Пролог

В шесть утра Болонья пахла мокрым камнем, кофе и упрямством. Последнее, впрочем, исходило от Ливии Беллини. Она стояла посреди строительной площадки в потёртых рабочих ботинках, в оранжевой жилетке поверх тёмной куртки, с планшетом под мышкой, с карандашом за ухом и таким выражением лица, будто Господь лично опоздал на объект и сейчас будет получать. Небо над городом ещё только светлело. Краны вытягивались над кварталом, как костлявые жирафы. В воздухе висела известковая пыль, запах сырого бетона и железа, мокрых досок и дешёвых сигарет. Рабочие подтягивались по одному, стараясь не смотреть на начальницу слишком прямо. Те, кто работал здесь дольше месяца, знали: если Беллини молчит — это не значит, что всё хорошо. Это значит, что она ещё не выбрала, кого именно сожрёт первым. — Джино, — сказала Ливия, не повышая голоса. Седой мастер, который пытался проскочить мимо неё боком, вздрогнул так, будто его окликнул налоговый инспектор. — Да, синьора Беллини? — Почему у тебя люди таскают мешки с цементом через проход, где я вчера велела убрать арматуру? — Мы... уже почти... — Джино, ты женат двадцать семь лет, пережил трёх прорабов, две реконструкции и инфаркт. Не позорь седины словом “почти”. Или проход свободен, или я тебя лично этой арматурой к ограде приколочу, как объявление. Рабочие, которые делали вид, будто заняты разгрузкой, дружно уткнулись в землю. Ливия хмыкнула. Её знали. Её боялись. Её уважали. Иногда в таком порядке, иногда в обратном. Она не была красавицей, и уж тем более не пыталась ею быть. Тридцать восемь лет, крепкие ноги, широкие плечи, полноватая фигура, короткая стрижка цвета тёмного каштана, лицо открытое, выразительное, без кокетства, зато с ясным, тяжёлым взглядом человека, который видит халтуру за двадцать метров и по звуку определяет, кто врёт. Когда-то одна сердобольная тётя сказала ей: — Ливия, если бы ты была помягче, мужчины бы к тебе тянулись. Ливия тогда посмотрела на тётю и ответила: — Если я буду помягче, мне на шею сядут не мужчины, а весь строительный сектор Эмилии-Романьи. Тётя обиделась. Строительный сектор — нет. — Марко! — рявкнула Ливия, заметив, как молодой каменщик делает вид, будто несёт пустое ведро с философским достоинством древнего римлянина. — Ты что так ползёшь? У тебя ведро пустое, а лицо как у святого мученика. — Спина, синьора Беллини. — У тебя не спина. У тебя лень и актёрский талант. Иди работать, театрал. Марко, которому было двадцать четыре и который в присутствии Ливии забывал половину итальянского словаря, поспешно нырнул за штабель кирпича. Она проводила его взглядом и буркнула себе под нос: — Мадонна милосердная, одни дети, старики и романтики. Нормальных мужиков в стране больше не выпускают, что ли? Её слышал только собственный термос. Термос, впрочем, был вещью надёжной и не спорил. Ливия Беллини была из тех женщин, которые не рождаются — их выковывают. Отец работал сварщиком, мать — продавщицей на рынке. Денег дома никогда не водилось много, зато водились характер, привычка всё чинить собственными руками и убеждение, что нытьё не оплачивает счета. Ливия с детства знала вкус дешёвого кофе, запах гаража, тяжесть ящиков с овощами и цену фразе “сама справлюсь”. Училась она неплохо, но университет остался для детей тех семей, где не считали мелочь до зарплаты. Ливия пошла на курсы, потом помощницей на стройку, потом мастером, потом тем человеком, которого звали в самые неприятные дни, когда что-то трещало, задерживалось, рушилось или разворовывалось. И она справлялась. Громко. Грубо. Иногда нецензурно. Но справлялась. Её кабинет в бытовке был похож на логово очень сердитой богини порядка. На одной стене — чертежи и графики, на другой — расписания поставок, список штрафов и жирная надпись маркером: НЕ ВРАТЬ ЛИВИИ. Ниже кто-то когда-то подписал: ОНА ВСЁ РАВНО УЗНАЕТ. Ливия этот лозунг не стирала. Он был полезен. К восьми утра объект уже гудел. Где-то визжала болгарка, где-то спорили из-за поддонов, где-то ругался водитель бетономешалки. Ливия шла по площадке быстрым шагом, тяжело, уверенно, с той особой поступью, которая вырабатывается у людей, привыкших идти туда, где проблема, а не туда, где приятно. Её окликали, спрашивали, пытались юлить, жаловаться, оправдываться. — Синьора Беллини, поставщик говорит, что плитка будет завтра! — А я говорю, что если её не будет сегодня, то завтра он будет есть свою накладную. — Синьора Беллини, тут в смете ошибка! — Это не ошибка, это Паоло думал головой. Удивительно, но иногда с ним такое случается. — Синьора Беллини, рабочие из второй бригады не хотят разгружать леса. — Тогда пусть учатся летать. Без лесов им скоро пригодится. К полудню солнце выбралось из облаков, и пыль заиграла золотом. Болонья, древняя, кирпичная, арочная, тёплая, жила вокруг своим собственным ритмом. Красноватые стены домов, узкие улицы, запах соуса из ближайшей траттории, звон чашек в баре за углом, студенты, велосипеды, старушки с сетками, туристы, задравшие головы к башням. Ливия любила этот город суровой, неразговорчивой любовью. Болонья была не слишком красивой, если смотреть открытками, но прекрасной, если жить внутри: в её подъездах с облупленной краской, в дождях по брусчатке, в рынке, где продавец рыбы орёт на тебя так, будто вы вместе воевали, а потом суёт лучший кусок дорадо “для красивой синьоры”, имея в виду не лицо, а характер. — Красивой, как же, — бурчала Ливия в таких случаях, забирая рыбу. — Не льсти, мошенник. — Я не льщу, синьора Беллини, я выживаю, — отвечал рыбник. Мужчины вообще при ней чаще выживали, чем ухаживали. Когда-то был один, осмелившийся. Эцио. Считал себя смелым, потому что работал электриком и носил кожаную куртку даже в июле. Он ухаживал за Ливией так, будто приручал волчицу: приносил ей кофе, не спорил, хвалил её ум, даже однажды сказал, что ему нравятся женщины “содержательные”. — Я не суп, чтобы быть содержательной, — ответила Ливия. Но Эцио не сдался. Вытащил её два раза в ресторан, один раз в кино и даже пережил знакомство с её матерью, которая смерила его взглядом и сказала: — Ты либо женись быстро, либо не морочь девочке голову. Девочке тогда было тридцать семь. Эцио побледнел. На шестой день отношений он застал Ливию дома с рулеткой, списком расходов и видео о гидроизоляции террас. — Ты в субботу смотришь ролики про гидроизоляцию? — спросил он, будто обнаружил человеческие жертвоприношения. — А когда мне их смотреть, в понедельник на совещании? — искренне удивилась Ливия. На седьмой день он сбежал. Очень вежливо, конечно. Написал длинное сообщение о том, что она “потрясающая женщина”, “слишком сильная”, “заслуживает мужчину под стать”, а он, видимо, мужчина не под стать, а так, приложение к кожаной куртке. Ливия прочитала сообщение, фыркнула и пошла доделывать отчёт по поставкам. С тех пор её личная жизнь официально состояла из трёх лиц: работа, дом и усталость. Иногда к ним присоединялась пицца. В тот день всё шло как обычно — то есть плохо, шумно и с претензией на катастрофу. После обеда выяснилось, что подрядчик по окнам прислал не те размеры. Потом муниципальный инспектор решил приехать именно сейчас. Потом один из рабочих умудрился пролить краску на свежую штукатурку. Потом бухгалтерия прислала письмо, в котором спрашивала, нельзя ли “немного сократить закупку защитных перчаток”. Ливия прочитала письмо, закрыла глаза и тихо, почти нежно сказала: — Конечно можно. И каски тоже. Пусть они там в офисе сидят голыми и ловят скрепки лбом. К шести вечера у неё ныла шея, горели ступни и дергался глаз. Она отпустила бригады, закрыла последние бумаги, сунула планшет в сумку и пошла к выходу через временную столовую для рабочих — длинное помещение с пластиковыми столами, кофемашиной, облезлым холодильником и вечным запахом томатного соуса, жареного масла и мокрых курток. В столовой было пусто, только уборщица уже мыла пол, ворча себе под нос на молодёжь, которая не умеет доносить корки от пиццы до мусорного ведра. — Добрый вечер, синьора Роза, — сказала Ливия. — Добрый, если бы. Смотрите под ноги, синьора Беллини, я тут намыла. — Смотрю, смотрю, — отозвалась Ливия и тут же наступила на что-то мягкое. Банановая кожура. Самая натуральная. Жёлтая. Унизительно комичная. Мгновение было длинным, как налоговый отчёт. Сначала Ливия почувствовала, как нога уходит вперёд. Потом увидела потолок. Потом успела подумать: “Нет. Нет. Только не так. Только не банан. Я же не персонаж дешёвой комедии”. Потом мир взмахнул перед глазами столами, лампами, серой плиткой и очень испуганным лицом синьоры Розы. Затылок ударился об пол так, что в голове вспыхнул белый свет. Чей-то голос крикнул: — Мадонна! Ливия открыла рот, собираясь сообщить миру всё, что думает о бананах, уборке, судьбе и человеческом достоинстве, но не успела. Темнота пришла быстро. Без церемоний. Последней её мыслью было: “Только попробуйте сказать на моих похоронах, что я умерла на рабочем посту. Я вас с того света прокляну”. Сначала был запах. Не боль, не свет, не страх. Запах. Воск. Сырость. Старое дерево. Кисловатая ткань. Травы — сушёные, пыльные, неаппетитные. И ещё что-то лекарственное, тёплое, сладковато-горькое, как настой, который впаривают детям и больным с одинаковым лицемерием. Ливия сморщила нос ещё до того, как открыла глаза. “Больница”, — подумала она сонно. Но больницы так не пахнут. Современные больницы пахнут антисептиком, резиной перчаток, кофе из автомата и нервами. А тут пахло… как будто она очнулась внутри старого сундука, набитого свечами, полотном и сушёным сеном. Она попыталась пошевелиться и ощутила, что лежит на чём-то твёрдом. Не на больничной койке. Не на диване. Слишком узко, слишком жёстко. Под спиной — набитый соломой тюфяк или что-то вроде того. Под щекой — грубая ткань. Воздух прохладный. Где-то рядом кто-то шепчется. Ливия приоткрыла глаза. Над ней был потолок из тёмных, старых балок. Не крашеный. Не белёный. Угол комнаты уходил в полумрак. В узкое окно, похожее скорее на бойницу, лился бледный дневной свет. На стене висел деревянный крест. Ливия закрыла глаза. Потом открыла снова. Крест никуда не делся. — Если это тематический отель, — пробормотала она хрипло, — то у меня к менеджменту очень много вопросов. Возле кровати охнули. Ливия повернула голову. На неё смотрели три женщины в тёмных монашеских одеждах. У одной был длинный узкий нос и глаза мышиного цвета. У второй — круглое лицо и тревожный рот. Третья была совсем молоденькая, с таким видом, будто ещё немного — и упадёт в обморок просто оттого, что пациентка заговорила. Ливия несколько секунд смотрела на них. Они — на неё. Потом Ливия медленно сказала: — Очень смешно. Никто не засмеялся. — Кто организовал этот цирк? Джино? Марко? Если это розыгрыш, то клянусь, я их закопаю прямо под фундаментом. Женщины переглянулись. — Сестра Ливия… — робко начала круглолицая. Ливия моргнула. — Кто? — Сестра Ливия, хвала Господу, вы пришли в себя, — с облегчением прошептала та, что с узким носом. — Мы уже думали, что горячка снова усилится. Сестра. Ливия села так резко, как позволила новая слабость, и тут же зашипела: тело было лёгким, непривычным, но голова кружилась, мышцы дрожали, а в груди першило. На ней была длинная ночная рубаха из грубоватого белого полотна. Руки, которые поднялись к лицу, были не её. Тонкие. Узкие. Нежные, как у девчонки, которая в жизни не таскала мешки с цементом. Ливия уставилась на собственные — точнее, чужие — пальцы. — Нет, — сказала она с достоинством человека, которого судьба только что оскорбила особенно изобретательно. — Нет. Нет-нет-нет. Даже не начинайте. — Сестра Ливия… — Я вам не сестра. И никому не сестра. У меня максимум двоюродные, и тех я не люблю. Круглолицая монахиня перекрестилась. — Боже милостивый… — Да погодите вы бога звать, я ещё сама не поняла, куда попала. Она огляделась внимательнее. Маленькая келья или, скорее, монастырская больничная комната. Белёные стены с пятнами сырости. Узкая кровать. Скамья. Стол. Глиняный кувшин. Полка с пузырьками и свёртками трав. У окна — таз и кувшин для умывания. Ни розетки, ни выключателя, ни пластика, ни одного знакомого предмета. Ливия перевела взгляд на женщин. Те были одеты слишком честно, слишком всерьёз и слишком не по-карнавальному, чтобы это можно было списать на розыгрыш. Внутри у неё что-то очень тихо и очень нехорошо опустилось. — Где я? — спросила она уже без шутки. Монахини снова переглянулись. Молоденькая, кажется, готова была расплакаться. — В монастыре Санта-Кьяра, — сказала наконец женщина с узким носом. — В нашей лечебной келье. Вы упали в обморок после службы, у вас был жар три дня. Ливия посмотрела на неё, потом на крест, потом снова на неё. Монастырь. Санта-Кьяра. Жар. Служба. Она сидела молча секунду. Потом две. Потом у неё дёрнулся рот. Потом ещё раз. А потом Ливия Беллини начала смеяться. Сначала тихо. Хрипло. Недоверчиво. Потом громче. Потом так, что согнулась пополам, вцепившись в простыню. — Сестра! — ахнула круглолицая. — Мадонна пресвятая, — прошептала молоденькая. А Ливия уже не могла остановиться. Смех бил из неё приступами — злой, ошалелый, совершенно неприличный в комнате, где пахло воском и настоем шалфея. — То есть… — выдохнула она сквозь смех. — То есть я… — Она всхлипнула. — Я умерла… на банане… и попала… в монастырь?! Три пары глаз уставились на неё с ужасом. Ливия запрокинула голову и расхохоталась снова, уже почти до слёз. — Господи, — выговорила она, вытирая глаза тыльной стороной слишком красивой маленькой ладони. — Ну спасибо. Я, значит, столько лет пахала, никого не убила, налоги платила, старушкам двери придерживала… и за всё это — монастырь? Да вы там наверху с чувством юмора, конечно, сволочи. — Она бредит! — пискнула молоденькая. — Не брежу, а анализирую ситуацию! — отрезала Ливия и снова зажала рот ладонью, потому что её опять накрыло. Новая мысль ударила ещё сильнее. Она перестала смеяться, посмотрела на свои руки, потом на тонкие ноги под рубахой. — Подождите, — сказала она. — Подождите-подождите. Это что… это я ещё и молодая? Круглолицая монахиня открыла рот. — Сестра Ливия, вам восемнадцать… Ливия снова всхрюкнула от смеха. — Всё. Всё, я больше не могу. Позовите кого угодно. Священника. Палача. А лучше зеркало. — Зеркало? — переспросила молоденькая, будто услышала слово из языческого заклинания. — Да, зеркало. Такая вещь, в которую смотрятся. Или у вас тут это тоже греховное излишество? — Маленькое зеркало есть только в уборной, — тихо сказала круглолицая. Ливия спустила ноги с кровати. Пол был ледяной. — Уборная, — повторила она. — Конечно. Где ж ещё человеку встречаться с судьбой, как не в уборной. Она встала. И тут же замерла. Тело было лёгким. Неуклюже непривычным, но лёгким. Голова ещё плыла, колени чуть подрагивали, но в спине не тянуло, ступни не гудели, поясница не ныла, шея не каменела. Она стояла без привычной тяжести собственного веса, и от этого ощущение было такое, будто у неё украли половину земного притяжения. Ливия осторожно сделала шаг. Потом второй. Повернулась. — Показывайте вашу уборную, — сказала она. — Пока я окончательно не решила, что всё это очень качественный психоз. Они повели её по коридору. Каменный пол, стёртый тысячами ног. Белёные стены. Узкие окна. Где-то вдали звякнул колокол. Воздух пах не только воском и сыростью, но ещё хлебом, дымом, мокрой шерстью, старой известью и женским жильём — не современным парфюмом и кондиционером, а мылом, потом, травами, тканью, кипячёным бельём. Монахини встречались им по пути и останавливались, глядя на Ливию так, будто она не человек, а ходячее чудо, которое пока не определилось, благодатное оно или карательное. Ливия шла медленно, но уже твёрже, и по сторонам смотрела жадно. Арки. Дворик с колодцем. Галерея. Деревянные лавки. Низкие двери. В углу — корзины с бельём. Всё было старым, настоящим, не декоративным. Красивым не намеренно, а потому что камень, дерево и свет в любом веке умеют договориться. Потом одна из дверей открылась, и оттуда повеяло таким запахом, что Ливия остановилась на месте. — О нет, — сказала она с искренним отвращением. — Нет-нет. Только не говорите, что это оно. — Это уборная, сестра, — робко подтвердила молоденькая. Ливия зажала нос двумя пальцами. — Господи, я лучше на горшок. Стыдобища какая… — пробормотала она. — У нас что, вся цивилизация закончилась на входе в это здание? Круглолицая, кажется, хотела поправить её богословски, но не успела. Ливия шагнула внутрь. Помещение было каменным, полутёмным. В стене — узкие проёмы, над ними — деревянные сиденья. Запах стоял убийственный, несмотря на открытые щели и какие-то связки трав, висящие для приличия. На стене и правда висело небольшое зеркало в металлической оправе — мутноватое, не слишком ровное, но достаточное для того, чтобы увидеть лицо. Ливия подошла. И замерла. На неё смотрела девушка. Тонкое овальное лицо. Кожа светлая, почти прозрачная после болезни. Огромные глаза — светлые, серо-голубые, чистые и холодноватые. Чёткие брови. Маленький прямой нос. Губы мягкие, нежные, с чуть капризным изгибом. Из-под покрывала и небрежно заплетённого шнурами головного убора выбивалась толстая длинная коса густых каштановых волос. Не женщина. Почти девочка. Кукольная. Из тех, которых мужчины хотят прятать по домам и выдавать замуж за подходящих союзников. Ливия моргнула. Девушка в зеркале моргнула тоже. Она поднесла к лицу руку. Девушка повторила. Ливия медленно тронула пальцами щёку. Гладкая. Нежная. Без намёка на возраст, усталость, бессонные ночи и строительную пыль. Она посмотрела вниз — на тонкую шею, хрупкие плечи под белым полотном. Потом снова в зеркало. Потом вдруг оскалилась. — Да ладно. И тут её накрыл второй приступ смеха. На этот раз она уже держалась за стену. — Нет, — выговорила Ливия, давясь хохотом. — Нет, это невозможно. То есть… я была… — Она ткнула пальцем себе в отражение. — Вот это? Вот эта фарфоровая куколка? С косой? В монастыре? Сзади охнула молоденькая монахиня. Ливия повернулась к ним, сияя совершенно неподобающим восторгом. — Вы вообще понимаете, какой это подарок судьбы? — спросила она. — Я была тридцативосьмилетней бабой в жилетке, которая ругалась с поставщиками и ела холодную лазанью над сметой. А теперь посмотрите! Да я же теперь могу молчать — и мне всё равно будут прощать половину преступлений. — Преступлений?.. — пискнула молоденькая. — Фигуральных, — отмахнулась Ливия. — Хотя кто знает, как пойдёт. Она ещё раз уставилась на отражение и с удовольствием дёрнула косу. — Мадонна, да тут волос больше, чем у меня было с четырнадцати лет. И лицо… — Она склонила голову то так, то эдак. — Ну здравствуй, красавица. Вот уж не думала, что встречусь с тобой после смерти. — Надо позвать лекаря, — шепнула круглолицая другой. — Лекаря? — раздался холодный, сухой голос от двери. — Какого ещё лекаря? Все обернулись. На пороге стояла женщина лет пятидесяти с прямой спиной, худым аристократическим лицом и таким взглядом, что даже запах уборной рядом с ней казался менее суровым явлением. Чёрное монастырское одеяние сидело на ней без складки. Руки были спрятаны в рукава, подбородок поднят ровно настолько, чтобы ни у кого не возникло сомнений, кто здесь власть. На пальце — простой металлический перстень настоятельницы. Ливия посмотрела на неё и мгновенно поняла две вещи. Во-первых, это местная начальница. Во-вторых, скучно с этой женщиной не будет. — Матушка-аббатиса, — пролепетала молоденькая и присела так резко, будто у неё подкосились колени. — Я задала вопрос, — сказала настоятельница. — Сестра Ливия… она очнулась… и… ведёт себя странно. Ливия фыркнула. — Веду себя я как раз очень логично для человека, который внезапно выяснил, что молод, красив и сидит в монастырской уборной образца доисторических времён. Настоятельница перевела на неё взгляд. Взгляд был тяжёлый, серый, бескомпромиссный. — Лихорадка, вижу, ударила вам в голову сильнее, чем мы опасались. — Не сильнее, чем запах в этом помещении, — отрезала Ливия. У круглолицей монахини дёрнулся рот. Она поспешно опустила глаза. Настоятельница сузила их. — Сестра Ливия, вы находитесь в монастыре Санта-Кьяра, а не на рынке. — Какая жалость, — сказала Ливия. — На рынке хотя бы проветривается. Тишина стала такой плотной, что её можно было мазать на хлеб. Молоденькая монахиня уже явно считала секунды до молнии небесной. Настоятельница шагнула внутрь. — Вам следует благодарить Господа за исцеление, а не упражняться в дерзости. — Когда я встречу Господа лично, обязательно поблагодарю, — ответила Ливия. — А пока я бы предпочла узнать, почему у вас уборная пахнет так, будто здесь умерла сама надежда. Круглолицая издала странный звук — не то кашель, не то попытку проглотить смех. Настоятельница посмотрела на неё так, что та немедленно окаменела. — Видите? — негромко сказала Ливия, поворачиваясь к монахиням. — Я же говорю, лекарь тут не нужен. Тут нужен архитектор, известь и немного здравого смысла. — Вы что, с ума сошли? — отчеканила настоятельница. Ливия развела руками. — Я? Возможно. Но, матушка, в мою защиту скажу: я проснулась в монастыре в чужом теле. На этом фоне лёгкое помешательство — абсолютно адекватная реакция. — Чужом... теле? — переспросила молоденькая, бледнея. — Не придирайтесь к формулировкам, дитя. Я ещё сама в процессе осмысления. Настоятельница смотрела на неё долго. Очень долго. Ливия смотрела в ответ. Перед ней стояла женщина, привыкшая ломать чужие воли молитвой, дисциплиной и выдержкой. Перед настоятельницей стояла Ливия Беллини, которая двадцать лет руководила мужчинами с перфораторами и не боялась никого, кроме налоговой и некачественной гидроизоляции. Они молчали. Потом настоятельница тихо сказала: — Сестру Ливию следует вернуть в лечебную келью. Дать отвар из шалфея, тёплую воду и наблюдать. Если бред продолжится, я сама решу, кого следует звать. — Лекаря? — с надеждой пискнула молоденькая. — У нас свои лекари имеются, сестра Агнета, — ледяно произнесла настоятельница. — И свои методы. Ливия подняла брови. — О, вот это уже интересно. Методы у них, значит, свои. Надеюсь, без кровопускания и изгнания бесов? Я после банана не в том настроении. — После чего? — одновременно спросили все трое. Ливия вздохнула. — Долго объяснять. Она ещё раз посмотрела в зеркало. На красивую, юную, почти невинную девушку. На косу толщиной с хороший корабельный канат. На глаза, в которых вместо смирения уже начинало просыпаться хорошо знакомое ей ехидное пламя. Потом — на настоятельницу. Та стояла прямо, как копьё. Строгая. Сухая. Железная. И Ливия неожиданно поняла, что не боится. Ни монастыря. Ни чужого века. Ни этой женщины. Ей было страшно, конечно. Где-то глубоко, под смехом, под дерзостью, под потрясением уже шевелился холодный ком: она действительно умерла. Или спятила. Или провалилась в сон, из которого не проснуться. Всё могло быть. Всё было неправильно. Но поверх этого страха в ней поднималось другое чувство — злое, живое, упрямое. Интерес. Ну что ж, сказала она себе. Монастырь так монастырь. Посмотрим, кто кого. Ливия улыбнулась своему отражению — нехорошей, очень взрослой улыбкой, совершенно чуждой этому нежному лицу. И монахини за её спиной дружно перекрестились.

Глава 1

Утро в монастыре началось не с молитвы. Утро в монастыре началось с того, что Ливия проснулась, несколько секунд смотрела в потолок из тёмных балок, потом резко села, увидела собственные тонкие руки, длинную косу, белёную стену, деревянный крест и очень ясно, очень трезво сказала: — Чёрт. Слово прозвучало негромко, но с таким чувством, с каким добропорядочные монахини, вероятно, не произносили даже слово «дьявол». Секунду спустя она закрыла глаза и попыталась обратно лечь. Не для сна. Для отрицания. Вчерашнее могло быть горячечным бредом. Ударом головой. Последним фейерверком умирающего мозга. Да чем угодно. Человек имеет право на маленькую надежду, особенно если эта надежда предполагает возвращение из каменного монастыря в привычную жизнь, где худшее, что с тобой может случиться утром, — это невкусный кофе и письмо от бухгалтерии. Она досчитала до десяти. Открыла глаза. Потолок не исчез. Балки — тоже. Из узкого окна тянуло прохладой и тонким утренним светом. Пахло старым камнем, золой, воском и влажным полотном. Где-то далеко звякнул колокол, потом второй, ниже и тяжелее. За стеной кто-то прошёл мягкими шагами. Послышался шорох одежды, шёпот, кашель. Монастырь. Настоящий. Не сон. Ливия медленно, с достоинством приговорённого, опустила ноги на пол. Камень был ледяным. — Ну конечно, — пробормотала она. — Почему бы не начать утро с лёгкого воспаления всего. На стуле лежало платье — вернее, длинное монастырское одеяние из тёмной шерсти, нижняя рубаха, белый чепец и что-то, что по задумке, видимо, должно было превращать женщину в покорную послушницу. Ливия уставилась на это добро с неприязнью человека, привыкшего к джинсам, куртке, рабочим ботинкам и, в крайнем случае, к приличному пальто. — Нет, ну а что, — сказала она, поднимая рубаху двумя пальцами. — Ткань прекрасная. Колется, как характер моей покойной тётки. Она оделась медленно, потому что кроя не знала, завязки путались, рукава норовили перекрутиться, а голова ещё слегка кружилась после болезни. Но тело, чужое и юное, двигалось легко. Это было одновременно чудесно и обидно. Ливия ловила себя на том, что всё время ждёт обычной тяжести в пояснице, привычного напряжения в шее, давления в коленях, а их нет. Вместо этого — лёгкость, упругая сила, гибкость, от которой хотелось то ли прыгать, то ли ругаться. Косу она сначала попыталась запихнуть под покрывало, потом плюнула, расплела, заплела заново и долго смотрела на собственные пальцы, ловко работающие с густыми волосами. — Ну хоть что-то в этой катастрофе приятно, — буркнула она. В дверь тихо постучали. — Войдите, — сказала Ливия, и только когда слово вылетело, вспомнила, что здесь, наверное, говорят не так. Дверь приоткрылась, и в комнату осторожно вошла круглолицая монахиня, та самая, что вчера больше всех пугалась и пыталась позвать лекаря. Сегодня при дневном свете её лицо выглядело ещё мягче: светлая кожа, вздёрнутый нос, карие добрые глаза. На вид ей было лет двадцать пять. В руках она держала глиняную чашку, от которой поднимался пар. — Слава Богу, вы уже одеты, сестра Ливия, — с облегчением сказала она. — Я принесла вам отвар. — Опять? — Ливия подозрительно прищурилась. — А там что? Не мышьяк? Не ослиная печень? Не вытяжка из святого терпения? Монахиня моргнула. — Шалфей, мёд и кора ивы. От жара и слабости. Ливия взяла чашку, понюхала и, к собственному удивлению, одобрительно хмыкнула. — Не совсем безнадёжно. — Простите? — Говорю, пахнет не так страшно, как ожидалось. Она сделала глоток. Горько, терпко, но пить можно. Даже лучше, чем часть биодобавок, которыми однажды травилась по совету соседки снизу. Монахиня смотрела на неё так внимательно, будто ждала, что Ливия вот-вот снова начнёт хохотать, танцевать на кровати или объявит себя императором Священной Римской империи. — Как вас зовут? — спросила Ливия. — Сестра Агнета. — Ага. Вчера уже звучало. Вы та самая, что хотела звать лекаря. Агнета смутилась. — Вы говорили странные вещи. — Я и сейчас могу. Не искушайте. Ливия отпила ещё. — Ну и что теперь? Меня снова поведут нюхать вашу уборную в наказание или есть какой-то официальный распорядок ада? — У нас не ад, сестра, — тихо, но уже чуть увереннее ответила Агнета. — У нас дом Господень. — Тогда у Господа отвратительный вкус на отхожие места. Агнета прикусила губу. По глазам было видно: ей смешно. Но смеяться рядом с Ливией она пока не решалась — слишком свежо было вчерашнее явление настоятельницы. — Матушка-аббатиса велела, если вы сможете стоять на ногах, привести вас к утренней трапезе. А потом — к ней. — Разумеется, — вздохнула Ливия. — Куда же без этого. А как зовут наше местное воплощение кары небесной? — Матушка Беатриче. Имя подошло ей идеально. Сухое, острое, как линейка по пальцам. — Прелестно, — сказала Ливия. — А она всегда смотрит так, будто мысленно уже роет тебе могилу или у неё бывают более светлые периоды? — Матушка очень справедлива, — быстро произнесла Агнета, но уши у неё порозовели. Ливия усмехнулась. — Понятно. Значит, бывает. Она допила отвар, поморщилась и поставила чашку на стол. — Ладно. Ведите на казнь. То есть на трапезу. Утренний монастырь оказался даже красивее, чем накануне, когда её волокли по коридору к уборной, а голова кружилась от смеха и шока. Санта-Кьяра лежал на холме за городскими стенами Болоньи, в стороне от шумных торговых улиц и мастерских, среди огородов, садов и виноградных полос, которые сейчас, в прохладном весеннем свете, казались серебристыми от росы. Ливия увидела это из арочной галереи внутреннего двора и замерла на секунду. Камень в монастыре был тёплого медового оттенка, местами потемневший от времени и сырости. Узкие окна, крытые переходы, резные колонны, колодец во дворе, клумбы с лекарственными травами, лавки вдоль стен, деревянные двери, стёртые тысячами рук, — всё это было настоящим, не музейным. Ничего здесь не делали “под старину”. Здесь и была старина. Живая. Непричёсанная. Пахнущая не только благочестием, но и хлебом, луком, шерстью, пылью, дымом, кисловатой капустой в бочке, прелой листвой и женщинами, которые жили бок о бок, работали, болели, сплетничали и молились в этом камне годами. По двору шли монахини и послушницы. Одни несли корзины с бельём, другие — ведра, третьи торопились с книгами. Все были в тёмных одеждах, но лица, походки, жесты разнились так же сильно, как на любой стройке разнились характеры рабочих. Одна шла прямо, как копьё, другая — вперевалку, третья всё время оглядывалась, четвёртая шептала что-то соседке. И все косились на Ливию. Она это заметила сразу. Причём не с обычным человеческим интересом. А с тем осторожным, жадным, внутренне возбуждённым любопытством, с каким смотрят на человека, который или чуть не умер, или сошёл с ума, или, что особенно приятно, сделал и то и другое одновременно. — Я у вас тут знаменитость, — пробормотала Ливия. — Вчера все очень испугались за вас, — тихо сказала Агнета. — А сегодня уже хотят подробностей. Это нормально. Женские коллективы не меняются веками. Агнета не поняла, но на всякий случай сделала вид, что ничего не слышала. Трапезная была длинной, прохладной и неожиданно светлой. Высокий потолок с открытыми балками, длинные деревянные столы, лавки, в дальнем конце — кафедра для чтения во время еды. Из кухни тянуло овсяной похлёбкой, печёным хлебом, козьим сыром и чем-то лукообразным. Пахло так, что Ливия мгновенно поняла: несмотря на весь драматизм ситуации, умирать с голоду здесь не дадут. За столами уже сидели монахини. Разговоров почти не было — только шёпот, шорох рукавов, скрип дерева. Но стоило Ливии войти вслед за Агнетой, как тишина стала чуть плотнее, чуть осмысленнее. Голов не поворачивали явно, о нет. Здесь умели смотреть украдкой. Зато отлично. — Вот ведь, — прошептала Ливия, — у нас на стройке так же на меня смотрели, когда я однажды выкинула из окна бухгалтерский стул. Только здесь у всех платки. — Сестра? — нервно спросила Агнета. — Ничего. Это я так, о светлом прошлом. Им отвели место ближе к середине стола. На деревянной миске перед Ливией лежал кусок грубого хлеба, стояла кружка с водой и миска густой сероватой каши, над которой поднимался пар. Ливия села, взяла ложку, внимательно посмотрела на еду и сказала так тихо, чтобы слышала только Агнета: — Если это овёс, то лошади мои искренние соболезнования. Агнета фыркнула. Настояще, коротко. Потом испуганно закрыла рот ладонью. Ливия повернулась к ней и с уважением кивнула. — Вот. Я знала, что внутри вас живёт нормальный человек. С противоположного конца стола кто-то кашлянул слишком выразительно. Ливия подняла глаза. Матушка Беатриче уже сидела на своём месте. Сегодня при дневном свете она выглядела ещё внушительнее. Не высокая, но такая прямая, собранная и сухая, что казалась выше всех вокруг. Её лицо было узким, благородным, с тонким ртом и серыми глазами, в которых не находилось ни капли мягкости. Эта женщина явно не родилась в монастыре. В ней читались хорошие кости, воспитание, привычка приказывать и, возможно, какое-то старое, выжженное разочарование, которое со временем превратилось в дисциплину. Ливия поймала её взгляд и мысленно сказала себе: «О, да. Мы с тобой ещё попортим друг другу кровь». Чтение за столом началось сразу, как только все сели. Одна из старших сестёр монотонно читала житие святой, остальные ели молча. Ливия попробовала кашу. Каша оказалась… терпимой. Даже более чем. Сытная. С чуть заметной сладостью мёда. Сварена, правда, так, будто повариха считала удовольствие подозрительным грехом, но в целом жить можно. Она отломила хлеб, попробовала сыр, снова огляделась. Напротив сидела худенькая послушница с узким подбородком и злым взглядом. Справа — пожилая монахиня с носом картошкой и руками, красными от постоянной работы. Слева — совсем молодая девушка, которая смотрела на Ливию то со страхом, то с восторгом. Ливия мысленно вздохнула. Любой коллектив распознаётся за три минуты. Здесь тоже были свои тихони, свои ябеды, свои трудяги, свои милашки, свои стервы и, вероятно, одна-две святые на всю компанию для статистики. Молчание за столом держалось минут пять. Потом молодая девушка слева всё-таки не выдержала и, не поднимая глаз, шепнула: — Это правда, что вы вчера смеялись в уборной? Ливия медленно повернула голову. — Дитя, — так же шёпотом ответила она, — если ты хоть раз в жизни увидишь такую уборную после нормальной жизни, ты не только смеяться будешь. Ты начнёшь переоценивать все свои грехи. Девушка побледнела и зажала рот. Напротив злоглазая послушница презрительно дёрнула губой. — Матушка говорит, болезнь делает язык распущенным. — А я скажу, что плохая вентиляция делает распущенным характер, — тихо отрезала Ливия. Агнета закашлялась в кружку. Ложка матушки Беатриче звякнула о край миски. Негромко. Но в тишине трапезной это прозвучало как удар колокола. Больше никто до конца еды не шептался. После трапезы Ливию повели не сразу к аббатисе, а на краткий обход — как объяснила Агнета, «чтобы сестра Ливия вспомнила своё место и не путалась». Фраза была милой. Цель — прозрачной. Ей показывали монастырь так, как показывают ребёнку дом, где он живёт давно, но, кажется, после лихорадки забыл даже, где у него нос. Ливия внимательно слушала и ещё внимательнее смотрела. Церковь — строгая, прохладная, с гладким каменным полом и запахом ладана. Скрипторий — светлая комната с высокими окнами, где несколько сестёр переписывали книги так сосредоточенно, будто спасали мир по букве за раз. Лекарственный сад — маленький, но ухоженный, с шалфеем, мятой, розмарином, рутой, фенхелем, лилиями, чемерицей и ещё целой кучей зелёного богатства, которое Ливия знала больше по видео, статьям и кухонным экспериментам, чем по реальному опыту. Прачечная — жаркая, с паром, котлами и женщинами, которые стирали бельё так яростно, будто мстили ему за все мужские грехи сразу. Кухня — вот где сердце Ливии ёкнуло особенно. Большая. Закопчённая. Шумная. Живая. На столах — горы лука, моркови, зелени. В углу — мешки с зерном. Под потолком — связки чеснока, трав и сушёных яблок. В печи полыхал огонь. В огромном котле что-то булькало. Толстая румяная сестра месила тесто с таким видом, будто это тесто лично её оскорбило. Ливия вдохнула запах хлеба, чеснока, горячего масла, дыма, тёплого молока, сыра и сладко поняла: если она не сойдёт здесь с ума окончательно, то только потому, что в монастыре есть кухня. — О, — сказала она почти нежно. — Ну хоть что-то божественное. Толстая сестра подняла голову. — Что? — спросила она густым басом. — Я говорю, пахнет хорошо. Та подозрительно прищурилась. — После лихорадки у людей вкус меняется. — Надеюсь, не настолько, чтобы мне начали нравиться ваши уборные. Сестра застыла с куском теста в руках. Потом расхохоталась так, что дрогнули связки чеснока. — Эта не померла, — объявила она кому-то у печи. — Эта ещё всех нас переживёт. — Сестра Костанца! — в ужасе воскликнула Агнета. — А что? Я правду сказала. Ливия посмотрела на Костанцу и мгновенно отметила: вот с этой можно будет дружить. Или хотя бы договариваться. Большая, шумная, с сильными руками, с живым лицом и смехом, который явно не нравился матушке Беатриче. — Если у вас здесь все такие, — сказала Ливия, — то, может, я и не сразу сбегу. — Куда это вы собрались сбегать? — прозвучал за спиной сухой голос. Как по команде, кухня затихла. Матушка Беатриче стояла в дверях. Ливия медленно обернулась. Если бы взглядом можно было солить мясо, в этой кухне уже висели бы готовые окорока. — Доброе утро, матушка, — сказала она. — Для вас, возможно, и доброе. Для моего терпения — вопрос открытый. Сестра Костанца склонила голову и поспешно вернулась к тесту. Агнета вытянулась. Поварихи замолчали. Ливия одна осталась стоять спокойно. Матушка Беатриче посмотрела на неё с головы до ног. — Вы уже достаточно окрепли, чтобы ходить, шутить и смущать сестёр. Стало быть, достаточно окрепли и для разговора. — Разговор — это хорошо, — кивнула Ливия. — В отличие от принудительного пострига и неароматных помещений. — За мной. Келья аббатисы оказалась почти аскетичной, но в этой аскезе чувствовалась власть. Стол из тёмного дерева. Несколько книг. Крест. Узкое окно. Лавка. Сундук. На стене — ничего лишнего. Ни красивых безделушек, ни женских мелочей, ни даже попытки смягчить суровость этого пространства. Здесь жила женщина, которой комфорт был подозрителен, а слабость — непростительна. Матушка Беатриче села за стол и указала Ливии на лавку. — Сядьте. Ливия села. Не слишком покорно, но и не вызывающе. Просто удобно. Аббатиса сцепила пальцы. — Скажите мне правду. Что с вами произошло? Ливия посмотрела на неё в упор. Правду? Какую именно? Что её звали Ливия Беллини, что вчера вечером она шла через столовую на стройке, поскользнулась на банановой кожуре и умерла, а потом проснулась в теле местной послушницы? Что в голове у неё двадцать лет командования мужиками, знания о канализации, санитарии, строительстве, бытовой логистике и очень скверный язык? Что она смотрит на всё вокруг с изумлением человека, которого судьба зачем-то запихнула в чужой век? Нет, матушка. Этого вы не услышите. — У меня была лихорадка, — спокойно сказала Ливия. — Голова до сих пор тяжёлая. Мир кажется... странным. Некоторые вещи вспоминаются ясно, некоторые — как сквозь туман. Но сумасшедшей я не стала, если вас это волнует. — Меня волнует не это. Меня волнует, почему вчера вы говорили, будто оказались в чужом теле. — А вы никогда после высокой температуры не несли чепуху? — Я не имею привычки нести чепуху в любом состоянии. — В этом я и не сомневалась. В глазах Беатриче мелькнуло что-то холодное, тонкое, почти похожее на уважение к хорошему удару. — Вы стали дерзки. — Или честны. — Для женщины вашего положения честность без смирения опасна. Ливия чуть склонила голову. — А какое у меня положение, матушка? Давайте уж вслух. Молчание повисло на миг. Аббатиса отвела взгляд первой — к окну. — Вы дочь покойного синьора Ринальдо ди Верделли, — сказала она ровно. — Его младшая дочь от второго брака. После его смерти ваши братья решили, что для дома и вашего будущего будет лучше, если вы посвятите себя Богу. Ваше содержание и приданое переданы монастырю до решения о постриге. До достижения вами совершеннолетия осталось десять месяцев. Вот оно. Ливия сидела неподвижно, а внутри у неё медленно разгоралась знакомая рабочая ярость. Та самая, от которой когда-то дрожали подрядчики. Лишняя дочь. Удобная жертва. Заперли в монастырь вместе с деньгами и совестью. — Как удобно, — сказала она тихо. — Что именно? — Всё. Отец умер. Братья решили. Девицу спрятали. Деньги при деле. Господь, конечно, в восторге. — Следите за языком. — А вы следите за тем, чтобы мне не врали. Серые глаза Беатриче стали ещё холоднее. — Я вам не врала. — Возможно. Но и всей правды не сказали. Ноздря аббатисы чуть дрогнула. Ливия внутренне отметила: отлично. У этой статуи всё-таки есть кровь. — Вы молоды, — сказала Беатриче. — Вы не понимаете мира. — Напротив. Мне кажется, я как раз начинаю понимать его слишком хорошо. — Ваше дело — молиться, учиться послушанию и благодарить за кров и пищу. — За кашу — может быть. За кров — подумаю. За послушание — точно нет. Тишина в келье стала почти звонкой. Матушка Беатриче поднялась. Ливия тоже невольно выпрямилась. Они оказались почти одного роста — по крайней мере сидя Ливии так казалось, — и этот факт её почему-то порадовал. — Послушайте меня внимательно, дитя, — произнесла аббатиса. Голос её был тихим, но оттого ещё опаснее. — Пока вы под этой крышей, вы будете соблюдать устав. Вы будете вставать по колоколу, молиться по часам, работать там, где велят, есть то, что дают, и держать язык в узде. Ваше происхождение защищает вас меньше, чем вы думаете. А ваша болезнь не будет оправданием вечно. Ливия медленно поднялась с лавки. — А вы послушайте меня, матушка, — ответила она не громко, но так же твёрдо. — Я не собираюсь устраивать бунт сегодня. Я не собираюсь бросаться на стены или поджигать ризницу. Но если вы рассчитываете, что я вот так просто смиренно лягу лицом в пол и скажу спасибо за то, что меня живой похоронили в монастыре, то у нас с вами разные представления о чудесах. Они стояли друг против друга. Сухая, железная Беатриче. Юная, светлоглазая, с длинной косой и совершенно неюным, тяжёлым взглядом Ливия. — Ступайте на кухню, — сказала наконец аббатиса. — Сестре Костанце нужны руки. До вечерней молитвы будете работать там. Ливия моргнула. — На кухню? — Вы разочарованы? — Напротив. Я начинаю думать, что вы не совсем мой враг. — Не обольщайтесь. — Никогда. Кухня приняла её лучше, чем келья аббатисы. Костанца смерила Ливию взглядом, сунула ей нож и корзину лука и сказала: — Если умеешь резать — режь. Если не умеешь — молись, чтобы я не заметила. — Это лучший приём на работу в моей жизни, — ответила Ливия. Она села за стол, подтянула к себе корзину и взялась за дело. Лук был мелкий, злой и пахучий. Нож — тяжёлый, не слишком острый, но честный. Руки — хоть и чужие, нежные, но слушались отлично. Через несколько минут Ливия уже резала быстро, ровно, почти машинально, а вокруг кухни шёл свой ритм: стучали деревянные лопатки, шипел жир, хлопали дверцы печи, кто-то нёс воду, кто-то месил тесто, кто-то ругался шёпотом, потому что вслух здесь ругаться, видимо, позволялось только Ливии и, с натяжкой, Костанце. — Откуда умеешь? — спросила та, глянув на горку нарезанного лука. Ливия пожала плечом. — Жизнь тяжёлая, желудок надёжный. Костанца хмыкнула. — После лихорадки ты стала другая. — Все после лихорадки становятся либо умнее, либо тише. Мне не повезло, я стала только злее. Костанца расхохоталась. Постепенно кухня начала дышать вокруг Ливии так, будто она просидела здесь не первый час, а всю жизнь. Ей давали чистить коренья, перебирать бобы, таскать миски, следить за тестом, растапливать вторую печь. Она смотрела, как устроено пространство, где лежат продукты, как носят воду, как хранят муку, где сохнет зелень, как дым идёт под потолок, как жир оседает на стенах, и внутри у неё уже щёлкал, просыпался, шевелился привычный управленческий червяк. Здесь всё можно сделать лучше. Намного лучше. Даже без чудес. Даже с тем, что есть. Когда после полудня одна из младших послушниц, подскользнувшись на разлитой воде, чуть не опрокинула котёл с похлёбкой, Ливия инстинктивно вскочила так резко, что лавка скрипнула. — Стоять! — гаркнула она. Голос прозвучал так, что послушница застыла, как прибитая. Даже Костанца замерла с ложкой в руке. Ливия обвела взглядом пол, котёл, ведро, узкий проход между столами и закрыла глаза на секунду. — Нет, — сказала она сквозь зубы. — Так жить нельзя. — Что? — осторожно спросила Костанца. Ливия медленно повернулась к ней. На её юном кукольном лице расплывалась очень знакомая, очень нехорошая улыбка. — Ничего, сестра, — сладко ответила она. — Просто я только что поняла, что ваш монастырь нуждается во мне гораздо больше, чем я в нём. Костанца моргнула. Где-то за дверью ударил колокол. А на другом конце кухни сестра Агнета, услышав этот тон, побледнела так, будто заранее увидела, как именно в Санта-Кьяра начинается обещанный шухер.

