Слякоть
Марк Лепин

[xyz-ips snippet="Card"] Содержание книги В серой сырой мгле города, где слякоть заливает улицы и топит надежды в мутной жиже, возникает история человека, чьё сердце не способно найти покоя. Его мир — это лабиринт бессмысленных повторов, скрежет старых обид и тусклый отблеск прошлых чувств, о которых он не может забыть. Этот мужчина — подавленный и раздираемый на части собственными противоречиями — тает в холодном одиночестве, словно снег, превратившийся в грязь под ногами.

Он не просто потерянный в рутине; он словно закован цепями собственной памяти и боли. Его внутренний голос напоминает о недавних ссорах, холодных взглядах и последней встрече с ней — женщиной, чей образ и без того расплывчат, а теперь и вовсе стал символом разочарования и ускользающего счастья. В ушедших отношениях таится множество несказанных слов, разорванных на мелкие части, как страницы из его блокнотов. Эти деструктивные акты — попытки обрести целостность, тщетная борьба с неизбежным распадом.

Город, который окружают грязные улицы и безжизненные лица, отзывается эхом его внутреннего мира: холодный, мрачный, порой безжалостный. По его тротуарам он бродит, словно призрак, не находя своей дороги, не желая мириться с пустотой вокруг. Его связи с внешним миром прервались, оставив его один на один с ушедшей любовью, которая теперь кажется смесью жалости и ненависти, как слизкая грязь между пальцами.

В попытках заглушить собственную тоску, он знакомится с другой, но даже в её лице не видит отражения того, что потерял. Её голос и улыбка напоминают ему о пустоте, а не о спасении. Всё вокруг кажется лишь бледной тенью былых эмоций, имитацией настоящего. Его чувства — не костры, а тлеющие угли, из которых он тщетно пытается разжечь пламя.

Внутренний диалог и мучительные попытки понять себя превращаются в бесконечный марафон саморазрушения и скрупулёзных наблюдений за собственной душой. Он словно пишет письмо, которое боится отправить, каждое слово которого — капля боли и надежды. Порой ему кажется, что его разум — это одинокая камера без стражей, где он сам — и палач, и пленник. В этих стенах он бережно хоронит все свои чувства, даже те, что едва дышат.

Через всё повествование проходит мотив зимней слякоти — не просто физического состояния, а метафоры душевного состояния героя. Смесь грязи и тающего снега символизирует его эмоциональную растерзанность, вечное состояние неопределённости между уходящим прошлым и пустотой будущего. И хотя вокруг царит мрак, в глубине его сознания живёт болезненная надежда на утро с улыбкой, на возможность, которую невозможно однозначно определить.

Каждая встреча, каждое воспоминание и каждая боль оказываются ступенями, ведущими к его внутреннему кризису. Он неспособен вырваться из этого круга, потому что любовь и боль, память и забвение, нежность и ненависть — для него слились в неразрывный узел. Но есть в этом узле и нечто трогательное — готовность жить, бороться, ощущать.

Эта история — словно странный танец на грани бездны и света, где даже самые тёмные эмоции становятся пассажирами одного душевного пути. В конце концов, герой остаётся с собой и своей болезнью, со своим страхом и своей любовью, в затопленном слякотью мире, который продолжает медленно и неумолимо течь.

Такова судьба человека, которого мелькание прошлого и холод настоящего не отпускают, но который всё же продолжает идти, складывая эти разбитые чувства внутри себя, как пылинки в пустой картонной коробке. Эта коробка — его одиночная камера, где он всё ещё жив, страдает и пытается найти свет в окружении бездны.

