Андрей

После шестого урока я проводил Алису вниз. Только до вестибюля, как и обычно. Чтобы ее отец, который ждал у школьных ворот, не увидел нас вместе. И чтобы я его не видел.

— Андрей, — Алиса дошла до дверей, но вернулась. — А давай сегодня погуляем?

Я хотел отказаться. Не стоит нам гулять. А по-хорошему, не стоит нам вообще быть вместе. Но кто бы выдержал ее слезы? Я точно не мог. Вот и решил просто дождаться, когда она закончит школу и уедет поступать. Алиса сама говорила, что отец планирует отправить ее в Москву. Тогда и порву с ней окончательно. А там уж с глаз долой, из сердца вон…

Надеюсь, моя девочка быстро оправится и забудет меня. Сам я — навряд ли, конечно.

Иногда, особенно ночами, меня скручивала такая тоска, стоило лишь представить, что через месяц мы расстанемся навсегда и я больше ее не увижу. Зачем-то придумывал, как всё у нас могло бы быть, но быстро отгонял эти мысли, чтобы не травить себе душу.

Нам с ней просто не повезло…

А теперь я, как мог, старался от нее отдалиться. Нет, я был рядом, но только в школе, чтобы, не дай бог, опять не началась вокруг нее какая-нибудь заварушка. Это необходимость, говорил себе. Я просто ее защищаю. Но за пределами школы — никаких отношений, никакого сближения. Я не разрешал себе касаться ее, хотя хотел этого до безумия. Хотел вновь ощутить вкус ее губ и запрещал себе вспоминать наши поцелуи.

Мы должны отвыкнуть друг от друга. Чтобы потом не было слишком больно. Но все равно это тяжело — знать, что скоро расстанемся.

Я видел, что Алиса чувствовала наше отдаление и не понимала меня. Украдкой смотрела с тоской. Спрашивала постоянно, люблю ли ее. Я отвечал как можно равнодушнее: да. А сам в уме думал: больше жизни.

Да, всё могло сложиться по-другому. Если бы не ее отец…

Я не мог это ни забыть, ни отпустить. Не мог простить его, даже ради Алисы. Хотя честно пытался. Я хотел, чтобы он ответил за всё сполна. И он ответит, обязательно ответит, как только она уедет…

Алиса просительно заглянула в глаза и добавила тонким голоском, от которого у меня тотчас сжалось сердце:

— А то мы с тобой только в школе общаемся. Как будто за пределами школы мы друг другу никто. И потом, сейчас так хорошо на улице, а я все время дома сижу. Мне так плохо и одиноко.

Мое «нет» стало комом в горле. Все-таки, несмотря на все мои установки, я не могу ей противостоять.

Я выдавил из себя улыбку.

— Да, конечно. Давай сходим куда-нибудь вечером.

— Где и во сколько встретимся? — воодушевилась она.

Я пожал плечами.

— Где тебе удобнее.

— Тогда давай в пять у фонтана, который возле универмага? Где мы, помнишь, зимой встречались, когда на каток ходили?

Я сразу невольно вспомнил, как мы встречались с ней там зимой, а потом катались на коньках. Я ее учил. До чего же мы были тогда счастливы. И хотя прошло с того времени всего несколько месяцев, а ощущение такое, что это было очень давно, в какой-нибудь прошлой жизни.

— Да, конечно. Договорились.

Когда я пришел со школы домой, у подъезда меня поджидал Лёха. Это парень Зои, старшей сестры Алисы. Мы пожали друг другу руки.

— Поднимемся? — позвал его я к себе.

— Да не, спасибо. Я тут не один, с другом. Вон он, — Леха махнул рукой в сторону припаркованного неподалеку уазика. — Привез тебе остаток долга. Ну и Зоя кое-что для Алисы передала. Матушка ее научила вязать, вот она связала ей варежки. Не совсем по сезону, но на будущее, — усмехнулся он.

Затем вручил мне пакет. Почти всю сумму Лёха вернул еще пару месяцев назад.

— Деньги там, в конверте. Спасибо тебе еще раз. От души.

— Да не за что. Как мама?

— Хорошо уже. Матушка тоже передает тебе благодарность. Ну и Зоя, конечно. Приезжай в гости. Мы тебе всегда будем рады.

Мы коротко обнялись. Затем Лёха направился к уазику, а пошел домой.

Конверт убрал в сервант, к остальным деньгам. А пакет повесил на ручку двери. Как раз пойду на свидание и отдам Алисе.

Было начало четвертого, когда в дверь позвонили и тут же начали тарабанить.

Я открыл.

В прихожую ворвался Саня Иноземцев, красный, взмокший, запыхавшийся. Расхристанный весь и с ошалевшим взглядом.

— Андрюха, беда! — выпалил он, качаясь.

— Что случилось? — встревоженно спросил я.

Но Саня не мог говорить. Видимо, долго бежал, и теперь он, согнувшись в поясе и уперев руки в колени, пытался отдышаться.

— Дай водички, а?

Я налил ему стакан воды.

Он пил жадно, запрокинув голову назад, только кадык дергался. Затем шумно выдохнул и облизнул мокрые губы.

— Сань, можешь внятно объяснить, что произошло?

— Андрюха, короче, наши девки впухли по полной. Ирка, Машка твоя и Светка. И мы из-за них. И че теперь делать — я вообще без понятия.

— Поподробнее.

Саня скинул кеды и прошел в комнату. Сел на диван, расставив широко ноги, но, видать, от нервов сидел как на иголках.

— Ты же в курсе, чем Холичев со своими шестерками промышляет?

Честно говоря, с того времени, как Холичев выпустился из детдома, я о нем и думать забыл. Да и вообще мало вспоминал то время. Но если учесть, что у нас он кошмарил шпану и отжимал бабло и шмотки, то вряд ли теперь заделался честным трудягой.

— Не очень, — ответил я.

— Ну если грубо, то он подгоняет наших девок Кемаловским. Сразу как те сваливают из детдома, он тут как тут. Типа работу им предлагает. Может, и не только наших, не знаю. Но наших — сто пудов. Я это и раньше слышал. Пацаны говорили. А! Помнишь, Аллочка у нас была? На три года старше? Такая шикарная чикса… рыжая… Холичев сам на нее слюни пускал. Они еще какое-то время после детдома жили вместе. Потом она хотела уйти к другому челу. И, в итоге, того чела больше никто не видел, а Аллочка у Кемаловых проституткой работает. Говорят, вечно обдолбанная теперь.

— А с нашими девчонками что? — сразу напрягся я.

— Да короче, дуры они, конечно. Холичев тут к нам повадился ездить. Он же себе жигу прикупил. Разбогател у Кемаловых. Ну и ездит к нам. Типа к Ящерице поздороваться, но на самом деле за девками. Типа они же всё, школу закончили. Скоро отчаливают в свободное плаванье, вот он и подсуетился. Я вообще не знаю, чего они до сих пор не свалили. Машке еще в марте восемнадцать стукнуло, Ирке тоже вот недавно. Ну, с Машкой понятно. Ей некуда…

— Сань, что с девчонками? — перебил я его. — Они поехали с Холичевым?

— Да! Говорю же, дуры! — негодуя, Саня хлопнул себя по коленам. — Мы их, главное, предупредили. Я Ирку вообще упрашивал чуть ли не на коленях, чтобы никуда не ездила. Про Аллочку рассказал, про то, что Холичев шлюх подгоняет Кемаловым. Про всё, короче. Она только поржала. Типа: «Не ревнуй, мелкий». Тупые дуры, красивой жизни захотели! Им же Холичев наплел с три короба. Покатаемся, в ресторане посидим, все дела. Я Ирке говорю: «Сама подумай, нахрена ему вас просто так катать и по рестикам возить?». А она: «Потому что я красивая». Ну и вот… начепурились они и поехали с ним, как мы их ни останавливали. Это было еще перед майскими праздниками. Вернулись потом чуть не под утро. Бухие в хлам. И, прикинь, Ящерица, типа, ничего не заметила. Эти дуры еще другим девкам растрезвонили, как они там шикарно гульнули, какие все были душки, типа, даже бабок немного дали. А в следующий раз пообещали подарить набор косметики какой-то крутой, по телику сейчас все время крутят. Макс… там какой-то фактор… А чтоб ты понял, кроме Холичева там еще и Кемаловы были. В ресторане с нашими девками.

— Я так понимаю, Холичев за ними опять приезжал?

— Да! Вчера перед ужином, сука, на своей жиге нарисовался не сотрешь. Опять девок позвал, и эти, как овцы, за ним побежали. В этот раз в сауну. Я им: «Вы совсем дуры? В сауну только шлюх водят». Ирка давай стебаться: «Кто о чем, а ты о шлюхах. Мы хоть развлечемся как люди. Не с вами же, малолетками, тут сидеть». Я психанул. Тоже, блин, нашлись взрослые тёти! Подумаешь, совершеннолетние они. Мне вон тоже через два месяца будет…

— Сань, что дальше было? — прервал я его негодование.

— А! Короче, сказал я Ирке: «Да пошла ты, шалава». Она меня послала, и опять втроем уехали. А потом среди ночи прибежала Машка. Вся зареванная. В окно на первом этаже в туалете влезла. И к нам в спальню ломанулась. В общем, все вышло, как мы и ожидали. Машка сказала, что сначала все было хорошо, а потом их отвезли к Кемаловым, продолжить гулянку… Ну а там уже хотели по кругу пустить. Девки заартачились, и их стали избивать. Сказали, что они должны кучу бабла. Ну и типа, отрабатывать теперь должны.

— И девчонки все еще там у них?

— Да! — с отчаянием воскликнул Саня. — Мы с пацанами собрали сколько могли, позанимали там… Ну и ходили сегодня туда, к Кемаловым.

— И что?

Саня встал с дивана, повернулся ко мне задом и задрал водолазку. На спине и боках проступили багровые пятна.

— Отпинали, что ли?

— Угу, суки. Мне еще, считай, повезло. Сереге вообще башку разбили. И всё бабло, конечно, отобрали.

— А девчонки?

— А девчонки у них. Типа они им столько должны, сколько нам не снилось. И будут отрабатывать… Мы сразу в милицию. Но нас там послали. Да вообще чуть не загребли, уроды. Типа, мы бухие и буяним. Да и так было ясно, что ни хрена они не станут делать.

— А где сейчас пацаны?

— Да Сереге плохо стало. Говорю же, ему голову пробили. Его Толян повел в больничку, а я вот к тебе. Андрюх, что делать-то будем? Ирка, конечно, дура, но нельзя же так…

Саня чуть не плакал.

— Вызволять будем, что еще… — вздохнул я.

Вместе с Саней мы вышли из дома. И буквально сразу же у подъезда столкнулись с Машкой. Она выглядела перепуганной, прямо дрожала вся и постоянно озиралась по сторонам.

— Вы куда? — спросила она встревоженно.

— Мы… Андрюх, мы сейчас куда? — обернулся ко мне Саня.

— К Кемаловым.

Он растеряно сморгнул.

— Андрюш, это опасно! — заплакала Машка. — Ирка со Светкой у них, я так за них боюсь. И за себя боюсь.

— Так а чего ты по улицам шастаешь? — прикрикнул на нее Саня. — Не нагулялась еще?

— Они меня ищут! — выпалила Машка сквозь слезы.

— Кто? Кемаловы? — спросил Саня.

Она быстро закивала.

— Ну, то есть Холичев. Он сегодня после обеда приехал, — заикаясь и всхлипывая, говорила она. — Я его из окна видела. Ходил по территории, с нашими разговаривал. Про меня спрашивал… Я попросила девчонок его отвлечь, а сама за склады и убежала…

— Дура! Он тебя по дороге мог поймать.

— Я по кустам… Вон вся исцарапалась…

Машка показала локоть и щеку. Потом обратилась ко мне:

— Андрюша, что мне делать? Я боюсь, я так боюсь…

— Идем, — я вернулся в подъезд. Машка семенила следом.

Я запустил ее в квартиру и закрыл за ней дверь, предупредив, чтобы никого не впускала.

Саня не поднимался, ждал меня на улице. Когда я снова вышел, затараторил:

— Андрюха, ты че, серьезно? Ты собрался к Кемаловым? Не, ты не думай, я не очкую… Просто… что мы с тобой вдвоем против них сделаем?

— Ну ты же сказал, что они требует денег. Попробуем договориться.

— А где бабло возьмем?

— У меня есть.

— Откуда?

— Я же отцовскую машину осенью продал. Ну вот Леха вернул долг.

Спустя полтора часа мы были уже у дома Кемаловых. Долго стучали в стальные ворота, пока не лязгнул засов. В приоткрытую калитку высунулся мелкий кучерявый цыганенок.

— Тебе чего? — спросил он меня, словно не замечая Саню.

— С Баро поговорить надо, — ответил я. — Скажи ему, это Кузьминский.

Мальчишка с сомнением меня разглядывал и не торопился возвращаться в дом.

— Ну! — подстегнул я его. — Долго еще будешь пялиться?

Мальчишка скрылся, закрыв ворота на засов. Минут через пять с той стороны снова послышались шаги, но это явно был уже взрослый. Так и оказалось — меня впустил Бодя. Толстяк, с которым мы уже не раз пересекались. Увидев меня, он многозначительно хмыкнул.

Саню я попросил остаться снаружи. На всякий случай.

Пока шли к дому, я быстро осматривал территорию — освежал память. Хотя, в принципе, здесь ничего не изменилось с прошлого раза: у ворот деревянная хозпостройка, прямо по курсу — огромный дом, чуть поодаль — домик поменьше. Во дворе две тачки — белая семерка и вишневая лада.

Как раз когда мы подходил к крыльцу, в маленьком доме открылась дверь и наружу даже не вышел, а вывалился парень. Пьяный и полуголый. Еле на ногах стоял, качался из стороны в сторону и при этом пытался застегнуть ширинку.

Скорее всего, там они и держат девчонок. Не в общем ведь доме, где женщины и дети. Да и доносились оттуда голоса и музыка через приоткрытую дверь.

Интересно, сколько там человек? Пьяные ли они, как этот, или трезвые?

Я присмотрелся повнимательнее. Тощий усатый блондин. Мне показалось, что где-то я уже видел этого персонажа. Причем именно таким — в доску пьяным. Но где?

А потом вдруг вспомнил — у Алисы дома. На Новый год. Он был среди гостей ее отца. Николай, вроде. И, кажется, он тоже прокурорский работник.

Какие же они там все уроды.

Одни уроды втягивают глупых девчонок в эту грязь, другие их пользуют, хотя должны защищать…

Додумать я не успел — мы зашли в дом.

Как и тогда, здесь было шумно и людно. Бодя проводил меня на этот раз на небольшую террасу, выходящую на задний двор. Баро, развалившись в плетенном кресле, кивком указал мне на стул.

— Я знал, что ты придешь. Потому что ты не дурак. Что, обдумал мое предложение?

— Я здесь не поэтому, — ответил я, чтобы он особо не заблуждался.

Улыбка сразу сползла с его лица. Он сжал толстые губы в недовольную гримасу. Руки, унизанные кольцами, сложил на круглом животе.

— А зачем еще?

— У вас тут мои подруги. Я за ними. Насколько я знаю, их вчера Холичев привез.

Он смотрел на меня, прищурившись, и молчал. Долго молчал. Может, думал, что затянувшаяся пауза заставит меня нервничать. Но, как ни странно, меня это лишь сильнее злило. Прямо-таки тянуло всечь этому борову как следует. Сломать его мясистый нос. Выбить золотые зубы. Заставить корчиться от боли и скулить. Я даже примерно представил, как и куда его ударю…

Наверное, Баро что-то такое усмотрел в моем взгляде, потому что вдруг сел прямо, запахнул свою цветастую рубашку и вообще как-то заерзал, бросая беспокойные взгляды мне за спину. В комнату, где сидел Бодя и смотрел по телевизору «Поле чудес».

— Ну так что? — спросил я его, поднявшись со стула.

Баро еще сильнее занервничал и тоже встал, видимо, чтобы я над ним не возвышался. Хотя он вряд ли доставал мне до подбородка.

Вздернув голову кверху, он заявил:

— Твои подруги должны денег. Много денег. Отработают свой должок и пусть идут на все четыре стороны.

— И сколько они должны?

Баро несколько секунд молчал, сверля меня взглядом. Потом выдал:

— Пять миллионов*.

Я чуть не поперхнулся. Это же какой-то бред! Отцовскую семерку я продал соседу за десять миллионов, а тут…

— И когда это они успели так задолжать?

— Рестораны, подарки, шмотки. Твои подруги хорошо покутили. А потом еще и обидели важных людей. Доставили нам много хлопот и неприятностей. Пять миллионов.

— Ладно, — сказал я. Ясно, что спорить с ним бессмысленно. — Пять так пять. Я выплачу их долг.

Баро удивленно приподнял кустистые брови.

— Интересно… Ну что ж, это твое дело. Приноси деньги, забирай девок. Если принесешь сегодня пятнадцать миллионов…

— Пять, — поправил его я.

— А-а, ты только одну подругу хочешь забрать? Я не сказал? Пять миллионов с каждой. Хотя нет. С двух — по пять, а на той, что сбежала, должок побольше. Она плечо прокусила одному моему важному гостю, перебила у нас тут всё… Придется возместить ущерб. Так что сверху еще миллион. Итого, шестнадцать.

Мне опять резко захотелось ему вломить.

— И это только сегодня так. Ну, хорошо, по старой памяти еще завтра. А потом всё. За ту бегунью должок будет расти с каждым днем. Проценты, сам понимаешь…

Я стиснул челюсти, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на этого старого упыря.

Тот крикнул:

— Бодя! Василь!

Толстяк высунулся на террасу. За его спиной топтался еще один.

— Ребята, проводите мальчика…

Потом снова обратился ко мне, напомнив:

— Шестнадцать миллионов, — поднял он кверху указательный палец с массивным золотым перстнем. — До завтра. Хотя… если бы ты принял мое предложение… то мы, скорее всего, простили бы твоим подругам долг. Ну всё, ступай, думай.

* В результате гиперинфляции 1992–1995 гг цены выросли в 2400 раза. Например, булка хлеба стоила 3000 руб. Поэтому цены на что-то крупное исчислялись уже миллионами. В 1997 году были в ходу еще старые деньги, а в январе 1998 г. произошла деноминация рубля и, допустим, тысяча рублей стала просто рублем.

Мы вышли на крыльцо. Из маленького дома все еще доносилась громкая музыка и мужской хохот.

Бодя проводил меня за ворота. Попрощался с мерзкой ухмылкой, затем лязгнул засовом.

Саня ждал неподалеку и уже весь извелся. И как только увидел меня, набросился с расспросами:

— Ну что? Как? Договорился? Девчонок не видел? Как они, не знаешь? Ну! Рассказывай!

Я качнул головой.

— Договариваться с ними бесполезно.

— Почему?

Я в двух словах передал Сане наш разговор с Баро. Только про его предложение работать на Кемаловых не стал упоминать. Потому что, мне казалось, Саня бы загорелся.

Он — нормальный пацан, а как друг — вообще отличный, но по этой части у него очень гибкий подход. Он и так ворует направо и налево, его в детдоме даже звали «Санька — золотая ручка». Не хотелось бы, чтоб он впутался во что похлеще. И объяснять ему, почему я не рассматриваю всерьез предложение Баро, тоже не хотелось.

— Шестнадцать лямов?! — присвистнул он. — Это ж сколько? Это дохрена! Он там не лопнет? Сука…

— Да он от балды это ляпнул. Ему не деньги с нас нужны. Ему надо наших девчонок подкладывать под кого надо. Просто я там одного мента засек… Кто знает, кто там у него еще развлекается.

Саня еще минут десять клокотал. Я молчал, давая ему выпустить эмоции, и заодно думал, как быть.

— Что делать-то будем, Андрюха? Нельзя же их там бросить… — немного успокоившись, жалобно спросил Саня.

— Есть одна мысль…

Мы зашли к бабке, у которой год назад покупали самогон на мой день рождения. Она как раз жила здесь на соседней улице. Снова взяли у нее пару бутылок. По словам сторожа, он у нее должен быть очень крепкий.

Саня спрятал бутылки за пазухой.

Затем прошвырнулись по округе — просто чтобы время протянуть до ночи.

Вернулись к дому Кемаловых, когда уже совсем стемнело.

Чуть поодаль стояли белые Жигули, те самые, что двумя часами раньше я видел во дворе.

Мы спрятались в тени у соседнего дома, наблюдая, как от Кемаловых выполз все тот же усатый Николай.

— Что-то ты, смотрю, устал немного, — посмеиваясь, бросил ему вслед Бодя. — Может, Пашка тебя довезет?

— Нееее, — гнусаво промычал Николай, помотав головой и подняв кверху одну руку. — Я сам. Все в порядке.

— Ну как знаешь, — хмыкнул Бодя и закрыл ворота.

Николай, шатаясь, кое-как добрел до Жигулей. Долго ковырялся в замке — всё никак не мог попасть ключом. Наконец распахнул дверцу и плюхнулся на водительское место.

— Вот он, тот мент, — шепотом сказал я Сане.

— Так он в хлам…

— Угу.

— Ну давай уже! Вали отсюда! Че встал?

Мы ждали, когда этот Николай уедет, но он даже машину не завел. И вообще не подавал никаких признаков жизни, как будто уснул там.

Спустя четверть часа мы рискнули приблизиться. Оказалось — действительно спал, откинув голову назад. Мы даже храп его различили.

— Ну всё, действуем, — прошептал я Сане.

Мы подошли к забору с того края, где примыкала хозпостройка. Я подсадил Саню — он невысокий, не дотягивался. Затем и сам перемахнул на ту сторону.

Мы оказались на крыше хозпостройки, устланной толем. Пригнувшись пониже, достали самогон и стали поливать им крышу. Когда опустошили обе бутылки, Саня вынул из кармана коробок спичек, мы подожгли и спрыгнули вниз.

Толь и без того легко воспламеняется, а улитый самогоном, он вспыхнул мгновенно. Пара минут — и крыша уже полыхала огнем.

Мы же тем временем прокрались вглубь двора, обошли маленький дом, откуда еще доносилась музыка, но уже негромко. Видать, вакханалия, или что там происходило вечером, постепенно сворачивалась.

Я осторожно заглянул в одно окно. Увидел только стол с бутылками и на диване какого-то спящего мужика. Прошел к другому окну и на миг замер.

Саня тоже хотел посмотреть, но окна были высоко, а карабкаться палевно. Да и хорошо. Его бы увиденное ранило.

В той комнате была его Ирка.

— Че там? Ты их видишь? — пытался он вскарабкаться повыше.

— Тихо, — шикнул я, и тут же со стороны большого дома раздался истошный вой:

— Пожар! Пожар!

Тут же началась суета, крики. Двор заполонили Кемаловы. Бестолково толкались, орали, галдели, причитали.

Я не вслушивался. Пока царила такая суматоха и всё их внимание занимал огонь, метнулся в домик.

Сначала ворвался в ту комнату, где видел Ирку. Скинул с нее мужика и быстро вырубил, пока он ничего не успел понять.

Растормошил Ирку, которой, судя по ссадинам на лице и плечах, здорово досталось. Накинул на нее подвернувшуюся под руки чью-то рубашку. И вынес наружу, к Сане. Сам вернулся за Светкой. Там тоже одного пришлось отправить в нокаут.

Светку избили еще похлеще. Оба глаза заплыли, губы разбиты. Слава богу, она хотя бы могла передвигаться сама.

Вместе с девчонками мы потихоньку проскользнули через задний двор. К воротам вернуться не рискнули, туда высыпало всё их цыганское семейство. Судя по крикам, они пытались сами тушить огонь, пока пожарные не приехали. А заодно сокрушались, что внутри может сгореть что-то ценное.

Мы прокрались то ли в сад, то ли в огород, а оттуда удачно перебрались к соседям Кемаловых. Правда чуть не впалились — нас облаяла их собака. Но соседи не услышали — привлеченные пожаром, они тоже выбежали на улицу посмотреть, что случилось, ну или, может, кинулись помогать.

Мы же вчетвером, как воры, крались по улице прочь, оставляя всё дальше и дальше позади зарево пожара…

Потихоньку, мы добрались до конца улицы, где жили Кемаловы, и свернули на дорогу. Двигались мы еле-еле. Саня поддерживал Ирку, я — Светку, но обе вскоре выдохлись. Или прилив адреналина закончился.

Девчонки хромали, шли все медленнее, спотыкались на каждом шагу, тяжело дыша.

Затем Ирка остановилась, простонав:

— Я больше не могу… я валюсь с ног… мне больно, мне плохо… я не могу…

Саня попытался взять ее на руки, но пронес всего несколько шагов и у самого начали дрожать и подкашиваться колени.

— Блин, Ирка, капец ты тяжелая… — опустил он ее обратно, чуть не уронив.

— Или ты дохлый, — огрызнулась она и тут же опять застонала, что сама идти не может.

— Ладно, давай я понесу, — предложил я. — Саня, поддерживай тогда Светку.

Она хоть и не жаловалась, но еле стояла на ногах.

И тут нас осветили фары.

Мы отошли на обочину, но подошедшая машина остановилась. Это были белые Жигули.

Дверца открылась, и оттуда высунулся пьяный мент Николай.

— Ч-что происходит? — заплетающимся языком, спросил он. — Кто тут у нас?

Мы молчали, замерев на месте.

Он вывалился из машины и, качаясь, медленно двинулся к нам. Я пригляделся — вроде в машине он был один. Это хорошо.

— Мамочки! — залепетала Ирка. — Он за нами! Он там был! У Кемаловых! Он меня…

Девчонки жались за нашими спинами.

Усатый развязно приблизился к нам, наставил на меня указательный палец.

— Ты… где-то я тебя уже видел.

Потом, икнув, грозно спросил:

— Что делаете здесь? Отвечайте, когда вас спрашивает со…

Я вырубил его одним коротким ударом. Не договорив фразу, усатый рухнул на колени, а затем завалился набок.

— Хах, дятел! — хмыкнул Саня и передразнил мента: — Отвечайте, когда вас спрашивают. Как тебе такой ответ, а, козел?

Ирка и вовсе саданула его, бесчувственного, несколько раз ногой, зло шипя:

— Сука! Урод! Вот тебе!

Затем и Саня ему добавил.

— Всю жизнь мечтал отмудохать мента.

— Саня, кончай уже! — одернул его я. — Пойдемте скорее, пока еще кто-нибудь не нарисовался.

— А давайте на его тачке? — предложил Саня.

— Нет, это уже лишнее, — отмел я сходу его предложение.

Зато Ирка тотчас подхватила, захныкав:

— Андрюш, Саня прав! Давайте, а? Мы только доедем, куда надо, и бросим ее где-нибудь. А то вдруг за нами еще кто-то погонится, а мы идти уже не можем.

Я хотел сказать, что угнать тачку у мента — это уже беспредел, но Светка, которая, покачиваясь, молча стояла в сторонке, вдруг плавно осела на землю.

Мы втроем кинулись к ней. Попытались привести в чувство, хлопали по щекам, но тщетно.

Тогда я подхватил ее на руки и уложил на заднее сиденье Жигулей. Ирка села с ней рядом, устроив ее голову себе на колени.

Затем я оттащил усатого мента на обочину, чтобы его не раздавила какая-нибудь случайная машина. Сам уселся за руль Жигулей, Саня плюхнулся на переднее пассажирское.

Хорошо, что у нас весь год шло автодело, и я хотя бы в теории мало-мальски представлял себе, как вести машину.

— Так, слева — сцепление, справа — газ, посередине — тормоз, — напомнил себе шепотом.

Я выжал сцепление, повернул ключ зажигания. Двигатель затарахтел, и я, дернув рычаг, включил первую передачу. Отпустив сцепление, втопил педаль газа. Машина дернулась, но тут же встала колом и заглохла.

— Блин! Че не так? — забеспокоился Саня.

Я снова повторил попытку, на этот раз без спешки, и мы все же тронулись с места.

Ехал я правда рывками и поначалу вихлял на дороге. Ирка охала и стонала, что ее сейчас вырвет. Зато Светка вдруг очнулась.

— Блин, Андрюха, меня уже мутит от твоей езды. У твоего же бати была тачка, — после очередного рывка и зигзага высказал Саня.

— Ну так и ездил на ней он, а не я.

— Ладно, девчонки, не верещите, — обернулся к ним он. — Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Кстати, Андрюха, а куда мы едем?

— Пока просто отсюда подальше. Но давайте решим, куда.

— К нам нельзя, — предупредил Саня. — Машка сказала, что Холичев туда приезжал, искал ее. И Ящерица с ним заодно.

— Машка? А она где сейчас? — всполошились девчонки.

— Она у меня дома.

— Холичев ее искал у нас? Мамочки, как страшно… А нас тоже будут искать?

— Ясен пень будут! В детдоме — в первую очередь, — заверил Саня. — Андрюх, че думаешь?

— Естественно, будут.

— Может, тогда к тебе домой?

— У меня — во вторую.

Девчонки снова запричитали.

— Короче, так. Едем пока ко мне на дачу. Только там сто лет никто не был. Может, всё там уже разбомбили да разграбили, не знаю.

— Да пофиг!

Мимо нас, сигналя, промчала пожарная машина.

— О, к Кемаловым едут, — воскликнул Саня, проводив её взглядом. Затем снова повернулся ко мне: — А что потом?

— Переночуем сегодня там. Утром ты сгоняешь в детдом, возьмешь вещи девчонок и паспорта. Я дам денег. Им надо на время свалить из города, пока всё не уляжется.

— А куда?

— Да хоть куда. В Железногорск хотя бы.

Я вывернул на трассу. Уже немного приноровился, и худо-бедно у меня стало получаться вести, даже особо не заносило больше. Но, когда мы заехали в дачный поселок, впотьмах я не сразу вписался в поворот. Сначала врезался в столб, затем под визг девчонок газанул назад и только потом свернул на узкую улочку.

Попетлял еще минут десять и остановился у нашей дачи.

Как мог, я отгонял мысли и заглушал эмоции, которые тут же хлынули шквалом.

Я не был здесь больше пяти лет. Для меня дача навсегда стала лишь местом, где убили маму. И будь моя воля, никогда сюда не вернулся бы. Но куда еще деть этих дурочек прямо сейчас — я не знал.

Превозмогая себя, я прошел по дощатому тротуару от калитки к дому. Замок был сорван и стекла на веранде выбиты. Поднялся на крыльцо. Саня с девчонками семенили следом.

Я зашел в дом, и тотчас пахнуло сыростью и затхлостью. Нашарил выключатель, не особо надеясь, что будет свет. Но, как ни странно, лампочка загорелась.

На даче явно кто-то бывал. Кругом валялись чужие вещи, пустые бутылки, окурки. На столе, который зачем-то подвинули от окна к центру комнаты — засохшие объедки и грязная посуда.

— Бомжи, наверное, сюда забрались, — предположил Саня. — Ну, или шпана побухать приходила.

— Да, наверное, — кивнул я, не особо вникая.

Может, даже и хорошо, что сейчас здесь всё было не так, как прежде. Не так сильно сжимало сердце.

Я достал с антресолей одеяла, спальник и подушки. Девчонкам сказал ложиться на диван, где когда-то спали родители.

Саню отправил в свою комнату, а сам решил отогнать машину куда-нибудь подальше.

Иноземцев хотел увязаться за мной, но девчонки боялись остаться одни. И он отважно согласился их охранять.

Я снова выехал на трассу, затем скатился в поле и бросил там семерку, уже изрядно покоцанную и с разбитым капотом.

Все равно, конечно же, найдут нас по отпечаткам. Да и усатый в себя придет и всё вспомнит, но нам сейчас важно хотя бы выиграть время, чтобы девчонки успели скрыться из города.

Назад на дачу я вернулся уже к рассвету. Поднялся на второй этаж, стараясь не шуметь. Думал, черта с два усну, но нет, едва присел на старую продавленную тахту, пахнущую пылью, и меня тут же срубило.

Разбудили меня голоса. В окна лился яркий солнечный свет. Девчонки чем-то гремели и переругивались с Саней.

Я, зевая, спустился вниз. Спать хотелось невыносимо.

— Андрюш, мы помыться хотели, а как тут? — жалобно спросила Ирка. — И чаю бы еще попить.

— А хлеб вам маслом не намазать? — сердился Саня.

Водопровода у нас не было, но во дворе имелась колонка. Я накачал ведро воды. Заодно и сам освежился и взбодрился.

Мы с Саней выдвинулись около десяти утра. Какое-то время шли вместе, затем на перекрестке расстались: он отправился в интернат за вещами девчонок, а я — домой. За Машкой. Ее ведь тоже ищут, а, значит, и ей придется бежать из города.

Светка с Иркой остались ждать нашего возвращения на даче.

Уже подходя к дому, меня вдруг пронзило: Алиса!

Я вслух чертыхнулся. Со всей этой беготней я совсем забыл про наше вчерашнее свидание. Просто вылетело из головы.

Ладно, решил я, быстро отвезу Машку на дачу, а когда вернусь, попробую связаться с Алисой. Всё ей объясню, извинюсь. Некрасиво, конечно, вышло, но она поймет. Должна понять.

В квартире пахло едой. Машка, щеголяя в моей рубашке и сверкая голыми ногами, с гордостью заявила, что сварила суп.

— Ага, молодец, быстро одевайся и погнали. Кто-нибудь приходил?

— Вроде кто-то звонил вчера вечером, но я не открывала, как ты и сказал.

Я скинул кроссовки, прошел в большую комнату, достал из секретера конверт с деньгами.

Обернулся — Машка так и стояла, переминаясь с ноги на ногу.

— Андрюш, а суп? Ты что, даже не попробуешь? Я очень старалась.

— Некогда. Потом попробую, а сейчас давай торопись.

Она скисла.

Теряя терпение, я выдохнул и, как можно спокойнее, сказал:

— Маш, не хочу тебя пугать, но в любой момент сюда могут заявиться Кемаловы. За мной, а заодно и тебя прихватят. Ты этого хочешь?

Она испуганно затрясла головой.

— Ну вот. Тогда быстро одевайся и уходим.

Она метнулась в ванную, через пять минут вышла, поправляя что-то на груди.

Нам повезло — почти до самой дачи мы добрались на попутке. Высадили нас за пару километров до дачного поселка, и по дороге я коротко рассказал Машке про наши ночные приключения. Она только охала, ахала и зажимала рот.

— Андрюш, а как же ты? Они ведь догадаются, что это всё устроил.

— За меня не переживай, я что-нибудь придумаю, — отмахнулся я.

— Так давай ты с нами уедешь?

— Ну, посмотрим. Может, позже к вам присоединюсь.

— А почему не сейчас? — канючила Машка. — Было бы здорово уехать всем вместе!

— Я не могу сейчас.

Мы подошли к даче. Девчонки там вовсю убирали и выносили мусор. Во дворе высилась куча из бутылок, консервных банок и всякого хлама.

Машка, вереща, кинулась к ним в объятья. Все трое разрыдались.

Девчонки, конечно, молодцы. Просто кремень. Пережив вчера такое, сегодня ведут себя так, будто ничего особого не произошло. Сейчас они, конечно, стали жаловаться Машке, показывать ей синяки и ссадины, но я-то думал, у них будет депрессия, хандра, ну или что там бывает. Что придется их как-то отхаживать. А они вон отряхнулись и преспокойно чем-то занялись.

Саня еще не подошел, но я не стал его ждать. Передал им деньги, предупредил, чтобы сидели тихо и не светились, и отправился обратно, в город. Саня уж как-нибудь проводит их без меня.

Я подходил к дому и озирался по сторонам, высматривая Кемаловых или их вишневую девятку. Но никого и ничего не обнаружил.

Всё выглядело как обычно — бабки на лавках, дети на качелях, мужики за столиком под сиренью рубились в домино. Соседка из квартиры напротив развешивала на веревки постиранное белье.

У кого-то из распахнутого балкона орал на весь двор магнитофон: «Мальчик хочет в Тамбов…».

Только меня эта безмятежность не успокаивала. Наоборот, всё это казалось какими-то декорациями и в груди росла тревога.

В подъезде я тоже поднимался тихо, не дыша, и каждую секунду прислушивался.

Но нет, Кемаловых действительно не было.

Неужели они до сих пор не сложили два и два? Я думал, они с утра пораньше бросятся за мной. Что ж, тем лучше.

Я быстро принял душ, переоделся в чистое. Стоя у плиты, немного похлебал Машкин суп, уже остывший, прямо из кастрюли — просто живот сводило от голода, а время при этом поджимало. Ничего такой, правда соли многовато.

Затем вспомнил про пакет, что передал Лёха для Алисы. Схватил его и выбежал из дома.

Возле почтового отделения имелся работающий таксофон. Правда, какой-то дед там долго-долго беседовал. Я уж потом не выдержал. Попросил его свернуться поскорее. Дед обиделся, но свалил.

Я заскочил в кабинку, набрал домашний номер Алисы, который давно выучил наизусть, выждал несколько гудков, мысленно приговаривая: «Только бы ответила она, а не ее папаша».

Мне снова повезло. Трубку взяла Алиса. Правда ее тонкий и обычно нежный голосок звучал сегодня как-то сдавленно и сипло. Будто она заболела.

— Алиса, привет! — поздоровался я. — Прости меня, пожалуйста! Я знаю, что очень виноват перед тобой, но так сложились обстоятельства. Я никак не мог вчера прийти. И предупредить тебя тоже не мог. Давай, пожалуйста, встретимся? И я всё тебе при встрече расскажу. Можешь подойти к универмагу сейчас? Я как раз тут поблизости.

Она молчала.

— Ну, если не можешь прямо сейчас, скажи, когда сможешь? Я подожду.

Всё та же тишина. Но я различал на том конце её еле слышное прерывистое дыхание.

— Аллё? Алиса? Ну, не молчи… Ты так сильно на меня обиделась? Прости! Я, правда, меньше всего хотел тебя расстраивать. Я бы обязательно пришел, если б мог.

Молчание.

— Алиса, ответь мне. Хоть что-нибудь. Или я сейчас сам к тебе приду. Я серьезно.

Никакого ответа.

— Ну, хорошо. Всё, я иду к тебе. Скоро буду.

Я подождал немного, послушал тишину, потом повесил трубку.

До коттеджного поселка я добежал за четверть часа. Пока шел к ее дому, вглядывался в окна. Мне показалось, что в одном из окон на втором этаже стояла Алиса. Я махнул рукой, но она так и продолжала стоять, не шелохнувшись. Понятно. Обиделась.

Хотя странно, что так сильно — даже не стала отвечать. Обычно Алиса если и дулась, то моментально отходила. У меня же от этого на душе скребли кошки.

И в то же время мелькнула мысль: может, оставить всё, как есть? Я же хотел с ней расстаться после школы. Вот и пожалуйста. Мы и так почти доучились, осталось всего ничего. Экзамены и выпускной.

Всё закончится сейчас, и не придется потом что-то выдумывать, снова рвать с ней, терзать себя и ее.

Однако я так не мог. Сам не знаю, почему. Хотелось, чтобы она поняла, что я не обманывал ее, что действительно не смог прийти. И что мне очень-очень жаль.

Я остановился возле ее ворот. Она так и стояла у окна, пугающе неподвижная.

Я снова махнул рукой, мол, выходи. Потом позвал ее по имени. Бесполезно.

— Алиса, я все равно не уйду, пока ты не спустишься и не выслушаешь меня, — кричал я, приставив ладони ко рту рупором.

С соседнего участка лаяли собаки. Алиса же не реагировала никак. Она стояла как каменное изваяние и смотрела на меня с высоты второго этажа каким-то отрешенным, пустым взглядом. И лицо ее было как маска — без единой эмоции. Даже как-то не по себе стало.

Затем из дома выскочил ее папаша с перекошенной от ярости физиономией. Но добежать до калитки не успел.

Из-за поворота вдруг вылетел ментовский бабон, следом — еще один. Еще до того, как они остановились, я понял, что это по мою душу.

Из машин повыскакивали менты и сразу же ко мне. Заломили мне руки, повалили на землю лицом вниз.

— Лежать, сука! — командовал кто-то из них. Еще один огрел пару раз дубинкой по бедру и по почкам.

— Наконец-то! — громыхал по близости голос Верника. — Чего так долго?

Менты оправдывались перед отцом Алисы, что подорвались тут же, как поступил вызов, извинялись, лебезили.

Щелкнули наручники, затем дали подняться. Затолкали в машину. Напоследок я бросил взгляд на Алису, подмигнул ей прямо перед тем, как один из ментов, подгоняя, ткнул меня в спину чем-то твердым.

— Чего встал? Живо вперед!

А она всё так же смотрела на меня с каким-то неживым равнодушием. Словно это и не она вовсе…

Маша

Когда Маша из окна столовой увидела у ворот детского дома бежевую машину Холичева, сразу поняла — он приехал за ней.

Она-то, глупая, думала, что всё плохое осталось позади после того, как вчера удалось вырваться и сбежать.

Зря надеялась. Правы были мальчишки, Кемаловы ничего не прощают и не спускают.

Холичев шел вразвалочку по территории, провожая сальным взглядом каждую более или менее симпатичную девчонку. С некоторыми даже останавливался, чтобы перекинуться парой фраз.

— Жирный козел, — пробормотала под нос Машка.

Холичев и правда с тех пор, как выпустился из детдома, прилично набрал в весе. Свободная футболка на выпуск и широкие спортивные штаны скрывали лишние килограммы. Но вчера, в сауне, он успела увидеть и толстые бока, и рыхлый зад, и выпирающий круглый живот, и обвисшую грудь. Как теперь забыть это мерзкое зрелище?

Ладно, как хотя бы не попасться ему?

Сначала подумала — может, обратиться к воспитателям или директрисе? Но тут же отмела эту мысль. Ничем они не помогут. Бабушки сегодня нет, не ее смена, а всем остальным плевать. Скажут: «Сама виновата, вот и отдувайся теперь как хочешь».

К ментам тоже обращаться бесполезно. Кемаловы вчера хвастались, что менты кормятся у них с рук. Наверняка так и есть. Одного она точно видела у них.

Маша рванула на второй этаж, в их спальню. Быстро переоделась в джинсы, олимпийку с капюшоном и кроссовки. В карманы запихнула смятые купюры — ими вчера эти уроды сорили направо и налево. А она незаметно утянула немного.

Прячась за занавеской, Машка выглянула в окно.

Холичев стоял внизу, у самого входа, и разговаривал с мальчишками из среднего отряда.

— Машку Ситникову знаете?

Они закивали.

— Видели ее?

Мальчишки пожали плечами.

«Черт, — выругнулась она, — что делать? Как теперь выйти? И пацанов, как назло, нет!».

Втроем они отправились спасать Ирку со Светкой, но до сих пор не вернулись.

В спальню зашли две девочки, Галя и Нина. Машка с ними не дружила. Воротила нос. Они здесь не котировались. Забитые, стремные тихони. Лохушки. Их даже никогда не звали на чердак, где после отбоя собирались старшие. Да вообще никуда не звали. А если б не Андрей, их бы продолжали гнобить, как было до его прихода. Но Кузьминский вечно заступался за убогих и этих двух дур тоже не давал гонять.

Машка еще и за это точила на них зуб. Но сейчас ей нужна была их помощь.

Состроив жалобную гримасу, она уговорила девчонок спуститься и соврать Холичеву, что они видели ее в учебном корпусе.

Они сначала отказывались, пугливые овцы. Но в конце концов согласились, когда Машка пообещала, что их тогда в следующий раз позовут на чердак.

Сама тихо следовала за ними и подслушивала за дверью.

Холичев лениво направился в сторону учебного корпуса. Едва он отошел подальше, Машка выскользнула из здания, юркнула в кусты и, пригнувшись, пробежала вдоль стены. Завернула за угол, а там уж со всех ног припустила к складам. Пролезла через дыру в заборе наружу и, оказавшись за территорией, не теряя времени, помчалась к трассе.

До города добиралась долго, потому что не рискнула идти вдоль дороги по обочине. Опасалась, что Холичев поедет обратно на своей колымаге и встретит ее. Вот и кралась по кустам, затихая всякий раз, когда раздавался шум приближающейся машины.

Уже в городе села на автобус и зайцем доехала до нужной остановки.

А торопилась она к Андрею. Хоть они и поссорились недавно, чуть больше недели назад, перед майскими праздниками. Тогда они всей толпой заявились к нему в гости.

Она сразу обратила внимание, что Андрей выглядел слишком задумчивым, как будто что-то у него случилось. Впрочем, вскоре он вроде как отвлекся на разговоры.

В какой-то момент Машка с Иркой уединились в ванной. А когда вышли, успели уловить несколько фраз.

Сашка Иноземцев спросил:

— Ну а ты, Андрюха, чё, как планируешь? После школы здесь останешься или с фифой своей уедешь? Она ж сто пудов поедет поступать в какое-нибудь крутое место с ее-то папашей и тебя за собой потянет, да?

— Она не фифа, — поправил Андрей. — Но да, Алиса уедет. А я останусь.

— О, а чего так? Вы что, разбежались уже?

— Почти.

Больше Андрей ничего не захотел говорить, как мальчишки ни допытывались, но Маше и этого хватило, чтобы возликовать.

Как она ненавидела эту Алису, кто бы знал! Выпендрежная, манерная, заносчивая выскочка, которая влезла в их жизнь и всё испортила. Забрала у нее Андрея, да просто нагло украла. Заставила ее, Машку, целый год страдать и мучиться.

А теперь вдруг ей самой дают отворот поворот. Вот она справедливость!

— Слышала? — возбужденно прошептала она.

— Ага, — поддакнула Ирка.

— Он собирается ее бросить, как думаешь?

— По ходу, да. Наверное, достало с ней возиться. Помнишь же, какая она цаца. Поди, не дает ему. Да и Саня говорил как-то, что с ней Андрюхе ничего не светит, только узелком завязать остается, — хихикнула Ирка.

Но Машка рано обрадовалась.

Когда Андрей пошел в магазин купить на всех какой-нибудь еды, Машка увязалась за ним. Решила не медлить и брать быка за рога. А то уже дотянула один раз в прошлом году.

Она прихватила его под руку, соврав, что отвыкла ходить на каблуках. И в магазине старалась невзначай прижаться бедром, лишний раз коснуться руки, призывно улыбалась. Пусть знает, что она не какая-то там цаца-недотрога.

На обратном пути им встретилась противная блондинка, которая Андрея называла красавчиком и при этом насмешливо и свысока разглядывала Машку.

Потом он сказал, что это была сестра Алисы. То-то она ей сразу же не понравилась. Такая же высокомерная сучка.

Вот и пусть передаст своей сестре-стерве, что видела его с другой, загадала Машка.

А потом вдруг хлынул дождь, внезапный и сильный. Настоящий ливень, как летом. Хорошо, что они уже были в двух шагах от его дома и быстренько заскочили в подъезд.

Поднялись на пару этажей, а потом Машка вдруг остановилась. Надо сейчас попытаться, сказала себе. Там, в квартире, наедине остаться вряд ли получится.

Он обернулся, вопросительно на нее глядя.

— Что такое?

— Да ничего… то есть, у меня… как это называется? Дежавю, вот! Помнишь в прошлом году мне на физре мячом прилетело, и ты меня повел в медпункт? Дождь еще тогда шел. Такой же ливень. У меня футболка насквозь промокла…

Машка помнила тот день очень хорошо. Не раз прокручивала его в голове. Мокрая футболка облепила ее грудь и стала полупрозрачной. Машка видела, что Андрей слишком нарочито отводил глаза и смущался. И радовалась в душе, что не надела лифчик. Жаль только, что сегодня он на ней был.

В тот раз они остановились перед кабинетом медички, которая, как нельзя кстати, куда-то убрела. Маша прижалась спиной к стене. А Андрей по-прежнему не знал, куда смотреть. А потом все-таки опустил взгляд на ее грудь и залип.

Тогда они впервые поцеловались. И пусть с подачи Машки, но он тоже ответил на ее поцелуй. И всегда отвечал. И дурел всегда, когда она снимала лифчик и разрешала себя трогать. Пока не появилась эта бледная поганка Алиса.

— Помню, и что? — спросил Андрей, нахмурившись.

— Мы еще тогда с тобой первый раз поцеловались.

— М-м, ну, наверное. Идем?

— Погоди… А скажи честно, я тебе нравилась?

— Нравилась.

— А сейчас? Хоть капельку нравлюсь?

— Нравишься. Пошли, ребята ждут.

— Подождут, никуда не денутся. Андрюш… а ты вспоминал меня? Ну, нас? Как мы с тобой…

— Маш, к чему это всё?

— Я скучаю по тем временам.

Он тягостно вздохнул и посмотрел в окошко, будто там было что-то интересное.

— А хочешь я сегодня останусь на ночь у тебя? Ну, ты понимаешь… — многозначительно произнесла она и подалась к нему.

Андрей лишь отступил и еще сильнее нахмурился. Затем перевел взгляд на нее. И Машке не понравился его взгляд.

— Понимаю, но не надо. Идем, — он шагнул на лестницу.

— Андрюш! — в горле защипало от обиды. — Почему ты так со мной? Что я сделала? Чем она лучше?

— Маш, я же говорил, мы с тобой просто друзья. С тех пор ничего не изменилось. И уже не изменится.

— Почему не изменится? Ты же сам сказал, что я тебе нравилась и нравлюсь.

— Потому что этого мало.

— Это вовсе не мало! Почему ты…

— Маш, правда, не начинай. У нас все равно ничего не будет. Серьезно, пойдем уже.

— Ну и иди, — психанула тогда Машка. — Ты хоть понимаешь, каково это, когда ты к человеку со всей душой, а он тебя отталкивает?

— Прости.

— Да иди ты к черту, Андрюша, со своим прости! Я ухожу.

Машка выбежала из подъезда. Прямо в дождь, который все еще лил как из ведра. Забежала под грибок на детской площадке, ждала, что Андрей придет за ней. Он же знал, что на улице ливень, а у нее ни зонта, ни кофты!

Но он так и не вышел. Никто за ней не вышел. Даже Ирка…

Машка долго ждала, глотая слезы. Потом все же поднялась на четвертый этаж. Но, услышав за дверью квартиры дружный смех, остановилась. Она там мокла, а им весело! Им всем. Даже Ирке…

Она сбежала вниз и пошла назад, в интернат, ненавидя всех: и Кузьминского, и Романову — лучшая подруга называется, и пацанов, и встречных прохожих.

Тогда она поклялась, что никогда в жизни больше не подойдет к Кузьминскому, не заговорит, а если и встретит, то сделает вид, что не заметила.

Но сейчас всё это потеряло значение, потому что если кто и мог ей помочь, то только он.

«Хоть бы он был дома!», — молила она в уме, подходя к его пятиэтажке.

А затем увидела их обоих — Андрея и Сашку Иноземцева.

Значит, Кузьминский уже в курсе, что с ними произошло. Наверняка Сашка ему все рассказал.

Она подбежала к ним.

Андрей проводил Машу в свою квартиру, а сам ушел с Сашкой. Выручать девчонок.

За подруг она, конечно, тоже переживала, особенно теперь, когда самой ничего не грозило. Но думать о них сейчас не хотелось. Какой смысл? Чем она может им помочь? Она и так, что могла, сделала. Позвала вот на помощь пацанов.

Вообще, начиналось вчера всё неплохо, как и в прошлый раз. Холичев отвез их сауну. А это не просто какая-то там баня, как утверждал Сашка Иноземцев. Там и бар был, и музыка, и бассейн, правда вода в нем оказалась ледяной, но это мелочи. А ещё богатый стол и море шампанского. Они даже креветки ели и черную икру.

Они с девчонками загадали, кто с кем будет. Ирка положила глаз на Василя Кемалова. Он был помоложе и вообще ничего такой. Маша и сама выбрала бы его, но пришлось согласиться на Алмаса. Он, конечно, постарше, но хотя бы не жирный, как Холичев и Бодя, который достался Светке.

Ирка с Василем уединились. Машка тоже ждала, что Алмас отведет ее в приватную комнату. Но тут в сауну подъехали еще трое. И вот тогда начался сущий кошмар…

Машка наивно думала, что надо просто перетерпеть и потом их отпустят. Может, еще и денег дадут как в прошлый раз.

Но как бы не так. По разговорам она поняла, что их сейчас куда-то увезут, где ничего хорошего с ними не будет.

Машка видела, что молодой Василь, с которым была Ирка, уговаривал своих братьев отпустить девчонок. Те только смеялись над ним.

Она так на него уповала в этот момент! А потом этот козел сказал:

— Ну, давайте хотя бы Иру отпустим? Ну, пожалуйста!

Алмас раздраженно прикрикнул, чтобы не лез с глупостями и не распускал сопли, а иначе какой-то Баро узнает и тогда ему несдобровать.

Машка глаз не спускала с Василя. И заметила, что тот пытался по-тихому вывести из сауны Ирку, пока на стоянке перед входом царила суматоха.

«Суки», — зло прошипела она. А затем громко, так, чтобы все услышали, крикнула, будто просто позвала подругу:

— Ира! Ира!

После этого незадачливому цыгану хорошенько вломили свои же, а всех трех девчонок затолкали в машину. Машку со Светкой — в одну, Ирку — в другую, и увезли к Кемаловым. В прокуренный и провонявший перегаром дом. Развели по крохотным комнатам-клетушкам, где кроме кроватей с грязным постельным бельем ничего не было.

Ирке и тут повезло. Ее выбрал какой-то усатый мент, молодой и совсем не агрессивный. И даже вполне симпатичный. А вот Машку сразу ударил живот, а потом в грудь какой-то старый козел. Еще и стращал, что может сделать с ней что угодно, и ничего ему за это не будет.

В какой-то момент Машка извернулась и вцепилась зубами ему в плечо. Тот взвыл, на миг отвлекся, и она выскочила из комнаты.

На счастье, все были слишком пьяны, чтобы быстро сообразить, что к чему.

Она вылетела из дома, метнулась к воротам, отодвинула засов и выбежала на улицу. Неслась, не разбирая дороги. А услышав позади крики: «Стой, сучка! Хуже будет!», только прибавила скорости. Откуда только силы взялись.

Они ее искали. Машину вслед за ней отправили. Но Машка отсиделась в кювете. Полуголая, в разорванной комбинации, пряталась, свернувшись в комок, в грязной холодной яме. Вылезла, только когда промерзла так, что едва не околела. Да и стихло всё кругом к тому часу.

Добралась до интерната она лишь под утро. Но на этом, как оказалось, злоключения не закончились…

Однако и во всем этом ужасе был свой плюс. Теперь она могла скрываться здесь, дома у Андрея. А там, глядишь, они бы снова сблизились, ведь будут жить теперь вместе, бок о бок. Хотя бы какое-то время.

От этих мыслей даже настроение поднялось.

— Ну что же ты, студент… — мурлыча под нос песенку из «Руки вверх», Машка осматривала сантиметр за сантиметром в квартире Андрея.

Сначала обследовала самое интересное — его комнату, порылась в шкафу, понюхала его вещи, полежала на его кровати.

Потом сунула нос в спальню его родителей. На трюмо стояла шкатулка с драгоценностями. Было немного не по себе, но удержаться она не смогла. Примерила и кольца, и серьги с рубином, и колье.

— А неплохо жили твои предки, Андрюша, — прокомментировала Машка, открыв шкаф и обнаружив там еще и меховую шубу в чехле.

Эту красоту тоже очень хотелось надеть, но не стала. Да и украшения все сняла и сложила обратно, как было. Хотя зудело позаимствовать что-нибудь. Ту же золотую цепочку с кулончиком. Андрей вряд ли заметит. И матери его все равно она уже не понадобится. Но все же одернула себя. Не сейчас!

В зале на ручке двери висел пакет. Машка и туда заглянула. Варежки какие-то. Пушистые и миленькие, но это неинтересно. Еще конфеты, шоколадные, целый пакет. Машка угостилась. Вкусные. Фантики спрятала в карман.

— Так, что там еще есть? — рылась она в пакете.

Внизу, на самом дне, увидела конверт. Запечатанный, но без марки и почтового штемпеля. Сверху от руки аккуратным почерком было написано: Алисе от Зои.

Что там за Зоя, она понятия не имела, но зато прекрасно знала Алису.

Забыв про конфеты, Машка разорвала конверт.

Письмо было длинным, на несколько листов. Сначала эта неведомая Зоя рассказывала про бабушку, про дядю Володю, про какого-то Лешу и его мать. Машка всё это читала по диагонали. Уже заскучала, но тут в середине началось самое интересное.

«… ты себя зря так накручиваешь. Я не думаю, что Андрей тебя разлюбил и встречается с тобой только из жалости. Не бывает такого. Тем более не верю, что у него появилась другая. Если он, как ты пишешь, отдалился и больше не ходит с тобой никуда, не встречается и видитесь вы только в школе, это еще ничего не значит. Возможно, у него какие-то личные проблемы, поэтому кажется, что он охладел. Ты просто перенервничала из-за той травли в школе. Вот тебе и лезут в голову самые плохие мысли.

Хорошо, конечно, что Андрей защищает тебя, но он с тобой не из-за этого. Зря ты так думаешь.

Ты вот пишешь, что он тебя бросил, а потом передумал. Я убеждена, это был просто какой-то сиюминутный порыв. Всем нам бывает иногда плохо, и в такие моменты ничего не хочется. А позже он одумался и понял, что ты ему нужна.

Я уверена, что он все еще тебя любит. А то, что не целует больше, то это тоже ничего не значит. Мужчины часто замыкаются в себе, когда у них что-то не ладится.

Помнишь, в прошлом году мой Леша ездил на награждение, и папа наговорил ему гадостей? Это так сильно на него подействовало, что когда он приехал, то тоже держался со мной очень холодно. Избегал меня. И даже лег спать отдельно. Я, как и ты, так же думала, что он меня разлюбил и встретил другую. А потом оказалось, что он был подавлен и ему просто надо было подумать …»

— Вот, значит, как… — улыбаясь, прошептала Машка. — Отдалился, не целует…

Она убрала письмо в конверт, а конверт спрятала в лифчик. Не оставлять же его вскрытым в пакете. А куда еще этот конверт деть, так, чтобы Андрей потом не нашел, она не придумала.

Но новость была хорошая. Просто замечательная! Выходит, ему и правда надоела эта бледная поганка. А значит… значит, у неё теперь есть шанс, и она его ни за что не упустит!

Алиса

Такой истерики со мной не случалось никогда. Я кричала и не могла остановиться. Потом крик перерос в рыдания, такие же безудержные.

Папа, конечно, здорово перепугался. Сначала тоже что-то выкрикивал:

«Алиса, что случилось? Ты ударилась? Поранилась? Где-то болит?».

А я как сумасшедшая сквозь горестный вой повторяла: «Все кончено».

Затем он, наверное, догадался. Поднял меня с пола и отнес на кровать. Сам сел рядом, прижал мою голову к своей груди и что-то приговаривал утешительное, немного покачиваясь. Но это мало помогало.

Меня всю колотило, я уже задыхалась, плач стал хриплым, надсадным. Сил не осталось даже сидеть ровно. И все равно я никак не могла успокоиться.

Казалось, у меня в груди зияет огромная рваная рана, она пульсирует и кровоточит. И по капле уходит из меня жизнь. Я погибаю, и это просто агония.

Папа уложил меня и вышел из комнаты. Но вскоре вернулся со стаканом в руке. В комнате сразу запахло его каплями.

Он заставил меня выпить всё до дна. Правда, половину я пролила на себя, слишком уж меня трясло.

Странно, но спустя какое-то время я действительно успокоилась. На меня вдруг навалились тяжелая усталость и полное опустошение. Всё это время папа сидел рядом и держал меня за руку.

Я больше не плакала, но было ощущение, что из меня выкачали всё: силы, энергию, чувства, жизнь. Я лежала и тупо смотрела в одну точку. Не шевелилась, даже глазами не водила. Не отвечала на папины расспросы. Впрочем, сильно он меня и не допекал. Спросил только:

— Это из-за него всё?

Я никак не отреагировала. А потом вообще сомкнула веки, они вдруг стали такими тяжелыми, что трудно было их удерживать.

Наверное, я ненадолго уснула. Потому что затем резко вздрогнула и как будто вынырнула из холодной темноты.

Однако соображала с трудом. Голова казалась набита ватой. Такими же ватными и ослабевшими были руки и ноги. Наверное, папа накапал мне слоновью дозу успокоительного.

В груди противно и мучительно ныло.

Я села в кровати и просидела так очень долго. Совершенно неподвижно. Я не понимала, что мне теперь делать, как быть. Словно я зашла в тупик, и больше у меня нет ни смысла жизни, ни цели, ни желаний. И самой жизни больше нет. Я чувствовала себя почти мертвой.

Качаясь от слабости и головокружения, я спустилась вниз. Папа снова начал вокруг меня хлопотать.

— Алиса, девочка моя, как ты? А я тут решил кексы испечь, с шоколадом, как мама делала. Ты, наверное, не помнишь уже, маленькая была, но в детстве ты их очень любила. А хочешь кино с тобой какое-нибудь посмотрим?

Я равнодушно кивнула, едва понимая, что говорил папа.

— Ну отлично! — улыбнулся он. — Иди выбирай тогда фильм. Я сейчас противень поставлю в духовку и приду.

Как тень, я прошла в гостиную. На полке под видеомагнитофоном стояли в два ряда кассеты с фильмами. Мы их все уже видели, а самые любимые — вообще по сто раз пересмотрели.

Я, не глядя и не читая название, взяла первую попавшуюся кассету, но тут зазвонил телефон. Внезапно и резко.

Несколько секунд я тупо пялилась на дребезжащий аппарат в каком-то оцепенении. Потом подняла трубку.

Что-то промычала нечленораздельное, и вдруг услышала голос Андрея. И меня вновь словно бритвой полоснуло прямо по свежей ране. Сердце тотчас сжалось в болючий маленький комок. Я не могла ему даже слово сказать, только стояла и ловила воздух ртом. И почему-то задыхалась.

Он уже закончил вызов, а я все еще стояла с трубкой в руке, слушала короткие гудки, а по щекам струились слезы.

В дверях появился папа. Вытирая руки о кухонное полотенце, он встревоженно посмотрел на меня.

— Это он? Кузьминский? — догадался папа.

Хотя, скорее всего, он подслушивал по параллельному телефону в прихожей. Мне казалось, я различила характерный тихий щелчок.

Другая я, та, что осталась в прошлой жизни, возмутилась бы, но сейчас мне было все равно. Абсолютно.

Я кивнула ему и положила трубку на место.

— Иди к себе, доча. Отдохни. Ни о чем не думай.

Взяв меня под локоть, папа подвел меня к лестнице. Как сомнамбула я поднялась в свою комнату. Подойдя к окну, замерла.

Время для меня тоже остановилось. Я не ощущала его бег и не знаю, сколько прошло — минута, две, полчаса или час, когда увидела Андрея, спешащего к нашему дому.

Он тоже меня увидел. Еще издалека. И махнул рукой.

Зачем он идет? Что ему еще от меня нужно? После всего, как он может?

Мысленно я кричала ему: не хочу тебя видеть! Никогда больше не хочу тебя видеть! Уходи! Предатель…

Но отойти от окна я почему-то тоже не могла, словно приросла к полу и окаменела.

Даже хорошо, что папа напоил меня своими каплями. Не хотела бы, чтобы Андрей видел, как я тут страдаю и корчусь в муках из-за него. Пусть думает, что мне больше нет до него никакого дела.

Андрей стал звать меня, но на его крик выбежал папа.

А потом началось что-то бессмысленное. К нашему дому вдруг подъехала милиция, Андрея скрутили, как какого-то преступника, и увезли.

Я спустилась вниз.

— Папа, это ты вызвал наряд? Ну зачем?! Он бы и сам сейчас ушел.

Папа немного помялся, но потом сказал:

— Да ты тут, доча, ни при чем. Этот мерзавец сегодня ночью натворил делов.

— Каких?

Он явно не хотел отвечать. Но я не отставала.

