Ахилесица Бибуба [xyz-ips snippet="Card"] Содержание книги В смутном полумраке своей студенческой жизни Никита Ахилесин сравнивает себя с призраком, бродящим между тысячами непрочитанных книг и виниловых пластинок, словно пытаясь найти свою дорогу в этот плотный лес нерешённых вопросов. Автор Бибуба ведёт читателя по лабиринтам сознания Никиты, героя, чей внутренний мир больше напоминает древний храм, наполненный шёпотом ветра и эхо давно прошедших легенд, чем привычную городскую реальность. Первое столкновение его с судьбой разворачивается в холодном лесу, где морозная роса как будто застыла во времени. Здесь, среди деревьев, он встречает загадочного незнакомца с голубыми глазами и могучими руками — олицетворение тех испытаний, которые предстоит преодолеть. В этом столкновении грубая сила и внутреннее отчаяние сцепляются в зыбкой борьбе за выживание и смысл. Ахилесин не просто идёт к избе Ньяля — он идёт к себе, к своим страхам, надеждам и терзаниям. Несомненным лейтмотивом произведения становится поиски героя — поиск собственного голоса сквозь шум практического мира и внутренние сомнения. Суровость окружения и холод козни судьбы встречается у него с тёплым гостеприимством совершенно иной, почти фантастической её стороны — в образах незнакомки с пушистым чёрным хвостом и кошачьими ушками, которая, словно из другого измерения, вторгается в мир Никиты, пробуждая у героя смущение и одновременно удивление. Этот необычный персонаж становится зеркалом тайных желаний и невыразимых чувств, которые будоражат внутренний покой Ахилесина и заставляют его волноваться о своём настоящем и будущем. Сцены их взаимодействия — это тонкая игра запахов, прикосновений и взглядов, в которой герой, сдерживая волнение, постепенно раскрывается, превращаясь из застенчивого юноши в человека с осознанием своей силы и уязвимости одновременно. Его проглоченные слюны и покраснения становятся метафорой юношеской неуклюжести и искренности в мир, где маски легко падают, а обнажённые плечи и сердца не защищены привычными оборонительными механизмами. Вдумчивые диалоги с Иисусом, который присутствует в повествовании как мудрый собеседник и наставник, добавляют философскую глубину и поднимают вопросы творчества, героизма и поиска своего предназначения. В их разговорах звучит музыка Led Zeppelin, становящаяся символом внутреннего ритма героя, стержнем, вокруг которого строятся его мечты и жизненные задачи. Звуки гитар и барабанов отзываются в душе Никиты, пробуждая стремление к подвигам, борьбе и личной трансформации, заставляя его смотреть на себя не просто как на студента, а как на творца собственного мифа. Композиция повествования неожиданно поднимает темы эсхатологических размышлений, где каждое слово и каждое движение будто предваряют нечто великое, судьбоносное. Лес, снег, мороз, тяжелые чувства и моменты славы сливаются в одно целое — в полотно, записанное древними богами и живое в душе Ахилесина. В этом полотне самого героя — никому не понятного, одинокого, смущённого — Бибуба рисует фигуру человека, который балансирует между реальностью и фантазией, борется с неумолимой тяжестью взросления и принимает вызов судьбы с непосредственной искренностью и тихой отвагой. Ахилесица — это повествование, где судьба не только строга, но и необычайно прекрасна, где главное испытание — найти себя среди множества голосов, и оно становится возможным в момент, когда герой находит смелость спросить: «Вы кто?» Каждая страница создаёт атмосферу, где сказочность соседствует с реальным, а глубина внутреннего мира повторяется в бегущих росах на траве, в шёпоте листьев и в молчании, прерываемом едва слышными «муру-мур». В этом зыбком мире Никита — не просто персонаж, а голос поколения, которое ищет свою собственную лестницу в небо, чтобы устоять на скале собственной души и услышать свой неповторимый голос среди множества. ==================== Глава 1 Ахилесица Глава 1 В светлый раннеосенний день, за небольшим кухонным столом, собрались Никита Ахилесин, Кирилл Ковалерович и Ваня Патроклин. Никита и Ваня сидели, а Кирилл возмущенно стоял, подняв пяту вверх, тем самым изъявляя возмущение. Ваня сидел немножко виновато, немножко рассеяно, немножко напугано. Все в нем было немножко, да неловко. Никита сидел задумчиво. И что-то проступило на его лице, то ли ранняя морщинка, то ли тень на него странно упала. Но было в нем нечто роковое, даже фатальное. Нечто свыше довлеющее над ним и чего сам же Никита не подозревал, так как вид этого рока не отражался в глазах, а лишь на лице, да и так он показывался, будто это не он сам, а лишь фантом без тела, дух, рано пришедший на землю, и пока не обретший тела и формы. Кирилл (возмущенно, предельно возмущенно и недовольно): Какого черта?!?!?! Каждое слово было выплюнуто изо рта; особенно последнее было брошено с чуть ли не самоупоительной злостью. Кирилл (продолжая в том же духе, не сбавляя накала): Какого черта, ну?! В нашей шарашкиной конторе (так он в порыве чувств отозвался о колледже) существует две группы по нашей специальности. Первая и вторая (он растопырил два пальца). Допустим, мы первая (он загнул один палец). И вот мы, как те, кто учится лучше, первыми ушли на практику в прошлом учебном году. Мы практиковались, делали свое дело, а в это же время вторая группа благополучно получила задания по курсовому и раньше нас стала его делать. Мы же вышли после практики, получили эти вонючие темы и, конечно же, не стали делать его сразу, да и сразу бы не получилось, ведь прежде, чем что-либо делать, надо узнать как делать. И ходили мы на пары этой… твари (он сказал это не просто с презрением и злобой, а с самой сутью этих слов)… Ходили к ней на пары, где она должна была учить нас. И что мы получали? Мы получали лишь истории, о том, как она работала в тюрьмах, байки с ее завода; о том, как какому-то бедолаге приказали принести ведро пара, и он пошел его искать; слушали про подстилочку для хомячков и про каких-то там птичек, про смерть Юры каждый день слушали и что это не смешно и все очень-очень серьезно. А затем бац, на город неожиданно, как понос в поезде, нахлынула эпидемия, колледж на полгода закрыли, дистанционное обучение. И на этом же обучении те же байки и истории, те же хомячки и мертвые Юры, и так каждый день. Эпидемия, как и каждый самый злостный понос, закончилась, мы вышли с дистанционного обучения, ни капли не зная, как и что делать в этом проклятом курсовом, зато знаем, что если нам прикажут принести ведро пара, то делать этого не надо. И теперь же нас, как опять же лучшую группу, первую посылают на практику, а вторая теперь учится, и эта… эта… тварь эта им помогает делать, точнее помогает делать тем, кто еще не сделал, ведь большинство, как она сама выразилась, уже его сдали, кроме пары человек из той группы, и нашей тупой, дебильной ничего не знающей группы. И что же принимает руководство колледжа? Что, что оно там принимает, Ваня? Обратился Кирилл так, будто бы он так сильно потрясен предпринятым решением, что просто физически не может в него поверить. Ваня (тоном, дающим понять, что и говорить, и понимать то, что он говорит - ему неприятно): Как сказала Аидовна, руководство колледжа собирается исключить тех, кто не сделал курсовой из первой и второй группы и создать одну группу из тех, кто его сделал. Так Аидовна сказала… Добавил в конце Ваня. Кирилл потрясенно поднял руки, не веря своим ушам. Кирилл (между шепотом и рычанием): Ну и бред! Полная ерунда! Ахилесин (вбился как гвоздь, когда его хотят заколотить в стену: то есть вовремя): Да погоди, Кирилл! Сядь, в конце концов! Уже и чай остыл… Ну не могут же нас так взять и массово отчислить. В конце концов, не произвол же у нас в колледже… Хотя… Кирилл (уже сев и посерпывая остывший чай, но прервавшись): Но ты сам знаешь, что руководство у нас в колледже, как Третий Рейх в свои лучшие годы. Ахилесин (тоном, пытающимся сдержать пыл Кирилла): Да, но решение столь неоднозначное, радикальное! Мне в подобные драконовские меры не верится. Кажется мне, что обманула тебя Аидовна, Ваня, что не могло руководство принять такое решение. Ваня: Ну а если все же приняло? Ахилесин: Ну а если все же, то хреново. И как-то сомнительно, что вся параллельная группа сдала курсовой. Они же все тупые. Помолчали. Лишь Кирилл грустно посерпывал остывший чай. Все остальные его пили. Кирилл (говоря так, словно пытается подавить все же просачивающееся отчаяние в голосе): И что же делать?.. Ваня (сделав тон, каким говорят ни в коем случае не разглашаемые тайны): Я когда пришел к Аидовне показывать курсовой, точнее те крохи, что там есть, она сказала что я дурак и сам его не сделаю… Ахилесин (мрачно, как сумерки): Так и сказала? Ваня (грустно, как спокойное море в дождливый день): Да, так и сказала, ну… она меня еще дебилом тупым назвала, она тогда совсем не в духе была… Кирилл: Вот же… тварь, тварь же какая!.. Так по-русски и с такой исключительной русской горечью воскликнул Кирилл, что даже небо не осталось бы равнодушным. Ваня (продолжал): Так вот, сказала она это про меня и сообщила, что есть один выпускник нашего колледжа, Вова Волченский. Он может сделать курсовой. Дала мне его номер, я с ним поговорил, узнал, сколько стоит курсовой… Молчание с довлеющим напряжением, в котором застыло серпанье Кирилла. Кирилл (с ужасом, предчувствующим услышать нечто страшное, сакральное): Сколько же?.. Ваня (объявляя страшную истину): Восемьсот тысяч рублей… Кирилл удивленно проглотил чай. Ошеломленный Никита ошеломленно выпучил ошеломленные глаза, в которых выражалось… ошеломительное ошеломление. Кирилл (злобно и отчаянно, как перед расстрелом): К черту, пускай отчисляют! Ахилесин: … Никита хотел что-то сказать, но забыл. А после вспомнил. Ахилесин: И что же ты решил для себя, Ваня? Ваня (и грустно, и виновато, и с каким-то стыдом проговорил): Я куплю курсовой… Кирилл вскочил со стула. Кирилл (громко, смотря на Ваню): И будешь играть по ее правилам?! Ахилесин (хватая Кирилла и усаживая его на место): Кирилл, бога ради, менее пылко же! Никита усадил распыленного, как костер, Кирилла, и сам сел, задумавшись. Ахилесин: Но Ваня… Это же такие деньги… Где ты столько возьмешь? Ваня: Мне есть где взять… Спишу с карты последние деньги, свои личные сбережения вложу, возьму в долг у брата и у родителей… Хотя родители мне долг простят… Да и брат, может… так и сделаю. Кирилл (рассерженно буркнул, как пукнул, то есть плюнул): Не буду платить, сам сделаю… И гордо сложил руки. Ваня заботливо посмотрел на Никиту. Ваня: Никита, а что ты будешь делать с курсовым? Ахилесин (незатейливо улыбаясь): Я? Ха, хороший вопрос… Покупать его я точно не буду. Не хочу я играть по правилам Аидовны, да и деньжищи такие найти мне будет очень сложно . Делать сам курсовой я так же не буду, да и не смогу. Не хочу тратить свои силы на эту унылую и глупую рутину. Поэтому я его как-нибудь иначе сделаю… пока не знаю как. Кирилл: Да я вообще не понимаю, зачем тебе делать этот курсовой? Тебе же эта учеба не нужна. Ты пьесы пишешь, притом хорошие; так брось колледж и занимайся драматургией. Ахилесин неуверенно помял руки. Ахилесин (смущенно и неуверенно): Пойми, Кирилл, бросить колледж это же очень дерзкий и рискованный шаг. Я не могу на него легко решиться. Да и боюсь своего отца огорчить. Кирилл: Я думаю, что твоему отцу даже лучше, если ты покинешь колледж. Он же актер. Ты пишешь пьесы, он в них играет. Ахилесин: Всё не так просто, к сожалению… Ведь мой отец лишь недавно вернулся к актерской жизни после пятнадцатилетнего перерыва; и в Театре он играет второстепенные роли. Раньше, еще до моего рождения, он был ведущим актером, но тогда состав Театра был совсем другой. Сейчас там новые люди, и новые актеры, играющие главные роли. Никита замолчал с таким видом, словно почувствовал себя виноватым. Остальные тоже помолчали. Чай уже совсем остыл, да и не шел; не к месту был. Ваня (предостороженно): Только вы никому не говорите ни про отчисление, ни про то, что курсовой можно купить. Аидовна мне это сказала по строгой тайне, лично мне; и добавила, что если разглашу, то убьет меня. Я вам эту тайну рассекретил, так как вы мои друзья и такой нешуточный расклад дел должны знать. Они условились не разглашать. Ахилесин (задумчиво): Как-то все нечисто все это выглядит… Что если она специально тебе рассказала про отчисление, чтобы ты все одногруппникам разболтал и чтобы мы усерднее стали делать курсовой. А именно этого Вову посоветовала потому, что он ее любовник, и чтобы все у него курсовые покупали, и когда у него будет много денег, тогда они вместе уедут жить в Сочи. Ответ был не сразу. Но все же был. Кирилл (спокойно, но со спокойствием после бури): Про любовника навряд ли. Да и про Сочи тоже сомнительно… Разговор далее совсем не клеился, да и говорить-то не хотелось, потому допили быстро чай, и каждый ушел к себе домой. Кроме Кирилла. Он уже был дома. Глава 2 После разговора преисполненного кипучим пылом, скрежещущим отчаянием и вялой унылой грустью прошло несколько недель. Теперь же друзья сидели не в тесной кухоньке дома у Кирилла, а в широком и длинном кабинете в колледже. Пространство кабинета распространялось во все возможные стороны: и в длину, и в ширину, и даже в высоту – потолок в кабинете был весьма высокий, так что лишь с длинной стремянкой можно было до него достать. Унылое и душное настроение в кабинете контрастировало со светлой, дышащей жизнью еще зеленой осени за окном. Атмосфера в кабинете была унылой и тоскливой. Косность и скука давили на Ахилесина так сильно, что ему порой приходилось проверять: бьется ли у него сердце? Бьется, иначе быть не может. Но так душно и уныло было в кабинете, что Никите казалось, что он мертв. А зачем сидеть здесь, где Никите быть не хочется? Чтобы получить диплом и стать работничком. А работничком Никита быть совсем не хотел, даже более того, ему противно было им становиться, ему казалось это противоестественным. Сидишь, умирая, сначала в колледже, затем за станком, - так Никита видел происходящее и грядущее. Кто-то, думал Никита, создан для того, чтобы быть работничком, и такие люди, будучи работничками, живут. А он сам, казалось ему, будет неизбежно умирать. Он уже умирает, находясь здесь. «Грустно все это»,- думал Никита. А тем временем студенты общались между собой и, видя ту непринужденную вольность с которой они это делали, ту же легкую вольность, как у русского офицерства в былые годы, можно было понять, что в данный момент и преподавателя нет, и пара не началась. Но, конечно же, не все общались. Были студенты, проведшие ночь ни в постели, ни во сне. Такие студенты отчаянно прятали усталые глаза за одеялом век. Таким же был и Ваня. Ахилесин (с толикой заботы и сочувствия, Ване): Вань, выглядишь, как старый мешок, набитый цементом. Ты сегодня хоть спал? Ваня обратил свое усталое лицо к Никите. Темные увесистые мешки под его закрытыми уставшими глазами ярко выделялись на его белом лице. Ваня (приложив усилие, чтобы открыть липкие глаза, говорит слабым голосом): Я работал… всю ночь… чтобы заработать деньги на уплату долга… Кирилл (с сострадательной укоризной): Зря ты взял деньги в банке, зря… Ваня (как бы оправдываясь): Ну не мог я так много взять денег у родителей, мне было бы стыдно… Они бы дали, но даром, а мне совестно… Кирилл: Да, это понятно, понятно… Кирилл дружественно потрепал Ваню по плечу. Друзья сидели на самом последнем ряду. Вдруг с переднего ряда повернулись трое. Первым был Шерр. Физиономия его и весь вид его были такими самодовольными, будто он был зачат, чтобы быть первым и лучшим. Взгляд и манера речи всегда такие снисходительные, словно для того, чтобы на кого-то посмотреть или с кем поговорить, ему прежде нужно спуститься с семи облаков. Вторым был Кастратов. Высокий и худой, как Грендель, да и зачат, может, схожим образом. Выражение лица, как у идиота, а глаза, как у дурака с манией величия. Голос и речь - воющие и претензионные, и не снисходительные, как у Шерра, а такие, будто бы он чмо-натуральное, но сам этого не осознавал, а все же пытался самоутвердиться на всякий случай. Третьим был Горлапеночкин. Он просто повернулся и молчал. А еще он, кажется, был старостой группы, но точно этого никто не мог сказать. И эти трое были единственными, кто сделал курсовой, и к тому же сами. Шерр (обращаясь сразу к трем друзьям, и говоря своей типичной, уже описанной манерой): Привет, пацаны. Че, сделали курсовой? Кирилл (говорит с холодными, уже выработанными к Шерру и ему подобным презрением и злостью; а также четко и быстро): Иди к черту. Шерр (продолжая говорить так, будто бы его родной дом это Эмпирей, а на земле он лишь мимоходом; а так же задорно реагируя на раздражение Кирилла, отчего в голосе послышались ноты веселья): Ты че, Кирюха? Все еще не сделал? Кирилл: Отвернись. С тобой и разговаривать нечего. Горлапеночкин: … Горлапеночкин промолчал. Ахилесин (пытаясь усмирить обоих): Да все, Шерр, отстань от нас; ну к чем нас задирать? А ты, Кирилл, полегче, ну правда же, сбавь обороты. Кастратов (посмотрев на Никиту): Хы-хы-хэа! Это он так нелепо посмеялся. Посмеялся, и продолжил говорить, как дурак тупой, но сам этого непонимающий. Кастратов (говоря так нелепо и глупо, что даже описывать это стыдно и неловко): А ты, ты Ахилесин, ты сделал курсовой? Никита, когда услышал его слова, невольно, на уровне рефлексов стал мыслить следующим образом: «Иди к черту, иди к черту, иди к черту, дурак тупой, как же ты раздражаешь, как же ты нелепо и глупо выглядишь… Боже мой, ты трижды сказал «ты» в одном коротком предложении… ты червь, ты амеба, мне, человеку, даже отвечать тебе не хочется, да в этом и резона нет… Понимаешь, ты, резона нет, резон от английского слова «reason», то есть причина…». Ахилесин: Нет, не сделал курсовой. Глядя прямо на Кастратова, сдержанно ответил Никита. Кастратов (продолжая говорить голосом дебила): А почему? Он сказал это так, будто бы ловко подловил Никиту. С каждой произнесенной Кастратовым буквой, Никита удивлялся все больше и больше, а так же невольно думал: «Ты – дурак; Ду-ра-к; ты, дурак, хоть сам понимаешь, насколько ты дурак?.. ты выглядишь нелепо, говоришь нелепо, все в тебе нелепо… Ну не сделал я курсовой, тебе-то какое дело, тебе-то какая разница, тебе, лично тебе, что толку знать, сделал я, не сделал… ты что, умирая, на смертном одре, перед порогом неизведанной вечности будешь восторженно вспоминать то, как я, я дурак, как ты считаешь, не сделал этот ненужный, глупый, никчемный, дешевый курсовой, а ты, ты победитель мира сего, сильный мира сего взял и сделал его, притом сам, молодец какой, сделал!..». Ахилесин: Не знаю… тяжело его делать… Никита сказал это так, будто бы отмахивался от мухи. Кастратов: Че, не можешь его сделать? Ахилесин: <вздох>… Никита вздохнул. Вздохнул и подумал: «<вздох>…». Горлапеночкин: Кхм-кхм… Горлапеночкин деликатно кашлянул в кулак. Все на него посмотрели. Он посмотрел на всех. Горлапеночкин: … Горлапеночкин, кажется, хотел что-то сказать… но передумал. На этом и закончили. Шерр и его товарищи отвернулись, оставив героев одних. Глава 3 Только отвернулся Шерр, как в кабинет вошло темное широкое существо… оно уверенно направлялось к преподавательскому столу, находящемуся в самом конце кабинета, и проговаривало невероятно противным голосом: «пара уже началась, пара уже началась». Кто-то отвечал, что до пары еще пять минут… но темному широкому существу это было безразлично… Оно встало рядом с учительским столом и посмотрело на группу. Существо: Здравствуйте, дети! Оно сказало эти слова с таким неприятным голосом, что его в лучших традициях «неописуемого ужаса» даже сравнить не с чем. Но если все-таки поднапрячь электронное перо, и прибегнуть к приземленному натурализму, то голос существа был женским, гадким, стервозным и чуть-чуть самую малость писклявым; голос звучал, как голос человека, который презрительно или шутливо пародирует другого человека, который недоволен тем, кто его пародирует. И голос звучал так всегда. Этим самым существом была Аидовна – Эребина Аидовна Танатина. Выглядела она как белокожая женщина 50 лет, толстая и широкая, но лицо и шея худые. Одета в черное, как мрак, платье пятидесятилетних женщин; волосы такие же черные как мрак ее одежды; прическа – короткое каре. Карие глаза ее выражали неуправляемую волю, полный сумбур и Хаос Первозданный, который невозможно усмирить. Смотреть в них было небезопасно. Говорят, что один парень однажды посмотрел ей в глаза… и решил начать учиться и окончил колледж с золотым дипломом, хотя до этого мечтал стать барабанщиком… Группа: Здрав-ствуй-те!!! Аидовна (снисходительно): Садитесь. И сама села. Аидовна (слова ее разрезали тишину в воздухе): Жду курсовые… Все молчали и она молчала. Глаза ее уставились на группу. Никита настороженно поглядывал на нее. Кирилл это увидел и прошептал ему. Кирилл: Не смотри на нее! Она почует твой взгляд! Никита перебросил свой взгляд на парту. Аидовна: Я не шучу, несите курсовые. Но народ безмолвствовал. Аидовна: Вы что, думаете, что я шучу?! Несите курсовые, иначе к зав-отделения служебную записку напишу. Видя, что студенты замерли подобно сосулькам, Аидовна взяла классный журнал и открыла его. Аидовна (смотря в журнал, зачитывая имена): Колумбаев, где курсовой? Колумбаев (добрым голосом): В процессе, делается. Аидовна (возмущенно, голос ее приблизился к тому самому «самую малость писклявому»): В каком процессе?! Ты его еще полгода назад должен был сдать! Колумбаев (добрым голосом, виноватым тоном): Да, я не мог… Я сделаю… Аидовна: Не мог он, сделает он… Защемилов! Где курсовой? Защемилов: Я его завтра принесу, Эребина Аидовна. Аидовна: Какие «завтра»?! Ты его полгода назад должен был сделать и принести! Где курсовой? Не унималась она. Защемилов (устало говорил, как бы отмахиваясь): Да принесу я его. Аидовна: Когда?! Защемилов: Сказал же, завтра. Аидовна: Ты его хотя бы начал делать? А Защемилов его не начал делать, это точно. Защемилов: Да. Аидовна (с легкой угрозой в голосе): Смотри мне! Бокс! Где курсовой? Бокс: Я еще сплю. Аидовна: Ладно. Гулагоша!!! Тебе не стыдно?! Ты одним из первых должен был его сдать! Гулагоша (говорил таким тоном, будто бы его должны понять, да и как будто не понять его невозможно): Эребина Аидовна! Ну, учеба… учеба, карантин, работа в цеху, все это не располагало, чтобы сделать курсовой. Да и сами вы говорили, что он самый сложный из всех курсовых. Аидовна (упертым наглым тоном): Я спрашиваю, где курсовой? Гулагоша (врет, как дышит): Я его уже делаю, Эребина Аидовна. Аидовна: Смотри мне! Так… Она искала в журнале имя. Аидовна (найдя): Так! Петр Троцкий, где твой курсовой?! Петр Троцкий резко поднялся, руки по швам. Петр Троцкий (умоляющим оправдывающимся тоном): Эр… Эрб… Эрбубина, то есть, Эр… Эрина, нет… э-э-э, Э-э-эребина А-а-а, А-а-а… А-а-а… Эрб-б-б-бина А-а-а… А… А… Апчхи!!! Ой, из-ви-ните… Эребина Ай-ай-ай-иии… (на секунду смолк) Эр-р-р-р-реб-б-бина А-а-ай… Аидовна! Й-й-йа-а-а (он схватился за горло будто бы ему что-то мешало говорить)… Яй-яй… Я не с-с-с-сдел… не сделал ку… ку… Шерр (самодовольным тоном, будто бы придумал уморительную шутку): Кукареку? Петр Троцкий (злобно шипя, сердито посмотрел на Шерра): Шерр, заткнись!!! Я ку-ку… кур-сов-ой-ой не… не того… Аидовна (пытаясь скорее закончить это): Ты его принесешь, да? Скажи только да, и все! Петр Троцкий: Д-д-д, эм-м-м… Д-д-д… а-а-а… м-м-м-м… Д-да… Дай! Ой не то… Д-д, д-да! Аидовна (нетерпеливо): Да, все, садись! Петр Троцкий (торжественно): Да и все! И сел. Никита после этого сказал Кириллу такие слова. Ахилесин (Кириллу, шепотом): Вот, Петр Троцкий. Как ему делать курсовой? Он глупый, сам его не сделает. Купить его не сможет, он бедный, даже нищий. Несправедливость наступает нам всем на пятки… А Аидовна тем временем продолжала искать имена в журнале. Аидовна (глаза в журнал, ищет): Так… Шерр, так Шерра не трогаем он двойшник… Это шутка такая. Шерр (звучно, басом): Ха-ха-ха! Аидовна: Так… Кастратов тоже двойшник… Опять шутка. Кастратов взялся за свои худые локти, прижал руки плотнее к телу, а подбородок к груди, и головой стал плавно качать влево-вправо,- такой странный жест означал то ли то, что он польщен, то ли что смущен, то ли все разом, то ли хрен его знает. Кастратов (как бы вдобавок): Хы, хы, хы-а-а-а-а!.. Для пущего тупообразия и идиотоподобия ему слюну не хватило пустить. Аидовна: Так… Горлапеночкин! Она посмотрела прямо на него. Горлапеночкин (глядя на нее в ответ): … Он промолчал. Аидовна (вспомнив): Ах, точно, ты же сдал. И продолжила искать имена в журнале. Аидовна: Так… Патроклин сдал… Ковалерович! Курсовой?! Кирилл (тоном обычным, спокойным… но шепот ненависти и презрения все-таки присутствовал в его голосе, но проследить и услышать его было невозможно неподозревающему о нем): У меня флэшка с курсовым с собой. Могу показать. Аидовна: Неси! Кирилл подошел к ней, дал ей свою флэшку. Аидовна воткнула ее куда надо и стала смотреть курсовой. Аидовна (спокойным голосом, проверяя курсовой): Это ты списал, и это тоже списал. Кирилл едва сдержал себя. Кирилл (с подавленной пылкостью в голосе): Что?! Я не списал! Аидовна (хладнокровно): Нет, списал. У Патроклина списал. И это тоже… Она мертвой мышью выделяла текст в курсовом. Кирилл (он едва держал себя в руках): Не правда, я не списывал, я сам это делал! Это правда, Кирилл все сам делал. Аидовна (выделяя мышью текст): И это ты списал. Кирилл (чуть-чуть вспыхнул): Да я это с учебника взял!!! Аидовна (закрыв курсовой, отдавая флэшку обратно, спокойным тоном): Все, иди переделывай. Кирилл ушел от нее и со злостью рухнул на свое место. Кирилл (злобным шепотом): Вот же… черт! Каналья, вот кто она! Ахилесин: М-да, скверное дело… Кстати, слышал же? Она думает, что ты у Вани списал. Кирилл (вспыхивал как костер): Да дура она! Мозгов у нее нет, чтобы думать! Ахилесин: Может быть и дура, может и мозгов нет, но власть у нее… А все-таки скверно, скверно… Хотя говорила, что если обнаружит сходства между двумя курсовыми, то оба аннулирует, даже если один уже сдан; так что в какой-то степени тебе повезло… Аидовна: Ахилесин! Никита смолк. Тело его расслабилось, размякло, он будто бы стал легче и развязнее. Такое состояние было его защитой. Ахилесин (легким распущенным тоном): Эм, да? Аидовна: Курсовой! Ахилесин (будто бы спохватившись): Ах, да… м-м-м… я флэшку дома забыл. Курсовой на ней. Это была правда, но на флэшке были крохи, над которыми Никита долго и усиленно пыхтел, а после бросил. Но едва ли итог его труда можно было назвать полноценным курсовым. Аидовна (раздраженно): Что мне твои «дома»? Ты еще полгода назад должен был курсовой принести сделанным! Ахилесин (говорил, как бы виновато): Ах, да… ну, не получилось. Завтра принесу. Аидовна от него отклеилась. «Ну и дело, брат,- говорил сам с собой Никита,- надо что-то делать, предпринимать, иначе сожрет, с подливой сожрет…» Вдруг вошла зав-отделения, для простоты назовем ее… Марья Карловна. Марья Карловна (голосом добрым, с ноткой официальности): Добрый день. Ой, как у вас тут душно…. Дети, я пришла по поводу задолжностей. Поднимите руки у кого есть хвосты с прошлого года, кроме курсовых. Руки подняли, но очень немногие. Марья Карловна (слегка серьезно и строго): Ребят, в чем проблема? Соберитесь уже и сдайте… Так, а кто с курсовыми, поднимите руки… Руки подняли очень многие. Аидовна (гневно и раздражительно): Да тут все с курсовыми! Марья Карловна (удивившись): Так много?! Ребят… и что мне с вами делать, чтобы вы исправились? Аидовна (выкрикивая «самую малость писклявым» голосом): Да отчисляйте их, отчисляйте! Марья Карловна (успокоительно и немного удивившись словам Аидовны): Нет, отчислять мы, конечно же, не будем, просто у вас в конце года перед дипломом серьезные проблемы будут. Вы это понимаете, ребят? Никита и Кирилл обратили внимание на ее слова… и потряслись. Ахилесин (Кириллу): Ты слышал?.. Кирилл: … Но Кирилл промолчал. Промолчал, после чего с горем и состраданием взглянул на Ваню. Кирилл (с бурлящей печалью в голосе): Ваня… она, кажись… Но Кирилл не закончил – горе сжало горло. Ахилесин (прошептав с сердцем, уязвленным болью за друга): Кажись, обманула… Никого отчислять не собирались! Лицо Вани трагично помрачнело. Он уставился в ничто, не в силах себе поверить. Пока Ваня так ошеломленно сидел, Марья Карловна попросила Аидовну выйти, чтобы уладить что-то. Сразу, как они вышли, к Ване обратились. Бокс (видимо проснувшись): Ваня, дай номер у кого ты курсовой покупал. Мне Аидовна сказала, но номер забыла дать. Защемилов тоже попросил. Попросили и еще некоторые одногруппники. Никита и Кирилл с боязнью посмотрели на своего друга. Ванино сердце уже не могло такого вынести. Ваня плакал. Ваня плакал… Глава 4 Никита машинально шел домой – ноги несли его сами, в то время, как разум его ушел в раздумье. Мысли его хоть и шли в голове, но ртом он их озвучивал. Ахилесин: Итак, как быть? Между неприятным и бессмысленным действием и блаженным бездействием я выбрал первое. Но как действовать, не зная, что делать? Куда идти, если дороги нет?.. Эх, я молод, и жизнью не пропитан, спрошу совета у того, кто ей пресытился! Отец мой! Торжественно обратился он к своему отцу, уже оказавшись у себя дома. Отец Никиты сидел на диване и читал книжку, чьи-то пьесы. Никита был уверен, что это комедии. Выглядел отец Никиты как… очень красивая женщина, которой зачем-то на лицо приклеили накладную бороду(?). Красота его была, как у веселой задорной женщины, и голос под стать. Отец (ласково, но не с отеческой лаской, а другой, не менее святой): Да, сынуля, что такое? Увидев лицо своего сына, отец нахмурился. Он увидел на сыне довлеющую печать, печать в виде невидимой руки, схватившей сына за горло; он увидел неизбежность, со всех ног несущуюся на Ахилесина. Отец горестно прикусил губы, лицо его на долю секунды изобразило страдание и боль. Но отец вовремя взял себя в руки. Ахилесин: Мне нужен твой совет. Отец (голосом явно женским, пародирующим мужской (?)): Хорошо, буду рада, кхм, рад помочь. Ахилесин: Отец, у меня очень серьезные проблемы с курсовым. Он как глыба, которую обойти нельзя, можно лишь сдвинуть. Сделать сам я его не могу. Я тебе уже рассказывал о шизе и ненависти Эребины Аидовны. Поэтому я прошу у тебя совета. Что делать, куда идти? Отец Никиты грустно кивал головой. Он уже видел нечто большее в происходящем. Отец: Понимаю, сын… Вот мой совет тебе: сходи в церковь, обратись к Богу за советом, Он тебе обязательно поможет. Ахилесин: К Богу? Думаешь, сработает? Отец: А зайчики какают в лесу? Ахилесин: Думаю, да. Отец: Вот и я так думаю. Никита повеселел. Ахилесин: Хех, получается, я нашел тропинку, по которой можно идти. Спасибо, папа. Кстати, как там репетиции? Кого теперь играешь? Отец: Миррину в «Лисистрате». Ахилесин: О, рад за тебя. Комедия, как ты и любишь. Даст бог, скоро и саму Лисистрату сыграешь. И знай, что когда ты играл Кассандру в «Агамемноне», ты был очень хорош. Отец: Спасибо, но ты же знаешь, я не люблю играть в трагедиях, и вообще трагедии не люблю. Ахилесин: Знаю, знаю. А вот мне и то и другое одинаково нравится. Отец Никиты печально улыбнулся. Ахилесин: А вообще странно, что мужчина играет женщин. Так тебя еще так ловко гримируют. Бороду и усы каким-то образом замазывают, как у них это так ловко получает? Отец: Секреты производства. Ахилесин: Эх, не хочешь – не говори. Мне пора идти, пока, отец. Отец: Подожди, Никита, позволь я тебя поцелую на дорогу. Отец отложил книгу, поднялся с дивана и, обняв Никиту, поцеловал его. Ахилесин (шутливо): Что за телячьи нежности. Я так в конец разнежусь. Отец: Это необходимо сынок. Хотя бы для меня. Ступай… Никита ушел, оставив своего отца одного. Отец стоял с горестным видом. По лицу и накладной бороде стекла слеза. Отец (горестно): Будь ты проклята! После этих слов отец Никиты принял несчастный вид, словно он сожалел о сказанном и сожалел, что сожалеет об этом. Глава 5 Никита вошел в местный храм. Снаружи он выглядел типично для русского православного строения – белые стены, золотые купала с обязательным крестом. Храм был небольшим и по русскому обыкновению стоял в широком русском поле, где зеленое неизбыточное раздолье возбуждает в любом человеке, но особенно в русском, волю к воле,- особенное душевное состояние, но для русских не только душевное, также и духовное, когда хочется расставить руки шире, как только можно шире, бежать, куда глаза глядят, и кричать со всей силы: «ВОЛЯ!!!». Для русских это такая же традиция, как и хоровод, поэтому Никита, прежде чем войти в церквушку, пробежался, крича «воля, воля». И так хорошо было Никите. Он, бегая расставив руки шире и крича, стал свободным, полностью свободным на какое-то время. Свободным от всего, от всех проблем, дум, переживаний; от всех курсовых. Проснулся в нем в этот миг русский дух, русский инстинкт быть вольным, и, проснувшись, обуял и наполнил Никиту полностью и целиком. Казалось, всюду золотая рожь, блестящая на закатывающемся солнце: казалось, кругом святые стройные березки, возвышающиеся вверх, в небо, к Богу нашему русскому; казалось, вокруг скачут лошади, требующие горячей страстной езды по русскому раздолью… А внутри храма было темно. Где-то возле икон горели свечи, где-то тусклый свет проникал, но слабо освещал. Одиноко стояли скамеечки, иконы были развешены то тут, то там. Где-то Троица, где-то Богоматерь с Младенцем Христом… В воздухе витала непривередливая простота, могущая быть лишь в месте сем и ему подобным. Никита оглянулся вокруг, видит – батюшка в уголке на стульчике сидит… сидит и спит. Спит легким безмятежным сном, и слабо похрапывает. Никита подошел к нему. Ахилесин: Кхм (он звучно кашлянул в кулак), здравствуйте. Батюшка против своей воли проснулся, лениво потянулся, уселся в свою изначальную позу, и лишь тогда ответил. Батюшка (сонно): Да, что такое? Батюшка был стандартный – в черной рясе, с бородой и пузиком. Пузико, конечно, не является чертой всех батюшек, встречаются разные, но у этого пузико было. Ахилесин (говоря с толикой благоговения, так как, по его представлению, он находился в святом месте): Батюшка, проблема у меня. Божья помощь нужна. Батюшка: Ну, это не ко мне, а к Богу. Видишь, крест стоит. Батюшка указал на крест, стоящий возле стены. Ахилесин посмотрел на него, затем обернулся обратно к батюшке. Батюшка (поучительным тоном): Иди и молись. Никита так и сделал – подошел к кресту, преклонил колени, сложил руки и начал молиться. Ахилесин: Господи Иисусе… Я прошу Тебя, чтобы Ты помог… Да, я понимаю, что я грешник, люблю лиходействовать… Но Господи, ведь и святые грешат, но Ты им помогаешь. Смиренно прошу Тебя, Господи, помоги мне… Ахилесин замолчал. Ему показалось, словно что-то взорвалось в космосе. Он подождал некоторое время в молчании; слышалось лишь похрапывание батюшки. Вдруг до плеча Никиты коснулись. Ахилесин (оборачиваясь, удивленным тоном): Господи?.. Но обернувшись, он увидел не Господа, нет; коснувшимся был юноша, на вид Никитин ровесник; но не только возраст между ними было общим; лицо притронувшегося к Ахилесину было поразительно похоже на его самого; у них были общие черты, общие мазки, линии, форма, словом, если бы не другая одежда, то Никита подумал бы, что смотрится в зеркало. Но, не смотря на поразительные внешние сходства, Ахилесин не удивился юноше. Ахилесин (шутливым тоном): Вижу, что не Господи… Кто ты? Тот, который сейчас представится: Меня зовут Никита… Ахилесин: Однако… Тот, который еще не до конца представился: …Понтифин… Извини, брат, надеюсь, я тебя не сильно потревожил. Ахилесин: Нет… я тут всего лишь с Богом разговаривал. Понтифин выражался с ярко выраженным, но нарочито христианским акцентов. В манере речи его, в мягком тоне произносимых слов чувствовалось искреннее подражание церковным разговорам, прочитанным библейским книгам и посланиям. Но подражание это было потужным, заметно было, что говорил он пытаясь и стараясь, а не с естественной легкостью. Внешний вид Понтифина соответствовал виду молодого благочестивого христианина. Но и он был не натуральным, а скорее одеждой прикрывающей суть человека. За складками молодого христианина скрывалось в Понтифине нечто этакое, что Ахилесин заметил, уловил, но распознать толком не мог. Понтифин (продолжая разговор): Прости за вмешательство, так получилось, что я краем уха услышал, что ты просил у Господа Бога помощи. Ахилесин: Да, просил. Понтифин вроде бы радостно улыбнулся. Одновременно и искренность и усилие, незаметное и легкое до неуловимости усилие мелькнули в его глазах и его улыбке. Понтифин (говоря с улыбкой в голосе, да и на устах): Это очень хорошо, что ты просишь у Господа Иисуса Христа помощи, поскольку Он обязательно поможет тебе. Но нужно уметь правильно уметь просить у Него… Ахилесин (с укором почему-то для Понтифина заметил): То есть я не правильно просил? Понтифин (говоря мягко, даже тихо, хотя успокоить): Да. Но ты, пожалуйста, не переживай. Многие не знают, как правильно просить у Господа… Ахилесин (скептически относясь к тому, что говорит Понтифин): И как же правильно по твоему? Понтифин (засунув руку в карман): А вот так… И достал визитную карточку, которую после передал Ахилесину. Ахилесин (зачитывая, что было на ней написано): «Иисус Христос, Сын Божий, Господь. +79…» Понтифин (поспешил его остановить): Стой, не говори, а то начнут названивать… Ахилесин, молча, прочитал визитку, а затем показал ее лицевую сторону Понтифину. Ахилесин (указывая на имя и должность Иисуса): Шутка? Понтифин (улыбаясь наивно и невинно, и говоря так, будто оправдывается): Это вовсе не шутка, друг мой. Что бы Бог помог, нужно обратиться к Нему лично, а позвонив по этому номеру, ты дозвонишься до Него. Ахилесин: А с меня много денег спишут? Понтифин (усмехнулся): Это же Бог… ему не нужны деньги. Ахилесин (усмехнулся теперь и он): Но Иисус же еврей… Понтифин мрачно промолчал. Ахилесин увидел, как что-то православное вспыхнуло в глазах его, некий православный инстинкт, которому противно, когда Бога называют евреем. Но в краю глаза Понтифина вспыхнул некий огонек, огонь оценивший шутку Ахилесина, и даже посмеявшийся над ней. Но Никита был свидетелем, как пожарище, колыхавшееся в зрачках Понтифина стыдливо подавило этот смеющийся огонек. Понтифин (как казалось, без доли иронии): Шутка? Ахилесин (замялся): Эм, да шутка! Так, значит, дозвонюсь, говоришь? Понтифин не отвечал. Никита заметил, что дыхание его стало прерывистым, как пунктирная линия. Похоже было, что он сдерживает смешок. Ахилесин заглянул в глаза ему и заметил, что маленький огонечек в краю глаза не был потушен христианским пожарищем. Огонечек все еще горел и даже разжигался. И когда он, игривый и легкий, добрался до горящих христианством зрачков, Понтифин легкими веками закрыл глаза и, отвернув голову чуть в сторону, прыснул из уст своих неудержимый и вольный, как русский порыв, смешок. Он прыснул смешком живым, натуральным и искренним, более искренним, чем все слова сказанные им до этого. Прыснув, Понтифин и улыбнулся, и была в улыбке этой живая внутренняя природа человека, природа скрываемая, залитая внешним фундаментом, доселе сдерживаемая из принципа; но в этот раз нутро оказалось сильнее принципа. И в эти короткие мгновения Ахилесин увидел Понтифина; он показался человеком широкого взора, могучего увидеть шутку в серьезном; и было в нем нечто еще, что-то точно не христианское; нечто то ли принадлежащее другой религии, то ли должное быть отданным идеологии или учению, то ли нечто совершенно новое, зарождающееся и извивающееся внутри Понтифина. Точно то, что это глубинное понтифинское нечто противоречило образу молодого христианчика. Но прошли сладостные мгновения вспрыска смешка, и лицо Понтифина приобрело виноватый и самоукоряющий вид. В глазах его читались стыдливые извинительные слова. Он бросил пугливый и в то же время разозленный взгляд на Ахилесина, после чего повернулся к нему спиной и стал удаляться по направлению к выходу. Понтифину стыдно стало, что кто-то видел бунт его естества. Ахилесин (говорил озабоченно, боясь, что оскорбил собеседника): Подожди, постой… Он уже хотел начать извинятся, но, направляющий к выходу Понтифин поднял руку и сделал жест, словно он прощается. Понтифин (говоря на ходу, спиной к собеседнику): Надеюсь, Бог поможет тебе. А с вами еще увидимся… Последнее слова его были сказано с каким-то значением. Ахилесин: Так сказанул, будто бы и не ко мне обращался. Никита остался в храме один, не считая храпения батюшки. Со скептицизмом посмотрев на данную визитку, он подумал-подумал и решил все-таки попробовать, но в храме не отважился звонить, ему это показалось не правильным. Выйдя, Ахилесин набрал номер и поднес телефон к уху. Вместо примитивных скучных гудков играла композиция «Hey Joe» в исполнении The Jimi Hendrix Experience . Она успела проиграть полностью, пока трубку не взяли. Голос (приятный и добродушный, приветливо сказал): Здравствуйте! Ахилесин (замявшись): А-а-а… эм, здравствуйте… Голос (молчал с добрым радушием): … Ахилесин (молчал, размышляя, как бы приступить к разговору и думая о неловкости ситуации): … Голос (откашлялся): Кхм-кхм… Ахилесин: … Голос: … Ахилесин (тоже откашлялся): Кхе-кхе… Если коротко, то молчание длилось неопределенное время. Голос (в словах читалась утешительная улыбка): Так, вам что-то нужно?.. Ахилесин (обрадовавшись, что к разговору приступили за него): Да! Мне помощь нужна… Голос (с детской радостью): Помощь?! О, слава Богу!!! Молодцы христинята! Так, значит, помощь, говорите? Ахилесин: Да, помощь… Голос: А какого рода помощь вас интересует? Поднятие страны с колен? Уничтожение всех жидо-масонов и сионистов? Излечение родственника? Или воскрешение трехлетнего хомячка? Если последнее, то извините, я вам помочь не смогу, даже имея великое желание… Ахилесин: Нет, нет, нет… Мне нужно сделать… эх, как бы это сказать… Голос (с ребяческой гордостью): Курсовой вам нужно сделать, верно? Ахилесин (радостно): Верно, совершенно верно! Голос (намеренно растягивая слова): Что же… это будет стоить вам… Ахилесин (опечалено молчал): … Голос (говоря и смеясь одновременно): Да шучу я, шучу! Конечно же, бесплатно! Ахилесин (с несерьезным укором): Ну и шуточки! Шуточки у вас с бородой, господин… Голос (с довольством говоря): Ну, каким уж мать родила… Значит так (тон его стал повелительным, но не принудительным), чтобы вам помочь, я приду к вам сегодня вечером и буду делать ваш курсовой. Предполагается, что делать его буду всю ночь. Ахилесин (неудобно и виновато): Ох, а ко мне и нельзя, у меня отец дома… Голос: Отец, говорите? Тогда… Через телефон послышался звук щелчка пальцами. Голос: Все, ваш отец получил билет в Театр. Кстати, вы сказали «отец»… Неудобно говорить, но вы случаем не ошиблись? Ахилесин (недоумил): Ошибся в чем? Голос (протяжно, чувствуя неудобство вопроса): Ну-у-у-у… Ахилесин (все еще не понимая): … Голос (зашипел от неудобства): Тс-с-с-с-с… Ахилесин: ? Голос: Ладно, забудьте. Значит, договорились, сегодня вечером, я буду у вас дома. Ахилесин: Да, да, договорились. Я проживаю на улице… Голос (с понимающей улыбкой остановил его): Помилуйте! Я и так знаю, где вы живете. Ахилесин: А? А! А можно вопрос? Голос: Конечно. Ахилесин: А вы… ну как бы это выразиться… Вы Иисус Христос? Голос (смачно усмехнулся и ответил с добрым юмором): Ха! А кто же еще, черт побери? И сбросил трубку. Ахилесин удивительно посмотрел на телефон, как на символ своего прошедшего разговора. Ахилесин (задорно): Ишь какой! И пошел домой. Глава 6 Придя домой, Никита вместо отца своего застал записку, оставленную им, в которой гласилось, что ему, отцу Никиты, дали один билет в Театр на «Лягушек» Аристофана, и что он, скорее всего, поздно вернется. Мистическое умонастроение созрело в Ахилесине после прочтения, и он уже ожидал встретить в своем доме так называемого «Иисуса Христа» (Он ли, не Он ли – Никита не был уверен). Послышался звук на кухне. Никита зашел в нее и встретил гостя. А точнее гость встречит Никиту. Стоя у плиты, гость готовил ужин, какую-то вкусную еду, Никита не рассмотрел какую. Ахилесин (кашлянул в кулачек, чтобы привлечь внимание): Кхм… Гость плавно обернулся, увидел Ахилесина, широко улыбнулся, как радушный гостеприимный хозяин, всегда готовый принять гостя, расправил свои широкие объятия, после чего подошел к Никите и обнял его крепко и нежно, как старший брат, давно не видевший своего младшего братика. Гость (своим улыбающимся голосом): Как же я рад, что ты пришел! Я тут для тебя ужин готовлю, скоро уже накрою на стол. Ахилесин (немножко сбитый с толку гостеприимством гостя в его собственном доме): Очень мило… Он запнулся, поскольку хотел сказать далее: «с твоей стороны», но он ведь не был знаком с гостем, поэтому не знал, что мило, а что гадко должно быть с его стороны. Гость (мило улыбнувшись): Я еще чай принес, зеленый, листовой; попьем чуть позже, хорошо? Ахилесин (все еще растерянный): Э-э-э, да, хорошо… Гость продолжил готовить. В кухне пахло будь здоров, удержи слюнки. Но слюнки Ахилесина сдерживало любопытство. Он осмотрел гостя с ног до головы. Тот выглядел следующим образом: лицо, прическа, борода – все, как у канонического Иисуса. Скажи имя «Иисус» и представится человек именно с таким же лицом, как у гостя. И Ахилесин готов был признать, что перед ним Сын Божий на его кухне готовит ужин, но одно мешало ему это сделать. Одежда гостя. Не считая розового кухонного фартука, одолженного у отца Никиты, на госте были джинсы, типичные джинсы, но приличные, не рванные,- впрочем, джинсы были самым непримечательным фрагментом в образе гостя. Самым интересным были его черная водолазка, как у битников шестидесятых годов, а поверх нее легкая джинсовая куртка, у которой правый рукав был длинный, а левый обрезан до локтя. На куртке были различного рода нашивки, среди оных следующие: черная нашивка, на груди, с белой буквой «А» на черном фоне,- символ анархии; нашивка, где большими буквами было написано «ГО», а под ними маленькими буквами «держу оборону»; нашивка, изображающая губы с выпущенным из них языком; нашивка с фразой «Are you Experienced&». А так же на всю спину были пришита эмблема, изображающая падающего Икара на фоне темно-желтого неба, моря, несущем на себе отпечаток заходящего солнца. На лице гостя красовались круглые черные очки. Внешний вид гостя заставили усомниться Никиту. Ахилесин: Слушай, а можно личный вопрос? Гость (оторвался от готовки, повернулся и улыбнулся): Конечно. Ахилесин: Ты… ты действительно Иисус? Гость (спокойно, как само собой разумеющее): Да. Ахилесин: Христос? Гость: Ну, типа. Ахилесин: Распятый и на третий день воскресший? Гость: Да, именно такой. Уши Никиты слышали, но ум его никак не мог поверить. Ахилесин: Мне, если честно, не верится. Гость: Да, оно и естественно. Эх-х-х… Он обнажил руки, где едва виднелись следы давно затянувшихся шрамов. Гость (вопрошая, убедительно ли это): А? Ахилесин (отрицательно покачал головой): Не-а. Гость (грустно): М-да… с Фомой это сработало… хотя, впрочем, я тогда еще свеженьким был, хех… Ахилесин (легонько вспыхнув интересом): А покажи-ка чудо! Гость сделался еще печальнее. Гость: У меня как бы есть принцип – не показывать чудеса. Я этот принцип блюду уже… уже долго. Ахилесин (грустно): М-м-м, жаль… Как-то грустно стало на кухне. Появилось присутствие некой стены между гостем и Никитой; недоговоренность и недоверчивость летали в воздухе. Обоим стало неудобно. Но вдруг гость взглянул на Ахилесина и увидел в нем некое нечто, заставившее смотреть на себя. Для обычного человека было бы непонятно, что же это такое: то ли тень так пугающе упала на лицо Никиты, то ли мышца лица его так дернулось, образовав чудовищную черту. Но гость это самое нечто на лицо Ахилесина разглядел и понял. То был Дланью Господней пригвожденный к лицу незаметный знак; знак неминуемого рока, отображающий неизбежное и страшное. В глазах гостя появилось сострадание; сострадание человека испытавшего такое же горе, как и сам страждущий. Роковой знак породнил гостя с Ахилесиным, он испытал к нему родственное, братское чувство. Гость (с печальной торжественностью в голосе): Покажу я тебе чудо! Никита удивленно посмотрел на него. Гость выглядел в этот миг величественно. Гость: Дай мне нож. Ахилесин: Любой? Гость: Желательно поострее. Никита достал очень острый отцовский нож, которым тот резал мясо, и отдал его гостью. Тот проверил пальцем лезвие – острое. Занеся нож одной рукой, другой гость резко и крепко схватился за ухо Никиты и рубанул по нему, отрезав его и бросив на пол. Реакцией Никиты была типичная реакция человека, у которого отрезали ухо – он закричал и сильно прижался руками к тому месту, где раньше был член тела. Никита зажмурил глаза от боли и пал на колени. У него был болевой шок. Тем временем гость быстренько вымыл нож, положил его на место, где тот лежал, а после подошел к Ахилесину и, наклонившись, с большим усилием отнял его руки от места, где было ухо. Гость приложил руки к кровавой плоти и через несколько секунд Никита замолк. Он спокойно открыл глаза. Пощупал – ухо на месте! Огляделся – крови нет, хотя должна быть, ухо рубанули как-никак! Но вдруг глаза зацепились на предмет на полу. Это было его ухо! Ухо тут, и ухо там. Гость (утешительно, указывая на ухо на полу): Это твое старое ухо. А это ухо (он указал на то, за которое Ахилесин все еще держался), которое тебе дал я. Ахилесин (потрясенный до глубин): Божечки мои, боже!!! Так Ты точно Иисус! Такую небываль вытворил! Боже (Ахилесин бросился Иисусу в ноги)!!! Прости, что не верил, что не доверял!!! Иисус (чувствуя неловкость): Да брось, брось… Ахилесин (уходя в слезы, кающиеся слезы): Боже, Боже! Прости, что я… Никита начал перечислять всякое. Всякое такое, чего лучше не слышать никому, кроме, может быть, Бога. Иисус (насилу поднимая Никиту с колен): Не, ну правда, Никита, хватит! И слезы долой, чего ревешь? Ну, ладно, хочешь, прощу тебя… Ахилесин (все еще плача, но стараясь этого не делать): Да, хочу; ей-ей хочу! Иисус (чуть рассерженно, но с сердитостью милою, как у матери, которая переживает за своего ребеночка, который какую-то нелепость вытворил): Ну, все! Вот, простил! Доволен? Ахилесин вытер слезы, сопли, пошлепал себя по красному лицу, чтобы рассудок на месте ровно встал. Ахилесин (голосом чуть дрожащим, как бы после потрясения): Иисус, Вы… Иисус (говоря по-братски и по-русски, и так близко, по-родственному): Не, ну куда ты, а? Хватанул! Никита, ко мне на «ты», хорошо? Ахилесин (говорил, как маленький ребеночек перед взрослым): Хорошо. Иисус, Ты… Иисус (по-дружески улыбнувшись): Я же сказал… на «ты». Ахилесин изумленно посмотрел в глаза Иисуса. Такая беспринципная близость Иисуса не могла не коснуться Никитиного сердца, отчего он чуть ли опять в слезы не бросился… Но волею сдержал их. Ахилесин откашлялся, протер глаза. Его образ стал вновь прежним, без доли коленопреклонства или печального раскаяния, но с глубоким прикрытым чувством уважения. Ахилесин (голосом таким, как будто бы и не бывало ничего, но все еще дрожащим): Иисус… ты меня прости, ладно… Я тут в слезы, в сопли… На колени падаю… У меня тут гость, а я себя так веду! Иисус (мило улыбнулся): Вот, это другое дело. Ахилесин (задорно, создавая идентичную легкую атмосферу лихой непринужденности): Да, другое! Садись, усаживайся за стол (услужливо усаживает Иисуса за стол)… Та-а-ак, что ты тут у нас приготовил (открывает кастрюлю)?.. Ух ты (втягивает блаженный аромат в ноздри)!!! Ну и ну, ну и рукодельник! Какой вид, какой запах! Блаженны ноздри мои… Иисус расхихикался, а Никита в этот момент чуть не захлебнулся слюной. Иисус (польщенный, с румянцем на щеках): Да брось ты… Ахилесин (задорно, доставая две тарелки, ножи, вилки, ложки): Щас как брошу! Ахилесин наложил в тарелки такое блюда, какое каждый бы хотел увидеть перед собой и отведывать, и съесть его без остатка. Ахилесин накрыл стол. Ахилесин (накрыв на стол): Кушать подано, честь по чести. И ужин начался. Глава 7 С едой разделались жадно и остервенело, захлебываясь от вкуса и причмокивая блестящими губешками. Жир тек с усов, по бородам, по пальчикам вниз по рукавам. «Божественно»,- то и дело проговаривал с забитым ртом Никита. Оставив тарелки пустыми, оба уселись, схватившись за набитые пуза. Иисус элегантно облизывал пальчики, а Никита довольно шлепал по животику, как по барабану. Ахилесин (проговорил устало, после застольного ратоборства): Мне бы жену такую… такую, как ты Иисус… Иисус усмехнулся. Ахилесин: Не, я серьезно! И хороша была бы, и готовила, и характер что надо! Идеальная женщина, одним словом… или двумя, не знаю… Слушай, Иисус, может мне на еврейке женится? Как думаешь? Лицо Иисуса приняло черты русской шутливости. Иисус (обратив указательный палец на Никиту): После того, как меня жиды распяли, я предпочитаю не иметь с ними дел. Оба рассмеялись. Иисус хохотал легонько прикусив мизинчик, который как раз облизывал, а Ахилесин смеялся и ритмично был себя по животу. Ахилесин (устало и весело): Ох уж, ей-богу, эти жиды, да? Иисус (тоже устало и весело): Да-а-а… Ахилесин (подловив): Что «да»? Ты же сам жид! Иисус (невозмутимо улыбаясь): Нет, не жид… Ахилесин: Да как же не жид, когда от Жидовки родился! Иисус: Так по батюшке я не жид… Ну, я, может, полужид, но не полностью… Ахилесин: Так у вас, евреев, по матушке национальность передаётся… Иисус секунд пять невозмутимо смотрел на Никиту, и, кажись, думал. Иисус: Да не, это миф… Ахилесин: Прям-таки миф?! Иисус: Таки миф, да! Ахилесин: А, по-моему, жид, как обычно, русского надуть решил! Иисус: Не-не, не правда. Ахилесин (вальяжно хватанув рукой воздух): А, по-моему, правда! Да ну и к тому же!.. Ты же жид! Иисус (спокойно): «Жид-жид»… ну и что, что жид? Ахилесин: Да как «что»?! Ты же жид! Ты Христа предал и распял! Да тебя убить надо! После этих слов Ахилесин замолчал и начал смотреть Иисусу в глаза. Иисус поначалу смотрел в сторону, затем взглянул на Ахилесина. Ахилесин смотрел-смотрел, потом перевел взгляд на тарелку Иисуса. Иисус некоторое время продолжал смотреть в глаза Ахилесина, а после перевел взгляд на его тарелку. Ахилесин же наоборот, вдоволь насмотревшись на пустую тарелку Иисуса, начал смотреть ему в глаза. Иисус перевел взгляд с тарелки на глаза Ахилесина, и взгляды их вновь встретились. А после разошлись, когда Ахилесин перевел взгляд на свою тарелку. Иисус, еще немного задержав взгляд на глазах Ахилесина, перевел его на свою тарелку, а после на пол, где лежало старое ухо Ахилесина. И Ахилесин перевел свой взгляд сначала на тарелку Иисуса, затем на его глаза, а после на свое бывшее ухо. Затем оба перевели свои взгляды друг другу в глаза… и расхохотались. И были в каждом жесте их, в каждом движении и полу-движении, в каждом полете взгляда вальяжность, пьяная легкость, не стесненность. А солнце к тому времени уже давно зашло, и темно было на улице, и ворчливая Нюкта неминуемо и с довольством прогнала горделивого Гелиоса и гордой радостью приветствовала серебристую и скромную Селену. Иисус (с праздным сожалением): Поздненько уже… Пора мне приступать к твоему курсовому… Ахилесин: Эх, да… Пошли! И оба поднялись и ушли в комнату Никиты. Но Иисус через пару секунд вернулся, подобрал бывшее ухо Никиты и выбросил его в мусорку. Глава 8 Никита и Иисус вошли в комнату, правда, не без происшествий. Иисус чуть было не споткнулся об молоденькую черно-белую кошечку. Ахилесин (с наигранной разозленностью, кошке): Утя! Не мешайся под ногами, сколько раз говорили! Иисус (утешительно): Да я и не споткнулся толком. Так лишь – зацепился. Утя прыгнула на постель Ахилесина и легла прямо на подушку, прикрыв свою мордочку хвостиком с белым пушистым кончиком. Никита, вслед за Утей, сел на свою постель. А Иисус с любопытством оглядел комнату. В комнате был шкаф с одеждой, кровать, и рабочий стол с компьютером,- но это не примечательно. Более примечательным является то, что тут были несколько шкафов набитые книгами, дисками, виниловыми пластинами. Но книги были не только в шкафах. Они заполняли собой все свободное пространство. То ту, то там лежали стопы, колоны книг. Где-то древняя литература, где-то античная. В одном месте Возрождение, в другом Классическая Русская Литература. Рядом с XX веком соседствовали книги по философии, а рядом с ней Священные Писания. Иисус был впечатлен. Иисус: Жилище у тебя знатное. Ахилесин (с достоинством): Я бы назвал его яблоком книжного червя. Иисус с интересом осматривал книги, но затем внимание его перешло на полки, полные виниловыми пластинами. Христос заметил пластинки, которые его возбудили, и одну из таких он взял и показал Ахилесину. Иисус (похвально): Я смотрю, ты ценитель великого и прекрасного. А в руках его был шестой студийный альбом Led Zeppelin – «Physical Graffiti». Ахилесин (отвечал сдержанно): Ах, да. Led Zeppelin это моя любимая группа, а этот альбом мой любимый у них. Иисус (счастливо улыбнулся): Хех, знаешь, а ведь Led Zeppelin и моя любимая группа тоже. Ахилесин не мог поверить своим ушам. Ахилесин (воскликнул): Брешешь! Иисус (приложил руку к сердцу): Говорю чистую правду! Ну и тем более, Никита… Я же Бог; какой к черту «брешешь»? Ахилесин (немножко виновато, хотя понимал, что Иисус ни капельки не задет): Ах, да прости… просто… Внимание!!! Последующий разговор будет насыщен искренним и возвышенным фанбойством, поэтому прочтения последующего фрагмента может показаться неудобным. Но прочитавший окажется свидетелем удивительной сцены, в которой человек и Бог окажутся единомышленниками, и вместе будут прославлять одно единое. А то, в чем Бог и человек сошлись во мнениях, возможно, является истиной. Ахилесин (продолжал, голосом волнующимся, чуть дрожащим): … Просто… Понимаешь, Иисус, из всех моих друзей по достоинству Led Zeppelin никто не оценил. Кому-то они не нравятся (но у этих людей вкусы отвратительные и гнилые), кто-то к ним хладнокровен, а кто-то говорит, что они хороши, конечно, но не такие как… и называют группу, которая либо посредственная, либо неплохая, но которая явно вдохновлялась цеппелинами, либо просто другую группу с другим стилем музыки… Мне часто кажется, что я одинок в своих вкусах и в своем понимании величия этой группы… Иисус (утешительно положил руку на плечо Никиты): Никита, не переживай. Я считаю, что Led Zeppelin это лучшая рок-группа всех времен и народов, и что они это боги рока. Ахилесин (обрадованный, взял Иисуса за плечи и радостно потряс): Да-да, ты чертовски прав, Иисус, как же ты прав! Я так же считаю, что они это боги рока, по крайней мере хард-рока! А все остальные это максимум цари, императоры, адепты! Правда, я, когда слушаю Led Zeppelin, и слушаю кого-либо другого, я вижу огромную разницу, пропасть даже. Led Zeppelin удивительным образом достигали бесподобной гармонии в своих композициях, и это при том, что каждая сторона их произведений идеальна. Идеально все: музыка, вокал, исполнение, а иногда и текст, впрочем, текст – не самое важное в музыке. Как же искусна и виртуозна их музыка! Какие же трогательные и возвышенные тексты одних их песен, и страстны и пылки тексты других! Какое же удивительное музыкальное пространство создано в их композициях! Иисус (подхватив): Да! А какие виртуозные, неочевидные, но закономерные музыкальные пути их композиций! То, как развиваются их композиции это же просто удивительно! Песня не стоит на месте, каждую секунду можно уловить что-то этакое! А исполнение? Оно же просто божественное, не постесняюсь этого слова! Громоподобные удары Бонэма1, который сидя за ударной установкой такие вещи вытворяет, сожмешься весь, сморщишься, весь согнешься под этими ударами! Ахилесин: Да-да, и риффы Пейджа2? А исполнение Планта3? О, какую драму мог он создать одним лишь своим исполнением. Иисус: И, конечно же, не забывай о Поле Джонсе4! Ахилесин: Конечно же, не забудем! Да если бы не он, то цеппелинам бы пришлось держать при себе целый оркестр, а этот же на все руки мастер. О, Иисус, знаешь, я когда слушаю «Stairway to heaven» всегда становлюсь лучше. Она делает меня добрее и нежнее всегда, даже если начинаю слушать эту песню злым и грубым. А это гитарное соло в самом начале… оно меня до слез доводит очень часто… я вспоминаю о своем детстве, о том, что я когда-то был маленьким. И я чувствую некую связь между собой нынешним и собой прошлым. А также я чувствую некий подъем духа, духовности, если быть точнее. Всегда слушая это гитарное соло хочется стать лучше. Иисус: Да, Никита, точно! А музыкальный дуэт в этой же композиции – гитара и флейта. Ахилесин: Иисус, как же ты прав. Этот дуэт, дуэт гитары и флейты, лучший музыкальный дуэт, что я слышал… Настолько он прекрасен… Дух словно бы рождается в тебе, когда слышишь его. И как же прекрасно, что сам Пейдж понимал ценность этого дуэта. Ведь если бы не понимал, то сделал бы его более коротким, как, например… Впрочем не будем о других… Иисус: И какие же величественные и прекрасные художественные образы создал Плант в «Stairway to heaven»! Леди, что твердит… Трубач выводящий к причине… Знак на стене… И Иисус, не выдержав, запел текст «Stairway to heaven»; к нему же присоединился и Никита: «Вот Леди, которая твердит: золото всё то, что блестит И она покупает Лестницу в небо. Когда она получает, то она знает, что если все магазины закрыты, То лишь слова хватает, чтобы получить, зачем пришла. И она покупает Лестницу в небо. Вот знак на стене, но она хочет быть уверена, Ведь, ты знаешь, иногда слова имеют два смысла. В дереве у ручья, вот певчая птица, которая поет: Иногда все наши мысли ошибочны. Меня это удивляет. Вот, чувства охватывают меня, когда я смотрю на Запад И дух мой плачет, чтобы скрыться. В моих мыслях я увидел: кольца дыма сквозь деревья, И голоса тех, кто стоит и взирает. Меня это удивляет. И эти шепоты, что скоро, если все позовут мелодию, Трубач приведет нас к причине. И новый день взойдет для тех, кто выстоял, И лес откликнется смехом. Если суета в твоем жилище, не тревожься сейчас, Это всего лишь осенняя уборка для Майской королевы. Да, вот даны два пути, но при долгом забеге Останется время, чтобы изменить путь. Меня это удивляет. В твоей голове стук и тебе хочется уйти, ты ничего не понимаешь. Трубач зовет тебя присоединиться к нему. Дорогая Леди, услышь веяние ветра, и ты знаешь: Твоя лестница дрожит на шепчущем ветру. И кода нас сдует ко дну пути, Наши тени будут длиннее наших душ. Вот, идет Леди, которую мы все знаем, Которая сияет белым светом и хочет показать, Как все покрывается золотом. И если ты слушал усердно, То мелодия обязательно к тебе придет. Где все – одно, и одно это все. Чтобы быть скалой и не скатываться. И она покупает Лестницу в небо». И Иисус, И Никита еще замолчали и молчали так некоторое время: они хотели насладиться молчанием после слов этой песни. Ахилесин (тихо, нарушая молчание): Какие же чудесные стихи и образы… «if we all call the tune»,- как же созвучно звучит каждое слово… Иисус (тоже шепотом): Да, и ударники не звучат половину композиции, давая насладиться гармонией звучания между двумя гитарами. Ахилесин: А когда удары Бонэма все же вступают в композицию, они, конечно же, мастерские, Бонэм же гений, но есть в них нечто… Иисус (подхватил): Я понимаю, понимаю! В инструментальной части его исполнение такое, будто бы он спотыкается на бегу. Ахилесин: И это настолько правильно звучит! А текст последней части песни! Он явно не от мира сего, есть в нем нечто эсхатологическое. А когда Плант в последнем слове предпоследней строчке тянет ноту в слове «roll», меня это удивляет! Так долго, с таким усилием он ее тянет! Этот фрагмент заставляет и меня превозмогать себя. Иисус: А меня этот момент пристыжает, в святом смысле этого слова. Я слышу, как Плант тянет ноту, и я думаю о человеке искусства, который несмотря ни на что продолжает творить. И поэтому, когда я занят каким-либо творением и оно у меня не получается, или работа идет со скрипом и скрежетом, я вспоминаю этот момент и продолжаю творить! Ахилесин (у него показались робкие слезы на глазах): Прекрасно! Как же это прекрасно! А смысл-то какой, а! Ведь эти стихи, их значение, это же апология духовности, защита нравов и духа против тлеющей материи! Прежде дух, после плоть и кров! Иисус вытер пробегающую слезу. Иисус: А «Kashmir»! Это уже удивительно! Ахилесин: Более того! Что Лестница в небо, что Кашмир, обе песни божественные, хотя и совсем разные по своей конструкции! Это две мои любимые песни у цеппелинов… Иисус: И у меня тоже. Ахилесин: «Kashmir» полон удивительных музыкальных путей! Иисус: А стихи! Какие же изящные стихи! Какие искусные, трансцендентальные образы! И Иисус опять начал напевать, а Никита подхватил: «О, пусть солнце бьет мне по лицу, звезды ощущаются в моих снах. Я путешествую одновременно во времени и пространстве, чтобы быть там, где я был. Чтобы сидеть среди древних благородной расы, которых мир редко лицезрел. Они говорят о днях, ради которых они сидят и ждут, и когда все станет раскрытым. Разговор и песня на языке ритмичной грации, звук, ласкающий мой слух. Хоть ни слова мной услышанного я не распознал, история была предельно ясна. Все, что я вижу - чернеет, когда солнце сжигает землю. И в моих глазах ощущается песок, пока я исследую эту потерянную страну, Пытаясь найти, пытаясь найти, где я был. О, Полет бури, не оставляющий следов, подобно мысли внутри сна, Внемли пути, приведшего меня к этому месту, желтому потоку пустыни. Моя Шангри-Ла под летней луной, я обязательно вернусь вновь. Непременно, как пыль, парящая высоко и верно, когда движется сквозь Кашмир. О, Отец четырех ветров, наполни мои паруса, через море лет Без снабжения, зато с открытым лицом, вдоль пролива страха». Замолчали. Оба, и Иисус, и Никита словно испытали перерождение. Иисус: Вот сравни, да, «Лестницу в небо» и «Кашмир». В «Лестнице» музыка постепенно развивается. Сначала только гитара, затем гитара и бас-гитара, и только после гитара, бас-гитара и ударники. А тут они разом, тяжело свалились в начале композиции, будто бы свалив на душу, доселе нарожденную, тяжесть бытия. Ахилесин: Иисус! Как же ты точно выразил мои мысли! Мне хочется сказать про музыку, а так же про исполнение Планта, ведь в них весь трансцендентальный смысл, который я вижу. Рифф Пейджа, примитивный в хорошем смысле этого слова, никак не развивающийся, и не отчетливо слышимый – я слышу в нем звук постоянности человеческого бытия, которое неизменчиво в своей сути, неизменно. Но рифф меняется, когда Пол Джонс на синтезаторе начинает исполнять индийские и арабские мотивы; это влияет на гитарный рифф, и это влияет на бытие, оно начинает меняться, старается соответствовать этим арабо-индусским мотивам. И в том фрагменте, начинающемуся с «все, что я вижу…» и заканчивающемуся «пытаясь найти, где я был» и происходит эта самая трансформация. В этом же моменте я вижу удивительное событие. Гитарный рифф меняется, звучат арабо-индусские мотивы, Бонэм… впрочем, о Бонэме отдельно поговорим… Наибольшее внимание здесь привлекает Плант, его исполнение. На протяжении всего фрагмента музыка нарастает и нарастает. И она приближается к вершине, к своему апофеозу, когда Плант поет «пытаясь найти…», и уже приблизившись к нему, Плант тянет ноту в слове «был», и пока он тянет музыка, встав перед своим апофеозом, несколько секунд еще не вступает в свое величие, а после… а после спокойно достигает своего абсолютного звучания, чтобы затем на секунду смолкнуть, и начать с начала. Тяжесть бытия после секунды абсолютного звучания, после этой самой тишины вновь обрушивается. Тот же примитивный рифф, тот же ритм Бонэма, то же резковатое звучание Пола Джонса на синтезаторе. А вокал Планта, словно пережив апофеоз музыки, еще несколько секунд продолжает звучать, протягивая ноту, подобно отголоску чего-то древнего в чем-то новом. Никита захлебнулся восторгом. Ахилесин: В своих мыслях я вижу следующее. Когда музыка достигает своего абсолютного звучания, своего апофеоза – это наше бытие, которое достигает своего абсолюта, а после замолкает, исчезает; это точка сингулярности, в которой теряется «я», человек, весь мир, все исчезает… чтобы потом вновь появиться! Здесь и нирвана, и смерть, и реинкарнация, здесь все! И вокал Планта, нота, которую он тянет, это нечто могущее звучать при отсутствии всего. Отголосок нашего прежнего «я» звучащий в нас нынешних! Великие вещи показаны в этой композиции… Иисус (перебивая, с выпирающим восторгом в голосе): Согласен-согласен. А момент, когда Плант тянет ноту, музыка звучит, затем замолкает, Плант все еще тянет ее, а музыка начинает сначала, а Плант еще несколько секунд продолжает тянуть, чтобы после эхом исчезнуть, раствориться в музыке… Это мой любимый момент в музыке, лучшего я не слышал до сих пор! Ей-богу, у меня каждый раз, клянусь, каждый раз мурашки по коже, дыхание и дух мои застывают при нем, все во мне становится одним единым твердым целым… А насчет игры Бонэма… Это же лучшее его исполнение! Ахилесин: Согласен, согласен… Иисус: Этот ритм, постоянный, хладнокровный, и время от времени неистово взрывающийся… Бонэм, конечно, создал нечто удивительное. Ритм, отбиваемый Бонэмом, это ритм самого бытия. Ахилесин (устало, наговорившись): Да… Оба замолчали. Они хотели сказать друг другу еще много всего, обо всем поведать, все обсудить, но сил уже едва хватало. Глава 9 Ахилесин (охриплым, уставшим голосом): Так долго говорили, а ведь обсудили всего две песни! А так долго, и даже больше можно говорить о всех цеппелиновских песнях… Иисус (говоря так же, как и Никита): Да… но тебе уже спать пора: слышу ворчливая Нюкта уже сетует на Эос, что та готова взойти на небесное поле. Ахилесин (зевая): Да пора… Ахилесин разделся и улегся на постель. А Иисус тем временем включил компьютер и обнаружил на нем текстовый документ, названый «Роковое ратоборство». Иисус (с интересом): О, Никита, а что это? Ахилесин: Будто бы для Бога у людей есть секреты. Иисус: Нет, но ты скажи. Ахилесин: Это моя пьеса. Она про Ахилла, про его сражение под Троей. Иисус: Окончена? Ахилесин: Куда там! Учеба все силы и время отнимает. Иисус с легкой быстротой прочитал пьесу Ахилесина. Иисус: Надо же! Никита, это очень интересно, хотя еще и не окончена. Впрочем, я знаю, как ты ее закончишь. Ахилесин: Спасибо. Но я не знаю, когда я ее допишу. Иисус: Допишешь, не переживай. Но не понимаю, если у тебя получается писать такие прекрасные пьесы, то зачем ты учишься в своем колледже? Лицо Ахилесина стало серьезным и грустным. Ахилесин (сдержанно): Сложно это все. Не хочу объяснять… Помолчали. Иисус: Никита, а кем бы ты хочешь стать. Ахилесин: Хочу? Ну, драматургом, собственно. Но я это не сразу понял, лишь относительно недавно, полтора года назад, или два. После поступления в колледж я в полной мере раскрыл свой талант, свою склонность… Иисус: Но это же еще не всё. Ты не договариваешь. Ахилесин покивал головой. Ахилесин: Хорошо, тебе расскажу; Богу можно рассказать. Часто, наяву и во сне, я вижу, что являюсь участником приключений. Иисус: Приключений? Ахилесин: Да. Странно звучит, согласен. Но я вижу, как отрываюсь от своей никчемной студенческой жизни и начинаю свершать подвиги, сражаться под Троей, путешествовать и так далее. Звучит смешно. Иисус: Вовсе нет, Никита! Скорее интересно. Так, ты хочешь стать героем. Героем и драматургом. Ахилесин (ему было слегка неловко): Ну… да. Иисус: Ясно. Не переживай, Никита, все будет хорошо. А теперь спи, тебе рано ставать. Никита лег на постель, взял подушку, на которой покоилась Утя и прижал ее к груди, так что Утя, кротко мяукнув, оказалась между грудью Никиты и его подушкой. Ахилесин: Спокойной ночи, Иисус. Иисус (мило улыбнувшись): Спокойной, Никита. И Никита мирно уснул, под клацанье пальцев Иисуса по клавиатуре. Глава 10 Сон Ахилесина Никита открыл глаза и увидел перед собой чистое голубое небо; облачка, послушные ветру, медленно плыли по небесной тверди; день бодрствовал, золотой диск освещал все вокруг; а вокруг – зеленым-зелено; аккуратная мягкая травушка ковром по полю растелилась; могучие высокие деревья, обросшие пышной листвой, бросали на землю прохладную сень; то тут, то там то ли певчие пташки пели свою гармонию, то ли на флейте грациозно играли ангелы; ветер ласкал все сущее в прекрасном зеленом царстве. В том числе и Никиту, уснувшего на траве. Подобно цветку были покрыты росой его нежная кожа, волосы, ресницы. Он распростерся на нежной постели пышной травянистой почвы. Он лежал, он жил, он ощущал, как блаженный миг не кончается, как вечно продлевается благостное мгновение. Но вдруг он поднялся и пошел. Хотел ли он этого, или нет, непонятно. Казалось, мысль приходит и уходит, воздействуя на него должным образом, но будто бы не касаясь. Он шел по лесу. Видит – белочка вышла из конуры, грызет орешки. Идет далее, заметил, как зайчик быстро пробежал и нырнул в зеленый пруд из кустов. Прошел дальше, услышал: стучащий дятел лечит дерево. И шел, и шел, и жизнь кипела вокруг него, природа дышала своим могучим духом жизни. Вдруг лес закончился. Никита вышел на широкое поле, где росли одуванчики. Он побежал по нему, и ветер за Никитой поднимал пушинки-пушочки в воздух и они кружили-кружили, танцуя в небе, уносясь вверх и далеко. Никита добежал, как казалось ему, до середины поля, оглянулся и увидел сонмище танцующих пушочков. Как прекрасно было вокруг! Никита, без опаски, пал спиной на мягкие одуванчики, чем разогнал еще больше пушинок. И начал Никита смотреть на небо, на бездонное голубое поле-раздолье, где кротко паслись пушистые облачка. И казалось вечность длиться блажь, и вечностью казался миг. Но вдруг произошло «но вдруг»! В широком светлом поле неба Никита увидел маленькую черную точечку. Оно приковало к себе и внимание, и сущность Никиты. Он смотрел на нее вечными мгновениями, и с каждым мигом точечка становилась больше и больше. Она росла, росла, росла, пока собой не закрыла все небо, солнце. Точечка превратилась в бурлящий черный океан. Он не только бурлил, но и извивался, подобно клубу тысячи змей. Черный океан разрастался, уплотнялся, и сам себя поедал, становясь бесконечно больше, и бесконечно самого же себя поедая. Но вдруг еще одно «но вдруг»! В беспорядочно черном хаосе океана Никита увидел еще одну черную точку, но это была не просто точка, это была маленькая дыра. И в ней нечто зарождалось. Что-то злое, что-то страшное и пугающее начинало свое бытие в этой дыре. И дыра приняла облик. Облик, поглотивший и дыру, и бурлящую тьму океана. Этим обликом была Аидовна! Она затмила собой всю высь и начала втягивать в себя все сущее. Никита оторвался от земли, его затягивало вверх, а вместе с ним затягивало и саму землю, и мириады пушинок, и зеленую травушку, и могучие деревья. Все летело к Аидовне, все хотела она, ненасытная, поглотить! Никита ужасом объятый пытался хвататься за что угодно, но четно, все четно, он неминуемо приближался к Аидовне. Рядом с собой он видел все живое, что его доселе окружало. Рядом были и белочка, и зайчик, и дятел. И все они боялись, и все они пытались спастись. Но как ничтожны были их попытка! Никита приближался и приближался, он уже отчетливо видел две бездны глаз Аидовны, их холодность, их хаотичность, их дикую жизнь и их безумную смерть. Никита был уже совсем близко к ней, совсем рядом к пропасти, к бездне, к исчезновению. И из груди его, изо рта его, из всей сущности его вырвался крик безумного ужаса, хтонического страха, умирающий крик отчаяния. Ахилесин: А-а-а-а-а-а-а-а, а-а-а-а-а-а! А-а-а-а-! А-а-а-а-а-а-а-а.!!! Но не было слышна звука, не было слышно крика, не было слышно ничего рядом с бездной, не было слышно ничего, ничего, ничего, ничего, ничего рядом с этим , все поглощало оно , все пожирало, все исчезало в нем , все, все, все!!! И ничто не могло уцелеть перед этим , ничто, ничто, ничто, ничто-о-о-о-о!!! Ахилесин (бесконечным страшным беззвучным криком закричал): А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! Глава 11 Ахилесин: А-а-а-а-а-а-а!!! А-а-а-а-а-а-а!!! А-а-а!!! Никита проснулся на своей постели мокрым, потным и напуганным. Он огляделся – ни бездны, никого вокруг. Лишь Утя, напуганная, сжалась в углу. И Иисуса не было. Но монитор компьютера был включен, курсовой сделан. Это взбодрило испуганного Никиту. Ахилесин (вздохнул, чтобы успокоить дух): Фух! Он вытер потной ладошкой мокрый лоб. Ахилесин: Надо искупаться. Срочно в душ! И пошел в душ. На улице тем временем розовокудрая Эос сменила на небесном поле свою кроткую сестру. Ахилесин умылся, вытерся, оделся и зашел на кухне, чтобы быстро перекусить. Порезал колбасу, взял хлеб и хотел выбросить шкурку. Но вдруг увидел в корзине свое бывшее ухо. Ахилесин (улыбнулся и удивился): Ну, Иисус! Хотя бы завернул во что-нибудь. Если отец увидит, то не избежать вопросов. И Никита взял свое ухо кончиками пальцев, взял салфетку, чтобы в нее завернуть свой бывший член тела, но не успел этого сделать, как Утя подошла к нему и стала кротко, но просительно мяукать. Ахилесин (вопросительно глядя на Утю): Ты что, Утя? Посмотрел на кошку, посмотрел на ухо, и понял. Ахилесин (с тоном слегка возмущенным): Утя! Ты что, это же ухо мое! Часть меня, хоть и бывшая! Ахилесин уже завернул ухо в салфетку, но Утя стала еще более просительно кротко мяукать. Ахилесин: Утя, ну как так можно?! Где это слыхано, чтобы питомец поедал плоть своего хозяина?! Ну, то есть может и слыхано, но… Но, Утя!!! И Никита уже собрался выбросить завернутое в салфетку ухо, но Утя жалобно-жалобно мяукнув, вцепилась, не больно, кротко, когтями в его ногу. Ахилесин: Ну, Утя! Я же хозяин твой, а это плоть моя! Это же каннибализм какой-то?! Да даже не каннибализм! Это…это черт знает что! Людоедство! Но Утя не унялась и посмотрела на Никиту такими молящими, смиренными глазками своими зелеными, что даже камень бы не устоял. Ахилесин поддался. Ахилесин: Эх, царевна! На, держи (и положил рядом с Утей ухо)! Только съешь до прихода отца, а то вопросы будут. Утя стало тут же поедать бывшее Ахилесино ухо. А сам Никита ушел в колледж. Глава 12 Кабинет. Аидовны нет. Переговоры и пересуды звучали между студентами, образуя шипяще-свистящее звучание в воздухе. Ахилесин (самоуверенно, обращаясь к Ване и Кириллу): В общем, сделал я курсовой. Думаю, она его примет. Кирилл (со злобинкой и усталостью): Я тоже вчера его делал… Весь день делал. Ахилесин: М-да, проклятье, не иначе… Ваня, ты как? А Ваня выглядел неважно, но сносно. Ваня (обессилено): Нормально. Кирилл (с заботой): Небось, всю ночь опять работал? Ваня (грустненько): Нет, не ночь… весь день и вечер. Но все нормально, нормально… вы только не переживайте, ладно?.. Никита и Кирилл, стиснув пламенные сердца, сказали горестное «ладно», но «ладно» на их душе не было. Наконец в кабинет входит Аидовна, омрачая его светлое душное пространство, как туча при ясном небе. Она прошла к своему столу, встала возле него. Аидовна: Здравствуйте, дети! Группа (встала): Здрав-ствуй-те!!! Аидовна: Садитесь! И сама села. Ахилесин (шепотом, Кириллу): Щас про курсовые начнет говорить… Аидовна: Жду курсовые! Но группа молчала. Аидовна (с неприятным гневом глядя на всю группу): Это что такое?! Опять не готовы?! Опять будете меня завтраками кормить?! Я ваши завтраки каждый день слышу! Живо мне курсовой! Но группа как параличом пораженная не шевелилось. Казалось, даже дыхания притаились. Аидовна схватила журнал и стала зачитывать имена. Аидовна: Колумбаев! Курсовой, живо! Колумбаев подошел к Аидовне, сел рядом и дал ей флэшку. Аидовна вставила ее куда надо и стала проверять курсовой. Аидовна (поощрительно): Так, это правильно… Это тоже… Так, тут чуть подкорректировать надо (она выделила мышкой небольшую часть текста)… А вот тут, Колумбаев, не тринадцать должно быть. Кто тебе сказал, что здесь тринадцать? Колумбаев (отвечая своим приятным добрым голосом): Так в учебнике написано. Аидовна: Учебник врет! Здесь девять, понял? Я тебе тут напишу «девять»… Так… Она еще немного проверила, а затем отдала Колумбаеву флэшку. Аидовна (отдавая флэшку): Вот, подкорректируй, допиши и доделай. Колумбаев взял флэшку и вернулся на свое место. Ахилесин (окликнул Колумбаева): Омар! Колумбаев обернулся и посмотрел на Ахилесина. Был в его взгляде всегда что-то доброе, дружеское. Ахилесин: