и сильнее, и снова завести ее.

Я дразню его снова и снова, слыша, как ее дыхание становится рваным; я поднимаю глаза и вижу, как ее рот приоткрыт: она дышит и смотрит, как я вылизываю ее.

Я кусаю ее, слегка потягивая зубами, и снова нажимаю языком, потирая ее круговыми движениями.

Она с шумом втягивает воздух — со стоном — дважды, а затем замирает. А потом... она вскрикивает, вжимая свою киску мне в рот, и всхлипывает, прежде чем ее голова в изнеможении откидывается назад.

Ради этого я позволяю ей разорвать зрительный контакт. Она вела себя хорошо, и я почти готов был бы остановиться на этом.

Было бы что-то притягательное в том, чтобы однажды столкнуться с ней на улице и увидеть, как она вспоминает, что когда-то я заставил ее кончить, но не захотел трахать. Она бы всегда гадала, почему.

Наклонившись, я беру ее лицо в руку и целую в губы. Она отвечает на поцелуй, ее дыхание такое теплое.

— Ты мне нравишься, — говорю я ей.

Наши глаза встречаются, и она молчит несколько секунд.

— Мне еще никто такого не говорил, — она улыбается — сдержанно и мило. — Ты мне тоже нравишься.

В паху всё настолько твердое, что пульсирует.

— Мы ведь... — начинает она самым сладким голосом, который я когда-либо слышал. — Мы ведь еще не закончили, правда?

Я расплываюсь в улыбке.

Снова приподнявшись, я достаю презерватив, разрываю упаковку зубами и смотрю, как она смотрит, как я, блядь, натягиваю эту штуку.

Схватив ее за бедро, я приказываю:

— Шире.

В ее глазах вспыхивает возбуждение; она раздвигает ноги, чтобы я мог устроиться между ее бедер, и я пристраиваюсь у самого входа. Я ввожу головку — один раз, второй — а затем толкаюсь, погружаясь в ее скользкую, горячую киску.

— Арми, — стонет она, запрокидывая голову.

Я двигаюсь, больше не сдерживаясь. Отстраняюсь и снова толкаюсь глубоко внутрь, отчаянно желая прочувствовать всё.

Я стону, целуя и кусая ее губы, вылизывая ее сиськи и шею, теряясь в ее рту и объятиях.

— Крисджен, — тяжело дышу я, толкаясь жестче. — Наша красивая девочка. Наша.

— Да, — отзывается она.

Моя грудь прилипает к ее, и я целую ее везде, куда могу дотянуться, двигаясь между ее бедер.

Но здесь, сзади, слишком тесно. Чертова машина. Мне нужно проникнуть глубже.

Я приподнимаюсь; она выглядит потрясенной, пока я не переворачиваю ее, и она понимает, чего я хочу. Обхватив пальцами ручку над дверью, чтобы наручники не натерли запястья, она упирается, держась, пока я тяну ее бедра на себя и снова погружаюсь в нее.

— Ох, — шепчет она, отвечая мне толчком на толчок.

Я притягиваю ее к себе снова и снова; Крисджен выгибает спину и подается назад, навстречу мне.

Я протягиваю руку, сжимая ее грудь и вдыхая запах ее волос; мы двигаемся так быстро, как только можем, потому что медлить больше нет сил.

— Арми, — вскрикивает она. — Не останавливайся.

Ночь за окном машины кромешно-черная, единственные звуки — шлепки нашей кожи и ее стоны. Она с силой подается назад, мой член глубоко погружается в нее, и я провожу языком вверх по ее спине.

— Я кончаю, — кричит она.

Я сжимаю ее тело, пытаясь сдержаться, но как только она срывается и ее плоть сжимается вокруг меня, я рычу, позволяя себе взорваться.

Огонь пробегает по моему животу и бедрам, и я изливаюсь, кончая.

— Блядь! — кричу я.

Ее киска пульсирует вокруг меня, пока она переживает свой оргазм; я напрягаю каждую мышцу, зарываясь в нее так глубоко, как только могу, и заканчиваю.

Иисусе.

Я, блядь, ненавижу презервативы, но она такая узкая, что я даже не чувствую разницы.

Она обмякает, безвольно повиснув на наручниках.

— Боже, — шепчет она.

Я улыбаюсь, зная, что она кончила. Я всегда чувствую, когда они это делают. Внутри они сжимаются, как удавы, когда кончают. Я сам научился тому, что нужно делать, чтобы это происходило каждый раз.

Перед глазами пляшут пятна, полицейская машина слегка покачивается, но зрение проясняется, и я вижу, что все окна запотели.

Я целую ее спину через рубашку, хватаюсь за ручку над дверью и приподнимаю ее, чтобы облегчить вес.

Я собираюсь перевернуть ее и снова усадить, чтобы проверить ее запястья — не поранилась ли она, — но не успеваю; дверца машины резко распахивается.

— Ладно, погнали, — рявкает на нас Чавес. — Иисусе, вы, ребята, психи. Какого хрена?

Я поднимаю глаза и вижу руку, просунутую в салон и протягивающую мне связку ключей. Один из них зажат у него между пальцами.

Я беру его, расстегиваю наручники Крисджен и отдаю ключи обратно.

Крисджен торопливо одевается, пока я натягиваю джинсы, всё еще в презервативе.

— Ты у меня в долгу, — говорит коп. — Уложи ее в нормальную кровать, и лучше бы ты ничего не запачкал на моем сиденье.

Я улыбаюсь, и мы оба выскакиваем из машины так быстро, как только можем.

Оказавшись снаружи, офицеры уезжают, и мы с ней остаемся одни; нам предстоит идти обратно к дому, но она просто стоит и смотрит на меня.

И, словно по команде, мы оба начинаем смеяться.

Она прячет лицо в ладонях, а я обнимаю ее за шею, целуя в макушку.

— Всё нормально.

Она убирает руки, краснея. Думаю, именно этим двум копам можно доверять — они не станут распускать слухи, но даже если и станут, оно того стоило. Для меня уж точно.

Это было чертовски потрясающе.

Мы направляемся обратно к дому; он может снова вышвырнуть меня, но на этот раз я заберу своего ребенка.

Я открываю для нее дверь, придерживаю ее и пропускаю Крисджен вперед.

Я вижу небольшой столик в гостиной, всё еще валяющийся на боку, и останавливаю ее, когда мы оказываемся в вестибюле. Притянув ее к себе, я целую ее в лоб; мне кажется, что за последний час у меня выросли новые мышцы. Мое тело словно весит десять фунтов вместо ста восьмидесяти.

— Иди спать, — я смотрю в ее глаза. — Если захочешь еще, приходи ко мне в постель.

Она сжимает челюсти, но внезапно участившееся дыхание и блеск возбуждения в глазах говорят мне точно, где я найду ее, когда поднимусь наверх.

Я смотрю, как она поднимается, и чувствую запах дыма еще до того, как вижу его.

Повернув направо, я нахожу Мейкона в кресле в углу у окна. В темноте я едва различаю его глаза; он зажимает сигарету между большим и указательным пальцами, поднося ее к губам.

Он на дюйм выше меня, а его плечи намного шире — годы, проведенные в морской пехоте, дают о себе знать даже спустя столько лет.

Но сейчас я чувствую себя больше, чем он.

— Это не твой дом, — говорю я, подходя к проему между гостиной и вестибюлем. — Это был дом наших родителей. И все те грязные деньги, которые ты использовал для создания влияния нашей семьи, были деньгами, которые я помогал тебе зарабатывать.

Я ценен.

— Я работаю и общаюсь с нашими клиентами, — продолжаю я, — потому что ты не умеешь ладить с людьми, а они уж точно ни хрена не могут ладить с тобой. Всё это принадлежит мне в той же степени, что и тебе.

Я указываю на дом, но имею в виду и весь этот гребаный Саноа-Бэй.

Я замолкаю на мгновение, собираясь с мыслями.

— Но я также знаю, что потерял бы Залив еще много лет назад без тебя, — говорю я ему. — Я не могу делать то, что делаешь ты. У меня кишка тонка.

«Трист Сикс» — благословение для одних и мишень для других, но его всегда уважают, и он бы не существовал без него.

Но и я играю свою роль.

Я делаю еще один шаг, не моргая.

— У меня будет еще один ребенок. Может, даже несколько, и, возможно, от Крисджен, или от другой Святой, или от кого-то еще; но я хочу, чтобы в этом доме снова была семья, и ты заткнешься по этому поводу, — я скрежещу зубами. — Потому что ты знаешь, что Даллас и Трейс уйдут за мной, если я уйду от тебя, потому что они тоже не могут с тобой справиться.

Он смотрит на меня, и я жду от него хоть какой-то реакции.

Но он ничего не говорит.

Я качаю головой, разворачиваюсь и направляюсь к выходу из комнаты.

Останавливаюсь у лестницы и смотрю на него в последний раз.

— Знаешь...

Я сглатываю ком в горле.

— Я ненавижу то, что нам приходилось делать тогда, чтобы поставить еду на стол.

Мое дыхание слегка сбивается.

— Но, честно говоря, это мои самые любимые воспоминания, потому что мы были вместе. Были только ты и я — сами едва ли взрослые, — а Лив, Айрон, Даллас и Трейс могли оставаться детьми. Они никогда не узнают, через что мы прошли, и сколько раз мы были на волосок от гибели или тюрьмы. И я никогда не хотел, чтобы они узнали, потому что это был наш секрет. Твой и мой, — я чувствую, как в глазах жжет от слез, которым я не позволю пролиться. — Что-то, что было у нас двоих, только между нами. Мы были братьями, и раньше ты со мной разговаривал.

Темный силуэт в кресле не шевелится, и я больше не собираюсь отступать. Я не уйду из своего дома.

Я поднимаюсь по лестнице; Крисджен выходит из ванной, обнимает меня сзади за талию и следует за мной в мою спальню.

15

Крисджен

У Арми Йегера есть темная сторона.

Иисусе. Я подавляю улыбку. Он хорошо притворяется покорным, не так ли? Может, Мейкону стоит ослабить его поводок. А может, именно поэтому он этого и не делает.

Ноябрьский ветер врывается в его комнату, раздувая шторы, и я чувствую тело Арми, плотно прижатое к моей спине. Но я чувствую его и везде. Следы, оставленные его зубами. Его хватку.

Я сжимаю ноги; кожа глубоко внутри саднит.

Он утыкается мне в шею, а я выгибаюсь, прижимаясь задницей к его паху, и тянусь назад, лаская его шею. Мы оба стонем.

Прошлая ночь была агрессивной. Прямо как на диване. Это должен был быть он или Айрон. Мне бы просто спросить, но мне стыдно, что я не знаю, и я не уверена, что почувствую, когда узнаю.

Мейкон не оттолкнул бы меня в гараже, если бы уже спал со мной, а я не хочу, чтобы это был Даллас.

Но чувство вины заставляет меня замереть, пока я смотрю на развевающиеся шторы.

Прошлая ночь казалась особенной. У бассейна тоже было по-особенному.

Но я бы предпочла любить их. Айрона, Арми и Трейса.

Я переворачиваюсь, прижимаясь к груди Арми и глядя на его спящее лицо.

Он единственный, кто продолжал держать меня. Даже когда всё закончилось. Даже если считать Майло. Кто знает, что заставило маму Декса поступить так, как она поступила — у каждой истории две стороны, — но я знаю, что Арми любил ее. И он любил ее правильно.

Плач Декса зажигает радионяню; прошлой ночью Арми перенес его в комнату Лив, чтобы побыть в уединении.

Арми вздрагивает и со стоном роняет голову обратно на подушку. Я убавляю громкость на тумбочке и начинаю подниматься.

— Я проверю его.

— Нет, — он тянет меня обратно. — Я сам.

— Я всё равно оставила телефон внизу, — он нужен мне на случай, если позвонят брат или сестра. — Я проверю его. Но если он испачкался, я тебя разбужу.

Он тихо смеется в подушку.

— Спасибо.

Я знаю, что он вымотан, и уверена, что как эмоционально, так и физически. То, что Мейкон сделал с ним прошлой ночью, возможно, причинило Арми самую сильную боль в его жизни, если не считать смерти родителей.

Я нахожу пару его боксеров в ящике и натягиваю их, а затем беру его серую толстовку со стула и надеваю через голову. Направляясь к двери, собираю волосы в хвост и вижу, как Арми переворачивается на живот и обнимает одну из подушек.

Я закрываю за собой дверь и на цыпочках иду в соседнюю комнату Лив. Приоткрыв дверь, вижу Декса, стоящего в манеже и смотрящего на меня поверх бортика.

Я наклоняюсь и беру его на руки.

— Тебе уже больше года, мужичок, — шепчу я, держа его на руках. — Ты должен спать всю ночь напролет.

Но, с другой стороны, он тоже Йегер. Он родился неугомонным.

Он смотрит на меня снизу вверх, а я щупаю его подгузник, вспоминая, каков на ощупь полный, еще со времен Пейсли. Не то чтобы я когда-либо их меняла.

Но он сухой. Просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Не смотри на меня так, а то из меня ты тоже будешь вить веревки.

Он булькает какими-то детскими звуками, и я начинаю его качать.

— «Shout, shout», — напеваю я. — «Let it all out».

Я продолжаю, тихо мурлыча слова, которые знаю, и напевая мотив там, где не знаю. Его головка опускается мне на грудь, пока я покачиваюсь взад-вперед; наверное, он чувствует запах своего отца от толстовки. Я поглаживаю его темные волосы на затылке, и мое сердце переполняется от ощущения его маленького тельца, прижатого к моей груди. Я пропускаю его темные пряди сквозь пальцы, чувствуя, как он тяжелеет и сдается сну, но пою песню еще раз, подержав его еще немного.

Уложив его на спинку, я нахожу пустышку и даю ему. Его глаза всё еще открыты, но лишь чуть-чуть. Я накрываю его одеялом и глажу по груди.

Покинув комнату так тихо, как только могу, я спускаюсь по лестнице, всё еще чувствуя между пальцами его волосы, мягкие, как вода.

Матери. Даже когда это не так, сказал Мейкон.

Я качаю головой и захожу в гостиную в поисках своего рюкзака. Телефон, наверное, сел.

Достав его из кармана, я сворачиваю на кухню и наливаю себе стакан воды.

Я смотрю в окно на кромешно-черную ночь, замечая желтые глаза, смотрящие в ответ откуда-то из-за бассейна, пока пальмы, темно-синие в лунном свете, танцуют на ветру. До моих ушей доносится храп, и я смотрю в потолок: реально слышу Трейса даже здесь, внизу.

Шепот ветра кружит вокруг дома, сотрясая ставни, словно мы находимся в эпицентре воронки, вокруг которой всегда назревают бури; я закрываю глаза — больше всего я люблю быть здесь ночью. Здесь всё разговаривает. Даже половицы.

Сквозняк бросает прядь волос мне в лицо, и я чувствую его. Позади себя.

— В морской пехоте... — говорит он; его дыхание обжигает мне ухо.

Но это не Арми.

— Мы бы назвали тебя казарменной подстилкой, — говорит мне Мейкон. — Девчонка, которая просто переходит из комнаты в комнату.

У меня перехватывает дыхание; я открываю глаза и вижу, как он, протянув руку из-за моей спины, ставит на столешницу бутылку «Джим Бима». Он сжимает горлышко рукой, нависая надо мной сзади.

Сделав вдох, я снова перевожу взгляд за окно и делаю еще один глоток воды.

— В моем мире, — говорю я ему, — мужчины тоже оскорбляют женщин. Не могу сказать, что шокирована тем, что между тобой и Майло Прайсом мало разницы. Или тобой и Каллумом Эймсом. Или тобой и моим отцом.

Я не хочу его злить, потому что тогда он отравит жизнь всем остальным, но я не член семьи. Я не обязана любить его, несмотря ни на что.

Я поворачиваюсь, оценивая тени под его глазами, которые с каждым днем становятся всё темнее, но замираю, замечая желтоватый оттенок его щек. В его голосе звучала злость, но выражение лица дрогнуло, словно он просто изо всех сил пытается злиться. Словно это последняя эмоция, на которую он способен, а я — единственная, кто у него остался.

Я моргаю, переводя взгляд с бутылки на него.

— Это дерьмо не приносит тебе ни капли пользы.

Он усмехается.

— Каждый из моих братьев, с которыми ты трахалась, пьет.

— Они пьют ради веселья. Ты — нет.

— Видишь ли, вот тут ты ошибаешься, — он отстраняется от меня и тяжело опускается на стул за столом, всё еще сжимая бутылку. — Прямо сейчас я голоден, — говорит он мне. — Я хочу есть, и это чертовски приятное чувство.

Я слушаю. Он говорит, и я хочу, чтобы он говорил.

— Меня радуют мелочи, — говорит он хриплым голосом. — Запах, доносящийся из окон. Прохлада сегодняшней ночи. Легкая влажность, оседающая на коже, — он сглатывает, и я смотрю, как кадык дергается на его горле. — Шум ветра снаружи, и то, как всегда казалось, будто этот дом вырос из земли, прямо как деревья.

Я вцепляюсь в край раковины позади себя.

— Прямо сейчас я не хочу быть ни в каком другом месте, — он почти улыбается. — На этом стуле, на этом полу, который всё еще в пятнах от кофейной гущи, въевшейся в щели, когда Лив в четыре года разбила кофейник, борясь с Арми.

Он опускает глаза; его длинные ноги в джинсах вытянуты вперед, пока он откидывается на спинку стула.

— Рядом с плитой, на которой готовил мой отец, — шепчет он, — и всегда следил за тем, чтобы я смотрел и учился, потому что знал, что когда-нибудь мне это понадобится.

Он продолжает:

— Я не беспокоюсь о Заливе и о том, как через год Трейс будет гребаным садовником в загородном клубе, который они построят на земле, где поселились его предки. Арми будет жить в трейлере. Мы больше никогда не увидим Далласа, а Айрон будет постоянно садиться в тюрьму и выходить из нее до конца своих дней, потому что, что бы я ни делал, — он делает паузу, и я слышу напряжение в его голосе, — я не смог ничего изменить.

В глазах щиплет.

Ничего этого не случится. Не может случиться.

— Сегодня я люблю их немного больше, а ты мне не нравишься немного меньше, — он поднимает бутылку, делает глоток и ставит ее обратно на стол, позволяя своему взгляду скользнуть вниз по моему телу. — И, возможно, я почти понимаю, что им в тебе нравится.

Жар его взгляда согревает мою кожу.

— А где будешь ты? — спрашиваю я его.

Он снова встречается со мной взглядом.

— Ты сказал, что Арми будет жить в трейлере, — напоминаю я ему. — Айрон — в тюрьме. Даллас уедет... А где будешь ты во время всего этого?

Он замирает, как статуя. Затем снова берет бутылку.

— О, я не думаю, что сам задержусь здесь надолго.

Мой желудок сжимается в тугой узел. Если он уйдет, всё закончится.

Он встает, выходя из кухни, а я стою там, слушая, как его шаги раздаются на лестнице. Наступает мгновение тишины, а затем дверь его спальни наконец закрывается.

Я стискиваю зубы и закрываю глаза. Что, черт возьми, это значило?

Что он имеет в виду?

Я иду, медленно поднимаясь по лестнице, и останавливаюсь, глядя на фотографии на стене. Семейные фото, ни одно из них не сделано профессионалом или в студии.

На болоте. На лодках. На пляже. В гостиной. Первые машины. Дни рождения.

Но ни одного снимка за последние восемь лет. Ни одного, где Лив или Трейс были бы подростками. Даллас с длинными волосами — похоже, ему там лет десять.

Мейкон и Арми есть на очень многих, потому что их полностью вырастили родители, которые и делали фотографии.

Арми с его красивыми зелеными глазами.

Мейкон с карими глазами матери.

Их мать. Я нахожу ее на одной из фотографий. Длинные темные волосы, как у Лив, и улыбка, которая не касается глаз. Глаз, которые всё равно прекрасны, несмотря на темные круги.

Прямо как у Мейкона.

Я просматриваю фотографии, замечая, что по мере взросления детей снимков с ней становится всё меньше, но на каждом из них она худеет всё сильнее и сильнее.

Слеза скатывается по моей щеке; я подхожу к комнате Арми, но не захожу внутрь. Вместо этого я пересекаю коридор и направляюсь к комнате Мейкона.

Прислонившись спиной к стене рядом с его дверью, я сползаю на пол и прислушиваюсь к нему в комнате, где она умерла.

16

Даллас

Первое, кем я когда-либо был в жизни, — это поэтом. С самого детства. До выпивки. До секса. До того, как побаловался коксом, начал скрипеть зубами чаще, чем улыбаться, и постоянно искать повод для очередной драки.

И еще одной.

И еще одной.

Даже не написав ни единого слова, я был поэтом. Я видел красоту в тех неожиданных вещах, которые пугали моих родителей. В заброшенных железнодорожных путях. В аду приемных семей, где жили мои друзья. В пожарах, авариях на мотоциклах и разрушениях после бури. В том, чтобы жить на полную катушку и умереть слишком молодым.

В слезах. В синяках. В чувстве покинутости.

Я не ненавидел эти вещи, потому что в них есть глубокий смысл. Ужасный.

Трагичный.

Но глубокий.

А глубокое — это красиво, потому что оно меняет нас.

Я ненавидел то, что было проявлением лени. Вещи, лишенные гордости. Такие как... кофемашины Keurig. Или карточки постоянного клиента, или рестораны, где картофельные чипсы считаются приемлемым гарниром.

Мои родители никогда этого не понимали. Почему я хотел заглянуть за край могилы деда, чтобы посмотреть, как земля сыплется на его гроб. Почему в двенадцать лет я угнал машину, чтобы выехать навстречу урагану, обрушившемуся на побережье. Почему мне нравилась размазанная помада, разбитые колени, растрепанные утренние волосы и жжение стертых губ после ночи, когда мной пользовались. Всё это было так красиво.

Красота есть даже в осознании того, что моя мать жалела, что вообще родила меня. В осознании того, что какая-то часть ее считала, что ей следовало остановиться на Айроне. Есть красота в том, что она стала началом для Трейса, Лив и меня, а мы, в свою очередь, стали ее концом.

Мир полон красивых вещей, но почти никто этого не видит.

Никто, кроме Крисджен Конрой.

Она — одно из самых красивых созданий, что я когда-либо встречал. Красота в движении. Во всём, что она делает.

Она нетороплива, обдуманна в своих движениях. Изящна.

Мне нравятся выбившиеся пряди из ее хвостов и пучков. Ее кроссовки на босу ногу. То, какие у нее добрые глаза, и как она смотрит на тебя так, словно ты — единственный человек, которого она только и ждала увидеть. Я люблю то, как она вприпрыжку преодолевает последние пару шагов к столешнице или холодильнику, как пританцовывает на кухне, когда думает, что одна, и то, как она откусывает виноградину за несколько раз. Она всегда наслаждается моментом, и я представляю, что она была бы так же счастлива на заправке, как и в замке.

Она влюблена в жизнь.

И именно поэтому я презираю ее. Она может быть тем, на что я могу только смотреть. Она — кислород, которым дышат другие. Я никогда не буду так же красив.

Я толкаю девушку в своей кровати.

— Эй, — рявкаю я, натягивая джинсы и срывая полотенце с бедер.

Она шевелится, а вторая, на кровати Айрона слева от меня, стонет во сне.

— Вставайте, — говорю я им.

Застегиваю ремень и беру полотенце, растирая им голову, чтобы высушить волосы.

— Тизз, — я снова ее трясу.

Это не ее настоящее имя, но мы все так ее зовем с самого детства.

— Что? — бормочет она, переворачиваясь.

— Выметайся из моей кровати, — я бросаю полотенце. — Обе, выметайтесь.

Уже, блядь, одиннадцать часов.

Брюнетка на кровати Айрона садится; ее глаза всё еще полузакрыты, пока она прижимает подушку к своему голому телу и шарит вокруг в поисках одежды. Тизз скидывает мои одеяла и сгребает свои вещи с моего пола.

— Мудак.

Да, да. До следующего раза, пока ты не напьешься и не захочешь потрахаться.

Она одевается и распахивает мою дверь с такой силой, что ручка врезается в стену. Обе вываливаются в коридор, с волосами на лице и засосами друг друга на шеях; выглядят красиво, но пока не особо глубоко. Это пройдет примерно через полчаса, когда они будут рыдать в душе, осознавая свою ответственность и ненавидя себя за то, что никто, кроме них самих, не заставлял их делать со мной в моей комнате прошлой ночью.

Я снова напьюсь еще до того, как накроет моя собственная ненависть к себе. Блядь, как же я ненавижу секс.

Открыв свой ящик, я вижу, что он пуст, и лезу в один из ящиков Айрона, находя чистую черную футболку без рукавов с вырезами по бокам. Натянув ее, я выхожу из комнаты, но как только ступаю в коридор, слышу шум внизу и замечаю Крисджен, которая проносится мимо меня с корзинкой для пикника. Мне требуется секунда, но я узнаю ее — она наша. Я и не знал, что она у нас еще осталась. Должно быть, она нашла ее на чердаке.

— Что происходит?

Она поворачивает голову, ее лицо сияет, но она не останавливается.

— Можешь помочь?

— С чем?

Я смотрю, как она сбегает по лестнице, а затем мимо меня проносится Трейс, держа старый кулер Yeti, о существовании которого я тоже уже забыл.

— Сорок первый ежегодный «Баг Джем»! — отвечает он за нее.

— Что?

— Ты знаешь, о чем он, — кричит Крисджен. — Вы нужны мне все. Будет весело. Пошли!

Я спускаюсь за ними; жар в груди расширяется, но нарастающий гнев тоже согревает живот. Я даже не хочу себя останавливать.

— Мне плевать на оленьи игры Сент-Кармен, — рычу я, огибая кованые перила.

Арми набивает рюкзак вещами Декса, закидывая туда солнцезащитный крем и подгузники. Его сын сидит на диване, засовывает руку в чашку, а затем запихивает в рот маленькие крекеры.

— Какого черта она делает в нашем доме? — рявкаю я.

Никто мне не отвечает. Трейс перебирает ключи, решая, какой пикап взять. Его бейсболка надета задом наперед, сальные волосы зализаны под нее.

Крисджен складывает плед для пикника.

Арми оборачивается, выгибая бровь.

— Дай нам передохнуть, а? Хоть раз? Звучит весело. Отличный отдых от одного и того же дерьма, которым мы занимаемся каждый день.

— Как и Крисджен Конрой? — огрызаюсь я, переводя взгляд на девчонку, которая возомнила, будто живет здесь. — Следующим трахаешь меня, милочка?

— Если хочешь, — щебечет она, ничуть не смутившись. — Мне даже интересно, придется ли мне симулировать оргазм. И заметишь ли ты это.

Трейс не выдерживает; глубокий смех вырывается из его груди. Он не смеет смотреть на меня.

— Здесь дети, — осаживает нас Арми, но я направляюсь на кухню, сажусь на корточки и открываю нижний шкафчик. На трезвую голову я это не вынесу.

Но заглянув внутрь, вижу, что шкафчик пуст. Все бутылки исчезли.

Я вскакиваю, глядя на них поверх столешницы.

— Где выпивка?

— Я ее вылила, — отвечает Крисджен.

Я с размаху захлопываю дверцы шкафчика и фокусируюсь на Арми.

— Либо она, либо я? — цежу я сквозь зубы, возвращаясь в гостиную. — Я больше не собираюсь жить в этом дерьме, — я поворачиваюсь к ней. — Да кем ты себя возомнила?

Бегает тут, сует нос в наши дела, как какая-то самопровозглашенная матриарх.

— Просто останься дома, — говорит мне Арми. — Остынь.

Но Крисджен вмешивается:

— Он едет с нами.

— Пошла ты, шлюха! — ору я. Что она себе позволяет?

Арми хватает меня за ворот футболки и толкает, но я выкручиваюсь, отбиваю его руки и толкаю его в грудь.

Обхватив меня за шею сзади, он резко разворачивает меня, но я успеваю схватить его в ответ; я тяну его за собой, и мы врезаемся в столик в прихожей. Вещи с грохотом летят на пол, Декс заливается плачем, и я слышу голос Крисджен.

— Прекратите. Пожалуйста, прекратите!

Я упираюсь ладонью в лицо старшего брата и отталкиваю его, глядя, как он врезается во входную дверь.

Высасываю кровь из прокушенного языка и сплевываю на пол; все трое смотрят на меня.

Кадык Крисджен дергается. Уголок моего рта приподнимается в ухмылке.

Она проносится мимо меня.

— Мне нужно кое-что взять наверху. Даллас, помоги.

И я делаю, как мне сказано, следуя за ней.

— Даллас! — кричит Арми.

Но я слышу, как Трейс что-то ему бормочет. Не разбираю слов.

Они не понимают. Как и наши родители. Никто не понимает.

Боль, которую я причиняю, отвлекает меня; но любовь наносит гораздо больше урона, а они этого не видят. Я уважал бы Крисджен только в том случае, если бы она это осознавала. Если бы она знала, что сделает с нами, когда уйдет, я бы улыбался. Я был бы удовлетворен, если бы она знала, что всё закончится, но просто не могла бы остановиться.

Но она этого не понимает, что делает ее простушкой.

Крисджен сворачивает налево, в комнату моей сестры; я захожу следом за ней, с силой захлопывая за собой дверь.

— Это моя семья, — цежу я. — И мы прошли через такое дерьмо, с которым ты бы никогда не справилась. Они слушают каждую дырку, которая здесь появляется, потому что присутствие женщины напоминает им о нашей матери; хотя ни один из нас так и не понял эту блядскую женщину.

Крисджен берет свою черную толстовку и натягивает ее.

— Через несколько месяцев ты поймешь, что создана для лучшего, — продолжаю я, — а мы годились лишь для того, чтобы развлечься. Ты уедешь, а мы всё еще будем здесь, пытаясь удержать наше дерьмо от распада. Пожалуйста, просто отъебись. Ты знаешь, что это не твой дом.

Она подходит к окну и смотрит на улицу, собирая волосы в хвост. Каштановая прядь падает ей на висок, почти касаясь брови, когда она опускает подбородок, чтобы рассмотреть что-то снаружи. Ее нижняя губа едва заметно дергается.

Так, как заметил бы только я.

Я обожаю смотреть на нее, но в то же время ненавижу. В какие-то дни я хочу быть ею, а в большинство других — заставить ее плакать. Хочу, чтобы она ударила меня.

А иногда я хочу, чтобы она чувствовала меня в темноте.

Я не красив ни в чем из того, что делаю, но я изменю ее.

Я открываю рот, но она заговаривает первой.

— Ты хорошо помнишь свою маму? — спрашивает она, всё так же глядя в окно.

Я закрываю рот.

Снаружи захлопывается капот машины, и я слышу тяжелый скрип двери, который может издать только тачка из семидесятых.

— Ты помнишь, какой она была, когда ей было грустно? — допытывается она. — Как она себя вела?

Я щурюсь. Какое ей вообще до этого дело?

— Она изолировалась от всех? — продолжает она.

Я медленно подхожу к ней.

— Потеря аппетита? — спрашивает она.

Я подхожу вплотную и встаю рядом; она наблюдает за Мейконом на улице. Старый «Додж», с которым он возится, наполовину припаркован на дороге; водительская дверь открыта — он пытается провернуть ключ зажигания.

— Бессонница? — спрашивает Крисджен. — Перепады настроения?

Я замираю, глядя на брата. Крисджен склоняет голову набок, не сводя с него глаз. Мои руки леденеют.

— Мейкону больше нельзя пить, — говорит она мне. — Хочешь пить — иди в бар.

Мейкон выходит из машины, но потом останавливается и просто стоит. Уставившись в землю. Его грудь тяжело вздымается и опускается, словно каждый вдох дается ему с трудом.

Я стискиваю зубы.

Мы смотрим, как он крутит головой, разминая шею, и возвращается к работе.

С ним всё в порядке. Зачем она всё это говорит?

Крисджен поворачивается и смотрит мне в глаза.

— Ему нужна помощь здесь; ему нужна более здоровая еда, и он должен высыпаться, — заявляет она. — И он должен просыпаться с мыслями о чем-то большем, чем просто проблемы. Каждому нужно чего-то ждать с нетерпением. Хотя бы одного веселого дня.

Изолировалась от всех, сказала она.

У него... у него всегда были перепады настроения. В этом нет ничего нового.

Много ли он съел на День благодарения? Съел ли вообще хоть что-нибудь? Я не слежу за тем, как люди едят. Какое мне дело? Я...

Мейкон может сам о себе позаботиться. Как и всегда.

— В какой-то момент нам придется разобраться с твоей оборонительной позицией, — говорит она мне, — но прямо сейчас: если через десять минут ты не будешь в той машине, ты — кусок дерьма.

Всё, что я собирался ей сказать, вылетает из головы; она уходит, закрыв за собой дверь Лив. Подойдя к окну, я снова выглядываю наружу, наблюдая, как он ходит вокруг машины. Он не поднимает глаз. Никогда. Ни на проезжающую мимо машину. Ни на детей, играющих на другой стороне улицы. Ни на Трейса, который вытаскивает вещи из парадной двери и грузит их в пикап.

Я качаю головой. Она преувеличивает. Просто выдумывает всякую херню. Влезает, создавая проблему, которой не существует. С Мейконом всё в порядке. Ему бы почаще трахаться, может, даже завести девушку — это да. Возможно, ему уже пора бы завести детей, я не знаю. Он на десять лет старше меня. Наверное, я думал, что в его возрасте у меня уже будет свое жилье. Почему у него никого нет?

Почему он, блядь, не бросит нас? Я бы бросил. Почему он продолжает о нас заботиться? Почему...

Я бью кулаком в стену; огонь в животе полыхает, и я не понимаю, откуда он берется. Отступаю от окна, проводя рукой по волосам.

Почему он просто не ушел?! Почему он, блядь, просто не ушел и не стал жить своей жизнью? Он не обязан был оставаться. Я бы не остался!

В глазах жжет.

Он больше на меня не кричит.

Он вообще на меня не кричит. Он с нами не ест. Он всё время в гараже. Один. Постоянно.

Это не моя вина. Я его ни о чем не просил. Он не обязан был оставаться.

Он в порядке. Он всегда в порядке.

Я снова подхожу к окну и смотрю, как он возвращается в гараж, одетый в джинсы и серую футболку. Прямо как в моем самом первом воспоминании о нем.

Горло покалывает, словно иголками. Мейкон — мое самое первое воспоминание. Не мама или папа.

Мейкон.

Что-то с грохотом падает, и я вздрагиваю, отрывая взгляд от телевизора. Трейс за моей спиной кричит, испугавшись шума. Он маленький. Только научился ходить.

— Ты продолжаешь, блядь, обрюхачивать ее! — орет Мейкон, пока наш отец держит его за воротник у стены. — Просто оставь ее в покое!

— Прекрати! — умоляет его отец. — Прекрати!

Он трясет Мейкона, но мой брат почти такого же роста, как отец. Папа не причиняет ему боли, но они часто дерутся, и Мейкон испортил стол. Он валяется перевернутым на кухне.

Он качает головой, пока папа пытается его удержать.

— Нас слишком много, — говорит ему Мейкон. Он плачет.

Арми берет Трейса на руки. Он пытается держать его одной рукой, а другой берет меня за руку, но я вырываюсь.

— Я ненавижу это место, — кричит Мейкон. — Ненавижу видеть ее такой! Почему ты не можешь оставить ее в покое?

Отец просто стоит; его черные волосы поседели на висках. Я смотрю на прорехи в клетчатой рубашке, повязанной вокруг его талии.

Мейкон любит маму больше, чем папу. Он всегда на него злится.

Потолок скрипит — мама в своей комнате. Она часто там бывает. Одна. Часто.

— Она не может выносить еще одного ребенка, — выдавливает Мейкон.

Они с отцом смотрят друг на друга, но папа ничего не говорит. Он выходит через заднюю дверь; сетчатая дверь со стуком захлопывается за ним.

Снова взглянув на Мейкона, я вижу мокрые пятна на его футболке, и он вытирает лицо насухо. Он не смотрит на нас, просто выбегает через входную дверь.

— Даллас, пошли, — слышу я голос Арми.

Но вместо того, чтобы пойти за ним, я подхожу к окну в столовой и выбираюсь в то крыло дома, которое когда-то здесь было. Из земли всё еще торчат большие колонны, и повсюду куча досок. Айрон сидит на платформе, прибитой к старым стропилам; папа построил ее для старших мальчиков, и только им разрешается туда забираться. Но иногда он позволяет мне залезть к нему. Айрону шесть.

Солнце светит сквозь щели, и я стою под домиком на дереве, разглядывая его. Он лежит, закинув руки за голову. Где-то играет музыка. Здесь хорошо пахнет. Цветами.

Я уже собираюсь крикнуть ему, чтобы он помог мне забраться, но передумываю. Не хочу, чтобы он двигался. Приятно смотреть на него снизу вверх. Я люблю Айрона. Он со мной добр.

Она не может выносить еще одного ребенка.

Я тереблю пальцы, переводя взгляд с дома на стропила. Не знаю, куда мне пойти.

В горле першит. Хочется плакать.

Пока я торчу там, солнце садится.

А потом... кто-то подхватывает меня на руки. Я подлетаю в воздух, переворачиваюсь, и вот я уже на спине у Мейкона, крепко держась за него, пока он забирается в домик на дереве. Я улыбаюсь ощущению в животе; мне внезапно становится лучше.

Мы садимся на площадку. Следом забирается Арми с пакетом. Айрон вскакивает, увидев нас, и Арми достает мороженое, стаканчики, ложки и шоколадный сироп. Я беру бутылку, потому что могу налить сам.

— Мама в порядке? — Айрон смотрит на Мейкона.

— Мама в порядке, — бормочет он, раскладывая мороженое по кружкам. — Трейс уже в кровати. Мороженое на ужин.

Мы все получаем свои кружки, и я выдавливаю сироп в свою. Много-много сиропа.

— Перестань орать на папу, — шепчет Арми Мейкону.

— Да пошел он.

Мейкон не смотрит на него, но смотрит на меня, и мне становится страшно. Но потом он протягивает свою кружку, и я улыбаюсь, выдавливая сироп в нее так сильно, как только могу.

Он слегка улыбается мне, и от этого мне становится хорошо. Мне нравится, когда он так делает.

Арми делает глоток из одной из папиных бутылок, но Мейкон забирает ее и допивает до конца. Арми не злится, потому что Мейкон страшнее папы.

В том воспоминании моя мама была беременна Лив. Позже я понял, что на самом деле произошло в тот день. До меня наконец дошло, почему между Мейконом и Арми была разница в несколько лет, и почти пять лет между Арми и Айроном, но так мало времени между мной и Трейсом, и Трейсом и Лив. Невежественная попытка моего отца дать матери повод жить обернулась бременем, которое сделало всё только хуже.

Вспоминать события детства во взрослом возрасте — это совершенно новый опыт. То, что Мейкону в тот день было всего тринадцать, но я видел в нем мужчину, когда всё это происходило. Я боялся и уважал его больше, чем обоих своих родителей, потому что он был сильнее их. Скала. Неизменная константа.

И то, насколько невероятным он был в таком возрасте, раз обратил отца в бегство из собственного дома. То, что часто именно он следил за тем, чтобы мы купались и чистили зубы, чтобы у нас была чистая посуда и чистые простыни. Папа много работал, а мама просто...

Изолировалась от всех, сказала Крисджен.

Перепады настроения.

Потеря аппетита.

Бессонница.

Это происходило постепенно и незаметно. Ее отдаление от нас. Прятки за закрытыми дверями. Только Мейкон мог предвидеть, чем это в конечном итоге обернется.

А теперь только Крисджен заметила то, что мы все не могли разглядеть, потому что были слишком близко.

Я делаю шаг к двери, но замечаю куртку, перекинутую через стул Лив у стола. Старая кожаная мотоциклетная куртка; Мейкон вырос из нее еще в старших классах, а Лив нашла ее годы спустя. Я перекатываю мягкую, гладкую кожу между пальцами. Потертые ребристые накладки на локтях и плечах. На воротнике-стойке не хватает пуговицы. Он часто ее носил. На байке. Без шлема. Потому что бессмысленная игра со смертью вполне могла стоить ощущения ветра в лицо.

