Автор: Екатерина Розикова

От автора

Эта история — о Прохоре, денщике графа Алексея Орлова. Если вы ещё не знакомы с миром «Графа Орлова», вот что нужно знать, чтобы всё было понятно.

Алексей Орлов — не совсем обычный граф. Во-первых, он маг. Его дар — «Звериный Царь», умение чувствовать лошадей и управлять ими. Во-вторых, он… как бы это сказать… не совсем из этого мира. Но это долгая история, и она рассказана в романе.

Прохор — бывший каторжник, которого Алексей когда-то спас от виселицы по пьяной прихоти. С тех пор Прохор служит ему верой и правдой: чистит сапоги, готовит взвар, присматривает за хозяйством. А хозяйство у графа непростое — конный завод в Хреновом, где выводят новую породу магических рысаков.

Действие этой повести происходит летом 1771 года. Граф уехал в Петербург по вызову императрицы, а Прохор остался за старшего. Всё шло своим чередом, пока в окрестностях не начали пропадать овцы, а местные крестьяне не заговорили о «звере» — огромном, с горящими глазами, каких степь ещё не видала.

Это история о том, что иногда зверь — не тот, кем кажется. И о том, что милосердие — это не слабость, а самое трудное, что есть в человеке.

.

Повесть полностью самостоятельна. Читать основной роман не обязательно, но если захочется узнать, что было дальше с Прохором и графом Орловым, — заглядывайте в «Граф Орлов. Звериный Царь и Чесменский гамбит»

Барин уехал затемно. Я стоял на крыльце, кутаясь в тулуп, и смотрел, как его возок скрывается за холмом. Снег сошёл, но по утрам ещё подмораживало, и лужи затягивало тонким ледком. Весна в этом году выдалась ранняя, дружная — степь уже зеленела, и лошади, выпущенные на выпас, носились, как оглашенные, вздымая копытами влажную землю.

— Присмотри тут, Прохор, — сказал барин на прощанье, и его цепкий, нездешний взгляд на миг потеплел. — Я на тебя надеюсь.

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — ответил я, как обычно. — Всё будет в лучшем виде.

Он усмехнулся, хлопнул меня по плечу — я аж присел, — и уехал. Императрица вызвала в Петербург по важному делу. Барин не распространялся, а я не лез. Моё дело маленькое: завод, лошади, люди. Чтобы всё работало, чтобы к возвращению графа было не стыдно.

Хреновое за эти месяцы стало мне родным. Обошёл владения — для порядка, хоть и знал каждый гвоздь. Конюшни стояли ровным рядом, свежесрубленные, ещё пахнущие деревом. В кузнице уже стучали молотки — ковали подковы для нового заезда. Манеж, правда, не достроили — барин велел не торопиться, делать на совесть.

В отдельном деннике, устланном свежей соломой, стоял он. Жеребёнок с золотой искрой в глазах. Я звал его Искрой — барин не возражал. Он подрос, окреп, и искра в его взгляде разгорелась ярче. Умный, зараза, всё понимает. Когда я вхожу, тычется мордой в ладонь, требуя угощения. Я таскаю ему сушёные яблоки, хотя барин и ругался, что балую.

— Ничего, — говорил я, почёсывая за ухом. — Вырастешь — сам яблоки воровать будешь. Главное, чтобы в бариновых карманах не рылся.

Искра фыркал и косил золотым глазом — мол, не учи учёного.

Всё шло своим чередом, пока не приехал староста из дальней деревни, что у Чёрного оврага.

Я как раз собирался проверить новую партию сена, когда увидел его — верхом на заморённой кляче, без шапки, встревоженного. Спешился, поклонился.

— Прохор Савельич, беда у нас. Овец режут.

— Волки? — нахмурился я. Волки по весне — дело обычное, голодные, злые.

— Кабы волки, — староста перекрестился. — Волки много режут, следы оставляют. А тут — одна-две овцы за ночь, и следы… странные. Крупные, но не волчьи. И будто… человечьи.

Я насторожился.

— Человечьи?

— Ну, не совсем. Но похоже. Мужики говорят — зверь. Невиданный.

Велел старосте подождать, а сам пошёл собираться. Взял мушкет, порох, пули. Флягу с взваром, краюху хлеба, кусок сала. Оделся попроще, по-дорожному.

