Наша кошка в первые же дни пребывания в доме слопала сенполии, дивный махровый бальзамин и кактусы — кололась, ойкала, шипела, но жевала. Потом я принесла с работы ведёрко с великолепным циперусом, и Дарья в неделю остригла его под ноль. Я эвакуировала циперус обратно в лабораторию, он отрос, вернулся домой — опять на радость кошечке. Так оно и повелось: я тащу пеньки прочь из дома, Дарья с возмущённым мявом мчится в прихожую и лихорадочно догрызает их до уровня почвы, в лаборатории несчастное растение приходит в себя, распускает новый куст и возвращается кошке на съедение. Когда Дарья умерла, циперус, естественно, остался дома, простоял своеобычную неделю... и засох. Безвозвратно. Это болотная-то трава! Наверное, ощущение, что он кому-то нужен, давало его жизни смысл. А смысл, конечно, куда важнее счастья, здоровья, благополучия, покоя и воли.

Мне её подруга подарила. Подруге хорошо, у неё на работе отдельный кабинет. Войдя в него, долго блуждаешь дремучими зарослями, взывая: «Ау-у, люди!», — пока среди кадок, цветов и листьев не возникнет внезапно письменный стол с компьютером, пепельницей, бастионами словарей и завалами распечаток. А у меня дома пространства едва хватало на людей, собаку, кошку, попугая и рыбок, и вазонами были заставлены все мало-мальски освещённые горизонтальные плоскости. Растения у меня были красивые и целебные. Миртик мой бесценный, лимон, избавляющий отца от приступов астмы, розмарин, лавр, жасмин лекарственный, карликовый гранат, кофейное деревце, крошечные китайские розы — приятнейшая компания, так хорошо подобранная, что однажды врач «Скорой помощи», войдя, радостно воскликнул: «Ой, кофе! Я его помню! И всех помню! Я здесь был!» Какая пальма, на кой чёрт мне эта бездарная, бесполезная здоровенная дура?

Но оно ж живое. И подаренное. Тринадцать младенцев-сеянцев в тесном горшке. И никуда не денешься.

Двое суток я размачивала земляной ком и распутывала корни. Рассадила. Два погибли. Один оставила себе, десять пристроила. Из тех десяти выжили три. Аккуратные, плотненькие миниатюрные пальмочки, чинно стоят на подоконниках, соблюдают инструкцию: неанта растёт медленно. А мою приходилось пересаживать каждые три месяца: она, зараза, поднималась на корнях на цыпочки, самовыкапывалась и норовила вылезти из горшка. Наконец, я подарила ей вазон на вырост, узкий и высокий, украшенный, на радость моей японской душе, бамбуком и иероглифами, и неанта успокоилась.

Болели и погибали розы и жасмин, гранат и кофе, одряхлел и высох розмарин. Умерли и птица, и кошка, и собака. Нет ни аквариума, ни дома, в котором он стоял. Моя пальма пережила со мной два переезда. И все эти годы непрерывно цвела паршивыми жёлтыми шариками с булавочную головку, и каждый месяц методично разворачивала новый лист. Она уже почти с меня ростом, топырится посреди комнаты, клонясь в сторону, противоположную окну и солнечным лучам, — в сторону, где я то и дело прохожу, задевая пальмовые листья. Задела — надо остановиться, потеребить её, погладить и поговорить. Иначе она начинает хворать. Да и как же не сказать ей: «Ты моя красавица», как не приласкать растение, которое тянется прочь от света — ко мне?

Neanthe bella. Моя последняя собака.

От матери моего отца, умершей в сентябре 1974 года, нам в числе прочего старья («старые люди — старые вещи») остался шкаф. Из тех ещё, сборно-разборный, одышливо округлый, на низких толстых ножках, с пузырящейся фанерой на месте зеркала, выпавшего где-то на ухабах истории, рваными ранами бывших замочных скважин и тенётами паука-долгоножки у правой передней ноги, скрипучий и неколебимо надёжный. Разобрали это одоробло, привезли домой, отчистили, отдраили, вытравили клопов, собрали. Через пару дней невидимый паучок восстановил ловчие сети меж днищем шкафа и полом — там же, подле правой передней ножки. Как он выжил после травли, — и последующих регулярных тараканьих геноцидов, — кого он там, под шкафом, ловил и с кем заводил потомство — непонятно. Ни веник, ни пылесос, ни мокрая тряпка его не брали: чуть помешкаешь с уборкой — здрасьте, под шкафом выросла рощица нитей.

Через два года мы сменили квартиру. Шкаф разобрали, отдраили, перевезли, собрали. Три дня спустя паутина была на том же месте.

Шкаф ещё дважды таскали с квартиры на квартиру, разбирали-собирали, подновляли, покрывали лаком, обрабатывали инсектицидами от моли и от ос пелопеев, повадившихся лепить глиняные гнёзда на верхней полке. Но вот опять у меня почти неделю пол не мыт, не метён — и у правой передней ножки шкафа пра-пра-пра-пра... потомок того, первого, паука натянул свою богемно небрежную паутинку.