Я бросаю ее обратно на стул, иду в свою комнату и раздвигаю вешалки. Роюсь в глубине в поисках одежды Айрона и достаю его точно такую же куртку. Натягиваю ее, завязываю шнурки на ботинках и беру бумажник.

Спускаюсь по лестнице в гараж, снимая ключи Айрона с кольца на стене.

— Я хочу, чтобы ты поехал с нами, — слышу я голос Арми.

Я бросаю взгляд в ту сторону и вижу Мейкона под капотом машины; Трейс, Крисджен и Арми стоят вокруг него.

— Без Айрона Йегеры выглядят слабее, — добавляет Трейс. — Ты единственный, кого они боятся больше, чем его.

Мейкон молчит. А я-то гадал, как они собираются заставить его поехать с ними повеселиться.

— Пожалуйста? — просит Арми; его тон легкий, несмотря на их вчерашнюю драку.

Я выкатываю байк Айрона, откидывая подножку, пока Крисджен наносит солнцезащитный крем на нос и щеки.

— Не знаю, почему вы все думаете, что он боится поехать, — щебечет она, разглядывая свое отражение в колпаке от колеса, висящем на стене. — Сент-Кармен — это ведь и ваша земля тоже, не так ли?

— Была, — отвечает ей Трейс.

Но я вмешиваюсь:

— И остается.

Они все смотрят на меня так, словно не ожидали, что я действительно поеду.

— Я знаю, что делать, — сообщаю я им.

Мейкон выпрямляется, его интерес явно задет.

— И что же именно?

Я выкатываю байк из гаража.

— Напомнить им, что мы всё еще здесь.

Это всё наша территория. Мы об этом забыли.

— Крисджен, ты едешь? — зову я.

Она медлит секунду, но вопросов не задает. Садится позади меня. Я протягиваю ей шлем, но она бросает его обратно на диван в гараже. Я улыбаюсь.

Вскоре Трейс и Арми с Дексом следуют за нами, забираясь в пикап, а я завожу байк; Крисджен обвивает руками мою талию. Я газую, вижу, как Трейс улыбается мне, и замечаю движение в зеркале заднего вида: Мейкон натягивает выцветшую кожаную куртку. Он смотрит нам вслед, на мгновение выглядя неуверенным.

Но затем поворачивается и берет свои ключи.

Ветер летит мне навстречу, бьет по солнцезащитным очкам, но я только прибавляю скорости, крепче сжимая руль. Руки Крисджен сжимаются вокруг меня, как кольца змеи.

Я мчусь по грунтовым дорогам, через лужи, перескакиваю железнодорожные пути. Наблюдаю за ней в зеркало заднего вида: она смотрит куда-то в сторону, ее волосы развеваются. Мы потеряли братьев позади нас несколько минут назад.

Я переключаю передачу, резко подаюсь вперед и гоню с превышением скорости; байк ревет под нами. Она смеется. Я еду еще быстрее. Она держится еще крепче.

Я закладываю вираж вправо, ее тело следует за моим; мы входим в плавный поворот на слишком высокой скорости, но она не просит меня остановиться. Я мчусь и мчусь всё дальше и дальше; дома, пальмы и люди проносятся мимо. Мы пролетаем мимо машин, мое сердце подпрыгивает к горлу, и я усмехаюсь про себя.

Давно я не ездил на байке.

Не думаю, что когда-либо катал девчонку. Так страшнее. Мне нравится, как она держится за меня, позволяет мне везти ее. Она доверяет мне. Но почему?

Не успеваю я оглянуться, как мы прибываем в Гарден-Айл — на нетронутый белый пляж, который Святые предпочитают оставлять только для себя, даже когда вторгаются на наш, потому что у нас есть маяк и нет никаких правил. Я торможу с заносом, слыша крики и смех, доносящиеся с карнавала в сотне ярдов от нас, на другой стороне парковки. Я не осознаю, как быстро бьется мое сердце, пока не чувствую ноющую боль в груди.

Она собирается слезть, но я протягиваю руку назад и хватаю ее за ногу, останавливая.

Солнце палит, а ветерок доносит запах их благотворительной выпечки. Распродажи выпечки — это красиво. И совсем не проявление лени.

Я смотрю прямо перед собой, но продолжаю держать ее за ногу.

— Разве ты ничего не боишься?

Арми, наверное, злится из-за того, как быстро я ехал. Мейкон тоже. Лив бы наорала на меня, требуя сбавить скорость. Я подверг Крисджен опасности, но она, казалось, этого даже не заметила.

— Боли, — наконец произносит она. — Я боюсь умереть в муках.

Этого боятся все.

— Когда что-то болит, ты не можешь ясно мыслить, — говорит она мне, — а я хочу быть в сознании в свои последние минуты.

Я ковыряю ногтем большого пальца под другим ногтем.

— А чего боишься ты? — спрашивает она.

Я медлю лишь мгновение.

— Тебя.

Она молчит.

Я сглатываю ком в горле.

— Последней женщиной, жившей в нашем доме, если не считать нашу сестру, была наша мама.

Мы уже давно живем вот так. Лив никогда не была из тех, кто хлопочет по дому так, как это делала мама. Выпечка, украшения...

Но Крисджен не похожа на Лив. Крисджен — из тех, от кого они начнут зависеть, но она не член семьи. Она может бросить нас в любой момент.

— Она знала, что в тот день я был в доме, — говорю я, а затем уточняю: — Моя мама. Она знала, что я был единственным, кто остался дома. И даже не заперла дверь.

Мне было тринадцать. Столько же было Мейкону, когда он бросил вызов нашему отцу из-за того, что тот продолжал делать ей детей. В тот день я был с ней наедине. Я слышал, как что-то упало на пол наверху. Я знал. Но не пошел наверх.

— Я хочу, чтобы ты ушла, — говорю я Крисджен.

Чем дольше она останется, тем тяжелее будет, когда она уйдет.

Я жду, что она станет спорить, но она этого не делает. Просто говорит:

— Хорошо.

Мой желудок сжимается. Она снова собирается слезть, но я крепче сжимаю пальцы на ее бедре.

— И ты больше ничего не боишься?

Я чувствую, как она пытается заглянуть мне в лицо, чтобы встретиться со мной взглядом, но я не могу ей этого позволить.

— У моей учительницы во втором классе была сестра, — рассказывает она. — Ее застрелили на парковке, когда она выходила из магазина однажды вечером. Убийца даже не знал ее. Ей было шестнадцать.

Я слушаю.

— Жизнь не вращается вокруг того, что с нами происходит, Даллас, потому что вещи просто случаются. Богатые, бедные, хорошие родители, плохие родители — несмотря ни на что, мы не можем предсказать действия других людей. И если я не могу этого изменить или предотвратить, то я об этом не думаю. Просто адаптируюсь, когда это происходит, и помню, как мне повезло, что я вообще дышу.

Я моргаю, в глазах жжет. Вот чего я боюсь. Мира, где так много отдано на волю случая.

— А если я могу контролировать то, что должно случиться?

— Тогда, пожалуйста, не попадись полиции, — говорит она.

И, к своему удивлению, я начинаю смеяться. Женщина, которая, возможно, меня понимает.

Я отпускаю ее, позволяя слезть, но сам остаюсь на байке.

— Я всё равно хочу, чтобы ты ушла, — я встречаюсь с ней взглядом. — Ради твоего же блага не меньше, чем ради нашего. Мейкон не позволяет нам любить Святых. И он прав. Ты никогда не захочешь жить в Заливе. Деньги всегда побеждают сердце.

— Но у вас же есть деньги, — замечает она. — Разве нет?

Я отвожу взгляд, чувствуя, как еще одна улыбка трогает уголки моих губ.

— Наверное, больше, чем я даже знаю.

Мейкон не рассказывает нам всего.

Так что нет. Если бы она была с одним из нас, она не пожертвовала бы безопасностью, но она пожертвовала бы статусом. Роскошью. У нас есть деньги, но у нас никогда не будет прислуги. Или шикарных ужинов. Или кругосветных путешествий.

— Клэй и Лив вместе, — указывает она, снимая толстовку и повязывая ее на талии. — И его вполне устраивает, что Лив встречается со Святой.

Я достаю пачку сигарет из нагрудного кармана.

— Правда устраивает? — я прикуриваю и выдыхаю дым. — Как думаешь, почему он передумал и разрешил Лив поступить в Дартмут? Отправил ее подальше и даже помог оплатить учебу, чтобы она не могла использовать долги как оправдание, чтобы вернуться домой в местный университет и быть ближе к Клэй?

Она хмурит брови, и я вижу, как в ее голове закрутились шестеренки. Она выпрямляется, глядя на меня сверху вниз.

— Он думает, что расстояние убьет их отношения.

Я киваю.

— Нам пришлось отскребать Арми от пола после того, как его девчонка уничтожила его. Мейкон устал разгребать проблемы, которых вообще не должно было возникнуть.

— А за тобой ему когда-нибудь приходилось убирать?

Я резко перевожу на нее взгляд.

Но прежде чем я успеваю ответить, она уходит, бросая на меня хитрую улыбку через плечо.

Я не собирался ей ничего рассказывать, но она поняла, что есть что-то, чего она не знает. Она не дура, не так ли?

Я делаю еще одну затяжку. К тому времени, как Залив в полной мере накроют последствия того, что я трахнул ту единственную Святую, которую никогда не должен был трахать, ее здесь уже не будет. Наверное.

Мейкону придется разгребать мое дерьмо еще долгие годы.

Пикап паркуется справа от меня, и я слышу грохот еще одного байка где-то вдали. Я замечаю Арасели у входа на карнавал — она подливает текилу из своей фляжки в ледяной лимонад, который только что купила; а Крисджен находит Лив и Клэй там, где все танцуют под музыку диджея. Я мог бы купить им всем выпить. Через пару дней Лив придется возвращаться в колледж. Она бы это оценила.

Я мог бы купить им всем выпить, чтобы сделать приятное. Но не стану. Я и так слишком повзрослел за один день.

Я поднимаю лицо к небу как раз в тот момент, когда набегают грозовые тучи, и теплый ветер треплет полы палаток. Я докуриваю сигарету; ветер ласкает мои волосы, а до носа доносится запах горячего гудрона. Напоминает мне о воздушных змеях. Не знаю почему.

— Через час мы все промокнем до нитки, — слышу я голос Трейса.

Он подходит ко мне, приглаживая темные волосы и поправляя бейсболку.

— Ага.

Но всем плевать.

Он видит мою сигарету и лезет в мой нагрудный карман, воруя пачку. Прикуривает, и мы оба смотрим на толпу, наслаждаясь видом. Арми обнимает Крисджен, и она смеется. Я смотрю на Трейса, наблюдающего за ними.

— Ты всё еще хочешь ее? — спрашиваю я его.

Он пожимает плечами.

— Иногда.

Его ответ удивляет меня. Я думал, он солжет, сделает вид, что ему всё равно.

— Она хорошо умеет любить, — говорит он мне. — В ту ночь она была довольно горячей с Айроном.

Он видел их сквозь деревья. Я только слышал об этом.

У бассейна. На шезлонге. Под дождем.

Айрон — единственный человек, с которым мне по-настоящему комфортно. Конечно, он займется с девушкой любовью на улице, на ночном воздухе. Если кто-то хочет смотреть — это их проблемы. Не его. За это я его и люблю.

Но вот Крисджен из-за этого я возненавидел еще больше. Разумеется, она бы трахнула еще одного из моих братьев, устроив из себя зрелище для всех желающих. Шлюхи раздвигают ноги перед кем угодно.

Да, двойные стандарты. Ой, какая жалость.

Но на самом деле... Она сделает ему больно. Она сделает больно Арми. Женщины приносят боль. Жены всё только портят. Я бы прекрасно обошелся и без мамы.

Я смотрю, как она танцует и улыбается вместе с моей сестрой и ее девушкой на танцполе.

Но, если честно, я рад, что Айрону было хорошо, прежде чем он сел. Я правда рад.

— На нее стоило бы посмотреть со всеми нами четверыми, — говорю я, прежде чем успеваю себя остановить.

Трейс поворачивается и смотрит на меня.

Я делаю глубокий вдох и выкидываю окурок.

— Я пытался от нее избавиться, но совершенно упускал из виду, насколько полезной она могла бы оказаться.

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

Я выдерживаю его взгляд мгновение.

— Она сделает для нас всё, что угодно, Трейс. Ради Залива, — я снова смотрю на нее: она вытаскивает волосы из хвоста, выглядя настоящей пацанкой в своих джинсах и футболке, без капли макияжа. Заставляет меня мечтать о том, чтобы раздеть ее. — Видео с Крисджен Конрой навсегда купило бы нам нашу землю и всё остальное, что бы мы ни захотели. Ее дедушка заплатил бы любую цену, чтобы это видео не увидело свет.

Он мгновенно расправляет плечи:

— Нет.

— Вы с Арми уже трахали ее, — говорю я ему. — Я могу сделать то, что должно быть сделано. Мы будем с ней нежны. Осторожны. Отвезем ее куда-нибудь в уединенное и тихое место. Может, на лодку? — я не моргаю. — Это будет лучшая ночь в ее жизни, Трейс.

Это не обязательно должно быть чем-то плохим. Мы бы позаботились о том, чтобы ей понравилось.

— И не говори мне, что мысль о том, что твои старшие братья получат то, что первым досталось тебе, не заводит тебя, — дразню я его.

Он смотрит на нее, пока она танцует, но затем разворачивается и уходит.

— Сукин ты сын.

Он не оглядывается, а я просто улыбаюсь.

— Подумай об этом, — кричу я ему вслед.

Он продолжает идти, пока не растворяется в толпе.

Я знаю Трейса. Обычно он готов на всё, а ко всему остальному ему просто нужно время, чтобы привыкнуть.

Я еще раз оглядываю толпу, замечая множество людей из Залива и множество Святых. Майло Прайс набирает сообщение в телефоне, и я обращаю внимание на камеры на фонарных столбах и дроны, летающие вокруг и снимающие кадры, которые обычно транслируют на страницах города в соцсетях. Камеры телефонов записывают видео, а у камеры прямой трансляции на крыше туристического центра есть объектив на 360 градусов, который, как я знаю, находится в полном рабочем состоянии.

Прямо сейчас нас может увидеть любой желающий, в какой бы точке мира он ни находился.

По телу разливается тепло. Достав телефон, я набираю сообщение.

Я знаю, что ты смотришь.

Статус сообщения меняется на «Доставлено», затем на «Прочитано».

Я улыбаюсь, убирая телефон.

17

Крисджен

Если бы только Айрон был здесь, это был бы идеальный день. Мне нужно съездить к нему. Поддерживать с ним связь, чтобы он помнил, почему должен вернуться. Вчера я отправила ему посылку с едой, открыткой, где расписались все наши, с фотографиями нашего вечера жареных устриц у Мариетт и стопкой журналов. Но я хочу увидеть его лицо. Убедиться, что он там ни с кем не дерется.

— Спасибо, — я беру миску с чили, прихватываю пластиковую ложку и дарю миссис Чедвик последнюю улыбку, прежде чем отойти.

Это моя любимая часть Ежегодного «Баг Джема». Конкурс по приготовлению чили. Здесь как минимум дюжина палаток, от которых исходит аромат специй; некоторые из них принадлежат семьям, хранящим свои секретные рецепты, а некоторые — местным компаниям, пытающимся наладить связь с местными жителями. Следующая палатка — со сладкой ватой. У них двадцать один вкус.

Я неспешно прогуливаюсь и замечаю Далласа, всё еще сидящего на своем байке на парковке в окружении трех женщин. Я качаю головой. Этому парню даже не нужно вставать, чтобы получить желаемое.

Декс сидит на плечах у Трейса; Арми я сейчас не вижу, но он говорил, что хочет пойти посмотреть на выставленные машины.

Я бы всё же вернулась на мотоцикле Далласа. Это было весело. Он так старался меня напугать, но я не была против, потому что он бы не стал намеренно причинять вред себе только ради того, чтобы навредить мне. Он бы не стал специально разбивать байк, когда мы оба на нем.

Но я медлю, обдумывая эту мысль секунду.

— Забавно на них смотреть, да?

Я вскидываю голову и вижу Джерома Уотсона. Мое лицо вытягивается. Мне даже в голову не приходило, что я могу встретить его сегодня.

Он полусидит на краю стола своей палатки с чили, непривычно выглядя в джинсах. На нем фланелевая рубашка в бежево-сине-зеленую клетку, в которой он выглядит более привлекательным, чем мне бы хотелось. Вокруг его стройной талии повязан белый фартук.

— Есть что-то достойное восхищения в том, как долго они удерживают эту землю.

Он не смотрит на меня, и я поворачиваю голову, прослеживая за его взглядом. Трейс и Декс танцуют вместе с Лив и Клэй. Арасели что-то выговаривает Далласу прямо в лицо, пока тот курит очередную сигарету и явно изо всех сил пытается не рассмеяться.

— Мне нравятся выжившие, — говорит мне Джером. — Никто не может сказать, что Йегерам не хватает стойкости.

Я снова смотрю на него, чувствуя, как жар от чили просачивается сквозь миску к моей руке.

— Но для них каждый год одно и то же, не так ли? — спрашивает он меня. — Ничего не меняется. Стычки, потрясения, одни и те же лица, то же дерьмо, те же грунтовые дороги и ветхие дома... В Заливе только выживают; там ничего не растет.

Я сжимаю челюсти, мое дыхание тяжелеет. Это неправда. Джером встает, и я не отступаю, когда он медленно сокращает расстояние между нами.

Он понижает голос.

— Что ты будешь делать, когда тебе наскучат их тела и ты поймешь, что даже не подозревала, как сильно тебе будет не хватать жизненных перспектив? М-м? — он смотрит на меня сверху вниз. — Красивого дома? Возможности отправить своих детей в колледж и дать им будущее? Может быть, открыть свой собственный бизнес? — он склоняет голову набок. — Детский бутик, — наконец говорит он. — Я могу представить, как ты управляешь чем-то подобным. Это мило, как и ты.

Я начинаю отступать, но он берет мою руку и кладет ее себе на грудь.

— У меня тоже есть тело, — шепчет он.

Я не успеваю даже попытаться вырвать руку, как кто-то отнимает ее у него и заключает меня в свои объятия. Я напрягаюсь, но опускаю взгляд и вижу эмблему «Трист Сикс» на кожаном браслете. Он крепко прижимает меня к своей груди, его подбородок покоится на моей макушке.

Я расслабляюсь. Арми.

Джером смотрит на него поверх моей головы, и краем глаза я вижу, как люди вокруг начинают обращать на нас внимание.

— Рад тебя видеть, — говорит ему Джером. — Давненько не виделись.

Хизер Линч и А.К. Уэзерс глазеют на меня, держа свои ледяные лимонады. Должно быть, они вернулись из Университета штата Флорида на праздники.

— Не знаю почему, — Джером усмехается, — но я скучаю по тем временам в старшей школе, когда мы пускали друг другу кровь.

Старшая школа? Арми было лет пятнадцать, когда Джерому было восемнадцать.

— Славные были деньки, — продолжает Джером. — Но вот из-за женщины мы еще ни разу не дрались.

Взгляд Джерома опускается на меня, когда он делает шаг вперед. Руки Арми почти не двигаются, но я чувствую, как мышцы вокруг меня слегка напрягаются. Взгляд Джерома поднимается к его глазам; выражение его лица становится суровым и лишенным эмоций.

— Однажды я пообещал тебе, что заберу всё, что принадлежит тебе, — говорит он Арми. — И я это сделаю.

Я вцепляюсь в запястье Арми, чувствуя браслет под своей рукой.

— Не сделаешь, — раздается сильный, глубокий голос у меня за спиной.

Но это не Арми.

Мое сердце колотится о грудную клетку. Я опускаю взгляд на свои пальцы, обхватившие запястье с браслетом; мой мизинец касается длинных костей на тыльной стороне ладони Мейкона.

Джером разворачивается и уходит обратно к своей палатке, а руки, обнимавшие меня, опускаются, когда я оборачиваюсь и смотрю снизу вверх на Мейкона. Его голова повернута, он смотрит вслед Джерому; его брови сдвинуты в тяжелом взгляде. Краем глаза я замечаю Арми, Далласа и Трейса, стоящих поодаль; пульс бьется в шее, а кожа на спине и руках всё еще гудит от его прикосновений.

Даже не взглянув на меня, он уходит, и я замираю в нерешительности, пока ко мне наконец не подходит Арми и не берет за руку. Мои пальцы безвольно лежат в его руке; я едва слышу, как он спрашивает:

— Ты в порядке?

Всё, что я могу сделать, — это кивнуть. В голову закрадываются мысли, с которыми я не хочу сталкиваться.

Это ощущалось как он. В точности как он.

На диване...

Но я трясу головой, отгоняя эти мысли. Это был не он. Часть меня просто хочет, чтобы это был он.

Когда я услышала его голос, мое сердце словно завели ключиком, и оно начало безумно колотиться, как одна из тех заводных игрушек, которые прыгают вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Я просто удивилась. Обычно он не делает таких вещей.

Он сделал это ради Джерома, не в силах удержаться от продолжения их школьного состязания «кто круче». Не ради меня.

— Внимание всем! — раздается голос из громкоговорителя. — Если у вас есть команда, пожалуйста, пройдите на восточную парковку! Сорок первый ежегодный «Баг Джем» начнется через десять минут!

Арми начинает уводить меня, и я вижу, как Трейс запрокидывает голову и допивает свою бутылку пива.

Подушечки моих пальцев всё еще вибрируют, помня ощущение его браслета.

Меня накрывает дежавю.

Просто Мейкон — это загадка, которую я пытаюсь разгадать, вот мое воображение и разыгралось. Я знаю, что это был не он.

— Участники должны быть старше восемнадцати лет, зрители...

— Так что он тебе сказал? — спрашивает Арми.

Я качаю головой.

— Ничего.

Мейкон редко со мной разговаривает.

Но затем я понимаю, что Арми спрашивает о Джероме.

— О, эм... — я поднимаю глаза и трясу головой, чтобы прояснить мысли. — Просто какую-то чушь о том, что в настоящем чили должна быть фасоль.

Нет смысла повторять бредни Джерома. Сегодня день для веселья.

— Тупой ублюдок, — бормочет он себе под нос. — Если там есть фасоль, это не чили.

Я качаю головой.

— Это просто рагу.

Голос диктора продолжает вещать, пока мы подходим к толпе, пробираясь к светло-зеленому «Фольксвагену Жуку», о котором я знаю, что он 1969 года выпуска, только потому, что однажды летним вечером наблюдала, как Трейс с приятелями его реставрировали.

— Рекорд составляет тринадцать человек, — объявляет женщина в микрофон. — Он принадлежит книжному клубу «Ураганные Леди».

— Названному так в честь всех коктейлей «Ураган», которые они выпивают, пока делают вид, что обсуждают книги, которых не читают! — громко и с вызовом выкрикивает Бэйлор Кейн, старшеклассник из Мэримаунта и сын одной из мамочек из этого клуба.

Все смеются, и я оглядываюсь, чтобы посмотреть, кто в нашей команде. Арасели, Арми, Трейс и Даллас. К нам подходят Лив и Клэй. Должно быть, кто-то присмотрит за Дексом эти несколько минут, пока мы всё это делаем.

Я приподнимаюсь на цыпочках, высматривая людей позади себя. Мейкон ушел домой?

— И это тоже нечестно! — кричит другой парень. — Женщины меньше размером.

— А ты у нас довольно мелкий, — парирует в ответ другая женщина.

— О-о-о-о-о, — несется из толпы, сопровождаемое смехом и укором: — Здесь вообще-то дети!

Арми тянет меня за собой.

— Давай сделаем это.

Команды начинают подходить к своим машинам; поднимается ветер, я снова собираю волосы в хвост и натягиваю капюшон толстовки. Оглядываюсь на Далласа:

— Ты тоже участвуешь?

Его губы кривятся в усмешке, но я вижу веселье в его глазах. Он сбрасывает куртку, и все они складывают свою кожу рядом с задним колесом.

— Сначала мальчики, — командует Клэй. — Я не хочу, чтобы меня раздавили.

Мейкон, наверное, пошел домой. Не знаю, был ли вообще какой-то толк в том, чтобы вытаскивать его сегодня. Вероятно, я лишь укрепила в его сознании мысль о том, что Святые легкомысленны и глупы.

Ведущий объявляет все команды, и как только они называют Саноа-Бэй, я бросаю:

— Глаза вверх.

Парни поднимают подбородки, уловив намек. Не избегайте зрительного контакта. Пусть они вас видят. Мы с Клэй болеем особенно громко — Лив слишком крута для этого, — пока диктор не переходит к следующей команде.

— Персонал будет ходить вокруг, чтобы убедиться в безопасности каждого, — говорит она, — и предложить помощь, если она вам понадобится. Вы готовы?

Все кричат и воют, звучат какие-то торопливые инструкции о правилах насчет рук и ног, которых я не слышу, а затем воздух прорезает звук сирены, оглушая меня в тот самый момент, когда все начинают запрыгивать в машины.

Всё начинается слишком быстро, чтобы я могла понять, что происходит, но первыми идут мужчины, скользя на сиденья и запрыгивая назад.

— Крисджен! — зовет Арми. Я резко перевожу взгляд на него: он на пассажирском сиденье и жестом приглашает меня запрыгнуть на крышу к люку. — Залезай. Спускайся ко мне на колени.

Трейс пододвигает свое сиденье вперед с водительской стороны, втискивая ноги в максимально узкое пространство, пока Арасели наваливается всем весом на дверь Арми, чтобы закрыть ее. Наступив на открытое окно, я запрыгиваю на крышу машины, собираясь сначала просунуть ноги внутрь, но кто-то втягивает меня вниз, на заднее сиденье. Я визжу.

— Эй! — смеюсь я, заражаясь общим весельем. Подо мной возится Даллас, а Арми бросает на него суровый взгляд с переднего сиденья.

— Нам нужно сложить всё это дерьмо как пазл, — рявкает Даллас. — Те, кто поменьше, — на пол.

Он толкает меня вниз, между своих ног, но я оказываюсь в какой-то странной позе на боку; моя левая нога не помещается так, чтобы я могла сесть.

— Нам нужно будет положить кого-нибудь вот так! — слышу я команду Трейса. Он сдвигает свое сиденье передо мной, и я отдергиваю руки назад, проверяя, не попали ли в полозья мои волосы. Морщусь. Кажется, это небезопасно.

— Она же дышать не сможет! — орет Арми, и я надеюсь, что он говорит обо мне. Мне нужно больше места.

Я пытаюсь сдвинуть ноги, но натыкаюсь на другие ноги и вижу, как сверху спускается Арасели, ногами вперед. Я вздрагиваю:

— Осторожно, моя голова!

Снаружи начинают кричать болельщики; я пытаюсь повернуть голову, но всё, что вижу, — это промежность Далласа. Пытаюсь сделать глубокий вдох, но это просто смешно. Почему я должна быть на полу?

— Арасели, сюда! — кричит Даллас. — Нам нужно использовать каждый дюйм пространства. Крисджен, двигайся!

Что-то врезается мне в голову, и я наконец рычу:

— Я умру здесь внизу! — Вцепившись в бедро Далласа, я подтягиваюсь наверх.

— Не будь ребенком, — огрызается он. — Тогда просто сядь на меня.

— Сесть на тебя? — выпаливает Арми. — Она ни на чем твоем сидеть не будет.

— Я сяду на его бывшую, — предлагаю я, наблюдая, как Арасели протискивается через люк.

Кто-то смеется, и Даллас хватает меня за талию, пытаясь перетащить к себе на колени и впиваясь пальцами мне в живот. Я пытаюсь сдержать смех, потому что его пальцы щекочут.

— Отпусти меня! — кричу я.

— Нет...

Но тут я вырываюсь из его рук, его слова обрываются, меня переворачивают, и я оказываюсь верхом на чьих-то коленях на соседнем сиденье. Моя улыбка исчезает; я не моргая смотрю на Мейкона, а он смотрит на меня. Спускается Арасели, надавливая мне на спину и вжимая меня в Мейкона.

— Да, да, именно так, — слышу я голос Трейса. — Арасели, садись к Далласу на колени, как Крисджен к Мейкону. Ваши кусочки пазла однажды уже сошлись.

— Заткнись! — слышу я ее огрызающийся ответ.

Кусочки пазла.

Кто-то снова толкает меня, и еще раз, пока я не оказываюсь почти нос к носу с Мейконом.

Его глаза не отрываются от моих.

Удерживая меня, он берет мои руки и закидывает их себе за шею, плотно прижимая меня к своей груди. Крепко.

Его рука ложится мне на затылок, защищая его, и мне требуется всего мгновение, чтобы понять, что мы делаем, и последовать его примеру. Крепко обняв его, я обвиваю его шею обеими руками и утыкаюсь лицом ему в шею, пока машина под нами раскачивается от всё новых тел, набивающихся внутрь.

— Ара, черт, — стонет Даллас. — Ты что, вес набрала?

— Даллас? — говорит она с сильным акцентом, и я понимаю, что она собирается сказать что-то по-испански. — Yo fingí mis orgasmos contigo. (Я симулировала свои оргазмы с тобой)

Я узнаю смех Арми, потому что он, Мейкон и Айрон — единственные, кто говорит на двух языках. По какой-то причине родители воспитывали Лив, Трейса и Далласа, обучая только английскому.

Пальцы Мейкона впиваются мне в кожу. По рукам бегут мурашки. Я закрываю глаза. Вот оно.

Даллас продолжает возмущаться:

— Что она, черт возьми, сказала?

— Тебе лучше не знать, — отвечает Арми.

Джерома нигде не видно. Мейкон держит меня, и когда его объятия становятся крепче, мои тоже. Кто-то снова в меня врезается, но мне не больно. Мейкон держит меня.

Места в машине становится всё меньше.

Я не могу дышать.

Здесь жарко.

Я не хочу отсюда уходить.

— Клэй, тебе нужно побриться! — кричит кто-то.

— Я побрилась!

— Убери ногу от моего лица.

Голоса, кряхтение, чье-то оскорбление по поводу запаха изо рта...

Его шея теплая. Я чувствую складки кожи на его шее своими губами. Я ерзаю, пытаясь прижаться животом к его животу, но только трусь об него. Затаиваю дыхание, он держит меня.

— Мы закончили? — спрашивает кто-то.

Нет. Я закрываю глаза.

— Пусть кто-нибудь крикнет! Скажите им, что мы всё!

— Всё! — слышу я крик Арми и Далласа.

— Всё! — вторит им кто-то еще.

— О боже, быстрее, — цедит Даллас. — Я не могу дышать.

Я вдыхаю его запах, я...

Раздается гудок сирены, и я крепче зажмуриваю глаза...

прежде чем наконец открыть их.

Воздух наполняется радостными криками, двери машин распахиваются, и все начинают вываливаться наружу. Снаружи раздается смех, но пока машина пустеет, я отстраняюсь, задерживаясь, хотя и не могу встретиться с ним взглядом.

Не знаю, что здесь происходит. Чего он хочет? Он сбивает с толку. Я это ненавижу.

Но мое внимание продолжает возвращаться к нему.

— Мы, блядь, проиграли, — ворчит Трейс.

— Эти старые калоши снова выиграли?

— Будь вежливее, — говорит Лив. — Как будто мы могли выиграть, когда вы четверо занимаете тут столько места.

— Боже, как же жарко, — жалуется Клэй.

Все вылезают, и я нерешительно следую за ними. Присоединяюсь ко всем снаружи; Арми притягивает меня к себе. Книжный клуб «Ураганные Леди», заливаясь смехом и отлично проводя время, забирает свой кубок и подарочную корзину.

— Пивная палатка, — объявляет Трейс.

Арми идет за ним, увлекая меня за собой.

Но я упираюсь.

— Идите, — говорю я ему.

Он открывает рот, чтобы возразить, но я уверяю его:

— Всё в порядке. Мне всё равно нужно забрать брата и сестру. Они на батутах с друзьями. Моя мама уехала на выходные, — я приподнимаюсь и целую его в губы. — Увидимся завтра.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он тянет меня обратно.

— Эй, — он делает паузу, заглядывая мне в глаза и понимая, что что-то не так. — Давай я тебя подвезу.

— Тут идти всего ничего. Мы доберемся, — я стараюсь говорить легко, улыбаясь ему. — Иди. Веселись.

Он смотрит на меня так, словно хочет сказать что-то еще, но я разворачиваюсь и ухожу, пока он не успел.

Чувство вины грызет меня, но я бы даже не знала, что сказать, если бы захотела всё объяснить.

Я не лгала. Мои брат и сестра на батутах, и мне действительно нужно присмотреть за ними сегодня вечером, но я могла бы отвезти их в Залив на пикапе Трейса. Им там нравится.

Я просто...

Мне нужно побыть одной.

Я пробираюсь сквозь толпу, но тут кто-то вырастает прямо передо мной, преграждая путь.

— У меня есть ключи от пикапа. Давай лучше я отвезу тебя домой.

Поднимаю глаза и вижу Далласа. Он склоняет голову набок, но взгляд у него отнюдь не игривый.

— Мне несложно, — говорит он мне, поднимая ключи.

Я оглядываюсь, чтобы проверить, там ли еще Арми, но он уже ушел.

— Я думал, мы становимся друзьями, — дразнит Даллас.

Я изучающе смотрю на него.

— И что же для тебя значит это слово?

Он усмехается, и я спешу ретироваться как можно быстрее.

— Увидимся завтра, — говорю я ему.

Я не уверена, что Даллас делает хоть что-то по доброте душевной. И хотя я рада, что он со мной разговаривает — причем довольно дружелюбно, — я знаю: у него всегда есть скрытый мотив, или он ожидает оплаты за свое беспокойство.

Он не так сложен, как Мейкон. Думаю, если узнать о Далласе то, что он пытается скрыть, многое в его поведении станет понятным.

Но при этом, в отличие от Мейкона, Даллас утащит вас на дно, чтобы спастись самому. Возможно, у него и бывают светлые моменты, но я не уверена, что он хороший человек.

Я проскальзываю между игровой палаткой и туристическим центром, направляясь к батутам, но как только я скрываюсь из виду с «Баг Джема», чьи-то руки толкают меня в спину, и я лечу на землю.

Какого хрена? Я ахаю, машинально выставляя руки, чтобы не разбить лицо, и быстро переворачиваюсь, глядя снизу вверх на того, кто на меня напал.

Там стоит Майло, а затем он приседает на корточки.

— Ты в порядке?

С обеих сторон от него стоят три девчонки, и все четверо смотрят на меня сверху вниз.

О, черт.

18

Крисджен

Я смотрю на Майло, Кейт Лорел, Эмалин Труакс и Антуанетту Виегу — старшеклассниц из Мэримаунта, — стоящих позади него. Мои пальцы впиваются в грязь за спиной.

— Хочешь сделать это прямо здесь?

В его глазах читается ухмылка, губы сжаты в тонкую линию.

— Я быстро.

Он хватает меня за переднюю часть толстовки, рывком поднимает с земли, разворачивает и вцепляется в волосы у самого основания хвоста. Я крякаю от жгучей боли.

— Майло... — укоризненно тянет одна из девчонок.

Но он швыряет меня в стену туалета, и я едва успеваю выставить руки, чтобы не разбить лицо.

— Болотная шлюха, — рычит он, снова разворачивая меня. — Его сперма всё еще в тебе? — он хватает меня между ног. — Чьим запахом от тебя несет?

Я тяжело дышу.

— Эм... — я судорожно соображаю. — Не знаю. Я не мылась между тем, что был прошлой ночью, и тем, что был сегодня утром.

Он снова швыряет меня в салатовую стену, и я вижу, как летит его рука, успевая лишь сжаться перед ударом. Щеку обжигает огнем, а он так сильно стискивает кожу у меня на животе, что к горлу подкатывает крик.

Но, прежде чем я успеваю его издать, он швыряет меня на землю.

Я падаю на живот; острый камешек впивается в ладонь.

— Хватит! — произносит тот же голос. Теперь я узнаю Тони Виегу.

— Она привыкла, когда мужчины распускают руки, — говорит Майло девушке. — Разве ты не слышала?

Я поднимаю глаза в поисках Йегеров. Вижу Трейса. За игровыми палатками, в толпе. Я не хочу, чтобы кто-то из них это видел. Не здесь. Не в Сент-Кармен.

Перевернувшись, я не свожу глаз с Майло, пока поднимаюсь на ноги.

Раньше я била его в ответ. Ему это нравилось, потому что злило еще больше.

Но теперь он для меня ничего не значит. Посмотрим, сможет ли он заставить меня кричать.

— Нам стоит быть понежнее? — спрашивает он меня.

Он подходит вплотную; Кейт и Эмалин следуют за ним, когда он снова хватает меня за воротник.

Но Тони отступает.

— Я ухожу.

Она уходит, а я улыбаюсь сквозь боль на лице; кожа горит так, словно ее разрывают.

— Уведем ее куда-нибудь? — спрашивает их Майло.

Кейт ухмыляется:

— Давай.

Моя грудь быстро вздымается и опускается.

— Да, чтобы вы могли сделать то, что мужчины делают с женщинами, чтобы доказать, какие они мужчины, верно? — я чувствую, как в моих глазах вспыхивает огонь, когда я провоцирую своего бывшего. — Язык Трейса у меня между ног. Руки Айрона, сжимающие мои бедра, пока я скачу на нем. Рот Арми, который сосет меня так сильно, — дразню я. — Они заставляют меня кончать по первому зову и делать то, что мне говорят, и всё, что они делают, чтобы поднять на меня руку, — это манят меня пальцем.

В его глазах вспыхивает ярость.

Я широко улыбаюсь.

— Жаль только, что в меня не влезут все пятеро одновременно.

Одним быстрым движением он хватает меня за волосы, дает пощечину, затем хватает за шею и швыряет на землю.

Я падаю, чувствуя резкую боль в спине; весь воздух выбивает из легких. Наклонившись, он снова рывком поднимает меня, и я не успеваю его оттолкнуть. Его рука наотмашь бьет меня по лицу; от силы удара голова идет кругом, а шею пронзает боль. Изо рта течет теплая кровь.

Он снова бросает меня на землю, и я лежу там, пытаясь вспомнить, что должна делать. Инстинкты требуют действовать. Я должна бежать. Я должна кричать, звать на помощь. Дать отпор.

На глаза наворачиваются слезы.

Но Майло отступает, говоря им:

— Не останавливайтесь, пока что-нибудь не сломается.

Я оглядываюсь через плечо, изо всех сил стараясь подняться на ноги.

Когда я встаю и оборачиваюсь, Майло уже нет, остались только Кейт и Эмалин, чтобы прикончить меня.

Я сглатываю, кровь течет по горлу.

— Мы закончили?

Эмалин бросается на меня, заводит мои руки за спину, а Кейт хватает за плечи и бьет коленом в живот.

К горлу подкатывает желчь, и они снова швыряют меня на землю. Они кружат вокруг, готовясь к моему следующему шагу.

Но я просто слабо смеюсь, одновременно чувствуя, что меня сейчас стошнит. С трудом поднимаюсь на ноги, но тут же получаю еще один удар по лицу. Падаю на колени — понятия не имею, кто меня ударил в этот раз, — но снова встаю.

И снова, и снова.

Я чувствую, как капля крови скатывается по скуле — а может, это слеза. Глаза слезятся, зрение затуманено. Меня тошнит.

Они валят меня на землю: одна бьет ногой в спину, другая — в живот. Отступают, ждут меня, переминаются с ноги на ногу, готовые к продолжению. Мои руки дрожат, когда я пытаюсь встать, но я кашляю, чувствуя, как подступает рвота.

Я делаю три глубоких вдоха, напрягаю мышцы и заставляю себя подняться.

Смотрю на них сквозь упавшие на лицо волосы и чувствую, как по животу и лицу разливается огонь.

— Давай, сопротивляйся, — требует Кейт.

Я шмыгаю носом.

— Да нет, мне и так норм.

По лицу прилетает еще один удар. Кажется, от Эмалин.

— Сопротивляйся!

