Анна

— Для начала нам нужно взять сливочное масло, — говорю я, открывая холодильник.

— Ой, оно уже на столе, Ань, — отвечает свекровь, нарезая грибы тонкими ломтиками. — Лучше чуть подтаявшее — так тесто будет мягче.

— Хорошо.

На кухне пахнет зеленью и специями. За окном медленно садится солнце, окрашивая в золотисто-розовые оттенки не только небо, но и всю комнату.

Где-то на заднем фоне едва слышно играет музыка, и эта идиллия рождает ощущение покоя — того самого, что я обрела, переехав к свёкрам. Пусть и временно, но для меня это стало настоящим спасением.

Здесь никто не задаёт лишних вопросов. Не копается в чувствах, не лезет с советами и не давит. И даже сама мысль о том, что к родам Паша закончит ремонт в нашей будущей квартире, которую он взял в ипотеку, и мы снова окажемся вдвоём на одной территории, вызывает во мне панику.

Я тяну с этим как могу. Уверена, Бессонов — тоже. Ремонт он делает не спеша, основательно и чаще всего сам или с друзьями.

Беременность проходит хорошо.

Я на тридцать пятой неделе, но с виду этого и не скажешь — живот аккуратный, едва заметный. Ощущения стабильные: ничего не тянет, не болит. Даже толчки — лёгкие и воздушные, почти нежные.

Это удивительно комфортное состояние позволило мне околесить почти полмира за полгода. Осень я провела в Барселоне у Пашкиной тётки. В начале зимы мы с Юлией Владимировной улетели в Стамбул на пару недель по работе. Потом была Прага, Мюнхен и короткая остановка в Вене.

Индивидуальный график обучения сыграл мне на руку — я не была привязана к расписанию и могла двигаться, как хотела.

Что-что, а обещание обеспечивать меня и будущего ребёнка Паша пока держит крепко, хотя не могу сказать, что все эти путешествия — насущная необходимость. Скорее, блажь. Но блажь осознанная, когда-то визуализированная мной как цель.

Оказывается, жизнь не заканчивается с наступлением беременности — и, надеюсь, не закончится с рождением ребёнка. Мечты можно совмещать и воплощать.

Это позволило мне спокойно принять своё новое положение — не как ограничение, а как часть жизни, в которой всё ещё есть место свободе и радости.

Я больше не боюсь стать мамой. Это слово больше не пугает и не отталкивает. Я веду дневник, чтобы помнить, как всё начиналось, и не забыть ни одной детали.

Беременность не изменила меня. Она просто добавила глубины: телу, мыслям, движениям. Всё стало чуть осознаннее и весомее. И вместе с этим пришло понимание, что мой путь никуда не исчез, он просто стал шире. Теперь нас двое, и мы идём по нему вместе.

— Форму смазать? — уточняю я у свекрови, закрывая кухонный шкаф, где хранится всякая мелочёвка.

— Конечно, — отзывается она. — Мы же не собираемся потом ковырять пирог ножом?

— Честно говоря, я вообще не уверена в этом рецепте. Первый раз пеку по нему, так что просто надеюсь, что всё выйдет.

Мы обе в прекрасном настроении. Можно сказать, что жизнь здесь напоминает проживание в высококлассном санатории. Меня никто ни к чему не принуждает — пирог с грибами, луком и сыром я решила испечь по собственной инициативе.

— А Паша такое вообще ест? — спрашиваю я, разбивая яйцо в миску.

Юлия Владимировна кивает, сдерживая лёгкую улыбку.

— Если проголодается — съест всё, не перебирая. Но мы же делаем это не для него, верно?

Щелчок входной двери звучит как раз в тот момент, когда срабатывает таймер духовки, сигнализируя о готовности пирога.

Свёкор в командировке. У него на носу выборы и все шансы стать лицом партии. В доме это воспринимается как почти решённый факт.

Юлия Владимировна идёт встречать сына, оставляя меня одну. Я слышу голоса, суету и приглушённый смех.

Внутренне напрягаюсь, потому каждая встреча с мужем — это маленькое испытание на выдержку. Мы не скандалим, не кричим и не устраиваем сцен. Всё тихо и вежливо. Почти безупречно, если не углубляться. Но натягивать на себя чужую роль порой утомительно.

Обручальное кольцо жмёт сильнее, когда в дверях кухни появляется высокая фигура Паши. Он в деловом костюме, уставший и загруженный.

Наше приветствие совсем не похоже на встречу молодых супругов — но, похоже, этого вполне достаточно. Причём для нас обоих. Кивнуть, обменяться дежурными взглядами, пройти мимо. Не больше и не меньше.

— Как… самочувствие? — спрашивает Бессонов, кивая в сторону моего живота, который я прячу за краем стола.

Ночь, ставшая решающей в определении нашего общего будущего, была единственной, когда Паша позволил себе заиграться: стянуть с меня одежду, потрогать и рассмотреть как следует, прежде чем грубо взять. Этот порыв стоил нам обоим новой роли родителей, к которой ни он, ни я не были готовы. Больше мы так не рискуем.

— Нормально, — коротко отвечаю. — Завтра приём у врача и контрольное УЗИ. Если всё нормально — отпустят до следующей недели.

— Во сколько приём?

Паша открывает холодильник, достаёт бутылку воды. Отворачивается — и я тоже. Стучу пальцами по краю формы, пытаясь извлечь пирог, который, несмотря на масло, всё равно прилип к бокам и ко дну.

— После обеда.

— А конкретнее?

— Паш, я сама.

Как делала это все недели беременности. Каждый скрининг, осмотр, консультацию. Это не драма. Меня не трогают парочки, сидящие в обнимку в коридоре.

На кухню возвращается Юлия Владимировна, чтобы разрядить атмосферу, которая ощутимо сгустилась с появлением сына.

Она с порога начинает рассказывать: то о том, как собака растащила мусор по двору, то о том, как забыла телефон в магазине. Перескакивает с одной истории на другую, стараясь заполнить неловкие паузы. Хотя нас этим не проймёшь, я всё же улыбаюсь — отчасти из вежливости и уважения.

— Я привёз тебе посылку с почты, — обращается ко мне Паша, дождавшись, пока свекровь немного утихнет. — Если это всё, я поехал.

— Всё. Спасибо.

И хотя я твержу, что беременность меня не изменила, провалы в памяти всё же случаются. Я ошиблась с выбором отделения, когда оформляла заказ. А офис Паши как раз рядом — и я, чуть ли не впервые в жизни, набралась смелости и попросила его об одолжении.

— А как же пирог? А ужин? — встревает Юлия Владимировна. — Ты опять не останешься на ночь?

Паша ставит бутылку на стол, бросает на прощание короткое «пока» и направляется к выходу.

Я шумно выдыхаю и опираюсь руками о столешницу. Единственный минус жизни в этом доме — это то, что вся наша с Пашей псевдосемья как под микроскопом. Если ко мне здесь никто не придирается, то ему достаётся за двоих.

— Ма, всё, хватит, — обрубает Паша в прихожей. — Я собрался затирать швы в ванной.

— Знаю я твои швы, — огрызается она. — Думаешь, я совсем дура?

— Я так не думаю.

— Считаешь, ничего не знаю о твоих блядях?

Юлия Владимировна сбавляет голос до шёпота, но слышно почти всё. Что Пашу видели с какой-то девицей. Что пора бы уже взяться за ум, прекратить вести холостяцкую жизнь и трепать мне нервы.

Хотя, если по-честному, никто их мне не треплет. Я спокойна как никогда. Это всё её личные ожидания, которые ко мне не имеют никакого отношения.

— Не ругайте его, — прошу тихо, когда свекровь возвращается с прихожей, взвинчено поправляя волосы. — Пожалуйста.

Несмотря на дрожь в руках, она ловко достаёт пирог из формы и аккуратно перекладывает его на тарелку. Внешне всё выглядит гораздо лучше, чем я ожидала.

— Сказал, что завтра заедет за тобой в пять, — негромко произносит Юлия Владимировна. — Вместе поедете на приём. Так будет правильнее.

Хочется спросить — зачем?

Но я загоняю своё упрямство поглубже и проглатываю возражение, лишь бы не обострять обстановку. Что ж, правильнее — так правильнее.

Хоть срок беременности уже немалый, обычно я сплю спокойно. Но этой ночью — нет. То ли из-за того, что малышка вдруг решила устроить танцы в животе, то ли потому, что на приём к врачу я впервые за все тридцать пять недель еду вместе с Пашей.

Это запускает в голове вихрь мыслей.

А вдруг врач скажет что-то тревожное? Что, если с малышкой что-то не так, и я это не заметила? Как отреагирует Паша? А если он посмотрит на экран, услышит стук её сердца и… ему станет не всё равно? Или наоборот — он поймёт, что совсем не готов?

У нас будет девочка.

Дочка.

Я узнала об этом без шариков, розовых тортов и эффектных объявлений, хотя свекровь настаивала на пышной гендерной вечеринке. Всё было просто и тихо — на УЗИ, на восемнадцатой неделе. Я смотрела на экран, где крошечное тельце шевелилось и пиналось изнутри, и чувствовала, как першит в горле от подступивших слёз.

Как только вышла в коридор, сразу же написала Паше. Он ответил что-то банальное. Даже не вспомню, что.

Я слышала, что мужчины, как правило, мечтают о сыновьях, но сильнее всего любят дочерей. Но пока не могу поверить, что у нас будет именно так. Слишком… сложные исходные данные.

День проносится с бешеной скоростью, несмотря на все мои попытки его притормозить. С самого утра я нахожу себе занятия, лишь бы не сидеть на месте. Глажу вещи, собираю документы, готовлю обед и ужин, обрабатываю фотографии, которые должна успеть вернуть клиенткам перед родами. Вроде бы всё по мелочам, но когда до приезда Паши остаётся час — я всё равно ощущаю себя неготовой.

За окном немного мрачная погода. На улице февраль, но какой-то неопределённый. Непохожий на зиму. Без снега, с противными лужами под ногами.

Я надеваю удобный вязаный свитер с высоким горлом, джинсы, сапоги и куртку.

За всю беременность я обошлась без специальной одежды. Просто выбирала свободные фасоны, растягивающиеся ткани и вещи, в которых мне было комфортно.

К приезду Паши встречаю его на крыльце, перетаптываясь с ноги на ногу. Как только автомобиль останавливается у ворот, резко двигаюсь вперед и торопливо спускаюсь со ступеней — до того, как мой муж выйдет из салона и подаст мне руку, чтобы помочь сесть. Потому что прикосновения к нему — последнее, чего я хочу. Правда.

Я сажусь на переднее сиденье и пристёгиваю ремень безопасности. Внутри настолько тепло, что приходится расстегнуть куртку и бросить её назад. Даже не сомневаюсь, что Паша заранее прогрел машину для меня.

— Привет, — вполне живо здороваюсь, закатывая рукава свитера. — Спасибо, что приехал, хотя я могла бы и на такси.

— Мне не сложно.

— Отпросился с работы?

Муж трогается с места, медленно катя по гладкой асфальтированной дороге коттеджного посёлка. На меня не смотрит — только прямо. Из-за этого я пока могу смотреть на него.

На строгий профиль, чёткую линию подбородка и короткую щетину. На немного неровный, с горбинкой нос. Очень надеюсь, что если у нас будет дочь, нос она возьмёт мой — Пашин слишком грубый, с характером. Не девичий.

— Да, немного пораньше ушёл. Я как раз хотел спросить, когда мне примерно брать отпуск? На начало марта пойдёт?

Паша бросает на меня беглый взгляд, поймав мой как раз на нём. Я быстро отворачиваюсь в окно, вдавливая ногти в ладони и нервно ёрзая на сиденье.

— Это не обязательно — брать отпуск. Твоя мама сказала, что возьмёт. И моя будет наведываться. Как-то справимся.

Не знаю, буду ли я услышана, потому что Бессонов всегда поступает по-своему, но о будущих планах не спорит.

Он с лета работает инженером по прикладной кибербезопасности в одной из компаний, которая открыла филиал в нашем городе. После получения диплома должна была состояться релокация, но Паша выбрал остаться. По крайней мере, до того момента, пока я не рожу и наша дочь не подрастёт. А потом можно будет и развестись, и переехать. Можно будет что угодно.

Припарковав машину на стоянке, Паша выходит первым, обходит капот и открывает мне дверь. Я запахиваю куртку, сжимаю зубы и вкладываю ладонь в его руку. По пальцам тут же пробегает покалывающий ток.

У меня заключён договор с замечательным акушером-гинекологом в лучшем роддоме столицы. Здесь новое оборудование, одноместные палаты и внимательный персонал. Я была на экскурсии буквально пару недель назад и осталась более чем довольна.

Сняв верхнюю одежду в гардеробной, мы с Пашей идём по коридору. Вернее, я немного впереди — потому что знаю, куда идти. Налево, прямо, в самый конец.

У кабинета пусто. Сделав вдох-выдох, я даю мужу последний шанс остаться на скамейке и подождать снаружи, но он решительно толкает дверь и пропускает меня внутрь.

Оксана Станиславовна — врач, которая будет принимать у меня роды, встречает нас с широкой улыбкой и снимает с меня половину напряжения. Она молодая и классная. Сразу подобрала простые, но нужные слова, и я поняла, что могу ей доверять.

— Ложись на кушетку, Ань, — предлагает Оксана Станиславовна. — Папа может занять место рядышком.

Мне немного дико поднимать свитер почти до груди, особенно когда Паша устраивается на стуле, широко расставив ноги и уперев локти в колени. Поза мужская, уверенная. Слегка доминирующая. Он занимает собой слишком много места. Больше, чем я привыкла.

Врач наносит подогретый гель на живот и прижимает к нему датчик.

— Так… матка в тонусе, но в пределах нормы. Плодное предлежание — головное. Сердцебиение стабильное, 145 ударов. Вес — ориентировочно два семьсот, плюс-минус. Движения активные, шевелится хорошо. Плацента по задней стенке, воды в пределах нормы.

Она делает паузу и чуть поднимает брови, глядя в экран.

— О, кстати, петли пуповины на шее больше нет.

— А что, была? — впервые откликается Паша, заметно хмурясь.

Мне почему-то кажется, что это чуть ли не единственное, что из вышеперечисленного он понял. Понял — и откровенно удивился.

— Да. Видимо, сама соскользнула — так бывает, — успокаивает Оксана Станиславовна. — Сейчас всё чисто, можете не волноваться.

Пока я остаюсь за ширмой, вытирая с живота гель, слышу, как они переговариваются вполголоса, продолжая тему петли.

Если честно, то сначала я сама жутко перепугалась. Как вышла из кабинета — естественно, залезла в интернет и начиталась жутких историй о том, что эта петля может затянуться в любой момент, что это почти всегда показание к экстренному кесареву и что дети с обвитием чаще всего страдают гипоксией. Я читала, пока не затряслись руки, и потом долго не могла заснуть.

А на следующем приёме Оксана Станиславовна спокойно всё объяснила. Детально, с расстановкой. Сказала, что однократное обвитие — это не приговор, что такие ситуации случаются у трети беременных и чаще всего заканчиваются абсолютно благополучно.

— Вы не планируете совместные роды? — интересуется врач будто бы между прочим у моего мужа.

Я застываю, натягивая свитер. Сердце делает кувырок, а щёки наливаются жаром. Я считаю, что такие вопросы стоит обсуждать лично с роженицей, но почему-то злиться на Оксану Станиславовну не могу. Только задерживаюсь, чтобы не выходить до того, как Паша ответит:

— Вряд ли.

— Бывает, мужчины переживают, что это повлияет на интимную сторону. Но на практике чаще наоборот — пары становится только ближе. Если вы вдруг переживали об этом, но стеснялись спросить.

Скрипнув стулом, муж отсекает:

— Нет, не стеснялся. Разберёмся уже на месте.

Я вспыхиваю ярче, но из-за ширмы всё же выхожу, чтобы прекратить эти разговоры и обсудить дату следующего приёма.

Воздух в кабинете как будто густой и вязкий. Я чётко отвечаю на формальные вопросы, стараясь не подать виду, что внутри всё стянуто в тугой узел.

Ну какие, к чёрту, совместные роды? Чтобы что? Возненавидеть друг друга ещё сильнее? Мы ведь даже толком не живём вместе. Не видим друг друга обнажёнными. Вернее, один раз — когда, собственно, и получилось зачать дочку. О каком участии в родах вообще речь? Нет уж, спасибо. Я как-нибудь сама.

После того как Оксана Станиславовна вносит в карту необходимые данные, мы выходим из кабинета и медленно бредём к раздевалке.

— Ты не будешь возвращаться на работу? — спрашиваю у Пашки, не глядя на него.

Всё, что я могу, — это говорить на нейтральные темы. Сначала, после свадьбы, мы и таких не находили. В основном молчали. Иногда обменивались взглядами. Злились. Недоумевали. Искренне не понимали, почему именно мы — так попали. Но время чуть притупило шок, и теперь кажется, что мы хоть немного научились общаться. Совсем чуть-чуть.

— Нет, уже шесть, — качает головой Пашка, протягивая номерок в окошко гардеробной. — Ты куда-то ещё хотела?

— Это всё. Домой.

Паша переводит взгляд на меня и чуть прищуривается, заставляя печь щёку, потому что я всё ещё не решаюсь повернуться к нему.

— Если хочешь, можем поехать на квартиру. Посмотришь, что получилось.

— И как ты справился со швами?

— Да, и с ними тоже.

Я часто моргаю.

Боже мой, это банальное предложение для родителей общего ребёнка. В конце концов, мне действительно нужно увидеть, как расставлена мебель и в какой цвет выкрашены стены — я ведь не была там уже давным-давно. А если учесть, что дальше нам предстоит жить на одной территории двадцать четыре на семь, то логично хотя бы раз взглянуть на это жильё до того, как я окончательно в нём окажусь.

Хотя умом не понимаю, как это будет. И сердцем не принимаю.

Чужие. Отстранённые. Не подходящие друг другу. Абсолютно разные люди, вынужденные делить быт и обязанности.

Дорога до квартиры занимает почти полтора часа, и я начинаю жалеть, что вообще согласилась куда-то ехать.

Ближе к восьми слякоть сменяется снегом. Сначала он падает редко и неуверенно, но вскоре превращается в плотную пелену, заметая тротуары, припаркованные вдоль обочин машины и лобовое стекло, с которого наши дворники едва успевают справляться.

Я не сразу узнаю двор, где находится квартира Паши. В последний раз я была здесь ещё в начале осени.

Тогда нас попросили съехать из съёмной: её выставили на продажу. Вместе мы прожили там совсем недолго. Потом решили не тратиться на аренду, а взять жильё в ипотеку. А пока — перебрались к родителям, которые с радостью нас приняли. Правда, сам Паша у них почти не появлялся. Как только в новой квартире обрисовалось хоть какое-то спальное место, он начал оставаться здесь под предлогом ремонта. Почти каждую ночь. За очень редким исключением.

Я восприняла это как попытку дистанцироваться.

Передохнуть.

Взять паузу.

Не могу сказать, что за эти месяцы успела от него отвыкнуть, но эпизодическая необходимость общаться с мужем почему-то приносила неосознанное облегчение.

Дом не новый, кирпичный. Я знаю, что Паша оформлял ипотеку сам — и выплачивать её тоже будет сам. Это не моё жильё и принадлежать мне не будет, но всё равно чувствую лёгкий трепет, пока лифт поднимает меня на третий этаж. Ещё немного — и я оказываюсь на знакомой лестничной площадке.

— Паш, здорово! — из соседней квартиры выходит бритоголовый мужчина в растянутой майке, с татуировками на предплечьях.

Он протягивает руку моему мужу для крепкого рукопожатия.

— Привет, Лёх.

Мужчина чуть мнётся, оглядывается назад, и меня на секунду бросает то в жар, то в холод. Кажется, он вот-вот скажет что-то лишнее. Например, что в прошлый раз Паша приходил не со мной, а с какой-то другой девушкой.

Пуховик свободного кроя скрывает живот, и я не уверена, видно ли вообще, что я беременна. Как и то, что у нас обеих обручальные кольца.

— Я хотел попросить, чтобы сегодня после девяти вы не сильно шумели, ладно? — наконец говорит сосед Лёха. — Жена никак не может уложить ребёнка, злится и гоняет меня на разборки. Я понимаю, у тебя ремонт, всё такое… но попробуй, блин, встать на моё место.

Паша слегка кивает, давая понять, что услышал и учтёт. А потом, зачем-то, представляет меня как свою супругу, которая скоро будет здесь жить.

Получается неловко и сбивчиво. Знакомство явно не клеится. Я не собиралась ни с кем заводить дружбу на новом месте, но, прежде чем успеваю проскользнуть в квартиру, сосед с энтузиазмом предлагает общаться в будущем семьями.

Как только в прихожей загорается свет, я неторопливо осматриваюсь. Фокусируюсь на изменениях: свежевыкрашенные стены, шкаф, тумба…

Представляю себя в этом пространстве.

Нас.

В последний раз, когда я была здесь, повсюду стояли коробки, пахло строительной пылью, а из стен торчали незакреплённые провода.

Теперь всё выглядит обжитым. Пусть и немного по-мужски: минимализм, тёмные цвета, ничего лишнего.

Стряхнув с воротника подтаявший снег, я вешаю куртку на крючок, снимаю сапоги и сама себе устраиваю экскурсию, пока Паша переодевается в домашнюю футболку и шорты.

В квартире две комнаты. В гостиной будет жить Паша, а мы с малышкой в детской. До неё я добираюсь в последнюю очередь, заглянув сначала на кухню, застеклённый балкон и в ванную, где осталось буквально пару мелочей. С учётом того, что Паша делал ремонт почти в одиночку — по вечерам после работы или с друзьями по выходным, результат действительно впечатляет.

— Если что-то нужно изменить — говори, — бросает Бессонов, застав меня в детской и скрестив руки на груди.

Я чувствую, как приятное тепло поднимается от пола. Под ногами, похоже, работает подогрев. Думаю о том, как это пригодится, когда ребёнок начнёт ползать и исследовать территорию.

Сначала я немного колеблюсь, рассматривая свежесобранную мебель и не решаясь озвучить, что кое-что всё же хотелось бы изменить.

Всё вокруг кажется чужим, не моим. Но чем дольше Паша стоит молча и выжидающе смотрит, тем яснее я понимаю, что сейчас не время стесняться. Главное — удобство. Для ребёнка. И для меня.

— Я бы, наверное, поставила кроватку подальше от окна. Здесь может тянуть. А пеленальный столик, наоборот, удобнее ближе к свету.

Слова даются не сразу, но по тону я стараюсь не звучать капризно. Просто спокойно предлагаю.

Почти всю мебель я выбирала сама. Потом скидывала Паше ссылки, а он оформлял заказы и занимался доставкой и сборкой всего необходимого.

Ему не составляет труда заняться перестановкой, пока я стою в углу, чтобы не мешать. Отмечая изменения не только в квартире, но и в нём самом…

Когда он таскает мебель, я вижу, как под кожей перекатываются мышцы. Как тонкая ткань футболки обрисовывает линии плеч и лопаток. Как она натягивается на груди и чуть приподнимается на животе, открывая полоску кожи с тонкой дорожкой волос от пупка, ускользающей под резинку шорт.

Воспоминания о нашем сексе всплывают сами собой. Я стараюсь прогнать их и сглатываю.

— Может, приготовить что-нибудь поесть? — спрашиваю, делая вид, что всё в порядке, хотя красные пятна уже добираются до шеи и ключиц.

Паша вскидывает взгляд, полосуя меня своими глазищами, которые за считанные секунды меняют оттенок с приглушённо-голубого на ясный. С короткой вспышкой удивления.

Я знаю, что после работы он сразу же поехал за мной, а значит, максимум перекусил что-то в обед. Жаль, что я не догадалась насыпать в контейнер плов, который варила к ужину для Бессоновых.

— Готовь, — тут же соглашается.

Я заглядывала почти везде, кроме холодильника. Открываю — и, конечно, не удивляюсь тому, что полки полупустые. Из продуктового набора только пара яиц, кусок сыра и банка тушёнки.

А ведь мы с Юлией Владимировной чуть ли не каждый вечер устраиваем пиршества.

Неужели… Паше настолько не хочется меня видеть, что он сознательно избегает родительского дома — и выбирает вот это?

Нет, я не дура, конечно. Прекрасно понимаю, что я — груз. Обуза. Навязанная жена. Тем не менее я не лезу в его пространство, не докучаю разговорами и не требую большего, чем он готов дать.

В морозилке обнаруживается куриное филе, а на полке верхнего ящика — гречка в пакетиках. Таким образом мне удаётся соорудить более-менее сытный ужин.

На часах почти десять — и я вдруг понимаю, что тоже успела проголодаться.

«Нюта, где ты? Скоро домой? Видела, что творится на улице?» — приходит сообщение от свекрови.

Я подхожу к окну, отдёргиваю штору и смотрю, как за стеклом бушует метель.

Пока я раздумываю над ответом, поступает звонок. Юлия Владимировна, как всегда, волнуется за меня. Я быстро её успокаиваю — говорю, что нахожусь в тепле и полной безопасности. Пропускаю мимо ушей радостные вздохи о том, что совместная поездка к врачу всё-таки не прошла даром, и вешаю трубку.

— Оставайся на ночь, — предлагает Паша, появляясь на кухне на запах еды. — Утром закину тебя к родителям.

Я вздыхаю. Соглашаюсь. Сервирую стол и раскладываю приборы, не думая ни о чём конкретном.

Ужинаем в напряжении, перекинувшись всего парой фраз о моём враче, Оксане Станиславовне, которая будет принимать роды, и о том, что до важной даты осталось чуть больше месяца. В самом конце Паша молча достаёт второй комплект ключей и кладёт его на стол между нами.

После этого я беру из шкафа длинную мужскую футболку, которую собираюсь использовать вместо ночнушки, принимаю душ, аккуратно ступая по свежей плитке, и ложусь в кровать, всё ещё пахнущую деревом.

В квартире тепло, но мне всё равно зябко. И ещё — слишком тихо. Я осторожно переворачиваюсь на другой бок, не веря, что уже через месяц эту тишину нарушат детский плач, ночные пробуждения, запах молока и сумасшедшая новая жизнь, которая полностью перевернёт нашу реальность.

— Доброе утро, — басит Паша, пытаясь меня обойти.

У нас впереди ещё много стычек на одной территории, но именно эту утреннюю и смущающую нас обеих сцену, когда я открываю дверь ванной, а он неожиданно вваливается внутрь — я почему-то переживаю с трудом.

Во-первых, потому что мой муж разгуливает по квартире с голым торсом.

Во-вторых, потому что его запах доносится слишком отчётливо — кожа, пряный мускус и немного соли.

В-третьих, потому что в тот момент, когда мы нелепо пытаемся разминуться, я успеваю почувствовать, что всё его тело слишком твёрдое, чтобы можно было это проигнорировать. И не отпрянуть в сторону, как от чего-то обжигающе горячего, чувствующегося даже сквозь тонкую ткань футболки.

Не знаю, гормоны это или что-то иное, но я сжимаю бёдра сильнее, чем нужно. Я… всё ещё помню, каково это — касаться его. Злого, агрессивного, безудержного. Разочарованного и беспощадного. Но именно от этих воспоминаний внутри что-то предательски вздрагивает.

Я ни разу не анализировала то, что произошло между нами. Ни разу не пыталась понять, понравилось ли ему. Было ли удачным фотосравнение или не очень?

То, как Паша таращился мою на грудь, талию, лобок — до сих пор вызывает мурашки.

Но я предпочла всё заблокировать. Забыть. Стереть. Похоронить. Потому что понимала, что, если начать разбирать по кусочкам, то я либо возненавижу его, либо никогда не смогу это отпустить.

А отпустить было нужно. Хотя бы ради того, чтобы спокойно доносить ребёнка.

— Доброе, — отвечаю, потупив взгляд. — Завтракать будешь?

— Я обычно не завтракаю.

Нам всё же удаётся отойти на приличную дистанцию. Приличную для того, чтобы снова стать незначимыми друг для друга.

— Я всё равно приготовлю.

На кухне не хватает подручных приспособлений, к которым я привыкла в доме свёкров, но я стараюсь не заострять на этом внимание и справляться с тем, что есть. Впрочем, дело даже не в приборах — просто я ещё не чувствую себя тут по-настоящему дома. Наверное, позже напишу Паше список, чтобы кое-что докупил.

Как раз в тот момент, когда я выливаю на яйца на разогретую сковороду, звонит телефон.

На экране высвечивается видеозвонок от Марины. Пользуясь относительно свободной минутой, устанавливаю мобильный на кухонной столешнице, опирая его о сахарницу, и принимаю вызов.

— Привет пузатикам! — звонко здоровается подруга.

На заднем фоне у неё плещется лазурный океан и колышутся пальмы. Белоснежный песок слепит глаза.

Марина отдыхает в каком-то райском уголке. Только в силу забывчивости не вспомню — Мальдивы это или Бали. Но выглядит потрясающе.

Юлия Владимировна обещала, что, когда малышка подрастёт, можно будет попробовать махнуть на всю зиму в тёплые края. Эта мысль пока кажется почти фантастической, но отчего-то греет.

— Привет, — смеюсь в ответ. — Как ты? Как отдых?

Подруга встаёт с шезлонга, поворачивает камеру и показывает виллу: собственный бассейн, деревянная веранда, гамак. Эту роскошь ей оплатил ухажёр. До неприличия щедрый и почти вдвое старше.

Мы обсуждаем местную кухню, разницу во времени и погоду, которая меняется по нескольку раз в день. От палящего солнца до кратковременных тропических ливней.

— У тебя такой секси купальник, — хвалю я. — Ну-ка, покрутись!

Марина отводит камеру, показывая себя с разных ракурсов. Купальник и правда классный — гладкий чёрный монокини с высоким вырезом на бёдрах и аккуратным золотистым кольцом на талии.

— У тебя тоже секси-образ с животиком, — подмигивает она. — Ну-ка, покажи, как вы подросли!

Обменявшись комплиментами и внешними данными — её загаром, идеальной кожей, открытым купальником и моей домашней футболкой, натянутой на округлившийся живот, — мы синхронно улыбаемся.

— Я возвращаюсь домой уже послезавтра и планирую вплотную заняться поиском подарка к рождению твоей малышки, Ань. Я всю голову сломала, чтобы придумать! Может, радионяня?

— Ой, у нас уже есть.

— Кокон?

— Тоже.

— Электрокачели? Эргорюкзак? Подумывала о наборе постельного белья с инициалами имени и фамилии… Но не уверена, хватит ли времени. У нас в Париже есть крутая студия, которая как раз этим занимается…

В том, что подарок будет дорогим и классным, я даже не сомневаюсь, хотя каждый раз уверяю, что это лишнее. На нашу свадьбу, например, Марина прислала чайный сервиз с ручной росписью в виде морских ракушек и с позолоченными краями.

— Не заморачивайся, пожалуйста… — прошу подругу. — У нас пока всё есть.

— Нет, нет и нет! Это даже не обсуждается!

— Правда, всё. Пашкина мама буквально завалила нас разными детскими прибамбасами. Я даже не знала, что такие вещи вообще существуют.

Активные возражения Марины приглушаются звуком приближающихся шагов. Я оборачиваюсь и вижу Пашу, замершего в дверях. Он не двигается, взгляд скользит с тарелки с омлетом на моё лицо, потом — на экран телефона, где Марина в купальнике смеётся и машет рукой. Воздух в комнате будто сгущается.

— Нам пора ехать, — строго отсекает Бессонов.

— Тебе же к девяти…

Понятия не имела, что у людей так быстро может меняться оттенок глаз. Но у Паши это не в первый раз. От небесно-голубого до холодно-серого буквально за долю секунды.

— Собирайся, пожалуйста, — добавляет он, не считая нужным отчитываться.

Я учащено дышу, выпуская воздух короткими порциями, стараясь не злится на то, насколько меня задел этот тон.

Забыв о завтраке, Паша разворачивается и уходит в гостиную, чтобы переодеться и сменить шорты на деловую одежду, в которой он обычно появляется в офисе.

Марина продолжает болтать без умолку, не замечая, что между мной и мужем сгустились грозовые тучи. Те самые, которых я в силу своего состояния не могу (да и не хочу) касаться. Хотя после свадьбы я не раз слышала от мамы, что женщина должна быть мудрее. Терпеливее и гибче. Не идти на конфронтацию. Молиться. Молчать, когда хочется крикнуть. И улыбаться, даже если внутренние опоры рушатся.

— У нас по плану ещё дайвинг с Тео, — вырывает меня из размышлений голос из динамика. — Обещают, что, возможно, мы увидим морских черепах и скатов. Представляешь?

— Обалденно.

— А вечером будет ужин в ресторане на воде, со свечами и видом на закат…

Не проходит и пяти минут, как Паша снова заглядывает на кухню, застёгивая пуговицы на манжетах и бросая в меня тяжёлый, раздражённый взгляд, будто я совершила нечто ужасное, а не просто разговариваю с подругой. Мужчинам для сборов требуется не так уж много времени: умыться, переодеться — и готов. Это даёт им возможность появляться слишком внезапно.

Я поднимаю телефон, обещаю Марине перезвонить позже и завершаю вызов, полностью переключая внимание на мужа:

— Как я понимаю, завтракать ты не будешь?

— Я же сказал, что не завтракаю, — чеканит он, сунув руки в карманы.

— Но ты ведь не сказал, что не хочешь, когда я предложила, — отвечаю спокойно.

Стараясь не выдать дрожь в теле и голосе, я развязываю передник, беру тарелку с омлетом, открываю крышку урны и высыпаю всё содержимое.

Паша даже бровью не ведёт — только сильнее сжимает челюсти и раскачивается с пятки на носок.

— Что за показательные концерты? — отрывисто спрашивает.

Тучи не просто сгущаются над нами — они начинают молниями щёлкать между взглядами, словами и паузами.

Я с шумом захлопываю дверцу шкафа, выпрямляюсь, поправляю выбившиеся пряди волос и делаю глубокий вдох, прежде чем открыть рот. Но слова уже подступают к горлу, царапая изнутри. Если их не выплеснуть — боюсь, я просто-напросто задохнусь.

— Мне кажется, показательные концерты как раз с твоей стороны, — медленно проговариваю. — Это ты перебиваешь меня каждый раз, когда я пытаюсь поболтать с подругой.

— Ещё не всю нашу семейную жизнь с ней обсосала?

— У тебя какие-то претензии? Хочешь запретить мне дружбу с Мариной?

Паша не выглядит задетым, но его плечи напрягаются, мышцы играют под рубашкой, а подбородок чуть выдвигается вперёд, будто он встаёт в неявную боевую стойку.

Проблема в том, что я его не боюсь. Как и не боялась тогда, когда он повалил меня на кровать. В этом, чёрт возьми, и есть вся проблема.

— Ну я же выполняю твои хотелки. Почему бы и тебе не пойти мне навстречу хотя бы раз? Если это возможно, я бы хотел, чтобы вы не общались. Да.

— Что-то ещё?

— Нет, этого достаточно.

— Это потому что ты встал не с той ноги? Или потому что у тебя личные триггеры насчёт неё, и пострадала твоя завышенная до небес самооценка?

Я вовсе не мудрая. Мой голос уже не звучит спокойно. Он срывается и предательски вибрирует, потому что тучи действительно прорывает.

Гроза не просто начинается — она обрушивается сразу. Без предупреждения, без лёгкого дождика вначале. С порывами ветра, от которых шатает. С градом — острым, ледяным и резко отрезвляющим.

Паша дёргает уголком губ и криво усмехается, чтобы отмахнуться. Но слишком резко выдыхает воздух через нос, и этим выдает эмоции, с которыми не может справиться.

— Аня. С моей самооценкой всё в порядке, — обрывает с нажимом.

Криво улыбаюсь уже я.

Делаю вывод, что всё-таки триггерит.

Муж разворачивается на сто восемьдесят градусов и идёт в прихожую, не оборачиваясь.

— Буду тебя ждать в машине, — бросает он через плечо.

Через секунду раздаётся хлопок входной двери — достаточно демонстративный. Просто чтобы обозначить границу. И, возможно, хоть немного выпустить пар.

Я ненадолго прикрываю глаза, прижимая ладонь к животу.

Не хочу никуда переезжать. Не. Хочу.

Примерно после тридцать шестой недели я забираю свои слова о лёгкой и воздушной беременности назад.

С этого момента начинается какая-то новая фаза, когда не хочется не только выходить из дома, но даже вставать с кровати.

Проблема в том, что вставать всё равно приходится. Университет никто не отменял, как и закрытие всех долгов до родов. У меня индивидуальный график, но это не значит, что всё решается само собой.

Сдаю то, что успеваю: курсовые, лабораторные, презентации. По некоторым предметам договариваюсь на отсрочку. По ощущениям — продираюсь с трудом и всё чаще ловлю себя на мысли, что, может, проще взять академ и забросить учёбу. К счастью, такие импульсивные мысли быстро проходят.

Впереди полная неопределённость и никакой ясности. А диплом о высшем образовании, если уж рано или поздно всё пойдёт к разводу, точно не будет лишним.

С преподавателями в целом спокойно: относятся с пониманием, иногда даже сочувствуют. Мелочи могут простить. Я стараюсь закрыть как можно больше хвостов до родов, чтобы потом не бегать по универу с младенцем на руках. Хотя, скорее всего, на летнюю сессию всё же придётся прийти.

С Пашей общение редкое. Если не сказать — почти никакое. Чисто ради приличия. Он пишет, когда совсем прижмёт. Или когда надавит Юлия Владимировна.

Если пролистать весь наш диалог за последние недели, вряд ли там наберётся и десяток сообщений. Всё строго по делу, без лишней воды. Обмен сухими фактами о моём самочувствии, которое я, как правило, описываю как нормальное, хотя на самом деле это не всегда так.

Просто Паша — не тот человек, которому хочется жаловаться на бессонницу или делиться тревогами. Не вижу смысла. Возможно, он всё ещё обижается после того вспыльчивого разговора в его квартире — за то, что я, видите ли, не пожелала его слушаться. Но если это повод отстраниться — пусть так и будет. Я не собираюсь извиняться за то, что имею право дружить с кем хочу. У меня есть своя голова на плечах.

Вот и сегодня, когда я еду в такси за город, чтобы навестить родителей, а особенно Катюшу, от мужа приходит короткий, лаконичный вопрос:

«Как дела?»

Если честно, так и тянет ответить: «Ещё не родила». Но я, как всегда, сдерживаюсь.

«По-разному. Еду к родителям».

Паша читает почти сразу, но то пишет, то стирает, то пропадает из сети, очевидно не зная, что именно мне сказать. По сути — и нечего. Но как-то свернуть начатый им диалог всё-таки нужно.

Прижав голову к прохладному стеклу, я зачем-то начинаю сравнивать две параллельные реальности наших переписок — до беременности и после.

Тогда у меня аж пальцы покалывало от нетерпения, чтобы ему ответить. Сейчас от тех ощущений не осталось и следа. Лишь чувство обязанности поддерживать контакт, потому что нас связывает нечто общее. И, откровенно говоря, это тяготит.

«У Антона сегодня день рождения. Зовет в бар на пару бокалов. Если тебе это не ок — скажи».

Щёки вспыхивают, потому что я примерно представляю, что там, где друзья Паши — там и девушки. При желании я могла бы выпытать детали у Лики, которая до сих пор встречается с Антоном. Но такого желания — нет.

Причина не в ревности и не в страхе. Просто, как ни крути, я не мазохистка. Пусть хоть у одного из нас будет личная жизнь.

Сразу после свадьбы был период, когда Паша брал меня с собой в компанию и на корпоративы, но довольно быстро стало ясно, что это не наш формат. Нам обоим было неловко. Как ни старались показать семейную идиллию, всё выглядело натянуто и чуждо.

Паша перестал звать, а я с облегчением выдохнула. Похоже, нас и правда устраивает жить параллельно: не вторгаясь в чужое пространство и не пытаясь сблизиться.

«Это не проблема», — отвечаю как можно равнодушнее.

«Уверена?»

«Абсолютно».

«Если что-то нужно — дай знать».

«Обязательно. Хорошего тебе вечера».

Такси останавливается у ворот, и я нехотя отрываюсь от экрана. Я не предупреждала, что приеду, но первой выбегает Катюша, будто ждала меня у окна. Она обвивает меня за талию (насколько это возможно) — и прижимается щекой к животу.

— Как там малышка? Ещё не просится на свободу? — шепчет с заговорщической улыбкой.

— Пока нет. Ей и там хорошо, — отвечаю, трепля сестру по макушке. — Ты чего без шапки вышла? Простудишься!

— Ой, не занудничай, Ань!

На улице начало марта, но от весны одно только название. Снег хоть и сошёл, но воздух всё ещё колючий, ветер пробирается под куртку, а земля под ногами — мокрая и серая.

Катюша, как всегда, выскакивает раздетой: синие кроссовки, тонкие лосины и расстёгнутая куртка поверх худи. Я по привычке закатываю глаза, но вслух не ругаюсь. В конце концов, для этого есть родители.

В прихожей пахнет запечёнными яблоками с мёдом и корицей. Я сажусь на пуф и неторопливо расстёгиваю сапоги, потому что наклоняться стало задачей не из простых.

В доме только мама и сестра. Отец Анатолий уехал куда-то по делам. В последнее время он на взводе и часто дёргает моего свёкра по поводу и без. Мне немного неловко, потому что причиной всему — я, но я стараюсь не вмешиваться. Даже когда просят что-то передать Константину Сергеевичу, машинально киваю, но почти никогда не передаю. Делаю вид, что забыла. К счастью, сейчас всё можно списать на беременность. А дальше… дальше будет видно.

— Я тебе пелёнки нагладила, — говорит мама, усаживая меня в гостиной и ставя передо мной чашку чая. — Хорошие, хлопковые. В отличном состоянии. Я их ещё за Серафимом покупала.

Правда в том, что у меня уже всё есть — и даже с избытком. Но отказывать маме неудобно. Она так старается, что я молча увожу отсюда всё, что она приготовила. Даже если это никогда не пригодится.

— Спасибо, — вежливо киваю.

— Пеленать в таких — одно удовольствие. И не парят, и не скользят. Видишь, как тянутся? Раньше делали на совесть.

В животе слегка покалывает, но я не обращаю на это внимания. В последние недели тренировочные схватки стали появляться всё чаще. Оксана Станиславовна сказала, что это нормально. Она посоветовала установить приложение, которое отслеживает их частоту и подсказывает, когда пора ехать в больницу — и, соответственно, звонить ей.

— Сейчас почти не пеленают детей, мам. В основном — бодики, слипы… — осторожно говорю я. Но, уловив её тяжёлый взгляд, сразу жалею о сказанном. — Не переживай, я всё равно возьму. Спасибо. Вдруг пригодятся.

— Конечно, пригодятся. Сейчас вообще всё через край: не пеленают, не приучают к режиму, практикуют совместный сон, в роддом с мужьями ходят. Всё фотографируют, выкладывают. Есть ли вообще что-то святое? Хоть какие-то личные границы?

— Думаю, каждому своё. Главное, чтобы у человека был выбор и возможность делать так, как ему комфортно.

Мама выключает утюг и убирает гладильную доску в шкаф.

— А я троих родила сама, без всяких новомодных причуд. Все как по маслу, только крикнуть успела. Никто меня за руку не держал. И не нужно было. Главное — не истерить, а слушать акушерку. И молиться. Потому что молитва — это сила. Она даёт покой, настраивает. А не эти ваши дыхания по методичке и роды в обнимку в воде.

Мне остаётся только кивать, потому что ни сил, ни желания вступать в дискуссии нет. У мамы своя правда, и переубедить её невозможно.

Немного посидев в гостиной, я иду к Катюше, чтобы помочь ей с уроками.

Живот тянет чуть сильнее, чем раньше, но малышка пинается активно — значит, поводов для паники нет. На последнем приёме мне сделали и КТГ, и доплер. Сердцебиение ровное, шевеления стабильные, кровоток в норме.

Тем не менее, я открываю приложение и запускаю счётчик схваток — просто чтобы понимать, насколько регулярно тянет. Пока всё скачет: то семь минут, то пятнадцать. Тело будто нащупывает ритм, но пока не решается включиться по полной.

Домой я возвращаюсь после девяти вечера. От ужина отказываюсь и поднимаюсь в комнату, которую мне выделили свёкры. Вернее, это почти целое крыло — спальня, санузел, просторная гардеробная. Есть всё.

Я никак не могу уснуть. Мне то жарко, то зябко. Ворочаюсь, сбрасываю одеяло, и тут же натягиваю обратно.

Чтобы отвлечься, открываю соцсети и бездумно листаю сторис, пока случайно не натыкаюсь на Антона.

Шумный бар, толпа людей — и вдруг камера сдвигается в сторону. В кадре мелькает Паша. Полуоборотом к объективу, в полутьме. В одной руке бокал, вторая лежит на спинке дивана. Плечи расправлены, щетина подчёркивает скулы, взгляд уходит в сторону, будто ему плевать на съёмку. Он не позирует, но всё равно примагничивает. Всем своим видом.

Мне становится жарко — от щёк до груди, от груди до самых кончиков пальцев. Ночнушка липнет к спине, а дыхание сбивается. Этот жар — необъяснимый, пугающе живой. Он сбивает с толку, но в то же время до боли знаком.

Я резко закрываю сторис, будто это хоть как-то поможет, и вместо них открываю приложение. Ввожу очередные данные — и вижу, что промежутки сокращаются.

Читаю это дважды, чтобы осознать — похоже, началось.

В четыре тридцать утра я впервые становлюсь мамой.

Впервые слышу родной, пронизывающий до мурашек крик.

Впервые плачу не от боли, а от чего-то гораздо большего — того, что нельзя объяснить словами, только прожить. Всем сердцем.

— Умничка, Нюта, умничка, — ласково говорит акушерка, вытирая мне лоб влажной марлевой салфеткой. — Девочка у тебя, видишь? Дочка! Ну-ка, пересчитай пальчики!

В ушах гудит. Пульс шпарит почти под двести ударов в минуту. Адреналин жжет изнутри, не давая перевести дух.

Я моргаю. Смотрю растерянно, расфокусированным взглядом.

Дочка. Девочка. Моя.

Слёзы катятся по щекам, и я не сразу различаю ни черт лица, ни цвета волос, ни формы губ. Ни, тем более, крошечных пальчиков. Только чувствую тепло на животе, и этого достаточно, чтобы обмякнуть от переполняющих эмоций. Забыть о трудностях, страхе и усталости.

Я почему-то точно знаю, что с дочкой всё в порядке. Она сильная, здоровая и самая красивая девочка на свете. Каждая клетка моего тела откликается, когда я прижимаю её к себе.

Как объяснила Оксана Станиславовна, роды были стремительными. Я до сих пор не понимаю, хорошо это или плохо, но, кажется, у меня просто не было времени как следует испугаться.

Сразу после звонка врачу отошли воды.

Я приняла душ и, с началом схваток, стала собирать вещи в роддом.

Передвигалась по комнате на цыпочках, стараясь никого не разбудить, но свекровь всё же тихо постучалась в дверь, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке. Увидев моё перепуганное лицо и разложенные на кровати сумки, сразу обо всём догадалась.

Обняла, успокоила и разбудила свёкра.

Ехали быстро. Если не сказать отчаянно.

За рулём был Константин Сергеевич — непривычно хмурый и сосредоточенный. Взволнованный не меньше нас. Юлия Владимировна сидела позади, рядом со мной. Она крепко держала меня за руку и прижимала к себе. В её состоянии сесть за руль было бы непросто, хотя обычно она обожает лихую езду.

Интервалы сокращались с каждым километром. Казалось, схватки слились в одну непрерывную волну, накрывающую с головой.

Я, сцепив зубы, терпела, вспоминая рассказы мамы о том, что, если орать, то сил потом не останется. Единственное, чего не делала — не молилась. Было не до того. В том бредовом состоянии, в котором я находилась, я вряд ли вообще смогла бы связать хотя бы пару слов.

Когда до роддома оставались считанные минуты, нас остановила полиция за превышение скорости. Свёкор не растерялся, показал корочку и предложил сопроводить до пункта назначения. Так и приехали — с мигалками и полным багажником сумок.

Всей бумажной волокитой и оформлением занялись родители Паши. Как оказалось, не зря, потому что осмотр показал раскрытие целых семь сантиметров.

Можно сказать, мне повезло — я не успела ни опомниться, ни испугаться, как меня повели в родзал. Осмотрели и сказали, что ставить эпидуральную анестезию уже поздно.

Время ожидания пронеслось, как в бреду. Помню несколько сложных потуг. Невыносимо сильных. Надрывных.

Помню, как перехватило горло. Как выворачивало кости. Как тело отказалось слушаться.

С единственным рыком, который я себе позволила, я отпустила всё — боль, сомнения, прежнюю себя.

Всё закончилось — и началось одновременно. Всё, что было до этого, потеряло значение.

Начинался новый этап. Другая реальность. Совсем иной смысл.

Я стала не просто мамой — я стала для своей дочери всем миром. Её собственной вселенной. Той самой безусловной опорой, на которую она всегда сможет опереться. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

После двух часов в родзале, пока вокруг меня суетятся неонатологи, я прикладываю кроху и не могу налюбоваться ею. Грудную клетку сплющивает, прошибает, щемит так, что невозможно вдохнуть. Это не просто счастье. Это что-то первозданное, дикое. Почти инстинкт.

У дочки светлый пушок на голове и губки бантиком. Реснички слиплись от влаги, а крошечные ладошки сжаты в кулачки. Такая маленькая — и уже совсем настоящая. Готова поспорить, что у неё будут ясные, небесно-голубые глаза.

— Мы определили тебя в одноместную палату, — говорит Оксана Станиславовна. — Там есть дополнительное спальное место, если захочешь, чтобы с тобой кто-то остался на ночь.

Оторвав взгляд от дочери, я благодарно киваю. Пока везут до палаты, твёрдо решаю, что просить никого не буду. Ни маму, ни свекровь. Ни… кого бы то ни было. Это не про геройство. Просто не хочу ни от кого зависеть. Мне нужно знать, что я могу сама.

В больнице достаточно персонала. Не знаю, платили ли здесь кому-то дополнительно, но вокруг меня почти всё время кто-то присутствует. Подходят по очереди — кто-то интересуется моим самочувствием, кто-то спрашивает про ребёнка. Если нужно что-то уточнить — всегда можно спросить.

Это дома будет сложно, а здесь спокойно. Безопасно. Надёжно.

Палата просторная, светлая, с большим окном и свежим постельным бельём. У изголовья кровати — кнопка вызова. Есть отдельный санузел, пеленальный стол, холодильник и чайник.

Неонатолог проводит короткую лекцию о том, почему важно прикладывать ребёнка к груди в первые часы жизни, а я слушаю почти не дыша. Осознаю. Перевариваю. Свыкаюсь.

Дело не столько в еде, сколько в связи. В защите. В привязанности. Ребёнок запоминает запах, тепло кожи и ритм материнского сердца — и это даёт ему ощущение полной безопасности.

— В первые сутки у мамы вырабатывается молозиво — густая, концентрированная жидкость, богатая антителами. Объём небольшой, но в каждой капле огромная ценность. Это как естественная вакцина: помогает иммунитету, защищает слизистые, запускает пищеварение.

— А она не будет голодной? — спрашиваю я, устраиваясь на кровати и расстегивая специальный бюстгальтер для кормления.

Грудь тяжёлая, налитая, распирает изнутри. Вены проступают под поверхностью, как тонкие ветви.

— Не будет, — улыбается врач. — Желудок новорождённого сейчас примерно с вишню. Ему достаточно нескольких капель. А через день-два уже начнёт прибывать молоко.

Хотя до родов я успела пересмотреть кучу видео и перечитать не одну книгу о том, как ухаживать за новорождённым, руки всё равно дрожат, а сердце дробно таранит рёбра, когда нужно снять крошечный слип и поменять подгузник. Потому что это не учебная кукла и не абстрактный младенец с картинки. Это моя девочка. Живая, тёплая, пахнущая чем-то невероятно вкусным. Немного недовольная — и такая хрупкая, что кажется, одно неосторожное движение способно причинить ей дискомфорт.

Оставшись в палате одна, я делаю несколько снимков и, добавив короткую приписку с ростом и весом, отправляю их всем, кто попадается под руку в списке диалогов: свекрови, маме, Катюше, Лике и, конечно же, Паше.

Его появление застаёт меня врасплох, когда я как раз выхожу из санузла, наспех приняв душ и переодевшись в чистую, уже без следов крови, одежду. Затягиваю пояс халатика — и замираю.

Муж стоит у детской кроватки, слегка сгорбившись. Правой рукой опирается на пеленальный стол. Большой и сильный, но боится сделать что-то не так. Даже просто вдохнуть глубже.

Дочка спит, как я её и оставила, сладко причмокивая губками и гримасничая во сне.

Когда я обмывалась, мне показалось, что слышу детское кряхтение. Меня прошиб холодный пот. К лицу прилила кровь. Несмотря на тянущую боль в теле, я вылетела из душевой чуть ли не пулей.

Оказалось, что показалось. Я не успела ни расчесать волосы, ни вытереться как следует. Только натянула халат на мокрое тело и, босая, вернулась в палату.

— Волос почти нет, но видно — светлая будет, — замечает Паша, не отрывая взгляда от дочки.

Я почему-то не смею подойти ближе. Кислород поступает в лёгкие через раз. Сердце колотится неуместно громко. Стою у шкафа, делая вид, что перебираю подгузники, ищу в сумке присыпку, одноразовые пелёнки и влажные салфетки. Что угодно. На самом деле — просто тяну время.

На кровати — цветы. Своеобразная благодарность за дочь, появление которой никто из нас не планировал, но так вышло. Я не спешу их брать. Это не подарок, а компромисс. Формальность. Жест вежливости.

— Она ещё не раз поменяется, — тихо отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Насколько? Станет мулаткой?

Паша впервые с момента появления здесь поворачивает голову в мою сторону. После всего произошедшего и часов, проведённых наедине с дочкой, мне непросто сразу расслабиться и улыбнуться — хотя, похоже, он попытался пошутить. Об этом говорит едва заметное движение уголка его губ.

Взгляд голубых глаз внимательно чертит по мне линии сверху вниз. Ищет признаки злости, разочарования или упрёков.

Я убираю за уши ещё влажные после душа волосы и несмело подхожу к пеленальному столу, выкладывая на него то, что достала из шкафа. Удобно, когда всё в пределах досягаемости, и не приходится бегать в другой конец комнаты. Примерно такой же столик стоит у нас дома.

— Может, станет на меня похожа — кудрявая и темноволосая, — пожимаю плечами. — Или вообще не будет похожа ни на кого.

Прежде чем я успеваю предложить Паше взять малышку на руки, она морщится, дёргает ручками — и тут же начинает плакать.

Павел

— Павел, поздравляем! — набрасываются на меня коллеги, когда я заруливаю в офис, чтобы написать заявление на двухнедельный отпуск.

— Как дочь?

— Какой рост и вес?

— На кого похожа?

— Всё нормально прошло? Жена как?

— Ты на родах-то присутствовал? В обморок, случайно, не грохнулся?

Вопросов столько, что чувствую себя как на допросе.

И, если честно, не до конца понимаю, откуда у всех такой живой интерес.

То ли у людей и правда эмпатия зашкаливает, то ли просто повод почесать языками.

Я вот, например, к чужим детям всегда относился ровно. Ну появился у кого-то ребёнок — круто, поздравляю. Ну рожали вдвоём — молодцы, флаг им в руки.

Откровенно говоря, все эти рассказы звучали как что-то между фоновым шумом и социальной обязаловкой.

Самому делиться такими вещами не тянет. Не знаю, может, другим проще, но для меня это чересчур личное. Там слишком много нюансов, которые не обсуждают между делом в курилке.

Хотя за эти два дня кое-какие выводы всё же сделал. Не кардинальные, но что-то, безусловно, прояснилось.

Стать отцом дочери — в моём случае это ни хрена не озарение и уж точно не щелчок судьбы. Это выверенный хук справа. Без разминки, без подготовки и, мать его, без предупреждения.

Такой откат, что внутри всё трещит. В ушах — звон, в глазах — темнота. Мир на долю секунды гаснет, и включается заново, но уже каким-то другим светом.

Это было бы иронично, если бы не было так справедливо.

Это могло бы показаться совпадением, если бы не било так по-настоящему в суть.

Потому что жизнь не мстит. Она не рвёт тебе глотку за старые грехи и не ставит на колени. Она учит.

Просто вручает тебе крошечный свёрток — и молча наблюдает, как ты с этим справишься.

Насколько ты выдержишь осознание того, что теперь вся твоя уязвимость у тебя на руках.

Что каждая её слезинка будет резать тебя по живому.

Что она — это не шанс всё исправить. Это шанс не повторить.

Попробуй с этим спать. Жить. Дышать.

Попробуй быть мужчиной — не в своих глазах, а в её.

Каждый грёбаный день. Без похвалы, без аплодисментов и без права на поблажки.

— Да нормально, — отзываюсь, не вдаваясь в подробности. — Три восемьсот, пятьдесят пять сантиметров. На кого похожа — не знаю. Вроде бы на ребёнка.

Иван, наш сисадмин, уговаривает показать фото. У него своих трое, старшая вот только в первый класс пошла.

Вокруг меня будто сплошь глубоко семейные люди, для которых такие события почти святое. Всё всерьёз, с трепетом. С каким-то внутренним благоговением.

Телефон ходит по коридору из рук в руки. Коллеги передают его по очереди, переглядываются и комментируют вполголоса.

Кто-то замечает нос-пуговку, кто-то знакомый разрез глаз, а кто-то восхищённо отмечает круглые щёки.

Кольцо замыкается на том же Иване. Он сначала смеётся, глядя на экран, а потом быстро отплёвывается через плечо, чем вызывает у меня вспышку раздражения.

— В смысле «тьфу на неё»? — вырываю телефон резче, чем собирался. — Так, всё, просмотр окончен. Расходимся по рабочим местам.

Может, у него и трое детей, но мозгов с натяжкой на одного.

Я, конечно, понимаю, что новорождённые часто выглядят как маленькие инопланетяне с помятой физиономией. Но мне не смешно.

У Алиски самый серьёзный взгляд на свете. И вообще, она прикольная.

— Ты какой-то нарванный, Бессонов, — с удивлением качает головой сисадмин. — Не выспался? Это примета такая. Посмотрел на младенца — плюнь через плечо, чтоб не сглазить. Что тут непонятного?

— На своих так делай, — обрываю. — Моей твоя защита не нужна.

После того как подписываю заявление на отпуск, коллеги заводят разговор о том, что неплохо бы выставиться за рождение дочери. Рано или поздно это всё равно придётся сделать, так что решаю, что лучше уж рано. Тем более у Аньки в палате полный набор помощников, и мне там, по сути, делать нечего. Только путаться под ногами.

К тому же она не против. Она вообще никогда не бывает против. Такой у нас договор — уважать личные границы и не требовать невозможного.

Так что решаем собраться вечером в баре через дорогу. С меня выпивка и закуски, коллеги, как водится, уже скинулись на подарок.

Говорим о работе: обсуждаем последние инциденты, уязвимости и обновления. Кто как выкручивался перед заказчиком.

У меня неплохая должность. Нормальная зарплата. Но внутри всё равно царапает, что, если бы не беременность Ани, я бы уже умотал со страны и принял оффер.

Меня тогда прям активно звали. С бонусами, визой и доступом к серьезным проектам. Сейчас бы, наверное, давно обжился, а не сидел здесь с чувством того, что сделал правильный выбор в теории, по совести и по всем моральным стандартам. А на практике он до сих пор слишком тяжёлый.

Как, впрочем, и у Ани, чего я ничуть не умоляю. Потому что, по сути, мы оба переломили друг другу ход событий, перекроили маршруты, и теперь каждый варится в том, что получилось.

Она, думаю, тоже мечтала о другом. Не о роддоме, не о бессонных ночах и резких переменах. Вместо продуманного будущего — залёт, штамп в паспорте и человек рядом, с которым, по-хорошему, у неё вообще не должно было быть ничего общего.

Я это понимаю.

Всё, блядь, прекрасно понимаю.

Не надо было её трогать. Не надо было лезть на неё — и точка. Несмотря на все вводные, на взаимность и тот угар, в котором тогда находился. Несмотря на провокации, флирт и бесконечные переписки. Несмотря на сочную грудь, бёдра и тонкую талию, повторяющую изгиб гитары.

Потому что, казалось бы, у меня — больше опыта. Больше контроля. Больше силы.

На деле — нихуя подобного.

А результат этой слабости не заставил себя ждать. Тот самый урок от жизни. Карма, блядь. Не на один перепих, а на всю, сука, долгую жизнь.

Чтобы не расслаблялся. Чтобы эта жизнь не казалась мне мёдом.

Всё получилось некрасиво. Местами — откровенно уродливо: по обстоятельствам, по поступкам и по тону наших разговоров. Даже секс был с привкусом злости. С животной, грубой разрядкой.

Из всей этой перекошенной истории красивой вышла только Алиска.

— За пополнение в семействе Бессоновых! — звонко цокают бокалы за нашим столом. — Пусть растёт здоровой, умной и с характером!

Смех, хлопки по плечу, очередной тост.

Я натянуто улыбаюсь, поднимаю бокал и на автомате делаю глоток коньяка.

В голове гул, как после выстрела. Напряжение в теле, в мыслях, в каждом вдохе. Не отпускает. Даже третий бокал подряд, который я вливаю в себя перед тем, как вызвать такси, не даёт никакого эффекта.

— Подрастёт — будет невестой моему Кириллу, — несёт полупьяный бред Вован. — Он у меня немного постарше, пять исполнилось в январе. Но, скажу честно, девок клеить уже умеет.

Вспоминаю этого крикливого пиздюка и, вставая с дивана, задвигаю:

— Хуй тебе, Степанович. Пусть сначала сопли вытирать научится, а потом уже поговорим.

— Кто там желал Алисе Павловне характера? — не обижается, но хохочет в ответ. — Главное, чтобы не в отца.

На часах второй час ночи. Я вызываю такси и еду сквозь пустой, ночной город. Проверяю телефон — Аня онлайн. Не то чтобы мучаюсь угрызениями совести, но по дурости пишу:

«Может, нужно приехать?»

Сообщение прочитано. Между нами повисает пауза.

Как мне кажется, у нас вполне адекватные, пусть и не идеальные, договорные отношения.

Мы медленно привыкаем друг к другу. Заново знакомимся. Где-то подстраиваемся, где-то прогибаемся — с учётом новых реалий. Но всё это выглядит не так критично, как казалось мне вначале.

Впрочем, возвращение Ани из роддома расставит всё по местам. Покажет, кто насколько готов уступать, и надолго ли вообще хватит этого шаткого перемирия.

Нутром чую — основные сложности ещё впереди. Тем более что, как ни крути, сосуществовать теперь придётся под одной крышей.

«Ты выпил, Паш. Не надо», — наконец приходит ответ.

«Завтра?»

«Да, завтра. Я напишу, что купить по дороге в аптеке».

Как добираюсь домой, открываю дверь и падаю на кровать — помню урывками. Кажется, только успеваю коснуться головой подушки, как в шесть утра меня поднимает будильник.

На телефоне висит километровый список от Ани и несколько напоминаний от матери.

Поблажек не будет. Свою девятимесячную фору я уже получил.

Дальше — без отпусков и выходных.

Официально началась новая жизнь.

Стены роддома выкрашены в безликий серо-зелёный цвет. Зато краска свежая, да и ремонт внутри — тоже. В этом роддоме работает моя крёстная, Алла Михайловна. Не врач, конечно, но заведует административной частью. Именно по её наводке удалось выйти на толкового специалиста, который и принял роды у Ани.

Это было важно. Хотелось, чтобы всё прошло спокойно. Без эксцессов и без равнодушия со стороны медперсонала. Хотелось хотя бы в чём-то не облажаться и сделать всё правильно.

Обстучав ботинки на входе, сворачиваю влево и иду в раздевалку. Посещение палаты с новорождёнными требует чистой, не уличной одежды.

Снимаю куртку и ботинки, подцепляю края толстовки и переодеваюсь в удобную белую футболку. Не новую, но свежевыстиранную. В прошлый раз, когда навещал дочь, она отметилась, так что теперь стараюсь одеваться с поправкой на возможные сюрпризы.

Я… блядь, не собирался становиться отцом.

Не вообще, конечно, но точно не сейчас. Лет до тридцати пяти — минимум. Я пока с трудом представляю себя с коляской, на детской площадке или на родительских собраниях. Всё это кажется чем-то из параллельной вселенной, не имеющей ко мне ни малейшего отношения.

С женитьбой тоже не торопился бы.

Просто тогда не было другого выхода — ни для меня, ни для Ани. Её верующие родители сожрали бы её с потрохами. Заклеймили, прокляли. Записали бы в падшие.

Не могу сказать, что сильно её жалел. Сначала было раздражение, потом метался между злостью и чувством вины. Одно было ясно: наша затянувшаяся переписка вышла из берегов. Отправлять на добровольно-принудительный аборт, пусть и дурную, но когда-то по-своему близкую девушку — язык не повернулся.

Поэтому расписались. Без романтики. По факту. С допущением, что когда жизнь хоть немного устаканится, а Алиска подрастёт, мы с Аней полюбовно и без драмы решим вопрос с разводом. Но это потом. Когда-нибудь.

А пока — толкаю дверь и захожу в послеродовую палату.

Светлые стены. Люлька у кровати. Сдвинутые шторы. В воздухе — запах хлорки и молока.

Мозг буксует, пытаясь переключиться на новую реальность.

У меня есть семья. Жена и дочь.

Охуеть, правда?

— Привет, — говорит Аня, перемещаясь от шкафа к детской люльке, где ребёнок уже захлёбывается в плаче, дёргая ножками. — Хорошо, что ты пришёл.

— Привет.

— Меня вызывают на контрольное УЗИ. Не хочется оставлять Алисоньку одну, а Юлия Владимировна как раз уехала по делам — у неё там какая-то внеплановая проверка.

— Понял.

Подхожу к раковине и намыливаю руки почти до локтя. Уже привык. Хватает одного меткого взгляда, чтобы вспомнить о стерильности.

Вытираюсь бумажными полотенцами. Направляюсь к кроватке. Аня торопится, но всё равно тянет время, будто подсознательно не хочет оставлять дочь даже на минуту. Даже со мной.

Не сказать, что я пиздец какой специалист, но руки вроде из правильного места растут.

— Нужно сменить подгузник, Паш, — быстро тараторит Аня, перекладывая Алиску на пеленальный стол. — Вот присыпка, вот подгузники. Надеюсь, справишься.

Я стою прямо за её спиной. Что нужно — запоминаю. Где надо — киваю.

Бросаю взгляд то на дочь, то на Аню и, пожалуй, впервые за долгое время смотрю чуть внимательнее.

Отмечаю лопнувшие капилляры на лице и тени под глазами. Сухие, искусанные губы.

Чего точно не ожидаю — так это знакомого запаха. Того самого, как в ту ночь, когда зачали Алиску.

Сладкий. С кокосовой нотой.

Воспоминания пролетают на ускоренной перемотке. Сначала сбивают с толку, но я быстро их отсекаю. Они не вовремя и ни к месту. Да и к месту не будут. Близость за эти месяцы исключалась автоматически. По умолчанию. Да и, если честно, похуй. Этот вопрос я для себя закрыл, не в голове, а на деле, и точно не с ней.

Анька уходит, захватив с собой одноразовую пелёнку и полотенце, оставляя нас с Алисой Павловной наедине. Не скажу, что подхожу к делу с хладнокровным спокойствием. Всё-таки слегка тревожно. Дочь весит меньше, чем кот у моих родителей, а ответственности в ней — как в ядерной кнопке.

Разворачиваю подгузник, как учили. Стараюсь не делать резких движений, но Алиска возмущается, кряхтит и поджимает ноги.

Тело швыряет в пот. Пульс скачет, как перед дракой.

Аккуратно убираю старый подгузник. Вытираю, присыпаю, расправляю новый. Липучки цепляются как попало — криво, неровно. Размер великоват, несмотря на приличный вес дочери. Даже странно, как она вообще помещалась в животе, который не казался таким уж большим.

Глубоко вздохнув и доведя дело до конца, беру ребёнка на руки. Несмотря на проделанную работу, Алиска продолжает высказываться в полный голос.

Я нервно расхаживаю из угла в угол, отсчитывая минуты до возвращения Ани. Пару раз заглядывает медсестра. Наверное, хочет помочь, чем может. Но я отмахиваюсь. Не потому, что справляюсь. Просто, блядь, гордый.

Что делать — не знаю. Ни уговоры, ни укачивания не действуют. Догадываюсь, что причина в чём-то естественном: живот, усталость, голод — или всё сразу. Если с животом я ещё могу что-то придумать, то с кормлением — явные проблемы.

Аня возвращается в палату с приподнятым настроением. Ловко забирает у меня дочь, ставит её столбиком, поддерживая голову, и делится новостью: врач, который был на смене, сделал УЗИ и сказал, что сегодня можно готовиться к выписке.

Честно говоря, я не ожидал. Думал, в роддоме держат дольше трёх дней.

Не то чтобы я совсем не был готов, но дома — ни шаров, ни гирлянд.

И про торжественный наряд для Ани я, мягко говоря, не вспомнил, хотя она несколько раз напоминала захватить.

Выписку организовываем довольно быстро: собираем вещи, обзваниваем родственников.

К роддому подтягиваются и друзья — с подарками, цветами и восторженными лицами. Кто-то снимает на телефон, кто-то суёт мне букет, а кто-то сочувствующие хлопает по плечу.

Я улыбаюсь на автомате, подхватываю автолюльку и сажусь в машину.

С терпением у меня давно не было так хреново, как сейчас. Но когда вся эта толпа вваливается к нам в квартиру, остаётся только стиснуть зубы и заглушить фоновый гул внутри.

Отец важно расхаживает из комнаты в комнату: где-то хвалит, где-то цокает языком. Указывает на косяки и делает вид, что это не критика, а забота.

В квартире шумно и тесно. От женского писка периодически закладывает уши.

Аня то сидит за столом, то срывается в детскую. Я провожаю её взглядом и выдвигаю стул, когда она возвращается. Слегка подбираю ноги, чтобы не соприкасаться, потому что каждый раз реакция одна и та же: она вздрагивает, будто обожглась.

Многого я не понимаю. Во многом не ориентируюсь.

Похоже, все вокруг уверены, что Ане с ребёнком было бы лучше у моих родителей. Там спокойнее и надёжнее. Больше помощи. А я как бы лишний в этой конструкции.

Когда Алиска в очередной раз начинает плакать в детской, и срабатывает радионяня, я встаю первым. Аня тянется было, но я останавливаю её, поворачиваюсь и иду сам.

В углу на тумбе слабо горит ночник. Ещё недавно свежая после ремонта обстановка за один день сменилась на устойчивый хаос.

Так теперь будет всегда. Нет?

Сколько проходит времени, пока мы с Алисой Павловной пытаемся наладить контакт, — сказать сложно. Но быстро выясняется, что новая кроватка ей не по душе, а лучше всего спится у бати на руках.

Слышу, как собираются Никита, Инна и Антон с Ликой. Они поочерёдно заглядывают в комнату, машут на прощание и уходят в свою весёлую, свободную жизнь без обязательств. Честно говоря, я по-доброму им завидую.

Допоздна остаются только наши родители.

— Тебе не сложно? — спрашивает Аня, задерживаясь в дверном проёме, прежде чем скрыться в ванной комнате.

— Нормально. Она же лёгкая.

— Я бы так не сказала.

Отвожу глаза. Свободной рукой откручиваю крышку бутылки и залпом выпиваю почти половину.

Я так и не поблагодарил её за рождение дочери. Не смог выдавить из себя ни слова. Каждое казалось тупым, неуместным и звучало бы как чистое лицемерие.

А говорить ради приличия… странно.

Казалось бы, элементарный жест. Мой батя, например, заваливает мать банальными фразочками. А мне даже на такой прогиб идти тяжело.

Аня исчезает за дверью и возвращается через пару минут — бледная, как полотно. Это происходит как раз в тот момент, когда я перекладываю дочку в кровать, стараясь не делать ни одного лишнего движения, будто ступаю по минному полю.

— Паш, не хочу пугать родителей, но мне что-то совсем нехорошо…

Сориентироваться приходится быстро. Благо, помощников в квартире хватает, да и сумки собирать не нужно. Мы их и разобрать-то не успели.

Садимся в машину и едем в приёмный покой. Вернее, не едем — летим.

Газ в пол. Светофоры проносятся, как в немом кино.

Когда бросаю взгляд на внутреннюю сторону светлых расклешенных джинсов, где виднеются пятна крови, ловлю себя на том, что вдыхаю слишком часто, а выдох будто застревает в горле.

На осмотре выясняется, что всё не так гладко, потому что предыдущий специалист проебался. В матке остался фрагмент плаценты, который нужно срочно извлечь. Вроде бы мелочь, но врач хмурится, переглядывается с медсестрой — и Аню тут же увозят в операционную.

Сердце лупит в грудную клетку, как бешеное.

Когда выпишут никто не знает. Минимум три дня, а дальше как пойдёт. Поэтому, получается, я пока временно главный по быту и ребёнку.

Анна

«Спасибо, Лик!» — отправляю подруге, получив три десятка фотографий с выписки.

Я открываю почти каждую. Смотрю внимательно: на широко улыбающуюся Юлию Владимировну, чуть хмурого Константина Сергеевича. Маму, папу. Друзей Пашки. И на него самого — с прямым, пронизывающим взглядом, от которого внутри что-то щёлкает… и так же быстро отпускает. Только мурашки на предплечьях не сразу исчезают.

Свои фотографии мне не нравятся. Ни одна. На мне чёрный пуховик, угги и спортивные штаны.

Я несколько раз просила Пашу привезти сумку с одеждой — там лежали симпатичная шубка и нарядный костюм. Но каждый раз он забывал. То ли не считал это важным, то ли в системе его приоритетов просто не находилось места для таких мелочей — не знаю. Но факт остаётся фактом: на всех снимках я выгляжу так, будто случайно проходила мимо.

Настроение портит и то, что я сейчас не дома. Что одна. Что без дочери. Что лежу в палате под капельницей — из-за низкого гемоглобина, потери крови и воспаления.

Оксана Станиславовна была в бешенстве из-за халатности коллеги, которая не заметила очевидных отклонений. На следующий же день она добилась, чтобы виновную отстранили, а ситуацию вынесли на экстренное совещание.

Жаль только, что это никак не ускорит моё выздоровление.

Мне действительно лучше, но организм всё ещё восстанавливается.

К тому же началась лактация, а ребёнка рядом нет, и именно это давит сильнее всего.

Грудь кажется двумя туго набитыми, каменными глыбами, готовыми вот-вот лопнуть. Мне назначили антибиотики, временно несовместимые с кормлением. Если я хочу сохранить лактацию, придётся сцеживаться каждые три часа — даже ночью, а молоко утилизировать.

Остаётся только ждать, пока врачи дадут зелёный свет. В лучшем случае через пару дней. В худшем — через неделю.

«Какой комбинезон надеть мелкой? Этот?» — приходит сообщение от Паши.

Я открываю переписку. Он онлайн. К сообщению прикреплено фото.

Моя внеплановая госпитализация неожиданно оживила наш чат. Мы не общались так много, пожалуй, с тех самых времён, когда я ещё притворялась другой.

Нетерпение, прилив волнения и лёгкое покалывание в кончиках пальцев — всё это я ощущаю каждый раз, когда вижу имя мужа в уведомлениях.

Теперь не проходит и часа без его сообщений. Новой темой для обсуждения стал молокоотсос: Паша собирается взять дочку и заехать в больницу, чтобы передать его мне для сцеживания. Я всё ещё надеюсь, что, если делать всё по инструкции, лактацию удастся сохранить.