И я ему рада.

Сорок лет. В череде катастроф. Поколение за поколением. Семья пауков держит свой дом.

Пожалуй, больше не буду сметать её сети.

 Птицы — вот истинные артисты (в значении ’те, кто занимается искусством’), творцы и ценители прекрасного. Достаточно взглянуть на них самих, на гнёзда ткачиков, инсталляции шалашников и танцы райских птиц, достаточно увидеть клин диких гусей в вышине и услышать пение соловья... Ведь на разрыв сердца.

  Но и среди этих эстетических шедевров эволюции есть свои гении-универсалы. И собою лепы, и танцевать умеют, и петь всеми голосами мира, и даже разговаривать, и умны до изумления: ну где в этой крошечной головёнке умещается разум, мало в чём уступающий человечьему?

  Когда первый мой волнистый попугайчик, меломан Шаря, пел дуэтом с пианино или телевизором, аккомпанируя на колокольчике, в такт и в лад, это всё-таки не очень удивляло: птице самой природой положен музыкальный талант. Но вторая, Лаба, уродилась художником-дизайнером.

  Была у неё любимая игра: сбрасывать со стола вязальные крючки, спицы, ножницы и прочую металлическую мелочь. И чтоб непременно блеснуло и звякнуло. Если штука падала не на пол, а в стоящее подле стола кресло, Лаба возвращала её на стол и спихивала с другого края.

  И вот однажды — впервые в её жизни — в дом принесли ёлку, поставили в углу и принялись обвешивать разноцветным, сверкающим, шуршащим и звенящим. Лаба созерцала, замерев, приоткрыв клюв и часто дыша. Люди-то, оказывается, не глупее птиц! Тоже понимают в празднике и красоте! А когда я присела передохнуть и подумать, какой маленькой игрушкой заполнить пустоту у вершины, птица взяла лежащую на столе сломанную круглую спицу — от двух коротких спиц, соединённых леской, осталась одна с клубком спутанной лески — и поволокла к ёлке. Штуковина была для крохи слишком тяжела. Леска мешала, норовя намотаться на голову. Ветка кололась. Спица скользила и не хотела держаться в иголках. Трижды Лаба роняла спицу, но снова и снова подбирала, примеривалась, находила центр тяжести и, пыхтя, летела с грузом на верхнюю ветку. И пристроила-таки украшение. Именно там, в нужном месте, где не хватало игрушки. Спица с прозрачным облачком лески пришлась, как родная.

  Душа моей птахи парит над каждой новогодней ёлкой.

Отмыть кроличью клетку — ещё ничего, а вот самого кроля — адова работа.

Заяц, конечно, чистоплотный, без конца чистится и моется, как кошка, ухи драит по всей длине и даже, блюдя заветы предков, вроде как блох сгоняет к кончикам ушей и выкусывает, хотя сроду ни одной блохи не видел. Но есть место, куда Зайцу не достать: попа, втрое шире башки, а того зверя всего-то — башка да попа, двадцатисантиметровая грушка на ножках. И недоступное место сильнее всего пачкается.

Карликовый-то он карликовый, а лягается — лошади на зависть. И выпрыгнуть из ванны ему не фиг делать, только успевай ловить. Со всеми этими скачками кончается горячая (точнее, чуть тёплая) вода, и дополаскивать несчастного Зайца приходится холодной. Потом он ложится на дно, закатывает глаза и дрожит, и его надо укутать, держать на ручках, массировать живот и утешать любимой грушей, потому что у зверя система вся нервная. Потом на вытирание уходят все тряпки, какие есть в доме, потому что шёлковая шёрстка запросто впитывает литров пять воды. Потом Заяц долго трясётся в углу, и я бесшумно, чтобы не разбудить мать, тащу с антресолей в кладовке тепловентилятор и грею измученное животное. А потом от пережитых истязаний и обожрания грушей его несёт. Наша песня хороша, начинай сначала.

И есть же счастливцы, у которых звери любят мыться. Мои избегали ванной комнаты всеми силами.

Вот любопытно. Один из псов гулял в железном строгом ошейнике (когда-то Бича украли, приманив на течную суку, он бежал, и с тех пор добрый и дисциплинированный пёс при виде суки впадал в боевое безумие берсерка), прекрасно знал его звяк и радостно мчался на звук в прихожую: ура, гулять! Но если я брала ошейник для того, чтобы затащить Бича в ванну (и ведь ни словом не упоминала, что собираюсь его мыть!), мне приходилось разыскивать зверя по всей квартире и выволакивать его, трясущегося крупной дрожью, откуда-нибудь из-под письменного стола. Собаки не просто разумны, они — телепаты, точно.

Были, впрочем, случаи, когда зверь входил в ванную добровольно.

