Автор: Евгения Че

Свое первое стихотворение Валентина написала в пять лет, когда болела ангиной и лежала с температурой. Для пятилетней девочки оно вышло настолько удачным, что Валина мама, прочитав его, решила, что та умирает. Она долго с ужасом смотрела на дочь, видимо, приготовившись к худшему. Но ничего не случилось. Валя быстро пошла на поправку и стала понемногу писать стихи обо всем подряд.

Первое произведение в прозе она написала из зависти. Подружка Ксюша по секрету сообщила, что другая их подружка Люба «пишет истории». «Ты представляешь, там одну из героинь зовут Элита!» - с расширенными от волнения глазами говорила она. Валя представляла. Они с Любой и еще одной девочкой в это время увлеченно играли в трех подружек-русалочек и ту, которой была Люба именно так и звали – Элита. Первый шок сменился вторым – как же это так, она пишет, а Валя – нет? После этого в небольшом блокноте со спиралью начали появляться короткие истории о трех русалочках.

В старших классах тетрадки стали толще, а произведения – намного длинней и серьезней. Валентина сочиняла романы о приключениях астронавтов на неизведанных планетах, роботах и настоящей дружбе, мечтая, в тайне, о том, как вырастет и прославится.

В институте она не писала. Ну, если не считать сочинений и нескольких статей в студенческую газету. Были, правда, стихи. Интересные, хорошие, глубокие. Девушка вдохновенно исписывала ими симпатичный блокнотик, чувствуя, что иногда просто не может остановиться. Но хотелось другого, чего-то большего. Валентина отчаянно пыталась придумать хоть какой-нибудь сюжет для романа и вспоминала то чувство, когда идея подхватывает и держит в напряжении, а ты пишешь, пишешь и пишешь… Но такого с ней больше не происходило и Валя решила не писать совсем.

А потом, спустя много лет, ее любимый мужчина ушел к другой. И это было настолько несправедливо, больно и отвратительно, что Валентина, пометавшись несколько месяцев, почувствовала потребность выплеснуть все, что накопилось, на лист бумаги. Ну, то есть, это так говорят – «на лист», писать она стала на компьютере. О своих чувствах, о боли, о том, что «внутри все будто разорвалось на мелкие клочья и разлетелось так далеко, собрать обратно больше не получится». Писала, переплавляя чувства в слова. Осторожно переносила их на лист бумаги, как врач очищает рану от грязи и гноя, промывая раствором лекарства.

Когда боль ушла и все было высказано честно и открыто, девушка поняла, что это еще не конец. Сидя у компьютера с чашкой какао, она испытывала что-то, похожее на беспокойство. Так уже случалось в юности и даже в детстве, но тогда она не придавала этому особого значения, списывая на обычный трепет и радость по поводу законченного рассказа или стихотворения. Но сейчас было что-то совсем другое. Что-то, настойчиво стучащееся к ней на протяжении всей ее жизни и с чем она до сих пор не сумела разобраться. Необходимо было сделать что-то еще, но что? Валентина перечитала написанное и, внезапно, ее осенило – историю нужно исправить. Переписать все так, чтобы в конце осталась не боль и беспросветность, а что-то чистое и светлое. Немного изменить, не затронув основного, лишь слегка подправить тональность, чтобы конец давал надежду.

Она работала несколько дней, плохо осознавая, что именно делает, но, повинуясь какому-то внутреннему чутью, переписывала конец своей собственной истории, превращая его из дневниковой записи в полноценный рассказ. Герои получили другие имена, изменили внешность и некоторые факты биографии, хотя оставались узнаваемы. Но главным был финал. Мужчина ушел, здесь она менять ничего не стала. И о чувствах своих по этому поводу тоже оставила все без изменений, но вместо героини, смачно размазывающей по щекам слезы, она написала о девушке, которая сидит на лавочке в парке и грустит. Сидит, погруженная в собственные мысли. И в этот самый момент рядом присаживается мужчина с мобильным телефоном в руке. Они поворачивают друг к другу головы и ужасно глупо улыбаются… Вещь задумывалась, как роман и начало действительно было многообещающим, но, внезапно Валентина осознала, что дальше двигаться не может. То есть, в этом просто нет больше смысла. Главное было сделано.

Она освоила трюк.