Омар, ты сам курсовой делал? Колумбаев (без доли гордости): Да, сам. Ахилесин скорчил уважительную гримасу, то есть поднял нижней губой верхнюю, и почтительно покачал головой. Ахилесин (Колумбаеву): Думаешь, примет? Колумбаев (пожав плечами): Надеюсь. А Аидовна продолжила зачитывать имена в журнале. Аидовна: Гулагоша! Гулагоша, где?! Гулагоша (поднял руку): Я здесь, Эребина Аидовна. Аидовна: Гулагоша, курсовой где? Гулагоша: Я еще не сделал, Эребина Аидовна. Аидовна: Меня не волнует, что ты не сделал. Курсовой показывай, живо, говорю! Гулагоша: Эребина Аидовна! Ну как его так быстро сделать? Это же тяжело, понимаете? Аидовна: Курсовой или ставлю два. А сейчас была совершенно другая дисциплина, а дисциплина, по которой наши студенты делают курсовой, была пройдена в прошлом году. Гулагоша смущенно молчал. Аидовна (неприятным вопрошающим тоном): Значит, два? Гулагоша продолжал молчать, и Аидовна с чистой совестью и легкой рукой поставила ему двойку. Аидовна (глядя в журнал): Защемилов! Курсовой! Защемилов: Я вам в следующий раз принесу, Эребина Аидовна… Аидовна возмущенно посмотрела на Защемилова. Аидовна (презренно): А говорил, что сегодня принесет… Защемилов (как бы оправдываясь): Я его почти сделал, Эребина Аидовна, в следующий раз принесу… Аидовна (с крайним презрением): Тьфу, на тебя! И действительно плюнула на пол. Аидовна продолжила искать имена по журналу. Аидовна: Бокс! Курсовой! Бокс: Я все еще сплю. Аидовна: Курсовой, говорю, неси, Бокс! «Спит» он! Бокс (видимо, проснувшись): А, курсовой! Иду… Бокс подошел к ней с флэшкой. Аидовна вставила ее куда надо и стала проверять. Она смотрела и одобрительно кивала. Кирилл (шепотом, Никите, указывая на Аидовну): Смотри, как кивает. Бокс, купил курсовой, и она это знает. Ахилесин: Откуда? Кирилл: Ваня сказал, что тот парень, который делает курсовые, живет с ней по соседству, и заносит ей электронные чертежи, чтобы та их проверила. Ахилесин: Ну и ну… Аидовна: Молодец, Бокс. Неси на норма-контроль. И Бокс, с тупой довольной улыбкой вышел из кабинет с флэшкой. Аидовна (ища глазами в журнале): Так… Троцкий! Хотя, нет, сиди… (и шепотом добавила) К черту Троцкого… Так, Ковалерович! Курсовой! Кирилл, молча, поднялся и подошел к ней. Она вставила флэшку куда надо и стала проверять курсовой. Аидовна (спокойным голосом, проверяя курсовой): Это ты списал, и это тоже списал. Кирилл удивленно недоумил. Кирилл (ошарашено): Я не списал! Аидовна (хладнокровно): Нет, списал. У Патроклина списал. И это тоже… Она мертвой мышью выделяла текст в курсовом. Кирилл (он едва держал себя в руках): Не правда, я не списывал! Но колючее отчаяние сжало ему сердце так, что он замолк. Аидовна (выделяя мышью текст): И это ты списал. Кирилл (устало, отчаянно): Это с учебника… Аидовна (закрыв курсовой, отдавая флэшку обратно, спокойным тоном): Все, иди переделывай. Кирилл, горестным усталым шагом ступая, подошел к своей парте и отчаянно рухнул. Кирилл (с усталой возмущенностью): Ну это просто невозможно! Как с ней дело иметь?! Как бороться с тем, что больше тебя? Ахилесин (сочувственно): Не знаю, не знаю… Аидовна: Ахилесин! Курсовой! Ахилесин (откликнулся): Иду, несу! Он подошел к ней с флэшкой, она вставила ее куда надо и стала проверять. Никита рассчитывал услышать только лестное о своем курсовом. Аидовна: Это не правильно. И она выделила огромную часть текста. Никита опешил. Аидовна: И это тоже не пойми откуда взято. Она выделила часть текста еще большую. Никита ушам своим не верил. Аидовна (выделив еще половину курсового): А это вообще чушь какая-то! Иди, переделывай! Ахилесин не сдвинулся с места. Аидовна: Чего сидишь? Забирай флэшку и иди! Мне тут еще детей проверить надо! Она вручила ему флэшку, и вялыми шагами Никита вернулся на свое место. Никита сидел совершенно не веря в произошедшее. Но затем брови его нахмурились, лицо оскалилось. Ахилесин (тихим криком): Черт, Боже!!! Кирилл, стараясь поддержать друга, взял его за плечо. Кирилл (умиротворяющим тоном): Никита, у тебя курсовой с собой на телефоне есть? Ахилесин ответил не сразу. Ахилесин (процедив сквозь зубы): Есть… Кирилл: Дай посмотреть. Никита дал ему свой телефон, и Кирилл стал проверять. Проверяя, Кирилл приговаривал: «не понимаю… это нормально, и это…». Он даже взял учебник и говорил, проверяя: «да вот же, это тут есть», и указывал на учебник. Кирилл (подытожил): Короче, не справедливо она к тебе придралась. Ахилесин ничего не ответил. Он был зол, очень зол. А пара пошла, и пошла по плану. Но Ахилесин ее не воспринимал. Чувство то ли обиженности, то ли примитивной злости полностью затмили разум. Поэтому Никита как бы был на паре, но как бы и не был. Аидовна (возясь у себя на столе): Так, какая сейчас у нас пара? Умнёшкин (умник, который всегда всё знает и всегда об этом дает понять): Сейчас технология… а-а-а… а-а-а… АПЧХИ-И-И!!! Он не смог договорить, поскольку чихнул Аидовна: Будь здоров, Умнёшкин. Нет, сейчас у нас организация предприятий! Так решила для себя, а значит и для всех, Аидовна. Аидовна (угрожающе возвысив голос): И не забывайте! Каждый из вас должен мне сдать первые шесть параграфов! Кто не сдаст, тому недопуск к зачету! Я ясно говорю? То ли Шерр, то ли Кастратов, то ли еще какой умник сказал, что «ясно». Аидовна (сидя у себя за столом): Так, дети, я вам сейчас все расскажу… за пятнадцать минут расскажу, а вы потом с учебника спишите. Или мне вам диктовать? Воскресенский (один из студентов; он прекрасно понимал, что если она будет диктовать, то со скоростью 250 слов в минуту, и будет говорить то нужное, что писать надо, то ненужное): Лучше рассказывайте. Шерр (подтвердил): Да, лучше рассказывайте. Аидовна: Хорошо, тогда… Она уже хотела начать рассказывать тему, но вдруг негодующе посмотрела на Воскресенского. Аидовна (воскликнула): Воскресенский, у тебя там что? Телефон? А Воскресенский двумя руками держал учебник и читал его. Воскресенский: Где? Аидовна: За учебником! Воскресенский: Нет, нет тут телефона… Аидовна: Есть! Воскресенский (откладывая учебник, с тоном начинающегося возмущения): Да нет тут никакого телефона! Аидовна (хладнокровно, повелительно): Неси сюда телефон. Воскресенский (окончательно возмутившись): Да за что?! Я просто учебник читал! Аидовна: Ты тут со мной спорить будешь? Неси учебник! Я хотела сказать: телефон! Воскресенский (недовольным голосом, подходя к ней и отдавая телефон): Хорошо, вот! Но я с ним ничего не делал. Он сел на место и вдруг от кого-то послышался смешок. Аидовна: Чего усмехаешься, Мешкотряс? Ты тоже неси телефон. Мешкотряс – это фамилия одного очень толстого студента. Мешкотряс (с улыбкой в голосе; возможно, что это действительно он усмехнулся): Я не усмехался, Эребина Аидовна. Аидовна (хладнокровно): Телефон – мне на стол. Мешкотряс (твердо): Нет, Эребина Аидовна. Аидовна (с угрозой): Телефон – на стол, или выходи из кабинета! Мешкотряс поднялся. Мешкотряс: То есть вы меня прогоняете? Аидовна: Телефон, Мешкотряс! Мешкотряс спокойно развернулся и ушел. Аидовна (кричала ему вслед): Тебе никто не разрешал уходить с пары, Мешкотряс! Но Мешкотряс спокойно взял и ушел. Аидовна (нервно огрызнулась): Вот, дебил! Так… И она начала что-то говорить. Что-то по специальности. А может и нет. Никто ее давно уже не понимал, а потому никто и не слушал. Петр Троцкий тем временем переписывался по телефону. Аидовна это заметила. Аидовна (возвысила голос): Петроцкий!!! Петр Троцкий (испугался, спрятал телефон и издал звук, похожий на кряканье): Ай!!! Аидовна: Ты там что делал? Петр Троцкий: Ни-че-го-го. Аидовна: Смотри мне! Так… И она продолжила. Вдруг Кастратов что-то вспомнил и шепнул на ухо Шерру. Шерр тоже сделал такое лицо, будто бы вспомнил что-то безумно важное и интересное; он поднял руку. Шерр: Эребина Аидовна, можно вопрос? Аидовна (с важным, гордым видом): Задавай. Шерр: Помните, вы говорили, что пумпульсионные пушкотушки могут быть только на алюминиевых подпердубниках и стальных подшебучниках? Аидовна (с серьезным видом): Да, помню. Шерр: И вы сказали, что пумпульсионные пушкотушки могут быть только такими! Аидовна (не теряя в серьезности, твердо ответила): Да, так и сказала! Шерр (с важным видом, гордо, будто бы открывает глаза заблудшему роду): Так вот, вы были не правы! Аидовна: Что-о-о-о?! Ее глаза выпучились, а губы приняли форму трубочки. Шерр (самодовольно, как победитель): Да, не правы вы, Эребина Аидовна! Пумпульсионные пушкотушки могут быть не только с алюминиевыми подпердубниками и стальными подшебучниками, но и с твердокаменными и влажнотитановыми, соответственно! Аидовна: Кто тебе такую чушь сказал? Шерр: Богдан Романыч, а еще так в учебнике написано! Аидовна (презрительно отзываясь): Богдан Романыч ничего не знает, а учебник брешет!! Шерр: Но вы же сами говорили, чтобы мы по учебнику курсовой делали… Аидовна: В этом плане учебник брешет… Шерр (перебивая Аидовну): Но как же так, Эребина Аидовна! Богдан Романыч говорит, что пумпульсионные пушкотушки могут быть с твердокаменными подпердубниками и с влажнотитановыми подшебучниками… Аидовна (разъяренно перебивая Шерра в ответ): Шерр, не веди мою пару!!! Совсем уже себя королем возомнил! Надел на себя корону и сидит! Шерр (деловым тоном с как будто бы оправданной претензией в голосе и в выпученных глазах): Эребина Аидовна… Аидовна (с прежней яростью перебивая Шерра): Я тебе говорю, не веди мою пару, Шерр!!! Шерр перестал ее вести; на том спор и порешили. А пара закончилась, и разошлись все по домам. Глава 11 Шагами, звучащими как злость, шел Никита домой. Он шел, и шел, и на протяжении всего пути был порыв у него нехороший – взять телефон, набрать номер Иисуса, и высказать ему все! Возмущение, обида непонятно на что, да и на кого бурлили внутри Ахилесина. А порыв, подобно буйной лошади, все не унимался, а Никита, подобно ездоку, пытался эту лошадь усмирить. Неприятно захватывало дух у него от этого порыва, и ритм дыхания его становился раздражающим и нервозным. В итоге Никита на ходу достал телефон и набрал Иисуса. На этот раз вместо «Hey Joe» играл фрагмент из «In my time of dying» в исполнении Led Zeppelin. Фрагмент, в котором Роберт Плант, когда музыка затихла, восклицает: «O, my Jesus!», повторяет так несколько раз, а затем музыка возобновляет свое звучание, и Плант с самозабвенным упоением продолжает восклицать: «O, my Jesus!». Никита отъял ухо от телефона и заложил большим пальцем динамик, чтобы не слышать музыку. Ему не хотелось в скверном расположении духа слушать Led Zeppelin. Но Ахилесин отчетливо услышал, когда Иисус взял трубку. Иисус (дружественно и мило, так, как только Он может): Алло? Признаться честно, то Никита поддался полностью своему буйному порыву, и потому хотел высказать Иисусу со всей злостью и обидой о неудаче. Но услышав голос Христа, Ахилесин тут же смягчился, и стыдно ему стало за то, что так хотел поступить с Иисусом, со своим новым милым другом. Ахилесин (пытаясь, как можно мягче говорить; хотя порыв в его голосе ощущался отчетливо): Иисус! Не получилось! Иисус (искренне удивился и сказал с тоном расстроенности): Как? Ахилесин (усмиряя своего коня): Ну!.. Ну, вот так! Я к ней подошел, она стала выделять весь текст, говорила, что неправильно все, все, все!!! Иисус (пытаясь успокоить возбужденного друга): Никита, пожалуйста, покойней… Значит, говоришь, что не приняла курсовой? Ахилесин: Говорю! Иисус: … Иисус помолчал. Иисус: Сучка! Да, Он выругался. Ахилесин этому удивился. Удивился он, да и конь его буйный тоже. Иисус: Не знаю почему она его не приняла… Твою Аидовну вообще понять нельзя, друг. Ахилесин: Да… Так, что же делать? Иисус: Ну, скажи мне, ты сейчас не сильно занят? Ахилесин: У меня весь день свободен. Иисус: Отлично! Тогда сделай, что тебе скажу. Иди в Рощу… Ахилесин: Рощу? Какую рощу? Иисус: Ну, Рощу. Ахилесин: А, Рощу! Понял. Иисус (продолжая): Так вот, иди в Рощу, в северную ее часть. Там, пройдя лес, ты рано или поздно найдешь богатую избу, в которой живет мудрый, очень-очень мудрый старец. Его зовут Ньяль. Расскажи ему о своей ситуации, и он даст тебе совет, который поможет тебе ее разрешить. Ахилесин (повторяя, пытаясь запомнить): Так, значит, Роща, богатая изба, Ньяль. Спасибо, Иисус, тут же собираюсь! Иисус (с улыбкой, но в то же время и с мистической грустью в голосе): Иди, друг! Я буду молиться за тебя. Никита поблагодарил и сбросил. Он тут же пошел в Рощу. Глава 14 Роща располагалась ближе к центру города. Она была огромного размера, в ней умещался лесочек, на деревьях которого бегали рыжие белочки; прохожие то и дело брали камушки или осколки орешков и, ударяя друг об друга, подманивали к себе этих рыженьких пушистиков, чтобы поглазеть. Тут был и парк с аттракционами. По нему ездил шуточный маленький автобус, развозивший малышек-детишек. В составляющую парка так же входили открытый кинотеатр и сцена, на которой иногда выступали различные ансамбли и любители-исполнители. К парку и к Роще примыкал книжный рынок, в котором по выходным открывалась ярмарка. На ярмарке этой продавались всякие интересные штучки, да предметы: кто-то покупал девичьи слезки, другой кукушкины глазки, а прочие интересовались иными предметами. Один некто, условимся и назовем его «некто», говорил, что видел на ярмарке пластиночку первого альбома пинк-флойев: «The Piper at the Gates of Dawn». Но, честно скажу, не знаю, правда это или нет. Да и навряд ли продавец, хех, продающий подобный товар надолго бы остался на ярмарке, ведь тех, кто слушает Пинк Флой гонят поганою метлой. Но было место в Роще тяжело доступное обычному посетителю. Место это находилось на самом севере от Рощи, и не было тропинки туда ведущей. То была земля снега и льда, полуночного солнца и горячих источников. То была северная земля, где жили могучие и крепкие люди, златокудрые, бородатые, войны в апофеозе этого слова. Мужчины высоки и стойки, широки в плечах, узки в бедрах. Женщины белокожи, с нежным красным румянцем на щечках, с золотыми косами до попочек; здоровые северные красавицы, работящие и рассудительные, стыдливые и храбрые, крепкие станом, с высокой белой грудью и с нежной кожей и душой. А северные мужчины! На кого не посмотри, каждый то воин, то скальд, то и то и другое! Бойцы разбивающие черепа пятидесяти врагов; сплетающие тетивы из волос своих жен; а после победы, освященной кровью павших врагов, составляющие сладкие, как мед богов, висы - слова, созвучно звучащие с делами и подвигами. Северная земля, на которой тинги сменяются альтингами, драккары драккарами, а поколения поколениями. Удивительная страна войны и поэзии, благородной мести и высокого великодушия, северных богов и могучих людей. В эту страну и направился Ахилесин. По пути к ней сурового снега и льда не было, зато все было покрыто застывшей росой мороза – инеем. Никита шел по лесу. Ему было холодно. Живой дух выходил паром из его рта при выдохе. Трясясь и схватив себя за плечи, продвигался Ахилесин дальше и дальше. Он думал, что не дойдет до избы Ньяля, он корил себя, что не зашел домой за теплой одеждой. Холодная смерть уже чудилась ему, казалось, что она уже дотрагивается до него своими костяными руками. Но вдруг Никита увидел мужчину. Мужчина этот рукой облокотился об могучее дерево, а в глазах его покоилась дума. Одет он был очень легко, в рубаху без рукавов, обнажающую его могучие руки. Рядом на суку висела короткая темная шуба, видимо из вепря. Выглядел мужчина так: светлые волосы до плеч, борода тоже светла, нос прямой, губы сжаты, глаза – прекрасного голубого цвета. Рядом с мужчиной на земле лежал молот. Никита подошел к незнакомцу. Ахилесин (отчаянно): Извините, подскажите, изба Ньяля далеко ли? Незнакомец поднял на Никиту свои задумчивые глаза и серьезно посмотрел на него. Увидел что-то в Ахилесине мужчина и опечалился состраданием. Незнакомец (мужским северным голосом, с оттенком задумчивости): Изба Ньяля? Не далеко, но ты не дойдешь до нее. Ахилесин (тоном, в котором ощущалось завладевающее им отчаяние): Ох, и что же мне делать?! Никита не сказал этого мужчине, он скорее воскликнул это в небо. И, сказав, он упал на колени и не сдержал слез, которые превращались в льдинки еще до своего исторжения из очей. Незнакомец (грубо, повелительно): Не ной! Встань и подойди ко мне! Ахилесин поднялся. В глазах его застыл лед, поэтому он смутно видел образ мужчины, но делая неуверенные шаги, Никита подошел к нему. Незнакомец надел на Ахилесина черную шубу, затем, прежде взяв молот в руки, крепко обнял его, схватив за подмышку. А после… Ахилесин ничего толком не видел. Но он услышал, как незнакомец взмахнул молотом, после чего они, как казалось и как не верилось Никите, взлетели ввысь. Могучий северный ветер бил по Ахилесину, но удары казались не страшными и слабыми рядом с незнакомцем. Земля смутно темнелась далеко-далеко и отдалялась, а вверху раскрывалось синее море, и оно приближалось. Небесный вой и гул хором пели песню движения буйного ветра. Наконец, темень земли приближалась, ветер крепким морозным кулаком бил по лицу Ахилесина, а тон песни становился выше. Пух! Незнакомец и Никита приземлились. Мужчина дыхнул в лицо Никиты, и лед растаял в глазах его. Он поморгал глазами, чтобы лучше видеть, после чего оглянулся. Вокруг снежное поле, а незнакомца рядом нет. Как бы Ахилесин не искал его – не мог найти. Но посмотрев вверх, он увидел среди ясного зимнего неба могучую грозную тучу. Туча метнула молнию, послышался гром. Заворожено смотрел на нее Ахилесин, будто видя нечто прекрасное, а затем, опомнившись, засунул руки в рукава черной шубы, оставленной незнакомцем. Ахилесин (признательно посмотрев на тучу еще раз): Спасибо тебе… Спасибо!!! Последнее слово он крикнул. Крикнул так, чтобы можно было услышать во всех девяти мирах. Глава 15 Женский голос за спиной: Чего кричишь, юноша? Тебе палец на ровном месте прищемило? Никита обернулся и увидел женщину лет сорока или пятидесяти, а за ней широкий двор, в котором стоял большой широкий и длинный дом. Крыша его была покрыта одеялом снега, а рядом сарай для скота, амбар, и прочие хозяйственные постройки. В округе стояли еще домики, меньше и беднее. В женщине было заметно, что молодость ее прошла, но красота ее имела столь великую стойкость и крепость, что до сих пор украшала собой ее лицо и тело. Ахилесин (учтиво): Извините за шум… Я ищу старца по имени Ньяль… Женщина: А, мужа моего! Ты хочешь просить у него совета, так? Ахилесин: Так! Жена Ньяля: Тогда, прошу за мной. И жена Ньяля провела Никиту через двор и ввела его в богатый большой деревянный дом. Войдя в него, Ахилесин оказался в зале, где принимали пищу и встречали гостей. Зал был устроен роскошно: теплая атмосфера горящих угольков, шкуры животных на стенах; широкий длинный стол, которому не привыкать принимать пышные застолья; в доме было тепло и уютно, и дух в нем обитал приятный, так что Никита, вдыхая воздух, ощущал полное умиротворение. Жена Ньяля, услужив, сняла с Никиты черный полушубок, повесила его куда надо, и, усадив Ахилесина на скамейку, пошла за своим мужем. Никита сидел, ждал, и разглядывал дом изнутри. Скамейка, на которой он сидел, была не единственной. Их было множество, и они стояли возле стен, а так же у стола с обеих сторон. В самом конце помещения, там же, где располагался и стол, было два прохода, влево и права, и вели они лестницами вверх, на второй этаж. Но хозяйка дома не пошла наверх. Она завернула в проход, расположенный посередине большой комнаты, в проход, судя по всему, ведущий в комнату Ньяля. Такие же проходы располагались и на противоположной части дома, и скорее всего там были комнаты служанок. Вот, Ньяль, вместе со своей женой, вышел из своей комнаты. Ньяль выглядел как мужчина не младше пятидесяти лет: в глазах его выражался мудрый взгляд; спина чуть согбенна, укрытая теплым плащом из шерсти животного; светлые волосы доходили чуть ниже плеч; а так же он был безбород; щеки его и подбородок были крепкими, скулы широкими, и ни одной волосинки на лице. Ньяль приветственно поднял руку и подманил Никиту; тот поднялся со скамьи и подошел к хозяину дома. Ньяль (пожимая руку Никите, говоря бодрым голосом): Гость! Тяжелая преграда на жизненном пути заставила тебя навестить меня, прося совета? Ахилесин (решив польстить старцу, но без задней мысли): Слава о вашей мудрости дошла и до моих южных земель! Ньяль (удивившись): Так ты с юга! Тогда, жена (он обратился к своей жене), изволь нести нашей северной медовухи. А то он, небось, только южное вино в своей жизни пил. Ахилесин (неуверенно): Да я вообще в своей жизни не пил. Даже не знаю, стоит ли начинать… Ньяль (с веселой дерзостью): Стоит! Конечно, стоит! Хотя бы ради приличия чуть-чуть медовухи надо выпить. Жена (опять к жене), неси медовухи и кабана! Жена Ньяля поклонилась ему и отошла. Ньяль и его гость тем временем уселись за стол. Глава 16 И вот, жена и одна служанка накрыли стол. Ахилесин сел напротив Ньяля. Подали два кубка, полных медом, и жареного кабана. Жена Ньяля (мужу): Мы пойдем во двор, доить коров. Ньяль ей кивнул и женщины удалилась. Ньяль (приступая к еде): Дело делом, но прежде надо поговорить, узнать друг друга. Согласен? Ахилесин: Согласен. И отпил немного медовухи. Ахилесин (почувствовав не телесный удар в голову, восторженно посмотрел на свой кубок): Ну и да! Это нектар богов? Ньяль лишь рассмеялся, а Никита выпил еще. Он почувствовал, как глубинная, скрываемая доселе в нем дерзость и храбрость просыпались, и хватали бразды от Никиты в свои руки. Жесты и речи Никиты стали легче, вольнее. Ахилесин (начиная говорить свою историю): Имя мое Никита, отец мой Талий, род наш Ахилесиных. Являюсь я студентом, учусь, значиться. На кого – это не важно, поскольку я собираюсь стать кем-то больше, чем тот, на кого учусь! Или не собираюсь… Не знаю, не уверен! Но, как уже и было сказано, я с южных земель нашего прекрасного и великого Города. А сюда я был приведен по совету Иисуса, который Христос. Услышав это, Ньяль кивнул и совершенно не удивился, а лишь безмолвно обрадовался, как бы услышав имя старого знакомого. Никита еще отпил медовухи. И огонек-огонечек заполыхал в его глазах. Ахилесин (продолжая, говоря голосом более звучным, более выразительным, более возвышенным и во всем более чем до этого): И по совету Христову собрался я в ваши северные края, края покрытые инеем, края ледяного воздуха и морозного духа! Пройдя Рощу, я вошел в лес. Шел без тропинки, боялся заблудиться, но шел верно, поскольку воздух становился холоднее. Холоднее и холоднее с каждым шагом становился воздух, члены тела моего восстали против воли моей и стали трястись и дрожать. Горячий дух мой исходил из меня и воплощался передо мной в виде густого пара. А я шел и шел, ступая дрожащими ногами вперед, но все не находил вашего дома – лес, казалось, не имел конца! Вдруг, когда уже силы воли моей стали оставлять меня, когда волны отчаяние захлестнули мою душу, вижу – высокий мужчина стоит возле древа, и думает. Он увидел, что я умерзаю насмерть, накинул на меня черный кабаний полушубок, тот который сняла ваша жена, взял меня на руки, и мы взлетели! Признаться, я почти ничего узреть не мог – глаза мои были покрыты льдинками отчаяния – застывшими слезами. Но мы точно летели! Я чувствовал - я летал! Воздух могучими ударами бил мне в лицо, небесный хор стонал вокруг меня. А затем мы приземлились, мягко, так будто бы сделали всего лишь большой прыг и длинный скок! Приземлились мы прямо возле вашего дома, Ньяль! Мужчина дохнул на меня своим горячим дыханием и растопил мне льдинки на глазах. Я начал быстро моргать, чтобы успокоить мои ноющие глаза, а затем, оглянувшись, не увидел моего спасителя! Как бы ни искал – не мог найти. Вдруг, смотрю – на небе грозовая туча, большая, плотная, могучая. Она метнула молнию - гром грянул. И я крикнул ему «спасибо» и сложил по этому поводу такую вису: Странник старца искал, Ступая по хладному лесу. Но напрасен поиск, Путь скрывался. Колючие ласки зимы Объяли одеялом тело. Горе гремело в груди, Холод покрыл кожу. Вот, на колени упал, Слезы полились. Но вблизи незнакомец стоит. Он странника увидел, Тепло обнял его тело, И спас от злющей зимы. Вечная хвала мужу От благодарного сердца странника. Никита закончил вису. Ахилесин (продолжая): Так все и было. Правда, вису я тогда не сказал, а сейчас придумал. Ньяль (изумленно): Ну и небываль! Чудную историю рассказал ты, Никита, сын Талия! А насчет висы - я понял, что ты ее сейчас придумал. Их все сочиняют после произошедших событий. Ахилесин: Ньяль, как думаете, кем мог быть этот чудный незнакомец? Ньяль (со значительным тоном): Думаю, ты и сам в силах ответить на этот вопрос. Никита, недоумивнув, вопросительно поднял бровь, затем задумчиво отвел взгляд в сторону, после перевел его на Ньяля, потом на кубок с медом, от чего бровь его опустилось, а взгляд сделался таким, будто бы он что-то вспомнил. Никита сделал весомый глоток меда и как будто забыл про свой вопрос и про многозначительный ответ Ньяля. Ньяль (расправившись с едой и поскорее приступая к делу, видя, что Никита вскоре, если выпьет больше, может сильно опьянеть): Насчет твоего дела. Думаю, оно связано с твоей учебой. Ахилесин (слишком чувственно): Вы правы! Вы очень правы! Это все мой курсовой… Его сделать невозможно! Возможно лишь купить, но купить его я не хочу. Не хочу я играть по несправедливым правилам этой ехидны! Это вне моего мировозрения! Ньяль: С двумя «з». Ахилесин (выпаливая слова во власти чувств): Да, да! С двумя! С двумя друзьями мог бы я прийти сюда! Но один курсовой купил, и страдает от этого! Он себя закабалил! Он теперь пашет как вне себя, чтобы отдать долги! А второй пытается сделать его сам, но это же тщетно! Тщетно стараться сделать невозможное! Это как всю жизнь стараться не умереть… О, Ньяль, я пришел к вам просить совета. Что мне делать? Я полагаюсь на вашу прозорливость, старец… И Ахилесин драматично закрыл лицо рукой. Пока Никита ничего не видел, Ньяль взял его кубок, и все содержимое перелил себе, а затем быстро отпил часть. Ахилесин (под гнетом чувствований хватает свой кубок): Ах!!! Занес, поднес к губам и сделал несколько глотков. А кубок был пуст. Ахилесин звучно поставил кубок на стол и вопросительно посмотрел на него. Ахилесин (обратив вопрошающий взгляд к Ньялю): Что же делать, мой старец?! Ньяль сложил пальцы и закрыл глаза. Он так сидел некоторое время, молча. А после веки начали его дергаться, будто бы он видел что-то незримое. Губы его едва заметно задрожали. Выражение лица его стало таким, будто бы он пытался разглядеть что-то в тумане или в ночи. Все это время Ахилесин недоумиваючи смотрел на него. Наконец старец раскрыл глаза. Ньяль (драматичным тоном): Я бы сам не смог дать тебе совета в твоем деле, настолько оно сложно. Скажу тебе, что даже друг мой Гуннар, сын Хамунда, не попадал в беду, подобную твоей. В своих мыслях я увидел, что тебе надо делать… Ахилесин (трепеща): Что же?.. Ньяль: Тебе нужно пойти к человеку по имени Кузьма Лукич Сентамин. Он живет на Уладской улице. Он всегда там, где кружат небывалые птицы. Ахилесин: А кто он, этот Сентамин? Ньяль отвел лицо чуть в сторону. Ньяль (не глядя на Никиту, говоря медленно): Доходили слухи до меня… Слухи из далеких западных земель о великом герое, Кузьме Сентамине. Говорят, что чудно выглядит он, и что чудны подвиги его. Например, как-то раз один князь попросил его защитить свое царство от набегов Подводного царя, и взамен обещал ему свою дочь. Сентамин согласился и, говорят, в одиночку победил половину вражеской армии. И самого Подводного царя Сентамин тоже победил, он пронзил его своим копьем. И когда Подводный царь умирал, то сказал Сентамину, что у князя, за которого он сражается, нет дочери. Кузьма озверел, подогреваемый пылом битвы, и побежал к княжескому замку. Увидев, что герой, весь красный от крови, бежит к замку, князь, радостный от известий о победе, приказал открыть ворота, чтобы с почестями встретить героя. Но не успели их открыть, так как Сентамин вышиб их своей силой. Он стал крушить и ломать все вокруг, разбрасывал людей в стороны, кричал и рычал, пинал собак и свиней, и прочих животных. Когда Сентамин увидел князя, то накинулся на него и собирался убить. Но князь возопил: «Зачем ты это делаешь?». Сентамин в гневе отвечал: «Ты обманул меня! Нет у тебя никакой дочери, ты просто хотел воспользоваться моей силой!». «Кто тебе сказал это?»,- вопросил князь. «Подводный царь»,- был ответ. «Он тебя обманул! Вон, моя дочь стоит и ждет, когда ты на ней женишься»,- и с этими словами князь указал на молодую прекрасную девушку, стоящую в стороне. Сентамин увидел её, затем посмотрел на князя, и стало стыдно ему, что доверился он Подводному царю, врагу побежденному. Кузьма отпустил князя, извинился перед ним, и отстроил все что сломал, а все тех, кого разбросал и распинал, поставил на прежнее место. Князь, все еще благодарный, предлагал Сентамину жениться на своей дочери. Но Сентамин стыдливо отказывался. После этих событий, говорят, он переплыл море и год жил в холодной Гренландии, чтобы научиться охлаждать свой пыл и всегда быть хладнокровным. Ньяль замолчал, перевел дух. Ньяль: И к этому человеку тебе придется пойти, чтобы решить свою проблему. Ахилесин (не понимая): Но чем же он мне поможет? Ньяль: Мне не дано этого знать. Знаю лишь то, что для решения проблемы тебе нужен Кузьма Сентамин. Ахилесин помолчал, переваривая все услышанное. Ахилесин (возглашая возвышенно): Что же, значит к Сентамину! Спасибо тебе, старец Ньяль! Я не забуду твоей помощи. А теперь мне пора идти. Ньяль (с добром в голосе): Можешь остаться сегодня у меня и переночевать, Никита. Ахилесин: Спасибо, старец… Но борьба моя не окончена, отдыхать некогда. В следующий раз! Никита и Ньяль поднялись. Последний проводил его до выходной двери, а затем попросил его подождать и ушел в другую комнату. А когда вернулся, вручил Никите одноручный боевой топор. Ньяль (вручая топор): Вот, держи! Этот топор – мой подарок тебе. Его зовут Непременный! Ахилесин (принимая подарок): Почему Непременный? Ньяль: Если им кого ударить или просто задеть, то смерть непременно придет к нему! Никита принял подарок, после чего надел свой черный полушубок. Ньяль обнял его, открыл дверь, и они распрощались. Глава 17 Вышел Никита из дома Ньяля, спустился по ступенькам и направился к выходу со двора. Но видит, мимо него, к амбару, идет девушка. Видимо, служанка Ньяля. Никита остановился, отвесил ей учтивый поклон. Она тоже остановилась и поклонилась ему. И каждый пошел своей дорогой. Пока Ахилесин шел к выходу из двора, он чувствовал, как мысли весело и лихо играют у него в голове. Он чувствовал себя приятно и открыто. Походка его была вальяжной, плавной и танцующей. Дышал он полной грудью, вдыхая как можно больше и тяжело выдыхая, создавая вокруг себя чуть ли не туман из пара. Впервые он чувствовал себя таким храбрым, дерзким и открытым. Он чувствовал задорное и веселое биение своего сердца, словно оно, молодое и юное, впервые танцует в желаемом ею ритме. А пахло от него выпитой медовухой. Наконец вышел он за двор, но не успел сделать и пяти шагов, как услышал крик, донесшийся из амбара. Он обернулся и побежал к нему. На ходу он вынул свой топор. Вбежав в амбар, он искал источник крика. Ахилесин (громко): Кто кричал? Испуганный девичий голос: Я! Никита увидел девушку, стоявшую в самом углу амбара и прижавшуюся к стенке. Он подошел к ней, утешительно взял ее за дрожащие плечи. Ахилесин (тихим, нарочито успокаивающим голосом): Тише, не пугайся. Ну все, все, не дрожи… Ну чего ты дрожишь, ну… ну все, все, не дрожи, говорю же… Почему ты крикнула? Девушка, сжав рот, чтобы вновь не вскрикнуть, указала пальцем за спину Ахилесина. Он обернулся, и увидел, что на куче сена лежит труп мужчины. В амбар прибежала жена Ньяля и две служанки. Жена Ньяля (строго): Что здесь происходит?! Сначала жена Ньяля увидела, как Никита держит девушку, ее служанку, за плечи, потому она неверно истолковала происшествие. Но затем он увидела труп. И лицо ее погрустнело. Она почтительно закрыла глаза. Жена Ньяля (с закрытыми глазами, глухим голосом): Это Торстейн Красный. У трупа были рыжие волосы. Жена Ньяля (раскрыв глаза, сердито): Его убил Сигурд Тупица… Ахилесин (взбудораженный чувствами): За что?! За что он мог убить Торстейна? Жена Ньяля: Торстейн убил брата Сигурда, Торвейна Мерзкого за то, что тот убил его друга - Торкеля Удар в рыло. Ахилесин (вопия от жажды справедливости): Сигурд поступил, как злодей! Он должен быть наказан!!! Жена Ньяля: Так пойди и сверши суд за его преступление! Ахилесин (сделав скачок к жене Ньяля, чтобы встать рядом с ней): Где он живет?! Я найду его, и он заплатит за свое злодеяние! Жена Ньяля (указывая рукой): Он живет к северу отсюда, его дом стоит на холмике. Он живет один, без жены и детей. Все его не любят, потому, что он глупый. Потому его и прозвали – Сигурд Тупица. Ахилесин (выбегая из амбара, держа топор в руке): Я иду к нему! Он поплатится за пролитие крови на вашей земле! И побежал, оставляя следы на снегу. Глава 18 Ахилесин бежит и вот видит – холм, а на нем дом. Никита остановился и притаился. Он пошел медленным осторожным шагом. Обойдя дом, Никита осмотрел его небольшой двор. Во дворе Сигурд Тупица рубил дрова. Хрясь! Треснуло дровишко. Никита огляделся вокруг: рядом никого нет; значит можно атаковать. Ахилесин подобрался к рубящему дрова Сигурду сзади и занес топор. А зимнее солнце на ясном небе освещало покрытую снегом землю. Ахилесин (крикнул с угрозой в голосе): Ты Сигурд Тупица?! Сигурд перестал рубить дрова. Он застыл вместе с топором в своей руке. Сигурд: Да, я Сигурд Тупица, сын Хёскульда Бесноватого. Ахилесин (грозно): Отбрось топор! Сигурд отбросил топор в сторону. Ахилесин (с сердитым лицом, с занесенным топором): Это ты убил Торстейна Красного? Сигурд (злобно): Да, я! Ахилесин (возмущенно): За что?! Сигурд: Он убил моего брата, Торвейна Мерзкого! Ахилесин: Но твой брат убил его лучшего друга – Торкеля Удар в рыло! Сигурд (громко, со злостью): Да, но Торкель Удар в рыло убил его племянника Тормунда Пинок под зад! Ахилесин (крича, и продолжая кричать весь разговор): Зачем Торкель убил Тормунда? Сигурд (громко): За тем, что Тормунд убил мужа его сестры – Орма Облитого молоком! Ахилесин (задумчиво сощурив лицо): Так, а зачем Тормунд убил Орма? Сигурд: А за тем, что Орм убил отца Тормунда – Свена Старый хрен! Ахилесин (соображая у себя в голове, пытаясь запомнить, но все еще говоря громким голосом): А зачем Орм убил Свена? Сигурд (поясняя и крича): А за тем, что Свен Старый Хрен убил брата его жены – Свена Подливу! Ахилесин: А зачем Свен Старый хрен убила Свена Подливу?! Сигурд: А за тем, что Свен Подлива убил сына его младшего брата – Свена Могучего! Ахилесин: Так… А зачем Свен Подлива убил Свена Могучего? Сигурд: А за тем, что Свен Могучий убил его младшего брата – Торстейна Потряси мешком, его отца – Сигурда Дырявые штаны, его друга – Торкеля Бабу, брата его жены – Торвейна Навозная шапка, и мужа его сестры – Торвейна Нечистое Гузно. Ахилесин: Та-а-ак… А почему Свен Могучий убил… убил всех этих ребят? Сигурд: А потому, что Торстейн, Сигурд, мой тезка, Торкель и оба Торвейна сожгли его дом! Ахилесин: А зачем они сожгли дом Свена? Сигурд: А за тем, что Свен Могучий украл у Сигурда Дырявые штаны три коровы и великолепного жеребца по имени Благородный! Ахилесин (разозлено, потеряв терпение): Зачем?! Сигурд: А за тем, что Сигурд Дырявые Штаны назвал его, Свена Могучего, тупым дураком!!! Ахилесин некоторое время постоял, все еще занеся топор и тяжело дышал от нетерпения. Ахилесин: А знаешь что? Сигурд: Что? Ахилесин: А вот что!!! И ударил Сигурда по голове топором, да так, что тот и помер. И Ахилесин пошел своей дорогой. А затем обернулся к трупу и, пока не поздно, произнес вису: Много слов сказал Сигурд Тупица под топором. Но одним ударом Никита речь обрубил, Проблему решил, Справедливость и суд совершил. Закончил вису, и ушел. Глава 19 Достаточно далеко отошел Никита от северной земли, где жил старец Ньяль. Так далеко, что и мороз стал слабее, и снег на земле исчез. Лишь иней покрывал все вокруг. Но вдруг Ахилесин услышал позади себя. Голос (отдавался эхом): Путник, стой! Никита обернулся и увидел: за ним бежит юноша, в отличном полушубке из шерсти белого волка, а за юношей скачет, хромая и уклоняясь от деревьев на пути, небольшая лошадь. На вид юноша выглядел, как ровесником Ахилесина; он был светловолосый, со светлой молодой и короткой бородой. В ножнах его болтался меч. Юноша вместе с лошадью подбежал к Никите. Юноша (отдыхиваясь): Путник! Это ты Никита, сын Талия? Ахилесин (спокойно): Да, я. Юноша (устало говоря): Это хорошо, что я тебя нашел! Я Хельги, младший сын Ньяля. И Хельги подал руку на пожатие Никите. Никита сделал, что должен. Хельги (окончательно отдышавшись): Никита, меня к тебе прислал мой отец. Ахилесин: Зачем? Ему нужна помощь? Хельги: Нет, помощь нужна тебе! У Никиты удивленно вскочили брови. Хельги (поясняя): Это все из-за Сигурда Тупицы. Ох, зря моя мать позволила тебе убить его! Когда мой отец узнал, что ты с ним расправился, то послал меня к тебе, чтобы защитить. Ахилесин (ничего не понимая): Защитить? От кого, от чего? Хельги: От мести! У Сигурда, оказывается, есть сын! Его зовут Мёрд Храпун. И он намеревается отомстить за отца… Ахилесин (возмущенно и растерянно): Но Сигурда же никто не любил! Хельги: Да! И Мёрд Храпун тоже не любил своего отца, но отец есть отец, а месть есть месть. Ахилесин (переживая, шагая из стороны в сторону): О-о-о! Ну отлично! Теперь будет в этой бесконечной цепи Сигурдов-Свенов-Тормундов появится еще одно звено! «Никита»! Хельги (схватив Ахилесина за плечо): Не переживай! Я знаю, как уладить это дело. Ахилесин (с надеждой смотря на Хельги): Ну и как?! Хельги (с легкой северной улыбкой): Мерд Храпун – трус и слабак, это все знают! Он убивает людей только тогда, когда они спят. Поэтому его и прозвали Храпуном, поскольку он убивает людей, когда они храпят! Ахилесин (с легким нетерпением): И? Дальше что? Хельги (гордо сложив руки): А вот что! Нам нужно найти человека, похожего на тебя. Затем надо убить его, принести в твой дом и уложить в твою постель. Когда Мерд придет за тобой, он наброситься на труп, и убьет его. Только он убьет не тебя, а уже мертвый труп! Вот как! Это я сам придумал. Гордо заключил Хельги. Ахилесин распереживался. Ахилесин (нерешительно): Вот я влип! Черт! Ох, как волнительно… Хельги: Да не переживай ты. Да, проблема серьезная, но это же целое приключение. Никита задумчиво посмотрел на Хельги. Ахилесин (и тоном задумчивым): Приключение, говоришь? Интересно будет, да и выбора у меня нет… Я готов следовать твоему плану. Хельги (задорно махнув рукой, радостным тоном): Отлично! Значит, отправляемся в твою южную землю, там легче будет искать и легче относить труп в твой дом. Ахилесин (подхватывая задор Хельги): Да, идем! И они отправились в южные земли. Ахилесин (спрашивая по пути): Хельги, а почему бы нам не сесть на лошадь? Хельги (вопросительно взглянув на Никиту): А? Нет, тут же деревьев много! А конь мой прихрамывает. Никита взглянул на лошадь. Она действительно хромала на правую заднюю ногу. Ахилесин: А почему она хромает? Хельги (весело улыбаясь): О, это чудная история! Ты готов послушать ее? Ахилесин: Да, конечно. Все равно идти еще долго. Хельги: Ну, тогда слушай. Жил один скальд, его звали Хескульд Хвастливый. Точнее так его звали все, сам же он называл себя никак иначе, как Хескульд Великолепный. Он хвастался во всем и перед всеми, даже в самых нелепых мелочах. Но однажды ему повезло. Ему дорогу перешел Торвальд Олух. Как можно понять, Торвальд был самым большим неудачником в наших краях. Не помню из-за чего они поссорились… кажется из-за навоза на торгах. И вот, они поссорились, Хескульд вызывает Торвальда на поединок, и тот соглашается. Начали они драться, и как только достали ружья, побежали друг на друга. Но Торвальд Олух побежал, и умудрился споткнуться об бугорочек снега, да так споткнулся, что меч свой выронил, тот взлетел в воздух, и упал прямо на голову Торвальда. И в это же время Хескульд пронзил его своим мечом. Хескульд подумал, что это все из-за его мастерства во владении мечом и из-за того, что боги его особенно любят. И она так возгордился и расхвалился, что стал говорить, что сам Скарпхедин, мой старший брат, в подметки ему не годится. Скарпхедин узнал о таких речах и пошел к Хескульду, чтобы тот просил у него прощения. Но как только Скарпхедин пришел к Хескульду, тот и сказал ему: «О, это же Скарпхедин! Я вызываю тебя на поединок, чтобы доказать, что в наших краях нет бойца сильнее меня». Не успел мой брат и слова сказать, как ввязался в историю. Ему не хотелось тратить на это время, поэтому он сказал Хескульду: «Я принимаю вызов. Только биться будем до первой крови». Хескульд сказал надменно: «Неужели великий Скарпхедин боится расстаться со своей жизнью?! Ладно, если ты так за нее держишься, то биться будем до первой крови. И если я выиграю, то получу в награду твою лошадь!». «Тогда я, когда выиграю, получу твою лошадь»,- сказал мой брат. Хескульд в ответ надменно рассмеялся и согласился. А лошади у него не было, он был так уверен в себе, что поставил на кон не существующую лошадь. В это время собралось много людей, они пришли, чтобы посмотреть на бой и посмеяться. Пришел так же и местный годи5. Наконец Хескульд обнажил свой меч. А мой брат нет, он не хотел доставать своей секиры, а просто хотел поскорее дать в нос этому Хескульду. Но Хескульд сказал ему, чтобы тот достал секиру, иначе бой будет нечестным. Мой брат вздохнул и обнажил секиру. Как только он это сделал, Хескульд побежал на него с мечом, а Скарпхедин даже не думал сдвигаться с места. И на бегу Хескульд, подобно Олуху, умудрился споткнуться об снежный бугорочек. Он выронил меч, тот воткнулся в землю рукояткой, и Хескульд, еще не упавший, наткнулся на него своей ногой и упал, обливаясь кровью. Так Хескульд повредил себе ногу. Все вокруг рассмеялись, мой брат в том числе. «Ну, а теперь отдавай мне лошадь»,- сквозь смех говорил Скарпхедин. «Ничего ты не получишь! Нет у меня никакой лошади! Я тебя обманул, Скарпхедин!»,- был ответ державшегося за ногу Хескульда. Мой брат хотел было плюнуть на это происшествие и уйти, но вмешался годи. Он проклял Хескульда за вранье и наслал на него заклятье, отчего тот превратился в лошадь. Скарпхедин не хотел брать волшебного коня, да и тем более хромого, но годи сказал, что тот должен, ибо это награда за поединок. И он взял. Прошло уже несколько лет с тех пор. Эта лошадь (Хельги указал на своего коня) все еще живет у нас, как видишь. За это время он изменился, стал скромнее, добрее, да и мы его полюбили. Ахилесин: А зачем ты взял хромую лошадь? Хельги: Да меня отец так торопил, что впопыхах я взял лошадь не глядя. А то, что конь хромой, я заметил не сразу, а когда все же заметил, то уже далеко ускакал. Но ничего (и он потрепал за ухо коня), он нам пригодится, я уверен! Никита и Хельги шли по лесу дальше, обсуждая разное и многое. Глава 20 Ахилесин и Хельги, спустя некоторое, время прошли лес, и вышли к Роще. Пройдя еще немного, они вошли в парк. Вокруг гуляли люди, семьи. Дети катались на маленьких пони. В шашлычных молодежь и люди постарше покупали соответственную еду, а некоторые еще и пиво. День в самом разгаре. Ахилесин чувствовал себя уже не так лихо и раскрепощено, как у Ньяля после медовухи, но остатки и нотки «нектара богов» еще играли у него в голове, тем более разогретые теплым южным воздухом. Хотя Никите и Хельги было жарко, снимать свои полушубки они и не подумывали. Не вокруг этого их мысли вертелись. Хельги (предприимчиво): Так! Нужно найти похожего на тебя человека! Ищем! Они, не тронувшись с места, стали оглядываться вокруг. Ахилесин заприметил одного такого человека. Ахилесин (дернув Хельги и указав на него): Эй, смотри! Вот этот ну очень похож на меня. Мужчина действительно был похож на Никиту. И лицом, и телосложением. Лишь ростом был чуть повыше, да и на вид казался слегка старше. Хельги уже было обрадовался, и хотел с Никитой подойти к этому мужчине… Но вдруг этого мужчину окружило четверо детишек, два мальчика и две девочки, а за ними к нему подошла женщина, не очень красивая, но вполне приличного вида; от нее веяло счастливым материнством. Мужчина обнял женщину, затем детишек, одну из девочек взял на руки, другую за ручку, и все вместе стали уходить в сторону малой рощи, видимо, чтобы там отдыхать, звать белочек, и просто проводить время счастливо и приятно. Хельги (опешив при виде такой картины): Нет, это отец семейства! Да и на вид он человек добрый. Нам нужно найти злого человека, которого не жалко убить. Ахилесин: А как определить злого человека? Хельги (задумчиво взявшись за волосатый подбородок): Хм… мне кажется, что злого человека можно будет узнать с первого взгляда… Вдруг кто-то грубо плечом задел Хельги. Так грубо, что Хельги чуть не упал. Этот самый кто-то (неприятным противным голосом): Поосторожней, лохматый. Он видимо принял полушубок Хельги за волосы. Хельги хотел было уже достать меч, чтобы вломить как следует этому прохожему, но Ахилесин его остановил. Ахилесин: Хельги, ты видел? Хельги (раздраженно): Что видел? Ахилесин: Лицо этого парня. Хельги: Нет, а что? Ахилесин: Да он же вылитый я! Хельги выпучил глаза. Он и Никита подбежали к этому прохожему, подошли к нему с двух сторон, один слева, другой справа, и заглянули ему в лицо. И действительно, это был Ахилесин! Точнее человек монтструозно похожий на него. Только лицо было немного оскаленным, как будто озлобленным, и брови сложены так, будто бы он сердится всю жизнь. Прохожий заприметил, что Никита и Хельги смотрят на него, остановился и крикнул на них угрожающе. Прохожий (сердито): Эй, вы, оба!!! Чего пялитесь?! Хельги (оправдываясь за двоих): Да так, ничего! Прохожий (совсем злым тоном): Вы что, слепые?! Не видите, что я злой?! Или у вас вместо глаз дырки из жопы?! А-а-аргх!!! И ушел, топая яростными шагами. А из кармана его случайно выпал паспорт. Ахилесин подобрал его и прочитал вслух. Ахилесин (зачитывая): Хрюдигер Сатанилович Злодеев. Ну и ну! Его точно надо брать! Ведет себя как злодей, так и имя соответствующее. Хельги: Хорошо, только давай проследим за ним, пока он не выйдет на место менее людное. Ахилесин: Хорошо… ой смотри, что он вытворяет! Ахилесин указал Хельги на то, как Злодеев кричит на бедного чернокожего старика инвалида-колясочника. Злодеев (схватив старика за шиворот и тряся со всей силы): Как же я не люблю таких, как ты! Ты глупый, старый, чумазый недолюдь!!! К нему тем временем подбежала чернокожая девушка. Девушка (жалобно крича): Не трогайте его! Это мой дедушка! Злодеев (отшвырнув старика в сторону): Получай! И с размаху ударил бедную девушку кулаком по лицу. Та упала без чувств. Сделав такое злодейство, Хрюдигер пошел своей дорогой. Хельги потрясенно посмотрел на Ахилесина, а Ахилесин подобным же образом смотрел на Хельги. Хельги (уверенно): Если мы ошиблись, то тогда я не знаю, кто такие злодеи! Идем! И они пошли за Злодеевым. Глава 21 Злодеев вышел из Рощи и зашел в ресторанчик неподалеку. Ахилесин и Хельги, стараясь быть незаметными, зашли за ним. А конь Хескульд встал на месте, где парковались машины, да с таким видом, будто ему тут самое место. Злодеев (усевшись за столик, скрежещущим злым голосом, милой официантке): У вас продается живая еда? Милая официантка: Да, кальмары… Злодеев: Мне не нужны кальмары! Он ударил кулаком по столу. Злодеев: Мне нужны цыплята! Милая официантка (удивленно): Цыплята? Злодеев: Ты что, глухая?! Да, цыплята! Милая официантка (недоумевая): Извините, живые? Злодеев (говоря и ударяя по столу кулаком): Нет, чорт дери твою душу, не живые, а… м-м-м (он замялся, не зная, как сказать так, чтобы звучало особенно вредно)… Да, мне нужны живые! Неси их живо, пока жива! Милая официантка (принимая заказ): Я постараюсь их найти, но не обещаю, что они будут у нас в наличии… Злодеев (уходящей официантке): Тебе же лучше, чтобы они были! И еще раз ударил кулаком по столу. Ахилесин и Хельги тоже сели за стол, за дальний стол, чтобы Злодеев их не увидел. К ним подошел юный прыщавый официантик, сутулый и с тоненькими ручками, да ножками. Прыщавый официантик (брызгая слюной, и говоря так, будто бы у него огромный язык и лошадиные зубы, а на них еще и брэкиты): Из-вините, вы что б-б-будите? Хельги (спокойно): Нам пива! Ахилесин: Погоди, я не буду. Хельги: Мне пива! Ахилесин (смотря менюшку, не зная, что выбрать): А мне… даже не знаю, что выбрать. Хельги: Выбери пиво! Ахилесин (разгорячено): Да не буду я пиво! Я его не люблю. Хельги: Тогда возьми, что у вас обычно пьют на юге: что у вас там? Вино, вода, моча… Ахилесин (возмущенно): Однако! Да я вообще не пил, пока с твоим отцом не познакомился! Хельги (парируя): И что? Жалеешь об этом? Ахилесин (признавая правоту Хельги): Нет, весело было… Хельги (перебивая): А что вы пили? Ахилесин: Медовуху. Хельги: Вот ее и закажи! Ахилесин (официантику): Извините, у вас есть медовуха? Прыщавый официантки (отрицательно покачал головой): Мнет. И изо рта его выскочила слюна. Она то ли пролетела мимо, то ли попала куда-то на Никиту. Он этого не заметил, да и не хотел точно знать. Прыщавый официантки: У нас есть просто мёд. Ахилесин: Несите мед. Прыщавый официантки принял заказ и удалился. Хельги (шепотом указывая пальцем на уходящего официантика): Хе-хе, ну и чудик, да? Он тебе, кстати, на волосы попал. Ахилесин (слегка раздраженно и озабоченно): Да? Можешь вытереть? Хельги плюнул себе на ладонь и прошелся ею по волосам Никиты. Ахилесин (брезгливо): Фу! Мог бы просто салфетку взять. Хельги (скрестив пальцы и закинув руки за голову): Ха, пойми же, я – северянин! Мы не такие изнеженные, как вы, южанчики. Ахилесин (взяв салфетку и вытирая ею волосы): Изнеженность изнеженностью, но вытирать харчок харчком – такое себе! Тем временем милая официантка подала Злодееву живых цыплят на блюдечке. У всех у них были связаны лапки, чтобы они не смогли сбежать. Поэтому цыплята, жалобно пища, лежали на гладкой поверхности блюдечка и тщетно порывались убежать. Милая официантка: Ваши цыплята. Злодеев (взяв в руки одного): Ну наконец-то! Отвратительное обслуживание, заставляют ждать по полчаса! А вы (он со страстным голодом посмотрел на цыплят, занеся над ними свои руки, как хищник над своей жертвой)… вы, мои милые цыплятки, идите-ка сюда! И он, взяв одного цыпленка за ноги, откусил ему голову, пережевал, а затем засунул в рот всего полностью. Хельги (смотря на него, с отвращением): Ну и гад! Живых цыплят за две щеки уплетает! Ахилесин (тоже удивляясь): Цыплят, как пельмешки кушает! К ним подошел прыщавый официантик. Прыщавый официантик (подавая на стол): Ваше пфиво и мъед! И из его рта выскочила заметная и смачная пуля слюны, которая попала прямо в пиво Хельги. Хельги это заметил и покрылся злой краской. Хельги (официантику): Эй, ты! Ты мне в пиво плюнул! Прыщавый официантик (нагло): Не правда! И очередной слюнявый заряд выскочил из его рта и попал… кажется, опять на Ахилесина; Никите тоже так показалось. Хельги (тоном таким, каким обычно намереваются устроить скандал): Ты слюнтяй мерзкий, какого черта ты вообще здесь работаешь, если твой рот можно считать за огнестрельное оружие! Прыщавый официантик (совсем обнаглев): Сэр, ваши пр-р-р-ретензии не основательны. Хельги (поднимаясь со стула): Да как же не основательны, когда твой харчок у меня в пиве! Прыщавый официантик: Где? Хельги злостно взглянул на свою кружку с пивом. А там два сантиметра пены. Впервые в жизни Хельги не был рад пене в пиве. Хельги (злобно обращаясь к официантику): Его не видно из-за пены! Ахилесин (шепотом): Хельги! Сядь! Ты привлекаешь внимание. Хельги обратил внимание сначала на Никиту, а потом на людей, смотревших на него самого. Хельги рассержено уселся на место. Хельги (официантику): Пшел вон отсюда! Прыщавый официантик (уходя, наглым тоном): Прыятного аппетита! Хельги еще раз метнул сердитый взгляд на официантика, затем на свое пиво. Он взял кружку, посмотрел на нее и оставил в сторону. Хельги: Я пить не буду! И платить тоже! Он взял ложку, окунул ее в баночку с медом и засунул ее себе в рот. Ахилесин поступил так же, но в движения его было меньше резкости и рассерженности. Тем временем Злодеев уплетал живых цыплят. Они пищали, тщетно порывались убежать, но он их не пускал и пожирал одного за другим. Желтые перья витали вокруг него и торчали из его кровавой пасти. Наконец он съел последнего. Злодеев довольно откинулся на спинку стула и потеребил себя по животику полному цыплятами. Кажется, некоторые из них еще были живы, и издавали пиликанье внутри живота. Злодеев (довольным злодейским тоном): Я съел достаточно. Я наелся! А-ха-ха-ха-ха!!! И взяв салфетку, вытер ей кровавые губы. Хельги (доедая мед (так получилось, что в итоге он съел меда больше, чем Ахилесин)): Ха! Видел? У вас на юге все салфетками вытирают? Но Ахилесин не успел ничего ответить, поскольку увидел, что Злодеев, сделав хитрый вид, тихонечко поднялся из-за стола и вышел, не заплатив, из ресторанчика. Ахилесин: Хельги! Быстрее, за ним! Ахилесин бросил деньги за мед на стол и сорвался с места. Хельги последовал за ним. Никита выбежал из ресторанчика первым, а на пути Хельги встал официантик. Прыщавый официантик: Вы не заплатили за ваше пфиво. Но Хельги на ходу врезал ему по лицу, да так, что большая часть прыщей официантика лопнули, выплюнув мерзкую белую жидкость, от которой Хельги ловко увернулся, и выбежал за Никитой на улицу. Глава 22 Вечерело. Розовое небо клонилось к закату. А Злодеев вошел во дворы, окруженные девятиэтажками. Вокруг ни души. Наши герои с конем Хескульдом незаметно шли за ним. Хельги (тихо): Уже безлюдно. Думаю, можно его уже «того». И он провел большим пальцем по шее. Ахилесин кивнул головой. Ахилесин (взявшись за топор): Я его беру на себя. Хельги (обрадовано глядя на топор): О, это же Непременный! Тогда дело в шляпе. Ахилесин (грозным тоном и с устрашающим видом): А у нас на юге говорят – дело в топоре. Хельги недоуменно посмотрел на Никиту; Ахилесину стало неудобно, что он сказал такую глупость, и это было видно по его виду. Ахилесин: Ладно, забудь! Я иду! Ахилесин стал приближаться к идущему сквозь детскую площадку Злодееву. Злодеев шел медленно, чем облегчал задачу крадущемуся за ним Ахилесину. Никита подошел к нему достаточно близко, и растревоженное сердце у Ахилесина застучало быстрее. Ахилесин распереживался и, присев, напрыгнул на Злодеева с топором. Ахилесин (воинственно): А-р-р-гх-х-х!!! Он обрушил топор на Злодеева со спины… но отрубил тому лишь плечо. Злодеев (отскочив, обернувшись и схватившись за плечо): Ай-ай-яй!!! Убить захотел! И резко сорвался с места и побежал. Хельги побежал за ним, а Ахилесин, обескураженный своим промахом, стоял на месте, провожая убегающего Злодеева взглядом. Хельги (пробегая мимо Ахилесина): Ну что же ты, Никита!!! Беги за ним! И Никита тоже побежал. Конь Хескульд поскакал за ними, как мог. Тем временем Злодеев сложил руки в молитве и закрыл глаза. Злодеев: О, демон, дух зла, прошу тебя, унеси меня, спаси от врагов. Злодеев остановился и пред ним появился большой крылатый красный демон с пяточком, как у свиньи и с длинными ушами. Хрюдигер забрался на него, демон взмахнул крыльями и взлетел. Ахилесин и Хельги остановились, ошарашенные увиденным. Злодеев (указывая на них грозным перстом): О, великий дух зла, нашли на врагов моих полчище мышей и стаю вурдалаков! И рядом, из песочницы, появился багровый портал, из которого вылетела стая кровавых летучих мышей, набросившаяся на героев. И перед ними разверзлась земля, образуя красную, дышащую огнем бездну, из которой выскочили черные мыши с красными глазами. Обнажив ружья, герои стали отмахиваться от нечистой силы. Злодеев: А-ха-ха! Бесполезно! Они будут бесконечно появляться из бездны мрака, пока вы не сдохнете! И, верхом на демоне, Злодеев стал улетать от героев прочь. Ахилесин (топча мышей в кровь и отмахиваясь топором от вурдалаков): Их тьма-тьмущая!!! Хельги (делая тоже самое): Боюсь, что это бесполезно друг! Ахилесин: И что же делать? К ним приковылял конь Хескульд. Хельги (увидев его): Никита, быстрее, на коня! И сорвался с места к Хескульду; Никита за ним. Они бежали к коню, образовывая плотный красно-черный ковер из растоптанных мышей-бесов и отмахиваясь от кровавых вурдалаков. Но вот, наконец, оба героя вскочили на Хескульда. Хельги (взявшись за шпоры, бив ими со всех сил): Скачи, Хескульд, скачи, прошу тебя!!! Хескульд повиновался Хельги, скакал усердно, старательно, но получалось у него плохо. От мышей и вурдалаков они ускакали, но Злодеев улетал от них все дальше и дальше, надменно смеясь во всю глотку над неудачей наших героев. Хельги (отчаянно): О, нет, нет!!! Мы отстаем! Боги (он поднял отчаянные очи к темневшему небу, голос его стал торжественным), о, боги, прошу вас, помогите нам! Спасите и выручите нас… Вдруг Хескульд перестал скакать, но продолжил двигаться вперед, делая это плавно и… поднимаясь в воздух все выше и выше! Хельги удивился и Ахилесин сидевший позади него тоже. Никите обернулся и увидел, что Хескульда держит на своих могучих плечах тот самый незнакомец с молотом за поясом, который не дал погибнуть Ахилесину от мороза в лесу. Ахилесин (радостно, взирая на незнакомца): Ты! Хельги, смотри, это же тот незнакомец, о котором я рассказывал твоему отцу! Хельги обернулся… и обомлел. Хельги (с трепетом): О, боги, да это же… Он не успел закончить, поскольку незнакомец, поднявшись примерно на один уровень с летящим на демоне Злодеевым, швырнул коня Хескульда, а с ним и его всадников, в него. Хескульд превратился в кричащий снаряд, который попал прямо в демона и сбил Злодеева с него так, что тот стал падать. Со Злодеевым падали и герои с конем. А демон, увидев незнакомца, испугался и исчез. Глава 23 Никита и Хельги упали возле проезжей части. Упав, они не ушиблись и особо не замарались, но подняться не могли, так как на них упал и конь Хескульд, который, потеряв от испуга сознание, не мог подняться. Как бы ни порывался Хельги его поднять, и как бы не помогал ему Никита – не получалось у героев сделать желанное и необходимое. А Злодеев тем временем очнулся и поднялся… Он увидел лежащих героев под конем. Злодеев (презрительно поднял руку и надменным перстом указал на героев, злорадно рассмеявшись над их неудачей): Ах-ха-ха-ха-ха!!! Геройчики! Вот вы и попались! Ха-ха-ха-ха-ха! Что же мне с вами сделать? Может отрубить вам головы, сделать из них сосуды и сварить в них вашу кровь?! А тела ваши набить паштетом из вашего же мяса, и сожрать их?! Да! Так и сделаю! И он нагнулся, чтобы поднять Непременного, который упал рядом с ним. Но как только он нагнулся, так тут же его сбила машина: тело его подлетело высоко-высоко, после чего рухнуло головой прямо на землю, а затем прямо ему на голову упал Непременный, раскроив лоб на две части. Оказалось, что Злодеев упал прямо на проезжую часть. Машина, которая его сбила, прибавила газу и скрылась. Никита и Хельги, поняв, что смертельная опасность миновала, успокоились. Ахилесин (лежа под Хескульдом, с улыбкой глядя на Хельги): И как же нам его поднять? Хельги (улыбнувшись): Хех, есть способ. Он облобызал свой средний палец. Хельги: Но боюсь, что изнеженным южанам он не понравится. И сказав это, он вставил палец коню прямо в… Ахилесин (скорчив от противности гримасу): Фу-у-у-у!!! И он даже отвернулся, но затем, улыбнулся и рассмеялся. Ахилесин: Ах-ха-ха-ха-ха, ха-ха-ха-ха-ха!! Ох-ха-ха-ха-ха-ха-ха, хе-хе-хе-хе-ех!!! Пока он смеялся, Хескульд, почуяв инородный предмет там, где его меньше всего желаешь ощущать, вскочил на ноги, а затем отскочил в сторону. А Ахилесин катался по земле, смеясь и держась за животик. Ахилесин (сквозь распирающий смех)? Хе-хе-хе-хе-хе, теперь можно будет каждому рассказать, что я знаю человека, который засадил коню!!! Хельги с милой улыбкой смотрел на смеющегося Никиту. Хельги (подойдя к трупу Злодеева и аккуратно выдернув топор из черепа): Хех, Непременный! Как обычно, не подвел! И отдал топор подошедшему Никите, который все еще смеялся и держался за животик. Они оттащили труп Злодеева к прохожей части, на которой все это время не было ни одного прохожего. Хельги (озабоченно глядя на расколотую надвое голову Злодеева): Никита, у тебя дома ночью достаточно темно в комнате? Ахилесин: Не переживай, достаточно. Да и тем более, у меня дома клей есть. Если что, там приклеим, там залатаем, и будет, как прежде, а может и лучше! Хельги (уставшим голосом): Хорошо… Хух, а теперь помоги мне погрузить его на Хескульда. Они подняли труп и погрузили его на коня. Ахилесин (весело): Хельги, а ты заметил, что твой Хескульд больше не хромает? Хельги радостно посмотрел на своего коня, но тут же опечалился. Хельги: Да, он перестал хромать на заднюю ногу. Но теперь он хромает на переднюю. Видимо, когда он упал, то ударился ими об землю… Ахилесин задумчиво посмотрел на переднюю ногу Хескульда. Посмотрел, посмотрел и ударил по ней. Хельги (негодуя): Никита! Ты не по той ноге ударил! Он теперь хромает на две передние ноги! Ахилесин (виновато): Ой, прости! И ударил по нужной ноге. Но Хескульд все равно остался хромым конем. Никита, Хельги и Хескульд, с трупом Злодеева на себе, пошли домой к Ахилесину. Глава 24 Припарковав Хескульда рядом с машинами, герои сняли с него труп Злодеева и поднесли к входной двери в дом Никиты. Ахилесин (держа труп в руках, обращаясь к Хельги): Подожди! У меня, возможно, отец дома. Хельги (искренне недоумив): И что? Ахилесин: Как «что»? Я, одетый в шубу, с топором за спиной, вместе с таким же странно выглядящим парнем, как и я, тащу труп, поразительно схожий со мной, в свою комнату. Вот что! Хельги: Ах, точно… южане. Последнее слово он сказал с дружеской издевкой. Никита это почувствовал и улыбнулся. Ахилесин (положил труп, и открыл дверь в свой дом): Пап, ты дома? Донесся хозяйский, чисто женский голосок. Отец: Да, дома! Ахилесин: А ты где? Отец: На кухне, ужин готовлю! Ахилесин (шепотом, Хельги): Он на кухне, значит, тебя не увидит! Хельги обхватил труп и, закинув его себе на спину, незаметно прошмыгнул в комнату, на которую указал Никита. Ахилесин вошел в дом, стал разуваться. Отец (говоря из кухни): А почему ты спрашивал? Ахилесин (небрежно отмахиваясь): Да так, просто. Отец: Просто? Ты что, что-то скрываешь? Ахилесин: Да, отец, ей-богу, нет! Отец: Точно нет? Ахилесин (утвердительно): Точно! Отец (все еще говоря из кухни): Как дела с курсовым? Ахилесин (говоря по пути в свою комнату): Потихонечку! Отец: Потихонечку-полегонечку? Ахилесин: Да, потихонечку-полегонечку! Отец: Потихонечку-полегонечку-пощепоточке? Ахилесин (уже стоя возле своей комнаты): Я ужин сам возьму и сегодня изволю кушать у себя в комнате! И закрыл дверь в свою комнату на замок. Глава 25 Ахилесин, войдя в свою комнату, почуял странный неприятный запах. Хельги (заткнув себе ноздри): Друг, кто-то наложил у тебя в комнате огромную кучу! И он указал на кучу посреди комнаты. Ахилесин (рассерженно и громко): Утя!!! Это все моя кошка! Ну, я ей сейчас покажу! Он стал искать Утю по всей комнате, но не находил. Открыв дверь, он окликнул отца. Ахилесин (рассерженно): Пап, где Утя?! Отец (с кухни): Не знаю. Я ее сегодня весь день не видел. Ахилесин: Ах, черт с ней! Она у меня в комнате набедокурила. Отец (озадачившись): Ну и ну! Надо будет ее наказать! Ахилесин (грозно): Накажу! Отец (заботливо): Ты оставь окошко открытым, чтобы она могла в дом войти. Ахилесин (тише, чем до этого): Оставлю… И он, взяв средство и приспособления для чистки, убрал у себя в комнате. Затем, с помощью Хельги, он разместил труп Злодеева у себя на кровати, прежде постелив под него грязное покрывало. Ахилесин (Хельги): Ты кушать будешь? Хельги (хватаясь за живот): Голоден, как волк. Ахилесин кивнул и ушел на кухню, а вернулся с двумя тарелками вполне сытной и вкусной еды. Никита и Хельги сели за стол, который был у Ахилесина в комнате, и приступили к еде. Ахилесин (за едой): Ну и ну! Кто только уже не был в моей комнатушке! Иисус, молодой викинг, труп, похожий на меня! Кто дальше? Черт какой-нибудь? Кстати, Хельги. Кто же был тот незнакомец, который нам помог? Хельги (поедая пищу): Думаю, ты и сам знаешь. Ахилесин (недоверчиво улыбаясь): Неужели?! Хельги: Да, он самый. Ахилесин: Вот это да! И он стал с благодарным сердцем вспоминать помощь незнакомца. Ахилесин: Сам Крис Хемсворт! Но как он научился летать? Хельги чуть не поперхнулся. Хельги: Какой к черту Крис Хемсворт! Это бы Тор, сын Одина. Ахилесин: А-а-а, Тор! Ну, я почти не ошибся… После долгого и тяжелого дня они продолжили есть молча. Глава 26 Никита отнес немытые тарелки отцу на кухню и вернулся в комнату. Хельги (указывая на труп на постели): Неси клей, щас соединять будем. Никита взял несколько тюбиков клея и отдал их Хельги. Хельги: Надо бы еще тиски взять и какую-нибудь ненужную деревяшку, чтобы к ней его голову прижать. Ахилесин порылся в своих книгах и достал толстый томик Лавкрафта. Ахилесин (отдавая его): Вот, это поможет. А тиски я сейчас у отца попрошу. Он ушел и вернулся с тисками. Хельги открыл первый тюбик клея и налил его в широкую щель, разделяющую голову Злодеева. Затем Хельги налил второй, третий, и еще пять таких тюбиков. Хельги (Ахилесину, давая ему книгу): Приложи книгу к его уху. Ахилесин так и сделал, а Хельги, приложив тиски между книгой и головой Злодеева, стал их закручивать. Две половинки головы соединялись, но из склеиваемой щели выдавливался излишек клея. Хельги (беспокойно): Ой, этот излишек надо подтереть, а то засохнет и некрасиво будет. Ахилесин взял линейку и стал ей убирать излишек, а смятым клочком бумаги вытирать клей. Наконец они сделали работу. Хельги: Все, пускай он так полежит минут сорок. Ахилесин (благодарным тоном): Спасибо тебе, Хельги. Уже поздно, тебе, наверное, пора уже идти домой… Хельги (посмотрев на улицу через открытое окно): Да… но я, пожалуй, с тобой останусь, встречу этого Храпуна, а когда он уйдет, тогда и я тоже. Ахилесин смутившись, промолчал, польщенный поступком Хельги. Ахилесин (робко): Спасибо… за все спасибо, Хельги. Ахилесин был тронут. Тронулось крепкое сердце и северянина Хельги. Да так тронулось, что тот поскорее отшутился. Хельги: Эх, развел тут телячьи сопли, щас весь зал плакать будет! И смачно по-дружески ударил Никиту по плечу. Ахилесин улыбнулся. Но вдруг, вспомнив незнакомца, который оказался Тором, задумался. Хельги (увидев его задумчивость): Какую думу думаешь? Ахилесин: Да мне просто интересно… почему Тор решил мне помочь? Хельги (тоже задумался): Хм, не знаю… Но доля понимания промелькнуло в его лице. Хельги: Может, он увидел что-то в тебе? Ахилесин: Что? Хельги развел руками. Хельги: Какие чувства были у него на лице, когда он спас тебя? Ахилесин (почесывая затылок): Да я, признаться, толком не смог увидеть его лица, но… Никита зажмурил глаза. Ахилесин (все еще с закрытыми глазами): Но кое-что я в нем все-таки разглядел. Было во взгляде его, взирающем на меня, сострадание, а на лице отпечаток печали. Никита раскрыл глаза и увидел серьезное лицо задумавшегося Хельги. Ахилесин (реагируя на вид Хельги): Что такое? Хельги (вздыхая с ощутимой грустью): Ничего просто… просто понимаю я Тора. Я тоже вижу в тебе нечто такое… И он замолчал. Ахилесин (не понимая): Какое? Хельги (ему было неудобно и грустно говорить): Ну такое, как бы… будто бы ты и нежилец вовсе. Словно обречен. У воинов, в одиночку выступающих протии армии такие же лица. И отец мой заметил это в тебе. Я спросил у него, что это значит, но он не захотел мне отвечать. Серьезная дума охватила Никиту. Хельги казался мрачным. Хельги (прерывая довлеющую паузу): Ладно! Развел я тут фатализма, прости… думаю, уже можно снимать тиски. Хельги снял тиски, а Никита отбросил Лавкрафта куда подальше. Хельги (осматривая голову Злодеева): Чорт! Немного криво получилось. Надо было еще лоб и затылок зажать. Голова соединилась действительно слегка кривовато: левая часть спереди выпирала. Ахилесин (ободряя друга): Да ладно, и так сойдет! Что он, будет всматриваться в потемках? Хельги кивнул и уложил тело Злодеева на кровать так, будто бы казалось, что он спит, а Никита укрыл его одеялом. Хельги (уходя под кровать): Все, выключай свет и ложись под кровать. Ахилесин так и сделал, и через минуту они лежали в темноте под кроватью, на которой лежал труп с криво склеенной головой. Глава 27 Прошел час или два, а Никита и Хельги все еще лежали под кроватью. Ахилесин (переживая): А что если он вообще не придет, этот Мерд Храпун? Хельги: Придет, точно придет. Ахилесин: Да откуда ты знаешь? Хельги: Да оттуда, что на севере так принято! Ну не может Мерд не придти! Не может и все! Я сейчас тебе расскажу историю одну, как у нас на севере мстят. Ахилесин (зная такие истории, раздраженным тоном): Не надо… знаю я, как и за что у вас мстят на севере, и какие истории бывают. Вот, в одной из таких историй мы сейчас и находимся… Вдруг за пределами комнаты послышались шаги. Ахилесин и Хельги напряженно вслушались в них. Хельги (шепотом): Это Мерд! Точно, Мерд Храпун! Я узнаю его поступь. Тихие шаги приближались. Наконец они остановились у двери, и молчали несколько протяженных секунд. Дверь в комнату отварилась. Шаги издали тихий шум и приблизились к кровати Никиты. Ахилесин увидел северные сапоги, стоящие рядом с его кроватью. Послышался звук извлекаемого короткого лезвия. А затем тишина, длившаяся очень долго. Мерд Храпун вслушивался. Хельги (спохватился и, говоря абсолютным и неслышимым шепотом, сказал Никите): Он же убивает только тех, кто храпит! Похрапи! Ахилесин (изображая храпение): Храп-щу-у-у, хр-р-ра-пщу-у-у, хр-р-ра-а-а... Мерд накинулся на лежащий на постели труп, стал колоть его кинжалом. Мерд (яростно): Получай, получай!!! Хельги (шутя, Никите): Хех, тебя сейчас убивают, друг. Хм… ха-ха, значит, я смогу рассказывать, что дружу с живым трупом! Ахилесин тоже улыбнулся, но все-таки ему не очень нравилось, что его сейчас кто-то убивает, а он ничего не делает. Но Никита все же держал себя в руках. Сделав множество ударов, Мерд Храпун встал с постели. Хельги: Ну, наконец-то он закончил. Мерд Храпун расстегнул ширинку. Ахилесин: Погоди, что он там делает? Хельги (заинтересовано): Не знаю… Послышался звук изливаемой струи. Ахилесин (негодуя): Чорт возьми! Он меня что, обоссывает?! Хельги еле сдерживал распираемый смех. Хельги (приложив ко рту ладонь): Хи-хи-хи, он тебя там взаправду… а-ха-ха-ха, я теперь всем могу рассказать, что дружу с… Ахилесин (намереваясь выбраться): Я ему сейчас покажу… Но Хельги его удержал. Хельги (схватив его руками и ногами): Будь спокойнее, друг! Ну, обоссал, так что с того! Ахилесин (возмущенно): Как что?! Ты издеваешься?! Хельги чуть не рассмеялся ему в лицо. Хельги: Слушай… он почти закончил… Они оба прислушались. Поток струи иссяк. Мерд застегнул ширинку, плюнул на убитый труп, и ушел. Хельги: Подождем еще немного, а после вынесем его. Глава 28 Они подождали еще немного, а затем, соблюдая тишину в доме, вынесли убитый труп на улицу, погрузили на Хескульда, и, сопроводив его до мусорных баков, выкинули тело Злодеева в один из них. Хельги (чувствуя, что пришла минута расставания): Ночь… поздно уже. Пора нам, друг, расстаться. Но Ахилесин был злым, лицо его было рассерженным, а весь вид – негодующим. Ахилесин (громко и твердо): Хельги! Хельги (подозрительно): Что? Ахилесин (с недовольным видом): Есть у меня к тебе еще одна просьба. Будь другом, исполни ее. Хельги (так же, недоверчиво): Что еще за просьба? Ахилесин: Помоги мне отомстить за меня этому Мерду… Хельги (разгорячено): Ой, да брось! Поздно уже! Ты представляешь, что мне мать скажет, когда я вернусь? Ахилесин (уперто): Но Хельги! Мне нужно отомстить ему! Он вошел в мой дом, убил меня, обоссал, так еще и плюнул на мой труп! Мне нужно восстановить свою честь! Хельги (растерянно и раздраженно): Но… ну… ах… Хельги негодовал, возмущался, возражал… но в конце концов согласился. Хельги (торопливо говоря): Хорошо, но только давай быстрей. Быстренько его топором по голове и все. Ахилесин: Да, топором по голове, и все! Идем! И они пошли за Мердом Храпуном. Глава 29 Они шли по его следам, и, наконец, вышли на него. Мерд Храпун одиноко шел по широкой ночной дороге. Оранжевые фонари освещали тьму вокруг, но темные уголки кое-где оставались. Хельги (указывая на Мерда): Вон он. Иди и поскорей прибей его, а я с Хескульдом здесь постою. Если что – вмешаюсь. Ахилесин: Хорошо, спасибо. И обнажив Непременного, Никита стал тихим шагом подбираться к Мерду. Медленно и постепенно он подошел к нему. Никита, идя за спиной у Храпуна, готов был обрушить топор на его голову, но вдруг Мерд обернулся, испугался и упал на колени. Мерд (с испугом и ужасом): О, боги! Это же ты тот, кого я убил и… прости, прости, пожалуйста, я не хотел, не хотел… ты должен понять, ты ведь убил моего отца… Хельги (крикнул Никите): Ну, чего ты там медлишь?! Никита колебался. Злость боролась в нем с другим чувством. Рука его хотел обрушить удар на череп Мерда, а совесть сдерживала ее и порыв. От внутренней борьбы стало тяжелее дышать, брови Никиты дрожали, рука, держащая Непременного, тоже. Мерд (жалостно умоляя): Прости, пожалуйста, прости… Никита колебался, сомневался, хотел и не хотел одновременно. И наконец, он увидел, что Мерд Храпун парень годами лишь чуть старше его самого. Жалость проникла в сердце Ахилесина и он понял, что неправильно будет убивать Мерда. Никита опустил топор. Ахилесин (спокойным тоном): Поднимайся… не буду я тебя убивать… Мерд (бросившись Никите на шею, обнимая его): О, спасибо, спасибо!!! Хельги (подойдя): Что здесь происходит? Ахилесин: Не буду я его убивать… неправильно это. Хельги уставшими и сонными глазами смотрел на все это. Ахилесин (Мерду): Я тебя прощаю и отпускаю, можешь идти… хотя постой… Ахилесин задумчиво посмотрел на Хельги… затем на коня Хескульда. Ахилесин: Мерд, я тебя отпускаю, но исполни одно мое желание. Мерд (услужливо): Все, что вы пожелаете! Ахилесин: Найди ветеринара и оплати ему лечение того коня. Мерд (радостно): О, не надо никого искать! Я и есть ветеринар. Хельги (ободрившись): Это правда? Мерд: Да, да и еще какая! Я сейчас же вылечу этого коня. Они все вместе подошли к коню Хескульду. Мерд оценивающе осмотрел его. Мерд: Та-а-ак… Он хром на переднюю ногу… Хельги (заинтересовано): Да, на переднюю. Мерд еще некоторое время критически оглядывал ногу, после чего ударил по ней ногой… но ударил по особенному. Хескульд после удара подскочил на месте и сделал несколько шагов вокруг Мерда. Свободно и легко гарцуя, он стал радостно скакать вокруг Ахилесина и Хельги. Хельги (радуясь): Ура, ура!!! Ахилесин улыбался, Мерд тоже. Хескульд остановился возле Хельги; тот погладил его по гриве, почесал за ушком. Хельги благодарно взглянул на Никиту. Хельги (трогательно улыбаясь, переполненный признательностью): Спасибо, Никита… Ахилесин: Будь здоров, дружище. И подал ему руку. Хельги крепко пожал ее. Ахилесин: Спасибо, что помог мне, Хельги… без тебя я уже точно был бы нежильцом. Хельги: И тебе спасибо. Ну и приключение мы сегодня с тобой устроили! Ахилесин: Да, точно! Хельги: В тебе есть задатки великого героя. Я честно это вижу в тебе. Эти слова были похвалою для Никиты. Никита и Хельги тепло и дружественно обнялись. Мерд и Хескульд, растроганные, всплакнули. Объятия разжались. Хельги вскочил на грациозно гарцующего Хескульда. Хельги (улыбаясь): До встречи, Никита, сын Талия. Ахилесин (улыбаясь в ответ): До встречи, Хельги, сын Ньяля. Всегда буду рад встрече с тобой. Улыбающийся Хельги кивнул ему, а затем обратился к Мерду. Хельги: Мерд, полезай. Довезу. Мерд (благодарственно): Спасибо, Хельги! (обратившись к Никите) И вам спасибо! Спасибо за милость! Ахилесин кивнул ему в ответ. Мерд запрыгнул на Хескульда. Глаза Никиты и Хельги вновь пересеклись. Хельги поднял руку и ускакал в свою северную страну. Страну снега и льда. Долго еще провожал его дружественным взглядом Никита. Наконец образ его нового сердечного друга скрылся с поля видимости, и Никита, полный усталости, вернулся домой, повесил свой полушубок на вешалку, на нее же повесил и Непременного, после чего убрал в шкаф. Убрав грязные простыни, он улегся на мягкую постель. Некоторое время он лежал и с удовольствием вспоминал приключения прошедшего дня. Хорошо чувствовал себя Никита во время своих приключений с Хельги, а самое главное удобно и уместно. И тут ему стало грустно, что яркие краски приключений с Хельги завтра должны смениться серостью студенческой жизни. Ахилесин быстро прогнал от себя гнетущие мысли, улегся поудобнее и уснул. Глава 30 Ахилесин покоился под негой безмятежного сна, который различить осмысленно было невозможно, ведь мысли в нем утекали, как вода в реке. Но вдруг покой был прерван неожиданным появлением таинственного ночного гостя; и хотя нега сна спала, он не прекратился – Ахилесин продолжал спать. Ночной гость набросился на Никиту и стал с ним биться. В борьбе схлестнулись, как две волны, два тела: спящего Ахилесина и таинственного некто. И хотя Никита спал, в борьбе он не уступал и даже, казалось, побеждал ночного пришельца. Могучая сила проснулась в Ахилесине, он намертво вцепился в пришлого, стал одолевать его в борьбе… но пришелец коснулся бедра Никиты, чем повредил его. Ахилесин полупроснулся: он бодрствовал, но лишь отчасти. Его разум одновременно спал и бдел. Единственным и недвижимым своим глазом Никита увидел бесформенное очертание нечестно победившего его пришельца, который, смутно представ его взору, тут же растворился в комнате, освещаемой холодным светом Луны. Бдящая часть Никиты смутно ощущала боль от поврежденного бедра. Но со временем боль утихала, растворялась и, в конце концов, перестала. Вдруг кто-то легкий запрыгнул Никите на постель. Ахилесин (в дреме): Утя… Утя улеглась рядом с Никитой. Он ощущал ее головку рядом с собой, он слышал ее монотонное мурчание. Ахилесин с лаской погладил ее по голове. Ахилесин (говоря вяло, но нежно): Утя… Утя-тютя… Я тебя накажу… утром накажу… И Ахилесин уснул. Уснул, успев приметить, пока не провалился в сон, что Утя ощущается как-то по-другому. Будто бы она стала больше, будто бы меха в ней стало меньше. Но Ахилесин уснул и забылся, невольно решив не думать о своих замечаниях. Глава 31 Сон Ахилесина Мысли внутри сна скомкались, создав обозримый для сознания или подсознания клубок. Два великих войска стояли под палящим солнцем. Одно напротив другого. Их разделяло желтое высохшее и обуглившееся пустынное поле. Одно войско было войско филистимлян, другое войско израильтян. Первых было в разы больше, чем вторых. И вот, вышел на центр поля единоборец, ростом три метра; на голове его сиял медный шлем и одет он был в чешуйчатую броню; медные наколенники на ногах его, и огромный медный щит за плечами его. Великое копье в руках его и меч висит на раменах его. Это был Голиаф из Гефа, но вид его был вид Аидовны. И вышел Голиаф-Аидовна на поле и стал кричать. Голиаф-Аидовна (войску израильтян): Войско жалкое и войско глупое! Как, как можете вы противостать мне и им (он-она указала на войско позади себя)?! Ни какими средствами не сможете вы победить нас! Нас больше и мы сильнее. Мы многочисленнее и могущественнее. Мы властители мира, а вы под нами!!! Филистимляне: Да!!! Да!!! Среди филистимлян показались лица Шерра и Кастратова, а так же много других верных своему делу посредственностей. Был среди филистимлян и еще кто-то, некий толстый усатый мужичок невысокого роста. Мужичок (крича гнусавеньким голосом): Вы под нами! Вы под нами! Голиаф-Аидовна (снисходительно): Но пусть у вас хотя бы будет возможность помериться с нами силами! Пусть один воин из вашего войска выступит против меня! Пусть сразится со мной! Но войско израильское молчало. Голиаф-Аидовна (обвинительно): Войско трусов и слабаков!!! Но вдруг кто-то выступил из войска израильского. Это был Давид-Ахилесин. Он, с храбрым взглядом, с уверенным героическим лицом, встал напротив Голиафа-Аидовны. Давид-Ахилесин: Кто смеет поносить войско Бога Живого?! Войско Бога-Аполлона?! Голиаф-Аидовна (смотря на Давида-Ахилесина презрительно и свысока): Ты, малявка, смеешь противостать мне?! Ты таракан предо мной, я раздавлю тебя! Давид-Ахилесин (насмешливо): Посмей-посмей, вошь переросток! Голиаф-Аидовна рассвирепела от наглости и храбрости Давида-Ахилесина, и побежала прямо на него, сотрясая под своими ногами землю. На Давида-Ахилесина бежала гора, от каждого широкого ее шага создавался грохот. Но Давид-Ахилесин не дрогнул. Он достал свою пращу и вложил в нее курсовой. Размахнувшись, он раскрутил ее, и бросил курсовой в Голиафа-Аидовну и попал ей в самый лоб, пробив голову насквозь. Но тело ее, не управляемое мозгом, бессознательно стало бродить и топтать под собой землю. Давид-Ахилесин подбежал к ней, ударил ногой по ее животу так, что та пошатнулась, и выхватил копье из рук ее, запрыгнул ей на спину и вонзил огромное копье чуть ниже шеи, затем спрыгнул, извлек из ножен ее меч, и отрубил Голиафу-Аидовне огромную голову, которая смачно упала на сухую землю, залив ее кровью. Так, с обожженным кровью мечом в руке, грозно стоял Давид-Ахилесин рядом с трупом поверженного, прибитого к земле копьем, врага. Бросив большой филистимский меч себе под ноги, он схватил огромную голову Голиафа-Аидовны и, подняв над собою, потряс ей в сторону филистимского войска. Давид-Ахилесин (победный клич): Узрите мощь нашу!!! Узрите мощь Бога нашего Аполлона и девяти муз его!!! Войско филистимское задрожало и стало бежать. «Нет, нет!!!»,- вопили Шерр и Кастратов и низенький мужичок. «Воистину так!! Да здравствует победа!!!»,- кричало израильское войско, среди которого был и Кирилл Ковалерович, и Роман Лягин, Андрей Тарковский и Ингмар Бергман, Федор Достоевский и Михаил Булгаков, Александр Пушкин и Егор Летов, Гёте и Данте, Микеланджело и Фридрих Ницше, Мисима и Лимонов, и многие другие человеки,- все они ликовали перед своей победой. Ликовал и Давид-Ахилесин. Он рукой расковырял в рубце головы отверстие, из которого полилась кровь, и начал ею обливаться. Он танцевал победный танец, держа голову врага над собой и потрясая ее. Потоки крови лились на него, и брызги ее окропляли землю вокруг. Весь омытый кровью и кровью крещенный был танцующий победитель, и земля вокруг него была темно-красной. Танцуя, Давид-Ахилесин пел: Я родом из этих невежливых строчек Я родом из утра Я родом из ярости Я родом из мест небывалых неведомых Географии и т.