Первой этот подвиг совершила Плюшка. Когда племянника привезли из роддома и в первый раз понесли мыть. Втроём — невестка, мама и я, всем же хочется. Плюшка была псюха портативная, 4 кг живого весу, а темперамент у неё был колоссальный и в собачонке не помещался. Появление ребёнка в доме потрясло её до умоисступления. Вздорная старая дева рвалась к Кириллу, кричала, что мы всё делаем не так, требовала отдать дитя ей, пробовала забраться в колыбель, вылизать мальца и согреть собой, предупреждающе рычала на брата и отца, а когда парня потащили в камеру пыток и макнули в воду, Плюха закатила истерику — бабы с ума посходили, топят ребёнка! — и попыталась запрыгнуть в ванну. Наверняка бы расшиблась, если б я её не поймала и не унесла, бьющуюся в руках и поливающую безмозглых баб отборной бранью.

Второй была кошка. Я занесла в ванную чистое полотенце, любопытный зверь заглянул в приоткрытую дверь и увидел, что мама сидит в ванне, полной воды. Дарья в ужасе завыла, прыгнула на край ванны и попыталась вытащить утопающую обожаемую хозяйку.

В душе, переполненной любовью, нет места страху за себя.

 Год начинается, когда оживает небо — вернулись стрижи.

  Первыми, в феврале, отбыв на зимовке неделю-другую, возвращаются на озёра кряквы. Ходят по тонкому льду, хозяйственно собирают ветки, упавшие с прибрежных ив, пробуют лёд лапой и клювом — тает уже? — и с философическим видом плюхаются в полынью. Над ними, над городом и миром, в слепящей высоте, стрелкой компаса летит в Арктику клин — пять полярных гусей.

  В конце апреля прилетают ласточки. И уже в мае, последними — они. Я снова выстояла, выдержала, вытянула себя и мать, и всем нам, семье, безусловно, везло — мы живы, перешли на новый этап и идём дальше — и вот мне награда, бесценный приз: я дождалась стрижей.

  Мне случалось держать небесного странника в горстях. Поднимаешь во дворе упавшего стрижонка, несёшь к растущему под углом в 45 градусов ясенелистному клёну — стриж, абсолютно бесстрашное существо, смотрит сквозь тебя, сквозь кроны и стены, словно все мы здесь, на земле — призраки. Не бьётся, не пытается вырваться, только расправляет, потягивает непомерные крылья. Потом бежит по наклонному стволу вверх, к веткам потоньше. Нужно стоять и ждать — он может сорваться. Дашь отдохнуть в ладонях, собраться — и снова сажаешь на клён. Наконец, он успешно доползает до края ветки, прыгает в бездну — и с пронзительным криком «падаю-падаю-падаю! » — падает ввысь. Домой.

  О птицах я выслушала первую лекцию по специальности. Читал доктор биологии, профессор. Мне было три года.

  Само собой, я тогда не знала, кто такие орнитологи и зачем они расставляют ловчие сети. Увидела, как взрослые, вменяемые, казалось бы, люди выпутывают из сети пойманных птиц — и побежала освобождать пленников. На требование немедленно отпустить птичек и убрать сети самый старший дядя отреагировал, как истинный педагог. «Будущий биолог! — объявил он студентам. — Наша смена!» И, присев на корточки, рассказал о кольцевании. И ответил на все вопросы. И показал, что колечко птице не мешает. И разрешил погладить малиновку — тихонечко прикасаешься пальцем к голове и чувствуешь, как птаха успокаивается. И отпустил её, конечно.

  А потом нас разлучили: родители взяли меня под локотки и утащили обратно в машину.

  Вот вроде бы не запомнила той беседы — но ведь с тех пор знала, как и для чего кольцуют птиц, знала имена — малиновка, горихвостка, клёст... (Знакомые с рождения соседи — воробьи, синицы, ласточки, трясогузки, хохлатые жаворонки, дрозды и скворцы, а зимой снегири — не считаются, их и так все знали).

  Птица в доме — особ статья. Деля быт и бытие с живым, неизбежно ставишь перед ним жёсткие требования: того, сего и этого делать нельзя. А живой, естественно, ставит свои требования: я буду делать то, сё и это, хоть ты тресни. Договориться бывает нелегко, иногда приходится давить на чужую свободную волю — очень неприятно. А как надавить на существо, которое может от меня просто улететь? Но когда попугайчик летает по комнатам, бегает по столу, сбрасывая с него ножницы, спицы, крючки и слушая, как они звякают, сидит на ручке корзины, стоящей на шкафу, и смотрит телевизор, а вечером не той же корзине, точно на такси, торжественно отбывает спать в клетку... Прицельно гадит на лампочки в люстре... Склёвывает сочные черешки листьев на мандариновом деревце... С орлиным клёкотом пикирует на собаку... Всё равно волшебно. А если уж птица изволила сесть на плечо, поискать у меня в волосах блох или склевать родинки на шее — душа обмирает от такого доверия.

  В детстве я мечтала не об интеллектуале попугае, а о канарейке. Милой, нежной, хорошенькой, незатейливой. И домашней. Чтобы уютно жила себе в клетке-гнёздышке, никуда не рвалась и была всем довольна и счастлива. Если будет петь — совсем чудесно. Мечтала безнадежно, потому что Мама сказала: птица стоит немалых денег, а уход за нею — немалых хлопот. Выбирай, кого ты больше хочешь: канарейку или собаку. Ха! Да как же можно сравнивать кого бы то ни было с собакой?!