— Еду разбираться, — сказал конюхам. — Если что — вы тут сами. За Искрой глаз да глаз.

Они закивали. Я вскочил на старую кобылу Звёздочку — неказистую, но выносливую, — и мы со старостой тронулись.

Дорога шла через степь. Солнце уже пригревало, снег сошёл почти везде, только в оврагах лежали грязные островки. Пахло влажной землёй, первой травой, дымом далёких костров. Ехал и думал: что за зверь такой, что следы человечьи оставляет? Барин бы знал. Он в магии разбирается, в тварях разных. А я — тёмный.

Внезапно Звёздочка всхрапнула и шарахнулась в сторону. Я едва удержался в седле, сжимая поводья.

Из оврага, метрах в пятидесяти, выскочили два волка. Обычные, серые, поджарые после зимы. Не нападали сразу — видимо, сами не ожидали встретить всадников. Один попятился, а второй, помоложе и поглупее, зарычал и двинулся к нам.

Староста побелел, схватился за пазуху — видать, за крестом. Я спокойно снял мушкет с плеча, взвёл курок.

— Не боись, — сказал. — Сейчас отвадим.

Волк сделал ещё пару шагов. Я выстрелил. Пуля взрыла землю у самых его лап — я не целился убивать, только отпугнуть. Волк взвизгнул, отскочил и бросился обратно в овраг. Второй — за ним.

— Вот и всё, — перезарядил мушкет, дунул на полку. — Волки — это полбеды. Лишь бы хуже чего не было.

Староста мелко крестился. Звёздочка успокоилась, и мы поехали дальше.

В деревне нас встретили тревожно. Бабы жались к плетням, мужики хмурились. Староста повёл к дому, где лежал раненый пастух — молодой парень, лет семнадцати, бледный, в лихорадке. На плече — рваная рана, уже загноившаяся. Но не это меня поразило. Края раны были будто оплавлены — кожа не разрезана, а словно обожжена чем-то холодным.

— Он что-нибудь говорил? — спросил у бабки, что сидела рядом с больным.

— Бредит, — прошамкала она. — Кричит: «Глаза! Жёлтые глаза!» И ещё что-то про туман.

Вышел на воздух, задумался. Жёлтые глаза. Туман. Оплавленная рана. Не волк. Точно не волк.

Велел старосте показать место, где нашли пастуха. Пошли на край деревни, к оврагу, за которым начиналась степь. Там, на подтаявшем снегу, я увидел следы. Крупные, с длинными когтями, но форма — будто огромная человеческая ладонь, только с вывернутыми пальцами. И рядом — бурые пятна, маслянистые, с металлическим запахом. Магия.

Прошёл по следу до кустов и нашёл обрывок ткани. Грубая серая ткань, как от плаща. А под ним — маленький амулет. Тёмный камень в серебряной оправе, треснувший. Наклонился, поднял. И тут же выронил — камень на миг вспыхнул холодным светом, и ледяной укол пронзил пальцы до кости.

— Твою ж дивизию, — выдохнул я, тряся рукой. — Дохлая, а кусается.

Завернул амулет в тряпицу и сунул в карман. Магия. Значит, и зверь не простой. Может, оборотень? Или ещё какая нечисть?

Решил заночевать в степи, чтобы утром идти по следу. Староста пытался отговорить, но я рявкнул — и он отстал. На закате развёл костерок в ложбине, привалился спиной к валуну и стал ждать. Звёзды высыпали яркие, крупные, как всегда весной. Где-то далеко выли волки — уже обычные. Сидел, сжимая мушкет, и думал о барине. Что бы он сделал? Наверное, уже понял бы, что за тварь, и придумал план. А я — тёмный. Только и могу, что следы читать да стрелять метко.

Под утро, когда небо на востоке только начало сереть, услышал шорох. Вскинулся, вгляделся в темноту. Никого. Но у самого кострища, на влажной земле, заметил свежий след. Тот самый — крупный, с когтями.

«Значит, не показалось, — подумал я, и по загривку продрало морозцем. — Ходит где-то рядом. Смотрит».

Подбросил веток в костёр, проверил мушкет и стал ждать рассвета. Впереди была охота.

Рассвет застал меня у потухшего костра. Продрог, несмотря на тулуп, и первым делом хлебнул взвара из фляги — горячего, с травами, как учил барин. Тепло разлилось по телу, и в голове прояснилось.

