Девять ступеней
Люциан Янг

[xyz-ips snippet="Card"] Содержание книги В жаркий, чуть пыльный летний день Нью-Йорка, когда воздух словно пропитан мгновениями расставаний и попутных ветров, молодой Олди стоит перед улицей, где за каждым углом таится память о потерянном времени и несбывшихся надеждах. Его сестра Билли — словно тень зимнего ветра, приходящая и уходящая, не дающая почувствовать ни покоя, ни уверенности. Именно эта непредсказуемость их отношений становится движущей силой повествования, когда воспоминания и реальность начинают свиваться в один клубок.

Центр сюжета — хрупкий мост между прошлым и будущим, между меланхолией утраты и отчаянным стремлением к возрождению. Герои живут на перекрестке судеб, где каждое слово, каждая записка и даже простая гильза в мешочке становятся символами внутреннего напряжения, боли и надежды. Олди — молодой человек с тонкой душой писателя, чья жизнь разделена между долгом памяти и поиском собственного пути, обременённый не только семейными долгами, но и своим страхом перед собственными творческими порывами.

Мешочек Билли — не просто предмет, это «собравшийся годами груз чувств», завязанный узлами, не вяжущимися узловыми линиями жизни, а скорее путами, которые мешают дышать свободно. Он — как метафора пораненной души, в которой хранятся обрывки горечи, любви и непрощённого отчаяния. Шепот мёртвого отца, оставленный в краткой записке, звучит словно заклинание, заставляя героев сражаться с тенями детства и тяжелым грузом семейных тайн.

Сплетение жизни и творчества здесь не случайно. Художественное пространство — это не просто фон, а своего рода арена для внутреннего конфликта между устоявшимися представлениями и необходимостью разрушать, чтобы создавать заново. Каждая кисть, пятно краски, страстное натисканье цвета на холст Билли — отражение её внутреннего бунта, попытки оставить за спиной недомолвки и молчания, что медленно убивают дух. И этим огнём творения пронизана вся история, где живое и мертвое переходят друг в друга, а границы между страхом и мужеством размыты.

Одновременно, в тишине комнат и улиц Нью-Йорка, звучат вопросы о предназначении, о том, можно ли исцелить разбитые сердца простым действием творчества. Олди – не просто наблюдатель, но и участник этого плавления судеб, пытающийся через слова открыть дверь к пониманию отца, к самому себе. Его путь – ступени не столько внешние, сколько внутренние, каждый новый шаг требует силы и мужества, порой болезненного осознания.

Иллюстрируя взаимоотношения брата и сестры, автор рисует картину неуправляемого, насыщенного метафорами человеческого состояния, в котором прошлое не отпускает, а настоящее предлагается принять как данный вызов. Этот роман — как лабиринт теней и света; он провоцирует задать вопросы, которых избегают, и оставляет далеко за пределами слов то, что можно понять лишь сердцем.

Люциан Янг искусно сочетает тонкое психологическое исследование с поэтикой бунтарства и нежности, создавая сложный и многогранный мир, где главные герои ищут не просто смысл, а возрождаются через боль и память, внешний и внутренний переезд, желание оставить шрамы для того, чтобы они стали картиной жизни. Здесь нет ярких выводов; есть пронзительное ощущение, что каждый шаг – это новая возможность вытрясти из мешочка сомнений и тревог то, что на самом деле важно.

Поддерживаемые тихой мелодией воспоминаний и подчас жестоких откровений, персонажи учатся принимать себя и друг друга, находят необходимые силы разрушить старые узлы и выйти к свету новой жизни. Девять ступеней — не просто название, а символ внутреннего пути, где каждая ступень — испытание и шаг в сторону света, возрождения и творческого вдохновения.

====================

Птенчик

В прошлом году, спустя неделю или раньше, с того счастливого дня, когда Джерри повстречал Билли (или наоборот), и гораздо более позднее, чем когда она, наконец, окончательно остепенилась, я и узнал в одном из наших постоянных пятничных телефонных разговоров, — из них я узнавал больше, чем с любой газеты, — о нем, или лучше сказать, о мировом мальчишке, который отчаянно нуждался в Билли. Она сказала: «он и_з_н_е_м_о_г_а_е_т, Олди.» А если кто-то, по суждению моей сестры, изнемогал, то заслуживал немедленной выручки. И Билли была готова ее оказать не смотря ни на что. Повторяю, не смотря ни на что!
— Я наконец-то написала в то дурацкое место, чтобы они позволили мне повидаться с Джерри, — сообщила Билли, когда я снял трубку и едва приложил к уху.
— Каким Джерри? — спросил я, все еще пребывая несколько в туманном, до непорядочного отупения, сопредельном состоянии, в каком пребывают люди, которых стряхнули с кровати внезапным известием.
— Каким Джерри? Господи, Олди! Ты вообще меня слышишь? Я говорю, помнишь ли ты картину…
— Картину?
— Да, да, картину… я прислала тебе копию… что?
— Ничего.
— Ничего? Хочешь сказать ты не получал никаких картин?
— Когда?
— С месяц назад.
— Что-то не припомню.
— Что ж… странно, ведь я отправляла, помню, что отправляла, богом клянусь! Ты, наверное, думаешь я вру?
Я ответил, что именно так не думаю и вообще, на этот счет есть совершенно другое, совсем не похожее слово, а скорее наоборот.
— Да ну тебя! Но знаешь что? У меня еще осталось несколько копий, я размножила их на ротапринтере, вышлю, как только смогу… но послушай, честное слово, я ничего такого и не видела прежде. Можно подумать у тебя есть… а впрочем, я не желаю спорить. Я не желаю спорить и все… мне по правде говоря, Олди, хочется выговорится. Я, если хочешь знать, братец, написала целых два письма. Да, целых два длиннющих письма, скучных письма, но ни одно не отправила. Вместо них я послала картину Джерри… да, Джерри… он скажет тебе больше, чем я могу объяснить в письме. Не Джерри, конечно же, а его картина, сам Джерри сейчас в учреждении для малолетних… постой, я разве тебе не говорила?
— Нет.
— Ох! Мне столько хочется тебе рассказать, Олди, честное слово. Я целую неделю только об этом и думала… он совершенно милый…
— Кто?
— Как это кто? Джерри. Да и картина просто прелесть. Я бы и сама готова кого-нибудь стукнуть, чтобы нарисовать чего-нибудь этакого… да я шучу… что ты? Конечно нет. Джерри никого и пальцем не трогал. Он просто хороший мальчик и все такое…. я имею ввиду, он славный… и картина получилась великолепной…
— Прелестно, — я отщелкнул крышку портсигара и отсчитал неотсреленные сигареты. Мне бы хотелось, чтобы их было гораздо больше, так во всяком случае я думал на тот момент.
— Ты спрашиваешь, где я его нашла?
— Нет.
— Послушай, дорогой, ты снова поднес трубку не к тому уху?
— Что значит не к тому?— спросил я и на верный случай переменил стороны.
— Не прикидывайся… Боже, да разве я обязана всю жизнь себя винить? Хочешь, чтобы я чертыхалась? Думаешь, мне нравится повторять по сто раз? Так вот ты так не думай! Мне, честно говоря, хочется знать, что ты в жизни не станешь болтать и уж тем более никогда не напишешь про то обстоятельство… Антон? — Билли по всей видимости, придавила ладонью телефонную трубку и я слышал лишь отдаленные гулы, перекатывающие с низких на высокие тона. Пользуясь коротким замешательством, я вытянул сигарету и зажал губами.
