Рената

Острые камни впиваются в наметившийся живот, мешая удобнее лечь и занять позицию. Но я лежу на твёрдой, угловатой поверхности, не обращая внимание на дискомфорт и тянущую боль из-за напряжения в пояснице. Руки уверенно удерживают приклад, глаз привычно сосредотачивается на шкале оптического прицела, сканируя горную местность и выискивая цель.

Расстояние до стойбища чуть больше двух километров, что позволяет мне остаться незамеченной и отслеживать его передвижение. Чёрная борода, топорщащая в разные стороны, колючие, близко посаженные, угольные глаза, выедающие взглядом нутро, неровный, глубокий шрам, перечёркивающий лицо от века до кадыка и змеёй уползающий в густую растительность, красно-белая тряпка, намотанная на лысый череп.

Бахрут. Это мерзкое имя вырезано у меня на спине, а в память навечно впечаталось всё, что он со мной делал. Их было семнадцать, но этого я оставила напоследок. Наблюдала, как он нервничал, теряя одного бойца за другим, бесился от беспомощности, не сумев вычислить снайпера, ссался кипятком, когда последний из отряда свалился мешком с дырой в глазнице.

После Бахрут бежал, заметая следы и уничтожая любого, кто мог выдать его конечный пункт. От страха за свою шкуру, он забился в горы, как последняя крыса, прикрываясь погонщиками овец. Наверное, ему казалось, что удалось слиться с нищими пастухами, но он не учёл самого главного – нельзя скрыть рожу убийцы и садиста.

Мне потребовалось полтора месяца, чтобы вычислить и устранить каждого лично. Больше, чем им, чтобы сломать меня и отнять самое дорогое. У них я пробыла шестнадцать дней, показавшихся десятилетием. Мне повезло – парни вытащили. Дрону нет. Ему отпилили голову на моих глазах, а потом заставили меня копать руками могилу и хоронить его.

Помню, как раскалившийся песок осыпался под моим весом, смешивался с кровью от содранных ладоней и ногтей, как от обезвоживания рыдала душа сухой солью, как от усталости я не могла выбраться из ямы, а те ублюдки ржали, плевали и давили тракторной подошвой на пальцы, стоило подползти к краю.

Знаете, что было хуже всего. Не побои, не унижения, не плевки и нескончаемое насилие. Каждый день бесчувственные звери раскапывали труп, насаживали тело на кол, а изуродованной головой играли в футбол на моих глазах. Вечером же я снова рыла и боялась сдохнуть, прежде чем его похороню.

– Люблю тебя, – прочитала по губам безмолвные слова Дрона перед тем, как…

Больно. До сих пор настолько больно, что невозможно дышать. Ощущение, будто в глотку залили расплавленную руду, и она стекает по гортани, несётся по венам, наполняет лёгкие, обволакивает сердце, выжигая внутренности и превращая их в золу. Станет ли легче? Сомневаюсь. Андрей был моей жизнью. Казнив его, они казнили и меня.

Был ли у него шанс? Ни одного. Я узнавала, когда Давид пристёгивал меня к лежаку в вертолёте и настраивал капельницу, протыкая потерявшие чувствительность вены. Требований о выкупе и об обмене не поступало, как и сведений, что нас взяли в плен. День-два, и меня постигла бы та же участь, не приди отряд, рискуя собой.

Мне уже было всё равно. Истерзанная, избитая, изнасилованная, с огромной дырой в груди, с ошмётками вместо сердца. Без воды, без еды. Днём гнила под палящим солнцем, не в состояние отогнать мух, облепивших засохшие следы крови и грязи, спускаемой на меня этими тварями, а ночью приходила в себя от холода и скулила от воспоминаний.

Кажется, я была близка к смерти, видела струящееся, серебристое свечение, слышала смех Дрона, его ласковый шёпот, зовущий меня. Нужно было всего лишь немного сил, оттолкнуться, оторваться от земли, оставить суету, боль, разочарование бренного мира и взлететь. К нему, к свету, к вечности…

И сквозь тихий смех, сквозь невесомый шёпот донеслись взрывы, стрельба, мужские крики на арабском языке. А потом крепкие руки подняли измученное тело и знакомый голос вторгся в сознание:

– Держись, Блошка. Возвращаемся домой.

Совсем не помню дорогу назад, не считая краткосрочного момента при взлёте. Гул лопастей, рёв двигателей, монотонный свист ветра. Ещё были прожектора, полосующие по глазам через закрытые веки, холодная поверхность стола, обжигающая льдом пергамент кожи, нудный писк кардиомонитора, чьи-то тёплые пальцы, сжимающие мои, лишённые жизни.

– Очнулась, – улыбнулся Давид, поправляя прядь волос на подушке. – Долго пришлось тебя ждать. Парни измучались все. Когда, спрашивают, к Ренате пустят? Сколько можно под дверью торчать?

– Долго я здесь? – почти беззвучно прошептала.

– Сегодня восьмой день. Врачи перестраховались и подержали тебя немного в спящем состояние.

– Андрей… – попыталась рассказать командиру, но в горле встал колючий ком, раздирая слизистую.

– Прости, Ренат, – на пару секунд прикрыл глаза Давид, пряча тяжёлый взгляд. – Мы его не нашли.

– И не найдёте, – сглотнула, отворачиваясь к стене и позволяя выпустить боль. – Я сама его хоронила. Много раз. Закапывала и мечтала лечь рядом.

– Не время тебе ещё рядом ложиться, Блошка, – громыхнуло жёсткое за спиной. – Несколько мразей сбежало, в том числе их главарь. Команда рвётся в бой. От тебя нам требуется любая мелочь, способная вычислить и уничтожить каждого.

Думаю, стремление отомстить вытащило меня из чёрной пустоты. И беременность, о которой выяснилось через две недели после спасения из плена. Аборт – первое, что пришло в голову, а потом зудящий вопрос – что если ребёнок Дрона? Его частица, его кровиночка. Единственное, что осталось мне от него.

Замечаю, что Бахрут отошёл за валун, расстегнул ширинку и выписывает узоры мочой по матовой, серой поверхности. Ублюдок. Хуже смерти для воина пустыни придумать нельзя. Сдохнуть со спущенными штанами.

Навожу прицел на пах, и ноздрей касается фантомная вонь немытого тела, с остервенением раздирающего меня. Руки пробивает мелкая дрожь, низ живота каменеет от боли, но палец уверенно потирает курок, а мозг решает сложную задачу. Быстро в голову? Или отстрелить к херам его проклятый член и удовлетвориться долгими мучениями?

Рената

Специальное подразделение антитеррористического внедрения. Там очень любят вербовать подростков из детских домов и интернатов. Удобные солдаты, в большинстве своём больше похожие на зверьков из закрытой стаи. Голодная злость, хреновое прошлое, никаких перспектив в будущем, минимальный набор моральных качеств. Никаких привязанностей, никаких обязательств. Вместо зрачков денежные знаки, вместо сердец куски холодного олова.

Топор, Дрон, Канарейка, Боров, Муха, Скрипач, Медведь и я, Блошка, – мы все когда-то жрали гнилую картошку в одном и том же детском учреждение. Топор ушёл раньше нас на четыре года. Потом к Давиду присоединились остальные, а по достижении восемнадцати лет за Дроном пошла и я.

С девчонками был недобор. Как говорил старшина в учебке: «Лучший снайпер, это баба». Поэтому после восьми месяцев обучения я оказалась достаточно востребована, чтобы выбирать.

Преданность своей стаи – одно из немногих положительных качеств недолюбленных детей. Именно так, не смотря на предложения повыгоднее, я оказалась в группе Топора, где обосновался и Андрей. Как я могла не присоединиться к единственному человеку, заставившему моё оловянное сердце биться?

Двенадцать лет он защищал меня, дрался, не позволял обижать и втягивать в сомнительные разборки. Сложно пятилетнему ребёнку оказаться брошенным в эту среду. Воровство, издевательства, насмешки, тёмная свалка по ночам. Дети слишком жестоки, а взаперти жестокость увеличивается в стократ.

Дрон никогда не выпускал меня из поля зрения, делился отвоёванной, лучшей едой, в бою добывал понравившуюся игрушку, умудрялся достать запасные колготки, без штопки на пятках. На пятнадцать лет подарил серебряный браслет, на шестнадцать цепочку, на семнадцать красивое платье, на восемнадцать телефон. И никто не смел отобрать его подарки.

Андрей научил меня новым понятиям. Забота, тепло, нужность. Такие сложные и необходимые слова для брошенного взрослым миром зверька. Я выжила в этой клетке только благодаря ему. Выжила, научилась защищаться, смогла не сломаться и не очерстветь окончательно. Как бы сложно не было без него, целый год меня вытягивало ожидание скорейшей встречи.

Мы собирались пожениться, как только заработаем денег. Не успели. Платили хорошо, да только свадьбу мы отложили до завершения очередного контракта.

Последнее задание, последняя ночь перед ним, последние планы, обмусоленные этой ночью. Маленький домик в курортном городке, персиковый сад, большая, мохнатая собака во дворе и много детей, которые никогда не узнают холод отторжения в стенах детского дома.

Глупцы, слишком громко кричащие о своих намерениях. Забыли, что счастье любит тишину, что будущее не приемлет красочных мечтаний, что горячечный бред допустим лишь в спальне за закрытым дверями.

Тогда мы любили друг друга как в последний раз. До скрипа стираясь кожей о кожу, до боли вгрызаясь в губы, до хрипа соединяясь и теряя начало в продолжение общего целого. Мы сгорали в объятиях, плавились в извечном танце, покланялись адовой страсти под неусыпным взглядом мутной луны, зависшей в грязной вате сереющих облаков.

— Через три дня мы станем абсолютно свободны, — прошептал Дрон, лениво гладя меня по спине и устремив взгляд в открытое окно, где серость сменялась золотистой палитрой рассвета.

Роковые слова. Он стал свободен от всего. От обязательств. От меня. От тепла. От нужности. Больше не будет маленького домика на море, окутанного солёным ветром. Не будет большой, мохнатой собаки, басовито лающей на птиц. Не будет много детей, срывающих пушистые персики с деревьев в саду.

Мы должны были отказаться от последнего задания, заболеть, подписаться на подвернувшийся инструктаж, продлить контакт на срок длительной командировки, но только не хвататься за последнюю сделку, после которой нас обещали отпустить. Торопливость, жажда свободы, нетерпение окунуться в новую жизнь сыграли с нами жестокую шутку, наказав, уничтожив, убив.

Но мы всего лишь маленькие, бесправные людишки, подверженные причудам судьбы. Не всегда справедливой и желанной, но прописанной в мгновение нашего рождения. Судьбу не обхитрить, не обмануть, не украсть у неё больше положенного, а мы всё пытаемся отхватить лишнего. Хватаем, захлёбываемся от жадности и сдаёмся под давлением неизбежного.

Рокот двигателя самолёта, брякающее обмундирование в хвосте, окончательная проверка снаряжения, торопливый поцелуй перед прыжком в свободное падение. Задание вытащить из заварушки группу врачей, зачем-то полезших в самую задницу нецивилизованного мира.

Мы разделились, согласно проработанному в полёте плану. Я и Муха залегли на своих места, расположившись с разных сторон от оборудованного в песках форпоста, Боров со Скрипачом занялись размещением взрывчатки. Отход отряда лежал на нас, поиск и вывод безмозглых докторов на остальных.

Видела, как Дрон зашёл в пошарпанный сарай, как Медведь подтянулся за край проёма, заглядывая в почерневшее око безжизненного окна, как Топор махнул Канарейке, прежде чем спуститься в вырытый подвал.

Парни уже тащили на себе избитых и истерзанных мужчин в оборванных одеждах, Скрипач застыл с пультом на фоне предрассветных сумерек, как что-то пошло не так. Взрыв, не наш, всколыхнул и разметал по знойному песку ошмётки сарая, в который заходил Андрей, автоматная очередь чиркнула по булыжнику над головой Кима, следящего в прицеле за двором.

— Отходим! — крикнул Давид, взваливая на плечо обессиленное тело.

Дальше мир закрутило со скоростью световых миль. Лерик всё же нажал на пульт, и со всех сторон полетели в воздух камни. Выстрелы, залпы, дым, раскалённый песок, перезарядка, цель, плавное скольжение по спусковому крючку.

На адреналине считала своих парней. Топор, Канарейка, Боров, Скрипач, Медведь. Замыкал процессию Ким, подавая мне знаки на отход. Не было среди них только Дрона. Обвела оптикой раскуроченный двор и наткнулась на валяющегося возле воронки Андрея.

Он шевельнулся, тормознуто тряхнул головой, попытался встать, но рука подломилась. Странно… В ту минуту я была уверена, что смогу его спасти…

Рената

Оглянувшись последний раз на Муху, растворяющегося в дыму остаточного взрыва, я сбежала вниз по расползающейся насыпи и, пригнувшись, понеслась к Андрею. Из распоротой щеки и ссадине на виске текла кровь, левые рука и нога неестественно вывернулись, из плеча торчал жестяной осколок от раздолбанного настила крыши.

— Уходи, малыш, — пробормотал Дрон, облизнув запёкшиеся губы и мазнув по мне мутным взглядом. — Брось меня и беги.

Это было последнее, услышанное мной. После последовал удар по голове и яркая вспышка темноты. Отчаяние — первое, что я ощутила очнувшись. До слуха донёсся гулкий рокот движка допотопного грузовичка и глухой стон Андрея, лежащего рядом со мной в пыльном кузове, накрытым таким же пыльным брезентом.

Онемение в руках и ногах, перетянутых грубой верёвкой, режущий зуд на шее, скованной пенькой, соединённой узлами с обездвиженными конечностями. Малейшее движение доставляло боль, как и подскакивание автомобиля на неровностях дороги.

Жутко хотелось пить, принять обезболивающее и проснуться в другом, безопасном месте. Представить, что происходящее — дурной сон, а мы с командой вот-вот приземлимся на аэродроме военной базы, сбросим тяжёлое снаряжение, хлопнем друг друга по ладоням и разъедемся по своим норам.

— Дрон? — выдавила хриплый звук из пересушенного горла. — Ты как, любимый?

Вместо ответа раздался очередной стон и грохот железяк, плохо примотанных к борту кузова. Мне не хватило времени оценить серьёзность ранений Дрона, пока я стояла перед ним на коленях. Скорее всего несколько переломов, контузия, большая потеря крови. Помочь я ему не могла, но если бы успели парни…

Тогда я ещё надеялась на спасение с наименьшими потерями. Отребья пустыни больше всего ценили деньги и часто похищали людей ради выкупа. Им без разницы была принадлежность похищенных. Врачи, специалисты из строительных компаний, туристы, загулявшие военные. Каждый, способный принести материальную прибыль, входил в область торговой заинтересованности пустынников. День-два, но за нас должны были потребовать плату и вернуть домой.

Этой мыслью я себя и тешила, пока тряслась в грузовике. Не знаю, сколько и как далеко нас везли от места захвата, но по прибытии стояла густая, непроглядная ночь. Лишь благодаря отблескам от круглых фар сквозь черноту и лохмотья тента просматривались контуры приземистых строений, затерявшихся в море песка.

Слух разрезал каркающий голос, выплёвывающий диалект северных кочевников. Не менее жадных, чем южан, но «с феерической припиздью в мозгах», как трактовал их анамнез Давид. На тот момент я не могла и предположить, что эта фееричность способна пересилить жажду денег.

Нас вытащили из кузова, протащили по подобию двора и бросили в отдельные ямы, укрытые решётками из скреплённых между собой жердей. Вонь стояла невыносимая. Кислый запах от пищевых остатков, испарение от продуктов испражнения, горечь от гниющей плоти и тряпок, пропитанных кровью.

Связанная, окружённая миазмом, от которого жгло глаза, я так и не смогла уснуть, прислушиваясь к ночным звукам. От Дрона не доносилось ни малейшего стона. То ли его посадили слишком далеко от меня, то ли он утратил связь с внешним миром.

С рассветом добавилась духота, обволакивающая липким коконом, исходящим от нещадно палящего солнца. Голова раскалывалась, кости ломило от скованности и невозможности двигаться, глаза слезились, а возможно уже гноились от ужасающей антисанитарии, сердце в груди скулило от беспокойства, тоски и неизвестности. Что с Андреем? Жив ли он ещё? Есть ли у него шанс?

Я до последнего надеялась, что есть… Надеялась, когда утром меня выволокли из ямы, и я увидела Андрея, привязанного к столбу. Раздетого, избитого, висевшего без сознания, но живого. Надеялась, когда меня бросили на настил из шкур посреди жрущих ублюдков. Надеялась, когда пустили по кругу, параллельно избивая. Надеялась, когда главарь вырезал грязным ножом на моей спине своё имя, долбясь и раздирая сзади.

Надеялась ровно два дня, пока Андрея не вывели на казнь с последними лучами солнца. Наверное, я до конца не могла поверить в происходящее. Как же жадность? Жажда обогатиться? Как же потребность заработать на пленных, выторговав круглую сумму или несколько ящиков автоматов?

Знаете, я всегда любила закаты. Где бы не приходилось их встречать, они всегда восхищали меня разнообразием и насыщенностью цветов. Их объединял лишь багрянец, так похожий на огонь, пожирающий диск и темнеющее небо. С убийством Андрея закат стал ассоциироваться с концом всего живого. Багрянец воплощал в себе море крови в пылу жестокой жатвы, а проваливающееся в линию горизонта солнце — смерть.

Не знаю, с какой целью оставили меня. Может, из-за отсутствия вокруг доступа к женщинам. Может, извращённый садизм взял вверх. Может, ненависть отравила своим ядом всё человечное в нелюдях. Я потом долго задавала себе вопросы. Зачем? Почему? Для чего? Но так и не нашла ответов в междустрочие судьбы.

Наверное, каждый раз, смотря в прицел и гладя спусковой крючок, прежде чем пустить пулю в демонов, уничтоживших мою жизнь, я снова пыталась найти ответ, способный успокоить мою душевную боль.

«Зачем ты, Бахрут, отдал приказ отнять у меня Андрея и одним взмахом тесака лишил счастья?» — безмолвно кричу, теснее упирая приклад в плечо и сдувая с носа назойливую мошку. — «Чего тебе, грязная тварь, помешало взять деньги?»

Совсем рядом, метрах в ста, улавливаю лёгкий шорох трущихся камней, похожий на спешное передвижение грызуна, мелкими перебежками прячущегося в норку. Не оборачиваюсь. На интуитивном уровне знаю, кто явился по мою душу.

— Что ты здесь делаешь, Давид? — ровно спрашиваю, не отрываясь от почти трупа, небрежно стряхивающего и упаковывающего член в замызганные штаны.

— У меня приказ остановить тебя, Блошка, — в поле зрения попадает тракторная подошва ботинка моего бывшего командира. — Бахрут заключил с кабинетом сделку. Ты не можешь его убить, Рената.

Рената

— Ты сейчас пошутил? — с трудом удерживаю челюсть от падения на каменное крошево, но всё ещё продолжаю пялиться в оптику.

— Ты же знаешь, что я не люблю шутить, когда речь касается работы, — Давид опускает руку и сжимает моё плечо.

Так же он сжимал его, когда я рассказывала о беременности и о своём решение оставить ребёнка, несмотря на возможный залёт во период плена. Вроде как Давид оказывал поддержку и в тоже время выказывал несогласие с моим выбором.

— Он убил Андрея и издевался надо мной больше двух недель, — цежу сквозь зубы, дёргая плечом в попытке скинуть его ладонь. — Хочешь сказать, что эта мразь должна жить, с лёгкостью отняв право на жизнь у Дрона? Какой же ты тогда командир? Куда делось твоё незыблемое правило стоять за каждого члена стаи до конца?

— Я и стою́, — Давид опускается на корточки и сдвигает в сторону винтовку. — Мне пришлось вывернуться наизнанку, чтобы оказаться здесь. Приказ был устранить малейшую угрозу жизни Газали. Тебя мог снять любой снайпер из конкурирующего подразделения, Блошка.

Челюсть от падения не удаётся спасти. Наверное, до меня ещё не до конца доходят слова Топора, но потихоньку они просачиваются в мозг. Руководство собиралось меня устранить, лишь бы сохранить в целости и сохранности этого ублюдка.

— Продолжай, — только и могу выдавить, безрезультатно сглатывая тошнотворный ком.

Мне в каком-то роде повезло не испытывать все прелести токсикоза, но сейчас повышенное слюноотделение и горечь во рту напоминают о беременности. А ещё живот скручивает запоздалый страх от осознания риска, котором я подвергла себя и своего малыша.

— Бахрут пообещал сдать все передвижения синдиката, ввозящего к нам наркоту и взамен вывозящего оружие, — терпеливо объясняет Давид, хоть его и самого разрывает от злости. — Насколько я понял, проработка Газали началась до нашей последней операции. Только тогда он ломался и набивал себе цену.

Больно принять, что цену урод набрал за счёт нас. Андрей и я стали безвольными пешками, сброшенными с доски. Этакий приз для садиста, почуявшего свою ценность и скорую тяжесть кошелька, нюхнувшего вседозволенность и безнаказанность.

— До того момента, как я стала убирать его людей, — качаю головой, разряжая винтовку. — Поэтому меня не остановили раньше.

Давид с сожалением и пониманием смотрит на мои отточенные движения, пока я разбираю и пакую свою подругу, отслужившую мне добрые шесть лет. Скорее всего, это последний раз, когда мои пальцы чувствовали гладкий холод стали и отполированное тепло дерева. По возвращение на базу её заберут, а меня лишат всех наработанных за годы службы почестей. Хорошо, если не отдадут под суд за самоуправство.

— Да, и мне пришлось поднять все связи, чтобы вытащить тебя и вернуть домой. Сложности возникли уже при вызволение тебя из плена. Изначально нас не собирались отправлять, потом тянули неделю, а после возвращения вообще отстранили. И самое главное, подозреваю, что Газали предупредили. Поэтому мы никого из его банды не застали. Лишь мелкие шестёрки, охраняющие ящики с динамитом.

Я помню, как Давид забирал меня из больницы и кипел внутри, скрывая гнев за каменным лицом. Тогда меня не обеспокоили его сбитые костяшки, расширенные зрачки, неопрятная щетина и перегарное амбре. Я всё свалила на беспокойство за мня и на потерю Дрона, а оказывается на его карьеру поставили жирный крест.

Это я, Андрей, Митяй и Лерик заключали контракты ради быстрых денег. Остальные сделали свою службу основной частью жизни и ставили на продвижение.

— Что ты собираешься делать? — поднимаюсь и отряхиваю камуфляж, обтянувший живот. — Оставишь как есть?

Давид долго смотрит вдаль на шевеление в стойбище. Иногда ветер доносит запах перегретого навоза и блеяние овец, выбравшихся в поиске еды из загона. Изредка — каркающие крики погонщиков и отчаянный лай собак, отрабатывающих положенную миску похлёбки.

— Дождусь, когда кабинет получит нужную информацию, и вспорю ему брюхо, — командир щурится, вылавливая в фокус Бахрута и посылая ему обещание страшной смерти. — Он будет жрать свои кишки и умолять убить его.

— Я хочу участвовать в охоте, — вцепляюсь в рукав куртки Давида и дёргаю на себя. — Хочу видеть, как жизнь уходит из его проклятых глаз.

— Полетели домой, Блошка, — отрывает взгляд от горизонта и перехватывает мою ношу, поворачиваясь ко мне спиной. — Тебе пора подумать о ребёнке, а не скакать с винтовкой за ублюдками.

Уверена, на слове «ребёнок» Топор морщится и сводит густые брови к переносице. Наверное, он даже сплюнул бы от отвращения, но его сдерживает то, что я нахожусь рядом. Командир идёт вперёд, попутно взмахивая рукой и отдавая сигнал отбоя. Не сомневаюсь, что всё это время я была на мушке у снайпера, получившего приказ стрелять, если Давид меня не остановит.

— Готов был спустить в утиль? — спрашиваю, не скрывая свой напряг в отношение него. — Надеюсь, там не Муха?

— Там сторонний отряд. К операции допустили только меня, — отрицательно мотает головой он, не поворачиваясь ко мне.

Почему-то затылок — лучшее, что мелькает перед моими глазами. Сейчас тяжёлый взгляд Давида я бы не выдержала. Достаточно тошноты и гадостного чувства предательства, накрывших по самое темечко. Подозреваю, что параллельно меня приплющивает от гормонов и последние силы я трачу на сдерживание горьких слёз. Три месяца держалась, поставив цель и запретив мотать сопли на кулак, а тут…

— Если бы ты опоздал? — невесомо шепчу, но он всё равно слышит.

— Я бы успел, — уверенно отвечает Давид, останавливается и поворачивается ко мне. — Мой долг позаботиться о тебе. Клятва, данная Дрону.

Рената

— Выстрел… Ещё… Выше… Возьми левее… Ветер нюхай, идиотка! Упрись в приклад плечом! Что ты винтовкой как удочкой трясёшь?

Странно, но это самое яркое воспоминание шестилетней давности. Тогда я училась жить по строевому ритму и срасталась с выданным стволом. В то время меня раздирало от желания вырваться из учёбки и кинуться в объятия Дрона, скучающего в краткосрочных отпусках между заданиями, или завалиться спать в перерывах промеж муштры.

Пробежка в шесть утра, разбор стратегии до одиннадцати, полоса препятствий, многочасовая стрельба на полигоне, практика по скрытному проникновению на объекты, прикрытие отхода при возникших проблемах. Вечером я еле доползала до жёсткой койки и проваливалась в сон, чтобы быть поднятой среди ночи по тревоге.

Самое смешное, резкий, басовитый голос инструктора мерещился мне каждый раз на заданиях, пока я размещалась на позиции. Ветер нюхала всегда, вернее проверяла по прибору. Важная вещь для снайпера, особенно при стрельбе на дальние расстояния.

Мне удалось срастись с винтовкой, стать с ней одним целым, особенно, когда в прицел я видела сосредоточенного Андрея, незаметно подмигивающего мне в процессе перебежки через открытое пространство.

— Я всегда чувствую, что ты смотришь на меня, — шутливо чмокал в кончик носа Андрей, обнимая по дороге домой. — Волосы на холке встают. И не только они.

Возвращаясь в квартиру, мы набрасывались друг на друга прямо в коридоре, не доходя до спальни. Запах пота, горячка стихающего адреналина, пыль, осевшая на спецовку. Мы как звери отдавались животной похоти, не обращая внимания на тонкие перегородки между нами и соседями.

Я столько раз стояла со спущенным штанами вдавленная в стену, пока Дрон с оттяжкой вбивался в меня сзади, столько раз наминала колени, давясь слюнями и членом, что в прихожей не осталось ни одного миллиметра, не затраханного нами.

После смерти Андрея, выписавшись из больницы, я часто сидела, подперев спиной входную дверь, прижав к плечу приклад, наставив ствол на окно, и выискивала через сетку мишени любимого мужчину в пустоте шумного города. Всего одно подмигивание и чуть заметное подрагивание губ, сдерживаемых от улыбки, и у меня вновь нашлись бы силы и желание идти дальше.

Кроме беременности и воспоминаний у меня ничего не осталось от счастливой жизни. Конечно, нам не раздавали розовые очки, не романтизировали работу. Идя на задание, мы знали, что могут вернуться не все. Знали, но, захлёбываясь любовью, думали, что нас это не коснётся. По крайне мере, думала так я, судя по клятве, взятой Дроном с Давида.

Только сейчас до меня дошло, что Андрей никогда не упускал этой случайности. Продав свои ущербные коморки, выданные государством, и добавив заработанных денег, мы приобрели просторную квартиру на двадцать седьмом этаже в престижном районе, и Дрон настоял, чтобы её записали на меня. Тоже произошло с машиной, с банковским счётом, с участком земли на берегу залива, купленном в строящемся посёлке. Всё оформлялось на меня, как бы я не сопротивлялась.

— Дай побыть женихом-нищебродом с упакованной невестой, — шутил Андрей, убеждая меня в своей правоте и запрещая спорить.

И я поддавалась, подпитывая фантазию, а он, оказывается, готовил подушку безопасности на случай его ухода. Возможно, обсуждай мы такой исход, проговаривай риски и последствия, проигрывай в беседе последующие шаги, я бы запрещала себе представлять нас сидящими на террасе спустя сорок-пятьдесят лет. Наверное, мне было бы проще смириться с тем, что Андрей больше никогда не чмокнет меня в кончик носа и не скажет, что чувствует мой взгляд.

Гул движков и тряска при взлёте выдёргивают из утопичных мыслей. Только сейчас я выхожу из какого-то мутного транса и осматриваю сидящих напротив. Почему-то они не сняли маски, отчего нейроны особенно резко вспарывает запах чужаков.