«Нет, это демисезонный. Зимний — сиреневый, на полке повыше».

Он читает почти сразу, а потом снова пропадает — похоже, отправляясь на поиски. Это я сортировала детские вещи по возрасту и сезону ещё до родов, готовясь к материнству. А Паша, кажется, только сейчас понял, что одного комбинезона на все времена года не хватит.

К сожалению, Юлия Владимировна по уши в работе и приезжает только по вечерам — помочь искупать Алиску, закинуть стирку и привезти что-то поесть. А днём и ночью с дочкой остаётся её отец. Это не доводит меня до паники, но тревога не отпускает. Потому что, как ни крути, Паше я по-настоящему не доверяю.

Он это чувствует.

Чувствует по тону, паузам.

Поэтому упирается и с остервенением доказывает обратное. Как бы сложно ему ни было не показывает виду. С одной стороны, это похвально, а с другой — моя душа не на месте.

Я бы предпочла, чтобы с ним и Алиской круглосуточно находился кто-то третий. Потому что я не выдерживаю. Дёргаю его по каждому поводу. Обрываю телефон, сыплю сообщениями и уточняю каждую мелочь — от температуры воды до времени кормления. Всё это выливается в короткие перепалки, лишенные повода и смысла.

Телефон оживает входящим звонком как раз в тот момент, когда медсестра отключает капельницу и просит полежать ещё хотя бы пятнадцать минут, чтобы не закружилась голова.

Я разминаю запястье, утыкаюсь взглядом в потолок и отвечаю на звонок.

— Что за цвет такой — сиреневый? — с ходу спрашивает Бессонов. — Это розовый, что ли?

В палату закатывают роженицу. Похоже, после кесарева — под наркозом, отходит тяжело. Всхлипывает, машет руками. Ребёнка с ней нет. Возможно, причина банальна, но меня на секунду обдаёт жаром.

Я отворачиваюсь к стене, сильнее прижимаю телефон к уху и прикрываю динамик ладонью.

— Не розовый, Паш. Сиреневый. Он на верхней полке в шкафу — ты его сразу увидишь.

— А если его там нет?

Я глубоко вдыхаю, стараясь удержать раздражение, которое всё сильнее пробивается наружу. Мне сейчас и без этого тяжело.

— Тогда просто открой шкаф, сделай фото полки и пришли. Я обведу, что нужно. Или, в крайнем случае, справлюсь сама. А ты пока подожди маму. Она, как взрослый человек, безошибочно отличит оттенки.

— Всё, блядь, давай!

Звонок обрывается в тот момент, когда Паша чуть ли не в открытую меня посылает.

Господи.

Да пошёл он к чёрту!

Я стискиваю зубы и едва сдерживаюсь, чтобы не перезвонить и не вставить своё последнее слово. Потому что, между прочим, у меня тоже нервы на пределе.

Выждав положенные пятнадцать минут, я осторожно поднимаюсь с кровати и направляюсь в санузел — сцедить молоко.

Соседка по палате понемногу приходит в себя. Молоденькая, испуганная. Выглядит моей ровесницей.

— Меня Леной зовут, — говорит почти внятно.

— Очень приятно. Я — Аня.

Казалось бы, разговор исчерпан. В душу я лезть не привыкла.

Открываю шкаф, беру полотенце — и настраиваюсь. Прикосновение к груди сейчас будет настоящей пыткой.

— А вы отказница, Аня?

Я оборачиваюсь. Вспыхиваю. Внутри закипает возмущение. Да, Алисонька появилась не от большой и взаимной любви, но представить себя без неё — всё равно что вырвать сердце. Выпотрошить душу.

— Нет, конечно! — искренне возражаю. — Моя доченька дома, а я здесь после операции…

— Простите, если обидела, — спохватывается девушка. — Я думала, вы тоже…

Тоже?

Замираю на месте, не до конца понимая, готова ли к такому разговору. Ни сейчас, ни вообще. С таким поворотом я сталкивалась лишь на страницах книг или в кадрах кино, но никогда в жизни.

Стараюсь осторожно покачать головой — не убежать, как собиралась, а остаться. Выслушать. Просто потому, что моя соседка, похоже, действительно в этом нуждается.

— Я отказалась, Аня. Представляете? Написала заявление ещё до родов. Знала, что моему мальчику подберут семью. Хорошую, обеспеченную. Чтобы он никогда ни в чём не нуждался.

— Верю, что именно так и будет, — отвечаю севшим голосом.

Девушка натягивает на себя одеяло, мелко цокая зубами от холода. Каждый выходит из наркоза по-своему. Меня после него, например, сразу накрыла волна тошноты.

— Я забеременела от любимого мужчины, — неожиданно говорит Лена. — Только потом выяснилось, что он меня вовсе не любил и собирался жениться на другой. Признался в этом, когда уже пошёл пятый месяц, а пути назад были отрезаны. Ни помощи, ни поддержки, ни малейшего участия от него я так и не увидела. Поэтому и пришлось решиться на такой ужасный шаг.

Осуждать — не в моих правилах. Но внутри всё кипит. Так и хочется крикнуть — не делай этого. Пока не поздно, отзови заявление. Вдруг всё ещё можно изменить? Вдруг не всё потеряно? Вдруг ты… справишься?

Но категоричность — последнее, что Лене сейчас нужно.

— Твой бывший поступил откровенно подло, — вырывается у меня. — Но всё это случилось не потому, что ты плохая, наивная или глупая. Просто рядом оказался не тот человек. Не вини себя.

Лена говорит, что поначалу надеялась: вдруг вернётся, вдруг передумает, вдруг поймёт. А потом просто перестала ждать — и стало легче. Исчезла иллюзия, которая держала её в неизвестности.

Родителей у неё нет. Только старенькая бабушка, о которой она заботится. Да и долгов накопилось немало: на последних месяцах беременности работать Лена уже не могла.

Наркоз отпускает, речь становится сдержанной, фразы — короче. Вскоре соседка закрывает глаза и засыпает. А я прячусь в ванной, не зная, как упорядочить информацию, что вылилась на меня, словно ушат холодной воды.

Открываю галерею и пролистываю снимки Алиски: в роддоме, в палате, на выписке. Последние — уже без меня.

В ванночке. На руках у Юлии Владимировны с закрытыми глазками и наморщенным лбом. В слипе на два размера больше. Его, конечно, надел Паша.

На одном из фото он держит Алису у груди, будто боится разбудить. А в уголках губ — мягкая, едва заметная улыбка. Такая, какой я у него ещё не видела.

«Этот годится?»

Сообщение всплывает в верхней части экрана. Я читаю его с какой-то глупой растерянностью, машинально примеряя на себя Ленину ситуацию. Ту, в которой Паша бы не взял на себя ответственность за меня и дочку. Где мы не вместе. Где не пытаемся справляться с обязанностями, свалившимися на нас обоих.

Бросает в дрожь, когда открываю фото.

«Да, это сиреневый зимний комбинезон», — сразу набираю ответ.

Стараюсь не перегибать. Отвечаю сдержанно, хотя на языке вертится с десяток напоминаний о том, что нужно надеть на прогулку в минус десять.

«Ок. Буду знать».

Проходит всего секунда — и вдогонку прилетает короткое: «Извини».

Я хочу ответить: и ты меня, — но почему-то не пишу.

«Жду у отделения!»

Получаю сообщение от Юлии Владимировны и, забрав вещи, направляюсь к выходу.

Искренне надеюсь, что это мой последний визит сюда. Ни с родами, ни с какими-либо другими историями.

Меня выписывают на день раньше соседки по палате. Я предложила помочь — приглядеть за её сынишкой, если вдруг понадобится выходить на подработку (всё равно ведь мне сидеть в декрете), но Лена оставалась при своём решении.

На мальчика уже обратили внимание. Документы готовятся, данные обрабатываются. Его действительно усыновят хорошие, обеспеченные люди.

Мы видели их в окно, когда к роддому подъехал белоснежный Range Rover. Женщина в кашемировом пальто и туфлях на каблуке вышла первой, нервно поправляя волосы. Следом появился мужчина в деловом костюме, с телефоном в руке. Вернее, видела их только я, прилипнув к стеклу и шёпотом пересказывая Лене каждую деталь. Она же не подходила. Не хотела рисковать, чтобы потом не цепляться за эти образы, если вдруг придёт прозрение, что всё это — ошибка.

— Хорошо выглядишь, Нют, — встречает меня Юлия Владимировна, целуя в обе щеки и тут же забирая из моих рук сумку. — Даже румянец появился!

Мы спускаемся на улицу.

Я оборачиваюсь и машу Лене, зная, что она смотрит. На душе странное чувство — и легко, и тягостно одновременно. Я не бог, не всесильная. Слов, которые я подобрала для неё, было достаточно. Целью было не переубедить, а дать понять: если что-то пойдёт не так, она может на меня рассчитывать.

Это было безуспешно, но хотя бы совесть не будет грызть.

В конце концов, каждый сам делает свой выбор. Как и я когда-то. А потом уж не стоит пенять ни на кого, кроме себя.

Несмотря на солнечный день, настроение у меня хмурое. Я волнуюсь — как меня встретит Алиска, как восприму новый дом. Как мы будем уживаться с Пашей? И, собственно, насколько нас хватит?

Свекровь щёлкает брелком и открывает переднюю пассажирскую дверь, подавая мне руку. В салоне тепло, играет музыка. О том, что забирать меня будет именно Юлия Владимировна, а не муж, мы договорились заранее. Ей по пути с работы домой. Это проще, чем таскать в прохладную погоду новорождённого ребёнка в автолюльке.

В дороге мы болтаем о разном. Свекровь нахваливает Алиску: хорошо кушает, крепко спит, с удовольствием купается. Во всяком случае, не кричит криком, погружаясь в воду, как бывает у других детей. Лежит, разглядывает ванную комнату своими умненькими глазками, будто уже что-то понимает.

Ещё любит быть на ручках. Паша приучил. Ему несложно наматывать с ней круги по квартире, а вот нам, девушкам, придётся непросто.

Ревности у меня нет. Только тёплое, щемящее ощущение где-то под рёбрами. Меня саму рано лишили родительской заботы, а бабушки с дедушками отреклись задолго до моего рождения. Думаю, это хорошо, когда мою дочь будут любить как можно больше людей.

— Ты не подумай, что я не хочу тебя видеть у себя в доме, — говорит Юлия Владимировна, аккуратно паркуясь у подъезда высотки. — Я бы с радостью забрала вас с Алиской к нам прямиком из роддома, но мне, как матери и как свекрови, хочется, чтобы Паша тоже включился. Мужчины они… как дети. Пока не дашь поиграть — интереса ноль. А как начнут разбираться, глядишь — и сами не заметят, как втянутся.

— Да я о таком и не думала, — пожимаю плечами.

— Вот потеплеет, будете чаще приезжать к нам за город и гулять на свежем воздухе. В моём доме всегда найдётся место для тебя и для внучки. При любых обстоятельствах, Ань. Я всегда рядом, если что.

Юлия Владимировна решает не подниматься, оставляя нас троих, новоиспечённую семью, наедине. Даёт время привыкнуть друг к другу. Пространство, которое нам ещё предстоит учиться делить.

Я открываю дверь своим ключом. Ступаю плавно, почти бесшумно.

Оставляю сумку на мягком пуфе в прихожей, скидываю куртку, сапожки. Разматываю шарф. Прислушиваюсь к тишине.

Когда из детской выходит Паша, я автоматически выпрямляю спину и заправляю волосы за уши. Ощущаю себя не то что не в своей тарелке — чужой. Гостьей.

— Привет, — бросает Паша, проводя пятернёй по слегка отросшим, уже не таким, как раньше, ёжиком волосам. Видимо, на стрижку просто не осталось времени среди новых хлопот.

Я беру телефон и делаю медленные шаги навстречу. Меня тянет в детскую магнитом, чтобы коснуться дочери, вдохнуть этот особенный младенческий запах, от которого сердце сжимается так сладко, что перехватывает дыхание. Мне кажется, он мне снился. Хотя запахи не снятся… но мне точно снился именно он.

— Привет, — киваю в ответ. — Я вернулась.

Очень хочется свернуть разговор как можно скорее, уклониться и спрятаться за привычным молчанием. Но останавливает мысль, что это будет по-детски. Уйти — самое простое. А нам нужно учиться разговаривать. Не день. Не два. Гораздо дольше.

— Мелкая поела пару минут назад и сразу вырубилась, — отчитывается Бессонов. — По моим подсчётам, проспит ещё часа три.

— Хорошо, спасибо.

Благодарить за такое — неуместно, поэтому я переминаюсь с ноги на ногу и проскальзываю мимо Паши в комнату.

Здесь многое изменилось с тех пор, как я наводила порядки. Привычные вещи разложены по-новому. По-мужски практично.

Никаких лишних безделушек. Подгузники выстроены аккуратной стопкой. Баночки и флакончики подписаны маркером.

Придётся вникать в новый уклад.

Останавливаюсь над круглой детской кроваткой с мягкими бортиками, которую выбирала несколько месяцев подряд. Замираю. Сердце задерживает удар, стараясь максимально продлить этот момент. К глазам подступают слёзы. В горле встаёт ком.

Жадно всматриваюсь в крошечное личико, будто боюсь, что за эти дни что-то кардинально изменилось, а я не замечу. Пухлые щёчки, светлый пушок на висках, носик-пуговка.

Моя девочка. Родная до дрожи. До ломоты в теле.

Стараясь не разбудить Алису, осторожно наклоняюсь и, зажмурив глаза, целую нежную макушку. Внутри разлетается невесомый, но всепоглощающий взрыв хрупкого счастья.

Дома. Вместе. Теперь уже навсегда.

Лёгкий шорох за спиной заставляет меня выпрямиться и обернуться к дверному проёму. Наши с Пашей взгляды схлёстываются. Он, кажется, собирается что-то сказать, поэтому я невольно отступаю в сторону, чувствуя смущение. Не люблю, когда меня видят в уязвимом состоянии. Но Паше каким-то чудом это удаётся чаще, чем мне бы того хотелось.

.— Нужно отъехать по делам, — говорит своим привычным басистым тоном. — Если что-то понадобится — маякни.

Не знаю, действительно ли у него дела, или он просто понял, что мне нужно остаться наедине с дочкой, чтобы поймать свой ритм. Но его уход оказывается как нельзя кстати.

Провожаю Пашу до двери, закрываю замки. Как ненормальная, сразу возвращаюсь в детскую, сажусь у кроватки и просто смотрю на Алиску. Любуюсь. Улыбаюсь, когда она дёргает уголками губ, будто ей снится что-то забавное.

Спохватываюсь только тогда, когда желудок болезненно напоминает, что за целый день я так ничего и не ела. Свекровь передала рис с овощами и рыбу на пару. В холодильнике оказывается ещё контейнер с творожной запеканкой, бутылка компота, бутерброды в фольге и тушёная курица. Похоже, Юлия Владимировна предусмотрела всё, чтобы до завтра я даже не думала о готовке.

Пока еда разогревается, разбираю сумку с больничными вещами и загружаю стирку, не сводя глаз с видеоняни и периодически заглядывая в детскую лично. Просто так, для спокойствия.

Как раз когда я наспех принимаю душ, раздаётся уже не воображаемый, а самый настоящий плач. Быстро вытираюсь, накидываю домашнее платье на запах и мчу к дочке.

Паника то накатывает, то отпускает. Я осторожно беру Алиску на руки и прижимаю к себе. Она тёплая, живая, и её крохотный вес удивительно ощутим. Я глажу её по спинке, вдыхаю родной запах и шепчу едва слышно:

— Ну-ну, мама рядом, малышка. Мама с тобой.

Врачи советовали сразу после выписки настойчиво прикладывать ребёнка к груди по первому требованию. Главное — контакт кожа к коже. Это поможет наладить лактацию.

Я именно так и поступаю: устраиваюсь с Алиской в удобном кресле и подкладываю подушку под колени, как учили в роддоме. Эта поза казалась мне самой удобной.

Но стоит хлопнуть входной дверью, как дочка начинает вертеть головкой, отворачивается и всячески протестует против такого способа кормления. Внутри у меня всё обрывается. Советы и реальность, оказывается, не так уж дружат между собой. Я чувствую себя какой-то ненужной и очень беспомощной…

— Ты же так хорошо справлялась… — лепечу растерянно, пытаясь повторить тот же манёвр. Но Алиса морщит губки и начинает заходиться в плаче.

Присутствие Паши в комнате только усиливает нервозность. Он молчит, бесстыдно разглядывая мою обнажённую грудь, ставшую на размер больше, чем прежде, хотя я клялась себе, что никогда и ни за что он не увидит меня в таком виде. Теперь его взгляд лишь усиливает давление, превращая мою неуверенность в осязаемый ком. Жар обдаёт лицо, холодный пот проступает на спине. Возникает отчаянное желание немедленно прикрыть соски, скрыться и исчезнуть.

Паша уходит спустя минуту или две.

Правда, даже после этого попытка всучить дочери грудь с треском проваливается. Нет, я, конечно, понимала, что соскочить с искусственного вскармливания сразу и безболезненно не получится, но такого категорического отказа тоже не ожидала.

Слёзы предательски брызгают из глаз. Я зацеловываю крошечные пальчики Алиски, а молоко, переполняя грудь, каплями стекает на подушку.

Повторное возвращение мужа воспринимаю нейтрально. Даже то, что он видит меня зарёванной и сломанной, никак не отзывается внутри.

Подойдя ближе к креслу, Паша присаживается на корточки и мягко касается губами светловолосой макушки Алиски, к счастью, не собираясь вмешиваться больше, чем это допустимо. Он располагает ладони по обе стороны от моих бёдер — не осуждая и не поднимая голос за то, что я мучу ребёнка, хотя, уверена, пронзительный плач режет его по-живому.

— Блядь. Что делать? — хрипло спрашивает.

— Я… не знаю.

Пауза отдаётся в висках тяжёлыми ударами. Этот контакт слишком прямой, чтобы на него не реагировать.

— Ну ты чего, мелкая? Не тормози, — обращается Паша уже к дочери. — Это же лучший антистресс — мамкина сиська. Пользуйся моментом, пока дают.

Мы находимся слишком близко друг к другу, и эта близость ломает привычную дистанцию.

Дыхание сбивается. На коже выступают мурашки. Пульс резко взлетает вверх. Запах молока кажется таким явным, будто заполняет всю комнату, выдавливая из неё весь воздух.

— Можешь, пожалуйста, покормить Алиску смесью? — прошу я мужа дрогнувшим голосом.

Он смотрит на меня снизу вверх своими цепкими голубыми глазищами — долго и внимательно, словно взвешивая. Странно, но я до сих пор толком не знаю, как управляться с бутылочками и смесью. В роддоме грудное вскармливание было отлажено до автоматизма, и других вариантов просто не рассматривалось.

— Ань, не расстраивайся, — говорит Паша с присущей ему прямотой.

Грубые мужские ладони, без намёков и без подтекста, опускаются на мои бёдра. Вдавливаются в кожу чуть сильнее, чем это уместно, будто пытаясь забрать часть моего напряжения себе.

— Да я… не расстраиваюсь.

— Всё наладится. Обязательно. Просто не сразу.

Я киваю и отвожу взгляд к пеленальному столу, смахивая пальцами слёзы. Картинка перед глазами качается.

Чувствую, как Паша бережно подхватывает дочку на руки и уносит её куда-то на кухню.

Я даю себе ровно неделю. Семь дней, чтобы попытаться наладить грудное вскармливание, пока Паша в отпуске и страхует меня при первой же возможности.

Прогресс есть. Небольшой, но всё же есть. Алиса стала прикладываться к груди. Пока ненадолго. На пару-тройку минут. Но делает это с таким рвением, что соски у меня уже разодраны в кровь. О каком-то блаженстве во время кормления и речи нет. Да и трепета с восторгом тоже.

Может, я какая-то неправильная. Может, у меня всё всегда идёт наперекосяк — не знаю. Но я стараюсь это исправить. Правда, в процессе грызу губы, чтобы не завыть.

После этого эстафету подхватывает Пашка. Он не лезет с советами, не поучает. Один раз предложил сходить к врачу, но скорее из-за того, что искренне недоумевает, почему я плачу. В его голове всё выглядит куда проще. Бутылочка — сытый ребёнок. Сытый ребёнок — спокойные родители.

Я же не объясню ему, что таким образом пытаюсь компенсировать своё отсутствие. Вернуть привязанность с дочерью, хотя бы до того уровня, до которого у неё уже выстроен контакт с ним.

В целом мы с Пашей не конфликтуем.

Жизнь с ним не кажется катастрофой. Рутиной — да.

Разговариваем мы нормально. Не сквозь стиснутые зубы, не на повышенных тонах, не с раздражением. Эксцессы, конечно, случаются, но я стараюсь напоминать себе, что мы не соперники, а партнёры.

Это не любовь, конечно, но и в поле битвы наш дом не превратится ни при каких условиях.

Муж учит меня тому, чему научился сам за время моего отсутствия: как готовить смесь, собирать коляску, купать Алису в ванночке. Юлия Владимировна пыталась навязать ему свой метод — обматывать дочку пелёнкой. Но Паша отмахнулся, заявив, что это «полная хуета». Ребёнок должен чувствовать воду, а не мокрую тряпку, которая остывает через минуту. И, как ни странно, я с ним полностью согласна.

Насколько я успела понять, ему вообще проще справляться самому. Где-то интуитивно, где-то из принципа. В основном — полагаясь на здравый смысл. Он терпеть не может, когда вокруг суетятся и мешают. Мешаю ли ему я — не уточняла, но по ощущениям — не сильно.

В воскресенье с самого утра к нам в гости приезжает Лика с полным пакетом гостинцев для Алиски.

За прошедшую неделю, когда каждый день был как день сурка, это маленький, но всё же праздник.

Пользуясь моментом, что дочка спит, а Паша уехал за покупками, усаживаю подругу на кухне и пытаюсь включиться в роль хозяйки. С готовкой у меня пока сложно. То времени не хватает, то сил. Часто спасаемся доставкой или передачками от свекрови, которая, проезжая мимо на работу, забегает пополнить нам холодильник.

Ставлю чайник и разрезаю свежий яблочный пирог с корицей, который испекла сама. Аромат стоит на всю кухню. Я посматриваю на видеоняню и вполуха слушаю университетские сплетни. Они сейчас кажутся чем-то слишком далёким, будто из другой жизни. Хотя полностью абстрагироваться не получится. В июне меня ждёт сессия, и до неё меня ещё должны допустить. А чтобы это произошло, сначала придётся разгрести все долги.

Оказалось, моё место в редакторском отделе отдали девчонке с экономического. Она снимает для сайта и студенческой газеты. По словам бывших коллег, справляется так себе: срывает сроки и косячит с обработкой фото. Многие недовольны, но за минимальную ставку других желающих пока не нашлось.

Доесть свою порцию мне не удаётся, потому что внезапно просыпается Алиска. Пока кормлю и переодеваю, Лика не отходит ни на шаг. Увязывается хвостиком, расспрашивает о каждой мелочи, связанной с детьми.

С Антоном у них всё ещё тянется конфетно-букетный период, но, кажется, о детях она уже задумывается. Наверное, мы, девчонки, все такие… Любим романтизировать и заранее примерять на себя будущие роли.

— Ой, у вас такой красивый слип! — подруга всплескивает руками. — Это ручная вышивка? С инициалами на груди?

Беру дочку столбиком, прижимаюсь губами к её пухлой щёчке. Сердце дрожит, как струна, когда она тёплым носиком утыкается мне в шею.

— Да, это Маринка прислала из Парижа. Делала в какой-то мастерской по индивидуальному эскизу.

— Наверное, дорого стоил.

— Скорее всего. Боюсь только, что к следующему месяцу Алиска уже из него вырастет. Правда, Марина обещала, что к своему приезду привезёт ещё что-нибудь симпатичное — уже с запасом в размере.

— Хорошо, что бывшие подруги вовремя показали ей, как дружить не надо. С тобой она теперь куда мягче и приветливее, — рассуждает Лика. — Когда Марина подставила Кристину Ермакову с конкурсным платьем, я подумала: ну и стерва. Платье оказалось порванным прямо перед выходом на сцену. После этого девочки устроили забастовку и выкинули её из своей тусовки. Хотелось бы верить, что люди меняются.

Не желая обсуждать Марину за спиной, сворачиваю тему.

Про ту историю я тоже слышала, только с другой стороны. Марина заказывала платье в швейной мастерской, но там напутали с размерами и вырезами, и оно просто не подошло. Она потом больше всех переживала из-за этого. Жаль, что тогда её никто не захотел выслушать. Поэтому я бы не стала делать таких категоричных выводов.

Я перекладываю дочку в электрокачели, которые стоят в углу кухни. Не знаю, кто придумал это чудо техники, но ему точно памятник поставить нужно. Плавные покачивания и мелодия убаюкивают лучше любой колыбельной. Впрочем, даже когда Алиска не спит, качели выручают. Она тихо лежит, разглядывает игрушки и дарит мне несколько минут свободы.

— Как ты вообще, Ань? — спрашивает Лика, присаживаясь на корточки возле качелей и трогая Алиску за пяточку. — Восстановилась после родов?

— Это… скажем так, процесс не быстрый. Но в целом всё нормально.

— Понимаю. У моей сестры тоже роды были стремительные, но последствия другие. Разрывов — полно, зашивали долго. Потом две недели сидеть не могла. И уж тем более, о возвращении к интимной жизни тогда речи не шло. Она только через полгода смогла об этом думать без содрогания. Зато потом призналась, что пауза пошла ей на пользу: вошла во вкус так, что бедный муж не знал, радоваться или молиться о передышке.

Несмотря на то, что я никому не рассказывала всех подробностей наших с Пашей отношений, и так ясно, что скоропалительный брак случился не от большой любви, а по банальному залёту.

О возвращении к интимной жизни я, как и сестра Лики, тоже пока не думаю, хотя со мной, по сути, ничего критического не произошло.

Мне не нужна от мужа ни верность, ни честность, ни объяснения. Мы договаривались о другом: обнулить прошлое и забыть старые обиды. С его стороны — полное финансовое обеспечение. И этого более чем достаточно, чтобы спокойно выполнять свою часть сделки.

Вернее, почти спокойно.

Услышав лёгкое покашливание, вспыхиваю, как новогодняя ёлка, и поднимаю глаза на Пашу. Оказывается, он уже вернулся, переоделся и застал наш разговор. В том, что мимо него последние фразы точно не прошли, даже сомневаться не приходится.

Уголок его губ едва заметно дёргается, выдавая сдержанную усмешку.

Из-за постоянной мысли, что Алиске холодно, я то и дело подкручиваю отопление на котле. Паша не жалуется на жару, но его вид в одних спортивных шортах, низко сидящих на бёдрах, говорит сам за себя. Он решил не спорить, а просто подстроиться.

Что же…

Я скольжу взглядом по его широким плечам и животу, где под кожей перекатываются упругие волны мускулов, и, отвернувшись, иду к мойке. Пульс разгоняется сам по себе. Глупо и не к месту.

Открываю кран и опускаю руки под холодную воду, пытаясь остудить себя изнутри, пока Паша ловко подхватывает Алиску.

Привожу в порядок пульс. Выравниваю дыхание. Сжимаю пальцы в кулаки под струёй воды, чтобы сбить дрожь.

— Алиса поела и готова к прогулке, — мимолётом оборачиваюсь и ловлю взгляд мужа, когда это получается без лишнего смущения. — Если вы пойдёте гулять, я начну её одевать.

— Да, давай, — кивает он, а потом, обращаясь к дочке, добавляет: — Это гораздо лучше, чем слушать жуткие анатомические подробности от взрослых тёток.

— Ничего они не жуткие, — возмущается Лика. — Каждая женщина через это проходит.

— Каждая, но не моя дочь, — отрезает Бессонов. — Я к ней никого и близко не подпущу, чтобы она через это не прошла.

— С таким подходом, Паш, тебе остаётся только рассматривать монастырь. Ну или запереть её в башне, как Рапунцель.

— Поговори мне тут…

Сквозь шутливую перепалку закрываю кран, подхожу ближе и забираю у мужа малышку.

Его рост, сила и внушительные габариты резко контрастируют с тем, как осторожно он её держит. Крупная ладонь почти полностью укрывает спинку. Каждый раз, глядя на это, у меня внутри что-то переворачивается и сжимается одновременно.

Минутная заминка, несколько сбившихся вдохов — и дочка перекочёвывает ко мне. Вместе с ней — ком в горле и что-то ещё, чему я упорно не хочу давать обозначения.

Жестокий урок, который преподал мне Паша, должен был вбить в голову, что наш союз — не про чувства, а про договорённость. Но тело упрямо отказывается это признавать.

— Побудешь сегодня моей моделью, Лисёнок? — спрашиваю у дочери, бегая по комнате и настраивая свет. — Совсем недолго. Хочу запечатлеть пару красивых кадров. Ты, кстати, знала, что твоя мать до твоего рождения работала фотографом?

Алиса, естественно, молчит, с каким-то настороженным интересом ожидая, чем эта затея закончится.

Я устанавливаю камеру на штатив, тщательно выстраивая кадр. Ничего лишнего. Только свет, фактура и эмоция. Фоном выступает однотонная стена молочного оттенка. Я намеренно оставляю её пустой, чтобы ничто не отвлекало от главного. Массивное кресло, поднапрягшись, отодвигаю к окну.

С выходом Паши на работу у меня появляется больше свободного пространства. Больше движения. Не времени — его, как не хватало, так и не хватает. Но каждый раз, провожая мужа, я ловлю себя на облегчённом выдохе, а когда за ним хлопает дверь, наконец-то вдыхаю полной грудью.

Возникает ощущение, что я снова управляю собой, своим телом, тем, что происходит вокруг. Когда он рядом, это ощущение исчезает.

Всё становится слишком острым. Откровенным. Наэлектризованным. Я постоянно на грани: прислушиваюсь к его шагам, ловлю взгляды и борюсь с напряжением.

Паша не прикасается ко мне. Не говорит ничего особенного. Но само его присутствие сгущает воздух до такой плотности, что дышать тяжело. Двигаться естественно — ещё труднее. А сохранять дистанцию почти невозможно.

Как ни крути, жить под одной крышей двум людям противоположного пола — уже само по себе испытание. Приходится балансировать, делая вид, что пространство вокруг не натянуто до звона. Что запахи не кружат голову. Что идеально сложённое мужское тело, дышащее силой и тестостероном, с короткими волосками на коже, вовсе не влияет на сердцебиение. Хотя оно упрямо срывается с ритма.

— Иди ко мне, моя хорошая, — зову я дочку, закончив необходимые приготовления.

Выставив таймер, становлюсь у стены и принимаю позы, которые продумала заранее. В них нет ничего вызывающего. Это не про демонстрацию тела — скорее про естественность и материнство. Поэтому на мне простое бельё, чуть приспущенные бретели бюстгальтера и ни капли показной женственности.

На руках — Алиса. Моя малышка. Я прижимаю её к себе, чувствуя, как её ровное дыхание согревает кожу.

Я не позирую. Просто держу свою дочь, целую, прикладываю к груди. Поворачиваюсь спиной, становлюсь в профиль.

Таймер щёлкает, фиксируя нас такими, какие мы есть: уставшими, настоящими, счастливыми. Скорее всего, эти кадры я потом переведу в чёрно-белую гамму, потому что только монохром умеет так точно ловить настроение.

— Алиса Павловна, ещё одну фоточку, пожалуйста, — прошу максимально серьёзно.

Алиса была бы не Алисой, если бы не начала капризничать уже через пару минут, всем своим видом показывая, кто здесь главный.

— Нет? Совсем-совсем никак?

Приходится отвлечься, сесть в кресло и попытаться её накормить.

С каждым днём у меня получается всё лучше. Грудное вскармливание уже вытеснило смесь процентов на восемьдесят (но ох уж эти оставшиеся двадцать!). И хотя я не считаю это каким-то особым достижением, в глубине души вспыхивает тихое удовлетворение. Не потому что подвиг — нет. Просто раньше казалось, что у меня не выйдет, что не справлюсь. А теперь справляюсь. Без фанатизма и без лозунгов про материнский долг. Просто потому, что хочется быть нужной.

Стоит Алисе уснуть, я перехожу ко второй части съёмки — более стандартной, в стиле ньюборн. Это тот самый формат, где младенца аккуратно укладывают в трогательные позы, оборачивают пледами, надевают вязаные шапочки и делают акцент на крошечные пяточки, пальчики и нежные складочки кожи.

Я никогда не была поклонницей таких съёмок, но сейчас это кажется важным. Тем более, когда нет заказов, куда-то же нужно девать свой потенциал. Руки помнят, глаза видят, а воплощать творческие идеи получается пока только на собственной дочке.

«Боже, какая милаха!»

«Чудо, а не ребёнок!»

«У тебя талант, честно. Даже из обычных моментов получаются шедевры».

«Я что-то пропустила, Ань? Ты уже вернулась к съёмке?»

Такие комментарии появляются, когда я выкладываю несколько минимально обработанных снимков на свою рабочую страницу. Лайки идут один за другим, а за ними начинают поступать и заказы. Одно особенно любопытное предложение прилетает в личные сообщения.

«Анют, у нас назрел крупный проект», — пишет старая знакомая, с которой мы когда-то пересекались в студии. — «Запускаем фотодни для девочек: образы, макияж, причёски — полный комплект. Нужен фотограф, который умеет ловить эмоцию, а не просто щёлкать кнопкой. Вспомнила про тебя первой».

Я удивлённо вскидываю брови. Хочется согласиться, потому что руки чешутся взяться за настоящую съёмку, вспомнить, как это — работать с людьми. Но реальность быстро сбивает пыл. Алиска ещё слишком маленькая. Я не могу просто так оставить её. Это не как раньше — упаковала камеру, реквизит и ушла на полдня.

Пальцы медленно стучат по экрану. Пишу так, чтобы слова не прозвучали ни как отказ, ни как обнадёживающее согласие.

«Лиль, скинь, пожалуйста, подробности по датам и формату. Пока ничего не обещаю, но интересно. Алиса у меня ещё мелкая, нужно прикинуть, как это можно совместить».

Отправляю сообщение и тут же откладываю телефон. Потому что стоит втянуться в разговор, и я сама себя уговорю, что справлюсь. А вот справлюсь ли на самом деле — вопрос пока открытый.

Чтобы куда-то деть избыток неожиданно нахлынувшего энтузиазма, иду на кухню и принимаюсь за приготовление ужина. На самом деле, денег, которые даёт мне Паша, хватает с лихвой — и на себя, и на Алиску. Даже остаётся. Во время беременности я позволила себе новый объектив и телефон. К старому, Маринкиному, почему-то больше не хотелось прикасаться.

Финансовых сложностей у меня нет. Но вопрос не в этом. Просто фотография — это часть меня. То, что даёт заряд. Настоящее топливо для головы и вдохновения.

Сейчас даже сердце колотится быстрее, а щёки ярко горят. Энергии столько, что я успеваю приготовить мясо в горшочках, прибраться в квартире и перегладить все детские вещи.

Только потом вспоминаю, что снимки Алиски я уже показала всем в соцсетях. Даже свекрови отправила. Она тут же откопала где-то старую, выцветшую фотку новорождённого Пашки. А вот ему самому я почему-то так и не скинула.

Выключаю утюг, сажусь рядом с детской кроваткой и открываю наш диалог. Прикрепляю несколько файлов. Мужа в сети нет. У него плотный график и всего двадцать минут на обеденный перерыв, поэтому, если дело не срочное, я стараюсь его не тревожить. Вернее, вообще пишу ему только по важным поводам.

Паша появляется онлайн через несколько минут. Открывает фото — своё и Алиски. Судя по всему, рассматривает. Она изменилась с тех пор, как мы выписались из роддома. Как сказала мама — вылежалась. Глаза раскрылись, взгляд стал осмысленным, щёчки налились. Волосы, ресницы и брови постепенно посветлели, став того самого светло-пшеничного оттенка, как у Паши.

«Капец, копия меня», — мгновенно прилетает сообщение.

Под рёбрами томительно тянет, пока я набираю ответ:

«Мне кажется, губы мои».

«Вряд ли. Тебе кажется».

Пальцы покалывает от нетерпения доказать обратное. Кроме одной-единственной темы, поводов для общения у нас нет. Но эта тема куда интереснее всех остальных. Я то пишу, то стираю. Пишу — стираю. В конце концов решаю оставить последнее слово за мужем. Копия так копия. Но, конечно, это не ускользает от его внимания.

«Что-то хотела отправить?» — тут же приходит вопрос.

«Что?»

«Не знаю. Может, у тебя что-то ещё для меня есть».

Я даже не успеваю моргнуть, как Паша уже добавляет:

«Что-то для объективного сравнения».

Боже.

Он про мои губы, что ли?

Жар спускается от груди к низу живота. Ведь я и правда собиралась прикрепить не только снимки Алисы, но и наши с ней вдвоём. Только вот вышли они откровеннее, чем я планировала. К тому же моя фигура пока далека от идеала. Я даже в соцсети не рискнула их выложить. Пусть останутся в личном архиве. Сугубо-сугубо личном.

«У меня для тебя больше ничего нет. Разве что ужин», — пишу, отправляю и сбиваю с этих странных сообщений тот самый флёр, больше похожий на… флирт.

Паша задерживается второй вечер подряд, о чём заранее предупреждает в переписке.

Обычно мы купаем Алиску вместе, но теперь приходится выкручиваться самой. Стелю полотенце на стиральную машинку и учусь обходиться без дополнительной пары рук. Правда, за это время с меня сходит семь потов. Не меньше.

Режим немного сбился. Дочка путает день с ночью и засыпает в самое разное время. В десятом часу вечера я кормлю её в кресле, без смеси и бутылочек, и любуюсь, как она медленно смыкает глазки.

Почему Паша возвращается домой так поздно, он не объяснял, да я и не спрашивала. Если бы захотела, могла бы узнать много интересного от Лики, потому что Антон до сих пор тесно общается с моим мужем. Но мне это ни к чему.

Иногда незнание — лучший способ сохранить внутреннее равновесие. Моё — слишком хрупкое, чтобы испытывать его на прочность.

Хотя есть еще один повод, который, возможно, объясняет задержки Паши и не дает мне покоя. Я увидела его в новостном канале. Прочитала — и внутри всё похолодело.

Никто не посвящал меня в семейные проблемы Бессоновых, но это не значит, что я ничего не чувствую или не замечаю. Юлия Владимировна тоже предпочла промолчать. Скорее всего, боялась, что из-за стресса у меня пропадёт молоко.

Судя по статье, Бессонов-старший оказался в поле зрения следствия. В новостях это деликатно называли «проверкой деятельности», но между строк ясно читалось, что назревает громкий скандал накануне выборов.

Мы с Пашей сделали всё, чтобы не подставить его честь и репутацию. Сыграли свадьбу, изображаем идеальную семью. На пятом месяце беременности я даже появилась на благотворительном вечере, где было полно прессы и конкурентов.

Кто бы мог подумать, что тень на фамилию бросит не невестка и не зять, а сам Константин Сергеевич.

Переложив Алису в кроватку, я застёгиваю бюстгальтер, запахиваю платье и на цыпочках выхожу из комнаты, сжимая в руке телефон.

В коридоре вкусно пахнет томлёным мясом и творожной запеканкой. С тех пор как я немного втянулась в материнство и научилась распознавать сигналы Алиски, появилось время не только на уход за ней, но и на себя, и на дом. Почему-то кажется, что и с фотографией я бы справилась. Возможно. Хотя не факт.

— Привет, — шепотом произношу.

Я застаю Пашу на кухне. Он расстёгивает верхние пуговицы рубашки и оглядывается по сторонам в поисках еды. Высокий, крепкий, жилистый. Занимает собой добрую часть пространства, из-за чего кухня кажется меньше, чем есть на самом деле. В этот момент я почти физически ощущаю, как его габариты давят на мою зону комфорта, вынуждая отступить.

Муж поворачивается на мой голос, выхватывает силуэт из полумрака дверного проёма и слегка кивает в знак приветствия.

— Привет. Спит?

— Да.

Мне до сих пор непросто смотреть ему в глаза, но в этот раз я выдерживаю зрительный контакт почти до конца. Прямо. Без попытки спрятаться за отстранённость.

До того как между нами случилась близость, казалось, что я отлично знаю Пашу. Добрый, лёгкий на подъём. Заботливый, понимающий.

Но в браке приходится узнавать его с другой стороны. Уже не как родственница или подруга, а как жена. Та, с кем делят быт, нервы и бессонные ночи. Где вместо лёгкости появляется усталость, вместо доброты — раздражение, а забота идёт не по умолчанию, а по настроению. Как повезёт.

Нам приходится считаться друг с другом. Подстраиваться. Искать компромиссы. Принимать, что Паша рядом не потому, что хочет, а потому что должен. А я — потому что так получилось.

Сегодня я планирую найти тот самый компромисс. Аккуратно подвести разговор к тому, чего мне действительно не хватает в декрете.

Телефон в руке уже нагрелся, а мысли кружатся в голове стаей. Кажется, я дословно помню условия, которые предложила Лиля. И, к счастью, они не кажутся невыполнимыми. Я бы рискнула. С поддержкой, естественно.

— Тебе разогреть? — спрашиваю, машинально поправляя подол домашнего платья.

С лёгким звоном вернув крышку на место, Паша закрывает духовой шкаф и, не глядя, отвечает:

— Если не тяжело.

— Не тяжело. Сходи пока переоденься.

Разминуться в проходе почти не удаётся. Это было бы комично, если бы не было так… неловко.

Пульс замирает. Тела остаются на безопасном расстоянии. Только дыхание цепляет кожу — и тут же исчезает, не успев стать касанием, потому что я отступаю, вжимаясь бёдрами в стол. Он со скрипом отъезжает по плитке на несколько сантиметров.

Прежде чем переодеться, Паша моет руки и заглядывает в детскую. Видеть его рядом с дочкой — бережного, внимательного и улыбающегося — всегда трогательно. Кажется, она изменила и меня. Сделала гораздо мягче.

— Как дела на работе? — интересуюсь, когда муж садится, опирается локтями о стол и чуть подаётся вперёд.

На банальный вопрос всегда поступает один и тот же ответ: нормально. В этот раз я тоже не жду ничего сверхъестественного и тем более не собираюсь сильно вовлекаться — всё равно многого не пойму. Но стараюсь создать тонкий мостик, по которому можно будет уже перейти к просьбе.

— Устал?

— Немного.

— Тебе правда хватает двадцатиминутного перерыва на работе?

— Ну да, — коротко отзывается Паша. — А что?

— Какие-то жесткие рамки.

Вымыв посуду, я неспешно оборачиваюсь и замечаю, как Паша с аппетитом уплетает ужин. Его настойчивый взгляд больше не давит в спину и между лопаток. Теперь он врезается прямо в область солнечного сплетения, словно прицельный выстрел.

— Как думаешь… чисто гипотетически… я могла бы поучаствовать в фотопроекте, пока ты погулял бы с Алисой где-то рядом, неподалёку? А когда придёт время кормить, ты бы просто принёс её ко мне?

На кухне становится так тихо, что я слышу, как у меня в ушах гудит кровь. Этот гул набирает обороты, разгоняя тревогу по всему телу и доводя до дрожи в пальцах.

Паша стискивает челюсти до выступивших желваков. Слегка вскидывает брови. Отодвигает стол и поднимается, направляясь ко мне.

— Тебе не хватает денег? — ставит тарелку в раковину и ненароком задевает меня локтем.

— Причём тут это…

Включив напор, Бессонов быстро ополаскивает посуду и убирает её в сушилку. Видно, что он прокручивает в голове слова, стараясь выбрать наиболее удобные — и это ожидание ответа тянется целую вечность.

— Давай я просто прикреплю тебе свою карту, — предлагает наконец хрипло. — Там достаточно средств, чтобы не тратить время на ерунду.

Я молчу, не зная, как объяснить, что дело вовсе не в деньгах.

Пока пытаюсь сформулировать мысль, Паша без спросу берёт мой телефон, облокачивается бёдрами о столешницу и легко его разблокирует. У нас одинаковый пароль — дата рождения Алисы. И мы оба это прекрасно знаем. Как и то, что заглядывать в чужое пространство — табу.

— Послушай, это правда крутой проект, — начинаю издалека. — Он пройдёт через три недели. Формат фотодня с полноценным продакшеном: стилист, визажист, продуманный образ, студийная съёмка. Всё на высоком уровне. Я участвую как фотограф, и для меня это реальный шанс проявить себя в новой нише и наработать клиентскую базу.

Кажется, мои аргументы проходят мимо, потому что Паша не дергает ни единым мускулом и не поднимает глаз, а сосредоточенно что-то настраивает на экране, держа рядом свой телефон.

— Отдай, — ровно прошу, вставая между его ног, поставленных на ширину плеч.

— Лицо только не расцарапай. На работе не поймут, — выдает без эмоций. — Я не читаю твои сообщения, если что.

— Да не нужна мне твоя карта, — вспыхиваю. — Тех денег, что ты присылаешь, более чем достаточно. Даже остаётся. — Я делаю паузу, набирая в лёгкие побольше воздуха. — Паш, это займёт часов пять… ну максимум шесть…

Он наконец отрывает взгляд от экрана и смотрит на меня сверху вниз с лёгкой, кривоватой полуулыбкой. В этом взгляде сразу читаются ирония и издевательский настрой, который я знаю уже наизусть.

И всё же, несмотря ни на что, где-то глубоко в душе ещё теплится ожидание простого согласия. Без споров и без лишних уговоров.

— Как думаешь… чисто гипотетически… — медленно произносит Бессонов, жестикулируя руками, в которых по-прежнему два телефона. — Я похож на долбоёба, который будет наяривать с коляской по парку в свой выходной, пока ты снимаешь девочек?

Сближение тел ощущается почти физически. Оглушающим сердцебиением. Рваным дыханием. Навязчивым головокружением.

Я не сразу замечаю, как ладонь, в качестве последнего довода, оказывается у него на животе, ощущая под футболкой тёплые, рельефные мышцы. Наши колени соприкасаются чуть дольше, чем это можно было бы счесть случайностью, а запах одеколона, смешанный с солью, впитывается в мои поры и волосы.

В этом запахе нет ни следа чего-то женского. Только тяжёлый, первобытный, почти звериный аромат, от которого на коже выступают мурашки. Я не выискивала намёков — и всё же боялась их найти.

— Ладно, чтобы ты не выглядел долбоёбом, я попрошу твою маму, — шумно вздыхаю.

— Маму не надо. Папу тоже. У них сейчас дел выше крыши — не до этого, — говорит Паша, хмурясь. Он выходит из электронного кошелька, куда только что добавил свою карту, и возвращается на главный экран. На заставке мы с Лисёнком вдвоём, где я держу её у груди и открыто улыбаюсь.

— Почему не прислала мне эту фотку? — сухо интересуется.

Краска заливает шею, щёки, ключицы, и плавно стекает ниже, к груди, распаляя под рёбрами настоящий пожар. Он разгорается мгновенно, будто кто-то чиркнул спичкой прямо над самыми уязвимыми точками. Там, где печёт сильнее всего.

— Просто…

— Красиво получилось. Скинешь?

Паша суёт мне в руки телефон — и, скорее, не спрашивает, а ставит перед фактом. Я смотрю ему в спину, не понимая, отстояла ли свою позицию или по-тихому уступила? Это компромисс или еще нет?

— А как же проект? — бросаю ему вдогонку.

— Посмотрим, — отвечает Паша, уже на полпути к ванной.

Улыбаюсь, прикусывая губу, потому что за время недолгого замужества усвоила, что у мужчин это слово часто переводится как «да».

Для того чтобы подготовиться к проекту, требуется три недели и много-много усилий.

Сначала кажется, что спроса не будет. Всё-таки цена выходит немаленькая, если учесть затраты плюс работу команды. Но стоит нам только выложить новость о запуске фотодня, где от девушек требуется лишь прийти, а всё остальное мы берём на себя, — как места разбирают в один момент.

В приятном шоке увеличиваем количество участниц с двенадцати до четырнадцати. Это значит, что в студии мне придётся задержаться на час дольше, чем я обещала Паше, но он, вроде, не возражает. А ещё это значит, что этот фотодень — точно не последний. Желающих полно, директ пестрит сообщениями. Да и идей хоть отбавляй.

Съёмки начинаются ровно в десять утра.

На каждую девочку — по полчаса. За таймингом тщательно следит Дарина, наш стилист. Она направляет участницу от себя к визажисту, от визажиста к видеографу, а оттуда — ко мне. Всё расписано по минутам: без простоев и без задержек. Я не спала почти всю ночь, но от прилива воодушевления чувствую в себе столько бодрости, что готова работать сутками напролёт.

Моя задача, как и задача Андрея — видеографа, который постоянно крутится рядом, раскрыть в каждой участнице женственность и силу одновременно. Дать им возможность взглянуть на себя по-новому.

Тематика — деловое искушение. Строгий крой пиджака в сочетании с голым телом под ним. Минимализм, в котором читается характер и провокация.

— Поймал момент? — тихо спрашиваю Андрея, когда очередная участница часто моргает, сбрасывая напряжение.

Девушка немного зажата. Это её первая съёмка, которую она решилась провести в честь приближающегося дня рождения. И я во что бы то ни стало хочу, чтобы ей понравилось всё: и сам процесс, и то, что она увидит в итоге.

— Да, поймал. Очень красиво держится, — отвечает видеограф с тёплой ноткой в голосе, подбадривая участницу и заставляя её уверенно расправить плечи. — Ещё бы улыбку уголком губ — и всё, шедевр.

Щелчок. Вспышка. На заднем фоне играет музыка, задавая курс настроению.

Я меняю позы, стараясь уловить идеальный ракурс.

— Ты отлично с ней поработал, — шепчу, когда участница покидает циклораму.

— Ну я ж гений, чё, — ухмыляется Андрей без лишней скромности.

Это правда.

Но я смеюсь, закрываю чехол для фотоаппарата и убираю его внутрь.

Вся наша команда — настоящие профессионалы, пусть и молодые. Для меня честь работать с каждым из них. Казалось, будет какой-то дискомфорт, но даже когда я прошу перерыв, чтобы покормить Алиску, никто не возражает. Наоборот, подсказывают, где можно удобно устроиться и, если понадобится, сменить подгузник.

— Доброго дня! — с улыбкой открывает входную дверь Дарина, задирая голову, чтобы посмотреть Паше в глаза, а потом наклоняется к Алиске и нежно трогает её за ручку. — Что за папина принцесса пришла? М?

Муж переступает порог студии, слегка насупившись. Бросает быстрый взгляд на присутствующих — Андрея, Лилю и полуголую участницу фотодня, которая в последний момент застёгивает пуговицы пиджака, вспыхивает румянцем и торопливо уносится в раздевалку. Только после этого он сухо со всеми здоровается.

Я видела их из окна.

Часть дня Паша и Алиска провели дома, а потом выбрались на прогулку. Это мой первый по-настоящему серьёзный опыт — оставить дочь, поэтому, несмотря на весь творческий хаос вокруг, я ни на секунду не переставала об этом думать.

— Давай её мне, — подхожу ближе.

— Бери.

У Паши розовые от ветра щёки и немного холодные руки. Я чувствую это, когда наши пальцы на секунду соприкасаются. На коляске вообще-то есть тёплые муфты, в которых можно спокойно согреться, но муж считает, что это как-то несолидно для мужика. Вернее, формулирует он это куда грубее.

Глупость, конечно…

Какая разница кто и что подумает?

Но переубеждать его я даже не пытаюсь. Всё равно бесполезно.

Я открываю дверь дополнительной гримёрки, а Паша проходит следом и поворачивает ключ в замке. Снимает чёрную куртку, отпускается на кожаный диван и широко раскидывает ноги. Так, что, двигаясь к дивану напротив, я невольно задеваю его колено.

Алиска начинает истошно плакать, едва я кладу её на мягкую поверхность и проверяю наполненность подгузника. Крошечные бровки сразу сводятся к переносице, губы кривятся капризной волной.

За первый месяц жизни она заметно подросла и прибавила в весе. На плановом приёме у педиатра, куда мы на днях ходили со свекровью, Алису Павловну только и успевали хвалить. Плюс полтора килограмма и пять сантиметров в росте — не шутки, а громадный рывок. Этот день мы, как полагается, отметили тортом в узком кругу семьи.

— Сейчас, сейчас, — приговариваю, расстёгивая молнию на комбинезоне-конверте. — Очень голодная, да? Мама уже рядом. Мама накормит.

Я заранее сцедила немного молока и оставила его в холодильнике на крайний случай, если Паша вдруг не сможет привезти дочку в студию. Но это был запасной план. План Б.

Всего пару дней назад я отучила Алиску от бутылочки. Пить из неё было куда проще, а возвращение к естественному кормлению обошлось мне в немалое количество нервов. Откатываться назад совсем не хотелось.

— Как прошла прогулка? — спрашиваю, собирая волосы в пучок и быстро подцепляя пуговицы на джинсовой рубашке.

Грудь — каменная. Горячая. Из сосков понемногу сочится молоко. Если бы не специальные вкладыши, вся одежда давно бы промокла насквозь.

Паша устраивает руку на подлокотнике и откидывает голову на спинку дивана, проезжаясь по мне хмурым взглядом. От лица к груди и обратно. Взгляд не задерживается, но эффекта это не отменяет — тело откликается коротким, почти незаметным подрагиванием, словно его кольнуло током.

Несмотря на то, что Бессонов успел увидеть меня в разных ситуациях, во время кормления я всегда стараюсь закрываться. Так делаю и сейчас. Накрываю Алиску пелёнкой и опираюсь спиной на подушку.

— Нормально, — наконец отзывается он. — Гуляли по Цветочному бульвару, потом дошли до фонтана. Там за нами увязалась какая-то мамаша с коляской.

— Общались?

— Она общалась. Я — кивал.

— Женщины без ума от молодых отцов, — слегка улыбаюсь, подкачивая Алису. — Особенно когда видят, что мужчина сам справляется с ребёнком. Это как маяк. Сигнал, что он заботливый, надёжный и не сбежит при первых же трудностях.

— Не знал. Буду в курсе, — отвечает Бессонов, отбивая кроссовкой ровный ритм по паркету. — А ты как? Всё устраивает? Условия адекватные?

Алиса Павловна утихает, жадно присосавшись к груди. Я смотрю на её отца, ощущая странную смесь усталости, облегчения и тихого, почти физического удовлетворения. Тепло от её маленького тела разливается по мне всплесками, а лёгкое тянущее эхо за рёбрами будто соединяет нас невидимой нитью.

— Да, всё супер. Мы… сработались. Думаю, это не последний совместный проект. Если ты не возражаешь и сможешь дальше помогать мне с ребёнком.

Паша разводит руками, оставаясь при этом серьёзным. Это значит, что он, хоть и не согласен, но вынужден принять правила. Одно я поняла за время нашего брака точно: чувствовать себя слабым и неспособным обеспечить семью Бессонов не любит. Для него сам факт, что я выхожу на подработку — сильный укол по самолюбию.

Свекровь рассказывала, что это наследственное. Она сама долго сидела в декрете, потому что Константин Сергеевич был категорически против любой её деятельности. Лишь после смерти младшей дочери он уступил.

Мы делаем вывод, что мужчины Бессоновы — сплошные ред флаги.

— Студия какая-то стрёмная, — бросает Паша, осматривая комнату. — В старом полузаброшенном заводе. С облупленными стенами. Без парковки. Не могли что-то получше найти?

— Здесь недорогая аренда. И куда важнее то, что внутри, а не снаружи. А внутри — разнообразные фоны, зеркала, фонари, софтбоксы и насадки под любой сценарий съёмки.

— Хотела бы однажды открыть свою студию? — вдруг интересуется Паша.

Поправляю выбившуюся прядь за ухо. Перебираю маленькие пальчики дочери. Это впервые, когда мы заговариваем о будущем. Оно точно было бы другим, если бы не беременность. Но теперь это не имеет значения.

— Я хотела бы, да. Это моя цель.

Как бы сильно мне ни хотелось не отпускать Алиску, но клиентки уже ждут, как и коллеги. Я дала согласие на этот проект, а значит, не имею права срывать тщательно выверенный накануне график, где предусмотрено место и для форс-мажоров, и для личных обстоятельств.

И всё же краду у себя несколько лишних минут.

Нежусь, обняв дочку. Вполголоса напеваю колыбельную. Глажу её тёплую спинку. Вдыхаю сладковатый детский запах, даже когда она уже крепко спит.

Паша, к счастью, не торопит. Просто сидит напротив. То листает что-то в телефоне, то сцепляет пальцы в замок и, опершись локтями о колени, погружается в свои мысли.

Нужно отдать должное — он спокойно наматывал круги по парку в свой выходной, хотя уверял, что делать этого не будет. Как полный долбоёб, да… Оказывается, при желании с ним можно договориться.

С трудом отрываю от себя Алису и передаю её мужу. В груди одновременно тянет и пустеет. Мир вокруг на миг кажется холоднее, чем он есть на самом деле, поэтому я машинально растираю плечи одним коротким движением.

— Позвони, когда дочка проснётся, — прошу напоследок, отпирая замок гримёрки.

— Ок. Мы, может, к моим ненадолго заскочим. Мать говорила, что одна и скучает.

— Да, конечно. Тем более, это рядом.

В семье Бессоновых атмосфера буквально искрит. Я не вмешиваюсь в их дела, но это не значит, что всё происходящее не задевает меня и не оставляет внутри неприятного осадка.

Не знаю, кто прав, а кто виноват, но интуиция подсказывает, что против свёкра разворачивают масштабную, тщательно спланированную кампанию. Конкуренты стараются утопить его перед выборами. Сбить с высоких позиций.

Политика — грязная штука, но я верю, что Константин Сергеевич не причастен ни к чему из того, что о нём говорят. Он строгий, но справедливый и всегда держит слово. Оттого мне так сложно смотреть на него и свекровь, которые в последнее время живут будто на пороховой бочке.

Накинув куртку на плечи, провожаю Пашу с Алисой почти до улицы, а потом ещё немного стою на крыльце, следя за высоким силуэтом мужа, пока он не скроется из виду.

Лишь тогда разворачиваюсь и возвращаюсь в студию.

Как говорила Юлия Владимировна, в материнстве, кажется, невозможно обойтись без чувства вины. Оно прячется в каждом выборе. Даже в, черт возьми, самом правильном.

Съёмки идут отлично: живо и вдохновенно.

Каждая участница проекта — по-своему особенная. Одни мгновенно раскрываются перед объективом, словно рождены для этого. Другие поначалу теряются, но стоит уловить с ними нужную волну, как кадры сами начинают складываться в цельную историю.

Мы с Дариной, Лилей и Андреем работаем как единый, слаженный механизм.

Так бывает, когда люди собираются не только ради денег, но и ради идеи. Когда есть доверие и взаимная поддержка. Когда сам процесс приносит радость, а на стыке таланта и вовлечённости рождается своя… уникальная магия.

Когда уходит последняя участница, наша орг Дарина достаёт из-под стола бутылку шампанского, чтобы отметить удачный старт проекта.

Судя по откликам, реакциям и эмоциям, впереди нас ждёт ещё много интересного. Честно говоря, я не ожидала, что фотодни пользуются таким спросом, и была рада немного ошибиться.

— Ой, нет, я же не пью, — категорически отказываюсь, когда Лиля протягивает пластиковый стаканчик с пузырящимся игристым.

— Думаешь, я совсем бесчувственная сволочь? Это безалкогольное. Я — на таблетках, Андрей — за рулём, ты — кормящая мать. Всё нормально. Здесь все свои, Ань. Такие же трезвенники, как и ты.

Я бросаю взгляд на часы и пригубливаю напиток, мысленно телепортируясь домой.

Моя команда не только классная, но и невероятно организованная. Они пообещали сами прибрать студию. Можно сказать, у меня, как и у участниц, всё включено. От меня требовалось лишь прийти.

Домой я еду на такси, хотя Андрей ненавязчиво предлагал подбросить. Я знала, что он живёт в другом конце города, и заставлять его делать лишний крюк после такого выматывающего дня казалось мне нечестным, хотя обменяться впечатлениями в дороге было бы здорово.

Открыв ключом квартиру, на ходу стаскиваю куртку. Прислушиваюсь к звукам, замечаю свет в коридоре. Из-за непостоянного графика в последнее время сложно угадать, чем занята Алиса, но одно я знаю наверняка — кормить её нужно будет минут через тридцать.

Растирая замёрзшие руки, быстро иду по коридору и замираю у приоткрытой двери ванной. Первый порыв — распахнуть её и ворваться, чтобы сразу увидеть дочку. Второй — тот, которому я поддаюсь, просто стоять и наблюдать, как Паша, присев у детской ванночки, поставленной внутрь взрослой, что-то тихо приговаривает:

— Терпим, Алиса Павловна, что поделать… красота требует жертв, — он осторожно поливает ей головку, направляя ладонью воду так, чтобы та стекала по затылку и не попадала в глаза. На безымянном пальце поблёскивает обручальное кольцо. Я смотрю, как загипнотизированная, всё ещё не до конца осознавая, что мы с ним действительно муж и жена. — Ничего страшного, если зальём маме весь пол. Она, может, и поворчит, но быстро остынет, правда? Всё, принцесса, готовься — сейчас будет контрольный облив, и на выход.

Не знаю, как Паша чувствует моё присутствие, но я ловлю его взгляд с неожиданной смесью волнения и растерянности. Дыхание учащается и становится глубже, а сердце натыкается на невидимую преграду и сбивается с ритма.

— Привет, я уже вернулась, — говорю бодрым тоном, хотя ноги едва держат. — Давай, заберу её.

Раскрываю полотенце, укутываю дочку и прижимаю к себе.

Обожаю моменты, когда она бодрствует. Её глаза широко распахнуты, и она смотрит на меня так серьёзно, словно пытается разгадать загадку целой вселенной.

Я уношу Алису в комнату, переодеваю и аккуратно расчёсываю её мягкие волосики. Кормлю с облегчением, потому что грудь ноет от переполненности, и размеренное сосание снимает эту тяжесть почти мгновенно.

Как только дочка засыпает, я принимаю душ и ложусь в кровать. Листаю бэкстейдж съёмки и засыпаю прямо с телефоном в руках.

Счастливая…

Обычно ставлю будильник каждые час-два, но в этот раз усталость смыкает веки так крепко, что я не могу ни пошевелиться, ни сменить позу. Ни-че-го.

К моему удивлению, будит меня не детский плач и даже не кряхтение, а прикосновение к плечу, жаркое дыхание и мужской запах, которого я намеренно стараюсь избегать.

Открыв глаза, несколько раз моргаю, привыкая к полумраку и к размытым очертаниям фигуры, склонившейся надо мной.

Первое, что приходит в голову, — Алиска просто не смогла меня поднять.

Второе — странное и обдающее ледяным холодом, потому что Паша смотрит слишком взволнованно, будто только что произошло то, что выбило его из равновесия. Обычно он другой. Более собранный.

— Что? Что-то случилось? — спрашиваю севшим голосом.

Запахнув халатик, резко сажусь на кровати, подгибая под себя ноги. Убедившись, что дочка мирно спит на боку в своей кроватке, поднимаю глаза на мужа, ожидая объяснений.

— Отцу стало плохо, — сообщает Паша. — Мать вызвала скорую. Я поеду следом. Разбудил тебя, чтобы не испугалась, когда меня не окажется дома.

Пытаясь узнать подробности, иду за ним по коридору. Его шаги широкие и быстрые. Я едва успеваю, чувствуя, как сердце готово выскочить из груди.

Объяснения — сбивчивые, обрывочные. Без какой-либо определённости.

Как в тумане провожаю мужа, что-то говорю напоследок и пытаюсь подбодрить, но, едва закрываю замки, медленно оседаю на пол. Тихо всхлипываю и шепчу молитвы, которым меня когда-то научили приёмные родители.

Пожалуйста, пусть всё будет хорошо…

Павел

У отца — обширный инфаркт.

Я узнаю об этом, когда приезжаю в больницу, куда его доставила скорая. В самую ближайшую. Первую дежурную в городе. Мать решила, что ехать дальше слишком рискованно.

А у него и без того последствий хоть отбавляй: боль такая, что темнеет в глазах, дыхание хриплое, руки леденеют. Пот градом стекает по вискам. Жизнь висит на волоске, и любая минута промедления может оказаться последней.

Я гнал в больницу через весь город. Летел, не разбирая дороги и знаков, пока мотор ревел на пределе.

Однако я успеваю лишь мельком увидеть отца, прежде чем его увозят в палату интенсивной терапии, куда не пускают даже самых близких. Чтобы подключить к аппаратам, стабилизировать сердце и не дать ему остановиться.

Мы с матерью поочерёдно приезжаем в больницу в первые трое суток. Время тянется мучительно медленно, прогнозы слабые, а ожидание новостей превращается в пытку. Любой звонок или сообщение с незнакомого номера режет по нервам без анестезии.

Отец для меня — это надёжный тыл. Образец силы, выдержки и стойкости. Он вырос в простой семье заводских рабочих и был младшим ребёнком — полной противоположностью старшего брата Толика.

Тот пошёл в семинарию, а отец после школы устроился на завод учеником токаря. Работал много, учился на вечернем. Быстро освоил специальность и стал мастером участка. Когда начался бардак с сокращениями и задержками зарплат, рискнул открыть небольшое производство. Подтянул старых друзей по цеху, дал людям места, начал вкладываться в социальные проекты. Его заметили — сначала в городе, потом и выше.

Моё детство было спокойным и стабильным. Отец создавал вокруг нас атмосферу, в которой не страшны ни перемены, ни трудности.

Меня воспитывали в любви, но и в строгости, привили привычку отвечать за свои поступки и уметь держать удар. Научили не ныть, не искать виноватых и не бросать в беде слабых.

Несмотря на высокое положение семьи и уважение к нашей фамилии, я не был тем, кому позволено всё. Никаких привилегий, никаких поблажек. В университет поступил на бюджет, без протекции. Первую машину купил на свои деньги, квартиру — в ипотеку. И это было принципиально не только для меня.

Не помню, чтобы родители когда-либо шиковали. Жили небедно, но без излишеств. И уж тем более никогда не тратили чужое — всё, что имели, было заработано по совести.

Отцу всего пятьдесят. Крепкий, физически сильный мужик, не брезгующий спортом, он никогда не имел проблем со здоровьем. Но предвыборная кампания изрядно потрепала ему нервы: гонка, интриги и постоянное давление — всё это сделало своё дело.

Я знаю фамилии всех, кто к этому причастен. Всех до единого. Знаю их адреса — и не только. Я никогда не использовал свои навыки против людей, хотя мог, потому что политика всегда была территорией отца, его полем боя, и лезть туда мне не следовало. Но теперь эти границы стёрлись.

За последнюю неделю я редко бываю дома. Так сложилось. Нужно организовать перевозку в специализированный кардиологический центр, где есть необходимое оборудование и врачи, способные круглосуточно контролировать состояние. Для этого предстоит пройти ряд согласований и собрать целую гору документов.

Сегодня тоже задерживаюсь — дожидаюсь, пока коллеги разойдутся, и под видом обновления запускаю кастомного бота. Он бесшумно проникает в корпоративные сети нужных мне людей и, чтобы не привлекать внимание, тянет файлы, переписки и документы не сразу, а медленно, по кускам, тщательно заметая следы.

Информация уходит в зашифрованный приватный репозиторий, доступ к которому есть только у меня. Эта работа не на один день, но я соберу компромат, пока мозаика не сложится в цельную картину. Незаконные сделки, откаты, тайные договорённости. Я найду, за что зацепиться.

А когда найду — солью всё журналистам или передам тем, кто сумеет это использовать.

Чтобы их придавило страхом. Чтобы скрутило болью. Чтобы они прочувствовали каждую секунду агонии — ту, когда темнеет в глазах, а каждый вдох разрывает лёгкие.

Запахнув куртку, выхожу на улицу и направляюсь к парковке. Внутри перманентно вскипает злость, не давая ни отдышаться, ни собраться с мыслями. Её можно было бы выбить в спортзале серией ударов по лапам или загасив грушу, но я выбираю живую мишень.

Георгий Степанович Зольников — один из бывших союзников отца. Когда-то он был зелёным пацаном, прислушивался к его советам и тянулся за ним. Вместе они продвигали проекты и общие инициативы. Георгий был вхож в наш дом, числился другом семьи. Этот «друг» рассчитывал, что отец в обмен на поддержку закроет глаза на тендеры с откатами и откровенно завышенными сметами. Но вместо этого он отказался подписывать нужные бумаги и заблокировал несколько особенно выгодных для него контрактов.

В отместку Зольников слил в СМИ сфабрикованные компроматы, запустил слухи среди однопартийцев и подкупил нескольких людей из окружения. Не обошлось и без выпадов по семье. Вбросы о мнимых романах матери с влиятельными мужчинами. Грязные намёки, будто в посёлке у невестки Ани была дурная слава и священник поспешил спихнуть дочь в город. А напоследок — особенно ядовитая мерзость про погибшую сестру.

Кампания была рассчитана не просто на то, чтобы снять Бессонова с выборов, а на полное уничтожение его репутации. Постоянный стресс, прессинг журналистов, нескончаемые проверки — всё это в итоге добило здоровье.

Я не берусь судить, где отец был прав, а где ошибался, потому что у меня своя правда и свои методы расплаты — такие, что цивилизованными их точно не назовёшь.

Пройдя тёмную арку к старому дому дореволюционной постройки с резными балконами и высокими окнами, останавливаюсь в тени, у ржавой пожарной лестницы во дворе.

Натянув ниже капюшон, замираю и прислушиваюсь к каждому шороху. Тупиковый двор глушит звуки, пропуская лишь далёкий гул машин с улицы. Здесь пахнет кисловатым запахом пролитого пива и затхлостью чего-то давным-давно забытого.

Георгий Зольников здесь, разумеется, не живёт, но раз в неделю приезжает навестить престарелую мать. Её адрес у меня тоже есть. У меня многое есть.

Несмотря на зверский голод, концентрация предельно чёткая. Адреналин держит тело в тонусе, а мозг — в полной боевой готовности. Грудная клетка дребезжит, будто внутри завёлся мотор, и он уже работает на повышенных оборотах, готовый взвыть, стоит лишь вжать газ в пол.

Знакомый коренастый силуэт у третьего подъезда я узнаю мгновенно.

Оттолкнувшись от стены, перехожу на короткие, упругие шаги, не сводя с него взгляда. Дистанция сокращается, словно между нами натянута невидимая резинка, и с каждым метром она всё сильнее втягивает меня к цели. Плечи расправлены. Дыхание ровное. Кулаки чешутся. В голове уже просчитан и визуализирован первый удар.

— Подскажите, это тридцать третий дом? — глухо спрашиваю.

Зольников отряхивает воротник от нескольких капель воды, скатившихся с крыши на его безупречно новое пальто. На меня внимания не обращает. Тянется к внутреннему карману, убирая ключи, и чуть раздражённо морщится, явно считая моё присутствие пустой задержкой.

— Нет, это тридцать пятый.

Шаркая лакированными ботинками по асфальту, Георгий направляется к арке. Я иду следом, чуть ускоряясь.

— А тридцать третий где?

— Телефон сломался? Карты же есть, — бросает он через плечо.

Тумблер щёлкает. Ярость взрывается внутри, раскатываясь по венам огненной волной.

Я окликаю его по имени, делаю короткий шаг и вкладываюсь в удар, всаживая кулаком в челюсть. Слышится хруст. Голову уводит вбок, словно сорванную с оси манекена.

Казалось, я успею нащупать стоп, чтобы не перегнуть, но адреналин в этот момент глушит любые тормоза. Он подстегивает тело. Разгоняет кровь. Атрофирует чувство боли и усталости.

Я наношу второй удар, а затем и третий, прежде чем Зольников успевает даже выдохнуть. У него за плечами спортивное прошлое, и я ожидал хоть какого-то сопротивления. Резкого блока, попытки ответить. Но ничего этого нет. Только растерянность и беспомощность, в которую он проваливается с каждым моим движением.

В ноздри бьёт приторный запах крови, подогревая азарт и желание добить. Мышцы натянуты, как тросы. Дыхание рваное. Сердце колотится, подгоняя дальше.

Хуй его знает, что в итоге возвращает мне контроль и ясный ум, но спустя пять минут я уже сажусь в припаркованный неподалёку автомобиль и салфетками вытираю с рук следы крови.

Домой возвращаюсь в одиннадцатом часу. Честно говоря, не жду увидеть свет в окнах, но у дочери на этот счёт всегда свои планы.

Открываю дверь ключом, стаскиваю капюшон и кроссовки. Мимоходом здороваюсь и иду в ванную отмыться. Чётко чувствую, что от меня, сука, за километр разит кровью.

— Загляни к Алиске, пожалуйста, — выкрикивает Аня, гремя посудой.

— Щас. Пять сек. Мне срочно надо в душ.

Сбрасываю с себя одежду — куртку, штаны и толстовку. Несмотря на тесный барабан стиральной машинки, впихиваю всё разом, засыпаю порошок и становлюсь под воду — сначала ледяную, потом обжигающе горячую, пока кожа не начинает гореть.

Хочу, чтобы из каждой поры смыло всё, что тянет за собой этот вечер, потому что тащить это дерьмо в свой личный оазис я не намерен.

Закручиваю кран, вытираюсь полотенцем. Натягиваю футболку и шорты. Направляюсь в детскую.

Дочь, разумеется, не спит. Лежит в кроватке, дёргает ногами, пыхтит и по-своему возмущается, не обращая внимания на мобиль, под мелодию которого медленно кружатся яркие игрушки.

— Что за кипиш? — нарочито строго спрашиваю, подхватывая Алису Павловну на руки. — Почему не в настроении? Кто-то обидел? Голодная или подгузник полный?

Плавно приподнимаю её и слегка покачиваю в воздухе. Недовольство сменяется задумчивостью. Такой, что бывает у младенца чуть старше месяца: брови разглаживаются, губы мягко расслабляются.

Укладываю дочь на кровать, сам присаживаюсь на пол и наклоняюсь над ней, позволяя ухватиться за мой нос и подбородок. Несмотря на то что врач сказал, что прибавка отличная, да и в росте подросла, Алиса всё ещё помещается в полторы мои ладони. Плюс-минус.

— Всё, я закончила, — говорит Аня, влетая в детскую и взволнованно поправляя то ли платье, то ли халат длиной до колена. Закрытый такой, что хоть глаза прогляди — ничего лишнего не увидишь. Монашеский, хули. — Как Константин Сергеевич, Паш?

Отстранившись от Алиски, бросаю взгляд на жену. Она сидит на другом краю кровати, чуть в стороне, специально оставляя пространство между нами, но при этом так, чтобы иметь доступ к дочери.

Спина прямая, лицо непроницаемое. Тонкая и хрупкая, несмотря на недавние роды.

Помню, как Вован с работы показывал фото своей женщины, и тогда я был уверен, что все, кто недавно родил, выглядят как бочки.

— Как папа? — переспрашивает она, собирая кудрявые волосы в высокий хвост, потому что мелкая так и норовит выдрать клок. — Как себя чувствует?

Обычно такие вопросы от посторонних дико раздражают. Стрёмно озвучивать хоть какой-то прогноз. Но от неё почему-то нет. Наоборот. Возможно, потому что этот интерес кажется искренним, а не формальным.

— Собираемся перевозить в кардиоцентр. Сегодня приняли решение.

Аня кивает, потом берёт дочку за ногу, принимается гримасничать и нежно целует в пятку. На мгновение прерывается, чтобы посмотреть на меня и договорить начатое:

— Я приготовила папе паровые котлеты и овощное пюре. Читала в интернете, что ему нужно что-то лёгкое, без соли и жира. Завтра заедет мама, посидит с Алисой, пока я мотнусь в больницу. Расскажешь, куда там заходить?