В трубке затрещало, будто Билли решила затеять телефону большую стирку. И снова вернулся прежний, слегка меланхоличный голос Билли. Она все еще спорила о чем-то с Антоном. О bêtise nutritive, если быть точным, но едва закончив фразу: …on ne sert pas le bacon avec de la confiture, Anton. Ce n’est pas du canard à l’orange, — как тут же переключилась на меня, это стало слышно не только по тому, что она никогда не говорила со мной на французском, да и признаться, я никогда не имел тяги к учению иных языков, но также по ее голосу. Когда она обращается к тем, кто ей не столь уж важен, то говорит без некоторого энтузиазма, одной сплошной лентой, со мной же… или как это было с Астрид и папой, она излагается быстрыми сбивчивыми перебежками. Папа часто шутил, что речь Билли очень похож на манеру солдат менять позиции на поле боя и вообще, из нее бы вышел отменный штаб-сержант или сержант первого класса, но никак не меньше. Только вот у Билли выходит так, что иной раз она перебивает сама себя. Словно, большую часть времени нашего разговора она обращается к себе, а я так, легкая посредственность и нужен лишь для низкопробной роли адвоката в ее препирательствах. Я и сам частенько заражаюсь подобным э_г_о_и_с_т_и_ч_н_ы_м стилем. Думаю, мы впитали его с молоком матери.
—  Не заставляй меня говорить об этом. Черт! — нет, вы только ее послушайте! — Ну вот я снова говорю...
— Забудь, — говорю я ей.
Я зевнул, не отстраняя телефонную трубку и сигарета выпала изо рта. Я не стал тянуться, а только попытался поддеть мыском, но она и с места не сдвинулась. Тогда я несколько раз хорошенько наступил на нее и прямо-таки втер в пол; рисовая бумага без всякого изящества распахнулась надвое и часть табачной крошки высыпалась наружу. Удивительно, как Билли удалось разгадать мою возню, потому как она тут же сказала:
— Прекрати кривляться, я совершенно серьезно… ну вот, что это еще такое, ты снова пытаешься что-то там печатать? Должна сказать тебе, мой дорогой братец, — последнее Билли произнесла с фальшивым бостонским акцентом,. — кажды-такой звоног обходицца мне зафтракам с Антоном, а он ужасный резанерр. Кстати, вчира в мастерской он тольки-и-делал, што весь день гаварил пра-тибя...  Господи, какой ужас, я так больше не могу. И плевать, что он услышит. Пусть.
— Погоди. Он говорил обо мне?
— О тебе, дурень, — Билли цокнула. — О ком ж еще?
— С какой стати Антону говорить обо мне, скажи на милость?
— С какой стати, говоришь? Ты знал, твою… я имею ввиду тот, как ты его окрестил, «жутко возвышенный роман», обожают все французы. Я говорю его все обожают, потому что живу с одним под боком. Так вот он сказал, что Эвелин… , ее ведь звали Эвелин, да? Потому как я в точной степени не запомнила, но надо полагать Антон говорил о первостепенной фигуре, так вот она в самом конце что-то натворила, отчего ему вдруг стали совершенно понятны все американские женщины. Он сказал, что кажется обрел окончательное понимание женской американской души.
— Ну и что?
— Как это что? Так ты знал?
— Как тебе сказать, — замялся я. — Может и знал.
— Так знал или нет?
В свое время я был одурачен проходимцами посредственного издательства из Фонтенбло и надеялся до сего дня, что следствия моей временной слабости к тщеславию не породят грязных плодов, но видимо сильно ошибался и теперь хотел бы забыть о том предприятии навсегда.
— Ну знал. И что с того?
— Господи, да что с тобой такое? Уже и спросить нельзя? Я только хотела сказать, что тоже заинтересовалась «Пожирающей любовью». Я хочу сказать ты не мог бы…
— Как ты сказала? — спросил я Билли. — Повтори.
— Я сказала, ты знал…
— Нет. Я не про... какая любовь?
— Пожирающая.
— О Боже!
Я почувствовал себя героем книг Джеймса Кейна. Мне тоже «сделалось дурно» и я был готов «вынуть все из желудка», словом все эти телесные сантименты, черт бы их побрал. — Ты слышишь меня, Билли? Повтори, какая любовь?
— Пож…
— Всепоглощающая! — я прямо таки завопил в голос. —  В_с_е_п_о_г_л_о_щ_а_ю_щ_а_я! Слышишь меня?
— Да Боже ты мой, какая разница? Это же французский, в нем…
— Какая разница? — спросил я. — Ты спрашиваешь, какая разница? Послушай, Билли… вот что… ты… ты можешь больше не таскаться к Антону, а? Можешь?
— Куда же мне по твоему ходить?
— Ты могла бы снова гостить у Мэри. Так и есть. Той девушки с упитанными лодыжками и хорошеньким верхом… ее ведь зовут Мэри?
— Исключено. Она совсем недавно вышла замуж и Том, я хотела сказать ее муж… Том, он как-то раз, совсем непринужденно назвал меня штучкой, — ответила Билли. — Если совсем уж точно, он сказал, что давно не видел этаких славных штучек. Впрочем я никого не виню, Мэри натура собственническая и вообще, надо сказать, не каждой девушке подворачивается такая удача… то есть, я имею ввиду, не каждая может стать женой джазового сессионщика.
— Да что ты, Мэри? Том? Никогда бы не подумал! — сказал я. — Я счастлив до опупения, Билли. Черт возьми, как я счастлив, ты бы знала! Я едва ли не валюсь со стула.
— Да ну тебя, — только Билли что-то жевала, и у нее вышло больше похоже на «Ану тия».
Я провел ладонью по печатным клавишам. Я собственно, раз двадцать набрал «анутия» по большей степени без пробела и не меньше дюжины раз «п_о_ж_и_р_а_ю_щ_а_я» проделывая между буквами такие громадные пропуски, что в них можно было бы вписать по рассказику. До того меня зацепило это чертово слово, аж руки тряслись.
— Ну вот… — к тому времени как Билли произнесла «ну вот» она уже справилась с bêtise nutritive (уж не знаю, что ей подсунул этот француз), а к «снова этот звук», — вернулась внятная речь. Целиком, это звучало так:
— Ну вот… снова этот звук. Да ты братец, никак меня испытываешь?
На сей раз, слишком уж откровенно, я зевнул и сказал, что напротив, весь во внимании, и дело лишь в том, что пытаюсь существовать и функционировать по заданному, черт знает кем, времени. А также напомнил Билли, что в Уинд-Гэп, в отличии от Нью-Йорка, еще самое раннее утро, и что мне до одури хочется спать.
— Понятно, — Билли вздохнула. Мне даже померещилось, будто ее дыхание щекочет мне ухо. — Скажи, Олди, только честно? Я гадкая?
— Н-нет. С чего это ты взяла? — в вопросах критики я стараюсь быть предельно осторожен.
— Что?
— Я говорю, кто тебе сказал? Антон?
— Никто. Тогда, может… может я петая дура?
— Господи, Билли! Какие глупости!
— И ничего не глупости. Но все таки…
—  Что ты от меня хочешь, скажи пожалуйста!
— Я бы сказала, но ведь ты будешь хохотать… да, еще как будешь, точно тебе говорю.
Я ответил, что не стану смеяться, (когда это я хохотал?) даже, если придется пройтись задом наперед со спущенными штанами вдоль всего Нью-Йорка. Это малость подуспокоила мою сестру. Она хорошо знала, что если я что-то и говорю, то говорю не так чтобы для красного словца… Нет, я конечно вовсе не собирался снимать перед вами штанов, (на случай, если вы вдруг живете в Нью-Йорке или заскакиваете туда по делам) это ведь так, для сравнения. Но Билли подобное заявление вполне устроило. Она сочла его у_б_е_д_и_т_е_л_ь_н_ы_м.