Просканировав всех четверых крепких мужчин, упакованных в пыльную форму, задаюсь вполне ожидаемым вопросом. Кто из них держал меня на мушке, регулируя погрешность по ветру? Кто готов был размозжить мне череп, уничтожив сразу две жизни?

— Нравится? — с хамской интонацией спрашивает один из них, откидываясь на стену, широко расставляя ноги и кладя руку в перчатке на причинное место. — Можешь присесть.

Остальные собратья начинают ржать, зеркаля его позу и облапывая меня взглядами через прорези трикотажных шлемов. Демонстративно обхватываю ладонью рукоятку ножа, прохожусь как по нотам по ней пальцами и посылаю придуркам улыбку, больше похожую на оскал, с которым, должно быть, маньяк перерезает загнанной жертве сухожилия.

Меня не смущает такое невежественное внимание со стороны самцов. Двенадцать лет в зверинце детского дома, шесть на равных позициях среди жёстких мужчин. Да, Андрей защищал, но не всегда он был рядом. Приходилось пускать в ход кулаки, и не только.

— Да куда ей. Она уже присела, — соревнуется в остроумие второй, кивая на натянутую куртку в области расползшейся талии. — Походу неудачно.

— Или кто-то любит пожрать, — не отстаёт третий, глухо причмокивая.

— Рты закрыли! — рявкает подошедший Давид, когда я собираюсь вскочить и немного разукрасить лезвием наглые рожи. — Перед вами вдова парня, героически погибшего на задание!

— Нам сказали, что объект, всего лишь вышедшая из-под контроля истеричка, решившая сорвать операцию из-за увольнения по нестабильности психики, — напрягается и выпрямляется четвёртый, успевший только поржать над стендапом сослуживцев, но не поучаствовать. Подозреваю, что в мой затылок через оптику пялился именно он.

— Эта истеричка шестнадцать дней пробыла в плену у пустынников, каждую ночь голыми руками копала могилу для мужа, выжила, вернулась и не сломалась, — Топор накрывает своей рукой мою, судорожно вцепившуюся в шершавую рукоять, — в отличии от выносливых бойцов, травящих себя наркотой после стресса.

В самолёте устанавливается молчаливая пауза, заглушаемая рёвом двигателей и свистом ветра за бортом. У меня ощущение, что я сквозь этот шум слышу скрип зубов Давида и железный скрежет шестерёнок в головах чужой команды. Скорее всего, накрывает галлюцинациями на почве голода, гормонов и повышенного напряжения.

Я ослабляю кисть, демонстрируя командиру восстановление равновесия, и хочу переместиться в хвостовую часть, чтобы больше не раздражать мужское эго девичьей хрупкостью, выпирающим животом и отчаянной злостью в глазах. Не успеваю подняться, как вся четвёрка встаёт, стягивает намордники, выпрямляется и отдаёт честь, фоня раскаянием, сожалением и удивлением.

Рената

Моё тело сковывает свинцовое напряжения, оседая ноющей болью внизу живота. В кабинете Савицкого мне не приходилось бывать, ибо его ковры топчут лишь чины повыше. Сейчас генерал сверлит меня тяжёлым взглядом, будто препарирует оборзевшую вошь лазером. Не могу выдерживать его внимание, поэтому опускаю глаза вниз и выискиваю царапины на полировке дубовой столешницы.

Пока Давид топчется в приёмной, получив запрет сопровождать меня, я ёрзаю на стуле, словно угорь на раскалённой сковороде. От этого сурового мужика с седыми усами и с военной выправкой зависит мой приговор, чем он по-садистски наслаждается, держа утомительную и дребезжащую паузу.

Точно знаю, что по отчёту парней Бахруту от меня ничего не грозило, что подтвердил и сам Давид. Меня прикрыли как бойца, вышедшего из-под контроля, но кровь шестнадцати подонков всё ещё на моих руках. Я не успела совсем чуть-чуть, и остановил меня не командир, а страх за свою жизнь и жизнь ребёнка. Когда тебя приговорили к уничтожению, выключается стремление к мести и врубается чувство самосохранения. Не у всех, но у меня врубилось.

Кто-то обвинит в малодушие, в неспособности отдать долги за смерть любимого и за унижения, но никто из них не висел на мушке и не чуял затылком разрывающий холод пули.

— Натворили вы дел, Болошова, — подаёт хриплый голос генерал, загнав в угол и удовлетворившись моим смятением. — Я, конечно, могу понять. Стресс после плена, состояния аффекта из-за смерти гражданского мужа, гормоны, связанные с беременностью. Но вы же хладнокровно выследили и убили людей Газали. Тут не пахнет ни одним из перечисленных мной смягчающих обстоятельств.

Он снова замолкает, сводит кустистые брови и морщит высокий лоб, без прикасания сдавливая мою глотку. Возможно мне кажется, но дышать становится сложнее. Воздух как будто накаляется вместе со стулом под задницей, и вот-вот задымится.

Если начало речи было похоже на помилование, то её конец горчил приговором. Судорожно вспоминаю сроки за неповиновение и многочисленные, спланированные убийства. Пятнадцать, двадцать пять, пожизненное? Мой малыш вырастит в детском доме, не познав любви и родительского тепла. Он лишился отца и вот-вот лишится матери.

Осознавая нависшую надо мной угрозу, начинаю сожалеть о содеянном. Топор ведь отговаривал, просил отпустить и погрузиться в беременность, но злость, ненависть, жажда мести застили мне глаза, отключили разум и толкнули в западню. Неосознанно прикрываю ладонями живот, обещая что угодно, если меня отпустят домой.

— Что ж, — складывает замком руки Савицкий и подпирает ими подбородок. — Капитан очень беспокоится за вас, просит учесть послужной список и беременность. Мне пришлось поднапрячься и задействовать связи. Вашу деятельность за последние полтора месяца мы прикрыли операцией. Повезло, что благодаря ей Газали согласился сотрудничать.

Ещё одна пауза, и я теряюсь в пучине мыслей окончательно. Срок? Помилование? Не могу понять, к чему ведёт генерал, играя на моих нервах. Мне бы заткнуться и покорно ждать вердикта, но внутри всё настолько раздражено противоречивыми ощущениями, что я отрываю от столешницы глаза и, поднявшись, с вызовом интересуюсь:

— Потрясающее везение, правда? Кабинет получает возможность оборвать цепь наркотрафика, Бахрут крупную сумму и неприкосновенность, я… — дёргаю полы куртки, сбрасываю её на стул, поворачиваюсь спиной к Савицкому и задираю футболку, оголяя отвратительные, грубые следы, оставленные ножом подонка. Помню, как от них воняло гниющим мясом, и как в операционной срезали омертвевшую плоть, — Мне достались насилие и шрамы, напоминающие об аде, как и память о том, что творил Газали с телом моего мужа.

— Вы в армии, Болошова, — удар кулаком по столу прерывает потяжелевшую тишину. — Здесь мы служим на благо отечества, теряя родных, друзей, иногда себя. Каждый солдат знает о рисках и готов к потерям.

— А ещё каждый солдат верит, что его не сольют в утиль, — поправляю одежду и поворачиваюсь к нему. Кажется, своим поступком я вывела генерала из равновесия. У него дёргается левый глаз и уголок рта. — Что о его семье позаботятся, а сам он будет отомщён.

— Красин погиб при выполнении задания, поэтому его родные получат положенные выплаты.

— Дрон детдомовец, — выдавливаю из себя, сдерживая всхлип. Чёртовы гормоны и осадок от чувства несправедливости. — Его семьёй был наш отряд и я.

— Мне жаль, но вы не оформили свои отношения, поэтому не можете претендовать на выплаты и положенные почисти, — неловко откашливается Савицкий, лезет в ящик стола и достаёт небольшую коробочку с орденом. — Я сейчас нарушаю правила, но это должно принадлежать вам и вашему будущему ребёнку. В качестве заботы командование не будет предъявлять обвинение. Вы увольняетесь из рядов вооружённых сил и лишаетесь права вернуться обратно. Свободны.

Накрываю трясущейся ладонью красную коробочку и проезжаюсь ею по столу. Всё, что мне сейчас хочется, так это сползти на пол и зарыдать как маленькому детёнышу. Андрей делал меня сильной, но в данный момент чувствую себя той пятилетней девочкой, что в одно мгновение стала сиротой, потерявшей в аварии родителей и попавшей в казённые стены.

— Мой тебе совет, Рената, — слышу покровительственные, даже отцовские нотки в голосе генерала. — Найди своё место в мирной жизни и забудь о мести. В твоих силах вырастить частицу, оставшуюся от мужа, и позволить себе быть счастливой.

Молча киваю, прижимаю к груди награду и делаю неуверенные шаги к двери. «В моих силах. В моих силах. В моих силах», — повторяю про себя, концентрируясь на состаренной бронзе ручки, пока пересекаю кабинет и цепляюсь в неё. В приёмную в прямом слове вываливаюсь, падая в руки Давида.

— Ты как, Блошка, — с тревогой вглядывается мне в лицо Топор, не выпуская из захвата. — Может к врачу?

— Уведи меня отсюда, — шевелю онемевшими губами, вяло тряся головой. — Домой. К Андрею.

Рената

Не помню, как оказываюсь лежащей на заднем сидение автомобиля. Под головой скомканная куртка, которую я как-то умудрилась захватить, выходя от Савицкого, пояс штанов расстёгнут на несколько пуговиц и стянут с живота, расшнурованные ботинки валяются на коврике, издавая не самый приятный аромат, пальцы мёртвой хваткой сжимаются вокруг коробочки.

— Вернулась, Блошка, — поворачивается с водительского кресла Давид и протягивает бутылку с водой. — Замучил тебя старик, потрепал нервы. Пришлось до машины нести на руках и расстёгивать всё, что затрудняет кровообращения.

— Я потеряла сознание? — удивлённо расширяю глаза, принимая сидячую позу. Никогда не проваливалась в прострацию, даже увидев, как убивают Андрея. Гормоны. Чтоб их…

— Поесть тебе надо и отдохнуть, — осуждающе крутит головой Топор, залезая в бардачок и выуживая шоколадный батончик. — Совсем измотала себя. Кости и кожа.

— Это стресс и сух-паёк, — издаю слабый смешок, отпиваю прохладную жидкость и быстро разделываюсь с шоколадкой.

Неприятно посасывает в желудке, липкая слюна скапливается в уголках рта, головокружение запускает вертолёты. С начала охоты я действительно питалась чёрте как, спала где придётся, мылась в местах стойбищ и в редко разбросанных поселениях, больше похожих на развалившиеся убежища.

Не думала, что меня так сильно вымотал кочевой образ жизни, лишённый элементарных удобств и нормальной пищи. Тамне пришлось держаться на внутреннем резерве, а вернувшись поняла, что выжала себе дочиста. Сейчас я с трудом шевелю рукой и никак не могу справиться с пуговицами на поясе.

— Может, отвезти тебя к врачу? А ещё лучше на пару дней положить в больницу. Обследование, анализы, присмотр специалистов. Проверишь, как там ребёнок, — на этом слове он, как обычно, морщится, но сразу отворачивается, чтобы не раздражать меня. — Ты полтора месяца лазила по пескам и горам. В твоём положение не лучшее место для прогулок.

— Отвези меня домой, Давид, — дотягиваюсь и касаюсь пальцами его плеча, слегка сжимая. — Сил сегодня нет. Хочу в родные стены.

Анжиев не спорит. Проворачивает ключ зажигания, отводит ручку коробки передач и мягко выезжает со стоянки, чуть сбавив скорость перед шлагбаумом. По дороге Давид делает остановку у магазина, пропадает в его внутренностях и выходит с двумя большими пакетами, заполненными продуктами.

Добравшись до моего дома, Давид глушит двигатель, помогает зашнуровать мне ботинки, вытаскивает из багажника сумки с продуктами и поднимается со мной, терпеливо ожидая, пока я открою дверь квартиры.

— Иди в ванную, а я пока разберу провизию и встречу курьера с едой, — ставит перед фактом Топор, не спросив моего согласия. — Сама справишься? Или помочь?

— Справлюсь, — отмахиваюсь и поворачиваюсь в сторону узкого коридора. Нет сил даже разозлиться на его самоуправство. Сделав пару шагов торможу и прислоняюсь к стене. — Спасибо, Давид.

Заперев задвижку, поворачиваю вентиль и долго стою, облокотившись на раковину и сканируя себя в зеркале. Яркие светодиоды не скрывают впалые глаза, окружённые густыми тенями, во всей красе показывают обтянутые пересушенной кожей скулы, потрескавшиеся и шелушащиеся губы.

Стягивая футболку и спортивный топ, закрываю глаза, чтобы не видеть выпирающие рёбра и острые ключицы, а также ещё тёмные рубцы, оставленные в память о плене. Они даже на животе складываются в уродливый узор, понятный только извращённому уму ублюдка, оставившего его остриём ножа.

Сбросив всю одежду, шагаю под струи тёплой воды и регулирую температуру погорячее. Лишь скрывшись за стеной пара, удушливо клубившегося в замкнутом пространстве, я позволяю себе некрасиво всхлипнуть и зареветь.

Всё напряжение, сковывающее последние часы, наполняющее кровь и нервные окончания последние дни, враз обрушивается, сползает вниз, кажется, сдирая кожу. Меня отпустили домой. Мой малыш не попадёт в детский дом и не останется сиротой.

Уволили без права восстановления? Закрыли выезд из страны? Лишили права довести месть до конца? И чёрт с ними. Я справлюсь. Займусь здоровьем, буду много гулять, похожу по магазинам. Надо сделать ремонт, подготовить детскую комнату, купить мебель, игрушки, распашонки и ползунки. В конце концов, почитаю женские романы, которые не брала в руки целых шесть лет.

— И опла́чу Андрея, — вою, обливаясь повторным потоком обжигающих слёз.

У меня не было возможности оплакать и отпустить любимого. Сначала убивалась от горя и несправедливости, потом планировала охоту, следом отрабатывала каждый пункт плана. А сегодня думала, что отправлюсь в тюрьму, подведя и Андрея, и ребёнка.

Как только от истерики остаются икота и онемение лица, я выдавливаю шампунь, мою волосы, прохожусь мочалкой по телу и с брезгливостью провожаю взглядом грязь, уходящую воронкой в слив. Набрасываю на себя махровый халат, подаренный когда-то сослуживцами Дрону, но нагло приватизированный мной, и выхожу в прохладу прихожей, придерживаясь за стену.

Совсем не ожидала увидеть мужчину, выжимающего тряпку и моющего полы. Я много лет знаю Давида, прошла с ним огонь, воду и медные трубы, были моменты, когда приходилось переодеваться и принимать по-быстрому душ в тесной компании, но здесь, в месте, принадлежащем мне и Андрею, ползающий на четвереньках и натирающий ламинат командир, смотрелся чужеродно и как-то кощунственно.

— Что ты делаешь? — сглатываю горечь, распирающую горло. Мне тошно от одной мысли, что кто-то посмел вторгнуться сюда и стереть следы Андрея.

— Грязь, Рената, — спокойно поднимается и отправляет тряпку в ведро Давид. — Беременным вредно дышать пыльным воздухом. Проходи на кухню. Еда в контейнерах.

Окончание фразы звучит как приказ, поэтому я не смею спорить, привыкнув за много лет к молчаливому подчинению. В армии ты не думаешь над словами старших по званию. Ты прикладываешь руку к козырьку и выполняешь озвученное.

Зайдя на кухню, замечаю открытое на проветривание окно, чистую поверхность мебели, блестящие от влажной уборки полы. На столе множество полипропиленовых лотков с курицей, рыбой, рисом, картофелем. Два вида салата, несколько прозрачных коробочек с пирожными, перелитый в графин для водки апельсиновый сок.

Что делают нормальные женщины, получившие заботу, когда нет сил позаботиться о себе самой? Я сижу на высоком табурете, невидяще пялюсь на съестное изобилие и тихо скулю, вытирая слёзы широкими рукавами.

Рената

— Эй, Блошка, ты чего? — долетает до меня вибрирующий голос Давида, а следом плеч касаются горячие ладони, поднимая и прижимая к не менее разгорячённой груди. — Совсем расклеилась, малышка.

Он покачивает меня как ребёнка, растирает озябшую спину и шепчет какой-то бред в макушку. Если Давид надеется так успокоить мою истерику, то его планы терпят крах. Меня разбирает ещё сильнее, и всё невыплаканное за последние два месяца прорывает блок в груди. Слишком сильным и невыносимым для меня оказывается тепло Анжиева, которого я враз лишилась.

— Мне так не хватает Андрея, — признаюсь, утыкаясь носом в пропахшую по́том футболку. — Его улыбки. Его подшучиваний, которые раньше меня бесили.

— Хочешь, я отвезу тебя завтра на кладбище? — предлагает Давид. Уверена, командир делает это из лучших побуждений, но меня сносит лавиной ненависти и боли.

— Его там нет! — выкрикиваю, отталкиваясь от него и вытирая кулаком соль и слюни с подбородка. — Предлагаешь мне идти к могиле, где закопаны расчёска и бритвенный станок?!

Я знаю это, потому что тело Дрона никто не стал искать. В гроб положили предметы личной гигиены, оставшиеся в шкафчике казармы. Именно их захоронили с положенными почестями и поверх установили крест.

Почти не сохранился в памяти тот день. Помню только парней, подходящих к яме и бросающих горсть земли. Кажется, меня тоже подводили к краю пропасти, а потом я с остервенением вымывала грязь из-под ногтей. В голове на репите крутился стук земли о крышку пустого гроба, навязчиво напоминая, что Андрея в нём нет. Он остался в песках пустыни, изуродованный, надруганный и неупокоенный.

Я выудила координаты места, где убили Дрона и держали меня. Проведя там три дня, мне не удалось найти его тела. То ли движение песков переместило останки глубже или в сторону, то ли пустынники забрали его с собой.

Зато в стены стойбища пожаловали два урода из банды Бахрута. Их каркающий смех я услышала сразу, как сухой воздух наполнился кашлем старого грузовичка. Они так и сдохли с раскрытыми ртами, издававшими секунду назад довольный смех.

Наверное, твари даже не поняли, что произошло. Просто упали и застыли с остекленевшим взглядом, устремлённым в пустоту. Незаслуженно лёгкая смерть, оставившая вкус неудовлетворённости на подкорке моего мозга.

Сбрасывая в яму и присыпая их трупы мусором, долго себя ругала, обвиняя в трусости и неподготовленности. Расслабилась, пока металась в безнадёжности и искала Андрея. Не почуяла угрозу, оттого подпустила сволочей слишком близко и поспешно устранила, не прочувствовав их боли и страха.

— Моя вина, что мы не стали искать тело Дрона, — примирительно выставляет перед собой руки Давид. — Тогда в приоритете стояло твоё спасение. Промедли я хоть на час, и тебя могли не вытащить. Андрюха ни за что не простил если бы я потерял его жену с ребёнком.

— Знаешь, я была там, — снижаю эмоциональность и тихо признаюсь. — Мне не удалось найти Андрея. Несколько дней раскопок ничего не дали. Никаких следов. Ни одежды, ни останков. Они забрали всё. Уходя, я застрелила двоих из шайки Бахрута и оставила их в яме, где держали меня.

— Ты рисковала, Блошка, — Давид делает новую попытку запереть меня в своих объятиях и у него получается. Мне настолько плохо, настолько пусто, что сопротивляться жалости и заботе нет сил. — Вместо тебя там должны были быть мы, но нам перекрыли кислород. Домашний арест, браслеты, фиксирующие передвижение, запрет покидать пределы базы. Парни до сих пор маются взаперти. Отпустили только меня. И то, с большими ограничениями.

— Что будет дальше с отрядом? — спрашиваю, окончательно успокоившись. Сама себе боялась признаться, что считала команду предателями, отказавшимися вернуться и отомстить за члена семьи. Оказывается, их повязали по рукам и ногам, лишь бы не вмешивались в операцию кабинета.

— Всё идёт к расформированию, — устало вздыхает Давид и сильнее сжимает меня.

Как бы он не удерживал маску смирения и невозмутимости, внутри у него всё кипит. Солдат, каждый день отдающий свою жизнь служению стране, оказался в пяти минутах от обочины, на которую его вот-вот выбросят за ненадобностью.

— Думаешь, предложат уволиться?

— Нет. Скорее всего растащат по другим подразделениям. Кто же откажется от таких крутых специалистов, — с деланным оптимизмом отвечает он. —Давай поедим. Голоден как волк.

Давид отлепляется от меня и помогает сесть за стол. Достаёт тарелки и перекладывает по ним ресторанные блюда. Мне придвигает рыбу с рисом, помня мою страсть к морской живности, а себе формирует чисто мужской набор — большой кусок мяса, жаренная картошка, соленья.

Мы едим в тишине, и под конец ужина я клюю носом. Вяло моргаю и в какой-то момент забываю открыть глаза, медленно уплывая в прошлое.

Напротив сидит Андрей, большой ложкой уминает макароны по-флотски, щедро приправив их жирным майонезом, запивает всё это безобразие клюквенным морсом, который он предпочитает любым другим напиткам. В промежутке между заполнением рта он умудряется подшучивать над моим потяжелевшем седлом, припоминая утренние булочки с маслом, полюбившиеся в последнее время мной.

Долгожданное тепло растекается по телу, и я снова ощущаю себя счастливой и любимой. Мне настолько хорошо, что мир вокруг растворяется, превращаясь в безграничный океан, пахнущий свежестью и умиротворением. Горизонт сливается с искрящейся полосой, испещрённой мазками золота и бирюзы, яркое солнце рябит в голубизне, вопли чаек пронизывают тишину.

Мягкая волна поднимает меня к небу, покачивает, словно на перине, укрывает пушистой пеной, и несёт к изумрудным пальмам на фоне красно-белого пляжа. Болезненное воспоминание прорывается сквозь плотную оболочку маленького рая. Багрянец крови, толчками вырывающийся на белоснежный песок. Красная пелена, накрывающая всё вокруг.

Я кричу, брыкаюсь, пытаюсь вырваться из пенного плена, обездвижившего тело, и слышу или скорее чувствую шёпот, выдёргивающий из кошмара.

— Тихо, Блошка. Это всего лишь плохой сон. Я с тобой. Тебе больше нечего бояться.

С трудом разлепляю мокрые от слёз ресницы и встречаюсь с встревоженным взглядом Давида. Он держит меня на руках, вдавливая в себя, и вновь укачивает, успокаивая меня. Аккуратно кладёт на кровать, укрывает одеялом и мимолётно касается губами лба.

— Ты заснула прямо за столом. Не стал тебя будить, решил отнести в спальню.

— В чём заставил поклясться Андрей? — прячу своё состояние неловкости от чужой близости за вопросом.

— Позаботиться о тебе, если он не сможет. Быть всё время рядом, — откровенно отвечает Давид, не спуская с меня тяжёлого, проникающего в нутро взгляда.

Давид

Рената уснула, а я как дурак сижу и пялюсь на неё. Кто бы мог подумать, что так повернётся жизнь. Ещё полгода назад я запрещал себе думать о ней и подходить вне работы, а сейчас, вроде как, отдаю клятвенный долг брату, навсегда оставившему нас. Поддержать, не дать скатиться во тьму, находиться всё время рядом и приложить усилия, чтобы сделать Блошку счастливой.

Наверное, никто лучше меня не знает о потерях и о том спектре эмоций, накрывающих после. Страх, тоска, бессилие, злость, растерянность и непонимание за что… Я плохо помню, как выглядела бабушка, но день её смерти отпечатался в сознание навечно. Нет, не потому что она была ужасна. Бабушка умерла во сне от сердечного приступа. Заснула, проснулась от боли в груди и даже не успела подняться с кровати.

Но запомнился мне этот день не поэтому. Моё детство кончилось с её уходом. Те три года, что я прожил с бабулей, были полны тепла и любви. Она дала брошенному малышу столько всего, что моя утраты оказалась неподъёмной.

Матери пришлось забрать ненужного отпрыска, нагулянного с неизвестным кадром находясь под кайфом, но лучше бы её сразу лишили материнских прав. Что может дать потерянному ребёнку алкоголичка и наркоманка со стажем? Радость от появления самого родного человека, выносившего и родившего меня, быстро сменилась на обиду, непонимание и разочарование.

Каждую попойку я сидел запертым в тёмной ванной комнате коммуналки, слыша сквозь страх пьяные песни, вопли и звуки драки, а в моменты её ломки нередко корчился под хлёсткими ударами ремня. Ненормированное и скудное питание, холодный кафель на полу, постоянные побои, и боязнь заснуть за год превратили меня в хлюпкого, болезненного нытика, шарахающегося от каждого шороха.

Не знаю, как охарактеризовать моё четвёртое день рождения. Проклятием? Везением? Новой жизнью? Новым адом? В тот день мама не наказала меня. Более того, потрепав по макушке, дала конфету «Коровка» и попросила не путаться под ногами. Правда, после третьей стопки с соседями за моё здоровье я получил подзатыльник и был отправлен в привычное место заключения.

Если раньше меня выпускал кто-нибудь из жильцов коммуналки с утра, собираясь на работу, то начало дня я встретил в потёмках. В полосе света под дверью пробежал таракан, где-то на кухне загремели пустые тарелки, прошаркали неровные шаги по коридору, раздался визг. Через некоторое время заскрежетал звонок, пронёсся топот ног, зазвучали мужские голоса, а я всё так же ёжился на грязном полу, размазывая сопли.

Не могу сказать, когда звякнула защёлка и в проёме появился посторонний мужик. Кажется, прошло очень много времени. Свет включённой лампочки резанул по опухшим глазам, по голым коленкам полоснул сквозняк, пробегающий мимо таракан ломанулся в щель между раковиной и стенкой.

— Давид? — поинтересовался мужчина, протягивая ладонь и помогая мне встать. Ноги онемели и плохо слушались, поэтому незнакомец взял меня на руки и отнёс на кухню. — Посиди пока здесь.

Я бы сидел, как мне сказали, но от форточки дуло холодным воздухом, выветривая вонь перегара и блевотины, кожа покрывалась мурашками, зубы сотрясались мелкой дрожью. Я так сильно замёрз, что осмелился сползти с табуретки и пойти в комнату за пледом, что достался мне от бабушки.

Кровь — первое, что бросилось в глаза. Много крови. На маме, лежащей на полу в изодранной одежде, на ноже, торчащем из её живота, на дяде Рубене, скулящем рядом в замызганной майке. Я подумал, что Рубен был вампиром, сожравшим маму, потому что его лицо, шея, грудь и руки тоже были в крови. Мама часто пугала меня ими, грозясь, что они придут за мной, если я буду плохо вести себя.

Знаете, после мне часто снился дядя Рубен с окровавленными клыками и горящими глазами. Каждый раз я просыпался в поту и на описанных простынях. Детдомовские смеялись надо мной и обзывали зассанцем, а нянечка бубнила, что я дегенерат, меняя постельное бельё.

Я был слабым, четырёхлетним малышом, заброшенным в казённые стены, и совсем не мог дать другим детям отпор. Моим убежищем стала подсобка, где хранился уборочный инвентарь и не работал выключатель. Странно, я ненавидел темноту в ванной коммуналки, боялся её в общей спальни детского дома, но здесь она стала ассоциироваться с покоем и безопасностью.

Я забивался в угол, поджимал ноги, обнимал их, утыкался лбом в колени и плакал, пока слёзы сами не переставали литься. Позже к измывательствам добавились кулаки, и к моим слезам прибавились синяки. Тогда я часто просил бабушку забрать меня к себе, но она была глуха к мольбам забитого ребёнка.

Спустя три года я окончательно пробил эмоциональное дно и готов был наложить на себя руки. Мне удалось подготовиться и спереть с кухни маленький ножик. Оставалось дождаться отбоя, убедиться, что весь этаж спит, прошмыгнуть в кладовку и полоснуть по запястьям.

У меня почти всё получилось, но новый сторож решил провести обход. Он толкнул дверь коморки как раз в тот момент, когда я приложил лезвие к вене.

— Это ты зря, парень, — сурово посмотрел на меня мужчина, заходя и отбирая нож. — Уверен, что хочешь сделать себе больно?

— Наоборот, — пискляво крикнул я, пряча руки за спину. — Я хочу прекратить побои и унижения.

— Знаешь, трусом быть легко, — покачал он головой, присаживаясь передо мной на корточки. — А ты попробуй стать смелым.

— Как? Я слишком слаб, — признался шёпотом.

— Приходи ко мне после ужина. Будем делать тебя сильным.

С тех пор я каждый вечер бежал к нему в служебное помещение, а он открывал мне дорогу к спорту. Дядя Саша стал отцом, которого у меня никогда не было, и я любил его как должно любить хорошего отца.

Он заставлял меня закаляться, учил самообороне, позже боевым искусствам, объяснял свою философию жизни и избавлял от кошмаров. Пока никто не видел, дядя Саша подкидывал мне новые вещи и хорошие витамины, подкармливал домашней едой, приготовленной его женой, тётей Соней.