— Расскажу, — односложно выталкиваю. И, спустя пару секунд, добавляю: — Спасибо.

Аня улыбается и тянет дочку к себе. Щекочет ей живот, ловит руку для поцелуя. Перебирает маленькие пальчики — один за другим. Потом, с тихой гордостью, показывает мне, как Алиса уже уверенно держит голову.

Контакт между нами с женой хромает. Если честно — его вообще нет. Не то чтобы меня это особенно волновало, но на фоне хронического недотраха, на который у меня банально не хватает ни времени, ни возможности, именно сейчас, когда на душе слишком паршиво, её голос и близость пробирают до дрожи, пуская тёплую вибрацию под рёбра и понемногу плавя внутреннее напряжение.

После стабилизации состояния отца мы принимаем решение перевезти его в специализированный кардиологический центр.

Это сложная процедура, требующая чёткой координации между больницами, строгого соблюдения медицинских протоколов и участия опытной бригады.

Но этот шаг оправдан хотя бы тем, что в новом учреждении, где работает лучший специалист города, после необходимых обследований смогут оперативно принять решение о хирургическом вмешательстве, чтобы не упустить время и предотвратить повторный приступ.

Мать протягивает мне банковскую карту, когда я собираюсь спуститься на первый этаж для оплаты операции.

Я знаю, что с деньгами у них сейчас туго. Счета отца арестованы, и он не имеет права ими распоряжаться. Получается, что пока основным кормильцем семьи будет мама.

Я решительно отказываюсь и оплачиваю всё со своей карты, где оставалась кое-какая сумма — не сказать, чтобы большая.

Часть средств уходит на ипотеку, немало забирают и расходы на ребёнка. Я уже подумывал помочь Ане открыть студию, сделать там ремонт и закупить оборудование. Даже присматривал подходящие помещения. Но из-за грёбаных форс-мажоров этот план придётся отложить до лучших времён.

Отец держится молодцом, хотя выглядит откровенно плохо — и, скорее всего, чувствует себя так же.

За несколько дней он будто постарел на десяток лет и сбросил столько же килограммов. Под глазами пролегли тёмные круги, кожа стала болезненно бледной, а движения — медленными и осторожными.

Он по-прежнему пытается шутить, но эти шутки выходят сухими, без прежней искры. А в паузах между словами я замечаю, как он глубоко втягивает воздух, будто проверяя, выдержит ли сердце ещё один вдох.

— Если я заеду завтра перед работой, нормально будет? — спрашиваю я у матери, собираясь в офис.

— Созвонимся ещё, — отвечает она. — Ане привет. Алисоньке тоже. Передай, что я очень по ним соскучилась.

Взмахнув на прощание рукой, я чувствую тяжесть за рёбрами — тревогу за них с отцом и злость на собственное бессилие.

Иногда жизнь наглядно показывает, что твои возможности ограничены, как ни выпнись. Остаётся только делать вид, что всё под контролем, хотя на самом деле это далеко не всегда так.

Я уже и не помню, когда в последний раз позволял себе передышку от бесконечного прокручивания списка дел и проблем с самого пробуждения. Когда мысли мчатся вперёд, обгоняя события, и в голове образуется каша, где вперемешку важное, второстепенное, срочное и то, что вообще следовало бы выкинуть.

Нервы натянуты до предела — до звона, почти круглые сутки. Порой кажется, что любое послабление стало бы непозволительной роскошью, хотя я всё же надеюсь, что когда-нибудь это случится.

Я прихожу в офис под конец рабочего дня, когда коллеги уже начинают расходиться.

Сначала разбираю накопившиеся дела, а потом, дождавшись, пока коридоры опустеют, открываю бота. Но вместо ожидаемого списка выуженной информации на экране мигает сообщение об ошибке — похоже, произошёл сбой, и доступ к данным временно перекрыт.

Раздражение подступает мгновенно: то, что я собирался передать в нужные руки, могло бы сработать если не как ядерный взрыв, то как детонация такой силы, что осколками задело бы всех причастных. У кого-то сгорела бы карьера, у кого-то — репутация, а у кого-то и свобода.

Это не значит, что я схожу с дистанции. Только то, что сроки немного сдвигаются.

Быстро убираю ноутбук в рюкзак и выхожу из офиса. Часть работы предстоит закончить дома. Я мог бы остаться и до утра, но у меня есть нечто вроде ритуала — перед сном обязательно видеть Алису Павловну. Этот ритуал помогает заглушить внутренних демонов, не давая им разгуляться хотя бы ночью.

Парковка во дворе уже забита вплотную, поэтому оставляю машину в соседнем и иду до дома пешком.

В квартире тихо. Пахнет едой, но я не голоден, потому что на скорую руку перекусил на заправке хот-догом.

Бросаю рюкзак у стены, куртку — на вешалку. Резвым шагом иду по коридору и распахиваю дверь детской, никак не ожидая увидеть жену в кресле.

Невидимый толчок в солнечное сплетение останавливает меня на пороге.

Блядь.

Сглатываю, вцепившись в ручку.

При мне она обычно прячется, кутаясь в пелёнку, но сейчас — нет. Сейчас она передо мной как на ладони, и включённый свет позволяет разглядеть в деталях её налитую грудь — тяжёлую от молока, покрытую сеткой синих вен, с вишнёвыми сосками, блестящими от влаги.

Аня поднимает глаза от уснувшей дочери в тот момент, когда я с усилием заставляю себя оторвать взгляд и кивнуть в знак приветствия. В горле дерёт, и, не произнеся ни слова, я выхожу в коридор с гудящей головой — и не только.

Клянусь, во мне достаточно пороха, чтобы сдетонировать. Он сгущается в теле, нарастает с каждым ударом сердца. Под кожей расползается животный зуд, который можно унять лишь плотной физической нагрузкой. Возможно, утренняя пробежка исправит это состояние, а если нет — я знаю, кому позвонить. Но сейчас направляюсь в ванную, где, как недавно жаловалась Аня, сломалась стиральная машина.

Щёлкнув выключателем, нахожу на полке инструменты. Сдвигаю машинку от стены, подсвечиваю фонариком телефона. Ещё несколько дней назад я заметил, что прохудился наливной шланг и из-за этого вода текла прямо под лоток для порошка.

До ремонта руки так и не дошли, и в корзине уже выросла гора стирки. С ребёнком она прибавляется втрое быстрее, чем когда живёшь один — и это прямо-таки проблема.

Откручиваю старый шланг, чувствуя, как холодная вода стекает по запястью. Бросаю под ноги тряпку, вытираю пол. Мелкая возня с хомутами и резьбой требует концентрации, и в голове постепенно проясняется.

Я заранее заехал в хозмагазин и взял новый шланг с усиленной оплёткой. Продавец уверял, что его хватит на годы. Осталось лишь проверить это на практике.

— Привет, — здоровается Аня, проскальзывая в ванную.

Обернувшись, выдавливаю из себя всего одно слово — на этот раз куда легче, по той простой причине, что грудь моей жены надёжно упакована в бюстгальтер и платье.

На лице у неё лёгкий макияж, слегка подчёркивающий ресницы и губы. Не знаю, по какому поводу, и даже не пытаюсь гадать. В последний раз я видел её накрашенной ещё на нашей свадьбе. Потом, очевидно, было не до этого.

— Алиска сегодня пораньше уснула, — спокойно поясняет Аня. — Но думаю, к двенадцати проснётся, так что ещё успеете пообщаться.

— Ок.

Отворачиваюсь, возвращаясь к своим делам.

— Что сказали в больнице?

Приняв неудобную позу, одной рукой держусь за корпус машинки, а другой ковыряюсь в креплении шланга, — бросаю через плечо:

— Ты разве не созванивалась с моей матерью?

Мой тон может прозвучать грубо. Не из-за Ани — она тут ни при чём. Она и так заботится больше, чем требуется: то печёт, то варит, то мчится за лекарствами, пока мы на работе. Я должен сказать ей спасибо. Я скажу, но почему-то каждую благодарность приходится буквально выжимать из себя через силу, хотя в детстве меня, вроде бы, учили манерам.

— Созванивалась, но утром.

Вкратце рассказываю, что нужна операция. Не самая простая, но и не из тех, после которых восстанавливаются месяцами. Завтра поставят стент, чтобы расширить суженный сосуд и восстановить нормальный кровоток к сердцу. Это снимет нагрузку, уберёт риск повторного инфаркта и позволит отцу вернуться к привычной жизни быстрее, чем если бы тянули с лечением.

— Тебе чем-нибудь помочь? — огорошивает вопросом Аня, когда я заканчиваю рассказ.

Я понимаю, к чему она клонит, и о какой помощи говорит, но это совсем не то, что мне нужно. Вообще не то. Поэтому я сразу перевожу разговор в другое русло:

— Подай, пожалуйста, отвёртку, — прошу я, кивая на верхнюю полку, где вперемешку свалены инструменты и какие-то запчасти. — Ту, что с красной ручкой.

Пнув ногой ебучий шланг, мешающий подлезть к креплению и тянущий за собой лужу воды, вытираю футболкой живот.

Пот ползёт по мне тонкими змейками. В ванной душно и тесно. Стены будто наваливаются, а воздуха едва хватает, чтобы сделать полноценный вдох, не говоря уже о том, чтобы снабжать кислородом нас двоих одновременно.

Казалось бы, это должно быть очевидно не только мне, но…

Боковым зрением наблюдаю, как Аня встаёт на носочки и тянется в указанном направлении. Чего я не учёл — так это её роста. У неё метр шестьдесят с небольшим, и этого явно недостаточно, чтобы дотянуться даже до края полки, потому что всё здесь я делал под себя и свои потребности.

Выпрямляюсь, скрипнув челюстью и отложив то, чем занимался.

Санузел у нас совмещённый и далеко не самый просторный. Я переступаю через лужу и подхожу вплотную, протягивая руку к полке.

Мне хватает минимума усилий, чтобы дотянуться до отвёртки, и максимума — чтобы сделать шаг назад. Короткая, ни к чему не обязывающая близость оставляет после себя странное, вязкое послевкусие.

За всё время нашего брака я ни разу не прикасался к Ане. Ни разу больше не планировал и не хотел. Это был стресс для всех, включая меня. Опыт, который, уверен, никто из нас не захотел бы повторить. Но это не значит, что я забыл выпрыгнувшую из бюста грудь и выстриженную полоску между ног. Этот эпизод не преследует меня, но всплывает в самый неподходящий момент. Как сейчас, например.

Аня смотрит на меня исподлобья, чуть приоткрыв губы и сцепив руки на уровне бёдер.

Я тру пальцами бровь, не зная, куда деть свои руки, и невольно задерживаю взгляд на изгибах её фигуры.

— Паш, я могу тебе чем-нибудь помочь? — спрашивает она снова, но уже тише.

Сука…

Ну нахуя?

Речь, конечно, о том, чтобы утешить или выслушать, но я в принципе не считаю, что от пустых разговоров есть толк, когда нужно решать реальные проблемы. Думать, что слова могут что-то исправить, всё равно что пытаться залатать пробоину пластырем. Так же бесполезно и тупо.

Я беру Аню за локоть, подтягивая ближе. Пугать её не хочу, поэтому действую осторожно, почти плавно, но зелёные глаза округляются, как два блюдца. Я слышу судорожный вдох, и её плечи едва заметно вздрагивают. Мои же, напротив, каменеют.

От неё пахнет тонким ароматом духов, смешанным со сладким грудным молоком. Как ни странно, этот запах не отталкивает, а лишь сильнее сбивает с настроенного курса. Я вдыхаю его с непроизвольной жадностью под оглашающий гул в ушах.

Аня чертит по мне взглядом круги, пока я обхватываю её шею ладонью и вынуждаю чуть сильнее запрокинуть голову, проводя большим пальцем по скуле всего несколько секунд.

У неё мягкие, чуть влажные губы, оттенённые блеском. Попробовать их на вкус не составляет труда, потому что сопротивление почти отсутствует.

Это не совсем поцелуй. Скорее, предупреждение. Это то, в какой помощи нуждаюсь. Я покусываю её губы, чувствуя, как они подрагивают под моими зубами, пока не затекает шея от того, что я стою над ней, сгорбившись.

Я не знаю, чего хочу больше: чтобы Аня разозлилась и ушла, перестав лезть с такими предложениями, или чтобы осталась. Но во втором случае мне придётся постараться не сдохнуть, потому что это соприкосновение выжигает мозги дотла. Я действую на инстинктах, когда перехватываю её запястье и опускаю руку себе в штаны.

— Ну, чем-то можешь, — произношу охрипшим голосом, в тот момент, когда её пальцы так же инстинктивно обхватывают мой член, пуская по нему горячий, пробирающий до дрожи ток.

Повисает глухая тишина. А точнее, мёртвая.

Я шумно выдыхаю, раздувая ноздри.

Жду вопросов, но их не следует, и я сомневаюсь, что смог бы сейчас внятно ответить хоть на один. Слишком уж далеки от здравого смысла мои собственные поступки. Слишком уж сильно я оторвался от реальности.

Я, в целом, готов к разному исходу — приятному или не очень. Даже к пощёчине. С любым справился бы сам, а в крайнем случае — и в душе бы подрочил. Но слова срываются раньше, чем я успеваю их обдумать. На дурацкой волне импульса.

Ладонь Ани остаётся неподвижной, но этого достаточно, чтобы кровь стремительно хлынула к паху, делая член тяжёлым и твёрдым. Достаточно просто трогать. Не шарахаться, не гасить эту близость. Каждая капля крови заставляет тело напрягаться в ожидании, стирая все мысли, кроме одной: получить от неё нежность.

Она по натуре нежная — я это вижу и замечаю. В мелочах. В том, как она общается с родителями и даже с незнакомыми людьми, как заботливо возится с дочкой. От неё всегда исходит тонкое, почти невесомое чувство, которое я сейчас хочу применить на себе — как насущную потребность, как наваждение.

У меня в голове случается короткое замыкание, когда Аня медленно, с едва заметным давлением проходит ладонью по всей длине, нащупывая каждую вену и провоцируя искры внизу живота. Разгоняя дыхание до спринтерского, от которого темнеет в глазах.

Вдох — выдох, вдох — выдох, и каждый гораздо короче предыдущего.

Но это не мешает мне прочно удерживать взгляд на ней, улавливая в нём смешение растерянности и непонимания. Кем-кем, а трусливой мою жену назвать сложно. Она принимает вызов, а я веду. Всё просто.

Что она читает в моих глазах — в душе не ебу, потому что тупею с каждым движением вверх и вниз и не могу сказать, что мне не нравится это состояние.

Я просто нахуй тону в нём.

— Смочи слюной, — глухо толкаю.

Чуть не добавляю: пожалуйста.

Блядь.

Возможно, я прошу больше, чем должен. Больше, чем имею право себе позволить, и уж точно больше, чем разумно в нашей ситуации. Кто-нибудь бы взял и обрубил этот момент, потому что тормозов у меня уже нет, даже чтобы хоть немного сбросить обороты.

Аня задумчиво прикусывает губу, отводит связанные лентой волосы на одну сторону и плавно опускается ниже, подчиняясь без лишних колебаний. Будто решение она приняла ещё до того, как я произнёс его вслух. Задолго до этого.

Я дышу глубже и стаскиваю штаны до середины бёдер.

Член вырывается наружу, упруго дёргаясь вверх и подрагивая от переполняющего напряжения. Мне нужно совсем немного. Я… блядь, я уже на грани, и это ощущение только усиливается, когда Аня растирает слюну по стволу с тем самым нажимом, от которого разряд простреливает даже в яйца.

Видеть её у своих ног — это власть, смешанная с беззащитностью. Скорее всего, она жалеет меня из-за больного отца, но я готов принять любую мотивацию. Какую угодно.

Смотрю в зелёные глаза, за выражением лица.

Упираю руки в бока, качнувшись ближе, хотя ноги с трудом держат.

Я представляю, как пухлые губы плотно обхватывают меня, а тёплое дыхание обдаёт кожу — и от одной этой картины меня пробирает до мелких мурашек, бегущих по линии позвоночника. Казалось бы, я в позиции сильного, а по факту — нихуя подобного. В заложниках.

Я подтягиваю Аню за локоть, помогая подняться, — так, чтобы чуть оттянуть момент взрыва.

Улыбнулся бы, но эмоции во мне отключились ещё на старте, и вместо этого между бровей пролегает глубокая складка, которую я успеваю заметить в зеркале, прежде чем подхватить жену за талию и усадить на стиральную машину.

Под ногами — лужи, вперемешку с разбросанными инструментами.

Сердце яростно лупит в рёбра, когда я стягиваю ленту с её тёмных волос. Они тут же рассыпаются по плечам шелковистыми пружинами, окутывая меня ненавязчивым кокосовым ароматом.

Это определённо не та помощь, которую мне предлагали, но эта — куда действеннее и эффективнее всего, что я получал в последнее время. Пауза в проблемах. В бесконечной гонке обязанностей. Всё поставлено на стоп до более подходящего момента.

На моё сиплое: «Можно?» — Аня развязывает полы халата, позволяя ткани распахнуться.

— Да…

Я ловлю взвинченный взгляд и упираюсь бёдрами между её ног, сталкиваясь с преградой. Ладони скользят по стройным ногам, сжимают их выше колен и притягивают ближе. На контрасте с мягкой кожей моя кажется грубой, как наждачка.

В башке включается сирена.

На изменившемся женском теле — простое чёрное бельё: высокие трусы и бюстгальтер со специальными чашками для кормления. Но использую я его совсем не по назначению, расстёгивая застёжку.

Грудь выпадает, сочно толкнувшись в мою ладонь. Понятия не имею, как обращаться с кормящими матерями — я не читал и не смотрел об этом ни одного видео. Не готовился к тому, что хоть раз прикоснусь к Аньке, поэтому действую по наитию.

Слегка стискиваю, отпускаю. Стискиваю-отпускаю. Веду носом по виску. Припадаю ртом к шее и ключицам. Вбираю вкус вишнёвых сосков, от которого рвёт крышу. Фотки, которыми Аня делилась, удалились, но если бы меня попросили найти пять отличий — я бы нашёл.

Играю языком с тугими вершинами, сводя вместе податливые полушария. Слышу невнятные оправдания, что выброс молока происходит непроизвольно и его невозможно контролировать, — и лишь усиливаю натиск.

В ушах шумит, как при погружении на глубину, но сквозь этот шум отчётливо прорывается звонкий, дрожащий стон.

Такой искренний, что меня ведёт, как только я отстраняюсь.

Член стоит колом, распирает.

Я перехватываю руку жены и накрываю своей сверху, задавая направление. У неё безумно яркие щёки и часто вздымающаяся грудная клетка, а ещё слишком ласковые движения, мгновенно подстраивающиеся мой резкий, плотный ритм.

Кульминацию я предчувствую безошибочно.

Прижимаюсь головкой к вздрагивающему животу, второй рукой обхватываю хрупкую шею и тянусь к призывно распахнутым губам. Соприкосновение с влажным языком сливается с пульсацией, бегущей от макушки до пят. Волна накрывает, и густые капли брызжут, оставляя следы на женской коже и одежде.

Готов поспорить, «помощь» длилась максимум две минуты, но в моём восприятии она растянулась до бесконечности, и я был готов застрять в этом моменте уже навсегда.

Это куда лучше, чем если бы я справился сам. Куда мощнее и глубже. С долгим послевкусием в каждой клетке. С полным опустошением в голове и мышцах.

— Я… хочу тебе отлизать, — заявляю предельно серьёзно, подтягивая штаны, и замираю в ожидании реакции.

Воздух в ванной накаляется, дыхание срывается, и уже не понять, кто из нас задыхается сильнее.

— Зачем? — удивлённо уточняет Аня.

Такое ощущение, будто мы обсуждаем что-то бытовое — вроде обязанностей на кухне или по дому в целом. Только глаза в глаза и с терпким оттенком недавней близости.

— Просто.

— Паш, это вовсе необязательно… — мотает она головой. — Ты — мне, я — тебе. Мы же не в детском саду, в конце концов…

Аня слишком открыто реагирует: взгляд мутнеет, зрачки расширяются. Она пытается отползти, но я рывком подтягиваю её бёдра к себе, подкладывая ладони под ягодицы.

Я правда хочу…

Я прекрасно помню, что первый сексуальный опыт у неё был паршивым, и намерен это исправить. Как-то сгладить. Не извиниться, потому что это давно неактуально, но оттолкнуться от новой точки и показать, что может быть иначе.

— Обязательно, — гну свою линию. — Это единственное, о чём я сейчас думаю.

Взяв паузу, сжимаю зубы до скрежета. С фантазией у меня так себе, но некоторые образы рождаются сами — помимо воли. До деталей визуализируются.

— Я ещё не спрашивала у врача, можно ли мне, — приглушённо отвечает Аня, пытаясь свести колени. — Не было времени сходить.

— Спроси.

— Х-хорошо.

Она чуть задирает подбородок и скользит взглядом по моему лицу, будто пытаясь понять, насколько я адекватен. Скорее настороженно, чем с интересом.

И это вполне логично, учитывая, что никаких подвижек с моей стороны не было до сегодняшнего момента. Их бы и не появилось, если бы этот вечер не выдернул меня из привычного состояния.

— Сообщи потом о результатах, — прошу напоследок.

— Сообщу, — шепчет одними губами.

— Тогда по рукам. Договорились.

Я нахожу салфетки, пытаясь помочь Ане вытереться, но она забирает их, избегая прикосновений и всем видом давая понять, что мне лучше выйти.

Покидаю ванную в каком-то пришибленном состоянии. Иду на кухню, жадно пью воду, сжимая бутылку до хруста. Я не курю, но сейчас затянулся бы, не раздумывая.

Анна

— Мам, только, пожалуйста, не нужно дополнительно кормить Алису, — предупреждаю я, мечась по квартире и собираясь на приём в больницу. — Меня не будет всего два часа. Ни водичку, ни, тем более, молоко или сок.

— Хватит повторять, как попугай. Я запомнила ещё с первого раза.

Вижу, как на лице приёмной матери мелькает раздражение, и понимаю, что перегнула с наставлениями. Я бы с радостью оставила дочь с кем-то другим. Со свекровью, например. Но у неё свои дела и работа.

Неделю назад Константину Сергеевичу сделали серьёзную операцию. Он всё ещё слаб и нуждается в постоянном уходе, поэтому дёргать Юлию Владимировну по пустякам казалось мне неправильным. Тем более — по такому поводу. Это… не критично.

— Если что, сразу звони, — прошу маму, закрывая за собой входную дверь.

У подъезда уже стоит такси. На улице тепло, лёгкий плащ чуть колышется от слабого ветра.

До больницы я добираюсь всего за двадцать минут — раньше назначенного времени, миновав пробки и позволив себе заглянуть в кофейню у входа за латте с нежной, воздушной пенкой.

Вообще-то я давно должна была появиться у гинеколога, потому что после родов прошло уже больше двух месяцев, но из-за загруженности всё никак не удавалось выбраться. Решение записаться на приём продиктовано вовсе не предложением Паши, озвученным неделю назад. Абсолютно не им.

Выбросив стаканчик в урну, открываю стеклянную дверь и оказываюсь в знакомых стенах больницы, где когда-то стояла на учёте по беременности. В первые месяцы казалось, что жизнь кончена, а на самом деле она всего лишь сменила траекторию, но не остановилась.

— Аня, рада видеть! — приветствует меня Оксана Станиславовна, когда я заглядываю в кабинет. — Чудесно выглядишь!

— Надеюсь, то же самое вы скажете моей матке, — улыбаюсь в ответ.

— Если внешность совпадает с внутренним состоянием — всё прекрасно. Более чем уверена. Раздевайся, располагайся, будем смотреть.

Я оставляю одежду за ширмой и ложусь на кушетку, устремив взгляд в потолок и согнув ноги в коленях. Лёгкое волнение есть, но в целом чувствую себя хорошо. Этот приём — плановый.

Врач водит датчиком и сосредоточенно смотрит на экран, проверяя размеры матки, толщину эндометрия и чистоту полости. На каждом участке задерживается, внимательно оценивая состояние моего организма.

— Как и говорила, всё идеально, — подытоживает Оксана Станиславовна. — Но, Ань, не забывай про предохранение. В идеале женщине нужно от двенадцати до восемнадцати месяцев, чтобы полностью восстановиться для новой беременности. И если ты кормишь грудью, то помни, что это не гарантия и не метод контрацепции, что бы тебе ни говорили. Овуляция может вернуться в любой момент, так что будь, пожалуйста, бдительна.

С пылающими щеками поднимаюсь и вытираюсь салфетками. Я понимаю, что говорить об этом с гинекологом — совершенно естественно, но в сочетании со слишком яркими воспоминаниями удержаться от смущения невозможно.

После приёма у врача у меня запланировано ещё одно важное дело.

Салон красоты «Эталон» находится прямо через дорогу от больницы. Я выбрала его по отзывам в интернете и из-за удобного расположения.

Меня встречает вежливый администратор, помогает снять плащ и предлагает напитки. Я, всё ещё подумывая сбежать, сразу отказываюсь и опускаюсь в мягкий диван. В салоне широкий выбор услуг, включая эпиляцию интимных зон, ради которой я сюда и пришла.

Обстановка располагает. Ненавязчивая музыка, большие зеркала в рамах и безупречная чистота словно подсказывают просто расслабиться. Все так делают. Уверена, и девушки Паши — тоже. Он привык к другим, не таким, как я. Я помню его удивлённый взгляд, скользнувший между моих ног в тот момент, когда он собирался заняться со мной сексом впервые. Он смотрел на меня, как на инопланетянку.

Раньше я обходилась сама, но этот порыв записаться на процедуру был вызван чем угодно, но только не здравым смыслом.

Под кожей разливается жар, стоит лишь позволить памяти по шагам воспроизвести тот вечер, который зачем-то напрочь стёр все границы между нами с мужем.

Я отлично видела накануне, в каком напряжённом состоянии ходит Паша. Как ему тяжело — и физически, и морально. Он любит свою семью, гордится ею, а болезнь отца стала для него настоящим ударом. Мы ведь не чужие друг другу люди. Я хотела поддержать его. Словом, разумеется. Меньше всего ожидая, что ему понадобится совсем иная моя помощь.

Жар медленно опускается в живот, становясь почти свинцовым. Рубашка липнет к спине, волосы к вискам. Я видела его член — слишком близко и слишком отчётливо, чтобы когда-либо забыть. Всего в нескольких сантиметрах от моего лица, когда я смачивала его слюной. Под моими пальцами он был горячим, тяжёлым и пульсирующим.

До сих пор помню характерный мужской запах, проникающий в ноздри. Вкус поцелуя, напор языка — того самого, что блуждал в моём рту, по шее, ключицам и даже по груди.

То, как Паша ласкал мои соски, наводит на мысль, что языком он умеет управляться. И управляться хорошо — так, что у меня перехватывало дыхание и поджимались пальцы ног.

С тех пор прошло семь дней, а я всё откладывала и поход к врачу, и визит в салон красоты. Мы с Пашей жили по-прежнему: сидели рядом, вместе купали дочку, любовались её успехами. Всё было, как всегда. Паша — спокойный и выдержанный, порой даже слишком серьёзный. За одним исключением: он смотрел на меня иначе. В его взгляде и движениях чувствовалось ожидание. Он не торопил, но в его терпении периодически проскальзывала настойчивость.

Это глупо и странно, потому что у меня и не было намерения что-то компенсировать. Уравнивать дурацкий счёт. Даже разово!

Взбодрившись, я поднимаюсь с дивана, решив уйти из салона немедленно. Но почти в тот же момент из кабинета выходит симпатичная девушка с приветливой улыбкой, называет моё имя и жестом предлагает проследовать за ней.

Я… не знаю, как это переносят другие, но это адски больно. Не так, как роды, конечно, но роды я помню смутно, как в тумане, а здесь каждый рывок отдаётся дрожью до самых зубов.

Расплатившись за услугу и пообещав когда-то вернуться, я направляюсь домой, где помимо мамы гостит ещё и моя сестра Катюша.

Плюс в том, что за время моего отсутствия в квартире убрано, одежда постирана, а ужин стоит на плите. В моей семье с детства прививали любовь к труду и привычку не сидеть без дела, даже когда вроде бы можно было отдохнуть.

По правде говоря, во мне это так и не укоренилось и частью характера не стало.

Я замираю в коридоре, не зная, куда себя деть и как встретить мужа после работы, потому что он просил предупредить его о визите к врачу. Так мы договорились. Забили по рукам. Но как об этом сказать, ума не приложу. Честно говоря, я бы предпочла и вовсе промолчать. Только Паша не отстанет, я это чувствую.

Я кладу заключение врача и снимки УЗИ в файл на тумбе, где он обычно оставляет ключи. Это своего рода немой сигнал. А что он решит с ним делать — не мои проблемы, у меня и без того хватает своих.

Мама и сестра остаются в гостях до позднего вечера.

Мы приятно проводим время: играем с Алисой и пьём чай с ягодным пирогом, который они успели испечь в моё отсутствие.

Приходится выслушать целую гору маминых советов — у неё ведь всегда имеется один железный аргумент: она родила троих и ещё троих воспитала из детского дома. Она лучше знает, хотя с её последних родов прошло уже больше семнадцати лет. Но меня это не напрягает. Скорее даже наоборот.

В тот момент, когда я кормлю Алиску в спальне, приходит сообщение на телефон, заставляя меня вздрогнуть. Оно от Паши, и пока я его открываю, пульс гулко отдаётся в висках.

«Антон собирается с пацанами в бар. Если ты не против — я к ним присоединюсь».

Читаю это раз за разом, сжимая пальцами корпус мобильного.

Я так долго морозила Пашу, что сегодня он, наконец, сдался. Хотя, возможно, причина совсем в другом — не спорю. Может, в усталости. Всё воскресенье муж провёл с дочкой, пока у меня был очередной фотопроект. А в понедельник он хочет выдохнуть. И вместе с ним выдыхаю и я, когда пишу:

«Конечно, я не против».

Заключение врача тем же вечером я прячу в ящик рабочего стола в спальне.

Не то чтобы я трушу, но теперь это кажется неуместным.

Первый порыв схлынул, и перспектива близости с мужем выглядит преждевременной. Отдавать долги мне ни к чему. А пробовать меня языком — тем более. С недавних пор я не играю в такие игры, и ноль очков в свою пользу не считаю чем-то вроде поражения. Скорее наоборот.

Паша возвращается около часа ночи, а я к тому времени уже лежу в постели, готовясь ко сну. Встречать его, разумеется, не выхожу.

От Лики знаю, что в баре собралась исключительно мужская компания, потому что её туда не позвали. Я об этом даже не спрашивала, она сама поделилась, с обидой на Антона и явной досадой в голосе.

Накрываюсь одеялом до талии и зажмуриваю глаза, чувствуя, как сердце предательски толкается в груди в такт приближающимся шагам.

У каждого из нас своя комната и своя территория. Но так выходит, что моя доступнее, хотя бы потому, что я ночую с Алисой. А Алиса у нас общая.

Паша тихо стучит костяшками пальцев. Не получив ответа, заходит в спальню и осторожно приближается к детской кроватке, зная, как трудно даётся укладывание дочки.

Я лежу лицом к стене, не в силах пошевелиться от парализующего оцепенения. И это единственное, что спасает меня от разоблачения.

Свежий воздух, которым я наполнила комнату перед сном, постепенно смешивается с ароматом мужского одеколона и дорогого коньяка. Паша не пьян, но заметно расслаблен. Подогрет ровно настолько, чтобы идея держать дистанцию показалась мне очень разумной.

Я ясно представляю, как он склоняется над кроваткой, и понимаю, что его внимание приковано не только к дочери, но и ко мне. Слишком ощутимо давление между лопаток и ниже.

Мне сложно сформулировать чёткий ответ, почему я помогла ему с разрядкой в ванной.

Почему не оттолкнула и не ушла. Почему позволила себе трогать его, сжимать и ласкать рукой. Почему целовала в ответ, дрожа от соприкосновения языков, хотя ещё недавно верила, что стена, выстроенная мной, достаточно крепка, чтобы устоять.

Сначала казалось, что в этом нет ничего страшного или противоестественного. Обычная механика, упрощающая происходящее. Но потом всё зашло слишком далеко, как по инерции.

Раздаётся шумный, резкий выдох, бьющий по нервам хлеще плети.

Паша ещё несколько секунд стоит посреди спальни, но потом разворачивается и уходит, прикрывая за собой дверь.

И только тогда я снова учусь дышать ровно, успокаивая сердце и пульс, едва не сошедшие с ума от перенапряжения…

А уже утром контакт с мужем ощущается иначе — трезвее и спокойнее.

Пока мы с Алисой провожаем его на работу, я ловлю себя на мысли, что привычная рутина вернула долгожданное ощущение устойчивости.

Я желаю Паше хорошего дня, он отвечает тем же.

Вручаю ему ягодный пирог, протягиваю ключи и телефон с комода — того самого, где ещё вчера лежало врачебное заключение, и ни капли не жалею, что спрятала его. Так будет правильнее. Наверное…

— Сейчас мама позавтракает, и мы пойдём гулять, ладно? — говорю я дочке, усаживая её в электрокачели, как только за мужем закрывается дверь. — А ещё мама выпьет кофе, потому что кое-кто этой ночью уж слишком часто будил её.

Как ни странно, декрет не кажется мне скучным. Возможно, потому что у меня есть помощь и дело для души, а ещё — несколько подруг в новом районе. Они немного старше, чуть более опытные, но никогда не демонстрируют это свысока.

Обычно мы берём лимонад и отправляемся на долгие прогулки по району, наматывая километры и болтая обо всём на свете. Погода балует. Да и с кормлением проблем нет. Если Алиска проголодается, я могу присесть на скамейке в парке, прикрыться и покормить её без лишней суеты. А потом так же неторопливо продолжить путь, пока не придёт время возвращаться домой.

Сегодняшний день с самого утра выбивается из привычного ритма. Всё валится из рук. Ничего не складывается.

Полчаса я бьюсь с неработающим лифтом и звоню в управляющую компанию, но в ответ получаю лишь дежурные обещания скоро всё починить. В итоге тащу коляску туда и обратно сама. К счастью, живём мы всего лишь на третьем этаже — это хоть немного спасает от отчаяния.

А потом выясняется, что это не единственная поломка, и настроение заметно портится.

С рабочего ноутбука слетают все программы для обработки фотографий, а в очереди — двадцать участниц проекта, которым нужно отдать готовые снимки в течение ближайших двух недель. Для моего уровня ответственности это настоящая катастрофа.

Я пытаюсь разобраться сама, но быстро понимаю, что проблема куда серьёзнее, чем казалось. Сначала думаю отвезти ноутбук в сервис, но всё же решаю попросить помощи у мужа. В конце концов, он умеет находить сбои и устранять их причину. Это будет моей маленькой компенсацией за его разрядку. Один-один, так сказать, пусть и с разными запросами.

В честь вчерашнего загула в баре с друзьями Паша приезжает домой на час-полтора раньше обычного. Как только он моет руки и переодевается, я передаю ему эстафету в виде дочери и заканчиваю готовку ужина: рыба, рис и салат. Несмотря на грудное вскармливание, я позволяю себе всё, но стараюсь, чтобы рацион оставался здоровым.

Потом мы меняемся: я забираю Алиску и даю мужу возможность спокойно поесть на кухне.

Купаем вместе — слаженно и на автомате. Как всегда.

Прежде чем закрыться в спальне, я вручаю Паше ноутбук с просьбой посмотреть, в чём могут быть неполадки, если ему это несложно, конечно.

Быстро расстёгиваю бюстгальтер. Занимаю удобную позу. Дочь нервничает, дёргая ручками и ножками. Кажется, голодная, но Алиса хватает сосок и тут же выпускает его. Такое бывало и раньше, но я всё равно не могу не тревожиться.

Некоторое время хожу по комнате взад-вперёд, а потом возвращаюсь на место и повторяю попытку. Предполагаю, что у Алисы болит животик, поэтому прижимаю её к себе, напеваю что-то тихое и мерно покачиваю, чтобы боль отпустила.

Она засыпает у груди, но явно голодная. Скорее от усталости, ища во мне больше утешения, чем еду.

Я чувствую себя выжатой этим днём. Такие дни случаются, и остаётся только принять их как неизбежность.

Бесшумно выскальзываю из детской, иду в душ, а потом сразу в комнату Паши, чтобы проверить, как продвигается дело с моими программами. Дверь он почти никогда не закрывает, поэтому я вхожу без лишних вопросов.

У стены стоит раскладной диван. Слева от него — просторное кресло, рядом с которым деревянный журнальный столик. На столике открыт мой ноутбук.

— Что-то получается? — интересуюсь, подходя ближе.

— Да, — кивает Паша, не отрываясь от экрана. — У тебя слетела часть софта после обновления. Комп сам накатил апдейт, а вместе с ним слетели некоторые настройки и драйверы. Поэтому программы и не запускались

Я морщу лоб.

— И что теперь?

— Я установил недостающие пакеты и обновил ключи. Заодно почистил реестр — там тоже был бардак. Теперь всё работает нормально, но на будущее я отключил автообновления, чтобы это снова не повторилось.

Паша жестом подзывает меня ближе, чтобы что-то показать. Я собираюсь подойти, расправляю подол платья и мнусь, прикидывая, куда лучше сесть — на широкий подлокотник кресла или диван. Но захват на запястье не оставляет мне возможности принять решение самостоятельно.

Взгляд голубых глаз топит в своей глубине, лишая опоры. Рябь мурашек пробегает по предплечьям, когда я располагаюсь между широко разведённых ног мужа, опираясь лопатками в его грудь и чувствуя себя обезоруженной.

Тело откликается. Волнами, дрожью, тонкой вибрацией. Изнутри поднимается плавный жар, будто кто-то неустанно раздувает угольки, доводя их до пламени.

Дыхание сбивается, ладони влажнеют, и даже кости теряют прочность, становясь податливыми, как расплавленный воск.

— Минуту — и можно будет забрать, — хрипловато произносит Паша.

Он одет только в шорты, и наши ноги плотно касаются друг друга. Его тепло ощутимо, как и твердость, и сила, а щекочущее прикосновение волосков к моей коже заставляет меня не только затаить дыхание, но и сильнее сжать колени, чтобы скрыть смесь неловкости и тяги, от которой так просто не избавиться.

Правой рукой Паша ловко орудует мышкой, лежащей на подлокотнике кресла, показывая, где и что теперь находится, а вот левой, в собственническом жесте, без какого-либо спроса, обвивает меня за талию, прижимая теснее к себе.

Экран перед глазами плывёт, потому что мысли сосредоточены не на программах, а на том, как собрать себя в кучу и не позволить выдать волнение, сжимающее горло.

Воздух вокруг густеет и становится вязким. Концентрированный мужской запах, переплетённый с мощной, давящей энергетикой, поднимает во мне то, что я так тщательно прятала под слоями самообладания. Что-то дикое. Первобытное. Инстинктивное.

Хотя всего несколько минут назад я вышла из душа, успеваю снова взмокнуть. От окончательного падения в бездну инстинктов спасает лишь мысль, что минута не длится вечно, даже если она такой кажется.

— Твоя… Оксана Станиславовна случайно не работает в выходные или в будние после шести? — вдруг спрашивает Паша, по-прежнему глядя в экран и абсолютно невозмутимо разговаривая, хотя разговор о таких вещах априори не может быть спокойным. — Я бы мог отпроситься и посидеть с Алисой, пока ты пройдешь обследование.

С трудом прочищаю горло и опускаю взгляд на клавиатуру, где буквы сливаются в одно размытое светящееся пятно.

— Я уже была у врача. Ещё вчера, — наконец признаюсь.

Пальцы на моём животе дёргаются, а затем чуть глубже вдавливаются в кожу, как предупреждение и обещание одновременно.

— Почему не сказала? — роняет то ли с обидой, то ли с непониманием.

— Просто… не успела.

Значок загрузки на экране добегает конца, ставя запятую в нашем разговоре, а вот точку ставит дочка. Её пронзительный плач мгновенно заставляет меня сбросить руку с живота и сорваться с места.

«Как обстановка? Нужна подмога?» — приходит сообщение от Паши.

Я давно покормила дочку и теперь сижу на кровати, не зная, чем себя занять. Руки сцеплены в замок, взгляд упрямо упирается в стену.

Нужно собраться с духом и забрать ноутбук, потому что по плану у меня много работы — минимум две девочки на обработку, а лучше три. Но осознание того, что Паша владеет новой информацией, оборачивается ловушкой, в которую я сама себя загнала. Это тот самый случай, когда ложь оказалась бы во благо.

«Нет, не нужна», — набираю ответ.

«Спит?»

«Да».

Экран слепит глаза, мешая сосредоточиться. Сердце то сжимается, то отпускает, будто за рёбрами раскачиваются качели, и в этой раскачке есть что-то мучительное. Не тошнотворное, а щемящее, затягивающе-захватывающее.

«Придёшь?» — прилетает от Пашки.

Нет, нет, нет.

К щекам приливает краска. Я ёрзаю, не находя удобного положения.

«Или лучше я к тебе?», — добавляет он через секунду, толкая меня к решению или падению. А это здесь почти что синонимы.

«Дай мне, пожалуйста, пять минут. Я приду, да».

Прибавив свет на ночнике, открываю шкаф и перебираю полки. Одежды у меня немало, но сейчас ни одно домашнее платье не кажется достаточно уместным, чтобы показаться в нём из спальни.

То же самое с бельём.

Мне никогда не было нужды покупать кружева. Я их ненавижу: кожа сразу начинает зудеть. Поэтому выбираю чистый, практичный хлопок.

Промучившись в раздумьях больше пяти минут, я всё же надеваю самое короткое для себя платье с тонкими бретельками и облегающим силуэтом, и выхожу в коридор на адреналине, который стирает границы и разрывает тело энергией.

Обстановка в комнате почти не изменилась. Ноутбук стоит там же, где я оставила его в последний раз. Единственное, что бросается в глаза, — разложенный диван со свежим постельным бельем. Лучше даже не думать, с какой целью, потому что в голову не приходит абсолютно ничего приличного.

Паша сидит в кресле, перекатывая в руке бутылку воды и разговаривая по телефону. Судя по тону, с мамой.

У них очень тёплые, доверительные отношения. У всей семьи. И ещё они все невероятно тактильные, даже Паша. А мне приходится буквально переламывать себя, чтобы учиться у них проявлять любовь к окружающим и дочери. Потому что даже мои родные родители считали чувства чем-то лишним, не говоря уже о приемных. Надеюсь, у меня это выходит гораздо лучше.

— Ладно, я тебя завтра наберу, — произносит Паша, поднимая взгляд и задерживая его на моём лице. — Сейчас не могу говорить. Спасибо, и вам доброй ночи.

Сжав и разжав бутылку, он резко ставит её на угол стола и переводит внимание на меня. Во всём — в его манере смотреть, в жестах, в сжатых челюстях — читается одно: дальше избегать его я уже не смогу, даже если попробую.

Щёлкнув выключателем, гашу свет в спальне и выхожу вперёд, освещаемая лишь экраном ноутбука.

Сердце то взлетает, то падает, а потом делает круг на триста шестьдесят и настоящее «солнышко», когда я оказываюсь вплотную к мужу. В кольце его рук, в скользящих по бёдрам ладонях, в прикосновении губ сквозь тонкую ткань платья. Вся его тактильность прорывается наружу. Вся до последней капли. И мне стоит усилий просто опустить руки на широкие плечи Паши, провести по изгибу шеи и зацепиться за ворот футболки, чтобы переступить через внутренний барьер.

Это… непривычно. Чертовски странно. Но невыносимо приятно.

Я так жаждала, чтобы Паша перестал злиться — и он перестал. В нём не осталось ни тени агрессии, ни укола раздражения. Только пылкость и близость. Но какой ценой дались эти перемены? На чём всё держится, кроме чувства долга? И не обернутся ли эти игры горькой ошибкой, а не пользой?

Жаль, я совсем не успеваю об этом подумать…

Моё платье поднимается вверх, и я ощущаю прохладу на коже — до тех пор, пока Паша не прижимается губами к ложбинке пупка, имитируя ласку там, где я жду её сильнее всего и где стесняюсь больше всего.

Смотреть на него сверху вниз, такого заряженного и настойчивого, невозможно без дрожи. Острой и волнительной. Я стою между его ног, чувствуя, как напряжение в крепком теле перекатывается в моё вместе с каждым новым поцелуем. Будто электричество пробегает по венам, обжигая изнутри.

Паша вскидывает взгляд, меняя траекторию от пупка к линии трусиков. Несмотря на слабое освещение, я вижу, что его глаза темнеют, превращаясь из привычно голубых в цвет штормового моря, как перед бурей.

Меня пробирает, разматывает. Колени подгибаются, и единственное, что не даёт упасть, — желание прижаться к нему теснее. Я словно тряпичная кукла без каркаса.

Раздуваю ноздри. Трогаю затылок мужа — жёсткие, словно проволока, волосы. Короткие, под ёжик. Это ощущение заставляет задержать руку и поощрить его робким, осторожным движением.

Не сводя с меня взгляда, Паша касается губами лобка поверх легкой материи трусиков, смачивает её слюной и перемещается дальше, хотя ткань и без того напитана моей влагой.

Он помогает мне поднять ногу и устроить её сбоку от своего бедра, затем так же направляет вторую, усаживая меня сверху. Оказаться с ним лицом к лицу — всё равно что прыгнуть в пропасть без страховки: опасно, рискованно и невероятно захватывающе. Это значит принять правила игры, которые он задаёт, как бы ни тянуло отступить назад.

Наш поцелуй сумбурный. Мы сталкиваемся зубами, прежде чем находим нужный ритм и сливаемся в мягкий, глубокий поцелуй. Он недолгий, но его хватает, чтобы довести решение до некой точки невозврата.

— Что мне делать? — шепчу, и сама не узнаю свой голос.

Мне не стыдно об этом спрашивать по той простой причине, что Паше, как никому другому, известно: он был моим первым. Первым и единственным мужчиной. Несмотря на неудачный секс, никого другого рядом с собой я и не представляла.

Паша не насмехается над моим вопросом, но чуть вздёргивает уголки губ и нащупывает сбоку завязки на платье. Одним движением он дёргает за них, освобождая доступ к моему телу.

— Ничего, расслабься.

Я жестом прошу мужа снять футболку и наблюдаю, как ткань скользит по его торсу, открывая рельефные мышцы.

Его кадык заметно дёргается, когда он сглатывает.

Между моих ног — камень. Всё его тело — горячий, твердый камень. Я покачиваюсь вперёд-назад, пока Паша ловко стягивает бретельки, спускает бюстгальтер и припадает к груди, заставляя меня выгнуться ему навстречу.

Я заранее говорила о некоторых особенностях своего организма, предупреждала, что может появиться молоко. Теперь жжение в сосках становится почти нестерпимым, но его это только больше заводит. Тем более что мы оба уже мокрые, а запах возбуждения давно смешался в один.

— Не ожидал, что под твоей одеждой скрываются такие формы, — признаётся он, поднимая голову.

Мурашки бегут по коже россыпью, не оставляя ни единого сантиметра в покое. Если это комплимент, то я не знаю, радоваться ли ему.

— Перестань… — едва выговариваю, подбирая слова.

— Почему?

Голос Бессонова звучит низко и упрямо. Это не значит, что он переступит грань, но ждать от него уступок — наивно. Во всём, что касается его намерений, будь то комплименты или что-то иное, у него всегда есть своё мнение.

— Не надо…

Наши губы снова встречаются. Я ощущаю их сладость, и стоит его языку толкнуться к моему — внутри всё переворачивается вверх дном.

Платье сползает с моих плеч и падает на пол. Паша укладывает меня на диван и, не теряя ни секунды, опускается к ногам, разводя их шире.

В висках стучит набат. Кажется, всё начинается.

Я запрокидываю подбородок к потолку и зажмуриваюсь, позволяя себе провалиться в ощущения, прочувствовать их каждой клеткой.

Его рот чередует движения со скользящими касаниями языка: от внутренней стороны колена до резинки трусиков, прежде чем он смело добирается до самого центра. Тонкая полоска отводится в сторону. Я выгибаюсь дугой и теряю контроль, когда его язык накрывает меня и проникает во влажное тепло.

Я стону, забывая о сдержанности и подаваясь бедрами навстречу.

Паша забрасывает мою ногу себе на плечо, его дыхание обжигает нежную кожу, и в этом положении он добирается до меня ещё глубже. Каждый росчерк языка, рисующий зигзаги на моем клиторе, отзывается в теле приливом вибрации — от кончиков пальцев и до затылка.

Давление, сила, напор — это именно то, чего я жду.

Свободная рука Паши ложится на мой живот, другой он удерживает бедро. А я, чтобы занять свои руки, перебираю его пальцы и играю с ними, придавая жесту интимный оттенок.

Дыхание разгоняется до хрипа.

Влажные звуки, заполняющие комнату, терзают каждую нервную клетку.

Слегка приподнявшись на локтях, я смотрю на широкие плечи и светлую стриженую макушку у моих ног и успеваю подумать, что муж лижет меня так откровенно и грязно, что я готова умолять его не останавливаться, прежде чем наши взгляды схлёстываются — в противостоянии, в вызове, в жажде. Его взгляд печётся, разбирая мою выдержку по крупицам.

Яркие огни, как фейерверки, вспыхивают в сознании, и мир теряет очертания.

Я извиваюсь, упираясь ступнёй в мужское плечо. Не отталкиваю — скорее ищу опору.

Спазмы накатывают волнами, одна за другой. Пронизывают тело, лишая баланса. К щекам приливает жар, а выдохи рвутся наружу — частые, тяжёлые, сбивчивые.

Последний штрих ставит окончание в этом безумстве, когда настойчивый язык Паши сочетается с резким вторжением двух пальцев. Последняя мысль, до того как я окончательно срываюсь в пропасть: я хочу его член. Боже. Когда-нибудь я хочу в себе его член.

В конце весны на общем семейном собрании принимается решение ненадолго переехать к родителям Паши.

У меня накопилось слишком много долгов по учёбе, а летняя сессия, которая стартует второго июня, уже совсем близко. Свекровь берет отпуск, и этот период совпадает с выпиской свёкра из больницы.

Дом постепенно наполняется детскими вещами: появляется кроватка, коробки с игрушками, для Алисы обустраивают уютный уголок в одной из комнат. Жить под одной крышей с родителями мужа оказывается не в тягость — скорее наоборот.

Свёкор, несмотря на тяжёлую болезнь и трудности с работой, заметно оживает. Появление внучки не просто радует его — оно вдохновляет. Он уже строит планы на будущее, мечтая поставить на заднем дворе песочницу и горки.

Пережив непростые испытания, из уставшего и ослабленного мужчины Константин Сергеевич превращается в заботливого деда, готового часами сидеть у кроватки, слушать лепет Алисы и радоваться её первому смеху.

Там, где тебя так принимают и окружают искренней добротой, невозможно чувствовать себя чужой. Не было ни дня, чтобы я ощущала себя здесь лишней.

От родителей Паши идёт такая мощная поддержка, какой у меня никогда в жизни не было. Во всём — даже в учёбе.

С допуском к сессии по одному из предметов возникли сложности. Со всеми остальными я смогла договориться. Кто-то пошёл навстречу и разрешил сдавать онлайн, кому-то я отправляла работы чуть позже. Но преподавательница по эконометрике оказалась непреклонной — требовала больше, чем остальные: личных встреч и устных ответов.

Я готовилась и приносила работы, но каждый раз она находила повод отправить их на корректировку. Это отнимало уйму времени и сил. За этот период я похудела, вернувшись к добеременному весу — и Константин Сергеевич не мог этого не заметить.

Вопреки моим протестам он позвонил давнему другу и попросил посодействовать. В результате к сессии меня допустили. Но подготовка, экзамены и зачёты, работа фотографом и материнство выжимали из меня все силы.

Одногруппники часто спрашивают, как я всё успеваю. А я ничего не успеваю, по правде говоря. Просто делегирую часть забот свекрови или мужу. Без них я бы уже не выдержала и бросила учёбу.

— Мы с Антоном наконец съезжаемся! — делится новостью Лика, когда мы пересекаемся в коридоре университета.

— О, поздравляю, — говорю от души. — А как родители отнеслись к этой новости?

Я знаю, какие у подруги строгие родители. Когда-то, ещё до того как я узнала о беременности, мы собирались снимать квартиру вместе — так было бы дешевле. Помню, как Лике тогда устроили настоящий допрос: не собралась ли она жить с парнем. Узнав, что речь идёт обо мне, родители успокоились. Но вскоре наши договоренности накрылись медным тазом.

— Нормально. Но только потому, что Антон сделал мне предложение, — ошарашивает Лика одной новостью за другой. — Всё было официально: мы приехали к моим погостить, он поговорил с отцом, а во время застолья достал кольцо. Так что я теперь официально невеста.

— Подожди, ты серьёзно?! — у меня даже челюсть отвисает.

Я невольно ахаю, разглядывая блеск камней на безымянном пальце. Внутри поднимается волна восторга и светлой зависти — без горечи, лишь с лёгким щемящим напоминанием, что у кого-то жизнь складывается правильнее, чем у меня. Пусть так будет и дальше: любовь, отношения, предложение, а уже потом — дети.

Подготовка к свадьбе будет идти постепенно. Состоится она лишь следующей весной, но обсуждение деталей и первые хлопоты начинаются уже сейчас. Я рада быть частью этого процесса, помогать и подсказывать, хотя со своей свадьбы почти ничего не помню. Она словно прошла мимо меня.

— Кстати, приглашаем вас с Пашей на новоселье, — говорит Лика, сияя. — Сегодня в семь. Только не вздумайте отнекиваться, я на вас рассчитываю.

— Если честно, не уверена, что смогу, — сразу качаю головой. — Алиску на такие мероприятия не возьмёшь, а я после сессии чувствую себя выжатым лимоном.

— Эй, так нечестно!

— Но Паша точно заглянет к вам, — обещаю.

Он кое-как находит время для встреч с друзьями, а я всё равно не чувствую себя частью его компании. К тому же у меня грудной ребёнок, который и так видит меня меньше, чем раньше. Я всё острее ощущаю, что упускаю что-то важное. Но кто сказал, что материнство должно быть лёгким?

Лика, конечно, чуть дуется, но относится с пониманием. Провожает меня до остановки, взяв слово хорошенько всё обдумать до вечера. На новоселье приглашены только близкие. Это будет скромный, уютный формат.

К свёкрам я приезжаю намного позже, чем рассчитывала, потому что дорогу сковали пробки. Бросаю вещи в прихожей и выхожу во двор, где Юлия Владимировна неторопливо ведёт коляску по каменной дорожке.

Существенный плюс собственного дома в том, что можно много времени проводить на свежем воздухе. При такой комфортной погоде это настоящее спасение. Алиса спит крепче и дольше, а у взрослых появляется редкая возможность перевести дух.

Я кормлю дочь, устроившись под навесом садовых качелей. Свекровь садится рядом и рассказывает, как они провели время. Уровень доверия к ней — запредельный. Она знает все привычки Алисы, её жесты и капризы, словно живёт этим так же сильно, как и я.

— Не знаешь, Паша сегодня вовремя будет? — словно между делом спрашивает Юлия Владимировна. — Хотела попросить его по пути захватить воду и овощи.

— Мы не созванивались, но думаю, вряд ли. У Антона и Лики новоселье. Они сняли хорошую квартиру и заодно отмечают помолвку.

— А ты? — приподнимает бровь свекровь. — Не хочешь съездить, хоть немного развеяться?

Такого поворота я не ожидала и в ответ нахожу лишь один-единственный довод, почему не могу никуда пойти. Но мать Паши тут же его отметает. Алиса — не проблема. Всё, что связано с ней, никогда не станет для Бессоновых проблемой.

Я открываю нашу с мужем переписку, уточняя его планы. Жизнь у свёкров, моя сессия и подработка почти не оставляют нам пространства для частого общения, но, может, это и к лучшему. У нас один-один. Мы вроде как квиты. И, пожалуй, нейтралитет — единственный способ не разрушить то, что держит нас вместе.

Эффекта скованности после близости хватило всего на пару дней. Теперь я снова встречаю взгляд голубых глаз без внутренней дрожи и чувствую, как возвращается утраченное равновесие, хотя мысль о том, что мой муж умеет управляться языком, как я и предполагала, периодически всплывает.

Секс — самый простой способ запутаться. Он цепляет не только тело, но и чувства, а значит, лишает свободы. А мне этого не нужно.

«Давай сходим вдвоём, почему нет?» — пишет Паша. И я начинаю собираться на вечернее мероприятие.

К шести вечера я успеваю перемерить весь свой гардероб в поисках подходящего наряда для домашней вечеринки.

Юлия Владимировна сидит в спальне рядом с кроватью, потряхивает над внучкой погремушку и выступает в роли модного эксперта, отслеживая мои перемещения между шкафом и зеркалом.

Что-что, а вкус у свекрови действительно отменный. Я всегда восхищалась её умением выглядеть стильно при любых обстоятельствах.

В итоге наш выбор единогласно падает на платье в цветочный принт — по-летнему лёгкое, женственное и совершенно лишённое претензии на серьёзность, отражая настроение мероприятия.

— Подожди минуту, я принесу тебе пояс, — выставляет руку свекровь. — Нужно подчеркнуть талию.

Вместе с поясом я получаю и босоножки на каблуке с тонкими ремешками.

У нас с Юлией Владимировной один размер обуви. Наверное, именно так я и представляю себе настоящие отношения матери и дочери: они делятся вещами, советуются и спорят. У меня этого никогда не было — родная мама рано ушла из жизни, а приёмная была слишком скована религиозными рамками, чтобы позволить себе такие вольности.

Поставив последний штрих в макияже, я поднимаю взгляд на дверь спальни, которая как раз открывается, и замечаю на пороге Пашу. Сложно сказать, что идёт ему больше — спортивный стиль или деловой. Но в рубашке и брюках он кажется на несколько лет старше. Образ завершает щетина, придающая лицу мужественность и брутальность.

— Привет. Готова?

Коротко поздоровавшись со мной и матерью и нехотя ответив на её вопросы, он присаживается рядом с кроватью, где Алиса Павловна выражает своё недовольство похныкиванием.

— Эй, в чём дело? Мать с бабушкой были заняты, а тебя оставили без внимания, да?

Ситуацию удаётся исправить, когда Паша переворачивает юную принцессу на живот. Ее лицо принимает растерянно-удивлённое выражение — и это сразу умиляет всех взрослых.

Дочка часто пытается освоить новый навык, но пока ещё слишком мала, чтобы удерживаться самой — без поддержки она сразу заваливается на бок.

Мы с Пашей выезжаем спустя двадцать минут, после того как он меняет деловой образ на футболку-поло и спортивные штаны. Наши образы между собой не слишком сочетаются, но, впрочем, какая разница, если мы не совпадаем далеко не только во внешнем.

В кругу знакомых и друзей нам предстоит изображать крепкую семейную пару, которой мы на самом деле не являемся. Мы играем эту роль и перед родителями, хотя их опыт и мудрость, вероятно, давно нас разоблачили. Дело не только в том, что даже в их доме мы живём в разных спальнях. Отстранённость, неловкость и боязнь лишний раз прикоснуться друг к другу говорят сами за себя. К счастью, мудрости им хватает и на то, чтобы не лезть с советами и наставлениями. Деликатность — редкое и бесценное качество Бессоновых, и за это я им искренне благодарна.

По пути мы заезжаем в крупный торговый центр за подарком на новоселье. Выбор падает на стильный плед и комнатный цветок. Муж оплачивает покупку, складывает всё в багажник и везёт нас дальше — в центральный район, в современный жилой комплекс.

Вечерний час пик растягивает время, и я надолго залипаю в телефон, обсуждая с командой детали нового фотопроекта. В общем чате всё ещё нет согласованной концепции, хотя пора уже запускать прогрев и рекламу. Это немного выбивает из колеи.

«В чат пока не буду кидать, но видел у одного итальянского коллеги хорошо зашла тема с утренним вайбом. Белые простыни, полурасстёгнутые рубашки и кофе», — пишет мне в личку Андрей.

К сообщению прикреплены фото — и выглядит это действительно привлекательно. Минимализм с акцентом на эмоциях всегда работает безупречно. Правда, придётся снимать утром, а не в обед, как мы привыкли.

Я отмечаю его сообщение лайком и отвечаю:

«Предлагаешь украсть у него идею?»

«Назовём это международным культурным обменом».

«Заманчиво».

«Сделаем даже лучше — чтобы этот итальянец потом и у нас захотел спиздить».

Не удержавшись от смешка, я блокирую телефон и убираю его в сумку как раз в тот момент, когда машина ловко уходит в крайний правый ряд. Паша ведёт, полурасслабленно раскинувшись на сиденье, и даже в резких манёврах не меняет позы.

Фотопроект выгорел в лучшем смысле слова — и по деньгам, и по результату. За два месяца я успела провести целых шесть съёмок. Уверена, как только выйдет новый анонс, очередь участниц будет обеспечена.

Мы даём максимум из того, что вообще можно дать. И это не только моя заслуга — у видеографа Андрея солидный послужной список. Его тридцатисекундные тизеры — настоящий огонь: он умеет раскрывать в девушках и сексуальность, и женственность…

— Хорошее настроение? — спрашивает Паша, не отрывая взгляда от дороги.

Я старательно разглаживаю платье — скорее чтобы занять руки, чем из-за реальной необходимости. Мой муж далёк от фотографии, так же как я далека от его сферы деятельности, поэтому вдаваться в подробности бессмысленно.

— Обычное.

— Ты смеялась, — говорит он нейтрально, сжимая и разжимая руль пальцами. — Расскажешь шутку, может, я тоже посмеюсь?

— Это вряд ли.

— Почему же?

Съезжая чуть ниже по сиденью, я изображаю улыбку и поправляю ремень безопасности.

— Ну окей. Если коротко, то Андрей предложил классную идею для проекта, но проблема в том, что такую же уже реализовал один итальянец. По его словам, мы снимем настолько круто, что тот ещё будет вдохновляться нами.

В салоне возникает пауза.

— Ясно. А когда шутка будет?

Паша бросает на меня короткий взгляд, в котором читается насмешка. Люди творческой профессии и люди цифр и строгих алгоритмов — словно с разных планет.

— Я же говорила, что тебе будет несмешно, — развожу руками, пока мы въезжаем на территорию ЖК. — Это профессиональное, тут нужно быть в контексте. Я, например, тоже не всегда понимаю твои шутки.

— Ну куда мне. С таким уровнем конкурировать сложно.

Выходя из машины, мы продолжаем препираться, и это тянется даже в лифте. Я вообще редко вижу, чтобы Паша смеялся — обычно это случается только с его мини-копией. Все улыбки, внимание и смех принадлежат Алисе. Но одно могу сказать наверняка: с момента нашего брака настроение мужа изменилось. В начале в нём чувствовались разочарование и холод. Где-то даже обида. Я сама излучала примерно то же, потому что наши ожидания от будущего должны были идти параллельно. Не пересекаясь.

Нам пришлось подстраиваться под обстоятельства, и, кажется, только рождение Алисы заставило нас по-новому взглянуть на жизнь и на друг друга.

Лика и Антон живут на двадцать первом этаже. Дом совсем новый. В воздухе ещё стоит запах побелки, а у некоторых квартир до сих пор лежат мешки с цементом.

Ещё до того, как мы успеваем позвонить в дверь, я понимаю, что наше представление об узком круге близких разное. Для меня — это максимум пара человек, а у будущих молодожёнов целых двенадцать. Именно столько пар обуви я насчитываю в прихожей.

— Я так рада, что ты смогла вырваться! — вылетает навстречу Лика в повязанном спереди фартуке. — Ну что, удалось договориться с Алисой Павловной?

— Да. Ненадолго, но всё же, — отвечаю я.

Помимо знакомых лиц, здесь есть и те, кого я вижу впервые, — они явно не из бывшей университетской футбольной команды. Зато Паша их знает: здоровается со всеми за руку и без труда вливается в разговор, даже без формального представления.

Девушки тоже есть. Три. Они толкутся на кухне, сооружая закуски.

Я искренне надеюсь, что ни одна из них не спала с моим мужем, потому что при всём том, что наш брак договорной, это было бы неловко. Впрочем, рыжую и брюнетку я сразу вычёркиваю из списка подозреваемых. Паша… всегда предпочитает блондинок.

Лика представляет меня, называя талантливым фотографом и своей лучшей подругой. Последнее особенно приятно. Это возводит меня в ранг самой близкой к хозяйке гостьи.

Квартира у наших друзей просторная — евродвушка с большой кухней-гостиной и отдельной спальней. Всё выдержано в спокойных светлых тонах. Балкон скорее напоминает веранду. Там стоит диван, несколько кресел и журнальный столик, вокруг которого уже расположились мужчины.

— Чем тебе помочь, Лик? — интересуюсь, окидывая взглядом пространство.

— Да, в принципе, всё под контролем. Хотя… вот тарталетки с красной икрой я ещё не нафаршировала. Возьмёшься?

— Конечно.

Из колонок льётся музыка, задавая тон вечеру. Я мою руки и становлюсь за кухонный островок, присоединяясь к работе.

Вопреки моим опасениям, девушки здесь не игнорируют меня, а наоборот — наперебой расспрашивают, в основном о моей работе.

— Аня, а у вас бывает такая услуга, как пластика лица? — интересуется брюнетка, с которой мы готовим бок о бок. — Ну, например, горбинку на носу убрать, лишние килограммы стереть или грудь дорисовать?

— Если честно, я за естественность, — мягко отвечаю, откладывая ложку. — Мне не хочется превращать девушек в кого-то другого, когда каждая по-своему красива. Всё дело в правильных ракурсах, свете и позах, которые помогают подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки. Иногда можно слегка изменить угол, и лицо заиграет совсем иначе.

— Звучит здорово, — улыбается девушка, заправляя прядь за ухо. — Но всё равно загляну к вам после ринопластики и минус пяти килограммов. Чтобы уж наверняка быть красивой.

Гости суетятся на кухне, раскладывая закуски и салаты на длинном столе, вперемежку с шутками и разговорами. Постепенно в этот круговорот втягивают и меня, и моё первоначальное напряжение тает в общей лёгкости.

Сегодняшний повод для встречи слишком важен, чтобы его упустить. Всё-таки именно Лика была моей свидетельницей на свадьбе и вытягивала из меня эмоции, когда я совсем не стремилась их показывать.

Стыдно признаться, но я так и не решилась открыть файл от фотографа, не говоря уже о видеосъёмке. Свадьба для меня до сих пор связана с ощущением горечи. В жизни, в справедливости, в замужестве…

— Скоро уже за стол, девочки? — спрашивает незнакомый парень со слегка вьющимися волосами, заглядывая через плечо. — Голоден, как будто неделю не ел. Может, угостите хоть чем-нибудь?

Это обращение явно адресовано мне, но в нём слишком много навязчивости и самоуверенности. Поэтому я не спешу протягивать тарелку и делаю вид, что не расслышала.

С балкона начинают возвращаться гости и рассаживаться за стол, среди них и Паша. Но он идёт прямо ко мне — и я невольно задерживаю дыхание, когда он подходит сзади и ставит руки по обе стороны от моих бёдер.

— Тебя покормить? — спрашиваю мужа, оборачиваясь.

— Если не жалко.

— Для тебя — нет.

Не раздумывая, я поднимаю руку с тарталеткой и протягиваю угощение, но Паша вместо того чтобы взять, наклоняется и ловит его ртом прямо с моих пальцев.

Наши взгляды встречаются. Внизу живота разливается тепло, когда он смотрит на меня сверху вниз.

От неловкого взаимодействия меня избавляет Лика: она громко зовёт всех к столу и уточняет, кто и что будет пить. Разговоры вокруг сливаются в гул, словно в улье. Я пользуюсь суматохой и выскальзываю из рук мужа, как из клетки.

Паша выдвигает для меня стул и садится слева, так близко, что наши бёдра соприкасаются, и его тепло сразу передаётся мне. В щёки, в кровь. В мысли, что путаются.

Лика устраивается напротив — на диване. Рядом с ней размещаются Антон и бойкая брюнетка, мечтающая попасть ко мне на фотосессию, но прежде решившая сбросить вес.

Девушка без промедления берёт на себя роль ведущей вечера: велит наполнить бокалы и произносит тост.

— За новоселье и помолвку, дорогие Калинишевские! — торжественно объявляет она.

— Ну, я пока не Калинишевская, — возражает Лика.

— Ой, да сколько тут осталось, — отмахивается брюнетка. — За любовь и за уют, чтобы они никогда не покидали ваш дом!

Я пригубливаю яблочный сок и внимательнее осматриваю гостей.

Поскольку я здесь новенькая, то в основном предпочитаю молчать. Да и вставить хоть слово не так-то просто, потому что все вокруг слишком раскрепощены и общительны. Мне сложно представить, что я смогла бы выдерживать такой темп постоянно.

Тем не менее остаться совсем незаметной не выходит. Периодически я ловлю взгляды на себе и сама задерживаю их на других.

Остаётся лишь гадать, какой образ жены Бессонова сложили его друзья. Но для всех очевидно, что этот брак был по залёту, и уже через семь месяцев после свадьбы родилась наша дочь.

Ещё одна деталь в копилку стереотипов: раз я приёмная дочь священника, значит, обязана быть скованной и застенчивой. Во всём.

Соответственно, Паше остаётся довольствоваться сочувствием и тем, что его потенциальные гулянки и знакомства на стороне заранее оправданы — если такие, конечно, есть.

Сглотнув, я ковыряюсь вилкой в тарелке, но еда никак не идёт в горло. Как и напитки. Между тем квартира постепенно наполняется алкогольно-весёлым духом, и вскоре мне начинает казаться, что я уже сама опрокинула пару бокалов вина.

Щёки пылают, сердце бьётся хаотично, разлетаясь по всему телу. Музыка тянет в движение.

Я невольно вспоминаю период до рождения Алиски и ловлю себя на лёгком сожалении. Мою молодость вряд ли можно было бы назвать яркой и беззаботной. Если бы не Маринка, я и вовсе тихо затухала бы в четырех стенах. Все идеи, которые рождались у неё в голове, были для меня глотком свежего воздуха.

Шумное застолье время от времени сменяется караоке и настольными играми. Постепенно компания распадается на небольшие группы. Меня и брюнетку Элю Лика ведёт на экскурсию по квартире, показывая спальню, уборную и даже кладовку.

— Родители Антона сказали, что, возможно, выкупят её в качестве подарка на свадьбу. Классно, правда?

Я киваю и иду за подругой на балкон, где парни уже установили кальян. Взгляд тут же цепляется за Пашу. Он подносит мундштук к губам и, слегка запрокинув голову, выпускает дым в потолок. Поза расслабленная, нарочито непринуждённая. Это зрелище отзывается во мне странным трепетом, который я спешу заглушить, подойдя к распахнутому окну.

С высоты двадцать первого этажа внизу всё кажется крошечным. Даже игрушечным.

— А вид какой, да? — восхищённо восклицает Лика.

От высоты немного кружится голова, хотя отрицать невозможно: вид на парк и церковь и правда впечатляет. И всё же во мне тут же просыпается практичность и привычка думать наперёд. Что делать с коляской, например, если вдруг сломается лифт?

Я отрываю ладони от подоконника и поворачиваюсь к мужу.

Ветер играет моими волосами. Оранжево-розовый закат отражается в голубых глазах напротив, устремлённых на меня. Его взгляд ощущается почти физически — прямой, беззастенчивый. Внимательный к каждому моему жесту.

Выпустив порцию дыма, Паша откладывает мундштук на стол, откидывается на спинку дивана и незаметным хлопком по бедру приглашает меня к себе.

Если будущие молодожёны без проблем проявляют чувства, то нас со стороны легко принять за соседей. В этом есть доля правды, но я всё же пересиливаю себя, протискиваюсь в узкий проход между столиком и диваном и вкладываю руку в ладонь мужа.

— Аня, скажите честно, Павел в семейной жизни кто — тиран или подкаблучник? — с улыбкой интересуется парень с тёмными вьющимися волосами, прищуриваясь и забирая трубку кальяна.

Я шумно выдыхаю, устраиваясь на коленях у Паши и чувствуя, как его ладонь уверенно ложится мне на колено.

Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Но кто бы знал, чего стоит удерживать внешнее спокойствие, когда внутри бушует буря — и не позволять себе ни дрожи, ни томных вздохов, ни предательской слабости в голосе.

— Он не подходит ни под одну из этих категорий, — решительно качаю головой.

— Вот как?

— Мы просто умеем договариваться.

— Значит, переговорщик из Бессонова никудышный. Сколько раз я звал его погонять мяч — так он ни разу и не пришёл. Если женитьба настолько сильно бьёт по жизни, то я лучше ещё лет десять холостым побуду. Ни тебе футбола, ни развития карьеры, ни свободы.

Всё перечисленное за секунду взбалтывает во мне коктейль эмоций, словно в шейкере. Хочется и закатить глаза, и прикусить язык, и отпустить колкость, но вместо меня это делает Паша, исподлобья глядя на собеседника:

— Не переживай. За тебя всё равно никто не пойдёт замуж — даже через десять лет.

— Ну если ты не каблук и сам распоряжаешься своей жизнью, тогда жду тебя на стадионе в выходные.

— Так я каблук, Дим. Не вижу в этом ничего хуёвого.

— Да в этом-то всё и хуёво. Даже то, что ты уже перестал это замечать.

Я отвожу взгляд от неожиданно перевозбудившегося парня и перевожу его на мужа. Осторожно кладу руку Паше на плечо, скольжу к крепкой шее и поправляю воротник футболки-поло. Он говорит спокойно и выдержанно, но на виске часто-часто пульсирует венка.

В университете Бессонов был капитаном футбольной команды, а после выпуска его приглашали играть в городские любительские лиги. До моих родов Паша ещё выезжал на матчи, но потом действительно не осталось ни времени, ни возможности, хотя я вовсе не возражала

— Сходи в эту субботу, — прошу я, глядя на его профиль. — Я только за. Утри ему нос, пожалуйста.

Лёгкий поворот головы возвращает нас лицом к лицу. Паша кривит уголок губ, пытаясь улыбнуться, но желваки на скулах выдают раздражение и недовольство. Его ладонь на моём колене приподнимает платье чуть выше, требуя большего. Близости. Возможно, разрядки. Подтверждения, что я на его стороне — без тени сомнений.

Но разве может быть иначе?

Тема ранней женитьбы и залёта остаётся болезненной. Если такие провокации звучат даже в моём присутствии, то что творится, когда они обсуждают это без меня? На его месте я бы давно подала на развод, только чтобы избавиться от груза обязанностей, свалившихся после одной-единственной ошибки.

— У меня другие планы на субботу, — говорит Паша уже спокойнее. — Составишь компанию?

— Да, конечно, — киваю, ещё не понимая, о чём речь. — Куда?

Я задерживаю взгляд на колючем подбородке, кончиками пальцев рисуя невидимые узоры по плечам. Кожа у моего мужа горячая, мышцы под ней — напряжённые и твёрдые. Энергия, исходящая от него, заставляет сердце работать в ускоренном ритме.

— У меня созрел бизнес-план насчёт фотостудии, — поясняет Паша. — Нужно выбрать помещение. Есть три варианта, подходящие и по цене, и по месту. Но без твоей помощи мне не разобраться.

Ох уж эта помощь…

Я нервно усмехаюсь и поправляю подол платья. Чувствую легкое опьянение.

— Я… не знаю, что сказать, Паш.

— Я на тебя рассчитываю.

— В эту субботу?

— Да. Алису оставим моим родителям.

Позволив себе немного вольности, я прижимаюсь к нему грудью и чувствую, как соски наливаются чувствительностью — тянут, ноют, натираются о ткань.