— Нет, ты скажи, каких. Я должна знать.

Наконец он сдался.

— Не хотел тебе говорить, да ты ведь все равно узнаешь, — досадливо поморщился папа. — Все узнают, сплетни пойдут, как обычно… В общем, Кузьминский этот с какими-то девками гульнул этой ночью так, что напал на нашего Колю… Тот мимо ехал на своей семерке, увидел их… Кузьминского, дружка его какого-то и двух девок полуголых. Они там стояли и прямо посреди улицы обнимались. Коля, естественно, остановился. Подошел к ним. Непорядок же. Что это вообще такое? Так себя вести непристойно, хоть и ночью. Но даже сказать ничего не успел, как Кузьминский его вырубил. Потом избил лежачего. И угнал его машину. Всю ночь катал этих девок. Машину Колину разбил в хлам… Коля, конечно, сразу с утра написал на него заявление. Снял побои. Ну а его в розыск. Мне вот утром сообщили…

— Ч-что? — только и смогла спросить я одними губами, потому что весь воздух из легких выбило, будто меня резко, со всей силы ударили под дых.

Новость о задержании Андрея наделала много шума. Особенно в школе. Он ведь даже не успел сдать выпускные экзамены.

Ко мне кто только ни подходил. И все наши, даже Анька Монакова, и классная, и физрук, и даже директор. Спрашивали, как он там и чем они могут помочь. А я даже ничего толком ответить не могла.

Я спрашивала папу, можно ли что-нибудь сделать. Ну, хотя бы не держать его до суда в камере как какого-то опасного преступника. Пусть бы хоть школу закончил.

Папа только разозлился.

— А кто же он, по-твоему? Преступник и есть! Напал на сотрудника прокуратуры! Это кем надо быть! — гневался он. — В СИЗО ему самое место!

У меня же в голове не укладывалось, что Андрей мог творить такие безумства. Он никогда таким не был.

А с другой стороны, еще недавно я не верила и в то, что он способен меня предать. Но все равно зла я ему не желала. И нисколько не злорадствовала. Наоборот, не хотела я ему такой судьбы, как бы к нему сейчас ни относилась. Вот только помочь ничем не могла.

Я вообще как будто заморозилась внутри. Все дни ходила отрешенная. Школа — дом, дом — школа. Почти ни с кем не разговаривала. Могла часами сидеть в оцепенении, тупо глядя в одну точку. Лера говорила, что я ее пугаю. Что взгляд у меня пустой.

Впрочем, все думали, что я такая из-за Андрея, из-за того, что его арестовали. Цыбин и Сухарев утешали меня: «Алиска, да не грузись ты так. Андрюха обязательно выкрутится».

Я молча кивала — это самое большее, на что была способна, настолько опустошенной и безжизненной я себя чувствовала.

Иногда мне вообще казалось, что всё это происходит не со мной. Что я смотрю какой-то затянувшийся и тяжелый фильм.

И только ночами меня вдруг накрывало. И тогда я рыдала в подушку и повторяла: «Как ты мог?!», будто он меня слышал.

Утром же снова вставала как кукла. Или как робот.

Не знаю, как я в таком состоянии написала экзаменационное сочинение, еще и довольно сносно. А вот математику я едва не завалила. Получила тройку, и то, боюсь, мне ее натянули.

Во время экзамена ко мне подходила учитель математики, заглядывала через плечо и карандашом указывала на какие-то примеры. Видимо, намекала, что там есть ошибки. Но мне было настолько всё равно, что я даже вдумываться не стала. Написала там что-то и ладно. И то, что с медалью теперь пролетела, тоже было плевать.

Почти половина класса у нас сдавали английский. Из любви к иностранке. Я тоже его выбрала, хоть и по другой причине. Евгению Викторовну я недолюбливала как живое напоминание о том, что меня травили всем классом. Но на тот факультет, куда я собралась поступать, требовался язык.

Во вторник, за день до экзамена, Евгения Викторовна назначила нам на двенадцать консультацию. Часа два мы разбирали топики, которые будут в билетах. Потом вышли на крыльцо.

Чистюк предложила пойти к ней готовиться всем вместе.

— У меня хата свободная, предки на даче. Погоняем друг друга по топикам. Проверим сразу.

Наши охотно согласились. Я, естественно, даже на секунду не приостановилась. Проскочила молча мимо, спустилась со ступеней и направилась к школьным воротам.

Кто-то из девчонок фыркнул мне в спину. А Лера сказала тихо:

— Блин, вы чего такие-то? Поставьте себя на ее место. А если б вашего парня за решетку упекли?

Кажется, Цыбин ее поддержал. Раньше такие смешки меня бы задели, а сейчас было настолько плевать, что я даже вслушиваться не стала.

Папа сказал, чтобы после школы я зашла к нему на работу — он кого-нибудь попросит отвезти меня домой. Но я решила — доберусь сама.

У школьных ворот стояли какие-то парни, я их не сразу заметила. Только когда один из них окликнул меня по имени, я остановилась и оглянулась. Это оказались друзья Андрея. Те самые, из детдома.

Один из них, самый высокий, стоял чуть в сторонке с перебинтованной головой. Самый маленький о чем-то с ним переговаривался, косясь на меня исподлобья. А третий — вертлявый такой, он еще какие-то пошлые шуточки отпускал в нашу первую встречу — вразвалочку подошел ко мне.

— Алиса же? Привет.

Видеть его мне было неприятно. Не из-за его сальных намеков в прошлом, а из-за того, что он ведь из одной компании с этой Машей.

Я на его приветствие не ответила, но и не ушла. Стояла ждала, когда он подойдет ко мне.

— Слушай, Андрюха говорил, что твой батя — прокурор. От него же всё зависит. Попроси своего отца за Андрюху, а? Он вообще не виноват. Он вообще ту тачку не хотел угонять. Девки его уломали, дуры. И мент этот сам на нас первый наехал. Он вообще бухой был…

Внутри резко кольнуло, будто пронзило ледяными иглами, а глаза зажгло. Надо же, а я думала, что за последние дни выплакала все слезы.

— Я не могу, — сглотнув ком, ответила я глухо.

— Почему? — округлил он глаза. — Ну че тебе стоит? Ну вы же с ним ходили… он же с тобой…

— Я не могу, — повторила я.

Не рассказывать же ему, что мое вмешательство ничего хорошего Андрею не принесет. Да я и вообще не хотела с ним тут стоять, слушать про их девок, еле сдерживая слёзы.

Наши тем временем проходили мимо нас и с любопытством оглядывали друзей Андрея.

— Ну, пожалуйста, попроси отца. Ну, кто еще ему поможет?

— Не знаю.

Я развернулась и пошла прочь.

И тут он закричал мне вслед:

— А я всегда знал, что ты сучка. Цаца, блин. Андрюха тебя бросил, вот ты и не хочешь ему помочь из-за своих тупых бабских обидок. А он бы для тебя всё сделал!

— Сань, блин, ты чего? Перестань! — одернул его парень с забинтованной головой.

— Да пошла она, овца, — зло бросил тот.

Наши стояли у ворот, и когда я проходила мимо, Цыбин спросил:

— Чё, правда, что ли?

Я не ответила. Не хватало еще оправдываться. Да и бессмысленно это. Если уж тебя выбрали виноватой, то хоть что говори и объясняй — только хуже будет. Сколько раз такое было.

Не успела я отойти, как Чистюк выпалила:

— Ну и тварь же эта Верник.

А потом Цыбин позвал друзей Андрея.

— Пацаны, а вы откуда Андрюху знаете?

Дойдя до поворота, я все же оглянулась — не на них, а просто переходила дорогу и проверяла, нет ли машин. Но видела, что наши сбились в кучу, и те парни из детдома стоят вместе с ними и что-то оживленно обсуждают…

Андрей

Два месяца спустя

Дверь камеры с противным скрежетом распахнулась. Конвойный молча, коротким тычком втолкнул меня внутрь. И сразу же захлопнул дверь, гремя и лязгая замками.

Мужики, что сидят со мной в камере, как обычно встретили меня у входа плотным полукольцом.

На самом деле — не меня. Тут так заведено: когда открывают двери, при первых же звуках, все, кто находится рядом, тут же подрываются с мест и выстраиваются стеной. Закрывают собой остальных, которые в этот момент прячут запрещенку.

Но в первый день я подумал — меня встречают. И уже приготовился обороняться. Но мужики молча расступились и разошлись по своим шконкам, как только конвойный закрыл дверь.

На удивление, мне не было страшно. Даже в тот, первый день. Слишком быстро всё завертелось.

Да и думалось тогда совсем о другом: успели ли девчонки сбежать из города? Не гонятся ли за ними? И главное — почему Алиса была такой, чужой и отрешенной? Неужели это она меня сдала? Ведь менты приехали практически сразу, едва я подошел. Или ее папа постарался?

На допросе меня не били и даже особо не оскорбляли. Тип, что меня допрашивал, казался полусонным и вялым. Очень долго что-то строчил, лишь изредка поднимая на меня глаза как у снулой рыбы. И вопросы свои задавал будто на последнем издыхании. Я сам чуть не уснул, на него глядя.

В общем-то, я рассказал, как всё было. Скрыл только то, что поджог устроил не один. Думал, может, и Кемаловых вместе с Холичевым заодно повяжут, а их лавочку прикроют. Но теперь я уже знаю — на справедливость и честное правосудие можно даже не надеяться.

После нескольких часов допроса меня отвезли в СИЗО — мое обиталище эти последние два месяца, пока шло следствие.

Первый день в изоляторе, наверное, был самый тяжелый. Хотя ожидал я худшего.

Тогда, как только заключенные разошлись, я огляделся.

Камера показалась довольно большой, но темной и мрачной — крохотное зарешеченное окно под потолком пропускало совсем мало света. К тому же вонь стояла невыносимая, просто нечем дышать. И сидело здесь человек пятнадцать навскидку.

Напряжение — а всё это время я был как сжатая до упора пружина — быстро сменилось унынием.

В дальнем конце камеры за столом, заставленным алюминиевыми кружками, свертками, чашками, я заметил троих мужиков. С минуту они равнодушно меня разглядывали.

Затем один, жилистый, абсолютно лысый и весь в наколках, спросил:

— Кто будешь?

— Андрей Кузьминский, — назвался я.

— По какой статье?

— Сто шестьдесят седьмая, сто шестьдесят шестая и триста восемнадцатая, — перечислил я.

Они переглянулись, многозначительно хмыкнув.

— Да ты беспредельщик. Имей в виду, малой, лишние проблемы нам тут не нужны.

Затем потребовали подробностей. И после этого уже не хмыкали.

Тот же лысый указал мне на одну из верхних шконок, мол, занимай, располагайся.

За два минувших месяца я более или менее освоился. Человек ко всему привыкает, я тоже привык. К постоянному полумраку и вони, к скудной еде и даже к несвободе. Не мог привыкнуть только к несправедливости. Порой думал о том, что произошло, — и внутри всё закипало. И я клялся себе, что отомщу им. Всем и каждому.

Однако в камере я вел себя ровно. На рожон не лез. Случались, конечно, эпизоды. Но там уж — или ты, или тебя.

Кроме лысого и еще двоих, все оказались первоходами, как и я. И большинство — с легкими статьями, вроде аварийки. Но и среди первоходов имелся один старожил, уверенный и борзый. Сидел в изоляторе уже полгода в ожидании суда. Вменяли ему разбой. Статья его здесь уважаемая, вот он и выступал.

Правда перед рецидивами пресмыкался и лебезил, но остальных пытался гнобить.

Как раз с ним мы и схлестнулись еще в первый день. Тогда он подлез ко мне под горячую руку. Лысый и другие не вмешивались, наблюдали.

Ну и позже ещё раз была стычка с ним же — он чересчур шпынял одного дедка, проворовавшегося бухгалтера.

Ну а в целом меня никто не цеплял. Даже рецидивы. С ними я вообще довольно быстро наладил нормальный контакт.

Лысый — все его уважительно называли Череп — так и вовсе первое время меня опекал. Подкармливал понемногу, советы жизненные давал.

Несколько раз меня вывозили на допросы и следственные мероприятия. Навещал меня только адвокат — его мне назначили. Но у нас с ним получался разговор глухого с немым. Он всё давил, чтобы я честно признал всю вину, мол, потом учтется. Ну а я, в общем-то, и так ничего особо не отрицал.

Но буквально на днях состоялся суд, и впаяли мне по полной. Восемь с половиной лет. Прокурор просил девять. Но дело даже не в этом. А в том, что они умудрились настолько извратить факты и слепить из них доводы, которые противоречили здравому смыслу.

Тот усатый мент, Николай Мальцев, представил всё так, будто он был при исполнении, а я на него напал. Зверски избил, чуть не изуродовал. Просто потому, что мы, якобы, гуляли толпой, вели себя непристойно и вызывающе, а он, случайно проезжая мимо, сделал нам замечание. Про свои похождения — ни слова, ни намека.

Адвокат же не задал ему ни единого нормального вопроса. Да и в целом, всё, что я ему и следователю рассказывал — этого как будто не было. Ни похищения, ни Кемаловых, ничего.

Отец Алисы тоже расстарался. Выдал в конце гневную тираду о том, какой я опасный и непредсказуемый.

Меня же не покидало ощущение, что это какой-то спектакль, непонятно для чего разыгранный…

Когда вернулся в камеру после суда, не мог вообще ни с кем говорить. Потихоньку, конечно, отошел, но все равно…

— Не раскисай. Подай жалобу, — посоветовал Лысый. — Время протянешь. И пока ее рассмотрят, в «осуждёнку»** не переведут.

А сегодня, сразу после обеда, меня повели на КПП*. Я думал — адвокат по поводу апелляции. Да и вообще кроме него, меня никто не навещал.

Однако в комнате неожиданно оказался Юра Заболоцкий.

Он перебросился парой слов с конвойным, и тот вышел, предупредив:

— Юрец, пять минут! Я за дверью.

Затем Юра полушепотом произнес:

— Ну как ты? Жестят там с тобой?

— Да нет, не особо.

Я не знал, зачем он пришел, но все равно был ему рад.

— Ну слава богу. А я к тебе с важной новостью. Помнишь, того следака… Машукова? Ну, который вел дело твоего отца?

— Помню.

— В общем, когда тебя взяли… я туда тыкнулся, сюда… бесполезно. Пытался даже через свое руководство как-то помочь, чтоб попросили за тебя. Куда там… Они все повязаны, и прокурор, и судья… Попал ты, короче, Андрюха, крепко, но! — Юра просиял. — Я поехал к тому следаку. Рассказал про тебя. Мол, отца укатали, теперь и за его пацана взялись. Он, кстати, сказал, что ты у него был зимой, хорошо тебя помнит. В общем, я убедил его поехать в Иркутск, в областную прокуратуру. В общем-то, убеждать сильно и не пришлось. Терять ему уже нечего. А душу, видать, очистить хочется перед…

Юра на секунду взвел глаза к потолку.

— Вот он и согласился, — возбужденно продолжил он, подавшись вперед. — Не буду ходить вокруг да около. Короче, Машуков этот в областной прокуратуре дал признательные показания. Оформил явку с повинной и всё подробненько изложил, кто, где, когда, что делал. Сообщил, кто на самом деле убил твою маму, как ему дали взятку, чтобы он закрыл Виктора Сергеевича, хотя знал, что тот невиновен, как подтасовывал факты… Рассказал всё о роли Верника и о том, что он вообще с Кемаловыми связан… В общем, всё, как есть, выложил.

— И что? — выдохнул я с трудом — горло вдруг перехватило.

— И всё! — ликуя, воскликнул Юра. — Проверка из области нагрянула. Всё серьезно. Верника сегодня отстранили от должности…

* КПП — камера приема посетителей

** осуждёнка — камера в следственном изоляторе для тех, кому уже вынесли на суде обвинительный приговор, и они дожидаются отправки на этап. В СИЗО подследственные и осужденные содержатся в разных камерах. Для осужденных условия содержания гораздо хуже и жестче.

Алиса

Я ждала папу со дня на день.

Месяц назад, сразу после выпускного, он привез меня в Иркутск. Сначала хотел в Москву, мечтал, чтобы я туда поступила. Но что-то у него поменялось. Мне же было абсолютно все равно, куда ехать, лишь бы подальше от дома, который превратился в ад.

После той встречи с друзьями Андрея в школьном дворе наши меня возненавидели как заклятого врага. Будто это я лично всё сделала, чтобы Андрея арестовали.

Одна Лера Русакова осталась вменяемой. Даже спорила за меня с другими на следующий день:

— Да что вы чушь городите! Что она может сделать? Как будто у Алиски есть ключ от тюрьмы, а она его никому не дает.

Но нашим на ее доводы было наплевать — им лишь бы злость на ком-то сорвать. Особенно Чистюк из кожи вон лезла, интуитивно нащупывая самые больные места.

— Неудивительно, что Кузьминский тебя бросил. Удивительно, что так долго терпел такую мразь как ты, — злопыхала она перед экзаменом английского.

На выпускной я, конечно же, не пошла. Папа удивился, но не настаивал. И когда мы уезжали, я попрощалась только с Лерой. Даже с Зоей не успела повидаться.

Она обещала приехать, но не смогла. С середины июня она мучается жестоким токсикозом. Не может ездить ни на чем, ни на поезде, ни на машине. Сразу же укачивает. Да что там, Зоя говорит, что ее даже лежа тошнит. И есть она ничего не может. Но зато она счастлива. Они счастливы. И я за них очень рада, хотя у самой до сих пор сердце рвется от боли.

В Иркутске папа снял мне квартиру недалеко от университета. Уютную, трехкомнатную, с хорошей мебелью и телефоном и с видом на Ангару.

Хотел остаться со мной на время вступительных экзаменов, морально поддерживать, но его срочно вызвали по работе. Он пообещал, что приедет, как только сможет. Я пока ходила на двухнедельные подготовительные курсы для абитуриентов.

Позже я узнала от Леры Русаковой, что над Андреем прошел суд. И приговор меня просто убил.

Ему дали восемь лет! Даже восемь с половиной.

Я поверить не могла. Это же какой-то абсурд!

Тем же вечером звонила папе, рыдала в трубку и истерила:

— За что ты так с ним? За фингал твоему дурацкому Коле? За его разбитую колымагу? За что?!

Папа разозлился.

— А он за что так с тобой?!

Потом я названивала бабушке, дяде Володе, Зое. Их тоже потрясла эта новость. Но чем они могли мне помочь?

А на следующий день я едва нашла в себе силы написать вступительное сочинение. Повезло еще, что тема была легкая и знакомая — мы ее разбирали в одиннадцатом классе на факультативе у Людмилы Николаевны. Так что я просто писала то, что помнила. Что-то выдумывать сейчас и делать какие-то сложные умозаключения я бы просто не смогла.

Я ждала папу сначала на прошлой неделе, затем — в выходные, потом — на этой. Но он всё не мог выбраться. Только звонил, что не получается, надо немножко подождать.

В первых числах августа в фойе университета вывесили списки поступивших. Папа говорил, что не беда, если я вдруг засыплюсь. Там были и коммерческие места — на худой конец он заплатит и, с кем надо, договорится. Но я поступила сама. Набрала проходной балл.

В другой раз я бы ликовала и с ума сходила от радости. Но сейчас, мне кажется, я больше не смогу радоваться. Ничему и никогда.

Я все равно, конечно, позвонила папе похвастаться, как только вернулась из университета. Но он не отвечал. Притом сначала я набрала его рабочий номер — там почему-то ответил Коля. Сказал, что папы нет, еще что-то невнятное промямлил и положил трубку.

Я стала звонить домой, но там вообще никто не отвечал.

Я звонила весь день, до самой ночи. И под конец уже не на шутку разнервничалась. А вдруг с папой что-то случилось? У него ведь сердце!

Да у меня у самой чуть инфаркт не развился. Уж в такое позднее время папа всегда дома.

Потом я сообразила позвонить соседу. Полковнику Кирсанову.

Тот ответил сразу.

— Иван Федорович, простите, пожалуйста, что я так поздно… Я за папу волнуюсь. Весь день ему звоню, и на работу, и домой…

— Алиса, дочка… — произнес сосед таким тоном, что сразу не осталось никаких сомнений: с папой беда.

Он замолк, наверное, слова подбирал.

— Что? Что с папой? — выпалила я испуганно.

— Пашу взяли.

— Как это взяли? Куда? Кто? — не поняла я. — Он жив?

— Жив. Ты разве не в курсе? Он тебе ничего не говорил?

— Нет.

— Еще недели две назад из области приехала прокурорская проверка. По какому-то старому делу. Его отстранили.

— Но он говорил, что очень занят. Он должен был ко мне приехать, но…

— Он не мог приехать. На время проверки он не мог покинуть…

— Где он сейчас? — перебила я его.

— Его арестовали.

— Как? — сипло выдохнула я и выронила трубку.

Всю ночь я не спала. Да что там, я даже усидеть на месте не могла. Металась по комнате из угла в угол. То рыдала в голос, то повторяла: нет, не может быть!

Какое еще могло быть старое дело?

Сколько я ни выпытывала Кирсанова, он ничего толком не сказал. Пришлось ждать до утра, сходя с ума от этого подвешенного состояния.

Утром я позвонила Коле Мальцеву. Но и он ничего объяснить не мог. Юлил, уходил от ответа. Но явно что-то знал и утаивал от меня. А когда я потребовала всё мне рассказать, он торопливо бросил, что сильно занят, говорить не может и повесил трубку.

Это какой-то тупик и безумие. Хоть на стены лезь.

Бедный мой папочка…

Как он там в камере с больным сердцем?

Я не знала, что делать. Не могла решить даже, звонить ли Зое. Все-таки она беременна, и ей нельзя волноваться. Поэтому набрала дядю Володю. Пусть он решает, сообщать ей или нет.

Но уже к обеду эту новость показали по всем местным каналам. И речь шла не только о коррупции, но и о каком-то убийстве, в котором папа, якобы, был замешан. Детали не разглашали, но это же бред, полный бред! Во взятки я еще могла поверить, но убийство… Просто какой-то театр абсурда.

А выпуск о папином аресте продолжали и продолжали крутить.

Это было невозможно смотреть!

Зоя сама мне позвонила. Спросила, как я, видела ли новости, знаю ли.

— Зоенька, это же какая-то ошибка… — расплакалась я. — Папа не мог этого делать.

Зоя молчала.

— Скажи что-нибудь!

Она вздохнула.

— Мне так жаль, что я сейчас не рядом с тобой. Я переживаю за тебя…

— Да при чем тут я? За папу надо переживать! Его подставили… Уверена, кто-то из своих же решил его подсидеть… — твердила я. — Надо что-то делать!

— Алис, — мягко прервала меня Зоя. — Ты многого не знаешь.

— Наверное, его этот Коля подставил! Он такой карьерист! И он мне всегда не нравился. Он и против Андрея там…

— Алиса, успокойся, — перебила меня Зоя. — Я думаю, никто папу не подставлял. Просто всплыли какие-то его нечестные дела.

— Какие нечестные дела? Зачем ты так говоришь? Ты просто злишься на него. Я понимаю, у тебя есть тысяча причин на него злиться, я и сама… Но сейчас папа в беде! — не хотела я верить ее жестоким словам.

— Я не злюсь на него. Он — наш отец. Я не могу на него злиться. Не имею права. Но и закрывать глаза на его поступки тоже не могу. Я не знаю, за что конкретно его сейчас арестовали. Но сама слышала, как он рассказывал соседу… Кирсанову…

— Что рассказывал? Про свои нечестные дела?

— Алиса, папа связан с криминалом. А именно с Кемаловыми. Он с ними заодно. Ты понимаешь, что это значит? Ты в курсе, чем они занимаются? Ты думаешь, они только на рынке трясут продавцов? Нет! Это так, цветочки. Они распространяют в клубе всякую дрянь, а папа это знает и покрывает их! Он вообще все их преступления покрывает. И берет за это большие деньги. Так что…

— Нет, нет, — затрясла я головой, скорее, из упрямства. Потому что тут же вспомнила, что именно Кемаловы этой осенью выгнали Зою с рынка.

Я тогда допытывалась, как он мог с ними связаться. Папа объяснил, что цыгане держат рынок, где торговала Зоя, поэтому он их и попросил об одолжении. Единственный раз. Мол, а кого еще, если они там хозяева? Попросил об услуге, потому что сам им помог — как раз в прошлом году, когда они меня чуть не похитили.

Папа сказал, что кого-то из их семейки задержали за драку с поножовщиной. И его просили отпустить этого дебошира под подписку. Деньги ему предлагали. Но он, конечно же, отказался.

Вот тогда они и решили воздействовать через меня. Но затем признали свою вину, покаялись, пообещали вести себя в городе тихо и не наглеть. Ну и папа все-таки поговорил с судьей насчет этого их задержанного родственника. Поэтому они были ему должны. Но больше никаких связей с Кемаловыми нет и быть не может. Так он утверждал.

Неужели это ложь? Неужели Зоя права?

Как бы мне ни хотелось, чтобы она ошибалась, но внутри зрело горькое понимание — всё это правда. Только я пока не знала, как эту правда принять, как с ней жить…

Она молчала. Я тоже беззвучно глотала слезы.

— Алис, приезжай к нам, — мягко сказала Зоя. — Тебе нельзя сейчас быть одной. Приезжай обязательно. Леша, бабушка, Надежда Ивановна, дядя Володя… все тебе будут рады. Слышишь? Прямо сейчас поезжай на вокзал и бери билет до Железногорска. Лёша тебя встретит.

— Нет… — еле выдохнула я.

— Ну почему? Что тебе сидеть в Иркутске одной? Изводиться… Приезжай обязательно! Ты ведь уже все экзамены сдала, тебя зачислили, так? Ну вот. До сентября поживешь у нас. Мы о тебе позаботимся. Горе надо переживать в кругу родных. Алиса?

Я не сразу смогла ответить, горло судорожно сжималось, а вместо слов вырывались всхлипы.

— Я… я поеду домой. Я должна быть там.

— Алиса, не стоит…

— Я не могу его оставить. Может, папа и виноват. Может, всё это правда. Но он же папа…

Никогда я не возвращалась в родной город с таким тяжелым сердцем. И никогда я не чувствовала себя настолько одинокой. Меня будто лишили единственной опоры. Я даже не представляла себе, как много папа для меня значил.

В поезде я много думала о нем и о том, что рассказала Зоя. Расстраивалась, конечно. Но все равно для себя решила: пусть папа виноват в чем угодно, я его никогда судить не стану. Без меня найдутся те, кто его осудят. А я должна его поддержать, помочь как-то. Правда, чем ему помочь — пока не знаю.

От вокзала домой я ехала на автобусе. Среди пассажиров узнала одну из женщин — она работала в магазине в нашем районе. Поздоровалась с ней, но она отвернулась к окну, как будто меня не заметила. А когда мы обе вышли на одной остановке, мне показалось, что она прошипела какое-то ругательство. Тихо, я толком и не разобрала.

Потом подумала, что, наверное, послышалось. С чего бы ей меня оскорблять?

А когда подошла к дому, увидела, что на нашем заборе огромными белыми буквами написано: «Здесь живет вор и убийца».

Я даже вздрогнула, а щеки зажгло, будто меня по лицу ударили.

Почему люди такие злые?

Я огляделась по сторонам, как будто те, кто это написал, были еще рядом. Хотя надпись давняя, краска уже успела высохнуть.

Я не узнала свой дом. Словно прошло много лет, а не каких-то полтора месяца.

Здесь было тихо, пусто и очень тоскливо. Еще и везде царил страшный бардак. Все шкафы и ящики, даже в моей комнате, были выпотрошены. Мебель разбросана. Книги, вещи, одежда, да вообще всё валялось на полу как попало.

Наверное, это проводили обыск, когда папу задерживали. И это еще сильнее меня придавило.

Ночью стало совсем невыносимо. Я вспоминала, как мы жили здесь вчетвером — с папой, Асей и Зоей. Пусть мы ссорились, пусть папа иногда бывал слишком строг, но как же было тогда хорошо. Безмятежно и радостно. И сейчас у меня сердце рвалось в клочья от тоски по тем временам. С горечью я понимала, что больше никогда уже не буду так счастлива.

С утра первым делом я пошла к соседу. Открыла мне его домработница. Она и к нам трижды в неделю приходила — занималась готовкой, иногда — уборкой.

Сейчас она стояла передо мной в проеме, взмыленная, раскрасневшаяся и явно недовольная, и застегивала на груди пуговицы блузки.

Сдув выбившуюся прядь, спросила грубо:

— Чего тебе?

Я поздоровалась с ней и попросила позвать Ивана Федоровича.

— Зачем это?

Я аж опешила от такой беспардонности.

— Вы, конечно, извините, но это вас не касается.

Она поджала губы и, смерив меня с головы до ног неприязненным взглядом, процедила:

— А ты мне не хами, поняла? А то ишь, привыкла… барыня нашлась… А всё, кончилась лафа… Кто ты без своего папки-то, а? Пустое место!

— Вы что, не с той ноги встали? Ивана Федоровича позовите!

Она мерзко ухмыльнулась и захлопнула дверь у меня перед носом.

Я пару секунд постояла в недоумении, потом позвонила еще раз и, не дождавшись ответа, пошла назад.

Однако спустя четверть часа Кирсанов сам к нам пожаловал. Извинился за нее, повздыхал насчет папы. Потом спросил:

— Тебе что-то нужно, Алиса? Ты же знаешь, я помогу, чем могу.

— Спасибо, я просто хотела попросить у вас краску, если есть, и кисть. Или валик.

Мне показалось, что в его лице промелькнуло облегчение. Он даже как-то обрадованно ответил:

— А-а, так ты за этим приходила? Всё в сарае лежит, я сейчас принесу. В другой раз заходи сама, бери что нужно. Вдруг меня дома не будет.

Пока он ходил, я переоделась в старую клетчатую рубашку и спортивные штаны. Затем вышла за ворота.

Краску Кирсанов принес белую. Коричневой — под цвет нашего забора — у него не оказалось. Ну хоть так.

До обеда я закрашивала эту позорную надпись. Заодно и сама вся уделалась, даже волосы умудрилась заляпать — прежде я никогда кисть в руках не держала.

Перекусив наспех печеньем, я собралась и пошла к Асе. Может, вдвоем мы придумаем, как папе помочь.

Ася в начале лета переехала из общежития швейного техникума в квартиру. Папа ей все-таки снял однушку на полгода вперед. Не хотел сначала, но она выпросила. Наплела, что устала от общажной разгульной жизни. Заявила, что взялась за ум. Обещала, что пьянок и гулянок устраивать не будет. Парней водить — тем более.

Я лично на ее заверения не клюнула, конечно, и даже папе прямо об этом сказала, но он все равно решил ей помочь. Сам нашел квартиру, сам договорился. Я тогда ездила с ним, поэтому знала её адрес.

Жила она теперь в Химках, в пятиэтажке, почти рядом с домом Андрея Кузьминского. Я шла мимо, косилась на его окна, и у меня всё внутри болезненно сжималось.

Папа сказал — время лечит и скоро всё забудется. Но вот прошло два с лишним месяца, а мне ничуть не легче. Ни на грамм. Ничего еще не переболело. Даже и не начало. Хотя я себе запрещаю о нем думать и все воспоминания гоню прочь.

Я зашла в подъезд, где жила Ася. Поднялась на пятый этаж. Мне повезло — она оказалась дома. Из-за двери я слышала, как в квартире орет магнитофон.

Мне даже пришлось дождаться, когда закончится песня, и в перерыве позвонить, потому что ни стук, ни звонок она не слышала.

Аська проводила меня на кухню. В гостях у нее оказался какой-то парень. Хотя расхаживал её гость так, будто он у себя дома — в одних шортах, босиком. Чесал себе везде или поправлял все время, не знаю.

Я, конечно, отворачивалась и старалась на него не смотреть, но все равно было неприятно. Где только Ася таких находит?

Потом он сунулся в холодильник и недовольно спросил:

— А чё, пожрать-то ничё нет?

— Блин, Толик, мы едва глаза продрали, а тебе уже жрать подавай, — хохотнула Аська.

Потом вытолкала его из кухни и закрыла дверь.

Я села на табуретку, а она вскарабкалась на подоконник и закурила в окно.

Квартиру она умудрилась загадить донельзя. В раковине — гора грязной посуды. Под раковиной — пустые бутылки из-под пива и водки. Стол весь липкий и в крошках. И запах перегара такой, что тошно.

Даже хорошо, что папа этого не видит. Он так надеялся, что она и впрямь образумилась.

— Чё как? Когда приехала? Про отца в курсе уже?

— Да, поэтому и пришла.

— Охренеть, да? — хмыкнула Аська. — Папаша нам удружил…

— Ты о чем?

— Так весь город про него гудит. Столько дерьма повылазило… Папочка наш был знатной скотиной, оказывается. А такого порядочного корчил.

— Ася, перестань! Папа и так в беде.

— Папа получает то, что заслужил! А вот почему я за это должна страдать, мне непонятно.

— Ты-то с чего вдруг страдаешь?

Она щелчком отправила окурок в форточку и спрыгнула с подоконника. Подошла ко мне и уселась на соседнюю табуретку.

— А с того, что из-за папаши теперь и я огребаю с какого-то перепуга. Прикинь, хозяйка этой хаты, сучка охреневшая, приперлась вчера и потребовала, чтобы я выметалась. Типа она с такими, как папаша наш не хочет иметь дел. Неделю дала на сборы. И бабки вернуть отказывается. Так что вот, кстати, мы с Толиком на днях придем к нам домой.

— С Толиком?

— Ну да, мы, может, поженимся с ним… ну как все уляжется.

— Ася, ты с ума сошла? У нас такие проблемы, нам надо как-то папе помочь. А ты о чем думаешь? Какой еще Толик? Куда ты его собралась привести? — негодовала я. — В папин дом?

— Папе он уже не понадобится, — состроила гримасу Ася. — И если уж на то пошло, то дом этот такой же мой, как и твой. Имею право. Так что придется тебе потесниться.

— Ты вообще меня слышала? Ты, кроме как о себе, о чем-то еще можешь думать? Папа в тюрьме! У него больное сердце. Ты это понимаешь?

— Ну не я же его туда посадила, — дернула она плечом. — Что ты от меня хочешь?

— Давай найдем какого-нибудь отличного адвоката.

— Отличный адвокат стоит больших денег. А насколько я знаю, у отца при обыске все изъяли.

— Давай обойдем его друзей, знакомых, коллег… У него же столько много друзей. Попросим помочь, займем понемногу у каждого…

— Не городи чушь, — оборвала меня Ася. — Ты еще не поняла? Нет у него никаких друзей. Никто ему помогать не станет, даже пальцем не пошевелит. Как только его взяли в оборот, все тут же разбежались. Его еще не повязали, а от него уже все отвернулись. Даже его Денисов, судья который, лучший друг, и тот трубку не брал и на порог не пускал. Отец приходил тут как-то незадолго до ареста, бухой… плакался…

— А ты что?

— А я что? Я Толика вон на балконе прятала, пока не спровадила отца. Бедняга чуть не околел. Отец никак не хотел уходить, сидел тут ныл, какие все крысы… — затем усмехнулась. — Боялся, что ты узнаешь.

Я посмотрела на нее в ужасе.

— Ася, ты просто какое-то чудовище.

— Ой, не начинай, а? Отец нам подгадил порядком своими делишками, а я — чудовище.

— Да где он тебе подгадил? Ну, съедешь ты отсюда, это же не катастрофа.

— Ты точно дура. Ты забыла, где мы живем? У нас тут каждая собака всё друг про друга знает. И про папашу нашего тоже все знают. Ты на рынке еще не была? Сходи. Много интересного услышишь про него и про себя заодно. Их там на части рвет, что они такие нищие, сидят без зарплат, а он коттедж себе отстроил на ворованные деньги. Я вчера сдуру туда сунулась, поцапалась с одной теткой, потом еле ноги унесла. Так что, систер, папаша нам очень хорошо подгадил. И помогать ему никто не станет.

Несмотря на то, что сказала Ася, я все равно решила попытать счастья и обратиться ко всем, с кем дружил папа.

Тем же вечером несколько раз позвонила Сан Санычу Денисову. Но он не отвечал.

Тогда я пошла к соседу. На этот раз, слава богу, открыл мне сам Кирсанов. Домработница его, или кто она ему, хлопотала на кухне. Но когда я вошла в дом, тут же высунулась. Скривила лицо и снова исчезла. Плевать.

— Чем-то могу помочь? — спросил сосед.

— Можно я от вас позвоню? А то у нас, кажется, телефон барахлит, — соврала я.

— Да, конечно, — принес он мне аппарат.

Я набрала номер Денисова. И на этот раз он взял трубку.

— Сан Саныч? Это Алиса…

На том конце послышалось какое-то кряхтение, а затем — короткие гудки. Денисов сбросил вызов.

Несколько секунд я в растерянности стояла, держа трубку в руке. Это было так странно — я же его с детства знаю. Сколько раз он с женой приходил к нам в гости. И сюда, и на нашу старую квартиру на Пролетарской. А когда жена выгнала его из дома — он еще тогда не был судьей — Денисов жил у нас. Ночевал на кухне на раскладушке. За ужином шутил. Играл с нами маленькими в жмурки. А теперь даже просто поговорить отказывается.

В коридор снова вышел Кирсанов.

— Ну что, дозвонилась?

— Да, спасибо, — вернула я ему телефон.

— Да не за что.

Я уже собиралась уходить, но потом развернулась.

— Иван Федорович, мне нужно с вами поговорить. Это серьезно.

Он как-то странно посмотрел в сторону кухни, не как хозяин, а как муж, который побаивается сварливой жены.

Потом сказал, понизив голос:

— Давай пройдем в комнату.

Там он плотно затворил двери и усадил меня в кресло. Сам подошел к серванту, достал оттуда коньяк и рюмку.

— Тебе не предлагаю, — усмехнулся он. — Ты еще ребенок.

Сел со всем этим добром напротив меня в такое же кресло. Поставил рюмку на журнальный столик, налил почти до края. Затем тяжко вздохнул:

— Сколько раз мы тут с Пашей… эх…

— Иван Федорович, расскажите все, что знаете про папу. За что его задержали? Что вменяют? Кто его защищает и как с ним связаться?

— Насчет адвоката… неместный его защищает. Какой-то Пименов. Паша сам его нашел, как только вся эта буча заварилась. А вот как с ним связаться… я и не знаю, — пожал он плечами. Потом залпом выпил, скривился, отер губы. — Впрочем, знаю, что он в гостинице живет, в «Тайге». Паша ему номер оплатил. Люкс.

— Спасибо. Хочу узнать, смогу ли я чем-то помочь папе. Ну и увидеться с ним хочу. Может, он сумеет устроить нам свидание.

— А ты попроси Колю Мальцева. Вот он, скорее всего, сможет… в обход следователя из области. А то следователь этот — просто зверь. Мало того что они сделали из Паши козла отпущения, так еще и решили устроить показательную порку. Чтобы все видели, как жестко у нас борются с оборотнями в погонах.

— Иван Федорович, за что всё-таки папу задержали? За взятки?

Кирсанов замялся. Он явно не хотел говорить, но я решила, что не слезу с него, пока не расскажет.

— Я должна знать. Я ведь всё равно узнаю. Об этом ведь в городе говорят на каждом углу. Так лучше уж вы мне расскажете сейчас, чем кто-то…

— Да, ты права, — снова вздохнул Кирсанов, наполнил рюмку, выпил и только потом продолжил: — Паша ведь не хотел с этими Кемаловыми связываться. Никогда не хотел. Его вынудили. Надавили. Ты думаешь, он один такой? Да тут все, кто у власти, с их рук кормятся. Половина ментов на них работают. Но Паша поначалу отказывался и от денег, и от всего. А потом дожали его. Лет десять назад это было… вскоре после того, как мамы твоей не стало… Судили кого-то из Кемаловых. Ему предлагали огромные деньги, чтобы он слил процесс. Он отказывался до последнего. Принципиально. И тогда они увезли твою сестру, Асю. Забрали прямо из школы. Нет, ничего ей не сделали, она даже и не поняла ничего, наверное. Покатали по городу, вечером домой вернули. Но Пашу напугали, конечно. Пригрозили, мол, в другой раз его дочки отправятся к маме. Вот так он и сдался.

— Меня они тоже чуть не похитили год назад, — вспомнила я.

— Да, слышал, — кивнул он. — Паша рассказывал. В очередной раз соскочить хотел. И сразу началось запугивание. Паша сам говорил, что будь он один, то черта с два они бы его так прижали. Но он боялся за вас, девчонок… а за тебя — особенно. Поначалу его ломало, он и пить поэтому начал. Ну потом… привык. Человек ведь ко всему привыкает.

— А что папа делал для них? В новостях говорили про какое-то давнее убийство…

— Да… было дело. В начале девяностых Кемаловы постепенно стали распространять всякую дрянь среди молодежи. В клубе, в основном. В «Прометее». А был тут один тогда… активист. Секцию вел. Каратэ, кажется. Не помню фамилию уже…

Внутри у меня всё обмерло.

— Жена его врачом работала, стоматологом. Так вот этот мужик задумал их приструнить, чтоб не ломали жизнь молодым пацанам, ну и девчонкам. Собрал своих бойцов и начал устраивать рейды. Отлавливали распространителей и наказывали. Кемаловы стали терпеть убытки. Пытались с мужиком договориться, но он пошел на принцип. Тогда его решили убрать. Приехали к нему на дачу, но он как раз в тот момент куда-то отлучился. Но застали его жену. Она, видать, шум подняла, стала звать на помощь, вот ее и… убили в общем.

— Что сделал папа? — спросила я, леденея внутри. Потому что уже знала, какой будет ответ.

— Они там все были в сговоре. Следователь прокуратуры, Паша, судья. Кемаловых отмазали, а в убийстве обвинили ее мужа, каратиста. Его потом самого убили на этапе.

— Папа… — у меня перехватило горло и с губ сорвалось сипение. — Он и к этому причастен? К его убийству?

Кирсанов неопределенно повел плечами.

— Я точно не знаю… возможно… вроде как всплыло, что он связывался как раз в то время с одним рецидивистом, который мог это сделать… Ну так утверждает Машуков. Это тот следователь, что тогда вел это дело. Он всех сдал. Денисов, правда, как-то открестился. Может, на сделку пошел. А вот Паша попал по полной.

Я сидела, оцепенев. Не в состоянии ни вздохнуть, ни пошевелиться, ни издать звук. Мне казалось, что на меня обрушилась огромная каменная глыба. Раздавила все мои внутренности, размозжила кости. И меня больше нет.

— Как же это каратиста звали… Паша же говорил… Фамилия такая простая. Куз… Кузнецов? Или Кузьмин?

— Кузьминский, — неслышно прошептала я омертвевшими губами…

Следующие сутки, нет, даже двое, я не выходила из дома. Сидела как затворница в мертвом оцепенении, не понимая, что делать, как жить дальше.

Мой мир рухнул. Превратился в пыль. Не осталось даже обломков. А меня выбросило из жизни.

Я чувствовала себя так, словно внезапно оказалась в кромешной темноте и в полном одиночестве. И нет у меня пути ни назад, ни вперед. И вокруг ничего и никого. Только одна сплошная темнота.

Я вспоминала разные моменты — как папа странно себя вел, когда я познакомила его с Андреем, как психовал, как запрещал мне с ним дружить. Теперь мозаика сложилась.

Не за меня он беспокоился тогда, а боялся, что как-нибудь всплывет его злодеяние.

Вероятно, и Андрей что-то узнал про папу, я в этом почти убеждена. Слишком уж резко он переменился ко мне тогда.

И я его понимала, но и… не понимала.

Да, папа совершил страшное, непоправимое, даже мне это трудно принять. Не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь с этим свыкнуться. Но разве моя в том вина? Он решил для себя, что я виновата вместе с папой, ничего не сказал, не дал мне возможности оправдаться. Просто молча осудил и всё.

А потом еще и изменил…

Если бы он действительно любил меня, как говорил, разве бы так сделал? Никогда.

Эта страшная правда, как смертельный яд, едва меня не убила. Всю ночь после того, как вернулась от Кирсанова, я выла в голос, отказываясь поверить в то, что мой папа сотворил такое. Потом, наверное, силы иссякли. Зое я звонить не стала — не могла.

На третий день я все-таки выползла из дома, чувствуя себя так, будто несколько месяцев страдала тяжелым недугом и света белого не видела.

Я бы и сейчас не выходила, если честно, но от голода уже сводило живот. Эти дни пила только пустой чай.

Я пошла купить хлеба и, может, еще что-нибудь из продуктов. В киоск возле дома даже заглядывать не стала — там работала та продавщица, которая сказала мне гадость в автобусе. А я сейчас была настолько истощена морально, что, наверное, не вынесла бы ее нападок.

Отправилась в Химки, в гастроном. Набрала разных продуктов, а когда подошла к кассе расплачиваться, в магазин ввалилась толпа молодежи.

Сначала я и внимания на них не обратила. Но вдруг отчетливо услышала голос Аньки Монаковой:

— Это что, Верник?

— Точно! Она. Вот сучка…

— Это что, дочь того Верника, прокурора? — спросил какой-то парень.

— Она самая! Гнида…

Я сделала вид, что не слышу их. Протянула купюру, забрала сдачу и пошла на выход.

Только Монакова с компанией двинула за мной. Они шли по пятам и орали в спину:

— Папаша твой — вор и убийца! Мразь продажная! И ты такая же! Гнилая семейка! Чтоб твой папашка сдох на нарах! И ты, тварь, вали из нашего города!

Прохожие оборачивались, глазели, а я шла вперед с каменным лицом, но внутри всё сжималось от их слов, будто это не оскорбления, а камни летят мне в спину.

Они проводили меня до самого дома. Я зашла во двор, а они все еще стояли за воротами и кричали гадости. Уже дома выглянула в окно и увидела отвратительное: один из парней мочился прямо на наш забор. Потом они с гиканьем и хохотом ушли.

Я всё-таки решила, что должна повидаться с папой. Должна спросить его сама. Пусть он мне в глаза всё это скажет.

Сначала я отправилась в гостиницу. Папа часто бывал в «Тайге», здесь его все знали. Он хвастался не раз, что тут его чтут и любят, и даже угощают бесплатно, как дорогого гостя.

Но когда я пришла, администраторша, лишь взглянув на меня, сразу состроила фирменное выражение «здесь вам не рады». И разговаривала со мной через губу, словно я какая-то заразная и пришла клянчить подаяние.

На мои просьбы набрать номер Пименова или пустить меня к нему, она механическим голосом отвечала:

— У нас не принято беспокоить гостей. Без его согласия мы никого ни к кому не пускаем.

— Но мне необходимо увидеться с адвокатом Пименовым. Я знаю, что он живет здесь, в номере люкс. Просто позвоните.

— Ничем не могу помочь.

— Пожалуйста! — чуть не взмолилась я.

— Ничем не могу помочь, — повторила она бездушно.

А я ведь помнила ее. Несколько лет назад мы как-то приходили сюда с папой. Она такой улыбчивой и ласковой была, конфетами меня угощала, сюсюкала.

Я вышла на улицу, покрутилась возле гостиницы и ни с чем ушла.

Как мне ни претило обращаться к Коле Мальцеву, но другого варианта я не видела. Кирсанов ведь сказал, что он может устроить свидание. Поэтому я поехала к папе на работу. Точнее, на бывшую его работу.

Здесь я с детства знала каждый уголок и знакома была со всеми. Когда я прежде приходила к папе, все со мной приветливо здоровались, улыбались, даже заискивали, а сегодня лишь некоторые сухо кивнули в знак приветствия. Другие и вовсе отводили глаза.

Я чувствовала себя какой-то прокаженной.

Никто не хотел помочь даже в самой малости, никто со мной не разговаривал. Спасибо хоть не гнали и не оскорбляли, а всего лишь делали вид, что страшно заняты.

Я помыкалась, Мальцева не нашла, а где он — никто мне не подсказал. Я вышла на крыльцо и пару минут просто стояла, глядя на припаркованные во дворе машины. Какой-то замкнутый круг. И что делать — я не знаю.

Наверное, все же придется позвонить Зое. Может, она что-то подскажет.

Я спустилась с крыльца, и тут меня окликнули. Обернулась — Коля Мальцев.

Подбежал ко мне.

— Алиса, хорошо, что успел тебя догнать. Мне только что передали, что ты меня искала.

Он разговаривал со мной совершенно обычно, без тени отчуждения или презрения, как другие. И смотрел с беспокойством, не пряча взгляд.

— Да, искала. Я хочу повидаться с папой. Ты не мог бы помочь мне со свиданием.

— Э-э, — он озадаченно нахмурился. Почесал затылок. — Это не так-то просто. Его же дело следак из области ведет. Вряд ли разрешит. Да и вообще привлекать его внимание лишний раз… Но можно попробовать договориться с нашими в СИЗО. Я не обещаю, но постараюсь. Если что — позвоню. Ну или заеду.

— Спасибо, — поблагодарила его я.

— Да пока не за что. — Он посмотрел на меня с жалостью. — Алиса, как ты вообще? Держишься?

— А что мне остается? — пожала я плечами и побрела прочь.

Я не верила, что Мальцев станет что-то делать для меня, стараться. Зачем ему теперь? Это раньше он перед папой выслуживался, а сейчас связываться с нами — только себе вредить.

Однако уже на следующий день Коля позвонил и сообщил, что договорился о свидании с папой.

Когда завели папу, я вздрогнула. Никак не ожидала увидеть его таким — иссохшим, изможденным, посеревшим. Как будто в неволе он провел несколько лет. Или же тяжко болен.

И эта тесная комната с серыми стенами и затхлым воздухом еще сильнее обостряла эти ощущения.

Я думала, что возненавидела его, что никогда не смогу простить. Но сейчас смотрела на папу, сидящего напротив, и сердце кровью обливалось. И язык не поворачивался его обвинять, хотя то, что он сделал, до сих пор не укладывалось в голове.

Нам дали всего пару минут.

Я ни о чем его не спрашивала, в горле стоял ком, а все гневные и обличительные фразы вылетели из головы.

Да мне и не нужны были слова, я и так видела по нему — всё правда. Его глаза, слезящиеся и воспаленные, это подтверждали. Я видела в них стыд и вину.

— Прости меня, доченька. Я не хотел этого… Прости за всё, что я сделал, — подбородок у него задрожал. Папа замолк. Зажмурился на несколько секунд. Порывисто вытер глаза. Сглотнув, продолжил дрожащим голосом: — Прости меня, Алиса, что не смог защитить тебя, что оказался слаб.

— Береги себя, папа, — единственное, что смогла ему сказать, когда его уводили…

С адвокатом папы мне всё же удалось встретиться. Он сам мне позвонил, назначил встречу. Всё в той же «Тайге», только в ресторане — за завтраком.

Беседа наша была недолгой. Да и какой-то пустой. Всё, что я поняла из его слов, что против папы очень много всего. И статей, по которым он проходит, уже целый перечень. Раскручивают его по полной, и всё это растет как снежный ком.

Адвокат перечислял, в чем его еще обвиняют, но я слушала вполуха. Для меня предел был уже пройден на убийстве родителей Андрея Кузьминского. Всё остальное по сравнению — уже просто шум.

Адвоката же как раз больше волновали другие всплывшие эпизоды, которые объединили в одно производство. По его словам, показания умирающего следователя еще можно было как-то оспорить. Но теперь свидетелями обвинения выступали и другие. Бывшие друзья и даже коллеги. Хотя папа всегда говорил, что у них очень развита цеховая солидарность, и друг против друга они не пойдут, лишь в крайнем случае. Но, видать, это и есть тот самый крайний случай. Ну и, конечно, своя рубашка ближе к телу.

У защиты остался один Коля Мальцев. Не знаю, в чем его интерес, но он пока единственный, кто давал показания в пользу папы.

Впрочем, сказал Пименов, его показания, по сути, особой погоды не делают. Мальцев слишком молод, он не так давно пришел в прокуратуру, а пять лет назад, когда отца Андрея судили, его и вовсе в городе не было, он тогда учился в Иркутске.

Зато нашлось много тех, кто готов папу потопить.

Я всё понимаю. Папа виноват и должен нести ответственность за то, что сделал. Но меня убивало, что остальные от этой ответственности ускользнули. Попросту свалили всю вину на него одного.

Тот же Денисов, который был сам в одной связке с Кемаловыми и, в частности, засадил отца Андрея, выкрутился. И многие другие в милиции и прокуратуре.

Какая-то однобокая получается справедливость.

— Единственная возможность хоть немного смягчить наказание, — сказал Пименов, — это полностью признать всю вину и раскаяться.

Затем вздохнув, добавил:

— Хотя и это, боюсь, не особо поможет. Слишком громкий и резонансный процесс. Показательный.

А спустя несколько дней я узнала, что папе стало плохо. Очередной сердечный приступ.

Я собрала для него передачку: теплые вещи, кое-какие продукты, которые, сказали, можно, сигареты, и поехала в СИЗО. И буквально на крыльце вновь столкнулась с его адвокатом.

— Вашего отца перевезли в больницу, — сообщил Пименов.

— Что случилось? — испугалась я.

— Инфаркт. Сначала ему пытались оказать помощь здесь, в медчасти, но… в общем, вчера утром его перевезли в первую городскую.

— Вчера? Но почему мне никто ничего не сообщил?

Он на это ничего не ответил.

— Я могу его повидать?

— Я подам ходатайство о свидании. Думаю, в этой ситуации следователь пойдет вам навстречу.

— А как… когда…

— Я вам сразу же позвоню, как только станет что-то известно. А сейчас, извините, я должен ехать.

Он ушел, а я с тяжелым сердцем побрела прочь…

Дома я раз за разом набирала Зою. Точнее, дядю Володю или бабушку, но не могла с ними связаться. Все время шли короткие гудки. Трубку, что ли, неправильно положили?

А мне так необходимо было с кем-нибудь поговорить! Выплакаться, в конце концов. Я страшно устала носить всё в себе. Казалось, я уже на пределе, еще чуть-чуть — и сломаюсь.

Чтобы совсем не раскиснуть, попыталась взять себя в руки. Иначе какой с меня толк?

Надо подумать, что еще могу сделать. Но, прежде всего, завтра, решила я, обязательно поеду в больницу, и неважно позвонит адвокат или нет. Я должна быть рядом с папой. Даже если меня не пустят, буду ждать где-нибудь поблизости. Буду донимать врачей и медсестер.

А, может, смогу быть там чем-то полезна?

Мне вдруг пришла в голову отчаянная мысль: а вдруг удастся на время устроиться на работу? Я, конечно, ничего не умею, но разве мыть полы — это так сложно? Справлюсь уж. Лишь бы только взяли.

Дядя Володя всегда говорил, что рук в больнице катастрофически не хватает. А сейчас все еще хуже стало: зарплаты не платят, а за спасибо работать не хотят. Особенно санитарками и уборщицами. А я могла бы попробовать.

Дотерпеть бы только до завтра…

И опять тянулись страшные, невыносимые часы ожидания.

Может, это ужасно, но я уже почти не думала про папины грехи. В голове была одна мысль. Не мысль — мольба: только бы он выкарабкался. Пусть его осудят, пусть посадят, но лишь бы он остался жив. А я буду его ждать, сколько потребуется, писать письма, ездить к нему…

Так я и металась до самой ночи, не находя себе места.

Спать легла поздно. Даже не легла, а просто отключилась на диване в гостиной под монотонный звук работающего телевизора. А проснулась внезапно от громкого шума.

Выглянула в окно — за нашими воротами собралась толпа. Компания молодежи. В полутьме я никого не узнавала, но, показалось, слышала голос Монаковой. Хотя и не уверена — слишком шумно было.

Сначала они просто пили, слушали громкую музыку, хохотали, матерились.

Хотя нет, незнакомый парень — я просто сразу не заметила — что-то малевал на заборе баллончиком под одобрительные возгласы и смех других.

— Саня, после «сдохни» запятая, — хихикая, поправила его какая-то девушка. — Это же обращение.

— Да пос*ать, — ответил парень и отошел полюбоваться надписью.

Потом стал придуриваться вместе с другим парнем, норовя распылить из баллона тому в лицо, и я с ужасом узнала обоих. Это были друзья Андрея. Те самые, что я видела у него дома, что караулили меня у школьных ворот. Саша и Толя, если я правильно помню их имена.

«Они мне, считай, братья», — говорил про них Андрей.

А потом кто-то из толпы заметил меня в окне, и тогда все они как с цепи сорвались. Стали орать гадости и оскорбления, скакать как дикая орда, кривляться, угрожать.

Тут мне стало по-настоящему страшно. Я где-то читала, что в толпе, особенно оголтелой, человек теряет человеческое и может легко переступить черту. Особенно если входит в раж.

И эти тоже всё никак не унималась. Требовали, чтобы я вышла с ними на разговор. Называли самыми последними словами меня и папу. Кричали, что он симулянт и решил откосить. Видать, уже пошли слухи о том, что папу перевезли в больницу.

Я старалась не слушать их вопли, но боялась, что они ворвутся в дом, поэтому позвонила в милицию. Однако дежурный лишь равнодушно ответил в духе: «вот будут убивать — тогда и звоните».

А толпа, между тем, распалялась всё сильнее. Я в панике то подходила к окну, с ужасом взирая на этих обезумивших людей, то отшатывалась, зажимая рот.

Потом набрала Кирсанова. Да, уже очень поздно. Но он же наверняка слышит, что творится на улице. Пусть вмешается, поможет. Вон даже его собаки надрываются в своем вольере.

Трубку взяли лишь после десятого звонка, и это, как назло, была его домработница.

— Пожалуйста, позовите Ивана Федоровича! — выпалила я в ужасе.

— Мы спим, — отрезала она.

— Вы не слышите, что происходит? — выкрикнула я.

Но она бросила трубку. И сколько я потом ни звонила — все время были одни короткие гудки.

Тогда я снова набрала ноль два…

Коля Мальцев

— Может, к Кемаловым рванем? — предложил Боря Голощекин. — Проведаю, как там моя рыженькая. Давно ее не видел.

— Алка, что ли? — спросил Коля Мальцев, расстроенно глядя в карты. Мусор, а не карты. Бубновая двойка и семерка пик. Разные масти, большой разрыв, практически никакой надежды на стрит или флеш. Последнее время ему вообще тотально не везет в покер.

— Ну.

— Она ж сторчалась совсем. Не на что там смотреть, — пробубнил Коля, думая сбросить ли ему карты.

— О, да! Колян — знаток, он там завсегдатай, — хохотнул Денис Костиков, хлопнув Мальцева по плечу. Денис — его бывший одноклассник и, собственно, виновник сегодняшних посиделок.

Свое двадцатичетырехлетие он отмечал в родном отделении милиции, где второй год работал опером. Не собирать же мужиков в квартире тёщи, а на рестораны денег не заработал. Но так даже лучше — все свои. Только вот Мальцев был из другого ведомства, но и он чувствовал себя здесь как рыба в воде. Всех знал, со всеми не раз выпивал, да и по работе тесно сотрудничал.

— Ну так что, как насчет того, чтобы проведать девочек у Кемаловых? — снова предложил с надеждой Голощекин, разливая по стаканам.

— Не, мужики, я — пас, — поднял ладони кверху именинник. — Меня моя потом на пару с тещей кастрирует.

— Я тоже пас, — буркнул Коля.

— А ты-то чего? — расстроился Голощекин.

— А сам как думаешь?

— А-а, боишься, что следак из области неправильно поймет? Ну, вообще, да, нафиг надо сейчас нарываться.

— Именно. Этот следак и так на меня зуб точит за то, что не сотрудничаю, не помогаю следствию…

— Так ты помогай, Коля, — веселились мужики. — Помогай. Это твой долг.

— Без меня помощников хватает, — буркнул Мальцев.

— Колян, да все в курсе, что Верник тебя проталкивал. И также все в курсе, какой он был редкостный мудак. Столько дерьма в нем.

— Мне он ничего плохого не делал. А так-то, ну кто из нас без дерьма? Просто он крайний оказался. Слушайте, мужики, давайте завяжем эту тему?

— Ладно, Колян, не нервничай. Ты как? Сбрасываешь или что?

Мальцев взял еще карту. Двойка треф.

— А Верник-то по правде занемог? А то болтают, что его отмазать хотят под предлогом…

— Инфаркт у него.

— Да и пускай бы сдох, одной мразью меньше, — проворчал Кожин, сорокалетний опер, вечно замотанный, вечно с похмелья. — Я его лично просил за шурина! Свои же. Че не помочь-то? Так нет, сука, принципиального из себя корчил, а сам на подсосе у цыган… Ты, Колян, извиняй, конечно, но Верник твой — чмо последнее.

— А если б вытащил твоего шурина, то уже не так критично было бы, на подсосе он у Кемаловых или нет, правда же? — запальчиво спросил Мальцев.

Кожин сразу набычился.

— Ты — щенок еще, чтоб на меня тявкать! Отрастил свои тараканьи усишки и думаешь мужиком стал?

— Мужики, всё! Стоп! — вмешался именинник.

Кожин, психанув, вышел из кабинета в коридор.

— Ты, Колян, тоже не нарывался бы. А то как бы сам под замес не попал с Верником за компанию. Чисто дружеский совет, — сказал Голощекин. Потом уже другим, веселым тоном добавил: — Ну че? Играем?

Коля зло взял еще карту и чуть не поперхнулся воздухом, тотчас забыв обо всем.

Теперь у него на руках были три двойки и две семерки. Каре и фулл-хаус. Редкая, прямо-таки феноменальная комбинация. Еще и после стольких неудач.

Он еле сдерживал ликование. Вот сейчас он тут всем надерет зад. Хотя бы в картах. А то достали потешаться.

Раньше подтрунивали над тем, что он зелен, неопытен и не умеет с женщинами. Сыпали пошлыми шуточками, а когда он краснел, еще больше смеялись: «Смотри, Колян, не грохнись в обморок».

Потом высмеивали его усы, которые он и правда отрастил, чтобы казаться постарше. «Ну всё, теперь ты — настоящий мужик, лев, хозяин прайда, держитесь, самки, всем теперь хана!», — как дебил ржал тот же Кожин, когда он впервые забежал к ним в новом образе.

Затем доставали его из-за вылазок к Кемаловым, куда, между прочим, сами и показали ему дорожку, «а то, поди, бедняга, всю руку себе смозолил».

И из-за покровительства Верника тоже доставалось. «Подлизывай лучше, глядишь, со временем место прокурора займешь».

А уж над тем, как ему хронически не везет в карты, не ерничал только ленивый.

Что ж, теперь настал и его звездный час. Мальцева аж приятно потряхивало от предвкушения.

Тут дверь распахнулась. Кожин, видать, перекурил, остыл и решил вернуться. А вместе с Кожиным заглянул к ним на минуту и Марат из дежурки. Ему быстро налили, сунули шпротину на вилке.

— Давай, Дэн, с днюхой тебя, — коротко поздравил Марат и в один глоток выпил полстакана. Морщась, выдохнул, уткнулся носом в собственный рукав, только потом отправил в рот закуску.

— Ну че? Как? Спокойно сегодня? — спросили его мужики.

Коля ждал, когда он уйдет, и игра продолжится.

— Да, — кивнул Марат, высматривая на столе, чем бы еще быстренько поживиться. Подхватил кружок колбасы и, чавкая, добавил: — Там эта только… дочь Верника… названивает… Шумят ей под окнами. Спать мешают, напугали… Наряд ей, видите ли, подавай, — хмыкнул Марат.

— Дочь Верника? А больше ей ничего не подать? Пусть привыкает жить как все, а то ишь… — начал Кожин.

— А кто там? — забеспокоился Мальцев.

— Да шпана возле дома тусовку устроила, вот она и трясется.

— Правильно, пусть трясется. Пожили как цари, пусть теперь живут как все.

Коля поднялся из-за стола, похлопал карманы, всё ли на месте.

— Колян, ты куда? — окликнул его Денис Костиков.

— Да я съезжу посмотрю, что там да как.