Глава 2

К полудню монастырская кухня уже дышала жаром, паром, терпким луком, сырым тестом и тем особым рабочим раздражением, которое рождается там, где слишком много женщин, слишком мало места и у каждой своё мнение о том, как правильно чистить морковь. Ливия стояла у длинного стола, закатав узкие рукава повыше, и с таким выражением лица резала коренья, будто не готовила похлёбку, а мысленно расчленяла все глупые традиции этого места на мелкие удобные кусочки. Юное тело, на которое она по-прежнему не могла насмотреться без внутреннего хохота, двигалось легко. Запястья не ныли. Спина не напоминала о себе через каждые пять минут. Ноги после часа на каменном полу не гудели. От этого становилось почти весело — если не учитывать, что веселиться приходилось в монастыре четырнадцатого века, где половина проблем решалась молитвой, а вторая половина — никак. — Не так, — сказала Ливия, даже не поднимая головы. Послушница рядом, совсем молоденькая, тонкая, с мышиными косичками, которые торчали из-под покрывала, замерла с ножом в руке. — Что… не так, сестра? — Всё. Нож ты держишь, как заговорщик кинжал. Пальцы подставила, лук режешь неровно, а плачешь так, будто он тебя бросил у алтаря. Девушка вспыхнула до самых ушей. У неё даже шея порозовела. — Я не плачу. — У тебя слёзы на подбородке, дитя. — Это от лука. — А у меня — от несчастной любви к порядку. Костанца, месившая тесто в деревянной кадке, вскинула голову и хрипло рассмеялась. Смех у неё был такой, что казалось, сейчас затрещит скамья под кем-нибудь из святых. — Ты ей дай помягче, Ливия, — сказала она, утирая тыльной стороной ладони лоб. — Сестра Маддалена и без тебя боится ножей больше, чем Страшного суда. Маддалена опустила голову ещё ниже. У неё были большие серые глаза, веснушки на носу и то нервное желание всем угодить, от которого люди вечно режут пальцы, проливают кипяток и попадают под чужую волю. Ливия посмотрела на неё секунду, потом вздохнула уже без ехидства. — Дай сюда. Она встала у девушки за спиной, забрала нож, пододвинула луковицу и быстрым движением показала. — Смотри. Пальцы подогнула. Лезвие ближе к костяшкам. Не давишь на нож, а ведёшь. Вот так. Ровно. Быстро. И без трагедии. Маддалена смотрела на её руки так, будто Ливия только что показала ей тайну изготовления золота. — Ещё раз, — велела Ливия. Та повторила — неуверенно, но уже лучше. — Видишь? Никто не умер. Мир не рухнул. Продолжай. Она вернулась на своё место. Костанца прищурилась, с интересом изучая её. — Ты и впрямь до лихорадки была не такой. — До лихорадки я, может, просто плохо знала ваши возможности, — ответила Ливия. — А теперь, стало быть, хорошо знаешь? — Достаточно, чтобы понять: если на этой кухне однажды кто-нибудь не сломает себе шею, то это случится не благодаря устройству кухни, а исключительно по милости Божьей. Сразу две старшие монахини, таскавшие котёл к очагу, обернулись. Одна недовольно поджала губы. Вторая, наоборот, еле заметно усмехнулась. Кухня в монастыре Санта-Кьяра была просторной только на первый взгляд. На деле в ней всё было устроено по принципу: «мы двадцать лет так живём, и если кто-то ещё не умер, значит, менять ничего не надо». Столы стояли так, что между ними едва протискивались двое с ведром. Пол возле очага был вечно мокрым. Дрова лежали кучей у самой двери. Тяжёлые мешки с мукой почему-то держали не в сухом углу, а поближе к печи, где от жара и влаги мешковина отсыревала и пахла неприятно затхлым. Ножи лежали вперемешку с половниками, верёвками, ложками и какими-то деревянными крышками. Ливию от одного взгляда на всё это начинало подёргивать в левом глазу. На стройке за такой хаос она бы уже к обеду устроила показательное сожжение чьей-нибудь халатности. Здесь приходилось дышать глубже и помнить, что ты не прораб с планшетом, а юная послушница с ангельским личиком. Правда, ангельское личико работало плохо: стоило ей открыть рот, и окружающие вспоминали, что внутри кукольной оболочки сидит кто-то очень недовольный человечеством. Костанца с усилием повернула тесто, и из-под её рук пополз плотный, блестящий ком. — Так что не нравится тебе здесь? — спросила она уже тише, будто между делом. — Кроме уборной, конечно. О ней мы поняли. — Не нравится? — Ливия подняла глаза. — Да мне здесь всё не нравится. Но больше всего меня раздражает, когда вижу, как можно сделать проще, чище, удобнее — а никто даже не пытается. — Это монастырь, а не королевская кухня. — И что? У Бога запрет на здравый смысл? Костанца опять заржала. Маддалена, резавшая лук, нервно дёрнула плечами, но уголки её рта дрогнули. У самого очага сестра Франческа, высокая, костлявая, с вечно поджатыми губами, обернулась и произнесла с такой сухостью, будто слова её предварительно засушили на полке: — Некоторые порядки стоят дольше нас, сестра Ливия. — И многие из них смердят не хуже вашей уборной, — отозвалась Ливия. В кухне стало тихо. Ливия не сразу поняла, что произнесла это слишком громко. Потом поняла — и внутренне пожала плечами. Ну и что? Уже поздно изображать кроткую овечку. Эта овечка вчера в зеркале познакомилась со своей новой физиономией и с тех пор только укрепилась во мнении, что судьба её подставила, но зря надеется сломать. Франческа выпрямилась. Лицо у неё было длинное, с острым подбородком и бескровными губами. Такие женщины в любом веке искренне обожают слово «порядок», особенно когда оно означает чужое подчинение. — Я донесу матушке Беатриче, что после болезни у вас не только странные мысли, но и язык без узды. — Доносите, — невозмутимо кивнула Ливия, дорезая морковь. — Только не забудьте сообщить, что у вас дрова лежат у двери, где о них трижды в день спотыкаются, а воду таскают через мокрый пол, как будто очень хотят кого-нибудь сварить вместе с супом. Франческа моргнула. Костанца хрюкнула от смеха прямо в тесто. — Святой Бенедикт, — пробормотала она. — Ты что, правда не боишься никого? Ливия подняла на неё свои светлые глаза. — Боюсь. Очень. Глупости, грязи, сырой муки и людей, которые считают, что если что-то делали плохо сто лет, то на сто первый раз оно вдруг станет хорошим. — Это не люди, это монастырская традиция, — шепнула Маддалена, и тут уже прыснули сразу две послушницы у дальнего стола. Ливия медленно повернула голову. — Вот. Учитесь. Юмор — первый признак выздоровления. К полудню она уже знала, кто на кухне чего стоит. Костанца — сердце и кулак кухни. Громкая, могучая, вечно потная, вечно в муке, с румяными щеками и большими тёплыми руками. Она ворчала на всех, но по сути держала на себе половину хозяйства. Франческа — сухая палка с душой надсмотрщика. Видит каждую крошку не там, где надо, и, если бы могла, заставляла бы хлеб подниматься строем. Маддалена — трясущийся зайчонок, которого в детстве явно слишком часто пугали суровыми голосами. Ещё была низенькая, черноволосая сестра Джулия — молчаливая, ловкая, с тёмными глазами и такой пластикой рук, будто она всю жизнь не месила тесто, а воровала кошельки на рынке. Ливия отметила это с уважением: полезный тип. Такие обычно видят и слышат больше, чем говорят. Жар от очага стелился по ногам. На стенах дрожали отсветы пламени. В воздухе висел запах варёных бобов, свежеразрезанного лука, чеснока, мокрого дерева, дыма и теста. Ливия вытерла лоб предплечьем и оглядела кухню ещё раз. Её начало зудеть. Это был опасный зуд. Тот самый, который когда-то приводил к перестройке всего графика на объекте, к скандалам с поставщиками и к внезапным перестановкам лесов «потому что так никто не работает, вы что, с ума сошли». — Костанца. — М-м? — Почему овощи моете здесь? — Где здесь? — Вот прямо у стола, где режете хлеб. — Потому что колодец во дворе, а тащить всё туда-сюда дольше. — А потом вода на полу. — Ну и что? — Ну и то. Кто-нибудь навернётся, опрокинет котёл, и у вас одной послушницей станет меньше. Костанца отмахнулась. — Да не выдумывай. Мы так всегда— Ливия медленно подняла палец. — Не говори мне эту фразу. Никогда. Меня от неё сыпью покрывает. — Это почему же? — Потому что ею оправдывают любую дурь — от кривой стены до тухлой рыбы. Франческа снова обернулась. — Если вам всё не по нраву, сестра Ливия, никто не держит вас на кухне. — Пока что, как я понимаю, именно держат. — Держат из милости. — Нет, — сказала Ливия уже без улыбки. — Из нужды. Милость пахнет иначе. На этот раз тишина стала длиннее. Даже огонь будто прислушался. Франческа хотела что-то сказать, но в дверях появилась Агнета, раскрасневшаяся после бега по двору. — Сестра Костанца, матушка велела отправить в лазарет тёплый бульон. У старой сестры Бьянки опять слабость. — Маддалена, неси, — бросила Костанца. Маддалена схватилась за миску так, словно это был младенец, и тут же, конечно, задела локтем ведро с водой. Ведро качнулось. Плеснуло. По каменному полу побежала широкая блестящая лужа. Маддалена пискнула, шарахнулась назад, каблук её деревянной обуви поехал в воде, руки взлетели — и горячий бульон уже опасно накренился в миске. — Стоять! — рявкнула Ливия. Это был не девичий голос и не послушнический. Это был тот самый голос, от которого взрослые мужики на стройке бросали сигареты и начинали шевелиться. Маддалена застыла. Даже бульон будто замер вместе с ней. Ливия за три шага оказалась рядом, подхватила миску снизу, другой рукой резко выпрямила девушке локоть и поставила её ноги шире. — Не дёргайся. Дыши. Смотри вниз. Стопа ровно. Вот так. Маддалена смотрела на неё вытаращенными глазами. По щекам у неё уже катились слёзы. — Я… я… — Да жива ты, — отрезала Ливия. — Не реви над супом. Это унизительно. Костанца шумно выдохнула. Агнета прижала ладонь к груди. Франческа перекрестилась так быстро, будто ожидала по меньшей мере чуда. Ливия передала миску в руки Джулии, которая подскочила бесшумно и уверенно. — Отнеси ты. У тебя ноги умнее. Джулия ничего не сказала. Только кивнула и ушла, держа миску так ровно, словно всю жизнь тренировалась ходить с драгоценностями на голове. Ливия посмотрела на лужу. Потом на ведро. Потом на женщин. — Всё, — сказала она с тихой свирепостью. — Хватит. С меня довольно. — С чего довольно? — насторожилась Костанца. Ливия медленно повернулась к ней. Её глаза уже нехорошо блестели. — С вашего вечного «так всегда было». С мокрого пола. С мешков у печи. С ножей в одной куче с половниками. С того, что вы таскаете воду через полкухни, будто святой подвиг совершаете. Здесь можно работать нормально. Просто никто не шевелил мозгами. — Ливия… — осторожно начала Агнета. — Нет уж, подожди. Я сейчас или скажу, или лопну. Она шагнула к середине кухни. Её молодое тело, тонкое лицо, длинная коса и огромные светлые глаза никак не вязались с тем тоном, каким она сейчас заговорила. Это было даже забавно: фарфоровая куколка, в монашеской тёмной одежде, стоящая посреди закопчённой кухни и отчитывающая кухонное хозяйство так, будто перед ней бригада идиотов, а не благочестивые женщины. — Во-первых, — Ливия ткнула пальцем в пол, — здесь должен быть сухой проход. Один. Всегда. Без вёдер, без луж, без ваших молитв о равновесии. Во-вторых, дрова — в тот угол. Там сухо и не ходят. В-третьих, мука — подальше от жара. У вас она отсыревает, а потом вы удивляетесь, что тесто капризничает. В-четвёртых, ножи отдельно. Иначе однажды кто-нибудь схватит ложку, а найдёт себе новую дырку в ладони. В-пятых— — Кто дал тебе право здесь распоряжаться? — ледяным голосом перебила Франческа. Ливия повернулась к ней так резко, что коса хлестнула по спине. — Здравый смысл. — Это кухня монастыря Санта-Кьяра. — Поздравляю. Именно поэтому здесь всё должно работать лучше, а не хуже. — Ты забываешься. — Нет. Это вы забылись. Все. Так долго молились и терпели, что перестали видеть, где у вас под носом бардак. Франческа побледнела. У Костанцы, наоборот, глаза засверкали от восторга. Агнета стояла между ними, как человек, случайно оказавшийся между двумя телегами на узкой дороге. — Матушка Беатриче… — начала Франческа. — Конечно, — сладко кивнула Ливия. — Зовите матушку. Может, хоть она увидит, что кухню строили не для того, чтобы каждая вторая послушница ломала себе шею во славу традиции. — Я уже здесь, — раздался от двери ровный голос. Если бы кто-то в этот миг подкинул в воздух перо, оно, наверное, слышно было бы, как падает. Матушка Беатриче стояла в проёме, прямая, как копьё, в чёрном одеянии, и смотрела на Ливию так, будто прикидывала, не проще ли сразу заказать для неё отдельную келью с мягкими стенами. Ливия, не мигая, встретила этот взгляд. Вот и хорошо, подумала она. Не люблю обсуждать проблемы за спиной начальства. Лучше уж в лоб. — Итак, — сказала аббатиса. — Я прервала весьма любопытную речь. Продолжайте. Раз уж вы так уверены, что знаете, как устроить мою кухню лучше тех, кто служит на ней много лет. Костанца медленно опустила руки в муку. Франческа замерла в ожидании кары. Агнета, кажется, перестала дышать. Ливия чуть приподняла подбородок. — С удовольствием. И это «с удовольствием» прозвучало так, что Джулия, как раз вернувшаяся с пустой миской, едва заметно вскинула бровь. — Ну? — произнесла Беатриче. Ливия обвела рукой кухню. — Мокрый пол там, где носят горячее. Дрова там, где об них спотыкаются. Мука там, где ей жарко и сыро. Ножи в общей куче. Проходы узкие. Всё тяжёлое лежит не там, где нужно. И каждый раз, когда кому-то срочно надо вода, овощи или котёл, остальные прыгают в стороны, как перепуганные куры. Это не кухня. Это заговор против человеческих ног. Костанца уткнулась лицом в плечо, скрывая смех. Франческа метнула в неё взгляд, полный высокомерного ужаса. Матушка Беатриче осталась неподвижной. — И что же вы предлагаете? — Начать думать, — ответила Ливия. — Хотя бы попробовать. Переставить. Разделить. Освободить проход. Сделать место для мытья овощей не у хлеба. Выделить стол под нарезку. Повесить ножи на доску. Поставить бочки так, чтобы за водой не бегать через весь ад. — Ад? — сухо уточнила аббатиса. — В переносном смысле, матушка. Пока что. У Агнеты дрогнули губы. Беатриче, кажется, это заметила. — Вы очень смелы для послушницы, которая вчера лежала в горячке, — сказала она. — А вы очень спокойны для женщины, которая только что услышала, что её кухню назвали заговором против ног. — Видимо, я лучше вас умею владеть собой. — Не спорю. Но я лучше замечаю, где люди вечно мучаются на пустом месте. Матушка Беатриче чуть склонила голову. Это было почти незаметно, но Ливия уловила: удар попал. — Допустим, — произнесла аббатиса, — вы видите беспорядок. Допустим, вы даже правы. Но почему полагаете, что имеете право менять то, что устроено до вас? Ливия не отводила глаз. — Потому что, если что-то устроено плохо, его надо менять. Не из гордыни. Из жалости к тем, кто об это спотыкается. В кухне стало так тихо, что потрескивание дров в очаге казалось почти громким. Ливия почувствовала, как в ней самой поднимается знакомый жар — не гнев, не страх, а то острое рабочее возбуждение, когда ты уже видишь решение и тебя бесит, что остальные ещё нет. — Матушка, — сказала она уже спокойнее. — Вы хотите, чтобы ваши сестры меньше уставали? Чтобы меньше проливали, меньше резались, меньше таскали лишнего, меньше портили еду и меньше падали? Тогда дайте мне один день. Франческа задохнулась. — Что?! — Один день, — повторила Ливия. — Я ничего не ломаю. Ничего не выбрасываю. Только переставляю так, чтобы кухня работала на людей, а не против них. Если будет хуже — вернёте всё как было и лично поставите меня мыть уборную до конца года. От такой перспективы даже Костанца перестала улыбаться. Матушка Беатриче смотрела на Ливию долго. Серые глаза её не теплели, но в них появилось что-то новое — не доверие, нет. Интерес. Осторожный, неприятный, умный. — Вы ставите условия, — заметила она. — Я предлагаю сделку. — В монастыре не торгуются. — Значит, у вас и здесь упущение. Джулия кашлянула в кулак. Очень подозрительно. Беатриче медленно перевела взгляд на остальных. На Костанцу с мукой по локти. На Агнету, красную как мак. На Франческу, готовую упасть в обморок от возмущения. На Маддалену, всё ещё испуганную, но уже смотрящую на Ливию с робкой надеждой. — Хорошо, — сказала она наконец. Кухня не просто замерла. Она перестала существовать как место. Остался один только смысл этого слова. — Что? — выдохнула Франческа. — Я сказала: хорошо. Один день. Под моим наблюдением. Никакой порчи имущества. Никакой дерзости вне работы. Никаких новшеств без моего ведома в других частях монастыря. Если к вечеру я увижу хоть малейший беспорядок или напрасную трату сил, сестра Ливия отправится мыть уборные. Все. Неделю. Ливия чуть улыбнулась. — Договорились. — И, — добавила Беатриче, — если вы ещё раз назовёте эту кухню адом, я продлю срок до двух недель. — Тогда я буду говорить «испытание». Матушка Беатриче развернулась и вышла. Только когда её шаги стихли в коридоре, Костанца глухо бухнула ладонями о стол и расхохоталась во весь голос. — Святые мученицы, — простонала она сквозь смех. — Ты либо самая храбрая, либо самая безумная девка, какую я видела. — Можно всё сразу, — ответила Ливия. Франческа сжала губы так, что они стали совсем белыми. — Это кощунство, — отрезала она. — Матушка потакает твоей гордыне, и ничем хорошим это не кончится. Ливия посмотрела на неё с ледяным терпением. — Франческа, если ты ещё хоть раз назовёшь порядок гордыней, я лично научу тебя отличать одно от другого. Костанца взревела от восторга. Маддалена испуганно хихикнула. Агнета закрыла лицо ладонями, но плечи её мелко тряслись. — Всё, — сказала Ливия, хлопнув в ладоши так резко, что все вздрогнули. — Хватит смотреть на меня как на явление. За работу. И если уж мне дали день, то я не собираюсь тратить его на ваши ахи. — Ты правда собираешься переставить всю кухню? — спросила Агнета. — Не всю. Только то, что бесит меня с первого взгляда. А остальное — после. — После чего? Ливия обвела их взглядом, полным обещания. — После того, как вы поймёте, что я права. Переворот начался с ведра. Точнее, с пяти вёдер, двух лавок, одного старого стола и такого количества возмущённых взглядов, будто Ливия предложила вынести из кухни алтарь. Она двигалась быстро, почти азартно. Юное тело ловило этот ритм с удовольствием. Коса хлестала по спине, рукава сползали, щёки разрумянились от жара и движения, глаза светились. В ней было что-то почти мальчишеское сейчас — азарт драки, удовольствие от сопротивления, чистая радость от того, что ты наконец не просто видишь проблему, а трогаешь её руками. — Этот стол туда. — Но там— — Там светлее. Будут резать при окне, а не щуриться над свечой, как заговорщики. — Ведро не здесь. — А где? — Там, где его не пнут. Потрясающая мысль, правда? — Маддалена, не таскай всё сразу. Ты не мул и выглядишь глупо. — Костанца, если ты ещё раз положишь муку у печи, я начну верить, что ты тайно работаешь на сырость. — Джулия, ты сокровище. Где ты была всю мою прошлую жизнь? Джулия молча подняла на неё чёрные глаза и впервые улыбнулась. Улыбка была быстрой, острой и очень красивой. Костанца пыхтела, таская дрова в дальний угол, но пыхтела уже с удовольствием. Ей нравилось движение, нравился шум, нравилось, что скучный кухонный день вдруг превратился в нечто вроде честного бунта под видом хозяйственной пользы. Франческа сопротивлялась до последнего. — Ножи на стену? — спросила она с ужасом. — Чтобы они висели у всех на виду? — Да, — терпеливо ответила Ливия. — Именно для этого и вешают ножи. Чтобы их было видно, а не чтобы искать их руками в куче лопаток. — Это опасно. — Нет. Опасно — это когда ты хватаешься в корзине за половник, а получаешь лезвием под ноготь. Франческа аж скривилась. — Ты специально говоришь гадости. — Нет, я специально думаю вперёд. Понадобилась толстая доска. Её нашли в кладовой, покрытую пылью. Костанца приволокла старые крючья. Джулия откуда-то добыла молоток. И когда Ливия, поджав губы, сама начала забивать первый крюк в стену, в кухне собрались уже не только работающие тут сестры, но и половина окрестных послушниц. Стояли в дверях, шептались, вытягивали шеи, переглядывались. — Она что делает? — Говорят, матушка разрешила. — Не может быть. — А если нож упадёт ночью? — А если тебе на голову упадёт крыша, что ты будешь делать? Последнее принадлежало Ливии. Она даже не обернулась. Только забила второй крюк и отступила на шаг, оценивая. — Так, — сказала она. — Теперь все ножи сюда. Большие отдельно, маленькие отдельно. И если кто-то положит их опять в общую кучу, я начну считать это личным оскорблением. — Тебя всё оскорбляет? — пробормотала Джулия, но глаза её смеялись. — Нет. Только тупость. К середине дня кухня уже не была похожа сама на себя. Свободный проход вдоль очага. Чистое место для воды. Отдельный стол у окна для резки. Дрова сложены ровно. Мешки с мукой убраны в сухой угол на деревянные подставки. Ножи висят на доске. Ложки, крышки и поварёшки распределены по корзинам. На полу меньше луж, потому что вёдра стоят не где попало, а там, где их не задевают бедром. Женщины, привыкшие к прежнему хаосу так же, как привыкают к старой боли в спине, сначала ходили настороженно, потом — удивлённо, а потом — уже быстрее. Костанца первой это заметила. — Святой Антоний, — сказала она, неся котёл с водой. — А я ведь прошла и не зацепилась. — Поздравляю. Ещё немного, и ты уверуешь в чудо планировки, — ответила Ливия. Маддалена несла овощи к столу у окна, и на лице у неё было такое осторожное счастье, будто ей впервые разрешили работать без ожидания катастрофы. Даже Франческа, подавая хлеб, неосознанно двинулась по новому проходу — и только потом поняла, что сделала это легко, без привычного манёвра боком между лавкой и ведром. Ливия увидела это и ничего не сказала. Только мысленно довольно оскалилась. Вот так. Один шаг. Потом второй. А потом люди сами уже не захотят обратно. Во дворе тем временем начали шептаться. Новость разлетелась быстро, как всегда в женских сообществах: «та самая Ливия», «после лихорадки», «которую вчера хотели поить отваром», «сегодня переставила кухню и разговаривала с матушкой Беатриче как с равной». Последнее, конечно, приукрашивали. Но немного. К вечеру, когда солнце стало тёплым и золотым, полосы света легли через арки двора на каменный пол, а воздух наполнился запахом остывающей печи, зелени и влажной земли, матушка Беатриче пришла смотреть. Она вошла без свиты, без шума, как всегда. Чёрная фигура в дверях — и этого было достаточно, чтобы разговоры стихли. Только теперь тишина была другой. Не испуганной, а напряжённой, живой. Ливия стояла у стола с корзиной корнеплодов и вытирала руки полотном. Щёки у неё горели, на виске прилип выбившийся завиток волос, глаза блестели. На юном лице играло то выражение упрямой удовлетворённости, которое взрослой Ливии Беллини когда-то приносило проекты, сданные вовремя вопреки всем идиотам мира. Матушка Беатриче медленно оглядела кухню. Прошла по свободному проходу. Остановилась у доски с ножами. Коснулась пальцами мешка с мукой в сухом углу. Слегка приподняла крышку котла. Ни слова. Костанца сопела так, будто от этого зависела её душа. Франческа стояла прямая, напряжённая, с тем достоинством, какое обычно бывает у людей, чья правота только что дала трещину. Агнета зажала руки в рукавах и смотрела на аббатису, не моргая. Наконец Беатриче повернулась к Ливии. — Итак? — Итак, — спокойно ответила та, — теперь здесь можно работать, не играя в кости собственной спиной. — Я вижу, вы довольны собой. — Я довольна результатом. Это разные вещи. — Неужели? Ливия слегка склонила голову. — Я тщеславна ровно настолько, чтобы любить хорошо сделанную работу. Уголок рта Беатриче дрогнул. Это было так мимолётно, что никто, кроме Ливии, наверное, и не заметил бы. Но Ливия заметила. О, подумала она. А ты не совсем каменная. — Что ж, — сказала аббатиса. — Кухня действительно стала… удобнее. У Костанцы вырвался звук, похожий на восторженный хрип быка. Франческа побледнела. Агнета чуть не перекрестилась от счастья. Ливия только приподняла бровь. — «Удобнее»? Это всё? После такого подвига? — Не искушайте меня, сестра Ливия. Я ещё не решила, благодарить вас или назначить наказание за самоуправство. — Благодарность я переживу тяжелее. Теперь Беатриче уже не смогла скрыть мимолётного, очень тонкого, почти злого веселья в глазах. — Это я уже поняла. Она обвела взглядом остальных. — Костанца. — Да, матушка. — Если завтра к полудню вы скажете мне, что новое устройство мешает работе, всё вернут как было. Костанца так искренне ужаснулась, что её круглое лицо стало почти трагическим. — Матушка, да я скорее обратно в мир уйду, чем позволю вернуть ведро к проходу. Кухня ахнула. Кто-то прыснул. Франческа возмущённо выдохнула. Ливия же медленно улыбнулась. Матушка Беатриче скользнула по ней взглядом. — А вы, сестра Ливия, раз уж проявили такую неуместную прыть в хозяйственных делах, завтра отправитесь в лекарственный сад. Посмотрим, умеете ли вы не только говорить, но и видеть. — Вижу я прекрасно, — сказала Ливия. — Вот и проверим. Аббатиса развернулась и ушла. Только когда она скрылась в галерее, кухня снова ожила. Вздохи, шёпот, хихиканье, лязг посуды. Костанца подошла к Ливии и вдруг сгребла её в объятия с таким размахом, что у той хрустнули кости. — Ты бесноватое чудо, — объявила она с восторгом. — Я тебя обожаю. — Осторожнее, — прохрипела Ливия из её мучных объятий. — У меня лицо красивое, не помни. Костанца заревела от смеха. Агнета закрыла рот ладонью, но уже не от страха, а чтобы не расхохотаться слишком громко. Даже Маддалена улыбалась открыто, по-детски, впервые не похожая на испуганного воробья. Только Франческа осталась в стороне. Она стояла у стола с сухим, непроницаемым лицом, но пальцы у неё были сцеплены слишком крепко. Ливия поймала её взгляд. В нём уже не было одного только презрения. Там появилось что-то более опасное — настороженность. Она меня запомнила, подумала Ливия. И не простит. Что ж. Тем лучше. Солнце уходило за стены монастыря медленно, янтарно. Во дворе запахло вечерней прохладой, сырой землёй и травами. Где-то звякнул колокол к вечерней молитве. Женщины начали расходиться — кто в трапезную, кто к умыванию, кто в сад, кто в кельи. Ливия вышла из кухни последней. Во дворе уже тянулись длинные тени арок. Возле колодца две послушницы шептались и при виде неё резко замолчали. На галерее старая сестра Бьянка, та самая, которой носили бульон, сидела на скамье, укутанная в тёмный платок, и смотрела на Ливию с интересом старой кошки. Воздух был мягкий. После кухонного жара он казался прохладным, почти шёлковым. Где-то далеко за стенами монастыря жила Болонья — её город, и не её город, молодой и древний одновременно. Там были башни, рынки, шум, мужики, ослы, грязь, реки, специи, драки, сделки. А здесь — камень, женщины, правила, молитвы и тонкая, опасная тишина, под которой уже начинало шевелиться нечто новое. Шухер, мрачно и довольно подумала Ливия. Она подняла глаза к окну верхней галереи. За решётчатым проёмом стояла матушка Беатриче. Высокая чёрная фигура на фоне закатного света. Она не скрывалась. Просто смотрела вниз — прямо на Ливию. Они встретились взглядами. Ливия не отвела глаз. И не поклонилась. Только чуть-чуть, едва заметно, приподняла подбородок, будто говорила без слов: ну что, матушка, первый раунд? Лицо Беатриче осталось неподвижным. Но спустя мгновение аббатиса медленно скрылась в глубине коридора. Ливия стояла ещё секунду, чувствуя, как по спине пробегает странный холодок — не страха, нет. Азарта. Потом она посмотрела на свои тонкие руки, испачканные мукой, на узкие запястья, на длинные пальцы, на край тёмного рукава. И вдруг тихо, сама себе, почти нежно сказала: — Ну всё, девочка. Кажется, мы здесь надолго. А где-то за стеной, в лекарственном саду, уже пахло мятой, шалфеем, влажной землёй и новой неприятностью, которая ждала её завтра.

Глава 3

Наутро монастырь Санта-Кьяра проснулся так, будто под его каменными сводами кто-то ночью выпустил не беса, а слух. Ливия открыла глаза ещё до колокола. Не потому, что выспалась. С этим в монастыре пока всё было сложно: тюфяк, набитый соломой, не соглашался с её представлениями о человеческом достоинстве, а привычка просыпаться от малейшего шороха, выработанная годами стройки, никуда не делась даже после банановой смерти. Просто за дверью уже шевелилась жизнь — не обычная утренняя, размеренная, а взбудораженная, сдержанно-пугливая, слишком шёпотная. Так шепчутся не о погоде. Так шепчутся, когда приехала проверка, кто-то украл деньги или хозяин дома внезапно вспомнил, что умеет гневаться. Ливия лежала на спине и смотрела в тёмные балки над головой. В щель окна лился бледный, ещё прохладный свет. От каменных стен тянуло сыростью. Пахло воском, старым полотном, золой и чем-то травяным — кажется, шалфеем или рутой, которыми здесь пытались победить всё сразу: болезни, дурной воздух, тоску и, возможно, женские разговоры. За дверью снова зашептались. Потом быстро прошли две пары ног. Затем кто-то шёпотом сказал: — Только никому не говори. И тут же другой голос, тоже шёпотом, но с готовностью разнести новость до Сицилии, ответил: — Я? Да разве ж я... Ливия закрыла глаза ладонью. — Ну всё, — пробормотала она. — Значит, приехал кто-то важный, неприятный и мужского пола. Она сама не знала, почему решила именно так. Возможно, потому что женщины в подобных местах создают тревогу иначе — шире, гуще, с плачем и суетой. А здесь было что-то более сдержанное, колючее. Мужская опасность за стенами женского мира. Колокол ударил, тяжело и низко. День начался. Ливия села, спустила ноги на ледяной каменный пол и поморщилась. — Хоть бы раз, — буркнула она, — хоть бы раз проснуться в раю. С горячей водой. И с нормальным туалетом. Её новое тело, к счастью, уже не напоминало о лихорадке так жестоко, как в первые часы. Голова была ясной, ноги послушными, горло почти не саднило. И всё равно в первые секунды после пробуждения её каждый раз подстерегал один и тот же удар: тонкие запястья, узкие ступни, лёгкость в спине, коса, тяжёлая и толстая, как живое существо, перекинутая через плечо. Юность, которую она не заказывала, но получила. Ливия встала, потянулась и на миг застыла, поймав себя на том, что делает это с удовольствием. Суставы не хрустели. Шея не ныла. Поясница молчала. Не жизнь, а издевательство. — Да уж, красавица, — сказала она своему отражению в маленьком полированном кружке металла, висевшем на стене. — Если уж погибать от банана, то хотя бы с бонусами. В зеркале на неё смотрела девушка с бледным после болезни лицом, светлыми, почти серо-голубыми глазами, тёмными бровями и густыми каштановыми волосами. Вид был у неё с утра не ангельский — скорее упрямый. Тот самый, какой бывает у красивых женщин, когда внутри у них вместо розовой воды кипит строительный раствор. Она быстро заплела косу, оделась в послушническое платье и вышла в коридор. Монастырь гудел тихо. Это особое гудение Ливия узнала бы где угодно — в офисе, на рынке, на объекте, в семье. Оно не имело отношения к звуку как таковому. Оно жило в мимолётных взглядах, в резко оборвавшемся разговоре, в слишком быстрой походке, в том, как одна сестра наклонялась к другой, а потом обе резко выпрямлялись, завидев третью. Навстречу ей шла сестра Агнета с корзиной чистого белья. Щёки у неё были розовые, глаза круглые, как у перепуганного воробья. — Доброе утро, — сказала Ливия. Агнета вздрогнула так, будто её застали на краже. — Слава Богу, вы уже встали. — Не благодаря полу. Что случилось? — Ничего. Ливия молча посмотрела на неё. Агнета опустила глаза, потом снова подняла, потом облизнула губы. — В монастыре гость. — Мужчина? — уточнила Ливия. Агнета поразилась так искренне, что у неё даже рот приоткрылся. — Откуда вы знаете? — Оттуда, что женщины не шепчутся такими лицами из-за приезда пожилой тётушки. Агнета быстро перекрестилась. — Это не просто мужчина. Это королевский уполномоченный. Ливия слегка приподняла бровь. — Даже так. — Он приехал ночью. С письмом. Матушка Беатриче вызвали из кельи сразу после повечерия. — И что в письме? — Я не знаю, — поспешно сказала Агнета и тут же, по выражению лица, сама поняла, что врёт плохо. Ливия склонила голову. — Агнета. — Я правда не читала! — Но слышала. Агнета зажмурилась на мгновение и выдохнула: — Говорят... жалоба. Насчёт денег. Ливия не удивилась. Внутри, наоборот, всё стало на свои места. Вот почему тревога такая вязкая. Деньги в женском монастыре всегда пахнут не только цифрами, но и властью. А где власть — там интриги, зависть и желающие укусить из-за стены. — На матушку? — спросила она. Агнета замялась. — Формально — на монастырь. Но если приезжает человек с королевской печатью, разве он будет спрашивать сестру, которая стирает бельё? Ливия усмехнулась. — Нет. Он будет спрашивать того, кто держит ключи. Агнета кивнула, нервно переступая с ноги на ногу. — Он в гостевом доме, в саду. Ему нельзя ночевать под монастырской крышей. — Правильно. А бумаги уже подняли? — Наверное... Матушка никого к себе не зовёт. — Значит, либо злится, либо думает. — Или и то и другое, — шепнула Агнета и тут же испуганно оглянулась. Ливия взяла из корзины угол чистой ткани, провела между пальцами и задумчиво посмотрела в арку двора. — Ну что ж, — сказала она. — Значит, утро обещает быть бодрым. Оно и было бодрым. Даже в трапезной, где обычно всё шло по уставу, тревога ощущалась телом. Ливия заметила это сразу, как только вошла вслед за Агнетой. Воздух пах овсяной кашей, свежим хлебом, сыром, тёплой водой и женским напряжением. Длинные столы уже были заняты. Монахини сидели ровно, с опущенными глазами, слушали чтение, но слишком многие держали ложки не так, как всегда: кто-то слишком медленно, кто-то слишком быстро. Две послушницы на дальнем конце стола шептались глазами, хотя рты у них были сомкнуты. Сестра Франческа, сидевшая, как и положено, с лицом оскорблённой добродетели, сегодня была белее обычного. Даже Костанца, эта пышущая жаром крепость кухни, жевала хлеб так мрачно, будто тот состоял не из муки, а из дурных известий. Матушка Беатриче сидела во главе стола. Ливия посмотрела на неё и сразу поняла: ночь у аббатисы была тяжёлая. Лицо Беатриче оставалось безупречно собранным. Спина — прямой. Руки — спокойными. Но под глазами залегли едва заметные тени, а кожа на скулах натянулась чуть сильнее. И главное — она не смотрела на зал так, как обычно. Обычно её взгляд скользил по столам, как нож по ткани: бесшумно, точно, без суеты. Сегодня же она будто всё время слушала что-то внутри себя. «Нервничает», — подумала Ливия с интересом. Ей это не доставляло злорадства. Скорее, будило уважение. Человек, который нервничает, но держит спину так, будто командует армией, — уже не пустышка. Ливия села на своё место. Каша была той же, что и вчера, — честной, серой, скучной. Но сегодня даже она казалась менее унылой, потому что рядом пахло интригой. Слева от неё Маддалена тихо прошептала, почти не разжимая губ: — Вы уже знаете? — Уже, — так же тихо ответила Ливия. — И нет, я не собираюсь падать в обморок вместе с вами. Маддалена вздрогнула. — Я не собиралась! — Собиралась. У тебя это на лбу написано. — Вы всё замечаете, — шёпотом пожаловалась та. — Это не талант, дитя. Это годы наблюдения за людьми, которые врут про сроки поставки. Маддалена ничего не поняла, но кивнула так, словно объяснение её удовлетворило. С другой стороны сидела Джулия. Она ела быстро и молча, но краем глаза уже изучала весь зал. — Ты тоже слышала? — спросила Ливия шёпотом. Джулия не повернула головы. — Все слышали. Просто не все хотят признаться. — И что думаешь? — Думаю, жалобы не падают с неба. Их кто-то пишет. «А вот это умная», — отметила Ливия. — И кто же? — поинтересовалась она. Джулия чуть качнула плечом. — Тот, кому выгодно. Или тот, кто знает, где искать. Сестра Франческа, сидевшая напротив, подняла глаза и холодно произнесла, не снижая голоса: — На трапезе лучше есть, а не строить догадки. — На трапезе лучше не давиться своей праведностью, — невозмутимо ответила Ливия и отломила хлеб. Маддалена едва не поперхнулась. Джулия опустила голову, но у неё дрогнули уголки рта. Матушка Беатриче подняла взгляд. Всего на миг. Этого мига хватило, чтобы в трапезной снова стало тише. После еды монахини расходились быстрее обычного. По двору ползли обрывки слухов, как дым. — ...с королевской печатью... — ...счётные книги... — ...неужели до нас дошло... — ...говорят, останется на несколько дней... Ливия шла по крытой галерее, слушая всё это вполуха, пока не поняла, что ноги сами несут её в сад. Конечно в сад. Там и гостевой дом. Там и чужой мужчина. Там и аббатиса, если она хочет хоть на минуту уйти от женского шёпота и подумать без лишних глаз. Сад Санта-Кьяры в утреннем свете был прекрасен той красотой, которую не рисуют на иконах, но которой человек верит больше. Монастырские грядки лежали ровными прямоугольниками, разделёнными узкими каменными дорожками. Розмарин, мята, шалфей, фенхель, полынь, рута, лаванда — всё это дышало влажной зеленью, терпкой свежестью, горчинкой и тонким медовым запахом прогретой земли. Росой блестели широкие листья мальвы. У стены вились ещё голые после зимы плети винограда. За садом тянулась небольшая рощица из кипарисов и олив, а чуть дальше стоял гостевой домик — каменный, двухэтажный, с деревянной галереей и маленькими окнами. Именно там, значит, поселили королевского уполномоченного. Ливия вдохнула глубже. Воздух здесь был другим — живым. После кухни, дыма, воска и тесных коридоров он казался почти лекарством. Матушка Беатриче нашлась сразу. Она ходила по дальней аллее между грядками шалфея и пижмы. Не гуляла, нет. Именно ходила — размеренно, быстро, с руками, спрятанными в широкие рукава, с таким напряжённым спокойствием, что Ливия мысленно одобрила. Да, именно так и ходят люди, которые боятся не за себя, а за последствия. Она остановилась на перекрёстке дорожек и подождала, пока аббатиса приблизится. Беатриче заметила её за несколько шагов до встречи, но виду не подала. Только чуть сильнее сжала губы. — Сестра Ливия, — сказала она, когда оказалась рядом. — Если вы пришли шутить, выбрали дурное время. — А если не шутить? — Тогда, возможно, время чуть лучше. Ливия посмотрела ей прямо в лицо. Вблизи усталость Беатриче была виднее. Не слабость — Боже упаси. Эта женщина, наверное, и на смертном одре сумела бы сидеть как королева. Но усталость ночи, злости и принятых решений всё же отразилась в мелочах: сухость губ, чуть более медленное движение век, напряжённая складка между бровями. — Подняли бумаги? — спросила Ливия. Беатриче остановилась. — Вас это не касается. — Уже касалось вчера, когда я переставила вашу кухню. И касается теперь, потому что, если по монастырю начнётся тряска, её почувствуют все. — Вы говорите так, будто долго имели дело с проверками. «Ещё бы», — подумала Ливия, вспомнив муниципальные комиссии, пожарников, бухгалтерию и подрядчиков с невинными глазами. — Имела дело с людьми, которые сначала приходят с печатью, а потом ищут в бумагах не правду, а повод, — сказала она вслух. Беатриче внимательно посмотрела на неё. — Иногда вы говорите так, будто прожили не свои годы. Ливия едва заметно улыбнулась. — Это болезнь. Очень редкая. Называется “осточертело терпеть глупость”. К удивлению Ливии, Беатриче не осадила её. Только выдохнула чуть глубже и пошла дальше по аллее. Ливия, не спрашивая дозволения, пошла рядом. Сад молчал. Под ногами похрустывал мелкий камень. Ветер едва трогал край покрывала аббатисы. Над грядкой гудела пчела. — Жалоба пришла в канцелярию епископа, — сказала Беатриче наконец. — Оттуда — к городским властям. От городских властей — к королевскому советнику. Был назначен человек для проверки счетов монастыря. — На что именно жалуются? — На несоответствие между пожертвованиями, расходами и тем, что якобы хранится у нас в запасах. Ливия хмыкнула. — “Якобы” — слово полезное. Кто-то знает цифры? — Кто-то знает достаточно, чтобы составить убедительное письмо. — Или имеет доступ к книгам. Беатриче посмотрела на неё коротко, остро. — Вот именно. Ливия немного замедлила шаг. — Вы подозреваете кого-то из своих? — Я не имею права подозревать без доказательств. — Это красивый ответ, матушка. Но бесполезный. Беатриче остановилась снова. Повернулась к ней всем корпусом. На её сером лице читалась усталость человека, который слишком долго держал всё под контролем, а теперь вынужден признать, что где-то под самым носом завёлся червь. — Хорошо, — сказала она. — Да. Я подозреваю, что ошибка — не моя. Ливия не стала спрашивать «а чья». По лицу Беатриче и без того было понятно: мысль уже есть. Ей только больно произнести её вслух. — Помощница? — тихо спросила она. И увидела, как у аббатисы дрогнули веки. Вот и ответ. — Сестра Фьора ведёт часть хозяйственных записей уже пять лет, — сказала Беатриче после короткой паузы. — Я всегда считала её аккуратной. Преданной. Скромной. «Ага», — подумала Ливия. «Самые опасные крысы всегда выглядят скромными». — И теперь? — Теперь я вижу, что некоторые книги сведены странно. Не грубо. Не так, чтобы бросилось в глаза сразу. Но... странно. — Значит, ваш человек умён. — Или осторожен. — Обычно это одно и то же, — заметила Ливия. Они снова пошли. Сад раскрылся шире. Дальше за аллеей стояла беседка из тёмного дерева, увитая ещё не распустившимся виноградом. За ней виднелась каменная дорожка к гостевому дому. На верхней галерее мелькнула тень — мужская, высокая. Ливия заметила это краем глаза, но не подала вида. Пусть смотрит. — Давайте я помогу, — сказала она. Беатриче посмотрела на неё так, словно услышала что-то одновременно нелепое и соблазнительное. — Вы? — Я. — Чем именно? Рассмешите проверяющего до смерти? — Это был бы быстрый способ решения вопроса, но, боюсь, не самый христианский. — Сестра Ливия... — Я серьёзно, матушка. Она остановилась и развернулась к аббатисе лицом. Солнце легло ей на щёки, на выбившийся из-под покрывала завиток волос, на длинную косу, лежащую на груди. В таком свете она действительно была похожа на юную благочестивую картинку — если не смотреть в глаза. А в глазах у неё была та самая взрослая, цепкая сталь, от которой когда-то бледнели поставщики кирпича. — Поднимут книги? Поднимут. Сверят пожертвования, траты, запасы, ткани, зерно, масло, свечи, травы, всё до последней ложки мёда. Если там есть петли, их надо увидеть раньше него. Если книги сведены криво, надо понять, где. Если кто-то подделывал — надо вычислить, как. Беатриче слушала, не перебивая. — И вы полагаете, что умеете это лучше моих сестёр? — Я полагаю, что умею смотреть на бардак без благоговения. — Это не бардак. Это книги монастыря. — Все книги — просто книги, пока в них не начинают прятать ложь. Тонкая складка между бровями Беатриче стала глубже. — А если я позволю вам сунуть нос в хозяйственные записи, что получу взамен? Ливия усмехнулась. — Не “что получу”, а “что не потеряете”. Я не умею молиться до просветления, матушка. Но умею искать, где цифры начинают пахнуть тухлятиной. Аббатиса издала короткий сухой смешок. Не весёлый — скорей нервный. — Вы говорите как лавочник, а не как благородная девушка. — Зато полезный лавочник. — И что же вы захотите за помощь? Ливия не отвела взгляда. — Когда-нибудь я попрошу вас отпустить меня. Беатриче молчала. Ветер шевельнул рукав её одеяния. Где-то в кронах щёлкнула птица. — Вы и так вольны, — сказала наконец аббатиса. — Нет. Не лгите мне хотя бы сейчас. Пока я не достигла совершеннолетия, я связана волей покойного отца, волей братьев, вашим уставом и своим приданым, которое очень удобно легло в стены этого монастыря. — Вы говорите дерзко. — Я говорю точно. — И вы всерьёз полагаете, что я пообещаю подобное за несколько проверенных страниц? Ливия пожала плечом. — Вы ничего не теряете. Если я бесполезна, мы об этом быстро узнаем. Если полезна — вы получаете шанс удержать монастырь от позора. А я — слово. — Вы слишком уверены, что я держу слово. — Нет, матушка. Я слишком уверена, что вы не из тех, кто живёт без слова. Это было бы слишком просто. Беатриче посмотрела на неё долго. Очень долго. Ливия почти физически чувствовала, как аббатиса взвешивает не только её предложение, но и её саму — наглую девицу с ангельским лицом и неподобающим языком, которая уже успела переставить кухню, встряхнуть половину монастыря и теперь стояла среди шалфея, как будто имела право торговаться с начальницей обители. Наконец Беатриче сказала: — Хорошо. Ливия не шелохнулась, но внутри у неё приятно щёлкнуло. — Если вы действительно обнаружите то, чего не вижу я, — продолжила аббатиса, — если ваша помощь поможет спасти дом от несправедливого обвинения, я не стану удерживать вас, когда придёт срок и если вы вновь этого пожелаете. Ливия прищурилась. — “Не стану удерживать” — это почти красиво. Но я запомню именно так. — А если вы не найдёте ничего, кроме повода язвить, будете работать в чернявках до тех пор, пока я не устану на вас смотреть. Ливия хмыкнула. — Справедливо. — И не вздумайте радоваться слишком рано. — Я никогда не радуюсь рано. Я из тех, кто сначала проверяет, не течёт ли потолок. Когда они повернули к гостевому дому, Ливия увидела его. Сначала — фигуру между кипарисами. Потом — походку. Потом лицо. Мужчина стоял у низкой каменной стены, за которой начиналась небольшая площадка перед домиком. На нём был тёмный дорожный плащ хорошей шерсти, под плащом — камзол глубокого серо-синего цвета, простёганный, но дорогой, без лишней вышивки. Высокие сапоги были в дорожной пыли, как и край плаща. На боку — меч. Не парадный, а настоящий, удобный, привычный. Он был высок. По-настоящему высок, не по девичьей впечатлительности. Широк в плечах, но без грузности. Двигался спокойно, экономно, как человек, знающий цену силе и не разбрасывающийся ею попусту. Его волосы были тёмными, почти чёрными, подстриженными короче, чем у многих мужчин этого века, и это только подчёркивало чёткий рисунок лица: прямой нос, жёсткая линия скул, гладко выбритый подбородок, рот, который, вероятно, редко баловал окружающих улыбкой. Но главным были глаза. Серые. Холодные. Не красивые в мягком, глупом смысле. Опасно красивые. Такие глаза не смотрят на человека — они его вскрывают. Ливия почувствовала, как у неё по спине прошёл короткий, почти злой холодок. «Вот ведь дьявол», — подумала она. «Красивый». И тут же, с привычной внутренней трезвостью, добавила: «Значит, неприятностей будет вдвое больше. Красивые и умные мужчины никогда не приходят к женщинам с хорошими новостями». Он заметил их сразу. Не суетливо, не театрально. Просто повернул голову, и взгляд его скользнул сначала к Беатриче, потом — к Ливии. Этот взгляд задержался. На долю мгновения. Но Ливии и этой доли хватило, чтобы уловить: он не просто отметил юную послушницу. Он увидел в ней что-то, что не укладывалось в картинку. И это, к её собственному удивлению, отозвалось в ней почти удовольствием. Мужчина поклонился аббатисе. Ровно настолько, насколько требовали приличия. — Матушка Беатриче. Голос был низким, спокойным, без излишней учтивости. Голос человека, который привык говорить с теми, кто может быть виновен. — Синьор, — ответила аббатиса. — Надеюсь, я не прервал вашу прогулку. — Скорее, размышления. Серые глаза слегка сместились к Ливии. — А это, полагаю, одна из ваших послушниц? Ливия внутренне усмехнулась. «Одна из». Конечно. С виду — ещё одна молоденькая овечка в тёмной шерсти. — Сестра Ливия, — сказала Беатриче. — Она временно помогает в хозяйственных делах. «Временно», — мысленно повторила Ливия. «Да уж. Вчера кухня, сегодня счётные книги. Очень временно». Мужчина чуть склонил голову в её сторону. — Сестра. Ливия ответила тем же. Не слишком низко. И не слишком мило. — Синьор. Если он и заметил это, то ничем не выдал. Но в серых глазах мелькнул едва уловимый интерес. Беатриче представила: — Синьор Адриано делла Ровере, уполномоченный для проверки монастырских книг и имущества. Имя ему шло. Жёсткое. Благородное. С привкусом стали. Ливия тут же поняла, почему аббатиса так нервничает. Приехал не жирный счетовод с чернилами на пальцах. Приехал человек, который умеет не только читать книги, но и распознавать ложь по лицам. Адриано делла Ровере перевёл взгляд обратно на аббатису. — Я просил подготовить приходные книги за последние три года, записи по пожертвованиям от семьи д’Эсте и список закупок по маслу, воску, зерну и тканям. — Книги готовят. — Прекрасно. Я бы хотел начать до полудня. — Вы начнёте, — спокойно ответила Беатриче. «Спокойно» — это если не знать, как натянулась жила у неё на шее. Ливия стояла чуть в стороне и молчала. Но молчала не как послушница. Она смотрела. На манеру мужчины держать руки — без лишнего напряжения, но так, словно при необходимости они мгновенно станут опасными. На то, как он ставит ноги — ровно, не шаркая, не суетясь. На то, как не улыбается, хотя вполне мог бы, будь другим человеком. Адриано снова взглянул на неё. На этот раз дольше. Ливия едва заметно приподняла подбородок. Да, синьор. Смотрите. Посмотрим, кто первым решит, что здесь происходит что-то не то. — У вас в саду заметное оживление, — сказал он аббатисе. — Неужели ваши сестры всегда так любят утро? — Сегодня у них появился повод шептаться, — ответила Беатриче. — И вы не считаете это опасным? — Шёпот опасен только там, где нечем ответить. Адриано чуть качнул головой, будто отметил про себя и эту фразу, и женщину, которая её произнесла. Ливия мысленно одобрила. Хорошо держится, матушка. — В гостевом доме всё ли вам подходит? — спросила аббатиса. — Мне нужна сухая кровать, стол и доступ к бумагам. Всё остальное — излишества. Ливия едва не фыркнула. «Ага. Один из этих. Сухая кровать, меч, тяжёлый взгляд и священное мужское презрение к комфорту. Конечно». Адриано повернулся к ней неожиданно. — А вы, сестра Ливия, тоже занимаетесь хозяйственными делами? Вопрос был прост. Но тон — нет. Не праздное любопытство. Он уже собирал сведения. — Иногда, — ответила она. — Например? — Вчера кухня. Сегодня, возможно, бумаги. У Беатриче едва заметно дрогнуло веко. Адриано чуть сузил глаза. — Бумаги? — Сестра Ливия любит порядок, — сухо пояснила аббатиса. — Очень редкая добродетель, — ответил он. Ливия невинно посмотрела на него. — Особенно среди тех, кто приезжает искать беспорядок. Тишина повисла такая, что даже листья мяты возле дорожки, кажется, перестали пахнуть. Беатриче медленно повернула голову к Ливии. Адриано смотрел на неё с тем выражением, которое обычно появляется у умных мужчин, когда их только что укусили, а они ещё решают — это досадная случайность или начало увлекательной войны. Потом уголок его рта едва заметно дрогнул. Не улыбка. Тень возможности улыбки. — Полагаю, — сказал он спокойно, — беспорядок не приходится искать там, где он достаточно уверен в себе, чтобы заговорить первым. Ливия почувствовала почти неприличный прилив удовольствия. Ого. Умеет отвечать. — Тогда вы быстро освоитесь, синьор, — произнесла она. — В этом монастыре полно уверенных людей. — Надеюсь, хоть не все из них говорят так же много, как вы. — Не все. К сожалению. Беатриче вмешалась раньше, чем словесная драка успела развернуться дальше. — Сестра Ливия поможет мне подготовить книги. Вам же, синьор делла Ровере, до полудня принесут всё необходимое в домик. Если желаете осмотреть склады, это можно устроить после. — Осмотрю, — кивнул он. И добавил, уже глядя на Ливию: — Надеюсь, к тому времени кухня всё ещё будет стоять на месте. Беатриче медленно перевела взгляд с него на неё. — Вы уже и это успели узнать? Адриано ответил без тени смущения: — В гостевом доме хорошие окна. А у ваших сестёр очень выразительные лица. На этот раз Ливия всё же улыбнулась — коротко, остро. Ну конечно. Наблюдательный. Кто бы сомневался. Рабочая келья, куда Беатриче велела нести книги, находилась рядом с её комнатой и пахла так, как пахнут все помещения, где слишком долго копили бумагу: пылью, кожей переплётов, сухими чернилами, старым деревом и ещё немного — властью. На длинном столе уже лежали счетные книги, свитки, связки писем, восковые печати, дощечки для записей. Свет из узкого окна падал косо, собираясь на столе в бледный прямоугольник. Возле стены стояли сундуки. Один был открыт. Ливия вошла следом за аббатисой и сразу ощутила знакомое чувство — как будто вернулась не в монастырь, а в какой-то странный отдел снабжения, где вместо накладных на цемент лежат пожертвования на свечи. — Садитесь, — сказала Беатриче. Ливия села. Аббатиса осталась стоять, расправляя книги и свитки так, будто раскладывала оружие перед боем. — Вот приходные записи. Вот расходы по кухне. Вот ткани, масло и свечи. Вот дары от семей, которые покровительствуют монастырю. А вот то, что вела сестра Фьора отдельно. Последние слова она произнесла чуть суше. Ливия подняла глаза. — Где она сама? — В часовне. — Молится? — Да. — Очень удобно. Беатриче не ответила. Ливия потянула к себе одну из книг. Переплёт тёмный, потёртый. Листы толстые, чуть желтоватые. Почерк аккуратный, местами сухой и красивый, местами — торопливый. Цифры стояли столбиками. Названия товаров, имена жертвователей, даты, расход на зерно, воск, масло, ткани, ремонт крыла, покупку саженцев, работу переписчиков. Она провела пальцем по строкам, и вдруг её накрыло почти смешное чувство. Ну конечно. Умерла от банана. Попала в монастырь. А теперь сидишь и проверяешь старинную бухгалтерию. «Мама бы сказала: зато работа всегда тебя найдёт». — Что? — спросила Беатриче, заметив, как у неё дрогнули губы. — Ничего. Просто думаю, что у меня отвратительно постоянная судьба. — Это будет нам полезно? — Если я начну смеяться — нет. Если продолжу читать — возможно. Она склонилась над книгой. Сначала всё казалось просто старым и скучным. Но скука для Ливии всегда была хорошим знаком: именно под ней обычно скрывались самые мерзкие сюрпризы. Она листала страницы, сличала даты, возвращалась назад, перебирала столбцы расходов и прихода, отмечала повторяющиеся руки. Беатриче сидела напротив. Тоже смотрела в записи, иногда подавала нужный свиток, иногда поясняла имя, иногда просто молчала. Молчание было рабочим. Не враждебным. — Здесь, — сказала Ливия через некоторое время, ткнув пальцем в строку. — Смотрите. Беатриче наклонилась ближе. От неё пахло ладаном, холодным воздухом сада и едва заметно — горькой лавандой. — Что именно? — Пожертвование на воск от семьи Маласпина. Три большие партии в течение зимы. А расход потом указан такой, будто вы свечами не молились, а стены обливали. — Мы раздавали часть бедным приходам. — Тогда где запись об этом отдельно? Беатриче замолчала. — Дальше, — сказала Ливия, перелистнув несколько страниц. — Масло. Здесь цифра выше, чем в прошлом году почти в полтора раза. Но кухня не расширялась, в лампах больше масла не появилось, а если бы вы начали массово жарить в кляре, Костанца уже была бы святой покровительницей праздника. На этот раз у Беатриче очень странно дрогнули губы. — Сестра Костанца кляр не знает. — И слава Богу. Иначе мне пришлось бы отбиваться от всего монастыря. Она снова уткнулась в книгу. Строка за строкой. Расход за расходом. Слишком похожие почерки в разных разделах. Незаметные на первый взгляд округления. И главное — разрывы. Там, где что-то должно было быть пояснено, стояли пустоты, замаскированные под привычную небрежность. — Умно, — пробормотала она. — Что? — Ваш вор — или лжец, или и то и другое — не жадный идиот. Он не тянул мешками. Он снимал понемногу. Так, чтобы монастырь не страдал сразу, а записи можно было объяснить “особым случаем”, “раздачей”, “ошибкой переписчика”. Беатриче сидела неподвижно. Ливия подняла глаза и увидела в её лице не только напряжение, но и боль. Не за деньги. За доверие. Да, матушка. Хуже всего не пропажа свечей. Хуже всего то, что кто-то здесь ел с вами за одним столом и врал, глядя в глаза. — Это Фьора, — тихо сказала Беатриче. Не вопрос. Утверждение, которое, видимо, давно стояло у неё в горле. Ливия медленно закрыла книгу. — Очень похоже. — Я сама ставила её над записями по маслу и тканям. Сама. — Значит, она долго знала, как у вас всё устроено. — Я доверяла ей. — Это обычно помогает ворам. Беатриче перевела на неё резкий взгляд. Ливия чуть пожала плечами. — Простите. Но вы же не хотите, чтобы я сейчас начала утешать вас красивыми словами? Я плохо умею. — Да, — сухо сказала аббатиса. — Это вы уже доказали. И всё же голос её был не злым. Скорее усталым. Очень человеческим. Что для Беатриче, как поняла Ливия, было почти откровением. Они просидели так ещё долго. Когда солнце поднялось выше и свет из окна переместился по столу, Ливия уже знала главное: книги можно отстоять, если поймать ложь в мелочах и показать, что общий объём запасов монастыря не соответствует раздутым расходам. Нужна опись. Нужны складские записи. Нужны реальные остатки. Нужны последние свитки, которые вела Фьора отдельно. И нужен кто-то, кто не станет хлопать глазами перед сероглазым красавцем с королевской печатью. — Он опасный, — сказала она вдруг, сама не ожидая, что произнесёт это вслух. — Кто? — спросила Беатриче. — Ваш уполномоченный. Аббатиса чуть приподняла бровь. — Уже решили? — Да. Он не самодовольный дурак. Он умный. И он не похож на человека, которому приятно выискивать грязь. Но если грязь есть — выкопает до камня. — На комплимент это не похоже. — Это уважение. Почти. — Вас что, впечатлила его внешность? Ливия подняла голову так резко, что коса скользнула по плечу. — Матушка! Беатриче смотрела на неё в упор. И — о чудо — в серых глазах её мелькнуло что-то похожее на тонкую сухую насмешку. Ливия возмущённо выдохнула. — Он слишком красив, чтобы ему верить. Это первое. Второе — у него глаза человека, который замечает, когда ты врёшь, ещё до того, как ты откроешь рот. И третье — он, кажется, уже решил, что я не та, за кого выгляжу. — А вы не та? Ливия встретила её взгляд и очень ровно ответила: — Я именно та, кто сейчас может помочь вам не утонуть. Беатриче молчала секунду, потом кивнула. — Продолжайте. И это «продолжайте» было уже совсем другим. Не приказом настоятельницы. Доверием союзницы, пусть и временной. Когда в дверь постучали, обе подняли головы. На пороге стоял сам синьор Адриано делла Ровере. Без плаща. В тёмном камзоле, перехваченном поясом. На солнце, падавшем из коридора, его волосы казались не просто чёрными, а с тёплым стальным отблеском. Он заполнил дверной проём целиком — высокий, спокойный, словно каменная статуя в дорогой ткани. И Ливия с досадой поняла, что вблизи он ещё красивее. Не слащаво. Не “ах, какой милый”. Нет. Именно так, как нравилось бы женщине, которая в жизни видела слишком много пустых красавчиков и теперь доверяла только лицам, на которых есть характер. У этого характер был. Причём тяжёлый. — Простите, если помешал, — сказал он. Голос его разлился по комнате негромко, но заполнил её почти физически. — Мы как раз закончили с первой книгой, — ответила Беатриче. Адриано перевёл взгляд на стол. На раскрытые записи. На Ливию. На чернила у неё на пальцах. — Вижу, сестра Ливия не только переставляет кухни. — У меня много скрытых достоинств, синьор, — сказала она, не поднимаясь. Его глаза чуть сузились. — Это угроза или обещание? — Смотря кто спрашивает. Беатриче выдохнула сквозь нос. — Сестра Ливия помогает мне сличать записи. — Не сомневаюсь, что делает это... оживлённо, — ответил он. Ливия всё же поднялась. Не потому, что так полагалось. А потому что сидя чувствовала себя слишком низко по отношению к нему, а ей это не нравилось. И да, он оказался высоким настолько, насколько показалось в саду. Она едва доставала ему до груди. Это было одновременно раздражающе и... интересно. Чёрт бы его побрал. Адриано заметил её движение. В серых глазах мелькнула короткая внимательность. — Вам лучше не стоять слишком близко к этим книгам, синьор, — сказала Ливия. — От них можно заразиться желанием думать. — Я рискну. Ну вот. Ещё и не тупой. Он подошёл к столу. Его рука — сильная, загорелая, с длинными пальцами, шрамом у основания большого пальца — легла на край книги. Ливия почему-то отметила этот шрам сразу. Мужчина с хорошими руками и следами старых опасностей. Очень хорошо. Просто замечательно. Судьба решила не экономить на искушениях. — Что вы нашли? — спросил он. Беатриче ответила первой: — Несоответствия в расходах по воску и маслу. Нам нужны остатки со складов и книги за прошлую осень. Адриано кивнул. — Покажете мне. Не вопрос. Опять приказ, завёрнутый в вежливость. Ливия опёрлась ладонями о стол. — Покажем. Но если вы будете читать так же быстро, как смотрите, нам придётся нести вам ещё и свечи на ночь. Он перевёл взгляд на неё. — А вы всегда так говорите с людьми, у которых полномочия вас разорить? — Только если считаю, что они предпочитают правду поклонному мычанию. На этот раз пауза вышла длиннее. Потом Адриано тихо сказал: — Интересное у вас представление о послушании, сестра Ливия. — Интересное у вас представление о женщинах, если вы до сих пор удивлены. Беатриче негромко стукнула пальцами по столу. — Довольно. Но в её голосе больше не было прежней ледяной угрозы. Скорее — усталое предупреждение двум людям, которые только что начали присматриваться друг к другу слишком остро. Адриано чуть наклонил голову. — Я жду книги через полчаса. И опись складов. — Получите, — сказала Беатриче. Он развернулся, но у дверей остановился и, не оборачиваясь, произнёс: — И да, сестра Ливия. — Да, синьор? Он всё же повернул голову. Серые глаза посмотрели на неё прямо, холодно и почему-то чуть внимательнее, чем следовало бы. — Постарайтесь сегодня не перестроить что-нибудь ещё. Мне хотелось бы сначала разобраться с тем, что уже изменилось. Ливия медленно улыбнулась. — Не обещаю. Когда дверь за ним закрылась, в комнате повисла тишина. Потом Беатриче очень медленно сказала: — Вы нарочно? — Что именно? — Всё. Ливия села обратно и потянула к себе следующую книгу. — Нет, матушка. Само выходит. И только перелистнув страницу, она позволила себе коротко, почти сердито улыбнуться. Потому что день, начавшийся с тревожного шёпота, становился всё интереснее. А это, при всех бедах, было для Ливии самым опасным видом удовольствия.