— Ну хорошо. Ты… ты можешь сказать, что прощаешь меня?
— Что?
— Я говорю, ты можешь меня простить?
— Ты чего это вздумала?
— Так надо, Олди. Не спрашивай зачем и почему, но обещаю не делать ничего такого… я хочу сказать ничего, из того, что бы не делал ты.
—  Этого-то я больше всего и опасаюсь. Чего это тебе вдруг сдалось мое прощение?
— Понимаешь… Я просто хочу совершить как можно больше благих деяний…
— Каких… каких деяний? — я чуть не поперхнулся и попытался прочистить горло. Но назойливая табачная мелюзга, скребущая гортань не желала меня отпускать. Мне бы стоило хорошенько подучиться крутить самокрутки, черт возьми. Вечно у меня полный рот табачной крошки.
— Б_л_а_г_и_х! Боже мой, ты меня в конец доконаешь… я тут пытаюсь тебе объясниться… Понимаешь?
— Да-да, — я набрал больше воздуха и выкашлял, как мне показалось вместе с правым легким, — до того у меня там заныло, я чуть не помер от боли, — все, что засело внутри. Я постучал по груди кулаком.
— Что? — спросила Билли.
— Ничего. Продолжай, — говорю я ей.
— Ну хорошо. Я ведь только хочу чтобы ты стоял у истоков моих начинаний. Словом, я решила попросить прощение, за то что швырнула в тебя камнем… то есть, конечно, это был лед, но я так была на тебя зла… я и не думала, что могу попасть… Господи, сколько было крови, это просто ужас!
Я наконец-то управился с кашлем и стал щупать отметину на верхней скуле, со стороны наружного угла глаза, похожую на улыбку или полумесяц, — каждый из тех, с кем я имел близкое общение, вносил свою лепту, пополняя быстрорастущий описательный список того, на что еще мог походить рубец.
Я сказал Билли, что ничего страшного не произошло, даже напротив, если бы не она, у меня не было бы этого замечательного шрама. Что я вырос вместе с ним и он был мне почти младшим брат. Я сказал, что в детстве подолгу разглядывал его в зеркало и следил, чтобы он не исчез.
— Только вот…
— Только вот что? — спросила Билли и в трубке сделалось совсем уж тихо. Она даже дышать перестала.
— Только вот при чем здесь мое ухо?
— Что?
— Я говорю, какое это имеет отношение к моим ушам, черт возьми?
— Никакое. Но это все я… гадкая, гадкая…
— Билли, клянусь, если ты не прекратишь, я повешу трубку! Ей-богу повешу!
После недолгой паузы, Билли наконец выдавила длинную-длинную фразу:
— Ну хорошо… но если не хочешь говорить вслух, то хотя бы просто кивни… ну… пожалуйста, можешь не отвечать… подумай, Олди, я имею ввиду как следует подумай…
— Да простил я тебя, черт возьми! Уже сто лет назад простил!
— Нет, надо сказать вслух, как подобается…
— Да! Да! Да! Тысячу раз да! Господи, ты меня с ума сведешь! В какую очередную муру ты вляпалась?
— Ни в какую, — отвечает Билли.
— Знаю я тебя, Билли-Билл Лэнгфорд. Хорошенько знаю.
Она ответила, что ее давно уже никто так не зовет и спросила:
— Скажи, Олди, ты вправду не получал от меня рисунка?  Потому что я точно помню, как отправляла его. Я ведь потому запомнила, что на конверте были две марки, две — Джефферсон и Кеннеди.
Я сказал, что готов поклясться, что все ее работы… я говорю о тех, что оно послала почтой, все до единой висят на стене в кабинете папы и никакого рисунка Джерри среди них нет. Я знаю это потому, что с ходу различу самобытный стиль Билли от любой другой работы. Ее картины… они вроде как ненормальные что ли.
— Но там же полно всяких ружей? — спросила Билли.
Я ответил, что давно их убрал и сдал в полицейский участок.
— Я не знаю, зачем вообще папа хранил их у себя. Он никогда ими не пользовался, кроме конечно одного исключительного случая. Мне кажется, это было его тихим напоминанием о том, что он пережил на войне.
— Ты поступил разумно, Олди. Но все же я очень хочу чтобы ты его увидел и все такое… я имею ввиду картину. Джерри уж больно плохо читает и вообще, неважно пишит. Мне каждую неделю приходят от него коротенькие письма. Это и письмами назвать нельзя, так, записочки. Я прошу, чтобы он больше рисовал, но пока ничего.
— И где вы познакомились? - спрашиваю я. —Ты и Джерри? Где?
— Познакомились?
— Да. Я говорю, при каких обстоятельствах.
— Обстоятельствах, — повторила Билли, точно околдованная моим голосом.
— Не глупи, слышишь?
— Надо сказать, при очень странных. Но если подумать, это не было случайностью… то есть я хочу сказать, что мне его п_о_с_л_а_л_и.
— То есть как это послали? Кто?
— Господи, откуда ж я знаю? Вечно ты пытаешься во всем разобраться! Я нашла его спящим в мастерской. Джерри залез туда ночью…  я тоже, хороша дура, забыла закрыть окно перед уходом, вот он и забрался переночевать. — И тут же на одном дыхании Билли выпулила: — Ты не подумай, он ничего не украл. Джерри просто очень хотелось спать. До одури, понимаешь?
— Что ж он тогда не спит у себя дома?
— А у него нет дома. Джерри сирота.
— Это он тебе сказал?
— Да… то есть нет. И да и нет. Понимаешь, мне пришлось вызвать полицию. Я должна была, понимаешь?
— Еще бы.
— Да нет, ты не так понял. Я вовсе не собиралась… он ведь ничего не украл. Ему хотелось спать. Ты только представь, Олди. Когда я утром пришла, он лежал на полу накрытый газетами, как одеялом, но натянул их так плохо, что голова осталась снаружи, да и местами виднелась грязная клетчатая рубашка и брючки. Только волосы у него светлые, почти белые, и до того тонкие, что кажется если на голову подуть, то она разлетится как одуванчик. И когда я нагнулась, чтобы заглянуть ему в лицо, то увидела, что он сосет большой палец. Он тоже был грязный. Представляешь? А ресницы у него до того длинные, что лежат почти на щечках. Одна из газет, сбилась к спине, а другая рука сжималась в кулачок, но не сильно, будто он держал в ней что-то совсем крохотное и никак не хотел выпускать.
— Ничего себе дельце. Что же это получается, если у мальчишки длинные ресницы, значит ему позволено лазать везде где только вздумается?
Но Билли будто и не слышала меня. Рассказом про Джерри она загнала себя в особой вид сумасшествия, которое я называю созерцающим. Она без умолку твердила, что он вовсе не преступник, а милый и хороший мальчик. Билли привыкла называть милым совершенно все, что в житейское время заставит кого угодно испугаться до чертиков. Я слушал не перебивая, ведь мне меньше всего хотелось «разминировать» счастье, построенное на… знать бы то слово, что подразумевает собой те чувства и слабость, что испытывает моя сестра к любому, в ком видит родственную душу. И ей совершенно плевать, где и когда эта родственная душа возникнет. Еще во времена, когда мы везде и всюду таскались вместе, если вдруг кому-то вздумывалось вести себя как идиот, Билли тут же заявляла:
— Посмотри на него, Олди… нет, ты черт возьми посмотри, — она, обычно, брала меня  за ухо и тянула глазеть через ряд столиков или, (если судьба решала не быть благосклонной и  подпускала к нам чудаков в виде молоденьких почтарей, служащих банка, официантов, словом, всех, кто заключал в себе необходимые уникальные качества), просто пихала в бок.