— А покер?

Но Мальцев уже его не слышал.

За четверть часа Мальцев добрался до коттеджного поселка. Семерка, только после ремонта, неслась как новенькая. На сердце противно скреблось. Не то страх, не то еще что-то, но он старался в себе это задавить. Чего бояться-то?

Может, вообще зря он так подорвался. Может, и правда ничего там страшного нет. Просто молодежь гуляет. А даже если и ведут себя вызывающе, это же шпана. Что он, шпану не разгонит? А скорее всего, и разгонять не придется. Пригрозит, покажет корочку — сами разойдутся.

Однако повернув на улицу, где жили Верники, он увидел, что у дома действительно бесновалась пьяная толпа. Дикая, оголтелая, агрессивная. В груди екнуло. Бедная девчонка. Каково ей там одной, маленькой и беззащитной, если даже ему стало не по себе. Да что уж, он откровенно трусил, аж внутри мелко задрожало, хотя и прибавил газу, будто своему страху назло.

Героем Коля никогда не был. Такие, как он, и не бывают героями. Слишком слабый духом, неуверенный, сомневающийся. Мягкотелый, как говорила его мать. Ну и трусоватый, себе-то можно не врать.

Самое смелое за всю его жизнь — это отказ давать показания против Верника.

Тот всегда относился к нему по-отечески, ничего не требуя взамен. Да, случалось был строг, когда по неопытности Коля допускал какие-то ошибки в работе, мог и накричать, но никогда не насмешничал и не унижал.

Даже когда узнал, что Мальцев стал похаживать к Кемаловским девочкам, не стал ерничать, как другие. Сказал только: «Зачем тебе это надо, Коля? Не суйся ты в эту грязь. Найди лучше нормальную девушку, женись, семью заведи».

Как будто это так просто. Но спорить с шефом он не стал, пообещал, что обязательно завяжет.

Когда же его мать минувшей осенью тяжело заболела, Пал Палыч помог деньгами и не только. Раздобыл где-то через свои связи препарат, который так просто в аптеке не купишь. А еще Верник пригласил его к себе на Новый год. Знал, что после смерти матери Коля остался совсем один, вот и позвал.

И как теперь после всего он мог топить шефа, пусть он хоть сто раз виноват? Не мог.

Вот и отказывался. И то, конечно, трусил, что ему это аукнется.

Однако сейчас не было времени ни на страхи, ни на сомнения, потому что еще издали Мальцев увидел дым.

Втопив педаль газа до упора, он гнал вперед. И едва не подавил этих идиотов, устроивших здесь вакханалию.

Парни и девчонки расступилась перед самым капотом, кто — с криками, кто — с матом. Кто-то ударил по заднему крылу то ли цепью, то ли ломом.

Стараясь не обращать внимания, Николай сдал назад и вывернул руль вправо. Снова — назад и вправо, а затем резко выжал газ и въехал прямо в ворота, на которых белела надпись «Сдохни, мразь».

Ворота со скрежетом распахнулись.

Мальцев, немедля ни секунды, выскочил из машины и ринулся к крыльцу. За спиной раздалось:

— Прикиньте, это же тот урод, что засадил Андрюху!

И без того галдящая толпа взревела еще больше. Некоторые ринулись за ним.

— Алиса! — крикнул Коля, дергая ручку двери. Закрыто.

— Эй ты, мусор чмошный! — выкрикнул какой-то пацан. — Все вы твари продажные! Мрази конченные! Утырки!

Коля старался не думать, не замечать, не слышать. Потому что сейчас важно другое — попасть в дом, найти Алису, вытащить ее отсюда.

Он поддал плечом, но только руку себе, похоже, отшиб. Тогда, что есть силы, несколько раз ударил ногой в замок. Наконец дверь поддалась. И тут в него прилетел камень. Угодил прямо в голову, чуть выше виска.

Народ всколыхнулся. Раздалось довольное гиканье.

Зажав рану ладонью, Коля вбежал в дом и сразу же закашлялся. Дым разъедал глаза, драл глотку и легкие, но огня нигде не было видно.

«Где, черт возьми, горит?».

Стараясь не дышать, он заскочил в ванную. Сдернул с крючка полотенце и намочил его под холодной водой. На миг взглянул в зеркало над раковиной. Сквозь сизую пелену дыма, просочившегося уже и сюда, увидел свое отражение.

Лицо ошалевшее, глаза совершенно безумные, рот перекошенный. Вдобавок волосы всклокочены, а над виском — вообще бурые от крови. Щека и скула с той стороны тоже в крови. Как и воротник рубашки.

Прижав полотенце к носу, Коля снова выбежал в коридор. Проклятье! Ничего не видно!

— Алиса! Ты где? Ты здесь? — на секунду отняв полотенце, прокричал он. Но ответа не услышал.

Стараясь двигаться быстро, он осмотрел все комнаты на первом этаже, но ее не обнаружил. Плохо, что глаза от дыма ело нещадно и слезы струились в три ручья. Боялся, что этак он скоро вообще ничего не сможет видеть.

Но где же она?

— Алиса! — крикнул и сразу опять закашлялся.

Тишина.

Затем, спотыкаясь, взбежал по лестнице на второй этаж. И едва о нее не запнулся.

Алиса лежала на полу, точнее — полусидела на верхней ступени, завалившись вбок и уронив голову на деревянные балясины перил. И, казалось, не дышала.

Мальцеву стало жутко. Холодный страх, словно щупальцами, мгновенно оплел все его внутренности.

— Алиса, ты меня слышишь?

Веки ее были сомкнуты, а губы, уже синюшные, приоткрыты.

«Господи, нет, пожалуйста…», — выдохнул он.

Затем тронул венку на шее — и с облегчением почувствовал, как под тонкой кожей еле уловимо бьется пульс.

Подхватив ее на руки, Мальцев опрометью бросился вниз. Выскочил из дома, а во дворе уже громили его семерку трое ополоумевших парней. Какое-то безумие!

— Прочь! — рявкнул он и кинулся к машине, опасаясь, что они набросятся на него. А ее ведь срочно надо в больницу!

Жаль, ему табельное по должности пока не положено. А то бы сейчас ой как пригодилось…

Но нет, эти дикари на него не напали, как он боялся.

Один из пацанов, низкорослый и коренастый, оглянулся и, увидев, что у него на руках Алиса, вдруг как будто растерялся. Даже остановил двух других. Те, посмотрев на него, тоже отступили.

Укладывая Алису на заднее сиденье, Коля услышал:

— Чё это с ней? Блин, чё с ней, а? Серега, ты ж сказал, что это просто дымовушка… что будет только дым и всё…

Дебилы, уроды, зверье, про себя ругался Мальцев. Его бы воля — всех бы тут попередавил и не поморщился.

Но сейчас лучше убраться отсюда поскорее. Повезло еще, что эта пьяная малолетняя гопота дала уйти. А то ведь могли забить до полусмерти. А вошли бы в раж — так и до смерти.

Про разбитую машину он пока даже не думал. Завелась, поехала — и слава богу.

А с этим отребьем разберется потом. Обязательно. Двоих он точно запомнил.

Вырулив на дорогу под улюлюканье, Мальцев погнал прочь. В больницу.

Спустя неделю

— Ой, у тебя уже закончилось… пойду позову медсестру, — сказала моя соседка по палате Рая, быстро вскочив с кровати и засеменив к двери.

Я равнодушно взглянула на флакон с лекарством, висевший на стойке капельницы вниз горлышком. И правда уже пустой.

Через минуту Рая вернулась с медсестрой. Та быстро и проворно закрутила колесико, оторвала лейкопластырь с моей руки, вынула иглу из вены и унесла стойку капельницы.

Я же продолжала лежать все так же неподвижно, не меняя положения, единственное — только теперь зажимала в сгибе локтя кусок ваты.

Рая о чем-то щебетала, но я едва слышала и, как обычно, не отвечала на ее болтовню. Впрочем, это ей никогда не мешало.

Я смотрела в потолок, без цели, без единой мысли. За эти дни я изучила на нем все трещинки и пятна, все сколы и паутинки.

Мне уже можно было вставать и даже выходить в больничный двор, но я не хотела. Вообще ничего не хотела.

А еще я, оказывается, кричала ночами. Просыпалась от собственного крика, в холодном поту, с безумно колотящимся сердцем, и будила соседок. Одна — Светлана — даже попросила, чтобы ее перевели в другую палату. Рая же осталась.

— Я в общаге живу, меня такой фигней не разбудишь, — смеялась она. — Привычная.

Мне давали какие-то успокоительные на ночь. От них я чувствовала себя совсем ватной и отупевшей. Однако стоило задремать, как опять перед глазами возникал пережитый кошмар: жуткая, орущая толпа, готовая меня растерзать, звон стекла, клубы едкого дыма.

Иногда воображение рождало совсем уж страшные подробности: то я горю заживо под чужой глумливый хохот, то ко мне тянутся десятки окровавленных рук с когтями как у зверей.

Я стала бояться засыпать, а днем чувствовала себя так, будто из меня все жизненные силы выкачали.

На второй день меня навестил сосед. Иван Федорович. Принес какую-то выпечку, конфеты, фрукты, яблочный сок в трехлитровой банке. Всё это добро я отдала Рае. Все равно кусок в горло не лез, а от него — так тем более. Трус.

Он, конечно, извинялся и оправдывался, что накануне занемог, выпил таблетку и спал как убитый. И ничего не слышал. А то бы непременно разогнал эту шпану.

А узнал о том, что произошло, только когда приехали пожарные.

— Хорошо хоть Любаша от шума проснулась, — суетливо говорил он. — Увидела дым и вызвала пожарных.

Я и не сразу поняла, что это он про свою домработницу. Пожарных она вызвала! Да просто испугалась, что огонь перекинется к ним, вот и всё.

— Хоть дом ваш спасли, а то шпана и его бы разнесла, — добавил Кирсанов.

Наверное, он хотел, чтобы я сказала что-нибудь в духе: понимаю, всякое бывает, спасибо. Но я смотрела на него исподлобья и молчала. А сама думала: трус. Трус и подкаблучник. Мой папа, которого все считают главным злодеем, не стал бы молчать и прятаться на его месте. Во всяком случае, мне хотелось так думать.

Потому что какие бы страшные преступления он ни совершил, но вот таким трусом он никогда не был. Он боялся, конечно, за нас, переживал за репутацию, за какие-то еще вещи, но я-то помню, как мы с ним несколько лет назад гуляли по вечерней Ялте и увидели, как к незнакомой девушке прицепилась компания наглых парней. Другие старались быстро пройти мимо, а папа вступился.

— Пожара самого не было, видать, паршивцы дымовушку кинули… Но все равно хорошо, что Люба сообразила… Позаботилась и позвонила… — вздохнул он. — Ну ты поправляйся, Алиса. Кушай вот фрукты, пироги, Люба отправила…

Уже уходя, он, помявшись, сказал:

— Ты не сердись на нее, пожалуйста. Она не хотела тебя обидеть. И сейчас очень переживает. Совесть ее мучает. Вот это она послала гостинцы специально для тебя. Я ей, конечно, сказал, что наша Алиса — девочка добрая и незлопамятная. Что я ей все объясню, она поймет и простит…

Я так и не произнесла ни слова. Потому что «не поймет и не простит». Доброй Алисы больше нет. Она осталась в прошлом, где не было жестокой толпы, злобы, трусости и предательства, где никто не осквернял родной дом и не кричал «сдохни, мразь». И уж точно говорить «ничего страшного», чтобы его домработницу перестала мучать совесть, я не собиралась.

Надеюсь, он всё понял сам. Во всяком случае Кирсанов виновато потупил глаза и ушел.

Кроме соседа меня навестили еще Аська и Коля Мальцев. Сестра крыла матом «оборзевшую нищую гопоту», осмелившуюся громить наш дом. Потом сообщила:

— Ну ничего, мы с Толиком уже туда перебрались. Наведем порядок. Еще другана его позвали на первое время пожить с нами. Тот вообще псих. Так что пусть только попробуют сунуться.

Она задорно хохотнула, а я закрыла глаза. Сил нет на нее смотреть. Что вообще у нее в голове?

Одно хорошо — Аська принесла мне халат, сменное белье и тапочки.

Когда же приходил Коля Мальцев, я просто притворилась спящей. Он немного постоял возле моей кровати, положил на тумбочку пакет с мандаринами и тихо ушел.

Свинство, наверное, с моей стороны. Мне ведь сказали, что это он меня спас. И я ему на самом деле очень благодарна, но его тоже видеть не хотелось. Потом скажу спасибо.

После сончаса Рая все-таки вытащила меня на прогулку.

— Пойдем-пойдем. Иначе тебя не выпишут, а то и вообще решат, что ты того, — Она постучала согнутым пальцем по голове. — Думаешь, почему к тебе невролог приходил? То-то. А будешь вот так лежать поленом, могут и в психушку отправить.

Я тяжело, как немощная старуха, поднялась с кровати, запахнула халат. Где только Аська откопала такой огромный и весь штопанный-перештопанный?

Мы спустились с Раей в приемный покой, оттуда вышли в небольшой больничный дворик. Гулять мне совершенно не хотелось, но мало ли, вдруг Рая не сочиняет, кто её знает. А мне надо как можно скорее отсюда уйти.

И почему этот Коля отвез меня в третью больницу, а не в первую, где лежит папа?

Мы сели с Раей на лавочку. Она достала сигарету, закурила, предложила мне. Я покачала головой.

— Не курю.

— Я тоже сто раз бросала, — сообщила она.

А потом я увидела Мальцева. Сначала он шел к больнице, но затем увидел нас и направился в нашу сторону.

Черт, тут спящей уже не притворишься…

Он подошел к нам, поглядывая на меня как-то неуверенно, даже затравленно.

— Ух ты, — хихикнула Рая. — Ты к кому, красавчик? К нам? Ну присаживайся.

Едва на нее взглянув, Коля обратился ко мне.

— Алиса, можно тебя на минуту?

Я встала, оглянулась на Раю, хотела сказать, мол, подожди. Но та мне так игриво и заговорщически подмигнула, что я не стала ничего ей говорить.

Мы отошли с Мальцевым в сторону.

Я начала первая:

— Коля, спасибо тебе большое. Если бы не ты…

— Да не за что, — отмахнулся он. — Алиса…

Он запнулся, отвел глаза вбок, нервно закусил нижнюю губу. Я вдруг ни к селу ни к городу вспомнила, как папа впервые прислал его к нам, когда Кемаловы пытались меня похитить. Он тогда так робел, что чуть в обморок не падал. Я еще смеялась про себя: тоже мне охрана. Его самого охранять надо. Презирала его всегда.

И вот надо же — он действительно меня защитил. Спас. Не струсил. Сам тоже пострадал. Вон над виском швы торчат, обработанные зеленкой.

Мальцев издал какой-то сиплый звук, потом пару раз кашлянул, прочистив горло, и сказал:

— Алиса, я… Это по поводу Пал Палыча.

— Что с ним? — испуганно выпалила я.

— Он…

Коля не смотрел на меня, да вообще отвернулся и рукой потер веки, будто ему что-то в глаз попало. А когда наконец повернулся ко мне, я поняла его без слов.

Внутри всё оборвалось.

— Папа… — прошептала я, не в силах произнести страшный вопрос вслух.

Кусая губы, он кивнул.

— Этой ночью…

В день, когда хоронили папу, лил дождь.

Это так нелепо — о нем вдруг сразу вспомнили его коллеги и друзья. Явились почтить, будто сами не отвернулись от него, как от прокаженного. Будто до последнего дня не клеймили, не проклинали, не делали его козлом отпущения. Лицемеры и трусы.

Я смотрела на них, а видела вместо скорбных лиц уродливые маски.

У Дафны дю Морье есть рассказ «Синие линзы» — о женщине, которая после операции на глаза должна была временно носить синие линзы. В этих линзах она вдруг стала видеть всех окружающих людей с головами животных — коровы, гадюки, коршуна. Себя она увидела пугливой ланью. Когда линзы сняли, люди вновь стали просто людьми. И она, глупая, отмахнулась от тех образов, как от дурного сна, так и не поняв, что то была их сущность.

Я же чувствовала себя так, будто эти синие линзы ношу теперь сама и вижу всех насквозь. Такими мне фальшивыми, скользкими и безобразными казались они. Люди, которых я знала с детства и всю жизнь считала хорошими.

Слова соболезнования я принимала молча, глядя в упор, в глаза каждому, не скрывая презрения. Когда же подошел судья Денисов, так похожий на хитрую крысу, и тоном доброго дядюшки начал говорить мне, как он сожалеет и как готов помочь, я просто отвернулась от него, не дослушав.

Он, покашляв, пробрался к бабушке, которую закрывал от дождя дядя Володя.

Удивительно, что лишь Коля Мальцев казался мне нормальным из всего бывшего папиного окружения. Коля, которого я прежде терпеть не могла. Теперь я на него смотрела совсем другими глазами.

Он и похороны взвалил на себя, пока не приехал и не подключился дядя Володя. И помог мне выгнать из дома Аськиных дружков. И сейчас, прощаясь с папой, был искренен.

Кроме дяди Володи из Железногорска приехал еще Зоин Лёша. Я знаю, что папу он ненавидел, но, наверное, сделал это ради Зои, которая не смогла быть здесь.

Лёша сказал, что Зоя едва не потеряла ребенка. Если вначале она мучилась токсикозом, то полторы недели назад у нее и вовсе началось прерывание беременности. Слишком короткая шейка матки и под давлением плода начала раскрываться — это уже объяснил мне дядя Володя. Повезло, что не упустили момент. Но пришлось экстренно зашить шейку, и теперь Зое нельзя даже вставать с постели. До самых родов придется лежать.

О том, что я сама чуть не погибла, они, оказывается, даже не знали. Дура Аська не сообразила им сообщить. А, может, и наоборот, хорошо. Зое сейчас нельзя лишний раз тревожиться.

После кладбища автобус повез народ в столовую — там проходили поминки. Бабушка, дядя Володя, да и другие говорили, что принято дома. Но я сказала: нет.

Я не хотела впускать в наш дом их: Кирсанова, Денисовых и прочих. Ноги их там больше не будет.

Некоторые на поминки не поехали, но все равно народу было довольно много. И видеть этих людей, пьющих водку, жующих, говорящих про папу замечательные слова, было еще противнее, чем там, на кладбище.

— Алиса, не хочешь сказать что-нибудь? — обратилась ко мне женщина с папиной работы.

— Не лезьте к ней, — вмешался дядя Володя.

Я, хоть и не собиралась, но поднялась:

— Хочу.

Кто-то продолжал болтать о своем, но многие замолкли и уставились на меня. Ждали привычных слов, а я сказала:

— Я не буду говорить о папе. Я хочу сказать о вас, — я обвела взглядом притихших людей. — Где вы были раньше? Когда ему нужна была просто поддержка, обычная человеческая поддержка… Где вы были, когда жгли и оскверняли наш дом? Кому теперь нужны ваши соболезнования? Это вы убили его.

По залу прокатились шепотки. Это, между прочим, правда. Папе кто-то сообщил, что надо мной учинили расправу за его грешки, и сердце у него не выдержало.

— И мне тошно от вашего лицемерия, — закончила я.

Затем выбралась из-за стола под гробовое молчание и покинула зал. На улице меня догнал Коля Мальцев. Раскрыл надо мной зонт.

Я продолжала идти вперед, не разбирая дороги. Коля молча семенил рядом. Так и проводил меня до самого дома.

У ворот я поблагодарила его.

— То, что я сказала там, к тебе, Коля, не относится. Ты очень помог, спасибо тебе…

— Не стоит, — помявшись, он спросил: — Алиса, что ты теперь собираешься делать?

— Уеду в Иркутск на днях. Учиться там буду, ну и как-то жить…

— Это, наверное, надолго, — грустно произнес он.

— Нет, Коля, это не надолго. Это навсегда.

Я покидала родной город без тени сожаления. Даже несмотря на то, что когда-то все-таки была здесь счастлива. Однако то, что произошло сейчас, перечеркнуло всё хорошее. Затмило все светлые и радостные моменты, оставив в моей душе лишь черную выжженную яму.

Я чувствовала себя как человек, у которого нет ничего — ни корней, ни дома, ни близкого человека.

Да, у меня осталась Зоя. Но той тесной близости и родства как раньше уже не было. У нее своя жизнь. И весь ее мир сосредоточен теперь на Лёше и будущем материнстве. Надеюсь, хотя бы у нее всё будет хорошо.

Провожал меня Коля Мальцев. Мы неожиданно сблизились в последние дни. Он боялся, что нападение повторится. Или же Аська снова завалится со своими пьяными дружками. И взялся меня оберегать. Навещал все время до самого моего отъезда.

К тому же он меня здорово выручил.

На следующий день после похорон ко мне заявились от Кемаловых. Двое мужчин и с ними Паша Кемалов. Втроем они требовали с меня какой-то папин долг.

— Мы твоему отцу заплатили честно, а он не сделал то, что должен был сделать. Так что денежки надо вернуть.

Совсем недавно я бы, наверное, со страха умерла. Но тут стояла и смотрела на них, как баран на новые ворота, едва соображая от горя. Даже когда пошли угрозы, мне было все равно.

— Мне вы ничего платили, — ответила я. — Так что ничего я никому не должна.

— Это ты зря. Поверь, уж что-что, а долги мы выбивать умеем. Так что лучше по-хорошему заплати, если не хочешь больших проблем.

Я смотрела на Кемаловых равнодушно, как на досадную помеху. И уж конечно, не стала объяснять им, что денег у меня нет и при всём желании взять их неоткуда. Даже похороны и поминки оплачивал дядя Володя. Всё, что у меня оставалось, потратила на билет.

— Говорят, тебя тут недавно чуть не подожгли, — хмыкнул Паша Кемалов. — Ты смотри, как бы кто не закончил начатое.

И тут подъехал на разбитой семерке Коля Мальцев. Выскочил встревоженный.

— Что такое? Что происходит?

— О, Коля, — улыбнулись взрослые Кемаловы, протянули ему руки, как хорошему знакомому. — Что-то давненько ты к нам не захаживал.

Мальцев густо покраснел, бросил на меня сконфуженный взгляд, но руки им пожал. И снова беспокойно спросил:

— Что случилось?

— Ничего. Папаша ее, — кивнул на меня один, — не выполнил уговор. Должок на нем висит…

— Какой уговор?

— А это неважно. Это, Коля, наши с ним дела, тебя не касаются. Но должок выплачивать придется. С него уже не спросишь, так что… — Кемалов повернулся ко мне, осклабившись.

— Погоди, она же тут ни при чем, — отчего-то запаниковал Коля. — Давай я завтра к вам подъеду… обсудим…

Мальцев встал между ними и мной, заслонив собой меня.

— А что тут обсуждать? Или ты, Коля, хочешь взять на себя ее долг?

Он немного помешкал, затем сказал:

— Да. Я выплачу. Сколько надо, столько выплачу. Только ее не трогайте.

— Благородно, — мерзко ухмыльнулись все трое. — Ладно, Коля, нам все равно, кто будет возвращать. Мы передадим твои слова Баро. Увидимся.

Когда они уехали, Мальцев повернулся ко мне. Склонившись, заглянул в глаза.

— Алиса, ты как? Сильно испугалась? — Хотя из нас двоих сильно испугался именно он.

Я пожала плечами и пошла в дом. Мальцев остался топтаться за воротами. Тогда я обернулась и позвала его:

— Зайдешь?

На кухне я предложила ему чай, но кипятил чайник и разливал по кружкам сам Коля. Я же в оцепенении сидела на табурете.

— Ты не переживай, я договорюсь с ними. Всё выплачу.

Вот уж за какой-то внезапный долг я точно не переживала. Но Колин порыв оценила.

— Спасибо, — пробормотала я.

С минуту мы молча пили чай. Для меня тишина стала уже привычной, а Коля явно нервничал, как будто хотел что-то сказать, но никак не мог решиться.

— Алис, ты, наверное, думаешь, что я там у них забыл… ну почему к ним ходил.

Вообще об этом не думала, но из вежливости и благодарности решила поддержать разговор и кивнула.

— Да.

— Мне очень стыдно… я, правда, к ним иногда… ну, заезжал… Ну, чисто время провести, развеяться. В карты сыграть. Ну и… — Мальцев стал таким багровым, что я и в самом деле забеспокоилась. — Ну, там девочки у них… Я этим не горжусь. Просто… — Он дернул плечом. — Это обычная физиология.

Я вспомнила голую подругу Андрея, и меня передернуло от отвращения. У него, видать, тоже была обычная физиология.

— Понимаешь, тут работаешь сутками, без выходных, без проходных. Некогда даже поесть нормально. А дома была мать… тоже никого не приведешь… Да и некого приводить. Ну и вот как? Невозможно же… — бормотал он, оправдываясь.

Странное дело, но, если с Андреем всё это казалось мне ужасным и отвратительным, то Коля со своей физиологией не вызывал у меня такого неприятия. Мне его даже жалко отчасти стало.

В конце концов, кто я такая, чтобы его судить за слабости? Он холост, молод, свободен. Он никому не изменял. Да и как я могу его порицать, когда он спас меня от пожара и сейчас ввязался в какой-то непонятный долг, лишь бы меня не трогали.

— Я тебя не осуждаю, — вздохнула я. — Все мы люди, все мы не без греха.

— Но после того случая я завязал, — горячо сказал Коля, словно вдохновившись моими словами.

— После какого случая? — вяло поинтересовалась я.

— Ну, когда Кузьминский устроил поджог у Кемаловых.

Меня тут же словно током прошило.

— А ты там был?

— Ну да, — замялся он. — Тогда вот и был в последний раз.

— А зачем… почему он устроил поджог? Ты его там видел? Он тебя правда избил?

— Ну да, но если честно говоря, я это плохо помню. Я был очень пьян.

— Ну хоть что-то ты помнишь? — допытывалась я.

— Помню, что играли в карты, выпивали, как обычно. Там наши, в основном, были. Денисов вот был, судья наш. Потом приехали Кемаловы с девочками… ну и… — Коля заерзал на стуле. — В какой-то момент я ушел, сел за руль и уснул, так и не уехал. А когда проснулся, уже всё полыхало. Кипеж такой стоял. Какой-то сарай у них горел. Кричали, что это Кузьминский поджег. А потом я их на дороге встретил…

— Их? Он был не один?

— Не-е, их там толпа была. Пацаны, девчонки. Сколько точно — не помню. Тогда я ничего не понял. А позже, из его показаний, узнал, что девушек этих вот так же за долги там держали… заставляли отрабатывать. А Кузьминский их оттуда вытащил, поэтому и поджог устроил.

Рассказ Коли меня потряс.

А я ведь знала, что Андрей не стал бы хулиганить и творить такие дикости просто по дурости или потому что испорченный, как говорил папа.

Нет, не знала, конечно, но догадывалась.

Андрей, выходит, спасал своих детдомовских подруг. Как их там зовут? Машу и Иру, кажется?

Это вызывало одновременно и горечь, и невольное восхищение — всё-таки он остался верен себе. Всегда всем спешил на помощь, бесстрашно рискуя собой. Так же вот когда-то отбил он и меня у цыган…

И в то же время стало горько. Ведь он спасал этих девчонок как раз в то время, когда я ждала его у фонтана.

Нет, умом я прекрасно понимаю, что это несравнимые вещи — чья-то жизнь и всего лишь свидание. Понимала, что он поступил правильно. По-другому он просто не мог. Но сердце все равно болезненно кольнуло, а в груди противно заныло.

Даже странно. Оказывается, после всего до сих пор больно, стоило о нем подумать. А мне казалось, что внутри у меня всё омертвело.

Впрочем, так оно и есть, и это лишь отголоски былых чувств. Всё же я очень сильно его любила. Любила первый и, наверное, последний раз в своей жизни.

Но кто же тогда был у него дома в тот вечер? Может, тот, кто позвал его спасать этих девушек? От кого-то же Андрей узнал, что их похитили. Хотя какая теперь разница?

Важно совсем другое. Причем даже не то, что эта Маша потом его «отблагодарила» любовью за спасение, хотя для меня это и был сокрушительный удар. Смертоносный.

Однако гораздо страшнее то, что Андрей меня обманывал. Скрывал, что опять с этой Машей встречается. Что обсуждал меня с ней.

Вот это — особенно унизительно. Прежде я бы никогда не подумала, что он на такое способен, но его подруга в то утро говорила такие вещи, которые могла знать только от него.

— Что-то ты совсем поникла, — сказал Коля, заметив, видимо, как переменилось мое выражения лица. — Может, еще чаю?

Я качнула головой.

— Нет, но наливай себе, если хочешь.

— А как Кемаловы узнали, что поджог устроил Кузьминский?

Коля пожал плечами.

— Чего не знаю, того не знаю. Может, видел кто. Алиса, я понимаю, что для тебя это больная тема, вы же дружили с ним…

— Это в прошлом.

Коля кивнул своим каким-то мыслям, потом произнес:

— Кстати, его дело сейчас пересматривают.

— Это что значит? — снова оживилась я.

— Ну, он же решил обжаловать решение суда. Подал апелляцию. И адвокат у него теперь другой. Какой-то ушлый тип из Железногорска приехал. Кто-то же его нашел ему, деньги отвалил немаленькие. Даже интересно, кто и откуда. Вроде же пацан из детдома…

— И что будет после пересмотра?

— Трудно сказать, но срок могут уменьшить. Возможно, на сделку пойдут. Многое ведь вылезти может.

— Что, например?

— Ну, вот эта история с девочками. У Кузьминского ведь поджог был с отягчающими. Якобы из хулиганских побуждений. А на самом деле там личный мотив. Противоправное поведение потерпевших, ну то есть Кемаловых, которое послужило поводом к совершению поджога. Это сильно смягчает. Адвокат уже за это уцепился и раскрутит… если его, конечно, не заткнут. Никто же не заинтересован в том, чтобы всё это всплыло. У нас там уже засуетились.

— Что значит — заткнут? Убьют? — шепотом спросила я.

— Ну нет, почему сразу убьют? Скорее, попытаются с ним договориться.

— А намного срок уменьшат?

Коля опять пожал плечами.

— Смотря что адвокат сумеет доказать. Там же еще… — Коля замялся, посмотрел на меня виновато. — Если совсем по-честному, то я же тоже тогда не при исполнении был. А это совсем другая статья.

Даже я это понимала.

— Зачем же ты сказал, что был при исполнении? Зачем?! Как ты мог, Коля? Ему же восемь лет дали! Восемь с половиной! Это же вся жизнь поломана, — воскликнула я, едва не плача.

Я зажмурилась, из глаз брызнули слезы. Меня затопило такое глубокое разочарование, что я даже смотреть на Колю не могла.

Мальцев молчал, низко опустив голову.

— Тебя попросили так сказать, да? — вдруг осенило меня, когда я немного успокоилась. — Кто? Папа? Кемаловы? Или Денисов?

— Да какая теперь разница… — пробормотал Коля, не поднимая глаз.

Я уехала через несколько дней. За это время Кемаловы меня больше ни разу не потревожили. Все-таки спасибо Коле. Уж не знаю, как он, бедный, выкрутится.

Он проводил меня на вокзал, занес мои вещи в купе.

Простились мы тепло. Правда выглядел Коля неважно. Он старался держаться, но глаза были тоскливые и больные.

Когда проводница попросила провожающих покинуть вагон, он встал, неловко улыбнулся:

— Ну, мне пора. Счастливого пути, Алиса.

— Спасибо, Коля. Пусть и у тебя все сложится.

Он шагнул в коридор, но тут же обернулся и посмотрел на меня так, словно у него сердце из груди вырвали.

— А можно… можно я буду тебе писать?

— Да, конечно, — вдруг растрогалась я отчего-то. — Я пока не знаю, где буду жить. Как устроюсь, напишу тебе первая.

— Спасибо, я буду очень ждать!

Поезд отъезжал, а Коля, ускоряя шаг, шел по перрону и махал мне рукой.

Спустя три месяца

Я так и не написала Коле Мальцеву.

Не нарочно, просто вылетело из головы. Столько всего навалилось, что стало не до писем.

Нужно было срочно найти жилье, потому что общежитие мне не дали. Слишком поздно я обратилась, и в деканате только развели руками: «Приходи после зимней сессии. Может, кого-то отчислят, и появится место».

А снять самую дешевую комнату в коммуналке стоило денег, которых у меня просто не было. Мне даже пришлось сдать в ломбард кое-какие золотые украшения, чтобы платить за проезд и питаться хотя бы раз в день в институтской столовой.

Хорошо хоть я не бродяжничала. Первое время жила у давнего папиного приятеля. Я у него останавливалась год назад, когда возвращалась из Крыма домой. Он слышал, конечно, про папу, но не отказал мне, когда я заявилась к нему на порог с чемоданами. Мне, конечно, было жуть как стыдно вот так свалиться как снег на голову малознакомому человеку, но кроме него я в этом городе больше никого не знала.

Правда, каждый день приходилось слушать, как за стенкой жена его пилила:

— Когда уже от нас съедет эта наглая девица? Тоже умная какая, нашла себе приют. Мне она тут не нужна! Пусть уходит!

— Ну, некуда ей уйти, пойми ты.

— А это не моя проблема. И не твоя!

Я бы ушла — невыносимо так жить. Унизительно очень. Но куда?

Я старалась глаза им не мозолить. Убегала рано утром на занятия, допоздна сидела в библиотеке института. Приходила только на ночь. И отчаянно искала работу во всех газетах объявлений. Но, как назло, нарывалась то на гербалайф, то на очередной развод, где сначала нужно что-то купить.

Приличные вакансии мне не светили — ни опыта, ни образования, ни прописки.

А потом мне попалось объявление о том, что в трамвайное депо нужны кондукторы. И никаких особых требований. Только возраст старше 18.

Сначала было, конечно, очень тяжело. После учебы — сразу смена допоздна. Приходила с работы и с непривычки буквально с ног валилась, а надо было садиться за учебники и готовиться к завтрашним занятиям. Спала я от силы по четыре часа.

И люди попадались разные: и хамы, и пьяные, и наглые.

Но были и плюсы. Причем очень весомые. Почти сразу мне дали от депо комнату в общежитии. Обшарпанную, убогую, но зато свой угол. А еще я могла теперь бесплатно ездить на общественном транспорте.

О Коле я вспомнила лишь зимой, незадолго до Нового года, когда получила очередное письмо от Зои.

Даже ей я писала теперь очень редко — времени ни на что не хватало, а каждую свободную минутку я норовила подремать хоть немного.

Да и рассказывать ей про свои тяготы не хотелось. Зачем ее тревожить? Она и так нервничала и боялась — у нее уже подходил срок рожать.

А в последнем письме она вдруг написала новости про Андрея.

Его дело и правда пересмотрели. И срок ему уменьшили до трех с половиной лет. Оказывается, это они — Зоя с Лёшей — нашли и оплатили того адвоката.

А еще я узнала, что всё получилось благодаря Коле Мальцеву. Он дал показания в защиту Андрея. Пришел к адвокату сам, по своей воле, и рассказал ему правду.

Я прочитала Зоино письмо на два раза. Потом выдернула листок из тетради и небрежно — почерк у меня испортился — написала: «Здравствуй, Коля…».

Спустя пять лет

— Алиса Верник, — назвал мое имя Виктор Сергеевич, бессменный декан факультета психологии.

Я поднялась на сцену под аплодисменты сокурсников. Виктор Сергеевич поздравил меня, слегка сжав мою ладонь. Сказал несколько напутственных фраз и вручил диплом. Затем повернулся к пареньку, стоявшему за его спиной с огромной охапкой роз, взял одну, темно-бордовую, и протянул мне.

Затем вызвали на сцену следующего, а я вернулась на свое место в зрительном зале.

Вручение дипломов длилось около трех часов. После этого вся наша группа веселой гурьбой отправилась в ресторан отмечать окончание института. А я попрощалась с девчонками и поехала домой. Мне еще чемодан паковать, ну и так, по мелочи, надо многое успеть — в восемь вечера у меня поезд. И я заранее нервничала.

Впрочем, не в вещах дело и не в мелких предотъездных хлопотах. Я боялась самой поездки. Хотя нет, это вовсе не страх, а тяжелое, гнетущее чувство. Потому что мне вновь придется столкнуться лицом к лицу с прошлым, которое я так тщательно старалась забыть.

Мне предстояла поездка в родной город, откуда я уехала пять лет назад, пообещав себе, что никогда больше туда не вернусь.

Я бы и не стала возвращаться, если бы не Коля.

Три с половиной года назад Колю перевели в Иркутск, и он меня нашел. Мой адрес он знал — я как-то раз ему написала.

А в тот вечер я вернулась со смены позже обычного — в последнем рейсе трамвай сломался на линии. Пока мы дождались спецвагон, пока нас отогнали на буксире, пока добралась из депо до общежития — было уже сильно за полночь.

Я так устала за день, что еле плелась, думая только о том, что поспать, наверное, не удастся — завтра зачет, надо учить, а у меня голова уже не соображает. Я и Колю не сразу заметила — он ждал на скамейке возле общежития. Завидев меня, поднялся и пошел навстречу. С букетом роз и коробкой конфет.

Только когда он возник прямо передо мной, я поняла, что это он. Я была ему рада, просто так выдохлась, что меня хватило только на пару дежурных фраз. Мы договорились с ним встретиться на следующий день, после моей учебы.

Но я даже об этом умудрилась назавтра забыть. Вспомнила, лишь увидев его возле института.

Мы посидели с ним в кафе. Он рассказал, что после его признательных показаний в защиту Андрея его едва не уволили. Но пронесло. Отделался выволочкой. Потому что, как объяснил Коля, если потерпевший явился с повинной до вынесения приговора, то он освобождается от ответственности. Правда, в его случае приговор уже был, но его отменили, так что и Колю не стали сильно наказывать.

К тому же вскоре он, оказывается, снова отличился. Шел поздно с работы домой, и случайно увидел, как парни подперли дверь ночного киоска и подожгли. А все потому, что продавщица отказалась дать им в долг водку. Коля успел ее освободить, но ему здорово досталось от тех подонков, даже беднягу подрезали. Но всех поймали, а его наградили. А после успешной аттестации и в область перевели. Формально на ту же должность, но это, считается, повышением.

— Слушай, — улыбнулась я, — это прямо твоя судьба — спасать из огня и дыма несчастных женщин.

— Да это случайно вышло, — смутился он.

Потом мы пошли в кино, где я весь сеанс благополучно проспала. Проснулась оттого, что рядом ругалась какая-то женщина, требуя, чтобы мы покинули зал, а Коля просил ее не кричать и дать человеку немного отдохнуть.

С того дня мы время от времени встречались, куда-нибудь ходили, гуляли. И я понемногу стала с ним оживать. Отогреваться. Собственная жизнь уже не казалась мне серым болотом. Вернулись краски, вкус, ощущения, маленькие радости.

Ухаживал Коля красиво и ничего лишнего себе не позволял. Поэтому мне было с ним легко и даже хорошо. Я и сама не заметила, как привязалась к нему.

Два года назад мы поженились. Он стал прекрасным мужем, даже придраться не к чему. Заботливый, нежный, внимательный, щедрый. Так же когда-то папа относился к маме — носил на руках, сдувал пылинки, задаривал подарками.

Вот и Коля говорил, что готов сделать что угодно, лишь бы я улыбалась. Он угадывал мои желания и лез из кожи вон, чтобы меня порадовать. Он даже ходил теперь гладко выбритым, только потому что я как-то нечаянно обронила, что мне не очень нравятся усы.

Мои одногруппницы в голос твердили, как мне неслыханно повезло. Ведь он просто идеальный муж. Мечта.

И я с ними соглашалась и была вполне счастлива. Лишь изредка накатывала внезапная острая и необъяснимая тоска.

А началось это, когда я узнала от Зои, что Андрей Кузьминский, отсидев три года, вышел по УДО на свободу. Ее Леша поддерживал с ним связь.

Нет, я не по Андрею тосковала, а по тому чувству, которое к нему испытывала — сильному, яркому, сжигающему дотла сердце и душу.

Впрочем, это были всего лишь редкие приступы ностальгии. И сейчас я бы ни за что не променяла наши прочные, спокойные и нежные отношения на это безумие. Нет уж, хватило с лихвой.

А чтобы глушить эти приступы я нашла выход — я писала письма.

В психологии это называется метод Пеннебейкера или «экспрессивное письмо». Его метод помогает всё переосмыслить, разобраться в себе, облегчить эмоциональное состояние.

Мы как раз проходили эту тему на одном из семинаров, и я решила попробовать.

Просто писать, не обращаясь к кому-то конкретному, у меня не выходило. Поэтому я писала Андрею. Но не тому, который меня бросил, предал и унизил. А тому, которого знала когда-то очень давно, в самом начале. Пусть это не был настоящий Андрей, а всего лишь выдуманный мною образ, светлый, чистый и прекрасный.

Я писала ему о своих переживаниях, о любви, о боли и отчаянии. И становилось легче. Тоска отступала. И мы жили с Колей душа в душу.

А полгода назад Коля сорвался. В этом была моя вина — он случайно нашел такое письмо. У меня до сих пор стоит перед глазами его вмиг почерневшее от горя лицо, остекленевший взгляд и бескровные губы.

Я пыталась ему всё объяснить, но сама понимала, как нелепо выглядят любые объяснения.

Коля не сказал мне ни слова в упрек, не обвинил, не повысил голос. Он просто ушел. Вернулся под утро, пьяный и, как оказалось, проигравшийся в пух и прах. Вдобавок он там накуролесил: расхлестал зеркало в туалете, а какому-то чину разбил лицо.

На этом Колина карьера мгновенно закончилась. Его быстро «сослали» обратно. Пусть и в должности помощника прокурора, но для него это был крах.

Последние четыре месяца он жил в Адмире, а я здесь, одна.

Мы договорились, что после окончания института я к нему приеду, но только до конца лета, и вместе решим, что будем делать дальше.

Коля меня встречал на перроне. С букетом. Он всегда по поводу и без дарил мне цветы.

Вокзальная площадь была щедро залита полуденным солнцем. Электронное табло показывало плюс двадцать восемь. Всё кругом казалось таким безмятежным.

Однако стоило мне выйти из поезда и окинуть взглядом такие знакомые места, как тут же пробрал озноб.

— Как я по тебе скучал, — обнял меня Коля.

Он и правда выглядел радостным.

— Я всё там приготовил к твоему приезду. Ремонт маломальский сделал. Обои поклеил. Машину стиральную купил… автомат… Давай сейчас домой, а потом вечером, может, в ресторан? — воодушевленно тараторил он.

Я же едва его слушала. Меня охватило странное, неотвязное ощущение, что я вернулась в прошлое.

— Это твоя? — удивилась я, когда Коля подвел меня к серебристой тойоте, припаркованной на вокзальной площади.

— Почти, — просиял он. — Можно сказать, что моя. Только кое-какие формальности улажу.

— Откуда она у тебя?

— Да так, — отмахнулся он. — Ты не вникай, это неинтересно.

Он поставил чемодан в багажник, затем распахнул передо мной дверцу.

— Прошу.

Я посмотрела на него с сомнением — да, здесь зарплаты всегда были выше из-за северного коэффициента, но не настолько, чтобы так быстро купить машину. Но разговор решила отложить на потом. Все равно нам ещё многое предстоит обсудить.

Адмир за эти годы почти не изменился. После шума и суеты Иркутска, он казался полусонным царством. Мало машин, мало прохожих, и даже время здесь как будто текло иначе — размеренно и лениво.

Меня же это обманчивое умиротворение ничуть не успокаивало. Наоборот, внутри мелко потряхивало от взвинченных до предела нервов.

Даже Коля это заметил.

— Всё будет хорошо, — мягко произнес он. — Обещаю. Я люблю тебя и никому не дам в обиду. Ты будешь жить как королева.

А я даже ответить ему не могла. Это место в считанные минуты вытянуло из меня все силы.

Мы ехали по знакомым до боли улицам. Мимо проплывали дома, магазины, рынок, наша школа, сквер…

А на меня ледяным, колючим потоком лились воспоминания, которые я, казалось, давно похоронила. Мне хотелось зажмуриться, никого и ничего не видеть. Но если бы это помогло.

Коля остановился на светофоре. Еще одно знакомое место. Кафе «Сказка». Вот бы можно было стереть из памяти отдельные моменты!

А затем я пригляделась внимательнее.

Неподалеку от кафе, чуть в стороне, появилось новое здание. Вернее, оно вовсе не новое. Но в последние годы оно пустовало, а что там было раньше — я понятия не имела. Я помнила его только таким — с заколоченными окнами, с исписанными всякими непотребствами кирпичными стенами, с осыпавшимися и заросшими травой ступеньками. Даже на козырьке над входом что-то росло и колосилось.

Теперь же старое здание получило новую жизнь. Его отреставрировали, надстроили второй этаж и вообще полностью видоизменили. Я потому и не сразу признала в нем ту развалюху.

Старую ржавую дверь заменили на двойные зеркальные двери. Перед входом разбили парковку, и там уже стояло несколько машин. А на козырьке вместо прежней растительности теперь красовалась большая вывеска «Мираж».

— А там что? — спросила я Колю.

Он скосил взгляд и отчего-то вдруг напрягся.

— Да, — сморщил он нос. — Клуб.

— Что за клуб?

Он попытался отмахнуться, мол, ничего такого, что стоило бы моего внимания. Но Коля для меня как открытая книга. И сейчас он, несмотря на свои старания казаться равнодушным, очень сильно нервничал.

— И всё-таки что там?

— Ну… это мужской клуб.

— В каком смысле — мужской?

— Ну, для мужчин.

От его радостной веселости не осталось и следа.

— Типа охотничьего, что ли?

Коля густо покраснел.

— Это что, публичный дом?

— Ну… не совсем, но девочки там тоже есть. Стриптиз, бар, казино…

Внутри всё опустилось.

— И ты туда ходишь?

Коля долго молчал. Потом выдал:

— Я тебе не изменял ни разу. Только играл в карты.

— Господи, Коля! — воскликнула я. — Тебе мало было из-за этого проблем в Иркутске? Зачем ты наступаешь на те же грабли?

— Сейчас всё по-другому, — возразил он. — Тогда я был не в себе, там даже не в картах дело. У меня тогда просто снесло крышу. А здесь всё спокойно, цивилизованно. Это просто досуг. Я всего лишь играю в покер. Не пью, ничего такого. Мне ведь плохо было тут… одному… без тебя. Чуть на стены не лез. Вот и…

Я ошарашенно молчала.

— Но на стриптиз и все такое я даже не смотрел. Это в другом зале. Я туда даже не заходил. Мне это вообще не надо. Да и играл-то всего несколько раз. Просто отвлечься.

— И проиграться заодно.

— А вот и нет! — оживился Коля. — Мне, наоборот, очень везет. Вот эта машина, например… Знаешь откуда она? Я ее выиграл. Вот так-то.

— Я даже слушать это не хочу, — расстроилась я.

Какое-то время мы ехали молча. Коля бросал на меня взгляды, а я смотрела в одну точку перед собой.

Мы остановились во дворе обычной пятиэтажки. Он заглушил мотор и повернулся ко мне.

— Алис, ну прости меня, дурака. Я не думал, что это тебя огорчит. Хочешь, я больше туда ходить не буду?

Я посмотрела на Колю. Ну не умею я на него злиться.

— Хочу! — с вызовом сказала я.

— Ну, всё, заметано, — сразу улыбнулся он. — Больше туда ни ногой! Честное слово.

Потом кивнул на ближайший подъезд, у которого рядком сидели старушки.

— А вот наш новый дом. Идем?

Мы поднялись на второй этаж. Гремя ключами, Коля открыл дверь.

— Погоди секунду!

Он поставил мой чемодан на пол, а потом вдруг подхватил меня и, игнорируя мои протесты, занес на руках в квартиру.

— Добро пожаловать.

Обжиться Коля еще не успел — квартиру ему дали недавно — но уже наклеил обои, побелил, покрасил.

Только вот мебели тут почти не было. В большой комнате у стены стоял диван-книжка, рядом — тумбочка, на ней — телевизор. Даже плечики с Колиной одеждой висели на двух длинных гвоздях, торчащих прямо из стены. А все другие вещи он сгрудил в углу и до сих пор не разобрал.

Вторая же комната — поменьше — и вовсе пустовала.

С посудой тоже было туго, да и со всем остальным. Колин букет пришлось поставить в банку. Но всё это, конечно, мелочи…

— Кстати! У меня для тебя кое-что есть.

Коля присел возле тумбочки, порылся там, затем выпрямился и, сияя, протянул два билета на «Принцессу цирка».

— Какой-то приезжий театр. На работе продавали билеты. Я сразу подумал, что тебе, наверное, понравится. Ты же любишь театр. Сходим в эту пятницу? Ну а потом еще что-нибудь придумаем. Я не дам тебе скучать, — воодушевленно частил Коля. — А сегодня сходим поужинать в ресторан. Ну а завтра с самого утра поедем по магазинам. Купим все, что надо.

В ресторан мне идти не хотелось — и с дороги устала, и вообще показываться на люди я была пока не готова. Но в холодильнике нашла лишь скукоженный, засохший кусок колбасы, банку с солеными огурцами и что-то плесневелое на блюдце.

— Коля, у тебя тут уже завелась жизнь, — вытащила я блюдце.

— А, да, забыл… — смущенно улыбнулся он.

Вечером мы все же поехали в ресторан. Коля хотел в «Тайгу», по традиции. Но я отказалась наотрез.

Он немного подумал, повспоминал, что еще есть приличного, и без особого энтузиазма предложил поужинать в каком-то новом заведении.

— На Октябрьской открылся. Там, где раньше столовка леспромхоза была, — тараторил Коля. Видать, намолчался дома в одиночестве. — Леспромхоз закрылся, столовка тоже. Ну и теперь там ресторан.

Мы прошли в зал, окутанный уютным полумраком. Заняли столик в самом темном углу. Не хочу, чтобы меня кто-нибудь узнал. Хотя, может, обо мне давным-давно все забыли.

— Здесь шашлык классный… — посоветовал Коля. — Будешь?

Я кивнула. Мне было все равно, что заказывать.

— Ну как тебе тут? Ни за что не скажешь, что была столовка, да?

На сцене, извиваясь, пела девушка в откровенном наряде. Коля на нее не обращал внимания, а мне вдруг вспомнился наш разговор по дороге.

— Коля, я не хочу на тебя давить, но если ты снова будешь играть в карты, я не смогу с тобой остаться. Я уеду. Потому что карты — это такая же зависимость, как…

— Нет у меня никакой зависимости, — вскинулся он. — Мне просто было тоскливо без тебя. Алис, я ведь пообещал, что не буду. Значит, не буду.

— Хорошо. Но даже не в картах дело. Я не понимаю, как ты мог опять с Кемаловыми… Забыл разве, через что тебе пришлось пройти?

О том, как тяжело Коля возвращал Кемаловым мнимый папин долг, он рассказал мне уже после свадьбы, когда я увидела у него жуткий шрам от ожога. Их рук дело — они припалили ему кожу, когда он не принес к сроку деньги. Ему тогда пришлось продать квартиру своей матери за бесценок, чтобы быстро, лишь бы от них откупиться. А еще они все-таки сожгли наш дом.

Может, и не они. Свидетелей нет. Но Коля уверен — именно Кемаловы. И опять же — всё замяли.

— А при чем тут Кемаловы? — сказал Коля. — Их вообще в городе больше нет.

— Как нет? — удивилась я.

— Ну, просто нет и всё, — пожал он плечами. — Уже года полтора как нет.

— А куда ж они делись? Вымерли как мамонты, — усмехнулась я.

Коля поерзал, словно этот разговор его изрядно напрягал.

— Ну, нет их больше. — Он пробежался взглядом по залу. Дождался, когда официантка отойдет подальше и, наклонившись, тише сказал: — Кого-то прикончили, кто-то сбежал, кто-то сел.

— Как это прикончили? Убили, что ли?

— Тшш, — он снова посмотрел по сторонам. — Алиса, потише. Ну да.

— Как? Кто? — не верилось мне.

— Баро с двумя старшими сыновьями разбился на машине, но слухи ходят, что им помогли, что с машиной нахимичили… Кого-то в озере нашли, типа, по пьяни утонул. Официально — несчастный случай. Толстый Бодя и еще там один от передоза откинулся в собственном гараже. Да только цыгане свое дерьмо не употребляли сами. Других подсаживали, а сами — ни-ни. И всё это примерно в одно время. Как будто на них кто-то открыл охоту. Из мужиков у них живы только двое, что сидят за убийство. Ну и Василь. Но он сбежал из города гораздо раньше. Задолго до всех этих событий. В одну из их проституток влюбился. Ее, вроде как, там силой держали, и он помог ей выбраться. Ну и сам с ней сбежал.

— А что потом?

— А потом и все, кто остался, ну, там, женщины, дети, старики, буквально за одну ночь уехали из города.

— А кто всё это сделал?

Коля пожал плечами.

— Догадаться несложно. Только доказательств нет.

С минуту я в потрясении переваривала новость.

— А клуб этот… Мираж… он чей тогда?

Коля замешкался.

— Ну? Коль, ну что за тайны мадридского двора? — я накрыла его руку своей и легонько потрясла.

Он приоткрыл рот, собираясь ответить, да так и замер, глядя мимо меня, куда-то за спину.

— Только не оглядывайся, — попросил Коля, но слишком поздно. Я уже обернулась и увидела, как в зал входят четверо: Андрей Кузьминский и его дружки.

Кровь тотчас обожгла мне лицо, а в груди будто разлился кипяток.

Я быстро отвернулась, пока они меня не заметили. Уставилась на Колю невидящим взором.

— Вот его, — сказал он.

— Что его? — не понимая, спросила я.

Всё, о чем мы только что говорили, моментально вылетело из головы. Осталась одна звенящая пустота.

— Ну, ты спрашивала чей клуб. Вот его, Кузьминского…

— Что? — одними губами спросила я, едва понимая, что сказал Коля.

— Мираж принадлежит Кузьминскому.

С минуту я сидела как каменный болванчик, ошарашенно на него уставившись.

У меня буквально выбило пол из-под ног, когда я увидела Андрея. Его присутствие не давало даже дышать нормально. Я чувствовала его кожей и всеми нервными окончаниями. Казалось, что за спиной у меня мощнейший источник радиации, который меня иссушивает и убивает своими волнами.

Но Колины слова, когда до меня наконец дошел их смысл, просто оглушили меня. Это как удар наотмашь, резкий, неожиданный и сокрушительный.

Я открыла и закрыла рот, так и не сказав от шока ничего.

— Только тихо, — попросил Коля. — Дома поговорим, хорошо? Этот ресторан тоже его. Доложат еще…

Он кивнул на проходящую мимо официантку и, поймав ее взгляд, натужно улыбнулся.

— Кузьминский теперь в городе хозяин… вместо Кемаловых. Я сам был потрясен, когда приехал и узнал…

Нам принесли шашлык, овощной салат, запеченный на гриле картофель. Но в меня ничего не лезло.

Я и Коле не дала поесть нормально. Потому что вслед за тяжелым оцепенением меня вдруг начало трясти как от озноба. Мне казалось, я на самом деле заболеваю. Вся горю и никак не могу унять лихорадку.

— Коля, мне что-то плохо стало. Поехали домой? Пожалуйста?

Он не на шутку встревожился. Подозвал официантку, попросил счет.

Мы поднялись из-за стола. Оставалось самое сложное — пройти мимо них. Мимо Кузьминского и его дружков.

Пока они нас не видели, потому что сидели недалеко от входа. Пили, разговаривали, смеялись.

Я отвела взгляд, моля, чтобы они нас так и не заметили.

— Что с тобой, Алиса? — волновался Коля, чувствуя мою дрожь.

— Не знаю, — ответила я глухо. — Просто вдруг стало плохо.

— Может, в дороге просквозило? Давай заедем в аптеку? А то дома нет ничего из лекарств.

Я бездумно кивнула, приближаясь к их столику на подгибающихся ногах. Мне казалось, я иду по минному полю. И зачем я только напялила туфли на каблуках?

Коля то и дело обеспокоенно заглядывал мне в лицо.

— Ты страшно побледнела…

Еще бы.

— Саня, ты сильно-то не налегай.

Почти поравнявшись с их столиком, я услышала голос Андрея. Такой до боли знакомый, ничуть не изменившийся за эти годы. И внутри всё болезненно съежилось.

— Не забыл, что нам завтра с тобой пре… — со смехом продолжал он и вдруг резко замолк.

Я старалась смотреть прямо перед собой, хотя ничего не видела, словно перед глазами стояла пелена. Запрещала себе даже коситься в их сторону, но в тот момент, когда он так внезапно замолчал, мой взгляд против воли метнулся к нему. Будто его силой притянуло. И я не успела среагировать вовремя.

Глупо, очень глупо. Я и так едва держала себя в руках. Напряглась до предела, чтобы идти более-менее ровно и твердо. И то пришлось держаться за Колю.

А тут напоролась на его взгляд, и в меня будто горячей волной ударило. Едва с ног не сшибло.

Андрей смотрел на меня неотрывно и, наверное, даже с удивлением. Хотя точно судить не берусь — я почти сразу отвернулась, судорожно вцепившись в Колин локоть.

«Уведи меня отсюда, пожалуйста, скорее», — мысленно попросила я мужа. Потому что все еще чувствовала на себе взгляд Андрея.

— Оба-на, — присвистнул один из его мерзких дружков. — Это что, та самая…

Дальше я не слышала. Мы наконец вырвались из зала на волю. Только на улице я смогла наконец вдохнуть нормально.

Я жадно глотала воздух, а озноб все никак не стихал. Коля помог мне сесть в машину. Тронулся с места.

— Это из-за него, да? — спросил один раз, а затем до самого дома вел молча. И я благодарна ему, что он не стал пытать меня расспросами. Дал время успокоиться и собраться с мыслями.

Уже дома я нашла в себе силы поговорить. Не знаю, что из этого вышло. Но как могла, постаралась донести до него, что это встреча была для меня неприятной и болезненной. Да вообще шоком. Просила поверить, что к Кузьминскому у меня давно нет нежных чувств. И моя воля — я бы вообще больше никогда его не видела. И я не кривила душой, я сама так думала.

Всё, что я испытывала сейчас к Андрею, это горечь и глубочайшее разочарование, почти презрение…

Как пылко он раньше рассуждал о порядочности и справедливости, о добре и зле. Даже смешно теперь.

Еще до того, как он узнал правду о своих родителях, у Андрея не раз проскальзывало осуждение во взгляде, в тоне, да что уж, и в словах. Мол, у него принципы, а я вот не так на людей смотрю, не так разговариваю, не так отношусь. Считал меня заносчивой и избалованной. Просто тогда я не хотела ничего замечать, слепая от любви.

В конце концов он бросил меня самым подлым и жестоким образом из всех возможных, ничего мне не объяснив. Сделал из меня дуру и посмешище. Я бегала за ним, вымаливала любовь и внимание, а он молчал. Ни слова мне не сказал. Зато дружкам своим за моей спиной рассказывал, что бросил меня.

Сразу, как будто вчера, вспомнилась сцена у школы. Его друзья кричали на весь двор при моих одноклассниках: «Андрюха тебя бросил, вот ты и не хочешь ему помочь».

Вспомнилась и его подруга Маша, которая в лицо швыряла мне унизительные подробности про наши отношения.

Он просто растоптал нашу любовь. И всё потому, что папа помогал преступникам Кемаловым. Я в этом не сомневаюсь. Андрей считал это мерзким и отвратительным настолько, что и я в его глазах стала виноватой. Такой же как они испачканной в грязи.

И даже это я бы могла понять, пусть и с горечью. Я так себе и говорила все эти годы: он просто такой человек, принципы для него важнее чувств, важнее всего остального. И несмотря на боль и обиду, уважала в нем эту черту. Считала, что это жестоко, но благородно.

Но теперь… у меня даже слов не находилось. Он, презиравший Кемаловых и всё, что с ними связано, сам стал таким. Истребил их, чтобы здесь заправлять. Как такое возможно? Как это больно и как это страшно…

Я не выдержала и заплакала. Коля утешал меня, клялся в любви, заверял, что всё будет хорошо. Но мы оба уже понимали, что ничего хорошего не будет.

— Коленька, умоляю, давай отсюда уедем? Прямо завтра! — горячо просила я. — Я не могу тут, не хочу…

— А как же работа?

— Уйди со службы! Мы найдем тебе другую работу, в Иркутске. Пусть не в органах, какая разница… И я пойду работать… справимся…

— Но так сразу нельзя… Алиса, милая моя, ты просто переволновалась. Тебе нужно успокоиться. А я что-нибудь придумаю. Я не отказываюсь, нет. Мы обязательно уедем, раз тебе тут так плохо. Просто я не могу всё бросить прямо завтра. Дай мне хотя бы немного времени.

Я согласно кивнула. Он прав. Это была просто сиюминутная истерика. Мы не должны сбегать, всё бросив, только потому что Кузьминский стал бандитом. Пусть Коля утрясет свои дела, уезжать надо по-человечески.

На следующее утро мы с Колей, как он и планировал, ездили по магазинам. Набрали продуктов на неделю вперед, разных бытовых мелочей, кое-что из посуды.

В мебельном купили шкаф, а вечером собирали его на пару по инструкции. Помощница из меня, конечно, так себе, только подать, подержать, принести. Но Коля сказал, что без меня бы не справился.

Утром он уходил на работу, а я все эти дни занималась домом. Наводила уют, раскладывала вещи, готовила еду. И всё было хорошо, почти как раньше, только мысль о Кузьминском занозой сидела в груди, отравляя мою жизнь. Хотя я всеми силами старалась заглушать это ноющее, тягостное чувство.

Коля приходил с работы поздно. Жаловался, что слишком много дел сейчас. Быстро с ними расквитаться не получится.

Но в пятницу он, как и обещал, пришел пораньше. Мы собирались в театр. Тут Коля угадал. Я и правда всегда любила ходить в театр. В Иркутске я частенько вытягивала его в филармонию или органный зал. Сам Коля не большой ценитель, ему ближе кино. А тут, надо же, вспомнил, проявил инициативу, купил билеты.

По такому поводу я надела единственное нарядное платье, что взяла с собой. Оно на узких бретельках, длинное, почти в пол, из тонкой серебристой ткани, струящейся по фигуре. Плечи, шея и спина открыты. Поэтому я не стала забирать волосы, а оставила их распущенными.

Коля брился в ванной, а когда вышел, чтобы что-то сказать, застыл с открытым ртом. Потом сморгнул и произнес:

— Какая же ты красивая…

Театр у нас небольшой, с иркутским никакого сравнения. Да и не сильно популярен среди местного населения, насколько я помню. В детстве мы с папой и сестрами ходили на спектакли по Вампилову, и хорошо, если хотя бы треть зала была занята.

Но сегодня здесь, казалось, собралось полгорода. Я даже удивилась, откуда вдруг столько любителей оперетты?

Мы поднялись с Колей в нашу ложу. Места, правда, оказались не самые удачные — сбоку. Не лучший обзор. Но не беда. Я все равно сидела в предвкушении. И соседи достались вполне приличные — пожилая солидная пара. Они тут же развернули программки и стали читать.

— Может, тоже программку купим? — спросил Коля. — Там предлагали, я что-то отвлекся…

— Да, наверное, сходи купи себе, — сказала я. Либретто я знала, а вот он — вряд ли.

Коля ушел. Я принялась оглядывать сверху зал, замечая то там, то тут знакомых. Внизу обнаружила парочку — Леру Русакову и Женьку Сухарева. С Лерой мы давно прекратили общаться — по моей вине. После всего, что случилось, я намеренно отсекла всех, кто напоминал бы мне о прошлом. Лера несколько раз звонила, потом перестала. Но сейчас я была рада ее увидеть. И поставила в уме пометку потом позвонить ей. Может, даже встретиться.