Втягиваю запах мужского парфюма, склоняюсь к самому уху и вижу, как по шее пробегает рябь мурашек, заставляя волоски встать дыбом, пока я шутливо шепчу:

— Подкаблучник — это вовсе не хуёво. Это тот, кому завидуют холостяки.

Вечеринка затягивается до позднего вечера, но расходиться никто не собирается. Компания решает отправиться в ночной клуб.

Нам, молодым родителям, такой вариант, конечно, не подходит.

Я намекаю Паше, что не против поехать домой на такси и дать ему возможность повеселиться с остальными, но он пресекает мои слова одним лишь взглядом, и спорить с ним в таком случае бесполезно.

— Спасибо, что пришли вдвоём, — говорит Лика, пока мы спускаемся в лифте. — А за подарок отдельная благодарность. Чего мне точно не хватало — так это комнатного цветка. Повтори, пожалуйста, как он называется?

— Спатифиллум, — отвечаю я. — Консультант сказал, что в летний период поливать его нужно два-три раза в неделю.

— Ань, напомни мне завтра — у меня сейчас память как у рыбки Дори.

В лифте слишком яркий свет, я щурюсь и поднимаю глаза на Пашу. Мы оба трезвы, но сказать, что блеск в наших глазах уступает сиянию подвыпившей подруги, трудно.

Кабина мягко останавливается, двери раскрываются, и я, роясь в сумке, понимаю, что где-то забыла свой телефон.

Паша сразу предлагает вернуться со мной, а Лика выходит и присоединяется к компании, спустившейся чуть раньше.

Квартира оказывается открыта. Антон с Никитой уже собирают остатки еды и пустые бутылки в пакеты. Я пытаюсь вспомнить, куда сунула телефон, и решаю заглянуть в ванную, потому что помню, что в последний раз он был у меня там.

Сняв обувь, иду по коридору. Берусь за дверную ручку, слегка нажимаю, и та поддаётся.

В следующее мгновение я натыкаюсь на откровенную картину: брюнетка Эля полулежит на кафельной столешнице с раздвинутыми ногами, её голова запрокинута, а губы приоткрыты в беззвучном стоне. Между женских бёдер — кудрявый Дима, двигающийся размашистыми, уверенными толчками, от которых тело Эли пружинит ему навстречу.

Воздух в ванной густой, пропитанный сексом.

Заряженный.

Пошлый до одури.

Я застываю, не в силах пошевелиться. Парочка настолько поглощена друг другом, что не замечает никого вокруг. Выпав из пространства и времени, они продолжают трахаться в том же ритме, не позаботившись о замке.

Паша впечатывается в мои лопатки, резко притормаживая. С глухим: «Блядь» он захлопывает дверь, потому что я сделать этого не могу из-за слабости в конечностях.

Тело ватное, мысли вразнобой.

Я… не думала, что это может быть вот так. Легко и непринуждённо. Без ограничений, без рамок. Страстно и по-взрослому.

Мы спускаемся в лифте в каком-то ступоре, избегая встречаться взглядами. Выходим из подъезда, прощаемся с ребятами и, лишь усевшись в машину, наконец выходим из оцепенения. Точнее — я первая, в тот момент, когда автомобиль трогается с места.

— Считаешь, это нормально? — осторожно спрашиваю Пашу, прощупывая почву.

Могу ли я так просто завести с ним этот разговор?

Меня распирает от желания высказаться, но, возможно, для их компании это обыденность. Какой-то фетиш, о котором я даже не догадываюсь.

— Нет.

— Нет?

— Это пиздец, — бросает Бессонов, выезжая за ворота и вырываясь на главную дорогу.

— Да, чересчур.

— Согласен. Могли бы хотя бы дверь за собой прикрыть.

Меня бросает то в жар, то в холод.

Разговоры о сексе. С собственным мужем. Звучит… непривычно, почти неловко. Но останавливаться почему-то не хочется.

Я дёргаю ремень безопасности с каким-то особым остервенением. Почти со злостью. Не понимаю, откуда во мне это и почему пульс так давит в виски, но запала в теле столько, что его просто некуда деть. Хочется либо поколотить грушу, либо пробежать оставшиеся двадцать километров до дома спринтом, лишь бы выплеснуть хоть часть.

— Можно было дотерпеть до дома или до гостиницы, — возбуждённо вырывается у меня. — В конце концов, люди — не звери. Им не всё равно, где и как. Или я ошибаюсь?

— Человеку всегда не всё равно, — пожимает плечами Паша. — Но если тянет так, что держаться нет сил — всё остальное уже лишнее.

— У тебя что-то было с этой… Элей? — спонтанно слетает с моих губ.

Паша косится на меня — я чувствую это, хоть и не вижу, потому что сама смотрю вперёд. На вечерний город, переливающийся огнями, на неоновые вывески и редкие вспышки фар. В это время машин на дороге совсем мало.

— Разумеется нет.

— Просто между нами возникла симпатия. Эля собиралась прийти ко мне на фотосессию, а я бы не хотела, чтобы это выглядело двусмысленно или лицемерно.

— Окей. Это так не выглядит.

Вонзив ногти в ладони, я подавляю бурю, что рвётся наружу.

— Судя по твоим ответам, какой-то экстремальный секс у тебя всё же был, — заключаю я. — Какой самый-самый? Поделишься?

Я заставляю себя повернуть голову и уловить настрой мужа, который продолжает смотреть на дорогу. То, что он что-то вспоминает, прокручивая в голове эпизоды, не вызывает сомнений.

От осознания этого температура моего тела поднимается на несколько градусов. Она зашкаливает. А щёки вспыхивают алым, что видно даже в боковое зеркало.

— Самый экстремальный? С дочкой священника. У него дома, прямо через дорогу от церкви. Это считается?

— Тебе повезло, что ты не особенно веришь в бога, — тихо бормочу.

Оставшуюся часть пути до дома Бессоновых мы проезжаем без происшествий, но в каком-то возбужденном состоянии. Разговариваем о друзьях Паши, арендованной квартире Лики и Антона, о планах на ближайшие дни. Темы сменяют друг друга без остановки. Я нервно ёрзаю на сиденье, то и дело откидываю козырёк с зеркалом и поправляю волосы.

Образ, который мы со свекровью выбрали, оказался более чем удачным: в этом платье талия выглядит тонкой, а длина — безупречной. И, несмотря на то что грудь приподнята так, будто стала на несколько размеров больше, мне было вполне комфортно.

Как только Паша паркует автомобиль под навесом, я щёлкаю карабином ремня и, сославшись на необходимость покормить дочку, пулей вылетаю на улицу.

В доме темно, лишь в детской слабо светится ночник. Юлия Владимировна сидит у кроватки, читая книгу в очках, спущенных на переносицу.

Я отвечаю на все её вопросы о том, как прошёл вечер.

Я… нисколько не пожалела, что поехала поздравить подругу с важными изменениями в жизни, но, к своему удивлению, вместо усталости ощущаю подъём, словно в меня впрыснули лишнюю порцию энергии.

Алиса слабо берёт грудь, будучи уже слишком сонной, и почти сразу засыпает в своей кроватке.

Я принимаю душ, переодеваюсь в ночнушку и забираюсь под одеяло, понимая, что ещё долго не смогу сомкнуть глаз.

Именно в этот момент, пока я листаю ленту соцсетей и смотрю фотографии Лики с продолжающегося праздника, меня застаёт врасплох входящее сообщение, которое я бы с радостью смахнула, но палец предательски замирает на экране.

«Я оставил у вас свои наушники. Могу зайти за ними? Или ты вынесешь?»

Сердце мечется, расплескивая по телу тепло и тревогу. Гонит кровь до самых кончиков пальцев.

«Я поищу», — набираю ответ.

Откинув одеяло, встаю с постели и начинаю перебирать вещи на полках и в ящиках. Машинально, не до конца осознавая, что делаю. Одно я знаю точно: встречаться с Пашей в таком состоянии слишком рискованно. Это равносильно тому, чтобы отдать ему контроль. Над ситуацией и над ходом событий. В целом.

Я пробираюсь к двери, поставив видеоняню. Каждый шаг гулко звучит в ушах, хотя на самом деле я ступаю бесшумно.

В коридоре темно и тихо. Свёкры живут на первом этаже, поэтому я не переживаю, что кто-то увидит меня, разгуливающую в ночной сорочке и коротком шёлковом халате, пояс которого я затягиваю уже у двери в комнату Паши.

Для приличия постучав, я проскальзываю внутрь и понимаю, что его здесь нет.

Ремонт в этой комнате не делался со времён подростковых лет моего мужа, поэтому на стенах до сих пор висят плакаты известных футболистов. Я зависаю на них, прежде чем дверь открывается, и в комнату заходит Паша, заставая меня на своей территории.

Резкий поворот через плечо — и наши взгляды сталкиваются в противостоянии.

Я разжимаю ладонь, протягивая мужу наушники, и сглатываю, когда он приближается.

— Собираешься что-нибудь посмотреть? — спрашиваю, вздёрнув подбородок, лишь бы не молчать.

Складка между его бровями углубляется. Он вроде бы слушает меня, но в то же время — нет.

Не очень.

— Вообще-то это был предлог, — отзывается Бессонов.

— Предлог? Для чего?

Запрокинув голову к потолку, Паша упирает руки в бока и покачивается с пятки на носок и обратно. Разрыв зрительного контакта должен был дать мне время обдумать любой ответ на мой вопрос, но почему-то не даёт. Я путаюсь ещё больше.

— Я тебя хочу, — коротко бросает он, возвращая взгляд к моему лицу с порцией огня, от которой у меня подкашиваются ноги.

— Предлог позвать меня — это потрахаться?

— Если ты не против.

— Я… не против.

То, что происходит дальше, — происходит согласовано.

Расстояние между нами стремительно сокращается. Крепкое тело впечатывается в моё, прижимая к стене, и я никак не могу решить дилемму: раствориться ли в нём окончательно или поверхностно.

Мозг в этот миг принимает форму желе. Вязкого желе, где путаются мысли, тонут доводы и не остаётся ни капли здравого смысла.

Я тяжело дышу, глядя в лицо мужа. Его глаза горят, в них слишком много всего сразу — и возбуждение, и дикость, и безрассудная решимость.

Губы так близко, что стоит лишь приподняться на носки — и граница между нами исчезнет.

Возможно, это одна из причин, почему сопротивление кажется глупым и бессмысленным. Почему мне хочется отдаться по-животному — откровенно и непринуждённо. Без всяких рамок.

Я ничего не жду от нашей близости. Ни серьёзности, ни обязательств. Никаких иллюзий, что завтра всё станет иначе. Потому что перемены не приходят вдруг, за один раз. Да и, честно говоря, они последнее, чего я хочу.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова тонут в горле, и вместо них срывается лишь короткий, сдавленный выдох, когда Паша ведёт носом по моей скуле, нависнув надо мной, и замирает на линии подбородка, испытывая моё терпение на прочность. Ровно до того момента, пока его маршрут не завершается в точке моих губ.

Я пропускаю упрямый язык, позволяя ему скользнуть глубже, и сама тянусь навстречу, жадно цепляясь за вкус мяты и опьяняющей свежести.

Паша кладёт ладонь на мой живот. Это прикосновение вовсе не нежное: его рука грубо сжимает в кулак складки ночнушки. Прикосновение, которое плавит всё внутри до состояния жидкого воска и толкает к рискованному безрассудству.

Потянув нижнюю губу, я медленно посасываю её и отпускаю, приглашая его к большему.

Это «большее» случается, когда Паша закидывает мою ногу себе на бедро, и его пальцы находит треугольник моих трусиков. Он скользит по ткани, заставляя меня затаить дыхание. Дразня этой неполной близостью. Надавливая сквозь тонкое бельё.

Я мычу в приоткрытый рот и выгибаюсь навстречу его руке, пока он массирует всё активнее.

В какой момент мои ступни отрываются от пола, я не замечаю.

Веки сами смыкаются, голова кружится, а ноги обвиваются вокруг мужских бёдер, ощущая давление твёрдого паха в промежность. Я знала, что он был возбуждён ещё на балконе. Готова поспорить — и в машине тоже. Не хочу даже гадать, что сделал бы Паша, откажись я прийти, потому что в следующее мгновение падаю спиной на матрас, а его вес накрывает меня, лишая возможности думать.

Мы дышим одинаково шумно.

Шорох простыни. Скрип кровати. Шелест фольги.

Каждый звук фиксируется в памяти, добавляя новые штрихи к общей картине.

Паша поддевает края футболки и одним рывком стягивает её через голову. Бросив на меня взгляд сверху, избавляется от штанов, обнажая напряжённое тело. Крепкое, налитое силой тело, с короткими густыми волосками на груди, ногах и в паху, готовое к броску.

Пока я резкими движениями расправляюсь с ночнушкой, сложно думать о чём-то ещё, кроме того, как Паша отточено раскатывает презерватив по стволу, сжимая член у основания. Размер и объём — всё это выглядит внушительно… Более чем внушительно…

Я трепещу, падая на подушку. Трусики сползают с бёдер и потом — к щиколоткам. Паша коленом разводит мои ноги, устраивается сверху и пальцами находит уязвимые точки, вжимая член в мой живот и оставляя на коже горячий, жгучий отпечаток.

Принимая ласки с влажной готовностью, выгибаюсь навстречу.

Мы загипнотизировано смотрим друг другу в глаза. Долго и пристально. Не отпуская.

Я растекаюсь под этой бушующей синевой, теряя ориентиры и границы.

Удовольствие обрушивается на меня не просто волной — взрывом. Взрывом, прокатывающимся по телу оглушительным гулом, слепящими искрами и водопадом сладкого жара.

С хриплым предупреждением: «Я осторожно», — пока низ живота всё ещё сводит спазмами, Паша входит в меня короткими, мощными толчками, заставляя изголовье кровати глухо биться о стену.

Становится плевать, что мы не дотерпели до собственной квартиры.

Что в доме, кроме нас, есть люди.

Что замок, скорее всего, так и остался незапертым.

Особенно в тот миг, когда я обвиваю шею мужа, утыкаюсь в неё носом и сдавленно стону, а он со шлепком впечатывается в мои бёдра, прорываясь сквозь тугие мышцы и находя тот ритм, от которого у меня захватывает дух.

— На завтрак будет омлет на пару с овощами и отварная куриная грудка, — сообщаю Константину Сергеевичу, взбалтывая яйца вилкой.

Это не предложение, а констатация.

С тех пор как мы живём у свекров, каждый приём пищи подчинён принципам правильного питания и щадящих способов готовки.

— Я бы не отказался от жареного омлета. С корочкой. Золотистой и блестящей от масла.

— Я знаю, — понимающе киваю.

— Но разве ты не можешь мне помочь? Даже несмотря на то, что Юлия Владимировна сейчас отсутствует? — слегка понижает голос свёкор.

— Увы, — развожу руками. — После инфаркта жареное — не лучший вариант. А еда на пару легче и для сердца, и для сосудов.

Константин Сергеевич недовольно цокает языком и усаживается на диван, принимаясь развлекать внучку, которая капризничает в шезлонге.

Ворчать он умеет, спорить тоже, но забота явно приходится ему по душе. Впрочем, это нравится любому мужчине без исключения. Я поняла это куда быстрее, чем за год в своём новом статусе.

Потянувшись за тарелками в шкафу, я слышу глухие шаги на лестнице и невольно напрягаюсь. Каждая клетка моего тела откликается на появление Паши, звенит и подпрыгивает, пока он стремительно спускается вниз. Это неконтролируемо. Как бы я ни пыталась держать себя в руках, такая реакция неизбежна.

— Доброе утро, — басит Паша.

— Доброе, — отзывается свёкор и похлопывает по дивану рядом с собой. — Присядь-ка, пожалуйста.

Я оборачиваюсь раньше, чем Паша успевает отвернуться, и наш зрительный контакт пронзает меня тонкой иглой прямо в сердце.

Высокоточным, стремительным попаданием.

Остроты моменту добавляет и то, что мой муж стоит передо мной с обнажённым торсом, в одних шортах, низко сидящих на бёдрах. Взгляд невольно скользит по рельефу пресса, по каждой выточенной мышце и по полоске волос, уходящей под ткань.

Я краснею, заметив у него на шее крохотное пятно — мой след. Засос.

Вскидываю брови. Указываю пальцем на себя.

Паша прикладывает ладонь к шее, потирает кожу и теряет невозмутимость. Его губы трогает лёгкая улыбка, а в глазах загорается озорной блеск, слишком знакомый мне, чтобы не смутиться.

На моём теле тоже остались такие отметки. У груди и возле ключицы. Возможно, и где-то еще, но у меня было слишком мало времени, чтобы отыскать каждую.

Утром, заметив их, я сразу вспомнила горячее, прерывистое дыхание мужа и то, как он жадно втягивал губами мою кожу, заставляя дрожь искрами разлетаться внутри.

— Скажи мне, Паш, ты к этому как-то причастен? — неожиданно спрашивает Константин Сергеевич, в одно мгновение превращаясь из любящего деда в строгого отца и разворачивая экран телефона к сыну.

Я не понимаю, о чём идёт речь, и, не вмешиваясь, продолжаю готовить: заливаю форму яичной смесью и ставлю её в пароварку. Потом шинкую овощи для салата и разделываю куриную грудку.

Присутствие Паши в комнате словно по команде запускает флешбеки. Упрямые, чёрт возьми, флешбеки. Они приходят ни ко времени, ни к месту, но вспыхивают так ярко, что в груди перехватывает дыхание.

Тугая наполненность. Пульсация в висках и внизу живота. Долгий, глубокий поцелуй. Трение кожи о кожу. Солоноватый вкус на губах. Сплетённые, влажные от пота тела, судорожные движения бёдер навстречу и стоны, вырывающиеся против воли.

Меня знобит, когда память это воспроизводит, даже если я занята самыми обычными делами, не имеющими никакого отношения к сексу. Делами, которые должны отвлекать, но не отвлекают.

Паша кончил всего через пару минут после того, как кончила я, с бешено колотящимся сердцем. Приподнялся на локтях, снял презерватив и признался, что хочет ещё. Повторить сразу же. Без паузы. Его член оставался твёрдым, а слова звучали настолько серьёзно и взвешенно, что во мне возникло желание, которое уже невозможно было погасить. Ему можно было только дать догореть дотла.

Несмотря на ноющую чувствительность и сладкие отголоски между ног, я всё же позволила себе согласиться на продолжение. Я оказалась сверху и встретила настойчивые ладони, гуляющие по моим бёдрам, талии и выше с каким-то голодным рвением.

Если бы не проснувшаяся Юлия Владимировна, которой вздумалось подняться на второй этаж, я бы уже опустилась на член своего мужа, двигаясь так, как хотелось мне. Но пришлось в спешке собрать одежду и усмирять сумасшедшие эмоции, бившие через край.

Паша сказал, что нам пора съезжать. Дома нам никто по-настоящему не помешает. Я тоже хотела этого. Всем своим существом. Но сессия временно делала переезд нереальным.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь, пап, — слышу за спиной голос мужа. — У меня своих дел хватает. Разбираться в чужих и что-то сливать — бессмысленно.

— Если я узнаю, что ты хоть как-то к этому причастен… хоть косвенно…

— То что, всыпешь ремня?

— Павел!

— Я не имею к этому никакого отношения. Всё. Закрыли разговор.

Лишившись внимания деда, дочка начинает хныкать и возмущаться. Паша подхватывает её из шезлонга и, расхаживая по гостиной, прижимает к себе. Его широкая ладонь почти полностью закрывает крошечную спинку, и малышка успокаивается, цепляясь за цепочку на его шее.

Завтракать мы садимся вместе, поочерёдно передавая из рук в руки Алису Павловну — главную принцессу этого дома.

Я избегаю встречаться с мужем взглядом, потому что знаю, что стоит только сделать это, и я снова утону в его глазах и в воспоминаниях, а память тут же подбросит обрывки ночи, отпечатавшиеся во мне до мельчайших деталей.

Тема, которая не утихает за столом, — выборы. В прессу просочилась информация о конкурентах Бессонова. Достаточно громкая, чтобы её обсуждали даже самые ленивые. Я не знаю, кто это сделал, но, как бы ни выражал недовольство Константин Сергеевич, в его голосе всё же проскальзывает удовлетворение. Ведь именно эти люди довели его до инфаркта и фактически выбили из гонки.

Так и не допив чай, я забираю Алису и уношу её в детскую, чтобы сменить переполненный подгузник и заодно дать нервам чуть ослабить натянутую тетиву.

Этой ночью уснуть было непросто. Из-за перевозбуждения и не только. Я чувствовала себя потерянной, хотя Паша несколько раз заходил в детскую и успокаивал дочку, когда я уже не справлялась.

Застегнув последние кнопки слипа, я опускаюсь в кресло и, открыв бюстгальтер, прикладываю Алису к груди.

В этот момент приходит сообщение. Обычно кормление для меня — это особый контакт матери и ребёнка, когда хочется молчать и просто наслаждаться. Но фокус мгновенно рассеивается, стоит увидеть на дисплее имя Марины.

«У меня для тебя новость! Догадайся, какая?» — высвечивается на экране.

«Ты купила себе автомобиль? "Порше", как и мечтала?» — быстро печатаю я.

«Нет, лучше!»

«Тебя опубликуют на обложке известного глянца?»

«Ещё лучше!»

«У меня закончились варианты», — честно признаюсь, потому что мозг сейчас занят совсем другим.

Спустя пару минут нарочитой паузы от подруги приходит уведомление, и меня захлёстывает радость. То, чего я ждала целый год, наконец свершилось:

«Я прилетаю домой!!!»

«Я сейчас свободна, могу подвезти тебе контрольную по статистике. Останется только сделать титульную страницу — и всё, готово», — пишет Лика как раз в тот момент, когда я натягиваю юбку-шорты, собираясь на прогулку.

Лика — золото.

Правда.

Она знает о моих долгах в универе и старается выручить как может. Даже выбила у кого-то готовую контрольную работу, чтобы я не потратила все выходные, маясь с этим предметом.

«Извини, буду с Мариной — мы не виделись целый год. Давай перенесём?»

«А как насчёт встретиться втроём? Обещаю, не буду мешать. Тем более я соскучилась по младшей Бессоновой».

«Одну минуту, я узнаю».

Хотя ответ я и так предчувствую, всё же открываю соседний диалог. Марина — жуткая собственница, ревнивица до мозга костей. Ей такое точно не придётся по душе.

Прилетев утром, она уже успела назначить встречу на вечер, чтобы провести его со мной. Несмотря на неразобранные чемоданы, родственников и усталость после дороги.

«Это та зануда из студсовета?» — сразу уточняет.

«Она не зануда, честно».

«М-м, Ань, не думаю, что это хорошая идея. Мы с ней точно не поладим. Давай только вдвоём?»

Я смягчаю её слова и вежливо отказываю Лике, перенося встречу на завтра. Она, конечно, не обижается, но всё же не удерживается от шпильки и называет Марину надменной сукой.

Переписка на этом обрывается, и я переключаюсь на сборы Алисы Павловны.

На улице вот уже неделю стоит тридцатиградусная жара, поэтому я выбираю для неё лёгкий хлопковый бодик с милой оборкой по краю.

Лифт снова не работает, и мне приходится постучать к соседке через стенку, чтобы она приглядела за дочкой, пока я вынесу вниз коляску. У неё ребёнок на год старше моей, и мы нередко выручаем друг друга в таких ситуациях. Это наше маленькое соседское содружество, без которого жизнь в этом доме была бы куда сложнее и куда более утомительной.

Я проезжаю через парк и направляюсь к остановке, где назначена встреча. Немного опаздываю, но не спешу, потому что всё равно приду первой.

Это… классика. Сколько бы времени я ни закладывала, Марина всегда заставляет себя ждать.

Я замечаю её раньше, чем она меня, едва выхожу из-за поворота.

Высокая и стройная, с ослепительной улыбкой и длинными сияющими волосами. Яркая и эффектная — она притягивает к себе взгляды, и прохожие оборачиваются ей вслед.

На ней белые свободные брюки и чёрный кроп-топ, оголяющий живот. Акцентом служат золотистое колье и браслет в одном стиле.

Взмахнув рукой, я ускоряю шаг. Расстояние в несколько десятков метров исчезает за секунды, и мы крепко обнимаемся прямо посреди тротуара, игнорируя недовольных прохожих.

— Ты та-ак изменилась, — протягивает Марина, ласково поглаживая меня по спине. — Такая нежная и женственная. Просто с ума сойти!

Я даже не знаю, кто кому делает больше комплиментов, но ясно одно — они звучат от души.

Наконец отлипнув друг от друга, я отодвигаю москитную сетку, чтобы подруга могла взглянуть на Алиску. По расписанию у неё дневной сон, и лучше всего она спит именно на свежем воздухе, во время прогулки.

— Очаровательная кроха, — шепчет Марина. — Такая светленькая, прямо вылитый Пашка. А я вам, кстати, гостинцы привезла: тебе косметику, а Алиске — набор брендовых пинеток.

— Спасибо огромное, — говорю я, принимая увесистый бумажный пакет и убирая его в поддон коляски. — Ты нас балуешь.

— Да я с удовольствием.

Встреча с подругой совпала с нашим возвращением от свёкров и завершением сессии.

Три недели отсутствия в квартире дали о себе знать, поэтому несколько часов утром я посвятила уборке, пока свекровь присматривала за Алисой.

Сессия прошла не так гладко, как хотелось бы. По одному предмету остался долг, и я договорилась закрыть его в начале следующей недели, попросив Пашу заранее отпроситься с работы.

Иногда закрадываются мысли об академе, но я тут же их отгоняю. Это всего лишь берёт верх усталость. Как бы там ни было, слишком не хочется выпадать из ритма и потом начинать всё сначала.

Мы с Мариной неторопливо гуляем по парку и останавливаемся у киоска с мороженым. Она встаёт в очередь за пломбиром, а я остаюсь в тени с коляской, дожидаясь, когда мне протянут мой ванильный рожок.

Я выбираю скамейку подальше от фонтана, где меньше людей. Там можно спокойно поговорить и не рисковать разбудить дочку. Всё же до детских площадок нам ещё далеко.

Марина отряхивает белые брюки от пыли и садится рядом. Наклоняется к моему мороженому и шутливо откусывает кусочек. Я в ответ пробую у неё. Прошёл всего год с лишним с нашей последней встречи, но никакого напряжения я не ощущаю. Всё так же легко и привычно, с теми же шуточками, словно мы расстались только вчера.

— Ты надолго к нам приехала? — спрашиваю я, озвучивая самый очевидный вопрос.

Подруга смотрит прямо перед собой, слегка пожимая плечами:

— Скорее всего насовсем. Пока не найду работу получше.

— Что-то случилось? — осторожно интересуюсь.

Насколько я помню, Марина никогда не собиралась возвращаться домой. Не просто в гости — вообще. Она всегда представляла себя известной моделью. Вспышки камер, расписанный до минуты график съёмок. Родной город для неё был лишь стартовой площадкой, но никак не конечной точкой.

— Ничего особенного, но и ничего хорошего, — вздыхает подруга. — Контракт у меня был откровенно дерьмовый: штрафы за каждую мелочь, запреты на всё подряд, а нормальных съёмок — по пальцам пересчитать. Я… устала, наверное. Выгорела. Родители, наслушавшись моего вечного нытья, велели собираться домой и не дурить. Уже по прилёте намекнули, что неплохо бы восстановиться в вузе, пока лето, чтобы к осени вернуться к занятиям. Но я не могу. Стыдно. Чувствую себя птицей с подрезанными крыльями.

— Да брось. Даже птице иногда нужно сложить крылья, чтобы переждать бурю и вернуть силы. А заодно понять, куда лететь дальше.

— Думаешь?

— Конечно! Я в этом уверена! — твёрдо заявляю. — А что у тебя с возлюбленным?

— О, мы расстались буквально месяц назад. Наверное, это тоже одна из причин, по которой я вернулась.

Марина откусывает кусочек мороженого, и несколько капель шоколада с её рожка падают прямо на белые брюки. Я спохватываюсь и достаю из сумки влажные салфетки, но от тёмного пятна уже никуда не деться, сколько его ни три.

Марина жалуется, что после прогулки со мной собиралась сразу встретиться с ребятами в клубе, не заезжая домой переодеться. А в таком виде ей неловко показываться, поэтому я предлагаю самое простое решение из возможных — зайти ко мне.

Размер низа у нас примерно одинаковый. По крайней мере, до родов так было. Теперь бёдра чуть шире, но, думаю, это не критично.

Подруга катит коляску по тротуару, прикрывая пятно на брюках, и при этом не перестаёт смеяться и отпускать шуточки. В этом для неё занятии есть что-то новое и непривычное. Она чувствует себя молодой мамочкой.

Честно говоря, я люблю наши прогулки с дочкой вдвоём. В эти минуты мир словно притормаживает, и я могу насладиться тишиной и собственными мыслями, которые обычно теряются в ежедневной суете.

До дома идти всего минут пять.

Я немного нервничаю, потому что не успела предупредить Пашу о гостье, хотя не думаю, что это станет проблемой. Он не любит гостей, но в последние дни возвращался с работы достаточно поздно, чтобы об этом можно было не волноваться.

Алиса просыпается ровно тогда, когда я останавливаюсь перед неработающим лифтом, и тут же начинает хныкать.

Делать нечего — я перекладываю её на руки подруге, которая до этого ни разу не держала младенцев и теперь выглядит слегка растерянной. А сама, глубоко вздохнув, принимаюсь тащить тяжёлую коляску по лестнице на третий этаж.

Эта процедура отнимает много нервов и сил. Как только я наконец захожу в квартиру, плечи ломит, дыхание сбивается, и я ощущаю не только усталость, но и лёгкое раздражение.

Марина не отходит от меня ни на шаг: остаётся рядом и во время смены подгузника, и когда я споласкиваю дочку, и когда кормлю её на диване в гостиной. Она наблюдает исподлобья, с каким-то осторожным интересом, словно примеряет всё происходящее на себя. Ещё и потому, что впервые видит меня в роли мамы и пытается понять, как я с ней справляюсь. В её жизни материнство пока остаётся чем-то далёким, отложенным как минимум на десятилетие.

— А это не больно? — спрашивает подруга, глядя на Алиску, которая жадно причмокивает грудь.

— Вообще нет. Но поначалу — да: воспринималось некомфортно, иногда даже болезненно. У меня были кровавые трещины сразу после выписки из больницы.

— Твою мать… А потом?

— Потом нормально, местами приятно. Это особенный контакт, который ни с чем не сравнишь.

Пока я занята, позволяю Марине пройти в детскую и заглянуть в мой шкаф, чтобы выбрать себе одежду.

Не знаю, насколько постороннему человеку заметно, что гостиная у нас превратилась в спальню Паши, а детская — в мою, и что мы спим раздельно. Но мне кажется, это слишком очевидно.

Я заранее готовлюсь к вопросам, которые могут последовать, и готовлюсь с настороженностью, потому что кроме правды мне нечего предложить в ответ, а никакой другой убедительной версии в голову так и не приходит.

— Как думаешь, надеть голубые джинсы или юбку? — Марина появляется на пороге с двумя вещами в руках. — Не могу определиться.

Белую плиссированную юбку я когда-то прихватила на распродаже, решив, что летом буду разгуливать в ней по парку. Но каждый раз находился повод отложить — то случай не подходящий, то погода, то настроение. Так она и осталась висеть в шкафу нетронутой, всё ещё с биркой.

— Примерь юбку, — киваю влево.

— Ок.

Через пять минут подруга выходит ко мне уже переодетая. Юбка сидит на ней безупречно: подчёркивает талию, мягко ложится по бёдрам и выгодно оттеняет загар её ног.

Поскольку я вовсе не готовилась принимать гостей, начинаю судорожно вспоминать, что у меня есть в холодильнике. Кроме борща, риса и вчерашних котлет, ничего стоящего там не находится. Но Марина сразу отмахивается: говорит, что не голодна, потому что перед тем как ехать ко мне, родители накрыли для неё целый праздничный стол.

Я оставляю Алиску в электрокачелях, а Марина устраивается рядом и время от времени корчит ей смешные гримасы. Судя по радостным визгам, новая знакомая сразу пришлась дочке по душе. Алиса не боится людей и всегда идёт на контакт, но в подъезде, проснувшись после сладкого дневного сна, немного испугалась и потому встретила Маринку настороженно. Даже умудрилась вцепиться ей в волосы.

— Сколько сахара тебе положить? — спрашиваю, но фраза обрывается сама собой, когда я слышу щелчок входного замка.

Внутри поднимается тревога.

На часах всего семь вечера — слишком рано для возвращения Паши. Я думала, у нас есть время в запасе, поэтому застываю в нерешительности, не зная, как себя вести и что сказать в случае появления мужа. Определиться с приемлемой тактикой.

Я до сих пор помню наш разговор во время моей беременности. Помню чётко, что Марина его триггерит. Тогда он прямо сказал, что хочет, чтобы мы больше никогда не общались. Но не со всеми его желаниями я готова соглашаться.

Наливая кипяток в чашку, я уже представляю, как муж замечает белые босоножки в прихожей. Как сжимает пальцы в кулаки. Как вскипает.

Возникшая пауза тянется, искрится ожиданием и нарушается только гулением дочки.

Сердце замирает, когда Паша появляется на кухне, расстёгивает пуговицы на манжете и машинально закатывает рукава, открывая запястье с кожаным ремешком часов. Его взгляд скользит с Марины на меня. И в этот момент воздух сгущается, потому что дышать становится так же трудно, как если бы он превратился в войлок.

— Добрый вечер, — сухо выталкивает из себя приветствие.

В тишине я успеваю различить звук баскетбольного мяча на площадке, навязчивую автомобильную сигнализацию и мерное гудение холодильника, на которое обычно не обращаешь внимания.

— Привет, — сдержанно отвечаю. — Не думала, что ты вернёшься так рано.

— Получилось вырваться пораньше — совещание отменили, — Паша подходит к электрокачели и опускается на корточки. Теперь между ним и Мариной остаётся лишь пара сантиметров, и он, несомненно, может даже уловить аромат её духов. — Как прошёл день?

— Нормально. Мы вот встретили Марину. Она буквально сегодня вернулась из Парижа.

— Ясно.

Поздравлений с приездом не следует, и это вполне логично.

Паша наклоняется к дочке и отстегивает ремни. Выражение лица Алисы сменяется из умиротворённого в восторженное. Она расплывается в беззубой улыбке, сжимает ручки в кулачки и дёргает ножками от переполняющей радости, когда узнает папу.

— Дочка вылитая ты, — наконец подаёт голос Марина. — Я Ане уже говорила: прямо копия. Очаровательная девочка у вас получилась.

Я замечаю, как Паша весь собирается, прежде чем выдавить из себя «спасибо». Плечи передёргиваются, словно он пытается стряхнуть с себя тяжесть. Брови сдвигаются, а скулы напрягаются от стиснутых челюстей.

Даже спустя время, она всё ещё остаётся его триггером. Я понимаю это слишком отчётливо.

У него до сих пор есть к ней вопросы. Почему Марина его отшила. Почему так легко отказалась. Это всё ещё задевает что-то внутри. Самолюбие или гордость. Не знаю. Возможно, сильнее, чем ему хотелось бы, чтобы оставаться полностью равнодушным.

— Так с кем у тебя сегодня встреча в клубе? — уточняю, пододвигая к Марине дымящуюся чашку жасминового чая.

Паша уходит из кухни, чтобы искупать дочь. Присутствие обоих родителей теперь уже не обязательно. Мы научились справляться с Алисой по отдельности, и это больше не вызывает паники, как в первые недели после её рождения.

С уходом мужа напряжение не то, чтобы рассеивается, но заметно слабеет. Тяжелое давление превращается в тонкую невидимую вибрацию, которую я сильнее всего ощущаю кожей.

А что ощущает наша гостья — не знаю. По-моему, всё очевидно. Даже то, что после работы я не встретила мужа поцелуем, кричит о том, что в нашем браке больше формальности, чем чувств. Разве не так обычно поступают семейные пары?

Наверное. У меня нет опыта.

— Там будут все наши, — поясняет подруга, загибая пальцы. — Я напросилась в компанию Никиты, Миши и Семёна. Должен был быть и Антон, но теперь он крутит роман с твоей подругой-занудой, так что, насколько я поняла, стал тусить куда реже. Настоящий домашний котик.

— Они уже не просто крутят роман. Антон сделал Лике предложение.

— О, надо же, — присвистывает Марина. — Сколько всего интересного я, оказывается, пропустила. Что же. Буду наверстывать.

Я завариваю ещё чай и наполняю вазу печеньем. Одна тема тянет за собой другую, и разговор незаметно перетекает в новые подробности — её жизни, моей, наших общих знакомых и даже людей, которых я ни разу не видела. По видеосвязи всё звучит иначе, чем вживую. Более правдиво и насыщено.

В Париже подруга жила не одна.

Сначала её подбадривали и старались расположить к себе, а потом… Девушек, которых набрали в модельное агентство, поселили в общем доме. Далеко не самом роскошном. Им пришлось делить пространство, холодильник и ванную, из-за чего постоянно возникали споры. Тем более что между ними царила жёсткая конкуренция и не было никакой поддержки.

С тех пор как подруга встретила своего мужчину — бизнесмена в сфере финансов и инвестиций, её дни заполнились поездками и встречами на высоком уровне. Но, конечно, о том, о чём мы мечтали ещё год назад, прощаясь на вечеринке, речи не шло. Ни частных джетов, ни личного водителя. Подарков вроде недвижимости — и подавно. С арендой Филипп помогал, а как только нашёл более известную модель на роль любовницы, сразу снял с себя эту заботу.

В голосе Марины звучит разочарование — и в мужчинах, и в несбывшихся мечтах.

Пусть наши ожидания были разными, я прекрасно понимаю, что значит ощутить, как жизнь не оправдала надежд. В таком случае остаётся лишь заново пересматривать ценности, собирать себя по кусочкам и учиться ориентироваться в иной системе координат.

— Зато у тебя всё хорошо — я рада, — восхищается Марина, устроившись на диване по-турецки. — Паша такой хороший муж и отец для Алиски. Кто бы мог подумать. И подгузники меняет, и укладывает спать, и купает. Тоже — милый домашний котик.

Я обрываю поток её восторгов одним махом. Слишком долго это сидело во мне. Слишком сильно мучило. Никому прежде я не признавалась, на чём на самом деле строился наш брак. На чём он вообще держится.

— Муж он только по документам, Марин, — отрезаю без тени сожаления с пылающими от перевозбуждения щеками.

— В смысле?

— Мы… не живём как классическая семейная пара. У нас нет совместных завтраков и тёплых вечеров на диване, нет привычных мелочей, что делают людей ближе. Наши разговоры сводятся к быту, в них нет признаний в любви. Мы даже спим в разных комнатах… ты это, наверняка, заметила.

— Ань…

Со стороны, должно быть, кажется, что я жалуюсь, но это вовсе не так. Я просто называю вещи своими именами. Как есть. Если и делать вид, что мы семья, то, может, и получится влиться. Но воспоминания о том, как всё было на самом деле, не сотрутся никогда.

— Это не кризис, не подумай, — качаю головой, упираясь бёдрами в кухонную столешницу и скрещивая руки на груди. — Так было с самого начала. Мы сами так решили. Переписка, начатая с твоего телефона, обернулась слишком непредсказуемыми последствиями. Паша раскрыл меня и, когда узнал правду, был вне себя от ярости. Он был уверен, что общается именно с тобой. Между нами вспыхнул скандал, а потом случился единственный, жёсткий секс — скорее как наказание, после которого я сразу забеременела. Бессонов не придумал ничего лучше, чем жениться на мне. Жениться вынужденно. Для моих приёмных родителей это был удар, а его отец как раз баллотировался, и, чтобы замять ситуацию, сделали такой шаг.

Становится чуть легче, когда я наконец произношу это вслух. В голос. Без необходимости притворяться и строить из себя тех, кем мы не являемся.

Правда за правду. Марина, преодолев стыд, призналась, что Париж обернулся для неё сплошным разочарованием, и я впервые решаюсь говорить откровенно, без привычных масок. Возможно, ещё и потому, что Марина сама была участницей этого спектакля.

— Это моя вина, — наконец произносит подруга, отрывая взгляд от дна чашки и встречаясь глазами со мной. — Надо было не начинать эту глупую авантюру и сразу сказать Паше правду. Может, стоило бы попросить прощения… хотя не уверена, что теперь это имеет смысл.

В образовавшейся паузе я выхожу в спальню, чтобы проверить, как обстоят дела. В детской застаю Пашу: он сидит в кресле, а на его груди мирно спит маленькая дочка. По настроению видно, что разговаривать со мной муж не намерен, хотя ещё недавно возвращение из дома родителей в квартиру было его целью.

Из-за натянутости разговор выходит скупым и коротким. «Ничего не надо. Я сам справлюсь. Если что — позову. Иди отдыхай».

Но произносит Паша это так, будто ничего приятного мне не желает. Припечатывает и словами, и поведением.

— У тебя всё в порядке? — спрашиваю напоследок.

Паша удивлённо приподнимает бровь, встаёт с кресла и перекладывает Алису в кроватку, освобождая руки. Я собираюсь извиниться за то, что не предупредила его о присутствии Марины, но в последний момент передумываю. Дело не только в том, что она не прошла своего рода фейс-контроль, а в том, что моему мужу куда труднее сохранять самообладание при ней.

— У меня всё в порядке, Аня, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — А как у тебя?

— Тоже.

— У Алисы почти закончились подгузники. Я посмотрел — осталось всего пара штук, и, скорее всего, их не хватит даже до ночи.

Чёрт.

Я держала в уме, что нужно купить их и собиралась после прогулки зайти в супермаркет, но в какой-то момент всё вылетело из головы.

— Я съезжу в магазин, — находит решение Паша. — Подумай, что ещё нужно, и набросай список.

Вернувшись на кухню, я застаю Марину за телефоном. Компания, с которой она собиралась провести вечер, уже на месте, но не начинает без неё.

В тот момент, когда подруга безуспешно пытается заказать такси раньше, чем предлагает приложение, из спальни выходит Паша, натягивая футболку на голое тело.

Я смотрю в его направлении и спокойно прошу:

— Подкинь, пожалуйста, Марину, если тебе несложно.

Он сжимает челюсти и сверлит меня потемневшим взглядом.

Это еще один вызов. Мне и ему. Прямой и резкий, но, возможно, необходимый, чтобы расставить все точки над «i».

— Не сложно, — коротко бросает Паша и кивком головы велит Марине направляться к выходу: — Поехали.

Прежде чем проводить гостью в коридор, я возвращаю ей старый мобильный телефон — тот самый, с которого началась вся эта неразбериха. Символ того, как пустяк обернулся бурей. И только после этого я ощущаю, как с плеч наконец спадает груз, потому что чужого мне не нужно.

Павел

— Юлька мне все мозги вынесла с этим лифтом, — жалуется сосед Лёха, затягиваясь второй сигаретой подряд и лениво почесывая живот сквозь белую майку-алкоголичку. — Позвони, сходи, сделай что-нибудь. А я-то что? У меня работа на заводе строго с восьми до шести. Шаг влево — шаг вправо, расстрел. И отпроситься не могу, и жалко её, потому что таскает и ребёнка, и коляску в руках.

Я поднимаю взгляд на окна подъезда и вижу, как на третьем этаже загорается лампочка от датчика движения. Значит, нежеланная гостья всё-таки ушла из нашей квартиры.

Я не курю, но перекатываю во рту зубочистку и сжимаю её до хруста, облокотившись на крышу своей отполированной до блеска машины.

Опустив глаза на соседа, спешу заверить его, что с лифтом проблема почти решена. Для меня она тоже в приоритете, потому что моя жена, как и его, ежедневно спускает и поднимает коляску.

— Завтра точно придёт мастер, — объясняю я. — Я уже ездил в ЖЭК, писал заявление. Там подтвердили, что сломался двигатель подъёмника. Новый сегодня привезли, так что чинить будут с утра.

— Ну, это уже неплохо, — кивает Лёха, выпуская дым через нос. — Теперь бы ещё с мусором что-то решить. Двор завален пакетами, так и до крыс недалеко.

— Решим, но в другой раз. У меня тоже дел — вагон.

— Понимаю, Паш. Но ты ж знаешь: если не мы будем шевелиться, то, кроме нас, никто.

Тяжёлая металлическая дверь распахивается после характерного гудка, и на улицу выходит Марина, оглядываясь по сторонам в поисках припаркованного «Туарега». Я не облегчаю ей задачу, но она сама замечает машину, взмахивает рукой и направляется ко мне.

Ритмичный стук каблуков отдаётся в голове, словно гвозди вбиваются в виски.

Сосед присвистывает, расправляет плечи и оживляется, косясь на меня с хитрой ухмылкой:

— Кто это? Неужели родственница?

Я бросаю зубочистку в урну, дёргаю за ручку двери и, наполовину забравшись в салон, на ходу отвечаю:

— Подруга жены.

Хлопок двери обрывает пожелание удачи, потому что оно мне ни к чему. Я завожу двигатель, пристёгиваю ремень безопасности и избегаю смотреть вправо, но боковым зрением всё же фиксирую, как Марина усаживается на пассажирское сиденье и кладёт сумку себе на колени.

На её шее, безымянном пальце и запястье — комплект украшений-гвоздей. Сколько стоит эта роскошь, я не знаю, но сумма явно такая, что у Лёхи дёрнулся бы глаз.

— Тебя в «Облака»? — уточняю я, называя заведение, куда часто захаживают наши.

— Да, туда.

Машина трогается и плавно выезжает со двора, где, несмотря на сгущающиеся сумерки, всё ещё резвится детвора.

Я не включаю музыку, хотя тишина сбивает меня с толку, заставляя гонять лишние мысли и прислушиваться к дыханию пассажирки. А дышит она часто и как-то сбивчиво. Словно волнуется сильнее, чем старается показать.

Вдавив ногу в педаль газа, я набираю скорость, вырываясь из тесных дворов на простор шоссе.

До места назначения ехать недалеко. При свободной дороге не больше двадцати минут. Двадцати минут, растянутых тягостным молчанием, в котором каждая секунда кажется длиннее предыдущей.

Воздух в салоне постепенно наполняется ароматом женских духов. Стойких, по всей видимости цветочных. Они вызывают ассоциации с клубами, весельем и тем днём, когда у Марины были проводы, и она сидела у меня на коленях, перемещаясь губами по шее.

Оснований для обиды у меня более чем достаточно, и можно до бесконечности прокручивать в голове причины и искать объяснения, почему у мисс университета и капитана футбольной команды не сложилось. Но проблема в том, что я не из тех, кто готов застревать в этом. К тому же с тех пор многое изменилось. Многое, если не всё.

— Мог бы отказаться меня везти, — внезапно подаёт голос Марина, ёрзая на сиденье.

Я скашиваю взгляд, когда машина останавливается на светофоре перед мостом. Время вязнет, пока я украдкой рассматриваю линии её профиля.

— Спасибо за подсказку, — усмехаюсь в ответ. — Я и правда отказываюсь.

— Ты серьёзно? — выпаливает она.

— Более чем. Хочешь — выходи прямо сейчас.

Как только хлопает дверь и последние секунды зелёного мигают на светофоре, я резко срываюсь с места, пересекаю мост и бросаю взгляд в зеркало заднего вида.

Наш район упирается в промзону, и тут негде задержаться — разве что спрятаться в каком-нибудь ангаре среди ржавого железа и пустых ящиков.

Без поездки Марина вряд ли останется, потому что в своём блядском наряде она привлекает внимание некоторых проезжающих водителей. Но упрямства и гордости в ней достаточно, чтобы не запрыгнуть в салон к первому встречному.

Я отъезжаю метров на сто, включаю аварийку и паркуюсь в неположенном месте, лениво наблюдая, как она на каблуках преодолевает эту дистанцию. Возможно, по пути Марина поймёт, что меня лучше не пытаться зацепить. Какой бы ни была её мотивация.

Даже в поздний вечер температура едва ли опустилась ниже тридцати градусов, и жара обволакивает кожу липкой плёнкой, когда я опускаю стекло.

Немного помявшись у машины и откинув назад длинные волосы, Марина всё же открывает дверь и садится внутрь, делая вид, будто это её выбор, а не моя уступка.

Пока я перестраиваюсь в левый ряд, она опускает козырёк, поправляет макияж и даже не думает расправить юбку, собравшуюся складками на бёдрах.

Я не слепой, но притворяюсь, что да, излишне сосредоточившись на дороге и изо всех сил удерживая мимику под контролем, хотя тянет сжать челюсти до скрежета.

— Дурак… Вообще-то я хотела извиниться, — говорит Марина, откидываясь на спинку сиденья и приподнимая подбородок. — За всё. За то, что так получилось.

— Кто сказал, что мне нужны твои извинения?

— Я… так чувствую, — твердо стоит на своём. — Не думай, что я насмехалась или злорадствовала. Это был прикол. Пустяк. Шутка. Эксперимент. Да, считай, эксперимент! Ты мне нравился, это же было видно, чёрт возьми. Ты не мог этого не понимать! Просто тогда для меня было главное улететь и сосредоточиться на карьере. Но как бы я ни старалась, у меня не вышло: ни стать знаменитой, ни доказать самой себе, что всё это имело смысл. Я провалилась, вернулась в родной город и теперь чувствую себя чужой среди своих. Твоё прощение для меня важно, но, если ты не собираешься отвечать, я просто хочу, чтобы ты услышал эти слова.

Я чувствую взгляд на скуле и ниже. Машинально прижимаю ладонь к шее и растираю кожу, словно пытаясь стереть след невидимого прикосновения.

— Я услышал, — коротко киваю. — Только давай договоримся, что дальше мы едем молча. Потому что меня так и распирает опять свернуть к обочине, вышвырнуть тебя и рвануть вперед, не оборачиваясь.

Нужно отдать должное: до самого клуба Марина молчит. Но оставаться незамеченной у неё не выходит, потому что каждый её жест действует на меня, как красная тряпка на быка. Её запах, чужеродный в салоне, её поза, её отражение в стекле — всё это выбивает из равновесия. Будто кто-то нарочно проверяет мои границы.

Яркая вывеска «Облаков» немного сбавляет напряжение, заливая капот голубым светом. Я сбрасываю скорость и начинаю искать глазами свободное место, но первым делом замечаю толпу знакомых у самого входа.

Нелепо, что я приехал сюда в сомнительной компании, но ещё нелепее было бы развернуться и уехать домой, не поздоровавшись. Поэтому я выбираюсь на улицу первым и, не дожидаясь Марину, прибавляю шаг.

Толпа явно подгулявшая — это видно по блеску глаз, громкому смеху и размашистым движениям. Здесь и Эля, и Димон, и Ник, и Миха. Настроение у них такое, что они охотно примут в свою тусовку любого нового человека.

Марина выше среднего роста, и я легко улавливаю направление её взгляда — он скользит по мне сверху вниз, как сканер, оценивающе и медленно.

В ответ я тоже стреляю в неё взглядом, покачиваясь с пятки на носок и сунув руки в карманы, скорее чтобы показать, что мне это безразлично. Но не уверен, что жест выходит достаточно убедительным, потому что Марина продолжает смотреть исподлобья, будто чего-то ждёт. Возможно, тупого прощения. Только вот идти у неё на поводу и реагировать на это кажется мне совсем по-детски.

Я отворачиваюсь к окнам, за которыми пульсирует неон и мелькают силуэты танцующих.

На миг ловлю себя на коротком всплеске зависти к их беззаботности и расслабленности. Но вместо клуба меня ждёт круглосуточный супермаркет и полка с подгузниками, и я вроде бы умею правильно расставлять приоритеты. По крайней мере, стараюсь.

Шумно выдохнув и обменявшись ещё парой фраз с друзьями, я начинаю прощаться. Крепкие рукопожатия, хлопки по плечу, привычные подколы на тему семейной жизни, на которые я давно выработал иммунитет. Телом я ещё здесь, а мыслями уже возвращаюсь на дорогу обратно.

— Хорошо вам повеселиться. Пока, — выскальзываю из круга, взмахиваю рукой и оставляю компанию за спиной. Но острое, нарочито адресованное мне: « До встречи , Паш», — бьёт прямо под дых и впервые за весь этот ебаный вечер заставляет сердце сорваться с ритма.

Анна

— Замечательный концерт, Алиса Павловна, — торопливо приговариваю я, бросая взгляд на дочку, которая недовольно дёргает ручками и всеми силами старается привлечь внимание. — Ну-ну, не плачь так сильно, а то у мамы сердце сжимается. Потерпи чуть-чуть. Сейчас! Одну минутку!

Я высыпаю на сковороду лук и морковь, быстро мою руки и бросаюсь к электрокачелям, где ни мелодия, ни игрушка не способны заглушить отчаянный крик, который, кажется, слышат не только соседи через стенку, но и весь дом.

Отстегнув ремни, поднимаю дочку на руки — как раз в тот момент, когда щёлкает входной замок. Я не засекала, сколько отсутствовал Паша, но, кажется, недолго. Час? Полтора? Может, больше?

Впрочем, это не имеет значения.

За время отсутствия мужа я не успела соскучиться: погладила вещи, поставила вариться бульон и немного поработала за ноутбуком, пока не проснулась Алиса. Она была не в духе. Чересчур капризная. Я даже температуру измерила, потому что показалось, что горячая.

По словам мамы и свекрови, самое интересное ещё впереди — особенно, когда начнут резаться зубки. Мне уже кажется, что дочка слишком часто тянет в рот кулачки и хнычет, словно её что-то беспокоит. Вероятно, это и есть первые звоночки.

Мы с Пашей с трудом разминаемся у входа в кухню, машинально кивнув друг другу вместо приветствия. Я хватаю пустышку с края стола, ополаскиваю её кипятком и подношу к Алисе, стараясь успокоить её раньше, чем она снова разрыдается.

Мужские ладони слегка касаются моей талии — мимолётно, просто чтобы пройти. Но даже этого хватает, чтобы сердце застыло в непонятном смятении.

У меня не было сомнений в том, что муж вернётся домой, как бы ни сложился этот день и какими бы ни были соблазны. Он слишком ответственный. Даже чрезмерно ответственный, чтобы забыть о дочери и не привезти ей то, что должен.

Хочется верить, что эта черта его характера, которая одновременно и бесит, и восхищает меня, каким бы ни было наше будущее, всегда останется для него принципиально важной.

— Разогреть тебе ужин? — оборачиваюсь к Паше через плечо.

Судя по всему, градус раздражения заметно снизился. Черты лица мужа смягчились, движения стали спокойнее. Исчезла глубокая складка между бровей.

Он отрывает взгляд от полок и переводит его на меня — уже без той жёсткости, что была примерно час назад.

— Если можно, — говорит Паша с нажимом.

— Конечно. Но тогда подержи пока Алису, пожалуйста. Сегодня она сама не своя.

Вручив дочь мужу, я убавляю огонь на плите и достаю из холодильника аккуратно разложенные по контейнерам блюда. Меню простое: гречка с котлетами и борщ. Хотела ещё накрошить салат, но, как это часто бывает, банально не успела.

Мы меняемся ролями в тот момент, когда сигналит микроволновка.

Алиса путается ладошками в моих волосах, и я понимаю, что распустить их вечером было сильнейшей ошибкой. Высокий пучок — вот универсальное спасение для всех мам.

С лёгкой улыбкой наблюдаю за тем, как Паша уплетает ужин за обе щеки, и выключаю плиту, где томилась зажарка для завтрашнего супа. Атмосфера в квартире постепенно выравнивается. Разряжается. Напряжение спадает, а вибрация становится почти неощутимой. Я бы сказала — мирной.

Вне зависимости от того, чем закончилась поездка подруги и моего мужа — спокойным разговором с расстановкой всех точек над «і» или бурным скандалом, после которого всем стало проще, я должна предупредить, что приглашать Марину в эту квартиру я больше не собираюсь. Общаться с ней мне никто не запретит, но встречи на нейтральной территории станут для всех нас самым разумным вариантом.

— С чего вдруг? — ровно спрашивает Паша, откусывая кусок хлеба и зачерпывая ложкой густой, наваристый борщ, от которого идёт пар.

— Это твоя квартира. Значит, и правила твои.

— С юридической точки зрения — жильё, купленное в браке, даже если оформлено на одного из супругов, считается совместной собственностью. Так что половина твоя.

— Вот как? Буду знать.

Сдув непослушную прядь, я вытаскиваю из сушилки чистую чашку и свободной рукой наполняю её кипятком.

Паша, опустошив тарелку, откидывается на спинку кожаного дивана, вытягивает ноги под столом и роняет ладони на бёдра в ожидании, когда я поставлю перед ним чай.

В любой другой семье разговоры о разделе имущества сразу после рождения ребёнка показались бы странными. Но только не в нашей.

— Завтра всё в силе? — спрашивает Паша, проехавшись взглядом по моему плечу, где сползла тонкая бретелька майки. — Я про выбор помещения под студию.

— Наверное. Если ты не передумал.

— Я — нет, — твёрдо говорит он. — Свяжешься с моей матерью. Нужно решить, что делать с Алисой: либо мама приедет сюда, либо мы отвезём ребёнка к ним.

— Хорошо.

Выйдя из кухни, я направляюсь укладывать ребёнка и параллельно переписываюсь с Юлией Владимировной.

Варианты, которые отметил Паша, я уже видела на его ноутбуке, но для окончательного решения нужно рассмотреть всё своими глазами. Почувствовать пространство. Свет. Энергетику.

Это немного волнительно, потому что собственная студия — это огромная ответственность. Ещё больше тревожит мысль о том, что муж, похоже, не представляет, во сколько обойдётся ремонт и закупка оборудования. А страх, что окупаемость окажется далёкой от наших ожиданий, гложет сильнее, чем всё, что сегодня потрепало мои нервы.

«Давайте лучше вы к нам?» — предлагает свекровь. — «Как только управитесь со своими делами, пожарим мясо во дворе».

Я соглашаюсь.

Покормив Алису, аккуратно перекладываю её в кроватку и поправляю одеяло, на секунду задерживаясь взглядом на пухлых щечках и крошечных ресничках. В этот же момент отмечаю, как открывается дверь ванной, и Паша выходит, тяжело ступая по коридору.

Схватив чистое бельё и одежду, я проскальзываю в ванную следом за ним, вытираю ладонью запотевшее зеркало и встречаюсь со своим отражением. Удивительно, но усталости в нём нет. Оно собранное, чуть взвинченное. Словно энергии во мне сейчас с избытком.

Я становлюсь под душ, намыливаю волосы и тело. Теплые струи мягко обволакивают кожу, заставляя блаженно прикрыть глаза.

От меня пахнет кокосовым шампунем — единственным, который хоть как-то справляется с моими вечно путающимися волосами. Но высушить и уложить их я так и не успеваю, потому что в детской начинает ворочаться Алиса.

Я не решилась отдать Паше видеоняню и позволить ему присмотреть за дочкой в моё отсутствие, хотя понимаю, что так было бы проще. Это не потому, что я ему не доверяю, просто хотелось минимизировать наш контакт.

Тихо проскользнув в комнату, я прикрываю за собой дверь. Ночь только началась, а у меня уже есть предчувствие, что поспать толком не получится.

Свекровь любила вспоминать, каким трудным ребёнком был Паша, особенно в младенчестве. По её словам, бессонные ночи и постоянная усталость тогда казались таким испытанием, что она всерьёз думала больше никогда не заводить детей. Мне, пожалуй, грех жаловаться на Алису, но всё же мамой двоих и больше детей, я себя тоже не вижу.

Забравшись под одеяло, я лениво пролистываю сторис друзей и вдруг натыкаюсь на видео с Мариной. Она танцует у барной стойки, смеётся и держит в руке яркий коктейль. Кто именно снимает — не разберёшь, но по сияющим глазам понятно, что настроение у неё на высоте. Кажется, сложное модельное прошлое наконец осталось позади. А родители, какими бы строгими и требовательными они ни были, наверняка помогут ей выстроить правильный путь в жизни.

Я ставлю подруге лайк и прячу телефон под подушку, когда к двери приближаются шаги.

Пульс учащается, мысли сбиваются в рой.

Забыл что-то сказать, спросить или хочет поцеловать дочку? Что, чёрт возьми?

Не придумав ничего лучше, я решаюсь притвориться спящей. Лежу неподвижно, стараясь даже дыхание сделать ровным. На деле же сердце колотится, как у испуганного зайца, которому, по меньшей мере, грозит смертельная опасность.

Мне кажется, стоит немного потерпеть — и всё закончится, но последнее, чего я жду, что Паша остановится у кровати и заберётся под одеяло, прижимаясь телом и сплетая наши ноги настолько естественно, будто мы никогда и не засыпали порознь.

Горячее дыхание в затылок. Твёрдая грудь, вжимающаяся в лопатки. Запах чистого тела, смешанный с ароматом геля для душа. Щекочущие волоски на его ногах, вызывающие дрожь. Рука, собравшая ночную сорочку гармошкой на животе, — всё это не даёт ни малейшего шанса не то что уснуть, а даже спокойно вдохнуть.

Тепло и тяжесть сковывают тело, а молчаливое упорство мужа давит сильнее любых слов.

Мои глаза широко раскрываются, когда Паша приспускает ночнушку и перемещается ладонью чуть выше.

По рёбрам, к ложбинке.

Его рука накрывает обнажённую грудь, бережно сминает и взвешивает её — налитую и болезненно чувствительную. Соски мгновенно откликаются на прикосновение, упираясь тугими вершинами в шероховатую ладонь. Стоит по коже пробежать мурашкам — и мой муж безошибочно считывает, чего я хочу.

Этот контакт заставляет нас двоих издать шумный стон.

Паша толкается бёдрами в мои ягодицы, и перед глазами вспыхивает белым.

Игнорировать его больше не выходит. Самоконтроль рассыпается, как пыль. Прикосновения, дыхание и настойчивость разрушают последние остатки моей защиты.

Как тут устоять?

Он мнёт мою грудь — поочередно, то одну, то другую. Пальцы властно вдавливаются в упругую плоть, заявляя на меня права, и я теряю способность думать о чём-то ещё, кроме как о том, чтобы сдаться без боя.

Губы мужа касаются плеча, обжигая кожу огненными метками, от которых всё внутри плавится и стекает в низ живота свинцовым сгустком желания.

Лёгкий поворот головы — и наши взгляды встречаются.

За секунду до того, как мы сливаемся в поцелуе, я успеваю подумать, что у Паши он дикий, и эта дикость ощущается в агрессивном давлении его губ и в натиске языка, вторгающегося в мой рот.

Сначала я замираю, сбитая с толку и не в силах даже вдохнуть, но вскоре осмеливаюсь ответить, робко скользнув языком ему навстречу.

Дотрагиваюсь лёгкими, ласковыми движениями, вплетая в поцелуй свою нежность.

Я обуздываю его дикость, показывая, что можно иначе — осознанно и размеренно.

Темп постепенно замедляется, уступая место томительному ожиданию, которое действует сильнее любой поспешности. Оно растёт, наполняя каждую клетку моего тела.

Паша задерживается на моей нижней губе, втягивает её и, посасывая, смакует вкус.

Его вкус тоже мне нравится — будоражащий и запретный. Очень-очень запретный. Ещё недавно я и помыслить не могла о подобной близости, а теперь чувствую, как тяжелая ладонь преодолевает препятствие и проникает под резинку трусиков, находя путь между половых губ.

Что-что, а Павел Бессонов умеет и причинять боль, и дарить удовольствие. Я успела убедиться в этом за короткий промежуток времени.

— Значит, за студию я плачу вот так? — выдыхаю сбивчивым шёпотом, пытаясь пошутить.

Голос звучит надломленно, как чужой.

Паша вскидывает голову. Его губы влажные, а взгляд печётся. Я обвожу языком свои, пока он смотрит, пытаясь переварить услышанное.

— А так можно было?

— Разумеется. Вообще я давно хотела сказать, что мне приятно, — признаюсь с запинкой. — Всё, что ты для меня делаешь — приятно.

— Ты про поиск студии или про то, как я тебя трогаю? — уточняет Паша совершенно серьёзно, но при этом слегка улыбаясь.

— И то, и другое.

Я не знаю, у кого из нас дыхание сбивается сильнее, но оно хриплое и рваное, как после забега на длинную дистанцию.

Мужские пальцы при этом идеально скользят по моим чувствительным точкам, заставляя сердце бешено колотиться о рёбра. Я где-то в шаге от того, чтобы получить разрядку. Где-то на самом краю, готовая сорваться в бездну.

— Не против вернуться к тому моменту, где мы остановились? — предлагает Паша, явно намекая на тот день, когда нас прервала его мать.

От меня достаточно лишь кивка, и в считанные секунды мы поднимаемся с постели.

Я спотыкаюсь на выходе, ноги не слушаются, и тогда он легко подхватывает меня на руки, перемещая в соседнюю комнату.

Здесь светло. Диван сложен и застелен свежим бельём, которое я приготовила ещё утром — без всяких скрытых намерений, вовсе не думая о продолжении.

Паша садится на диван, а я встаю между его широко разведённых ног и кладу ладони ему на плечи. В моих движениях — и нежность, и ощутимая тактильность: я поглаживаю, разминаю, слегка надавливаю.

Из всех игроков футбольной команды Бессонов всегда был самым крепким и выносливым — и это чувствуется в каждой линии мышц. Я выделяла его, но не решалась идти мыслями дальше. Мешали родственные связи, моя неопытность и врождённая стеснительность.

Теперь я взрослая, теперь я формально его жена и мать его ребёнка. Теперь уже можно — мыслить, мечтать, фантазировать. А главное — воплощать.

Я бегло оглядываюсь назад в поисках выключателя.

Мне хочется попросить о темноте, но звук застревает в горле, когда муж снимает с меня бретельки ночнушки, и она беззвучно падает к ногам.

Избавиться от трусиков получается так же непринужденно, будто мы делали это тысячу и один раз, но чуть медленнее — потому что он сопровождает этот процесс короткими, беглыми поцелуями по животу и лобку. Я сама не замечаю, как остаюсь обнажённой и беззащитной, и меньше всего меня волнует чёртов свет, когда я перекидываю ногу через его бедро.

Глаза напротив кипят от нетерпения, прожигая меня насквозь. Устроившись поудобнее, я остро чувствую настоящую мужскую мощь, и именно она лишает меня спокойствия.

Кровь бьётся в висках, когда я ощущаю твёрдый бугор, рвущийся наружу даже сквозь ткань шорт. Он упирается в меня так отчётливо, что я не сдерживаю тихого всхлипа и начинаю инстинктивно покачиваться на нём вперёд и назад.

Наши губы примагничиваются и сплетаются в поцелуе.

Ладонь Паши обхватывает мою шею, пальцы путаются в ещё влажных прядях. Он прижимает меня к себе всё ближе и теснее, его тёплый язык настойчиво вторгается внутрь, а сердце колотится в исступлении.

Свой первый настоящий поцелуй я пережила именно с ним. Первый сексуальный опыт тоже связан только с ним. С ним я впервые узнала, что такое желание и как оно превращается в опыт, который ломает привычные представления об интимности и откровенности. Этот опыт отпечатывается в памяти, сжигает остатки девичьей наивности и оставляет женщину, которая учится принимать себя и своё тело. А принимать его, когда собственный муж смотрит на меня с нескрываемой похотью становится гораздо легче. В миллион раз легче!

Я невольно поджимаю пальцы на ногах, когда Паша подхватывает меня за талию и, приговаривая «Подожди, я сейчас», стягивает вниз резинку своих шорт.

В тот же миг его гладкий, каменно-твёрдый член выпрыгивает наружу и с упругим толчком ударяется о живот, оставляя на коже прозрачную, тягучую каплю.

Я… помню, каким он был на ощупь. Как натянутая кожа облегала каждую жилку, и напряжение, кусаясь током, проходило сквозь меня.

Умело раскатив презерватив по всей длине, Паша тянет меня ближе, удерживает член у основания и прижимает головку ко входу, оставляя мне пару секунд, чтобы привыкнуть и собраться. Но даже тогда не получается настроиться, потому что горячая плоть мучительно растягивает меня, миллиметр за миллиметром, вызывая и боль, и сладкую дрожь одновременно.

— Да, блядь… — выдыхает Паша, вскидывая взгляд и впиваясь в меня глазами, пока проталкивается глубже. — Как же я этого ждал.

Пальцы на моей талии сжимаются крепче, будто держат меня в плену.

Член с трудом входит внутрь, но вскоре скольжение становится легче, оставляя меня почти без сил. Всё, что я могу, — это не сопротивляться, подстраиваться под медленный ритм и захлёбываться в волнах ощущений, накатывающих одна за другой.

Мои ресницы мокрые, когда я смотрю из-под них на мужа, откинувшегося на спинку дивана и дышащего так тяжело, что грудная клетка поднимается и опускается рывками.

Всё моё внимание приковано к его лицу — искажённому наслаждением, с плотно сжатыми челюстями и потом, блестящим на висках.

Полностью соединившись бёдрами, Паша давит на мою спину, и я падаю на него, обвивая шею руками. Наши тела сливаются в одно, мышцы подстраиваются под его длину, а лёгкое жжение сменяется вязким удовольствием, которое расползается от живота к груди и горлу, лишая меня воздуха.

Я прижимаюсь ртом к линии его скулы, слизываю каплю пота и перекатываю её вкус на языке, впитывая каждую ноту.

Между нами не остаётся ни малейшего зазора — тесно, влажно, липко. Кожа скользит о кожу, и я вдруг осознаю, что вместе с потом из меня сочится и молоко.

Тёплый сладковатый запах смешивается с солью, и эта пьянящая смесь бьёт в ноздри, заставляя меня дышать всё чаще. Каждый вдох превращается в стон, каждый выдох — в немое признание, что я не способна оторваться от собственного мужа. По крайней мере — сейчас.

Прочно вжав ступни в пол, Паша двигает бёдрами снизу, задавая ритм, от которого кружится голова. Глубокие и уверенные толчки подбрасывают меня вверх, как пушинку.

— Не больно? — слышу хрипловатый голос у самого уха.

Паша утыкается носом в мою скулу и скользит им к шее, касаясь кожи так невесомо, что меня пробирает дрожью.

— Нет… Нет, не больно, — поспешно отвечаю. — Хорошо…

Не выходя из меня, Паша разворачивает меня на спину и мягко укладывает на диван. Его ладони разводят мои бёдра шире, а колени он прижимает к груди, фиксируя меня в новой позе.

С резкой требовательностью в тоне, врезаясь в меня глубже и делая круг бедрами, он спрашивает:

— А так?

Ответом ему становится мой оргазм — стремительный, как удар молнии. Он пронзает тело спазмами, накрывает внезапно и безжалостно. Врывается в сознание белым шумом, сметая всё, кроме имени мужа, которое я твержу, как заклинание.

Меня размазывает. Уносит. Ударяет током. Трясёт в конвульсиях, в лихорадке и в эйфории.

Я выгибаюсь дугой, теряю контроль и вцепляюсь ногтями в свежие простыни, уже не в силах сдержать крик, рвущийся из груди.

Вместо потолка над головой — лицо мужа: приоткрытые губы, затянутый поволокой взгляд. На шее в такт нашим движениям бешено колышется серебряная цепочка с крестиком.

Это последнее, что я успеваю увидеть, прежде чем на живот брызнут горячие, обжигающие капли, стекающие по коже обильными дорожками и наполняющие воздух густым, терпким запахом.

Я прикусываю губы, с усилием поднимаю тяжёлую голову от дивана и опускаю взгляд на Пашу, крепко сжимающего в кулаке налитый, пульсирующий член. Я не знаю, сколько семени бывает у мужчин в норме, но у него её много. Слишком много.

Широкие плечи застывают в предельном напряжении. Короткий, приглушенный стон заставляет меня вздрогнуть вместе с ним. Всё тело моего мужа гудит от энергии, распирающей изнутри, и кажется, стоит мне прижаться хоть на секунду — и эта энергия ударит в меня резкой отдачей.

— Я в ванную и за салфетками, — сипло бросает он, почти отдышавшись и натягивая шорты. — По дороге загляну в детскую. Тебе что-нибудь принести?

Мотнув головой, я снова падаю на спину и вглядываюсь в потолок, пока мозг превращается в кисель, а в ушах гулко отдаётся бешеный стук сердца.

Жизнь, к сожалению, не может быть непрерывно прекрасной. Таков закон бытия: тёмные периоды — не случайность, а естественная часть движения. Но сейчас для меня наступило время света, и мне безумно хочется удержать это мгновение, растянуть его и прожить каждой клеточкой.

Отвезя дочку к свёкрам и устроившись в машине Паши, я чувствую редкое воодушевление — такое же, какое в последний раз испытала ещё до трагедии с моими родителями. Тогда отец пообещал подарить мне котёнка, и я ждала этого дня, как настоящего праздника.

Мы оказались на зоорынке, где в вольерах носились щенки, а со всех сторон доносилось тонкое, жалобное мяуканье котят. От обилия пушистых мордочек глаза разбегались, а руки сами тянулись то к одному, то к другому зверьку. В итоге выбор пал на рыжего, шустрого котёнка с игривым нравом, который сразу покорил наше внимание. Жаль только, прожил он у нас недолго, потому что у мамы началась аллергия, и его пришлось отдать какому-то папиному знакомому. Хотя, наверное, это и к лучшему, ведь в детский дом я всё равно не смогла бы его забрать.

В том, что с Пашей мне не придётся ничего возвращать, сомнений уже давно нет. Он человек слова. Если пообещал — значит, выполнит, без оговорок и без отговорок.

По дороге к первому объекту, который мы собираемся посмотреть, мы забираем у метро Диму и Антона. Они помогали нам с ремонтом квартиры и теперь будут помогать со студией, где работы предстоит куда больше, чем кажется. В обмен им удаётся уговорить Пашу сыграть с ними в футбол в ближайшую пятницу. И я, в общем-то, не против.

Первое помещение, которое мы смотрим, расположено на окраине города, в сером промышленном квартале. С моим воодушевлением это не слишком сочетается, хотя я и раньше снимала в местах похуже. Но здесь минусы явно перевешивают плюсы, особенно если учесть цену.

А вот на втором помещении мы задерживаемся дольше. Здесь удачная планировка, разумная цена и удобный подъезд для клиентов. Даже ремонт кажется не таким обременительным, как мы думали, потому что черновые работы уже сделаны, а значит, времени на запуск уйдёт куда меньше.

Пока я мысленно прикидываю как фотограф, где разместить циклораму и каким образом будет падать свет, Паша с друзьями обсуждают строительные вопросы: перегородки и пол, который в некоторых местах придётся перестелить.

Точных сроков ремонта никто не называет, но ориентировочно понадобится около пяти — шести недель. Пять-шесть недель — и у меня будет своя студия.

Офигеть.

Чтобы не откладывать реализацию будущего проекта, мы с Пашей сразу вносим минимальный залог и подписываем договор. Это означает, что с этого момента помещение официально закреплено за нами.

К свёкрам мы едем все вместе.

Юлия Владимировна пригласила не только нас с Пашей, но и ребят, чтобы пообедать в беседке на заднем дворе. Антон и Дима охотно соглашаются, и всю дорогу до дома Бессоновых я слушаю их с Пашей споры о том, где выгоднее брать материалы и чем лучше зашивать стены.

— Что тут обсуждать? — упирается Дима. — Гипсокартон под покраску.

— Если нужна прочность и возможность крепить оборудование — тогда лучше ОСБ-плиты.

— А что крепить? У меня бабка к гипсокартону книжную полку прикрутила — и до сих пор держится.

— Не равняй хуй с пальцем, — раздражается Паша, добавляя скорость и вылетая на загородную трассу. — У твоей бабки стены можно было хоть ковром закрыть, а здесь коммерция, всё должно выглядеть по-людски.