Мне было двенадцать, и я давно мог постоять за себя, когда Саша с Соней решили заняться моим усыновлением. Они собрали необходимые документы, прошли кучу тестов и собеседований, приготовили в квартире комнату для меня. В своих мечтах я уже жил с ними, но им не суждено было сбыться.

В маршрутку, в которой Саша с Соней ехали со свидания со мной, на полной скорости влетел грузовик, превратив микроавтобус в покорёженную груду железа. Не выжил никто, погибнув в той мясорубке мгновенно.

Рената

— У вас будет мальчик. Смотрите, вот его пипирочка, — восторженным голосом вещает узист, тыкая курсором в серо-чёрные пятна на мониторе. То ли у неё такая манера подачи информации, чтобы быть причастной к чуду, то ли не все дома. — Двадцать две недели, развитие в норме, патологии не выявлено...

Моё первое УЗИ, где я могу различить ручки, ножки, голову и тельце в общем месиве тёмных красок. Рассмотреть наличие мужских признаков не получается, но для меня пол совсем неважен. Главное, в моём животе частица Андрея. По крайней мере, я запрещаю себе и кому-либо думать по-другому.

— Дрон всегда хотел сына, — Давид накрывает мою кисть своей и слегка сжимает пальцами. В его голосе проскальзывают хриплые нотки, говорящие о волнение. — И полную семью для него.

Старательно пропуская мимо последнее дополнение, чтобы не разрыдаться при посторонних. Жёсткая кушетка в медицинском кабинете не самое лучшее место для нескончаемых слёз и соплей.

Давид рядом, как и обещал Андрею. Сидит на стуле со слишком прямой спиной и боится пошевелиться. По напряжённому выражению лица можно заподозрить в нём обеспокоенного отца, ожидающего первенца, но и я, и он знаем, что Анжиев просто выполняет клятву, данную Дрону. Подозреваю, все парни в отряде повесят на батю свои долги.

Вчера, после его признания, у меня не было сил пояснять вложенный им в произнесённое смысл, а сегодня я просто боюсь затрагивать такую отвратительную тему. Никогда не любила обстоятельств с двойным дном, предпочитая уточнять глубину перед подготовкой к прыжку.

— Не всегда сбывается желаемое, — выдёргиваю руку и тянусь к бумажным салфеткам, чтобы вытереть мерзкий гель с живота.

Мне неприятно приводить себя в порядок при Анжиеве. Неприятно делить с ним интимный момент знакомства с ребёнком. Неприятно видеть, что узист считает его отцом малыша. Я осознаю силы, вложенные Давидом в мою свободу и в моё пребывание здесь, подозреваю, что ему пришлось поставить на кон свою карьеру и целостность отряда, лишь бы вытащить меня из песков и вернуть домой невредимой, но сократившаяся между нами дистанция пугает и напрягает.

— Иногда желания приходится пересматривать и изменять, — ровно и спокойно кроет мой выпад Давид, терпеливо ожидая, пока я подтяну и упакуюсь в брюки. — Только от нас зависит конечная точка возможного. Нужно просто брать в расчёт обстоятельства.

— Сейчас от меня зависит лишь память. Сколько ещё вот здесь, — похлопываю себя ладонью по груди в области сердца, — я буду хранить наши с Андреем воспоминания.

Анжиев привычно морщится, кивает врачу и открывает дверь, пропуская меня в, кажется, бесконечный коридор. Мы проводим чуть больше часа в стенах клиники — анализы, приём по обходному листу.

Удивительно, но там, где у кабинетов обнаруживается народ, Давид договаривается, и я прохожу без очереди. Никогда не замечала за ним коммуникабельных навыков, основанных на мирном решение вопроса. Топор всегда шёл напролом, используя силу и давление, за что получил свой позывной.

— От тебя должно зависеть здоровье малыша, — возвращается к нашему разговору Анжиев, пристегнув ремень безопасности и заведя движок. Мне казалось, мы закрыли эту тему, когда вышли за дверь кабинета. — Обо всём остальном позабочусь я. Если буду плохо справляться, в твоём доступе ещё пять членов стаи, готовых порвать за свою семью.

Да, детдомовские такие. Мы сбиваемся в стаи и стои́м друг за друга стеной. Одиночество и ненужность пропитывают нас с детства, и они же становятся крепким связующим веществом, объединяющим идентичных особей. Давид прав, мой сын будет расти в слишком полной семье, состоящей из шести отцов, переполненных нерастраченной заботой.

— Спасибо, — провожу рукой по животу и отворачиваюсь к окну. — Я всегда знала, что на вас можно положиться.

Нет, не всегда! Вру прямо ему в глаза! Вру себе, чтобы затоптать муки совести! Роя песок и ища тело Андрея, я обвиняла их всех в предательстве, проклинала за малодушие и трусость. Господи, тогда я планировала отомстить и им, брызжа своими обидами и ненавистью.

Глаза снова жжёт от дурацких гормонов. Серость ноября размывается под накрапывающим дождём, безмолвные здания проносятся грязными мазками, спешащие люди скрываются в норах подземки, пока небеса не разорвало мощными потоками ка́ры.

— Могу я увидеть парней? — спрашиваю, проглотив солёный ком и выровняв сбитое дыхание.

— Тебя запрещено пускать на базу, а их выпускать с неё, — Дав размашисто крутит руль, разворачиваясь по стрелке, и посматривает в зеркало заднего вида, хмуря брови. — Можно организовать видеозвонок, если в казарме не заглушили интернет.

— Сколько их ещё будут там держать?

— Скорее всего, пока не завершится операция, — криво ухмыляется Давид, бросив на меня нечитаемый взгляд. — Нас держат под присмотром.

— Зачем? Какой смысл держать квалифицированных бойцов, когда их и так не хватает? — возмущаюсь, отвлекаясь от гормональных скачков.

— Они боятся, что парни сорвутся и поедут мстить. Медведя и Муху уже снимали с рейса. С тобой допустили оплошность, решив, что беременность остановит тебя. Савицкий чуть генеральских погон не лишился. В операции задействованы серьёзные структуры. Тем более, впереди выборы. Когда политика лезет в систему вооружённых сил, земля горит не только на полигоне. Ценность кадров становится скудной, а происшествия со смертельным исходом увеличиваются в разы.

Давид

Только проболтавшись о реальных делах отряда, я спохватываюсь и резко перестраиваюсь в левый ряд, испытывая раздражение. Кто тянул меня за язык, выуживая слова? Блошке нужно восстанавливать истощённый организм, хорошо есть, много гулять и отдыхать, а не волноваться за парней.

Хорошо, что я вовремя затыкаюсь. За кадром остаются камеры, где уже больше двух месяцев сидят Медведь и Муха, нарушившие приказ и пытавшиеся пересечь границу, полная изоляция Борова и Скрипача, прикрывших побег парней, чудовищное давление на Канарейку с требованием дать обвинительные показания против меня и остальных.

Нас просто топят, надеясь уничтожить и вынудить Савицкого подать в отставку. Его заму не терпится занять кресло, отправив начальника на пенсию. Что ждёт подразделение после ухода Савицкого? Реформация, ведущая к коммерциализации отделов, а вместо обезвреживания террористов наём для охраны золотых задниц. Не удивлюсь, если под прикрытием спецопераций мы начнём выступать в роли наёмных убийц, по-прежнему считая, что служим на благо стране.

Генерал ещё год назад говорил о поступающих ему предложениях ввести в штат ненужного маркетолога. Зачем, спрашивается, специальному подразделению антитеррористического внедрения специалист по рекламе и продвижению? Что он собирался продвигать и рекламировать? Способы борьбы с террористами? Масштаб повреждения головы после залёта в неё разрывной пули? Марку мешков, в которые упаковывают трупы?

Я запрещаю себе углубляться в размышления, но у меня неприятно свербит от подозрения, что последняя операция была ловушкой. Нас хотели загнать в неё и обвинить генерала в провале. Но Савицкий что-то почуял и отправил группу на несколько часов раньше, чем планировалось.

Когда Боров размещал взрывчатку, он заметил подготовленные кладки. Прилети мы позже, весь отряд остался бы там вместе с похищенными врачами. Именно поэтому за Дрона с Блошкой не потребовали выкуп. Бахрут выместил на них злость за нарушенные планы. Андрей отмучился быстро. Ренату же протащили через все круги ада. Удивительно, что её не прикончили или не забрали с собой, покинув стойбище.

Я поделился своими мыслями с Савицким, но он отмахнулся и посоветовал не думать. От меня не скрылась его секундная реакция, моментально скрытая восковой невозмутимостью. Генерал и сам догадывался о подковёрных играх в министерстве, только ещё не знал, как остановить надвигающийся шторм.

Наша отправка за Дроном и Блошкой шла в разрез со взглядами кабинетов, как и моё участие в предотвращение нападения на Газали. Если бы я не уговорил Савицкого прикрепить меня к группе ликвидаторов, Ренату сняло бы пулей в первую же секунду обнаружения. Мужикам был отдан приказ стрелять без попытки выйти на контакт с целью.

Для меня немыслимо было потерять Ренату. Раньше я довольствовался её близостью на расстояние, убеждая себя в том, что она моя сестра, что мы одна семья, как и парни из отряда. Мне достаточно было видеть Блошку каждый день, наблюдать за её улыбкой, слышать её смех, отмечать её усталость после тренировок.

Правда, за скудной близостью неотъемлемо следовала ревность, когда Дрон утверждал своё право на неё. Не часто, чтобы не провоцировать внимание ребят и не смущать Ренату, но иногда проскальзывали мимолётные поцелуи и нескромные касания.

Тогда я заставлял себя стискивать челюсть и сжимать кулаки, чтобы не сломать Андрею руки и не выбить пару зубов. Все последние шесть лет, с того момента как Рената вошла в нашу группу, я пристрастился долбить по вечерам боксёрскую грушу.

Блошку из головы не могло выдрать ничто. Ни адреналин, зашкаливающий на заданиях, ни профессиональные бляди, выделывающие в процессе умопомрачительные финты, ни приличные девушки, готовые отдать душу, сердце и тело. С каждой я материализовал фантом Ренаты и драл их с остервенением, представляя её.

Обсессивно-компульсивное расстройство, навязчиво прилипшее ко мне. Блошка стала моей аксиомой, возведённой в бесконечность, и на пути к ней стоял названный брат. Обрадовался ли я его гибели? Нет. Мне было больно, словно отрезали часть меня, но подсознательно я выдохнул с облегчением и позволил себе посмотреть на приоткрытую дверь.

Рената осталась одна, а у меня появился шанс занять место Андрея и сделать это место своим. Вот только загвоздка оказалась в ребёнке. С одной стороны, малыш может стать проводником к сердцу мамы, с другой — он не мой. И ладно, если бы я точно знал, что он от Дрона. Заставил бы себя полюбить и воспитал бы как своего. Но слишком большая вероятность, что беременность последствие насилия, перенесённого Блошкой в плену.

— Давид, ты проехал поворот, — выдёргивает меня из размышления Рената, осторожно дёргая за рукав куртки.

— Задумался, — концентрируюсь на дороге и кро́ю в уме себя матом. Напряжённый трафик, беременная женщина рядом, а я гружусь дерьмовыми мыслями, подвергая её опасности. — Сейчас исправлю. Хочешь, остановимся у кафе и поедим нормально?

— Да я могу яичницу приготовить, — перебирает пальцами ремень сумки Рената, отводя взгляд. — Или пельмени сварить.

— Врач сказал есть полезную пищу, а не холестерин и непонятно чего в муке. Тем более ты устала. Нечего у плиты стоять, — возражаю, сворачивая на дублёр и втискиваясь между двумя стоящими автомобилями в узкий проезд. — Не хочешь в кафе, тогда закажем доставку.

Не дожидаясь ответа, увеличиваю громкость радио и петляю по дворам, прорываясь к дому Ренаты. Смешно, но я собирался купить квартиру в высотке напротив. Хотел поставить телескоп на треноге и сталкерить ночами по окнам.

— Тебе не надоело со мной нянчиться? — слышу раздражение в голосе Блошки, перекрикивающей музыку.

— Я не нянчусь, — торможу, вырубаю звук и поворачиваюсь к ней. — Ты моя семья, и моя обязанность оберегать и заботиться о тебе.

— Борова или Медведя тоже кормил бы с ложечки? — с вызовом бросает, упрямо выпячивая подбородок.

— Да, — вру, глядя в глаза. — И на УЗИ пошёл бы, и по магазинам проехался бы, и в кроватку уложил бы.

— Псих, — не выдерживает и смеётся Рената, наверное, представив, как я двухметрового Миху укутываю в одеялко, или сурового Санька пичкаю с ложечки.

— Нет, — улыбаюсь и тяну руку к её волосам, собираясь заправить прядь за ушко. — Пожалуй, кроватку пропустим.

Рената

Давид заправляет прядь волос мне за ухо, задевает пальцами скулу и одёргивает руку, отворачиваясь от меня. Он снова втыкает рычаг коробки передач, выруливает на дорогу и полностью отдаёт внимание вождению, а я зависаю в замешательстве.

Вроде, это касание можно списать на случайность после отеческого поглаживания по голове, но его взгляд… Он был далёк от отеческого, братского или дружеского. В нём мелькнуло что-то большее, похожее на влечение, может даже на похоть и желание обладания. Каких-то пара секунд, но они не укрылись от моего восприятия.

Возможно, гормоны опять сыграли со мной злую шутку, и моим глазам привиделось, но почему-то тело коротнуло, а кожа покрылась липким по́том. Именно так смотрел Андрей, перед тем как подмять меня под себя или поставить на колени.

Бред! Давид явно не это вкладывал в дружеский жест, в попытке разрядить ситуацию и оказать поддержку. Мы же знаем друг другу хреналеон лет. Он ставил мне удар, когда я осваивала боксёрскую грушу, помогал нам с переездом в квартиру, взял с Андрея слово, что тот позволит крестить ему первенца, вытащил меня с того света, а потом из самой задницы. Показалось на фоне растерянности.

Успокоив себя, расслабляюсь и растекаюсь по сидению. Апокалипсис не произошёл, и накрапывающий дождь переродился в мелкую перхоть, лениво сыплющуюся с низкой серости неба.

Помню, такая же снежная пыль покрывала черноту газона в последний наш день с мамой. Мы шли из магазина, купив необходимые продукты и шоколадный батончик для меня. Я долго выпрашивала его, не понимая, что у нас мало денег.

Странно, лицо мамы совсем не отпечаталось в памяти, а её грузное тело в синем плаще, лежащее поперёк дорожки и медленно покрывающееся белой крошкой, прочно засело в сознание.

Отрыв тромба и инсульт на фоне сахарного диабета. Странные и непонятные слова для пятилетней девочки, сидящей в коридоре больницы и ждущей, когда отпустят маму. Её не отпустили, потому что из морга дороги назад нет, а меня забрала незнакомая тётка, пообещавшая позаботиться обо мне.

Позже я подслушала разговор сотрудницы опеки и заведующей детского дома. Оказывается, сестра мамы отказалась меня взять из-за моей плохой наследственности. Отец, повесившийся в тюрьме, которого я никогда не знала, и куча хронических заболеваний матери, которые обязательно должны были передаться и мне, по её мнению.

Наверное, из-за этого меня никто не захотел удочерять, хотя возраст и внешность были самыми ходовыми. Кому нужен ребёнок больной женщины, связавшейся от отчаяния с уголовником-суицидником?

Иногда у меня создавалось ощущение, что в наши казармы свозили только бракованных детей, не подлежащих к усыновлению. За мои тринадцать лет, проведённых там, не один подопечный не вытянул счастливый билет. Изредка приходили жаждущие подарить тепло кому-нибудь, но, ознакомившись с личными делами, жажда куда-то пропадала.

Скорее всего, именно поэтому мы сбивались в небольшие стаи, не допуская в их границы кого-либо ещё. Маленькие семьи, состоящие только из сестёр и братьев, как будто у нас никогда не было родителей, и мы были выращены в пробирках.

Странно, что с таким багажом в нашем круге задержалась человечность, по крайней мере по отношению к друг другу. А вместе с ней бонусом шла преданность. С какой бы проблемой не столкнулся член семьи, остальные не задумываясь бросались ему на помощь.

Правда, не во всех стаях зверьки оставались людьми и продолжали следовать по одной дороге. Чаще они разлетались в разные стороны, стараясь забыть проведённые годы в казённых стенах. Не все заканчивали хорошо, но многие вели середнячковый образ жизни, не выделяясь и не хватая звёзд с неба.

— Приехали, — глушит двигатель Давид и выпрыгивает, хлопнув дверью.

Пока он обходит автомобиль, я отстёгиваю ремень и собираю в кучу мысли. Что-то последнее время я часто стала зависать на прошлом и на вопросах этики. Отсутствие солдафонской муштры и физической нагрузки запускают беспорядочный мыслительный процесс, пугающий своими выводами.

— Давай помогу, — подаёт руку Дав и легко стягивает меня с сидения, осторожно ставя на землю. — Совсем ничего не весишь. Пойдём, буду тебя откармливать.

Его непринуждённый тон и кривоватая улыбка возвращают меня во времена, когда я только поступила к нему в отряд. Тогда Дав тоже обозвал меня доходягой и указал Дрону, что мне стоит набрать килограмм пять. Так на завтрак у нас появились сдобные булочки, к которым я пристрастилась и нарастила зад.

— Знаешь, здесь за углом пекарня, — сглатываю вязкую слюну и глажу живот. — Андрей каждое утро покупал улитки с заварным кремом и изюмом, покрытые белым шоколадом. Кажется, меня вырвет, если срочно не съем булку.

— Поднимайся домой, а я организую тебе калории, — щёлкает сигналкой Давид и подталкивает меня к подъезду.

Прислонив таблетку к домофону, оборачиваюсь и провожаю взглядом Анжиева. Он идёт размашистым шагом, параллельно тыча пальцем в экран телефона. Теперь улыбаюсь я, на мгновение тая от его заботы. У моего малыша будет хороший крёстный отец, способный воспитать настоящего мужчину.

С этими лёгкими мыслями я жму на кнопку лифта, погружаясь в предстоящее материнство. Мальчик… Надеюсь, он будет похож на Андрея.

Пока Давид осуществляет набег на пекарню, я успеваю принять душ, поставить чайник и переодеться в длинную майку и лосины. В них я выгляжу ещё тоньше, а мой живот больше. Анжиев застаёт меня крутящейся перед зеркалом и выпячивающей вместилище малыша.

— Нормальную еду доставят через тридцать минут, — ухмыляется Дав и протягивает мне объёмный пакет, пахнущий ванилью.

Я киваю, отворачиваюсь и иду на кухню, ощущая, как щёки заливает яркий румянец, расползающийся по шее и груди. Дура! Докривлялась! Поставила себя в неловкое положение!

— Тебе идёт эта майка, — доносится мне в спину. — В ней ты такая домашняя и беззащитная.

Рената

Домашняя и беззащитная. Эти слова преследовали меня несколько дней своей чужеродностью. Андрей так и не дождался, чтобы его воинствующая амазонка стала хоть чуточку причастна к определению типичной женщины.

Какие они — одомашненные? Кухня, плита, уют, занавески, плюшевый плед на диване. Помню, как на уроках труда девочек учили кашеварить простые блюда типа борща, винегрета и квашенной капусты. Я с таким энтузиастом приступила к нарезке овощей, что готовку закончила в медицинском кабинете, вся обклеенная пластырем.

Позже, искусно овладев холодным оружием, кухня для меня так и осталась непокорённой вершиной. Элементарные блюда, которые невозможно было испортить, я умудрялась превратить в отвратительное нечто. Сносно получалась только глазунья, да и то с подгоревшими краями.

Что до других женских обязанностей, то с ними справлялась умная техника. Дрон оснастил квартиру всем необходимым и, чаще всего, сам заправлял и нажимал кнопку «пуск». Андрей, в принципе, оградил меня от бытовухи. С моей нагрузкой на уровне мужчин, с нашими частыми командировками и с систематическими учениями муж делал всё, чтобы я хоть немного больше него отдыхала и набиралась сил к очередному заданию.

Почему-то на следующий день я зависла в магазине у стеллажа с текстилем. Сочные расцветки полотенец, кричащие против наших серых и тёмно-зелёных, флисовые и вязанные покрывала с яркими ромбами, круглые и квадратные сидушки для стульев и табуреток, окантованные атласными лентами. Сделает ли покупка этого барахла из меня реально домашнюю девочку?

На транспортную ленту рядом с водой и вкусностями я положила плюшевый моток любимого серого цвета, представляя, как уютно завернусь в него пока буду пить горячий чай с шоколадкой.

Вряд ли плед как-то способен повлияет на мою беззащитность, что нельзя было сказать о ребёнке. Малыш стал активнее толкаться, тянуться, напоминать о себе, включая во мне повышенный режим самосохранения. Он делал меня слабее, неувереннее, а в массовом скопление народа провоцировал паническую атаку.

Странно, но со всей неловкостью и некомфортностью возле Давида, в его присутствии мне было спокойнее переживать свою развивающуюся беспомощность. За прошедшую неделю я лишь раз самостоятельно вышла в супермаркет, а всё остальное время пользовалась отсутствием работы у Анжиева.

Как и сейчас. С кухни доносится треск перемола машиной зёрен, потому что должен прийти командир, а он утром предпочитает крепкий кофе. Я пытаюсь засунуть жопу с животом в комбинезон, купленный совсем недавно, но почему-то ставший тесноватым. То ли на сдобе и доставке отожралась пятая точка, то ли малыш растёт не по дням, а по часам.

— Ренат! Твоих булок не было, так что я принёс весь доступный ассортимент, — кричит Дав, пустив в квартиру поток прохладного воздуха и принеся на себе морозность ноябрьского утра.

Я дала ему запасной ключ, чтобы у него был свободный доступ в квартиру. Так проецируется доверие к мужчине, взявшему ответственность за меня, не смотря на его раздражающие комплименты и плоские шутки, касающиеся моей худобы. Иду к нему продемонстрировать две пуговицы комбинезона, отказавшиеся застёгиваться в области талии.

— Тебе чай, какао или сок? — довольно щерится Давид, вдыхая горькие пары кофе. — Взял ещё сырники и запеканку. Парня нужно откармливать. Будущий солдат как-никак.

Наверное, Дав видит тень, проскользнувшую по моему лицу, потому что сразу затыкается и, не отрывая обеспокоенного взгляда от меня, вываливает из большого, бумажного пакета груду булок, пластиковых контейнеров и порционных пакетиков с различным джемом и сгущённым молоком.

— А не отдать ли нам пацана на танцы? — восторженно произносит он, показывает в улыбке всё, чем можно жевать и протягивает бутылку с соком, стоящую на рабочем столе.

— Только если вместе с тобой, — подыгрываю ему, проглатывая тоску.

Давид пытается подбирать слова, лишь бы не напоминать и не травмировать меня, а я в ответ стараюсь не показывать ему боль от случайно вылетевших фраз. Топор со мной ломает себя, проявляя неприсущую ему мягкость, за что моей благодарности нет предела. Скорее всего, будь у него беременная жена, Дав превратился бы в пушистую и уступчивую няшку.

— Думаешь, мне пойдут лосины? — с облегчением выдыхает он и отпивает свою чёрную гадость. — Примерить что ли?

— Можем зайти в мужской отдел, — не отстаю и смеюсь, представив этого быка в обтягивающих рейтузах и в майке с глубокой проймой. — Давай мою запеканку. Если до конца не застёгивать, то в живот поместится пара порций.

Мы завтракаем, продолжая развивать тему кружков и нарядов, а после едем в торговый центр, где неплохой выбор одежды и аксессуаров для беременных. Насмотревшись разных роликов о товарах, облегчающих пузырям жизнь, делаю вывод, что со своей службой ничего не знаю о новинках потребительского рынка.

Пока идём по гудящему ТЦ, Давид придерживает меня за талию, регулируя темп передвижения и раздвигая собой пространство вокруг. Он исподлобья так кроет всех ненавистью, что нас обходят по дуге. Не хорошо дезориентировать и пугать людей, но я совсем не чувствую от их неудобства неловкость. Главное, меня никто случайно не ткнёт в живот и не толкнёт в спешке в спину.

— Что у нас по плану, Блошка? — интересуется Дав, контрастируя заботливыми нотками в голосе с колючим и жёстким взглядом, расстреливающим толпу.

— Магазин для будущих мамочек, фуд-корт и кино с ведром карамельного попкорна, — перечисляю, закатив глаза и вспоминая вечерние хотелки. Кажется, пора записывать желания в блокнот и следовать по пунктам.

— Кино? — Давид останавливается и с удивлением смотрит на меня.

— Ну да, — киваю, прищуриваюсь и выпячиваю губу, изображая обиженного ребёнка. — Я там не была больше года, а сейчас вышел в прокат новый сопливый фильм про любовь.

— Сопли, слёзы и любовь, — морщится Анжиев, растерянно подняв руку и почесав затылок. — Только если на последний ряд.

— Места для поцелуев, — машинально заканчиваю знаменитую фразу, а потом спохватываюсь и краснею.

Давид

— Места́, где никто не увидит, как мне стыдно, — помогаю ей, видя, как осыпается её невозмутимость.

Я часто вижу, как Рената смущается, реагируя на мои неоднозначные высказывания. От меня не укрываются её попытки подбить комплименты под дружескую поддержку, отметая любые намёки на что-то большее. Не спешу, жду, пока Блошка ослабит контроль и отпустит бдительность. Отслеживаю эмоции и состояние, чтобы не перегнуть и не спугнуть.

Каждый вечер луплю по груше и убеждаю себя, что время есть. Успею, приучу к себе, сделаюсь необходимым и захлопну ловушку. Благо, у меня вынужденный отпуск, так что могу проводить целые дни с ней. Доступа к парням нет, и Савицкому я лишний раз на глаза не попадаюсь.

— Стыдно, что пойдёшь на мелодраму? — картинно удивляется Рената, расширяя глаза и подпирая ладошками щёки. — Или стесняешься сидеть рядом с бегемотом?

Болошова может сколько угодно строить из себя терминатора, но женщина в ней всё равно прорывается. Что это только что было? Флирт? Напрашивание на комплимент? Подсознательная потребность нравиться и получать дозу восхищения?

— До бегемота тебе далеко. Я знаю. Видел с расстояния в пять метров, — подхватываю Блошку под талию и веду дальше, жадно вдыхая ванильную сладость. С тех пор, как на завтрак у нас свежая выпечка, Рената постоянно пахнет сдобой, вызывая у меня сумасшедшее слюноотделение. — Зубы и попа у тебя явно красивее.

— Фу, Дав. Ощущаю себя лошадью на базаре, — смеётся Блошка и в порыве мимолётного веселья кладёт голову мне на плечо, слегка прижимаясь к боку.

Задерживаю дыхание и впитываю в себя близость. Кровь с гулом несётся по венам и взрывается в каждой клеточке мозга. Примерно так я себя чувствовал в момент контузии. Шум в ушах, вязкое онемение языка, рой мошкары в глазах. Почти как тогда, только плюсом идёт наполнение медовой сладостью и карамельным послевкусием от ошалелого головокружения.

— Очень привлекательная лошадка, — качаю головой и делаю полноценный вдох. — Вон магазин для беременных. Пойдём подберём на твой круп попону.

Нехотя отпускаю Ренату бродить между стеллажами и, сев на диванчик, наблюдаю, как она исчезает за дверью примерочной. Несколько раз она выходит и демонстрирует мешковатые балахоны и широкие штаны, но в результате останавливается на трикотажном платье, сексуально обтягивающим живот.

— Останься в нём, — прошу её, пока Блошка крутится перед большим зеркалом, рассматривая со всех сторон себя. — Оно подчёркивает твою хрупкость и утончённость.

Знаю, что несу какой-то радужный бред, но он сам материализуется в черепной коробке и слетает с языка. По щекам Ренаты ползёт румянец, ресницы смущённо опускаются вниз, уголки губ дёргаются в еле заметном подобие улыбки. Красивая. Она всегда была такой — яркая, неземная, как будто из другого мира. Большие глаза цвета тёмного шоколада и золотые лучи в них, когда лицо светлеет от счастья.

— Уговорил, — соглашается Рената и осторожно снимает бирку с ценником. — Возьму ещё брюки и свитер на вырост.

Расплатившись, относим покупки в машину, занимаем столик в кафе, и я иду заполнять подносы вредной едой. Странное дело, вроде приятно проводим время, шутим, смеёмся, собираемся в кино, но у меня почему-то покалывает затылок и на хребте встаёт дыбом шерсть. Ощущение, что меня кто-то держит на прицеле с момента, как мы пересекли фуд-корт.