Глава 4

К полудню монастырь уже знал две вещи. Во-первых, королевский уполномоченный синьор Адриано делла Ровере не похож ни на рыхлого писца, ни на старого клирика с насморком и пером за ухом. Он оказался молод, высок, холоден, вооружён и, что было особенно неприятно, красив так, что даже самые благочестивые глаза начинали моргать чуть чаще обычного. Во-вторых, сестра Ливия каким-то непостижимым образом сидела рядом с матушкой Беатриче над хозяйственными книгами и не только не была выгнана, но, кажется, уже успела сунуть нос туда, куда большинству послушниц и смотреть не полагалось. Этого монастырю хватило, чтобы за один час расцвести слухами, как июньская крапива. Ливия знала это без всяких докладов. Достаточно было выйти из рабочей кельи в галерею, пройти по двору к складам и поймать на себе десяток взглядов. Одни монахини поспешно опускали глаза. Другие — наоборот, смотрели жадно, как на представление. Третьи делали вид, будто случайно оказались в том же коридоре, хотя шли явно не туда. «Женский коллектив», — подумала Ливия почти с нежностью. «Прекрасен в своей неизменности». Солнце уже поднялось выше монастырских стен. Камень нагрелся и пах сухой пылью, известью и старым теплом. Из кухни тянуло хлебом, чесноком и кислым винным уксусом. Из прачечной — паром и мылом. Из сада — шалфеем, мятой и влажной землёй. Под арками сновали послушницы с корзинами, сёстры с ключами, одна старуха с таким видом несла связку лука, будто уносила голову врага. Ливия шла рядом с матушкой Беатриче, держа под мышкой свиток описи, и ощущала кожей, как по монастырю проходит эта новая, непривычная линия: аббатиса и послушница идут вместе, не для наказания, не для исповеди, не к умирающей, а по делу. Это замечали все. — Перестаньте улыбаться, — сухо сказала Беатриче, не поворачивая головы. Ливия моргнула. — Я улыбаюсь? — Да. — Это не улыбка, матушка. Это удовлетворение человека, который чувствует приближение полезной катастрофы. — В вашем исполнении я не вижу разницы. Ливия хмыкнула. Беатриче сегодня была собраннее, чем утром в саду. Видимо, сделка и работа немного вернули ей опору. Но Ливия всё равно видела признаки напряжения: слишком ровно выпрямленная спина, слишком спокойные руки, которые иногда на долю секунды сильнее сжимали ключи, слишком сухой рот. Чужая тревога её не раздражала. Напротив, будила в ней привычное рабочее упрямство. Когда начальник хороший, но у него выбивают почву из-под ног, нормальный человек или убегает, или помогает. Ливия никогда не убегала. Перед дверью в хозяйственные склады их уже ждали. Сестра Фьора стояла чуть в стороне, держа связку маленьких ключей. Невысокая, очень аккуратная, с гладким бледным лицом, светлыми ресницами и тонкими пальцами. На первый взгляд — воплощение скромности. Такую легко не заметить. Такую легко недооценить. И такие, по опыту Ливии, опаснее всего. Рядом с ней стоял Адриано делла Ровере. Без плаща, в тёмном камзоле и дорожных сапогах, он на фоне низкой двери амбара смотрелся так, будто мог бы при желании не проверять склады, а брать их штурмом. Свет падал ему на висок и скулу, подчёркивая резкость лица. Серые глаза были холодны и внимательны до неприличия. У Ливии вдруг возникло очень ясное, очень земное желание сказать самой себе: «Не смотри так долго». Разумеется, она посмотрела. И сразу поняла, что он это заметил. Вот ведь чёрт. — Матушка, — поклонился он Беатриче. — Синьор. Адриано бросил короткий взгляд на Ливию и на свиток в её руках. — Вижу, вы и впрямь решили привлечь сестру Ливию к делу. — Я уже привлекла, — спокойно ответила Беатриче. — Опасное решение. Ливия вскинула бровь. — А вы, синьор, не думали, что опасность иногда полезнее скуки? — Думал. Но, как правило, не в монастырях. — Значит, вы посещали неправильные монастыри. Фьора едва заметно подняла глаза. Взгляд у неё был короткий, скользкий. Как будто она не слушала, а отмечала. Ливия это заметила и мысленно поставила зарубку. — Приступим, — сказал Адриано. Голос его был ровным, не повышенным. И всё же в нём было нечто такое, отчего люди, привыкшие к суете, начинали шевелиться чуть быстрее. Сестра Фьора вставила ключ в массивный замок первой кладовой. Металл царапнул, дверь открылась с тяжёлым деревянным вздохом. Изнутри пахнуло сухим зерном, мешковиной, маслом, пылью и мышами. Ливия вдохнула и сразу почувствовала, как в голове включается привычный рабочий режим. Помещение было длинным, полутёмным, с узкими окнами под потолком. Вдоль стен — мешки с зерном и мукой, бочки, корзины, полки с глиняными кувшинами. В дальнем углу — связки свечей и воска. На полу — потёртые каменные плиты, в щелях которых жила пыль веков. Тяжёлый запах хранилища сидел в носу, на языке, на коже. — Записи по зерну, — сказала Беатриче. Ливия развернула свиток. Адриано уже шёл вдоль полок, не касаясь ничего зря. Не суетясь. Не делая театра из своего внимания. Он просто смотрел — и этого было достаточно, чтобы каждая бочка будто сама начинала чувствовать себя виноватой. «Да, — подумала Ливия. — Ты именно такой. Не пугаешь. Но всё вокруг тебя хочет не врать». — Здесь указано двадцать семь больших мешков пшеницы и девять ячменя, — сказала она вслух. Фьора быстро отозвалась: — Всё верно. Ливия присела у ближайшего ряда, положила ладонь на мешковину, потом постучала костяшками по тюку. — Это сколько? — спросил Адриано, остановившись рядом. Она подняла голову. От него пахло дорогой, прохладной тканью и мужским телом — не духами, не мускусом, а тем чистым, сухим запахом кожи, металла и свежего воздуха, который неожиданно оказался опаснее любых благовоний. Ливия тут же разозлилась на себя за то, что вообще это отметила. — Это? — она постучала ещё раз. — Полный мешок. А вот этот — уже не полный. Слежался не так. Фьора приподняла подбородок. — Сестра Ливия, вы что же, умеете определять вес мешка на слух? — Нет, — мило ответила Ливия. — Просто не первый день живу на свете. Адриано чуть повернул голову. Уголок его рта дёрнулся — не улыбка, нет, но почти. — Продолжайте, — сказал он. Ливия встала. Они шли вдоль рядов, сверяя записи. Беатриче читала цифры. Фьора открывала секции, подавала ключи, называла последние поставки. Адриано задавал редкие, очень точные вопросы. Ливия смотрела не только на склад — на лица тоже. Фьора была слишком аккуратна. Не в том смысле, что чисто одета. Нет. Она была аккуратна каждым движением. Слишком быстро отвечала там, где обычный человек вспоминал бы. Слишком охотно поправляла мелочи. И ни разу не ошиблась в тоне, кроме двух моментов — когда Ливия тронула мешок и когда Адриано велел открыть отдел с воском лично ей. Вот там у сестры Фьоры на секунду напрягся подбородок. Именно секунду. Но Ливия увидела. — Свечи сюда записаны как последние? — спросил Адриано. — Да, синьор. — Откройте. Фьора вставила ключ. Рука у неё была твёрдая. Только мизинец чуть дрогнул. За дверцей лежали связки свечей, плиты воска, несколько кувшинов масла. Адриано не спешил подходить ближе. Он обернулся к Ливии. — Вы ведь уже нашли странности по воску? — Нашла, — сказала она. — Покажите глазами. Не книгой. Ливия молча прошла вперёд. Сердце отчего-то стукнуло быстрее. То ли от самого задания, то ли от того, как он это сказал — будто бросил перчатку, но без насмешки. Она присела у связок свечей. — Эти старые, — сказала, указывая на нижний ряд. — Их лили раньше, по цвету видно. Эти новые. А вот здесь промежуток. Место под ещё одну партию. Беатриче сразу шагнула ближе. — Вы уверены? — Не в молитвенном смысле, но да. — Почему? — спросил Адриано. — Потому что полка продавлена неравномерно. Здесь что-то долго лежало, потом убрали. И не вчера. И ещё — пыль. Она провела пальцем по краю доски. Там, где были свечи, пыль легла ровнее. На пустом отрезке — тоньше. Адриано опустился на корточки рядом с ней. Слишком близко. У Ливии в носу снова мелькнул тот же сухой, чистый запах дороги и мужского тепла. Его рукав почти коснулся её локтя. Она очень отчётливо ощутила, насколько он большой. И насколько спокойно двигается. Без лишнего размаха, без мужской привычки занимать пространство шумом. Он просто занимал его по праву. «Опасный человек», — подумала она снова. И не только потому, что умный. Адриано провёл пальцами по полке. — Вы наблюдательны, сестра Ливия. — Иногда это лечит от иллюзий. — А иногда создаёт новые. Ливия посмотрела на него сбоку. Серые глаза были совсем близко. Свет в узком помещении делал их ещё холоднее. — Это вы мне угрожаете или флиртуете? — тихо спросила она. Беатриче едва слышно втянула воздух. Фьора опустила голову. А Адриано, к чести своей, не дрогнул даже ресницей. — Я, сестра, всего лишь проверяю склад. — Тогда проверяйте лучше полку. На мне тут ничего не пропало. Беатриче резко сказала: — Довольно. Ливия поднялась первой. Лицо её оставалось спокойным. Только кончики ушей неожиданно стали горячими, и это её злило. Вот уж нет. Не хватало ещё краснеть в четырнадцатом веке из-за какого-то королевского хищника. Проверка шла дальше. Зерно. Масло. Ткани. Соль. Сушёные яблоки и груши. Травы. Бочки с уксусом. Запасы мёда. Лавки, сундуки, описи, списки. Всё это заняло почти два часа. К концу первого часа солнце уже так прогрело крышу, что внутри кладовых запахи стали гуще, тяжелее. Масло отдавало ореховой теплотой. Воск пах мёдом и чуть пылью. Зерно — сухо, терпко, успокаивающе. От тканей тянуло шерстью, льном, старой известью. Ливия чувствовала усталость не так, как в прежней жизни, но чувствовала. Юное тело было выносливее, зато жара и духота действовали на него сильнее. Из-под покрывала выбилась прядь волос и прилипла к виску. Пальцы были в пыли. На запястье осталась серая полоска от мешковины. И всё это почему-то не портило настроение. Работа всегда действовала на неё, как хороший пинок под зад судьбе. Во второй кладовой они нашли ткани. Тут Ливия насторожилась ещё сильнее. Сестра Фьора открывала сундуки один за другим. Скатерти, холсты, простое полотно, шерсть для зимних покрывал, ткань на рубахи, немного более дорогого сукна для облачений и ремонтных нужд. Всё лежало аккуратно. Слишком аккуратно. — Запись за ноябрь, — сказала Беатриче, сверяясь со свитком. — Четыре отреза белёного льна от синьоры д’Ардженто. Фьора достала два. Потом ещё один. Потом замерла. Ливия даже не взглянула на аббатису. Она смотрела только на руки Фьоры. Тонкие пальцы. Побледневшие костяшки. — Здесь три, — сказал Адриано. — Один, возможно, перенесли в швейную, — быстро ответила Фьора. — Возможно? — повторил он так спокойно, что это прозвучало страшнее крика. Фьора сглотнула. — Я проверю. — Проверите потом, — сказала Беатриче. — Сейчас мы отмечаем расхождение. Вот тут Ливия увидела, как у матушки Беатриче леденеет лицо. Не гнев. Что-то хуже. Подтверждение. Адриано ничего не сказал, только кивнул Ливии. — Пишите. Она развернула дощечку и быстро нацарапала заметку. «Лён — недостача одного отреза. Фьора отвечает слишком быстро». Последнее, конечно, не записала. Но мысленно пометила. В третьей кладовой, где держали травы и масла для лазарета, стало понятно ещё одно: кто бы ни запускал руку в хозяйство, он делал это не нагло, а умно. Не так, чтобы пустели сундуки. А так, чтобы уменьшение можно было прикрыть болезнями, подарками, нуждами бедных приходов, якобы испорченными запасами. Это раздражало Ливию почти лично. Она ненавидела такой тип воровства. Не «я украл и убежал», а «я тихо подъедал общее и прикрывался святым делом». Когда проверка закончилась, Беатриче велела Фьоре вернуться к своим обязанностям. Та поклонилась, не поднимая глаз, и ушла так аккуратно, будто шла по тонкому льду. Ливия смотрела ей вслед. — Она боится, — сказала тихо. — Да, — ответила Беатриче. — Но не сломается сразу. — Это я уже поняла. Адриано стоял у двери, скрестив руки на груди. — Вам обеим стоило бы говорить тише, если не хотите, чтобы весь монастырь знал, кого вы подозреваете. Ливия повернулась к нему. — А вы часто даёте непрошеные советы женщинам? — Только тем, которые собираются проиграть из-за излишней громкости. — О, — она прищурилась. — Значит, вы уже успели решить, что мы можем проиграть? — Я всегда предполагаю худшее. Это экономит время. — Какой мрачный подход к жизни. — Зато редко разочаровываюсь. — И часто радуетесь? — Это тоже экономит время. Ливия фыркнула. — Вы, синьор делла Ровере, похожи на человека, который в детстве вместо сказок ел уксус. Беатриче прикрыла глаза на миг. Адриано же посмотрел на Ливию так, будто примерял новую мысль. — А вы, сестра Ливия, похожи на человека, который в любом возрасте разговаривает так, словно уже один раз пережил конец света. У неё на долю мгновения сжалось внутри. Опасно близко. Но лицо не изменилось. — Всего лишь плохое воспитание, — ответила она легко. — Тогда ваше воспитание стоило бы изучить отдельно. — Боюсь, оно не уместится в ваши книги. Беатриче вмешалась прежде, чем спор снова начал искрить. — Достаточно. Нам нужно вернуться к бумагам. — Нам, — уточнил Адриано, — нужно ещё осмотреть швейную и лазарет. — После полуденной трапезы. — Хорошо. Он поклонился аббатисе. Потом посмотрел на Ливию. И это был не просто взгляд. Это было, чёрт бы его побрал, уже узнавание. Не симпатия. Не доверие. Но нечто вроде: «Я вижу, что ты не вписываешься. Вопрос — почему». Ливия ответила ему тем же. «Смотри, синьор. Только не перепутай меня с добычей». После складов её отправили помочь в швейную. Ливия решила, что это наказание. Через четверть часа поняла, что нет. Это пытка. Швейная оказалась длинной светлой комнатой с двумя узкими окнами, корзинами с лоскутами, пяльцами, мотками ниток, сложенными отрезами льна и сёстрами, которые умели молчать с таким осуждением, будто каждая из них лично подписала договор с терпением и теперь смотрела на грешный мир сверху вниз. Пахло здесь тканью, пылью, сухой лавандой, которую клали в сундуки, и чуть-чуть — женскими руками. Ливии вручили корзину с ветхими рубахами и велели распарывать старые швы, чтобы пустить ткань на детские повязки для лазарета. Она села у окна, взяла маленький ножичек и только успела мысленно выругаться, как напротив устроилась сестра Джулия. — Ты наказана? — тихо спросила та, не поднимая головы. — С чего ты взяла? — У тебя лицо такое, как у кота, которого посадили в корзину с розами. Ливия посмотрела на неё с уважением. — Хорошее сравнение. — Я умею, — невозмутимо сказала Джулия. Работа была кропотливая. Ливия терпеть не могла мелкую ручную возню. Её сильнее всего раздражало, что этот юный красивый организм, которым она теперь пользовалась, явно умел шить лучше прежней неё. Пальцы сами чувствовали ткань, нитку, край, поворот. Это было почти оскорбительно. За окном свет мягко ложился на пыль. Во дворе звенело ведро у колодца. Далеко слышались мужские голоса — видимо, у гостевого дома. Это сразу напомнило Ливии о том, что делла Ровере всё ещё здесь. Под боком. И, вероятно, тоже не обедает спокойно. — Ты на него смотрела, — вдруг сказала Джулия. Ливия подняла глаза. — На кого? — На проверяющего. — И что? — Ничего. Просто смотрела. Ливия разрезала нитку с таким достоинством, будто перерезала сплетне горло. — А весь монастырь, разумеется, не смотрел. — Весь смотрел. Но ты — иначе. — Иначе как? Джулия наконец подняла на неё свои тёмные глаза. — Не как девочка на красивого мужчину. Как человек на новую опасность. Ливия помолчала. Потом кивнула. — Умная ты, Джулия. — Я знаю. В другой части комнаты две старшие сестры тихо спорили о ширине новых повязок. Ещё одна послушница, румяная и курносая, украдкой косилась на Ливию, явно желая подслушать. Воздух стоял тёплый, ленивый. За окнами тянулся послеобеденный монастырский ритм. И всё же под этой ленью жила тревога. Её не смывали ни иглы, ни молитвы, ни запах лаванды. Ливия распарывала рубаху и думала о Фьоре, о льне, о свечах, о полке с пустым местом и о серых глазах, которые видели слишком много. Когда дверь швейной открылась и на пороге появилась сама матушка Беатриче, все головы поднялись разом. — Сестра Ливия, ко мне. Вот и всё. Даже швейная облегчённо выдохнула. В рабочей келье уже ждал Адриано. Он стоял у стола, рассматривая одну из книг, и в закатном свете, падавшем из окна, выглядел так, будто сошёл с какой-то особенно недоброй фрески о суде, воздаянии и красивых мучениях. Ливия замерла на пороге на долю секунды. Не от страха. От раздражённого признания. Да, хорош. Очень. И очень не вовремя. — Садитесь, — сказала Беатриче. На столе уже лежали новые записи — из швейной, из лазарета, список выданных тканей, несколько свернутых в трубку писем. — Мы нашли ещё одно несоответствие, — сказала аббатиса. — Запись о выдаче льна для нужд бедного приюта при церкви святого Луки. — И? — спросила Ливия, садясь. — Приют существовал прошлой зимой. Но не получал от нас ничего. Это сказал Адриано. Он говорил спокойно, но Ливия ощутила, как в комнате становится теснее. — Проверили? — спросила она. — Мой человек ездил утром, — ответил он. — Настоятель приюта подтвердил, что пожертвование было обещано, но так и не дошло. Ливия медленно выдохнула. — Значит, наша сестра Фьора не просто округляла расходы. Она прикрывала отсутствующее тем, что сложно проверить сразу. — Да, — сказала Беатриче. — И делала это так, чтобы вина падала не на неё, а на мою подпись. На этих словах её голос не дрогнул. Но пальцы, лежавшие на столе, сжались сильнее. Адриано положил перед Ливией письмо. — Читайте. Она развернула лист. Почерк был красивый, церковный, безукоризненный. Благодарность монастырю Санта-Кьяра за обещанную помощь приюту и робкое напоминание, что ткань так и не поступила. — А запись о выдаче есть, — сказала Ливия. — Есть, — подтвердил Адриано. — И подпись? — Ведомость отмечена рукой сестры Фьоры и скреплена печатью монастыря. Без прямой подписи аббатисы. Ливия подняла глаза. — Тогда она рассчитывала, что при общем осмотре виноватой сочтут матушку за слабый надзор, а не её лично. — Именно, — сказал он. Ливия откинулась на спинку лавки. В комнате пахло чернилами, кожей переплётов, воском и вечерним солнцем, которое грело камень снаружи так, что воздух внутри становился мягче. — Что делать будете? — спросила она у Беатриче. — Доказать сначала. Потом — решать. — Мудро. — А вы ожидали, что я сразу прикажу связать её и тащить к епископу? — Скажем так, мне нравится, что вы не истеричка. Адриано, стоявший у окна, тихо выдохнул — не то смешок, не то вздох. Ливия повернула голову к нему. — А вы что предложите, синьор? Кроме красивого молчания? Он посмотрел на неё сверху вниз. — Я предложу подождать, пока она сама ошибётся. — То есть поставить ловушку? — Если вам приятнее это слово. — Мне всегда приятнее точные слова. Он подошёл ближе к столу, опёрся ладонью о край и склонился над книгой. Свет скользнул по его руке, по линии шеи, по тёмным волосам. Ливия с раздражением ощутила, что ей слишком хорошо видно все эти детали. — Люди вроде сестры Фьоры, — сказал он, — редко умеют остановиться сами. Если она выводила ткань, воск и масло, значит, есть ещё нитки. И если поймёт, что мы пока не знаем наверняка, попытается прикрыть следы. — Или вынести остатки, — сказала Ливия. — Или подменить записи, — добавила Беатриче. — Тогда надо оставить ей шанс, — сказала Ливия. — Пусть думает, что мы копаем глубже в другом месте. Адриано посмотрел на неё долгим взглядом. — Вы говорите так, будто занимались этим не раз. — Я говорю так, будто знаю людей, которые думают, что самые умные в комнате. — А вы, конечно, никогда так не думаете? Ливия скрестила руки на груди. — Я обычно просто оказываюсь права. Он чуть склонил голову. — Самоуверенно. — Практично. Беатриче села. Устало. Но уже без той утренней острой тревоги. Работа и план всегда возвращают власть. — Хорошо, — сказала она. — Тогда так. До вечерни книги остаются здесь. Фьору я не трогаю. Завтра с утра вы, синьор делла Ровере, официально продолжите проверку по лазарету и милостыне бедным приходам. А мы посмотрим, что будет делать она. — И кто-то должен наблюдать, — добавил Адриано. — Я, — сразу сказала Ливия. Оба посмотрели на неё. — Нет, — одновременно ответили они. Ливия возмущённо выпрямилась. — Это ещё почему? — Потому что, — сказал Адриано, — вас видно за три двора. Вы не умеете быть незаметной. — Это не недостаток. Это масштаб личности. — Это катастрофа для слежки. — И кто же тогда? Вы? — Мой человек. — А ваш человек знает, где у монахинь ключи от кладовых, кто с кем дружит и в какую дверь ходят послушницы за свечами? — отрезала она. — Нет. А я знаю или узнаю быстрее. Беатриче прищурилась. — И что вы предлагаете? — Не слежку в кустах. Наблюдение внутри. Джулия видит всё. Костанца слышит всё на кухне. Агнета бегает с бельём и отварами по всему монастырю. Если правильно задать им глаза и уши, мы будем знать, куда Фьора сунется. Адриано молчал. Потом медленно сказал: — Это может сработать. Ливия победно подняла подбородок. — Разумеется. — Но при одном условии. — Каком? — Вы не говорите вашим... союзницам ничего лишнего. Ни про записи, ни про приют, ни про подозрения. Только смотрят, только слушают. — Я не идиотка. — Я не сказал этого. — Но подумали. — Я много думаю. — Это начинает раздражать. Беатриче прикрыла глаза ладонью на секунду. — Господи, дай мне терпения. Ливия повернулась к ней. — Зря просите. С терпением в этой комнате напряжённо. Вечерний монастырь был другим. После дневной жары камень начал отдавать накопленное тепло. Из кухни тянуло ужином — чечевицей, хлебом, луком, дымом. По галереям уже ползли длинные тени. В саду влажная земля пахла сильнее, а мята и розмарин — резче. Колокол к вечерне ещё не бил, но воздух уже был наполнен ожиданием молитвы. Ливия вышла из рабочей кельи не одна — рядом с ней шла Джулия, которой она, как бы между делом, поручила присмотреть за коридором к кладовым и за швейной. Не «следить». Упаси Боже. Просто смотреть. — Не нравится мне Фьора, — тихо сказала Джулия, пока они шли под арками. — Мне тоже. — Она слишком тихая. — Это я уже поняла. — И никогда не злится на людях. — А вот это уже интереснее. Джулия чуть пожала плечами. — Люди, которые не злятся вслух, часто делают гадости молча. Ливия покосилась на неё. — Тебя кто воспитывал, ангелы с кинжалами? — Тётка на рынке, — невозмутимо ответила Джулия. — Почти то же самое. У колодца им встретилась Агнета с корзиной льняных полотенец. — Ты, — тихо сказала ей Ливия, — если увидишь, что сестра Фьора после вечерни снова пойдёт к кладовым или в рабочую келью матушки, скажешь мне. Глаза Агнеты расширились. — А зачем? — Потому что мне скучно. Агнета моргнула. Потом поняла, что это не ответ, и нахмурилась. — Это важно? — Да. — Опасно? — Для кого-то — возможно. Агнета сглотнула. — Хорошо. — И никому ни слова. — Я не болтушка. Ливия посмотрела на неё внимательно. Агнета вспыхнула. — Ладно, иногда болтушка. Но не про это. — Уже лучше. Костанцу она нашла на кухне, где та с лицом мученицы разбирала мешок лука, ругая вслух какого-то воображаемого святого покровителя огородов. — Если Фьора сунется ночью за свечами, маслом или тканями — узнаю? — спросила Ливия. Костанца бросила на неё быстрый взгляд. — Узнаешь. — А если она просто пошлёт кого-то? — Тоже узнаешь. — Почему я тебя люблю? — Потому что я кормлю тебя лучше, чем молитвы. — Честный ответ. Костанца ткнула её в бок локтем. — Ты осторожнее, девочка. Мужик этот — волк. А волки иногда полезнее лис, но кусают крепче. Ливия прищурилась. — Это ты про проверяющего? — А про кого ещё? Все сегодня делают вид, что боятся за книги, а смотрят на него так, будто он сам по себе отдельный грех. Ливия усмехнулась. — И ты тоже? — Я старая. Мне можно оценивать спокойно. — А я, значит, молодая? Костанца оглядела её кукольное лицо, косу, тонкую шею и фыркнула. — По виду — да. По глазам — нет. Это задело её чуть сильнее, чем следовало бы. — Очень смешно. — Я не шутила, — спокойно сказала Костанца и снова уткнулась в лук. После вечерни, когда монастырь начал затихать и небо над внутренним двором стало густо-синим, Ливия вышла в сад. Ей нужен был воздух. Нужна была тишина. Нужно было перестать думать одновременно о Фьоре, книгах, ловушке, обещании Беатриче и о том, как близко сегодня наклонялся к полке с воском один слишком высокий мужчина. Сад в сумерках был почти прекрасен до боли. Листья мяты темнели. Белые каменные дорожки светлели между грядками. От земли шёл влажный прохладный запах. Цикады ещё не стрекотали, но в кустах уже шевелилась ночная жизнь. В гостевом домике горело одно окно. Ливия замедлила шаг. И почти сразу услышала за спиной: — Вы и вечером приходите сюда воевать? Она обернулась. Адриано делла Ровере стоял в нескольких шагах, без плаща, с расстёгнутым верхом камзола, словно и он вышел не по долгу, а чтобы наконец вдохнуть воздух, в котором нет пыли книг и чужого напряжения. В сумерках он казался ещё опаснее. Черты лица смягчились, но не стали мягкими. Просто тени сделали его глаза глубже, а скулы — резче. Ливия скрестила руки на груди. — А вы и вечером продолжаете следить за монастырём? — Иногда человеку полезно пройтись, не слушая шёпот стен. — И как? Получается? — Пока нет. Она фыркнула. — Приятно слышать, что хоть что-то вам не подчиняется. Он подошёл ближе, но не настолько, чтобы это можно было назвать вызовом. Просто так, чтобы не повышать голос. — Вы всегда устаете одинаково шумно? — А вы всегда задаёте вопросы так, будто допрашиваете? — Часто. — Тогда отвечу честно: да. Я шумный человек. Особенно когда вокруг много глупости. — А когда вокруг умные люди? Ливия чуть склонила голову. — Тогда я настораживаюсь. Он посмотрел на неё так прямо, что внутри снова мелькнуло это опасное, нелепое ощущение — не девичий трепет, нет. Скорее острый азарт, как перед сложной игрой. — Значит, вы сейчас настороже, — сказал он. — Очень. — И всё же вышли в сад одна. — Я не одна. У меня при себе характер. На этот раз он всё-таки улыбнулся. Не широко. Не мягко. Улыбка лишь тронула рот и тут же исчезла. Но она была. И этого оказалось достаточно, чтобы Ливия почти рассердилась на собственное сердце за лишний удар. — Не стоило вам улыбаться, — сказала она. — Почему? — Теперь я начну думать, что вы не совсем безнадёжны. — Тяжёлое обвинение. — Переживёте. Некоторое время они шли рядом молча. Камень тихо шуршал под ногами. Из кухни донёсся далёкий грохот крышки. В окне гостевого домика качнулась тень. — Вы не похожи на женщину, которой место здесь, — сказал Адриано наконец. Вот оно. Ливия ожидала этого вопроса. Не в такой форме, но ожидала. Она не замедлила шага. — Я уже слышала подобное. От матушки. От себя. От вашей физиономии. — Это не ответ. — А вы не задавали вопроса. — Хорошо. Почему вы здесь? Она остановилась у грядки с лавандой. В сумерках цветы уже почти не были видны, но пахли крепко, сухо, немного горько. — Потому что иногда мир устраивает человеку очень дурацкие сюрпризы, — сказала она. — Это тоже не ответ. — А вы что ожидали? Исповедь? — Нет. Ложь. — И почему же? — Потому что умные люди редко говорят правду сразу. Ливия повернулась к нему. — А вы, значит, всегда говорите правду? — Нет. — Тогда не требуйте от меня большего, чем позволяете себе. Они смотрели друг на друга в сгущающихся сумерках. Где-то совсем рядом шевельнулось крыло ночной птицы. — Вы необычная, — сказал он. — Ненавижу это слово. — Почему? — Потому что им обычно обозначают всё, что не могут быстро разложить по полкам. — А вы предпочитаете полки? — Я предпочитаю, когда вещи стоят там, где им место. Он чуть наклонил голову. — И себе место вы уже нашли? Вот теперь вопрос попал в живое. Ливия улыбнулась. Очень легко. Очень криво. — Нет, синьор. Но я хотя бы не делаю вид, что оно мне нравится. Колокол к ночной молитве ударил неожиданно близко. Звук разошёлся по саду, по стенам, по тёмным окнам, по груди. Адриано отступил на полшага. — Вам пора. — И вам, наверное, тоже. А то кто-нибудь решит, что вы соблазняете послушниц. — А вы? Ливия приподняла брови. — А я решу, что вы теряете время. Она развернулась и пошла к галерее. Прошла шагов десять, прежде чем услышала за спиной: — Сестра Ливия. Она обернулась через плечо. — Да, синьор? Он стоял там же, на фоне тёмного сада, высокий, спокойный, с руками за спиной. — Завтра будьте осторожнее. Если Фьора поймёт, что вы её раскусили, она может стать менее аккуратной. Ливия посмотрела на него внимательно. — Это забота? — Это практичность. — Очень жаль. На секунду прозвучало почти приятно. И, не дав ему времени ответить, ушла. Ночью Фьора действительно пошла не туда. Об этом Ливия узнала уже после того, как успела раздеться, сесть на край своей узкой кровати и мысленно пожаловаться всем святым сразу на количество событий в одном дне. В дверь тихо, но быстро постучали. — Кто? — Я, — зашептала Агнета. — Откройте скорее. Ливия распахнула дверь. Агнета стояла босая, в тёмном шерстяном платье, с распущенной косой и таким лицом, будто за ней гонится сам сатана. — Она пошла, — выдохнула она. — Кто? — Фьора. К рабочей келье матушки. С ключом. Ливия почувствовала, как внутри всё мгновенно собирается, холодеет и становится ясным. Вот и попалась, мышь. Она быстро схватила покрывало и накинула на плечи. — Кого ещё видели? — Никого. Джулия сторожит у поворота к лестнице. Костанца знает и ждёт у кухни, если надо будет шум поднять. Ливия кивнула. — Хорошо. Тихо идём. Они выскользнули в коридор. Каменный монастырь ночью жил иначе. Тише. Глубже. Каждый шаг отдавался в полу. Каждое дыхание слышалось сильнее. Из часовни тянуло остатками ладана. Из кухни — остывшим хлебом, золой, луком. В окнах стояла синяя ночь. У поворота их ждала Джулия. Она только кивнула в сторону лестницы. — Внутри, — одними губами сказала она. Ливия подошла к двери рабочей кельи и прислушалась. Тихий шорох. Бумага. Очень осторожное движение. Она посмотрела на Агнету и Джулию. Потом прошептала: — Бегом за матушкой. И... за ним. — За кем? — моргнула Агнета. — За проверяющим, конечно. Пусть тоже порадуется. Джулия исчезла первой — бесшумно, как кошка. Агнета — чуть шумнее, но быстро. Ливия осталась у двери одна. Сердце било ровно. Спокойно. Как перед тем, как войти в комнату, где кто-то уже крупно вляпался. Она положила ладонь на холодное дерево. Подождала. Изнутри снова донёсся шорох бумаги. И Ливия медленно, очень медленно улыбнулась в темноте. Потому что шухер в монастыре только начинался.

Глава 5

Ночью монастырь звучал иначе. Днём каменные стены Санта-Кьяры держали в себе шум — шаги, голоса, звон посуды, шуршание ткани, стук ведра у колодца, глухие удары колокола. Всё это переплеталось, смешивалось и становилось привычным фоном жизни. Ночью же каждый звук становился отдельным существом. Шорох — шорохом. Шаг — шагом. Дыхание — дыханием. Ливия стояла у двери рабочей кельи матушки Беатриче и слышала всё. Тихий шелест бумаги. Очень осторожное движение. Иногда — едва слышный скрип стола. Кто бы ни был внутри, двигался аккуратно. Не торопился. И делал это уже не первую минуту. «Умница», — подумала Ливия почти с уважением. «Только вот сегодня ты ошиблась». Она прислонилась плечом к холодной стене и сложила руки на груди. Камень отдавал ночной прохладой. Из часовни тянуло остатками ладана. Где-то далеко хлопнула дверь — наверное, кухня. Потом снова стало тихо. Шаги она услышала раньше, чем увидела. Сначала быстрые — лёгкие. Это была Джулия. За ней — тяжёлые, уверенные. Мужские. И третий звук — спокойный, размеренный, который Ливия уже начинала узнавать среди десятка других: шаги матушки Беатриче. Три фигуры вынырнули из темноты коридора почти одновременно. Беатриче шла первой. Лицо её в слабом свете лампы было каменным. За ней — Адриано делла Ровере, в тёмном камзоле, без плаща, с тем же холодным вниманием во взгляде, которое, кажется, не покидало его ни днём, ни ночью. Джулия остановилась чуть позади. — Она внутри, — тихо сказала Ливия. — Давно? — спросила Беатриче. — Минут пять. Может, семь. — Слышали что-нибудь? — Бумаги. Сундук. И очень осторожные движения человека, который не хочет, чтобы его поймали. Адриано посмотрел на дверь. — Значит, будем вежливы. — Очень, — ответила Ливия. Беатриче сделала шаг вперёд и положила руку на дверь. На секунду она замерла. Не потому, что сомневалась. А потому, что сейчас, по сути, решалась судьба человека, которому она много лет доверяла. Потом она толкнула дверь. Та открылась почти без звука. Рабочая келья освещалась одной свечой. Свет был неровным, жёлтым. Он ложился на стол, на раскрытые книги, на свитки, на сундук, стоящий у стены. И на сестру Фьору. Она стояла спиной к двери. В руках у неё был свёрнутый пергамент. На столе лежала раскрытая книга — та самая, которую днём изучали Ливия и Беатриче. Фьора замерла. Медленно. Очень медленно она повернула голову. В её глазах сначала мелькнуло удивление. Потом — понимание. Потом — страх. Но всего на секунду. Когда она полностью развернулась, лицо у неё уже было почти спокойным. — Матушка? — тихо сказала она. Голос её был мягким, даже слегка сонным. Если бы Ливия не видела, как Фьора только что рылась в книгах, она, возможно, даже поверила бы. — Сестра Фьора, — ответила Беатриче. Голос её был тихим. Очень тихим. И от этого становилось ещё холоднее. Фьора опустила глаза. — Простите. Я не хотела вас разбудить. Я заметила ошибку в записях и решила исправить её сразу. Ливия едва слышно фыркнула. Адриано стоял чуть в стороне, не вмешиваясь. Но его взгляд был прикован к рукам Фьоры — к пергаменту, который она всё ещё держала. — Ошибку? — повторила Беатриче. — Да. — Ночью? — Я не могла уснуть. Ливия шагнула вперёд. — Это бывает, — сказала она. — Когда человек думает, что его завтра разоблачат. Фьора резко подняла глаза. Взгляд её впервые стал по-настоящему жёстким. — Сестра Ливия, — сказала она. — Я не понимаю, на что вы намекаете. — Правда? — Да. — Тогда положите пергамент. Фьора не пошевелилась. Адриано тихо сказал: — Сестра. В его голосе не было угрозы. Но было что-то хуже. Фьора медленно положила свёрток на стол. Адриано взял его. Развернул. Читал молча. Ливия внимательно наблюдала за его лицом. Сначала — обычная сосредоточенность. Потом — лёгкое напряжение. Потом — холодное понимание. Он поднял глаза. — Вы переписывали запись о пожертвовании для приюта святого Луки. Фьора молчала. — И пытались изменить дату и подпись. — Это недоразумение, — сказала она быстро. — Конечно, — ответила Ливия. — Просто перо ночью само прыгает. Фьора резко повернулась к ней. — Вы ничего не понимаете! — А вот это уже интереснее, — тихо сказал Адриано. Беатриче сделала шаг вперёд. — Сестра Фьора. Фьора посмотрела на неё. И на этот раз в её глазах не было покорности. Там была злость. — Вы думаете, я одна? — сказала она. В комнате стало очень тихо. Даже свеча будто перестала трещать. Беатриче медленно произнесла: — Объясните. Фьора рассмеялась. Смех был короткий. — Вы правда думаете, что я пять лет одна играла с вашими книгами? Ливия почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Адриано не двигался. Но его глаза стали ещё холоднее. — Продолжайте, — сказал он. Фьора посмотрела на него. — Вы думаете, это я написала жалобу? — А вы нет? — спросил он. — Нет. Она улыбнулась. Очень странно. — Я просто… брала своё. — Из монастыря? — тихо спросила Беатриче. — Из денег, которые сюда всё равно приходят от людей, покупающих спасение за серебро. — Вы украли у бедных приходов, — сказала Беатриче. — Нет. Фьора подняла подбородок. — Я украла у богатых. Ливия закатила глаза. — Господи, только не начинайте рассказывать, что вы благородный разбойник. Фьора посмотрела на неё. — Вы не понимаете. — Это я уже слышала. — Я делала это не одна. Вот теперь Ливия почувствовала, как в комнате меняется воздух. Адриано шагнул ближе. — Кто? Фьора усмехнулась. — Думаете, я скажу? — Думаю, скажете, — спокойно ответил он. — Почему? — Потому что вы уже проиграли. Фьора посмотрела на стол. На книги. На пергамент. Потом на Беатриче. — Простите, матушка. Это было сказано тихо. Почти искренне. — Но вы слишком доверяли людям. Беатриче закрыла глаза на секунду. Когда она их открыла, лицо снова стало тем самым — строгим, неподвижным. — Вы останетесь в своей келье до утра. — Под стражей? — усмехнулась Фьора. — Под молитвой. — Разницы немного. — Для вас — есть. Фьора посмотрела на Ливию. — Это вы. — Конечно я, — спокойно ответила та. — Я вообще очень неприятный человек. Фьора медленно покачала головой. — Вы ещё пожалеете. — Это маловероятно. Адриано подошёл к двери. — Сестра Фьора. Она остановилась. — Да? — Вы правы только в одном. — В чём? — Вы не одна. Он смотрел на неё так, будто видел не только её. А что-то за ней. Фьора молчала. Потом тихо сказала: — Вы думаете, найдёте его? — Я не думаю. — А что? — Я уже ищу. Когда Фьору увели, в комнате осталось трое. Свеча почти догорела. Воск стекал по краю подсвечника. Ночная тишина снова начала возвращаться в стены. Беатриче сидела за столом. Устало. Но спокойно. Ливия стояла у окна, глядя в тёмный сад. Адриано подошёл к ней. — Вы довольны? — спросил он. — Нет. — Почему? — Потому что это только начало. Он посмотрел на неё внимательно. — Вы быстро учитесь. — Я давно живу. — Не похоже. — Вы опять про возраст? — Нет. — Про что тогда? Он чуть наклонился ближе. — Про то, что вы смотрите на мир так, будто уже один раз его потеряли. Ливия повернула голову. И на секунду их глаза оказались слишком близко. — А вы, — тихо сказала она, — смотрите так, будто собираетесь его отобрать. Он усмехнулся. И впервые эта усмешка была настоящей. — Возможно. Ливия отвернулась. — Тогда удачи вам. — Почему? — Потому что со мной это будет трудно. И в этот момент из коридора донёсся быстрый шаг. Дверь распахнулась. На пороге стояла Джулия. — Матушка… — выдохнула она. — Фьора… она сказала правду. — О чём? — спросила Беатриче. — Она не одна. Джулия посмотрела прямо на Ливию. — Я видела… кто только что вышел из кладовой. В комнате стало холодно. — Кто? — тихо спросил Адриано. Джулия сглотнула. — Сестра Франческа. И Ливия медленно улыбнулась. Потому что шухер в монастыре только начинал по-настоящему набирать обороты.

Франческа. Имя повисло в воздухе, как удар колокола. Беатриче медленно подняла голову. — Ты уверена? Джулия кивнула. Лицо у неё было бледное, но глаза — твёрдые. — Я шла по галерее к лестнице. Услышала шаги из кладовой. Думала, кто-то из послушниц за водой. Но дверь открылась… и вышла она. — Одна? — тихо спросил Адриано. — Да. — Что она делала? — Закрыла дверь. Огляделась. И пошла к своей келье. Ливия тихо выдохнула. Вот и вторая нитка. Она обернулась к Беатриче. — Матушка. Аббатиса сидела неподвижно. Лицо её было спокойным, но руки на столе медленно сжались. — Сколько лет она здесь? — спросила Ливия. — Двенадцать. — И всегда рядом с вами? — Да. — И всегда… правильная? Беатриче закрыла глаза на секунду. — Слишком. Адриано подошёл к столу и развернул книгу, которую Фьора пыталась переписать. — Это объясняет многое. Ливия опёрлась плечом о стену. — Конечно объясняет. Он поднял глаза. — Например? — Например, почему Фьора так спокойно работала. Она не могла одна провернуть всё это. — Значит, Франческа? — Возможно, — сказала Ливия. — А возможно, она просто курьер. — Курьер? — Тот, кто носит ключи. Адриано задумался. Беатриче поднялась. — Нам нужно поговорить с Франческой. — Нет, — сразу сказала Ливия. Все трое посмотрели на неё. — Почему? — спросил Адриано. — Потому что если мы сейчас пойдём к ней, она всё поймёт. — Она и так может понять. — Может. Но пока у нас есть преимущество. Адриано чуть склонил голову. — Продолжайте. Ливия подошла к столу. — Фьора думала, что сможет подправить книги. Значит, она нервничала. Значит, кто-то сказал ей, что проверка будет серьёзной. — Франческа, — сказала Джулия. — Возможно. Но если Франческа только передавала ключи, настоящий игрок всё ещё где-то рядом. В комнате снова стало тихо. Беатриче медленно сказала: — Вы думаете, есть третий? — Я думаю, что воровство пять лет подряд редко держится на двух людях. Адриано посмотрел на Ливию долгим взглядом. — Вы опасно умны. — Я просто не люблю половинчатые объяснения. Он перевёл взгляд на Джулию. — Где Франческа сейчас? — В своей келье, наверное. — Наверное? — Я не проверяла. Ливия выпрямилась. — Не надо проверять. — Почему? — спросила Беатриче. — Потому что если она только что была в кладовой, значит, она тоже нервничает. — И? — И сейчас она либо уничтожает что-то у себя, либо идёт к Фьоре. Адриано мгновенно повернулся к двери. — Где келья Франчески? — Восточное крыло, — ответила Джулия. — Покажете. Ливия схватила покрывало с кресла. — Я иду. Адриано остановился. — Нет. — Это ещё почему? — Потому что если начнётся скандал, вы будете говорить слишком много. — Я говорю ровно столько, сколько нужно. — Иногда больше. — А иногда именно это и спасает. Беатриче подняла руку. — Довольно. Она посмотрела на Ливию. — Вы пойдёте. Потом на Адриано. — Но впереди будет синьор делла Ровере. Он кивнул. — Согласен. Ливия усмехнулась. — Вот видите. Мы умеем работать вместе. — Это ещё не доказано, — спокойно сказал он. Коридоры монастыря ночью были почти чёрными. Только редкие лампы давали мягкий золотистый свет. Каменные стены отдавали холодом. Шаги глухо отражались под сводами. Ливия шла рядом с Адриано. Позади — Джулия. Её сердце билось быстрее обычного, но не от страха. От азарта. Она снова чувствовала то старое, знакомое ощущение — как перед серьёзным разговором на стройке, когда понимаешь, что сейчас поймаешь кого-то на крупной лжи. — Вы довольны? — тихо спросил Адриано. — Чем? — Развитием событий. — Нет. — Почему? — Потому что это только середина. Он посмотрел на неё. — Вы уверены? — Абсолютно. — Вы ведь понимаете, что если ошибётесь… — Тогда я буду выглядеть полной идиоткой. — Именно. Ливия пожала плечами. — Я переживу. Он чуть усмехнулся. — Я начинаю верить. — Во что? — Что вы действительно не боитесь. Она повернула голову. — Боюсь. — Тогда почему идёте? — Потому что скука страшнее. Он ничего не ответил. Но уголок его рта чуть дрогнул. Келья Франчески была в конце коридора. Дверь закрыта. Изнутри — свет. Ливия остановилась. — Видите? Адриано кивнул. Он постучал. Тишина. Потом — шаги. Дверь открылась. Франческа стояла на пороге в простом ночном платье и покрывале. Лицо её было спокойным. — Синьор? — сказала она удивлённо. — Что случилось? Адриано смотрел на неё внимательно. — Мы хотели задать вам несколько вопросов. — Сейчас? — Сейчас. Франческа перевела взгляд на Ливию. И на секунду её глаза стали холодными. — Сестра Ливия. — Сестра Франческа. — Вы, кажется, очень заняты сегодня. — Я люблю полезные ночи. Франческа чуть улыбнулась. — А я люблю спокойные. Адриано шагнул вперёд. — Можно войти? Она отступила. Келья была маленькой. Кровать. Стол. Сундук. Свеча. На столе лежала раскрытая книга молитв. Но Ливия заметила другое. Пыль на сундуке. И свежий след пальцев. Она подошла ближе. — Вы что-то искали? Франческа спокойно ответила: — Нет. — Странно. — Почему? — Потому что ваш сундук недавно открывали. Франческа посмотрела на неё. — Я открывала. — И что же? — Платок. Ливия наклонилась. И открыла сундук. Внутри лежали аккуратно сложенные вещи. Слишком аккуратно. Она подняла один слой ткани. Под ним лежал маленький мешочек. Адриано подошёл ближе. — Что это? Ливия развязала шнурок. И высыпала содержимое на стол. Монеты. Серебро. Несколько печатей. И маленький пергамент. Беатриче медленно сказала: — Сестра Франческа… Франческа молчала. Адриано взял пергамент. Развернул. Читал секунду. Потом поднял глаза. — Это копии пожертвований. Ливия тихо сказала: — Вот и наш третий игрок. Франческа наконец заговорила. — Вы думаете, это доказательство? — Да, — спокойно ответил Адриано. — Ошибаетесь. — Почему? Франческа посмотрела прямо на него. И впервые её голос стал по-настоящему холодным. — Потому что это деньги не для меня. В комнате стало тихо. — Для кого? — спросил он. Франческа улыбнулась. И сказала тихо: — Для епископа.

Слова Франчески упали в тесную келью, как камень в колодец. Никто не шевельнулся. Свеча на столе тихо трещала. Жёлтый свет скользил по серебру, рассыпанному на досках, по лицу Беатриче, которое будто вытесали заново из более жёсткого камня, по руке Адриано, сжимавшей пергамент, и по Франческе, стоявшей прямо, почти гордо, словно не её только что поймали с чужими монетами и копиями записей. Ливия смотрела на неё и думала, что есть люди, которые в падении становятся жалкими, а есть такие, которые до последнего стараются выглядеть мучениками. Вторых она терпеть не могла больше. — Для епископа, — повторил Адриано. Голос его остался спокойным, но в этой спокойности проступила сталь. — Вы хотите сказать, что деньги и сведения уходили из монастыря не вам и не сестре Фьоре, а выше? Франческа чуть приподняла подбородок. — Я хочу сказать, что не всё в этом мире так просто, как кажется красивым глазам послушницы и королевского слуги. — Ах вот оно что, — сказала Ливия. — Мы, значит, глупые. А вы одна тут с высшей правдой и чужими монетами в сундуке. Франческа даже не взглянула на неё. — Вы ничего не понимаете в том, как живут монастыри. — Зато я отлично понимаю, как живут те, кто запускает руку в общее и потом прикрывается великими словами. Беатриче сделала шаг вперёд. — Довольно. Говорите ясно, Франческа. Сейчас. Кому и зачем вы передавали деньги? Франческа медленно перевела взгляд на аббатису. На миг в её лице мелькнуло что-то болезненное, почти человеческое. Но только на миг. — Вы правда думаете, матушка, что ваш монастырь существовал бы в покое все эти годы, если бы наверху не было людей, которых следовало кормить? Беатриче побледнела. Не резко, нет. Просто цвет ушёл из лица, и от этого серые глаза стали ещё светлее и жёстче. — Вы лжёте. — Хотела бы, — ответила Франческа. Адриано развернул найденный пергамент. Взгляд его скользил по строчкам быстро, без лишнего движения. — Это не просто копии пожертвований, — сказал он. — Здесь пометки. Имена. Суммы. Отдельные выплаты. Ливия подошла ближе. От плеча Адриано пахло ночным воздухом, чистой шерстью и чем-то сухим, мужским, от чего у неё вдруг стало слишком ясное ощущение, что келья маленькая, ночь долгая, а этот человек стоит слишком близко. Она зло велела самой себе смотреть на бумагу. — Дайте, — сказала она. Он не спорил, передал лист. Почерк был не Франчески. Более резкий, размашистый. Сокращения, знаки, короткие пометы: «за молчание», «за помощь», «через брата», «по просьбе монсеньора». Внизу — две суммы, рядом с которыми стоял значок креста и буква, похожая на «Е». Ливия всмотрелась. — Это не для епископа напрямую, — сказала она тихо. — Это для его людей. Адриано повернул к ней голову. — Почему вы так решили? — Потому что жадный большой человек не станет возиться с мелкими суммами и тайными знаками в монастырской кладовой. Он заведёт себе тех, кто будет есть с его руки и убирать за ним грязь. Франческа дёрнула губой. — Вы слишком много воображаете. — Нет, — ответила Ливия, не отрываясь от листа. — Я слишком хорошо знаю паразитов. Они в любом веке одинаковы. Беатриче села на край стула. Медленно, с достоинством, будто не позволяла даже собственным коленям знать, что они ослабли. — Значит, — сказала она, — мой дом доили, а мне оставляли видимость порядка. Франческа опустила глаза. — Никто не хотел вредить монастырю. — Разумеется, — сухо отозвалась Ливия. — Вы просто его обкрадывали бережно. Адриано поднял руку, останавливая новую вспышку. — Сколько людей в этом участвует? Франческа молчала. Он посмотрел на неё без гнева, без угрозы, почти без выражения, и от этого стало ещё неприятнее. — Подумайте прежде, чем решите упрямиться. Сейчас у вас ещё есть возможность выглядеть полезной. Через час — только виноватой. Франческа усмехнулась. — Вы думаете, я вас боюсь? — Нет, — сказал он. — Я думаю, вы боитесь не меня. Вот тут она дрогнула. Едва заметно. Чужой глаз, может, и пропустил бы. Но Ливия увидела, как на шее Франчески дёрнулась жилка, как чуть сильнее сжались пальцы. — Епископ? — спросила Беатриче. — Или его казначей? Франческа молчала. — Его секретарь, — вдруг сказала Ливия. Все посмотрели на неё. Она пожала плечом. — Всегда есть секретарь. Не самый главный, не самый заметный. Такой, который улыбается, записывает, запоминает, а потом передаёт грязные поручения вниз. Епископ сам мог и не брать у вас деньги в руки. Зато кто-то рядом с ним — да. Адриано чуть прищурился. — Снова говорите так, будто видели это не раз. — А я видела это не раз, — сухо ответила она. — Только не в епископских домах. Он несколько секунд смотрел ей в лицо, и от этого взгляда у неё под кожей неприятно, слишком живо шевельнулось ощущение разоблачения. Но в следующую секунду он уже снова повернулся к Франческе. — Имя. — Я не скажу, — тихо ответила та. — Скажете. — Нет. — Тогда вас повезут не к епископу, а в городскую канцелярию. И там вы будете не сестрой Франческой, а женщиной, пойманной на краже церковного имущества и подделке хозяйственных книг. Там к вам отнесутся без всякого благочестия. Франческа побледнела. Ливия скрестила руки на груди. — И, что особенно неприятно, ваш драгоценный посредник наверху быстро забудет ваше имя, чтобы не испачкаться. Беатриче подняла взгляд на Франческу. — Я даю вам последнюю возможность сказать правду здесь, прежде чем её из вас вытрясут там. Тишина натянулась так, что дышать стало трудно. Потом Франческа медленно опустилась на лавку, будто внезапно постарела лет на десять. Она не плакала. Истерики не было. Только лицо потеряло привычную сухую надменность и стало серым, почти меловым. — Отец Тиберио, — сказала она наконец. — Кто это? — спросила Ливия. — Секретарь епископской канцелярии, — ответил Адриано прежде, чем Франческа снова заговорила. — Я слышал это имя. — Он приходил не сам, — глухо сказала Франческа. — Сначала через одного купца. Потом через брата Фьоры. Потом уже напрямую, через письма. Он говорил, что епископу нужно знать, кто жертвует, сколько даёт, что хранится в запасах… а потом начал просить и другое. Небольшие суммы. Ткань. Масло. Воск. “Для нужд церкви”. “Для бедных”. “Для покровителей”. Если отказывались — напоминал, что монастырь под надзором, что жалобу составить легко, что в городе достаточно завистников… Беатриче закрыла глаза. На этот раз надолго. Ливия смотрела на Франческу без жалости. Да, её, возможно, втянули. Да, её могли прижать страхом. Но в какой-то момент она ведь согласилась. А потом продолжила. И молчала. И ела за одним столом с теми, кого обкрадывала. — Фьора тоже знала? — спросила Адриано. — Да. — С самого начала? — Нет. Сначала я одна вела записи. Потом… стало трудно. Нужен был ещё один человек. — И вы выбрали её, — сказала Беатриче. Франческа опустила голову. — Она думала, что это временно. — Очень удобно, — буркнула Ливия. — Все всегда думают, что временно. А потом почему-то проходит пять лет. Адриано забрал у неё пергамент и аккуратно свернул его. — Этого достаточно на сегодняшнюю ночь, — сказал он. — Франческа останется под замком. До утра — никого к ней. Ни Фьору, ни исповедника, ни сестёр. Утром я напишу в канцелярию и отправлю человека проверить отца Тиберио. — А если он успеет всё спрятать? — спросила Ливия. Он посмотрел на неё. — Если он умён — уже спрятал. Но умные люди тоже оставляют следы. — Особенно самоуверенные. — Именно. Беатриче медленно поднялась. — Агнета и Джулия будут по очереди стоять у кельи. Ключ — у меня. Она говорила ровно, но Ливия слышала, как под этой ровностью глухо клокочет боль. Боль не из-за денег — из-за того, что два человека под боком годами жили двойной жизнью. Франческа вдруг подняла голову. — Матушка… Беатриче посмотрела на неё. — Простите. Ни одна черта на лице аббатисы не дрогнула. — Я прощу вас, — сказала она тихо, — когда у меня перестанет гореть в груди от того, что я позволила вам войти так близко. Эти слова ударили сильнее любого крика. Франческа закрыла лицо руками. Впервые за всю ночь она выглядела не сухой и опасной, а просто жалкой. Ливия отвернулась. Жалости всё равно не было. Когда Франческу увели, а Джулия с Агнетой заступили на ночную стражу, Ливия наконец вышла из кельи в галерею и остановилась у арки. Ночной воздух ударил в лицо прохладой. После тесного помещения, запаха свечи, чернил и напряжения он казался почти сладким. Во внутреннем дворе было тихо. На дне колодца темнела вода. По белому камню скользила лунная полоска. Сад за стеной дышал влажной мятой и землёй. Ливия опёрлась ладонями о холодный каменный парапет и закрыла глаза. Ну и денёк. Нет, уже ночь. И всё равно — ну и день. Сначала книги, потом склады, потом Фьора, потом Франческа, потом епископский секретарь. И где-то между этим — серые глаза одного слишком внимательного мужчины, которые почему-то начали занимать в её мыслях больше места, чем она готова была себе признать. — Вы не умеете отдыхать, — прозвучал голос у неё за спиной. Она не обернулась сразу. — А вы, я смотрю, не умеете оставлять женщин наедине с их дурным характером. — Не всякую женщину стоит оставлять одну в такой момент. Ливия повернула голову. Адриано стоял в тени колонны. Без плаща, с распущенным воротом рубахи под камзолом, со свечным светом, скользнувшим по щеке и шее. В полумраке он казался не мягче — наоборот, опаснее. Словно ночью его настоящий характер проступал яснее. — Это забота? — спросила она. — Это наблюдение. — Как романтично. — Вы, я заметил, любую фразу умеете испортить. — Неправда. Некоторые я украшаю. Он подошёл ближе, но не вплотную. Достаточно близко, чтобы она снова ощутила этот сухой мужской запах дороги, кожи, металла и чего-то очень чистого. Настолько чистого, что на его фоне монастырский воск и ладан казались почти душными. — Вы устали, — сказал он. — Вы тоже. — Я мужчина. — И что? — Мне не полагается это признавать. Ливия тихо фыркнула. — Ну слава Богу. А то я уже испугалась, что под этим холодным лицом скрывается живой человек. На этот раз он улыбнулся чуть заметнее. Всё равно скупо, но живо. И от этого у неё в груди вдруг что-то очень глупо и очень не вовремя качнулось. Она немедленно разозлилась на себя. — Не делайте так, — сказала она. — Как? — Не улыбайтесь. — Почему? — Теперь у меня будет меньше причин вас не любить. — А вы меня не любите? — Пока нет. Но иногда вы бываете на удивление терпимы. Он опёрся ладонью о колонну рядом с ней. Не загоняя, не прижимая. Просто занимая пространство с той мужской естественностью, которая бесила и притягивала одновременно. — Вы сегодня были полезны, — сказал он. — Это у вас такая похвала? — Почти. — Очень щедро с вашей стороны. — Не привыкайте. — Не собиралась. Несколько секунд они молчали. Во дворе где-то скрипнула дверь. Потом всё снова стихло. — Вы поняли, что Франческа сломается, ещё там, в келье, — сказал он. — Да. — Почему? Ливия посмотрела на лунную полоску на камне. — Потому что люди бывают разными. Фьора боится за свою шкуру. Такие начинают изворачиваться. Франческа боится не только за себя — ещё и за то, что выбрала не ту сторону. Такие ломаются не от крика. От того, что их перестают уважать. Он внимательно смотрел на неё. — И откуда у послушницы такие познания? Она медленно повернула голову. Серые глаза были совсем рядом. Опять слишком рядом. — Из плохого опыта общения с людьми, — ответила она спокойно. — С мужчинами? — В том числе. — Вам кто-то сильно навредил? Вот это был уже не рабочий вопрос. Не проверка. Не ловушка. Почти человеческий интерес. Ливия чуть прищурилась. — А вам кто-то сильно мешал спать, синьор делла Ровере, что вы решили лезть ко мне в душу среди ночи? Он не отвёл взгляда. — Значит, да. — Значит, вы слишком умны. — Это я уже слышал. — И услышите ещё. Она уже хотела отвернуться, когда он вдруг произнёс: — Вы не похожи на жертву. Ливия замерла. Потом медленно, очень медленно улыбнулась. — Вот за это спасибо. Он кивнул, будто отметил что-то важное. — Вы и вправду не похожи. — А на кого похожа? — На человека, который после удара встаёт злее. Ливия тихо рассмеялась. — Ну хоть кто-то меня правильно понял. — Это не комплимент. — А я и не просила красивых слов. — Вы вообще мало похожи на женщину, которая их любит. — И тут вы правы. Красивые слова обычно приносят мужчины, которым лень делать что-то полезное. — Вы всегда так безжалостны? — Нет. Иногда я ещё хуже. Он опустил глаза на её руки, стиснутые на парапете. Пальцы у неё были тонкие, но крепко сжатые, костяшки побелели. — Вы злитесь. — Конечно злюсь. — На кого? Ливия выдохнула. — На Фьору. На Франческу. На вашего секретаря при епископе. На весь этот мир, где женщину можно запихнуть в монастырь ради наследства, а потом ещё и обворовывать её дом во имя благочестия. Он долго молчал. Потом сказал: — Это звучит так, будто вы уже считаете этот монастырь своим. Она хотела огрызнуться. Легко. Привычно. Но не смогла. Потому что он, чёрт бы его побрал, попал точно. Ливия отвела взгляд. — Может быть, — сказала она тихо. — Я просто не люблю, когда при мне ломают то, что ещё можно было спасти. Его лицо в темноте стало другим. Чуть мягче? Нет. Скорее внимательнее. Почти бережнее. И от этого стало ещё опаснее. — Это хорошее качество, — сказал он. — Не начинайте. — Что? — Смотреть так, будто хотите сказать что-то хорошее. — А если хочу? — Тогда у меня испортится настроение. Я к вам только начала привыкать как к приличной неприятности. Он тихо хмыкнул. — Приличная неприятность? Это новое звание? — Пользуйтесь. Бесплатно. — Вы щедры. — Иногда. И снова между ними повисла пауза. Но уже не колючая. Странная. Тянущаяся. Наполненная не только ночным воздухом, лунным светом и запахом мяты, но ещё чем-то совсем лишним и совсем неуместным. Ливия первой оттолкнулась от парапета. — Ладно. На сегодня с меня достаточно заговоров, воров и мужского присутствия. — А я, значит, иду отдельным пунктом? — Увы. Она сделала шаг мимо него, но он тихо сказал: — Ливия. Она замерла. Имя из его уст прозвучало иначе. Не «сестра Ливия». Не официально. Просто Ливия. И именно поэтому по спине у неё пробежала совершенно ненужная дрожь. Она медленно обернулась. — Да, синьор? Он смотрел прямо. Спокойно. Почти холодно. Но в этом спокойствии уже было что-то, от чего не стоило расслабляться. — Завтра будет хуже, — сказал он. — Когда начнутся официальные письма, допросы и имена. Вам лучше держаться осторожнее. Она вскинула бровь. — Это опять практичность? — Да. — Жаль. — Почему? — На секунду мне показалось, что вы беспокоитесь. Уголок его рта дёрнулся. — Не обольщайтесь. Ливия усмехнулась. — Никогда, синьор делла Ровере. Это вредно для фигуры. Она ушла, чувствуя его взгляд между лопаток почти до самой двери своей кельи. Утро после ночного разоблачения оказалось не взрывом, а странной, почти вязкой тишиной. Монастырь, конечно, уже всё чувствовал. Женщины всегда чувствуют перемену власти или беды ещё до того, как им что-то скажут. По взглядам, по шагам, по тому, кто с кем говорит и кто вдруг молчит. Фьора не вышла к трапезе. Франческа — тоже. Сестры переглядывались. Костанца гремела ложками чуть громче обычного. Джулия выглядела так, будто знает больше всех и получает от этого тихое мрачное удовольствие. Агнета была бледной, но держалась. Беатриче вошла последней. И одним только своим лицом сделала так, что шёпот умер. Ливия сидела на своём месте и смотрела на неё с уважением. Ни красных глаз, ни дрожащих рук, ни попытки спрятаться за устав. Прямая спина, сухой рот, холодный взгляд. Настоящая начальница. После трапезы началась работа. И вот тут Ливия впервые за все эти дни ощутила, что монастырь — это не только интриги, но и живое хозяйство, которое нельзя бесконечно держать в лихорадке. Кухня не перестала варить. Прачечная не перестала стирать. Лазарет не перестал пахнуть уксусом, травами и больным телом. И если в доме завелись крысы, это ещё не повод, чтобы все остальные перестали жить. Эта мысль привела её к следующей — простой, практической и неотвратимой. Раз уж она здесь. Раз уж Беатриче вынуждена заниматься следствием. Раз уж часть сестёр выбита из колеи. Значит, кто-то должен удержать хозяйство так, чтобы оно не расползлось к чёртовой матери. — Костанца, — сказала Ливия уже к середине утра, стоя посреди кухни, где от жара очага лоб покрывался испариной. — Сколько у нас уходит воды на день? Костанца подняла голову от теста. — На что именно? — На всё. Мытьё. Варку. Питьё. Лазарет. — Откуда я знаю? Много. — Прекрасный ответ. Ненавижу такие. — А ты чего вдруг? Ливия обвела кухню рукой. — Потому что если у нас кто-то из хозяйственных сестёр вылетел, пора перестать держать всё в голове и начать считать хотя бы самое нужное. Костанца подозрительно прищурилась. — Ты сейчас что делаешь? — Спасаю вас от будущего бардака. — Опять. — Естественно. Она заставила Маддалену принести дощечки. Джулию — найти мел. Агнету — записать, сколько вёдер носят до полудня из колодца в кухню и лазарет. Костанцу — не закатывать глаза, а просто ответить, сколько хлеба уходит на день, когда в доме все здоровы, и сколько — когда кто-то лежит в горячке. — Ты превращаешь монастырь в лавку, — буркнула одна из старших сестёр. — Нет, — ответила Ливия. — Я превращаю его в место, где люди знают, куда уходит их спина. Это было прогрессорство не на уровне чудес. Не мыло из воздуха. Не стеклянные окна. Не новые сорта винограда. Просто учёт, порядок, разделение работы, просушка тряпок отдельно от чистого белья, вёдра для воды — отдельно от вёдер для помоев, полка для лечебных трав — отдельно от кухонных приправ, чтобы никто с перепугу не всыпал руту в кашу. Но именно это и работало. Уже к обеду у кухни появилась дощечка с зарубками по воде. В лазарете — отдельная корзина для чистых повязок. В прачечной — верёвка для просушки белья по видам, а не одной безумной кучей. В кладовой — список, что выдаётся и кем. Мелочи. Но монастырь вдруг начал дышать чуть свободнее. И Беатриче это заметила. Она остановила Ливию в галерее после полудня, когда та несла две дощечки и спорила сама с собой, сколько ещё выдержит, прежде чем начнёт орать на всех святых разом. — Что это? — спросила аббатиса, указывая на дощечки. — Вода и ткань, — коротко ответила Ливия. — Если у нас дыры в хозяйстве, я хочу хотя бы видеть их сразу, а не через месяц. Беатриче взяла одну дощечку, посмотрела на кривые зарубки, на короткие пометы Агнеты. — Это вы придумали? — Нет, матушка. Это мне ангел ночью нашептал. Конечно, я. Беатриче не отреагировала на тон. — Полезно. Ливия приподняла бровь. — Вот это уже почти похвала. — Не обольщайтесь. — У вас с синьором делла Ровере одна и та же болезнь. — Какая? — Неспособность сказать женщине что-то приятное без внутреннего сопротивления. И впервые за всё это тяжёлое утро Беатриче очень коротко, очень сухо, но всё же усмехнулась. — Работайте, Ливия. Пока я не передумала считать вас подарком. — Скорее уж стихийным бедствием. — Это я уже поняла. И она ушла дальше по галерее — прямая, строгая, но уже не такая одинокая, как вчера. Ливия посмотрела ей вслед и вдруг поняла, что именно это, возможно, и есть начало чего-то важного. Не дружбы — смешно. Но союза. Настоящего. Адриано уехал не на следующий день и не через два. Проверка, письма, люди, ожидание ответа из города, запечатанные книги, разговоры с Беатриче, допрос Фьоры, осторожные поручения — всё это задержало его в гостевом доме дольше, чем хотелось бы приличиям и монастырскому покою. И за эти дни в Санта-Кьяре успело измениться больше, чем за некоторые месяцы до этого. Женщины привыкли к новым дощечкам учёта. Костанца уже сама ругалась, если кто-то ставил ведро не в тот угол. Агнета начала различать, какие травы идут в лазарет, а какие — в кухню, и гордилась этим так, будто ей доверили корону. Джулия завела себе привычку молча появляться там, где кто-то собирался сделать глупость, и смотреть так, что люди сразу передумывали. В лазарете Ливия настояла, чтобы кипячёную воду для промывания ран держали отдельно и закрывали тканью. В прачечной — чтобы грязные повязки сначала вымачивали в горячей воде с золой, а не бросали сразу в общую стирку. На кухне — чтобы ножи всегда возвращались на доску, а хлебные тряпицы сушили на солнце, а не комкали в тёмном углу до запаха беды. Никто не называл это реформами. Никто не строил речей. Но монастырь уже перестраивался — осторожно, ворчливо, с женским недоверием и последующим упрямым принятием полезного. И где-то между всем этим Адриано делла Ровере продолжал смотреть на Ливию так, будто всё ещё пытался понять, откуда взялась эта юная послушница с глазами женщины, пережившей больше, чем ей положено. А она, к собственной досаде, всё чаще ловила себя на том, что заранее знает, когда он появится в дверях, когда остановится слишком близко к столу с книгами, когда ответит спокойно там, где другой мужчина уже полез бы в самолюбие, и когда вдруг — очень редко — позволит себе эту опасную, короткую, живую улыбку. Именно поэтому, когда в один из вечеров, спустя несколько дней после ночи с Франческой, Ливия остановилась посреди двора и поняла, что уже не считает дни с момента своего пробуждения в монастыре, ей стало не по себе. Потому что это означало одно. Она начала жить здесь по-настоящему. А это было куда опаснее любых заговоров.