След у кострища был свежий. Тот самый — крупный, с длинными когтями, похожий на человечью ладонь, только вывернутую. Присел на корточки, провёл пальцем по краю отпечатка. Земля ещё не замёрзла, след чёткий. «Ночью приходил, — подумал я. — Смотрел. Но не тронул. Почему?»

Поднялся, отряхнул колени и пошёл по следу. Он вёл в сторону Чёрного оврага — глубокой балки, поросшей кустарником, куда местные редко совались. Говорили, там нечисто. Я в такие разговоры не верил, но теперь призадумался.

Через час вышел к краю оврага. След терялся в кустах, но я заметил примятую траву и сломанные ветки. Кто-то крупный продирался здесь совсем недавно. Проверил мушкет, взвёл курок и начал спускаться.

В овраге было тихо. Даже птицы не пели. Пахло сыростью, прелой листвой и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Так пахло в крипте под монастырём, когда мы с барином бились с магами Ордена. Магия. Ритуальная.

Шёл медленно, стараясь не хрустеть ветками. И вдруг увидел его.

На склоне оврага, под корнями старой ивы, темнела нора. Не звериная — слишком большая, неровная, словно вырытая впопыхах. Вход прикрыт ветками и пучками сухой травы. Присел, заглянул внутрь. Темно, но запах оттуда шёл тот самый — сладковатый, с примесью гнили и мокрой шерсти.

Достал огниво, поджёг пучок травы и бросил внутрь. Пламя осветило убогое логово: овечьи кости, обглоданные добела, клочья серой шерсти, обрывки ткани. И на стене — корявые символы, выведенные чем-то тёмным. Не кровью — скорее, углём или сажей. Я не умел читать магические знаки, но видел похожие в Морее, в монастыре. Орден.

Выбрался из норы и сел на камень, переводя дух. Значит, зверь — не просто зверь. Это человек. Или был человеком. Маг, связавшийся с ритуалами и поплатившийся за это. Барин рассказывал о таких — тех, кто не рассчитал силы и стал «искажённым». Тело меняется, разум мутится, но где-то глубоко ещё теплится искра человеческого.

Достал из кармана амулет, завёрнутый в тряпицу. Развернул. Камень был тёмным, треснувшим, и от него веяло холодом. Повертел в пальцах, и вдруг заметил, что трещина на камне слабо светится — едва-едва, словно уголёк под пеплом. «Живой, значит, — подумал я. — Или не совсем мёртвый».

Завернул амулет обратно и сунул в карман. Что с ним делать — пока не знал. Может, барину показать, когда вернётся. А может, сам разберусь.

Весь день прочёсывал овраг и окрестности, но зверя не нашёл. Зато нашёл ещё следы — он кружил, возвращался к норе, потом уходил к ручью. Решил дождаться вечера. Зверь выходил на охоту ночью — значит, и я должен быть готов.

На закате устроился в засаде у ручья, за большим валуном. Мушкет на коленях, фляга под рукой. Солнце село, и степь погрузилась в темноту. Звёзды высыпали яркие, луна — тонкий серп — почти не давала света. Сидел и слушал. Где-то ухала сова. Шелестела трава под ветром.

И вдруг — треск ветки. Совсем близко.

Замер, сжимая мушкет. Из кустов, метрах в десяти, появилась фигура. Огромная, тёмная, сгорбленная. Двигалась на четвереньках, но иногда приподнималась на задние лапы — и тогда становилось видно, что это было человеком. Шерсть клочьями, вытянутая морда, жёлтые глаза, горящие в темноте.

Зверь подошёл к ручью, наклонился и начал пить. Я видел, как ходит его горло, как дрожат лапы. Раненый — одна передняя лапа висела плетью. И истощён. Рёбра выпирали даже сквозь шерсть.

Поднял мушкет, прицелился. Палец лёг на спуск. Но что-то удержало. Может, то, как он пил — жадно, отчаянно, словно боялся, что вода исчезнет. Может, то, как вздрагивал от каждого звука. Это был не хищник, наслаждающийся охотой. Загнанный, умирающий зверь.

Опустил мушкет. И в этот момент он меня заметил.

Жёлтые глаза вспыхнули, зверь зарычал и бросился в сторону. Я вскочил, вскинул оружие, но стрелять не стал. Вместо этого крикнул:

— Стой! Я не трону!