— Отстань, — лучшее, что я мог придумать за все годы.
— Я поклялась… А ты прекрасно знаешь, как бережно я отношусь ко всем этим дурацким клятвам.
— У тебя на каждый палец по обещанию. И ни одно ты не сдержала.
— Ну и что? Дело ведь не только в том, что я их нарушаю…  и вообще, все совсем не так, наоборот, нужно думать естественно, понимаешь, Олди? Я только стараюсь их сдерживать. Как могу стараюсь, честное слово.
— Ну-ну…
Потому, прознав о новой забаве мой сестры я был удивлен не больше, чем самой историей знакомства. Если знаешь Билли сто лет, то порой забываешь удивляться.
— …я наклонилась к нему и дотронулась до макушки, он даже не шевельнулся, — поведала Билли. — И только, когда мне захотелось увидеть, что он прячет в кулачке, он сразу проснулся. Он подскочил и оказался таким маленьким. Он сказал, что ничего не трогал.
То есть он сказал не так, а: «Мисс, я ничоньтрогал». — По-моему это ужасно мило, ты так не считаешь, Олди?
— Что именно?
— Я про то, что видимо, это окно должно было оставаться открытым. Да и закрой я его, непременно забыла бы запереть дверь… или оставить ключ в замке, словом, хочу сказать, что это н_е_и_з_б_е_ж_н_о.
— Бред какой-то.
— Ничего не бред. Надо полагать ты не слышал про… подожди секунду, — Снова в трубке затрещало. Снова зазвучала французская речь. Будто кто-то жевал кашу, а потом пытался выплюнуть ее через нос. Все это время, я вспоминал и перебирал вкус Ширли Темпл. Вспоминал и тихо себя ненавидел, за то что не могу выдавить ни грамма сочувствия и радости для сестры.
— Алло? Олди ты слышишь? Олди?
— Д-да, — я смочил кончик языка о небо. До того я ушел в себя, что вкус имбирного эля и вишни все еще обитал у меня во рту, я попытался смыть его, несколько раз сильно сглотнув.
— Антон говорит, что выставит мне счет, если я сейчас же не положу трубку. Donne-moi encore une minute, s'il te plaît!
— Пошли его к черту! — посоветовал я Билли.
Недоброжелательность к французикам среднего класса дремала во мне еще до того, как я узнал, что Антон или Антуан (Или Святой Антоний), считает мои истории низкопробными. Наверное это зародилось в детстве, когда папа рассказал нам, детям, про сержанта Фрэнка Уилл-Уилсона.
— Подожди немного, я перезвоню из автомата, — сказала Билли.
— Чего?
— Я говорю, подожди пожалуйста, я перезвоню. Это займет малость времени, ведь нужно спуститься вниз и пройти до Мэссик-стрит, возле аптеки поставили новый таксофон, ты бы его видел, такая прелесть. Ну… что скажешь?
— Хорошо, я буду тебя ждать, — ответил я и положил трубку.
От долгого разговора у меня и впрямь разболелось ухо. Я вечно прижимаю трубку сильнее, чем следовало прижимать. Я принялся растирать ладонью виски и через минуту другую боль ушла, а взамен нее страшно захотелось курить. Я разоружил портсигар еще на одну единицу, но перед тем как закурить, хорошенько прополоскал рот колой, — она осталась с прошлой ночи. Все же я привык сначала приводить себя в порядок и уж потом брать трубки, но не решался встать со стула, потому как не хотел пропустить звонка и принялся заниматься тем, что позволяло мне положение. Выпускал одно кольцо дыма за другим и чем чаще выкидывал этот фокус, тем кривее и прозрачнее становились кольца. Просматривал стопку писем, которые вот уже долгое время готовил к отправке. По правде говоря я и не собирался их отсылать. Но сама мысль, что возможно, я могу это сделать, и мне все еще есть кому писать, доставляла мне… не удовольствие, нет. Скорее, спокойствие.
В письме Билли я подробно изложил необходимость в продажи дома, мистеру Груну, — по моему скромному мнению единственному потенциальному покупателю, и еще одно, последнее в очереди, а не по важности, в «Д’амский книжный клуб», (если вы читали «Откровение Уоррена Киси», то должно быть знаете, что это за клуб и как он возник) где представил подробный список личных вещей Астрид, и что готов продать их за выгодную цену, (я намеренно подчеркнул слово цену). В числе первых значилась картина с Бетти Фридан. Многих, из тех кто побывал в нашем доме и могли наблюдать главное лицо «загадки женственности» облаченное в солнечный нимб, мучали ужасные кошмары, потому я сделаю одолжение, если избавлю будущего владельца от нежелательного нервного срыва.
Также я составил объявление для «Аризона Дейли Стар» (которое также никогда не отправлю) с подробным описанием того, что старинный особняк Лэнгфордов в Уинд-Гэп, с площадью земли в двенадцать с половиной акров ждет своего нового хозяина. Цена разумеется, символическая, если учитывать какое количество поколений старого рода успело пустить в нем корни… но для газетной заметки я указал вполне конкретную, рыночную стоимость. Я, несколько приукрасил изяществом и описал то состояние, в котором находился дом лет десять назад и даже приложил фотокарточку, сделанную еще в то время, когда в нем жили папа с мамой, Билли, тетя Полли. И конечно же Беатрис.
В письме к Билли я писал, что наш старый особняк требует внимания, какое могут требовать только капризные дядюшки и тетушки на старости лет. И хотя ног у него не крутило, на тянущую ломоту в пояснице и на тяжесть в коленях, предвещающих дождь он не жаловался, все же в последнее время ночью здесь становилось слишком холодно. А днем слишком душно. От излишнего ветра петли дверей ворчливо скрипели и нагоняли тоску. «Иногда я слышу в этих дурацких скрипках удивительные штуки. Мне порой кажется, будто мама зовет тебя, это совершенно похоже на то, как она обожала звать всех с гостиной не вставая со своего любимого кресла, будто я слышу шаги, и как папа болтает с мамой, а потом вдруг смеются, смеются, смеются… и хоть я не дурак и понимаю, что это все еще скрипит дверь, но все равно выбегаю из комнаты в надежде встретиться с ними.»
Я написал, что хочу продать дом потому что спустя шесть месяцев абсолютного одиночества, за исключением коротких набегов Патриции, горничной и по совместительству доброй феи, которая не позволяет превращать дом в лесное чудовище, мне понадобились деньги, чтобы кое-что обустроить в теперешней жизни. И хоть я, скорее, единственная в мире душа, что все еще живет и дышит благодаря лишь тому, что к нему прислушиваются, другого рода занятия я пока для себя не сыскал, мне кажется уместным наконец раз и навсегда найти действительно взрослое занятие. Например, переехать в другой штат и устроиться на работу.
Я покончил с письмами и как мог раскинулся на стуле, прокручивая, одну мысль за другой, совсем как в игровом автомате.
Телефон молчал. Я проверил, не поставил ли неровно трубку, но она стояла совершенно правильно, то есть как и должна стоять.