====================

Слякоть

Автор: Марк Лепин

----------

Глава 1

— Как думаешь, мы с тобой надолго? — уверенным голосом спросила ты.
Я лежал подле твоего горячего тела, во все глаза рассматривая туманный натяжной потолок. Голова размышляла о внутренней наполненности яркими эмоциями, которые то сонно влачились, то оживлённо бушевали. Рядом с тобой я был окситоциновым наркоманом — зависимым и жалким, в принципе, как и любой из них. Ты же, в свою очередь, была благодетельной альтруисткой, которая постоянно подкидывала мне новые дозы, не давая моему сознанию зачахнуть и захиреть.
— Возможно, да, — я облокотился на локоть и повернулся к тебе.
— А более точный срок? — ты медленно повернула голову к моему лицу.
У тебя был серьёзный тон и сжатые в тонкую линию губы. Плюс ко всему ты смотрела мне в глаза.  Взгляд прямой и уверенный; не ищущий простых ответов ни на поверхности, ни в глубине моих размышлений.
— А более точный прочитаешь в гороскопе, — сказал я строго.
Ты рассмеялась и отвернулась от меня, тем самым подарив мне улыбку. На это я и рассчитывал. Я знал, что не обидел тебя, ведь у нас шла игра друг с другом. Мы были соперниками, как два профессиональных шахматиста, прекрасно сознающими, что победу можно одержать лишь в том случае, если правильно расставить ловушки и предугадать поведение противника.
Я погладил твои волосы, подарил им поцелуй, встал с постели и пошёл готовить кофе. Через пять минут я сел на край кровати и пододвинул к тебе горячую чашку. Смотреть на тебя было страшно и волнующе. Я старался делать это как можно отрешённее, боясь раскрыться и показаться беззащитным. Твоя красота и болезненная худоба твоего тела пробила брешь в моей броне. Какие же беспощадные, но в то же время банальные удары под дых. Я ощущал, как ты ведёшь меня по лабиринту, но сама толком не ведаешь правильного пути. От этого я ощущал ещё больший восторг.
— Думаешь, я красивая? — вдруг спросила ты.
— Думаю, да.
— Ты думаешь, но знаешь ли? Думать можно всякое.
— Знаю. Красивая.
Ты долго смотрела на меня, а затем взяла чашку.
— Женился бы на мне?
— Никогда.
Ты улыбнулась, а я улыбнулся тебе в ответ. Наши улыбки были ехидны. В твоих глазах я прочитал, что ты бы тоже никогда не вышла за меня замуж. Я смотрел на тебя и пытался понять: в чем заключается твоя красота? Молодое и стройное тело, большие карие глаза и тонкие женские руки. Мне бы не сойти с ума, мне бы не упасть в пропасть. Помимо внешней красоты, ты ослепляла меня красотой внутренней. Интеллект и ум, характер и поведение, остроумие и колкость. Я был полностью погружён в тебя, но в то же время пытался удержать на цепи свой рассудок. Стой! Не бросайся под поезд. Это всё лишнее. Скоро всё кончится — потерпи, придержи боль.
— Ты мне нравишься, — вдруг сказала ты.
— Ты знаешь мой ответ, — мгновенно ответил я.
Ты снова улыбнулась и отвела взгляд. Я смотрел на твоё лицо: чистое и нежное. Моими поцелуями была покрыта вся твоя правая щека накануне. Я был влюблен, но молчал; я был сам не свой. Хотелось закрыться от дневного света, хотелось спрятаться от тебя под одеялом. Лежать и молчать, уткнувшись лицом тебе под ребра. Злые мечты. Реальность всегда так паршива, особенно с наступлением утра. Но мы отменим её, убьём её, превратим в злую выдумку назло всему миру, всем Вселенным.
— Обними меня, — попросила ты.
Я обнял тебя сзади, и мы лежали так до самого вечера, перемешивая чувства со сном, а сны с горьким привкусом завтрашнего дня.
После этой сцены прошёл месяц. Сложный, готовый быть брошенным, как трудный неуправляемый ребёнок своей слабой матерью. Тяжёлый был месяц. Он был переполнен криками, скандалами, слезами. Внутри меня была снежная вьюга и мёртвое затишье; кромешная тьма и ослепляющая явь; хамоватая беспризорность и щепетильное пристанище.