Глава 6

К концу зимы монастырь Санта-Кьяра уже не был тем же самым местом, в котором Ливия очнулась однажды утром, хрипя от смеха перед грязным зеркалом и пытаясь понять, в каком аду она оказалась. Он остался тем же монастырём. Те же стены. Те же каменные галереи. Та же строгая фигура аббатисы Беатриче. Но жизнь внутри изменилась. И это было заметно даже тем, кто никогда раньше не видел, как бывает иначе. Началось всё с воды. Сначала сестры ворчали. Потом ругались. Потом смирились. А потом вдруг оказалось, что колодец перестал пустеть к вечеру. Деревянная дощечка у кухни — с зарубками, которые сначала казались странной прихотью молодой послушницы — постепенно стала такой же привычной частью монастырской жизни, как колокол. Костанца каждое утро сама проверяла отметки. — Сестра Ливия, — однажды буркнула она, — если бы ты родилась мужчиной, ты бы управляла целым городом. — Спасибо, — ответила Ливия. — Но я и так не плохо справляюсь. Потом пришла очередь кухни. Ливия не изобретала чудес. Она просто перестала терпеть хаос. — Ножи должны жить здесь, — заявила она в один из первых дней. — Если я ещё раз увижу нож в корзине с луком, я лично заставлю виновницу нарезать им сорок головок чеснока. — Ты слишком командуешь, — сказала одна из старших сестёр. — Я слишком люблю порядок. — Ты не настоятельница. — Пока нет. Костанца тогда фыркнула так громко, что половина кухни рассмеялась. Через месяц у кухни появились полки. Через два — отдельный стол для чистого теста. Через три — сушильная рама у окна, где теперь висели травы для зимы. А к весне оказалось, что монастырь стал тратить меньше зерна. И меньше масла. И меньше свечей. Никто не мог толком объяснить почему. Но Ливия знала. Потому что беспорядок — самый дорогой товар на свете. Лазарет тоже изменился. Когда Ливия впервые увидела, как сестры промывают раны водой из ведра, в котором до этого полоскали грязные тряпки, она чуть не выругалась вслух. — Нет. — Что нет? — Вообще всё нет. — Так всегда делали. — Значит, всегда делали плохо. Она заставила их кипятить воду. Сначала это вызвало почти бунт. — Вода и так чистая! — Она из колодца! — Это лишняя работа! — Да, — спокойно ответила Ливия. — Но зато раны будут гнить меньше. Через пару месяцев даже самые упрямые признали: гнойных ран стало меньше. И люди начали поправляться быстрее. Сад стал следующим. И вот тут монастырь впервые увидел, что новая послушница может быть не только шумной, но и опасно полезной. — Это что? — спросила Джулия, когда Ливия вбила в землю несколько деревянных колышков. — Грядки. — Они и так грядки. — Нет. Это хаос. — Это сад. — Это бардак. К весне в саду появились ряды. Шалфей отдельно. Мята отдельно. Лекарственные травы — ближе к лазарету. Кухонные — ближе к кухне. И впервые за многие годы у монастыря появился запас сушёных трав на зиму. Но самым странным было не это. Самым странным было то, что монастырь начал… смеяться. Иногда. Редко. Но всё же. Потому что Ливия ругалась. Командовала. Спорила. И делала это с такой живостью, что даже самые строгие сестры иногда ловили себя на том, что улыбаются. А где-то среди всего этого — тихо, почти незаметно — менялось ещё кое-что. Отношения. Адриано делла Ровере уехал из монастыря только через два месяца после ночи с Франческой. Расследование оказалось длиннее, чем он ожидал. Письма. Ответы. Посыльные. И наконец — подтверждение того, что отец Тиберио действительно пользовался монастырскими средствами через посредников. Когда всё закончилось, Франческу отправили в другой монастырь — под строгий надзор. Фьору — в монастырский приют, где она должна была работать с больными. А имя Адриано ещё долго звучало в разговорах сестёр. — Красивый был мужчина, — однажды сказала Костанца. — Был? — усмехнулась Ливия. — Ну… он же уехал. — Он чиновник. Такие всегда возвращаются. Костанца прищурилась. — Ты уверена? — Уверена. — Откуда? Ливия пожала плечами. — Потому что он любит недоделанные дела. Она не сказала, что иногда по вечерам ловит себя на мысли, что ждёт, когда в воротах снова появится высокая фигура в тёмном плаще. И вот весной — почти через год после её появления — он действительно вернулся. Это было утро. Сад только начинал цвести. Монахини работали на грядках. Ливия стояла у колодца и спорила с Джулией о том, сколько бочек воды нужно на неделю. — Я говорю три. — А я говорю четыре. — Джулия… — Что? — Ты перестраховываешься. — А ты слишком оптимистична. — Это называется здравый расчёт. — Это называется упрямство. — Нет, это… Она замолчала. Потому что услышала знакомый голос. — Я вижу, монастырь по-прежнему живёт в состоянии войны. Ливия медленно обернулась. Адриано стоял у ворот. Высокий. Спокойный. И всё такой же опасно красивый. Серые глаза скользнули по двору, по колодцу, по дощечке с зарубками, по аккуратным рядам сада. И наконец остановились на ней. — Синьор делла Ровере, — сказала она. — Сестра Ливия. — Вы вернулись. — Как видите. — Не ожидала. — Лжёте. Она усмехнулась. — Возможно. Позже, когда они остались в саду одни, он долго молчал, глядя на аккуратные ряды трав. — Это вы сделали? — Частично. — Частично? — Я только мешаю хаосу. Он посмотрел на неё внимательно. — Вы изменили монастырь. — Нет. — Да. — Он просто стал удобнее. — Для кого? — Для жизни. Он несколько секунд молчал. Потом сказал: — Вы знаете, что через несколько месяцев станете совершеннолетней? — Конечно знаю. — И что тогда? Ливия посмотрела на ветку яблони над головой. — Тогда я уйду. Он не удивился. — Вы уверены? — Абсолютно. — Почему? — Потому что я не рождена для монастыря. Он тихо усмехнулся. — Это заметно. Она прищурилась. — Это комплимент? — Почти. Потом он достал из сумки свёрнутый документ. — Я привёз вам кое-что. — Что? — Информацию. — О чём? — О вашем наследстве. Она замерла. — Моём? — Да. — У меня нет наследства. — Есть. Он протянул ей бумагу. — Ваш отец владел двумя торговыми судами. — Что? — Они ходят между портами Адриатики. — И… — И приносят доход. Она смотрела на него так, будто он только что сказал, что у неё выросли крылья. — А почему я в монастыре? — Потому что ваша тётка решила, что так удобнее. Ливия тихо выругалась. — Я так и знала. Адриано улыбнулся. — Я подозревал, что вы скажете именно это. — Значит, у меня есть корабли? — Да. — И деньги? — Да. — И я тут копаю грядки? — Именно. Она засмеялась. Долго. Громко. Так, что монахини у кухни начали оборачиваться. — О Боже, — сказала она наконец. — Это лучший сюрприз за всю мою жизнь. Адриано наблюдал за ней молча. Потом тихо сказал: — Когда вы станете совершеннолетней, вы сможете потребовать своё имущество. — И уехать? — Да. — В порт? — Скорее всего. Она посмотрела на него. — Поедете со мной? Он поднял бровь. — Это приглашение? — Это предложение работы. — Какой? — Вы выглядите как человек, который умеет управлять проблемами. Он усмехнулся. — Я чиновник. — Тем более. — Вы хотите сделать из меня управляющего? — Почему нет? — Потому что у меня уже есть работа. — Жаль. — А вы уверены, что справитесь с кораблями? Она скрестила руки. — Я справлялась со стройками. — Со стройками? Она спохватилась. — Я хотела сказать… с людьми. Он смотрел на неё внимательно. Очень внимательно. Но ничего не сказал. — Знаете, — тихо произнёс он наконец, — иногда мне кажется, что вы старше, чем выглядите. Ливия усмехнулась. — Это потому, что я умная. — Это потому, что вы пережили больше, чем должны были. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Возможно. — И всё равно смеётесь. — Это лучший способ выжить. Он кивнул. И вдруг сказал тихо: — Тогда мне будет интересно посмотреть, что вы сделаете с этим миром, когда получите свободу. Ливия улыбнулась. — Осторожно, синьор делла Ровере. — Почему? — Потому что я собираюсь перевернуть его вверх ногами. И почему-то именно в этот момент он впервые посмотрел на неё так, как мужчина смотрит на женщину. Не на послушницу. Не на странную девчонку. А на равную. И это было только начало.

К вечеру новость о кораблях уже жила в Ливии так, будто всегда была внутри неё и только ждала, когда её наконец назовут вслух. Два торговых судна. Доход. Права. Имущество, которое не растворилось в монастырских стенах, как ей пытались внушить когда-то и семья, и привычная покорность прежней хозяйки этого тела. Ливия ходила по двору с совершенно неприличным чувством внутреннего торжества. Ей хотелось смеяться, ругаться, обнимать яблоню, кричать на колокол и потребовать карту, чернила, список портов и желательно хорошего вина. Вместо этого она заставила себя донести до кухни корзину с зеленью, проверить бочку у колодца и только потом позволила себе снова пойти в сад. Там было тише. Вечерняя весна в монастыре пахла нагретым камнем, молодой травой, влажной землёй и первыми цветами, которые ещё не раскрылись, но уже обещали скоро сделать это назло всем зимам на свете. Между грядками ложились косые полосы закатного света. Шалфей серебрился, мята темнела, а яблоня возле стены стояла в мягкой дымке бело-розовых бутонов. Адриано ждал её у низкой каменной скамьи. Не специально, разумеется. Такой мужчина никогда не выглядел бы так, будто кого-то ждёт. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону сада, словно сад ему принадлежал хотя бы на уровне права давать о нём суждения. Ливия подошла и села на скамью. — Значит, два корабля, — сказала она, будто пробовала мысль на вкус. — Два, — подтвердил он. — И тётка решила, что меня проще запереть в монастыре, чем позволить до них добраться. — У вашей тётки трезвый, но неприятный ум. — У моей тётки душа клопа и сердце сборщика налогов. Адриано повернул к ней голову. В серых глазах мелькнуло веселье. — Вы о родственниках всегда так тепло? — Только о тех, кто пытался жить за мой счёт. Он достал из кожаной папки ещё один лист. — Это не всё. Ливия взяла документ. Пергамент был плотный, тяжёлый, пах чернилами, пылью и чужими руками. Она пробежала глазами строчки и почувствовала, как в ней заново разгорается ярость — уже не весёлая, а холодная. — Дом в Равенне? — медленно переспросила она. — Небольшой городской дом. Не дворец. Но в хорошем квартале. — И он тоже мой? — Должен быть вашим. — “Должен быть” — звучит подозрительно. — Потому что сейчас он записан на опекунское управление вашей тётки. Формально — до вашего совершеннолетия и принятия окончательного решения о браке или монастыре. Ливия закрыла глаза на миг. Равенна. Городской дом. Корабли. И всё это время её держали здесь, как лишнюю девицу, которую можно кормить кашей, приучать к смирению и списывать доходы с её же наследства на благочестие. Она открыла глаза. — Скажите мне честно, — произнесла она. — Если бы вы не начали разбирать бумаги монастыря и не увидели моё имя в старых письмах, я бы вообще узнала об этом? Адриано помолчал. — Возможно, позже. — Нет. Не врите красиво. Не узнала бы. Он не стал спорить. Вот за это Ливия уважала его почти против воли: когда правда была неприятной, он не прятал её под кружево. — Значит, — сказала она, глядя на лист, — у меня есть дом, который использует тётка. Два корабля, с которых кто-то получает доход. И я сижу тут, как примерная будущая монахиня, и считаю, сколько вёдер воды уходит на кухню. — Теперь уже не просто сидите, — заметил он. — Теперь вы перестроили половину монастыря. — Это слабое утешение. — Не думаю. Она подняла голову. — Почему? Он посмотрел на неё спокойно. — Потому что, когда вы уедете, вы будете знать, как устроить дом, хозяйство, людей и счёт. А ваша тётка, боюсь, знает только как присваивать то, что плохо лежит. Ливия чуть прищурилась. — Вы это сейчас меня успокаиваете? — Нет. — А что тогда? — Говорю очевидное. Она фыркнула. — Очевидное вам особенно хорошо удаётся, да? — Я стараюсь. И вот опять — этот их тон, в котором всё время что-то звенело, как тонкая сталь о камень. Почти спор. Почти флирт. Почти желание то ли ударить, то ли засмеяться. И чем больше времени проходило, тем яснее Ливия понимала, что именно это ей в нём и опасно нравится. Не гладкость. Не красота. Не мужская уверенность как таковая. А то, что он выдерживал её. Не шарахался. Не пыжился. Не ныл. Не начинал изображать учителя жизни. Он просто отвечал. Иногда колко. Иногда сухо. Иногда так спокойно, что ей хотелось запустить в него яблоком. — Что с кораблями? — спросила она. — Где они? Кто ими управляет? Как узнать, сколько они принесли? — Это уже сложнее. — Слава Богу. Я уж испугалась, что судьба решила выдать мне всё слишком легко. Адриано присел рядом, оставив между ними вполне приличное расстояние, и развернул второй лист. — Один корабль сейчас ходит из Венеции к Анконе и дальше на юг. Второй последние месяцы чаще стоит в Римини, его сдают в аренду на перевозку ткани и соли. Оба формально принадлежат имуществу вашего покойного отца. Доходы с них должны были поступать в опекунский счёт. — “Должны были”. Прекрасно. — Да. — И, разумеется, не поступали. — Часть поступала. Часть — нет. Ливия коротко рассмеялась, но смех вышел злым. — Ненавижу это “часть”. Оно всегда означает, что тебя уже успели обокрасть, просто пока вежливо. — Вы удивительно точно формулируете. — Это талант человека, которого пытались надуть слишком много раз. Он перевёл взгляд на её руки. Она не замечала, как сжала пергамент так сильно, что тонкие пальцы побелели. — Осторожнее, — сказал он. — Это всё же документ, а не шея вашей тётки. Ливия медленно ослабила хватку. — Жаль. — Я так и подумал. Над садом пролетела птица. С кухни донёсся далёкий грохот крышки. Где-то под аркой две молодые послушницы спорили шёпотом, кому нести корзину в прачечную. Монастырь жил вокруг них своей обычной жизнью, а у Ливии в голове уже крутились совсем другие вещи: гавани, склады, арендаторы, счета, право собственности, нотариусы, свидетели, опекунство, письма, поездка. Поездка. Она резко повернулась к нему. — Значит, мне придётся ехать. — Да. — В Равенну? — Сначала туда. Потом, возможно, в один из портов, чтобы подтвердить права на суда или хотя бы потребовать отчёт. Ливия уставилась перед собой в сад, но уже почти не видела грядок. Перед внутренним взглядом вставали улицы города, незнакомый дом, чужие управители, пристани, канаты, запах смолы и воды, торговцы, счётчики, капитаны. И свобода. Настоящая. Такая, у которой есть не только красивые слова, но и ключи, счета, доход и дверь наружу. — А вы, — спросила она, не глядя на него, — мне с этим помогаете просто из любви к правосудию? Он чуть помолчал. — В том числе. — “В том числе” — опасная формулировка. — Для вас всё опасно. — Неправда. Только умные мужчины и чужие родственники. — Тогда вам стоит особенно беречься. Она медленно повернула голову. Солнце садилось ниже, и в его лице появлялись тени — на скулах, у рта, под ресницами. Серые глаза в этом свете казались темнее. Не мягче. Но человечнее. — А вы? — спросила она. — Вы из какой беды? Из умных мужчин или из правосудия? — Я из тех, кто умеет считать последствия. — Очень скучно. — Зато полезно. — Вы и вправду не умеете говорить так, чтобы женщина растаяла. — А вы и вправду не производите впечатления женщины, которая когда-либо таяла от слов. Ливия усмехнулась. — И снова вы правы. Это уже начинает раздражать. — Взаимно. Вот тут она не выдержала и рассмеялась по-настоящему. Легко, звонко, по-весеннему, и сама ощутила, что смеётся не над ним, а рядом с ним. Это было новым, странным и не очень безопасным ощущением. Адриано смотрел на неё и молчал. И именно молчание сделало момент опаснее, чем любая случайная фраза. В его взгляде не было ничего неприличного. Ни попытки приблизиться, ни прямого желания. Только внимание — слишком тёплое для чиновника, слишком долгое для постороннего мужчины, слишком ясное для человека, который сам себе не врёт. Ливия первой отвела глаза. — Ладно, — сказала она чуть резче, чем хотела. — Предположим, я доживаю до совершеннолетия, не убиваю никого в монастыре и не поджигаю опекунские бумаги тётки. Что дальше? — Дальше вам нужно официальное подтверждение возраста, ваше собственное заявление и сопровождающее лицо. — Зачем сопровождающее? — Потому что вы молодая незамужняя женщина с имуществом. Вас не выпустят просто так разгуливать по городам и судам, как торговца шерстью. — Как жаль. Это был бы прекрасный образ. — Для вас — возможно. Для мира вокруг — не очень. — И кто же должен быть этим “сопровождающим лицом”? Аббатиса? Он чуть приподнял бровь. — Если она согласится. — Она не поедет. — Я тоже так думаю. — Тогда кто? Он не ответил сразу. Ливия повернулась к нему, и в этот момент поняла, что уже знает ответ. Просто хочет услышать, как именно он его сформулирует. — Есть несколько вариантов, — сказал он. — И? — Можно привлечь городского юриста. Можно просить покровительства у одного из семейных знакомых. Можно оформить временное сопровождение через канцелярию. — И это будете вы. — Я этого не сказал. — Но подумали. Он выдержал её взгляд. — Я подумал, что это было бы самым безопасным решением. Ливия улыбнулась медленно, почти лениво, хотя внутри вдруг стало слишком горячо. — Вот мы и дошли до истины. — Не обольщайтесь. — Поздно, синьор делла Ровере. Вы сами принесли мне корабли, дом и перспективу побега. Это уже почти ухаживание. На этот раз он рассмеялся. Негромко. Коротко. Но по-настоящему. И этот смех, редкий и сдержанный, ударил по ней куда сильнее, чем если бы он осыпал её красивыми словами. — Вы невозможны, — сказал он. — И тем не менее вы до сих пор здесь. — Это временно. — Конечно. Она встала первой, потому что ещё секунда на этой скамье — и ей стало бы слишком хорошо. А хорошо рядом с мужчиной, от которого зависит часть её будущего, — состояние скользкое и вредное. — Мне надо на кухню, — сказала она. — Костанца опять считает, что запасы сушёных яблок сами собой удваиваются, если о них громче орать. — А мне — к Беатриче. Мы должны обсудить письма. — Вот и прекрасно. Идите к письмам, синьор. Они вам идут больше, чем садовые разговоры. — А вам, я полагаю, идёт командовать кухней. Она прищурилась. — Только кухней? — Пока что. И вот опять — это “пока что”. Ливия не нашла ответа сразу, а когда нашла, он уже поднялся и шагнул в сторону галереи. — Осторожнее с такими словами! — бросила она ему вслед. — Я могу решить, что вы начали верить в меня слишком сильно. Он обернулся через плечо. — Это не вера. Это наблюдение. — Да-да, я помню. Практичность. Правосудие. Документы. Вы ужасно скучный человек. — А вы, Ливия, ужасно шумная женщина. — И всё-таки возвращаетесь. — И всё-таки вы этого ждёте. Она вскинула подбородок. — Самодовольный. — Живая. Он ушёл под арки, а Ливия осталась стоять в саду, глядя ему вслед с выражением человека, который одновременно хочет кинуть камень и улыбнуться. Чёртов мужчина. Умный. Спокойный. Красивый. И, что хуже всего, уже слишком хорошо её читающий. Она провела ладонью по лицу и тихо сказала в пустой сад: — Господи, только этого мне и не хватало. Монастырь к этому времени действительно уже жил иначе. Прыжок от зимы к весне почувствовался не только в погоде, но и в ритме. В кухне больше не спорили, где лежат ножи. В лазарете уже не путали тряпицы для ран с кухонным полотном. У прачечной появились отдельные корзины — для тяжёлого белья, для повязок, для одежды из лазарета. В саду каждая грядка была помечена дощечкой, и даже самые старшие сестры, ворча, признавали, что теперь “хоть не приходится нюхать всё подряд, чтобы понять, где мята, а где опять эта твоя горькая дрянь”. — Это не дрянь, это рута, — отвечала Ливия. — А пахнет как проклятие. — Зато помогает. — Всё, что ты делаешь, сначала пахнет проклятием, а потом почему-то работает, — однажды заметила Костанца, вымешивая тесто. И, как ни странно, это было почти признанием любви. Даже Беатриче изменилась — чуть. Не для всех. Для постороннего глаза она оставалась той же: сухой, строгой, собранной. Но Ливия уже умела замечать тонкости. Матушка начала советоваться. Не о молитве и не о послушании, разумеется. О вещах земных: сколько ткани оставить на осень, как лучше распределить работу во время стирки, стоит ли просить у соседнего аббатства обмен семян, как выгоднее продать избыток сушёной мяты и не отдать её за бесценок. — Сколько, по-вашему, мы можем выручить? — спросила она однажды вечером, когда они вдвоём стояли в кладовой с мешочками сушёных трав. — Больше, чем раньше, — ответила Ливия. — Это не цифра. — Зато это правда. Цифру скажу, когда увижу торговца и его наглую физиономию. Беатриче посмотрела на неё устало, но уже почти привычно. — Иногда мне кажется, что вас прислали сюда мне в наказание. — А иногда? — Иногда — в помощь. Ливия промолчала. Потому что это, пожалуй, был самый прямой знак доверия, который аббатиса могла ей дать, не перестав быть собой. Через две недели после разговора в саду Адриано остался в монастыре ещё на три дня дольше, чем планировал. Официально — потому что пришёл ответ по делу отца Тиберио и нужно было сверить ещё часть бумаг. Неофициально — потому что Беатриче требовалось обсудить бумаги по наследству Ливии и варианты будущего сопровождения после её совершеннолетия. И вот тут начались их новые баталии. — Я поеду сама, — заявила Ливия в рабочей келье, упираясь ладонями в стол. — Нет, — одновременно сказали Беатриче и Адриано. — Прекрасно. Я вижу, вы сговорились. — Мы просто не безумны, — ответил Адриано. — А я, значит, безумна? — Вы импульсивны. — Это разные вещи. — Не всегда. — О, конечно. Мужчинам вообще удобно называть женский ум “импульсивностью”, когда им страшно, что женщина справится без них. Беатриче, сидевшая у окна, медленно прикрыла глаза. — Началось. — Ещё нет, матушка, — отозвалась Ливия. — Начнётся, если этот человек сейчас снова заговорит со мной тоном опекуна. Адриано скрестил руки на груди. — Я не ваш опекун. — Слава Богу. — Но я знаю, как устроен мир вне монастырских стен. — А я нет? — Нет, — спокойно сказал он. — Не этот. Вот тут ей нечего было ответить сразу. И это взбесило больше всего. Потому что в одном он был прав: прежняя Ливия Беллини знала офисы, стройки, рынки, подрядчиков, машины, городские бумажки и современную ложь. А этот мир — с его нотариусами, опекунами, портами, церковной властью и правом мужчины решать, куда женщина может ехать, — был другим. Она сжала зубы. — И что вы предлагаете? — Я предлагаю подготовиться заранее. Собрать копии прав, письма, доказательства доходов с судов, узнать, кто сейчас распоряжается домом в Равенне. Когда придёт срок, вы поедете не как девочка, сорвавшаяся с цепи, а как женщина с документами и покровительством. — Какая скучная формулировка свободы. — Зато надёжная. — Я начинаю подозревать, что вы спите с папками. Беатриче всё-таки отвернулась к окну, чтобы скрыть усмешку. Адриано даже не моргнул. — А я начинаю подозревать, что вы всерьёз считаете подготовку оскорблением. — Нет. Я считаю оскорблением то, что мне всё время напоминают, что я женщина и потому должна ходить только по разрешению. — Это не я придумал мир. — Но вы в нём прекрасно устроились. Он посмотрел на неё так, что в комнате стало тише. — Не лучше, чем вы устроитесь, если перестанете воевать там, где разумнее просчитать. Ливия уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но Беатриче вмешалась раньше. — Довольно. Они оба замолчали. Аббатиса поднялась. — Вы двое похожи на искры над порохом. Это утомляет. Синьор делла Ровере прав в одном: без подготовки я вас не отпущу, Ливия. А вы, синьор, не забывайте, что говорите не с глупой девочкой. Если она захочет, то через полгода сама будет давать советы юристам. Ливия медленно повернула голову к Беатриче. — Это… почти звучало как поддержка. — Не привыкайте. — Ещё одна. — Что? — Болезнь. Та же, что у него. Адриано тихо фыркнул, и этот звук — почти смех, почти усталость — заставил её снова почувствовать нелепое тепло под рёбрами. Надо было бежать из этой комнаты, пока оно не стало заметно всем. В конце апреля в монастыре впервые продали избыток сушёных трав и мазей не в убыток. Это было маленькое, почти смешное событие на фоне больших дел. Но для Санта-Кьяры оно стало знаком, что новые порядки — не просто каприз шумной послушницы. Во двор приехал аптекарь из города — сухой человек с хитрыми глазами и пальцами, жёлтыми от трав и чернил. Он изначально пришёл с таким видом, будто делает монастырю великое одолжение, соглашаясь взять хоть что-то. Уехал — после часа разговора с Ливией. — Вы его обобрали, — восхищённо сказала Костанца, когда телега скрылась за воротами. — Нет, — ответила Ливия, пересчитывая монеты. — Я просто не позволила ему нас обобрать. — Это одно и то же. — Неправда. Это искусство переговоров. — Ты разговаривала с ним так, будто он мальчишка. — Он и вёл себя как мальчишка. Жадный и самоуверенный. — Он на тебя смотрел так, будто не понимает, откуда в монастыре взялась торговка с глазами дворянки. Ливия хмыкнула. — Пусть считает чудом. Но вечером, когда она отнесла выручку Беатриче и застала там Адриано, сидевшего с письмами, он только мельком посмотрел на монеты и сказал: — Аптекарь Бартоло вышел от вас красный и злой. Значит, цена была хорошей. — Лучше, чем он хотел. — И сколько вы с него содрали? — Столько, сколько стоило его высокомерие. Он качнул головой. — Вы опасны. — Уже слышала. И, к слову, мне это начинает нравиться. — Я заметил. Она положила мешочек с монетами на стол перед Беатриче. — Вот. Первая честная выручка без воров и “округлений”. Аббатиса развязала шнурок, пересчитала быстро, профессионально и подняла взгляд. — Это на треть больше, чем обычно. Ливия пожала плечами. — Потому что я не дала ему играть в бедного аптекаря. Беатриче посмотрела на неё странно. Почти мягко. — Вы бы и в миру не пропали. Ливия почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и горькое одновременно. — Вот и проверим, — сказала она легко, но уже без смеха. Адриано, сидевший чуть в стороне, наблюдал за ней так, будто услышал в этой фразе куда больше, чем было сказано вслух. И, возможно, так оно и было. В ночь перед его новым отъездом они снова встретились в саду. Не потому, что договаривались. Конечно нет. Просто иногда люди слишком часто выбирают одну и ту же дорожку, один и тот же час, одну и ту же необходимость подышать воздухом, чтобы это оставалось случайностью. Луна была тонкой, как серебряный ноготь. Воздух пах влажной землёй, сиренью за стеной и молодой листвой. Где-то далеко в городе лаяла собака. Ливия шла между грядками, обхватив локти ладонями. Она думала о кораблях, о доме, о будущей дороге, о том, что до совершеннолетия осталось уже не вечность, а вполне счётное время. И о том, что это её почему-то пугает почти так же сильно, как радует. — Вы ходите так, будто собираетесь воевать с весной, — сказал Адриано, появляясь из тени кипариса. — А вы подкрадываетесь так, будто это прилично. — Я не подкрадывался. Вы просто думали слишком громко. Она остановилась. — Вы уезжаете завтра. — Да. — Опять. — А вы говорите это с таким осуждением, будто имеете на меня право. Ливия медленно улыбнулась. — Не мечтайте. Он подошёл ближе. На этот раз расстояние между ними было меньше, чем обычно. Не настолько, чтобы нарушить приличие. Но достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие почти кожей. — Я привезу вам ещё бумаги, — сказал он. — По дому и судам. — Это обещание? — Это обязанность. — Какая скука. — А вы ждали другого? — Иногда. Он посмотрел на неё внимательно. — Чего именно? Ливия отвела глаза к тёмным кустам мяты. — Не знаю. Чего-нибудь менее правильного. Он молчал секунду. Потом сказал очень тихо: — С вами это опасное желание. Она медленно повернула голову. Серые глаза в полумраке казались почти чёрными. — Почему? — Потому что вы и так переворачиваете всё вокруг. Если перестанете ещё и быть правильной, мало что устоит. У неё перехватило дыхание. Не сильно. Не как у девочки. Просто на долю мгновения мир под кожей сбился с ритма. — Это был комплимент? — спросила она. — Это было предупреждение. — Лжёте. — Возможно. И вот в этот момент ей захотелось сделать что-то абсолютно неподобающее, глупое и живое — шагнуть ближе, проверить, всегда ли он пахнет так же сухо и чисто, всегда ли держит себя так намертво, всегда ли у него на губах этот сдержанный, слишком редкий намёк на улыбку. Но где-то в глубине головы ещё жила трезвая взрослая Ливия Беллини. Та самая, что пережила мужчин с красивыми словами и пустыми руками. И она сказала очень ясно: «Не сейчас. Не здесь. Не пока». Поэтому Ливия только сложила руки на груди и насмешливо прищурилась. — Хорошо. Пусть будет предупреждение. А я, в свою очередь, предупрежу вас: если вы привезёте мне плохие новости о моём наследстве, я начну считать вас личным несчастьем. Он чуть наклонил голову. — А если привезу хорошие? — Тогда станете полезным несчастьем. — Великодушно с вашей стороны. — Я вообще щедрая. Он усмехнулся. Настояще. Почти тепло. — Я заметил. И снова — эта пауза. Уже привычная, уже мучительная, уже слишком полная тем, что нельзя назвать, не сломав. Колокол к повечерию ударил как назло вовремя. Адриано отступил на шаг. — Вам пора. — Знаю. — И мне тоже. — Какая жалость. — Не начинайте. — Уже поздно. Она развернулась первой, потому что знала: если будет медлить, обернётся ещё раз, а это уже станет опасным не только для неё. Сделав несколько шагов, она услышала за спиной: — Ливия. Опять просто имя. Без “сестра”. Без расстояния. Она замерла. — Да? — Подготовьтесь к лету. Она обернулась через плечо. — Это звучит зловеще. — Это звучит как совет. К лету, если всё пойдёт так, как мы рассчитываем, вам придётся выбирать — остаться здесь по привычке или выйти в мир по праву. Ливия смотрела на него долго. — Я уже выбрала, — сказала она. — Знаю. — Тогда зачем напоминать? — Потому что иногда даже смелые люди начинают бояться, когда дверь открывается по-настоящему. Она прищурилась. — Вы меня сейчас изучаете или поддерживаете? — И то и другое. — Ненавижу, когда вы честны. — Лжать вам хуже. Она усмехнулась, но улыбка вышла совсем другой — тише, мягче, взрослее. — Счастливой дороги, синьор делла Ровере. Он поклонился чуть ниже обычного. — До встречи, Ливия. И в этих трёх словах было уже слишком много будущего. К началу следующей весны монастырь Санта-Кьяра стоял крепче, богаче и спокойнее, чем год назад. Ворота не стали шире. Колокол — мягче. Камень — теплее. Но дом стал живым и устроенным. На кухне знали счёт запасам. В саду — время для каждого сбора. В лазарете — что кипячёная вода не роскошь. У Беатриче появились аккуратные книги без дыр и чужих рук. У Костанцы — гордость за кухню. У Агнеты — уверенность, что она умеет больше, чем просто бегать с бельём. У Джулии — привычка молча охранять тех, кого считает своими. А у Ливии — цель. Не абстрактная “когда-нибудь свобода”. А вполне осязаемое будущее: дом в Равенне, два корабля, доход, дорога, лето, совершеннолетие. И мужчина с серыми глазами, который уезжал и возвращался, приносил ей бумаги, спорил с ней до сухого бешенства, смотрел слишком внимательно и всё чаще — слишком по-мужски. Весна вступала в монастырь вместе с новым воздухом и новой жизнью. А Ливия, стоя у сада с дощечкой в руках и слушая, как Костанца орёт на послушницу из-за испорченного теста, вдруг очень ясно поняла: она уже не та женщина, что умерла на банановой кожуре. И не та девочка, в чьём теле проснулась. Она стала кем-то третьим. Тем, кто сумеет и уйти, и не потерять, и построить своё. Даже если для этого придётся сперва перевернуть ещё не один чужой мир.

Глава 7

К началу лета монастырь Санта-Кьяра уже не просто изменился — он стал местом, которое узнавали даже те, кто приходил сюда раз в год. Торговцы. Аптекари. Соседние монастыри. И даже городской нотариус, который однажды приехал по делу Беатриче и, оглядев сад, кухонный двор и аккуратные складские записи, долго хмыкал себе под нос. — У вас здесь порядок лучше, чем у половины городских домов. — Это не чудо, — спокойно ответила Беатриче. — Это сестра Ливия. Нотариус посмотрел на девушку так, будто перед ним стояла не послушница, а новая разновидность природного явления. — Вы слишком молоды для такого хозяйства. Ливия пожала плечами. — Просто никто раньше не считал. Монастырский двор летом жил совсем иначе. Каменные стены нагревались на солнце, и от них тянуло теплом даже вечером. В саду густо пахло мятой, базиликом и розмарином. Травы сушились на деревянных рамах, развешанных под навесами, и каждая сестра теперь знала: если перепутаешь корзины — Ливия заметит. И скажет. Громко. — Сестра Джулия! — Что? — Это рута. — И? — Она не должна лежать рядом с мелиссой! — Я знаю! — Тогда почему лежит?! — Потому что ты вчера сама сказала сюда положить! — Я сказала положить временно! — А я подумала, что это навсегда! — Вот поэтому мы теперь всё подписываем! Джулия фыркнула. — С тобой невозможно спорить. — Конечно невозможно. Я права. — Ты невозможна. — Это комплимент. И где-то за углом кухни Костанца тихо сказала: — Я же говорила. Её сюда сам дьявол прислал. — Но дьявол с мозгами, — заметила Агнета. — Самый опасный вид. Но не только монастырь менялся. Менялась и сама Ливия. Тело — молодое, гибкое, привыкшее к работе — уже не казалось чужим. Она двигалась легко, быстро, уверенно. Косы больше не мешали. Монастырская одежда перестала раздражать. Но характер… характер никуда не делся. Он только стал точнее. Иногда Беатриче ловила себя на том, что наблюдает за ней как за редким инструментом: опасным, шумным, но удивительно полезным. — Вы понимаете, — сказала она однажды вечером, когда они проверяли записи кладовой, — что половина сестёр теперь боится вас больше, чем меня? — Это невозможно, — ответила Ливия. — Почему? — Потому что вы — власть. — А вы — стихия. Ливия усмехнулась. — Звучит красиво. — Звучит правдиво. К середине лета начали приходить письма. Первое принёс курьер из Равенны. Ливия узнала почерк на конверте ещё до того, как его открыли. Адриано. Она не показала этого никому. Только спокойно забрала письмо из рук Беатриче и вскрыла печать. Но пальцы всё равно чуть дрогнули. — Хорошие новости? — спросила аббатиса. Ливия прочитала письмо до конца. Потом медленно подняла глаза. — Очень интересные. — Например? — Дом в Равенне действительно мой. — Это мы уже знали. — Но теперь есть ещё кое-что. Она развернула второй лист. — Моя тётка сдавала его в аренду купцу. — И? — И деньги уходили… не в монастырь. Беатриче чуть прищурилась. — Конечно. — Но теперь купец получил официальное письмо от канцелярии. — И? — И теперь он должен платить мне. Беатриче позволила себе едва заметную улыбку. — Это должно расстроить вашу тётку. — Я на это надеюсь. Но главное было в другом письме. О кораблях. Адриано писал коротко, без лишних украшений: «Оба судна находятся в рабочем состоянии. Доход за прошлый год значительно выше того, что указано в опекунских записях. Я подозреваю, что часть средств оседала в руках посредников. Когда вы получите полное право распоряжаться имуществом, советую лично посетить порт и проверить контракты». Ливия читала эти строки несколько раз. Порт. Корабли. Контракты. В её голове сразу начали выстраиваться планы. Через неделю пришло второе письмо. И вот тут Беатриче уже смотрела на неё внимательно. — Вы улыбаетесь. — Правда? — Да. — Это редкость. — Именно. Ливия опустила глаза к письму. — Он пишет, что один из кораблей скоро вернётся в порт Римини. — И? — И что если я хочу проверить счета… — Вам придётся туда ехать. — Да. Беатриче некоторое время молчала. Потом сказала: — Когда вам исполнится восемнадцать. — Именно. Лето шло быстро. Работы становилось больше. Сад требовал ухода, травы — сушки, кухня — запасов на осень. Но Ливия уже научилась не делать всё сама. Она распределяла. Командовала. Иногда даже молчала. Иногда. И именно это больше всего удивляло сестёр. — Ты стала спокойнее, — сказала однажды Джулия. — Неправда. — Правда. — Я просто думаю быстрее. — Это ещё хуже. — Согласна. Осенью Адриано снова приехал. Он появился так же неожиданно, как всегда. Высокий силуэт у ворот. Тёмный плащ. Серые глаза, которые мгновенно нашли её среди двора. Ливия стояла у колодца, проверяя бочки. И когда увидела его, не удержалась: — Вы опять вернулись. — Как видите. — Значит, дела снова плохо идут? Он чуть усмехнулся. — Или слишком хорошо. Она скрестила руки. — Что на этот раз? — Документы. — По кораблям? — И по дому. — И? Он подошёл ближе. Слишком близко. — Ваша тётка очень недовольна. — Это прекрасная новость. — Она пыталась оспорить ваше право. — Конечно пыталась. — Но не смогла. Ливия тихо рассмеялась. — Я начинаю любить этот год. Позже они снова сидели в саду. Тот же каменный бортик. Те же травы. Но между ними теперь было больше понимания. И больше напряжения. — Вы изменились, — сказал Адриано. — Я всегда была такой. — Нет. — В каком смысле? — Вы стали… спокойнее. — Это возраст. — Вам восемнадцать. — Вот именно. Он усмехнулся. — Иногда мне кажется, что вам тридцать. Она прищурилась. — Осторожнее. — Почему? — Вы почти угадали. Он посмотрел на неё долго. Слишком долго. — Иногда я думаю, — сказал он тихо, — что вы живёте вторую жизнь. Ливия на секунду замерла. Но потом только улыбнулась. — Если бы это было правдой, я бы прожила её гораздо веселее. Он не ответил. Но взгляд его стал ещё внимательнее. — Когда? — спросила она. — Что? — Когда мы поедем в порт. Он поднял бровь. — Мы? — Конечно. — Вы уверены? — Абсолютно. — Это может быть опасно. — Всё интересное опасно. — Вы неисправимы. — Спасибо. Он покачал головой. — Вы не понимаете, во что ввязываетесь. — Прекрасно понимаю. — Это мир торговли. — Я люблю торговлю. — Это мир мужчин. Она усмехнулась. — Значит, им придётся привыкнуть. Он некоторое время смотрел на неё. Потом тихо сказал: — Я начинаю им сочувствовать. — Поздно. — Почему? — Потому что я уже иду. Над монастырём медленно опускался вечер. Сад пах травами. Камень отдавал тепло. Где-то вдалеке звонил колокол. И Ливия вдруг ясно почувствовала: её жизнь действительно начинается. Не в монастыре. Не в прошлом. А там, за воротами. Где её ждут корабли. Город. Дорога. И мужчина, который всё ещё пытается понять, кто она на самом деле. И, возможно, именно поэтому продолжает возвращаться.

Вечер в монастыре опускался медленно, словно не желая уступать день окончательно. Сад уже не сиял солнцем, но ещё не стал тёмным. Каменные дорожки отдавали тёплым светом заката. Травы тихо шелестели от слабого ветра, и запах мяты становился сильнее, когда кто-то проходил мимо грядок. Ливия сидела на низкой каменной ограде у старой яблони. Перед ней лежали бумаги. Те самые бумаги, которые Адриано привёз сегодня. Она уже читала их дважды. И всё равно возвращалась к строчкам. Дом в Равенне. Два торговых судна. Доход за прошлые годы. Долги посредников. Подписи. Контракты. Она провела пальцем по одной из строк и тихо сказала: — Значит, вот так. — Что именно? — спросил Адриано. Он стоял рядом, опираясь плечом о ствол яблони. Свет заката падал на его лицо, делая глаза темнее, чем обычно. — Значит, у меня была жизнь, о которой я даже не знала. — Теперь знаете. — Да. Она подняла голову. — И знаете, что самое смешное? — Что? — Я почти благодарна тётке. Он удивлённо поднял бровь. — За что? — Если бы она не заперла меня в монастыре, я бы никогда не научилась управлять хозяйством. Он тихо усмехнулся. — Это оригинальный взгляд на предательство. — Я практичный человек. — Я заметил. Она снова опустила глаза к бумагам. — Когда мы поедем? — Мы? — Да. — Вы очень уверены, что я буду участвовать. — А вы очень уверены, что не будете. Он посмотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. — Вы понимаете, что после вашего совершеннолетия всё станет сложнее? — Почему? — Потому что тогда вы станете не послушницей, а молодой женщиной с деньгами. — И? — И у вас появятся враги. Она пожала плечами. — Они у меня уже есть. — Я серьёзно. — Я тоже. Он некоторое время молчал. Потом сказал: — В Римини вам придётся разговаривать с капитанами. — Хорошо. — С торговцами. — Отлично. — С людьми, которые не привыкли слушать женщин. Ливия улыбнулась. — Тем интереснее. — Вы неисправимы. — Я просто не люблю скучную жизнь. Он покачал головой. — Иногда мне кажется, что вы специально ищете неприятности. — Нет. — Тогда почему они всегда находят вас? — Потому что я не прячусь. Он снова замолчал. И Ливия вдруг заметила, что он смотрит на неё иначе. Не как чиновник. Не как человек, который проверяет документы. А как мужчина. Она почувствовала это почти физически. И это было… странно. Не неприятно. Но странно. — Вы опять так смотрите, — сказала она. — Как? — Как будто пытаетесь решить задачу. — Вы и есть задача. — Какая честь. — Очень сложная. — Это комплимент? — Не уверен. Она усмехнулась. — Тогда приму его как комплимент. Через несколько дней монастырь снова жил своим обычным ритмом. Костанца кричала на кухне. Агнета сушила травы. Джулия ругалась с послушницами из-за неправильно подписанных корзин. Но теперь всё происходило иначе. Порядок уже стал привычкой. — Сестра Ливия! — позвала одна из младших. — Что? — У нас закончилась соль. — Невозможно. — Правда. — Значит, кто-то опять перепутал кладовые. — Это не я! — Конечно не ты. Она подошла к складу и открыла дверь. Соль была там. Просто в другой бочке. — Вот, — сказала она спокойно. — Но… — Подписывайте бочки. — Мы подписали. — Тогда пишите крупнее. Джулия засмеялась. — Я говорила. — Что? — Что с ней спорить бесполезно. Вечером того же дня Ливия снова встретила Адриано в саду. Это уже становилось привычкой. Он стоял у дорожки, рассматривая грядки. — Вы сделали всё это? — Не одна. — Но начали вы. — Возможно. Он провёл рукой по листу шалфея. — Монастырь выглядит иначе. — Это называется порядок. — Это называется влияние. Она прищурилась. — Вы хотите сказать, что я опасна? — Я уже говорил это. — И продолжаете возвращаться. — Это моя работа. — Конечно. Он посмотрел на неё. И вдруг спросил: — Вы когда-нибудь думали о браке? Ливия рассмеялась. — Очень плохая шутка. — Я серьёзно. — Нет. — Почему? — Потому что мужчины обычно считают, что жена должна молчать. — А вы не умеете. — Я не хочу. Он кивнул. — Я так и думал. — Тогда зачем спрашивать? — Потому что после вашего совершеннолетия такие разговоры начнутся. — Пусть попробуют. — Вы их напугаете. — Отлично. Он тихо усмехнулся. — Иногда мне кажется, что вы специально родились, чтобы переворачивать мир. — Возможно. — И что вы будете делать, когда получите корабли? Она посмотрела на него. — Плавать. — Это не ответ. — Тогда слушайте. Она встала. Начала ходить по дорожке. — Один корабль будет ходить между Римини и Венецией. — Почему? — Потому что там хорошая торговля тканями. — А второй? — Южные порты. — Вы уже всё решили. — Конечно. Он смотрел на неё с лёгким изумлением. — Вы действительно собираетесь этим заниматься. — Да. — Лично. — Конечно. — Вы не боитесь? Она остановилась. — Чего? — Провала. — Нет. — Почему? Она улыбнулась. — Потому что я уже начинала жизнь с нуля. Он посмотрел на неё так, будто хотел задать ещё один вопрос. Но не стал. Позже, когда он ушёл, Ливия долго сидела в саду одна. Ночь была тёплой. Колокол пробил девять. И она вдруг поняла, что впервые за долгое время чувствует спокойствие. Настоящее. Без страха. Без злости. Просто ожидание. Скоро. Очень скоро. Её жизнь изменится. Она выйдет за ворота монастыря. Поедет в город. Потом в порт. Потом на корабль. И всё начнётся заново. Но на этот раз она будет готова. И где-то глубоко внутри она уже знала: в этой новой жизни Адриано тоже будет рядом. Даже если он пока ещё не решил, что именно это означает.

Лето подходило к концу тихо, почти незаметно. Сначала это было лишь в воздухе — лёгкая сухость вместо влажной весенней мягкости. Потом листья на старой яблоне стали чуть темнее. Потом ночи начали холодеть, и монастырские стены перестали отдавать накопленным за день теплом. Но внутри Санта-Кьяры жизнь кипела. И Ливия уже давно перестала чувствовать себя здесь чужой. Она стояла в кладовой, проверяя мешки с зерном. Рядом лежали дощечки с отметками, корзины с сушёными травами и аккуратные связки лука, подвешенные к балке. — Сестра Ливия! — раздался голос Джулии из коридора. — Что опять? — Торговец. — Какой? — С солью. — Пусть подождёт. — Он говорит, что ждать не будет. Ливия подняла бровь. — Тогда пусть уходит. — Он говорит, что тогда соль будет дороже. — Тогда пусть всё-таки подождёт. Джулия засмеялась. — Ты невозможна. — Я просто умею считать. Она вышла во двор. Торговец стоял у ворот, опираясь на телегу. Невысокий, круглолицый, с хитрым взглядом. — Сестра, — сказал он. — Я слышал, у вас теперь новый порядок. — Верно. — Значит, вы понимаете цену соли. — Прекрасно понимаю. — Тогда поговорим о цене. Ливия скрестила руки. — Сначала поговорим о качестве. Торговец моргнул. — О чём? — О соли. — Она хорошая. — Покажите. Он открыл мешок. Ливия взяла щепоть, растёрла пальцами. — Сыроватая. — Это дорога. — Это хранение. — Это хорошая соль. — Это соль, которую вы хотели продать дороже. Торговец прищурился. — Вы умеете торговаться. — Я умею думать. — Тогда называйте цену. Ливия назвала. Он рассмеялся. — Это грабёж. — Нет. Это честная цена. — Я не продам. — Тогда не продавайте. Она развернулась. Через три секунды он сказал: — Постойте. Ливия обернулась. — Да? — Вы жестокая женщина. — Я честная женщина. Он вздохнул. — Ладно. Пусть будет по-вашему. Когда телега уехала, Джулия покачала головой. — С тобой страшно иметь дело. — Значит, меня будут уважать. — Или бояться. — Это почти одно и то же. К осени монастырь начал приносить небольшой доход. Это было непривычно. Сушёные травы. Лечебные мази. Настойки. И даже небольшие партии мёда, который сестры начали собирать после того, как Ливия настояла на покупке двух ульев. — Пчёлы? — удивилась тогда Беатриче. — Пчёлы. — Вы уверены? — Абсолютно. — Почему? — Потому что мёд лечит. — И продаётся. — Именно. И вот теперь банки с золотистым мёдом стояли в кладовой. А деньги — в монастырской кассе. Однажды вечером Беатриче сказала: — Вы понимаете, что сделали? — Что именно? — Монастырь стал независимее. Ливия пожала плечами. — Это просто хозяйство. — Нет. — Что тогда? — Свобода. Она задумалась. Потом тихо сказала: — Тогда я рада. Адриано снова приехал в конце сентября. Осенний ветер уже приносил запах моря. Ливия увидела его издалека. Он въехал во двор на тёмной лошади. Высокий. Спокойный. И всё такой же невозможный. — Вы снова здесь, — сказала она. — Я говорил, что вернусь. — Я думала, вы шутите. — Я редко шучу. — Это плохо. Он улыбнулся уголком губ. — Возможно. Она посмотрела на сумку у седла. — Бумаги? — Конечно. — Хорошие новости? — Очень. Они ушли в сад. Он разложил документы на каменной скамье. — Корабли приносят прибыль. — Это я уже знаю. — Но теперь вы официально признаны наследницей. Ливия медленно выдохнула. — Значит… — Значит, через несколько месяцев вы сможете распоряжаться всем. Она посмотрела на него. — И уехать. — Да. Он сказал это спокойно. Но в голосе прозвучало что-то странное. Она заметила. — Вы говорите это так, будто вам это не нравится. — Мне всё равно. — Лжёте. Он поднял бровь. — Почему вы так решили? — Потому что вы плохо врёте. Он некоторое время молчал. Потом сказал: — Просто мир за воротами сложнее. — Я знаю. — Вы уверены? — Я уже пережила один конец жизни. Он внимательно посмотрел на неё. — Иногда вы говорите так, будто действительно жили дольше. Она усмехнулась. — Может быть. — Это шутка? — Конечно. Он кивнул. Но взгляд стал ещё внимательнее. Они сидели молча несколько минут. Сад пах яблоками и сухими листьями. Солнце садилось. Ливия вдруг сказала: — Когда я уеду… — Да? — Монастырь будет скучать. — Возможно. — А вы? Он посмотрел на неё. — Я не привык скучать. — Это печально. — Почему? — Потому что иногда это приятно. Он тихо усмехнулся. — Вы странная женщина. — Спасибо. — Это не комплимент. — А я всё равно приму. Она встала. Прошла несколько шагов по дорожке. Потом обернулась. — Знаете, что самое странное? — Что? — Я не боюсь. — Чего? — Будущего. Он смотрел на неё долго. Потом сказал тихо: — Это потому, что вы привыкли бороться. — Нет. — Тогда почему? Она улыбнулась. — Потому что я наконец-то живу. Он ничего не ответил. Но взгляд его стал таким, что она вдруг поняла: эта история только начинается. И впереди их ждёт гораздо больше, чем просто дорога к кораблям. И, возможно, именно поэтому он всё ещё возвращается.

Глава 8

Осень в Романье приходит тихо. Не с бурями и не с холодами, а с запахами. Сначала воздух начинает пахнуть сушёными травами сильнее, чем летом. Потом к этому запаху примешивается яблоко — терпкое, чуть кислое, будто кожура ещё не решила, спелая она или нет. Потом появляется дым. Не тяжёлый зимний дым, а тонкий, вечерний: печи начинают топить раньше, чтобы высушить одежду и прогреть каменные кухни. Санта-Кьяра в это время года выглядела особенно красивой. Сад уже не был ярким. Мята потемнела, шалфей стал серебристым, а яблоня у колодца тяжело держала последние плоды. Но всё вокруг дышало порядком — тем самым порядком, который за год стал здесь привычкой. Ливия стояла у сушильной рамы, где висели пучки мелиссы. Она проверяла, достаточно ли сухие листья, чтобы сложить их в мешки. — Сестра Ливия! — крикнула из кухни Костанца. — Что случилось? — Если ты сейчас не придёшь, Джулия сожжёт лук! — Это невозможно. — Она решила жарить его на большом огне! — Джулия! Из кухни раздался голос: — Я всё слышу! Ливия тяжело вздохнула и пошла через двор. Кухня пахла жареным луком, тестом и дымом. Костанца стояла у печи, размахивая деревянной ложкой. — Видишь?! — Ничего страшного. — Ничего страшного?! Лук уже коричневый! — Это называется карамелизация. Костанца моргнула. — Что? — Он станет сладким. Джулия хмыкнула. — Вот видишь. — Ты молчи! — рявкнула Костанца. — Это ты его так поджарила! Ливия взяла ложку, попробовала. — Отлично. — Правда? — подозрительно спросила Костанца. — Да. — Хм. Костанца покачала головой. — Я всё равно думаю, что ты колдунья. — Спасибо. — Это не комплимент. — Всё равно спасибо. И кухня снова наполнилась обычным шумом. Но сегодня в воздухе было ещё что-то. Ожидание. Ливия чувствовала его уже несколько дней. И знала почему. Сегодня должен был приехать Адриано. С бумагами. С теми самыми бумагами, которые окончательно решат её судьбу. Она не призналась бы в этом никому, но последние три ночи она почти не спала. Не от страха. От нетерпения. Он появился днём. Ворота открылись, и во двор въехал всадник. Ливия узнала его сразу. Высокая фигура. Тёмный плащ. И тот самый спокойный, почти ленивый взгляд, которым он всегда смотрел на мир. — Синьор делла Ровере, — сказала она, когда он подошёл ближе. — Сестра Ливия. — Вы опоздали. — На один день. — На два. Он улыбнулся. — Вы считали? — Нет. — Лжёте. — Возможно. Он снял перчатки и протянул ей кожаную папку. — Вот. Она открыла её прямо во дворе. Документы. Печати. Подписи. Ливия читала быстро. Потом подняла глаза. — Это… — Да. — Официально? — Полностью. Она медленно выдохнула. — Значит… — Через месяц, когда вам исполнится восемнадцать, вы сможете вступить в права. Ливия улыбнулась. Медленно. И очень широко. — Я люблю такие новости. — Я подозревал. Позже они сидели в саду. Осенний свет был мягким. Листья шуршали под ногами. Адриано разложил бумаги на каменной скамье. — Дом в Равенне сейчас сдаётся купцу. — Я знаю. — Он готов продолжить аренду. — Хорошо. — Но вам придётся лично подтвердить контракт. — Значит, мы поедем в Равенну. — Сначала туда. — А потом в Римини. — Да. Она прищурилась. — Вы уже всё решили. — Я подготовился. — Это разные вещи. Он усмехнулся. — С вами — нет. Она оперлась локтями на стол. — Когда? — Через месяц. — Сразу после моего дня рождения? — Да. — Мне нравится. Он посмотрел на неё внимательно. — Вы совсем не боитесь. — Нет. — Почему? Она улыбнулась. — Потому что я слишком долго ждала. Вечером Ливия пошла к Беатриче. Келья настоятельницы пахла воском и старым деревом. Беатриче сидела у стола, разбирая книги. — Матушка. — Да? — Я пришла поговорить. Беатриче подняла голову. — О вашем отъезде. — Да. Она некоторое время молчала. Потом закрыла книгу. — Я знала, что этот день придёт. — Я тоже. — Вы готовы? — Думаю, да. Беатриче внимательно смотрела на неё. — Когда вы появились здесь, я думала, что это бедствие. Ливия усмехнулась. — Я помню. — А теперь… — Теперь? — Теперь я понимаю, что Бог иногда присылает странных помощников. — Это комплимент? — Не привыкайте. Ливия тихо засмеялась. — Я буду скучать по вам. — И я по вам. Это было сказано спокойно. Но в голосе Беатриче прозвучало что-то тёплое. — Когда вы уедете, — сказала настоятельница, — монастырь будет другим. — Он уже другой. — Благодаря вам. Ливия покачала головой. — Благодаря всем. — Нет. — Да. Они посмотрели друг на друга. И впервые за всё время Беатриче протянула руку и сжала её ладонь. — Идите и живите. — Постараюсь. Когда Ливия вышла из кельи, в галерее стоял Адриано. — Вы подслушивали? — Нет. — Тогда почему вы здесь? — Я ждал. — Чего? — Вашего ответа. Она остановилась рядом. — Я уезжаю. — Я знаю. — Вы поедете со мной? Он поднял бровь. — Вы уверены, что хотите этого? — Абсолютно. — Почему? Она улыбнулась. — Потому что без вас я могу кого-нибудь убить. Он тихо рассмеялся. — Это убедительный аргумент. — Я старалась. Он посмотрел на неё долго. Потом сказал: — Хорошо. — Значит, решено. — Да. Она шагнула к двери. — Синьор делла Ровере? — Да? — Готовьтесь. — К чему? Она улыбнулась. — Я собираюсь перевернуть весь этот мир. Он усмехнулся. — Я уже понял. И именно в этот момент Ливия почувствовала: впереди начинается настоящая история.