Центральная ложа сначала пустовала. А потом я увидела, как туда вальяжно вошел Андрей Кузьминский. И не один. С ним была женщина. Его женщина…

Незнакомая блондинка, стройная, фигуристая, в блестящем облегающем платье. Она держала его под руку, льнула к нему, будто напоказ, чтобы все видели — он ее.

Не знаю, зачем я так на них уставилась. Но Андрей вдруг, словно почувствовав мой взгляд, поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Вспыхнув, я тотчас отвела глаза, но и этого мгновения хватило, чтобы меня выбило из равновесия. Внутри моментально взвилось что-то похожее на панику, хотя ну с чего бы? Между нами пара десятков метров, полно народу. И главное — мы давно друг другу никто! У меня Коля, хороший мой, добрый, заботливый, любящий Коля, а у него… у него — вон тоже другая.

Другая… Почему-то это отозвалось внезапной болью, словно на старой, зажившей ране резко вспороли кожу.

Я разозлилась сама на себя. Это так глупо и бессмысленно! Мне все равно, с кем он. Я этого даже знать не хочу.

«Сейчас же успокойся! Не веди себя как малолетняя дура, — приказывала я себе. — Тебе плевать!».

Но я чувствовала на себе его пристальный взгляд, и самовнушение ни черта не работало.

В груди пекло, а сердце скакало как в лихорадке.

Спустя минуту вернулся Коля с двумя программками, сунул мне одну в руки. Я вцепилась в нее бездумно. Он что-то говорил, а я вообще ничего не слышала и не соображала.

Его слова, как и все голоса вокруг, звучали для меня будто сквозь километровую толщу воды — глухим невнятным гулом. Сама же я сидела как будто на раскаленной сковороде.

Мне казалось, что стало нечем дышать. Голова шла кругом.

Свет в зале плавно погас, но в полутьме я еще явственнее чувствовала Андрея. Называйте это как хотите, но я физически ощущала его взгляд.

— Алис, ты меня слышишь? — тронув меня за руку, спросил Коля. — Я там внизу встретил одноклассника своего с женой, они позвали нас в гости…

Я подняла на него пустые глаза, с трудом понимая, что он сказал. Потом судорожно поднялась.

— Мне нужно в уборную, — тихо сказала я.

— Прямо сейчас? Но уже… Или тебе нехорошо? Может, тебя проводить? — забеспокоился Коля.

— Не нужно. Я быстро…

В тот момент, когда грянули первые звуки оркестра, я выскочила из ложи.

В коридоре было пусто. Я бездумно помчалась вправо, затем вспомнила, что лестница в другой стороне, и припустила обратно. Спустилась вниз, на первый этаж.

В уборной привалилась к прохладной кафельной стене спиной.

Что со мной? Что за истерика? Я ведь давно уже не маленькая влюбленная дурочка. Ладно в ресторане был шок от первой встречи, ну и от того, кем стал Кузьминский. А сейчас-то что?

А сейчас он с другой, ответила сама себе. Я просто этого не ожидала. Одно дело понимать, что у него наверняка кто-то есть, и совсем иное — увидеть это своими глазами. Но это ничего, я привыкну скоро. Я уже почти успокоилась.

Это правда. Я отдышалась, сердечный ритм больше не зашкаливал, паника, или что это было, улеглась.

Я подошла к раковинам, пустила холодную воду, смочила виски.

Сейчас зайду в зал как ни в чем не бывало, сказала себе. Сяду и буду смотреть оперетту. И не буду больше ни о чем думать. И ни о ком.

Я вышла из уборной, поднялась по лестнице, удовлетворенно отметив, что вполне держу себя в руках. Свернула в полукруглый коридор, куда выходили ложи, и встала как вкопанная.

Прямо напротив двери нашей ложи стоял Кузьминский.

Едва утихшее сердце тут же совершило в груди кульбит и заколотилось как подорванное.

Опершись о подоконник, он стоял, скрестив ноги и заложив руки в карманы. И явно ждал меня. Вопрос — зачем?

Он повернулся на звук шагов и, увидев меня, улыбнулся.

Кое-как совладав с собой, я двинулась дальше. Хотела пройти мимо него и быстро свернуть в ложу, но он пружинисто оттолкнулся от подоконника, неспешно, почти лениво сделал несколько шагов и преградил мне путь.

Меня вновь затрясло, я даже сжала кулаки, чтобы не так заметно было. Он же казался совершенно невозмутимым и уверенным.

— Привет, Алиса, — с улыбкой поздоровался Андрей.

Призвав все силы, насколько возможно спокойно, я ответила:

— Здравствуй.

— Рад тебя видеть.

Я промолчала.

Оглядев меня, он сказал:

— Выглядишь сногсшибательно.

Он снова улыбнулся.

— Ты тоже, — с холодной вежливостью я вернула ему комплимент.

Андрей хмыкнул.

Хотя это было правдой.

Папа говорил, что по бывшим зекам всегда видно, что они сидели, даже если срок был недолгий. Появляется в них что-то неуловимое, потому что тюрьма на всех накладывает отпечаток.

Так вот по Андрею ни за что не скажешь, что он сидел.

Свежее чистое лицо, здоровый цвет кожи, блеск в глазах, белозубая улыбка. Он вообще мало изменился внешне. Даже не похудел. Возмужал только и стал носить аккуратную прическу. А в черном костюме он и вовсе казался элегантным. Какой уж тут зек…

— Давно ты в Адмире?

— Несколько дней.

— Надолго?

— Надеюсь, что нет.

— А как ты вообще? — спросил он, разглядывая меня. — Как поживаешь?

— Андрей, что тебе нужно?

Он действительно не понимает, что после всего я не могу просто стоять и болтать с ним как ни в чем не бывало?

— Да ничего. Просто увидел тебя и… — он запнулся, подбирая слова, — не мог не поздороваться. Все-таки не чужие.

— Да нет, Андрей, чужие.

Взгляд его переменился. Казалось, он мне в самую душу проникал.

Я занервничала еще сильнее и быстро сказала:

— Ну ладно, мы поздоровались. А теперь возвращайся к своей спутнице, а меня ждет муж.

Андрей кивнул.

— Коля… — с неприятной усмешкой произнес он. — Как тебя вообще угораздило выйти замуж за этого… Колю?

Тут во мне как будто что-то сломалось, что помогало держать себя в руках. Да как он смеет, предатель?

Вспыхнув, я процедила с яростью:

— Да кто ты такой, чтобы так уничижительно отзываться о моем муже?

Андрей свел к переносице брови, но тут же произнес:

— Ты права. Извини.

Мне бы остановиться и просто уйти. Но меня понесло.

— Уж кому, но точно не тебе о нем говорить. Ты и мизинца его не стоишь.

Андрей молчал. Блеск в глазах его погас, и улыбка потухла.

— И не забывай, что он пошел и добровольно дал показания в твою защиту.

— Ну да, — кивнул он опять с той же пренебрежительной усмешкой. — Молодец. Еще бы не нагнал с три короба до этого…

— Он свою ошибку признал и исправил, чем доказал, что он порядочный человек.

— Порядочный? — переспросил он таким тоном, словно я ляпнула несусветную чушь. — А чем этот порядочный занимался у Кемаловых, он тебе не рассказывал?

У Андрея сделалось такое лицо, словно даже говорить о Коле ему противно.

— Рассказывал, — не моргнув глазом, ответила я. — Он этим не гордится. Все не без греха. Но вот ты осуждать его вообще никакого морального права не имеешь! «Мираж» — это ведь твой клуб? Казино, выпивка, шлюхи… И занимаясь таким… — я не нашла подходящего слова и просто брезгливо скривилась. — Ты еще смеешь кого-то судить?

Он молчал, буравя меня тяжелым взглядом. Потом, кивнув, снова повторил:

— Да, ты права. Прости.

Андрей посторонился, давая мне пройти. Но едва я сделала шаг, как дверь открылась, и в коридор вышел Коля.

Не знаю, откуда взялось это гнетущее чувство вины…

Я ведь правда не предавала ни себя, ни Колю. Не врала ему. Не стремилась встретиться с Кузьминским. Даже наоборот! Не тешила себя мечтами и иллюзиями. Да я и в мыслях не позволила бы себе ничего подобного. Я поставила на нем крест давно и окончательно.

Но когда Коля вышел в коридор и увидел нас с Андреем, его лицо исказилось судорогой и в мгновение ока стало мертвенно бледным, даже каким-то землистым. И я невольно почувствовала себя виноватой. Наверное, потому что из-за меня ему так больно.

Я метнула в Андрея уничижительный взгляд — какого черта он ко мне подошел? Сидел бы там со своей блондинкой. Поздороваться ему захотелось! Только разрушает все и портит!

Бедный Коля сейчас наверняка думает, что мы сговорились. Что я специально вышла, чтобы увидеться с Кузьминским.

Я быстро подошла к мужу, который застыл как каменное изваяние, глядя на нас страшными глазами. Он ничего не говорил, не шевелился, но по нему было видно, как его изнутри всего ломает.

— Идем, Коля, — я взяла его под руку и потянула в ложу. Но он как будто прирос к полу и ни на что не реагировал.

Наверное, в этот момент моя неприязнь к Кузьминскому полыхнула в груди настоящей жгучей ненавистью.

— Коля, — тщетно дергала я мужа за рукав.

И тут Андрей подошел к нему, такому сейчас уязвимому и сломленному. Я тотчас напряглась, готовая осечь его. Но Кузьминский лишь бросил со снисходительной усмешкой:

— Расслабься, Коля, — даже его имя он умудрился произнести так, будто это оскорбление. — У меня с твоей женой ничего нет и быть не может. Я просто решил подойти к ней и поздороваться как с бывшей одноклассницей. Исключительно из вежливости. И всё. Так что живи спокойно.

Я затянула Колю обратно в ложу, извинилась перед пожилой парой за нашу возню.

Он послушно сел и даже смотрел на сцену, но вряд ли что-нибудь понимал. Он как будто заледенел.

Да и я, как бы ни любила Кальмана, с трудом понимала, что происходит на сцене. Едва различала голоса актеров. Зато голос Кузьминского ясно и отчетливо до сих пор звучал в голове, заставляя сердце мучительно сжиматься.

Во время антракта мы с Колей, не сговариваясь, остались в зале. Я пыталась с ним разговаривать, и он даже как будто слышал и что-то отвечал, но я видела — мыслями и переживаниями он был не здесь.

Наверное, он бы так остро не отреагировал на нашу встречу с Андреем, если бы не те глупые письма.

После того, как Коля их нашел, я разрешила ему сжечь, порвать, выбросить, распорядиться ими как угодно, чтобы он понял — они для меня ничего не значат. Но для него, видимо, все было не так. Глубже, болезненнее.

Когда мы вернулись домой, Коля долго сидел в ванной, я даже тревожиться начала. Потом вышел, но все такой же, наглухо замкнувшийся в себе. Лег спать, но на самом деле долго лежал без сна, неподвижно, глядя в потолок.

Впрочем, я и сама не могла уснуть. Слишком много переживаний подкинул сегодняшний день. Душа до сих пор ныла.

Против воли я вновь и вновь возвращалась мыслями к встрече с Андреем.

Зачем он все-таки подошел? Я бы поняла, если бы мы столкнулись и остановились переброситься парой фраз. Но он оставил свою спутницу, специально пришел к нашей ложе, стоял и ждал, чтобы что…? Просто поздороваться? С дочерью преступника и убийцы, от которой он когда-то не чаял избавиться?

Потом вспомнились его слова, сказанные Коле: ничего нет и быть не может… бывшая одноклассница…

И ведь все верно он сказал — нет и быть не может. Я бы говорила то же самое, но почему его слова так укололи?

Может, потому что для меня он все равно не был и никогда не будет просто одноклассником. Он был для меня всем. Целым миром, которым я жила и который в одночасье рухнул, разлетевшись на осколки.

А Андрей этой «бывшей одноклассницей» как будто низвел и обесценил все прекрасное и болючее, что было между нами. Или просто вычеркнул.

На следующий день Колю все-таки удалось мало-мальски растормошить. Я приготовила его любимые оладьи — мелочь, а его всегда это очень трогало, как и вообще любое, самое пустяковое проявление заботы.

И сейчас он тоже потеплел, ожил. Подошел ко мне со спины и обнял, уткнувшись носом в макушку.

Покормив его, я все же завела разговор:

— Коля, ты вчера сильно расстроился. И я тебя очень хорошо понимаю. Но и ты пойми. Я вышла тогда не из-за него, я вообще не знала, что его встречу. Это была случайность. То есть он, возможно, подошел намеренно, не знаю, но для меня увидеть его было полнейшей неожиданностью. И не думай, что мы предавались воспоминаниям или что-то еще, нет. Он спросил, давно ли я приехала и надолго ли, и как у меня дела. На этом все. Потом я сказала, что нам не о чем разговаривать и собралась вернуться в ложу, как вышел ты. Коленька, я бы никогда так с тобой не поступила. Я бы не стала за твоей спиной…

Коля снова меня обнял. Он сейчас напоминал мне ребенка.

— Я знаю… Просто я так сильно тебя люблю… и так боюсь тебя потерять… А он… если захочет, он что угодно может сделать, лишь бы своего добиться. Он всего добивается. Он — страшный человек, — взволнованно частил Коля. — Одно то, как он уничтожил Кемаловых… всех… Просто отнял всё, что у них было… А судья Денисов… что с ним стало…

— А что с ним стало?

— Они же ворвались к нему в дом среди ночи и устроили над ним судилище. Он им деньги предлагал, откупиться хотел. Хотя деньги они забрали, не побрезговали, а его… Я даже представить не могу, что они ему устроили, но он не выдержал. Его прямо там инсульт разбил. Теперь Денисов лежит как овощ.

— И почему им это с рук сошло?

— Да потому же, почему сходило и Кемаловым.

— Зачем же ты, зная все это, ходил в его клуб?

— Да я понятия не имел сначала, что это клуб Кузьминского. Парень один с работы позвал. А что мне было делать? Я с тоски уже на стены лез. Ну и ходил по дурости. Потом уже узнал, но… — Коля замялся, посмотрел на меня подавленно. — Но я не буду больше. Я же слово дал.

Я кивнула, мол, верю.

Коля долго молчал, а потом произнес обреченно:

— Я боюсь, что он тебя у меня заберет.

— Что значит — заберет? Я же не вещь.

— Я видел, как он на тебя смотрел…

— Коля, если тебе моих слов недостаточно, ты же помнишь, что он сказал. Ничего у нас нет и быть не может.

Но Коля меня будто не слышал, продолжая свою мысль:

— А еще раньше, когда только приехал из Иркутска, столкнулся на улице с ними — Кузьминским и его дружками. В ларьке. Я пиво покупал. Был поздний вечер. И тут подошли они. Пока Кузьминский с продавщицей о чем-то там мило разговаривал, они увязались за мной. Стали предъявлять, будто я кого-то насиловал. В общем, несли какой-то бред. Просто искали, до чего бы докопаться. За то, что я тогда на них заявил. Жаль только, что их не закрыли…

Всякий раз Коля, вспоминая, страшно негодовал, что друзья Андрея отделались условным сроком. Но в то время общественность очень бурлила. Для всех эти оборванцы — по-другому даже называть их не хочу — были народными мстителями, а погром дома продажного прокурора большинству виделся актом высшей справедливости.

Сам Коля тоже вскоре попал под раздачу за то, что изменил показания и пошел против своих. Нарушил цеховую солидарность. С ним разговаривали через губу, ничего не хотели делать. Высмеивали, мол, опять на него напали и машину разбили, а через пару месяцев он снова передумает. Вот и двигалось дело ни шатко ни валко.

— Они тебе что-то сделали? — спросила я.

— Не успели — появился Кузьминский и остановил их. Я поблагодарил его, а он сказал, что не стоило мне возвращаться. Что я вообще жив-здоров, только потому что ты — моя жена. Правда потом, в «Мираже» он общался со мной обычно, ровно… ну, как со всеми.

— Забудь о нем. Ты отработаешь положенное, и мы уедем. И больше никогда с ним не встретимся…

Половину воскресенья мы на пару с Колей мыли окна. Я — в большой комнате, он — в кухне. Хотя мы больше дурачились, потому так долго и провозились. И на спальню нас уже не хватило. Выдохлись, но зато напряжение между нами спало. Опять всё было хорошо и спокойно.

Вечером мы решили сходить в кино на «Пиратов Карибского моря».

— Наши на работе… ну, кто ходил… все говорят, что фильм классный, — сообщил Коля.

Мы как раз подходили к «Прометею», куда стекался на вечерний сеанс народ.

К моему удивлению, клуб выглядел прилично, не так, как на моей памяти. Раньше вся площадь перед клубом была загажена, особенно в выходные, когда проходили дискотеки. Валялись бутылки, окурки, шприцы. Сейчас было чистенько, даже цветы в клумбах росли.

— А что, на дискотеках здесь так и творится беспредел? — спросила я у Коли.

— Нет. Ну, случаются драки, конечно, но такого, как раньше, больше не бывает. На дискотеках теперь охрана, ходят, шерстят толпу весь вечер, следят за порядком, если вдруг что — сразу же выводят. Сильно пьяных и агрессивных — с порога разворачивают. И наркоту больше никто не толкает. Не только здесь, а вообще…

— О! Да ты что?! — воскликнула я. — Так это же замечательно!

— Да, — согласно кивнул Коля и почему-то слегка приуныл. А чуть погодя добавил: — Это всё он. Какой бы он ни был, но в этом он молодец, конечно.

Он не назвал имени, но я сразу поняла, о ком речь, и расспрашивать дальше не стала. Хоть и стало интересно, конечно, как ему это удалось. Это же такая зараза!

Однако задавать Коле лишние вопросы про Андрея — это все равно что сыпать соль на рану.

Мы зашли в фойе «Прометея». У кассы выстроилась неожиданно длинная очередь.

— Ты посиди у бара, — предложил Коля, — пока я стою за билетами. Давай я тебе куплю молочный коктейль?

Мы подошли к барной стойке. Он поддержал меня, пока я вскарабкалась на высоченный стул, затем попросил у бармена приготовить для себя ведерко с попкорном, а для меня — молочный коктейль. Затем вернулся к кассе.

Я неспешно потягивала напиток, ожидая Колю, как вдруг к стойке подошла шумная троица. Два парня и девушка.

Я не успела оглянуться, как внутри всё моментально покрылось ледяной колючей коркой. Наверное, просто узнала голоса этих сволочей. Друзей Кузьминского.

Андрея с ними не было, зато в их компании я заметила его подругу, ту самую блондинку из театра.

«Пожалуйста, пусть они уйдут!», — мысленно просила я.

Но блондинка ловко и грациозно забралась на соседний со мной стул, закинув ногу на ногу. А оба друга Андрея пристроились рядом с ней. Вся троица заказала себе разливное пиво.

Я отвернулась, моля, чтобы они на меня не обратили внимания. И обдумывала — может, уйти самой?

Потом решила: обойдутся! Я бы еще от всяких оборванцев не бегала. Тоже мне, хозяева города.

Я даже отворачиваться перестала. С каменным лицом цедила свой коктейль, ставший вдруг безвкусным, невольно глядя на них в зеркальную стену бара.

Если Кузьминский выглядел вполне себе прилично, во всяком случае, в театре он мне показался даже каким-то элегантным, что ли. То его дружки напоминали самую обычную гопоту из подворотни. В спортивных костюмах и кроссовках, на пальцах массивные печатки, на шее — цепь чуть ли не с мизинец толщиной.

Вели они себя под стать своему облику — развязно, громко, нагло. За пиво они не платили, но, может, конечно, бармен — их приятель и у них так принято.

— Шурик, — смеясь, протянула подружка Кузьминского, — глаза не сломай.

— А че? Шикарные телочки, — причмокнув, произнес самый противный из них. Это он орал возле школы, что Андрей меня бросил. Он изгадил наш забор и кинул в дом дымовушку. И он же крушил Колину машину.

— Ну так пойди и познакомься, чем просто пялиться, — хихикнула блондинка.

Ненатуральная, к слову. Но, надо признать, красивая, хоть и слишком ярко накрашена. Но, наверное, такие мужчинам и нравятся. На ней был короткий топ, натянутый на ее пышной груди так, что, казалось, вот-вот лопнет ткань.

— Ай, — отмахнулся он, — обойдутся. Андрюха велел, чтоб мы тебя одну без присмотра не оставляли, пока его нет, так что телочкам придется скучать без меня.

Блондинка заливисто рассмеялась.

— Бедные телочки, как же им не повезло, — иронично промолвила она.

— А то! — хмыкнул Андреевский дружок. — Вон та, в розовом, кстати, и правда ничего такая. Зад рабочий. Толян, зацени. К нам бы ее, а?

Меня передернуло от отвращения. Какие же они мерзкие!

Блондинка тоже выгнулась на стуле, отклонившись назад. Смерила ничего не подозревающую девушку в розовой футболке холодным оценивающим взглядом, потом фыркнула.

— Куда ее нам? Она же деревянная.

Нам? Она что, тоже труженица в этой клоаке под названием «Мираж»? И Андрей вот с ней…?

Я думала, большего разочарования в нем уже и быть не может, но…

— И как ты поняла, Светик, что она деревянная?

Значит, она — Светлана. Впрочем, плевать, как там ее зовут.

— У меня уже глаз наметан, — ответила она. — Так что, Шурик, одного рабочего зада недостаточно.

— Смотря для чего, — пошло ляпнул он и захохотал.

— Может, уже в зал пойдем? — предложил второй. Низкорослый, хмурый молчун.

— И че там делать? Лучше давай еще по пивку? Э, братан, — обратился он к бармену, щелкнув пальцами, — нацеди-ка нам еще по одной.

Я посмотрела в сторону кассы. Скорее бы пришел Коля!

— Шурик, а ты не знаешь, когда Андрей вернется? — спросила эта Светлана.

— Не знаю, как дело пойдет.

— Надеюсь, там ничего опасного?

— Да не-е-е, не переживай. Он же вдвоем с Серегой поехал, значит, фигня вопрос. Даже вон нас с Толяном не взял. А если б что-то такое серьезное было, всех бы собрал.

— Не люблю, когда он уезжает, — вздохнула она.

— Да не заморачивайся, Светик. Всё с Андрюхой будет чики-пуки. Там просто какие-то железногорские упыри мужика одного кинули на бабки. Радика. Врача со скорой. Помнишь, толстый такой? Приходил к Андрюхе на той неделе с разбитой башкой? Вот он. Хотел у этих упырей тачилу прикупить, а они у него деньги отобрали, его самого отмудохали и свалили. Ну, пока наши пацаны выяснили, че за типы, где скрываются… Ничего, Андрюха им быстро поправит чердак. А тебе чё, Светик, плохо с нами, а? — игриво спросил он. — Вон захотела в кино — пошли с тобой в кино…

— Пойдемте уже в зал, а? — перебил его мелкий. — А то потом в темноте шарахаться.

— Ща, погоди, схожу отолью и пойдем.

Он одним глотком допил пиво. Затем ушел, но вернулся уже через пару минут. И проходя мимо, бросил на меня взгляд, мерзкий такой, масляный, каким он ощупывал здесь каждую встречную девушку.

Правда, в ту же секунду его взгляд переменился. Стал злым и острым. Видимо, узнал меня.

Губы поплыли в мерзкой ухмылке.

— Оба-на, цаца… Ты че здесь забыла? Толян, глянь-ка, кто здесь.

Второй бросил на меня быстрый угрюмый взгляд, но ничего не сказал. Зато Андреева подруга сразу заинтересовалась. Тут же принялась беспардонно меня разглядывать.

— И кто это у нас? — спросила она.

— Ай, да никто, — отмахнулся он. — Старая знакомая.

— Шурик, ты слишком возбудился на «никто». Давай колись.

Я делала вид, что не замечаю их. Хотя взгляд этой Светланы трудно было не замечать. Он впивался и резал как нож.

— Так-так-так, интересно, — она развернулась ко мне всем корпусом. — Что за секреты? А это не она тогда за Андреем таскалась?

У меня внутри полыхнуло. Андрей и ей, что ли, рассказывал, как я бегала за ним в школе?

— Не-е-е, — смеясь, протянул друг Андрея. — То Машка была. Она из наших. Из детдома. А эта…

Лицо его брезгливо скривилось.

— Эта… обычная ментовская шлюха, — бросил он, будто плюнул.

Светлана подняла брови в усмешке.

— А имя у шлюхи есть?

Теперь она смотрела на меня с любопытством, а я на нее — как на пустое место.

И тут вдруг кто-то толкнул этого мерзкого Шурика в спину. Тот аж воздухом поперхнулся от удивления: мол, кто посмел?

Сзади него стоял Коля с лицом, белым как мел.

— Сейчас же извинись перед моей женой, — произнес он.

Друг Андрея даже не сразу ответил, так он опешил. Зато потом его прорвало:

— Ты чё, козлина, охренел совсем? Берега попутал? Скажи спасибо, что мы тебе тут жить позволили после того, что ты с Иркой вытворял, сука.

Этот Шурик захлебывался от возмущения так, что голос его срывался в фальцет.

— Тебе вообще лучше на глаза нам не попадаться, гнида мусорская.

— Немедленно извинись перед моей женой, — словно ничего не слыша, повторил Коля, буравя его немигающим жутковатым взглядом.

Я таким его и не видела никогда. Обычно он ведь мягкий, скромный и спокойный. Но сейчас его глаза пугали даже меня.

Этот Шурик тоже что-то такое уловил, потому что он, хоть и бросался угрозами, явно пасовал перед ним. Старался, конечно, показать, кто здесь главный, но на каком-то подсознательном уровне чувствовалось, что Коля его давит своей внутренней силой.

В глубине души я невольно восхитилась им. Но в то же время я понимала, что ничем хорошим эта стычка не кончится. Даже если Коля останется цел и невредим, то у него обязательно будут проблемы на работе. А он и так там не на лучшем счету.

— Коля, идем, — попыталась я увести его, поспешно спрыгнув со стула.

Но Колю было невозможно сдвинуть с места.

— Извиняйся, — в третий раз повторил он.

— Я перед шлюхами не извиняюсь, — скривившись, громко отчеканил друг Кузьминского.

Светлана рассмеялась. Ее вообще чрезвычайно забавляла вся эта ситуация. Она, идиотка, еще и подначивала этого мерзкого Шурика.

— Браво! Шурик, давай жги дальше! Кто кого…

Коля рванул к нему, но я успела преградить путь. Вцепилась в него и, прикрикнув, заставила посмотреть на меня. И, главное, заставила услышать.

— Коля! Перестань! Мне даром не нужны его извинения. Пошел он к черту. Не марай руки о всякую шваль!

— Чего-о-о? — заголосил Андреевский дружок. — Сама ты шваль.

Коля снова рывком дернулся к нему, я опять попыталась его задержать, но на этот раз мне это чуть не стоило падения на пол. Хорошо, что Коля сообразил, что в порыве случайно толкнул меня, и в последний миг успел поймать мою руку, не дав завалиться.

Вокруг нас собирались зеваки. Этого еще не хватало!

— Коля, или мы сейчас же уходим вместе, или я ухожу одна, — твердо сказала я.

Коля с минуту еще боролся с собой. Желваки под кожей так и ходили. Но как только я повернулась в сторону выхода, он тут же пошел за мной.

Гнусный Шурик сразу почувствовал себя победителем и начал выкрикивать нам вслед всякие оскорбления под унизительные смешки Андреевской подруги.

В кино мы с Колей так и не попали. После стычки с Андреевской компанией как-то сразу расхотелось. Да и Колю надо было увести от них подальше.

Вместо этого мы по пути домой заглянули в салон видеопроката, где взяли видеокассету с «Зеленой милей» Стивена Кинга. В киоске купили чипсы и орешки. И устроили сами себе кинотеатр прямо дома. Фильм нам понравился. Я даже прослезилась в конце.

На следующий день я проспала до обеда, потому что полночи мы с Колей болтали о том о сем. Не знаю, как он, бедный, с утра отправился на работу, совершенно не выспавшись.

Я же приготовила обед и пошла в салон видеопроката вернуть кассету. А на обратном пути случайно встретила Леру Русакову.

После театра я ей так и не позвонила — со всеми этими событиями просто вылетело из головы. Но увидев ее, искренне обрадовалась. Она тоже. Подлетела ко мне с радостной улыбкой, даже обняла.

Мы немного поговорили, но у нее заканчивался обеденный перерыв и ей надо было бежать на работу. А работала она в администрации города секретарем и за свое место держалась, вот и боялась опоздать.

— Алис, слушай, я до пяти работаю, а Женька сегодня вообще выходной. Давайте вечерком куда-нибудь сходим все втроем? Он тоже будет очень рад с тобой повидаться.

— Так вы с ним теперь вместе?

— Ну да, — порозовев, улыбнулась она. — Уже два года. Еще не расписались, копим на свадьбу. Но живем вместе. Ну так что? Как насчет того, чтобы встретиться вечером? А то опять уедешь и пропадешь на пять лет.

— Я — с удовольствием.

— Ну и отлично! — воодушевилась Лера, посмотрела на часы и торопливо добавила: — Тогда давай быстренько решим, когда и где встречаемся. Предлагаю в шесть, чтобы я успела домой заскочить после работы и переодеться. Ну и Женьку с собой прихватить.

— Хорошо. А где?

Она на миг наморщила лоб.

— Слушай, тут же наш Андрей Кузьминский ресторан открыл недавно на месте бывшей столовки…

— Нет, — ответила я, наверное, чересчур поспешно и резко. — Только не там.

Лера воззрилась на меня с легким недоумением. Но спорить не стала. Предложила другой вариант:

— Можно посидеть в шашлычке. Это недалеко от нашей школы. Помнишь, был книжный магазин «Глобус»? Вот на его месте теперь шашлычка. Гарика Вартаняна. Ты его, наверное, не знаешь. Но шашлык у него вкусный. И веранда есть, можно на свежем воздухе посидеть.

— Отлично, — согласилась я.

На том мы и разошлись.

Из вежливости я предложила Коле пойти со мной, но он проявил деликатность.

— Да нет, я буду там лишним. Буду вам мешать. Я же понимаю, что с подругой хочется поговорить по душам.

Благодарно поцеловав Колю, я отправилась на встречу в приподнятом настроении. Но завидев издали, как сильно видоизменилось это место, стало не по себе.

«Глобус» было безумно жаль — там мы в детстве покупали и книги, и открытки к каждому празднику, и тетрадки с ручками. Но я отогнала невеселые мысли. Потом поностальгирую.

К тому же оттуда исходили такие запахи, что язык можно проглотить. Или просто я такая голодная.

Лера и Женька Сухарев меня уже поджидали, заняв ближайший столик на веранде. Кроме них почти никого из посетителей не было. Наверное, потому что понедельник.

— Ух ты! — произнес Женька, оглядев меня с головы до ног чуть ли не с восторгом. — Какая ты стала!

— Какая? — засмеялась я.

— Красивая!

— Но-но! — ткнула его локтем Лера. В шутку, конечно. — Хотя, чего уж, он прав, ты прямо красотка.

— И какая-то… даже не знаю… но сразу видно, что человек приехал из большого города… Не такая, как все здесь…

— А я что тебе колхозница? — Лера снова его двинула локтем, уже посерьезнее.

— А ты вообще лучше всех, — задобрил ее Женька.

К нам подошел полный, пожилой армянин. Радушно улыбнулся, с Женькой поздоровался за руку, а мне отвесил цветистый комплимент:

— Вай, какая красивая девушка! Царица! Мечта!

Он принял у нас заказ и ушел.

— Это и есть Гарик Вартанян, — прошептала Лера, склонившись ко мне. — Хозяин шашлычки. А вон тот паренек у мангала — это его сын.

— Алис, а ты надолго вернулась или как? — спросил Женька.

— Точно не знаю, но, думаю, ненадолго. Как Коля с работой уладит, так и уедем.

— Жалко, — протянула Лера. — Так бы парами дружили.

— Точно, — поддакнул Сухарев. — Было бы круто. А ты вообще чем занимаешься? Расскажи про себя.

— Я закончила институт в этом году. Факультет психологии. Пока еще не работала по специальности. Сразу после выпуска приехала к Коле.

— А почему его, кстати, сюда перевели? Болтают всякое…

Я сделала вид, что не услышала вопрос. Обсуждать Колю с ними я уж точно не хотела. А чтобы уйти от этой темы, перевела разговор на них самих. Люди ведь в большинстве своем любят поговорить о себе. Лера — уж точно.

Она с энтузиазмом рассказала, как отучилась в Братске в проф. училище на делопроизводителя и вернулась в Адмир. А Женька к тому времени год как демобилизовался из армии. А еще в тот год вышел из тюрьмы Андрей Кузьминский. По этому поводу наш класс с подачи Цыбина устроил бурную вечеринку. Гуляли три дня, и как-то у них там всё и закрутилось.

Я за них порадовалась, стараясь не реагировать на слова об Андрее.

— А ты кого-нибудь еще из наших видела?

— Нет, — почему-то соврала я.

— А ты в курсе, что Андрюха всех Кемаловых отсюда выпер? — спросил Женька с нескрываемым восхищением в голосе.

У меня улыбка сразу сошла с лица.

— Я слышала, — сухо ответила я.

Но Сухарев, не замечая, как у меня упало настроение, воодушевленно продолжал:

— О, что тогда творилось! Андрюха собрал своих пацанов. Ну, из детдома. Может, еще откуда. Целую толпу. И давай их гасить.

— Да, мне муж рассказывал, что их поубивали, а все их имущество забрали себе.

Помимо воли прозвучало это как-то резко и с явным осуждением. Женька даже сразу осекся, недоуменно сморгнул. А Лера, которая за мной внимательно наблюдала, вставила свои пять копеек.

— Просто знай, что, когда Андрей вышел, его самого чуть не убили. Да и убили бы, если б не его друзья. Кемаловы встретили его толпой. Ему повезло, что эти его пацаны тоже приехали его встречать. Так и то одного из них, Сашку, подрезали. Еле выкарабкался. А чуть позже его Свету они вообще… — Лера, словно опомнившись, резко замолкла и бросила на меня быстрый сконфуженный взгляд. Помолчав, подытожила: — В общем, Кемаловы тогда сами развязали войну и проиграли. Там уж было или они его, или он их. Иногда такие жестокие и радикальные меры — это необходимость.

Лучше бы я просто промолчала. Ведь спорить — в принципе дело бессмысленное. Только нервы трепать, все равно каждый останется при своем. Но почему-то, когда речь заходит об Андрее, я совершенно теряю способность спокойно и здраво мыслить и перестаю себя контролировать. Внутри сразу же ноет так нестерпимо, что хочется всё это выплеснуть.

— А клуб с казино и шлюхами — тоже необходимость? — с внезапным пылом спросила я.

— Это просто бизнес, — влез Женька. — Что такого?

— Понимаю, бизнес. Только не понимаю, почему если мой Коля когда-то давно играл в карты и… ходил к шлюхам, — последнее я произнесла с трудом и тотчас густо покраснела. — Он для Кузьминского и его дружков — насильник, преступник, гад и сволочь, которому не место среди людей. А сами они всё это вообще организовали, но у них это просто бизнес. Почему так?

— Ты чего разошлась, Алис? — слегка ошарашенно спросил Сухарев.

— Вчера мы с Колей пошли в кино. И вот этот ваш Сашка всячески его оскорбил. И насколько я знаю, не в первый раз. Оскорбил за то, что сейчас они делают сами. Это вообще как? Что за двойная мораль?

Лера и Женька молчали.

— И с Кемаловыми так же. Андрей их осуждал за то, чем сам же и занимается.

— Тут ты не права, — возразила Лера. — Кемаловы на наркоту чуть ли не половину города подсадили. Всех торговцев на рынке кошмарили, чтоб им платили просто ни за что. А кто не платил, того или калечили, или портили товар. Девчонок чуть ли ни среди бела дня могли схватить на улице, если вдруг понравилась какая-нибудь. Такой беспредел творился! А Андрей всем помогает. Женьку на работу устроил. А Белозеровых помнишь? В деревянном доме у вокзала жили? У них еще куча детей… Так вот у них дом сгорел этой весной. Они на улице, считай, остались. А он им помог.

— А! Да! — подхватил Женька. — Они там какой-то давний недострой достроили.

— Или вон сына Гарика, — Лера, понизив голос, кивнула на шашлычника, — у цыган отбил. Гарик не мог им заплатить. Он тогда еще на рынке шашлыки делал. Начинал только. Они приехали, устроили погром, забрали с собой его сына. Сказали, что пока деньги не принесет, мальчика не отпустят. Между прочим, менты даже не почесались что-нибудь сделать, — голос Леры прозвучал укоризненно, будто я лично виновата за бездействие милиции. — А Андрей со своими парнями пошел и освободил его. А потом вообще прогнал Кемаловых с рынка. Ну и из города. И наркотой больше никто не торгует. Не смеют. Бояться. А вот если бы он церемонился…

Лера внезапно замолкла, глядя на кого-то позади меня. И тут же я услышала радостный голос шашлычника:

— Андрюшенька, дорогой мой, как я счастлив тебя видеть!

Мне сию секунду стало плохо, будто сердце сжали тисками, не давая ему качать кровь. И оно лишь болезненно и беспомощно дергается в груди.

Да что ж это такое? Куда ни пойду — везде или он, или его дружки. Я уже отвыкла и совсем забыла, как это — жить в мелком городке, где каждая собака друг друга знает.

И Женька Сухарев — вот же дурачок! — тотчас приподнялся и махнул рукой.

— Андрюха! Давай к нам!

Я, не оборачиваясь, чувствовала, как он приближается. И цепенела внутри, желая просто исчезнуть.

Но оказалось всё еще хуже.

— Привет, — поздоровался Андрей, остановившись у нашего столика.

Я все-таки пересилила себя и, повернувшись вбок, подняла на него глаза.

Кузьминский был не один. Он смотрел на меня, но держал под руку вчерашнюю Светлану…

Несколько секунд Андрей смотрел на меня молча, с таким выражением, будто не ожидал меня тут встретить и теперь ему неловко передо мной. Он пожал Женьке руку и хотел перейти за другой столик.

— Не будем вам мешать, — пробормотал он.

Но Сухарев зачем-то вцепился в него, хотя Лера незаметно тыкала Женьку в бок и подавала знаки. Он же только хлопал глазами как дурачок:

— А? Чё? Что такое? Андрюха, садитесь, конечно, с нами! Ты чего? Кому вы можете помешать? Наоборот, прикольно…

Кузьминский замешкался, опять бросил на меня взгляд. Словно спрашивал, против я или нет. Я была очень против. Но ничего не сказала. Сидела как каменное изваяние, будто всё это меня не касается.

Светлана уселась с торца стола, между мной и Лерой, а Андрей — с другого торца. Он был явно напряжен. Не так, как я, конечно — у меня-то внутри как будто струны натянулись и вот-вот лопнут. Но все равно мне было заметно, что ему не по себе.

Зато Светлана явно чувствовала себя в своей тарелке. Она приветливо поздоровалась с Женькой и Лерой, и те ей ответили так, будто они давние хорошие знакомые. От этого мне стало еще более неуютно.

К слову, сегодня она выглядела даже мило — в легком нежно-голубом сарафане и с минимумом косметики. А волосы она заплела во французскую косу. И что совсем обескураживало — она источала такое неподдельное дружелюбие, что если бы я не видела ее накануне, то решила бы, что передо мной очень приятная девушка.

Душой кривить не буду, она все равно мне бы не понравилась. Слишком уж откровенно она вешалась на Андрея. Но, во всяком случае, она не вызвала бы такую острую неприязнь, которой меня буквально захлестнуло.

Мне пришлось призвать всю волю, чтобы остаться на месте. Очень глупо ведь будет, если я тотчас сбегу.

Так что, решила я, посижу немного для приличия и попрощаюсь.

Меня Светлана, конечно же, узнала. Но как ни в чем не бывало улыбнулась и поздоровалась.

— О, привет.

Я так и не ответила ни ей, ни Андрею. Ей — и не собиралась после вчерашнего, а ему… не знаю, просто не смогла. Горло вдруг перехватило спазмом.

Это полный абсурд, конечно, который я сама даже объяснить никак не могу, но вот видела его с ней, такого галантного, заботливого, нежного, видела, что он действительно её, и у меня в груди будто кислота разливалась и разъедала внутренности.

И нет, это не ревность, это… не знаю что и думать не хочу. А хочу лишь, чтобы оно немедленно смолкло, утихло, хочу вообще ничего не чувствовать. Но сердцу плевать на мое «хочу», оно билось как в агонии, хаотично, гулко, болезненно. И все мои силы уходили лишь на то, чтобы сидеть с непроницаемым лицом.

Андрей, как и я, в основном помалкивал, а вот у его подруги рот просто не закрывался. И Сухарев болтал ей под стать. Как будто они не чувствовали дикого напряжения, повисшего над нашим столиком.

— Это Алиса, — представил меня Женька, потому что Андрей этого делать не стал. — Мы все учились в одном классе. Алиса, а это Света.

— Ух ты! Очень приятно.

Она снова мне улыбнулась, а я на нее даже взгляд не скосила. Упорно делала вид, что не замечаю ее, хотя, конечно, еще как замечала.

— Ой, что я вам сейчас покажу! — воскликнула Светлана и полезла в сумочку.

Затем достала оттуда сотовый телефон. В Иркутске это уже не редкость. У меня половина одногруппниц носила такие на груди как кулон на шнурке. У одной даже сдернули на улице.

— Глядите, что мне Андрюша сегодня подарил! — радовалась она как дитя. — Сименс. Андрюш, позвони мне, пусть ребята посмотрят, как он работает.

Кузьминский совсем помрачнел.

— Прекрати.

— А дай глянуть? — заинтересовался Сухарев.

Пока он вертел в руках сотовый, Светлана нервничала.

— Ты только аккуратно, не нажми мне там ни на что.

— Можно позвоню кому-нибудь? — попросил он.

— Ты что?! Знаешь, какие тут дорогие минуты!

Пока они вдвоем обсуждали ее телефон, к столику, танцуя, подошел Гарик Вартанян с подносом.

— Друзья мои, надеюсь, вы не заскучали, — широко улыбался он, расставляя перед нами тарелки с ароматным шашлыком.

— Андрюша, я взял на себя смелость сделать тебе как обычно… Я угадал?

— Да, спасибо, — ответил ему Кузьминский слабой улыбкой. А сам даже не взглянул на еду.

Впрочем, мне тоже кусок в горло не лез.

А вот подруга его налегала на мясо так, будто с голодного края вырвалась. И при этом не переставала щебетать с набитым ртом.

— Объеденье! Язык проглотить можно! Я такой вкусный шашлык только на Кавказе ела. И то сто лет назад. Когда к бабушке ездила. Вот бы снова туда съездить… Андрюш, может, как-нибудь получится?

— Ты же знаешь, что пока это невозможно.

Скроив печальную гримасу, она вздохнула.

— Вы тоже будете все лето торчать в Адмире? — спросила она у Леры с Женькой.

— Ну, конечно, у меня отпуск был зимой. Женьке он пока вообще не светит.

Тут раздалось пиликанье. Кузьминский достал из кармана сотовый.

— Кто звонит? — Светлана по птичьи вытянула шею, пытаясь подсмотреть, от кого звонок.

— По делу, — ответил он, поднимаясь из-за стола.

— Андрюша, ты куда? — всполошилась она.

— Да я сейчас. Поговорю и вернусь.

Андрей сошел с веранды и скрылся из виду. Светлана проводила его взглядом, а потом вдруг обратилась ко мне как раз в тот момент, когда я тоже решила уйти.

— А ты, Алиса, кем работаешь?

— Никем, — сухо ответила я.

— А почему? Не хочешь или не можешь найти работу?

Она всерьез решила, что можно улыбнуться и, считай, вчера ничего не было? Ни оскорблений, ни издевок, ни едва не случившейся драки? Что можно как ни в чем не бывало теперь болтать?

Я вперилась в нее тяжелым взглядом — а она и впрямь ждала от меня ответа с самым невинным выражением лица.

Я даже растерялась — она совсем дура или такая хитрая лицемерка?

Она же все с тем же простодушием, уж не знаю наигранным или настоящим, продолжала:

— Просто если не можешь найти… ну, с работой же сейчас у нас тут очень туго… то мы могли бы помочь.

Меня едва не пробрал смех.

— Уж не в клуб ли?

— Ну хотя бы. А почему нет? Зарплата у нас хорошая и платят вовремя, условия тоже неплохие. Девочки довольны. Всё лучше, чем без дела болтаться… или у мужа на шее сидеть.

Меня аж покоробило от ее слов.

— Уж лучше сидеть у мужа на шее, чем работать шлюхой в вашей клоаке, — ответила я.

В этот самый момент к столику вернулся Андрей и, конечно же, слышал мою последнюю фразу, потому что уставился на меня так, словно я неожиданно сотворила какое-то дикое непотребство.

— Что происходит? — спросил он.

Сухарев развел руками.

— Слушай, — покраснев, произнесла Светлана. — Я тебя не оскорбляла…

— Ну да, сегодня пока еще нет.

Она пропустила мою реплику мимо ушей и продолжила с чувством оскорбленной добродетели:

— Я пыталась с тобой быть дружелюбной и вежливой. Раз ты — одноклассница Жени, Леры и Андрея. И работу предложила от чистого сердца, как вон Женьке мы помогли, да и многим другим… Для тебя такая работа ниже твоего достоинства? Ну ладно. Никто ж не заставляет. Но вешать ярлыки и на ровном месте называть меня шлюхой…

На ровном месте? У меня даже слов не нашлось от такой незамутненной простоты, и я издала лишь смешок.

— Что тут смешного? — дрогнувшим голосом спросила она.

То ли она так искусно играла, то ли она действительно ничего не понимает, но у нее аж слезы из глаз брызнули.

— Алиса, извинись, пожалуйста, — отчетливо и твердо произнес Андрей.

Я резко обернулась к нему, посмотрела так, будто он меня ударил. А потому что его слова так и подействовали на меня — как удар наотмашь.

Он совсем сошел с ума, если потребовал такое — чтобы я извинялась перед его любовницей или кто она ему?

На ум пришла вчерашняя фраза, сказанная его дружком. И глядя Кузьминскому прямо в глаза, я зло отчеканила:

— Перед шлюхами не извиняюсь.

Повернулась к Светлане, которая осторожно промакивала глаза кончиком салфетки.

— А ваше выступление вчера — это тоже было от чистого сердца?

Потом судорожно достала из сумочки деньги — меня так трясло от обиды и гнева, что руки ходуном ходили. Даже не взглянув, сколько там, смяла купюры и положила на стол.

— Это за шашлык. Лера, Женя, была рада с вами повидаться. Пока.

Я торопливо кинулась прочь из этой дурацкой шашлычки. Потому что чувствовала, что еще чуть-чуть и сама разревусь. Этим своим «извинись» Кузьминский меня так унизил, так больно ранил…

Уже на выходе меня задержал пожилой шашлычник.

— Ты куда так спешишь, красавица? А что с лицом? Что случилось? Кто тебя обидел? Чем я могу помочь? Друзья Андрея — мои друзья…

Меня так мучительно ломало изнутри в этот момент, что я не могла и слова вымолвить, лишь покачала головой. Мол, не хочу ничего говорить.

— В таком состоянии я не могу тебя отпустить…

И тут я услышала голос Кузьминского.

— Все в порядке, Гарик. Я сам разберусь, спасибо.

Он тут же взял меня за руку чуть повыше локтя и куда-то потянул за собой…

От неожиданности я сделала несколько шагов за ним. Затем, справившись с собой, начала вырываться.

— Отпусти меня!

Но Кузьминский и не подумал. Держал он меня хоть и не больно, но крепко. И целенаправленно куда-то вел.

— Куда ты меня тянешь? Отпусти сейчас же! — возмутилась я.

Впрочем, он всего лишь завел меня за угол, на задний двор шашлычки, огороженный забором. Только вот здесь никого больше не было.

Я запаниковала с новой силой. Не от страха, нет. Андрея я совершенно не боюсь, сколько бы Коля ни называл его страшным человеком.

Это другое. Это какая-то безумная неуправляемая нервозность, от которой все внутри дрожит как в лихорадке. И вот так, наедине с ним, она становится в разы сильнее.

Андрей остановился у стены, обшитой свежими деревянными досками, выкрашенными коричневой краской. И развернул меня к себе лицом. И только тогда он выпустил меня. Да и то вытянул руку и уперся ею в стену рядом с моей головой. Наверное, чтобы я не ушла сию же секунду.

— Что ты делаешь? — гневно прошипела я.

— Да подожди ты… Я просто хочу с тобой поговорить, — произнес он вроде бы абсолютно спокойно, но его выдавало слегка сбившиеся дыхание и горящий взгляд.

Это просто невозможно, когда он вот так смотрит. Как будто прожигает насквозь. Я не выдержала, отвела глаза в сторону.

— О чем нам с тобой говорить? — Горло пересохло, и мой голос прозвучала сипло и бесцветно.

— Алиса, что с тобой происходит? Ты какая-то… не знаю… Я тебя совсем не узнаю. Что у тебя случилось? Почему ты так себя ведешь?

На самом деле мне так много хотелось ему сказать. Не сейчас. Раньше. Еще до того, как я вышла замуж за Колю, часто воображала себе, как мы с Андреем вдруг встретились, и мне представилась возможность излить всё, что было на душе. О, я такие в уме монологи разворачивала!

А сейчас вдруг оказалась совершенно не готова. Не могла и двух фраз связать. Не могла собрать мысли. В голове творился полный хаос.

Я как рыба, выброшенная на берег, молча открыла рот и тут же закрыла, так ничего и не сказав. Может, от неожиданности, а скорее всего — оттого, что у меня внутри все изнывало от боли. Это его «извинись» меня вдруг очень подкосило. Мне рыдать хотелось, аж трясло всю, а не объясняться.

Еще и он продолжал смотреть на меня так пристально, будто в самую душу влез.

Я закусила дрожащие губы, чтобы при нем все же не расплакаться.

— Алиса… — негромко позвал он.

Я наконец отважилась посмотреть ему прямо в глаза.

— Что тебе от меня надо? — выпалила с надрывом.

— Прости меня. Я не хотел тебя ранить. Я не думал, что вы здесь окажетесь. Надо было, конечно, нам сразу уйти. Моя вина, что не сообразил сразу.

Я посмотрела на него в замешательстве. Он думает, что я его ревную? Что до сих пор по нему страдаю? Что я такая неуравновешенная истеричка и ни с того ни с сего из ревности обозвала его любовницу?

Я аж задохнулась от такой самонадеянности. Но, с другой стороны, это помогло мне мало-мальски прийти в себя. Унять наконец это чертову лихорадку. Я даже задышала почти ровно, а не как в предсмертной агонии.

— Я понимаю, что тебе было неприятно нас тут встретить, и мне очень жаль, что так вышло, — продолжал Андрей, глядя на меня теперь с жалостью. С такой бросающейся в глаза унизительной жалостью, что у меня внутри всё взвыло.

— Погоди, — прервала я его и спросила с деланной усмешкой. — Ты что, решил, что у меня к тебе остались какие-то чувства? И я вдруг приревновала тебя к этой твой подружке?

Он промолчал, хотя лицо его сразу переменилось. Жалость эта в глазах тут же пропала.

— Опомнись! Пять лет прошло. Я мужа своего люблю. И до твоих подружек мне дела нет.

— Даже если так, — ответил он сухо, — все-таки не стоило оскорблять человека. Ты ведь ее совсем не знаешь.

У меня вырвался смешок.

— То есть тебе и твоим дружкам моего мужа оскорблять можно, а твою любовницу, или кто она тебе, нельзя?

— Так ты за Колю отыгралась? — хмыкнул Андрей.

— Вовсе нет. Я сказала ровно то, что думаю о ней на самом деле. И извиняться я ни перед кем не буду. Просто поражает меня такое лицемерие.

— Ты о чем? — нахмурился Кузьминский.

— Когда-то ты бросил меня, потому что мой отец оказался преступником. А сам теперь чем лучше?

— Да ничем, ничем, — вздохнул он так, словно это я его чем-то разочаровала до глубины души, так, что он даже возражать мне не желает.

— И насчет Коли. Ты обвинял моего мужа в чем? В том, что он насильник? Только потому что он ходил к проституткам…

— Он насильник и есть, — холодно произнес Андрей.

— Ну да, — усмехнулась я. — Коля переспал с какой-то проституткой, он — насильник. А ты со своими мерзкими дружками организовал тут притон со шлюхами, ты — молодец. У тебя теперь целый клуб таких насильников. Но когда это твой клуб, то это совсем другое дело, да? Это уже не насильники, а клиенты.

— Ты ни разу там не была, чтобы так судить.

— Хорошо, а что ж в твоем клубе девушки делают? Песни поют? Культуру несут в массы?

— Приходи — и сама увидишь. У нас, во всяком случае, никто никого силой не держит.

— Я бы еще по притонам не ходила, — произнесла я с отвращением.

Андрей вспыхнул, под кожей заходили желваки. А затем вдруг порывисто схватил меня за плечи и горячо бросил в лицо:

— Да что с тобой?!

Я в первый миг растерялась, но затем толкнула его в грудь.

— Убери от меня свои руки! Не прикасайся даже. Мне… мне противно… — Не знаю сама, что на меня нашло, зачем я старалась ранить его побольнее. — Ты правильно сказал, мне неприятно видеть тебя. Но не потому, что ты с другой. А потому что мне стыдно, что я когда-то… что была влюблена в такого, как ты…

Андрей отступил. Его лицо в один миг превратилось в каменную маску. И жгучий взгляд стал ледяным. Мне даже не по себе сделалось от такой резкой метаморфозы.

Его губы тронула легкая усмешка.

— Что ж, ты стала настоящей папиной дочкой, — он эти слова произнес таким тоном, будто это оскорбление. Потом добавил уже с вежливым равнодушием: — Прости, что потревожил. Что подошел к тебе. Больше этого не повторится.

Домой я пришла вся больная. Меня колотил озноб, а внутри ломало как при высокой температуре. Коля сунулся было с вопросом, как прошла наша встреча, но я смогла только бросить на ходу: нормально. И тут же сослалась на адскую головную боль, чтобы он не донимал меня расспросами. Потому что рассказывать ему про Андрея я бы точно не смогла.

Он, как всегда, проявил понимание и оставил меня в покое.

Господи, как было бы хорошо уметь отключать по желанию все ненужные эмоции и воспоминания!

Весь вечер я пролежала в маленькой комнате, свернувшись калачиком на кровати. Когда стемнело, даже свет включать не стала, хоть и не спала, конечно.

Коля меня не трогал. Только раз заглянул спросить, не стало ли мне легче и не вызвать ли скорую.

А ночью он в испуге разбудил меня. Оказывается, я металась во сне, стонала, задыхалась. Я и проснулась в холодном поту и с колотящимся сердцем.

Наутро Коля даже боялся оставлять меня одну. Но я заверила, что со мной все в порядке.

Вся минувшая неделя прошла спокойно. Я ни разу не встречала ни Кузьминского, ни его друзей и подруг, ни своих бывших одноклассников, в общем, никого, с кем видеться не хочу. И меня немного отпустило.

К тому же к нам на выходных приезжали Зоя с Лешей и со своим Димочкой.

Леша, правда, на некоторое время уходил. И уходил не куда-нибудь, а к Кузьминскому — они так и общаются. Но, зная нашу историю, сделал вид, что отлучился просто по делу, а мы — что нам все равно.

В общем-то, мне действительно все равно. Я никогда их и не настраивала против Андрея, считая, что наши с ним отношения — это только мое личное дело. И перетягивать на свою сторону, ставить их перед выбором или что-то еще в этом роде — просто непорядочно.

Пока мы с Зоей готовили стол, с Димочкой водился Коля. Играл с ним, дурачился, а у самого аж глаза блестели. Я тоже с ними немного побесилась как в детстве, но быстро выдохлась.

— Из Коли выйдет хороший папа, — с улыбкой сказала Зоя, глядя на них. — Смотри, Дима от него не отлипает, а обычно как бука с незнакомыми взрослыми. А вы не думали про ребенка?

Я пожала плечами. На самом деле Коля очень хотел детей и не раз заводил разговор на эту тему, особенно в последний год. Но я всегда отвечала, что пока рано. А он и не настаивал.

— Пока нет. Когда училась, не до того было. А сейчас… тоже не лучшее время… Поработать бы хотелось по специальности сначала. Да и у Коли сейчас все зыбко. Вот переедем отсюда, обустроимся, там и подумаем о потомстве.

Зоя смущенно улыбнулась и шепотом сказала:

— А у нас с Лешей будет еще один маленький.

— О, поздравляю, — я порывисто обняла сестру. — Как я за вас рада! И когда?

— Да срок еще небольшой. Всего четыре недели.

Я прикинула в уме.

— Значит, примерно в марте?

Зоя радостно кивнула.

Леша вернулся часа через три. Принес арбуз и игрушку — большую яркую коробку с двумя машинками на пульте управления.

— А это, Димка, тебе подарок от дяди… — Леша запнулся, да так и замолк, ничего не придумав.

— Какого дяди? — спросил Димочка, обхватив коробку ручонками.

— Папиного друга, — пришла ему на выручку Зоя.

Они уезжали на следующий день. Мы с Колей вышли их проводить. У подъезда была припаркована Лешина машина — он ездил на «Ниве».

Зоя отвела меня на минуту в сторонку посекретничать.

— Что у вас произошло? — спросила меня.

Я оглянулась на Колю, который держал на руках Димочку и о чем-то разговаривал с Лешей, посмотрела недоуменно на нее.

— Ничего не произошло. Почему ты так решила?

— Я не про Колю, — все так же шепотом ответила Зоя. — Я про Андрея Кузьминского.

Против воли у меня вспыхнули щеки.

— Я не хочу об этом.

— Вот и он так же сказал, — грустно вздохнула Зоя.

— Кто?

— Андрей. Леша вчера спросил его, виделся ли он с тобой. А он ответил, что больше не хочет про тебя ни говорить, ни знать ничего… А раньше он всегда про тебя очень интересовался. И так сильно расстроился, когда Леша ему сказал, что ты замуж вышла…

— Зоя, пожалуйста, перестань.

У меня вдруг испортилось настроение. Одним своим незримым присутствием Кузьминский свел на нет всю радость нашей встречи.

— Прости, — прошептала Зоя, увидев, как я сникла, и поспешила перевести разговор на другую тему: — Обязательно приезжайте к нам на годовщину свадьбы. Как-никак пять лет. Гостей особо звать не будем, все свои. Отметим на даче. А ты хоть бабушку повидаешь, она старенькая совсем стала и всё про тебя спрашивает. И про Аську тоже. У меня и самой душа за нее неспокойна.

Аська еще в то лето, когда умер папа, переехала в Железногорск. Ей ведь тоже доставалось от «борцов за справедливость». Пусть и не так, как мне. Теперь она живет там с каким-то мужчиной и, похоже, крепко выпивает. А к ним, по словам Зои, приходит только занять денег.

Зоя, конечно, ей одалживает. Пытается при этом как-то ее вразумить, но Аська лишь психует и злится. А недавно заявилась неудачно и нарвалась на Лешу. А Лёша не Зоя — у него разговор короткий: за шкирку и пошла вон. Теперь Зоя беспокоится за нее.

— Не переживай. Такие, как наша Ася, в огне не горят и в воде не тонут.

— Ты прямо как Леша говоришь, — усмехнулась она.

Мы на прощание обнялись.

— Зоя, ну поехали уже, — поторопил ее Леша, открыв ей двери Нивы.

Димочка юркнул на заднее сиденье, помахав нам ладошкой. Зоя села с ним рядом. Крикнула уже оттуда:

— Ждем вас в гости! Ровно через две недели! Отказы не принимаются!

— Приедем, куда же мы денемся, — пообещала я.

После отъезда Зои и Лёши я загрустила, но на следующий день Коля принес замечательную новость. Сообщил, что еще какое-то время назад подал рапорт в областную прокуратуру о переводе в другой город. Мне не говорил, чтобы напрасно не обнадеживать, вдруг ничего не выгорит. Но сегодня получил ответ. Его перевод одобрили. Правда, не в Иркутск, а в Ангарск. Но если честно, то мне все равно. Пусть его переводят куда угодно, лишь бы отсюда подальше.

— И когда уезжаем? — вне себя от радости спросила я, готовая хоть сейчас мчаться на вокзал.

— Ну, пока только рапорт подписали. Сейчас его отдадут в отдел кадров. Несколько дней уйдет на то, чтобы оформить приказ о переводе. Потом должны спецсвязью отправить личное дело на новое место службы. На всё про всё уйдет примерно месяц. Может, чуть дольше.

Я на миг приуныла. Хотя месяц — это не такой уж большой срок.

— Ну, ничего, подождем, — улыбнулась я. — Зато теперь хоть какая-то определенность.

Перед сном мы решили немного прогуляться. Коля звал меня в парк, а я старательно избегала таких мест — где мы когда-то гуляли с Андреем. А уж парк мы в свое время исходили вдоль и поперек.

Наверное, это глупо. И вообще, лучше было бы, наоборот, наложить на старые, болезненные воспоминания новые впечатления. Но я пока не могла.

В итоге мы просто сделали с ним пару кругов по району. На обратном пути мы зашли в гастроном купить что-нибудь к чаю. Коля, между прочим, еще больший сладкоежка, чем я.

Мы остановились у полок с печеньем и конфетами, выбирая, что взять.

— Давай возьмем вафли со сгущенкой и… — Коля вдруг замолк.

— И?

Он смотрел на кого-то позади меня. Я оглянулась, но этот кто-то уже скрылся за стеллажом. Во всяком случае, я никого не увидела.

Коля сморгнул и словно очнулся:

— Что? А! Вафли давай возьмем, — повторил он бесцветным голосом.

Он схватил упаковку с вафлями и пошел на кассу. Я последовала за ним, не понимая, отчего он так резко переменился. Только что был легкий и веселый, ну насколько в принципе Коля может быть веселым. И тут вдруг сник.

Когда мы подошли, кассирша рассчитывала какую-то женщину с полной корзиной, за нами тут же встали два парня с пивом. Развязные и уже навеселе, но не агрессивные.

И вроде все было обычно, однако напряжение Колю никак не отпускало. Более того — оно почему-то передалось и мне. Захотелось вдруг немедленно уйти, вырваться на воздух.

А спустя несколько секунд я увидела Кузьминского. Он тоже направлялся к кассе. Не один, конечно, а вместе со своей Светланой. Та заливалась счастливым смехом, по пути набирая со стойки батончики и леденцы. Он ей снисходительно улыбался.

Скользнул по застывшему Коле острым неприязненным взглядом и тотчас отвел глаза. Меня же будто и вовсе не увидел. Буквально посмотрел сквозь. Словно меня здесь вообще не было. И почему-то это вдруг так резануло.

Я, конечно, сказала себе: все правильно, так и должно быть, он обещал не беспокоить, вот и ведет себя, будто мы чужие.

И не будто, а чужие! И для Коли хорошо — может, увидит своими глазами, что мы с Кузьминским даже не здороваемся, и расслабится уже. Поймет наконец, что опасаться ему нечего.

Но как бы я себя ни убеждала, а такая пустота в глазах Андрея казалась чем-то невообразимым и пугающим. И неожиданно сильно ранила.

Коля расплачивался за вафли, а у самого подрагивали руки. Даже сдачу выронил и еле собрал. Хорошо, что парни за нами оказались знакомыми Андрея и отвлекли его разговорами. Впрочем, он и так на нас не смотрел.

Из магазина мы вышли в полном молчании. Я видела, что Колю эта встреча придавила, хотя ничего не произошло. Мне тоже отчаянно хотелось плакать, но я попыталась взять себя в руки и мало-мальски успокоить Колю.

— Ты из-за Кузьминского так расстроился? Но почему? Ты же видишь, мы с ним даже не общаемся.

Коля горько усмехнулся.

— Это еще хуже. Почему он делает вид, что тебя не видит? Если бы ему было все равно, он бы просто поздоровался и всё, как с другими. А он…

— Коля, не накручивай себя на пустом месте. Мы разговариваем с ним — плохо. Не разговариваем — опять плохо.