Нужно выбрать какую-то проблему и просто начать о ней писать, воскрешая воспоминания. Детали появляются, всплывают в памяти очень быстро и отчетливо. Человеческий мозг запоминает вообще все, что когда-либо происходило, проблема в том, что самое личное и болезненное люди хоронят глубоко в бессознательном. Закапывают слоями земли, заваливают камнями, а сверху строят небоскреб. Считается, что это работает, но на самом деле, боль продолжает нагнаиваться глубоко внутри, ожидая возможности вырваться наружу. Именно такую возможность Валентина ей давала. Она писала рассказы. О своих детских обидах, о том, как страшно было оставаться вдвоем с ужасающим синим медведем, которого ей подарили на день рождения, о первой неразделенной любви и о первой разделенной любви, о младших классах и о том, как обидно понять, что она больше не круглая отличница, а какая-то там позорная «хорошистка». Снимая с прошлого слой за слоем, давала боли и обиде возможность выйти, а потом, если оставалось чувство незавершенности, слегка переписывала истории, словно, распутывая нитки. И тогда приходило ощущение легкости и покоя, а тяжелый сгусток где-то в области сердца, наконец, исчезал.

И все-таки у нее оставалось смутное ощущение, что она может написать и что-то другое. Что есть что-то очень важное, но она упустила это из виду, забыла и никак не может вспомнить. Но что? Она не могла этого понять.

А потом пришла Ленка. Она сидела в углу комнаты и вся как будто сжалась в один большой комок. Она не плакала, но вид у нее был такой, что лучше бы плакала. От напряжения, которое, видимо, она испытывала, у Валентины самой в ушах начинало тихонечко звенеть. Она долго рассказывала о том, что с мужчинами у нее вообще, почему-то, не складывается, а Гриша был последней надеждой и был таким милым и так на нее смотрел. И что она уже поверила, что он и есть тот самый. А он, он…

Потом Ленка все-таки разревелась, но как-то странно, просто закрыла лицо руками и молча всхлипывала, словно стыдясь показаться слабой и беззащитной. Гриша исчез без следа, оставив ее с разбитым сердцем и порушенными надеждами.

«Они все так уходят, - твердила Ленка, - понимаешь, все!»

С Ленкой нужно было срочно что-то делать.

Валя сочувственно кивала, не зная, что сказать. Вообще-то, она ей и правда сочувствовала, но внутри было другое. Свербело, не давая покоя, то самое чувство.

А когда Ленка ушла, она включила компьютер и начала писать. История всплыла как-то сама собой: маленькая девочка сидит в песочнице со своей мамой и лепит куличики, мама смотрит куда-то в сторону и скучает.

- Мам, а где папа? Почему он так редко приходит?

Наверное, в реальности проходит целая вечность, потому что Валентина видит, действительно видит, сколько усилий требуется этой женщине, чтобы собрать все свое мужество и выдать хоть какой-то ответ на вопрос ребенка.

Но на самом деле она отвечает довольно быстро.

- Папа? Папа с нами не живет. У него другая семья.

Куличики блекнут в свете солнца и девочка смотрит на них и на маму непонимающими глазами. И Валентина снова видит, хотя многое отдала бы сейчас за то, чтобы не видеть, а просто перечитывать написанное, как в этот самый момент у маленькой Леночки рушится ее хрупкая детская вселенная с ее миром и уверенностью. Та, где папа и мама – это две константы и не может, никак не может такого быть, чтобы одного из них взяло, вдруг, и не стало рядом.

«Он с нами не живет, у него другая семья, - крутится в сознании пятилетнего ребенка. Почему? Почему он нас бросил? Почему бросил меня? Я ему не нужна? Но почему?»

Валентина продолжает писать, почти не замечая, как по щекам уже отчетливыми дорожками катятся крупные горячие слезы. Пусть, пусть, пусть она сейчас это все напишет, но зато потом, будет легче, Ленке будет легче. На самом деле, она в этом, конечно, совершенно не уверена, но сейчас нужно хоть что-то сказать самой себе, чтобы закончить.

Девушка берет себя в руки. Встает из-за стола, идет в ванную и умывается холодной водой. За окном уже темнеет, но ей плевать. Она заваривает ромашковый чай, некоторое время как зомби ходит по квартире из угла в угол и бессмысленно смотрит на знакомые предметы. Делает глоток – чай горячий, еще толком не заварился, но и на это ей плевать, нужно просто что-то сейчас выпить из чашки, чтобы немного прийти в себя. Она возвращается к компьютеру, делает несколько глубоких вдохов и начинает все переписывать.

У Ленки тряслись руки. Она молча стояла в дверях, лихорадочно прижимая к груди край совершенно замученного платка и не решалась ничего произнести. Глаза красные – плакала. Хотя, наверное, если бы ни низкое давление, Валентина бы тоже не смогла спокойно уснуть ночью и, возможно, проревела бы пару часов. Но она выглядела спокойной. Ленке, наверное, казалось, что Валентине наплевать и на нее, и на все, что она ей рассказывает. Но так даже лучше. С того момента, как Валентина отправила ей рассказ, прошло несколько дней и, хоть Ленка никак не ответила на письмо и не перезвонила потом, она, почему-то, не сомневалась, что та его прочла.