Следующее утро в Санта-Кьяре началось раньше обычного. Колокол ещё не звонил к утренней молитве, но во дворе уже слышались шаги. В тёмном предрассветном воздухе пахло холодной землёй, дымом из кухни и влажными яблоками, которые лежали в корзинах под навесом. Ливия вышла из галереи, на ходу затягивая пояс своего простого монастырского платья. Волосы она заплела в косу небрежно — ночью почти не спала. Не от тревоги. От мыслей. Она остановилась у колодца и посмотрела на двор. Каменные стены. Сад. Кухонный дымок. Старый деревянный стол, на котором сестры перебирали травы. За год всё это стало ей знакомым почти до боли. — Ты рано, — раздался за спиной голос Джулии. Ливия обернулась. Джулия несла корзину с морковью и луком, прижимая её к боку. — Я всегда рано. — Нет. — Что значит нет? — Обычно ты приходишь и сразу начинаешь командовать. — Я не командую. — Конечно. — Я направляю. Джулия фыркнула. — Сегодня ты тихая. — Просто думаю. — Это опасно. — Согласна. Они прошли на кухню. Там уже была Костанца. Она стояла у печи, в которой трещали поленья. — Наконец-то! — буркнула она. — Я думала, вы обе умерли. — Слишком рано для этого, — сказала Ливия. — Тогда иди сюда. — Что случилось? — Посмотри на муку. Ливия наклонилась над мешком, взяла щепоть между пальцами. — Влажная. — Я говорила! — Где её хранили? — В кладовой. — В какой? — В дальней. Ливия вздохнула. — Джулия. — Что? — Сколько раз я говорила, что зерно нельзя держать рядом с бочками воды? — Два. — Десять. — Может быть. — Значит, сегодня мы всё перекладываем. Костанца покачала головой. — Ты уезжаешь через месяц, а всё равно продолжаешь командовать. Ливия усмехнулась. — Привычка. — Я уже жалею, что мы позволим тебе уйти. — Вы не позволяете. — Всё равно жалею. После завтрака она пошла в кладовую. Склад пах зерном, сухими травами и деревом. Солнечный свет падал через узкое окно и ложился на ряды мешков. Ливия медленно прошла вдоль стены. Она трогала мешки, проверяла бочки, поправляла таблички. Порядок. Она всегда любила порядок. Когда всё лежит на своих местах, голова работает быстрее. — Вы проверяете хозяйство так, будто собираетесь оставить его идеальным. Она обернулась. Адриано стоял в дверях. Без плаща. В тёмной дорожной куртке, запылённой после дороги. — А разве не так? — Вы уезжаете. — Именно поэтому. Он подошёл ближе. — Большинство людей перед уходом перестают заботиться. — Большинство людей ленивы. — А вы? — Я упряма. Он усмехнулся. — Это я заметил. Ливия закрыла сундук. — Вы говорили с Беатриче? — Да. — И? — Она уже готовит документы для вашего выхода из монастыря. — Значит, всё официально. — Почти. Она оперлась о стол. — Почти? — Есть один вопрос. — Какой? — Ваше путешествие. — Что с ним? — Оно может занять больше времени, чем вы думаете. — Почему? Он достал из сумки карту. Развернул её на столе. — Смотрите. Ливия наклонилась. На карте были отмечены города. Равенна. Римини. Анкона. Венеция. — Один из ваших кораблей сейчас в Римини, — сказал он. — Я знаю. — Второй должен прийти из Анконы. — Когда? — Через месяц. Она подняла глаза. — Значит, мы должны быть там к этому времени. — Именно. — Сначала Равенна. — Да. — Нотариус. — Да. — Потом порт. — Да. Она улыбнулась. — Мне нравится этот план. Он смотрел на неё внимательно. — Вы говорите так, будто собираетесь вести армию. — Я собираюсь вести корабли. — Это почти то же самое. — Тогда всё хорошо. Они вышли во двор. Сёстры работали в саду. Кто-то собирал яблоки. Кто-то обрезал травы. Кто-то таскал корзины. Когда Ливия прошла мимо, несколько послушниц выпрямились. — Сестра Ливия. — Да? — Мы пересчитали мёд. — И? — Получилось больше, чем в прошлом году. Она улыбнулась. — Я говорила, что пчёлы — хорошая идея. — Мы сомневались. — Я помню. Они засмеялись. Адриано наблюдал за этим молча. Потом сказал тихо: — Вы действительно изменили это место. — Я просто навела порядок. — Нет. — Да. — Они слушают вас. — Они умные. — Они доверяют вам. Она посмотрела на сад. — Это взаимно. Вечером Беатриче позвала её в свою келью. Комната была освещена свечами. На столе лежали бумаги. — Сядьте. Ливия села. Беатриче взяла один из документов. — Это письмо для нотариуса в Равенне. — Спасибо. — Здесь подтверждение вашего выхода из монастыря. — Я понимаю. — А здесь… Она положила на стол небольшой мешочек. — Деньги на дорогу. Ливия удивлённо подняла бровь. — Матушка… — Не спорьте. — Но… — Это не милостыня. — Тогда что? — Инвестиция. Ливия тихо рассмеялась. — Вы становитесь похожи на меня. — Это пугает. Они посмотрели друг на друга. Потом Беатриче сказала тихо: — Вы уезжаете через три недели. — Так скоро? — Да. — Хорошо. — Вы готовы? Ливия подумала. — Думаю, да. — Тогда идите отдыхать. — Почему? — Потому что впереди у вас длинная дорога. Когда она вышла из кельи, во дворе было тихо. Небо потемнело. Звёзды только начинали появляться. Адриано стоял у колодца. — Вы всё слышали? — спросила она. — Нет. — Тогда почему вы здесь? — Я ждал. — Чего? — Когда вы выйдете. Она остановилась рядом. — Мы уезжаем через три недели. — Я знаю. — В Равенну. — Да. — Потом в Римини. — Да. Она посмотрела на него. — Вы готовы? Он усмехнулся. — С вами — никогда. — Это честно. — Но я всё равно поеду. — Почему? Он несколько секунд молчал. Потом сказал: — Потому что мне интересно, что вы сделаете дальше. Ливия улыбнулась. — Тогда готовьтесь. — К чему? — К тому, что будет шумно. Он тихо рассмеялся. — Я не сомневаюсь. И они стояли рядом у колодца, слушая ночной монастырь. Где-то вдалеке хлопнула дверь кухни. В саду шуршали листья. А впереди уже начиналась дорога, которая выведет Ливию за ворота Санта-Кьяры и приведёт туда, где её ждут города, корабли и совсем другая жизнь.

Три недели, оставшиеся до отъезда, сжались и растянулись одновременно. С одной стороны, время вдруг побежало слишком быстро. С другой — каждый день был так плотно набит делами, разговорами, распоряжениями и внутренним беспокойством, что Ливии казалось: она проживает не осень, а сразу несколько маленьких жизней подряд. Монастырь теперь смотрел на неё иначе. Не как на странную, шумную послушницу, которую Бог зачем-то прислал в стены Санта-Кьяры, а как на человека, который скоро уйдёт, и от этого каждая мелочь — её шаги по галерее, голос на кухне, привычка самой проверять кладовую, даже то, как она щурится на солнце, когда выходит во двор, — уже понемногу становилась памятью. Ливия поняла это в тот день, когда Костанца без всякого ворчания сама пересчитала муку и потом, неловко почесав шею, сказала: — Я уже умею без тебя. И это прозвучало не гордо. Грустно. Ливия стояла у стола, перебирая сушёные яблоки и отбраковывая те, в которых пошла плесень. — Это хорошо, — ответила она. — Не очень. — Почему? Костанца тяжело опустилась на лавку. Большая, сильная, раскрасневшаяся от жара кухни, от постоянных печей, от жизни — она вдруг показалась Ливии старше, чем обычно. — Потому что ты уедешь, и мне придётся снова терпеть этих дур без права звать тебя на помощь. — Ты и так всех строишь лучше меня. — Не ври. — Я не вру. Я просто редко делаю комплименты бесплатно. Костанца фыркнула, но не так бодро, как обычно. На печи булькал суп из чечевицы с луком, репой и остатками вчерашней солёной свинины, предназначенной для редких дней, когда монастырю позволялось больше обычного. Воздух в кухне был густым от запаха хлеба, горячего теста, дыма и сушёных трав. За окнами шёл мелкий осенний дождь, и по подоконнику стучали редкие капли. Ливия вдыхала всё это — и уже почти болезненно понимала, что будет скучать. Не по стенам. Не по уставу. Не по колоколам. А по этой кухне, по ворчанию Костанцы, по тому, как Джулия закатывает глаза на её распоряжения, по тихой растерянности Агнеты, которая за год стала куда увереннее, но всё ещё временами смотрела на мир так, будто он может в любой момент превратиться в задачу, к которой она не готова. — Перестань делать такое лицо, — буркнула Костанца. — Какое? — Будто у тебя сейчас сердце треснет. Ливия подняла голову. — У меня не трескается сердце. — Да ну? — У меня характер. — Он тоже иногда трещит. Ливия хотела огрызнуться, но не стала. Только усмехнулась и бросила в корзину ещё одно яблоко. — Я всего лишь думаю. — Вот этого я и боюсь. — Почему? — Потому что когда ты думаешь, потом всем приходится бегать. На этот раз Ливия всё-таки засмеялась. Больше всего забот принесли не бумаги и не деньги. С ними, как ни странно, всё оказалось понятнее. Бумаги лежали в рабочей келье Беатриче аккуратными связками. Перевязанные шнуром, с восковыми печатями, с короткими надписями рукой Адриано: «для нотариуса», «для портовой канцелярии», «свидетельство», «опекунские записи». Всё это выглядело солидно, тяжело, надёжно. Бумажная броня против мира, который веками привык считать женщину приложением к фамилии, дому или браку. Нет. Настоящая головная боль началась с одежды. — Я не поеду в этом, — сказала Ливия, стоя посреди швейной и держа двумя пальцами очередное платье цвета унылой овечьей шерсти. Сестра Доменика, ведавшая швейной после того, как Франческу увели, подняла на неё короткий, терпеливый взгляд. — Это хорошее дорожное платье. — Это хорошее наказание за грехи. — В нём прилично ехать. — В нём прилично умирать от тоски. Доменика поджала губы. Невысокая, сухая, с носом, похожим на клюв, и руками настолько ловкими, что они, казалось, могли зашить порванную душу, если бы та была из льна, она уже месяц пыталась подобрать для Ливии вещи, подходящие одновременно для дороги, нотариуса, порта и статуса молодой наследницы, которая не должна выглядеть ни оборванкой, ни размалёванной павой. Получалось с переменным успехом. — Вы едете не на праздник, — заметила Доменика. — Я еду за своим. — Именно поэтому всё должно быть благопристойно. Ливия вздохнула. По швейной плыл сухой запах ткани, мелованного льна, шерсти, старых сундуков, лаванды, которую клали в складки, чтобы отгонять моль. У окна сидела Агнета и перебирала ленты так осторожно, как будто держала в руках не тесьму, а дорогие реликвии. — А что если сделать верхнее платье тёмно-синим? — спросила Ливия. Доменика подняла бровь. — Тёмно-синее требует хорошей краски. — У нас есть хорошая краска. Я сама платила за индиго с весенней продажи трав. — Это было на аптекарские нужды. — Это было на то, что я считала нужным. Доменика уставилась на неё. Агнета поспешно опустила глаза в ленты, чтобы не рассмеяться. — Вы уже не настоятельница? — сухо спросила Доменика. — Пока нет. Но у меня хорошие амбиции. В углу швейной прыснула Джулия, пришедшая якобы за починкой рукава, а на самом деле, конечно, чтобы посмотреть, как Ливия спорит с иголками, нитками и женской обстоятельностью. — Я бы на месте ткани сама сдалась, — заметила она. — Я и есть на месте ткани, — бросила Ливия. — И не сдаюсь. В итоге компромисс всё же нашли. Два дорожных платья. Одно из плотной тёмно-синей шерсти, почти строгое, но с хорошим кроем, который не делал из неё унылую тень монастыря. Второе — тёплого коричнево-оливкового оттенка, удобное для пути, с крепкими швами, глубокими складками и рукавами, в которых можно было не только выглядеть прилично, но и, при необходимости, дать человеку по физиономии, не запутавшись в ткани. — Вот это уже похоже на человека, — сказала Ливия, когда примерила первое. Доменика обошла её кругом, дёрнула за шов на плече, поправила ворот и отступила. — Это похоже на молодую благородную женщину. — Почти то же самое. — Нет. Ливия посмотрела на своё отражение в маленьком полированном зеркале. Девушка оттуда смотрела уже иначе, чем в день пробуждения. Всё та же тонкая талия, длинная шея, густая коса, светлые глаза. Но движения стали увереннее. Подбородок держался выше. В лице появилась не девичья растерянность, а взрослое упрямство. Она сама изменила это лицо. Или, вернее, научилась им пользоваться. — Хорошо, — сказала она. — Оставляем. — Наконец-то, — пробормотала Доменика так, будто пережила тяжёлую болезнь. Беатриче вызвала её к себе через два дня. В келье настоятельницы пахло воском, сухой бумагой и тем особым холодом, который бывает только в каменных помещениях, где люди думают слишком много и почти не спят. На столе лежали две дорожные сумки и свёрнутый в трубку перечень. — Это что? — спросила Ливия. — Список. — Ненавижу списки, которые мне показывают с таким лицом. — А я ненавижу людей, которые собираются в дорогу без списка. Ливия присела напротив. — Слушаю и повинуюсь. Беатриче развернула свиток. — Две перемены одежды. Тёплый плащ. Нижнее бельё. Платки. Личный нож. Иголки. Нить. Лекарственные травы на дорогу. Деньги отдельно в двух местах. Копии бумаг — не вместе с оригиналами. Молитвенник. — Молитвенник зачем? — Чтобы не забывали, что вы женщина. Ливия подняла бровь. — Какая изящная логика. — Не спорьте. В дороге на вас будут смотреть. — На меня и здесь смотрят. — Не так. Ливия откинулась на спинку стула. В окне серело небо. Дождя не было, но свет был влажным, плотным. Во дворе стукнула крышка колодца, кто-то крикнул на кухне, и сразу же ответила Костанца — судя по тону, не словом, а целым приговором. — Вы нервничаете, — сказала Ливия. Беатриче не оторвала взгляда от списка. — Конечно. — Из-за бумаг? — Нет. Ливия молчала. — Из-за вас, — сказала наконец аббатиса. Вот тут Ливия удивилась по-настоящему. Беатриче подняла голову. Серые глаза смотрели прямо и сухо, как всегда, но в них не было обычной ледяной защиты. Только честность. — Вы слишком быстро привыкли жить здесь как у себя, — сказала она. — А теперь слишком быстро уходите. — Мне казалось, это должно вас радовать. — И радует. И тревожит. Одновременно. Ливия ничего не ответила сразу. Только посмотрела на стол, на список, на две сумки и вдруг очень ясно поняла, что эта женщина действительно привыкла к её присутствию. К шуму, спору, пользе, к постоянному ощущению, что в любой хозяйственной беде можно позвать Ливию, и через полчаса беда уже будет организована, построена и отчитана по пунктам. — Я не исчезну, — сказала она тихо. — Для этого вам придётся сначала остаться живой, упрямое дитя. — Матушка. — Не спорьте хотя бы сейчас. И это прозвучало так неожиданно мягко, что Ливия на секунду опустила глаза, чтобы не показать, как её тронуло. — Хорошо, — сказала она. — Не буду. Беатриче кивнула. — Адриано выезжает с вами в день после вашего восемнадцатилетия. Сначала до Равенны. Там вы останавливаетесь у вдовы Аделаиды Спини — она моя старая знакомая, держит приличный дом на окраине города и не задаёт лишних вопросов. Затем вы идёте к нотариусу. Потом — к вашему дому. Только потом решаете, когда ехать в Римини. Ливия медленно улыбнулась. — Вы всё уже решили без меня. — Я всё подготовила без вас. Это разные вещи. — Снова ещё одна болезнь. Вы с ним точно родственники по характеру. — Не льстите ни ему, ни мне. — А то что? — А то я начну думать, что вы скучаете раньше времени. Ливия засмеялась. — Вот за это я по вам и буду скучать. Беатриче покачала головой, но уголок её рта всё же дрогнул. Адриано теперь бывал в монастыре чаще. Не постоянно. Но достаточно, чтобы перестать казаться исключительно «гостем из мира снаружи». У него уже была своя дорожка от ворот к гостевому дому, свои привычки в саду, своё место за столом Беатриче, своя кружка тёплого вина с мёдом, которую Костанца ворчливо признавала «подходящей для человека с таким лицом». — С каким? — спросила однажды Ливия. — С таким, будто он родился с недоверием и уже потом научился есть. Ливия расхохоталась так, что опрокинула ложку. И всё же присутствие Адриано в монастыре оставалось заметным не только для неё. Когда он проходил по двору, послушницы чуть тише говорили. Сёстры поправляли покрывала. Младшие старались не смотреть, старшие — наоборот, смотрели очень внимательно, будто по одному его шагу могли понять, чем закончится история Ливии. Ливия же изо всех сил делала вид, что никакой особой истории нет. Это было нелегко. Потому что чем ближе становился день отъезда, тем сильнее натягивалось между ними что-то невидимое, раздражающее и живое. Однажды утром она застала его в кладовой, где он, к её глубокому изумлению, действительно пытался разобраться в новом учёте масла. — Что вы здесь делаете? — спросила она, остановившись в дверях. Он стоял спиной к ней, в тёмном камзоле без плаща, с закатанными до локтя рукавами рубахи. На дубовом столе лежали дощечки, свиток и две маленькие глиняные маслёнки. Свет из окна падал ему на шею и висок. Ливия мгновенно, с опасной отчётливостью заметила всё: сильные руки, лёгкий загар, тонкую белую полоску старого шрама на запястье. Очень хорошо. Прекрасно. Теперь ещё и рукава. — Ищу, почему ваши цифры по лампадному маслу отличаются от прежних почти на четверть, — ответил он, не оборачиваясь. — Потому что прежние цифры были идиотскими. Он повернулся. — Я предполагал, что ответ будет примерно таким. — И вы всё равно полезли в кладовую? Один? — Я умею читать. — Но не умеете считать так, как я. — Это вызов? — Это констатация. Она подошла к столу, обошла его сбоку и взяла одну из дощечек. От него пахло холодным воздухом, шерстью, бумагой и чем-то ещё — знакомым уже настолько, что организм реагировал раньше головы. Ливия сердито запретила себе замечать такие вещи. — Вот, — сказала она, ткнув пальцем в зарубки. — Здесь отдельно кухонное масло, отдельно для лампад, отдельно для лазарета. Раньше всё писали одной кучей. Потом удивлялись, что не сходится. — А теперь сходится? — Теперь, если не сойдётся, я сразу увижу, кто у меня получит по рукам. Адриано склонился над дощечкой. Слишком близко. Снова. Ливия ощутила, как его плечо почти касается её руки через ткань рукава. — Вы угрожаете даже числам, — заметил он. — Числа лучше людей. Они хотя бы не обижаются. — Не уверен. — Вы просто не работали с купцами. Он усмехнулся. — Ещё как работал. — Значит, должны понимать. Он поднял голову, и их глаза неожиданно оказались на одном уровне, слишком близко, слишком беззащитно для обычной перебранки. — Я понимаю слишком многое, — сказал он тихо. Ливия замерла на секунду. Потом отступила на шаг. — Вот и прекрасно. Тогда не стойте над душой. У меня от этого учёт нервничает. Его рот чуть дёрнулся. — Ваш учёт или вы? — Не мечтайте, синьор делла Ровере. — Я и не начинал. Она ткнула дощечку ему в грудь. — Идите к матушке. Я сама всё принесу. — Это приказ? — Это спасение вашей репутации. В кладовой вы выглядите подозрительно. — А вы выглядите так, будто уже распоряжаетесь здесь всем. — Потрясающее наблюдение. — Я серьёзно. — И я. Он взял дощечку из её рук, но пальцы их на долю мгновения соприкоснулись. Коротко. Случайно. Ничего особенного. И всё же Ливия почувствовала это слишком отчётливо. Вот ведь дьявол. Она раздражённо отвернулась к полке с маслом. — Уходите, — сказала чуть резче, чем хотела. — Вы меня гоните? — Я вас упорядочиваю. — И это, по-вашему, не одно и то же? — Нет. — Пугающая женщина. — Поздно жаловаться. Когда он ушёл, Ливия ещё секунд пять стояла над полкой, глядя на аккуратные кувшины, но не видя их. Потом взяла себя в руки, выдохнула и прошипела сквозь зубы: — Прекрати. Кому именно — себе или ему — она не уточнила. За неделю до дня рождения монастырь уже жил ожиданием отъезда так явно, что это чувствовалось во всём. Агнета проверяла травы на дорожный мешочек уже третий раз. Доменика окончательно дошивала тёплый плащ и ворчала, что Ливия вертится хуже маленькой девочки. Костанца пекла сухие лепёшки в дорогу, словно собиралась кормить обоз, а не двух людей с небольшим сопровождением. Даже Джулия, которая никогда не тратила слов на явное, однажды вечером спросила: — Ты вернёшься? Ливия стояла в галерее и разбирала связку ключей, которые собиралась передать Беатриче и Костанце по частям. — Не знаю, — ответила она честно. Джулия прислонилась плечом к колонне. Осенний ветер чуть тронул её покрывало. — А хочешь? Ливия посмотрела во двор. На колодец. На яблоню. На кухонную дверь, из которой как раз выскочила Маддалена с корзиной очистков, споткнулась о порог, выругалась шёпотом и оглянулась, не услышала ли кто. — Иногда — да, — сказала Ливия. — Иногда — нет. — Понятно. — Ничего тебе не понятно. — Нет, — согласилась Джулия. — Но я вижу, что ты уже наполовину там. — Где? — За воротами. Ливия молча посмотрела на неё. Вот за это она Джулию и ценила. Та не лезла с утешениями, не ныла, не делала вид, будто всё просто. Просто видела. — Ты тоже изменилась, — сказала Ливия. — С тобой иначе нельзя. — Это комплимент? — Не зазнавайся. — Поздно. Они замолчали. Где-то за стеной громко кричали гуси, которых пригнали на рынок. В городе начинал гудеть вечер. Из прачечной тянуло паром и мылом. — Я не знаю, вернусь ли жить, — сказала Ливия чуть тише. — Но я вернусь увидеть вас. Джулия кивнула. И именно это молчаливое кивание вдруг тронуло сильнее любых объятий. День накануне её восемнадцатилетия выдался ясным. Воздух стал холоднее, но не злым. Небо над двором было светлым, почти промытым. Ливия с утра бегала так, будто собиралась не в дорогу, а в сражение. Впрочем, для неё это было почти одно и то же. Проверить сумки. Переложить деньги. Убедиться, что копии бумаг отдельно. Поговорить с Беатриче о хозяйстве на зиму. Снова пересчитать мешочки с травами. Уточнить у Костанцы, сколько соли ещё надо докупить. Напомнить Агнете про новые отметки по маслу. Влезть в прачечную, потому что кто-то снова сушил лазаретные тряпки рядом с кухонным бельём и явно напрашивался на казнь. — Ты не можешь уехать спокойно? — спросила Костанца, когда Ливия в третий раз за утро ворвалась на кухню. — Нет. — Почему? — Потому что вы тут без меня немедленно начнёте жить неправильно. — Неправда. — Правда. — Мы справимся. Ливия посмотрела на неё внимательно. Костанца держала руки в муке. Лицо у неё было раскрасневшееся, злое, сильное. За этот год она и правда изменилась: стала увереннее, спокойнее, начала вести кухню не только руками, но и головой. — Справитесь, — признала Ливия. Костанца моргнула. — Ну спасибо. — Не привыкай. — Не собираюсь. Ливия уже повернулась к двери, когда Костанца вдруг сказала: — Он на тебя смотрит. Она остановилась. — Кто? — Да не Господь же, — фыркнула Костанца. — Делла Ровере твой. — Он не мой. — Пока. Ливия медленно развернулась. — Ты сейчас очень рискуешь. — Я старая. Мне можно. — Ты не старая. — Скажи это моим коленям. Ливия подошла ближе и упёрлась ладонями в стол. — Он смотрит на всех. Он по работе такой. — Нет. — Да. — Нет, — повторила Костанца уже спокойно. — На всех он смотрит как на людей. На тебя — как на неприятность, которую жаль отпускать. Ливия несколько секунд молчала. Потом тихо сказала: — У тебя тесто убежит. Костанца довольно ухмыльнулась. — То-то же. И вот это было хуже всего: потому что Ливия не могла уверенно сказать, что Костанца ошибается. Вечером её позвала Беатриче. Не в рабочую келью. В часовню. Это было неожиданно. Часовня Санта-Кьяры в сумерках пахла воском, холодным камнем и старым деревом. Сквозь высокие узкие окна уже почти не шёл свет. Горели только лампады у алтаря, и от этого лица святых на росписях казались далекими и строгими. Беатриче стояла у первой скамьи, сложив руки. Ливия подошла тише обычного. — Матушка? — Идите сюда. Они встали рядом. — Завтра вы станете совершеннолетней, — сказала аббатиса. — А послезавтра уедете. — Да. — Я не буду удерживать вас. — Я знаю. — Но я хочу, чтобы вы запомнили одно. Ливия повернула к ней голову. Лампадный свет делал лицо Беатриче мягче, чем днём. Или, может быть, дело было не в свете, а в том, что женщина рядом с ней сейчас говорила не как настоятельница, а как человек. — Дом, в котором вы прожили этот год, не был вам тюрьмой, — сказала Беатриче. — По крайней мере не всё время. У Ливии пересохло в горле. — Нет, — ответила она тихо. — Не всё время. — И вы не были здесь наказанием. Даже если в первые дни я думала именно так. Ливия улыбнулась. Очень слабо. — Я тоже думала, что вы посланы мне в наказание. Беатриче усмехнулась. Сухо, почти беззвучно. — Это, видимо, было взаимно. Потом она сняла с пальца простой металлический перстень с маленьким тёмным камнем и положила Ливии в ладонь. Та растерялась. — Матушка… — Это не знак власти, не бойтесь. Он принадлежал моей матери. Ничего дорогого. Но я хочу, чтобы он был у вас. — Зачем? Беатриче смотрела прямо. — Чтобы, когда вам снова покажется, будто вы одна против мира, вы вспомнили, что есть места, где вас будут ждать живой. Вот тут Ливия почувствовала, как у неё резко сжимается горло. Плохо. Очень плохо. Потому что плакать она ненавидела. — Это нечестно, — сказала она хрипло. — Так нельзя. — Что именно? — Давать женщине подарок в часовне накануне отъезда. Это подло. — Знаю. И вот после этого Ливия всё-таки сделала то, чего от себя не ожидала. Она шагнула ближе и крепко обняла Беатриче. Ни театра. Ни слов. Просто крепко. Аббатиса сначала застыла, как человек, которого жизнь редко ставила в такие положения. Потом медленно, очень сдержанно, но всё же положила ладонь ей на затылок. — Идите, пока я не передумала становиться чувствительной, — сказала она. Ливия коротко рассмеялась сквозь подступившую дрожь. — Да, матушка. — И не позорьте меня в миру слишком быстро. — Постараюсь. — Нет, не постараетесь. — Тоже верно. Когда Ливия вышла из часовни, у неё в ладони всё ещё лежал тёплый от чужой руки перстень, а внутри было пусто и полно одновременно. У галереи её ждал Адриано. Ну конечно. Он стоял у тёмного окна, сложив руки за спиной, и на фоне синей вечерней тени казался резче обычного. — Вы подслушивали? — спросила Ливия, подходя ближе. — Нет. — Тогда почему здесь? — Ждал. — Сегодня все чего-то от меня хотят. — А вы удивлены? — Нет. Просто утомительно быть в центре мира. Он скользнул взглядом по её лицу. — Вы плакали? — Нет. — Лжёте. — Немного. — Из-за Беатриче? — Может быть. Он помолчал. — Вам идёт не только ярость. Ливия тут же вскинула подбородок. — Осторожнее. — Почему? — Вы сейчас были почти добры. — Это редкость. — Именно. И я не уверена, что выдержу. В его глазах мелькнуло что-то очень тихое, почти тёплое. — Завтра трудный день, — сказал он. — И вы решили подбодрить меня именно этим? — Я решил напомнить вам, что в дороге будет хуже. — Какой вы всё-таки обаятельный человек. — Не жаловались. — Я ещё просто не начала. Она обошла его, но он вдруг сказал: — Ливия. Она остановилась. — Что? — Если завтра утром вам станет страшно, не делайте вид, что это злость. Она медленно повернулась. — А вы, значит, отличаете? — Уже да. Вот это её разозлило. И задело. И, что хуже всего, было правдой. Потому что внутри уже жил страх. Настоящий. Не паника. Не дрожь. А тот взрослый страх, который приходит, когда дверь, о которой ты мечтал, наконец открывается, и оказывается, что за ней не просто свет, а целый мир. — Не люблю, когда вы правы, — сказала она. — Я знаю. — И не люблю, когда вы это знаете. — Это тоже знаю. Ливия прищурилась. — Вы невозможный человек. — С вами иначе нельзя. На секунду ей захотелось подойти ближе и ударить его ладонью в грудь — не сильно, просто чтобы он перестал говорить таким тоном. А ещё — провести пальцем по его рукаву. А ещё — сделать что-нибудь совсем глупое. Вместо этого она только сказала: — Спокойной ночи, синьор делла Ровере. — Спокойной ночи, Ливия. И снова — просто имя. Без «сестра». Без стены. Без безопасной дистанции. Она ушла быстрее, чем хотела. Утро её восемнадцатилетия было ясным и холодным. Небо над монастырём стояло чистое, почти белое от раннего света. На траве в саду блестела роса. От колодца тянуло сыростью. Кухонные печи уже топились, и в воздухе пахло тестом, яблоками и дымом. Ливия проснулась ещё до колокола. Несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок своей кельи. Потом села. И вдруг очень ясно, почти спокойно подумала: «Вот и всё». Не конец. Начало. Она встала, умылась холодной водой так, что дыхание перехватило, заплела косу, надела новое тёмно-синее платье и долго смотрела на себя в зеркало. Кукольное лицо, которое уже давно перестало казаться ей чужим, смотрело в ответ настороженно и упрямо. — Ну здравствуй, — сказала она тихо. — Совершеннолетняя беда. Когда она вышла во двор, там уже ждали. Агнета — с корзиной яблок. Джулия — с новым ножом в ножнах, который, как выяснилось, тайком заказала у кузнеца ещё месяц назад. Костанца — с пирогом, огромным, как праздник, и лицом, на котором она изо всех сил пыталась удержать обычное ворчание, чтобы не выглядело слишком трогательно. И Беатриче. Прямая, строгая, в чёрном, как всегда. Но на этот раз — с небольшим кубком вина. — Ну вот, — сказала Костанца первой. — Дожила. — Как видите. — А я думала, тебя раньше прибьют за язык. — Не дождёшься. Агнета поставила корзину ей в руки. — Это вам. — Я вижу. — Там яблоки. И груши. И две маленькие банки мёда. — Агнета. — Что? — Ты понимаешь, что я не уезжаю на край света? — А вдруг вам захочется чего-то вкусного в дороге? И тут Ливия всё-таки улыбнулась уже без всякой защиты. — Спасибо. Джулия протянула нож. — Это тебе. Ливия взяла его. Лёгкий. Удобный. С простой костяной рукоятью. — Чтобы резать верёвки, хлеб и особенно наглых людей, — сказала Джулия. — Вот это уже подарок по мне. Костанца шумно поставила на стол пирог. — А это на завтрак. И не спорь. — Я и не собиралась. — А ещё, — добавила Костанца, вытирая руки о фартук, — если какой-нибудь капитан посмеет на тебя орать, скажи мне. Я приеду и закопаю его в тесте. — Очень утешительно. Наконец Беатриче подняла кубок. — За вашу жизнь вне этих стен, Ливия. Ливия взяла кубок обеими руками. Вино было тёплым, терпким, с пряным запахом гвоздики. — И за ваш дом, матушка, — ответила она. — Который оказался куда лучше, чем я думала в первый день. — Это был очень дурной первый день, — заметила Беатриче. — Это была очень дурная уборная, — автоматически ответила Ливия. На этот раз засмеялись все. Даже Беатриче позволила себе короткую усмешку. И вот в этот миг Ливия поняла, что запомнит их именно так: под ясным холодным небом, среди запаха яблок, вина, дыма и пирога, в этом дворе, который стал для неё невозможным, странным, упрямым и всё-таки домом. Выезд был назначен на следующее утро. И именно поэтому весь этот день прошёл не в слезах, а в бешеном, очень живом движении. Последние распоряжения по кладовой. Последняя проверка сушильной. Разговор с аптекарем, который приехал забрать осеннюю партию мазей. Уточнение по счёту муки на зиму. Записи по воску. Даже Костанца под конец не выдержала: — Ты можешь хоть в день совершеннолетия просто посидеть спокойно? — Нет. — Почему? — Потому что завтра уеду. — И? — И если я сегодня сяду спокойно, то начну думать. — И что в этом плохого? Ливия посмотрела на неё. — Всё. Костанца только покачала головой. — Ты точно проклятие. — Полезное. — Самое страшное. И только поздно вечером, когда всё было уже собрано, плащ повешен у двери, деньги спрятаны в два разных мешочка, бумаги разложены, а монастырь постепенно затихал, Ливия снова осталась одна в саду. Она знала, что он придёт. И, к собственному раздражению, не ошиблась. Адриано появился из тени кипариса так, будто сад был его естественной стихией. — Вы даже сегодня умудрились не сидеть спокойно, — сказал он. — А вы даже сегодня умудрились быть правым. — Тяжёлый день? — Хуже. Хороший. Он остановился рядом. На нём был дорожный плащ, уже приготовленный к завтрашнему выезду. Волосы, обычно убранные идеально, чуть тронул ветер. В сумерках он снова казался опасно красивым — и это раздражало Ливию сильнее, чем должно было. — Вы боитесь, — сказал он. — Немного. — Это нормально. — Не люблю это слово. — А я не люблю, когда вы делаете вид, будто вам всё нипочём. Она посмотрела на него в упор. — Вы слишком много обо мне понимаете. — Это моя ошибка. — И моя. Он нахмурился едва заметно. — В каком смысле? Ливия выдохнула. В саду пахло землёй, яблоневой корой и холодной ночью. Из часовни тянуло слабым ладаном. За стенами города лаяла собака. — В том, что я тоже о вас понимаю больше, чем мне следовало бы. Он ничего не сказал. Только стоял и смотрел на неё так, что мир вокруг стал почти лишним. — И что же вы понимаете? — спросил он наконец. — Что вы не просто из долга возвращаетесь. — А из чего? — Вот это уже вы сами решайте, синьор делла Ровере. Он медленно сделал шаг ближе. Совсем немного. Столько, чтобы она почувствовала тепло его тела сквозь прохладный воздух. — А если я уже решил? Ливия замерла. Вот. Вот оно. То, что всё это время стояло между ними. Не сказанное. Не взятое. Не разрешённое. Она подняла подбородок. — Тогда вам придётся подождать, — сказала очень тихо. Он смотрел ей в глаза не мигая. — Потому что вы уезжаете? — Потому что я только-только начинаю быть свободной. И сначала хочу понять, кто я в этой свободе. Что-то в его лице изменилось. Не разочарование. Скорее — уважение. Глубокое. Мужское. Опасное. — Это честный ответ, — сказал он. — Я умею быть честной, когда мне слишком страшно врать. Он выдохнул едва заметно. — Значит, мне всё-таки можно надеяться? Ливия усмехнулась. Почти бессильно. Почти счастливо. Почти зло. — Вот видите, — сказала она. — И кто теперь из нас самоуверенный? И тут он впервые коснулся её. Не руки. Не лица. Просто взял двумя пальцами край её рукава — там, где ткань у запястья слегка смялась. Так легко, что мог бы и не трогать. Но этот почти-ничего-жест оказался сильнее любого объятия. — До Равенны, — сказал он тихо. — До Равенны, — повторила она. Он отпустил ткань сразу. Именно поэтому Ливия не отшатнулась. Потому что он, как и она, понимал: всему своё время. И если сейчас сделать лишний шаг, то можно спугнуть не только приличие, но и ту хрупкую, упрямую правду, которая между ними уже появилась. Они ещё немного постояли рядом. Без слов. Слушая, как в тёмном саду шелестят листья и как монастырь дышит ночью. А потом он сказал: — Идите спать. Завтра вы будете язвить в дороге, и мне нужны ваши силы. — Какая забота. — Практичность. — Конечно. — Спокойной ночи, Ливия. — Спокойной ночи, Адриано. И на этот раз его имя с её губ прозвучало так легко, будто всегда там было. Когда он ушёл, Ливия ещё долго стояла в саду одна, прижимая ладонь к рукаву, которого он едва коснулся. Потом тихо выругалась, засмеялась сама себе и пошла в келью. Потому что завтра её ждали ворота. Дорога. Равенна. И жизнь, которая наконец начиналась по её воле.

Глава 9

Ворота Санта-Кьяры открылись на рассвете. Небо над монастырём было ещё серым, только на востоке тянулась узкая полоса бледного света. Каменные стены дышали ночной прохладой, трава во дворе была влажной от росы, а из кухни тянуло запахом свежего хлеба и печного дыма. Ливия стояла у ворот и держала поводья лошади. Её дорожный плащ был тёмно-синий, тяжёлый, с капюшоном. Под ним — одно из новых платьев, которое Доменика шила с таким выражением лица, будто готовила не одежду, а доспех. Коса лежала на спине ровно. В руках — маленький дорожный сундук. — Ты слишком спокойно стоишь, — сказала Джулия. — Я просто ещё не проснулась. — Лжёшь. — Конечно. Костанца, стоявшая рядом с корзиной еды для дороги, буркнула: — Я думала, ты будешь носиться по двору и кричать на всех. — Я уже всё проверила. — Это ещё страшнее. Ливия улыбнулась. — Вы справитесь. — Справимся, — ответила Костанца, но голос у неё был недовольный. Беатриче подошла последней. Она была в чёрном плаще и выглядела так же строго, как всегда. Но глаза у неё были внимательные. — Всё готово? — Да, матушка. — Бумаги? — У меня. — Деньги? — В двух местах. — Нож? Ливия чуть приподняла край плаща. — Конечно. — Хорошо. Они несколько секунд смотрели друг на друга. Потом Беатриче сказала: — Тогда поезжайте. Ливия кивнула. — Спасибо за дом. — Это был ваш дом. — Теперь — ваш. Беатриче кивнула. — А теперь идите. Адриано уже ждал у дороги. Его лошадь стояла спокойно, фыркая в холодном утреннем воздухе. Сам он сидел в седле легко, как человек, который провёл половину жизни в дороге. — Вы готовы? — спросил он. — Я родилась готовой. — Я начинаю подозревать, что это правда. Она легко вскочила в седло. За воротами монастыря начиналась дорога. Каменная, неровная, уходящая между полями. Ливия обернулась один раз. Санта-Кьяра стояла на холме — тихая, строгая, знакомая до боли. Костанца махнула рукой. Джулия что-то крикнула. Агнета вытерла глаза. Беатриче стояла неподвижно. Ливия подняла руку. И повернула лошадь. — Поехали. Дорога к Равенне заняла почти два дня. Осенняя Романья была красивой. Поля уже убрали, и земля лежала тёмная, влажная, готовая к зиме. Виноградники стояли голые, только редкие гроздья ещё висели на лозах. В деревнях пахло дымом, сыром и навозом. Они останавливались на постоялых дворах. Небольших, шумных. С деревянными столами. С жареным мясом. С вином, которое подавали в тяжёлых кувшинах. И каждый раз Ливия ловила на себе взгляды. Мужские. Любопытные. Оценивающие. Она смотрела в ответ спокойно. И обычно этого хватало. Но не всегда. На втором постоялом дворе один из купцов, уже порядком пьяный, решил подойти слишком близко. — Синьора, — сказал он, покачиваясь. — Вы путешествуете одна? — Нет. — Жаль. Он протянул руку. Ливия уже собиралась сказать что-нибудь достаточно резкое, чтобы человек понял свою ошибку. Но Адриано встал между ними раньше. Без резких движений. Без угроз. Просто шаг. И всё. Купец замолчал. Потому что серые глаза делла Ровере смотрели спокойно. Очень спокойно. — Синьора путешествует со мной, — сказал он. Голос был тихий. Но в нём не было места спору. Купец замялся. — Я не хотел… — Я знаю. Пауза. Потом купец отступил. — Простите. И ушёл. Ливия смотрела на Адриано несколько секунд. — Я могла сама справиться. — Я знаю. — Тогда зачем? Он повернулся к ней. — Потому что иногда проще остановить человека до того, как он начнёт говорить глупости. Она скрестила руки. — Вы начинаете вести себя как рыцарь. — Не начинаю. — Начинаете. Он чуть усмехнулся. — Вам неприятно? Ливия помолчала. Потом сказала: — Нет. Он поднял бровь. — Тогда в чём проблема? Она пожала плечами. — Просто… странно. — Что именно? — Я привыкла защищаться сама. — И будете продолжать. — Конечно. Он посмотрел на неё. — Но иногда можно позволить мужчине сделать шаг вперёд. Она несколько секунд молчала. Потом тихо сказала: — Наверное. Равенна встретила их шумом. Город был старый. Каменные улицы узкие, дома высокие, окна с деревянными ставнями. Из лавок тянуло запахом кожи, хлеба, рыбы и горячего масла. Телеги скрипели. Люди кричали. Куры бегали прямо по дороге. Ливия остановила лошадь у поворота и огляделась. — Вот это жизнь. — Вы ожидали другое? — Я ожидала… меньше грязи. Адриано усмехнулся. — Добро пожаловать в город. Они ехали медленно. Мимо лавок. Мимо кузницы. Мимо рынка, где женщины торговали яблоками и сыром. Ливия впитывала всё. Звуки. Запахи. Движение. Это был другой мир. Не монастырь. Не тишина. А настоящая жизнь. — Вам нравится, — сказал Адриано. — Очень. — Я так и думал. Она повернулась к нему. — Где мой дом? — На северной улице. — Далеко? — Нет. Через несколько минут они остановились перед каменным домом. Двухэтажным. С узкими окнами. С деревянной дверью. Ливия смотрела на него долго. — Это мой? — Да. Она спрыгнула с лошади. Подошла к двери. Провела рукой по дереву. — Интересно. — Что? — Я никогда здесь не жила. — Теперь будете. Она обернулась. — Да. И в её глазах уже горел тот самый огонь, который Адриано видел в монастыре. Огонь человека, который собирается менять мир. — С чего начнём? — спросил он. Ливия улыбнулась. — С того, что войдём. Она взялась за ручку двери. И открыла её. Потому что её новая жизнь начиналась именно здесь.

Дом встретил их запахом запертого воздуха, старого дерева и чужой жизни. Не заброшенности — нет. Здесь жили. Просто не она. Ливия переступила порог первой и сразу остановилась. Под ногами были тёмные плитки, стёртые сотнями шагов. Узкий передний зал переходил в небольшую комнату с тяжёлым столом, двумя лавками и сундуком у стены. В глубине виднелась лестница на второй этаж. Свет проникал скупо — через узкие окна со ставнями, и от этого всё внутри казалось сначала сумрачным, почти глухим. Потом глаза привыкли. На столе лежала глиняная чаша с сухими орехами. У стены стояла ткацкая рама. На крюке висел шерстяной плащ. В углу — большая корзина с поленьями. На полке — две медные тарелки, кувшин, миски, кувшинчик с маслом. Никакой роскоши. Но и никакой нищеты. Живой дом. Хороший дом. Городской, тесный, крепкий. Из тех, что за деньги умеют становиться и жильём, и складом, и маленькой крепостью против дурной погоды и ещё более дурных родственников. — Здесь кто-то есть, — сказала Ливия тихо. — Конечно, — отозвался Адриано, закрывая за ними дверь. — Дом не пустовал. Она резко повернулась. — Что значит не пустовал? — Это значит, что ваша тётка сдавала его купцу, как мы уже выяснили. — Я помню. Но вы не сказали, что он до сих пор здесь. — Я думал, это очевидно. — Для вас всё очевидно. Это не делает вас менее раздражающим. Он чуть усмехнулся и как раз в этот миг из глубины дома послышались шаги. Не тяжёлые мужские. Лёгкие, быстрые, чуть шаркающие, как у человека, который много лет бегает по одному и тому же дому и умеет не шуметь, но уже не молод. На пороге внутренней комнаты появилась женщина лет пятидесяти с небольшим. Тёмное платье. Льняной передник. На голове плотно повязанный платок. Лицо сухое, смугловатое, с сильным носом и внимательными чёрными глазами. Она увидела Ливию, потом Адриано, потом бумаги в его руках — и мгновенно выпрямилась. — Синьор, — сказала она, кланяясь ему. — Вы не предупреждали, что приедете сегодня. — Я и сам не знал до вчерашнего вечера, — ответил он. Женщина снова посмотрела на Ливию. На платье. На плащ. На лицо. На косу. И взгляд её изменился. Не стал мягче. Но в нём появилось понимание. — Значит, это вы, — сказала она. Ливия приподняла бровь. — А вы кто? — Домоправительница, — ответила женщина. — Меня зовут Бенедетта. Я здесь слежу за порядком и за тем, чтобы ваш дом не развалился, пока другие решают, кому он выгоднее. Ливия посмотрела на неё уже иначе. — Вы мне нравитесь. Бенедетта фыркнула. — Рано. — Обычно мне хватает и меньше. Адриано тихо выдохнул через нос. Это было почти смехом. — Где купец? — спросил он. Бенедетта пожала плечом. — В лавке. Придёт к вечеру. Он думал, что у него ещё месяц. Ливия медленно сняла перчатки. — А у него меньше? — Если бумаги верны — да. Адриано протянул Бенедетте свиток. — Бумаги верны. Та взяла их осторожно, но без подобострастия. Пробежала глазами по печатям и кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Тогда у нас будет очень интересный вечер. Дом оказался больше, чем выглядел с улицы. На первом этаже — передняя комната, хозяйственное помещение, кухня с большим очагом и маленьким двориком за домом, где под навесом стояли бочки с водой, корзины с углём и связки сушёных трав. На втором — две жилые комнаты и маленькая кладовая. Одна из комнат выходила окнами на улицу, другая — во внутренний двор. Ливия прошла по всему дому медленно, почти жадно. Пальцы скользили по столешнице, по кромке сундука, по раме окна. Она открывала ставни, проверяла замки, заглядывала в корзины, вдыхала запахи. Старое дерево. Ткань. Пыль. Немного сырости в задней комнате. Кухонный дым. Капля уксуса на полке. Плетёные корзины, пахнущие яблоками. Чужое мыло. Сухой чеснок. Здесь не было роскоши, но был характер. И ещё — ощущение дохода. Не богатства. Не шелков и золота. А крепкого, удобного, работающего городского имущества. Дом купца среднего достатка, мастера, человека, который умеет не только тратить, но и держаться на плаву. — Тут можно жить, — сказала она, остановившись в верхней комнате. — Это было бы удобно, — ответил Адриано, стоя у двери. Она оглянулась. — Вы так говорите, будто я могу передумать и снова уйти в монастырь. — Нет. Вы не можете. — Почему? Он опёрся плечом о косяк. — Потому что вы уже смотрите на дом как хозяйка. Ливия усмехнулась. — А вы наблюдательны. Это раздражает. — Я знаю. — И не устали от этого знания? — Нет. Она подошла к окну. С улицы доносились звуки Равенны: скрип колёс, крики торговцев, лай собаки, чей-то спор под окнами, звон металла из кузницы в соседнем переулке. Воздух шёл в комнату солоноватый, влажный, со смесью запахов города — рыбы, теста, вина, горячего масла, осенней грязи и далёкого моря. Далёкого — но всё же уже более реального, чем в монастыре. — Мне здесь нравится, — сказала она. — Я рад. Она повернулась к нему. — Вы рады за меня или рады, что не придётся селить меня в канцелярии? — А вы, как всегда, выбираете самый неудобный вопрос. — Самый точный. Он посмотрел на неё несколько секунд. — Я рад, что у вас есть своё место, — ответил он наконец. Ливия чуть склонила голову. Это был не официальный ответ. И не пустой. Ей захотелось сказать что-нибудь колкое, чтобы не дать этому мгновению стать слишком живым. Но не успела — снизу послышался голос Бенедетты: — Если вы оба закончили молча смотреть на стены, то идите есть. У меня суп остынет. Ливия фыркнула. — Прекрасная женщина. — Она трижды выгоняла из этого дома сборщиков долгов, — заметил Адриано. — Один раз — ухватом. — Я люблю её ещё сильнее. За столом Бенедетта оказалась человеком ещё более полезным, чем предполагала Ливия. Суп был густой, с белой фасолью, луком, морковью и остатками солонины, которую хозяйка порезала так мелко, словно делила её не ножом, а чувством справедливости. Хлеб — тёплый. На столе стояла миска с маслинами, сыр, кувшин с вином, разведённым водой, и маленькая тарелка с печёными яблоками, щедро посыпанными дроблёным орехом. — Вы давно здесь? — спросила Ливия. — Шесть лет, — ответила Бенедетта, разливая суп. — Сначала просто следила за домом. Потом купец снял весь первый этаж, а я осталась вести хозяйство. — И что вы думаете обо всём этом? Бенедетта поставила перед ней миску. — Я думаю, что ваша тётка жадная женщина. Купец — осторожный. А вы пока выглядите как человек, который ещё не решил, будет ли он радоваться или убивать. — И что вы посоветуете? — Сначала поесть. Адриано опустил глаза в миску, но Ливия всё равно увидела, как у него дрогнули губы. — Она мне всё больше нравится, — сказала Ливия. — Это временно, — ответила Бенедетта. — Я ещё не начала командовать вами в своём доме. — Это теперь мой дом. — Вот и посмотрим, как вы будете в нём жить. Разговоры за едой шли просто, почти по-семейному, и это было странно. После монастыря, где даже близость жила в пределах устава, после дорог и бумаги, после бесконечной настороженности — сидеть в доме, который пах горячим супом, луком, хлебом и вином, напротив мужчины, с которым ты уже слишком хорошо научилась спорить, и слушать сухой, умный голос домоправительницы казалось почти роскошью. Ливия поймала себя на том, что расслабилась. Совсем немного. Но всё же. А потом Бенедетта, вытирая ложку хлебной коркой, как бы между делом сказала: — Купец вернётся к закату. И, если он умён, будет торговаться. Если не умён — начнёт жаловаться на убытки. Если совсем дурак — попытается давить на жалость. — У него получится? — спросила Ливия. — У меня — нет. У вас — не знаю. Ливия медленно улыбнулась. — Попробует — узнаем. Адриано поставил ложку. — Вы не будете с ним разговаривать одна. — Почему? — Потому что это мой дом. — Потому что вы ещё официально не вступили в права, — спокойно ответил он. — А он может попытаться использовать это. — Я не боюсь. — Я и не сказал, что боитесь. — Тогда в чём дело? Он встретил её взгляд. — В том, что мне бы хотелось сначала решить всё быстро, а не вытаскивать вас из скандала. Ливия отложила хлеб. — А если я сама люблю скандалы? — В этом я не сомневаюсь. — Тогда не мешайте. Бенедетта тяжело вздохнула. — Святая Дева, вы двое всегда так? — Да, — одновременно ответили они. И Ливия, и Адриано на секунду посмотрели друг на друга с одинаковым раздражённым удивлением. Бенедетта перекрестилась. — Понятно. Значит, будет шумно. Купец вернулся, когда закат уже ложился на окна второго этажа. Ливия стояла у окна в верхней комнате и первой увидела его телегу — низкую, крытую, с двумя тюками ткани и бочкой, привязанной сзади. Сам купец был плотный, с мягким животом, хорошими сапогами и выражением лица человека, привыкшего выигрывать не силой, а затяжной скукой. — Он мне уже не нравится, — сказала она. Адриано, стоявший за её спиной, чуть наклонился к окну. — Это ещё до разговора. — У меня хороший нюх на людей, которые будут крутиться. — Вы говорите так, будто различаете их по запаху. — Иногда да. Он слегка усмехнулся. — И чем пахнет этот? Ливия прищурилась, наблюдая, как купец слезает с телеги, поправляет пояс и, увидев Бенедетту в дверях, тут же делает лицо страдальца. — Тёплым вином. Чужими деньгами. И желанием внушить миру, что он беднее, чем есть. На этот раз Адриано всё-таки тихо рассмеялся. — Пойдёмте, — сказал он. — Посмотрим, насколько вы окажетесь правы. Внизу купец уже начал свою речь. — Синьора Бенедетта, ну как же так? Меня даже не предупредили как следует. У меня здесь товар. У меня договорённости. У меня люди. — У вас аренда, — сухо ответила та. — И хозяйка дома. Купец увидел Ливию и на мгновение замолчал. Потом сделал то, чего она и ждала: улыбнулся чуть слишком широко. — Синьора, — сказал он, слегка кланяясь. — Какая неожиданность. Не думал, что новая хозяйка окажется так молода. — А я не думала, что арендатор будет так много говорить с порога. Улыбка у него не исчезла. Но стала осторожнее. — Я просто хотел выразить почтение. — Выразили. Дальше. Адриано встал чуть в стороне, но достаточно близко, чтобы вся сцена была под его контролем. Не вмешивался. Пока. И Ливия, к собственному удовлетворению, заметила, что купца это нервирует. — Мне сообщили, что сроки меняются, — сказал тот. — Но, синьора, вы должны понимать: дом использовался честно, плата вносилась исправно… — Кому? Купец замялся. — Вашей тётке, разумеется. — Вот именно. Не мне. — Но это было законно. — Временно. — Синьора, у меня здесь товар, люди, склады… — На первом этаже дома, который приносит доход не вам. — Я не спорю. Но было бы благоразумно дать мне время. — Сколько? Он оживился. — Два месяца. Ливия расхохоталась. Громко. Без всякой вежливости. Купец моргнул. — Что вас так рассмешило? — То, как быстро вы перешли от “не хотел причинять неудобство” к “отдайте мне ещё два месяца задаром”. — Не задаром. Я продолжу платить. — По старой цене? Он развёл руками. — Мы могли бы обсудить… — Нет, — сказала Ливия. Он замолчал. — У вас есть десять дней, — продолжила она. — За это время вы вывозите свой товар с первого этажа, оставляете дом чистым и сдаёте мне ключи. Если хотите сохранить комнату над лавкой на соседней улице — возможно, я ещё подумаю, стоит ли вам её рекомендовать. Купец впервые по-настоящему посмотрел на неё. Не как на юную хозяйку. Как на проблему. — Десять дней слишком мало. — Для медленного человека — да. Для жадного — в самый раз. — Вы слишком резки, синьора. — А вы слишком надеялись, что я окажусь дурой. Он хотел что-то ответить, но Адриано сделал шаг вперёд. Не резкий. Не угрожающий. Просто шаг. И этого оказалось достаточно. — Синьор Ренье, — сказал он спокойно. — У вас есть десять дней. Бумаги составлены. Если вам нужен свидетель, я сам засвидетельствую передачу ключей и вещей. Купец поджал губы. — Вы лично ведёте это дело? — В данный момент — да. Вот теперь тот понял, что торг уместен только в пределах, которые ему очертят. И что давить на юность, красоту или «женскую слабость» не получится. Он вздохнул. — Хорошо. Десять дней. — Прекрасно, — сказала Ливия. — Вот и договорились. Когда купец ушёл, недовольный и значительно менее круглый в плечах, Бенедетта кивнула с уважением. — Неплохо. Ливия довольно вздёрнула подбородок. — Я же говорила. — Но если бы он начал давить сильнее, — заметил Адриано, — вы бы сейчас уже поссорились так, что пришлось бы звать нотариуса прямо к ужину. — И что? — Ничего. Просто я рад, что мне не пришлось его выставлять за шиворот. Ливия повернулась к нему. — А вам хотелось? — Немного. — Почему? Он посмотрел на неё ровно. — Потому что он смотрел на вас так, будто уже считает, что сумеет вас обмануть. Она несколько секунд молчала. Потом медленно улыбнулась. — Вы всё-таки собственник. — Нет. — Да. — Это называется предусмотрительность. — Это называется мужское самолюбие. Бенедетта решительно поставила на стол кувшин с вином. — Выпейте оба. Иначе вы до ночи будете выяснять, кто из вас прав, а мне ещё хлеб на завтра месить. На следующее утро они пошли к нотариусу. Равенна проснулась влажной, холодной и шумной. Рыночная улица уже кишела людьми. У рыбных рядов пахло солью, водорослями и блестящей чешуёй. У булочников — тёплой коркой и кунжутом. У ткачей — мокрой шерстью, красителями, льняной пылью. Из мастерской сапожника доносился запах кожи и смолы. Сверху из открытых окон сливали воду, ругались, вытряхивали коврики, перекликались через улицу. Ливия шла рядом с Адриано, высоко держа голову, и ловила на себе взгляды. Интерес. Оценка. Любопытство. На ней было тёмно-синее платье и серый плащ с хорошей подкладкой. Не монастырская одежда. Но и не нарядная. Молодая женщина с деньгами, бумагами и мужчиной рядом — этого уже хватало, чтобы город начал думать. — Вам нравится, что на вас смотрят? — спросил Адриано, не поворачивая головы. — Нет. — Лжёте. — Мне нравится, что они не понимают, кто я. — А вы сами понимаете? Она посмотрела на него. — Сегодня — чуть больше, чем вчера. Он кивнул, как будто этот ответ был ему понятен. Нотариальная контора располагалась в старом кирпичном доме рядом с церковью святого Виталия. Внутри пахло воском, чернилами, старой бумагой и сырой шерстью людей, пришедших с улицы. Узкие окна давали мало света, зато в комнате горели две лампы. За длинным столом сидел нотариус — сухой старик с редкими волосами, длинными пальцами и лицом человека, который провёл всю жизнь в окружении чужих секретов и давно перестал считать это чем-то необычным. Он посмотрел на Ливию поверх документа. — Значит, вы и есть синьора Ливия ди Верделли. — Да. — И хотите вступить в права владения домом и доходами с двух торговых судов. — Хочу. — А раньше не хотели? — Раньше мне не слишком давали хотеть. Нотариус моргнул. Потом уголок его рта дрогнул. — Прямой ответ. — Я дорожу временем. — Похвально. Бумаги ваши в порядке, — сказал он, перелистывая записи. — Подписи опекунов есть. Свидетельство возраста есть. Подтверждение от канцелярии есть. Ваш сопровождающий… Он поднял взгляд на Адриано. — Вы берёте на себя ответственность за дорогу до Римини и обратно? — Да. — По службе? — Частично. Нотариус опять едва заметно усмехнулся. Ливия сделала вид, будто ничего не заметила. Адриано — тоже. — Что ж, — сказал старик. — Тогда осталось оформить фактическое вступление в управление домом и отправить извещение управляющему по судам. Ливия села за стол. Ей подали перо. Пальцы вдруг стали слишком лёгкими. Чернила слишком тёмными. Мир — слишком реальным. Она посмотрела на свободное место под строчкой с именем. И вдруг очень ясно ощутила: вот сейчас. Сейчас не монастырские мечты. Не разговоры. Не планы. А настоящая точка, где её жизнь переворачивается окончательно. Перо чуть замерло над листом. — Что? — тихо спросил Адриано. Ливия бросила на него короткий взгляд. — Ничего. — Лжёте. — Молчи. — Не могу. Вы сейчас убежите. Она повернула голову так резко, что нотариус поднял брови. — Я не убегаю. — Тогда подписывайте. — Самодовольный. — Испуганная. Вот тут она разозлилась по-настоящему — и это спасло. Потому что злость всегда была для неё удобнее страха. Ливия наклонилась и уверенно вывела своё имя. Чернила чуть блеснули на свету. Нотариус посыпал подпись песком, стряхнул лишнее, подвинул следующий лист. — Поздравляю, синьора. Теперь вы — полноправная хозяйка этого дома. Она выдохнула. Медленно. Спокойно. — Хорошо, — сказала она. И сама услышала, как странно звучит это простое слово в такой момент. — Очень хорошо. Адриано молчал. Но когда они вышли на улицу, он вдруг сказал: — Вот теперь вы действительно стали опасны. Ливия повернулась к нему прямо посреди улицы, где пахло дождевой грязью, хлебом и ослиным потом. — Почему? — Потому что теперь у вас есть деньги, дом, документы и характер. Это слишком много для одного человека. — Для мужчины — нет. — Для мужчины — привычно. — А для женщины? Он посмотрел на неё долго. — Для женщины вроде вас — особенно. И вот в этот момент ей опять стало слишком хорошо. Не от денег. Не от дома. А от того, как именно он это сказал. Без снисхождения. Без умиления. Без попытки сделать ей скидку на красоту или возраст. Как равной. Это было почти опаснее прикосновения. Вечером того же дня они поднялись на крышу дома. Не высоко — всего лишь плоская часть над кладовой, куда Бенедетта велела вынести сушиться две связки белья и откуда открывался вид на соседние крыши, колокольню и тонкую полоску бледного неба над городом. Равенна в этот час была серо-золотой. Где-то звонили к вечерне. Из переулков тянуло жареной рыбой, вином, древесным дымом. На соседнем дворе ругалась женщина. С улицы доносился грохот телеги. Ливия стояла у низкого края крыши и смотрела на город. — Значит, теперь это правда, — сказала она. — Да. — И мне уже не надо просыпаться в монастыре. — Если хотите, можете приехать туда завтра утром и проверить. Она фыркнула. — Очень смешно. Он встал рядом. Достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие. Недостаточно — чтобы это можно было назвать нарушением приличий. — Вам страшно? — спросил он. — Немного. — И что именно? Она не ответила сразу. Потому что ответов было слишком много. Страшно, что дом — уже её, а значит, ошибки тоже будут её. Страшно, что впереди порт, мужчины, деньги, судовые контракты, чужая жадность. Страшно, что монастырь остался позади. Страшно, что рядом с этим человеком ей всё труднее делать вид, будто между ними ничего нет. — Всё сразу, — сказала она наконец. — Это честно. — Я сегодня вообще какая-то чересчур честная. — Это можно пережить. — Вам-то да. — И вам. Она повернула голову. Вечерний свет делал его лицо мягче, но только на первый взгляд. Всё остальное — взгляд, линия рта, привычка держать себя — оставалось тем же. — Вы всегда так спокойны? — спросила она. — Нет. — Не верю. — Зря. — А сейчас? Он помолчал. Потом сказал: — Сейчас я не спокоен. Ливия замерла. — Почему? — Потому что вы стоите на краю новой жизни и смотрите на неё так, будто собираетесь либо покорить её, либо поджечь. Она не удержалась и рассмеялась. — А вы? — А я, как идиот, хочу убедиться, что вы не сделаете это в первый же день. — Какое трогательное участие. — Это не участие. — А что? Он повернулся к ней. Совсем. Лицом. И в его взгляде уже не осталось той безопасной чиновничьей дистанции, за которую они оба держались последние месяцы. — Не заставляйте меня говорить это раньше времени, — сказал он очень тихо. Вот тогда у Ливии сердце и ударило по-настоящему. Глупо. Сильно. Совсем не как у девочки. И не как у женщины, впервые поймавшей на себе мужской взгляд. А как у человека, который слишком долго держал себя в руках и теперь вдруг увидел, что напротив стоит другой такой же упрямый человек — и смотрит так, как нельзя смотреть без последствий. Она первой отвела взгляд. — Раньше времени — это когда? — спросила тоже тихо. — Когда вы перестанете быть моим делом и станете только собой. Ливия чуть улыбнулась. — Осторожный. — Да. — Разумный. — Иногда. — И ужасно раздражающий. — Это взаимно. Она перевела дыхание. Потом посмотрела на город. — Хорошо, — сказала она. — Тогда давайте будем пока разумными. — Это приказ? — Это редкий проблеск мудрости с моей стороны. Пользуйтесь. Он встал рядом, тоже глядя на крыши. Они молчали. И это молчание было уже совсем не пустым. Утром в дом вошёл ветер с моря. Пах солью. Это был первый настоящий знак Римини — ещё не города, а будущего города, будущего порта, будущих проблем. Ливия стояла у стола в нижней комнате и укладывала бумаги в кожаную папку. Дом уже начинал оживать под её рукой. Она заставила вынести лишние сундуки, открыть ставни, пересчитать посуду, определить, что надо чинить, что продавать, а что оставить. Бенедетта смотрела на это с уважительным ужасом. — Вы только въехали, — сказала она. — А дом уже перестаёт быть чужим. — Это хороший знак. — Для вас — да. Для ленивых жильцов — нет. — Отлично. Дверь открылась, и вошёл Адриано. На нём был дорожный плащ. В руках — свиток. — Плохие новости? — спросила Ливия. — Средние. — Это хуже. — Управляющий по одному из судов уехал в Римини на три дня раньше, чем должен был. — Почему? — Возможно, получил письмо. — От тётки? — Или от кого-то, кто знает, что вы начали разбираться в делах. Ливия медленно положила папку на стол. — Значит, едем сегодня. — Я рассчитывал, что вы так скажете. — Вы опять уже всё продумали? — Мне приходится. — Ненавижу, когда вы правы ещё до того, как я успела разозлиться. — Неправда. Вы прекрасно успеваете. Она усмехнулась. Но в груди уже поднималось другое чувство — не раздражение, а та самая собранность, с которой раньше она входила в сложный разговор, в новый проект, в драку за своё. Римини. Порт. Корабли. Люди, которые, возможно, уже начали заметать следы. Вот теперь действительно начиналось интересное. — Сколько до выезда? — спросила она. — Два часа. — Прекрасно. — Это не прекрасное слово для такой ситуации. — Для меня — прекрасное. Не люблю, когда жизнь становится вялой. Он посмотрел на неё и вдруг, совершенно неожиданно, спокойно сказал: — Я знаю. И именно от этой простоты ей снова стало слишком тепло. Но сейчас было не время думать об этом. Сейчас был Римини. И борьба за то, что принадлежало ей по праву. А значит — снова работа. И снова жизнь.