  Но вот однажды — ещё до первой собаки, значит, мне было меньше пяти — поехали мы с родителями на ВДНХ, а там — выставка птиц. В клетках, вольерах и просто загородках. Вдоль стен на полу — куры, от прелестных бентамок до пышных кохинхинов, выше — грозные соколы и сонные совы, ещё выше, до потолка — мириады разноцветных мелких птах, и все поют — воздух дрожит, а под самой крышей сидит громадный беркут, с запредельным омерзением созерцающий толпы внизу. И канарейки — всех пород, всех цветов и песен...

  Родители уже волокли меня, изнемогшую от восторга, домой, да отвлеклись на минуту — кто-то у них что-то спросил, и сквозь толпу ко мне шустро просочился приятный молодой человек: «Девочка, хочешь канарейку? Бери». И суёт мне в руки клетку с птицей.

  Ни умного слова «манипуляция», ни жаргонизма «развести на деньги» я, конечно, не знала. И где бывает бесплатный сыр, не слыхала. Но суть подляны поняла: милый юноша уверен, что безмозглое дитя схватит вожделенную птичку, и выдрать её у него из рук не сможет никто. Будут слёзы, визг, вопли, и родителям, хочешь — не хочешь, придётся раскошеливаться. Ах ты, гад... Я убрала руки за спину и процедила: «Не хочу».

  Так и не было у меня канарейки.

Людей следует или ласкать, или уничтожать.

Н. Макиавелли. «Государь»

Уничтожать мне тоже приходилось. Ласкать и приятнее, и конструктивнее.

В нынешнюю квартиру на четвёртом этаже старой девятиэтажной «гостинки» мы с матерью переехали в октябре 2009 года. Окна во двор, зелёный, как все киевские дворы. Конские каштаны, ивы, липы, берёзы, алыча в громадной куче опавших плодов, шиповник, палисадники, газоны и клумбы. И старая дикая груша ростом в 7 этажей, явно посаженная, как только дом заселили, — стало быть, ей почти 40 лет, — так близко к стене, что теперь, бедная, упирается ветвями в балконы.

Вот она той осенью. Бесплодная. Пустая.

Приводя запущенный, загромождённый и загаженный балкон в порядок, превращая его из свалки в сад, я в передышках говорила груше, какая она красавица, и как жаль, что дом ей мешает, не даёт цвести и плодоносить, бедняжке, но она и так умница-красавица, ласкает мне плоть кислородом и душу — листвой.

Весной груша зацвела. Вот она 29 апреля 2010 года.

Уж я говорила-говорила, как рада за неё, и какие у неё цветы прекрасные, и какая она молодчина... И говорила, и просто останавливалась возле неё, выйдя на балкон, и пару минут созерцала. Регулярно.

И вот она в 2013 году — 29 апреля и 1 августа.

Ласкающий руку и взор подарок брата – яйцо из отполированного строматолита, окаменевшего дерь... э-э... продуктов жизнедеятельности цианобактериальных матов, память архейской биосферы.

Когда Земля остыла до появления твёрдой коры и гидросферы, в мелких солёных лужах уже была жизнь. И не какая-нибудь там, а цианобактериальные маты, сложно организованные многослойные плёнки прокариотов с полным набором продуцентов – фотосинтезирующих автотрофов цианей (сине-зелёных) и консументов – аэробных вверху и анаэробных внизу мата гетеротрофных бактерий. Каждый мат – целостная гомеостатическая система, спаянная внутренними взаимосвязями, климаксный (то есть способный при данных климатических условиях существовать неопределённо долго) биоценоз, со всеми его признаками: биологическое разнообразие, структурированность, устойчивость.

Цианобактериальные маты существуют до сих пор. Они занимают экстремальные экологические ниши в ледяной воде Антарктики и возле гидротермальных источников. Прокариотический мат – блистательное доказательство того, что квант жизни – не вид, а союз видов, биоценоз.

Чем выше разнообразие сообщества, тем оно (сообщество) устойчивее. Сообщество, состоящее из одного вида (например, агроценоз – поле или посадки картофеля), не способно к самостоятельному существованию. Одна из самых пагубных идей, взбредших в человечьи головы, – "один народ, один закон, один язык". Можно было бы возразить, что биологические законы не применимы к социуму, но вот мнение семиотика, великого мудреца Лотмана: создание информации возможно только в диалоге – полушарий мозга, личностей, культур, то есть с непременным участием двух (как минимум) языков. А вот свидетельство реальности: после жёстких мер по унификации французского языка, изгнания в кухню провансальского, бретонского, немецкого культура Франции стала деградировать.

Радиообмен пилотов и диспетчеров ведётся на английском языке. Когда на маршруте один диспетчер передаёт ведомый борт другому, сигналы передачи – прощание пилота и предыдущего диспетчера, приветствие пилота и последующего диспетчера. На "здравствуйте" и "до свиданья" навесили такую знаковую нагрузку, когда убедились, что, несмотря на строжайшие запреты засорять эфир лишними словами, противу всех приказов и кар лётчики и диспетчеры всё равно здороваются и прощаются. Но не на английском – на языках друг друга. И мой брат говорит радиоголосам "лаба дена", "бон джорно" или "намасте", и слышит от них "до побачення" и "доброго дня".