Я бы хотел ненадолго отвлечься от разговоров про Билли и признаться вам, что страдаю особым недугом, который передался мне от отца. Он, я имею ввиду недуг, в большей степени безвреден и абсолютно не заразен, и проявляется лишь на бумаге следующим образом. Мои, так называемые вставки, по делу и без, несут каплю информативности и являются условными источниками, дабы вы, мой недремлющий читатель, понимали о чем идет речь. Другими словами, я хочу сказать, что все эти закорючки и скобки, коими я, как может показаться на первый взгляд, бездумно одариваю и осыпаю текст по чем зря, есть ничто иное, как никчемная попытка ввести вас в курс дела задолго до того, как возникнет непреодолимое желание отложить историю. Хотя среди более искусных графоманов я и снискал славу человека неупорядоченного, еще со времен моих начинаний, самой первой повести об Уоррене Киси, которую я прикончил лет в четырнадцать, и которую опубликовали, когда я собирался от нее избавиться, (до того она получилась липкой) а также последующих, —  уже тогда мне стало совершенно ясно как день, что я навечно обречен (или обручен) стать писателем…. и нет, я не силюсь убедить, будто разгадал секрет успеха, — напротив, в нем-то как раз я нуждался и нуждаюсь как никогда, я лишь толкую о том, почему мне не стоит пытаться изобразить из себя нечто иное. И под иным я подразумеваю, человека, свободного от навязанных убеждений. Прочие же случайно заглянувшие в книгу искатели, возможно сочтут меня «засевателем сорняков» и бездарным вербовщиком слов; что ж, скажу, что иначе и быть не могло.
Мне понадобилось просидеть скукожившись на стуле в позе святого мученика еще с часа два, чтобы наконец осознать, что Билли не перезвонит. Сам я звонить не собирался. Не хватало еще нарваться на чертова француза. Я решил более не ждать и плыть по течению будней.
Не позвонила она и на следующий день. И через неделю. Месяц. Я послал Билли несколько коротких писем с требованием написать подробнейшим образом, кто такой этот Джерри. Но начиная со второй недели, одно за другим, все три письма возвратились с желтой отметкой: «Переехал, новый адрес не оставил»
Тогда я позвонил дяде Винсенту, он самый настоящий художник и знал толк во всех этих проволочках и все такое, а еще папин лучший друг и коллега по работе, так папа называл всех, кто воевал с ним плечом к плечу, но и тот сказал, что давненько не видел «детку».
— Она не появлялась в мастерской с Дня независимости. Уж не знаю, что у нее в голове, да только, ты парень знай, ей порядком досталось, она здорово переживала после того как Чарльз… ну ты понял. Так что советую пока ее не трогать. Она найдется, детка найдется как только сама этого захочет. Обойдемся без полиции, парень, просто жди.
Я спросил, знает ли он Джерри. Или может, Билли рассказывала ему про мальчишку.
— Как говоришь его зовут, Джеки?
— Джерри.
— Джерри… Non ne ho idea, — ответил дядя Винсент и лишь по его тону я понял, что последняя нить, ведущая к Билли оборвана.
Я принялся ждать, убеждая себя, что единственное в чем остался абсолютно уверен, это то, что понятия не имею куда в очередной раз забросило мою сестру.
В один из обычных дней, я заглянул в гостиную, чтобы забрать забытую зажигалку и недочитанный роман Томаса Р. Пирса «Стеклянный мост через Гудзон». Я все никак не мог осилить ту сцену, где сорок с лишним страниц Уолтер сидит на ржавом бензобаке, опрокинутом вверх дном и курит. Вернее, я хочу сказать, что до сих пор не могу никак проскочить мимо нее и каждый раз, открывая книгу, вместо того чтобы поскорее разделаться с ней, возвращаюсь к середине. Особенно, я обожаю один абзац, от которого прямо таки опупеваю. В нем, как мне кажется и заключен единственный смысл всей книги.
Там-то я и нашел Билли. То есть в гостиной. Она лежала на диване, поджав колени к животу, так обычно спят солдаты в окопах. Правая рука свисала почти до пола, пальцы у нее длинные, с обкусанными ногтями, а на лунках все еще сохранился лак. Билли надвинула на лицо выцветшую панамку с обвисшими полями так глубоко, как могла. Из под ткани мне виделся только острый подбородок, с едва заметной ямочкой, похожей на спелое крошечное яблоко, надрезанное с одного боку.
— Я знаю, что ты на меня пялишься, — проговорила она из под панамки. — Нечего… то есть я говорю, нечего пялиться. Это же всего лишь я.
— И давно ты?
— Что?
— Давно ты лежишь?
— Не знаю. А что?
— Я заходил сюда полчаса назад тебя еще не было.
— Может быть. Послушай, — Билли стянула панамку и забросила ее за диван. — Я ужасно хочу лимонад.
Передо мной предстало смуглое личико с непринужденно выбеленным носиком, полоска чуть смазалась у ноздри, будто она только и делала, что вечно ковыряла в носу.
— Для бездомной, ты выглядишь восхитительно, — сказал я первое, что пришло в голову. Я вообщем-то не знаю, что нужно говорить в такие моменты.
— И тебе привет, — она приподнялась с дивана, ноги в армейских ботинках сползли вниз и стукнули о пол.
— У тебя обувь в песке. Не вся, только внизу.
— Где? — она поочередно подтягивала стопу так, чтобы рассмотреть подошву, но все не могла как следует вывернуть ногу.
— Да вот, — показал я ей. — Это что, папины ботинки?
— Не твое дело, дружок, — Билли улыбнулась и подалась вперед. Я решил, ей захотелось меня обнять и вообще, и тоже подался навстречу, но она, как оказалась, брала разгон чтобы посильнее подбросить замшевый мешочек, который все это время держала при себе, и так же удачно поймать.
— Я послала Джерри принести наш багаж. Парень из такси, видите ли не захотел подъезжать слишком близко, он заявил, что у нас около дома сплошь и рядом одни острые камни и того и гляди, он напорется на один из них и спустит колесо. Каков идиот!
— Что еще за Джерри? - я скрестил руки на груди.
Билли щелкнула пальцами, — Господи… да разве можно его не знать? Я ведь тебе столько о нем рассказывала… нет, я просто все уши прожужжала… Джерри из Бостона… тот самый. Разве так трудно запомнить?
— Я конечно, помню Джерри…  даже целых пять или шесть и еще двух Дж., но, видно речь идет об определенном Джерри, не так ли? И ты ведь так мне и не перезвонила.
— У меня не оказалось мелочи, — ответила Билли.
— Могла бы позвонить за мой счет.
— У меня есть деньги, Олди. И вообще, перестань умничать, — ответила Билли и накрутила веревку, перетягивающую мешочек на палец. Она принялась раскручивать его перед собой с азартом и я бы даже сказал легким оскалом, будто мечтала, чтобы он поскорее сорвался и выбил ей все зубы. Или только передние.
— Надолго приехала? — я постарался подойти ближе, чтобы получше разглядеть совсем уж новую, непривычную мне мальчишескую стрижку Билли, но она сосредоточилась на мешочке и не хотела меня подпускать. Она отгородилась вытянутой ногой. При этом у нее неприятно захрустело в колене.
— Погоди… — когда веревка в очередной раз совершила вокруг пальца новый виток, Билли остановила карусель, смахнув рукой. — Прости, я тебя не слышала. Что ты спросил?
— Я спросил, надолго приехала?
— Еще не знаю. А что?
— Ничего. Я думал ты убилась или что еще.
— Например?
— Не знаю. Дядя Винсент сказал, ты не появлялась в мастерской с Дня Независимости.