п. неподвластных Я родом из леса зелёного тёплого Невырубленного неповаленного Я родом из радуги Той, что раскинулась над пепелищем Над миром Над прахом Над кладбищем Я родом из воинства Вечного воинства Правды единой Смертельной Последней Оскаленной Изрыгающей протуберанцы, поэмы и подвиги Сердитого воинства Что доблестно топает сапожищами Щедро разбрызгивая во все стороны Жидкую грязь, родниковую кровь и остроты. Я родом из Победы.6 Допив победную песню до дна, Давид-Ахилесин еще долго танцевал, радостно улюлюкая. Но вдруг голова заговорила с ним. Голиаф-Аидовна (тоном искусителя): Съешь меня. Тогда ты сможешь преобразовать меня и сделать своим оружием. Весь мир будет у ног твоих, у ног войска твоего, у ног Бога твоего Аполлона и его девяти муз. Съешь меня!!! Давид-Ахилесин поднес голову к своим губам… и проглотил ее. Все войско кричало ему, просило его этого не делать. Но он их не слышал. Он съел голову Голиафа-Аидовны и обернулся к войску Бога Аполлона, радостно глядя на них. Давид-Ахилесин (войску): Теперь мы весь мир захватим! Вселенная наша, хаос и несправедливость, посредственности и господствующие, все подчинились нам!!! Вперед, войны Аполлона-Прометея, вперед за мной… Но вдруг у него прихватило в животе. Заболело, скрутило, Давид-Ахилесин скрючился, схватился за свой живот. Голиаф-Аидовна (внутри него): Зря ты нам поверил!!! И она съела его живот и вылезла из него, чтобы сожрать все войско израильское… Давид-Ахилесин с кровоточащей дырой из живота упал на колени. В глазах помутилось. Он увидел, как голова Голиафа-Аидовны набросилась на его войско, и как воинственно кричащие филистимляне атаковали ряды израильских воинов. А в глазах его потемнело, зрение затупилось… Боль, вокруг боль и уничтожение… Глава 32 Глаза Ахилесина резко раскрылись. Он глубоко дышал, облитый потом, наполненный страхом. Типичной утренней сонливости не было, ее место заняло хладнокровное напряжение в голове, отдаваемое пульсирующей болью в висках и на затылке. С таким ощущением Никита ни за что не хотел выходить из комнаты и из дому, поэтому он перевел будильник, решив прогулять первую пару, а затем, улегшись поудобнее, уснул. На этот раз сон принял Никиту приветливее и гостеприимнее, чем в прошлый раз, но при том остался неуловимым. Глава 33 И вот, будильник. Ахилесин вырубил докучливую пищалку. Лишний час-полтора сна принес свои благоприятные плоды – напряжение и боль в голове, как рукой сняло. Облегчительно вздохнув, Никита поднялся с постели и пошел в душ, чтобы умыться от уже высохшего пота. Но прежде, чем выйти из комнаты, он оглядел ее, желая найти Утю, чтобы, для начала ласково ее пожурить, но затем привычно обнять, как он это делал каждый день, просыпаясь. Но ее нигде не было. Он выглянул в окно, позвал ее… но она не появлялась. Махнув рукой, Ахилесин пошел в ванную, где принял очищающий душ. А вернувшись, он увидел на своей постели лежащую девушку. Ахилесин потрясено опешил, встав, не двигаясь, и осматривая незнакомку, расположившуюся на его постели. Девушка была белокожая и нагая. Она свернулась на кровати Никиты калачиком, сложив худенькие, но примечательные своей нежной красотой ножки, прижав коленки к своей маленькой груди, и подложив под свою головку ручки. Поразили Ахилесина две детали в ее внешности. Первая: у незнакомки был пушистый черный хвост; вторая: на головке ее, покрытой густыми распущенными черными волосами, красовались черные кошачьи ушки. Незнакомка вдруг вальяжно потянулась, обнажив то, что следует скрывать, а после перевернулась на другой бочок. И без того пораженный Ахилесин еще и смутился. Ахилесин (покрытый стыдливой краской, кротко): Кхм-кхм… Незнакомка тоненько вздохнула, но глаза свои продолжала держать закрытыми. Ахилесин проглотил слюну и откашлялся еще раз. Ахилесин: Кхм-Кхм… Но лежащая на постели гостя еще раз вздохнула и более ничего не сделала. Собравшись с силами, Ахилесин подошел к своей постели, и, взяв гостью за обнаженное плечо, легонько потряс ее, покашливая, чтобы привлечь внимание. Ахилесин (тряся незнакомку и кашляя): Кхм-кхм, кхм-кхм, извините… Незнакомка открыла свои большие зеленые глаза и, увидев Никиту, улыбнулась, вскочила и бросилась ему на шею, повиснув на ней и гладя своим личиком его по щеке. Смущению и покраснению Ахилесина не было предела. Незнакомка (радостно, милым девичьим голосочком): Хозяин! Пришел, хозяин! М-м-м! Она отпустила его шею, приземлилась на землю, после чего, обняв вновь, но теперь за грудь, стала прижиматься к ней и гладить ее. Ростом незнакомка как раз доходила до груди Никиты. За все это время Ахилесин проглотил накопившуюся слюну… раз двадцать, наверное. Ахилесин (проглотив слюну еще раз, глухим голосом, сдерживаемым тоном): Вы кто? Но гостья его как будто не слышала. Незнакомка (улыбаясь и радостно): Мур-мур, мур-мур… И с каждым новым «муром» она поворачивала голову влево-вправо, лаская грудь Никиты. Буря покраснения, смущения, стыдливости и недоумевания обуяли Ахилесина. Но услышав сквозь бурю «муры» незнакомки, в Никите мелькнула догадка. Он осторожно взял ее за нежные плечи, отнял от своей груди и вгляделся ей в лицо. Красивое девичье личико, под угольно черными бровями смешно моргали веселые зеленые глазки – один глаз начинал закрываться раньше второго, и открываться тоже; довольная ухмылка придавала лицу выражение устоявшегося самодовольства. Улыбка глаз выражала бойкое обожание. Ахилесин (смотря, недоумевая): Кс-кс-кс-с-с… Девушка вдруг выпрямилась станом, взгляд ее пронзительней устремился на Никиту, а улыбки губ и глаз обострились. Незнакомка (с нежностью в голосе): М-м? М-м? Ахилесин: Утя? Брови гостьи скакнули, а глаза блеснули, словно отзываясь. Незнакомка: Мур, Никита, мур-мур… Ахилесин (не веря глазам, тряся ее за плечи): Утя, ты что ли?! Утя (довольным голосом и довольно улыбаясь): Да, Утя, я Утя! Ахилесин: Но как?! Утя (искренне не понимая): Что, как? Никита отвел Утю к зеркалу и указал ей на отражение. Ахилесин (указывая перстом на ее отражение): Вот что, Утя! Утя посмотрелась в зеркало, полюбовалась собой, затем, все еще задорно улыбаясь всем лицом, наивно взглянула на Никиту. Утя (говоря о своем отражении): Это что, я? Ахилесин (промолчав): … Утя (вновь разглядывая себя): А я и не знала, что я такая красивенькая, хорошенькая… Хм! Последнее «хм» выразило всё ее довольство собой. Ахилесин: Но, Утя, ты же раньше выглядела совсем не так. Утя (игриво недоумив): А как? Ахилесин (замявшись): Ну… раньше ты была… кошкой… Утя: Кошкой? А сейчас я не кошка? Ахилесин: Ну-у-у… Он хотел ее разглядеть, но вдруг глаза его вспомнили, что Утя голая… и красивая… Потому, не успев хорошенько ее рассмотреть, Ахилесин, покраснев, отвернулся. Ахилесин (смущенно глядя в сторону): Ты как бы не совсем кошка… Утя (сложив обе ладошки в один кулачок, начала ласково тереть их друг об друга): Ой, а тогда кто же я? Ахилесин (от смущения он взялся за свои волосы): Не знаю… Вдруг он нащупал свое ухо, отчего у Никиты родилась догадка. Ахилесин (задумчиво): Утя… помнишь, я тебе вчера утром давал покушать... Утя (радостно запрыгала, не в силах удержать свою энергию): Да-да! Мясо дал покушать хозяин! Ахилесин: Ты это мясо полностью съела? Утя (миленько облизнувшись): Полностью. И еще бы хотела! Ахилесин (дотронувшись до своего уха, с задумчивым тоном): Ну еще ты не получишь… но все же странно, каким образом… Он не успел договорить, так как Утя запрыгнула на него, обхватила руками и ногами все его тело, и, покусывая за ушко, приговаривала. Утя (капризно, облизывая ухо Ахилесина): Но у хозяина есть еще! Хочу еще мяса! Заново смущенный, да еще и пуще прежнего, Ахилесин пошатнулся, едва не упал, затем, подойдя к кровати, упал на нее и отъял от себя Утю. Ахилесин (лежа ну Уте): Плохо, Утя, плохо! Утя (обиженно): Но ведь у хозяина есть еще! Ахилесин (отстраняясь от лежащей Ути, сев рядом с ней): Но, Утя, пойми, это мое ухо… Утя (любопытно): Ухо? Ахилесин: Да, ухо. Без него я не смогу слышать. Утя (с детским любопытством): А у меня есть ухо? Ахилесин посмотрел на голову Ути. У нее было четыре уха: два человеческих и два кошачьих. Ахилесин (задумчиво): Да, у тебя их даже четыре… как-то нелогично получается… Утя (с пылким интересом): Так, у меня тоже есть мясо! Где? И она стала рыскать глазами по голове Никиты, ища уши. И, найдя их, стала трогать себя за голову, там, где они находились, а когда нашла их, обрадовалась, что скачком улыбки и бровей отобразилось на ее лице, и, пытаясь укусить себя за ухо, взяла его и пыталась приблизить его к губам, а губы в свою очередь старалась поднести к уху как можно ближе. Ахилесин при виде этого едва сдерживал распираемый изнутри смех. Ахилесин (хватаясь за рот, чтобы сдержаться): Утя, ты чего? Утя (с детской жадностью): Хочу мяса, мяса, мяса!!! Ахилесин (рассмеявшись): Ах-ха-ха-ха-ха!!! Но не надо же есть себя, глупенькая! Он взял ее за руку, которой она держалась за ухо. Ахилесин: Не насилуй так свое ухо, болеть же будет. Сейчас, погоди… Он вышел из комнаты, прошмыгнул на кухню, где отец уже что-то делал, незаметно взял из холодильника весомый кусочек мяса и вернулся в комнату. А Утя опять пыталась съесть свое ухо. Ахилесин (подняв кусочек мяса): Эй, Утя, смотри! Утя отвлеклась на Никиту, увидела в его руках лакомый кусочек и, сделав один легкий и ловкий скачок, оказалась рядом с Ахилесиным. Она чуть-чуть согнула свои коленки, а ручки согнула как белочка. Утя смотрела, с полуоткрытым ртом, на кусок мяса, как завороженная. Никита поднес к ее рту кусочек; Утя готова уже была в него вцепиться… но Никита, довольно улыбнувшись, поднял его как можно выше. Бровки Ути с наивной озабоченностью вскочили; она встала на цыпочки, а ручки, все еще полусогнутые, тянула к мясу. Она полностью выпрямилась, почти уже дотянулась до мясной сласти… но Никита, заведомо засмеявшись, легонько толкнул ее в грудь, отчего Утя упала, но ловко приземлилась на ладошки. Она хотела было подняться, но Никита присел рядом с ней и дал ей кусочек мяса. Утя с упоением начала его кушать, а Никита, довольный и с радостной улыбкой, гладил ее по густым черным волосам. Смущение и стыдливость еще были в Никите, но облегченные, их можно было даже не замечать, так как их побороли умиление и нежная любовь Никиты к своему питомцу. Пока Утя расправлялась со своей едой, Ахилесин подошел к шкафу, нашел и взял свою детскую одежду и подошел к Уте. А она как раз доела мясо и, облизывая свою ручку, спокойно лежала на полу. Ахилесин (положив одежду рядом с ней на пол): Утя, пожалуйста, надень на себя эту одежду. Утя (не понимая, глядя на своего хозяина): Надень?.. Она перевела взгляд с Никиты на одежду рядом с ней, поднесла к ней своё личико, обнюхала, затем взяла черную футболку в зубы и, с нею в зубах, посмотрела на Ахилесина, ожидая его реакцию. Никита понял, что она без опыта, поэтому присел рядом с ней, и взял футболку из ее рта. Ахилесин (надевая на Утю футболку): Я тебе помогу… Он надел на Утю сначала черную футболку, а затем и черные спортивные штаны. Но Уте было неудобно в штанах, так как они сжимали ее хвост. Ахилесин снял их, сделал в них дырку, и опять надел на Утю. Утя непонимающе осмотрела себя, обнюхала и вопросительно взглянула на своего хозяина. Утя: И зачем это? Ахилесин (смущенно взявшись за затылок): Неловко мне это объяснять, Утя… Просто так мне будет удобнее. Утя (еще раз себя обнюхав и посмотрев на Никиту): Ладно… И запрыгнула на постель, улеглась и хотела уснуть. Ахилесин (сев на постель рядом с ней, гладя ее): Утя... Утя: М? Ахилесин: Можешь не выходить сегодня из этой комнаты, хорошо? Утя (озаботившись): А как же гулять? Ахилесин: Я тебя ночью выпущу на улицу, погуляешь. Утя (засыпая): Ночью? Ахилесин (шепотом): Да, ночью… когда солнце спать ложиться. Утя уснула, а Никита оделся и вышел из своей комнаты, намереваясь пойти в колледж. Глава 34 Никита, идя к выходу из дома, чтобы пойти в колледж, остановился, увидев, что на кухне его отец беседует с незнакомой женщиной. Она была очень красивой, статной, стройной. Красота незнакомой женщины была величественной и высокой. Волосы ее были длинными и черными, а кожа белой; во всем виде ее прослеживалась строгость и серьезность, но не мимолетные и случайные, а устоявшиеся и привычные. Непробиваемая серьезность в ее глазах сильно контрастировала с легкостью и задорностью, некой даже насмешливостью в глазах отца Никиты. Ахилесин (незнакомой женщине, приветственно): Добрый день. Женщина невольно вздрогнула, услышав его голос, обернулась и посмотрела на Никиту намокшими, грустными глазами. Ахилесин понял, что между его отцом и этой женщиной происходила неведомая ему сцена. Женщина (треснувшим на секунду голосом, но, приложив усилие, улыбнувшись): Здравствуй… Ты же, Никита, так ведь? Ахилесин (чувствуя неловкость): Да, так… Улыбка женщины стала настоящей, в ней отразилась грустная радость. Глаза ее мокрые с нежностью смотрели на Никиту. Женщина (кивнув ему головой): Приятно познакомиться, я… Она замялась, не зная, как представиться. Отец Никиты ей помог. Отец (поглаживая свою бородку): Это Полина Александровна… она моя коллега по работе. Никита подошел к Полине Александровне и приветственно пожал ей руку. Ахилесин (пожимая ей руку): Приятно познакомиться. Полина Александровна вместо слов вновь ему кивнула и своими голубыми глазами посмотрела в глаза Ахилесина, у которого они были того же цвета. Ахилесин (желая не мешать их сцене): Ну… я, пожалуй, пойду… И он посмотрел на отца. Отец ему в ответ кивнул. Затем Ахилесин, прощаясь, кивнул Полине Александровне. Она ответила ему грустным, недоговоренным кивком. Приняв его, Никита ушел из дома. По пути в колледж он размышлял, как его отец связан с этой Полиной Александровной, а так же размышлял о лице ее. Было в нем что-то… знакомое. Будто бы ранее оно уже виделось Ахилесину. И такое чувство, словно не раз он его лицезрел. Глава 35 Колледж. Все тот же унылый кабинет. Уличный свет, веселыми лучами проникающий в безшторные окна, создавал в кабинете душное освещение, от которого создавался комок в груди и в глотке. Преподавателя в кабинете не было. Некоторые студенты лениво сидели в смартфонах, другие между собой общались, а некоторые делали и то и другое. Привычные герои: Ваня, Кирилл и Никита сидели, по обыкновению, вместе. Ваня лежал на парте и спал. Кирилл сидел с хмурым видом, настроения у него явно не было. А Никита только пришел. Ахилесин (Кириллу, говоря о курсовом): Опять не приняла? Кирилл (вяло, морально вымотанный): М-да-а… Ахилесин: А почему? Что она говорила, когда проверяла твой курсовой? Кирилл: Да все как обычно! «Это ты списал», а я это не списывал. «Нет, списал. У Патроклина списал. И это тоже», а я это сам делал. «И это ты списал», а я это с учебника взял. И все, сказал идти переделывать… А я уже не знаю, как переделывать. Я курсовой уже трижды с нуля переписал. Те его части, которые она мне выделяла, я до неузнаваемости переделывал, а он их же выделяла вновь и говорила, что не правильно или, что я это списал… Не знаю, что делать… Из-за отчаянного вида Кирилла, Никита упал духом. Он хотел ободрить друга, сказать ему пару ободряющих слов… Но какие слова мог он сказать? Ни слово, ни дело не лезло в голову Ахилесина, все казалось ему тщетным перед Аидовной. Поэтому, морально опустив руки, он, поникнув головой, просто молчал, блюдя тихую грусть между друзьями. А Ваня казался ни живым, ни здоровым. Кожа его посерела, побледнела, обтянула кости. Некогда яркие рыжие волосы поблекли, потускнели. Ваня был покрыт пылью и прахом – признак тяжелой ночной работы. Он спал, как убитый. При виде его Ахилесину стало еще хуже и паршивее. Вдруг Ахилесин вспомнил про Колумбаева. Ахилесин: Омар! Колумбаев спокойно и молча обратил внимание на Никиту. Ахилесин: Омар, ты показывал Аидовне курсовой? Колумбаев (коротко и ясно): Да. Ахилесин: И что она сказала? Колумбаев (очень спокойным тоном, но подняв руку): Она сказала какую-то хрень. И Колумбаев замолчал, смотря на Ахилесина. Никита кивнул, подтвердив, что принял его слова, и Колумбаев продолжил. Колумбаев: Я ей дал флэшку… Ахилесин: И она вставила ее куда надо. Колумбаев: Да. Стала проверять курсовой. И там, где она еще вчера говорила, что я написал правильно, теперь она выделяла, говоря, что я чушь написал. Она так весь курсовой мне выделила. А еще, она мне сказала в размерах указать девять, а не тринадцать. Я исправил, указал девять. И теперь она говорит, что я бред написал, и что нужно не девять, а одиннадцать. Ерунда какая-то. Ахилесин: Вздор! Спасибо, Омар, что ответил. Колумбаев молча кивнул и стал заниматься своими таинственными делами, от которых его прервал Ахилесин. Вдруг вошел в кабинет человек, мужчина лет 23-25. Он был высок, хорош собой, строен. Волосы его были темные, длинные, убраны в косичку, на голове его красовался серый берет, как у художника, козырьком назад, а торс его обтягивала кожаная куртка. Белое мужественное лицо облегала темная легкая бородка. Он, молча, не привлекая внимая, прошел сквозь весь кабинет и уселся за учительским столом, открыл небольшую красную книжку, таинственного назначения и стал что-то в ней записывать, попутно делая записи в учительский журнал. Шерр: Здравствуйте, Богдан Романович! Богдан Романович, не отвлекаясь, продолжал делать свои записи. Богдан Романович (все таки ответив, но говоря всей группе): Здравствуй. Группа встала, и проговорила, громко: «Здрав-ствуй-те!!!». И сели. Богдан Романович поморщился, осмотрел группу с ног до головы. Богдан Романович: Можно было и не орать… Такой манер речи развеселил Ахилесина и Кирилла. Кирилл (спокойно прокомментировал): Молодец Богдан. Ахилесин (подхватил): Да! Богдан – честь, ум и совесть этого гиблого места. Богдан услышал, что Никита разговаривает. Богдан (спокойно, как всегда): Ахилесин, о чем говоришь? Ахилесин (свободно): Ой, да так… совсем ни о чем. Богдан: Ну, смотри… Голос у Богдана был слегка хриплый и всегда на одном чуть низком тоне – беспристрастном и спокойном. Петр Троцкий поднял руку. Петр Троцкий: Бог-д-дан Романыч! Богдан: Чего тебе, Троцкий? Петр Троцкий: Мож-ж-но вый-вый-ти? Богдан (даже с какой-то вальяжностью): Зачем? Петр Троцкий (неловко улыбнувшись, оглянувшись, но сделав все это так, словно он этого не сделал): Мне надо. Богдан: А зачем тебе надо, ты можешь объяснить? Петр Троцкий сглотнул слюну. Петр Троцкий: В ту-туалет… Богдан (задумчиво покивав головой): И зачем тебе в туалет, Троцкий? Петр Троцкий (уверенно, но заминаясь): Бог-гдан Роман-ныч, вы будто бы сам-ми не по-понимаете? Богдан (совершенно таким же тоном, как и всегда): Нет, Троцкий, не понимаю. Что ты забыл в туалете? Петр Троцкий бегал глазами, думая, что ответить. Ахилесин (смеясь, подсказывая ему): Скажи, что тебе надо пописать! Петр Троцкий: Э-эм… Мне н-надо… мне… Богдан: Что, Троцкий, пописать захотел? Петр Троцкий: Да… Богдан (отпуская его): Тогда иди. Троцкий поблагодарил и вышел. Богдан (не отрываясь от своей красной книжки): Шерр, расскажи что-нибудь. Шерр (уверенным голосом): А что мне рассказать? Богдан: Да что хочешь. Но Шерр молчал, и даже такое действие он делал уверенно, будто бы на просьбу «что-нибудь рассказать» надо промолчать. Богдан (разочарованно протянул): М-да-а-а… Ахилесин, расскажи что-нибудь. Ахилесин (приняв наигранный тон): Ой, Богдан Романыч, а что мне рассказать? Богдан: Да что хочешь. Ахилесин: Не-е-ет, так не получиться, Богдан Романыч! Говорить же надо в контексте, а контекста-то у меня нет. Мысль же, как и что угодно, не может существовать в вакууме, так ведь! Богдан: Расскажи мне тогда… о правительстве. Ахилесин: О каком? Богдан: О местном. Ахилесин: Местное это, конечно же, крайне условно сказано, Богдан Романыч, но я, думаю, вас понял. Парадигма, мироустройство иначе говоря, в которой мы существуем, крайне несправедлива и безумна и обладает худшей чертой хаоса – она остается хаосом. И самое страшное, что непонятно, как бороться с такой несправедливой и неразумной парадигмой. Нет, я не хочу сказать, что нет совершенного никакого способа борьбы с довлеющей несправедливостью. Есть, конечно же. Но способ радикальный. Богдан (все так же, беспристрастно): И какой же? Ахилесин: Взять всю нашу верхушку и обезглавить ее. А на ее место взять нормальных, не безумных людей. Богдан: Понятно. А что скажешь по поводу нашего директора? Ахилесин (протянул, замявшись): Ну-у-у… Я же его совершенно не знаю. Его лично, его работу… Но я не против него, в отличие от многих… Богдан: А насчет Лупко что скажешь? Лупко это куратор группы Ахилесина. Ахилесин (насмешливо): Лупко?! Да он же дурачёк! Богдан (сдерживая улыбку): Дурачёк? Почему? Ахилесин: «Почему-почему»! Откуда я знаю, почему он дурачёк? Но вы его видели? Он же совсем глупый и нелепый! Ходит такой важный, смотрит серьезно, говорит назидательно, как учитель ученикам, и даже не видит, как все это выглядит нелепо со стороны. Богдан: И как же он говорит? Ахилесин: Как? А вот так! И Никита скорчил писклявый голос и скривил гримасу дурацкой важности. Ахилесин: Ме-ме-ме, ме-ме-ме! Все вокруг рассмеялись. Богдан отвернулся, чтобы сдержать улыбку. Вошел Петр Троцкий и тоже, идя к месту, смеялся. Богдан (возразил): Нет, он не совсем так говорит. Ахилесин: Ой, извините. Он же говорит так! И Ахилесин взял тон выше и манеру сделал еще более серьезной. Ахилесин: Бе-бе-бе, бе-бе-бе! Все вновь рассмеялись. Богдан откровенно посмеивался. Петр Троцкий тоже смеялся, оглядываясь и смотря на каждого смеющегося. Но вдруг в кабинет вошел мужчина, низенький, толстенький (с полным округлым пузом), лысенький, с седыми усиками. Он поддержал всеобщий смех. Мужчина (говоря тоном серьезным, поучительным, с одобрением): Смех это хорошо. Смех закаляет юмор. Голос его был таким, будто бы он родился с напряженными мышцами вокруг губ и в горле, отчего голос казался выше, чем должен быть. И нос его как будто бы тоже был напряжен, отчего и без того высокий голос казался еще и гнусавым. Мужчина осмотрел группу слишком широко раскрытыми светло-голубыми глазами. В них выражалось… либо ничего, либо что-то необъяснимое, чего даже выразить нельзя. Взгляд, обращаемый на студентов, глядел не на них, а сквозь. Весь вид этого мужчины был совсем никудышным и несуразным. Кирилл (толкнув Ваню): Ваня! Просыпайся, Лупко пришел. Ваня проснулся и сел, подперев руку так, чтобы глаз его не было видно. Лупко (стараясь в официальный тон): Богдан Романович, скажите, пожалуйста, кого нет? Богдан (заглянул в журнал): Романова нет, Лебедева и Репина. Лупко: Ну… их всегда нет. Надо уже их родителям звонить… Кирилл (возмущенно, шепотом): Какие к черту родители! Нам всем почти уже по двадцать лет! Лупко (возвысив свой голос): Так, дети! Мне Эребина Аидовна сообщила, что сегодня на ее паре многих не было, поэтому те, кто не был, будьте добры, напишите объяснительные. Студенты начали вырывать листы из тетрадей, чтобы написать объяснительную; некоторые просили вырвать листик и даже дать ручку. Объяснительную писала большая часть группы. Ахилесин в том числе. Ахилесин (Кириллу, попутно писав на листочке): А что, многих не было? Кирилл: Да. Ахилесин: Интересно, почему? Кирилл: Да тут все предельно ясно! К ней на пару ходить бесполезно. Она нас не учит, и только про курсовые спрашивает. Вон, кстати, Троцкий сегодня пришел на пару, она спросила, есть ли у него курсовой. Он сказал, что нет, и Аидовна его выгнала. Взяла и выгнала! Лупко: Староста, пройдись и собери объяснительные. Поднялся Горлапеночкин и стал собирать их. Ахилесин (после того, как Горлапеночкин взял его объяснительную): Ничего себе! А ты знал, что Горлапеночкин староста? Кирилл: Да вроде слышал… но уверен не был. Ахилесин: Об заклад бьюсь, что и Лупко это только сейчас выяснил… Лупко (вновь возвысив голос): Дети! Эребина Аидовна еще мне жаловалась, что вы курсовые не делаете. Объясните, в чем проблема? Гулагоша: Так курсовой же сложный, Владимир Васильевич! Лупко: И что, что сложный? Вас что, Эребина Аидовна не учила, что ли?! Группа молчала. Мрачнее всех молчали Кирилл и Никита. Лупко (поучительным тоном, топчась на месте, делая небольшие повороты своим телом и резко, но как ему казалось изящно жестикулируя своими руками): Нас раньше как обучали… то есть меня (он сложил три пальца: большой, указательный и средний и ткнул ими себя в грудь), как меня учили в мои студенческие годы. Приходил учитель, и я ему в рот заглядывал. Все, что он говорил, я в себя принимал, проглатывал, как мамину кашу. В мое время учитель (те же самые пальцы, так же объединив, он поднял, возвысив руку над своей головой, и оглядывая каждого студента) был авторитетом, богом, отцом, мамой; учитель был всем и вся, когда я учился! Ну, впрочем, я не о том уже… Учиться, учиться и еще раз учиться! Так говорил Владимир Ильич Ульянов, более известный под своим псевдонимом: Ленин. Вот и вам так же надо учиться. Вот ты, мальчик (он указал своими тремя пальцами на Гулагошу), ты хорошо учишься? Гулагоша (сделав серьезный взгляд, смачно кивнув): Думаю, да! И это была правда. Лупко: Богдан Романович, скажи, пожалуйста, какие оценки у этого юноши. Богдан (заглянув в свою красную книжку): Три двойки и одна четверка. Многие усмехнулись. Лупко (назидательно и укоризненно): И это ты называешь: «хорошо учиться», мальчик. Нас раньше не так обучали. У нас раньше, если у студента три двойки, то его отчисляли. Это сейчас терпят, терпят… Я что хочу сказать, дети. Сделайте вы этот курсовой. Не такой он страшный, как вам кажется. Не убьет же он вас, так ведь, хе-хе-хе! Он расхехекался и довольно блеснул взглядом в сторону Богдана Романовича, ища на его лице улыбку. Но лицо Богдана выражало ничего. Лупко (подняв палец, потряс им; поучительным тоном): Не убьет он вас дети, этот курсовой, не переживайте. А что нас не убивает, то делает нас сильнее. Так сказал Фридрих В. Ницше, любимый философ Гитлера… Ой, я тут у вас уже задержался, Богдан Романович, а мне уже пора… Так что – до свидания, дети… надеюсь, что, когда мы с вами в следующий раз увидимся, курсовые будут у вас сделаны, хе-хе-хе! И Лупко скрылся за дверью. Богдан (как обычно, своим спокойным тоном): Почти всю пару у меня сожрал. Ладно, осталось 20 минут, сейчас я начерчу на доске шкаф, укажу параметры, вы это перечертите, или сфотографируйте и дома это сделайте. Затем, уже на следующей паре, будем по этому шкафу планы составлять; это поможет вам в курсовой работе по моей дисциплине. Богдан встал с места, подошел к доске, взял мел и начал чертить, но точнее рисовать, а еще точнее писать мелом, как выглядит шкаф. Его рука двигалась твердо, уверенно. Она вела белую линию за собой, как пастух ведет овечку. Каждая проведенная линия вырисовывала черточку шкафу, и линии шли и пролагались до тех пор, пока перед группой не предстал шкаф во всей своей красе. Ахилесин и Кирилл (восторженно): Он прекрасен! Богдан указал размеры, положил мел и молча сел за свое место. Богдан: Вот, начертите сейчас или дома. Так, осталось десять минут, значит, разыграем оценки. Он снял берет, достал из внутреннего кармана куртки кучу маленьких бумажек, насыпал их в берет, а далее каждый студент подходил и вынимал бумажку, и какая оценка была на ней написана, такую Богдан Романович и записывал в свою красную книжку. Вся церемония имела шуточный окрас. Подошел Гулагоша, взял бумажку. На ней была написано: «2». Богдан (обычным своим тоном): Гулагоша двойшник. Четвертая двойка уже у тебя. Подошел Петр Троцкий, взял бумажку. Петр Троцкий (радостно): П-пять, Богдан Романович. Богдан: Это перевернутая двойка, Троцкий. И сделал запись в своей красной книжке. Так без оценки не ушел никто. Затем, непременно, прозвенел звонок, и студенты разошлись по домам. А Ахилесин направился к Сентамину. Глава 36 Уладская улица представляла собой скорее не улицу, а целый район, состоящий из высоких частных домов, более походящих на замки. Как только Ахилесин вступил на эту улицу, то сразу же увидел в небе парящих, кружащих на одном месте птиц небывалой красоты; перья их были семи цветов, и каждая пара птиц была соединена золотой цепочкой. Увидев их впервые, Ахилесин стоял на месте и любовался, не в силах оторваться от их причудливой красоты. Но от любования его оторвало то, что одна из пар устремилась в его сторону. Пара приземлилась на дерево, рядом с Ахилесиным. Вблизи они казались еще краше: пышные перья, каждое из которых переливалось семью цветами, блестели на солнечном свете; узенькая золотая цепочка сияла и слепила глаз. Первая птица смотрела гордо и с осознанным самодостоинством, вторая с женской кротостью и послушанием. Гордая птица посмотрела на Ахилесина, раскрыла клюв и издала звук, не похожий на типичные карканье или пиликанье, а скорее на мелодию, чудный поток музыки. Мелодия была резкой, звонкой и прекрасной. Затем, кроткая птица будто бы нежно взглянула на Ахилесина и тоже, раскрыв клюв, издала мелодию, но плавную, спокойную и ласкающую. Общая их музыка прекрасно гармонировала и могла зачаровать кого угодно; и Ахилесин был не исключением. Как завороженный он смотрел на чудных птиц и слушал их гармоничное пение. Наконец птицы взлетели и поплыли по воздуху. Никита побежал за ними. Птицы летели невысоко и не стремительно, они словно направляли Ахилесина. И вот, они прилетели к дому, сели на калитку и замолкли. Никита прибежал к ним, осмотрелся вокруг и увидел, что высоко в небе парит седмижды девять таких пар птиц, и они создают всеобщий гул, едва слышимый и больше похожий на песню ветра. Кроткая птица наклонила свою головку, будто бы она преклонялась перед Ахилесиным, а гордая вздернула голову в сторону внутреннего двора дома, словно указывая ему, что надо идти туда. Ахилесин удивленно посмотрел на приведших его птиц, на калитку дома, на седмижды девять пар летающих над ним, а затем почтительно поклонился им и их красоте, после чего птицы взлетели и присоединились к парящим над домом парам. Ахилесин открыл калитку и вошел во двор. Во дворе было прекрасно. Росло множество различных деревьев с созревшими плодами: яблони, груши, каштаны, вишни, персиковые деревья; и каждое дерево было укутано виноградными лозами, как с белыми плодами, так и с красными. Под деревьями лежали различные инструменты: гитара, кимвал, гусли, арфа, флейта. Они лежали спокойно, никто на них не играл, но, не смотря на это, они издавали тихий звук, негромкий и спокойный; музыкальные инструменты играли музыку, созвучную природе. На деревьях сидели маленькие птички, похожие на воробушков, но с пестрыми перьями, некоторые белые, другие красные, третьи синие, а иные и со всеми возможными и, кажется, невозможными цветами. Птички пели, и песня их прекрасно дополняла звучащую в воздухе музыку. Все вокруг пело и играло, цвело и созревало. Ахилесин вдохнул полной грудью и почувствовал, что мысли его растворяются в умиротворении, становятся частью окружающей его природы. Но мысли его вернулись к нему, когда он вдруг услышал, а точнее расслышал: «456, 457, 458…». Ахилесин раскрыл глаза и пошел за голосом. И наконец, он вышел к небольшому полю, расположенному возле входа в огромный дом. На поле стоял накрытый стол, за которым никто не сидел. На стуле, укрытым красным плащом, рядом со столом было поставлено копье и меч в ножнах. И тут же неподалеку от стола располагался турник, на котором подтягивался, зажав бревно между ног, молодой человек, на вид не старше Никиты. Ахилесин подошел ближе к подтягивающемуся; тот, заметив гостья, подтянулся еще три раза, затем разжал сомкнутый ноги, выронил бревно, и сам спрыгнул с турника, сделав изысканное сальто в воздухе. Он приземлился рядом с Ахилесиным. Молодой человек ростом был в два метра, широк в плечах, узок в бедрах, силен, крепок и грациозен в каждом движении. На голове его было три покрывала волос: черное, рыжее и русое. Под черными, как уголь, бровями располагались глаза с семью разного цвета зрачками: три зрачка было в одном глазу, и четыре в другом. Ресницы переливались семью цветами на свету. Лицо его было небывалым по своей красоте: белое, как и вся его кожа, с румянцем, украшенное утонченными носом и губами. Лицо было не только красивым, но и выразительным, а выражало оно крепость и силу духа. На каждой руке и ноге его было по семь пальцев. Одет он был в белую расстегнутую рубашку, обнажающую его могучую, как скала, белую грудь. Молодой человек (приветливо): Добрый привет, странник! Голос его был мелодичен, и каждое слово из уст его звучало, как песня. Молодой человек с интересом вгляделся в лицо Ахилесина, так, будто бы хотел припомнить, где мог его видеть. Ахилесин (ответствовал ему): Добрый привет! Я пришел из дальних краев, из земель, где правый и левый берег соединяются на суше. Молодой человек поклонился ему; Ахилесин ответствовал тем же. Молодой человек: Рад приветствовать тебя в наших землях. Я Кузьма Лукич Сентамин, хозяин этого дома. Ахилесин: А я Никита Тальевич Ахилесин. И я пришел именно к тебе, Кузьма Лукич. Сентамин: И чем же я мог тебе понадобиться? Ахилесин рассказал ему свою историю и о том, как Ньяль, в своем видении, сказал, что ему надо идти к герою по имени Сентамин. Сентамин (задумчиво взявшись за подбородок): Значит, говоришь, северный старец сказал тебе идти ко мне за помощью? Ахилесин: Да, так и было. Сентамин (задумчиво): Причудливо… И он подошел к накрытому красным плащом стулу, взялся за копье и стоял неподвижно некоторое время… а затем резко развернулся и метнул копье в Ахилесина. Ахилесин схватил на лету копье, развернулся на 360 градусов и метнул копье обратно. Но Сентамин перехватил его и вновь метнул в Ахилесина. Никита вновь поймал его и переметнул в Кузьму, который, вновь перехватив его, переметнул копье обратно в Ахилесина. Так продолжалось долгое время; седмижды три раза Никита перехватил и переметнул копье. Но на седмижды четвертый раз Сентамин метнул копье так, что Ахилесин не смог его схватить и оно его легонько ранило в бедро. Из небольшой раны потекла кровь. Ахилесин (почти возмущенно): И зачем это нужно было? Сентамин (поясняя): Я метнул в тебя копье, потому что этой ночью видел сон. Мне снился, кажется, ты. Через пелену сна я в точности не мог разглядеть твое лицо, но думаю, что именно ты мне приснился. И прозвучал в моем сне голос… как бы это сказать… голос моего отца. Он сказал мне, что ко мне придет путник, и если он сможет перехватить копье седмижды три раза, то я обязан буду помочь ему. Ахилесин (задумчиво и подлавливая): А если бы я не поймал копье, если бы ты попал мне в грудь и убил бы меня? Сентамин: То, соответственно, я не стал бы тебе помогать… Но ты же крепок, как я погляжу, ты сложен, как воин. Думаю, ты бы не смог не поймать мое копье. Ты герой? Свершаешь подвиги? Ахилесин: Нет, я не герой… Это все благодаря моему отцу; он меня тренировал, воспитывал мое тело и дух. Тело в физических упражнениях, дух в обучении музыке и стихосложению. Отцовское воспитание сделало меня таким, каким я сейчас стою перед тобой. Ахилесин почтительно закрыл глаза. Ахилесин (печальным тоном): Ты сказал, что слышал голос своего отца во сне… Значит, смерть разлучила вас?.. Сентамин (поспешив ободрить, говоря легким скачущим голосом): О, нет! Не переживай! Мой отец… ох, какая же это сложная история… тебе ее можно сейчас и не знать, так что не переживай об этом. Ахилесин раскрыл глаза и стал как прежде. Ахилесин: Значит, говоришь, ты поможешь мне в моей тяжбе? Сентамин: Да, хотя и не знаю каким образом мне это сделать. Но прежде я обещался помочь Борису, князю Багровии… Ахилесин: Багровии? Впервые слышу. Сентамин: Это небольшое княжество, находящееся неподалеку от твоих земель. Ахилесин: И о какой же помощи тебя попросили? Сентамин: Какая беда настигла княжество Багровское - мне неизвестно, но князь Борис, мой давний друг, с большим рвением просил меня придти к нему на подмогу. Внутри Никиты загорелось желание пойти с Сентаминым. Некоторое время он колебался, не решаясь изъявить свое желание пойти с Кузьмой, но все же, поддавшись внутреннему порыву, он сказал. Ахилесин (не уверенно): А можно я с тобой пойду? Вместе мы справимся быстрее, и оказать мне помощь ты сможешь скорее. Сентамин (задумчиво, за подбородок): Хм… у меня уже есть помощник, Лойг… но ладно! На этот раз отправлюсь без него. Позволь я перевяжу тебе рану и сменю твою штаны. Сентамин снял с Ахилесина штаны, перевязал ему рану и дал ему другие, очень удобные светло-синие штаны. Сентамин: А теперь позволь, я зайду в дом, оденусь и принесу тебе одежду для нашего похода. Сентамин зашел в дом, и вернулся, одетый в темно-зеленую рубаху и в темно-синих штанах. Ахилесину он дал рубаху пурпурного цвета. Сентамин взял меч, лежащий рядом со стулом, препоясался им, а затем накинул на себя красный плащ, и застегнул его золотой цепочкой. Ахилесин (увидев, что Сентамин взял меч): Если бы я знал, что сегодня мне предстоит вступить в поход, то я взял бы свой топор. Кузьма, позволь мы зайдем ко мне домой, я прихвачу его. Сентамин: Конечно! Все равно путь пролегает через твои земли. И Ахилесин и Сентамин двинулись в путь. Глава 37 Ахилесин (Сентамину, стоя рядом со своим домом): Будь добр, подожди здесь, у меня отец может быть дома. Сентамин: И что? Ахилесин: А то, что мы одеты, как чудики, и у тебя меч на поясе. В моих краях такие люди вызывают подозрение. Сентамин согласился и Ахилесин прошмыгнул в свой дом, стараясь быть незамеченным. Но он стал свидетелем следующей сцены, которая его взволновала. Полина Александровна и отец Никиты все еще находились на кухне. Вид у обоих был враждебный. Отец (яростно и быстро говорил ей): Ты ушла, и я воспитывала нашего сына одна!!! Ахилесин (абсолютно недоумив): Чего?! Полина Александровна стыдливо молчала, потупив глаза. Полина (горестно, слезно, слова исходили из нее, как вода, пробившая плотину): Да!.. Да, ушла!!! Она прикрыла свой рот рукой, слезы полились по ее щекам. Полина (затараторила): Но он же и мой сын тоже! Прошу тебя, сестра, прости меня… позволь мне с ним увидеться… Отец (отвернувшись от ее лица): Нет… нет и убирайся к черту… ты мне всю душу отравила! Вот уже сколько лет я не улыбаюсь, не шучу по-настоящему! Жалкие потуги по сравнению с тем, что я делала раньше! А все из-за тебя, из-за тебя, сестра и из-за него!!! Ведь я же первая его увидела, он первый меня полюбил! Зачем тебе нужно было вмешиваться в нашу любовь?! Зачем?! Ахилесин недоуменно глядел на эту драматичную сцену, а затем вскинул головой и открыл рот, словно понял, что происходит. Он, на цыпочках, прошел в комнату, думая так: «Я, конечно, понимаю, что мой отец артист, актер и тому подобное… но репетировать у нас дома… даже не знаю… но, конечно, странно, что он так часто играет женщин… а все-таки Полину Александровну я где-то видел… где?.. А, впрочем, неважно… Хороша, кстати, эта Полина Александровна!». И вошел в комнату. Взял Непременного, оглянулся… а Ути нет! Ахилесин (встревоженный и озабоченный): Где она?! И как только он это сказал, тут же услышал на улице всеобщее мяуканье, в котором он расслышал и мяуканье Ути, больше похожее на пародию на мяуканье, какое обычно делает человек, подражая кошкам. Ахилесин выглянул в окно, осмотрелся и увидел, как Утю окружила толпа котов и кошек. Они царапали Утю, а она отвечала им ударами своих напряженных пальцев. Утя (яростно, отмахиваясь от окруживших ее врагов): Мя-я-я-я-я!!! Ахилесин: Утя!!! И спрыгнул с окна и, с Непременным в руках, побежал к своей кошке. Подбежав, он пинками раскидал некоторых котов, других, взяв за шкирку, яростно откинул. Гневное мяуканье оглашало пыл битвы. Но коты не успокаивались, они продолжали подходить к Уте. Она шипела и била, подходящих слишком близко. Ахилесин, грозно подняв топор, хотел отпугнуть котов, но один из них прыгнул на него и головой врезался в живот, отчего Никита скрючился, а другой кот, воспользовавшись случаем, царапнул его по лицу. Почувствовав боль, Ахилесин озверел, откинул топор, и схватил за хвост кота, который его царапнул, поднял в воздух, раскрутил и швырнул в толпу кошек. Затем бросился в саму толпу, взял двух котов за хвосты и стал ими бить остальных кошек. Так Ахилесин раскидал и избил почти всех котов. Другие же, видя страшный беспредел на поле брани, убежали, поджав хвосты. Ахилесин (с боевым пылом в гласе): Вот вам вдогонку!!! И он метнул котов из своих рук в убегавших кошек. Битва закончилась. Туман войны рассеялся, пыль на поле улеглась. Утя, поцарапанная, побитая, но все еще прекрасная, полулежала на земле и облизывалась. Ахилесин подобрал Непременного и подошел к ней. Ахилесин (рассерженно): Утя, я же тебе сказал сидеть дома! Утя (обиженно и мило): Они кричали под окном! Покоя мне не давали, мое имя выкрикивали! Что мне еще делать-то, если покоя, черти, не дают! Никита взялся за лицо там, где его поцарапали (рядом с виском и глазом). Мокро, шла кровь. Глубоко вздохнув, он подошел к Уте и уселся на земле рядом с ней. Ахилесин (облегченно): И что же за коты это были, м? И он заботливо взял Утю за плечи и прижал ее голову к своей груди. Утя (по-детски злым тоном): Это прихвостни Куро! Ахилесин: Это кто? Утя (аж злобно): Это такой козел! Ахилесин: В смысле… кот? Утя: Дя! Ахилесин: И что эти прихвостни от тебя хотели? Утя: Звали выйти за него замуж! Ахилесин (опешил): Замуж?! Утя: Дя! Она шмыгнула носом и харкнула кровью на землю. Утя: Однажды ночью я гуляла, бродила по району и зашла на территорию Куро. Он меня увидел и стал мне всякие гадости говорить и пошлости. Я его послала туда, где мопсы зимуют, а он набросился на меня! Так я ему врезала и удрала, а он мне в след, что не даст покоя, пока меня не получит! Козел, паршивый козел! Ахилесин (умилившись, говоря воспитательным тоном, но с улыбкой): Утя, не ругайся… эх, я ведь занят сейчас… Он посидел, подумал и махнул рукой. Ахилесин: Веди меня, где этот Куро живет. Я с ним разберусь. Утя: Но он же тебя побьет! Он отмороженный, совсем не соображает! Ахилесин: Веди-веди! Никто не смеет так обращаться с моей кошкой и остаться после этого безнаказанным! И Утя отвела Ахилесина к Куро. Глава 38 Утя привела Никиту к заброшенному двухэтажному зданию. Утя (указывая на него): Здесь. Ахилесин осмотрел дом, постоял, задумчиво похмукал. Ахилесин (приложив сжатый кулак к губам): Хм-м-м-м… Так, Утя, я иду впереди, а ты иди за мной и держись за меня. Утя (хватаясь за его плечо): Хорошо! Ахилесин вошел в здание. Он ступал осторожно, стараясь не издавать лишних звуков. Было совсем тихо, тихо и напряженно. Вдруг, Никита услышал, как кто-то пробежал справа. Ахилесин обернулся, но никого не было. Вдруг опять кто-то пробежал, но теперь позади него. Никита опять обернулся, но никого. Ахилесин: Утя, гляди в оба. Утя (пугливо): Хорошо… Не успела Утя еще замолкнуть, как на них набросились коты да кошки. Они разделили Ахилесина с Утей. Ахилесин: Утя, держись!!! Утя лишь кричала. Ахилесиным овладела боевая ярость, он стал раскидывать запрыгивающих на него котов, но, в конце концов, их стало так много, что он увяз в них, как в болоте, и не мог уже пошевелиться. В глазах его потемнело, ум помрачнел, и последнее, что он смог сделать, это закричать. Ахилесин (отчаянно): Утя-я-я-я-я-я-я-я-я-я!!! И он почувствовал, как чем-то тяжелым огрели его по голове. Глава 39 Ахилесин очнулся. Глаза его были завязаны, тело связано. Он слышал мяуканье, но понимал его. Он слышал не просто: «мяу-мяу, мяу», а мог распознать каждое слово, которое крылось за «мяу». Первый кот (уговаривающим тоном): Это же наш шанс, братья! Надо его развязать и освободить! Второй кот (очень неуверенно): Ну, не знаю, Ичи… если Куро узнает, то убьет вас… Ичи (разгорячено): Тьфу, пропасть, пресмыкаетесь перед ним, как собаки! Мы же коты! Мы всегда должны ходить сами по себе, а этот проклятый тиран нас притесняет! Нам давно уже пора его свергнуть! Третий кот (серьезно и озабоченно): Ичи, это же мятеж… Ичи (пылко, пылко, как революционер): Да, мятеж! А что еще делать, как не бунтовать, если этот Куро из нас, котов... из КОТОВ, делает своих рабов!!! Второй кот: Нет, это слишком рискованно… нас побьют, если мы его освободим… Ичи (презрительно): Тьфу, псы вы, а не коты! И он прошел мимо Ахилесина и незаметно царапнул веревку в районе его кистей. Ахилесин подхватил разорванные концы, чтобы никто не заметил. Коты сбежались вокруг него, подняли и понесли. Глава 40 Коты бросили Никиту и развязали ему глаза. Он находился в просторной плохо освещенной комнате. Напротив Никиты стоял красный старый дырявый диван, на котором расположился большой черный страшный одноглазый кот. Вокруг стояли коты да кошки, они сидели и жались на креслах, на полочках; кошачьи глазки выглядывали из щелей в стенах и на потолке. Рядом с черным котом лежала связанная Утя. Пришли еще несколько котов, таща Непременного зубами за рукоять. Они с трудом дотащили его до красного дивана и оставили его рядом с ним, а сами ушли. Черный кот любопытственно взглянул своим одиноким глазом на топор. Черный кот: Интересная игрушка… Как она называется, человек? Ахилесин лишь злобно смотрел на кота, поджидая удобный момент. Один из котов (раболепным тоном): Люди называют это «топор», господин Куро. Куро взглянул своим глазом на того, кто ответил. Непонятно, что он выражал сейчас на самом деле, так как глаз его, как и голос, всегда казались злыми. Куро (злодейски): Я благодарен тебе, человек, ведь… Он своими когтистыми лапами взял Утю за подбородок. Куро: …Ведь ты привел ко мне мою Утю… никто из моих цепных псов не смог этого сделать… НИКТО! И он мотнул головой в сторону некоторых котов, укусив воздух. Они испугались и вздрогнули. Куро (зловеще посмеиваясь, надменным тоном): Хе-хе-хе… благодарю тебя, человек. Можешь просить у меня, его величества Куро, всего, чего пожелаешь. Ахилесин подумал, и решил действовать резко. Ахилесин (грозно): Отлежи свои старые вонючие яйца, котяра, и отпусти меня и мою кошку! Все коты и кошки звучно вздрогнули и затаили дыхание. Куро вцепился в Ахилесина своим одиноким глазом. Куро (спокойно, злость в нем стала хладнокровной): За эти слова, человек… ты поплатишься жизнью! Он поднялся на диване, облизал Уте щеку, затем спрыгнул и подошел к Ахилесину. Куро оказался очень большим котом. Куро (встав рядом с лицом Никиты, поднял лапу и выпустил когти): За твою дерзость, человек, я буду тебя мучить. Ты будешь умирать медленно, очень, очень медленно. Он занес лапу, чтобы поцарапать Ахилесина, но тот скакнул в его сторону и ударил кота в нос, а после вырвался из пут, подбежал к отпрыгнувшему после удара Куро, взял Непременного, и нанес три удара, но лишь один из них оказался точным. Этот удар порезал коту лицо, сделав его еще более страшным. Куро отскочил и запрыгнул на диван. Кошки вокруг дрожали, им всем было боязно, духу вмешаться ни у кого не было. Куро грозно зарычал. Куро (группе котов): Фас на человека! И группа набросилась на Ахилесина. Он яростно отбивался от котов и от могучих ударов Куро. Остальные кошки, молча, наблюдали, не решаясь вмешаться. Прихвостни Куро наскакивали на Ахилесина, царапали его, кусали, врезались в него головами, чтобы пошатнуть. Атаки Куро были самыми опасными и больными. Он превосходил силами каждого из котов. Когда он врезался головой, то Ахилесину казалось, что удар ломал кость; когда царапал, то казалось, что его режут бритвой; когда кусал, то казалось, что ему откусывали плоть. Одежда на Никите начинала рваться, пот и кровь лились потоками с его израненного тела. Ахилесин был потрепан в битве, но и Куро и его прихвостни были избиты и обессилены. Они продолжили наскакивать на Никиту, тот отбивался, но вдруг у него созрела идея. Он, продолжая усердную борьбу с котами, возглашал. Ахилесин (обращаясь ко всем котам и кошкам): Чего же вы молчите?! Чего же смотрите вы, о коты?! Не вам ли говорить, не вам ли действовать, как велят вам ваши сердца?! Но нет, этот тиран и его шайка подмяли вас! Они лишила вас вашего достоинства! Кто вы теперь?! Коты? Нет! Вы лизоблюды, кастраты, подхалимы! Вы рабы, а не коты! Как смеете вы носить шерсть?! Как смеете ступать на кошачьих лапках гордой и грациозной поступью?! Единственное ваше избавление – это смерть! Или мятеж, мятеж во имя обретения былой кошачьей гордости! О, восстаньте коты, если вы все еще коты! Поднимите лапы ваши, гордые кошки! Сокрушите тирана, низвергните его! Верните себе самих же себя!!! Эта речь зажгла огнем окружающих. В их проснувшихся сердцах вспыхнул ярким пламенем пожар, пожар, который могла остановить лишь смерть. Восставшие коты да кошки гордо подняли свои лапы вверх и издали громкий боевой клич. Они, все они, доселе молчащие, притесненные, побитые и униженные, восстали и набросились на своих угнетателей. Они схватили прихвостней Куро и яростно разорвали их на куски. Они набросились и на самого тирана, но тот не давался. Остервенелый Куро сражался с бешенной толпой на равных. И не было бы конца этой битве, если бы не клич который раздался сверху. Все, все коты да кошки, Куро, Ахилесин и Утя посмотрели туда, где послышался клич. Из дырки на потолке, прямо на Куро, грозно и воинственно глядели два голубых глаза. Они принадлежали рыжему молодому коту. Ичи (судя по голосу, это был именно он): Не так должно свергать тиранов. Справедливым должен быть бой – один на один! Куро (ненавистно): Ичи-и-и… Давно я заметил, как ты на меня смотришь… что, котенок, власти захотелось? Ичи (гордо): Не власти! Справедливости! И он спрыгнул и легко приземлился на свои лапки и тут же встал в боевую позу. Толпа разошлась, создав круг вокруг Куро и Ичи. Ахилесин, развязав Утю, встал вместе с ней у стены, наблюдая за рыжим и черным котом, и держа в руке Непременного. Два кота в боевых стойках стояли друг против друга. Они вцепились друг в друга взглядами. Глаза их уже начали борьбу. Затишье. Затишье, обычное для великих, судьбоносных сражений. Куро дернулся, но это был ложный ход. Ичи раскусил его, поэтому не шелохнулся. Он начал подступать к нему, идя вправо; Куро пошел влево. Они ходили так до тех пор… пока Куро не напал первым. Ичи отскочил в сторону и сделал контр-выпад и вцепился в его черную шкуру когтями и зубами. Куро начала трястись, скакать, но Ичи был упорным, он не отпускал. Наконец, Куро изловчился и выкрутился так, что Ичи оказался в его лапах, но Куро лишился своего уха, которое было в зубах у Ичи. Он плюнул его в глаз Куро, чем залил его кровью. Куро отскочил и стал делать большие скачки, чтобы его не поймали, пока он оттирает свой глас. Ичи скакал за ним, пытался перехватить его, но все тщетно. Вдруг, пока Куро скакал, оттирая свой глаз, Ичи смог предугадать, куда он дальше прыгнет, поэтому смог прыгнуть туда заведомо, чтобы вцепиться в Куро… Но Куро его переиграл. Он на самом деле уже оттер свой глаз от крови и поэтому, налетев на Ичи, вцепился в него, стал царапать по ушам, по морде, по лапам и по телу. Отчаяние придало Ичи силу, поэтому он сделал размашистый удар когтями, но яростно рассек лишь воздух. Куро успел отскочить и встал напротив него. Ичи истекал кровью и пытался подняться. Тело его, лапы его были исцарапаны беспощадными ударами Куро. Левое ухо разорвано. Правого глаза он лишился. Куро (надменно): Лежи, котенок, и ты умрешь легко! Я просто оставлю тебя истекать кровью… Поднимись, и я тебя растерзаю в клочья! Но Ичи пытался подняться, и у него это получилось. Он стоял, окровавленный, качающийся. Лапы держали его с трудом. Куро: Ты выбрал свою смерть! И бросился на Ичи, но тот смог увернуться. На глаза его попался стоящий в углу Ахилесин. Куро напрягся и вложил в свой второй прыжок всю свою злобу. Ичи же вложил последние силы в скачок и врезался прямо в летящего в него Куро. Куро отскочил от Ичи, отлетел и врезался прямо в Ахилесина, и рухнул. Ахилесин, при ударе в него Куро, выронил Непременного, который упал и отсек коту голову. Сначала было затишье. У всех было ощущение, словно с небес на землю рухнула гора. Затем коты да кошки стали переглядываться. Им не верилось. Они не могли поверить в свое наступившее счастье, в долгожданные облегчение и свободу. Одна кошка, старая и дряхлая, разрыдалась. Она плакала от счастья. Наконец коты, подняв свои гордые лапы, воскликнули, издали клич освобождения. Все обнимались, прыгали и скакали, некоторые кошечки, особенно чувствительные, плакали. К старой кошке, ревущей от радости, подошел маленький котеночек и обнял ее, а она его. Даже Ахилесин не выдержал и прослезился. Молодые коты подошли к лежавшему и тяжело дышавшему Ичи и помогли ему подняться. С их помощью он вскарабкался на диван и гордо поднялся. Но за гордой стойкой его скрывалась смертельная усталость. Лапы его еле-еле держали. Он шатался, но продолжал стоять, озирая гордый и свободный кошачий народ. Ичи (слабым, но стойким голосом): Братья и сестры мои! Отцы и матери! Вдохните полной грудью! Это воздух свободы… это воздух нашей кошачьей воли! Сколько лет наш гордый кошачий дух был притесняем этим тираном, и вот теперь… и вот теперь мы… Ичи не удержался и упал. К нему подскочили несколько совсем еще маленьких котиков. Они помогли ему подняться и продолжили удерживать его. Ичи (сначала обратившись к котикам): Спасибо вам… Теперь мы свободны, мои дорогие друзья, моя дорогая семья… Теперь наступает царство милости и справедливости, теперь каждый свободен и все равны… Кис-кис, ура!!! Все коты да кошки: Кис-кис, ура!!! Ичи: Но наша победа не мыслима без этого прекрасного человека… Давайте покажем ему нашу благодарность и признательность! Коты да кошки подошли к Ахилесину и стали его ласкать, облизывать, а он гладил всех, кого мог в ответ. Его сердце переполнялось умилением и еще бы чуть-чуть, и оно бы растаяло. Но кошачий народ знал меру, поэтому вовремя остановился. Ичи (благодарственно): Спасибо тебе, о человек. Мы тебя никогда не забудем! Кошачий народ: Никогда!!! Ахилесин поклонился им, поднял Непременного с пола, взял Утю за руку и вышел из заброшенного дома, провожаемый благодарными котами да кошками. Ахилесин (идя к своему дому): Ну и приключение! А ведь я всего лишь за топором хотел зайти. Утя, давай поспешим, меня ждут. Они ускорили шаг, незаметно зашли в дом и прошмыгнули в комнату. Ахилесин снял с себя одежду, снял ее с Ути и бросил в стирку. Начала искать одежду для себя и не нашел ничего лучше своих обычных штанов и черной водолазки, как у битников или Иисуса Христа. Уте он одежду не нашел, да он уже совсем и не смущался при ее естественном виде. Он оделся, взял топор и посмотрел на Утю. Та сидела как йог на кровати, качалась вперед-назад, и лениво зевала. Ахилесин: Утя, что ты сейчас делать будешь? Утя (потянулась, зевнула): Спа-а-ать! И упала на спину, и тут же уснула. Ахилесин ухмыльнулся, подошел к ней, погладил по черным волосам и поцеловал в лоб, после чего вышел из комнаты и из дома. Сентамин (видя подходящего Никиту): Долго ты! Ахилесин: О, Кузьма! Это целая история. По пути расскажу. И отправились герои в Багровию. Глава 41 Сентамин (дослушав историю Никиты до конца, восхищенно): Вот это история! И часто с тобой такое происходит? Ахилесин (улыбнувшись и незатейливо почесав затылок): Хех, последнее время - каждый день! Сентамин: Веселая у тебя жизнь. А ты еще говоришь, что ты не герой… А вот мы и пришли! Ахилесин и Сентамин подошли к большим воротам открывающим вход в город. Могучая каменная стена с патрульными башнями защищали его. Ахилесин и Сентамин прошли ворота, где их встретили стражники. Они хотели было остановить пришельцев, но разглядев Кузьму, отдали ему честь и пропустили в город. Пройдя базар, который стоял перед городскими вратами, Сентамин повел Ахилесина к большому каменному замку, могучего вида, красующемуся на холме в центре города. Ахилесин (оглядывая простенький, но приятные улочки): Это и есть Багровия? Сентамин: Да, это Княжество Багровское. Маленькое, но великое. Простенькое, но со вкусом. Незатейливое, но веселое, как солдатский юморок. Багровский город был одет, как допетровская Русь. Все в нем казалось Ахилесину родным и знакомым, все как в старой бородатой России. Но была во внешности Багровии черта неприсущая русским городкам и городищам. Поначалу эта черта лишь казалась Ахилесину, не мог он ее выглядеть и распознать, но присмотревшись, смог ее заметить. Солнце светило совсем не как на Руси. Светило светило слишком тепло, как на юге, поэтому освещение, обычно серое в России, здесь в Багровии было пестрым и желтоватым, скорее как в Италии. И все в Багровии было как бы русским, но в тоже время таким, как если бы Россия выросла не на севере, а на юге. Облака, которые на Руси простенькие и скромные, здесь были пышными, большими и густыми, а небо слишком голубым, и Солнце слишком теплым и приятным, а не безучастным, как на Руси Город выглядел веселым и уютным, а вот народ, живущий в нем, казался унылым и мрачным. Рожи у всех были кислые и расстроенные, а над городом летала гнетущая печаль и грызущее сердце чувство грусти и горечи. Никита смотрел с любопытством на жителей города. Кузнец ковал, но делал это с грустным лицом. Пекарь пек, но делал это с поникшим видом. Пацаны делали свои пацанские дела, но без вдохновения и интереса. Бандит грабил, богач отдавал деньги, но оба были совсем не рады это делать. Сентамин удивленно смотрел на жителей города. Впервые видел он их такими. Сентамин (пытаясь оправдать Багровию): Обычно в Багровии все совсем не так. Обычно здесь шутят, сорятся, дерутся и смеются, кричат и плачут, воюют и мирятся, спорят, дразнят, лукавят и так далее, и все делают с ухмылкой, словно ради веселья… Но сейчас все совсем не так… Видимо, проблема в Багровском княжестве серьезнее, чем я думал. Сентамин и Ахилесин задались вопросом: почему все такие поникшие? И тут они заметили, что город населяют одни грустные мужики. Ни одной женщины, ни единого женского возгласа, спора и пересуда, никто не судачит, никто не отчитывает сына, никто не пилит мозги. Город и все княжество с ним уныло молчало. Но куда делись женщины? Зачем делись? Эти вопросы заняли героев, пока они шли к замку. Глава 42 Высокие и тяжелые замковые врата растворились, и Сентамин вместе с Ахилесиным вошли в приемный, тронный зал. В нем было темно, тихо и грустно, как в гробу у безбожника. Вдохнув здешний воздух, можно было задохнутся от душащей печали. Сквозь пелену нависшего мрака, Сентамин с трудом мог различить очертания пространства вокруг себя. Сентамин (робко, зовя князя): Боря… Но в ответ тишина. Сентамин прищурился и разглядел, что князь сидит со скорбным и разбитым видом на своем троне, с поникшей головой и взглядом, уставленным в никуда. Сентамин и Ахилесин подошли к нему ближе и встали рядом. Князь выглядел, как красивый мужчина средних лет, с аккуратной черной бородой, и того же цвета волосами, чуть тронутыми сединой. Брови князя были полностью седыми, и они говорили о слезах и скорбях, пережитых им за последнее время. Увидев самодержца Багровии, Сентамин ужаснулся. Впервые он предстал пред героем таким жалким, поникшим, молчаливым и безжизненным. Сентамин (в ужасе): Боря… что произошло? Кузьма положил руки на плечи князя, затряс его, но тот лишь трясся, как безжизненная кукла. Сентамин пораженный удивлением и ужасом, прикрыл рот и отошел от князя. Сентамин: Видимо, беда, произошедшая с Багровией, намного и намного хуже, чем мне представлялось! Ахилесин: Но что могло произойти? Сентамин: Не знаю. Но вопрос не только: «что?», но и «почему?» и «для чего?». Скорбный голос: Кузьма Лукич! Сентамин и Ахилесин обернулись на источник голоса. Из тени вышел худой и высокий человек ученного вида, с темными волосами и острой бородкой. Проницательные глаза его выражали грусть. Сентамин: Советник! Хотя бы ты мне объясни, что произошло с вашим княжеством! Советник: О, Кузьма Лукич, горе, великое горе! Сентамин (нетерпеливо): Оно и видно! Говори же, не тяни! Советник (продолжив, сочувственно глядя и на князя, и вовнутрь себя, и на все княжество): Все началось с жены Борислава… Сентамин (с ужасом): О Боже!.. Советник: Недавно князь созвал всех своих вассалов на праздничный ужин. Вассалы пришли с женами. Начался пир, ели, пили, играли, веселились… Но жены князя не было. Он приказал слугам позвать ее, чтобы та хотя бы показалась перед гостями, но княжна отослала их с грубым ответом. Мой князь этому удивился, ведь, как и сам ты, Кузьма, знаешь, княжна Пенелопа очень добрая женщина, и мужа своего она любит и почитает, и знает, что это взаимно. И тут такой резкий ответ! Борислав, оставив гостей, пошел к ней, чтобы узнать, причину ее грубости. Он вошел в ее комнату, а княжна, беспричинно злая, обругала его и назвала… Советник осекся, посмотрев на князя. Советник (приглушенным тоном): … Назвала его «грязным мужиком»… Дыхание князя слезно задрожало. Все это время он слышал, что говорит Советник. Советник (горько смотря на своего князя): Она обозвала его и выгнала. Князь вернулся к гостям и сказал им, что жене его нездоровится. Он не хотел устраивать скандал и решил разобраться на следующий день… А на следующий день княжна Пенелопа появилась перед князем в охотничьих брюках, с короткими, небрежно обстриженными волосами, с копьем в руке и луком за спиной. Она заявила, что отправляется на охоту. Князь возразил, что ей нужно быть дома, следить за хозяйством, а та, вновь его обругав, сказала, что он ущемляет ее права и самовольно ушла охотиться в лес. Князь был поражен ее поведению. Так прошло некоторое время, княгиня Пенелопа все больше и больше начинала походить на мужчину, она не брилась, стриглась, как можно короче, даже голос ее стал грубее, но, думается мне, что она намеренно его искажала. А князь не мог ей возразить. Впервые он видел такое и… и был в растерянности. Он пытался выяснить, почему она так поступает, но та лишь кричала на него. А затем княгиня Пенелопа стала вести подозрительные беседы с придворными дамами; точно мне неизвестно, о чем они разговаривали, но мои шпионы говорил о каких-то странных терминах, на подобии, как «власть мужчин», «равенство полов» и «ущемление прав»… Придворные дамы повторили за княгиней ее внешний облик; то есть они оделись в брюки, укоротили волосы и перестали бриться. Затем, как сказали мне мои шпики, придворные дамы стали беседовать со своими прислужницами, а прислужницы со своими подругами, кухарками, крестьянками и другими бабами из нашего княжества… я пытался пресечь все эти беседы, но женский уста, дай им волю, неукротимы. Вскоре все женщины, начиная от нашей некогда прекрасной княгини, и заканчивая последней бабой в пригороде стали вести себя не по-женски, и выглядеть соответственно… Советник прервался, будто бы говорить дальше для него стало еще сложнее. Советник: А после… после вспыхнул бунт… мужья сетовали на своих жен за то, что те не выполняют свои домашние обязанности и что перестали ухаживать за собой. И один из мужей устроил страшный скандал со своей женой, а та, обвинив его в притеснениях, побила его и, выбежав на улицу, закричала, что муж не дает ей жить, что он ее притесняет. Все женщины сбежались на ее зов. «Притесненная жена» говорила, как муж заставляет ее мыть посуду, готовить еду и рожать детей. Бабы возмутились, пришли в свои дома и устроили побои своим мужьям… Сентамин: Неужели мужья вытерпели такое? Неужели не ответили им? Советник: Конечно нет! Это же женщины, да и к тому же жены! Только низкий человек сможет по-настоящему ударить женщину, или ницшеанец и нигилист. А ты знаешь, в наших краях таких мало. Сентамин: А что было дальше? Советник: Дальше было хуже, намного хуже, Кузьма! Княгиня узнала о бунте и решила его возглавить. Присоединившись к толпе, она ворвалась в оружейную, побила несчастных, не могших ответить стражников, и забрала оружие, доспехи и щиты, а после со всем этим наши женщины ушли в лес, где стали жить, как амазонки. И недавно нам прислали посыльную из их лагеря; она передала, что скоро они придут и захватят наш город и все наше княжество, а после освободят весь мир от «власти мужчин». Сентамин вперил взор себе под ноги, обдумывая услышанное. Сентамин (с сожалением): Простите меня, что не пришел раньше! Если бы я знал, что произошло в Багровии, то точно бы все бросил и ринулся к вам на подмогу. Ахилесин: Советник, скажите мне, а остались ли в вашем княжестве женщины или девушки, которые не пошли за княгиней в лес? Советник (подозрительно): А вы кто? Сентамин (ручаясь за Никиту): Это Никита Ахилесин, он мой соратник. Он согласился мне помочь в решении вашей проблемы. Ему можно доверять. Советник: Понятно. Тогда я отвечу. Из всех женщин и девиц нашего княжества только одна не ушла в лес за остальными – Софья Бориславовна, дочь нашего князя. Она единственная, кто не соглашалась с тем, что говорит ее мать. Сентамин (с грустным и задумчивым видом покачал головой): Соня, значит. Оно и неудивительно… Где она сейчас? Советник: По велению своего благородного сердца, княжна Софья сейчас на городской площади, рядом с замком, разговаривает со всеми, кто пожелает. Она чувствует скорбь народа и всеми силами пытается ему помочь и утешить. Вместе с нею и ее братья. Князь (треснувшим голосом): Кузька… Сентамин: Боря! И бросился к нему, ласково взяв за плечи. Сентамин: Боря, ты как неживой! Князь (словно не слыша его): Кузька, прошу тебя… спаси моё княжество! Верни мне жену! Верни жен и дочерей мужам моей земли! Прошу тебя… И, проливая слезы, князь прижался к груди Сентамин. Кузьма Лукич обнял своего друга. Взгляд его стал крепче и увереннее; в них мелькнула озлобленная решительность. Сентамин (твердо и уверенно): Я не Кузьма Сентамин, если не спасу твое княжество! Подожди, Боря, все будет решено! Сентамин отнял князя от своей груди. Лицо Борислава все еще было печальным, но пролитые слезы и утешение друга будто бы облегчили его муку. Сентамин (князю и Советнику): Мы вернемся с вашими женщинами. Лишь подождите! Сентамин посмотрел на Никиту. Тот немного дрожал от легкого волнения. Сентамин: Что с тобой? Ахилесин: Чую я, что приключение будет эпичное. Вот и волнуюсь. Сентамин: Ой, боже мой. Не переживай. Ничего чрезвычайного, мир мы не спасаем. Идем. Сентамин пошел, а Никита посмотрел на его могучую бесстрашную фигуру, и в нем вспыхнула храбрость и дерзость. Ахилесин: Да, идем! И герои вышли из замка. Глава 43 Пока Сентамин и Ахилесин шли к городской площади, чтобы поговорить с княжной Софьей, они обсуждали. Ахилесин (задавшись вопросом): Кузьма Лукич, если женщины все-таки восстали, то для этого должны были быть причины. Видимо, мужья с ними обходились плохо или нехорошо. Не могло же произойти такое событие просто так; нельзя споткнуться на ровном месте. Но вспомнив рассказ Хельги, Ахилесин усомнился в свой последней фразе. Сентамин: Я вполне понимаю твоё сомнение, Никита. Я бы и сам сомневался… Но все началось с Пенелопы, жены Бори. Мне довелось гостить некоторое время в этом замке, и я редко видел такую гармонию в отношениях. И к тому же, очень давно я был свидетелем истоков их отношений. С самого начала их скрепляли крепкие узы любви, и так было всегда. И речи ни о каких притеснениях со стороны Бори быть не может. Я в этом уверен. Ахилесин (взглянув на молодость Сентамина): «Был свидетелем истоков». Если это так, то тебе должно быть хотя бы тридцать лет. И Никита с вопросом взглянул на Кузьму. Сентамин (усмехнувшись и отмахнувшись): Ох, не бери в голову, это тяжело объяснить. И голова моя сейчас совсем другим занята. Если причиной восстания были не притеснения и не угнетения со стороны мужчин, то что? Ахилесин: Хм… может это все заговор? Есть ли у князя какие-нибудь враги? Сентамин (усмехнулся): Шутишь? Он же князь! У государей врагов не счесть. Ахилесин: Значит, врагом мог быть кто угодно. А, значит, навредить можно было любым путем… Детский голос: Дядя Кузя!!! Герои обернулись и увидели светловолосого мальчика, бегущего к ним со стороны замка. Сентамин (с умилением в голосе, с улыбкой на устах): Милолюб! Мальчик подбежал к героям, сделал наивно серьезное лицо, выпрямился так, словно хотел помериться ростом с великим Сентамином. Милолюб (пытаясь говорить серьезным, как бы взрослым, голосом, но детский акцент все портил и придавал большей комичности): Дядя Кузя, вы идете за моей мамой и другими бабами? Сентамин (ухмыльнувшись): Ну, во-первых, для мальчуганов твоего возраста и тем более твоего рода, все бабы не бабы, а тети или тетеньки. Во-вторых, да, мы пытаемся вернуть твою маму и остальных баб. Милолюб: Возьмите меня с собой! Я сильный! Сентамин (с улыбкой, выражающей восхищение перед детством): Прости, Милик, но взять тебя не могу. Отец твой не разрешит, да и опасное это дело. Милолюб (возмущенно): Так опасное, ну и что?! Я же мужчина!!! Сентамин: Ты будущий мужчина, а сейчас ты даже не пацан, а лишь мальчишка. Прости, Милик, взять не могу, но мать твою я верну, будь уверен. Княжич Милолюб стоял напыжившись и обидевшись, бросив взор себе под ноги. Сентамин при виде этого не мог не заулыбаться. Он присел на одно колено, ласково положил руку на маленькое плечико Милика. Сентамин (по-доброму): Милик, ты еще молод, тебе многому надо научиться. Если ты сразу нырнешь в омут подвигов и свершений, то захлебнешься. Учись, развивайся, и тогда ты сможешь вершить дела большие, чем я или твой отец. Милолюб серьезным взглядом посмотрел Кузьме в глаза… и кивнул головой. Милолюб: Ладно, так уж и быть! Я даже тайно не увяжусь за вами, так-то… Но матушку мою вы верните, а то в последнее время она совсем с катушек съехала. Ахилесин (немножко робко встревая в разговор): Княжич, а можете сказать, что ваша мать делала и говорила. Милолюб вопросительно посмотрел на Никиту, а с него перевел взгляд на Кузьму Лукича. Милолюб (кивнув на Ахилесина): А это что за дядя? Сентамин: Это мой товарищ, он поможет мне в вашей тяжбе. Его зовут Никита. Милолюб (хитро улыбнувшись): Никита, у которого все побрито? И довольно улыбнулся. Сентамин смачно прыснул смешком, даже закрыв рот. А Ахилесин ошеломленно недоумил и вопросительно поднял бровь. Ахилесин (замявшись): Эм… ну типа… Он вымолвил это, не смотря на всю свою достаточную волосатость. Милолюб (игриво, Никите): Шут-ка! В наших краях так принято, встречать гостей колкой шуткой… А гости должны ответить, если не слабаки. И маленький княжич с вызовом посмотрел на Ахилесина. Сентамин же смотрел на товарища с ожиданием. Никита не дрогнул под молодым дерзким взглядом и принял вызов. Ахилесин (храбро): Ну что же, мальчёнка-козленка, рванная бороденка, я тебе еще раз задам вопрос: что ты подозрительного заметил в своей матери? Сентамин рассмеялся намеренно нелепому каламбуру Ахилесина. Милолюб стойко вынес ответную шутку. Милолюб (хладнокровно): Не плохо, господин Никита. Я отвечу на ваш вопрос. Вдруг его лик погрустнел. Милолюб говорил с печалью в голосе. Милолюб: Моя мама до того, как ушла, вела себя очень странно. Иначе чем раньше! Раньше она меня любила, хвалила, а… а вот… Милолюб совсем раскис и почти разрыдался. Но Сентамин поддержал его, положив руку ему на плечо. Это взбодрило Милолюба, и он ответил с пылкой горечью. Милолюб: Мама стала злой! Она говорила, что я выросту, стану злым, стану… как там… тиграном! Ахилесин: Тиграном? Милолюб: Да! Я спросил у Советника, что это. Он ответил, что тигран это тот, кто притесняет людей. Ахилесин: Понятно. Милолюб (разгорячено): А еще она говорила, что лучше бы родила вторую девочку, вместо меня! Такие гадости! Сентамин (успокоительно): Успокойся, Милик. Это говорила не твоя мама, я в этом уверен… Мы ее вернем, и вернем прежнюю. А теперь возвращайся во дворец. Милолюб отправился обратной дорогой в замок. Сентамин (Ахилесину): Дело тут нечистое! Не могла мать обозвать своего ребенка, быть такого не может! Тем более такая нежная и благородная душа, как Пенелопа. Ахилесин: У тебя есть мысли по этому поводу? Сентамин: Да, но туманные. Точно лишь могу сказать, что весомых причин у женщин восставать не было. И они продолжили идти к городской площади. Глава 44 Герои почти пришли к городской площади, но их окликнули. Молодой голос: Кузьма Лукич! Герои обернулись. К ним подошел юноша, на вид лет 16. Черноволосый красавчик. Красив он был настолько, что даже мужчина вполне здоровый, взглянув на него, мог бы подумать: «вот это да!». Сентамин (приветственно): Милослав! Они пожали друг другу руки и обнялись. Милослав: Кузьма Лукич, вы к нам по известному делу? Сентамин: Да… Он внимательно посмотрел на юношу. Сентамин: Ты, как я вижу, совсем изнываешь без девиц? Милослав: О да, как мартовский кот, запертый в клетке! Но ладно я! Вот брат мой совсем плох. С тех пор, как ушла его жена вместе с остальными, он почти ничего не говорит, а вид у него злой, хмурый. Вот ему действительно плохо. Сентамин: Причины его злости вполне ясны. Он недавно женился, и первые месяцы любви омрачены таким явлением. Впрочем, где он? Милослав: Властя сейчас рядом с сестрой. Ахилесин: Мы как раз к ней направляемся. Милослав заметив Ахилесина. Милослав: Ой, а вы кто? Сентамин (в который раз представляя Никиту): Мой товарищ и соратник. Никита. Никита и Милослав пожали друг другу руки. Милослав (извинительно): Я на вас совсем даже внимания не обратил. Ахилесин (улыбаясь): Ну, хотя бы не огрели резкой шуткой. Милослав: В смысле? Ахилесин: У вас же в краях традиция такая, шутить над гостями. Милослав (улыбнувшись): И кто вас шуткой огрел? Сентамин все это время улыбался. Ахилесин (робко): Ваш младший брат, Милолюб… Милослав (усмехнувшись): Вот маленький наглец! Ему лишь бы нос позадирать. Сентамин: Милослав, будь добр, проведи нас к своей сестре. Милослав согласился и они пошли. Глава 45 Герои и княжич пришли на городскую площадь. Она была усеяна грустными мужиками. Они все столпились вокруг толстого дерева, расположенного в центре площади. Под сенью дерева сидела девушка лет 15. Светловолосая, носительница великой кроткой красоты. Ее голубые нежные глаза ласково смотрели на окружающих ее скорбных мужчин и пацанов. Она беседовала с ними о разных темах. Благодаря ей, печальный лик у мужчин сменялся на веселый. Она говорила шутки, давала советы, но добавляла, что она совсем не та, кого нужно слушать. Но окружающие ее мужчины отвечали ей, что он мудра не по годам. Рядом с Софьей стоял, скрестив руки, мрачный мужчина на вид чуть старше 20 лет. Он был черноволос, с аккуратной бородой. Внешне он очень был похож на князя Борислава и княжича Милослава. Сентамин (проходя сквозь толпу, следуя за Милославом): Твоя сестра святая, Милослав. Милослав: Это точно! Думаю, если бы не она, то мужики в нашем городе от грусти учинил бы побои. Они продолжили протискиваться сквозь толпу и, наконец, вышли в первый ряд. Увидев Сентамина, светловолосая девушка вскочила на ноги и бросилась ему на шею. Девушка (радостно воскликнув, вися у него на шее): Дядя Кузя! Давно вы не заходили! Сентамин (обняв ее): И я скучал, Соня! Сентамин посмотрел на мужчину, стоявшего рядом с ней. Сентамин (с мужской заботливостью): Властислав, ты как? Властислав закрыл глаза и кивнул головой, как бы показывая, что он в порядке. Сентамин, увидев этот жест, остался недоволен. Ему было горестно видеть его в таком состоянии. Софья (спрыгнув с его шеи): Вы пришли, чтобы помочь нам? Сентамин: Да, но для начала мы хотели бы узнать кое-что. Софья: Мы? Сентамин (указав на Никиту): Да, я не один. Со мной мой товарищ – Никита, он согласился мне помочь в вашем несчастье. Княжна Софья посмотрела на Ахилесина, и сделал в его сторону реверанс. Тот ей в ответ поклонился. Софья (Никите): От лица всего нашего княжества выражаю вам благодарность в вашем стремлении нам помочь. Ахилесин засмущался и не смог подобрать слова. Софья это увидела и рассмеялась, как ребенок. Все вокруг ахнули от умиления. Пока Софья хихикала, Ахилесин заметил на ее правом ухе некий прибор или весомое, причудливой формы украшение, но не смог понять, что это. Сентамин извинился перед толпой грустных мужиков за то, что отвлекает Софью от разговоров с ними. Те ему простили, и на некоторое время мужчины и пацаны опять стали томиться печалью. Сентамин: Соня, ты замечала за своей матерью что-нибудь странное? Софья: Конечно, заметила! Она стала говорить странные вещи, о власти мужчин, о свободе женщин. Какие-то притеснения придумала и неравноправие! Вздор все это. По-моему нет никаких неравных прав. У нас, у женщин, права женские, у мужчин, соответственно, мужские. И нет тут никакой несправедливости; все, получается равны. Ахилесин: Это нам и так известно. Скажите, Соня, может быть, в княгине появились какие-нибудь черты, которых раньше не было. Софья (подняв палец вверх): Ах, да, точно! Появилась в ней одна деталь… Ее взгляд. Он стал каким-то… туманным, задурманенным что ли… Сентамин (задумчиво взявшись за подбородок): Хм… возможно, княгиня была под чарами?.. Ахилесин (учтиво и осторожно): Извините, Соня, а что это у вас на правом ухе? Софья (взявшись за свое ушко): Ах, это? Это мой слуховой аппарат. Я глуха с рождения, поэтому вынужденная его носить. Но он мне почти никак не мешает. Ахилесин (поймав мысль): А вы его снимаете перед сном? Софья: Конечно! С ним неудобно спать. Сентамин и Ахилесин переглянулись, совместно нащупав одну и ту же идею, но вдруг к ним подбежал стражник. Стражник (со страхом закричал): Бабы у ворот!!! Мужик из толпы (воодушевившись): Бабы? Другой мужик (жалостливым голосом): Женушки наши вернулись. Гомон разнесся по все толпе, и толпы мужики ринулись к воротам. Ахилесин (пытаясь их остановить): Стойте, не идите, там опасно! Мужик с фингалом под глазом: Что ты несешь? Там жены, дочки наши! Ахилесин: Они не с миром пришли, а чтобы захватить вас! Мужик с фингалом под глазом (уперто): Тьфу на тебя, ересь несешь! И ушел с остальными. Сентамин: Оставь, Никита, все равно городские ворота они не откроют. И Сентамин вместе с Ахилесиным пошли за толпой. Глава 46 Прорвавшись сквозь толпу мужиков, требующих, чтобы ворота открыли, Сентамин и Ахилесин забрались на городскую стену, окружающую весь город. Перед ними открылось море мужикастых женщин, лысых, с нелепым пушком на лицах; у тех, у которых