Мы, семь миллиардов, – один многоязычный нооценоз, в кровь изрезанный границами.

Самоочевидное, казалось бы, первое правило построения отношений: если хочешь общаться с человеком, веди себя так, чтобы он захотел общаться с тобой. Большинство, однако, придерживается противоположного правила «вот велю отлупить тебя палками – залюбишь меня, как миленькая». Звонишь старому другу, которому давно не до тебя, – у него полно своих забот, понятное дело, – и получаешь нагоняй: как тебе не стыдно, не звонишь, обижаешь хорошего человека, который к тебе со всей душой. Или окучиваешь девушку, водишь в кафе и кино, наконец, получаешь приглашение на романтический ужин, являешься с цветами и лакомствами – и тебя припахивают менять прокладку в кране, чинить кухонный комбайн и вешать картину, а потом с кротким зевком и обворожительной улыбкой выставляют за дверь. Или приходишь на первое свидание с парнем – и выслушиваешь длинный перечень своих обязанностей: чем милого угощать, как ублажать, и чтоб отращивала волосы подлиннее, а юбку носила покороче, и чтоб рассказывала, за какие совершенства ты его, милого такого, полюбила.

В науке первому правилу соответствует метод оперантного обучения, основанный на подкреплении (позитивном или негативном) нужного поведения. Отличная штука. Никаких возвышенных рассуждений о душе, разуме, сознании, самосознании и прочих принципиально ненаблюдаемых вещах. Это не значит, что оперантный метод их отрицает. Он признаёт их неуловимость. И работает с вещью очевидной – поведением. Разумеется, у метода есть свои ограничения. Оперантно научить благородству, пожалуй, нельзя. А как можно?..

На мой взгляд, – взгляд человека, чтущего чужую свободу воли и готового отстаивать свою любыми способами, вплоть до убийства и самоубийства, – главное достоинство метода в том, что он рассчитан на добровольную и активную деятельность обучаемого. Главный недостаток – в том же: если обучаемый ничего не делает, подкреплять нечего, обучения нет. И заставить обучаемого совершить нужное действие нельзя: обучаемый свяжет подкрепление с насилием, а не с действием.

Примеры из практики.

Волнистый попугай Шаря, взятый из птичьего павильона в зоопарке. Меломан и талантливый музыкант, пел всеми птицами, обитавшими в павильоне, аккомпанируя себе на колокольчике, обожал петь и играть на колокольчике дуэтом с моим пианино, на котором и жил. Ко мне относился благосклонно, потому что я изредка музицировала, к остальным членам семьи – безразлично. Я повесила колокольчик почти над жёрдочкой. Подхожу к клетке, говорю: «Позвони». Птица бежит ко мне по жёрдочке, просто из любопытства, задевает колокольчик, брякает – и я подношу ей на пальце зёрнышко проса. Второй подход, Шаря не задевает колокольчик – и ничего не получает. Третий подход – звякнул – просо. Четвёртый – не задел – ничего. Пятый подход. Зелёный интеллектуал добежал до колокольчика, схватил лапой проволоку, на которой тот висел, и, глядя мне в глаза, затряс колокольчик: «Видишь – я понял!»

Волнистая попугая Лаба, купленная на птичьем рынке, наглая тварь, мнившая себя орлицей, крутым пике загонявшая собаку под диван, считавшая, что день прожит зря, если никто не погонялся за нею с веником наперевес. Обожала целоваться, сидеть у Мамы на голове, выклёвывать у меня родинки и прицельно гадить на верхушки ламп в люстре. Колокольчиком не интересовалась, но я всё же пристроила его почти над жёрдочкой и велела: «Позвони». Первый подход – впустую. Второй – птица мчит ко мне высказать всё, что обо мне, жадине, думает, таранит колокольчик и получает просо. Третий подход – мимо. Четвёртый – просо. Пятый – просо. Шестой – Лаба лупит башкой колокольчик, сворачивает на лесенку, сбегает по ней вниз и начинает дёргать дверцу: открой! Не только поняла, но и потребовала сменить подкрепление!

С тех пор она трезвонила всякий раз, когда хотела выйти из клетки. И мы покорно открывали. Кто кого чему обучил, спрашивается?

Однажды за ужином я научила собаку давать голос. С методом щенок уже был знаком, умел сидеть и давать лапу. Клянчил со стола неотразимо, поэтому я начала сеанс с команды родителям, брату и его сокурснику: «Плюшке ничего не давать!» Сложность была в том, что Плюшка лаяла крайне редко, только в страхе и ярости – на чужих или на лезущих к ней больших собак, в семье же объяснялась в любви, просила, бурчала, хныкала человеческим голоском двухлетнего ребёнка. Не скулила вообще никогда.