— Прошу тебя, оставь меня в покое, — ответила она. Билли закрыла глаза и принялась попеременно и нетерпеливо нажимать на веки указательным пальцем, словно вызывала лифт. —   Я ужасно устала с дороги и вообще… только подумать, десять часов просиживаешь в этом чертовом поезде, и к тебе тут же лезут с расспросами. Да чтоб ей пусто было…
— Кому?
— Кому? Миссис Эндикотт, кому ж еще! Этой старой дуре, непременно нужно знать все… я вообще не ожидала увидеть ее живой. Вечно она за всем следит…
— Она между прочим почетный житель города, — я подсел рядом, но Билли обозначила между нами границы диванной подушкой.
— Знаю. И мне все равно, — Билли глянула одним глазком. — Она назвала меня бедное дитя и спросила, каково мне сейчас живется…
— Ну и что тут такого? Она просто старая и все.
— Нет, ты только вслушайся! Бедное дитя! Плевала я на их жалости! Тоже мне… хотя знаешь, что Олди-детка? Я ужасно хочу лимонад. Всю дорогу только о нем и думала.
— У нас нет лимонада. Только кола.
— Так ступай к соседям. Китинги все еще живут в своем дурацком красном доме?
— Кажется.
— Славно. Ты должно быть помнишь, я училась с их сыном. Неприметная фигурам. Но вечно задирал нос. К слову, нос у него тоже был неприметный. Какой-то совершенно рядовой. То есть, я хочу сказать, он не был вздернутым или слишком великоват. Самый стандартный из всех носов, которые я когда-либо видела. Но отчего-то он все равно его задирал. Думаю, у них непременно найдется лимонад.
— Я принесу колы.
— Господи, ну и хам! — Билли спрятала мешочек в карман джинс. — Ладно, как скажешь. Валяй.
В мое отсутствие, Билли осматривала гостиную и все выкрикивала, не заменил ли я ручку на входной двери, не покрасил ли пол… или, может, вот эта ваза… ее будто и не было раньше. Из-за гула холодильника, я едва слышал ее голос, а уж как в дом вошел гость и подавно. Когда я вернулся с колой в стекляшке, она ткнула пальцем в милого коротышку и объявила:
— Вот этот Джерри. Тот самый Джерри, с которым мы познакомились в мастерской.
— А, — я оглядел подростка с головы до ног. Его вялые движения, сонные глазки и вечно тянущийся рот, заслуживали особого внимания. Единственное, что я не учел, так это, что он слишком мал. И никак не походил на матерого преступника, которого я успел представить. Видимо, упоминание об исправительном учреждении для малолетних, где Джерри похоже провел целый год, произвело на меня излишнее впечатление.
— Гарольд Лэнгфорд. Брат Билли, — я подал руку. — А тебя, малыш, должно быть зовут Джерри, не так ли?
— Где тута у вас туалет? —  спросил Джерри и ухватил меня за мизинец. Рука у него была теплой и мягкой, даже слегка вязкой.
— Правда он прелесть? — спросила Билли. — Ну-ка, Джерри, скажи еще что-нибудь.
— Я щас описаюсь, — добавил Джерри к тем пяти словам, и вышло целых восемь… восемь драгоценных слов. Столько я услышал от него в первый день.
— Только не в гостиной. Видишь вон ту дверь? — Билли указала вверх, на торчащий из-за стены бежевый уголок.
Джерри кивнул.
— Тебе туда. И обещай по пути ничего не трогать. Понимаешь, Олди, он ел мороженое… , — Билли прикрыла рот рукой. — много мороженого… ну, ступай наверх немытик.
Джерри затопал босыми ногами по лестнице, передвигаясь как-то по-особенному. Никогда я раньше не видел, чтобы кто-то, кроме стариков, становился на каждую из ступеней обеими стопами.
— Так это оно? - спросил я Билли.
— Что?
— Ну… мороженое, у тебя на носу?
— Где?
— На н_о_с_у!
Билли поднесла лицо к зеркалу.
— Боже мой! — она послюнявила палец и принялась яростно скоблить. — Он истинный сорванец, честное слово.
— Где ты его откопала?
— Я же сказала…
— Он совсем ребенок, Билли… сколько ему, восемь?
— Двенадцать. С половиной…
— Ах, с п_о_л_о_в_и_н_о_й!
— Ну успокойся, пожалуйста. Ты все не так понял, Олди. Я хочу сказать, Джерри мой ученик и сам вызвался работать на все лето. Я плачу ему сорок долларов в неделю. Сорок долларов это вполне разумная цена.
— Да он и двух слов связать не может. И что ты делаешь в Уинд-Гэп? То есть я рад и все такое, но разве твоя мастерская не в Бостоне?
— Ты рад?
— Точно говорю тебе. Так все же?
— У меня возник хорошенький заказ от одного парижского салона на серию западных этюдов. Я подумала, Уинд-Гэп как нельзя лучше подойдет…  то есть, я еще толком не знаю с чего начать. Вот, черт…  я совершенно забыла, покормить Джерри. У тебя не будет для него немного еды?
— Патриция заболела и я перебиваюсь чем приходится.
—  И что же можно подхватить в такую-то жару?
— У нее подагра. Бедняжка так страдает… слушай, почему тебе не начать с карьера? Там много старой техники и вообще, здоровский вид.
—  Пожалуй. Да, я ведь тебе так и не спросила… Олди, ты помнишь папу? То есть я имею ввиду по-настоящему. Каким он был?
— Ну… я хожу к нему раз в неделю. На могилу, разумеется. Так ты хочешь колу?
— Да-да, конечно хочу… поставь ее «вотсюды»… это Джерри так говорит… «вотсюды».
Я оставил стекляшку на столике и Билли бережно заключила ее в объятия. Она долгое время перекатывала холодное стекло по лицу, а когда услышала звук воды, доносящийся с ванной комнаты, встала на цыпочки, вытянула шею, подставила ко рту ладони и крикнула: Джерри! Ты слышишь меня, Джерри? Не забудь пожалуйста про руки! И лицо вымой как следует… , — она отодвинула самодельный рупор и продолжила естественным тоном: — …представляешь, Олди, он всю дорогу только и делал, что прижимался к чертовому окну… Джерри просто не отлипал от него. Уж не знаю сколько гадости он на себе собрал… так вот я долго думала, наш папа, он вроде как святой.
— О Боже, Билли, опять ты начинаешь…
— А вот тут не спорь, — она ткнула меня в грудь. — У меня есть все основания так считать.
— Не желаю больше ничего слышать, — и я заткнул уши указательными пальцами, выплевывая одну за другой строчки какой-то дурацкой песенки, пока губы Билли гримасничали и корежились от того «т_о_ш_н_о_т_в_о_р_н_о_п_о_м_р_о_ч_и_т_е_л_ь_н_о_г_о бреда, которым она привыкла кормить меня каждый раз при встрече.
Когда я все это выдал и разжал уши, Билли все еще говорила, но уже отвернувшись от меня.
—… а потом полицейский спросил меня, все ли на месте, но я сразу же заприметила, что один из мольбертов, который почти всегда оставался пустым, завешан простыней. — Билли заглянула в одну из своих сумок и достала тубус. — Я часто так делаю, то есть я сама часто завешиваю холсты, чтобы уберечь картины от солнце. Без лака краска выцветает, знаешь ли. Но к тому, что стоял в углу я не прикасалась уже давно. И он был завешан, понимаешь к чему я веду?
Она откупорила крышку тубуса.
— Я вовсе не хотела, чтобы его упекли в то место, Олди. То есть, я совершила полнейшую глупость. Но они и слушать меня не хотели. Они сказали: «Мисс, это не впервой. Ему многое сходит с рук. Мы давно его искали, мисс. Он малолетний преступник так его и растак.»