Глава 10

Дорога из Равенны в Римини шла вдоль влажных осенних полей и редких рощ, где уже начинали желтеть листья. Ветер тянул с моря — солоноватый, холодный, с запахом водорослей и мокрого дерева. Чем ближе они подъезжали к побережью, тем больше становилось людей на дороге. Телеги. Купцы. Рыбаки. Погонщики мулов. Иногда попадались всадники — чаще всего такие же люди, как Адриано: аккуратные, внимательные, привыкшие держать руку рядом с ножом и глаза открытыми. Ливия ехала чуть впереди. Её лошадь была спокойной, но чувствовала напряжение. Она слегка тряхивала головой, когда ветер приносил сильный запах моря. — Вы торопитесь, — сказал Адриано. — Конечно. — Мы и так приедем до заката. — Мне не нравится, когда кто-то начинает бегать раньше меня. Он усмехнулся. — Это не бег. Это осторожность. — У осторожности слишком много родственников среди трусов. — А у вашей смелости слишком много среди безумцев. Она повернула голову. — Вы опять спорите. — Я просто напоминаю, что мы едем не на прогулку. — Я помню. Он некоторое время смотрел на дорогу. — Вам нравится это. — Что именно? — Когда начинается настоящая борьба. Она не ответила. Но улыбнулась. К полудню дорога вышла к побережью. И Ливия впервые увидела море. Оно лежало далеко впереди — серое, тяжёлое, почти металлическое под осенним небом. Волны шли медленно, с ровным шумом, и в воздухе стоял тот самый запах соли, который невозможно спутать ни с чем. Она остановила лошадь. — Вот. — Да, — сказал Адриано. — Это море. — Вы никогда его не видели? — Нет. Он наблюдал за ней внимательно. Ливия сидела в седле, глядя на линию воды так, будто перед ней открыли новую книгу. — Оно огромное, — сказала она. — Да. — И шумит. — Это тоже нормально. Она тихо рассмеялась. — Я понимаю, почему люди сходят с ума из-за кораблей. — Вы ещё даже не видели порт. — Тогда поехали. Римини оказался шумнее Равенны. Город стоял у самого моря, и это чувствовалось сразу. Ветер здесь был сильнее. Улицы — шире. Людей — больше. Крики чаек перемешивались с криками торговцев, скрипом мачт, грохотом бочек и запахами рыбы, соли, смолы и горячего хлеба. Когда они въехали на главную улицу, Ливия почти перестала следить за дорогой. Она смотрела на всё сразу. На корабельные канаты, свёрнутые у складов. На мужчин с загорелыми лицами. На женщин, продающих сушёную рыбу. На огромные бочки с вином. На вывески таверн. — Вам нравится, — сказал Адриано. — Очень. — Я боялся, что вы скажете, что здесь грязно. — Здесь живо. — Это почти одно и то же. Она засмеялась. Порт открылся перед ними внезапно. Широкая бухта. Деревянные причалы. Десятки кораблей. Мачты, уходящие в серое небо. Паруса, свернутые на реях. Крики матросов. Грохот ящиков. Запах смолы и мокрого дерева. Ливия остановила лошадь. — Это… прекрасно. — Это работа. — Это жизнь. Он посмотрел на неё. — И теперь это ваше дело. Она повернулась к нему. — Где мои корабли? Он указал рукой. — Вон тот. У дальнего причала стоял торговый корабль среднего размера. Его корпус был тёмным от смолы, нос украшал простой резной знак — ветвь оливы. — «Санта Лукреция», — сказал Адриано. — Моё судно. — Да. Ливия смотрела на него так, будто перед ней стоял не корабль, а новый континент. — Пойдёмте. На причале пахло ещё сильнее — солью, рыбой, канатами и дегтем. Матросы таскали бочки. Кто-то ругался. Кто-то пел. Когда Ливия подошла к трапу, один из мужчин поднял голову. — Вам сюда нельзя. — Почему? — Это частное судно. Она подняла бровь. — Именно. Он прищурился. — И? Адриано шагнул вперёд. — Это синьора Ливия ди Верделли. Матрос моргнул. — Хозяйка? — Да. Несколько человек обернулись. В их взглядах было удивление. Любопытство. И лёгкое недоверие. Ливия спокойно выдержала эти взгляды. — Где управляющий? — спросила она. — Синьор Марко? — сказал матрос. — В конторе у пристани. — Прекрасно. Она развернулась. — Идёмте. Контора оказалась маленькой комнатой над складом. Там пахло бумагой, солью и вином. За столом сидел мужчина лет сорока. Темные волосы, аккуратная борода, кольцо на пальце. Он поднял голову. — Чем могу помочь? Адриано положил на стол документы. — Синьора Ливия ди Верделли. Мужчина взял бумаги. Читал долго. Очень долго. Ливия наблюдала. Она уже знала этот тип людей. Те, кто надеется, что если читать достаточно медленно, проблема исчезнет сама. Наконец он поднял глаза. — Похоже, произошла ошибка. — Нет, — сказала она спокойно. — Эти суда принадлежат семье Верделли, но… — Но теперь принадлежат мне. Он улыбнулся. — Синьора, такие вопросы решаются через управляющих. — Вы и есть управляющий. — Да. — Тогда решайте. Он положил бумаги на стол. — Мне нужно время. — Нет. — Почему? Она скрестила руки. — Потому что вы уже получили письмо. Он замер. — Откуда вы знаете? — Потому что вы уехали раньше срока. Адриано чуть повернул голову. Взгляд у него стал холоднее. Управляющий медленно выдохнул. — Даже если так, мне всё равно нужно проверить счета. — Проверяйте. — Это займёт несколько недель. — Нет. — Почему? Ливия наклонилась вперёд. — Потому что я остаюсь в Римини. Он удивился. — Зачем? — Чтобы лично посмотреть на все ваши записи. На секунду в комнате стало тихо. Потом он сказал: — Это необычно. — Я тоже. Когда они вышли из конторы, Адриано посмотрел на неё внимательно. — Вы только что объявили войну. — Я знаю. — Вы уверены? — Абсолютно. — Это может быть грязная игра. Она улыбнулась. — Я выросла на стройке. — Что? Она кашлянула. — Я хотела сказать… в сложной среде. Он прищурился. — Иногда вы говорите странные вещи. — Привыкайте. Они стояли у причала. Море шумело. Чайки кричали. Корабли покачивались на волнах. И Ливия вдруг почувствовала, что всё только начинается. Она повернулась к Адриано. — Скажите честно. — Что? — Вам нравится, что я ввязалась в это? Он несколько секунд смотрел на неё. Потом сказал: — Очень. — Почему? — Потому что вы наконец на своём месте. Она улыбнулась. — Тогда держитесь рядом. — Я и так рядом. И в этот момент один из матросов крикнул с корабля: — Хозяйка! Ветер меняется! Ливия подняла голову. Мачты скрипнули. Паруса зашуршали. И она впервые почувствовала себя не просто женщиной с наследством. А человеком, который действительно управляет кораблями. И своей судьбой.

Ливия не сразу ответила матросу. Она стояла на причале, глядя вверх — на мачты, на тёмные снасти, на флаги, которые дёргал ветер, на людей, которые вдруг начали двигаться быстрее, слаженнее, словно сам воздух щёлкнул кнутом над их спинами. Ветер действительно менялся. То, что ещё минуту назад было тяжёлым, влажным дыханием моря, вдруг стало резче. Солёный воздух ударил в лицо сильнее, в нём прибавилось сырости и какой-то тревожной металлической свежести. Волны за причалом стали чуть темнее. На дальнем конце гавани кто-то крикнул. Ответили с другого судна. Адриано посмотрел на небо. — К вечеру усилится. — Шторм? — спросила Ливия. — Нет. Но неприятно будет. Она снова взглянула на корабль. — Значит, надо сегодня же посмотреть бумаги. — Вы не сдадитесь, да? — Поздно спрашивать. Он тихо усмехнулся. — Это я уже понял. Матрос, крикнувший сверху, спрыгнул на причал. Молодой, русоволосый, с кожей, прожжённой солнцем и ветром, и с тем быстрым, внимательным взглядом, который бывает у людей моря. Он вытер ладони о штаны и посмотрел на Ливию уже не так, как несколько минут назад. Без насмешки. Но с осторожным интересом. — Если синьора и вправду хозяйка, — сказал он, — то лучше не стоять тут долго. У нас вечером разгрузка соли, потом барка с тканью, и если ветер поднимется, все начнут ругаться. — Они и так начали, — заметила Ливия. Парень моргнул. Потом ухмыльнулся. — Это правда. — Как тебя зовут? — Томмазо. — Хорошо, Томмазо. Кто на судне ведёт счета по грузу? — Не я. — Это видно. Он чуть смутился и почесал шею. — Старший писарь у синьора Марко. А на корабле — помощник капитана, Руджеро. — Отлично. Тогда через час я хочу видеть и того, и другого. И чтобы никто не смел вынести ни единой бумаги, ни записи, ни счётной дощечки. Томмазо поднял брови. — Вы суровая. — Это временно. Пока не увижу, где меня пытались обмануть. — А потом? — Потом будет зависеть от того, насколько сильно меня пытались обмануть. Адриано, стоявший рядом, скользнул по ней взглядом. Ливия не посмотрела на него, но кожей почувствовала: он опять оценивает. Не как женщину. Как силу. И — будь он неладен — ей это нравилось. — Идите, — сказал Адриано матросу. — Передайте: всё, что касается судна, сегодня остаётся на месте. Томмазо кивнул уже без возражений и быстро полез обратно по трапу. Ливия проводила его взглядом. — Они быстро понимают, когда им говорят без пустоты, — заметила она. — Моряки? — спросил Адриано. — Люди вообще. — Не все. Она повернулась к нему. — Это вы сейчас о ком? — О купцах, чиновниках и родственниках, — ответил он. — Хорошо. Значит, с ними просто будем жёстче. — Вы уже говорите “будем”. — А вы уже идёте рядом. Он чуть наклонил голову. — И это вас удивляет? — Иногда. — Привыкайте. — Как страшно звучит. Они пошли вдоль причала. Порт Римини жил громко, густо, жадно. Здесь всё было про движение и обмен. Подъезжали телеги с вином и мукой. Тянули сети рыбаки. Кричали грузчики. У одного склада пахло сырой шерстью и краской, у другого — смолой, солью и мокрыми канатами. Ветер приносил то рыбу, то чеснок из таверны, то резкий запах конского пота от телег. Ливия вдыхала это почти с наслаждением. Это был мир мужчин, денег, груза и быстрой лжи. Мир, в котором ей по всем правилам не полагалось чувствовать себя уверенно. А ей было хорошо. Опасно хорошо. — Вам правда нравится, — сказал Адриано, глядя на неё сбоку. — Очень. — Хотя тут шумно, грязно и половина этих людей уже думает, как бы на вас заработать. — Именно поэтому и нравится. Он усмехнулся. — Боюсь спрашивать почему. — Потому что здесь всё честно. Никто не делает вид, будто действует ради моей души. На этот раз он посмотрел на неё иначе. Глубже. С тем пониманием, которого она от него уже начала опасаться, потому что оно задевало слишком точные места. — Да, — сказал он после паузы. — Здесь воруют ради денег. Это и вправду проще. — Вот видите. Мы с портом сойдёмся. — Порт ещё не понял, что вы пришли надолго. Ливия усмехнулась. — Значит, ему предстоит приятное знакомство. Они сняли комнаты в доме вдовы Серафины у пристани — той самой, которую Адриано знал по прежним поездкам. Дом стоял на второй улице от порта, выше от воды и ближе к ряду мастерских. Двухэтажный, тесный, с резной вывеской в виде раковины над дверью. Внизу была общая комната с очагом, тремя столами и вечным запахом рыбы, тёплого вина, мокрой шерсти и сушёного шалфея. Наверху — спальни. Маленькие, но чистые. С крепкими засовами и окнами, выходившими на переулок. Серафина оказалась женщиной крупной, темноволосой, с резкими чертами лица и такой хозяйской хваткой, что Ливия почувствовала к ней уважение ещё до разговора. — Синьор делла Ровере, — сказала та, оглядывая их обоих. — Снова приехали с чужими неприятностями? — На этот раз с её неприятностями, — ответил он. Серафина перевела взгляд на Ливию. — Ага. Значит, вот вы кто. Ливия чуть приподняла бровь. — Надеюсь, вы не добавите “слишком молоды”, иначе мы начнём не с той ноты. Серафина расхохоталась так, что задрожали миски на полке. — Нет, девочка. Я скажу другое. У вас лицо красивое, но взгляд такой, будто вы уже придушили пару купцов в уме. — Только пару? — Я решила не льстить. Ливия усмехнулась. — Вы мне тоже нравитесь. — Заселяйтесь. Только не приводите ко мне ночью пьяных матросов и не режьте никого в коридоре. Кровь плохо отмывается от старых досок. — Постараюсь. — Она не постарается, — спокойно сказал Адриано. Серафина посмотрела на него, потом снова на Ливию, потом вдруг оскалилась в почти заговорщической улыбке. — А, так вот как у вас. Ливия мгновенно скрестила руки на груди. — У нас никак. — Конечно, — невинно протянула Серафина. — Я же ничего не сказала. Адриано, к величайшему раздражению Ливии, не покраснел, не смутился и вообще не помог. — Нам нужны две комнаты, — сказал он так спокойно, будто только что не оставил её одну отбиваться от хозяйского любопытства. — Конечно две, — ответила Серафина всё тем же тоном. — Я же приличная вдова. — Благодарю. — Не за что. С вас отдельно за ужин. И за вино, если захотите. А вы захотите. Здесь без вина только дураки разговаривают о деньгах. — Прекрасный город, — пробормотала Ливия. — Именно, — сказала Серафина. К вечеру у Ливии на столе в общей комнате лежали уже первые судовые записи. Руджеро — помощник капитана, высокий, сухой, загорелый до медного цвета, с прищуром человека, который привык не доверять женщинам, городским писарям и плохому ветру — принёс их без восторга, но принёс. Писарь Марко — тот самый, что сидел в конторе и надеялся потянуть время, — явился позже, с лицом оскорблённой добродетели и двумя свитками, которые держал так, будто сдавал не записи, а собственную честь. Ливия с первого взгляда решила, что доверять ему стоит примерно как мокрой доске в шторм. За столом горели две свечи. Пахло воском, вином, рыбным супом, который варился на кухне Серафины, и мокрой одеждой тех, кто вернулся с причала. За стеной кто-то ругался из-за ставок на завтрашнюю погрузку. Внизу хлопнула дверь. На лестнице загрохотали сапоги. А у Ливии перед глазами были цифры. Доход с рейсов. Расход на починку парусов. Плата матросам. Соль, ткань, масло, мука, бочки, аренда склада. Она водила пальцем по строкам, сверяла одну запись с другой и всё больше убеждалась: деньги уходили не грубо. Не так, чтобы любой дурак заметил. А так, чтобы усталый хозяин кивнул и пошёл дальше. — Видите? — сказала она, стукнув ногтем по строке. Адриано стоял по другую сторону стола, опираясь ладонями о край. — Что именно? — Здесь три бочки вина записаны как испорченные после шторма. — И? — И при этом в счёте за разгрузку стоит обычная сумма. Если бочки действительно лопнули, возни было бы больше. А денег за работу — меньше или иначе. Руджеро нахмурился. — Шторм был. — Я не спорю. Я спорю с количеством. Марко поджал губы. — Синьора, вы не видели моря. Ливия медленно подняла голову. — А вы, видимо, решили, что если женщина не видела моря, то не умеет считать вино? Руджеро кашлянул в кулак. То ли сдерживая смех, то ли скрывая его. Марко упрямо продолжил: — Я лишь хотел сказать, что условия бывают разными. — А я хочу сказать, что вы за прошлый год списали “порчей” почти столько, сколько в монастыре иной раз уходит на продажу за сезон, — ответила Ливия. — И мне уже хочется узнать, не выпили ли вы весь шторм сами. Адриано опустил глаза в бумагу, но Ливия видела: ему смешно. — Синьор Марко, — сказал он спокойно. — На вашем месте я бы сейчас не спорил с арифметикой. — Я не спорю. — Уже спорите. Марко сжал губы. — Вы хотите обвинить меня? — Пока что я хочу, чтобы вы сидели и отвечали, — сказала Ливия. — А обвинения будут позже, если заслужите. Она взяла следующую запись. — Здесь. Две партии ткани ушли в Анкону. Почему плата за фрахт разная, если вес почти одинаковый? Марко замялся. Руджеро ответил за него: — Потому что во второй раз брали людей со стороны. Наши были на ремонте рангоута. Ливия повернулась к нему. — Почему в записях нет пометки о ремонте рангоута? Руджеро моргнул. Потом тихо, зло посмотрел на Марко. Вот. Прекрасно. Значит, один врал, а другой, возможно, не всё знал. — Продолжайте, — сказал Адриано. Ливия провела ладонью по лбу. За день она устала, но голова, наоборот, становилась яснее. Это было старое состояние: когда работа наконец входит в ритм и ты уже не вчитываешься в отдельные строчки, а начинаешь видеть всю схему сразу. — Мне нужен полный перечень рейсов за два года, — сказала она. — Не копии. Оригиналы. — Это займёт время, — буркнул Марко. — Мне всё равно. — У нас работа. — У меня тоже. — Порт не стоит из-за одной бумаги. — Зато вы, синьор, вполне можете постоять из-за моего терпения, если продолжите отвечать в таком тоне, — сказала Ливия. Марко покраснел. Адриано очень спокойно произнёс: — Сделаете к утру. На этот раз Марко не стал спорить. Когда он ушёл, закрыв за собой дверь слишком осторожно для честного человека, Ливия откинулась на спинку скамьи и закрыла глаза на секунду. — И? — спросил Адриано. — И этот человек мне не нравится ещё сильнее, чем днём. — Это не вывод. — Это основание для выводов. Руджеро, всё ещё стоявший у стола, почесал шею. — Если хозяйке нужен честный ответ, я могу сказать. Ливия открыла глаза. — Говорите. Он глянул на Адриано, потом на неё. — Марко не моряк. Он здесь третий год. До него счетами ведал другой человек — старый Пьетро, и при нём всё было проще. Потом Пьетро умер, Марко стал писать сам, а хозяева далеко. Капитаны в рейсах. Мы своё дело делаем, а бумаги — его. И если он где-то крутил, то не на палубе. — Но вы замечали что-нибудь? — спросил Адриано. — Замечал, что он слишком любит считать чужие бочки. И что в таверне у него вино лучше, чем у меня дома. Ливия усмехнулась. — Это уже почти официальный донос. — Я не доношу. Я просто не люблю, когда из нас делают дураков. — Хорошо сказано, — сказала она. Руджеро кивнул и пошёл к двери. — Если что, я на рассвете на «Санта Лукреции». Когда он ушёл, Ливия потянулась за кувшином с водой, но Адриано уже подал ей чашу. — Вы устали, — сказал он. — Я живая. — Это не одно и то же. Она взяла чашу и посмотрела на него поверх края. — А вы? — Я привык. — Это не ответ. — Для вас — достаточный. — Самоуверенный. — Зато честный. Она отпила воды. Холодной, с чуть металлическим вкусом глиняного кувшина. — Знаете, что самое мерзкое? — сказала она. — Что? — Я в этом хороша. Он чуть склонил голову. — В чём именно? — В том, чтобы видеть, где люди врут про деньги, про порядок, про потери. Иногда мне кажется, что если бы мне дали десять домов и двадцать складов, я бы через неделю уже построила всех по списку. — А вам бы этого хотелось? Ливия задумалась. Снизу доносились звуки таверны — смех, грохот посуды, чей-то спор, плеск вина в кружки. В окно тянуло холодным морским воздухом. На столе пахло воском, бумагой и чернилами. Перед ней лежали записи, которые она уже почти видела насквозь. — Да, — сказала она честно. — Наверное, да. — Тогда хорошо, что у вас хотя бы два корабля и дом. Для начала. Она тихо рассмеялась. — Вот умеете же иногда говорить приятные вещи. — Редко. — Я ценю. И в этот момент ей вдруг стало с ним слишком легко. Не безопасно. Не спокойно. А именно легко — как бывает с человеком, рядом с которым не надо всё время держать оружие наготове. Это было куда опаснее. Она первая отвела взгляд к бумагам. — Завтра я хочу на корабль. — Я так и понял. — Не просто на причал. На судно. В трюм. В каюту капитана. В кладовую. Везде. — Хорошо. — И если кто-то попробует объяснить мне, что женщинам туда нельзя, я лично сломаю эту традицию об ближайшую мачту. Адриано вздохнул. — Вы не можете хотя бы один день прожить без угроз? — Могу. Но смысла в нём будет меньше. Он покачал головой. — Иногда мне кажется, что море вам идёт. — А вам? — Мне? — он чуть прищурился. — Мне пока только кажется, что порту придётся к вам привыкнуть быстрее, чем вам к порту. — Значит, мы подходим друг другу. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Не уверен, что я сейчас говорю о порте. Ливия замерла. Потом очень медленно подняла на него глаза. Вот. Снова. Эта линия между шуткой и чем-то уже совсем другим, на которую они оба выходили всё чаще. Она могла бы сейчас ответить резко. Уйти в иронию. Сбить. Но усталость, город, бумаги, море, собственный дом за спиной и новая жизнь впереди — всё это вдруг сделало её честнее, чем обычно. — И о чём же вы говорите? — спросила она тихо. Он молчал несколько секунд. Не от неуверенности. От осторожности. Той самой, которую она уже знала в нём и которая, как ни странно, нравилась ей всё больше. — О том, — сказал он, — что вы слишком быстро стали важны там, где изначально должны были быть только моей обязанностью. Ливия смотрела на него и вдруг очень ясно ощутила две вещи сразу. Первое: ей хочется улыбнуться. Второе: ей хочется, чтобы он подошёл ближе. Она сделала только первое. — Это, синьор делла Ровере, уже почти признание. — Нет. Это констатация опасного факта. — Вы всё портите формулировками. — Иначе вы бы уже зазнались. — Я и так почти. Он чуть усмехнулся. — Знаю. Они молчали. Потом снизу кто-то загремел так, что дрогнули балки, и момент рассыпался. Ливия выдохнула первой. — Идите спать, — сказала она. — Завтра у меня корабль, матросы, врущий писарь и, возможно, желание убить всех до полудня. — Тогда я точно не уйду далеко. — Это радует. — Опасная фраза. — Привыкайте. Она собрала бумаги в папку и поднялась. Когда проходила мимо него к лестнице, он вдруг тихо сказал: — Ливия. Она остановилась. — Да? — Завтра в порту держитесь ближе ко мне. Она обернулась. — Это приказ? — Это просьба. — Почему? Он посмотрел прямо. — Потому что здесь умеют смотреть на женщину с деньгами как на добычу. А я не хочу проверять, насколько быстро вы успеете воткнуть нож в нужное место. Ливия медленно улыбнулась. — А вы, значит, заботитесь. — Нет. Я просто не хочу тратить день на убийство. — Какой вы всё-таки скучный лжец. Он ничего не ответил. Только уголок его рта чуть дрогнул. И вот этого ей почему-то оказалось достаточно, чтобы подняться наверх уже с другим сердцем. Утро в Римини началось с тумана. Море не исчезло — просто отодвинулось. Стало серым пятном за белёсой пеленой. Звуки порта шли будто приглушённо: мачты скрипели глухо, голоса терялись в сыром воздухе, чайки кричали резко, но будто издалека. Серафина поставила перед ними завтрак — тёплый хлеб, сыр, оливки и яйца, сваренные вкрутую. Ливия ела быстро, без обычных замечаний, и это насторожило хозяйку. — Что, нервничаешь? — спросила она, наливая ей вино, разбавленное водой. — Немного. — Хорошо. Ливия подняла голову. — Почему хорошо? — Потому что от тех, кто совсем не нервничает перед серьёзным делом, обычно много грязи потом убирать. Адриано тихо кашлянул в чашу, пряча усмешку. — Вы опять на её стороне, — сказала Ливия. — Я на стороне здравого смысла. — Значит, опять не на моей. — Это ещё спорно. Они вышли в порт, когда туман только начал рваться на полосы. Доски причала были влажными. Канаты — тёмными от сырости. Люди двигались быстрее, чем вчера: утренний груз всегда начинался рано. С одного судна катили бочки, на другом латали парус, на третьем ругались так слаженно, будто от этого зависел ветер. «Санта Лукреция» стояла всё там же. Но сегодня она казалась Ливии уже не просто кораблём. Своим кораблём. Тёмный борт. Нос с резной оливковой ветвью. Следы соли на древесине. Канаты, мокрые и тугие. Люди, которые по ней ходят, груз, который она носит, деньги, которые через неё проходят. Её. У трапа их ждал Руджеро. — Капитан на борту, — сказал он. — И не рад. — Это меня не удивляет, — ответила Ливия. — Пойдёмте. На палубе пахло мокрым деревом, смолой, рыбой и чем-то железным — то ли от якорной цепи, то ли от ящиков с крепежом. Ветер резал сильнее, чем на причале. Матросы оглядывались. Не открыто, но и не скрывая любопытства. Капитан стоял у мачты. Мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, тёмный от загара, с глубокими складками у рта и глазами, которые, кажется, щурились даже во сне. На нём был старый добротный плащ, под ним — шерстяная куртка, а на поясе — нож, больше похожий на привычку, чем на угрозу. Он посмотрел сначала на Адриано, потом на Ливию. И в этом взгляде было всё, что она ожидала. Сомнение. Недовольство. Мужская привычка решать заранее, кто имеет право стоять на его палубе. — Синьора, — сказал он. — Мне сообщили, что вы теперь хозяйка. — Верно. — Море не любит перемен. — Я тоже. Но иногда приходится. Капитан не улыбнулся. — Вы хотите осмотреть корабль? — Да. — Для чего? Ливия подняла бровь. — Простите, я ослышалась? Вы сейчас спрашиваете меня, зачем хозяйке смотреть на своё судно? Адриано чуть повернул голову, словно заранее готовился вмешаться. Но пока молчал. Капитан пожевал губу. — Я спрашиваю, понимаете ли вы, что здесь делаете. — Ещё нет. Но собираюсь. — На море не учатся за один день. — А я и не собираюсь сегодня в шторм вести его сама. Руджеро тихо кашлянул, скрывая, кажется, смех. Капитан перевёл взгляд на Адриано. — И вы позволите ей мешаться? Вот тут Адриано шагнул вперёд. Очень спокойно. — Синьор капитан, — сказал он, — вы сейчас на грани того, чтобы забыться. Капитан выпрямился. — Я служу этому судну двадцать лет. — Тогда вы должны уметь отличать верность судну от привычки не видеть за хозяином женщину. Пауза вышла очень короткой, но достаточно ясной. Ливия стояла рядом и чувствовала странное, совсем не неприятное тепло. Она действительно могла ответить сама. И ответила бы. Но то, как Адриано встал между нею и этим мужским морским высокомерием, не раздражало, а… радовало. Проклятье. Это было слишком приятно. Капитан первым отвёл взгляд. — Я не хотел обидеть синьору. — Тогда не делайте этого в следующий раз, — сказал Адриано. Ливия медленно улыбнулась. — Какой вы сегодня хороший. Он не повернулся к ней. — Не начинайте. — Я ещё даже не начала благодарить. Капитан посмотрел на неё уже иначе. С неохотой. Но и с осторожностью. — Хорошо, синьора, — сказал он. — Покажу вам судно. — Прекрасно. А вы пока, — она перевела взгляд на Руджеро, — принесёте мне список последнего груза, состояние запасов на рейс и имена всех старших на борту. Руджеро коротко кивнул. — Да, синьора. — И ещё, — добавила Ливия. — Никто ничего не выносит без моего ведома. Даже гнилую тряпку. Капитан на это только хмыкнул, но спорить не стал. Они пошли по палубе. Капитан показывал коротко, по-деловому. Носовая часть. Рундуки. Место для груза. Трюм. Небольшая кормовая каюта. Ремонт паруса. Запас канатов. Бочки с пресной водой. Места для соли, для ткани, для вина. Ливия смотрела жадно. Руками трогала доски, бочки, крепления. Слушала, как скрипит дерево под ногами. Вдыхала запах смолы, сырой верёвки, соли и мужской работы. Это был не дом. Не монастырь. И всё же — тоже хозяйство. Только живое. Подвижное. Более опасное. Она спустилась в трюм и остановилась у штабеля бочек. — Эти почему здесь? Капитан посмотрел вниз. — Соль. — Почему без подписи? — И так видно. — Нет. — Синьора… — Нет. Не видно. Через три недели у вас половина людей скажет, что это было масло, а не соль. Подписывать всё. Капитан открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Адриано. Тот молчал. Потом на Ливию. — На борту не монастырь. — Слава Богу. Там хоть слушались быстрее. Руджеро всё-таки рассмеялся. Капитан покосился на него так, что смех немедленно стих. Но Ливия уже видела главное: корабль начал её принимать. Не любить. Не уважать ещё. Но учитывать. А это было первым шагом. Когда они поднялись обратно на палубу, ветер окончательно разогнал туман. Море открылось — серое, широкое, живое. На горизонте тянулись другие суда, маленькие на фоне воды. Ливия встала у борта. Адриано подошёл рядом. — Ну? — спросил он. Она не сразу ответила. Пальцы лежали на влажном от соли дереве. Ветер тянул плащ назад. Волны шли одна за другой, тяжёлые, ровные. — Ну, — сказала она наконец, — кажется, я нашла ещё одно место, где хочу всё переделать. Он тихо усмехнулся. — Я даже не сомневался. — И мне это нравится. — Я вижу. Она повернулась к нему. — И ещё мне нравится, когда вы становитесь на мою сторону до того, как я успеваю устроить скандал. На этот раз он посмотрел ей прямо в глаза. — Кто сказал, что это на вашу сторону? — А чью же ещё? — На сторону дела. — Лжец. — Возможно. Её рот дрогнул. Внизу на причале кто-то орал на грузчиков. Чайки крутились над водой. Канаты стонали от ветра. А Ливия вдруг подумала, что эта жизнь — шумная, солёная, опасная — подходит ей слишком хорошо. И, что ещё опаснее, рядом с этим мужчиной она начинала чувствовать не просто опору, а желание, чтобы он остался рядом не только ради дела. Но это была мысль, к которой она пока не собиралась прикасаться руками. Ещё рано. Сначала — корабли. Счета. Римини. А потом уже всё остальное.

Глава 11

Римини не просыпался. Он просто никогда не засыпал до конца. Ещё серое утро только поднималось над крышами, а в порту уже гремели бочки, хлопали паруса, скрипели блоки, перекликались грузчики и матросы. Солёный ветер нёс с воды холодную сырость, запах смолы, мокрого дерева, рыбы, пролитого вина и чего-то металлического, как будто сам воздух здесь был натёрт железом и канатами. Ливия стояла на причале, кутаясь в плащ, и чувствовала себя странно бодрой. Ночь была короткой. Она почти не спала, потому что в голове одна за другой складывались цифры, лица, маршруты, имена, и всё это перемешивалось с ощущением новой, ещё непривычной жизни, где ей не нужно было прятать голос под монастырским покрывалом. Теперь у неё был дом. Суда. Документы. И порт, который пока не знал, что уже начал ей принадлежать. Рядом стоял Адриано. Высокий, спокойный, раздражающе собранный с самого утра, как будто его не коснулись ни сырой ветер, ни ранний час, ни перспектива провести день среди упрямых моряков и ещё более упрямых счетоводов. Он держал в руках свернутые бумаги и смотрел на «Санта Лукрецию» так, будто видел не корабль, а расклад сил. — Вы опять не спали, — сказал он, не поворачивая головы. — Вы тоже. — Я мужчина. Мне полагается делать вид, что я бодр. — Скучное преимущество. — А вам полагается делать вид, что вы отдыхали. — Не люблю лицемерие с утра. Он только едва заметно хмыкнул. На палубе уже ждал Руджеро. Капитан тоже был там — мрачный, с лицом человека, который всю ночь думал о том, не обернётся ли молодая хозяйка проклятием на его голову. С матросами Ливия пока была осторожна. Не мягка — осторожна. Она слишком хорошо знала, что людьми, которые привыкли жить на силе и привычке, нельзя управлять одним только приказом. Им надо сначала показать, что ты не испугаешься, потом — что ты не дура, а уже потом — что ты полезнее, чем раздражаешь. Это она и собиралась сделать. — С чего начнём? — спросил Адриано. Ливия посмотрела на корабль. Потом на причал. Потом на контору, где сидел Марко со своими записями. — С того, что я хочу видеть всё вместе. — В каком смысле? — Мне нужны люди, бумаги и груз в одной картине. Пока они лежат у меня в голове кусками. А я не люблю куски. — Прекрасная формулировка. — Я вообще прекрасна по утрам. Он повернул к ней голову. Серые глаза скользнули по её лицу — быстро, но слишком внимательно для случайного взгляда. — Иногда вы даже правы, — сказал он. — Осторожнее. Я могу решить, что вы начали меня ценить. — Вы и так уже это решили. Ливия усмехнулась и пошла к трапу. На палубе «Санта Лукреции» было холоднее, чем на берегу. Ветер свободно гулял между снастями, трогал полы плащей, выбивал из-под покрывала тонкие пряди волос. Доски под ногами были влажными. Канаты — тёмными от росы и соли. Где-то у кормы скрипел блок. На носу ругались два матроса, перекатывая бочку. Капитан ждал их у мачты. — Синьора, — сказал он без прежнего вызова, но и без любезности. — Синьор делла Ровере. — Капитан, — кивнула Ливия. — Сегодня вы мне покажете не корабль. Сегодня вы мне покажете, где у вас деньги. Он моргнул. Руджеро тихо отвёл глаза, пряча ухмылку. — Деньги в конторе, — сухо сказал капитан. — Нет. В конторе — записи. Деньги у вас всегда или в грузах, или в людях, или в том, что между ними теряется. Капитан несколько секунд смотрел на неё так, будто решал, обидеться или признать, что формулировка удачная. Потом коротко кивнул. — Хорошо. Тогда с людей и начнём. Это было неожиданно. Ливия приподняла бровь. — Я слушаю. Капитан махнул рукой Руджеро. — Позови старших. Через несколько минут у мачты уже стояли те, на ком держалась «Санта Лукреция»: Руджеро, старший рулевой Андреа, сухой как жердь; бочкарь Пьетро с огромными красными руками; плотник Лучо с вечно насупленными бровями; и молодой Томмазо, который, как поняла Ливия, выполнял сразу три чужих работы, потому что был достаточно ловким и ещё не научился отказываться. Ливия посмотрела на них, заложив ладони за спину. — Хорошо. Теперь говорите. — Что именно? — спросил капитан. — Где у вас воруют время. Мужчины переглянулись. Адриано стоял чуть в стороне и молчал. Только наблюдал. Как всегда. — Не деньги? — осторожно уточнил Руджеро. — Деньги потом. Сначала время. Потому что деньги обычно прячутся там, где всё и так идёт через одно место. Томмазо резко опустил голову, чтобы скрыть смех. Капитан потер подбородок. — Разгрузка, — сказал он после паузы. — Иногда теряем полдня, пока телеги подтянутся. — Почему? — Потому что купцы торгуются до последнего. — И вы их ждёте? — А что ещё делать? — Ставить условия заранее, — сказала Ливия. — Следующий. Плотник Лучо хмуро добавил: — С канатами. Вечно приходится чинить одно и то же, потому что их не сушат как надо. — Почему не сушат? — Потому что нет места. Ливия окинула взглядом палубу, мачты, борт, корму. — Место есть. Нет привычки. Лучо посмотрел на неё уже внимательнее. — Может быть. — Не может быть. Дальше. Андреа пожал плечом. — Иногда писарь затягивает с отметками по грузу. Пока он там распишется, пока посчитает, мы уже могли бы половину снять. Вот. Ливия медленно повернула голову к Адриано. Он поймал её взгляд и чуть кивнул. Да. Они оба подумали об одном и том же. Марко. — Хорошо, — сказала она. — Значит, после палубы мы идём в контору и выясняем, почему ваш писарь думает медленнее дождя. Капитан неожиданно усмехнулся. — Синьора, вы точно не служили на судне? — Нет. — Жаль. Половина наших бы вас боялась, а вторая половина работала бы быстрее. — Не льстите, капитан. Я ещё не решила, нравитесь ли вы мне. — Взаимно. Вот теперь это уже было похоже на начало нормальных отношений. Контора встретила их запахом воска, мокрой бумаги, старого вина и человеческой хитрости. Марко сидел за столом и выглядел так, будто надеялся отсидеться за пером, чернилами и своей важной ролью посредника между цифрами и реальностью. Увидев их, он поднялся. Слишком быстро. Слишком вежливо. — Синьора. Синьор делла Ровере. Капитан. — Сядьте, — сказала Ливия. Он моргнул. — Простите? — Сядьте и достаньте все записи по разгрузке за последние три месяца. И отдельно — все задержки, если вы их вообще удосужились фиксировать. Марко посмотрел на Адриано. Потом на капитана. Потом снова на неё. — Это необычный способ вести разговор. — А необычный способ терять чужие деньги — это, значит, нормально? У него дёрнулась щека. — Вы меня обвиняете? — Пока что — нет. Пока что я пытаюсь понять, вы глупый или хитрый. Это разные категории неприятностей. Капитан кашлянул. Лучо тихо выдохнул носом. Руджеро уткнулся взглядом в пол. Марко медленно сел. — Хорошо. — Вот и прекрасно. Она подошла к столу, пододвинула к себе стопку дощечек, потом свитки. Пальцы двигались быстро, уверенно. Она уже вошла в это состояние — то самое, когда слышишь только полезные звуки и игнорируешь всё лишнее. Шорох бумаги. Скрип пера. Чужое дыхание. Стук ветра в ставню. — Здесь, — сказала она через несколько минут. — Две разгрузки ткани в один и тот же день. На одну — четыре часа, на вторую — почти семь. Почему? Марко облизнул губы. — Людей не хватило. Капитан резко повернул голову. — Мне об этом никто не сказал. — Я думал, вы знаете. — Я не думаю, — сказала Ливия, не поднимая глаз от записей. — Я вижу. А вижу я, что во второй разгрузке вы списали больше денег на наёмных людей, но в примечаниях нет ни одного имени. Марко молчал. — Где имена? — Возможно... их не записали. Она подняла голову. — Кто? Марко открыл рот. Закрыл. Адриано очень спокойно сказал: — Отвечайте. — Я. — Почему? — спросила Ливия. — Это была спешка. — Нет. Это была лень или воровство. Выбирайте, что из этого вам приятнее. Капитан теперь уже смотрел на Марко так, будто видел перед собой не писаря, а крысу в трюме. — Я хочу имена, — сказал он. — Их нет, — глухо ответил Марко. — Значит, деньги ушли в воздух? — спросила Ливия. — Поразительно дорогой воздух в Римини. Она отложила свиток и взяла следующий. — Вот ещё. Запись о починке двух бочек и замене трёх досок на корме. Плотник? Лучо шагнул вперёд. — Доски меняли. Бочки чинил Пьетро. — Сколько взяли за работу? Он назвал сумму. Ливия перевела взгляд на запись. — А записано почти вдвое больше. Пьетро медленно побагровел. — Это что же, я теперь и на бумаге вор? Марко побелел. — Это ошибка. — Нет, — сказала Ливия. — Это уже привычка. Адриано подошёл к столу и положил ладонь на край. — Синьор Марко, — произнёс он тихо. — Сейчас вы отдаёте нам все записи. Все. Без попыток унести хоть лист. А потом уходите и ждёте, пока я решу, что с вами делать. Марко вскочил. — Вы не имеете права! — Имею, — ответил Адриано. — И уже имею больше, чем утром. — Это самоуправство! Ливия тоже поднялась. Очень медленно. — Нет. Самоуправство — это когда вы годами распоряжались чужими деньгами, рассчитывая, что молодая хозяйка будет сидеть где-нибудь в монастыре и не научится считать. А это — расплата за глупую уверенность. Он посмотрел на неё с такой смесью злобы и страха, что ей даже стало весело. — Вы ещё пожалеете, синьора. — Возможно. Но не сегодня. Капитан шагнул к двери и распахнул её. — Уходи. Марко замер. Лучо скрестил руки на груди. Пьетро встал рядом, и этого оказалось достаточно, чтобы писарь понял: поддержки здесь у него больше нет. Он быстро собрал перья, кинул на стол ключ от малого сундука и вышел, не сказав больше ни слова. Когда дверь закрылась, в конторе стало тихо. Потом капитан медленно сказал: — Я не люблю, когда из меня делают дурака. — Никто не любит, — ответила Ливия. — Я должен был заметить раньше. — Теперь заметили. Он посмотрел на неё. — Вы не злорадствуете. — Мне невыгодно. Вы мне ещё нужны. Вот тут он всё-таки рассмеялся. Коротко, хрипло, по-морскому. — Ну хоть честно. — Я всегда так. — Нет, — сказал Адриано, и в голосе его прозвучало тихое, почти личное. — Не всегда. Ливия мельком посмотрела на него. И ей не понравилось, как легко сердце отозвалось на этот тон. Слишком легко. К полудню у неё уже был полный список проблем. Марко крал. Не грубо, но стабильно. Задержки в разгрузке делались удобным поводом списывать лишние деньги. Часть вина, которое якобы “портилось”, уходила через посредников в городские таверны. Наёмные люди в отчётах появлялись чаще, чем в реальности. А ещё на втором судне, которое должно было прийти из Анконы, возможно, сидел похожий человек — не тот же, но такой же по складу. — Значит, это система, — сказала Ливия, когда они с Адриано остались в доме Серафины над бумагами. Внизу хозяйка орала на мальчишку, разлившего суп. На улице шумел вечерний рынок. В окно тянуло холодным морским воздухом и запахом жареной рыбы. — Да, — сказал Адриано. — Не слишком крупная. Но достаточно наглая, чтобы жить долго. — Кто-то наверху знает. — Наверняка. — И тётка могла быть не просто ленивой, а довольной. Он поднял глаза. — Думаете, она получала свою долю? — А вы сомневаетесь? — Нет. Ливия откинулась на спинку скамьи. Стол был завален бумагами. На пальцах у неё остались серые полосы от чернил и пыли. Плечи ныли. Но голова работала ясно. — Надо обрезать это сразу, — сказала она. — Не просто выгнать Марко. Поставить человека, который будет писать прозрачно. Отдельные расходы. Отдельные разгрузки. Имена. Подписи. Сколько людей. Сколько часов. Что ушло, что пришло, что осталось. — Вы снова перестраиваете мир под себя, — сказал Адриано. — Я перестраиваю бардак под здравый смысл. — Это звучит почти одинаково. Она посмотрела на него поверх стопки бумаг. — Вы сегодня особенно колючий. — А вы особенно довольны собой. — Я заслужила. — Не спорю. Вот это её и выбило из ритма. — Что? — спросила она. — Что “что”? — Вы согласились. — Иногда это проще. — Вы больны? — Нет. Просто вы сегодня действительно заслужили. Она несколько секунд молчала. Потом медленно подняла брови. — Ещё раз так скажете — и я решу, что вы мною восхищаетесь. Он не отвёл взгляда. — А если решите? Вот теперь стало жарко. Совсем не от очага. И совсем не вовремя. Ливия заставила себя опустить глаза в бумаги. — Тогда мне придётся жить с этим знанием, — сказала она спокойно. — А у меня и без того хватает проблем. Он ничего не ответил. Но воздух между ними вдруг стал плотнее. Ближе. Слишком живым. Серафина внизу снова рявкнула на кого-то, хлопнула дверь, и это вернуло мир на место. — Хорошо, — сказала Ливия уже деловым тоном. — Мне нужен человек вместо Марко. — Есть кандидат? — Руджеро. Адриано чуть прищурился. — Он не писарь. — Зато честный. А считать его научить проще, чем честности какого-нибудь готового счетовода. — Возможно. — И капитана это успокоит. Если Руджеро будет между людьми и бумагами, половина недомолвок уйдёт. — Вы уже подумали, как убедите его? Ливия усмехнулась. — Нет ничего проще, чем дать человеку больше работы под видом доверия. На этот раз он рассмеялся открыто. Негромко, но совершенно искренне. И этот смех оказался почти опаснее признания. Потому что на секунду Ливия увидела не чиновника, не сопровождающего, не союзника в деле. Просто мужчину. Умного. Усталого. Сдержанного. Того, кто рядом с ней почему-то уже давно не был чужим. Она встала слишком резко. — Мне нужен воздух. — Вам нужен не воздух. — Не начинайте. — Я и не собирался. — Прекрасно. Она вышла на лестницу, потому что оставаться ещё хоть минуту в тесной комнате с запахом бумаги, воска, моря и его голоса было уже невозможно. На улице вечер был ветреным. Море шумело за домами, будто дышало в темноте. На углу жарили рыбу. В порту стучали по дереву. Кто-то пел в таверне низким, пьяным голосом. Ливия шла быстро, сама не зная куда именно. Просто вдоль улицы, мимо складов, мимо бочек, мимо двух женщин, торговавших устрицами, мимо мальчишек, тянувших сеть. И только когда дошла до мола, остановилась. Камень под ногами был влажным. Ветер бил в лицо. Волны разбивались ниже, вспыхивая белым в темноте. Хорошо. Очень хорошо. Море умело вымывать из головы лишнее. — Вы убегаете всё красивее, — сказал за спиной знакомый голос. Ливия даже не обернулась сразу. — Я не убегаю. — Нет? Тогда почему я иду за вами уже второй переулок? — Потому что у вас, видимо, скучная жизнь. Он встал рядом. На фоне тёмной воды его лицо казалось ещё резче. — Вы сердитесь. — Немного. — На меня? Она повернула голову. — На вас. На себя. На Марко. На тётку. На ветер. Выбирайте. — Приятно быть в таком списке. — Не льстите себе. Он скрестил руки на груди и посмотрел вперёд, на воду. — Вы сегодня были хороши. — Опять? — Опять. — Вы делаете это нарочно. — Что? — Говорите мне приятные вещи так, будто это допрос. — И всё равно вам нравится. Ливия прищурилась. — Опасная самоуверенность. — Нет. Наблюдение. — Ненавижу это ваше слово. — Я знаю. Они стояли рядом молча. Ветер тянул плащ за спину. Солёные брызги иногда долетали до лица. Ниже по молу двое рыбаков спорили, чей сын глупее. В порту звенел металл. — Я сегодня подумала одну вещь, — сказала Ливия. — Какую? — Что мне нравится, когда вы становитесь на мою сторону. Даже если я могу справиться сама. Он не ответил сразу. — И это вас раздражает, — сказал он наконец. — Да. — Почему? Она фыркнула. — Потому что я привыкла быть одна. — А теперь? — А теперь мне приходится привыкать к тому, что рядом есть мужчина, который иногда полезнее моего собственного упрямства. Он медленно повернул к ней голову. — “Иногда”? — Не зазнавайтесь. — Даже не собирался. Она улыбнулась. Слабо. Почти устало. — Ладно. Часто. Вот тут он замолчал уже иначе. Не потому, что не нашёл слов. А потому, что слишком хорошо нашёл. Ливия чувствовала это почти кожей. — Не смотрите так, — сказала она тихо. — Как? — Как будто собираетесь сказать что-то серьёзное. — А если собираюсь? Она подняла подбородок. — Тогда не сейчас. — Почему? — Потому что у меня в голове два корабля, один писарь-вор, одна тётка и слишком много будущего. Мне некуда ещё и вас. Он смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул. — Честно. — Я же говорила. — Значит, подожду. У неё сбилось дыхание. Совсем чуть-чуть. — Это очень опасная фраза, Адриано. — Я знаю. И то, как он произнёс её имя утром, и как она сейчас произнесла его в ответ, уже не было случайностью. Они оба это понимали. Она отвернулась к морю. — Хорошо, — сказала. — Тогда пока будем вести себя разумно. — У вас это получится? — Нет. — У меня тоже. И вот тогда они оба рассмеялись. Негромко. Почти облегчённо. Потому что в этой правде было слишком много спасительного. На следующий день Ливия занялась вторым кораблём ещё до его прихода. Она отправила гонца в Анкону с письмом. Поговорила с капитаном «Санта Лукреции». Составила для Руджеро список того, что должно быть в новых учётных записях. Переругалась с портовым приказчиком из-за платы за стоянку. И к полудню уже выглядела так, будто прожила в Римини не сутки, а месяц. Серафина наблюдала за ней, стоя в дверях кухни. — Ты как огонь, — сказала она. — Пока не тронешь — красиво. А как подойдёшь ближе, сразу жарко. — Спасибо. — Это не похвала. — Я уже поняла, что в этих краях все умеют любить только через ворчание. Серафина посмотрела на Адриано, который как раз вошёл с улицы. — Некоторые тут даже не скрывают. Ливия бросила на неё опасный взгляд. — Серафина. — Что? Я старая вдова. Мне можно. Адриано снял плащ, как будто ничего не услышал. Но уголок его рта всё же дрогнул. Ливия сжала зубы. Потом тоже улыбнулась. Проклятье. Она всё чаще ловила себя на том, что сопротивляться этому уже не так интересно, как раньше. И именно поэтому знала: к финалу всё идёт куда быстрее, чем им обоим кажется. Но пока — корабли. Пока — порт. Пока — наследство. А всё остальное подождёт ещё немного. Хотя бы до следующего удара сердца рядом с ним.