— Да сейчас еще сильнее видно, что между вами что-то есть… я это ощущаю прямо физически… — повысил он голос, но тут же осекся. — Прости, пожалуйста! Прости меня… я не хочу быть таким. Ревнивым и подозрительным. Это как-то само… Вот тут горит, — со страдальческим лицом он прижал ладонь к груди. — Но я постараюсь… обещаю…

— Коленька, мы скоро уедем, и все закончится, — напомнила я ему самое важное.

Дома мы эти несчастные вафли положили на кухонный стол и тут же про них забыли.

Больше мы к разговору об Андрее не возвращались. Я старалась Колю заговорить на всякие отвлеченные темы, чтобы он перестал думать о плохом.

Сначала он отвечал с явным трудом, но я не отступала и все-таки его расшевелила. И спустя час мы уже оба с энтузиазмом строили планы на будущее: как переедем в Ангарск, как обустроимся там, где я буду работать.

Специальность у меня детский психолог-логопед. В Иркутске я проходила практику в речевой коррекционной школе, мечтала после вуза там же и работать. Меня даже звали, обещали место придержать до сентября.

Коля сказал, что, теперь, возможно, все получится. Из Ангарска в Иркутск всего сорок минут на электричке или же он будет меня сам возить. И для его карьеры там тоже гораздо больше возможностей.

Вдохновленные разговорами о будущем, мы даже про детей немного помечтали. Коля признался, что безумно хочет дочку. У него даже лицо сделалось такое забавное и трогательное, когда он про нее говорил.

В пятницу Коля пришел с работы с огромным букетом моих любимых лилий. Просто так, без всякого повода.

Я тоже нашла, чем его порадовать — приготовила ему голубцы в сметанном соусе. Он их обожает. Впрочем, он любую мою стряпню встречает на ура. И расхваливает даже самые простенькие блюда, точно это кулинарный шедевр.

— Помнишь, я тебе говорил про своего одноклассника? — сказал Коля после ужина. — Который нас с тобой всё в гости звал? В этот раз зовет посидеть в кафе. День рождения у него. Завтра.

— И много гостей будет?

— Не знаю, — ответил Коля, моя за собой тарелку. — Ну, жена его, понятно, еще какие-нибудь родственники. Кто-то с работы будет наверняка. Ну и из нашего класса несколько человек.

— Может, ты один сходишь? — закинула я пробный шар.

Последнее время я избегала публичных мест. Да и настроение было совсем не подходящее для гуляний.

Коля заметно приуныл.

— Ну, если тебе так сильно не хочется, то могу и один, конечно. А могу и вовсе не ходить.

— Да нет, Коль, иди. Тебе нужно развеяться. У тебя и так только дом и работа.

— Да нет, — беспечно отмахнулся он. — Ничего страшного. Мне с тобой и дома сидеть хорошо.

— Насидимся еще. Правда, сходи, — уговаривала я Колю.

Мне вовсе не хотелось, чтобы он замыкался на мне одной. Еще больше не хотелось, чтобы из-за меня он лишал себя общения с хоть какими-то приятелями. Мы с ним и так здесь практически изгои.

— Нет, — качнул он головой. — Не хочу.

— Но ты же только что хотел!

Коля пожал плечами.

— Я с тобой хотел. А одному мне что там делать? Все будут с парами… Нет. Да, забудь.

Остаток вечера мы скоротали перед телевизором — по НТВ шли подряд две серии «Каменской».

С Колей хорошо смотреть фильмы, даже про милицию — он никогда не фыркает и не ругается, как делал папа, когда замечал какой-то мелкий ляп. Забавно только, что в детективах Коля никогда не угадывает, кто убийца. А я — почти всегда. И на этот раз я тоже верно догадалась.

А когда уже пошли спать, я вернулась к разговору о завтрашней вечеринке.

— А знаешь, давай, пожалуй, пойдем к твоему однокласснику на день рождения?

— Ты же не хотела? Не надо себя заставлять.

— А теперь захотела, — тут я соврала, конечно. Но зато Коля сразу просиял.

Колин одноклассник приглашал всех к шести. Мы немного опоздали — долго искали ему подарок, никак не могли выбрать. Думали уже подарить деньги в конверте, но в последний момент Коля увидел деревянную полуметровую модель парусника и уверенно заявил, что именинник будет страшно рад такому подарку. Я спорить не стала — ему виднее.

Мы попросили завернуть корабль в нарядную упаковку, и это отняло еще минут десять. Хорошо хоть мы были на машине — Коля сказал, что все равно пить не хочет. К тому же, если начнут приставать и уговаривать как обычно — будет отличный предлог отказаться, мол, нельзя, за рулем.

Я пыталась настроить радио и не особо следила за дорогой. Все равно не знала, куда именно мы едем. Коля сказал, что нас ждут в кафе «Арарат». И это название мне ровным счетом ни о чем не говорило.

Однако спустя четверть часа я обнаружила, что мы остановились возле шашлычки, где встречались с Лерой и Женькой. Шашлычки Гарика, так я ее запомнила.

— Ты же сказал, мы едем в кафе «Арарат»? — вырвалось у меня недоуменное.

— Ну да, — улыбнулся Коля. — Это оно и есть.

И правда — на крыше торчала вывеска. В прошлый раз я на нее даже внимания не обратила.

В груди сразу осела тяжесть. Слишком живо я еще помнила наш последний разговор с Андреем. Да и прошло всего ничего.

Если бы знала, что именно здесь будет празднество, я бы вовсе не поехала, даже ради Колиного хорошего настроения. Но сейчас, когда мы уже на месте, было бы глупо развернуться на пороге, как бы этого ни хотелось.

Пока Коля доставал с заднего сиденья наш подарок, пока возился с сигнализацией, я потихоньку направилась к веранде.

И тут из-за угла вывернул Гарик с подносом, полным закусок. Он чуть не пронесся мимо, но вдруг заметил меня и приостановился, одарив широкой радостной улыбкой. И, не переставая улыбаться, певуче и громко произнес:

— Вай, какие люди! Какая честь для меня! Очень рад! Просто счастлив! Всё будет в самом лучшем виде! Друзья Андрея — мои друзья!

Затем поплыл с подносом на веранду.

Я обернулась и взглянула на Колю. Как страшно он на меня смотрел! И как жутко выглядел! Белый как полотно, даже губы, сжатые в узкую полоску, посерели.

Мне и самой подурнело. Какие друзья Андрея? Зачем Гарик это ляпнул?

Коля стоял за моей спиной в нескольких шагах и, конечно же, слышал бурные излияния шашлычника.

Пару мгновений он не двигался, потом выронил из рук коробку или специально бросил, не знаю. И развернулся к машине.

— Коля, подожди! — окликнула я его. — Я тебе сейчас всё объясню. Ты неправильно понял…

Но Коля порывисто распахнул дверцу и сел за руль.

— Коля! — я поспешила к нему. Но успела лишь добежать до машины, как она резко сорвалась с места…

Какое-то время я стояла в полной растерянности посреди дороги и не знала, что делать. Меня и саму трясло от нервов. От собственной беспомощности. От потрясения — такого поворота я никак не ожидала. Всё произошло настолько быстро, что я и сообразить ничего не успела.

Я оглянулась на шашлычку. Там гремела музыка, народ гулял, смеялся, громко разговаривал. А меня охватывала паника.

Куда мог поехать Коля? К тому же в таком состоянии! А вдруг с ним что-то случится?

Я не уходила. Ждала его, надеялась, что он остынет и вернется за мной.

Потом пошла домой — вдруг он уже там?

Но Коли не было…

Дернул же черт этого Гарика подойти ко мне! Вот что мог подумать Коля после его слов?

Да уж ясно что. Будто я за его спиной бываю тут с Андреем, и меня уже знают, как его подругу. Ну а при нем мы делаем вид, что не общаемся. Именно так я бы и сама подумала.

Господи, лучше бы я рассказала ему про ту нашу встречу с Кузьминским. Я просто не хотела лишний раз его травмировать и нагнетать обстановку, а получилось только хуже. Будто я от него всё скрыла…

Я позвонила тем его коллегам, номера которых он как-то записал для меня на всякий случай. Но они ничем не смогли мне помочь. Колю они сегодня не видели.

В ожидании и неизвестности я сходила с ума. Металась от окна к окну, вглядываясь в наступающие сумерки. То умоляла его: «Коленька, пожалуйста, вернись домой!». То ругалась от отчаяния: «Да где тебя, дурака, носит?! Что за истерика?»

Нет, я могла понять Колин срыв. После тех злополучных писем он потерял покой. Ревность его изводила. Отравляла каждый день. Довела до грани, а слова Гарика просто стали последней каплей. Мне ли не знать, до какого исступления может довести такая ревность, и как трудно с собой совладать в эти моменты. Но если с письмами была целиком и полностью моя вина, то сегодня просто дурацкое стечение обстоятельств. А он даже не дал мне слова сказать.

Господи, ну где же он?

Я ждала Колю всю ночь. Ни на минуту не сомкнула глаз. Прислушивалась к шагам в подъезде, к уличному шуму. Но он так и не появился…

Утром первым делом я позвонила в дежурную часть. Попыталась выяснить, не было ли каких-то происшествий.

Потом принялась обзванивать больницы. И тут мне повезло больше — Коля нашелся почти сразу, в третьей травме. Слава богу, живой!

Правда, толком добиться по телефону, что с ним, мне не удалось. Так что я сама поехала в больницу.

По дороге я, конечно, успела накрутить себя до предела. Что с ним? Авария? Насколько тяжелая? В каком он вообще состоянии?

Но все оказалось не так уж страшно. Коля сломал ногу. Это, конечно, тоже неприятность, но в сравнении с тем, что я уже напридумывала — сущая ерунда. Два месяца в гипсе — и как новенький.

Только вот сам Коля меня напугал. В порядке исключения мне разрешили ненадолго заглянуть к нему в палату во внеурочное время. Я на цыпочках прошла к его кровати.

Он не спал. Лежал на спине и смотрел в потолок совершенно пустым застывшим взглядом.

— Коля, что случилось? — пыталась я его растормошить. — Я всю ночь места себе не находила. Где ты был?

Коля почти не реагировал. Я даже решила, что он под действием какого-нибудь препарата. В полусне. Хотя, может, и правда ему что-то вкололи.

— Коля, что с твоей ногой? Как ты ее умудрился сломать? Ты в аварию попал?

— Упал, — ответил он еле слышно.

— Как упал? Откуда?

Он молчал.

— Сильно больно?

Он качнул головой, не взглянув на меня ни разу.

— Ты все еще злишься на меня?

— Нет.

— Коля, почему ты так вчера уехал? Бросил меня… Ты ведь все неверно истолковал…

Я думала, что, если расскажу ему, как всё было в действительности, он поймет. И его отпустит хоть немного. Он ведь всегда понимал.

Но Коля после моего рассказа вдруг крепко-крепко зажмурил глаза, а лицо его исказилось такой нестерпимой мукой, что у меня самой в груди все сжалось.

— Коленька, ну перестань. Все наладится, — бормотала я шепотом. — Перелом заживет. Мы уедем. Все будет так, как мы мечтали…

И тут я увидела, что у него из-под сомкнутых век выкатилась одинокая слезинка. Я в растерянности замолчала. Потом снова спросила, что случилось. Но больше от него ничего не смогла добиться.

Может, у него стресс такой сильный. Или шок. Не знаю.

Я решила позже прийти еще раз, в часы приема. Заодно принесу ему одежду, тапочки и какую-нибудь домашнюю еду. Глядишь, и он немного отойдет.

Из больницы я возвращалась пешком. После такого нервного утра хотелось спокойно пройтись и всё обдумать.

Интересно, как он все-таки сломал ногу? На машине? И где она, кстати?

А еще безумно хотелось спать. Бессонная ночь давала о себе знать.

Незаметно я дошла до рынка. Остановилась у газетного киоска и взяла для Коли толстый журнал с кроссвордами, чтобы не скучал в больнице. Потом уже на самом рынке купила ему связку бананов и попросила взвесить яблок.

— Пятнадцать рублей, — посчитала на калькуляторе продавщица.

Я открыла кошелек, достала две десятки, протянула ей. И тут над ухом раздался возглас:

— О, привет.

Я повернулась на голос и непроизвольно нахмурилась. Это была Светлана. На этот раз без Андрея и его дружков, но все равно видеть ее и тем более общаться мне не хотелось совершенно.

Я не ответила на приветствие и собиралась сделать вид, что не замечаю ее. И тут вдруг она спросила:

— Муж-то твой как? Не сильно, надеюсь, пострадал вчера?

Меня точно ошпарило.

— Ты… — горло перехватило спазмом, и голос сорвался. Я прокашлялась и повторила вопрос: — Что ты сказала?

— Муж твой, говорю, не сильно вчера убился? — усмехнулась она. — А то он так жестко вчера навернулся с лестницы, что нам пришлось ему скорую вызвать. Бухой был в хлам.

— Кому — вам? С какой лестницы? — мертвея, переспросила я.

— Ну, нам… в смысле, кому-то из наших… Андрей велел… Так ты не в курсе, что твой муж вчера у нас в «Мираже» был? — изобразила она невинное удивление, хотя я больше, чем уверена, что она, завидев меня, специально подлетела, чтобы об этом сообщить и посмотреть на мою реакцию. И вволю позлорадствовать.

Что ж, она получила то, что хотела, сполна.

Ее слова настолько меня оглушили, что я не могла и слова вымолвить первые несколько секунд. Смотрела на нее и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Даже пришлось придержаться за деревянный прилавок, так меня пошатнуло.

— Девушка, возьмите сдачу, — обратилась ко мне продавщица, протягивая монеты.

А я, словно заторможенная, не понимала ее. Вообще забыла и про сдачу, и про яблоки, и про всё на свете. В голове стучала одна-единственная мысль: Коля опять ходил в «Мираж»?

— Ой, так ты не знаешь тогда и то, что он вчера проигрался?

— Коля вчера играл? — спросила я и сама себя не узнала. Голос звучал сипло и сдавленно, так, словно меня придушили.

— Ага, — весело кивнула она. — Надрался в баре, а потом играть сел. Спустил все бабки и тачку.

Я молча развернулась и пошла прочь тяжело, медленно, как сомнамбула.

— Девушка! — окликнула меня продавщица. — Яблоки забыли! И сдачу!

Но ее слова прозвучали для меня как шум, слившийся вместе с остальными звуками в один невнятный гул.

Сама не знаю, как я добралась до дома. Просто в какой-то момент оцепенение отпустило, и я поймала себя на мысли, что сижу на стуле посреди комнаты, прямо в уличной обуви, и сжимаю сумочку в руке. И даже входную дверь оставила открытой. А на линолеуме остался песок с подошв.

Господи, почему я вообще замечаю эти мелочи, с горестным стоном подумала я. Это все настолько неважно, когда жизнь летит под откос…

Коля… Как он мог пойти в «Мираж»? В клуб Кузьминского, которого так ненавидит!

И главное — он ведь обещал мне, что больше никогда не притронется к картам.

На самом деле мне не жалко было ни машины, ни денег. Меня убивало то, что он нарушил свое слово. И страшило то, что это не разовые срывы, а самая настоящая зависимость, которой он опять поддался.

А, может, Светлана соврала, трепыхнулась в груди надежда. Хотя я сама в это слабо верила. В любом случае мне надо было поговорить с Колей.

Если утром я мчалась в больницу бегом, то теперь шла туда так, словно к ногам привязали пудовые гири. Грудь тоже сдавило тяжестью так, что каждый вдох давался с трудом.

Коля по-прежнему лежал в прострации, ни на что не реагируя. Но сейчас его состояние больше меня не обескураживало. Что ж, я и сама теперь чувствовала себя вырванной из жизни и не понимала, что делать, куда идти, как дальше жить.

— Я все знаю, — глухо произнесла я, подойдя к его кровати. — Я знаю, что ты опять играл.

На этот раз Коля меня услышал. Скосил в мою сторону взгляд, в котором явственно проступили вина, страх, острый стыд и сожаление. Но ничего не ответил.

— Я не буду устраивать скандал. Я только хочу понять, почему. Ты же мне слово дал…

Коля молчал, только закрыл лицо согнутой в локте рукой, не в силах смотреть мне в глаза.

— Тебе даже сказать нечего? Ты меня убиваешь просто… — я не выдержала и всхлипнула.

— Прости меня, — наконец произнес он. — Я не хотел этого. Я сам не знаю, как так вышло.

— Ты все разрушил, Коля.

На пару минут повисла тягостная пауза. И в конце концов я все же сказала:

— Я так не смогу больше. Прости, но я предупреждала, что если ты нарушишь обещание, мы расстанемся. Я, конечно, дождусь твоего перевода. Мы вместе уедем из Адмира. Но затем подадим на развод…

— Перевода не будет, — прервал меня он.

— Почему? — не поняла я.

Вместо ответа он посмотрел на меня затравленно.

— Почему? — повторила я громче, леденея в душе.

Он снова закрыл глаза рукой и сказал:

— Я проиграл всё…

— Что всё?!

На нас посмотрели соседи по палате. Но меня так затрясло, что было уже все равно, кто что слышит.

— Всё, — обреченно повторил Коля. — Не только деньги и машину… Я там должен остался…

— Много?

— Очень… Но даже не это самое плохое. Я поставил свое табельное…

Оружие?! Он поставил на кон в этом притоне свое оружие?!

— Господи! Как?! — выпалила я и зажала рот ладонью.

Это какой-то дикий невообразимый ужас.

— Не знаю, — сдавленно ответил он. — Я был пьян… не соображал… хотел отыграться…

С минуту я пыталась переварить услышанное и не сойти с ума прямо тут, в палате. Мне вдруг вспомнилось, как в детстве папа учил меня кататься на велосипеде. И однажды, поверив в себя, я решила съехать с горы самостоятельно. Но тормоза не сработали, и я не смогла вовремя остановиться. Я летела под гору с огромной, как мне казалось, скоростью. Всё быстрее и быстрее. Так, что ветер свистел в ушах. И не могла ничего сделать, только истошно орать от страха. Я была уверена, что сейчас разобьюсь — внизу горы лежали две бетонные плиты. И я неслась прямо на них. Под конец даже глаза закрыла. И вдруг меня поймали. Не знаю, каким чудом, но папа сумел меня догнать и остановить за миг до падения. Перепуганный до смерти, с ошалевшими от ужаса глазами, он схватил меня и прижал к себе, тяжело дыша.

И вот сейчас меня охватило то же ощущение — что я несусь под гору со смертельной скоростью, только поймать меня и спасти больше некому…

Сглотнув острый ком, я спросила:

— И что теперь будет?

— Если я не верну долг, они сообщат на службу… И тогда… — он впился зубами в нижнюю губу. — Будет расследование, скандал, позор, увольнение с волчьим билетом…

От ужаса накатила тошнота.

— Сколько ты должен?

— Не знаю точно… не помню… тысяч двадцать, может, больше…

— Сколько?! — охнула я в потрясении и схватилась за спинку кровати — меня вдруг покачнуло. Палата плыла перед глазами, и я присела на край кровати.

— Кому ты должен? — помертвевшими губами прошептала я, справившись с головокружением. Но его ответ меня убил окончательно.

— Кузьминскому…

Андрей

— Андрюха! Нашелся! Он нашелся… — ворвался ко мне Саня, впустив на миг шум и звуки музыки, доносящиеся с первого этажа. Однако увидев моего гостя, сразу осекся, уважительно извинился и, пятясь, вышел, оставив нас наедине.

Про Черепа Саня был наслышан, и не только от меня. Но видел его впервые. Что немудрено — Череп лишь на днях освободился и вот пожаловал с визитом.

Мы встретились очень тепло — когда-то он мне помог, еще в СИЗО, многому научил, слово замолвил перед кем надо. И я всегда буду это ценить. Но сейчас разговор у нас складывался крайне напряженный.

Череп приехал с предложением, что называется, на миллион долларов. По его словам, через свои каналы он мог бы наладить поставки первосортного афганского зелья. А Адмир мог бы стать прекрасным рынком сбыта. И, в частности, мой «Мираж».

— Я знаю, Андрей, что в клубе у тебя дела идут превосходно, наслышан и сам вижу, и очень рад за тебя. Но текущий твой доход даже близко не сравнится с тем, сколько принесет тебе это дело. Это совсем другие деньги. Совсем.

— Здесь этого не будет, — коротко отрезал я. — Ни в клубе, ни в городе.

Он долго убеждал и завлекал выгодой. Под конец даже осторожно напомнил, что когда-то мне помог и что без его вмешательства серьезные люди вряд ли простили бы тот беспредел, какой мы тут устроили полтора года назад.

Я же постарался без лишних эмоций донести до него свою позицию. Череп был, конечно, разочарован моим отказом, но умело держал лицо, и попрощались мы вполне по-дружески. Он даже изъявил желание провести вечер в моем клубе.

Я проводил его вниз. Там как раз вечерняя программа была в самом разгаре. Но Череп не заинтересовался:

— Стар я уже, Андрей, для таких развлечений. Я лучше вон в казино загляну, в покер сыграю.

Я препоручил его Свете, а сам вернулся в кабинет. Любопытный Саня тотчас сунулся ко мне. Следом подтянулись Толян с Серегой.

— Это же был Череп? — с горящими глазами спросил Саня. — А чего он приезжал? К тебе? Просто повидаться или по делу?

— По делу.

Я пересказал им вкратце наш разговор. И Саня, как я и боялся, тут же завелся.

— А че, Андрюх, может, и правда попробовать? Не, не тяжелое, а так…

— Никак, — резко оборвал его я, едва сдерживая вспыхнувшую ярость. — Ладно Череп, он — чужой, он вообще не в курсе, но ты-то…

— Да понял я, понял. Я так просто спросил, бабки же там большие.

— Тебе денег не хватает?

Он помялся, потом буркнул:

— Да всё мне хватает. Я ж просто спросил. Ну нет так нет, — примирительно произнес Саня.

— Херню ты спросил, — подал голос Серега.

— Это точно, — поддакнул Толян. — Андрюх, а контры с Черепом — это не проблема?

— Не думаю. Тем более он на чужой территории. И в целом, он не беспредельщик. Его правило — лучше плохой мир, чем хорошая война. А вот нас он считает беспредельщиками.

Парни усмехнулись.

— Да это и не контры пока. А так, разный взгляд на вещи. А ты чего хотел? — спросил я Саню, вспомнив, как тот ко мне ворвался, когда мы с Черепом беседовали.

Саня не сразу переключился, несколько секунд соображал, потом вскинулся:

— А! Да! Тот Кемалов нашелся! Василь. Который с Иркой сбежал. Пацаны его нашли и вот сегодня мне передали. В Усть-Илимске они живут. Адрес есть точный.

— Ну и?

— Так надо туда гнать, пока знаем, где он.

— Зачем?

— Ну как зачем? Ты чего, Андрюха? Он же — Кемалов.

— Никакой угрозы он не представляет, и полтора года назад его вообще здесь не было. Живет себе и пусть живет.

— Так он с нашей Иркой живет!

— Ой, да и радуйся, что эта шалава сгинула, — не удержался Толян. — Че мало из-за этих дур было проблем?

Все, что происходило в Адмире после того, как меня взяли, я знал только со слов парней.

Девчонки тогда сглупили. Уехали в Железногорск, пробыли там до зимы, пока было на что жить. Тогда, в августе девяносто восьмого, как раз случился дефолт, и деньги буквально в одночасье обесценились. По-хорошему, они могли бы найти хоть какую-то работу. Они же вернулись в Адмир. Жили на моей даче какое-то время, сначала осторожничали, в городе не появлялись. Продукты им привозили парни. Но потом, видать, расслабились. И как-то попались на глаза Холичеву. Да еще и не сказали об этом парням, потому что те им запрещали показываться в городе.

После этого нашли их очень быстро. В ту ночь парни тоже зависали у меня на даче, и когда нагрянули Кемаловы, досталось им очень жестоко. Сереге ногу по кускам собирали, он до сих пор хромает.

Ну а девчонок забрали с собой. Той же зимой Василь сбежал вместе с Иркой, и больше их никто не видел. Машка, по словам парней, как-то подмазалась к Холичеву. Но самая дичь — что она не просто с ним жила, но и помогала заманивать других девчонок в кемаловский бордель. Что уж говорить, если она не стала помогать даже Светке, с которой с детства росла. Та потом умерла от передоза.

Когда я вышел и начался замес с Кемаловыми, Машка приходила ко мне. Не знаю, на что она рассчитывала…

Где она сейчас — я без понятия.

Саня набычился, но гнуть свое не стал. Ушел к себе. Серега отправился в гараж — за столько лет у него ничуть не поменялись пристрастия. Каждую свободную минуту он возился с машинами.

Я попросил Толяна спуститься в казино последить за порядком. Там хоть и есть охрана, но сегодня в зале Череп, а он тот еще катала. По СИЗО помню, как ловко он обставлял всех в покер.

Сам я редко внизу появляюсь. К тому же в выходные, когда в клубе аншлаг. И хотя в такие дни деньги текут рекой, я не люблю ни субботы, ни воскресенья.

Я думал поработать — последнее время только этим да тренировками спасаюсь от всяких ненужных мыслей. Но не успел начать, как с улицы раздался визг тормозов, а затем донеслись крики. Какой-то мужик скандалил перед самым входом.

Я подошел к окну, открыл створку пошире. Окна моего кабинета как раз выходили на парковку перед центральным входом. И на кафе «Сказка».

Эта «Сказка» еще не так давно загибалась. Я помог хозяину выбраться из долговой ямы. Парни меня не поняли. Думали, мы приберем и ее к рукам. Но я просто хотел, чтобы там всё оставалось, как есть. Как было когда-то. Хотя бы там.

Ну а внизу на крыльце бесновался Коля-мент.

— Пустите меня к нему! К Кузьминскому! Поговорить надо!

Он пытался прорваться сквозь парней, что стояли на входе. Обычно такой тихий и вялый, сейчас он клокотал от ярости. Даже интересно стало, что с ним. Я окликнул ребят и дал им знак, чтобы проводили Колю ко мне.

На самом деле разговаривать с ним я не хотел. Мне смотреть на него тошно. Парни говорили, что, когда наших девчонок второй раз забрали к Кемаловым, он снова у них появлялся. Кто-то его там опять видел. И после этого женился на Алисе, как порядочный.

Колю привели чуть ли не под руки, а когда мы остались одни, этот идиот вдруг кинулся на меня с кулаками. Реакция сработала раньше, чем успел подумать, и я нанес ему болевой удар в корпус. Он согнулся пополам, хватая воздух ртом.

— Расслабься и не пытайся дышать глубоко. У тебя спазм диафрагмы. Дыши мелкими глотками. И упрись руками в колени, так быстрее придешь в себя, — говорил я ему, все еще не понимая, с чего он вдруг на меня кинулся.

Наконец он продышался и выпрямился.

— Ну что, полегчало? — спросил я его.

— Сволочь, — выпалил он и снова попытался ударить.

На этот раз я был уже готов, поэтому просто блокировал удар. Затем еще один, и еще. Потом мне надоело, и я его скрутил и отшвырнул к двери. Он повалился на пол, но тут же вскочил и опять полез на меня. Идиот.

Я перехватил его руку, заломил ее за спину, но на этот раз не стал так быстро отпускать. Он скулил от боли, но вырваться даже не пытался. Еще бы, каждое малейшее движение усиливало боль в руке.

Коля стонал сквозь зубы и цедил ругательства.

— Тебе руку сломать или сам успокоишься и нормально скажешь, что тебе надо от меня?

— Сука… ненавижу, — шипел он, но надо отдать ему должное — пощады не просил, как делал бы, наверное, любой в таком положении. Прием этот действительно крайне болезненный.

В конце концов я его все же отпустил, но предупредил:

— Не будь идиотом. Я тебя сейчас просто вырублю и всё. И выкину на улицу. Так что ты хотел?

— Что у тебя с моей женой? — потирая руку, выпалил он.

— С твоей женой? — искренне удивился я. — А что у меня с твоей женой?

— Что? Считаешь себя крутым? Думаешь, есть бабки, власть, то все можно? Я убью тебя. Если еще подойдешь к моей жене, я тебе убью, клянусь.

С чего он так озверел, я не понял. Но хуже всего другое — я вдруг поймал себя на мысли, что завидую ему. Этому жалкому ничтожному менту, в которого разве что не плюют при встрече. Презираю и при этом остро, жадно завидую.

Это парадокс. Добившись всего, чего хотел, я завидовал уроду, который насиловал несчастных девчонок. Который выслуживался перед Верником и Кемаловыми.

А все потому что она выбрала его. Потому что он может быть с ней, каждый день видеть ее, ночи проводить с ней, касаться ее. Потому что она улыбается ему, защищает его…

Внутри тотчас зажгло, как будто вскрылась едва поджившая рана. Опять меня ждет бессонная ночь.

Лучше бы они сюда не приезжали…

— Пошел вон отсюда, — сухо бросил я ему.

За дверью стоял Матвей, охранник, что привел Колю. Ждал на всякий случай. Я вышел в коридор:

— Проводи его вниз, — попросил я Матвея.

После Колиного визита работа не клеилась. В голову лезли всякие мысли, сводили с ума, рвали душу.

Я спустился вниз, в подвал. Вот там я в последнее время буквально пропадал.

В подвале мы с парнями обустроили качалку, оставив достаточно места и для спарринга. Прошлый год я сам тренировал пацанов, но в последние месяцы катастрофически не хватало времени. Мальчишками занимались теперь уже мои бывшие подопечные.

Сам же я просто поддерживал форму. Хотя эти дни выжимал из себя всё, что мог. До темных пятен перед глазами.

Однако в этот раз я и двух часов не прозанимался, как меня прервал Толян.

— Что-то случилось? — спросил я, тяжело дыша. Сдернул полотенце, отер взмокшее лицо и шею.

— Как бы да… наверное… Там этот Коля прокурорский проигрался в хлам Черепу.

— Черепу? И сколько?

— Да до фига, по ходу. Уже и тачку свою проиграл и все еще сидит отыгрывается… Он еще бухой вдрабадан. Сидел сначала в баре, потом за покер сел.

— Ты почему раньше не пришел? Я же просил…

— Да я как-то не подумал. И Санек сказал, типа, пусть, мент же…

Когда я поднялся в казино, Коля все еще сидел за столом и, очевидно, только что снова проиграл. Дурак.

— Спасибо, Андрей, отличный вечер, — произнес довольный Череп, когда я приблизился к ним.

— Дай еще раз отыграться, — подал голос Коля, обводя всех осоловелым взглядом.

— Ты мне и так двадцать кусков должен. Я-то не против, — хмыкнул Череп. — Но где гарантии, что ты расплатишься?

Я подошел к Коле:

— Прекращай.

Но этот идиот ничего не слышал.

— Вот гарантии, — пьяно сказал он и выложил на стол свое удостоверение, а следом и табельное.

Я резко дернул его на себя. Он поднял на меня остекленевшие глаза.

— Что?

— А следующим ты что поставишь? Жену свою? — процедил я.

Надо же, в мутном взгляде вдруг промелькнула какая-то мысль. Он поморщился, закрыл пятерней пол-лица и что-то простонал.

— Долг его я у тебя выкупаю, — сказал я Черепу. — А вот это забираю в залог.

Я взял со стола пистолет и корочку.

— Сколько он тебе должен?

— Предлагаю обсудить это в спокойной обстановке, — произнес Череп, хитро щурясь.

— Как скажешь, — кивнул я, стараясь пока не думать о предстоящем разговоре с Черепом. Повернулся к Коле. — А ты давай вали отсюда. Пока долг не отдашь, вот это назад не получишь.

Я знаком подозвал охрану и велел им вывести Колю. Те проворно подхватили его и выволокли вон…

Алиса

Я возвращалась домой из больницы с таким ощущением, будто за этот день превратилась в дряхлую немощную старуху. Даже походка у меня изменилась. Я вся сжалась, съежилась, точно на плечи мне легла неподъемная тяжесть. Я шаркала ногами, потому что каждый шаг давался с большим трудом. И ничего вокруг не замечала — не могла сосредоточить внимание ни на чем.

На перекрестке забыла про светофор, продолжая, не глядя, идти вперед, и чуть не попала под машину. Лишь пронзительный звук клаксона и грозный окрик водителя заставили меня мало-мальски встряхнуться.

Но дома опять навалилось безысходное отчаяние. Я кляла Колину дурость последними словами. Все, что я не высказывала ему и никогда не выскажу, со стоном выплакивала здесь, в пустой комнате, наедине сама с собой.

— Глупый ревнивец… дурак… какой же ты дурак… — вопрошала я сквозь слезы, сидя прямо на полу, привалившись спиной к стене. — Зачем, ну зачем ты туда поехал? Ты же нас подвел под монастырь. Ты все разрушил… семью, доверие, наше будущее, наши мечты… Уничтожил все хорошее, что у нас было и могло бы быть… Ради чего?

Наревевшись вдоволь, до икоты, я тяжело поднялась и, шатаясь, отправилась в спальню.

Там на трюмо стояла шкатулка с моими украшениями. Их было немного, но кое-что могло стоить неплохих денег. Золотые сережки с рубинами, цепочка с подвеской, перстень, обручальное кольцо. Этого, конечно, не хватит, но хоть что-то… Правда, где продавать всё это, я не имела ни малейшего понятия.

Оставались еще сбережения, но всего тысяч пять. Их я тоже достала и выложила перед собой на стол к украшениям. С минуту смотрела на всё это, размышляя, где можно раздобыть остальное.

Первая мысль была обратиться к Зое, но ее я отринула. У них и так с деньгами не густо, к тому же ребенка ждут. Да и нельзя её теперь волновать.

А, главное, Зоя наверняка отправит Лешу к Кузьминскому просить за нас, а я такого унижения не вынесу. И как-то это… не знаю, трусливо будет, что ли — чужими руками разгребать свои беды. Уж лучше я сама с ним поговорю.

Могу представить, как Андрей там торжествует. Осрамил и растоптал ненавистного, презираемого мента и заодно меня, дочь его заклятого врага. Макнул в грязь, да что там — утопил в этой грязи. С лихвой отплатил за свое уязвленное самолюбие и сейчас упивается, наверное, властью и нашим позором. Ждет, что я приползу к нему умолять простить Колин долг и вернуть оружие. Ведь знает, конечно же, что таких денег у нас нет и быть не может…

Перед глазами тотчас встало его лицо в нашу последнюю встречу — как он смотрел на меня, когда произносил: «Ты стала настоящей папиной дочкой». Смотрел так, словно я воплощаю собой всё, что он считает недостойным и гадким.

А самое невыносимое, что мне все равно придется идти к Кузьминскому. Нет. Не вымаливать списать этот долг — никогда я такого не сделаю, скорее язык себе откушу. Я отдам ему всё до последней копейки, всё, что он выиграл у Коли. Вот только узнаю, сколько он ему все же должен. А вот отсрочку, как это ни горько и ни тошно, но придется просить.

А вдруг он затребует рассчитаться быстро?

Да нет, не хотела я в это верить, Кузьминский не может быть настолько мелочным. Не такой он.

Несмотря на то, что предыдущую ночь я не спала, ждала Колю, сейчас тоже не смогла уснуть ни на минуту. Меня всю ломало от мысли, что завтра придется идти к Кузьминскому на поклон, смотреть в его глаза, выпрашивать отсрочку, унижаться.

До утра я металась в постели, задыхалась, изнемогала. А с рассветом встала совершенно больная.

Взглянула на себя в зеркало и ужаснулась. Серое лицо, воспаленные глаза. В гроб краше кладут.

Еще решит, что я специально на жалость давлю.

Нет уж. Надо как-то привести себя в божеский вид, сказала я.

Контрастный душ помог взбодриться и добавил хоть немного цвета бледной коже. Волосы я просто высушила, а вот с макияжем заморочилась всерьез. Так тщательно не красилась уже давным-давно. Но получилось неплохо — и болезненную бледность удалось скрыть, и, вроде, выглядело все более-менее естественно. Только губы подкрасила чуть ярче, чем хотелось бы, чтобы красные глаза не так выделялись.

Платье я надела самое обычное — летнее, на тонких бретельках, цвета морской волны. И к ним босоножки на небольшом каблуке.

Когда закончила со сборами, было уже одиннадцать утра, начало двенадцатого.

До «Миража» я шла пешком. И с каждым шагом сердце колотилось всё быстрее и быстрее, а под ребрами противно тянуло. На подходе к клубу меня и вовсе трясло изнутри.

«Никто меня там не убьет, успокойся. Просто спокойно поговорим и все», — убеждала я сама себя, пытаясь совладать с растущей нервозностью. Но тщетно. У меня даже ладони взмокли.

Еще на расстоянии я заметила нескольких человек на крыльце клуба. И поморщилась от досады — не хотела, чтобы меня кто-то видел в этом заведении.

Но когда подошла ближе, досада сменилась паникой. Потому что на крыльце стояли не просто какие-то люди, а друзья Андрея. Все трое и с ними еще два незнакомца в костюмах. Может, охранники.

Я еле подавила в себе порыв развернуться и убежать прочь, так не хотелось с ними снова встречаться. На непослушных ногах стала подниматься по ступенькам.

«Что бы они ни говорили, не слушай», — внушала я себе.

Первым меня заметил тот угрюмый невысокий парень, но ничего не сказал. Второй, смутно знакомый, с тросточкой, тоже никак не отреагировал на мое появление.

— Ладно, я — в гараж, — объявил он и, прихрамывая, спустился с лестницы.

Я уж было понадеялась, что удастся проскочить мимо без лишних эксцессов. Но увы…

Как только меня увидел тот парень, с которым сцепился в кинотеатре Коля, Саня или Шурик его звали, то тут же раздалось:

— Оу, кто к нам пожаловал! Цаца! — с издевательским смешком выдал он. — Расфуфырилась-то как. Че, пришла Андрюху соблазнять, чтоб должок твоего мужа-чмошника простил?

Я на него даже не взглянула, повторяя себе: «Я ничего не слышу… Собака лает — ветер уносит».

На последней ступеньке я зацепилась каблуком и чуть не упала. И этот гаденыш засмеялся.

— Поосторожнее, а то тоже навернешься как твой муженек, товарный вид потеряешь…

Задыхаясь от стыда и гнева, с полыхающим лицом я хотела прошмыгнуть в двери, но один из незнакомцев преградил мне дорогу.

— Извините, но сейчас клуб закрыт для посетителей. Вы к кому и по какому вопросу?

Этот Саня повернулся, разглядывая меня глумливо и злорадно. Мол, ну давай, скажи, зачем пришла, мы все тебя слушаем.

Сглотнув ком в горле, я выдавила с трудом:

— К Кузьминскому.

Он презрительно хмыкнул.

Господи, какой стыд…

Охранник же равнодушно уточнил:

— По какому вопросу?

У мерзкого Сани аж глаза сально заблестели. А у меня лицо горело так, словно в меня кипятком плеснули.

— Вы должны сказать, по какому вопросу, или я не смогу вас пропустить, — повторил охранник.

Я выдохнула. Стыднее уже все равно не будет. И подняв подбородок, с вызовом повторила слова андреевского дружка:

— Я пришла соблазнять Кузьминского, чтобы он простил карточный долг моего мужа.

Охранник обескураженно сморгнул.

— Подождите минуту, — после небольшой заминки сказал он и зашел в клуб, оставив меня на крыльце всем на обозрение.

— Я ж говорил, что она притащится к Андрюхе, — самодовольно произнес Саня. — Все бабы одинаковые. Только одни — честные и не скрывают, что они шлюхи, а другие — королев из себя корчат, а как припрет, сразу бегут себя предлагать. Эй ты, королева, долго и много соблазнять-то придется за такой должок. Если он вообще на тебя позарится после твоего мента помойного. Я бы лично побрезговал.

Угрюмый ткнул его в бок и что-то буркнул.

— А че, не так, что ли? — фыркнул Саня. — Ну, поглядим, что ей Андрюха на это ответит. Она-то, поди, думает, что пришла тут его осчастливить.

Помолчав, снова добавил:

— Ей повезло еще, что Светика сегодня нет.

Наконец вернулся охранник. И молча встал, заслонив собой двери.

— Вы меня не пропустите? — не поняла я.

— Сказали подождать.

Это «подождать» прозвучало как пощечина. Мерзкий Саня красноречиво хмыкнул, мол, поняла? Выкуси! Не очень-то Андрей разбежался с тобой встречаться. Стой и жди, когда до тебя снизойдут.

Не в силах больше терпеть унижение, я хотела развернуться и уйти, но тут угрюмый обратился к охраннику:

— Матвей, да пропусти ее. Чего она будет здесь стоять? Пусть в зале посидит.

Охранник на миг замешкался, но отошел в сторону.

Угрюмый кивком позвал меня за собой. Завел в просторный пустующий зал. Нет, здесь были работники — два юнца передвигали столики, пожилая женщина мыла полы на сцене, из глубины тоже доносились окрики.

— Можешь тут сесть, — указал он на ближайший столик, а сам куда-то удалился.

Я присела на краешек дивана и принялась ждать, пересиливая в себе желание уйти отсюда немедленно. Старалась не думать о том, что уже пришлось пройти и что еще, по всей видимости, предстояло. Слишком уверенно этот Саня заявил: «Поглядим, что ей Андрюха скажет».

Кузьминский, очевидно, решил меня проучить. Причем не мелочиться, а проучить как следует, по всем фронтам. Сбить спесь с зарвавшейся «папиной дочки».

Что ж, пусть так, если ему станет от этого легче.

Только если тогда в шашлычке я просто хотела ранить его побольнее, когда сказала, что стыжусь своей любви к нему. То теперь мне и правда было стыдно. А еще больно и горько.

Прошло минут тридцать, не меньше, когда ко мне подошел все тот же охранник и сказал:

— Андрей Викторович готов вас принять. Пойдемте я вас к нему провожу.

Вслед за охранником я поднялась по лестнице на второй этаж. И ступени, и полы в коридоре были устланы ковровой темно-бордовой дорожкой, скрадывающей шаги. Стены обтянуты однотонным гобеленом кофейного цвета — во всяком случае так казалось в приглушенном свете настенных бра. А другого освещения здесь не было.

Ясно, что на первом этаже развлекалась публика — там и бар, и столики для посетителей, и сцена с пилоном. Игорный зал, как я поняла, располагался от центрального входа по другую сторону. Я успела краем глаза заметить, когда мы проходили мимо.

Второй же этаж больше всего напоминал коридор какого-нибудь отеля, где по обе стороны — два ряда дверей из массивного темного дерева с позолоченными ручками. Номера. Там даже циферки сбоку имелись, тоже металлические с позолотой.

В общем-то не трудно догадаться, что это за номера. Видимо, там за отдельную плату мог уединиться какой-нибудь гость с понравившейся девушкой. Всё здесь — и обстановка, и сама атмосфера — отдавало не только достатком, но еще и чем-то интимным и даже пошлым. И находиться здесь было противно до невозможности.

Мягко ступая, охранник остановился у одной из дверей примерно в середине коридора, на которой не было цифр, и негромко постучал. Мне послышалось приглушенное «Да».

Затем открыв передо мной дверь, он посторонился, предлагая пройти внутрь номера.

Непроизвольно задержав дыхание, я переступила порог. Охранник остался снаружи, тихо затворив за мной дверь.

Это оказалась просторная комната с двумя большими окнами. И хотя они были отчасти прикрыты жалюзи, света все равно здесь было достаточно. А после полутемного коридора — так и вовсе.

Прямо напротив двери стоял коричневый кожаный диван, перед ним — журнальный столик. И это всё, что я успела заметить. И то только потому, что эта часть комнаты сразу попадала в поле зрения.

Андрей же находился справа. Я это прежде всего почувствовала, потом уже увидела.

На некоторое мгновение я замерла. Ноги вдруг предательски ослабели, а внутренняя дрожь стала попросту невыносимой. Сердце же так громко колотилось, что кроме его стука я ничего не слышала.

Мне едва достало сейчас мужества и уверенности посмотреть на Андрея. Он сидел в кресле за рабочим столом, большим и массивным. Как важная персона, хотя именно так он себя, видимо, и чувствовал. Сидел расслабленно, откинувшись на спинку кресла, и наблюдал за мной со своего места, как сытый кот за мышкой, которую прямо сейчас съесть неохота, а вот позабавиться — будет интересно.

Я и так волновалась до полуобморока, а под его пристальным изучающим взглядом мне стало совсем нехорошо.

Наконец, кое-как совладав с собой, я приблизилась к его столу. И первое, что сделал Кузьминский — это усмехнулся. Небрежно так. Мол, ну вот ты и пришла в мой притон, где зарекалась никогда не появляться, да еще и в роли униженной просительницы.

И эта его усмешка ранила меня гораздо сильнее, чем оскорбления его быдловатого дружка. Я бросила на него острый взгляд, мысленно вопрошая: «Ну ты-то как так можешь? В кого же ты превратился?».

Он же меня откровенно разглядывал. И это еще больше шокировало.

Оценивающий взгляд прошелся по коленям, бедрам, животу, груди, шее, отчего я почувствовала себя словно голая.

Ему понравилось, как я выгляжу. В его глазах промелькнуло что-то вроде мужского восхищения. Вот только в этом месте и в этой ситуации оно ничуть не льстило, а наоборот. Даже как-то унижало.

Меня внутренне передернуло.

Потом меня обожгла мысль: а вдруг он тоже считает, что я пришла предлагать себя взамен Колиного долга? Потому и смотрит так. Да и его мерзкий дружок ничуть не удивился моему появлению и сразу слишком уверенно обозначил мою цель.

Продолжая меня разглядывать, Кузьминский выжидающе молчал, плохо пряча улыбку. Мол, ну давай, проси, я слушаю…

В общем-то я и так не рассчитывала, что он поможет мне начать разговор хотя бы какой-нибудь дежурной фразой — в конце концов, он и не обязан, это же не ему надо, а мне. Но вот такое его выражение просто дезориентировало.

Нет, я могу понять его мотивы — я его оскорбила и унизила сама, а теперь мне от него что-то надо, но все же я считала его более великодушным.

Не зная, как начать, я открыла сумочку и достала деньги, все, что насобирала.

А вот этого уже он никак не ожидал. Ленивая полуулыбка сразу сошла с губ, и даже брови поползли наверх. Видимо, и правда рассчитывал на кое-что другое.

— Что это? — спросил он, глядя на стопку купюр с явным недоумением.

— Деньги, — холодно ответила я. — Пока столько. Но не беспокойся, я верну тебе все до копейки.

Его это почему-то так ошарашило, что я испытала пусть крохотное, но удовлетворение.

— Здесь пять тысяч триста. Сколько мы тебе еще должны? Пятнадцать тысяч?

Он озадаченно хмурился, явно не зная, как на это реагировать. Потом все же кивнул.

— Я постараюсь найти эти деньги в течение месяца. Ты можешь дать нам отсрочку?

Он сморгнул и снова кивнул.

— И насчет табельного. Не сообщай, пожалуйста, на службу Коле. Пусть будет у тебя залогом. Хорошо?

Он в третий раз кивнул. Потом наконец к нему, видимо, вернулся дар речи.

— И ты поэтому пришла? — спросил обескураженно.

Тут уж я не удержалась и вернула ему усмешку, несмотря на горечь в душе.

Такого он, значит, обо мне мнения? Ладно, его дружок, но он…

— А ты что думал? Что я буду тут унижаться и вымаливать простить нам этот долг? У тебя? Ты правда так думал? — у меня снова вырвалась усмешка. — Никогда этого не будет. Как я уже сказала, отдам всё. А за отсрочку спасибо.

Он потемнел лицом. Видимо, мои слова его задели. Взгляд же сделался таким ледяным, что, казалось, в самой комнате стало холодно.

— Отсрочку я дам с одним условием, — произнес он.

— С каким? Если нужно, я дам расписку. Или у нотариуса…

— Ты должна будешь ваш долг отработать здесь.

— Ч-что? Что, прости? Отработать? Здесь? — повторяла я, ушам своим не веря.

— Именно так.

Я растерялась и не сразу нашлась, что ответить. Его слова повергли меня в такой шок, что ни одной связной мысли в голове не осталось. Это вот так он решил отыграться за оскорбленное самолюбие?

— Ты… сейчас это серьезно? — часть меня все еще отказывалась верить, что он мог вот так поступить. Заставить меня работать на себя в этом притоне…

— Абсолютно.

Лицо мое полыхало огнем, как от пощечин. И в груди горело, даже дышать стало трудно.

— И кем же? — нашла в себе силы и спросила я.

С минуту он молчал, будто колебался. Даже не так, будто боролся сам с собой. Желваки так и ходили под кожей. Но потом он отвел глаза и сухо сказал:

— Будешь убирать коридор и комнаты на втором этаже.

Я смотрела на него во все глаза, но он больше ни разу не взглянул на меня. Открыл какую-то папку и стал перебирать бумаги, продолжая говорить будничным тоном.

— Приступай завтра. На рабочем месте ты должна быть в девять утра. В конце коридора комната для горничных. Там завтра тебе всё выдадут и объяснят твои обязанности. Я понимаю, что ты к такой работе не привыкла, но на самом деле здесь нет ничего сложного. На этом всё. Можешь идти.

Несколько секунд я смотрела на него, затем быстро вышла из кабинета.

Андрей

Череп приехал лишь через день. Знаю я его повадки. Специально выдержал паузу — выжидал время, чтобы я понервничал и, видимо, еще раз подумал над его предложением.

Я же все это время думал только о том, как там Алиса. Знает ли уже, что учудил ее горе-муж? Если да, то сильно ли переживает? Да уж, конечно, сильно, если этот недоумок ей всё, как есть, рассказал. Кто бы тут не переживал?

Я, честно, даже не представляю, как она это перенесет. Сумма даже для меня большая, что уж говорить о ней…

Я не раз за этот год видел, как такие вот идиоты спускали свои зарплаты за карточным столом. Конечно, не так много, как ее муж. Коля тут побил все рекорды.

Но прежде я об этом особо не задумывался. Считал, что это их выбор и только они за него в ответе. Своего ума нет — чужой не приставишь.

Мы, конечно, следили, чтобы до крайностей не доходило. Катал вычисляли и выпроваживали. Но всё это делалось лишь для репутации клуба, на самих игроков, по большому счету, было плевать.

А теперь вот не по себе. Меня снедала вина, как будто я сам втянул и ободрал этого придурка. До него мне, может, и не было бы дела, но за нее душа ныла.

Позавчера из клуба ее мужа увезли в третью травму — этот дурак даже до дома дойти не смог без происшествий, навернулся с лестницы и сломал себе ногу. Я велел вызвать скорую, но вот домашнего телефона, чтобы сообщить ей, у них не имелось.

Колин пистолет вместе с удостоверением я пока убрал в сейф.

До чего же велик был соблазн съездить к ней и отдать собственноручно! Но, к сожалению, после всего заявиться к ней я не мог.

Алиса ясно дала понять, что с такими, как я, ей даже разговаривать претит. Противно. А ее слова «мне стыдно, что когда-то была в тебя влюблена» отчеканились в моем мозгу намертво.

Так что нет, поехать к ней я не мог. Вот мне и оставалось только терзаться мыслями, как она там…

По-хорошему, стоило ее просто выкинуть из головы и жить дальше. И не травить себе душу. Жил ведь как-то эти пять лет.

Хотя, тоже помню, как меня ломало, когда узнал, что она вышла замуж и не за кого-нибудь, а за это ничтожество. Это был единственный раз, когда я надрался похлеще ее муженька. Спасибо парням, не дали совершить никакую глупость.

Но ничего — переболел, справился.

Правда тогда она была далеко, я ее не видел, почти ничего о ней не знал. Да и замес с Кемаловыми начался такой, что земля под ногами горела. Там уж не до грустных воспоминаний было.

А сейчас, когда понимаешь, что она рядом, когда то и дело встречаешь ее и каждая встреча как ожог… попробуй тут забыть.

Впрочем, как раз вчера вечером знакомый из прокуратуры поделился новостью, что Мальцева ждет перевод. Через месяц он отчалит. А, значит, и она уедет с ним.

Это хорошо, говорил себе я. Так будет лучше для всех.

Да, от мысли, что, если она уедет, то мы, вероятно, больше никогда не увидимся, всё внутри стыло. Но это пока. Со временем оно попустит.

Однако мне еще не давала покоя мысль, почему все-таки Коля притащился ко мне. Причем был ведь трезв, когда пытался тут махать кулаками. Почему он сказал, чтобы я не подходил к его жене? Может, узнал, что мы виделись в шашлычке у Гарика? Но это же полная ерунда. Что в том такого? Может, сама Алиса ему нажаловалась? Да тоже как-то сомнительно…

Череп подъехал утром. Ребята проводили его ко мне.

Начал разговор он издалека. Я торопить не стал — пусть выговорится. Но слушал его разглагольствования вполуха. У него манера такая — затуманить мозг ничего не значащей болтовней, усыпить бдительность, а затем резко огорошить чем-то острым и действительно важным. И следить за реакцией.

— … преданные ребята в нашем деле — это самое важное, да, Андрюша?

— Череп, при всем уважении, у нас с тобой разные дела.

Он улыбнулся, но взгляд оставался цепким.

— Да, знаю, что ты хочешь уйти в легальный бизнес…

— Считай, уже ушел.

— Но прошлое-то не вычеркнешь.

Его прервал телефонный звонок. Я извинился и поднял трубку. Это оказался Матвей, охранник. Звонил по внутреннему из бара на первом этаже.

— Андрей Викторович, извините, но к вам тут девушка пришла, — пробасил он. — По поводу долга своего мужа.

Сердце пропустило удар, а в горле тотчас пересохло. Алиса. Все-таки сама пришла…

Видимо, Коля ей во всем признался. Хотя, собственно, что ему еще оставалось делать?

Однако сильно ее прижало, если Алиса решилась явиться сюда, в мой клуб или, как она сказала, притон.

В груди неприятно зажгло. Как же он ей, выходит, дорог, если она ради него через себя переступила. Пришла просить за него у меня — у того, кого ненавидит и презирает. С кем ей говорить противно.

Нет, само собой, я все это припоминать ей не стану. Скажу, что никто ничего не должен. Но скажу это сам, глядя ей в глаза. Может быть, в последний раз… Может, мы хотя бы расстанемся друзьями…

— Пусть подождет, я сейчас занят, — пряча эмоции, сухо ответил я и сразу положил трубку.

Череп снова принялся кружить вокруг да около, но теперь у меня его пустые философствования вызывали нарастающее раздражение. И думалось только о том, что там меня ждет она. И потому не терпелось уже закончить этот тягомотный разговор.

— Прости, — прервал я его, в конце концов не выдержав. — Беседовать с тобой, конечно, интересно, но время поджимает. Так что давай ближе к делу. Ты пришел сюда за долгом. Даже не так. Ты рассчитываешь, что я соглашусь на твое предложение, а ты забудешь долг. Но этого не будет. Твое предложение мне неинтересно. Скажу больше — оно для меня крайне оскорбительно.

— Да что ты, Андрюша, — слегка растерялся Череп, не очень понимая, с чего я вдруг завелся на ровном месте. — Я даже не думал ничем тебя оскорблять. Это просто бизнес, как говорится, ничего личного.

— Для меня это — личное. Мой отец погиб, борясь с наркотой. Так что повторю последний раз, Череп. В моем городе этого не будет. Подумай хорошо, если вновь захочешь вернуться к этой теме. Потому что в следующий раз я буду расценивать это как угрозу и реагировать буду соответственно.

Череп притих, во взгляде проступила обида.

— Боже упаси, какая угроза? Я всего лишь хотел с тобой работать…

— Баро Кемалов, кстати, тоже хотел со мной работать. Как ты понимаешь, не сложилось. Ладно, Череп, вернемся к делу. Как я и сказал, долг этого мента я тебе отдам сам. Я проверил — он проиграл тебе, не считая машины, двадцать шесть тысяч.

— Долларов, — уточнил Череп, как будто я сам этого не знал, и добавил: — И то лишь потому, что ты вмешался и прервал игру. Тоже нехорошо вышло.

— Это не игра была, а развод. Но я дам тебе тридцать штук, и больше ты в моем казино не появляешься. На этом всё.

— Мне подачки не нужны, — ощерился он.

— Как скажешь.

Деньги я уже приготовил заранее. Выложил на стол, но ему протянул лишь часть.

Череп немного помешкал, потом улыбнулся. Все-таки решил не обострять и разойтись с миром. Разумно.

— А с другой стороны, должна же быть какая-то компенсация за сорванную игру.

Я молча придвинул к нему оставшееся. Для обоих это значило, что условия он принял и с ними согласился.

Он поднялся. Прищурившись, посмотрел на меня.

— И все-таки жаль, что у нас не вышло взаимопонимания. Кстати, Андрюша, с чего вдруг ты решил вписаться за этого мента? Сначала я думал, что он просто твой прикормленный мент. Но я тут поспрашивал… — Он поскреб ногтем лысину. — Оказывается, это именно он тебя засадил тогда. Не пойму, зачем тебе ему помогать? Или ты решил сам отыграться на нем за прошлое?

— Слишком много вопросов задаешь, — отрезал я мрачно, пометив себе, что надо узнать потом, с кем накануне общался Череп и кто у нас такой болтливый.

— Старый потому что, — вздохнул он. — Старые все любопытные.

Наконец он покинул мой кабинет.

Пару минут я сидел неподвижно. Успокаивался. Неожиданно разговор с Черепом морально меня истощил. Потом позвонил Матвею и попросил проводить ко мне Алису.

— Привет, — поздоровался я, когда вошла Алиса.

Она на миг замерла на пороге, а я невольно залюбовался.

— Здравствуй, — сухо ответила она и направилась к моему столу.

Я предложил ей присесть в кресло, но она отказалась. Так и осталась стоять, горделиво вздернув голову и глядя на меня сверху вниз. Красивая и надменная.

Ладно, пусть, усмехнулся я. Хочет изображать царицу — да ради бога. Может, ей так легче перенести эту безрадостную ситуацию.

Я жадно вглядывался в ее черты — вдруг и правда это наша последняя встреча? Во всяком случае, последний разговор.

Сейчас я верну ей Колино барахло, скажу, что насчет долга вопрос решен, переживать ей не о чем, да и всё. И больше она здесь не появится…

Я хотел насмотреться вдоволь. Запомнить каждую черточку. Плохо только, что прежде такое живое и нежное лицо сейчас казалось застывшим словно гипсовая маска.

А вот глаза выглядели уставшими и красными — видно, долго плакала.

Меня охватила такая острая жалость, что в груди защемило. Как бы я хотел сейчас просто обнять ее, заслонить, защитить.

А еще до безумия хотелось сорвать с нее эту маску ледяной королевы и увидеть ту Алису, которую когда-то знал. Наивную, нежную, трогательную. Но той Алисы, может быть, уже и нет…

Я ждал, когда она заговорит первой, потому что плохо ее понимал. И понятия не имел, как к ней вообще подступиться. Слишком сильно она изменилась.

И словно подтверждая мои мысли, Алиса смерила меня неприязненным взглядом, а затем достала из сумочки несколько пятисотрублевых купюр и гордо положила передо мной на стол.

— Что это? — не понял я.

— Деньги, — ответила она надменно и посмотрела с ледяным презрением. — Пять тысяч триста рублей. В счет долга моего мужа. Сколько мы еще должны остались? Пятнадцать тысяч?

Я растерялся. Да вообще впал в ступор. Выходит, этот недоумок Коля даже не сказал ей, что проиграл двадцать с лишним тысяч долларов?

Алиса

Заставить работать в своем клубе — большего унижения Кузьминский и придумать для меня не смог бы. Он просто с особым цинизмом втоптал меня в грязь. И всё это только потому, что я не кинулась ему в ножки, как другие? Не проявила достаточного уважения этому новоявленному дону Корлеоне?

Кто бы мне еще вчера сказал, что Андрей на такое способен, я бы ни за что не поверила. Но, видимо, деньги и власть очень быстро его испортили.

«Сволочь, мерзавец, подонок», — глотая слезы повторяла я, возвращаясь домой из клуба. Вот бы этот чертов «Мираж» вообще сгорел!

Весь оставшийся день меня лихорадило. Я представляла себе, как буду работать в этом притоне, и меня накрывало холодным ужасом. Я же не смогу, не сумею, не вынесу этого… На душе было настолько тошно и тягостно, что даже отвлечься ни на что другое не получалось.

А еще надо было где-то достать эти злосчастные пятнадцать тысяч. За все мои украшения в ломбарде предложили всего девятьсот рублей. А больше мне даже продать было нечего.

«Я не смогу», — продолжала я повторять и на следующее утро, пока на деревянных ногах шла в «Мираж».

Охранник на входе пропустил меня сразу, как только я сказала, что буду здесь работать. Видимо, его уже оповестили.

Я вошла в холл, где меня встретила незнакомая хорошенькая девушка-блондинка, дежурившая за стойкой администратора.

— Это вы к нам устраиваетесь? — спросила она благожелательно.

Я подтвердила.

— Андрей Викторович предупредил. Его самого нет на месте. Он просил вас проводить.

На бейджике, приколотом к отвороту белой блузки, я прочитала ее имя — Катерина. Поймав мой взгляд, она улыбнулась:

— Можно просто Катя. Давайте пройдем…

Она уже вышла из-за своей стойки, как слева отворились двери, ведущие в казино, и оттуда показался друг Андрея. Мерзкий Шурик.

У меня сразу все внутри опустилось.

— А-а, явилась, — хмыкнул он, оглядев меня с ног до головы. Потом обратился к девушке: — А ты чего вокруг нее хлопочешь?

— Андрей Викторович велел встретить, все здесь показать и проводить… — пролепетала Катя.

— Сам покажу и провожу.

Катя вернулась за стойку. А мерзкий Шурик кивком позвал меня за собой.

— Вот там у нас казино, где проигрался твой мент, — с глумливой улыбкой произнес он. — А вот там у нас бар и стриптиз.

Он толкнул дверь в тот зал, где я вчера ждала, когда меня примет Андрей. Только сегодня там было полно девушек, одетых как для занятий аэробикой.

Они о чем-то громко разговаривали или даже спорили.

— Боря! — окликнула бармена одна из девушек. — Сделай мне кофейку. Со сливками.

— Обалдела? Какие тебе сливки? И так вон как разжирела, — узнала я голос Светланы. — Я серьезно, Анют. Давай-ка бери себя в руки. Неделю тебе даю. Не вернешь прежнюю форму — значит, распрощаемся. Поняла?

— Светик, — позвал ее мерзкий Саня, заодно подмигнув кому-то из ее подруг.

Девушки оглянулись и расступились, давая путь Светлане, которая, покачивая крутыми бедрами, неспешно двинулась к нам. На ней были кожаные шорты, кожаная жилетка на шнуровке и лаковые сапоги на высоченных шпильках.

Она, конечно, была в курсе моей ситуации, потому что, увидев меня, ничуть не удивилась, а лишь расплылась в злорадной улыбке.

— Привет-привет. Ну что, с первым рабочим днем, — проворковала она. А затем повернулась к девушкам и во всеуслышание объявила: — Девочки! Познакомьтесь, у нас новенькая. А-ли-са, — произнесла она по слогам и с явной издевкой. — Будет работать уборщицей. А еще она считает нас шлюхами. Да, девочки, все, кто работает в «Мираже», по ее мнению, шлю-хи. Да, Алиса? Ой, стоп!

Светлана состроила гримасу.

— Она же теперь сама тут работает. Как забавно получилось, да? — ёрничала она.

После ее слов девушки, все как одна, уставились на меня, неприязненно скривившись. Разве что плеваться в мою сторону не стали.

— Ваще анекдот, — гмыкнул в ответ Светлане мерзкий Шурик. — Андрюха звонил, будет только вечером.

Затем бросил мне пренебрежительно через плечо:

— Пошли давай.