Зверь замер на мгновение, обернулся. В его глазах плескалась тоска. И страх. А потом он прыгнул и исчез в кустах.

Я долго смотрел ему вслед, пока тёмная фигура не растворилась в зарослях. Потом медленно опустился на валун, вытер пот со лба.

«Вот тебе и охота, Прохор. Что теперь? Убить — рука не поднялась. Отпустить — людей пугает, овец режет. Эх, барин, посоветовал бы…»

Достал флягу, сделал глоток. Ночь была длинной, а ответов у меня не было.

Утром вернулся к норе. Спать не хотелось — взвар и злость на самого себя гнали усталость прочь. «Распустил нюни, — ругал себя. — Увидел жалостливые глаза и растаял. А если он завтра на людей кинется? Твоя вина будет».

Обошёл логово, нашёл свежие следы. Зверь уходил вглубь оврага, туда, где кусты гуще, а склоны круче. Двинулся по следу, стараясь ступать бесшумно. Мушкет держал наготове. Теперь не дам слабины. Если придётся — убью. Или поймаю. Там видно будет.

След привёл к небольшой поляне, зажатой между скальными выступами. Посередине тёк ручей — тот самый, у которого мы встретились ночью. И там, у воды, лежал зверь.

Не спал. Просто лежал, положив морду на лапы, и смотрел на воду. При свете дня выглядел ещё более жалко. Шерсть свалялась, на боках — проплешины. Раненая лапа распухла и почернела. Тяжело дышал, и каждый вдох отдавался хрипом.

Поднял мушкет, прицелился. Рука не дрожала. Один выстрел — и всё кончится. И для него, и для меня.

И тут он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

В жёлтых глазах — ни ярости, ни страха. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая. Смотрел и словно говорил: «Ну давай. Чего тянешь?»

Опустил мушкет. Выругался сквозь зубы.

— Твою ж дивизию, — сказал вслух. — Не могу. Хоть ты тресни.

Зверь моргнул. Медленно, с трудом попытался подняться. Раненая лапа подломилась, он рухнул на бок, заскулив. По телу пробегала дрожь. Умирал. Медленно, мучительно, в одиночестве.

Стоял и смотрел. В голове крутились мысли, одна глупее другой. «Добить — милосердие. Оставить — жестокость. А если попробовать помочь? С ума сошёл, Прохор. Это же не конь, не собака. Непонятно кто. Может, заразный. Может, сожрёт тебя ночью».

Почесал затылок, вздохнул. И принял решение. Глупое, как и всё, что делал в этой жизни.

— Ладно, — сказал зверю. — Пойдёшь со мной. Попробуем тебя подлатать. А там видно будет. Но если кого тронешь — пристрелю. Понял?

Зверь смотрел на меня. Потом медленно, словно не веря, моргнул.

Подошёл ближе. Он не рычал, не скалился. Только дрожал. Снял с плеча верёвку, сделал петлю.

— Не бойся, — сказал тихо, как говорят с испуганной лошадью. — Больно не будет. Поедешь со мной.

Дал накинуть петлю на шею. Даже не дёрнулся. Затянул узел — не туго, чтобы не душил, — и привязал второй конец к поясу.

— Вставай. Давай, потихоньку.

Попытался подняться. Раненая лапа подвела, снова упал. Подхватил его под брюхо, помог встать. Тяжёлый, от него пахло псиной, гнилью и чем-то ещё — горьким, как полынь. Магия, наверное.

Медленно побрели к выходу из оврага. Вёл его, как ведут упрямую корову — шаг за шагом, с остановками. Зверь хромал, но шёл. Иногда останавливался и смотрел жёлтыми глазами. Я не отводил взгляд.

— Ничего, — бормотал. — Дойдём. Там конюшня тёплая, сено мягкое. Жрать дам. Оклемаешься.

К вечеру добрались до деревни. Заходить внутрь не стал, обошёл околицей. Не хватало ещё, чтобы крестьяне увидели, кого веду. У крайнего дома взял у хозяина старую телегу, пообещав заплатить. Погрузил зверя, прикрыл рогожей, и двинулись в Хреновое.