Они молча зашли в дом, Ленка повесила вещи, вымыла руки в ванной и целую вечность поправляла волосы у зеркала. Наконец, она решилась:

- Слушай, Валь, насчет того твоего письма…

Валентина постаралась сделать как можно более равнодушное выражение лица, но, получилось, кажется, скверно

- Знаешь, я плакала. Ты как узнала… ну, про папу?

- Никак, - честно ответила она, - это просто рассказ. Ты же знаешь, я пишу иногда. Вдохновенье накрыло вот я и «накатала» несколько листов. Решила с тобою поделиться, – и, сделав совсем короткую паузу, осторожно спросила, – а что с папой?

- Ничего, - быстро ответила Ленка, кажется, успокоившись. – Хороший рассказ. Такой добрый. Ты молодец.

Некоторое время они молчали. Валентина пошла на кухню, поставила чайник и достала из шкафа чашки и печенье. Ленка уныло уселась на свое место за столом и бездумно следила за ее движениями.

- Гриша - козел, - наконец, произнесла она, - ты представляешь, позвонил мне вчера. А я трубку брать сначала не хотела, но потом сама ему набрала и сказала, что он дурак, раз меня не смог удержать.

Валя подняла голову от чашки с кипятком и заметила, что Ленка довольно прищурилась.

- А как думаешь, Валь, - продолжила она, - вышло бы у нас с ним что-нибудь? Хотя, уже не важно. Вот смешно сказать, когда была у тебя в прошлый раз, только и думала, что позвонит мне и начнет извиняться. Ну, знаешь, скажет, что я ему так нужна, что он без меня прямо не может… А сегодня думаю – сдался он мне. Уже понятно, что прекрасно себе без меня он может, а мне какая разница. Представляешь, как я подумала? Вот с чего бы, а? Валь? Ты не знаешь?

- Не знаю, - Валентина поставила перед Ленкой ее любимую чашку с крепким жасминовым чаем и села напротив.

- Мам, - спрашивает Леночка, чуть сощурившись на солнце, - а почему папа так редко к нам приходит?

- Папа? Папа с нами не живет, у него другая семья.

Леночка замирает на месте, пытаясь осознать услышанное. Другая семья, как это? Разве так бывает? Ведь семья только одна – это она, мама и папа. Куличики уже не интересны, песок становится сухим и противно прилипает к рукам и платью. Все вокруг какое-то неправильное, грязное, пыльное и неприятное. Леночка поднимает взгляд на маму и видит, что та смотрит на нее очень внимательно, как будто изучает. В этот момент нужно сказать ей что-нибудь, но она еще слишком мала, чтобы придумать, что именно, поэтому просто молчит, стараясь заглушить рев, накатывающий откуда-то из глубины сердца.

Мама отвлекается на какую-то женщину и начинает с ней о чем-то разговаривать, а Леночка от нечего делать идет к другому краю детской площадки и с досады обрывает листья у молодого клена.

- Лена, ау, - раздается, вдруг, у самого уха. Она поворачивает голову на звук и видит папу. Он стоит рядом с ней, такой, как всегда. Родной и любимый, в сером костюме и светлой рубашке и улыбается.

- Пааа-аа-п, - она бежит к нему, забыв про обиду и горечь, утыкается лицом в эту светлую рубашку и радостно хлюпает носом. Конечно же, все это не может быть правдой. Нет у него никакой другой семьи!

Отец обнимает ее и легко поднимает на плечи, как он часто делал, когда она была еще совсем крошкой. Но потом, словно передумав, ставит обратно на землю, к изрядно потрепанной ею поросли клена и заглядывает прямо в глаза.

- Ты знаешь, Леночка, - говорит он очень серьезно, - то, что мама сказала, это не совсем правда. То есть, правда, но не вся. - Он кривит лицо, видимо, пытаясь совладеть с собой или соображая, какими фразами можно объяснить необъяснимое пятилетнему ребенку, но очень быстро берет себя в руки и продолжает. – Я, вообще-то, всегда рядом с тобой.

- Да ну, - сомневается Лена.

- Конечно. Не веришь? Вот сейчас ты только обо мне подумала и я пришел. Потому что я рядом, всегда, понимаешь?

- Нет, - честно вздыхает она.

- Не важно, - говорит отец. - Потом поймешь, когда вырастешь. Ты сейчас, главное, просто запомни, хорошо? Запомни, что я тебя люблю, что всегда рядом с тобой и что ты для меня – самая важная и нужная девочка на свете. Поняла?

Леночка кивает и снова утыкается отцу в рубашку.

Все будет хорошо. Она ему нужна.