Я стону, по щекам катятся слезы, которые я не могу остановить. Уголок рта саднит. Колени дрожат.

Кейт толкает меня на землю, они обе набрасываются, и я обхватываю живот, чтобы защититься, но тут... ничего не происходит.

Кейт резко отлетает назад, схваченная за волосы, и тут же появляется Арасели, сбивая Эмалин с ног звонкой пощечиной.

Я облегченно вздыхаю, роняя голову на землю, и на мгновение вся боль уходит. Боже, да. Не думаю, что смогла бы вынести больше.

Вокруг раздаются визги и рычание, но я даже не смотрю, зная, что Арасели помощь не нужна. Вообще... ни... ка... кая.

Собрав все оставшиеся силы, я переворачиваюсь на живот и начинаю отрывать себя от земли.

— Мы можем засадить тебя за решетку! — визжит Кейт, у которой из носа капает кровь.

Но Арасели лишь сверкает белыми зубами, указывая на камеру прямой трансляции на крыше туристического центра.

— И вы даже сможете это доказать.

Они замечают камеру, которая засняла бы, как Арасели их избивает, но она также засняла бы, как они напали на меня. И как Майло напал на меня.

Эмалин в ступоре пялится на камеру.

— Дерьмо.

Я тихонько смеюсь, вытирая кровь под носом. Конечно, они добьются того, чтобы городскую запись удалили. У них есть нужные связи. Но это прямой эфир. Вряд ли его смотрит много людей, но кто-то точно смотрит, и хотя бы один наверняка записывает. Они поспешно уходят, разворачиваются и растворяются в толпе на фестивале.

— Спасибо, — выдыхаю я Арасели.

Она изучает меня взглядом.

— Почему ты не дала сдачи?

Я оттягиваю рукав, чтобы промокнуть скулу и рот.

— Я Святая, Арасели. Единственный способ победить нас — это заставить нас постоянно подниматься.

На ее лице мелькает улыбка, но она прячет ее, закатывая глаза. Их было четверо против одной. Как еще, по ее мнению, я должна была победить?

— Почему ты мне помогла? — спрашиваю я ее.

Я думала, ей доставит удовольствие смотреть, как мне надирают задницу.

— Ну... — она пожимает плечами. — Я немного посмотрела.

Я фыркаю. Еще бы.

Впрочем, я не злюсь.

— Но потом ты всё продолжала вставать, как какой-то герой, — продолжает она. — Мелкая сучка.

Я смеюсь, пока она стряхивает траву и грязь с моих колен, и уже собираюсь пригласить ее к себе домой на маргариту, но мне становится нехорошо. Всё плывет перед глазами, и я смутно слышу крик: — Какого хрена?

Я смотрю поверх плеча Арасели и вижу, как к нам бежит Трейс. За ним следует Арми. Я встречаюсь взглядом с Арасели.

— Не говори им. Пожалуйста. Ты же знаешь, что будет.

Дело не во мне. Майло провоцирует их, и если они собираются рисковать собой, то не из-за этого.

— О боже мой, ты в порядке? — подбегает Клэй.

Все собираются вокруг, но мой лоб словно в огне, и мне нужно снять толстовку. Меня вдруг бросило в жар. — Я в порядке, я просто... я...

Мир кружится вокруг меня, рот приоткрывается, меня тошнит. Сейчас меня вырвет.

— Крисджен, — слышу я голос Арми. Кажется, он дотрагивается до меня.

— Кто, блядь, это с тобой сделал? — бросается вперед Даллас.

Мои колени подкашиваются.

— Мне что-то нехорошо, — я падаю. — Мне нужно сесть...

Чьи-то руки подхватывают меня прежде, чем я успеваю удариться о землю; я роняю голову ему на грудь и закрываю глаза.

— Заберите ее брата и сестру с батутов, — голос Мейкона вибрирует у меня над ухом.

— Что?

— Живо! — кричит он кому-то.

Лоб покрывается испариной, живот скручивает; я позволяю ему унести меня.

— Арасели, кто это сделал? — спрашивает Лив, когда мы уходим.

— Я не видела.

Умница.

Больше никаких Йегеров в тюрьме.

Полчаса спустя я сижу на раковине в ванной Мейкона и потягиваю фруктовый пунш «Капри-Сан». Он сказал, что мне нужно что-нибудь холодное для желудка.

Мои ноги болтаются в воздухе, пока он промокает ватным диском с физраствором уголок моей губы и вытирает нос. Парни и дети шумят внизу, и я даже не могу разобрать, кто из них громче.

— Ну, повеселился? — спрашиваю я, болтая ногами и глядя на него снизу вверх.

Он держит меня за лицо, нанося мазь на порез на щеке.

— Тебя избили до полусмерти, а ты улыбаешься?

— Я всё еще дышу.

Он встречается со мной взглядом, выглядя не слишком довольным, прежде чем снова переключить внимание на мое лицо.

Я не могу этого объяснить. Я ранена, но мне не больно. Всё, что я сейчас чувствую, — это его руки.

— Тебя всё еще тошнит? — спрашивает он меня.

Я качаю головой, допивая сок.

— Кто это был? — требует он.

Я бросаю пакетик из-под сока в мусорное ведро.

— Просто какие-то девчонки. Мы с Арасели разобрались, — а затем добавляю: — В основном Арасели.

— Крисджен...

— Так ты повеселился? — снова допытываюсь я, пытаясь заставить его посмотреть на меня. — Было довольно круто видеть, как ты противостоишь Джерому. Я нечасто вижу тебя в деле. Мне понравилось.

Он замирает, его дыхание слегка учащается.

— Он твой давний соперник? — спрашиваю я тихим голосом.

Он выбрасывает окровавленные диски и разламывает пакет со льдом, активируя его.

— Святые против Болотных — в этом нет ничего нового.

Он прикладывает лед к моей челюсти и берет мою руку, прижимая ее, чтобы я держала его на месте.

— Теперь он захочет тебя еще больше, — говорит он, почти шепотом. — Потому что думает, что ты моя.

Мое сердце гулко стучит.

— Может, мне стоило дать сдачи, — говорю я ему. — Все болотные женщины — бойцы, так ведь?

— Моей женщине не понадобится стальная челюсть, — он убирает аптечку. — Только стальные нервы.

Я наблюдаю, как он избегает моего взгляда, делая всё возможное, чтобы не смотреть на меня. Боже, как же я хочу узнать ее. Женщину, которая будет принадлежать ему.

Он отрывает несколько тонких полосок пластыря, заклеивая порез на моей щеке. У него это неплохо получается. Мои родители бы просто наняли кого-нибудь для этого.

— Иногда мне интересно, какую часть своей военной подготовки ты готов использовать, чтобы обеспечить безопасность Залива, — размышляю я вслух, загибая пальцы. — Похоже, ты разбираешься в компьютерах, механике, и ты определенно хорош в стратегии... Чем ты занимался в морской пехоте?

— Был военным медиком.

Я смеюсь, чувствуя жжение, когда он наклеивает последний кусочек пластыря на мой порез. Ну конечно. Могла бы и сама догадаться.

— А в боях участвовал?

Он кивает.

— Должно быть, это было тяжело, — я чуть подаюсь навстречу его пальцам, когда они касаются моей кожи, но вовремя останавливаюсь. — Особенно видеть эту сторону войны. И всё же... ты скучаешь по большому миру?

Он сглатывает, отворачивается, чтобы взять еще один кусочек пластыря, а затем возвращается ко мне.

— Чем больше я узнавал о том, насколько велик мир, тем меньше я хотел, чтобы мой собственный был таким, — говорит он. — Я многое видел, путешествовал... И понял, что единственное, что приносит мне радость, — это знакомые вещи.

Я затаиваю дыхание. Продолжай.

— Люди, которых я знал, — продолжает он, — грязные дороги, хранящие воспоминания, лаймовый пирог, диван, на котором я впервые поцеловался с девушкой...

— У тебя всё еще есть этот диван?

— Он в гараже.

Это потрясающе. Мне хочется спросить его, там ли он потерял девственность. Или это было в кровати, и стоит ли эта кровать всё еще в доме.

Но я не могу представить его в кровати. Мои мысли уносятся вдаль, и я вижу это в своей голове. В душе. Это было в душе. Он поднимает ее. Она обвивает его руками и ногами, и он крепко прижимает ее к себе, пока они занимаются этим прислонившись к стене.

— Что? — слышу я его вопрос.

Я моргаю, осознавая, какое у меня сейчас должно быть лицо. Опускаю глаза.

— Эм... — я делаю паузу, пытаясь обрести голос. — Спасибо, что помог мне.

Я спрыгиваю со столешницы и направляюсь к выходу из его спальни, но он ловит меня в коридоре, беря за локоть.

Я оборачиваюсь.

— Иди в комнату Лив, — приказывает он. — Тебе нужно отдохнуть. Марс проследит, чтобы Пейсли искупалась, а я отправлю ее наверх, когда придет время спать. Марс может лечь в комнате Айрона.

Он спускается по лестнице, а я бреду к двери спальни его сестры, едва замечая боль, растекающуюся по телу. Он подумал, что я иду к Арми. Я и сама не была уверена, куда направляюсь, но да, мне нужно поспать.

Закрывшись в комнате Лив, я стягиваю джинсы и снимаю лифчик, затем снова продеваю руки в рукава футболки и расстилаю кровать. Надеюсь, Лив сегодня ночует у Клэй.

Звонит телефон. Я бросаю одеяло, поднимаю джинсы и достаю телефон. На экране светится имя Клэй.

— Привет, я в порядке, — уверяю я ее, прежде чем она успевает спросить.

— Хорошо, — на заднем фоне тихо; должно быть, она уже дома. — Если это был Майло...

— Я могу за себя постоять, — говорю я ей, но сама улыбаюсь. Она волнуется. Хоть одна Святая меня всё еще любит. — А ты просто наслаждайся временем с мисс Йегер.

— Кстати, о Йегерах, — дразнит она. — Арми?

Замечательно.

Я подхожу к окну и смотрю на заброшенное крыло — дикий сад из цветов, сорняков и плюща, который ползет вверх, отвоевывая территорию.

— И кто тебе это сказал?

Но она лишь отвечает:

— Да ладно тебе.

И тут в поле моего зрения появляется силуэт. Мейкон заходит в темный, заброшенный скелет дома, построенного его предками. Он идет один, останавливается посреди сада и замирает, глядя вниз. В пустоту.

Даже отсюда я вижу его кожаный браслет: песочные часы поблескивают в лунном свете.

Когда он обнимал меня сегодня... Моя рука была на его запястье. На браслете.

Ощущение было в точности как в ту ночь.

Мне требуется время, чтобы набраться смелости.

— Это мог быть Мейкон? — спрашиваю я ее.

Она молчит.

— В ту ночь на диване, — поясняю я. — Можешь представить, что это был он?

Она медлит, но затем констатирует:

— Ты хочешь, чтобы это был он.

Это наблюдение или обвинение?

— Между вами есть искра? — спрашивает она меня.

Я почти смеюсь. Искра...

— Яркая, огромная, горячая; она вспыхивает у меня в груди каждый раз, когда я остаюсь с ним наедине, — говорю я ей, и мой голос срывается. Не знаю, почему мне хочется плакать. Мне не грустно.

Господи. Мне восемнадцать. Ему тридцать один. О чем я только думаю? Я считала Джерома слишком старым для себя, а ведь Мейкон примерно того же возраста. И, кажется, мне было бы плевать, будь он еще старше.

Но Клэй отвечает:

— Знакомое чувство.

Да. Эти чертовы Йегеры. Для нее всё было кончено в тот самый миг, когда она впервые поцеловала Лив.

Но Мейкону нужна кто-то более зрелая. А я никогда не повзрослею. Я всегда буду хотеть шарики на свой день рождения.

— Ты же говорила, что это было лучшее, что у тебя когда-либо было, — замечает Клэй. — Думаю, в этом есть смысл. Он старший, более опытный...

Я наблюдаю за ним; его красивое тело облачено в черные брюки, он без рубашки. Пытаюсь представить его на себе. Был ли он уже на мне?

— Это не мог быть он, — я качаю головой. — Мейкон всё держит в себе.

— Никто не может держать всё в себе постоянно.

К понедельнику я всё еще думаю о словах Клэй.

Мейкон — мужчина. И хотя большая часть моего опыта общения с ним связана с тем, что он внушает страх и далек от теплоты, он не та машина, которой пытается казаться. Это не так. Он умеет смеяться. Играть. Может быть охвачен страстью.

Она права. Как бы он ни сопротивлялся этим чувствам, рано или поздно они прорываются наружу. В его руке, сжимающей чью-то шею. В поцелуе в висок. В том, как его большой палец касается груди.

И примерно в то время, когда я заканчиваю работу во второй половине дня, я молча признаюсь себе, что если в ту ночь на диване был не он, я не хочу об этом знать. Даже если между нами больше никогда ничего не произойдет, мне нравится соблазнительная мысль о том, что это мог быть он. И что он хотел меня.

Я поднимаюсь по лестнице в комнату Лив, чтобы переодеться перед тем, как бежать за детьми к Бейтману, но, оказавшись на площадке, вижу, как Арми и Даллас выносят коробки из комнаты по соседству с комнатами Далласа и Айрона. Они складывают их в коридоре; коробки переполнены одеждой, украшениями, искусственными цветами и старыми настольными играми. Вперемешку с этим хламом лежат мольберт, чертежный стол и большая стеклянная банка, мутная от брызг краски и набитая кистями.

— Вы сегодня рано. Что вы делаете? — спрашиваю я, пытаясь заглянуть в комнату. Эта дверь всегда была закрыта. У меня никогда не было повода ее открывать.

Арми водружает еще одну коробку на самый верх стопки.

— Мейкон велел ее освободить.

— А что это за комната? — я замечаю окно с полупрозрачными розовыми занавесками и изножье односпальной кровати. На ней лежит стопка холстов.

— Это была мамина художественная студия, — говорит он мне.

Даллас открывает окно, и я замечаю Трейса за дверью: он выбрасывает наружу старый пылесос.

Их мама рисовала? В доме на стенах нет ни одной картины.

И тут я вижу изделия из стекла на полке. Делаю глубокий вдох и на секунду задерживаю дыхание. Она еще и стеклодувом была.

Ссора Мейкона и Арми в День благодарения...

Вот почему они выглядели такими убитыми горем, когда разбили всё на столиках.

Дерьмо.

Арми подходит ко мне и осторожно берет мое лицо в свои руки.

— Ты в порядке?

Я медлю, переводя внимание на него. Отек сильно спал, но порез в уголке губы саднит. Он кровоточил каждый раз, когда я пыталась сегодня поесть. Но я киваю.

— Я в порядке.

Он улыбается.

— Может, нам снова натравить на них Арасели и ее команду?

— О, она уже всё доходчивообъяснила, — говорю я. — Не волнуйся.

Он смотрит мне в глаза.

— Я скучал по тебе по ночам.

Я кладу свою руку поверх его, лежащей на моей щеке. Не знаю, что сказать. Он тот, кого я должна хотеть. Из них всех он единственный, кто готов к отношениям навсегда.

Я делаю глубокий вдох, оглядывая вещи, загромоздившие коридор.

— Тут есть прикольные штуки, — я заглядываю в коробки. — А зачем ему понадобилась комната?

— Надеюсь, для Декса, — Арми отстраняется и возвращается к коробкам, которые передают ему Даллас и Трейс. — Чтобы у меня снова появилось хоть какое-то личное пространство.

И он улыбается мне так, словно мы оба знаем, почему он хочет, чтобы комната была в его полном распоряжении.

— Почему ты просто не сказал ему, что она тебе нужна, еще год назад, когда он родился?

— Я говорил.

Я начинаю качать головой, но потом останавливаюсь. Это было бы вполне в духе Мейкона — наказать Арми за то, что тот завел ребенка; но, если это была студия их матери, у Мейкона могли быть другие причины держать комнату под запретом.

Я начинаю отступать к лестнице.

— Мне нужно забрать детей от няни.

Бейтману заплатили вперед, но я не хочу опаздывать, как моя мать.

Но Трейс кричит мне:

— Они уже здесь.

— Что?

— Марс готовит ужин, — сообщает мне Арми, — а Пейсли делает уроки в гараже.

— Бейтман просто отдал вам детей? — выпаливаю я.

— Мы умеем убеждать, — бормочет Даллас.

Ну да, конечно . Наверное, мне стоит позвонить бедолаге и убедиться, что он не заявил в полицию о похищении детей.

Я спускаюсь по лестнице, но тут до меня наконец доходит смысл слов Арми, и я замираю. Марс готовит ужин?

Я заглядываю на кухню и вижу, как мой двенадцатилетний брат катает в ладонях шарики из говяжьего фарша, а на плите дымится кастрюля. На глаза наворачиваются слезы. Боже. Спагетти с фрикадельками. Это я научила его их готовить.

— Привет, — только и говорю я, направляясь к двери в гараж. Двенадцатилетние подростки — народ сложный. Если я буду стоять над душой, пытаться помочь или рассыпаться в восторгах о том, как сильно я его люблю, он всё бросит и больше никогда не будет готовить.

— Привет, — отвечает он.

Я захожу в гараж и вижу Пейсли, сидящую на табурете у верстака. Ее ноги в розовых «Конверсах» болтаются в воздухе.

— Привет, — я приглаживаю ее хвостик и заглядываю через плечо, чтобы посмотреть, над чем она работает. — Как день прошел?

Она кивает.

— Трейс забрал нас из дома. Марс поехал в пикапе с остальными, а я ехала на мотоцикле Трейса!

Я замираю, радуясь, что она увлечена раскрашиванием и не видит моего оскала.

— Я с ним об этом еще поговорю.

Я оглядываюсь. Ворота гаража подняты, капот машины, которая выглядит так, словно она из восьмидесятых, открыт, а рядом разбросаны инструменты.

— А почему ты здесь одна? — спрашиваю я ее.

Она меняет мелок на оранжевый.

— Тот злой был здесь, но он ушел.

Злой. Мейкон?

— Он был с тобой злым?

— Нет. Он дал мне мороженое, — она начинает раскрашивать заголовок задания, посвященного Дню Розы Паркс. — Но он был злым с людьми, которые приходили.

Я выглядываю наружу, но не вижу никаких незнакомых машин.

— А что они ему сказали? — спрашиваю я ее.

— Не знаю. Он ушел с ними.

— На машине?

— Нет, — она указывает по диагонали, в сторону пожарной части. — Туда.

Я обхожу ее.

— Оставайся здесь.

Мне не стоит в это вмешиваться. Если бы Мейкону нужна была помощь, он бы попросил. Его братья дома.

Это ведь не мог быть Майло, правда? Или Джером Уотсон?

Перейдя улицу, я дергаю ручку двери пожарной части, но она заперта, а внутри не горит свет. Это просто добровольческая станция. Никакого персонала. Уверена, все Йегеры наготове, когда это необходимо.

— А-а! — раздается чей-то крик вдалеке.

Я выглядываю из-за угла здания и вижу лес и длинные мостки из мокрых досок, проложенные над мелководьем и мхом. Дальше виднеются дома — там живет Арасели, — но я никогда там не была.

Жужжание насекомых закладывает уши, когда я ступаю на узкий низкий мостик и иду на крики. Кипарисы и дубы вздымаются ввысь, погружая болото в вечные сумерки, и я во все глаза высматриваю аллигаторов.

Несмотря на всех существ, созданных для того, чтобы убивать, я двигаюсь медленнее, чем следовало бы. Почему я никогда не приходила сюда раньше? Здесь всё зеленое, темное, и пахнет так, как ничто на моей стороне путей. Как в библиотеке без крыши.

Я схожу с мостика на покрытую мхом землю — она зарастает им только тогда, когда вода отступает достаточно надолго, чтобы хоть что-то успело вырасти. Но небольшие наводнения еще будут.

Я приближаюсь к небольшой группе домов, замечая сваи под ними — чтобы они оставались сухими во время сильных дождей. Из фиолетового доносится звук бьющейся посуды.

Там есть еще два белых дома, зеленый и желтый, но я поднимаюсь по ступенькам того, откуда доносится шум.

Однако я останавливаюсь, не успев постучать. Это дом в Заливе. Дела Залива.

— Мейкон, пожалуйста! — кричит женщина. — Пожалуйста, не надо!

Какого хрена? Я приоткрываю сетчатую дверь.

Заглядываю внутрь, переступая порог одной ногой; перед глазами пляшут пятна, пока зрение привыкает к тусклому свету.

Посреди гостиной стоит и рыдает женщина, которую я видела раньше, но с которой еще не разговаривала. Она смотрит в сторону коридора, ведущего на чердак, на что-то, чего я не вижу. В качелях плачет ребенок, которому нет и года; справа от меня находится кухня. Арасели и Саммер суетятся: одна роется в шкафчиках, другая моет посуду.

Я встречаюсь взглядом с Арасели.

— Просто уходи, — говорит она мне. — Нам не нужна помощь.

— Мейкон! — кричит женщина, но почему-то не идет по коридору к нему. — Он не может ничего с собой поделать! Пожалуйста!

От ее криков у меня сводит живот. Какого хрена происходит? Саммер с силой захлопывает дверцы шкафчиков.

— Здесь ничего нет.

Арасели наклоняется и поднимает еще одного маленького мальчика, прятавшегося за стойкой; ему года три.

— Он говорил тебе купить еды! — отчитывает Арасели женщину.

Глухой стук и сдавленный крик доносятся откуда-то из глубины дома; женщина выглядит в ужасе. Что Мейкон делает?

Я лезу в карман фартука на талии и достаю пакетик с нарезанным виноградом, который приготовила для Пейсли на после школы. Я не хочу, чтобы Арасели подумала, будто я вмешиваюсь, поэтому просто кладу его на столешницу на случай, если она захочет его взять.

— Пожалуйста, — скулит женщина.

Кто-то судорожно и безостановочно кашляет в одной из задних комнат.

— Ты же его знаешь! — кричит она. — Ему просто нужна помощь.

Я бросаю взгляд на Арасели; между ее бровями залегла тревога, но и что-то еще.

Беспокойство.

Я сжимаю челюсти, она качает мне головой, и я срываюсь с места, бросаясь по коридору. Они боятся ему противостоять. А я здесь не живу.

Пробегая мимо, я заглядываю в спальни и наконец нахожу Мейкона в ванной. Я замираю, глядя, как он держит мужчину под душем, и чувствую ледяные брызги, заполняющие тесное пространство.

Мужчина отплевывается и кашляет, когда вода заливает ему лицо, почти не оставляя воздуха.

Я задерживаю дыхание, узнавая его. Это тот самый парень, которого Мейкон запер в контейнере в лесу за домом. В раковине валяется бутылка «Уайлд Тёрки», в которой осталось всего на пару глотков.

Он снова пьет. Вместо того чтобы тратить деньги на свою семью. Столько я поняла из того, что они говорили в гостиной.

Парень кашляет, и его рвет прямо на себя. Костяшки пальцев Мейкона побелели от напряжения, пока он удерживает его под водой.

Я бормочу:

— Мейкон...

Он не помогает ему. Он его наказывает.

Но Мейкон лишь ревет:

— Арасели! Уведите детей отсюда!

— Пожалуйста, мужик, — выплевывает парень.

— Мейкон, ему больно! — слышу я крик его жены.

Но Мейкон не останавливается. Я даже не думаю, что он заметил мое присутствие.

Вытащив мужчину из душа, он волочет его из ванной, и я еле успеваю отскочить в сторону, когда он толкает его по коридору обратно в гостиную. Мужчина падает на пол, его жена бросается к нему и пытается обнять.

Арасели запихивает подгузники в сумку, готовясь увести детей из дома.

Я хватаю Мейкона за руку.

— Остановись! — шепчу я ему.

Он поворачивает голову и смотрит прямо на меня, но его глаза горят гневом.

— Нельзя просто приказывать наркоманам бросить, — тихо говорю я ему. — Он может представлять такую же опасность для себя и своих детей, если он в завязке. Это дерьмо — симптом.

— Это болезнь, — цедит он, снова поднимая мужчину с пола.

От утробного рыдания его жены я вздрагиваю.

— Не всегда! — рявкаю я, повышая голос. — Так люди справляются с реальными, блядь, проблемами, которые не исчезнут от твоей суровой любви! Так нельзя!

— И что, по-твоему, ему нужно? — огрызается он. — Лекарства? Терапия? Реабилитация?

Мне даже думать не нужно, чтобы понять: для жителей Залива это не варианты. Эти мужчины не говорят о своих проблемах, а реабилитация отрывает людей от работы, когда они не могут позволить себе потерять зарплату.

Мой взгляд метнулся к Арасели: она качает головой.

— Не надо , — одними губами произносит она.

— Я хочу умереть, — говорит мужчина, дрожа.

— Правда? — отвечает Мейкон, но это звучит скорее как вызов. Его глаза блестят, и я на секунду перестаю дышать.

Одним мощным движением он взваливает мужчину на плечо и выносит его через парадную дверь, пока жена кричит ему вслед.

— Черт бы тебя побрал, Крисджен! — рычит Арасели. — Останови его!

У меня отвисает челюсть, я стою парализованная, пока Мейкон спускается по ступенькам и продолжает идти. Зачем? Что он собирается делать?

Женщина выбегает вслед за Мейконом и мужем; Саммер хватает младенца, а Арасели — малыша постарше.

Я срываюсь с места и бегу за Мейконом.

Он переходит по мосткам, а я бегу рядом, мои туфли насквозь промокли от грязи и воды.

— Что ты делаешь? — кричу я, пока он тащит мужчину обратно в центр Залива. — Куда ты идешь?

— Он сказал, что хочет умереть, — слишком спокойно отвечает Мейкон. — Его семье без него будет лучше.

— Нет! — умоляет его жена. — Ты заботишься о нем. Я знаю. Ты ему нужен. Пожалуйста. Ты всегда был рядом с ним. Не делай этого.

Я с ужасом следую за ними, пока Мейкон выходит на главную дорогу. Дом Йегеров возвышается на другой стороне улицы, и я замечаю Пейсли, которая всё еще делает уроки в гараже. Кажется, она нас не видит.

Мейкон ведет мужчину на небольшую свалку позади дома Мариетт; ком встает поперек горла, когда я вижу, как он швыряет парня в машину, запирает дверь и выхватывает пульт управления у Сантоса, стоящего неподалеку.

Я качаю головой; сердце бьется со скоростью миля в минуту. Воздух пронзают крики, когда Мейкон нажимает кнопку, и пресс начинает работать, опускаясь на машину и медленно расплющивая ее.

Сбегаются мужчины, они смотрят, но ни один человек не бросается ему на помощь.

— Мейкон! — кричит парень из машины.

Его жена теперь лишь тихо всхлипывает.

Я подхожу к Мейкону.

— Остановись, — приказываю я.

— Он высасывает мое время и ресурсы Залива.

— Ты не можешь его убить.

Он не отвечает, просто наблюдая, как опускается пресс. Окна разлетаются вдребезги, и я подпрыгиваю от неожиданности. К черту это всё. Я бросаюсь к парню. Я должна вытащить его из машины.

Но Мейкон рывком притягивает меня обратно к себе. Я сопротивляюсь, но он крепко держит меня, заставляя смотреть.

Я не знаю, что собиралась сделать, чтобы помочь этому парню, но больше никто не шевелится.

— Твоя симпатичная попка хочет ложиться с нами в постель, — рычит Мейкон мне на ухо, — но ты не хочешь с нами просыпаться. Это Залив , — он встряхивает меня. — Весело, да?

Пресс смыкается, сплющивая машину всё больше и больше; пронзительный скрежет металла — это всё, что мы можем расслышать сквозь крики мужчины. Меня трясет, я почти плачу, когда парень исчезает на полу машины, придавленный сверху.

— Люди всё время говорят, что хотят умереть, Крисджен, — произносит Мейкон. — Но большинство — нет.

Его рука крепче сжимает мою талию.

— Они просто устали бороться за жизнь. Устали от проблем. Устали от того, что ничего никогда не меняется... — он делает паузу; его голос смягчается, когда грудь прижимается к моей спине. — Устали от денег. От людей. От самих себя. Так устали от самих себя и от того, что происходит в их собственных головах.

Я качаю головой, пока машину расплющивает.

— Прямо сейчас он вспоминает цвет оберточной бумаги на свой пятый день рождения, — говорит мне Мейкон. — Каким вкусным бывает чизбургер. Как он хотел когда-нибудь открыть свой собственный магазинчик, научиться серфингу и увидеть секвойи. Тот случай, когда они с мамой смеялись до упаду, смотря фильм одним вечером; каково это — просыпаться от запаха вкусной еды, и каково это — впервые поцеловать красивую девушку, — его голос затихает, словно эти воспоминания принадлежат и ему тоже. — И тот единственный раз, когда ночной воздух пах цветами, крыша была опущена, и заиграла его любимая песня. Ветер был идеальной температуры...

Слеза скатывается по моему лицу. Словно он сам это видит. Словно сам это вспоминает.

Его голос переходит на шепот.

— Прямо сейчас он вспоминает всё, что забыл.

Он отпускает меня, и пресс останавливается; мужчина всё еще кричит внутри машины.

Пока я облегченно выдыхаю, мужчины подходят, срывают дверь и вытаскивают его за ноги.

Он падает на землю — мокрый от пота, красный от паники, но в остальном невредимый.

Однако никто не помогает ему встать.

Мейкон подходит, отрывает его от земли, и я уверена, что он собирается его ударить. Или начать угрожать.

Но происходит совсем не это.

Он обнимает его.

Я вижу, как он что-то шепчет на ухо мужчине, пока тот плачет, а его жена поднимается на ноги. Затем парень снова обхватывает Мейкона руками, громко рыдая.

— Никогда больше так не делай, — вдруг говорит Арасели, стоя рядом со мной.

Но мне всё равно.

— Он лицемер, — цежу я сквозь зубы. — Он сам пьет.

— Да, — она поворачивается ко мне. — Потому что их жизни волнуют его больше, чем его собственная.

19

Крисджен

Если то, как Мейкон решает проблемы этого парня, работает, то все поверят, что это правильно.

Знания, навыки, талант, упорный труд — всё это помогает, но какая часть результата в итоге зависит просто от слепого случая? Шансы пятьдесят на пятьдесят? Этот человек мог бы протрезветь, обрести внутренний покой, стать сильнее...

А мог бы и навредить себе. Мейкон постоянно играет с вероятностями. Знает ли хоть кто-нибудь здесь, насколько хрупка эта игра?

Нет.

Они доверяют ему.

Они вверяют всю свою безопасность одному человеку, потому что именно благодаря ему им есть что есть, когда они теряют работу, и есть где жить, когда оплата медицинских счетов съедает всю зарплату.

Я вытягиваю шею под струей душа, заколов волосы на макушке и позволяя горячей воде стекать по спине и ногам. Что я вообще знаю, верно? Я не росла здесь, среди этих трудностей. У него есть причина не смотреть на меня и не разговаривать со мной.

Шторка душа отодвигается, и я вскидываю голову, видя, как ко мне в кабинку шагает абсолютно голый Трейс.

У меня округляются глаза.

— Выметайся!

Он снова задвигает шторку, протягивая руки вокруг меня, чтобы почувствовать воду.

— Трейс, — цежу я сквозь зубы. — Выметайся!

— У меня свидание, — ворчит он.

— Прямо сейчас!

Он отодвигает меня в сторону и откидывается под струи воды, моча волосы.

— Я быстро.

Я выгибаю бровь, отодвигаясь от него так далеко, как только могу. Мой взгляд падает на его вялый член.

— Ты всегда так говоришь.

— Ауч.

Его беспечность, с которой он закрывает глаза и приглаживает волосы под водой, заставляет меня чувствовать... не знаю.

Словно нам по четыре года, мы лучшие друзья, и наши мамы купают нас вместе.

Он начинает намыливать голову шампунем, а я беру мочалку и вспениваю на ней мыло. Поспешно мою руки, заднюю часть шеи, живот и грудь, и поднимаю глаза, замечая, что он наблюдает именно за этой частью. Он ухмыляется, а я снова опускаю взгляд и вижу, что он твердеет.

Я отворачиваюсь.

— Можешь смотреть, — дразнит он. — Я знаю, что я больше Арми. И Айрона тоже.

Ой, да ладно.

— Ведь больше, правда? — воркует он.

Уф-ф.

Я отворачиваюсь в другую сторону, ставлю ногу на край ванны и намыливаю ее, а затем проделываю то же самое с другой. Мы меняемся местами; я споласкиваюсь, беру душевую лейку и смываю мыло со спины. Он тянется вокруг меня, чтобы ополоснуть руки.

И остается там, у меня за спиной.

— Знаешь, я люблю тебя, — говорит он.

Я замираю.

— Ты была ко мне очень добра, — он берет лейку и споласкивает мой позвоночник и заднюю часть рук. — Мне нравилось, как твое лицо озарялось, и ты всё время улыбалась; мне правда нужно было, чтобы кто-то мне улыбался. Я делал вид, что мне всё равно, но ты незаменима.

Мое сердце согревается, подбородок слегка дрожит.

— Я рад, что это он, — вздыхает он, оставляя легкий поцелуй на моем виске. — Арми хороший. Он не настолько глуп, чтобы отпустить тебя.

Я вешаю мочалку на крючок, а он возвращает лейку на место.

Я улыбаюсь сама себе, отшучиваясь:

— Ну, он знал, что из меня выйдет хорошая официантка. Держу пари, ты рад, что ему в голову пришла блестящая идея предложить мне работу. Теперь ты можешь видеть меня каждый день.

Он тихо смеется, снова отодвигая шторку.

Я выключаю воду.

— Вообще-то, это был Мейкон, — говорит он.

Я замираю; он выходит, берет полотенце и оборачивает его вокруг талии.

— Что? — шепчу я.

Он кивает.

— Да, это он послал за тобой Арми в ту ночь. Он велел ему вернуть тебя.

Он бросает мне полотенце, я ловлю его, но продолжаю смотреть в пол. Почему Арми мне этого не сказал?

— И я так рад, что он всегда делает то, что велит наш старший брат.

Я едва слышу его смех, а затем он уходит.

Погруженная в свои мысли, я выхожу из ванной в полотенце, надеваю пижаму и вытаскиваю шпильки из волос, позволяя прядям рассыпаться по спине.

Я стою у окна, наблюдая за Мейконом снаружи в темноте, как он бродит по руинам старого крыла.

Может быть дюжина причин, почему он хотел видеть меня здесь. И ни одна из них не обязательно означает, что я ему нравлюсь. Единственное, что я знаю точно, — это то, что он загадка для всех, особенно для тех, кто его знает.

Я слежу за тем, как он бродит от окна Лив до окна Арми; лунный свет окрашивает в синие тона разросшиеся вокруг него сорняки и пальмы.

Я не видела его с тех пор, как сегодня днем работал пресс.

Он стоит под стропилами, на старом участке пола, выложенном разбитой глиняной плиткой, сквозь которую проглядывают куски дерева и цемента. Неподвижный и тихий, он смотрит вдаль, как делает это постоянно.

Но тут я замечаю, как он склоняет голову.

Словно видит что-то в темноте.

Я прослеживаю за его взглядом, но отсюда ничего не вижу. Он делает шаг, потом еще один, медленный и тихий, а затем... в один резкий разворот подбегает Арми с палкой или веткой и проводит ею по земле. Змея отпрыгивает в двух футах от того места, где стоит Мейкон, и я резко вдыхаю, слыша крик Арми даже сквозь стекло.

— Иисусе Христе, мужик! — орет он на брата. — Какого хрена?

Мейкон просто стоит.

— Мейкон? — Арми трясет его за плечо. — Ты в порядке? Что ты делаешь?

Встревоженный взгляд Арми впивается в лицо брата, и я вижу, как тяжело он дышит. Не думаю, что пульс Мейкона хоть как-то изменился.

Я с трудом сглатываю. Не могу пошевелиться.

Их жизни волнуют его больше, чем его собственная.

Парни думают, что я ушла на работу. Я жду в комнате Лив, пока не вижу, как все пикапы уезжают вниз по дороге в сторону Сент-Кармен, а затем замираю у двери, положив руку на ручку.

Я прислушиваюсь к нему.

Внизу что-то с грохотом захлопывается, и я чувствую, как вибрация от ворот гаража прокатывается по дому. Закрывается еще одна дверь. Может быть, кухонная. Наверное, ему нужно было выпить.

Затем шум стихает. Я жду еще около минуты, уверенная, что Мейкон в гараже, приступает к своей дневной работе.

Выскользнув из комнаты Лив, я направляюсь к его спальне. Не знаю, почему иду на цыпочках. Остановившись на полпути, вытаскиваю пару чистых сложенных полотенец из шкафа в коридоре. Если он меня застукает, просто скажу, что пополняла запасы в его ванной.

Шагнув в его комнату, я быстро закрываю за собой дверь. Оглядываюсь и тут же чувствую себя глупо.

Неужели я правда боюсь, что он собирается что-то с собой сделать? Я могу сильно ошибаться. Его братья не выглядят достаточно обеспокоенными, чтобы вмешаться, а ведь они знают его куда дольше.

Но его мать страдала депрессией, а это может быть наследственным.

И если я права, что тогда? Он не примет помощь.

Я осматриваюсь, понимая, что очевидных признаков не будет. Я не найду кучу скомканных черновиков предсмертной записки, но я ищу признаки того, что он пьет и скрывает это. Пустые бутылки из-под алкоголя. Таблетки. Наркотики.

Горло сжимается. Или предметы, которыми можно причинить себе вред. Впрочем, я никогда не видела в доме смертельного оружия.

Сначала заглядываю в его ванную: на полу валяется одежда и куча полотенец. Осматриваю их на предмет крови, затем проверяю раковину и душ в поисках чего-либо, что могло бы вызвать тревогу.

Направившись в спальню, нахожу коробки без надписей на верхней полке его шкафа. Тянусь, чтобы заглянуть в одну из них, и обнаруживаю, что она доверху набита фотографиями. Я слегка улыбаюсь, сразу узнавая Йегеров задолго до того, как познакомилась с ними. Совсем юный Арми обнимает Мейкона, который одет в камуфляжные штаны и футболку, с очень короткой стрижкой.

Еще больше семейных фото, но я заставляю себя закрыть крышку и поставить коробку обратно на полку. Я вторгаюсь в его личное пространство только ради его же безопасности.

Открываю ящики комода, на ощупь проверяя, нет ли там чего-нибудь спрятанного, затем заглядываю под кровать и подушки. Резко выдвигаю ящик прикроватной тумбочки и замечаю немного денег, часы и...

Мое сердце начинает бешено колотиться; я вижу это и понимаю, что это такое, даже не выдвинув ящик до конца. Я сую туда руку, беру пистолет за рукоятку и поднимаю его.

Моя рука дрожит, пока я смотрю на него, обхватив пальцем спусковой крючок, но не нажимая. Я даже не знаю, как проверить, есть ли в нем пули, не говоря уже о том, чтобы их вытащить. Я тяжело сглатываю.

Это Залив. Наверное, мне следовало знать, что у них есть оружие. В этом нет ничего удивительного и нет причин для беспокойства. Особенно учитывая, скольких людей Мейкон выводит из себя. Я бы, наверное, сочла странным, если бы у него его не было. И даже беспечным.

К тому же он служил в морской пехоте. Его учили с ним обращаться. Не думаю, что им разрешают оставлять табельное оружие, но вполне возможно, что у него уже много лет есть свое собственное.

Но этот бардак в комнате...

Я оглядываю разбросанную одежду, кучу хлама на его комоде.

Мейкон не такой.

Не выпуская пистолет из руки, я закрываю ящик и поворачиваюсь, чтобы уйти, но замечаю балку в углу комнаты, вмонтированную между двумя стенами. На дереве виднеется небольшая тонкая бороздка, морилка стерта, обнажая естественный цвет древесины под ней. Именно там была веревка. От его мамы.

Я сжимаю челюсти. Боже мой, почему он здесь спит? Выбегаю из комнаты, оглядываю коридор и бросаюсь в комнату Лив, чтобы спрятать оружие в глубине ее шкафа.

Но я замираю, всё еще сжимая рукоятку в руке. А что, если пистолет и правда нужен для самообороны? Стоит ли мне его прятать? Вдруг он ему понадобится?