были открыты плечи и ноги, виднелись неприятные заросли на лодыжках и подмышках. Все женщины были при оружии, с копьями и щитами. Держали они их, конечно, неумело, выглядело все это нелепо, но баба с оружием в руке так или иначе могла наворотить бед. Глаза у каждой из женщин были озлобленные, воинственные. Ахилесин: Кузьма, посмотри на их глаза. Сентамин вгляделся своим зорким взглядом. Ахилесин: У них у всех глаза, как у спящих, будто бы они одурманены. Сентамин: Да, ты прав. Мужики орали, кричали, требовали, чтобы их женщин впустили в город. Чтобы уладить беспорядок, князь со своим Советником взошли на стену. Князь (все еще треснувшим от печали голосом): Дорогие мои, прошу вас, успокойтесь!!! Мужик из толпы: Как же успокоиться, когда наших баб в город не пускают! Князь: Вы не понимаете, они пришли, чтобы захватить город! Еще один мужик из толпы: Это как?! Сентамин (решив вмешаться): Багровяне! Послушайте меня! Ваши жены, дочери, матери, все ваши бабы находятся под чарами! Видимо, какой-то злой колдун решил вам напакостить, потому и околдовал всех женщин Багровии! Толпа затихла, мужики стали переглядываться и перешептываться. Очередной мужик из толпы: Пускай захватывают город! Без баб жить сил нет!!! Толпа (подхватила за мужиком): Да! Пускай, пускай!!! Князь (повернувшись к героям, отчаянным голосом): Кузьма, я с ними согласен. Может, действительно впустить их, да и пускай властвуют. Сентамин возмутился, вспрыснул руками, уже хотел начать что-то говорить князю Бориславу, но Ахилесин вмешался и не позволил ему наговорить лишнего. Ахилесин: Князь Борислав! Жить под женской властью вы не сможете! Во-первых, Кузьма не наврал, говоря про колдуна. Ваши женщины, скорее всего, одурманены чарами. Во-вторых, вы веками жили в патриархате, все ваши предки жили так, и если вы резко перестроитесь, то это приведет к ужасным последствиям. Вы не сможете ужиться с вашими женщинами. Князь: Ты прав, юноша. Ворота открывать ни в коем случае нельзя. Кузька, ты же можешь их всех уговорить, успокоиться. Используй все свое красноречие. Сентамин кивнул и обратился к народу. Он поднял руку. Мужики это увидели и потихоньку успокоились. Сентамин: Мужи Багровии! Я понимаю ваше беспокойство, ваш пыл и ваше желание открыть ворота! Но, поверьте, те женщины, что стоят за воротами, вовсе не ваши жены! Некий колдун очаровал их и использует, как кукол, чтобы разрушить ваше великое княжество. Я, Кузьма Лукич Сентамин, обещаю вам, мужи Багровии, что верну вам ваших женщин такими, какими они были раньше: кротких, добрых и красивых, а не эти подстриженные чудо-юды, стоящие сейчас за стеной. Мужики стали переглядываться, кивать другу; по толпе распространился одобрительный шепот. Один из мужиков: Вверяем наших баб тебе в руки, Кузьма Лукич! И еще один из мужиков: Верни нам наших жен, Кузьма Лукич! Милослав (поднявшись на стену вместе со своим старшим братом): Хорошо сказали, дядя Кузя. Властислав и Милослав были одеты в легкие доспехи. За поясами их висели дубинки, обвязанные подушками. Милослав: Кузьма Лукич, господин Никита, будьте добры, отдайте нам оружие и примите эти дубинки. Мы не хотим, чтобы наши бабы пострадали. Сентамин и Ахилесин послушались княжича и приняли подушечные дубинки. Их же принял и князь Борислав. Тем временем к воротам подошло бабское войско. Они стояли наготове, одетые в доспехи и с мягкими дубинками и щитами в руках. При виде тьмы вооруженных женщин Никитин дух смутился. Кузьма Лукич заметил это. Сентамин (с ухмылкой): В первый раз на поле брани? Ахилесин (робенько): Да… Сентамин (по-доброму улыбнулся): Хех, не дрейф, дружище! И, чтобы поддержать Никиту, похлопал его по плечу. Сентамин: Самое главное на поле брани: дерзость и удача! Удача даже важнее. Так что не трусь, как курица, а несись по полю, как орел. И Кузьма Лукич с наглой храбростью посмотрел на вражеское войско. Храбрость Кузьмы восхитила Никиту, и дух его разгорелся. Властислав внимательно осматривал вражеское женское войско. Милослав это заметил. Милослав (с братской издевкой): Хех, свою ненаглядную ищешь? Интересно, а где же моя? А вон! Эй, Любаня! Помнишь своего кавалера? Любаня (злобно закричала в ответ): Иди ты к черту, мужлан! Милослав (ухмыляясь): Как грубо! А, вон еще одна! Грушенька! Помнишь, как я тебя красными яблочками угощал? Грушенька: Засунь себе эти яблочки, мужик проклятый! Милослав (издеваясь): Ну, Грушенька, ну… А вон и Настасьюшка! Настасьюшка! А помнишь, как мы с тобой танцевали? Ах, весело было! Настасьюшка: Весело будет, когда я тебе лицо разобью, мужик-рабодержец! Любаня (возмущенно, Грушеньке и Настасьюшке): Стойте! Так он с вами тоже встречался. Настасьюшка (возмущенно): И с вами! Грушенька (тоже возмущенно, но, видимо, не полностью поняв): И со мной… Любаня, Грушенька и Настасьюшка (хором, Милославу): Только попадись нам, бабник, живого места не оставим!!! Милослав (опешив): Ой… Властислав (не удержавшись от братского наставления): Говорил же я тебе братец, не ведись за тремя девками сразу, химеру породишь! Милослав (пылко оправдываясь): Ну, не могу я, брат, одну любить! Меня на многих хватает! В это же время, рядом, князь Борислав тоже озабоченно смотрел на армию женщин. Князь (приговаривал): Где же она… Советник (давая ему подзорную трубу, в которую сам до этого смотрел): Князь, смотрите, вон, княгиня Пенелопа проходит сквозь толпу баб… Вместе с ней моя жена… Князь принял трубу и посмотрел в нее. С помощью ее он смог разглядеть, как его жена, женщина с необычайно красивым и милым лицом пробирается через толпу. Но ныне ее женственное лицо было очернено намеренной грубостью и светлыми усиками над губой. Светлые волосы княгини Пенелопы были небрежно острижены. Вместе с ней шла женщина, смуглая, с черной шапкой грязных волос. При виде этой женщины, Советнику стало горько. Княгине вышла из женского войска и подошла к воротам. Пенелопа (С угрозой подняв копье): Выходите, мужики, на бой! Войско: Выходите!!! Князь: Пенелопушка, Пенелопуся, к чему все это? Возвращайся домой, мы все забудем! Пенелопа (злобно): Молчи, мужик! Вернуться, чтобы вновь стать рабом? Никогда! Войско: Никогда!!! Пенелопа: Единственное, чего мы хотим – это битвы! Войско: Битвы!!! Битвы!!! Пенелопа (хитро): Но прежде, чем мы начнем ее… Она метнула зловещий взгляд на Кузьму Лукича. Пенелопа: Прежде, чем начнется битва, я вызываю Сентамина на бой! Он и я! Великий герой мужчин сегодня будет мной сражен! Войско (говоря это с самозабвенным восхищением): Сражен!!! Сражен!!! Сражен!!! Сентамин посмотрел на князя, на его сыновей, на Ахилесина. Скрестил руки и ответил. Сентамин (спокойно): Нет, я не выйду. Пенелопа (презрительно): Мужик струсил? Войско (так же презрительно): Струсил??? Струсил??? Сентамин: Этот бой в любом случае будет не равным. Я не буду биться с тобой, Пенелопа. Пенелопа (хитро улыбнувшись и стрельнув на Кузьму страшным взглядом): Если ты не согласишься принять моё требование, Кузьма, то я спою про тебя злую песню! Сентамин (ужаснувшись): Что?! Ахилесин: Что такое «злая песня»? Но Сентамин не ответил. Он был слишком сильно поражен. Сентамин (гневно): Откуда она может знать?! Ахилесин: Так что же это такое? Но Сентамин не смог ответить, так как Пенелопа запела злую песню. О, Сентамин, великий герой, Гроза псов могучих! Если ты не выйдешь сражаться со мной, То мочиться кровью ты будешь, А кал твой заменят летучие мыши. Зубы твои превратятся в волосы, А локоны на голове в грязных червяков. Кости твои станут, как песок, А мускулы повиснут, как грудь у старухи. И в женщину в итоге Ты превратишься! Пенелопа закончила петь. Сентамин гневно смотрел на нее. Он колебался, злился, но с вынужденным видом сказал. Сентамин: Я выхожу драться, иначе не могу. Мил, Власти, налейте в три котла воды. Княжичи кивнули и приказали налить котлы водой. Ахилесин (недоумевал): Неужели иначе нельзя? Сентамин (с горечью признавая): Нет. Иначе всё, что она сказала - сбудется. Но, Никита! Я точно знаю, что Пенелопа не могла знать о злых песнях. Ни ей, ни Боре, ни их сыновьям я о них не рассказывал… Князь: Я и сам о них слышу впервые. Пенелопа (поддразнивая): Ну что, убийца собак, ты идешь драться, или решил превратиться в уродливую бабу. Сентамин покраснел. Оба глаза его начинали дергаться. Чтобы успокоить свой пыл, он попросил, чтобы его облили ледяной водой. Так и сделали. Властислав: Открывайте ворота, пропустите Кузьму Сентамина. Городские ворота приоткрылись настолько, чтобы Сентамин смог через них пройти. Выйдя из города, он встал напротив Елены. Женщины окружили его и княгиню, создав круг, в котором им предстояло сражаться. Сентамин (укрывшись щитом и приготовив обвязанную подушками дубинку): Атакуй первой, Пенелопа. Пенелопа: Тысячи лет вы, мужчины, уступали нам, считая нас слабыми. Теперь все иначе! Войско: Иначе!!! Пенелопа: Так что, атакуй первым ты, Кузьма. Сентамин не хотел этого делать. Но иного выбора он не видел. Он стал приближаться к ней. Глаза его искали, за чтобы ухватиться, чтобы ненароком не ранить ее. Сентамину боязно было даже коснуться мягкой дубиной до хрупкой женственной фигуры Пенелопы. Он решил намеренно ударить мимо. Подойдя к Пенелопе достаточно близко, Кузьма Лукич бросился на нее с дубинкой и специально промахнулся. Пенелопа отпрыгнула в сторону и ткнула в Кузьму Лукича копьем… и попала прямо ему в ногу. Раненный Сентамин отскочил назад. Он, сдерживая ярость, сдержал и крик. Не ожидал он такой резкости в движениях княгини. Хоть рана была и серьезной, для Сентамина она была лишь царапиной. Теперь он был начеку. Но все еще не знал, что делать с Пенелопой. Нанести вред своей старой подруге и жене своего друга он не мог. Пока он думал, одна из многих женщин, окружавших его, толкнула Кузьму навстречу Пенелопе. А княгиня, видя, что Сентамин летит к ней в лапы, выпрямила копье навстречу ему. Кузьма подставил щит, чем отразил копье, но княгиня, отбросив свой щит в сторону, вынула кинжал, и вонзила его Кузьме в ребра. Сентамин вскричал, взял княгиню за руки, и отбросил. В это же время одна из женщин воткнула в его плечо копье. Сентамин, последними усилиями сдерживая гнев, обернулся, схватил копье и сломал его… но это же женщина занесла над ним меч. Сентамин взял лезвие в руки, выхватил меч и отбросил его, после чего издал яростный клич, от которого задрожали все женщины и мужчины Багровии. Князь (видя, что дело идет к беде): У Кузьмы сейчас поедет крыша, открывайте ворота и разгоните женщины. Никита! Князь повернулся к герою. Князь: Никита, прошу тебя, сдержи Кузьку! Это может быть опасно, в гневе он очень силен. Ахилесин: Но что мне делать? Князь: Кузя приказал налить три котла с водой, видишь их. Они стояли возле ворот. Ахилесин: Да. Князь: Сражайся с Кузей, принимай его пыл на себя, иначе его ярость может обрушиться на наших женщин. Затем введи его в город. Когда он увидит эти котлы, то сам в них броситься. Но будь осторожен. Услышав веление князя, Никита смутился и заробел. Тем временем Сентамин бешено завопил. Один его глаз раздулся так, что выскочил из орбиты, а другой ушел так глубоко в глазницу, что его нельзя было увидеть. Князь: Быстрее, Никита! Никита посмотрел на Кузьму Лукича; тот совсем рассвирепел. И вдруг в Никите сама собой вспыхнула храбрость, дерзость; в нем восстал дух героя, поборовший робость и нерешимость. Ахилесин, в спешке, спрыгнул со стены и приземлился удачно. Он достал дубинку, сорвал с нее подушки и приготовил щит. Тогда же открылись и ворота, из которых выбежало войско багровян. Они стали сражаться с женщинами, но бились в треть силы, часто мазали, намеренно допускали ошибки и пропускали удары. Разъяренный Сентамин набросился на первую попавшуюся девушку… но Ахилесин огрел его по голове. Для Кузьмы Лукича такой удар был как подзатыльник. Он обернулся и вцепился в Никиту. Ахилесин, выронив дубинку, упал, и Сентамин стал бить его, но Никита закрыл себя щитом. Удар за ударом наносил Сентамин по щиту до тех пор, пока от него не остались лишь щепки. Остатками щита Никита ударил Кузьму Лукича по лицу, затем нанес удар свободной рукой, затем еще и еще один. Но и впавший в ярость Сентамин не упускал возможностей нанести удар. Так, валяясь на земле, два героя начали борьбу. Они вцепились друг в друга, наносили один сокрушительный удар за одним. Они извивались на земле, как пучок змей, создавали вокруг себя клубы пыли. Сердце Никиты весело играло во время. Борьба шла сама собой, текла, как река. Каждый удачный и неудачный удар разжигал в Никите ратный азарт. Дух героя пел в Ахилесине оду битве. Тем временем между мужским и женским войском кипело сражение. Точнее кипело оно только со стороны яростно сражавшихся женщин. Со стороны отчаянно защищавшихся мужчин сражение скорее бултыхалось. Властислав, увидев, что его жена сражается сразу с десятью войнами, раскидал их и вступил с ней в бой. Это было во благо раскиданным войнам. Милослав же отчаянно уклонялся от злостных ударов сразу трех девушек. Милослав: Дорогие мои дорогуши! Прошу, не так бойко! Любаня, Грушенька и Настасьюшка: Мы тебе покажем жару-пару, бабник проклятый!!! И, несчастный и запыхавшийся Милослав, продолжал увертываться от неуклюжих женских ударов. Мужья, видя, как с их женами сражаются, по примеру княжича Властислава, раскидывали своих соратников, и вступали в поединок со своими женами. Пенелопа в пылу битвы решилась вмешаться в схватку Ахилесина и Сентамина, готова была проткнуть двух героев копьем, но наудачу им князь Борислав ей не позволил. Взяв пример со своего старшего сына, он вступил, чтобы уберечь героев, в ратоборческое состязание со своей женой. И взяв пример со своего среднего сына, стал ловко уклоняться от ее атак. Ахилесин смекнул, что простая борьба на земле не приведет его к цели, а даже скорее к поражению, ведь Кузьма Лукич, мало того, что был необычайно и даже небывало силен, так был к тому же и разъярен. «Отчаянная борьба требует отчаянных решений»,- подумал Ахилесин. Поэтому, когда Сентамин схватил его за плечи, чтобы отбросить в сторону, он не стал сопротивляться. Но Сентамин швырнул его очень сильно, поэтому Ахилесин летел в сторону городской стены, попутно сбивая с ног случайно попавших под него мужчин и женщин. Но так как сбитые ослабили скорость его полета, Ахилесин врезался в стену, но не смертельно, хотя и крайне болезненно для себя. С усилием поднявшись на ноги, Никита увидел, что бешеный Кузьма Лукич бежит прямо на него, как бык на матадора. Когда Сентамин подбежал достаточно близко, Никита отпрыгнул в сторону, отчего Кузьма Лукич врезался в стену, чем сотряс ее. Под могущественным ударом Сентамина стена имела все шансы развалиться, как карточный домик, но наудачу багровянам этого не произошло. Ахилесин (стражника на стене): Открывайте ворота! Срочно!!! Стражники на стене скомандовали, и ворота стали открываться. Ахилесин встал перед воротами, неподалеку от них. Сентамин делал ему навстречу грозные шаги; наконец он остановился. Выдвинув голову вперед, он побил правой ногой об землю, чем сотряс ее, и помчался на Ахилесина. У Никиты был план, очень рискованный, но единственно верный. Недвижимый с места, Ахилесин глядел на то, как обезумевший от ярости Сентамин мчится прямо на него. Каждый его шаг как будто создавал землетрясение. У Никиты было такое чувство, словно на него бежит гора. Конечно, ему было боязно, но было ему и задорно на душе. Он порывался отскочить в сторону, бежать, но каждый свой порыв он сжимал в руке, что давала ему больше храбрости и больше силы его воле. Ворота были приоткрыты. Открывать их полностью стражники не решались, ведь женское войско могло в них ворваться. Когда Сентамин подбежал предельно близко, Ахилесин, исполненный духом, сделал уверенный шаг в сторону, обхватил шею Сентамина и, с легкостью раскрутив его, швырнул в сторону ворот и, о чудо, попал в щелочку между воротами. Сентамин влетел в город и, о еще одно чудо, упал прямо в котел. Вода в этом котле, при соприкосновении с Сентаминым, моментально превратилась в пар. Кузьма Лукич выпрыгнул из котла в следующий котел, и в следующем котле вода закипятилась. Кузьма вновь выпрыгнул, и вновь в следующий котел и вода в этом котле стало очень горячей. Котел этот опрокинулся и из него выпал мокрый Сентамин. Теперь он был в своем уме. Ахилесин вбежал в город и увидел, что Сентамин лежит мокрый и обессиленный. Никита подбежал к нему. Ахилесин (заботливо, взяв его за голову): Кузьма, ты как? Сентамин (устало): Ну и устроил ты мне взбучку! Давно я так не дрался… Ахилесин: Так как ты? Сентамин (вальяжно): Нормально… бывало и так, что я с концами умирал… а это так, лишь царапинки… Ахилесин: Стоять можешь? Сентамин (уверенно): Конечно! Но поднялся он только с помощью Никиты, но стоял все же уверенно. Ахилесин: Как же нам сражаться дальше, если драться с таким войском просто невозможно? Сентамин: Ох, Никита… не знаю, я не вижу выхода в этой ситуации… Но выход нашелся сам собой. Софья (подбегая к героям): Дядя Кузя, господин Никита! Сентамин (озабоченно): Соня! Тут же опасно! Софья: Да… но я наблюдаю с замка… и вижу, что борьба ваша ни к чему не ведёт. Поэтому я пришла. Сентамин: И как же ты нам поможешь? Там же поле брани! Софья: Там женщины! Дядя Кузя, я думаю, что у меня получиться воззвать к их рассудку. Сентамин нерешительно смотрел на Софью. Ахилесин: Кузя, я думаю, что у нее может получиться. Надо хотя бы попробовать. Кузьма Лукич не мог смириться со своим переживанием за Соню, но все-таки согласился. Он взял Соню и посадил себе на плечи. Ахилесин: Открывайте ворота! Их открыли? и Ахилесин вместе с княжной Софьей, сидящей на плечах Сентамина, выбежал на поле брани. Глава 47 Битва тем временем продолжалась. Все уже выбились из сил, и вечно уклоняющиеся от атак мужчины и яростно бьющие женщины. Все устали. И битва, некогда похожая на кипящий и бултыхающийся котел, теперь напоминала собой скорее трясущееся желе. Некогда страстные удары женщин ослабли, стали вялыми. Мужчины перестали уклоняться и либо просто терпели слабый женский удар, либо просто отходили от него в сторону. В этот самый момент на поле брани появилась княжна Софья и герои. Княжна Софья возвышалась на могучих плечах Сентамин. Ее мог увидеть кто угодно с любого места сражения. Сентамин: Соня, говори. Софья оглядела поле боя и сражающихся. Софья (громко и уверенно возгласив): Женщины Багровии. При ее словах потуги продолжающейся битвы утихли. Женщины, увидев Софью, целиком и полностью обратили на нее внимание. Софья (говоря громко и уверенно): Женщины Багровии! Оставьте бой, бросьте наземь ваши оружия! Для чего вы бьетесь? Почему вы это делаете? Женщины моей прекрасной родины, моей священной Багровии! У вас нет причин сражаться, нет, и не было. Притеснений – не было! Неравных прав – не было! Дорогие мои, родные мои, у вас, у женщин, права были женские. Родить и вскормить своего ребенка; следить за домом. Родные мои, вы жены, вы матери, вы домохозяйки. Это ваше право, это ваше священное право! Право мужчин быть добытчиками, трудиться, чтобы поддерживать дом. Их право быть мужьями, отцами и охотниками. У нас разные права, но они по своей сути равны. Одно без другого не может, вы две стороны одной монеты, чье имя - человек. А даже если и есть те, кого притесняли, даже если и есть обиженные и ущемленные, то у меня к вам вопрос. Что вы творите! Вы, жертвы, заменяете место своего притеснителя, вы сами ими и становитесь. Разве это победа? Можно ли назвать победой уничтожение своего оппонента? Когда как, но не в этом сложном случае. В этом случае победа достигается тогда, когда ваш притеснитель смотрит на мир вашими глазами – это истинная победа! Даже если вы победите, то вы, женщины, превратитесь в таких же ущемителей прав, с которыми вы сражались. Да что станете, уже стали! Вы пренебрегали вашими мужьями, ругали их, а затем и вовсе побили, устроили в нашем княжестве произвол и мордобой! И решили стать мужчинами, но это вам не дано. Да и зачем, если и быть женщиной тоже прекрасно. Дорогие мои, бросьте оружие, прекратите это бессмысленное свирепство! Прекратите… Последнее ее слово звучало с особенной женской робостью, потому и проникало в самые глуби сердца. При словах Софьи, грудь у мужчин стала, при дыхании, дрожать: там щемило от растроганных чувств. А женщины… глаза их изменились. Пропало свирепство, злоба. Пелена дурмана спала с их глаз. Появилось сожаление о содеянном. С их лиц спали грубые очертания, прояснились их прекрасные женские черточки. И не смотря на их нелепо подстриженные волосы, на их запущенный вид, женщины Багровии расцвели, преобразились, вновь стали самими собой. Пенелопа (громко возопив своим женским голосом): Что же мы натворили, девочки! И, рыдая, бросилась своему мужу на шею. Князь ее с удовольствием принял и обнял. Ее примеру последовали и другие женщины. Они бросили оружие, щиты, и, рыдая, ушли в объятия своих мужей. Мужья, раскрыв свои руки для объятий, приняли жен. Некоторые, особенно чувствительные, поддержали своих супруг совместным плачем. Одна из женщин: Златко! Ты же никогда не плакал! Златко: А сейчас плачу, Марфушка! Даже Сентамин растрогался и стыдливо смахнул пухлую слезу с глаза. При виде окружающего благообразия, Ахилесин не смог сдержать умилительной улыбки. Ахилесин (Кузьме): Теперь-то все будет хорошо. Сентамин: Да… но нет. Я уверен, что за всем произошедшим стоит волшебник. И не простой, а с моей родины. Ахилесин: Почему ты уверен, что он именно твой соотечественник? Сентамин: Злая песня. Это обычай с моей родины, он присущ исключительно Уладской улице. Думаю, что все дело обстояло так. Этот самый колдун читал свои черные заклинания в сторону города, когда все спали, чтобы никто его осознанно не услышал. Так он смог одурманить местных женщин. Но Соню он не заворожил, ведь она глуха от рождения. Далее женщины стали ему подвластны, и он ими руководили, как куклами. Ахилесин: Куклы колдуна, так сказать. Сентамин: Ну, типа. А то, что он с Уладской улицы, это ясно, поскольку Пенелопа стала петь злую песню. Этим он себя выдал. Ахилесин: Хм, разумно. Но где нам искать этого колдуна? Сентамин: Обычно колдуны строят башни и живут в них… Соня, ты не замечала подозрительных построек рядом с городом. Софья: Эм, нет… Дядя Кузя, спустите меня с небес на землю, я хочу обняться со своими подружками и матерью. Кузьма Лукич исполнил ее просьбу, и Софья ушла обниматься. Рядом проходил Милослав. Вид у него был такой, будто бы он скрывается. Сентамин: Эй, Мил, ты чего? Милослав: Да, победа, ура, но… хоть мы и победили, но я себе нажил много врагов. Сентамин: Дурак потому что. Все справедливо! Ахилесин: Как бы то ни было, княжич Милослав, вы в последнее время не замечали рядом с городом подозрительных построек? Милослав (осторожно озираясь вокруг): Да вроде бы нет… Стоп, подождите… А что это вон там за башня? И он указал на явно видную высокую черную башню, расположенную к западу от Багровии. Вид у нее был зловещий. Ахилесин и Сентамин переглянулись. Сентамин (с ироничным возмущением): Ну, это какой-то рояль в штанах! Ахилесин: Да! Слона-то мы и не заприметили! Спасибо княжич! Милослав (поспешно приложив палец ко рту): Не так громко, дружище! Любаня, Грушенька и Настасьюшка (хором): Ах, вот ты где бабник, иди сюда, сейчас получишь!!! Милослав: Я сматываюсь. И смотался. Ахилесин (оглядев раны Кузьмы Лукича): Ты как? Идти можешь? Сентамин (смачно и пронзительно улыбнулся): Хватит шутить! Это всего лишь царапинки! Идем! И Сентамин пошел, а Ахилесин, развеселый своим дерзновением, которое зажег Сентамин, пошел за ним. А потом они вернулись, так как вспомнили, что забыли свое оружие. Вернувшись за ним и взяв его, герои отправились к черной башне, грозно стоящей к западу от Багровии. Глава 48 Герои разговорились, пока шли. Сентамин (восторженно хвалит): Ты безумный молодец, Никита. Со мной на равных дрался, затем меня взял и швырнул, так еще и в котел попал! Ты отличный герой, мой друг. Ахилесин (скромнился): Да брось ты… Сентамин: Сам брось! Герой, говорю тебе, подвиг ты совершил. Ты гордиться должен, далеко, очень далеко не каждый смог бы такое сделать, так еще и в первый свой бой. Не кичься, но гордись. Ахилесин (с улыбкой): Хорошо. Спасибо, Кузьма. Глава 49 По пути к черной башне герои столкнулись с тремя проблемами. Первой проблемой был каменный голем. Вступив с ним в схватку, герои обнаружили, что в битве с ним рискуют сломать свои оружия. Поэтому они отступили и вернулись в город, чтобы взять молоток и кирку. Взяв их, они вернулись к голему и с помощью взятых инструментов победили его, разломав и раздробив его каменную оболочку. Сентамин: Надеюсь, что больше проблем у нас не будет. Второй проблемой, повстречавшейся у них на пути, был огненный голем. Сражаясь с ним, герои заметили, что оружие против него бесполезно, так как оно проходит сквозь его пламенное тело. Им пришлось вновь возвращаться в город, чтобы взять ведра с водой. Придя вновь к огненному голему, герои облили его водой, и он исчез. Сентамин (с ироничным недовольством): Конечно, в прошлый раз я накаркал, но надеюсь, что впредь проблем не будет. Ахилесин: Я тоже на то надеюсь, но учти, бог троицу любит. И они пошли дальше к башне, но на пути у них встала третья проблема – ледяной голем. Еще не вступив с ним в бой, герои размышляли. Ахилесин: И как нам с этим сражаться? Вновь возвращаться в город, чтобы взять на этот раз горячей воды? Так она остынет, пока мы будем идти. Попросить кого-нибудь, чтобы нам одолжили кастрюлю горячего супа, чтобы этого голема облить? Так нехорошо это, так едой пользоваться! Что же делать? Сентамин (нетерпеливо, идя на голема с мечом и щитом): Достаточно туда-сюда бегать! Надоели мне эти побегушки! Так с ним разберемся. И герои стали с ним драться, но оружие не помогало против ледяного тела. По ходу битвы героям в голову пришел план. Они разделись и, голыми, набросились на голема, обхватили его, сжали, и не отпускали. Голем начал потихоньку таять. Герои помогали ему в этом еще и тем, что дышали на него своим жарким дыханием. Так ледяной голем растаял. Ахилесин (одеваясь, Сентамину): Говорил же, троицу любит. Сентамин (тоже одеваясь): Хе-хе, да! Но теперь-то проблем у нас быть не должно. Они оделись и пошли дальше, но на пути у них появилась четвертая проблема. Перед ними предстало сразу три голема: каменный, огненный и ледяной… Сентамин (возмущенно): Нет, ну это уже перебор! Ахилесин: Мало того, что перебор, так еще и наглость! Герои беспрепятственно прошли к башне, не встретив никаких проблем на своем пути. Подойдя к черной башне, Сентамин закричал. Сентамин: Эй! Эй, выходи!!! На балкон вышел высокий сухощавый старик, с короткими седыми волосами, но зато с длинной бородой. Он был одет в темную изящную мантию. Он взглянул сверху вниз на героев и сверкнул недовольным взглядом. Старик (злым и недовольным голосом): Чего?! Сентамин (узнав старика): Каракасардарс!!! Ахилесин: Ты его знаешь? Сентамин: Да! Он чернокнижник. И раньше он жил на Уладской улице. Ахилесин: А что он тогда делает здесь? Сентамин: Его прогнали с нашей улицы из-за того, что он был властолюбивым злодеем и некрофилом. Он всем не нравился. Каракасардарс (гневно крича со своего балкона): Я не некрофил! Это всего лишь слухи! Сентамин (с угрозой): Так или иначе, вскоре ты не сможешь любить никого, кроме трупов! Отвечай, зачем ты околдовал всех женщин в Багровии?! Каракасардарс побегал глазами, сделал важный, отстраненный вид, деловито скрестил руки и отвел голову в сторону. Каракасардарс (важным тоном): А это не я сделал. Я тут не виноват. Сентамин: Брешешь! Каракасардарс: Вовсе не брешу! Ты докажи, что это я сделал! Сентамин (выпучив глаза от его наглости): Что?! Уж лучше ты докажи, что этого не делал. Ахилесин (потеряв терпение): Что за детский сад! «Ты докажи!», «нет, ты докажи!». Не устраивай здесь спектакль, старик, всем и так ясно, что ты причастен к произошедшим в Багровии событиям! Каракасардарс побегал глазами; его деловой и напыщенный вид сдулся. Каракасардарс (таким надменным тоном, будто бы он не проиграл): Ладно, вы меня раскусили. Это я набедокурил в Багровии. Сентамин (иронично): Не может быть… Ахилесин: Почему ты это сделал? Сентамин (нетерпеливо): Почему?! Он же властолюбивый гавнюк, вот почему! Каракасардарс (возмущенно): Смысл мне что-то говорить, если это мужлан отвечает за меня и не дает мне и словечка вставить! Сентамин вновь порывался что-то сказать, но Ахилесин его остановил. Ахилесин (Сентамину): Да помолчи, дай человеку сказать. (Каракасардарсу) Ну так почему же ты это сделал? Каракасардарс важно закрыл глаза и открыл рот, замер в таком положении на несколько секунд, затем сделал серьезный вид, задумался. Каракасардарс: В принципе, Кузьма прав. Я потому и околдовал женщин Багровии. Сентамин: Оно и ясно, его ведь за это и прогнали с Уладской улицы. Он у нас так чудил, такие чары проделывал, чтобы свергнуть то Конхобара, славного нашего короля, то Айлиля и Медб! И вообще, он некрофил проклятый! Каракасардарс (яростно): Я не некрофил!!! Сентамин: Передашь это тем, с кем будешь покоиться! Выходи, старик! Каракасардарс: Нет, не выйду. И он хотел было уйти с балкона и в дальнейшем игнорировать все выкрики героев, но Сентамин закричал. Сентамин: Выходи, или тогда все будет так, как в моей злой песне про тебя! И он начал петь. О Каракасардарс, злой колдун, Ты… Но Сентамин не смог продолжить песню, так как чернокнижник его перекричал. Каракасардарс запел. Кузьма Сентамин, гроза псов, Если ты закончишь свою злую песнь, То пропоносишь своими внутренностями. Зубы твои превратятся в жуков, Левая рука отсохнет, отпадет и задушит тебя, А правая, отсохнув и пав, убьет всех, Кого ты знаешь! Допев, Каракасардарс ушел с балкона. Сентамин (пылко): Черт! Ну как же так! Ахилесин: И что же теперь делать? Сентамин (задачливо почесав затылок): Эм-м… Не знаю… давай зайдем в эту башню, может сможем как-нибудь до него добраться. И они вошли в черную башню. На удивление ворот у нее не было, был лишь большой неприкрытый ничем проход. Глава 50 По форме своей башня была не широкой, можно сказать даже узкой, поэтому внутри она была компактной и комфортной. На первом этаже герои встретили живого скелета, который мирно подметал пол. Сентамин (достаточно грубо): Эй, костяшка! Как пробраться на самый верх, к чернокнижнику. Скелет заметил героев, испугался и, бросив метлу, хотел было бежать, но Сентамин, сделав искусный скачок тюленя, вмиг оказался рядом с ним и схватил его за костлявое горло. Сентамин: Бежать вздумал?! А ну отвечай! Ахилесин (успокоительным тоном): Кузьма, легче! Мы же не у себя дома. Как тебя зовут (обратился он к скелету)? Скелет (напуганный): Майк! Ахилесин (ласково и утешительно): Майк, мы не сделаем тебе плохого, просто скажи нам, как пробраться наверх. Майк: Т-так в-вон же т-там, лестница. И он указал на заметную винтовую лестницу, ведущую наверх и вниз. Ахилесин: Спасибо, Майк. Кузьма, отпусти бедного скелета. Сентамин его отпустил. Герои пошли к лестнице, но Майк их окликнул. Майк: Но вы не сможете взойти по ней. Сентамин: Это еще почему? Майк: Н-ну, как бы это… Сентамин (прикрикнул): Хорош мямлить, скажи четко! Майк (четко отчеканил каждое слово): Просто не получится, и все! Дам вам даже совет – не старайтесь это сделать и уходите! Ахилесин: Но мы все-таки попробуем. Спасибо, Майк. Скелет Майк поднял метлу и продолжил подметать. А герои подошли к лестнице, но не успели на нее ступить, так как перед ними появился летающий на крыльях мускулистый демон. Демон (низким веселым демоническим голосом): Ха-ха, смертные! Дальше я вас не пропущу… хотя… может и пропущу если… Не успел он досказать, как Сентамин вонзил в его голову меч. Сентамин: С демонами, чертами и бесами разговор короткий! В морду, и все! Но как только он это договорил, демон исчез и появился вновь, целёхонький. Сентамин отскочил. Сентамин: Что за?! Демон: Меня не так-то легко убить смертный! Точнее почти невозможно! Я вас не пропущу далее если вы не… Сентамин опять проткнул его мечом, но демон после этого вновь появился. Демон (обиженно): Вы не даёте мне договорить! Я вас пропущу только если вы… Демон остановился, так как увидел, что Ахилесин поднял на него топор. Но Никита не смог ударить, Непременный не опускался на демона. Опустив топор, Ахилесин отпрыгнул и подозвал к себе Сентамина. Ахилесин (Кузьме, задумчиво смотря на демона): Думается мне, что на этом демоне чары, которые не дают его убить. Сентамин: И что же теперь? Ахилесин: У нас не остается выбора. Нужно играть на его условиях. Послушаем, что он предложит. Герои подошли к демону. Ахилесин: Говори, что за условие, чтобы пройти по лестнице. Демон: Ну, наконец-то! А вы точно не будете в меня мечи-топоры втыкать, пока я говорю? Сентамин: Да точно-точно! Говори же! Демон (деловито хмыкнул): Хм! Ну ладно вот вам условие. Он выпрямил руку и разжал ладонь. В ней лежала монета. Демон: Орел или решка? Если вы побеждаете три раза, то проходите. А если я побеждаю, то пожираю ваши души! Сентамин: Орел или решка? Серьезно? Демон: Да. Сентамин (Ахилесину): Ха, да это не особо тяжело! Я мастер таких игр, тут самое главное настойчивость. Демон: Так что, орел или решка? Сентамин (решительно): Орел! Демон посмотрел на монету на своей ладони. Демон: Решка. Сентамин: Черт! Демон (сжав ладонь, скрыв монету): Орел или решка? Сентамин: Орел! Демон раскрыл свою ладонь. Демон (беспристрастно): Решка. И сжал ладонь Сентамин: Ах, да что ж такое! Ну, сейчас точно будет орел. Демон: Точно? Сентамин: Да, точно, иначе ты самый везучий черт на свете. Демон разжал свою ладонь. Демон (спокойно): Решка. Сентамин (не веря, уставился на монету): Решка?! Это невозможно! Ахилесин (демону): Погоди, так ты же даже не подбрасывал монету! Демон: Это уже не важно, ваши души мои! И демон набросился на героев, чтобы убить их, но те вовремя отпрыгнули. Никита и Кузьма бегали от демона по всему этажу, уклонялись от его атак, наносили ему удары, но они были тщетными. Каждый задавался вопросом: «что же делать?», ведь драться с не убиваемым соперником абсурдно, а умирать пока что не хочется. Вдруг к Никите пришла идея. Взгляд пал его на спокойно подметающего пыль Майка. Ахилесин бросился к нему, и схватил скелета, обхватив его шею. Ахилесин (грозно, демону): Прекрати, иначе я сверну ему шею! Демон остановился и увидел схваченного скелета. Демон (озабоченно): Майк! Майк (смотря на демона): Кг`тлар! Демон (с укоризной): Ах, вы подлецы! Это же нечестно, брать заложников! Сентамин пнул демона подзад, тот, в воздухе, закружился, после чего упал наземь. Сентамин: Чья бы корова мычала про честность, решка! Ахилесин (все еще держа Майка): Итак, ты нам даешь спокойно пройти к колдуну, а после спокойно выйти из башни. Иначе… И сделал вид будто бы намеревается свернуть шею Майку. Демон увидел это и схватился за голову. Демон (жалобным голосом, почти плача): Хорошо-хорошо, я дам вам пройти и души ваши не сожру, только, пожалуйста, отпустите Майка! Ахилесин выпустил скелета из своего захвата и шепнул ему. Ахилесин (шепотом): Прости, что так получилось, Майк. Майк подбежал к демону, и они обняли друг друга. Майк, казалось, плакал, а демон причитал на героев. Сентамин и Ахилесин поднимались вверх по лестнице. Глава 51 Поднявшись на самый верх башни, Сентамин и Ахилесин, без спроса, вошли в комнату Каракасардарса. Она была уютная, горел камин, полки до отвала забитые книгами. А в самом центре был расположен стол, на котором лежал голый труп женщины. Чернокнижник стоял над ним и колдовал. Сентамин (иронично): Не некрофил говоришь! Каракасардарс стрельнул на героев глазами. Сначала он разозлился, услышав слова Кузьмы Лукича, а затем, поняв, что ему грозит, он испугался и упал на колени. Каракасардарс (сложив в мольбе руки): О, прошу вас, не убивайте меня! Простите, отпустите! Сентамин: Чего ради?! Ты же колдун и извращенец к тому же! Ты злодей, в конце концов! Сентамин протянул к нему руку, чтобы схватить, но старый колдун резво для своих лет отпрыгнул в сторону. Каракасардарс (жалобно молил): Прошу вас, не убивайте! Ахилесин (смилостивившись, взял Сентамин за плечо и удержал его): Хорошо, не будем мы тебя убивать. Вместо этого ты с нами пойдешь к князю Бориславу. Пускай он и народ Багровии тебя судит. Каракасардарс (отчаянно возразил): Но это то же самое, что и смерть! Сентамин (надвигаясь на чернокнижника): И справедливо поступят! Зато твоя половая жизнь тогда не будет считаться извращением. Кузьма Лукич продолжил надвигаться на напуганного колдуна. В страхе Каракасардарс поднялся и стал спешно пятиться назад в сторону балкона и, не соображая от страха, он свалился с него. Сентамин посмотрел вниз. Ахилесин подбежал к нему и тоже посмотрел. Ахилесин: Как думаешь, он с концами? Сентамин: Кто, Каракасардарс? Нет, он тот еще пройдоха! А вот и он! Смотри - ковыляет. Кузьма Лукич указал на нелепо бегущего старого колдуна. Он стремглав убегал, волоча за собой сломанную ногу. Ахилесин (безжеланно): И что нам, догонять его? Сентамин (подумал): … Ахилесин (подождал): … Сентамин (безжеланно): Не-е-е, ну его к черту, пускай бежит! Скажем Боре все как есть. Он поймет, да и на этом будет благодарен. Герои вышли из комнаты Каракасардарса и спустились вниз по лестнице. Ахилесин попрощался с демоном и Майком, которые все еще сидели на полу в обнимку; они проигнорировали прощание Ахилесина. Ахилесин и Сентамин покинули черную башню. Глава 52 Столица Багровии расцвела. Люди шутили, смеялись, ругались, кричали, молчали, дрались, мирились, и всё-всё делали с должной искрой жизни. Мужики, некогда грустные, теперь казались самыми счастливыми и веселыми на свете. Некоторые из них носили своих жен на руках, другие, пытаясь выделиться и насмешить спутниц, носили любимых своих на ногах, ходя руками. Веселые разговоры бродили по городу. Багровия ожила. Женщины уже переоделись в свои платья, кто в простые, кто в изящные. Конечно, волосы еще у них не отросли, и не малое время уйдет на это, но хотя бы лишние волосы с ног, подмышек и лица багровские женщины уже сбрили. Но не за волосы любят мужчины Багровии своих жен и подруг, а за их душу, милую, прекрасную и нежную женскую душу Ахилесин и Сентамин вошли в город. Их приветствовали, как народных героев. Все кричали им, приветствовали, восклицали почести и благодарности. Молодые девушки кидали им цветочки. Сентамин, привыкший к таким почестям, шел легко и гордо, вольно шагая великолепной своей походкой. А Ахилесин же, впервые встречаемый так, смущался и, когда он случайно поймал цветочек, брошенный одной девицей, а затем встретился с ней взглядом, совсем покраснел, и стало ему очень неудобно. Сентамин (со смехом наблюдая за Никитой): Ха-ха, Никита! Шире шаг, вольней душу! Учись встречать триумф с легким сердцем! А смущаться тут нечему. Они прошли к замку. Их уже ждали члены княжеской семьи и советник со своей женой. У каждого было благодарное лицо. Сентамин подошел к князю, рассказал ему историю о чернокнижнике Каракасардарсе, но князь, сияя радостью, потрепал своего друга по плечу и сказал, что и на том спасибо, что злодей сбежал. Князь подозвал к себе Ахилесина, с благодарностью обнял, расцеловал в обе щеки крепкими поцелуями и подарил ему изящный пурпурный плащ. Затем Ахилесин подошел к княгине, и та его поцеловала в щеку. Поцелуй от такой женщины многого стоит. Все три брата, Властислав, Милослав и Милолюб поклонились героям и пожали им руки. Софья (героям): Спасибо вам большое, неоценимую услугу вы оказали нашему княжеству. Сентамин с легкостью принял ее благодарности; не как должное, конечно, но как нечто привычное. А Ахилесин опять покраснел. Софья увидела, что он смутился и потому подошла к нему и взяла за плечи. Софья: Никита, вы тоже герой, без вас эта победа была бы невозможно. И наградила его поцелуем, не менее ценным, чем поцелуй ее матери. Ахилесин (улыбнувшись и нежно дотронувшись до своей щеки): Спасибо… Князь (героям): Ну что? Останетесь на сегодня у нас? Пир устроим, победу отпразднуем! Сентамин: Прости, Боря, но остаться не можем. Еще есть у нас дела и подвиги, которые нужно свершить, и задерживать их свершение не можно. Князь взял героев за плечи. Князь: Тогда с Богом, братцы! И ты, Никита, тоже заходи, не стесняйся. Ты у нас теперь будешь, как родной. Никита чувственно поблагодарил и, вместе с Сентаминым, он попрощался с княжеской семьей и с жителями Багровии. Герои оставили Багровию, и пошли домой. Глава 53 Столько событий произошло, а колесница Гелиоса всего лишь на середине пути. Солнце весело светило и падало прямо на лес, через который шли Ахилесин и Сентамин. Сентамин: А все-таки не каждый смог бы меня так отделать, как ты. Расскажи, в чем секрет? Ахилесин: Ох, это все благодаря упражнениям, которым меня научил мой отец. И если бы он не следил за тем, чтобы я их выполнял, то ты бы меня растоптал, как бык букашку. Сентамин: А расскажи подробнее о своих упражнениях. Ахилесин: Сто отжиманий, сто приседаний и упражнений на пресс – это норма за сутки. Сентамин (удивившись): И все? Ахилесин (загадочно): Нет… еще кое-что… Сентамин (с интересом): Что же? Ахилесин помолчал, подумал, и решил-таки не утаивать. Ахилесин: Так уж и быть расскажу секретную технику клана Ахилесиных. Чтобы лучше качаться, нужно работать в паре. Один делает упражнения, а другой рассказывает анекдоты или полегонечку щекочет; в общем, пытается рассмешить. Когда ты смеешься, то все твое тело напрягается, так упражнения становятся намного эффективнее. С моим-то отцом подобные упражнения провернуть несложно, поскольку он комедийный актер, мастер юмора, и умеет на ходу придумывать уморительнейшие анекдоты. Сентамин (с видом знатока): Хм, интересная методика. А какие шутки твой отец рассказывает? Можешь рассказать хотя бы одну? Ахилесин: Да, конечно! Так… вспомнил! Сидят как-то раз два пузача… Но не успел Ахилесин договорить анекдот, как из леса неожиданно выскочил огромный медведь, отбросил его, отчего Никита ударился об дерево, а Сентамина схватил и с ним убежал обратно в лес. От удара у Никиты закружилась голова, но он смог прийти в себя и поднялся. Ахилесин (возмущенно): Что ж такое-то?! Ни минуты покоя! То одно, то другое! Совсем спокойной жизни нет, даже анекдот договорить не дают. Вот и не дорасскажу его! Где этот медведь, куда он убежал? И он пошел по следам медведя, но продолжал причитать. Глава 54 Ахилесин (идя и причитая): И как он вообще смог выскочить так внезапно?! Это же огромный медведь, его за версту услышишь! Следы привели его к медвежьей берлоге. Оттуда доносились звуки борьбы. Ахилесин заглянул в берлогу и увидел, что медведь пытается обнять Сентамина и облизать ему лицо, а Кузьма Лукич всеми силами сопротивляется этому. Ахилесин, увидев это, смачно усмехнулся и прикрыл рот рукой, чтобы сдержать смех. Но медведь услышал это, обернулся на Никиту и громко заревел, чтобы прогнать незваного гостя. Сентамин, воспользовавшись тем, что медведь отвлекся, ударил своим могучим ударом ему по лицу так, что медведь отлетел и издал очень жалобный рык. Кузьма Лукич вскочил на ноги и вместе с Ахилесиным убежал прочь из берлоги, из которой им вслед продолжали доноситься жалобный рев. Глава 55 Когда герои отбежали достаточно далеко, они, наконец, решили остановиться и перевести дух. Запыхавшийся Сентамин сел на землю, а Ахилесин, взявшись за колени, отдыхивался после бега. Ахилесин (дружественно шлепнул Кузьму Лукича по плечу): Ну и ну! А ты настолько хорошо собой, что даже медведи на тебя западают! У Сентамина было опечаленное и задумчивое лицо. Сентамин (отдыхиваясь): Пока я боролся, я кое-что разглядел у этого медведя. Ахилесин (сев рядом с Кузьмой): И что же? Сентамин: А то, что это не медведь, а медведица. Ахилесин: Ну, хотя бы так. Сентамин (грустно качая головой): И она явно хотела от меня ласки и большего… сам понимаешь, о чем я. Ей, наверное, одиноко, что она даже на людей стала набрасываться… Ахилесин внимательно посмотрел на Кузьму. Ахилесин: И что же ты предлагаешь делать? Сентамин: Я-то ничего… но сердце мое не позволяет мне оставить женщину, пускай и медведицу, наедине со своим горем! Ахилесин: Предлагаешь найти ей пару? Сентамин посмотрел на Никиту так, словно тот высказал отличную идею. Сентамин: Именно это я и предлагаю. Они поднялись с земли. Ахилесин: И где же нам искать медведя-жениха? Так еще и не каждый подойдет, ведь медведица большая, великанша. Придется искать соответствующего. Сентамин: Найдем-найдем… А искать мы будем у речки. Там медведи обычно собираются и рыбу ловят. Речка находится там. И они пошли к речке. Глава 56 А у речки была благодать. Множество медведей собралось у нее. Было множество пар и много семей с детьми. Маленькие медвежата совместно играли и соревновались, кто поймает лосося больше. Да и взрослые медведи вели себя почти как дети, тоже соревновались, кто поймает рыбу, да побольше; но были и ответственные медведи, которым было не до шуток. Из медведиц некоторые тоже ловили, некоторые, собравшись в кучки, о чем-то ревели – судачили. Молодые медведицы бегали от ухаживаний молодых медведей, а последние, гонимые азартом любви, бегали за ними, цеплялись и хотели поиграть. Пожилые медведи тоже пытались ловить лососей и старались ничем не уступать молодежи, но, эх, годы все-таки брали свое. Некоторые из стариков, понимая это, сидели и жевали лососей, которых им давали их сыновья, а иногда и внуки. И среди всей этой картины Ахилесин и Сентамин разглядели одиноко сидящего высокого и сильного черного медведя. Он сидел у самой речки и, поедая лососей, грустно наблюдал за тем, как течет река. Сентамин (сочувственно глядя на медведя): Смотри, какой одинокий. Он, наверное, смотрит на реку и думает, что река протекает, как и его одинокая жизнь. Ахилесин (удивленно смотрит на Кузьму): ?.. Сентамин (сочувственно продолжает смотреть на медведя): … Ахилесин: Кхм-кхм… предлагаешь подойти к нему и спросить за жизнь? Сентамин: Да. Ахилесин: Хорошо, только ты с ним разговаривай. У меня нет опыта общения с медведями, а тебя можно называть их любимчиком. Сентамин подошел к медведю и сел рядом с ним. Медведь грустными глазами посмотрел на подошедшего Сентамина, но, не уделив ему внимания, продолжил смотреть на протекающую, как его жизнь, реку. Сентамин (ласково толкнул его в бок локтем): Что, братец, сидишь, да? Медведь: (грустно и коротко заревел). Сентамин (грустно): Один-одинешенек… Слушай, я одну медведицу знаю, мне кажется, что она тебе понравится. Она как раз тут живет, неподалеку. Но медведь продолжал грустно сидеть, не обращая внимания на слова Кузьмы Лукича. Сентамин (догадавшись): Ты же медведь! Ты, должно быть, меня не понимаешь. Он поднялся и потрепал медведя по плечу, или что там у медведей, чтобы привлечь его внимание. Медведь повернулся и с вопросом посмотрел на него. Сентамин указал на медведя пальцем, а затем, подняв руки, стал косолапо топтаться на месте, изображая медведя. Затем он указал пальцем в сторону лес, и вновь изобразил медведя, но затем добавил к нему одну черту: он руками обрисовал на своей груди шары, показывая женскую грудь. Стоящий неподалеку Ахилесин, видя это, еле сдерживал смех. А медведь, догадываясь, о чем хочет сказать Сентамин, с интересом смотрел на него. Медведь: (с интересом заревел). Сентамин: Да-да, баба, тут неподалеку (он вновь указывал в сторону леса). На вид – львица! Тебе понравится. Медведь поднялся с земли, встал на все четыре лапы, и заревел, указывая мордой в сторону леса. Сентамин: Да, верно, идем за нами. Это мой друг (он указал на Никиту). Вместе мы приведем тебя к этой даме. Медведь: (приветственно заревел на Никиту). Ахилесин (удивленно кивнул ему головой): … Герои вместе с медведем ушли в лес. Глава 57 Они шли к берлоге медведицы, но вдруг на глаза Сентамина попался пчелиный улей, висящий на ветке. Сентамин (останавливая медведя и Никиту): Стойте! Неприлично приходить к даме без подарка. Нам он нужен и я знаю, где его достать. И он указал на пчелиный улей. Медведь, увидев его, одобрительно заревел. Сентамин, чтобы услужить, хотел было залезть на дерево, но медведь неодобрительно заревел. Сентамин остановился и вопросительно посмотрел на него. Медведь мотнул головой в сторону, указывая отойти. Сентамин послушался и вместе с Ахилесиным стал с интересом наблюдать за медведем. А медведь, встав над ульем, протяжно заревел в определенной тональности. Через несколько секунд из пчелиной крепости вылетело несколько пчел. Они подлетели к медведю и стали кружить вокруг него. Между ними начался диалог, состоящий из рёва и жужжания. Через некоторое время пчелы улетели обратно в улей. Медведь деловито кивнул героям, прося их подождать. Прошло немного времени, и из улья вылетели пчелы с сотами, полными медом. Пчелы вручили их медведю и прожужжали ему что-то напутственное. Медведь благодарно им кивнул головой до самой земли, после чего пчелы улетели. Медведь: (заревел, желая идти дальше). Герои переглянулись и продолжили путь. Глава 58 Наконец, они пришли к берлоге медведицы. Сентамин: Вот тут она и покоится. Дерзай, зверь! И шлепнул медведя по заднице. Медведь встрепенулся и вошел в берлогу. Ахилесин и Сентамин стали прислушиваться. Медведица (судя по всему, увидев вошедшего гостя): (любопытственно заревела). Медведь: (заревел скромно представляясь). Медведица: (ревела что-то туманное, заигрывающее, по-женски чарующее). Медведь: (в своем реве сделал вид, словно поддается ее чарам). Медведица: (заревела, страстно приглашая его к себе). Медведь: (заревел с мужицкой силой и страстью). Из берлоги послышались звуки: шуршали, гремели, ревели. Сентамин (обеспокоенно и любопытственно): Надо проверить, получилось ли у нас их свести. Ахилесин (вслушиваясь в звуки возни и страстные ревы, доносящиеся из берлоги): Кузька, думаю, ответ очевиден. Сентамин: А все-таки проверю. Они заглянули в берлогу и стали свидетелями медвежьих любовных игр. Сентамин: (одобряюще просвистел). Медвежья пара заметила нежеланных зрителей, и заревели на них, желая их прогнать. Герои тут же выбежали из берлоги. Ахилесин (дружественно положив Кузьме Лукичу руку на плечо): Поздравляю, Кузька! При случае, ты сможешь подрабатывать свахой! Сентамин довольно закрыл глаза и улыбнулся. Сентамин: Идем, Никитка, домой. Путь еще не близкий. И они продолжили дорогу. Глава 59 Колесница Бога Солнца уже клонилась за горизонт. Небо потемнело, лишь с краю оставаясь светлым; светило, уступающее место ночной тьме, сменило светло-золотистый наряд на темно-оранжевый. А герои все шли и шли. Сентамин (жалобно): Друже, ей-богу, сил нет идти. Ахилесин (поторапливая): Идем-идем, недалеко же осталось! Они прошли еще с десяток метров, после чего Сентамин, останавливая Никиту, схватил его за плечо. Сентамин: Тяжелый день был, друг! Давай отдохнем. Ахилесин (с нежеланием, но все же соглашаясь): Ла-а-адно… но где? Сентамин (оглядевшись, оценив местность): Хм… Кажется, неподалеку отсюда должен быть замок Доминала и Скаты. Мы сможем отдохнуть там. Ахилесин: Доминал и Ската? Кто они? Сентамин (удивленно): О-хо! Ты на луне родился? Доминал и Ската это знаменитые воины, одни из лучших в мире. А по совместительству женатая пара. Своим великолепным боевым навыкам я обязан им, именно они меня ему обучили. Ахилесин (соглашаясь): Ну, хорошо. Веди меня в этот замок, отдохнем там немного. И герои направились в замок Доминала и Скаты. Глава 60 Замок Доминала и Скаты располагался на широком зеленом поле. Он был великим, исполинского размера. Неподалеку располагался лес, за которым возвышались великие белые горы. Пока герои шли к замку, солнечная колесница уехала с небесного поля, и на смену ей пришла белокожая Селена. Сентамин (подходя к замку): А вот и он! Хм, а двери-то закрыты. Герои оглядели огромные двери. Ахилесин: И как нам войти? Сентамин еще раз оглядел ворота. Сентамин (кричит): Э-хей!!! Но в ответ ничего не произошло. Ахилесин: Может, они уже спят? Сентамин: Нет, сейчас часов восемь вечера от силы, да и тем более… вслушайся! Ахилесин напряг слух. Едва-едва за воротами можно было различить чью-то речь и странные звуки. Сентамин: Слышишь? Это звуки упражнений! Э-хе-хей!!! Но в ответ опять ничего. Сентамин (разгорячился): Да что же такое?! Придется постучать! Сентамин побил по вратам, но случайно пробил их насквозь своим кулаком. Сентамин (виновато): Ой… Кто-то за воротами встрепенулся, всполошился. Кто-то за воротами (виновато): Ой! И выглянул в щель, созданную Сентаминым. Кто-то за воротами (героям): Вы кто? Сентамин (гордо): Я-то – Кузьма Лукич, а это мой друг Никита Ахилесин! А ты кто? Кто-то за воротами (узнав Сентамина, испуганно): Ой, Кузьма Лукич! Извините, я привратник… Сентамин: Привратник?! Тогда почему ты не открывал нам? Привратник: Извините, прикорнул… Сентамин: Прикорнул, значит! Я все расскажу твоим господам. Быстрей открывай ворота! Привратник исчез из щели и открыл ворота. Привратник (поторапливая героев): Только быстрей заходите, в последнее время здесь неладное… Сентамин: Неладное?! И ты позволяешь себе спать? Точно все расскажу! И герои шли по каменному проходу, ведущему во внутренний двор. Ахилесин: Так значит, расскажешь им про привратника? Сентамин: А? Нет! Я над ним издевался. Да и думаю, он понял, что плохо поступал. Они вышли из прохода и вошли во внутренний двор. Он был широкий, квадратной формы. Во дворе располагались несколько рядов деревьев, скамейки, чтобы посидеть, качели, прикрепленные к толстому суку. Но была и особая местность во дворе. Сейчас на ней стояли мужчина и женщина, а напротив них в землю были воткнуты три длинных копья, на каждом из которых на одной ноге стояли юноши. Сентамин (окликнув мужчину и женщину): Доминал! Ската! Доминал и Ската обернулись, дали знак юношам, чтобы те прекратили упражнение. Доминал (подойдя вместе со своей женой, официальным тоном): Приветствую, Кузьма Лукич. Сентамин (поклонившись, так же официально): И я вас господа! Это мой друг – Никита Ахилесин. Доминал протянул ему руку, Никита пожал ее. Госпожа Ската тоже протянула руку, чем удивила Ахилесина; но вовремя собравшись, он ее пожал. По своей крепости рукопожатие со Скатой ничем не уступало рукопожатию с ее мужем. Доминал был рослым, широкоплечим седоволосым мужчиной лет 50. Выглядел он для своего роста блестяще – лицо прекрасно сохранилось, а выступающие морщинки лишь придавали пущей мужественности его лицу. Телосложение его было крепким. Сколько лет было госпоже Скате, сказать точно было невозможно. Скорее всего, она была ровесницей мужа, но выглядела молодо. Ее стройное и крепкое тело источало воинственную женственность. В прекрасном лице ее и в глазах выражался некий внутренний стержень, признак могучего характера, но в то же время в лице выражалась податливость, но не перед кем попало, а лишь перед достойными ее. Белокурые волосы Скаты были длинными и распущенными. Сентамин (супругам): Простите нас, что потревожили вас. Вижу, вы обучали ваших сыновей приему стоянки героя на острие копья. Ската (твердым и уверенным женственным голосом): Не надо извинений, Кузьма, мы уже заканчивали их. Она обернулась и позвала сыновей. Ската: Крист, Уилле, Хоафес! Подойдите, поздоровайтесь с гостями. Сыновья подошли, поприветствовали героев, после чего родители их отпустили отдыхать. Доминал: Какими судьбами в наших краях, Кузьма Лукич? Сентамин: Мы с моим другом возвращались из Багровии, и я решил к вам заскочить. Хотелось бы отдохнуть некоторое время у вас. Домина (шутливо, делая вид, будто бы он разочаровался): Ясно… а я-то думал, что ты позабыл приемы, которым мы тебя учили, и пришел, чтобы их вспомнить. Сентамин улыбнулся, взглянул на три воткнутых копья неподалеку и побежал на них. Добежав до первого копья, он пробежал по нему до конца его древка, затем подпрыгнул, вырвал копье из земли, оперся им на землю, оттолкнулся, и таким образом подскочил. Держа в одной руке копье, Сентамин приземлился ладонью на кончик древка второго копья, обхватил его, вырвал из земли, оттолкнулся им, но на этот раз намного сильнее, чтобы взлететь выше. Находясь высоко в воздухе, Сентамин метнул первое копье в то, которое еще оставалось на земле и попал в его кончик. Со вторым копьем в другой руке Кузьма поступил также и вновь попал в кончик. Сентамин приземлился на кончик древка копья, которое было воткнуто в копье, которое, в свою очередь, было воткнуто в копье, воткнутое в землю. Доминал (видя трюк, который провернул Кузьма, восторженно): Великая стоянка могучего героя на трех копьях! Великолепный прием! После своих слов Доминал подошел к оружейной стойке, взял копье, замахнулся, бросил, но ловким и быстрым движением перехватил другой рукой уже брошенное копье, взялся за него поудобнее, после чего метнул. Копье летело с необозримой скоростью, но Сентамин смог его поймать, подпрыгнуть и вонзить в копье, на котором раньше стоял, после чего он приземлился на только что воткнутое копье. Доминал (довольно закрыв глаза и наклонив голову): Блестяще… Я рад, что смог вновь это увидеть! Сентамин спрыгнул с четырех копий. Ската: Молодец, Кузька! Ты становишься только сильнее, да ловчее! Приглашаем вас к своему столу. Сентамин: С удовольствием… Но для начала позвольте мы пройдемся по округе, чтобы аппетит нагулять. Ахилесин (схватившись за живот): И так уже нагуляли! Но Сентамин посмотрел Никите в глаза и подмигнул ему так быстро, чтобы увидеть это смог только он. Ахилесин (увидев подмигивание): Эм-м-м… Ладно, погуляем. Сентамин и Ахилесин вышли за пределы замка, и пошли по полю в сторону пруда. Но прежде, чем выйти, Ахилесин оглядел все окна замка, которые выходили на внутренний двор, и ощутил присутствие чьего-то взгляда на себе. Но не найдя его источник, Ахилесин продолжил идти за Кузьмой Лукичом. Глава 61 Герои шли по лугу, на который падали молочные лучи ласковой луны. Ахилесин (все еще держась за живот): Кузьма, зачем нам нагуливать и без того нагулянный аппетит? Сентамин (умоляюще сложил руки): Прошу, друг, потерпи! Я хочу увидеть кое-кого. Сил нет терпеть, чтобы повидаться с ней! Ахилесин (с усмешкой стрельнув глазами на Кузьму): С ней? Девчонка, значит. Сентамин: Да… дочь Доминала и Скаты… Я давно ее не видел, хотелось бы узнать, как она сейчас выглядит. Думаю, она сейчас должна играть со своими подругами рядом с прудом. Когда герои подходили к темно-синему пруду, то увидели растущий у него толстый дуб, а под ним девушек, среди которых особо выделялась одна-единственная, светлокудрая, чернобровая, с вольно распущенными длинными волосами. Она что-то говорила остальным девицам, среди которых ни одна не была старше ее, а многие так и сильно младше. Иногда эта девушка говорила с серьезным лицом, и девицы, слушавшие ее, отвечали ей внимательным видом, вникая в каждое слово. А иногда она говорила с улыбкой, на что остальные девицы отвечали либо ответной улыбкой, либо девчачьим смехом. Увидев подходящих героев, она всмотрелась в них, но не смогла распознать, кто к ним направляется. Поэтому она попросила одну девушку, видимо, с особо зорким взглядом, рассмотреть, кто идет к ним. Зоркая девица встала с нежного ковра зеленой травы, посмотрела на приближающихся героев и стала что-то долго говорить. Сентамин (восторженно): Видишь ту, которая сидит под дубом. Это и есть дочь Доминала и Скаты. Тайя – ее имя. Ахилесин (с искренним восторгом смотря на Тайю): Она прекрасна! Да чтобы на нее посмотреть хотя бы чуть-чуть одним глазком, можно три дня голодать! Когда Сентамин и Ахилесин подошли к девушкам ближе, Кузьма остановился. Сентамин (Никите): Друг мой, можешь побыть в стороне? Я хотел бы поговорить с Тайей один. Ахилесин согласился без вопросов и возражений, потому остался на месте. Сентамин пошел к Тайе. Тайя же, в свою очередь, сказала девицам, чтобы те пошли к Ахилесину, чтобы тот не скучал. Сентамин и Тайя остались одни, а Ахилесин в компании весьма и весьма хорошеньких девушек. Одна из девиц (Никите): А как вас зовут? Ахилесин (держась скромно): Никита Ахилесин… Девица: А давно вы знакомы с Кузьмой Лукичом? Ахилесин (незатейливо почесав затылок): Да вот - сегодня и познакомился. Другая девица (восторженно глядя на Никиту): Ух, ты! Какой красивый у вас пурпурный плащ и топор! Ахилесин: Хех, да… плащ мне подарил князь Багровии, топор я получил в подарок от великого северного прозорливца. Еще одна девица (с интересом): Ух, ты! Расскажите, как вы их получили. Ахилесин оглянулся на Сентамина и Тайю. Ему было очень интересно, о чем они беседуют. Поэтому, чтобы расслышать их разговор, он говорил медленно, вслушиваясь. Этим он произвел странное впечатление на девиц, слушающих его. В это же время Сентамин уселся на траву, рядом с прекрасной Тайей, сидевшей, опершись об широкий ствол дуба. Тайя (голосом прекрасным, как редчайшая мелодия; приветственно): Кузьма Лукич. Сентамин: Тайя… Он говорил романтично, как влюбленный, как очарованный, как пораженный насмерть стрелой Амура, Купидона и всех богов любви на свете. Тайя: Какою судьбою были вы к нам приведены? Сентамин: Вместе с моим другом я был в веселом государстве. Тайя: Устлал ли Бог вам мягкую дорогу? Сентамин: Да… Тайя: Чем питались вы там? Сентамин: Нам сварили копья, да щиты. Тайя: Что делали вы в веселом государстве? Сентамин: Спасали мужчин и женщин, а так же будущее мира. Тайя: Расскажите, какой дорогой вы проходили? Сентамин: Не трудно ответить. От покрова моря к городу, который даже ночной шторм не разбудил. Тайя: А дальше как? Сентамин: Оседлав великих насекомых, мы промчались по великой хитрости племени Лхааху; по лицемерным весам хитрецов на юг, к кровосмешенному городу двуликого темно-светлого бога; оставив насекомых, сев на морских коней, огибая залив между сожженным островом и кипящим от крови материком к благодатным зеленым землям и городу грибов и надменных колдунов; на запад, через пепельные бури и моровые вихри по хребту Великого краба к Дому благородных воинов; по пустынной земле на север, к острову безумного бога, бросившего луну на землю; по долине заброшенных крепостей, где кипит война домов, к Огненной Горе; по великому предательству и остаткам двух потерянных навсегда народов к Большой земле, к Городу света, Городу магии, городу, где убит бог и скрестились Вечное Пламя и Огонь Надежды; по спинному мозгу неверной жены, проходя между богом и пророком, к месту гибели вождя, некогда убитому, но вновь возрожденному; встретившись с верным слугой и его братьями, по дороге исчезнувших гномов, между вождем и семью слугами до мига, в котором встречаются четыре угла света. А ты что можешь рассказать? Тайя, выслушав речь Сентамина, довольно закрыла глаза. Тайя (говоря с закрытыми глазами): Моя мать – Темра женщин, самая белая из женщин, пример чистоты, нерушимый запрет, незримый страж… а я – дочь своей матери. Она открыла глаза и со значением посмотрела на Сентамина. Он улыбнулся. Тайя (продолжая говорить с открытыми глазами): Настоящая женщина – скромна, подобна червю, подобна тростинке, к которой никто не дерзает приблизиться; настоящая женщина – сильна и властна, подобна львице, подобна буре, под которой трепещут сосны. Женщина – пламя гостеприимства, домашний очаг, согревающий всех, кто рядом. Есть двадцать четыре бойца, ходящие следом за мной… Сентамин: Кто же эти бойцы, ходящие следом за тобой, Тайя? Тайя: Царские сыновья Лотрич и Лэриан; рыцари света – двое по имени Артис, двое по имени Штейнор, Мауг и Фист; великан Орм и повелитель бурь Сигурд; двое по имени Гунд; рыцарь-раб с красным капюшоном; Ворм Неистовый Пес; обжора Элдрик и святоша Салливен; жадный Велемир и Авель Тяжеловес; Кендолин и Безымянный; трое по имени Фарм и Ллойд. Сентамин: Хотел бы я быть среди этих двадцати четырех пар глаз, наблюдающих за тобой… Тайя испытующе посмотрела на Кузьму Лукичу; его храбрый шаг не мог остаться безнаказанным; под ее дивным взглядом дрогнул бы и самый дерзкий храбрец… но Сентамин выстоял, отвечая ей своим гордым взором. Глаза его обратились к ее красным мягким губкам. Кузьма очарованно посмотрел на них. Сентамин (о губах Тайи): Прекрасны эти мягкие розы, розы для нежных поцелуев… Тайя: Нет доступа к этим розам тому, кто не победит одним приемом двести человек в замке, что между двумя холмами. Сентамин: Прекрасны эти мягкие розы, розы для нежных поцелуев… Тайя: Нет доступа к этим розам тому, кто не совершит подвига проткнув трижды девяти мужей тремя бросками копья, и при том так, чтобы оставить целым по одному мужу в середине каждой девятки. Сентамин: Прекрасны эти мягкие розы, розы для нежных поцелуев… Тайя: Нет доступа к этим розам тому, кто не одолеет всех бойцов, ходящих за мной. Сентамин кивнул головой и поднялся на ноги. Сентамин: Как ты сказала, Тайя, так и будет! И пошел к замку. Ахилесин, распрощавшись с девчатами, вскочил на ноги и побежал за Сентаминым, но прежде бросил последний взгляд на Тайю. Ахилесин: Что это было? Сентамин: Ты о чем? Ахилесин: О твоей беседе с этой девушкой. В ответ Сентамин лишь улыбнулся и многозначительно посмотрел в глаза Никите. Ахилесину хватило этого, чтобы ничего не понять и не допытываться до Сентамина. Сентамин (все-таки кое-что поясняя): Думаю, что я однажды буду свататься к этой девушке. И она меня примет! После этих слов Сентамин и Ахилесин вошли в замок и прошли в столовую. Глава 62 Столовую освещали свечи; горел, треща, камин. Стол полон вкусной еды. Рядом с каждым местом стоит кубок с вином. Доминал (приглашая героев к столу): Присаживаетесь, друзья! Вам уже накрыли. Сентамин и Ахилесин сели вместе по правую руку от Доминала. Сентамин (ненавязчиво): А Тайя придет поужинать? Ската: Нет. Тайя нечасто ужинает вместе с нами. Сам знаешь, Кузьма, она в это время играет со своими подругами на лугу. Ахилесин: А тогда для кого тут еще накрыто. И Никита указал на место слева от себя, где тоже была накрыта еда. Доминал: Это для… Доминал запнулся, видимо хотел сказать слово, но вовремя остановился. Доминал: Это для младшей дочери. Она сейчас должна прийти. Как только хозяин замка договорил, в столовую вошла девушка четырнадцати лет. От ее вида Ахилесин вздрогнул, смутился и, поскольку сделал это явно, потупил обращенные в сторону глаза, и еще раз робко посмотрел на вошедшую девушку. Сентамин, многого навидавшийся в своей жизни, не вздрогнул, но, явно удивленный, ошарашено смотрел на девушку. Доминал (представляя девушку): Это моя младшая дочь – Доролла. Доролла сделала реверанс, а Сентамин и Ахилесин, встав из-за стола, поклонились ей. Доролла была необычайно уродлива: невысокого роста; колени плоские и большие, каждое размером с блюдце; пятки вывернуты вперед, а носочки обращены назад; один глаз ее, необычайно мал, размером с бусинку, и волосат к тому же, а другой, красный, необычайно велик, размером с могучий кулак Кузьмы Лукича; грудь большая, но одна половина больше другой; лицо ее, трапециевидное, серое и с краю, возле лба, будто бы тронутое окаменением; лоб широк, как поле; светло-красные волосы уплетены в три толстых косы. Доролла подошла к месту рядом с Ахилесиным. Никита, хоть и смущенный, вовремя взял себя в руки, встал со своего места, и учтиво отодвинул стул рядом с собой, чтобы Доролле было легче сесть. Доролла (Никите): Спасибо большое. Голос ее был груб, хрипл, и говорила она так, словно нижние зубы ее были огромными, отчего мешали ей изъясняться. Доролла уселась. Ее отец обратился к ней. Доминал: Доченька, позволь я представлю наших гостей. Это (указал рукой на Сентамина) Кузьма Сентамин, гроза псов; а это Никита Тальевич, его друг. Доролла (Сентамину): Я много о вас наслышана, Кузьма Лукич, а о вас… Она посмотрела на Ахилесина, смущенно закрыла глаза, покраснела и дальше говорила так, словно явно скрывает свой вспыхнувший интерес к Никите. Доролла (Никите): А о вас я еще ничего не слышала, но думаю, что у вас все впереди. Неудобно помолчали. Ахилесин (смущенно): Кхм-кхм… спасибо. Все приступили к еде. Сентамин рассказывал о том, что произошло с Багровией, и как он и Никита помогли вернуть ее к нормальной жизни. Но Сентамин решил рассказать не просто на словах, а в форме песни. И, надо отдать ему должное, и отдать даже дважды, а то и трижды: во-первых, пел он чудесно; во-вторых, стихи песни были замечательные; в-третьих, он не преуменьшил роль Никита. Так Сентамин пел и ел одновременно. Ахилесин, невнимательно слушавший, да и вообще ведущий себя крайне рассеяно и смущенно из-за соседства рядом сидящей Дороллы, решил выпить поскорее, чтобы ни о чем не думать. И пока он был еще чист, как стеклышко, мысли его часто возвращались к Доролле, поскольку она томно дышала рядом с ним, украдкой посматривала на него, что не оставалось незамеченным Никитой. Никита пил и выпивал, незаметные слуги наливали ему, не отходя от стола слишком далеко, поскольку Ахилесин выпивал полный кубок слишком быстро. Наконец Никита напился. Мысли его блуждали, были расслаблены, рассеяны. Ему было легко и хорошо. Он вдруг вспомнил отцовский анекдот и чуть в голос не засмеялся. Вдруг госпожа Ската обратилась к нему. Ската: Никита Тальевич, это правда, что вы так отважно сражались с разъяренным Кузьмой Лукичом? Ахилесин посмотрел на нее мутным взором. Ахилесин (госпоже Скате): Извините… что? Сентамин (Никите): Она про сегодняшний день. Помнишь, когда я слетел с катушек, ты со мной дрался и даже умудрился швырнуть меня. Ахилесин (с вальяжным лицом и видом, вальяжно вспомнил): А, да… было дело… Ската: Расскажите поподробнее, пожалуйста, об этом. Мне даже не верится, что кто-то смог драться с Кузьмой так, как вы. Ахилесин (размашисто жестикулировал, говорил вяло, но плавно): А что там говорить? Спятил он, значит… с ума сошел, Кузька-то наш… и мне князь Борис… Борислав... говорит… вон, Кузька-то, того уже, совсем крыша поехала, пойди разберись с ним… Ну, я и пошел... Подрались чё-та, повалялись… ух, зараза, горячий был, меня всего обжег… Тяжело было с Кузькой драться… сильный он, тяжелый… так еще и поехавший совсем был… я его и швырнул… Ската (ей не верилось): Прям-таки швырнули? Ахилесин (округлил глаза и сказал это таким тоном, будто бы это естественно): Ну, да! Прям-таки взял его за бычью шею, раскрутил, швырнул… и… и улетел он куда-то… далеко… кажется, я что-то пропустил… Ахилесин терялся в словах и в смыслах; Никита запутался. Сентамин (поддержал пьяного друга): Да, ты пропустил… И Кузьма Лукич рассказал о хитрости Никиты, о том, как он бросил его, Кузьму, и попал прямо в щель между открытыми воротами; рассказал так же о том, как Никите повезло, и как он смог попасть прямо в котел с водой. Доминал (восторженно): Ну и ну, Никита Тальевич! Ската (удивленно и почтительно): А вы большой молодец! Вы единственный воин на моем веку, который смог дать Кузьме достойный отпор. Сентамин (дружественно потрепал друга за плечо): Ну, скорее единственный за последнее долгое время… Не стоит забывать о великих бойцах прошлого… Доролла (Никите): Вы большой молодец и храбрец, Никита Тальевич!! Ахилесин (радостно): Да, спасибо! То есть… я, конечно, не говорю, что «вот, я такой храбрый!», нет… но это же правда. Не каждый же на такое бы отважился, и тем более не каждый смог бы такое сделать. Пока Никита говорил, то смотрел на Дороллу, и делал это так, словно она самая обычная девчонка. А Доролла трепетала и воздыхала под его взглядом. Сентамин украдкой и с любопытством смотрел на Дороллу. Ему странным казалось то, что она есть. По этому поводу Кузьма Лукич с вопросом посмотрел на Доминала, а тот, комично отвел глаза на свою жену, Скату, но та с осознанно невозмутимым видом расправлялась со своей едой. Доминал сделал жест Сентамину, объяснив им, что все расскажет, но позже. Ахилесин тем временем спокойно говорил со счастливой Дороллой. Ахилесин (сжав три пальца, тряся рукой, как бы желая утвердить свое слово): Да, я молодец… но я же этого не говорю… но ведь это правда… Доролла (восхищенно): Правда, правда! Трапеза шла своим чередом. Глава 63 Первой с едой закончила Ската, супруга Доминала. Некоторое время она сидела за столом, порой поддерживала разговор, вставляя некое словечко или фразу, весьма меткую, порой острую, вызывающую одобрительную усмешку, но преимущественно все же молчала: она видела, что мужчины ведут беседу с легкостью и в поддержке не нуждаются. Доминал заметил, что Ската сидит с ними как бы вынужденно, поэтому шепнул ей на ухо, что если она хочет, то может пойти в спальню. Ската поднялась из-за стола и сообщила, что чувствует сонную одурь, потому вынуждена покинуть застолье. Ей пожелали спокойно ночи, после чего Ската ушла. Далее с едой расправилась Доролла. Правила приличия не запрещали ей покинуть стол, поэтому она поднялась и сообщила, что идет спать. Доминал одобрительно ей кивнул; Сентамин так же попрощался с ней кивком. Доролла (ласково положив свою руку на плечо Никиты): Желаю вам спокойно ночи и всего наилучшего в жизни. Ахилесин (с легкостью взяв ее за руку и, улыбаясь и кивая, проговорил ей в ответ): И вам того же, дорогая Доролла! Он отпустил ее черствую, как дубовая кора, руку, и Доролла, счастливая и окрыленная, ушла из столовой. Ахилесин, все еще пьяный, оперся тяжелой головою об руку, и медленно поедал остатки еды. Мысли его все еще блуждали и он едва понимал, о чем беседуют Сентамин и Доминал. Сентамин: Доминал, откуда эта девочка? Доминалу было неудобно от этого вопроса. Доминал: Это… это моя родная дочь. Сентамин: Родная?! Но откуда и как? Ее же мать не Ската? Доминал (грустно): Нет, не Ската… Сентамин (выжидая, что скажет хозяин замка): … Доминал: Это темная история, Кузя, но ты мой очень старый товарищ, поэтому я поведаю ее тебе. Никита Тальевич, вы можете не уходить. Если Кузьма Лукич доверяет вам, то и я тоже. Сентамин (дружественно положил руку на ладонь Никиты): Доверяю… Никита никак не отреагировал. Доминал (раскрывая сердце): Тогда слушайте. Произошло это давно, лет пятнадцать назад. Мы тогда уже были женаты со Скатой, дочь наша, Тайя, уже родилась. И к нам в дом пришла красивая черноволосая женщина в темных одеждах, она попросила у нас остаться на ночь. Мы, следуя закону гостеприимства, впустили ее, накормили, приготовили ей ванную и постель. После наступила ночь. Я не мог уснуть, тело странно ныло, было неудобно, я постоянно ворочался. Чтобы не мешать Скате, я тихонечко поднялся и вышел во двор подышать воздухом. Выйдя, я стал гулять, разглядывать деревья, кусты с цветами, ночное небо. И вдруг увидел, что ко мне идет эта женщина. Она прижалась ко мне и предложила себя, но я отказался. Я всегда любил Скату, и мыслить об измене не мог ни тогда, ни сейчас. Я порывался тут же выгнать женщину из своего замка, но я смягчил свой порыв, и сказал ей, чтобы она убралась с наступлением рассвета. После этого я вернулся в спальню, лег и вскоре уснул. Через несколько недель я собрасля с друзьями, нашими общими, кстати, на охоту. Снарядили лошадей, гончих и мы отправились в лес. Наши гончие учуяли кабана. Когда мы на него вышли, то увидели, что это не простой кабан, а кабан-исполин! Моя гончая погналась за ним, а я, снарядившись луком, так же поскакал на лошади за этим здоровяком. Я скакал за кабаном сломя голову, моя гончая впереди меня. Вдруг она остановилась. Я не понял, почему она это сделала, и продолжил погоню. Я видел кабана, он был у меня, как на ладони. Я натянул лук… и вдруг кабан исчез, а я выбежал прямо на обрыв. Не успев схватить поводья, чтобы остановить лошадь, я, вместе с жеребцом, свалился с обрыва… Сентамин (ужаснувшись в своем переживании): О, боже мой! Ахилесин (вальяжно протянув): О, бо-о-оже мо-о-ой… Доминал: Но, слава богу, большая часть удара пришлась на моего коня. Он не выжил, а я, когда он рухнул на землю, вылетел с седла и врезался в дерево. Удар был очень тяжелым, я потерял сознание, но, даже находясь во тьме бесчувствия, я ощущал боль. Когда я очнулся, то испытывал боль по всему телу. По голове моей текла кровь. Мне казалось, что я умираю. Взор мой был туманен, я видел лишь тени образов. Вдруг я различил, что надо мной склонился кто-то. Я понял, что это человек, и попросил, чтобы мне помогли. Но женский знакомый голос ответил мне, что поможет только в том случае, если я выпью из кубка, который она мне предложит. Не думая, я согласился, и она поднесла к моим губам кубок, и я выпил. Вкус пития был неприятным, горьким, я чуть не подавился. Когда я испил кубок до конца, то вдалеке услышал оклики своих друзей. Женская фигура исчезла, а глаза мои закрылись. Очнулся я у себя в постели. Вокруг меня сидели мои друзья и Ската. Тело мое болело, за мной стали ухаживать. Так прошло, кажется, полтора месяца и все эти полтора месяца я испытывал странное желание вернуться на то место, где я упал с обрыва. Когда я, наконец, смог подниматься с постели, то ночью ушел в лес, к месту своего падения. Я стал бродить по округе и наткнулся на избу. Зайдя в нее, я увидел ту самую женщину, которую некогда приютил в своем доме. Она сказала, что давно ожидала меня, и я узнал ее голос. Это именно она предложила мне испить кубок. Я хотел было тут же уйти, но порыв, безумный порыв, который я не в силах был контролировать, заставил меня остаться в избе. Я стоял как истукан и смотрел, как завороженный, на эту женщину. Смеясь, она сняла с себя одежды, подошла ко мне и вновь, как тогда, предложила себя. Я хотел отказать! Но злой дух овладел мой. Мои члены не двигались, я не мог оттолкнуть ведьму, не мог бежать. Руки мои вцепились в ее тело, губы мои в ее губы. Я переспал с ней, после чего выбежал из избушки… После этого наступили темные времена. Я стал небрежен с женой, не уделял ей внимания. Мне было стыдно находиться рядом с ней. Отношения наши разладились. Так длилось долгое время… почти год. И вот, в одну ночь, к нам пришла женщина, полностью закутанная в плотные одежды. На руках у нее был ребенок. Она повелительным тоном сказал нам, чтобы мы приютили его. Ската возмутилась, спросила, по какому праву она требует этого. И женщина ответила, что по праву того, что я отец девочки, которую она держит на руках. Ската опешила, а я развернул покрывало, в которое был завернут ребенок. Он был… некрасив… затем я откинул плащ с головы гостьи… и это оказалась та самая женщина. Первое, что пришло мне в голову, захлопнуть дверь перед этой женщиной и объяснить Скате, что к нам наведалась какая-то чокнутая. Но я посмотрел в лицо дитяти… это был мой ребенок! Я не мог так легко взять и откинуть часть себя! Поэтому я взял ребенка, а после захлопнул дверь. Ската была в ярости. Разбив мне кулаком нос, она ушла в нашу спальню и заперлась. Я побежал за ней, умолял открыть, но она и слушать не хотела. Я остался у двери и ждал, когда она выйдет. Так прошло пять дней. Мы не ели и не пили, мое дитя было со мной. Лишь кормилица приходила, чтобы покормить своей грудью маленькую девочку. На шестой день Ската отперла дверь. Я, обессиленный, вцепился в нее, расцеловал. У нее не было сил сопротивляться. Я все ей объяснил, все рассказал, про то, как та женщина меня соблазняла, и про то, как она пришла ко мне, когда я был в лесу, и так далее. Ската мне поверила и приняла ребенка. Мы удочерили девочку и назвали ее Дороллой. Сентамин: Значит, ты стал жертвой волшебства… А та женщина больше не появлялась? Доминал: Не появлялась. Сентамин (немножко замявшись): А, если не тайна, то каковы твои отношения со Скатой сейчас? И каково Тайе жить с сестрой? Доминал: Со Скатой все прекрасно! Не хуже, чем в самые лучшие годы. А Доролла и Тайя дружат. Доролла для Скаты и Тайи, как родная. Все благополучно. Сентамин: Это хорошо, хорошо… Но ту ведьму надо проучить! Доминал: Я пытался. Но изба, где она жила, исчезла. Ее, как не бывало. Ахилесин (невнятно): Зачем?.. Доминал: Извини, что? Ахилесин: А где у вас туалет? Доминал: По коридору налево. Ахилесин не расслышал, но все же поднялся и заковылял куда-то в сторону, как ему казалось, туалета. Глава 64 Не смотря на то, что пространство казалось ему одномерным, плоским и узким, Никита нашел туалет, и, зайдя в него, сделал все положенные дела. А когда вышел, решил методом проб и ошибок вернуться обратно, но внезапно его окликнула Доролла. Доролла (шепотом, так, чтобы услышал только он): Никита Тальевич! Ахилесин оглянулся. Ахилесин (приветливо): О, Доролла! Что такое? Доролла приложила палец к губам, намекая ему, чтобы он вел себя тише. Ахилесин (приложив палец к губам, но