— Не гони, какие ковры, — не уступает Дима. — У моей бабки ремонт получше будет, чем у половины ваших клиентов.

У меня немного кипит голова от обилия информации и впечатлений, но это не мешает держать в фокусе главное: вскоре фотодни и индивидуальные съёмки я смогу проводить в комфортных для себя условиях, в собственном пространстве, куда буду с гордостью приглашать участниц.

Как только Паша паркует машину под навесом, я улавливаю запах костра. Свёкры уже перебрались на задний двор, а Алиса по-королевски устроилась в гамаке, который мерно покачивает дед. Так, как балуют её здесь, даже мы с мужем не балуем.

Хотя дочери чуть больше трёх месяцев, своих она уже узнаёт: различает голоса и лица, а когда я протягиваю к ней руки — отвечает беззубой улыбкой.

Я ухожу в дом и кормлю её в одной из комнат на втором этаже, а потом спускаюсь во двор и располагаюсь в беседке, прижимая Алису к себе.

— Значит, всё получилось? — оживлённо спрашивает свёкор, потирая руки. — Ну что ж, по такому поводу грех не выпить.

— Всем, кроме тебя, — сразу же напоминает Юлия Владимировна.

— Ну подышать-то рядом с молодёжью хоть можно?

Непьющих за столом набирается почти половина, но для Димы и Антона Константин Сергеевич всё же достаёт из бара дорогой коньяк, а для супруги — бутылку игристого вина.

Я успеваю закинуть фотографии помещения в чат команды — и в ответ получаю шквал смайликов и восторженных сообщений. Все, как и я, верят, что это место сможет вырасти во что-то большее, чем просто рабочее пространство.

На улице ощутимо припекает солнце. Жара переваливает за тридцать градусов. Парни снимают футболки и возятся у мангала с мясом, пока мы со свекровью обсуждаем последние семейные новости, накрываем на стол и нарезаем овощи для салата.

Я стараюсь лишний раз не смотреть в сторону мужа, но стоит только украдкой бросить на него взгляд — и память сразу откатывает меня к вчерашнему. Тело откликается, как по щелчку: дыхание сбивается, соски болезненно упираются в ткань бюстгальтера, а низ живота сводит от нетерпеливого, сладкого напряжения.

Секс, когда у вас грудной ребёнок, — это всегда квест.

Свой мы вчера прошли секунда в секунду, а потом началось другое испытание. Марафон на выносливость. Всю ночь Алиска спала у груди, тревожно вздрагивая и просыпаясь, чтобы тут же вцепиться в меня и больше не отпускать. Я даже не решилась переложить её в кроватку, не говоря уже о том, чтобы выйти из комнаты.

— Не хотите остаться у нас сегодня? — спрашивает Юлия Владимировна исключительно из добрых побуждений. Её помощь для меня неоценима, и я не раз ловила себя на мысли, что без неё справляться было бы куда труднее. — Костя как раз собирался достать проектор, устроить кинозал под открытым небом и показать старые семейные плёнки, которые мы уже давным-давно не смотрели.

— Я не знаю, если честно. Это надо уточнить у Паши.

Прихватив с мангала шесть шампуров с румяным, пахнущим дымком мясом, он направляется к столу. А я отвожу взгляд, стараясь не задерживаться на его теле, чуть влажном от пота, не следить за игрой мышц на плечах и груди и за тёмной дорожкой волос, исчезающей под поясом шорт, потому что устала скрывать пылающие щёки.

— Сынок, я предложила Нюте остаться у нас на выходные и провести время вместе, — говорит свекровь, перемешивая овощи с оливковым маслом. — Как вы на это смотрите?

Вручив дочке пустышку, я откидываюсь на спинку скамейки и крепко прижимаю её к себе.

Пауза давит.

В воздухе чувствуется накал. Энергетика уплотняется и натягивает нервы, как тугие струны.

— Не, сегодня точно нет, мам, — категорично отрезает Паша, и я поднимаю глаза. Его прямой, многозначительный взгляд цепляет так, что по телу пробегает рябь мурашек.

Павел

В последние недели мои дни расписаны под завязку, и времени на всякие глупости просто не остаётся. С одной стороны, это тяжело, а с другой — почти необходимо.

Я пораньше сваливаю с работы, по дороге созваниваюсь с поставщиком стройматериалов, уточняю сроки доставки и пишу в футбольный чат, что к семи буду на месте.

Когда-то я был капитаном студенческой сборной, и часть пацанов до сих пор играет со мной. Теперь мы делаем это не ради зачётки, а ради азарта и удовольствия. План на вечер простой: обыграть соперников, а потом обсудить всё за кружкой пива.

Ну, если повезёт.

В квартире тихо, когда я поворачиваю ключ в замке и захожу внутрь. Скидываю обувь, и в этот момент из детской выходит Аня. Сонная, с плавными, чуть замедленными движениями, с румянцем на щеках и губами, которые после сна выглядят ещё полнее.

— Голодный?

— Не, перекусил на работе.

— Это ж было давно, — укоризненно качает головой.

— Всего пару часов назад.

Я утаскиваю её с собой в кресло, чтобы выбрать покрытие для пола. Менеджер из салона прислал целую подборку фотографий с вариантами и сразу обозначил сроки. Предоплату нужно внести уже сегодня, так что решение откладывать нельзя.

Поза, в которой мы сидим, выглядит неоднозначно, но в этом и вся её прелесть. Аня устраивается между моих ног и прижимается лопатками к груди. Она тёплая, мягкая. А ещё от неё потрясающе пахнет.

Я перебрасываю копну волнистых волос на одно плечо, открывая тонкую шею, чтобы видеть экран и не отвлекаться.

Мне нравится, что атмосфера в квартире больше не давит, как раньше, когда мы почти не разговаривали. Напряжение осталось, но оно другое — не от обид или неприязни, а от скрытого влечения. Поэтому возвращаться домой после работы стало не в тягость, а в удовольствие. В конце концов, дом — это далеко не стены и не адрес.

— Паш, а где ты взял деньги на студию? — спрашивает Аня, разглядывая снимок с тёмным дубом.

— Где-то, — отзываюсь, опуская ладонь ей на живот и очерчивая круги возле пупка.

— Я серьёзно.

— Продал кое-какую информацию, — уклончиво отвечаю. — Ценную.

— Тебе за это ничего не будет?

— Ну я же не сижу и меня даже не отпиздили.

Не сказать, что Аня успокаивается, но она кладёт свою ладонь поверх моей и пытается сдвинуть её. Без особого нажима. Скорее обозначая протест, чем настаивая.

— Это что за информация такая дорогая? Ты на каждого можешь найти?

— На каждого — нет, — усмехаюсь. — Но если понадобится, попробую.

— А на меня?

— А что на тебя искать? — переспрашиваю я. — Я и так кое-что читал. Про твою аварию и ближайших родственников.

— Да ладно.

— Это не секрет, всё в открытом доступе. Ну, почти всё. Кстати, ты в курсе, что у тебя осталась бабка по материнской линии?

— Догадывалась. Но если за те тринадцать лет, пока были живы родители, она так и не захотела выйти на связь, то вряд ли сделает это теперь. Мне с головой хватает той семьи, что есть.

Ткнув в фото ламината с серым оттенком, Аня резко меняет тему и возвращается к обсуждению ремонта, что кипит полным ходом. Я планирую уложиться хотя бы в месяц. В идеале — в три недели. Хочу, чтобы следующий фотопроект состоялся уже в новой студии.

У нас нет подробного бизнес-плана, зато есть амбиции и чёткая цель. За первым шагом непременно последует второй. Моя жена талантлива, и было бы тупо не поддержать то, что у неё получается лучше всего.

Я отправляю скриншот менеджеру, подтверждаю заказ и вношу оплату за товар, окончательно закрывая этот вопрос. На выходных ремонт уже пойдет полным ходом.

— Я всё-таки тебя покормлю, — заявляет Аня, поворачиваясь ко мне лицом. — Хотя бы супом. Харчо, острый, как ты любишь.

Не успевает она договорить и подняться с места, как я задираю её юбку и лезу рукой под ткань.

Дышу глубже, сдерживая желание немедленно расстегнуть ширинку.

Пальцы скользят вверх по внутренней стороне бедра, и я зависаю, наслаждаясь её дрожью, прежде чем двинуться дальше.

— Паш… Не надо… Алиса вот-вот проснётся, — Аня пытается возразить, но голос звучит неуверенно. — К тому же тебе же на футбол, а перед матчем, говорят, лучше воздержаться.

— Это хуйня, — мотаю головой. — Миф. Хочешь докажу?

Научных исследований о том, что секс действительно влияет на результат, почти нет. Всё слишком индивидуально: одни спортсмены после близости чувствуют упадок сил, а другие — наоборот становятся собраннее.

А я в этот момент чувствую себя рассеянным, потому что всё моё внимание сосредоточено на тепле, пробивающемся сквозь кружево трусиков жены.

Я касаюсь её еле-еле, но разряд, пробегающий от основания до самых яиц, оказывается таким мощным, что дёргается пресс и сбивается дыхание.

Времени на долгие прелюдии у меня правда нет, но это можно наверстать уже позже.

Поэтому я резко отталкиваюсь от кресла, увожу Аню к дивану и начинаю спешно раздевать: футболка, юбка, нижнее белье. Её нежность режет по моим ладоням, и на этом контрасте моя кожа кажется ещё грубее.

Я смотрю на неё сверху вниз, когда она растерянно оборачивается, будто ищет причину вывернуться, извиться или сбежать, но постепенно расслабляется — так же, как и я, пока я намертво прилипаю к её губам.

Анька позволяет мять грудь, сжимать и перекатывать её в ладони. Чувствовать, как она тяжелеет и наливается. Давить большим пальцем на соски.

Её сиськи — моя слабость. Мой фетиш. И спорить тут не с чем.

Пронзительный стон бьет по ушам, когда я ставлю Аню на колени и слегка надавливаю на поясницу, заставляя прогнуться в спине.

Причина её нежелания этой позы становится понятна сразу, как только взгляд упирается в шрам под лопаткой, который при дневном свете видно особенно отчётливо. Он не портит её тело, но слишком заметен, чтобы его игнорировать.

— Ты очень притягательная, — хриплю, чтобы смягчить паузу. — Вся… моя.

Взгляд автоматически перемещается ниже, и в прицеле уже округлые бёдра жены, набухшие губы и влажный, тягучий блеск между ними. Кости плавятся, а руки не слушаются, когда я пытаюсь справиться с ремнём и молнией. Задачу усложняет то, как член натягивает ткань, требуя свободы.

Он не выпадает, а стремительно выстреливает, стоит избавиться от брюк, и тут же устремляется в тонкий розовый зазор, словно именно там его и ждали.

Презерватив жжёт в кармане, но я так и не достаю его.

Тяну время, балансирую на грани. Испытываю свои нервы и терпение на прочность.

Качнув тазом, я погружаюсь всего на сантиметр, будто мне оказалось мало того единственного опыта, чтобы навсегда усвоить одну простую истину: с предохранением рисковать не стоит.

Спину прошивает дрожь.

Кровь шумит в ушах, и разница ощущается сразу. Тепло и влажность накрывают так плотно, что я теряю контроль. Теряю меру, ориентиры и способность думать. Каждый толчок приносит чистый, ничем не приглушённый кайф, усиливающийся, когда я продвигаюсь глубже.

— Паш! — сердито бросает Аня, отрывая ладони от дивана.

— Я помню. Блядь, помню.

Перехватываю её под грудью, веду носом по линии шеи и, в конце концов, распечатываю презерватив.

Я врываюсь в податливое тело, наращиваю темп и с первыми толчками ловлю всплеск удовольствия, когда теснота обволакивает со всех сторон, а трение доводит до безумия.

Моя ладонь ложится на поясницу, надавливая чуть ниже, и Аня без слов понимает, чего я добиваюсь. Она переносит упор с рук на локти, плавно выгибает спину и подаёт ягодицы назад, делая позу ещё доступнее, а свой силуэт — откровенной провокацией.

Я двигаюсь с силой, в размах, и, кончая, в полной мере понимаю, что значит фигура в форме гитары. Узкая талия и налитые бёдра складываются в комбинацию, от которой сложно оторваться.

Я вылетаю из дому, наспех приводя себя в порядок и успев лишь поздороваться с проснувшейся дочкой.

Сумку Аня заботливо собрала еще накануне: футболка, шорты, гетры, бутсы. Помимо формы — бутылка воды и щитки.

Как и ожидалось, несмотря на выплеснутую энергию, я не потерял заряд, а выровнял его. Лёгкая разгрузка добавила собранности и концентрации, но вместе с тем сняла тяжесть с головы и плеч.

На сборы я немного запаздываю и, паркуясь у стадиона, едва успеваю отбиваться от звонков. В футбол я пришёл в пять лет, когда отец отвёл меня в секцию. Лучшие игры пришлись на школьные годы и юношескую команду района. Я никогда не планировал связывать с этим жизнь, но футбол стал частью меня.

Я вешаю сумку на плечо, здороваюсь с пацанами у входа и направляюсь в раздевалку. Чтобы попасть туда, нужно обогнуть трибуну и спуститься по бетонным ступеням. Болельщиков немного, но и собираемся мы не только ради них.

Я чувствую холодок на затылке, когда здороваюсь с Антоном, догнавшим меня на полпути. Этот холодок не отпускает до самой двери, пока я не оборачиваюсь и не понимаю: как бы я ни старался избегать глупостей, они всё равно находят меня сами.

В раздевалке душно, воздух стоит тяжёлый, почти без движения.

Открыв сумку, снимаю с себя уличные вещи.

У соседнего шкафчика возится Антон, а напротив Димон с важным видом хвастается новой тачкой и рассказывает, как они вчера отлично отдохнули в «Облаках».

Я слушаю его вполуха, но мыслями варюсь в своём. В привычных бытовых заботах. Завтра нужно будет успеть вырваться к детскому педиатру и ещё затащить друзей на ремонт. Желательно утром, к восьми. В крайнем случае — к половине девятого. Когда у тебя семья и ребёнок, ранний подъём даётся легко. А вот когда ты холост и не обременён обязанностями — совсем другое дело. Я знаю, потому что сам когда-то был таким.

— Мы с Элькой завалились ко мне где-то в половине пятого, — делится Димон. — Не бухие, но выжатые в ноль, потому что всю ночь отплясывали на танцполе. Там, оказывается, известный диджей приезжал — друг нашей Маринки…

Сменив футболку и шорты с логотипом команды, я сажусь на скамейку и начинаю натягивать гетры. На знакомом имени спотыкаюсь. Срабатывает ебучий рефлекс.

Димон тараторит о том, что этот диджей прилетел прямо из Франции и он зачем-то взял у него автограф, а потом вдруг переключается на меня:

— Паш, а ты видел, что Маринка на трибунах сидит?

Я скалюсь, стараясь, чтобы это выглядело как ухмылка, а не нервный тик, попутно зашнуровывая бутсы.

— Ну видел. И что?

— Да ничего особенного. Пока ты на игры не ходил — её и близко тут не было. А стоило мне сказать, что завтра ты выходишь на поле, сразу нарисовалась и напросилась приехать сюда с Элькой. Совпадение? Не думаю.

— Слушай, я вот не помню, ты тогда на проводах её трахнул? — интересуется Антон, почесывая затылок. — Или тема так и осталась открытой, поэтому она за тобой таскается?

— Никто за мной не таскается, — резко отрезаю. — Остальное у неё самой спроси, если так любопытно.

— Помню, как вы по дёснам давали, а что было потом, хоть убей, не вспомню. Но ладно, спрошу потом при случае.

Я поднимаюсь со скамейки и машинально проверяю себя: часы и кольцо сняты, щитки на месте, шнурки затянуты достаточно туго.

Под свисток мы вываливаем из раздевалки врассыпную.

У меня есть пара минут, чтобы освоиться на поле, и этого хватает, чтобы зацепить взглядом Марину, устроившуюся в первых рядах трибуны.

Я знал её заочно.

Слышал, что получила титул «Мисс универ» и прошла дальше. Когда увидел её на игре, она сидела рядом с Аней, меня торкнуло не на шутку. Как удар в солнечное сплетение: короткий, резкий и без предупреждения.

Я ловил себя на том, что чаще смотрю на трибуны, чем на мяч, но это не помешало тогда забить решающий гол.

На вторую игру Марина тоже пришла — в коротком жёлтом платье и с распущенными волосами. Казалось, каждый её жест был создан, чтобы сбить мне концентрацию, хотя, уверен, делала она это вовсе неосознанно.

После матча она подошла поздравить меня. Пока проводилась фотосъёмка с командой, мы успели обменяться парой фраз — и именно тогда она пригласила меня на проводы перед своим отъездом.

Я пообещал, что приеду, и, хоть задерживался, мчался к ней, как дурной.

Думал, месяц-два её работы в Париже как-то переживу. Верил, что у нас что-то выйдет. А потом — мерзкое ощущение полного наебалова. Как мордой об асфальт.

Я ненавижу чувствовать себя уязвимым или слабым, но с ней это случилось. С ней и с Аней. Аню я простил автоматически — априори, потому что она родила от меня дочку. От первой же мне больше ничего не нужно… хотя, может, я и лукавлю. Потому что сам уже ни в чём не разбираюсь.

Капитаны обмениваются рукопожатием и тянут жребий. Мяч устанавливают в центр, раздаётся свисток арбитра — и игра начинается.

Я ощущаю себя на подъёме. Бодрым, с ясной головой и лёгким телом.

Соперники откровенно некомпетентные, но при этом агрессивные. «Рубилово ради рубилова» — это про них.

Они бросаются в каждый стык и лезут в подкаты даже там, где мяч уже ушёл. Толковой тактики у них нет, зато есть дикое желание бить по ногам и этим компенсировать полное отсутствие комбинационной игры.

С одним из их полузащитников у меня сразу не складывается. Он постоянно цепляет по мелочи: то на пятку наступит, то сбоку заденет, то локтем в ребро ткнёт. Судья пару раз делает замечание, но дальше не идёт — оценивает по интенсивности. В городских лигах вообще позволяется играть жёстче, иначе матч превращается в череду остановок.

На десятой минуте я получаю мяч в центре, но этот ебнутый полузащитник снова виснет сзади — хватает за плечо, толкает в спину. Я прикрываю мяч корпусом, а он врезается ещё наглее. В итоге, чтобы стряхнуть его, я резко разворачиваюсь, задеваю рукой и прижимаю корпусом сильнее, чем разрешено.

Тот падает, как подкошенный. Свисток. Судья подходит и показывает жёлтую карточку. Я вскидываю руки, мол, без злого умысла, но мысленно понимаю, что перегнул.

Во время тайм-аута выхожу с поля и откручиваю бутылку. Сперва полощу рот, а потом лью воду на лицо и шею. Холодные струи стекают за шиворот и смешиваются с потом. Кажется, я постепенно оживаю, выравнивая пульс.

Счёт остаётся нулевым, когда начинается второй тайм, и напряжение растёт.

Мы прибавляем в темпе и начинаем давить соперников на их половине. На пятнадцатой минуте я открываюсь под пас, прорываюсь по центру и, получив мяч вразрез, оказываюсь один на один с вратарём. Удар — и мяч в сетке под оглушающий гул стадиона.

У соперников кипит злость, и уже в следующем стыке тот самый отбитый полузащитник летит в подкат прямой ногой, срубая меня вместе с мячом. Я падаю, и боль мгновенно простреливает щиколотку. Свисток звучит почти сразу. Судья мчится к месту фола и без колебаний показывает красную карточку.

Соперника удаляют, а я сигналю на замену. С организацией медпомощи всё печально, поэтому максимум, что удаётся найти, это мокрое полотенце вместо холода, которое я прикладываю к ноге.

За пятнадцать минут до конца игры я опускаюсь на скамейку запасных, сосредоточенно глядя на поле и лишь краем глаза замечая движение сбоку.

Дыхание сбоит.

Поворачиваю голову, прищуриваюсь и сквозь жар и шум пытаюсь сфокусироваться на Марине, которая подошла и протягивает пакет со льдом, подготовившись куда лучше организаторов.

Я медленно провожу по ней взглядом с головы и до ног, даже не пытаясь скрыть того, что делаю это демонстративно.

— Так ты примешь от меня помощь или нет? — спрашивает она с недоумением и, когда я всё-таки беру лёд, садится рядом.

Убираю влажное полотенце от щиколотки и приспускаю гетры.

Холод приятно обжигает кожу, когда я прикладываю лёд к ноющему ушибу. Для удобства упираю ступню в скамейку напротив и откидываюсь назад, позволяя телу немного расслабиться после напряженной игры.

Марина ерзает на месте, будто не знает, куда деть руки и ноги.

Время от времени я ловлю на себе её взгляды. По нарастающему жжению в виске понимаю, что она разглядывает мой профиль дольше, чем это уместно.

Я с самого начала нашего взаимодействия — набыченный. Мне не десять лет, чтобы мстить или строить из себя жертву, но внутри всё равно зудит упрямый порыв заявить о своём характере.

Я до конца не понимаю, чего она добивается и на чьей стороне играет — за подругу или против неё. То ли это проверка на вшивость, то ли обычное человеческое желание помочь. Моё же желание одно — пересадить её подальше, к Эле. Не потому, что я не умею отстаивать свой выбор или расставлять акценты. И уж точно не потому, что Марина способна меня скомпрометировать. А только потому, что её присутствие заставляет копаться в мыслях, искать скрытый смысл и строить ненужные догадки. Именно тогда и выясняется, что с логикой у меня беда. Всё куда хуже, чем я думал.

— Ты хорошо сыграл, — наконец произносит она после нескольких минут молчания, решившись нарушить паузу. Её слова звучат как комплимент, а в тоне слышится искренняя убеждённость: — Думаю, больше никто, кроме тебя, гол уже не забьёт.

Я хмыкаю, не отрывая взгляда от поля:

— С чего ты так решила?

— Потому что остальные явно не дотягивают, — отвечает Марина без колебаний, будто это само собой разумеется.

— Ты ошибаешься. Кроме меня на поле есть ещё немало тех, кто способен решить исход матча.

— В отрицательную пользу?

Накал взлетает на пик, и я машинально подаюсь вперёд, когда Антон принимает пас и набирает скорость. Он корпусом отсекает защитника и на пару секунд оказывается один. Свободный, в чистом пространстве.

Я терпеть не могу, когда в такие моменты кто-то лезет под руку криками с трибун, поэтому скриплю зубами и матерюсь про себя.

Казалось бы, идеальный момент, просто охуенная возможность, но дальше всё начинает буксовать. Антон тянет время, передерживает мяч, добавляет ненужный финт, и в итоге тот уходит чуть в сторону. Этого хватает, чтобы подключившийся соперник врезался в него плечом, и атака рассыпалась сама собой.

— Я же говорила, — заключает Марина, устроившись поудобнее и скрестив руки на груди, с видом знатока.

— До конца игры ещё десять минут, — напоминаю я.

— Ну-ну, посмотрим. Между прочим, как нога? Уже лучше?

Я прижимаю лёд к ушибу, но холода не воспринимаю. Телу так жарко, что кубики мгновенно тают, оставляя на коже влажные дорожки. Кровь всё ещё шумит после игры, мышцы дрожат, а жар распирает изнутри, поэтому эффект почти минимальный.

— Да, норм, — сухо отвечаю.

— Рада, что тебе легче. Удивительно наплевательское отношение организаторов к игрокам.

— Где ты лёд, кстати, взяла?

— Здесь через дорогу находится супермаркет, — указывает рукой Марина. — А ты думал, наколдовала?

— Я ничего не думал на этот счёт, — мотаю головой, сохраняя безразличное выражение лица, но периодически ощущая жжение в виске.

— Помню, был у меня один звёздный проект, — вспоминает Марина и шумно вздыхает. — Снимали рекламную кампанию для косметического бренда. Представь: утро, поле, роса. Я — в пышном платье, с огромным сооружением на голове, должна бегать по траве и выглядеть лёгкой и изящной. В кадре всё красиво, а на деле — полный абсурд. Трава скользкая, я на каблуках (почему каблуки в поле — не спрашивай, так решили), после двух часов сна. Бегу, улыбаюсь в камеру, и вдруг улетаю в обрыв, подворачивая щиколотку. Но, напуганная агентскими штрафами, молчу и отрабатываю съёмку до конца.

Марина коротко смеётся, расслабляется и невзначай цепляет мою ногу острым носком туфли. Почувствовав это, тут же дёргается. Я же, в отличие от неё, так и не могу расслабиться до конца. Внутри не отпускает ожидание подвоха.

— В итоге подвывих и огромный синяк, — продолжает она. — Но самое обидное, что для рекламы выбрали именно тот кадр, где я лечу вниз. Мол, эмоции, живая динамика…

Я усмехаюсь, задвигая пакет со льдом под скамейку. Поворачиваю голову, ловлю взгляд Марины и понимаю, что она явно ждёт от меня куда большей реакции. Во всяком случае, в глазах вспыхивает вызов.

— Это забавно, — наконец произношу я.

— Да. Очень, — кивает Марина и, на секунду поджав губы, вдруг обращается ко мне по имени: — Паш…

— М?

На соседнее сиденье падает Никита, кладёт руку на спинку моего сиденья и, слегка наклонившись, тихо сообщает:

— Капитан, там это… жена твоя пришла.

Резко дёрнув головой, чувствую, как сердце сбивается с ритма, прежде чем осмотреться.

В проходе между рядами, я замечаю знакомый силуэт, подсвеченный закатным солнцем. В эргорюкзаке на груди у Ани — наша дочь. Рядом стоит Лика, щурясь и прикрывая глаза ладонью.

Я встаю и пробираюсь вперёд, ощущая, как ноги работают быстрее головы, несмотря на травму. Каждый шаг отдаётся болью, но она тонет в адреналине.

Я сам позвал жену на матч, но до последнего сомневался, что она воспримет это приглашение всерьёз и приедет.

Преодолев расстояние в считанные секунды, оказываюсь рядом и притормаживаю, пытаясь перевести дыхание.

— Мы с Ликой застряли в пробке, — улыбается Аня. — Совсем немного не успели.

Заняв места в верхнем ряду почти под самый финал, я беру дочку на руки, чмокаю в пухлую щёку и поворачиваю её лицом к полю.

У Алисы Павловны сейчас тот возраст, когда всё вокруг в новинку, и каждый шум или вспышка света отражаются на лице удивлением. Я размягчаюсь, и вся моя набыченность в один миг слетает, будто её и не было.

— Чуть подрастёшь, научишься бегать — и будем вместе гонять мяч, — говорю размеренно, пока дочка вертит головой по сторонам. — А когда начнёшь забивать голы, куплю тебе бутсы со стразами и футболку с надписью «папина гордость номер один».

Аня ставит сумку на соседнее сиденье и переводит взгляд на затылок Марины, устроившейся впереди, а потом — на меня. В её реакциях нет ни ревности, ни тени раздражения, ни того скрытого укора, который мог бы навалить мне отрезвляющих пощечин. Это путает ещё больше.

— Мне уже сказали, что ты забил гол, — произносит она. — Значит… это всё-таки был миф?

Я улыбаюсь в ответ, замечая, как её щёки розовеют: и я, и она вспоминаем об одном и том же — о сексе.

— Разумеется, миф.

Анна

Ремонт в студии идёт в бешеном темпе, завершаются чистовые работы, и почти все выходные я провожу с Алисой одна. Чтобы мы не заскучали, Паша то отвозит нас к своим родителям, то к моим. К моим — реже, потому что каждый такой визит превращается в поток поучений и расспросов, после которых устаёшь сильнее, чем от недели забот.

Но, справедливости ради, скучать там точно не приходится. Летом хватает дел. То прополоть грядки в огороде, то собрать черешню в саду, то помочь маме с закрутками. А вдобавок — ещё и церковные хлопоты, которые отнимают не меньше сил и времени.

— Значит, отдых в детском лагере тебе понравился? — спрашиваю Катюшу, развешивая на улице выстиранное бельё.

— Очень.

— Завела там новых друзей? Может, и парня? — на последних словах понижаю голос.

Сестра, сидя в беседке и покачивая коляску, заметно тушуется. Это вторая её поездка к морю. Главным образом ради оздоровления.

У Кати слабые лёгкие, и врачи настаивают, чтобы хотя бы раз в год она проводила несколько недель у моря. Меня же в лагеря никогда не отправляли, возможно, потому что со здоровьем у меня не было проблем.

В прошлом году ей пришлось нелегко: разлука с семьёй, чужое место, тоска по дому. Но к концу смены Катя настолько освоилась, что уже не хотела уезжать. В этом же году всё оказалось проще. Она знала, чего ждать, быстро влилась в компанию и, похоже, наслаждалась каждой минутой.

— Был один мальчик… Он угощал меня сладостями, приносил красивые ракушки с пляжа и звал на медленные танцы, — шёпотом признаётся сестра, опасаясь, что родители услышат. — Я сама не понимаю, почему соглашалась, но каждый раз мне было так волнительно даже поднять на него глаза.

— М-м, прямо классика лагерной романтики. Как его зовут?

— Богдан, — смущённо улыбается Катя. — Мы обменялись номерами телефонов и теперь переписываемся днями напролет. Только, пожалуйста, никому не рассказывай.

Моей сестре всего тринадцать.

Она ещё совсем юная, чистая и доверчивая, и мне так хочется оградить её от всего плохого, что бывает в жизни. Но я понимаю, что именно такие истории и маленькие открытия формируют её взросление и складываются в личный опыт, через который иногда необходимо пройти самой, без чужих подсказок и защиты.

— Не скажу, конечно, — заверяю я. — И о чём же вы переписываетесь?

— Да так, ни о чём особенном. Про школу, про музыку… Иногда Богдан пишет, что скучает.

— А ты?

— Тоже.

Я встряхиваю полотенце, прежде чем повесить его на бельевую верёвку, и случайно вспоминаю, какими увлекательными и захватывающими были наши переписки с Пашей чуть больше года назад. Если, конечно, отбросить всё, что случилось потом… Тогда сердце ухало в груди от каждого нового сообщения, а настроение всего дня зависело от нескольких строчек на экране. Правда, наши разговоры были совсем другими — гораздо взрослее, не о музыке и уж точно не об учёбе.

Пока Алиса мирно спит на свежем воздухе в тени, я успеваю полить деревья и клумбы, собрать пучок зелени и сорвать огурцы.

А потом мы всей семьёй садимся обедать в беседке, где стол ломится от незамысловатых, но вкусных летних блюд.

— Анна, что ты решила насчёт крещения Алисы? — строго спрашивает отец Анатолий, откладывая приборы и внимательно глядя на меня.

Несмотря на то что тарелка передо мной ещё полная, после этих слов кусок больше не лезет в горло. Вообще. Аппетит пропадает почти мгновенно.

— Пока ничего, — отвечаю я, стараясь говорить ровно.

— Девочке уже почти четыре месяца. Тянуть с таким делом не стоит. Крещение — это защита, духовная ограда от всего дурного. Вы, как родители, должны позаботиться об этом вовремя.

— Да, я понимаю.

— Понимаешь, но ничего не делаешь, — укоризненно качает головой отец Анатолий, и от его тона во мне сразу просыпается чувство вины.

Следом раздаётся почти получасовая проповедь о том, почему ребёнку необходимо как можно раньше обрести ангела-хранителя. Таких речей у него заготовлено немало, и каждая звучит веско, не оставляя пространства для возражений.

В своё время именно подобным напором родителям удалось настоять на нашем с Пашей венчании, хотя я до сих пор сомневаюсь, честно ли это было по отношению к богу при нашей ситуации?

Но о крещении Алисы я действительно задумывалась. И не раз, а довольно долго.

Сейчас основная проблема состоит в том, что крёстной я хотела бы пригласить Лику. Она ходит в церковь, искренне верит в бога и, как мне кажется, подошла бы идеально. Но я точно знаю, что Марина воспримет это как смертельную обиду. Как лавировать между ними, я пока так и не разобралась.

— Насколько я помню, тебе всегда нравился старый храм на холме, — говорит приёмный отец, задумчиво потирая бороду. — Я могу позвонить отцу Александру и договориться с ним уже на эти выходные, чтобы не откладывать. От тебя потребуется только одно — ответить ясно: да-да или нет-нет.

— Мне нужно обсудить это с Пашей, — пытаюсь уйти от давления.

— Уверен, он не станет возражать. Ну так что, я звоню?

Я соглашаюсь, а под конец застолья просыпается Алиса, и я ухожу вместе с ней в тихий уголок, чтобы покормить.

В храм, о котором говорил отец Анатолий, я впервые попала лет пять назад и тогда была по-настоящему очарована: золотые купола, переливающиеся на солнце, величественные своды и особая, светлая энергетика. Всё это производило сильное впечатление.

К тому же отец Александр сразу располагал к себе своей теплотой и умением говорить просто о сложном. С ним было легко и приятно общаться, как с близким другом.

Единственное, что по-настоящему мучает меня — это выбор крёстной матери для Алисы.

Одно я понимаю точно: сделать Марину крёстной не получится, как бы долго мы с ней ни дружили по сравнению с Ликой. И дело вовсе не только в её слабой воцерковлённости. Есть и другая причина — Паша. Он будет категорически против. Спорить с ним на эту тему совершенно бесполезно. Но как объяснить всё это Марине я понятия не имею. Она ревнива, вспыхивает с пол-оборота и любое моё решение, где появляется Лика, трактует как личное предательство.

Разве что провести всё так, чтобы церемония осталась маленькой тайной между теми, кто к этому причастен. Грандиозных торжеств я и не собиралась устраивать, поэтому вряд ли это станет поводом для беспокойства.

«Умеешь хранить секреты?» — пишу Лике, прекрасно зная, что скорее она умрёт, чем проболтается.

«Конечно!»

«Тогда слушай. У меня есть к тебе одно сверхответственное предложение», — набираю сообщение и добавляю смайлик, чтобы разбавить пафос. Но внутри всё равно щемит от важности момента.

На небольшом семейном собрании мы с мужем обсуждаем крещение нашей дочки. Определяем дату, выбираем храм и тех, кто станет её крестными родителями.

Церемонию назначаем на воскресенье, но по-настоящему свободным этот день всё равно назвать сложно.

С утра Паша, как обычно, уезжает в студию, чтобы прибить пару плинтусов, подправить какие-то мелочи и поставить дверные ручки. Перед уходом уверяет, что это всего на пару часов, но в итоге задерживается и возвращается домой только к обеду. Усталый и в то же время довольный проделанной работой. Во всяком случае, гордость из него так и бьёт ключом.

Несмотря на то что мы опаздываем, а я нервничаю, успокаивая плачущего ребёнка, всем своим видом стараюсь этого не показывать.

Протягиваю мужу выглаженную льняную рубашку, помогаю застегнуть пуговицы и почти не поднимаю взгляда, напряжённо дыша ему в грудь и ощущая тепло его кожи.

Погода явно нам благоволит. На улице не жарко, воздух свежий, а небо чистое и безоблачное.

Возможно, отец Анатолий был прав, и крестить ребёнка стоило раньше — хотя бы потому, что теперь, в четыре месяца, Алиса уже вовсю проявляет характер: вертится на руках, выгибается и громко выражает своё недовольство. Нам с мужем это привычно, мы научились правильно реагировать, а вот крестным родителям предстоит то ещё испытание.

Не обходится и без мелких казусов. Стоит нам выйти из машины и подняться по ступеням к центральному входу, как дочка преподносит «сюрприз». Приходится вернуться, устранить последствия и переодеть её в белое платьице с рюшами и симпатичную косынку, в которых она выглядит как кукла.

В целом церемония проходит красиво и душевно. Высокие арки храма, старинные иконы с выцветшими ликами и мягкий аромат ладана, плавно стелющийся в воздухе, помогают прочувствовать торжественность момента и значимость этого дня.

Будучи приёмным ребёнком в семье священника, я не раз присутствовала на обрядах крещения и знала их порядок почти наизусть. Иногда брала в руки камеру и делала фотосъёмку, чтобы поймать атмосферу. За деньги или бесплатно. Не важно. Но когда речь заходит о собственной дочери, всё воспринимается совсем иначе: руки дрожат, сердце бьётся быстрее, а к глазам то и дело подступают слёзы.

У Алисы двое крёстных родителей — Лика и Влад. Влад — давний друг Паши. Они вместе учились в школе, потом поступили в один вуз и играли в университетской сборной по футболу. Правда, Влад всегда стоял на воротах. Уравновешенный и спокойный по характеру, он казался тем человеком, на которого можно положиться.

Ребята волнуются не меньше нас, и это сразу чувствуется. Они воспринимают свою роль с полной ответственностью. Именно этого я и ждала от крёстных родителей для своей дочери: чтобы их участие не сводилось к формальности или галочке в семейной истории, а было вполне осознанным шагом.

Получив благословение от отца Александра, мы выходим на улицу и спускаемся к парковке, где стоят автомобили.

Лика снимает платок, бережно передаёт мне дочку и шумно выдыхает, выпуская из себя всё накопившееся напряжение. Её глаза сияют, щёки пылают румянцем, а в сбивчивом дыхании смешивается и радость, и облегчение.

— Спасибо тебе за доверие, Ань, — говорит подруга, поглаживая мою руку. — Для меня это очень почётно. Честное слово, я никогда не подведу.

Отделаться лишь официальной частью не получается, да и, по правде говоря, не хочется. Поэтому после церемонии мы всей компанией отправляемся в уютный ресторанчик на набережной, чтобы пообедать, передохнуть и немного прогуляться.

Домой возвращаемся только к вечеру, и сразу же вовлекаемся в рутинные хлопоты: искупать дочку, переодеть, поиграть и накормить.

Пока я загружаю стирку, Паша берёт на себя заботу об Алисе и укладывает её спать. Он медленно ходит с ней по комнате, приговаривая что-то монотонным, размеренным голосом. Каждое его слово и движение успокаивает дочку, отсекает её попытки расплакаться и постепенно убаюкивает.

Оставив их наедине, я ухожу в ванную, чтобы принять душ. Быстро ополаскиваюсь, смывая с себя тяжесть прошедшего дня, затем надеваю короткую ночнушку и распускаю волосы.

Когда возвращаюсь, Паша лежит на моей кровати, закинув руку за голову, а на его груди уютно устроилась и тихо посапывает во сне Алиса.

Я осторожно перекладываю дочку в люльку, стараясь сделать это так, чтобы не разбудить её, и подсознательно жду, что Паша, как всегда, отправится к себе.

Мы не спим вместе. Это не то чтобы строгое табу, скорее моя собственная очерченная граница. Моё правило. Внутренняя установка, если угодно.

Я не хочу привыкать к его постоянному присутствию рядом. Не хочу растворяться в этом. Не планирую обманываться иллюзиями. По-быстрому заняться сексом и снова разойтись по разным углам — именно к такому формату я пытаюсь себя приучить.

Но это вовсе не означает, что муж остаётся в стороне и никогда не встаёт ночью. Часто я передаю ему видеоняню, и тогда он реагирует на всё, что происходит, приходя на помощь в тот момент, когда я не справляюсь.

— Твой друг Влад всегда такой молчаливый? — спрашиваю я Пашу, остановившись у зеркала и проводя расчёской по путанным волосам.

— В основном да.

— У него кто-то есть?

— В каком смысле? — удивленно приподнимает бровь.

— Ну… девушка или невеста?

Я оборачиваюсь вполоборота и встречаю взгляд Паши уже напрямую, не через зеркало. Он чуть хмурится, всматриваясь в меня, пытаясь уловить подтекст и понять, зачем мне вообще это знать.

— Сейчас нет, — отвечает Бессонов после короткой паузы. — Но раньше встречался с девушкой почти пять лет, ещё со школьных времён. Казалось, всё серьёзно. Многие думали, что дело идёт к свадьбе. А потом они с Танюхой разбежались.

— Это же очень долгий срок. Почему разбежались? — не удерживаюсь я.

— А что?

— Да так… хотела с тобой немного посплетничать.

— Я особо не вникал, — рассказывает Паша. — Влад никогда не любил делиться личным, всё держал при себе. Да и я не лез с расспросами. В какой-то момент его девушка просто перестала приходить к нам в компанию, а из их соцсетей исчезли общие фотографии.

— Измена? Расстояние? Разные цели? Может, вмешательство третьих лиц?

— Хм… возможно, — нехотя тянет.

— Ясно. Значит, как я понимаю, пикантных сплетен от тебя я так и не услышу?

— Обещаю поднапрячься и исправиться к следующему допросу, — с лёгкой усмешкой отвечает Бессонов.

— Очень на это рассчитываю.

Не находя себе другого занятия, я всё же подхожу к кровати и резко отодвигаю край одеяла. В комнате горит ночник, и в его приглушённом свете проще скрыть растерянность и дрожь в пальцах.

Кровать в детской чуть больше полуторной, так что о дистанции и говорить не приходится.

Я… совсем не настроена на близость, если Паша пришёл именно за этим. Веки сами смыкаются, а сонливость ложится на плечи плотным покрывалом.

Моё утро прошло за компьютером — я обрабатывала фотографии для заказчиц, потом начались сборы, подготовка и бесконечные попытки организовать и себя, и ребёнка, и мужа к церемонии. К ночи сил почти не осталось.

Паша не уходит ни тогда, когда я опускаюсь на подушку, ни когда отворачиваюсь к стене, ни даже когда ставлю точку в разговоре. Вместо этого он неожиданно тянется ко мне, обнимает за талию и прячет лицо в моих волосах. Я настолько ошарашена его поступком, что на вопрос «Я останусь?» могу лишь коротко выдавить: «Как хочешь…» — и почти сразу проваливаюсь в сон, не находя в себе энергии и запала, чтобы сопротивляться.

Открытие студии назначено на семь вечера. Паша уложился в обозначенный срок. Даже чуть раньше.

Среди гостей моя команда, несколько известных блогеров, клиентки и самые близкие подруги. Для них подготовлен небольшой фуршет и экскурсия по студии. Будет звучать музыка, а в специальной фотозоне каждому сделают мгновенный снимок на память.

Идеалистка во мне всё ещё не верит, что это происходит наяву. То, что недавно существовало только в планах и мечтах, уже сегодня обрело форму. Превратилось в реальное, осязаемое пространство, которое вскоре распахнёт двери для первых гостей.

Прагматистка же не видит в этом ничего удивительного.

Это, вроде как, норма.

Когда мы с Пашей поженились, он обмолвился, что обеспечит меня полной финансовой поддержкой. Как платой за ошибку, как искуплением вины. Своего рода страховкой на будущее, которое мы и не собирались делать совместным. Рано или поздно случится развод, и я останусь с Алиской одна. А студия станет плацдармом моей независимости.

В конце концов, я не тянула его за язык и уж тем более ничего не требовала.

Но стоит впереди показаться вывеске с названием, как сердце начинает биться чаще, и я уже не понимаю, кто во мне берёт верх. Эмоции смешиваются в такую бурю, где трудно различить счастье, сомнение или панику.

Lumen — так называется студия. В переводе с латыни это значит «свет». Свет, из которого рождаются образы и истории. Свет, которым я хочу делиться с другими.

Мы с Пашей были здесь буквально утром. Доделывали последние штрихи, наводили порядок и развешивали шарики. А потом… сделали паузу.

Бессонов подошёл сзади, грубо сжал мою задницу в коротких шортах своими ладонями — и всё пошло совсем не так, как должно было. Низ живота обдало искрами, дыхание сбилось. Новый кожаный диван в лаундж-зоне явно задумывался не для разврата, но именно на нём он в несколько движений разложил меня, вошёл без лишних прелюдий и задал такой темп, что мои ногти в исступлении скребли кожу дивана, оставляя на ней полосы.

Это, и многое другое, я прокручиваю в памяти на ускоренной перемотке, когда Паша бросает взгляд в зеркало заднего вида и на секунду встречается со мной глазами. В ответ на его внимание я, будто защищаясь, показываю язык, понимая, что он тоже держит в голове ту самую паузу. Держит, потому что едва заметно улыбается уголками губ.

— Точно не хочешь присоединиться? — спрашиваю я, когда машина притормаживает на парковке.

— Я уже бывал в студии столько раз, что могу сам проводить экскурсии вместо тебя.

— Даже фуршетом не удастся тебя заманить?

— Если бы речь шла о домашней еде — возможно. А канапе и шампанское — слабый аргумент.

— Странный ты…

Пока я прощаюсь с Алисой, целуя её пяточки, Паша глушит двигатель, отстёгивает ремень и выходит, чтобы поприветствовать стоящих у входа людей.

Первыми приезжают Лика, Дарина, Лиля и Андрей. Андрей протягивает руку моему мужу, и они обмениваются коротким, крепким рукопожатием и парой фраз. После этого Бессонов возвращается в салон, садится за руль и уезжает к родителям с дочкой, скрываясь за поворотом.

Коллектив, с которым я работаю над фотопроектами, натягивает у входа красную ленту для торжественного открытия. Я подношу ножницы, и дрожь волнения пробегает по пальцам, когда лента распадается на две части, знаменуя начало нового этапа.

Потолки студии украшены шарами и гирляндами. Ремонт и обстановка здесь вовсе не пафосные. Всё сделано максимально просто и удобно. Главное, что есть циклорама, оборудование, базовый реквизит и мебель. Остальное докупится по мере необходимости, да и другие вопросы будут решаться постепенно, а их ещё немало. Но самое важное, что следующий фотопроект я проведу уже не на полузаброшенном заводе.

В честь открытия студии Константин Сергеевич предлагал подключить свои связи и пригласить пару знакомых из городской администрации или прессы, чтобы добавить событию солидности, если вдруг мне захочется размахнуться.

Я отказалась, выбрав более скромный формат. Но это вовсе не значит, что поддержка близких для меня не важна. То, что родители мужа относятся ко мне как к родной дочери — бесценно. Это придаёт мне сил и уверенности. Уже ради этого стоило родить Алису.

Ровно к назначенному времени начинают собираться гости.

В числе приглашённых — и Марина, с букетом цветов и подарком. Я ставлю его на стол рядом с другими, оставляя интригу на потом.

— Красиво выглядишь, — говорит подруга, окидывая меня взглядом с головы и до ног: платье с белым воротничком и босоножки на аккуратной шестисантиметровой шпильке. — И студия у тебя очень уютная, Ань.

— Спасибо. Рада, что ты пришла.

Я ещё раз оглядываю пространство, разделённое на несколько функциональных зон. Зону ожидания, уголок для визажиста, гримёрку и небольшую кухню с кофемашиной.

Интерьер выдержан в бежевых тонах. Чуть позже придётся заняться поиском администратора, а затем подумать о продвижении. Можно сдавать студию в аренду, организовывать творческие встречи, лекции или небольшие выставки. В голове столько идей, что я едва успеваю их удерживать и фиксировать.

Марина никого здесь не знает, кроме Лики, но они предпочитают делать вид, что друг друга не замечают. Поэтому мне приходится лавировать между всеми и уделять внимание каждому из гостей, которых собралось ни много ни мало двадцать пять человек. Среди них только один мужчина — Андрей. Именно он берёт на себя роль ведущего, открывает бутылки шампанского и произносит тосты.

— Кто это? — шёпотом спрашивает Марина, указывая бокалом в сторону нашего видеографа.

Я поправляю волосы, наклоняюсь и так же шёпотом отвечаю:

— Это Андрей Мельник. Делает короткие ролики для соцсетей и промо. Без него не обходится ни один проект. Вне этого он снимает музыкальные клипы, рекламу и работает с блогерами. Марианна Князева и Рита Орлова пришли именно по его приглашению, за что я ему очень благодарна. Так о студии узнает ещё больше людей.

— Похвально, — кивает подруга. — Хорошо, когда рядом есть такие энтузиасты.

— У него, правда, очень крутое портфолио. Надо и тебя как-нибудь позвать на съёмку — сама всё увидишь.

— Я только за, — улыбается в ответ. — Дай знать, когда будет свободное окошко.

Пока Андрей, рассказывая о тонкостях монтажа, развлекает гостей, я достаю телефон из сумочки и показываю Марине последние совместные съёмки и их результат. Она увлечённо листает фотографии, задерживаясь на отдельных кадрах и щёлкая по экрану, чтобы рассмотреть детали.

Так продолжается до тех пор, пока подруга случайно не перескакивает с рабочих проектов на личное. На крестины Алисы.

Общее фото у храма, крупный план дочери в белоснежном платьице и кружевной косыночке, а также крестные с зажжёнными свечами…

Голоса гостей размываются, превращаясь в далёкий фон, пока я наблюдаю за Мариной. За тем, как она морщится, как её лицо становится холодным, а движения пальцев по экрану — всё более быстрыми и нервными.

Сердце уходит в пятки, а в груди раздаётся глухое эхо пустоты.

Наши взгляды пересекаются, и я пытаюсь натянуть улыбку, хотя прекрасно понимаю, что она выходит слишком неестественной.

— Интересно получается… — с ухмылкой протягивает Марина. — Ты ведь и не собиралась мне рассказывать, правда, Ань?

— Значит, всё? Я больше не твоя лучшая подруга? — Марина сыплет вопросами один за другим. — У тебя теперь Лика, да? Новый круг общения? Новая жизнь, где для меня уже нет места?

— Не переворачивай, пожалуйста.

— А как мне это понимать, Ань?

Я не уверена, но, кажется, даже сквозь громкую музыку и оживлённую речь Андрея её голос всё равно прорывается. Из шёпота превращается в требование. Такое настойчивое требование, что несколько человек поблизости уже оборачиваются.

Зная Марину как облупленную, я вполне допускаю, что она устроит разбор прямо посреди зала — на празднике, который для меня слишком важен, чтобы дать ей его испортить. Поэтому я беру её под локоть и вывожу на улицу, подальше от посторонних ушей.

Что-что, а скандалить Марина всегда умела. Я видела не один десяток её сцен — и в универе, и за его пределами. Достаточно было кому-то бросить косой взгляд или обронить кривое слово, и ссора вспыхивала мгновенно.

С нынешним настроем я могу ожидать от подруги то же самое. Бурю, претензии, эмоции.

Раньше я бы, не задумываясь, попыталась сгладить углы, но теперь не хочу. Потому что в моей жизни действительно появились новые люди и обстоятельства. Только вот ни одно из них не отменяет нашей дружбы и моего отношения к ней.

Мы выходим на улицу и останавливаемся на крыльце. Вроде бы рядом, но всё же в стороне, чтобы нас не было видно.

В руке у Марины почти допитый бокал шампанского, и она сжимает его так крепко, что кажется, тонкая ножка вот-вот хрустнет.

— Ну, говори, — нападает почти сразу же, с вызовом подаваясь ко мне вперёд.

Я глубоко вдыхаю, стараясь не опускать взгляд и не оправдываться заранее. Как ни крути, но я не совершила ничего дурного: не нарушила обещаний, не предала и не подставила. Это решение далось мне нелегко, но я принимала его сердцем.

— Мне неловко, что о крещении Алисы ты узнала именно так — случайно и спонтанно. Но это не значит, что я ставлю Лику выше или отодвигаю тебя на второй план, — спокойно разъясняю ситуацию. — В этом решении я руководствовалась не только дружбой, но и верой, традициями и семейными обстоятельствами.

— М-м…

— Как ни поступи — ты всё равно была бы обижена.

Вот только если бы я предупредила Марину заранее, она наверняка омрачила бы своим недовольством светлое событие крещения. И, может быть, в каком-то смысле даже лучше, что всё вышло именно так, как вышло.

— Я с трудом проглотила то, что Лика была свидетельницей на твоей свадьбе, — заводится подруга. — Но почему я снова должна мириться с тем, что теперь она ещё и крёстная Алисы? Практически… мать твою, родственница! А ты это скрывала!

— На свадьбу ты сама не смогла приехать, — осторожно напоминаю я. — Поэтому прошу тебя не превращать мой выбор в повод для конфликта.

— У меня такое чувство… что тот год в Париже просто вычеркнут из моей жизни. Для меня время застыло, я осталась там же, где и была. А все вокруг — друзья, знакомые, ты — изменились и пошли дальше. И теперь я чувствую себя отставшей и не представляю, как это наверстать.

— Нужно дать себе возможность освоиться, — пожимаю плечами.

— Твои советы неактуальны, Аня…

Скрестив руки на груди и прижимаясь лбом к стеклу, я вглядываюсь в окна студии, чтобы уловить хотя бы кусочек происходящего внутри. Как ни крути, у меня праздник. День, который должен был войти в число самых счастливых в моей жизни. Но вместо того чтобы просто наслаждаться им, я вынуждена отстаивать своё право радоваться.

Чёрт возьми, просто радоваться!

Когда-то я принимала Марину такой, какая она есть, со всеми её недостатками и сложным характером, потому что никто из нас неидеален. Но сейчас я ясно понимаю, что больше не готова подстраивать свой мир под её настроение. Потому что это, как минимум… нечестно. Нечестно и дико неправильно.

— Были моменты, когда мне казалось, что жизнь закончилась, если тебе от этого станет легче, — нервно усмехаюсь. — Я многое прошла, и у меня тоже хватало трудностей. А что касается Лики — я уже всё сказала. Ничего из того, что ты увидела, не было сделано назло тебе. Против тебя.

— Тяжело притворяться, что ничего не изменилось, когда моя единственная подруга с каждым днём всё дальше и дальше от меня.

— Кажется, мы ходим по кругу.

— Пусть так!

Я понимаю, о чём говорит Марина. За её раздражением скрывается страх оказаться лишней. Я бы убедила её, что это не так. Что я всегда готова к диалогу и по-настоящему дорожу нашей дружбой, хотя материнство требует от меня слишком многого. Мне не всегда удаётся сохранять баланс между семьёй и друзьями, и порой чаша весов неизбежно склоняется в сторону того, что ближе и нужнее… Если бы не одно «но» — время и место. Сейчас это совсем неподходящий момент для выяснения отношений. Что, казалось бы, очевидно!

— Я стараюсь звонить тебе, когда выхожу с коляской в парк, но наши с Алисой прогулки чаще случаются непродуманно, — торопливо объясняю я. — Не знаю, что я ещё делаю не так, чтобы ты перестала вести себя как ребёнок.

— Это слишком. Резкие. Изменения! — мотает головой Марина.

— Изменения — это естественная часть жизни. И я очень надеюсь, что не должна извиняться за то, что они происходят и в моей.

На пике эмоциональных качелей из студии выглядывает Лика, машет мне рукой и зовёт поторапливаться. Праздник идёт без меня, и внутри неприятно скребёт мысль, что кто-то будто крадёт у меня этот вечер.

— Предлагаю остыть и вернуться в студию ради того, ради чего мы здесь собрались, — примирительно говорю я, вскидывая руки. — Это тоже выбор. Разжигать дискуссию или потушить.

Марина мотает головой и вручает мне пустой бокал шампанского. Этот жест означает твёрдое «нет». Упрямое, знакомое «нет», против которого бессмысленно спорить.

Она уезжает через пять минут, а я натягиваю на лицо дежурную улыбку, возвращаюсь к гостям и делаю вид, что всё в порядке, хотя на самом деле это не так. Даже когда приходит сообщение от подруги с извинениями и признанием, что ей не следовало вести себя столь эгоистично, легче не становится.

Проводив последнего гостя, я закрываю студию и вызываю такси. В дороге снова и снова прокручиваю в голове обрывки нашего разговора, как заезженную пластинку. И даже когда приезжаю домой, а на пороге меня встречают свёкры с тортом и горящей свечой, самобичевание не отпускает.

Я сижу за праздничным столом, щедро накрытым Юлией Владимировной, прижимая к себе дочку. На душе одновременно сладко и горько, но горечь всё же перевешивает и не даёт в полной мере вкусить этот момент.

На сообщения Марины я не отвечаю. Понимаю, что, возможно, где-то перегнула, но злость не отпускает. Она кипит во мне, распирая грудь и не давая вдохнуть.

Уложив Алису, я ставлю видеоняню и, недолго думая, иду к Паше в комнату. Дома мы периодически ночуем вместе. Чаще всего после особо утомительных дней, когда сил расходиться по комнатам просто не остаётся. Но здесь, у свёкров, у нас по-прежнему отдельные спальни.

В его — пусто.

Я оглядываюсь, а потом опускаюсь на кровать, устраиваясь по-турецки и проводя ладонью по покрывалу.

Паша заходит минут через десять. Торс всё ещё блестит от влаги, волосы мокрые. Я ловлю себя на желании вдохнуть его запах и ощутить знакомую колючесть его затылка под пальцами.

Судя по всему, он явно не ожидал застать меня здесь — на кровати. Потому что обычно инициатива исходила от него. В сексе Паша всегда задавал правила, и до недавнего времени меня это вполне устраивало. Именно муж показал мне, что близость может быть не только удовольствием, но и способом выплеснуть и сжечь всё то плохое, что копится внутри. Даже очень-очень плохое.

Паша смотрит на меня долго и невероятно пронзительно, напрягая височную жилку, которая подёргивается в такт его дыханию.

Он делает шаг к кровати, а я, поймав на себе любопытный взгляд его голубых глаз, стремительно темнеющих и становящихся глубже, поддеваю край майки и стягиваю её через голову.

Под ней, естественно, нет бюстгальтера.

Из открытого окна тянет лёгкий ветерок, и по коже разбегаются мурашки.

Соски предательски твердеют в ожидании тепла. Тепла и долгожданного прикосновения — привычно несдержанного, грубого и чуточку властного. До безумия желанного.

— Ань… Тебя кто-то обидел? — спрашивает Паша, застыв у края кровати и коленями вжимаясь в матрас.

Я сглатываю и поднимаю голову. Отрываюсь от изучения его мускулистого торса и встречаюсь с пронизывающим взглядом, от которого невозможно укрыться. Не понимаю, как он догадался. Как поймал. Но ощущение такое, будто Бессонов просканировал меня с головы и до пят и точно знает, о чём спрашивает. На все сто процентов.

— Нет, — вырывается у меня сразу.

— Расстроил?

— Да нет же!

Я усмехаюсь, а Паша подцепляет пальцами мой подбородок, сжимая скулы. Между его бровей ложится глубокая складка. Веры моим словам у него нет. Ни капли. Поэтому он изучает мои реакции.

Горло перехватывает. Я крепко зажмуриваюсь и трусь щекой о мужскую ладонь, потому что в этой хватке ищу не откровений или признаний, а точку равновесия. Грёбаный баланс.

Паша слегка склоняет голову набок и проводит большим пальцем по моей щеке, словно стирая следы усталости. Его взгляд тянет в себя, как бездонная пропасть. Я захлёбываюсь в этом немом притяжении и не нахожу слов, чтобы объяснить, что со мной происходит.

Впрочем, я и самой себе не смогла бы объяснить, что со мной не так. Почему вместо радости и воодушевления во мне поднимается обида. Почему гордость сменяется ощущением, что я оказалась не на своём месте.

— Как прошло открытие студии? — не отстаёт Бессонов. С напором и с упрямой настойчивостью. Хотя я сижу перед ним накрашенная, с прической, полуголая и совершенно не расположенная к разговорам.

Я… горю от потребности! Только слепой этого не заметит!

— Всё в порядке. Гости счастливы, шампанское выпито, фотки сделаны. Зря ты не согласился остаться. Канапе, между прочим, вполне тянули на полноценный ужин.

— Хорошо…

Опустившись на корточки, Паша ведёт ладонями по моим ногам, заставляя тело напрягаться в ожидании. Живот, грудь, колени и бёдра откликаются единым импульсом. Я вся вибрирую, не в силах укротить предвкушение, которое нарастает с каждой новой лаской.

— Устала? — спрашивает Бессонов с сочувствием.

— Не настолько, чтобы не найти сил прийти к тебе.

— Это было неожиданно, — признаётся он.

— Неожиданно?

— И очень приятно.

— Надеюсь, у тебя тоже есть силы, — шепчу я, перехватывая его запястья в тот момент, когда ладони поднимаются к животу и, наконец, к груди.

Морщинка между густыми бровями разглаживается, а на красиво очерченных губах мелькает тень улыбки. Едва заметная, но такая красноречивая в своём обещании.

— Есть, конечно…

Мне не нужно подсказывать, что делать и как я хочу, чтобы всё произошло. Паша действует сам. Уверенно, но интуитивно. По наитию. Будто читает мои мысли, хотя каждый шаг — это всегда его манёвр, на его собственный лад. Но именно эта самостоятельность сводит меня с ума.

Глаза закатываются от удовольствия, когда он стаскивает с меня шорты вместе с бельём. Вертит мной, как тряпичной куклой, ставит на четвереньки и резким движением надавливает на поясницу, подсказывая прогнуться ниже. Его колено раздвигает мои ноги шире.

И ещё шире.

Осознание того, что я раскрыта перед ним, как на ладони, заставляет сердце то замирать, то срываться в дикий ритм. Особенно, когда влага предательски скатывается по внутренней стороне бедра.

Паша не спешит. Прежде чем войти, он нависает всем телом и накрывает меня, создавая ощущение полного подчинения. Его губы блуждают по шее, по линии позвонков и рёбер, а дразнящий укус в ягодицу заставляет тело откликнуться судорожной вспышкой.

Я — мягкая и податливая. Мой муж — твёрдый, крепкий и обжигающе горячий, как раскалённое железо. Эта ассоциация вспыхивает в голове, но почти сразу теряется, потому что её перекрывает знакомый шелест фольги.

Мгновение — и я чувствую, как его член тесно заполняет меня, лишая воздуха.

Паша двигается медленнее, чем обычно, погружаясь до самого основания. Сладкая, распирающая боль переплетается с наслаждением, и я вцепляюсь ногтями в простыню.

Мне хочется сгореть дотла, раствориться и исчезнуть, но я заставляю себя помнить, что мы ночуем в доме у свёкров, а спальня мужа располагается почти под их спальней, и каждый монотонный скрип кровати слышится оглушительно громко, не говоря уже о чем-то большем. Поэтому я намеренно подстраиваюсь под заданный ритм, синхронизируюсь с Пашей и стараюсь не издавать лишнего звука.

Толчок — и вместо стона из груди прорывается глухое мычание.

Его рука крепко давит на бедро, сбивая прежний темп. Но в ту же секунду толчки становятся быстрее и упорнее. Настолько, что дыхание рвётся и каждая клеточка наполняется им.

В комнате витает густой запах возбуждения, от которого кружится голова. Кажется, стены подступают ближе, смыкая нас в узкий кокон, где каждый полноценный вдох становится маленьким подвигом.

Из позы, где я вжата щекой в подушку, Паша подхватывает меня под грудью и притягивает к себе. Его щетина царапает нежную кожу, делая прикосновение ещё более острым.

— М-м…

Я откидываю голову на плечо, завожу руку назад и провожу ладонью по колючему затылку мужа. Никогда раньше не слышала, чтобы он стонал, но теперь с его губ срываются приглушённые звуки удовольствия, вопреки привычной сдержанности.

Между нашими телами уже проступила тонкая плёнка пота, склеивающая кожу и заставляющая нас ощущать друг друга ещё ближе. Почти неразделимо.

Сжав мою грудь левой рукой, Паша, рвано дыша мне в ухо, толкает между губ свой палец. Я слегка прикусываю его зубами, теряясь от этого жеста. Как ни странно, во мне нет непринятия — только вспыхнувший азарт, от которого по телу прокатывается дрожь. Этот азарт становится ещё сильнее, когда над самым ухом раздается двусмысленная, откровенная просьба:

— Пососёшь?

Низ живота осыпает искрами.

Я обвиваю палец языком, втягиваю в рот и ясно понимаю: Паша слишком пристально следит за каждым моим движением. За тем, как я касаюсь кончиком языка шершавой кожи, как смакую вкус и тепло. Как будто делаю что-то запретное, но от этого ещё более захватывающее.

Дыхание у моего уха сбивается, ритм бёдер теряет прежнюю равномерность. Я чувствую, как член наливается. Как будто… становится больше и входит в меня всё мощнее. С толчками, идущими один за другим. Поршнем. Почти без передышки.

— Что ещё пососёшь? — спрашивает Паша хрипло.

С вызовом. На кураже!

На фоне этого безумия, тяжёлого разговора с подругой, и бесконечных переживаний из-за открытия студии, я напоминаю заведённый механизм, работающий на пределе. Но даже в таком состоянии осознаю, к чему он клонит, и во мне поднимается не протест, а нечто другое. Скорее интерес. Жгучее любопытство…

Секунды колебаний хватает, и вслед за пальцем мой рот принимает влажный, дерзкий язык, сплетающийся с моим слишком тесно, чтобы сомнения имели хоть какой-нибудь вес. Живот окольцовывает жаром. Внезапная картина, где я ласкаю член своего мужа, молнией пронзает воображение настолько ярко, что колени подкашиваются и меня сбивает волной наслаждения.

Павел

— Дядь Толь, куда девать мешки? — спрашиваю, выбираясь из машины.

— Под навес отнеси, потом разберусь.

— Значит, таскать их, как я понимаю, всё же придется мне.

Это не вопрос, а сухая констатация факта, от которой дядь Толя отмахивается, делая вид, будто не слышит.

Я открываю багажник, меняю рубашку на пыльную футболку и подхватываю первый мешок штукатурки, закидывая его на плечо.

Работы оказывается больше, чем хотелось бы. С учётом предстоящего важного онлайн-созвона я слегка дёрганный. Предполагалось, что с меня только доставка, а носильщики найдутся сами.

Хожу туда-сюда, как долбоёб, пока дядька наблюдает со стороны, общаясь с кем-то из местных.

Прошло больше года с тех пор, как мы с Аней поженились, а я всё ещё избегаю смотреть ему прямо в глаза. Слишком хорошо помню, как он орал на меня за то, что я сунулся к его приёмной дочке, предназначенной другому мужику — местному депутату, которому было за сороковник. После нашей свадьбы он незаметно исчез. По крайней мере, я его больше здесь ни разу не видел.

Впрочем, тогда на меня кричали все, кому не лень. Меня и в хвост и в гриву. В общем-то, было за что. Но морально пришлось выслушать немало, когда я и без того изводил себя сам.

— Спасибо, Паш, выручил, — дядька хлопает меня по спине. — Всё, что мы делаем, Бог потом возвращает. И хорошее, и плохое. Церковь старая, стены пошли трещинами. Штукатурка осыпается, углы сыреют. Надо помочь, пока совсем не развалилась. От местной власти разве чего-то дождешься?

Вытираю пот на лбу краем футболки, бросаю взгляд на часы и прикидываю, как много времени уйдёт на дорогу. Сколько себя помню, эту церковь всё чинят и никак не починят. Разговоры об этом не утихают ни на год. Иногда кажется, что проще снести и построить заново, чем оживлять то, что уже еле держится.

Дядь Толя включает всё своё актёрское мастерство, пытаясь развести меня на работу ещё и завтра, хотя клялся, что сегодня в последний раз. Я до конца упираюсь и отнекиваюсь. Нагрешил я, конечно, сильно, но не настолько, чтобы искупать эту вину до бесконечности.

Обычно он звонит с просьбой привезти из города стройматериалы и каждый раз обещает вернуть деньги позже. Но дальше обещаний дело почти никогда не доходит. В итоге всё списывается на добровольно-принудительную благотворительность.

Ссылаясь на дела и постепенно двигаясь к машине, я замечаю, как из дома выбегает Катюша — младшая дочь священника. Она радостно машет мне рукой, слегка спотыкается на крыльце и прижимает к себе свёрток, пахнущий корицей и яблоками.

— Это тебе, Паш, — выдыхает Катя. — Тебе и Ане. Только осторожно, пирожки ещё совсем горячие.

— Спасибо, птенец, передам.

Потрепав мелкую по волосам, я возвращаюсь к разговору с дядей Толей. Он почесывает бороду, говорит тихо и размеренно, чтобы каждый слог попал прямо в душу.

Я бы, может, и рад делать больше, приносить больше пользы, но проблема в том, что у меня сейчас затык с деньгами. Настолько внеплановый и серьёзный, что придётся решать его в ближайшее время.

— С Аней там построже, Паш, — наставляет дядька напоследок. — Девка своенравная, язык острый. Бог мужчине дал силу вести семью, а женщине послушание и мягкость. Иначе всё разладится.

— Мир в семье лучше держится на партнёрстве, — отвечаю я, забрасывая пирожки на заднее сиденье машины.

— Партнёрстве… — он качает головой. — Новая мода. А в итоге — разводы через год и дети без отцов. Бог порядок установил, а люди возомнили, что умнее его.

Пообещав передать привет родителям и жене, я сажусь в машину и жму на газ, чтобы поскорее вернуться домой.

Аня с Алисой гостят у моих родителей, а квартира стоит пустая. Это как раз удобно, потому что можно спокойно обсудить проделанную работу, которой я занимался вне офиса. А именно — разработкой систем защиты.

Наспех переодевшись во что-то приличное после разгрузки штукатурки, я перекусываю свежей выпечкой, устраиваюсь на диване и открываю ноутбук.

Ларсен, как всегда, пунктуален. Звонок поступает ровно в семь вечера — ни минутой раньше, ни минутой позже. Белая сорочка, аккуратный пробор посередине и блеск очков создают образ человека, у которого всё и всегда под контролем. Что, по сути, недалеко от правды.

— Павел, мы получили первые результаты. Система показала себя прекрасно, ложных тревог не зафиксировано. Честно говоря, вы превзошли наши ожидания.

Я чуть подаюсь вперёд, сплетая пальцы в замок.

Работа, которую мне обещали сразу после универа, изначально предполагала переезд, но обстоятельства сложились иначе. Отец сказал, что я хуй куда полечу, хотя я мог взять с собой и Аню. Но видимо, родственники решили, что я не слишком благонадёжен, чтобы позаботиться о жене и ребёнке в чужой стране. Возможно, в этом был какой-то резон, но тогда мне казалось, что всё, конец. Дальше — только выживать, а не жить.

— Отлично. Рад слышать. Если хотите — могу выслать полный отчёт прямо сейчас.

Проект, которым я горел, уже принес мне аванс. Его я вложил в студию, но этой суммы оказалось слегка недостаточно, поэтому я хотел бы максимально продолжить сотрудничество.

— Павел, по поводу нашего дальнейшего взаимодействия… — начинает Ларсен, будто заглянув в мою голову. — Я надеюсь, что вы присоединитесь к нашей команде лично, а не ограничитесь только онлайн-участием.

— Да, я понимаю, — говорю, нервно откидываясь на спинку дивана. — Мне нужно ещё хотя бы полгода. Примерно. У меня маленькая дочь, и я не уверен, что жена с ребёнком сейчас готовы к переезду.

— Не уверен, что через полгода моё предложение будет актуально. Подумайте, Павел. Хорошо подумайте.

Я захлопываю ноутбук и растираю лицо ладонями. Казалось бы, меня похвалили. Всё ок. Но чувство неудовлетворенности никуда не девается.

Обдумывание заманчивого предложения Ларсена пока приостанавливаю.

С недавних пор я перестал строить долгосрочные планы, считая это занятием пустым и неблагодарным. Не то чтобы я жил одним днём, просто мне комфортнее короткие дистанции. Тем более жаловаться грех: работа пусть и скучная, но стабильная. С оплачиваемым отпуском, медицинской страховкой и праздничными премиями. Подумаешь, из рук уходит работа мечты. Фактически — на передовой технологий.

Вообще. Похуй.

Я всё больше склоняюсь к мысли прямо озвучить Ане это предложение, и поехать вместе. Попробовать начать новую жизнь, обустроиться и обжиться. Не спорю, с грудным ребёнком без посторонней помощи будет непросто, но другие же как-то справляются. Почему бы и нам не рискнуть?

Я долго хожу вокруг да около и постепенно понимаю, что это предложение заманчиво только для меня. Только мне оно предоставляет шанс, открывает перспективы и новые возможности. Для Ани же всё обернётся скорее компромиссами и лишениями. Это больше похоже на жертву, чем на вознаграждение.

Фотостудия уже работает в полную силу. Появился администратор, идут съёмки, приходят новые клиенты. Заключаются договорённости. Каждое действие Ани говорит о том, что она целиком на своём месте.

А я?

Не знаю, зачем я так поспешил с обещанием открыть студию. Наверное, просто хотелось сделать что-то приятное. Как-то компенсировать, удивить, показать, что я способен на широкие жесты. По части выебонов я, конечно, мастер, но толку с этого мало. Гораздо полезнее было бы подарить жене машину. С ней не переедешь, зато при случае её не проблема продать.

— Паш, у тебя есть запасные щитки? — окликает меня Димон, вырывая из раздумий, куда я периодически проваливаюсь. — Я наспех собирался, даже не проверил, что в сумке.

Открыв шкафчик в раздевалке, нахожу на дне запасную пару. Потрёпанные, правда, но ещё крепкие. Дима благодарит, натягивает гетры и пару раз топает ногами по плитке, проверяя, как сидят щитки.

У нас финал. Главный матч сезона. И, как назло, соперниками оказались те самые агрессоры, с которыми я начинал. Забавно, что именно на них всё и закольцевалось.

— Кстати, деньги я подвезу тебе завтра вечером, — говорю Димону, открывая бутылку и делая глоток.

— Слышал, что отдавать вечером — плохая примета. Счастья не будет.

— Да? А мне говорили иначе: если не принять долг вечером, есть вероятность, что потом вообще никогда не получишь.

— Отличный выбор, — усмехается он, качая головой. — Ладно, вечером так вечером.

Я вытираю губы, слышу свисток и вместе со всеми выхожу на поле.

Открытие студии вышло дороже, чем я рассчитывал, поэтому пришлось занять у друга. Для него деньги — не проблема. Димон давно устроен в отцовском бизнесе и живёт без напрягов. Долг у меня был бессрочный. Не то чтобы не возвращать вовсе, но по совести, без жестких сроков и напоминаний.

Трибуны заполняются, люди постепенно занимают свои места. В толпе мелькают знакомые лица, но той, что приходила на три последние игры, среди них нет. Я выдыхаю с каким-то колоссальным облегчением, делая разминку.

Матч начинается в лёгком напряжении. Команды присматриваются друг к другу, проверяют силы и нащупывают слабые места. Но адреналин всё равно кипит в крови, подталкивая к более резким и рискованным действиям.

На тридцатой минуте игра меняет ход. После подачи я точно бью головой, и мяч врезается в сетку, взрывая трибуны оглушительным гулом.

Сразу после гола на поле заметно накаляется обстановка. Агрессия нарастает, каждое столкновение оборачивается мини-битвой. Арбитр намеренно закрывает на это глаза, позволяя нам рубиться до последнего ради зрелища.

Второй гол забивает уже Антон, фактически ставя точку в этом матче.

Я давно не чувствовал такого прилива энергии. Каждая клетка тела вспыхивает огнём, несмотря на сбившееся дыхание и налитые свинцом ноги.

В раздевалку вваливаемся шумной толпой — смеёмся, подшучиваем, наперебой делимся впечатлениями.

В голове звенит, а эйфория переплетается с гордостью за команду, ставшую чемпионом этого сезона. Я не знаю, выйду ли на поле в следующем, но хотя бы по-честному закрыл обещание перед пацанами за их помощь с ремонтом.

— Ну что, никто не против заглянуть в бар в честь победы? — спрашивает Димон, стаскивая потную футболку. — Столы уже забронированы. Кто откажется — автоматически переходит в категорию пидоров.

— Где встречаемся? — уточняет Антон. — Мне нужно заскочить домой на час, потом подъеду.

— В «Облаках», где же еще.

Заведение принадлежит старшему брату Димона, так что у него там особые привилегии и скидки. Я же всё ещё не отблагодарил друзей за помощь с ремонтом и догадываюсь, что часть счёта за алкоголь сегодня придётся закрывать мне.

Приняв душ и переодевшись в чистое, я отправляю Ане сообщение, что сегодня задержусь, и со спокойной совестью выезжаю в бар. Антону в таких случаях приходится едва ли не вымаливать у Лики разрешение, а мне хватает одного короткого предупреждения, чтобы получить согласие.