Я всё равно прячу его, просто на время. Всего на день или два, пока не буду уверена, что с ним всё в порядке.

Кладу полотенца туда, где взяла, и спускаюсь вниз. Я даже не стала переодеваться; так и захожу на кухню в своих пижамных шортах и футболке.

Вдыхая и выдыхая, я заставляю свой пульс замедлиться и поднимаю окно слева от себя. Вдыхаю свежий воздух. Занавески развеваются, и я выталкиваю образы из головы, вместе со всеми вопросами, на которые не могу найти ответов или на которые он не ответит, если я спрошу. Он спит в той самой комнате, где она это сделала. Он видит эту балку каждый божий день.

Я открываю все окна внизу, впуская теплый ветерок и запах деревьев, и включаю музыку. «Take the World» играет на небольшой громкости. Передвигаясь по дому, я решаю немного прибраться; не то чтобы мне этого хочется, просто это даст мне повод находиться в доме.

Например, выбросить склизкий зеленый лук из холодильника.

Но потом я нахожу прокисшее молоко, зеленую колбасу (которая не зеленая из-за того, что в ней шпинат) и три открытые бутылки кетчупа, которые стоило бы слить в одну. И не успеваю оглянуться, как я уже вытаскиваю всё из холодильника и вымываю его до блеска. Затем перехожу к морозилке и выбрасываю просроченные продукты из кладовой.

Я организую дополнительное мусорное ведро для сортировки отходов, в которой они только-только начали принимать участие. Сообщу им эту новость сегодня вечером. Затем я пылесосом собираю весь просыпанный рис из кухонных ящиков и шкафчиков.

Нахожу какие-то свечи и расставляю их, зажигая, потому что пламя свечей — это красиво, а затем ставлю томиться на плиту ранний ужин, прежде чем закончить мыть посуду.

Не знаю, сколько времени проходит, но я как раз заканчиваю, запустив посудомойку и домывая руками сковородку из-под завтрака, когда распахивается дверь в гараж. Мейкон входит и останавливается, увидев меня.

Он смотрит на меня, а мой взгляд на мгновение опускается на его потную грудь и оливковую кожу, и на то, как джинсы висят на его бедрах без ремня. Он теряет вес. Я резко перевожу взгляд обратно на сковородку в раковине.

— Что ты делаешь? — спрашивает он. — Почему ты не на работе? — в его тоне звучит упрек, но не такой, как когда он разговаривает с братьями. Скорее, он просто неприятно удивлен.

— Я, эм... — перед глазами всё плывет, а сердце снова начинает биться быстрее. — Я просто хотела провести день в тишине. — Я встречаюсь с ним взглядом, — сестра Арасели подменяет меня.

Он сдвигает брови, глядя на посуду.

— Ты убираешься.

Теперь в его голосе слышится растерянность.

— Ну, я умею это делать, — отшучиваюсь я. — Когда захочу.

Он бросает на меня взгляд, и клянусь, на его губах почти проскальзывает улыбка. В течение следующих пары часов он заходит и выходит несколько раз: берет попить, моет руки, снимает телефон с зарядки.

Я убираю гостиную и приступаю к полам; приподнимаю угол дивана, чтобы скатать ковер и вынести его на улицу.

Я поднимаю его, но ни за что не смогу взвалить себе на плечи. Таща его по полу, я резко останавливаюсь, понимая, что кто-то его тянет. Оглянувшись, вижу, как Мейкон поднимает один конец и кладет себе на правое плечо, и я делаю то же самое со своим.

— Спасибо.

Мы выносим его на улицу, вешаем на забор проветриваться, и я возвращаюсь, чтобы подмести и помыть полы.

Он поднимается наверх, и я начинаю потеть в ту самую секунду, когда он заходит в свою комнату. Он заметит пропажу пистолета.

Мне кажется, что каждая мышца в моем теле напряжена до предела целых десять минут, пока я жду, что он оторвет мне голову в порыве гнева.

Но когда он спускается, его волосы мокрые после душа, на нем чистые джинсы, и он даже не смотрит мне в глаза.

Я выдыхаю.

Высыпаю мусор из совка в ведро, а он подходит к плите и приподнимает крышку кастрюли.

Изучает ее содержимое мгновение, а затем спрашивает:

— Что ты готовишь?

Ну, если он не может определить, это не очень хороший знак.

— Я нашла это в коробке с рецептами, — я откладываю совок, беру карточку и показываю ему. — «Ропа вьеха», — я пытаюсь снова, более правильно: — Ропа... вьеха?

Он смотрит на карточку; в его глазах что-то мелькает, а затем он берет ложку.

— Свинина? — спрашивает он, изучая ингредиенты.

Я киваю.

— Моя мама использовала говядину.

— О, — я перечитываю карточку, пока он пробует блюдо. — Там было написано, что подойдет любое мясо.

— Так и есть.

Я смотрю, как он возвращает ложку и крышку на место, и говорю ему:

— Наверное, нужно больше соли. Я заметила, что у меня вкусовые рецепторы менее чувствительны, чем у всех остальных на этой стороне путей.

— Неплохо, — бормочет он, поворачиваясь к холодильнику. — Если им понадобится больше соли, сами добавят.

Он берет газировку, ставит ее на столешницу и поворачивается ко мне. Я вздрагиваю, когда он берет мое лицо в свои руки, и смотрю на него широко раскрытыми глазами, пока он наклоняется ближе. Но затем он поворачивает мое лицо из стороны в сторону, и я понимаю, что он осматривает мои синяки.

— Если это когда-нибудь повторится, я сам сделаю выводы о том, кто за это в ответе, и разберусь с этим. Ты поняла?

Значит, если я ему не скажу, он догадается. Я не хочу, чтобы они рисковали из-за меня.

Я отстраняюсь, беру тарелку, накладываю рис с рагу и протягиваю Мейкону.

Но он качает головой:

— Я не голоден.

Он берет газировку и направляется к двери в гараж, а я сажусь с тарелкой, достаю вилку из корзинки, чтобы поесть в одиночестве.

А в следующий миг он с силой захлопывает дверь, подходит к плите и накладывает себе еду.

Я улыбаюсь про себя. Он садится во главе стола, а я смотрю на него с другого конца, наблюдая, как он ест.

Он заполняет собой всю комнату. Весь дом. Я видела его злым. Видела тихим. Я никогда не видела его счастливым. Или влюбленным. Или напуганным.

Где он всё это прячет?

Он источает апатию. Бесстрастие. Равнодушие. Контроль. Ничего больше не прорывается наружу. Неудивительно, что он болен.

— Что?

Я ерзаю на стуле, понимая, что всё еще пялюсь. Он не смотрит на меня, пока жует, но знает, что я за ним наблюдаю.

Я макаю палец в свою тарелку и облизываю его, пробуя подливку.

— Помню, я слышала о тебе еще в детстве, — начинаю я рассказывать. — Один мужчина здесь ударил свою жену, и ты засунул его руку в крутящееся колесо мотоцикла. Это правда?

Он не отвечает. И не смотрит на меня.

Дом впервые кажется умиротворенным. Тихим.

Я медленно вдыхаю.

— Вы с Арми продавали наркотики, чтобы оплачивать счета после смерти родителей? — я повторяю еще одну историю, которую слышала.

Всё еще никакой реакции.

— Ты хорошо кормишь аллигаторов?

Его губы дергаются, и я это замечаю. Улыбка, пока он смотрит на свою еду, откусывая еще кусочек.

Внутри вспыхивает гордость.

Я продолжаю:

— В поле с высокой травой прямо перед заливом, с видом на остров Дель Миа, ты разрешаешь дуэли, — озвучиваю я еще один слух.

Он качает головой, позабавленный.

Я вожу вилкой по тарелке. — В некоторых могилах на кладбище Санта-Мария спрятаны сокровища.

По-прежнему без комментариев.

— Ты режешь себя и заставляешь людей пить твою кровь, чтобы они доказали свою преданность, — говорю я ему.

Его грудь содрогается. Думаю, это смех, но не вырывается ни звука. Он берет еще один кусок.

— У тебя есть гарем жен? — спрашиваю я.

Он выгибает бровь, и я чувствую, как он закатывает глаза, хотя он этого и не показывает.

— И каждую девушку, — говорю я ему, — на ее восемнадцатилетие должны приводить к тебе, чтобы ты мог воспользоваться правом первой ночи.

— Иисусе, блядь, Христе... — шепчет он себе под нос.

— А еще говорят, что ты тайно владеешь частью Сент-Кармен, — наконец он смотрит на меня. — В смысле, недвижимостью?

— В смысле, людьми. Говорят, что некоторые дети — твои. Что у тебя есть план по выведению нашей породы.

Он не может сдержаться. Он смеется, склонив голову, всё еще сжимая вилку. Затем смотрит на меня с недоверием.

— Какого хрена? — он зачерпывает еще одну порцию. — Я звучу как дьявол.

Я рада, что он улыбается. Уверена, он знал о некоторых слухах, которые о нем распускают, и, вероятно, его это никогда не задевало. Мейкон знает, что люди глупы. Он всегда знал: если ты редко появляешься на людях, они начнут придумывать о тебе истории. Это играло ему на руку. Ореол таинственности питает страх, а страх — это власть.

Я набираю еду на вилку.

— Что бы я ни слышала, я никогда не считала тебя монстром, — говорю я. — Клэй повезло, что у нее есть отец, готовый заплатить любую цену, чтобы защитить ее, но меня всегда восхищала Лив: ведь ради того, чтобы ее накормить, ты был готов на всё. Даже не зная тебя лично, я понимала, что ты прольешь за нее кровь.

Он смотрит на меня, и импульс простреливает от моего сердца в живот.

— И я верила только в первые три вещи, — говорю я ему с улыбкой.

Он берет солонку и щедро посыпает свою еду.

— Просто держи свою задницу подальше от кладбища, окей?

Я смеюсь, видя его полуулыбку и светлые глаза. Светлее, чем я когда-либо их видела.

И именно в этот момент я понимаю, что не брошу эту семью, пока не буду уверена, что кто-то его любит. Пока он не окажется в ее объятиях.

20

Крисджен

Я чищу зубы, стирая рукой пар с зеркала. В душе шумит вода, а я опаздываю. Быстро сплевываю пасту в раковину и продолжаю чистить. Засос окрашивает кожу чуть выше ключицы, а моя майка растянута от того, что под ней хозяйничали руки Арми. Я улыбаюсь своему отражению и снова сплевываю. Приятно быть с кем-то, кто добр к тебе. Проявляет нежность на публике. С кем-то ласковым.

В дверь вваливается Трейс с полузакрытыми глазами и темными волосами, торчащими во все стороны. Он откидывает сиденье унитаза — мышцы его пресса напрягаются, когда он возится с ширинкой — и начинает мочиться прямо у меня на глазах.

Я замираю с зубной щеткой во рту.

— Серьезно?

Он приоткрывает один глаз, глядя на меня.

— Ничего такого, чего бы ты не видела раньше, — бормочет он.

Фу. Я сплевываю.

— Держу пари, ты говоришь это всем девчонкам.

Входит Даллас, тихонько посмеиваясь, и берет свою зубную щетку. Выдавив немного пасты, он начинает чистить зубы рядом со мной; мы по очереди пользуемся краном и споласкиваем рты.

Я ставлю свою щетку в стаканчик.

— Мне нужно отвезти детей в школу.

— Уже всё схвачено, — говорит Трейс, застегивая джинсы и спуская воду.

Он сжимает мою шею сзади в каком-то милом подобии объятия, даже не помыв, блядь, руки.

— Ты уверен? — спрашиваю я его.

— Не парься.

Наверное, он всё равно едет в Сент-Кармен.

— Спасибо, — кричу я ему вслед, когда он уходит, потягиваясь и зевая.

— Я вернусь к ужину, — говорит Даллас, ставя свою щетку в стаканчик. — Сделаешь тот сэндвич, который мне нравится?

— Я скажу Мариетт, — я откручиваю крышку ополаскивателя для рта. — Меня не будет дома.

— Куда ты собралась?

Но прежде чем ответить, я делаю глоток прямо из бутылки.

Вода в душе выключается, пока я полощу рот, и шторка резко откидывается. Мейкон завязывает полотенце на бедрах.

Я бросаю взгляд в его сторону — ровно настолько, чтобы немного ополаскивателя вытекло у меня изо рта. Рельефные мышцы его рук и плеч перетекают плавными линиями, а его длинный торс, узкая талия и золотисто-смуглая кожа на пару тонов темнее моей. Темные мокрые волосы спадают на лоб и нос, а брови делают его невероятно красивым, когда он злится. Мне почему-то хочется прямо сейчас его взбесить.

Не знаю, почему он не пользуется своим душем, но я не жалуюсь.

— Выметайся, — говорит он, выходя из ванны.

Даллас вытирает рот и бросает полотенце, направляясь к выходу. Я резко поворачиваюсь, чтобы выплюнуть ополаскиватель и последовать за ним, но Мейкон берет меня за руку и тянет обратно, прежде чем я успеваю это сделать.

— Не ты.

Он берет мое лицо в ладони, осматривая порезы и синяки, пока я стою с широко раскрытыми глазами и раздутыми щеками, полными ополаскивателя, который уже начинает жечь язык.

Он поворачивает мою голову из стороны в сторону.

— Заживает.

Я киваю.

Но затем он говорит:

— Ты не нанесла мазь прошлой ночью.

Как он мне и велел...

Как, черт возьми, он это понял?

Развернувшись, я ныряю к раковине, выплевываю жидкость и вытираю рот.

— Хочешь смузи? — спрашиваю я его.

Сквозь пар на зеркале я вижу его силуэт — он нависает у меня за спиной.

— Нет, — говорит он.

Я не двигаюсь, наблюдая за ним: он стоит там, почти на голову выше меня. Он не велит мне подвинуться — или уйти — и я замираю, когда он склоняет голову набок; жар его тела, находящегося так близко, согревает меня.

Что-то вибрирует у меня под кожей, и мне хочется почувствовать нечто отнюдь не нежное или ласковое, скрытое от посторонних глаз в темной комнате.

— Где Арми? — шепчет Мейкон.

Его дыхание вызывает мурашки на моей шее. Он знает, что Арми всё еще спит.

— Подними его ленивую задницу, — приказывает он мне.

И уходит.

Эти чертовы мужики...

Я и не подозревала, как сильно школьная юбка натирает бедра, пока не окончила школу. Разглаживая складки и заправляя черное поло своей старой школьной формы, я поднимаюсь по подъездной дорожке к «Фокс Хилл».

Кент Шарп, охранник, выходит из своей будки.

— Привет, — бодро бросаю я.

— Привет, милая, — он вынимает зубочистку изо рта. — Все твои одноклассники уже уехали.

Он не знает, что я уже выпустилась.

— О, я знаю, — я прохожу мимо него и поворачиваюсь, чтобы не разрывать зрительный контакт, продолжая идти спиной вперед. — Я забыла свой телефон на террасе.

— О-оу.

— Вот именно, — заявляю я. — Ты не против, если я...

— Конечно нет, — он отмахивается. — Скажи хостесу, он тебя проведет.

— Спасибо.

Развернувшись, я продолжаю идти, чертовски радуясь, что он не спросил, почему я не на машине. Я оставила ее на обочине шоссе. Не хочу, чтобы ее здесь видели.

Стрекочут сверчки за лужайкой, в деревьях, у ближайшего пруда квакают лягушки. Я обожаю свой город по ночам. Так много ночных созданий, и они такие шумные. Напоминание о том, что после захода солнца начинается совершенно другая вечеринка.

Бросаю взгляд направо, замечаю «Бентли Континенталь» моего отца — лобовое стекло уже починили — и снова смотрю вперед. Улыбаюсь Рейфу, когда он открывает для меня дверь в клуб. Он окидывает взглядом мою форму, но вопросов не задает.

Войдя внутрь, я не опускаю глаз и направляюсь прямиком к лестнице. Стараюсь выглядеть так, будто знаю, куда иду и что делаю, но при этом не слишком тороплюсь, чтобы не казалось, будто пытаюсь что-то скрыть.

Огибаю опорный столб и иду за лестницу, а не вверх по ней.

— Всё еще здесь? — окликает кто-то.

Я оглядываюсь через плечо и вижу Луиса Файна, хостеса из ресторана, который пересекает вестибюль, направляясь в бар.

Я отворачиваюсь и продолжаю идти.

— Да, нас тут несколько человек осталось!

— Хорошие детки, — воркует он. — Усердно трудятся.

Я иду дальше, заворачиваю за угол и скрываюсь из виду, шагая по длинному коридору. Академия Мэримаунт, моя альма-матер, в рамках требований для получения диплома устраивает три дня общественных работ в год. Мы собираем немного мусора на улицах, или стрижем газон какому-нибудь старичку, или выгуливаем собак больных людей, чтобы наши родители и учителя могли поделать фотографии и сказать: «Посмотрите, каких хороших людей мы выпускаем в мир».

Но, по сути, всё сводится к выходному дню, когда ты работаешь спустя рукава, тусуешься с друзьями, а потом сваливаешь пораньше, пока никто не видит, чтобы пойти на вечеринку у кого-нибудь в бассейне.

Кроме меня. В старшей школе я была той еще занозой во многих вещах, но дни общественных работ мне нравились. Никто не хотел ездить в дома престарелых, потому что старики всегда хотели поговорить, а я обожаю поболтать.

Однако многие студенты предпочитают проводить этот день в «Фокс Хилл». Здесь всегда полно известных профи, много мест, где можно спрятаться, и отличная еда. А если повезет, можно найти разносчицу напитков, готовую обслужить тебя за хорошие чаевые. Похоже, все нынешние ученики Мэримаунта уже разъехались после своей отработки, так что я не столкнусь ни с кем, кто мог бы меня выдать, но... это же и причина, по которой никто из персонала не обращает внимания на то, что несовершеннолетняя в школьной форме бродит тут одна.

Я открываю дверь, проскальзываю внутрь и закрываю ее за собой. Прохожу мимо трех кортов для ракетбола справа; резиновые мячики с грохотом отскакивают от стен.

Не сбавляя шага, проскальзываю еще в одну дверь, затем иду по коридору и тихо поворачиваю ручку последней двери слева.

Заглядываю внутрь.

В комнате возвышаются ряды длинных и коротких шкафчиков; на скамейках и на полу валяются полотенца, потому что богатые мужчины не убирают за собой. В женской раздевалке куда чище.

В глубине шумит душ, но в такой час я не вижу, чтобы кто-то ходил вокруг. Я прокрадываюсь внутрь, закрывая за собой дверь.

Ступая между двумя скамейками, я иду вдоль ряда, спиной к шкафчикам, пока не дохожу до конца прохода. Выждав, осторожно выглядываю из-за угла, но никого не вижу, поэтому спешу к следующему ряду. Остановившись у шкафчика 17-b, ввожу код. Один-два-семь-восемь-ключ. Тот же самый код, который мой отец использует для дебетовых карт, автозапуска машин и — я открываю шкафчик и улыбаюсь, видя то, за чем пришла — для своего телефона. Схватив его, я закрываю дверцу, пересекаю проход и прячусь в кабинке туалета.

Быстро достаю свой телефон, выключаю звук и прячу его обратно под юбку, прежде чем разблокировать телефон отца. Сначала захожу в сообщения, вижу переписку с Блейк Тайсон, его девушкой, и прокручиваю сообщения, пока не добираюсь до тех, что датированы прошлым годом.

Когда он еще жил дома.

Флорида — штат, где для развода не требуется указывать причину, и я уверена, что моя мать тоже не раз ему изменяла, так что не уверена, что использую это; но на всякий случай. Доказательство неверности может гарантировать опеку над детьми и алименты.

Я начинаю делать скриншоты и отправлять их себе на телефон, чувствуя, как он вибрирует в кармане от каждого уведомления. Замечаю письма от его адвоката, но пропускаю их, обнаружив вместо этого банковские выписки. Я их не просматриваю. У меня нет времени. Пересылаю документы себе, тщательно удаляя любые следы отправленных сообщений и писем, а также сами скриншоты.

Выглянув в раздевалку, засовываю его телефон обратно к остальным вещам и закрываю шкафчик.

Я с шумом выдыхаю, спина покрылась испариной. Не могу сказать, что нервничаю. Что он мне сделает, если найдет? Но я не хочу, чтобы он знал о моих планах и получил шанс замести следы.

Я уже собираюсь уйти, но останавливаюсь и смотрю в сторону душа, где он, без сомнения, смывает с себя пот после игры в ракетбол в среду вечером, прежде чем поехать домой к ней.

Какое-то время после того, как он ушел, я думала, что он не видится с нами, потому что переехал в Атланту. Обустраивается в новом офисе. В новом доме.

А потом узнала, что он вообще не уезжал из города.

Он должен был знать, что в конце концов я его увижу. И даже не попытался меня подготовить. Как будто моя реакция его не волновала.

Как будто я больше ничего не значила.

Вот как быстро всё может измениться.

Поразительно, как люди могут улыбаться тебе, целовать в лоб, хотя на самом деле никогда не хотели быть рядом. Не могу сказать, что меня теперь хоть что-то удивляет.

По крайней мере, теперь я узнала кое-что о себе благодаря поступкам моих родителей. Когда-нибудь я буду яростно защищать свою семью.

Я выскальзываю за дверь, ведущую к кортам для ракетбола, и снова направляюсь к выходу из клуба.

Отец Клэй стряхивает с себя длинное пальто, позволяя хостесу забрать его, пока его компания со смехом проходит в обеденный зал впереди него. Мой отец изменял моей матери, и я его терпеть не могу. Отец Клэй изменял ее маме, и всё же я не считаю его плохим человеком. Трагедия, которую они пережили — потеря младшего брата Клэй, — это то, чего я надеюсь никогда не испытать, и у меня не хватило бы наглости их судить.

Я стягиваю фаршированный гриб с подноса, который несут им вслед, и встречаюсь взглядом с отцом моей лучшей подруги, улыбаясь. — Спасибо, что защитили мою честь, мистер Коллинз.

И я отправляю гриб в рот, не останавливаясь поболтать, когда он поворачивается ко мне.

Мой собственный отец, несомненно, в курсе, что Джером Уотсон распространяет мою фотографию. Не думаю, что он врезал ему, как это сделал мистер Коллинз.

Я торопливо спускаюсь по подъездной дорожке, но кто-то хватает меня за руку. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Арми.

Я резко оборачиваюсь, но он прижимает палец к моим губам, не давая заговорить.

Он тащит меня через лужайку, в обход здания клуба, к неприметной двери под навесом террасы.

Я знаю эту дверь.

Комната Вулфа.

Он втягивает меня внутрь, и мы спускаемся по почти кромешно-темной лестнице.

Я вхожу в комнату и вижу Далласа и Трейса, стоящих возле стола, уставленного пивными бутылками.

Арми отпускает меня.

— Почему ты здесь? — снова спрашивает он.

А почему бы мне здесь не быть?

Вместо ответа я спрашиваю:

— А вы почему здесь?

— Мы тут работаем, забыла?

Трейс и Даллас молчат.

Они не должны здесь находиться. Не в этой комнате. Я сама здесь раньше никогда не была. Оглядываюсь по сторонам, подмечая несколько кожаных кресел и пару симпатичных пейзажей на стенах.

Но здесь очень темно и мрачно. И делать особо нечего. По крайней мере, из того, что я вижу. Ни телевизора, ни бара, даже книжных полок нет. Как будто развлечения приносят с собой. Я поднимаю глаза и вижу несколько отсеков в потолке. Опускаю взгляд, переминаясь в своих «Конверсах».

— У меня тут были кое-какие дела, — наконец признаюсь я.

Я была здесь сотню раз. Они забыли, что я из Сент-Кармен?

Арми подходит ко мне.

— Зачем ты хранишь секреты?

— Это весело, — я ухмыляюсь. — Чувствую себя вылитой Харли Квинн. Я только что провернула тайную операцию в одиночку.

— В Харли Квинн нет ничего тайного.

Справедливо.

— А как насчет того, что я просто сделала кое-что плохенькое?

— И не попалась? — допытывается он. — Женщина-кошка.

— Э-э, — я скрещиваю руки на груди. — Мне не идет черный.

Он делает меня бледной.

— Это выйдет нам боком? — Арми выглядит так, словно готов отчитать меня.

Я качаю головой.

— Если это и выйдет кому-то боком, то только мне.

Он подходит вплотную, глядя на меня сверху вниз так, словно я очаровательна.

— Мой отец здесь, — говорю я ему. — Я вскрыла его шкафчик и переслала себе скриншоты с его телефона. Его электронную почту, выписки по кредиткам, сообщения...

— Ты удалила скриншоты, которые сделала?

— Да.

— А корзину очистила? — вмешивается Даллас.

— Я не идиотка.

— Ты стерла сообщения, которые сама себе отправила? — спрашивает Трейс.

Я в притворном шоке округляю глаза и прикрываю рот рукой.

Когда Трейс склоняет голову набок и открывает рот, готовый отругать меня, я опускаю руку и хмурюсь.

— Да, придурок.

Я дитя цифровой эпохи.

Арми хлопает своими длинными ресницами над этими прекрасными глазами.

— Ты сделала это для матери.

Я пожимаю плечами.

— Моя мама — это моя мама, но она заслуживает свою долю. Как и мои брат с сестрой.

— А ты?

Я не отвечаю.

Думаю, я могла бы вытрясти из отца свой фонд на колледж, но я об этом не подумала. Не уверена, что вообще могу пока что-то требовать. Мне нужно изучить информацию, которую я только что добыла.

Но Трейс подходит ближе.

— У нее есть мы, — говорит он брату.

— А у нас есть она, — добавляет Даллас.

Они оба подходят ближе, вставая рядом с Арми, и комната внезапно кажется намного меньше.

Я разворачиваюсь и берусь за ручку двери, но чья-то рука накрывает мою. Я смотрю на кожаные ремешки вокруг его правого запястья.

— Я хочу ее, — слышу я голос Далласа позади себя. — Моя очередь.

Я замираю.

— Даллас, хватит, — говорит ему Арми.

Я поворачиваюсь и отхожу от Далласа на другую сторону комнаты.

Он стягивает с себя футболку и отбрасывает ее в сторону.

Я качаю головой.

— Прекрати.

Но, прежде чем я успеваю понять, что происходит, он ловит меня в свои объятия.

Однако не грубо. Хватка мягкая, нежная.

Складка между бровями делает его глаза страдающими, их зеленый цвет темнее, чем у Арми. Как камуфляж.

— Даллас, отпусти ее, — цедит Арми сквозь зубы.

Но Даллас не сводит с меня глаз.

— Я хочу ее.

Неправда.

Он хочет чувствовать свою власть.

Он хочет получить свою очередь, потому что думает, что мне было всё равно, с кем спать — с Айроном, Трейсом или Арми.

Но он шепчет так, чтобы слышала только я:

— Останься с нами.

Волоски на затылке встают дыбом.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, подносит его к глазам, чтобы рассмотреть, и я вижу тонкую каплю крови из пореза на моем лице. Он засовывает палец в рот, и моя челюсть отвисает ровно на столько, чтобы он успел схватить меня за волосы на затылке и накрыть мои губы своими.

Мое рычание тонет в его рту; я толкаю его в грудь, но он не сдвигается ни на дюйм. Подхватив меня под бедра, он приподнимает меня.

— Давай отвезем тебя обратно в твой дом, — говорит он. — Мы позаботимся о тебе, а ты позаботишься о нас.

— Даллас...

Кажется, на этот раз это был Трейс, но я слишком ошеломлена, чтобы сосредоточиться.

Что, черт возьми, делает Даллас? Что значит...

И тут до меня доходит.

Ты позаботишься о нас, сказал он.

— Ты хочешь сделать мои фотографии? — спрашиваю я.

Он улыбается; Арми и Трейс медленно приближаются.

— Для начала, — отвечает Даллас.

— Нет, — говорит ему Трейс.

За ним следует Арми:

— Хватит. Пошли.

— Дайте ей самой принимать решения, — огрызается Даллас.

Я почти не дышу.

Я уже была с Арми и Трейсом. Почему бы не помочь им единственным доступным мне способом?

Во всяком случае, именно так думает Даллас.

Он бы унизил меня как средство достижения цели.

Но по какой-то причине я всё еще не сказала «нет». Я знаю, что Даллас не просит меня делать ничего такого, на что не пошел бы сам.

Он бы сделал это.

— Это поможет? — тихо спрашиваю я. — Конрой на камеру даст вам то, что вы хотите?

Он опускает меня на ноги, достает свой телефон и бросает его одному из братьев, но я не вижу кому.

Он прикасается к моему лицу.

— Мы вообще забудем, что там камера. Обещаю.

Он опускается передо мной на колени, не сводя с меня глаз, и начинает скользить руками вверх под мою юбку.

Я тянусь вниз и хватаю его за руки, но не убираю их.

— Включай камеру, Трейс, — говорит он. А затем второму брату: — Арми, сними с нее рубашку.

О боже мой.

Мне не хватает воздуха. Я задыхаюсь.

Арми делает шаг, Даллас начинает стягивать с меня белье; я судорожно вдыхаю и замираю.

Дерьмо.

Я собираюсь оттолкнуть его, но тут... кто-то громко прочищает горло, и я вскидываю глаза.

В открытом дверном проеме стоит Сантос; он такой огромный, что занимает его целиком.

Я судорожно вдыхаю, вырываясь из хватки Далласа и поправляя белье.

Какого хрена? Что я творила?

Трейс и Арми резко оборачиваются, Даллас выпрямляется. Я поправляю одежду, убирая с лица выбившиеся из хвоста волосы.

— Сантос? — выпаливает Арми. — Какого хрена ты здесь делаешь?

Я сглатываю пересохшим горлом, лицо горит.

— Мейкон велел привезти ее домой, — произносит Сантос.

Арми делает шаг вперед.

— Что?

— Как... — начинает Даллас, но замолкает.

А затем... они все переводят взгляд в угол комнаты позади себя. Я прослеживаю за их взглядом, ничего не замечая.

Но когда делаю шаг в сторону, свет от лампы падает на маленький кусочек стекла в углу, под самым потолком, над оленьими рогами.

Объектив. Арми говорил, что у них здесь камеры.

Мой подбородок дрожит. Мейкон только что всё это видел?

— Как ты так быстро добрался? — спрашивает его Арми.

Сантос смотрит на свои ботинки, намеренно игнорируя вопрос.

Арми горько смеется, качая головой.

— Что? — спрашиваю я его. Что тут смешного?

— Он приставил к тебе охранника, — говорит мне Арми.

Что?

Я в шоке пялюсь на Сантоса, не припоминая, чтобы видела его где-то поблизости, кроме как в ресторане. Зачем Мейкону приставлять ко мне охранника?

— С каких пор? — спрашиваю я Сантоса.

— С тех пор, как на тебя напали на «Баг Джеме».

Иисусе.

Ну, это объясняет, как он так быстро до нас добрался. Он уже был здесь. Всё, что нужно было сделать Мейкону, — это позвонить ему.

— Мы отвезем ее домой, — говорит Арми, беря меня за руку.

Но когда мы направляемся к двери, Сантос не двигается с места.

— В Залив, — приказывает он Арми. — Он хочет, чтобы она была дома сейчас.

— Это не ее дом.

— В Залив, — повторяет Сантос.

Арми сжимает мою руку, словно прикидывая, смогут ли они втроем справиться с Сантосом.

Я смотрю на Арми снизу вверх.

— Он этого не хочет, — говорю я. — А значит, он бы это не использовал.

Даже если бы я довела дело до конца.

Я высвобождаю руку и делаю шаг вперед.

— Я еду домой, — говорю я амбалу. — В свой дом.

— Мейкон велел привезти тебя к нему.

А затем он сгребает меня в охапку, выбивая из меня весь воздух, и перекидывает через плечо, как мокрую простыню.

Я кричу:

— Вы что, издеваетесь надо мной?

— Ублюдок, — цедит Арми.

Но никто не пытается его остановить; Даллас и Трейс не произносят ни слова, пока меня тащат к зданию, где припаркованы их пикапы.

Мы останавливаемся перед домом: все окна темные, ворота гаража закрыты. Парни выпрыгивают из пикапа, а я вылезаю из маминого «Ровера»; Сантос сидел за рулем моей машины. Он не доверил мне вести ее сюда, и хотя я немного повозмущалась, он был прав. Я ни за что на свете не хочу сейчас смотреть Мейкону в глаза.

Мы входим через парадную дверь; ставня наверху хлопает по дому от ветра; Трейс и Даллас озираются по сторонам, потому что нервничают не меньше меня. Поворачиваем в гостиную и видим Мейкона: он сидит в кресле, струйка дыма от сигареты поднимается между его пальцев.

Арми делает шаг вперед:

— Мейкон...

— Оставьте ее здесь, — это всё, что он говорит.

Я смотрю на Трейса, и он бросается вперед:

— Мейкон...

— Скройтесь с глаз моих, на хуй.

У меня ком в горле. Дерьмо.

В голове вспыхивает образ контейнера, который он держит на заднем дворе.

Я смотрю на Арми: он замирает на секунду, но потом я киваю ему. Со мной всё будет в порядке.

Арми медлит, но отступает. Даллас и Трейс следуют за ним вверх по лестнице.

Затушив сигарету, Мейкон встает и подходит ко мне. Его черные брюки висят слишком низко, а руки кажутся безжизненными плетями.

Я пячусь.

— Не делай мне больно.

Он останавливается передо мной; яростный блеск в его глазах делает карий цвет красноватым.

Но он по-прежнему молчит. Как будто вообще не хочет разговаривать. Он хочет меня задушить.

Мой голос звучит едва громче шепота, пока я смотрю на его живот, на самом деле ничего не видя.

— Я не собиралась этого делать, — говорю я. — Я просто знала, что это решит всё.

— А когда твои младшие брат с сестрой увидят, что ты натворила?

Я резко вскидываю глаза.

— Они бы никогда не узнали, — заявляю я. — Мой дед никогда бы не позволил этому видео увидеть свет.

Он склоняет голову; складка между бровями сменяется снисходительностью.

— Ты самый тупой человек из всех, кого я когда-либо встречал.

Что это значит?

— Я не собиралась этого делать, — повторяю я.

Он достает телефон из кармана, нажимает пару кнопок, и тут же мой собственный телефон звякает уведомлением. Я лезу под юбку, достаю его. Открыв уведомление, включаю видео, которое он прислал.

Его брат начинает стягивать с меня одежду на заднем сиденье той полицейской машины в День благодарения; зубы Арми впиваются в мой рот, пока мои руки пристегнуты наручниками к ручке над дверью.

Оконная ставня снаружи с грохотом бьет по стене дома, и я вздрагиваю, готовая расплакаться. Мейкон это смотрел?

Чертов видеорегистратор. Я думала, они его выключили.

Должно быть, он забрал записи у копов. Зачем? Чтобы защитить меня?

У него уже несколько дней было видео со мной.

— Почему ты его не использовал? — спрашиваю я.

Но он не отвечает.

Я сжимаю челюсти, осознавая. Он это смотрел.

Мой подбородок дрожит.

— А что, если я недостаточно сильная? — тихо спрашиваю я, не ожидая ответа. — Что, если я сдамся и вернусь домой ради Марса и Пейсли? Джером Уотсон готов дорого за меня заплатить. Что, если...

Но я не могу продолжать.

Джером Уотсон обещает красивый дом, красивую одежду и красивую прислугу, а моя семья сможет продолжать жить так, как привыкла. Что, если я сдамся?

Я пытаюсь подобрать слова.

— Я подумала... может быть, на минуту это показалось хорошей идеей — использовать единственное, что у меня есть, если это поможет вам отвоевать Залив, прежде чем я уйду. Прежде чем я позволю кому-то, кого ненавижу, делать со мной эти вещи до конца моей жизни просто ради паршивых денег.

Люди трахаются постоянно, каждый день. По куда более скверным причинам. Я не была влюблена ни в Трейса, ни в Айрона. И не думаю, что уже люблю Арми. Никто бы не пострадал.

Но я бы этого не сделала. Я это знаю. Я бы остановилась, если бы Сантос не вошел. Я этого не хотела, и это изменило бы мое отношение к братьям. И к Заливу.

Мейкон возвращается к своему креслу и тяжело опускается в него, свесив руки с подлокотников.

Я смотрю на него: его взгляд устремлен в пол, он выглядит опустошенным. Больше не злится. Я подхожу к нему, опускаюсь на пол у его ног и сажусь между его колен.

Когда он не двигается и не отталкивает меня, я кладу голову ему на колено, чувствуя, как его рука опускается на мои волосы.

Я закрываю глаза; электрический ток пробегает по груди.

— Я никогда не сделаю ничего подобного, — говорю я ему. — Обещаю.

— Если сделаешь... — он гладит меня по волосам. — Я запру тебя в твоей комнате.

Улыбка расплывается по моему лицу, а на глаза наворачиваются слезы. Я обхватываю его ногу руками, и не знаю, чему радуюсь больше: тому, что он не хочет, чтобы я делала такие вещи ради помощи его семье, или тому, как он только что намекнул, что старая комната Лив теперь моя. Не знаю, кто я для него, но знаю, что он оставляет меня себе.

Его рука дрожит в моих волосах, и я обнимаю его крепче, но он отстраняется.

— Мне нужно поспать, — говорит он. — Хотел бы я уснуть.

Я смотрю на него снизу вверх, наблюдая, как он трет глаза. Он выглядит таким уставшим.

— Эта гребаная ставня, Крисджен, — он выдыхает, и я понимаю, что она всё еще хлопает на ветру снаружи. — Просто иди, — его голос звучит напряженно. — Иди спать.

— Я не хочу уходить.

— Живо.

— Пожалуйста, просто позволь мне остаться ненадолго, — шепчу я.

— Крисджен...

— Я просто хочу быть рядом с тобой.

— Немедленно! — рявкает он.

Я вздрагиваю и поспешно вскакиваю на ноги. Я хочу остаться. Ничего не случится, я просто не хочу оставлять его одного.

Я хочу быть там, где он.

Но я не та, кто ему нужен. Я даже не могу разобраться с собственной жизнью.

С Йегерами всё будет в порядке. Они выживали — и процветали — задолго до меня.

И они всё еще будут здесь еще долго после.

21

Крисджен

На следующее утро мне кажется, что Мейкон так и не сомкнул глаз.

— Мейкон! — орет Даллас. — Мне нужно в душ! Давай выходи!

Я останавливаюсь, заслышав переполох в спальне Мейкона. Даллас стоит справа, одетый лишь в серое полотенце, и колотит в закрытую дверь ванной своего брата. Арми протискивается мимо меня, направляясь к нему.

— Мейкон! — зовет он.

— Какого хрена он там делает? — ворчит Даллас.

Арми трижды бьет кулаком в дверь.

— Мейкон! Ответь!

Но в ответ тишина.

Я бросаю свой рабочий фартук на пол и захожу в комнату, слыша шум воды в душе.

— Как долго он там? — спрашиваю я.

— Вода льется с тех пор, как я встал, — Даллас снова колотит в дверь. — Как минимум час.

— Мейкон! — Арми присоединяется к нему, сильно стуча.

В животе всё сжимается. Я бросаюсь к его шкафу, срываю рубашку с проволочной вешалки, распрямляю крючок на конце и отталкиваю парней в сторону.

Если бы всё было в порядке, Мейкон бы ответил. Черт бы всё это побрал. Я еще вчера поняла, что с ним что-то не так. Когда я в последний раз видела, чтобы он ел?

— Иди в другую ванную, — говорю я Далласу.

— Там Трейс с какой-то девчонкой.

— Тогда иди в ту, что внизу!

— Но там нет душа...

— Просто... — цежу я сквозь зубы, бросая на него суровый взгляд.

И мне больше ничего не нужно говорить. Он кривит губы, разворачивается и, надувшись, выходит из спальни.

— Мейкон! — снова кричит Арми.

Я вставляю конец проволочной вешалки в маленькое отверстие, нащупываю штифт и нажимаю. Ручка поворачивается, поддаваясь, я открываю дверь и сразу же вижу его.

— Выметайся! — орет он.

Арми стоит у меня за спиной, но не пытается протиснуться, чтобы посмотреть.