Билли вынула тонкую трубку скрученной бумаги и передала мне.
— Так вот я тогда сбросила простыню. И все полицейские, все эти патрульные, они тут же поснимали свои фуражки. Я тоже непременно бы стянула что-нибудь, будь у меня шляпка, но я просто стояла и не могла сказать ни слова, у меня будто в голове что-то прорвалось, понимаешь? Один из полицейских подумал, что картина принадлежит мне и сказал:
«Господи! Должно быть вы пережили что-то ужасное.»
А другой вежливо попросил разрешить ему провести с ней немного времени. Он сказал, что хочет ее запомнить. «Прошу вас. Всего одну минуту, мисс».
Я развернул холст.
— Переверни, — сказала Билли. — Переверни его. Картина Джерри на обратной стороне.
Я сделал, как она просила.
— Что это? Какая-то птица.
— Нет, не так. Дай сюда.
Билли забрала у меня картину, оттоптала до двери и растянула холст так, чтобы, я мог лицезреть его в полной мере.
— Смотри.
Я взглянул на него и прошло не больше секунды, как я все понял. Мне стало совершенно ясно, что Джерри хотел сказать на этой картине, и не только. Я вдруг понял саму суть всего.
Понимаете, я вырос в доме, заваленном холстами, масхитинами и пропитанным скипидаром. Астрид, наша мама, посвятила часть жизни искусству, а Билли прошагала по уже проторенной дорожке, и потому кое-что знаю о живописи. И как следует могу описать то, что увидел.
Верхняя половина холста оставалась пустой. Лишь две сухие ветки расходились из одной точки трещиной. На одной из веток гнездо, но гнездо довольно странное. Оно не свито из того, что нашлось вокруг, а сложено из перьев. Из одних только перьев; крупных и мягких, и набиты плотно, как перина. И на перине лежит птенец, сытый, тяжелый. Сразу видно ему хорошо, вот что Джерри хотел сказать. А над птенцом склонилась мать. Она стоит на краю гнезда, вцепившись лапами в тот же сук и совершенно голая. Только розовая пупырчатая кожа, ребра торчат, крылья растопырены и на клюве застрявший пух.
Джерри прошлепал к Билли и уткнулся в руку. Она запустила пальцы в влажные волосы на его голове и взъерошила приличную прядь. Мальчик улыбнулся и издал благодарное щебетание.
— Завтра повешу ее заместо Бетти Фриден, — сказала Билли. —
— Хорошо. — сказал я. — Пойду, разогрею ужин, Джерри хочет есть.
На следующий день, Билли решила отправиться на разведку в карьер. Ей хотелось все осмотреть и если получится, сделать несколько удачных кадров, чтобы поскорее приступить к этюдам. Джерри, несмотря на скромные размеры довольно ловко орудовал со всем, что Билли приказывала ему с собой взять.
Он скакал от одной сумки к другой и набивал рюкзак всем необходимым по первому требованию. Билли предложила мне присоединиться, но я сказал что свободен лишь по утрам, тогда она ответила, что утром учит Джерри чтению и правописанию.
— За все время он ничего не нарисовал. Он ни разу не притронулся к цветным карандашам и краскам, которые я ему купила. Может, если он научится как следует писать и читать, то сможет рассказать больше? Я говорю, конечно он и так сделал много, но имею ввиду, разве ему не хочется снова рисовать? Джерри?
Джерри замер в ожидании.
— Возьми пожалуйста мою камеру. Я хочу поучить тебя с ней обращаться.
Я проторчал весь остаток дня дома, выбивая из головы то, что называл большим рассказом, и несостоявшейся повестью. Уже ближе к ночи, Билли и Джерри вернулись домой.
Я предложил для мальчика свою детскую, но Джерри улегся в гостиной.
— Ему так лучше, — сказала Билли. — Слушай, можно я войду?
Я ответил, что этот кабинет был и остается папиным, а потому не мне решать.
Билли переступила порог и остановилась.
— Олди, возьми меня за руку. Пожалуйста.
Я провел сестру в глубь кабинета и усадил на лавку, где мы в детстве частенько засиживались допоздна. Папа рассказывал нам разные истории.
—  Знаешь, Олди, я ведь нарочно кинула камень.
Я попытался что-то ответить, но Билли только сильнее сдавила мою руку.
— Иногда, я на тебя страшно злюсь. Ведь, обычно, мама брала с собой в Нью-Йорк только тебя и когда я узнала… когда ты хвастал, что каждый день ходил в Эбинджерс и объедался шоколадным тортом, а еще на елку в Рокфеллер-центр или на все те дурацкие вечерние спектакли подряд, а я знаю, что их по штук сто на день крутят, я… я не знаю, что и сказать… мне вдруг показалось, что ты украл у меня детство.
Билли высвободила руку, встала и прошла к выходу.
— Спокойной ночи, Олди.
Больше она никогда не заходила в кабинет.
Следующие две недели, каждое утро Джерри учился правописанию. В отсутствие Патриции, я перенял инициативу готовки на себя и баловал его вкусностями, он заметно округлился и стал пухленьким розовощеким мальчуганом.
После обеда Джерри, по обыкновению прижатый набитым желудком к дивану, и убаюканный ритмичными постукиваниями моей печатной машинки, возлежал в гостиной и его хлипенькое посипывание (я так к нему прикипел душой, что порой мне его не достает… честное слово, порой, я не могу написать ни слова, пока не представлю рыхлое тельце) слышалось мне с кабинета отца пением святых. Он в действительности сосал большой палец. Я все еще до конца не могу простить Билли, что забрала у меня Джерри. Упоенный сладкими сипами, я наслаждался нашей молчаливой бескорыстной дружбой, которой мы отдавались без остатка. С того момента, как он появился в нашем доме я мог беспрерывно вставать на рельсы творческого экспресса и выбивать букву за буквой, преследуя ускользающую спину вдохновения.
К концу первой недели, Джерри стал называть меня Гард, и лез во все котелки и кастрюли, в которых по его подозрению могла быть еда.
Билли проявила первые снимки Джерри и они оказались что надо. Я выклянчил их оставить себе, как только Билли со всем покончит и все это обошлось мне не многим не малым, а несколькими грандиозными походами в кафе, где Джерри впервые попробовал Ширли Темпл.  Билли решила, что раз не знает, когда именно у Джерри день рождение, то значит он может сам выбрать дату. Джерри пролистал отрывной календарь до середины и выбор пал на шестое августа. Билли сказала, что до августа еще не скоро, тогда он выдрал все страницы, все кроме этой. Раз семь мы ходили в кино, а по вечерам, перед сном, я рассказывал Джерри истории, которые рассказывал нам папа. Все остальное время Билли носилась по Уинд-Гэп как ненормальная в поисках лучших мест. И везде и всюду за ней таскался Джерри. Большой солдат отдавал приказы, а маленький орудовал лейкой и делал снимки. Днем стояла такая жара, что трудно было писать вживую. Билли делала несколько набросков там, где по ее мнению даже такой меткий фотограф, как Джерри был бессилен и бежала домой, чтобы продолжать писать. А Джерри выполнял все, что требовала от него моя сестра. И везде они были вместе. Билли и Джерри. Большой и маленький солдат.