На втором этаже «Облаков» шум и суета. Зал забит под завязку, официанты мечутся между столами, а музыка гремит так, что басы отдаются вибрацией в барабанных перепонках.

К нашему удивлению, за центральным столом почти в полном составе расположилась команда соперников. После матча мы разошлись не лучшим образом, поэтому воздух сразу натягивается до предела. Встреча лицом к лицу грозит перерасти в продолжение конфликта, только теперь уже на нейтральной территории.

Я беру меню и вместе с Димоном обсуждаю, что лучше заказывать. Обычно крепкий алкоголь не по мне, но сегодня особый повод, поэтому решаю пить со всеми коньяк. Один вечер можно сделать исключение.

Антон приезжает не один, а с Ликой, аккурат к первой рюмке, за что тут же становится объектом дурацких шуток. Все дружно кличут его подкаблучником, и только Димон остаётся в стороне, хотя обычно готов стебать первый.

Вскоре я понимаю почему, когда на второй этаж поднимается Эля, ведя под руку Марину.

На ней чёрный пиджак и короткое платье в тон. Туфли на тонком каблуке, те самые украшения-гвозди, которые она любит выставлять напоказ. Яркий макияж, распущенные волосы. Образ настолько броский, что я невольно прищуриваюсь.

Это… неожиданно. Не удар под дых, но будто споткнулся на ровном месте, потому что я не рассчитывал, что в мужской компании окажутся девушки.

Мы так не договаривались.

Провожаю её взглядом до стола, высасывая в себя густой воздух, чтобы убедиться, что они с Элей действительно направляются именно к нам.

Молча киваю в знак приветствия, в то время, как Марина едва слышно шевелит губами своё «привет», вешая на спинку стула пиджак. Осознав, что этот вечер нам предстоит провести в одной компании, я крепко сжимаю зубы и возвращаюсь к разговору с пацанами, делая вид, что абсолютно ничего не случилось.

Алкоголь разгоняет кровь уже после первой рюмки. Он расползается по венам горячими искрами, делает движения плавными, голос ниже, а мысли — хаотичными. Но я голодный, поэтому плотно закусываю и не даю себе уплыть.

— Надо, чтобы к следующему сезону и ты смог выйти с нами в игру, — говорит Дима, чокаясь со мной бокалом. — Ты там новый ремонт, случайно, не затеваешь?

Я качаю головой и закидываю руки на спинку дивана. За час с лишним в «Облаках» уши уже привыкли к басам и свету. Осталось бы ещё привыкнуть к помехе слева — и было бы идеально.

Мы сидим друг от друга на расстоянии. Не близко, но и не так чтобы далеко. Я был уверен, что Марина уткнётся в телефон или увлечётся разговором с Элей, но вместо этого она пялится на меня. Стоит мне перевести взгляд, она отворачивается, но вскоре снова возвращается.

Висок жжёт, будто там сверлят сквозное отверстие, не меньше.

— Организаторы предлагают скинуться только на аренду стадиона. Это копейки. Всё остальное закроют спонсоры.

— На осенне-зимний сезон переходим на новый крытый стадион, — подключается Антон. — Там добротный газон и раздевалки со всеми удобствами.

— Пока не знаю, где я буду в осенне-зимний сезон, — задумчиво отвечаю, барабаня пальцами по кожаной обшивке. — В целом я не против, но точнее скажу позже.

— Опять зовут переехать? — интересуется Димон.

— Типа того. На этот раз давят чуть серьёзнее.

— Ну и поезжай, если горишь. А то я уже и не помню, когда хоть от какой-то работы кайф ловил.

У отца Димы — дистрибьюторская компания, и сразу после университета он пристроил сына туда старшим менеджером. Выбора у него, по сути, не было. За него всё решили, хотя он мечтал связать жизнь с профессиональным спортом. Мне же в каком-то смысле повезло, потому родители не спорили с моим решением поступить на выбранную специальность.

Вопрос работы я оставляю открытым. Без подробностей. В теме личной жизни я обычно немногословен, но это не значит, что люди вокруг дураки и ничего не понимают. Всем ясно, почему прошлым летом чаша весов качнулась в другую сторону. Осуждений не было. Подколов тоже, во всяком случае злых. Просто пока сам не вляпаешься в подобное, не осознаешь, что правильных решений тут не существует.

Среди моих друзей и игроков команды мало кому перевалило за двадцать три, и до семейной жизни им ещё расти и расти. Ближе всех к этому Антон. На его свадьбе я как раз собираюсь от души оторваться.

Димон встаёт с дивана, чтобы выйти на улицу и ответить на звонок отца. При всех деньгах, что водятся у его семьи, я бы себе такого не хотел. Контроля, отчётности. Ограничений свободы.

Где-то в проходе его окликает команда проигравших. Они машут руками и изображают возмущение. Дима останавливается, наклоняется к их капитану — долговязому тощему парню. Великодушно хлопает его по плечу, шепчет что-то на ухо и спокойно уходит на первый этаж.

Очередной тост за победу переключает моё внимание к столу.

Я убираю руки с изголовья дивана и тянусь к стакану с алкоголем. Хочешь не хочешь, а приходится перевести взгляд на помеху. Взглянуть сквозь стекло, чокнуться с её бокалом с разноцветным коктейлем. Выпить залпом до дна, и увидеть отражение огня в её глазах. Упрямого. С вызовом.

Сегодня в «Облаках» какая-то шоу-программа, потому что под потолком кружатся акробаты, повсюду перья и блёстки, выступает приглашённый диджей. Я о нём не слышал, но, судя по тому, как плотно забито заведение, он здесь звезда, даже если я узнаю об этом последним.

Марина с Элей отодвигают стулья и подхватывают со стола бокалы. Улыбки на лицах, приподнятое настроение. Диджею удалось завести почти весь зал, потому что народ тянется к танцполу, и девушки, подхваченные общим порывом, рвутся вместе со всеми.

Я уже готов окончательно расслабиться, стоит им отойти всего на пару шагов, но, как оказывается, зря. Площадка на первом этаже забита до отказа, и они не находят ничего лучше, чем устроиться прямо рядом. В пределах моей видимости. В фокусе, блядь.

Плавные движения в такт музыке. Блеск украшений. Разлетающиеся светлые волосы. Открытая платьем голая спина.

В тот момент, когда знакомый взгляд ловит мой, становится душно, и меня швыряет назад — в прошлое.

Игривое подмигивание и соблазнительное покачивание бёдер не оставляют возможности думать о чём-то ещё, кроме того, что этот танец… он для меня.

Провокационный. Взывающий. Смелый настолько, чтобы класть хуй на условности.

— Лика, — шумно выдыхаю, с трудом сдерживая раздражение. — Как поживает твой спатифиллум?

Подруга моей жены и крестная дочери звонко стучит приборами и хватает салфетку.

Я пригубливаю коньяк и опускаю взгляд к тарелке с оливками, будто ищу там подходящие слова. Алкоголя во мне немного, но мозги — в кашу. В месиво. В них крутятся вопросы. Бесконечные вопросы. И чем сильнее я пытаюсь их заглушить, тем настойчивее они возвращаются.

— Ой, а Антон не показывал фотки? — оживленно отвечает.

— Кажется, нет.

— Сейчас радует, растёт. А поначалу чуть не загнулся. Я уже паниковала, потому что листья повисли тряпочками.

Разговор идёт со скрипом, а паузы затягиваются дольше, чем следует. Но мне нужно зацепиться хоть за что-то. Увязнуть в чем-то другом.

Скула дёргается, когда боковым зрением замечаю, что к Марине подходят — и пацаны из команды соперников, и не только. Я хочу, чтобы кто-нибудь увёл её, угостил или хотя бы предложил подвезти домой. Но каждый раз она отвечает жёстким, категоричным отказом, не оставляя ни малейшего шанса на продолжение.

Нет, не знакомлюсь. Нет, не свободна.

Да, доступная, но явно не для всех.

Я смотрю на неё исподлобья именно в тот момент, когда она выгибается, зарывая пальцы в волосы, и под платьем мелькает треугольник трусов. Я совсем не из стеснительных, но к лицу приливает жар, а по позвоночнику, похоже, градом стекает пот, потому что к телу липнет рубашка.

Состояние полного диссонанса прозрачно намекает, что пора валить домой.

Я забираю телефон и отодвигаю стул, преграждающий путь, но к столу подлетает Никита. Он хлопает ладонями по краю и, перекрикивая музыку, пытается внятно донести, что происходит, едва справляясь с эмоциями:

— Пацаны, там махач на улице. Наших пиздят!

Все разом, как по команде, несутся к выходу.

Предполагалось, что драку удастся разнять за пару секунд. С помощью разумных аргументов или здравого смысла. Но стоит мне шагнуть между Димоном и капитаном соперников, как в висок врезается такой удар, что мир меркнет, а в ушах разносится звон, будто от удара в гонг.

Сбитый с толку, я моргаю раз, другой и третий, прогоняя рябь перед глазами.

Картинка постепенно проясняется, но вместо того чтобы напомнить себе, зачем я сюда полез, кулак чётко находит цель.

Ответка вылетает инстинктивно. На автомате. Напрочь стирая из памяти мирные намерения по урегулированию конфликта.

Нас одиннадцать человек, и их примерно столько же. У центральной вывески заведения творится настоящие безумие. Яростная, необузданная мешанина тел и раздач.

Вокруг быстро собирается толпа зевак. Кто-то с телефоном, кто просто ради зрелища.

Из дверей выскакивает охрана, пытается вклиниться в гущу, хватает за плечи и оттаскивает первых попавшихся. Но их сил явно не хватает, потому что пацанов слишком много, а ярость и прилив адреналина только подогревают драку, притупляя боль.

Этот хаос длится ровно до того момента, пока у заведения наконец не появляется полиция. Не одна машина, а целая колонна.

На разговор с ними приезжает и владелец «Облаков» — брат Димона. Он зол, и на нас тоже, но в итоге ситуация складывается в нашу пользу. Нескольких игроков команды соперников забирают в участок, а остальных просят покинуть заведение. Желательно насовсем.

Разминая руки, я осматриваю пацанов. Кровь всё ещё пульсирует от выброса гормонов — и через пять минут, и через десять. Тело гудит, сердце бьётся в надрывном ритме, а пальцы то разжимаются, то сжимаются в кулаки.

— Надо подняться выпить, — решает Антон, стирая алую струйку с губы. — Но перед этим не мешало бы умыться, потому что мы смахиваем на дворовых забулдыг.

Скопом заваливаемся в клуб и направляемся к уборной на первом этаже.

Пока я жду своей очереди, замечаю за спиной знакомый силуэт в коротком платье. Я видел его ещё на улице. На ступеньках. Возникает ощущение, что Марина преследует меня назло. Иначе как объяснить то, что она вечно путается у меня на пути, я не понимаю.

Остановившись у раковины, открываю кран и зачерпываю ладонями холодную воду. Взгляд в отражении — неуравновешенный. У меня рассечение над бровью и ссадины на костяшках. Белая рубашка давно стала серой от грязи и забрызгана пятнами. В общем, выгляжу я паршиво. Чувствую себя примерно так же.

Закрыв кран, толкаю дверь и буквально врезаюсь взглядом в Марину, застывшую у стены. Дрожащие ресницы, поджатые губы, скрещенные на груди руки. Она явно собирается что-то спросить, но в последний момент передумывает.

Я дышу ровно, но всё же сбиваюсь, проходя мимо неё на второй этаж, и уже понимая, что она пойдет следом. Не вплотную, но так, что её присутствие ощутимо зудит между лопаток.

За столом кипит обсуждение произошедшего.

Димон в красках пересказывает, откуда растут ноги у этого замеса. Началось с обычного спора, кто круче сыграл на поле. Когда аргументы кончились, соперник съехал на оскорбления в адрес Эли из-за её лишнего веса. Толчок в грудь, требование извиниться. Вместо извинений — смех, и это только подлило масла в огонь. Димон вспыхнул, схватил капитана за шкирку, а дальше всё закрутилось с размахом, когда на улицу вышел Никита.

— За то, чтобы нас и дальше было одиннадцать на поле и одиннадцать вне его. Команда есть команда — везде и всегда, — произносит тост Антон, поднимая бокал.

Я опрокидываю последний, после чего прощаюсь с пацанами и выхожу на улицу, останавливаясь под фонарём. Я слишком пьян, чтобы садиться за руль, поэтому, соответственно, домой могу попасть только на такси. Иконку приложения нахожу не сразу — всё-таки чаще езжу сам, а когда наконец нажимаю, выясняется, что именно в этой точке сеть почему-то не ловит.

Обхожу здание, замираю на полупустой стоянке и пытаюсь повторить то же действие, но безрезультатно.

Делаю круг, пробую ещё раз. Затуманенный мозг с трудом складывает мысль, что, может, дело в самом телефоне. Пока шла драка, он спокойно лежал в кармане, и вовсе не факт, что ему не досталось.

На часах первый час ночи. Я наконец пробиваюсь в приложение такси и получаю уведомление, что машина подъедет только через пятнадцать минут.

Возвращаться в заведение не планирую, потому что с трудом отделался одной дозой на коня, а если опять сяду за стол, то утром буду собирать себя по кускам.

Опираясь на дерево, поднимаю взгляд к небу и слышу справа звонкий цокот каблуков. Звук прорезает воздух, нарушая тишину.

Я прячу руки в карманы, поворачиваю голову в ту сторону и без лишних церемоний спрашиваю:

— Хуй ли ты за мной ходишь?

Этого вопроса хватает, чтобы Марина запнулась на долю секунды, но не настолько, чтобы обидеться и развернуться обратно.

Цокот каблуков становится ближе. Она останавливается напротив, примерно в двух метрах от меня — на дистанции, которую я считаю относительно безопасной.

— Паш…

— Я спрашиваю: хуй ли ты за мной ходишь? Просто… что тебе надо?

На Марине нет пиджака, и, судя по лёгкой дрожи, ей холодно. Я ловлю себя на мысли, что это даже к лучшему. Очень к лучшему. Может, появится повод поскорее свернуть разговор.

— Я хотела узнать, как ты себя чувствуешь, — говорит она осторожным тоном. — Та драка… была жестокой. Я… испугалась за тебя и хотела убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Со мной всё в порядке, — киваю я. — А теперь иди. Свободна.

— Паш…

— За мной уже выехало такси. Я еду к своей жене, если ты вдруг забыла, что я вообще-то женат.

Я вытаскиваю руку из кармана и демонстративно показываю кольцо, перебирая пальцами в воздухе.

Стоя в тени, Марина смотрит на меня с упрямством, которое легко считывается, несмотря на мягкий тон её речи. Это выбивается из общего образа, и я не понимаю, чего от неё ждать. Подогретый алкоголем, я превращаюсь в плохо управляемый механизм. Становлюсь прямолинейным и грубым. Совершенно не склонным фильтровать слова и эмоции.

— Своё кольцо ты можешь показывать друзьям, — Марина дерзко вскидывает подбородок. — Я прекрасно знаю, что ваш с Аней брак ненастоящий. Что поженились вы вынужденно, только ради ребёнка, чтобы избежать проблем с родственниками. Что вы семья лишь на бумаге. Между вами нет ни тепла, ни чувств — только обязанности и обязательства. И как только улягутся формальности, как только Алиса подрастет, вы разведётесь!

В грудь со всего размаху влетает что-то тяжёлое.

Я широко раздуваю ноздри, улавливая каждую претензию. Но собрать услышанное в одно связное целое не выходит из-за того, что оно рассыпается в голове обрывками. Разбираться в этом я не хочу. Я… чувствую себя пороховой бочкой, поставленной вплотную к огню.

— Откуда информация? — сухо выталкиваю из себя.

Марина идёт ко мне сначала медленно, а потом чуть ускоряясь. Она смотрит прямо в глаза, будто пытаясь найти там подтверждение своим словам.

— Догадайся, — пожимает плечами. — Аня всё выложила, от начала и до конца. Рассказала, что между вами было. Что ты до последнего верил, будто переписываешься со мной. И мне правда жаль, что это была не я.

— Заканчивай, — резко отрезаю.

— Бессонов, за этот год я многое переосмыслила. Я… была неправа, когда отдала Ане свой телефон и аккаунт. Когда отдала своё. Парня, который был готов искренне ждать меня и любить так, как, возможно, никто другой.

Сейчас мне уже похуй, но тогда я смутно понимал, что по уровню достатка где-то не дотягиваю. Бедным меня не назовёшь, но до дорогих украшений и машин было так же далеко, как до Луны.

Примерно таких объяснений я хотел бы услышать раньше. Не извинений, а долбанного осознания или прозрения.

— Я похож на мячик для пинг-понга? — спрашиваю хрипло.

— Что?

— Я похож на того, кого можно пинать от одной к другой? На кого я, блядь, похож, если вы решили играть моими чувствами, пока вам не станет скучно? Вы правда думали, что мне всё равно с кем и как? Что я не заслуживаю честности? М?

За рёбрами клокочет ярость, и я почти не реагирую на то, как дыхание Марины уже щекочет щёку и подбородок.

Запах, который я считал давно забытым, врывается в ноздри настойчивым сигналом. Этот сигнал ясно даёт понять, что дистанция между нами стремительно сокращается.

— Паш, Пашенька… Люди ведь могут меняться, правда? Могут становиться лучше?

Эти вопросы жужжат в сознании назойливой мухой. Я отворачиваюсь в сторону, крепко сжимая зубы.

— Могут менять приоритеты и взгляды? Раскаиваться? — не отступает Марина.

— Я не знаю.

— Я раскаиваюсь, слышишь? Когда смотрю на тебя такого чужого и далёкого, мне безумно жаль, что я так поступила. Прости… Это была чудовищная ошибка. Я… готова ждать тебя сколько угодно. В любом статусе. Хочу, чтобы ты знал об этом.

Марина вцепляется пальцами в ворот моей рубашки и резко дёргает на себя. Она высокая — около метра восьмидесяти, особенно на каблуках. Поэтому ей не приходится сильно тянуться, чтобы дотронуться своими губами до моих губ.

Анна

— Ирина, покажите мне как вы двигаетесь, когда остаетесь наедине с собой, — прошу я. — Без камеры. Не стараясь произвести впечатление, а просто будучи собой.

Сегодня у меня съёмка «под ключ» для бренда украшений. Студия закрыта на три часа, и всё это время я работаю только с двумя сёстрами-близняшками — хозяйками и одновременно лицами собственного бренда.

Заказ серьёзный, поэтому мы выкладываемся в полную силу: я, Андрей, Дарина и Лиля.

Тем временем в парке Алиса катается в коляске со своей крёстной. Съёмка выпала на будний обеденный час, и единственной, кто смогла выручить, оказалась Лика.

В такие моменты я всё чаще думаю о няне. У свекрови есть на примете надёжные женщины, которым можно доверить такую кроху. А когда Алиске исполнится год, я уже смогу водить её в развивающий центр к Юлии Владимировне.

Всё складывается на редкость удачно. Но иногда я ловлю себя на мысли: не слишком ли идеально? Вместо радости это вызывает некую настороженность. Я… невольно жду подвоха.

— Хорошо, попробую, — смущённо говорит Ирина. — Только не смейтесь, если это будет выглядеть глупо.

— Даже не подумаю, — уверяю клиентку. — Здесь никто никого не оценивает. Мы просто ищем живые эмоции.

Откровенно говоря, я терпеть не могу постановочные кадры. Настоящая магия начинается там, где человек перестаёт волноваться о том, как он выглядит — смешно или нелепо, дерзко или странно.

Съёмку украшений мы строим в стиле минимализма. Основное внимание на крупный план и макро: линии шеи, кисти, изгибы ключиц. Ирина и Маша справляются блестяще, и уже через два часа покидают студию довольные результатом, подарив женской части коллектива подвески из новой коллекции.

— Уф, отстрелялись, — Андрей опускается на кожаный диван и лениво раскидывает руки. — У этого бренда, между прочим, больше трёхсот тысяч подписчиков. Одна отметка в их профиле — и студия забита заказами до конца сезона.

— Ого, я даже не проверяла, — ошарашено отвечаю. — Выходит, ты у нас поставщик звёздных гостей.

— Ну, скажешь тоже. Я просто, получается, ваш продюсер.

— Очень скромно, — замечаю с усмешкой.

— Скромно или нет, а подвеску я так и не получил.

— Не плачь, пожалуйста. Если хочешь — отдам тебе свою.

Шутки шутками, но в плане продюсирования Андрей и вправду незаменим. Его связи открывают нам двери на новый уровень. Не мгновенно, но шаг за шагом. Впереди у нас ещё более масштабный проект — участие в съёмках телепроекта о моделях.

Пока Лиля моет кисти, а Дарина развешивает вещи на стойке, я завариваю всем кофе. Кладу по паре шоколадных конфет на блюдце, ставлю чашки на журнальный столик и наконец опускаюсь на диван, устало вытянув ноги.

Во время работы я постоянно в движении. Ищу разные ракурсы, ложусь на пол или изгибаюсь, как акробатка, ради нужного кадра. И это не в тягость, а в радость.

Так же радость приносит и сама студия, которая меняется на глазах. Когда мы только открылись, здесь было пусто. Почти стерильно. Но теперь пространство дышит жизнью. Я даже попросила Пашу повесить полочки для свечей, книг и вазочек.

Немного передохнув, я оставляю Дарине ключи от студии, беру свои вещи и направляюсь в парк.

На улице ощутимо посвежело. Лёгкий ветер несёт в себе нотки прохлады, напоминая о скором приближении осени.

У фонтана я замечаю Лику. Она держит Алису на руках, болтает с ней и показывает ей листья деревьев. Малышка тянется к ним и цепко сжимает их своими крошечными пальчиками.

— Ты как раз вовремя, — с облегчением выдыхает подруга. — Юная принцесса уже капризничает и, похоже, проголодалась. Я была в шаге от паники.

Передав мне дочь, она мягко гладит Алису по щеке и ласково приговаривает:

— Ну вот, мамочка уже пришла. Теперь всё в порядке.

Я прикрываюсь специальной накидкой, устраиваюсь на скамейке и прижимаю к себе Алису. Признаться, я долго не решалась оставлять дочь с кем-то, кроме Паши и свекрови. Но довольно быстро убедилась, что Лика невероятно ответственная и заботливая. Ей можно доверять так же, как себе. Она шутит, что для неё это своеобразная репетиция перед собственным материнством.

— Может, заглянем ко мне после прогулки? — предлагаю я. — Дома никого нет, Паша улетел на два дня на конференцию.

— С удовольствием, — отвечает Лика. — Только Антона предупрежу, чтобы не волновался.

Пока подруга утыкается в телефон, я осторожно перекладываю уснувшую Алису Павловну в коляску. Достаю свой и ловлю себя на чувстве неловкости перед Мариной. Потому что я так и не звала её больше в гости, хотя сама утверждала, что они с Ликой для меня равны.

После нашей перепалки на открытии студии она стала писать куда чаще. Скорее, чтобы убедиться, что между нами всё осталось по-прежнему. Один раз мы даже выбрались вместе на шопинг, но, как ни крути, в её компании мне было некомфортно. Будто это я виновата в том, что у неё что-то не складывается, хотя на самом деле всё обстояло иначе.

У меня возник высоченный внутренний блок. Блок на то, чтобы делиться личным, открываться в чувствах и признаниях. Блок на любые попытки впустить Марину дальше, чем позволяет поверхностная дружба, держась лишь на общих воспоминаниях.

Я открываю наш диалог и машинально задумываюсь, стоит ли пригласить её, так же, как Лику, прогуляться завтра? Хочу ли я этого на самом деле или просто действую по инерции?

Абонент в сети. Но сама переписка чужая. Короткие фразы, формальные ответы… Сухая, без тепла.

Юлия Владимировна уверяет, что некоторые люди даны нам только на определённый этап, и не стоит удерживать их рядом дольше, если сердце противится. Может, пора отпустить прошлое?

— Только не говори, что собираешься позвать Марину, — резко бросает Лика.

Я блокирую экран и качаю головой:

— Нет. Я уже поняла, что не стоит вас сталкивать. Возможно, в другой раз.

Подруга нервно поправляет волосы и ёрзает на скамейке, уводя взгляд в сторону, будто боится встретиться глазами.

— Антон просил меня не вмешиваться, но я не могу молчать, пусть даже трижды буду неправа! — выпаливает она с пылающими щеками. — Не общайся с ней, Ань. Она редкая сука. Наглая, беспринципная дрянь. И я говорю это не потому, что просто недолюбливаю её.

— А почему? — эхом повторяю я.

— После матча, когда наша футбольная команда победила, я увидела далеко не самую приятную сцену, — продолжает Лика. — Во-первых, как я узнала, Марина ходит на каждый матч ради Паши. Я ещё тогда заподозрила это, когда мы приехали вместе с Алисой. Во-вторых, она села слишком близко и слишком явно добивалась его внимания на трибуне. А в-третьих, в клубе я окончательно убедилась в её намерениях: она откровенно соблазняла твоего мужа. Марина… танцевала для него! В мини-платье, трогая себя и не сводя с него глаз, лишь бы он только посмотрел, — подруга переводит дыхание и добавляет: — Извини, может, я лезу не в своё дело… Может, ошибаюсь… Но Марина точно не заслуживает, чтобы ты испытывала хоть малейшие угрызения совести по отношению к ней.

Я заглядываю на страницу Марины всего один раз — вечером, после разговора с Ликой.

Не знаю, это банальное женское любопытство или способ подлить масла в огонь моих сомнений. Но сказать, что услышанное меня шокировало или застало врасплох, я не могу. Странно, но нет. Наверное, где-то глубоко в душе я давно понимала, что рано или поздно это случится. Их взаимный интерес, влечение. Огонь, который разгорится, потому что иначе и быть не может.

Я не пыталась этому препятствовать. Даже не собиралась.

У Марины около пятнадцати тысяч подписчиков. Страница выглядит живой и активной. Судя по рекламе местных магазинов, подруга пробует себя в блогинге. В сторис мелькают кадры из спортзала, завтраки в кафе, примерочные шоурумов и салон машины, где она позирует в разноцветных бейсболках. Я ставлю пару лайков, и больше туда не захожу.

Нет времени.

Нет желания и нет возможностей.

Но есть слишком буйное воображение, упрямо требующее выхода вместе со страхами и… колючей ревностью.

За два дня без Паши у меня успевает накопиться целая гора дел. Я вроде бы жду его возвращения и в то же время не жду. Уговариваю себя не готовить и не убираться, но к вечеру квартира сверкает чистотой, а на плите уже томится грибной суп и тушатся тефтели.

Забота о мужчине — это то, что я впитала в своей приёмной семье с первого дня. Как привычку. Как неоспоримое правило.

Чтобы не бегать из раза в раз в детскую, я выношу из кухни электрокачели, которые Алиска уже разлюбила, и ставлю в угол манеж. Там она может перекатываться со спины на живот и обратно. Это новый навык, который теперь оттачивает везде: и в коляске, и на пеленальном столе. В любое время бодрствования.

На часах девять вечера, когда в замке поворачивается ключ. По резким движениям в прихожей я понимаю, что Паша вернулся не в духе.

Дверь с грохотом захлопывается, на пол тяжело падает дорожная сумка. Шаги проходят по коридору — сперва в ванную, а потом на кухню, где я заканчиваю нарезать салат и машинально одёргиваю футболку, едва прикрывающую задницу.

За эти дни наше общение ограничилось короткими переписками. Несколько фраз о том, как вела себя Алиса, пересланные фото и короткие видео. Ни одного полноценного звонка.

— Привет, — отрывисто бросает Паша, появляясь на пороге и сжимая пространство до того состояния, что в нём почти не остаётся воздуха.

Я оборачиваюсь и сразу фиксирую перемену в его настроении. Мне не показалось — он действительно не в духе. Это видно по напряжённым желвакам на скулах и опущенным уголкам рта, в которых просматриваются усталость и даже злость.

— Привет, — быстро киваю. — Ты голоден?

— Да.

Когда Паша наклоняется над манежем и подхватывает Алису, я отворачиваюсь к столешнице и сжимаю нож так сильно, что белеют костяшки. Сцена обычная. Самая рядовая для нашей семейной жизни. Но в ней есть что-то выбивающее из колеи.

Я слышу, как тон мужа меняется, когда он говорит с дочерью. Резкий и грубый вдруг становится удивительно тёплым и нежным.

Сердце с грохотом ударяется о рёбра, потому что именно такие моменты разоружают меня больше всего.

Боковым зрением замечаю, как Алиса лепечет и тянет папу за цепочку. За крестик. Тянет довольно крепко, но он не отнимает, а только бережно придерживает её ручку.

На контрасте с почти двухметровым Бессоновым Алиса Павловна кажется совсем крошечной. Миниатюрной, хотя по всем меркам она значительно опережает свой возраст.

Правда, идиллия длится недолго. Вскоре дочь начинает хныкать, даже когда Паша по привычке подкидывает её вверх. Я всё же заставляю себя обернуться, и встречаю его тяжелый взгляд, обращённый поверх светлой детской макушки.

— Она сонная? Или, может, есть хочет? — спрашивает он.

— Нет, — мягко отвечаю. — Верни Алиску в манеж. Она никак не может успокоиться и всё время пытается крутиться, повторяя свои перевороты.

Паша молча выполняет мою просьбу, затем с трудом обходит манеж и протискивается к холодильнику за водой.

Воздух между нами искрит, как от статического разряда. Несмотря на старание держать дистанцию, мы всё равно задеваем друг друга, и его рука скользит по моему боку. Я вовсе не собиралась прикасаться к мужу, но даже это случайное касание рождает искры, но уже внутри.

Я умею держать свои эмоции под контролем. Прятать их, подавлять. Этому меня и учили. Но это вовсе не значит, что я не способна чувствовать что-то другое. Упрямство. Гордость. Желание быть в центре мира. Не на втором плане, а в самой главной роли.

Зачерпнув суп черпаком, я слышу звонок мобильного. Не моего, поэтому он режет слух с первых аккордов.

Паша достаёт телефон из кармана, смотрит на дисплей и боковой кнопкой глушит звук. Кладёт его экраном вниз на стол как раз в тот момент, когда я ставлю туда тарелку.

Не нужно быть слишком проницательной, чтобы понять, что поездка на конференцию для Паши стала временной передышкой. Его и раньше звали, но он всегда находил причину отказаться.

Отказывался в основном потому, что эта работа не была его мечтой. И вряд ли за этот год что-то изменилось. Изменилась лишь одна вещь — приезд Марины. Её желание снова обратить на себя внимание. Завладеть им, как когда-то.

Я бы тоже сбежала. Наверное. Если бы во мне было хоть немного той ответственности, что есть у моего мужа, я тоже взяла бы себе эту грёбаную паузу.

Телефон звонит снова, но теперь без мелодии. Есть только сдержанная вибрация, пробегающая по столу и отдающаяся в моих нервных окончаниях.

— Да блядь, — негромко цедит Паша, сбрасывая вызов и разминаюсь со мной в узком пространстве.

Когда телефон с глухим стуком падает на деревянную поверхность, я вздрагиваю. Для меня это слишком громко. Всё вокруг кажется оглушительно громким до такой степени, что хочется зажать уши.

— Как прошла конференция? — первой спрашиваю я, переводя взгляд с телефона в озадаченные голубые глаза.

— Нормально.

— Я рада.

— Кроме конференции у меня была ещё важная встреча.

— Вот как…

Я удивлённо вскидываю брови, потому что впервые об этом слышу. По инерции продолжаю дышать, опираюсь бёдрами о кухонную столешницу и скрещиваю руки на груди, ожидая продолжения.

— Да, — коротко кивает Паша. — Я подписал контракт с иностранной компанией. Ещё после университета должен был уехать к ним работать, но тогда не сложилось. Теперь они снова вышли на меня, и предложение оказалось слишком заманчивым, чтобы отказаться.

Язык прилипает к нёбу, и я молчу дольше, чем следовало бы, пытаясь подобрать слова без тени упрёка. Но эта новость звучит как приговор нашему привычному укладу. Даже шатким, сомнительным отношениям.

— Поздравляю, — сиплю я. — Хорошо, что ты не отказался.

— Со студией что-то решим, — продолжает Паша, падая на диван и зачерпывая ложкой суп. — Сдадим в аренду или найдём другой вариант. Обидно, конечно, но не критично.

Мысли сменяются калейдоскопом, и ни одна не задерживается достаточно долго, чтобы я успела её ухватить. Ладони холодеют, а пульс гремит в висках. Чтобы выдержать давление, исходящее от моего мужа, нужна смелость. Я… не хочу быть чемоданом без ручки — неудобным и обременительным, но всё же не выброшенным из-за чёртового чувства долга.

— Нет, — произношу максимально твёрдо, одновременно с тем, как в наш диалог вплетается очередной звонок.

Паша, словно в замедленной съёмке, отрывает взгляд от экрана и впивается в меня глазами, пытаясь сложить в голове нестыковки. Его ноздри широко раздуваются, ладони опускаются на бёдра. Это поведение лишний раз напоминает, почему весь вечер мне хочется от него шарахаться.

— Не понял? — не спрашивает, а припечатывает.

— Ты всё прекрасно услышал. Нет. Я с тобой не поеду.

Я помню, что в моей семье всегда было так — во время ссоры кто-то один из родителей сглаживал углы. Даже если внутри всё бурлило. Даже если правда была на его стороне.

Это нелегко, я понимаю.

И теперь, искоса глядя на дочку, я решаю, что важнее — её спокойствие или моё упрямство? Стоит ли проглотить обиду ради гармонии в доме? Можно ли пойти на примирение, если это значит позволить мужу почувствовать себя победителем? Если это… сломает меня?

Мои нервы на пределе, когда на каждый из этих вопросов я, мысленно и вслух, отвечаю в свою пользу. Хотя Паша слишком заведён. Несмотря на то, что этот разговор неизбежно обернётся ссорой, разве что я сумею быть умнее. Чуть терпимее. Каплю покладистее.

— Это уже закрытая тема, — твёрдо произносит Паша, отодвигая тарелку. — Контракт подписан. Нас ждут через неделю. Жильё, машина и страховка — всё предусмотрено. Можно попросить маму прилететь и помочь нам обустроиться вначале.

Я представляю, сколько ещё раз придётся повторять своё «нет», словно попугай, и сколько сил это будет отнимать каждый раз. И всё равно вступаю в битву. На равных.

Глубоко вдыхаю, отвожу взгляд от дочки и, уставившись прямо на мужа, натягиваю пониже оверсайз-футболку.

— А у меня через неделю важный проект для телевидения, представляешь? — произношу я максимально чётко, хотя голос предательски срывается на истерические нотки.

— Я знаю, — отзывается Паша.

— У меня клиентки, студия и крутая команда. Я. Не. Поеду.

Со скрипом отодвинув стол, он поднимается с дивана, и в комнате мгновенно рушится баланс. Его движение — резкое, почти угрожающее, как жирная черта под прежним разговором, где ещё удавалось хоть как-то лавировать.

Бессонов выпрямляется во весь свой почти двухметровый рост, заполняя собой всё пространство. Тяжёлая энергетика давит, накатывает волнами, и я ощущаю её так осязаемо, что кажется, будто она вытесняет меня из собственной кожи.

Будь я хоть немного слабее, сама его сила и мощь могли бы стать для меня весомым аргументом, чтобы поддаться. Но вместо этого я наблюдаю, как Паша трет ладонями лицо и начинает мерить шагами кухню.

Три вперёд и три назад — именно такая длина у этого маршрута.

— Я стремился оказаться там ещё задолго до нашей свадьбы, — отрывисто говорит он. — Ты слышала что-нибудь о международном центре кибербезопасности? Это передовая площадка, где собирают лучших специалистов для разработки систем защиты банков, корпораций и даже государственных структур. Там есть доступ к технологиям, которых у нас пока нет и, возможно, не будет ещё долгие годы.

— Ты предлагаешь мне отказаться от своих желаний? Я правильно понимаю? — удивлённо вскидываю бровь.

— Я пытаюсь найти компромисс, который кажется мне самым разумным.

— Это совсем не компромисс, Паша. Потому что согласие ты дал задолго до того, как поставил меня перед фактом. Это называется иначе — ультиматум. Даже диктат.

— Пусть будет так, — широко разводит руками. — Я выставляю ультиматум. Мы поедем вместе.

В голубых глазах вспыхивает настоящий шторм, и у меня по коже тут же бегут мурашки — то ли от холода, то ли от паники.

Телефон на столе наконец перестаёт раздражающе вибрировать, но напряжение в комнате не рассеивается. Оно только густеет, нависая под потолком свинцовыми грозовыми тучами.

Я понимаю, что Паша весь заряжен на негатив. И в мой адрес, и не только. Но это не мешает мне замолчать, развернуться и уйти к себе в спальню, захлопнув дверь прямо перед ним. Отрезав вместе с этим все его предложения, которые мне не подходят на данном временном промежутке.

— Можно я скажу вслух то, что на самом деле думаю обо всей этой ситуации? — спрашиваю со сдержанной улыбкой. — На случай, если тебе вдруг кажется, что я дура или слепая.

— Попробуй, — соглашается Паша.

— Ты просто бежишь.

— От кого или от чего?

— От кого! — не выдерживаю я. — Да, ты трусливо бежишь, чтобы не натворить ещё больших глупостей… если, конечно, уже не натворил.

Вместе с почти выкрикнутыми словами мои щёки вспыхивают жарким румянцем.

Муж преодолевает опасно короткую дистанцию, ставит руки по обе стороны от моих бёдер, выдыхает прямо в лицо и тихо, сквозь зубы, произносит слова, которые выбивают почву из-под ног:

— Не натворил.

Я не вздрагиваю, хотя сердце бьётся так громко, будто я поймана в ловушку. В капкан его рук, тепла и запахов.

Вдыхаю терпкий парфюм, кожу и лёгкую соль. Но это не сбивает меня с курса. Я вскидываю подбородок и иду напролом дальше:

— Правда? Хочешь сказать, ты не смотрел, как Марина танцевала специально для тебя? — криво усмехаюсь.

— Смотрел.

— Хочешь сказать, что даже не целовался с ней?

— А если и так, то что?

— Понравилось? — вырывается хрипло, потому что каждое слово жжёт язык и горло.

— Аня… Мне попросить прощения?

— Нет… Нет, ни в коем случае, — мотаю головой. — Ты её… касался?

Фантазия включается по щелчку, дорисовывая продолжение рассказа Лики, который я изо всех сил пыталась задвинуть на задний план, чтобы не сойти с ума.

Я знаю, что была драка, потому что видела Пашу перед командировкой с рассеченной бровью и запекшейся кровью на лице. Адреналин кипел, девушка манила. И хоть мне страшно слушать дальше, я всё же слушаю. Слушаю и вбираю в себя каждое признание. Это… чёрт, больно, но не смертельно.

Всё вернулось туда, откуда начиналось. Встало на свои места. Рано или поздно я обязательно почувствую облегчение.

— Да, — он смотрит в упор, широко раздувая ноздри. — Потом стопнул, если тебе это интересно.

— Уже успев раздеть Марину догола?

— Перестань.

— Ты такой до тошноты правильный, Бессонов, что даже не смог нормально трахнуть девушку, которую давно хотел! До такой долбаной степени ответственный, что тормозишь даже там, где тебя никто бы не осудил! Даже я… я бы не осудила!

— Потому что мы скоро разводимся? Потому что между нами нет тепла, а только обязанности? Ты так считаешь?

— Я не вижу для нас причин оставаться вместе. Кроме Алисы, разумеется. Ни одной, мать твою, нормальной причины продолжать притворяться. Твой отец выбыл из предвыборной гонки, мои родители поостыли. Какой смысл и дальше душить друг друга?

Мне кажется, я кричу, но из-за гула в ушах не различаю даже собственных интонаций.

Фразы срываются сами собой, и я уже не контролирую, каким тоном их произношу — громко ли, с надрывом или шёпотом.

Нас с Пашей разделяют всего несколько сантиметров. Некоторое время мы просто смотрим друг на друга, стараясь отдышаться и не наломать ещё больше дров, хотя, казалось бы, больше уже некуда. Крепко сжатые челюсти, активная мимика и сбившееся дыхание не оставляют сомнений в том, что в чём-то я всё-таки попала в цель.

Я мну края футболки, переминаюсь с ноги на ногу и вжимаюсь бёдрами в столешницу так сильно, что ноет копчик. У меня всё ноет. Меня ломает от этой близости, от собственного бессилия и чудовищного, многотонного груза, который давит на грудь.

Паша опускает взгляд вниз и резко выдыхает, выпуская злость вместе с воздухом. Когда он снова поднимает глаза, шторм в них уже чуть стихает. По крайней мере, мне так кажется. В его взгляде больше ясности и трезвости, чем во мне самой.

— Смысл в том, что я зову тебя с собой. В качестве жены. В качестве матери моего ребёнка. Я не бегу от проблем — я хочу большего. Хочу не топтаться на месте и да, блядь, хочу спокойствия. Это мой выбор.

— Я его уважаю.

— Но?..

— Я хочу, чтобы мы выбирали друг друга просто так. Не из чувства долга или ответственности. Не потому, что так надо и так правильно. А потому что хочется. Потому что это любовь, — произношу я, глядя на красиво очерченные, дрогнувшие губы. — Сделай и ты, наконец, то, чего по-настоящему хочешь, Паш. Отпусти свои эмоции, отпусти установки. Позволь себе быть собой. Это ни в коем случае не сделает тебя плохим человеком.

Даже если этим разобьёшь моё сердце вдребезги. Всё равно, даже если так.

Мирно игравшая до этого Алиса Павловна вдруг переворачивается с живота на спину и, кажется, ударяется затылком о пластик. Я не вижу этого, но отчётливо слышу стук — он мгновенно приводит в сознание.

Оттолкнув Пашу ладонями, я вырываюсь из кольца его рук, подлетаю к манежу и подхватываю Алиску. Смахиваю выбившиеся из пучка пряди волос, крепко прижимаю дочь к себе. Не оборачиваясь, обращаюсь к мужу:

— Я желаю счастья и тебе, и себе. Но уже по отдельности.

Паша решает не ждать неделю и покупает билеты уже через два дня. Неделя понадобилась бы, если бы он летел с семьёй, а одному собраться куда проще и быстрее.

Я не мешаю ему.

Не попадаюсь на глаза.

Живу у его родителей, дожидаясь, когда освободится квартира.

Паша сказал, что теперь она моя. Моя и Алисы. Как и машина, хоть прав у меня пока нет. Но я обязательно займусь этим, как только немного разгружу график.

В период напряженного ожидания чего-то кардинального и неизвестного, мы со свекровью подбираем Алисе няню. На примете три кандидатки и все с педагогическим образованием, а у одной ещё и диплом медсестры. Бонусом.

Мне не нужна няня на каждый день, только несколько раз в неделю, чтобы я могла уделять время работе, но это не значит, что я могу доверить ребёнка буквально первой встречной.

В целом я не боюсь остаться без помощи. У меня есть Юлия Владимировна, свёкор, родители, Катюша и Лика. Кто-нибудь да подстрахует, если это понадобится. И это знание придает мне стойкое, почти умиротворенное спокойствие.

Кастинг нянь мы проводим прямо в доме Бессоновых.

Каждая приходит по очереди, в разное время, и таким образом я успеваю присмотреться ко всем. Все три кандидатки достойные. С опытом, профессиональными навыками. Располагающие к себе внешне. Выбрать между ними непросто, поэтому я решаю довериться интуиции. В последнее время она меня не подводила, и я всё больше учусь опираться именно на неё. На ощущения и первые впечатления.

Мне сложно назвать себя требовательным работодателем, но решение я принимаю не сразу. Лишь спустя два дня, переписав в столбик все плюсы и минусы, я останавливаюсь на более молодой и подвижной девушке — той самой, что с двумя образованиями, несмотря на то, что её ценник слегка кусается.

Как только мы провожаем её за дверь, к воротам подъезжает Паша. Уже собранный, в спортивной одежде, он выходит из машины. На голове капюшон, шаги пружинят.

Я сперва думала помочь ему с вещами, но потом передумала. Ничего страшного, если он уложит их не так аккуратно, как сделала бы я, а в привычной ему хаотичности.

Никаких проводов по случаю его отъезда мы не планировали. Ни с друзьями, ни дома. Паша даже специально предупредил маму, чтобы она не вздумала накрывать на стол. Но всё оказалось напрасно, потому что как только он переступает порог, Юлия Владимировна достает из духовки запеченную лазанью.

Тем не менее, прощальный ужин Бессонов оставляет без внимания.

Последние часы перед вылетом сидит в гостиной, устроившись в кресле, и прижимает к себе дочку. Обычно она подвижная и шумная, но сейчас будто чувствует перемены, потому что затаилась у папы груди и тихонько перебирает пальцами цепочку у него на шее.

Расстаёмся наспех, в суматохе из-за поджимающего времени.

Мы толпимся в прихожей, наперебой убеждая Константина Сергеевича не садиться за руль, но он непреклонен и отказывается вызывать такси. В итоге свекор первый выходит на улицу, чтобы выгнать из-под навеса машину.

Я мельком касаюсь губами колючей щеки мужа, забирая у него дочку. Так быстро, что мы оба не успеваем осознать, что это был поцелуй.

Нюансы, которые следовало обсудить после расставания, мы разобрали спокойно. Как взрослые, уравновешенные люди. Без обвинений и без претензий. С переломанными жизнями, но с благодарностью друг к другу.

У меня есть адрес Паши. Все его контакты. Я знаю, что этот шаг никак не повлияет на его отношение к дочери и верю, что так будет всегда.

— Напиши, когда прилетишь, — говорю с показной серьёзностью, не поднимая глаз и упрямо глядя куда угодно: на шнурки толстовки, на чёрный чемодан у ног, на ремень рюкзака, накинутого на плечи, но только не в лицо мужа.

— Хорошо. Ты тоже пиши почаще, — отвечает он с запинкой. — Я постараюсь вырваться уже в следующем месяце.

— Да, окей.

Входная дверь захлопывается, но легче не становится даже тогда, когда мы остаёмся с Юлией Владимировной вдвоём.

Всё дело в её настроении. Она плачет, убирая посуду в мойку, и снова и снова твердит, что её сын совершает огромную глупость. Эти слова ложатся на душу тяжёлым камнем. И я… я запрещаю ей его ругать. Строго-настрого запрещаю. Объясняю, что так будет честнее и правильнее. Это общее решение, с которым всем придётся смириться.

О своих намерениях мы никому из родителей ничего не говорили, но свекровь слишком проницательна, чтобы не заметить очевидного. Она понимает, что это не новый этап, не временный кризис, а точка в наших отношениях.

— Проблема в том, Аня, что дети бывают маленькими только один раз…

— Поймите, это решение далось Паше нелегко, — произношу взволновано. — Нелегко, потому что у него всегда перед глазами стоял пример идеальной семьи. Он хотел бы повторить тот же сценарий, что видел в детстве. Но… увы.

Сняв резиновые перчатки, Юлия Владимировна оборачивается, и я замечаю, как сильно дрожат её руки.

— Паша многого не знал о том, что происходило в нашей семье. Как любые нормальные родители, мы старались оберегать его от скандалов. Но это не значит, что у нас с Костей не было кризисов.

— Были? — удивленно переспрашиваю.

— Пф-ф! Полно! Когда сыну исполнилось два года, мы разошлись. Я уехала к маме на всё лето. Потом страсти улеглись, и муж меня вернул. Во второй раз мы разъехались на седьмом году брака. Причины были разные, и не всегда… достойные. Но каждый кризис становился уроком. Мы постепенно учились терпению, доверию и умению прощать. А сейчас, после двадцати пяти лет вместе, нам уже… банально лень ссориться.

Я ошарашенно хлопаю ресницами, потому что смысл сказанного доходит до меня с опозданием. А потом я смеюсь сквозь ком в горле, подхватывая звонкий смех свекрови.

— Думаю, Паше вовсе не обязательно это знать, — поспешно говорю я. — Для него такая информация будет слишком травматичной.

— Не стоит, да?

— Точно нет.

— Ты права. К тому же у меня ни времени, ни денег, чтобы оплачивать потом сыну психотерапевта.

Не знаю, то ли это защитная реакция, то ли обычная усталость, но мы с Юлией Владимировной долго сидим на кухне, сплетничаем и смеёмся, прячась от щемящего чувства, тяжело давящего на грудь.

Только когда я закрываюсь с Алиской в спальне и укладываю её спать, позволяю себе расплакаться по-настоящему, уткнувшись лицом в подушку и накрывшись одеялом с головой.

А второй раз это случается через месяц. Тихо, почти беззвучно. Тонкие дорожки слёз бегут по щекам, когда в сторис Марины я вижу отметку города, где теперь живёт Паша.

Семь месяцев спустя

Павел

Погода встречает зверским, сука, холодом при спуске по трапу самолёта. К тому моменту, как получаю багаж, на улице начинается метель, и я звоню Антону, договариваясь о месте встречи.

Я почти не помню, каким был прошлогодний март. Мозги работали с перебоями, всё плыло, как в тумане. Но почему-то, когда колючий ветер пробирается под куртку, кажется, что тогда было определённо теплее, чем сейчас.

Серый "Ниссан" Антона появляется из-за поворота, слепя фарами.

Я протискиваюсь сквозь толпу, подхожу к багажнику и закидываю туда сумку. Перед тем как сесть, стряхиваю снег с капюшона и плеч, и обстукиваю ноги.

В последний раз я прилетал домой довольно давно. Если точнее — три месяца назад. Потом начался закрытый проект, и всех участников автоматически внесли в список с ограничением на выезд.

Сейчас удалось вырваться примерно на неделю. Билеты обратно я ещё не брал, но думаю успеть и на годик дочери, и на свадьбу Антона с Ликой.

Вообще-то свадьбу они планировали на середину лета, но появились причины, которые сдвинули всё на несколько месяцев раньше. От этих причин меня подмывает подшутить над другом так же, как он когда-то шутил надо мной, хотя я понимаю, что сравнивать нечего. Ситуации разные. Я бы сказал — кардинально.

— Как продвигается подготовка? — спрашиваю, откидываясь на спинку сиденья и вытягивая ноги.

Из печки дует тёплый воздух. Тело понемногу оттаивает. За окном мелькают знакомые улицы и дома, и я вдруг понимаю, что машинально улыбаюсь.

— Лика мне весь мозг выела, при чем чайной ложечкой, — делится Антон. — Настроение у неё меняется со скоростью света: то плачет, то смеётся, то злится, то ластится. Хрен поймёшь. Я стараюсь со всем соглашаться, но знал бы ты, чего мне это стоит. Всё было бы проще, если бы мы дотянули до лета. Без токсикоза и прочих прелестей.

— Стебать на тему того, что надо вовремя вытаскивать, уже можно?

— Только после того как сам научишься, — парирует друг, качая головой. — Детей я, конечно, хотел, но года через три. Минимум.

— Кто у вас — уже сказали?

— Девочка.

— Девочка… — повторяю следом. — Здорово. Поздравляю.

— Спасибо. На первом УЗИ ещё ничего толком не было видно, я надеялся, что пацан, но на втором… всё, этот вариант отпал окончательно.

— Да не, девочки — это круто. Правда.

— Пока просто поверю на слово.

Всю дорогу от аэропорта до дома родителей я расслабляюсь под болтовню Антона, у которого подгорает от организационных дел.

Я не помню не только прошлый март, но и собственную свадьбу. Вообще. Тогда мне было глубоко похуй, кто и как всё устроит. Какие будут кольца, костюмы и традиции. Я варился в своём. В рухнувших планах и обломанных амбициях. Люди, вообще, такие существа… редко бывают довольны тем, что имеют.

Машина останавливается у ворот, я выхожу на улицу и поднимаю взгляд на светящиеся окна. Если скажу, что меня не потряхивает — спизжу, конечно. Потряхивает, ещё как. Не только от холода, а от предвкушения, вперемешку с чувством вины.

Пожав Антону руку и забрав с заднего сиденья сумку и букет, я открываю калитку и в несколько шагов поднимаюсь на крыльцо. Стучать не приходится — меня здесь уже ждут. Несколько часов точно, потому что рейс прилично задержали.

Первое, что я вижу, переступая порог — взволнованное лицо матери. Потом уже и всё остальное. Обстановку, гору обуви в прихожей.

— Ну наконец-то, — говорит она, пропуская меня внутрь. — Давай, раздевайся и мой руки, Паш. Ужин стынет, Алиса ждёт не дождётся.

Я в этом сильно сомневаюсь, но понимаю, что мать просто хочет меня приободрить. Совершенно лишнее. Я не настолько тупой, чтобы не понимать, что годовалый ребёнок, который в последний раз видел отца в девятимесячном возрасте, вряд ли вообще его вспомнит.

Скинув ботинки, закатываю рукава толстовки и собираюсь зайти в ванную, но резко притормаживаю, потому что слышу топот детских ног, и грудную клетку прошивает короткий, острый разряд. То, как ходит моя дочь, я до этого видел только по видеосвязи. Этого мало, чтобы осознать реальность.

Разворачиваюсь на звук, присаживаюсь на корточки и открыто улыбаюсь, наблюдая за ещё неуверенной, покачивающейся походкой Алисы Павловны.

Когда-то я ляпнул, что такой походкой возвращался домой в свои лихие восемнадцать после тусовок, но мать не оценила и сказала, что иногда мне стоит держать язык за зубами, чтобы не портить трогательные сцены. А у меня, видимо, включается защитная реакция, потому что я действительно считаю этот момент трогательным, но горло перехватывает, и сложно выдать что-то адекватное. Особенно, когда вижу это вживую.

У дочки на макушке красуется бантик, стягивающий светлые волосы. На ней платье с зайцами и колготки.

Я широко раскрываю руки, до последнего не зная, подойдёт она или нет, и с облегчением выдыхаю, когда Алиса делает последние шаги, врезается в меня и хватается ладошками за мою толстовку.

Она всё такая же миниатюрная. Такая же мягкая и тёплая. И, главное, не боится меня, будто узнала по каким-то своим признакам. Возможно, по запаху. Может, инстинкт сработал.

— Кажется, я знаю, кто на этой неделе избавит меня от необходимости бегать за ней по пятам, — раздается голос Ани, пока я улыбаюсь, слушая, как Алиса смешно сопит мне в ухо.

Из-за того, что в глазах мутно, я не сразу поднимаю взгляд, а когда всё же поднимаю и смотрю снизу вверх, аккуратно черчу зигзаги по обтянутым джинсами бёдрам и топу, плотно сидящему в районе груди.

На пухлых губах немного розовой помады. На скулах виден румянец. Скорее всего, от мороза, если Аня тоже недавно с улицы, но не исключено, что и от чего-то другого.

Хочется вытолкнуть из себя: «Без проблем», но слова застревают где-то на полпути. Я хмурюсь, потому что вместо привычных кудрей отмечаю блестящие, идеально выпрямленные волосы.

— Лисёнок, посмотри, какие красивые цветочки купил тебе папа, — с улыбкой говорит Аня, присаживаясь рядом с нами. — Это жёлтый цвет. Жёл-тый. Давай посчитаем их вместе, ладно?

Один, два, три — и так далее.

Мать моей дочери считает вслух, указывая пальцем на бутоны. Тюльпанов пятьдесят один. На самом деле я просил Антона купить букеты для всех женщин в этом доме, но, видимо, мы друг друга недопоняли, потому что он привёз только один. Мне показалось правильным отдать его Алисе, хотя, учитывая её возраст, вряд ли она вообще оценит этот жест.

Ноги немеют в неудобной позе, но встать и отлепить от себя ребёнка не приходит даже в голову. Я вожу носом по пухлой щеке, прижимаю дочь к себе и украдкой поглядываю на Аню, которая, похоже, решила изменить имидж. Настолько кардинально, что я задерживаю взгляд дольше, чем стоило бы.

— Ты выпрямила волосы плойкой? — спрашиваю негромко, между делом, хотя и сам понимаю, насколько идиотски это звучит.

Аня сбивается примерно после десятого, наклоняется, вдыхает аромат тюльпанов и предлагает Алисе сделать то же самое, хотя, по моему мнению, они вовсе ничем не пахнут. Более выразительно я улавливаю запах кокоса из-за того, что расстояние между нами троими — минимальное.

— Нет, не плойкой, — отвечает она после короткой паузы.

— А чем?

— Кератин. Знаешь, что это?

— Честно говоря, нет.

— Это салонная процедура, которая разглаживает волосы примерно… на полгода.

— Зачем? — выдавливаю из себя единственное, что крутится на языке.

Прочистив горло, возвращаю взгляд к мелкой. Она забавно щурится, морщит нос и, подражая матери, тянется к цветам, чтобы понюхать. Но, судя по выражению лица, запах её не впечатляет. Вместо созерцания прекрасного Алиса с самым серьёзным видом начинает отрывать лепестки и бросать их на пол.

— Эй, дамочка, поаккуратнее, — смеётся Аня, бережно разжимая крошечные пальцы. — На цветы нужно просто смотреть и любоваться. Тем более, в этом сезоне тюльпаны стоят примерно как крыло самолёта. — Потом, уже ко мне: — Захотелось, я давно об этом мечтала. Думаешь… мне не идёт?

— Не думаю. Просто непривычно.

Резко встаю, подхватываю Алису Павловну на руки и направляюсь в гостиную, где застаю отца.

Там уже идёт подготовка к празднику — первому Дню рождения. Он состоится послезавтра, и на стене развешаны гирлянды с фотографиями по месяцам, оформленные в виде паровоза. На некоторых снимках есть и я. Особенно на тех, где дочери от одного до пяти месяцев. Потом — всё реже.

— Как долетел? — спрашивает папа, поднимаясь из кресла и откладывая в сторону бизнес-журнал. — Погода, наверное, отвратительная, да?

— Не то слово.

— Повезло, что рейс задержали всего на три с половиной часа, а не на сутки. Мой товарищ должен был вылетать на час позже тебя, но авиакомпания заранее предупредила, что вылет откладывается, потому что самолёт не успевает вернуться с предыдущего рейса.

— Сочувствую.

Мимо меня проходит Аня, оглядываясь в поисках вазы и обхватывая руками букет. Я снова смотрю на её блестящие под светом волосы, ставя брыкающуюся дочку на пол.

Пытаюсь привыкнуть. Осознать.

Не знаю, что подтолкнуло Аню к такому решению, но хочу, чтобы эти шесть месяцев прошли как можно скорее и вернулись её живые, мягкие кудри. Хотя, конечно, мои хотелки вряд ли кого-то волнуют. По крайней мере теперь.

Мы разошлись семь месяцев назад. Официально всё ещё в браке, но это скорее отметка в документах, исправить которую никак не получается. Я прилетаю нечасто, в основном на выходные. Тратить эти дни на поиски адвоката и хождения по судам нет абсолютно никакого желания.

Но мы общаемся. Не то чтобы регулярно, чаще через мать, но вполне спокойно. Без скрытых уколов. В основном на тему дочери и довольно дружелюбно.

Аня предложила остаться друзьями, чтобы мы могли без нервов решать бытовые вопросы и чтобы у дочки всегда оставалось ощущение семьи, пусть и не совсем такой, как задумывалось.

Я не знаю, как вообще можно оставаться друзьями после того, как мы перетрахались во всех мыслимых и немыслимых позах. С бывшими я никогда не дружил. Но Аня не просто бывшая. И у нас — не просто расставание. Поэтому я согласился назвать это именно таким словом.

— Садитесь за стол! — окликает мать, когда я вылавливаю Алису из ограждения с шарами.

Разница между девятью месяцами и годом — колоссальная. Я и представить не мог, что за три месяца ребёнок способен так измениться. Сколько в ней теперь движений, звуков, энергии и эмоций. Всего сразу, будто внутри включили маленький мотор.

Дочь уже вполне отчётливо говорит «мама» и «баба», подражает животным и понимает простые просьбы. В этом нет моей заслуги, но наблюдать, как она растёт и впитывает всё вокруг — охрененное чувство. Ни с чем несравнимое.

Я усаживаю её в детский стул. Замотавшись после игр, стягиваю с себя толстовку, оставаясь в одной футболке.

— Покормишь её? — спрашивает Аня. — Яблочным пюре.

— Да, давай.

Я киваю и беру банку, мимолётно касаясь её пальцев. Уже и не помню, кто из нас первым снял обручальное кольцо, но теперь их нет ни у меня, ни у неё.

Как бы там ни было, насколько бы сильно я ни испортил жизнь Ане, каким бы долбоёбом ни был по отношению к ней, она не ставит свои обиды выше интересов ребёнка. Никогда. В ней просто больше зрелости, чем во мне, а ещё она умеет прощать. Возможно, я считаю это хорошим качеством только потому, что оно играет на руку мне, а не против. Но всё же надеюсь, что хоть немного смог компенсировать то, что испортил.

К концу ужина моя футболка превращается в поле боя и на ней не остаётся ни единого чистого участка.

Пока мать достаёт Алиску из стульчика, чтобы отнести умыться, я тоже поднимаюсь и направляюсь на второй этаж, прихватив из прихожей дорожную сумку.

Я принимаю душ, позволяя горячей воде смыть усталость и снять напряжение с мышц. Постепенно тело расслабляется, и я на несколько минут замираю, не думая ни о чём. Абсолютно.

Чтобы прогнать сонливость и вернуть бодрость, приходится прибегнуть к контрасту. Переключить воду на холодную, потом на горячую, и снова на холодную.

Вытершись полотенцем и переодевшись в чистую одежду, я спускаюсь на первый этаж. Слышу плач Алиски и раздражённый тон матери, ругающей отца за то, что он не уследил за ребёнком.

Уши закладывает. Я подхожу к дочери, пытаясь отвлечь её от боли, и машинально оглядываю гостиную.

— Где Аня? — спрашиваю с недоумением.

Все предыдущие разы, когда я прилетал, мы почти не пересекались из-за её работы. Но на ночь она всегда приезжала в родительский дом, чтобы быть рядом с Алисой и кормить её. Почему-то именно ночью дочка упорно отказывалась брать бутылку. Думаю, дело было не только в пластике, а в ощущении. Тепла и заботы. Нежности в том числе.

— Уехала, — говорит мама слегка взвинченным голосом. С укором. В мою сторону, разумеется.

Я вскидываю взгляд на отца — то ли хмыкнувшего, то ли фыркнувшего. Целую ладошку дочери и снова смотрю на мать, вопросительно приподнимая бровь.

— Куда?

— В кино. На свидание, — припечатывает ответом.

— Ма-ма! — тычет в меня пальцем Алиса.

— Папа, — спокойно поправляю. — Просто папа. Понимаю, это сложно. Но ты не перегибай.

— Ма-ма! — с упорством повторяет она.

Я шумно выдыхаю и сдаюсь, позволяя ей быть правой. Мама так мама. Пока и так сойдет. Главное, что при виде меня не слезы и не истерика, а улыбка. Открытая, чудесная улыбка на все шесть зубов.

Мать ободряюще хлопает меня по плечу и садится на подлокотник кресла, пока мы с Алисой разбираем пирамиду, которую успели построить выше её макушки.

У меня в голове — каша. Я выслушал длинную вступительную речь, стараясь не перебивать и улавливая только суть, но упорядочить полученную информацию так и не смог.

Между строк читалось, что я идиот. Недотянул до уровня жены. Всё просрал и испортил.

Сколько ещё раз мне это припомнят — не знаю, но с Алисой, пусть она и зовёт меня не так, как нужно, общаться всё равно приятнее, чем с кем-либо из взрослых людей в этом доме.

— Аня не сразу призналась, что за ней ухаживают, — говорит мама, нервно приглаживая подол платья. — А когда всё-таки призналась, ей было неловко передо мной…

На лице мелькает то ли желание поучить, то ли забота. Хрен его разберёт. Грань между ними уловить сложно.

Я сжимаю челюсти и продолжаю убирать игрушки, уговаривая дочку бросать кубики не в деда, а в корзину, даже если он просит иначе.

— Это не секретная информация, так что, думаю, могу тебя предупредить, — продолжает мать. — Аня встречается со своим коллегой. Ему двадцать пять. Они часто работали вместе над одними проектами. Он узнал, что ты улетел, вот и решил подкатить к свободной, красивой девушке. И был, как ты понимаешь, вполне убедителен.

— Ясно, — сухо бросаю.

— Паш?

— М-м?

Рывком встаю с пола, отталкиваю корзину ногой к стене и подхватываю дочку на руки.

Она радостно вцепляется в меня, прижимаясь щекой к плечу, а я делаю вид, что полностью сосредоточен на ней. Потому что мы с её мамкой друг друга отпустили. Смысл устраивать трагедию. Смысл бычиться или изображать жертву.

Ну не пиздить же мне его, в конце концов. Может, он… хуй его знает, и правда хороший.

— Не хочешь спросить, как зовут парня Ани? — интересуется мать.

— Я знаю. Спасибо.

— Неужели?

— Андрей его зовут. Что дальше?

— Ничего, — отводит глаза в сторону. — Поступай с этой информацией как знаешь. Просто надеюсь, ты сделаешь правильные выводы.

Алиса вырывается, не желая заканчивать стройку, но я, несмотря на протесты, поднимаю её на второй этаж, чтобы переодеть и искупать.

От пронзительного визга волосы на затылке встают дыбом.

В качестве поощрения выручает ванна с пеной. Я делаю её густой, и Алиса, припрыгивая от нетерпения, ждёт, когда я усажу её в самый центр.

В ванной есть целая гора игрушек, но только резиновых. В доме моих родителей абсолютно всё устроено для удобства внучки. Каждый уголок. Площадка на заднем дворе с качелями, песочницей и горкой. Стол для рисования, куклы и машинки — всё, что душе угодно.

Алиса — незапланированный ребёнок, но это ровным счётом плохого ничего не значит.

У моей дочери есть няня. Мы с ней быстро нашли общий язык, потому что именно я плачу ей зарплату ровно дважды в месяц.

Нина лояльна ко мне. Регулярно присылает фото и видео, сообщает, что ела дочка, как спала и чем занималась. Она держит меня в курсе даже тогда, когда я по уши в делах.

Кутаю Алису в большое банное полотенце, будучи мокрым с головы и до ног.

Футболка липнет к телу, штаны тоже почти промокли. На плитке — лужи. Зато настроение у нас обоих на высоте.

У входа в детскую мать протягивает мне бутылку с молоком. Я коротко благодарю и захлопываю дверь прямо перед её носом, давая понять, что дальше справлюсь уже сам.

Я не криворукий. Когда Аня после родов лежала в больнице, как-то справлялся с новорожденной. Так что с годовалым ребёнком справлюсь тем более.

Приглушив свет ночника, я усаживаюсь в кресло и протягиваю Алисе бутылку. Держать её не нужно — она давно делает это сама. Высасывает всё до последней капли, но сна при этом ни в одном глазу, хоть я и качаю её на руках, как раньше.

Наверное, из-за моего ебнутого упрямства… Из-за того, что я не хочу, а может, просто не могу позвонить Ане и спросить, что изменилось с тех пор, как дочери стукнуло девять месяцев, и почему то, что тогда работало безотказно, теперь не помогает, приходится как-то корректировать ситуацию наугад.

— Ладно, иди пока гуляй, — говорю, отпуская дочку на пол и растирая ладонями лицо. — Не знаю, как ты, а я бы уже вырубился без вопросов.

Лепеча что-то на своём языке, Алиса усаживается на ковёр и вытаскивает из-под кровати завалявшийся поезд, который громко гудит, подавая вполне бодрые сигналы.

Я упираюсь локтями в колени и выжидательно смотрю на неё, качнувшись вперёд-назад.

Насколько помню, по режиму дочь уже должна спать. В одиннадцатом-то часу. Но сейчас у меня, похоже, закончились варианты, кроме одного. Того, что ей действительно нужно. И того, что я просто не могу дать физически.

Достав из кармана телефон, нахожу наш с Аней диалог.

Она в сети. Я набираю сообщение деревянными пальцами:

«Ты скоро освободишься?»

Понятия не имею, звучит ли это грубо или нет, но Аня читает и молчит. Минуту, может, две. А я свайпаю экран, проверяя, не пришёл ли ответ, и не даю ему погаснуть.

«Я уже освободилась», — всплывает уведомление.

«Когда приедешь?»

«Я сегодня ночую в городе».

Ответ такой, что я мгновенно завожусь. Приходится напрячь извилины, чтобы понять, почему не здесь. Всегда ведь была здесь, а сейчас нет. Не думаю, что причиной этому метель на улице. Скорее всего, я.

Алиса хватает поезд и забирается ко мне на кресло. Проверяя моё терпение на прочность, несколько раз стучит игрушкой мне по лбу и заливается смехом. Мне вовсе не смешно, поэтому я пытаюсь чётко объяснить, что так делать нельзя.

«Кажется, дочь требует только тебя. Нужно покормить её, что там ещё — без понятия», — пишу, стараясь не добавить ничего лишнего.

«Я уже не кормлю, Паш».

«Вот как».

«Да. Отлучила от груди примерно две недели назад, если тебе это интересно».

«Я думал, кормить нужно дольше».

«Сколько? Два года? Три? Или до школы?»

«Возможно».

«Не припоминаю, чтобы ты когда-нибудь заканчивал курсы по грудному вскармливанию».

«У меня были практические занятия».

Не успеваю добавить, что это шутка, как от Ани прилетает новое сообщение:

«Если ты хочешь меня в чём-то обвинить — то зря, Паш. Я сделала всё, что могла. Боролась за кормление до последнего, даже когда было сложно. Тебе ли этого не знать!»

Крепко стиснув зубы, скриплю ими, чтобы удержать раздражение.

Да я, собственно, не обвиняю.

В этой теме я вообще дремучий. Просто всем в этом доме было бы легче, если бы Аня ночевала рядом с ребёнком. Этого я не озвучиваю ни вслух, ни письменно, потому что со стороны прозвучит как обвинение, а я не хочу нагнетать.

«Понял, дальше разберусь сам», — пишу, отстукивая буквы по виртуальной клавиатуре.

Дочь с грохотом роняет поезд на пол и, зевнув, кладёт голову мне на плечо. Я выдыхаю, прижимая её к себе. Волосы щекочут шею, от неё вкусно пахнет молоком и детским шампунем.

Есть изменения, к которым я был не готов, но это не значит, что не втянусь. Просто нужно время, чтобы привыкнуть.

«Если что-то не выходит — имеет смысл попросить помощи у мамы. Это не страшно. Она уже ночевала с Алисой», — приходит совет, к которому я прибегну только в самом крайнем случае.

«Спасибо, обойдусь».

«Можешь мягко погладить дочку по спине и спеть ей колыбельную на ушко. Девочки любят внимание и ласку, Бессонов. Даже самые маленькие. Ты, как более опытный, должен это понимать».

«Ок, учту».

Аня печатает и стирает. Похоже, передумывает язвить надо мной. Несмотря на короткую вспышку, настроение у неё приподнятое. Возможно, фильм оказался удачным. А может, и само свидание.

Мы заканчиваем переписку и прощаемся уже до завтра.

Анна

Мы с Пашей встаем раньше всех в доме, чтобы к моменту, когда проснётся дочь, успеть украсить гостиную и надуть шары.

Помимо тех, что парят под потолком, я купила ещё около сотни обычных. Их нужно надувать специальным насосом, который мы нашли в родительском гараже.

Сидя напротив Паши — сонная, в одной пижаме и с небрежным пучком на голове, именно сегодня я ловлю такие флешбеки, как никогда прежде.

Воспоминания ярко врезаются в память. Они терзают. Душат радостью и грустью одновременно.

Это сейчас некоторые эпизоды вызывают снисходительную улыбку или лёгкую иронию, а тогда казалось, что если Алиса Павловна не перестанет плакать — наступит конец света. Как минимум.

Помню сложности с кормлением. Колики. Бессонные ночи и бесконечные попытки угадать, чего она хочет. Есть, спать или просто на руки. Походы к педиатру. Попытки совместить работу и материнство. Слёзы, нервные срывы. И всё же ту уставшую и растерянную, но по-своему счастливую версию себя я вспоминаю с тихим трепетом в груди.

— Паш, подай, пожалуйста, скотч, — прошу я, забираясь по стремянке, чтобы доклеить на стену буквы.

Отложив насос, он поднимается с дивана и подходит ко мне, протягивая скотч. Подойти приходится, переступая через шары. Их уже повсюду слишком… много. Но Алиска обожает играть с ними, поэтому я не захотела ограничиваться малым количеством.

Его взгляд, уже не в первый раз за это утро, резко съезжает с моего лица вниз — к груди, оставляя на коже следы, как от ожогов.

Паша разглядывает перемены, о которых я недавно ему рассказала. На мне шёлковая майка без бюстгальтера и короткие шорты. Щёки мгновенно вспыхивают. Это так… по-мужски. Оценивать молча, без комментариев. Но при этом будто разбирая тебя по деталям.

За три месяца отсутствия Бессонова я успела соскучиться по самому факту его присутствия рядом. Порой казалось, что Паша остыл к Алиске. Что уже не чувствует того, что раньше связывало их так крепко.

Иногда складывалось впечатление, что закрытый проект — это всего лишь повод не прилетать. Не знаю…

Тем более родственники вовсю твердили, что каждому мужчине проще на расстоянии. Что не стоило его отпускать. Не стоило искать оправдания и облегчать ему жизнь.

Но, поскольку никто из них не знал настоящих причин нашего расставания, потому что я ни с кем этим не делилась, о своём решении я не жалею.

Поначалу было непросто. Даже с поддержкой близких и помощью няни. Трудности были не физические, а скорее моральные. Но окончательную черту я провела после прилёта Марины к Паше. Хватило пары сторис, чтобы заблокировать её и отписаться.

Последнее, что я увидела — как они завтракают в уютной кафешке на набережной. Я узнала его часы на кожаном ремешке. Это стало точкой невозврата. И одновременно началом чего-то нового, где я наконец смогла вдохнуть полной грудью.

Тем не менее всё это не отменяет моего желания сохранить связь между отцом и дочерью. Мне стало легче, когда я увидела, что Паша по-прежнему любит Алиску. Относится к ней по-особенному.

— Спасибо, — говорю я, отводя взгляд.

К первому дню рождения дочери я начала готовиться задолго. Примерно за полтора месяца. Монтировала видео, сама клеила большую цифру «один», вырезала гирлянды, заказывала анимацию, сладкий стол и ещё кучу мелочей.

Отмечать мы решили у свёкров. У них просторный первый этаж, как раз подходящий для праздника. Должна приехать кейтеринговая компании, подтянутся гости. Я насчитала около двадцати человек, включая моих приёмных родителей, Катюшу, крестных и пару мам с детьми, с которыми мы обычно гуляем во дворе.

— Кажется, в прошлом году снега было меньше, — произносит Паша, остановившись у окна и сунув руки в карманы.

Я провожу взглядом по его высокой, подтянутой фигуре, пока никто не видит. За эти два дня он стал каким-то непривычно собранным, а ещё слишком серьёзным и молчаливым. В основном говорю я. О дочери, конечно. Теперь она наше единственное связующее звено.

— Нет.

— Вылетело из головы, — Паша пожимает плечами и поворачивается ко мне, немного застав врасплох.

Я смотрю на линию его рта, а потом в глаза. Несмотря на внешнее спокойствие, они не голубые, а тёмные и бурлящие. Даже слишком.

— В прошлом году было снежно и холодно, — отвечаю я, мысленно возвращаясь назад. — Зато к выписке потеплело. Ты тогда забыл привезти мне нарядную одежду, и я до сих пор не могу смотреть на те фотографии.

— Я такое сделал?

— Ну не я же! — отвечаю в сердцах.

— Извини. Наверное, тогда слишком много всего навалилось.

— Да, очень, — киваю, соглашаясь.

Паша протягивает мне руку, когда я доклеиваю последнюю букву на стене. Свою работу он уже закончил.

Вложив ладонь в его — большую и грубую, спускаюсь со стремянки и сажусь на диван, чтобы найти те самые снимки.