Мейкон сидит в ванне на ножках-лапах, прислонившись спиной к стене; его ноги согнуты, а руки безвольно свисают на колени. Голова опущена, вода из душа льется на его тело, струйка стекает по носу.

Я закрываю дверь, Арми отшатывается на пару шагов.

Я смотрю на него.

— Иди на работу.

— Но...

— Я буду здесь, — говорю я ему. — Позвоню, если что-то случится.

— Крисджен...

— Он не захочет, чтобы ты был здесь.

Меня он тоже не захочет видеть, но я не член семьи. Это другое. Ему не всё равно, что подумают они.

Следующие слова Арми застревают у него в горле; он смотрит на меня, его глаза полны боли. Не могу понять, задела ли я его чувства или он просто волнуется, но он достаточно умен, чтобы понимать: Мейкон не захочет, чтобы кто-то видел его таким. Особенно другой мужчина.

Арми колеблется с минуту, пытаясь решить, как поступить правильно. Ему было двадцать, когда его мать покончила с собой. Он знает, что что-то не так.

Он берет меня за лицо и целует в лоб.

— Я отвезу детей в школу.

— Спасибо.

Он уходит, а я проскальзываю в ванную, закрываю дверь, запираю ее на замок и направляюсь к ванне.

Вода стекает со лба и губ Мейкона, пока он сидит с опущенной головой; я наклоняюсь близко к его лицу, пытаясь уловить запах алкоголя.

Но он резко отшатывается, словно только что осознав, что я здесь.

— Не надо.

Я прикладываю руку к задней части его шеи, а затем ко лбу — и то и другое горит под струями горячей воды.

— Хватит, — рычит он, отстраняясь от меня и откидываясь на кафель. — Просто уйди. Выметайся.

Я поворачиваю кран, делая воду немного прохладнее.

— Я сказал, выметайся! — кричит он на меня.

Я вздрагиваю.

Он обхватывает голову руками.

— Пожалуйста. Убирайся к чертовой матери.

Мои глаза наполняются слезами, и я стискиваю зубы, чтобы не дать им пролиться. Я не знаю, как ему помочь.

Смотрю на жалюзи, опущенные на маленьком окне под потолком, сквозь которые пробиваются лишь жалкие лучи света.

И свет выключен.

Точно так же, как теперь всегда темно в его комнате, и как он хочет быть только один.

Не думаю, что это для того, чтобы отгородиться от мира, потому что если бы это было так, то это бы помогало. Это для того, чтобы притвориться, будто его не существует.

Если его никто не видит, значит, его на самом деле здесь нет. Он не жив.

Так он фантазирует о смерти.

Я протягиваю руку, касаясь его виска, перебираю пальцами волосы.

Но он отталкивает мою руку, и я ахаю, когда он выплевывает мне в лицо:

— Выметайся!

А затем он с силой бьется затылком о стену; я вскрикиваю, хватая его, прежде чем он успевает сделать это снова. Забираюсь в ванну, нависаю над его коленями, обхватываю его руками и кладу ладонь ему на затылок.

Он вырывается, пытаясь скинуть меня, но я просто держу его, уткнувшись лицом ему в шею.

— Мне никто не нужен! — огрызается он. — Я просто хочу... Пожалуйста, я просто хочу исчезнуть. Просто хочу исчезнуть.

Он пытается оттолкнуть меня, но я держусь крепко, вся дрожа.

— Не смотри на меня, — говорит он. — Пожалуйста, не смотри на меня. Ты должна уйти.

Он толкает меня еще несколько раз, но с каждым разом всё слабее, пока наконец не сдается. Его руки опускаются, и он просто дрожит в моих объятиях.

— Пожалуйста... не надо... — он опускает голову, поворачивая ее влево-вправо, прячась от моего взгляда, но я притягиваю его к себе и наклоняюсь близко к его уху, чтобы он мог услышать меня сквозь шум воды.

Я шепчу:

— Ты можешь позволить одному человеку увидеть тебя таким. Только одному.

Слезы текут по моему лицу; я тянусь назад, задвигаю шторку, закрывая нас от всего остального мира. Тяжелые вздохи сотрясают его тело, но он больше не сопротивляется. Прижавшись грудью к его груди, я касаюсь его лица и склоняю голову рядом с его, вдыхая и выдыхая. Снова и снова, пока не чувствую, что его грудь поднимается вместе с моей, и мы оба дышим в унисон.

— Одному человеку, — выдыхаю я.

Его тело медленно успокаивается; я провожу большим пальцем по его лицу, удерживая его, и чувствую разницу между горячей водой и теплыми слезами.

Он смотрит на свой живот.

— Не заставляй меня уходить отсюда.

Вода стекает по моему лицу. Он может оставаться здесь вечно, если захочет.

— Позволь мне остаться с тобой, — это моя единственная просьба.

Я сижу на нем, согнув одну ногу и упираясь ступней в дно ванны, прижимаясь губами к его виску.

Он слишком горячий.

— Мне нужно тебя охладить, — говорю я ему. Дотянувшись до крана, поворачиваю его вправо, добавляя холодной воды. Он слегка вздрагивает, но ничего не говорит.

Я чувствую, как напрягается его челюсть под моей рукой; не знаю, сколько мы так сидим, но достаточно долго, чтобы внизу начали хлопать двери. Дом пустеет: его братья уезжают на работу, дети отправляются к няне и в школу, а затем я слышу, как шум моторов затихает вдалеке.

Я добавляю еще холодной воды, а потом еще немного.

Когда он снова заговаривает, его голос звучит мягко и тихо.

— Иногда мне просто хочется остановиться, Крисджен, — говорит он мне, по-прежнему не глядя в глаза. — Так плохо было не всегда, но когда накрывает, я не могу вспомнить, когда было хорошо. Мне здесь не нравится.

Я глажу его щеку большим пальцем. Здесь — в смысле в Саноа-Бэй? Или здесь — в смысле в жизни?

Я не спрашиваю. Я бы не знала, что сказать.

Всё, что я знаю, это то, что иногда я тоже это чувствую. Люди делают жизнь сложной. Даже те, кто нас любит, приносят с собой давление и обязательства, и я не исключение. Мы все виноваты в том, что усложняем чью-то жизнь.

Но он чувствует это слишком долго. И чувствует это острее, чем другие люди. Такое бывает.

Раздается приглушенный стук в дверь где-то вдалеке.

— Крисджен? — слышу я чей-то голос. — Ты дома?

Арасели. Кажется, она стучит в дверь спальни Лив.

Мейкон вздрагивает.

— Не надо... — говорит он. — Не позволяй ей увидеть меня.

— Я заперла дверь, — успокаиваю я его.

Я повышаю голос.

— Я здесь, — кричу я Арасели. — Скоро выйду.

Она замолкает, и я не трачу время на то, чтобы гадать, что она думает о том, почему мой голос доносится из душа Мейкона.

— Не торопись, — наконец говорит она, уже ближе. — Я занесла твою зарплату.

— Спасибо.

Через мгновение я слышу, как внизу закрывается дверь; наверное, мне стоило попросить ее передать Мариетт, что я опоздаю.

— Можешь сделать еще холоднее, пожалуйста? — просит он меня.

Я делаю. Закрываю глаза и чувствую, как он делает глубокий вдох. Вода льется мне на волосы, словно водопад.

— Так лучше, — говорит он.

Его плечи расслабляются. Я слезаю с него и сажусь рядом в ванне.

Наконец он снова открывает глаза.

— Не говори им.

Я хочу пообещать ему, что не скажу, но не уверена, что это будет правильно. Он быстро падает в бездну. Что, если он покончит с собой, а я буду жалеть, что не испробовала всё?

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — говорю я.

Это всё, что я знаю наверняка.

Слизав воду с губ, он выглядит так, словно собирается что-то сказать, но ему требуется несколько секунд, чтобы произнести слова.

— Я... — он делает вдох. — Я не знаю, почему я так себя чувствую. Раньше такого не было, — его тон становится немного тверже. — И именно это выбивает почву из-под ног, потому что ты не знаешь, как это исправить.

Я знаю, что волшебных слов не существует.

— Это просто черная туча, которая нависает над тобой и преследует по пятам, — говорит он мне, и я вижу, как в его глазах снова собираются слезы. — Если ты голоден, ты ешь. Если ранен, идешь к врачу. Если опаздываешь, едешь быстрее. У меня есть дом, здоровая семья, немного денег в банке, свой бизнес, средства, чтобы обеспечивать себя и тех, кто рядом, так почему я так себя чувствую? Как мне это остановить?

Устали бороться. Устали от проблем. Устали от того, что ничего никогда не меняется... Устали от денег. От людей. От самих себя. В тот день он говорил о себе.

— И в такие моменты, — продолжает он, — я точно понимаю, почему она не смогла продержаться до понедельника, когда могла бы пойти к другому врачу. Она не могла терпеть это чувство ни секундой больше. Она просто хотела, чтобы это прекратилось. С нее было хватит.

— Я хочу женщину. Хочу детей, — говорит он мне. — Я вижу ее в своей голове, Крисджен. Моего ребенка внутри нее, который будет точной ее копией, и я знаю это, когда смотрю ей в глаза в душе. Я хочу этого. Я хочу всего этого.

Он сглатывает, его кадык слегка дергается.

— Но именно поэтому она это сделала, — говорит он. — Теперь я знаю, почему моя мать это сделала. Она любила нас слишком сильно, чтобы позволить нам видеть ее слабой хотя бы на минуту дольше. Она перестала быть с нами задолго до того, как умерло ее тело, и просто больше не могла выносить осознание этого. Моя женщина где-то там, и я позволю ей найти другого мужчину, потому что меня убьет, когда я ее подведу. Я не хочу, чтобы она видела это. Я не хочу, чтобы кто-либо из них это видел, — слезы текут по его лицу, он крепко зажмуривается и отворачивается. — Просто уйди. Пожалуйста, просто уйди.

Я вытираю воду с глаз. Я ничего не скажу Арми или остальным. Пока. Он говорит, а это уже больше, чем пятнадцать минут назад.

— Моя бабушка по материнской линии тоже покончила с собой, — говорю я ему. — Таблетки. Примерно в то же время, что и твоя мама, если так подумать.

Именно тогда всё пошло наперекосяк у моей мамы и в браке моих родителей.

— Мне было всего десять, поэтому я мало что помню, — говорю я, — но я точно помню, что до этого семья была очень дружной. Моя мать и ее братья с сестрами виделись постоянно, вместе проводили праздники, их дети — мои двоюродные братья и сестры — все были лучшими друзьями. Мы были семьей.

Теперь он дышит ровно; холодная вода, к счастью, помогает.

— С тех пор мы почти не виделись, — рассказываю я ему. — Как бы ни было разбито ее сердце, как бы отчаянно она ни жаждала покоя от того, через что проходила, она была тем клеем, что нас связывал. Возможно, она думала так же, как и ты, как твоя мама — что она избавляет нас всех от боли. Избавляет от необходимости возиться с ней. Избавляет от сердечной боли из-за ее сердечной боли, но... ее жизнь была важнее, чем она думала, — я больше не плачу из-за этого, но трудно не представлять, какой была бы жизнь — какой была бы моя мама, — если бы бабушка знала, как сильно ее любили. — Наша семья развалилась после ее ухода. Она не была обузой или слабой. Она была так важна для нас.

Я смотрю на него.

— Никто не может сказать тебе, что ты обязан остаться, — я не могу сдержать катящиеся слезы. — Никто не знает, каково это, и ты живешь не только ради того, чтобы спасать всех остальных от них самих.

Мне требуется минута, чтобы успокоиться, потому что мне хочется кричать ему, что он должен остаться. Что мы будем без тебя делать? Ты должен о них заботиться.

Это всё, что удерживало его здесь до сих пор, и это больше не работает.

Я могу сказать лишь то, что знаю наверняка.

— Будут тяжелые дни, Мейкон. Будет еще больше таких дней, как этот. Когда будет по-настоящему больно просто встать на ноги. Смотреть людям в глаза.

Мне хочется прикоснуться к нему — к его руке, хоть к чему-нибудь, — но я сдерживаюсь.

— Но будут и такие дни, до которых никто не сможет дотянуться, — шепчу я. — Будут дни, когда ты будешь самым сильным человеком в комнате, и без тебя они бы не справились. Будут дети, и поездки на машине, и укрытия от ураганов с пивом и фильмами, и бои едой, и младенцы, и мороженое в кофейных кружках.

Его голова слегка поворачивается, и я вижу его глаза.

— И ранние утра в теплых постелях, — говорю я, — когда за окном льет дождь и звенят «музыки ветра», а ты обнимаешь ее, и эти чувства, которые ты испытываешь сейчас, кажутся такими далекими, и ты не можешь перестать ее целовать. Тебе понравится быть живым.

Он закрывает глаза, словно это воспоминание, и она реальна, и он хочет ее.

Я держу его за локоть с внутренней стороны, и наконец он опускает на меня взгляд. Его карие глаза блестят, белки покраснели, но, боже, в этот момент он выглядит моложе Трейса.

— Ненавижу, что ты видишь меня таким, — говорит он едва слышным шепотом.

Я слегка улыбаюсь и повторяю:

— Ты можешь позволить одному человеку увидеть тебя таким, — и прижимаюсь щекой к его плечу. — У меня стальные нервы.

Время идет, крошечный лучик солнца в комнате ползет по полу; я вытаскиваю его из душа и помогаю надеть джинсы. Зашториваю окна, включаю вентилятор, чтобы заглушить шум, переодеваюсь в одну из его футболок и спортивные штаны, а затем ложусь с ним на кровать. Обнимая подушку, я лежу лицом к нему, а он — ко мне; я наблюдаю за ним еще долго после того, как он засыпает. Парни возвращаются домой, детский смех вместе с запахом пиццы поднимается по лестнице и проникает сквозь дверь; я хочу, чтобы он поел, но не стану его будить. Ему нужно проспать целую неделю.

Шумит вода, время купания, дети в постели, комнату Мейкона никто не беспокоит; я снова просыпаюсь, переворачиваюсь и вижу, что уже начало двенадцатого ночи. В доме тихо. Я придвигаюсь ближе; тепло его тела вызывает легкое покалывание под моей кожей. Он спит, и я как можно тише выбираюсь из постели, покидая комнату.

Внизу все комнаты пусты, и когда я захожу на кухню, вижу только Арми, сидящего за столом в темноте. Он потягивает виски из стакана.

Я выдвигаю стул и сажусь, глядя на него, хотя он на меня не смотрит.

— Та история, которую ты мне рассказывал, — спрашиваю я, — о мужчине, который хотел заплатить вам с Мейконом, чтобы вы переспали с его женой...

Он не шевелится.

— Мейкон сделал это, да?

Арми крутит стакан по столу, его челюсть напрягается, пока он не отрывает от него взгляд.

— Ты не смог. Ты ушел, — говорю я. — А он остался.

То, что он ничего не говорит, само по себе является достаточным ответом.

Теперь всё обретает смысл.

— Вот почему он почти не появляется в Заливе, — в голове всё кружится. — Вот почему он никогда не ходил на игры Лив.

Я знала, что она пыталась делать вид, будто всё понимает, но это было не так. Да и как она могла? Она понятия не имела, какое дерьмо он носил в себе.

Арми делает глоток из стакана.

— Делать то, что должен, ради выживания — в этом нет никакого благородства, если твоя душа не может выжить вместе с тобой, — заявляет он. — Теперь Мейкон это знает.

Я встаю.

— У него не было выбора, Арми: ему пришлось стать способным на всё, — я смотрю на него сверху вниз. — И ты делал ставку именно на это с каждым шагом, который уводил тебя всё дальше от того дома, когда ты оставил его там одного.

22

Мейкон

Долгое время я радовался, что родился первым. Не потому, что статус старшего давал мне больше власти, или потому, что мне не приходилось делиться своими вещами и у меня всегда была своя комната, а потому, что я получил возможность уйти первым. Это был идеальный способ сказать «пошел ты» моему отцу, который считал, что раз я его сын, значит, я должен помогать ему растить детей, готовить еду, менять подгузники, стирать...

Как только мне исполнилось восемнадцать и я окончил школу, я свалил. Записался в армию и уехал подальше, почти не вспоминая о матери, потому что за годы, прошедшие под постоянной угрозой, нависшей над нашими головами, я перестал верить, что она когда-нибудь это сделает. Я этого не хотел. Просто я больше не мог там оставаться. Всё будет хорошо. Жизнь для нее становилась легче. Дети подрастали. Всё как-нибудь само образуется.

Однако шутка обернулась против меня. Пять лет спустя меня вызвали домой на похороны, а два месяца спустя — на еще одни. В двадцать три года я стал единственным опекуном и кормильцем четверых несовершеннолетних, а родители не оставили нам ничего, кроме этого дома.

Но я жалел о том, что вообще уехал. Не потому, что думал, будто мое присутствие принесло бы матери какую-то пользу, а потому, что бремя старшего легло на плечи Арми, когда я ушел. И он этого не заслуживал. Я уже тогда был зол, каждый день борясь с туманом в голове. А он добрый и спокойный, терпеливый и душевный. Он не заслуживал этого стресса. Он заслуживал брата, который бы его не бросил.

И он заслуживает Крисджен.

Я провожу пальцем по локону ее волос, спадающему на щеку и шею, кончик которого лежит на одной из моих подушек, и снова перевожу взгляд на ее закрытые глаза. Моя рука согнута под головой, я лежу лицом к ней, а она — ко мне; занавески развеваются от утреннего ветерка. Вчера вечером она открыла мои окна. Должно быть, сделала это, пока я спал, но свежий воздух — это приятно. В комнату врывается запах цветов и свежей земли, слышен шелест пальмовых ветвей на ветру.

Но я чувствую и ее запах. Этот аромат духов в ее шампуне и кокоса на ее губах, и мне хочется, чтобы она снова обняла меня, чтобы я мог закрыть глаза и притвориться, что солнце никогда не взойдет.

Он заслуживает ее. Хотя я не хочу говорить ей, чтобы она уходила.

И тут она моргает, ее глаза открываются всё шире, и я наблюдаю, как ее взгляд фокусируется, и она понимает, что я смотрю на нее.

Мы лежим так какое-то время, и я знаю, что она хочет спросить, всё ли со мной в порядке. Не нужно ли мне чего-нибудь. Но, к счастью, она этого не делает. Я так устал.

Приподнявшись, она проверяет время на телефоне и снова смотрит на меня.

— Мне нужно будить детей, — тихо говорит она.

Я молчу, пока она поворачивается, чтобы вылезти из кровати, но затем... она возвращается, наклоняется и оставляет поцелуй на моей щеке.

Весь адреналин в моем теле устремляется к этому единственному месту.

Она разворачивается, спрыгивает с кровати и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

Я сажусь; меня накрывает волна тошноты и головной боли. Смотрю в сторону и вижу, что она оставила мне стакан воды. Беру его, выпиваю залпом, спускаю ноги на пол и медленно встаю. Стены сужаются, и я не знаю, то ли это от того, что я ничего не ел с позавчерашнего дня, то ли от того, что проспал почти сутки, но я заставляю себя дойти до ванной. Снова наполняю стакан, выпиваю и наливаю еще, пью, пока жажда не отступает.

Однако тошнота подкатывает к горлу, и я бросаюсь к унитазу, извергая из себя всё, что только что выпил. В желудке нет еды, но меня рвет и рвет, пока не выходит всё до последней капли.

Я споласкиваю рот и опускаюсь на край ванны, пытаясь унять бурление в животе.

Дом начинает просыпаться. Смех. Дети. Скрип открывающихся и стук захлопывающихся дверей. Мне не хватает сестры в доме. Она бы держала всё это дерьмо под контролем.

Я смотрю в пол, пытаясь почувствовать ноги под собой. Пытаясь встать.

Вставай. Иди. Вставай.

Еще один день. Такой же, как вчера.

Встань. Не думай. Встань. Вставай. Работай. Не думай. Сделай дело. Почини что-нибудь. Построй что-нибудь. Машину. Мотоцикл. Сломанную ставню. Дверь на задний двор. Отключись. Двигайся.

Шевели, блядь, поршнями.

Еще один день. Такой же, как вчера.

Я не могу выйти из комнаты. Не могу заставить мышцы слушаться.

Крепко зажмуриваю глаза, чувствуя влагу под веками.

Я не хочу видеть людей. Не могу разговаривать. Не выношу разговоров. Такое чувство, будто все вокруг меня катаются на карусели, кружатся и смеются, а я теряю равновесие. Меня шатает. Я сейчас упаду.

Как они могут просто проживать свои дни и не чувствовать, насколько всё холодное? Я не могу просто делать вид, что мне не холодно.

Я тру лицо руками. О чем я, блядь, вообще говорю? Они не чувствуют этого, потому что не чувствуют. Потому что этого не происходит. Почему это чувствую я?

Блядь.

По лестнице плывет музыка. Танцевальная музыка Крисджен. Я представляю, как она танцует на кухне. Мое сердце бьется.

Я чувствую пол под ногами.

Встаю и стягиваю штаны для сна. Натягиваю джинсы и футболку, рывком открываю дверь спальни. Ни с кем не сталкиваюсь, спускаясь по лестнице, надеваю ботинки и выхожу через парадную дверь. Несколько секунд стою на улице, прежде чем повернуть налево, в сторону ресторана.

Открыв заднюю дверь, я вхожу в почти пустое заведение и нахожу Мариетт у кухонного стола. Она всегда приходит рано. Как и я, она предпочитает работать в тишине.

Она слышит меня и оборачивается с ножом для чистки овощей в руке. Затем расслабляется и возвращается к работе. Я сажусь на ящики рядом с морозилкой; в голове всё еще стучит.

Я люблю ее. Кровное родство или нет — она семья.

Она была мне матерью, когда мне это было нужно. Не тогда, когда мне было пять, десять или пятнадцать. А когда мне было двадцать три, двадцать семь и тридцать. Когда я понял, что жизнь становится только сложнее, и что мы все — лишь заготовки, которые дорабатываются до самой смерти.

Подойдя ко мне, она берет меня за подбородок, приподнимает его и осматривает мое лицо.

Вернувшись к столу, берет кружку и наливает чай из стоящего рядом чайника.

Несет его мне.

— Пей.

Я киваю, забирая кружку.

Пью медленно, но глотки становятся всё больше и больше, и, к счастью, желудок это принимает. Честно говоря, я никогда не любил чай, но тепло успокаивает.

Я ставлю пустую кружку, пока она нарезает овощи на день.

— Как часто ты думаешь об этом? — спрашивает она.

Когда я не отвечаю, она смотрит на меня, а я — на нее.

— Ты уже пробовал что-нибудь сделать? — настаивает она.

Я качаю головой, давая ей хотя бы это.

Если бы я что-то попробовал, меня бы здесь не было.

Она перекладывает нарезанный сельдерей в контейнер, закрывает крышкой, достает вымытую морковь из дуршлага и кладет на разделочную доску.

— Тебе стоит поговорить...

— Нет, — отрезаю я.

Я пару раз ходил к врачу, но прошлой ночью я сказал Крисджен больше, чем тому парню за три визита. Он был самодовольным и считал себя вправе указывать, и как только я совершил ошибку, упомянув о службе в армии, на этом всё и закончилось. Это стало для него простым и удобным объяснением всего, что со мной не так, хотя я признался, что чувствую себя скверно еще с детства.

Я знал, что есть и другая помощь — другие врачи, — но больше никогда об этом не думал. Я слишком занят, деньги слишком дороги, и никто в Заливе больше никогда бы мне не доверял, узнай они об этом. Особенно мужчины.

Поэтому я затолкал это поглубже. Я отключил мозг. В некоторые дни это даже не требовало усилий. Чувства приходили и уходили так же быстро.

Другие дни давались тяжело. А теперь, в последние месяцы, тяжело всегда. Шум бьет по ушам. Комнаты кажутся слишком тесными. Еда на вкус как песок.

— В последний раз, когда я видела твою маму, — говорит мне Мариетт, — она улыбалась и обнимала людей, она накрасилась и выглядела так хорошо, — она улыбается своим воспоминаниям, но затем улыбка меркнет. — Именно тогда мне стало страшно, потому что я поняла: она всё решила, — она режет морковь одну за другой. — Она была счастлива, потому что знала, что скоро всё закончится.

Меня здесь не было. Арми никогда мне об этом не рассказывал. А я никогда не спрашивал, какими были те дни перед концом.

— Моя голова — это чертова адская дыра всё время, — мои глаза горят от истощения. — Может, она думала, что станет обузой, если останется.

— И всё же никто не рад, что ее нет.

Люди могли бы обрадоваться, если бы не было меня. А может, и нет.

Может, Даллас и Трейс были бы счастливее, если бы не чувствовали себя обязанными оставаться. Может, Арми бы почувствовал, что у него есть своя собственная жизнь. Может, это я испортил Айрона.

— Ты всегда был другим, — задумчиво произносит Мариетт. — Даже в детстве ты был тише. Замыкался в себе. Обдумывал всё глубже, чем остальные. Чувствовал тьму и всегда замечал ее первым. Был слишком чувствителен к этому миру.

Она смотрит на меня сверху вниз.

— Но именно эта часть тебя и спасла нас. Мы всё еще здесь только благодаря тебе.

Я смотрю на свои колени, едва заметно качая головой.

— Мы с моей семьей можем оставаться здесь благодаря тебе, — продолжает она. — У людей есть еда в холодильнике, и они под защитой — благодаря тебе. Ты планировал, предвидел и выворачивал свой мозг наизнанку, просчитывая каждый следующий шаг, чтобы защитить то, что принадлежит нам. Ты слишком много думаешь и прячешься, так что никто толком тебя не знает. Это делает тебя пугающим и непредсказуемым. Никто не сможет сделать то, что делаешь ты. У Арми кишка тонка. Трейс и Айрон хотят другого, а Даллас хочет сжечь всё, что видит. Ты — тот, о ком мы знаем: он всегда будет здесь.

Я не могу на нее смотреть.

— Твои слабости — это твои сильные стороны, — говорит она мне. — Что бы я делала без тебя?

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как мышцы на руках напрягаются снова и снова.

Мариетт наливает немного супа в одноразовый контейнер и протягивает мне. Я беру его; тепло просачивается сквозь пластик к моей руке.

— Ешь, пока горячий, — приказывает она.

Я делаю глоток, затем еще один, съедаю кусочки курицы и лапшу, и чем больше ем, тем сильнее разгорается аппетит.

Я слегка улыбаюсь.

— Мне нравится твой суп, — шепчу я.

Она возвращается к работе.

— Это рецепт Крисджен, — говорит она. — Она готовит для тебя всю еду.

Мое тело согревается.

Я доедаю суп и возвращаюсь к дому; вижу, как Трейс выкатывает мусорные баки на дорогу, пока Даллас загружает пикап. Арми пристегивает Декса, чтобы отвезти к няне, а Марс выбегает из дома с обедом и рюкзаком.

И мне не пришлось ни на кого орать, чтобы всё это было сделано.

Арми останавливается и смотрит на меня. Я отворачиваюсь и иду к гаражу, открываю кран со шлангом. Стягиваю футболку, отбрасываю ее в сторону, наклоняюсь и подставляю затылок под струю ледяной воды.

Это помогает. Я стою так с минуту, пока не замерзаю настолько, что даже при желании не смог бы ни о чем думать, и чувствую, как под кожей закипает прилив энергии. Закрываю кран и снова натягиваю футболку.

Подхожу к пикапам в тот момент, когда они собираются садиться внутрь. Медлю секунду, но заставляю себя произнести:

— Я поеду с вами.

Арми замирает, так и не закрыв дверь. — А?

— Я возьму «Фокс Хилл» вместе с Трейсом.

Я направляюсь к другому пикапу, кивком приказывая Трейсу бросить мне ключи.

Он вздыхает, обходя машину со стороны пассажирской двери.

— Ну и как мне теперь бухать на работе? — ворчит он. — Дерьмо.

Арми бросает на меня долгий, последний взгляд, прежде чем завести двигатель. Он уезжает в сторону дома няни, а я собираюсь сесть за руль, но слышу музыку. Оглянувшись, замечаю Пейсли и Крисджен, которые прыгают у бассейна под какую-то песню Оливии Ньютон-Джон.

Розовый. Она напоминает мне вещи цвета фламинго. Водные пистолеты, домики на деревьях и свежескошенную траву. Я чувствую запах солнцезащитного крема, и всё это напоминает мне о детстве.

Рядом с ней как будто всегда лето.

Я сажусь в пикап, с нетерпением предвкушая поездку, потому что знаю: когда мы вернемся домой, она будет здесь.

Сегодня она спит в моей комнате.

Не навсегда.

Просто еще одну ночь.

23

Крисджен

Я выхожу на террасу с руками, полными тарелок, и толкаю дверь бедром. Ставлю блюда на пятнадцатый столик, забираю пустые стаканы с шестнадцатого и смотрю на дорогу, замечая Пейсли... катающуюся на велосипеде.

У меня отвисает челюсть. Что...?

Я чуть не роняю стаканы.

Она проносится мимо, сидя на чьем-то синем велосипеде, и пытается догнать группу других детей.

Я одновременно улыбаюсь и смеюсь; собираюсь позвать ее, но боюсь отвлечь и заставить упасть. Когда она научилась кататься на велосипеде?

Похоже, затянувшееся пребывание в Заливе идет ей на пользу. Мама уехала на неделю, поэтому даже не догадывается, что я отпустила Бейтмана в оплачиваемый отпуск, пока мы с парнями присматриваем за детьми. Марс не жалуется, а Пейсли уже готова переехать в дом Йегеров насовсем.

Я с улыбкой провожаю ее взглядом, направляясь обратно в ресторан, но тут слышу шум моторов за спиной и оглядываюсь. На парковку перед рестораном влетают два пикапа, занимая оставшиеся места. Арми, Даллас и Трейс выпрыгивают из кабин; я ищу глазами силуэт Мейкона, но не нахожу. Я думала, он сегодня снова поехал с ними.

Я бросаю взгляд на дом. Гараж закрыт.

Возвращаясь в ресторан, я крепче сжимаю стаканы, и тут замечаю его. Он облокотился на обеденную стойку и потягивает газировку из стакана, словно был здесь всё это время. Тревога, начавшая закрадываться в грудь и голову, испаряется.

Он стоит там, его серая футболка в пятнах смазки и грязи, а солнце за прошедшую неделю определенно сделало свое дело: его тело покрылось загаром, а к лицу вернулся цвет. Мешки под глазами никуда не делись, но по крайней мере он спит. Он смотрит на меня, и я дарю ему улыбку, на которую он не отвечает, но это нормально. Я уже достаточно хорошо умею читать по его глазам, чтобы понять, что день у него прошел хорошо.

Ему стало немного лучше с тех пор, как он начал чаще выходить из дома. Он отказался от моего предложения записать его к специалисту, чтобы поговорить, хотя я убеждала, что это можно сделать по телефону, и что разговоры — лучший способ справиться с этим. Но инстинкты Мейкона говорят ему, что он может полагаться только на себя. Тем не менее я буду продолжать попытки.

Трейс и Даллас проходят мимо, стягивая футболки, а Арми обнимает меня за талию, притягивая к себе.

— Скучала? — спрашивает он.

Я смеюсь, убирая руки с его груди.

— Ты весь мокрый.

Он наклоняется к моему уху:

— Убери свои столики, а потом иди в душ и помой меня.

Я закусываю уголок губы, а он ждет.

— Семнадцатый! Заказ готов!

Я вздрагиваю и отцепляю его руки.

— Спасена звонком, — дразнит он, пока я отхожу.

Я проскальзываю за стойку, наполняю стаканы и оставляю их там, забирая свой заказ. Не знаю, смотрит ли на меня Мейкон, но я почти не замечаю ничего, кроме того, что он стоит совсем рядом, пока я разношу тарелки и возвращаюсь за напитками.

Кто-то дотрагивается до моей руки:

— А можно мне рис и фасоль вместо этого?

Я киваю:

— Конечно.

Отношу напитки на столик на улице, возвращаюсь, забираю рис с фасолью и прохожу по залу, убирая посуду и принося салфетки.

Арми с парнями сидят за столиком в ожидании, люди что-то мне говорят, но я слишком рассеянна. Я чувствую взгляд Мейкона.

На моем животе, на волосах, спадающих на руки, на груди сквозь белую майку. На моем лице.

Погруженная в свои мысли, я оказываюсь на коленях у Арми прежде, чем успеваю понять, что происходит.

Он улыбается, крепко держа меня.

— Серьезно? — спрашиваю я.

Ему обязательно нужно, чтобы весь мир знал, что он возбужден.

Вбегает Пейсли:

— ¿Puedo tomar algo? (Можно мне чего-нибудь?)

— А?

— ¿Puedo tomar algo? — повторяет она.

Я в замешательстве смотрю на Арми.

Он тихо смеется, глядя на мою сестру.

— Да, ты можешь взять что-нибудь попить, — говорит он ей. — Иди на кухню и попроси Мариетт. Она нальет тебе сока.

Но я ловлю Пейсли за руку прежде, чем она успевает убежать.

— Ты учишь испанский?

— Жасмин говорит с нами только по-испански, — сообщает она мне.

— Traeme una limonada, — говорит ей Арми. (Захвати мне лимонад)

Она отдает ему честь:

— Bueno, — и убегает за стойку, на кухню. (Хорошо)

Сначала велосипед. Теперь новый язык.

— Серьезно? — снова говорю я. — Она проводит здесь меньше времени, чем я, и уже говорит на их языке?

— Дети как губки, — добавляет Трейс.

— Ты же не знаешь испанского.

— Разговоры — это вообще не мой конек, — дразнит он, и блеск в его глазах делает двойной смысл очевидным.

Арми и Даллас посмеиваются над его репликой, а я изо всех сил стараюсь не закатить глаза.

Бросив взгляд на Мейкона, замечаю пару женщин за стойкой; одна из них поворачивается к нему на стуле и улыбается. Он не улыбается в ответ, но разговаривает с ней. Кивает, выражение его лица спокойное, дыхание ровное. Умиротворенное.

— Что с ним происходит? — слышу я вопрос Арми.

Я с трудом отрываю взгляд.

Мне не нужно спрашивать, чтобы понять, что он говорит о Мейконе.

— А ты у него спрашивал?

Я не хочу обсуждать Мейкона за его спиной, хотя его семья должна быть в курсе.

Но он разговаривает со мной, и я не хочу это разрушить.

— Я имею в виду — между тобой и им, — уточняет Арми.

— Ничего, — я пожимаю плечами, отмахиваясь. — Ему просто нужно спать.

— Ты спала в его комнате всю неделю.

По рукам бегут мурашки от напоминания о том, как сильно я теперь жду окончания каждого дня. Как он просто смотрит на меня, и ему не нужно говорить, что он не хочет быть один, а я беру свою подушку и иду за ним.

Ничего не было, но я просыпаюсь в его объятиях.

Я смотрю, как он разговаривает с девушкой. Она что-то печатает в своем телефоне и протягивает ему. Он прячет его в карман.

Погодите... Это был его телефон. Что она печатала в его телефоне?

Он выгонит меня сегодня из своей постели?

— Мы просто спим, — бормочу я Арми. — И ничего больше.

— Он постоянно на тебя смотрит, — заявляет он. — И мне это не нравится.

Волоски на руках встают дыбом, когда я слышу ревность в его голосе.

Я снова поднимаю глаза и вижу, что Мейкон смотрит на меня. Девушка что-то говорит, но теперь он смотрит только на меня.

Я встаю и поворачиваюсь к парням.

— Готовы сделать заказ? — спрашиваю я, меняя тему. Я не знаю, что сказать Арми о Мейконе, но знаю, что мне потребуется больше двух секунд, чтобы в этом разобраться. Сейчас у меня нет времени на раздумья.

— Мы уже заказали, — говорит мне Даллас. — Возьмем навынос и пойдем в бар.

В бар...

Я моргаю, резко отворачиваюсь, хватаю чей-то пустой стакан и направляюсь к стойке.

Останавливаюсь рядом с Мейконом, тянусь через стойку и беру пистолет для газировки. Начинаю наполнять стакан.

— Не думаю, что тебе стоит сегодня пить, — говорю я как можно тише. — Или вступать в связи с женщинами прямо сейчас.

Он снова облокачивается на стойку, поднося стакан к губам. Его челюсть напрягается.

— В связи...

— Ты знаешь, о чем я.

На самом деле, я и сама не уверена, что имею в виду. Отношения или просто секс? Я задумываюсь на секунду, представляя его на свидании. Или как он ведет кого-то в постель. Мне не нравится ни то, ни другое.

Я пытаюсь смягчить тон:

— Я просто имею в виду, что мгновенное удовлетворение приносит больше вреда, чем пользы. Это как пластырь поверх реальной проблемы.

— Я не собирался ее трахать, Крисджен.

Мой живот слегка сжимается, как и каждый раз, когда он произносит мое имя.

— Во всяком случае, не сегодня, — добавляет он, поворачиваясь ко мне. — И в январе мне будет тридцать два. Мне не нужны советы по отношениям от подростка.

Я стискиваю зубы, в горле встает ком. В глазах начинает жечь.

От подростка? Вот как он меня видит?

Я забочусь о нем. Это вообще что-то для него значит?

— Просто, блядь, расслабься, — произносит он себе под нос. — Я не собираюсь вешаться сегодня.

Грудь сжимается, лицо искажается, и я не хочу, чтобы он это видел. Я срываюсь с места и почти бегом направляюсь на кухню, прячусь за посудомоечной машиной и впиваюсь руками в прохладную сталь столешницы. Мариетт и парни работают спереди, не обращая внимания.

Мейкон врывается в мой укромный уголок, и я резко оборачиваюсь, оказываясь лицом к нему.

— Не смей, блядь, так делать, — говорит он. — Злишься? Тогда ударь меня. Я не из стекла сделан. Можешь меня ударить!

Я вижу поваров в узкий просвет между духовками: они поглядывают в нашу сторону, но Мейкону, похоже, плевать, кто нас слышит.

— Я не хочу тебя бить, — говорю я.

Он сокращает расстояние между нами, и я с шумом втягиваю воздух, когда он хватает меня подмышки и усаживает на столешницу. Придвигается вплотную, упираясь одной рукой в микроволновку за моей головой.

— Хочешь заботиться обо мне? — дразнит он. — Приносить мне суп и позволять плакать у тебя на плече, как какому-то слабаку, а не мужчине?

— Это не делает тебя меньшим мужчиной! — кричу я полушепотом. — Я просто не хочу...

Я замолкаю. Не знаю, как это сказать.

— Я не хочу...

— Чего? — рявкает он.

— Я не... я... — заикаюсь я.

— Чего? — он скалит зубы, отстраняясь от меня. — Я не знаю, как это делать. Чего ты от меня хочешь?

— Я просто не хочу, чтобы ты уходил, — выпаливаю я.

Он пытается вести себя так, как, по его мнению, ведут себя нормальные люди. Выпивка, работа, секс — потому что он всё еще не может позволить им узнать, что ему больно.

— Я не хочу, чтобы ты делал то, чего не хочешь, — я заглядываю ему в глаза. — Ты не хочешь ее. Ты не хочешь всю ночь кувыркаться с кем-то в этом баре.

Может, лет десять назад, но не сейчас.

Он снова придвигается ко мне; на его лице читается боль.

— Ты не знаешь, чего я хочу, — шепчет он, с трудом сглатывая. — Крисджен, я не могу сказать тебе о тех вещах, о которых иногда думаю.

Мой подбородок дрожит. Мне страшно.

Но я его знаю.

Взяв его за затылок, я притягиваю его к себе; его глаза опущены, он отказывается смотреть на меня.

— Есть так много людей, которых я не вижу, — говорю я ему. — Мои мама и папа. Майло. Трейс. Как бы я ни старалась притормозить и увидеть их, я не могу, — я беру тряпку с сушилки, подставляю под холодную воду и выжимаю. — Я постоянно тянусь к чему-то, что, как я знаю, должно быть там, но не могу ухватить. Словно они нереальны. Ничем не отличаются от любого незнакомца, проходящего мимо, и я просто иду дальше.

Я прикладываю ледяную тряпку к его затылку, чувствуя, как он с шумом выдыхает.