Всю дорогу он лежал тихо, только иногда поскуливал. Шагал рядом, держа вожжи, и думал. Что я делаю? Зачем мне эта обуза? Барин вернётся — что скажу? «Вот, ваше сиятельство, зверя приютил. Не серчайте». Он, конечно, не рассердится. Он поймёт. Он всегда понимал.

В Хреновое приехали затемно. Загнал телегу во двор, распряг лошадь и отвёл зверя в старую конюшню, что стояла на отшибе. Там было сухо, сено в углу, и дверь запиралась на засов.

Уложил его на сено, принёс воды в ведре, накрошил хлеба. Не ел, только пил — жадно, захлёбываясь. Сел рядом, привалившись спиной к стене.

— Ну вот, — сказал. — Теперь ты мой пленник. Будешь сидеть тихо — вылечу. Будешь буянить — пеняй на себя.

Смотрел на меня. В жёлтых глазах что-то мелькнуло — не благодарность, нет. Скорее, удивление. Словно не ожидал, что кто-то может с ним так.

Закрыл дверь на засов и пошёл в дом. У печки было тепло, пахло золой и сушёными травами. Сел на лавку, стянул сапоги и долго сидел, глядя на огонь. Завтра нужно было решать, что делать дальше. А пока — спать.

Утром проснулся с петухами, хоть и лёг далеко за полночь. Старая привычка — на каторге не разоспишься. Растопил печь, поставил чугунок с кашей, нарезал сала. Потом налил в миску тёплой воды, взял чистую тряпицу и пошёл к конюшне.

Зверь лежал на сене, свернувшись клубком. Увидев меня, приподнял голову и зарычал — тихо, без злобы, скорее для порядка.

— Доброе утро, — сказал я, присаживаясь рядом. — Давай-ка поглядим, что у тебя с лапой.

Смотрел настороженно, но не дёргался. Осторожно взял раненую лапу. Она распухла ещё сильнее, кожа почернела, из раны сочилась мутная жидкость с тем самым сладковатым запахом. Поморщился.

— Плохо дело. Надо бы промыть.

Смочил тряпицу в тёплой воде и начал осторожно обтирать рану. Зверь вздрагивал, иногда поскуливал, но терпел. Когда закончил, он лизнул мне руку — шершавым, горячим языком. От неожиданности чуть не отпрянул, но сдержался.

— Вот и ладно, — сказал. — Теперь поесть.

Принёс ему остатки каши с салом. Понюхал, потом начал есть — жадно, давясь. Смотрел и думал: «Сколько же ты голодал, бедолага?»

День прошёл спокойно. Занимался заводом, проверял лошадей, ругался с кузнецом, который опять напился. К вечеру вернулся к конюшне. Зверь лежал, но уже не такой вялый, как утром. Глаза блестели.

Сел рядом, достал из кармана амулет. Развернул тряпицу, показал ему.

— Твоё?

Уставился на камень. В жёлтых глазах мелькнул ужас. Отшатнулся, зарычал, оскалив зубы. Я быстро убрал амулет.

— Понял, не трону. Боишься, значит. Это хорошо. Значит, помнишь что-то.

Успокоился, но ещё долго смотрел с опаской.

На третий день случилось то, чего я боялся. Ко двору пришли крестьяне из дальней деревни — человек пять, с вилами, топорами и решительным видом. Впереди — тот самый староста, что приезжал с вестью. Увидев меня, выступил вперёд.

— Прохор Савельич, мы знаем, что вы зверя поймали. Отдайте его нам. Он наших овец резал, пастуха покалечил. Мы его порешим.

Стоял на крыльце, скрестив руки на груди. Мушкет висел за спиной, но не хватался за него. Нечего горячиться.

— Это не зверь, — сказал спокойно. — Это человек. Покалеченный магией. Я разбираюсь.

— Человек? — староста аж поперхнулся. — Да какой же это человек? Вы гляньте на него!

— Глядел. И говорю вам: человек. Или был человеком. Я его не отдам. Сам решу, что с ним делать.

Крестьяне зашумели. Один, молодой и горячий, шагнул вперёд, сжимая вилы.

— А если мы силой заберём?

Медленно снял мушкет с плеча, взвёл курок. Не наставил ни на кого — просто показал, что готов.

— Попробуй, — сказал ровно. — Только потом не обижайся.

Он замер. Староста положил руку ему на плечо, отодвинул назад.