Оглядываюсь, машу рукой Ренате, а сам сканирую пространство и покупателей. Вычленить из толпы подозрительный объект практически невозможно. Среди гуляющих попадаются такие фрики, что их сразу хочется пристрелить. Не зацепившись за что-либо значимое, беру калорийный перекус и возвращаюсь к Блошке, на всякий случай садясь так, чтобы прикрыть её от людей.

— Всё откармливаешь меня, — с ужасом смотрит она на поднос, хватает картошку фри, суёт её в рот и растекается от удовольствия. — Сладенького чего-нибудь взял?

— Взял, — переставляю коробочки и откапываю кусок шоколадного торта в прозрачном контейнере. — Там ещё пончики в сахарной пудре.

— А чесночный соус? — разгорается жадность в глазах Ренаты.

— А как же места для поцелуев? — дразню её, отыскивая запрашиваемый блистер.

Потом мы берём большое ведро попкорна на двоих, и, как подростки, покупаем билеты на последний ряд. Кассир провожает нас прищуренным взглядом, не догадываясь, что для своей спутницы я пока всего лишь старший брат. Подмигиваю ей, обнимаю за плечи Блошку и играю роль до конца.

Если меня кто-нибудь спросит о чём фильм, я не смогу описать ни одной сцены. Всё моё внимание принадлежит Ренате, хрустящей карамельными шариками и напряжённо следящей за экраном. В процессе она шмыгает носом и стряхивает слезу, а на финальных кадрах кладёт голову мне на плечо и улыбается.

Сейчас я готов взять билеты на все последующие мелодрамы, лишь бы сегодняшний день был бесконечен. Позволяю себе помечтать и представить, что это свидание, перехватываю её руку, подношу к губам и, забывшись, впечатываюсь губами в тыльную сторону ладони. Идиот!

— Ты чего?! — громко возмущается Рената, дёргает рукой и окидывает меня отрезвляющей злостью. — Охренел, командир?! Был бы Дрон жив, начистил бы тебе морду!

Она бросает мне в грудь пустое ведро, срывается с места и растворяется в галдящей толпе, движущейся к выходу. Несусь за ней, отслеживая траекторию побега. Торможу перед многодетной мамашей с выводком, пропускаю их и теряю из вида Блошку.

Действую, исходя из женской логики. Ближайший выход, стоянка такси, мокрый асфальт, тонированный автомобиль. Снова шерсть встаёт дыбом, нервный тик дёргает глаз, грудь печёт от плохого предчувствия, пальцы скребут по отсутствующей кобуре. На каком-то интуитивном чутье поворачиваю голову и вижу её. Бежит вдоль дороги, а ей наперерез выворачивает тонированный автомобиль.

— Блошка! Ложись! — кричу, срывая голосовые связки.

Перепрыгиваю жёлтый капот, краем глаза фиксируя происходящее, словно меня поместили в кадр ужасного кино. Визг тормозов, стекло, медленно ползущее вниз, чёрное дуло автомата, направленное на Ренату, растерянность на лице.

Мне не хватает каких-то пары секунд, чтобы убрать её с линии огня. Я успеваю только закрыть собой и принимаю очередь на себя. Боли нет. Есть лишь страх, прошивающий пулями как решето. Блошка дёргается, прижимается ко мне, а на её груди расцветают алые цветы.

— Дав, — шевелятся её губы, а из уголка рта стекает красная слюна, — прости, — и меня накрывает темнота.

Рената

Всё-таки странная штука жизнь. На протяжение долгих месяцев я училась существовать без Андрея, пыталась отпустить его, а он сейчас передо мной такой же, как в последний наш день. Хотя нет, не такой. В нём отсутствуют напряжение, раздражение, готовность к прыжку. Полное умиротворение, будто Дрон лишён элементарных человеческих эмоций — злости, недоверия, жадности, ненависти.

Он сидит в густой и сочной траве, хотя за окном почти зима, крутит в пальцах полевую ромашку и придерживает рукой удочку, с интересом наблюдая за поплавком. Тот лениво плавает по поверхности прозрачного озера с зеркальным отражением облаков.

— Рад, что тебя спасли, Рената, — ровно произносит Андрей, а мне от его безэмоциональности становится не по себе. И это его «Рената». Он никогда не называл меня по имени наедине. Только малыш. С пяти лет, как мы встретились.

— И я рада видеть тебя, — кривлю губы в улыбке, но выходит какая-то жалкая гримаса. — Как ты?

— Хорошо, — пожимает плечами Дрон и кивает на озеро. — Оказывается, рыбалка очень захватывающее занятие. Можно спокойно посидеть, без суеты подумать о бренности, помечтать о недостижимом.

— И о чём же ты мечтаешь, Андрей? — всматриваюсь в него, выискивая чего-нибудь настоящее, и ничего не нахожу.

— Поймать большую рыбу, — закатывает к небу глаза Дрон, поигрывая ромашкой. — Сколько здесь сижу, а попадается только мелочь.

— И что ты с ней делаешь? — на автомате интересуюсь, хотя хочется упасть на землю, свернуться и ослабить острую боль в груди от стянувшегося узла.

— Отпускаю обратно.

Андрей улыбается и переводит взгляд на поплавок, который начинает дёргаться, светиться и издавать писк, усиливающий тональность с каждой секундой. Зелень и прозрачность озера идёт рябью, размывается в сгустках тумана, набирающего темноту.

Я уже не вижу ни Дрона, ни травы, ни грёбанной удочки, а писк увеличивает обороты, мажет по ушам, отбивает ритм в висках. Кажется, от него пульсирует в груди, забивает дыхание и тянет в животе. Концентрируюсь на тянущей боли и чёрная паника накрывает с головой.

Совсем не чувствую привычную тяжесть малыша, активные толчки и его присутствие. Крик рвёт лёгкие, царапает гортань, спотыкается на выходе и выплёвывается бессильным шипением, словно перекачали воздух в баллон и проткнули раскалённой иглой. Он пыхтит, напрягается, а края дырочки запаяны и не рвутся дальше, чтобы освободить лишнее из плена резины.

— Доктор, кажется она приходит в себя, — сознания касается голос Митяя, следом доносятся шарканье шагов и бряцание металла.

— Рената, вы меня слышите? — холодные пальцы оттягивают веки, яркий луч режет по глазам, спиртовая вонь проникает в нос. — Моргните, если не можете говорить.

Рядом женщина передаёт какие-то показатели, но я их не слышу. Вся моя сущность сконцентрировалась лишь на дискомфорте в области живота.

— Что с моим ребёнком? — шепчу настолько тихо, что сама сомневаюсь в издаваемых звуках.

— У вас проникающее ранение грудной клетки. Во время операции началось маточное кровотечение и нам пришлось провести экстренное кесарево сечение, — монотонно информирует врач, одновременно прощупывая края повязки.

Только сейчас замечаю, что у меня туго перетянута грудь и обездвижена правая рука. От левой тянется трубка капельницы и ползут множественные провода. В памяти сразу всплывает крик Давида, дуло автомата, направленное на меня, удар и стрёкот пуль, глухо прошивающих плоть.

— Ваш малыш помещён в инкубатор и находится под наблюдением, — после паузы продолжает доктор. — Он ещё не может самостоятельно дышать, так что его подключили к аппарату вентиляции лёгких.

— Могу я увидеть своего сына? — пытаюсь оторваться от подушки, но падаю назад от простреливающей боли.

— Пару дней, Рената, вам придётся провести в постели, — отрицательно качает головой доктор, кидая говорящий взгляд на Митяя. — Но я попрошу установить на ваш телефон специальную программу, где вы сможете наблюдать за своим малышом в реальном времени.

Закрываю глаза и чувствую, как по вискам стекают горячие слёзы и как внутри лопается натянутая тетива. Я ещё ничего не знаю о недоношенных детишках, но спокойный тон врача вселяет надежду. Он же не стал бы лгать, если с моим сыночком было бы что-нибудь не так?

На всякий случай поворачиваюсь к Митяю и пристально срисовываю его. Канарейка сохраняет невозмутимость в лице, но взгляд обеспокоенно перепрыгивает с меня на дождливую серость за окном.

— Мииить? — тяну, и аппарат учащённо пищит, предательски демонстрируя тахикардию.

— С пацаном действительно всё нормально, — старается улыбнуться Митяй и делает шаг ко мне. — Он настоящий богатырь. Целых девятьсот двадцать граммов и тридцать четыре сантиметра.

Канарейка говорит последнюю фразу с такой гордостью, как будто малыш весит около восьми килограмм, и сам Митяй принимал участие в его зачатие. И если о малыше он не врёт, то о чём-то важном умалчивает. О чём?

Отрываюсь от него и пытаюсь напрячь серое вещество, расплывшееся, кажется, в консистенции желе по черепной коробке. Мы ходили с Давидом по магазинам, поели в кафе, посмотрели фильм в кинозале, а потом…

Анжиев совсем не по-дружески прижался губами к моей руке и посмотрел не так, как смотрит мужчина на сестру. Желание — чёрное, липкое, чисто мужское, похожее на животную похоть. Я побежала от этого взгляда, будто он может испачкать меня и затянуть в болото. Помню, что Давид понёсся за мной. Помню, как он бросился вперёд, вставая на линию огня. Помню…

— Мить, что с Давидом? — спрашиваю, а в ответ Канарейка мотает из стороны в сторону головой и опускает глаза в пол.

Рената

У меня в груди моментально всё леденеет и одновременно пульсирует перед разрушающим взрывом. Я не могла потерять ещё и Давида. Почему-то сейчас ощущение, что жизнь вокруг раскалывается как старое, массивное зеркало, и его острые осколки вспарывают кожу и проникают глубоко в плоть. Полная безысходность из-за происходящего и отсутствие какого-либо выхода.

Я захлёбываюсь в безмолвном крике и чувствую, как происходит детонация и сердце рвёт на части. Это моя вина. Мне не стоило так реагировать на поцелуй и его взгляд. Я не должна была бежать и подставлять Давида под пули.

— Он в реанимации, и врачи сильно сомневаются, что Дав выкарабкается, — не глядя на меня, отвечает Митяй, засовывая руки в карманы и покачиваясь с мыска на пятки. Так у него проявляется нервный тик, когда нервная система даёт сбой. — Сильные внутренние повреждения, задеты жизненно важные органы, большая потеря крови.

— Господи! Какой же ты дурак, Канарейка, — шмыгаю носом, смахивая слёзы. — Не мог сразу сказать, что Давид жив? Зачем мотать башкой и держать паузу? Идиот! Я же подумала…

— Блошь, ты не тешь себя надеждами. У него до сих пор две пули вдоль позвоночника сидят, — Митяй сползает на край кровати и тискает уголок одеяла, не зная, куда деть конечности. — Хирург не рискнул убирать всё железо за один заход. Топору и так пришлось запускать сердце до операции и во время неё.

— Давид справится, — убеждаю саму себя, потому что не могу даже представить иное. — Он сильнее нас всех.

— Я тоже хочу так думать, — Митяй сжимает мои пальцы и матерится про себя, шевеля губами. Видно, как он топчется вокруг чего-то и не решается сказать.

— Мить, не тяни, пока у меня осталось немного сил, — подталкиваю его. — Я солдат и не сломаюсь как нежная барышня.

— Тут такое дело, Ренат. К тебе сегодня-завтра придут из службы внутренней безопасности, будут опрашивать и выяснять все обстоятельства. Мне прямым текстом приказали не лезть, но я должен первым узнать, что там произошло. Мне важна каждая мелочь. Напряги мозг, Блошка, и попытайся разложить тот день на молекулы.

Я киваю и закрываю глаза, погружаясь в недра памяти. Нас всех учили на подсознательном уровне фотографировать всё вокруг, а потом вытаскивать незначительные части конструктора и собирать в общий механизм. Выводя в проекцию минуту за минутой, я параллельно анализирую поведение Давида.

— Мне кажется, Дав ещё на фуд-корте что-то почувствовал, — воспроизвожу картину кадрами. — В какой-то момент он напрягся, начал сканировать посетителей и прикрывать меня собой.

— Скорее всего вас вели от дома. Может ты заметила кого-нибудь подозрительного?

— Нет, — окунаюсь в прошлое. — Выходной день. Очень много народа.

— Хорошо. Что произошло потом? — Митяй упорядочено и монотонно задаёт вопросы, и я впадаю в подобие транса. Наверное, моё подвешенное состояние является последствием наркоза и лекарств.

— Мы поспорили. Я побежала на улицу. Давид за мной, — коротко перечисляю, надеясь, что Канарейка не станет углубляться и выяснять о предмете спора. — Я уже подходила к стоянке такси, как дорогу перерезал автомобиль. Чёрный. Старая тайота. Ничего особенного кроме глухой тонировки.

— Номер заметила?

— Замазан грязью, — вспоминаю, что она, в принципе, была вся в грязи, как будто её намеренно таскали по раскисшему от дождей полю.

— Дальше, — подгоняет Митяй, видя, что я потихоньку проваливаюсь в мир Морфея.

— Водителя и количество пассажиров не видела. На стрелявшем была маска. Да, самое главное. Стреляли из сто первого или сто второго АК. Помнишь старую историю, когда списали большую партию автоматов и патронов к ним, которые якобы сгорели в пожаре?

— Позже стали просачиваться слухи, что пламя пожирало пустой склад, а оружие спиздили ранее, — задумчиво трёт подбородок Канарейка, копаясь теперь в своих ячейках памяти. — Тогда начальник тыловой части разбился вместе с семьёй на машине, а все причастные в то время к складу погибли от различных несчастных случаев.

— Представляешь, сколько этих стволов попало к песчанникам?

— Блошка, ты же понимаешь, что сейчас притягиваешь желаемую версию за уши? — с укором смотрит на меня он, качая головой. — Стволы разошлись по всему миру, в том числе и по нашим нелегальным организациям.

— Ты прав, — соглашаюсь, с трудом удерживая себя в сознание. — Мить, я больше не могу. Сил нет. Проследи, пожалуйста, чтобы мне вернули телефон с обещанной программой. Хочу увидеть сына.

— Отдыхай, — поправляет он моё одеяло и гладит по руке. — Я проконтролирую.

Голова разламывается от напряжения и усталости, во рту пересохло, но я не в состояние даже попросить пить, грудная клетка пульсирует при каждом вдохе и выдохе, а реальность стремительно ускользает от меня. Где-то на периферии сознания глухо доносятся шаги, щёлкает дверь, на мгновение пуская в палату гомон голосов.

Я отключаюсь и, кажется, вот-вот сползу в темноту, но вместо черноты проваливаюсь в багровое месиво. Кровь толчками выплёскивается из меня, из Андрея, из Давида, из всех наших парней, из бокса с моим малышом, из стен и с потолка. Она стекает ручьями, сливается в поток и устремляется к выдолбленной в камне купели.

Из неё раздаётся вязкий всплеск, поднимается тело, обмазанное красной жижей, и в нём я чётко узнаю Бахрута, скалящегося кровавыми зубами. Он смеётся, широко раскрыв пасть, и указывает остриём ножа на меня, произнося на повторе всего одну фразу: «Ты моя. Ты моя. Ты моя».

Пячусь назад, соскальзываю на землю, скребу руками и ногами, пытаясь отползти, и кричу, вырываясь из ужасного видения. Вокруг пищат приборы, всё также распространяя противный звук, но он сейчас для меня как якорь, за который я цепляюсь, чтобы вынырнуть наверх.

— Ты стонала во сне, — зевая, произносит Митяй, выпрямляя ноги и потягиваясь на стуле.

— Кошмар, — сиплю и сглатываю сухость. Ощущение, что в рот насыпали песок и размазали по нёбу и языку. — Дай пить.

Канарейка буквально капает воду на дно стакана и протягивает мне, помогая приподнять голову. Хочется огрызнуться и ткнуть его в собственную жадность, но он тут же отвлекает меня от навязчивой жажды.

— Пока ты спала Давиду провели ещё одну операцию. Все пули вытащили, но прогнозы неутешительные. Ждём. Приходили безопасники. Доктор их отправил домой, запретив тебя беспокоить. И ещё вот, — Митяй протягивает мне телефон, где в маленьком окне тускло светится помещение с двумя прозрачными кувезами и малышами в них. — Наш слева. Смотри, какую я ему крутую шапку купил. Еле нашёл подходящего размера. Хоть садись и самостоятельно вяжи.

Я стараюсь рассмотреть свою кроху, но в таком масштабе и в жутком качестве невозможно что-либо различить. Верю, что купленная шапка крута, но пока оценить её не в состояние.

— Спасибо тебе, — глажу пальцем по экрану, и меня вдруг осеняет. Канарейка находится здесь один, разрывается между мной, малышом и Давидом, не отходит от нас, поселившись в больнице. — Мить, где парни? Почему они не приходят?

Рената

Канарейка напрягается и откашливается. Видно, что я затрагиваю не очень удобную и приятную тему, потому что он закрывается и начинает подниматься со стула, чтобы уйти от разговора. Дав мне говорил о каких-то учениях, где заняты ребята, о запрете покидать ими базу, но по поведению Митяя делаю вывод, что меня систематически обманывали.

— Что с ними? — впиваюсь в него взглядом, требуя правдивого ответа. — Я так понимаю, Давид мне всё время врал?

— Он не хотел тебя волновать, — виновато опускает глаза Митяй и вцепляется в угол простыни, нервно теребя его пальцами. — Ты была беременная.

— Теперь нет, — обрубаю его невнятное блеяние. — Рассказывай.

— Парни в изоляторе, — трагично вздыхает Митяй. — Сначала туда заселили Медведя с Мухой, а неделю назад отправили и Скрипача с Боровом. Инкриминируют им игнорирование и нарушение приказа. Сильно волноваться не стоит. Там максимум понижение в звании или увольнение из вооружённых сил, но наказать и продавить их морально решили по полной.

— Тебя почему не тронули? — выдавливаю, представляя, что чувствуют мужики. Потеря Дрона, запрет на месть, предательство со стороны начальства, которое сложнее всего переварить.

— Можно сказать, что повезло, — пожимает плечами Митяй, невесело ухмыляясь. — Я тогда подцепил какую-то дрянь и валялся в инфекционном отделение госпиталя. То есть, оказался непричастным к нарушению режима. Теперь от меня требуют письменное подтверждение того, что я был посвящён в сговор парней, но не смог доложить из-за слабости и высокой температуры. Представляешь, они хотят превратить меня в стукача и побольнее ударить по пацанам.

— Как тебя сейчас отпустили?

— Савицкий распорядился. Отправил шпионить, а заодно поддержать тебя, — Канарейка улыбается и заметно расслабляется, не столкнувшись с моей истерикой.

Когда я только пришла в команду, все приняли меня в штыки, несмотря на хорошие отношения в детском доме. Баба в отряде была им поперёк горла, особенно в роли снайпера. Мне открыто в лицо говорили, что моё место на кухне у плиты, а не в боевом подразделение. Приходилось кровью и по́том выбивать принятие и уважение к себе, как к полноправному члену команды.

— Не доверяет, — констатирую факт, подтягивая свободной рукой одеяло до подбородка. — Мить, достань мне одежду. Хочу сходить к сыну и к Давиду.

— Чёрт, — лупит ладонью себя по лбу Митяй. — Совсем не подумал, что ты голенькая лежишь.

— Ничего. Главное, малышу шапку купил.

Канарейка уходит, обещая вернуться в течение часа, а я беру телефон и снова пытаюсь рассмотреть свою кроху. Он такой мизерный, что инкубатор на его фоне кажется огромным. Рядом с другим ребёнком суетится медицинский работник, меняя памперс, пелёнку и что-то регулируя на приборах.

Я знаю, как назову сына, но из-за допотопного суеверия боюсь произносить имя даже про себя. Не сейчас, когда он беспомощный и неспособен самостоятельно дышать, когда шанс выживания не является стопроцентным.

Как и у Давида, прикрывшего меня собой. Вряд ли я перенесла бы столько пуль, слови их грудной клеткой. Те, что попали в моё тело, потеряли скорость, прошив насквозь Анжиева, и только поэтому не разворотили всё внутри. Страшно подумать, где бы я была, не успей Дав, не подставь свою спину перед дулом автомата.

На что я способна в порыве благодарности за спасение себя и сына? На всё, что попросит Давид, лишь бы он выжил. Кривой, хромой, лежачий — неважно. Я готова сесть к его ногам и заботиться о нём всю жизнь. Если понадобится, то таскать на себе и кормить с ложки. Справлюсь, потому что должна.

Из таких невесёлых раздумий меня выдёргивает щелчок открываемой двери. В проёме появляется врач, а за ним мужчина в строгом костюме. По выправке сразу могу сказать, что он прошёл военное обучение. Кабинетный работник, не забывший основы строевой подготовки. Возможно, ещё несколько лет назад козырял в форме с пагонами, но по выпирающемуся пузу и наросшему жирку видно, что предпочёл комфорт, кресло и бумажки.

— Рената Артуровна, рад, что вы в здравие и бодрствуете, — мужчина бесцеремонно сдвигает в сторону врача и строевым шагом пересекает палату. — Полковник Тополев Семён Аркадьевич. Мне необходимо задать вам вопросы о произошедшем на стоянке торгового центра. С какими целями вы с капитаном Анжиевым находились там?

— Посещали магазин для беременных, кафе и кинотеатр, — сдерживаю негативную реакцию на высокомерие зажравшегося борова, просиживающего штаны.

Пока полковник делает пометки в своём блокноте, доктор проверяет мой пульс, давление и кожный покров вокруг повязки, с укором посматривая на гостя. Тополев отвечает ему тем же, вынуждая тяжёлым взглядом оставить нас одних.

— Какие отношения у вас с Анжиевым? — в конец наглеет полковник, и я улавливаю то сальное чувство, которое проецируют многие мужики на блядей.

— Давид был другом семьи и моим командиром, — сжимаю кулаки и с вызовом смотрю на Тополева. — После смерти моего гражданского мужа он взял на себя заботу обо мне и ребёнке. Надеюсь, я удовлетворила ваше нездоровое любопытство к теме, абсолютно не относящейся к покушению.

— Соблюдайте субординацию, сержант Болошова, — багровеет полковник, оттягивая галстук и ослабляя его. Стояла бы я сейчас в строю, этот дегенерат заставил бы меня отжиматься, добавляя, что бабам место в койке, а не на плаце. — Мне лучше знать, что имеет отношение, а что нет.

— Я гражданское лицо, господин Тополев, — всё же взрываюсь, и детдомовское зверьё лезет наружу. — Так что оставьте свой приказной тон и задавайте вопросы по существу. Пули, предназначались мне, а капитан прикрыл меня собой. Займитесь поиском моих врагов, которых я могла заполучить только на спецоперациях.

— Смотрю, в плену вы понабрались спеси, госпожа Болошова, — зло цедит полковник, подаваясь вперед и нависая надо мной.

— В плену я чуть не потеряла свою спесь, как и жизнь, — выплёвываю ему в лицо, на фоне зашкаливающих в тахикардийном писке аппаратов. — Сомневаюсь, что вам приходилось бывать в том аду, из которого меня вытащили.

— Не стоит кичиться своими заслугами, Рената Артуровна, — шипит Тополев, покрывшись нездоровыми пятнами. Мне, конечно, плевать, если его хватит удар, но не хочется наблюдать за задыхающимся телом.

— Пошёл вон, — повышаю тон, окатывая хамло ненавистью. — Я отказываюсь сотрудничать со следственным отделом, пока мне не сменят дознавателя.

— Не наживая себе ещё больше врагов, девочка, — подрывается с места полковник, и мне кажется, что он набросится на меня с кулаками.

— Покиньте палату, — влетает доктор и безапелляционно указывает на дверь, — и до стабилизации состояния пациентки все посещения запрещены.

Тополев топает ногой, бросает блокнот в портфель и выходит в коридор, кроя всех матом. Дверь за ним захлопывается, и пульсация датчиков потихоньку успокаивается.

— Спасибо, — протяжно выдыхаю, но меня всё ещё трясёт от всплеска злости. Не сомневаюсь, что эта гадина вывернется наизнанку, чтобы подпортить моё существование. Хорошо, если только моё, и его месть не перекинется на команду.

Рената

Я стою у широкого окна в половину стены и смотрю на кроху. Меня поддерживает Митяй, не давая сползти на пол. Тянет в животе и ноет в груди, но я цепляюсь за жалкие остатки сил, лишь бы увидеть моего малыша. Трикотажная шапочка голубого цвета сползла на глазки и из-под неё торчит носик-кнопка, яркие розовые губки мило чмокают, а ручки дёргаются в хаотичном ритме. Памперс кажется кукольным, но и такой размер свободно болтается на худеньком тельце.

По моим щекам текут горячие слёзы, а внутренности выворачивает от страха. На таком сроке и с таким весом у малыша не так много шансов на выживание, и он в любое время может перестать дышать от остановки сердечка.

— Блошь, ну чего ты сопли жуёшь, — неловко прижимает к себе Митяй, непривыкший успокаивать плачущих женщин. Канарейка вообще не знает, как вести себя со слабым полом. Всё его общение проявляется в съёме и заканчивается после быстрого секса. — Смотри, какой он боевой. Сжал кулачки и машет ими, будто угрожает всему миру. Будущий боксёр.

Глупый. Он не знает, что так проявляется гипертонус, а не борьба за жизнь. После ухода полковника и до возвращения Канарейки я успела прочесть много статей о глубоко недоношенных детях. Угрозы Тополева резко ушли на самый задний план, стоило осознать всю патовую ситуацию. Что мне до его оскорблений, если мой малыш может перестать существовать в каждую следующую минуту.

— Я от счастья, — вру Митяю, стирая тыльной стороной ладони солёную сырость. Это счастье больше похоже на горе, наполняющее кровь кислотой. — Он такой хорошенький. Правда?

— Самый классный парень, — соглашается со мной Канарейка и прижимает к себе в порыве чувств ещё сильнее. — Вот увидишь, девчонки будут вешаться на него гроздьями. Я ещё повожу его по клубам и преподам уроки пикапа.

Его слова придают мне уверенность и укрепляют веру. Митяй с такой твёрдостью говорит о его будущем, что любое противоречие вызывает отторжение. Я хочу верить, что скоро возьму сына на руки и зароюсь носом в сладкую макушку, пахнущую детством.

— Ничего, — улыбаюсь, шмыгая носом. — Главное, чтобы вешались не мальчишки.

Мы ещё немного стои́м приклеенные к стеклу, и я делаю то, о чём боялась даже подумать. Окликаю медсестру, следящую за инкубаторами, и прошу её вписать в табличку имя малыша. Андрей, как папа, который прессовался в сложных условиях, но смог вырасти настоящим мужчиной.

— Полностью поддерживаю. У парня должно быть имя, — задерживает дыхание Митяй и лезет пальцем в глаз. Он делает вид, что словил им пыль или крошку, а на самом деле давит на слёзный канал, пытаясь закупорить выход эмоций.

Это то, чего мы разучились делать в казённых стенах. Открытое проявление чувств и боязнь проявить свою слабость. Маленькие зверята, выросшие укутанными в броню зверьми.

Делаю вид, что не вижу его раскисшего состояния, продолжая улыбаться на каллиграфическую надпись: «Андрей». Тоска по Дрону накрывает с новой силой, и растягивать губы становится всё сложнее. Мы так много говорили о детях, мечтали гулять с ними по берегу моря, а вышло, как вышло. Мой мужчина на небесах ловит рыбу, а я молюсь, чтобы наш единственный сын выжил и не присоединился к нему с удочкой.

— Давай прыгай в кресло, и я отвезу тебя в кроватку, — щиплет за плечо Митяй, кивая в сторону инвалидки.

— Я хочу ещё Давида повидать, — отстраняюсь от него и хватаюсь за стену, борясь с головокружением. Надо бы поесть, а то от голода протяну ноги.

— В этом нет смысла, Ренат. Он не приходил в сознание и к нему никого не пускают, — сопротивляется Митяй, подхватывает меня на руки и сажает в тканевое гнездо кресла.

— Я только посмотрю. Вдруг Дав почувствует нас и проснётся, — настаиваю на своём, морщась от чрезмерной заботы. Напрягает, что Канарейка возится со мной как с ребёнком, как будто перехватил эстафету у Анжиева. — К тому же, мне осточертело лежать и пялиться в потолок.

— Как скажешь, — сдаётся Митяй и везёт меня к лифту.

Мы поднимаемся на восьмой этаж и продвигаемся по длинному, коридору. В отличие от отделения хирургии, где мне выделили палату, здесь правят мёртвая тишина и гнетущий полумрак. Из боксов, тянущихся по левую сторону стены и похожих на аквариумы, приглушённо доносится звук работающих аппаратов, поддерживающих жизненные функции пациентов.

— Смотри, — останавливаемся у ячейки под номером семь. — Не самое приятное и обнадёживающее зрелище.

Давид всегда был фундаментальным. Широкий, мощный, сильный, как снаружи, так и внутри. Человек, на которого каждый мог положиться. Мужчина, который крепкой стеной стоял за своих.