Мы поднялись на второй этаж. Прошли до конца коридора, остановились у комнаты, где висела табличка «Помещение для персонала».

Он встал возле дверного откоса, привалившись плечом к стене и, ухмыляясь, кивнул на дверь.

— Тебе сюда.

Я зашла в темную комнатку. Здесь пахло свежевыглаженным бельем, а еще не было окон, и оказавшись в кромешной темноте я на миг растерялась. И тут же услышала за ухом его дыхание.

— Что, не повелся на тебя Андрюха? — злорадно прошептал он, еле уловимо касаясь меня.

Я резко метнулась вперед и на что-то налетела. Это что-то с грохотом упало, и чертов Шурик был вынужден включить свет.

Оказалось, я снесла гладильную доску, на которой, видимо, лежала стопка чистого белья, и теперь оно валялось на полу.

— Чего дергаешься? — осклабился он. — Страшно? Правильно. Бойся.

— Было бы кого бояться, — огрызнулась я.

— Что, осмелела? Ты все еще веришь, что, если когда-то Андрюха с тобой мутил, то тебе что-то перепадет? Дура, — хохотнул он. — Какие же вы, бабы, дуры. Думаете, достаточно покрутить жопой и всё получится? Как видишь, у тебя уже не получилось. Ты ему нахрен не уперлась. Но это он хорошо придумал — сделать тебя поломойкой. Давно пора спустить тебя на землю. Так что будешь тут до пенсии драить полы и прислуживать нам.

— Уж лучше быть поломойкой, чем такой вот жалкой шестеркой, как ты.

Глумливая ухмылка тотчас сползла с его лица. Он зло прищурился.

— Где ты тут шестерку увидела? Ты — подстилка ментовская, — цедил он, медленно надвигаясь на меня. — Кто жалкий-то? Это ты жалкая. Приползла себя продать за долги, как последняя шлюха, и то не вышло. Андрюхе ты даром не нужна. Правильно он ткнул тебя в твое место. Так что прикуси язык. Не в твоих интересах рот разевать. Я вот передам Светику, что ты к Андрюхе подкатывала, она тебя живо без волос оставит.

— Что тут происходит? — в дверях возникла дородная женщина средних лет в темно-синем форменном платье.

— Да, Марь Пална, привел вам помощницу, — внезапно повеселев, шутливо ответил Шурик. — Только она неуклюжая оказалась. Руки не из того места растут. Беспорядок вон устроила, ну ничего, вы ее научите, я в вас верю.

Он наконец ушел.

— Извините, — я присела на корточки и собрала с пола белье.

— Ты у нас кто будешь? — спросила она, скрестив руки на массивной груди.

— Алиса.

— А я — Марья Павловна. Ты этого балабола слушай поменьше и к себе его не подпускай. А то, смотрю, уже и на тебя слюни пускает. Имей в виду, он тут за каждой юбкой волочится. Ну, кроме Светика, конечно. Со Светиком ты еще не знакома?

— Знакома.

— В общем, держись от этого Шурика подальше. И вообще запомни, мы здесь ничего не видим, ничего не слышим, ни о чем никому не болтаем. Наше дело маленькое — чтобы было чисто. Все остальное нас не касается, поняла?

Я кивнула.

— Ну тогда переодевайся. Форму себе подбери вон там.

Она указала на ряд шкафчиков у стены.

Из-за этого мерзкого Шурика я не успела как следует рассмотреть помещение. Хотя тут особенно и нечего было рассматривать. С обеих сторон от двери — шкафы. Поперек комнаты от пола до потолка — стеллажи с идеально ровными стопками белья. У дальней стены — кушетка, застеленная клетчатым пледом, видимо, для отдыха, левее — стол, два стула. И даже крохотный телевизор на тумбочке имелся.

— Пылесос, щетки, ведра, вся бытовая химия хранится в подсобке. Это следующая дверь. Стиральные машины — внизу, в подвале. Там же у них спортзал. Там тоже надо убирать. И в тренажерке, и в раздевалке, и в душевой. В спортзале убирать лучше до обеда, пока никого нет. А в комнатах — как придется. Иногда они сами просят прийти попозже. Или, наоборот, пораньше. Не угадаешь заранее.

— Кто они?

— Андрей Викторович. Ну и эти его… Шурик, Толя, Сергей, Света. Они же все здесь живут.

— Они живут прямо здесь? В клубе? — вырвалось у меня удивленное.

— Да. У Андрея Викторовича есть где-то своя квартира, девчонки болтали. Иногда он уезжает домой. Но частенько тоже тут ночует. А эти… пацаны его и Светик прямо тут и живут. У каждого своя комната. Остальные комнаты — это для гостей. Иногда кто-то засиживается и остается на ночь. Иногда к Андрею Викторовичу приезжают всякие люди…

— А я думала…

Я замолкла. Ну ладно, пусть здесь и не бордель в прямом смысле. Все равно притон.

— Да ты чего с таким несчастным лицом стоишь? — потрепала она меня по плечу. — Нам еще повезло, у нас тут тихо-спокойно, а вот девчонкам, что на первом этаже убирают, не позавидуешь. Вот где грязища. Оно и понятно — столько народу. А там еще эти пьяные рожи в туалетах зассут-заблюют, и тут же подтирай за ними. Я уж молчу про этих Светиных кукушек… у них там, не знаю, гримерка или что… тоже мозги клюют персоналу. Строят из себя звезд. Принеси им то, подай это. Ладно, Светик, а эти-то куда?

Марья Павловна бросила взгляд на часы и спохватилась.

— Ой, что-то я заболталась. Ну всё, давай переодевайся и за работу. Сегодня я с тобой буду, где-то что-то подскажу-покажу, завтра тоже еще выйду, ну а потом — сама. У меня отпуск. Дочь внука привезла.

Последнюю фразу она произнесла с улыбкой, отчего суровое морщинистое лицо сразу подобрело.

Домой я приползла совершенно обессиленная. Спина болела адски — ни согнуть, ни разогнуть. Ног и рук я просто не чувствовала. Однако физическая усталость — это ничто по сравнению с тем, что морально я была просто раздавлена.

И не работа сама по себе меня угнетала, а вся эта чудовищная, унизительная ситуация.

Света аж бросила своих девочек и сцену и побежала наверх, к себе, когда я начала уборку в ее комнате. Вышагивала там на своих шпильках и понукала:

— Здесь плохо помыла. Тут перемывай. И вон грязь оставила, — ткнула она носком сапога в застарелое темное пятно на плинтусе, которое не оттиралось. — Давай, давай, старайся, золушка.

И это еще комнаты Андреевских друзей Марья Павловна взяла сегодня на себя. Как представлю, что потом придется делать это мне — так сразу умереть хочется.

А вечером в клубе появился Кузьминский.

Я уже к тому часу буквально с ног валилась. Плелась по коридору с полным ведром и шваброй, вся взмыленная, выдохшаяся — как раз закончила уборку в его комнате. Видок у меня просто до слез был убогий. На голове — черт-те что. Волосы выбились, растрепались во все стороны, прилипли к потному лбу, лезли в глаза. Еще и дышала как загнанная лошадь.

И тут вдруг они — Кузьминский и его Света — вывернули с лестницы и пошли мне навстречу. Оба — яркие, красивые, лощеные. Он — в темном костюме с иголочки и белой рубашке. Она — в своем эффектном кожаном наряде.

Сердце по привычке болезненно дернулось и давай скакать как дурное. Но я худо-бедно сумела взять себя в руки. Выпрямила спину, подняла голову, сделала равнодушное лицо и шла так, словно чувствую себя прекрасно. Хотя знал бы кто, как на самом деле мне было мучительно. Я будто ступала по раскаленным углям.

Он смотрел на меня — я это видела боковым зрением. А я — нет. Не смогла. Лишь мельком, на долю секунды, мазнула быстрым взглядом и то не по лицу, а ниже, по груди. Увидела, что две верхние пуговицы рубашки расстегнуты, и сразу отвела глаза. Уставилась, не мигая, в одну точку перед собой.

Но зато сумела поздороваться, причем с таким спокойствием, что сама себе поаплодировала мысленно.

— Здравствуй, — сказал мне он, и голос его слегка дрогнул.

— Здравствуйте, Андрей Викторович.

— Андрюш, тебя весь день не было, — ласково щебетала Света. — Я так соскучилась по тебе. А ты скучал по мне?

— Конечно, — ответил он глухо…

— Ты пришла… — посмотрел на меня Коля, как будто глазам не верил.

Я не была у него с воскресенья, с того дня, как узнала про карточный долг. Почти неделю. Но с этой проклятой работой я бы и хотела — не смогла. Это сегодня выдалось свободное время, потому что по пятницам клуб работает допоздна и персонал тоже, поэтому можно прийти попозже, после обеда.

— Все-таки пришла… — повторил он шепотом.

В один миг в его взгляде промелькнули и вина, и стыд, но больше всего — радость. Он сейчас напоминал мне щенка.

Когда-то папа подарил нам с Аськой щенка. Доброго и глупого. Персик, так мы его звали, плохо переносил одиночество и, когда дома никого не было, мог что-нибудь сгрызть, сломать, разбить и даже погром устроить. Папа его ругал, воспитывал — всё тщетно. Бить его мы с Аськой не давали. Закрывали собой и верещали в два голоса.

Папа злился, но сделать ничего не мог, только грозился, что выгонит Персика, раз он такой дурак. И когда мы в очередной раз возвращались домой, а он уже успел что-то испортить, то его, бедного, разрывало — то ли прятаться от наказания, то ли скакать от радости. Так и метался. И взгляд у него был точно такой же, как в эту минуту у Коли.

Нехорошо, наверное, сравнивать человека с собакой. К тому же Персик недолго у нас прожил — выскочил однажды на дорогу, прямо под колеса машины…

Черт, зачем я все это вспомнила? И так настроение хуже некуда.

— Я думал, ты не придешь больше… — тихо произнес Коля.

Мне стало неловко. Да вообще тошно. Ведь то, что я собираюсь сообщить, причинит ему боль. Но и промолчать будет неправильно. Все равно рано или поздно придется сказать, так зачем тянуть? Напрасную надежду давать…

Кусая губы, я молча выкладывала на тумбочку фрукты, выпечку, шоколад, контейнер с едой.

— Алиса… столько всего… откуда? — спросил Коля.

А это вторая неприятная новость для него. Может, и вовсе для него убийственная. Все эти угощения оттуда, из «Миража». Персонал там неплохо кормят, и что-то даже можно забирать домой.

Выложив последний сверток, я наконец сказала:

— Коля, я подала на развод. Сегодня. Я только что из ЗАГСа…

Он ничего не ответил, только продолжал смотреть на меня во все глаза. А я даже не могла взглянуть на него. И чтобы заполнить эту невыносимо тягостную паузу, продолжила глухо:

— Детей у нас нет, делить нам нечего. Через месяц нас разведут. Я в ближайшие дни найду квартиру… сниму, может… и съеду.

Наконец я посмотрела на него. Бледный как полотно, он не сводил с меня несчастных, больных глаз, и я почувствовала себя каким-то палачом.

— Коля! — не выдержала я. — Не смотри на меня так! Я тебе говорила, я предупреждала, ты обещал… Я бы никогда от тебя не ушла, никогда бы тебя не оставила, если бы ты… Но я так не могу. Ты все разрушил!

— Прости, — он отвел глаза. — Я знаю, ты ни в чем не виновата. Это все я. Я один все испортил. Только не съезжай никуда, пожалуйста. Я сам съеду, как только меня выпишут… Постой… А ты разве здесь останешься? В Адмире?

Я набрала воздуха побольше.

— Мне придется остаться на какое-то время… Коля, я должна еще кое-что тебе сказать. Твой долг…

— Ты про него не думай. Я сам как-нибудь. Тебя это вообще не должно волновать.

— Коля, да послушай же ты меня! Я ходила к Кузьминскому…

— Зачем?

— Чтобы узнать, сколько точно ты должен. Отдала ему пять тысяч, что у нас были, в счет долга. И попросила отсрочку…

Коля молчал, стиснув челюсти и уставившись невидящим взглядом в стену.

— Кузьминский готов дать отсрочку и не сообщать про то, что ты проиграл свое табельное оружие, только если твой долг отработаю я. У него в клубе.

Колю аж подбросило на кровати.

— Ч-что? Как? Как он посмел? Тебя! Нет, ты не думай даже… Ты тут ни при чем. Вообще не надо было к нему ходить…

— Я согласилась.

— Пожалуйста, Алиса, не надо…

— Я уже там работаю.

— Кем? — беззвучно спросил он.

— Уборщицей.

Он болезненно сморщился.

— Он… и тебя… уборщицей… какой же он… — бормотал Коля.

— Перестань! Это не самое страшное. Это всего лишь работа.

— Прошу тебя, Алиса, откажись, — частил он возбужденно, схватив меня за руку. — Ты не должна страдать из-за меня…

— Нет, Коля, я так не могу. Это его условие. Нравится оно нам или нет, мы вынуждены его принять. Если не хотим еще больших проблем.

— Не надо было тебе к нему ходить!

— Это тебе, Коля, не надо было к нему ходить. Но что теперь об этом говорить… Оклад мне там дали хороший.

И тут я даже не приврала. За работу в речевой школе мне обещали пять тысяч. В клубе же в трудовом договоре значилась сумма почти в два раза больше. Хотя, конечно, будь моя воля, я бы там ни за какие деньги мира не осталась.

— Так что вернем ему все до копейки. Заберем твое удостоверение и пистолет. И я уеду.

Но Коля не унимался. То злился и негодовал, то умолял и чуть не плакал. Этот разговор вымотал меня донельзя, а впереди предстоял тяжелейший день в чертовом «Мираже».

Одно утешало — в выходные мне не надо будет работать, а еще — завтра я поеду к Зое…

Это я при Коле храбрилась, но после больницы шла на работу как на Голгофу.

Во вторник, после первого рабочего дня, я думала, что хуже быть ничего не может. Оказывается, может.

Нет, среда еще ничего, хоть и на следующий день у меня болела каждая косточка, каждая мышца. Будто меня палками избивали.

Марья Павловна, спасибо ей, конечно, всячески щадила меня в тот день.

— Это с непривычки. Молочная кислота. Надо было горячую ванну вчера принять. Отлеживайся пока на кушетке. Я уж сегодня сама.

Лежать мне, конечно, совесть не позволила, но и толку особого с меня не было. Худо-бедно день вытерпела и ушла домой. И Кузьминского я ни разу не видела. Да он и не появлялся в клубе.

А вот вчера начался кромешный ад.

Без Марьи Павловны поганый Шурик словно с цепи сорвался. Прямо с утра, когда я переодевалась, он в наглую заперся в нашу подсобку. Прижав к груди форменное платье, которое не успела надеть, я кричала и требовала, чтобы он немедленно вышел. Но этот урод только глумился и отпускал похабные мерзости.

Не знаю, что было бы, но, видимо, на мой крик прибежал второй друг Андрей. Толя. Угрюмый невысокий парень. Он и вывел Шурика.

Меня так трясло, что я долго в себя прийти не могла. Успокоилась потом, конечно. Но Кузьминского возненавидела еще больше. Все отвращение к его дружкам, по крайней мере, к этому Сане, перенесла и на него. А потому что — скажи мне кто твой друг! Раз он дружит столько лет с этим подонком, значит, ему, как минимум, его повадки не претят.

Но на этом гадости вчерашнего дня не закончились.

После обеда поганый Шурик велел мне убирать в его комнате. Сначала его самого не было, и я торопилась изо всех сил, чтобы быстрее закончить уборку. А он еще такой свин! У того же Кузьминского, да и остальных, почти и делать ничего не приходится. Так только — смахнуть невидимую пыль, полить цветы, пройтись пылесосом и то больше для вида.

У этого же царил такой бардак, будто тут год не прибирали. Хотя накануне Марья Павловна навела порядок и у него тоже.

Под кроватью валялись пустые бутылки, перевернутая пепельница, полная окурков. Стол весь завален объедками и грязной посудой.

Я уже почти закончила разгребать этот свинарник, как в дверях появился чертов Шурик.

— Видишь, как все меняется, да? Вчера нос воротила, а сегодня мне прислуживаешь…

Я его выпад проигнорировала, продолжая заниматься своим делом. Он обошел меня по кругу.

— А ты так-то ничего такая. Слушай, нам же необязательно собачиться, можем ведь и подружиться. Я тут многое решаю, между прочим. Андрюха ведь больше занимается делами. Сейчас вот он вообще уехал до конца недели. А вы, трудяжки, под нашим чутким руководством. Так вот я могу облегчить тебе жизнь. А могу и испортить. От тебя все зависит. У меня, кстати, даже кое-какое бабло есть. Не столько, конечно, сколько твой мент спустил… это-то ваще атас…

Его болтовню я пропускала мимо ушей, сворачивая шнур пылесоса. И тут вдруг почувствовала, что он коснулся моего бедра. Я развернулась к нему.

— Только попробуй еще распустить руки, — процедила я. — И я расскажу Андрею, что ты меня домогаешься.

Он сморгнул, потом противно засмеялся.

— Кто тебя домогается? Че ты несешь? Кому ты тут вперлась? Андрюхе она пожалуется! Беги и жалуйся! Ему похер на тебя. Иначе бы ты тут не прислуживала.

На этих словах подонок специально толкнул ногой ведро с крупным мусором, и все высыпалось на ковер.

— Убирай.

— Сам уберешь.

Я взяла пылесос, корзину с принадлежностями и, перешагнув мусор, направилась к двери.

— Ты охренела?!

Он ринулся за мной. На мое счастье, по коридору как раз проходил все тот же хмурый Толя, и Шурик вернулся к себе. Толя посмотрел на меня, оценил ситуацию и тоже зашел к нему в комнату.

И уже оттуда я услышала:

— Саня, чего ты все время к ней цепляешься? Оставь ее уже в покое. Что она тебе сделала?

— Хренасе! Ты забыл, что это она сдала Андрюху? Что вызвала ментов, и его повязали? А потом еще и вышла замуж за козла, который Андрюху засадил. И ты спрашиваешь, что она такого сделала? Да она тварь последняя! Еще строила из себя…

— Даже если так, то это их дело. Сами разберутся. А с бабой воевать не по-пацански это. По-чмошески как-то.

— Иди нахер, Гриб. Тебя бы я еще не спрашивал, как с бабами обращаться. Ты хоть одну бабу голой видел? Будет он меня еще учить, знаток.

Толя выскочил от Шурика, метнул в меня взгляд и тут же густо покраснел, поняв, что я весь их разговор слышала.

Сегодня же я переодевалась будто на скорость, опасаясь, что проклятый Шурик снова может заявиться в самый неподходящий момент. Здесь даже никакой защелки на двери не имелось. Но на этот раз пронесло.

Зато, когда я убирала в коридоре, он вывалился из своей комнаты. Заспанный, расхристанный, встал в дверях и мерзко ухмыльнулся:

— Давай-давай наяривай… Поза раком как раз для тебя…

Я резко выпрямилась, хотела высказать ему все, что о нем думаю, но он с перекошенным лицом смотрел на кого-то за моей спиной. Я оглянулась. В нескольких метрах от меня стоял Кузьминский…

Таким я Кузьминского никогда не видела. Казалось, вся кровь отхлынула от его окаменевшего лица. Несколько секунд он стоял, будто в потрясении. Мертвенно бледный, челюсти стиснуты, ноздри раздуты, в глазах полыхает огонь.

А потом он устремился к Шурику.

Тот издал нервный смешок и потихоньку попятился назад.

— Андрюха, я просто… — начал было. Но Кузьминский сгреб его за ворот футболки и грубо, с силой втолкнул в комнату.

Шурик еле на ногах удержался, но в следующую секунду получил резкий удар в лицо и, раскинув руки, завалился на ковер. Крякнул, застонал. Приподнял голову и немного отполз, глядя со страхом на возвышающегося над ним Андрея, однако даже не попытался встать. Только жалобно попросил:

— Андрюха, не надо…

Кузьминский оглянулся, подошел и захлопнул дверь. На меня будто даже не смотрел. И, наверное, хорошо — взгляд его сейчас действительно пугал.

Я почему-то не уходила, не могла заставить себя уйти, хотя больше ничего не видела. Впрочем, и так нетрудно догадаться, что там происходило — все было прекрасно слышно.

— Ты кому это сказал? — кипел Андрей. — Ты ей это сказал? Ей?

— Да я просто пошутил же, — скулил Шурик.

— Встал!

— Андрюха, она же тебя предала!

— Встал!

— Бить будешь? Ну, бей! Если тебе баба, которая предала тебя не раз, дороже друга. Я ради тебя всё делал! Мы за тебя и в огонь, и в воду, и под пули, и с Кемаловыми… А она тебя предала и продала!

— Встал, — уже не так яростно и громко потребовал Кузьминский.

На шум высунулся из своей комнаты Толя, подошел, пару раз неуверенно потянулся к ручке двери, но зайти туда так и не решился. Остановился в замешательстве рядом со мной, прислушиваясь к их голосам.

— И ты тоже меня сейчас продаешь. Друга и брата продаешь ради бабы…

— Она не баба, а ты не друг и не брат, — прервал его Андрей.

— Даже так? Ну спасибо…

— Толик! — к нам неслышно подошла Света. Скользнула по мне равнодушным взглядом и вновь обратилась к нему со счастливой улыбкой. — Мне сказали, Андрей приехал? Видел его? Я к нему заглянула, но там нет никого…

Толя бросил на меня быстрый взгляд, затем посмотрел на нее и промолчал. Она хотела еще что-то спросить, но тут из-за двери снова раздался надрывный голос Шурика.

— То есть всё, что я для тебя делал, это фигня?

— Что происходит? — растерянно спросила Света.

— Андрюха… ну чего ты сразу так-то? Ну, пошутил я неудачно. Если хочешь, я перед ней извинюсь.

— Ты к ней больше вообще не приблизишься. Не заговоришь и даже не взглянешь в ее сторону, — процедил Кузьминский.

— Хорошо, я понял.

— Нет, ты не понял. Отныне наши пути расходятся.

Света озадаченно нахмурилась.

— Он это про кого? — шепотом спросила она.

А затем посмотрела на меня и всё поняла. Я по взгляду ее увидела, что поняла.

— В смысле расходятся? Андрюх, ты чего? Ты меня что, прогоняешь? Из-за нее? Из-за этой… Да как так-то? Я ради тебя чуть кони не двинул! Это ничего не значит, да?

— Значит. Только поэтому я на многое закрывал глаза. Думаешь, я не знаю, что ты нашим бухлом приторговывал на сторону? Или что у Гарика ты не платишь? Или что у Банщикова иногда берешь товар за какую-то мифическую крышу…

— Почему мифическую? Мы ему так-то помогли! Если бы не мы, то у Банщика вообще никакого магаза бы не было…

Кузьминский его реплику проигнорировал, продолжая перечислять:

— Знаю, что ты из кассы не раз брал деньги на свои нужды, якобы для дела. Знаю, что ты подворовываешь втихаря. Знаю, что ты Светиных девчонок достаешь.

— Блин, опять! Мы же уже разобрались. К тому же они сами были не прочь! — выкрикнул Шурик.

Кузьминский же теперь говорил абсолютно спокойно и холодно.

— Всё это я спускал тебе с рук, потому что помнил твои заслуги и был благодарен. Но сегодня ты перешел границу. Ты сделал то, что я не прощу никому. Поэтому даю тебе пару дней на сборы. Подъемные на первое время ты получишь. А дальше — как-нибудь сам. И желательно подальше от Адмира.

— Если эта Алиса до хрена какая важная для тебя, что ж ты ее в уборщицы, а? — истерично выпалил Шурик.

Света вздрогнула будто от удара. Посмотрела на меня ошарашенно и в то же время с горечью, затем — на Толю. Издала легкий всхлип и, развернувшись, быстро-быстро пошла прочь.

Как только Света скрылась из виду, я тоже ушла в подсобку. Мне надо было обдумать слова Андрея и вообще всё то, что сейчас произошло.

Его ярость была неподдельная и настолько сильная, что не оставляло сомнений — пошлый выпад Шурика задел Андрея по-настоящему. И то, как он потом с Шуриком разговаривал… это не для острастки или потому что так надо.

Кузьминский не ограничился извинениями и отговорками своего друга. Он его и в самом деле решил вычеркнуть из своей жизни, твердо и безжалостно. Из-за меня. Той, которую он считает предательницей и дочерью заклятого врага.

В голове до сих пор звучали его слова: «Ты сделал то, что я не прощу никому».

Это меня неожиданно зацепило. Всколыхнуло что-то внутри, растревожило чувства. Выходит, я для него что-то значу?

Этот поганый Шурик… он же ему и правда как брат, Андрей сам это не раз повторял. Столько лет они вместе. И жизнью за него Шурик рисковал, и действительно чуть не погиб. И всё это стало для него не таким важным, как то, что он оскорбил меня?

Сердце в груди зашлось. И почему-то захотелось плакать — наверное, слишком много эмоций. Я уже просто не выдерживала.

Так и сидела я в подсобке час или даже дольше в растрепанных чувствах. Нет, я все-таки не понимаю Андрея.

Если я для него и правда что-то значу, то зачем он меня так унизил? Зачем ломает меня, заставляя работать в своем клубе? Зачем ободрал Колю как липку? Ведь мог же просто выпроводить его из клуба. Обиделся на мои слова и решил вот так отомстить?

Я покачала головой. Нет, не понимаю я его. Но в любом случае сейчас я ему очень благодарна за Шурика.

С горем пополам я все-таки доработала этот день. Кузьминского я больше не видела. А мне, признаться, хотелось встретиться с ним. Впервые за все время, что я здесь, в Адмире. Хотелось заглянуть в глаза. А если совсем честно, хотелось узнать, почему он так себя ведет, что у него на уме.

Я даже дольше обычного задержалась в его комнате. Хотя убирать там было нечего. Похоже, со вчерашнего дня он и не заходил к себе.

Было уже за полночь, когда нас повезли по домам. В те дни, когда приходится уходить с работы поздно, нас развозят на микроавтобусе.

Рядом со мной села Катя, администратор, и с заговорщическим видом сообщила:

— Весь клуб сегодня на ушах… Девчонки шепчутся, что Андрей Викторович Саню выгнал из-за тебя. Неужели так и есть?

Мы не были подругами, я вообще держалась здесь ото всех особняком, но Катя с самого начала проявляла ко мне дружелюбие. Как и Марья Павловна. Поэтому я утвердительно кивнула, хотя со всеми остальными — а она не первая, кто сегодня подошел ко мне с такими расспросами — наотрез отказывалась что-либо обсуждать.

— А я рада, — хихикнула Катя. — Противный он какой-то. Вот все нормальные, а он фу…

Она скривилась.

— Этот Саня ко многим приставал. Но никто не жаловался, он же как бы тоже главный, друг Андрея Викторовича. А один раз вообще такой скандал был!

Катя огляделась, не слышат ли ее другие работники. И снизив голос до шепота, продолжила:

— До тебя девочка одна работала, Галя. Иноземцев… ну, Саня этот… стал ее обхаживать, приставал к ней, проходу не давал. Но тайком. Когда никто не видит. Потому что у него были шуры-муры с одной танцовщицей, Жанной. Но Жанна все равно просекла. Следила за ним, что ли. Устроила такой скандалище! И представляешь, этот козел на Галю же всё и спихнул, мол, она сама на него вешалась. Та, бедная, вскоре уволилась.

Помолчав немного, Катя еще тише добавила:

— Ко мне он тоже приставал. Но у меня есть жених. Славка мой. Одно время он приходил меня встречать и провожать. И даже как-то с самим Саней разговаривал. И тот перестал ко мне лезть. Козел он, в общем. Хорошо, что его не будет…

На следующее утро я едва не опоздала на электричку. Проспала. Потому что полночи вместо того, чтобы спать, думала о Кузьминском. Ни о чем крамольном, естественно. Просто вспоминались какие-то обрывочные моменты из прошлого, переплетались с настоящим, и всё это бередило душу. Как тут уснешь?

Хорошо хоть автобус ждать не пришлось, до вокзала доехала быстро. Но заскочила в вагон буквально в последнюю минуту. А всю дорогу до Железногорска я дремала. Как еще не прошляпила свою остановку.

На вокзале меня встречал Лёша. Суровый такой, но, увидев меня, скупо улыбнулся.

Ехали мы в молчании. Он лишь поинтересовался, как Колино здоровье, и то, думаю, просто из вежливости. Колю он всегда недолюбливал. Ничего такого не говорил и вел себя с ним вполне ровно, и Зоя мои подозрения всегда отрицала. Говорила, что Лёша со всеми такой — не слишком дружелюбный. Но я чувствовала эту скрытую неприязнь к нему. Наверное, Кузьминский его настроил против Коли.

Я опять погрузилась в свои мысли о вчерашнем и опомнилась, только когда мы уже приехали. И в один миг будто в прошлое вернулась, где было всё так понятно, спокойно, легко и хорошо.

Зоя встретила меня первая. Кинулась на шею, мы обнялись. Потом так же долго меня не выпускала из объятий бабушка. Она и правда сильно сдала, стала как будто меньше. И прослезилась, целуя меня. С Лешиной мамой мы тоже тепло поздоровались. Она — хорошая. Мечта, а не свекровь. Зоя к ней как к родной матери относится.

Я сунула Зое свой подарок. Честно говоря, мне было немного стыдно за него. Потому что я-то хотела придумать для них что-нибудь особенное, запоминающееся, ценное. Я даже выбрала кое-что заранее. Только вот денег на это особенное уже не было. И я подарила им большой фотоальбом и корабль, который Коля тогда купил для своего одноклассника. Больше подарить мне было просто нечего.

Димочке уж точно такое понравится, успокаивала я свою совесть. Но корабль понравился и Лёше. Он аж издал восторженный возглас, потом просиял и чмокнул меня в щеку. А он не из тех, кто из вежливости будет что-то нахваливать.

Из гостей, кроме меня, был еще друг Лёши с женой. Тоже Николай. С ним я уже виделась раньше. И жену его Нину помню хорошо. Милая.

Мы еще некоторое время стояли во дворе, общались. Из дома доносилась веселая музыка. Димочка сидел у Лёшиного друга на шее и тоже был в ударе. Болтал без умолку, хотя обычно слова из него не вытянешь. Пару раз нас всех даже до слез рассмешил детскими забавными фразочками.

Я хоть и помалкивала, но у меня было такое ощущение, что душа моя отогревается. Я ведь и забыла, как это, когда вокруг родные и близкие люди, и все они тебе искренне рады.

Вот бы этот вечер не заканчивался как можно дольше, подумала я.

Потом Лёша позвал нас, и мы все вместе вошли в дом.

В большой комнате уже расставили и накрыли стол. Зоя, как всегда, столько всего наготовила, что глаза разбегались, а от запахов мгновенно подвело желудок, но она продолжала хлопотать и бегать туда-сюда с блюдами, приборами, напитками.

— Это брусничный морс, — поставила она кувшин на один конец стола. — А это облепиховый. Может, еще из малины сделать?

— Да хватит, Зоя, всё уже, садись, — сказал ей Лёша.

Зоя на секунду присела, но тут же подскочила.

— Я еще хлеб не нарезала.

Лёша положил ладонь ей на плечо и усадил обратно.

— Отдыхай, говорю. Сам нарежу.

— И горячее достать надо.

— И горячее достану.

Наконец мы все расселись. Я — рядом с бабушкой и Надеждой Ивановной. Зоя с Лёшей — во главе стола. Николай и Нина — напротив меня.

Не было только дяди Володи. Его утром вызвали в больницу, но он обещал не задерживаться и как можно скорее приехать на дачу.

— Ну что все в сборе? — спросил Лёшин друг и потянулся разливать.

— Володьки до сих пор нет, прямо больница без него сгорит, — проворчала бабушка.

— Что будешь, Алиса? — спросил меня Николай.

— Наливочку ей Надину! — ответила за меня бабушка. — И Нине тоже. И нам.

— У тебя же давление сегодня? — спросила Надежда Ивановна.

— У меня каждый день давление, а такой повод когда еще будет. И девочки мои тут… Алиса, а как твой Коля? Зоя сказала, он ногу сломал? Что ж он так?

— Да. Упал неудачно.

Зое я сообщила накануне только про перелом. Про карточный долг не сказала ни слова. Было стыдно, да и не хотела я омрачать им праздник своими бедами.

— Ничего, молодой, быстро встанет на ноги.

Пока Николай разливал, Лёша возился с магнитофоном — пытался вытащить кассету.

— Что, опять зажевало? — спросила Зоя.

— Угу. Говорил же, надо новый купить, — ответил Лёша, хмурясь.

— Ну, купим, — благодушно улыбнулась она. Потом прислушалась и сказала: — Ой, кажется, кто-то подъехал. Дядя Володя, наверное.

— Наконец-то! Володька! — оживилась бабушка.

— Только машина-то вроде не его, у него другая, — обронила Надежда Ивановна, глядя в окно.

— Да кого-нибудь попросил довезти.

Лёша выпрямился и тоже посмотрел в окно. Потом бросил быстрый взгляд на меня и вышел на улицу.

— Алиса… — позвала меня Зоя, но тут же замолкла.

Я повернулась к двери, и сердце, ухнув, упало куда-то вниз. Вместе с Лёшей в комнату вошел Андрей Кузьминский.

Андрей поздоровался со всеми. И его встретили как родного. Разве что Зоя в первый миг растерялась. Зато все остальные радостно загалдели.

— Андрюшенька! Какая радость! — воскликнула Надежда Ивановна.

— Да, молодец, что приехал! — подхватила бабушка.

Николай тоже поднялся ему навстречу, пожал руку, коротко обнял.

А я запаниковала. Поймала его взгляд и, вспыхнув, сразу отвела глаза.

Как здесь оказался Андрей? Случайно или его тоже пригласили? Если так, то почему Зоя мне ничего не сказала? Не предупредила?

Да нет, не стала бы она умалчивать. Такие сюрпризы совсем не в ее духе.

Значит, он просто случайно заехал к другу и попал на семейное торжество?

Однако Кузьминский вскоре сам развеял сомнения. Да и стоило догадаться — был он при параде: в кипенно-белой рубашке и узких идеально отглаженных черных брюках, гладко выбритый, благоухающий, темные волнистые волосы безупречно уложены. Даже бабушка под боком прошептала Надежде Ивановне:

— Андрюша-то Андрюша, ты погляди какой. Прямо жених.

— С годовщиной, молодожены, — с улыбкой поздравил он Лёшу и Зою, а потом сказал: — Подарок остался в машине. Надо будет потом занести.

Значит, ехал он именно к ним. Я вопросительно посмотрела на сестру.

Зоя бросила на меня ответный виноватый взгляд, хотя, судя по ее лицу, появление Андрея и для нее стало неожиданностью. Но затем улыбнулась ему с искренним радушием.

Она всегда к нему относилась с особым теплом. Впрочем, я ее понимаю. Андрей много хорошего сделал для них.

Зоя рассказывала, что пять лет назад какой-то местный новый русский подло кинул ее Лёшу и Николая. Он должен был заплатить им за работу, но не то что не заплатил, а еще и зверски избил Николая. А не так давно Андрей его нашел. Уж не знаю и, если честно, знать не хочу, как он его убедил или запугал, но этот новый русский, Кондратьев, кажется, его фамилия, приехал к Лёше сам и отдал все, что должен, и еще сверху. Вот как раз на свою часть Лёша купил себе Ниву.

Я уж молчу про то, что Лёшина мать жива только благодаря помощи Андрея. Конечно, он им дорог, и они ему рады. Тут ничего удивительного.

Так что, наверное, одна я за этим столом напряглась.

Андрея посадили рядом с Ниной и Николаем, наискосок от меня. Зоя быстро принесла ему тарелку, бокал, приборы. Нина тоже давай сразу подкладывать одно, другое.

— Тост! С тебя тост, Андрюша! — велела бабушка. И все ее поддержали.

Николай разлил кому-то — водку, кому-то — наливку. Андрей не успел сесть и сразу снова поднялся, держа в руке полную рюмку.

— Дорогие Зоя и Алексей, — начал он свою речь немного смущенно, как мне показалось, — поздравляю вас с первым юбилеем! Я счастлив, что когда-то жизнь свела меня с вами…

Андрей говорил хорошие и теплые слова, а я вдруг вспомнила, как они впервые встретились. Мы с Андреем тогда сбежали с уроков и поехали в Березники на электричке тайком от папы, чтобы передать Зое деньги для Лёшиной мамы. Вспомнила, как мы всю обратную дорогу стояли с ним в прокуренном тамбуре, и он крепко прижимал меня к себе, согревая и будто защищая от целого мира. У меня защемило в груди от этих нахлынувших воспоминаний и внезапной тоски по тому времени. Даже веки защипало.

— Спасибо, Андрюха, — с чувством ответил Лёша, — а мы-то как счастливы, что ты у нас есть.

— Да, спасибо тебе за всё, — присоединилась Зоя. — Ты знаешь, что мы всегда тебе очень рады. Ты для нас тоже семья.

Я осторожно подняла глаза на Андрея и снова наткнулась на его пристальный взгляд. Он смотрел на меня виновато и в то же время с нежностью, что ли.

Время от времени его отвлекали вопросами, он что-то отвечал, но затем снова обращал взгляд на меня. Я это чувствовала, хотя сама на него почти не смотрела.

Пить он не стал, даже немножко не пригубил. Поставил рюмку нетронутой. Я же, наоборот, выпила наливку залпом до дна. Потому что нервничала так, будто у меня под столом тикала бомба. В горле слегка зажгло, затем потеплело в груди, а вскоре и в голове зашумело.

— Ты-то, Андрюша, когда женишься? — спросила бабушка.

Я против воли зарделась, как будто это имело ко мне какое-то отношение.

Он ответил не сразу. Опять уставился на меня так, что мне кусок в горло не лез. И в то же время я очень ждала его ответа. Стыдно признать, но меня волновало, собирается ли он жениться на Свете.

— Не знаю. Пока не думал об этом, — наконец произнес он.

Это абсурд, конечно. Но у меня отлегло от сердца. Я себя тут же одернула, мол, не мое это дело, он может жениться на ком угодно. Я ведь правда не думаю о нем, как о мужчине, с кем у меня могло бы что-то быть. Даже в мечтах. Однако глупо лгать себе — я была рада, что во всяком случае узами брака он себя связывать с ней не спешит.

— Что так? — не отставала бабушка.

Андрей впился в меня острым взглядом. У меня даже щеки зажгло.

— Андрюша молодой еще, — вмешалась Надежда Ивановна. — Успеет.

— Лишь бы не опоздал. Вон мой Володька тоже тянул-тянул, чего-то ждал. Или кого-то. Вот и остался бобылем.

И словно по заказу двери распахнулись, и в дом вошел дядя Володя. Всё внимание сразу переключилось на него. Бабушка с Надеждой Ивановной заохали.

— Наконец-то! Устал, бедный? Голодный, поди? Садись скорее!

Ему сразу налили штрафную и стребовали с него тост.

Все кругом шумно переговаривались, смеялись, и только Андрей помалкивал, практически не сводя с меня глаз.

От наливки я немного расслабилась, конечно, но все равно сердце скакало в груди и даже не думало успокаиваться.

Иногда к столу подбегал Димочка, карабкался на колени к отцу или к Николаю. Зоя пыталась заставить его съесть хоть кусочек жареной курицы, но Дима сразу убегал.

Дядя Володя захмелел очень быстро и сразу из сурового молчуна превратился в громогласного весельчака. Стал рассказывать какие-то байки про свою больницу и сам же над ними заливисто смеялся.

Потом бабушки завели свою любимую песню — «Один раз в год сады цветут». Они всегда ее поют на посиделках. Даже я успела выучить ее слова. Зоя опять суетилась, что-то обновляла на столе, подогревала, подносила новое.

Лёша с Николаем и Андреем вышли во двор. Поговорить, наверное.

Спустя четверть часа они вернулись, но без Андрея. И я неожиданно для самой себя расстроилась. На душе вдруг стало пусто. Как будто чего-то не хватает. Прямо опустилось всё внутри. Неужели он уехал? Так скоро?

Я даже вытянула шею, пытаясь разглядеть в окно, стоит ли у калитки его машина. Но уже стемнело, и в стекле отражались только эта комната и все мы. И спросить про него я не могла.

Немного посидев, сама вышла на улицу. Пригляделась — вроде что-то стоит за воротами. Но его ли это машина или дяди Володи — не понять.

Тут меня перехватила Зоя. Увела за дом. Там, на заднем дворе, Лёша соорудил качели — подвесил на цепи скамеечку, которую тоже сделал сам. У него вообще золотые руки.

Мы обе сели и стали потихоньку покачиваться. Ночь была теплая и звездная. Из открытой форточки доносились возгласы, смех, песни. А я думала только о том, уехал Андрей или нет. Хотела спросить у Зои, но тут она сама завела разговор.

— Алиса, прости, пожалуйста. Я сама не ожидала, что Андрей приедет. Я бы тебя никогда в такое положение не поставила. Это, оказывается, Лёша его позвал, когда узнал, что Коли не будет. Буквально вчера позвал. И Андрей сказал, что подумает. Извини…

— Не извиняйся. Я всё понимаю. Он — ваш друг.

Зоя обняла меня за плечи.

— Как ты?

— У меня все хорошо. А… он уже уехал?

— Не знаю. Вряд ли. Он бы, наверное, попрощался. Парни выходили занести его подарок в баню. Андрей нам машинку стиральную привез. Автомат.

— О, это очень удобно. Тем более у вас скоро маленький.

— Да, — улыбнулась Зоя. — В этот раз совсем все по-другому. Токсикоза почти нет. Только немного подташнивает по утрам. Но это ерунда. А как Коля?

— Зой, ты пока не говори бабушке. И вообще никому не говори. Но мы разводимся.

— Да что ты? Но почему? Мне казалось, вы очень хорошо ладили.

— Да, — кивнула я. — Так уж получилось.

— Мне жаль…

Тут ее со стороны дома позвал Лёша.

— Подожди тут, ладно? А то не договорили. Я быстренько узнаю, что ему надо, и вернусь.

— Хорошо.

Я осталась одна. Слушала, как бабушки вместе с дядей Володей напевали теперь уже другую песню, тоже старинную. «К милой подойду я, глаз поднять не смея…» — выводил дядя Володя красивым баритоном.

Я даже улыбнулась, вспомнив, как в детстве он, подвыпив, пел на семейных застольях. А потом увидела, как из-за угла дома показался Андрей. В темноте белела его рубашка. Но я и без этого поняла бы, что это он. Сердце вновь заколотилось быстро-быстро.

Он шел, не торопясь. Как будто не очень уверенно. Но шел именно ко мне. Потому что остановился затем у опоры качели, прислонившись плечом.

— Привет, — поздоровался он.

— Привет, — ответила я.

— Я уже сейчас поеду обратно. Хотел попрощаться и… — он запнулся. — И извиниться перед тобой.

— За что? — что уж скрывать, я опять расстроилась. И даже думать не хочу, почему. Расстроилась и всё.

— За Саню. За то, что допустил такую ситуацию. Я даже не предполагал, что он мог с тобой вот так… Это, конечно, не оправдание. Прости меня, пожалуйста. И за то, что навязал тебе эту работу в клубе — тоже прости. Я не должен был. Да я и не собирался…

— А зачем тогда?

— Не знаю.

Он повернулся ко мне боком, привалившись к опорному столбу спиной, руки сунул в карманы и смотрел теперь куда-то вдаль.

— Просто вышел из себя. Вспылил, когда ты… — он осекся. — Тоже так себе оправдание, конечно. В общем, прости меня. Я очень жалею об этом.

— Не извиняйся. Это же просто работа. Мне бы все равно пришлось где-то работать, чтобы с тобой рассчитаться.

— Да не пришлось бы. Ничего ты мне не должна.

— Коля должен, значит, и я должна.

Андрей тягостно вздохнул. Помолчав, произнес:

— Ну, считай, что и Коля ничего мне не должен.

— Я ценю это, но лучше бы ты просто с ним не играл.

— Во что? В карты? Я с ним и не играл, — огорошил меня Андрей. — Я вообще не играю.

— Как это? — не поняла я. — А как же он тебе проиграл тогда?

Андрей ответил не сразу и с явной неохотой.

— Он не мне проиграл. Другому человеку. Я просто его долг перекупил.

— Зачем это тебе?

Он молчал.

— Почему ты молчишь? Ты это сделал, чтобы мы у тебя были в долгу, да? Чтобы показать мне, какой Коля…

— Да нет, конечно.

— Ну а зачем тогда? — вырвалось у меня громче, чем хотелось бы.

— Да затем, Алиса, — развернулся он ко мне и тоже повысил голос, — что этот другой человек потом бы с ним… с тобой… Я не знаю, что бы он с вами сделал. И даже думать об этом не хочу.

Я ошарашенно уставилась на него, пытаясь осмыслить то, что он сейчас сказал. Андрей выкупил карточный долг Коли? Выходит, он не подвел моего мужа под монастырь, а наоборот — попытался оградить его от больших проблем? Но… почему? Зачем ему это? Он же так презирает Колю.

Эта новость настолько меня ошеломила, да вообще перевернула все мои представления с ног на голову, что я какое-то время даже не могла ничего вразумительного вымолвить.

— Почему ты это сделал? — наконец тихо спросила я.

— Что? Долг его выкупил? Я же говорю тебе, Череп потом с вас бы живых не слез.

— Нет, это я поняла. Почему ты вообще решил нас выручить? Ты же так плохо к Коле относишься…

Андрей неопределенно дернул плечом, мол, какая разница.

— Но он ведь твой муж, — наконец произнес мрачно.

— Спасибо, — помолчав, сказала я. — А кто он — этот Череп?

Андрей, вздохнув, повернулся ко мне.

— Тебе лучше не знать. В общем, считай, никакого долга нет. В понедельник придешь — я отдам тебе его табельное и удостоверение. Ну и… на этом всё.

Последние слова прозвучали с сожалением. Только вот о чем он сожалел? Я терялась в догадках. А во мне это его «всё» тотчас снова всколыхнуло тоску. Глупую, совершенно иррациональную, но в груди противно заныло.

— Как он вообще? Еще в больнице? — спросил Андрей.

— Да.

В памяти вдруг всплыло, как я заявилась к Андрею неделю назад, горя негодованием и ненавистью. Как глупо! Наслушалась этого поганого Шурика и повелась на его похабные выпады. Подумала и про Андрея очень плохо. Можно сказать, швырнула ему деньги под нос. Смотрела как на ничтожество, презрительно цедила сквозь зубы…

Как же стыдно… Отплатила за добро, называется.

— Спасибо, — повторила я. Силилась назвать его по имени, но так и не смогла. Словно в этом было что-то интимное. — Только мы все равно вернем тебе все, что должны. Поэтому я отработаю, сколько нужно.

— Не надо.

— Надо. Для меня это принципиально. Я не люблю быть обязанной. Я так не могу.

Я почувствовала, что Андрею мои слова неприятны. Но я действительно не могла вот так воспользоваться его великодушием. В этом было бы что-то бессовестное.

Когда-то Зоя мне говорила, что не умеет быть просто благодарной. Что ей непременно надо отплатить добром на добро, иначе ей тяжело. Благодарность для нее — это мучительное бремя. Похоже, это у нас семейное. Я не выношу быть кому-то должной.

— Как знаешь, — с прохладцей ответил он. Обиделся?

Я этого, конечно, не хотела…

— Ладно, Алиса, — вздохнул Андрей. Настроение у него тоже упало. — Мне пора. Был рад с тобой увидеться.

Он медленно двинулся прочь. А мне не хотелось, чтобы он ушел вот так. С тяжелым сердцем. Пусть в прошлом между нами произошло много плохого, но сейчас он поступил благородно. Да что уж — спас меня и моего непутевого Колю, хотя вовсе не обязан.

— Постой! — окликнула я его.

Андрей остановился. Сделал пару шагов назад. Я спрыгнула с качели, подошла к нему. Внезапно меня охватило смятение. От его близости, от ночной темноты, слегка разбавленной светом из окон. Эта темнота, казалось, стирает все границы и даже наши молчаливые взгляды превращает в откровение.

Не знаю, зачем я решила это сказать. Есть ли в этом какой-то смысл сейчас? Может, ему уже давно нет дела до этого.

— Я хочу, чтобы ты знал. Я не вызывала в тот день милицию… когда тебя забрали. Я не предавала тебя. Это папа взял вторую трубку, когда ты мне звонил. Услышал, что ты придешь, и вызвал. Но я даже этого не знала…

Андрей сглотнул. Глаза его блестели.

— Почему ты в тот день не захотела со мной поговорить? — голос его дрогнул. — Из-за того, что я не пришел на свидание?

Я непроизвольно отступила на шаг, живо вспомнив ту утреннюю встречу с Машей и ее страшные, унизительные слова, разорвавшие мне сердце. Вспомнила, как выла белугой, корчась на полу в ванной, как перепуганный папа метался, не зная, как меня успокоить.

Все это до сих пор причиняет боль. Пусть уже и не такую жгучую и острую.

— Потому что… я всё знаю, — ответила я изменившимся голосом. — Про тебя и Машу.

Андрей слегка нахмурил брови и качнул головой, будто не понял меня.

— Какую Машу?

— Твою подругу. Из детдома.

Я так отчетливо видела ее в Андреевой рубашке на голое тело, все детали, оказывается, помнила. Будто все это вчера случилось.

— А при чем тут Машка? Что ты про нее знаешь?

Я так не хотела вот этой дешевой драмы и пустых разбирательств, все ведь уже давно прошло, но теперь, когда уже заикнулась, просто промолчать будет глупо.

— Что ты за моей спиной с ней встречался.

Слово «изменял» казалось мне совсем неуместным.

— Что?! — вырвался у него удивленный возглас. — Ты… про что вообще? Когда это я с ней… Погоди, объясни нормально, что ты сейчас имела в виду.

— Что тут объяснять? В мае ты как будто еще ходил со мной, а сам при этом был с ней…

— Да кто тебе сказал такое?

— Я была у тебя. В тот вечер, когда ты не пришел на свидание. И потом, на следующее утро. Мне открыла сама Маша.

— Ну да, — недоуменно пожал он плечами. — Я ее оставил у себя в ту ночь, потому что ее искали. Но с чего ты решила…

— Андрей, она была голая. В одной рубашке. Твоей.

Вот и произнесла его имя. И ничего, небеса не рухнули.

— Она сказала, что ты еще спишь. И вообще много чего сказала.

Я отвернулась. На глазах выступили слезы. Я не хотела плакать, но не сдержалась. Потому что несмотря на пресловутое «время лечит», мне все равно больно. Ведь у предательства нет срока давности.

— Я не знаю, что она тебе сказала. Но в ту ночь меня не было дома. Мы от Кемаловых поехали ко мне на дачу. И до утра были там. Потом я за ней заехал и тоже отвез ее туда. Но клянусь тебе, у меня с Машкой ничего не было. Ни в ту ночь, ни в какую-либо другую. Она просто… не знаю, насочиняла тебе какую-то ахинею.

— Андрей, она говорила такие вещи, которые могла знать только от тебя! Ты обсуждал меня с ней!

— Какие, например, вещи? — не сдавался он.

— То, что меня травили в классе, и ты меня защитил. И продолжал защищать. Что ты вообще со мной только из жалости, а сам хочешь бросить меня.

— Я понятия не имею, откуда она это все взяла, но я ей ничего такого не говорил. Я бы никогда не стал обсуждать тебя ни с кем. А тем более с Машкой. И уж точно у меня с ней ничего не было. Ни с ней, ни с кем-то еще… ну, тогда, когда мы были с тобой. Говорю же — она всё сочинила.

— Твои друзья тоже сочинили, когда пришли к нам в школу и кричали на весь двор, что ты меня бросил?

Андрей, нахмурившись, задумался.

— Не знаю… — пробормотал он в недоумении. — Я вообще не помню такого. Но если вдруг что-то когда-то и ляпнул, то нечаянно… не со зла… Прости меня, пожалуйста…

Потом снова вскинулся:

— Да ну нет! Не было такого. Не мог я… — и тут он осекся, будто вспомнил что-то. Помолчав, виновато произнес: — Я сказал им, что после школы мы с тобой расстанемся. Только это.

Я кивнула, сквозь жгучие слезы выдавила улыбку.

— Что ж, так оно и получилось. Как ты и планировал. Жаль только, что я не была в курсе твоих планов…

И ведь всё это я знала, и уже пережила, и перестала убиваться, но сейчас вдруг почему-то боль заново обожгла грудь, сжала горло, впилась словно когтями в сердце.

Пока не разревелась при нем, я скомкано и глухо попрощалась и заторопилась прочь.

Андрей попытался меня задержать:

— Алиса, постой…

Качнув головой, я выпалила:

— Пожалуйста, не трогай меня сейчас. Оставь меня.

Я ушла в самый дальний и темный угол сада. Дыша шумно, с хрипами и всхлипами, я ожесточенно продиралась сквозь кусты, пока не добралась до забора. Оперлась согнутой рукой о его шершавые деревянные доски. Уткнулась лбом в локоть и почти беззвучно разрыдалась.

Это была какая-то дурацкая истерика, неожиданная и бессмысленная. Однако она принесла мне облегчение.

Когда, успокоившись, я вернулась в дом, Зоя сообщила, что Андрей уже уехал…

Разговор с Андреем разбередил мне душу. Да просто вывернул наизнанку.

Все, что я так пыталась забыть и наивно думала, что сумела, обрушилось на меня лавиной. Вскрыло все застарелые раны. Разнесло в крошево так старательно выстроенную стену, которой я оградила себя от прошлого.

Боясь разбудить Надежду Ивановну, которая похрапывала на соседней кровати, я полночи беззвучно захлебывалась слезами, вспоминая все, что случилось пять лет назад.

Словно со стороны видела себя, наивную, одинокую и жалкую со своей никому не нужной любовью. Вспоминала, как я унизительно выпрашивала у Андрея крупицы внимания. Как притворялась, будто не замечаю его отдаления, потому что страх, что мы расстанемся, задавил во мне всё — и гордость, и достоинство, и самоуважение. Господи, помани он меня — я бы, не задумываясь, бросила всё и сбежала с ним. Тогда мне казалось, что без него моя жизнь закончится. Что без него она мне и не нужна.

Вспоминала, как выклянчила у него то злополучное свидание, на которое он не пришел. Да, сейчас уже знаю, что просто не смог, но я так хорошо помнила, что чувствовала в тот вечер. Горе, огромное, черное, удушающее…

А потом еще и эта Маша добила меня окончательно.

Хотя я поверила Андрею, что он мне не изменял. Лживым он все-таки никогда не был.

Меняет ли это что-нибудь для меня? Наверное, да. Может, даже очень многое. Просто пока я не могла воспринять это нормально. Взглянуть на все по-новому. Потому что слишком измучилась, слишком острые и болезненные чувства раздирали меня сейчас изнутри.

Да и потом в настоящем это не меняет ничего. Андрей все равно принадлежит Светлане. И меня он действительно собирался бросить…

Непонятно только, почему он сейчас решил нас спасти от беды.

И тут же в голове прозвучал его голос: «Он ведь твой муж».

Ради меня он это сделал.

Тогда что это? Вина? Сожаление? Память о былых чувствах? Но не любовь же — любимых ведь не бросают…

Но ведь и лучшего друга он, не задумываясь, прогнал. Тоже из-за меня.

А еще, выходит, Андрей понятия не имеет, как его друзья измывались надо мной, когда он сидел. Как едва не отправили на тот свет.

Неужели никто ему не рассказывал?

Впрочем, чему тут удивляться? Никто уже и не помнит. Это для меня произошедшее было из ряда вон. Ужасом, навсегда оставившим в душе уродливые шрамы. А для них, для всей этой пьяной разнузданной толпы — просто эпизод. Покуролесили когда-то и забыли.

Память у людей короткая, если дело касается не их самих.

Да и мои родные тоже ведь ничего о тех событиях не знают. Ни Зоя с Лешей, ни бабушка, ни дядя Володя. Аська тогда ничего им не сообщила. А вскоре умер папа, и стало не до того. И Зое нельзя было нервничать из-за тяжелой беременности. Ну а позже какой уже смысл? Так что я всегда своим говорила, что со мной все в порядке, а про то, что было, просто хотела забыть.

В воскресенье мы пообедали, а затем Лёша отвез меня домой. Я отказывалась, уверяла, что и на электричке прекрасно доеду. Но все сочли, что выгляжу я неважно. Какой-то больной или сильно уставшей. Мало ли что может приключиться в дороге.

Зоя вообще уговаривала остаться у них хотя бы на несколько дней. И бабушка тоже. Но им ведь не объяснишь, что я работаю в клубе Андрея. Поэтому я сослалась, что не могу бросить Колю. Но обещала как-нибудь наведаться к ним снова.

Дома я отсыпалась. Завтра начиналась новая рабочая неделя, которую я ждала с тяжелым сердцем. Хотя, успокаивала я себя, без поганого Шурика будет все гораздо проще.

Вообще, понедельник — тихий день. Клуб для посетителей не работает. Отдыхает и восстанавливает лоск после бурных выходных, во время которых случается всякое.

В субботу, оказывается, здесь был скандал. Это мне Катя рассказала во время обеда. Один из посетителей стал приставать к Светлане после ее выступления.

— Какой-то левый мужик, чужой, первый раз здесь… А ведь все знают, что Света с Андреем Викторовичем. К ней и подойти бы никто не осмелился, а этот… Он какой-то обдолбанный, что ли, был. Охрана, конечно, его вышвырнула, но Света потом в гримерке весь вечер рыдала. Требовала срочно найти Андрея Викторовича, всех на уши поставила, а его не было нигде. Как уехал в субботу днем, так и не появлялся больше. И никто не знал, где он. Сотовый он выключил. И в воскресенье тоже сюда не приезжал, что вообще-то странно. Но сегодня он здесь с самого утра.

После обеда я продолжила уборку на втором этаже, оставив комнату Андрея напоследок. Было около четырех, когда я, постучав, зашла к нему. Собранная и внешне спокойная — никто бы не догадался, что при этом творилось у меня в душе.

— Привет, — поднялся из-за стола Андрей, подошел ко мне, разглядывая меня так, словно проверял, все ли со мной в порядке. — Как ты, Алиса?

— Хорошо, спасибо, Андрей Викторович, — ответила я исключительно вежливо.

Сунув руки в карманы брюк, он посмотрел на меня с грустной усмешкой. Потом, вздохнув, сказал:

— Не надо тут ничего делать.

— Как скажете. Тогда хотя бы цветы полью?

— Сам полью.

Он мягко забрал у меня из рук лейку. Подошел к фикусу, но оглянулся на меня.

— Как вчера добралась?

— Хорошо. Меня Лёша довез.

— Алиса… я весь день вчера думал про наш разговор… Мне нужно тебе многое объяснить… Может, присядешь?

Я послушно села на диван — что уж, мне и самой многое хотелось у него узнать.

Андрей подошел ко мне, поставил на журнальный столик лейку, хотел, видимо, сесть рядом, но тут на его столе зазвонил телефон.

— Прости, секунду…

Он поднял трубку.

— Да? — спросил нетерпеливым, недовольным голосом.

Кто ему звонил, я не знаю, но, вероятно, и правда это было что-то серьезное, потому что Андрей поменялся в лице и уже не спешил оборвать звонок.

— Где она?

У меня сразу внутри все опустилось. Она… Наверняка Светлана.

Но затем Андрей велел:

— Проводи ее сюда. И Толяна с Серегой найди, пусть тоже поднимутся.

Я поднялась с дивана, поняв, что ничего он мне сейчас объяснять уже не будет. Положив трубку, Андрей снова подошел ко мне, не давая уйти.

— Прости, тут кое-что случилось. А то, о чем я хочу поговорить… это лучше делать без спешки. Это будет долгий и серьезный разговор. Может, мы позже встретимся? Хотя ты же сегодня до шести работаешь… Давай тогда завтра вечером?

— Хорошо, — кивнула я, пряча разочарование.

Он продолжал стоять передо мной, глядя на меня так пронзительно, словно хотел сказать что-то очень важное прямо сейчас, но…

Тут дверь распахнулась, и к нему влетела девушка. Симпатичная, но с подбитым глазом и зареванная. А еще мне ее лицо показалось смутно знакомым.

— Я убью тебя, Кузьминский! — выпалила она надрывно с порога.

Охранник за ее спиной дернулся было, но Андрей дал ему знак, что все нормально и он может идти. Тот, поколебавшись, все же повиновался и закрыл за собой дверь.

— Сволочи! Твари! Ублюдки! — выкрикивала она. — Где он? Куда вы его дели? Если с ним что-нибудь случится… я убью тебя… клянусь!

Ее тирада, конечно, не произвела на него никакого устрашающего эффекта, но явно озадачила.

— Привет, Ирка, — поздоровался с ней Андрей. — Может, успокоишься и нормально скажешь, что тебе надо?

Наконец я ее узнала. Это Ирина, детдомовская подруга Андрея. Приходила к нему в гости вместе с той самой Машей.

— А то ты не знаешь! — воскликнула она.

— Я даже не понимаю, про что ты.

— Ну да, конечно! Этот утырок Иноземцев без твоего позволения шагу не ступит…

— Саня? — нахмурился Андрей. — При чем тут он? Так. Перестань истерить и расскажи все с самого начала.

Она посмотрела на него с сомнением:

— Ты и правда не в курсе? Сегодня ночью твои псы ворвались к нам в дом. Избили Васю, скрутили и куда-то увезли. Я кричала, звала на помощь, пыталась им помешать, но один из них меня вырубил.

Она бережно потрогала заплывшую скулу.

— Это Саня сделал?

— Да, он был среди них. Да он им и приказывал. Куда вы дели Васю? Что вам от него нужно?

Она вдруг горько расплакалась и зачастила жалобно:

— Верните мне его, пожалуйста!

Мы сидели с Ириной на первом этаже, в баре. За тем самым столиком, за которым неделю назад я ждала приема Андрея. Только теперь был вечер, поэтому уборку уже закончили. В пустом зале стояла тишина. Лишь из служебных помещений доносились голоса, и сама Ирина время от времени шмыгала носом.

Я попросила на кухне, чтобы ей сделали чай. Сегодня там за всех отдувались вдвоем Денис и Гульнара. Шеф-повара и остальных работников кухни по понедельникам и не бывает. Они готовят только для гостей заведения.

На мою просьбу Денис (рыжий здоровый детина, который даже омлет умел приготовить так, что язык проглотишь) сначала по привычке огрызнулся:

— Какой еще чай?! Я вам тут что…

Я к его недовольным выпадам уже привыкла. Он почти со всеми так разговаривает и постоянно ворчит, что работы много, он не успевает, а его вечно дергают. Даже танцовщиц Светланы Денис не жалует. Пожалуй, только с самой Светланой он учтив. Ну а с нами — техническим персоналом — он никогда не церемонится.

Вот и сейчас сразу вскинулся, но потом вдруг посмотрел на меня и, как будто сконфузившись, осекся на полуслове. А затем совсем другим тоном продолжил:

— Чай? Сейчас сделаю. Какой хотите? Зеленый? Черный? Травяной? С молоком? С лимоном?

Я пожала плечами, слегка удивившись такой внезапной перемене.

— Все равно. Самый обычный. Мы вон за тем столиком.

— Минут через десять принесу.

Я вернулась в зал, к Ирине. Бедную до сих пор трясло. И я понимаю ее горе. Даже представить боюсь, какой это ужас, когда вот так врываются среди ночи бандиты, избивают и похищают любимого человека.

— Как думаешь, они найдут Васю? — спросила она жалобно.

— Должны найти.

Прошло уже около получаса, как Андрей с Толей и Сергеем куда-то уехали. Еще нескольких парней он отправил по разным местам, где мог бы быть Шурик.

— Я так боюсь, что они с ним что-нибудь сделают, — снова всхлипнула Ирина. — Я этого не переживу.

— Не думай о плохом.

Хотя я понимаю — легко говорить, а как не думать-то? Я бы сама с ума сходила.