— Прохор Савельич, вы ж нас поймите. Боимся мы. Дети малые, бабы. А вдруг он вырвется?

— Не вырвется. Я за ним слежу. И слово даю: если кого тронет — сам пристрелю. А пока — идите по домам. Нечего вам тут делать.

Потоптались, поворчали, но ушли. Проводил их взглядом и выдохнул. Обошлось. Но осадочек остался. Долго я его здесь не продержу — люди будут волноваться. Надо что-то решать.

Ночью проснулся от шума. Накинул тулуп, схватил фонарь и выскочил во двор. У старой конюшни мелькнула тень. Поднял фонарь и увидел: дверь приоткрыта, засов сдвинут, а зверь — Герасим — ковыляет к забору, волоча раненую лапу.

— Стой! — крикнул.

Обернулся, жёлтые глаза вспыхнули. И бросился прочь, неуклюже, хромая. Рванул за ним, но он уже добрался до забора и попытался перелезть. Доски затрещали под его тяжестью. Подбежал, схватил за шкирку — шерсть жёсткая, грязная.

— Куда ж ты, дурной? Зашибут же!

Замер. Потом обмяк, перестал сопротивляться. Стащил его с забора, прижал к себе. Дрожал, тяжело дыша.

— Ну чего ты? — сказал тихо. — Я ж тебя не обижаю. Лечу, кормлю. А ты бежать. Глупый.

Уткнулся мордой мне в плечо и заскулил. Тихо, жалобно, как побитый пёс. Стоял, держал его и чувствовал, как в горле запершило.

— Ладно, — прошептал. — Пойдём обратно. Завтра что-нибудь придумаем.

Отвёл в конюшню, уложил на сено, проверил засов. Смотрел на меня, и в его глазах я видел не злобу — отчаяние. И благодарность.

Вернулся в дом, сел у печки и долго смотрел на огонь. Завтра нужно было что-то решать. И я, кажется, знал, с чего начать.

Наутро проснулся с твёрдым решением: хватит гадать. Надо выяснить, кто он такой, этот Герасим, и откуда взялся. Барин всегда говорил: «Информация — это оружие, Прохор. Без неё ты слепой котёнок». Ну, я не котёнок, но и не маг. Однако кое-что умею.

Взял в доме старую доску, что валялась у печки, кусок угля из остывшего кострища и пошёл в конюшню. Герасим лежал на сене, но уже не такой вялый, как вчера. Лапа всё ещё распухшая, но он хотя бы ел и пил. Увидев меня, приподнял голову.

— Вот, — сказал, кладя перед ним доску и уголь. — Ты говорить не можешь, но, может, нарисуешь чего. Кто ты? Откуда? Как до жизни такой дошёл?

Долго смотрел на доску, потом перевёл взгляд на меня. В жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Неуклюже, когтистой лапой, взял уголёк и начал водить по доске. Получалось коряво, но разборчиво.

Первое, что вывел — большими, неровными буквами: «Г Е Р А С И М».

— Герасим, — прочитал вслух. — Значит, не ошибся. Хорошо. Дальше давай.

Стёр лапой и начал рисовать. Сначала человечка — маленького, сгорбленного. Рядом — фигуры покрупнее, в плащах. Потом круг, внутри которого — изломанные линии. Вглядывался, пытаясь понять.

— Это ты? — ткнул в маленького человечка. Кивнул. — А эти, в плащах, — маги? Орден?

Снова кивнул и зарычал глухо, с ненавистью.

— Понял. Ты у них служил?

Кивок.

— И они что-то с тобой сделали? Ритуал?

Нарисовал круг, внутри которого человечек лежит, а от него идут лучи к большой тёмной кляксе.

— Третий, — прошептал я. — Вы хотели пробудить Третьего. А тебя использовали как… как сосуд?

Герасим заскулил и закрыл морду лапами. Молчал, переваривая. Значит, был мелкой сошкой, служкой при магах Ордена. Его заставили участвовать в ритуале, как подопытного. Ритуал провалился, Третий не пробудился, но сила исказила Герасима, превратив в это. Сбежал, скрывался, голодал, резал овец от отчаяния. Не по злобе — по нужде.

— А пастух? — спросил. — Ты напал на него?

Нарисовал человечка, который бежит, и зверя, который бросается, но не кусает, а словно отталкивает. Понял: пастух наткнулся на него случайно, Герасим испугался, попытался отогнать — и ранил нечаянно.