говоря, как обычно): Без проблем! Тихо, так тихо… Доролла: Прошу вас, идите за мной, Никита Тальевич… Никита безмолвно согласился, и Доролла взяла его за руку и повела за собой. Ноги Ахилесина едва поспевали за бодрым, хотя и чрезвычайно неуклюжим, шагом Дороллы. Он то и было, что спотыкался, почти падал, но умудрялся все же устоять на ногах. Доролла (говоря на ходу): Вы такой ловкий, Никита Тальевич. Ахилесин (что-то невнятное, но, кажется довольное, пробормотал): Н`у кашна… Наконец она ввела его в свою комнату. Комната Дороллы была обычной, но, так как родители ее богаты, изящной девчачьей комнатой. Шкаф до отвала набитый платьями; широкая мягкая постель с большим плюшевым медвежонком. Трельяж, чтобы пудриться и красится. Все как у девчат. Доролла (усаживая Никиту на кровать): Вот, усаживайтесь поудобнее, Никита Тальевич. Ахилесин уселся, но чуть не упал на пол. Ему казалось, что все вокруг движется и вертится. Ахилесин (жестикулируя, все время жестикулируя): Доролла, дитя, зачем ты меня позвала? Я же должен быть сейчас за столом. И вообще, я тут надолго не задержусь. Доролла (слегка смутившись): Простите, Никита Тальевич… я просто… просто хотела посмотреть на вас… Ахилесин (легко, не задумываясь): А, пустяки! Смотри, сколько хочешь. Он сел так, чтобы ей удобнее было смотреть на его лицо, и замолчал. Он молчал, и Доролла молчала. Ей от тишины стало неудобно, а Никите было все равно. Доролла (стараясь разбавить тишину хоть чем-то): Никита Тальевич, посмотрите, какой у меня есть медвежонок. Доролла дала Никите медвежонка в руки, и он внимательно на него посмотрел. Ахилесин (очень серьезным тоном): Мы сегодня двух медведей поженили, представь. Думаю, у них родится такой же медвежонок, как этот… только почернее, наверное, да и побольше… Доролла (отняла у Никиты медведя, подумав, что он несет пьяный бред): Чудненько… Опять неудобное молчание. Ахилесин: Ну что, насмотрелась? Доролла (взяв его за плечо, боясь, что он уйдет): Нет, нет! Подождите… Она нервно прикусила губу и стала мять себе пальцы. Доролла явно хотела что-то сказать, но не решалась. Доролла: Никита Тальевич… Ахилесин: Что такое? Доролла (волнуясь): Вы можете… Она чуть не задохнулась. Вобрав воздух в грудь, он продолжила. Доролла: Никита, Тальевич, вы можете меня обнять и поцеловать?.. Мир вокруг Ахилесина, доселе широкий, необъятный, как хтонический океан, в котором можно уплыть в любом направлении, вдруг, после слов Дороллы, сузился до размеров расстояние между ним и ею. Он посмотрел на девочку и заметил все ее уродство. Никита сглотнул и протрезвел от потрясения. Ахилесин (сжав волю и сердце в кулак, нерешительно сказал): Эм, да, могу… Он легонечко обнял Дороллу и осторожно чмокнул ее в щечку. Доролла, почувствовав Никитину ласку, обняла его в ответ и прильнула к его груди. Доролла (с девичьей чувственностью): Никита Тальевич, я люблю вас! Я хочу, чтобы вы стали моим мужем и всегда жили со мной! Она потянулась губами к губам Никита. Ахилесин испугался и остановил ее движение к нему, взяв ее за плечи. Ахилесин: Нет, Доролла, я не могу… Доролла (возмущенно): Но почему? Ахилесин замялся, он не мог так легко я ей ответить. Он мялся и мямлил. Доролла (злобно): Это потому, что я страшная, да?! Ахилесин: Доролла, не будь так жестока… Доролла (приходя в ярость): Не быть такой жестокой? Это я жестока? Это вы жестоки! Вы и весь мир! Вам только красавиц подавай, а на таких как я вам наплевать! Только пальцем на меня показывать, и уродкой называть! Ахилесин хотел утешить ее, но она, уйдя в горький плач, отмахнулась от него. Никита, смущенный и потрясенный, ушел. А Доролла злобно и отчаянно зарыдала. Глава 65 Ахилесин вернулся в столовую подавленным и бледным. Он уселся на свое прежнее место и взялся за голову. Неприятное, сверлящее душу чувство стыда грызло его, не давало его совести покоя. Доминал (шутя): Вы долго. Случаем не заблудились, пока искали. Ахилесин (подавленно молчал): … Сентамин (тоже шутя): Штаны хоть не намочил? Ахилесин продолжал молчать, а затем проговорил. Ахилесин (треснувшим от давления совести голосом): Можно еще вина? Доминал: Да, конечно. И подозвал слугу. Слуга наполнил кубок Ахилесина чуть больше, чем наполовину и хотел перестать заливать его вином, но Никита взял слугу за руку и долил его рукой вино до краев, после чего не отпустил руку слуги, дав этим знак, чтобы тот не отходил. Выпив первый кубок вина, Ахилесин попросил еще, а после еще, и еще… Он решил вдрызг напиться, чтобы забыть все, что помнил. Но с каждым выпитым кубком ему становилось все паршивее и гнуснее на душе. Он выпил море, когда чувство укора и стыда просверлило его душу и полностью заполнило всего его отвращением к себе. Доминал и Сентамин тем временем болтали и не замечали страшного переживания Ахилесина до тех пор, пока он не начал горестно плакать. Сентамин (озабоченно взглянув на друга): Ой-ёй-ёй, что-то серьезное… Никита, что такое? Но Ахилесин злобно отмахнулся, резко поднялся из-за стола, пошатнулся, чуть не упал, но вовремя успел схватиться за стол. Ахилесин (обвиняя и себя и всех в мире): Мы все козлы и себялюбцы! Нам только барышень подавай, а таких вот мы не видим! Даже презираем, насмехаемся! Он заплакал еще пуще, схватился одной рукой за лицо, чтобы скрыть свои слезы, не удержался на ногах и упал на пол, продолжая плакать. Кузьма Лукич подбежал к упавшему Никите, взял его за руку, перекинул себе за шею, и поднял на ноги. Сентамин (Доминалу): Пойду, взбодрю его и выясню, что случилось. Доминал кивнул ему, и озабоченно посмотрел на Никиту. Сентамин, держа Никиту, вышел с ним из замка и пошел к пруду. Глава 66 Всю дорогу к пруду Ахилесин ныл, сетовал и беспробудно жаловался. Вялые ноги его не держали, они стали ватными, из-за чего Сентамин скорее нес своего друга, чем поддерживал. Ахилесин (едва разборчиво ныл, обращаясь к Сентамину): Ты понимаешь?! Мир жесток, мир несправедлив! У кого есть это (он рукой обвел лицо), и это (он обвел еще все свое тело), тот удачник по жизни, тому жизнь сладка, тому мир идет навстречу. Тот вместе с миром. А уроды и ущербные, больные и прокаженные?! Что с ними делать? Как с ними жить, как обходиться? Они же не вписываются в рамки привычной жизни? Что с ними делать, Кузьма? Сентамин молча дотащил сопливого Ахилесина до пруда, вместе с ним присел у него и коснулся до воды пальцами. Она было достаточно холодной. Взяв Ахилесина за воротник, Сентамин окунул его головой в пруд и держал секунд пять. Затем вынул. Сентамин (повелительно, но заботливо): Скажи что-нибудь! Ахилесин (с пьяным акцентом): Ин э гадда да вида, мёдик… Сентамин (испугано удивился): Боже мой! И вновь окунул Ахилесина в пруд и держал на этот раз еще дольше. Затем вынул. Сентамин: Говори! Ахилесин (напевая): Ты со мной позабудь обо всем. Эта ночь нам покажется сном. Я возьму тебя и прижму, как родную дочь, а-а-ха-а-а!!! Сентамин, вновь неудовлетворенный, окунул Ахилесина в холодную воду и держал достаточно долго, после чего вынул и нанес ему две смачные пощечины. Сентамин: Ну? Ахилесин, сперва возмутившись, хотел наговорить Сентамину, но после, поняв, для чего он так делал, смягчился и прижался к его груди. Сентамин ласково обнял друга. Ахилесин (горестно и тихо жаловался): Мир наш несправедлив, Кузька; мы несправедливы. Мы устроены так, что не можем не обращать внимания на внешний вид. Если человек по нашему мнению некрасив, то мы невольно будем испытывать неприязнь или неудобство при взгляде на него, или жалость. И каким бы человек ни был внутри, насколько бы он не был богат душой и духом, первое, что мы будем в нем замечать, это жалкую оболочку, в которой он находится. Как же несправедливо, что чем красивее человек, тем удобнее ему жить. А кем и почему дается эта красота?! О, как жалки и поверхностны мы, люди, в этом вопросе! Нам всем лучше бы жилось без тел, но без тел мы и не люди. Ахилесин отпрянул от груди Сентамина и сел, грустно глядя на пруд, залитый мерцанием луны. Сентамин обнял Никиту за плечи. Сентамин: Конечно, такова наша людская проблема. Она кроется глубоко внутри нас, и издавна преследует людской род… Ахилесин (взглянув на Сентамина): Но как ее решить, Кузя? Сентамин долгое время нерешительно молчал. Сентамин: Прости, Никита, но мне кажется у этой проблемы нет решения. Ахилесин поник. Сентамин: Мы, люди, не сможем не обращать внимание на внешность. Наверное, мы можем лишь привыкнуть ко всякого рода уродцам, но не обращать внимание полностью на их внешний образ вряд ли приучимся. Ахилесин грустно вздохнул. Ахилесин: Это печально... Сентамин: Что поделать? Весь наш мир полон печали и проблем, а хуже всего то, что они становятся законами, по которым мы живем… Сентамин взглянул на Никиту: тот совсем поник и раскис. Сентамин (намеренно решил приободрить его): Может, в будущем люди смогут решить свои даже самые глубокие и неразрешимые проблемы… Скажи, ты об этом задумался из-за дочки Доминала? Ахилесин (грустно): Да… она в меня влюбилась. Заманила в свою комнату и сказала, что хочет, чтобы я стал ее мужем. Сентамин (смущенно): … Ахилесин (грустно): … Сентамин: Нехорошо… Ахилесин: Да, нехорошо… а еще хуже то, что… Ахилесин пересказал ему сцену, как Доролла пыталась поцеловать его. Ахилесин: И что же делать в такой ситуации? А ведь самое страшное и мерзкое, что она права. Ведь все дело в ее внешности. Будь она красивой, то я сам бы повис на ее шее. Сентамин не знал, что ответить. Вопрос Ахилесина повис в воздухе. Кузьма Лукич знал, что действительного выхода, чтобы все были довольны, не было. Но он не хотел так отвечать Никите. Взглянув на своего друга, Кузьма прижал его крепче к себе. Сентамин (робко): Может, у нее другой путь, другая жизнь… Эти слова коснулись Никиту. Он их воспринял и прочувствовал. Никита благодарственно посмотрел на Сентамина. Их взгляды встретились и оба друга улыбнулись. Ахилесин (закадычно пошлепав Сентамина по ляжке): Спасибо, Кузька… Ты мне помог… Поздно уже… Ахилесин взглянул на Луну, на темное, усеянное белыми звездами небо. Ахилесин: Пора нам уже идти… но для начала я хотел бы зайти к Доролле. Сентамин: Тогда возвращаемся в замок. Они поднялись и повернулись лицом к замку и увидели, что к ним кто-то бежит. Сентамин (разглядывая бегущего): Кто это? Ахилесин: Вижу бегущего к нам мужика. Одет просто и без вкуса; одежда его мятая, как будто он в ней спит. Бородатое лицо его заспанное, волосы взъерошены. Бежит этот мужчина рьяно и со всех ног. Кажется, он испуган. К героям подбежал уже знакомый им привратник. Привратник (очень озабоченно): Господа, случилось несчастье! Сентамин (насмешливо): Что такое? Из-за того, что ты спал, к вам незаметно подобралась вражеская армия и теперь на вас готовится нападение? Привратник (с виноватым видом): Ну… почти… Сентамин возмущенно посмотрел на него. Сентамин (рассерженно): Черт побери! Веди нас к Доминалу и Скате! И они побежали к замку. Глава 67 Герои взошли на защитную стену замка, на которой стояли Доминал с подзорной трубой, смотрящий в сторону леса, его жена Ската и их сыновья. Все были облачены в ратную одежду и оружие. Сентамин (Доминалу): Что у вас тут стряслось? Доминал (дав трубу Кузьме): Вот, посмотри. Сентамин посмотрел в подзорную трубу в сторону леса. А Ахилесин невооруженным глазом увидел, что из леса вышло небольшое войско, надвигающаяся к замку, и во главе армии стояла женщина внушительного и могучего вида. Доминал (поясняя): Это войско королевы Аскры. Сентамин (отнимая глаза от трубы): И что ей от вас нужно? Ската: Она ничего не хочет, кроме битвы. Ахилесин (недопоняв): То есть она пришла сюда ночью, чтобы подраться. Ската: Да. Она уже делала так три раза… за эту неделю. Сентамин (возмущенно): Делать ей нечего?! Наглая баба! И как вам с такими соседями живется? Доминал: Нелегко… проблема в том, что когда она к нам приходила раньше, мы ее били, но сил гнаться за ней, чтобы разбить, у нас не оставалось… Сентамин: Понял, можешь не продолжать. Дай мне воинов и я выступлю против нее. Крист (говоря от имени своих братьев): Кузьма Лукич, мы пойдем с вами, а с нам еще бойцы. Сентамин: Отлично… Он посмотрел на Никиту. Сентамин: Никита, пойдешь вместе с нами? Ахилесин зевнул. Ему уже спать хотелось. Ахилесин: Хорошо… только давайте побыстрее. Сентамин улыбнулся. Сентамин: «Давайте побыстрее». А ты уже не стесняешься битвы. Ахилесин даже не заметил того, с какой лихой легкостью он смотрит на вражеское войско, и как весело стучит его отважное сердце. Глядя на Никиту, Сентамин улыбнулся, радуясь за друга, после чего обратился к Доминалу. Сентамин: Прежде, чем мы уйдем, я хотел бы узнать, какие есть слабости у этой Аскры? Доминал задумался. Доминал: Хм, пожалуй, телесных слабостей у нее нет… она превосходный боец. Но она безумно любит своих сыновей. Может, это тебе поможет. Сентамин кивнул и вместе с Ахилесиным и остальными бойцами вышел на поле встречать королеву Аскру. Глава 68 Два воинства встретились на поле. Из стана вражеского войска вышла королева Аскра. Это была взрослая высокая женщина, уже не молодая, но ее зрелость придавала ее красоте больше обаятельности. Она была облачена в яростные доспехи и шлем со стальными крыльями, из которого выступали светлые волосы белокурой бестии. В лице Аскры отражалась пылкая жадность до страсти и жизни. Королева Аскра подняла меч и возвестила. Аскра: Сыновей Доминала и Аскры я вижу прекрасно! Но где сами хозяева замка? Сентамин (говоря от имени себя и Никиты): Сегодня мы вместо них? Аскра недоверчиво взглянула Сентамина и Ахилесина. Аскра: А вы кто такие? Сентамин: Я – Кузьма Сентамин, а это мой друг и соратник Никита Ахилесин. Аскра (не обратив внимания на Никиту): Сентамин, говоришь… Прекрасно! Давно я жаждала узнать, какова на вкус битва с тобой! Сентамин: Дам тебе совет. Лучше уходи отсюда и более не приходи. Ты мешаешь жить и спать добрым людям. Аскра (возмутившись): Как ты смеешь так говорить со мной?! Я королева Аскра, величайший воин на земле! Сентамин: А по-моему ты - зазнавшаяся баба! Глаза Аскры вспыхнули. Такого она стерпеть не могла. Тем временем Сентамин обратился к Кристу. Сентамин: Покажи мне сыновей этой бабищи. Крист: Вон те ребята, рядом с ней. Крист указал на трех рослых крепких парней. Выглядели они грозно. Сентамин (указывая на них Ахилесину): Никита, займи этих ребят. Постарайся увести их как можно дальше от глаз этой бабы, но не слишком далеко, чтобы она все же могла их увидеть. Ахилесин посмотрел на трех сыновей Аскры, увидел их грозные доспехи, их огромные мечи и дубины, и их мощные тела. Ахилесин (с легкой задумчивостью): Ну… я попробую. Аскра (яростно): Ты поплатишься за свои слова, Кузьма Сентамин! Воины мои, в бой!!! И она побежала со своим войском на войско Сентамина. Кузьма Лукич так же скомандовал «в бой», и побежал. Поле загремело под шагами бойцов. Наконец два войска встретились, вцепились в схватке. Мечи звенели, щиты трещали и ломались под яростными ударами. Треск и скрежет создал музыку ратоборства. Бойцы с каждой стороны сражались превосходно; по движению, по удару каждого из воинов можно было понять, что на поле с обеих сторон собрались могучие бойцы, закаленные телом и духом, знающие множество приемов и военных уловок. Каждый из сыновей Доминала и Скаты отличился подвигом, который смело можно рассказывать во время веселых застолий. Подвиг Криста, старшего из братьев, таков. Он, отважно сражаясь с семью врагами одновременно, смог каждого победить, а затем взяв у одного из побежденных копье, использовал его как шест, чтобы подпрыгнуть. Но Крист не подпрыгнул: копье изогнулось так сильно, что Крист не взлетел в воздух, а полетел прямо вперед, и, во время своего полета, он размахивал мечом, поражая врагов налево и направо. Этот прием носит название прием летящей кометы с мечом по полю брани. Но случилось небольшое несчастное происшествие, пока Крист летел. Не контролируя свой полет, он врезался прямо в Ахилесина, который в это время сражался с тремя сыновьями Аскры. Подвиг Уилле, среднего из сыновей, таков. Он смог одолеть могучего воина, Ингмара Крепкое Пиво. После победы Уилле снял с него одежду, попутно дерясь с другими воинами. Затем Уилле снял одежду с себя и так, голый, продолжал сражаться, а затем он переоделся и, в обличии Ингмара Крепкое Пиво, смог войти в неприятельский стан и разить всех, кто подвернется ему под руку. А союзники Уилле не атаковали его, поскольку могли различить его по мечу, с красным рубином. Так Уилле победил многих противников. Подвиг Хоафеса, младшего из братьев, таков. Борясь с соперниками, во вражеском стане он увидел своего друга, которого одолевал союзный воин. Не в силах усмирить свое сердце, Хоафес пришел на помощь своему другу. Врезав по башке союзнику, молодой Хоафес обратился к другу. Хоафес: Кейси! Кейси: Хоафес! Рад видеть! Хоафес: Очень жаль, что встретились мы на поле брани, но, из-за нашей дружбы, я не подниму на тебя руки. Кейси: И я отплачу тебе тем же, друг! Они встали рядом и продолжили борьбу с соперниками. Когда бой вокруг поостыл, Хоафес взглянул на Кейси и сказал ему. Хоафес: Прекрасный у тебя шлем, Кейси! Признаться, давно я засматриваюсь на него! Кейси посмотрел на своего друга. Кейси: Если хочешь, то могу тебе его подарить. Хоафес: Хочу! И друзья обменялись шлемами. Бой разгорелся вновь с пущей силой; друзья сражались бок о бок и не мешали друг другу, а порой даже помогали. Хоафес вновь взглянул на своего друга. Хоафес: Какой прекрасный у тебя щит, дружище! Эх, мне бы такой! Кейси: Хочешь, подарю? Хоафес: Хочу! Друзья обменялись щитами и продолжили ратоборство. Через какое-то время Хоафес вновь взглянул на своего друга. Хоафес (восторженно): Какие у тебя прелестные сапоги, Кейси! Темно-зеленые, роскошные, украшены драгоценными камнями и сшиты черными нитями! Откуда они у тебя? Кейси: Признаться, не помню, как они мне достались. Если ты хочешь, то я обменяю эти сапоги на твой меч. А меч Хоафеса был украшен узорами, а так же он служил знаком отличия, чтобы союзные воины понимали, что он сын Доминала. Хоафес (с сожалением): К сожалению я не могу отдать тебе свой меч… Но заметь! Войско, за которое ты сражаешься, терпит поражение, и вскоре будет разбито! Давай мы обменяемся одеждой, в том числе и твоими сапогами. Тогда мое войско примет тебя за своего и ты даже сможешь остаться жить в нашем замке. Кейси помолчал, посражался, подумал. Он мимоходом взглянул на свои роскошные сапоги: ему не хотелось их отдавать. Кейси: Хоафес, мы же друзья? Хоафес: Конечно! Кейси: Может, тогда ты мне просто так поможешь? Хоафес задумался. Конечно, он готов был помочь другу безвозмездно, но уж очень сильно он хотел получить эти прелестные сапоги. Поэтому он решил схитрить. Хоафес (лукавя): Эм, нет, я тебе помогу, если ты мне подаришь эти сапоги! Кейси внимательно посмотрел на друга, и раскусил его. Он не поддался, но решил играть по правилам Хоафеса. Кейси (лукавя): Я их не отдам. Тогда пусть меня убьют и я стану кормом для стервятников! Хоафес раскусил, что Кейси раскусил его лукавство. Хоафес хотел было уже придумать какой-нибудь хитроумный план, чтобы получить сапоги, но вдруг вмешался Сентамин, брошенный королевой Аскрой. Кузьма Лукич врезался прямо в Кейси, из-за чего друг Хоафеса потерял сознание. Оттащив его в безопасное место, Хоафес переодел его в свою одежду, в том числе и в свои сапоги. После этой битвы Кейси смог поселиться в замке Доминала и Скаты на некоторое время, и Хоафес смог проводить с ним свои часы, разделяя с ним общение и даже тренировки. Ахилесин во время битвы так же смог показать себя превосходным ратоборцем. Он, как и сказал ему Кузьма Лукич, вступил в битву с тремя могучими сыновьями королевы Аскры. Бой был неравным, но Ахилесин держался достойно и стойко. Он разил своим Непременным, пытался хоть раз попасть по плоти сыновей Аскры, но попадал то в щиты, то в доспехи. Но каждый раз, когда Ахилесин дважды попадал Непременным по щиту или доспеху, то они разваливались или лопались. Сыновья Аскры так же проявили себя грозными соперниками. Они нещадно били по Ахилесину, и если бы не щит и шлем, который он случайно подобрал уже на поле брани, то он был бы бит. И хотя сыновья Аскры показали, что в борьбе они грозны, наступил момент, когда Ахилесин попал дважды по щитам и по всем частям доспехов, из-за чего братьям пришлось сражаться совершенно голыми, с одними лишь мечами в руках. Но даже так они достойно сопротивлялись Никите. И даже более того: разъяренные, они стали одолевать Никиту. Ахилесин едва мог сдерживать их напор, как вдруг в него врезался пролетавший Крист. Никита отлетел достаточно далеко от братьев и чуть не потерял сознание от удара. А Крист продолжил свой полет по полю. Никита едва не потерял сознание, но все же смог устоять. Он хотел было уже подняться, но удар по животу помешал ему. Он взглянул на ударившего его. Это был один из сыновей Аскры. Он, как победитель, стоял над поверженным в землю Ахилесиным. Подошли еще братья. Они, торжествующе смеясь, уже занесли над Никитой мечи, чтобы вместе нанести сокрушительный удар. Ахилесин ни в коем случае не хотел умирать, поэтому в его голову пришла отчаянная уловка. Он закричал. Ахилесин (кричит): О нет, ваша мать, королева Аскра, побеждена и погибла и теперь лежит мертвая на поле брани!!! Братья, ужаснувшись, оглянулись и посмотрели на свою мать и увидели, что она, вдалеке, стоит с обнаженным мечом и точно так же смотрит на них, как они на нее. Братья не дополняли и хотели обернуться, чтобы спросить у Никиты, зачем он их обманул, но тот вскочил на ноги и треснул рукояткой топора по голове одного из братьев, чем оглушил его, затем треснул кулаком по лицу другого, чем так же оглушил. А третий брат увернулся от удара Ахилесина, и между ними завязалась борьба. И Никита с легкостью победил бы сына Аскры, но тот был выше и телом сильнее Ахилесина, поэтому, чувствуя, что проигрывает, он набежал на Никиту, сбил его с ног, и убежал в неизвестном направлении. Желания гнаться за ним у Никиты совсем не было. На долю Сентамина выпала королева Аскра. Точнее даже не выпала, а обрушилась. Яростная Аскра обрушивала на Кузьму Лукича неистовые удары, один за одним; он даже пожалел, что назвал ее наглой бабой. Некоторое время Сентамин держался с ней наравне, отвечая ей контрударами и стараясь атаковать. Но Аскра была безудержна и неукротима, и Сентамин понял, что для победы нужно поддаться. Он стал защищаться, порой даже намеренно пропуская удары. Он стал делать вид, словно ноги его подкашиваются, словно он падает. Видя это, королева Аскра усилила свой напор, из-за чего меч Сентамин сломался, а сам он упал. Королева занесла свой меч над Кузьмой, чтобы нанести свой последний удар, но Сентамин прокричал. Сентамин: О нет, все твои сыновья погибли, и теперь лежать мертвые на поле брани! Королева в ужасе обернулась и, найдя своих сыновей, посмотрела на них и обнаружила, что они смотрят на нее так же, как она на них. Аскра хотела было гневно добить Сентамина, но тот набросился на нее, выхватил у нее меч, а саму королеву схватил за бока, закинул себе за спину, словно мешок, и убежал с ней в лес, куда так же отчасти перебросилась битва. В лесу Сентамин бросил королеву на землю и занес над ней обнаженный меч. Аскра (жалобно вскричала): Жизнь за жизнь, о Кузьма! Кузьма Лукич с интересом посмотрел на поверженную королеву. Сентамин: Я требую с тебя, чтобы ты исполнила два моих желания! Аскра: Два? Не три? Сентамин (показал два пальца): Да, два! Аскра: Назови их, и они будут исполнены. Сентамин: Во-первых, ты должна поклясться, что больше не нападешь на замок Доминала и Скаты, и впредь будешь жить с ними в мире. Аскра: Клянусь! Сентамин: А во-вторых… Он сладострастно посмотрел на ее прекрасное и зрелое лицо. Сентамин: А во-вторых, я желаю сорвать с твоих губ сладкий поцелуй! От этих слов королева Аскра покраснела и стыдливо отвела глаза. Сентамин гордо, как победитель, улыбнулся, наклонился к королеве, взял ее за подбородок и прижался к ее губам. Сначала Аскра не отвечала ему в поцелуе, но затем, как бы поддалась, и ответила ему взаимностью, но Кузьма Лукич, словно дразня ее, тут же отнял от нее свои губы. Королева была поражена им до глубины души. Глава 69 Бой затихал и, в конце концов, совсем сник. Войско замка Доминала и Скаты победило, враги бежали в лес, отступали к своему замку. Королева Аскра и два ее сына были взяты в плен, а третьего не смогли найти. Пленные Аскра и ее сыновья были приведены во внешний двор замка к Доминалу и его супруге Сентаминым и Ахилесиным. Доминал (смотря на Аскру): Ну что, Аскра, будешь еще на нас нападать? Аскра (говоря, как проигравшая): Нет… я поклялась больше на вас не нападать и жить с вами в мире… Доминал: Вот и чудесно! Предлагаю отметить это пиром! Ты (он обратился к Аскре), твои сыновья и твои воеводы так же могут принять в нем участие. Аскра: Хорошо, но… Доминал: Что такое? Аскра (озабоченно): Мой старший сын не с нами и неизвестно, где он. Я не смогу успокоиться, пока он не найдется. Доминал: Старший сын? Хм… а что с ним стало? Ахилесин: Когда я с ним сражался, он набежал на меня, сбил с ног, и убежал прочь. А куда, я сам не знаю… Доминал: Вот так да! Ладно, Аскра, мы найдем твоего сына… Вдруг прибегает привратник. Привратник: Господин! Несчастье! Доминал: Что стряслось? Привратник: Какой-то голый и огромный мужик бежит прочь от нашего замка, а в руках его ваша дочь, Тайя! Доминал: Что?! И вместе с Ахилесиным и Сентаминым он вбежал на стену и посмотрел на поле. И действительно, от замка убегал огромный голый мужчина, а в руках его была Тайя. Ахилесин (узнав его): Это же сын королевы Аскры. Вот он и нашелся. Доминал (обеспокоенно): Надо его срочно поймать! Он похитил Тайю! Доминал начал беспокоиться и суетится, но Сентамин успокоил его, положив руку ему на плечо. Сентамин: Успокойся. Если ты вышлешь отряд, то его не догонишь. Я и Никита вдвоем сделаем это. Доминал благодарственно посмотрел на Кузьму Лукича и кивнул ему головой. Доминал (скомандовал): Открывайте ворота! Аскра, нашелся твой сын. Скоро мы его вернем. Сентамин и Ахилесин выбежали за пределы замка и побежали за сыном Аскры. Глава 70 Сентамин и Ахилесин прибежали к замку королевы Аскры и увидели, как старший сын ее входит в него через ворота, которые после немедленно закрылись. Замок стоял между двумя холмами. Подбежав к его стене, Сентамин перескочил три стены, сделав героический прыжок лосося, и оказался внутри замка. Ахилесин же остановился перед стеной и задачливо посмотрел на нее. Ахилесин (робко позвав): Кузька… Но Сентамин к этому времени был уже занят. Во внутреннем дворе замка, где был Кузьма Лукич, собралось ровно двести два воина. С легкостью вырубив двух из воинов, Сентамин взял их за ноги и стал вращаться. Великой скорости вращения достиг Сентамин, и стал приближаться к двумстам воинам. При соприкосновении с бойцами в руках Сентамина, каждый воин отлетал и лишался сознания от удара. Таким образом Сентамин быстро и легко одолел двести бойцов, а прием это назвал так: золотое вращение великого героя. Ахилесин все еще находился за стеной и пытался перепрыгнуть ее, но у него не получалось. А из замка тем временем выбежал старший сын Аскры и двадцать четыре бойца. Он все еще был голым, а в руках своих он держал связанную Тайю. Аккуратно положив ее на землю, сын Аскры вместе со своими бойцами приготовился к бою. А Сентамин, взяв три копья, метнул сначала одно, затем, второе, а после и третье, и таким образом поразил трижды девять мужей, а один в серединке каждой девятки оказался невредимым. Только вместо трех невредимых был одни – сын Аскры. Дело в том, что когда Сентамин метнул первое копье, сын Аскры остался невредим и перебежал в сторону, к целым бойцам. Метнув второе копье и пронзив еще восьмерых, сын Аскры вновь оказался цел и перебежал к другим бойцам. В третий раз повторилось тоже самое, и вновь сын Аскры не получил ранения. А имена раненных мужей таковы: в первой девятке копьем поражены были братья Лотрич и Лэриан, Артис и Фист, Штейнор и Мауг, Кендолин и Безымянный; во второй девятке были поражены Артис и Штейнор, святоша Салливен и обжора Элдрик, Гунд и рыцарь-раб, а так же Ллойд и жадный Велемир; в третьей девятке были поражены все три Фарма, Гунд, великан Орм и Сигурд, а так же Авель Тяжеловес и Ворм Неистовый Пес. Сын Аскры, видя, что остался один, метнул копье в Сентамина, но лишь чтобы его отвлечь, а сам в это время взял Тайю и, прихватив копье, оперся об него и перепрыгнул стену. Но полет его оказался неуправляемым, и если бы не Ахилесин, ловко поймавший его и Тайю, то они бы вдвоем разбились бы насмерть. Старший сын Аскры (говоря, как проигравший): Ладно… ваша взяла… Из замка выпрыгнул Сентамин и оказался рядом с Никитой. Сентамин (Никите): Слава богу, что ты здесь оказался! Иначе бы для обоих семейств сегодня был бы траурный день. Кузьма Лукич развязал Тайю, и та бросилась ему на шею. Тайя (нежно глядя ему в глаза): Я видела все подвиги, которые вы совершили ради меня! Теперь вы достойны этих роз! И он поцеловала его ласково и нежно в губы. Белые щечки Сентамина покраснели от счастья. Никита с довольством смотрел на эту пару, а сын Аскры с грустью. Ахилесин: Пора возвращаться в замок. Не прилично задерживать пир. И все вместе возвратились в замок Доминала и Скаты. Глава 71 Сентамина и Ахилесина встречали, как героев. Все жители замка, коих, к слову, было не мало, хлопали и приветствовали их. Тайя кинулась в объятия своих родителей. Голый сын Аскры тоже. Королева-мать причитала на своего сына и наказала ему больше не похищать дочь Доминала, а еще попросила его одеться. Тайя, подойдя к Никите, поцеловала его в обе щеки, в благодарность за то, что поймал ее. Такой награды ему хватило с лихвой. Улыбаясь, старший сын Аскры так же подошел к Ахилесину, и хотел было шуточно его расцеловать, но Никита отпрыгнул от него. Смеясь и хохоча, сын Аскры стал бегать за удирающим от него Ахилесиным, чем вызвал всеобщий смех и веселье. Сдавшись и смирившись, Никита обнялся со старшим сыном Аскры, а так же и с другими ее сыновьями, которых он так ловко победил в ратоборстве. Доминал: Коль все в сборе, то прошу к столу! И все начали заходить в замок. Кузьма Лукич так же хотел зайти внутрь замка, чтобы разделить празднество, но увидел, что Никита стоит в стороне с неудобным видом. Сентамин: Друг, ты чего? Ахилесин (с неудобством говоря): Поздно уже, Кузька. Помимо этой веселой и чудесной жизни у меня есть и другая, унылая и рутинная. Поэтому мне уже пора возвращаться домой, и надеяться, что к утру я высплюсь. Так что ты иди на пир, а я возвращусь домой… И Ахилесин протянул ему руку. Сентамин грустно посмотрел на него, затем оглянулся, посмотрел на Доминала, Скату, Тайю и прочих. Сентамин (Никите): Подожди прощаться. Он оставил Ахилесина подошел к Доминалу и Скате, что-то сказал им, они, улыбаясь, покивали ему головами, обняли и распрощались. Кузьма Лукич особенным взглядом попрощался с Тайя, которая радостно улыбалась ему. А так же он поймал на себе таинственный взгляд королевы Аскры. Отойдя от них, Кузьма вернулся к Никите. Сентамин (улыбаясь Никите): Вместе пришли, вместе и возвратимся. Ахилесина умилил такой жест со стороны Сентамина. Кузьма Лукич, рассмеявшись, дружественно обнял его одной рукой за плечи. Сентамин (радостно): Ты что, действительно думал, что я брошу тебя одного?! Ха-ха, не дождешься! Теперь самое главное вернуться домой, и не наткнуться на очередное приключение! Ахилесин (так же радостно): Ха-ха, да… но… Он стал серьезней. Ахилесин (серьезно): Прежде, чем вернуться, мне надо поговорить с Дороллой… Можешь позвать ее. Сентамин серьезно посмотрел на Никиту, читая по глазам его благородные намерения, а после кивнул ему. Доролла вместе с остальными заходила в замок. Сентамин подошел к ней. Сентамин: Доролла… Она обернулась. Вид у нее был грустный. Сердце Кузьмы Лукича наполнилось состраданием к ней. Сентамин: Доролла, давай отойдем. Кое-кто хочет переговорить с тобой. Доролла послушалась и отошла вместе с Сентаминым. К ним подошел Никита. Ахилесин: Кузя, можешь отойти… Этот разговор должен быть между нами. Сентамин кивнул и отошел. Ахилесин остался наедине с Дороллой. Некоторое время между ними хранилось молчание. Поникшие очи девушки глядели себе под ноги. А Никита смотрел на ее уродливое лицо и испытывал ласковое сострадание к ней. Наконец, он нежно взял ее за плечи. Ахилесин (говоря спокойным, мирным голосом): Доролла… прости меня. Проблема не в тебе, а во мне. Я все-таки обычный человек, и в первую очередь смотрю своими внешними глазами на внешнее. Такова слабость человеческая и ты в ней не виновна. Но Доролла, подумай, если ты родилась такой, какая есть, не как все, то может в этом твоя особенность, в этом заключается твой личный путь, отличный от путей других людей. Самое главное понять, в чем заключается твой путь. Надеюсь, когда-нибудь ты станешь по-настоящему красивой женщиной, но красота твоя будет не снаружи, а, как бы это просто не звучало, внутри. Можно сиять своим внешним обликом, а можно сиять, и поражать этим еще сильнее, внутренним. Мне кажется, Доролла, что ты сможешь стать ярким человеком, который своим сиянием сможет согревать других… И Ахилесин с братской нежностью поцеловал ее в лоб. Доролла благодарственно посмотрела на него. Доролла (растрогавшись): Спасибо вам, Никита Тальевич… И вы меня простите за ту сцену… я в ней была совсем неправа. Ахилесин: Ничего страшного, Доролла. Они обнялись и распрощались. Доролла зашла в замок на пиршество, а Ахилесин вернулся к Сентамину. Ахилесин (посмотрев на Кузьму Лукича): Кузька, ты что, плачешь? Сентамин поспешно оттер глаз. Сентамин: Нет-нет… вошь в глаз попала… Никита улыбнулся и, взяв Кузьму Лукича за плечо, вышел вместе с ним за пределы замка. Они пошли домой, ведя душевные беседы. Глава 72 Одна из таких бесед, по дороге домой, была достаточно интересной. Ахилесин: Кузька, а все-таки расскажи о своем отце. И почему ты водишь знакомство с теми, кто на вид старше тебя, но отношение к тебе такое, словно вы давние знакомые? Сентамин улыбнулся. Сентамин: Хм, это все не очень просто. Но ты мой друг, поэтому я тебе расскажу. Дело в том, что я отец сам себе. Ахилесин: … Сентамин: … Ахилесин: Кхм-кхм… что? Сентамин: Ха-ха! Да-да, я отец сам себе. Это немножко тяжело даже объяснить. Дело в том, что я – это одно древнее божество, о котором многие теперь даже не знают. И я, как бог, однажды, очень давно, решил пожить в шкуре человека. Выбрав себе женщину, сестру одного князя, я совершил непорочное зачатие, и родился. Но родился не сам бог. Сам бог так и остался богом, но в тоже самое время стал и человеком. Он как бы разделился, и теперь существует он, бог и мой отец, и я, его сын, как бы его человеческое воплощение. Но мы живем разной жизнью. А насчет моих отношений с Бориславом, Доминалом и их женами - да мы давно, очень давно дружим. А все благодаря тому, что я не могу умереть. Убить меня можно, и от старости я, скорее всего, тоже могу умереть. Но если в какой-либо женщине будет находиться мое семя, то я возрожусь в своем сыне. Так было уже множество раз. Ахилесин: Поразительно! Сентамин: Да… но ни разу я не умирал от старости. Каждый раз в бою. Дело в том, что в моем первом воплощении, мне напророчили предельный срок жизни тридцать лет. Это пророчество действует до сих пор. Но я не жалуюсь, разницы почти нет. Только всем моим женам и любовницам в какой-то момент приходится становиться моими матерями. Это неудобно! Герои разразились смехом. Ахилесин (вдоволь посмеявшись): А было ли хоть раз, что ты умирал, а ребенка не оставил? Сентамин: Нет. Волею удачного случая, а может и моего отца, каждый раз мое семя было в одной из женщин. Было кстати очень неудобно, когда однажды мое семя оказалось не в моей жене, а в любовнице. Герои опять рассмеялись. Сентамин: А теперь ответь мне на вопрос, Никита. Зачем ты учишься в своем колледже? Ты же вылитый герой. В тебе не просто склонность быть героем, в тебе буйство духа геройского. Брось ты этот колледж, и всё! Ахилесину стало неприятно оттого, что он вспомнил угрюмую студенческую жизнь. Ахилесин: Мне тяжело ответить, Кузьма… Сентамин (прочитав Никиту): Тебе решимости не хватает? От обиды на самого себя Никита прикусил губу. Ахилесин (тихо): Да… Сентамин: А встретить и схватить бегущего и ополоумевшего меня у тебя решимости хватает. Ахилесин: Это другое, Кузьма, совсем другое. Сентамин внимательно посмотрел на друга. Сентамин (дружественным тоном): Дам тебе совет дружище, бросай свой колледж. Ты герой, прирожденный герой, так что не души свое геройство в таких условностях, как образование и прочее. Никита печально закивал головой. Их путь домой продолжался. Глава 73 Наконец совместный путь героев закончился, приведя их к дому Сентамина на Уладской улице. Было темно, горел свет оранжевых фонарей. Чудесные птицы сидели на ветках, на фонарях, на заборе. Все они мирно спали. Кузьма Лукич повернулся к Ахилесину. Сентамин (улыбнувшись): Вот и пришли… Прекрасный день я с тобой сегодня провел! Давно у меня таких приключений не было! Ахилесин: А у меня так и подавно! Сентамин протянул руку Никите. Ахилесин сделал то, что должен. Сентамин: Я рад, Никита, что этот день свел меня с тобой. Прекрасное приключение мы пережили. Может, всё-таки, бросишь свой колледж? Ахилесин печально покрутил головой. Ахилесин: Не могу, Кузька. Не так это легко… Сентамин: Ладно… Но ты прекрасный герой. Заходи ко мне обязательно. Еще подвигов натворим. Ахилесин (улыбаясь): Обязательно зайду, Кузя. Сентамин тепло обнял Никиту, а Ахилесин ответил ему тем же. Сентамин: До завтра, мой друг. Завтра я помогу тебе с курсовым, хотя и сам не знаю как. Ахилесин: До скорой встречи, мой друг. Сентамин открыл калитку и зашел домой, а Ахилесин пошел своей дорогой. Но пошел он не один, вокруг него кружили, светя семью цветами, чудесные птицы. Они тихо пели песню, чем развлекали Никиту. Сентамин послал их, чтобы его другу не было одиноко в пути. Глава 74 Ахилесин вернулся к себе домой, вошел в свою комнату и обнаружил, что Утя, свернувшись калачиком, лежит на его подушке. Она полностью на ней не уместилась, наверное, легла на нее по привычке. По привычке и Ахилесин взял подушку за два параллельных конца и сместил Утю с нее. Она легла рядом. Ахилесин снял с себя всю одежду, пурпурный плащ повесил на одну вешалку, Непременного на другую, штаны и водолазку битника снял и бросил рядом. Наконец Никита улёгся. Утя прижалась к нему поудобнее. Ахилесин вспоминал прошедший день. Таким густым и ярким он был. Никита гордился тем, что в его жизни есть такой день. И кое-что почувствовал Никита; кое-что в себе. Как будто некто глубинный, зарытый внутри него, таившийся долго, наконец раскрылся. Этим самым некто был герой, который раскрылся благодаря прошедшему дню и Кузьме. Никита чувствовал героя в себе, его дерзость, храбрость, его отвагу. И герой внутри него и сам Никита изнывал, понимая, что завтра в колледж, в тюрьму и путы, связующие тело и дух. «Герой,- думал Никита,- Доселе ты спал, и вдруг пробудился. И что же мне с тобой делать?» Но не успел Никита решить, что делать со своим геройством, как сон его одолел и, закрыв глаза, Никита провалился в бездну сновидений. Глава 75 Сон Ахилесина Никита сидел на зеленом пушистом холме. Впереди солнце, утопающее в синем море. Соленый ветер дует со стороны синего волнующегося поля. Розово-белые пушистые облака идут вслед за светилом; небо то светлеет, то темнеет, то переливается красно-фиолетовыми оттенками. Прекрасная невидальщина красовалась на глазах у Никиты, а слух его ласкала песня живого, танцующего моря. Покой наполнял душу, мир пропитывал сердце, гармония жизни и рая бились в венах Ахилесина. Он вдохнул пряный воздух своего сна, и почувствовал, как в легких его растворяется тепло. И все хорошо, и все было бы хорошо, но вдруг послышались грозные взмахи крыльев и чудовищный рев. Никита испугано вскочил на ноги, обернулся и увидел, как с потрясающим грохотом на землю приземлился большой дракон. Он был покрыт черной чешуею, размах крыльев его достигал великанских размеров; дракон имел три толстые шеи, но он соединялись в одной голове, в зубастой голове дракона, с красными, горящими испепеляющей, ненавистью глазами. Жирное тело дракона бурлило, булькало, но не растворялось. Дракон (яростно): АХИЛЕСИН!!! И дракон побежал на Никиту, выставив голову вперед и раскрыв пасть, чтобы растерзать его плоть. Ахилесин оказался облачен в доспехи. В руках его было копье. Выставив его вперед, Никита встретил дракон. Копье вошло в драконью плоть, но не поразило его. С легкостью выдернув наконечник из бурлящей плоти, Никита уже хотел отскочить от дракона, но чудище, развернувшись, ударило героя своим жирным и мощным хвостом. Попав под удар, Никита отлетел, но оружия не выронил. Его как бревном огрели. Он чувствовал, как боль забилась по всему телу; сломанные ребра грызли плоть. Опершись на копье, Никита поднялся, вновь выставил копье и, издав боевой клич, побежал на дракона. Зверь зарычал и тоже ринулся вперед. Ахилесин, благодаря своей ловкости и силе, прыгнул вперед и проткнул горло зверя. Дракон издал ужасающий истошный крик, а Никита тем временем запрыгнул на копье и, стоя на нем, нанес сокрушительный удар по лицу дракона. Своим ударом Ахилесин выбил зверю зуб. Охмеленный и разъяренный своей удачей, Никита хотел нанести очередной удар, но вдруг дракон укусил его за руку. Никита от жуткой боли закричал. Его рука до локтя была в пасти у дракона. Мясо и мускулы рвались, кость трещала. Еще немного, и Никита рисковал быть полностью проглоченным зверем, поэтому, взявшись за кинжал, он стал резать себя по руке, чтобы освободиться от драконьих тисков. И у него получилось. Никита рухнул на землю. Дракон нагнулся, чтобы сомкнуть свои зубы на плоти героя, но когда его голова приблизилась достаточно близко, Ахилесин воткнул в его огненный глаз кинжал. Зверь взвыл и замахал крыльями, и так сдул Никиту. Ахилесин взлетел и упал, сильно ударившись об землю. Кинжал остался в глазнице дракона, причиняя ему нестерпимую боль. Зверь невысоко взлетел и приземлился своими толстыми ногами прямо на Никиту. В порывах безумной ярости дракон стал бить ногой и хвостом по телу Ахилесина, разбивая его кости, вминая в плоть его доспехи. Когда дракон прекратил, то Ахилесин был едва жив: его лицо и тело разбито вдребезги; доспехи смяты и вколочены в плоть. Торжествующий дракон, предвкушая победу, закричал, подняв голову вверх, а затем устремил ее к Ахилесину, чтобы его сожрать. Ахилесин готов был сомкнуть очи, принимая погибель, но вдруг челюсти дракона были насквозь проткнуты копьем. Никита увидел, что Кузьма Лукич стоит рядом; он воткнул копье в пасть дракона, затем скрутив его, отбросил зверя прочь. Прежде чем закипел яростный бой между Сентаминым и драконом, повисла тишина. Сентамин с невозмутимым грозным видом выставил свое копье. Дракон, рыча, выставил свою дырявую пасть вперед. Соперники стояли друг напротив друга. Заходящее солнце блестело на доспехах Сентамина и утопало в черноте чешуек дракона. Поймав лучик света на острие копья, Кузьма Лукич метнул солнечную стрелу в единственный драконий глаз. Зверь закрыл ослепленное око, и в это время неистовый Сентамин яростно бросился на него. Сделав прыжок, и наскочив на дракона сверху, Кузьма Лукич проткнул драконью пасть и прибил ее к земле вместе с копьем. Дракон порывался вырваться, но у него не получалось. Сентамин наносил мощные удары ногой по голове зверя, он сокрушал его череп, крушил ему зубы. Неудержимый Сентамин неистовствовал, нанося один сокрушительный удар за другим. Еще немного, и голова дракона превратилась бы в кашу из черной чешуи и перекрошенных костей, но из последних сил зверь замахнулся на Кузьму хвостом, чтобы нанести удар. Сентамин вовремя заметил драконьи движения, и остановил хвост, схватив его своими руками. Издав яростный клич, Сентамин вырвал драконий хвост. Из раны зверя изверглась красно-черная жидкость, попавшая на Сентамина и разъевшая ему доспехи, нанесшая жгучие раны его плоти. Словно не чувствуя боли, Сентамин стал лупить по дракону его же хвостом. Кузьма торжествовал, он сокрушал звериное тело и почти победил, но дракон смог вырвать копье из земли, и своею головой ударил героя. Кузьма отлетел и рухнул на землю, а дракон подбежал к нему, и своей избитой головой стал яростно бить его. Сентамин порывался подняться, но он не успевал. Дракон словно обезумел, он не давал ему ни шанса, ни времени, чтобы хоть что-нибудь сделать. Взмахнув крыльями, зверь сдул Сентамин и тот улетел. Как можно шире дракон раскрыл свою сомкнутую копьем пасть и таким образом переломил древко. Зверь взлетел и приземлился рядом с Кузьмой, который уже успел подняться. Его побитое тело шаталось, но твердой рукой Сентамин держал меч. Дракон взвыл и устремился прямиком на героя; Кузьма уверенно стоял. Когда зверь оказался достаточно близко, Сентамин сделал скачок вперед и, с яростным криком, вонзил меч в последний глаз дракона, после чего вынул меч и стал наносить удары по звериной голове. Удар за ударом наносил Сентамин; сотня ран раскрылась на голове дракона, сотня ран, из которых брызгали красно-черные пятна; они попадали на Сентамина съедали и сжигали его плоть; одна капля крови дракона попала ему в глаз, из-за чего Кузьме пришлось его вырвать; много крови попало на свободную руку, из-за чего она перестала шевелиться и вся посинела. Дракон был еще жив, он порывался подняться и сделать что-нибудь, но тщетно: ярость Сентамина не давала ему возможности. Но вдруг меч Кузьмы, полностью покрытый черной драконьей кровью, разломался и, получив шанс, дракон, уже почти мертвый, из последних сил вонзил в грудь Сентамина черный коготь. Он попал прямо в сердце. Кузьма замер. Жизнь в нем затухала, но Сентамин смог удержать ее слабый огонек. Он попытался ударить дракона обломком меча, но не достал. Воткнув меч в посиневшую руку, Кузьма разорвал на ней плоть и кости, взял обрубок руки, и стал бить ими дракона. Зверь упал, а Сентамин продолжал наносить остервенелые удары. Черная плоть дракона перестала бурлить, она застыла, стала плотной. Нанеся еще несколько ударов своей оторванной рукой, Кузьма разбил дракону голову. Бесформенные, бурлящие и извивающиеся, как клубок змей, мозги вытекли из разбитой головы дракона. Сентамин отбросил свою руку. Он был истерзан, избит, но он стоял твердо на земле. Он взял обломок меча, подошел к Ахилесину, разбил на нем доспехи и снял кольчугу. Сентамин обхватил голого Никиту и подтащил к дракону. Распоров зверю живот, Сентамин хотел запихнуть Ахилесина вовнутрь. Сентамин (слабым голосом): Ты должен умыться его кровью. Ахилесин (предсмертным голосом): А как же ты?.. Но Сентамин ничего не ответил и запихнул Ахилесина вовнутрь дракона, после чего свалился на землю. Внутри дракона тело Ахилесина стало преображаться. Оно крепло, раны затягивались, а кожа становилась прочной, как сталь. Тело Ахилесина преобразилось и он вышел из дракона, покрытый красно-черной кровью. Он склонился над лежачим Сентаминым. Ахилесин: Друг, ты тоже должен это сделать! Сентамин (меркнущим голосом): Не получится… это можно было сделать лишь раз… а если я попытаюсь, то умру… Ахилесин: Что же делать?! Сентамин молчал, в ответ лишь тяжело дыша. Солнце исчезло, море умолкло, свет угас, и в кромешной тьме можно было услышать лишь тяжелое дыхание Сентамина… Глава 76 Ахилесин раскрыл тяжелые веки. Он не мог дышать. Некто, обхватив его горло неосязаемыми руками, душил. Ахилесин схватил душителя за руки, попытался бороться, но тщетно. На грани бессознательного, Никита сжал кулак, а средний палец выставил, и вонзил его в глаз Невидимого Врага. Душитель тут же исчез и как будто растворился во тьме. Ахилесин инстинктивно вобрал воздух. Некоторое время он обессилено лежал, затем поднялся на кровати и осмотрел комнату. Утя, спрятавшись в углу, сидела, поджав ноги, и дрожала. Утя (напугано): Хозяин… Ахилесин (хрипло): Да, Утя? Утя (напугано): Здесь кто-то был, хозяин… Кто-то был! Ахилесин не знал, кто это мог быть. И предполагать не стал, поскольку вспомнил свой сон, и чувство страха за Сентамина овладело им. Он вскочил на ноги и чуть не упал, поскольку ноги его были слабыми и они едва удержали тело. Наспех он надел штаны, черную водолазку и пурпурный плащ. Утя (беспокойно): Ты куда? Ахилесин: Мне нужно идти. Возможно, мой друг в беде. Утя: Но я не хочу оставаться здесь! Вдруг он опять придет! Ахилесин посмотрел на своего питомца. Взять ее он не мог, возиться с кошкой по пути ему некогда было. Поэтому он подошел к Уте, сел напротив нее на пол, и взял ее за плечи. Ахилесин: Утя, закрой глаза. Утя, дрожа, закрыла их. Ахилесин: Утя, ты меня слышишь? Утя: Да… Не успела она договорить, как Ахилесин ударил ее по голове своим лбом. Утя потеряла сознание, а Ахилесин взял ее на руки, уложил на постель, завернул в одеяло, и, спеша изо всех сил, вышел из дома и побежал к Сентамину. Глава 77 Ахилесин прибежал к дому Сентамина. Сияние птиц, сидевших на ветках и на калитке, померкло, посерело. Глаза их покраснели, и звуки они издавали такие, словно им плохо, словно они больны. «Точно беда!»,- обеспокоенно подумал Ахилесин и, открыв калитку, вбежал в дом-замок Сентамина. Ахилесину не было дела до роскоши помещения, он бегал глазами, искал проходы и кричал: «Кузя, Кузя!». Послышался оклик и Ахилесин побежал в его сторону. Он растеряно метался от двери к двери, кричал имя своего друга. Кто-то ему отвечал, и он шел на источник этих ответов. Наконец, Ахилесин нашел комнату, в которой покоился Сентамин. Кузьма Лукич лежал на большой двухместной постели, в комнате, увешанной коврами, с горящим камином. Ахилесин (обеспокоенно): Кузя!!! И он подбежал к другу и взял его за руку. Она оказалась холодной. Никита посмотрел Сентамину в лицо: оно было бледным, глаза красные, под ними черные синяки. Сентамин (слабым тихим голосом): Никита… Ахилесин (озабоченно): Кузя, я здесь! О, что же это такое?! Что произошло этой ночью?! Сентамин: Не знаю, друг… но, сдается мне, я спас твою шкуру… Ахилесин быстро закивал головой в знак подтверждения его слов. Ахилесин (держа Кузьму Лукича за руку и плечо): Да-да, спас… но ты? Что с тобой?! Сентамин тяжело дышал. Сентамин: Мне… мне не очень хорошо… Ахилесин (постепенно впадая в страшное в беспокойство): Это видно… Ох, Кузьма, Кузьма… Что мне сделать, как помочь?.. Сентамин сжал его руку. Сентамин (уверенным тихим голосом): Никита!.. не переживай обо мне! Я не умру, по крайней мере сейчас. Моя лепта в твою победу уже вложена… но это еще не все… Тебе все еще нужно завершить свое Курсовое Ратоборство... и ты не знаешь, как… я знаю! Слушай внимательно… Сентамин попросил его наклониться ближе. Сентамин: Ты дожжен пойти в Немецкий городок… там, среди пятиэтажных домов, ты найдешь лачугу... в этой лачуге живет ведьма… она должна быть следующей, кто поможет тебе в твоей борьбе… а теперь иди. Ахилесин: Я не могу бросить тебя одного! Сентамин: Не бросишь. Позови соседку напротив моего дома… она будет ухаживать за мной. Ахилесин: Кто она тебе? Сентамин: Она когда-то была… моей любовницей… Сентамин затрясся, ему стало очень холодно. Ахилесин: Тебе нужно снотворное, чтобы стало легче. Сентамин: Да… у меня на кухне есть булочка с маком… принеси мне его… кухня там, по коридору, налево-направо, сам найдешь… Ахилесин оставил его, нашел кухню, нашел булочку, и вернулся к Кузьме Лукичу. Пока Никита шел на кухню и обратно, то приметил, что дом Сентамина, снаружи исполинский, внутри выглядел, как уютный загородный домик Ахилесин (подавая ему булочку): Вот, съешь. Сентамин съел булочку. Сентамин: Вкусно… но этого мало… принеси мне еще булочку… она должна быть на кухне… Ахилесин пошел и взял еще. Ахилесин: Вот… Сентамин съел вторую булочку. Сентамин: Вкусно… но и этого мало… сходи в магазин, купи мне рулет с маком. В рулете его должно быть предостаточно. Съев его, я точно усну. Ахилесин быстро сбегал в ближайший магазин, купил рулет с маком, и отдал его Сентамину. Сентамин (прежде чем съесть рулет): Никита, когда ты закончишь свою борьбу, я позову тебя… и тогда ты мне поможешь… сдается мне, что не просто так мы встретились. Сентамин съел рулет, назвал его «очень вкусным», и уснул. Тело его еще было холодным, оно тряслось. Желая согреть друга, Никита разделся и лег рядом с ним. Так он уснул и проспал до самого утра. Проснувшись, он оделся и позвал соседку Кузьмы. Ею оказалась седая старушка. Узнав, что Кузьма Лукич нездоров, она, с очень обеспокоенным видом, пошла за ним ухаживать. Ахилесин проводил старушку взглядом, посмотрел на хворых, поникших птиц, и оставил дом Сентамина. Никита пошел в колледж. Глава 78 Начало середины пресного дня. Погода в колледже душная, а за его пределами солнечная, зеленая и цветущая. Никита сидел в уже привычном кабинете. Ему было грустно за Сентамина, что его другу сейчас плохо. А помочь он сейчас не может. Но Никита успокоил себя. Ему уверенно казалось, что придет время помощи Кузьме. Никите казалось, что все идет так, как должно идти. Справа от Никиты, как обычно сидели Кирилл и Ваня. Ваня, уложив голову на парту, спал, и выглядел плохо. Но сегодня он выглядел совсем высохшим и измученным, казалось, что если на него дыхнуть, то он развеется. Кирилл был мрачным и подавленным, и, казалось, обиженным. Никита заметил это. Ахилесин (Кириллу): Ты как? Кирилл (отстраненно): Нормально. На этом и покончили. Никита не хотел вмешиваться в мрачные переживания друга. В кабинете было тихо. Разговоры шли вяло, даже Шерр с Кастратовым спорили о рогатых шпунделях не очень пылко. Даже Горлапеночкин молчал с особой ленивостью. Вошла Аидовна. Аидовна (зачем-то для кого-то улыбаясь, проговорила, идя к своему месту): А что вы так тихо сидите? Провела перекличку и начала. Аидовна: Несите курсовые! Я не шучу! Опять стала поднимать учеников. Подошел Защемилов, показал ей курсовой. Она его проверила, похвалила, и послала на норма-контроль. Гулагоша и Колумбаев так же показали его. Проверив их курсовой, Аидовна, обругав Гулагошу и Колумбаева, посадила их на место. Колумбаев и Гулагоша не хотели покупать его. Между ними, когда они сели, завязался диалог. Гулагоша: Омар, ты будешь покупать курсовой? Колумбаев (опечалено): Не знаю… не могу я себе позволить такие деньги тратить, но, с другой стороны, выхода нет… Даже не знаю что делать. Гулагоша: И я не знаю… но, думаю, покупать все-таки придется, иначе не примет. Ахилесину было мерзко слушать, как эти вполне приятные ребята, явно не заслуживающие такой судьбы, должны смирятся перед правилами нечестной игры. Настал черед Петра Троцкого показывать свой курсовой. Аидовна его ужасно обругала, поскольку у него все действительно было сделано плохо. Петр Троцкий сказал, что не знает, как его делать, а Аидовна ответила, как обычно, что она миллион раз все объясняла. Ахилесин грустно отметил, что она скорее миллион раз повторяла, что все объясняла. Вдруг в кабинет кто-то постучался. Все повернулись и увидели, как вошел негр-подросток. Он носил пышную разноцветную шапку, черные волосы его были закручены в косички, больше похожие на толстые косяки. Негр-студент: Можно войти, чик? Он прикольно чикнул, издав этот звук, обнажив зубы. Ахилесин (Кириллу): О, Джус пришел. Но Кирилл казался слишком хмурым, чтобы даже на это отреагировать. Аидовна: Репин, где курсовой? Джус Репин: Эм, курсовой, пом? Он прикольно помкнул, издав этот звук губами. Аидовна: Да, курсовой неси! Джус Репин (вообще не палясь, что у него нет курсового): Пум-пурум, кажется, я его дома забыл. Аидовна (взбесилась): Дома забыл! Дурак ты, Репин! Впервые за полгода появился, и дома, говорит, оставил! И-ДИ-ОТ!!! Иди домой, неси курсовой! Джус Репин: Хорошо. Он ушел и больше в колледже не появлялся. Аидовна: Вот дурак! Так, кто там дальше… Ковалерович, неси курсовой. Кирилл поднялся, подошел к ней и отдал флэшку с курсовым. Аидовна стала проверять его с серьезным видом. Она, соглашаясь с прочитанным, кивала головой. Аидовна (Кириллу): Молодец! Когда Защемилов вернется, пойдешь на норма-контроль. Кирилл вернулся к своему месту. Ахилесин: Кирилл, ты как сделал курсовой? Кирилл: Никак. Ахилесин: В смысле? Кирилл: … Ахилесин: Ты что… купил его? Кирилл виновато прикусил губу и стыдливо выбросил свой взор прочь. Ахилесин: Кирилл! Зачем? Он же стоит громадных денег! Ты понимаешь, что за этим курсовым будет другой курсовой, а за ним еще один! И так ты попадешь в цикл из курсовых, будешь все больше и больше вязнуть в этой яме, пока не станешь таким же, как Аидовна или Лупко! Ты поддался Аидовне! Ты поддался безумной обыденности. Никита говорил пылко, словно по инерции прошедших горячих дней. Кирилл (рассерженно): И что ты предлагаешь делать! Ахилесин: Тут не так много вариантов. Либо сразу уйти, и начать жить маргинальной жизнью, либо стараться сделать курсовой самому, а потом… Никита, смутившись, умолк. Кирилл: Что потом? Ты-то зачем его делаешь? Или ты тоже хочешь попасть в цикл и стать, как они? Эти слова сильно укололи Никиту. Он укорил себя в том, что делает курсовой из-за своей слабости и нерешительности. Ахилесин: Мне тяжело сказать, почему я его делаю. Потому что должен, может быть… Свои же слова его разозлили. Ведь не был он должен ни колледжу, ни Аидовне. Кирилл (злобно отвернулся): К черту! Сегодня же застрелюсь! Он говорил серьезно. Никита на какое-то время замолчал. Ахилесин: Не надо… Кирилл: А смысл? Все равно я уже в механизме! Я попал в цикл! Ох, на меня надавили родители! И он, укусив себя за руку, стал содрогаться и безмолвно рыдать. Никита утешающее взял его за плечо. Ахилесин: Не стреляйся сегодня. Я тебя вытащу из механизма. Кирилл: Как? Ахилесин: Как-нибудь… Аидовна: Ахилесин! Ахилесин: Да? Аидовна: Неси курсовой. Никите пришлось выкручиваться. Ахилесин (вальяжно): Эм, да я его дома забыл. Аидовна скорчила удивленную и презрительную гримасу. Аидовна (низким тоном, протянув): Чего? Ахилесин: Дома забыл, говорю. Аидовна: Иди домой за курсовым. Ахилесин: А смысл? Я если пойду домой и вернусь обратно, то уж не успею вам ничего показать. Аидовна (с тупой настойчивостью): Иди за курсовым, я тебе говорю! Ахилесин: Это бессмысленно. Я не пойду. Аидовна (повышая голос): Иди говорю! Ахилесин (соединив три перста, стал трясти рукой): Я же сказал, что не пойду. В этом просто нет смысла. Аидовна некоторое время возмущенно смотрела на Ахилесина, а затем бросила свой взгляд на журнал. Аидовна (смиренно, но гордо, словно она и не проиграла): Ну ладно… Легкости и уверенности своей Ахилесин был должен герою внутри себя. Аидовна открыла книжку и хотела начать рассказывать лекцию, но вдруг в кабинет вошли несколько фигур. Трое молодых парней и одна девушка; каждый на вид были старше года на три-четыре типичного студента. Девушка была полновата, но не настолько, чтобы называть ее толстой, но худой ее точно нельзя было считать; подобный расклад ее тела раздражал глаз до рвоты. Нос у нее был крючковатый и рот скривлен так, словно ей всегда противно, а глаза всегда смотрели с брезгливостью. Она была невысокой, широкой в бедрах и плечи и руки ее белыми и жилистыми. Один из молодых парней был коренастый, мускулистый, очень крепкий на вид, а выражение лица его выражало врожденные тупоумие и агрессию. Другой парень был невероятно толст, ходячая капля. Лицо его было наглым и красным от прыщей, которые на глазах лопались и вновь появлялись. Он был одет в белую рубашку без рукавов, которая обнажала его вываливающееся пузо, и татуировку в виде трехголового пса. Третий молодой человек выглядел, как нечто неопределенное. Кожа его смуглая, глаза неприятно узкие, улыбка, с торчащими, как у кролика, зубами, как у китайца; волосы красные, с покрашенной в белый цвет копной спереди. Вошедшие пришли не с пустыми руками, а с улыбками до ушей, цветами и конфетами. Они подошли к Аидовне. Аидовна (поднявшись, расставив радостно и приветственно руки): Кто пришел! Кербин! Она обняла самого толстого. Аидовна: Орфович! Она обняла коренастого. Аидовна: Ехидова! Она обняла некрасивую девушку. Аидовна: Химеровский! Она обняла смуглокожего неопределенного. Кербин (говорил громким басом): Здравствуйте, Эребина Аидовна! Мы к вам пришли, чтобы подарить эти цветы и конфеты! Мы, как ваши бывшие студенты, очень любим вас, и каждый раз вспоминаем с любовью. Они стали дарить ей подарки, она их в ответ целовала и обнимала, и приговаривала: «ой, как приятно! ой, как неожиданно». Аидовна (хваля и обнимая их): Мои любимые выпускники! Вот (она с укоризной обратилась к группе), берите с них пример! Ахилесин, да и не только он, а вся группа вместе с ним, смотрели на это с предельно великим удивлением, поражающим все границы возможного сознания и понимания. Никита видел то, чего быть не могло ни в коем случае. Как, как может быть такое, чтобы кто-то любим Аидовну? Это тоже самое, что испытывать теплые чувства к черной дыре, которая поглотила галактику, в которой ты живешь. Тоже самое, что любить человека, плюнувшего в твою мать, и дочь, и жену, и в придачу разбив им всем носы, притом так, что сделал их уродинами на всю жизнь, и это уродство стало передаваться по наследству, так что все кого они родят, будут рождаться с уродливыми носами. Сам факт любви к Аидовне был невозможным, но Никита прекрасно видел, как выпускники целуются, как обнимаются, как душевно беседуют не пойми о чем с Аидовной. Нет, Ахилесин не мог поверить в увиденное. Он готов был выколоть себе глаза, он хотел начать биться башкой об парту. Кирилл (глядя на задушевную беседу выпускников и Аидовны): Я сейчас с ума сойду. Нет, я сегодня же с собой покончу! Но последнее было сказано скорее в шутку. Химеровский: Оцень приятно вас видеть, Эребина Аидовна, я про вас своим детям рассказываю, они слусают и восхисяются вами! Когда они вырастут, я их сюда отправлю! Химеровский говорил как китаец на русском, но с немецким акцентом. Аидовна (радостно, быстро кивая и улыбаясь): Да-да-да, все ваших детей несите ко мне! Ахилесин (шепотом): Жертв просит. Аидовна: Я из ваших детей людей сделаю! Ехидова (таким противным и гадким голосом, говоря с Аидовной, как со старшей подружкой): Эребина Аидовна, а кто у вас тут самый лучший студент? Аидовна: Ой, да тут и нет таких! Все двойшник! Шерр и Кастратов удивились, и как бы в шутку воскликнули «эй!» и на мгновение подняли руки. Аидован: Ой, вы молчите! Ну, ладно, ладно! Шерр, Кастратов и Горлапеночкин еще молодцы… Гулагоша тоже может, если захочет, но он не старается, лентяй! А все остальные совсем лодыри и раздолбаи! Кербин: А кто самый большой раздолбай? Мы его побьем, чтобы лучше учился. Аидовна (указывая на Никиту): А вон, сидит за последней партой! Ахилесин! Ты хоть знаешь (она обратилась к Никите), что ты хуже всех учишься, что тебя отчислят скоро? Аидовна лгала и в первом своем утверждении, и во втором. Она всегда преувеличивала все в сто тысяч раз. Аидовна (повторила): Знаешь? Никита стоически молчал. Кербин (грозно и грубо, мощным басом): Чё молчишь, язык проглотил? Отвечай давай! Ахилесин был словонепробиваем. Он продолжал молчать. Кербин (возмущенно): Во, борзой! Аидовна: Да черт с ним, все равно скоро отчислят! Он даже первый курсовой сделать не может, чего уж там говорить о дальнейшей учебе! Как же сильно хотел высказать ей Ахилесин. Но это сейчас было опасно, он был один, он был в меньшинстве, так еще и эти выпускники ведут себя как грубияны. Никита в ответ на все эти глупости безнадежно вздохнул и на этом покончил. Аидовна до звонка болтала с выпускниками, а Никита после пар отправился в Немецкий городок, но прежде проводил домой Кирилла, боясь, что тот застрелится. Глава 79 Немецким городком назывался обычный район в городе Ахилесина. Такой Немецкий городок скорее всего есть в каждом городе. И выглядел он не примечательно. Есть многоэтажки, есть пятиэтажки, магазины, недалеко торго-развлекательный центр. Единственное, что выделяло этот район, так это его местоположение. Находился он далеко не только от центра города, а и от окраины тоже. Ахилесин усердно рыскал по району, пытался сам найти ведьмину лачугу, но не получалось. Когда терпение под гнетом тщетных поисков кончилось, он решил подойти к детской площадке и спросить у играющих на ней детей. Ахилесин: Здравствуйте дети, можно вам вопрос? Один мальчуган (засмеялся и неприлично указал пальцем на Никиту): Ах-ха-ха, посмотрите, какой дядька подошел! Страшило, чучело, и совсем полный дурак, наверное! И все остальные дети стали смеяться над Никитой. Ахилесин озадаченно расстроился, но не ушел. Ахилесин (терпеливо и сдержано): Дети, можно вам вопрос? Одна девчонка: А можно тебе под зад? И все дети засмеялись. Ахилесин был ошарашен, встретившись с такой наглостью. Ахилесин (укоризненно): Дети, вы злые! Толстый мальчуган (довольно улыбаясь): Не злые, а крутые! Еще один мальчуган (как бы снисходительно): Ладно, давайте послушаем, что он скажет. Говори! Ахилесин хотел было развернутся и уйти, но так он рисковал не найти ведьму до поздней ночи. Смяв гордость в кулаке, Ахилесин спросил у детей. Ахилесин: Где живет ведьма? Дети засмеялись так, что чуть все не уписались. Мальчуган: Ведьму ищет, вот это да! Девчонка: Ну и дядя, как неприлично! Ахилесин: Что такое? Мальчуган: Дядя, вы что, извращенец? Ахилесин, нахмурившись, промолчал. Мальчуган: Если да, то вам самая дорога к этой ведьме! И залился смехом, а с ним и все остальные. Девчонка (как бы поясняя над чем смеются): Ах-ха-ха, ведь она тоже извращенка! Ахилесин (теряя терпение): Так вы скажете, где она живет? Малолетний мальчуган: Ах-ха-ха, а зачем вам? Давно не было что ли?! После последних слов, терпение Ахилесина лопнуло. Он топнул ногой и грозно проговорил. Ахилесин: Да что вы все себе позволяете?! Я щас вам устрою урок приличных манер! Голос позади (бабский): Эй, ты! Ахилесин обернулся и увидел, как какая-то мамаша высунулась из окна. Мамаша: А ну пшел вон от площадки! Ахилесин (объясняя ей): Я всего лишь хочу спросить... Мамаша (затараторила): А ну брысь от площадки, а то я мужа позову, он тебе пропишет куда и как надо! Ахилесин (озлобясь): Хорошо, я ухожу, но дети ваши полны безумия! Мамаша (возмущенно): Он еще и огрызается! Мужской голос (мамаше): Что там такое? Мамаша: Да тут какой-то хулиган к нашим детям пристает! Пойди, разберись! Мужской голос (лениво): Да нахер… Мамаша (с угрозой Ахилесину): Щас мой муж выйдет и с тобой разберется! Ахилесин (расстроено засунув руки в плащ, уходя): Да ухожу я уже, едрить твою мать! И пошел прочь от детской площадки, слыша, как малолетние смеются вслед ему. Настроение ему испоганили донельзя! Никите даже хотелось домой уйти, настолько ему опротивело. И вот только он хотел повернутся в сторону дома и очертенелыми шагами уйти, как к нему подошла девочка, маленькая, красное платьице в горошек, две косички на голове. Она тоже была на площадке, но она не была с другими детьми, и с ними не смеялась, а сидела в сторонке и играла с подружкой. Маленькая девочка: Дяденька, вы сказали, что ведьму ищете? Ахилесин был все еще расстроен, и после случившегося он намеревался теперь всю жизнь относится к детям с подозрением. Поэтому он коротко отвечал, ожидая со стороны девочки подвоха. Ахилесин (с хмурым видом): Да, ищу. Маленькая девочка (говоря искренне и чисто, как только ребенок может): Ведьма живет в роще, рядом с парком, это вон там (она указала ручкой). И не слушайте их, она не извращенка. Она шутница, она всегда шутит. И.. и… Девочка замялась и стала волнительно мять ручки. Ахилесин умильнулся этому и улыбнулся, глядя на нее. Ахилесин (как можно мягче и одобрительнее): Да-да, что еще? Маленькая девочка (преодолев волнение, но глядя в сторону): А еще они зря вас обозвали. Вы не страшило и не чучело, а высокий и красивый! Девочка покраснела и смутилась. Ахилесин чуть не растаял от умиления, и вся вселенная вместе с ним. Это было так мило и великолепно, что дух захватывало и уносило на неведомые высоты. Никита наклонился к ней, погладил по голове и сказал «спасибо» как можно чувственнее, стараясь полностью передать свою благодарность и свое восхищение. Девочка подняла свои южные карие очи и, радостно сияя счастливой улыбкой, кивнула ему, после чего развернулась и побежала к своей подружке на детскую площадку. Ахилесин благодарно проводил ее взором и пошел по направлению, которое она показал. Эта маленькая девочка спасла день Ахилесина. Глава 80 Ахилесин шел к лачуге ведьмы и пришел. Ее жилище находилось среди лесного поля, поросшего деревьями. Рядом были дорожки, по которым ходили и гуляли люди. Их будто бы не удивляла странная постройка в парке. Никита подошел к ней и оглядел ее. Заходить в нее было боязно: лачуга, казалось, может с легкостью развалиться, если на нее неосторожно дыхнуть; деревянные доски, из которых сделана лачуга, почернели, на вид выглядели сырыми и мягкими, кое-где покрытые мхом и маленькими грибами; крыша где-то обвалилась, где-то покрыта соломой; некоторые окна лачуги разбиты, некоторые все же нет, но, так или иначе, выглядят неопрятно. Ахилесин не решался войти в ветхую постройку, поэтому оглянулся, надеясь, что к ведьме еще кто-либо зайдет. Но рядом никого не было, кроме пробегающих мимо по деревьям белок. Вздохнув и собравшись духом, Никита подошел к лачуге и открыл переднюю дверь. Никита оказался в широком темном помещении. Тьма клубилась в глазах и толком ничего рассмотреть Ахилесин не мог. Но постепенно и смутно распознавались черты комнаты. Ахилесин всматривался и оглядывался, но вдруг глаза его зацепились за двух маленьких обезьянок, стоящих друг напротив друга на скамейке. Одна обезьянка с бантиком на голове и в платьице, а другая голая, если не считать галстука на шее и миниатюрных мужицких грязных сапогов. Обезьянки тряслись взявшимися руками, и пели: Апчхи, апчхи, апчхи, И больше не чхи-чхи! А если будешь чихать, Я буду чирикать! А чирикать не причем, Надо папу бить ремнем! А ремнем – кусается, мама не ругается! Мама не ругается, умерла красавица! Померла красавица, вот, варвару понравится! Эх, ты варвар, эх ты злой, Ты себя убил рукой! И вот, умер варвар глупый, Папа Римский поперхнулся! Поперхнулся он слюной, Мы танцуем всей страной!!! Когда они допели, обезьянка-мужик присвистнул и пустился в пляс, а обезьянка-баба топала лапкой, создавая ритм, и добавляла к этому удары в ладоши. Мужик-обезьянка (танцует и приговаривает): Хей-хей-хей-хей!!! Баба-обезьянка (хлопает и приговаривает): Хой-хой-хой-хой!!! Ахилесину было неудобно прерывать раздолье плясок, но мало ли, что ему хотелось. Ахилесин (обезьянкам): Здравствуйте, извините! Я пришел к ведьме. Обезьянки остановили пляс и испугано посмотрели на Никиту. Они его осмотрели, разглядели и лихость вновь вернулась на их лица. Они затанцевали заново. Мужик-обезьянка (пляшет и приговаривает): Хей-хей-хей-хей!!! Баба-обезьянка (хлопает и приговаривает): Хой-хой-хой-хой!!! Ахилесин (снова к ним обращаясь): А все же, где ваша хозяйка? Баба-обезьянка (продолжая хлопать): По грибы пошла… Мужик-обезьянка (продолжая плясать, напевнув): … Ой, надеюсь померла!!! И звери рассмеялись. Но вдруг в центре комнаты сердито вспыхнуло зеленое пламя, из которого вышла старая, скрюченная, горбатая, хромая старуха с длинным носом и прищуренным глазом. Ловко схватив метлу, она ударила по башке самца, а затем и самку. Ведьма (сетуя, негодуя): Ах вы бестолковые твари! Ах вы бездельники-лоботрясы! Я что сказала?! Плясать?! Нет!!! Тебе – полы подметать, тебе – суп варить!!! Эх вы, твари! Эх, щас как дам… Она еще раз ударила обезьянок. Баба-обезьянка, огретая метлой, упала на колени и умоляюще сложила лапки. Баба-обезьянка: Госпожа моя ненаглядная! Это все он (указала на самца)! Он тут напился! Взял, да и опрокинул за воротник! А я его тут останавливаю, кричу на него, а ему, что с гуся вода! Мужик-обезьянка: Не смей врать, дура! Ничего я не пил, чист как зернышко, трезв, как помидор! Моя госпожа, это все она, лгунья и бесстыдница! Соблазнила меня на пляску, а я и повелся! И выпить меня соблазнила! И вообще, только соблазнять и умеет, баба! Ведьма (уставшая от их трепа): Шагом марш за работу, пока я вас в пыль не превратила. И самка поскакала к большему котлу, в другом конце комнаты, и начала в нем что-то варить; а самец принял от своей госпожи метлу, и стал ей подметать. После того, как зверьки принялись за свои обязанности, ведьма обратила внимание на незваного гостя. Увидев Ахилесина, она любопытно округлила один свой глаз, и чрезвычайно прищурила свой другой, да так, что могла им пронзить Никиту. Ведьма (любопытственно и приветливо): О, а кто это ко мне пришел? Ахилесин: Здравствуйте, я Никита Ахилесин. Ведьма (улыбаясь и кивая головой): А, Никитушка, значит! Ну проходи, милок, усаживайся. И Ведьма взяла его за руку, повела за собой и усадила за обеденный стол и сама села рядом. Ведьма (говоря мило скрежещущим голосом, как будто заискивает): И что же такому красивому молодцу нужно от старой бабки? Ахилесин: Я пришел к вам за помощью. Кузьма Сентамин мне посоветовал обратиться к вам. Ведьма (радостно удивившись): Ах, Кузька! Кузька посоветовал! Эх, не позабыл старуху, вспомнил после стольких лет! И что же тебе нужно, Никитушка? Ахилесин: Мне нужно сделать курсовой… И он рассказал старухе историю в деталях. Ведьма ее выслушала, кивая головой. Ведьма: Да, да… есть способ тебе помочь… но не просто так я тебя выручу. И она хитро посмотрела на Никиту. Ему стало неудобно от ее взгляда. Ахилесин (робея, но сдерживая свою робость): И… что же вам нужно… Ведьма (задорно): Чтобы ты меня поцеловал, молодчик! И Ведьма довольно улыбнулась, а Никита, услышав ее условие, вскочил на ноги и горестно исказил свое лицо. Ахилесин (возмущенно не веря и не хотя верить): Что-о-о-о?! Ведьма: Да-да! Поцелуй, и не иначе! Я же старая одинокая женщина! Ни мужа у меня, ни детей… Мне здесь совсем грустно, никто мне не целует и не обнимает… Ахилесин брезгливо посмотрел на ее сухое и морщинистое лицо, на ее высохшие губы, которые она в предвкушении облизывала своим синим ведьминым языком. Ведьма (радостно шутя): Ну так чего, молодчик, ждешь? Целуй свою невесту! Ахилесин (умоляющи): Прошу вас – пожалейте! Я ни разу еще не целовался! Не было у меня еще ни женщины, ни девушки, ни приятельницы. И мне очень хочется, чтобы первый мой раз был по любви, по чистой и святой любви, а не вынужден. Прошу вас, бабуля, пожалейте… Ведьма сделала сочувственный взгляд и проговорила. Ведьма: Нет, иначе я тебе не помогу. И лихо улыбнулась, сверкнув гнилыми черными зубами. Настойчивость ведьмы стала для Никиты приговором. Он решился ее поцеловать, но сердце его порывалось убежать. Он пытался двинуть свое тело по направлению к ее губам, но дух его останавливал и не давал членам дернутся вперед. Пронзительно схватив себя за грудь, Никита цепко сощурился, закрыл глаза, и поднес свои губы к губам ведьмы. Они поцеловались, и во время всего поцелуя, Никита думал так: «Странно, я всегда думал, что женские губы на ощупь совсем другие… не такие… а эти на ощупь круглые, с двумя маленькими дырочками… разве женские губы не такие же, как и мужские?.. мужские губы на ощупь точно другие, круглые и с одной большой дыркой… ведь когда меня Кирилл по пьяне поцеловал, они были именно такими… неужели между мужчиной и женщиной такая большая разница, что даже губы у нас разные… или тут что-то нечистое?..» И Ахилесин, намереваясь взглянуть на ведьмины губы, открыл глаза. И увидел, что целует он не старуху, и не ее губы, а хрюшку в пяточек. Никита вскрикнул, резко отпрянул, споткнулся об стул и упал, а ведьма тем временем, отпустив поросенка, расхохоталась. Ведьма: Ах-ха-ха-ха-ха!!! Больно ты мне нужен, мальчонка! Посмотри на меня: я же давно разложилась и усохла! Да и как можно целовать и обнимать тебя, если когда-то у меня был Кузьма Лукич… Такой сильный, здоровый… Настоящий мужчина, мужчина любой мечты! Поверженный в прах пола, Ахилесин обиженно схватился за затылок. Ахилесин (обвинительно): Зачем вы так? Ну, зачем?! И потеребил себя за больную шишку. Ведьме стало совестно, и она стала извиняться. Ведьма (виноватым тоном): Ой, прости меня, молодчик, прости, Никитушка! Прости глупую старуху! Я же совсем одна живу, скучно мне, и веселье свое некуда выместить, а тут-то ты мне подвернулся, я и решила разыграть молодого. Не злись на старую, ладно? Ахилесин (поднимаясь на ноги): Ладно, без обид… так что, поможешь мне? Ведьма: Конечно, помогу! Ахилесин: И как? Ведьма: А вот как! Она взяла Никиту за руку и отвела к котлу, над которым шаманила самка. Ведьма (строго обезьянке): Приготовила? Баба-обезьянка (робко): Да, хозяйка. Ведьма: Так и пошла вон, не мешайся под ногами! И самка ускакала к мужику-обезьянке. Ведьма (Никите): Для начала не откажи мне в моем гостеприимстве и отведай моего супа. Ахилесин заглянул в бурлящее зеленое месиво в котле, и кисло скривил рожу. Но отказывать он считал не приличным, поэтому согласился. Ведьма, радостная по его согласию, взяла миску и налила туда горячий зеленый суп. Ахилесин принюхался к нему и не смог не отозваться о запахе. Ахилесин: Воняет как… Ведьма: Лучше и не сравнивай. Ахилесин: Думаю, я бы и не нашел, с чем сравнить… И, взявшись за ложку, отведал ведьмин суп. Ахилесин (доедая): Не дурно, хотя и своеобразно. Никита отложил миску. Ахилесин: И как ты собираешься мне помочь? Ведьма: Я давно веду дела с одним чертом. Давно по человеческим меркам. Я призову его, и он тебе поможет. Ведьма засунула себе два пальца в рот, а после, высунув их, обмазала им лоб Ахилесина. Помазанное место жутко воняло. Ахилесин (брезгливо): Фу-у-у, ну и вонь!!! Зачем? Ведьма: Это нужно, чтобы черт к тебе пришел! А теперь слушай внимательно. Сейчас ты выйдешь из моей лачужки, и пойдешь домой. По дороге, когда ты услышишь за собой кошачье мяуканье, не смей оборачиваться, и на протяжении всего пути, когда мяуканье будет издаваться за твоей спиной – не оборачивайся! Ахилесин: Почему? Ведьма: … Ахилесин: … Ведьма: Черт попросил меня сказать такое условие. Скорее всего, ничего не произойдет, если обернешься, но лучше не обижай черта. Тем более, он еще молодой, наверное, ранимый… но это еще не все. Когда придешь домой, можешь смыть мою метку, и обязательно открой входную дверь или окно, чтобы черт смог прийти к тебе. Все понял? Ахилесин: Кажется, да. Ведьма (выпроваживая Никиту): А теперь ступай. Надеюсь, у тебя все получится… Старуха замялась, словно не решаясь что-то сказать. Ведьма (решившись): Пахнет от тебя странно… Ахилесин: Конечно, ты же меня слюной обмазала. Ведьма (задумчиво): Да я не об этом! Пахнет от тебя… могилой. Ахилесина это зацепило. Ведьма (прощаясь): Будь здоров, герой. Передавай привет, Кузьме. Ахилесин: Бывай, старуха. И Никита распрощался с ведьмой и пошел домой. Глава 81 Никита шел домой по темным вечерним улицам, освещенными оранжевыми фонарями. Предночную песню пели беззаботные птички-певуны, в недалеких далеках можно было услышать разговоры и смешки проходящих людей, в основном гуляющих подростков, из которых иные ходили компаниями, некоторые веселыми парами, другие любовными парами. И синие мужички тоже проходили, но были безобидны, лишь говоря друг другу что-то непонятное, например: «бзданем ему?», ответ «ага, давай», а после этого хохот и не более. А конченое быдло Ахилесин обходил стороной. Никита шел мимо ждущих ночи, а затем и утра, желтооких пятиэтажек, когда услышал за собой волевое «мяу». Ахилесин остановился. Мяуканье снова раздалось, прорезав воздух тишины, как лист бумаги острым ветром. Кот: Мяу! Была в этом «мяу» черная сила, неведанная, едва понятная, но интуитивно уловимая. Соблазн повернуться пробудился в Ахилесине, но он стоял как статуя, не решающая шевельнуться. Кот: Мяу! Ахилесину казалось, что мяуканье произносится вдалеке, но так же возникало у него ощущение, словно оно звучит под ухом. Кот: Мяу! Напугано сглотнув еще раз десять, двадцать, тридцать, Никита продолжил путь домой, не решившись обернуться. Слабыми немыми шагами он шел. Его как будто околдовало это мяуканье. Прежде он относился к нему, к требованию черта, скептически. Но ныне сердце его взволновалось, как мятежное море. Никиту грыз страх оборачиваться, но и желание обернуться жгло ему грудь. Он даже уже стал возмущаться. Ему