— Но я вижу тебя. Даже когда закрываю глаза, я вижу тебя.

Он поднимает на меня взгляд, а я киваю в сторону ресторана и Залива за нами:

— Ты заботишься о них, — говорю я ему. — А я забочусь о тебе. Конец истории.

Он несколько секунд не отводит взгляда, затем наконец закрывает глаза и подается вперед. Снова упирается одной рукой в микроволновку позади меня, а другой — в столешницу сбоку, и почти касается моего носа своим. Его теплое дыхание овеивает мои губы.

Я прижимаю тряпку к его коже, а другой рукой провожу по его шее и лицу.

И всё остальное в мире затихает, пока он льнет к моим рукам. Всё, что я вижу, — это он, и всё, что он видит, — это я.

— Пока не появится кто-то другой... — говорю я ему.

Он кивает.

24

Мейкон

Арми захочет вернуть ее. Он помалкивал о том, что она спит в моей комнате, потому что знает: со мной что-то происходит, но он всё еще хочет ее. И заботится о том, чтобы я видел каждый раз, когда она позволяет ему прикоснуться к себе.

Я с шумом выдыхаю, опуская голову под горячие струи душа. Аромат свечи, горящей на раковине, заполняет ванную, смешиваясь с запахом магнолий, влетающим в окно над моей головой. В памяти всплывает картинка: я мчусь на своем первом мотоцикле по побережью, солнце слепит глаза. Девушки в купальниках на пляже. Красный парус далеко в море.

Я и забыл об этом.

Но этот запах напомнил. Не знаю почему.

Это был хороший день. Кажется, мне было семнадцать. Свобода.

Крисджен говорит, что ей просто нравится свет огня, но я знаю, что ароматы вроде эвкалипта люди используют для снятия стресса, и она делает это ради меня. Она жжет и другие свечи, которые пахнут мятой и цитрусами, часто включает музыку и держит окна открытыми, чтобы свежий воздух гулял по дому. Вся эта чушь с ароматерапией — словно это может меня починить, но...

Это пробуждает воспоминания, и все они приятные. В любой момент я могу почувствовать себя двенадцатилетним, крадущимся с Арми и Айроном в полночь, чтобы полазать по деревьям.

И в доме правда стало лучше. Он снова дышит. Мне нравится возвращаться домой, и даже мои братья кажутся счастливее. Они берут дела на себя — Трейс наконец-то убрал газонокосилку, — но я не знаю, рад ли я тому, что они активизировались. Они делают это, потому что волнуются за меня.

Я не хочу, чтобы они вели себя так, будто я не сильный.

Я вдыхаю аромат, втягивая его снова и снова; воспоминание о том дне на солнце, у моря, когда я мчался сквозь ветер. Отличный летний день.

Сжав ручку душа, я готовлюсь и резко поворачиваю ее вправо. Задерживаю дыхание — требуется всего пара секунд, чтобы вода сменилась с горячей на ледяную. Подставив шею под струю, позволяю ледяной воде покрыть спину, а затем поднимаю голову, окатывая лицо. Выдыхаю, в голове проясняется. Боже, как же это помогает. Теперь я делаю так каждый раз, когда принимаю душ.

Она умная. И да, мне нравятся ее нелепые свечи.

Я упираюсь руками в стену, позволяя воде стекать по груди. Мне нравится ее девчачья музыка, и то, как она поет Дексу, и то, как ее тело выглядит в моих спортивных штанах. И то, как ее ступни свернулись калачиком у моих ног, когда я проснулся сегодня утром.

Опускаю взгляд и вижу, что мой член твердый.

Я бью рукой по крану, перекрывая воду, и хватаю полотенце. Быстро вытеревшись, одеваюсь: натягиваю джинсы и достаю футболку. Перекидываю ее через плечо, вытирая волосы. Пересекая комнату, останавливаюсь и смотрю на кровать: простыни смяты, на подушках всё еще видны вмятины от наших голов.

Медлю лишь мгновение. Подхожу, натягиваю постельное белье, разглаживая его, и взбиваю подушки. Не по-армейски, но лучше, чем вчера.

Делаю глубокий вдох. Окей.

Спускаясь по лестнице, я останавливаюсь на полпути, оглядываясь и прислушиваясь. В доме тихо.

Ни звука.

Продолжаю спускаться, по пути проверяя время на напольных часах в холле. Десять минут восьмого.

Обычно в это время они еще не уходят.

Захожу на кухню и вижу, как Крисджен достает сковороду из духовки.

Волоски на руках встают дыбом, и я не уверен, то ли от запаха стейка, то ли от того, что смотрю на нее.

Она улыбается мне, берет щипцы и перекладывает рибай на тарелку.

Я наливаю чашку кофе.

— Где все?

Она вздыхает.

— Они в спешке уходили, когда я встала, — говорит она. — Позже обещают дождь, поэтому они хотели закончить все дела до его начала.

Они хотели закончить все дела...

Иисусе, блядь, Христе. Они что, все пытаются заставить меня гордиться ими или типа того?

Она протягивает мне тарелку, и я смотрю на нее, отвечая:

— Я не...

Но потом останавливаюсь, закрыв рот. Глядя на мясо и растекающийся вокруг него сок, я заставляю себя отпустить ситуацию. Последовать ее примеру.

— Спасибо, — шепчу я.

Она ничего не говорит, просто возвращается к посуде; я несу еду к столу и сажусь, пока она кладет нож и вилку рядом с тарелкой.

Я втыкаю вилку в стейк, и мой желудок урчит от того, каким нежным кажется мясо. Во рту скапливается слюна.

Я откусываю кусочек; от вкуса и легкой корочки я почти, блядь, стону. Иисусе. Торопливо отрезаю еще один кусок, пока жую и глотаю первый.

Она ставит передо мной стакан и собирается уйти, но я зову ее обратно.

— Можешь перелить это в кофейную кружку или во что-то еще? Я не могу позволить людям видеть, как я пью розовый смузи.

Она фыркает, пытаясь сдержать смех, берет стакан и несет его обратно на кухню. Достает кружку и переливает фруктовый напиток.

Я откусываю еще кусок и запихиваю в рот следующий, пока она исчезает в кладовой. Выпиваю половину смузи залпом; ветерок колышет занавески рядом со мной.

Беру еще кусочек и, подняв глаза, вижу Арми — полураздетого и застывшего в проходе между кухней и гостиной.

Я сглатываю.

— Ты всё еще здесь?

Он открывает рот, затем закрывает, бросив взгляд в сторону кладовой, где Крисджен перебирает банки и коробки.

— Ухожу через пару минут, — говорит он.

Я отрезаю последний кусок мяса, пульс в шее учащается. Он надеялся застать ее одну. Сегодня она не работает, поэтому он остался, чтобы потрахаться.

— Я думал, ты едешь на пристань, — говорит он.

— Так и есть.

Выходит Крисджен, неся несколько банок, и ставит их на столешницу.

— Приве-ет, — напевает она Арми.

Он смотрит на нее.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

Она снова ныряет в кладовую, а я проглатываю последний кусок.

— Сегодня она едет со мной, — говорю я, не подумав. — Эймсу понравится смотреть на что-то красивое.

Я встаю, отношу тарелку в раковину, а затем беру напиток. Я не хочу, чтобы она оставалась дома без меня, и у меня нет времени размышлять, почему. Подумаю об этом позже.

Подхожу к нему.

— Ты ел? — спрашиваю я.

Он качает головой.

Я протягиваю ему смузи.

— Допей это. Она подмешивает туда кейл или еще какое-то дерьмо и думает, что я не замечаю.

Он берет кружку, на его губах мелькает тень улыбки.

Он должен был бы сразиться со мной за ее внимание. У него есть на это полное право, но я рад, что он почти никогда не перечит. Было время, которое длилось гораздо дольше, чем следовало, когда мне просто нужен был один человек, который делал бы то, что я ему говорю. Один человек, о котором я знал: он всё выполнит.

Арми — это самые долгие отношения, которые у меня когда-либо были. И я знаю, что у него в долгу.

Завтра я верну ее. Только еще одну ночь.

Я натягиваю футболку, беру ключи, захожу в гараж и сдергиваю брезент со своего мотоцикла.

Два часа спустя мы подъезжаем к пристани.

Она снимает шлем и откидывает голову назад, ее волосы рассыпаются по плечам, как покрывало. С огромной улыбкой на лице она хихикает:

— Всегда мечтала это сделать.

Я никак не реагирую, но внутри улыбаюсь шире, чем готов признать. Она такая невинная. В этом есть что-то милое, чистое и трогательное, и почему-то немного раздражающее тоже. Хотел бы я, чтобы хоть что-нибудь делало меня таким же счастливым, как ее — разыгрывать сценку из рекламы шампуня.

Я забираю ее шлем, вешаю на руль и расстегиваю свою кожаную куртку.

— У нас, наверное, хватит запчастей, чтобы собрать еще один байк, — говорю я. — Если хочешь научиться водить.

— Нет, — тут же отвечает она, обходя мотоцикл и подходя ко мне. — Мне нравится ездить с тобой.

Я сжимаю челюсти, пытаясь скрыть то, что мне вдруг стало трудно дышать. Она стоит рядом со мной в коротком, обтягивающем белом платье, которое держится на одной бретельке на левом плече, оставляя второе открытым; ее губы накрашены розовым.

Она берет меня под руку с внутренней стороны и смотрит на меня. У меня всё ноет.

Я веду ее по причалу; рыбацкие лодки покачиваются на волнах, а вдалеке стоят на якоре яхты. Свет тускнеет, когда облако закрывает солнце, и я вижу, как Гарретт Эймс сходит с палубы своей пятидесятисемифутовой моторной яхты и направляется к нам, пряча телефон в нагрудный карман.

— Честно говоря, я ожидал другого, — говорит он. — Арми, кажется?

Его голубые глаза блестят так, словно я его очень забавляю.

— Мисс Конрой, — он переводит внимание на Крисджен. — Вы выросли.

Он окидывает ее взглядом с ног до головы, а я снимаю ее руку со своего предплечья и беру ее ладонь в свою.

Джером Уотсон подходит сзади него, и я чувствую, как пальцы Крисджен сжимают мои.

— Нам стоит присесть, — говорит Эймс, указывая на ресторан наверху по лестнице. Посетители сидят вдоль панорамных окон за столиками с льняными скатертями, которые вызывают у меня дискомфорт.

— Нет, — отвечаю я.

Эймс изучает меня взглядом.

— Встреча на доках и всё такое — это выглядит подозрительно.

— Моя лодка, — я указываю на сорокачетырехфутовый катер с каютой справа от нас. — Ничего выдающегося, но мы могли бы немного отплыть. Подальше от чужих глаз.

— Чтобы через неделю мое тело нашли выброшенным на берег? — парирует он.

Я склоняю голову набок:

— Я пришел сюда не с армией. А всего лишь с одной маленькой девочкой.

Я знаю, что она далеко не маленькая девочка, но Гарретт Эймс считает всех женщин глухими, тупыми и слепыми. Уверен, что для него она не имеет никакого значения.

Но всё же Крисджен дразнит:

— Вы хотите сказать, что я не знаю, как справиться с одним мужчиной? Я могу справиться с множеством мужчин.

Я смеюсь, удивляя самого себя. Взгляд Джерома мечется от нее ко мне, и я сжимаю ее руку.

— Я знаю, насколько ты смертоносна, — говорю я ей.

Стерев улыбку с лица, я фокусируюсь на Эймсе.

— Вы хотите двести акров, — говорю я, переходя к делу. Я не хочу находиться здесь дольше, чем необходимо.

— Плюс-минус, — отвечает он. — В обмен вы получаете одобрение городского совета на ваши разрешения. И вдобавок право на заключение контракта на строительство.

Всё это я мог бы получить в любой момент, когда бы захотел. В Саноа-Бэй появятся улицы. Нормальные асфальтированные улицы. Наконец-то.

Но я предпочитаю ни на кого не давить в этом вопросе, поэтому позволю ему думать, что он может достать для меня то, чего я сам достать не могу.

— Зачем вам эти земли? — спрашиваю я.

— Под поле солнечных батарей. А вам зачем разрешения?

— Инфраструктура.

Он одаривает меня одной из тех улыбок, которые говорят «благослови тебя господь». — Это всё равно что заправлять постель в горящем доме, не так ли?

Я скрежещу зубами. Они несут эту чушь годами. А мы всё еще здесь. Я не отдал землю. Не отдал ни единого акра.

Джером делает шаг вперед, разглядывая меня:

— Союз с Коллинзами, возможно, и даст тебе немного передышки, но союз с ней... — он указывает на Крисджен. — Не даст тебе ничего с Конроями.

Я почти шепчу.

— Не поэтому она нам нравится, — дразню я.

Моя сестра встречается с Клэй, и отец Клэй щедро предлагал помощь и дергал за нужные ниточки, но я никогда об этом не просил. И хотя я ценю всё, что делает мою жизнь проще, я бы прекрасно справился и сам.

Гарретт Эймс не отрывает от меня взгляда, и я знаю, что он собирается пригрозить мне или скорректировать мою реальность так, словно я не понимаю, что всё, что у меня есть, станет его, если я однажды просто исчезну.

Но прежде, чем кто-либо успевает что-то сказать, подает голос Крисджен:

— Разве штат не предлагает налоговые льготы за землю, выделенную под солнечную энергию?

Да, но... И тут я понимаю, к чему она клонит.

— Верно, — я смотрю на Эймса. — Акр — это примерно... сорок три тысячи квадратных футов. Это равно более чем четыремстам киловаттам солнечных панелей, умноженным на двести акров. Речь идет о проекте коммунального масштаба.

— Вы могли бы просто арендовать землю вместо этого, — щебечет Крисджен, так невинно. — В конечном итоге это принесло бы вам больше денег, чем заплатят они.

Я улыбаюсь:

— Очень верно.

Глаза Эймса жестко впиваются в нее, затем он делает шаг ко мне.

— Меня интересует только то, чем я могу владеть. Мне не нужен арендодатель, — цедит он. — У тебя есть то, что нужно мне. У меня есть то, что нужно тебе. Подумай об этом. У тебя есть неделя. А потом я перестану делать вид, что ты вообще имеешь какое-то значение во всём этом.

Впервые за долгое время я чувствую силу в своих руках. Под кожей пульсируют огонь и жар, и я надеюсь, что он попытается.

Он делает последний шаг ко мне, понижая голос:

— И я знаю, что Даллас любил трахать моего сына, — говорит он мне.

Крисджен резко переводит взгляд на меня.

— Каллума? — бормочет она.

Ага. Каллума Эймса. Ее одноклассника и высокомерного, хищного куска дерьма.

Однако я не отвечаю вслух. Не мое дело выставлять напоказ личную жизнь Далласа. Я просто рад, что это продлилось всего месяц, и что Гарретт Эймс хочет, чтобы об этом никто не знал, не меньше моего.

Каллум, его типичный американский сынок-студент и придурок, хотел, чтобы все думали, будто он спит с девчонками, но на самом деле он хотел моего брата.

Но Далласу тоже было всего семнадцать, когда он связался с Каллумом. Не знаю, смог бы я вытащить его из этого, если бы отец Каллума решил принять меры.

К счастью, Каллум уехал в колледж, и я надеюсь, что он никогда не вернется. А если и вернется, то ничем хорошим это не кончится. Он был не в восторге, когда мой брат всё закончил.

— Если они когда-нибудь снова прикоснутся друг к другу, — предупреждает Эймс, — в Залив наведаются люди, которым платят наличными и которые знают, как заставить исчезнуть даже кости. А следом за ними приедут бульдозеры. Знаешь, что лучше двухсот акров? Две тысячи.

Он отступает, повторяя еще раз:

— У тебя есть неделя.

Он разворачивается и направляется к лестнице, Джером медленно следует за ним.

— Вам не выжить, — говорит он нам. — Это знают все, кроме вас.

Он отворачивается, и они оба поднимаются по лестнице в ресторан.

Всё еще держа Крисджен за руку, я твердым шагом иду обратно к мотоциклу.

Я хочу, чтобы он подавился каждой песчинкой в Заливе.

И я хочу этого прямо сейчас. Я не могу воевать с этим парнем еще десять лет.

Мы удерживали землю, но ничего не становится лучше, а должно, иначе я вообще не понимаю, ради чего всё это было.

Мне нужно что-то менять.

— Поле солнечных батарей? — спрашивает Крисджен.

— Да, это чушь собачья.

Такие люди, как он, владеют нефтяными вышками, а не экологически чистой энергией. Эта земля нужна ему для чего-то другого.

Мы подходим к мотоциклу, и я протягиваю ей шлем.

— Ты мог бы получить разрешения в два счета, — она держит шлем одной рукой, закручивая волосы, чтобы они поместились внутрь. — У тебя все люди у власти на крючке.

Откуда она это знает? Кто-то рассказал ей про камеры?

Тем не менее...

— Но они не все об этом знают, — указываю я. — Когда узнают...

— Они станут более агрессивными.

— Именно. Они не будут сидеть и ждать, пока я нанесу удар.

В ее глазах вспыхивает тревога.

— Они убьют тебя?

Я не отвечаю, просто сажусь на байк.

— Не позволяй им, — говорит она.

Не позволяй им?

— Думаешь, я бы...

— Ты знаешь, о чем я.

Я замираю, глядя на нее. « Не облегчай им задачу », — имеет в виду она. Словно я ищу смерти.

— Я знаю, о чем ты, — говорю я ей, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко.

Начинает накрапывать дождь; капли падают на ее кожу и белое платье, заставляя их почти искриться.

Я слабо улыбаюсь ей:

— Ты выглядишь красивой.

Она надевает шлем, застегивает его, а затем слегка приподнимает платье, ровно настолько, чтобы забраться на сиденье позади меня.

Она крепко обхватывает меня руками.

— Не волнуйся, Крисджен, — я завожу мотоцикл. — Такие люди не станут моим концом.

Я убираю подножку, оглядываясь через плечо:

— А ты отныне не покидаешь Залив без сопровождения, — требую я. — Теперь ты мишень, как и все мы, и неизвестно, что они могут сделать.

— Ты позволяешь Лив, Клэй и Арасели приходить и уходить, когда им вздумается.

Блядь.

— Ты думаешь, я не могу постоять за себя, — продолжает она. — Я могу, когда захочу.

Но я не собираюсь об этом спорить:

— Ты не покидаешь Залив без мужчины.

Дождь усиливается, капли всё быстрее летят к земле; я откидываю голову назад, чувствуя прохладную воду и прекрасную, желанную тяжесть ее тела, прижавшегося к моему.

Как якорь.

— Ты не против, если мы просто немного покатаемся? — спрашиваю я ее. — Под дождем?

Она промокнет до нитки, но почему-то я знаю, что именно это ей и нравится.

И, верная себе, она отвечает:

— Всю ночь, если хочешь.

Я трогаюсь с места, и впервые за долгое время мне не хочется быть нигде в другом месте.

25

Крисджен

Он заезжает в гараж и жмет на тормоза. Мое тело вжимается в него; я крепко держусь за его спину, и улыбка не сходит с моего лица с того самого момента, как мы покинули причал.

Он глушит мотор, и я в последний раз наслаждаюсь ощущением его тела в своих объятиях, прежде чем отпустить. Спрыгиваю с байка, расстегиваю шлем и съеживаюсь, со смехом глядя, как с нас обоих стекает вода. Мы промокли до нитки.

Он идет впереди вверх по ступенькам, нажимает кнопку, чтобы закрыть ворота гаража, и мои зубы стучат, когда мы вваливаемся в темную кухню.

Я бросаюсь к кухонному островку, достаю из ящика чистое кухонное полотенце и выжимаю им воду из волос. Из гостиной не пробивается ни лучика света, дом вокруг нас погружен в тишину.

Сбрасываю туфли и прижимаю полотенце к груди.

— А где все?

Он стягивает куртку и вешает ее на спинку стула.

— Где-то поблизости, уверен.

Он поднимает руки, стягивая с себя футболку, и я заглядываюсь на его подтянутый, загорелый живот, на игру рельефных мышц и ребра, проступающие сквозь кожу.

Через мгновение он оказывается передо мной, забирает полотенце и вытирает лицо и шею.

— Почему ты не сказала, что замерзла? — спрашивает он.

Я забираю полотенце обратно, словно оно может заменить мне плед, и со смешком выдыхаю:

— Я не хотела, чтобы ты останавливался.

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Да, я тоже.

Это было здорово. Мы объездили всё. Проехали сотню миль вдоль побережья, провели в пути весь день, заезжая в жилые районы и оживленные торговые кварталы у берега. То под дождем, то на солнце, пока не развернулись и не попали под настоящий ливень на обратном пути. Я чуть было не попросила его ехать дальше. Я никогда не была на мысе Канаверал. Мы могли бы снять номер. Ему стоит иногда выбираться из города хотя бы на ночь.

— Твои брат и сестра здесь?

— Сегодня они у бабушки с дедушкой, — я кладу полотенце на стол. — Ты голоден?

Когда он не отвечает, я поднимаю глаза. Он смотрит на меня сверху вниз, и его теплый взгляд прожигает меня насквозь.

Я не моргаю. В доме так тихо.

Мне холодно. Я хочу снять платье.

— Тебе нужно принять горячий душ, — говорит он чуть громче шепота.

На мгновение появляется ощущение, будто невидимая нить тянет меня к нему, а его ко мне. Он сейчас до меня дотронется. Он ведь никогда не воспринимал меня как ребенка, правда? Я не слишком молода для него.

Но он берет свою мокрую футболку и уходит, и легкая боль внизу живота кажется почти незаметной по сравнению с холодом, пронизывающим всё остальное тело.

Господи, да что со мной не так?

Мы могли бы снять номер? Неужели я правда об этом подумала после всего, через что он сейчас проходит?

Я поднимаюсь наверх и вижу, как он закрывает свою дверь в тот самый момент, когда я ныряю в комнату Лив. Бросаю платье на пол и стягиваю мокрое белье. Натянув черную укороченную футболку и шорты для сна, я поднимаю платье и иду в ванную.

Перекинув его через штангу для шторки, чтобы оно высохло, я беру с полки расческу и начинаю распутывать мокрые пряди, одновременно высушивая их феном.

По ногам бегут мурашки, мне всё еще холодно. Температура весь день держалась в районе семидесяти градусов по Фаренгейту [около 21°C], но прибавьте к этому дождь, ветер и минимум одежды — и я прочувствовала это куда сильнее Мейкона, на котором хотя бы были джинсы и куртка.

Но мне кажется, ему сегодня понравилось. Он просто ехал и ехал, время от времени оглядываясь и наслаждаясь видом, как и я. Трейс редко катал меня на байке. Он предпочитал ездить один.

А Даллас пытался меня напугать, гоня на бешеной скорости и проверяя меня на прочность по пути на «Баг Джем».

У Арми есть байк? У Айрона есть. Это единственное, на чем он ездит.

Они не банда, но в каком-то смысле всё же банда. Надо будет в шутку заказать им всем нашивки на куртки. Эта мысль вызывает у меня улыбку.

Но тут входит Мейкон, улыбка сползает с моего лица; я досушиваю волосы и выключаю фен.

Кладу его на место и расчесываю волосы, пока он подходит к раковине и мочит зубную щетку. Я бросаю на него взгляд, опуская глаза на его спальные штаны, а затем снова отворачиваюсь. Убираю расческу и готовлю свою собственную зубную щетку.

Комната наполняется звуками чистки зубов и шумом воды, но он быстро заканчивает и споласкивает рот.

— Я же сказал тебе согреться, — говорит он, промывая щетку. Я сплевываю.

— Я устала, — отвечаю я тихим голосом.

Я споласкиваю рот, а он ставит свою щетку обратно в стаканчик.

— Бери свою подушку.

Я наблюдаю за ним в зеркало, пока он выходит у меня из-за спины. Не знаю, когда это вошло в привычку — что я всё время сплю с ним, — но теперь сон — мое любимое занятие.

Вытираю рот тыльной стороной ладони и выхожу, выключая свет. Нырнув в комнату Лив, беру свою подушку.

Но тут в памяти всплывают его слова из того дня в душе. Моя женщина где-то там...

Я часто об этом думаю. О том, как он чего-то хочет и отказывается это брать, потому что считает, что порочный круг должен закончиться на нем.

Но он хочет, чтобы я была в его постели, потому что помнит, как приятно ощущать тепло. Он не хочет быть один.

И я позволю ей найти другого мужчину...

Я бросаю подушку обратно на кровать и стягиваю футболку через голову. Спускаю шорты по ногам, снова беру подушку и прижимаю ее к голой груди. Оставшись в одних трусиках, я пытаюсь замедлить дыхание, глядя на его комнату сквозь волосы, упавшие на левый глаз, пока пересекаю коридор.

Шагнув внутрь, я наблюдаю, как он стоит у прикроватной тумбочки спиной ко мне, устанавливая будильник.

На секунду я почти теряю дар речи.

— Ты... ты теплый, — говорю я тихим голосом.

Он поворачивается, его взгляд падает на подушку, прикрывающую мою голую кожу.

— Правда? — я сглатываю. — Как душ?

Он может меня согреть. Мое сердце гулко стучит в ушах.

Легкая складка между его бровями становится глубже, и я не уверена, что это значит. Не похоже, чтобы ему нравилось то, что он видит.

— А ты смелая, — произносит он, выгибая бровь. — Для подростка.

Ага. Он взбешен. Думает, я с ним нянчусь. Жалею его.

Я резко разворачиваюсь, чтобы уйти, но как только берусь за ручку двери, он оказывается у меня за спиной и захлопывает ее.

— Последняя Святая в моей постели отделалась без наказания.

Клэй. Я тяжело дышу.

Мы проникли в их дом прошлой весной, и она легла на его кровать, пока Каллум Эймс ее фотографировал.

Ради шутки.

Она, конечно, была полностью одета. И Мейкона здесь не было.

Я облизываю губы.

— Я хочу, чтобы мне никогда не приходилось покидать твою постель, — шепчу я. — И я хочу, чтобы ты удалил номер той женщины из своего телефона.

Его пальцы играют с прядями моих волос на спине.

— Хочешь делать для меня то, что хочет делать она?

Я киваю.

Тяжелый выдох обжигает мне ухо; он приподнимает меня, прижимая спиной к своему телу, и утыкается лицом мне в шею. Я роняю подушку, со стоном запрокидываю голову, закрываю глаза и тянусь рукой назад, чтобы коснуться его лица.

— Мейкон...

Его руки скользят вверх по моему телу, накрывая грудь, и я приподнимаюсь на цыпочках, стараясь сохранить контакт, пока его губы блуждают по моей шее — касаясь, скользя, покусывая, обдавая дыханием...

Он выпрямляется, поднимая меня за собой, так что мои ноги отрываются от пола.

— Как в тебе столько власти? — рычит он, скользя рукой вниз по передней части моих трусиков. — Черт бы тебя побрал, ты делаешь только хуже.

Я улыбаюсь. Кожа горит изнутри, и мне кажется, что всё тело вибрирует.

— Знаю, — стону я.

Его губы покидают мою шею, и я ловлю их своими, перекрывая ему дыхание.

Развернувшись в его руках, я позволяю ему скользнуть ладонями под резинку белья на спине; он сжимает мои ягодицы и вжимает меня в себя. Его твердая плоть упирается в меня, и низ живота заливает жаром.

Я забираюсь к нему на руки, обхватывая его тело ногами. Держусь за его затылок и замираю совсем близко, почти касаясь его носа своим.

— Жаль, что в ту ночь на твоей кровати была не я. Что бы ты сделал, если бы поймал меня?

Он тянется за мою спину, и я слышу щелчок замка.

— Всыпал бы тебе по первое число, как ты того заслуживала, — выдыхает он.

Мое сердце делает кульбит в груди, и мне безумно нравится скрытый смысл этих слов. Жаль, что на его кровати была не я. Жаль, что я не умела слушать свои инстинкты, потому что с самого начала я заметила именно его. В тот первый раз, когда я увидела его вблизи в гараже во время «охоты за мусором». В тот первый раз — когда все остальные были напуганы — я всё время думала о том, какой он умный. Что он не какой-то безжалостный никто, который мыслит мелко и просто любит доставлять неприятности. Всё то время, пока он держал Клэй в своих когтях, я думала о том, что он сильнее всех, кого я когда-либо знала.

Он приподнимает меня еще выше за бедра, глядя на меня снизу вверх.

— Ты жалеешь меня? — спрашивает он. — Скажи мне, что дело не в этом.

Я держу его за лицо, заглядывая в эти шоколадные глаза.

— Скажи, что ты этого хочешь, — умоляет он.

— Я так сильно хотела этого в ту ночь в гараже, — заявляю я. — Хотела, чтобы ты уложил меня на заднее сиденье и делал это медленно, снова и снова, — мой голос становится тверже. — И я не хочу, чтобы тебя трогал кто-то другой.

Я знаю, что женщина, с которой он разговаривал вчера у Мариетт, не имеет особого значения, но она крутится рядом и доступна, если ему это понадобится.

Мне это не нравится.

— Я забочусь о тебе, — говорю я ему. — О твоем ресторане, о твоей еде, и я буду скакать на тебе рано утром, и позволю тебе стянуть с меня трусики посреди ночи, если ты проснешься с твердым членом.

Я набрасываюсь на его губы, наслаждаясь его вкусом, а затем медленно скольжу по ним, вцепившись в волосы на его затылке. Он стонет, крепко сжимая меня и проталкивая язык внутрь, заставляя разомкнуть зубы.

По телу до самых кончиков пальцев ног разбегаются мурашки.

— О боже...

Жар его рта разливается по всему моему телу; я двигаюсь быстрее, не в силах насытиться. Я целую, покусываю, а затем заставляю его откинуть голову назад, чтобы добраться до шеи. Целую поверх вены и поднимаюсь к челюсти, пробуя ее кончиком языка. Щетина на его лице царапает мои губы, и, не знаю, как это происходит, но я кусаю его за челюсть, уже ни о чем не думая.

— Мой, — говорю я. — Я единственная, кто тебя трогает.

Он крепко обнимает меня, его собственнические пальцы впиваются в мои ягодицы и талию.

— Блядь, — шепчет он. — Господи, блядь, Крисджен, нам нужно остановиться. Тебе не место рядом со мной. Ты слишком молода.

Я целую его снова и снова.

— Это я решаю, — тяжело дыша, я провожу ногтями по мышцам на его спине. — И ты не смеешь говорить мне «нет». Ты позволишь мне брать всё, что я захочу, — я оставляю легкие поцелуи на его щеке, челюсти и в уголке губ. — Я принадлежу тебе.

И он накрывает мой рот долгим, глубоким поцелуем, и ни один из нас не может остановиться.

Он целует меня в лоб, в щеку, и я хочу, чтобы он двигался быстрее — жестче, — но в то же время я не хочу, чтобы меня просто трахнули. Не в наш первый раз. Обожаю эту медленную агонию предвкушения. То, как он изучает мое тело, а я — его. Когда он начнет ласкать меня губами? Снимет с меня остатки одежды? Раздвинет мне ноги?

Он опускает меня на пол, вдыхая аромат моих волос, берет мою руку и направляет ее под резинку трусиков. Прижимает кончики моих пальцев к клитору.

— Делай так, — мурлычет он. — Ты такая красивая, когда делаешь это.

Когда он меня видел...?

В голове вспыхивает образ дивана, но потом я вспоминаю. Я делала это для него в гараже. Шланг.

Он лезет в ящик комода, достает небольшое устройство и протягивает его мне.

Я держу в руках ярко-розовый вибратор с надписью «Vibe» на боку. Бросаю на него взгляд.

— Это мой.

Он забрал его из моей сумки? Когда? Я роюсь в памяти, но не могу вспомнить, когда видела его в последний раз.

Он шепчет мне на ухо:

— Прости. Я просто не хотел, чтобы ты использовала его с кем-то другим.

Я вспоминаю, как прошлой весной в присутствии семьи Трейса пошутила о том, что пользуюсь вибратором после того, как он оставляет меня неудовлетворенной. Мейкон был в комнате, когда я это сказала. Он не забыл. Мои щеки вспыхивают, а сердце начинает бешено колотиться.

Взяв меня за руку, он ведет меня к кровати. Я смотрю на него снизу вверх, поворачиваю регулятор и слышу, как вибратор оживает с жужжанием.

Его глаза пожирают меня целиком, и я не вижу ничего, кроме него. Я едва осознаю, как забираюсь на кровать, ложусь на живот и просовываю вибратор под трусики, прижимая к клитору.

Его грудь тяжело вздымается, а мои бедра мгновенно обдает жаром.

Капли дождя барабанят по окнам и стенам, но единственные звуки, наполняющие комнату, — это мои стоны, когда я начинаю тереться о вибратор.

Приподнявшись на одном локте, я покачиваю бедрами, зажимая игрушку между кроватью и своим телом; тянусь рукой назад и стягиваю трусики ниже ягодиц. Он смотрит на меня как завороженный, а я толкаюсь, трусь и снова опускаю руку, чтобы удерживать вибратор на месте. По низу живота разливается дрожь, и я чувствую, как начинает нарастать оргазм. Я стону, роняя лоб на кровать и не убирая игрушку от клитора.

Я мечтаю о днях, когда он будет на работе, а я просто не смогу дождаться, и он вернется домой, чтобы застать меня играющей на его кровати. И вот я — единственное, о чем он думает, когда входит и закрывает дверь, чтобы наказать меня так громко, что кровать сломается.

Я трахаю себя жестче, покачивая бедрами под обжигающим взглядом его глаз, устремленным на мою задницу. На долю секунды бросаю взгляд в его сторону и вижу длинный контур его члена, выделяющийся сквозь спальные штаны: он становится большим и твердым.

Я скольжу второй рукой между ног, удерживая маленький вибратор обеими руками. Оргазм достигает пика, я судорожно вдыхаю, с губ срываются короткие вздохи, когда я делаю один резкий толчок. Затем еще один. А затем...

Он переворачивает меня, вырывает игрушку, и я всхлипываю, когда он стягивает с меня трусики.

— Мейкон... — ахаю я, а затем стону. — Нет.

Я не кончила.

Но через секунду он уже лижет мой сосок и скользит пальцем внутрь меня. Затем добавляет второй, растягивая меня и проникая глубоко.

Я впиваюсь ногтями в его кровать. О да.

На комоде звонит телефон. Его телефон. Это не мой рингтон. Но он игнорирует его, и звонок в конце концов смолкает, когда его горячий рот спускается по моему животу и останавливается между моих бедер. Двигая двумя пальцами внутрь и наружу, он целует мой клитор, лижет его, а затем целует снова. Я дрожу, бедра мелко трясутся.

— Пожалуйста... — умоляю я.

Но телефон звонит снова, и Мейкон в разочаровании кусает мою внешнюю плоть.

Я вскрикиваю, хватая его за голову, чтобы удержать там, но он отстраняется. Бросается к комоду, смотрит на экран и смахивает вызов, кладя телефон обратно.

— Чертов Трейс, — рычит он, игнорируя звонок.

Я сажусь, опираясь руками на одеяло позади себя.

— Вернись в постель.

Он оборачивается; я вижу, как блестит пот на его шее, когда он смотрит на меня не моргая. Но ему требуется лишь мгновение, и он уже стягивает штаны по ногам и сжимает свой член в кулаке.

Мои глаза расширяются, когда я смотрю, как он поглаживает его и идет ко мне с таким видом, будто это угроза.

Он опускается на кровать, и я откидываюсь назад, хватая его за бедра, чтобы направить между своих ног.

Телефон звонит снова.

— Чертов пацан, — он шумно выдыхает, глядя в сторону телефона, который всё еще лежит на комоде.

Но я выгибаюсь навстречу, облизывая и целуя его челюсть.

— Не убивай его.

Он берет меня за запястья и прижимает их к кровати над моей головой.

— Не убью, детка, — говорит он мне, нависая над моим ртом. — Он привез тебя домой ко мне.

Боже, да. Обожаю знать, что Мейкон хочет меня. Мне нравится осознавать, что ему понравилось то, что он увидел несколько месяцев назад, и он захотел этого.

Телефон снова звонит, и Мейкон срывается с кровати, бросаясь к нему, но во мне всё пульсирует, и он нужен мне внутри прямо сейчас.

— Мейкон... — хнычу я.

И он оборачивается, видя меня: бедра раздвинуты, я мокрая для него.

Он позволяет этой чертовой штуке звонить и возвращается, опускаясь на колени между моих ног, хватает меня за бедра и рывком притягивает к себе. Я бы сказала ему просто выключить звук, но я не могу ждать.

— Иногда мне хочется, чтобы те слухи обо мне были правдой, — говорит он. — Если бы тебя привели ко мне в восемнадцать, я бы никогда не позволил никому другому владеть тобой.

Он прижимается головкой члена к моему входу, нависает надо мной и толкается. Я вскрикиваю, запрокидывая голову; он растягивает меня и заполняет, с каждым разом проникая всё глубже.

— Блядь, — шепчет он, снова прижимая мои запястья над головой. — Я бы оставил тебя только для себя.

Я покачиваю бедрами, ища его губы; ни один из нас больше не хочет делать это медленно, пока жар в комнате нарастает и нарастает.

— Делай со мной всё, что хочешь, — шепчу я. Потому что я всегда оставляю себе то, что хочу, а я хочу его. Боже, как же я его хочу.

Я нахожу его губы, наслаждаясь ощущением его кожи и вкусом его языка.

— Шире, Крисджен... — умоляет он.

Я позволяю бедрам развестись еще шире, пока он целует мой рот, шею и снова втягивает сосок в рот. Он тянет за него, и я выгибаюсь, удерживая его в его губах. Боже, я обожаю, когда он так делает. Я вырываю запястья из его хватки, беру его за талию и тяну на себя, глубоко погружая его член в себя.

Я стону, а он рычит, приподнимаясь надо мной, чтобы смотреть на мое тело, пока мы трахаемся.

Звонит телефон. Мы его игнорируем.

— Мейкон... — стону я.

Он звонит снова. Мейкон закипает от злости. Но я умоляю:

— Не останавливайся.

Я смотрю ему в глаза, обхватив рукой его шею, но телефон снова звонит.

Он резко отстраняется.

— Черт бы всё побрал!

И я тихонько вскрикиваю, когда его тепло покидает меня и кровать.

Он хватает телефон, попутно смахивая вещи с комода, и отвечает:

— Блядь! — рычит он, прижимая трубку к уху. — Что?

— Святые только что пересекли пути! — слышу я крик Трейса даже отсюда.

Мейкон тяжело дышит, поворачивается ко мне и направляется обратно к кровати.

Я прикусываю нижнюю губу, а затем... разворачиваюсь, свешиваю голову с края кровати и обхватываю его губами, когда он подходит.

— О, блядь, — стонет он, только осознав, что я делаю.

Он стоит у кровати, пока я сосу его, и он слегка наклоняется надо мной, погружая член мне в рот. Его рука ласкает мою грудь.

— Да, ну, эм... — заикается Трейс, и я понимаю, что Мейкон только что застонал ему прямо в ухо. — Они повернули налево. Я думаю, они направляются на кладбище.

— Какое мне до этого дело? — Мейкон проводит большим пальцем по моему правому соску, медленно двигая членом у меня во рту, чтобы не сделать мне больно.

Он снова стонет.

— О боже.

— Ты... — начинает спрашивать Трейс, но осекается. — Неважно, — он делает паузу, затем продолжает. — Что прикажешь делать?

— Отступайте.

— Но...

— Ты слышал меня, — рявкает Мейкон. — Просто бросьте это.

— Они ищут сокровище.

— Оно не на кладбище, — говорит Мейкон.

Я широко раскрываю глаза в тот самый момент, когда он убирает телефон от уха и бросает его на кровать.

— Уже нет, — бормочет он себе под нос.

Сокровище? Это был один из слухов, о которых я спрашивала его, когда мы ели на кухне в тот день. Это правда?

Я обвожу кончиком языка его головку, пробуя на вкус саму себя на нем. Обожаю, что он такой на вкус, потому что был внутри меня.

— Я вкусная, — тихо говорю я.

Он наклоняется, поднимает меня на колени и прижимает к своему телу.

— Да, вкусная, — шепчет он в мои губы.