— Ясно, — вздохнул. — Не со зла, значит. По глупости.

Опустил голову.

Сидел, думал. История горькая, но теперь хоть что-то понятно. Оставался амулет. Достал из кармана, развернул тряпицу.

— Это твоё? Или их?

Уставился на камень с ужасом и отвращением. Зарычал, замотал головой.

— Их? Ордена?

Кивок. Нарисовал круг, внутри амулет, и от него линии к человечку. Догадался: амулет был частью ритуала, привязывал Герасима к силе Третьего. Даже треснувший, хранил отголосок той магии.

— Он тебе вредит? — спросил. — Мешает?

Кивок. Герасим показал на амулет, потом на свою лапу, потом на голову.

— Больно от него? И он не даёт тебе… стать прежним?

Кивок. Задумался. Уничтожить? Но как? Магические штуки просто так не ломаются. Выбросить? Найдёт кто-нибудь, ещё беды наделает. Закопать? Земля, говорят, многое принимает.

— Я закопаю его, — сказал. — Глубоко, в дальнем углу завода, под старой оливой. Пусть земля хранит. Ты согласен?

Смотрел на меня, потом медленно кивнул. В его глазах впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на облегчение.

Взял амулет и вышел во двор. Олива росла на отшибе, старая, корявая, но живучая. Вырыл ямку поглубже, положил туда камень, засыпал землёй, притоптал. Сверху положил голыш, чтобы место отметить.

— Лежи смирно, — сказал амулету. — Не кусайся больше.

Вернулся в конюшню. Герасим лежал, но дышал ровнее. Сел рядом.

— Слушай, — сказал. — Я барину напишу. Графу Орлову. Он в магии понимает, может, знает, как тебе помочь. Но он в Петербурге, ответ придёт не скоро. Ты потерпи. Я тебя не брошу.

Смотрел на меня жёлтыми глазами, и в них стояла такая благодарность, что у самого в горле запершило.

Вечером сел за стол, достал бумагу, перо, чернила. За окном темнело, свеча горела неровно. Подумал и начал писать — как умел, без затей.

«Ваше сиятельство Алексей Григорьич!

.

У нас в Хреновом всё слава Богу. Завод работает, лошади здоровы, Искра растёт, шлёт вам поклон. Но случилась у нас оказия. Поймал я зверя, а он оказался человеком, бывшим магом по имени Герасим. Служил он Ордену, его заставили в ритуале участвовать, и он стал таким — полузверь-получеловек. Я его выходил маленько, он смирный, но долго не протянет. Что с ним делать — ума не приложу. Амулет его я закопал. Жду вашего совета. Остаюсь ваш верный слуга Прохор»

Перечитал, подумал и дописал:

.

«А ещё Искра кланяется. И я кланяюсь. Приезжайте скорее»

Сложил письмо, запечатал. Завтра отправлю с оказией в Петербург.

Ночью долго не спал, смотрел в потолок. Где-то там, в конюшне, лежал Герасим. Не был мне ни другом, ни роднёй. Просто несчастная душа, попавшая в беду. А я, Прохор, бывший каторжник, почему-то чувствовал за него ответ. Может, потому что сам когда-то висел в петле и меня спас случайный пьяный граф. А может, просто потому что так правильно.

Завтра отправлю письмо. А дальше — будь что будет.

Две недели прошли в ожидании. Герасим понемногу окреп. Лапа уже не гноилась, начал вставать, ковылял по конюшне, иногда даже выходил во двор, когда никого не было. Конюхи поначалу шарахались, но потом привыкли. Один, молодой парнишка Ванька, даже таскал ему кости с кухни. Герасим брал их осторожно, с достоинством, и уходил в свой угол.

Каждый день заходил к нему, разговаривал. Он не отвечал, но слушал внимательно, склонив голову набок. Рассказывал о барине, о Морее, о жеребёнке Искре. О том, как сам чуть не попал на виселицу. Моргал жёлтыми глазами, и мне казалось — понимает.

Наконец пришло письмо. Узнал баринову печать и, честно говоря, руки дрожали, когда вскрывал. Развернул лист. Почерк у Алексея Григорьича был чёткий, инженерный, без завитушек.

«Прохор!