Глава 12

Второй корабль вошёл в гавань Римини на рассвете через два дня. Утро было ветреным. Над морем висели низкие серые облака, и вода казалась не синей, а свинцовой, густой, тяжёлой. На причалах уже гремели телеги, кричали грузчики, а чайки орали так, будто им тоже были должны деньги за разгрузку. Ливия стояла на моле в тёмном плаще, прищурившись от ветра, и смотрела, как судно медленно идёт в гавань. Оно было крупнее «Санта Лукреции». Корпус шире, мачта выше, парусина светлее, а на носу — вырезанная голова морского зверя, стёртая временем и солёной водой. Судно двигалось тяжело, уверенно, как человек, привыкший брать своё без лишнего шума. — «Санта Чечилия», — сказал рядом Адриано. Ливия не отвела глаз от корабля. — Моё второе судно. — Да. — И если там такой же писарь, как Марко, я кого-нибудь сброшу в воду. — Постарайтесь не начинать с убийства. Порт плохо реагирует на новых хозяек, которые сразу топят людей. — Жаль. Было бы полезно для воспитания. Он тихо усмехнулся. — Вы сегодня особенно кровожадны. — Я просто плохо спала. — Лжёте. Вы не спали от нетерпения. Она покосилась на него. — Ненавижу, когда вы угадываете. — Я заметил. Судно медленно пришвартовывалось. Канаты летели с борта. На причале их ловили и крепили к кнехтам. Матросы кричали, перекрывая ветер. Капитан «Санта Лукреции» стоял в стороне, мрачно наблюдая за процессом, как будто заранее желал сопернику сломанной мачты и плохой погоды. Руджеро уже был рядом с ним. За эти два дня он принял новую работу с той осторожной, немногословной серьёзностью, которая Ливии нравилась. Она заметила и ещё кое-что. На «Санта Чечилии» к её приходу уже знали, кто она. Это читалось в лицах. В том, как матросы сначала смотрели с обычным мужским любопытством, а потом, заметив Адриано и бумаги, становились внимательнее. В том, как старший на причале поспешил сам сойти по трапу. В том, как один парень торопливо убрал с борта кружку вина, будто присутствие хозяйки внезапно сделало утро добродетельнее. — Ну что ж, — тихо сказала Ливия. — Начинаем вторую серию. — Пожалейте людей. — Люди пожалеют меня? — Сомневаюсь. — Вот и я о том же. Капитан «Санта Чечилии» оказался полной противоположностью первому. Если капитан «Санта Лукреции» был суров, прям и пах ветром, солью и упрямством, то этот — капитан Бартоло — выглядел почти нарядным для моряка. Хороший тёмный камзол, перстень на пальце, волосы чуть длиннее, чем полагалось бы человеку, которому приходится жить среди канатов и солёной воды. На лице — гладкая учтивость, от которой Ливии сразу захотелось проверить карманы. — Синьора ди Верделли, — сказал он, поклонившись. — Для меня честь. — Сомневаюсь, — ответила Ливия. — Но ваше усердие оценила. В глазах у него мелькнула искра. Не обиды. Осторожности. — Вы, как я понимаю, желаете осмотреть судно? — Нет, — сказала она. — Сначала я желаю посмотреть ваши записи. Потом судно. И только потом послушать, как вы будете объяснять то, что я там найду. Капитан Бартоло улыбнулся. — Вы не теряете времени. — А вы, надеюсь, не теряли моих денег. Адриано стоял чуть позади. Не вмешивался. Но весь порт уже, кажется, начал понимать: хозяйка может быть молодой, но за её спиной стоит человек, которого лучше не заставлять повторять просьбу дважды. — Пройдёмте в каюту, — сказал Бартоло. Ливия кивнула. Подъём на борт второго судна ощущался иначе. Здесь было чище. Не лучше — чище нарочно. Слишком ровно уложенные канаты. Слишком аккуратно сметённый мусор у мачты. Слишком старательно закрытые крышки на ящиках. Ливия видела такие вещи и раньше: когда перед приходом инспекции на стройке начинают вдруг красить то, что годами никому не мешало. Не потому, что так лучше. А потому, что надо прикрыть что-то другое. Она скользнула взглядом по палубе. — Вас предупредили. Капитан обернулся. — Простите? — О моём приезде. И о том, что я уже нашла враньё на первом судне. — Порт маленький. Слухи быстры. — Значит, вам было время подготовиться. Бартоло развёл руками. — Синьора, у честного человека нет нужды бояться проверки. — Это звучит красиво. Я такие фразы не люблю. Обычно за ними прячут грязь. Адриано за её спиной едва слышно выдохнул через нос. Ливия знала этот звук. Почти смех. Каюта капитана была просторнее, чем на «Санта Лукреции». На столе лежала карта побережья, стоял кувшин вина, миска с засахаренными орехами и два запертых ящика. В воздухе пахло воском, морем, мокрой шерстью и хорошим деревом. — Устроились с удобством, — заметила Ливия. — Капитан должен думать ясно. — А ясность, как я вижу, рождается только среди орехов? Бартоло не улыбнулся. Правильно. Умный. — Записи, — сказал он и достал из ящика связку свитков. Ливия села за стол. Адриано остался стоять. Это, как заметила она, действовало на людей сильнее, чем если бы он сел рядом. Стоящий мужчина с таким лицом и таким молчанием был куда опаснее. Она развернула первый свиток. Ткани. Масло. Соль. Дёготь. Плата матросам. Ремонт такелажа. Потери груза в непогоду. Ливия водила пальцем по строкам, вслушиваясь не в слова, а в логику цифр. Через несколько минут у неё уже началось знакомое раздражение. — Здесь, — сказала она. — И здесь. И вот здесь. Бартоло наклонился. — Что именно? — Вы слишком любите круглые числа. — Это плохо? — Это лениво. Адриано тихо сказал: — Объясните. Ливия отодвинула свиток. — Реальная жизнь почти никогда не бывает такой красивой. Двадцать бочек. Десять рулонов. Пять дней. Три работника. Всё кругло, всё удобно, всё причесано. А значит, или вы благословлены святым покровителем счёта, или ваши записи подделывали уже после. Бартоло помолчал. — Синьора, вы оскорбляете моих людей. — Нет. Я оскорбляю ваши цифры. Людей ещё не начинала. Она потянулась за следующим свитком. — Вот. Здесь плата за разгрузку вина в Анконе. Сумма выше, чем на «Санта Лукреции», хотя груз меньше. Почему? — Потому что было срочно. — И это тоже слишком удобное объяснение. Почему срочно? — Купец ждал. — Имя купца. Капитан замялся на долю секунды. Очень коротко. Но Ливия увидела. — Я так и думала. — Что вы думали? — Что вы помните не всё так хорошо, как делаете вид. Он медленно выпрямился. — Вы говорите со мной в весьма резком тоне для женщины, которая впервые на борту собственного судна. Ливия откинулась на спинку стула. — А вы говорите как мужчина, который надеялся, что молодая хозяйка будет хлопать ресницами, а не считать ваши потери. В каюте стало тихо. Снаружи ударил ветер в парусину. Бартоло посмотрел на Адриано. — Вы позволите ей? И вот тут Ливия ощутила, как внутри у неё холодеет и распрямляется злость. Она могла ответить сама. И уже собиралась. Но Адриано опередил её ровно на секунду. — Нет, — сказал он. — Я не позволю вам разговаривать о синьоре Ливии так, будто для правды ей нужно чьё-то разрешение. Голос его был тихим. Совсем тихим. Но Бартоло мгновенно понял, что границу пересёк. И Ливия — тоже. Ей не нужно было его вмешательство. Но, чёрт возьми, как же хорошо оказалось услышать эти слова. Она спокойно сложила руки на столе. — Продолжим, капитан? Бартоло отвёл взгляд первым. — Продолжим. К полудню всё стало ясно. На втором судне воровали не так, как на первом. Не мелкими утечками везде понемногу, а через завышенные суммы в дальних рейсах, где проверить расход было сложнее. Кто-то в Анконе, кто-то в Венеции, кто-то в портовой цепочке уже давно считал, что корабли семьи Верделли — это удобный мешок, из которого можно понемногу таскать, пока хозяин далеко, а хозяйка слишком молода, чтобы знать разницу между тросом и накладной. Ливия складывала всё это в голове быстро. Её тётка. Посредники. Два разных типа людей на двух судах. Старая схема. Ленивая уверенность, что всё сойдёт с рук. — Хорошо, — сказала она, когда последний свиток лёг на стол. — Теперь я понимаю, почему вы так красиво пишете. Бартоло молчал. — Вы не дурак, капитан, — продолжила она. — И не трус. Вы просто решили, что если умно брать понемногу, хозяин не заметит. А если заметит — будет поздно. Верно? Он всё ещё молчал. Адриано смотрел на него без выражения. Наконец Бартоло сказал: — Я не считал это воровством. Ливия приподняла брови. — А чем? — Платой за риск. — Какой риск? — тихо спросил Адриано. Капитан сжал челюсти. — Рейсы длинные. Люди нужны. Купцы торгуются. Погода бывает дрянь. Когда хозяин сидит далеко, всегда кто-то платит за то, чтобы дело шло быстро. — Не ваши деньги, — сказала Ливия. Он перевёл взгляд на неё. — Да. — Но вы решили, что можете ими распоряжаться. — Я решил, что имею право брать своё. Ливия вдруг очень ясно увидела разницу между ним и Франческой, между ним и Марко, между ним и всеми, кто прятался за красивыми словами. Этот хотя бы не был жалок. Только жаден. — Вот за честность я вас почти уважаю, — сказала она. — Но деньги всё равно вернёте. Он коротко усмехнулся. — И если не смогу? — Продадите лишнее с пальца, — ответила Ливия, глянув на его перстень. — Или я сделаю так, что работать вам придётся уже не на палубе, а на складе, таская соль на собственной спине. Бартоло смотрел на неё долго. Потом выдохнул. — Вы очень похожи на своего отца. Ливия замерла. — Вы его знали? — Видел несколько раз. Он тоже не любил, когда у него уводят под носом. Она медленно выпрямилась. — Жаль, что вы забыли это раньше. Капитан опустил глаза. В каюте повисло тяжёлое, почти уважительное молчание. Наконец Адриано произнёс: — У вас будет два пути. Или вы остаётесь капитаном, но с новыми условиями, полным пересчётом и возвратом части денег. Или мы снимаем вас с судна и передаём дело в канцелярию. Ливия повернула голову к нему. — Вы уже всё решили? — Нет. Я обозначил выбор. Она посмотрела на Бартоло. — Я бы добавила ещё третье. Если останетесь, то ни один рейс больше не идёт без двойных записей — ваших и Руджеро или другого доверенного человека. Отдельно. И если хоть раз у меня цифры не сойдутся, я разорву вам жизнь так же спокойно, как вы рвали мои доходы. Бартоло впервые за весь разговор посмотрел на неё почти с уважением. — Вы и правда хозяйка. — Запомните это. Он медленно кивнул. — Я верну деньги. — Это умный ответ. — И останусь, если вы позволите. Ливия встала. Прошла к окну. За мутным стеклом было видно мачты, небо и полоску воды. Она смотрела туда, думая быстро и жёстко. Капитан нужен. Новый — риск. Этот знает судно. Но доверия к нему нет. Пока нет. Она обернулась. — Остаетесь, — сказала. — До конца зимнего сезона. Под наблюдением. Дальше — посмотрим по работе. Бартоло склонил голову. — Хорошо, синьора. Когда они вышли из каюты, ветер на палубе показался свежим, почти приятным. Адриано шёл рядом молча, пока они не спустились на причал. Только там он сказал: — Вы могли его снять. — Могла. — Почему не сняли? Ливия посмотрела на воду. — Потому что он жулик, но не идиот. И потому что сейчас мне нужен корабль, а не красивая месть. — Разумно. — Не смейте делать такое лицо. — Какое? — Будто гордитесь мной. Он не отвёл глаз. — Поздно. У неё снова сбилось дыхание. Проклятье. Ей начинало нравиться, когда он не прятался за осторожностью так тщательно, как раньше. — Серьёзно? — спросила она. — Да. — Это очень опасно, синьор делла Ровере. — Для кого? — Для моего характера. На этот раз он рассмеялся. Негромко, но по-настоящему. — Я это переживу. — А я — не уверена. После обеда порт притих только внешне. Настоящая жизнь просто переместилась под крыши контор, в таверны, под навесы складов, где люди спорили над бочками вина и связками рыбы. Ветер усилился. Небо потемнело. Ливия сидела у окна в доме Серафины и писала. Это было новое чувство — писать распоряжения от своего имени. Не как послушница, не как чья-то помощница, а как человек, чья подпись теперь что-то значит. Список изменений для «Санта Лукреции». Новый порядок записей для «Санта Чечилии». Письмо нотариусу в Равенну о временном управлении доходами. Письмо Беатриче с отчётом. Она писала быстро, чётко. Чернила ложились уверенно. За окном шумел город. Серафина внизу ругалась с поставщиком сыра. Пахло дымом, яблоками, морем. Адриано сидел напротив, разбирая свои бумаги. Они молчали уже долго. Но это молчание было не пустым. Рабочим. Почти домашним. И именно это вдруг показалось Ливии особенно опасным. Потому что спорить с ним было легко. Желать его — тоже начинало становиться слишком легко. А вот представлять себе жизнь, в которой он не просто рядом по делу, а рядом вообще, — к этому она пока не была готова. Она поставила точку в письме и потерла пальцами лоб. — У вас лицо человека, который сейчас начнёт думать слишком много, — сказал Адриано. — Знаете, что меня в вас раздражает больше всего? — Что я часто прав? — Нет. То, что вы уже знаете ответ. Он отложил перо. — И всё же? Она посмотрела на него. Свеча между ними горела ровно. Свет делал его лицо мягче. Но только свет. Не взгляд. — То, что рядом с вами мне начинает казаться нормальным не тащить всё одной. Он не ответил сразу. Очень медленно поднял глаза от бумаги. — И это плохо? — Это непривычно. — Для вас непривычное обычно не значит плохое. — Не всегда. — Но часто. Она усмехнулась. — Опять вы всё разложили по полкам. — Это заразно. Рядом с вами начинаешь любить порядок. — Лжец. — Возможно. Они смотрели друг на друга слишком долго для простого разговора. Потом за стеной что-то с грохотом упало, Серафина заорала так, что дрогнули ставни, и момент снова рассыпался. Ливия выдохнула. — Я хочу завтра уехать в Равенну. — Зачем? — Дом. Нотариус. И ещё я хочу поговорить с купцом, который снимал у меня первый этаж. Лично. Уже как хозяйка, а не как неожиданность. — Хорошо. — Вы так легко согласились? — Я уже думал об этом. — Конечно. — И ещё я думаю, что нам стоит заехать в монастырь на обратной дороге. Ливия замерла. — Зачем? — Вам не хочется увидеть их перед зимой? Она опустила глаза в бумаги. Хочется. Очень. Костанцу. Джулию. Агнету. Беатриче. Сад. Кухню. Двор. Колодец. Услышать, как Костанца орёт на тесто, а Джулия — на послушниц. Увидеть, стоит ли на месте сушильная рама и не запутали ли они снова мяту с рутой. — Хочется, — признала она. — Тогда заедем. Она подняла голову. — Вы слишком легко догадываетесь о вещах, которые я не говорю вслух. — Я же сказал. Это опасно. — И всё равно делаете. — И всё равно вы мне это позволяете. Ливия медленно улыбнулась. — Какая вы всё-таки невыносимая правда, синьор делла Ровере. — Взаимно, Ливия. И вот теперь, в этом тихом доме между морем, Равенной и монастырём, она вдруг очень ясно поняла: финал уже близко не потому, что история заканчивается. А потому, что всё, что они тащили за собой — дом, наследство, дороги, монастырь, чувство, которое не хотели называть, — начинает сходиться в одну точку. И либо они сейчас возьмут эту жизнь в руки. Либо она всё равно заставит их сделать это — но уже жёстче. Ливия посмотрела на письма. Потом на него. И впервые за всё время не стала отводить взгляд первой.

Глава 13

Равенна встретила их дождём. Не бурей, не ливнем, а той осенней, вязкой сыростью, которая умеет висеть в воздухе целый день, пропитывая камень, шерсть, дерево, человеческое терпение и даже чужие разговоры. Небо с утра было низким, белёсым, как старое олово. Черепичные крыши потемнели. По водостокам стекала вода. Узкие улицы пахли мокрой глиной, дымом, кислым вином, рыбой, привезённой с утра на рынок, и тёплым хлебом из лавки напротив церкви. Дом на северной улице за эти несколько дней уже начал дышать иначе. Бенедетта распахнула ставни на втором этаже, вытряхнула из комнат чужой запах и впустила внутрь осень — вместе со светом, влажностью и городским гулом. На первом этаже убрали чужие корзины и лавочный хлам купца. Стол в передней теперь стоял свободно. На полке у стены Ливия расставила миски не так, как удобно было чужим людям, а так, как нравилось ей. В маленькой задней комнате, выходившей во внутренний двор, уже висели её дорожный плащ и две связки сушёной мяты, которые она всё-таки привезла из монастыря, потому что не доверяла городскому воздуху и городским лекарям одновременно. Внизу, у очага, Бенедетта чистила репу и ругалась на сырость. — В Равенне всегда так в это время? — спросила Ливия, спускаясь по лестнице. — Нет, — ответила Бенедетта, не поднимая головы. — Иногда ещё хуже. Ливия фыркнула. На ней было тёмно-синее платье, которое в монастыре казалось почти нарядным, а в Равенне выглядело уже не роскошью, а знаком, что перед людьми не девочка из приюта и не жена ремесленника. Плотная шерсть, хороший крой, пояс, удобный для ключей и ножа, тяжёлая коса, убранная так, чтобы не мешала. Лицо у неё с утра было собранным и таким спокойным, что Бенедетта даже отложила нож и прищурилась. — Ты опять задумала кого-то пугать. — Не пугать, — сказала Ливия. — Обрадовать. — Кого? — Мою тётку. Бенедетта рассмеялась низко, хрипло. — Господи, дай мне дожить до этого. — Я тоже на это рассчитываю. У стола уже сидел Адриано. Перед ним лежали два письма, запечатанные для отправки, и короткий список, который он составлял почти без помарок — чётко, быстро, без лишних движений. На нём был тёмный камзол без плаща, волосы слегка влажные от дождя, а лицо — такое собранное, что у Ливии опять мелькнула дурацкая мысль: рядом с ним любые бумаги почему-то кажутся серьёзнее, чем есть. Это раздражало. И нравилось. Одинаково. — Вы снова не ели, — сказал он, поднимая на неё глаза. — Откуда вы знаете? — Вы с утра ходите так, будто готовы кусаться. — Это не признак голода. Это характер. — Нет. Это голодный характер. Ливия села напротив. На столе пахло тёплым хлебом, сыром, печёным луком и разбавленным вином. В очаге потрескивали дрова. За окном шумел мокрый город. — Какие у нас на сегодня беды? — спросила она. Адриано подвинул к ней список. — Сначала нотариус. Потом лавка арендатора — он должен передать ключи и расписаться в окончательном расчёте. После этого, если у вас ещё останутся силы, — визит к вашей тётке. Ливия надкусила хлеб и задумалась. — Почему это вы так вежливо сказали “если останутся силы”, а не “если вы никого не убьёте раньше”? — Потому что пытаюсь быть воспитанным. — Не идёт. — Я знаю. Она проглотила хлеб, взяла чашу с вином и посмотрела на него поверх края. — Вы же понимаете, что она попытается меня унизить. — Конечно. — И попытается говорить так, будто я до сих пор ребёнок. — Да. — И намекнёт, что монастырь сделал бы из меня женщину лучше, чем мир. — Почти наверняка. Ливия поставила чашу на стол. — И вы будете стоять рядом и делать это ваше лицо. — Какое? — С которым вы будто ничего не говорите, но человек уже чувствует себя виноватым. Уголок его рта дрогнул. — Это полезное лицо. — Опасное. — Для вашей тётки — да. — А для меня? Он несколько секунд смотрел на неё. — Для вас уже поздно бояться. Она улыбнулась. Медленно. Почти лениво. — Вот за это я вас и не выгоняю. Бенедетта громко стукнула ножом по доске. — Только не начинайте целоваться у меня над хлебом. Я женщина вдовая, но не глухая и не слепая. Ливия едва не поперхнулась. Адриано спокойно взял чашу с вином. — Вы очень прямолинейны, синьора Бенедетта. — На кухне и в жизни это полезно. — А мы, значит, недостаточно прямолинейны? — спросила Ливия. — Вы двое? — Бенедетта посмотрела на них так, будто перед ней сидели два особенно упрямых подростка, запершиеся в телах взрослых людей. — Вы оба делаете вид, что у вас только бумаги, море и наследство. Это уже даже не смешно. Ливия медленно повернулась к Адриано. — И почему мне кажется, что она на стороне правды? — Потому что вы умная, — сказал он. — Перестаньте. — Уже нет. И от этого короткого, почти небрежного обмена словами у неё под кожей снова разлилось то самое опасное, совсем не своевременное тепло. Она решительно встала. — Прекрасно. Пойдёмте к нотариусу, пока я не передумала быть благородной женщиной. Нотариус встретил их в том же доме, с тем же запахом сырой бумаги, чернил, старой пыли и чужих судеб, запечатанных воском. Сегодня у него было ещё мрачнее обычного. За окнами висел дождь. Света не хватало, и потому на столе горели две толстые свечи, от которых по стенам ползли тени. — Синьора ди Верделли, — сказал старик, когда Ливия вошла. — Синьор делла Ровере. Я ожидал вас. — Надеюсь, с хорошими новостями, — ответила Ливия, снимая перчатки. — Зависит от того, что вы считаете хорошим. — Если моя тётка расстроится — уже хорошо. Нотариус хмыкнул. Кажется, за последние дни он начал привыкать к ней настолько, что это даже перестало его удивлять. На столе лежали подготовленные бумаги: окончательный акт вступления в управление домом, извещение арендатору, копии по судам, письмо для городского сборщика пошлин и короткая бумага, которую нотариус подвинул к ней отдельно. — Это что? — спросила она. — Список движимого имущества, оставленного вашим отцом в городе помимо дома. Ливия замерла. — Помимо дома? — Да. Небольшой склад у восточных ворот. Не сам склад — доля в нём. И ещё доля в мастерской канатчика. Она медленно подняла глаза. — Вы раньше об этом не говорили. — Я не знал наверняка. Бумаги были в беспорядке. Адриано, стоявший у окна, повернул голову. В его лице тоже мелькнуло что-то удивлённое. — Канатчик? — переспросил он. — Ваш отец, синьора, был человеком не глупым, — ответил нотариус. — И понимал, что море приносит деньги не только тем, у кого суда. Ливия на секунду даже закрыла глаза. Ну конечно. Канаты. Склад. Суда. Дом. Если бы не тётка и не весь этот мир с его удобной любовью распоряжаться женщиной как имуществом, она уже могла бы жить здесь, считать свои доходы, ругаться с мастерами и ездить в Римини не как просительница, а как хозяйка. В груди поднялась не только злость. Жалость к той девочке, чьё тело она заняла. К прежней Ливии. Ту ведь всю эту жизнь даже не подпустили бы к правде. — Я хочу всё, — сказала она. Нотариус поднял бровь. — Простите? — Всё, что принадлежало моему отцу и было у меня отнято удобством чужих рук. Дом. Доходы. Доли. Записи. Долги. Всё. — Это может занять время. — У меня уже отняли достаточно времени. Старик посмотрел на неё внимательно. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Тогда будем поднимать и это. — И быстро. — Вы не любите ждать. — Я слишком долго жила чужим ожиданием. Адриано ничего не сказал. Но Ливия, даже не глядя на него, почувствовала, как он опять смотрит тем самым своим взглядом — не просто внимательным, а уже слишком понимающим. От такого взгляда хотелось одновременно держать спину прямее и спрятаться. Она выбрала первое. Когда бумаги были подписаны и скреплены, нотариус отложил перо и спросил: — Вы навещаете вашу тётку сегодня? — Да. — Тогда возьмите копии с собой. Люди вроде неё любят забывать, что мир уже изменился. Ливия улыбнулась. Нехорошо. — О, она сегодня отлично вспомнит. Дом её тётки стоял в другой части города. Там улицы были чуть шире, дома — чище, окна — больше, а на дверях висели не простые железные кольца, а медные ручки. Здесь пахло не рыбой и ремеслом, а дорогим вином, уксусом, пряностями и тёплой шерстью хороших плащей. Улица была вымощена лучше. По ней ехали не телеги с солью, а носилки, на которых сидели женщины с такими лицами, будто жизнь обязана была быть мягкой. Ливии от этого места хотелось только одного — говорить громче и смеяться чаще. — Вы уже злитесь, — заметил Адриано, когда они остановились перед дверью. — Нет. Я просто чувствую запах самодовольства. — Очень точная формулировка. — Я стараюсь. Он посмотрел на неё. Скользнул взглядом по подбородку, по губам, по глазам. Коротко. Но достаточно, чтобы у неё всё равно что-то кольнуло под рёбрами. — Если она скажет лишнее, — произнёс он тихо, — не обязаны терпеть. Ливия подняла брови. — Вы меня отговариваете от приличий? — Я вас берегу от желания кинуть в неё что-нибудь тяжёлое. — Какой вы заботливый. — Практичный. — Лжец. — Идёмте. Слуга открыл дверь не сразу, а когда открыл и увидел Ливию, в его лице мелькнуло то самое выражение, которое она уже начинала узнавать и почти любить: страх человека, чья хозяйка вот-вот получит очень неприятный сюрприз. — Синьора дома? — спросила Ливия. — Да, но… — Прекрасно. Значит, день удался. Они вошли. Дом был тёплым. Сухим. Пах воском, апельсиновыми корками, дорогой тканью, немного — старым деревом и тем особым душным благополучием, в котором живут люди, привыкшие к чужому труду как к естественной части мира. Тётка появилась в гостиной. Высокая, сухая, с красиво уложенными тёмными волосами, уже тронутыми сединой, в платье из хорошей шерсти цвета тёмного вина. Лицо у неё было умное, тонкое, с красивым ртом и холодными глазами. Такая женщина могла бы нравиться, если бы не излучала каждым движением привычку считать всех вокруг либо полезными, либо мешающими. Она увидела Ливию — и на миг действительно растерялась. Потом взяла себя в руки. — Ливия. — Тётушка. — Какая… неожиданность. — Вы сегодня прямо мастер understatement, — пробормотала Ливия. — Простите? — Я говорю: неожиданность — прекрасное слово. Особенно для человека, который надеялся, что я ещё долго пробуду в монастыре. Тётка посмотрела на Адриано. — Синьор. — Синьора, — сухо ответил он. Она снова повернулась к Ливии. — Я вижу, монастырь не научил тебя смирению. — А я вижу, что время не научило вас стыду. Пауза. Тонкая. Звенящая. Тётка опустилась в кресло. Медленно, с достоинством. — Итак, ты приехала за домом. — И за всем остальным. — Что именно ты имеешь в виду? Ливия сняла перчатки и положила их на столик у окна. — Дом в Равенне. Доходы с него. Два судна. Долю в складе. Долю в канатной мастерской. И всё, что вы за эти годы успели назвать “временным управлением”. Тётка сидела неподвижно, но только человек, совсем не умеющий смотреть, не заметил бы, как у неё напряглась шея. — Тебя дезинформировали. — Нет. Меня, наконец, информировали. — Ты слишком молода, чтобы понимать, что значит вести такие дела. — Какая жалость, — ответила Ливия. — А я уже начала. Тётка сложила руки на коленях. — Тебя используют. Ливия коротко рассмеялась. — Какой удивительно щедрый совет от человека, который годами жил за мой счёт. — Я защищала твоё будущее. — Нет. Вы устраивали своё удобство. Адриано всё это время молчал. И именно его молчание делало комнату жёстче. Тётка бросила на него быстрый взгляд. — Синьор делла Ровере, надеюсь, вы понимаете, что молодые женщины легко поддаются влиянию. — Да, — ответил он. — Особенно когда их годами держат в неведении ради чужой выгоды. Тётка впервые по-настоящему нахмурилась. — Вы обвиняете меня? — Я констатирую факты, — сказал Адриано. — Если хотите, мы можем позвать нотариуса и сделать это в письменной форме. Ливия почувствовала, как внутри что-то довольно, почти злорадно распрямляется. Вот. Вот именно это. Она могла бы сама. И сделала бы. Но слышать, как он становится между ней и этой холодной женской жестокостью, оказалось почти сладко. Тётка перевела взгляд на племянницу. — Значит, вот как. Ты решила говорить со мной через мужчин. Ливия склонила голову. — Нет. Я решила говорить с вами через закон. А мужчина рядом — просто удачное совпадение. Адриано ничего не сказал. Только уголок его рта дёрнулся. — Тебе это не идёт, — холодно произнесла тётка. — Эта грубость. Эти торговые привычки. Эта дерзость. Ты была бы гораздо счастливее в спокойной, достойной жизни. — В монастыре? — В защищённой жизни. Ливия медленно подошла ближе. Шаг. Ещё шаг. Пока не остановилась прямо перед креслом тётки. — Послушайте меня внимательно, — сказала она тихо. — Я, возможно, могла бы простить жадность. Даже глупость. Но я никогда не прощу того, что вы решили за меня, какая жизнь мне подходит. Никогда. И если вы ещё раз попробуете заговорить со мной так, будто я должна благодарить вас за собственное ограбление, я перестану быть вежливой окончательно. В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном по карнизу стекает вода. Тётка смотрела на неё. На молодое лицо. На светлые глаза. На прямую спину. И Ливия видела, как до этой женщины медленно доходит главное: перед ней уже не та девочка, которую можно было отправить в монастырь под видом спасения. Перед ней взрослая, опасная, упрямая хозяйка. — Что ты хочешь? — спросила тётка наконец. — Всё, что моё. Быстро. Без игр. Без слёз. Без попыток договориться со мной через жалость или стыд. — И если я откажусь? — Тогда я приду с нотариусом, с письмами из канцелярии, с описями судов и с вашим собственным арендатором, который уже подтвердил, кому платил. И, клянусь, я сделаю это с таким удовольствием, что вам станет обидно за потраченные годы. Тётка молчала долго. Потом сказала: — Ты похожа на своего отца. Ливия пожала плечом. — Хорошо. Значит, у него был вкус. — Он бы не хотел видеть тебя такой. Вот тут Ливия улыбнулась уже совсем холодно. — Знаете, тётушка, один из ваших промахов в том, что вы всё время пытаетесь говорить от имени мёртвых. А они, как ни странно, не могут вас поправить. Тётка выпрямилась. — Вон. Ливия кивнула. — Хорошо. Но через два дня я пришлю человека за оставшимися бумагами. И если хоть одна запись исчезнет, я вернусь уже не одна. Они вышли, не прощаясь. Дверь за ними закрылась глухо, тяжело, будто старый дом сам был недоволен тем, что внутри него столько лет жила такая женщина. На улице пахло дождём и мокрым камнем. Ливия дошла до угла, потом остановилась. Сначала она просто стояла. Потом выдохнула. Потом засмеялась. Тихо. Почти недоверчиво. — Что? — спросил Адриано. Она повернулась к нему. Глаза у неё горели. — Я это сделала. — Да. — И не убила её. — Это достойно отдельной благодарственной мессы. Ливия снова рассмеялась, уже громче. — Она меня ненавидит. — Это взаимно? — Ещё как. Он смотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. — Но вам всё равно больно, — сказал он. Смех оборвался. Вот этого она не хотела. Не здесь. Не сейчас. — С чего вы взяли? — С того, как у вас дрожат пальцы. Она опустила руки. Чёрт. И правда дрожали. Не от страха. От злости, от обиды, от всего того давнего, что она в себе даже не прожила как следует, потому что успела заняться кораблями, счетами, портом, домом. А сейчас в лице этой женщины вдруг увидела всю прошлую несправедливость сразу. — Я в порядке, — сказала она. — Нет. — Не начинайте. — И не собирался. Но он подошёл ближе. Совсем чуть-чуть. Настолько, чтобы его плечо почти коснулось её. — Вы всё сделали правильно, — сказал он тихо. И именно из-за этой тихости, из-за того, что он не говорил громких слов, не пытался её утешить как девочку, а просто стоял рядом и говорил правду, у Ливии вдруг резко защипало в глазах. Нет. Нет. Только не это. Она зло втянула воздух. — Если я сейчас начну плакать, я вас возненавижу. Он посмотрел на неё. — Не начнёте. — Почему? — Потому что вы упрямая. И вот от этого она всё-таки рассмеялась снова. Сквозь злость. Сквозь напряжение. — Какой же вы всё-таки невозможный мужчина. — А вы невозможная женщина. — И что теперь? — А теперь вы идёте домой, пьёте вино и даёте себе хотя бы час, прежде чем снова начнёте спасать мир. — Один час? — Для вас это уже почти роскошь. Она покачала головой. — Хорошо. Один час. — Я прослежу. — Господи, как же приятно иногда, что вы рядом. Он замер. Совсем чуть-чуть. Но она увидела. Вот. Значит, не только ей тяжело держать эту линию, не переходя. Ливия медленно, очень медленно улыбнулась. — Что? — спросил он. — Ничего. Просто приятно иногда ловить вас на живом. — Опасная привычка. — Я вообще опасная. — Знаю. Они пошли обратно по мокрой улице, и ей казалось, что после этого разговора Равенна стала уже не просто городом с домом и бумагами. Она стала её территорией. Пусть ещё сырой, чужой, спорной. Но уже её. Вечером в доме Бенедетты пахло жареным луком, чечевицей, мокрой шерстью и вином. Серафина прислала кувшин, потому что, по её словам, «после встречи с родственниками грех пить воду». Бенедетта с этим полностью согласилась. Она ничего не расспрашивала, только поставила на стол еду и сказала: — По лицу вижу, что кто-то сегодня остался без привычной власти. — Очень точное наблюдение, — ответила Ливия. Адриано сидел напротив и молчал. Но молчание у него теперь уже было не отстранённым. Личное молчание. Такое, в котором человек уже живёт рядом с твоим состоянием, а не просто наблюдает за ним. И от этого в доме стало почти по-домашнему тесно. После ужина Бенедетта ушла наверх, демонстративно громко пожелав им «не ссориться хотя бы до полуночи». Ливия сидела у очага и смотрела в огонь. Дрова потрескивали. На стенах ходили тени. За окном дождь уже почти закончился, только редкие капли ещё падали с карниза во двор. — Вы сегодня устали больше, чем хотите показать, — сказал Адриано. — Я сегодня вообще много чего хочу не показывать. — Например? Она не ответила сразу. Потом подняла на него глаза. — Например, как мне было хорошо, когда вы поставили её на место. Он чуть нахмурился. — Я не ставил её на место. Я просто… — Да-да. Практичность. Закон. Порядок. Не начинайте. Он усмехнулся. — Хорошо. Ливия откинулась на спинку кресла. — Это странно. — Что именно? — Я привыкла быть женщиной, которая сама себя защищает. Которой никто не нужен для драки. И это никуда не делось. Но когда вы сегодня заговорили с ней… — Она замолчала, сжала пальцы на подлокотнике и всё-таки договорила: — Это было очень приятно. Он не пошевелился. Только взгляд стал глубже. — Хорошо, — сказал он тихо. Она моргнула. — Что “хорошо”? — Что вы это сказали. — Почему? — Потому что я всё время боялся, что вы сочтёте это оскорблением. Ливия тихо фыркнула. — Иногда да. Но не сегодня. — А сегодня? Она посмотрела в огонь. — Сегодня это было правильно. Несколько секунд тишина была почти тёплой. Потом Адриано спросил: — И что вы будете делать, когда всё это закончится? — Что именно? — Дом. Корабли. Тётка. Порт. Когда останется только ваша жизнь. Она подумала. Долго. Серьёзно. Потому что вопрос был важнее, чем казался. — Жить, — сказала она наконец. — Не как придётся. А как я выберу. — В этом вы и раньше были упрямы. — Нет. Раньше я только боролась. А теперь хочу ещё и жить. Он медленно кивнул. — И в этой жизни есть место для меня? Вот так. Без обходов. Без красивых ловушек. Прямо. Ливия повернула голову. Огонь дрожал на его лице. Тёмные волосы, серые глаза, спокойный рот, в котором сейчас не было ни насмешки, ни защиты. Только взрослая, мужская честность. Сердце у неё ударило так сильно, что стало почти смешно. — Это очень нечестный вопрос, — сказала она. — Почему? — Потому что вы задаёте его после дня, в который я уже и так слишком много чувствовала. — А если я устал ждать? Она медленно выдохнула. — Тогда вы тоже нечестны. — Да. — И упрямы. — Да. — И опасны. — Для вас? Она улыбнулась. — Очень. Он поднялся. Не резко. Просто встал и подошёл ближе. Не вплотную. Не переходя черту. Но так, что между ними осталась не безопасная дистанция, а одно решение. — Я не хочу забирать у вас свободу, Ливия, — сказал он тихо. — И не хочу становиться ещё одной силой, которая решает за вас. Но я хочу быть рядом, когда вы этой свободой начнёте жить. Если вы позволите. У неё пересохло во рту. Она смотрела на него и думала, что вот этот мужчина, который умеет быть терпеливым, который не лезет с красивыми словами раньше времени, который способен защищать, не ломая, — гораздо опаснее всех тех, с кем она сталкивалась раньше. Потому что рядом с ним можно было не только спорить. Рядом с ним можно было ослабить руку. Совсем чуть-чуть. — Вы понимаете, — сказала она очень тихо, — что если я соглашусь, то буду ужасной? — Знаю. — Я много говорю. — Знаю. — Командую. — Ещё как. — Лезу в чужие дела. — Это уже часть вашей красоты. Вот тут она всё-таки засмеялась. Негромко. Почти бессильно. — Господи, — сказала она. — Вы всё-таки умеете говорить приятные вещи. — Редко. — Зато метко. Он был уже совсем близко. И если бы сейчас протянул руку и коснулся её лица, она бы, наверное, не отстранилась. Но он не сделал этого. И именно поэтому ей стало ещё теплее. — Хорошо, — сказала Ливия. Он не шевельнулся. — Что именно хорошо? — Вы можете быть рядом. — Это согласие? Она чуть склонила голову. — Это начало. И тогда он всё же протянул руку. Не к лицу. К её ладони, лежащей на подлокотнике. Накрыл своей. Просто. Тепло. Надёжно. И Ливия вдруг поняла, что именно так и должно быть. Не буря. Не безумие. Не слова, от которых кружится голова. А это — тяжесть чужой ладони, очаг, дождь за окном, дом, который уже почти её, и мужчина, с которым можно идти дальше не потому, что без него не выживешь, а потому, что с ним жить хочется сильнее. Она перевернула руку и сжала его пальцы в ответ. — Только не вздумайте теперь стать невыносимо счастливым, — сказала она. — Поздно. — Самоуверенный. — Живая. — Опять. — И дальше будет. Она покачала головой, всё ещё улыбаясь. — Вы даже сейчас не можете говорить как нормальный человек. — С вами — нет. И это, как ни странно, было самым правильным ответом из всех возможных. За окном ветер утихал. В доме пахло дровами, тёплой шерстью и мокрым камнем. А финал действительно уже был близко. Не как конец. Как точка, где всё наконец встаёт на своё место.

Глава 14

Утро после дождя в Равенне пахло вымытым камнем, мокрой золой и хлебом. Когда Ливия открыла ставни в своей комнате, воздух вошёл внутрь сразу — свежий, холодноватый, с примесью далёкой соли и городской сырости. На черепичных крышах ещё держались капли, в узком переулке под окнами мальчишка тащил корзину с рыбой и ругался так вдохновенно, будто его лично предал весь мир, начиная с моря и заканчивая матерью. Ливия стояла у окна босиком, в одной нижней рубахе, и смотрела на улицу чуть дольше, чем требовалось. Дом. Её дом. Не временный угол в монастыре. Не чужая дорожная комната. Не место, где тебя терпят, пока ты полезна. А дом, который можно запирать на свой ключ, в котором можно переставить стол, выгнать арендатора, открыть ставни, велеть починить крышу, вымыть полы так, как нравится тебе, и не спрашивать ничьего дозволения. Это было новое чувство. Сильное. Почти пугающее. Потому что свобода, о которой она столько мечтала, наконец-то перестала быть красивым словом и стала тяжёлой, очень материальной вещью: бумагами в сундуке, деньгами в кошеле, людьми, которых надо нанимать и контролировать, и домом, где под её рукой уже начинала складываться новая жизнь. Она провела ладонью по деревянной раме окна и тихо сказала самой себе: — Ну что, хозяйка. Теперь без глупостей. Снизу послышались шаги. Не тяжёлые Бенедеттыны и не осторожные женские. Мужские. Ровные. Спокойные. Ливия закатила глаза. — Ну конечно. Она быстро оделась — тёмно-серое платье, простое, но хорошего сукна, пояс, нож, волосы в плотную косу, — и спустилась вниз. На столе в передней уже стояли две чаши, хлеб, масло, сыр и кувшин тёплого вина с водой. Бенедетта раскладывала ножи. Адриано сидел у окна и читал письмо. Он поднял глаза, и в их серой утренней прохладе было уже не просто внимание — что-то более спокойное, близкое. Неопасное. Оттого даже более опасное. — Вы рано, — сказала Ливия. — Вы тоже. — Это мой дом. — А это мой характер. Она усмехнулась и села напротив. Бенедетта посмотрела на них по очереди и недовольно цокнула языком. — Если вы и дальше будете переглядываться так, будто вокруг никого нет, я начну брать за это плату. — Бенедетта, — сказала Ливия предупреждающе. — Что Бенедетта? Я взрослая женщина. Я вижу. Адриано спокойно отпил вина. — Вы всегда были настолько прямой? — Нет. Только с теми, кто слишком долго притворяется, будто у них исключительно деловые разговоры. Ливия отломила хлеб. — Мы и правда говорим о делах. — Конечно. И потому вчера полвечера сидели у очага и держались за руки с таким видом, будто считаете доход от соли. Ливия едва не поперхнулась. Адриано, к её глубочайшему раздражению, не смутился. — Доход от соли — важное дело, — заметил он. Бенедетта посмотрела на него с уважением. — Вот за это я вас и терплю. — Какая честь. — Не зазнавайтесь. Ливия прикрыла лицо ладонью. — Я уеду в порт и оставлю вас обоих здесь. Посмотрим, кто кого переживёт. — Не уедешь, — спокойно сказала Бенедетта. — Сначала дом. Вот тут разговор и вернулся к главному. Дом. Да. Он не мог ждать бесконечно. На первом этаже ещё оставались купеческие полки, пустые бочки, пара сундуков, которые следовало вынести, и запах чужой жизни, не вытравленный до конца. На втором — комната, где она спала, уже почти стала её, но другая всё ещё была пустой и прохладной. Маленький задний двор требовал расчистки. Крышу над кладовой надо было чинить до зимы. И ещё предстояло решить, оставлять ли здесь часть людей купца, если тот начнёт ныть о своей бедности, или выгнать всех к дьяволу и нанять своих. Ливия посмотрела на Адриано. — Сегодня сначала дом. — Я уже понял. — Потом склад. — Да. — Потом канатчик. — Если успеем. — Успеем. Бенедетта скрестила руки на груди. — И ещё вы сегодня пойдёте смотреть заднюю стену. Там сыреет угол. Если не займётесь сейчас, зимой будете жить с плесенью. Ливия подняла брови. — Это приказ? — Это домоправительская мудрость. — Я люблю мудрость, когда она полезна. — Тогда ешь быстрее и иди работать, хозяйка. Дом занимал её сильнее, чем она ожидала. Это было не просто имущество. Не просто квадрат камня, дерева и крыши. Он как будто просил руки. Голоса. Решения. Ливия прошла по первому этажу медленно, вместе с Бенедеттой и плотником, которого та привела с соседней улицы. Старик в кожаном переднике и с короткой седой бородой пах мокрой доской, смолой и вином, выпитым вчера, но руками смотрелся честными. — Здесь ведёт, — сказала Бенедетта, ткнув пальцем в угол под лестницей. Плотник присел, потрогал дерево, повёл носом и поцокал языком. — Влага с задней стены. Надо смотреть слив. — Когда? — спросила Ливия. Он посмотрел на неё снизу вверх. — До зимы. — Это не ответ. — Завтра, если люди будут. — Будут. — И дерево. — Будет. Он ухмыльнулся. — Быстро вы. — Я не люблю, когда дом гниёт, пока мужчины думают. Плотник покосился на Адриано, стоявшего у двери. — Суровая хозяйка. — Зато платить будет вовремя, — сказал Адриано. — Это уже приятнее. Ливия смерила обоих взглядом. — Ещё два слова про мою суровость, и вы оба будете сами выносить бочки. Бенедетта довольно фыркнула. Они прошли задний двор. Узкий, мощёный старым камнем, с колодцем, низким навесом и двумя грушами у стены. Пахло мокрой землёй, прелой листвой и сырой известью. В одном углу стояли старые ящики. В другом — сломанная тележка. На верёвке болталась чужая тряпка, которую Бенедетта сорвала с такой яростью, будто это была последняя обида прежних жильцов. — Здесь надо чистить всё, — сказала Ливия. — Я знаю, — ответила та. — И сделать сушильную раму. — Уже думала. — И место под травы. — Уже выбрала. Ливия посмотрела на неё с уважением. — А вы не просто хороши. — Я вообще сокровище. Просто поздно признанное. Адриано опёрся плечом о стену и молча следил за тем, как они обе в считаные минуты превращают задний двор из сырого заброшенного угла в план будущего хозяйства. — Что? — спросила Ливия, заметив его взгляд. — Ничего. — Это ваше «ничего» обычно означает гадость или восхищение. — Иногда и то и другое. — Очень удобно. Он пожал плечом. — Вы стоите посреди разваливающегося двора и уже видите, где будут сушиться травы, где лежать дрова и куда поставить воду. Это… впечатляет. Ливия замерла на секунду. Вот. Опять. Когда он говорил так, без лишних красивостей, почти сухо, у неё внутри всё отозвалось сильнее, чем если бы он начал рассыпать любезности. — Не смотрите на меня так, — сказала она. — Как? — Будто сейчас я вам ещё больше нравлюсь. — А если так и есть? Бенедетта, стоявшая у колодца, громко кашлянула. Ливия медленно повернулась к ней. — Вы когда-нибудь делали вид, что ничего не слышали? — Нет. И не начну на старости лет. Ливия вздохнула. — Прекрасно. Канатная мастерская располагалась у восточных ворот, ближе к дороге на порт. Ливия ещё с улицы почуяла, где она: запах смолы, мокрой пеньки, льна и мужского пота стоял такой плотный, что почти вяз на языке. Во дворе висели длинные пряди волокна, сушились на жердях мотки, а у навеса двое учеников с серьёзными лицами крутили толстую верёвку, работая руками так слаженно, будто это был танец, а не ремесло. Мастер встретил их без восторга, но и без глупости. Крепкий мужчина лет сорока пяти, с широкой грудью, коротко остриженными волосами и лицом, обожжённым солнцем и временем. Он вытер ладони о передник и посмотрел сначала на Адриано, потом на Ливию. — Значит, вы новая половина мастерской. — Не новая, — ответила она. — Просто первая, которая пришла посмотреть своими глазами. — Это уже редкость. — Я не люблю редкости. Я люблю доход. Мастер рассмеялся. Хорошо. Низко. Без обиды. — Тогда пройдёмте. Внутри мастерской было шумно и прекрасно. Скрипели валики. По деревянному полу волочились волокна. Воздух пах сухой пенькой, смолой, маслом и человеческой работой. У стены лежали уже готовые канаты — толстые, тяжёлые, цвета старого мёда. На столе — ножи, крючья, маленькие бочонки со смолой. В углу — счётные дощечки и свёртки заказов. Ливия ходила медленно, трогала канаты пальцами, слушала, как мастер объясняет, сколько берут с судов, сколько с рыбаков, сколько уходит на городские крыши, сколько на телеги и колодцы. Адриано молчал, но Ливия знала: он следит не только за словами мастера, но и за её лицом. Ей нравилось. Всё. Мастерская не была красивой в придуманном смысле. Но она была честной. Приносила доход. Была частью того мира, где вещи делаются руками и стоят столько, сколько стоят на самом деле, а не по прихоти родни. — Значит, я могу оставить всё как есть? — спросила Ливия. Мастер прищурился. — Если вы не дура и не жадная — да. — Прекрасно. Тогда пока оставляю. — Пока? — Я не люблю слово «навсегда», когда ещё не видела зимний счёт. Он снова рассмеялся. — Хорошо. Тогда я вас понял. Когда они вышли, Адриано сказал: — Вы бывали в таком месте и раньше. Ливия покосилась на него. — Почему вы так решили? — Потому что вы не смотрели как благородная барышня, которая впервые увидела ремесло. Вы смотрели как человек, который знает цену инструменту и рукам. Вот теперь ей пришлось отвернуться к улице, чтобы скрыть слишком быструю мысль: «Да, потому что я жила в другом веке среди людей, которые так же пахли работой». — Я просто люблю полезные вещи, — сказала она. — И людей? — Иногда. — А сейчас? Она замедлила шаг. Улица была шумной, неровной, мокрой после дождя. Из лавки напротив пахло чесноком и горьким мылом. Мимо прошёл монах с корзиной рыбы. На углу двое мальчишек дрались за палку. — Сейчас? — переспросила она. — Сейчас я пытаюсь не думать, как сильно мне начинает нравиться, когда вы ходите рядом так, будто это само собой. Он остановился. Ливия тоже. Вокруг шла жизнь. Люди. Телеги. Голоса. Всё двигалось. А между ними вдруг стало тихо. — И как, получается? — спросил он. — Плохо. Он выдохнул едва заметно, почти с облегчением. — Хорошо. Она подняла брови. — Это не тот ответ, который должен успокоить женщину. — А я и не хочу вас успокаивать. — Какой же вы всё-таки… — Да, — сказал он. — Именно. И от этой спокойной, почти безжалостной честности ей снова захотелось то ли засмеяться, то ли ударить его в плечо, то ли сделать что-то гораздо хуже. Она выбрала самое безопасное. — Идёмте домой, синьор делла Ровере. Пока я не совершила ничего, за что нотариусу придётся краснеть. К вечеру у неё было уже слишком много всего. Дом. Канатчик. Задняя стена. Письма по кораблям. Список того, что надо купить до зимы. Понимание, что тётка не сдастся так легко. И всё более явное ощущение, что финал действительно близок — не как конец, а как момент, когда всё нужно будет решить сразу. Она сидела у стола в передней, обложившись бумагами, и пыталась сверстать в голове простую вещь: что она хочет дальше. Жить в Равенне? Частично. Держать дом, сдавать первый этаж, следить за мастерской, приезжать сюда между рейсами. Быть ближе к порту? Тоже. Значит, либо Римини, либо частые поездки. Оставить всё на управляющих и жить за городом, как делали бы «приличные женщины»? Нет. Только не это. Она даже фыркнула вслух от этой мысли. — Что? — спросил Адриано, отрываясь от письма. — Представила, как живу тихо, шью рубашки и жду, пока мужчины всё решат сами. Он чуть улыбнулся. — Ужасная картина. — Для всех. — Особенно для рубашек. Она засмеялась и отложила перо. В доме пахло луковым супом — Бенедетта варила его на ужин, ругаясь при этом на погоду и цены на масло. За окном гудел мокрый вечер. Дождя не было, но город шумел сыро. На столе горели две свечи. Их тёплый свет делал комнату почти домашней. Домашней. Это слово по-прежнему удивляло её в отношении этого места. И ещё сильнее удивляло, что Адриано сидит здесь так, будто уже привык к её дому тоже. К её столу. К её голосу. К её шагам по лестнице. К её раздражению. К её смеху. Это было слишком быстро. И, если честно, прекрасно. — Я хочу кое-что обсудить, — сказала она. Он отложил письмо. — Слушаю. — Когда мы вернёмся в монастырь… — Вы уже решили, что мы туда поедем. — Конечно. — Хорошо. Продолжайте. — Когда мы вернёмся, мне нужно будет поговорить с Беатриче о деньгах за травы и мёд, которые она теперь может вести без меня. О том, кто отвечает за кухню. О записях. И… — И? — И я хочу предложить Джулии работу. Он слегка наклонил голову. — Какую? — Здесь. Или в Римини. Пока не решила. — Вы хотите забрать её? — Не забрать. Предложить. Она умная, молчаливая и видит людей насквозь. Такие нужны рядом. И Бенедетте станет веселее. Снизу донёсся голос Бенедетты: — Я всё слышу! И мне без твоих монастырских ведьм и так не скучно! Ливия закатила глаза. — Вот видите. Адриано тихо рассмеялся. — А Костанцу? — Костанцу? — Ливия представила себе Костанцу в Равенне, среди лавок, счетов и нового дома, и даже прикрыла глаза от удовольствия. — Господи, если я увезу Костанцу, монастырь мне этого не простит никогда. — Зато ваш дом станет очень живым. — Он и так будет живым. С кухней, задним двором, травами и людьми, которые не умеют молчать. — А со мной? Вот так. Спокойно. Почти небрежно. Как будто речь идёт о месте за столом, а не о чём-то, от чего у неё внутри сразу натянулось всё. Ливия подняла на него глаза. — Вы задаёте очень опасные вопросы, синьор делла Ровере. — Я хочу точные ответы. — Вы их не переживёте. — Попробуем. Она медленно встала. Подошла к окну. Потом повернулась к нему. — Я пока ещё не знаю, как будет выглядеть моя жизнь через месяц, — сказала она. — Я только начинаю её собирать. Дом. Порт. Доходы. Люди. Всё новое. Всё моё. И я не хочу, чтобы рядом со мной оказался мужчина, который потом однажды решит, что я стала слишком громкой, слишком занятой, слишком неудобной. Он встал тоже. Между ними оставался стол. Небольшой, деревянный, заваленный бумагами, свечами, воском и её почерком. — А я не хочу быть мужчиной, которого вы заранее осудили за чужие грехи, — сказал он. Она замерла. Потом медленно кивнула. — Справедливо. — Тогда, может быть, мы перестанем угадывать худшее друг в друге? — Это будет скучно. — Нет. Это будет честно. Она смотрела на него долго. Потом обошла стол. Остановилась совсем рядом. Не касаясь. Не позволяя себе пока этого. Но так, чтобы между ними больше не было мебели, бумаги, удобных формальностей и безопасного расстояния. — Хорошо, — сказала Ливия. — Тогда честно. Он ждал. — Если вы захотите быть рядом, — продолжила она тихо, — то вам придётся жить рядом с женщиной, которая не будет спрашивать, можно ли ей поехать в порт, сама наймёт людей, полезет в счета, наорёт на капитана, переставит мебель, захочет мёд, ульи, сушильную раму, ещё один склад и, возможно, два новых корабля. А ещё будет лезть в ваши бумаги, спорить, командовать и временами, вероятно, сводить вас с ума. Он слушал. Очень внимательно. И когда она закончила, не отвёл взгляда. — Звучит прекрасно, — сказал он. Ливия моргнула. — Что? — Всё это. — Вы больны. — Возможно. Но сейчас речь не обо мне. Она не выдержала и всё-таки засмеялась. Негромко. Почти ошарашенно. — Невозможный человек. — Мы уже это обсуждали. — И всё равно я каждый раз надеюсь, что вы одумаетесь. — Поздно. Она покачала головой. И вот тогда, прямо посреди комнаты, под запах супа, мокрого вечера и расплавленного воска, он наконец подошёл ближе и коснулся её щеки. Не резко. Не жадно. Просто пальцами, тыльной стороной, будто проверяя, не исчезнет ли она. Ливия закрыла глаза на секунду. Вот. Вот и всё. Все дороги, монастырь, дождь, Равенна, корабли, бумаги, ожидание, осторожность — всё это встало в одну точку. Она открыла глаза и сказала хрипловато: — Если вы сейчас попробуете быть благородным и отступить, я вас ударю. Уголок его рта дрогнул. — Я учту. И поцеловал её. Не так, как в плохих романах. Не так, чтобы закружилась голова и исчез пол. А так, как целовал бы мужчина, который слишком долго держал себя в руках и потому сейчас позволил себе ровно столько, чтобы не испугать ни её, ни себя, ни это новое, уже слишком живое чувство между ними. Тепло. Медленно. Уверенно. Слишком правильно. Слишком хорошо. Когда он отстранился, Ливия стояла молча, глядя на него так, будто море только что перевернулось и оказалось, что с другой стороны оно ещё интереснее. — Вот теперь, — сказала она наконец, — мне действительно станет трудно быть разумной. — Поздно. — Самоуверенный. — Живая. Она приложила ладонь к его груди. Сердце билось ровно. Сильнее, чем обычно. И это почему-то доставило ей почти детское удовольствие. — Знаете, — сказала она тихо, — а мне нравится эта версия жизни. — Мне тоже. Снизу Бенедетта рявкнула: — Если вы там наконец решили свою судьбу, то идите есть, пока суп не остыл! Ливия уткнулась лбом в его плечо и расхохоталась. — Прекрасный дом, — сказала она сквозь смех. — Очень. — А я ведь говорила. — Да. Она подняла голову. — И ничего не испортили. — Почти. — Это уже успех. Они спустились к ужину позже, чем Бенедетта считала приличным, но раньше, чем она начала бы швырять в них хлебом. И всё в этой вечере — тёплый суп, тяжёлый хлеб, мокрые окна, огонь в очаге, её дом, его рука рядом на столе, не касающаяся, но уже своя — говорило только об одном: финал близко. Совсем близко. И он будет не про конец, а про выбор.

Глава 15

Утро в Равенне началось с колоколов. Не торжественных, как на праздниках, а обычных — рабочих, утренних. Глухой бронзовый звук расходился по влажному воздуху, цеплялся за крыши, скользил по узким улицам и, будто ленивый кот, укладывался на карнизы домов. Ливия проснулась не сразу. Сначала она услышала колокол. Потом — шум двора. Потом — запах хлеба, который Бенедетта уже ставила на стол. И только после этого поняла, где находится. Дом. Её дом. И это всё ещё казалось немного невероятным. Она повернулась на бок, потянулась, и тут же на её губах появилась та самая улыбка, которая появляется у человека, когда память догоняет тело. Вчерашний вечер. Очаг. Его рука. Поцелуй. Ливия закрыла лицо ладонью. — Господи… Она не была девочкой. Она не была наивной. Но почему-то именно сейчас внутри неё жила какая-то новая, непривычная лёгкость. Как будто после долгой дороги вдруг оказалось, что дорога может быть не только борьбой. Она встала, быстро оделась и спустилась вниз. На кухне пахло луком, хлебом и дымом. Бенедетта стояла у очага, помешивая что-то в глиняном горшке. На столе уже лежал нож, сыр, миска с оливками и две чаши. — Ты рано, — сказала Бенедетта, не оборачиваясь. — Я хозяйка. — Да, да. Я это уже слышала раз двадцать. Ливия усмехнулась. — А где он? Бенедетта наконец повернулась. В её глазах блеснуло что-то очень похожее на насмешку. — Кто? — Не начинай. — Ах, синьор делла Ровере? — Да. — Ушёл час назад. Ливия замерла. — Куда? — В порт. Сказал, что хочет закончить кое-какие дела до того, как ты проснёшься. Она прищурилась. — Он что-то задумал. — Конечно. Вы оба постоянно что-то задумываете. — Это подозрительно. — Это жизнь. Ливия взяла кусок хлеба и задумчиво откусила. — Он не сказал ничего ещё? — Только что вернётся к полудню. — Хм. Бенедетта поставила перед ней миску. — Ешь. — Я думаю. — Ты всегда думаешь. Иногда лучше есть. Ливия вздохнула и подчинилась. Но мысли всё равно вертелись. Адриано не был человеком, который делает что-то просто так. Если он ушёл в порт рано утром, значит, там происходило что-то важное. Она съела половину хлеба, потом отставила миску. — Я тоже пойду. — Куда? — В город. — Сначала доешь. — Нет времени. — Ливия! Но она уже накидывала плащ. — Вернусь позже! — Если опять притащишь домой половину рынка — я тебя выгоню! — Поздно! Дом мой! Бенедетта только фыркнула. Равенна в утренние часы жила быстро. Улицы были полны людей. Телеги скрипели по мокрому камню. Из лавок пахло хлебом, чесноком и свежим мылом. Где-то ругались торговцы. Где-то смеялись дети. Ливия шла быстро, почти привычно лавируя между прохожими. Она не сразу заметила, как сильно изменилась сама. Раньше она шла бы осторожно. Сдержанно. Почти незаметно. Теперь — иначе. Плечи прямые. Шаг уверенный. Взгляд открытый. Люди это чувствовали. Двое мужчин у лавки расступились, не мешая ей пройти. Старик-торговец на углу поздоровался первым. Она кивнула. Странное чувство. Не власть. Но уважение. Когда она вышла к дороге, ведущей к порту, ветер ударил в лицо солёной свежестью. Море. Она улыбнулась. Порт всегда казался ей живым существом. Шумным, грубым, иногда опасным, но честным. Сегодня он был особенно оживлён. Суда стояли у причалов. Грузчики таскали бочки. Рыбаки кричали друг на друга. Над водой кружили чайки. И посреди всего этого стоял Адриано. Она увидела его сразу. Он разговаривал с двумя мужчинами у причала. Один из них — капитан «Санта Лукреции». Второго она не знала. Ливия подошла ближе. — Надеюсь, вы не продаёте мои корабли без меня. Адриано повернулся. В его глазах мелькнуло то самое выражение, которое она уже начинала узнавать. Спокойное. Тёплое. И немного довольное. — Доброе утро, Ливия. — Что происходит? Он сделал шаг в сторону. — Знакомьтесь. Синьор Маттео Беллини. Мужчина поклонился. — Купец из Анконы. Ливия прищурилась. — И? — Он заинтересован в регулярных поставках. Она посмотрела на Адриано. Потом на корабли. Потом снова на него. — Ты хочешь сказать… — Что у вас есть два судна, порт, мастерская канатов и теперь дом в Равенне. — Я это знаю. — А ещё у вас есть возможность начать настоящую торговлю. Она замолчала. Порт шумел. Чайки кричали. Ветер трепал её плащ. И вдруг она поняла, что именно он сделал. Он не просто помог ей вернуть наследство. Он начал строить будущее. Её будущее. Она тихо сказала: — Ты сумасшедший. Он усмехнулся. — Возможно. — И когда ты собирался мне об этом сказать? — Сейчас. Купец Беллини кашлянул. — Я могу вернуться позже. Ливия покачала головой. — Нет. Раз уж вы здесь, давайте говорить. Она повернулась к нему. — Что именно вы хотите перевозить? — Ткани, масло и соль. — Куда? — На север. Она посмотрела на корабли. Ветер хлопнул парусом. И вдруг всё стало ясно. Дом. Мастерская. Суда. Порт. Жизнь. Она медленно улыбнулась. — Хорошо. Купец удивлённо моргнул. — Простите? — Мы поговорим. Адриано наблюдал за ней молча. И в его взгляде было то самое спокойное удовлетворение человека, который не ошибся. Она повернулась к нему. — После разговора ты мне всё объяснишь. — Конечно. — И если окажется, что ты втянул меня в очередную авантюру… — Тогда? Она наклонилась ближе. — Тогда я заставлю тебя работать на этих кораблях лично. Он тихо рассмеялся. — Суровое наказание. — Ты сам виноват. Капитан у причала улыбался в бороду. Порт жил. И Ливия вдруг поняла, что впервые за очень долгое время она не просто выживает. Она действительно начинает жить.