Только сейчас понимаю, что никому их так и не скинула. Я была слишком расстроена и с тех пор ни разу к ним не возвращалась. Сказались послеродовой стресс, гормоны и всё прочее, что идёт в комплекте с материнством.

Наши бёдра соприкасаются, когда Паша садится рядом, широко расставив ноги. Тепло между нами ощутимо. Почти осязаемо. Оно живое, но не вызывающее неловкости или желания отстраниться. Я бы сказала, что оно уютное, несмотря на то, что пульс сбивается с ровного ритма.

Листая фотографии, я откатываюсь на год назад.

Как же мне не хотелось ехать в квартиру к мужу… Как же страшно было остаться с ним наедине после неудачного первого раза… Казалось, он будет злиться, обижать и ненавидеть. Но, как ни странно, я бы не изменила ни единого фрагмента в прошлом. Ни одного.

О том, что Алиса проснулась, сообщает видеоняня.

Я поднимаюсь на второй этаж, вынимаю её из кроватки, целую в светлую макушку и начинаю что-то монотонно рассказывать, чтобы не испугалась резкого пробуждения. Дочка тянет ко мне руки и улыбается.

Пока я переодеваю её в праздничное платье, вниз уже спускаются свёкры, готовясь встречать именинницу.

Сегодня будет много подарков, много приятных моментов…

Чуть позже, после завтрака, я прошу Пашу заехать в кондитерскую за тортом.

У меня расписан план почти по минутам — кто, когда и что делает. Поэтому, когда звонит Андрей и просит ненадолго выйти за угол дома, я замираю, не зная, стоит ли выбиваться из графика. К тому же я заранее предупредила его, что на этой неделе буду по уши в делах. Именно поэтому мы выбрались в кино ещё позавчера.

Я выхожу из дома всего на пару минут. Наспех натягиваю лосины и накидываю пуховик прямо на футболку.

Морозный ветер щиплет щёки, сапожки утопают в снегу. Приближением весны, к сожалению, и не пахнет.

Андрей поступил правильно, что не подъехал прямо к воротам. Всё-таки это дом моих свёкров, а я знаю, как тяжело они переживали наш разрыв с Пашей. Впрочем, переживают и сейчас, хоть Юлия Владимировна и старается быть о-очень понимающей.

Свернув влево, я перебегаю дорогу и замечаю серый тонированный седан, припаркованный у детской площадки. Вокруг ни души, но даже если бы кто-то и заметил, всегда можно было бы сказать, что это просто курьер.

Не успеваю я решить, где лучше поговорить — в машине или на улице, как дверь автомобиля открывается, и Андрей выходит навстречу, сдержанно улыбаясь.

Я до сих пор помню дату, когда мы впервые поцеловались.

Это было десятого февраля. В тот вечер, когда ушла последняя участница проекта, а следом Дарина и Лиля.

Я задержалась, чтобы навести порядок в студии. Андрей тоже не спешил. Он вообще никогда не спешил. Хотя я и не интересовалась его личной жизнью, иногда бессовестно этим пользовалась. Просила помочь что-то прибить или собрать. Из мебели, например.

Почему раньше этим занимался Паша, а теперь — нет, Андрей не спрашивал. Но, вероятно, догадывался.

Наши отношения никогда не выходили за рамки профессиональных, и всё же нам всегда находилось, о чём поговорить.

Андрей — уравновешенный, творческий и влюблённый в своё дело до безумия. Наверное, именно это нас и сблизило. Нас вдохновляет одно и то же. Для обоих творчество — это особая форма терапии.

Я рассказала Андрею, что мы с мужем больше не вместе, когда он подвозил меня домой после нашего первого спонтанного поцелуя. Тогда мне просто не хватало тепла и заботы. Я ответила на этот порыв, потому что в тот вечер мне было невыносимо одиноко.

В его поступках не было ни жалости, ни надежды. Он ничего не требовал взамен. Просто предложил попробовать быть вместе.

Я пообещала подумать.

Недели оказалось достаточно, чтобы понять, что я больше не хочу жить воспоминаниями.

Мы дважды сходили в кино и один раз на акустический концерт, где выступал друг Андрея. Раньше я никогда не бывала на свиданиях, но эти мне действительно понравились.

— Привет, — говорит Андрей, доставая с заднего сиденья огромную корзину с цветами и большого плюшевого медведя. — С именинницей.

С груди срывается смешок, когда я понимаю, что этот медведь почти моего роста.

Хватаю его за шею и волочу по снегу, оставляя за собой следы. Как донесу всё это до дома ума не приложу, но ясно одно, что легко не будет.

Как отреагируют свекры — без понятия, и я заранее продумываю, как бы проскользнуть в дом незаметно. В такие моменты я чувствую себя преступницей. Или предательницей.

Хотя искренне считаю, что штамп в паспорте не делает брак настоящим, а его отсутствие не гарантирует свободы. Потому что люди сами решают, где начало, а где конец отношениям. Не печатями, а словами.

Это уже из личного опыта.

— Спасибо. Я… ненадолго вырвалась, — торопливо объясняю Андрею. — Скоро начнут приезжать гости.

— Да, в курсе. Праздник в два, верно?

— Ага, — киваю. — А у тебя сегодня съёмки того короткометражного проекта, который ты готовишь к фестивалю?

— Похоже, у нас перекличка, — усмехается Андрей, разводя руками.

— Или я просто нервничаю.

— Не нервничай. Беги, а то простудишься. И передай Алиске привет.

В растерянности я отступаю на шаг, а потом набираю полную грудь воздуха и всё же делаю шаг вперёд, касаясь его щеки губами. Мимолетно, в знак благодарности.

Чувствую, как Андрей чуть напрягается, словно не ожидал, но всё же мягко обхватывает меня за шею ладонью без малейшей попытки задержать.

Со своей дочерью я его, разумеется, не знакомила. Но это не значит, что мне неприятно, что он помнит о её дне рождения.

Приятно. Очень.

Я разворачиваюсь и собираюсь перебежать дорогу, но мимо меня на приличной скорости проносится машина свёкра.

До меня доходит, что за рулём был Паша, только когда я открываю ворота и вижу его фигуру, склонившуюся над багажником. Ещё я замечаю два букета. Один побольше, другой поменьше.

Издалека сложно определить сорт, но, пожалуй, это пионовидные розы. А ещё мне кажется, что один из букетов предназначен мне. Чисто по логике…

Пока я закрываю ворота, Бессонов уже уходит на задний двор. Мы не пересекаемся в доме, когда я поднимаюсь на второй этаж. Ни на лестнице, ни даже в детской. Хотя я жду свои цветы.

Когда начинают съезжаться гости, я спускаюсь вместе с Алисой.

Мы обе в нарядных нежно-розовых платьях. У нас одинаковый фасон, такой себе фэмили-лук, но вместо пышной юбки у меня приталенное миди с разрезом сбоку. Скажем так, более взрослая версия.

Среди первых гостей появляются Лика с Антоном. Антон сразу находит Пашу, и они быстро завязывают разговор.

Я наблюдаю за ним через весь зал, параллельно курируя официантов, которые сервируют стол. Несмотря на гору дел, ловлю себя на том, что по-прежнему жду свои цветы. Жду даже тогда, когда за последним гостем закрывается дверь и начинается фотосессия.

Мысль о том, что цветы могли передарить Юлии Владимировне, я отметаю. Их просто нет. Дочкины стоят в вазе на барной стойке, а моих нет.

Паша располагается в самом центре фотозоны рядом со мной и Алисой. Он в белой футболке-поло и джинсах. Меня слегка потряхивает, когда я передаю ему дочь, а фотограф просит нас встать чуть ближе друг к другу.

Я чувствую, как волоски на его руках щекочут мою кожу. Мир на секунду сужается до запаха его одеколона и знакомого ритма дыхания. Стабильного, в отличие от моего. Наверное, слишком стабильного и до чертиков раздражающего своей сдержанностью.

— Тебе помочь с чем-нибудь? — спрашивает Лика, дёргая меня за локоть, когда фотосессия подходит к концу.

Я натягиваю на лицо улыбку.

С началом беременности подруга заметно похорошела. Черты лица стали мягче, а фигура женственнее. Я была первой, кто предложил купить тест, и первой, кто узнал новость, потому что Лика делала его у меня дома.

— Нет, не нужно, — трясу головой. — Садись за стол, а я схожу в кладовку за сервировочными ложками.

Колючий взгляд впивается мне в спину, пока я суечусь даже тогда, когда в этом нет никакой необходимости. То включаю музыку, то убавляю обогрев пола. Хочется обернуться и спросить: где мои цветы? Я-то знаю, что они были, но доказать этого, увы, не могу.

Алиса ведёт себя прелестно. Не капризничает, ест, играет с детьми. Когда кто-то из родственников берёт её на руки, тянется с радостью. Вообще она у нас общительная девочка. Очень жизнерадостная и отзывчивая…

Следующим пунктом по плану идёт видеоролик, который я монтировала днями и ночами. Он собран из множества разных моментов. Чтобы его посмотреть, я задёргиваю шторы, выключаю свет в гостиной и включаю телевизор.

Мне не нужно поворачивать голову, чтобы ощутить, как тот самый колючий взгляд с противоположного конца стола прожигает щёку.

Не знаю, что сейчас приходит Паше в голову и почему он так пристально смотрит, но в моей — роятся самые разные мысли. От простых до слишком сложных. Например, что этот ролик делала не я, а если и я, то с помощью кого-то.

На экране мелькают кадры. Первая неосознанная улыбка в роддоме, купание в ванной, лепет, перевороты со спины на живот и обратно, смех, ползки, шаги… К моменту титров глаза предательски щиплет, а в горле першит, поэтому я включаю свет и выскальзываю на веранду, чтобы немного прийти в себя.

Здесь градусов на десять прохладнее, чем в доме. Я растираю плечи, вдыхаю свежий воздух и пытаюсь выровнять дыхание, пока изнутри доносятся аплодисменты и смех.

Несмотря на все усилия собраться и вернуться к гостям, я никак не могу поверить в то, что этот год пролетел так быстро. Будто кто-то просто перемотал плёнку в ускоренном режиме от первого крика в роддоме до сегодняшнего дня.

— Аня…

Услышав, как кто-то из персонала окликает меня, я уже почти возвращаюсь в дом, но краем глаза замечаю у бака на заднем дворе охапку цветов. Те самые пионовидные розы, перевязанные лентой.

Я замираю в движении, в мыслях, в логике.

Свекры сортируют мусор, поэтому у них есть несколько контейнеров для бумаги, пластика и стекла. Сортированный мусор часто забирают разные машины в разные дни. Именно сейчас у контейнера с бумагой возится немолодой мужчина в оранжевом жилете, собираясь забрать целый, просто отложенный в сторону… мой букет.

Я бросаюсь к нему прямо в платье и туфлях, выбегая на улицу.

— Извините, это моё, — почти вырываю цветы из рук сотрудника обслуживающей компании.

— Мне сказали отнести их на общую мусорку, — пожимает плечами мужчина. — Но я хотел передарить их жене.

— Я заберу, — упрямо тяну букет к себе. — Просто… пожалуйста, отдайте.

Во время небольшой потасовки я успеваю уколоться о шипы. Уже отогреваясь на кухне и разворачивая упаковку, смахиваю тыльной стороной ладони подступившие слёзы, но не от боли, а, скорее, от обиды.

Паша просто вышвырнул розы на мороз, как что-то лишнее. Лепестки успели подмерзнуть и потемнеть по краям, но всё равно выглядят красиво.

Я считаю, что он псих. Придурок. Какой он, всё-таки, упрямый придурок…

Первыми уезжают мои родители, сразу после того, как Алиса задувает свечи на торте.

За ними потихоньку расходятся подруги с детьми. Только Калинишевские никуда не торопятся.

Свёкры уходят к себе отдыхать, а мы остаёмся в гостиной у камина, распаковывая подарки. Антон с Пашей устраиваются на диване, мы с Ликой и Алисой — на мягком ворсистом ковре.

Я чувствую приятную усталость в мышцах и лёгкую пустоту в голове. Всё уже позади. Фух. Больше не нужно ни о чем беспокоиться.

Праздник прошёл хорошо. Единственное, я промахнулась с ростовой куклой в виде милого зайки. У дочки сразу началась истерика, несмотря на то, что раньше, на других праздниках, она наоборот тянулась к ним, хлопала в ладоши и визжала от восторга.

Что ж. В следующий раз буду знать, что это плохая идея.

— Надеюсь, все подготовили к нашей свадьбе хоть один элемент цвета марсала, — произносит Лика, пуская в сторону крестницы заводную машинку. — Бабушке пришлось долго объяснять, что марсала — это вообще-то не имя внука её соседки.

— Если что, у меня есть запасной шелковый платок этого цвета. Можно будет одолжить тому, кто забудет про дресс-код.

Осекаясь на полуслове в разговоре с Антоном, Паша убирает руку со спинки дивана, чуть наклоняется вперед и сцепляет пальцы в замок.

— Прошу прощения, у вас на свадьбе будет дресс-код?

— Об этом прямо было сказано в приглашении, — взволнованно отвечает Лика, поправляя волосы.

— Ясно…

— Ты получил наше приглашение?

— Получил, но… не читал детали, — признаётся Паша. — Только глянул дату и время торжества.

— Интересно, много ли ещё таких рассеянных, как ты?

— А это было важно?

Следовало предупредить его, что с беременной невестой не стоит поднимать такие темы. Особенно, если она с дотошностью контролирует всё. От оттенка одежды до того, под каким углом будут стоять таблички с именами гостей.

Свадьба уже в субботу. По срокам тянуть было некуда. У Лики началась восемнадцатая неделя беременности. И хотя я убеждала её, что на таком сроке живот обычно ещё не заметен, не учла индивидуальные особенности — у подруги он уже виден, при чем хорошо. Настолько, что корсет платья пришлось перешивать в ателье, подгоняя под новый силуэт.

— Галстук, бабочка, рубашка, — перечисляет Лика, загибая пальцы. — У тебя есть что-нибудь в этом оттенке?

— Я, как и твоя бабушка, уверен, что марсала — это имя, — с невозмутимым выражением лица отвечает Бессонов.

— Ты решил поиздеваться надо мной? Антон, скажи ему что-нибудь! Объясни своему другу! Покажи хоть примеры! Почему ты не поговорил с ним об этом раньше?

Заметив, что крёстная расстроена, Алиска приносит ей мяч.

Я прикусываю губу, пряча улыбку, и смотрю на ничего не понимающего Антона, который растерянно хлопает ресницами и не осмеливается вставить ни слова.

Эта встреча, эти дружеские перепалки вызывают во мне вспышку ностальгии. Острую, отчётливую. Наполняющую теплом.

— Мы что-нибудь придумаем, — обещаю я, касаясь плеча Лики. — Не нервничай, пожалуйста.

Подруга мечет недовольный взгляд в сторону Паши, закатывает глаза и шумно выдыхает, стараясь не сорваться.

— Что хотите — то и придумывайте. Можешь даже свой платок завязать Бессонову на шею, лишь бы дресс-код соблюдал.

— Договорились.

Последние гости детского праздника начинают собираться домой в начале десятого. Я держу дочь на руках, провожая их до прихожей. Паша, накинув куртку, выходит на улицу, чтобы закрыть за ними ворота.

Я ещё не решила, как будет правильнее — уехать с Алисой или остаться здесь на ночь, чтобы она провела больше времени с отцом. Пока же решаю, что стоит собрать вещи. И подарки, которых, кажется, уйма. Я не уверена, что всё влезет в багажник за один ход, потому что наши гости оказались очень щедрыми. Даже мои родители не поскупились и подарили большой музыкальный столик с мигающими кнопками и звуками животных.

Я… ещё многого не решила в том, что касается Алисы и Паши. Как именно они будут проводить время, когда и сколько. Я отлучила дочь от груди, и это здорово развязывает руки. Но смогу ли я быть без неё день, два, неделю или больше? Смогу ли отпускать её за границу, когда она подрастёт и начнёт говорить? Или это случится гораздо раньше?

Таких бытовых вопросов, мучающих меня, накопилось уже немало. Их нужно прояснять постепенно, по мере необходимости, но хочется сразу. Уже. Убедиться, что всё будет хорошо. Получить… не знаю, хоть какие-то гарантии.

Я не уверена, что смогу расставаться с Алисой с лёгким сердцем, если учитывать, что в Пашиной новой квартире, в его новой жизни, возможно, есть Марина. Да, я та самая сука-бывшая. Дело не в недоверии к нему. К ней, конечно.

Мы… плохо расстались. Я не видела её с сентября. С тех пор, как она улетела. Во всех соцсетях бывшая подруга у меня в блоке. Надеюсь, этот её порыв действительно стоил того, чтобы разрушить наши отношения. В конце концов, каждый сам за себя. Это не плохо, просто иногда дружба не выдерживает проверки на прочность, когда на горизонте появляются чувства. Особенно если это чувства к одному и тому же мужчине.

Включив свет в детской, я сразу замечаю цветы — те самые, которые чудом вырвала у сотрудника обслуживающей компании.

Кажется, в тепле они ожили — поднялись, расправились и теперь благоухают на всю комнату.

Опустив Алиску на пол, я подхожу к тумбе, открываю камеру и касаюсь кончиками пальцев нежно-розовых лепестков.

Недолго думая, отправляю снимок Паше. Этот поступок чисто импульсивный, и я прекрасно это осознаю.

«Спасибо за цветы. Они чудесные», — пишу, прикрепляя сообщение к фотографии.

Паша не в сети. Судя по горящим внизу фарам, он всё ещё разговаривает с Антоном на улице.

Решив не ждать ответа, я подхватываю Алиску и несу её в ванную. Так, сама того не планируя, прихожу к выводу задержаться у Бессоновых до утра, хотя Андрею говорила обратное.

Похоже, от переизбытка впечатлений за день дочери не нравится буквально всё, что бы я ни делала. Ни как раздеваю, ни как усаживаю в ванну. Не нравится ни вода, ни резиновые динозавры, ни пена. Под крик, от которого звенит в барабанных перепонках, я кутаю её в полотенце с капюшоном и отправляюсь переодевать в пижаму.

Иногда мне приходится вести себя терпеливо, хотя внутри всё бурлит. Иногда я использую разные дыхательные техники, чтобы не поддаваться раздражению. Пожалуй, в этом и заключается главный урок материнства. Прокачивать нервную систему.

Смахиваю волосы со лба, пытаясь поймать Алису Павловну на кровати и надеть ей подгузник. Со штанами возникает загвоздка, потому что я отвлекаюсь, заметив вспыхнувший экран телефона.

«Не понимаю, о чём ты», — приходит уведомление от отца моей дочери.

Ясно.

Если он хотел выставить меня дурой, то у него этого не выйдет. Щёки пылают, а пальцы подрагивают от нетерпения, пока я набираю ответ:

«Чтобы вручить букет, совсем не обязательно было устраивать такие многоходовки, как ты. Мне, между прочим, пришлось буквально отбивать его у мужика, который вывозит мусор».

«Просто не стал дублировать жест».

«А когда-то ты уверял, что у тебя нет комплексов», — с улыбкой набираю я.

Преградив дорогу убегающей от меня Алиске, чувствую, как сердце переходит на галоп. Прежде чем отбросить телефон на кровать, замечаю входящий звонок от Андрея и новое сообщение от Паши:

«У меня нет комплексов. Я зайду?»

Паша появляется в детской почти сразу после того, как я отвечаю ему «да».

Да, ему можно войти.

Разумеется, можно. Ради этого я здесь и осталась.

Здоровая атмосфера между родителями, даже если они больше не вместе — это лучшее, что можно дать ребёнку. И я сделаю всё, чтобы её сохранить. Буду поддерживать, питать, взращивать. Чтобы дочка никогда не росла между двух огней и всегда чувствовала себя в безопасности.

До того как Паша успевает появиться, я бросаю взгляд в зеркало.

На мне всё ещё нарядное платье и украшения. Волосы ровные, гладкие, блестящие. Не понимаю, что именно в этом его раздражает и почему он порой смотрит на меня, как на незнакомку. Но мне нравится. Очень. Сбылась моя маленькая мечта.

— Не могу её поймать, — растерянно развожу руками, когда открывается дверь. — Алиса перевозбудилась после праздника и теперь собирается играть без остановки. Особенно с кукольной коляской, которую подарили твои родители.

— Может, всё-таки дать ей то, чего она хочет? — хрипло спрашивает Паша, измеряя шагами комнату.

Я вскидываю подбородок и на секунду теряю нить разговора, спотыкаясь о его взгляд. Спокойный и внимательный, но наполненный внутренней, пружинящей энергией.

Эта энергия бьёт через край. Она в резких движениях, в словах, в развороте плеч. Меня чуть пошатывает, потому что во мне самой сейчас — ноль целых, ноль десятых процента запаса сил.

— Не думаю, что это хорошая идея, — качаю головой. — Лучше попробуй сам её одеть.

Передав Паше детскую пижаму, подхожу к открытой сумке, которую уже начала собирать.

Мои передвижения всю неделю зациклены на трёх точках. Квартира-студия-дом свёкров. Каждый день одно и то же. Каждый. Я собираю вещи, а потом разбираю их снова.

Мазнув взглядом по стоящим на тумбе цветам — своим и Андрея, Бессонов на лету подхватывает дочку под мышки и усаживает на кровать.

В физическом плане она у нас ранняя. Рано начала сидеть, ползать и ходить. Но я всё равно постоянно настороже.

— Полегче, Алиса Павловна, не буксуй, — мягко говорит Паша, боднув её лбом. — Сейчас быстренько оденемся — и всё, порядок. Отпущу, обещаю.

А потом, почти не меняя тембр, обращается уже ко мне. Так неожиданно, что я не сразу понимаю, кому адресованы его слова:

— Как твои дела?

Я поднимаю глаза и замечаю, что он наблюдает за мной через кровать, чуть прищурившись.

Алиса дёргает ногами, как заводной механизм, и Бессонов никак не может попасть в штанину пижамы. Но это не мешает ему параллельно следить за моей реакцией.

— Нормально, — отвечаю после короткой паузы. — Немного устала.

— День выдался насыщенный.

— О, да.

— А в целом? — не отступает Паша, пытаясь считать что-то между строк.

К чему идёт разговор, наверное, очевидно, но я не уверена, что готова обсуждать это самое «в целом». Тем более сегодня, когда тело напоминает желе. Да и мозг, если честно, тоже.

— В целом я чувствую себя… легче. Свободнее, наверное, если мы говорим об одном и том же, — произношу как есть.

— Об одном и том же, — кивает Паша.

— Ладно.

Под рёбрами неприятно тянет, но я не подаю виду.

Скомкав свитер, который ещё недавно аккуратно складывала, запихиваю его в сумку к остальным вещам. Механические движения — просто способ занять руки, чтобы не думать.

Отпустить Пашу нужно было прежде всего мне самой. Ради себя. Чтобы не свихнуться. А я непременно свихнулась бы от ревности, неопределенности и постоянных «а вдруг».

— Когда ты улетел, я наконец выдохнула, — продолжаю делиться. — И теперь не чувствую вины. Ни за то, что всё это затеяла, ни за то, что вовремя не остановилась, ни за то… что писала тебе под чужим именем. С камнем на сердце, знаешь ли, по жизни идти гораздо труднее.

— Зачем ты, кстати, писала? — между делом спрашивает Паша, одновременно борясь с юной преступницей, которая лупит его ногами по прессу, пока он на автомате просовывает крошечные руки в рукава.

Беззаботность, с которой прозвучал его вопрос, не спасает от того, что пульс начинает яростно стучать в висках.

Казаться в глазах мужа негодяйкой, решившей поиздеваться над ним, точно не входило в мои планы. Но признаться в собственной слабости казалось чем-то вроде смертельного приговора. По крайней мере, так было раньше. Не сейчас.

Я перестала стыдиться того, что просто пыталась обратить на себя внимание в переписке, выдавая себя за другую. Пусть даже таким вот способом. Дурацким способом.

— А что? Тебе разве не рассказали? — отвечаю вопросами на вопрос, заправляя волосы за уши.

— Я хочу услышать это от тебя.

Я вздёргиваю брови, бросая сумку полупустой. Чем бы я ни занимала себя — всё без толку. Мысли клубятся в голове, не поддаваясь контролю.

Собравшись с силами, я решаюсь сказать прямо, как есть, раз уж мы затронули эту тему:

— Я не стебалась, когда писала тебе от имени Марины. Не передавала никому ни одного твоего сообщения. Ни с кем их не обсуждала. Я была в тебя влюблена. И в моих поступках не было ничего злого. Каждое слово, которое я вкладывала в переписку, было взвешенным и обдуманным. Оно шло от души.

Паша замирает и несколько секунд просто смотрит на меня, будто забыв, чем вообще занимался.

Нотки веселья, недавно мелькавшие в его голосе и движениях, рассыпаются в пыль. Теперь их нет. Есть только тяжёлый, давящий взгляд, от которого внутри всё переворачивается.

— Давно?

— Что — давно? Влюблена? — переспрашиваю и встречаю короткий кивок. — Несколько лет как. Но это уже не имеет значения, потому что, думаю… Я считаю, что нам нужно развестись.

Выдавив из себя эту фразу, я вытягиваюсь в струну.

Бессонов поднимается на ноги, сжимает челюсти и кладет руки на талию.

— Да хуй там, — говорит абсолютно невозмутимо, как будто… не знаю, я предложила посмотреть тупую комедию, а не закрыть документально важный момент.

— Не матерись, пожалуйста, при ребёнке. Если не хочешь, чтобы первое слово было не «папа», а то самое, что ты сейчас сказал.

— Извини. Нет, — отрезает он.

Подхватив Алиску на руки, Паша легко подкидывает её вверх.

Несмотря на растянутые в улыбке губы, в выражении лица есть что-то такое… мрачное, что выдаёт то, что он оценивает мои слова. Переваривает. Пытается понять всё правильно. С первого раза.

Вот только это «правильно» почему-то никак не вписывается в его собственные планы. Это становится для меня открытием.

— Хорошо, — отвечаю, стараясь не дрогнуть под его давлением. — Я могу сама заняться организацией и довести процесс до конца…

Мои слова тонут в навязчивом «мама», которым дочка упорно называет Пашу.

С «папой» у нас пока не сложилось. Это следующий этап, к которому я только недавно подошла.

— …кто-то из нас всё-таки должен, — продолжаю говорить сквозь шум в ушах. — … поставить здесь окончательную точку.

Отвлёкшись от Алисы, Паша смотрит на меня сверху вниз. По-прежнему мрачно. С самым непроницаемым выражением.

Молчит и просто смотрит, смотрит, смотрит.

И чем дольше это продолжается, тем тише становится мой голос, пока не смолкает совсем. Он не говорит ни слова, но заставляет меня заткнуться куда быстрее, чем если бы перебил. Чем если бы зарядил пощечину.

— Ты не хочешь поинтересоваться, как у меня дела? — наконец выдает Бессонов.

— Как у тебя дела? — откликаюсь, не моргнув.

— С каждым месяцем всё херовее. Мне там, пожалуй, и нравится, но мне вас не хватает. Ты можешь хоть десять раз подать на развод — плевать. Всё равно ты моя жена, — указывает кивком головы на букет от Андрея. — Все равно моя, потому что мы венчаны.

Чтобы выдерживать прямой зрительный контакт, приходится буквально заставлять себя. Усмирять дыхание, держать подбородок высоко. Потому что мышцы шеи сводит от напряжения.

Атмосфера, которую я пыталась сохранить дружеской, стремительно перетекает в открытое противостояние.

С Пашей я переступила через многие собственные принципы, выжженные в сознании годами. Я их выкорчевала. Выкорчевала ради него. Но быть жертвой я себе не позволю.

— На каком этапе ты вспомнил, что я твоя жена? — мгновенно вспыхиваю.

— Я помнил об этом всегда.

— Когда трахал своих блядей в начале нашего брака? Или когда завтракал после ночи с Мариной? Когда у вас что-то пошло не так? Или всё ещё продолжается, просто ты решил усидеть на двух стульях, потому что я комфортная по всем параметрам жена?

— Аня. Ты несёшь чушь, — холодно отсекает Паша.

— Это ты несёшь чушь, особенно про венчание! Потому что, если мне не изменяет память, ты вообще ни разу не веришь в бога!

— А во что мне, блядь, верить? — бросает он, скорее себе, чем мне, обходит мою застывшую посреди комнаты фигуру и, громко хлопнув дверью, заставляет меня буквально подпрыгнуть на месте.

В день свадьбы Лики и Антона я провожу в салоне красоты не меньше трёх часов.

Если с макияжем проблем не возникает, то парикмахер-стилист предлагает поэкспериментировать с волосами. Уверяет, что мне пойдут локоны. К моему типажу, образу и характеру. Лёгкие, натуральные кудри. Это смешно, потому что не так давно я от них безжалостно избавилась, и ни капли не жалею.

Из салона я выхожу с ровной укладкой, вытянутой феном, и выразительным коктейльным макияжем с акцентом на глаза.

На мне платье цвета марсала. Приталенное и лаконичное. С открытыми плечами и мягкой драпировкой на груди.

Сверху пальто, но явно не по погоде. Мне холодно, поэтому, забравшись в прогретый салон Пашиной машины, я долго грею руки у печки.

Пригласительное от Калинишевских оформлено на двоих. Как бы там ни было, нас зовут на торжество как пару, потому что официально о разрыве мы нигде не объявляли, хотя Лика с Антоном лучше других знают, как обстоят дела на самом деле.

Наверное, я слишком уважаю Пашу, чтобы поступить иначе и приехать на свадьбу с Андреем. Но он предлагал отвезти и потом забрать. Мне стоило лишь сказать или намекнуть об этом.

Паша поворачивает голову, когда я расстёгиваю пальто. Я упрямо смотрю в лобовое стекло, следя за красным сигналом светофора и стараясь не выдать того, что чувствую, как воздух между нами сгущается, а его взгляд чертит на моём теле неторопливые линии.

— Красивое платье, — говорит он, трогаясь с места.

Я ёрзаю на сиденье, бросая взгляд на часы. Мы успеваем, хоть в салоне меня задержали чуть дольше, чем планировалось.

— Спасибо. Тебе тоже идёт этот галстук. Он делает тебя…

— Похожим на клоуна, — сухо заканчивает Паша.

— Вообще-то нет. Наоборот — стильно, свежо.

Прежде чем пристегнуться, я успеваю отметить его профиль, чёрный деловой костюм и белоснежную рубашку. Галстук, купленный в спешке в самый последний момент, кажется скорее бордовым, но, думаю, это не критично.

Судя по всему, Паша не слишком верит моему комплименту, потому что потирает подбородок и недовольно спрашивает:

— Чья вообще была идея подгонять гостей под один цвет?

— Лики.

— Ну ещё бы. Антону бы не пришло такое в голову.

— Почему же он тогда согласился на предложение будущей жены? — встаю на сторону подруги. — Не потому ли, что хотел этого сам?

— Скорее всего, нет.

— Каблук?

— Типа того.

Я коротко смеюсь, когда машина притормаживает у загородного комплекса, где состоится торжество. И церемония, и застолье пройдут в одном здании, но в разных залах. Я уже бывала здесь раньше, поэтому бодро дёргаю ручку двери и выхожу на улицу. Скорее всего, бодро ещё и потому, что просто не хочу, чтобы мне подавали руку.

Наш с Пашей разговор на день рождения дочери закончился ничем. У меня не было возможности обдумать его слова по одной простой причине — думать об этом я не хотела. Ни размышлять, ни предполагать, ни принимать какие-то решения.

Я отпускала Бессонова не для того, чтобы потом возвращаться. Это было не наказанием, не демонстрацией силы и не игрой в гордость.

Нет, конечно.

Я просто хотела, чтобы ему стало лучше. Лучше, чем мы наворотили. Так, как он того заслуживает. А я, в свою очередь, по кусочкам собрала своё сердце и попыталась начать жить своей жизнью.

В зале для церемоний около сотни гостей. Если точнее — сто десять. При условии, что все пришли.

В глазах рябит.

Кажется, у Паши срабатывает реакция на цвет марсала, потому что он ослабляет галстук и тяжело вздыхает. Этого оттенка здесь… с избытком. И на декоративной арке, и на заднем фоне, и в одежде гостей.

Оставив пальто в гардеробе, я осторожно иду вперёд, следом за высокой фигурой мужа, замечая знакомые лица друзей. Никита, Дима, Эля — все провожают нас с неподдельным интересом.

Я машинально киваю в знак приветствия и пробираюсь к нашим местам во втором ряду.

Собственную свадьбу я помню смутно. Она пронеслась мельком, галопом. Нигде не откликнулась, потому что тогда я была в каком-то странном анабиозе. Из-за беременности, обречённости и впечатления, что всё происходит не со мной.

Правда, срок у меня был меньше, чем у Лики. Я замечаю это, когда она выходит с отцом под руку, трогательно вытирая слёзы. Как бы ни подгоняли платье в ателье, спрятать живот полностью так и не удалось, хотя я не считаю, что в этом есть что-то постыдное.

Откинув фату, Антон улыбается, увидев невесту. Его взгляд — растерянно-счастливый, как у человека, которому, как минимум, досталось сокровище.

Искренность и любовь, исходящие от них обоих, передаются даже на расстоянии. Волнами, теплом. Приятным покалыванием в груди.

Я вытираю слёзы бумажным платком, когда подруга, чуть заикаясь, произносит клятву своему уже мужу. Несмотря на то, что я читала её десятки раз, помогая с формулировками, вживую всё звучит совсем иначе, и от эмоций к горлу подкатывает ком.

Когда заканчивается официальная часть и гостей приглашают поздравить молодожёнов, я подхожу к Лике, крепко обнимаю её, и уже не пытаюсь сдержаться. Слёзы сами катятся по щекам, смешиваясь с улыбкой, с облегчением и с радостью, которую трудно описать словами.

— Какой ужас, у меня дрожал голос, — шепчет Лика, поглаживая меня по спине. — Это было сильно заметно, да?

— Ты просто прелесть, — говорю искренне.

Чтобы прийти в себя, я иду в уборную сразу после того, как вручаю подарочный конверт от нас с Пашей.

Визажист действительно постаралась, потому что кроме мокрых следов под глазами, макияж остался безупречным.

Я поправляю волосы и бретели платья. Оно чуть выше колена и сидит даже лучше, чем ожидалось, хотя лёгкая скованность из-за его откровенности всё же не отпускает. Впрочем, я собираюсь исправить это недоразумение парой бокалов вина.

Я планирую сегодня пить. Впервые за год и девять месяцев. Звучит как событие вселенского масштаба, но я и правда соскучилась по чувству беззаботности. Поэтому мне заранее хочется и танцевать, и веселиться.

Паша ждёт меня у двери, после чего мы направляемся к фотозоне, где как раз фотографируются гости. Возле молодожёнов уже выстроилась очередь. Мы стоим чуть в стороне, и вскоре к нам подходят друзья из футбольной команды, в которой раньше играл Бессонов.

Он крепко жмёт руку каждому, но почему-то пропускает Диму, оставив его ладонь висеть в воздухе. Тот ухмыляется и прячет руку в карман.

— О-окей, я тебя понял, — тянет с недовольством.

«Как проходит свадьба? Как настроение? Фото будут?» — пишет Андрей как раз в тот момент, когда я захожу в банкетный зал.

Людей столько, что меня буквально вносит внутрь потоком. Шум стоит, как в улье.

Я утыкаюсь в экран телефона и торопливо набираю «Привет», но не успеваю допечатать предложение, потому что Паша хватает меня под локоть и сдержанно предупреждает:

— Осторожно, порог.

Под его пальцами, сжимающими мою кожу, пробегает мелкий ток. Сомневаюсь, что его чувствует и сам Бессонов, поэтому благодарно улыбаюсь, поднимаю ноги чуть выше и иду по залу на шпильках, спрятав телефон в клатч и решив, что отвечу чуть позже. Звонком, а не сообщением.

Андрей прекрасно знает, что я поехала на свадьбу с почти бывшим мужем. Для него не секрет и то, что между нами всё сложно. Общий ребёнок, куча недосказанностей, нерешённые вопросы. Возможно, именно поэтому он и решил написать именно сейчас. Возможно, но не факт.

Андрей — зрелый, осознанный и уравновешенный человек. Представить его ревнующим и теряющим самообладание почти невозможно. Тем более что со своими бывшими он всегда расставался спокойно. Без скандалов, истерик и выброшенных вещей.

Думаю, это показательно. Показательно, потому что рядом с ним впервые понимаешь, что такое эмоциональная стабильность без грёбаных качелей. И это, признаться, более чем устраивает меня. По всем параметрам.

Паша не отпускает мой локоть, пока мы не находим свой стол. А когда находим, отодвигает для меня стул и садится рядом. Так близко, что его колено касается моего.

Пользуясь статусом лучшей подруги, я выбила для нас самые козырные места прямо у сцены, рядом с молодожёнами и в хорошей компании.

Как будто предчувствовала, что не захочу сидеть ни с Элей, ни с Димой. Рада, что Паша того же мнения, хотя пока не понимаю, почему. Похоже, причина весомая, потому что если мужчины не пожимают друг другу руки, значит, дело не просто в банальной обиде. В чем-то большем.

— Приве-ет! — восклицает соседка напротив, усаживаясь за наш стол и поправляя выбившиеся из причёски локоны.

Её зовут Света, она пришла со своим парнем. Мы познакомились совсем недавно на девичнике у Лики. Ещё одна подруга детства, которая мне сразу понравилась и с которой мы быстро поладили — свидетельница, поэтому её место рядом с женихом и невестой.

— Привет! Ты прекрасно выглядишь, — говорю я, улыбаясь своей новой знакомой.

— Спасибо! Лучше, чем после нашего девичника, когда я проснулась с жуткой головной болью, в туфлях и с ощущением, будто по мне проехался самосвал.

— Меня это обошло стороной, — откровенно признаюсь, — но сегодня, пожалуй, позволю себе немного расслабиться.

— Жаль, стриптизёров в этот вечер не обещают, — хохочет Света.

Девичник, который подруги Лики устроили три недели назад, прошёл на ура. Девчонки сняли загородный дом с бассейном и СПА-зоной, заказали торт и шары.

В качестве развлечения пригласили стриптизёра. Он выступал минут двадцать, и всё это время я сидела красная, как помидор, пока шло шоу.

Но было весело. Мы смеялись от души, устраивали конкурсы и пели в караоке, не замечая, как летит время.

Света подзывает официанта, пробегающего мимо с подносом.

Я прошу налить мне вина. Паша выбирает коньяк и наливает сам — себе, парню Светы, Никите и Владу, которые занимают два оставшихся места за нашим столом.

Праздник начинает оживать с подачей первых блюд и появлением ведущего, который объявляет об открытии вечера.

Следуют тосты от близких и небольшой интерактив. Викторина о том, кто лучше всех знает историю знакомства Лики и Антона. В ней я набираю больше всех баллов, потому что только и успеваю поднимать руку, опережая даже маму своей подруги.

Шампанское делает тело лёгким, а мысли воздушными. Пузырьки приятно щекочут язык и горло, и постепенно становится жарко.

После первого танца молодожёнов в облаке дымки, за которым заворожённо следят гости, зал взрывается аплодисментами, вспышками камер и гулом восторженных голосов.

Затем ведущий приглашает всех присоединиться, и начинается основная часть праздника, которую я ждала с огромным нетерпением.

Я оставляю клатч на столе, встаю и поправляю чуть приподнявшийся подол платья.

Паша бросает на меня задумчивый взгляд, кладёт руку на спинку моего стула и постукивает пальцами по дереву. Его глаза блуждают по шее, ключицам и груди, а потом возвращаются к лицу. Поза — расслабленная, уверенная. Настроение, судя по короткой вспышке в зрачках, явно хорошее. Даже… азартное.

— Не хочешь присоединиться? — взмахом руки указываю на танцпол.

— Нет, не хочу.

— Ну и зря.

Я никогда не видела его танцующим. Даже на нашей свадьбе. Почти всё время он провёл на улице с друзьями, скрываясь от навязчивого внимания и бесконечных поздравлений.

Нам крикнули «Горько!» всего один раз. Видимо, поняли, что целоваться новоиспечённые супруги не особенно настроены.

Но тот поцелуй я запомнила отчётливо, среди всего хаоса и суматохи. Напор. Давление. Твердые губы на моих губах. Проталкивающийся сквозь сцепленные зубы язык. Захват на затылке. Головокружение и вспышка искр, обдающая живот вопреки здравому смыслу.

Разгоняя мурашки на предплечьях, я разворачиваюсь и направляюсь на танцпол, становясь рядом с невестой.

Звучит что-то современное, быстрое и ритмичное. Музыка нагревает кровь и придаёт телу пластичности. Несмотря на то, что я на шпильках, к которым не привыкла, сегодня это тот самый редкий случай, когда они кажутся не просто уместными, но и удобными, как никогда.

Света обнимает меня за шею, размахивает бокалом и кружит в танце.

От её смеха, гулких басов и мигающих разноцветных огоньков в груди распирает от эмоций. Именно этого я и хотела. Хоть ненадолго перестать быть просто мамой, выдохнуть и отпустить тревоги. Тем более волноваться не о чем. Алиса под присмотром людей, которым я доверяю, как самой себе.

— Не расходимся, не расходимся! — объявляет ведущий, когда музыка стихает. — Разогрелись? Тогда самое время немного поиграть!

Я пытаюсь вернуться к столу, но, во-первых, замечаю, что Паши за ним нет, а во-вторых, ведущий останавливает именно меня, легко касается плеча и приглашает поучаствовать в конкурсе, где нужно повторять за ним простые движения, ускоряя темп с каждым новым раундом. Правила предельно ясные. Кто сбивается — тот выбывает.

Немного посомневавшись, я всё же остаюсь на танцполе и включаюсь в игру. Пульс ускоряется, потому что на меня и ещё пятерых участников обращено внимание сотни гостей.

Я уверена, что вылечу после первого же раунда, но неожиданно дохожу до финала, как будто в тело впрыснули порцию адреналина. Дохожу — и выигрываю бутылку шампанского.

— Здорово двигаешься, — говорит мой соперник, мужчина чуть старше тридцати, с длинной стрижкой и аккуратной бородкой. Судя по всему — родственник со стороны жениха, потому что всех своих Лика мне показала. — Что скажешь насчёт медленного танца?

— Извини, мне нужно позвонить.

— Я подожду.

— Лучше в другой раз.

Немного взмокшая от усилий, растрёпанная и запыхавшаяся, под шум аплодисментов я разворачиваюсь и иду к столу, на ходу поправляя бретели платья, и с разгону впечатываюсь в шагающую навстречу высокую фигуру.

Без задних мыслей и из-за избытка впечатлений я не сразу соображаю, в кого именно впечатываюсь, а когда поднимаю голову, чтобы извиниться, дыхание сбивается ещё сильнее.

Бегло прохожусь по пуговицам рубашки, широким плечам и линии шеи, прежде чем встретиться с насыщенно-голубыми глазами Паши. Его взгляд рисует зигзаги по моему лицу, губы слегка приоткрыты, а кадык резко шевелится вверх-вниз.

Сердце колотится.

Я замечаю, что он успел снять и пиджак, и галстук, а ещё то, что его рука обхватывает мою талию, крепко придерживая. Аромат парфюма окутывает. От тесного контакта меня спасает только бутылка игристого, которую я всё ещё сжимаю пальцами, как импровизированный барьер. Но она не спасает от того, как внутри закручивается тугая пружина где-то между животом и горлом.

— Я выиграла конкурс, — выдыхаю сбивчиво.

— Поздравляю, — коротко отвечает Паша, взглянув за мою спину. — Давай… потанцуем?

Паша подходит к столу буквально на секунду. Ставит выигранное шампанское, после чего возвращается ко мне и, не раздумывая, уверенно ведёт в центр танцпола.

Я умею танцевать одна. Знаю, как двигаться, как раскачивать бёдрами и куда деть руки. Но как танцевать вдвоём, да ещё и с Пашей, ума не приложу.

Разучилась контактировать с ним. Подстраиваться, ладить.

Тело кажется деревянным, когда его ладонь опускается к талии, слегка собирая платье в гармошку. Тонкая ткань почти не ощущается, будто её вовсе нет, и каждое касание отзывается прямо на коже. По-живому. Остро.

В месте соприкосновения тепло. Но это тепло быстро переходит в жар, волной поднимающийся вверх по позвоночнику.

Я кладу ладонь на плечо Бессонова, а вторую он перехватывает прямо в воздухе и прячет в своей — большой. Гости расплываются на периферии зрения, а грохочущая на весь зал музыка сливается, превращаясь в глухое эхо.

Звучит что-то медленное и до боли узнаваемое, но из-за рассеянного внимания не удаётся вспомнить ни слов, ни исполнителя, как бы я ни старалась.

Вся концентрация сосредоточена на дыхании, которое сбивается каждый раз, когда Паша делает шаг ближе. Я отступаю, пытаясь сохранить дистанцию, но с треском проигрываю, потому что слишком отчётливо чувствую твёрдость его тела и холод металлической пряжки ремня, упирающейся в область живота.

Не могу сказать, что мы двигаемся синхронно, но уже к припеву я перестаю наступать на носы мужских туфель.

Это, пожалуй, достижение. Почти такое же, как и то, что я спокойно разглядываю грубый, словно высеченный из камня подбородок на уровне своих глаз, не позволяя себе отвернуться или не принимая этот вызов.

Моё внешнее спокойствие — маска.

Я контролирую любое движение, даже мимику лица, чтобы не выдать, насколько выбивает из равновесия эта близость и обволакивающий аромат парфюма, смешанный с дорогим алкоголем и солью кожи. Готова поспорить, я помню этот вкус. Каждую ноту. Ту самую соль, что оставалась на губах, когда я касалась его шеи.

Я вообще, оказывается, многое помню. Семь месяцев спустя — только хорошее. Всё остальное почти стёрлось, а приятные моменты всплывают с пугающей ясностью, до мельчайших деталей. Интонации, запахи, прикосновения. Так же живо, будто это было вчера.

Паша обнимает меня крепче. Наклоняется, задевая щекой мои волосы, и от этого по телу пробегает разряд. Колючими импульсами, пронизывая до костей.

Весь танец, от начала и до конца, ведёт он. Управляет мной, потому что я уже не способна ни на что, кроме как послушно двигаться в его ритме, переставляя ноги скорее по инерции, чем обдумано.

— Хорошая свадьба, — первой нарушаю тягостное молчание. — Организация, еда, алкоголь… Всё безупречно.

— Да, — коротко соглашается Бессонов.

— Жаль, что у тебя не получилось прилететь раньше. На мальчишник. Говорят, он был грандиозным.

— Как и девичник? — усмехается в ответ.

Прикусив губу, поднимаю на него глаза. Он отвечает тем же, и я мгновенно оказываюсь в плену его взгляда, в котором пляшет огонь. Не понимаю, в какой момент в ушах полностью выключают звук, но сердце отбивает собственный темп танца. Ближе к чечётке или джайву.

— Про стриптизёршу не знаю, но подозреваю, было не менее пикантно, — делюсь с Пашей. — Твои друзья, как правило, очень изобретательны.

— Никогда не был на женском стриптизе.

— А на мужском?

— Тем более.

— Какое упущение, — демонстративно закатываю глаза, чувствуя, как ладонь Паши скользит чуть выше. К дуге талии, к ребрам. — На самом деле мужской стриптиз — это кошмар… Света заказала шоу, но выглядело всё до абсурда нелепо. Полицейская форма, блестящий от масла пресс, блёстки и раскачивающиеся, как маятник, причиндалы, — шепчу ему почти в ухо, чтобы никто не услышал.

— А что не так с причиндалами?

— Нам с девочками показалось, что он туда что-то подложил. Может, носок для эффекта.

— Действительно, упущение, — заключает Паша, прижимая меня теснее.

Я шумно дышу, опуская взгляд на приоткрытый ворот рубашки. Приоткрытый ровно настолько, чтобы захотеть дотронуться. Это привычка. Рефлекс, который я успешно научилась гасить в себе.

— Аня. Где ты сегодня ночуешь? — резко переключает тему Бессонов, вдруг становясь слишком серьезным.

В голове срабатывает тревожный сигнал, мигающий красным.

У меня завтра съёмки после обеда. Я собиралась остаться в квартире, подготовить камеру и флешку, а заодно перестать путаться в доме у свёкров, потому что всё это выглядит как абсурд. Ночевать там, где тебя всё ещё считают частью семьи, хотя развод уже давно витает в воздухе.

Решаясь на этот шаг, я прекрасно понимала, что Алису Павловну придётся делить. Вместе с Бессоновыми корректировать графики, планировать выходные и праздничные дни…

Песня кажется бесконечной. Я сглатываю, машинально вдавливая пальцы в крепкое плечо. Отвечаю первое, что приходит на ум, потому что, что бы я ни сказала, это всё равно не поможет ни сбежать, ни спрятаться:

— В квартире.

— Я заеду туда с тобой, — хрипло уточняет Паша. — Нужно забрать кое-какие вещи. Рубашки, куртку, документы.

Щёки мгновенно заливает румянец, а кровь закипает до шипения, мешая соображать и удерживать личные границы. Он перечисляет, что ему нужно, не сводя взгляда с моего профиля — я чувствую это по чересчур пульсирующему виску.

Не знаю, верю ли я ему, но интуиция шепчет, что дело вовсе не в вещах. Не знаю в чем именно, но эти намерения мне не нравятся.

— Да, без проблем… — сипло откликаюсь. — Конечно. Это же твоя квартира тоже.

Я убираю руку с его плеча и высвобождаю вторую из ладони Бессонова, когда начинается новая песня, более быстрая и весёлая. Отшагиваю назад, киваю и направляюсь к столу, первым делом потянувшись к бокалу с вином.

Света позаботилась о том, чтобы бокал был полным, поэтому я делаю несколько жадных глотков, одновременно утоляя жажду и пытаясь заглушить дрожь, которая никак не проходит.

Паша возвращается к столу, садится на своё место и принимает от Влада бокал коньяка. Сирена в голове истошно воет. Мы оба под градусом, и сама мысль о том, что мы поедем в квартиру вместе, уже звучит как плохая идея. Очень и очень плохая идея.

Я хватаю клатч, подмигиваю Лике и выхожу в холл, чтобы наконец позвонить Андрею.

Мне не хочется, чтобы свадьба заканчивалась.

Хочется продлить эту лёгкость и беззаботность, продолжать танцы и участвовать в конкурсах. Тем более, что у ведущего они захватывающие и по-настоящему оригинальные. Таких я ещё нигде не встречала, хотя, признаться, по свадьбам раньше почти не ходила. Разве что на свою да на какие-нибудь деревенские, куда приглашали отца Анатолия с семьёй. В местное кафе, а то и в шалаше.

К концу вечера на танцполе остаётся всего несколько человек. Треть гостей уже разъехались. В основном старшие родственники или те, кто пришёл с маленькими детьми. Уход одних стал толчком для других.

Я прикидывала, что было бы неплохо взять с собой Алису. Хотя бы ненадолго, чтобы осталась память на фотографиях и видео. Даже купила ей пышное белое платье. Но и Паша, и свекровь, и мама были резко против. Сказали, что свадьбы — не детский формат. Здесь шумно и утомительно. Лучше остаться дома, в спокойной обстановке. Насколько я знаю, сейчас дочь вместе с дедом раскладывает на ковре большие мягкие пазлы.

Покручивая ножку бокала, осматриваю зал.

Я сижу рядом с Пашей, который никак не убирает руку со спинки моего стула. От этого я натянута струной и вся на нервах, словно с меня содрали кожу, и каждое невинное касание, будь то движение его пальцев или горячее дыхание, случайно обращённое в мою сторону, цепляет где-то за живое.

— Когда планируешь возвращаться? — спрашивает Влад у Бессонова.

— Ещё не брал билеты. Возможно, на днях. А что?

— Может, не стоит торопиться? Напомню, у меня в среду день рождения. Если задержишься — буду рад видеть. А если нет, приглашу только Аню с крестницей. При условии, что ты не возражаешь.

Резко собравшись всем телом и чуть заёрзав на месте, Паша бросает мимолётный взгляд на меня, прежде чем ответить. Будто стараясь заглянуть в голову и по кусочкам разобрать то, что творится у меня в черепной коробке.

Щеку жжёт.

Несколько раз за эти семь месяцев я просила Влада о мелких одолжениях — отвезти в поликлинику или помочь, когда мы с Алисой застряли на трассе в сломавшемся такси. Он сам это предлагал, будучи крестным отцом и пообещав помогать ещё при священнике в церкви. Поэтому я сочла, что иногда обращаться к нему — это самый разумный вариант. О каждой такой просьбе я сообщала Паше. Уверена, Влад тоже, чтобы никто ничего лишнего не подумал.

С чем-с чем, а с выбором крестных родителей для Алисы мы точно не ошиблись.

— Даже если возражаю, — задумчиво отзывается Паша. — У нас же не рабство.

— Ну да, не рабство. Хотя по глазам вижу, кое-кто бы с удовольствием его вернул, — ухмыляется Влад, скрестив руки на груди.

— Не смеши. Что ты там мог увидеть в моих глазах своим расфокусированным от коньяка взглядом?

Я встаю из-за стола, собираясь пойти в уборную, и у выхода из зала сталкиваюсь с Ликой.

Она выглядит уставшей, но счастливой. Высокие шпильки давно сменила на удобные балетки, фаты уже нет, как и громоздких украшений в ушах и на шее.

— Поможешь ещё и с платьем? — просит подруга, взяв меня под руку. — Хочу переодеться в запасное. В этом уже нет сил. Корсет давит и натирает, а подол весь в грязи.

Кивнув, выхожу в холл и сворачиваю в коридор, где находятся уборные.

Первое, что бросается в глаза — фигура Эли, исчезающая за дверью. За весь вечер мы пересекались разве что на танцполе, но намерено держали дистанцию.

Развязав шнуровку корсета, я помогаю Лике снять платье через голову, а затем подаю то, что она приготовила на смену. Тоже белое, но проще и свободнее.

Моё собственное свадебное платье до сих пор пылится где-то на полках шкафа. За полтора года я ни разу его не доставала. Как бы потом ни трансформировался наш с Пашей брак, вначале он казался мне карикатурным. Даже уродливым.

Я покидаю кабинку и замечаю у мойки прихорашивающуюся Элю.

На ней облегающий кожаный наряд, подчёркивающий широкие бёдра и тонкую талию. Макияж броский — смоки и ярко-красные губы. На фоне чёрных волос она выглядит как настоящая женщина-вамп.

Я подхожу ближе и делаю вид, что поправляю осыпавшуюся тушь под глазами, хотя спустя восемь часов мне не требуется ни малейшей корректировки.

— Изменения тебе к лицу, — наконец произносит Эля. — Я про волосы.

— Спасибо, — сухо отвечаю.

— Давно выпрямила? — уточняет она, чуть прищурившись в зеркале.

Метнув молнии в её сторону, отступаю на несколько шагов и прижимаюсь лопатками к стене. Холодная плитка остужает разгорячённое тело, но это не особо помогает, потому что внутри всё равно бурлит.

— Слушай, Ань, — вздыхает девушка Димы, упираясь ладонями в мрамор. — Я хотела перед тобой извиниться. Похоже, до меня дошла неверная информация… или со временем она просто изменилась. Я была уверена, что у вас с Бессоновым всё. Баста.

Удивлённо вскинув брови, отворачиваюсь к кабинке, где возится Лика. Чтобы показать, что этот монолог мне не по душе, ритмично отстукиваю шпилькой по полу.

— Вы с Пашей только что так танцевали, что у меня саму потряхивало. Так нежно и чувственно. С такими эмоциями, от которых даже воздух дрожал.

— Чего ты хочешь? — грубо выталкиваю из себя.

Мне не нужна конкретика. Я вообще не уверена, что готова знать хоть что-то из того, к чему клонится разговор. Разве это не очевидно?

— Когда Паша улетел, он никому не сказал, где будет находиться. Никому, кроме самых близких. Но я всё-таки вынудила Диму выпытать точное местоположение. Вернее, попросила его сказать, что он будет проездом и хочет встретиться. Знаешь, когда девушки чего-то сильно жаждут, они бывают очень… очень изобретательны. Но вместо Димы на встречу прилетел другой человек. Думаю, ты понимаешь, о ком я.

Горло сводит спазмом. Я так сильно выворачиваю шею, что чувствую, как натягиваются сухожилия. Хотелось бы послать Элю к чёрту, но вместо этого с груди вырывается нервный хриплый смешок.

— Я была уверена, что помогаю двум любящим, но запутавшимся сердцам снова сойтись, — продолжает она. — Думала, что ваша история с Пашей о том, как его вынудили на тебе жениться, а общий ребёнок в моем понимании не должен скреплять то, что не скрепляется. Но теперь я понимаю, что поступила неправильно. Прости, пожалуйста.

Из кабинки выходит Лика, бросив в Элю полный презрения взгляд. Эля, в свою очередь, смотрит на меня — виновато.

— Не зря я не хотела её приглашать, — шипит Лика уже в коридоре, громко хлопнув дверью.

Павел

У меня есть новые арендованные апартаменты. Охуенные, правда. С панорамными окнами, видом на город и свеженькой техникой.

Но своим домом я до сих пор считаю двушку в спальном районе, взятую в ипотеку, которую, если повезет, закрою к концу года. Ту, где родилась и подрастала моя дочь.

Не родительский особняк. Не временная рабочая квартира. Не что-то другое. А именно та точка, куда мы собираемся вернуться после того, как досмотрим до конца взрывающийся в небе фейерверк.

Из-за этого тело ощутимо потряхивает, хотя на улице стоит адский холод. Руки окоченели, колючий ветер хлещет по лицу. Но под рёбрами мотор работает на перегреве. Периодами кажется, что загорюсь изнутри.

Я машинально тороплю время и заранее вызываю водителя, который сядет за руль вместо меня. Алкоголя во мне достаточно, но я не чувствую себя пьяным, потому что штормит не голову, а мысли. Из лёгкого беспорядка ситуация переходит в глобальный загруз.

— Спасибо, что приехали, — говорит Антон, пожимая мне руку. — Без вас этот день был бы совсем другим.

— В смысле, лучше? — уточняю.

— Да нет, конечно. Хуже.

Аня юркает в салон автомобиля, вдоволь пообнимавшись с Ликой, а я решаю не прощаться с каждым отдельно, поэтому просто машу друзьям и направляюсь к передней двери.

Взгляд, брошенный на меня Димоном, давит в висок, как прицелом.

Возможно, мои обиды кажутся ему странными.

Наверное, он решил, что это забавно, когда девушка захотела устроить сюрприз, пусть даже максимально радикальным способом. Но таких подстав от друзей я не прощаю. Дело не в обидчивости. Дело в границах, за которые лучше не заходить, потому что подобные истории обычно заканчиваются не игнором, а тем, что кто-то получает по лицу.

Если разобраться, я улетел работать полностью свободным. Как когда-то и хотел — почти без обязательств. Холостым. С развязанными руками. Полным энтузиазма. Немного агрессивным и местами горделивым. Не привыкшим к тому, что со мной в чем-то не соглашаются.

Людей, которые по разным причинам не сошлись и воспитывают ребёнка в разводе, — уйма. Это неприятно, но не критично. Это жизнь. Именно так я настраивал себя, пытаясь адаптироваться месяц, два, три, пока варился в собственном одиночестве, о котором когда-то отчаянно грезил.

Встреча с Мариной была не то чтобы неожиданной, но такой, будто я с разбегу налетел на стену.

Ничего не предвещало. И тут — блядь, здравствуйте.

Скорее всего, стоило тогда, ещё у клуба, чётче разложить ей по полкам вырисованные перспективы. Но меня хватило только на то, чтобы не заиграться и вовремя стопонуть, хотя я прекрасно видел, что она была готова на всё. На роль любовницы. На ожидание. На любую подачку, лишь бы остаться в поле моего внимания.

Именно в таком настроении она и прилетела ко мне. Уверенная, что я непременно подхвачу.

Сев на переднее сиденье, я вытягиваю ноги насколько это возможно.

За окном мелькает ночной город. Музыка вроде бы убаюкивает, но, несмотря на внешнее спокойствие, я еду на взводе. Особенно последние километры ёрзаю, как на углях, чтобы найти более удобное положение.

Знакомый двор. Синяя скамейка у подъезда. Пара тусклых фонарей и кривое дерево у детской площадки, узнаваемое с любого ракурса.

Ключи у меня есть, но я ими не пользуюсь. Руки ватные, а сердце грохочет, когда я придерживаю тяжёлую металлическую дверь, пропуская Аню вперёд.

В лифте едем молча. Я смотрю в пол, ощущая, как грудную клетку сплющивает от нехватки воздуха. Делаю вдох, и кажется, что вдыхаю иголки. Лёгкие жжёт, а выдох получается только сквозь боль.

— Кстати, с тех пор, как ты написал заявление в ЖЭК, лифт еще ни разу не ломался, — произносит Аня, прислоняясь спиной к стене. — Вот что значит, когда действительно занимаешься вопросом, а не отмахиваешься. В ЖЭКе тоже видят, кому не всё равно, поэтому и помогают…

Её пальцы сжаты на ремешке сумки. Пальто расстёгнуто, и под ним мелькает переливающаяся ткань платья.

Я смотрю на неё исподлобья. Хмуро. Флешбеки хлещут по мозгам, выбрасывая кадры прошлого, как вспышки на старом кинескопе. Рывками, с помехами и гулом в ушах. Но эти вспышки, как ни странно, оставляют после себя тепло.

— Помогали они не поэтому, — коротко отрубаю.

— А почему?

— Я заказывал двигатель за свой счёт. Иначе бы ещё полгода ждали, пока выделят деньги.

— Раньше ты об этом не говорил, — качает головой Аня.

Да я, в общем-то, о многом не говорил.

Ещё полтора года назад мне казалось, что я заперт в клетке. Но когда она наконец раскрылась, и я вышел наружу, оказалось, что за пределами не свобода, а пустота. Не то чтобы это было сверхновостью, просто теперь я увидел это без иллюзий. Как есть.

На лестничной площадке немного мнёмся. Анька долго ищет ключи, перерывая сумку, а я стою у двери, перекатываясь с пятки на носок и терпеливо жду.

Как только переступаю порог квартиры, кинескоп резко заедает. Изображение рябит, режет глаза и бьёт по нервам, как короткое замыкание. Уже не тепло, а жар, похожий на лаву, поднимается от живота вверх.

Мне предлагают чай со свадебным тортом. Я киваю в знак согласия, снимаю верхнюю одежду и обувь. Двигаюсь дальше, словно в трансе, не до конца осознавая, что происходит и зачем я вообще здесь нахожусь.

Её голос — дом. Запах — дом. Движения — знакомые, без суеты. Свои. Это фиксируется в сознании, как метка.

От опрометчивых поступков, скребущих по нутру, удерживает лишь то, что теперь вместо привычных кудрявых волос, распущенных по плечам, я вижу прямые и гладкие, закрывающие лопатки. Только это не даёт перехватить Аню за талию, прижать к стене и припасть губами к её губам.

Пружинистыми шагами пересекаю коридор и щёлкаю выключателем, входя в комнату. Моих вещей в поле зрения нет. Зато есть книжки, кубики и детские игрушки под ногами, которые я осторожно сдвигаю в сторону, пробираясь к шкафу.

Внутри тоже уже не так, как я оставлял. Я уезжал в спешке, принимая судьбоносное решение за всю семью, абсолютно убеждённый в том, что меня послушают. Раньше ведь слушали. И в тот раз должны были. Несмотря на то, что эти решения не всегда были правильными или взвешенными, мне было важно одно — знать, что со мной заодно.

Честно говоря, я слабо помню, с какой целью вообще пришёл. Какой из поводов увязаться за Аней тогда казался более адекватным — уже не перечислю. Поэтому просто переворачиваю полки вверх дном, действуя с полностью отключенной башкой.

Рывком, с остервенением двигаю дорожную сумку.

На пол падает ремень, звякая пряжкой и добивая последние остатки самообладания. Если не копать глубже, то складывается ощущение, что я вообще здесь не жил. Вообще. Никогда. Не жил.

— Паш… Всё нормально? — звучит из кухни.

Кое-как выдавливаю из себя «да» и продолжаю наводить беспорядок в этой стерильности. Не собираясь останавливаться, остывать или давать себе время на раздумья.

Следом на пол валится коробка из-под обуви. Шарф, джинсы и ещё какая-то мелочь. Я даже не пытаюсь это остановить. Наоборот, будто подталкиваю хаос, заставляя его разрастаться.

Аня появляется в дверном проёме меньше чем через минуту.

С перекинутыми на одно плечо волосами, немного растерянной. В том же коротком, нарядном платье, только теперь поверх него повязан передник. Наши взгляды сталкиваются, и где-то под рёбрами раздувается буря.

Стиснув челюсть, фиксируюсь на её губах.

Проявленная женой забота всегда воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Как данность. Я никогда не сомневался в её искренности, но этой заботы мне пиздец как не хватало на расстоянии. Заботы, нежности, присутствия.

Теперь я точно знаю, как в моём понимании выглядит идеальная жена. Девушка. Женщина. А с такими критериями уже не получается довольствоваться малым.

— Паш… Тебе помочь? Что ты ищешь?

Прищурившись, отхожу к стене и указываю в сторону раскуроченного шкафа.

Из ноздрей валит пар. Скрестив руки на груди, выдыхаю сквозь сжатые зубы и бросаю что-то про куртку. Аня спокойно отвечает, что Алиска научилась открывать шкафы, поэтому пришлось всё переложить. Абсолютно всё. В целях безопасности.

Я слушаю и киваю, заглушая порыв спрашивать, требовать и говорить, потому что любое слово, вырывающееся из меня, прозвучит как претензия. Но я всё же теряю контроль и грубо выталкиваю из себя:

— Сколько раз ты приводила его в нашу квартиру?

По-моему, Аня не сразу понимает, о чём я спрашиваю. Несколько секунд просто смотрит на меня и улыбается. Потом улыбка медленно сходит с лица, подбородок чуть поднимается, и в глазах появляется уже хорошо знакомый вызов.

Моя жена только с виду послушная. Но на деле всегда поступает по-своему и легко может заткнуть за пояс кого угодно. Даже меня. Точнее, чаще всего — именно меня. Потому что я не святой и совершаю ошибки. А у каждой такой ошибки есть цена.

Я смотрю в нежное лицо, на упрямо изогнутые губы.

За рёбрами колотится, но мой взгляд — тоже с вызовом. Я требую ответа, хотя в голове шипит страх оказаться слишком близко к истине.

Аня часто дышит, раздувая крылья носа. Щёки яркие, глаза блестят. Вместо того чтобы продолжать искать куртку, она с треском захлопывает шкаф и разворачивается к двери, от чего хочется дернуть её за запястье, чтобы остановить.

— С ума сошёл, Бессонов? — бросает она, прежде чем скрыться на кухне.

Я упираюсь руками в бока и смотрю вниз, мысленно отсчитывая до десяти и обратно.

Это не гасит раздражение, как предполагалось, но я всё равно целенаправленно иду следом.

Аня выливает заваренный чай в раковину, когда я вхожу на кухню. Это означает, что чаепитие с тортом отменяется. Как и то, что настроение окончательно испорчено. Тем не менее, я хочу получить ответ на поставленный вопрос уже сегодня. Желательно — прямо сейчас.

— Я сошёл с ума. Ты несёшь чушь, — рублено подытоживаю, спрятав руки в карманы. — Предлагаю выяснить, кто из нас свихнулся окончательно, а кто ближе к реальности. Если ты не против.

Со звоном опустив чашку на дно раковины, Аня оборачивается, метнув в меня острые стрелы.

Проницательная. Слишком чуткая. Слегка колючая по характеру, но без показной резкости.

Она может выкатить мне гору претензий в ответ. Начиная с той, где я был все семь месяцев и чем занимался помимо работы. Но Аня не станет. Потому что не бросается словами наперекор и не любит драмы. Зато умеет ждать, пока оппонент сам вывернется наизнанку.

Я уже. Почти.

— Не против, — произносит взвинчено. — Но я не хочу чай.

— Что-то покрепче?

— Да, можно.

— Хорошо, — шумно выпускаю воздух сквозь ноздри.

— В машине осталось шампанское, которое я выиграла. И торт.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, иду в коридор и накидываю куртку на плечи. Не дожидаясь лифта, быстро спускаюсь на первый этаж, и прямо у выхода сталкиваюсь с соседом.

Судя по ударяющему в лицо перегару, вечер у него удался. Я тоже пил коньяк, но стою более-менее уверенно, пожимая мозолистую руку. Кажется, алкоголь выветрился из крови в тот момент, когда я только переступил порог квартиры.

— Ого, здорово, братух! Сто лет тебя не видел! — орёт Лёха и с такой силой хлопает по плечу, будто пытается выбить из меня лёгкие. — Ну что, как оно? Как жизнь? Ты к нам ненадолго или насовсем?

— Пока ненадолго.

— Плохо, плохо. Работа работой, но Аньке без тебя нелегко. Я же не слепой, вижу. Что бы она тебе ни говорила — не верь. Бабам сложно жить без мужика, братух. Это аксиома.

Я отстраняюсь, с трудом сдерживая порыв расспросить Лёху о том, о чём всего пять минут назад спрашивал Аню.

Язык подвыпившего соседа иногда честнее любого детектора лжи. Проблема в том, что по совести правильнее дождаться ответов от самой Ани. Правда, неизвестно, когда мы к этому придём, потому что начинать стоит с меня, а тут-то мы, похоже, вполне можем забуксовать.

— Ладно, рад был увидеться, — киваю и делаю шаг в сторону, чтобы поскорее вырваться на улицу. — Жене и детям привет. Ещё пересечёмся.

В спину летят пожелания хорошего вечера, а следом, по классике, счастья, здоровья и побольше денег. Стандартный набор доброжелательности, который, как ни странно, тоже вызывает во мне вспышку ностальгии.

Я открываю машину, достаю шампанское и торт. Возвращаюсь быстро. По крайней мере, Лёха всё ещё стоит на первом этаже, ругается по телефону с женой и с яростью давит на кнопку вызова лифта, пока я взлетаю на третий этаж за пару секунд.

Скинув кроссовки на коврик, бросаю куртку на пуф у стены и, слегка запыхавшись, захожу на кухню.

Аня как раз снимает фартук и вешает его на крючок. Затем ставит на стол тарелку с тонко нарезанным сыром и гроздью винограда. В её движениях чувствуется волнение. Она суетится, делая вид, что полностью поглощена делом.

Я откупориваю шампанское, уже отдышавшись.

Глухой хлопок пробки нарушает паузу, но вместо веселья воздух наполняется густым, вязким напряжением.

Бокалов в нашей квартире нет, поэтому на столе оказываются две стеклянные чашки, в которые я наливаю игристое. Обычно я не пью шампанское. Слишком женский напиток, но сейчас это не имеет никакого особого значения.

Я сажусь на край дивана, упирая локти в колени. В голове столько слов, что выцепить хотя бы одну внятную фразу не получается. Там мешанина из мыслей. Сумбур. Сплошной беспорядок.

Тем не менее, в моих планах — начать с нуля. С новой точки отсчёта. Не потому, что так нужно или так правильно, а потому что внутри навязчиво зудит желание быть рядом со своей женой. Со своей семьёй. Без всяких «а вдруг» и «что было бы, если бы». На эти вопросы я уже получил устойчивый ответ. За ними нет никакого смысла. Только круги по воде.

Я благодарен Ане за то, что встряхнула меня. За то, что дала шанс, о котором я мечтал. Не могу сказать, что это было ошибкой. Нет. Это было абсолютно правильное, зрелое решение. Даже в чем-то рациональное.

Но блядь…

Понял я это не сразу.

Дал себе зазор на адаптацию. Месяц, два, три. Попробовал освоиться. Развернуться. Показать себя.

Именно это решение окончательно убедило меня в том, что… даже зная всё наперёд, каким будет итог, если бы можно было вернуть время в самое начало, я всё равно ответил бы на ту переписку. Всё равно писал бы ей. День и ночь. Ничего не меняя.

Закончив суетиться за столом, Аня отходит к кухонной столешнице, опирается на неё бёдрами и обхватывает чашку обеими руками.

В такой позе у меня есть возможность рассматривать её целиком. От и до. Длинные ноги, плавные изгибы и высокую грудь, очерченную тканью платья, которая приподнимается с каждым вдохом.

Дыхание, как и моё, частит.

— Ну, скажи что-нибудь, — негромко прошу. — Спроси. Наори. Ударь.

Я поднимаю взгляд и ловлю её глаза. Глубокие, насыщенные зеленью. Внутри что-то обрушивается, оставляя после себя гул в висках и сухость во рту.

Аня слегка хмурит брови и ставит чашку на стол. Не зная, куда деть руки, переплетает пальцы, но тут же размыкает их. Проводит ладонями по волосам, сбивая прядь. Шумно выдыхает, и швыряет в меня претензию:

— Я тебя отпустила, Паш. Взвесила всё за и против — и отпустила, чтобы ты реализовался. Чтобы мог идти вперёд без довеска в виде навязанной жены и ребёнка. Чтобы потом никто не сказал, что я держала тебя силой.

— Меня сложно удержать силой, — парирую. — У нас немного разная весовая категория.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Да. Я анализировал то, что ты говорила. Думал, может, ты в чём-то права. Но мозгами не дошёл до того, что права полностью. Я бы поспорил.

— Ты обвиняешь меня в том, что я кого-то вожу в эту квартиру. В то время как Я. Тебя. Отпустила! Я свободна и имею право делать, что хочу. Отпустила — к Марине, к кому угодно! Хотя ты понятия не имеешь, что я тогда чувствовала. Что творилось у меня внутри. После всего этого ты смеешь меня обвинять?!

Не в силах усидеть на месте, я подрываюсь с дивана и подхожу к окну.

У нас маленькая кухня. Я бы сказал — крошечная. На тот момент, когда я брал эту квартиру, не особо располагал средствами. Но я прекрасно помню, что именно здесь, на этой кухне, Аня поставила между нами точку. Оборвала, когда было тонко.

Уперев ладонь в оконную раму, смотрю в тёмное стекло. В нём отражается не двор, а я сам. Разбалансированный и слегка потерянный.

Пульс идёт вразнос. Сердце работает на пределе. С учётом новой информации, полученной от собственной жены, события последних дней видятся иначе. Вновь почувствовать её заботу, нежность, любовь — вот цель, которую я себе поставил.

— Марина прилетала ко мне в начале осени, — выдавливаю признание. — Прилетала потому, что я не обозначил вовремя, что отношения между нами уже невозможны. Она пробыла в городе неделю. Может, чуть больше. Причиной задержки стала ситуация, из-за которой она оказалась в больнице. После этого улетела куда-то на кастинг. Я не вникал, куда именно.

— Ты посещал её в больнице?

— Пару раз наведывался. Да.

— Помимо того, что ты ответственный, ты ещё и благородный, — вспыхивает Аня.

— Ответственный, благородный… Из твоих уст это не звучит как комплимент.

— Ты прав. Это не комплимент.

— А какой твой Андрей?

Я оборачиваюсь, стараясь заглянуть ей в лицо. Застать врасплох не выходит. Она отворачивается, устремляя взгляд то в холодильник, то в дверной проём, то просто в никуда. Моргает, втягивает в себя наэлектризованный воздух. Скрещивает руки на груди и ставит блок, но не тот, который я не смог бы пробить.

Если бы я увидел явный протест с её стороны, возможно, подумал бы об отступлении. Но я вижу эмоции. Отклик. Вижу то, что раскачивает не только меня, и потому выбираю тактику переть напролом. Кажется, это единственный рабочий вариант из всех возможных.

— Иди ко мне…

Я протягиваю руку, почти не дыша. Жду, чувствуя, как от напряжения ломит тело и плечи.