Получил твоё письмо. Дела у тебя, я вижу, интересные. Про Герасима твоего скажу так: я таких случаев не видел, но слыхал. Ритуальная магия искажает и тело, и душу. Обратного хода чаще всего нет. Он может прожить ещё какое-то время, но человеком ему уже не стать. И вылечить его я не смогу — тут природа сломана, как перегруженная балка. Не починить.

Что с ним делать — решай сам. Ты там на месте, тебе виднее. Я тебе доверяю. Если считаешь, что надо отпустить — отпускай. Если придётся добить — добивай, греха не будет. Но помни: милосердие — это не слабость. Это самое трудное, что есть в человеке.

А теперь о другом. Императрица готовит новую экспедицию. На восток, за Волгу, в земли, где когда-то кочевали скифы. Там, по сведениям Бестужева, может быть третий узел. Готовь вещи, Прохор. Скоро снова в дорогу. И жеребёнка береги. Он — наше будущее.

Твой А.О.

.

P.S. Искре кланяйся. И сам держись»

Перечитал письмо трижды. Потом аккуратно сложил и убрал за пазуху. «Решай сам». Легко сказать, барин. Легко сказать.

Весь день ходил сам не свой. Проверил конюшни, пересчитал сено, поругался с кузнецом — всё как обычно. Но мысли были далеко. К вечеру пошёл к Герасиму.

Он лежал на сене, но, увидев меня, поднялся. Сел рядом, достал письмо, показал.

— Барин ответил. Говорит, вылечить тебя нельзя. Обратного хода нет.

Смотрел на меня, и в его глазах не увидел ни удивления, ни отчаяния. Он, кажется, и сам это знал.

— Велел мне самому решать. Отпустить тебя или… — осёкся. — Или добить, чтоб не мучился.

Герасим медленно опустил голову. Сидел и молчал. В конюшне пахло сеном, лошадьми и немного — той самой сладковатой магией, что уже почти выветрилась.

— Я вот что думаю, — сказал наконец. — Добивать тебя не буду. Рука не поднимется. Да и не за что. Ты не злодей, Герасим. Ты — бедолага, попавший в жернова. Я сам такой был. Меня барин спас, когда уже петлю на шею надели. Просто так спас, по пьяной прихоти. А я теперь живу. Может, и тебе выпадет ещё немного жизни. Не человеком — зверем. Но живым.

Поднял голову. В жёлтых глазах блестели слёзы — настоящие, человеческие.

— Я тебя отпущу, — сказал. — В степь. Уходи подальше от людей, живи как знаешь. Овец не режь — охотиться учись. Может, и протянешь ещё какое-то время. А когда придёт срок — уйдёшь по-своему. Не в клетке.

Смотрел на меня, потом медленно, с трудом, встал. Поднялся тоже. Подошёл ко мне, и я не отшатнулся. Положил тяжёлую лапу мне на плечо — осторожно, чтобы не поранить когтями. И заглянул в глаза.

— Прощай, Герасим, — сказал тихо. — Не поминай лихом.

Убрал лапу и, хромая, пошёл к двери. Открыл засов, распахнул створки. Ночь была тёмная, безлунная, но звёзды горели ярко. Герасим вышел во двор, остановился. Обернулся. И вдруг, с явным усилием, выпрямился на задних лапах. Видно было, как ему больно — морда исказилась, но выдержал. И поклонился. Низко, по-человечески, прижав лапу к груди.

В горле запершило. Кивнул ему, не в силах говорить. Опустился на четыре лапы и, не оглядываясь больше, поковылял в степь. Стоял и смотрел, как его тёмная фигура тает в ночи, пока совсем не исчезла.

Потом закрыл дверь, вернулся в дом. Сел у печки, долго смотрел на угасающие угли. На душе было пусто и светло одновременно.

Утром пошёл проведать Искру. Жеребёнок встретил радостным ржанием, ткнулся мордой в ладонь, требуя яблоко. Достал из кармана сушёную дольку, отдал.

— Ничего, малыш, — сказал, почёсывая за ухом. — Всё правильно. Барин бы одобрил. А теперь готовься — скоро снова в дорогу. На восток, за Волгу. Скифские курганы, древняя магия. Интересно, чего там на этот раз?

Искра фыркнул и косил золотым глазом — мол, куда ты без меня.

Улыбнулся. Впереди была новая глава. И я был к ней готов.