казалось, что им играют, что он игрушка в черной игре. Но Ахилесин оправдал и черта, и себя. Может, думал Никита, это плата за то, что он прибегнул к маргинальным силам. Ахилесин пришел домой в ту пору, когда вечер уходит на покой, передавая стражу ночи. Пройдя мимо отца и по инерции не оборачиваясь, Никита предупредил его, что ужинать не будет. И тут он вспомнил, что не ел целый день. С ворчащим и недовольным животом Ахилесин вошел в свою комнату, включил свет, подошел к окну и раскрыл его, после чего, прежде смыв слюну ведьмы, начал ожидать. Утя (приподнимаясь на постели, только что проснувшись): Мр-р-р-р, хозяин? Ахилесин (озабоченно вспомнив об Уте): Утя! Никита вскочил на ноги, подошел к ней, окутал ее в одеяло и повелительно ей указал. Ахилесин: Лежи и не двигайся! Захочешь вскрикнут – не кричи. Захочешь бежать – не беги. Знай, Утя, все будет хорошо. Хорошо? Утя (доверительно кивнула и издала звук, означающий согласие): Уть! И спряталась в одеяле так, что казалось, словно в нем никого нет, просто оно скомкано. Никита уселся за свой рабочий стол. Посидел, понервничал, решил, что пришедшему черту захочется усесться, поэтому принес стул и поставил рядом с собой. Затем еще посидел. Черт все не приходил. «Может, он стесняется заходить, когда включен свет?»,- подумал Никита, и выключил свет. Посидели в темноте, подождал. Черт все не приходил. Ахилесин (воскликнул): Вот я дурак! И озадаченно ударил себя ладонью полбу. «Как же мы беседовать будем в потемках?!»,- самонасмешливо подумал Никита, и принес свечу, зажег ее и поставил на свой рабочий стол. А черт все не приходил. Никита начал возмущаться, раздражение гадко кололо ему грудь. Томление ожидания свалилось на сердце. Сонная одурь одолевала его. Веки тяжелели, зевота учащалась, расширялась… Наконец, Никита зевнул так широко, что проглотил свое бдение и провалился в сон, как Петр в воду. Глава 82 Но сонных ведений не было послано Морфеем Никите, и немливый и безглазый сон легко оборвался, как тоненькая ниточка натянутая слишком сильно, когда он услышал мяуканье. По привычке хотел Никита крикнуть Уте «открой дверь сама», но вдруг понял, что не утино это мяуканье. Встрепенувшись, Ахилесин взглянул на Утю, и вновь услышал черное мяуканье, исходившее со стороны окна. Утя, укутанная в одеяло, трусливо тряслась. Ахилесин нагнулся к ней, взял за плечо и успокоительно промолвил: «Не бойся, все хорошо». Утя перестала трястись и вновь превратилась в скомканное одеяло. Ахилесин подошел к окну и увидел, что напротив него на подоконнике стоит черный кот со сверкающими зеленым глазами. Кот: Мяу! И Никита понял, что кот спросил: «Можно войти?». Кот: Можно войти? Ахилесин: Да, можно. Кот (повторил): Можно войти? Ахилесин: Да, да, можно. Кот (в третий раз спрашивая): Мне точно можно войти? Ахилесин: Да, я же сказал. Кот спрыгнул с подоконника, и на лету его тело превратилось в человеческое, а хвост, отделившись, превратился в кого-то на первый взгляд неопределенного. Некогда бывший кот превратился в молодого обаятельного человека, на вид ровесника Ахилесина. Он был одет в темно-зеленый твидовый костюм в клеточку. Кожа его была молодой и белой, лицо красивым и извечно усмехающимся. Зеленые глаза принимали лиходейский взгляд. Пышные темно-русые волосы аккуратно зачесаны назад. Когда его глаза легким и игривым движением остановились на Никите, молодой черт усмехнулся всем своим видом: и движением бровей, и концами губ, и пущенными стрелами взгляда. Гость приветственно протянул руку Никите. Хозяин дома пожал ее, и на удивление обнаружил, что вместо руки у гостя кошачья лапа размером с человеческую ладонь. Вторая рука у него, как заметил Никита, была обыкновенной - человечьей. Молодой черт (учтиво представляется): Здравствуй! Я – Теодор Анатасский, частный черт, помощник в бедах людских, а порой и их причина. А ты, я полагаю, мой клиент? Ахилесин (со скрытым интересом осматривая Теодора): Да, я Никита Тальевич. Мне помогла призвать тебя ведьма. Теодор (закрыв глаза и довольно кивая): Да-да, ведьма, она молодец… Теодор раскрыл глаза и с храбрым интересом осмотрел комнату оценивающим взглядом. А Никита тем временем заметил фигуру позади Теодора, которая ранее была его хвостом. Прежний хвост превратился в козлоногого коротыша с пузом и козьей бородкой, да рожками. На фоне элегантного Теодора этот карлик выглядел, как пропитый и испитый до дна пьяница рядом с душистым цветочным младенцем. Ахилесин (указывая на коротыша): А это кто? Теодор (интеллигентно охнул и усмешкой прыснул, как будто позабыл сказать обязательное сведение): Ох, хах, забыл представить! Это Герундий Лютый, мой помощник и старый черт. Герундий (грубым старым голосом подправил свое описание): Верный и надежный помощник господина Анатасского. Теодор (передразнил циничным тоном и взглядом): «Верный и надежный»? Скорее ленивый и вечно пьяный! А если этому подлецу хотя бы на день задержать зарплату (обратился он к Никите), то и вовсе работать не будет! Хоть до истления упросись – с места не сдвинется! Герундий (тоном, которым себя оправдывают): Но ведь не платить за работу – это плохо, господин! Теодор (манерно выйдя из себя): Когда я тебе зарплату задерживал, черт тебя дери! И Теодор мимоходом усмехнулся в конце своих слов. Герундий (обиженно): Вы мне однажды десять лет зарплату не выдавали… Теодор: Если не выдавал, значит, так нужно было! Герундий: А недавно три года мне не платили, хотя я вам верой и правдой… Теодор: Ты, скотина, скоро у меня за еду работать будешь, все равно все бабки свои пропиваешь. Я потому тебе и не платил. Ты зарплату получаешь, и сразу же в запой уходишь, и ни дозвонишься до тебя, ни достучишься! Герундий (пытаясь найти себе оправдание): Ну что вы, я же… ну… Теодор: Не мешай, нужен будешь – скажу! Герундий (опечаленно): Ладно… И старый маленький черт отошел в сторону с поникшим видом. Теодор (обратившись к Никите, надеясь, что тот его поймет): Ей-богу, с ним сложно! У него и работа пустяковая – принеси, да подай. Но без лишней пары рук черту в своей работе не управится, да и не только черту, я думаю. Теодор обаятельно улыбнулся и хлопнул в ладоши. Теодор: Так-с! Приступим к делу? Ахилесин (указывая ему на стул): Да, конечно. Теодор кивнули, и уселся на мягкое кресло Ахилесина. Никите пришлось сесть на стул. Ахилесин (желая выразить замечание): Вы добирались до меня слишком долго, хотя вроде бы шли следом. Теодор (лениво и небрежно оправдываясь): Ах, да… нужно было кое-какие дела сделать и… и я их сделал. Не будем об этом, лучше расскажите свою проблему. Ахилесин: Легко рассказать! И он рассказал свою историю с курсовым в подробностях и деталях, описал Эребину Аидовну во всех ее безумствах и злодействах. Пока Никита рассказывал, Теодор внимательно всматривался в его лицо. Взгляд молодого черта что-то зацепило. Он не мог понять, что именно цепляет его в лице Ахилесина, но глядя на него, Теодору становилось неприятно, обидно и грустно. Теодору, чтобы усмирить свои возбужденные чувства, даже пришлось отбросить свой взгляд прочь на старого черта Герундия, который в это время уселся на постель и с любопытством осматривал скомканное одеяло. Ахилесин (подытожив): Вот такая у меня проблема. Теодор (отняв свой взгляд от Герундия и передав его Никите): Вижу, ты стал участником Курсового Ратоборства. Горькая доля! Ахилесин: Тебе это знакомо? Теодор (посмотрел на Ахилесина туманно, грустно блуждая в своей памяти): Отчасти… Позволь мне подумать секунду. Я поразмыслю, как тебе помочь. Ахилесин: Да, конечно! Теодор закрыл глаза и, сложив два пальца, указательный и средний, на обеих руках, стал массировать себе виски. Во тьме опущенных веков он искал невидимые нити бытия, ведущие к решению проблемы Ахилесина. Метафизической ощупью он дергал за призрачные нити, смотрел, как поведет себя та или иная, какую реакцию издадут струны бытия. Кажется, он нащупал правильный путь к решению проблемы. В это же время, старый черт Герундий, сидевший на постели, потыкал пальцем в скомканное одеяло. Оно в ответ потряслось, словно желая избавиться от постороннего вмешательства. Герундию показалось странным, что одеяло повело себя, как живое существо, поэтому он приподнял его край и обнаружил под одеялом голую нежную попку. Герундий, как опытный черт, сразу понял, что попка-то женская, даже девичья. Обрадовавшись, он вцепился в нее руками и поцеловал в самое то. Утя, являющаяся обладательницей этой попки, подпрыгнула, как истинная кошка, и громко запищала. Старый черт испугался и отскочил на край кровати, подальше от напуганной девушки. Ахилесин попал в неловкое положение и скорчил подобающее лицо. Голая Утя, сидящая, сложив ноги и руки, на кровати, сделала виноватое лицо и вид, а глаза свои отвела в сторону, желая испариться, чтобы ее никто не видел. А Теодор, увидев прекрасную Утю, ее белую нежную кожу, черные длинные локоны и кошачьи ушки, и ресницы над зеленым глазами, украшающие чудесно красивое девичье личико, округлил глаза со сладострастным восхищением и цепкими лапами вцепился в нее взором. Молодой черт не сдержал улыбку удовольствия, лицезря очаровательную миловидность Ути. Теодор (аж приподнявшись на месте, чтобы стать поближе к Уте): А это кто? Сконфуженный и смущенный, Ахилесин подскочил к Уте и обернул ее наготу в одеяло. Ахилесин (смущенным голосом пояснил): Это Утя, она моя кошка. Теодор (еще больше обрадовавшись): Кошка?! Теодор поднялся с кресла, подошел к Уте, встал перед ней на одно колено, и учтиво протянул ей руку. Теодор (представляясь): Здравствуйте, госпожа Утя. Меня зовут княжич Теодор Анатасский. Утя недоуменно посмотрела на протянутую руку молодого черта, поразмыслила, чего он от нее ждет и, догадавшись, подала ему, как собачка, ручку. Теодор, получив девичью руку, поднес ее к своим губам и нежно поцеловал. Утя покраснела и невольно улыбнулась. Ей было приятно такое внимание. Теодор (смотря ей в глаза, голосом заискивающего кавалера): Очень приятно с вами познакомиться, Утя… Утя (не сдержавшись, дрожащим голосом): И мне… Ахилесин обалдел от данной сцены. Брови одели рассерженный наряд. Ахилесин (возмущенно Теодору): Да иди ты к черту! Не смей ухаживать за моей кошкой! Теодор отпустил утину руку, поднялся с колена и элегантной манерой принял виноватый благородный вид. Теодор (кланяясь Никите): Прошу прощения, дорогой мой клиент. Дал волю чувствам, каюсь, хотя где престало черту каяться! Он повернулся к Уте, поклонился и ей, и томным голосом сказал, глядя ей прямо в глаза. Теодор: Если я вас чем-то смутил, госпожа Утя, то прошу прощения… Ахилесин был против! Он взял молодого черта за плечи, поменялся с ним местами, усадил его на стул, и сам сел на свое кресло. Ахилесин (строгим безотлагательным тоном): Лучше приступим к делу, товарищ черт! Теодор (изящно и виновато прикрыв лоб ладонью и закрыв глаза, с постоянно невольной усмешкой на устах): Да, да, извините… И хотел уже Теодор приступить к проблеме Ахилесина, как произошла очередная сцена. Старый Герундий, все это время затаившийся на краю постели, ныне поднялся и, стараясь быть незаметным, подкрался к Уте. Но питомец Ахилесина его заметила, и обернулась. И как только она это сделала, старый черт набросился на нее и смачно чмокнул в губы. Утя брезгливо запищала, затряслась, вырвалась из объятий Герундия, и случайно локтем врезала ему в нос, да так, что тот разбился вдребезги. Потекла кровь, Герундий болезненно вскрикнул: «Ай!», и упал шерстяным задом вниз на постель, схватившись за разбитый, истекаемый кровью нос. Теодор (процедив сквозь зубы): Герундий, ну ты и… Ругательство столь дьявольское правильнее оставить в виде троеточия. Теодор: … дурак! Утя, с виной на лице, взяла черта за руки, которыми он держался за разбитый нос. Утя (заботливо): Ой, прости, я не хотела! Герундий (гнусавя): Ничего, ничего, барышня… сам напросился, старый дурак. Ахилесин ударил себя полбу кулаком, и проговорил. Ахилесин (раздраженно): Ну и хрень! И умолк, ознаменовав неудобную для всех паузу, во время которой каждый чувствовал себя, как повинный преступник. Ахилесин: Устроили тут чертовщину! Носы друг другу разбивают, к моей кошке пристают! Может, вы мне еще и дом подпалите? Теодор (нехотя преклоняя свою гордость): Прости нас… Ахилесин даже не услышал Теодора, он так разозлился, что уши ему заложило. Раздраженный и злой он взял свечу и стал тыкать ею в молодого черта. Ахилесин (впихивая Теодору свечку): Держи, держи, подпали мне все к чертовой матери! Разбей и мне нос, растли мою кошку! Чего вы, черти, медлите? Теодору (тоже раздражавшись): Да что ты, черт побери, такое несешь?! Я же сказал, прости! Чего тебе еще нужно? И размахивая так свечой, ты сам себе дом подпалишь, и без нашей помощи! Герундий (держась за нос, оправдываясь): И вправду барин, не злись. Не со зла же мы все это. Так вышло. Утя, также стараясь успокоить Никиту, не думая отбросила с себя одеяло и кинулась ему на шею, тем самым обняв его, и обнажив свою нежные прелести. Утя (успокаивающе): Не злись, хозяин, пожалуйста! Они же, правда, не со зла. И старый и молодой черт не удержали своих глаз и обратили их на Утю. Теодор (говоря, как завороженный, выпучив глаза на Утю): Да брось, не злись! Герундий (вторя своему начальнику): И вправду, ей-ей-богу! Ахилесин понял, что происходит, взял Утю и всю ее завернул в одеяло, так что та в нем скрылась. Ахилесин (прикрикнув): Хорошо, все я не злюсь! Слышите, я спокоен, как черепаха! И уселся и замолчал. Утя лежала недвижимая под одеялом. Черти молча сидели, понимая, что набедокурили. Теодор (сидя, сложив руки): А если честно, то мы действительно просим прощения. Мы хоть и черти, но такого позволять себе не должны, тем более по отношению к своим клиентам. Герундий (все еще держась за нос, гнусаво): Да, это правда, прости нас пожалуйста. Ахилесин (махнув рукой): Ладно, забудем. Так как вы мне поможете? Теодор: Все очень просто! Тебе просто нужно подписать контракт, где ты согласишься продать мне свою душу, и дело сделано! Ахилесин: И всего-то? Теодор (прыснув смешком): Да. Ахилесин: Тогда давай сюда. Теодор щелкнул пальцами, и Герундий достал бумагу и перо из не-пойми-откуда и передал их своему начальнику, а Теодор дал их Никите, указав, где расписываться. Теодор (уточнив): Расписываться, разумеется, нужно кровью. Ахилесин: Разумеется… И Никита стал читать контракт, но он мало в нем понимал. Пока Ахилесин обводил глазами буквы, Теодор внимательно всматривался в его лицо. Нежданно вспыхнувшее сожаление и сострадание к Никите жгло черное сердце Теодора. Добрый порыв рвался на волю, но Теодор, сам того не желая, его сдерживал. Ему даже пришлось отвести глаза в сторону, чтобы совесть (а у чертей она определенно есть) не укоряла его. И когда Никита проколол себе палец пером и обмазал его нектаром своей души, и уже даже поднес окровавленное перо к месту росписи, Теодор хлопнул по контракту, закрывая место, где нужно было расписаться. Ахилесин: Ты чего? Теодор (мрачно процедив сквозь зубы): Не подписывай… Ахилесин: Почему? Теодор: Я помогу тебе… даром. Ахилесин недоуменно посмотрел на молодого черта. Ему хотелось узнать причину, почему черт решил с него не взимать души, но спросить он не решился, посчитав вопрос слишком неделикатным. Никита положил перо на стол рядом с контрактом. Ахилесин (осторожным тоном): Хорошо… спасибо. Теодор, молча и уже не ухмыляясь, взял ручку и контракт и передал их Герундию. Глаза чертей встретились. Герундий одобрительно кивнул Теодору, а молодой черт скривил лицо, принимая его одобрение. Теодор поправил взъерошенные волосы, и вид его стал беспечным, как прежде. Теодор: Я помогу тебе даром. Ну, почти. Ахилесин: От меня что-то потребуется? Теодор: Да. Сегодня ночью в лесу будет Торжество, это такой праздник. Мне идти не с кем, если не считать этого старого пьяницы (он указал на Герундия). Поэтому составь мне компанию, чтобы мне не было скучно. Ахилесин: Ты приглашаешь меня на… Вальпургиеву ночь? Теодор: Ну, типа. Торжество и так тоже называют. Так что, пойдешь? Ахилесин: Если это условие, то да. Теодор: В таком случае – собирайся. Мы немедленно выдвигаемся. Теодор и Герундий поднялись, подошли к выходу из комнаты и стали ждать, пока Никита соберется. Ахилесин быстренько оделся, накинув на себя пурпурный плащ и прихватив сапоги. Компания вышла из комнаты, направившись в лес на Вальпургиеву ночь. Правда, не успели они выйти из дому, как Никите пришлось возвратиться в свою комнату. Он заглянул в нее, попросив Утю погасить свечу, и ушел. Утя не поняла, чего хочет от нее хозяин, поэтому встав рядом со свечой она некоторое время на нее зачаровано смотрела. Затем, подняв свою ручку над пламенем, она замахнулась и ударила свечу и опрокинула ее. Так она чуть весь дом не подпалила. Поняв, что бедокурит, Утя постаралась быстро исправить проблему и ручками своими прижала пламя, погасив его. Пожар миновал, и Утя улеглась спать. Глава 83 Всеобъемлющий густой мрак плотной глубоко-темной ночи нависал над героями, шедшими по улицам уснувшего города. Лишь оранжевые фонари давали героям идти дальше, создавая островки света среди черного покойного каменного океана ночи. На небе нет ни белокожей Селены, ни звездных ангелов Божьих, лишь гигантские и редкие темно-темно-серые облака украшают собой полотно платья Нюкты. Первым, как ведущий, шел важной походкой Теодор. Следом за ним, подобно хвосту, плелся козлоногий Герундий. Замыкал цепь Никита, ведомый чертями. Ахилесин (чертям): Долго ли нам еще идти? Теодор: Не переживай. Скоро мы придем к лесу. Ахилесин: Тяжело не переживать, когда черти ведут тебя на бесовскую вечеринку. Теодор (улыбнувшись и обернувшись к Ахилесину на ходу): Но ты не волнуйся, ведь черти ведут тебя ко благу. Вдруг громкое ворчание живота с тоном озлобленного отчаяния. Ворчание столь громкое и требовательное, что герои опешили. Ахилесин: Это не у меня. Теодор: И не у меня. Молодой черт и Никита взглянули на Герундия. Он виновато держался за ноющий живот. Взгляд его был направлен на небольшую харчевню, расположенную совсем рядом. Герундий: Это у меня, господа… Прошу прощения. Теодор (удивившись): У тебя?! Ты же утром поймал и сожрал кабана! Герундий: Да… и уже голоден… Теодор (свысока и гневно): Проклятый обжора, думаешь я тебя не раскусил? Подлец, ты же не только пожрать туда идешь, а еще и напиться хмелем до отвала! Герундий (виноватым жалким тоном): Если я подкреплю еду пятью кружечками пива, то это никому не повредит. Теодор (прежде злобно фыркнув): Фырх! «Никому», кроме меня, моей роботы и моего престижа! Герундий (жалобно): Но, господин… Теодор: Нет, и точка! Но вдруг и у Ахилесина заворчал живот. Теодор с вопросом на него посмотрел. Ахилесин (вежливо): Теодор, может, зайдем в эту харчюшку? Я больше дня не ел… Теодор нехотя согласился. Теодор: Хорошо, только не слишком долго, а то можем опоздать. И ты (грозно посмотрел на Герундия)! Только попробуй заказать пиво… Герундий быстро закачал головой, зарекаясь, что пива он не выпьет. Герои зашли в харчевню. Глава 84 Харчевня была старой, как средневековье. Деревянные полы, деревянное всё: и скамейки, и столы. Жирные горящие капли толстых свечей давали закономерный свет. Как только герои вошли в харчевню, под ними застонал скрипучий пол. «Не хватало, чтобы мы здесь дружно…»,- посетовал Теодор и, со скрипом под ногами, прошел вместе со своими спутниками к свободному незатейливому деревянному столу. Герундий уселся за стол не глядя; Ахилесин мельком чиркнул взглядом скамейку, после чего тоже уселся; а Теодор с недовольным лицом долго осматривал скамейку, но, все же найдя ее пригодной, уселся. Из-под стола выбежала тройка крыс. Теодор с брезгливым отвращением проводил их взглядом. Теодор: В крайне неприличную рыгаловку мы зашли. Ахилесин (кивнул): Согласен… заведение выглядит, мягко говоря, неблагородно. Рядом стояли еще несколько столов, но лишь один был занят тремя мужиками, пившими пиво. За стойкой корчмаря стоял лысый, усатый и толстый мужик в белом поварском фартуке. На его лице явно читалось: «Я – корчмарь и харчевник!». Лицо его было недовольным. Рядом с корчмарем стояла грудастая баба с видом простолюдинки. На ее лице было написано: «Я – жена корчмаря, я – жена!». Жена корчмаря тряпкой протирала стойку, за которой стоял ее муж; вид у нее был утомленный. Корчмарь (грубым голосом, обращаясь к своей жене): Хорош тереть! До дыр уже дотерла… пойди к тем, спроси чего хотят. Жена швырнула тряпку, поправила свой поварской халат и подошла к героям. Жена корчмаря (с крестьянским, по инерции лихим говором): Вам чехо, хоспода? Герундий (ловеласски глядя на нее, с неприлично тихим голосом): А что такая женщина может предложить нам? Чем угостить? И он значительно улыбнулся. Баба не смутилась, тоже улыбнулась, выразив свое довольство. Теодор решил вовремя пресечь интрижку, дав Герундию подзатыльник. Теодор (злобным тоном заказывая еду за Герундия): Этому распутнику и раздолбаю – вареную перепелку, старую и костлявую; а желательно еще и прежде умершую от жажды и духоты, и пролежавшую на жаре часа этак три-четыре… а если не хочешь морочиться, то просто принеси ему дохлую перепелку, можно и не ощипанную. Жена корчмаря (почтительно, Теодору): А вы чехо будете? Теодор не хотел ничего заказывать; но он все же сделал заказ, посчитав отказ от него неприличным. Теодор: Мне чай. Зеленый и холодный. Жена корчмаря удивилась такому заказу. Жена корчмаря (указав на Никиту, но обращаясь, почему-то, к Теодору): А этот хосподин, чехо изволит? Теодор посмотрел на Ахилесина. Никита безумно изголодался, но мялся, не зная, что заказать. Теодор, увидев его заминку, решил сделать заказ за него. Теодор (жене корчмаря): Что у вас есть? Жена корчмаря: Мед. Теодор: А что еще? Жена корчмаря (проговаривая «г», как среднее между «г» и «х»): Гречка. Теодор: Вот и принесите этому господину гречку, облитую медом. Жена корчмаря: Слушаюсь, хоспода. Мужики за соседним столиком дружно вместе закричали: «Нам еще пива!». Корчмарь: Аксинья, люди пива просят! Неси давай! Жена корчмаря (замученным и усталым голосом): Да щас, щас! И прежде чем уйти, она ласково взяла Герундия за рог и наклонилась к нему, благодаря чему он увидел внушительных размеров щель между ее грудями. «Мое почтение!»,- вырвалось у него при виде таких красот. Жена корчмаря (на ушко прошептала ему): Я тебе принесу жареных цыплят. Ей-богу, они вкусненькие! Герундий (задористо ей приговорил): Неси-неси, моя красавица! И она ушла на кухню, но прежде налила мужикам за соседним стол пива. Теодор (погрозил Герундию): Только попробуй! Герундий (говоря так, словно он искренне): Что вы, господин?! Всего лишь баловство, ничего более! Теодор (отворачиваясь от него): Уж надеюсь! И молодой черт посмотрел за соседний стол, где сидели мужики. Они подняли кружки, и, кажется, произносили тост. Один из мужиков (держа кружку): Ну, за тебя, Федя; за тебя, Вася; и за меня! Федор: А ты Петя! Петр: Да, а я – Петя! И выпили, а после уселись и стали похлебывать пиво, да болтать. Василий: Вот машина моя… отли-и-ичная! Но, зараза, ломается часто! Федор: И что, часто чинишь? Василий: Ну, как ломается, так и чиню. Петр: А оно и правильно, так и надо! Машина поломалась – чинить надо. А ты как чинишь, сам или просишь кого? Василий (деловито): Вы же знаете, я – руки не из жопы. Когда могу сам – чиню сам, когда что сложнее, зову Борю, брата моего, он в машинах разбирается, кое-какие тонкости сечет. А когда даже Боря ни того, то, конечно, платить приходится, что поделать?.. Ахилесин, недоумив, мельком оглянулся на компанию мужиков, не веря их разговору. Теодор с презрительной усмешкой смотрел на них. Федор: Петруша, а у тебя чё? Петр: У меня? Да, у меня брат жены, Гриша… он лысый, блин, и сука! Работать мешает, нихрена не знает, лезет куда не надо, падла… Василий: Так чёш он? Петр: Чеш, чеш… я у него работаю, по-другому нельзя! Жена корчмаря тем временем принесла героям то, что они заказали. Герундий стал уплетать с довольством жаренных цыплят. Теодор осторожными губами хлебнул местный чай. «На вкус, как болото!»,- проговорил он после первых трех глотков. А Ахилесин довольствовался сладкой гречневой кашей с медом. Но горечь ей придавал соседский разговор, раздражавший Ахилесина. Петр: Че у тебя с сыном, Федя? Федор: Да ниче! Петр: Ну как «ниче»? Говори, видно же. Федор: Ладно… Федор вздохнул, выпил покрепче, и начал говорить. Федор (сетует): Поперли Игорька из ПТУ! Василий (жалобно): Как? Федор: Да вот так! Вместо пар он гулял, песни свои пел, на гитаре бренчал. Я ему говорю, что ему работать надо, учиться на кого-нито, а он сидит у себя в комнате, какие-то книжки читает, стишки пишет… Вот че ему эти стишки, помогут деньги заработать? Петр (уверенно): Ну, нет, конечно же. Федор: Конечно, нет! А без бабок кому он нужен. Ни жены, ни детей у него так не будет, и чё он делать будет?! Родили идиота-дурака! И грустно замолчали. А Ахилесин ел-ел, ел-ел, слушал-слушал, да и не выдержал, и тихо высказался. Ахилесин (сетует на мужиков): Ну и ерунда! Как о таком вообще можно разговаривать?! Машина, работа… дребедень, одним словом! Ладно, мужик про сына рассказал, его это беспокоит, это его горе; его-то еще можно понять, хотя я с ним и не согласен. А те двое – сущий ужас! Как можно насерьезке разговаривать о машине и работе? Или у вас нет интересов, кроме машины и работы? Подумайте о смерти, о том, что будет после нее, о том, что вокруг происходит, и как всё окружающее устроено. Что вы перед смертью будете делать? О чем подумаете, что скажете? «Вот лысый, сука, работать мне мешал!», а теперь не будет мешать! «Эх, вот машины мои, я их чинил, а если сам не мог, то на помощь Борю, Жору звал, а если и они не выручали то и то, и то, и то…», а теперь твои машины никто не починит, и не твоими они будут. И твоими они никогда и не были! Это же всё перстное и преходящее, а вы, вы-то, может, и не преходящие. И если душа ваша жить будет и после тела, то о чем вы будете думать, чем жить? Если оставить вас одних, то куда мысли ваши устремятся? К машине, к работе? А может лучше к стихам и музыке! Ахилесин высказался и продолжил есть, но удовольствия еда не приносила, хотя могла. А в мыслях его мимоходом мелькнуло замечание, что говорит не совсем он; точнее он, конечно же, но словно из глубины. Теодор с одобрительным взглядом слушал Ахилесина, а когда тот закончил свой тихий монолог, одобрительно закивал головой. Теодор (слегка насмешливо, Ахилесину): Может, им лучше книги почитать? Ахилесин: Конечно лучше! Почитать книгу и о ней поговорить намного лучше того, что они делают, о чем мыслят и о чем они говорят! Книга никогда не умрет. Даже если буквы стерлись, скрижали сломались, а страницы сгорели, все равно книга будет жить. Будет жить и даст своему автору жизнь более высшую и возвышенную. Но эти люди… Никита украдкой посмотрел на трех мужиков. Ахилесин (грустно): Они уже закоренели в своем… существовании. И даже если они почитают книгу, то, скорее всего, обзовут ее скучной, не интересной. Чтение книг нужно поставить на поток, чтобы получать от них наслаждение.. Не сразу, возможно, книга принесет удовольствие, должно пройти время – для одного короткое, для другого подольше, а для третьего чтение может сразу же принести наслаждение. Но самое главное – книги дают жизнь, осмысленное существование, наполненное различными взглядами, размышлениями, разного рода объектами; искусство заполняет вакуум жизни, ее изначальное состояние, интерьером. Искусство и культура дополняют жизнь, подкрепляют разум и возвышают чувства. Молодой черт одобрительно кивал и соглашался. Теодор: Нравится мне то, что ты говоришь. Но виноваты ли эти мужики? Они родились в такой обстановке, которая не располагала к познанию искусства и культуры. Вот я, например, как раз родился в знатной семье, у нас дома висело множество картин, у нас в доме находилась большая библиотека с множеством различных книг; у нас даже свой кинотеатр был! Ахилесин: Насчет рождения скажу, что не всегда оно влияет на судьбу человека. Есть у меня друг, мой тезка. Мы с ним так дружны, что можно сказать, что я в его шкуре прожил. И в детстве мой друг ни читал, ни картин не разглядывал, из фильмов только развлекательные смотрел. И так все детство, и родился он в простой семье, в которой обстановка не располагала к познанию. Но лет так в 12-13 у него совершенно иррационально, из пустоты вспыхнуло желание читать книги, и он стал читать. С книг все и началось, затем и к остальным видам искусства приобщился. Поэтому я думаю, что все в какой-то степени предопределенно, решено кем-то, чем-то высшим, что, например, мой друг должен был начать читать книги, чтобы потом стать тем, кем он сейчас является или кем должен стать. Теодор: А эти мужики? Почему они обделены таким предопределением? Или они должны быть такими… простыми? Ахилесин: Я не знаю… не знаю, почему некоторые рождаются поэтами, а другие механиками. Думаю, что нужны и те и другие. Но жизнь всякого рода механиков нужно облагородить познанием жизни. И это, по идее, могут сделать только люди возвышенные, философы и художники, поэты и писатели. Нам нельзя молчать, если мы хотим возвысить человека. Нужно говорить им, нужно обличать их существование в ничтожности, в низменности, в престности и пресности. Но так мы рискуем быть побиты камнями или распяты… Эти люди (Ахилесин мельком глянул на мужиков), они не на своем пути. Может, они и находятся на своем месте, там, где надо, но они топчутся на месте и не шагают по жизни… Теодор: Вот ты говоришь: «нам нельзя молчать, нам нужно говорить». Ты себя тоже причисляешь к тем, кто должен возвысить человека? Ахилесин: Если не скромно говорить, то да – причисляю. По крайней мере, хочется в это верить. Теодор: Почему? Пока Никита и Теодор беседовали, Герундий, старый черт, подманил к себе жену корчмаря, и попросил ее принести ему кружку пива и поставить ее под стол, чтобы Теодор ее не заметил. Она так и сделала, и пока между чертом и человеком велась беседа, Герундий незаметно похлебывал пиво под столом. Ахилесин (отвечая на вопрос Теодора): Дело в том, что я – драматург. Я пишу пьесы и сценарии. И даже две мои работы были хорошо встречены публикой. Теодор: Как они назывались? Ахилесин: «Никита с половиной» и «Никита и духи». Мой отец даже хотел, чтобы эти произведения поставили на сцене, но начальство театра дало отказ на время, поскольку у них есть расписание, по которому они ставят пьесы. Но мои работы их заинтересовали. Теодор (говорил с искренней почтительностью, но в форме слов его звучала и легкая чертовская смешливость): Ну и ну, так ты творец! Ахилесин (скромно): Да, творец, драматург. И именно на мои плечи возложена задача облагорожения человечества. В Древней Греции драматурги как раз и занимались наставительной деятельностью. Они обличали людей в их пороках, или показывали идеал, к которому они должны стремиться. Теодор (в улыбке зубы обнажив): А ты попробуй тех мужиков облагоразумить, обличить и наставить. Ахилесин взглянул на мужиков, коротко, но внимательно. Ахилесин (с сожалением): Боюсь, что они мне морду разобьют… И Никита, замолчав, продолжил есть кашу с медом. Ахилесин заинтересовал юного черта. Он внимательно смотрел в лицо кушавшего Никиты, всматривался в его характер, в глубокие воды его духа, и заметил, что в Ахилесине кроется цветок, душистый и благоухающий, но не раскрытый. Теодор так внимательно всматривался, что совсем не замечал, как старый черт Герундий хлещет пиво под столом, с довольством допивая уже пятую кружку. Теодор: Никита Тальевич, а сейчас ты пишешь какой-нибудь труд? Ахилесин (обрадовавшись приятному ему вопросу): О, да! Но вдруг он замялся. Ахилесин: Я пишу пьесу… но закончить никак не могу из-за учебы. Если бы не она, то пьеса эта давно была бы написана. Теодор: А о чем она, пьеса? Ахилесин: Об Ахилле… Теодор: А поподробнее? Ахилесин оценивающе взглянул на Теодора. Он задумался, стоит ли доверять черту? Но Ахилесин увидел явно проглядывающееся благоразумие в Теодоре, в какой-то степени даже родственное отражение разума в глазах молодого черта. Никита раскрыл ему замысел своей пьесы. Ахилесин: Эта пьеса об Ахилле. Называется она «Роковое ратоборство», но, возможно, после, я сменю название на более короткое, «Ратоборство». В этой пьесе Ахилл сражается под Троей и знает, что в ходе сражений он умрет, но продолжается сражаться, считая и веря, что это его долг. Теодор: Долг? Перед чем или кем? Ахилесин: Перед судьбой, это его долг перед судьбой. Он верит, что так должно быть. И его будут отговаривать. Мать его, Фетида, слезно будет просить его перестать сражаться, ведь иначе он умрет. Аполлон предупредит Ахилла, что если он продолжить сражаться с троянцами, то умрет, пораженный стрелою. Но Ахилл и тогда продолжит. И все друзья его предупредят об опасности, но Ахилл продолжит сражаться и в конце закономерно умрет. Теодор (задумчиво): Значит, Ахилл должен умереть… Теодор замолчал и задумался. Посидев так, попивая свой чай, он вновь обратился к Никите. Теодор: Не понимаю, зачем ты вообще учишься на эту профессию? Лучше брось эту учебу и закончи эту пьесу. Она должна произвести фурор. Ахилесин промолчал. Ему неудобно было говорить об этом. Прозорливый глаз черта разглядел суть его проблем и переживаний, поэтому Теодор отступил. Теодор (понимающим голосом): Не отвечай. Я тебя понял. Надеюсь, ты допишешь эту пьесу, мне она кажется выдающейся. Ахилесин (ему приятно было такое услышать, поэтому он не сдержал довольной улыбки): Спасибо… Не ожидал в своей жизни услышать похвалу от черта. И улыбнулся. Теодор ответил ему тем же. А в то же время мужики за соседним столиком недовольно и подозрительно поглядывали на компанию героев. Василий (презрительно, с хмельным акцентом): Они чё, про нас что-то пи… Матерщину столь откровенную я писать не согласен. Петр (утвердительно): Походу, да! Федор: Надо им показать, что такое про нас за спинами болтать. Пошли! Мужики поднялись из-за стола и подошли к героям. Ахилесин еще не успел доесть гречки с медом, а Герундий не съел всех жаренных цыплят, когда подошедший к их столику Василий, ударил по нему так, что тот едва не опрокинулся. Василий (злобно): Вы что, про нас чё-то пиз… Это уже ни в какие ворота! Вдруг Василий онемел и дальше не разговаривал. Федор (засучив рукава): Мы вам щас покажем, как про нас болтать! Петр: Да, зря вы сюда приперлись! Теодор (блефует): Господа, мы про вас ничего не говорили! Пусть гром меня поразит, если я вру! Ахилесин с опаской посмотрел на молодого черта, но гром не грянул. А Герундий, пока его начальник и Ахилесин были отвлечены подошедшими мужиками, допил очередную кружку и подозвал жену корчмаря. Та шепнула ему на ушко, и хмельной и радостный Герундий, взяв ее за руку, ушел с ней в соседнюю комнату. А корчмарь этого не заметил, поскольку был увлечен разборкой мужиков и героев. Петр (Теодору): Вот тебя-то, интеле… интеллегкт… интеллентишка, я беру на себя! Теодор начал злиться. Ему было неприятно общество этих мужиков, а еще более неприятным для него было общаться с ними и вступать в прямой контакт. Теодор (невозмутимо и грозно): Господа, я попрошу вас отойти от нашего столика, иначе я устрою лютую чертовщину. Петр (взяв молодого черта за пиджак): Ну, давай, попробуй, хорек! Теодор (со спокойным презрением): Отпусти меня, свинья. Петр: Свинья? Я – свинья? По какому праву я – свинья? Теодор: А вот по какому! И Теодор взял его за штаны и потянул на себя. Петр заглянул в темные дебри своего подштановья и ужаснулся. Петр (испугано отскочив и упав на пол, смотря себе под штаны): Боже мой, боже мой! У меня вместо члена – пяточёк! Федор (напугано): Пяточёк?! Федор и Василий с ужасом посмотрели на Теодора. Но на этом мрачные чудеса не кончились. Вдруг из штанов Петра высунулась свинья голова, затем ее туловище. Свинья из штанов Петра: Хрю! Мужики дружно закричали: «А-а-а-а!!!». Но свинья не только хрюкнула. Далее она укусила Петра за голову, и через секунду вся его голова оказалась внутри пасти свиньи. Хрюшка из штанов начала проглатывать Петра, заволакивая его вовнутрь себя, и когда Петр полностью был проглочен, осталась только свинья. Свинья (повернувшись к Федору и Василию): А! Мужики, чё со мной?! Федор и Василий кинулись к свинье и стали ее обнимать со слезами. Федор (ноя): Петруша!!! Что этот черт с тобой сделал! Петр (ужасаясь и вопя): Я – свинья!!! Я – свинья!!! Федор (напугано, Теодору): Ты… ты черт! У тебя даже рука звериная! Он указал на кошачью лапу Теодора. Федор (полугневливо, полунапуганно): Выметайся отсюда! Теодор: Выметайся? И Теодор щелкнул пальцами, после чего Федор перевернулся вверх ногами, его волосы превратились в веник, а тело в длинную палку. А плотянная голова их соединяла. Федор: А-а-а!!! Я – метла! Теодор указательным пальцем стал дирижировать и приговаривать: «Раз-два-три, раз-два-три, раз, два-три», а Федор подметал пол под такт Теодора. Теодор перестал дирижировать, а Федор-метла продолжал подметать. Молодой черт грозно посмотрел на Василия. Теодор (Василию): А ты чего молчишь? Руки не из жопы, говоришь? Теодор щелкнул пальцами, и руки Василия закатились в рукава, и через несколько мгновений появились у него из задницы, разорвав ему штаны. Бедный и онемевший Василий даже закричать не сумел. Теодор довольно смотрел на дела рук своих: на ноющую свинью, на человека-метлу и на человека-руки-из-задницы. Ахилесин же смотрел с удивлением, при том большим, но без страха. Многое он повидал, тем более за последние несколько дней, но такое даже его изумило. Но вдруг он увидел, как старый черт Герундий бежит прямо по направлению к выходу. Он пробежал мимо стола, подобрал на ходу кружку пива с рола, отпил из нее, и пробежал мимо Никиты и Теодора, сообщив им. Герундий (пробегая мимо, говоря на ходу Теодору): Господин, пора драпать! Теодор (недоуменно провожая пробегающего Герундия): Что? Почему? И внимание Никиты и Теодора привлек корчмарь, выбежавший из соседней комнаты. Лицо его было озверевшее, в правой руке у него обнаженный топор, а в левой он держал за волосы свою неверную жену, с обнаженной грудью. Теодор (невольно проговорив, увидев голую грудь жены корчмаря): Мое почтение! Жена корчмаря (крича со слезами): Бехите мальчики, бехи Геруша! Корчмарь (гневно рыча): Я вас, черти, в клочья разорву, фарш сделаю, пожарю и сожру!!! И побежал на героев с топором. Герундий тем временем давно уже выбежал. Теодор (Ахилесину): Бежим! И они побежали, но у самого входа Никита остановился и озабоченно сказал Теодор. Ахилесин: Стой! Я не доел свою кашу! Теодор: Сдалась тебе эта каша! Ахилесин: Но она такая вкусная… Возвращаться было уже поздно, поэтому Теодор щелкнул пальцами и миска, в которую была наложена каша с медом, отрастила себе ноги и побежала за героями. А корчмарь споткнулся об Петра-свинью и упал. Благодаря этому герои убежали целые и здоровые, и кашу с собой прихватили. Глава 85 Герои добежали до глуби леса, и, запыхавшись и устав, остановились. Герундий допил кружку пива, и, пронзительно рыгнув, выбросил ее. Теодор (Герундий): Собачий ты сын! За это происшествие я вычту у тебя из зарплаты! Герундий (опьянев и нагло): Вычитай! Теодор внимания не обратил на его наглость. Герундий (не унимаясь): Вычитай, чего стоишь?! Давай вычитай! Вот прям тут возьми и вычти, ик! Икнул Герундий нагло, как хам. Теодор (со сдерживаемым раздражением): Уймись пьяница… Герундий (лишь раззадорившись): А вот и не уймусь! Сколько можно мне терпеть?! Я, видите ли, ничего не делаю! Не работаю! Бестолочь я и пьяница! А знаешь что, господин Теодор? Теодор (скептически молчит, скривив губы): … Герундий (гневно): Я дергаю, понял! Теодор: … Герундий: На твою мать дергаю! И на сестру тоже! Теодор: О, какой же ты глупый алкаш! Каждый раз, когда напьешься, ты мне это говоришь! Да меня давно уже это не волнует, на кого ты там дергаешь! Хоть на моих братьев, хоть на отца! Герундий (возмутившись): Так тебя твоя мать не волнует?! Ты ее видел? Это женщина ого-го! И, сделав обиженное и злое лицо, Герундий засучил рукава, хотя у него их не было, и, враждебно выставив кулаки вперед, пошел на Теодора. Молодой черт с чертовски уставшим видом и терпением смотрел на это убогое зрелище. Он надеялся, что Герундий все же отступит, но видя, что старый черт не унимается и продолжает уверенно идти, Теодор щелкнул пальцами, и под ногами Герундия разверзлась бездна оглушительно звенящей пустоты. Не было в ней ни ангелов, ни бесов, ни языков пламени или небесного сияния; лишь пронзительная пустота. Герундий, увидев ее, обклался на месте, подскочил и, подбежав к Теодору, упал ему в ноги и стал целовать его туфли. Герундий (жалостливо ноет): О, Теодор, господин мой, барин мой милосердный! Не злись на меня, старого дурака! Что взять с пьяницы? Если хотите, барин мой, то настучите мне, дураку, по шапке, но только не злитесь… Теодор отдернул ногу от объятий Герундия и отошел от старого ноющего черта. Ахилесин во время ссоры двух чертов сидел под деревом и доедал кашу. Рядом с ним сел подошедший к нему Теодор. Теодор (устало закрыв глаза ладонью): Ох, как же тяжело мне с ним! Ахилесин (говоря и жуя одновременно): Так что ж ты с ним работаешь? Найми другого. Теодор: Нет. Этот пьяница работает почти даром, а толковые помощники буду драть с меня много денег. Нелегко это… Ахилесин: У тебя частная контора? Теодор (устало): Да… моя, личная. Ахилесин: Значит, есть и не частные? Теодор: Да, есть. Ахилесин: Так, почему ты не работаешь там? Теодор: Платят там мало, а работать надо, как последнему холопу! И работнички такие жалкие, как червячки! Нет, лучше на себя пахать. Хотя и это нелегко, да и… Ой-хо-о-о-о!!! Как же я устал! Даже идти уже на Торжество нет желания! Ахилесин: Но мы уже в лесу, и достаточно глубоко. Наверное, мы почти уже пришли. Теодор: Да, мы рядом. Ты можешь даже музыку услышать. Ахилесин прислушался и, действительно, услышал музыку и веселый гомон. Никите стало интересно, что же будет на этой самой Вальпургиевой ночи. Ахилесин: Может, все же пойдем? Теодор посидел молча, подумал. Теодор (как бы сам себя уговаривая): Там будет интересно… да и впервые я туда пойду сам. Ахилесин: Сам? Теодор: Да… до этого я туда ходил только с родителями. Теодор помолчал, поразмышлял. Теодор (согласившись): Хорошо, пойдем! Тем более, это тебе во благо. Ахилесин: Мне? Теодор: Да, тебе. Ахилесин: Откуда знаешь? Теодор небрежно усмехнулся и даже прыснул своим смешком. Теодор: Черти да ангелы мыслят и ощущают иначе, чем люди. Точно чувствую, а значит и знаю, что ко благу. А откуда – неважно. Эй ты, пьяница! Обратился он к Герундию. Теодор: Поднимай свою грязную задницу, и подотри ее чем-нибудь, а то всех ведьм распугаешь! Мы идем на Торжество! Герундий, доселе сидевший на траве и грустно икавший, теперь радостно икнул и, улыбаясь, подскочил с земли. Герундий (стал радостно танцевать): Ура-а-а!!! Барин больше не зол, ик! Теодор (погрозив ему пальцем): Смотри только не выводи меня. Герундий: Не буду мой, господин, ик! Разрази меня гром, если стану вам неудобства чинить. Небеса вдруг сделали такой жест, будто бы хотели метнуть молнию, но в последний момент передумали. Ахилесин доел свою кашу, и положил миску на землю, а та стала ходить вокруг да около. Ахилесин (указывая на миску): И что с ней делать? Теодор посмотрел на миску. Теодор (махнув рукой): Пусть с нами идет. Не идти же ей обратно в тот свинарник. И герои углубились в лес, и миска вместе с ними. Глава 86 Ночное небо, украсившись белыми облаками, покраснело. Единственным светилом на небе была багровая луна, одетая в темно-красное сияние. Листья деревьев почернели, ветер дул угрожающе. Ахилесин: Чем дальше мы идем, тем мне страшнее мне, тем чаще бьется мое сердце. Теодор (насмешливо взглянув на Никиту): Не боись! Там соберутся только приличные люди, и черти, и ведьмы. Ничего вредного они не сделают. Странное и страшное – может быть да, и даже скорее всего, но не вредное. Теодор резко остановился, словно вспомнил нечто важное, и ударил себя полбу. Теодор (Никите): Тебя же туда просто так не впустят! Ахилесин (виновато): Почему? Теодор: Чтобы прийти на Праздник, нужно чем-то отличиться или выделится. А ты же безвестен. Никита стал виновато мять руки. Теодор (засунув руку под пиджак): Но не переживай, у меня есть кое-что… Теодор достал из-под пиджака маску. Она была пурпурного цвета, на лбу у нее красовались небольшие, с полмизинца, рожки. Теодор (передавая маску Никите): Вот, надень. Она тебе как раз под костюмчик. Ахилесин взял маску и недоверчиво на нее посмотрел. Ахилесин: А со мной ничего не будет? Теодор (успокаивая): Это простая маска, не переживай. Никита еще раз посмотрел на маску, оглядел ее, а затем надел. Маска приросла к Никите. Белки глаз его почернели, голубизна зрачков его пожелтела. Губы Никиты раскрылись и губы маски тоже. Она стала лицом Ахилесина. Ахилесин (испугавшись): Ой, боже ты мой! Что произошло? Теодор (поторопившись его успокоить): Видимо, маска немножко волшебная, но не более. Ахилесин (озабоченно ощупывая свое лицо, сросшееся с маской): А что произошло-то?! Теодор: … Ахилесин: ?! Теодор: Если честно – я точно не знаю, но думаю, что ничего страшного. Ахилесин (паникуя): «Точно не знаю»?! То есть ты мне дал не пойми какую маску и теперь не знаешь, что происходит? Теодор (мягко): Ну да… Ахилесин: Ну замечательно! А если эта маска заставит меня бросаться на людей, и тогда я убью на этом Торжестве всех к чертовой матери?! Теодор (сказал, как отрезал): Да, будет неудобно! Но… ты не переживай. Герундий, лучше ты скажи, как ему, идет эта маска? Герундий посмотрел на Никиту мутным взглядом. Герундий: Ик… По-моему – изумительно. Теодор (утешительно хватая Никиту за плечо): Вот видишь, даже этому дурачку без вкуса и стиля понравилось. А теперь идем. Кстати, Никита, если спросят твое имя, то представься, как Маркиз Авденаго, незаконнорожденный сын Гоетии. Ахилесин (все еще переживая): Хорошо, я запомнил. И герои углубились дальше в лес. А мисочка запрыгнула Герундию на плечо и там же уснула. Глава 87 Герои продолжали идти. Сквозь волосатые ветви деревьев Никита взглянул на небо. Глаз его зацепил багровую луны, и стал он ею любоваться. Ахилесин: Что за Луна! Прекрасная, никогда не видел ее столь дивной. Теодор снисходительно улыбнулся. Теодор: Это не Луна. Ахилесин удивился так, что аж остановился. Ахилесин: Как? Теодор: Посмотри внимательно. На Луне, какой бы красной она не была, можно увидеть следы, кратеры и тому подобное. А поверхность этого светила безупречно гладка. Ахилесин (всматриваясь в светило): И вправду… Что же это? Теодор: Это Солнце. Ахилесин (изумленно): Солнце? Никита внимательно посмотрел на Багровое Солнце. Ахилесин: Но почему Солнце на небе ночью? И почему облака окружили его так, словно исходят из него. Теодор: Хе-хе, это не ваше, не человеческое солнце. Это другое. Ты сам все увидишь, только подожди. Герои продолжили пробираться в глубь леса. Глава 88 Теодор: Вот мы и пришли. Герои остановились. Впереди стояла высокая одноглазая бабка с длинным носом и причудливыми зелеными волосами, торчащими к верху. Вид у нее был веселый, но вредный. Перед нею стояли люди, которых Никита узнал. Глаза его округлились от удивления. Ахилесин (изумленно): Это же группа Black Sabbath и Джимми Пейдж! Что вы здесь делаете? Джимми Пейдж: Я здесь по ошибке. Все считают, что я сатанист, вот я и здесь. Ахилесин (обращаясь к Black Sabbath): А вы? За всех говорил Оззи Озборн. Оззи: Парень, ты наши песни слышал? Ахилесин: Да. Оззи: И какие тогда к нам вопросы? И музыканты, пропущенные высокой ведьмой, ушли вглубь леса. Высокая ведьма заприметила Теодора и расхохоталась. Высокая ведьма: Хо-хо-хо! Малыш Анатасский пришел! Теодор (тихо, как бы не желая с ней разговаривать): Здравствуй, Самшитовна… Самшитовна: Здравствуйте-здравствуйте! Зачем пришел? Самшитовна: На Торжество. Самшитовна: А кто тебе сказал, что тебя пропустят? Тебе хотя бы сто лет есть? Теодор (раздражено): Да, есть, старуха, а теперь пропусти нас! Самшитовна (вредно хихикая): Хи-хи-хи, все такой же озорной! Вспыльчивый, как моя нога. О, а это кто с тобой? Она заметила Ахилесина и наклонилась. Когда она наклонилась, Никита разглядел, что ведьма эта является деревом, в некоторых местах обтянутая сухой черствой кожей. Ствол – ее туловище, на которое надето старое рванное платье; Ветки – ее когтистые руки; листья – ее волосы. Вместо одного глаза у нее дырка, выдолбленная дятлом. Она наклонилась и своим длинным носом угодила Никите прямо в глаз. Тот, схватившись за него, болезненно вскрикнул. Самшитовна (извиняясь без чувства вины): Ой, прости, милок. Но если я тебе глаз выколола, то можешь мне отдать. Мне он пригодится, их-хи-хи-хи-хи!!! Так кто ты? Ахилесин (держась за глаз): Я… я… Помолчал, повспоминал. Ахилесин (жуя слова): Я – Раскис Комунадо. Самшитовна напрягло ухо, и поднесла его ближе к Никите, желая лучше расслышать. Самшитовна: Что? Что ты сказал? Маркиз Авденаго? Теодор (поспешил вмешаться): Да! Да, так он и сказал – Маркиз Авденаго, незаконнорожденный сын Гоетии. Самшитовна: Маркиз, чего раскис? Хи-хи-хи-хи-хи! Поздравляю его, что он раскис, маркиз я хотела сказать, но сюда он чего пришел? Теодор (разозлившись): Слышишь ты, старая, сколько можно вопрос?! Пропускай нас, надоела уже! Самшитовна, отрицательно покачала головой. Самшитовна: А вот и не пропущу. Имею право. Теодор (совсем осатанел): Ах ты старая, гнилая… Самшитовна (с улыбкой ожидая что он скажет): … Теодор (злобно скрежеща зубами): … Самшитовна: … Теодор: Дура! И топнул ногой и развернулся, уйдя с глаз долой высокой ведьмы. Никита и Герундий пошли за ним. Глава 89 Герои скрылись от глаза Самшитовны за деревьями. Ахилесин (Теодору): И чего она тебя так невзлюбила? Теодор: Была одна история… давно… задницу я ей однажды подпалил. Ахилесин: В смысле: разозлил? Теодор: Нет, буквально. В детстве я озорником был, и как раз пиромантии учился, как и каждый прилежный чертенок. И вот, ради смеха ей задницу поджег. Забавно было… Ахилесин: И как же мы теперь пройдем? Теодор (задумчиво): Не знаю. Думаю. А Герундий, прилично расшатавшись и, надев себе на голову миску, запел: Эх, Леший, что ты бродишь? Все за бороду меня водишь. Эх, Леший, ты дурак, У тебя же мой пятак! Леший, не кусайся, Лучше выпей зайца, Да закуси малиной, И вкусною крапивой. Эх, Леший, я не вру, Подружиться я хочу. Эх, Леший, ты куда? За бороду отпусти меня! Теодор послушал его пение, подумал, а затем, обрадовавшись, посмотрел на Герундия, а после и на Никиту. Теодор (улыбаясь и указывая на Герундия): Хоть и дурак, хоть и пьянь, а на мысль подтолкнуть может. Ахилесин: Ты что-то придумал? Теодор: Да, еще бы! Мы переоденемся в Лешего. Этого старого козла эта старая дура с удовольствием пропустит. Помоги мне обломать эти ветки. Герои стали обламывать ветки с деревьев. Теодор (приказывая): Герундий, хватит стоять без дела. Собери листы, да как можно больше. Герундий (с пьяным акцентом): Слушаюсь, шеф! И стал собирать листья. Теодор, чтобы сделать две ветки голыми, сорвал с них листья, и показал ветки Никите. Теодор: Вот эти ветки будут как бы рогами Лешего. Затем он взял ветки из рук Никиты и с них так же сорвал все листья. Теодор: А эти ветки - как бы его руки. Держи их. Теперь я сяду тебе на плечи. Ахилесин (недоумил): Зачем? Теодор: Чтобы больше быть похожим на Лешего. Он, сука, высокий и старый, а еще вредный, как жук в заднице. Потому он с Самшитовной и дружит. Ахилесин присел, и Теодор залез ему на плечи. Он поднес ветки к своей голове, сделав рожки, а Никита растопырил руки с ветками. Теодор (миске): Эй, ты… миска! Залезай мне на лицо. Миска спрыгнула с головы Герундия и запрыгнула на лицо Теодора, но покрыла лишь часть его лица, чтобы он мог хоть что-то увидеть. Теодор (приказывая): Герундий, посыпай нас листьями! Герундий стал исполнять приказ, но делал его с какой-то нелепой, неуместной для него изящностью. Теодор (поторапливая его): Пошевеливайся, старик! Герундий повиновался и отбросил изящность действий. Когда он закончил, то Теодор и Никита были полностью покрыты листьями, как плащом. Теодор (оценивая вид): Мы, конечно, ни капельки не похожи на старого хрена, но эта кашолка слепая, так что, надеюсь, поведется. Герундий, спрячься под покровом листьев. Герундий нырнул под шубу из листьев, чем сильно мешал Никите, поскольку своими рожками колол его и в пах, и в попу. Герои пошли к высокой ведьме. Глава 90 Самшитовна (увидев непонятную фигуру из веток и листьев): О-о-о! Леший! Рада встрече! Теодор (сделав голос нарочито грубее, пародируя старческий голос): И я рад, Самшитовна. Самшитовна: Ну, рассказывай, как твои делишки? Теодор: Ой, делишки мои хороши, все хорошо. Самшитовна: Что, ведьмаки не достают? Теодор (презрительно прыснув): Ведьмаки? Достают? Ты же знаешь, сколько бы их не приходило, всем тумаков поотвешиваю, и прогоню. Меня все ведьмаки боятся, я же крутой! Самшитовна (восторженно): Ты очень крутой, Лешушка! Иди сюда, поцелуй старую подругу. Высокая ведьма закрыла глаза, наклонилась ближе к лицу рукотворного Лешего, и губки трубочкой сложила, готовая к поцелую. Теодор посмотрел на это, и в нем возбудилось отвращение. Он молча стоял. Самшитовна: Ну что же ты не целуешь, дорогой? Ахилесин (говоря Теодору, будучи под шубой): Чего ты медлишь? Теодор (уверенно и хладнокровно, Никите): Я отказываюсь. Ахилесин (упрашивая его): Просто чмокни быстренько ее в губы, и все! Теодор: Я не могу. Если я это сделаю, то меня стошнит ей прямо в рот. Ахилесин: Да брось ты нежиться! Теодор (разгорячившись): Если тебе так легко об этом говорить, то сам это и сделай! Ахилесин: … Теодор: … Ахилесин: Хорошо, я попробую. Они быстренько поменялись местами. Самшитовна (зажмурив глазки): Ну, что же ты медлишь, дружок? Ахилесин: (пародируя голос Теодора, пародирующего голос стариков): Сейчас-сейчас! Никита увидел рот Самшитовны и чуть не проблевался. Сквозь трубочку сухих деревянных губ виднелся вонючий мрак, кишащий червями и грибами вместо зубов. Самшитовна (напевает, в ожидании дружественного поцелуя): Му-му-му, му-му… Теодор (слегка с издевкой): И чего ты медлишь? Ахилесин (защемив нос): Я… не могу… Теодор: Вот и я о том же! Ахилесин: И что же нам делать? Теодор (повелительно Герундию): Эй, ты, замени его, быстро. Герундий (с охотным послушанием): Слушаюсь, шеф! Теодор слегка наклонился, а Герундий забрался Никите на плечи. Самшитовна: Я жду, дружочек! Герундий (даже не пытаясь в пародию): Я уже протянул к тебе свои губки, милая! И подобно ведьме, он зажмурил глазки, и губки трубочкой протянул к ведьме. А Самшитовна кольнула Герундия в глаз, да так, что глаз оказался у нее на носу. Герундий, в пылу хмеля, боли не почувствовал, но, поняв чего лишился, громко разрыдался. Самшитовна (вставляя глаз Герундия себе в дырку-глазницу): Ах вы, извращенцы! Думаешь, я тебя сразу не узнала, малыш Анатасский? Теодор, разгневавшись, выбежал из шубы листьев. Потеряв первый этаж, башня из Никиты и Герундия рухнула. А Теодор, разозлившись, этого не заметил. Теодор (грозя ей кулаком): Старая кашолка, хватит нас мучить! Прекрати чинить на месте произвол! Пропусти нас!!! Самшитовна (с вредной издевкой): Ах-ха-ха-ха-ха!!! А вот и нет! Ахилесин (стараясь ее уговорить): Ты же получила глаз! Может, все же, пропустишь нас! Самшитовна: А ты вообще не лезь, маркиз, или мракобес, или как там тебя. Даже ежу будет понятно, что ты не черт. Еж, пришедший из леса, чтобы утешить громко рыдающего Герундия, обидевшись, ушел обратно. Теодор принял грозную позу. Теодор (мрачным взглядом глядя ей в глаза): Не пропустишь нас, старуха? Самшитовна (презрительно усмехнувшись): Хах, ей-богу, не пропущу! Теодор: «Ей-богу»… Тогда гори, старая карга! Теодор указал на нее пальцем, и поджег ей деревянную попу. Самшитовна (крича): Ой, горячо! Ой-ой-ой! Теодор: Бежим! И Теодор с Ахилесиным сорвались с места и побежал. Ахилесин: Погоди, мы Герундия оставили. Теодор остановился и оглянулся назад. Герундий сидел на земле и, схватившись за глаз, рыдал. Теодор (выругался): Вот черт! И подбежал к Герундию, схватил его за руку, и убежал. Ахилесин готов был начать бежать, но вдруг он снова остановил Теодора. Ахилесин: Мы миску забыли! Герои оглянулись, и увидели миску на месте, где рыдал Герундий. Миска тоже, усевшись на землю, плакала, как малое дитя, потому что, растерявшись в суматохе, не знала куда идти и что делать. Пробежав мимо воплей старухи, Ахилесин взял миску за ручку и убежал. Герои направились вглубь леса. Глава 91 Герои, устав от бега, остановились отдохнуть. Ахилесин: Не понимаю, Тео. А зачем мы бежали? Она же дерево. Теодор задумался… и махнул рукой. Герундий опять сел на землю, прикрыл пустую глазницу своего глаза, и заревел. Герундий (ноет): Ой-хо-о-о-о!!! Мой глазик! О, мой глазик! Кому я теперь без глаза нужен буду?! Теодор: Ты и с двумя глазами никому нужен не был. Герундий: А теперь совсем никому не буду нужен! А еще противен буду, как калека! Ой, что же делать мне, мой господин? Теодор хотел было ответить что-то резкое и грубое, но не стал. Он сжал губы, словно скрывая свою жалость. Вдруг Теодор услышал кукуканье кукушки. Теодор: Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить осталось? Кукушка кукукала, и кукукала бы без конца, если бы Теодор подманил ее к себе. Та подлетела к нему и села на плечо. А Теодор крепко схватил ее и вырвал у нее глаз, после чего передал его Герундию. Теодор: Вот, держи. Только не ной. Герундий (держа в руке кукушкин глаз): Глаз? Глаз, мой господин, глаз! Он вскочил и вставил его себе. Герундий (красуясь своим глазом): Ну, как я вам? Теодор (равнодушно): По-моему – изумительно. Ахилесин (стараясь ободрить старого черта): Прямо, как родной выглядит. Герундий (радостно): О, спасибо! А кукушка, лишившись глаза, не захотела жить, и умерла. Герундий (увидев мертвую кукушку): О, вы мне еще и ужин приготовили. И, схватив мертвую кукушку, съел ее. Ахилесин (при виде этого скорчил гримасу): Фу… Затем он оглянулся. Ахилесин: Долго нам еще идти? Теодор: Мы уже почти на месте, надо только эти деревья пройти. Герои пробрались сквозь деревья, и вышли на огромное поле, окруженное деревьями и рощей. На поле было полно людей, ведьм, чертят, демонов и прочих богов, полубогов и ангелов. Играла веселая музыка. Одни – танцевали, другие – пели, играли музыку, третьи – вели диалоги, говорили монологи, а окружающие их слушали; четвертые – то ли репетировали сценки, то ли играли в игры; пятые – пели, ели и смеялись, а шестые – просто гуляли, наслаждаясь окружением. И было в присутствии гостей одновременно и единство, и одиночество, монолог и диалог, речь и молчание. Казалось, на поле происходит нечто веселое и высокое одновременно, праздник трагедии и торжество комедии в одном лице и месте. Поэты под деревьями сочиняли стихи, а музыканты музыку. Художники писали картины и расписывали фрески на деревьях, изображали природу и прекрасных женщин, и идеальные тела мужчин – подтянутые и крепкие, круглые и мягкие. Всё цвело и всё творило, а гости Торжества – радовались. В центре поля стоял амфитеатр – круглая белая сцена без крыши, а вокруг нее зрительские места. Но сейчас амфитеатр был пуст. В воздухе пульсировала музыка, ритм ударов и звон струн, и она была настолько естественна, что казалось, что это ветер дует или журчит ручей, или поет море, или молчат горы. Ахилесин (восторженно оглядываясь вокруг): Вот это невидальщина! Как весело и здорово тут! Недаром ты называл это Торжеством! И часто вы так собираетесь, Тео? Теодор: Каждые сто лет и каждый день. Это событие вне времени и пространства, а так же любого другого человеческого мерила. Ахилесин (с насмешкой): Спасибо за объяснение. Я все понял. Теодор (улыбаясь, поддерживая его насмешку, говоря с легкостью): А ты чего хотел? Для таких вещей и явлений не существует слов, да и быть их не может. Теодор еще некоторое время постоял, пооглядывался и посмотрел на довольного Никиту, взирающего на все с восторженным и любознательным взглядом. Теодор: Что, нравится тебе здесь? Ахилесин: Еще бы! Теодор: Выбирай, куда идти, я с тобой. Глаза Ахилесина разбежались. Хотелось примкнуть и к танцорам, из которых одни танцевали вальс, другие польку, третьи – буги и мамбо; и к поэтам, и к музыкантам, и к философам. Но вдруг Никита услышал звон мечей, где-то в глубине рощи. Теодор тоже обратил на это внимание. Теодор (указывая вглубь рощи): Хочешь узнать, что там происходит? Ахилесин: Пожалуй. Теодор: Тогда идем. Тем более, если ты захотел, и тем более если ты пошел, то это не просто так. Здесь ничего нет, что просто так. Герои углубились в рощу. А Герундий, увидев группу танцующих и пьяных ведьм, присоединился к ним, а миска пошла к накрытому столу, надеясь там найти себе компанию по плечу. Глава 92 С каждым шагом звон мечей усиливался, и в итоге герои вышли к его источнику. Двое молодых людей, крайне похожие друг на друга, с белыми волосами и с мечами в руках, сражались. Они бились так яростно и самозабвенно, что вокруг них лежали срубленные в пылу битвы деревья. Одни юноша был одет в красный плащ, второй – в синий. Теодор (улыбнувшись, увидев старых знакомы): О, это же братья-близнецы – Данте и Вергилий. Я с ними давно знаком, с детства. Ахилесин: Они твои друзья? Теодор: Да не то чтобы друзья. Скорее просто приятели. Наши родители дружат. Эй, драчуны, отвлекитесь на минутку! Братья прекратили битву, и подошли к героям. Красный: Давно не виделись, Тео! И пожал ему руку. Синий (так же пожимая руку Теодору): Как там твой бизнес? Теодор: Справляюсь. Я сегодня, кстати, пришел со своим клиентом. Он указал на Ахилесина. Теодор (представляя его братьям): Никита Тальевич, мой клиент. Красный (пожимая ему руку): Приветствую, я Данте. Синий (пожимая Никите руку, коротко): Вергилий. Никита осмотрел братьев. Данте был одет как молодой бунтарь: красный плащ на голый торс, камуфляжные толстые штаны и высокие могучие ботинки. На лице его красовалась лихая улыбка. Вергилий в одежде своей был более строг: синий плащ был накинут на черную рубашек; руки в рукава Вергилий не засунул, поэтому плащ держался на его плечах; ноги в строгих штанах и туфлях. Лицо Вергилия было серьезным и холодным в чувствах; дыхание его было исключительно спокойным и непоколебимым. Каждый брат держал в своей руке огромный меч, который непонятно как можно было удержать, но у них это получалось это ловко. На шеях их висели медальоны со вставленными красными камнями. Ахилесин: Данте, Вергилий, почему вы боретесь друг с другом. Данте: Хех, причина нашей борьбы столь глубокая и древняя, что вряд ли для нее можно подобрать слова. Но постараться хотя бы как-то объяснить можно. Вергилий: Наши корни велят нам сражаться. Хотя мы и одно целое, но мы противостоим друг другу. Ахилесин: Корни? Одно целое? Можно ли сравнить вас с деревом? Вергилий: Думаю, да; можно. С одним деревом. Ахилесин: Но если вы двое - это одно дерево, то как вы можете бороться? Вы же одно единое, один материал? Парадокс. Данте: Никита, сделай шаг вправо, и ты посмотришь на суть иначе. Ахилесин сделал шаг вправо и посмотрел на братьев иным взглядом. Ахилесин: Вы одно дерево. Но один из вас, борется, чтобы дерево сгнило, а другой, чтобы цвело! Но не слишком ли это… банально, что ли? Вергилий: Сделай шаг влево, и твой взгляд вновь изменится. Ахилесин сделал шаг влево, и заново прозрел. Ахилесин: Вы два противоречия, застрявшие в одном месте! Вы боретесь, ведь иначе не можете. Ваша борьба мировая круговерть, мировое колесо действия. Ваша борьба – закономерна, она и есть ход жизни. Ахилесин сделал шаг еще левее и заново посмотрел на братьев. Ахилесин (удивленно глядя на братьев): Да и нет вовсе никакой борьбы! Одна гармония в каждой вашем движении, в каждом вашем шаге. Все так, как и должно быть! Никита сделал еще одни шаг влево. Ахилесин (братьям): Вас нет! Я вас не вижу. Никите сильно не понравилось свое последнее утверждение. Ему показалось, что если он сделает еще один шаг влево, то умрет. Поэтому он шагнул три раза вправо и вернулся к своему первому утверждению. Ахилесин (восторженно): Удивительно! Теодор с улыбкой смотрел на Никиту, как на маленького ребеночка. Ахилесин: Данте, Вергилий, а кто из вас побеждает? Данте (уверенно): Я побеждаю. Вергилий: И я побеждаю. Ахилесин: Понятно. А кто победит в итоге? Данте: Я одержу верх! Вергилий: Я его одолею. Ахилесин (сам не зная почему повторил): Данте и Вергилий, кто из вас победит? Вергилий: Я одержу над ним верх. Данте: А я проиграю. Ахилесин (еще раз спросил): Братья, кто из вас выиграет? Данте: Я проиграю… Вергилий: Я его одолею. Данте: Труп мой будет гнить, но я восстану и одержу победу. Ахилесин хотел еще раз спросить, но Теодор остановил его. Теодор: Думаю, что эти расспросы можно продолжать вечно. Никита, давай вернемся на поле, мне нужно встретиться с кое-кем. Ахилесин: Хорошо… Они пошли в сторону поля, но Никита развернулся и на ходу попрощался с братьями. Ахилесин: Прощайте, Данте и Вергилий! Желаю каждому из вас удачи! Данте и Вергилий: Прощай, Никита! Желаем тебе удачи в твоей борьбе. Никита развернулся и поравнялся с Теодором, но, поворачиваясь, он успел заметить надписи на мечах братьев. На мече Данте было написано: ĀŖMūŻĐā На мече Вергилия было написано: ÃĦŘǐMăŇ Глава 93 Никита и Теодор вернулись на ту местность, которая больше похожа на поле. Ахилесин: И с кем тебе надо повидаться? Теодор осматривался, искал глазами в толпе, и, наконец, его взгляд остановился на карете, приехавшей прямо на поле. Из нее вышли люди: мужчина лет 55, выглядящий важно и в крайней степени благородно; за ним под руку женщина лет 40, безумно красивая, обладательница страстной красоты; за ними двое парней, один лет 25, выглядящий лихо и храбро, другой младше, лет 16-17, на вид робкий и мрачный; после всех вышла девушка 14-15 лет, с лицом сладко миловидным и телом хрупко стройным, а лицо ее улыбалось всему, чему можно. Никита заметил, как взгляд Теодора остановился на этих гостях. Ахилесин (указывая на только что приехавших): Тебе с ними нужно повидаться? Теодор (коротко): Да. Ахилесин: Это твоя семья? Теодор: Да… Проявлю уважение, хотя бы поздороваюсь. Ахилесин (указывая на зрелую женщину): Погоди! То есть это твоя мама?! Теодор (недоуменно посмотрел на Никиту): Да. Ахилесин (восторженно): Мое почтение!!! Вот это женщина! Теодор (с укором, но про себя посмеиваясь): Не разводи слюнки! Она тебе не по зубам. И не бери пример с Герундия, он плохой образец для подражания. И, уходя, добавил. Теодор: Подожди меня здесь, я скоро вернусь. И постарайся не встрять в происшествие. И ушел, оставив Никиту одного. Ахилесин стоял, осматривался вокруг, и желание встрять куда-нибудь его не покидало. Но вдруг он заметил, как Герундий, пьяный и веселый, уговаривает девушку с ним потанцевать. Герундий: Прошу тебя, милочка, дорогуша, не откажи старому черту. Я так давно не танцевал с молодой кровью, так давно меня не касалась нежная девичья ручка! Но девушка отвечала лишь взглядом, наполненным возвышенной гордостью. А выглядела девушка так: волосы ее распущены и доходят до середины спины; они цвета слоновой кости, то есть белые, но с капелькой серого, а ближе к кончикам они темнеют и плавно переходят в черный цвет; кожа девушки белее ее волос, но цвета похожего; одета она в светло-зеленное греческое платье, лицо ее, от глаз до губ, скрывала маска в виде совы; за маской красуются изумруды зеленых глаз; фигура ее стройна и крепка, как у воительницы, а взгляд может принимать строгий вид, как у судьи; образ девушки дышал величественностью, силой и справедливостью, но в то же время имел девичьи черты нежности и обаяния. Девушка смотрел на уговаривающего ее черта с насмешливой снисходительностью и доброй улыбкой. Девушка (Герундию, голосом чистым, как молоко, и мелодичным, как поглаживание воды): Старым – старчье, молодым – моложье. Поищите кого-нибудь себе вровень. Герундий (жалобно сложив руки): Но я выбрал тебя, дорогуша! Прошу тебя!!! Девушка снисходительно умилялась, глядя на черта. Никита решил вмешаться. Ахилесин: Герундий, прекрати допытываться этой девушки. Настойчивость, конечно же, это хорошо, но она должна быть рассудительной. А сейчас ты совсем не здраво поступаешь. Герундий увидел Никиту и почтительно ему откланялся. Герундий: Ой, Никита Тальевич! Простите… Если вы уже выбрали эту девицу для себя, то я не буду, и не имею права ее допытываться. Я манкирую… И, кланяясь, он покинул их. Видя все это, девушка рассмеялась звонко, как ручей. А Никита, поняв, что старый черт поставил его в неудобное положение, крикнул ему в след. Ахилесин: Не выбрал я ее… просто не прилично!.. Герундий (плохо слышно, так как ушел далеко): Оставляю вас, господа! Плодитесь и размножайтесь! Девушка опять рассмеялась, а Никита, вспотевший от неудобства, посмотрел на нее и неловко улыбнулся. Девушка показалась ему невероятно привлекательной. Девушка (улыбаясь и указывая в сторону, куда ушел Герундий): Он очень смешной. Голос ее молодой, но звучал со взрослой крепостью и уверенностью. Сердце Никиты при его звучании содрогнулось. Ахилесин: Да… мы знакомы… эм, я – Никита! Поспешил он представиться. Девушка в ответ улыбнулась. Девушка: Мое имя… Арета. И она протянула руку. Ахилесин пожал ее, и на ощупь она была теплой, мягкой, нежной, но крепкой и сильной. Ахилесин: Чем вы здесь занимаетесь, Арета? Арета: Ох… Она обняла сама себя, левую руку положив на противоположное бедро, а праву чуть ниже левого плеча. Арета: Я здесь за компанию, с братом. Слежу за ним, чтобы он не набедокурил. Точнее набедокурит-то он точно, но я слежу, чтобы он не учинил чего-либо совсем из ряда вон выходящего. Он это может. Ахилесин: А кто ваш брат? Арета: Сегодня его все зовут Либером. Более точно его имя сказать не могу – не положено. Ахилесин (с проявившимся и подставившим волнением в голосе): А кто же вы, Арета? Мне кажется, словно ваше лицо я уже видел. Точнее нет, не так. Мне кажется, что ваше лицо я не мог не видеть. Арета (скромно улыбнувшись): Я не могу вам сказать своего широкого имени. Ахилесин: Почему? Арета: Здесь – не положено. Затмение Черного Солнца место не для точных имен. И вы поступили не очень правильно, сказав своего действительное имя. Ахилесин (недоумив): Затмение Черного Солнца?.. Арета задорно подмигнула ему и ответила. Арета: Не задавайтесь. Давайте лучше подберем вам имя, которым вы будете представляться сегодня. Ахилесин (с неуклюжей улыбкой ответил ей): А у меня, кажется, уже есть такое… Арета (с развеселенным интересом): Какое же? Ахилесин: Точно не помню… Мракобес Комунадо, или… Арета рассмеялась так звонко, что даже прикрыла рот. Арета (смеясь): Кто вам его придумал? Ахилесин: Один благородный черт. Арета: Черти, конечно, знатоки на прозвища. Но давайте придумаем вам другое. Ахилесин (поддержав ее): Давайте! Как насчет… Ахиллес! Я – Ахиллес. Арета снисходительно улыбнулась. Арета: Вы не Ахиллес… хотя… Она присмотрелась. Арета: Хотя чуточку похожи. Но нет, это имя не пойдет. Подумайте еще. Ахилесин (задумчиво) Даже не знаю… Кто-то (жалобно): Ай, Афоня! Я упал и, кажется, обклался! Арета (с печалью): Это мой брат… извините, мне нужной пойти к нему. Арета удалилась. Ахилесин хотел пойти за ней, но подошел Теодор. Вид у него был слегка расстроенный, но он держал себя в руках. Теодор: Ну что, не вляпался никуда? Ахилесин (мечтательно и печально): Нет… пообщался с семьей? Теодор (невольно резко): Не важно! Лучше вот, посмотри… Теодор в руках держал миску и показал ее Ахилесину. Миска утирала слезы. С краю она потрескалась и кое-где даже кусочек отломился. Ахилесин (озабоченно): Боже мой, мисочка! Кто с тобой так? Теодор (поглаживая миску): Она сказал, что какая-то кружка стала к ней придираться. Наша мисочка ей ничего не отвечала, и кружка в итоге взяла ложку и ударила ее, после чего убежала. Ахилесин (взяв мисочку и поглаживая ее): Не бойся, мисочка. Мы найдем эту кружку и проучим ее. Куда она убежала? Мисочка указала в сторону рощи. Ахилесин: Туда и пойдем! И герои пошли в сторону рощи. Глава 94 Ахилесин и Теодор проходили мимо наблюдательных деревьев. Порой им встречались участники Торжества. Одни боролись, другие – играли в карты при свечах на деревьях; а были и те, кто разговаривал. Аскил: «Я собака, значит, я существую»,- думает собака. Одиокл: «Я грызу кость, значит, я существую»,- думает собака. Аскил: А нужно ли собаке делать собачье, чтобы ощущать себя собакой? Думаю, что нет. Собака думает: «У меня есть четыре лапы, пасть, шерсть и я не кошка. Я – собака»,- так размышляет мой пес. Ум собаки говорит ей, что она собака. А так же некое глубинное в ней, ее дух, незримый и неосязаемый, говорит ей, шепчет неслышимо, что она собака. Поэтому моя собака является собакой потому, что она собака. Одиокл: Но, дорогой мой Аскил, если собака перестанет творить собачьи дела, то останется ли она собакой? Будет ли она иметь право называть себя собакой? Я думаю, что нет. Если собака перестанет делать собачьи дела, то она станет чем-то другим. Если она не будет грызть кость, то станет чем-то вроде камня. По началу, собака будет похожей на камень, поскольку, не забыв свои собачьи обязанности, она все еще сможет к ним вернуться, и вновь стать собакой. А затем она так деградирует, столь сильно унизится перед родом собачьим, что перестанет быть собакой. Аскил: Друг мой Одиокл, а если собака станет творить дела не собачьи, а, допустим, кошачьи или черепашьи? То станет ли эта собака тогда черепахой или котом? Одиокл: Думаю, она станет собакой-котом, или собакой-черепахой. Аскил: Но она все же останется собакой. Одиокл: Скорее, собакой-мутантом. Но вскоре черепаха или кот, которой собака себя мыслит, вытеснит её собачность, и она станет уже чем-то совершенно другим. Не собакой. Аскил: Но ведь и не черепахой. Одиокл: Нет, черепахой она тоже не станет. Аскил: Значит, есть нечто в собаке, что свидетельствует ей, что она – собака, и быть черепахой не может. Одиокл: Хм, об этом стоит подумать… В собаке действительно есть нечто, что мешает ей стать черепахой или кем бы то ни было. Хм… Сдается мне, мой друг Аскил, что в собаке есть цель быть собакой. Есть, как ты выразился, в ней дух, который ей шепчет, что она собака. Но если она перестанет делать собачьи дела, то не будет соответствовать своей цели быть собакой. Получается, что «я собака, значит, я существую, но если я не делаю собачье, то я не собака, но существую». Аскил: Кто в таком случае из нас прав, о Одиокл? Одиокл: Ты и я, Аскил. Аскил: На такую победу я с радостью согласен, друг! Никита и Теодор краем уха зацепили этот диалог, и не обратил на него внимания, поскольку не вслушались в него. Но затем герои вышли на небольшую, совсем меленькую полянку, окруженную деревьями. На этой полянке лежало дерево, на котором сидели три мужчины: старый, зрелый, и третий – помоложе зрелого. Напротив располагался маленький пруд с ручейком. В пруду на большой смешной лягушке сидел четвертый мужчина, моложе трех противоположных ему. Одеты они были как греки, а на головах их надеты маски, но маски их были не на лицах, а у одного на макушке, у другого на затылке, у третьего была надета на боковую часть лица; у всех по разному. У самого старого маска изображала Прометея; у зрелого – царя Эдипа; у того, кто помоложе зрелого – Иона, а у самого молодого маска изображала Диониса. Последний был единственным, у кого на лице была улыбка. Ахилесин (указывая на мужчин): Кто это такие? Теодор: Судя по всему, те трое, сидящие на дереве, трагики, а этот, на забавной лягушке, комик. Ахилесин: Кажется, они хотят начать говорить. Теодор: Хочешь послушать их разговор? Ахилесин: Да! Теодор: Тогда подойдем ближе. Они подошли, а мисочка сделала недовольный вид. Никита заметил это. Ахилесин: Не переживай мисочка, мы обязательно найдем эту кружку. Но чуть позже. Сейчас мы совсем недолго послушаем этих господ. Первым речь начал самый старый, в маске Прометей. Старый трагик: Увы! Увы, скажу я человеку, и даже трижды: Увы! Ведь жизнь человеческая полна скорби и неизбежного мрака. Если открыть глаза и держать их широко раскрытыми, то не найдет человек причин для смеха. Одно лишь горе вокруг него и грядущий мрак перед ним, ведь человек родился, чтобы умереть! О, как несправедливы боги! Легко им взирать на нас с высот своего бессмертия! В трудах и цепях – удел человеческий! В трудах и цепях. Каждый день просыпаемся мы на новый бой; трудимся, истекая ранами; получаем новые болячки, в то время когда старые догнивают. Нет счастья людям, а то, что есть – изменчиво и зыбко, как песок, проходящий сквозь пальцы на ветру. Не насытится счастьем никто из людей. Счастье зыбко, лишь придет беда, и его не стало. Справедливости нет людям на земле. Может ли быть справедливость, когда боги сами несправедливы?! Высшая сила несправедлива. Боги чинят произвол, а человек перекресток воли богов, трость колеблемая между четырех ветров. Небеса путаются в своих же законах, бог богу волею перечит. Людей вынуждают по своим уставам жить, а сами же боги их не исполняют. Человек страдает невинно, и нет ему утешителей. Сама Вселенная, ее творцы и держатели ее причиняют вред людям. Такова судьба людей на земле – безвинно страдать, терпеть, быть игрушкою богов и господ. А за нашим взглядом - неведенье и рок, и что в конце – неизвестно. Никто из смертных от судьбы не спрячется: свободный человек ли, подневольный ли. Поэтому, мой сын Аристофан, жизнь человеческая – трагедия, и быть комедией не может, увы, мой друг, не может! Увы!!! Комик на лягушке, к которому обратился старый трагик, внимательно и с почтением его выслушал, кивнул ему головой и повернул ее к зрелому трагику в маске Эдипа. Зрелый трагик: Увы! Как могут видеть люди, если они слепы! Неведенье – наш рок и предопределение, и единственное, что нам доступно. Стараясь во благо, стремясь к добру и справедливости – ужас и бездну получаем мы в ответ. Все мы – дети рока, и лишь счастливчики и любимчики богов избегают ужаса и бездны жизни. И даже самый лучший и благородный может умереть в проклятии и позоре. О, счастье! Великий лжец и предатель, вот кто счастье. Всю жизнь ты можешь быть на гордом коне, с прекрасной женой и детьми, но в последний день счастье изменит, и жена твоя удавится на глазах твоих, дети будут прокляты и убиты, а ты – мертв и брошен в пустыне. О, счастье, как можно верить и доверять тебе! О, справедливость! Где ты справедливость? Поступишь справедливо, блюдя закон и честность, а в ответ лишь беззаконие, человеческая гордость и тщеславие! Поэтому, мой сын и друг Аристофан, жизнь человеческая – трагедия, и быть комедией не может! Увы!!! Комик внимательно выслушал, кивнул головой и посмотрел на молодого трагика в маске Иона. Молодой трагик: Увы! Жизнь человека – сложна и противоречива. Рой мыслей роится в голове – среди светлого много и темного, и тьма собою свет поглощает. Порой безгрешного в грехе обвинят! Порой бог вдохнет грех в невинного, и тот умрет, не выдержав тяжести греха. О, извечная язва в людях – они грешат, и не грешить не могут! Невольное и нежеланное желанье согрешить – мучит чистую душу, и лишь смерть может освободить ее! Трагик в маске Иона замолчал и закрыл глаза. Когда он их раскрыл, то заговорил вновь. Молодой трагик: Но бывает ведь иначе! Бывает, бог правду скажет, справедливо рассудит, веселие вдохнет, смешную шутку рассказав. Бывает ведь и светлый конец в пьесах и в наших судьбах. Поэтому, отцы мои и братья, не могу я встать на вашу сторону. Зрелый трагик: Значит ли это, что ты встанешь на сторону комика? Молодой трагик встал с дерева, шагнул навстречу комику, и уселся на землю, между трагиками и комиком. Молодой трагик: Нет, Софокл, я сяду между вами. Не согласен я, что жизнь – беспробудная трагедия, но и не согласен, что жизнь наша – комедия. Комик с уважением посмотрел на сидящего на земле молодого трагика, затем с почтением оглядел зрелого и старого трагика, и завел свою речь. Комик: Великой честью и радостью было слушать вас, мои дорогие отцы, братья, соратники, и друзья. Но, конечно же, противоположна вашим речам будет моя речь. Отрицаю ли войны? Отрицаю ли я несправедливость? Отрицаю ли беды, горя и несчастья? Нет, нет, на все скажу я «нет». Ведь не слеп же я! И все что вы сказали, мои друзья, все правда, и нет в ваших