Он целует меня, слизывая мой собственный вкус с моих губ, и впивается пальцами в мои ягодицы.

— Значит, сокровище реально? — спрашиваю я, вспомнив, что он только что сказал Трейсу. — Знаешь, они там всё разнесут.

Он крепко держит меня. — Потребуется нечто большее, чтобы заставить меня покинуть эту постель сегодня ночью.

Мы целуемся, крепко обняв друг друга, и я уже не могу разобрать, где мои руки и ноги, а где его. Обожаю это с ним. Обожаю, что нет ничего лучше этой ночи. Обожаю...

Воздух сотрясает взрыв, за ним следует еще один; мы вздрагиваем и отрываемся друг от друга.

Всё еще обнимаясь, мы поворачиваем головы к окну и видим яркое зарево взрыва где-то за рестораном Мариетт. На дороге? Или, может, на болоте?

— О боже мой, — бормочет он.

Огонь полыхает сильно, и я на секунду задерживаю дыхание.

Трейс. Даллас, Арми...

Я смотрю на Мейкона.

— Нам нужно ехать.

Я накидываю капюшон дождевика Лив на голову, пока мы с Мейконом выбегаем на улицу. Запрыгиваем в один из пикапов; вода стекает по его лицу на черную футболку, пока он поворачивает ключ зажигания.

Он резко выворачивает руль влево, и я хватаюсь за приборную панель и дверь: он разворачивается на улице и мчится по дороге к бару и мотелю. Ворота пожарной части подняты, маленького грузовика внутри нет. Кто-то из добровольной пожарной команды, должно быть, уже умчался на пожар.

Но вместо того, чтобы повернуть налево, проехать мимо ресторана Мариетт к месту взрыва, он заезжает на грязную парковку и оставляет двигатель включенным.

— Пошли.

Он выпрыгивает из пикапа, я толкаю скрипучую дверцу и спрыгиваю следом.

Взбежав по ступенькам впереди меня, он открывает дверь, и я вхожу за ним.

Внутри ресторана стоит гул и крики; мы оглядываемся в поисках знакомых лиц, но я вижу только персонал, туристов и несколько человек из Залива.

Но потом я замечаю их. Арми, Даллас и Трейс выходят из кухонной двери и пробираются через обеденный зал. Я с облегчением выдыхаю.

Мейкон ныряет за обеденную стойку, достает пистолет, проверяет наличие патронов и засовывает его за пояс джинсов на спине. Мое сердце подпрыгивает к горлу.

Пистолет . Тот самый, из его тумбочки. Я его еще не вернула. Наверное, хорошо, что он не подумал прихватить его перед тем, как мы ушли из дома.

Он натягивает футболку поверх оружия и снова направляется к двери, его братья следуют за ним.

Остальные выскальзывают за дверь, но я встаю перед Мейконом, преграждая ему путь.

— Это отвлекающий маневр, — говорю я ему.

Он лишь бормочет:

— Оставайся здесь. Я не хочу, чтобы ты была в доме одна.

Он даже не смотрит на меня, пытаясь снова пройти мимо.

Но я повторяю:

— Это отвлекающий маневр.

Кем бы они ни были, они отвлекают внимание Йегеров, пока происходит что-то другое. Они здесь не для того, чтобы затеять драку. Ему не нужно оружие.

Он тянется мимо меня, чтобы открыть дверь, и я беру его руку в свою, подаваясь к его губам.

— Будь осторожен.

Но он вырывает свою руку из моей.

— Не здесь.

Он протискивается мимо, покидая ресторан Мариетт, и я смотрю ему вслед, наблюдая, как они все забираются в свои пикапы. Они срываются с места, и я чувствую жар чужих взглядов на своей спине, но когда оборачиваюсь, никто на меня не смотрит.

Ладно, может, человека три смотрят.

Оглядываюсь и замечаю Джессику, которая мне улыбается. Саммер смотрит, но без улыбки.

Обвожу взглядом зал. А где Арасели?

Санта-Мария. Так сказал Трейс. Если он прав, Арасели должна быть там.

Я срываюсь с места, выбегаю из ресторана, спускаюсь по деревянным ступенькам и ныряю в дождь. Шлепая по лужам, мчусь по темной грунтовой дороге в ночь. С обеих сторон надвигается лес, и я знаю, что за деревьями справа тянутся болота. Но я держусь дороги.

Я бегу, не видя никого вокруг. Пикапы парней давно скрылись из виду.

Но я направляюсь не к месту взрыва. Свернув на узкую тропинку слева, я откидываю капюшон и замечаю свежие следы шин. Дорожка совсем узкая, но BMW и Audi проехали по ней без проблем, даже не оцарапавшись о ветки.

Убираю волосы с глаз, чувствуя, как вода просачивается сквозь кроссовки к пальцам ног. Впереди вырастают надгробия, и я проскакиваю сквозь редкий ряд деревьев. Выскочив на кладбище, быстро осматриваюсь в поисках машин, фонариков или людей, но пока ничего не вижу.

Я знаю, что Арасели здесь. В начале этого года она уже ухватилась за шанс бросить вызов Святым. Такое она не пропустит. Я пригибаюсь, стараясь держаться как можно ниже, и пробираюсь сквозь разросшиеся сорняки и плющ, оплетающие старые могильные плиты.

Имена, высеченные сотни лет назад на граните, наполовину ушли в землю за века оседания почвы, а другие настолько выцвели и стерлись от непогоды, что невозможно ничего прочитать. Я была здесь однажды, с Лив и Клэй, потому что история о том, что в могилах прячут вещи, оказалась правдой. В одном из склепов хранятся ящики со спиртным. Мейкон закупает его нелегально и поставляет в бар, потому что Сент-Кармен иногда любит вставлять палки в колеса его поставщику, так что ему понадобился тайник. Лив знает, где он находится. Прошлым летом мы как-то ночью устроили туда набег.

Но сокровище? Я не думала, что это правда. И до сих пор в это не верю. Будь это чем-то значительным, Мейкон вполне мог бы стать самым влиятельным человеком к югу от Вашингтона. Зачем ему это скрывать и не использовать?

Впереди в темноте пляшут лучи двух фонариков, а затем вспыхивают фары. Я резко останавливаюсь.

Но прежде чем они успевают меня заметить, кто-то хватает меня и валит на землю. Я встречаюсь взглядом с Арасели; вижу ее сестру и еще нескольких человек из ее обычной компании: все они лежат на могилах, прячась за надгробиями.

Я подползаю к ней, укрываясь за памятником.

— Ты за нас или за них? — спрашивает она меня.

Я бросаю на нее красноречивый взгляд:

— А ты как думаешь?

Она сует мне что-то в руку; я опускаю глаза: лунный свет, пробивающийся сквозь тучи, освещает стальной кастет. С шипами на внешней стороне.

Я открываю рот от изумления:

— Ты серьезно?

Она пожимает плечами, берет бейсбольную биту и переворачивается на бок, чтобы выглянуть из-за угла.

Я надеваю кастет на случай, если придется кого-то ткнуть, но проливать чью-то кровь в мои планы не входит.

— Знаешь, Мейкон бы этого не одобрил, — говорю я ей.

Она одаривает меня презрительным взглядом:

— Единственное, от чего меня нужно защищать мужчине, — это от пожизненного срока. Он может замести следы, когда я закончу.

Хех. Вообще-то, меня это устраивает. Главное — избавиться от них до того, как появятся он и его братья. Айрону не нужна компания в тюрьме.

Фонарики покачиваются в сотне ярдов от нас, двигаясь между могилами, что-то выискивая.

— Откуда им вообще знать, какую могилу раскапывать? — спрашиваю я Арасели.

Она приподнимается на одно колено и застегивает свою облегающую куртку.

— Когда ты не тупой и у тебя есть бесконечные ресурсы, возможно всё, — она вытирает грязные руки о джинсы и натягивает шапочку на голову. — Ты проводишь инвентаризацию могил, находишь конкистадоров, а затем выясняешь, что у одного из них была любовница, и их любовные письма сегодня хранятся в музее Сент-Кармен. Когда в те времена женщина рожает тебе троих сыновей и делит с тобой постель двадцать восемь лет, ты доверяешь ей, даже после смерти.

О боже мой.

— Думаешь, сокровище реально? — спрашиваю я ее.

— Он же не сказал тебе, что это выдумка, — она пронзает меня взглядом. — Или сказал?

У меня вытягивается лицо. Иисусе.

Оно всегда было у них? Или они нашли его совсем недавно? Все здесь знают, что оно настоящее? Она сама его видела? У меня столько вопросов.

Она натягивает шапку ниже, и я понимаю, что это маска, закрывающая всё, кроме глаз. Ее друзья следуют ее примеру, все поднимаются на ноги. Я тоже вскакиваю, готовая идти следом.

Я бросаю взгляд на Арасели:

— Вы ведь не собираетесь резать им шины?

— Нет, я хочу, чтобы они уехали.

Разумно.

— Так что же мы тогда делаем? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня, ухмыляется, а затем...

Она вскакивает на ноги, остальные за ней; все вскидывают руки в воздух и воют во всю мощь своих легких.

Какого хрена? Я вытягиваю шею и вижу, как они на максимальной скорости несутся через кладбище. Прямо на захватчиков.

Лучи фонариков резко дергаются в нашу сторону, и я замечаю мелькающий светлый хвост какой-то убегающей девчонки.

Я срываюсь с места, мчась за Арасели и судорожно хватая ртом воздух. Это глупо. Кто-то обязательно пострадает. Или попадет под арест.

Мы мчимся сквозь дождь, Арасели заносит руки за голову, готовая размозжить кому-нибудь лицо.

Какой-то подросток — мне кажется, он до сих пор учится в Мэримаунте, — пятится назад, выставив руки:

— Нет, нет, нет, нет!

Арасели обрушивает биту, и я с ужасом наблюдаю, как она со всей силы бьет по капоту «Теслы» этого чувака. Посередине образуется вмятина, похожая на кратер.

— О боже мой! — Эмалин Труакс бросает лопату, перепачканную разрытой ими землей. Она замахивается кувалдой, которую они принесли с собой, но я набрасываюсь на нее прежде, чем она успевает нанести удар. Я толкаю ее, кувалда падает в лужу, но тут я слышу рычание и резко оборачиваюсь. За спиной Арасели стоит парень и пытается вырвать биту у нее из рук. Я подбегаю и прыгаю ему на спину.

— А-а! — рычит он.

Я обхватываю его ногами и руками, беря в удушающий захват — это почти всё, чему я научилась, борясь с братом и сестрой.

Он сбрасывает меня, и я рушусь на землю, шипы кастета вонзаются в грязь.

Хлопают двери машин, ярко вспыхивают фары, шины шлифуют грязь: нарушители бросаются наутек. Визжа резиной, они срываются с места; сначала один пикап, затем другой.

Арасели смотрит на меня. Я улыбаюсь, глядя, как они поджали хвосты и смылись. Она тоже ухмыляется. Лив и Клэй гордились бы мной.

Трейс выпрыгивает из своего пикапа.

— Вы их прогнали? — спрашивает он Арасели.

Я поднимаюсь на ноги, собираясь подойти, но Арасели оттаскивает меня в сторону.

— Осторожно.

Смотрю вниз и вижу жалкое подобие ямы, которую они пытались выкопать. Читаю надпись на надгробии. El... des... a... fio? El desafio. Вызов? Дерзость? Дуэль? Надо будет спросить у Пейсли. Она теперь знает испанский лучше меня.

— Спасибо, — говорю я Арасели.

Но кто-то берет меня за плечи и разворачивает к себе. — Ты в порядке?

Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Арми.

Но тут подает голос Арасели:

— Да, я в порядке, — говорит она ему, собираясь уйти. — На случай, если тебе вообще интересно. Вообще.

Я смотрю, как она подбирает биту и направляется к выходу с кладбища; на ее лице ясно как день читается боль. Но он этого не заметил. Не заметил, как дернулись ее глаза, когда он прошел мимо нее так, словно ее здесь и не было.

У меня нет возможности пойти за ней. Подходит Мейкон; его челюсти сжаты, а тяжелый взгляд устремлен на меня.

— Я сказал тебе оставаться у Мариетт. Чего ты думала этим добиться?

Арми опускает руки, но мне кажется, Мейкон его даже не заметил. Он смотрит на меня так, как иногда смотрит на Трейса.

Я сглатываю.

— Избавиться от них до вашего появления.

— По-твоему, я имею привычку делать глупости, от которых меня нужно защищать? — отчитывает он меня. — Они могли причинить тебе боль. Забрать тебя. Я могу пережить несколько поваленных надгробий — несколько ям в земле, — он указывает на землю под нами. — Потому что это игра в долгую, и ни один человек в моем чертовом доме этого не понимает!

Я вздрагиваю, его рык бьет по ушам. Не думаю, что родители когда-либо так на меня кричали. Никогда.

Впрочем, не думаю, что их крик задел бы меня так же сильно, как его.

— Я хотела помочь, — объясняю я. — Я просто...

— Когда мне понадобится твоя помощь, я попрошу, — огрызается он. — Мне не нужна нянька. Ты понимаешь?

Я отшатываюсь, меня накрывает желание спрятаться. Он смотрит на меня так, будто я дура.

Я нравлюсь ему на его кухне и в его спальне. И больше нигде.

— Отвезите ее домой, — приказывает он.

Сантос, чьего появления я не заметила, делает шаг вперед.

Я не могу смотреть на Мейкона.

— У меня есть машина, — говорю я и пытаюсь пройти мимо него.

— И убедись, что она никуда не уйдет, — кричит он вслед.

Сантос хватает меня за запястье, но прежде чем я успеваю вырваться, раздается голос:

— Не трогай ее.

Я поднимаю глаза на Трейса. С жестким взглядом он стоит выпрямившись — выше, чем я когда-либо его видела, — и вокруг воцаряется тишина. Затихает даже дождь.

Сантос отпускает меня.

Трейс делает несколько шагов к брату. Мейкон поворачивается к нему.

— Ты можешь так разговаривать с нами, — говорит Трейс. — Потому что иногда мы это заслуживаем, но она — не твоя собственность.

В глазах начинает щипать. Мейкон стоит лицом к лицу с братом, почти вплотную.

Трейс не сдвигается с места.

— Я не ударю в ответ, — говорит он ему, — но и отступать больше не стану.

Я почти улыбаюсь.

— С ней, — говорит он Мейкону, — ты должен быть нежным.

— Это ты собираешься ее вернуть? — бросает ему вызов Мейкон.

Вернуть меня . Как какую-то вещь, лишенную права голоса.

Я отвожу взгляд, но краем глаза вижу, как Трейс поворачивается ко мне. Я встречаюсь с ним взглядом.

— Могу я вернуть тебя обратно? — спрашивает он.

Я открываю рот, но ничего не говорю. Я не хочу снова начинать всё с Трейсом, но мне так нравится, что он спрашивает. Кажется, внутри него что-то изменилось.

Он подходит, берет меня за руку и говорит:

— Я отвезу тебя домой.

Он собирается увести меня, но я тяну его обратно и крепко обнимаю. Грудь наполняется чем-то незнакомым, и я не знаю, что это, но это приятное чувство. Жаль, что мы не начали именно так. Как друзья.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я.

Снимаю дождевик Лив, поворачиваюсь к Мейкону и делаю шаг ближе.

— Ты ведь не собирался возвращать меня, не так ли?

Он молчит, не сводя с меня глаз.

Я с трудом проглатываю ком в горле.

— Если я займусь с тобой любовью...

Я понижаю голос:

— Не думаю, что когда-нибудь захочу кого-то другого, — я смотрю на него, отчаянно желая, чтобы все остальные исчезли и он позволил мне прикоснуться к нему. — Вернешь ли ты меня?

Его грудь тяжело опускается.

Я хочу, чтобы он вернулся ко мне, но что-то его сдерживает. Может, мой возраст. Может, он думает, что его здоровье станет для меня обузой.

А может, что-то еще.

Но я не могу спать в его постели сегодня ночью.

— Арасели, — кричу я через плечо. — Ты не отвезешь меня домой?

Я ухожу, догоняя ее. Мы обе запрыгиваем в ее машину, и я блокирую свою дверь, потому что не доверяю себе, если он попытается силой вернуть меня.

Трейс был прав. Мне нужно, чтобы он был нежным.

Мы трогаемся, по радио играет музыка, и я сотню раз едва не прошу ее остановиться. Он слишком горд. Он не поедет за мной. Он скорее будет страдать двадцать лет, чем признает, что я ему нужна. Он не приедет в Сент-Кармен.

Он никогда не пересечет пути ради женщины.

Вскоре мы выезжаем из Залива и поднимаемся в мой район; идет ровный, но мелкий дождь.

Арасели так и не проронила ни слова.

Наконец я нарушаю молчание:

— Ты влюблена... в Арми, — я смотрю на нее. — Прости. Я не знала.

Она держит руль обеими руками, не отрывая взгляда от лобового стекла.

— Ты и не должна была. Уж он-то точно не знает.

— А со мной ты не ходишь вокруг да около, — задумчиво произношу я. — Так почему с ним ходишь? Почему не скажешь ему?

— Я говорила, — бесстрастно отвечает она. — Когда мне было пятнадцать.

Оу.

— Ему тогда было девятнадцать, и он рассмеялся мне прямо в лицо. Я сказала ему еще раз, когда мне было восемнадцать, и потом в двадцать.

— Но разве ты не встречалась с Айроном и Далласом в то время?

Она встречалась с ними обоими где-то в этот промежуток.

Но она лишь достает сигарету из пачки на консоли.

— Да, ну... это никогда не было про любовь. И для них тоже.

Я наблюдаю за ней, и со временем она вызывает у меня всё больше любопытства. Она не хотела держаться близко к семье. Она хотела быть ближе к Арми. Любыми доступными способами. Убирала их дом, работала в ресторане, встречалась с Айроном и Далласом...

Может быть, Арми поймет, что скучает по ней, если настанет время, когда ее не будет рядом. Она кажется мне человеком, который, в отличие от меня, точно знает, что хочет делать со своей жизнью.

Мы въезжаем на мою улицу, и она говорит:

— Я всё равно могу найти кого-то получше. Отец Клэй ведь свободен, верно?

Я прыскаю со смеху. Мы подъезжаем к моим воротам, и сквозь прутья я вижу, что дом темный. Пейсли и Марс у дедушки с бабушкой, и раз ворота закрыты, мамы всё еще нет.

— Пять-пять-восемь-три-ноль-два, — я диктую Арасели код.

Она смотрит на меня, на секунду вскинув брови, словно не ожидала, что я ей его скажу. Этот код знают все мои друзья.

Она вводит цифры и ждет, пока ворота откроются, прежде чем проехать. Обогнув подъездную дорожку, она останавливается перед дверью.

Я уже собираюсь спросить, не хочет ли она зайти и сделать маргариту, но она опережает меня.

— Каким он был? — спрашивает она, уставившись на руль. — Арми?

Я опускаю глаза.

— Пожалуйста, не спрашивай меня об этом.

Но она спорит:

— Ты у меня в долгу. Это было хорошо?

Я отстегиваю ремень безопасности, но не выхожу.

— Он большой? — шепчет она, вдруг прозвучав так неуверенно. — Где он трогает?

В груди щемит, и не из-за вопросов, а из-за ее тона. Она хочет знать, потому что пытается представить, как бы он был с ней.

— Ты получишь всё, что хочешь, — я встречаюсь с ней взглядом. — Я бы не стала говорить это каждому, но не думаю, что ты потерпишь неудачу.

Выхожу из машины, наклоняюсь и заглядываю обратно через окно.

— Он просто с ума сойдет, — говорю я ей. — Когда влюбится в тебя.

В уголках ее губ мелькает улыбка, я захлопываю дверцу и направляюсь в дом.

26

Мейкон

— Сделай одолжение, мужик, — Даллас проводит рукой по волосам. — Пожалуйста?

Музыка грохочет, я обвожу взглядом комнату, сверля глазами всё вокруг, но не вижу ничего, кроме ее образа в своей голове.

— Потрахайся, — говорит он мне, указывая на женщин за столиком возле музыкального автомата. — Выбери одну. Или двух. Тебе нужно что-то теплое. Женщина. А не ребенок.

Ребенок...

Вот именно.

Крисджен Конрой ведет себя как гребаный ребенок. В точности как Трейс. Вместо того чтобы признать, что сделала что-то не так, она надувает губы и уходит. О чем я вообще думал? Что все мои дни с ней будут такими? Терпеть бесконечный поток дерьма просто потому, что с ней круто трахаться?

Я прикусываю щеку изнутри. Сильно.

Ребенок...

Этот ребенок... это целая гребаная планета.

Боже, я никогда ничего так сильно не хотел, пока не появилась она. Свет, льющийся сквозь окна в моей комнате сегодня ночью, отбрасывал пурпурное сияние на ее кожу. Всё, что я видел, — это звезды. Другой мир.

— Я думал, она тебе теперь нравится, — ворчит Арми на Далласа.

— Она мне нравится, — отвечает тот. — Но она никогда не собиралась оставаться. Никто из них не остается.

Блондинка с высоким хвостом в желтой майке ловит мой взгляд. Я сжимаю кулаки, скрестив руки на груди.

— Она выйдет замуж за богача, — продолжает Даллас, — и в конце концов мы станем для нее не более чем мимолетным кивком на улице. Когда-нибудь мы будем стричь ей газон.

Ей бы это чертовски понравилось, не так ли? Платить мне за то, чтобы я приходил к ее дому...

— Она из них, — продолжает он.

Позволяя мне ступить в ее сияющий белый вестибюль, чтобы она могла выписать мне чек...

— А не из нас, — заканчивает он.

Я опускаю руки и срываюсь с места, заметив, как блондинка за столиком выпрямляется, а на ее губах играет улыбка.

Но я резко сворачиваю вправо, направляясь прочь от нее, прямиком к чертовой двери.

— Мейкон! — окликает Арми у меня за спиной.

Следом Даллас кричит:

— Ты куда?

Я достаю ключи из кармана и направляюсь к пикапу, но тут мне в голову приходит мысль, и вместо этого я захожу в дом. Взбежав по лестнице, врываюсь в свою спальню и распахиваю дверцу шкафа. Вытаскиваю чехол для одежды, расстегиваю его и достаю черный костюм, который надевал на похороны родителей.

После этого я перестал на них ходить и больше не прикасался к этим вещам, гордясь тем, что я рабочий человек. Я никогда не хотел выглядеть так, будто пытаюсь казаться лучше остальных жителей Саноа-Бэй.

Не знаю, почему я хочу, чтобы она посмотрела на меня иначе. Я не стыжусь того, что я рабочий. Трейс носит джинсы и футболки. Айрон тоже.

Арми носит рубашки как можно реже, а Даллас знает, что ему дадут только за одну его улыбку.

Я хочу, чтобы она знала: я не такой, как они.

Я вытаскиваю пистолет, который забрал у Мариетт, из-за пояса джинсов и подхожу к тумбочке, собираясь бросить его в ящик, но замечаю, что того, который я там прятал, нет.

Мои братья всегда знали, что он там. Он пролежал там годы.

Она спит в моей постели всего неделю, а он уже исчез.

Полагаю, теперь мне придется поехать за ней. Мне нужно вернуть пистолет.

Я слегка улыбаюсь, бросаю пистолет от Мариетт в ящик на его место и раздеваюсь.

Надеваю костюм, выбираю черную рубашку и черный галстук, провожу пальцами по волосам. Схватив ключи, спускаюсь по лестнице, выхожу за дверь и направляюсь к пикапу. Забравшись внутрь, трогаюсь с места и мчусь через железнодорожные пути в Сент-Кармен.

Разбитая грунтовка сменяется крошащимся бетоном, который постепенно переходит в свежий асфальт, и вместо шума шин под днищем пикапа наступает тишина.

Витрины магазинов темны, дождь мерцает под светом фонарей, словно светлячки, а я смотрю только вперед, проезжая повороты, на которые не сворачивал годами, и предприятия, в которых я никогда не был достаточно хорош, чтобы делать покупки.

Меня до сих пор поражает, что я решил отправить Лив в школу здесь. Я просто знал, что это выход. Я тогда еще не мог себе этого позволить из-за Далласа, а Трейс совершенно не интересовался учебой. К тому же я был в долгу перед Лив.

Мы не росли вместе, поэтому она никогда по-настоящему меня не знала, а я не облегчал ей задачу. У нее были цели, а я хотел, чтобы хотя бы один человек в семье пошел в колледж.

Но я позаботился о том, чтобы она никогда не давала этой школе повода вызывать меня сюда. Я хотел как можно реже ступать на землю этого города.

И вот теперь я здесь... изнываю от жажды по одной из их дочерей.

Я сворачиваю на ее подъездную дорожку, замечаю пару горящих окон и огибаю газон посередине. Шины визжат, когда я резко торможу перед ее дверью.

Выпрыгнув, оставляю ключи в замке зажигания и поправляю галстук.

Нажимаю на дверной звонок.

Смотрю на телефон, проверяя время — 11:03.

Она говорила, что брат с сестрой у бабушки с дедушкой. А если ее мать вернулась пораньше, ну что ж. Значит, мы разберемся с этим сегодня.

В узком окошке сбоку от двери появляется Крисджен, но тут же скрывается из виду.

— Я не хочу тебя видеть! — кричит она.

Я вытягиваю руки и упираюсь в дверной косяк.

— А я хочу видеть тебя!

— Мне плевать!

Она что, блядь, издевается? Она хоть понимает, чего мне стоило приехать в эту дыру?

— Уезжай домой! — кричит она.

Но ее голос звучит отдаленно.

Как будто она отошла от двери.

Хорошо.

Я не трачу время на раздумья. Отпускаю дверной косяк, делаю шаг назад и со всей силы бью своим гребаным дорогим кожаным ботинком по чертовой двери.

Требуется еще два удара, чтобы расщепленное дерево поддалось, и я врываюсь внутрь, видя ее посреди вестибюля; она тяжело дышит, ее глаза широко распахнуты, и она поспешно пятится, увеличивая расстояние между нами.

Сигнализация бьет по ушам, ревя пронзительно и громко.

Я направляюсь прямо к ней.

— Ты с ума сошел? — рычит она.

Боже, она такая милая с этим хвостиком.

— Выключи сигнализацию, — рявкаю я.

Она скрещивает руки на груди, не двигаясь с места.

Я прищуриваюсь; пронзительный визг сигнализации врезается в мозг.

Проклятье...

Звонит телефон, и я перевожу взгляд на стену, где рядом с пультом сигнализации висит стационарный аппарат.

Она продолжает стоять.

— Ответь, — говорю я ей.

Они пришлют охрану, если она этого не сделает.

Но она лишь опускает подбородок, в ее чертовски красивых глазах читается вызов.

Сукина дочь.

— Крисджен...

Телефон звонит еще четыре раза и замолкает. Она ухмыляется про себя.

Развернувшись, она вводит код на пульте, и визг прекращается. Повернувшись ко мне, она сжимает челюсти.

— Время реагирования — около трех минут, — говорит она. — Лучше говори, что хотел, и побыстрее.

— Кто сказал, что я пришел поговорить?

Она качает головой, глядя на меня.

Ублюдок.

Через две секунды я оказываюсь прямо перед ней, хватаю ее за бедра и наклоняюсь к самому лицу.

Она хмурится, глядя на меня снизу вверх.

— Ты недостаточно взрослый для меня.

Я целую ее, беря ее лицо в ладони и скользя по ее губам, жаждая снова в ней потеряться. Я вжимаюсь в нее, и она стонет мне в рот.

Где ее спальня?

Но она отрывает свой рот от моего.

— Я не могу быть тем, что поддерживает в тебе жизнь, — выдыхает она. — Я не могу заботиться о тебе. Я даже о себе позаботиться не могу.

— А я не хочу, чтобы ты обо мне заботилась! — рычу я, прижимая ее к себе. — Я не хочу, чтобы ты варила мне суп, убирала за мной и указывала, что мне есть, а что не пить! Я не хочу, чтобы ты делала то, что делает мать! — я замираю над ее губами, изнывая от голода, и понижаю голос до шепота: — Я хочу, чтобы ты делала то, что делает девушка.

Ее брови сдвигаются от боли, но взгляд, прикованный к моему рту, такой же отчаянный. Горячий, сладкий и сумасшедший.

Но сильный.

Такой сильный.

Я был создан для нее.

— Прикасайся ко мне, — я прижимаюсь лбом к ее лбу. — И целуй меня, и приходи в постель в красивом белье, или без него, или в моих гребаных спортивных штанах — мне плевать, потому что, боже, ты выглядишь в них потрясающе, — я скольжу губами по ее щеке к виску. — И улыбайся мне, когда ты счастлива, и кричи на меня, когда злишься, и катайся со мной на заднем сиденье моего байка под дождем, — я снова возвращаюсь к ее глазам. — Таскай меня на всякую глупую фигню вроде спектаклей и вечеров настольных игр для пар, и засовывай свой язык мне в рот при любой возможности.

Она с шумом выдыхает весь воздух из легких, на глазах наворачиваются слезы, и я вижу улыбку, прячущуюся за ее упрямо сжатыми губами.

Ее взгляд снова падает на мои губы, она подается вперед, и тут...

По ее лицу пробегают красные всполохи.

Она отстраняется, я оглядываюсь и вижу чертовы красно-синие мигалки их местной арендованной полиции.

Я поворачиваюсь к ней, но она отступает, в ее глазах пляшут озорные искорки.

— Не думаю, что эти копы у тебя в платежной ведомости, — дразнит она.

Я иду на нее шаг в шаг.

— Отзови их.

— И позволить им думать, что они могут оставить меня наедине с тобой?

Она пятится, огибая лестницу, а я преследую ее. Входная дверь распахнута, дверная коробка разнесена в щепки. Это явный взлом. Они меня заберут.

— Крисджен... — укоризненно произношу я.

Она ухмыляется.

— Я всё расскажу Трейсу.

Как будто он теперь ее защитник. Она берет меня на слабо.

Я выгибаю бровь.

— Я учил этого парня делиться.

— Ты просто хочешь свою очередь, так?

Мою очередь? Я расплываюсь в улыбке, полицейские мигалки становятся всё ближе.

Она запинается, заметив мое веселье.

— Что?

Я качаю головой.

— Ничего.

Она продолжает пятиться, а я повторяю каждое ее движение.

— А что, если я беременна? — спрашивает она.

Я замираю, сердце начинает биться быстрее.

— Беременна?

— Могла бы быть, — говорит она. — Это был бы ребенок одного из твоих братьев.

Нет.

Не был бы.

— Это был бы мой ребенок, — говорю я ей.

Она со смешком выдыхает.

— Думаешь, Трейс согласился бы, что его ребенок принадлежит тебе?

Ей лучше перестать, блядь, говорить о том, чтобы родить чьего-то еще ребенка.

— Это был бы мой ребенок, — цежу я сквозь зубы. — Трейс сделал вазэктомию, как только ему исполнилось восемнадцать. Он не хочет детей.

Она замедляет шаг. Она этого не знала.

— А Айрон и Арми всегда предохраняются, — сообщаю я ей. — Мне нужно было чувствовать тебя.

— Но ты не кончил внутрь...

Я склоняю голову набок, и она резко замолкает.

Я не кончил внутрь нее... сегодня.

Она сглатывает.

— Ты.

Ага.

Ее дыхание сбивается, она отступает еще на шаг.

— Сукин ты сын. Как ты мог... Почему ты оттолкнул меня? Я была твоей! — она со страданием смотрит на меня. — Я бы стала твоей в одно мгновение. И еще тысячу раз! В тот вечер в гараже, когда мы чинили машину, ты вел себя так, будто я тебе не нужна. Почему ты ничего не сказал?

— Ты знала, что это был я, — я останавливаюсь перед ней. — Ты всегда знала, что это был я. Думаешь, я не заметил тебя еще несколько месяцев назад? Как ты задерживала дыхание каждый раз, когда я входил в комнату? Ты поняла это на следующее утро, когда я сел за стол и разряд прошил твое сердце, потому что он прошил и мое тоже, — я вглядываюсь в ее глаза. — Эта обостренная чувствительность, когда мы рядом. В тот самый миг, когда это случилось, ты поняла, что не хотела бы, чтобы это был кто-то другой.

Она качает головой, словно всё отрицая.

В разбитую дверь стучат.

— Эй, есть кто-нибудь?

— Ты беременна? — шепотом спрашиваю я.

Она просто продолжает лихорадочно качать головой.

— Почему ты ничего не сказал?

— Если ты родишь моего ребенка, Крисджен, от меня уже не сбежишь.

Она смотрит на меня снизу вверх.

— Почему ты не сказал, что это был ты?

И мой взгляд падает на ее розовый рот и эти губы, которые обхватывали меня всего несколько часов назад.

Я так, блядь, изголодался по ней.

— От меня в любом случае не сбежишь.

— Мы входим! — кричит мужчина.

Она облизывает губы, ее взгляд мечется между мной и дверью; я обхватываю ее руками. Рывком открываю дверь под лестницей и заталкиваю нас внутрь.

— Служба безопасности Карстена? — раздается голос охранника из дома. — Дома кто-нибудь есть?

Я закрываю нас в темной каморке и прижимаю ее к стене, ее сдавленный скулеж разбивается о мои губы.

— Эй! — кричит кто-то.

Она открывает рот, но я накрываю его своим.

— Тшш...

Снаружи по мраморному полу скрипят ботинки, слышатся приглушенные голоса, но ее тепло передается мне через руку, и мне вдруг не хватает воздуха. Я хочу быть внутри нее.

— Болотные не должны пересекать пути, — цедит она сквозь зубы.

Но я беру ее голову в руки.

— Теперь ты тоже Болотная, — говорю я. — Ты наша.

Ее глаза наполняются слезами, и я захватываю ее рот; ее стон скатывается мне в горло, когда она сдается и отвечает на поцелуй.

Мужчина снова кричит:

— Служба безопасности Карстена!

Она отрывается от моих губ, тяжело дыша, пока я покусываю ее челюсть, шею, а затем снова эти чертовы губы. Она вздыхает.

— Мейкон...

Я поднимаю ее на руки, заставляя обхватить меня ногами.

— Как я мог сказать тебе, что это я?

Она обвивает руками мою шею, целуя меня.

— Есть кто-нибудь? — кричит охранник; над нами по лестнице топают шаги.

— Ты не слышала, как я вошел в дом в ту ночь, — говорю я ей. — Ты не остановилась.

Я чувствовал себя дерьмово, вошел и увидел ее на диване, такую красивую. Ее рука под пледом. Футболка задрана, ее грудь и кожа...

— То, как ты ласкала себя, — объясняю я, — так всё и должно быть. Так должно быть всегда, когда к тебе прикасаются. Как двигалось твое тело, как ты дышала... — я прикусываю ее нижнюю губу. — Вот ради чего мы живем. Так и должно быть.

Я и раньше видел, как женщины трогают себя, но она была такой нежной. Я чувствовал жар ее тела через всю комнату. На несколько минут я забыл обо всем — обо всех своих проблемах.

— А потом ты заговорила, вытащила все мысли у меня из головы, и мои инстинкты взяли верх, — говорю я. — Я хотел, чтобы ты была под моей кожей, а твой запах — в моей голове. Я не мог соображать. Я сделал то, что мы делаем, когда умираем. Мы бунтуем, и я почувствовал это и в тебе. Мне нужно было обнять тебя.

Она смотрит на меня, в ее глазах столько красоты и любви.

— Я просто не мог позволить этому случиться снова, — говорю я ей. — Я не мог оставить тебя себе и втянуть в свое дерьмо.

— Здесь кто-нибудь есть? — кричит один из охранников.

Она целует меня так нежно, легко скользя губами по моим.

— Я не была создана ни для кого другого, — шепчет она, крепко прижимаясь ко мне. — Я принадлежу тебе.

Женщины любят принадлежать хорошему мужчине.

А хороший ли я мужчина?

— Укуси меня, — прошу я, не отрываясь от ее губ. — Дай мне почувствовать себя между твоими зубами.

Разомкнув губы, она прихватывает мою нижнюю губу зубами. Мой член дергается.

Она наклоняет голову и касается губами уголка моего рта. Едва заметное касание. Мягкое, нежное, быстрое. Я закрываю глаза.

— Еще, — говорю я ей.

Она делает это снова, и под кожей пробегает электрический разряд. Таким же образом она целует меня в щеку. В челюсть, в висок, между бровей, в другой уголок рта...

Ее дыхание, ее пот, ее вкус... всё это проникает в меня.

Я задираю ее футболку, член наливается кровью при виде ее груди. Боже, я хочу ее, блядь, сожрать.

Моя ладонь накрывает одну грудь, и я целую ее, обрывая ее тихий стон.

Ее сиськи прижимаются к моей груди... Я должен взять ее прямо сейчас.

Опустив ее на ноги, я кладу руку ей на живот и вжимаю в стену. Другой рукой расстегиваю пуговицу на шортах и опускаю молнию. Скользя губами по ее виску, приказываю:

— Снимай.

Извиваясь, прижимаясь ко мне, она стягивает шорты по ногам, футболка всё еще задрана над грудью.

— Теперь белье, — говорю я ей.

Не сводя с меня глаз, она стягивает трусики, позволяя им упасть к ногам.

Снова подняв ее высоко, заставляю обхватить меня ногами и несу, укладывая ее на небольшой столик. Рядом сложены запасные стулья для столовой, стоят старые напольные часы и какие-то картонные коробки.

Я сбрасываю куртку, разрываю рубашку и бросаю всё на пол; она выгибает спину, подставляя грудь небу, и выглядит такой, блядь, аппетитной. Опускаю взгляд ниже, мой член болезненно пульсирует при виде того самого места, где ей бывает так хорошо.

С ее губ срывается звук, средний между всхлипом, криком и стоном.

— Мейкон... — умоляет она.

И я опускаюсь, прикусывая нежную плоть ее киски.

— Ах, — вскрикивает она, впиваясь ногтями в свои бедра.

— Эй! — снова кричат мужчины. — Кто это был?

Блядь.

Я вылизываю и пробую ее на вкус, сосу так сильно, потому что не могу остановиться. Я не могу, блядь, остановиться. Кусаю везде, мои зубы ноют от желания чувствовать ее, а затем проталкиваю язык внутрь.

— Ах! — снова кричит она.

— Служба безопасности Карстена! — раздается голос. — Назовите себя!

Твою мать. Могу я, пожалуйста, поиметь эту женщину в гребаном покое?

Расстегнув ремень и распахнув брюки, я притягиваю ее к краю стола, зажимаю ей рот рукой и прижимаюсь головкой члена к ее узкому, влажному входу.

Ее стон вибрирует о мою ладонь, я наклоняюсь, посасывая один сосок, затем перехожу к другому.

А потом толкаюсь, проникая глубоко внутрь.

— Ох, — стонет она мне в ладонь.

Я закрываю глаза; тепло разливается по животу и спускается к ногам. Сердце колотится в груди.

Я скольжу наружу, а затем снова внутрь, снова и снова, всё быстрее и быстрее, пока стол не начинает биться о стену, а ее бедра почти не касаются груди.

Ее сиськи подпрыгивают, а я не могу проникнуть достаточно глубоко.

— Блядь, — выдыхаю я. — Крисджен...

Я целую ее соски, ее горячее дыхание увлажняет мою руку на ее губах; я мягко и медленно поглаживаю большим пальцем ее клитор.

— Хочешь, чтобы я остановился? — спрашиваю я ее.

Она качает головой.

— Будешь слушаться с этого момента?

Она качает головой.

Я улыбаюсь. Ну конечно нет.

Я вколачиваюсь в нее, наклоняюсь, хватаю ее за волосы на затылке и глубоко проникаю в ее рот, целуя.

— Ох, Мейкон, — стонет она, вздрагивая, пока я ласкаю ее клитор. — Боже, я... я...

Она кончает.

— Всё хорошо, — рычу я. — К черту. Кричи.

Я выпрямляюсь, убираю руку с ее рта и жестко трахаю ее, снова и снова насаживая на свой член.

Она вскрикивает, ее тело напрягается, мышцы каменеют, а киска сжимается вокруг меня, пока я скольжу внутрь раз за разом.

— О боже! — кричит она, скользя по столу взад-вперед.