Я говорил самому себе: «Охладись». Я твердил и вслух, и про себя, что нужно перестать уделять тебе так много внимания, не получая ничего взамен. Я доверчиво звонил, а ты напропалую бросала трубки. Ведь так можно свихнуться, говорил я себе. Всё это — пустое. Ничего не стоящее. Время в никуда. Не то что время, а в целом — потерянные эмоции, готовящиеся к самоубийству. Любовь очень похожа на озоновый запах после летнего дождя — непременно растворяется, не оставляя ни следа.
Никто не замечает, как наступает осенняя слякоть по колено.
Погрязнешь в ней, задохнёшься и подохнешь.
Но всё мимо. Всё равно что разговаривать с глухим. Бессмысленная затея. Как же приятно закапывать самого себя, всё глубже и глубже. Очухаешься только тогда, когда грязная земля начинает забиваться в дыхательные пути.
Будет поздно, будет поздно, будет поздно…
Чёрт бы меня побрал. Я смотрел на закат и думал о твоём лице. Мелькали здания, билборды, тротуары, автомобили, одежда, еда, птицы и скамейки. Всё это проплывало перед моим размытым взором, а я думал только о тебе. Идиотизм.
Мы дошли до финала. Я зашёл на сайт по психологической консультации.
— У меня проблема, — начал я. — Я влюбился в девушку и думаю про неё всё время. Порой мне кажется, что ещё чуть-чуть, и я застрелю её. Меня всегда интересовала таксидермия, знаете ли… Я, действительно, очень часто думаю о совершении преступления в отношении её.
— Это любовь, не переживайте, всё образуется, — ответили мне.
Спасибо.
Нет, правда спасибо. Значится, я — нормальный; значится, я — здоров.
Пока ты ходила по улицам, я ходил по краю своих нарушенных состояний. Ты ездила в автобусах и мелькала на различных станциях метро, а я вникал в свою глубину, пытался постичь её. Погружался, захлёбывался, расставался с ритмикой своего сердца. Да что я рассказываю. Да что я рассказываю?! Ты и сама всё это слышала тысячу раз, тысяча фраз — беспокойных, неуютных, мрачных. Услышав их вновь, ты бы поморщилась, будто тебе дали проглотить горькое лекарство. После ты бы сказала: «Хватит выдумывать, слишком много идей для тебя одного».
Идей, кстати, немного. Все эти идеи приторные, плоские, больные. Жутко мне, от осознания того, что я пуст — гадко и противно одновременно.
Потом меня вышвыривало на другой край эмоций — мягких, нежных, наивных. Я уже не чувствовал себя сильным и хищным, а был лишь набором из обходительных и кротких слов. Этакий тихий и хрупкий парень, для которого весь мир погасил свой свет. Когда наступало такое состояние, я чувствовал себя беззащитным, а когда смотрел на закат и думал о твоём лице, то уже не считал это идиотизмом. Такое отсутствие убежища внутри моей головы заставляло меня совершать различные странные поступки, ощущать невиданную пустую бездну из сожаления и обречённости. Желание вернуть тебя, вернуть наши спокойные и беспокойные дни — крепкой лапой душило мои внутренности.
Как-то раз я проходил мимо нашей кафешки, которая спасала нас по вечерам от зимнего холода. Чем дольше я смотрел на вывеску этого заведения, тем сильнее ощущал недомогание. Накатила такая усталость, что я вынужден был присесть на соседнюю лавочку. Плюс ко всему, среди проходящих людей, я повсюду искал глазами твой красный пуховик. До твоего дома было метров сто пятьдесят, и будь мы магнитами с разными полюсами, я бы давно уже стоял возле знакомого мне подъезда.