Сейчас, лёжа на боку, с трубкой, торчащей изо рта, с проводами, ползущими по перебинтованному телу, он как будто усох, уменьшился, стал хрупок и слаб. Словно из него выкачали воздух, воду и жизнь, оставив неподвижную оболочку.

Думаю, даже хорошо, что парней заперли в изоляторе, и они не видят командира таким. Давиду досталось с избытком той жалости, что исходит от меня и Митяя.

— Сколько пуль из него вытащили? — спрашиваю, лишь бы сдержать новую волну сырости, подпирающую глотку и стремящуюся вверх.

— Девять, — небрежно, как о количестве леденцов в вазе, говорит Митяй, потирая пальцем переносицу. — И две из тебя. Стрелок явно не сдерживал неприязнь к вам. Могло быть и больше, но мимо как раз проезжала машина с полицейскими и спугнула нападающих.

— В общей сложности одиннадцать. По-моему, и так слишком, — я окидываю отчаянным взглядом Давида, находящегося в плену комы, и часто-часто моргаю, чтобы избавиться от нестерпимого жжения в глазах и отчаяния в груди. — Отвези меня в палату. Хочу побыть одна.

Рената

На протяжение двух дней я передвигаюсь по одному и тому же маршруту. Канарейка везёт меня сначала на четвёртый этаж, где мой сын посапывает в комфортных для него условиях, а потом к Давиду на восьмой. И в детском отделение, и в реанимационном всё без изменений. Андрюша бо́льшую часть времени спит, как и Дав, не выходящий из комы.

Моё общение сводится к минимуму. Утром забегает врач, осматривает швы, спрашивает о самочувствие, даёт рекомендации и исчезает так же стремительно, как появился, а к обеду приезжает Митяй, вывозит меня на прогулку и старается развлечь новостями и заоблачными планами на будущее.

Я пересказала ему разговор с Тополевым, а он в свою очередь передал его Савицкому. Генерал был зол, ругался и кому-то звонил, требуя немедленного отстранения оборзевшего полковника, посмевшего хамить гражданской жене погибшего героя.

— Я чуть в штаны не наложил от гнева старика, — жалуется Митяй, толкая к лифту кресло. — Вроде не на меня орал, а ощущение, что зацепило взрывной волной.

— И чем закончилось? — интересуюсь, нажимая кнопку своего этажа.

— Пока не знаю. Мне пришлось практически выползать из кабинета, пока генерал расстреливал оппонента по телефону.

Канарейка поправляет перед зеркалом отросшую чёлку и проводит пальцами по линии подбородка, как будто проверяет гладкость кожи после бритья. Первый раз вижу, как Митяй красуется и скалится, сканируя белизну зубов.

— Влюбился? — подкалываю его, хитро улыбаясь.

— У Давида в отделение медсестричка симпатичная появилась. Хочу пригласить её на чашечку кофе и добыть нам допуск в палату. Надоело через стекло взывать к разуму командира. Тряхнуть бы его как следует. Глядишь, и очнётся.

— Не надоели ещё беспорядочные связи? — понижаю тональность, проезжая мимо ординаторской. — Промискуитет до добра ещё никого не доводил. Половые инфекции, неконтролируемый разброс генетического материала, преследования истеричными девушками, незапланированные беременности.

— Чушь, — Митяй толкает дверь и завозит меня в палату. — На большинство твоих пунктов продаются резиновые изделия номер два, а тема преследования и романтики решаются до посадки в поезд. Всё, я тебя оставляю и иду налаживать мосты.

Митяй уходит, а я встаю с кресла-каталки и, скрипя, пересаживаюсь на кровать. Мне всё ещё сложно нормально выпрямляться из-за шва на животе и тяжело делать полноценный вдох, я всё еще быстро устаю и задыхаюсь, немного пошевелившись. Кажется, так плохо я чувствовала себя только после плена, но тогда отчаяние и горе перекрыли всю физическую боль.

Не успеваю комфортно расположиться, чтобы расслабить мышцы и отдохнуть, как дверь с щелчком открывается и ко мне заходит незнакомый мужчина. Он молод, вытянут, как отшлифованная жердь, причёсан волосок к волоску, наверное, симпатичен, но от него прёт штабным кабинетом.

— Рената Артуровна, — кивает в приветствие и осторожно прикрывает за собой дверь. — Коваль Максим Юрьевич, дознаватель следственного комитета. Мне передали дело о стрельбе на территории торгового центра, и вы проходите по нему пострадавшей. Могу я задать вам необходимые вопросы?

— Если не собираетесь хамить, как ваш предшественник, то можете, —подтягиваюсь выше и облокачиваюсь на спинку кровати.

Коваль хмыкает, но никак не выказывает своё недовольство. Если бы меня не учили считывать мимику, я бы поверила в его добросердечное отношение ко мне, но колючий взгляд и брезгливые складки в уголках рта говорят о его шовинизме многое. Нетерпение к женщинам, к шумным детям других национальностей, к работягам и обслуживающему персоналу. Этакий чистоплюй, живущий по чётко выверенному плану.

Я рассказываю ему о произошедшем, описываю автомобиль и делюсь своими предположениями, почему-то точно зная, что реальных виновников он вряд ли возьмёт. Либо повесит на залётных гастарбайтеров, либо закроет дело за неимением улик.

Коваль не будет копаться в грязи, искать следы преступников, поднимать старое дело о якобы сгоревшем оружие. Максим Юрьевич слишком ленивый, страдающий нарциссизмом, не любящий пачкать руки, копаясь в дерьме.

Становится обидно за наш отдел внутренней безопасности. Где же они набирают таких дегенератов? Что Тополев, что Коваль… Не удивлюсь, если и третьего пришлют такого же долбоящера.

— Поправляйтесь, Рената Артуровна, — поднимается дознаватель и небрежно стряхивает кончиками пальцев невидимую пыль с рукава. — Я с вами свяжусь, если возникнут ещё вопросы.

Мило улыбаюсь ему, препарируя в уме его тощее, длинное тело. Совсем не смущает обострившаяся кровожадность, когда в фантазиях я слышу хруст костей и треск разрываемой плоти. Странно, но стоит Ковалю уйти, меня кроет ощущением, что я вся извалялась в грязи.

Несмотря на усталость, стаскиваю себя с кровати и пинками гоню к раковине. Роскошь с пенной ванной или с душем мне пока недоступна, и приходится обойтись умыванием, чисткой зубов и протиранием влажной тряпочкой.

— Носит же таких Земля. Почему Давид завис между жизнью и смертью, а эта лоснящаяся скотина напрасно тратит бесценный кислород, — возмущаюсь себе под нос, мучаясь одной рукой с пуговицами халата. — Чтоб он мыски ботинок поцарапал и забрызгал грязью задники штанов.

Кое-как застегнувшись, доползаю до койки, выпиваю воды и ныряю под одеяло. Забираю с тумбочки телефон, собираясь ещё раз взглянуть на кувезу с Андрюшей. На экране горит иконка о входящем сообщение со скрытого номера. Жму на неё и захлёбываюсь страхом.

«Жаль, что не смог уничтожить тебя с первой попытки. Ничего… Так даже интереснее. Как думаешь, сколько проживёт твой ублюдок?»

Рената

Мне необходимо несколько секунд, чтобы переварить строки в сообщение, справиться с паникой и вспомнить как дышать. Приученная действовать прежде, чем сердце пропустит один удар, я непростительно надолго вхожу в ступор и сгораю. Мой малыш. О его безопасности никто не подумал.

Сначала меня накрывает звенящей тишиной, которая раздувается плотным пузырём, лишённым кислорода, а потом его разрывает с громким хлопком, и в моей голове звучит детский плач боли. Я слетаю с кровати и несусь к лифтам, истерично ища в телефоне номер Канарейки. Сумасшедший тремор руки не даёт точно попадать по экрану, а вжатая кнопка лифта мигает, издеваясь отсутствием кабины.

Мой мозг пульсирует слабоумием, потом что каких-то два этажа, отделяющих меня от детского отделения, быстрее преодолеть ногами, чем ждать металлический ящик на тросах. Выругавшись, я толкаю дверь и бегу, перепрыгивая через две ступени и пытаюсь изгнать из черепной коробки горючие всхлипы моего сына.

Господи! Что только не проецирует богатая фантазия в голове. Большие, волосатые лапищи сжимают маленькое, худенькое тельце и скручивают его, с лёгкостью ломая позвоночник. К всхлипам добавляется хруст косточек и захлёбывающийся вопль, переходящий в предсмертный хрип.

Кажется, до момента, когда я впечатываюсь в окно бокса для недоношенных детей, мне препятствуют нескончаемая лестница, бесконечно длинный коридор и целая вечность. Время тянется вязкой резиной, а острые когти впиваются в сердце и сдавливают его с каждым рывком.

Сквозь мутную пелену проявляются контуры инкубаторов, и я трясу головой, смахивая картины, которые ни одна мать не должна увидеть. Андрюша мирно посапывает, причмокивая губками, как будто ему ничего не грозит. Только сейчас, когда я смотрю на своего малыша, меня слегка отпускает и глаза щиплет от слёз. Ещё не облегчение, но уже то состояние, когда можно трезво рассуждать.

Набираю Митяю, замечая, что пальцы до сих пор ходят ходуном. Нудные, протяжные гудки, улетающие в никуда, и злость, прущая как на дрожжах. Ведь для полной стабилизации панического взрыва требуется успокоить за бездействие совесть, и самый лёгкий способ — обвинить других. Как сейчас я перекладываю часть вины на Канарейку, не подстраховавшего меня.

— Ты немного не вовремя, Блошка, — гудки обрывает голос Митяя, явно недовольного моими требовательными звонками.

— Плевать, — рявкаю в трубку, выплёвывая накопившийся страх. — Жду в детском отделение. Срочно.

Наверное, Канарейка уловил тревожные нотки в моём крике отчаяния. Меньше чем через минуту он стоит передо мной и читает сообщение. Его лицо искажает гримаса гнева, а от напряжения в теле по пространству исходят импульсы опасности.

— Ты бы хоть тапки надела, — цедит сквозь зубы, крепко стиснув челюсть так, что желваки выписывают острые дуги по скулам. — Не хватало ещё заболеть и получить кучу осложнений после операции.

Пока Митяй не указывает мне на отсутствие обуви я совсем не чувствую ожогов от холодного пола. Мои голые стопы горят, как и кожа под одеждой, кровь кипит, а адреналин рвётся наружу, требуя активных действий.

— Какие тапки, Мить? Издеваешься? — стараюсь не терять контроль, но окончания слов срываются на визгливый фальцет. — Какая-то тварь угрожает убить Андрюшу, а ты мне про тапки говоришь!

— Успокоилась! — включает мужика Митяй, стискивая мою талию, отрывая от твёрдой поверхности и переставляя на скамью, обтянутую дерматином. — Не смей истерить, Балашова! С круглосуточной охраной я разберусь, а ты приведи себя в порядок, обуйся и поднимись к Давиду. Сидишь у него и не высовываешься. Леся тебя запустит. Поставленная задача ясна?

Годы муштры и опасность операций берут своё. Страх, оцепенение, паника увесистым булыжником сваливаются с груди и в голове моментально проясняется. Говорят, что бывших военных не бывает, тем более бывших спецназовцев.

Киваю, по инерции расправляя плечи и вытягивая в прямую линию позвоночник. Пока Канарейка на посту с Андрюшей ничего не случится, а мне нужно позаботиться о безопасности Дава. Анжиев беспомощнее младенца и не в состояние защитить себя. Кто знает, что торкнет в мозгу у сволочи, охотящейся за мной? Сейчас всё моё окружение под прицелом маньяка, затаившегося на тёмной стороне.

Я повторяю свой путь в обратном направление. Кое-как избавляюсь от халата и всовываю себя в спортивный костюм. До скрежета зубов бесит обездвиженная рука, и я стискиваю челюсть, сдирая бинты, чтобы натянуть на неё рукав. Резкая боль простреливает в ключице, темнеет в глазах и подступает тошнота. Сглатываю кисловатую слюну и упрямо тяну за ворот кофты.

Вспотев, задохнувшись от отдышки, на каком-то этапе израсходовав весь остаток заряда, доползаю до лифта и жму на пуск. Только сейчас, переработав адреналин, чувствую, как тянет и дёргает швы на груди и животе. Хочется согнуться, прислониться к стене и сползти на пол, но я должна выполнить приказ и добраться до объекта.

Звуковой сигнал оповещает о прибытии кабины и следом раздвигаются створки двери. Лифт уже набит народом, скептически глядящим, как я ввинчиваю в толпу и себя. На седьмом этаже выпускаю порцию людей, благодаря высшие силы, что на следующем выходить мне.

Медсестра по имени Леся, которую охмурил наш голосистый ловелас, шикает, поднося палец к губам, и выдвигает мне стул.

— Начальства не будет до четырёх, так что можешь побыть с мужем подольше, — шепчет она, наваливаясь на ресепшен и заглядывая за угол. — Если что, ты зашла сама.

Благодарю сообщницу, не тратя энергию на поправку о муже, цепляюсь за спинку стула и тащу его из последних сил, скобля по полу ножками. Зайдя в палату номер семь и поставив но́шу рядом с кроватью, я с болезненным стоном падаю на сиденье и дотрагиваюсь до ладони Давида. Почему-то она сухая, холодная, хотя Топор был обжигающе горячий всегда.

— Пока ты здесь лежишь, отказываясь просыпаться, всех парней запрятали в изолятор, я родила, а Канарейка договаривается о круглосуточной охране, потому что моего малыша грозятся убить, — выговариваю Давиду, сжимая его пальцы. — Всё рушится, Дав, вместе с твоей стеной. Мы не справляемся без тебя, так что возвращайся к нам.

Я с надеждой смотрю на него, но в его положение ничего не меняется. Даже ритм пульса не сбивается и не набирает скорость. Пустота вместо эмоциональной реакции. Словно Давида здесь нет, а передо мной лежит кукла.

— Бесполезно, Дав. Ты всё равно ничего не слышишь, — устало наклоняюсь и утыкаюсь в его предплечье лбом, закрывая глаза и сползая в темноту.

Рената

— Ты на всю жизнь запомнишь меня, русская сука, — ненавистный ублюдок хрипит надо мной, брызжа слюной и упиваясь моим унижением.

За несколько дней насилия у меня до такой степени всё повреждено, что я уже не понимаю, куда он в данный момент трахает. Сплошное мясо и нестерпимая вонь гниющей от грязи плоти. Газали тянет меня за волосы, пытаясь снять скальп, вбивается своим обрубком, поскуливая от удовольствия, и водит по спине холодным лезвием, надеясь выдавить мой крик.

Но кричать мне нечем. Свои связки я сорвала две или три ночи назад, когда выла на луну в очередной раз закапывая Дрона. Сейчас лишь безмолвно открываю рот и выпускаю немой вопль боли. Только по перекошенному лицу можно понять насколько сильно я страдаю, но тварь берёт меня сзади и не может зрительно удовлетворить своё садистское нутро.

Газали злится, что не слышит моих звуков, наматывает волосы на кулак, выгибая в немыслимой дуге шею, бьёт по рёбрам рукояткой ножа, а потом я чувствую, как расходится моя кожа под остриём резака, вспарывающего спину. Другая боль, нестерпимая, разрывающая, проникающая в кровь и пульсирующая по всему телу.

Бахрут замирает от получаемого кайфа и старательно выводит каждую линию, часто и шумно дыша. Я знаю, что он чертит там, уничтожая последнее, до чего не добрался ранее. Своё имя. Бахрут. Которое останется со мной навсегда. Если, конечно, парни успеют меня спасти…

Кажется, я теряю сознание и, зависнув на краю, ощущая лишь тепло крови, стекающей по бокам. Слышу, как она капает на пол и медленно смешивается с утоптанной почвой.

— Я закончил! — довольно кричит Газали, выпуская из хватки мои волосы, отталкивая и позволяя соскользнуть в лужу крови и, надеюсь, в чёрную дыру. — Можете развлекаться!

Меня подхватывают несколько пар рук, тянут в разные стороны, отвешивают оплеухи и удары посильнее, пока моё тело не начинает содрогаться в конвульсиях, а изо рта не пузырится пена.

— В неё вселился Иблис…

— Грязная…

— Больная…

— Дочь Шайтана…

— Нечестивая…

— Её нужно зарезать…

— Забить камнями…

— Отрубить ей голову…

Задушенный шёпот, наполненный суеверным страхом, проникает в кокон сплошной боли, и меня начинают охаживать ногами. Их цель переусердствовать с избиением, уничтожить, избавиться от заложницы, способной принести кучу проблем. Они догадываются, к какому подразделению я принадлежу, и не понимают решение Бахрута отказаться от денег и тащить меня за собой.

— Я отдал вам бабу развлекаться, а не убивать, — издалека каркает голос Газали и доносится единичный выстрел в воздух. — Бросьте её в яму и оставьте ведро воды.

Приземление на дно уже не чувствую. Я, наконец, проваливаюсь в темноту, где нет ни осязаемости, ни слышимости, ни течения времени. Там лишь благословенная пустота и краткосрочное спокойствие. Микроскопический кредит тишины, за который придётся заплатить огромные проценты.

Мои всплытия нетрезвые, затуманенные и постоянно тянет вниз. Жутко холодно, трясёт, но почему-то горит огнём спина. Её печёт, но этот жар совсем не приносит тепла. Пытаюсь двинуться с места, нащупать какую-нибудь тряпку, но даже мысли о шевеление приносят повсеместную боль. Ощущаю себя куском оголённого нерва, изрезанного и расщеплённого на волокна.

Наверное, так приходит долгожданный конец, и мне бы отпустить реальность, перестать бороться, цепляться за жизнь, взлететь в прозрачное небо и присоединиться к Андрею в общей свободе… Но кто тогда будет его хоронить? Эта мысль раз за разом накидывает на меня лассо и возвращает из невесомости обратно, где засасывает болотная жижа, терзает нескончаемая боль и больше нет сил терпеть.

– Держись, Блошка. Возвращаемся домой, — обволакивает теплом, и в влажное чавканье прорывается механический писк.

Открываю глаза и встречаюсь с потускневшей чернотой Давида. Он крепко сжимает мои пальцы своими и с паникой во взгляде смотрит на меня. «Что со мной? Где я?» — кричит весь его беспомощный вид, а на заднем фоне надрываются аппараты.

— Кто разрешил вам войти?! Выведите постороннего!

Палата наполняется суетой, криками, топотом, звяканьем приборов и грохотом отброшенного в сторону стула. Меня же заполняет надеждой и облегчением. Давид очнулся, осознанно посмотрел на меня и касанием к руке вытащил из кошмара.

— Не паникуйте. Сейчас я освобожу вам горло, и вы сможете самостоятельно дышать, — монотонно объясняет Даву женщина, склонившаяся над ним.

Следом до двери, где я прилипла к косяку не в состоянии пошевелиться, доносятся булькающие звуки, натяжный вдох, словно Аджиев с трудом наполняет лёгкие и глотает первую порцию кислорода. Хочется ему помочь, вкачать недостающее, сделать это за него, лишь бы он так не мучился.

— Вас прооперировали, вытащили девять пуль. В позвоночнике пришлось заменить два отдела на протезы. Отёчность ещё остаётся, поэтому какие-либо прогнозы пока я дать не могу, — тем же спокойным тоном перечисляет доктор. — Вам повезло. В нашем госпитале работают лучшие врачи, прошедшие практику в горячих точках. Они буквально вытащили вас с того света, так что, надеюсь, вы будете чётко следовать рекомендациям и не обесцените их старания.

Давид невнятно мычит, аппарат отслеживает учащённую пульсацию, доктор командует вколоть какой-то препарат, и Анжиев обмякает, погружаясь в крепкий сон.

«Зачем?» — рвётся из меня, но я затыкаю вопрос обратно, боясь привлечь к себе внимание. Мы ещё не поговорили. Давид ещё не знает, что нам всем грозит опасность.

— А вы, девушка, кто? — окидывает меня любопытством женщина, что осматривала Давида. — С какого отделения?

— Хирургия, — шепчу, впиваясь ногтями в стену, чтобы никто не отодрал. — Нас вместе подстрелили. Я… я его жена.

Давид

Последнее, что отпечаталось на подкорке моего мозга, это алые цветы, распускающиеся на груди Блошки, струйка крови, стекающая изо рта по бледной коже подбородка, и огромные глаза, в которых злость и обида сменяются растерянностью и страхом. Потом сплошной провал в памяти, в реальности, в ощущениях. Как будто жизнь кончилась, а я застрял где-то между адом и раем. Этакая прослойка для заблудших душ, неприкаянно болтающихся в пространстве.

Беспросветная темень, состояние невесомости и отсутствие какого-либо выхода. Сколько я уже здесь? День? Месяц? Год? Вечность? Осязание времени напрочь стёрто, как и территориальные координаты. Пустота, плотный вакуум, и лишь изредка мимо проплывают бестелесные тени, испуганно касаясь и отшатываясь от меня, словно столкнулись с чужеродной и ядовитой материей.

Человек та ещё тварь, со временем привыкающая ко всему — как любил говорить дядя Саша, обливая меня холодной водой первый раз. И я действительно привык. Не сразу, но спустя пару лет ледяной душ стал необходимой процедурой, чтобы организм проснулся и функционировал на полную мощность.

Привык и к состоянию бесполезного болтания в черноте, чувствуя себя как говно в проруби, которое плавает и мотается от стены к стене пока не осядет на дно. Моё дно подкрадывается неожиданно, будто я попадаю безмолвным зрителем в кошмарный фильм.

Перед моими глазами Рената, путающаяся в грязный балахон и истекающая кровью. В таком одеяние мы нашли и забрали её, и мне оставалось только догадываться, что она перенесла. Сейчас же я вижу всё и вместе с ней истекаю кровью.

С нечувствительностью всё это время меня враз прошивает насквозь её болью, её страхом и её желанием умереть. Последнее настолько сильное и давящее, что и мне самому хочется сдохнуть, причём немедленно. Наверное, именно эта мысль становится той самой нитью, что позволяет ухватить за конец и потянуться к еле бликующей во мраке точке.

Её пульсирующее сияние становится ярче, явственнее и обрастает более чёткими границами, распирающими призрачные стены темноты. Приближаясь к светлой субстанции, я начинаю улавливать слабые звуки и невесомую вибрацию пространства. Чем она ближе ко мне, или я к ней, тем болезненнее бестелесность обретает плоть, пинком выкидывая меня в реальность.

Я слышу противный писк, от которого после тишины сводит зубы, вижу Ренату, использующую мою руку вместо подушки, ощущаю её смятение и удушающие эмоции. Блошка снова и снова переживает во сне весь тот ужас в плену, от которого мы не смогли её уберечь. Мне нужно позвать её, потрясти за плечо, чтобы разбудить, но слова, как и дыхание, застряли в глотке, а поднять руку нет сил.

Всё, на что меня хватает, это проползти ладонью по простыне, пошевелить своими пальцами в поиске её, найти и сжать, послав молчаливую команду проснуться. На удивление помогает. Дыхание Ренаты замирает, между бровей застывает глубокая морщинка, под веками пробегает судорога и ресницы делают первый, ленивый взмах.

Она видит волнение в моих глазах, открывает рот, чтобы успокоить, но не успевает ничего сказать. Палата взрывается от гула, шума и суеты, отрывая Болошову от меня и оттесняя её к выходу. Женщина в голубой шапочке склоняется надо мной, говорит не паниковать и вытаскивает из гортани трубку, позволяя сделать вдох. Он даётся тяжело, как будто моё тело разучилось выполнять простейшую функцию, заложенную генетически с рождения.

— Вас прооперировали, вытащили девять пуль. В позвоночнике пришлось заменить два отдела на протезы. Отёчность ещё остаётся, поэтому какие-либо прогнозы пока я дать не могу. Вам повезло. В нашем госпитале работают лучшие врачи, прошедшие практику в горячих точках. Они буквально вытащили вас с того света, так что, надеюсь, вы будете чётко следовать рекомендациям и не обесцените их старания.

Врач произносит длинный монолог, описывая моё состояние, но самое главное не говорит. Буду ли я ходить и смогу ли вернуться на службу? Хочу спросить её об этом, но буквы не складываются в слова, а слова в фразы. Вместо связной речи изо рта вылетает только неразборчивое мычание, и меня накрывает паникой из-за чего моё давление прёт вверх.

Наверное, что-то вводят в раствор капельницы, потому что по моим венам расползается тепло, приятная слабость и сладкая сонливость, будто вместо крови течёт медовая патока. Веки сами закрываются, а сознание плавно погружается в серость, но не в бестелесную, как прежде. Где-то на границе ещё активного присутствия до меня доносятся голоса.

— А вы, девушка, кто? С какого отделения? — строго спрашивает доктор, что общалась со мной.

— Хирургия. Нас вместе подстрелили, — очень тихо, словно шелест ветра, отвечает Рената. — Я… я его жена.

Жена… Перекатываю это обозначение на языке, медленно покачиваясь на наркотических волнах. Ощущаю себя амфетаминщиком, принявшим дозу и взлетевшим в высь. Надо было всего лишь словить несколько пуль, чтобы Блошка назвала себя моей женой.

В лёгкое состояние тающего на солнце мороженого проникает тень гнетущей недосказанности. Что если я не смогу ходить и навсегда останусь прикованным к инвалидной коляске? Или моё положение может оказаться ещё хуже. Полная неподвижность, пролежни, опорожнение под себя и пожизненная зависимость от сиделок.

Рената

— Вы понимаете, что это реанимационное отделение. Здесь нельзя находиться посторонним, — втирает мне врач, перекрыв собой вход в палату и незаметно отодвигая меня собой. — Если состояние больного будет стабильно, то завтра переведём его в хирургию, и можете хоть круглые сутки сидеть у постели.

— Я жена, а не посторонняя, — уверенно вру, стараясь держаться прямо, а не сползать от боли в креветочной позе по стене. Мне бы послушать доктора, вернуться в свою постельку и отдохнуть, но Канарейка дал чёткий приказ не отходить от Давида. — Послушайте, если вы не позволите мне быть рядом с мужем, я лягу прямо здесь на пол и никуда не уйду.

— Ну что за детский сад? — дёргает руками женщина, морща нос. — Вы сами еле на ногах стоите, а ещё собираетесь дежурить у палаты.

— Тогда пустите меня в неё в виде исключения, — умоляюще касаюсь пальцами её запястья. — Вы же видите, Давид пришёл в себя, как только я стала с ним говорить.

— Что же мне с вами делать? — качает головой доктор и осматривает коридор. — Ладно. В восемь утра главврач проводит обход. К этому времени вас не должно быть в отделение. Не подведите меня.

— Спасибо, — прикладываю ладонь к груди в благодарственном знаке. — Не подведу.

Как только весь персонал выходит от Анжиева, я занимаю своё место рядом с кроватью. Его перевернули на спину, вытащили изо рта трубку, оставив тонкий переходник подачи кислорода в носу. Сейчас хорошо видно, что он вышел из комы и просто спит, плавая в обычных снах. Все его тревожные морщинки на лице разгладились, а на скулах появилось подобие слабого румянца.

Успокоившись за самочувствие Дава, я делаю последний рывок прежде чем расслабиться и позволить себе отдаться боли. Онемевшими пальцами набираю Канарейку и хочу услышать хорошие новости. Кажется, мои последние силы были отданы уговорам врача и поднятием стула, чтобы поставить его у койки.

— Блошь? — из динамика раздаётся голос Митяя, и тревогой там не пахнет.

— Как Андрюша? — шепчу в трубку.

— Позвонил Савицкому, объяснил ситуацию и поделился подозрениями. Он обещал прислать круглосуточную охрану для всех вас и договориться о ней с руководством госпиталя. Пока подкрепление не прибудет, я присмотрю за нашим богатырём.

— Мне разрешили до утра побыть с Давидом, так что заходи как освободишься.

— Буду, — коротко обещает Митяй и сбрасывает вызов.

Я запуская программу для просмотра инкубаторов и любуюсь умиротворённым течением времени в боксе. На некачественной трансляции всё равно видно, как Андрейка мирно посапывает, сося большой пальчик и иногда подёргивая ножками. Позволяю себе отпустить напряжение и растекаюсь по неудобной поверхности стула.

Швы ноют и пульсируют, но это не та боль, что приносит страдание. Все живы, находятся под наблюдением профессиональных врачей и с каждым днём становятся сильнее и выносливее. Проходит часа два, монотонно озвученные датчиком сердцебиения, и я проваливаюсь в какое-то гипнотическое состояние. Вхожу в ровный ритм, закрываю глаза, отрешаясь от нудного дискомфорта.