Гавань Римини в тот день гудела, как огромный улей. После разговора с купцом Беллини люди начали стекаться к причалу быстрее, чем Ливия ожидала. Сначала пришёл писарь с тонкой дощечкой и угольным грифелем. Потом явился ещё один купец — друг Беллини, как он объяснил, — чтобы «просто посмотреть». Затем подтянулся мастер, отвечавший за склад соли, и капитан «Санта Лукреции», который явно решил не пропускать момент, когда хозяйка начнёт заключать новые сделки. Ливия сначала слушала. Потом задавала вопросы. Потом снова слушала. Порт шумел вокруг них: кричали грузчики, скрипели телеги, волны бились о камни причала. Пахло мокрым канатом, смолой, солью и рыбой. Над водой кружили чайки. Она стояла прямо у края причала, плащ трепал ветер, коса тяжело лежала на спине, и люди постепенно начали говорить с ней уже не как с неожиданной наследницей, а как с человеком, от которого зависит дело. Это было почти странно. — Значит, вы хотите регулярные рейсы? — уточнила она у Беллини. — Да. Раз в месяц. — И груз полностью ваш? — На первых порах. Ливия задумалась. — Нет. Беллини удивлённо поднял брови. — Нет? — Половина. — Простите? — Половина груза будет ваша. Вторую половину мы оставляем за собой. Купец прищурился. — Вы хотите сами торговать? Она пожала плечами. — Конечно. Беллини медленно улыбнулся. — Вы смелая женщина. — Я практичная женщина. Адриано стоял рядом и наблюдал за этим разговором с тем самым спокойным вниманием, которое иногда раздражало её больше всего. Потому что он смотрел так, будто заранее знал, чем всё закончится. Когда купцы отошли обсуждать условия, Ливия повернулась к нему. — Ты специально это устроил. — Что именно? — Всё это. Он пожал плечами. — Я просто показал людям, что у кораблей есть хозяйка. — И что она готова торговать. — Ты и правда готова. Ливия тихо фыркнула. — Не делай вид, что это не твоя идея. — Идея — да. Но решение всё равно твоё. Она несколько секунд смотрела на него. Потом сказала: — Знаешь, что меня пугает? — Что? — То, как легко ты меня понимаешь. — Это плохо? — Иногда. Он улыбнулся. — Я привык. Она вздохнула и снова повернулась к причалу. Суда качались на воде. Канаты скрипели. Матросы что-то кричали друг другу. И вдруг она ясно увидела всё сразу. Не кусками. Целиком. Дом в Равенне. Склад. Канатная мастерская. Корабли. Торговля. Жизнь, которую она собирала по кускам. — Ты понимаешь, что мы начинаем строить настоящее дело? — тихо сказала она. — Да. — И это будет сложно. — Конечно. — И рискованно. — Разумеется. Она усмехнулась. — Хорошо. Он поднял бровь. — Хорошо? — Я люблю сложные вещи. Он посмотрел на неё чуть внимательнее. — Я заметил. Капитан «Санта Лукреции» подошёл к ним. — Синьора. — Да? — Люди готовы начать погрузку. — Уже? — Если хотите отправить судно завтра. Ливия повернулась к Адриано. — Мы правда это делаем? Он спокойно ответил: — Да. Она выдохнула. — Тогда начинайте. Капитан коротко кивнул и ушёл отдавать распоряжения. Через несколько минут порт снова зашумел громче. Грузчики катили бочки. Кто-то тащил тюки ткани. Матросы подтягивали канаты. Всё это движение вдруг показалось Ливии почти невероятным. Ещё месяц назад она жила в монастыре и спорила с Костанцей о том, сколько соли нужно в суп. Теперь перед ней грузили корабль для её торговли. Она тихо сказала: — Если бы Беатриче это увидела… — Она бы сказала, что ты слишком шумная для приличной женщины. Ливия рассмеялась. — Точно. — И всё равно была бы горда. Она замолчала. Монастырь. Мысль о нём теперь возвращалась всё чаще. О саде. О кухне. О Костанце, которая ругалась на тесто. О Джулии, молчаливой и внимательной. О Беатриче, которая смотрела на неё так, будто видела дальше всех. — Нам нужно поехать туда, — сказала она. — Я знаю. — Скоро. — Да. Она кивнула. — Я хочу всё рассказать. — И попрощаться? — Нет. Она посмотрела на море. — Не попрощаться. — Тогда что? — Показать им, что всё получилось. Он долго молчал. Потом тихо сказал: — Им это понравится. Погрузка продолжалась. Солнце начало пробиваться сквозь облака, и вода в гавани вдруг стала светлее. Ливия стояла у причала и смотрела, как люди работают. И вдруг почувствовала странное спокойствие. Не радость. Не восторг. А уверенность. Та самая, которая приходит, когда понимаешь, что дорога, по которой ты идёшь, наконец-то действительно твоя. Она повернулась к Адриано. — Знаешь… — Что? — Я думаю, мы справимся. Он посмотрел на корабль. Потом на неё. И ответил: — Я в этом никогда не сомневался.

К вечеру первый договор был почти готов. Не подписан окончательно — до этого Ливия ещё не дошла бы даже под пыткой собственной жадностью. Но уже был набросан: сколько груза идёт за Беллини, сколько остаётся за ней, кто платит за погрузку, кто отвечает за порчу, сколько времени даётся на расчёт и где именно будут храниться ткани до отправки. Она сидела в маленькой конторе у причала, за столом, на котором пахло сырой бумагой, воском, смолой и чужими руками. На скамье у стены ждал купец Беллини. Рядом стоял его писарь, молодой и усатый, с таким важным лицом, будто лично изобрёл торговлю. Напротив — Адриано, спокойный, сухой, с тем выражением, от которого люди начинали говорить точнее и врать осторожнее. У окна — Руджеро, держащий в руках счётные дощечки, как оружие. Ливия перечитывала текст уже в третий раз. — Нет, — сказала она наконец. Беллини, который только успел расслабиться, снова напрягся. — Что именно? — «В случае непредвиденной задержки в пути стороны пересматривают сроки расчёта». Нет. — Почему? — Потому что «непредвиденной задержкой» вы потом назовёте всё, от дождя до плохого настроения грузчика. Беллини открыл рот. Закрыл. Ливия ткнула ногтем в строчку. — Пишите иначе. «При задержке более трёх дней по вине порта, шторма или официального запрета». Всё. Остальное — ваши заботы. Писарь кашлянул. — Но это жёстко. — Это ясно. — Не всё в торговле можно предусмотреть. — Всё, что нельзя предусмотреть, обычно пытаются свалить на того, кто моложе или мягче. Я не мягче. Беллини вздохнул. — Вы невозможная женщина. — Спасибо. Адриано опустил взгляд, пряча почти улыбку. Руджеро же на этот раз хмыкнул открыто. — Пиши, — сказал он писарю. — Синьора права. Писарь посмотрел на Беллини, словно надеялся, что тот сейчас спасёт его от очевидного. Но купец уже понял: с этой хозяйкой придётся или говорить точно, или терять время впустую. — Хорошо, — сказал он. — Как вы хотите. — Не как я хочу, — поправила его Ливия. — Как должно быть. Она снова наклонилась над бумагой. Чернила ещё пахли остро. Свеча у локтя стекала на деревянный подсвечник. Снаружи кричали матросы, перекатывая бочки на «Санта Лукрецию». За открытой ставней гудел порт — сдержаннее, чем днём, но всё равно громко, как живой зверь, который никогда не устаёт дышать. — Ещё одно, — сказала она. — Плата за хранение тканей до выхода судна — не с момента разгрузки, а с момента передачи под замок склада. Иначе вы опять будете считать мне дождь и воздух. Беллини уже даже не удивился. — Да, синьора. — И подпись Руджеро как свидетеля. — Это ещё зачем? — спросил купец. — Затем, что мне нужны на бумаге люди, которые потом не скажут, будто всё было «не так понято». Адриано наконец заговорил: — Оставьте. Это разумно. Беллини посмотрел на него, потом на Ливию, потом развёл руками. — Хорошо. Пусть будет так. Через четверть часа, когда договор наконец был переписан, заскреплён и прочитан вслух, Ливия поставила подпись последней. Не торопясь. Чётко. Так, будто прибивала к миру ещё одну свою опору. Беллини расписался следом. Потом Руджеро. Потом Адриано как свидетель от канцелярии. И вот тогда всё стало по-настоящему. Не только дом. Не только корабли как наследство. А торговля. Её торговля. Её рейс. Её решение. Когда Беллини ушёл, аккуратно держа свёрнутую копию договора, Ливия ещё секунду сидела, глядя на чернила, которые медленно сохли на бумаге. Потом подняла глаза на Адриано. — Ну что? — Что «что»? — Ты сейчас скажешь что-нибудь сухое и разумное, от чего у меня полезут крылья или зубы. Он чуть склонил голову. — Вы сегодня заработали свой первый честный торговый договор. — И? — И это повод для вина. Она моргнула. — Всё? — Нет. Ещё это повод признать, что вы были правы насчёт половины груза. Ливия уставилась на него. Руджеро, стоявший у окна, с уважением покачал головой. — Синьор, вы и впрямь это сказали вслух? Адриано повернулся к нему. — Да. — Тогда ветер точно меняется. Ливия рассмеялась — громко, свободно, с тем редким чувством полного, почти детского торжества, которое приходило к ней всё реже, потому что взрослая жизнь слишком быстро учит радоваться вполголоса. — Мне нужно это запомнить, — сказала она сквозь смех. — И высечь на стене. — Не надо ничего высекать на стенах, — сухо ответил Адриано. — Дом жалко. — Меня никто не жалеет. — Неправда. И опять. Опять этот его тон, из-за которого у неё под кожей всё вспыхивало сразу — и раздражение, и тепло, и желание улыбнуться, и какая-то странная, почти неприличная уверенность, что рядом с ним можно не только драться с миром, но и жить в нём. Руджеро деликатно отвёл взгляд. — Я пойду к судну, синьора. — Иди, — кивнула Ливия. — И скажи Томмазо, чтобы не путал новые отметки в журнале с отметками на бочках. Я не хочу потом гадать, что он считал — вино или свои грехи. — Уже сказал. — Молодец. Когда за ним закрылась дверь, в конторе стало тише. Только ветер бил в ставню и скрипели снасти за окном. Ливия поднялась первой. — Хочу пройтись. — По порту? — Нет. По городу. Иначе я взорвусь от собственных мыслей. — Тогда идёмте. — Ты даже не спросишь, хочу ли я идти одна? — Нет. Она взяла плащ. — Почему? — Потому что вы сегодня и так уже получили всё, что хотели. После такого люди становятся особенно беспечными. — А если я хочу быть беспечной? — Тогда хотя бы не в порту после сделки. Она прищурилась. — Знаешь, иногда ты говоришь как муж. Он спокойно помог ей надеть плащ. — Это намёк? — Это жалоба. — Тогда принимаю как комплимент. Она закатила глаза, но спорить не стала. Римини вечером был другим. Дневной деловой гул не исчезал, но становился гуще, ниже, пьянее. У таверн было многолюдно. На улицах жгли фонари. Из открытых дверей тянуло вином, жареной рыбой, чесноком, дымом и потом. Мимо проходили моряки, рыбаки, купцы, портовые женщины с корзинами, подростки, которых уже начинали пускать в дела, но ещё не пускали в приличные разговоры. Ливия шла рядом с Адриано, и впервые за все дни в порту позволила себе просто смотреть. Не считать. Не проверять. Не допрашивать. Смотреть. На ряды лавок. На мокрые камни. На натянутые верёвки, где сушились сети. На детей, игравших в кости прямо под стеной склада. На женщину, которая продавала горячие лепёшки с сыром и ругалась так, будто это входило в цену. — Ты всё это давно знаешь? — спросила Ливия. — Что именно? — Как здесь пахнет к вечеру. Как здесь спорят. Как меняется шум. Где можно пройти спокойно, а где лучше не лезть. — Да. — И тебе это никогда не казалось слишком грубым? Адриано посмотрел вперёд. — Нет. Просто честным. Она улыбнулась. — Вот поэтому я тебе и верю больше, чем красивым людям в хороших домах. Он перевёл на неё взгляд. — Только поэтому? — Пока да. — Опасно. — Не обольщайся. Они свернули на улицу, где было чуть тише. Здесь стояли дома получше: не богатые, но крепкие. Ставни закрыты плотнее, двери шире, у одного окна висела клетка с птицей. Пахло мокрой штукатуркой, уксусом, хлебом и шерстью. — Нам надо решить, — сказала Ливия. — Что именно? — Где жить. Он не ответил сразу. Она продолжила: — Дом в Равенне — хороший. Но если я хочу вести суда, мне нужен порт. Если жить в Римини — дом будет стоять. Если жить в Равенне — я буду постоянно ездить. Если поделить время — значит, нужно, чтобы оба места держались крепко. — Вы уже решили, что их будет два. — А что, мне положено выбрать одно и потом страдать от собственной глупости? — Нет. Вам положено сделать так, чтобы оба работали на вас. Она довольно кивнула. — Вот. Видишь. Поэтому ты и нужен. Он остановился. — Я? Она тоже остановилась. Над ними скрипнуло окно. Где-то за углом взвизгнула свинья. Дальше по улице мужчина пел что-то очень печальное и очень нетрезвое. — Да, — сказала Ливия. — Ты. — В каком качестве? Она чуть склонила голову. — А ты сам как думаешь? Он стоял слишком спокойно для человека, которому задали такой вопрос. — Я думаю, — сказал он, — что вы сейчас говорите не только о кораблях. — Правильно думаешь. — И что именно вы хотите услышать? — Правду. Ветер тронул край её плаща. В тёмном воздухе пахло морем и хлебом. Адриано смотрел на неё так, будто уже давно всё решил и просто ждал, когда она тоже перестанет делать вид, что ничего не понимает. — Хорошо, — сказал он. — Тогда правда. Я не хочу быть человеком, который приходит в вашу жизнь только на время наследства. И не хочу стоять в стороне, когда вы начнёте строить всё это по-настоящему. Ливия молчала. Он сделал ещё полшага ближе. — И если вы спросите, вижу ли я себя в вашем доме, в Равенне, в Римини, на причале, за столом, рядом с вашими бесконечными бумагами и вашими невыносимыми привычками переставлять мир под себя — да. Вижу. У неё на секунду пересохло в горле. Вот так. Просто. Чётко. По-мужски. Никаких кружев. Никаких фраз, после которых женщина должна угадывать, что имели в виду. Только правда. — Ты очень самоуверенный человек, — сказала она тихо. — Нет. — Да. — Нет. Я просто слишком долго знаю, чего хочу. Она посмотрела ему прямо в лицо. — И чего же ты хочешь? Его рот дрогнул. — Вас. И вот после этого мир на секунду стал слишком тихим. Потому что всё остальное — улица, запахи, пьяный голос за углом, ветер — никуда не делось, но отошло назад. Ливия выдохнула. Медленно. — Очень опасный ответ. — Знаю. — Очень мужской. — Надеюсь. — И очень неудобный. — Для вас? Она улыбнулась. — Для моего спокойствия. Он поднял руку и медленно коснулся её щеки — так, будто делал это уже не впервые, хотя на улице, под чужими окнами, это было впервые, и именно потому такой простой жест показался ей почти безумным. — Тогда не будем беречь ваше спокойствие, — сказал он. Ливия засмеялась. Тихо. Почти счастливо. — Вот за это я тебя и люблю. Он замер. Совсем чуть-чуть. Но она увидела. И, увидев, вдруг поняла, что уже не может отступить, даже если захочет. Потому что это было правдой. Страшной. Прекрасной. Её. Адриано смотрел на неё так, будто не до конца верил, что услышал именно это. — Скажи ещё раз, — попросил он тихо. Ливия подняла подбородок. — Не зазнавайся. — Ливия. Она покачала головой и всё равно улыбнулась. — Я люблю тебя, синьор делла Ровере. Даже несмотря на то, что ты временами раздражаешь меня до судорог. Он выдохнул — почти как человек, который долго держал в груди слишком много воздуха. Потом обнял её. Не резко. Не жадно. Просто прижал к себе так, как умеют только мужчины, которые не играют в силу, потому что она у них и так есть. Ливия уткнулась лбом ему в плечо и вдруг очень ясно поняла, как устала всё время стоять одна. Не физически. Внутри. И как хорошо — чёрт возьми, как хорошо — оказалось позволить себе иногда опереться. — Ну вот, — пробормотала она. — Теперь ты окончательно обнаглеешь. — Поздно. — Невыносимый. — Живая. Она засмеялась ему в плечо. В дом Серафины они вернулись позже, чем следовало бы. Хозяйка сидела у очага и чистила орехи. Увидев их, она даже головы не подняла. — Если вы пришли с лицами людей, которые наконец перестали мучить друг друга, то на столе ещё остался суп. Ливия остановилась на пороге. — Серафина! — Что Серафина? Я старая, но не слепая. Адриано помог Ливии снять плащ. Серафина искоса посмотрела на это и довольно хмыкнула. — Ну. Я так и думала. — Ты невыносима, — сказала Ливия. — Зато права. Бенедетта, которая тоже оказалась здесь — она зашла вечером проведать, как идёт дело с домом, и осталась пить вино, — подняла брови. — О. Значит, всё-таки решились. Ливия закрыла лицо ладонью. — Я вас обеих когда-нибудь отравлю. — Не отравишь, — спокойно ответила Бенедетта. — Ты добрая. — Это клевета. — Нет. Это наблюдение. Адриано, уже привычно не спасая её от женского заговора, сел за стол. — По-моему, вас здесь любят. Ливия резко повернулась к нему. — Ты молчи. — Почему? — Потому что ты должен был хотя бы сделать вид, что встал на мою сторону. — Я и так всегда на вашей стороне. Обе женщины одновременно перестали скрывать улыбки. Ливия поняла, что проиграла, и села за стол с видом мученицы. Серафина налила им вина. — Ну, — сказала она. — Теперь хотя бы всё пойдёт веселее. — Почему это? — спросила Ливия. — Потому что мужчина, которого любят, работает лучше. Адриано поднял чашу. — Полезная теория. — Не смей соглашаться! — возмутилась Ливия. Он посмотрел на неё, и в этом взгляде теперь не было уже почти никакой осторожности. Только спокойное, тёплое счастье мужчины, который наконец услышал то, что хотел услышать. И у неё от этого опять защемило внутри. Да, всё. Теперь уже совсем всё. Отступать некуда. И не хочется. Ночью она долго не спала. Дом дышал тишиной. Где-то внизу трещал остывающий очаг. С улицы иногда доносились поздние шаги и крик пьяного прохожего. В окно тянуло солоноватым воздухом. Ливия лежала на спине, глядя в потолок. Она думала о том, как быстро всё изменилось. О монастыре. О Беатриче. О Костанце, которая наверняка сказала бы что-нибудь вроде: «Ну наконец-то, а то я уже думала, вы оба умрёте от гордости». О доме. О судах. О тётке, которую ещё предстояло дожать. О предстоящем возвращении в Санта-Кьяру. И о том, что дальше. Не завтра. Не через три дня. А дальше. Жить в двух городах? Вероятно, да. Здесь — порт, торговля, движение, суда. В Равенне — дом, мастерская, склад, городской доход, место, где можно дышать между поездками. И рядом — он. Не как спасение. Не как опора вместо собственной силы. А как человек, с которым можно делить жизнь и при этом не терять себя. Это было самое важное. Самое редкое. Именно этого она и боялась когда-то. Именно поэтому теперь лежала в темноте и улыбалась, как последняя дура. — Господи, — пробормотала она в потолок. — И ведь мне это нравится. Снизу, будто в ответ, кто-то стукнул дверью. Ливия тихо рассмеялась и повернулась на бок. Завтра ей надо было снова в Равенну. Потом в монастырь. Потом — финал всей этой долгой, странной дороги. Но сейчас, в эту ночь, она наконец позволила себе просто быть счастливой. Не громко. Не глупо. По-взрослому. Тёпло. И спокойно.

Глава 16

Утро в Равенне было холодным и ясным, как хорошо вымытое стекло. Ночью ветер выдул из города остатки дождя, и теперь воздух стоял прозрачный, с тонким привкусом соли и дымка. На крыши лёг бледный осенний свет. Под окнами уже грохотали колёса телег, перекликались лавочники, звенели ведра у колодца на соседнем дворе. Из булочной через улицу тянуло тёплой коркой хлеба и жареным кунжутом, а от моря — тем свежим, почти металлическим запахом, который Ливия теперь узнавала с первого вдоха. Она стояла босиком на холодном полу верхней комнаты, откинув ставни. Дом дышал иначе. Ещё неделю назад он был просто каменным телом с чужими вещами, чужими привычками, чужим молчанием. Теперь в нём уже появлялись её следы. На подоконнике стояла глиняная чашка, куда она вчера бросила мелкие ракушки, подобранные у пристани, просто потому, что захотелось. На спинке стула висел её тёмно-синий плащ. У стены стоял дорожный сундук, распахнутый на треть, и в нём пахло лавандой, шерстью и чуть-чуть монастырём — травами, сухими полотнами, старым деревом. В соседней комнате Бенедетта уже с утра велела вытащить два лишних сундука прежнего арендатора. Внизу на столе теперь лежала её счётная дощечка, нож с костяной рукоятью и перевязанный лентой свиток с нотариальными копиями. На заднем дворе вчера натянули первую верёвку для белья, и она ещё пахла свежей пенькой. Дом становился не просто её. Он становился живым. Ливия положила ладони на раму окна и зажмурилась на секунду. Её дом. Сказанное даже мысленно, это по-прежнему резало непривычной, почти острой радостью. Не монастырская келья. Не временная комната. Не «пока что». Не «если позволят». Дом. С улицы донёсся знакомый голос Бенедетты: — Если ты там опять стоишь и смотришь на крыши, как поэт, я сама поднимусь и вытащу тебя за косу! Хлеб остынет! Ливия рассмеялась и пошла одеваться. Сегодня у неё было слишком много дел, чтобы позволять себе роскошь долгих созерцаний. Надо было закончить бумаги по дому. Надо было получить последние ключи от арендатора. Надо было осмотреть лавку и первый этаж без чужих тюков и корзин. Надо было решить, кого взять в Равенну насовсем, а кого оставить только в порту. И ещё — надо было ехать в монастырь. Эта мысль жила в ней все последние дни отдельным нервом. Не долгом. Не виной. Именно потребностью. Она хотела увидеть Санта-Кьяру такой, какой оставила её, и такой, какой она стала без неё. Хотела обнять Беатриче без этого вечного сухого напряжения между ними. Хотела услышать Костанцу и её голос, который гремел на кухне, как хороший боевой барабан. Хотела посмотреть в глаза Джулии и предложить ей новую жизнь не на словах, а всерьёз. И, если совсем честно, Ливия уже знала, что без этого не сможет по-настоящему закрыть прошлую главу. Она заплела косу, надела тёмно-серое платье из плотной шерсти, подпоясалась, сунула нож на привычное место и спустилась вниз. Внизу пахло луком, горячим хлебом и тёплым вином. Бенедетта стояла у очага в переднике, закатанном до локтей, и яростно размешивала деревянной ложкой чечевицу в тяжёлом горшке. На столе уже лежали сыр, маслины, блюдо с тёплыми лепёшками и кувшин с разведённым вином. У окна сидел Адриано и читал письмо. Он поднял голову, и в его взгляде было уже то спокойное, почти домашнее внимание, к которому Ливия никак не могла привыкнуть до конца. Её это трогало и одновременно нервировало — так же, как тишина в доме после долгого дня. Вроде хочется именно этого, а когда получаешь, не сразу понимаешь, как с этим жить. — Ты сегодня рано, — сказала она, садясь напротив. — Я здесь живу, — ответил он. — Не наглей. — А я разве уже нет? Бенедетта громко поставила перед Ливией миску. — Он ещё даже не начинал. Мужчины начинают наглеть позже, когда женщина успевает привыкнуть. Ливия взяла ложку и вздохнула. — Сегодня мне всё напоминают, что я живу среди мудрецов. — Нет, — сказала Бенедетта, — ты живёшь среди людей, которые умеют смотреть. Это для тебя пока непривычно. — Я и сама умею смотреть. — Да. Но ты до сих пор удивляешься, когда смотрят на тебя. Адриано отложил письмо. — Нам пришёл ответ из канцелярии. Ливия мгновенно перестала улыбаться. — По тётке? — Да. — И? Он подвинул ей свиток. — Жалоба, которую она пыталась подать на незаконное давление, отклонена. Ливия медленно подняла брови. — Уже? — Да. И ей напомнили, что все бумаги о доме, доходах и опекунстве оформлены законно. — А по складу и мастерской? — Там тоже. Осталось только получить от неё последние ключи и старые книги по расходам. Ливия поставила локоть на стол. — Значит, сегодня. — Да. — Хорошо. Это «хорошо» прозвучало почти кровожадно. Бенедетта одобрительно кивнула. — Вот теперь у тебя опять человеческое лицо. — У меня и так человеческое лицо. — Нет. Две минуты назад было влюблённое. Ливия закашлялась. Адриано совершенно спокойно взял чашу с вином. — Бенедетта, вы опасная женщина. — Я вдова. Это почти одно и то же. Ливия посмотрела сначала на него, потом на неё. — Вы оба сегодня решили меня доконать? — Нет, — сказал Адриано. — Только помочь. — Какая ужасная формулировка. — Точная. Она съела ещё ложку чечевицы, не чувствуя вкуса. Внутри уже снова собиралась привычная, рабочая жёсткость. Мысли о тётке отрезали всякую мягкость. С этой линией нужно было закончить сегодня. Не потом. Не «как будет удобно». Сегодня. Закрыть дверь. Забрать своё. Вытащить из прошлого все гвозди, чтобы потом не наступить на них где-нибудь в самом неподходящем месте. — После неё мы едем в монастырь, — сказала Ливия. Адриано посмотрел на неё внимательно. — Сегодня? — Да. — Уверена? Она кивнула. — Абсолютно. Чем дольше тяну, тем больше это будет превращаться в сентиментальную глупость. Я не люблю сентиментальную глупость. — Ты просто боишься. Ливия перевела взгляд на Бенедетту. — И ты туда же? — Конечно. Кто-то должен в этом доме говорить правду. Адриано чуть усмехнулся, но спорить не стал. — Хорошо, — сказал он. — Тогда сначала тётка. Потом монастырь. Ливия взяла чашу с вином. — И это будет длинный день. — Очень. — Прекрасно. Тётка не ждала их так рано. Это чувствовалось по тому, как долго не открывали дверь, как торопливо проскрипел засов, как служанка, открывшая им, побледнела при виде Ливии и тут же попыталась сделать лицо пустым и безопасным. Дом тётки пах так же, как и в прошлый раз: воском, апельсиновыми корками, дорогой шерстью, благополучием и старой привычкой жить на мягких коврах, а не на острых краях. Но сегодня у Ливии не было ни малейшего внутреннего дрожания. Она шла через гостиную уже как хозяйка собственной жизни, а не как девушка, вынужденная отвоёвывать себе право дышать. Тётка появилась почти сразу. В том же тёмном платье, с тем же высокомерным прямым подбородком. Только лицо у неё стало чуть суше, а губы — тоньше. Она посмотрела на Ливию. Потом на Адриано. И поняла: на этот раз торговаться не получится. — Ты снова пришла. — И на этот раз надолго, — ответила Ливия. Тётка не предложила сесть. И Ливия отметила это с почти холодным удовольствием. Хорошо. Значит, и она не будет делать лишнего вида. — Я получила ответ из канцелярии, — сказала тётка. — Ты довольна? — Пока нет. — Что ещё ты хочешь? — Всё, что осталось у вас от моих дел. Она сняла перчатки и протянула руку. — Ключи. Тётка замерла. — Ты говоришь со мной как с приказчиком. — Нет. С приказчиком я бы говорила вежливее. Ключи. Несколько секунд они смотрели друг на друга. В комнате было тихо. Только где-то в дальнем коридоре скрипнула доска. От камина шёл слабый запах золы. На столике у кресла лежала вышивка — незаконченное полотно с виноградной лозой, такое аккуратное и пустое, что Ливии вдруг захотелось рассмеяться. Тётка подошла к маленькому секретеру у стены. Открыла ящик. Достала связку ключей, перевязанную выцветшей лентой, и положила на стол. Не в руку. На стол. Ливия посмотрела на ключи, потом на неё. — Книги. — Какие ещё книги? — Старые записи по доходам с дома. И переписку по складу. — Я ничего не обязана тебе отдавать. Адриано, до сих пор молчавший, спокойно произнёс: — Обязаны. Тётка резко повернулась к нему. — Вы всё ещё здесь? — Как видите. — Неужели у вас нет других дел, кроме как поддерживать молодую женщину в её капризах? Ливия медленно улыбнулась. — А вот это, тётушка, было особенно приятно. Потому что сейчас вы сами всё сформулировали. Для вас моё право — это каприз. И именно поэтому я не оставлю вам ни малейшей щели, через которую можно будет вернуться в мою жизнь. Тётка побледнела. Не сильно. Ровно настолько, чтобы Ливия увидела, как попала. — Бумаги, — повторила она. Тётка долго молчала. Потом всё-таки пошла к шкафу и вынесла тонкую деревянную шкатулку. Поставила на стол так, будто ставила собственное поражение. Ливия открыла крышку. Внутри лежали письма, старые расписки, два ключа поменьше, свёрнутые записи арендатора, несколько квитанций по складу и счёт за ремонт крыши пятилетней давности. Она быстро пролистала бумаги. Всё нужное было здесь. — Прекрасно, — сказала она. — Ты довольна? — спросила тётка. Ливия подняла голову. — Нет. — Почему? — Потому что ты всё ещё думаешь, будто я должна чувствовать что-то вроде благодарности за то, что ты не успела украсть больше. Тётка вздрогнула, как от пощёчины. — Ты неблагодарная девчонка. — Я взрослая женщина. И именно это тебе так не нравится. Она закрыла шкатулку. Взяла ключи. Письма. И посмотрела на тётку долгим, уже почти спокойным взглядом. — На этом всё, — сказала Ливия. — Мы больше не будем делить ни дом, ни деньги, ни право решать, что мне подходит. — А если я всё же пожелаю тебе добра? — Тогда начинай с молчания. Она развернулась и пошла к двери. Тётка крикнула ей в спину: — Ты ещё пожалеешь о своей гордыне! Ливия остановилась на секунду. Не обернулась. — Нет, — сказала она очень тихо. — Я уже достаточно пожалела о чужой. И вышла. На улице было холодно. Резкий ветер пробежал по лицу. Влажный воздух пах камнем и осенью. Она спустилась по ступеням быстро, почти не чувствуя ног, а уже за поворотом дома выдохнула так резко, будто до этого всё время держала внутри слишком много. Адриано шёл рядом молча. Не дотрагивался. Не утешал. И именно поэтому ей было легче. Через несколько шагов она остановилась сама. Повернулась к нему. — Всё. Он кивнул. — Да. — Теперь точно всё. — Да. Ливия опустила глаза на шкатулку в руках. Потом снова подняла. — Мне так странно. — Почему? — Потому что я ждала этой минуты чуть ли не с первого дня здесь. А теперь, когда всё закончилось, чувствую не злость. — А что? Она подумала. Потом медленно сказала: — Свободу. И усталость. И немного жалости к той девочке, которой я так и не дала быть слабой. Он смотрел на неё спокойно. — Тогда хорошо, что теперь ты можешь быть ею столько, сколько хочешь. Она криво усмехнулась. — Только не говори «со мной». — Почему? — Потому что тогда я стану слишком счастлива прямо посреди улицы, а это неприлично. Он не удержался от улыбки. И всё же сказал: — Со мной. Вот ведь невозможный человек. Ливия смотрела на него секунду. Потом шагнула ближе и коротко, почти резко поцеловала. Прямо на улице. Под мокрым небом Равенны. Потому что иногда счастье действительно приходит в самый неподходящий момент — и именно потому оно настоящее. Она отстранилась первая. — Всё. Поехали в монастырь, пока я не решила остаться дома и полдня просто валяться на кровати от счастья и злости. — Ужасная перспектива. — Не зазнавайся. — Поздно. Дорога к Санта-Кьяре была долгой, но красивой. Небо к полудню очистилось, и осенняя светлая прохлада смыла из воздуха последнюю тяжесть города. Поля лежали влажные, тёмные, уже убранные. Вдоль дороги тянулись ряды голых лоз, между которыми ветер шуршал сухими листьями. Из редких крестьянских дворов пахло дымом, яблочной кожурой и скотиной. На одном повороте они обогнали телегу с капустой. На другом — пастуха с овцами, которые смотрели на мир так же недовольно, как Костанца на плохо замешанное тесто. Ливия сидела в телеге рядом с Адриано и молчала. Не потому, что не о чем было говорить. Просто внутри жила тишина. Не пустая. Полная. Она держала на коленях шкатулку с бумагами и время от времени проводила пальцами по её крышке, как будто проверяла: правда ли всё это уже её. Правда. Дом. Склад. Мастерская. Корабли. Свобода. Любовь. Всё это уже было не мечтой и не долгим обещанием. Оно стало тканью её жизни. И оставалось только одну нитку привязать правильно — монастырскую. Чтобы потом не чувствовать, будто ушла тайком. — Ты опять думаешь слишком громко, — сказал Адриано. — Откуда ты знаешь? — У тебя лицо становится одновременно злым и довольным. — Это сложное лицо. — Да. Мне нравится. Она покосилась на него. — Осторожнее. — Я уже не собираюсь быть осторожным там, где это не нужно. Вот после такого отвечать было опасно. Ливия выбрала безопасную трусость и отвернулась к дороге. Он тихо хмыкнул, прекрасно поняв, что она делает. Монастырь появился на холме ближе к вечеру. Санта-Кьяра стояла всё такой же — строгой, каменной, собранной, как женщина, которая давно привыкла держать спину прямо. Колокольня на фоне бледного неба казалась тонкой. Сад за стеной уже почти потерял яркость. Осень приглушила всё, кроме запахов. Когда телега остановилась у ворот, Ливия почувствовала, как у неё внезапно холодеют ладони. Проклятье. Вот тебе и взрослая хозяйка двух кораблей. Ворота открыла Джулия. Она увидела телегу, потом Ливию, потом Адриано и в первую секунду не сказала ничего. Только глаза стали шире. Потом в них вспыхнуло такое острое, почти дикое облегчение, что у Ливии всё внутри мягко дрогнуло. — Ну наконец-то, — сказала Джулия. — Это вместо приветствия? — Это вместо того, чтобы стукнуть тебя за то, что тянула. Ливия рассмеялась, спрыгнула с телеги и обняла её первой. Джулия пахла холодным воздухом, шерстью, мятой и чем-то родным, чего Ливия не умела назвать словами. Домом, наверное. Или тем, что становится домом, когда слишком долго живёшь рядом. — Я же говорила, что вернусь. — Я знала. Но всё равно злилась. — Это нормально. — Конечно. Из кухни уже доносился голос Костанцы. Такой же громкий, как всегда. И от этого у Ливии в горле встал горячий, глупый ком. Через секунду сама Костанца вылетела во двор с деревянной ложкой в руке, в муке по локоть, раскрасневшаяся от жара и жизни. Она увидела Ливию. Остановилась. Ложка медленно опустилась. — О Господи, — сказала Костанца. — Ты всё-таки стала совсем городской. — И тебе здравствуй. Костанца бросила ложку на лавку и стиснула Ливию так, что у той хрустнула спина. — Как же я по тебе соскучилась, зараза. — Я тоже. — Не ври. — Не вру. Костанца отстранилась и внимательно оглядела её. Новый плащ. Хорошее платье. Уверенная осанка. Спокойный, взрослый свет в глазах. — Похорошела, — буркнула она. — И лицо другое. Ливия улыбнулась. — Это лицо человека с домом. — И с мужчиной, — тут же добавила Джулия. Ливия медленно повернула голову. — Я тебя сейчас задушу. — Поздно, — спокойно сказала Джулия. — Я уже всё увидела. Костанца перевела взгляд на Адриано, стоявшего рядом с телегой, и одобрительно хмыкнула. — Ну. Значит, не совсем дура. — Кто? — спросила Ливия. — Ты, конечно. — Спасибо большое. — Не за что. Во дворе появилась Беатриче. Она не торопилась. Шла ровно, как всегда, но в глазах, когда они встретились взглядами, не было уже прежней ледяной стены. Ливия вдруг поняла, что скучала по ней сильнее, чем позволяла себе признавать. — Матушка, — сказала она. — Ливия. И только по тому, как прозвучало её имя — без «сестра», без формальностей, спокойно и очень лично, Ливия поняла: её здесь действительно ждали. Она подошла ближе. Беатриче смотрела на неё долго. На лицо. На одежду. На руки, в которых уже не было прежней беспомощной резкости. На то, как она стоит рядом с Адриано и не прячется за ним, но и не отталкивает его присутствие. — Ну? — спросила Ливия, не выдержав. — Что скажете? Беатриче очень медленно ответила: — Скажу, что ты вернулась именно такой, какой должна была. И это было всё. Но этого оказалось достаточно. Они сидели на кухне почти до ночи. Костанца настояла, что никакой «приличный разговор» невозможен без еды, и потому на столе один за другим появлялись горячий хлеб, козий сыр, печёные яблоки, суп с фасолью и чесноком, пирог с луком и яйцом, медовый кувшинчик и вино, разбавленное водой ровно настолько, чтобы Беатриче не сочла происходящее окончательным падением нравов. Пахло дымом, тестом, луком, яблочной кожурой и домом. Настоящим домом. Ливия рассказывала. Не как отчитываются. Как живут. О Равенне. О доме. О том, как Бенедетта ворчит и при этом уже спорит с ней о заднем дворе, как с равной. О порте. О судах. О капитанах. О торговом договоре. О канатной мастерской. О тётке. Костанца стучала ладонью по столу и то хохотала, то возмущённо шипела. Джулия молчала чаще, чем говорила, но в глазах у неё было то самое редкое, настоящее удовольствие, с которым умные люди слушают про чужую победу. Беатриче задавала точные вопросы. О доходе. О найме. О письмах. О том, кто пишет счета. О том, не нужны ли монастырю поставки соли или масла через её суда. На этом месте Ливия так удивилась, что даже оторвалась от чаши с вином. — Матушка. — Что? — Вы сейчас торговались со мной? — Я смотрю в будущее. Костанца расхохоталась. — Господи, Ливия, ты видишь? Ты заразила даже её! — Это не зараза, — сухо сказала Беатриче. — Это хозяйственная осторожность. — Да-да, — отмахнулась Костанца. — А завтра мы увидим тебя с дощечкой и зарубками по маслу. Беатриче посмотрела на неё спокойно. — Уже. Кухня взорвалась смехом. Ливия уткнулась лбом в ладонь. — Ну всё. Теперь я могу умереть спокойно. — Нет, — сказала Джулия. — Тебе ещё меня увозить. Ливия подняла голову. — Ты правда решила? — Да. — Без колебаний? — Я их уже проколебала. Хватит. Костанца фыркнула. — Из тебя выйдет хорошая помощница. Молчаливая, злая и с глазами крысы на складе. — Спасибо, — сказала Джулия. — Это комплимент. — Я знаю. Ливия посмотрела на Беатриче. — Вы её отпускаете? — Я её не держу, — ответила та. — И потом, если она не поедет сейчас, то всю жизнь будет думать, как могла бы. Джулия покосилась на неё. — Спасибо, матушка. — Не благодари раньше времени. Если через полгода ты начнёшь скучать по моей тишине, это будет твой выбор. — Не начну, — сказала Джулия. — И я так думаю, — буркнула Костанца. Потом все заговорили сразу. Об одежде в дорогу. О том, что надо взять. О том, где Джулия будет спать в доме. О том, что Бенедетта, конечно, сожрёт её живьём, если она будет молчать слишком надменно. О том, что Костанца всё равно пришлёт им сухарей и пару мешочков со специями. И в какой-то момент Ливия просто перестала говорить и сидела, глядя на это всё. На тёплый свет огня. На лица. На чаши. На руки Костанцы, вечно красные от воды и теста. На спокойный профиль Беатриче. На Джулию, уже мысленно ушедшую за пределы этих стен. На Адриано, который сидел чуть в стороне и смотрел на неё с тем тихим пониманием, которое не требовало слов. И Ливия вдруг очень ясно ощутила: ей не нужно рвать эту жизнь на части, чтобы начать новую. Можно не отрубать прошлое. Можно взять его с собой. Позже, когда кухня затихла, когда Костанца ушла месить тесто на утро, Джулия — собирать свои нехитрые вещи, а Беатриче позвала Адриано обсудить бумаги по будущим поставкам, Ливия вышла в сад одна. Ночь была холодной. Ясной. Пахло влажной землёй, яблоневой корой и остатками мяты на грядках. Сад почти не изменился. Та же дорожка. Та же скамья. Те же тёмные кусты у стены. Только она сама была уже другой. Она провела пальцами по спинке старой скамьи и тихо выдохнула. — Я знала, что найду тебя здесь. Ливия обернулась. Беатриче стояла в нескольких шагах, в тёмном плаще, с руками, спрятанными в рукава. Лицо её в лунном свете казалось тоньше, строже, чем днём, но глаза были мягче. — Вы так говорите, будто я предсказуемая, — сказала Ливия. — Для меня — да. Они сели рядом. Некоторое время молчали. В тишине было слышно, как далеко в городе лает собака, как ветер трогает сухие листья и как кто-то на кухне уронил крышку — судя по звуку, Костанца не позволила бы миру жить спокойно даже во сне. — Ты счастлива, — сказала Беатриче наконец. Это не было вопросом. Ливия улыбнулась в темноту. — Да. — Хорошо. — Только «хорошо»? — Нет, — сказала Беатриче после короткой паузы. — Очень хорошо. Ливия повернула к ней голову. — Матушка… — Не перебивай. Я редко говорю вещи, которые потом не могу забрать назад. Ливия замолчала. Беатриче смотрела вперёд, на тёмный сад. — Когда ты появилась здесь, я думала, что ты наказание. Громкое, упрямое, неправильно воспитанное наказание, которое пришло в мой монастырь, чтобы перевернуть порядок и вывести меня из терпения. — Это звучит очень похоже на правду. — Да. Но потом я увидела, что ты не разрушаешь, а будишь. И это оказалось гораздо страшнее. Ливия медленно улыбнулась. — Вы тоже меня разбудили. Беатриче коротко посмотрела на неё. — Я? — Конечно. Думаете, я бы выжила тут без вас, если бы вы были слабой? — Это не комплимент. — Ещё какой. Беатриче чуть склонила голову. Потом сказала тише: — Ты правильно делаешь, что идёшь туда, где тебе тесно не будет. И правильно, что любишь человека, рядом с которым не приходится уменьшаться. Ливия даже не сразу нашла, что сказать. Она смотрела на Беатриче и вдруг увидела в её лице не только настоятельницу, не только сильную, строгую женщину, а ещё и человека, который, возможно, сам когда-то тоже выбирал между долгом и жизнью. — Вы одобряете? — спросила она. — Я одобряю не любовь, — сказала Беатриче. — Я одобряю то, как он на тебя смотрит. Без страха. Без желания сделать из тебя тише. Это редкость. Ливия опустила глаза. У неё вдруг снова защипало в горле — и это было уже ни капли не по-взрослому. — Спасибо, — сказала она тихо. Беатриче накрыла её ладонь своей. Коротко. Тепло. Именно столько, сколько было им обеим по силам. — Иди и живи, — сказала она. — А если однажды мир окажется слишком шумным, помни, что здесь тебя всё равно примут, даже если ты привезёшь с собой полпорта, три корабля и этого своего делла Ровере. Ливия рассмеялась сквозь подступившую дрожь. — Он бы сюда хорошо вписался. — Да, — сухо сказала Беатриче. — Я это уже поняла. И меня это слегка раздражает. Вот тут Ливия уже совсем расхохоталась. Утро их отъезда было светлым. Холодным. С ясным небом над монастырём и таким звоном колокола, будто сам воздух был вымыт до прозрачности. Во дворе ждали телега, две сумки, одна новая — Джулии, и Костанца с таким количеством еды, словно им предстояло не ехать в Равенну, а зимовать в горах. — Ты с ума сошла? — спросила Ливия, глядя на мешки. — Нет. Я просто знаю, как вы едите, когда заняты. — Мы не настолько беспомощны. — Ты — да. Он, возможно, нет. А Джулия будет молчать до тех пор, пока не упадёт от голода. Джулия, уже в дорожном плаще, только подняла бровь. — Я не настолько нежная. — Ты хуже. Ты упрямая. А теперь бери узел и не смотри так, будто едешь убивать, а не жить. Ливия обняла Костанцу долго. Крепко. С удовольствием. И с той горечью, которая бывает только от настоящего расставания. — Я приеду, — сказала она. — Даже не смей не приехать. — И привезу тебе специи. — И мёд. — И мёд. — И хорошие ножи. — Господи, Костанца. — Что? У меня кухня! Они обе засмеялись. Джулия попрощалась с Беатриче молча. Только поцеловала ей руку, а та положила ладонь ей на голову — благословением или просто тёплым жестом, неважно. Потом Ливия подошла к Беатриче. Никаких красивых слов уже не осталось. Все важные были сказаны ночью. Поэтому она просто обняла её ещё раз. И Беатриче — тоже без слов — ответила тем же. Когда Ливия отстранилась, в глазах у обеих было то, что никто из них не собирался комментировать. — Береги себя, — сказала Беатриче. — Постараюсь. — Нет. Не постараешься. Просто помни иногда, что ты не бессмертная. — Какое унылое напутствие. — Зато полезное. Ливия усмехнулась сквозь дрожь. Потом подошла к Адриано, который уже стоял у телеги. Он протянул ей руку. Не для галантности. Для опоры. И она вложила в неё свою без тени колебания. Дорога обратно показалась короче. Может быть, потому, что теперь у телеги был другой груз. Не вещи. Не бумаги. Жизнь. Джулия, сначала настороженно молчавшая, к полудню уже начала отвечать Костанце, которую вспоминали каждые десять минут. Адриано иногда ехал рядом верхом, иногда садился на край телеги. Ливия то молчала, то смеялась, то вдруг ловила себя на мысли, что ей хорошо настолько, что даже страшно. Они приехали в Равенну под вечер. Дом встретил их теплом очага, запахом тушёной капусты, лука и мокрой шерсти. Бенедетта, увидев Джулию, посмотрела на неё ровно пять секунд и сказала: — Худая. Но глаза хорошие. Останешься. Джулия моргнула. — Это всё? — А чего тебе ещё? Песен? — Нет. — Вот и прекрасно. Завтра с утра покажу тебе дом. Если уронить что-то важное — скажу. Если нет — значит, сработаемся. Ливия расхохоталась. — Господи, как же я люблю сильных женщин. — Осторожнее, — сказал Адриано, помогая снять плащ. — А то я начну ревновать. Ливия повернула к нему голову. — Поздно. Он улыбнулся. Тихо. Спокойно. Слишком уверенно. И от этого всё внутри у неё снова стало тёплым. В следующие дни жизнь вдруг ускорилась так, будто всё вокруг тоже знало: история подходит к своему настоящему завершению. Купец окончательно вывез вещи из первого этажа и подписал расчёт. Плотник занялся задней стеной и крышей над кладовой. В канатной мастерской доставили новые записи. Из Римини пришло письмо от Руджеро: первый груз на север ушёл успешно, Марко больше не появлялся, капитан Бартоло выполняет условия и, судя по тону, очень не хочет больше видеть лицо хозяйки в гневе. Ливия читала это письмо у окна и смеялась так, что Джулия, разбирающая ткани, сказала: — Он тебя боится. — И правильно делает. — Нет. Он не тебя боится. Он боится, что ты опять всё проверишь. — Это даже приятнее. Дом постепенно наполнялся жизнью. На первом этаже, где раньше стояли чужие тюки, теперь появилась длинная лавка, куда Ливия складывала образцы тканей, мешочки трав, канатные обрезки и счётные дощечки. Во дворе повесили сушильную раму. В одной из комнат наверху поселилась Джулия. Внизу Бенедетта уже спорила с ней о том, как лучше хранить масло зимой и на какой полке должны лежать чистые тряпицы. И всё это было так правильно, что Ливии временами хотелось остановиться посреди комнаты и просто смотреть. Смотреть, как её новая жизнь наконец-то приобретает стены, запахи, звуки и лица. Но останавливаться ей, конечно, никто не давал. Однажды вечером, когда в доме уже почти стихло, Адриано поднялся к ней в комнату. Ливия стояла у окна и разбирала бумаги. На столе горела одна свеча. Пламя мягко колыхалось от ветра из щели в ставне. На кровати лежал тёмный плащ. На стуле — её пояс с ключами. Комната пахла воском, деревом, шерстью и чуть-чуть мятой. Она подняла голову. — Что-то случилось? — Нет. — Тогда почему у тебя лицо человека, который собирается говорить серьёзные вещи? Он закрыл за собой дверь. Подошёл ближе. И Ливия почему-то сразу поняла: да. Именно серьёзные. Сердце у неё ударило чуть сильнее. — Ливия, — сказал он. Она молчала. Он остановился прямо перед ней. Не касаясь. Но так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь воздух комнаты. — Я не умею говорить красиво, — сказал он. — И ты это знаешь. — Это правда. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Уголок его рта дрогнул. Потом он стал серьёзным снова. — Я хочу жить с тобой. Вот так. Без обиняков. Без коленей, позолоты и лирики. И именно поэтому у Ливии внутри всё дрогнуло так резко, что пришлось на секунду опереться ладонью о край стола. — Это очень короткая и очень страшная фраза, — сказала она тихо. — Знаю. — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что готовил меня к ней дольше. — Я готовил. Все последние месяцы. Она засмеялась, но смех вышел чуть срывающимся. — Самоуверенный. — Нет. Просто поздно уже делать вид, что речь только о портах и бумагах. Он достал из кармана небольшой свёрток. Развернул. На ладони лежало кольцо. Не тяжёлое. Не вычурное. Золото, тёплое даже в свете свечи, с небольшим тёмно-зелёным камнем. Старое. Хорошее. Такое, которое не кричит о богатстве, а говорит о намерении. Ливия смотрела на него молча. Потом перевела взгляд на Адриано. — Это что? — То, о чём ты прекрасно знаешь. — А если я скажу, что ты слишком спешишь? — Тогда я отвечу, что мы уже достаточно долго шли к этому. — А если я скажу, что я не умею быть спокойной женщиной, которая сидит дома и ждёт мужа? Он даже не моргнул. — Тогда я скажу, что мне такая и не нужна. — А если я захочу поехать в порт в середине зимы? — Я поеду с тобой или пришлю людей раньше. — А если я куплю третий корабль? — Буду ругаться. И считать, на что мы его содержим. — А если я начну перестраивать этот дом? — Начнёшь. Я уже смирился. Она смотрела на него и чувствовала, как в груди вместо привычного страха расправляется что-то удивительно спокойное. Это не было ловушкой. Не было концом свободы. Не было клеткой в красивой оправе. Это было именно тем, о чём Беатриче сказала той ночью в саду. Мужчина, рядом с которым не приходится уменьшаться. — Ты понимаешь, — сказала Ливия очень тихо, — что я не стану тише? — Понимаю. — И не стану удобнее? — Надеюсь. Она вдруг улыбнулась. Широко. Счастливо. Совсем без защиты. — Какой же ты всё-таки умный человек, Адриано. — Я знаю. — Не порть момент. — Поздно. Она протянула руку. — Дай сюда. Он надел кольцо ей на палец. Оно село так, будто и должно было быть там с самого начала. Ливия подняла руку к свету свечи. Золото мягко блеснуло. Зелёный камень вспыхнул тёплой искрой. — Красивое, — сказала она. — Я долго выбирал. — И кто ты после этого? Чиновник или тайный романтик? — Не заставляй меня отвечать. Она подошла вплотную. Положила ладони ему на грудь. — Хорошо, — сказала. — Тогда и мой ответ будет коротким. Он смотрел на неё, не двигаясь. — Да, — сказала Ливия. — Конечно да. И поцеловала его первой. Весна пришла раньше, чем ожидали. Не тёплая ещё, нет. Но уже настоящая. В Равенне высохли дворы. На крыше канатной мастерской сменили часть черепицы. В садике за домом Бенедетта ворчливо признала, что место под травы оказалось удачным. Джулия научилась смотреть на городских торговцев так, что те мгновенно начинали говорить честнее. Из Римини приходили хорошие письма. Доходы по судам выровнялись. Беллини прислал вторую партию груза и, к удивлению Ливии, уже не пытался хитрить, а, наоборот, начал торговаться честно — из уважения или опасения, неважно. Однажды утром Ливия стояла на верхнем балконе дома и смотрела вниз. Во дворе Бенедетта ругалась на мальчишку, перепутавшего мешки с сушёной мятой и шалфеем. Джулия проверяла счёт по соли. У ворот стояла телега с тканями. Изнутри дома пахло свежим хлебом, горячим молоком и яблочным уксусом. В порту, на складе, ждали люди. В Римини — оба судна. В монастыре — письмо от Костанцы, написанное чужой рукой, но явно под её диктовку: «Не вздумай забыть прислать корицу, а ещё сообщи, если этот твой высокий всё ещё не сбежал». Ливия смеялась, читая. Теперь она носила кольцо уже спокойно. Не как чудо. Как факт. Её жизнь наконец-то стала такой, какой она сама её выбрала. С домом. С работой. С людьми. С мужчиной. С правом распоряжаться своим временем, своими деньгами, своими чувствами. С правом ошибаться — и не быть за это наказанной чужой волей. Она услышала шаги за спиной ещё до того, как Адриано подошёл. Он встал рядом. Посмотрел вниз, во двор, на этот шумный, тёплый, живой порядок. — Ну? — спросил он. — Что «ну»? — Ты довольна? Ливия посмотрела на него. На его лицо, которое уже давно стало ей родным почти так же, как этот дом. На серые глаза, в которых она больше не искала подвоха. На руки, которыми он умел держать её так, что не было ни малейшего желания вырываться. Потом перевела взгляд вниз — на двор, на людей, на связки трав, на телегу у ворот, на солнце, ложащееся на камень. И улыбнулась. Спокойно. Полно. Взросло. — Да, — сказала Ливия. — Очень. Он ничего не ответил. Просто взял её руку — ту, на которой блестело кольцо, — и переплёл пальцы со своими. Внизу Бенедетта снова заорала. Джулия что-то отрезала ей в ответ. Улица гудела. Город жил. Море где-то далеко дышало за крышей. И Ливия вдруг очень ясно поняла: она больше не попаданка, не лишняя дочь, не чужая в чужой эпохе. Она — хозяйка этого дома, этих кораблей, этой жизни. И любимая женщина мужчины, который стоит рядом не впереди и не позади, а именно рядом. А больше ей не нужно было ничего. Потому что всё самое важное она уже взяла себе сама.

Эпилог Весна в Равенне пахла водой. Не морем — до моря всё-таки было немного дальше, — а именно водой города: каналами, мокрым камнем, свежими досками на пристанях, пеньковыми канатами и молодой травой, которая упрямо пробивалась между плитами двора. Дом Ливии и Адриано теперь жил совсем иначе. Не как место, куда приходят переночевать между делами. Как настоящий дом. Во дворе с утра уже шумели люди: мальчишка-подмастерье пытался распутать мокрую верёвку и тихо ругался себе под нос; Бенедетта громко объясняла ему, что если он ещё раз намочит канат раньше времени, то будет сушить его собственной спиной на солнце; Джулия у ворот спорила с торговцем тканями так спокойно и холодно, что тот уже начал говорить на полтона тише. Из кухни тянуло запахом свежего хлеба, розмарина и горячего молока. А на втором этаже, у открытого окна, стояла Ливия. Она держала в руках чашку с тёплым мёдом и водой и смотрела вниз во двор. Волосы её были собраны в длинную косу, но несколько прядей выбились и щекотали щёку на ветру. На ней было простое светло-серое платье, подпоясанное мягким кожаным ремнём. На пальце — кольцо с зелёным камнем, которое она уже давно перестала замечать, потому что оно стало таким же естественным, как дыхание. Дом за последние месяцы изменился. На первом этаже появилась настоящая торговая комната: длинный стол, на котором лежали образцы тканей, мешочки трав, маленькие свитки с расчётами. У стены стояли сундуки с канатными образцами и смоляными печатями. На крючках висели ключи от складов. Во дворе сделали навес, под которым теперь сушились пучки трав — мята, тимьян, шалфей, лаванда. Когда ветер проходил через них, воздух становился густым и сладким. На заднем дворе Джулия уже успела разбить небольшой огород — упрямо и молча, как всё, что она делала. А на втором этаже появилась ещё одна вещь, которую Ливия иногда ловила взглядом и каждый раз чувствовала странное тихое тепло. Колыбель. Пока пустая. Но уже настоящая. — Ты опять смотришь на неё так, будто она может убежать, — раздался за спиной знакомый голос. Ливия даже не обернулась. — Она стоит там уже две недели. — И ты проверяешь это каждое утро. Она наконец повернулась. Адриано стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. На нём была простая тёмная рубашка и дорожный плащ, который он ещё не успел снять. Волосы чуть растрепал ветер, а в глазах было то самое спокойное весёлое выражение, которое появлялось у него всё чаще. Ливия посмотрела на него и усмехнулась. — Я проверяю не колыбель. — А что? — Тебя. — Меня? — Да. Убедиться, что ты всё ещё здесь и не сбежал. Он подошёл ближе. — Ты думаешь, я мог бы сбежать? — Конечно. У тебя теперь жена, дом, два корабля, канатная мастерская и Джулия, которая смотрит на людей так, будто решает, сколько они стоят. — Звучит как ужасная жизнь. — Вот именно. Он остановился прямо перед ней. Положил ладони на подоконник по обе стороны от неё. — И всё-таки я почему-то не сбежал. Ливия фыркнула. — Потому что поздно. — Возможно. Она сделала глоток из чашки. — Как порт? — Спокойно. «Санта Лукреция» возвращается через четыре дня. — Груз? — Масло и соль. — Хорошо. Он посмотрел на неё чуть внимательнее. — Ты сегодня устала. — Нет. — Устала. — Немного. Он перевёл взгляд ниже. На её живот. И очень осторожно положил туда ладонь. Этот жест всё ещё заставлял Ливию чувствовать странное, непривычное тепло — не тревожное, не испуганное, а глубокое и тихое. Живое. — Он сегодня тихий, — сказал Адриано. — Или она. — Или она. Ливия подняла бровь. — Ты всё ещё надеешься на сына? — Я надеюсь на здорового ребёнка. — Очень дипломатично. Он усмехнулся. — Но есть одна проблема. — Какая? — В нашем роду почти всегда рождается двойня. Ливия медленно опустила чашку. Посмотрела на него. Очень внимательно. Потом скрестила руки на груди. — Повтори. — Двойня. Она молчала секунду. Потом ещё одну. Потом тяжело выдохнула. — Адриано делла Ровере… — Да? — Если через несколько месяцев я произведу на свет двух детей сразу… — Да? — Я заставлю тебя лично объяснить это Бенедетте. Он рассмеялся. Тихо. Глубоко. — Она будет счастлива. — Она будет командовать всей Италией из нашей кухни. — Возможно. — И Джулия ей поможет. — Без сомнений. Ливия покачала головой. Потом всё-таки не выдержала и улыбнулась. — Господи. — Что? — Какая же у меня получилась жизнь. Он наклонился и легко поцеловал её в висок. — Хорошая? Она посмотрела на двор. На людей. На дом. На весеннее небо над крышей. На мужчину рядом. И сказала спокойно, уверенно, как человек, который наконец знает ответ: — Очень хорошая. Внизу Бенедетта снова закричала на мальчишку. Джулия ответила ей что-то короткое и ядовитое. Город шумел. Море дышало где-то за крышами. А в доме на втором этаже стояли у окна мужчина и женщина, которые однажды решили, что их жизнь будет принадлежать только им. И оказалось, что это было правильное решение.