У большого солдата был мешочек, и его содержимое хранилось в страшном… да что страшном, прямо таки убийственном секрете. Но я склонен считать, что там обычные камни, и больше ничего. Какие-то совершенно н_е_л_е_п_ы_е безвредные безделушки и на каждом из них нацарапано слово… и если уж тебе попалось что-то, например р_а_д_о_с_т_ь, или скажем… п_р_о_щ_е_н_и_е, то обязательно нужно повторять его на дню раз по сто, а может быть еще хуже, вечно радоваться или всех прощать, точно не знаю. Я, конечно, только слыхал о таком, но не замечал, чтобы Билли ныряла в мешочек. Она просто игралась с ним; теребила пальцами, перебирала, вешала на шею, клала под подушку… но за все время, ни единого раза не заглянула внутрь.
Я все-таки спросил, что хранится у нее в том мешочке, это случилось аккурат в тот день, когда мы посетили могилу отца. На что она мне сказала:
— Я знаю, Олди, у нас не принято говорить об отце. Ты вечно прячешься за своими книгами, и эти твои выдуманные друзья… и та семья, что ты вообразил себе… да, хоть я и не читала твоих книжечек, Антон мне все рассказал.
Я выругался и обозвал французика образованным, трусоватым снобом с грязными ногтями, который разбирается в вине, спит с чужими женами и презирает американский образ жизни. Я также не забыл добавить, что никогда не слышал, чтобы человек так естественно и непринужденно жил за чужой счет.
— Я знаю, но я имею ввиду, тебе нужно поистрепать мешок, Джерри, это значит пользоваться им. Мне он напоминает булыжник, который привязан к твоей ноге. Он не дает тебе как следует всплыть.
Я сказал, что очень ее слова мне кого-то напоминают. А Билли ответила, что это вовсе не ее слова, а слова отца.
— Он святой, Олди. Я хочу сказать, наш папа святой.
В этот раз я не стал проявлять невежества и только деликатно поинтересовался, что она хочет этим сказать.
— Ты и сам знаешь. Помнишь как он сказал тебе что ты неплохо пишешь, но это все еще ерунда. У тебя похоже в голове лежит огромный мешок с мировыми идеями, перевязанный не так уж туго, и иной раз из него выпадает хорошенькая мысль. Так вот я думаю, он хотел сказать, что тебе пора вспороть этот самый дурацкий мешок и вытряхнуть все что там есть на нас… вот тогда это будет уже что-то.
Я сказал, что не помню. Но по правде, мне очень понравились ее слова.
К концу третьей недели Билли заточилась в комнате и посетивший ее призрак творческого насилия принуждал снова и снова браться за кисть. Ее особая манера писать картины, процесс неистовства и совершенного вандализма, сродни с творческой оргией, заслуживал встать в один ряд с великими войнами. Она не выбиралась из комнаты несколько дней, и все это время, Джерри исправно оставлял еду под дверью.
На четвертую неделю дверь наконец распахнулась и Билли явила себя во всей своей созидательной красе. Это был также день, когда она окончательно и безвозвратно выпорхнула из родового гнезда. Как мне помнится, она совершенно, (если подумать рационально и без лишней привязанности), не умеет ничего планировать… в том смысле, что о ее отъезде я узнал в тот самый момент, когда услышал, как кто-то или что-то (не меньше слона) пытается низвергнуться по ступеням второго этажа и непременно убиться. Она с особым рвением тянула за собой здоровенный комок одеяла, перевязанный жгутом на варварский лад, в котором покоилось все, что по ее мнению представляло важность и могло (по ее же мнению) уместиться на багажную полку.
— Джерри, что это с ней? — спросил я.
— Билли грустно, — ответил Джерри.
Но я с трудом мог бы распознать в ней грусть. Она оставила одеяло в покое, силой выдернула меня из кабинета и буквально затащила в комнату.
— На что это похоже? — она указала на пол.
— Ты пролила краску?
— Вот это, — она снова указала на кляксу, — это похоже на продавца специй в Нью-Йорке. Мой любимый старикашка.
— Смахивает на пятно.
— Да ты только посмотри… я просто хочу сказать, Олди, нам пора уезжать.
— Куда отправишься в этот раз?
— Я еще не решила, где точно хочу жить… собственно, я и не знаю, чем в точности хочу заняться… пожалуй закончу картины, поторчу с полгодика в Нью-Йорке, Джерри нужно идти в школу, а там… — Билли махнула рукой, — … а там посмотрим.
В отличии от Джерри, я прекрасно знал этот жест.
Билли позволила заметить, что на дух не выносит поездов и что одна только мысль о бесконечных днях в «Супер Чиф» сводят ее с ума, а еще эта пересадка в Чикаго, черт бы их всех побрал, только начинаешь по-настоящему привыкать к чему-то плохому, как тебе вечно суют под нос очередную пакость, и за самое дрянное место придется заплатить не меньше ста, и то, если тебе крупно повезет..
Тогда я предложил Билли отправиться на Линкольне, маминой любимой развалюхе, за что получил самые крепкие объятия. Билли сунула что-то мне в карман куртки, и приказала не открывать до тех пор, пока они не покинут город.
— Я знаю, тебе страшно интересно, что я храню в том дурацком мешочке. Я бы и не сказала, если бы не видела как ты на него смотришь. Но ты мой брат, Гарольд… единственная надломленная веточка, это все что осталось от нашей семьи. Уж не знаю, поможет ли тебе это, но там все, что я чувствую после смерти папы… я спрятала эти чувства и завязала их на девять узлов… не знаю почему именно на девять, но кто-то мне сказал, что это должно быть обязательно нечетное число, и я решила, что цифра девять как нельзя лучше подходит. Я хранила его, но тебе Олди, тебе нужно его  истрепать …. Иначе, иначе уж ничего не выйдет у тебя…. и ты не сможешь родиться заново, и написать что-то очень хорошее про нашего папу. Я не говорю, что ты обязан, но раз у тебя это выходит лучше, чем у кого-то еще, то просто возьми и сделай это.
Взамен я дал ей пачку талонов на бензин и вручил Джерри дорожный атлас, как сейчас помню, то было 51-е ежегодное издание и похлопал по плечу. Он еще долго, до конца улицы, озирался на меня из окна автомобиля и сильно махал рукой.
Уже дома, я достал из кармана тот самый мешочек и нащупал в нем, что-то совершенно твердое, но едва ли похожее на камень. Я развязал все узлы и высыпал содержимое в ладонь. Внутри хранилась гильза и короткая записка написанная папиным почерком.
«Прощай, мой Боже… иду… и вряд ли уж вернусь. Как странно… но теперь я смерти не боюсь.»
Я спрятал все обратно, сходил за книгой Томаса Р. Пирса и лег на диван. Страницы были до того замяты, что я без труда отыскал нужное мне место. Я стал читать вслух, что никогда не делал прежде и какая-то невероятная дрожь посетила мое тело.
«Сигарета давно уже превратилась в серый намокший стержень, но он все равно держал ее, зажав между средним и безымянным, и время от времени подносил ко рту безо всякой причины затянуться, скорее по привычки, как делают люди, которым больше некуда девать руки. Пепел рос на конце сигареты длинной, угловатой колонной, но вместо того, чтобы отвалиться и рассыпаться на брезенте, как положено нормальному пеплу в нормальном мире, он просто сидел там, сплипшийся, влажный, похожий на замазку, которой конопатят окна на зиму. Уолтер щелкнул ногтем по фильтру, раз-другой и пепел лишь чуть вздрогнул, но не отвалился, а повис в бок мокрым носком. Он пробовал стряхнуть резким движением запястья, но тот слегка качнулся и остался на месте, словно говоря: «Сиди и кури, приятель. Я никуда не пойду. И ты никуда не пойдешь.»
Я закрыл книгу, а потом еще долго лежал и смотрел на картину Джерри пока не уснул.

----------