Минут пять я показывала ей палец с каплей варёной сгущёнки, твердя: «Голос. Голос. Голос». Бедная зверя и садилась, и лапу давала, и умоляла, и честила меня на все корки, и, наконец, возмущённо гавкнула. «Интересно, – обронил сокурсник, – а как ты потом научишь её молчать?» Плюшка, слизнув сгущёнку, изумлённо таращилась на меня: это что же выходит? Можно неприлично лаять в своё удовольствие, да ещё и угощение получить?

Я, конечно, научила её молчать – просто не подкрепляла лай без команды «голос». Но дня два у нас от её голоса в голове звенело. И с тех пор, всю оставшуюся жизнь, выполнение любой просьбы Плюха начинала с голоса – ведь можно же! Разрешили!

Кошку я оперантно обучила сидеть, давать лапу, голос и вилять хвостом (попала к собачникам – пришлось осваивать чужой язык), а она меня – играть в охоту, давать дозу ласки по сигналу и класть для одних дел тряпку, для других – газетку. А вот с прыжком через препятствие вышел прокол. Я положила линейку на пол, Дарья мгновенно поняла, что надо переступить через неё, и бодро ходила туда-сюда, объедаясь сгущёнкой, а я постепенно поднимала препятствие. На очередной высоте моя умница проползла под линейкой. На этом сеанс обучения завершился: я ничего не могла возразить – сама бы так сделала.

Удивительный сеанс обучения, напоминающего оперантное, был в школе пути. Мы там учились входить в четыре разных психофизиологических состояния и распознавать эти состояния у других. Учительница наша дорогая бухтела, что у неё развита визуализация, и мы когда-нибудь этот фокус освоим, но, судя по её поведению (а я её проверяла, само собой: на меня заклинания «надо верить» действуют с точностью до наоборот), не только визуализация состояний, но и сами состояния – полная хрень.

Карен Прайор писала, как дрессировщики, этологи, психологи изучали метод оперантного обучения друг на друге. Выбирают дрессировщика и обучаемого, второго выгоняют из комнаты, группа договаривается, чему дрессировщик будет обучать (например, сплясать на столе), запускают обучаемого. Подкрепление – хлопок или свисток. От обучаемого требуется только одно – раскованно двигаться по комнате. Останавливаться и думать, чего от тебя хотят, не рекомендуется.

Нашей группе новичков устроили игру и проще, и сложнее. Обучаемый знал, что должен сесть на один из десятка стульев. Дрессировщиками были все мы, группа. Мы должны были включать одно состояние, когда обучаемый шёл к неверному стулу, и другое, когда он направлялся к задуманному.

И он таки сел на задуманный стул.

Я не знаю, действительно ли он ощущал эти состояния или различал наши невербальные сигналы – едва уловимые мимические движения и перемены поз. Но стул выбрал быстро, за четыре пробы.

Самое интересное. Великий Скиннер, создатель метода оперантного обучения, и Карен Прайор, дрессировавшая дельфинов, раз за разом подкрепляли то, чего обучаемое животное до тех пор не делало. Только новые действия. И когда животина, наконец, это понимала, она становилась гением. Вот как бы человека так воспитывать?

Естественно, я пробовала метод на себе. Например, пыталась научить себя бодро, весело, с энтузиазмом вымыть пол. Я-дрессировщик, валяясь на тахте, ждёт, когда я-обучаемая начнёт двигаться в сторону тряпки, дабы подкрепить нужное направление словами «я тобой горжусь». Я-обучаемая, которой гордость за себя по фиг, валяется на тахте, с интересом наблюдая за поведением дрессировщика. В конце концов, озверевшая от собственной лени третья я вздёргивает естествоиспытателей за шкирки и волочёт мыть пол, потому что противно на него смотреть. Вправе ли я считать это успешным обучением?

Всю жизнь обитаю в малогабаритных квартирах, где тело помнит маршруты до сантиметра: чуть вправо – заденешь стеллаж, чуть влево – налетишь на тумбу. Где стоит слегка сдвинуть стол – и кто-то за ним уже не поместится. Где нельзя держать ни одной лишней, ненужной, слишком объёмной или тяжёлой вещи: каждая из них отнимает у меня часть пространства, часть моей свободы. Наверное, поэтому нравится мне всё портативное, миниатюрное, лёгкое и мобильное. И в том числе бонсаи. Это же диво дивное – крошечное настоящее дерево, ростом с локоток, в плошке на моём столе. И однажды я решила его вырастить. В цветочных магазинах продаются готовые, но так не интересно. Интересно самой. У меня как раз был кандидат – очаровательный фикус Бенджамина, который рос, как не в себя, надо было его как-то окоротить. Ладно, животины делали со мной, что хотели, но не безмозглые же растения! Кто в доме хозяин, в конце концов?!

Прочла я инструкцию, подготовила ножницы, проволоку, толчёный активный уголь для присыпки, почву, все дела. Осталось вытащить деревце из вазона, обрезать тонкие корни, обработать углем, пересадить фикус в плошку, обстричь и скрутить крону.