Стук в аквариумное окно заставляет встрепенуться и подсобраться, чтобы повернуться и посмотреть туда. Боров, Муха, Скрипач и Медведь корчат рожи по ту сторону палаты и машут руками, как дикари. Подскакиваю, спотыкаюсь и заваливаюсь на Давида, испускаемого сдавленный стон.

— Твою мать, — шиплю, сдирая себя с него и параллельно осматривая возможные повреждения. — Прости неуклюжую клячу, Дав. Надеюсь, я не сделала тебе хуже.

Он лишь слегка морщится и продолжает ровно дышать, как будто только что я не придавила его к кровати всем своим весом. Поправив простыню, пячусь на цыпочках назад, чтобы не потревожить его сон. В коридоре попадаю в бурные приветствия и получаю поздравления.

— Мы только что от нашего пацана, — гудит Боров, осторожно обхватывая меня здоровыми лапищами за плечи. — Чур я буду его крёстным.

— Почему это ты? — отодвигает его Медведь и треплет мою макушку. — Блошка выберет меня, потому что я симпатичнее и добрее.

— Успокойтесь, парни, — разрезает их собой Ким, освобождая подход ко мне. Он ниже и субтильнее по сравнению со всеми, но силище в нём не меньше. — Единственный кандидат лежит за стеной, а нам довольствоваться ролью дополнительный отцов. Как Топор?

— Вышел из комы, но поговорить мы не успели, — отвечаю, позволяя себя аккуратно обнять и чмокнуть в лоб. — Ему вкололи снотворное, так что Дав проспит скорее всего до утра.

— А сама? — с волнение интересуется Ким, незаметно ощупывая целостность костей. — Сильно потрепали?

— Было и хуже, — пожимаю плечами и прикусываю изнутри щёку, стараясь не раскисать от простреливающей боли перед мужиками. — А вы здесь каким проведением?

— Старик вытащил из пансионата и прислал сюда, — весело улыбается Скрипач и отвешивает клоунский поклон. — Свободных людей не нашлось, а мы совсем зачахли от затянувшегося отпуска. Будем заботиться о вашей безопасности. Ни одна тварь не посмеет подобраться к вам.

— Можно спать спокойно, — в ответку растягиваю губы и поднимаю руку, цепляясь за рукав Кима, стоящего ближе всего. Кружится голова, и, кажется, осталось ещё чуть-чуть до моего виртуозного падения. — Отвези меня домой.

Кабан подаётся вперёд и успевает поймать моё тело до того, как я некрасиво расползусь по полу. У парней веселье резко сменяется беспокойством, а Муха сжимает запястье и отсчитывает пульс, грозно сведя брови над переносицей.

— Этаж, палата, — басом бьёт Санёк, разворачиваясь и направляясь со мной к лестнице.

— Шестой, вторая справа, — выдыхаю, сглатывая тошноту, вызванную вертолётами.

— Дура ты, Блошка, — плавно спускается по ступеням и с укором смотрит на меня. — Когда уже научишься заботиться о себе. Всё скачешь, скачешь, никак не наскачешься.

— Я больше не буду, — откидываюсь на его мощное плечо и падаю в разверзнутую пропасть.

Рената

Я просыпаюсь от басовитого гудения, читающего что-то о характеристиках и техническом оснащение техники, поставляемой в вооружённые силы разных стран. Мощность движков, калибр стрелкового оружия, проходимость и толщина брони не самая лучшая информация для доброго утра.

— Сань, ты издеваешься? — сиплю пересохшим горлом и поворачиваю к нему голову. — Девочки предпочитают сказки. На крайняк любовные романы.

— Ты не девочка, судя по выражению твоего лечащего врача. Он назвал тебя вредителем, не ценящим его работу, — отчитывает меня Боров, откладывая на тумбочку увесистый талмуд, обёрнутый куском обоев в зелёную полоску и с малиновым вьюном по ним. Интересно, где Санёк взял такое весёленькое безобразие, совсем не сочетающееся с серьёзным содержанием. — Так что, как вредоносная единица, слушай и мучайся от головной боли.

— Вижу, моя непослушная пациентка отошла от наркоза, — спешит ко мне доктор, натягивая на ходу перчатки. — Что прикажете делать с вами, Рената Артуровна? Привязать к кровати и кормить из ложки пока окончательно не затянутся швы? Мне пришлось шить вас заново после того, как всё отделение искало вашу персону чуть ли не с собаками.

Только сейчас замечаю, что я под одеялом опять голая, одна рука зафиксирована бинтами к телу, а в другой катетер с подсоединённой капельницей. И, судя по всему, за окном совсем не утро, а поздний вечер или ночь.

— Простите, — покаянно хриплю, виновато подняв глаза. — Можно мне водички?

— Два-три глотка, — позволяет он, осторожно сдвигает перевязку на груди, а после отсоединяя капельницу. — Утром можете позавтракать, а сегодня хорошо бы поспать. Снотворное или сами?

— Сама, — некрасиво зеваю за невозможностью прикрыть ладонью рот. — У меня тут такой нудный чтец, что любого усыпит без медикаментов.

— Хорошо, — с треском стягивает перчатки врач и кивает Борову, о чём-то с ним переговариваясь взглядом. — Надеюсь, на утреннем обходе увижу вас в кровати и с целостной экипировкой.

Он уходит, тихо прикрыв дверь, а я судорожно пытаюсь вспомнить то, что последовало после моей сдачи обстоятельствам. В памяти отпечатался только наш спуск по лестнице и укоризненный бубнёж Сани. Потом провал и во времени, и в голове.

— Что произошло? — интересуюсь у Борова, сделав разрешённые три глотка воды. С раздирающей сухостью не помогло, но голос скрипеть стал чуть меньше.

— Когда я принёс тебя в палату, твой спортивный костюм щедро пропитался кровью. Этот дрыщ в белом халате так рвал голосовые связки, что у меня повредились барабанные перепонки. Представляешь, ни один взрыв в ближайшем диапазоне не принёс столько разрушения, сколько местный узурпатор со скальпелем.

Из нашего здоровяка прёт такой поток обиды, что мне становится смешно. Правда, бурные эмоции даются тяжело, поэтому я хрюкаю в нос, лишь бы не добавить работы заботливому доктору.

— И ничего смешного, — раздувает ноздри Санёк и шумно выпускает раздражение с воздухом. — Ты-то висела в обмороке, как кисейная барышня восемнадцатого века, а я рисковал быть не только облаянным, но и побитым.

— Ты? Побитым? — дёргаю бровями, показывая своё наигранное удивление.

— У меня три пунктика, Блошка, — невозмутимо заявляет он. — Я не бью женщин, детей и убогих.

— Ладно, — закрываю тему с моим провалом. — Дай хоть одежду, рыцарь.

Боров помогает упаковать мою тушку в халат, резво застёгивает толстыми пальцами мелкие пуговицы, укутывает в одеяло и даже сооружает из спутанных волос растрёпанную гульку, делая меня похожую на луковицу. Саня твёрдый, непробиваемый, мощный и местами чрезмерно жёсткий, но сейчас из всех щелей сочится такая нежная забота, что у меня в глазах скапливается влажное умиление.

— Знаю, что Канарейка уже устраивал тебе мозговой штурм, но не могу не спросить, — переходит он с шутливого тона на серьёзный. — Есть идеи, кто мог прислать тебе угрожающее сообщение? Кто или что всплыло в первые секунды? О чём подумала краем сознания?

— Когда прочла, думала только о сыне, — морщу от напряжения лоб, выдёргивая картинки. — Потом, пока я находилась у Дава, мне приснился кошмар. Бахрут снова резал и насиловал меня. Интуитивно чувствую, что это он. Газали мстит за казнь его банды. Ему нужно заставить меня страдать.

— Канарейка пробил у своего человека. Бахрут не покидал страну и не въезжал к нам, — качает головой Саня и трёт приличную щетину, позабывшую про уход.

— Он мог приказать кому-нибудь другому. Уверена, что у него есть здесь люди.

— Согласен, — кивает Боров. — Чисто теоретически да, Бахрут мог организовать нападение на тебя. Мог через защищённые каналы отправить сообщение. Мог приставить к тебе топтуна и контролировать местонахождение.

— Но… — слышу в его рассуждение.

— Но сейчас он слишком занят выторговыванием бо́льшей суммы за свою шкуру.

— То есть мы его списываем со счетов? — с возмущение выдаю и пытаюсь принять сидячее положение.

— Лежать! — рявкает Саня, упираясь ладонью в мой лоб и вдавливая затылок в подушку. — Никто не собирается оставлять Бахрута без внимания. Мы всё проверим. Газали и так не жилец, но если эта тварь причастна к покушению на вас, то он будет умирать очень долго и очень мучительно. Поверь, как только кабинетные с ним закончат, мы сразу возьмём его в оборот. От нас не уйдёт.

Всё же Савицкий хитрый гад. Выпустил парней сразу, как появилась уверенность, что сейчас они будут заняты нашей защитой и расследованием. Конечно, он знает, что Дрон и я будем отомщены, но возможность у команды появится уже после операции по ликвидации картеля.

— Тогда я совсем не понимаю в какую сторону двигаться, — отталкиваю его руку и больше не рыпаюсь. — Личных контактов у меня ни с кем не было. Сам знаешь. Снял из винтовки, упаковал, ноги в руки и бежать. Правда, у меня тут дознаватель, Тополев Семён Аркадьевич, ядом капал, но он появился после стрельбы.

— Вспоминай последние несколько месяцев. С соседкой не ругалась? Ничью собачку не переезжала? Музыку громко не включала? Кассиру в супермаркете не грубила?

— Сань, ты серьёзно?

— Это я обстановку разряжаю, — ухмыляется он, откидывается на спинку стула и тянется к книге. — Давай, закрывай глазки. Буду читать тебе раздел о сравнительной характеристике БМП в армиях разных стран мира.

— Скажи, как Андрюша? — выполняю его приказ и жду информацию.

— Нормально. Спит, ест и гадит, как любой нормальный мужик. Немного подрастёт и будет ещё горлопанить. Засыпай, Блошка. Завтра придумаю как тебя транспортировать к сыну.

Слышу в его голосе улыбку, и сама улыбаюсь в ответ. Хочу спросить о Давиде, но решаю оставить вопрос на утро. Саня шелестит страницами, откашливается и начинает монотонно гудеть, перечисляя различия в обвесах и в снаряжение.

Давид

Проснувшись утром, я встречаюсь взглядом через стекло с Мухой. Он поднимает сжатый кулак в приветствие и криво ухмыляется. Замечаю, что его куртка топорщится от подвешенной кобуры, в плечах знакомое напряжение, в глазах восточная темнота, будто Ким на задание, и объектом являюсь я.

О том, что случилось пока я болтался в пустоте, нам удаётся поговорить только после моего перевода на один этаж с Ренатой. Картина выстраивается, прямо сказать, не очень. Мне врачи грозят долгим и болезненным восстановление, не обнадёживая, что поставят на ноги, и я понимаю, как неудачно я слёг. Блошке с ребёнком нужна защита, а я лежу как бесполезное говно.

— Нехорошая игра началась, — задумчиво произносит Медведь, облокачиваясь на подоконник. — Было бы проще, если бы мразота действовал открыто, а не устраивал психологическое давление на Ренату.

Медведь был отказником и не знал другой жизни. Дом малютки, первый детский дом до четырёх лет, следом уже к нам в звериное царство. Помню, Мишаня поступил розовощёким пухлячком, отчего пришлось быстро избавиться. Каша на воде, склеенные макароны с непонятной субстанцией под названием «мясо», капуста с картошкой и переваренная гречка три раза в неделю не способствовали набору веса.

Миша похудел, но благодаря росту и здоровым лапам, суровой лени и грозному молчанию, он занял нишу психопатов, которых никто не задевал. В той же касте торчал Боров, ставший лучшим другом Медведю. За спиной их называли «Саша-Маша», но в глаза боялись повторить.

— Номер пробили? — спрашиваю, хотя знаю, что безрезультатно.

— Тут самое интересное, — крутит в руке нож Ким, качественно контролируя волнение. Его эмоции выдаёт только беспорядочная занятость пальцев, от чего он не смог избавиться с прошлой жизни. — Телефон в резерве у провайдера и не использовался на протяжение четырёх лет. Тут либо программа, генерирующая цифры наобум, либо номером попользовались и профессионально подчистили.

— Что по стрельбе в торговом центре? — смотрю на Муху, так как по информационному обеспечению он спец, как и по медицинской части.

Ким в принципе универсал, схватывающий всё с полслова. Самородок, попавший в детский дом после рейда по наркотическим притонам. Тощий, грязный, дикий, до крови защищающий своё право на неприкасаемость. Я с ним познакомился в туалете, где его добивали ногами трое придурков, возомнивших себя силой. После очереди ударов Ким поднимался, огрызался и бросался вперёд, не собираясь сдаваться и прогибаться.

Тогда он зацепил меня, заставив уважать, и я встал на его сторону, применив то, чему учил дядя Саша. После разборок нас наказали, поручив разбор подвала от столетнего хлама. Пока мы вытаскивали поржавевшие кровати и прогнившие шкафы, в раскосых глазах Кима горела непримиримая злость.

Как попал ребёнок степей к цыганам Муха не знал. Наверное, его украли или продали ещё в младенчестве, потому что своих биологических родителей Ким не помнил. Он всегда жил в кочующем таборе, выполняя как раб грязную работу.

Можно было сказать, что с попаданием в детский дом Ким вытащил счастливый билет, но его кровь брала своё. Ему не хватало свободы, ветра и слияния неба с землёй на горизонте. Многие ныкали еду в столовке, чтобы потом втихаря сожрать, Муха же готовился к побегу и собирал запасы из хлеба, печенья и сухарей. Не срослось. Мыши были счастливы, найдя его заначку.

— По камерам ничего не удалось установить. Номерные знаки скручены с доисторической развалюхи, принадлежащей вологодскому пенсионеру, тонировка настолько плотная, что невозможно разглядеть даже водителя. Открытое окно в обзор не попало. То ли ублюдки знали расположение камер, в чём я сомневаюсь, то ли им просто повезло.

Ким делает паузу, когда заходит медсестра поменять мне баллон на капельнице. Три с половиной крепких мужика с военной выправкой не оставили равнодушными местный персонал, потому что девчонки заскакивают с ерундой, отвлекая нас от беседы. Не удивлюсь, если два последних захода с таблетками были лишними, как и пилюли, проглоченные мной.

— Бахрута сегодня ночью спрятали, — продолжает Ким, проводив виляющую попу медсестрички похотливым взглядом. — Работал кто-то из наших. Подъехали, загрузили под прикрытием и вывезли. Куда неизвестно. Парни хорошо отработали. Моего топтуна обезвредили на подходе. Хорошо, что не свернули шею.

— Проще, конечно, списать на него, — включается в мозговой штурм Скрипач, рисуя любимые ромбы в блокноте. — Но нельзя исключать неизвестное лицо, обиженное на Блошку. Одно не понятно. Кому и чем она насолила? Боров расспрашивал её. У неё нет предположений. Ни с кем не пересекалась, никого не убивала вне операции.

С Валерой у нас была другая история. К нам он попал уже оперившимся и успевшим оборзеть. Вот кому оказалось сложнее всего смириться с реальность. Мать профессионально занималась смешанными боями, к чему с ползунков приобщила сына, отец входил в команду действующих разработчиков ракетных установок, живя где-то за Уралом и навещая семью четыре раза в год.

Трагедия развернулась на шестнадцатый день рождения Лерки. Отец сообщил, что у него давно вторая семья и он хочет развестись, а мать не рассчитала силу удара, убив предателя махом ноги. Суд дал ей двенадцать лет, чего не вынесла бабушка, свалившаяся от сердечного приступа прямо в зале и оставившая подростка сиротой.

Два года Скрипач учился жить с ограничениями во всём. Скудная еда, дешёвая одежда, отсутствие крутых гаджетов и клубных вечеринок. Казённая тюрьма, в которую он попал по вине темперамента родителей. Один не смог подобрать правильные слова, другая отказалась воспринять новость с пониманием и достоинством.

Поначалу Лерик пиздил всех, кто косо на него смотрел, потом стал выбирать гнильё и учить их жизни, а в семнадцать собрал команду и по ночам натаскивал пацанов по смешанным единоборствам. Тогда же он стал рисовать на всём свои ромбы, храня в секрете почему именно их.

Честно говоря, все мы думали, что Скрипач вернётся к своей привычной жизни. Квартира и деньги на расчётных счетах остались за ним. Но он пошёл следом за мной, решив стать солдатом удачи. Странный выбор для человека, имеющего стартовый капитал.

— То есть, мотивы у нас отсутствует, — заключаю я, протягивая руку за стаканом воды и морщась от прострела в спине. — Предположения тоже.

Меня перебивает трель входящего сообщения, и Ким откладывает нож, вытаскивая из кармана телефон. Он несколько секунд смотрит на экран и чертыхается на языке цыган.

— Мотивов нет, а новые угрозы есть, — прищуривается и дёргает верхней губой, демонстрируя клыки.

«Видел твоего ублюдка. Жалкий, беспомощный, дистрофичный. Таких в реальной жизни топят в ведре. Думаешь, охрана остановит меня?» — чёрным шрифтом отпечатано на белом фоне.

Рената

Как засыпала, так и просыпаюсь я от скучной информации, выдаваемой Боровом. Ощущение, что он читал всю ночь, увлёкшись теорией. Не уверена, что Саня вообще спал, охраняя моё спокойствие.

— Где ты взял эту дрянь, — сонно бурчу, откидывая одеяло.

— Спёр на складе, где нам выдавали личные вещи, выпустив из карцера, — лыбится Боров, бережно захлопывая книгу.

— Обои на обложку там же взял? — морщусь, всем видом показывая своё отношение к его пёстрому вкусу.

— Не, у Любки в столовой. Она как раз хвалилась бабам покупкой для спальни, а я попросил поглядеть и оторвал кусок.

— Фу, для спальни? — плечи передёргивает, стоит представить эту гадость на стенах. — Страшно предположить, какое постельное бельё у Любаши. О шторах лучше не думать.

— Да нормальное у неё бельё с занавесками, — тянет Боров и затыкается поняв, что ляпнул не то. — Наверное…

— А ты откуда знаешь? — упираюсь в него взглядом, не упуская феноменального признания, и закатываю глаза. — То-то я не могла понять, что за подмигивания между вами. Думала, у Любаши нервный тик или воспаление лицевого нерва.

— Не говори глупости, — Саня помогает сесть, натягивает на ступни тапки и несёт в туалет, осторожно ставя на пятачок из жёлтой плитки. — Некогда мне по спальням прыгать.

— Кто говорит о спальнях, — дразню его, закрывая дверь и повышая голос. — Любаня знойная и горячая барышня. С ней можно и в подсобке поскакать.

В ответ я слышу рычание и глухой удар в дверь, от которого вибрируют раковина и унитаз. Мне смешно, и я затыкаю ладонью рот, чтобы громким смехом не разозлить Борова ещё сильнее. Кто бы мог подумать, что наш здоровяк имеет влечение к пышным булочкам, покупающим пошлые обои в царство секса и сна.

Приведя себя в порядок, я щёлкаю замком, толкаю полотно и на мужских руках добираюсь обратно до кровати. На завтрак приносят противную кашу, кусочек омлета, хлеб и масло, и весь этот натюрморт размазан по одной тарелке. Саня берёт ложку, черпает без разбора содержимое и молча подносит его к моим губам, требуя съесть всю эту гадость.

— Сань, ты обиделся что ли? — отворачиваюсь, протестуя против отвратительной, полезной еды. — Да Любка замечательная. Только такая будет безропотно ждать мужика с задания и встречать его с поцелуем и с кастрюлей борща. Ну чего ещё надо?

— Правда? — по-детски доверчиво смотрит на меня Боров, и его жёсткие, грубые черты смягчаются, превращая хищника в нечто мягкое и уютное.

— Правда. И я за тебя очень рада, — улыбаюсь, спешно отгоняя тоску, разъедающую сердце. — У кого-то ведь должна быть настоящая семья.

Соглашаюсь на омлет и непонятный кофе, от души разбавленный смесью молока и воды, собираюсь попросить Саню отвезти меня к Андрюше и к Давиду, но мои планы нарушает врач с осмотром. У меня ощущение, что Пётр Ефимович живёт в больнице, находясь круглые сутки при больных.

— Как моя пациентка? Соблюдает постельный режим?

Не обращая внимание на Борова, доктор задирает мой халат, прощупывает кожу вокруг шва на животе, туже манипуляцию проводит с двумя ранениями на груди, довольно хмыкает и оборачивается к Сане.

— Подержите Ренату Артуровну хотя бы пару дней без физической нагрузки. Не позволяйте ей скакать по этажам, пока не начнут подсыхать свежие швы.

— Понял, — вытягивается в струнку Санёк, отдавая честь. — Все передвижения на руках и в кресле.

— Думаю, о поддержание постельного режима бесполезно говорить, — картинно вздыхает врач и порицательно качает головой.

— Спасибо, Пётр Ефимович. Я обязательно поберегу себя и буду осторожна, — обещаю ему, невинно хлопая ресницами.

Доктор выходит, прикрыв за собой дверь, а я сразу избавляюсь от одеяла и нетерпеливо трясу ногами в ожидание тапок. Саня кроет меня тяжёлым взглядом, обувает, поправляет одежду и выносит из палаты на зависть романтичным медсестричкам.

— Скажешь кому-нибудь про Любку, закопаю голой жопой в муравейнике, — шипит Боров, крутя мощной шеей по сторонам. — Поверь, хватит часа, чтобы ты потом не могла сидеть неделю и ещё год с ужасом вспоминала об этом приключение.

— Ну ты и садист, Александр, — прищуриваюсь, цокая. — Придётся ради жопы держать язык за зубами.

Саня пересаживает моё тело в кресло, находящееся у сестринского поста, и стоящая там девушка провожает нас осуждающим взглядом. Наверное, про меня здесь шепчется весь персонал, обвиняя в легкомыслие и разврате. Столько красивых парней, таскающих на руках и кормящих из ложки.

— Топора перевели в противоположное крыло, — делится новостью Боров, двигая в сторону выхода.

— Сначала к Андрюше, потом к Давиду. Я слишком долго не видела своего малыша.

Саня закатывает меня в лифт в тот момент, как мой телефон вибрирует от входящего сообщения. Створки закрываются, кабина делает плавный рывок и резко останавливается, погружая нас в полнейшую темноту. Несколько секунд звучит сигнал тревоги, включается аварийный, тусклый свет, но лифт продолжает стоять на месте.

— Без паники, — ровно произносит Саня, нажимая на кнопку с колокольчиком. — Это военный госпиталь. Нас быстро вытащат.

Пока в динамике раздаётся треск, я активирую экран. Моё сердце замирает, делает болезненный кульбит и проваливается вниз, оседая булыжником.

— Саш, — трясущими руками поднимаю аппарат и пихаю ему в ладонь. — Сделай что-нибудь.

— У Андрей Канарейка, так что успокойся и соберись, — строго приказывает он, поднося телефон к двери и отсылая сообщение кому-то из ребят. — Парней я предупредил. Они позаботятся о мальчишке.

Динамик оживает и женский голос объясняет, что отключение произошло во всех корпусах госпиталя и генераторы сейчас работают лишь на подачу электричества в операционные и реанимационное отделение. Нам придётся подождать пока перезапустят всю систему.

— А детские боксы? — кричу, сглатывая жуткий страх.

— Не волнуйтесь. Там встроенные аккумуляторы, позволяющие поддерживать работоспособность до двух часов, — информирует диспетчер, и я снова на грани потери сознания от облегчения.

Рената

— Ким отписался, — сползает на корточки передо мной Санёк, сжимая ледяную ладонь горячими, мозолистыми пальцами. — Инкубаторы гудят, врач и медсестра рядом. Канарейка с них глаз не спускает. Шаг вправо, шаг влево… А теперь ещё и Муха давит морально. Персонал, наверное, делает в штаны от такой компании.

Несколько долгих минут плена, и я готова визжать, когда лифт всё же трогается. Это не клаустрофобия на фоне посттравматического синдрома, а потребность контролировать ситуацию. Створки сдвигаются, и мне не надо просить поторопиться. Боров сам прибавляет шаг, толкая вперёд кресло. Я только отсчитываю щелчки, издаваемые полным оборотом колёс, чтобы сконцентрироваться на чём-то другом, кроме мысли о беззащитности моего ребёнка.

Увиденная картина поражает своей комичностью. Ким стоит перед стеклом, широко расставив ноги и поигрывая ножом, а Митяй грозно ходит за его спиной, держа руку на револьвере. За всем этим следят две женщины по ту сторону аквариума, не скрывая ужаса, прущего через край. Андрюша, как и его сосед, спокойно сопят, будто рядом с ними не зашкаливает сердцебиение в предынфарктной истерии.

— Вы бы хоть оружием не светили, — наезжает на парней Саня, добродушно улыбаясь испуганным дамам. — Детский сад какой-то.

Женщины, увидев адекватного человека в лице Саши, выпархивают из замкнутого помещения и, не оглядываясь, несутся к лестнице.

— Туалет в другой стороне, дамы, — гогочет Митяй, запахивая куртку и пряча ствол. — Умеешь ты ломать кайф, Боров. У них такая богатая мимика была.

Они спорят, а я полностью отключаюсь от перепалки. Всё моё внимание отдано малышу, вновь чмокающему, губками вокруг большого пальчика. Не знаю, кажется мне или нет, но Андрюша вроде бы подрос и выглядит более жизнеспособным.

— Богатырь, — с нотками гордости подбирается сзади Митяй. — Смотри, какие кулаки отъел.

— Вылитый Дрон, — присоединяется к похвалам Ким, прилипая носом к стеклу. — Как под копирку слепили.

Не уверена, можно ли сейчас уловить какое-либо сходство и с точностью сказать, что Андрюша похож на папу, но выводы Мухи почему-то отдают теплом в области груди и подтверждают правильность моего решения рожать несмотря на обстоятельства.

Не хочу обманывать саму себя, но подсознательно я боялась увидеть слишком смуглый цвет кожи, тёмные волоски и черноту в глазах. Сложно сказать, как изменится цвет волос, какой оттенок наберут радужки, но светлая кожа вряд ли приобретёт подкопчённый загар.

Повздыхав у бокса, оставляем на посту Митяя и поднимаемся на наш этаж. Я нервничаю, приближаясь к палате Давида. Последний раз мне показалось, что его взгляд наполнен паникой. Я готова видеть в нём злость, ненависть, жажду мести, но не сожаление или безразличие.

Саня вкатывает меня туда, пока Ким придерживает дверь, и я сразу считываю радость, задержав дыхание и боясь спугнуть установившуюся связь. Дав не злится, не винит меня в произошедшем, не выплёскивает негатив. Он растягивает потрескавшиеся губы в однобокой улыбке и пытается подтянуться на встречу ко мне.

— Ты снова меня спас, Давид, — ловлю его руку и в благодарности приникаю щекой к ладони. Нежность щемится внутри, еле сдерживаемая плотью.

— Это входит в привычку, Блошка, — ведёт пальцем по щеке, и за ним ползёт влажная дорожка.

Чёртовы гормоны, провоцирующие моё глупое тело на слезотечение. Как раньше было хорошо, когда эмоции не рвались наружу. Они, конечно, кипели, как у всех нормальных людей, но их удавалось держать в узде, не показывая слабость миру.

— Спасибо, — шепчу, поднимая голову и заглядывая в глаза, позволяя ему увидеть слёзы. — Если бы не ты… не меня… не Андрюши…

Моя речь прерывается всхлипом, и я реву, словно всё случилось только что, и меня накрыло осознанием. Я же всё уже пережила, сотню раз проанализировала последствия. Умудрилась умереть, потерять Андрюшу, воскреснуть, помечтать о беззубой улыбке малыша. Но сейчас переживаю весь эмоциональный винегрет по новой, нуждаясь в выплеске боли. Странно, но мне не стыдно показать эту боль Давиду, видевшему меня раздавленной, испуганной и слабой.

— Я никогда не допущу, чтобы с вами что-нибудь плохое случилось, — хрипло произносит Дав, стирая прорвавшиеся потоки. — Костьми лягу, но моя семья не пострадает.

Мои рыдания переходят в икоту и постепенно сходят на нет. Лишь судорожно дыхание от нехватки кислорода и покрасневшие глаза говорят о произошедшем срыве. Отойдя от взрыва, понимаю, в каком виде себя выставила перед парнями. Ладно Давид, но остальные. Напрягаюсь, выпрямляю спину и медленно кручу головой.

— Все ушли. Сразу, — предупреждает позорный скачок паники Анжиев. — Никто ничего не видел.

— Господи, как стыдно. С этой беременностью совсем раскисла, — жалуюсь Даву, смахивая кулаком остатки влажных дорожек. — И Андрюша…

— С ним всё будет хорошо, — уверенно заявляет Давид, похлопывая по предплечью в поддержке. — Муха прислал мне фотку, которую сделала по его просьбе медсестра. Сразу видно, что мальчишка боец.