Конечно, я не случайно оказался возле нашего кафе. Я появлялся возле него не единожды после того, как наше с тобой местоимение «мы» перестало существовать. Чувствуя себя особенно разбитым, я перемещал своё нутро в маршрутку и ехал целый час на другой конец города. Выходил и бесцельно блуждал мимо знакомых тебе с детства домов и дворов. После ноги сами приводили меня к тому самому кафе. Когда мы были вместе, то сидели в нём и улыбались, а твои глаза были темнее обычного; я пристально рассматривал их, теряя самого себя с глупой самоубийственной улыбкой. Когда-то мы были счастливы и сидели внутри, а потом я сидел снаружи на лавочке, несчастный и ненавидящий проклятый зимний холод.
Я приезжал туда отчасти по привычке, отчасти для того, чтобы попасть в твой подъезд и бросить письмо в почтовый ящик. Ах, кстати про письмо. Ненавижу его и всё содержимое на его листах. Знаю наизусть каждое слово, но не смог бы произнести даже единого слога из него. Моё малахольное поведение злило меня, затем шли сотни диалогов между мной и мной, а в самом конце я выбрасывал в урну бережно запечатанный конверт и шёл на обратную маршрутку. Через пару минут я сожалел, что вообще приехал на твои пустые улицы, а после, корил себя за то, что посмел злиться на это. Этим же вечером я писал новое письмо, а через пару дней снова ехал к тебе и всё повторялось заново.
Но время брало своё, время отбрасывало нас всё дальше и дальше друг от друга. Вчера — единое бесконечное число, а сегодня — чужие ожесточённые незнакомцы. Я много раз слышал нелепые россказни про то, что нужно просто подождать неделю, месяц, и всё внутри начнёт восстанавливаться. Искусственный оптимизм. Возможно, через год я рассмеюсь в лицо этой вывеске и зайду выпить наш любимый «Латте». Однако в тот момент я сидел на той лавочке, и моё сердце гулкими ударами давило на рёбра. Я мечтал увидеть тебя хотя бы на несколько секунд, но в то же время боялся быть замеченным в ответ.  Случись это, и мы бы начали с молчаливой агрессии. Старые обиды, мимикрия влюблённости. Но я бы нарушил правила игры: представил, будто мы очутились на съёмках фильма. Обнял бы тебя, как раньше, чтобы простоять под невидимым снегом бесконечное количество минут и чувствовать грудью удары твоего влюблённого сердца.
Жизнь после разлуки идёт медленно, тяжело, тягуче. Мои ноги по колено в вязком клее, а я пытаюсь везде успеть, пытаюсь повсюду отравить пространство своим жалким присутствием. Иногда, по бесконечным вечерам, я сидел перед монитором и бросал взгляды на стоящий рядом полупустой стакан. Затем с отвращением отворачивался от него и начинал искать выход в бесконечных строчках. И пусть мне было суждено сломать все пальцы о клавиатуру, но я пообещал себе, что выберусь из этой тёмной комнаты. Не для того, чтобы ощутить себя свободнее, а для того, чтобы иметь возможность найти такую как ты (что в принципе бы и значило освобождение, но не такое, которое ты себе постоянно представляла).
Иногда, по ночам, когда я засыпал, то видел тебя и твою улыбку. Чувствовал твои поцелуи на своём лице: сначала детские, затем взрослые. Утром мне было суждено расплачиваться за увиденное и пережитое во снах. Но я нашёл способ: сжимался, как эмбрион и вся боль куда-то разочарованно отступала.
В общем, всё это походило на весы твоей Фемиды. В моём случае она никак не могла определить, в какую же сторону склоняются чаши. Я путался в самом себе: хотел быть с тобой и ненавидел себя за это. Исписывал маниакальным почерком все блокноты твоим именем, затем рвал их на части; через двадцать минут пытался склеить разорванные испорченные листы, придав им первоначальный целостный вид. Совершая бессмысленные действия непослушными пальцами, понимая, что ничего уже не восстановить, я рвал их снова на ещё более мелкие куски. Закрыв лицо руками, я сидел на полу и стыдился собственных безмолвных стен, пристально наблюдавших за всеми этими жалкими истериками.