Стволик у моего фикуса был толщиной с карандаш. А корень оказался с мужской палец. И рос этот хитроумный корень не вниз, а плотной винтовой линией, как спираль кипятильника. Когда я, пыхтя, вытянула его из горшка, эта спираль – хр-рясь! – и раздвинулась. Так, что обратно уже не затолкать. И что тут прикажете обрезать?

Я нашла большой горшок, пихнула фикус в него и отвезла на работу. Там потолки высокие.

Так и нет у меня дисциплинированного, стреноженного и скрученного, маленького, как китайская лотосовая ножка, бонсаи. И пальма, и можжевельник, и регулярно обстригаемый мирт, и вечно ощипанный лавр, и помпельмус неукротимо прут в небеса, различая их весёлый простор сквозь череду потолков. И плевать свободным деревам на мои увещевания.

Так что же – и впрямь талант свободен? Точно соловей, вольно изливает он свои печали и восторги, творит на чистом экстазе, не ведает и не обязан ведать, о чём и как поёт, и отвечать за то, что вылилось, требования освоить технику сковывают его самовыражение, тщательная работа над текстом несовместима с творчеством.

Ага, щаз. Райские и Фолтыны, похоже, никогда не слышали, как соловьи работают над текстом. До изнеможения, до хрипоты. Когда-то, выгуливая по утрам собаку, я изо дня в день слушала, как в ивовой кроне старый соловей учит молодого. Он терпеливо снова и снова повторял руладу, – «вот так правильно», – а малыш упорно старался её воспроизвести. Осваивал постепенно, именно технику – трель за трелью, коленце за коленцем. Затем, отработав элементы, принялся их комбинировать. И сплетать вариации. И придумывать своё. И как же свободно, стройно и соразмерно пел он через месяц! Лучше учителя.

А самый важный урок дала мне база отдыха невдалеке от Десны – правого притока Днепра. Было там озерцо невероятной прелести. Маленькое, круглое, в чёлке мытника и яснотки над крутым берегом, с парой жёлтых кубышек, красавицей-лягушкой на листе и улиткой на черешке, просвечивающей сквозь зелёную воду. Уже дома я обнаружила среди лоскутков кусок подкладочного шёлка, длинный и узкий, в точности такого тёмно-зелёного цвета с облачным переливом, как вода в том озерце. И, не стерпев, взялась его вышивать. Только мне вздумалось сделать ещё красивше. Я попробовала добавить кувшинку – почему бы там и не расти кувшинке? И всё рассыпалось в мазню «налетай, торопись, покупай живопись».

Правду. Только правду. Так, чтобы все, кто видел то озеро, взглянув на длинную картинку, говорили: «Ой! Круглое озерцо в Новосёлках!»

В преддверии зимы грачи сбиваются в стаю от горизонта до горизонта и мечутся над голой чёрной землёй, раздираемые противоречиями. Непременно объявляется певец свободы, выразитель народных чаяний: ррромантика дальних и трудных дорог! душа так жаждет тепла! там за горизонтом! вечное лето Африки! – и стая в едином порыве стремится к югу. Но столь же неизбежно в ком-то пробуждается патриотизм: ррродина! гнездо предков! сытный мусорный бак! булка из форточек! – и зов отчего дома тянет стаю на север. Но горланит агитатор и главарь: мы перелётные или где! наша родина – мир, а не мусорный бак! засиделись! ожирели! даёшь кураж! – и стая гордо чешет на юг. Но восстаёт голос чистого разума: сдурррели! море! Сахара! риск! не ходите, дети, в Африку гулять! – и стая шарахается к северу.

Грачиные шатания и страдания длятся дня два, не больше. И кончаются всегда одинаково. Эти лощёные красавцы, эта интеллектуальная элита крылатого народа – давно уже не перелётные птицы, и не вестники весны, и не надёжные помощники пахаря, тщательно очищающие борозду от вредителей. В мегаполисе теплее, и в мусорных баках всегда есть даровая еда, которой побрезговали несчастные бомжи. Грачи потрошат баки тремя командами, сменяющими друг друга: одна команда шурует в мусоре и выбрасывает второй всё, что съедобно; вторая очищает найденное и разбивает на порции; третья ест.

А если утром стая недвижно сидит на деревьях перед домом, глядя в окна человечьих гнёзд – значит, мороз. Такой, что клюву не раздолбать ледяные объедки.

Сердобольные хозяйки, не выдержав вида терпеливо ждущих заиндевелых птиц, бросают им ломти булки. Самец тяжело слетает с дерева, несёт кусок подруге, сжавшейся на ветке, и укрывает её крылом, пока она ест.

И я бросаю. Хотя знаю, что весной эти летающие крысы будут жрать яйца и птенцов маленьких певуний, и так уже почти исчезнувших, истреблённых оккупировавшими город врановыми. Были в наших дворах и парках соловьи, хохлатые жаворонки, белые и жёлтые трясогузки, ласточки, скворцы, щеглы, чёрные дрозды и дрозды-рябинники, свиристели, малиновки, горихвостки, иволги, зяблики, пеночки, мухоловки-пеструшки, овсянки, даже удоды, а зимой – снегири. Из мелких птах остались воробьи да три вида синиц.