— Почему мне фотографию не отправил? — возмущаюсь, сводя к переносице брови, а потом улыбаюсь, вспомнив картину у боксов. — Подозреваю, бедная женщина делала её под дулом пистолета. Эти два дурака напугали медперсонал, демонстрируя дикие повадки.

— Им не хватает экстремального выброса адреналина, — начинает смеяться Дав, но сразу хватается за грудь от боли. — Пусть направят энергию в мирное русло.

— С проблемами по электричеству разобрались, — просовывает голову в дверь Ким, будто почувствовал, что мы говорим о нём. — Техническое отключение на подстанции. Население, как всегда, забыли предупредить.

— А сообщение? — Давид указывает кивком на стул, предлагая парням зайти. — Та же история?

— Провайдера ещё не пробивали, но думаю, что да, — проходит Ким и занимает своё место.

— Ренату я забираю, — следом появляется Боров, хватаясь за ручки кресла. — Её доктор обыскался. Пора ставить капельницу и делать уколы.

Саня вывозит меня из палаты и наезжает каталкой на человека. Я поднимаю голову на матерный звук и наталкиваюсь взглядом на двух снайперов, совсем недавно удерживающих меня в прицеле.

— Как тесен мир, — восклицает тот хам, что предлагал поскакать на своих причиндалах.

— Неуловимая мстительница, — подхватывает его старший, принёсший извинение за всех в самолёте. — Судя по отсутствию живота тебя можно поздравить. Мальчик? Девочка?

— С-сын, — заикаюсь от неожиданности.

— Кто такие? — грубо гудит со спины Боров, угрожающе хрустя шейными позвонками.

— Артём, — протягивает руку для приветствия старший. — Отряд Гуреева.

— Шамиль, — представляется хамло, подмигивая мне. — К вашим услугам, красавица.

— Цель посещения госпиталя? — обрывает его Санёк, отрывает меня вместе с креслом от пола и отставляет к стене, загораживая собой.

— Потише, здоровяк, — Артём примирительно поднимает руки, выставляя их ладонями вперёд. — Змей словил на задание пулю. Навещаем боевого товарища после операции.

Давид

— Мне не нравится появление этой троицы из ларца, — делюсь своим мнением с Боровом и Мухой. — Гур специализируется на удалённой ликвидации, и именно их послали обезопасить Бахрута.

Отвезя Ренату, Санёк сразу написал о встрече в коридоре и, дождавшись смены, вернулся ко мне. За это время Муха пробежался по этажу, расспросил дежурную медсестричку о пациенте в соседней палате и пробил на базе о последнем задание команды Гуреева.

— Я бы их изрисовал ножичком за то, что они имели намерение застрелить Блошку, но к нашему делу троица вряд ли причастна, — цедит сквозь зубы Ким, крутя любимой игрушкой. — Одного из них, действительно, доставили на операционный стол с самолёта после посещение бывшей республики Союза.

— Копни поглубже, — даю задание Мухе. — Пробей, под кем ходит Гуреев и есть ли конфликты интересов внутри отряда.

— Думаешь, у них рыльце в пушку? — напрягается Боров, посматривая на дверь.

— Я бы не взял их в свою команду, — отвечаю честно. — Мы стараемся обойтись без жертв, для этих парней слово «жертва» не существует. Есть цель, сила ветра и расстояние. Чистая механика, абсолютно не затрагивающая сердце.

— Они снайперы, как и я, — бросает Ким, и мне хочется отвесить ему подзатыльник, как нерадивому мальчишке.

— Ты стреляешь, когда есть необходимость. Для защиты членов команды, — рублю, не скрывая злость. — Они делают это по приказу, независимо от обстоятельств. Как роботы с заложенной программой. Если бы я не пригрозил им смертью от ваших рук, Рената навечно осталась бы на том утёсе. Скорее всего, вместе со мной.

— Так может они пытаются закончить операцию? — предполагает Боров, подаваясь вперёд. — Давай я этого раненого прессану немного.

— Не быкуй, Сань, — торможу его. — Савицкий вывел её из-под удара, уволив. У них наверху свои тёрки. Он, наверняка, договорился о неприкосновенности отряда, иначе предупредил бы меня. Но я ему всё равно позвоню. Ерунда какая-то происходит. Надо чтобы старик со своей стороны проконтролировал.

— Я всё же присмотрю за соседом, — угрожающе хрустит кулаками Боров. — Мало ли…

— Знакомая сиделка, — нарушат наше совещание хлюпкий мужичок с козлиной бородкой и с массивными очками на крупном носу, улыбаясь Саньку. — Никак нашлась вторая половинка моей неуловимой Ренаты Артуровны.

Улавливаю только произнесённую принадлежность Блошки к этому сморчку и глаза застилают кровавые шоры. Хочется вскочить, накрутить ворот халата на руку, вмять лбом поглубже в глазницы окуляры и крикнуть, что Рената моя.

Но я сглатываю солоноватый привкус, моргаю несколько раз, смахивая пелену, и запираю внутри садистский порыв раскрошить кости черепа и смешать их с фаршем бывшего лица. Меня хорошо научили держать себя в руках и не выпускать на свет свои эмоции.

— Давайте знакомиться, — поворачивается ко мне докторишка. — А вы, молодые люди, оставьте нас, пожалуйста.

— Ребят, отдохните пару-тройку часов, — отпускаю парней. — Потом смените остальных.

Мне охрана не нужна. Как только меня перевезли из реанимации и позволили одеться, я потребовал у Скрипача свой кольт и положил его под подушку. Так я ощущаю уверенность, зная, что могу за себя постоять.

— Пётр Ефимович, ваш лечащий врач, — представляется мужичок, пододвигая поближе к кровати стул и садясь на него. — Как себя чувствуете, Давид Русланович? Слабость, зуд, беспокойство, головокружение, другой дискомфорт?

— Хорошо, — киваю, давя его взглядом, но он так увлечён изучением моей карты, что совсем не ведётся на страх. — Есть беспокойство по поводу самостоятельного передвижения. Мне никто не может ответить на один очень важный вопрос. Смогу я ходить?

— Понимаете, — встаёт доктор, откидывает с ног одеяло и проводит по ступням концом ручки. Видно, мне повредили какую-то цепочку в нервном сплетение, потому что он уже сел, а до моего мозга только доходит сигнал щекотки. — Вам сейчас никто не скажет. Моя задача проконтролировать послеоперационное восстановление, чтобы мы избежали развитие сепсисов и других неприятных вещей, а уже после меня вами займутся специалисты неврологии и ортопедии. Поверьте, если есть хоть малейший шанс поставить вас на ноги, они это сделают.

— Я только что почувствовал щекотку, но с опозданием, — с надеждой делюсь своими ощущениями.

— Давайте не будем бежать вперёд паровоза, Давид Русланович, — качает головой врач. — Ампутанты тоже часто чувствуют зуд отсутствующих конечностей. Вы взрослый и умный человек. Не надо зацикливаться на эфемерных ощущениях. Сейчас главное слушать рекомендации врачей и работать, работать, работать. Ждём, пока сойдёт отёчность, сдавливающая позвонки и нервные окончания, а потом смотрим и делаем прогнозы.

Докторишка осматривает швы, с лёгкостью для своей комплекции переворачивая меня на бок, проверяет катетер, меряет давление, вписывает показание в карту, кивает и идёт на выход.

— Да, — останавливается и многозначительно смотрит на меня. — Вы бы сказали своей супруге, чтобы она поберегла себя. Всё бегает, бегает. Вчера пришлось заново шить. Ну куда это годится.

— Я поговорю с женой, — подчёркиваю последнее слово и посылаю сморчку убийственный взгляд, чтобы остерегался называть Ренату своей. — И мои бойцы за ней присмотрят.

— Хорошо. Пришлю к вам медсестру с капельницей. Гемоглобин надо поднимать.

Дверь за ним тихо прикрывается, и я закатываю глаза. Поактивничал совсем ничего, и уже клонит в сон. Ручка двери приходит в движение, заставляя меня напрячься и просунуть ладонь под подушку, обхватывая рукоять револьвера.

— Вернулся, капитан, — прокатывает по стенам командный голос Савицкого. — Пришлось обращаться к старому другу, чтобы он подштопал тебя.

— Генерал, — приветствую его, отпуская рукоять и протягивая ему руку. — Благодарю за беспокойство. Хотел вам звонить.

— Проблемы? — профессионально сканирует палату на возможные жучки и занимает опустевший стул.

— Они не заканчиваются. Вместо этого нарастают как снежный ком, — отвечаю и подтягиваю повыше подушку. — Здесь нарисовался отряд Гуреева, который посылали за Болошовой. Есть идеи?

— Я говорил с Гуреевым, когда пришёл этот приказ. Он клятвенно заверил, что формулировка была «обеспечить безопасность Газали», а не ликвидировать твоего бойца. Ему незачем врать, так что расслабься. Его снайперы не при чём. Их появление в госпитале лишь стечение обстоятельств. Здесь больше похоже на личную месть. Не был ли Бахрут под колпаком спецслужб, я подумал бы на него, а так… Попробуйте пробить родственников убитых, тех что застрелила Болошова. Может, вылезет что-нибудь интересное.

Рената

— Ну что, Рената Артуровна, идём на выписку? — удовлетворённо улыбается Пётр Ефимович, подписывая бумажки. — Швы чистые, затягиваются хорошо, анализы отличные. Пора домой.

Две недели я жила между детским отделением, палатой Давида и выполнением рекомендаций врачей. По совету детской медсестры, пускающей меня иногда в бокс и позволяющей менять Андрюше памперс, пока не видит начальство, я стала сцеживаться и пить чай для лактации.

«Твой малыш окрепнет, научится сам сосать, а тут полезное молочко», — твердила она, показывая, как разминать грудь.

И я ответственно старалась, по часам наполняя бутылочки и до синяков натирая вымя, цедя противное пойло и пропивая витамины. Кажется, с заботой о будущей пользе, Андрюша чувствует моё участие и активно борется за существование. А тут меня выписывают, и он остаётся бороться один.

— Пётр Ефимович, а как же мой ребёнок? Как я оставлю его? — вцепляюсь себе в запястье, царапая кожу.

— Чего ж вы так разволновались, Ренаточка. Будете навещать в часы посещения, а через месяц-полтора при благоприятных прогнозах заберёте малыша домой.

— Может оставите меня ещё на чуть-чуть? — умоляюще взираю на него, надеясь задержаться здесь как можно больше.

— Не получится, Рената Артуровна, — качает головой и берёт меня за руку доктор. — Из реанимации спускают пациента. Ждут лишь отмашки, что койка свободна.

— И чего мне делать? — опускаюсь на кровать и борюсь с головокружением, накрывшим от бессилия.

Парни всё время были на страже, охраняя и меня, и Андрюшу, но выпустить контроль и спокойно спать дома я не могла. В моей голове истерично бьются мысли в поиске решения, но ни одна из них не складывается во что-то приемлемое.

— Прежде всего успокоиться, собрать вещи и не забыть зайти к мужу, — шутливо произносит он и спешит ретироваться прежде, чем я снова начну канючить.

Врач сбегает, но его последние слова продолжают звенеть в ушах. Муж. Вся надежда на него, и я несусь в уборную за полотенцем и предметами личной гигиены, на ходу кидая в сумку скудные пожитки. С лёгкой руки реаниматолога нас считают здесь супругами, что даёт мне неограниченный допуск в палату к Давиду.

Мы не опровергаем, а наоборот поддерживаем версию, позволяя сотрудникам больницы романтизировать нашу историю. Между нами такая сильная любовь, что Дав закрыл меня своим телом, не раздумывая пожертвовав собой.

— Давид, — влетаю к нему в палату, практически сбивая с ног Канарейку, топчущегося рядом в коридоре и льющего мёд в телефонный динамик. Скорее всего, договаривается о быстром перепихоне в перерыве между дежурством у Андрюши вместо того, чтобы отдохнуть. — Меня только что выписали и попросили на выход. Свободных мест нет, а койку нужно срочно освободить.

Я падаю на стул, хватаюсь за предплечье и трясу его в порыве безумства. Почему-то у меня ощущение, что Анжиев является последней инстанцией, способной принять правильное решение. Несмотря на физические ограничения, он всё равно являет собой силу и монументальную стену, с глубоко врытым фундаментом в почву.

— И хорошо, — накрывает сверху своей ладонью мою, слегка похлопывая. — Выспишься, подготовишь с парнями комнату для сына, выберешь коляску, кроватку и остальные приблуды, необходимые пацану.

— Ты дурак?! — взрываюсь, вскакиваю, выдёргивая руку. Палата не особо большая, но я умудряюсь накрутить несколько кругов прежде чем погасить истерию. — Мне страшно уйти отсюда и оставить Андрюшу. И не говори, что за ним присмотрят. Он мой сын! Я должна быть рядом! Вдруг эта тварь снова начнёт угрожать малышу?!

— Тихо, тихо, Блошка, — Давид подтягивается выше и занимает сидячее положение. — Не хочешь с парнями готовить комнату и покупать детские вещи, сделаем это вместе, когда выпишут меня и Андрея. А тебя разместим здесь. Сейчас напряжём Кима или Митяя, чтобы организовали вторую кровать и всё необходимое.

— Давидик, — бросаюсь к нему повисаю на шее, завалившись поверх одеяла. — Я знала, что ты поддержишь меня.

— По-другому никак, — Дав обнимает меня в ответ и гладит по спине. — Ты же знаешь, что я готов умереть за тебя. А теперь ещё и за Андрея.

Если раньше Анжиев морщился при упоминании ребёнка, то случившееся что-то перевернуло в нём. У него не только ушли брезгливые нотки, как будто его вот-вот вырвет, но и появилась в голосе какая-то отчаянная нежность, словно Андрюша именно его сын.

Знаю, какой смысл Дав вкладывает в эти слова, но пока не позволяю себе о них думать. Наверное, перестав испытывать чувства к Дрону, мой выбор пал бы на Давида. Лучшего мужа и отца найти невозможно, даже если он никогда не будет ходить. Моя благодарность, возможно, способна перекрыть страсть и любовь, а уважение сравнимо с привязанностью.

— Теперь я смогу больше ухаживать за тобой, — бубню ему в футболку, пропахшую лекарствами и бодрящим гелем для ду́ша. — Покормить из ложечки, сделать массаж.

Дав молчит и только крепче прижимает меня к себе, незаметно нюхая мои волосы. Не уверена, что он хочет показывать при мне физическую слабость и позволять помогать, но я знаю насколько важно работать с мышцами, чтоб увеличить шанс возвращения чувствительности.

— Упс, я не вовремя? — наигранная неловкость вылетает изо рта Кима, при том он игриво дёргает бровями и вытягивает губы уточкой. — Мне тут выслали список родственников и их местонахождение. Надо бы обсудить и наметить дальнейший план.

Рената

— То, что Бахрут собрал вокруг себя все отбросы, меня не удивляет, — протягивает длинный список Муха с подчёркнутыми красным маркером несколькими фамилиями. — Большинство в основном беспризорники, прибившиеся к банде на этапе её организации. Родственников и близких, контактирующих с ними, не нашлось. А те, что выделенные, наоборот, из вполне обеспеченных семей.

Я читаю пронумерованные столбцы с краткой характеристикой каждого из семнадцати и снова проваливаюсь туда, где с кислородом вдыхаешь крупицы раскалённого песка, прожигающего внутренности.

После тех двух, что сами пришли в мои руки и так бездарно были отправлены в ад, я тщательнее занялась планированием. Для меня не существовало имён, только рейтинг по нанесённому мне ущербу.

Номер семнадцать. Ему не посчастливилось стоять всё время на посту, но четыре раза удалось поучаствовать в коллективных оргиях с моим участием. Получив отпуск, он пустился во все тяжкие, тратя деньги, полученные за грязные дела, на наркоту и проституток. Мне хватило несколько часов наблюдения, чтобы составить план и привести его в исполнение.

Никогда не понимала страсть этих тварей справлять нужду на воздухе, мечтательно глядя во вселенскую бесконечность. Вот и семнадцатый выбрался из дымного и шумного помещения, с трудом распутал завязки на штанах и блаженно выдохнул, уставившись на звёздное полотно, затянувшее небо.

На пике удовольствия я и оглушила его, подкравшись сзади. Тяжёлый оказался, сволочь, но мне помогала ненависть и злость. Оттащив бесчувственный мешок подальше, я связала его и впихнула кляп в рот. Знаете, никогда не замечала в себе садистских, извращённых наклонностей, но над семнадцатым я поиздевалась от души.

Кажется, он с радостью принял смерть, лишившись при жизни отростка и заднеприводной невинности, а меня рвало, то ли от отвращения за свои действия, больше похожие на шабаш дикарей, то ли вмешался токсикоз, напоминая о беременности.

Тогда я на сутки забилась в какой-то грязной норе, что использовали для пересидки внедряемые сотрудники нашей разведкой, и пыталась отмыть свою совесть от крови. Сколько бы не оправдывала себя перенёсшим чудовищным обращением, сколько бы не доказывала, что эта мразь поступил со мной ещё хуже, разочарование в себе только разрасталось и пухло, пока не залило меня с ног до головы.

Глупая женщина, с превалирующими слабостью и жалостью. В той дыре я на время потеряла солдата специального подразделения, способного уложить на лопатки здорового мужика и без эмоций пустить пулю между глаз. Я впала в бесконтрольный психоз, отметающий связные мысли. Помню только, как меня постоянно рвало, как с подбородка капали слёзы с соплями, как ледяная вода лупила по раскалённой коже, а коленки натирал шершавый поддон.

Отошла. Даже смогла себя обмануть и поверить, что жестокость с моей стороны была необходима. Пусть сразу поймут, когда его найдут, за что с семнадцатым так поступили. Насильник не должен умирать в тёплой постели, окружённый семьёй. Только так — с отрезанным членом во рту и с ржавой трубой в заднице.

Так как шестнадцатый и тринадцатый были убиты мной ранее, я занялась поиском пятнадцатого и четырнадцатого. Тогда они ещё не поняли, что идёт охота. Шестнадцатый так же гулял на другом конце города. Мне достаточно было лишь заглянуть ему в глаза, прежде чем провернут воткнутый нож.

Как орехи я перещёлкала всех до девятого, а потом начались сложности. Предыдущие исполняли мелкие роли шестёрок, а оставшиеся стояли ближе к главарю банды. Советники, командиры отрядов в полях, сваты, родственники, координаторы операций.

Девятый не отходил от Газали, крутясь всё время рядом. Мне пришлось перемещаться за ним по пятам, выискивая удобную точку. Почему-то до этого выстрела моей целью было убить, но, когда объект рухнул мешком к ногам главаря, я первый раз испытала чувство удовлетворения. Мне его принесла не смерть садиста, а заселившийся страх в глазах Бахрута, смотрящего на разнесённую голову соратника.

Он сразу спрятался, его охрана безразборчиво постреляла в воздух, а я спокойно упаковала винтовку и ушла. После такой близкой, местами интимной встречи с главным мучителем меня не по-детски трясло. Кажется, лихорадило и температурило, как будто в кровь впрыснули яд. И тут я справилась, нашла в себе силы отодвинуть воспоминания, выбралась из кошмара, чтобы продолжить мстить.

Что происходит, Бахрут догадался на третьей пуле, срубившей спустя пару дней седьмого. Восьмой уже сутки лежал в песках на подходе к лагерю. По одному в день, лишь бы паника в его глазах нарастала. И она росла с геометрической прогрессией. Газали бросил своих людей и зарылся в щель как крыса.

Шестой, пятый, четвёртый получили подарок в затылок с разницей в две секунды. Они последовали примеру главаря и пытались скрыться. Не вышло. Мои пули оказались быстрее их грузовика.

Третий воспылал любовью к семье и скрывался под крышей родного дома неделю, боясь подойти даже к окну. С ним мне пришлось поселиться на крыше дома напротив и ловить в прицел малейшее движение. Смешно. Его я слила в утиль благодаря той же семье. Скорее всего истеричная жена задушила претензиями свободолюбивого мужчину, и он решил сбежать под покровом безлунной ночи.

Второй оказался умнее всех и нанял профессиональную охрану. Четыре дня он ходил окружённый шкафами и постоянно оглядывался назад. Страх оказался сильнее пули, остановив его сердце во время еды. Охранники? Они ничего не успели предпринять. Лишь вызвали скорую и чесали затылки, наверное, не получив инструкции на такой финал.

— Там есть в чём поковыряться, — возвращает меня голос Кима назад, покрывая прошлое пылью. — У одного брат входит в вооружённую группировку, у второго отец ещё в здравом уме. Этого, думаю, надо вычеркнуть. Он опозорил семью, и от него отказались. Думаю, родственники наоборот рады, что избавились от клейма.

— Айли Харуджи тоже, — присоединяюсь я к обсуждению. — Он умер сам. Сердечный приступ. В оптику видела.

Давид

— Твою мать! — злюсь, подтягивая на брусьях бесполезное тело и пытаясь по движущейся ленте переставлять конечности. — Сколько можно заниматься хернёй?

Вроде как чувствительность постепенно восстанавливается, и я уже в реальном времени ощущаю касание к ногам и могу пошевелить пальцами, но сил подняться на них и простоять хоть секунду совсем нет. Как будто у меня внутри переломился стержень, и мои конечности стали как у гуттаперчевой куклы.

— А что вы хотите, Давид Русланович? — разводит руками Илья, занимающийся моей реабилитацией. Неплохой специалист, особенно когда дело доходит до массажа. Пока он мнёт мои кости, я вою и матерюсь, уткнувшись мордой в дыру стола. — У вас повреждён позвоночник. Нужно работать с мышечным каркасом, чтобы восстановить кровеносное снабжение и встать на ноги. Ещё хорошо бы вам походить к психологу. Основные проблемы у нас в голове.

Возможно, Илья прав, но в моей голове сейчас только нерешаемый ребус, касающийся Блошки. Долбанный писарь пропал и перестал отправлять сообщения, словно залёг на дно и готовится сделать очередной шаг. Всё, за что мы цепляемся, приводит нас к пустоте и ни на миллиметр не приближает к разгадке. Всех, кого мы проверяем, либо мертвы, либо находятся в такой жопе мира, что оттуда им сложно добраться до Ренаты.

Я долго думал, анализировал и пришёл к выводу, что нападение в торговом центре было организованно изнутри, а не дистанционно чёрте откуда. Нас профессионально вели и слишком быстро подсуетились с машиной, оружием и стрелка́ми.

Я почти уверен, что это личная месть, завязанная на ненависти или крови. Только кто? Кому могла так круто насолить детдомовская девчонка, видевшая в своей жизни лишь нищету, казённые, ободранные стены и армейскую муштру. Она даже толком на свободе пожить не успела, тем более нажить врагов, способных так жёстко бить.

— Моей голове никакой психолог не поможет, — отмахиваюсь от предложения Ильи и перехожу на дыхательную гимнастику. — Мне бы встать быстрее и перестать ощущать себя бесполезным дерьмом, не способным самостоятельно до толчка добраться.

— Встанем, — уверенно заявляет Илья, поправляя мне посадку плеч и шлёпая между лопатками, чтоб я вытянул позвоночник и выгнул больше грудь. — Через полгода по стадиону на территории будем бегать.

Я закашливаюсь, подавившись воздухом и озвученными временными рамками. У меня нет шести месяцев, чтобы торчать здесь, пока Блошке с сыном угрожает опасность. Я должен выйти отсюда через три недели, и, желательно, неся Андрюшу на руках.

Лёд тронулся и Рената больше не шарахается от меня. Более того, не выдёргивает руку, когда в процессе спора я сжимаю её в ладонях, чаще улыбается и иногда смеётся над моими шутками. Конечно, это не зарождающаяся любовь, а всего лишь благодарность, но на ней и на уважение можно построить крепче дом, чем на вспыхнувших эмоциях.

— Илюх, нужно ускорить процесс, — смотрю на него строго, восстановив дыхание. — Вернёшь мне ноги за двадцать дней, проси чего хочешь.

Илья чешет в задумчивости затылок, осматривает зал идёт к небольшой двери, скорее всего ведущей в подсобку. Погремев там чем-то, что-то уронив и смачно выматерившись, он издаёт невнятный крик, похожий на ликование, и вытаскивает металлическую конструкцию, похожую на сервировочный стол с оторванной столешницей.

— Ходунок или, как мы его называем между собой, выдавая торопыгам, бегунок. Упираетесь руками в эти перекладины, подтягиваете себя, фиксируетесь в устойчивом положение и переставляете перед собой. Не особо быстро, но зато самостоятельно, — весело замечает. — Завтра начнём.

Мы прогоняем до конца программу сеанса реабилитации, и Скрипач забирает меня, выталкивая ненавистную коляску. Пока мы едем от лифтов по коридору, Лерик делится последними новостями. Как я и предполагал, проверка окружения Багрута ни к чему не привела. Остаётся лично он, либо неизвестное лицо, по каким-то причинам записавшего Блошку в кровные враги.

— Капитан? — отвлекает от мыслей знакомый голос, и я отрываюсь от созерцания обшарпанного напольного покрытия, поднимая глаза.

Дорогу нам преграждают трое из ларца, занимающиеся ликвидацией по приказу. Их тоже пришлось вычеркнуть из списка, так как никаких зацепок и подозрительных контактов найдено не было. Шамиль и Георгий такие же детдомовские, как и мы, только отбывали срок в другом учреждение. Артёму повезло больше. Отец погиб, дослужившись до майора, когда пацану исполнилось два года, но осталась мать, которая вырастила сына, дав ему внимание, заботу и материнскую любовь.

— Не ожидал тебя увидеть в таком состояние, — теряется Артём, сдвигается вправо и толкает Шамиля, смотрящего хмуро из-под густых бровей. — Слухи доходили о стрельбе, но я не думал, что всё так серьёзно.

— Ерунда, — отмахиваюсь. — А вы какими судьбами?

— За бойцом своим заскочили, — шлёпает блондина по спине Артём. — Гера подлатали. Пора в строй.

Наверное, я предвзято отношусь к этой троице, и вряд ли когда-то смогу простить. Они держали Блошку на прицеле и готовы были пустить в неё пулю, поэтому в моём списке стоят в категории врагов. Конечно, я не собираюсь сворачивать им шеи и перерезать глотки, но к Ренате с сыном не подпущу.

— Сейчас ещё к нашей героической подруге зайдём и на базу, — трясёт пакетом с фруктами он.

— Ренате нельзя яблоки с апельсинами, — поддерживает моё отношение Скрипач. — Да и на пустую болтовню у неё нет времени. Девчонка разрывается между ребёнком и будущим мужем.

На последней фразе я, кажется, раздуваю грудь, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, кто этот будущий муж, Гера удивлённо вскидывает брови, Шамиль на мгновение разевает рот и смотрит на старшего, а у Артёма что-то проносится во взгляде, но он сразу навешивает искусственную доброжелательность на лицо.

— Поздравить надо Ренату со скорой свадьбой, — не сдаётся гуреевский, растягивая губы в широкой улыбке и показывая все тридцать два зуба.

— Молодец. Не растерялась, — вторит ему Шамиль, ухмыляясь.

— Держитесь от неё подальше, — угрожающе цежу, приподнимаясь и выпуская из рук подлокотники. — Не смейте приближаться к моей жене.

Рената

— Эй, эй! Ты чего, командир? — слышу, выруливая из-за угла, и вижу взрывоопасную картину.

Скрипач, набычившись, перегораживает проход. Перед ним в той же рокировке стоит!.. Давид. Правда, его покачивает, и согнутые колени ходят ходуном, но кулаки угрожающе сжаты, а спина агрессивно прямая. И направлена эта агрессия на старых знакомых, мелькающих здесь иногда.

Последний раз я виделась с Артёмом на выходе из лифта с неделю назад. Мы столкнулись, хотя, я уверена, он мог успеть отступить и предотвратить контакт. После вежливое перекидывание фраз.

«Как дела?»

«Хорошо».

«Как малыш?»

«Растёт».

«Не болейте».

«Постараемся».

«Поправляйтесь».

«Спасибо».

Вполне добродушное, уравновешенное общение двух случайно встретившихся не один раз людей, и от этого позиция моих друзей в данной ситуации выглядит неправильно и подозрительно. Что делить членам двух отрядов, никак не пересекающихся в рабочей сфере?

— Повторять не буду, — рычит Давид, приклеившись ступнями к полу. — Не попадайтесь мне на глаза.

Я наблюдаю за Анжиевым и понимаю, что он даже не осознаёт свою маленькую победу. Заглядывала сегодня в зал, когда Топор беспомощно висел на перекладинах и безрезультатно пытался передвинуть ноги. В тот момент я усомнилась в перспективности занятий и уже продумывала план по переоборудованию его квартиры для колясочника, а сейчас у меня зарождается уверенность, что домой Давид вернётся на своих двоих.