Аня медлит, глядя на мою ладонь. Потом опускает руки вдоль туловища, качает головой и почти невесомо вкладывает свою.

Этого достаточно, чтобы вцепиться в неё крепко. Почти намертво. Потянуть за собой, сесть на диван и усадить на колени. Ткнуться лбом в её плечо, ощущая одновременно облегчение и удовлетворение. Пиздец какую гремучую смесь.

Прямая осанка. Настороженность в каждом жесте.

От её волос пахнет шампунем с примесью кокоса, и я ненадолго прикрываю глаза, проваливаясь в ощущения, которые размазывают. Тепло уходит по венам вниз, сводя мышцы. В такие моменты я забываю, кто из нас кого держит.

— Разумеется, я ни разу не приводила Андрея сюда. Наверное, я слишком тебя уважаю, чтобы так делать, — откликается Аня. — Мы не строим ничего серьёзного. Мы просто… пробуем.

— И как пробуется?

Оторвавшись от её плеча, с трудом разлепляю глаза и вскидываю подбородок.

Смотрю на точёный профиль, длинные ресницы, слегка покрасневшие скулы. Мои руки медленно опускаются к её талии. Я распластываю пальцы, чтобы успеть охватить как можно больше.

От этого соприкосновения меня коротит. От хрупкости. Близости, уязвимости.

— У нас было пару свиданий, Паш. Столько же поцелуев. За мной ухаживали. Красиво, с вниманием. Иногда помогали по мелочам в студии. Я планирую попросить Андрея собрать тумбу. Это всё, что могу сказать, потому что, по сути, рассказывать больше нечего.

Перехватив моё запястье, Аня возвращает взгляд к моему лицу. Предупреждение, но не настолько категоричное, чтобы прозвучало твёрдое «нет», хлещет по щекам. Точно так же она не сказала его и в наш первый раз, предпочитая выжидать.

Я осмысливаю услышанное, подавляя порыв выкатить права. Но в ответ Аня ударит сильнее. У неё есть, что сказать. Она знает, куда бить.

Слегка поиграв челюстями, несдержанно бросаю:

— Сравниваешь?

— Что? — выгибает бровь.

— Сравниваешь его со мной?

Аня сглатывает, качая головой. Уголок рта дёргается. Я бегаю взглядом между её глазами и губами. Вверх, вниз, обратно.

— В чём-то да… В словах, в интонациях. В поцелуях. Ты целуешься как танк — грубо, требовательно. Будто испиваешь всю душу. С ним по-другому. Ласково. Местами слишком осторожно.

Я провожу ладонью вдоль линии позвоночника, ускоряясь с каждой секундой, пока не фиксирую затылок, путаясь в длинных волосах.

Жар под ребрами усиливается. Пульсирует. Накатывает волной и устремляется к паху.

Дыхание рвётся. Мне стоит огромных усилий не спешить. Не делать так, как меня только что охарактеризовали.

Аня обвивает мою шею руками. Наклоняется, мешкает. Её волосы щекочут лицо. Грудь касается моей. Она выдыхает. Коротко, почти беззвучно.

Прежде чем наши губы соединяются, я ловлю в её помутневших глазах ту самую искру, которую во что бы то ни стало хочу раздуть.

Я успеваю вспотеть, пока одеваю ребёнка на улицу. А чтобы понять, как одеть Алису по погоде, не слишком легко, но и без перегрева, пришлось прибегнуть к помощи искусственного интеллекта.

Не хотелось тревожить ни мать, ни Аню, которая на работе.

Самому додуматься было сложно, потому что в голове до сих пор пусто. После вчерашнего там не осталось ничего, кроме поцелуя, тонких рук, обвивающих мою шею, и мягкого стона, смешавшегося с моим выдохом. Всё остальное стёрлось почти подчистую. Свадьба, гости, фейерверки… Тот самый фейерверк, что взрывался у меня за рёбрами, оборвался телефонным звонком от матери. Очень не вовремя. Ей стало плохо, и Аня срочно уехала за город на такси. Я отправился следом, но уже позже.

— Где Алискина обувь? — выкрикиваю в коридор.

Отец появляется с белыми ботинками примерно восемнадцатого размера. Крошечными.

Осматривает их со всех сторон, прикидывая, достаточно ли они тёплые для нынешней погоды. В это время Алиса, устав сидеть на месте, дёргается на стуле и стягивает шапку, швыряя её на пол.

— Не пойму, зимние это или весенние… — задумчиво тянет отец. — Но новые, ни разу не ношеные.

— Давай сюда, — протягиваю руку. — Мы всё равно в основном на машине.

— Если что, советовал не я.

— Не волнуйся, крайним не сделаю.

Под оглушительный визг, от которого звенит в перепонках, запихиваю одну ногу в ботинок, потом вторую, подхватываю дочку на руки и выхожу на улицу.

От дома до припаркованного у ворот автомобиля всего пять метров, но эти метры кажутся каторгой. Алиса успокаивается только тогда, когда я усаживаю её в кресло и даю в руки любимую музыкальную игрушку-телефон.

Не знаю, надолго ли хватит этого эффекта, но за руль сажусь быстро. Почти молниеносно. Завожу двигатель, трогаюсь с места и направляюсь в студию «Lumen».

Похоже, мне сегодня везёт, потому что когда мы въезжаем в город и я бросаю взгляд в зеркало заднего вида, то вижу, что Алиса уже сладко спит.

Это заставляет меня выдохнуть с облегчением.

На светофоре расстёгиваю комбинезон и снимаю шапку. В планах было заехать в студию к Ане, собрать тумбу и договорить, но, решив не тревожить крепкий детский сон, я бесцельно кручу круги по району, пока мысли сами собой не возвращаются к прошедшей ночи.

Мне удалось получить ответы на многие вопросы, но не на главный. По той простой причине, что я просто не успел его озвучить. Хотелось отодвинуть развязку подальше, наслаждаясь тем, что есть. Шлёпнуться с небес на землю успеется всегда, а то что это может случиться нельзя исключать.

Потратив час на езду и опустошив бак с бензином до критической отметки, я паркуюсь через дорогу от студии.

В салоне тишина. Сначала негромко играла музыка, но я вырубил её нахер, потому что ни одна песня не попадала в настроение, которое со вчерашнего дня или даже раньше остаётся раздёрганным.

Алиса Павловна просыпается не в духе. Ворчит и извивается юлой, недовольная сковавшими её ремнями безопасности.

Беру сумку, куда заранее бросил запасную одежду, подгузники и пюре, освобождаю дочку и направляюсь к студии. Правда, идём мы недолго. Стоит перейти дорогу, она уже рвётся на землю, и я веду её за руку каким-то получерепашьим шагом.

Внутри помещения есть изменения, которых я раньше не видел.

Вроде бы мелочи, но слишком заметные, чтобы их игнорировать. Новая расстановка мебели, фотографии на стенах, стеллажи. Я кручу головой, отмечая каждую деталь.

— Ой, а кто это у нас такой хорошенький! — подлетает к Алисе высокая рыжеволосая девушка.

Кажется, то ли Даша, то ли Дарина.

Из всей команды, с которой работает Аня, я запомнил наверняка только одно имя. И то мужское.

— У нас последняя съёмка, скоро сворачиваемся, — говорит девушка, поднимая глаза. — Вам помочь, да?

Не успеваю я согласиться, как Алису уже окружают со всех сторон. Снимают шапку, комбинезон. Развлекают первыми попавшимися игрушками, пока я стаскиваю куртку и натягиваю бахилы.

Коробку с тумбой, которую нужно собрать, нахожу в общем зале, и вместе с ней взглядом нахожу Аню. Она работает, стоя коленями на циклораме, полностью погружённая в процесс.

На ней белый свитер с вырезом на груди и чёрные облегающие джинсы. Волосы собраны в высокий пучок. Моя жена перекрикивается с Андреем через весь зал, чтобы синхронизироваться.

Насколько они синхронизировались в личном я, в принципе, в курсе. Меня никто не спрашивает, нравится мне это или нет, и это вполне закономерно, но это не мешает мне воспринимать его как грёбаный источник раздражения.

Дарина приносит мне инструменты.

Я закатываю рукава, сажусь на диван и приступаю к сборке, пока ребёнком занимаются няньки. Наша, к слову, ушла в отпуск. Ей сказали, что я прилетаю, и её помощь в ближайшее время нам не понадобится.

Ставлю перед собой основу, размечаю точки под крепления. Стараюсь не шуметь и не мешать, но едва поднимаю голову, как ловлю цепкий взгляд зелёных глаз, где мелькает удивление, быстро сменяющееся радостью.

За грудной клеткой вспыхивает короткий, резкий всполох. Импульс, от которого спотыкается сердце, нарушая вполне ровный ритм.

Аня показывает жестом, что скоро закончит. Буквально ещё пять минут.

Киваю, глядя на плавно оборачивающегося Андрея, стискивая зубы. То, что мы больше не пожмём друг другу руки, так же очевидно, как и то, что в его взгляде нет ни капли радости. В нём читается неприязнь и что-то ещё. Показательно-негативное.

Я зеркалю его реакцию.

Аналогично, блядь.

Спустя обозначенное время последняя клиентка уходит, забирая под руку светлую шубу. Я заканчиваю сборку, ввинчиваю последние саморезы и спрашиваю Дарину, где предположительно должна стоять тумба.

Занявшись небольшой перепланировкой, усаживаю Алиску на диван, чтобы покормить пюре, и присаживаюсь рядом на корточки.

За спиной происходит движение, на которое я стараюсь не реагировать, хотя прицельный взгляд, упирающийся между лопаток, жжёт даже сквозь одежду.

— Вы надели не те ботинки, — говорит Аня, устаиваясь рядом с Алисой. — Эти на два размера больше.

— Твою мать… Я-то думаю, чего она всё время падает.

— Но это ничего страшного.

Моя рука зависает, не доведя до рта дочери ложку пюре.

Я бегло отмечаю раскрасневшиеся щёки и улыбку на лице её матери, и только потом двигаюсь дальше.

Воздух между нами трещит, как от статического тока, когда я наконец озвучиваю то, ради чего приехал:

— Аня. Возможно, вчера я выразился не совсем внятно, — роняю вполголоса. — Я прошу тебя отложить решение о разводе… Попробовать ещё раз. Не потому что так надо и не из чувства вины, а потому это единственное, чего я по-настоящему хочу.

Неопределённость, в которой я живу с утра, тянет вниз и не отпускает ни на минуту.

Я надеюсь на взаимность, потому что вчера она ощущалась каждой клеткой тела. Но я не откидываю тот факт, что могу услышать отказ. Категоричный и безапелляционный отказ, который выбьет почву из-под ног.

Аня ёрзает на месте, складывает руки лодочкой и прячет их между коленями. Из глубины студии доносится женский голос. Кто-то из команды прощается, и над входной дверью звенит колокольчик.

Я чувствую взгляд на скуле, почти физически, будто нежные пальцы касаются кожи.

Хочу этого прикосновения во что бы то ни стало. Это не просто желание… потребность, голод. Как и то, чтобы из студии наконец уехали все лишние.

— Ты всё объяснил достаточно внятно, я поняла, Паш, — отвечает Аня. — Я уже объяснилась сегодня с Андреем… Подожди меня ещё немного, я заберу вещи, и договорим уже дома.

Не знаю, как назвать состояние, когда внутренняя пружина наконец ослабевает, тело становится лёгким, а мысли — неожиданно ясными.

Я выдыхаю со свистом.

Это состояние… блядь, невероятное.

Анна

«Ань, я тут подумал…»

«Похоже, дальнейшее сотрудничество уже невозможно».

Такое сообщение приходит, пока мы с Пашей и Алисой поднимаемся в лифте на третий этаж.

Я не отвечаю и прячу телефон в карман пальто. Даю себе время подумать и остыть.

В висках грохочет пульс. Хорошее настроение смывает волной. Дело не в том, что Андрей больше не будет частью моей команды. Нет. Я и сама давно чувствовала, что он перерос формат, в котором мы работали, просто по какой-то причине оставался, соглашаясь на съёмки раз в неделю или две. У него есть проекты масштабнее, перспективнее. Прибыльнее, в конце концов.

Проблема в другом. Мне паршиво от того, что я обидела человека, который этого не заслужил.

Двери лифта раскрываются, и я первой выхожу на площадку, роясь в сумочке в поисках ключей.

Паша держит на руках нашу дочь. Она вела себя как паинька всю дорогу. И в машине, и в студии. Сейчас, например, Бессонов поочерёдно целует её в щёки — то в одну, то в другую, пока я открываю замок, а Алиска заливисто смеётся, подпрыгивая от восторга.

Две противоположные эмоции сталкиваются внутри, смешивая сладость с горечью.

Я пришла в студию на час раньше запланированного, чтобы собрать мысли в кучу и как следует подготовиться к съёмке. К моему удивлению, Андрей тоже приехал заблаговременно. Общение, разумеется, не складывалось. Оно оставалось натянутым. Во мне кипели впечатления после свадьбы, но не от самого торжества, а от того, что произошло после.

Наверное, это было написано и на моём лице, потому что Андрей спросил, как прошла свадьба, а потом — не хочу ли я ничего ему рассказать. Например, почему так и не ответила на последнее сообщение. Почему не прислала ни одной фотографии, хотя обещала.

Он не требовал и не упрекал. Не давал оценок, когда я призналась, что со свадьбы мы с Пашей уехали вместе. Что был разговор. Поцелуй. И… был бы секс, если бы не телефонный звонок от свекрови. Да, он бы случился. Потому что я намеренно игнорировала все тревожные сигналы, которые звучали в голове. Полагаясь на… не знаю, на инстинкт. На химию. На безрассудное «хочу»!

Реакция на мои признания, которые я не хотела держать в себе, не хотела никого обманывать или ранить, была показательно холодной. Правильной до абсурда.

Теперь я понимала, почему Андрей со всеми своими бывшими расставался спокойно. С ним невозможно поссориться. В его характере закрытость, уравновешенность и вежливость. Даже если случится землетрясение, он, наверное, останется таким же. Это еще один пункт, в котором я невольно ловила сравнение с прошлыми отношениями. Разительный, кричащий контраст.

Несмотря на странные ощущения, камень упал с души вместе с последней озвученной фразой.

Мне показалось, что мы поняли друг друга. Показалось, что этот разговор не повлияет на работу. И действительно, весь проект мы довели до конца без сучка и задоринки.

А теперь я перечитываю сообщение и понимаю, что нет. Конечно, повлияет.

Сняв верхнюю одежду в прихожей, я раздеваю Алису, которая весело болтает ногами в воздухе.

В квартире нет ни крошки еды, но этот вопрос мы быстро закрыли, заказав доставку из ресторана.

Пока я занимаюсь дочерью, Паша направляется на кухню, чтобы всё разогреть. Его движения уверенные, резкие. Хозяйские. Такие, будто время разлуки ничего не изменило, потому что он по-прежнему органично вписывается в это пространство. В эту среду.

Не успеваю я поправить Алиске кофту, как она уже несётся на кухню следом за своим отцом. Достаёт из ящика игрушки и носит их ему, в то время, как он расставляет на столе тарелки, приборы и контейнеры. А я настолько вымоталась за день, что просто позволяю себе расслабиться и наблюдаю за этой сценой, пряча ладони в рукава свитера.

Каждый зрительный контакт как удар по тонким нервам. Дыхание перехватывает, а сердце сбивается с ритма. Когда голубые глаза чертят линии по моему лицу, я чувствую себя… полностью обнажённой.

Мне сложно проглотить хотя бы кусочек, поэтому к ужину я почти не притрагиваюсь, ковыряю вилкой салат и обсуждаю с Пашей дела студии, счета за свет и воду. Рассказываю, что пришлось уволить старого администратора и что теперь у нас работает новенькая Анжелика.

Говорим и о доходах. Мне искренне хочется поделиться тем, что студия наконец начинает приносить стабильный заработок. Клиентов становится больше, съёмки расписаны на недели вперёд. В этом не только моя заслуга. Вернее, даже в меньшей степени моя, а во многом Бессонова. Без него я, пожалуй, так и не решилась бы на эту авантюру и не смогла бы накопить достаточно денег.

Паша вручает дочери ложку, позволяя ей попробовать есть самостоятельно. Каждое их взаимодействие, как маленькое чудо, потому что каждый проклятый раз я умираю и возрождаюсь заново. Кажется, за пределами этой квартиры не существует ничего лучше. Весь мир сосредоточен именно здесь.

— Давай я искупаю Алису, — предлагает Паша, вставая из-за стола.

Я машинально киваю.

С распределением обязанностей проблем не возникает, несмотря на то, что наши шаги и действия стали осторожнее, чем раньше. В том числе и шаги навстречу друг другу.

Пока я мою посуду и убираю остатки еды, Паша идёт купать Алису Павловну. После этого в ванную иду я, а Бессонов укладывает дочку спать, покачивая её на руках, хотя в таком возрасте и при таком весе я уже давно этого не делаю.

Прижавшись лопатками к плитке, шумно втягиваю носом воздух.

Телефон жжёт руку, когда я открываю переписку с Андреем и пытаюсь подобрать слова.

«Я тебя услышала…»

«Приняла к сведению…»

«Спасибо за сотрудничество и удачи в дальнейших проектах», — наконец набираюсь смелости и отправляю, возможно, последние сообщения в данном диалоговом окне.

Ответа не следует ни через пять, ни через десять минут, хотя прекрасно видно, что получатель его прочитал.

Я встаю под тёплые струи воды, смывая усталость прошедшего дня. Не физическую. Скорее, моральную.

Когда остатки пены исчезают в сливе, я закрываю воду и кутаюсь в банный халат. Провожу ладонью по запотевшему зеркалу и прислушиваюсь к приближающимся шагам в коридоре.

Естественно, ожидаемым, но всё равно щекочущим нервы. Примерно как в первый раз. Может, даже сильнее.

Паша врывается в ванную вихрем. Ничего особо не делая, но нарушая хрупкий баланс между сдержанностью и взрывом. Его появление, застывшая в проёме фигура и спрятанные в карманах руки… всё это запускает в организме цепную реакцию. Сначала тепло, дрожь и мурашки по коже. Затем — нестерпимую потребность сократить мучительную дистанцию.

— Что-то случилось? — спрашивает Бессонов, глядя на меня в отражении.

Заряд, которым он накачан, передаётся мне через воздух. В сознание, в мысли. Оседает в голове, затуманивая всё остальное.

— Андрей написал, что нам лучше прекратить сотрудничество. Вот что случилось, — говорю после короткой паузы.

— Боже. Какая жалость.

Я замечаю лёгкую улыбку, скользнувшую по его губам. Ироничную. Почти незаметную, если бы не дрогнувший уголок.

Я оборачиваюсь к нему, высоко задирая подбородок, чтобы встретить прямой, изучающий взгляд. Без подтекстов. Для этого приходится чуть напрячь шею, потому что разница в росте у нас около тридцати сантиметров. Рядом с мужем я всегда чувствовала себя миниатюрной, хотя никогда не считала себя такой уж маленькой.

— Глупо было ждать от тебя эмпатии, — заключаю. — Но ты задал вопрос, а я ответила, как есть. Андрей, помимо прочего, — это часть команды. В основном девушки шли к нему, потому что он делал яркие промо-ролики.

— Ну ушёл и ушёл. А чего его жалеть? — Паша пожимает плечами, стреляя в меня глазами. — Заводить интрижку на работе — это риск. Заводить с замужней девушкой — тройной риск. Десятикратный, блядь. То, что он не справился с последствиями, — закономерный итог всей этой истории. Ты все правильно сделала, Ань.

— Я сделала это потому, что умолчать было бы нечестно с моей стороны.

— Только поэтому?

— Да… Да, скорее всего.

Сердце с размаху врезается в ребра, когда Паша делает движение навстречу.

Я знаю, чего он добивается этим вопросом. Признания того, что выбор сделан. В его пользу. Безоговорочно в его пользу!

Пояс моего халата безвольно свисает с петель, пока Бессонов проверяет это своим методом. Медленно развязывает узел, внимательно отслеживая весь калейдоскоп эмоций на моём лице.

Я не спрашиваю, почему Паша пошёл на отказной манёвр с моей бывшей подругой, зачем и по какой причине, но уверена, что ему это далось гораздо проще, чем мне.

Отвергать. Говорить «нет».

Несмотря на то, что Марина ревнивая, сложная и настойчивая. А если что-то вобьёт себе в голову, переубедить её почти невозможно.

Проблема в том, что Паша тоже умеет быть непробиваемым. Таким, что с места не сдвинешь. Его непробиваемость на её настойчивость сработала как щит, именно тогда, когда он был готов чётко обозначить границы и больше их не пересекать. Не оставляя пространства для манипуляций, хотя они, безусловно, были. Наверняка были. Иначе я бы удивилась обратному, зная свою бывшую лучшую подругу, как облупленную.

Как бы там ни было, внутри клубится радость, вперемешку с растерянностью. Я отпустила Пашу, но это не значит, что где-то в глубине души, на самом донышке, не ждала его возвращения. Мысленно, на минуту. Не только к дочери, но и ко мне.

Я не убираю его руку и не качаю укоризненно головой. Тем более, не заряжаю Бессонову пощёчину, хотя, уверена, у него есть сомнения на этот счёт, хочу ли я зарядить или нет.

Его движения слишком осторожны. Непривычно медленные. Чересчур контролируемые, несмотря на то, что сдержанность чувствуется буквально в каждом из них.

Мы смотрим друг другу в глаза, не моргая.

Дышим одинаково сбито и быстро, как после долгого, изнуряющего марафона, в котором мы оба бежали друг другу навстречу.

Полы халата распахиваются. Холодный воздух касается кожи, осыпая её мурашками, ползущими от шеи и до колен.

Мои губы приоткрываются, когда Паша касается ладонью живота над пупком, будто проверяет, позволю ли я ему идти дальше. Погладить, исследовать. Провести пальцами выше… или ниже.

Я позволяю.

Не говорю ни слова, но невербально позволяю.

Шероховатость его прикосновения заставляет мышцы дрогнуть. Хотя, если честно, не только их.

Бессонов весь собирается, всем телом. Между бровей пролегает складка. Он слегка передёргивает плечами, пока его рука очерчивает рёбра и замирает где-то на полпути. Но я готова поспорить, что я точно знаю, куда ведёт конечная цель этого маршрута. Она заканчивается там, где широкая ладонь накрывает мою грудь, взвешивая полушарие.

— М-м… — слышу сдавленный, короткий стон.

Соски твердеют, становясь болезненно-чувствительными.

Сделав последний шаг, который слепляет наши тела, Паша наклоняется и упирается лбом в мой лоб, плотно сжимая челюсти.

В его глазах отражаются блики, похожие на огонь. Этот огонь ослепляет, не позволяя ни отступить, ни приблизиться. Так я полностью отдаю ему инициативу, совсем не парясь на этот счет.

Касание губ такое же осторожное, как и ладоней. Я закрываю веки, впитывая знакомый вкус, остающийся на губах. Этот поцелуй — ласковый. Даже трепетный. Пробный. Такой, какого у нас ещё ни разу не было.

Паша не торопится. Его губы играют, дразнят. Скользят по моим. То прикасаясь, то отстраняясь. Оставляя между движениями непродолжительные паузы. Ровно настолько, чтобы внутри расцвело неотвратимое желание ответить.

Прошло семь месяцев с тех пор, как я в последний раз целовала своего мужа. Семь. Месяцев. Это не много и не мало, но достаточно, чтобы успеть от него отвыкнуть. Настолько, что теперь всё ощущается гораздо острее. Примерно в несколько сотен раз…

Отмираю, позволяя себе закинуть руки ему на плечи, провести пальцами по шее и колючим волосам на затылке, а потом вернуться в исходное положение.

Под ладонями — литые мышцы. Ещё у свекров дома я заметила то, что бросилось во внимание, но я не решилась озвучить: Паша похудел. Не сильно. Но тело стало суше и рельефнее.

— Я не говорила о том, что мне не нравится твоя грубость и требовательность, — выдыхаю ему в губы, открывая глаза.

Бессонов кладёт руки на мою талию, спрашивая отрешённо, будто не помнит ни единого слова, по крайней мере, его взгляд кажется немного расфокусированным:

— А что ты говорила?

— Что нравится. Даже очень…

Это признание становятся знаком к действию. Спусковым крючком. Прямым приглашением, если угодно.

Не успеваю я договорить, как Паша обнимает мой затылок ладонью, без колебаний притягивает к себе и прижимается губами, лишая возможности думать о чём-то ещё, кроме того, чтобы после лёгкого удара зубами впустить его язык внутрь — иначе, кажется, наступит конец грёбаный света.

Мои колени подгибаются, живот сводит судорогой.

Я тону в ощущениях, выжигающих память о семи месяцах разлуки, позволяя поцелую углубиться и подстроиться под ритм движений, вплетая свой язык в его.

Оторвав мои ступни от пола, Паша подхватывает меня на руки.

Чтобы пройти сквозь узкий дверной проём, ему приходится повернуться боком. Так же боком он проносит меня по коридору и входит в спальню, где полностью выключен свет.

Шаги быстрые, отрывистые.

В кромешной темноте мы добираемся до дивана, и Паша упирается в него ногами, переводя дыхание и дёргая стоп-кран самоконтроля.

Пульс грохочет в ушах, заглушая все звуки и выдвигая на передний план ощущение момента, когда спина касается простыней.

Приподнявшись на локтях, я нащупываю настольную лампу и делаю свет тусклым, но достаточным, чтобы замереть и наблюдать, как Бессонов снимает футболку и бросает её в кресло. Затем избавляется от штанов и боксёров, оставляя их валяться на полу. У меня захватывает дух, хотя вижу его таким далеко не впервые. Даже не во второй — и не в третий раз.

Идеальный волосяной покров, идеальная форма, идеальный размер.

Горло пересыхает настолько, что я хриплю, пытаясь выдохнуть ровнее, когда Паша освобождает мои руки из халата, ставит локти по обе стороны от головы и, наваливаясь телом, впечатывает меня в матрас.

В живот упирается эрекция, лицо обдаёт тяжёлое дыхание.

Соприкосновение наших тел лишь подтверждает тот факт, что температура Бессонова выше, чем у меня, хотя больным он не выглядит. Он слишком живой и настоящий, чтобы не откликнуться. Слишком твёрдый, чтобы это можно было проигнорировать.

По поводу меня… Меня подготавливать не нужно. Я уже влажная. Достаточно просто войти.

— Ань, я, возможно, тебя разочарую, — быстро говорит Паша, глядя мне прямо в глаза. — У меня нет с собой презервативов. Вылетело из головы. Я… не готовился.

— К тому, что я тебе дам? — растеряно улыбаюсь.

— Да. Ты непредсказуема. Я весь день думал, что ты не так поняла насчёт нас. В общем-то, это всё, о чём я сегодня думал.

Я прикусываю губу, не в силах отвести взгляд.

Возбуждение слишком явное, чтобы прервать его. Не попробовать кажется пыткой. Я хочу рискнуть. Я чувствую себя в полной безопасности. И хочу рискнуть. Да.

— Мы можем без презерватива, — отвечаю сбивчиво. — У меня никого после тебя не было.

До — тоже. Но Паша это и так знает. Повторяться незачем.

— У меня тоже никого после тебя не было, — роняет он. — Никого за это время. И не будет после.

Обхватив член у основания, Паша прижимает его между половых губ и входит в меня рывком, избавляя себя от необходимости продвигаться медленно, по миллиметру.

Но каждый его миллиметр отзывается во мне вибрацией. Я вся дрожу под ним. От макушки до пят, под аккомпанемент собственных стонов и обжигающего наслаждения. К слову, вибрирую не только я.

Толчок. Еще один.

— Блядь… Сейчас.

С шипением выпуская воздух сквозь стиснутые зубы, Паша выходит, опуская голову к моей шее и перемещаясь ниже — к груди.

Его тело — камень. Монолит, от которого хочется выгибаться навстречу губам, ловя кислород микродозами.

Я знаю, зачем он выходит. Понимаю это по дергающейся венке на виске, по напряжению плеч, по сорвавшемуся выдоху. Если бы Паша не сделал этого — он бы кончил. Сию секунду.

Плотно охватив языком мой сосок, он делает то же самое со вторым. Мне жарко, мокро и невыносимо сладко. Я перебираю его жёсткие волосы на затылке, пока губы прокладывают маршрут всё ниже. От груди к животу, от живота к пупку, и дальше.

Дальше, дальше…

Разведя ноги шире, я позволяю ему поцеловать внутреннюю сторону бедра, лобок. Упрямые губы и язык жадно двигаются между ног. В том самом темпе, от которого подгибаются пальцы.

Недолго, это происходит недолго… Потому что, когда все чувствительные точки начинают пульсировать, Паша возвращается в исходную точку, опирается локтями по обе стороны от моей головы и врывается в меня новым, размашистым толчком, размазывая влагу по моим и своим бёдрам.

Я слепну, глохну и теряюсь в пространстве, принимая его всё глубже. Ещё. И ещё.

Диван скрипит, не выдерживая напора. Кожа горит от трения, а мышцы сводит от напряжения, пока искры внизу живота не вспыхивают фейерверком.

Я обвиваю его талию, впуская до конца.

Этот секс не мог быть долгим, поэтому следом меня колотит, как от разряда, проходящего по телу волной.

Когда Паша смотрит на меня тёмными, штормовыми глазами, я понимаю, что он тоже уже не здесь. Понимаю это по грохочущему сердцу, стучащему так, будто оно пытается вырваться наружу, не находя другого выхода.

Я люблю наблюдать, как Бессонов кончает, но сейчас не удаётся, потому что твёрдые губы захватывают мои, а язык сплетается с моим в беспорядочном, требовательном ритме.

Всё, что я успеваю уловить, — короткий, хриплый стон, который он выпускает мне прямо в губы, покрывая горячими следами семени мой живот. Не понимаю, как это происходит, но моя ладонь уже обхватывает его гладкий член, а его рука — мою, задавая скорость.

После того как Паша помогает мне вытереться салфетками, он наконец расслабляется, опускает голову на мой живот и медленно закрывает глаза.

Я замираю в нерешительности, а потом выпускаю всю накопившуюся нежность, массажируя его затылок. Я не слышу, о чём он думает, но по тяжести, которую чувствую, понимаю, что о чём-то важном. Даже… глобальном.

Я не мешаю, переключаюсь в ленивый режим и погружаюсь в свои мысли. Их много, но снова и снова всплывает одна-единственная. Та, что подытоживает случившееся.

Мне не нужно чужое. Это совершенно точно. Но своё… своё я уже не отдам.

— Мне нужно задержаться на пару дней. Нет, всё нормально. Я потом наверстаю, обещаю, — короткими, рублеными фразами говорит по телефону Паша.

Стены в квартире тонкие, поэтому я слышу его голос и постепенно прихожу в себя, хотя общее состояние остаётся вялым. Не знаю… Будто кости перемололи в песок, и я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Ничем.

Это ощущение только усиливается от того, что ночь выдалась беспокойной. После короткой передышки мы с Пашей снова занялись сексом — уже после того, как он сходил в круглосуточную аптеку за презервативами. Потом проснулась Алиса. Поела. И снова проснулась. Половину ночи она проспала между нами, раскинувшись морской звездой. Лишь под утро мы перенесли её в детскую, чтобы заняться сексом в третий раз и вырубиться примерно до семи. Судя по серому свету за окном, сейчас где-то столько и есть.

Стоит Бессонову повесить трубку и закончить разговор, как я откидываю одеяло и встаю с дивана.

Из одежды здесь только свободная белая футболка, которую я стащила у Паши, когда ходила к дочери. Мокрый халат надевать не захотелось, а она как раз пришлась по размеру и смотрится как платье. Ультракороткое платье.

Я улавливаю аромат свежесваренного кофе, когда сворачиваю из спальни на кухню. Желудок предательски урчит, напоминая о том, что вчерашний ужин я пропустила, потому что чересчур нервничала. В такие моменты я не заедаю стресс, а наоборот теряю аппетит.

— Доброе утро, — произношу, скрещивая руки на груди и касаясь лбом деревянного откоса двери.

Паша сидит за столом. Перед ним открытый ноутбук и дымящаяся чашка кофе по правую руку. Услышав, как я вхожу, резко вскидывает взгляд, и на его лице появляется едва заметная, загадочная полуулыбка.

Кивком головы он приглашает подойти ближе.

— Доброе, — сипло отзывается Бессонов.

Откинув волосы за плечи, я иду к нему, чувствуя, как с каждым шагом тело постепенно просыпается. Становится гибким, живым. Откликающимся на невидимые импульсы, повисшие в воздухе.

Несмотря на то, что я вполне могла бы устроиться у Бессонова на коленях, ставлю видеоняню на край стола и просто сажусь рядом, под боком, заглядывая в экран ноутбука, где открыты какие-то схемы и диаграммы, смысл которых даже не пытаюсь понять. Тело уже проснулось, но в голове всё ещё вата.

Паша обнимает меня за талию, прижимаясь щекой к моим волосам. Стоит мне чуть приподнять подбородок, как он перехватывает его и, выдыхая тихо и тепло, целует, размыкая мои губы и проникая между ними языком. Я чувствую вкус кофе, дразнящий рецепторы. Уверенное движение губ. И лёгкое покалывание в том месте, где его язык касается моего.

— Выспался? — спрашиваю, слегка отстраняясь.

— Не сказать, чтобы сильно. Кажется, Алиса спала куда крепче, когда была на грудном вскармливании.

— Тебе только кажется, — мягко возражаю. — Между прочим, я отлучила её не из прихоти, а потому что тогда мне требовался курс серьёзных антибиотиков. Просто решила, что пора. Я… скучаю по тому времени. Оно было таким милым и трогательным…

Но это, разумеется, не значит, что я хотела бы повторить его прямо сейчас. Прерванный половой акт — это риск, и ночью я пошла на него под влиянием мощного гормонального всплеска. В здравом уме и осознанно повторять второй раз точно не собираюсь.

— Так чем ты занимаешься в такую рань? — спрашиваю, переводя тему и опуская голову на плечо Паши. — Предотвращаешь киберкатастрофу планетарного масштаба?

— Да, почти.

Он щёлкает мышкой, и на экране оживают цифры и схемы. Слушая его непонятный монолог, от которого сонливость только усиливается, я тянусь к чашке с кофе, отпиваю несколько глотков и слегка кривлюсь, когда обнаруживаю, что: во-первых, сахара в напитке нет, а во-вторых, крепость явно превышает норму кофеина примерно в три раза.

Зато это встряхивает меня.

Я подгибаю под себя ноги и утыкаюсь носом в шею Бессонова. Сидеть с ним на кухне, пока он дорабатывает мелочи, неожиданно уютно. Почти медитативно. Если бы не густое, тягучее напряжение внизу живота, которое не даёт мне полностью расслабиться.

Тема работы, которую мы развиваем, не оставляет шансов просто взять и свернуть её, будто ничего и не было. Рано или поздно наше желание быть вместе упрётся в реальность, в неизбежное, потому что Паше придётся возвращаться.

Если раньше он был категоричен в этом вопросе, а я упрямо не соглашалась на эту категоричность, не веря ни в нас, ни в нашу семью, то теперь нам придётся искать компромиссы.

— У меня контракт ещё на год, — говорит Бессонов, не отрываясь от экрана и будто читая мои мысли, роем жужжащие в голове. — Не знаю, что будет потом — продлю я его или нет, но этот год я обязан отработать.

— Я понимаю.

— Что-то придумаем.

— Да…

Переплетая наши пальцы под столом, я поглаживаю его ладонь большим пальцем и ощущаю, как он отвечает тем же. Чертовски приятно. Как будто всё, что было сложным, вдруг теряет значение. Это просто хрупкий мыльный пузырь, не имеющий вес, на который стоит подуть, и его не станет.

— Где ты дел своё обручальное кольцо? — спрашиваю у Паши, рассматривая его длинные пальцы с аккуратной ногтевой пластиной.

Я не спрашиваю, почему он его снял. Причины меня не интересуют, потому что своё я тоже сняла.

— Где-то есть. Не в ломбарде, — спокойно отвечает Бессонов. — А твоё?

— Тоже где-то есть. Не потерялось.

Наш диалог прерывает возня в детской кроватке, и я нехотя выскальзываю из его объятий, направляясь к Алисе.

День начинается с поисков потерянной пустышки, переодеваний и оживленного лепета, в котором уже угадываются первые слова.

Завтракаем мы вместе. Быстро и немного хаотично, потому что дочь после сна капризничает и требует к себе повышенного внимания. Но это та самая ненавязчивая суета, которая делает утро семейным и настоящим.

Я… уже забыла как это.

У меня нет работы на этот день, я разгребла все дела заранее, но есть желание съездить к приёмным родителям и отвезти туда детские вещи. Несколько мешков того, из чего Алиса уже выросла, чтобы оставить их в церкви нуждающимся.

Собравшись сама, я одеваю дочку и выношу её в прихожую, где на пороге уже ждёт Паша. В куртке чуть ниже бёдер, темных джинсах и ботинках.

Подойдя ближе, я замечаю поблёскивающий на безымянном пальце золотой ободок, и сердце делает кульбит, а дыхание спотыкается, прежде чем у меня получается улыбнуться.

Не знаю почему, но обручальное кольцо на пальце моего мужа всегда казалось мне до безумия сексуальным. Символом ответственности. Чего-то очень личного и интимного

— Спускайтесь, я сейчас выйду, — говорю Бессонову, снимая пальто и оставляя его на крючке.

Быстры шагом пересекая коридор, я вхожу в комнату.

Шкатулка для украшений в верхнем ящике трюмо открывается с тихим щелчком. Я нащупываю знакомый холод металла, кручу кольцо между пальцами, а потом надеваю туда, где ему и место. Осознавая, что разводиться уже не входит в мои планы. Несмотря на то, что я люблю свою девичью фамилию, я… всё же хочу остаться Анной Бессоновой.

Павел

— Как дела, Паш? Как работа? — спрашивает отец Анатолий, окидывая меня суровым взглядом из-под густых чёрных бровей.

Не знаю, догадывался ли он о том, что у нас с Аней была пауза в отношениях, но официально ни моим, ни родителям жены мы об этом не говорили.

Тем не менее я чувствую себя как на допросе. Упираюсь бёдрами в подоконник и смотрю на дядьку в ответ, стараясь не спасовать под его напором.

Откровенно говоря, бывать у них в гостях я не особо люблю.

Не потому, что чувствую вину за то, что когда-то сорвал сватовство Ани и депутата, и даже не потому, что она забеременела вне брака. Всё это — между мной и ею. Между нами. Все ошибки, которые я совершил по отношению к своей жене, не повод прятать глаза перед теми, кто вне контекста нашей истории.

— Отлично, — коротко отвечаю. — Работа как работа.

— Тебе там как — жильё, машину выделили?

Отец Анатолий складывает перед собой руки, готовясь слушать.

— Что значит «выделили»? — уточняю. — Я получаю зарплату, с которой оплачиваю аренду. Как и все, собственно.

— Живешь один?

— Один.

Обернувшись, чтобы убедиться, что за спиной никого нет, дядька понижает голос и слегка щурится, подводя разговор к тому, что интересует его больше всего:

— Там, вдали, искушений, наверное, хватает…

— Ну, допустим.

— Женщинам бывает одиноко, а мужчинам — тем более. У меня по молодости тоже всякое случалось, Пашка. Ты не думай, что если я в рясе, то не знаю, каково это. Была у нас одна певчая… Лида… Лидочка… Голос как колокольчик, глаза — ангельские. А я уже был женат на Елизавете и чуть не наломал дров. Надеюсь, ты себе слабину не даёшь?

Я шумно выдыхаю, меняю положение ног и подавляю желание усмехнуться.

Это ещё одна тема, которую я не намерен обсуждать ни с кем, кроме Ани. Хотя и ей она вряд ли настолько интересна, чтобы сомневаться в том, что я уже озвучил ранее. По собственной инициативе озвучил.

Соблазнов, блядь… Конечно, хватало.

Хотя и соблазнами я их не считал, потому что мнил себя свободным человеком. Проблема в том, что когда в голове установился белый шум, эмоции схлынули, а тело успокоилось и перестало быть в подорванном состоянии, всё встало на свои места.

Педантично. Ровно. По полкам.

Маячивший всю неделю перед глазами соблазн уже не вызывал ни азарта, ни волнения. До отъезда мне, как любому живому существу, безусловно льстило, когда та, что ещё недавно крутила носом, вдруг начала увязываться хвостом. Искать встречи, просить прощения, писать первой. Это тешило самолюбие. Но, как выяснилось, не больше. Срывать злость, желание мстить или латать пробелы — это занятие для идиотов.

Какая, нахуй, разница, что было когда-то? До этого? Какая. Нахуй. Разница.

К тому времени я уже успел восстановить фрагменты переписки, и некоторые фразы крутились на подкорке, как заезженная пластинка.

Эти фрагменты настолько разнились с тем, что я слышал теперь, впервые стараясь коммуницировать ровно, чтобы донести свою позицию, что казалось, будто между теми сообщениями и реальностью пролегла целая, сука, бездонная пропасть.

То, что я выстроил в своих фантазиях, не билось.

Ни ценности, ни смыслы, ни расстановка приоритетов. Ни готовности идти по головам — особенно против своих. Вопрос «хуй ли ты за мной таскаешься» вслух не прозвучал, но был как никогда актуален.

Я отказался ввязываться в сомнительные связи, даже несмотря на то, что порушил масштабные, почти наполеоновские планы по моему завоеванию. Роль добычи или жертвы — не по мне.

— Нет, не даю, — бросаю после паузы, переводя взгляд на распахивающуюся дверь в гостиную и выбегающую оттуда в слезах Катюшу.

— Паш! Скажи им всем! Скажи! — захлёбывается она от обиды.

Я рефлекторно выставляю руку вперёд, пытаясь успокоить:

— Тихо, спокойно. Давай по порядку. В чём дело? Что случилось?

Вслед за ней в комнату заходят мать Ани и она сама, держа на руках Алиску.

После коротких выяснений оказывается, что девочка выиграла областную олимпиаду по математике, и ей пришло письмо из научного лицея с предложением перевестись к ним. Загвоздка в том, что каждый день мотаться из посёлка в город — это слишком далеко. Зато лицей предоставляет общежитие, куда приёмные родители наотрез отказываются отпускать почти четырнадцатилетнюю Катю.

В качестве аргумента девочка втягивает нас в этот конфликт, надеясь, что хоть кто-то поддержит её сторону.

Я не против поддержать.

Вообще не против.

Я рад, что этой семейной паре в силу возраста больше никто не даст детей на воспитание из детского дома, потому что воспитанием это назвать сложно. Всё, что они делают — это давят, манипулируют или ломают. Заставляют заниматься непосильной домашней работой. Живностью, огородом, стройкой. Делами церкви. Из-за чего у детей почти не остаётся свободного времени. Даже удивительно, как при всём этом мелкая умудрялась учиться на отлично.

Путём долгих переговоров и уговоров мы всё же приходим к общему знаменателю. Аня будет присматривать за Катей, а та несколько раз в неделю останется ночевать у нас.

Это — максимум, что удалось отстоять. Жирный такой максимум.

Из дома отца Анатолия мы выходим с противоречивым чувством удовлетворения и неудовлетворения одновременно.

Напоследок нам ещё успевают навязать совершенно дурацкие представления о том, что должен уметь и говорить ребёнок в год с небольшим. А мы-то, салаги зелёные, знать не знаем, как воспитывать ребёнка. Не то что люди, вырастившие целый приход.

— К твоему следующему приезду я обязательно научу Алису говорить «папа», — заявляет Аня, перебираясь на переднее сиденье, когда дочь, уставшая после визита к родственникам, моментально засыпает.

Её волосы собраны в хвост, на висках выбились пряди. Мягкие черты профиля, длинные ресницы.

Живые зелёные глаза, полные энергии, время от времени стреляют в меня взглядом. Подпитывают. Подливают грёбаного топлива.

Я ещё не улетел, но меня уже раскачивает, будто попал в турбулентность до взлета.

— Или к твоему ко мне, — прямо намекаю.

— Или так.

Я протягиваю руку, нащупывая её ладонь, тонущую в моей.

Отсутствие категоричного «нет» заставляет сердце ускорить ритм от простой надежды до почти физического, мощного отклика.

Нюх обостряется, я улавливаю тонкий аромат кокоса, и меня швыряет в воспоминания прошлой ночи — той, что я хотел бы повторить и сегодня.

Стоны, запахи, интонации. Всё помню…

— Тебя сильно прессовали, пока мы с мамой перебирали вещи? — спрашивает Аня, рисуя узоры на тыльной стороне моей ладони.

Это приятно настолько, что я едва удерживаюсь, чтобы не закрыть глаза от удовольствия.

Я голоден до нежности.

Я хочу насытиться ею до самого отлёта, чтобы послевкусие не выветрилось хотя бы до следующей встречи.

— Да нет, нормально.

— Я тебе не верю, — говорит она, звонко смеясь и чуть поворачивая голову. — Он не мог не прессовать.

— Спросил, где я живу. Не грешу ли, пока тебя нет рядом. Было ещё что-то про соблазны — до того, как из комнаты не выскочила мелкая. Как бы там ни было, он волнуется. Не доверяет мне. Думает, возможно, что я верну тебя к ним впридачу с ребёнком.

— А ты?

Бросив мимолётный взгляд вправо, гашу в себе порыв крепко сжать жену до хруста в костях.

Внимание привлекает кольцо на безымянном пальце. Мы, не сговариваясь, вернули их без всякого пафоса.

Несмотря на искажённое восприятие, допуск разных исходов и навязчивые мысли о том, что где-то я свернул не туда, сейчас понимаю, что я на своём месте. Именно там, где и должен быть.

Мне больше не нужно искать обходных дорог, держаться за призрачные шансы или пробовать новые пути. Всё это осталось позади.

Я нашёл баланс. То, что искал. Нашёл своё.

— Сказал, что у нас по любви, поэтому соблазны отпадают сами собой. Никого возвращать я, разумеется, не собираюсь.

Коснувшись губами моей руки, Аня задерживается буквально на секунду, пряча улыбку.

Этого короткого касания хватает, чтобы внутри всё поплыло, и я притормозил на обочине. Оперевшись на подлокотник, тянусь к ней и зарываюсь пальцами в гладкие волосы. Её ладонь ложится мне на щёку, дыхание щекочет подбородок, а губы поддаются сразу, когда я сминаю их своими.

Отсчёт идёт на дни, поэтому каждый из них хочется проживать жадно.

Последние несколько дней пролетают так, будто кто-то включил ускорение ×2. Иначе я не могу объяснить, почему солнце не успевает взойти, как уже снова темнеет.

Мне не хватает часов и минут в сутках.

Я хочу хоть немного контролировать время, а не ощущать, как оно контролирует меня, подгоняет и не даёт передохнуть.

Возможности задержаться нет, потому что после участия в закрытом проекте мне предстоит официальное завершение. Я готовлю отчёт под грифом «конфиденциально». В перспективе премия и допуск на следующий этап безопасности, а это уже открывает широкие возможности. И, соответственно, новый уровень заработка.

Поэтому билет обратно я беру с чётко намеченной датой — на четверг.

В среду мы с Аней заканчиваем обустройство студии, а к вечеру едем на день рождения Влада, где собираются только самые близкие. Человек десять, может, чуть больше.

Не могу сказать, что праздник проходит весело. Скорее, уныло. Мой друг и по совместительству крёстный отец моей дочери весь вечер на взводе. Телефон лежит у него на краю стола, и каждые пару минут он тянет шею, чтобы проверить экран. Там пишут и звонят все, кроме той, от кого он действительно ждёт сообщения.

— Ты накопил для меня сплетен? — спрашивает Аня, разматывая шарф, когда мы возвращаемся в пустую квартиру. — Что с Владиком? Почему был такой кислый? Мне показалось, что ему не понравился подарок, но, наверное, дело не в этом.

Я прохожу в коридор и заглядываю в спальню. Достаю из шкафа сумку и утрамбовываю туда вещи, почти не складывая. Тратить драгоценное время, которого и так осталось мало, на такие мелочи, как аккуратность, кажется кощунством.

Повернув голову, Аня наблюдает за мной и сдержанно поджимает губы.

Её волосы свободно лежат на плечах. На веках светлые тени, ресницы длиннющие. В движениях — и плавность, и уверенность одновременно, когда она идёт от двери к дивану, чтобы встать рядом и помочь.

На ней чёрное платье чуть выше колена, плотно облегающее талию и бёдра. От этой картины у меня тяжелеет в паху и мгновенно пропадает желание собираться. Ещё и потому, что её забота всегда обезоруживает. Вводит в ступор. От неё я чувствую себя дворовым щенком, готовым вилять хвостом.

— Дело не в подарке, конечно, — спешу успокоить. — Это личное.

— Личное? — Аня выгибает бровь.

— Влад ждал звонка от девушки, с которой встречается ещё со школы. Между ними всё сложно. Социальная разница, расстояние. Да и родители против. Как-то так.

— Поэтому расстроился, что она не позвонила, и уехал в конце с другой? Занимательный у вас подход. У вас, у мужчин.

Я упираю руки в бока, пряча усмешку. Ругаться точно не входило в мои планы. Не сейчас, когда нужно закончить вечер на позитивной ноте и убедиться в том, что меня будут ждать.

— Такой подход не у всех, — заверяю её.

— То есть ты хочешь сказать, что со всеми, с кем ты спал, у тебя возникали хоть какие-то чувства? Совсем случайных связей не было?

— Давай сменим тему? Пожалуйста.

— Нет, почему же. Мне кажется, это даже увлекательно — попытаться разобраться в вашей психологии. По-моему, она совсем не стыкуется с женской.

За время нашего брака я успел немного изучить характер Ани, хотя, признаться честно, до конца так и не понял. Но кое-что подметил. На самом поверхностном уровне, где не нужно особенно напрягать извилины.

Например, я знаю, что, если она хмурится, а потом прикусывает губу — значит, заводится и таким образом пытается сдержаться, чтобы не устроить перепалку.

Упрямая. Решительная. Гордая до невозможности, несмотря на то что выросла в семье, где пытались подавить волю. В нашей семье этот номер не работает, но я и не пытаюсь подавлять. В каком-то смысле я рад, что рядом со мной она учится не бояться быть собой. Не просто проявляться — показывать характер.

— Заниматься сексом с чувствами и с тобой — гораздо приятнее, чем случайные связи, — говорю серьёзно, перехватывая её за запястье и отрывая от складывания моих футболок стопкой. — А у женщин не так?

— Не знаю, как у других. У меня нет статистики.

— Ладно, а у тебя? Ну, лично у тебя?

Я сажусь в кресло, широко расставив ноги. Разжав пальцы, Аня сдаётся и подходит ближе, упираясь коленями в обшивку.

Мои глаза на уровне её живота. Но они мечутся то вверх, то вниз, и мысль о том, как она выглядит без чёрной тряпки, подстёгивает пропустить прелюдию и просунуть руки под подол.

Что, собственно, я и делаю.

Растопыриваю пальцы, сгребаю её задницу в ладонях и сжимаю, втягивая наэлектризованный воздух сквозь стиснутые зубы.

Её кожа тёплая, будто плавится под пальцами, реагируя на каждое движение. Плечи, грудь — всё вздымается в рваном ритме. Инстинктивно. На уровне рефлекса.

Возможно, я перегибаю. Где-то без предупреждения газую. Но тонкий аромат женских духов, пробивающийся в ноздри, перепрошивает восприятие и заставляет думать не головой, а телом. Перезагружая систему и запуская рассинхронизацию между здравым смыслом и действием, как у неандертальца.

— Лично у меня и лично с тобой мне приятно всё, — говорит Аня, опуская руки мне на плечи и медленно собирая футболку гармошкой на спине. — Приятно трогать. Приятно целовать…

Я киваю, стаскивая футболку через голову и оголяя торс.

Перебивать не хочется. Оказывается, я падок на такие вещи. На нежность. На ласку. На комплименты, в конце концов. Не думаю, что проблема в детских травмах или чем-то подобном. Просто от своей жены я ещё никогда не слышал ничего настолько откровенного и интимного, как сейчас.

Это варит меня всмятку, хотя заряда внутри, как в взведённой гранате.

Под напором её ладоней послушно откидываюсь на спинку кресла, навостряя уши, пока Аня тянет вверх подол платья, соблазнительно покачивая бёдрами и подтверждая статус девушки с фигурой в форме самой охуенной гитары.

— Видеть, как ты твердеешь… провоцировать такие реакции… — продолжает она как ни в чем не бывало. — Это порой пробирает до дрожи…

Язык прилипает к небу, а взгляд — к её лицу.

Это я не пил на именинах у друга, а Анька — да. Возможно, чуть больше, чем обычно. Замечаю это только сейчас по блестящим глазам и розоватым щекам.

Расслабленная. Честная. Без брони.

Я буду безумно скучать.

Уголки губ трогает улыбка, когда платье без тени сожаления летит в противоположный угол комнаты и приземляется где-то у письменного стола.

Во рту пересыхает, когда я возвращаю взгляд к стройной фигуре жены, разглядывая чёрный комплект белья — стринги и бюст без поролоновых вставок и пуш-апа. Ей это никогда и не было нужно. Идеально округлая, высокая грудь с тугими вишнёвыми сосками, проступающими сквозь полупрозрачную ткань. Я знаю, какие они на вкус и как меняются под языком, когда я дразню их кончиком. Теперь они в моём пользовании. С тех пор, как Аня перестала кормить — в единоличном пользовании.

— Мне нравится трогать тебя везде, — сбавляет тон до шепота, упираясь ладонями в мои колени. — Руками. Языком. Это не кажется чем-то неправильным. Даже наоборот.

— Хорошо… — хрипло выдыхаю.

Я слегка двигаю бёдрами вверх и вниз, потому что к пряжке ремня касаются её пальцы. Самообладание летит под откос. В самое пекло, блядь. Одно очевидно наверняка: усидеть спокойно, как ни крути, невозможно, когда моя жена опускается передо мной на колени.

Звук открываемой молнии проходит по всем нервным окончаниям. Прерывистое дыхание у живота заставляет мышцы непроизвольно сократиться. Я прикидываю, что будет дальше, но всё равно не успеваю ровно вдохнуть, потому кровь уже разбавляется смесью жара и похоти, расползающихся по позвоночнику электрическим током.

Член выстреливает наружу, как стрела из тетивы.

Влажные губы. Тёплый рот. Неторопливые движения языка вокруг головки. Всё вместе вышибает из головы лишнее, оставляя только одну-единственную мысль: моя жена впервые делает мне минет. И я даже не представляю, сколько впереди еще таких открытый.

Стискиваю челюсти. Втягиваю воздух носом, постепенно выходя из оцепенения.

Моя рука погружается в распущенные волосы, мягко задавая нужный ритм.

В ушах гудит, как в реактивной турбине. Дыхание учащается, а грудная клетка вибрирует от сдерживаемого стона, который всё труднее контролировать. Вернее, почти невозможно, потому что, когда Аня открывает глаза, и наши взгляды схлёстываются в молчаливом противостоянии: кто кого, я стону, как пацан.

Ответ я знаю уже сейчас. Заранее. Она меня. Даже когда седлает мои бедра и начинает дрожать спустя два толчка, и я полностью перенимаю инициативу, набирая темп и ускоряясь. Она. Меня. И это нихера не капитуляция, а лучший исход из всех возможных.

Анна

Я просыпаюсь на рассвете. В цепком кольце рук, обвивающих мою талию.

Видеоняня подсказывает, что дочь уже настойчиво требует внимания, но Пашка не реагирует ни на один звук, как и на то, что я осторожно высвобождаюсь из его объятий и выскальзываю из-под одеяла.

Голая, разгорячённая. С растрёпанными волосами.

Прежде чем бежать к дочери, я накидываю футболку и заправляю волосы за уши. На секунду замираю в дверном проёме, глядя на раскинувшегося на кровати мужа.

Мужа…

Смакую это слово на языке. Повторяю и про себя, и вслух, будто впервые в жизни. Его звучание мне нравится. Как и он сам нравится. Весь. Его тело, голос, темперамент.

Попытка построить семью на пробный срок закончилась тем, что этот срок стал началом чего-то большего. Настоящего. Постоянного.

Я хочу продлить этот срок до бесконечности. Без условий и без оговорок.

Знать, что это взаимно, — вот и вся формула счастья. Простая до абсурда. Но не каждому подвластная.

— Мама! Мама! — всхлипывает Алиска, едва я появляюсь в дверях детской.

Голосок заплаканный, губка оттопырена. На светлых ресницах блестят застывшие слезинки. Няня привезла её ближе к одиннадцати, и с того времени до трёх часов ночи она спала между нами с Пашей. Крепко, спокойно. Закинув ноги на папу, а руки на меня. И только часа два — отдельно. Но сейчас тон у неё такой, будто нерадивые родители бросили её одну на всю ночь.

— Ну что такое, Лисёнок? Голодная? Или просто соскучилась?

Я подхватываю дочь на руки и несу на кухню, чтобы приготовить смесь.

Процедура занимает всего пару минут благодаря девайсу, который купила свекровь. Достаточно нажать кнопку, и компоненты автоматически смешиваются. Через несколько секунд смесь готова к употреблению.

Выпив примерно половину содержимого бутылки, Алиса засыпает у меня на руках, сжав кулачки у подбородка.

Невероятно очаровательная и милая. До боли родная. Как две капли воды похожая на отца. И чем старше она становится, тем отчётливее я вижу в ней его черты. Брови, губы, ямочки на щеках.

Каким бы ни было наше решение о браке, но забыть Пашу я всё равно не смогла бы, как ни крути. Потому что его копия каждую ночь засыпает у меня на руках.

Я пока не понимаю, в каком формате мы будем жить. Как часто видеть друг друга, как распределять работу и время, что делать со студией… От этих мыслей голова идёт кругом. Но это не паника, а предвкушение, наполняющее грудь трепетом.

Переложив дочь в кроватку, я на цыпочках выхожу из комнаты.

Снимаю футболку, возвращаюсь под одеяло. Смотрю на экран телефона и хочу нажать на паузу, чтобы как можно дольше полежать рядом. Послушать размеренное дыхание. Ровное биение сердца. Вдохнуть солоноватый запах кожи.

С этими пожеланиями я проваливаюсь в неглубокий, чуткий сон. Слыша всё. Понимая всё. Но не в силах даже пошевелиться.

Я знаю, что скоро зазвонит будильник, но всё равно откликаюсь на неожиданный поцелуй. Сначала в затылок, потом в шею, не находя воли отказать себе в этом, даже несмотря на риск опоздать в аэропорт.

Поворачиваю голову и натыкаюсь на упрямые губы, целуя их почти вслепую.

На мою шею ложится ладонь. Я издаю протяжный стон и впускаю настойчивый язык, толкающийся между моих губ. В безусловном порыве не просто отвечать, а подчиняться.

Паша пододвигается ближе, вдавливаясь грудной клеткой в мои лопатки и не оставляя между нами ни сантиметра зазора. Сплетая наши ноги, окутывая теплом и щекоча кожу лёгкой порослью волосков.

Тело бросает в жар. Я чувствую трение члена о бедро, завожу руку за спину и обхватываю его ладонью. Твердый, пульсирующий, горячий. Он требовательно дёргается, наливаясь всё сильнее с каждым движением моей руки вверх и вниз.

Я не думала, что у нас вообще будет прелюдия, но тону в ней так глубоко, что громкая мелодия будильника звучит как издёвка, потому что выдёргивает из сладкой неги и заставляет сердце неприятно сжаться от досады.

— Твою мать… — хрипло возмущается Паша и тянется через меня к телефону, чтобы зажать боковую кнопку.

Ленивые ласки, будто по тумблеру, переключаются в более скоростной режим.

Перевернув меня на спину и раздвинув коленом ноги, Паша скользит по мне взглядом от макушки до пят. Чуть дольше, чем нужно, задерживаясь на развилке между бёдер.

Голый, возбуждённый. Неприлично привлекательный в этом состоянии.

— Что? — спрашиваю, хватая ртом воздух, когда он сжимает мои колени и разводит их шире.

— Ты сейчас решишь, что я доёбываюсь до твоей внешности, — произносит с запинкой, словно извиняясь.

— Возможно, решу.

Я реагирую на это насторожено. Слегка хмурюсь, немного отползаю назад. Но стоит мне только сделать это, как Паша снова сокращает расстояние.

— Не трогай больше эту полоску, — кивает вниз. — Пожалуйста. Меня кроет, когда я её вижу.

— Прямо-таки кроет?

— Да.

— Я подумаю, — тихо откликаюсь.

Это признание заливает лицо яркой краской. Не успеваю я обдумать услышанное, как Паша устраивается между моих ног, тянет меня к себе и врезается сразу, до упора.

Мы одновременно срываемся на протяжный, рваный стон.

Дневной свет, заливающий комнату, не скрывает ни движений, ни звуков, ни эмоций на наших лицах. Он больше не смущает. Наоборот, делает нас честнее и ближе.

Диван скрипит.

Я ласкаю грудь, подрагивающую в такт его толчкам. Сжимаю соски, будто подаю сигнал: куда смотреть и как смотреть. Заставляю Пашу терять самообладание, ускоряться. Метаться. Дышать чаще и резче.

Его руки стискивают мои бёдра, приближая к себе и впечатывая нас друг в друга, пока оргазм не обдаёт искрами живот. Судя по напряжению мышц и дрожи, пробегающей по крепкому мужскому телу, мы с мужем финишируем практически одновременно.

— Две минуты, — произносит Паша, выскальзывая из меня. — Отдышусь, и буду собираться.

Две минуты, разумеется, растягиваются на десять. Может, и больше. Я не засекаю время, просто перебираю светлые волосы на затылке мужа, плавно переходя к вискам и лбу. Это занятие вводит в почти медитативное состояние — и его, и меня.

— У меня квартира с видом на набережную, — бормочет Паша, устроившись у меня на животе. — Красивые закаты, терраса, просторная кухня.

— Ты не показывал.

— Покажу.

— Ты сейчас дразнишь меня или заманиваешь? — коротко смеюсь.

— И то, и другое. К тому же рядом детсад и школа. Я снимал квартиру с расчётом на перспективу.

На перспективу, значит…

Я понимаю, что такому целеустремлённому человеку, как мой муж, необходимо ощущение движения и роста. Поэтому, чтобы искать пути быть вместе, мне придётся уступать. Очень-очень сильно уступать. Для меня эта потребность — не главная. По крайней мере, не на первом месте. Я могла бы попросить Пашу не переподписывать контракт, но заранее знаю, что не стану.

Просто не стану…

Наши ладони соприкасаются в воздухе.

Я бы с удовольствием повалялась в тёплой постели, ещё не остывшей после секса, целую вечность, но во второй раз звонит будильник, просыпается Алиса, и нам буквально приходится отлипнуть друг от друга.

На завтрак — бутерброды и чай. Приготовить что-то более изысканнее я просто не успеваю, потому что телефон разрывается от звонков свёкров, которые, вопреки просьбам, тоже решили приехать, чтобы проститься перед отлетом, хотя Паша строго велел родителям оставаться дома.

Дорога до аэропорта занимает примерно час.

Я сижу, как на иголках, пока дочку развлекает Паша, рассказывая ей, как летают самолёты и какое будет расстояние между нами. Не знаю, что именно так увлекает Алису — тон, мимика или всё вместе, но она тянет к нему руки и широко улыбается, не обращая внимания на затяжную пробку.

В здании аэропорта нас уже ждут родители. Чуть позже к нашей компании присоединяются Антон и Лика.

В кольце родных и близких становится шумно.

Антон показывает Паше что-то на телефоне, Лика рассказывает Юлии Владимировне о предстоящих родах, а Константин Сергеевич шутит, стараясь развеселить всех.

Его политическая карьера уже позади. Теперь на первом плане — здоровье, ставшее особенно хрупким после инфаркта. Но, насколько я знаю, свёкор не из тех, кто способен усидеть на месте без дела. Наверняка он найдёт способ остаться в информационном поле. Возможно, даже возьмётся за написание книги.

В этой суете, в этом уютном, но слишком шумном хаосе я чувствую эгоистичную нехватку времени, тишины и уединения. Нехватку прикосновений. До зуда под кожей.

— Веди себя прилично, — говорит Константин Сергеевич, похлопывая сына по плечу. — Стоп-кран не трогай, с пилотом не спорь. И не забудь отзвониться, как долетишь.

Следом за ним Пашу обнимает Юлия Владимировна, раздавая уже менее шутливые наставления.

После неё — новоиспечённые молодожёны, которым самим вскоре лететь на отдых. В медовый месяц. В Таиланд.

Я передаю Алиску крестной, смотрю на электронное табло и пытаюсь вчитаться в названия рейсов, хотя буквы сливаются в одно размытое пятно.

Когда Паша подходит ближе, обходя Антона, я не сразу собираю всю концентрацию, чтобы поднять на него взгляд. Чтобы выглядеть спокойно и невозмутимо на глазах у присутствующих. Тем более, как мне казалось, в спальне мы попрощались более чем достаточно. Более, чем горячо, чтобы не прощаться уже здесь.

Паша заглядывает мне в лицо, обнимает за затылок и привлекает к себе. На заднем плане слышится нервный смешок свёкра и его фраза о том, можно ли кричать: «Горько».

Колени слабеют.

Я вздыхаю и тяну мужа за ткань свитера. Прижимаюсь носом к его шее и прикрываю глаза. Последнее, что успеваю заметить, — как свекровь толкает Константина Сергеевича локтем под ребро и тепло улыбается. Похоже, она только сейчас заметила обручальные кольца на наших пальцах и всё-всё поняла.

Этот поцелуй — тягучий и медленный. Мы целуемся, сплетаясь губами на глазах у всего аэропорта, что для меня вообще нехарактерно. Но сейчас я не думаю ни о чем, кроме темпа и вкуса этого поцелуя. Чуть жадного, немного неровного. Но точно не последнего.

— Напиши мне что-нибудь, — просит Паша, касаясь лбом моего.

— Хочешь начать переписку?

— Да, — протяжно отвечает, дёргая уголками губ. — Да, хочу. Ты ведь так и не ответила тогда на блиц-опрос.

Я разжимаю пальцы, улыбаясь в ответ.

Провожаю высокую фигуру мужа, пока он не исчезает из виду. Свёкры обещают подвезти меня домой, и я сажусь на заднее сиденье вместе с Алисой, открывая диалог с Пашей.

Как поддерживать связь, разогревать интерес и оставаться рядом, когда нас разделяют тысячи километров, — опыт у нас уже есть.

Сердце ускоряет ритм, когда я вижу зелёный кружок у знакомой аватарки.

Паша онлайн.

Паша печатает…

Три года спустя

А: «Красное или белое?»

Отправляю сообщение и только потом понимаю, что звучит так, будто предлагаю вино.

Но мой муж, похоже, воспринимает это иначе. Я бы сказала — кардинально. Мне бы и в голову такое не пришло.

П: «Давай без».

А: «Хм… Я в курсе твоих сексуальных предпочтений, Бессонов. Но сейчас речь идёт не о белье, а о платье, в котором я пойду на именины к Вероничке Калинишевской. Просто фотки не прогрузились».

У меня два снимка, сделанные перед зеркалом.

На одном я в белом облегающем платье с разрезом на бедре.

На другом — в красном, коротком и с глубоким вырезом, открывающим плечи.

Позы чуть провокационнее, чем следовало бы, но ровно настолько, чтобы не скатиться в пошлость, а заинтриговать и удержать внимание.

Прикрепляю вложения. Слежу за появляющимися галочками. Сообщение не только доставлено, но и прочитано.

Пока жду ответа, нервно прикусываю губу и отбиваю каблуком по полу нетерпеливый ритм.

Когда на экране всплывает уведомление от мужа, сердце отзывается глухим ударом в рёбра.

П: «Оба заебись».

А: «Ты не облегчаешь выбор, в курсе?»

П: «Я вышел с совещания. Солнце слепит в глаза. Как только окажусь в более тёмном месте — рассмотрю внимательнее. Возможно, придётся попросить крупные планы. Для объективности анализа».

А: «Для объективности нужен не анализ, а очная ставка. А с этим у нас проблемки».

П: «Временные».

А: «Что сказали на совещании?»

П: «Предложили стать руководителем нового проекта. Заманчиво, конечно. Но третий переезд за три года — уже перебор»

А : «Попахивает кочевничеством».

П: «Блядь, да».

А: «До того, как я вышла за тебя замуж, мечтала много путешествовать».

П: «Наверное, надо было конкретизировать желания. Хочу путешествовать, но не по работе, а с несколькими лямами долларов в кармане и без необходимости впахивать ради них».

А: «Определённо».

П : «Что вообще скажешь на эту тему?»

Я знаю, что моё слово весомо.

Компромиссы, а не принципы — вот что удерживает семейную жизнь в равновесии. Поэтому примерно три месяца в году я живу отдельно от Паши. Занимаюсь фотосъёмками, студией и другими проектами. Так нам удобнее. Мне удобнее. Мы успеваем соскучиться, разогреть отношения переписками и видеозвонками, чтобы каждую встречу проживать так, будто она — первая.

Зато девять месяцев из двенадцати наши. По-настоящему наши. Для нас троих.

Сейчас я в гостях у свёкров. Мы с Алисой прилетели ночью, чтобы попасть на именины к дочери Антона и Лики. Так вышло, что в нашем кругу остались только семейные люди. Паша, возможно, присоединится через пару дней, но это не точно.

Мой муж — человек занятой и востребованный. Привыкший жить в режиме вечного дедлайна. Это держит его в тонусе, и, подозреваю, по-другому он уже не может. Мужчинам по природе свойственно быть добытчиками. Им нужна динамика, движение, вызов. Цель, чтобы сохранять ощущение собственной эффективности.

Родители Паши нас встретили, накормили и приняли как родных. Моя семья — это не только муж и ребёнок. Она шире, чем я когда-то могла представить. Когда-то мечтать! Это опора и тыл. Покой и уют.

А : «Пока Алиска не ходит в школу, не думаю, что принципиально, в какой точке мы будем. Мы уже успели пожить и в горах, и у моря, и в центре мегаполиса. Опыт разный, но суть одна — дом там, где мы втроём. Соглашайся».

П : «Посмотрим».

А через минуту приходит ещё одно сообщение:

«Я пока в машине, смотрю твои фото. Белое платье кажется более целомудренным. Я за него».

А : «Спасибо за мнение. Значит, надену красное».

П: «Так, стоп».

А: «Зря я, что ли, после перелета в состоянии разбитости, моталась по магазинам? М-м?»

П: «Тебе было плохо?»

А: «Немного подташнивало. Алиска перенесла полёт куда лучше, чем я. Угощала соседку мармеладками, болтала со стюардессой и смотрела мультики».

П: «Аня. Ты не говорила».

А: «О том, что наша дочь коммуникабельна? Ты и так это знаешь!»

Встаю с кровати, снимаю туфли и на цыпочках пробираюсь из спальни в ванную, прихватив телефон и сумку.

С первого этажа доносится счастливый смех дочери и деда. С самого утра они неразлучны. Играют, смеются и что-то мастерят, не давая мне даже подступиться. Слишком соскучились за те дни и недели, что провели порознь.

Закрыв за собой дверь, ставлю сумочку на стиральную машину и начинаю перебирать содержимое. Билеты, солнцезащитные очки, детские заколки… Так… На самом дне нахожу то, что искала — тест на беременность, который купила в торговом центре.

Руки дрожат, словно я не замужем, мне двадцать, и я не готова к детям.

На самом же деле прошло уже пять лет, как мы с Пашей женаты. Пять долгих лет, за которые было всё. И скандалы, и разочарования, и обиды. Но и много хорошего. Того, что в итоге перевешивает любые минусы.

Минуты, когда он смеётся вместе с Алисой.

Когда, даже после ссоры, укрывает меня пледом.

Когда просто молча обнимает.

Иногда кажется, что мы давно друг друга выучили. Но потом Бессонов делает что-то такое, от чего внутри всё снова переворачивается. И сладко-сладко сжимается.

Положив тест на край стиральной машины, я ставлю телефон на таймер и подхожу к зеркалу, пытаясь переключить внимание на что-то менее нервное.

Умываюсь. Собираю волосы наверх, потом распускаю. Они снова кудрявые и непослушные. Это ещё один маленький компромисс в нашей с Пашей семейной жизни. Вернее, моя уступка.

В прошлом месяце мы шутили друг над другом, что Алиске уже четыре. Она взрослая. У нас есть всё, чтобы думать о втором ребёнке. Финансовые возможности, желание и силы, в конце концов.

Тогда это звучало несерьёзно. Просто разговор и маленькое… действие. Кто бы мог подумать, что всё получится с первого раза.

Именно это я понимаю, когда возвращаюсь к тесту раньше, чем на телефоне сработает таймер.

Страхи, словно голодные коршуны, мгновенно налетают, кружат над головой и впиваются когтями в мысли, не оставляя даже места для радости.

Делаю глубокий вдох и выдох.

Я уже не та, что была в двадцать. Наша семья — другая. Цельная, крепкая и нерушимая.

Мы пробовали жить по отдельности, и нам не понравилось. Мы не держим друг друга, но мы держимся вместе. Не потому что должны, а потому что не можем иначе.

На эмоциях, с трудом фокусируясь на тесте, я делаю снимок, и он мгновенно улетает адресату.

Сердце отбивает барабанную дробь, а ладони предательски потеют, когда начинается отсчёт ожидания.

Я слышу топот детских ног под ванной и выныриваю из размышлений, когда Алиска зовёт меня обедать.

— Одну минуту, милая, — говорю сбивчиво. — Начинайте без меня. Я… я скоро.

Паша получает сообщение и читает, но молчит. Это окунает меня в ледяную воду. Всё тело немеет, руки и ноги — теряют чувствительность.

Я точно знаю, что неожиданные беременности и дети — не помеха ни достижениям, ни карьере, если умеешь расставлять приоритеты. Но они всё меняют. Абсолютно всё. Даже тогда, когда кажется, что ты уже окреп и готов — меняют.

Свайпаю экран, выхожу из приложения и захожу снова. Пользователь онлайн, тем не менее, пользователь молчит.

Не знаю, гормоны это или нет, но я то злюсь, то смеюсь сквозь слёзы. То хочу расплакаться. По сути, без причины.

— Папа! Папа приехал! — слышится звонкий голос дочери, сбегающей по лестнице.

Сердце ухает и кубарем катится в пятки, оставляя после себя только шум в ушах.

Я быстро прячу тест в сумочку, поправляю волосы и, не переодеваясь, прямо в праздничном платье иду по коридору, прислушиваясь к слитым голосам внизу. Ускоряясь с каждым шагом, переходя на бег и замирая у перил.

Настроение скачет, чувства путаются. Реальность теряет устойчивость, будто кто-то встряхнул её, как одеяло.

Пробегаюсь взглядом по высокой фигуре мужа. Широкие плечи, короткие, почти под ноль, волосы, уверенная осанка. Профиль — родной до каждой черты. До мельчайшей линии, которую я узнаю среди тысячи. Узнаю даже с закрытыми глазами.

Паша, сбрасывая сумку с плеча, открыто улыбается и подхватывает Алиску, отрывая её от пола.

У нас замечательная дочь, настоящая семья и искренние чувства.

Я шепчу признание из трёх слов, когда наши взгляды пересекаются, сразу после того, как это делает Бессонов.

Мы смотрим друг на друга, задыхаясь, словно после спринтерского забега.

Пользователь не в сети. Пользователь сделал сюрприз и приехал лично.

Онлайн-переписки, конечно, увлекательны и остры, но жизнь офлайн, со всеми её ошибками, сбоями и несовершенствами, всегда перевешивает. Всегда.

История Ани и Паши подошла к концу. Могу сказать, что вторым ребёнком у них будет мальчик. Сын.