Я уже могла идти домой, мой рабочий день закончился, но как-то совестно было оставить ее одну, такую несчастную и избитую.

Тут к нашему столу подошел Денис с подносом — официанты тоже по понедельникам не работали. Наверняка он злился, что приходится нас обслуживать, но вида не показывал. Поставил дымящийся чайник, кружки, молочник, блюдце с тонко нарезанным лимоном и небольшое блюдо с пирожными. И даже выдавил улыбку, пожелав приятного аппетита.

— Спасибо, — пробормотала я, не понимая, какая муха его укусила. Хотя приветливым он мне нравился больше.

Ирина обхватила кружку обеими руками, но к пирожным не притронулась.

— Я не понимаю, за что… кому мы что плохого сделали… Я знаю, что Васина родня покушались на Андрея, знаю, что он их всех перебил, но Вася тут ни при чем! Его тут даже не было в то время. И он вообще не такой! Он очень добрый, хороший, работящий. Он заботливый такой. Каждый вечер с работы меня встречает, чтобы я одна не шла…

Она снова затряслась в плаче.

— Васенька мой… любимый мой…

Потом подняла на меня мокрое измученное лицо.

— Он против своих ради меня пошел. Всех бросил. Они отреклись от него. Прокляли. А Иноземцев… он это всё из зависти сделал. Он же подкатывал ко мне постоянно. Еще в детдоме. А я его отшивала. Когда они Васю тащили, он мне что-то такое припоминал… Знала бы ты, какой он твареныш. Присосался к Кузьминскому… Нет, Андрюха-то хороший…

Она взглянула на меня.

— Вы опять с ним вместе?

— Нет, — я опустила глаза.

Взяла кружку и отпила чай.

— А что так? У вас же такая любовь была.

— Так получилось, — пожала я плечами.

— Жалко, — покивала она каким-то своим мыслям. А затем вдруг встрепенулась, посмотрела на меня, нахмурившись. — Слушай, это не мое, конечно, дело. Да и столько лет уже прошло… В общем, ты же, наверное, знаешь, что тогда случилось? Ну, что Андрей нас со Светкой… царствие ей небесное… — вздохнула Ирина. — В общем, Андрей нас освободил и отвез к себе на дачу. Мы там прятались. Они с Иноземцевым тоже с нами были. Потом на другой день Андрей съездил за Машкой. Помнишь ее?

Я кивнула, а рот тотчас наполнился горечью.

— Ну да, конечно, помнишь, — усмехнулась Ирина. — После такого-то… Машке повезло, она в тот вечер сбежала и сразу к Андрюхе. Он ее у себя на квартире оставил, а сам пошел нас вызволять. А днем поехал за ней, привез на дачу и велел Иноземцеву нас отправить в Железногорск. Денег еще дал дофига. Мы уехали и почти до самой зимы там жили. Хату снимали, пока бабки не кончились. Так вот однажды мы бухнули с девчонками, и Машка по пьяни рассказала нам, что ты приходила к Андрюхе. Как раз в тот день. Его дома не было. А эта сучка тебе открыла и наплела, что они с ним якобы трахались. Было такое?

У меня внутри все закаменело. Я даже ответить не могла, только кивнула.

— Она наврала тебе. Блин, она так ржала. Говорила: «Девки, видели бы вы ее». Ну, ты извини, конечно, но мы же тогда дружили, поэтому были за нее. А тебя я и вовсе не знала. Но мы ей все равно сказали, что она Андрюху подставила и это как бы стремно. Он же нас спас. Не помню уже, что Машка на это ответила. Но главное, ничего у них не было. Ни тогда, ни вообще.

Я молчала, пытаясь справиться с раздраем в душе. А Ирина, тяжко вздохнув, подытожила:

— Машка вообще тварь редкостная оказалась. Мы ведь, когда вернулись в Адмир, снова попали к Кемаловым. Холичев, ублюдок, нас сдал. Так Машка быстренько подсуетилась и его окрутила. Стала с ним жить и девчонок других подгонять из наших. А меня Вася тайком вывез, сбежал со мной. Светка осталась там одна. Я переживала за нее, но в то время взять ее с собой не могла. А позже встретилась с Машкой. Просила ее помочь как-нибудь… ну, вытащить оттуда Светку. А она стоит такая в песцовом полушубке, в ботфортах, в золоте вся, курит Вог с ментолом, слушает меня с такой наглой сытой рожей. А потом цедит: «Штука баксов». Прикинь? А я ее лучшей подругой считала…

— А сейчас где она?

— А черт ее знает. Я ее тогда последний раз в жизни видела.

Ирина подлила себе еще чай.

— Ну в общем, наврала она тогда тебе про Андрюху. Он тебе не изменял. Надеюсь, вы не из-за этого хоть расстались?

Я колебалась. Не хотела продолжать этот болезненный разговор, но в то же время тянуло выплеснуть то, что так меня мучило.

— Может, и не изменял. Но… Она тогда говорила мне вещи, которые могла знать только от Андрея или от меня. Я себя с ней, естественно, не обсуждала. Значит — он. Может, и не с ней. Может, с друзьями, а они ей передали.

— Что-то плохое?

Я угрюмо кивнула.

— Что-то мне не верится. Андрюха про тебя никогда ничего не говорил. Нет, не могу поверить. Он вообще не сплетник. Машка наверняка отсебятину нагородила, а ты повелась.

— Я же говорю — она сказала то, что было на самом деле.

— Угадала.

Я качнула головой.

— Ну, например, что?

— Что меня в классе травили, что он меня защищал… Да много разных моментов. Такое не угадаешь.

— Ну, не знаю. Но не могу себе представить, чтобы Андрюха с Машкой откровенничал. Да и когда бы? Они вообще с ней не общались почти. Он вот с пацанами дружил, а с ней… Она, наоборот, все время ныла и психовала, что он с ней не общается… Постой-ка.

Ирина сосредоточенно свела брови к переносице, будто пыталась что-то вспомнить.

— Как ты говоришь. Травили в школе? Блин, я не знаю, может, это что-то не то. Но когда мы жили в Железногорске, мне один раз попалось какое-то письмо. Я взяла Машкину кофту, мы же всегда вещи друг у друга брали поносить. А у нее в кармане оказался какой-то конверт и отдельно еще листок. Как будто его вытащили и не вложили обратно. Ну… я почитала тот листок. Просто потому что удивилась. Машке же никто не пишет. У нее и нет никого. И вот кажется мне, там что-то про травлю как раз было. И про Андрея. Я не поняла, что к чему, и спросила ее, что за письмо. Так она подлетела как бешеная и выхватила его у меня, чуть руку не оторвала. Еще заорала, типа, какого фига я чужое беру. Спрашивать надо. Как будто сама не брала мои шмотки ни разу. Мы еще поссорились тогда. Потом уже, когда помирились, Машка сказала, что это письмо одной нашей девчонки. Якобы она его где-то оставила, а Машка нашла, хотела отдать и забыла. Я уже не стала нагнетать, но поняла, что она врет. Потому что на конверте было написано Алисе от Зои.

Я уставилась на нее во все глаза, а у самой сердце, екнув, задрожало, затрепыхалось. Горло перехватило спазмом.

— Я точно запомнила, что от Зои, потому что сразу подумала про Бабушку. Ее Зоей зовут…

Ирина что-то еще рассказывала, а я ни слова уже не различала — у меня от волнения пульс грохотал в ушах, а голова шла кругом от безудержного потока мыслей…

Боже мой! Ну конечно! Это моя Зоя! Это она мне написала… Но почему письмо оказалось у Андрея? Хотя Леша мог через него передать для меня. Зоя же с папой не ладила. А Машка просто нашла и прочитала. Да, именно так она и узнала.

Как, оказывается, всё до банальности просто, а я столько лет терзалась, что Андрей меня предал…

Василя нашли на следующий день. Всего избитого, но живого.

Не представляю, как эту ночь промучилась Ирина.

Она осталась в клубе, в одной из комнат для гостей. Я утром посмотрела — она даже постель не расстилала. А сегодня сама вызвалась помогать мне с уборкой.

Я отказывалась, конечно же, но она и слушать не хотела. Сказала, что за работой хотя бы отвлечется от страшных мыслей, иначе совсем тронется умом в этом тягостном ожидании хоть каких-то новостей.

— Я и так за эту ночь чего только не надумала!

Мы и правда за разговорами забылись ненадолго. Я ведь тоже накануне всю ночь не спала — всё думала про Андрея, про это ужасное, нелепейшее недоразумение, про людскую подлость и коварство. А страшнее всего было от мысли, что я запросто могла так ничего и не узнать. Не похитил бы Шурик Василя, не приехала бы сюда Ирина, не оказалась бы я рядом и всё.

До обеда от Андрея и его друзей не было никаких вестей. Зато в клубе появилась Светлана. С новой прической. Она покрасила волосы в медно-рыжий цвет и сделала удлиненное каре.

Мимо нас с Ириной она прошествовала как королева мимо челяди.

— Это кто? — спросила Ира, когда Светлана скрылась в своей комнате.

— А это вот и есть девушка Андрея.

Вчера Ирина очень удивилась, когда узнала, что мы с ним не вместе. А когда я сказала, что работаю у него, в «Мираже», да еще и уборщицей, она вообще поверить не могла. Несколько раз переспросила, не шучу ли я и как такое может быть. Я не стала рассказывать про Колин карточный долг, просто сказала, что так получилось.

— Мне не понравилась, — шепотом отозвалась она о Светлане. — Важная такая.

Я пожала плечами.

— А твой кто-то из местных? — спросила Ирина.

— Что? — не поняла я ее.

— Муж твой — кто-то из местных?

Я сразу вспомнила, что именно она обвиняла Колю в изнасиловании.

— Да. Коля Мальцев. Помнишь его?

Она наморщила лоб, потом мотнула головой.

— Что-то не припомню такого… Хотя фамилия вроде знакомая… но не очень.

Я засомневалась, уместно ли спрашивать ее о Коле в такой сложный момент. Вдруг все же что-то было, и бередить сейчас старые раны будет жестоко. Но Ирина сама спросила:

— А кто он? Кем работает? Знакомый Андрюхи?

Я качнула головой.

— А как вы познакомились? Расскажи. Обожаю такие истории.

Я коротко рассказала ей про папу, про то, какую травлю мне устроили их с Андреем друзья, когда его посадили, как спас меня из задымленного дома Коля, как позже продал свою квартиру, чтобы отбить меня от Кемаловых.

— Офигеть! — присвистнула она. — Какой кошмар! Ну, наши, конечно, утырки тупоголовые. И Андрюха им ничего не сделал? Нет? Странно даже…

— Он не в курсе. Его же не было здесь тогда.

— А-а. Но твой-то настоящий герой! Красавчик!

— Ты его совсем не помнишь?

— А я его разве знаю? Среди ментов у меня вроде нет знакомых.

— Ты сказала, что в тот день, когда Андрей вас вытащил, Коля тебя изнасиловал. Вы встретили его на дороге, когда убегали от Кемаловых. Потом угнали его машину и на ней сбежали.

Ирина замерла с приоткрытым ртом, первые несколько секунд не понимая мои слова. Но затем к ней стало приходить осознание. Выражение лица ее стремительно менялось. Она явно всё вспомнила и теперь выглядела… сконфуженной? Не злой, не разгневанной, не расстроенной, а смущенной и даже пристыженной.

— Блин, я, кажется, вспомнила… — присев на корточки, будто трет плинтус, пробормотала она. — Усатый такой? Молоденький?

— Да, раньше Коля носил усы.

Она шумно выдохнула и снова поднялась. Комкая в руке тряпку, сказала:

— Слушай, ну я не знала, что он нормальный чел. Думала, что, если ошивается у цыган, значит, сам такой же.

— Так он тебя насиловал или нет?

— Нет, — закусила она губу. — Но приставал. Немного… Нас из сауны привезли туда, троих, меня, Светку и Машку. Затащили в какой-то дом, где было полно мужиков. Они там в карты играли и бухали. Козел жирный, который нас привез, им сказал что-то типа: кто хочет новых девочек. И они усатому сказали: «Ты, типа, проигрался, должно повезти в любви, иди первый выбирай». Он выбрал меня, и жирный нас отправил в соседнюю комнату. Там он… ну твой… стал ко мне лезть, но он был такой бухой, что еле на ногах держался. Мычал что-то… ну, что сильно пьян и ничего не сможет, и попросил лучше сделать минет. Стал расстегивать брюки. Я его послала и оттолкнула.

— И что потом?

В душе поднялось гадкое чувство, когда я живо представила себе всю картину, которую описала сейчас Ира.

— И ничего. Он ушел. Еще спросил такой: «Не хочешь?» — со смешком сказала она. — Я ему рявкнула: «Нет! Пошел на хер!». И он тогда: «Ну ладно» и просто ушел.

Затем она, вздохнув, добавила:

— Лучше бы я его не выгоняла, лучше бы… извини, конечно… После него потом завалился какой-то старый жирный урод. Вот он и насиловал, и бил, и окурки тушил, сука…

— Не думай сейчас об этом, — погладила я ее по плечу. — Но у меня к тебе огромная просьба.

— Какая?

— Скажи, пожалуйста, Андрею, что Коля не насиловал тебя. Это очень важно. Прости, что прошу тебя об этом. Его, конечно, не красит то, что он туда ходил, но он ведь и правда не насильник, каким его здесь все считают…

Ответить она не успела. Из своей комнаты показалась Светлана, переодетая уже в свой сценический костюм. Оглядела нас обеих свысока и тоном недовольной госпожи спросила:

— Что за базар тут устроили? Вам платят за то, чтобы работали, а не лясы точили. Тряпки в руки и вперед! А то скажу в бухгалтерии, чтобы вам выписали штраф. А ты вообще кто? Новенькая? Почему я не знаю? — затем хмыкнула, глядя на ее заплывший глаз: — Красотка.

Ирина молча таращилась на нее исподлобья. Дожидаться ответа Светлана не стала, вновь прикрикнула:

— Ну что уставилась? За работу!

И гордо ушла.

— И это вот она Андрюхина новая? — в полнейшем недоумении спросила Ира.

Я кивнула, протирая ручки дверей.

— Мда… — пробормотала она. — А как твой муж относится к тому, что ты тут работаешь?

— Он… — начала было я, но тут в конце коридора показался Андрей.

Я так и замерла, глядя на него, уставшего, встрепанного, в перепачканном костюме. Даже на лице была грязь.

Видимо, у него тоже непростая ночка выдалась.

Ирина, проследив за моим взглядом, обернулась и кинулась к нему навстречу.

— Ну что… — начала было она.

— Нашли, — успокоил он ее.

Она издала полустон-полувозглас и кинулась к нему на шею. Но тут же убрала руки, отошла на шаг и торопливо зачастила:

— А как он? Что с ним? Где он?

— Саня держал его в заброшке за городом. В старой котельной. Пацаны дали наводку. Там мы Василя и нашли. Отвезли его в больницу. В третью травму.

— Все так плохо? — всхлипнула она.

— Он жив, Ир. Это главное.

В больницу мы поехали с Ириной вместе. Она плохо помнила, а, может, и не знала, где находится третья травматология. Да и страшно было ее отпускать одну в таком плачевном состоянии. Ну и я заодно Колю проведаю.

Всю дорогу, пока мы ехали до больницы, Ирина тихонько подвывала и что-то нашептывала. Сквозь шум мотора я различала только «пожалуйста».

Отвез нас один из охранников по поручению Андрея. Сам Андрей собирался отправить своих ребят на поиски Шурика, пока тот не скрылся и не творил еще бед. Правда в него мертвой хваткой вцепилась Светлана. Она подловила его как раз в тот момент, когда мы уходили из клуба, а Андрей спустился нас проводить. Жалобно простонала:

— Андрюша, ты мне нужен! Прямо сейчас! И это очень срочно!

— Ладно, Свет, иди к себе, я сейчас приду.

Мы втроем вышли на крыльцо клуба. Андрей подозвал молодого парня-охранника. Тот курил неподалеку и, завидев нас, сразу занервничал и стал тушить сигарету. Подбежал с извинениями:

— Простите, Андрей Викторович. Я вот только на пару секунд отлучился, больше такого не повторится.

— Рома, отвези девушек в больницу, в третью травму, — Андрей передал ему ключи от машины.

— Хорошо, конечно!

Мы стали спускаться, но Андрей слегка коснулся моей руки. Я оглянулась.

— Ты еще вернешься сегодня в клуб? — спросил он, как мне показалось, с надеждой.

Но я качнула головой.

— Нет, наверное, после больницы сразу домой поеду… если можно. Мне Ирина хорошо помогла, так что мы всё уже на сегодня сделали.

— Да я не поэтому.

— Ты поговорить хотел?

— Да.

Он выглядел таким уставшим, что мне его просто стало жалко. Ему бы душ принять, поесть и выспаться, а потом всё остальное.

— Никуда ведь наш разговор не денется. Завтра поговорим.

Андрей кивнул, но как будто огорчился. Снова окликнул своего охранника:

— Рома, дождись и после больницы отвези девушек, куда скажут.

— Будет сделано!

Мы с Ириной сели вместе на заднее сиденье джипа. Рома завел машину, развернулся, а когда мы выезжали со стоянки, я посмотрела в сторону клуба. Андрей так и стоял на крыльце, сунув руки в карманы брюк и глядя нам вслед. И несмотря на все плохое, что произошло, этот его долгий взгляд вызвал во мне душевный трепет, как когда-то очень давно. Впрочем, я быстро себя одернула, напомнив, что у него есть Светлана…

Когда мы с Ириной шли по отделению, из своей палаты вдруг показался мой Коля. Передвигался он на костылях, с явным трудом. Видимо, пока не наловчился. Но все-таки сам!

Увидев меня, он остановился. На Ирину взглянул лишь мельком, как и она на него. И оба друг друга даже не узнали.

— Ир, тебе дальше по коридору, вон туда, — указала я. — А это мой муж. Николай.

Она приостановилась. Быстро посмотрела на него и, потупив взгляд, смущенно пробормотала:

— Здравствуйте. Ладно, я к Василю… спасибо тебе за все…

Она поспешила в конец коридора, где находилась палата интенсивной терапии. А я осталась с Колей.

— Ты уже встаешь! — улыбнулась я. — Какой ты молодец!

— Да, — кивнул он. — Хочу поскорее выйти отсюда.

В палату мы не пошли. Сидели на кушетке в коридоре. Однако разговор у нас не клеился. Я едва находила, что еще спросить или сказать. Словно за минувшие дни мы стали друг другу совсем чужими. Но это ведь не так!

Коля тоже молчал и избегал смотреть на меня. Только когда я собралась уходить, он вдруг вскинулся.

— Алиса… — позвал он, а сам пожирает меня больным взглядом.

— Да, Коля? — остановилась я.

— Ты теперь с ним?

Я сразу поняла, что он про Андрея. Про кого же еще?

— О чем ты? Конечно, нет! Коля, я в этом клубе уборщица! И вовсе не по своему желанию. Моя бы воля… ты и сам знаешь.

— Прости меня, пожалуйста… — пробормотал он, опустив голову.

— Совсем забыла… — спохватилась я и достала из сумки сверток с куском пирога. — Сегодня немного…

Но Коля перехватил мою руку, взял в свою и бережно провел кончиками пальцев с таким лицом, будто его разрывает от жалости. Я и не сразу поняла, отчего он такой. Потом сообразила — он заметил, что кожа у меня на руках воспалилась. Видимо, аллергия на какое-то агрессивное моющее средство. По возможности, я, конечно, работаю в перчатках, но порой забываю, и вот пожалуйста.

— Бедные мои нежные маленькие пальчики…

— Перестань, Коля, ничего страшного. Просто небольшое раздражение, пройдет… Ладно, мне пора.

Лишь пройдя несколько шагов, я поняла, что мы даже не поцеловались на прощанье.

Я слегка приоткрыла дверь в палату интенсивной терапии. Ирина на цыпочках вышла ко мне и шепотом сказала:

— Ты не жди меня. Я сегодня останусь здесь. С Васей.

Роман, как и было ему велено, подвез меня прямо к дому, хотя я и не понимала, зачем. Всего шесть вечера, на улице светло, солнечно, полно народу. Я и сама с удовольствием дошла бы. Но приказы начальства, сказал он, не обсуждаются.

Впрочем, прогуляться мне все-таки пришлось. Уже в подъезде я поняла, что оставила в клубе свой кардиган, в кармане которого были ключи от дома.

До «Миража» я добралась неспешным шагом минут за тридцать. Там уже вовсю пульсировала вечерняя жизнь: на крыльце толпились посетители, стоянка была вся запружена автомобилями, и в самом клубе играла музыка, под которую Светины девочки умело заводили публику.

Я, не задерживаясь, сразу же поднялась на второй этаж. Сюда доносились лишь отголоски веселья. И тут из своей комнаты вышла Светлана.

Увидев меня, она как будто даже обрадовалась:

— Ты-то мне и нужна, — сказала она полушепотом. — Я как раз к тебе иду.

— Я уже на сегодня все.

— Разве? Ну да ладно… Принеси чистое белье. Поменять надо.

— Сейчас?

— Нет, через год. Ну, конечно, сейчас! Можешь заходить без стука, зайдешь, поменяешь и свободна.

Света вернулась к себе, а я отправилась в подсобку. Переодеваться уж не стала, ничего со Светой не случится, если я перестелю постель не в форменной одежде. Но обувь сменила, конечно — не заходить же к ней прямо в уличной. Затем взяла с полки комплект чистого отглаженного белья и пошла к ней.

Хоть она и сказала заходить без стука, я все равно тихонько постучала и только потом вошла. По инерции сделала несколько шагов и застыла, словно налетев на стеклянную стену.

На широкой кровати полулежал Андрей, закинув руки за голову. И рубашки на нем не было, только брюки, и те уже расстегивала Света, которая сидела у него на бедрах к двери спиной. А как он смотрел на нее! С вожделением!

Я отшатнулась, попятилась назад, наткнулась на столик, что-то на нем со стуком упало. И Андрей перевел взгляд на меня. Лицо его моментально переменилось. Стало ошарашенным и даже не знаю, каким еще. Он тут же попытался вскочить, отодвинув Светлану. Я же кинула эту дурацкую стопку белья в кресло и выскочила из комнаты.

Лицо пылало так, будто меня отхлестали по щекам. Но больнее всего пекло в груди, просто невыносимо.

Да! Можно тысячу раз понимать, что он давно не мой, что у него с ней отношения, что эти отношения подразумевают физическую близость, но увидеть их в такой момент своими глазами… меня будто наотмашь, со всей силы ударили под дых.

Мне даже в первый миг вдохнуть было больно, словно и правда легкие свело спазмом. Тяжело, как будто ноги в одну секунду стали свинцовыми, я пошла обратно в подсобку, глядя перед собой невидящими глазами. Веки горели, но слез не было…

За спиной хлопнула дверь. Затем раздались быстрые шаги.

— Алиса! — Андрей догнал меня. Остановил, развернул к себе.

Он уже успел накинуть рубашку, а застегивал ее, видно, на ходу. Потому что застегнул неправильно. Господи, зачем я вообще это замечаю?! Какая разница?

— Алиса, прости, пожалуйста, я… не знал, что ты здесь… Я не хотел, чтобы ты такое увидела… — горячо и взволнованно говорил он, глядя на меня с отчаянием.

— Все нормально, — ответила я сухо, каким-то не своим голосом, как робот. — Это вы меня извините, что зашла не вовремя.

— Алиса, ну не надо на «вы». Я понимаю, как тебе сейчас… неприятно…

Господи, вот только не вздумай меня жалеть! Призвав все силы, всю волю, все хладнокровие, на какие была способна, я и правда почти равнодушным голосом произнесла:

— Андрей, перестань, пожалуйста, мы же не маленькие дети. Для меня это не шок и не новость. Почему мне должно быть неприятно? Мы друг другу никто. Мне давно уже абсолютно все равно, с кем ты… проводишь время. Мне стало неловко, как было бы неловко любому человеку в такой ситуации. Но не более того. Не придумывай лишнего и не извиняйся. Лучше возвращайся к ней.

Высказав все это, я направилась в подсобку на негнущихся ногах. Слава богу, что он не пошел за мной! Потому что едва я закрыла за собой дверь, как тут же сползла вдоль нее на корточки и разрыдалась вовсю…

Андрей

Проводив Алису с Иркой, я вернулся в клуб. Поднялся к себе. Первым делом принял душ. Изгваздался сегодня весь, пока с парнями искали Василя в заброшенной котельной. Настроение было препаршивое. Из-за Сани, разумеется, но что-то еще скребло изнутри. Неясное и назойливое.

Потом я собрал вещи, сунул в пакет и спустился в подвал, в прачечную. Заодно заглянул в спортзал, но сегодня там было пусто — практически всех я отправил на поиски Сани.

Почему-то вид пустующего зала всколыхнул то, что я так старательно заглушал все эти дни. Я опустился на скамейку для жима, оглядывая с тоской зал. Свои ощущения я все это время не анализировал, просто отмахивался — не до того было, но сейчас они сложились в одну простую мысль: надоело. Вся эта суматоха, люди, встречи. И так вдруг захотелось простой, спокойной жизни, как у… Я осекся, разозлился на себя, но все-таки признал — да, как у Коли с Алисой. Я опять ему завидовал.

И понял — это и царапало душу. Она поехала к нему в больницу. Она сейчас с ним. Заботится о нем, ухаживает, о чем-то разговаривает, планы строит. Всё бы отдал за это, но увы… Ни она не свободна. Ни я.

В груди поднялась едкая горечь. И в очередной раз подумал: лучше бы она не приезжала. Потому что видеть ее и понимать, что она недосягаема, что нам никогда не быть вместе — просто пытка.

В конце концов я заставил себя подняться и пойти наверх. Раскисать в такой момент нельзя. Надо все-таки жить не мечтами, а той жизнью, которая дана. Решил, отдохну сейчас немного и снова займусь поисками Сани.

На лестнице меня догнала Света. Черт, с этой суетой я совсем забыл про нее.

— Извини… — произнес я. — У тебя было что-то срочное?

— Пойдем ко мне! — она затянула меня в свою комнату.

— Ну так что случилось? — напомнил я.

— Я опять не чувствую себя в безопасности! — воскликнула она. — Если даже в нашем клубе какой-то левый мужлан может меня домогаться!

— Свет, ну его же быстро скрутили и вышвырнули. Больше он сюда не зайдет.

— Он не единственный!

— А кто еще? Я чего-то не знаю?

— Андрюша, мне плохо… Мне кажется, что ты… что тебе плевать на меня.

— Это не так. Ты и сама знаешь.

— Не знаю! Ты даже не заметил, что я покрасилась!

Вообще-то заметил, просто мне не очень понравилось. Было лучше. Хотя, может, это просто я люблю длинные светлые волосы. А объективно — Света и с такой прической хороша. Яркая, эффектная.

— Раньше мы много времени проводили вместе, — продолжала она. — Куда-то ходили вдвоем, ты ночевал у меня постоянно. Теперь я тебя вижу очень редко. За целую неделю ни разу у нас ничего не было. Ни разу!

— Ты же знаешь, сейчас не самый простой период.

— Разве сейчас сложнее, чем было полтора года назад? Тебя тогда убить хотели! Но ты же находил на меня время.

— Свет, я просто адски устал. Не спал больше суток. И из-за Сани напряг. Давай чуть позже наши отношения обсудим? Ты выскажешь мне все, что тебя не устраивает, и вместе подумаем, как это исправить.

— Я могу снять твой напряг, — многообещающе улыбнулась она.

— Хорошо, но тоже позже. Мне хотя бы пару часов поспать…

Она грустно вздохнула.

— Бедненький мой, вымотался… Ну тогда спи здесь. Все равно там тебе не дадут. Будут опять звонить, дергать тебя по каждому поводу. А сюда никто не сунется, спокойно отдохнешь, и потом продолжим.

Я снял рубашку. Опустился на кровать.

— Можно я рядышком полежу? Я не помешаю.

Она юркнула мне под бок и свернулась калачиком, закинув на грудь руку. Я даже ответить не успел, пробормотал что-то бессвязное и отрубился.

Мне казалось, я только прикрыл веки, и вот уже Света меня стала будить.

— Андрюш, ты проспал почти три часа, — нежно ворковала она, сидя сверху и умело меня лаская.

Я попытался приподняться, но она тут же уложила меня обратно.

— Тшшш. Расслабься и получай удовольствие.

Ее пальцы порхали по коже, задевали грудь, оглаживали пах, где было уже горячо и тесно. Она наклонилась, поцеловала, слегка прикусив сосок. Потом, выписывая языком узоры, спустилась ниже. Дыхание у меня сбилось. Я прикрыл глаза, чувствуя, как она снова села сверху и принялась расстегивать ремень на брюках.

— Ты меня хочешь? — спросила Света шепотом.

Я посмотрел на нее. А потом вдруг в комнате раздался какой-то стук, будто что-то упало, я рефлекторно перевел взгляд, и меня как ошпарило…

Чуть поодаль, здесь же, в комнате стояла Алиса и смотрела на меня во все глаза…

Затем она выбежала в коридор. Я подскочил с кровати, схватил рубашку, стал второпях одеваться. Кажется, Света что-то крикнула мне вслед, когда я рванул за Алисой. Догнал ее, сам не знаю, зачем. Хотя, конечно, знаю. Меньше всего мне хотелось, чтобы она стала свидетелем чего-то подобного. Особенно после ее рассказа про Машку. Она не должна была это видеть. Пусть даже между нами ничего нет и быть не может.

Это какое-то безумие. Я бы вообще, наверное, сдох от такого зрелища.

Но как она здесь оказалась? Она ведь уже уехала и не собиралась возвращаться.

Вот именно — не собиралась…

Я развернул Алису к себе лицом. Что-то сбивчиво ей говорил, хотя что тут можно сказать?

Однако она выслушала меня спокойно и столь же спокойно ответила, что ей плевать. Лишь немного неловко. Я бы, может, и поверил, если бы не видел ее взгляд в тот момент. Хотя, может, это был всего лишь шок…

Мне отчаянно хотелось пойти за ней, хотелось, чтобы она излила на меня все, что думает, что чувствует, пусть даже все самое плохое, чем так. Но она не хотела меня сейчас видеть.

Я вернулся в комнату, затворил дверь, тяжело опустился в кресло. Света сидела на кровати. А я не мог смотреть на нее.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — произнесла она обиженно.

Но когда я поднял на нее взгляд, она занервничала.

— Зачем ты это сделала?

— Что сделала? — изобразила она непонимание.

— Зачем ты все это подстроила? К чему была эта глупая, пошлая выходка?

— Это она тебе сказала? Это неправда! Я ничего не подстраивала! Ну да, я ей еще днем говорила, чтобы она поменяла постель. Но я не думала, что она вот так завалится! Она сама заперлась к нам… я всего лишь случайно забыла запереть дверь…

В груди закипело раздражение.

— Света, перестань, — оборвал я ее. — Не унижайся и меня не унижай еще больше.

Тяжело выдохнув, я добавил:

— Ты сейчас просто всё разрушила.

Она часто-часто заморгала. На глазах выступили слезы.

— Андрюша, ты про что? Что я разрушила? Я ничего не сделала, — она заплакала.

Я встал, застегнул пуговицы на манжетах, заправил рубашку в брюки. Света бросилась ко мне, стала хватать за руки.

— Андрюша, не уходи! Умоляю тебя! Не уходи! Ты же знаешь, как я тебя люблю… Андрюша, ну прости меня!

Цепляясь за меня, она сползла вниз, к ногам и горько рыдала.

Мне пришлось ее поднять, она тут же попыталась обвить мою шею руками, прижалась ко мне. Но я усадил ее на диван и направился к двери.

— Андрюша, ты меня бросаешь? Ты меня вот так бросаешь?

Я остановился. Посмотрел на нее с сожалением.

— Зря ты всё это устроила. Я сам, конечно, виноват, что не уделял тебе достаточно времени. За это прости. Но я не смогу больше быть с тобой. Ты сейчас перешла черту.

— Не бросай меня! — взмолилась Света. — Я не смогу без тебя.

Видеть ее такой было невыносимо. И рвать с ней было тяжело.

— Ты просто меня не любишь! — выкрикнула она. — Ты просто этой уборщицей увлекся, решил уйти к ней, вот и нашел предлог! Ну же, скажи правду!

— Правду? Ладно. Да, Алиса мне действительно дорога. Но я не собирался от тебя уходить. И с ней не собирался и не собираюсь заводить никаких отношений. Я бы ведь никогда тебя не бросил, если бы не это твое представление.

И здесь я даже нисколько не кривил душой. Да, я не любил Свету так, как ей хотелось бы, но нас связывали другие чувства. Может, даже прочнее, чем любовь.

Взять хотя бы одно то, сколько она вытерпела из-за меня…

Познакомились мы полтора года назад. Под Тайшетом — там я отбывал срок. Когда я вышел. меня встречали парни. Приехали на покореженной копейке — Серега сам ее слепил практически из груды металлолома. Но встречали, как оказалось, не только они, но и Кемаловы.

С горем пополам мы от них отбились, но Саню в той стычке подрезали. Тогда нам удалось сбежать, но доехали мы лишь до ближайшего поселка. Серегина копейка заглохла. Хорошо хоть Саню в больницу успели довезти. В какой-то местной забегаловке я и встретил Свету. Она там работала.

А потом туда нагрянули Кемаловы, с подкреплением. Света увела нас через черный ход, сунула мне в руки ключи от своего дома, рассказала, как дойти. Трем совершенно незнакомым парням. Просто потому что пожалела.

Мы у нее тогда прожили сутки и потом уехали. Вернулись через пару недель, за Саней. Его уже к тому времени подлатали. И снова с ней встретились. Случайно.

Света шла с сумками, из магазина, наверное. К ней стал цепляться какой-то пьяный мужик, ну я его и отогнал. Мы поговорили немного, поблагодарили ее опять за то, что выручила. Она предложила переночевать у нее, чтобы не ехать на ночь глядя.

Мы остались — Сереге и правда надо было отдохнуть, и так восемь часов провел за рулем.

Света накормила нас, а спать мы легли с ней вместе. С ней я тогда, конечно, поступил по-скотски. До сих пор стыдно. По большому счету, я просто ее использовал. Хотел забыться после новости о замужестве Алисы.

Света рассказывала мне про свою тяжелую жизнь, про спившегося отца, который тоже сидит, про мать, которая умерла, потому что не было денег на лечение, а я думал только о том, что Алиса стала женой Коли Мальцева. И от отчаяния, от бессильной злости, не знаю, отчего еще, иступлено целовал бедную девчонку, и несколько раз в течение ночи занимался с ней сексом так, словно с катушек сорвался.

А на другой день Света неожиданно попросила взять ее с собой. Так она приехала в Адмир и с тех пор все время оставалась рядом, пусть нелюбимая, но любящая и преданная.

Но было и еще кое-что.

Когда начался самый замес с Кемаловыми, мы, понятное дело, нигде лишний раз не светились. Выходили только на дело. Скрывались мы квартире одного давнего знакомого отца. Про это место почти никто не знал. Даже со Светой в тот период мы почти не виделись, хотя она ждала от меня ребенка — результат той нашей первой ночи.

Я не знаю, откуда Кемаловы узнали про нее, но однажды они ее схватили. Увезли к себе. Избивали несколько часов подряд, изощренно пытали, чтобы она сказала, где мы прячемся. Я даже сейчас не могу представить, как она все это пережила. Но сильнее всего меня пробило, что она так ничего про нас им не сказала…

Поэтому да, я бы ее не оставил. Я даже мысли такой не допускал. Эти узы, что нас связывали, ощущал почти физически. Я хотел беречь ее, чтобы никогда ничего подобного с ней больше не повторилось, хотел, чтобы у нее всё было, чтобы жила как у Христа за пазухой. Нет, я и сейчас не брошу ее на произвол судьбы, обеспечу всем, чем нужно, всегда приду на помощь, если понадобится, но быть с ней больше просто не смогу…

Алиса

Следующие три дня я Андрея не встречала. И хорошо — слишком болезненно было бы его сейчас видеть. Хотя я всячески пыталась себя убедить, что не произошло ничего из ряда вон. Разве я не знала, что он со Светланой? Знала. Разве надеялась на что-то? Нет. Так что это просто неловкая ситуация, которая в принципе ничего не меняет.

Однако встреч с ним я все же избегала. Впрочем, это было несложно. Он почти не появлялся в клубе — они по-прежнему искали Шурика. А, может, и еще какие-то вопросы решали, не знаю.

Однако в воздухе постоянно чувствовалось какое-то напряжение. Словно перед грозой.

Да и в самом клубе тоже кое-что изменилось. Появилось много незнакомых лиц — в основном, охрана. Они были везде, на каждом шагу. Это все заметили, встревожились и во время обеда активно обсуждали. Версии строили самые разные: от бандитских разборок и передела территорий до возвращения кого-то из выживших Кемаловых, чтобы отомстить.

Я в разговорах никогда не участвовала. Да и все эти сплетни слушала вполуха. Меня больше тревожило другое: эти дни мне казалось, что за мной следят.

Ничего конкретного, с чем можно было бы, допустим, обратиться в милицию, ну или просто кому-нибудь пожаловаться. Скорее, на уровне ощущений.

Мне показалось, что я раза три видела одну и ту же машину. Нет, четыре! Дважды — возле моего дома, потом — на перекрестке, когда шла с работы. И один раз заметила все тот же черный седан недалеко от магазина, куда зашла за продуктами. Ну а с другой стороны — я не большой спец в машинах. Номер я не разглядела, а мало ли черных седанов в городе? Да и кому я тут нужна? Так что, возможно, у меня просто разыгралось воображение на фоне всеобщей тревожности. Но на душе было неспокойно.

— Ой, девочки, — вздохнула Нинель, она работала в казино. — Я уже боюсь ходить в клуб. Вот прям чую, что-то грядет.

Мы обедали на кухне, и наши, как всегда, мусолили все последние местные новости.

— Да не каркай ты! — одернула ее Зинаида, уборщица первого этажа.

— А ты логику включи! Санька турнули, ну это ладно…

Все сразу рефлекторно посмотрели на меня.

— Андрея Викторовича все время нет на месте, — продолжала перечислять Нинель. — Охрану удвоили. Шмонают на входе каждого. Раньше, конечно, тоже проверяли, но не так.

Самое странное, что как раз в клубе мое неприятное скребущее чувство пропадало. Как будто здесь я, наоборот, была в безопасности.

— Со Светиком тоже не понять что творится. То рычит и бросается на всех, то бухает как не в себя. И не выступает уже какой день.

То, что Света пьет, я и сама видела. Я к ней не заходила, хоть и говорила себе, что это просто работа. Но заставить себя не могла. Все ждала, когда она прицепится, почему я у нее не убираю. А вчера встретила ее в коридоре. Она выползла из своей комнаты настолько пьяная, что еле на ногах держалась. С ней была еще одна девушка из ее кордебалета в таком же состоянии.

Увидев меня, Света ткнула пальцем и с надрывом произнесла:

— Это она! Змея! — и тут же горестно завыла.

— Светик, ты умница, красавица, что тебе какая-то уборщица? — утешала ее подруга. — Вот увидишь, Андрей к тебе скоро вернется.

Потом обе сползли на пол и так сидели, обнявшись и невнятно что-то приговаривая.

После обеда я занялась глажкой. Но не прошло и часа, как в дверь тихонько постучали.

— Да, — отозвалась я, ожидая кого угодно, но только не Светлану.

Она сроду не стучала. В любое помещение заходила как к себе домой.

— У меня к тебе разговор. Только он должен остаться между нами.

Я ничего не ответила. Но не могла не заметить, что она и выглядит сегодня иначе. В обычных джинсах и водолазке с глухим воротником. Волосы собраны в маленький хвостик, на болезненно-бледном лице — ни грамма косметики. И глаза красные, припухшие.

— Пообещай, что никому не скажешь?

— Что ты хотела? — сухо спросила я.

— У меня к тебе… огромная просьба… Скажи, пожалуйста, Андрею, что ты сама решила зайти тогда ко мне? Что я тебя не просила?

Вот уж чего-чего, а этого я никак не ожидала.

— Зачем я буду это говорить?

— Ну пожалуйста! — простонала Света и снова разрыдалась.

Наверное, если бы не ее слезы, я бы вообще с ней разговаривать не стала. Но по-человечески всегда жалко того, кто плачет.

— Да это даже звучит как бред. Спустя несколько дней я ни с того ни с сего подхожу и говорю ему, что ты меня не звала. Он ведь не дурак.

Она замотала головой.

— Я все придумала. Не надо вот так в лоб. Ты как будто просто извинишься… Он спросит…

— Да не буду я. Делать мне нечего, — оборвала я ее.

— Я же не просто так. У меня есть деньги. Много денег! — в отчаянии частила она. — Я тебе их отдам. Все, что у меня есть. Почти десять тысяч долларов. Тебе хватит отдать часть долга своего мужа. А если мы с Андреем помиримся, я уговорю его, чтобы он остальное вам вообще простил. И вы ничего не будете должны…

Я замерла с утюгом в руке.

— Что? Какие десять тысяч долларов? Ты о чем?

— Ну как о чем? О проигрыше твоего мужа. Ты чей долг тут отрабатываешь?

— Почему долларов?

Света непонимающе посмотрела на меня.

— Сколько точно Коля проиграл? — спросила я, леденея внутри.

— Двадцать шесть тысяч долларов, — ответила она, явно недоумевая, почему я это спрашиваю. — А ты думала, сколько?

Я поставила утюг на подставку и тяжело опустилась на табурет, пытаясь осознать то, что сейчас услышала от Светы. Ее слова меня просто оглушили.

Из коридора донеслись голоса. Один принадлежал Андрею, второй, кажется, Толе. Света тут же перестала плакать и обратилась в слух. Хлопнула дверь — видимо, они зашли в комнату.

— Ты подумай, — бросила Светлана и выскользнула из подсобки.

А я продолжала сидеть в оцепенении, беспомощно глядя в одну точку. Двадцать шесть тысяч долларов! Господи, да такая сумма у меня даже в голове не укладывается…

С работы я ушла пораньше, к счастью, так и не столкнувшись с Андреем. Не заходя домой, сразу отправилась в больницу, к Коле.

Он уже вовсю расхаживал на костылях по отделению. Но я была слишком убита новостями, чтобы оценить его прогресс.

— Алиса… — обрадовался он, но почти сразу встревожился, наверное, увидев выражение моего лица.

— Коля, скажи мне, сколько ты должен Кузьминскому? — спросила я без всяких предисловий. — Сколько ты тогда проиграл?

Он растерянно сморгнул, нахмурился, будто пытался вспомнить.

— Я не помню точно. Помню, что машину проиграл, а все остальное как в тумане. Я пьяный был.

— Мне сказали, что ты проиграл двадцать шесть тысяч долларов. Долларов, Коля! Разве такое возможно?

— Двадцать шесть тысяч долларов… — повторил он, будто сам это первый раз слышит. Потом зажмурился, схватился рукой за голову. — Что же наделал…

Поднял на меня затравленный взгляд.

— Прости меня, пожалуйста. Я знаю, что это невозможно простить… Но я не хотел… Алиса, ты уезжай. Уезжай в Иркутск. Не надо тебе тут быть. Я сам со всем разберусь… — бормотал Коля.

Он выглядел таким несчастным и потерянным, что я даже ругаться на него не могла.

Домой я шла пешком. Долго простояла на остановке и напрасно — автобус так и не приехал.

Всю дорогу я думала, что теперь делать. Продолжать как будто я ничего не знаю? Ну нет. Отрабатывать дальше до самой пенсии? Постыдно сбежать, бросив Колю? Господи, что?

Потихоньку начало смеркаться, но погода стояла теплая и я не торопилась. Вспомнила опять, как пришла в клуб первый раз. Вот Кузьминскому, наверное, было смешно, когда я выложила перед ним свои жалкие рубли с гордым видом. Хотя нет, одернула я себя. Это сейчас во мне говорит обида и разочарование. Но если уж быть честной, то он не такой. Наверное, он просто опешил тогда. И потом, он ведь сказал у Зои, что вообще с нас никакого долга не требует. Но почему он не сказал, что сумма совсем другая? Поберег меня или…

Додумать я не успела. Сзади меня нагнал какой-то человек и схватил за локоть, грубо, резко дернув на себя. Я еле устояла на ногах, чуть не упала. Ойкнув, обернулась и увидела Шурика…

— Ты что… — начала было я. — Отпусти сейчас же!

— Заткнись! Всё из-за тебя, сучка…

Шурик тянул меня к припаркованной у соседнего подъезда белой иномарке, мимо которой я только что прошла, даже не обратив внимания. Мало ли тут машин стоит.

Из иномарки выглянул еще какой-то человек. Негромко бросил:

— Быстрее!

И в тот же миг нас осветили фары другой машины. Во двор въехал уже знакомый черный седан.

Шурик тотчас занервничал, завертел испуганно головой, но вцепился в меня еще крепче.

Из седана кто-то вышел. В темноте я не видела, кто именно.

— Отпусти ее, Саня.

Я узнала голос Толи. Шурик тоже.

— Оба-на, Гриб! Ты-то тут откуда? Ты че, пасешь ее?

Но все-таки меня он отпустил.

— А теперь поехали с нами. Давай лучше по-хорошему.

На это Шурик бросил с вызовом:

— А то что?

Белая иномарка с визгом сорвалась и уехала.

И Шурик тут же зачастил:

— Толян, ты чего, брат? Ладно, эта шалава промыла Андрюхе мозги, но ты-то должен понимать… Из-за нее все это дерьмо… Вспомни, как было кайфово, пока не появилась эта тварь и не разрушила все. И ты теперь за нее впрягаешься?

— Саня, садись в машину.

К нам подошел Сергей, встал за моей спиной.

— Толян, Серега, да погодите вы. Придите в себя! Подумайте о своей жизни в конце концов. Долго вы еще будете на побегушках у Андрюхи? Давайте лучше со мной? Я поговорю с Черепом, он вас обоих примет без базара. Серьезно, посмотрите на себя, пацаны. Чем вы занимаетесь? Пасете ментовскую шлюху. Вам самим не стремно? А у Черепа мужики настоящим делом заняты. Там такие бабки поднимают, вам и не снилось! Там такие дела ворочают! Вот это будет жизнь. Всё у нас будет! Вместе будем как в старые добрые, а? Помните, как круто было? Как нас все боялись и уважали? Вы же видите, Андрюха уже размяк, а с этой сучкой своей вообще спекся. Ему ничего уже не надо. И вы с ним также зачахнете. Давай, Толян? Серега? А эта, — он кивнул на меня, — наш вступительный взнос.

— Хватит болтать, — буркнул Толя. — Поехали с нами.

— Сань, чисто по старой памяти, просто садись в машину, не вынуждай, а? — произнес Сергей.

— Вы че? Это ж я. Ладно, Андрюха повелся на эту … — Шурик гнусно выматерился. — Ну а вы-то?

Из машины высунулся еще кто-то и спросил:

— Помощь нужна?

— Это там кто? Еще и Ромыч с вами? — спросил Шурик. — Не жирно для одной ментовской б***.

— А это ты с Андрюхой сейчас обсудишь, — сказал ему Толя.

К нам действительно подошел Роман, который несколько дней назад отвозил нас с Ириной в больницу.

— Да пацаны… да вы чего? — засуетился Шурик. — Да вы гоните, что ли? Ну, не хотите с нами и не надо. Но дайте мне просто уйти… Вы меня не видели, я вас не видел…

Роман вопросительно взглянул на Сергея и Толю, а затем схватил Шурика. Тот матерился, требовал его отпустить, но Роман невозмутимо тянул его к черному седану.

Значит, все эти дни за мной действительно следили. Мне не показалось. И, выходит, это Андрей их ко мне приставил?

— Дебилы! — орал Шурик. — Вас Андрюха так же вышвырнет из-за этой шмары.

— Ладно, Толян, мы тогда поедем, а ты оставайся, приглядывай тут… — произнес Сергей и, хромая, пошел к машине. Вскоре они уехали.

Мне было неловко рядом с Толей. За все время, что я работаю в клубе, мы не перекинулись и парой слов. И сейчас он тоже молчал, поднимаясь за мной следом в квартиру.

— Спасибо, что помогли, — нарушила первой я тишину.

— Не за что, — буркнул он. А потом добавил: — Не обращай внимания на его слова. И это… я давно хотел сказать… хотел извиниться за тот случай… ну, с дымовушкой… Мы не хотели, просто…

Он запинался, будто слова давались ему тяжело. Я собиралась сказать, что не хочу вспоминать прошлое, но замолкла, так и не вымолвив ни звука. Потому что дверь оказалась открытой. Но я совершенно точно помню, что, уходя, запирала ее на ключ.

— Что такое? — спросил Толя, но тут же и сам увидел, в чем дело. Схватил меня за руку и быстро потянул вниз.

Мы почти бегом спустились и выскочили из подъезда.

— Не факт что там кто-то есть. Наверное, это Саня поработал, но лучше не рисковать, — сказал Толя. Мы отошли от дома подальше.

Он достал сотовый и кому-то позвонил.

— Андрюха… — начал он. — Да, она со мной, все с ней в порядке. Но кто-то вскрыл ее квартиру. Куда нам? В клуб? А-а, понял, хорошо.

Толя отвел меня домой к Андрею. Не в клуб, а в ту старую квартиру, с которой у меня было связано столько разных воспоминаний. Открыл дверь, но сам заходить не стал.

— Я лучше снаружи буду. Ты не переживай. Скоро Андрюха приедет.

Во всей этой кутерьме у меня не было даже возможности подумать обо всем, что произошло. И вот теперь я осталась одна. Наедине со своими мыслями, сомнениями, чувствами. Да еще и среди призраков прошлого.

Я бродила по его квартире и невольно вспоминала: на этой кухне я варила ему макароны, а здесь он кормил меня гречкой с сосисками, а тут мы с ним целовались, и тут тоже, и у этого окна. А в прихожей он говорил, что нам надо расстаться… Практически каждый угол этой квартиры хранил болючее воспоминание, и теперь они оживали, вставали картинами перед глазами, заставляя сердце кровоточить.

В его комнате тоже ничего не поменялось. Такое все знакомое, что просто невыносимо…

На подоконнике лежал фотоальбом. Я бездумно его раскрыла и сразу же увидела свою фотографию. Большую и цветную. Я ее узнала — такая же висела в школе на доске почета. Не такая же — это она и есть! На уголках даже дырочки от кнопок остались. Выходит, это Андрей ее снял тогда? И хранил? Но почему, если он…

И тут я услышала, что из прихожей донесся какой-то шум. Я быстрее вернула фотографию и альбом на место и выглянула в прихожую в тот самый момент, когда дверь открылась и в квартиру вошел Андрей…

Андрей

За три дня до

Я думал, после Светиной выходки Алиса больше не придет в клуб. С одной стороны — это даже хорошо. Видеть ее с тряпкой и шваброй было нестерпимо стыдно.

Сто раз себя уже проклял за то, что тогда вспылил. Сорвался на ней, а наказал себя. Каждый раз, глядя, как она что-то тут моет, чистит, убирает, чувствовал себя подонком.

И когда она отказалась забыть про их долг и всё бросить, меня словно ткнули носом — смотри дальше, что ты сделал, и терпи.

Но с другой стороны — когда она здесь, в клубе, я точно знал, что с ней все в порядке. А теперь это, как никогда, важно. Так что, когда Катя, администратор, сказала, что Алиса, как обычно, пришла на работу, я даже успокоился. Но сам ее не видел. Подходил один раз к дверям подсобки, слышал там какую-то возню, но так и не решился постучать и войти.

Что я ей скажу? Повторю банальное «прости»? Это несерьезно. Да и неприятно ей сейчас меня видеть.

А вот со Светой опять состоялся очень сложный разговор. Не успел я прийти к себе — а сегодня я ночевал дома — как она тут же прибежала. Наверное, услышала шаги. И с порога обрушила на меня жалобы, мольбы, признания, клятвы.

За ночь я, конечно, остыл, но решения своего не поменял, как бы тяжело ни было рвать с ней.

— Я обещаю, что буду помогать тебе деньгами, всем. Но назад дороги нет.

— Да мне не нужна твоя помощь! — рыдала Света. — И деньги не нужны. Ничего мне не надо! Мне нужен только ты!

На это я мог лишь сказать:

— Прости…

Этот разговор вымотал меня похлеще, чем ночные поиски Сани. К сожалению, пока безрезультатные.

Чуть позже ко мне поднялись парни.

— Пацаны сказали, последний раз Саню видели на Куйбышевской. Вроде, он там у какой-то бабы зависал, — сообщил Толян. — Но это было вчера. Мог уже свалить. Но все уже знают, что мы его ищем. Если где-то объявится, нам сразу сообщат.

— Все равно надо проверить адрес. Отправь кого-нибудь.

Парни помялись, затем Толян спросил:

— Андрюха, а что будет, ну… когда мы Саню найдем?

Над этим вопросом я и сам задумывался, и ответа пока не имел.

— Ну да, он накосячил с Василем, — сказал Серега. — Но это из-за Ирки. И, в принципе, все же нормально закончилось. Ничего прям такого запредельного он не сделал.

Я вздохнул.

— Я понимаю, что тебе его жалко. Мне тоже. Все-таки столько лет бок о бок. Но проблема не в том, что он сделал или не сделал, а в том, что он может сделать.

— А что он может сделать? Саню заносит, конечно, но… — Толян замолк. Потом спросил: — Ты опасаешься, что он может Алисе навредить?

Да, попал он в точку. На самом деле я не думал, что Саня на такой отчаянный шаг решится. Во всяком случае сам. Он не из тех, кто и один в поле воин. Он никогда не был совсем уж безбашенным и отчаянным. Наоборот, он трусоват. Всегда старался примкнуть к кому-то. Вот в компании он — да, чувствует себя уверенно. А сам по себе…

Поэтому я всерьез боялся, что Саня пойдет на поклон к Черепу, зная о наших с ним разногласиях.

Ведь что он умеет? Воровать, прессовать, устраивать разборки. К обычной жизни Саня просто не приспособлен. И к легким деньгам он привык.

Череп Саню вряд ли, конечно, примет всерьез. У него самого пунктик по поводу преданности, и перебежчиков он не уважает. Но Саня вполне может показать ему, какой он полезный, и рассказать про мое слабое место — про Алису. Как этим воспользуется Череп, оставалось только гадать. Но даже от одного предположения у меня стыла в жилах кровь.

Зря я, конечно, тогда не сдержался. Зря выдал чувства к ней. Надо было как-то спокойнее с ним распрощаться.

— Надо за Алисой присматривать. Постоянно. Куда бы ни шла. Но так, ненавязчиво.

— Хорошо, — согласились парни. — А ты ей не скажешь?

— Да зачем ее пугать? Ни к чему ее во все это втягивать. Просто будьте рядом на всякий случай.

Андрей

Настоящий момент

Мои самые худшие опасение подтвердились — Саня Иноземцев полез к Алисе. Все-таки посмел.

Роман сразу увел его в спортзал, где, слава богу, сейчас никого не было. Запер его в раздевалке.

Я спустился, но меня сразу же перехватил Серега.

— Андрюха, не горячись только. Пусть ночь отсидится, и сам остынешь. С Алисой, если что, все в порядке.

Я ничего ему не ответил. Стиснув челюсти, обогнул его. Но Серега снова поймал меня за руку.

— Андрюха…

Едва сдерживаемая ярость слепила меня и горячо пульсировала в висках. Я выдернул руку и зашел в раздевалку.

Саня сидел на корточках в самом дальнем углу, но, увидев меня, сразу же поднялся и посмотрел со страхом.

Здесь не было окон. И звукоизоляция в подвале превосходная. Никто ничего не услышит. И не узнает.

Я сжал кулаки до хруста. С шумом выдохнул.

Саня вжимался в стену, он не просто отчаянно трусил, он паниковал, глядя на меня как загнанный перепуганный зверек.

Видит бог, мне хотелось кинуться на него и разорвать на месте, но я заставил себя медленно приблизиться.

Нервно сглотнув, он залепетал:

— Андрюха, все не так, как ты думаешь. Ей бы ничего не было… Я бы ничего такого твоей Алисе не сделал…

Я бил его, просто, чтобы он замолк, чтобы даже имя ее не произносил. Бил его, чтобы выпустить ярость, шпарящую по венам кипятком.

Сначала он скулил, плакал, молил его простить, пока не утратил чувствительность к ударам и не обмяк. Я остановился. Слепящая пелена перед глазами постепенно спадала, я смотрел на скрюченное у ног туловище бывшего друга, на разбитое окровавленное лицо, на перекошенный рот. Вот только никакого маломальского удовлетворения не наступило, и гнев никуда не делся. Продолжал кипеть в груди, отравлять, сводить с ума.

Я мог бы очень легко переломать ему хребет, мог бы одним точным ударом отправить его на тот свет, без крови, без лишней суеты. И если совсем уж честно, то даже этого хотел. Мог бы убрать его так, что для всех это выглядело бы несчастным случаем. Мог бы. Но и не мог…

За спиной скрипнула дверь. Кто-то вошел, встал рядом.

— Жив? — спросил Сергей.

— Жив.

Он выдохнул. С облегчением.

— Я понимаю, Андрюха, что теперь просто так ты его не отпустишь. Да и я бы на твоем месте не отпустил, если бы он… вот так… И я понимаю, что ты боишься за Алису и готов на всё. Правда, понимаю. Но лучше сдадим его ментам, а? Твой Юрец им займется. Пусть за похищение Василя подтянут. Ирке скажем, она напишет заяву. Пусть лучше сядет, чем… Андрюха, не бери грех на душу…

Саня пошевелился, замычал.

Я развернулся и пошел на выход.

Подперев стену, Толян стоял у моей двери в подъезде. Я благодарно пожал ему руку.

— Че с Саней?

— Потом, — отмахнулся я.

— Я тогда в клуб.

— Давай.

Толян пошел вниз, а я пару секунд еще стоял перед дверью квартиры, вдруг поймав себя на том, что волнуюсь.

Алиса встретила меня в прихожей. Стояла и молча смотрела. Как, впрочем, и я. И мне казалось, что мы общаемся с ней без слов, одними взглядами, и сердце дергалось в груди как подстреленное.

— Ты как? — спросил я наконец, подойдя к ней насколько можно близко. — Сильно испугалась?

— Не успела, — качнула она головой. — Толя с Сергеем почти сразу же появились. Это они за мной следили эти дни?

Значит, она заметила.

— Ну… не следили, а просто… охраняли.

— Ты знал, что он нападет?

— Нет. Надеялся, что не станет. Но… Ты прости, что так вышло.

— Ты ни при чем. А что будет с ним?

Я пожал плечами.

— Подумаю. В любом случае, тебя он больше не тронет. Я тебе обещаю.

Мы оба неловко переминалась, искали что бы еще сказать, бросали друг на друга взгляды и обжигались. Не только я, она тоже. Я это видел. Почему-то в клубе такого не было, и даже у Леши с Зоей, только здесь… Словно нас внезапно забросило в прошлое.

Кто бы знал, как меня тянуло сейчас обнять ее, прижать к себе, вдохнуть ее запах. Но я позволял себе только смотреть на нее, любимую, единственную и такую далекую. Недосягаемую.

— Как Коля? — спросил я, просто чтобы хоть что-то спросить, потому что это кричащее молчание рвало душу.

Я знаю, что после клуба она ездила к нему.

— Нормально. Ходит уже. На костылях, конечно. А как Светлана?

— Кто? А, Света, — я неопределенно дернул плечом. — Она… Мы больше не вместе. Мы расстались. И я еще раз прошу прости за то, что ты… тогда… увидела.

Все эти треволнения как-то подзаглушили стыд за ту Светину выходку, а сейчас вспомнил, и снова накатило.

— Останься сегодня у меня, — я перевел тему подальше от Светы. — Я, конечно, попросил человека, он наладит у вас замок, но там все равно небезопасно. Надо найти другую квартиру. Или ты можешь жить здесь… Ну или в клубе?

— Спасибо, — кивнула Алиса.

Мы прошли в большую комнату. Я остановился в дверях, привалившись плечом к косяку, и следил за ней взглядом. Она медленно прошла на середину комнаты, задумчиво оглядывая стены, мебель, потом повернулась ко мне.

Кусая нижнюю губу, посмотрела на меня так, словно ее что-то терзало.

— Андрей, на самом деле я хотела тебя спросить…

— Спрашивай.

— Сколько тебе должен Коля? Сколько он проиграл?

Вот так вопрос! С чего она вообще об этом заговорила?

— Алиса, — начал я, — да какая разница. Давай оставим это в прошлом?

— Просто скажи?

— Почему ты сейчас об этом вспомнила?

— Потому что мне сказали, что мы тебе на самом деле должны двадцать шесть тысяч долларов. Это так?

— Кто это сказал? Толян?

— Нет, — мотнула она головой.

— Значит, Света?

— Неважно.

— Алиса, да забудь уже про этот долг. Я в ближайшие дни сам заеду к твоему Коле…

Она вдруг закрыла лицо ладошками и заплакала. Беззвучно, только плечики вздрагивали. А у меня чуть сердце от этого не разорвалось.

Я подошел ближе, встал прямо перед ней.

— Алиса… — тронул ее за плечо.

— Это так унизительно… Я ведь даже не могу возразить тебе… потому что никогда не сможем столько отдать…

— Да нет тут ничего унизительного.

Она качнула головой.

— Я, наоборот, восхищаюсь тобой. Ты самая сильная, самая смелая. Ты удивительная… ты… я даже слов таких не знаю.

Я смотрел на ее лицо, мокрое от слез и такое любимое, что в груди защемило. Не удержавшись, обнял ее, поглаживая по спине и приговаривая все подряд, что в голову придет.

— … я в жизни не встречал таких, как ты… — утешал я ее, а сам в душе млел от ее близости.

А потом она подняла на меня глаза и посмотрела совсем иначе, серьезно так и пронзительно, что у меня перехватило дыхание. Ее губы, слегка приоткрытые, были так близко, что в голову ударил жар. Я и не заметил, что обнимал ее уже совсем по-другому, жадно, горячо. Она не отталкивала и даже ждала. И дыхание ее дрожало на губах.

Внезапной искрой вспыхнуло острое желание и пронеслось электрическим разрядом по всему телу, от кончиков пальцев и до самого паха. Еще секунда и я бы ни за что не смог остановиться. Мне и так стоило нечеловеческих усилий убрать руки и отпустить ее.

Я отошел к окну, выравнивая дыхание и успокаиваясь. Да, сейчас Алиса, возможно, позволила бы, но я-то понимаю, что это всего лишь влияние момента. Она перепугана, потеряна, расстроена. На нее столько всего свалилось, вот и забыла на мгновение обо всем, в том числе и о муже. Как бы я ни сходил с ума, но воспользоваться ее состоянием — было бы скотством. И завтра она бы первая пожалела о том, что произошло. Хуже того — терзала бы себя угрызениями совести.

— Может, поужинаем? У меня правда ничего такого нет, но я могу приготовить что-нибудь… простое… — предложил я, немного остыв.

Алиса присела на диван и вдруг попросила с улыбкой.

— А свари гречку с сосисками?

— Легко, — улыбнулся я ей в ответ.

Однако обшарив шкафы на кухне, я убедился, что гречки у меня нет.

— Алиса, могу предложить сосиски с макаронами? Или пельмени?

Она ничего не ответила. Я вернулся в комнату и обнаружил, что она, свернувшись калачиком, спит на диване. Укрыв ее пледом, я погасил свет.

— Очень вкусно, спасибо, — поблагодарил я.

Пока я принимал душ, Алиса на скорую руку приготовила нам завтрак.

— Это всего лишь омлет, его трудно испортить, — улыбнулась она.

Мы были вдвоем, на моей кухне, и я сидел с блаженной улыбкой, смотрел на нее и не мог до конца поверить в происходящее. Казалось, это дивный сон, и внутри всё замирало от восторга и, вместе с тем, от ужаса, что он вот-вот закончится.