Зато – армады врановых: галок, соек, сорок, ворон, грачей. Пернатый клуб "Менса". Это что ж, вот таким вот образом и такою ценой мир становится умнее?

У природы есть любимые феньки. Некоторые свои находки она использует многократно.

Нет, я не о конвергенции, не о внешнем подобии неродственных видов, живущих в одинаковых условиях и обретших сходные приспособления к ним. Акула, ихтиозавр и дельфин похожи, потому что обитают в воде, это ясно.

Создав один из своих шедевров — соцветие корзинку, природа снова и снова повторяет модель «серединка из жёлтых трубчатых цветков, обрамление из язычковых белых». Нивяник, пиретрум, пупавка, трёхреберник, хамомилла... Всех их народ без затей называет ромашками — и впрямь, роды разные, а поди различи.

Пикантная деталька: очаровательные белые краевые цветки у большинства родов бесплодны. И пчёлам-опылителям эти архитектурные излишества отнюдь не кажутся белыми, гораздо ярче им видна плодущая жёлтая серединка, нуждающаяся в опылении. На неё и летят. Есть, конечно, гипотеза, что белая оторочка образует рефлектор для согревания пестиков-тычинок. Но вообще-то для выживания краевые цветки «ромашек» совершенно не нужны, доказательство тому — пижма, полынь, наконец, американская хамомилла (ромашка) безъязычковая с желтовато-зелёной корзинкой из одних трубчатых цветков. Она не только успешно расселилась по Евразии, но и выживает тутошнюю, любимую нашу хамомиллу ободранную — ромашку аптечную. Безъязычковая тоже лекарственная, но аптечную не заменяет.

Выходит, эти милые сердцу белые оборочки «любит, не любит» — только для красоты?

Дело вкуса вообще-то. Если рассматривать растение целиком, то, как по мне, самое красивое, лаконично изящное и соразмерное — как раз ромашка безъязычковая.

Ладно, и «ромашки» можно объяснить красивым научным термином «параллелизм». Но вот листья мелиссы, котовника, змееголовника, одного из видов полыни пахнут лимоном, хотя и с разными оттенками. А фиалкой благоухает не только фиалка, но и фиалковый корень — корневище ириса, растения из другого класса покрытосеменных, и хвост у лисы, загадочная её фиалковая железа. Почему? Похоже, природе эти запахи просто нравятся.

С третьим её любимым ароматом, дарованным множеству цветков, от архаичной австробейлии и строгой стапелии до гигантов раффлезии и аморфофаллуса, всё понятно. Таки да, конвергенция, одинаковые опылители — мухи, одинаковый способ их привлечения — дивный смрад гнилой плоти. Это нам гадко: у нас нет ферментов, переваривающих трупные яды, зато есть воображение и сопереживание. Для нас — жуткая вонь смерти, а изначально, физиологически, предупреждение: отрава. Для животных — аппетитное благоухание еды. А значит — жизни.

Однажды я возвращалась из командировки ночью, в плацкартном вагоне, на верхней боковой полке возле самой двери в тамбур с туалетом. И почему-то всю ночь народ бегал сквозь весь поезд туда-сюда. То в вагон-ресторан, то в туалет, то, освободив ёмкости, опять в ресторан, потом покурить, потом за девушкой, потом опять в туалет, и опять покурить... Дверь же обвисла и не входила в пазы, поэтому каждый, чтобы её закрыть, прилагал усилия – то есть шваркал ею со всей дури, от чего она обвисала ещё больше. А закрывать её было необходимо, иначе она болталась и грохотала уже непрерывно. Где-то раза с третьего я поняла, что с дверью, и принялась каждому объяснять, что её надо приподнять, просто за ручку, и вставить в проём. В общем, длилась эта комедия абсурда с ночной беготнёй, ворчащими во сне пассажирами и безумной дверью года два, не меньше, и всё это время я, как голос в вагоне метро, объявляющий остановки, тихо, чтобы не разбудить начальницу на нижней полке, излагала инструкцию по закрыванию двери. Около четырёх утра очередной крендель вскочил в вагон из тамбура, приподнял дверь, мягко вставил и побежал дальше. И я поняла, что существую. И более того: что существование моё имеет смысл.

До них доходит. Да, не вдруг. Да, то и дело приходится повторять столько раз, что не успеваешь дожить до результата. Но всё же, всё же – если говорить с миром, как с разумом, рано или поздно тебе ответит разум.

Когда физики скруглили Землю, а слонов отправили в распродажу, я подобрал замшелую черепаху.

Не просыпается. Насмотрелась реальности за миллиарды лет. Спя, глотает корм, изредка во сне гребёт ластами, несёт планету – наверное, туда, где много вкусных медуз. Никакой опаски, что её самоё пустят на суп. «Зачем нужен сон? – говаривал когда-то наш университетский физиолог. – Некорректный вопрос. Корректный – зачем нужно бодрствование? Чтобы обеспечить возможность видеть сны».

Я обеспечиваю.