Кстати, на той неделе я встретил девушку. Случайное знакомство где-то в центре, а после и мы пошли на свидание. Погуляли по городу, затем зашли в кафе на Советской. Мы сели друг напротив друга. Она весело болтала о всякой чуши: учёбе, социальных сетях, комиксах. Я взглянул на неё лишь однажды, а после изучал интерьер, лица других посетителей, свои руки. Причина была проста: у неё не было твоих глаз. Когда я понял это, меня отравила смертельная грусть и обречённая апатия. Ведь не в глазах дело. Будь у неё твои глаза — у неё не было бы твоей улыбки. А при наличии твоей улыбки, я бы обязательно нашёл ещё что-то недостающее. Знаешь, даже будь та девушка полной твоей копией, она бы таковой и осталась: всего лишь подделкой, репликой, каким-то двумерным изображением.
Мы допили наш паршивый кофе и попрощались. После этого она мне писала несколько раз. Я долго смотрел на сообщения, но понял: расставшись с тобой, я расстался со всеми контактами извне. Ситуация была тупиковой и явно решённой ещё до нашего с ней знакомства.
В завершении всего, я скитался уже не только возле твоего дома, но и по всему городу в целом: бессвязно, бесцельно. Рассматривал заснеженный асфальт под своими ногами, иногда смотрел на небо. Кто-то мне вбил в голову, что там должны летать самолёты с отливающим солнечным фюзеляжем, но небо было зимним: безвольно-серым и кричаще-унылым.
Во время таких бездумных блужданий я часто вспоминал нашу с тобой последнюю встречу. Мы снова поругались на ровном месте и молча шли по какому-то восточному двору.  На пару дней в город пришло потепление, поэтому снег превратился в подтаявшую слякоть. Мы плелись по твоему району понурив головы, думая каждый о своём. Я размышлял о том, как бы поскорее уехать домой, чтобы не испытывать свои нервы на прочность. А ты наверняка размышляла об амбивалентности своих чувств, потому что в следующий миг ты резко остановилась, как вкопанная. Замерла, а затем нагнулась и зачерпнула полные ладони грязной снежной хляби.
Ты протянула ладони ко мне и спросила:
— Знаешь, что это такое?
Я стоял в крайнем удивлении, и смотрел как это месиво стекает сквозь твои пальцы и падает на землю.
— Грязный снег, похожий на жижу? Зачем ты это сделала?
Твой взгляд на меня был полон жалости и ненависти.
— Это наши с тобой отношения, — шёпотом сказала ты.
Затем твои руки бессильно упали, а всё вязкое содержимое твоих ладоней нехотя упало кусками и продолжало капать на землю. В последний раз ты задержала на мне взгляд, а затем развернулась и уверенно пошла в направлении своего дома. Смотря тебе вслед, я был восхищён: сколько усилий стоила эта напускная уверенность и твёрдая походка. После этого мы больше не виделись.
Замызганные сальные улицы щедро копили во мне чувство удушливости. До тошноты в горле я истоптал свои ноги в поисках тебя по разным улицам. Фонари резали глаза, а размышления резали сущность. Подытоживая все бесконечные словесные всхлипы, я пришёл к выводу: ты была той самой материей, которая позволила мне осознать, что утро бывает с улыбкой. И пусть, сказано это слишком просто и банально, но просыпаться с улыбкой — совершенство, к которому я всегда так стремился.
Эти строки — противоречия, резервация оттенков перемолотого прошлого, оставленных в одиночной камере моего разума. Там нет надзирателей, стражи, церберов. Но я, как любитель выстрадать жалкие капли эмоций, наслаждаюсь каждым вымученным словом. Бережно, как любящий отец, я скрупулёзно складываю их внутри этой одинокой клетки.
Там я их и похороню.
30.12.2020 – 25.03.2021

----------