Мой член пульсирует от жара, сперма начинает изливаться, и в горле застревает тяжелый стон.

Но тут в дверь стучат.

— Эй?

Я не останавливаюсь.

Стол бьется о стену, я опираюсь рукой о поверхность, продолжая двигаться в ней. Ее тело обмякает, когда оргазм идет на спад.

— Минуточку! — рявкаю я на копов.

— Кто это? — кричит один. — Что здесь происходит?

— Мы еще не закончили! — кричит она, запрокидывая голову. — Пожалуйста, еще минуточку!

Я задыхаюсь, изливаюсь и издаю тяжелый стон, кончая внутри нее и продолжая толкаться.

— Блядь, — я откидываю голову назад, скользя внутрь и наружу всё медленнее, пока разрядка растекается по телу и всё начинает расслабляться.

Но, прежде чем мы заканчиваем, она садится и обхватывает меня руками, ее волосы, влажные от пота, падают на лицо; она целует меня.

Я обнимаю ее, касаясь везде, куда могу дотянуться. Боже.

Она отстраняется, но держит свои губы в дюйме от моих.

— Я...

Но что бы она ни собиралась сказать, слова замирают на ее губах, и я понимаю.

Слов нет.

Кроме того, что я хочу сделать это с ней еще тысячу раз. И медленнее, гораздо медленнее.

Я отступаю на шаг, застегивая брюки; она спрыгивает со стола, поспешно натягивая мою черную рубашку с оторванными пуговицами.

Она открывает дверь и выходит, а я остаюсь позади, застегивая ремень.

— Мисс Конрой, вы в порядке? — слышу я вопрос одного из полицейских.

— Да, всё отлично, — со смешком отвечает она. — Мне правда очень жаль. Мой парень... Ну...

— Ваш парень? — переспрашивает второй.

Я распахиваю дверь до конца и вижу, как охранники замечают меня, когда я встаю рядом с ней.

— Мейкон Йегер, — говорит один из них.

Я знаю его, но не помню имени. Зато они оба знают меня .

— Всё... нормально? — спрашивает тот, которого я узнал.

— Да, — я киваю, закидывая руку ей на плечи, чтобы они поняли, что мое. — Извините. Это моя вина.

Они переводят взгляд на выломанную дверную коробку позади нас, а затем снова на нее.

— Вы уверены?

Она прижимается ко мне и по-собственнически кладет руку мне на живот.

— Я в порядке, — я чувствую, как она краснеет. — Спасибо.

Они мнутся, но в конце концов кивают и начинают разворачиваться.

— Нам придется позвонить вашим родителям и сообщить о вызове, — говорит один из них, направляясь к двери.

Крисджен кивает:

— Удачи вам с этим.

Она идет к лестнице, бросив на меня взгляд.

— Я буду в душе. Поторопись.

Я опускаю взгляд на ложбинку груди, выглядывающую из-под распахнутой рубашки, которую она не потрудилась запахнуть, и чувствую, как тело снова обдает жаром.

Я поворачиваюсь к охранникам, на их лицах мелькает насмешливое понимание. Иду за ними, провожая до выхода.

— Я заблокирую дверь.

— И не вздумайте сегодня еще и пожарную сигнализацию включить, а? — подшучивает один из них на прощание.

И я не могу сдержать ответной улыбки.

— Постараемся.

Ее полупрозрачные занавески светятся белым в льющемся в комнату лунном свете; я прижимаю ее к себе, глядя на кровать с балдахином.

Белая ткань драпируется вокруг каркаса и спадает по четырем столбикам, словно кровать из какой-то сказки.

Ее простыни на ощупь как вода. Мягкие, драгоценные и нежные, как облако для куклы.

— Мне нужно отвезти тебя домой, — говорю я ей, пропуская пальцы сквозь ее волосы. — Эта спальня действует мне на нервы.

Она тихо смеется, но не поднимает голову с моей груди.

— Почему?

— Она напоминает мне, что ты и близко не моего возраста, — я смотрю на всю эту ткань. — О чем я часто забываю, учитывая то, что я только что с тобой делал.

Ради всего святого, у нее на прикроватной тумбочке всё еще лежит учебник по математике. Мне как-то не по себе от того, как она только что скакала на мне задом наперед.

Она поднимает голову.

— Ты когда-нибудь был с кем-то, у кого с тобой разница в тринадцать лет?

Я почти улыбаюсь, потому что нет, не был; но улыбка почти сразу меркнет. На самом деле, это неправда.

Она смотрит на меня, ее собственное веселье угасает.

— Прости, — говорит она.

— За что?

Она опускает глаза, открывает рот, чтобы что-то сказать, но снова закрывает. Я напрягаюсь.

Она сглатывает.

— Арми... рассказал мне, эм... — она встречается со мной взглядом. — Он рассказал мне о муже с женой, которые сделали вам обоим предложение.

Я еложу, отводя взгляд.

Но не могу пошевелиться. Она лежит на мне.

— Он не вдавался в подробности, — продолжает она, — но в конце концов я поняла, что ты, должно быть...

— Я чист, — говорю я. — Если ты об этом беспокоишься.

Она не отступает.

— Я не беспокоилась, — говорит она мне. — Я знаю, что ты никогда не подверг бы меня опасности.

Но она продолжает пристально смотреть на меня, и комната внезапно кажется слишком маленькой.

— Скольким? — спрашивает она меня.

Я стискиваю зубы, сжимая их на долю секунды.

— Я не хочу об этом говорить.

Но она давит на меня:

— Сколько раз ты это делал?

— Что я сказал, Крисджен?

Она замолкает, но даже несмотря на то, что я обнимаю ее, она кажется сейчас такой далекой.

Прошлое — это депрессия. Я не могу его изменить. Зачем вообще об этом думать?

Может, в конце концов у нас всё было бы хорошо, если бы я не зашел так далеко, но что, если бы нет? Я позаботился о своей семье, и сделал бы это снова.

Может быть.

Я не знаю.

Мне становится трудно дышать, и, не задумываясь, я прижимаю ее к себе крепче.

Трудным был не сам секс. Мне просто не нравилось, что меня не замечают. Я не был для них человеком. Они никогда бы не заговорили со мной на людях. Никогда бы не придержали дверь для моей сестры и не вспомнили бы обо мне после того, как я покинул их постель.

Я закрываю глаза, тяжело дыша, и утыкаюсь подбородком ей в макушку.

— Нескольким, — наконец отвечаю я шепотом.

— Нескольким — это трем, или нескольким — это десяти?

В горле пересохло.

— Нескольким — это шести, — говорю я.

Я жду следующего вопроса, но она просто лежит, перекинув руку через мою грудь и положив ладонь мне на плечо.

Я делаю глубокий вдох.

— Она рассказала об этом своим подругам, — говорю я Крисджен. — Это не продлилось дольше пары месяцев. Я получал наличные и тратил их на покупку других вещей, которые был не прочь продать.

Парочка из них были добры ко мне. Они хотя бы, блядь, разговаривали со мной, и стало ясно, что они так же несчастны в своей жизни, как и я. У них было свое дерьмо, с которым приходилось справляться, и мы могли на какое-то время забыть о нашей жизни.

Но некоторые другие... Иисусе.

В Заливе в то время всё было таким мрачным. Одна из женщин в Сент-Кармен хотела, чтобы я притворялся ее сыном. Другой нравилось бить меня. Много.

— У меня и раньше бывали периоды, когда я чувствовал себя скверно, но боже, — продолжаю я, — выходя из того первого дома, я чувствовал себя уродливым куском дерьма, Крисджен. Я никогда не чувствовал себя таким ничтожеством.

В детстве я тоже бунтовал, как и мои братья, но только не через секс. Никогда через секс. Секс был важен. Это всегда было моим пунктиком. Мне нужна была эмоциональная связь.

— Я мог смыть это с тела, — говорю я ей, — но не из головы, и я оказался в яме, из которой никогда бы не выбрался. Я ненавидел быть здесь. Ненавидел видеть этот мир, — я просто продолжаю говорить, изливая душу и выплескивая всё это, потому что если она будет знать, то будет знать больше, чем даже Арми, а я хочу, чтобы она знала меня лучше всех.

— Я не мог оплатить счета, — продолжаю я. — Даллас пил, Лив и Трейс постоянно дрались... Дом обрушивался мне на голову каждый раз, когда я входил в чертову парадную дверь, — я сглатываю ком в горле. — Это был не первый раз, когда я об этом думал, но... это был первый раз, когда я действительно хотел это сделать.

Как гребаный трус. Когда ты чувствуешь себя дерьмово, трудно вспомнить время, когда тебе было хорошо; и я уходил от каждой из этих женщин с мыслью, что жизнь всегда будет такой.

Она не была такой, и бывали хорошие дни, но иногда я так устаю.

— Он смотрел на всё это блядство от начала до конца, — бормочу я. — Инструктировал меня, как с ней обращаться. Как быть с ней грубым. Говорил, что я должен с ней делать, куда целовать, как сильно...

Я чувствую, как ее слеза падает мне на грудь.

Я с шумом выдыхаю, зарываюсь рукой в ее волосы, нежно сжимая их.

— Поэтому я прятался в своей голове и думал о ком-то другом. О другой девушке.

— О ком?

Я пожимаю плечами:

— Ни о ком конкретном. О Святой. О той, кого мне не положено иметь. О ком-то милом и невинном, — я глажу ее по голове. — Всегда с солнечным светом в глазах и улыбкой, от которой веет теплом, — я провожу большим пальцем по ее щеке. — Просто я не знал, что она настоящая.

Она поднимает голову, глядя на меня.

Мой взгляд смягчается.

— Я мечтал о тебе очень долго.

Ее добрые глаза улыбаются мне.

— Ну, во всяком случае, лет с десяти-одиннадцати.

— О, Иисусе Христе.

Она смеется, забирается на меня и садится верхом. Ей просто необходимо было напомнить мне, сколько ей было лет, когда мне было двадцать четыре.

Опираясь на одну руку, она берет меня за лицо и смотрит мне в глаза:

— Жизнь в конце концов тебя убьет.

Я смотрю на нее снизу вверх.

— Она убьет нас всех, — говорит она. — Но ты монстр, слышишь меня? Им придется вырывать тебя из этого мира силой. Ты силен духом, силен телом, и ты... — она пронзает меня таким жестким взглядом, что у меня перехватывает дыхание. — Ты. Не. Останавливаешься. Ты никогда не остановишься.

Я не моргаю.

— Они все будут знать... — говорит она мне, — что если ты не мертв, значит, ты еще не закончил.

Я резко вдыхаю, ловя ее губы, когда она наклоняется ко мне. Я целую ее, выгибаясь навстречу; сила ее губ проникает через мои, врывается в голову и растекается по телу.

Я твердею под ней, и она тянется вниз, сжимая мой член в руке.

— И я не такая уж милая и невинная, — дразнит она.

Я шумно вдыхаю, когда она начинает поглаживать меня; я хватаю ее за задницу обеими руками, вжимая в свое тело. Боже, я мог бы трахнуть ее еще десять раз за эту ночь.

Но я встречаюсь с ней взглядом, наклоняясь, чтобы укусить ее за губу:

— Ты не милая и не невинная? Вот как? — поддразниваю я.

Я отстраняюсь, видя ее разочарованный взгляд, когда я снова откидываюсь на кровать. Беру мягкую игрушку между ее подушками и поднимаю ее.

— А это что за херня?

Она садится, демонстрируя свое прекрасное голое тело, но с таким милым и невинным выражением лица:

— Тако, — она выхватывает его у меня, собственнически прижимая к груди. — В смысле, это же очевидно.

Я беру еще одну, которую она тут же забирает.

— Буррито, — говорит она.

И еще одну.

— Брокколи.

Она выхватывает их все, и у меня возникает искушение спросить, что заставило ее купить плюшевую брокколи, но тогда она мне расскажет, а мне, честно говоря, всё равно, лишь бы она не таскала их в нашу кровать дома.

Я отбираю у нее игрушки и отбрасываю в сторону. Взяв ее за бедра, я приподнимаюсь и беру в рот ее сосок, одновременно входя в нее в четвертый раз за ночь.

Она тяжело дышит, двигаясь вверх-вниз по моему члену.

— Я бы отругала тебя и сказала, что нам пора спать, — говорит она мне.

— Но я снова твердый.

— А я та, кто о тебе заботится.

Я прижимаюсь губами к ее губам, просовывая язык ей в рот, умирая от желания получить еще. Еще и еще.

— Плыви ко мне, — говорит она.

Еще.

Я не останавливаюсь. Я никогда не остановлюсь.

27

Крисджен

Он отстраняется, когда я пытаюсь обернуть галстук вокруг его воротника.

— Не утруждайся, — говорит он. — Я просто поеду домой.

Но я улыбаюсь, чувствуя, как теплеют щеки. Я стою на стуле перед ним в одном белье, и он сжимает мою задницу обеими руками, притягивая к себе.

— Мне это нравится, — я начинаю завязывать ему галстук — научилась этому прошлой весной, когда Клэй надевала его на бал дебютанток. — Ты в этой одежде делаешь со мной то же самое, что я в своем белье делаю с тобой прямо сейчас.

Я едва заметно сдвигаюсь, задевая бедром его твердеющий пах.

Он подается вперед, прикусывая мой сосок зубами, и у меня так резко обрывается всё внутри, что я издаю короткий смешок-всхлип. Он сосет и целует, и я закрываю глаза, когда мое тело снова начинает пробуждаться.

Я просто ходячая катастрофа. Измотанная, счастливая, обезумевшая катастрофа. Волосы нужно расчесать, тело — помыть. Прошлой ночью он был во мне дольше, чем снаружи.

И я уже по нему скучаю.

Мама Клэй как-то сказала нам, что молодые люди — особенно девушки — влюбляются слишком легко. Слишком быстро. Я думала, что люблю Майло. Даже когда он был жесток.

Потом я усвоила урок. И продолжала учиться. Каждый раз, когда Мейкон садился за стол. Стоял у кухонного гарнитура. Входил в комнату. Подносил бутылку к губам. Проводил рукой по волосам. Смотрел на меня. Не смотрел на меня.

Слишком долго работал в гараже. Не ел. Бродил по дому по ночам.

Что отличает его от всех остальных?

— Крисджен... — шепчет он, и его горячее дыхание ласкает мою кожу.

А я держу его голову в своих руках, скользя губами по его лбу.

Вот что отличает. Я всегда слышу его. Даже когда он почти ничего не говорит.

Я рада, что не беременна. Во всяком случае, пока. Мне просто хотелось посмотреть, что он скажет.

Но я хочу убедиться, что он любит меня, и мне нужен шанс удостовериться, что он этого хочет. То, что он сказал тем утром в ванной — о том, что боится подвести женщину и своих детей...

Я бы хотела убедиться, что он этому рад.

Я возвращаюсь к своему занятию, одевая его, пока его руки блуждают вниз по моим бедрам и обратно к талии.

Я затягиваю галстук и отворачиваю его воротник.

— Гарретт Эймс видит мальчишку, который не заслуживает места за столом, — говорю я, встречаясь с ним взглядом и придавая своему голосу твердость. — Но ты — мужчина, который усердно трудился, чтобы оказаться там, где он сейчас, и... ты не сидишь.

Он не отводит взгляд, а я разглаживаю каждую складочку и проверяю, чтобы линии на лацканах его пиджака были острыми, как ножи.

— Эта одежда показывает: ты знаешь, что возьмешь всё, что захочешь, — заявляю я. — Ну, то есть, прошлой ночью со мной это сработало.

Он фыркает.

— Мне нравится, что за пределами твоей спальни все видят это, — говорю я, — а я единственная, кто видит, что под ним, когда ты забираешься ко мне в постель по ночам.

Он торопится спрятать поглощающую его улыбку, притягивая меня к себе и утыкаясь лицом в мою грудь.

Он проводит языком, и я подаюсь навстречу, когда он поднимается по груди к шее. Между бедер вспыхивают нервные окончания, как чертовы молнии.

— Может, еще один разок? — умоляю я.

Он рычит, впиваясь пальцами в мои ягодицы и сильно присасываясь к шее, прежде чем отстраниться так, словно ему больно.

Его член напрягается под брюками, и я скулю, хлопая ресницами.

Он смеется. А затем приказывает:

— Собирай детей и всё, что тебе нужно. Поняла? Старая мамина художественная студия теперь их. Пока не закончится ремонт. Потом у них будут свои комнаты.

Собирай детей...

— Но мои родители... — возражаю я.

— Они знают, где нас найти, если когда-нибудь снова захотят стать родителями.

Я смотрю на него, под кожей начинается какая-то пульсация, от которой мне становится жарко, я возбуждена и трепещу перед ним. Вот так просто. Переселяет троих Конроев в свой дом. Он хороший человек.

Но затем до меня доходит смысл сказанного.

— Погоди... Ты сказал ремонт ?

Он кивает.

— Старое крыло. Мы собираемся его отстроить. Дексу понадобится комната. И Айрону, когда он вернется домой.

Я смотрю на него.

— Ты заставишь меня купить еще костюмы, да? — ворчит он, потому что, вероятно, видит, какие эмоции переполняют меня от того, что он строит планы, держит голову высоко, планирует будущее...

Я отчаянно киваю, наклоняюсь к его губам, но не целую сразу. Просто замираю, дыша вместе с ним несколько мгновений, прежде чем прижаться губами к его.

Он пытается. Это всё, что мне нужно было услышать.

Он бормочет между поцелуями:

— И никакого блядского тако на нашей кровати, пожалуйста.

Он случайно целует мои зубы, когда я расплываюсь в улыбке. Я кусаю его губы.

— Хотя, может быть, куплю тебе плюшевого аллигатора, — дразнит он. — Потому что ты именно он и есть. Маленький аллигатор.

Я продолжаю кусать — его губы, его челюсть, шею...

— Ам-ам-ам...

Он рокочет от смеха, покусывая мою грудь и снова сжимая мою задницу.

— Крисджен...

Кожа горит от желания к нему. Мои руки уже кажутся пустыми.

— Мейкон... — стону я, выгибая спину и откидывая голову, чтобы он мог ласкать меня губами. Я прижимаю его голову к своему телу. — Еще один раз.

Мои уши пронзает визг, я резко распахиваю глаза и вижу мать, стоящую в открытом дверном проеме моей спальни.

— О боже мой, — ахаю я, спрыгивая со стула. Мейкон нехотя отпускает меня; я хватаю подушку и прижимаю ее к себе. Дерьмо.

— О боже мой, — говорит моя мама.

Я бросаю взгляд на Мейкона, но он не смотрит ни на кого из нас. Просто пялится в потолок, невозмутимо поправляя пиджак.

— Мам... — но я не знаю, что ей сказать.

Ее чемодан лежит на полу на боку, в ее глазах вспыхивает гнев, когда она переводит взгляд с Мейкона на меня. Она должна была вернуться несколько дней назад. Я знала, что она может появиться в любой момент. Не знаю, почему я просто перестала об этом думать.

Она с катушек слетит из-за того, что я с Йегером. Она была бы счастлива, если бы застала здесь Джерома Уотсона, лапающего меня.

Я пытаюсь перехватить инициативу до того, как она заговорит.

— Мам, я...

Но тут я слышу голос Мейкона.

— Здравствуй, Кара, — приветствует он мою мать.

Мой желудок скручивается в узел. Что?

Я смотрю на него снизу вверх. Он ее знает?

Она врывается в мою комнату; ее волосы рассыпаются свободными волнами из-за химзавивки, которую она сделала много лет назад. Обычно она их выпрямляет, но ясно, что она приехала с пляжа. С какого-то острова. Она загорелая.

— Что ты натворил?! — кричит она на Мейкона. Затем поворачивается ко мне. — Что он с тобой сделал? Что он тебе наговорил?

— Что...?

Она толкает его в грудь. Он слегка отклоняется назад, но не спотыкается. Как будто ожидал этого.

— Ты не получишь мою дочь! — ревет она. — Как ты смеешь! Думал, сможешь заполучить одну из нас? Думал, сможешь распускать на нее руки?

Ее рука бьет его наотмашь по лицу, и я напрягаюсь; мой мозг медленно распутывает то, что происходит у меня на глазах.

Он потирает челюсть и поворачивает голову обратно к ней.

— Помнится, тебе нравилось, когда мои руки были на тебе.

Желудок ухает вниз, и комната передо мной кренится.

— Что...

Я делаю один глубокий вдох за другим, вспоминая его слова с прошлой ночи. Она рассказала своим подругам, сказал он.

Мейкон смотрит на меня, но я не встречаюсь с ним взглядом.

Он сказал, что та женщина передавала его своим подругам. Одной из них была моя мама. Почему он мне не сказал?

— Ты не будешь ее трахать! — кричит моя мать.

Но я качаю головой, даже когда Мейкон поворачивает меня к себе и закрывает мне уши руками. Он крепко прижимает меня к себе, пока она визжит.

— Как ты смеешь!

Ее слова звучат приглушенно, но я всё равно ее слышу. Крепко зажмуриваю глаза.

Она причиняла ему боль. Она охотилась на него.

Почему он мне не сказал?

Я обнимаю подушку. Каковы шансы, что он влюбится в дочь женщины, которая принуждала его к сексу?

Я на секунду перестаю дышать. Каковы шансы, что я лягу в постель с тем же самым парнем?

Я смотрю на него снизу вверх.

— Как давно ты знал, кто я?

Его челюсть напрягается.

Я вырываюсь из его рук, закрывающих мне уши.

— Как давно?

— Он сделал тебя мишенью! — говорит моя мать.

Мейкон не отводит от меня глаз, медленно качая головой.

— Потому что он ненавидит нас, — продолжает она. — Потому что ему нравится играть с нашими женщинами, словно мы его игрушки.

— В тебе не было ничего, что бы мне нравилось, — шипит он на нее.

Он снова подается вперед, берет меня за лицо и прижимается своим лбом к моему.

— Садись в мою машину, — шепчет он. — Не одевайся. Ничего не бери. Просто садись в машину.

— Она никуда не пойдет...

Он отрывается от меня и идет на мою мать, заставляя ее попятиться.

— Я не хочу слышать твой голос. Скажешь еще слово, и пожалеешь об этом.

Она делает короткие, неглубокие вдохи, явно потрясенная.

И впервые за долгое время я вспоминаю о его репутации.

Люди не просто так его боятся. Может, и не тогда, когда она платила молодому парню, который отчаянно нуждался в деньгах, но жизнь не делала из него монстра. Это сделали такие люди, как она.

Моя мать пятится и достает телефон.

— Я звоню в полицию.

Она выбегает из комнаты.

Но он остается.

Я заглядываю ему в глаза.

— Как давно ты знал, кто я? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня сверху вниз, и когда он расправляет плечи, я понимаю. — Я всегда знал, кто ты.

Разум наводняют все моменты: когда я была в его доме, за его столом, работала в его ресторане, приносила ему еду, вешалась на него в ту ночь в гараже... Он знал, что я ее дочь.

— В тот вечер ты послал Арми за мной, чтобы предложить мне работу, — говорю я, вспоминая слова Трейса. — Ты собирался использовать меня?

— Если бы я собирался использовать тебя, у меня была уйма возможностей, — говорит он. — Я мог бы позволить тебе снять то видео с моими братьями.

Он снова берет меня за лицо.

— Я послал Арми за тобой в тот вечер, потому что ты мне нравилась, — шепчет он. — Потому что мне было мало. Потому что я никогда не видел, чтобы женщина была так нежна с собой и так себя ласкала. Потому что я не хотел, чтобы ты была там, где я не смог бы видеть тебя каждый день.

Моя губа дрожит. Почему он мне не сказал? Собирался ли он вообще?

Я не замечаю, что пролила слезу, пока он не вытирает ее большим пальцем.

— Я хотел, чтобы ты была рядом, потому что, когда ты плакала, я чувствовал это и знал, что это место убьет и тебя тоже, и впервые за долгое время во мне проснулось желание защищать. Я хотел, чтобы ты была в Заливе, где я мог бы беречь тебя.

Я ему верю. Это звучит в его духе. Да и Мейкон не из тех, кто когда-либо испытывал нужду лгать.

Но я верю всем. В этом моя проблема. Я предполагаю, что все люди хорошие, честные и с чистыми намерениями, и не могу вспомнить ни единого случая, когда бы мне это не вышло боком. Я наивная и глупая, и во мне нет ни капли житейской хитрости, как у Клэй или Лив. Или как у Арасели.

Я до сих пор думаю, что единороги вполне могут существовать, а Мейкон готов поджечь рождественскую елку.

Он качает головой, замечая это в моих глазах.

— Не делай этого. Не надо.

— Сколько раз?

Он часто моргает.

— Крисджен, пожалуйста.

— Сколько? — рявкаю я.

Мне нужно знать, сколько раз они оставались наедине. Был ли он с ней в душе? Где она трогала его? Он целовал ее?

Плотно сжав губы, он отвечает:

— Несколько.

— Несколько — это три, или несколько — это десять?

Он опускает глаза.

— Несколько — так, что я вычеркнул это из памяти.

Я горько смеюсь, пятясь назад.

— Наверное, ей понравилось.

Должно быть, он делал достаточно всё правильно, раз она продолжала возвращаться. Почему он мне не сказал? Он знает всех, с кем я спала. Он знал еще до того, как между нами что-то было. Мне не нужен его список, но я должна была знать о своей гребаной матери!

Он делает шаг ко мне, но я отступаю, разрывая свое сердце на части этим единственным шагом.

Я люблю его.

Но я в смятении. Мне нужно подумать.

— Крисджен, я был ребенком, — умоляет он, — с невероятным грузом на плечах. Я никогда не хотел больше об этом думать! А спустя годы появилась ты. В моем доме. Постоянно. С босыми ногами и этой своей красивой улыбкой. Твоя музыка, твои свечи, твое маленькое чертово счастливое сердечко... я и представить не мог, что это случится!

Я роняю подушку, закрывая лицо руками. На меня обрушиваются образы: они вместе в постели. Должно быть, они разговаривали. Прелюдия. Смех. Какая-то его часть должна была получать от этого удовольствие, так ведь?

О боже. Слезы текут ручьем. Я не могу думать ни о чем другом. Я вижу только их. Я всегда буду видеть их в своей голове. Меня сейчас стошнит.

— Ты должен был сказать мне, — всхлипываю я. — Ты должен был...

— Что? — рычит он. — Что я должен был?!

Я вздрагиваю, опускаю руки и смотрю на него сквозь слезы.

— Должен был держаться от тебя подальше? — кричит он, наступая на меня. — Должен был отпустить тебя? Это я должен был сделать? — он сметает рукой всё с моего стола на пол. — Просто, блядь, отпустить тебя?!

Я тяжело дышу, пока мои карандаши и ручки катятся по стулу и падают на пол.

Он хватает меня, обвивая одной рукой за талию, а другой сжимая мое лицо. Он жестко целует меня, перекрывая дыхание, но отпускает прежде, чем я начинаю вырываться.

Он смотрит мне в глаза.

— Твоя мать просто завидует, что тебе ни разу не пришлось мне платить, — произносит он низким голосом, полным презрения. — На самом деле, мне это доставило огромное удовольствие.

Он отталкивает меня, вытирает губы, словно стирая меня со своего рта, и достает из кармана купюру.

Он пятится назад, оставляет ее на углу моего стола и выходит за дверь.

— Передам Далласу, что его очередь.

28

Мейкон

Я вылетаю из дома, срывая с себя галстук и разрывая рубашку.

Те пуговицы, что еще остались после прошлой ночи, отлетают на подъездную дорожку. Пошла она.

Она перетрахалась почти со всеми спальнями в моем доме, переспала с членами моей семьи, которых я вижу каждый день. И она сама этого хотела. В Каре Конрой не было ничего, чего бы я желал. Настолько, что я едва мог смотреть на ее дочь, когда прошлой весной она начала тусоваться с Трейсом. Каждый раз, когда она была рядом, это служило постоянным напоминанием о Сент-Кармен. Так, как Клэй никогда не была.

Я распахиваю дверь пикапа, забираюсь внутрь, завожу двигатель и срываюсь с подъездной дорожки так быстро, как только могу.

На улице светло, рассвет давно миновал, но я не знаю, который час. Парни, наверное, уже на работе.

Мои руки дрожат, но я не знаю почему. Я, блядь, не злюсь. И не расстроен. Я ничего не чувствую. Она — никто. Ничего особенного.

Движение перед глазами расплывается, я моргаю, чувствуя влагу на ресницах. Вдавливаю основание ладони в глаза, чтобы прояснить зрение. Наверное, они уже на работе.

Дорога стелется передо мной, деревья проносятся мимо — машины — а я еду на автопилоте. Одна рука вытянута и лежит на руле, другая опирается на дверцу; я раз за разом провожу ладонью по волосам.

— Не надо, — я резко отстранился. — Мне это не нравится.

Я провел языком по внутренней стороне губы, чувствуя вкус собственной крови.

Она сжала мою шею.

— Просто сделай так, чтобы он встал, — говорит она мне. — Это твоя работа.

Я не могу дышать. Больно. Голова раскалывается. Блядь.

Гудок клаксона возвращает меня в реальность, и я резко сворачиваю на обочину. Останавливаюсь, роняю голову на руки, напрягая каждую мышцу, чтобы сдержать боль.

Я не думал об этом годами. Каждый раз, когда воспоминания пытались прорваться, я отталкивал их — не потому, что то, что мне приходилось делать, было так ужасно, а потому, что ужасно было то, чего они от меня хотели.

Люди постоянно трахаются за деньги, но они платили не за секс. Они платили за то, чтобы трахать прислугу. Пустое место.

До этого я никогда не занимался сексом с женщиной, которая бы мне не нравилась. Я всегда знал ее. Она мне нравилась. У меня никогда не было случайных связей на одну ночь. Это никогда не заставляло меня чувствовать себя паршиво.

И спустя какое-то время я перестал видеть в Крисджен что-либо, кроме того, кем она была на самом деле. Красивая. Хороший человек. Она яркая и потрясающая. Когда я смотрел на нее, Сент-Кармен переставал существовать.

Последнее, чего она заслуживает, — это я. У нее должен быть кто-то хороший. Она заслуживает начать всё с чистого листа.

Я никогда не выберусь из этой гребаной ямы, в которой оказался.

Она больше никогда не посмотрит на меня по-прежнему.

Не знаю, как я добираюсь домой, потому что не помню ни улиц, ни светофоров, но я вваливаюсь в парадную дверь и слышу:

— Привет.

Поворачиваю голову и вижу, как мои братья, полностью одетые, встают со стульев. Они расплываются у меня перед глазами, но я вижу улыбку Трейса. Когда он так улыбается, он снова кажется пятилетним.

— Черт возьми... — говорит он, одобрительно оглядывая меня с ног до головы. Моя рубашка разорвана, а где галстук — я и сам не знаю.

— Ты не ночевал дома, — слышу я голос Далласа. — Должно быть...

Но все они замолкают, их улыбки меркнут, когда они смотрят мне в глаза. Я отворачиваюсь и направляюсь к лестнице.

Я потею. Одежда липнет к коже. Потолок кажется слишком низким.

— Что случилось? — Арми делает шаг ко мне.

— Ничего, — я поднимаюсь по ступенькам, боясь оглянуться на него. Моя рука дрожит. Я хватаюсь за перила, чтобы унять дрожь.

— Почему бы вам, парни, не пойти...

— Я просто приму душ, — выдавливаю я, пульс стучит в ушах. — Я догоню.

— Мейкон...

— Идите на работу. Все, — кричу я, стараясь придать голосу легкость.

— Я сейчас за вами.

Я не могу дышать.

Дверь открывается, и я поворачиваюсь, задерживая взгляд на лице Трейса. Он вскидывает брови.

— Закинь пиво в холодильник, — я выдавливаю улыбку. — День будет жарким. Мы это заслужили, так?

— Пф, еще бы, — он широко улыбается и выбегает за дверь, Даллас следует за ним; я снова поворачиваюсь и иду наверх.

Арми всё еще стоит там, наблюдая за мной. Я знаю, что он смотрит.

— Мейкон...

— Я прямо за тобой, — говорю я, не оглядываясь. Поднимаюсь наверх и иду в свою комнату. Захожу, закрываю дверь и запираю ее.

Вижу свою прикроватную тумбочку и почти не чувствую, как иду к ней. Но я не открываю ящик.

Пока нет.

Сажусь на кровать, позволяя солнечному свету, который Крисджен всегда впускает в мою комнату, резать мне мозг. Я морщусь от ярких бликов в уголках глаз и от того, как сильно печет эту сторону лица. На улице ни облачка. Я ненавижу ясное небо.

Опираюсь локтями о бедра, свешивая руки на колени и опуская голову.

Под одним из ногтей забилась грязь. Я чувствую ее, словно это семечко, пустившее там корни.

Пот пропитывает мое тело. Так жарко.

И кажется, будто каждый волосяной фолликул выдергивают из-под кожи.

Волосы лезут в глаза. Грязь на ботинках. Я чувствую ее даже сквозь кожу.

Меня тошнит от грунтовых дорог. От мысли о том, что придется снова их увидеть, на плечи ложится десятитонный груз.

Всё одно и то же, всё время.

И еда, и люди, и годы, и разговоры. Так много, блядь, разговоров. И каждый раз всё одно и то же. Каждый день.

Завтра ничего не изменится. И на следующей неделе тоже.

Глаза горят, пока я смотрю на ящик. Краем сознания чувствую, как вибрирует телефон, но я сбрасываю вызов не глядя и бросаю его на тумбочку.

Крисджен была права. Она не смогла бы удержать меня в живых. Я всё равно рано или поздно оказался бы здесь. Я думал, что если она будет у меня, то всё станет иначе, потому что я не находил причины оставаться ради них. Ради Залива. Здесь я терплю неудачу. Каждый день — это просто очередная порция дерьма. Я сам дерьмо.

Люди не любят меня. Они меня боятся. Я им нужен. Мои братья, может, и привязаны ко мне, но только потому, что я всегда был здесь. Каждую минуту их жизней я был здесь, занимал место, стоял над душой.

Телефон снова жужжит. Я беру его, игнорируя звонок.

Фокусирую взгляд на ручке ящика с текстурой под дерево.

Всё может закончиться за одну минуту. Даже быстрее. Я мог бы просто остановиться.

Я просто хочу остановиться.

Солнце обжигает глаза, и я закрываю их.

Они привыкнут функционировать без меня. Может, они даже почувствуют вину за тот вздох облегчения, который у них вырвется, когда меня не станет. Но они его почувствуют.

Я никогда не был сострадательным. Терпеливым. Добрым. Я тот, кого люди терпят. Был ли я когда-нибудь нежен с ней?

Был.

Это было по-настоящему.

Она тоже это чувствовала.

Я ей нравился.

Она всегда смотрела на меня, даже когда я делал вид, что не замечаю.

Я качаю головой. Нет.

Нет.

Она добрая. У нее хорошо получается быть доброй.

Это была гребаная жалость.

Я гораздо хуже того, что она могла бы иметь, и она это знает.

Она просто добрая.

Она не захочет...

Я с трудом сглатываю... меня через...

Я рычу, впиваясь ногтями в волосы... пять лет .

— Крисджен... — выдыхаю я.

Я рывком открываю ящик; сердце бешено колотится, голова раскалывается, но тут я слышу голос:

— Мейкон?

Я смотрю на телефон на тумбочке.

— Мейкон, ты здесь?

Айрон?

Я беру телефон; он кажется пудовым, когда я подношу его к уху.

— Ты здесь? — снова спрашивает он.

Я не могу говорить, только тяжело дышу. Отвожу телефон от уха и вижу незнакомый номер.

— Как ты... — я прочищаю горло. — Как ты мне звонишь?

— У одного друга есть сотовый.

Я скучал по звуку его голоса.

— Я подумал, если ты увидишь тюрьму на определителе номера, то не ответишь.

Он прав. Я бы не ответил. Ненавижу, что он это обо мне знает.

— Тебе нужны...

Но я замолкаю; собираюсь спросить, нужны ли ему деньги, но решаю держать свой гребаный рот на замке. Он может получить всё, что захочет.

— Ты в безопасности? — спрашиваю я; голос срывается от подступающих слез.

— Пока всё нормально.

Я волновался за Айрона в тюрьме, но не из-за его безопасности.

Когда такие люди, как он, попадают в тюрьму, это только начало.

— Знаешь, — начинает он, — я вспоминал тот раз, когда ты брал меня на авиашоу в Кокоа-Бич.

Я помню. Песок. Ясный день. Шезлонги, дети в наушниках, авиационные фанаты с биноклями и сумками-холодильниками.

— Только ты и я, — его голос смягчается, и я понимаю, что он улыбается. — Я хотел поехать еще в прошлом году, но папа был слишком занят. Я знаю, он старался, но вышло как вышло.

Да. У моих родителей были чемоданы. На чердаке, ни разу не использованные.

— Мы никогда никуда не ездили, а мне просто хотелось увидеть это, потому что я видел фотографии в интернете, — рассказывает он. — Я не думал, что это реально. Как будто самолеты, пилоты и люди, у которых каждый день такие приключения, существуют только в кино. Тогда я впервые понял, насколько огромен мир. И на что способны люди.

Сейчас мы даже не достаем эти чемоданы. Мы никуда не ездим. Они даже не просят.

— Эти самолеты, летящие строем, — продолжает он. — Все эти люди в форме...

Я слушаю, и в ушах всё еще стоит рев реактивных двигателей, рассекающих воздух.

— Всё в Заливе высасывало силы, а тот день был таким полным энергии, — он делает паузу и продолжает: — Музыка, толпа... Ты, наверное, не помнишь, но я никогда не забывал, какой это был отличный день.

Так и есть. Это был шум, который не вызывал стресса. Он отвлекал. Я весь день не думал о доме. Помню, как поймал себя на этой мысли на обратном пути.

— Это был отличный день, тем более что ты много улыбался, — говорит он. — Я чувствовал себя особенным. Как будто это было что-то, что мы разделили только вдвоем, и не знаю, почему это казалось таким важным, но так и было, и это осталось со мной. Помню, я думал, что благодаря этому мы станем ближе.

Я закрываю глаза.

— У меня здесь уже было слишком много времени на раздумья, — говорит он. — Я забыл, как когда-то хотел стать одним из тех пилотов. Быть героем. Совершать смелые поступки, — он делает паузу. — Теперь они меня не возьмут, правда?

Нож режет по сердцу.

Теперь он уголовник. В армию с судимостью не берут.

Он тяжело дышит, а я сжимаю телефон, забыв про ящик.

— Ты не понимаешь, как сильно чего-то хотел, — говорит он мне, — пока не узнаешь, что это больше не вариант.

Я смотрю на свои ботинки.

— Меня тошнит от сожалений.

— Тошнит от простого выживания, — добавляет он. — Но я стану пилотом. Я не знаю как, — его тон звучит твердо и решительно. — И мне плевать, если ты меня не поддержишь, но любой путь должен быть кем-то проложен, так что я проложу новый.

Что-то сжимает мне горло.

— Я не вернусь в тот дом просто чтобы существовать, — заявляет он. — Понимаешь?

Я улыбаюсь, совсем чуть-чуть.

Если я не мертв, значит, я еще не закончил.

Я могу это сделать.

Если он может это сделать — продолжать идти вперед, — то смогу и я. В конце концов это закончится. Никто не живет вечно. Я могу сделать больше до того, как уйду.

Я могу показать своей семье, что мы продолжаем подниматься на ноги. Во мне есть силы для еще одной битвы.

Набрав полные легкие воздуха, я встаю с кровати и сбрасываю пиджак.

— Я построю тебе новую комнату, — говорю я. — Если не вернешься домой вовремя, я покрашу ее в лавандовый.

Слышу приглушенный смешок.

— Ну... персиковый мне тоже нравится.

Я улыбаюсь:

— До связи.

— Ага.

Я вешаю трубку, срываю с себя одежду и оборачиваю полотенце вокруг талии. Открыв дверь спальни, кричу:

— Арасели!

Через несколько секунд слышу ее шаги на лестнице, и она появляется в дверях. Ее взгляд падает на мое полотенце, и она почти отворачивается.

Я хватаю свою рубашку и протягиваю ей.

— Пришей...