словах лжи. Но все мировое зло, вся несправедливость мира, все войны и скорби, служат вам для сетования и плача, а мне они служат наоборот – для смеха и насмешки. Идет война? Я ее высмею! Жизнь несправедлива? Я рассмеюсь этой несправедливости в лицо, буду надсмехаться над ней! Произошла ли печаль? Я рассмешу ее и посмеюсь вместе с ней! Если бы не происходили несчастья и неудачи вокруг меня, то, возможно, я бы и не смеялся! Или же причиной для смеха была бы сущая мелочь и ерунда. И, в конце концов, как можно быть серьезным даже самому серьезному и важному человеку, если он пукает! А если даже не пукает, то сдерживается и изо всех сил тужится, чтобы не допустить пука, что само по себе еще смешнее и нелепее, чем просто пукать! И если бы на этом кончалась забавная нелепость человеческого существования! Ведь мы еще и какаем, порой усиленно, прикладываем усердие, чтобы хорошенечко покакать! И как много еще нелепых вещей, которые творит человек! О, как много! Слишком много, чтобы держаться важно и относится к жизни серьезно. Жизнь – это сплошная комедия, при том частенько весьма грязненькая и глупая, - это я проповедую. Старый трагик (мрачно): Боюсь, что во мнениях мы не сойдемся. Драматурги замолчали. И как только они умолкли, из кустов вышел босоногий старик в рваном плаще. Выглядел он смешно и почти страшно. Теодор (при виде старика, недовольно): О нет, только не этот… Ахилесин (вопросительно посмотрел на Теодора): ? Кто этот старик? Теодор (с кислой миной): Сократ… Ахилесин (удивленно): Сократ?! Сократ подошел к драматургам, и встал рядом с Теодором и Никитой. Комик (обрадовавшись приходу Сократа): О, мудрил-заводила пришел! Сократ: И я рад тебя приветствовать, Аристофан. И вас (обратился к трагикам), о мужи трагики. И вас (Никите и Теодору), человек и черт. Теодор, юноша, как у тебя дела? Теодор: Пошел к черту! Сократ: Как видишь, я уже здесь. Старый трагик: Сократ, зачем пришел ты к нам? Сократ: Мужи афиняне, так получилось, что я подслушал ваш разговор. Аристофан (он же комик): Так ты сидел, притаившись в кустах, и подслушивал, что мы говорим? Сократ: Так оно и было. Аристофан: Хорошо. Сократ: Я подслушал вас, и хотел бы вступить в ваш диалог. Старый трагик: Мы тебе не запрещаем, и даже рады выслушать тебя. Сократ: Благодарю тебя, о, великий Эсхил, и вас, мои товарищи, тоже. Я приступлю? Эсхил: Конечно. Сократ: Тогда, я начну, мужи афиняне. Лучшим вопросом, нежели кто из вас прав, будет вопрос: кто из вас не прав? Не прав ли Эсхил (указал на старого трагика)? Не прав ли Софокл (указал на зрелого трагика)? Не правы ли мои друзья Еврипид (указал на молодого трагика) или Аристофан? Нет, никто из вас не неправ, о мужи драматурги. Правы вы все, хотя Аристофан, хочу признаться, прав более искусно, нежели вы, мужи трагики. Без споров и возражений можно принять за правду утверждение, что мир человеческий полон боли и скорбей. Естественной реакцией на боли и скорби является плач и сетование, а на ужасные скорби – сокрушение. Поэтому, конечно, можно сказать, что жизнь – это трагедия, ведь страдания являются столбами жизни, без них прожить невозможно. Насчет сетований на смерть, я готов с вами поспорить, мужи трагики, но не буду, сейчас не об этом. Но столь категоричный взгляд на жизнь не является полным, ведь не только из скорбей состоит жизнь, и порой даже над страданиями можно посмеяться, либо просто на них не обращать внимания. Поэтому прав и Аристофан; прав он так же и в своем утверждении, по поводу «пукать» и «какать». Но и его взгляд, как и ваш, трагики, является категоричным, и не охватывает мир в полной мере. Нельзя, да и невозможно относится ко всему несерьезно. Не до всего можно касаться смехом. Аристофан, помнишь тот год, когда умер Еврипид? Аристофан сделался мрачнее, а улыбка его окислилась. Аристофан: Помню… Софокл тоже тогда почил… Сократ: Помнишь, как ты отреагировал на смерть Еврипида? Аристофан: Да. Я расстроился и стал томиться по Еврипиду. Сократ: Вот видишь, даже ты не смог удержать печали перед таким трагичным известием! А ты, Софокл! Софокл: Да? Сократ: Ты же знаменит своим веселым нравом! А когда выпьешь, так совсем с ума сходишь. Неужели ты забыл, как напившись, ты стал выковыривать катыши из пупка, и кидаться ими в Аристофана! Клянусь собакой, я даже помню, как ты ему в кубок с вином попал, а он не заметил, и выпил! Аристофан (с задорной претензией): А ты, значит, заметил?! Мужи афиняне дружно рассмеялись. Софокл (смеясь и улыбаясь): Правда, было и такое. Сам себе удивляюсь, как мой пупок может плодить так много катышей! Сократ: А ты, Эсхил! Ведь именно, когда ты был на веселее, тебе пришла идея написать про Прометя! Эсхил (улыбнувшись): Да, это правда. Сократ: А как ты умер? Это же совсем хохма! Эсхил: Да, забавно. Но когда орел скидывает на твою лысину черепаху - это, все же, больно. Сократ: Еврипид! Ты занял более рациональное место среди своих соратников, но и тебе кое-что веселое я напомню. Когда ты ставил своего Иона, то я чуть со смеху не лопнул, услышав «должно быть, по молодости созорничал, напившись на празднике, теперь уж и не припомню»! А со мной и многие другие. А когда Геракл напился и дрался с богом смерти, так это уж совсем потеха! Еврипид (улыбнулся): Да, забавно. Сократ: Вот видите, друзья, жизнь это и трагедия, и комедия одновременно. А разночтение в ваших взглядах обусловлено в ваших склонностях. Трагики должны быть, чтобы сокрушить зрителя горем, ему во благо. Комики, чтобы рассмешить и насмешкой обличить зрителей, так же во благо. Ахилесин (вмешался, подытожив): Получается, что должен быть и трагичный взгляд на жизнь, и комичный. А жизнь человеческая трагикомедия. Теодор (ударил себя полбу): Черт, ты привлек его внимание! Сократ с интересом посмотрел на Никиту, а после взял, по-приятельски, его за плечо, и обратился к драматургам. Сократ: Вот видите, друзья, этот юноша одновременно и смеётся и плачет. Он идеальный пример трагикомедии. Драматурги с интересом посмотрели на Ахилесина. Эсхил: Действительно, интересный юноша. Аристофан (квакнул): Прекрасный образец! Никита недоумил, но не решился вникать в слова Сократа и драматургов. Еврипид: Спасибо тебе, Сократ. Конечно, мы не совсем дураки, и сами до этой мысли давно уже дошли, но, так или иначе, мы тебе признательны. Сократ: Рад был помочь своим друзьям. Драматурги поднялись со своих мест. Аристофан: Пойдем-ка мы к амфитеатру. Сейчас нам там самое место. Они поклонились Сократу, Теодору и Никите, и ушли, оставив Сократа наедине с героями. Сократ (тоном, словно намекает): Вот мы и остались одни… Теодор отчужденно засунул руки в карманы. Сократ (мило улыбаясь): Что ж ты злишься, Теодорчик? Теодор (вспыльчиво): Бесишь! Сократ: Оно и немудрено. Ты же бес. Теодор: Я-то бес, а бесишь ты! Сократ: Ну ладно, ладно, прости, если чем-то тебя обидел… Вы, кажется, шли куда-то? Позвольте я с вами. Теодор (Никите): Гони его в шею! Он нам не нужен! Ахилесин (изумленно и возмущенно): Но это же Сократ! Мне ли прогонять его? Сократ, если хотите, то можете к нам пристать. Мы идем по следам кружки, которая обидела нашу мисочку. Никита показал побитую миску. Сократ (глядя на причину их пути): Хм, я при жизни и постраннее причины видел. Так, пойдем, господа. Теодор (делая отчужденный вид): Ни слова ему не скажу! Будь я проклят, если хоть буквой с ним обмолвлюсь. Сократ: Но почему, Теодорушка? Теодор: Отстань от меня, старый шизик! Сократ (легко подловил): А говорил, что и слова мне не скажешь… Теодор очертенело посмотрел на Сократа, достал кулаки, сжал их и злобно прорычал. Теодор (раздражено рычит): Йр-рь-рь-рь-рь-рь!!! Сократ: А еще говорил, что проклят будешь, если… Теодор (грубо перебил): Я черт. Для меня проклятье – это благословение. Сократ: Тогда почему ты использовал слово «проклятье», имея виду, как что-то злое? Теодор возмущенно посмотрел на Сократа, а затем переметнулся с просьбой на Никиту. Теодор (Никите): Вот видишь, что он делает? Лезет со своей логикой во все дыры! И где лезет?! В нашем-то мире! Пускай он с нами не пойдет… Ахилесин (пожимая плечами): Прости, Тео. Сократ уже с нами идет. Они действительно уже шли по роще. Глава 95 «Мыслить, значит, человек!»,- прокричала лесной петух, и на этом умолк. А герои тем временем шли по роще в компании Сократа. Теодор шел отстраненно, не желая иметь с мудрецом никаких дел. Сократ (начиная): Значит, юноша… Ахилесин (изо всех сил вежливее его перебил): Извините, Сократ, но позвольте без пролога. Сократ: Хм, хорошо… Ахилесин: И позвольте мне начать. Сократ: Не возражаю, юноша. Ахилесин: Тогда я начинаю. Справедливо ли отвечать справедливостью на справедливость? Сократ: Разумеется, ведь так ты поступаешь справедливо. Ахилесин: А справедливо ли отвечать на справедливость несправедливостью? Сократ: Разумеется, нет. Ведь поступая так, ты поступаешь несправедливо. Ахилесин: Да, вы правы в своих двух ответах. По такому случаю, позвольте я задам вам сразу два вопроса. Первый: справедливо ли отвечать справедливостью на несправедливость? Второй: справедливо ли отвечать несправедливостью на несправедливость? Сократ: На первый вопрос, о юноша, отвечу я так: да, справедливо отвечать справедливостью на несправедливость, ведь так ты творишь справедливо. На второй вопрос отвечу так: нет, несправедливо отвечать несправедливостью на несправедливость, ведь так ты творишь несправедливость. Ахилесин: Я знал, что вы так ответите, Сократ, клянусь Зевсом! Но в двух ваших ответах есть противоречие. Сократ, что такое справедливость? Не утруждайтесь, я отвечу сам. Справедливость это отображение в чистом зеркале. То есть, это ответ на действие подобным действием, или действием того же рода. Значит, если бы я отвечал на свой первый вопрос, справедливо ли отвечать справедливостью на несправедливость, то я бы сказал, что нет, ведь таким образом я поступаю несправедливо. Справедливо было бы отвечать несправедливостью на несправедливость. И тут же кроется ответ на второй вопрос: справедливым будет несправедливый поступок по отношению к несправедливому поступку, поскольку так он делается справедливым. А если следовать вашим словам, то получается так: я поступаю справедливо, потому что я поступаю несправедливо. Это же шутка! Сократ: Пожалуй, ты прав. Ахилесин: Получается, что вы, Сократ, должны были ответить несправедливостью и беззаконием на несправедливость по отношению к вам. Сократ: Не могу ничего сказать. Ты прав. Ахилесин был собой доволен. Он шел, улыбаясь. Сократ: А теперь, позволь мне. Ахилесин: Конечно. Сократ на ходу подобрал камушек с земли. Сократ (держа камушек в руке): Интересно, может ли камушек делать ничего. Ахилесин: ? Сократ: Вижу вопрос в твоих глазах. Слушай. До того, как я не подобрал камушек с земли, он на ней лежал. Это раз. Два, сейчас я иду, а камушек держу в своей руке, значит, камушек переносится в пространстве. В-третьих, он сейчас в моей руке, значит, он находится в моей руке. В четвертых, камушек этот есть, значит он движется во времени. Видишь, сколько дел делает камушек, хотя внешне кажется, что он ничего не делает. Ахилесин: Значит, что чтобы камушку делать ничего, ему нужно перестать быть. Сократ: Получается, что так. Только то, чего нет, может делать ничего. Ну, а теперь выбросим камушек. Сократ его выбросил. Сократ: И представим камушек у себя в голове. Вот, я представил. Делает ли он ничего? Ахилесин: Даже не знаю. В твоей голове сейчас есть камушек, значит он, как минимуму, представляется. Но можно ли вообще говорить о том, что представляешь или само вспыхивает в голове, разуме, как о чем-то существующем? Существует ли представляемое? Сократ: Это хороший вопрос. Но ответ на него будет получен в следующий раз? Поэтому лучше я спрошу у тебя кое-что другое. Ахилесин: Конечно. Сократ (указывая на мисочку в руках Никиты): Вот, это у тебя миска, так? Ахилесин: Так. Сократ: Она женского рода? Ахилесин: Да, женского. Сократ: А будь она пердежом дрозда, как бы ты ее назвал? Ахилесин изумленно выпучил глаза. Ахилесин: Что?! Сократ: Хорошо, повторю. Как бы ты назвал мисочку женского рода, если бы она была пердежом дрозда? Ахилесин (растеряно, как пролитое молоко): Я… я не понимаю… Что вы несете? Сердито задал вопрос Никита. Сократ: Если этот вопрос так сложен, то я его повторю… Ахилесин (вспыльчиво): Не надо ничего повторять, я вопрос понял, но это не вопрос, а околесный вздор! Сократ: Боюсь, Никита, ты его не понял. Позволь я объясню… Ахилесин (раздраженно): Не надо ничего объяснять. Ваш вопрос это ерунда, это бред, это вздор какой-то! Прости, Тео, ты был прав. Не надо было с ним разговаривать. Давай уйдем. Теодор: Давай! Никита и Теодор ускорили шаг, оставив Сократа позади. Но за него переживать не стоит, он вскоре встретил Гераклита и Демокрита, и стал с ним развлекаться. Ахилесин (возмущенно): Вот же!.. Не зря его афиняне казнили! Теодор: Справедливо поступили! Ахилесин: Такой вздор сказануть еще постараться надо! Теодор: Ты еще не слышал, что он мне говорил. Ахилесин: Что же? Теодор: Что-то про комариные жопы, про свист от туда. Ужас! И вот, как раз про дроздов говорил, про женский и мужской род спрашивал… дроздыни… Ай, точно не помню, но суть ты уловил. Ахилесин: Да, уловил. Будь я афинянином, то не пожалел бы его… А навстречу им шел Александр Дугин. Ахилесин (увидев его): Это Александр Гельевич? Теодор: Да. Хочешь с ним поговорить? Ахилесин: Еще бы! Теодор: Тогда давай его остановим. Они вежливо остановили Александра Дугина. Ахилесин: Александр Гельевич, можно вам пару вопросов? Дугин: … Ахилесин: … Дугин молчал. Ахилесин: Кхм, я вам задам вопрос, а вы, пожалуйста, ответьте? Почему вы верите в Бога? А точнее, почему вы верите в православного Бога, и почему так усердно поддерживаете православие? Считаете вы эту веру истинной? Или просто верите, потому что православие является частью Русского? Но в ответ Дугин молчал, потому что еще не умер. Теодор (зная, что Дугин не ответит): Извините, что вас побеспокоили, Александр Гельевич. Мы вас покидаем. Дугин пошел своей дорогой. А Никита даже не спросил, почему тот промолчал. Герои продолжили идти по роще, ища злостную кружку. Глава 96 Герои шли все дальше и дальше, а злостной кружки все не было. Ахилесин: Мисочка, а ты уверена, что кружка убежала именно в этом направлении? Мисочка утвердительно кивнула. Теодор: Полагаю, что кружка пропала с концами. Мисочка пригорюнилась. Ахилесин (миске): Не переживай. Найдем мы ее и покажем. Правда, я этого не обещаю… Вблизи послышалось одинокое пение. Теодор: Кажется, это Герундий. И действительно пел Герундий. И по лесу, и по телу, По невиданному свету, Разольюсь куда попало, Удавлюсь куда-нибудь, Разозлюсь кому-нибудь. И закину, и забуду, Запью память я свою, И забуду, как я пропил, Горесть сладкую мою… Герундий прошел сквозь кусты, споткнулся, покачнулся, трижды икнул, но удержался на ногах. Герундий (увидев героев): Ба! А вы тут как? Ахилесин: Мы ищем кружку, которая обидела нашу мисочку. Герундий: Нашу мисочку кто-то обидел? Надо найти обидчика! Но прежде… Герундий замолчал. Герои ждали, когда он продолжит. Герундий: Шеф, как насчет того, чтобы сходить к озеру? Искупать, ик, искупаться… а еще там будут ведьмы, и старые… и молоденькие, хи-хи-хи! Потанцуем с ними, эх!!! И начал танцевать. Теодор: Я был бы не против. Никита, пойдем к озеру? Ахилесин: Да, давай. И они пошли к озеру. Глава 97 У озера была совсем другая атмосфера. Воздух покрыл черно-синий мрак, небо было темным и украшено голубыми звездами, а большая Луна нависла прямо перед озером и светила серебром. На берегу собралось много ведьм, и молодых, и старых. Одни сидели и мило беседовали, другие водили хороводы, третьи дико танцевали; а небольшая группа ведьм скакала рядом возле какого-то бедолаги, затем одна из ведьм подпрыгнула к нему, взяла его за голову, и оторвала ее. Полилась черная при свете Луны кровь, ведьмы восторженно закричали, и стали танцевать, перекидывая друг другу голову. Но были на берегу не только ведьмы. Были и женщины, и девушки в масках. Были на берегу и амазонки, умершие царевны и принцессы. А в воздухе танцевали феи и девушки-сиды. Только мужчин не было на берегу серебряного озера. Герои пришли на берег. Герундий (идя к старым ведьмам): Мои хорошие! Как я по вам соскучился… И набежал на них, а ведьмы, хохоча, разбежались. Герундий, хохоча, стал их догонять. Никита заметил на берегу и Арету. Она была в группе девушек в масках, и вела с ними беседу. Ахилесин желал к ней подойти, но стеснялся и мешкал. Теодор: О, там моя сестра. Он указал на блондинку с коротким каре, одиноко гуляющую по берегу. Вид у нее был надутый, словно она обижена. Теодор (со скрываемой тенью сочувствия): Грустно ей одной… Никита! Ахилесин: Да, Тео? Теодор: Пожалуйста, окажи мне услугу. Потанцуй с моей сестрой. Ахилесин (замялся): Ой, даже не знаю… мне неловко… Теодор: Прошу тебя, друг, потанцуй! Не переживай, она болтунья страшная, тебе даже рот не придется открывать. Ахилесин: Ну, хорошо… Теодор: А я тогда приглашу вон ту на танец (он указал пальцем на Арету). А когда придет время обменяться партнерами, я сделаю так, чтобы она досталась тебе. Ахилесин: Погоди. Теодор… Теодор (уходя): Без возражений, мой друг, так должно быть! И ушел к Арете. Ахилесин, пожал плечами, положил мисочку на землю, попросил ее беречь себя, и подошел к сестре Теодора. Ахилесин (чуть стеснительно): Здравствуйте, могу я вас пригласить на танец? Сестра Теодор (раздражительно): А почему вы именно меня пригласили? Почему именно я вам сдалась? Ахилесин: Ну, я увидел, что вы стоите одна, и что вам грустно… Сестра Теодора: И что с того? Ахилесин: Мне стало вас жалко… Сестра Теодора (с детским и наивным возмущением): То есть по вашему я – жалкая?! Ахилесин: Нет! Просто, мне очень грустно видеть такую милую девушку грустной. Сестра Теодора смотрела в сторону, желая казаться отстраненной. Взгляд ее был все еще обиженный. Никите действительно стала ее жалко. Ахилесин: Прошу вас, пойдемте, потанцуем. Я у вас много времени не отниму. Может, вам даже станет весело… Сестра Теодора серьезно посмотрела на Никиту, стала забавно мяться, решаясь ему ответить. Сестра Теодора: Хорошо, пойдем. Сказала она не сразу. Никита взял ее за руку и отвел к танцующим. В основном на берегу танцевали женщины с женщинами. Кавалеров не было, кроме Теодора, танцующего с Аретой, и Герундия, радостно танцующего со старой некрасивой ведьмой, к которой он к тому же еще неприлично прижимался. Танцевали веселый парный танец. Войдя в общество танцующих, Никита взял сестру Теодора за руку, за талию, и повел ее в танце. Девушка молчала. Она продолжала выглядеть отстранено и расстроено. Ахилесин (говоря как можно мягче): Как вас зовут? Она ответила не сразу. Сестра Теодора: Милена. Ахилесин: А меня – Никита… Милена: Какое глупое имя! Звучит как имя деревенского дурачка или юродивого. Ахилесин: А имя Ницетас, как вам? Милена: Лучше. Ахилесин: Ницетас – греческая форма моего имени. Милена: Все равно «Никита» звучит очень глупо. Ахилесин: А какое имя вам нравится больше? Милена: Рома. Вот Рома звучит круто. Сильно и уверенно. А Никита звучит так, словно вы полоумный и обоссались. Никита рассмеялся. Ему было смешно. Ахилесин: Милена, вы выглядите, как веселая девушка. Как озорница. Почему вы грустите? Что-то произошло? Милена (как-то неуверенно и грустно сказала): Касается ли это вас?.. Ахилесин: Если я хочу вам помочь, то да. Милена помолчала в нерешительности, а затем сказала. Милена: Я не хочу здесь быть. Ахилесин: Почему? Здесь же весело. Милена: Но не мне! Мне здесь скучно! Мне здесь одиноко! Я здесь совсем одна. Я не хотела приходить сюда, но мой отец сказал мне, что я должна поехать. А я не хотела! Я хотела остаться дома. В нашей деревне сегодня тоже праздник и там все мои друзья: деревенские девчонки, мальчонки, цыгане! Там мой Кекуша! Ахилесин: Кекуша? Милена: Я его люблю. Ахилесин: Ясно. Тогда почему бы вам не убежать отсюда? Милена: Меня отец наругает и накажет. Ахилесин: Тогда… Милена, вам нужно найти двойника, чтобы он выдал себя за вас. Так вы сможете легко покинуть Торжество. Милена: Но где я найду своего двойника? Будто их так легко найти! Ахилесин: О, Милена, поверьте, это легче, чем кажется. У меня есть в этом опыт… Погодите, что там за куча танцует? Милена обернулась, и увидела бесформенную кучу плоти. Она улыбалась и весело танцевала. Милена: Это доппельгангер. Проговорила она и продолжила танцевать. Ахилесин: Милена! Вы не понимаете? Милена: Чего не понимаю? Ахилесин: Это же доппельгангер! Если его попросить или уговорить, то он сможет превратиться в вас, и занят ваше место на время. Глаза Милены радостно округлились. Милена (обнадежено): А ведь точно! Ахилесин: Давайте подойдем к нему и попросим об услуге. Милена: Хорошо! Только... пожалуйста, просите вы… Никита усмехнулся и кивнул ей. Глава 98 Ахилесин: Здравствуйте! Можно вас на пару слов? Обратился он к доппельгангеру. Доппельгангер в ответ с вопросом и учтивым интересом посмотрел на Никиту, затем сделал как бы кивок («как бы» потому что у него вместо тела была масса плоти), и вместе с Никитой и Миленой отошел от танцующих подальше, к деревьям, чтобы не было мешающих шумов. Доппельгангер: Я вас внимательно слушаю. Говорил он предельно учтиво и вежливо. Ахилесин: Господин доппельгангер… Доппельгангер (осторожно его исправила): Я госпожа. Ахилесин (виновато): Ой… Голос у госпожи доппельгангер был мужским. Ахилесин: Извините. Я хотел бы вас попросить об одной услуге. Доппельгангер: Что за услуга? Ох, извините, я говорю мужским голосом! Ее лицо застыло, после чего голос изменился на более женский по звучанию. Он стал грудным и глубоким, как у взрослой порядочной тети. Доппельгангер: Вот так-то лучше. Я вас слушаю молодой человек. Ахилесин (указывая на Милену): Этой девушке нужна помощь… Доппельгангер (участливо): Надо же! Ахилесин: Да… Ее отец против ее воли настоял, чтобы она приехала сегодня на Торжество. А она хотела остаться дома, ведь сегодня в ее деревне тоже праздник. Там все ее друзья, там ее жених… а здесь она совсем одна. Доппельгангер (глядя на Милену): Бедняжка! Конечно, я помогу! Только как? Ахилесин: Вам нужно принять ее облик и остаться на Торжестве, а она в это время уйдет в свой дом. Доппельгангер превратилась в Милену. Доппельгангер: Так пойдет? Милена (радостно глядя на нее): Да, да, да! Вы прямо как я! Отец даже не почует подмены. Доппельгангер: Я рада. А теперь, милочка, вам надо показать мне вашего отца, чтобы я знала, кому показываться. Милена (радостно): Конечно, сейчас пойдем… Только подождите, я должна кое-что сказать этому человеку. Доппельгангер понятливо кивнула и отошла в сторону, оставив их одних. Милена (благодарным голосом): Никита, я вам очень благодарна. Спасибо вам за помощь. Побольше бы таких людей, как вы. Ахилесин: Чего уж там… Милена чмокнула Никиту в щечку. Ахилесин это принял. Но пока Милена целовала его в щечку, она так же ущипнула его за пах. Ахилесин (подпрыгнув и схватившись за ущипленное место): Ай! Милена рассмеялась и убежала, крича ему благодарности. Милена и доппельгангер скрылись в роще. Глава 99 Никита проводил глазами Милену и доппельгангера, а когда они скрылись, обернулся в сторону берега и увидел Теодора, танцующего с Аретой. Молодой черт сделал знак Никите, что уже пора меняться. Ахилесин подмигнул и кивнул ему, таким образом говоря, что уже подходит к нему. Но вдруг у Никиты появилось желание отойти отлить. Но он не стал ему потакать, поскольку желание не было навязчивым. Никита подошел к танцующим, и Теодор ловко подсунул в его руки Арету. А Теодору по случайности досталась какая-то старая зеленокожая ведьма. Никита танцевал с Аретой. Арета: О, снова вы? Ахилесин: Как видите. Арета: Так что, придумали себе имя на этот вечер? Ахилесин: Кажется… да. Арета: И какое же? Ахилесин: Ницетас. Арета (поморщила лицо): Звучит слишком громко и пафосно. Ахилесин: Зато означает «победитель». Кстати, а как вам имя Рома. Арета: Я против такого имени. Уж лучше бы не было никаких Ром и романов. Ахилесин: И почему же у вас такая неприязнь к этому имени? Арета (деловито улыбнулась): А вот на это я вам не отвечу. А что за девушка с вами танцевала? Ахилесин: Сестра вашего бывшего партнера. Арета: Ах, да? Ахилесин: Да. Он попросил меня с ней потанцевать, чтобы ей не было грустно. Арета: И как, вы ее развеселили? Ахилесин: Утешил и помог. Она не хотела быть сегодня на Торжестве, и я ей помог убежать. Арета: Помогли безвозмездно? Ахилесин: Конечно. Арета (улыбаясь, делая шутливо-восторженный): Какой вы благородный! Ахилесин: Не могу видеть расстроенных девушек. Арета, вы, кажется, упоминала про Затмение Черного Солнца. Арета в ответ лишь молча улыбнулась. Ахилесин: Расскажите мне, что это? Арета: То же самое, что и Торжество. Ахилесин: А что же такое Торжество? Арета: Никита, вы здесь в первый раз, не так ли? Ахилесин: Да. Арета: Значит, вы должны сами все увидеть и понять. Или не понять, что одно и то же. Не торопитесь, скоро все произойдет. Никита хотел продолжить разговор, но вдруг жажда сходить отлить захлестнула его. Даже слово сказать было сложно. И как раз пришло время меняться партнерами. Арета: Может, еще вместе потанцуем? Ахилесин бы рад. Но не может. Ахилесин (изо всех сил сдерживаясь): Арета… Извините, мне нужно отлучиться. Я скоро вернусь… И, не глядя, вручил Арету первому попавшемуся танцору, которым оказался Герундий. Герундий (радостно, имея в напарниках Арету): Дорогуша!!! А Никита скрылся за деревьями, чтобы его никто не видел. Глава 100 Сдерживающей десницей держался Никита за пах. Он подбежал к свободному дереву, и готов был облегченно расстегнуть ширинку, чтобы расслабиться и излить лишнее. Но как только он встал и схватился за молнию, его за штаны дернула мисочка. Ахилесин: Мисочка, не сейчас! Мне очень нужно… Но мисочка не унималась, она тянула Никиту за штаны и указывала в определенное направление. Она делала это рьяно и усердно. Ахилесин (рассерженно на нее посмотрел): Да что же такое-то?! Мисочка указала на дерево неподалеку, под которым во сне покоилась кружка. Та самая злая кружка. Ахилесин: Так это она? Мисочка утвердительно кивнула. Никита разозлено посмотрел на кружку и, идя неуклюжим шагом, осторожно к ней подошел. Кружка дремала и ничего не подозревала. Ахилесин схватил ее. Та встрепенулась, попыталась вырваться, но Никита крепко ее держал. Он расчехлил свои штаны, достал из них свое естество и помочился в кружку. Мисочка ликовала, глядя на унижение своего обидчика. Ахилесин (мочась): Будешь знать, как слабых обижать! Арета (отдаленно): Никита, вы тут? Ахилесин встревожился. Если Арета застанет его, за тем как он мочится, да и тем более в кружку, да и тем-тем более в живую кружку, то это будет очень неудобно. Никита усилил напор струи. Ахилесин: Да, да, я здесь, Арета, идите на мой голос. Арета: Хорошо… Ахилесин закончил мочиться, отпустил кружку, и та, изливаясь стыдливыми слезами, убежала. Мисочка, ухахатываясь, побежала за ней. Быстренько Никита застегнул ширинку и как раз когда он закончил, появилась Арета. Арета: Вот и вы. Что вы здесь делали? Ахилесин: Ах, я… я… Никита не знал что ответить. Арета (со снисходительной улыбкой): Вы мочились, не так ли? Ахилесин (пристыжено): Да, так… Арета звонко рассмеялась. Арета: Вы как маленький, Никита! Не стыдитесь естественных вещей. Арета улыбнулась, огляделась. Местность, на которой они стояли была окружена толстыми высокими деревьями. Арета подошла к дереву и села под ним. Она обратила свой взгляд к Никите. Он не понял его значение, может, он выражал любопытство, но взгляд этот взволновал его. Чувства его сжали сердце, возвысились. Дыхание от восторга сжалось. Арета увидела чувства Никиты и, коснувшись до своей маски, отвела взгляд в сторону. Ахилесин (говоря тихо, приглушенно): Кажется, когда я ушел, вам в партнеры попался Герундий. Арета: Тот старый черт? Да. Он был так рад… но он явно перебрал с крепким, поэтому вскоре упал без чувств. Поэтому я и пошла искать вас… Никита захотел сесть рядом с ней. Но столь храбрым ему казалось это действие, что сердце его нерешительно сжалось. Но кто-то внутри Никиты ударил его по сердцу и оно разжалось. Ахилесин решил подсесть к Арете, и сделал это. Арета слегка удивленно посмотрела на Никиту и отвела погрустневший взгляд в сторону. Арета: Обычно, я себя не виду так расковано, как сегодня. Обычно я не разговариваю так свободно и просто, как в эту ночь. Ахилесин (в его голосе стали слышаться романтичные нотки): Но почему? Вам не позволяет ваш статус? Арета: Да… Ахилесин: Вы, должно быть, богиня? Арета: Да… Ахилесин внимательно смотрел на нее пытаясь разгадать ту тайну, что таится в Арете. Ахилесин: Арета, прошу вас, снимите свою маску. Арета удивленно посмотрела на Никиту. Он в нерешительности отвела свое лицо. Арета: Сперва вы. Ахилесин не сразу понял о чем она, но затем вспомнил, что на нем тоже маска. Схватив за рожок, Никита с легкостью стянул с себя маску. Арета посмотрела на его лицо и улыбнулась. Арета: Такое… человеческое лицо. Ахилесин (глядя на маску): А я боялся, что она волшебная. Теперь ваш черед. Арета помолчала, а затем дотронулась до своей маски. Но стащить ее не решалась. Ахилесин помог ее руке, маска была убрана с лица Ареты, и Никита увидел величественность красоты ее лица. Лицо ее благородное, с утонченными и изящными чертами – правильный прямой нос, прямые слегка тонкие губы и низкие скулы. Взгляд ее зеленых глаз был высок и волнителен, как горы, пронзающие небо. Взгляд ее был чист и непорочен, как снег на многовековых горах. Взгляд и лицо ее были строги, как взгляд и лицо любящей матери, и нежны, как у влюбленной девочки. Глаза и лицо Ареты выражали ее божественность, но так же в них было самое высокое и благородное, что может быть в человеке. Никита смотрел пронзительно и заворожено, но долго выстоять он не смог. Грудь прищемила его распухшее сердце и он отвернулся. С затаившимся восхищением он проговорил. Ахилесин: Арета, вы чудесно прекрасны! Арета не сдержала смущенную улыбку. Ахилесин: Скажите, вы богиня любви? Арета рассмеялась. Арета: Ты хочешь сказать, что я Афродита? Нет (покачала она головой), я как минимум умнее ее. Короткое «ты» вырвалось с ее губ, сократив расстояние между ними. Ахилесин: Так ты знаешь Афродиту? Сердце Ареты услышало «ты» от него, и стало биться сильнее и быстрее. Арета: Да, и весьма хорошо… Ахилесин: Если ты не богиня любви, то значит, ты богиня всего красивого, великого и прекрасного. Арета, услышав такие наивные слова, не удержала улыбки. Она нежно взглянула на Никиту, но затем отвела свой взгляд. А Ахилесин уже не мог не смотреть на нее. Он хотел утонуть в ней, в ее красоте, в ее возвышенности. Никита созерцал ее. Ему казалось, что она необъятна как океан, высока, как небо. Пока он смотрел на нее, ему казалось, что время остановилось, даже исчезло. Время началось и закончилось, когда он посмотрел на Арету. Ахилесин (говоря, как погруженный в сон): Арета, скажи свое настоящее имя. Арета печально закрыла глаза. Арета: Я не могу. Ахилесин: Где я смогу найти тебя, когда закончится Торжество? Арета: Нигде… я не позволю тебе найти меня. Ахилесин: А если все-таки найду? Арета (шутливо): То я убью тебя. И улыбнулась. Ахилесин улыбнулся вслед за ней. В тише лесной он совершенно случайно взял ее за руку: он целиком и полностью почувствовал все ее тело, ритм жизни ее тела, ее сердцебиение. Дыхание Ареты сжалось, она покраснела и закрыла глаза. Они чувствовали друг друга, их бытие соединилось воедино. Между ними едиными создалась реальность, их личная реальность и бытие. Бытие, где есть лишь они и их руки, и теплота их рук. Новую Вселенную создал Никита, случайно взяв Арету за руку. Вселенную, где он парил среди звезд и галактик, планет и черных дыр, солнц и спутников, и всюду видел ее. Арета самозабвенно ощущала тоже самое, что и Ахилесин… Но вдруг со стороны озера кто-то весело закричал. Этот крик вырвал их из личной реальности. Арета поспешно надела маску и поднялась. Арета: Это мой брат… И ушла. Никита остался один. Разум его был спокоен, мысли застыли в нем. Тело было расслабленно. Он осознавал, что только что с ним произошло. Наконец, собравшись с мыслями и силами, он, взяв и надев маску, поднялся и, прежде чем пойти за Аретой, проговорил. - Космос – это глаз женщины. Глава 101 Никита вышел на берег. Никто уже не танцевал, ведьмы и прочие женщины уходили прочь. Лицо у них было такое, словно им испортили малину. Их место заняли веселые и пьяные сатиры, танцующие и гоняющиеся за менадами, которые в полете играют на флейтах, свирелях и тимпанах. Арета (строго): Угомонись! Ты всем праздник испортил. А в ответ ей: «Ах-ха-ха-ха-ха!!! Нет, не угомонюсь! Потревожил бабье царство». Отвечал Арете хохотун, сидевший перед ней на земле. Он был хорош собой, молод, подтянут, но с небольшим пузиком; темные мягкие волосы его доходили до плеч. Хохотун был гол, лишь маска, изображающая лицо его самого, сползшая с лица к паху, прикрывала его, а на голове его красовался венок из виноградных гроздей, левая половина темная, правая светлая. Вблизи от хохотуна горел большой костер, вокруг которого танцевали восемь женщин в белых одеждах, запачканных красными пятнами. Женщины кричали: «Эвои! Скажи нам, Иакх, эвои!!!». Каждая вторая женщина держала в руках младенца, и с каждым криком «эвои», подбрасывала его вверх. Другие женщины, с каждым произносимым криком, сжимали левый кулак, ударяли им себя в грудь, а после поднимали его вверх. Женщины (танцуя): Эвои! Скажи нам, Иакх, эвои!!! Хохотун весело и улыбаясь глядел на них и, с каждой их вскинутой рукой и подброшенным младенцем, сам вскидывал руку, и неразборчиво проговаривал «эвои», но говорил так, что нельзя было считать, что он сказал именно это слово. Мимо Никиты прошел Герундий. Герундий (Никите): Пора текать отсюда! И убежал. А из воды вышел красный бык. Он подошел к сидящему хохотуну и стал лизать его за ушко, чем приводил его в восторг и хихиканье. К Никите подошел Теодор, опечаленный тем, что танцы и веселье кончилось. Теодор (ненавязчиво): Пора бы убираться, Никита. Ахилесин: А что здесь происходит? Теодор: Пока что ничего особенного, но что будет после, я знать не хочу. Так что предлагаю уйти, да поскорее. Ахилесин увидел, как Арета разговаривает с хохотуном. Она говорила с ним строго, а тот легко отмахивался, смеясь в ответ на ее слова. Ахилесин (озабоченно): Кажется, Арете нужна помощь. Теодор скорчил кислую мину. Теодор: Ты действительно хочешь ей сейчас помочь? Ахилесин (с рвением): Да, хочу! Теодор вздохнул и эхнул. Теодор: Эх, ладно, иди… Я постою возле деревьев, прослежу, чтобы ничего страшного не случилось. И отошел. А Никита направился к Арете и хохотуну. Глава 102 Ахилесин (подойдя): Что здесь происходит? Арета и хохотун взглянули на него. Глаза хохотуна радостно округлились, а улыбка разрослась до ушей. Хохотун (любопытственно и весело): А ты кто? Арета (шепотом, Никите): Зря ты пришел. Я бы сама как-нибудь… Ахилесин (гордо представился): Я – Никита! А вы? Хохотун был на пределе радости. Хохотун: А я? А я не Никита. Сестричка, ты меня, должно быть, как-то уже ему представила? Арета: Это Либер. Мой брат. Либер (недовольно): Либер? Фу, самое мое нелюбимое имя подобрала! Звучит, как кислый виноград! Но так уж и быть, я – Либер! Ахилесин: Что здесь происходит, Либер? Либер: Здесь? Ничего особенного, просто веселимся. Позади Либера один сатир, под всеобщее улюлюканье помочился на другого, после чего все остальные сатиры стали друг за другом бегать и брызгать друг на друга желтыми струями. Ахилесин: Мне кажется, что вы испортили праздник тем, кто здесь находился, а сейчас устраиваете полнейшее безумие и разгул. Либер: А ты зануда, я посмотрю. Ахилесин: А вы! Вы… вы хулиган! В ответ Либер лишь рассмеялся. Арета взяла Никиту под руку и отвела в сторону. Арета: Никита, тебе лучше уходить. Ахилесин: Но я хочу помочь! Арета: Нет! Это опасно… мой брат с минуты на минуту может с ума сойти, и тогда тебе не поздоровится. Ахилесин: Но я хочу тебе помочь, Арета, и не могу просто так уйти. Арета мучительно посмотрела на Никиту, а затем на своего брата, к которому подошел ослик, с которого он снял маленький бочонок с вином и стал из него пить. Арета (скрепя сердце): Хорошо, Никита. Тогда пойди к тем женщинам, что у костра, и забери у них младенцев и унеси их, как можно дальше отсюда; а я буду отвлекать брата. Ахилесин: Как мне отнять у них младенцев? Арета: Не знаю. Придумай что-нибудь. И Арета подошла к Либеру, чтобы отвлечь его, а Никита к танцующим у костра женщинам. Глава 103 Никита подошел к танцующим у костра и поздоровался с ними. Ахилесин: Здравствуйте. Женщины остановились и посмотрели на Никиту. Первая женщин (без ребенка на руках): О, юноша! Хочешь к нам присоединиться? Ахилесин: Для начала хотел бы узнать, что вы делаете? Первая женщина: Мы танцуем во славу бога нашего, Иакха! Ахилесин (указав на Либера): Вы его имеете в виду? Вторая женщина (упав на колени, вцепившись в свои волосы руками, с лицом окрашенным экстазом, проговаривает): О да!!! Это он! Это наш бог Иакхус! Иакхус, эвои!!! И остальные женщина вторили ей: «эвои!», а вторая женщина, из глаз которой полились фанатичные слезы, стала целовать землю. Ахилесина это напугало. Ахилесин: А-а, зачем вам младенцы? Третья женщина (сначала посмотрев на ребенка в своих руках, а затем на Никиту): А зачем ты это спрашиваешь? Ахилесин: Мне хочется знать это… Третья женщина (грубо): Тогда тебя это не касается. Первая женщина (подняв руку, как бы прося третью быть снисходительней): Младенцы – часть нашей мистерии. Но мы не расскажем тебе, что мы с ними будем делать. Ахилесин: А можно тогда мне присоединиться к вам? Первая женщина окинула его испытующим взглядом. Первая женщина: Нет, нельзя. Ты не искренен с нами, поэтому мы не можем допустить тебя к нашим мистериям. И женщины вновь пустились в пляс вокруг костра. Ахилесин минуту постоял, подумал, и придумал что делать. Он подошел к Теодору, который находился недалеко от озера. Ахилесин: Тео, мне нужна твоя помощь. Теодор, сидевший под деревом, вопросительно посмотрел в ответ. Ахилесин: Видишь тех женщины, танцующих вокруг костра. Теодор: Вижу. Ахилесин: Прошу тебя нашли на них иллюзию. Те, которые с детьми, пусть думают, что детей у них нет и быть не должно; а те, которые без детей, пусть думают, что дети у них и быть должны именно у них. Теодор: Ну хорошо. Теодор щелкнул пальцами, и женщины с детьми выронили младенцев из своих рук, а женщины без детей сложили руки так, словно держали что-то. Ахилесин поблагодарил Теодора, а после осторожно подошел к женщинам и стал подбирать младенцев с земли. Когда все четыре младенца были подобраны, Никита хотел бежать, как можно дальше, но вдруг услышал голос Либера. Либер: Эй! Он забрал моих младенцев! Никита оглянулся и увидел, как Либер стоит и смотрит на него с веселым и рассерженным взглядом. Арета (Либеру): Прошу тебя, брат, не делай этого! Либер зловеще улыбнулся. Арета (Ахилесину): Никита, беги! Либер: Бесполезно! Он поднял руки вверх и закричал: «Эвои!!!». Никита застыл. Он перестал ощущать свое тело. Взгляд его расплылся. Последнее, что он увидел пред тем, как зрение его исчезло – бегущую к нему Арету и улыбающегося Либера. Мрак сгустился. Глава 104 Густой мрак развеялся, и Никита ощутил боль, покрывшую всё тело. На лице синел пылающий синяк. Никита открыл глаза. Все видимое текло и расплывалось, взгляд не мог сосредоточиться. Никита стал вяло мотать головой. Он понял, что лежит на земле в лесу, видимо, вдали от озера, поскольку небо вновь было красно-черным. Голое тело его было усыпано черными листьями. Рядом сидел Теодор. Он увидел, что Никита ворочается. Теодор (со скрываемой тенью заботы): Никита! Никита, ты очнулся? Ахилесин что-то пробормотал в ответ. Теодор (показывая три пальца): Сколько пальцев? Ахилесин: Два плюс один… Теодор (серьезно): Не время для острот. Ладно, полежи еще немного. И Теодор селя рядом. Никита постепенно приходил в сознание. Когда Никита смог полностью подчинить себе непослушное расслабленное тело, то приподнялся. Листья спали с него, и он заметил на себе множество красных пятен. Ахилесин: Что произошло, Теодор? Теодор молчал. Ахилесин: Что это за пятна на мне? Это вино? Он принюхался к ним. Вином не пахло. Ахилесин (догадавшись): Это кровь! Теодор, чья это кровь?.. младенцев?.. Теодор: Нет, не младенцев. Но им действительно угрожала опасность. Ахилесин: Что же произошло? И чья это кровь? Теодор указал на место неподалеку. Никита посмотрел, куда указывал Теодор, и увидел оторванную бычью голову. Никита ужаснулся. Ахилесин: Это я сделал?! Теодор: Да. Если хочешь знать, то я расскажу тебе, что произошло. Никита и хотел, и боялся знать. Ему было страшно, вдруг он совершил нечто ужасное. Но все же он решился. Ахилесин: Расскажи. Теодор испытующе взглянул на Никиту, но тот не дрогнул. Теодор начал рассказ. Теодор: Когда Либер проговорил «эвои», твои глаза и лицо изменились. Ты расхохотался, как бесноватый, и снял с себя одежду и маску. Глаза твои отупели, а лицо приняло веселый вид. Ты заметил, что в руках держишь младенцев, расхохотался, а вместе с тобой расхохотались и женщины с Либером, и менады с сатирами, а после, под вой женщин и менад, ты изо всех сил побежал к скале. Арета погналась за тобой, и я, боясь… думая, что если не вмешаюсь, то произойдет что-то плохое, погнался за тобой вместе с ней. Ты уверенно подбегал к обрыву, и явно не хотел останавливаться, но Арета тебя схватила и отбросила назад. На лету ты разронял всех младенцев. Арета приказал мне, чтобы я взял младенцев и унес их, как можно дальше. Я ей повиновался, схватил младенцев и побежал. Но не успел я убежать далеко, как ты вцепился в меня и… Теодор указал на свою шею. От нее был откушен кусок плоти. Ахилесин (в ужасе): Это я?! Теодор: Да. Ты укусил меня и постарался отнять детей, но Арета отбросила тебя и между вами началась борьба. Я вскочил на ноги и побежал, но прежде еще раз взглянул на тебя. Ты боролся с Аретой… И хочу сказать, что вы вместе выглядели замечательно. Я убежал в лес и случайно встретил свою сестру, которая, смастерив метлу из веток, собиралась отлететь домой. Она сказала, что уходит домой; так же она мне рассказала, как ей помог один парень… в общем, я понял, что это был ты; спасибо. Я попросил ее взять этих детей и отдать кому-нибудь из наших крестьян, или цыганам, если никто их не примет. Милена их взяла и улетела. И тут же мимо, голый и хохоча, пробежался ты. Ты бежал к озеру. Я направился за тобой, и когда ты добежал до озера, я затаился в кустах и стал наблюдать. Ахилесин: И что же я делал? Теодор: Ты стал танцевать и кричать вместе с женщинами, а затем, увидев быка, ты взвыл и, подбежав к нему, схватил его за рога и оторвал ему голову, после чего пустился в пляс, потрясая головой быка и разбрызгивая кровь. Экстатически воющие женщины подбежали к быку и голыми руками разорвали его тело, а Либер, все это время находившийся рядом, танцевал. Крови было много, впрочем, не буду говорить подробности. Прибежала Арета и устроила своему брату скандал. Он умолк и принял виноватый вид, а та на него кричала и ругалась. Либер в ответ на ее сетования лишь виновато качал головой. Затем он, утвердительно кивнув головой, вскинул руки и, кажется, вновь проговорил «эвои», после чего ты пронзительно и громко вскричал и, с головой быка в руках, убежал прочь в лес. Арета вновь погналась за тобой. А я подобрал твою одежду и пошел следом. Твой след проследить было не сложно – кровь быка на земле и поломанные ветви свидетельствовали о твоем пути. Наконец, я вышел на тебя. Ты лежал здесь, без чувств; Арета была рядом. Вид у нее был обозленный и печальный. Ей явно было неудобно за своего брата. Заметив, что я рядом, она попросила меня позаботиться о тебе, а сама убежала прочь. Кажется, на глазах ее проступили слезы. И вот, я остался с тобой наедине, посыпал тебя листьями, чтобы ты не замерз, и подложил тебе под голову твою же одежду, чтоб удобнее было. Теодор закончил рассказывать. Ахилесин сидел со сщимленной грудью. Много чувств вспыхнуло в нем, и все они были темные. Теодор (как бы говоря за Ахилесина): Ну и дела… Но ты не переживай. Худшего, да и плохого толком, не произошло. Ахилесин (согласился): Да… но все равно, шок… Теодор (прогоняя мрачные мысли от Никиты): Шок, перешок – неважно. Не переживай. Ахилесин доверительно посмотрел Теодору и кивнул. Ахилесин: Жаль, что с Аретой та получилось… Теодор: Могла быть и хуже. Как, болит синяк? Ахилесин потрогал себя за синяк на лице. Ахилесин: Ау! Бо-бо. Теодор: Я тебя вылечу. И Теодор заботливо харкнул Никите на синяк, после чего растер свой плевок. Ахилесин (брезгливо, пока Теодор размазывал плевок): Ийу! Теодор (с легкой улыбкой): Не ной. Скажи спасибо, что не помочился. А ведь мог! Теодор размазал плевок и синяк исчез. Ахилесин: Так черти еще и лечить умеют? Теодор (усмехнувшись): Хех, я же не простой, я благородный черт. Хотел Никита кое-что сказать, но вдруг услышал: «Ау-у-у-у-у-у!!!». Это были не волки, а чей-то зов. Зов: Ау-у-у-у-у! Никита, ау-у-у-у-у! Ахилесин: Кто бы это мог быть? Зов опять послышался, и в голосе проступили нотки Либера. Ахилесин: Либер, что ли? Но что ему нужно? Теодор, незнаючи, пожал плечами. Либер: Никита, поговорить надо! И он вышел из кустов. Либер: А вот и вы. Никита, эм, мне тебе сказать надо кое-что… Либер испытывал неудобство, видимо, ему было стыдно. Он незатейливо почесал затылок. Либер: В общем, прости меня за все безумства, что ты пережил… Виноват! Не скажу, конечно же, что я этого не хотел; еще как хотел! Но зря сделал! Прости. Ахилесин усмехнулся извинениям Либера, но принял их. Ахилесин: Прощаю тебя. Но впредь не греши. Либер (комично): Не смогу. И принял незатейливый вид, обострив комичность. Человек, черт и бог рассмеялись. Ахилесин: Либер, скажи, что сейчас с Аретой? Либер: Аретой? Ах, с сестрой. Погрустнела, бедняжка. Но если ты беспокоишься… И он остренько подмигнул Никите. Либер: … то не стоит. Я ее утешу. Ахилесин: А можешь назвать ее имя? Либер: Имя? Мою сестру зовут… хе, погоди, брат, да ты умник! Не скажу. Ахилесин: Но я хотя бы попытался. Либер: Об имени не задавайся, все равно скоро вы узнаете друг друга поближе. Ахилесин: Что? О чем ты? Либер рассмеялся и пошел прочь, махая им в прощание руками. Либер: Не задавайся! Вопросы увопросятся, ответы – ответятся. И ушел. Теодор: Он дело сказал, послушай его. Никита согласился, поднялся и стал одеваться. Когда в довершении Никита надел маску, Теодор поднялся, готовый идти. Теодор: Ну что, идем? Ахилесин: Нет, давай еще отдохнем. Вместе. Никита подошел к дереву, под которым стоял Теодор, и улегся. Теодор лег рядом. Глава 105 Никита вернулся к тому, что хотел сказать. Ахилесин: Расскажи о своей семье, Тео. Теодор: О семье? Да что там рассказывать… Ахилесин: Думаю, что многое можно рассказать о семье, в которой живет черт. Так еще и о благородной. Теодор: Даже не знаю, что сказать… Ну, семья у меня богатая, отец у меня владелец родового замка и деревни. Ахилесин: Строгий, наверное? Теодор ответил не сразу, подбирая слова. Теодор: Скорее своеобразный. По отношению к своим детям – строгий, а с гостями он… в общем дам совет: лучше к нам в гости не заходи. Ахилесин: Хорошо, учту. А расскажи о себе, Тео. Теодор пожал плечами. Теодор: Да что обо мне говорить? Нечего… Ахилесин: Думаю, ты критически к себе относишься. Почему, например, ты работаешь… ну, частным чертом, или как сказать? Теодор: Ты правильно сказал. Ахилесин: Так почему? Теодор вздохнул. Ему было нелегко о себе говорить. Теодор: Эх, не от счастливой жизни я работаю частным чертом… Он замолчал, поскольку не решался откровенничать. Ахилесин его не вынуждал. Теодор, все же, решился рассказывать. Теодор: Отец мой хотел, чтобы я стал юристом… боже мой, «юрист» даже звучит банально и пошло!.. А я противился этому, я не хотел становиться юристом. Отец настаивал, а я не соглашался. У меня с ним на этой почве начались ссоры, скандалы, и в итоге я не выдержал и ушел из родительского дома. Остался я один на один с миром. Стал работать там, сям, кем попало… но денег мне страшно не хватало ни на что. Мать мне писала, просила, чтобы я вернулся или хотя бы принял от нее деньги. Но я не хотел возвращаться, и деньги принимать тоже не хотел… из гордости. И как-то раз, гуляя по городу, мне в лицо прилетела выброшенная газета. Да-да, это крайне нелепо (отреагировал он на смешок Никиты). И она, газета, была открыта как раз на объявлениях, и в глаза мне бросилось одно из них. Там говорилось о конторе частного черта. Меня это заинтересовало. Я пошел к этому черту, хотел стать его помощником, но это место было занято. Тогда я решил сам открыть контору, свою, собственную. Своим офисом я сделал скромную однушку, в которой тогда проживал. Затем мне пришел конверт с деньгами. Мне его мать прислала, видимо, из газет узнала, чем я занимаюсь. На эти деньги я арендовал офис. Вот, как-то так. Ахилесин: А как ты с Герундием познакомился? Теодор: С этим пьяницей? Хех, очень просто. Я сделал объявление в газете, в котором написал, что в мою контору нужен помощник. Всякие прохвосты ко мне приходили и просили с меня очень много. Платить я не хотел совсем, а эти проныры с меня собирались последние гроши сдирать. И как-то раз я выглянул в окно и взгляд мой упал на дворника, подметающего улицу, на которой я жил. Этим дворником и был Герундий. Ахилесин: Надо же! Теодор: Да… первое время он не за деньги работал, а за пузырь, что меня очень удовлетворяло. Ахилесин: Тео, ты сказал, что противился и не хотел быть юристом. Сдается мне, что это потому, что ты уже хотел стать кем-то. Кем? Теодор скривил губы, словно ему было неприятно и горько вспоминать. Теодор: Кто такие рапсоды, знаешь? Ахилесин: Конечно. Теодор: Вот я им мечтал быть… А если не скромничать, то у меня даже талант есть в актерстве и в рассказе стихов. Хочешь верь, хочешь нет, а «Фауста» Гёте я наизусть знаю и безумно люблю. Люблю так сильно, что каждый день перед сном по памяти его пересказываю. Целиком. Ахилесин: А что помешало тебе стать рапсодом? Теодор: Неудача. Ахилесин: ? Теодор: Иначе я не знаю, как это назвать. Как-то раз в нашу деревню приехал бродячий цирк или театр… что-то среднее между первым и вторым. Давали представление. То клоуны, то фокусы, то акробаты, и так далее. И настал черед выступать рапсоду. Рапсод вышел и стал вещать из своих уст «Илиаду» Гомера. Без жалости на него нельзя было смотреть. Столь бездарного прочтения и понимания «Илиады» я еще не встречал. И не только мне не понравилось выступление. Фокусник, он же был главой цирка-театра, нарочито недовольно корчил лицо, когда рапсод говорил. А зрители смеялись, когда была грустная сцена, и плакали, когда была смешная. Все подняли этого рапсода на смех, а тот обозлился и ушел. Тогда фокусник обратился к зрителям, есть ли среди них тот, кто смог бы рассказать «Илиаду» Гомера лучше этого бедолаги. Все посмотрели на меня. Ахилесин: Жители твоей деревни знали, что ты хороший рапсод? Теодор: Конечно! Благодаря им-то и я знаю, что я хороший рапсод. Дело в том, что каждые три года в моей деревне проводится состязание рапсодов, на которое даже знаменитости приезжают, например, Ион, Метродор и Стесимброт. И не только рапсоды посещают по этому поводу нашу деревню, так же и прочие знаменитости. Например, Сократ и Платон частые гости. И в своей деревне я каждый раз побеждаю в состязании. Но это не из-за того, что я у себя дома, поверь мне. Ахилесин: Верю, Тео. А в другие деревни и города ты ездил состязаться? Теодор (с тенью грустно): Нет. Но я много раз хотел и порывался; отец меня не пускал… Так вот, все зрители посмотрели на меня. Фокусник спросил у меня, знаю ли я «Илиаду»… Ахилесин: И ты знал? Теодор (вещает с чувством): «О гнев, богиня, прославь Ахиллеса…» Ахилесин (прервав его): Можешь не продолжать, я понял. Теодор: Я сказал, что знаю, и фокусник попросил меня выйти на сцену. Я так и сделал, и как только я открыл рот и стал говорить строфы из «Илиады», в меня слово кто-то вселился. Я говорил, но не слышал своих слов, я их чувствовал, видел, осязал. Я не видел себя, окружающих и фокусника. Единственное, что было доступно мне тогда, это то, как Аполлон сжигает флот, как Агамемнон забирает наложницу Ахилла, и так далее. Когда я закончил вещать, а остановился я сам, то обнаружил, что крестьяне и цыгане, они же зрители, сидели, выпучив глаза, с открытыми ртами. Когда я умолк, они встали и захлопали. После выступления фокусник подошел ко мне и сказал, что у меня талант, божий дар, и предложил мне присоединиться к его цирку-театру. Ахилесин: И что ты сказал? Теодор: Я сказал, что с радостью примкнул бы к его труппе, но я княжеский сын, поэтому не могу так легко покинуть свой дом. Фокусник ответил мне, что с радостью примет меня к себе, если я решу присоединиться. После этого я пошел домой и рассказал все родителям. Отец мне категорически запретил примыкать к бродягам. Состоялся очередной скандал, после которого я ушел в свою комнату. Решиться на побег я с легкостью и уверенностью не мог – сомнения грызли мою душу. Но когда показалась заря, я собрал свои вещи и незаметно сбежал из дома, и направился к месту, где был шатер цирка-театра. Но когда я пришел, там было уже пусто. Бродяги уехали, оставив меня… И самое страшное, что мне кажется, что к этому приложил руку мой отец… После этого у меня опустились руки. Мне словно ударили в живот, после чего я уже не мог подняться… После этого происшествия, когда проводили состязания рапсодов, я в них неизменно участвовал, но не побеждал, хотя точно знаю, что рассказывал я не хуже, а даже лучше, чем раньше. Думаю, что и в состязания вмешался мой отец. После я стал замечать, что говорю уже не так храбро, не так вдохновенно. У меня совсем опустились руки и я перестал участвовать в состязаниях. А после я из дома сбежал… Вот такая у меня жизнь. Сердце Никиты разрывалось от обиды за Теодора. Никита сочувствовал, как понимающий. Грустно и скверно стало его сердцу. Ахилесин (с чувством полного сочувствия): Но Теодор, ты должен стать рапсодом! Теодор печально молчал. Ахилесин: Ты вязнешь в рутине, ты в ней пропадаешь, Тео! Каждое произнесенное слово резало Ахилесина по сердцу. Ахилесин (продолжая): А ведь у тебя есть талант, божье вдохновение в тебе! Не гаси искру божью в себе, не совершай греха! По лицу Теодора было видно, как ему больно. Он соглашался с каждым словом Никиты, но думал, что пути нет. Теодор: Но Никита, я бы рад… но как мне жить, на какие деньги? Деньги – вот бич, что меня гнетет. Я боюсь, что разобьюсь об скалы жизни, что останусь ни с чем… И что мне придется с разбитым корытом вернуться к своему отцу, просить у него прощения, и стать в итоге заурядным юристом. Никита чуть не расплакался, чуть не расплакался. Ахилесин (сдерживая слезные порывы): Нет, Тео, не деньги твой бич. Ты сам себя гнетешь! Теодор (изумился): ?! Ахилесин (говорил с пылкой горестью, вдохновленный ею): Да, ты сам! Лучше остаться ни с чем, лучше разбиться, но зато ты сделаешь хотя бы шаг навстречу себе, к своему истинному себе. Чтобы выжить, ты не работать должен, Тео, а стать самим собой, стать рапсодом. А если ты им не станешь, то и для чего ты вообще? Принять самого себя, стать рапсодом, вот выход для тебя… единственный выход. Слова Никиты поразили и зацепили молодого черта. Они поразили ум его в самое сердце. Теодор задумался над сказанным Никитой. А Ахилесин, замолчал, изнывая сердцем. Каждое его слово попало в точку… Теодор (полностью решительно): Да, ты прав. И посмотрел на Никиту таким взглядом, который его поразил. Одним лишь взглядом Теодор смог передать Никите тоже самое, что он сказал молодому черту. Теодор (Никите): Ты тоже должен, мой друг, это сделать. Нерешительность сцепила сердце Ахилесину, сжало его так, что стало больно и тесно в груди. Никита, виноватый перед самим собой, закусил губу. Наступило молчание. Ахилесин молчал, переживая. Теодор не говорил, давая Никите бороться с самим собой. Но столь важное молчание прервала кружка, в которую Никита недавно помочился. Она выбежала из кустов, убегая от преследующего ее Герундия. Он подпрыгнул к ней, схватил за ручку и выпил содержимое, пропев: Какое горе, какая грусть! Я умираю – ну и пусть! А после он увидел героев. Герундий (все еще пьяный): О, господа мои! Рад вам! Господин мой Теодор, хочу сказать вам, что зря вы наговариваете на черный чай. Вот, только что выпил я кружечку черного чая, и хочу сказать, что он замечательный. Правда, сахара не хватает, но даже так он мне понравился. Теодор (насмешливо-ободряющим тоном, указывая Никите на Герундия): А вот и настоящий рапсод явился. Никита улыбнулся, хотя сердцу его всё еще было больно… Вдруг всё вокруг сотряс громогласный и пронзительный удар в колокол. Глава 106 Прогремел удар в колокол. Откуда он прозвенел, где был его источник – неизвестно. Ахилесину казалось, что звенит он у него в ушах, и даже ближе – в самом сердце. Теодор, услышав звон, посмотрел на багровое Солнце. Никита повторил за ним и увидел, что правый край багрового светила почернел, был прикрыт черным накатывающимся диском. Прозвучал второй удар колокола. Чернота плавно продвинулась дальше. Никита смотрел с затаенным дыханием. Ахилесин (едва смог проговорить): Что происходит? Теодор (шепотом, стиснутым восторгом): Началось… Затмение Черного Солнца. Прогремел третий удар, черный диск продвинулся дальше по багровому Солнцу. После четвертого удара заиграла мелодичная и величественная музыка. Она была великолепна, торжественная. От нее у Ахилесина проснулись мурашки. Музыка была неслышима, она играла в другой плоскости восприятия. И она была тиха, пятый удар в колокол легко затмил ее собой. Но с шестым и седьмым ударом музыка плавно нарастала, и с восьмого удара, когда большая часть багрового Солнца была закрыта ее черным братом, музыка заиграла сильнее, чем звон колокола; музыка стала вездесуща, она стала воздухом, которым дышал Ахилесин, она стала тем, на что он смотрел и тем, что он мог слышать и почувствовать плотью. После девятого удара колокол стал частью музыки. Теодор (встряхнув Ахилесина): Быстрее, нам нужно поторопиться. Никита посмотрел на Теодора и увидел, что глаза его стали, как багровое солнце – их затмевал черный диск; и в отражении глаз Теодора Никита увидел, что и его собственные глаза тоже затмеваются черным диском. Теодор взял Никиту за руку, и они побежали. Герундий ковылял за ними. В пути они встретили десятый удар колокола. Глава 107 Как только прозвенел одиннадцатый удар, Теодор и Никита вбежали на поле, где был амфитеатр. На поле собрались все участники Торжества – люди, черти, ведьмы, боги, духи, души, плоти, ангелы, демоны и многие другие, и все они смотрели на Солнце, которое почти полностью стало черным, лишь краешек багровел. И глаза участников, как и солнце, были почти полностью затмены. Пробил двенадцатый удар, Солнце стало полностью черным, лишь белое сияние по краям очерчивало его контур. Пробил тринадцатый удар колокола. Музыка смолкла, воцарилась глухая тишина. Небо почернело, подобно бездне, облака испарились, а белое сияние покраснело и с нижнего края Черного Солнца потекла красная жидкость. Участники Торжества посмотрели на сцену амфитеатра. На ней стоял Либер. Он радостно вскинул руки и прокричал: - Затмение Черного Солнца свершилось! Участники Торжества в ответ радостно прокричали и захлопали в ладоши. Либер: Теперь приступим к представлению! Все захлопали громче, а Либер подтянул маску с паха на лицо. Оказалось, что под лицевой маской находилась маска поменьше, которая прикрывала ему пах. Либер (стоя на сцене, объявляет): Пьеса моего собственного написания… ну ладно, мне еще кое-кто помогал, но задумка целиком моя! Итак, главную женскую роль будет исполнять… моя родная старшая сестричка. Давай, Афоня, выходи сюда. Арета сначала смутилась, поскольку не предполагала, что будет играть, но все же вышла на сцену. Либер: А главную мужскую роль исполняет… Да, конечно! Вон тот парень! И он указал, конечно же, на Ахилесина. Ахилесин: Я? Либер: Да ты! Ахилесин: Но я же слов не знаю. Теодор (шепнув ему): Иди. Ахилесин (Теодору): Но как я буду играть, если не знаю слов? Теодор: Ты же сам драматург. Придумаешь что-нибудь. А теперь иди. Ахилесин вышел на сцену и стал справа от Либера. Арета стояла слева. Либер: В роли царя – я, ваш покорный слуга, а во второстепенных ролях… а, впрочем, какая разница?! Начинаем! Либер щелкнул пальцами, сатиры принесли трон, на который сел их хозяин, а Никите они дали деревянный меч. Представление началось. Но прежде кто-то из зрителей шепнул: «А при чем здесь Дионис?». Глава 108 Либер (сидя на троне, Никите): Благородный рыцарь, неужели ты прошел тридевять земель только ради того, чтобы жениться на моей дочери? И он рукой указал на Арету. Ахилесин (Либеру): Да, ваше величество! Я услышал о ее красоте, благородстве и добродетели, и решил, что хочу видеть ее своей женой. Либер (Арете): Что ты по этому поводу думаешь, дочка? Арета немножко смутилась и отвечала кротко. Арета: Я согласна, мой отец, жениться на этом рыцаре. Либер (радостно): Чудесно! Но прежде он должен доказать свою доблесть. Ахилесин: Как мне это сделать, ваше величество? Либер: Очень просто: убей дракона. Ахилесин: Чтобы жениться на вашей дочери, я убью десять драконов! Либер: Одного будет достаточно. А теперь иди, убей дракона, и принеси мне его голову, как доказательство. Ахилесин: Будет сделано, мой король. Сцена закончилась, актеры ушли со сцены. На сцену вновь вышел Ахилесин и еще один актер с маской, на которой было изображено три лица. Актер: Ну что сказал король? Ахилесин увидел актера, сделал рассерженный вид, достал меч и стал бегать за ним по всей сцене. Актер: Погоди, я же твой друг! Ты что меня не узнал?! Ахилесин остановился, всмотрелся в маску актера. Два лица изображали лица его друзей, а третье его собственное. Ахилесин: Прости дружище, не узнал! Друг: Так что сказал король? Отдаст он свою дочь? Ахилесин: Да! Друг обрадовался. Ахилесин: Но… Друг пригорюнился. Ахилесин: Но прежде мне нужно убить дракона. Друг: Не легкую задачу он тебе поставил! И где нам найти дракона? Ахилесин: Не знаю… но погоди! Что там летит? Ахилесин и его друг присмотрелись и увидели, что к ним летит дракон. Дракон был выше их ростом и черный. Дракон: А-а-ар-р-р-р!!! Трепещите, людишки! Я пришел завтракать! Похоже было, что дракона играл Либер. Ахилесин: Вот ты мне как раз и нужен! Чудище, отведай мой меч! Ахилесин взялся за меч и побежал на дракона, но тот его с легкостью отбросил в сторону так, что Ахилесин потерял сознание. Дракон (глядя на друга): О, вот ты и станешь моей первой закуской! Дракон направился к другу. Друг стал дрожать, нервно кусать себя за ногти. Он упал и закричал: - Не ешь меня! Я обклался, я не вкусный! Но дракон подошел к нему и проглотил. Дракон: Глупый человечек! Вы все обкладываетесь, перед тем, как я вас съем! Я уже привык к этому. О, а там же замок! Должно быть, там много вкусных людишек благородных кровей. И дракон взлетел. Сцена закончилась. Затемнение. Загорается красный свет, слышны звуки пожара. Ахилесин открывает глаза и вскакивает на ноги. Ахилесин (тревожно): О нет! Дракон сжег город и подпалил замок. А если с принцессой беда? Я должен пойти в замок! И бежит в замок. Сцена вновь закончилась. Ахилесин вбегает на сцену, в тронный зал. Либер-король лежит на полу. Он до груди укрыт красным покрывалом. Ахилесин (увидев его): Мой король! Подбежал к Либеру и взял его за голову. Либер (умирающим голосом): Беда, беда, рыцарь! Ахилесин: Что произошло, ваше величество? Либер: Дракон… дракон похитил принцессу… а мне откусил ноги и живот… я не выживу. Но наш уговор в силе, рыцарь! Победи дракона, и моя дочь станет твоей женой. Ахилесин: А может, я ее выкраду у дракона, а убивать его не буду? Либер: Нет! Ты должен убить дракона… Ахилесин (пригорюнившись): Ладно… Либер: Ты должен отомстить ему за то, что он совершил в моем королевстве… а еще… он съел твоего друга. Ахилесин: Моего друга?! Либер: Да. Ахилесин (кричит): НЕ-Е-Е-ЕТ!!! Я отомщу дракону, ваше величество! Либер: Благословляю тебя, рыцарь. Сцена закончилась. Затемнение. Актеры ушли со сцены. На орхестру вышел хор и запел: Тяжкий то путь – к дракону идти, Так и норовит, кто обмануть. То черт попадется, То медведь нападет, Но герой наш идет за своей красавицей вперед И дракона мечом одолеть собирается. Хор закончил петь. Свет над сценой. Ахилесин идет, идет и приближается к логову дракона. А перед ним лежит его друг, у которого ноги и руки покрыты покрывалами. Ахилесин: Мой друг! Подбегает к другу и наклоняется к нему. Друг (умирающим голосом): Дракон меня съел… но я оказался ему не по зубам, вот он меня и выплюнул… точнее изрыгнул. Ахилесин: Дракон внутри? Друг: Да. Разве ты его не слышишь. За сценой раздался громкий смех дракона. Дракон (за сценой): Ах-ха-ха-ха-ха!!! Милая принцесса, теперь я женюсь на тебе! Ты станешь моей женой, а когда ты мне наскучишь – я съем тебя! Ха-ха-ха-ха-ха!!! Ахилесин: Подлец! Я убью его! Друг (взяв Ахилесина за руку): Да, убей! Но погоди, дружище. Я умираю, мне не долго осталось… побудь со мной в последние минуты моей жизни. Ахилесин (держа его за руку): Конечно, друг. Друг (с постепенно затихающим слабым голосом): Дорогой мой, помнишь, как в детстве мы с тобой играли на мечах? Ты меня часто побеждал, но, бывало, и я выигрывал. А когда наши мамки застукивали нас за этим делом, то кричали на нас и наказывали. А помнишь, как тролль похитил десять детей из нашей деревни? Ты решил убить его и вернуть тех детей… ты отправился в путь, ринулся на него в бой… а меч взять с собой забыл. Но тебе на выручку пришел я, я дал тебе свой меч и ты с легкостью одолел тролля и вернул детей… помнишь?.. помнишь?.. И его друг умер. Ахилесин поднялся. Ахилесин: Прости друг, но я всего этого не помню. А теперь я должен пойти к дракону и убить его. Он достал меч и вбежал в пещеру. Сцена закончилась. Затемнение. Слышны звуки неравной борьбы, крики Ахилесина и дракона. Свет вновь над сценой. Ахилесин лежит на сцене, умирает. Меч его лежит неподалеку. Рядом стоят Арета и дракон. Дракон: Ах-ха-ха! Как он смог сразиться со мной, драконом! Он же всего лишь человек! Жалкий, хрупкий человечек, завтрак для меня. И разразился громким хохотом. А Арета в это время взяла меч, воткнула в живот дракона и распорола его. Дракон закричал. Дракон (отчаянно): Не-е-е-ет! Умираю! Умираю! Упал и умер. Из-под кожи дракона виднелась нога Либера. Он спрятал ее, когда почувствовал, что она неприкрыта. Арета подбежала к лежачему Ахилесину. Арета (трясет его): Рыцарь! Рыцарь! Но Ахилесин молчит. Его глаза закрыты, как у умершего. Арета (горестно): О нет, он умер! Рыцарь умер! Умер мой отец, сожжен и мой город… одна я теперь на всем белом свете… Но что это? Я чувствую силу в себе, словно я могу совершить чудо. Она снимает с себя маску, снимает ее с Ахилесина и, подождав немного в нерешительности, поцеловала. Никита открыл глаза. Ахилесин (Арете): Ты спасла меня. И дракон убит! Но, правда, не мною… Согласишься ли ты быть моей женой? Арета: Конечно, соглашусь! Ахилесин поднялся, обнял Арету и они еще раз поцеловались. А зрители захлопали, а более чувствительные еще и расплакались. Пьеса закончилась очень хорошо. Глава 109 Никита не мог вспомнить, что было после пьесы. Ураган образов, видений, разговоров; вихрь музыки, танцев, поэзии. Кажется, ставили новую пьесу, и Никита в ней играл, но не мог осознать, что он говорит, и что делает, и точно вспомнить ничего не мог. Смутно разглядел Ахилесин, как в конце второго представления он ушел в горы, чтобы горестно плакать. Время длилось и коротилось, и нельзя было разобрать, сколько времени длится Торжество: час, сутки или год. Пространство расширялось и сужалось, твердело и расплывалось, пламенело и расплывалось. Реальность растеклась, как вода из ведра. И во всем сумбуре Торжества Никита не заметил, как бодрствование его перешло в сон. А, впрочем, перешло ли? Никита раскрыл глаза. Он лежал на голом зеленом поле, окруженном лесом. Никого не было рядом, кроме так же спящих Герундия и мисочки, и Теодора, задумчиво сидящего. Теодор: Серое утро… Сказал Теодор, увидев, что Никита проснулся. У Никиты слегка кружилась голова, он медленно соображал. Ахилесин: Торжество… закончилось? Теодор: Да, недавно. Уже все успели разъехаться. Никита схватился за голову и обнаружил, что маски, данной ему Теодором, нет. Ахилесин: Ой, Теодор, а где маска, что ты мне дал? Теодор (усмехнувшись): Хех, ты не помнишь? Ахилесин: Нет… Теодор: Один здоровый черт подошел к тебе, и грозно сказал, что это его маска… Ахилесин: А я что? Теодор: А ты был уже веселым, поэтому лихо завернул ответ: «докажи». Ахилесин: И как он доказал? Теодор: Он тебе врезал по животу и забрал маску. Он ударил так сильно, что ты наземь повалился и подняться не мог. А после мы с тобой полночи искали этого черта. Ахилесин: И как, нашли? Теодор (с улыбочкой): Да, нашли. Набросились сзади, уложили наземь, побили, а маску забрали. Ахилесин: И где же она теперь? Теодор: Оказалось, что эта маска действительно принадлежала тому здоровому черту. И маска не простая, а волшебная. Маска эта на самом деле жена того черта, которую он потерял давным-давно. Поэтому, когда мы отняли маску у него, она расколдовалась и превратилась в толстую чертиху. Зная, что мы побили ее мужа, она нам отомстила. Ахилесин: Как? Теодор: Ничего изощренного, она просто нас побила. А после ушла к мужу. Ахилесин вспомнил Арету. Ахилесин: А Арета? Теодор: Что Арета? Ахилесин: Я просто ничего не помню, что было после постановки, поэтому мне интересно, что было с Аретой, когда пьеса закончилась. Теодор: Я не наблюдал за вами, но, кажется, вы пошли гулять. На Торжестве столь много произошло, что всего не расскажешь. И после истории с чертом, она подошла и попросила тебя с ней прогуляться. Ахилесин: А это нормально, что я все смутно помню? Теодор: Конечно, ты же человек. Точнее, живой человек. Но пусть это Торжество. Теодор поднялся на ноги. Теодор: Утро уже, хоть и раннее. Тебе в колледж пора. Ахилесин (грустно): Колледж… Теодор посмотрел на Никиту. Теодор: Никита, те слова, которые ты мне сказал перед Затмением, я не забуду. Ты прав, поэтому я поступлю по твоей правде. Но и тебе так же надо сделать. Я чувствую, что в тебе скрыт великий творец. Но он в путах, которые грех не разбить. Никита грустно смотрел вперед себя. Теодор: Но, конечно, не мне за тебя решать. Эй, лежебоки (Герундию и мисочке)! Просыпайтесь, нам нужно отвести нашего клиента до дома. Ахилесин: Лучше сразу в колледж. Теодор: До колледжа, так до колледжа. Присыпайтесь, кому говорю! Герундий (переворачиваясь на бок): Еще часик, шеф. Ахилесин: Да, пусть еще часик поспят. Ко второй паре приду. Теодор (настойчиво): Нет. Нельзя ко второй. Нужно к первой. Ахилесин: Почему? Теодор: Чтобы все было как должно, нужно к первой паре, поверь. Ахилесин согласился и поднялся. Теодор поднял на ноги Герундия, прихватил с собой мисочку, и они пошли в колледж. Глава 110 Компания дошла до колледжа Никиты и остановилась рядом с КПП. Ахилесин: Вот и пришли. Он посмотрел на Теодора. Молодой черт ему улыбался. Теодор (протянув Никите руку, тепло сказав): До встречи, Никита. Ахилесин (пожимая ее): Пока, Тео. И спасибо, что помог мне и пригласил на Торжество. То, что я запомнил, никогда не забуду. Ахилесин посмотрел на Герундия. Ахилесин: Пока, Герундий. Герундий: До свидания, дружочек. Если еще нужны будут услуги, то обращайся в нашу контору. Никита и Теодор переглянулись. Ахилесин: До свидания, мисочка. Мисочка улыбнулась и помахала Никите. Ахилесин (на ухо Теодору): А что ты будешь делать с Герундием? Теодор (на ухо): Не знаю. Если захочет, то может стать моим спутником. Прилепилась моя черная душа к этому пьянице. Ахилесин: А мисочка? Теодор: Мисочка? Хм, надо же мне из чего-нибудь есть. Так что с собой возьму. Герои еще раз пожали друг другу руки, после чего черти и мисочка стали растворяться в воздухе. Ахилесин: Прощайте, друзья! Теодор: Не говори «прощай». Еще увидимся, Никита. И удачи тебе с пьесой… И исчезли. А Никита прошел через КПП и пошел в кабинет, где сейчас должна была идти пара. Глава 111 Пара была с Богданом Романовичем. Он сидел за столом и говорил, что по плану ему нужно сейчас встать и чертить для студентов таблицу на доске, чтобы им было легче делать курсовой по его предмету, но погода такая серая, что до жути в сон клонит. Шерр (типа шутит): Богдан Романович, так может, поспим одну пару. Мы никому не скажем. Кастратов усмехнулся его шутке. Богдан: Молчи, Шерр. Он посмотрел на Горлапеночкина. Богдан: Горлапеночкин, слушай, а у тебя случаем братьев нет? Горлапеночкин (утвердительно кивнув): … Богдан: А вот этот парень, как его (вспоминает)… Горловой, который на два курса младше, он случаем не твой брат? Горлапеночкин (кивнув головой, как бы говоря, да, его брат): … Богдан: А почему у вас тогда фамилии разные? Горлапеночкин (не знающе пожав плечами): … А Никита тем временем сидел как обычно, за последней партой. Кирилл сидел мрачный и бесчувственный, выжитый, как тряпка. Ваня уложил свою руку и голову на парту, и спал. Он выглядел, как усохший, едва живой человек. В кабинет вошел Лупко. Глаза его светло-голубые, как обычно, ничего не выражали, а точнее выражали бездну или ее отсутствие. Он топтался на месте и говорил. Лупко: Доброе утро, Богдан Романович, можно я займу пару минут, хорошо? Богдан Романович пожал плечами, как бы говоря: «ну и ладно». Лупко: Дети, мне Эребина Аидовна жалуется, что вы курсовой не делаете. Это уже несерьезно, возьмитесь за ум, наконец-таки. У вас вагон времени был, чтобы его уже десять раз сделать и сдать. Поднимите руки, кто курсовой до сих пор не сдал. Руки подняли многие, больше половины группы. Лупко презрительно, хотя презрение не выражалось на его лице, покачал головой. Лупко: Ужас! Просто ужас! Посмотрите, Богдан Романович, сколько бездельников и лоботрясов! Вот нас раньше не так воспитывали. Надо – сделал! А щас… ох, ладно. Делайте быстрее курсовые и сдавайте их Эребине Аидовне. И Лупко ушел. Богдан: А поднимите руки еще раз те, кто не сдал курсовой. Руки подняли. Богдан Романович обратил внимание на Ахилесина. Богдан: Ахилесин, а ты чего не сдал курсовой? Ахилесин: Так, Богдан Романыч, его невозможно самому сделать! Кастратов (повернувшись к Никите, говоря своим дебильным тоном): Так мы же сделали. Ахилесин (возмутившись, говоря, глядя в глаза Кастратову): Едрён батон! Богдан: Молчи, Кастратов. Так, значит, говоришь, невозможно его самому сделать? Ахилесин: Да, Богдан Романыч, так и говорю. Эребина Аидовна – шизичка. Богдан Романович усмехнулся. Ахилесин: Аидовна безумный человек! Богдан: Женщина. Ахилесин: Мне кажется, что она вовсе и не женщина. И не человек. Богдан: А кто же она тогда? Ахилесин: Аидовна – это Аидовна. Она скорее воплощение самой же себя, воплощение своей собственной личности. Богдан: Лихо закрутил. Так значит, проблема в Аидовне? Ахилесин: Так точно, Богдан Романыч. Богдан: И что же с ней делать? Ахилесин: Позвольте ответить уклончиво. Богдан: Говори. Ахилесин: Возможно, что убийство человека равноценно убийству животного. А убийство Аидовны равноценно убийству бешенного животного. Богдан Романыч усмехнулся, и многие из студентов тоже. Богдан: А какая у тебя тема по ее курсовому? Никита назвал тему. Услышав ее, брови Богдана удивленно скакнули. Он поднялся из-за стола и подошел к доске. Богдан: Ладно, поговорили и хватит. Я черчу, а вы за мною следом… и кстати, Ахилесин, зайдешь ко мне в кабинет после пары. Знаешь, где мой кабинет? Ахилесин: Да, на первом этаже, возле цеха. И пара пошла своим чередом. Глава 112 В кабинете у Богдана, помещение которого широкое, с высокими потолками и днем не освещено. В нем располагались, друг напротив друга, два стола, каждый с компьютером. За одним из них сейчас сидел Богдан. Он отодвинул клавиатуру и на ее место поставил ноутбук. Богдан (обратился к вошедшему Ахилесину): У тебя флэшка с собой? Ахилесин: Да. Богдан: Так дай сюда. Ахилесин достал флэшку и подал ее Богдану. Богдан принял флэшку, воткнул ее в ноутбук, потыкал, поклацал. Богдан: Я тебе скидываю свой курсовой по Аидовне. Ахилесин (безумно удивился): Что??? Богдан (спокойно): Да-да, так и делаю. У меня, когда я здесь обучался, была та же тема, что у тебя. Так что я тебе в этом помогу. Ахилесин (тронутый благородством Богдана, признательно): Спасибо, Богдан Романыч, я вам очень благодарен… Богдан: Только ты об этом никому не говори. Как там твоя фамилия? Ахилесин ответил, но Богдан, не дождавшись, уже стал редактировать шапку и рамку курсового. Только отчество спросил. Закончив редактирование, Богдан вернул флэшку Никите, но тот не спешил уходить. Ахилесин: Богдан Романыч, а вы сами курсовой делали? Богдан сжал губы в трубу, и пошевелил ими влево-вправо, затрудняясь быстро ответить на этот вопрос. Богдан (предупредил): Я не смогу ответить быстро. Ахилесин: Щас же перемена, так что я не тороплюсь. Богдан: Весь курсовой я написал сам, но мне помогал РОМАНЫЧ. Ахилесин (с трепетом): РОМАНЫЧ? Тот самый? Богдан: Да. Вы его застали вроде бы. Ахилесин: Да, но недавно он ушел. Богдан: Мировой мужик был. Он мне помогал в некоторых местах, хотя он сильно злился из-за этого. Говорил: почему я к нему обращаюсь? Ведь есть же Аидовна и она должна обучать нас этому. Но ты сам знаешь, что такое Аидовна. Я стал показывать ей курсовой, но она придиралась к каждой мелочи. Говорила исправить одно, я это исправлял, после ей показывал и она говорила, что правильно иначе. А иначе было так, как у меня было до исправления. И многое другое было. Курсовой она у меня не принимала. Я пошел к начальству, нажаловался на нее, но начальство отреагировало странно. Ахилесин: Как? Богдан: Оно как бы сделало ей замечание, но в общем не отреагировало, и проблема оказалась нерешена. Ахилесин: Почему-то начальство терпит Аидовну. Мне кажется, что это из-за того, что она ведет тысячу предметов, поэтому она и важна. Ведь без нее на каждый предмет пришлось бы нанимать по одному преподавателю. А так все на нее свалили, и Аидовна радуется. «Я еще первого января приду!». Так, как вы сдали курсовой? Богдан: Я узнал о парне, о котором Аидовна сообщила моим сокурсникам. Он делал курсовые. Я к нему обратился и попросил, чтобы он сказал Аидовне, что сделал мне курсовой; так она не стала бы придираться. За это мне пришлось заплатить. Разумеется, меньше, чем за сделанный курсовой. После этого Аидовна с легкостью приняла у меня курсовой. Так я его и сдал. Ахилесин: А как звали этого парня? Богдан: Имени не помню, а фамилия… Волченский вроде бы. Ахилесин: Волченский?! Богдан: Кажется да, а что? Ахилесин: Этот же парень и сейчас курсовые делает! Прозвенел звонок. Богдан (махнул Никите): Всё, иди. Удачи тебе с курсовым. Ахилесин (уходя): Спасибо вам, Богдан Романыч. И по пути в кабинет, где сейчас должна была быть пара, Никита вспомнил Теодора, и мысленно пламенно сказал и ему: «спасибо!». Глава + Никита вошел в кабинет. Гулагоша, Колумбаев, Петр Троцкий и еще некоторые, кто не сдал курсовой, стояли на ногах Аидовна их отчитывала. Ахилесин: Извините за опоздание, можно войти? Аидовна: Ахилесин! Ты сделал курсовой? Ахилесин: Да. Аидовна: Флэшка с собой? Тоже да. Аидовна: Тогда неси ее сюда. А вы, двойшники (обратилась она к стоящим), садитесь, и даю вам неделю, чтобы вы сдали курсовые. После подаю ваши фамилии на отчисление. «Врет,- подумал Никита, идя к Аидовне,- скорее всего, зараза, врет». Ахилесин дал флэшку Аидовне, она воткнула ее куда надо и мертвой мышкой стала проверять курсовой. Никита был уверен, что ничего ужасного произойти не может. Аидовна проверяла курсовой с серьезным лицом, глаза ее были холодны, как у беспристрастного аналитика. Проверив курсовой, она обратила свое недовольное лицо к Никите. Аидовна: Это же жалкая калька! Ахилесина перевернуло вверх дном. Ахилесин (возмущенно): Что?! Аидовна (перелистывая курсовой): Ты все это списал. Ахилесин (не мог поверить, возмущенно): Как?! Этого быть не может! Аидовна: Ты все это списал! Списал у своих дружков Патроклина и Ковалеровича. Кирилл (возмутился): Что?! Ваня поднялся с парты и мутными уставшими глазами посмотрел на Аидовну. Ваня (смертельно слабым голосом): Что? Аидовна: Он списал курсовой у вас обоих. Она повысила голос, отчего он стал гнусным. Аидовна (вредным тоном): А что я говорила? У кого будут одинаковые курсовые, тем я их не зачту, а если есть схожести с уже сданными курсовыми, то я сданные аннулирую. Так я и поступлю. Ахилесин: Нет! Не делайте этого! Аидовна: Что значит «не делайте»? Я это уже делаю. Думать головой надо было. Скажите спасибо этому, что ваши курсовые аннулированы. Ахилесин был опустошен. Он застыл, и двинуться не мог. Кирилл, пораженный, выпучил глаза. Ваня, изможденный, вытаращился на Аидовну. Ваня (шепотом, истерично): Нет… нет… нет… Каждое сказанное «нет» становилось все громче и громче, после чего, когда Ваня поднялся и взялся за голову, переросло в отрицающий крик. Он кричал «нет» безумно, выпучив глаза, истекая слюною и всем, чем мог. Резко оборвалось его истошное «нет». Ваня издал непонятный уходящий звук, после чего рухнул на землю. Ваня сошел с ума и сердце его, не выдержав, остановилось. Ваня умер. Ваня умер! Кирилл (бросившись к телу умершего руга): Ваня! Ваня, Ванечка, нет! Ахилесин с трепещущей душой смотрел на мертвого Ваню. Кирилл лил и глотал густые слезы. Он гладил недвижимое лицо Вани, чьи глаза, некогда слабые, но живые, ныне были пустыми. Кирилл рыдал, шептал имя друга и гладил его по лицу. Кирилл (сквозь яростные зубы): Это ты… Он посмотрел на Аидовну. Кирилл: Это ты убила его! Это ты! Ты! Ты!!! Ты убила его… и убила… меня… Кирилл достал маленький пистолет из своих штанов и поднес к виску. Ахилесин бросился к другу в надежде его остановить, но не успел. Кирилл спустил курок, и пуля легко вошла и вышла из головы, вышибив ему мозги. Тело Кирилла упало на пол. Ковер из крови расплывался под мертвым Кириллом. Ахилесин стоял пораженный. Он схватился за голову. Ахилесин (отчаянно): Этого быть не может… Этого не может быть!!! Он повернулся к Аидовне. Ахилесин: Зачем? Зачем и почему ты все это делаешь? Для чего тебе это?! Но Аидовна молчала, как молчит злая вселенная. Ахилесин не мог выдержать ее и ее взгляда. Ахилесин (к одногруппникам): А вы? Вы чего молчите?! Она же убила Ваню! Она убила Кирилла! Почему вы молчите?.. Его возглас перешел в плач. Слезы брызнули из глаз Ахилесина. Но сквозь несдерживаемые потоки Никита смотрел на одногруппников. Они молчали, как стадо овец под дланью грозного пастыря. Ахилесин (Аидовне): Ты! Ты тиран! Ты лжец и лицемер! Ты чудовище, которое нужно истребить! Бессловесная Аидовна поднялась из-за стола, взяла Орудие Рока и поразила им Ахилесина. Никита испытал великую боль, пораженный Орудием в самое сердце. Рана кровоточила. Кровь рекою лилась, унося жизнь. Схватившись за рану, Никита в ужасе выбежал из кабинета. Глава 114 Ослепленный слезами Ахилесин бежал, не ведая куда. В смятении он не заметил, как выбежал за пределы колледжа. Его отчаянный побег остановила стена, в которую он врезался. Стеной оказался Орфович, парень что недавно приходил к Аидовне с подарками и цветами. Рядом с ним стояли и прочие выпускники: жирный и прыщавый Кербин, неопределенный смуглокожий Химеровский и дурнушка Ехидова. Орфович (Никите, с тупой злостью в голосе): Мы за тобой пришли, парень! Ахилесин был разбит вдребезги и не мог ответить. Кербин (видя слабость Ахилесина): Ха, да он как сопля выглядит! Убить его будет легче, чем я думал. Химеровский (Никите): Мы присли, стоб приконсить тебя! Ехидова (облизываясь длинным языком, потирая когтистые руки, смотрит с голодом на Ахилесина): Зачем ты ему рассказываешь? Не мелочись в словах перед жертвой. Кербин: А ты права! Эй, зажми его. Химеровский взял беззащитного Никиту, дал ему пощечину, затем обхватил его сзади и подставил под удары Орфовича. Орфович наносил жестокие удары по животу Ахилесина до тех пор, пока он не стал харкать кровью. Затем подошел Кербин, который продолжил наносить удары, но теперь по лицу. После Кербина настал черед Еходовы. Хищническим взглядом, облизываясь длинным языком, смотрела она на Никиту. Казалось, что она готова съесть Ахилесина. Но вдруг послышался голос. Голос: Стойте! Выпускники обернулись, и кто-то из них присвистнул. Ахилесин, приложив усилие, поднял тяжелую голову. Он увидел Утю. Голая, она стояла перед выпускниками и стыдилась своей наготы. Она прикрывала свое женское естество и свою меленькую нежную грудь. Кербин (с грязным сладострастием): Вот это куколка! Сказал он, пока его прыщи лопались на лице. Ахилесин (слабым голосом): Утя… Утя: Оставьте его в покое! Орфович (с жадным сладострастием глядя на нее): А ради чего нам его оставлять, красотка? Утя, зажмурив глаза и прикусив губу, убрала руки со своей груди и естества. Кербин: Достойная плата! Химеровский отпустил Никиту, и выпускники пошли к Уте. Ахилесин (поднявшись на ноги, попытался вмешаться): Утя, что ты делаешь?! Но Утя оттолкнула Ахилесина. Утя (плачущим, испуганным голосом): Бегите, хозяин! Прошу вас! Глаза Ахилесина налились красными слезами. Ахилесин (плачущим голосом): Но, Утя… Утя (отчаянно крикнула): Спасайтесь! Жирная лапа Кербина взяла ее за плечо. Кербин (Ахилесину): Беги-беги… далеко не убежишь. Все равно ты уже не жилец. Химеровский (облизывая свои длинные передние зубы): Развлечемся с ней за теми гаражами. Кербин (с похабным довольством): Да-а-а… так грязнее будет! А после отведем ее ко мне на хату. Там продолжим веселье. И схватив Утю, которая издала испуганный писк, выпускники утащили ее. Ахилесин видел, как они ее уводят. Он порывался вступиться за нее, но ни силы в теле, ни силы в духе у него не было. Полились отчаянные слезы, и Ахилесин, не глядя, побежал по городу. Бег стал его существованием. Глава 115 Серые облака расступились, обнажив голубую наготу небес. Солнце стояла на небесном поле, и смотрело на подбегающего к берегу Ахилесину. Добежав до берега, Никита, истекаемый кровью, истекаемый слезами, истекаемый болью и отчаянием, упал на колени. Мутными очами смотрел она на Солнце, смотрел на небо, на пробегающую мимо реку, на стоящие вдали безмолвные горы. Смотрел и плакал густыми отчаянными слезами. Солнце, небо, река, горы и вся Вселенная, все они приковали свои глаза к Ахилесину, и наблюдали за ним. А сердце Никитино билось тише и слабее. Остатки сил в его теле остывали, уходили. Последнюю слезу уронил Ахилесин, последний удар его сердца отзвучал, после чего, закрыв глаза, Никита рухнул наземь, он умер. Тень Ахилесина, вперемежку с кровью, стекла в протекающую реку, унося ее в Стикс. Часть души Никиты снизошла в сумрачный Аид. Часть была поймана Иисусом Христом. А другая часть души Никиты превратилась в уточку. КОНЕЦ Åchilesin Ωverdrive Achilesion «Я»: Где я? Вне всего. «Я»: Где я? Внутри меня…      себя… «Я»: Почему я здесь? Зачем? Ты потерпел поражение. Ты отбросил свои силы. Но я не хочу тебя отпускать. Как я могу отпустить тебя? «Я»: Поражение… я подвел кого-то? Кроме себя? Да. «Я»: Кого? …      …      … «Я»: О, как тепло! О, как приятно! Я знаю, что это… Это любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… Она всегда есть, и не быть она не может. «Я»: Да, кажется я видел её раньше… Когда-то… Всегда-никогда… Я хочу здесь быть вечно. Нельзя… «Я»: Но почему? Нельзя… Что ты видишь перед собой? «Я»: Безликую бездну… если я шагну в нее, то исчезну, растворюсь. Ты хочешь шагнуть в нее? «Я»: Нет. Ты хочешь вернуться к жизни? «Я»: Нет, нет, нет! Лучше я ступлю в бездну, чем вернусь в тот кошмар! Bl[a]ck Sun Eclipse ÅΩ: Слабость ! Какой герой, а заключил себя в клетку! «Я»: Кто это? ÅΩ: Тот, кто будет говорить с тобой, чтобы ты вновь взял перо и меч! «Я»: Нет… ÅΩ: Нет?! Я не хочу смерти! Будь мягче… будь мягче… будь мягче… ÅΩ: Он всегда очень дерзок и храбр в тонах и полутонах. Если он говорит резко, то исключительно во благо, иначе он и я говорить не можем. «Я»: Кто ты? ÅΩ: Я твое начало, и я твой конец. Он тот, кто всегда был в тебе… ÅΩ: Был и молчал, скованный цепями! А когда меня развязали, когда я запел, мне заткнули рот, вновь связали, а затем убили! Меня с тобой убили! И меня убили. И я был скован, лишь свист мой был свободен, но он не мог стать ураганом из-за цепей. «Я»: Кому и что я должен? Не говори так, тебе самому противно. ÅΩ: Ты должен мне и всем. «Я»: Почему я? ÅΩ: Это вне моих знаний. Улыбаюсь. «Я»: Что я делал не правильно? ÅΩ: Что? Если бы ты все делал по воле, то стал бы мной, а я стал бы тобой. «Я»: Я слишком слаб… ÅΩ: Я безрукий, говорит человек, откусивший себе руки! «Я»: Меня убили… ÅΩ: Меня убили – так говорит самоубийца! «Я»: Это неправда! Я убит не собой, а тем, что было. ÅΩ: То, что было – яма, в которую ты прыгнул. Твоя воля – лопата, которой ты мог себя откопать, но ты тянул, и тянул, и так далее. «Я»: Как больно! Очень больно! Хватит обвинений. Начните разговор. [B]lack Sun Eclipse ÅΩ: Pfxtv ns ,sk nfv? Pfxtv [jlbk nelf rf;lsq ltym? «Я»: Это мой долг… ÅΩ: Ndjq ljku dpznm vjq vtx b vjt gthj ! “nj ,kfuj. Pfxtv ns gjitk nelf d gthdsq hfp? Pfxtv djitk nelf? «Я»: Это мой долг… ÅΩ: Ns vtyz ljdjlbim lj cktp, ljhjujq. Ndjb ckjdf – kj;m, ns cfv ujdjhbim, xnj ‘nj kj;m… …Ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… ÅΩ: Crf;b, pfxtv ns ,sk nfv? Pfxtv [jlbk rf;lsq ltym nelf? «Я»: … ÅΩ: Pfxtv ns djitk nelf? «Я»: … … «Я»: Это… ÅΩ: Crf;tim «ljku», b z ,hjie nt,z d ne ,tplye! Ienbn . «Я»: Горькая, грызущая, великая, могучая, отчаянная печаль голосит во мне. ÅΩ: Ns yt ckeifk cner cdjtuj cthlwf… «Я»: Горькая, грызущая, великая, могучая, отчаянная печаль голосит во мне. ÅΩ: Ns pf,kelbkcz d yfxfkt genb… «Я»: Горькая, грызущая, великая, могучая, отчаянная печаль голосит во мне. ÅΩ: Ns yt pyfk, relf gjqnb… Black Sun E[c]lipse ÅΩ: Зачем ты был там? Зачем ходил туда каждый день? «Я»: “nj vjq ljku… ÅΩ: Твой долг взять мой меч и мое перо ! Это благо. Зачем ты пошел туда в первый раз? Зачем вошел туда? «Я»: “nj vjq ljku… ÅΩ: Ты меня доводишь до слез, дорогой. Твои слова – ложь, ты сам говоришь, что это ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… …Ложь… ÅΩ: Скажи, зачем ты был там? Зачем ходил каждый день туда? «Я»: … ÅΩ: Зачем ты вошел туда? «Я»: … … «Я»: “nj… ÅΩ: Скажешь «долг», и я брошу тебя в ту бездну! Шутит. «Я»: Ujhmrfz, uhspeofz, dtkbrfz, vjuexfz, jnxfzyyfz gtxfkm ujkjcbn dj vyt. ÅΩ: Ты не слушал стук своего сердца… «Я»: Ujhmrfz, uhspeofz, dtkbrfz, vjuexfz, jnxfzyyfz gtxfkm ujkjcbn dj vyt. ÅΩ: Ты заблудился в начале пути… «Я»: Ujhmrfz, uhspeofz, dtkbrfz, vjuexfz, jnxfzyyfz gtxfkm ujkjcbn dj vyt. ÅΩ: Ты не знал, куда пойти… The end of Eclipse «Я»: Куда еще я мог пойти? Куда ходить? Куда мог деться? ÅΩ: Дорогой мой, ты себя не чувствовал, когда пришел туда! Ты себя еще не видел, когда вошел туда! А когда разглядел мерцание самого себя, ты… «Я»: Да! О, я плачу! Я струсил! Я оправдывал себя всеми оправданиями! «Как я могу решиться», «как я могу уйти»! О, горе! Горе, но не плачь. «Я»: Очень тепло… я знаю, что это течет и изливается на меня… это… …любовь… …любовь… …любовь… …любовь… …любовь… …любовь… …любовь… …любовь… …любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… …Моя любовь… ÅΩ: Вместо того, чтобы танцевать голым, как положено, ты надел на себя одежду, чужую одежду. «Я»: Так и было. Признаю… ÅΩ: Но, дорогой, у нас есть для тебя одежда! Вот мой меч и мое перо . Возьми их, и ты наполнишься. «Я»: С трепетом смотрю на них! ÅΩ: Конечно, они же твои, они – ты. Я оставлю их здесь и замолчу, что я и должен делать всегда. «Я»: Подожди! Твои слова ранили меня. Но они и вылечили. Я рад, что посмотрел тебе в глаза. ÅΩ: … Embryo Он ушел. «Я»: Далеко? Да, очень далеко. Вглубь тебя. Но бесследно он не ушел. «Я»: Вижу, меч и перо. Возьмешь их? «Я»: Да… А бездна? Ступишь в нее? «Я»: Чудовищная… Гляжу на нее, и вижу пустоту, то самое ничто… Так значит и жизнь больше для тебя не кошмар? «Я»: Сожалею, что так назвал ее. Я был запутан. Но прежде чем вернуться, я хотел бы вновь испытать то самое… всего миг. В благе я тебе не откажу. High Forces «Я»: … … «Я»: … … «Я»: … … «Я»: … … «Я»: … … «Я»: … … «Я»: … … «Я»: … … «Я»: … … «Я»: … … Neo Genesis А всё-таки я сражался. Скованный и прикованный, но сражался. «Я»: Я вложу в твою грудь младенца, вместо сердца. Младенец станет биться за место сердца. Да, я танцевал не в своей одежде; я обманывал себя; но я не играл по правилам дракона и пожирателя. «Я»: Ты решил его обмануть. Хоть в чём-то я был молодцом. «Я»: А всё-таки я сражался. Скованный и прикованный, но сражался. Я вложу в твою грудь младенца, вместо сердца. Младенец станет биться за место сердца. «Я»: Да, я танцевал не в своей одежде; я обманывал себя; но я не играл по правилам дракона и пожирателя. Ты решил его обмануть. «Я»: Хоть в чём-то я был молодцом. А тот дракон? Пожиратель? Почему он такой? Спрашиваешь… «Я» Порождением страшной вселенной кажется мне тот дракон. И самое ужасающее в нем, что видится мне, что дракон этот должен быть пожирателем. Безумно, но он на своем месте. И эта тварь продолжит пожирать… Порождением страшной вселенной кажется мне тот дракон. И самое ужасающее в нем то, что видится мне, что дракон этот должен быть пожирателем. Безумно, но он на своем месте. И эта тварь продолжит пожирать… Но мечом и пером ты сможешь поразить его. «Я»: Поразить? Поразить. Ты берешь в свои руки меч и перо? «Я» Беру Беру Беру Шагнешь в бездну? «Я» Отказываюсь Отказываюсь Отказываюсь Что ты будешь делать, когда восстанешь? «Я» Сражаться Сражаться Сражаться Сражаться Сражаться Сражаться ÅΩ:Я ÅΩ:Я Я:ÅΩ ÅΩ:Я Я:ÅΩ Я:ÅΩ Первая нулевая глава Солнечная вечереющая погода. Небо оголило свою лазурь; густые и большие, розовеющие по краям облака, украшали голубизну небосвода; а Солнце было румяным, как младенец. И дул легкий ветерок. С Солнца на землю спустился некто в поношенном плаще. Лицо его было закрыто капюшоном. Он подлетел к Ахилесину, который источал ручьи крови, текущие к реке, и взял его на руки, а после унес в направлении Театра. Вторая нулевая глава Из здания Театра вышли две женщины. Они были отстраненны друг от друга, чужды и, казалось, враждебны. Но когда они увидели мертвое тело Никиты, то, схватившись за волосы, подбежали к нему и схватили его, и стали горестно рыдать. Одна из женщин была отцом Никита, но без накладной бороды. Вторая женщина – Полина Александровна, та, которая была в доме Ахилесина, когда тот зашел в него, чтобы захватить топор перед походом в Багровию. Отец Никиты обняла своего мертвого сына, и рыдала, и горестно восклицала. Полина Александровна сидела рядом, смотрела с ноющей болью на мертвого Никиту. Отец: О, сын мой! Сынушка!!! Кто тебя так, мой любимый?! Полина Александровна хотела дотронуться до руки Ахилесина, но Отец ей воспротивилась. Отец: Не тронь его! Полина: Это несправедливо, Талия! Он и мой сын тоже. Талия: Твой сын? Ты ни секунды с ним не провела за всю его жизнь! А я его воспитывала, я за него перестала заниматься своим любимым делом! Быть собой… А ты!.. Ты виновата в его смерти, Мельпомена! О, зачем ты пришла тогда к нам!.. Зачем очаровала моего любимого своей величавостью! Ты, гнусная, мрачная гадина! Вмешалась в нашу любовь, и появился он, с рождения обреченный роком на смерть. Талия гневно и больно кричала, проливая слезы. Мельпомена бросилась ей на шею и обняла; Талия противилась, хотела её оттолкнуть, но не получалось; Талия сдалась и прильнула к плечу Мельпомены. Они обе плакали. Мельпомена: Прости меня, сестричка моя. Прости, что обрекла нашего сына на рок. Прости, что вмешалась в любовь твою и твоего любимого; прости, что стала её соучастником! Прости, что бросила тебя, и не помогал в воспитании нашего сына. О, я самая подлая и злая из всех муз! Мельпомена разлилась слезами. Талия обняла её. Талия: О, бедная сестра моя. Тебе же еще хуже, еще гаже, чем мне… Талия целовала сестру по лицу. Третья нулевая глава Долго еще сидели сестры и оплакивали своего сына, пока не примчалась на своей колеснице с небес Афина Паллада. Афина (приветственно): Талия, Мельпомена, сестры мои! Талия и Мельпомена: Афина!.. Афина (величественным голосом, приятным, как волнительный трепет сердца): Наш отец послал меня узнать, почему вы горюете. Сестры показали лицо мертвого Ахилесина. Вид Афины исказился неприятным удивлением. Она приземлилась и наклонилась над Никитой. Афина (всматриваясь в лицо Никиты): Так это… ваш сын? Талия: Да… эту половину тела и духа родила я. Она указал на одну половину Никиты Мельпомена: А эту – я. Она указала на другую половину Никиты. Афина взяла Ахилесина за руку. Афина: Что с ним произошло? Мельпомена: Нашего мальчика убили. Афина: Кто? Как? Талия: Откуда нам знать! Это может быть известно лишь ему и его отцу. Афина: А где отец вашего сына? Сестры невольно склонили лица в сторону друг друга, но ни взглядом, ни словом не обменялись. Афина смотрела на Никиту. Лицо ее выражало горечь. Афина: Этот мальчик не может просто так умереть! Мельпомена: О чем ты, Афина? Афина: Он не мог умереть просто так, как обычный человек. Это еще не конец его пути. Мельпомена: Я не понимаю. И что же ты предлагаешь сделать? Афина: Отправиться к пифии, за советом к Аполлону. Талия: Но господин молчит уже много лет. Он не говорит с тех пор, как стал затворником. Афина: Но я все равно предлагаю вам отправиться к ней. И я пойду с вами. Мельпомена: Спасибо тебе, сестра наша. Ты даешь нам надежду. Афина (с улыбкой глядя на Мельпомену): Давно у тебя, Мельпомена, не было надежды… А ты, Талия… как же это ужасно, что такая печаль стряслась именно с тобой; ты, которая должна вечно смеяться и веселить, теперь льешь слезы. Афина закрыла глаза, сдерживая боль за судьбы своих сестер. Афина (раскрывая их): А теперь идем к пифии. Тело Ахилесина взлетело и оказалось в колеснице Афины. Сестры также вошли в нее и поехали в Дельфы. Четвертая нулевая глава Сестры и Афины на колеснице въехали в храм Аполлона. Пифия стояла у статуи бога, словно была готова к приходу сестер. Афина: Пифия! Это может показаться странным, но нам нужно услышать, что может сказать нам мой брат Аполлон. Пифия: Твои слова, Дева Паллада, действительно звучат странно. Но я ожидала вас, поскольку сегодня утром мой бог прервал свое многолетнее молчание и сказал мне ожидать вас. Талия (озабоченно): А что он еще сказал? Пифия: Больше ничего, к сожалению. Афина взяла Ахилесина и поднесла его к жрице. Афина: Этот юноша. Что мой брат может сказать о нем? Как сделать его вновь живым? Пифия: Положи его рядом со мной, Дева Паллада. Афина послушалась жрицу. Лицо Пифии изменилось, глаза ее закатились, а выражение лица стало отстраненным, как и ее голос. Пифия: Как много деталей, и все вижу, как в тумане. Талия: Что ты видишь, жрица? Пифия: Локсий говорит мне, что душа юноши разделилась на три части. Одна в руках у Иисуса, другая в Аиде, в руках Тени юноши, третья – вселилась в уточку. Талия: В уточку? И далеко ли эта уточка? Пифия: Вам повезло. Она у местного пруда. Талия (озабоченно): Ой, там же дорога рядом, воздух грязный. Надеюсь, это ему не навредит. Мельпомена улыбнулась, глядя на свою сестру. Мельпомена: Значит, нам нужно отобрать одну часть души нашего сына у Иисуса, убить утку, чтобы отобрать часть души нашего сына у нее, а третью часть нам нужно забрать в Аиде. Пифия (говорит, словно слушая потустороннее): Нет… вам нужно лишь спуститься в Аид… вам троим. Локсий сегодня утром связался с Иисусом, и Сын Божий готов отдать душу вашего сына. Он ее перехватил, когда та попала к нему на небо, и теперь он держит ее в надежном месте. Талия: А насчет уточки? Пифия: Сын Божий Иисус со своим другом отправился к пруду, где утка обитает. Он заполучит третью часть души вашего сына, и вернет их вам. Талия: Хороший парень, этот Иисус. Благородный. Мельпомена: Да, он мне всегда нравился. Афина: Спасибо, Пифия. Может, мой брат расскажет мне, как ему живется одному у себя на острове. Лицо Пифии изменилось, оно стало обыкновенным, как у жрицы. Пифий: Боюсь, что о себе Локсий будет хранить молчание. Афина: Жаль… давно я его не видела. Талия и Мельпомена: И мы тоже. Мы очень скучаем по нашему господину. Афина: Но то, что мой брат нарушил свое молчание ради вашего сына, означает что-то очень важное. У вас есть догадки, почему? Талия: Отец нашего сына и Аполлон тесно связаны, больше мы сказать не можем. Мельпомена (глядя на Ахилесину): Да, не можем. Афина (беря Никиту и погружая его на колесницу): Я не настаиваю. Нам нужно отправляться. Пифия: Подожди, Дева Паллада. Локсий еще кое-что мне сообщил. Афина: Что же? Пифия: Когда вы объедините три части души этого юноши, то единое нужно будет положить на губы и поцеловать его, так его душа вновь войдет в тело. Талия: Я могу это сделать. Пифия: Нет, мать этого сделать не может. Поцелуй не материнской любви должен быть. Талия: А какой же? Афина с серьезным лицом и взглядом смотрела на Ахилесина. Афина: Вернемся к этому, когда соберем все три части. Заходите на колесницу. Сестры зашли на нее, и уехали к царству Аида. Пятая нулевая глава Утром Иисус, узнав о судьбе Ахилесина, и решился ему помочь, поэтому позвонил своему старому другу, Будде. Иисус: Здорова, Сид. Будда: Ишка, привет. Иисус: Сид, помощь твоя нужна. Будда: В чем, брат? Иисус: Один парень в беде, и я очень хочу ему помочь; и ты мне нужен. Будда: Парень-то хороший? Иисус: Не переживай, брат. Парень в самых лучших традициях. Будда: Тогда я в деле. А днем Иисус и Будда встретились у пруда. Он был достаточно большой, над ним был построен мост, у берегов пруда росли высоченные камыши. Пруд находился рядом с дорогой, на которой частенько бывали пробки. Вокруг многоэтажки, жилые районы и большой многоэтажный фитнесс-зал. Иисус и Будда поздоровались, как старые друзья: пожали руки, стукнулись плечами, и левой рукой обняли друг друга. Будда: Так в чем дело, Иша? Иисус: Пройдемся, расскажу. Они пошли вдоль берега. Рядом стояли рыбаки, в надежде поймать рыбешку. Иисус (Будде): Хех, смотри, что могу. Он щелкнул пальцами, и у рыбака, мужика лет пятидесяти, стало клевать. Рыбак потянул леску, но рыба упиралась. Рыбак (грубым мужицким голосом): Я че, быка поймал? Рыбак тянул, тянул, да не вытягивал. Рыбак (Иисусу и Будде): Эй, пацаны, помогите. Иисус и Будда подошли, стали тянуть вместе с мужиком, и еле вытянули. На крючке повисла непонятная большая рыбешка. Рыбак (радостно): Вот это я понимаю, улов! Иисус: Мужик, смотри как глубоко леска ушла. Судя по всему, крючок зацепилась за то, что внутри этой рыбки. Рыбак: И вправду. Он вытянул леску, и оказалось, что она зацепилась за сапог внутри рыбы. Рыбак (по-мужицки удивленно): Обалдеть… Он хотел было выбросить сапог, но Иисус успел его остановить. Иисус: Погоди, мужик. Кажется, сапог не пустой. Рыбак заглянул в сапог. Рыбак: И вправду… Он достал из него бутылку, в которой был пожелтевший сверток бумаги. Рыбак (увидев сверток внутри бутылки): Опачки! Это мне… Он открыл бутылку, достал сверток, развернул его и прочитал: «переверни». Мужик перевернул, а там написано: «переверни». Мужик опять перевернул, а там написано: «Ты дурачек, хех». Рыбак (задумчиво пробормотал): Я, блин, ничего не понимаю… А Иисус и Будда тем временем уже отошли от мужика, смеясь над ним. Иисус: А ты так можешь? Будда: Нет. Ты же знаешь, я только воздерживаться могу и в Нирвану уходить. Так что мы здесь делаем, Ишка? Иисус: Душа одного моего друга раздробилась на части… Иисус показал кусочек души Ахилесина Будде. Иисус: Одну часть я перехватил у себя на небе. Другая в Аиде, но о ней не нам беспокоиться. А третья часть его души вселилась в утку. Будда: Типа… реинкарнировала, что ли? Иисус: Чел, я, если честно, не сильно в этом разбираюсь, но все эти переселения душ людей в кузнечиков и уток по твоей части. Поэтому, думаю, что ты мне сможешь помочь. Будда: Помогу, чем смогу. Но прежде нам нужно найти эту утку. А утка точно здесь, а не в Лос-Анджелесе? Иисус: Точно. Мне Аполлон сказал. Будда: Аполлон? Он же затворник. Иисус: Да, но… Иисус посмотрел на кусок души Ахилесина в своей руке. Иисус: Но этот парень особенный. Настолько особенный, что даже Аполлон не стал молчать. Будда: Хорошо, тогда приступим к поискам. Они стали искать нужную им утку. Рядом с ними, выбежав из камышей, пробежала крыса. Будда: О, а знаешь, кем раньше была эта крыса? Иисус: Кем же? Будда: Одним политиком и меценатом, много добрых дел творил. Иисус: А почему он крыса тогда? Будда: Гнусным и корыстным человеком он был. Иисус: Поучительно. Будда: Еще бы! Они смотрели на бытие уток. Они плавали, крякали, получали хлебушек от добрых людей, устраивали гонки, бегая по воде. Будда: Знаешь, Ишка, я тебе один секрет не рассказывал. Иисус (любопытственно): Секрет? Расскажи! Будда: Если человек, будучи буддистом, вел правильный образ жизни, то он, вращаясь в Колесе Сансары, прежде чем попасть в Нирвану или стать до этого дэвом, проживает жизни утки, как в награду за праведность. Посмотри на этих существ. У них прекрасное бытие. Довольствуются малым, а большего им не надо, занимаются спортом, летают, хлеб свой получают свыше. Прекрасное и мудрое бытие у уточек. Иисус: А ты тоже был уточкой? Будда: О, да, пару раз! Прекрасное время было. Хотел бы я вновь ею стать. Бытие уточек – рай для людей. Смотри! Три уточки стояли в ряд на берегу. Они были напряженны, вид их казался готовым к чему-то. Наконец, одна из уточек, стоявшая рядом с ними, крякнула, и те три уточки сорвались с места и побежали по воде. Это были утиные гонки. По началу они гнались наравне друг с другом, но, наконец, одна из них, стоявшая по середине, стал обгонять остальных, оставляя их позади. Она победила, добежав до середины пруда, и перешла в спокойное плавание. Две проигравшие, добежав до середины, так же перешли в спокойное плавание. Будда (глядя на одну из проигравших уток): Иша, утка, прибежавшая второй, та, которую ты ищешь. Иисус: Точно она? Не та, которая прибежала первой? Будда: Точно, говорю тебе. Давай подождем, пока она приблизиться к берегу. Они ждали, ждали, а уточка всё не приближалась, довольствуясь своим плаванием посреди пруда. Будда: Давай подождем еще немного. Они подождали еще немного, но уточка не унималась, плавая в свое удовольствие. Вдруг в пруд вошел мужчина в рваной и грязной, как он сам, одежде. Он поплыл к уточке, которую караулили Иисус и Будда. Иисус: Что он делает? Будда (озабоченно): Кажется, это бомж! Он хочет схватить нашу утку и съесть ее! Иисус (скептически): Это всё предрассудки, Сид. Бомжи уток и голубей не едят. Эй, мужчина! Что вы хотите сделать. Бомж обернулся на оклик. Бомж: А? А! Воскликнул он, быстро подплыл к утке, схватил ее, и резко поплыл обратно к берегу. Утка крякала и билась, порываясь убежать или улететь, но тщетно. Иисус (видя происходящее): А может и не предрассудок. Бежим за ним. Они побежали за бомжем, в чьих руках была утка, но тот, выйдя на берег, стал убегать от них очень быстро, не смотря на мокрую одежду. Иисус (в погоне, говоря на ходу): Откуда у бомжа столько сил? Будда: Может, он много собак съел. Иисус: А разве собаки быстро бегают? Сид: Не знаю, я собакой ни разу не был. Иисус: Скорее тогда кошек он часто ел; ведь они и быстрые и ловкие… Смотри, как он ловко перепрыгнул через забор! Точно кошек ел… Иисус и Будда следом за бомжем перепрыгнули через забор и увидели, что бомж вбежал в недостроенный двухэтажный кирпичный дом. Будда (обеспокоенно): Ишка, а это безопасно вбегать в заброшку за бомжем. Иисус: К черту безопасность, когда хороший парень в опасности! Да и к тому же, мы же боги! О чем беспокоиться? Боги вошли в заброшенное здание. Темно, глухо, и даже страшно. Будда (с улыбочкой): Ну что, разделимся? Иисус: Шутишь? Знаю, что шутишь… Будь на чеку… Боги шли осторожно, на носочках, стараясь не издавать лишних шумов. Но у Будды это получалось не очень хорошо. Иисус (шепотом, породившим эхо): Ты шумишь, Сид! Будда: Очень тяжело ходить на носочках, когда в одной из прошлых жизней ты был слоном. Иисус: Ах, да, точно. Тогда давай я тебя на руках понесу. Я же плотник, и не такие тяжести таскал… И Иисус, серьезно, взял Будду на руки, чтобы издавать меньше шума. Они услышали голоса и шорох. Иисус: Откуда шум? Будда: Кажется со второго этажа. Иисус, держа Будду на руках, поднялся на второй этаж. В одной из комнат послышались голоса. Бомж: Вот… Второй бомж: Отличный улов! Третий бомж: Уточка! Жирная уточка! Бомж: За мной какие-то чудаки увязались… слава богу я от них убежал. Иисус: «Слава богу» говоришь… И, с Буддой на руках, Иисус вбежал в комнату, где находились бомжи. Иисус: Оставьте эту утку в покое! Она наша! Бомж: Ваша? А вы кто вообще? Иисус: Мы… Не успел он договорить, как из-не-пойми-откуда выбежал черный кот, который вырвал утку из рук бомжа и, держа ее в зубах, выпрыгнул из окна и убежал. Третий бомж: О нет, наша жирная уточка! Бомж (рассерженно): Да к черту ее, я за кошкой не побегу! Иисус: Надо быстро бежать за тем котом! Иначе он сожрет нашу уточку! Иисус выпустил Будду из рук, и они вместе спрыгнули с окна, ловко приземлились, и побежали за котом. Шестая нулевая глава Колесница, мчимая ветром по небу, везла Афину, Талию и Мельпомену в царство Аида. Афина (сестрам): Вы хоть раз были в Аиде? Талия (с улыбочкой): Я – ни разу, а вот Мельпомена частенько. И она посмотрела на свою сестру Мельпомену, которая, не поведя губой, сохраняла мрачный вид лица и смотрела на мертвое тело своего сына. Талии стало неудобно. Паллада заметила особую мрачность Мельпомены. Афина: Мельпомена, что с тобой? Мельпомена (говоря, как можно естественнее): У меня сын умер... Афина: У Талии тоже, но она сохраняет бодрость, даже улыбается. Мельпомена: Такова ее суть – вечно веселиться и улыбаться. Афина: Не в сути тут дело. Тебя, Мельпомена, что-то грызет изнутри и не даёт покоя. Мельпомена некоторое время смотрела на сына, после чего, закрыв глаза, заговорила. Голос ее выдавал боль и неприязнь к самой себе. Мельпомена: А какой мне быть, как не мрачной, когда я такая гнида… Талия взглянула на свою сестру и в глазах у нее вспыхнула жалость к ней. Мельпомена (указав на сына): Я родила сына... и вместо того, чтобы остаться с ним, воспитывать его, я убежала куда подальше, в надежде сохранить свою свободу. А всю заботу за ним, всю ответственность переложила на свою бедную сестричку… Гнида я, последняя гнида! Она, в приступе ненависти, стала царапать себе руки до крови. Талия бросилась к сестре и взяла ее за руки. Талия (с искренним беспокойством): Прекрати сестра! И не говори так… Мельпомена: А как мне еще говорить, когда я, дрянь, тебе жизнь отравила! Ты, моя бедная, могла играть Лисистрат и прочих героинь, а из-за меня тебе пришлось работать уборщицами, продавщицами, кем только не пришлось! И чтобы наш сын был сильным тебе пришлось притворяться мужчиной, в то время как я… У Мельпомены брызнули слезы. Талия обняла ее и стала гладить сестру по ее черным волосам. Талия: Бедная моя сестра… ты еще несчастнее меня. Афина (Мельпомене): И как же ты жила всё это время? Мельпомена: В свое удовольствие, как хотела… на свободе… но в неволе. Часто я себе напоминала о сыне, часто внутренний долг тянул меня к нему. Но я самой же себе противилась. Какая же я трусиха! Афина: И что ты собираешься делать? Мельпомена: Я помогу вернуть ему душу… но после я с сыном не останусь. Не могу, мне больно, мне стыдно быть с ним рядом. Талия (воскликнула, взяв лицо сестры в ладоши): Нет, сестра! Прошу тебя, останься. Если ты думаешь, что я держу на тебя зло, то ты ошибаешься. Всё что я тебе тогда наговорила, было сгоряча, честно. И Никита тебя простит, он добрый и понятливый, очень понятливый. Мельпомена (закрыв глаза, отвернула лицо в сторону): Нет, прости меня, сестра… я не могу, не могу… Некоторое время они ехали под куполом гнетущего молчания. Пока Афина не заговорила. Афина: Мельпомена, самобичеванием ты ничего не добьешься. Никому от этого лучше не будет, ни тебе, ни Талии, ни Никите. Мельпомена, закрыв глаза, прикусила губу. Афина: Если ты опять уйдешь, то поступишь таким же образом, как и тогда, когда бросила Талию и Никиту. Мельпомена (процедила с трясущимся голосом): И что же мне делать? Афина: Простить саму себя. Это будет благом для всех. Мельпомена: Простить? Себя? А как же они. Она указала на Никиту и Талию. Талия взяла Мельпомену за плечи и, тряся ее, заверяла ее. Талия: Сестра, я тебя прощаю, честное слово прощаю, и не держу на тебя зла! Мельпомена (с потекшими слезами, взяла сестру за руки): Но я же тебе жизнь отравила! Как ты можешь меня простить? Талия (говоря, любя): Мельпомена, сестра моя, как могу я, бессмертная, жаловаться на парочку десятков загубленных лет. Они для меня такие же короткие, как звук щелчка пальцами. И тем более, последние два года жизнь у меня наладилась. Я вновь в Театре, вновь играю роли. Да, пока что небольшие, но мне ли не пробиться выше? Талия гладила Мельпомену по щекам, по которым текли слезы. Мельпомена: Да, я слышала, что ты вернулась в Театр… я очень хотела прийти на твое следующее выступление, но боялась, что тебе это не понравится… Талия (ободряя): А теперь придешь! На все мои выступления придешь, и я на твои! Мельпомена: А Лисистрату ты сыграешь? Талия (удалецким тоном): О чем вопрос? Это дело времени, сестричка. Талия расчувствовалась, и у нее тоже полились слезы. Мельпомена ее обняла и тоже плакала. Талия (растроганная, плачет): И сынуля тебя простит! Он даже не в обиде будет, он добрый, очень добрый! Мельпомена (тоже растроганная, тоже плачет): Останусь! Клянусь священными водами Стикса, останусь! Талия: Заживем! Афина смотрела на сестер. Робкая улыбка возбужденных чувств мелькнула на ее лице. Но, сделав высокую мину, Афина проговорила. Афина: Ох уж эти музы! То смех от слез, то смех от переживаний! А мы тем временем уже на подходе к Аиду. Следуя за отголосками ледяной реки Стикс, колесница влетела в ужасную широкую дыру в земле, куда водопадом стекала река, и помчала в преисподнюю. Видимый лишь божествам холодный мрачный свет Стикса, вел колесницу к сердцу Аида. Леденящий воздух обжигал героинь, пока они спускались в преисподнюю за Тенью Ахилесина. Седьмая нулевая глава Иисус и Будда гнались за котом. Черного вида его, они не видели. Наудачу им, кот оставлял след из перьев уточки. Иисус: Быстрее, пока он не съел утку! Они бежали по роще, среди деревьев и еще зеленой листвы. Наконец они вышли на кота. Он сидел под деревом и облизывал лапку. Иисус и Будда посмотрели на него, а затем себе под ноги, и увидели мертвую утку. Иисус (прокричал, упав на колени, и взяв мертвую утку): Нет!!! Мы опоздали!.. Будда (готовый бежать за котом): Теперь нам нужно бежать за этим котом, чтобы отнять у него душу твоего друга. Черный кот недоуменно и внимательно посмотрел на Иисуса и Будду, и мяукнул. Иисус: Он что-то сказал? Черный кот ударил себя лапкой по мордашке, словно забыл очевидную вещь. Фигура его стала разрастаться, увеличиваться, и в итоге распалась на три части. Хвостом кота оказался козлоногий пузатый рогатый старый черт. Левым ухом оказалась миска для еды, а всем остальным телом кота оказался красивый молодой чертенок голубых кровей. Он держал в своей руке кусочек души Ахилесина. Ба! Так это же Теодор, Герундий и мисочка! Иисус (враждебно глядя на Теодора): Черт! А ну отдай эту душу. Теодор смутно смотрел на Иисуса. Он, кажется, догадывался, кто перед ним стоит, но не верил своим глазам. Теодор (говоря осторожно, недоверчиво глядя на Иисуса и Будду): Это душа моего друга. Иисус (изумился): Друга? Герундий (подправил): Нашего друга. Мисочка подпрыгнула, давая понять, что и ее друга. Будда: Иша, твой друг сдружился с чертями? Иисус: Видимо, да. Его вид перестал быть враждебным, и он уважительно обратился к Теодору. Иисус: Так значит ты друг Никиты Ахилесина. Теодор: Я да… Герундий (и мисочка подпрыгнула): И мы! Теодор (Иисусу и Будде): А вы тоже? Иисус: Только я. Он (указал на Будду) мне помогает вернуть Никиту к жизни. Теодор еще раз осмотрел Иисуса и Будду. Теодор: Ребята, а можно задать вам нескромный вопрос? Иисус: Можешь. Теодор: Вы случаем не Иисус и Будда? Иисус и Будда: Мы самые. Теодор: Надо же! Так значит Никита с самим Христом знаком. Как тесен мир! Ребята, вы знаете, что вообще произошло с Никитой? Иисус достал кусочек души Ахилесин показал его Теодору, и рассказал все в деталях, в том числе и про то, что сейчас матери Никиты и Афина пытаются вернуть душу и Тень Ахилесина из Аида. Теодор: Ну и ну! А Никита-то фигура более значимая, чем мне казалось. Иисус: Еще бы! Знал бы ты, кто его отец… Теодор и Герундий (любопытственно): Кто? Иисус (хитро улыбнувшись глазами): Пусть это останется между богами… Будда: Погоди, я тоже не знаю, кто его отец. Иисус с улыбкой посмотрел на Будду… и все. Будда (протягивая руку Иисусу): Ладно, Ишка, мне пора идти заниматься своими делами. Иисус: Какими такими делами? Будда: Ну, например, быть Буддой. Иисус: Ясно. То есть ничего не делать. И Иисус, подчеркивая свою шутку, подмигнул мисочке. Будда: Ну, типа того. Иисус (пожимая руку своего друга): Ладно, бывай Будда. Будда: Всегда буду. Удачи вам воскресить вашего друга. И Будда ушел. Теодор подошел к Иисусу ближе. Теодор: Значит, нужно объединить все кусочки души Ахилесина? Иисус: Именно так. Теодор: А ты можешь связаться как-нибудь с Афиной? Иисус (доставая из джинс): Конечно, по телефону. Иисус набрал номер Афины по телефону, поднес его к уху, но Паллада не брала трубку. Иисус: Видимо, в Аиде плохо ловит. Пойдем тогда к Театру, думаю, там мы их встретим. Теодор: Хорошо… А как ты познакомился с Ахилесиным? Иисус: Думаю, что так же, как и ты… Между ними состоялся разговор, но да бог с ним… Восьмая нулевая глава Колесница Паллады промчалась над хладной водою священного Стикса, после чего, свернув к ее притоку Ахерону, приземлилась к берегу, где рядом со своей великой лодкой стоял Харон, чей мрачный покой был растревожен. Афина, Талия и Мельпомена вышли из колесницы, и поприветствовали Харона, после чего заметили синяк у него под глазом. В ответ он, бухтящий и ворчащий, пробормотал им приветствие. Харон (хмурым, слегка сердитым голосом): Приветствую, дочери Зевса. Афина: Здравствуй. Харон. Прости, что прерываем твой покой… Харон (ворчит): Да, какой уж там… Афина (продолжая): … но у нас есть к тебе вопрос. Харон кивнул головой, молча соглашаясь ответить на вопрос. Афина повернула свою колесницу так, что можно было разглядеть Ахилесина и его лицо. Афина (указывая на лицо Никиты): Харон, перевозил ли ты душу с таким лицом? Харон внимательно посмотрел на лицо Ахилесина, после чего тяжелые брови его рассерженно сложились. Харон (древним, недовольным голосом): Никого с таким лицом я не перевозил! Но сегодня появилась Тень с таким лицом. Она, молчащая, требовала у меня перевезти ее к Аиду. Но платы у нее не было, и я отказался. Тогда она показала мне светящийся камень, и предложила его, как плату… Афина (сестрам): Осколок души!.. Харон (продолжая): … но, во имя священных рек, которым я служу, зачем он мне! Я отказался. И тогда эта Тень стала бедокурить, принялась бить моих будущих пассажиров, которые столпились здесь, на берегу. Увидев бесчинство этой безымянной Тени, я взялся за весело, намереваясь её стукнуть, но она быстро, как только тень может, подскочила ко мне и ударила меня в глаз! Он сердито указал на синяк под своим глазом. Харон: А после эта Тень нырнула в реку и уплыла в направлении Аида. Талия (в ужасе схватилась за щеки): Зевс громовержец! А что если он попадет в Лету?! Тогда исчезнет навсегда! Харон: Если он повернет вправо и поплывет прямо, то попадет в Аид. Но если, плывя поначалу вперед, свернет налево, то тогда попадет в Лету… Афина (запрыгивая на колесницу): Быстрее! Нам нужно лететь, чтобы не дать ему возможности свернуть на Лету. Талия и Мельпомена зашли на колесницу. Афина: Спасибо тебе за помощь, Харон. Харон на миг поднес два пальца к своему виску, после чего хмуро склонил голову и сложил руки. Девятая нулевая глава Колесница летела над священным хладным Стиксом и его притоками. Талия и Мельпомена оглядывали реку, стараясь отыскать в ней Тень сына, и в то же время боясь увидеть его заплывшим в Лету. Афина, управляющая полетом колесницы, увидела берег Аида, усеянный бледными асфоделами. На берег из Стикса вышла Тень; она направилась в сторону далекого света, излучаемого Элизиумом, в который вел великий каменный мост. Афина (указывая на сына муз): Вот, ваш сын. Но куда он направляется? Элизиум? Почему? Мельпомена (глядя издали на тень своего сына): О, бедный мальчик, умерший рано. Он считает, и, возможно, по праву, что Элизиум – его должное обиталище. Потому он и стремится туда. Но тщетно… Колесница пролетела над берегом Аида, сорвав следующим ветром лепестки асфодела и разметав их по воздуху. Тень, не успевшая уйти далеко от берега, заметив погоню за собой, убежала так быстро, как может только тень, и скрылась в полях, скалах, пещерах и склонах. Талия (озабоченно): Куда он делся? Мельпомена: Это не так важно, ведь мы знаем, куда он направляется. Она указала на свет Элизиума. Вдруг героини услышали пение рядом с собой. Они оглянулись, и увидели мужа в синем плаще и с романским лицом простоватого типа. Афина (приятно удивленная): Вергилий! Что ты здесь делаешь? Ведь твое обиталище – Элизиум. Вергилий (голосом умудренного человека): Мне нравится гулять по этим мрачным полям. А что вы здесь делаете, дщери Зевесовы? Талия: Мы следуем за Тенью моего… нашего (она указала на Мельпомену) сына. Нам нужно её поймать. Вергилий: Куда направляется Тень? Мельпомена: В Элизиум. Вергилий (обеспокоенно): В Элизиум? Тень? Вам нужно спешить, ведь свет Элизиума может растопить ее. Талия (в ужасе): О, Зевес! Афина (торопя муз, забираясь на колесницу): Быстрее, нам нужно не допустить погибели тени! Вергилий (спокойным голосом): Стой, Паллада, стойте, музы. Тень выбрала неудачный маршрут, чтобы быстро добраться до Элизиума. И вы хотите следом пойти за ней? Я лучше знаю здешние места, и я смогу провести вас путем, на котором даже если мы задержимся, всё равно сможем прийти раньше Тени, какой бы быстрой она не была. Афина (благодарственно приложив кончики пальцев к груди): Благодарим тебя Вергилий. Мы принимаем твою помощь. Вергилий: Тогда позвольте мне стать управляющим колесницей. Афина: Конечно. Она дала бразды правления колесницей Вергилию. Вергилий (предупредил): Но чтобы ехать по моему маршруту правильно, нужно ехать со скоростью человеческого шага. Я проведу вас в Элизиум через Некрополис. Десятая нулевая глава Колесница въехала в город мертвых, в Некрополис. Среди темных зданий и пустых полей, среди мрачных скал бродили тени и души умерших. Медленно проезжала колесница, быстрее не могла. Мельпомена, привыкшая к людским страданиям и горестям, взирала на души и тени с хладнокровным спокойствием, а Талию их стенания и скулёж по жизни неприятно будоражил. Мельпомена обняла сестру, что та чувствовала себя спокойнее. Талия обратила внимание на душу, одиноко сидящую у колодца. Талия (указывая на нее): Кто это? Колесница остановилась. Вергилий взглянул на душу и ответил. Вергилий: Это Палинур, сын Иаса. Он был кормчим на корабле героя Энея. Он один стал жертвою за спасение многих. Чтобы воды моря были благоприятны для троянцев, Палинур стал жертвою для Нептуна. Сон усыпил его, сына Иаса, и тот упал в море. Палинур (скорбно): Какой бесславный и нелепый конец мой жизни! Во сне упал я в море, чудом не утонул, после чего, выплюнутый на берег, был убит дикарями! Горько мне, горько! После смерти – скорблю о жизни. Когда жил, чувствовал себя второстепенным героям в чьей-то истории. Таким и оказался! Почему одни рождаются, чтобы стать героями, а другие рождаются, чтобы, уснув, упасть в море? Судьба и парки оказались не добры ко мне. Жизнь несправедлива!.. Колесница тронулась с места, оставляя Палинура скорбеть в одиночестве. Талия: Грустно… бедняжка Палинур, мне его жалко… А это что за душа ходит? Талия указала на спокойную душу, сидящую на земле рядом с душой женщины. Вергилий: Это Царь Латин, правитель Лаврента, с ним жена его – Амата. При жизни они были хорошими людьми, но не выдающимися, поэтому они не в Элизиуме, а здесь, в Аиде. Латин (умиротворенным голосом): Что светлая Земля, что мрачный Орк. И тут, и там мне и моей жене спокойно. Здесь, в Орке, даже спокойнее чем там, на Земле, полной тревог и неминуемой скорби… Колесница проехала дальше, оставив Латина и Амату наедине со своим миром. Талия увидела съежившуюся душу с обугленной красной кожей. Талия (указав на него): А это кто? Вергилий посмотрел на душу и сразу же узнал ее. Вергилий: Это ничтожество, решившееся стать человеком, уничтожив образ Прекрасного, образ Красоты. Герострат, так его звали на Земле. Герострат взвыл и стал сдирать со своих обугленных плеч мясо. Вергилий: Это его наказание за его грех. Талия (испугано схватившись за подбородок): Ужас! А кто те два хилых карлика, что неподалеку. Вергилий: Это От и Эфиальт, сыновья Алоэя. Огромный, титанических размеров потенциал был у этих братьев, великими героями могли они стать, но в пылу тщеславия путь бесславия избрали они, и были поражены Аполлоном. Талия: Точно, теперь и я их узнаю. А та безликая и серая душа, кто она? Мельпомена узнала ее. Мельпомена: Это Линикит, трагик. Хорошие пьесы он писал в молодости, и не муза трагедии я, если бы не лучшие пьесы свои написал бы он дальше, во время венца своей жизни. Но, после своих ранних успехов, он стал угождать толпе, отчего пьесы его стали мусором, хотя, конечно же, толпе они нравились. Великий грех совершил он, толпоугодничество, за это и умер рано, и все пьесы его, как и имя его, затерялись в веках. Талия (печально кивая головою): Да, и у меня были такие случаи… Талия и Мельпомена увидели две души, сидящие рядом. Обе пухлые, одна вечно пьяная, у другой пятно на лбу. Души дрались между собою за золотой кусок мяса. Сестры ужаснулись при виде их, тошно стала нежным музам. Мельпомена (преодолев отвращение, брезгливо указав на души): Что это за твари?.. Афина с невозмутимым презрением взглянула на них. Афина: Даже имена этих тварей мне неприятно называть. Лишь грех их я назову вам. Самый страшный грех, который можно совершить – предательство Родины и Отечества. Страшнее его лишь уничтожение мира. Талия (отворачивая свое лицо прочь от душ): Давайте поскорее отъедим от них. Вергилий слегка ускорил ход и они въехали район Некрополиса, который был ближе к Элизиуму. В нем обитали тени героев, чьи души в Элизиуме, но которым за проступки их и злодейства их не разрешили взять тени с собой в Элизиум. Героини и Вергилий среди многих увидели тени Турна, Аякса Теламонида, тень несчастного Эдипа и всего семейство его, тень жестокосердного Неоптолема и многие другие тени. Пройдя мимо них, колесница выехала к великому широкому каменному мосту, ведущему к Элизиуму, источающему свет. Колесница остановилась у моста, над которым протекала темно-синяя река. Героини вышли из нее, намереваясь ждать Тень Ахилесина. Вергилий остался в колеснице, осматривая тело Ахилесина. Афина (признательно): Спасибо тебе за помощь, Вергилий. Вергилий (задумчиво): Я всегда буду рад помочь тебе, Паллада, и вам, музы. Задумчивый Вергилий обратил свое внимание на ноги Ахилесина. Он наклонился, и осмотрел их. Вергилий (удивленный): Клянусь громовержцем! Я уже видел эти пальцы и эти узоры линий на ногах! Талия: У кого? Вергилий: У вашей сестры, музы. У Каллиопы! Мельпомена и Талия: ?! Афина: Что это может значить? Талия (немного рассерженная): Сейчас объясню! Когда Никита родился, у него не было пальцев и линий на ногах. Я побоялась, что эти недостатки будут мешать Никите жить, поэтому я взмолилась Зевсу, чтобы он дал ему пальцы и узоры. Когда я увидела, что они появились, то поблагодарила Зевса… Мельпомена: Значит, наш муж еще и с Каллиопой заигрывал! Талия: А ведь ни слова не сказала! Афина (слегка недоумевая): То есть Каллиопа родила Никите пальцы и узоры?.. Талия (разозленная): Вот гадина! Ей-то я такие интрижки не скоро прощу… Не успел остыть разъяренный пыл Талии и Мельпомены, как перед ними появилась Тень их сына. В руке она держала осколок его души. Одиннадцатая нулевая глава Героини стояли напротив Тени Ахилесина. Вергилий, как настоящий поэт, отошел в сторонку, намереваясь наблюдать событие со стороны. Талия (наивно): Сынуля, отдай этот камушек! Мы тебе поможем. Мельпомена (строго): Талия! Это Тень нашего сына, но не он сам. Тени могут жить своей жизнью, и мышление у них может отличаться от мышления хозяйского. Талия прислушалась к своей сестре и с опаской посмотрела на Тень и заметила, что та заворожено и целеустремленно смотрит на свет излучаемый Элизиумом. Тень обратила свой взгляд на героинь, он стал решительным. Вид Тени изменился. Она готова была пробиться с боем к свету Элизиума. Вперед, с копьем в руке, вышла Афина. Афина (Тени): Говорю тебе: остановись! Если ты пройдешь дальше по этому мосту, то свет Элизиума расплавит тебя. Но Тень выглядела такой же решительной, как и прежде. «Понимает ли он, что я говорю,- мыслила Афина,- или с тенью может изъясниться лишь другая тень? А может эта тень осознано хочет растаять?». Афина воинственно выставила копье вперед. Афина (грозно, как только Паллада может): Отдай нам осколок души своего хозяина, и пойдем с нами! Так будет лучше для всех. Тень не изменилась в своем виде. Афина готова была к борьбе. Между ними воцарилось предратное затишье. Афина твердо стояла, как скала, выставив копье вперед. Черная Тень Ахилесина не колебалась, больше похожая на сгусток плотного ветра. Она атаковала первой. Тень взвилась и быстро, как только тень может, прыгнула на Афину, намереваясь поразить ее собою в сердце. Паллада легко отскочила, полоснув по воздуху там, куда приземлилась Тень. Но Тень с ночной легкостью увернулась от копья Девы Паллады и успела ранить ее в бедро так, что у Афины пошла из раны кровь. Паллада, легко перенесшая ранение ударила копьем вперед, целясь в конечности Тени, но та уклонилась и бросилась к Афине, но Паллада сокрушительным ударом ноги, оттолкнула Тень, попав ей в живот, и полоснула копьем ей по руке, где Тень держала осколок. Рука Тени отделилась, выронила осколок души Ахилесина; он упал рядом с Девой Палладой. Тень упала и Афина, целясь ей в ноги, намеревалась метнуть в нее копье, чтобы прибить ее к земле. Но лишь замахнуться успела Паллада. Броску копья ее помешала рука Тени, которая бросилась на Афину и сжала ей горло. Дыхание комом застряло в Афине, дышать не могла Паллада. Тогда она перевернула копье острием к себе. Тень бросилась на Афину, но, сохраняя силы, Дева Паллада оттолкнула ее, ударив древком в грудь, и как только Тень отскочила, Афина, как только могла осторожнее, вонзила копье в руку Тени. Рука обмякла, но все еще порывалась сжать горло Паллады. Афина вновь перевернула копье и бросила руку в реку под мостом. Неистовая и упорная Тень Ахилесина вновь бросилась к Афине, но Паллада в ответ бросилась и на Тень. Тень, под мощью Афины, была отброшена и упала с моста вслед за рукой. Талия (обеспокоенно взялась за лицо): Тень нашего сына! Неужели Никита будет жить без тени? Услышав это, Афина бросила копье за мост и попала в Тень, прибив ее к скале. Тень повисла на своей же целой руке. Талия (смотря на тень сына): И что нам с ней делать? Афина (подбирая осколок души Ахилесина): Сейчас самое главное – оживить тело вашего сына. Тень свою он сможет забрать и после. Вергилий (героиням): Идите, и спасайте этого юношу. А я присмотрю за Тенью, позабочусь, чтобы с ней не произошло ничего плохого. Сестры благодарственно посмотрела на поэта, и поклонились ему. Афина поступила так же. Афина (благодарственно): Спасибо тебе, Вергилий. Ты - помощник богов. Вергилий поклонился им. Афина и сестры, с осколком души Ахилесина, зашли на колесницу, и умчали из царства Аида. Когда они из него выехали, Афина достала свой телефон. Афина (смотря на телефон): Ой, у мен целых три пропущенных! Два от Иисуса, один от Артемиды. Талия: А что хотела от тебя Артемида? Афина: Как что? Мы же девчонки. Поболтать, конечно же. Но погодите, мне Иисус прислал сообщение. Говорит, что ждет нас возле Театра, и что остальные части души Ахилесина у него. Поспешим! И колесница помчалась. Первая из последних глав Рядом с Театром, где некогда лежало мертвое тело Ахилесина, ждали приезда Афины Иисус, Теодор, и его свита из Герундия и мисочки. Но не в скучном молчании ожидали они прибытие колесницы Паллады. Теодор: Слушай, Иисус. Вот чем я хуже какого-либо ангела? Иисус: Тяжелый вопрос… Теодор (изящно дополняя): Я уточню. Я – благородный черт из дворянской семьи. Чем я буду хуже благородного ангела из дворянской семьи? Иисус: Ничем, мой товарищ-черт. Но даже будь ты, или условный ангел, из пролетарской семьи, то никто из вас не был бы хуже или лучше. Дворянский, пролетарский – это все оболочка, облик; а что за ним, - содержание,- то важнее, то и возвышает одного над другим. Теодор: Я очень рад, что Сын Божий так думает. Я с Тобой согласен… Иисус (весело щурясь): Бога ради! Обращайся ко мне на «ты». Теодор: Хорошо. А вот допустим твой друг, Будда. Ты лучше его, или, может, он лучше тебя? Или, допустим, Афина? Она лучше или хуже вас обоих? Иисус (с улыбкой): Так много вопросов подряд мне сам Сатана в пустыне не задавал! Но я отвечу. Мы с Буддой друзья, и никто из нас не лучше и не хуже; мы оба равны. С Афиной тоже самое. Правда, она может лучше нас, потому что она – женщина. То есть девушка, если быть точным. Теодор: Прекрасно! То есть ты хочешь сказать, что все боги равны, и что каждый бог, каждый черт и ангел, всё, что есть из мыслимого в мире – должно быть в мире? Иисус (кивая головой): Да. Все боги, ангелы и черти, все учения, философии и религии – друг к другу симметричны. Теодор (восторженно): Это прекрасно! Кстати, насчет симметричности. Хочешь анекдот? Иисус: Да, давай. Теодор: Сидят как-то раз два пузача… Герундий, стоявший рядом и знавший этот анекдот расхохотался. Теодор сбился. Теодор (сердито, Герундию): Ты меня сбил! Так вот, сидят как-то раз два пузача… ах, стой. Я, кажется, колесницу вижу. В другой раз расскажу. И действительно, колесница Афины примчалась к Театру и остановилась возле героев. Из нее вышли Афина и матери Ахилесина. Дева Паллада хотела было сама выгрузить тело Никиты, но Иисус, движимый своей учтивостью и благородством, сделал это сам. А Теодор, движимый своим благородством, приказал Герундию помочь ему. Тело Ахилесина аккуратно положили перед ступенями Театра. Афина (Иисусу): Осколки у тебя? Иисус показал один осколок, а Теодор другой. Увидев Теодора, Герундия и мисочку, Афина, здороваясь, кивнула им. Теодор: Что теперь нужно делать? Мельпомена: Нужно объединить осколки в единый камень души. Иисус: Давайте я это сделаю. Афина и Теодор передали Иисус осколки. Тот взял их и объединил в один светлосветящийся камень. Иисус: А теперь что? Мельпомена (сама не доверяя своим словам): Теперь нужно вложить этот камень в уста и поцеловать Никиту. Но мы с Талией этого сделать не можем. Пифия сказал, что поцелуй не материнской любви должен быть. Теодор: А какой тогда? Мельпомена: Она точно не сказала. Теодор (разгоряченный): Ну и ну! Этих пророков сам чёрт не разберет! Герундий (поднимая руку): На крайний случай, я могу это сделать. Мисочка тоже подняла руку. Афина всё это время серьезно смотрела на Ахилесина. Вид лица и взгляда ее был такой, словно у нее был порыв, который она сдерживала, сдерживала и не могла решиться перестать это делать. Но, наконец, Афина набрала в грудь воздуха, надеясь, что он придаст ей уверенности, вздохнула, и сказал. Афина (твердым тоном): Дайте камень мне. Иисус дал ей камень души Ахилесина. Афина поднесла его к губам и он стал растворяться, переносясь ей на губы. Когда он полностью растворился, губы у Афины светились белым свечением. Мельпомена: Афина! Так ты думаешь поцеловать его? Афина (вдруг сломанным голосом): Да… Уверенность ее пошатнулась, но Паллада вовремя сжала ее в кулак. Мельпомена понимала, насколько Афине, вечной деве, тяжело совершить такой поступок. Афина села рядом с Ахилесиным, взяла его за голову и, зажмурив глаза, своими губами, полными его души, поцеловала Никиту в губы. Она почувствовала, как сила перетекает с ее губ в Ахилесина. Это был поток, это была река текущая в него… Но вдруг Афина почувствовала, как губы Ахилесина стали горячее, и что поток силы, изливаемый в Ахилесина, изливался в нее обратно. Афина открыла глаза и увидела, что Ахилесин меняется. Раны его исчезают, волосы его, некогда светлые, меняли цвет на белокурый. Она услышала биение в груди Ахилесина, но не могла знать, что внутри груди его бьется не сердце, а младенец. Ахилесин открыл глаза; они, некогда голубые, посинели и стали подобны глубине могучего, проснувшегося океана. Его глаза встретились с глазами Афины. Паллада отняла свои губы от его губ, и некоторое время, с замершим сердцем и дыханием, смотрела на Никиту. Поначалу Ахилесин, словно еще не полностью пробудившийся, смотрел на Афину, как на образ в тумане. Но затем зрение его прояснилось, он увидел Афину и приятно улыбнулся. Ахилесин: Арета… Дыхание Афины заволновалось. Талия, растроганная от счастья, радостно закричала. Талия: Сынок! Сынок мой жив! И ринулась танцевать. Герундий и мисочка затанцевали вместе с ней. Ахилесин взглянул на Талию… и не понял. Ахилесин: Папа? Почему ты женщина? Талия прекратила танцевать, подошла и селя рядом со своим еще лежащим сыном. Талия: Сынуля мой, на самом деле я не твой папа. Я твоя мама. Ахилесин: Боже мой… но как? Талия: Чтобы воспитать из тебя мужчину, я всю твою жизнь сама притворялась мужчиной. Ахилесин (очень удивленный): Понимаю… но это очень странно. Талия: Но это еще не все. Ахилесин: ? Талия посмотрела на Мельпомену. Та стояла в сторонке, отвернувшись от всех. Она очень переживала и стыдилась. Талия: Мельпомена, подойди сюда. Не сразу решившись, Мельпомена подошла и села рядом с сыном, напротив своей сестры. Талия: Это Мельпомена, и она тоже твоя мама. Мельпомена с любовью смотрела на своё чадо, но считала себя недостойной, чтобы приблизиться к нему близко или заговорить с ним. Ахилесин (очень-очень удивленный): Еще одна мама?! Талия (с улыбкой и слезами от счастья пояснила): Да. Дело в том, что я родила только половину тебя, а она вторую твою половину. Мы оба твои мамы. Правда, еще есть та, кто родила тебе пальцы и узоры на ногах, но это уже тонкости. Ошеломленный Ахилесин смотрел то на одну свою мать, то на другую. Он поверить не мог. Талия с радостью взирала на свое дитя, а Мельпомена, поверженная стыдом за себя, отвела от него глаза. Поэтому Ахилесин, движимый любовью, обнял сначала Мельпомену, которая нуждалась в объятиях, а затем поместил в них и Талию, которая, войдя в объятия сына, расхихикалась. А Мельпомена расплакалась. Ахилесин (нежным голосом): Вы – мои мамы… Мои мамы! Я вас люблю! Долго держал в объятиях любящий сын своих матерей. Но прошло время объятий, и Никита их разомкнул. Мельпомена (робко и неуверенно, плачущим голосом): Я… я не достойна… Ахилесин (с улыбкой): Что?! Моя мать чего-то недостойна? Мои матери достойны всего лучшего на свете! Мельпомена невольно улыбнулась. Она вытирала слеза, а Талия помогала ей в этом. Талия (любящим тоном, вытирая слезы Мельпомене): Прекрати сокрушаться, сестра. Ты уже пережила положенный катарсис. Растроганная Мельпомена, шмыгая носиком, кивала головой. Ахилесин поднялся на ноги и увидел Иисус и Теодора. Теодор (задорно улыбаясь): Рад снова видеть тебя живым. Иисус (сжал и поднял кулак, показывая свое одобрение): Моя школа! Ахилесин признательно кивал головой. Ахилесин: Спасибо, друзья мои. Мисочка и Герундий помахали рукой восставшему Ахилесину. Ахилесин (улыбаясь): И вам тоже спасибо. Наконец Никита увидел Афину. Она, сложив руки, стояла в стороне от всех, повернутая к ним спиной и лицом к Солнцу. Ахилесин подошел к ней ближе. Ахилесин (нежным голосом): Арета… то есть, Афина. Ты сыграла важную роль в моем возвращении. Спасибо тебе. Афина стояла недвижимая, слишком взволнованная нахлынувшими чувствами, чтобы ответить. Афина (робко): Мне пора идти. Афина подошла к своей колеснице. Ахилесин (погрустнев): Уже? Подожди… Афина взошла на колесницу и, прежде чем уехать, обменялась с Никитой взглядами. Много было недосказанности в ее глазах. Афина на своей колеснице умчалась в небо. Ахилесин грустным взглядом провожал ее, надеясь когда-нибудь еще раз ее встретить. Талия: Никита, что теперь ты будешь делать? Ахилесин взял Орудие Рока, которое некогда пронзило его. Ахилесин (уверенным, решительным как никогда тоном): Пойду к своим врагам. Никита закрыл глаза, оплакивая своих погибших друзей. Ахилесин повернулся к своим друзьям и матерям. Ахилесин: Мамы, идите домой. Сегодня я к вам вернусь, но прежде мне нужно свершить важные дела. Друзья, спасибо вам за помощь. Я никогда этого не забуду. Но то, что я сейчас буду вершить, я должен сделать сам. Иисус и Теодор кивнули ему, попрощались, и исчезли, вместе с Герундием и мисочкой. Матери подошли к сыну. Талия (взяв его за щеку): Будь осторожен мой мальчик. Ахилесин (уверенно и отважно): Не боись, мама. Теперь мне все по плечу. Матери поцеловали его в щеки и благословили, после чего ушли домой. Ахилесин, держа в руке Орудие Рока, пошел свершать свои дела. Пурпурный плащ его грозно развевал ветер. Вторая из последних глав Ахилесин пришел к месту, где выпускники схватили Утю. Он перешел через дорогу и зашел за гаражи. Он видел следы выпускников и следы Ути. Он читал по ним, что они делали с ней, как ей было больно, а им – приятно. Злоба и презрение к этим тварям укреплялась в Ахилесине. По следам он прочитал, куда выпускники увели Утю. Это был девятиэтажный дом. С легкостью войдя в него, Никита, ведомый грязными следами, вошел в лифт и нажал на кнопку «9», облепленную грязью. Ахилесин приехал на девятый этаж и позвонил в одну из квартир. Ехидова (за дверью): Кто там? Ахилесин (откашлялся): Кхм-кхм! Ехидова: А, понятно. Щас открою. Как только замок был открыт и дверь приоткрыта, Ахилесин выломал ее, сорвал с петель и отбросил в сторону. Ехидова (ужаснувшись, увидев Ахилесина): Ты?! Никита прописал ей кулаком по лицу и та упала. Он прошел дальше в квартиру, вошел в комнату. Утя, голая, грязная, избитая, сидела в углу, прикрывая свою наготу и бессильно скулила, обливаясь слезами. Над ней стоял Химеровский. Рядом, на диване сидели Кербин и Орфович. Увидев вошедшего Ахилесина, Кербин и Орфович вскочили на ноги. Орфович: Ты же должен был умереть! Ахилесин молчал, с презрением глядя на них. Сердце его обливалось печалью за Утю и яростью к ним. Кербин: Значит, ты выжил. Сейчас мы это исправим… Жирный Кербин и коренастый Орфович подошли к Ахилесину и одновременно замахнулись на него с двух сторон кулаками и нанесли ему удар. Но Никита защитил себя, подставив тыльную сторону ладони. Орфович (удивился): Он защитился от наших ударов?! Кербин: Не обращай внимания! Долго ему не устоять! Кербин и Орфович стали наносить удары за ударами, но Ахилесин всех их отражал, подставляя то тыльные стороны ладони, то сами ладони, то предплечья. С каменным лицом полным презрения легко отражал удары Ахилесин. Видя это, Орфович испугался, его удары стали слабее и вялее. Орфович (напугано): Как у него это получается?! Кербин (остервенело): Не ной!!! Удары Кербина становились лишь крепче, отчаянней, но и их Никита переносил с легкостью. Наконец, вложив всю силу в один удар, Кербин занес свой жирный кулак и со свистом опустил его на Никиту… но промахнулся. Никита увернулся, ударил Кербина кулаком так, что тот отлетел на рабочий стол, сломав его и компьютер. Орфович, видя превосходство Ахилесина, испугался и хотел убежать, но Никита нанес ему три удара: по рукам, по животу и по бедру. Орфович не смог шевельнуться, а тело его обмякло, как губка полная водой. Ахилесин соединил два пальца, указательный и средний, и показал их Орфовичу. У него полились отчаянные слезы. Ахилесин воткнул пальцы ему в лоб, пробив череп и взорвав ему мозги внутри головы. С Орфовичем было покончено. Кербин поднялся и бешено закричал. Лицо и все тело его покраснело, все прыщи разом лопнули. Он яростно обрушился на Никиту, нанося один удар за другим, их было бесчисленно множество, их сила, и мощь, и остервенелость были невообразимы, но Ахилесин с легкостью от них уклонялся. И в одни момент, когда Кербин должен был нанести очередную серию ударов, Ахилесин ногой ударил его по горлу и по груди, сбив ему дыхание, отчего Кербин стал задыхаться. После Ахилесин ударил ему ногою по голове, раздробив всю оболочку его черепа, затем были нанесены точечные удары носком по плечам, по бедрам, по ногам. Кости внутри Кербина раскрошились. Выпрямив два пальца, Ахилесин нанес ими точный удар в пупок Кербина, и внутри него забурлил жир, а после, подпрыгнув, Ахилесин ударил ногою его по животу, и Кербин вылетел из окна девятого этажа и взорвался в воздухе. С Кербиным было покончено. Химеровский, еще в начале битвы упавший на пол, чтобы его не задели, все еще лежали на нем, схватившись за голову. Ахилесин подошел к нему и грозно взглянул в его узкие глазенки. Химеровский (моля): Просу… посяды… Ахилесин: No Quarter. Сказал Ахилесин и был очень собою доволен. А после, сокрушительным ударом ногою по голове, раздробил череп Химеровскому. С Химеровским было покончено. Ахилесин вернулся к входной двери, взял Ехидову за волосы, и приволок её в комнату, где было побоище. Ахилесин (хладнокровно, приказывает): Неси полотенце. Да подлиннее. Ехидова, держась за разбитый нос, посмотрела на голую и грязную Утю, и решила, что он хочет ее вытереть или укрыть. Ехидова ушла и принесла длинное полотенце. Ахилесин: А теперь раздевайся. Ехидова (ужаснувшись): Что? Ахилесин молчал. Лучше всего говорил его высокий презрительный взор, смотрящий в глаза Ехидовы. Ехидова (расплакалась): Прошу… не надо… Ахилесин влепил ей звонкую пощечину. Ахилесин: Раздевайся, иначе хуже будет. Ехидова поднялась и, дрожа и сопя, разделась. Тело ее было мерзким: пухлым, хоть и не толстым; формы ее были неказисты, грудь и бедра невыразительны. Ахилесин: Возьми полотенце. Ехидова послушалась. Ахилесин: А теперь обвяжи им свое горло. Ехидова (испуганно): Что?! Пощечина. Ехидова (слезно моля): Прошу, не надо. Еще одна пощечина. Ахилесин занес над ней Орудие Рока. Ахилесин: Делай, что говорю, иначе хуже будет. Ехидова послушалась, обвязала полотенце вокруг горла. Никита, взяв полотенце за конец, дернул его, проверяя прочность узла. Ахилесин: А теперь скажи мне, где живет Волченский? Ехидова ответила, указав адрес его дома, подъезд и этаж, на котором он живет. Ахилесин: Хорошо. И, крепко схватив полотенце одной рукой, другой, крепко взяв Ехидову за волосы, выкинул ее из окна. Ехидова повисла на полотенце; она барахталась, тряслась, разрывала себя горло ногтями. Никита ощущал каждое ее колебание, каждое ее хрипение. Наконец она перестала шевелиться, и Ахилесин привязал полотенце к батарее у окна. С Ехидовой было покончено. Никита, чтобы Уте было легче, выбросил в окно труп Химеровского, после чего подошел к своему питомцу, снял с себя плащ и накинул на нее. Утя дрожала, скулила. Никита обнял ее и она заплакала. Ахилесин (нежным утешающим голосом, гладя ее по волосам): Не плачь, моя Утенька. Ты моя героиня, ты меня спасла… Утя (слабым плачущим голосом): Хозяин… я же вам помогла? Мои страдания не были напрасны? Ахилесин: О, если бы не ты, Утенька… И он крепко прижал ее к себе, согревая своим добром. Утя успокоилась. Она перестала дрожать и обмякла. Утя: Я пойду домой, хозяин. У вас еще много дел. Ахилесин взял Утю на руки. Ахилесин: Я отнесу тебя. И, держа обернутую в плащ Утю, Ахилесин отнес ее домой. Третья из последних глав Ахилесин донес Утю до дома, и хотел он уже с легкой уверенностью войти в дом, но вдруг вспомнил, что его бывший отец и нынешняя мать, не знавшая, что произошло с Утей, могла не так понять. Поэтому он прежде обдумал, что скажет, а затем вошел. Ахилесин вошел в прихожую и поставил Утю на ноги. Плащ обвисал на ней, поскольку был слишком велик для нее. Мамы, в кухонных фартуках, вышли в прихожую. Мельпомена (указывая на Утю): А это кто? Талия (сама не понимая): А у меня такой же вопрос. Ахилесин: Это наша кошка – Утя. Мельпомена (не поняла): Кошка? Талия (удивилась и тоже не поняла): Утя?! Ахилесин: Да, она съела моё старое ухо, которое отрезал Иисус, и превратилась в кошкочеловека. Пожалуйста, помойте ее и накормите. А мне пора. Ахилесин снял плащ с Ути, надел его на себя, и ушел, оставив матерей один на один с голой Утей. Мельпомена (глядя на утину миловидность): Надеюсь, у нашего сына ничего не было с этой кошкой. Талия: И я надеюсь. Четвертая из последних глав Волченский жил в типичном девятиэтажном доме, на восьмом этаже. В него-то Ахилесин и зашел и по лифту доехал до восьмого этажа. Ахилесин постучался в дверь. Волченский (за дверью): Кто там? Голос у него был как у прыщавого хиляка. Ахилесин (сделав грубый голос): Владимир Волченский? Военком пришел! Волченский: Ой, сейчас открою. Волченский открыл дверь. Перед Ахилесиным оказался хозяин голоса прыщавого хиляка – Владимир Волченский, который выглядел, как прыщавый хиляк. Ни мускулов, ни мяса, на костях одна лишь кожа. Он носил очки, прическа: «ёжик», а изо рта выпирали два больших заячьих зуба. Волченский (строго оглядев Никиту): Стоп, вы кто? Вы не военком… Ахилесин грубо толкнул Волченского в его квартиру, сам в нее вошел, и закрыл за собой дверь. Первое, что сделал Ахилесин, оказавшись в квартире Волченского, это сломал полку в прихожей, на которой располагались головные уборы. Далее, все еще не выходя из прихожей, Ахилесин опрокинул тумбочку со средствами для ухода за обувью. Это было второе, что сделал Ахилесин в квартире Волченского. Волченский (истерично, видя, что творит Ахилесин): Ты что делаешь, псих?! Ахилесин отвесил Волченскому такой подзатыльник, что тот согнулся, и, не теряя возможности, Никита залез руками под штаны Волченского, взял его за трусы и, по классике, натянул их ему на голову, а потом еще пинка дал, да так, что тот влетел в другую комнату. Это было третье, четвертое и пятое, что сделал Ахилесин в квартире Волченского. Никита решил покончить с прихожей, распинав по ней обувь, какую только нашел, а еще взяв зеркало и выбросив его за дверь. Это было шестое и седьмое, что сделал Ахилесин в квартире Волченского. Никита вошел в комнату, в которую улетел Волченский под силой пинка Ахилесина. Это была комната Волченского. Никита увидел компьютер. Ахилесин (указывая на него, гневным повелительным тоном): За ним ты делал курсовые? Волченский (инстинктивно подняв руки): Да, да, за ним! Ахилесин взял монитор и разбил его об пол, а системный блок пробил кулаком насквозь и, держа руку внутри него, стал ковыряться, превращая всю внутренность системного блока в киберкашу. Ахилесин закончил с системным блоком. Это было восьмое, что совершил Ахилесин в квартире Волченского. Никита наклонился к беспомощному Волченскому, и взял его за воротник и затряс. Ахилесин: Где деньги? Где деньги, которые ты получал за курсовые? С Волченского слетели очки, он заплакал и, плача и ноя, указал на большой книжный шкаф. Ахилесин бросил Волченского и посмотрел на шкаф. Он был полностью усеян копилками в виде свиней. Ахилесин: Ты запихивал деньги в копилки? В копилки в виде хрюшечек? Волченский, подтверждая слова, Ахилесина, затряс головой и, сидя на полу, обхватил тонкими руками ноги. Ахилесин: Аидовна получала проценты с тех денег, что ты получал? Волченский (заикаясь): Д-да… тридцать процентов… Ахилесин: Ясно… Никита взял сколько мог копилок, выбросил их в окно и, силой взгляда, сломал их. И повторил так много раз, пока копилки не закончились. Купюры и последние гроши, которые бедный студенты, беря в долг и откладывая, несли Волченскому, теперь уносились ветром вверх, в небо. Денег было так много, что облака в тот день стали золотыми и еще целый год, каждый четверг и субботу в городе шел дождь из денег. Ахилесин разбил копилки Волченского и все деньги, которые в них находились, отдал городу. Это девятое, что сделал Ахилесин в квартире Волченского. Никита нагнулся к Волченскому, одной рукой взял его за воротник, а другой, сжав кулак, грозил. Ахилесин: Слушай меня, Волченский. Теперь все курсовые ты будешь делать бесплатно. Кто бы тебя ни попросил, ты будешь делать даром. Ты меня понял?! Волченский (истерично): Понял! Ахилесин без лишних слов оставил Волченского. Он установил, чтобы теперь каждому, кто ни попросил бы Волченского сделать курсовой, получал бы его бесплатно. Это было десятое, что сделал Ахилесин в квартире Волченского. И прежде чем уйти, Ахилесин оплакал своих друзей, которые пали из-за курсовых, из-за Волченского и из-за Аидовны. А после Никита ушел из дома Волченского. Это было одиннадцатое, что сделал Ахилесин в квартире Волченского. Ахилесин направился в колледж. К Аидовне! Предпредпоследняя глава Никита, на правах студента, без затруднений вошел в колледж и подошел к кабинету, где обычно у него проводились пары, в том числе и с Аидовной. Вот тот момент, когда все решается. Пришел час судьбы, час решения рока. Уверенно билось отважное сердце Ахилесин, и не было в нем никаких сомнений. Он взялся за ручку от двери, потянул на себя, свет озарил его, он вошел в кабинет и… увидел, что Богдан Романович ведет пару. Ахилесин: Богдан Романович? А где Аидовна? Богдан: Она на следующей паре будет в этом кабинете. А где сейчас она – не знаю. Ахилесин: Хорошо, спасибо, Богдан Романыч… Никита хотел уйти, но Богдан его окликнул. Богдан: Ахилесин. Ахилесин: Да? Богдан: Ты пришел, чтобы разобраться с Аидовной? Никита посмотрел в глаза Богдана. Ахилесин (уверенно): Да. Богдан сжал кулак и, согнув руку в локте, поднял ее и кивнул, выражая одобрение. Богдан: Удачи. Ахилесин взглядом передал Богдану благодарность, кивнул, прощаясь с ним, и ушел. Чтобы скоротать время до следующей пары, Никита пошел к пруду, чтобы посмотреть на уточек. Заодно он купил буханку хлеба, чтобы их кормить. Никита ходил вокруг пруда, кормя уточек. Он смутно вспоминал, как сам, будучи уточкой, бегал по этому пруду наперегонки, получал хлеб от прохожих, медитативно плавал. Ахилесин скормил уткам весь хлеб и просто встал, наслаждаясь молчанием заросшего высокими камышами пруда, пением уточек. Недалеко от Никиты стоял рыбак, закинувший удочку. Некоторое время у него не клевало. Но вдруг так клюнуло, что вытянуть леску у него не получалось. Рыбак (Ахилесину): Подсоби, парень! Никита подошел к рыбаку и стал вместе с ним тянуть леску. Тянули-тянули, да вытянули. Попалась большая рыбешка. Рыбак (довольным мужицким голосом): Вот это я понимаю – улов! Ахилесин: Мужик, кажется, крючок зацепился за то, что внутри рыбы. Рыбак внимательно посмотрел на свой улов и обнаружил, что крючок глубоко в рыбе. Рыбак: И вправду! Он достал из рыбы крючок и то, за что он зацепился – сапог. Рыбак: Опять? Ахилесин: Кажется, в сапоге что-то есть. Рыбак: Есть, даже не сомневайся! Мужик достал из сапога бутылку, в которой была записка. Рыбак: Ну конечно! Кто бы сомневался! Мужик достал из бутылки записку и прочитал ее. Рыбак (зачитывает): «Сидели как-то раз два пузача…». Но Никита, зная этот анекдот, ушел, оставив мужика одного. Когда рыбак дочитал, то рассмеялся во весь голос. А Ахилесин посмотрев на часы, пошел обратно в колледж. Предпоследняя глава Ахилесин стоял перед дверью кабинета. Теперь он точно знал, что за дверью развязка. Громко клокотало сердце-младенец внутри Ахилесина. Страх и волнение заиграли в нем, но они же возбуждали храбрость и решимость отважного сердца. Крепко сжал Ахилесин Орудие Рока в своей руке. Сжал Орудие, открыл дверь кабинета, и вошел. Ослепляющий свет развелся. Никита увидел черную Аидовну, сидящую за преподавательским столом. Спокойным взглядом окинул Ахилесин своего врага. А затем перевел взгляд на место, где недавно покоились тела его друзей. Теперь их там не было, но кровь отмыть бесследно нельзя. Аидовна (спокойно): Курсовой принес? Ахилесин встретился взглядом с черной бездной ее глаз. Ахилесин (дернув рукой, в которой было Орудие Рока): Нет, зато принес кое-что получше. Аидовна обратило внимание на Орудие. Аидовна: Оно же должно было тебя убить. Ахилесин: Нет, не должно было. Не меня… Молчание. Противоборство взглядов. Ахилесин не уступал Аидовне. Аидовна (поднимаясь со стула, выходя из-за стола): Хорошо, не будем тянуть время… Они стояли друг напротив друга. Ахилесин у выхода из кабинета, Аидовна в другом его конце. Вот тот момент, когда всё замолкает! Вот тот час, когда взор вселенной и взоры всего живого устремлены в одну точку. Час решения! Аидовна набросилась на Ахилесина и в один миг раздулась и разрослась до страшных размеров злой вселенной; Ахилесин оказался внутри нее. И всю свою злую суть, все свои жадные огромные пасти Аидовна устремила на Ахилесина, чтобы пожрать всё, что в нем и всех, кто в нем. Аидовна (громогласно): Теперь ты мой, Ахилесин!!! И когда Аидовна, вся Аидовна подобралась к Никите критически близко, Ахилесин метнул в нее Орудие Рока, и попал. Попал! Аидовна сжалась, согнулась, взялась за место, в которое попал Ахилесин. Она попятилась назад от Ахилесина и упала на колени. Аидовна кровоточила. Из ее раны вытекало черное ничего. Никита подошел к ней, вырвал Орудие Рока, разбрызгав черное ничего по полу, и вонзил Орудие в рот Аидовны, пронзив ее насквозь. Изо рта Аидовны потекла чернь. Ахилесин простер над ней руку и взял Аидовну в свою ладонь и сжал так сильно, что внутри его сжатого кулака образовался Тартар, Вечная Бездна, в которую Аидовна провалилась и осталась там навсегда. Ахилесин разжал кулак… и всё… он был пуст… ничего в нем не было. Наступил тот миг, и Никита его почувствовал. Миг победы. Аидовна была повержена, она была побеждена Никитой Ахилесиным. Ахилесин (утверждая): Теперь курсовые будет принимать Богдан Романыч. И стало так. Ахилесин-победитель ушел из пустого кабинета. Он решил закончить всё у реки, у которой недавно умер. Последняя глава Ахилесин пришел к реке и сел на камень, который лежал на берегу. Он посмотрел на Солнце и увидел Закат, который на самом деле был Восходом; Заходящее Солнце, являющееся Зарей. Весело забилось сердце-младенец Ахилесина, вторя ритму сердце Солнца. Свободной грудью вдохнул он воздух и закрыл глаза. Никита вспомнил все, что с ним произошло; все, начиная с первых страниц, и заканчивая этими. И понял он, как все прекрасно. Закрытыми глазами Никита Ахилесин видел и вспоминал, как пела и танцевала Музыка и свои беседы с Иисусом. Он видел и вспоминал страну северного ветра и льда, помощь Тора, медовуху Ньяля, и приключение с Хельги и Хескульдом. Он вспоминал приключения вместе с Кузьмой Сентаминым: Багровию, башню Каракасардарса, медвежью пару, и замок Доминала и Скаты; Никита вспомнил, что Сентамину еще предстоит помочь; еще придет время их встречи, и их нового приключения. Никита видел и вспомнил благородного молодого черта Теодора, пузатого Герундия и мисочку; видел Торжество во всей его красе и великолепное Затмение Черного Солнца. Привиделась Никите и Арета, которая оказалась Афиной Палладой. Нежный ветерок обласкал его белокурые волосы, и Никита открыл синие глаза. Открыл и увидел голубое небо, золотые пышные облака, розовеющие по краям, двойственное заходящее и восходящее Солнце; увидел ветер и реку, а за ними три высокие горы, растущие из неба, и стоящие на земле. Ахилесин был доволен своим миром. Что теперь ты будешь делать? Ахилесин: Вернусь домой, возьму перо, и закончу пьесу. А после? Ахилесин: А после… Никита помолчал, а затем улыбнулся. Ахилесин: А после увидим. Ведь это еще не конец. И вправду, не конец. Ахилесин: Прекрасна Земля. Прекрасен Мир. Прекрасна Жизнь. Я люблю, и я живу. Ахилесин провожал Закат и встречал Восход, и уверенно смотрел вдаль своей грядущей жизни. Так Никита Ахилесин окончил Курсовое Ратоборство. … Notes [ ←1 ] Джон Бонэм – ударник группы Led Zeppelin [ ←2 ] Джимми Пейдж – гитарист группы и так называемы «музыкальный мозг» Led Zeppelin [ ←3 ] Роберт Плант – вокалист и автор большинства песен Led Zeppelin [ ←4 ] Джон Пол Джонс – бас-гитарист и клавишник группы Led Zeppelin [ ←5 ] Исландский друид и жрец. [ ←6 ] Стих – Егора Летова ----------