— А во сколько ты вернешься? — спросила Алиса.

— Не знаю, но постараюсь пораньше, — ответил я, а у самого в груди разлилось щекочущее тепло от удовольствия.

Это утро было так похоже на мечту. Я мог находиться рядом, дышать с ней одним воздухом, любоваться вдоволь, слышать ее голос и даже представлять, что это не просто вынужденная ситуация, а наша жизнь. И ее вопрос, вроде такой обычный, создавал иллюзию, что мы вместе, что она будет ждать меня с работы…

Я бы охотно вообще никуда не ходил, остался бы дома, провел бы с ней эти драгоценные часы. Но, увы, именно сейчас — никак нельзя.

Я предложил Алисе пожить у меня какое-то время, пока не решится вопрос с Саней и, главным образом, с Черепом. На самом деле я не думаю, что он стал бы ей вредить. Но осторожность лишней не бывает. Я предупредил, что снаружи всегда будут дежурить люди, и на всякий случай дал ей сотовый, чтобы всегда быть на связи.

К счастью, Алиса не стала противиться и сразу приняла мое предложение. Даже уговаривать не пришлось. Она вообще здесь казалась мне совсем другой — гораздо более спокойной и мягкой. И из нас двоих нервничал больше я. С утра мы вместе сходили к ней домой. Она собрала кое-какие вещи на первое время.

К моему огромному облегчению также удалось ее убедить не ходить на работу. Вот здесь, правда, она немного поартачилась и сдалась, лишь когда я признался, что для меня это пытка и каждый раз сдохнуть от стыда хочется.

На миг в ее глазах промелькнуло сначала недоумение, а затем… даже не знаю… задор?

— Знаешь, я тоже сначала тебя за это почти возненавидела, — улыбнулась она. — А сейчас думаю — что ни делается, все к лучшему. За эти три недели я бы, наверное, сошла с ума, гадая, где раздобыть деньги. А работа, пусть и такая, но она занимала меня, была конкретная цель, которая даже казалась вполне достижимой… Я же не знала, что Коля проиграл в долларах… — На ее нежное лицо сразу набежала тень.

— Я ведь с тебя никакого долга не стал бы спрашивать.

— Да, ты говорил, но я-то так не могу. Я бы, наверное, даже с Зоей не смогла так… ну, чтобы она выплатила наш долг. Всё равно потихоньку бы как-то отдавала. Хотя мы с ней родные. А ты же нам ник… в смысле, мы ведь теперь друг другу, по сути, посторонние люди.

Мечта рассыпалась…

Я промолчал. В горле встал острый ком. Да и что тут скажешь? Она права. У нее есть муж, за которого она вон как бьется. Собрав волю в кулак, я все же выдавил:

— Ты мне никогда не была и не будешь посторонней. Что бы ты про меня ни думала, я — твой друг. И всегда им буду.

В груди нестерпимо пекло от чувств, которым нельзя дать выход. Мне много чего хотелось ей сказать, но какой смысл? Чтобы поставить ее в неловкое положение? Так мы хотя бы можем общаться как друзья.

Когда я приехал в клуб, парни меня уже заждались.

— Андрюха, ты решил, что будем делать с Саней?

Честно говоря, я вообще про него не думал, пока был с Алисой.

Они напряженно ждали.

— Серега предлагает дело, — произнес Толян. — Пусть Ирка напишет на него заяву за похищение. Твой Заболоцкий его влет закроет. До суда будет в СИЗО, Алисе он ничего не сделает…

Я кивнул, мол, согласен, пусть будет так.

После обеда мы с Толяном и парнями поехали в Рудногорск — вотчину Черепа. Без предварительной договоренности, но сейчас было не до реверансов.

Однако он нас явно ждал — людей с ним было в два раза больше, чем обычно. И все начеку, собраны, заметно напряжены, только и ждут сигнала.

Сам же Череп очень искусно изображал радушие и гостеприимство — лицо держать он всегда умел превосходно, недаром же катала.

После приветственной речи он предложил мне пообедать вдвоем и заодно побеседовать.

— Здесь нам, Андрюша, никто не помешает, — шелестел он.

Ресторан, куда он меня привез, был закрыт на спецобслуживание. Но для нас стол, оказывается, был уже накрыт. Его люди и мои парни остались снаружи.

Как обычно, он начал издалека. Вспоминал старые времена, какие прежде были порядки, сетовал, какой сейчас творится хаос. Пожаловался на плохое самочувствие. Я ждал, когда он коснется той темы, которая тревожит его не меньше меня.

— Старость не радость, Андрюша, хотя тебе пока этого и не понять. А мне уже хочется спокойной жизни… — вздохнул он. — Но какое тут спокойствие, когда с тобой работают идиоты… И даже хуже — инициативные идиоты, которые думают, что знают, как лучше…

Ну вот мы и подошли к самому главному. Посыл Черепа я понял сразу — он хотел сказать, что как бы ни при чем. Что вчерашнее сорвавшееся похищение Алисы было без его ведома.

— Вчера произошло очень досадное недоразумение, Андрюша. Ты ведь поэтому здесь. Но уверяю тебя, я к этому непричастен. Мне только ночью ребята растолковали что к чему. Ко мне тут на днях приезжал один твой, просил взять к себе. Нехорошие вещи про тебя рассказывал. Но ты же знаешь, я против тебя никогда бы не пошел.

У меня вырвалась усмешка. Череп, видимо, расценил это как сомнение.

— Обижаешь. Для меня наша дружба много значит. Да и ради чего мне ввязываться в войну? Мне спокойная жизнь дороже.

Я слушал его молча.

— Сам посуди. После вашего громкого выступления, когда вы жалкой горсткой Баро и всех его людей со всеми их связями и возможностями перебили, кто в здравом уме захочет с тобой связываться? Особенно теперь, когда за тобой и люди, и вообще… Богом клянусь, я про твою женщину ничего не знал.

— Вчера там был твой человек, это я точно знаю.

— Мой… — вздохнул Череп. — Но он действовал за моей спиной. Его я уже наказал. И еще одного, кто с ним был. Я понимаю, что с меня вины это не снимает. И готов открыто это признать. И также готов предложить хорошие откупные. Ты же понимаешь, Андрюша, война никому не пойдет на пользу…

Тут Череп был прав. В общем-то я не за головами приехал, а за гарантией безопасности для Алисы.

— Ну что, уладили с Черепом? — спросил Серега, когда мы вечером вернулись из Рудногорска.

— Уладили. На этот раз война отменяется, — хлопнул я его по плечу и направился к себе.

Хотел немного посидеть в тишине, подумать. Но не прошло и десяти минут, как мне позвонила охрана.

— Андрей Викторович, к вам тут пришли, — и тише добавил. — Мужик тот, мент, который проиграл тогда.

Коля? Что на этот раз ему надо?

Хотя даже хорошо, что он пришел. Я ведь и сам хотел с ним поговорить. Заодно верну ему удостоверение и пистолет.

Поднимался он долго, я даже забеспокоился, где он там. Потом сообразил — он ведь на костылях. Матвей впустил его ко мне и скрылся, затворив дверь.

Коля и правда передвигался с трудом. Лицо аж покраснело от натуги, а на лбу вздулась вена.

Доковыляв до моего стола, он остановился и перевел дух.

— Я сам хотел с тобой поговорить. Дать тебе стул? — предложил я.

— Не надо, — мотнул он головой. Потом поднял на меня глаза, больные и слезящиеся. — Отпусти ее, пожалуйста. Алиса же ни при чем. Это только мой долг. Она сама не уйдет. Она такой человек. А я отработаю, я буду делать все, что скажешь, но только отпусти ее. За что ты так с ней жестоко? Ее и уборщицей… — голос у него дрогнул. — Ты же ее убиваешь этим… Она же тебя… до сих пор… если бы ты знал… как ты можешь так ее мучить… ломать ее… заставляешь убирать за собой… за всеми этими… дружками своими… которые над ней издевались… за любовницей своей…

Коля так нервничал, что его трясло. И говорил он все более сбивчиво и сумбурно, что я едва понимал его под конец. Потом он стал судорожно рыться за пазухой и достал какие-то письма.

— Вот, читай… — бросил их на стол. — Читай! Это она писала… тебе… Смотри, кого ты унижаешь…

Я все-таки усадил Колю на диван, дал ему стакан воды, который он наполовину расплескал, пока пил — настолько сильно его трясло.

Поставив на столик стакан, он уперся локтями в колени и обхватил голову. А я обескураженно молчал, даже не знал, что сказать.

Его выступление меня вдруг проняло. Честно, не ожидал от него такого. Я всё думал, какое же он жалкое ничтожество, как может он допускать, что его жена отрабатывает долг, пока сам отлеживается на больничной койке. Не говоря уж о том, что он вообще во всё это вляпался по дурости и ее втянул. А теперь он как будто раскрылся передо мной настоящий, измученный ревностью, стыдом, собственной беспомощностью. И то, что нашел в себе сил и смелости прийти вот так и всё это выложить… это заслуживало уважения, каким бы он ни был.

Пока я собирался с мыслями, Коля мало-мальски отдышался и успокоился. Не поднимая головы, заговорил снова, глухо и сдавленно.

— Прошу, отпусти ее. Она тут ни при чем. Она вообще к этому долгу не имеет отношения. Мы уже, считай, развелись.

— Развелись? — переспросил я ошарашенно.

— Она не должна за меня страдать, — пропустив мой вопрос, продолжал Коля. Его волновало другое. А я зацепился за это «развелись» и вообще перестал нормально соображать. Когда они развелись? Почему Алиса ничего не сказала? Почему она продолжает тогда жить с ним, опекать его и вообще… Неужели это правда? Они развелись?!

— У меня сейчас ничего нет. Но я обязательно что-нибудь придумаю, я буду делать все, что скажешь… — продолжал он бормотать.

— Когда вы развелись?

Он сморгнул. Уставился на меня непонимающе. Может, из-за стресса он так туго переключался. Или, может, его там в больнице чем-то пичкают.

— Ты сказал, что вы развелись.

— Алиса на развод подала еще тогда… сразу, как узнала, что я проигрался. Я не стал возражать, конечно.

Он опять повесил голову и тихо произнес, как будто сам себе.

— Как я мог? Я сам все разрушил. Я ее недостоин…

Затем вскинулся и выпалил:

— Ну а ты? Как ты мог так с ней? Она так тебя любила… — и снизив голос, добавил с горечью: — Да и любит до сих пор… Вон в письмах всё есть… А ты ее в грязь втоптал!

Я посмотрел на письма, которые так и лежали веером на столе, и даже на одном увидел свое имя сверху. Непроизвольно коснулся их, совсем слегка, и мне показалось, что даже подушечки пальцев зажгло. Как будто они живые.

Сердце то сжималось, то начинало неистово колотиться, но я не хотел их читать при нем. Сам не знаю, почему.

— Этот твой дружок… Иноземцев… он так над ней измывался… на пару с твоей любовницей ее оскорбляли и унижали. Ладно я, но ее за что? И ты после этого заставил ее им прислуживать. За что ты так с ней? Разве она заслужила такое унижение? Тем более от тебя. Ведь ты первый ее бросил…

— Коля, успокойся. Алиса здесь больше не работает.

Он по инерции еще что-то сказал в запале, но потом резко замолчал и уставился на меня воспаленными глазами.

— Не работает?

— Не работает. Но ты прав. Я очень виноват перед ней. Я не должен был так поступать. Я сам себе этого никогда не прощу. Но ты сейчас сказал, что над ней издевались? Кто? Саня и Света? Когда?

— Да с месяц назад, — устало произнес Коля. Он вообще выглядел так, словно из него всю жизненные силы вышли. — Мы с Алисой в кино ходили. В «Прометей». А там был Иноземцев с твоей подругой. В баре. Они прицепились к Алисе, ни с того ни с сего, оскорбляли ее при всех, последними словами называли…

Горло перехватило спазмом. Я представлял, эту сцену, что скупо описал Коля, отчего-то очень живо, будто видел все своими глазами, и меня раздирало изнутри.

Как мог я быть таким слепым, таким идиотом? Как мог довести до такого?

Это я виноват. Я позволил Сане думать плохо про Алису, позволил думать, что он может ее оскорблять, обращаться с ней неподобающе.

Света… Света просто дура, но и тут я поступил с Алисой по-свински. Коля прав. Прав во всем. Я унизил ее. И работой этой и своим отношением. Вместо того, чтобы оберегать и защищать, я унизил женщину, которую люблю больше жизни. Вдоволь потоптался на ее гордости и другим позволил.

И еще там… в шашлычке, высказывал ей, упрекал, заступался за Свету. Теперь-то ясно, почему она так в штыки восприняла ее. Она же тогда бросила какую-то фразу про оскорбления. А я, кретин, повелся на Светину показушную приветливость и невинные заверения, что она ничего не понимает. И ведь Алиса даже не пожаловалась на нее… Как ей, наверное, было обидно и больно в тот момент. Да и не только в тот.

Девочка моя, такая сильная и хрупкая, такая… Я с шумом выдохнул, в груди жгло невыносимо.

Я всегда считал Колю никчемным, а на самом деле никчемный я. Нет, во сто крат хуже, если всё это допустил.

— … я говорю, что я должен делать? — вывел меня из оцепенения Колин голос.

— Что? — рассеянно посмотрел я на него. — Ты о чем?

— Я про долг.

Я поднялся, тяжело, будто вмиг состарился на несколько десятков лет. Взял из выдвижного ящика Колино оружие и корочку. Подошел к дивану, положил перед ним на журнальный столик.

— Ты, Коля, ничего мне не должен. Бери вот и ступай. Спасибо, что рассказал. И прости… за Алису.

Меня корежило изнутри, а голову разрывало от всех этих открытий, что внезапно обрушились лавиной. Мне хотелось, чтобы он скорее ушел. Мне надо было остаться одному.

Но Коля не уходил. Бубнил сидел, возражал, что так не может. Что долг есть долг, и он будет отрабатывать, пока я не сорвался и не прикрикнул:

— Да хватит уже нести эту чушь. Что ты там будешь отрабатывать? Сам-то себя слышишь? Всё. Нет никакого долга. Забудь. Ради бога, иди уже домой. Или в больницу. Или куда там тебе… И выкинь из головы эту ерунду.

Коля сморгнул, но замолк. Потом поднялся, неуклюже выбрался из-за дивана и с трудом поковылял к двери.

Мне стало неловко за вспышку раздражения. Он-то не виноват, что я так намудил. Что бы он ни творил у Кемаловых, но то, как он защищает Алису, как к ней относится, делает ему честь. Не то что я…

— Постой, — окликнул его. — Подожди, пожалуйста. Ты извини. Меня просто врасплох твои слова застали… Я сейчас скажу, чтобы тебя отвезли.

— Не надо.

— Надо.

Я позвонил Сереге на сотовый. Тот без лишних вопросов согласился отвезти Мальцева, куда он скажет.

Коля ушел. А я еще долго не мог прийти в себя. Сможет ли Алиса простить меня за все? Горел бы этот клуб синим пламенем…

А потом я взял одно из писем. И поймал себя на том, что страшно волнуюсь, даже руки подрагивали.

«Привет, Андрей!

Не знаю, зачем я это пишу. Наверное, потому что слишком тяжело носить всё в себе. И слишком больно. Поделиться мне не с кем. И сказать о своих чувствах некому.

Ты мне часто снишься. Я полюбила эти сны. И каждый раз на ночь я загадываю, чтобы ты приснился мне снова… Хотя бы так я могу тебя увидеть. А еще в моих снах ты все еще меня любишь…

Я тоскую по тебе, Андрей. Я так страшно тоскую, что порой не понимаю, зачем вообще живу.

Я честно старалась тебя забыть и не думать про нас. И порой у меня получается. Я начинаю жить настоящим. Иногда даже чувствую себя вполне счастливой. Но потом вдруг захожу в комнату, а по телевизору идет фильм, который мы с тобой смотрели, и я замираю, забыв обо всем. Или играет песня, под которую мы танцевали. Или я просто встречаю на улице незнакомого парня в такой же куртке, как у тебя. И всё внутри переворачивается. И думать ни о чем не могу. И даже дышать невозможно.

Я так тоскую по тебе…»

Алиса

Сказанные Андреем за завтраком слова меня тронули.

«Ты никогда не была и не будешь для меня посторонней. Я всегда буду твоим другом».

Его дружба дорогого стоила. Мне ли не знать. Потому что таких верных, преданных и бескорыстных друзей, наверное, больше и не найти. И иметь такого друга — неслыханное везение. Нет, счастье. А в моем случае это еще означало и то, что он больше не связывал меня с папой. Не винил меня за его грехи. А, может, и вовсе уже не думал о том, что мой отец убил его отца.

Но, если совсем-совсем честно, то была тут и горчинка. Наверное, потому что крохотная часть меня все-таки мечтала быть для него не только другом. Я эти мысли всегда гнала от себя, не позволяла даже мечтать о таком.

Когда я злилась на Андрея, думала про него плохо — это было не так уж сложно. А сейчас, когда столько всего всплыло, чувства, которые я так старательно и долго заглушала, упрямо пробивались наружу. То и дело я ловила себя на том, что вспоминаю какие-то моменты из прошлого, и грудь наполняет щемящая тоска.

А здесь, в квартире Андрея — так особенно.

Это глупо, конечно. Это путь в никуда, твердила я себе. Мало мне было страданий по нему? Я же с таким трудом излечилась от этой болезни. Хорошо, не излечилась. Но она хотя бы перешла в тихую хроническую стадию, когда вполне можно жить полноценно, если не считать редких обострений. Зачем мне повторять все это снова? Зачем опять мучиться?

«Но может…?» — где-то внутри слабо трепыхалась надежда.

Не может, осекала я сама себя и эти непрошенные мысли. Да, Андрей сказал, что они Светланой больше не вместе. Но это ничего не меняет. Он ведь порвал с ней лишь потому, что разозлился на ее глупую выходку. А еще там, у Зои, он сам признался, что говорил друзьям о нашем расставании. Пусть он не изменял, не предавал, но все-таки хотел со мной расстаться. Значит, разлюбил…

А вчера… я думала, что он поцелует меня. На секунду мне вдруг показалось, что всё возможно. Наверное, из-за моей фотографии, которую он зачем-то хранит. Но… он отпрянул. Виду я, конечно, не подала, но как же меня это уязвило! Как больно ранило!

В тот момент я почувствовала себя нежеланной, нелюбимой, отвергнутой. Он мог обнимать меня, лишь утешая. И едва возникло напряжение, он тотчас это пресек. Словно говоря, что любит меня только, как друга.

Позже я подумала, что это правильно. Андрей поступил порядочно. Он ведь даже не знает про наш с Колей развод. И мне самой потом было бы плохо. Но сути это не меняет. Если бы он меня любил, любил как женщину, разве он бы стал в такой момент думать о порядочности?

Да о чем я вообще рассуждаю? В конце концов Андрей сам сказал, что он мне друг. Именно друг, а не кто-то еще.

Весь день я вела сама с собой этот изнуряющий диалог и совсем себя загнала. После обеда Андрей прислал мне смс. Я прежде не пользовалась сотовыми, даже в руках их не держала. И когда телефон пиликнул, не знала, что делать.

У дома дежурил оставленный Андреем охранник. Тот сидел в машине и скучал, но, когда я показалась из подъезда, сразу же выскочил и подбежал ко мне. Имени его я не знала, но прежде видела несколько раз в клубе.

Попросила помочь разобраться с телефоном. Он терпеливо мне все показал, куда нажимать, как прочитать входящее сообщение.

«Прости, Алиса, пораньше приехать сегодня не получится. Срочные дела. Буду поздно. Не скучай», — писал Андрей.

Что ж, дела так дела, вздохнула я. Потом решила сходить в магазин за продуктами, ведь у Андрея холодильник совсем пустой. Охранник, точнее, Виктор, так он представился, увязался меня сопровождать. Это было, конечно, очень забавно. Зато потом донес тяжелые пакеты до самой квартиры и сразу же вернулся на свой пост, отказавшись от чая.

Я же решила приготовить Андрею ужин. Вернется домой поздно, уставший, голодный — подогреет и поест.

Оказывается, я даже не забыла, где у него кастрюли, где крышки, где приправы. Я хозяйничала на его кухне и вновь вспоминала, как когда-то готовила ему макароны. Представляю, что я тогда наготовила. Но он ел и нахваливал, и смотрел на меня с таким обожанием. Я даже немножко всплакнула.

Как же я была тогда счастлива! До сих пор помню то чувство эйфории. Такого, наверное, больше и не будет никогда…

Я приготовила лагман. Надеюсь, получилось вкусно. Сама я почему-то есть не хотела. Помаявшись немного, вышла на балкон и увидела, что во двор влетела машина Андрея.

Виктор его окликнул, но Андрей лишь махнул рукой, не стал останавливаться, и, посмотрев наверх, на меня, устремился в подъезд.

Я сразу встревожилась. Он явно торопился. Да и просто чувствовалось даже на расстоянии, что он чем-то взволновал.

Что-то еще случилось? Что-то плохое? Какие-то проблемы?

Я вышла его встречать в прихожую, обеспокоенно прислушиваясь к шагам. Вот они. Быстрые такие. Как будто он бежал через несколько ступенек.

Точно что-то произошло…

Я открыла дверь как раз перед ним. Уставилась на него с тревогой. Хотела спросить, что случилось, но слова почему-то застряли в горле. Андрей выглядел совсем иначе, чем утром. Что-то переменилось в нем.

Он переступил порог, захлопнул за спиной дверь и шагнул ко мне. Несколько долгих секунд он стоял передо мной и смотрел жадно и так пронзительно, что у меня сердце зашлось. Смотрел так, будто не видел меня целую вечность. И больше никогда не увидит.

— Андрей, что случилось? — почему-то шепотом спросила я, внезапно оробев от него такого.

А он вдруг порывисто меня обнял, крепко прижал к себе. Зарылся лицом в мои волосы. Потом глубоко вдохнул мой запах с еле уловимым стоном. Я ничего не понимала. Что происходит?

— Прости меня, Алиса. Прости меня за всё.

— За что? — растерянно спросила я.

А потом услышала:

— Я так люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Я всегда тебя любил. Одну тебя…

У меня на глаза навернулись слезы. Сама не знаю, почему. Ведь я так мечтала это услышать. Так этого хотела. И вот не выдержала. Может, потому что неожиданно? Но его слова подняли в моей душе такую бурю, такой шквал, обнажили и обострили все мои собственные чувства до предела, так что меня захлестнуло.

Андрей отклонился, заглянул в мое лицо и испугался.

— Алиса, не плачь… прости меня, если сможешь… Просто знай, что за все эти годы не было ни одного дня, ни единого, чтобы я о тебе не думал. Пока сидел, я только на том и держался, что вспоминал тебя. Только ты и давала мне сил. От Лёхи я знал, что ты уехала. Что ты неизвестно где. Думал, что выйду, найду тебя, землю переверну, но найду, и всё исправлю… будем вместе… А вышел и узнал, что ты замужем… Да, я пытался как-то жить дальше, но это было все ненастоящее. Да и не жизнь это была вовсе. Суррогат. Просто заглушал тоску как мог. Но как же я завидовал твоему мужу, ненавидел его и завидовал ему. А еще больше ненавидел и презирал себя за это. И ничего сделать с собой не мог. Видеть тебя с ним было нестерпимо… Не плачь… пожалуйста, не плачь…

Он целовал мои мокрые щеки, сначала нежно, едва касаясь, продолжая горячо шептать:

— Девочка моя… единственная моя… я так люблю тебя… я больше никогда тебя не отпущу… я не могу без тебя…

Затем поцелуи его становились все хаотичнее, а шепот — бессвязнее. Голова шла кругом, и я обвила его шею руками и сомкнула веки. Рвано выдохнув, Андрей жарко впился в мои губы…

За окном стояла глубокая ночь, а мы не спали. Точнее, я не спала, а Андрей держался из последних сил. Полусидя в кровати, на смятых простынях, он, разомлевший, обнимал меня, выводя пальцами на моем плече и спине какие-то узоры. А я прижималась щекой к его груди и не хотела ни о чем думать, так мне было хорошо, сладко, безмятежно.

Все мое тело еще приятно гудело от пережитых ощущений. Кожа горела и легонько покалывала иголочками там, где он целовал меня.

В первый раз у нас все произошло слишком быстро, я даже толком не успела ничего понять. Но зато потом… Даже сейчас, вспоминая, я немного смущалась. Так раскованно я прежде себя в постели не вела, не стонала от удовольствия, не кусала губы, не изгибалась. Он меня довел просто до исступления. Но сколько в нем было нежности и страсти.

А еще он все время повторял: я люблю тебя…

Я так мало спала ночью, но утром проснулась совершенно бодрой и отдохнувшей. Однако в первый миг после пробуждения меня все-таки охватил безотчетный страх, что вчерашняя чудесная сказка сегодня растает. Так всегда бывает в жизни, и я к этому уже привыкла.

К тому же в постели я была одна. Но почти сразу в комнату зашел Андрей, в одних легких домашних брюках, с полотенцем на шее и еще влажными волосами — видимо, только после душа. Присел с краю кровати, глядя на меня так, что весь страх улетучился. Глаза его буквально лучились любовью.

— До сих пор не могу поверить… — произнес он с улыбкой. — Ты и здесь, со мной, моя…

— Я тоже. Я думала… — я на миг засомневалась, стоит ли говорить ему такое. Но все-таки сказала: — Я ведь все это время думала, что ты меня не любишь. Я была в этом уверена.

— Но почему? — с неподдельным изумлением спросил Андрей.

— Но ты же хотел со мной расстаться. Ты сам сказал. Разве так может быть, когда любишь?

Я говорила без малейшего укора, но он виновато отвел глаза и слегка нахмурился. Я сразу пожалела, что испортила такое прекрасное утро.

Но Андрей, вздохнув, снова посмотрел на меня, взял мою руку и поднес к губам. Неспешно и легко поцеловал каждый палец, глядя на меня с пронзительной нежностью.

— Об этом я и хотел с тобой поговорить тогда, ну… в тот день, когда примчалась Ирка. Хотел объяснить тебе, да и себе, наверное. Потому что ты права, тысячу раз права — нельзя расставаться с любимым человеком. Пусть лучше весь мир летит к чертям, но нельзя отпускать свою любовь. Просто тогда я многого не понимал. Да и вообще, когда узнал про отца, едва мог нормально соображать. И все же это не совсем так. Я не то что хотел с тобой расстаться. Я просто считал тогда, что так будет лучше для тебя.

— Ты злился на меня из-за папы? Поэтому так считал?

Андрей удивленно вскинул брови.

— Нет. Конечно же, нет. Ну что ты? Как я мог на тебя злиться? Ты — это ты. Что бы ни сделал твой отец, ты ни при чем. Я даже не думал перекладывать на тебя его вину или как-то менять свое отношение к тебе. Просто на тот момент, когда я узнал, что он ко всему этому причастен, я хотел… хотел, чтобы он за все ответил. По закону. Но я не хотел и не мог ставить тебя перед выбором. Ты же очень любила своего отца. И он тебя любил, заботился. А кто я… ну, тогда был… Никто. И если бы я что-то начал там… против твоего отца… против Кемаловых, неизвестно, чем бы всё это закончилось. А вдруг и ты бы попала под удар, если бы была со мной. Помнишь, как мы познакомились?

— Конечно. Такое забудешь, — я грустно улыбнулась, вспомнив, как мы с Андреем прятались от Кемаловых за какими-то ящиками на заднем дворе кафе.

— Разве мог я тобой рисковать? — Андрей снова тяжело вздохнул. — В общем, вот такая неразбериха со мной в то время творилась. Но не думай, пожалуйста, что меня обуяла какая-то там жажда мести, и это стало для меня самым главным. Или что я стал любить тебя хоть немного меньше. Нет.

— Но ты отдалился тогда…

— Просто я постоянно об этом думал, грузился, ждал окончания школы как… как что-то страшное и неотвратимое. Но знала бы ты, как меня корежило от мысли, что скоро ты уедешь, и я, возможно, тебя больше не увижу. Да и если честно, то я вовсе не уверен, что смог бы с тобой расстаться.

— А вот жаль, что я этого не знала, — улыбнулась я.

Андрей наклонился ко мне, а потом вообще вытянулся рядом со мной, прямо поверх одеяла, обнял, прижался лбом к моему виску. Касаясь моей щеки губами, тихо прошептал:

— Прости меня, Алиса. За это и за все остальное прости. Я обещаю, я все сделаю, чтобы ты была счастлива… я хочу быть с тобой… всегда…

Я повернулась набок, к нему лицом, и теперь мы смотрели друг другу в глаза.

— Я тоже…

После завтрака Андрей уехал по делам. А я прокручивала в уме сказанное им утром и сейчас, пока мы сидели на кухне.

Оказывается, это Коля приходил к Андрею вчера. Он же поведал ему и про развод, и про то, что я все еще не забыла его. Подозреваю, что про мои письма, наверное, глупый, разболтал. Я хотела спросить, но почему-то не стала. Впрочем, понятно, почему. Мне и вспоминать про них стыдно, а уж обсуждать… Да еще с Андреем. Нет, узнал и узнал, а как — да какая разница?

Андрей тоже не очень много успел пересказать. Он спешил на какую-то важную встречу — ему позвонили, и он заторопился. Но сообщил, что «был слеп, а Коля раскрыл ему на все глаза». А еще неожиданно для меня признал, что будет ему благодарен до конца дней.

Меня же, когда я думала о Коле, раздирали самые противоречивые чувства. Он растрогал меня до глубины души, хотя, в общем-то, я всегда считала его благородным и жертвенным. Но тяжело и стыдно упиваться счастьем, когда он там в одиночестве, несчастный, раздавленный…

Я решила, что должна с ним поговорить. Он ведь все равно узнает, что мы теперь с Андреем. Так пусть узнает это от меня.

Мне повезло. Я застала его дома. Я боялась, что он пьет. Но нет. Хотя выглядел Коля ужасно, просто сердце разрывалось. Потерянный и опустошенный он сидел на диване в распущенной несвежей рубашке. А на журнальном столике лежали его удостоверение и пистолет.

— Ты бы убрал это куда-нибудь… Тебя выписали? — спросила я его. — Как ты себя чувствуешь? Может, тебе что-то нужно? Может, поесть хочешь? Или давай я в магазин схожу? Тебе же тяжело…

Коля вяло отмахнулся.

— Коленька, ты прости, что так получилось.

Он повел плечом.

— Тебе не за что извиняться. Это я перед тобой виноват.

— Все равно мне очень жаль. Я искренне желаю, чтобы у тебя все наладилось.

— Ты теперь с ним?

Я кивнула.

Он отвел глаза и сглотнул. Но потом снова посмотрел на меня и выдавил улыбку.

— Я рад за тебя, Алиса. Правда, рад. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Если тебе будет хорошо, то и мне будет хорошо. Главное, чтобы он тебя не обижал.

— Он не обижает.

— Дай бог, — он снова улыбнулся. И даже вполне искренне. Только вот глаза у него слезились.

Андрей

Вид у меня, наверное, был самый идиотский. Парни говорили со мной о серьезных вещах, а я, забывшись, сидел с блаженной улыбочкой и отмалчивался. А то вообще отвечал невпопад.

Серега даже спросил в конце концов:

— Андрюха, что с тобой?

Я сосредоточенно хмурил брови, пытался включиться, но все равно то и дело уплывал в мыслях. Вспоминал сегодняшнюю ночь, и в груди становилось горячо. Интересно, что сейчас делает Алиса?

— … договорились с Иркой, что заедем к ней в больницу. Отвезем её в ментовку и…

Я кивнул, мол, да, хорошо, а перед глазами вновь возникала Алиса, моя Алиса. Я повторял это «моя», как будто все еще не мог до конца поверить в это.

Моя бы воля — вообще никуда не поехал бы. Не отходил бы от нее. Но помимо всей этой возни с Саней, мне предстоял еще непростой разговор с парнями.

Честно говоря, я плохо представлял себе, как им расскажу о своих планах. Тем более не знал, как они это воспримут.

Боюсь, что тяжело. Возможно, вообще сочтут, что я их предаю. Да что уж, у меня самого было такое ощущение. Поэтому я до сих пор и не решился заговорить, хотя такие мысли появились не сегодня. Просто теперь, когда мы с Алисой, я уже не мог иначе.

Но как ни крути, парней я все равно предаю. И это, конечно, давило.

Мы ведь с ними за эти годы стали настоящей семьей. Столько всего пережили вместе. Срослись как одно целое. И теперь я собираюсь от них отколоться. Бросить их. И ладно бы просто уйти. Я ведь лишу их привычной жизни…

Мы подъехали к травматологии. Толян отправился за Иркой, а я остался в машине.

— Вы теперь с Алисой? — спросил Серега.

— Да.

— Значит, скоро гульнем на вашей свадьбе?

Я выдавил полуулыбку. Захотите ли вы приехать к нам на свадьбу после того, что я вам сегодня скажу — большой вопрос.

— А что со Светой?

— А что со Светой? Она — взрослая. Чем могу — помогу, если надо будет, но наши дорожки разошлись.

— Она чёт жестко бухала эти дни. Но, говорят, собралась бросать клуб и куда-то уехать.

Ответить я не успел — на крыльце показались Толян с Иркой.

С Юрой Заболоцким я уже договорился заранее, и он нас поджидал. Самолично принял заявление. Ирка нервничала, боялась, как бы не стало хуже. Но Юра заверил, что он не соскочит.

Было ли мне жалко Саню? Было. До боли. Но не того, которого я видел сейчас. А того, с которым мы чистили на кухне картошку, воевали с Ящерицей, сидели в изоляторе, сбегали в город…

Ирку мы потом отвезли обратно в больницу. Она выскочила из машины, но не успели мы отъехать, как она вернулась. Открыла дверцу, посмотрела на меня сконфуженно и сказала:

— Чуть не забыла… Короче, это… Муж Алисы… Коля… Он меня тогда не трогал. Ну, в ту ночь, когда ты нас вытащил. Он там был, да. У Кемаловых. Бухой в хлам. Но ничего такого не делал. Ни со мной, ни с кем. Я это… получается, как бы оговорила его, что ли. Ну вот.

Я ошарашенно на нее уставился.

— Зачем? — только и смог произнести.

Она виновато улыбнулась и пожала плечами.

— Дура была. Ты передай Алисе, что я перед ее мужем извинилась. Все ему сказала… Он простил и зла не держит. Вот. Ладно, я побежала.

Она умчалась. А я обернулся назад, где Серега сидел с такой же ошалевшей физиономией.

— Это что сейчас такое было? — пробормотал он, сморгнув.

— Фигасе, дура была… — хмыкнул Толян. — Не, ну тогда, конечно. Раз дура, то какой разговор, да, пацаны? Не, все-таки бабы…

Он осекся. Скосил глаза на меня.

— Ну не все. Но некоторые — просто капец какой-то.

— Это еще хорошо, что мы ему за нее ничего не сделали, — вставил Серега. — А прикиньте, если б мы с ним так же, как с Кемаловыми… или с Холичевым…

— Да уж. Слава богу, что его не трогали, — поддакнул Толян.

— Угу, если не считать, что его весь город считал насильником…

Хотя что мне весь город. Я его таким считал. Презирал и ненавидел. Когда впервые увидел Колю в своем клубе, и он протянул мне руку, я демонстративно ее проигнорировал. Прилюдно. Он стал парией для всех, а я думал — ну и правильно, поделом ему.

— Андрюха, да не грузись ты так. Ты вот зато его должок утряс. Считай, вы в расчете, — убеждал меня Толян. — Тем более вон Ирка сказала, что извинилась, и он зла не держит.

Я молчал. Просто не знал, что сказать. И на душе было препогано.

— Нам бы тоже не мешало перед ним извиниться… Во всяком случае мне, — вздохнул я.

Тяжелый разговор я всё оттягивал.

Сначала хотел сразу после того, как увезли Саню, спокойно поговорить с парнями в клубе. Предложил подняться ко мне, но у Сереги возникли какие-то свои срочные дела.

— Мне там кореш пригнал с Владика камрюху. Не терпится посмотреть. До завтра не подождет? — с надеждой спросил он.

И я с малодушным облегчением подумал: конечно, подождет. Завтра тогда всё им скажу.

А на сегодня хватит впечатлений. Я и так чувствую себя полнейшим мудаком.

И вообще домой хочу. К Алисе. Аж душу вытягивает.

Однако Толян плелся за мной с понурым видом. Я зашел к себе, буквально на минуту — взял из сейфа деньги.

Толян зачем-то проследовал за мной и теперь топтался у двери.

— Хочу заехать по дороге в ювелирный, — бросил ему, убирая пачку купюр во внутренний карман. — Хочу что-нибудь для Алисы купить… что-нибудь особенное… Хочешь, поедем со мной? Или ты что-то хотел?

Толян всего лишь поднял на меня глаза, и я откуда-то сразу понял — приплыли. Сейчас будет что-то очень-очень стремное. Внутри сразу всё опустилось.

— Что еще случилось? — спросил я с тяжелым сердцем.

Но он только смотрел на меня так, будто собрался сознаться как минимум в убийстве. Значит, произошло действительно что-то серьезное. Я Толяна знаю, он по пустякам не будет изображать трагедию.

— Толян, да не томи ты! Говори уже! — прикрикнул я и тут же себя осек. Нервы стали совсем ни к черту.

— Андрюха, — Толян отвернулся к окну, не выдержав мой взгляд. — Я… то есть мы с Серегой… мы решили, что раз у тебя с Черепом все решилось и вообще, проблем вроде нет сейчас никаких… с Алисой наладилось… в общем, мы уйдем.

— Куда? — не понял я.

Он пожал плечами.

— Просто.

— Что значит — просто?

— Ну, из клуба и вообще.

Он снова посмотрел на меня, теперь пронзительно и едва ли не плача.

— Андрюха, прости нас. Меня, Серегу… Мы очень виноваты перед тобой. Но больше всего — перед Алисой. И мы с ним посоветовались и решили, что как только все утрясется у тебя, мы уйдем.

— А при чем здесь Алиса? — я все еще не мог понять, что он пытался высказать.

Толян низко опустил голову и тихо пробубнил:

— Мы ее чуть не… она чуть не погибла из-за нас.

— Ч-что? — вырвалось у меня какое-то сипение.

— Когда ее отца арестовали, в городе такое началось… Везде же трубили, что он — вор и убийца. Ну и мы еще на нее и на ее отца злились из-за тебя, ну что тебя тогда повязали…

— Что вы ей сделали? — спросил я глухо, леденея внутри.

— Мы её чуть не убили. Мы бухие были. Ничего не соображали. Там нас целая толпа была. Одноклассники ваши из первой школы. Мы с ними тогда закорешились, ну, когда суд над тобой был. Они там за тебя какие-то подписи собирали, митинговали, ну и мы с ними. Скидывались на передачки, все дела. А про нее они говорили, что она… короче, очень плохо про нее говорили. И в тот день… то есть в ту ночь мы у Прометея с ними бухали. А потом пошли к ее дому. Всей толпой. Орали там про ее отца всякую фигню. А потом вот кто-то кинул дымовушку. Я еще тогда испугался, типа, вдруг пожар будет. Но Серега сказал, что это не опасно… просто дым и все… А потом приехал этот Коля. Мальцев. Забежал в дом. В общем, он ее на руках вынес… она была уже без сознания. Мы потом с Серегой приходили к ней в больницу, на другой день, узнавали, как она… Ну и нам сказали, что плохо все… Мы твою Алису чуть не убили, Андрюха…

Андрей

Полтора года назад… всего полтора, хотя, по ощущениям, прошла целая вечность… в самый разгар нашей войны с Кемаловыми я заехал в кафе одного давнего знакомого. Дениса Банщикова. Его в то время тоже Кемаловы сильно напрягали, требуя платить за «крышу» какие-то немыслимые деньги.

Мы с ним договорились о встрече заранее. Заняли столик недалеко у входа — у барной стойки слишком громко играли колонки и мешали разговору. Одна из официанток принесла нам обед. И я буквально на минуту отлучился в уборную помыть руки.

А когда я возвращался на место, в кафе вбежал какой-то парень. Мелкий, юркий цыганенок лет восемнадцати. В окно, возле которого мы сидели с Денисом, я успел увидеть Пашу Кемалова, он ждал парня в машине, на водительском месте, с опущенным стеклом и пристально вглядывался. Хотя увидеть ничего не мог — снаружи окна в кафе были зеркальными.

Я не знаю, меня ли они тогда выследили, или это был привет для Дениса, но парень быстро что-то швырнул на пол рядом со входом и выскочил на улицу. Никто ничего не успел понять. А я был слишком далеко. Бросился туда, но вскоре раздался взрыв. Это была граната.

До сих пор помню те ощущения. Хлопок — и перед лицом вспыхнул ослепляющий белый свет, который тут же «выжег» глаза. И тотчас мощная ударная волна прошла сквозь тело, мышцы, кости, органы. Меня, как щепку, отшвырнуло назад. Все звуки при этом погасли, потому что барабанные перепонки порвались мгновенно. Несколько секунд мир казался неестественно тихим, а затем эту мертвую тишину сменил пронизывающий оглушительный звон. А со всех сторон посыпались осколки стекла, бетонное крошево, обломки мебели.

Густая пыль встала плотной завесой, забила нос, глотку, легкие. Я не мог дышать, каждый вдох, даже мелкий, поверхностный, давался с нечеловеческим трудом. Но это было чуть позже. А в самый пик мозг просто отключился. Я был настолько дезориентирован, что какое-то время не понимал, где нахожусь, сижу я, лежу или стою. И вообще — умер или жив. Не было ни единой связной мысли. Одно лишь животное ощущение, что произошло что-то ужасное.

Потом, конечно, пришло и осознание произошедшего, и способность мыслить и шевелиться, и боль, хотя мне повезло — я отделался лишь парой сломанных ребер и мелкими ранами. В отличие от Дениса Банщикова, который скончался на месте, и еще троих пострадавших, которые хоть и выжили, но получили увечья.

Этот день намертво впечатался в мою память. Но отчетливее всего я запомнил вот это полное оглушающее онемение, тотальный коллапс всех органов чувств. И вот сейчас, после признания Толяна, я испытал это вновь.

Я смотрел перед собой и ничего не видел, словно ослеп. Не мог вдохнуть, будто легкие опять контужены. Не мог до конца осознать то, что он сказал. И даже в ушах стоял такой же невыносимый звон, сквозь который стучали рефреном его слова «Мы чуть не убили Алису».

Постепенно звуки и краски возвращались. А в груди поднималась и нарастала жгучая, разрушительная волна, до боли сжимающая сердце.

— Андрюха, прости нас, пожалуйста, — в который раз повторил Толян, опустив низко голову.

— Уйди. Просто уйди, — выдавил я не своим голосом.

Я не мог сейчас на него смотреть, не мог больше его слышать. Физически не мог выносить его присутствия. Мне хотелось стереть это виноватое выражение с его лица, заставить замолкнуть, скрутить его, раздавить…

И я едва себя сдерживал. Хотелось крушить все, ломать и рушить. Внутри жгло так, будто по венам шпарил кипяток. Нет, кислота, разъедающая меня изнутри.

Толян наконец убрался, а я обессиленно опустился в кресло, заново прокручивая в голове то, что он рассказал, слово за словом. Будто был там сам, я видел озверевшую толпу возле дома Алисы. Представлял себе, какой ужас в ту ночь пережила моя девочка. Как ей было страшно, больно и плохо. И меня самого ломало и корежило, и больше всего — от бессилия. Я не смог ей помочь. Не смог защитить. Даже от собственных друзей…

Я уезжал из клуба как больной. Не знал, как посмотрю Алисе в глаза. Какие слова скажу.

А еще был Коля…

Коля, которого я втаптывал в грязь. Которого самого считал грязью.

Коля, который спас мою Алису. И, выходит, спас меня. Я ему обязан всем.

По дороге домой я заехал сначала к Коле. Звонил, стучал, но из его квартиры не доносилось ни звука. Я уже хотел уйти, но на всякий случай толкнул дверь. Она почему-то оказалась не заперта. Я прошел внутрь.

Колю я обнаружил в большой комнате. Он лежал прямо в брюках на диване, лицом к стене. Но не спал.

На журнальном столике перед диваном комом лежала залитая чем-то рубашка. Там же я заметил его табельное. На всякий случай убрал в шкаф. Потом взял стул, придвинул к дивану и сел.

— Что тебе надо? — спросил Коля.

— Я хочу извиниться перед тобой.

Он молчал.

— Я был неправ. Я думал ты… — я осекся. Почему-то не повернулся язык сказать, что считал его насильником и последней мразью. — Я ошибался на твой счет. Я плохо относился к тебе, потому что не знал, какой ты человек. Это меня не оправдывает… наоборот. Я сильно виноват перед тобой. С моей подачи в городе многие считали тебя… недостойным. Я все сделаю, чтобы это исправить. А еще хочу, чтобы ты знал, я очень благодарен тебе.

Коля издал лишь какой-то малопонятный звук.

— Ты можешь думать про меня что угодно, можешь ненавидеть меня. У тебя есть на это полное право. Но все равно знай, что я всегда буду относиться к тебе с уважением. И… был бы рад стать твоим другом.

Коля тяжело поднялся, сел. А я вдруг заметил у него на боку большой шрам — красновато-синюшный, выпуклый и очень характерной формы. Я такой видел у одного заключенного. Того пытали раскаленным утюгом.

Я уставился на этот шрам в растерянности.

Коля же, не глядя на меня, произнес устало:

— Не за что меня уважать. Я не должен был показывать тебе ее письма. Это ведь такое личное… Я думал, что делаю это ради нее. Я думал, ты там… обижаешь ее…

— Откуда это у тебя? — показал я на шрам. — Это же ожог?

Коля отмахнулся, мол, ерунда, о которой не стоит и говорить.

— Эти письма Алиса мне отдала сама. Сказала, чтобы сделал с ними, что захочу. Я хотел их сжечь, уничтожить, но так и не смог…

— Я, Коля, не о письмах сейчас. Я о том, что ты спас Алису. Если бы не ты… я даже подумать об этом не могу…

Он воззрился на меня с легким недоумением. Потом сообразил.

— А, так ты про тот случай. А разве ты об этом не знал? Это ж твои дружки ее чуть не угробили.

— Не знал.

— Получили условку. Считай, ничего не получили.

Мы говорили с ним еще около получаса. Потом мне пришло смс от Алисы. Я украдкой прочитал: « Когда ты приедешь домой? Я соскучилась ».

В груди сразу защемило от нежности. Все, что она пережила, это ужасно. И я страшно виноват перед ней, что не смог ее оградить от беды. Но при всем желании я не смогу изменить то, что уже случилось. Зато смогу никогда не допустить это снова. Буду всегда рядом, буду любить ее, защищать и беречь.

Уходя, я пожал Коле руку.

— Спасибо тебе еще раз. И если я когда-нибудь смогу чем-то тебе помочь…

Коля мотнул головой, мол, ничего не надо. И добавил:

— Просто сделай ее счастливой.

Алиса

Не хотела я выглядеть навязчивой, но не терпелось узнать, когда придет Андрей.

Даже забавно — я спокойно, ну хорошо, не совсем спокойно, но все же жила пять лет без него и ничего, а вот теперь полдня в одиночестве вся извелась. Наверное, потому что я только-только окунулась в нашу любовь, не успела набыться с ним рядом, надышаться им, не отогрела душу.

Я и так его ждала с той самой минуты, как он ушел. А потом кое-что случайно обнаружила, и сердце защемило. Так, что ждать стало совсем невмоготу. Захотелось увидеть его как можно скорее.

Я решила немного прибрать в его комнате, чтобы не маяться от безделья. Пропылесосила, вытерла легкую пыль на подоконнике, столе и стеллаже. Там, на одной из полок, у Андрея стоял старенький кассетный магнитофон. Я его помню еще со школы. Без задней мысли я его включила и вдруг услышала себя. Свой голос.

Я жаловалась ему, что папа отправляет меня в санаторий «Изумруд» на все каникулы. Рассказывала, что в третий раз перечитала «Милого Эпа» Геннадия Михасенко и, глупая такая, заявила, что Эп и Валя — дураки, из-за таких мелочей поссорились, хотя любят друг друга. А вот мы не будем больше ссориться никогда! И никогда не расстанемся. А потом тише, едва слышно добавила: «Я очень тебя люблю. И уже невыносимо скучаю…»

Я вспомнила, как записывала эту кассету, потом прятала ее от папы, пока не передала Андрею. И слово с него взяла, что он послушает только, когда я уеду в этот дурацкий санаторий.

Затем вспомнила и ту кассету, что записал мне Андрей, когда я лежала в больнице. Очень горько, что ее не удалось сохранить. Она осталась дома, и теперь уже уничтожена пожаром.

А вот Андрей свою сберег. И не просто сберег, но даже слушал до сих пор, раз она у него стоит в магнитофоне.

Вот я и не удержалась на эмоциях. Почувствовала себя опять той девчонкой. И написала ему сообщение.

« Когда ты приедешь домой? Я соскучилась »

Но Андрей, наверное, был в тот момент чем-то занят. Потому что ответил не сразу, спустя час с лишним. Написал: « Уже еду ».

Я вышла на балкон. Минут через десять и правда его машина въехала во двор. Андрей показался с огромным букетом. А у меня сразу — улыбка до ушей. Он посмотрел наверх. Я ему слегка махнула рукой. И потом в прихожей с трепетом ждала, когда он поднимется.

Вот наконец послышались его шаги. Не дожидаясь звонка, я распахнула дверь. Цветущая вся, радостная, с глупейшей улыбкой на все лицо.

Андрей же смотрел на меня очень серьезно. Нет, даже с каким-то кричащим отчаянием и виной.

Я растерялась. Не знала, что и думать. В груди шевельнулся страх: неужели опять что-то произошло?

— Что случилось? — встревоженно пролепетала я, на автомате принимая из его рук роскошный букет.

Андрей несколько безумно долгих секунд смотрел на меня этим своим выворачивающим душу взглядом. А потом сказал:

— Я сегодня был у Коли. Извинился перед ним за то, что поверил Ирке… Она призналась, что оговорила его.

— Наконец-то! — обрадовалась я. — Коля, конечно, молчал, никому ничего не доказывал, но на самом деле очень переживал из-за этого…

Я прошла на кухню. Налила в вазу воды и поставила букет.

— А ведь я тебе говорила, что он не виновен, — в шутку нацелила я на него указательный палец. — Но Ирка ваша все-таки молодец, я боялась, что она не осмелится. Значит, ты теперь изменил мнение о Коле?

Андрей разулся и теперь стоял в дверном проеме.

— Да… но я сейчас хочу сказать о другом.

— О чем?

— Я всё знаю.

— Что — всё? — не поняла я, подходя к нему.

— Знаю, как здесь над тобой издевались, когда посадили твоего отца. Как тебя чуть не убили. Знаю, что если бы не Коля, ты бы погибла. И я бы тебя потерял навсегда… Я как подумаю об этом, так внутри всё стынет. А самое страшное… да вообще немыслимое, что издевались над тобой те, кому я верил, как себе, кого считал братьями… — его лицо болезненно исказилось.

— Коля тебе рассказал?

— Нет, Толян. К Коле я заехал еще и затем, чтобы поблагодарить его. Но рассказал мне Толян.

— Толя? Он признался? Сам?

— Да. Но почему ты мне ничего не сказала?

— Не знаю. У нас ведь не те отношения были. Да и вообще я про те события никому не рассказывала, даже Зое.

— Но почему? — недоумевал Андрей.

— Зоя была беременна тогда. Не хотела ее волновать. А потом умер папа. Стало не до того. А спустя время — какой уже смысл? Я просто хотела все забыть, как страшный сон, и никогда к этому не возвращаться.

Его взгляд сделался пронзительным. Андрей качнул головой и порывисто притянул меня к себе.

— Ты — очень смелая и очень сильная. И Коля — молодец, конечно. А я… а себя я ненавижу за то, что тебе довелось пройти через такой кошмар. По моей вине.

— Почему по твоей? Ты за своих друзей не в ответе, — возразила я.

— Я в ответе за тебя, — произнес он мне в макушку.

Потом ослабил объятья и слегка отклонился. Заглянул мне в лицо и с горячностью добавил:

— Алиса, я очень сильно тебя люблю. Ты для меня дороже всего на свете. Ты пострадала из-за меня. Мне с этим жить. Но больше такого не повторится. Я тебе обещаю… клянусь, что никто и никогда больше не посмеет тебя обидеть. Я буду беречь тебя и защищать.

И хотя Андрей был очень серьезен и напряжен, и даже мрачен, сердце у меня забилось в упоении. Я не сдержала улыбку.

— Только для этого, — продолжал Андрей всё с той же хмурой серьезностью, — я всегда должен быть рядом с тобой.

Я улыбнулась еще шире.

— Звучит неплохо.

Он снова меня обнял, прижал к себе крепко и в то же время бережно, как маленькую.

— Алиса, выходи за меня замуж? Я очень этого хочу. Хочу, чтобы ты стала моей женой. Чтобы мы всегда были вместе. Прости, что так тороплю события. Ты только развелась, а я уже… И как-то не романтично получилось, да? Надо было, наверное, как-то по-другому… придумать что-то, подготовиться… Но, если честно, сил нет ждать. Наверное, я просто слишком долго этого хотел, что боюсь снова тебя потерять. И так столько времени без тебя впустую…

— Я согласна, — прервала я его сбивчивый шепот. — Не очень романтично и торопишься, да, но я все равно согласна…

Спустя два месяца

Подмосковье

— Как видите, здание только после ремонта. Почти везде поменяли окна на пластиковые, — с гордостью говорил Борис Иванович, директор зеленоградского детского дома, ведя нас с Андреем по пустому коридору учебного корпуса. — Коммуникации обновили. В столовой вообще красота. Сейчас покажу ваш кабинет. Вот как раз и он.

Он толкнул дверь и впустил нас в маленькую комнатушку, сам остался за порогом. Втроем мы здесь еле вместились бы. Но мне понравился кабинет. Пусть и тесный, зато тут было очень светло, солнечно. И из окна вид приятный — на небольшой парк.

Я огляделась. Стены выкрашены в ненавязчивый светло-желтый цвет. Из мебели только письменный стол и стул. Надо еще кресло, полки под книги и музыку. И цветы. Будет очень уютно.

— Что, уже продумываешь, куда и что поставить? — улыбнулся Андрей.

Я негромко засмеялась.

— Ну что, как вам ваше будущее рабочее место? — поинтересовался Борис Иванович, когда мы вышли в коридор.

— Мне нравится, — нисколько не соврала я.

— Вот и отлично! — обрадовался он. — Значит, ждем вас завтра. Дети, конечно, у нас есть сложные, но очень отзывчивые.

В этот детский дом привел меня Андрей. Здесь, оказывается, требовался детский психолог-логопед. Очень удачно совпало, потому что я как раз искала работу по специальности.

Ну а его самого позвал сюда какой-то давний друг отца в качестве тренера. Он живет в Зеленограде и работает здесь заместителем директора. А этим летом решил наведаться в родные края. Там они с Андреем и встретились.

Мы как раз в тот день провожали Колю. Он уезжал в Ангарск. И Андрей сам вызвался помочь ему — Коля все еще передвигался на костылях.

Андрей занес в купе его багаж и поставил в рундук. Пожелал ему на новом месте удачи и, пожав руку, ушел. Сказал, что будет ждать на перроне, мол, душно тут слишком. Нона самом деле он просто тактично позволил мне попрощаться с бывшим мужем наедине.

— Обещай, что будешь счастлива, — с грустной улыбкой сказал Коля. — И прости меня за всё.

Я растрогалась до слез, но последние дни я вообще такая стала — чуть что и глаза на мокром месте. Тоже пожелала найти ему свое счастье.

— Ты только больше не испытывай судьбу, не играй, умоляю.

Коля поморщился:

— Нет, мне на всю жизнь этого хватило.

В купе заглянула проводница:

— Провожающие, покиньте вагон. Через две минуты отправление.

Мы с Колей обнялись на прощанье.

А когда мы с Андреем вышли на вокзальную площадь, его вдруг окликнул незнакомый мужчина. То есть мне не знакомый. Андрей же признал его сразу. Оба очень обрадовались встрече.

— Вот решил в отпуск съездить мать повидать, — говорил он. — Про тебя как раз думал, что хорошо бы увидеться. И надо же…

Мы пригласили его к нам в гости на следующий день.

К слову, очень душевный получился вечер. Я хоть и совсем не знала этого человека, но с большим интересом слушала его рассказы и про маленького Андрея, и про его отца, и про его нынешних подопечных в детском доме. А уж Андрею это всё и вовсе откликнулось.

И когда он предложил ему эту затея, я видела, как Андрей сразу же загорелся.

Вечером, когда наш гость ушел, он начал издалека, мол, ему всегда нравился спорт, а не вся эта кутерьма с клубом и всякими нескончаемыми разборками, проблемами, разруливанием этих проблем. А тренировать мальчишек как его отец — вообще мечта детства.

— Ну, значит, соглашайся, — сказала я.

— Я боялся, что ты будешь против. Это же непросто — вот так сорваться с места. Поехать неизвестно куда, на другой конец страны, в чужой город. От твоих так далеко.

— Помнишь, ты меня еще в школе звал уехать с тобой куда-нибудь? А я тебе ответила, что поеду за тобой хоть на край света. Так вот официально заявляю — я за тобой поеду даже на край света.

Андрей просиял, подхватил меня, кружа.

— Ты не пожалеешь, обещаю! Мы будем самой счастливой семьей.

Я уж промолчала, что при любом раскладе не пожалею — мне его «Мираж» как кость в горле был.

Клуб свой Андрей продал какому-то знакомому бизнесмену, а ресторан — Гарику, хозяину шашлычки.

В общем-то, в течение месяца он распродал всё, чем владел, кроме родительской квартиры. Ее он оставил как память. Все равно ведь будем иногда приезжать — навещать своих.

А в конце августа, за две недели до отъезда, мы с ним расписались. Андрей договорился в загсе Адмира, что нас поженят без длительного ожидания. Свидетелем у Андрея был Зоин Лёша, а у меня — Лера Русакова.

А вот праздновать мы решили на даче у бабушки. Летом ведь там так чудесно. Кругом зелень, цветы. И места всем хватит. Да и бабушке ехать куда-то было бы уже тяжело.

Так что сразу после регистрации мы поехали в Железногорск. Целым кортежем. А там нас уже ждал длинный накрытый стол. Его расставили прямо во дворе. Леша соорудил навес на случай дождя, но с погодой нам повезло. Ни ветра, ни облачка.

Они с Зоей потрудились на славу — развесили гирлянды из воздушных шаров, натянули провода с лампочками, чтобы и вечером было светло и красиво. Застолье готовили повара Андрея, хотя Зоя уверяла, что сама справится. Пока не узнала, сколько будет гостей.

Поздравить нас с Андреем пожелали, наверное, полгорода. Но хотя бы не все поехали на дачу. В основном, это были бесчисленные знакомые Андрея и его работники. Я же кроме Женьки Сухарева, Леры и администратора Кати из клуба никого не позвала.

Накануне свадьбы я спросила Андрея, собирается ли он пригласить своих друзей Толю и Сергея.

— Нет, — ответил он.

— А я считаю, что тебе стоит их позвать.

Он удивленно воззрился на меня.

— Они же так с тобой поступили…

— Да, но это в прошлом. Они же твои самые близкие друзья. Разве можно перечеркнуть всё, что вы пережили? И потом, они же искренне раскаялись. Толя ведь просил у меня прощения.

— Есть вещи, которые невозможно простить. А с друзей еще и больше спрос.

— Это если бы они намеренно мне навредили. Но они это сделали не со зла, просто поддались стадному чувству. А потом опомнились. Ты вот не знаешь, а каждый раз, когда Иноземцев меня доставал, Толя его осаживал. Однажды Шурик зашел в подсобку, когда я переодевалась, приставал ко мне… Я так испугалась. И если бы не Толя, не знаю, что было бы. И тогда они тоже защитили меня. Неужели это неважно для тебя?

— Конечно, важно.

Я видела, что Андрей смягчился.

— Значит, прости их. Они все поняли давно. В конце концов, я простила. Значит, и ты должен.

Андрей мне уступил. Правда нехотя, даже сам сказал, что он это делает только потому, что не может мне отказать. А так бы — ни за что.

Мы потом с ним вдвоем заехали в гараж Сергея. Как раз там и Толя был в тот момент. Увидев нас, они сразу напряглись, сконфуженно и виновато поздоровались. Но как же оба ошалели от радости, когда Андрей, хоть и довольно сухо, пригласил их на нашу свадьбу. Сначала не поверили, а потом зачастили наперебой возбужденно:

— Вы женитесь? Поздравляем! Как круто! Конечно же, будем! Обязательно будем!

А самое забавное, что и Андрей заметно преобразился. Заходил к ним мрачный, а вышел уже довольный.

К загсу потом оба явились с цветами, непривычно нарядные, в костюмах, скованные и застенчивые, как первоклашки на первое сентября. Андрей сначала держался с ним сдержанно, но потом, уже во время празднества, они помирились окончательно.

Вообще все прошло весело, хоть и без драк — были и песни, и игры, и танцы. Правда, один неприятный эпизод все же случился. На свадьбу заявилась Ася. Даже не знаю, как она прознала. На самом деле, я думала, пригласить ее или не стоит. Все-таки сестра. Но Зоя отсоветовала. Сказала, что иначе скандала не избежать. Так и получилось.

Леша, завидев ее, аж помрачнел. Хотел ее сразу развернуть, но Зоя и бабушка уговорили не делать этого. Может, и зря. Ася и пришла навеселе, а, выпив еще, совсем распустилась. Мне во всеуслышание вместо тоста сказала:

— Ну что, Алиска, поздравляю. Все-таки смогла захомутать красавчика.

Но Андрей на это благодушно возразил:

— Это уж скорее я наконец ее… завоевал, — он посмотрел на меня с сияющей улыбкой и поцеловал в щеку.

Аська на этом скисла, не придумав, что ответить. Но когда уже совсем набралась, решила выступить. Стала рассказывать, какая у них была с Лешей любовь и как злодейка Зоя все разрушила. Никто к ее словам особо не прислушивался, но Леша все равно терпеть не стал. Схватил ее и выволок за ворота. Хорошо, что к тому времени бабушка и Лешина мама уже отправились спать. А для всех остальных Аськино выступление было как шоу, о котором с ее уходом тут же забыли.

Гуляли мы почти до утра, разъехались все только с рассветом. А мы еще пару дней погостили на даче. На другой вечер сидели с Андреем на заднем дворе на качелях, и я вспоминала, как всего полтора месяца назад на этом же месте мы с ним разговаривали. Только тогда оба думали, что никогда нам вместе не быть. И вот как всё обернулось. Знала бы я тогда, что скоро станут Алисой Кузьминской!

Спустя две недели мы с Андреем снова приехали к ним на дачу, только теперь уже попрощаться…

Борис Иванович пожал Андрею руку, улыбнулся мне и опять повторил, что ждет в завтра утром.

Мы с Андреем вышли на улицу. До дома решили прогуляться пешком. Осень в этом году выдалась теплая. Настоящее бабье лето.

Мимо нас пробежала шумная группка мальчишек. Я проводила их взглядом.

— Не волнуешься? — спросил Андрей.

— Есть немного, — призналась я.

— Все будет хорошо. Мы и не такое с тобой проходили, — он приобнял меня за плечи. — В любом случае, я же всегда рядом.

Да, это мне в моей новой работе нравилось больше всего. Не потому, что я собираюсь прятаться за его спину в случае чего, а просто я рада, что мы будем делать с ним одно дело. Хорошее, нужное, важное.

А еще рядом с ним я чувствую себя не только счастливой, но и сильной, и верю, даже не верю, а нисколько не сомневаюсь, что всё у нас получится и больше нас ничто не разлучит…