— Идём отсюда, командир — встревает блондин, тот, что лежал здесь с ранением, а в самолёте злорадствовал на пару с Шамилем. — Мы и так проштрафились. Ещё больше проблем нам не нужно.

Артём с сарказмом отдаёт Анжиеву честь, обходит его, нарочно задевает плечом Скрипача и идёт в мою сторону. Стиснутая челюсть расслабляется, а на губах появляется улыбка, когда я попадаю в его поле зрения. Напряжение как будто стекает невидимым потоком воды, и походка становится плавной и хищной, словно сытый тигр прогуливается по владениям.

— Молодая мамочка… — кивает, приветствуя меня Артём, и протягивает пакет с фруктами. — Хорошо выглядишь. Как сын?

— Хорошо. Спасибо, — перехватываю гостинцы и улыбаюсь в ответ. — Чего у вас за стычка?

Не скажу, что тащусь от этих парней и питаю к ним симпатию, но и агрессивностью в отношение них не плююсь. В отличии от Дава я учитываю, что они выполняли приказ. Мы же не выбирали во время операции кого спасать, а в кого стрелять.

— Не поделили коридор, — усмехается Шамиль, подмигивая. — Тебя можно поздравить, красавица?

Меня подбешивают его фамильярность и хамская манера общения, но я проглатываю раздражение и миролюбиво рассматриваю его. Типичная восточная привлекательность и переизбыток самоуверенности. Такие плохиши разбивают женские сердца от шестнадцати и до пятидесяти лет. Моё нет. С детского дома не люблю паясничающих самцов.

— С чем? — интересуюсь, останавливаясь на густом шоколаде, обрамлённом длинными ресницами.

— Говорят, замуж за капитана выходишь. Правильно. У пацана должен быть отец.

Поверх его плеча смотрю на Давида, всё ещё продолжающего стоять, но уже с меньшей уверенностью. Знакомая чернота затягивает его глаза, желваки режут скулы, дыхание раздувает ноздри. Понимаю к чему такой тактический шаг, но не нахожу слов поддержать спектакль.

— Спасибо за яблоки и поздравления, мужики, — приходит на помощь Канарейка, подталкивая меня в спину и обрывая случайную встречу. — Нам на кормление пора. Сейчас пацану требуется молоко.

На кормление только через час, но я с облегчением хватаюсь за предлог вежливо уйти. Тот накал, что прёт от Давида с Лериком, заставляет меня нервничать, а я с недавнего времени кормящая мать. Сил сосать грудь у Андрюши ещё недостаточно, но он всё равно старается получить хоть немного мамкиного молока.

— Спасибо, — шепчу Митяю, передавая ему пакет. — Отнеси потом на пост. Пусть медсёстры кому-нибудь отдадут.

— Хорошо стоишь, капитан, — хвалит Давида Митяй, протягивая руку для приветствия, но вместо этого ловит его и помогает сесть в кресло, когда тот заваливается. — Только перенапрягаться не надо.

Дав не реагирует на Канарейку, на его слова, присутствие и действия. Он прожигает меня взглядом, отдавая безмолвный приказ. Послушно иду в палату, вслушиваясь в раздаваемые за спиной треск колёс и тяжёлые шаги. Анжиев зол и с трудом сдерживает себя. Ему бы боксёрскую грушу, которую он любил лупить каждый день.

— Я запрещаю тебе общаться с этими уродами, Рената, — взрывается Давид, отмахиваясь от Скрипача и одним махом перекидывая своё тело на кровать.

Мне и самой не хочется общаться с ними, но приказной тон, выбранный Анжиевым, вызывает отторжение. Я больше не боец и не нахожусь в его подчинение. Мы прошли стадию капитан — рядовой, когда приказы старшего по званию были мантрой.

— У тебя нет права запрещать или разрешать мне что-либо, Давид, — с вызовом гляжу на него, поджимая губы. Возможно, стоит кивнуть и промолчать, но тогда мы утонем в таком формате общения. — Если ты забыл, то напомню. Я уволена из рядов вооружённых сил без права восстановления и больше не подчиняюсь приказам.

— Пока тебе и Андрею угрожает опасность, я буду запрещать, разрешать и приказывать, — давит Анжиев, зло ударяя кулаком в подушку. — Неужели ты сама не чуешь, что от гуреевских прёт гнильём? Они улыбаются, кланяются, строят глазки, но под маской доброжелательности нет ничего кроме грязи и вони. У них ни один мускул не дрогнул, когда я попытался объяснить кого им приказали устранить. Они не стали меня слушать. Заткнули дыры в головах наушниками и занялись чисткой оружия.

— Это их работа, — медленно цежу, складывая руки на груди.

— Ты тоже снайпер, — перенимает мой тон Дав. — Что же не пошла к ним работать?

Рената

Не пошла, хотя разницы между снайперами различных подразделений на тот момент не видела. Я побежала в армию только ради Андрея, лишив себя шмоток, салонов красоты, кружевного белья и всего того, чем пользуются нормальные девушки в мирной жизни.

— Ты же знаешь, почему я вообще оказалась в твоём отряде, Топор, — выдавливаю из себя и зажмуриваюсь, сдерживая слёзы. Стоит подумать о Дроне, и тоска снова рвёт душу. — Если бы Андрей служил у чёрта, я была бы там с ним. Только всё оказалось напрасно.

— Прости, Ренат, — голос Давида теряет свою властность и наполняется сожалением. — Я не хотел бередить.

— Не надо, Дав, — останавливаю его. — У меня есть сын. Я справлюсь.

— У нас есть, — поправляет он меня. — И справимся мы вместе.

Я не отвечаю, но его обещание крутится в голове и от него рассасывается узел в груди. Мы, детдомовские, как уличные собаки. Огрызаемся, скалимся, но всё равно тянемся к заботе и ласке. Вот и я не исключение. Мне тоже хочется чувствовать крепкое плечо, за которое можно уверенно держаться.

Андрей был тем самым плечом. Был… Отвратительно слово, означающее прошедшее время. Странно, я ведь всё ещё люблю Дрона, но рядом с Давидом мне легче переносить боль утраты. Словно Анжиев растворяет интенсивность, смягчает и накачивает анальгетиками. С ним проще дышать и не так страшно шагнуть в новую жизнь с малышом на руках.

Да, мне страшно, как и любой женщине, родившей первенца. Я боюсь не справиться, боюсь услышать плач ребёнка, боюсь сделать что-нибудь не так. Мне позволили менять Андрюше памперсы, протирать его, держать во время кормления, но каждый раз у меня замирает сердце от осознания, что я могу уронить или не рассчитать силу.

— Блошь, не раскисай, — гладит по плечу Канарейка, подмигивая. — Молоко испортится, а богатырь любит сладенькое.

— Совсем забыла. Мне Андрюшку кормить пора, — подскакиваю и несусь в санузел, благодаря возможность закончить неловкую тему.

Сидя в боксе и покачивая кроху, пока он пытается присосаться к соску, я прокручиваю, и прокручиваю все намёки и слова в отношение нас Давидом. Может поддаться соблазну и позволить себе семью, гарантирующую комфорт и спокойствие? Ведь не у каждых супругов искрит от чувств. Не зря же раньше говорили девкам, что стерпится и слюбится. И любилось, если мужик попадался нормальный, даже если страсти не было.

Малыш засыпает, зарывшись носом в грудь, и я откидываюсь на спинку стула, укладывая его столбиком, как показывала медсестра. Детский врач дал хороший прогноз и порекомендовал короткие, но частые контакты. «Кожа к коже» — уточнил, проверяя показатели. Поэтому я срастаюсь с Андрюшей на двадцать минут, укрыв его байковым одеяльцем. Мой релакс от больничной суеты и шума.

Понежась, перекладываю кроху в кувез, киваю Михе, который дежурит у бокса, и возвращаюсь с Митяем на свой этаж. Несмотря на отсутствие ублюдочных сообщений, Дав не снижает охранный режим. Мы до сих пор так и не смогли выйти на след стрелка, преследующего меня. Ни одной зацепки, с какой бы стороны мы не начинали копать.

Савицкий пробил даже Тополева и Коваля, сменившего его, но и там не нашлось связи с Дроном или со мной. Пустота, куда не ткни. Лишь Бахрут, но сейчас ему не до меня. Операция в разгаре, и Газали залёг на дно. Можно, конечно, тишину в эфире связать с ним, только парни уверены, что это не он.

В палате застаю очередное собрание. Ким отчитывается о проделанной работе, Дав черкает и рисует схемы в блокноте, Боров млеет, глядя в телефон. Скорее всего переписывается с Любашей, обсуждая обои «вырви глаз» в спальне.

— Что-нибудь интересное нашли? — задаёт вопрос Канарейка, скользя взглядом по мужикам.

— Нет, — буркает Давид, откладывая бумаги.

— Тогда оставляю Блошку на вас, а сам отлучусь на часик, — взмахивает рукой Митяй и исчезает за дверью.

— Опять побежал зажимать сестричку из реанимации, — гудит Боров, отвлекаясь от экрана. — Придёт довольный, словно сметаны нажрался. Его надо было назвать Котом, а не Канарейкой.

Собрание плавно переходит в дружескую беседу, следом в совместный ужин, принесённый Митяем из ближайшей кафешки. За окном мягко осыпается снег, мерцая золотом под желтизной фонарей, вдалеке змеёй вьётся проспект с потоком из белых фар и красных стопарей, тихий смех парней и неспешный разговор убаюкивают, я зеваю и сдаюсь.

Меня утягивает в лето. Лёгкий ветерок шуршит в зелени деревьев, танцует в траве и путается в волосах. Я иду по лугу, утопая голыми ступнями в душистых цветах. Переливчатое щебетание птиц, жужжание насекомых, пронзительный крик ястреба в облаках. Умиротворение, которое покинуло меня давно, а сейчас пронизывает каждую по́ру. Оно ласково обволакивает, журчит в крови, дурманит и пьянит мозг.

Я кружусь, придерживая юбку, раздувающуюся от порывов воздуха, смеюсь и задираю голову к небесной синеве. Хочется закричать, запеть, разогнаться и разлететься на части от переизбытка тёплых эмоций. И я собираюсь оторваться от земли, но в мой безграничный рай врывается детский плач.

Бегу на него, падаю, сдираю колени в кровь, поднимаюсь и снова бегу. Кажется, вся природа сходит с ума, вторя разрывающемуся крику. Небо чернеет на глазах, ветер гнёт и ломает вековые деревья, земля идёт трещинами и засасывает всё в себя. Мгновение, и цветущий луг превращается в безжизненную пустыню, а вместо ястреба надо мной кружится вороньё.

Меня выталкивает из кошмара вибрирующий телефон. Не понимающе смотрю на него несколько секунд, стираю с лица и шеи липкий пот, трясущимися пальцами активирую экран и чувствую, как почва уходит из-под ног.

Фотография пустого инкубатора и приписка внизу:

«Не выйдешь одна со стороны чёрного входа, сверну твоему ублюдку хилую шейку»

Рената

Вру себе, что это фотошоп, пока вывожу приложение из бокса, и с ужасом убеждаюсь в пустоте инкубатора. В соседнем кувезе тихо спит малыш, а в Андрюшином лишь смятая пелёнка, да беззвучно мигает красная кнопка, предупреждающая об открытой крышке и понижение температуры.

Наверное, мне нужно разбудить Давида, отправить в общий чат сообщение парням, но разве можно ждать разумного поведения от свихнувшейся матери, чей ребёнок в руках ублюдочного убийцы? Я накидываю халат и никак не могу справиться с пуговицами. Руки ходят ходуном, сердце пробивает грудную клетку, сущность вся стремится к нему.

— Ты куда, Блошка? — сонно хрипит Давид, приподнимая голову.

— Андрюшу пойду покормлю, — прилагаю неимоверных усилий, чтобы мой голос звучал ровно.

— Ты же не ходила по ночам, — недоверчиво констатирует он, шурша по стене в поиске кнопки светильника.

— Врач посоветовала чаще к груди прикладывать. И ночью тоже, — спешу убраться из палаты, пока по мне не полоснул свет. Если говорить спокойно я ещё могу, то держать маску безмятежности на лице, когда перекашивает от страха, сложно.

— Толкни Борова. Не ходи одна, — напутствует в спину Давид, и я дёргаю ручку.

Саня кемарит на скамейке возле палаты, облокотившись на стену и откинув голову назад. Услышав щелчок, он моментально собирается и тянется под куртку рукой. Выработанная годами привычка не расслабляться даже во сне и держать оружие в прямом доступе. С такими как мы сложно ужиться нормальному человеку. Наша война не заканчивается за порогом дома.

— Саш, — выглядываю в полумрак коридора и плотно прикрываю за собой дверь. — Что-то программа в боксах заглючила, и до Митяя не могу дозвониться. Тревожно мне. Сходи, посмотри, как они там.

— Ты не переживай. Канарейка напрыгался по девкам и уснул, наверное, — шепчет Боров, но встаёт, хрустит шейными позвонками и идёт к центральной лестнице. — А с программой… интернет скорее всего барахлит.

Как только Саня скрывается за углом, я несусь в другую сторону к боковому выходу, которым пользуются в основном санитары и уборщицы. Практически кубарем скатываюсь со ступеней, боясь не успеть, и одновременно быть пойманной кем-то из парней.

Паника — страшная вещь. Она завладевает всеми умственными и разумными функциями, парализуя и дестабилизируя их. Остаётся лишь животный инстинкт, и его хватает только на краткосрочный рывок. Мой рывок заканчивается с порывом ветра, пронизывающего до костей, и с вспышкой фар, ослепляющих до ярких пятен в темноте.

Я вижу силуэт, стоящий перед мордой автомобиля и держащий ящик, похожий на медицинский саквояж, из которого еле-еле доносится кряхтение моего малыша. Кажется, меня затапливает стадией невменяемости. Я готова рухнуть на колени, ползать и умолять оставить жизнь Андрюше.

Детский дом, месяцы муштры в учебке, шесть лет дисциплины и вбивания навыков выживания улетели коту под хвост. Дай мне сейчас оружие, и я не сориентируюсь куда нажать, чтобы воспроизвести выстрел. Меня рвёт на части от чувства безысходности и глупости, допущенной мной. Ну что я могу сделать, стоя здесь в одном халате? Как я могу спасти сына в одиночку и без револьвера?

— Отпусти его. Делай со мной что хочешь, но оставь ребёнка в больнице. Он не выживет без специального ухода. Не лишай его жизни. В чём бы я не была виновата, Андрюша здесь не при чём.

Я скулю, цепляясь пальцами за шею и оттягивая удушающую горловину. Лёгкие горят и ощущение, что они слиплись и не пропускают кислород, глотку распирает ком, и вот-вот вырвет, по венам течёт и шипит кислота, сжигая всё в труху, а ноги отказываются держать, немеют и подгибаются.

— В машину сама сядешь или помочь? — глухой, искажённый тряпкой голос режет слух, а садистское безразличие кромсает на куски сердце.

— Сама, — шепчу, с трудом делая шаг вперёд. — Только оставь малыша. Умоляю.

Я опускаюсь на колени и ползу к стоящему, в глубине души ещё надеясь на его сострадание. Не чувствую ни раскисшего от соли снега, ни неровностей отколотой плитки, ни промозглости почвы. Тяну руку, царапаю брючину и молю, молю, молю…

— Куда же делся солдат, переживший плен и в одиночку выследивший и убивший насильников? — злорадствует он, брезгливо стряхивая ногой мои корявые ладони.

— Я мать, — вою, обливаясь колючими слезами. — Просто слабая баба, смертельно боящаяся за своего малыша. Отпусти его.

— В машину, — бьёт своей злостью он, отступая от меня. — От тебя зависит умрёт твой ублюдок быстро или от болевого шока, когда я буду кромсать ему палец за пальцем маникюрными ножницами.

Во мне медленно умирает надежда на спасение, как и само стремление к жизни. Я ничего не смогла сделать, чтобы спасти свою кроху. Сейчас я обдумываю возможность выхватить ящик и свернуть Андрюше шейку самостоятельно, чтобы эта тварь его не мучила.

Я медленно поднимаюсь, напрягаю атрофированные мышцы и выгибаю позвоночник, готовясь к последнему прыжку. За спиной раздаётся хлопок металлической двери и дальше я вижу происходящее мелькающее короткими кадрами затянутой съёмки.

Раз — Саня спрыгивает с крыльца, выкидывая перед собой руку с револьвером…

Два — кричит: «Блошка, ложись»…

Три — два выстрела сливаются в один…

Четыре — багровое пятно расползается по груди Борова…

Пять — моё лицо обжигает брызгами крови…

Шесть — ящик с малышом с грохотом падает на плитку и переворачивается на бок…

Семь — меня прошивает острая боль от удара по голове…

Восемь — я проваливаюсь в кровавую темноту…

Рената

Моё пробуждение больше похоже на подъём с большой глубины. Уши заложило, из носа идёт кровь, в глазах хаотично бесятся мошки, а голова по ощущениям с огромный арбуз, готовый вот-вот треснуть. Я не сразу понимаю где нахожусь и почему мне так плохо.

Осознание приходит с продирающим холодом, с запахом гнили и с онемевшими конечностями, перетянутыми верёвкой. Я сижу в чём выбежала из госпиталя, мои руки связаны за спиной, а ноги примотаны к ножкам металлического стула, который стоит посреди сырого, подвального помещения. Над ржавой дверью мигает красным огоньком камера, а на полу в углу валяется грязный матрас, сравнявшийся по цвету с бетонным полом.

Пока я сканирую пространство, по ту сторону слышатся мужские голоса и скрипит открываемый засов. Моё внимание перетекает на открывающуюся дверь в надежде получить хоть какую-нибудь информацию. Всё, что я помню, это дыра в груди Сани и переворачивающийся ящик, в котором кряхтит мой малыш. Дальше темнота и потеря реальности, но самое страшное — это неизвестность, сковывающая тело ужасом.

Я держу себя из последних сил, чтобы не поддаться панике и не начать биться в припадке. Сначала мне нужно выяснить что с Андрюшей, а после гори оно всё огнём.

В подвал входит сухой, невысокий мужчина в диапазоне пятидесяти-шестидесяти лет. Большой нос с горбинкой, узкие губы, острый подбородок и болезненная желтизна лица. Ничем не примечательный тип, если не смотреть в глаза. Нитевидные зрачки, блёклая, бесцветная радужка, будто глядишь в бестелесную смерть. От его взгляда волосы на хребте встают дыбом, а по коже бегут крупные мурашки.

— Что с моим ребёнком? Где я? И почему вы меня похитили? — сыплю вопросами, дёргаясь на стуле.

— С ребёнком? Уже неважно, — качает он головой, отчего кудрявые, длинные пряди с сединой пружинят как у лохматой собаки. — А ты здесь благодаря твоему отцу.

— Какому отцу? — издаю истеричный смешок, больше похожий на скулёж. — Мой отец был мелким воришкой и повесился в тюрьме ещё до моего рождения.

— Это ничтожество никогда не был твоим отцом, как и та болезненная дура, сдохшая на газоне, не являлась твоей матерью, — проходит в угол, брезгливо тычет мыском в матрас и переводит задумчивый взгляд в противоположную стену, устраняясь от реальности. — А благодаря твоему рождению история затянулась на лишние двадцать шесть лет.

Погрузившись глубоко в воспоминания, мужчина будто ушёл в себя, но продолжает странный рассказ из далёкого и незнакомого мне прошлого.

Безруков Роман Алексеевич. Боевой генерал, прошедший Афган, Чечню, побывавший с военной миссией в Африке, ставший специалистом по востоку и, пользуясь бардаком девяностых, организовавший торговую сеть оружием и создавший частную армию. И это всё о моём настоящем отце, если верить стоящему передо мной.

— Было ощущение, что Роман родился в рубашке, — продолжает мужик, ухмыляясь и потирая острый подбородок. — Пули его не брали, не считая лёгких ранений, на службе уважали, во власти боялись, а бабы-дуры любили. Всех устраивал такой расклад, пока…

Пока Роман Алексеевич не увидел молодую жену своего конкурента в оружейном бизнесе и не потерял голову. Седина в бороду, бес в ребро — отлично подходило к этой ситуации. В штаб сразу поступило донесение на контрабандиста, снабжающего огнестрелом террористические группировки, выработан план и проведена операция.

Уничтожили всех, кроме молодой жены, напуганной до смерти. Правда, про всех Безруков ошибся. У стёртого с лица Земли конкурента остался внебрачный сын, воспитанный дядей по закону кровной мести и вросший в бизнес отца с корнями. Скрытие родственных связей спасло молодого, но перспективного парня и семью двоюродного брата, которые поклялись отомстить генералу.

Не знаю, как Роман уломал Алину, скорее всего угрозой жизни, объявив себя защитником, но спустя три месяца они поженились, а через полгода после свадьбы у женщины стал прорисовываться живот. И всё бы хорошо, только генерал, увлёкшись красавицей, стал допускать ошибки и не заметил заговора.

С одной стороны, власть имущим надоело волноваться под давлением возрастающей силы Безрукова, с другой родственники убитого быстро завязали контакты с картелем и разработали план мести. Кровь за кровь. Убиты должны быть все, вплоть до собирающегося вот-вот родиться ребёнка.

Наверное, Роман Алексеевич что-то почуял и отправил беременную жену в надёжное логово, обещая присоединиться к ней до родов. Оставалось ещё две недели, и генерал думал, что успеет. Не успел.

Воды отошли в дороге, и Алину пришлось везти в ближайшую больницу. Глубокой ночью на свет появилась здоровая девочка, и уставшую мамочку вместе с ребёнком перевели в палату. О том, как Безрукова поняла, что её жизнь подходит к концу, осталось загадкой. То ли что-то толкнуло её к окну, и она увидела там внебрачного сына убитого мужа, то ли привиделось во сне, но дальнейшие действия были направлены на спасение малышки.

В тот момент привезли возрастную роженицу, у которой умер ребёнок. Алине как-то удалось либо уговорить, либо подкупить акушерку, и по документам детей подменили. Дальше молодая мама сделала всё сама, лишь бы уберечь дочку от встречи с убийцами. Она вышла в окно седьмого этажа, находящееся над центральным входом.

Её мужу потом втирали, что Алина не перенесла потерю ребёнка и прервала свою жизнь, но он знал почему она ушла. Похоронив жену и малыша, генерал залёг на дно, отравленный жаждой мести.

На этом история и закончилась бы. Опальный генерал гадил бы потихоньку правительству, подпольно вёл бы торговлю оружием, продолжал бы увеличивать отряды наёмников и искал бы убийц своей жены, а противоборствующая сторона всё так же искала бы Безрукова и пыталась бы его выкурить. Только спустя двадцать с лишним лет той акушерке приспичило покаяться.

— Не знаю кому и как, но в обе стороны просочилась информация, что жена генерала родила в ту ночь дочь, а не сына, которого похоронили вместе с ней. Найти тебя оказалось сложно, но возможно. Мы опередили Романа и решили использовать твоё похищение, чтобы выкурить его.

— Мой плен, насилие, побои и издевательства… — шепчу, давясь болью, поселившейся в груди, но меня перебивает монстр, расплывающийся в улыбке.

— Всё подстроено мной и дядей, — напевает этот псих, нависая над моим, теряющим контроль, телом. — Твой папочка получил все хоум-фидео с твоим участием, отправленные мне Бахрутом. Говорят, его свалил инсульт, так что пока он не может ответить.

Рената

Поток ледяной воды бьёт в лицо, заливает волосы, ночную сорочку и халат, стекает по вконец онемевшим рукам и ногам. Отплёвываюсь, часто моргаю, стряхивая с ресниц тяжёлые капли. Кажется, я всё же отключилась от переизбытка информации и от чувства несправедливости.

Жестокое убийство Андрея, многодневное насилие, психологическое издевательство, дьявольское имя на спине, вырезанное ножом, — всё это не по моей вине, а из-за того, что я каким-то боком должна ответить за постороннего, незнакомого мужчины, причастного к моему рождению.

— Очнулась? — тюремщик с грохотом ставит пустое ведро на бетонный пол, с извращённым удовольствием потирая ладони. — Неужели снайпера с позывным Блошка может сломать правда?

— Меня ломает лишь неприятие садизма и неоправданной жестокости со стороны таких как вы, — цежу сквозь зубы, стискивая челюсть до боли. — Я не спрашиваю, что ждёт меня. И так понятно. Но мне важно знать, что с моим сыном.

Расклад в отношение себя я сама знаю. Тут не надо гадать и строить различные версии. Мой конец смотрит мне в глаза, и вряд ли его можно изменить, а судьба Андрюши до сих пор неизвестна. Что случилось с ним после удара меня по голове?

— Я не знаю, что с твоим ублюдком. Сейчас госпиталь охраняется круче дворца президента. Соваться туда бесперспективно, но мы подождём. От кровной мести никто не уйдёт, — безэмоционально выдаёт мне пустую информацию тюремщик. — А ты сыграешь роль примани и разменной монеты. Роману стоит поторопиться с выздоровлением. Уверен, он передаст нам свою империю и сдастся ради своего ребёнка. И тогда я исполню свою мечту. Убью тебя на глазах Безрукова, упиваясь его бессилием и горем. Найти дочь, отдать нажитое за всю жизнь и сразу потерять её, как и жену, не в силах что-либо исправить.

По стенам прокатывается жуткий смех, так подходящий его мёртвым глазам. У меня волосы на промёрзшем теле встают дыбом, и тошнота подступает от очередной волны головокружения. Плевать на последние слова монстра, играющего нашими жизнями. Главное, Андрюша не попал в его руки, и это обстоятельство вселяет надежду. Если малыш пережил нападение, то Давид сделает всё, чтобы его защитить.

— А чего это я говорю, да говорю? — переходит на издевательский тон монстр, облокачиваясь на косяк. — Расскажи-ка мне, Рената, что ты чувствовала, когда тебя трахала толпа грязных мужиков? Получила удовольствие? К сожалению, съёмка была не очень качественная, и твоё перекошенное лицо не взяли крупным планом, но мне хотелось бы прощупать твои ощущения, впитать все эмоции. Тебе же понравилось?

Мразь! Извращенец! Садист! От прилива злости и ненависти кожа горит, словно она не соприкасается с мокрыми тряпками. Понравилось?! Получила удовольствие?! У меня огромное желание поместить его на моё место, чтобы эти грязные ублюдки разрывали его задницу в ошмётки, чтобы по его бокам текла кровь от работы ножа на спине. Что бы его заставляли рыть могилу голыми руками, чтобы он каждую ночь хоронил любимого человека.

Хотя, разве может эта тварь кого-то любить? Его сущность пропитана ядом, кровь отравлена чернотой, душа сожрана мраком. Поэтому в глазах отсутствует жизнь, как у нормальных людей.

— Пошёл ты, ублюдок! — плюю, дёргаясь вперёд. — Надеюсь, когда-нибудь ты испытаешь хотя бы десятую часть перенесённого мной! Я не знакома с настоящим отцом, но уверена, что он подвесит тебя на крюке и будет срезать куски плоти лентами! С этой мыслью я умру спокойно.

Усмешка сползает с его лица. Он отталкивается от двери, стремительно подходит ко мне, отводит кулак в сторону и со всей дури бьёт меня по лицу. Моя голова отклоняется назад, в глазах вспыхивают звёзды, по задней стенке горла стекает металлический привкус, и пульсирующая боль концентрируется в носу.

На этом мразина не останавливается и бьёт ногой в живот, от чего стул заваливается, утягивая меня с собой. Затылок впечатывается в бетон, наполняя ощущением, что раскололся череп, и все мои усилия не могут сдержать тошноту, прорывающуюся рвотой.

В последний момент успеваю перенести своё тело на бок, чтобы не захлебнуться блевотиной. Монстр продолжает кружиться над жертвой, нанося пинки, и, так как спина прикрыта стулом, все они приходятся в лицо и в грудь.

Наверное, я теряю сознание, отключаюсь от внешнего мира, погружаюсь в темноту, потому что боль внезапно пропадает, забирая с собой зрение и слух. Состояние невесомости, постепенно переходящее в удушливый кошмар. Кажется, меня пожирает огонь, мешая полноценно вздохнуть. Понимаю, что я лежу, и мои руки свободны, но каждое движение приносит неимоверную боль, будто кости пропустили через мясорубку.

Попытка открыть глаза ни к чему не приводит. То ли веки опухли и затекли, то ли ресницы слиплись от крови. Тело сотрясает лихорадочной дрожью, во рту жуткая сушь, мысли лениво бьются о черепную коробку, долбя острыми клювами по вискам.

Не знаю, сколько я вязну в болоте боли и жара. Иногда сквозь мутный туман до меня доносится скрежет засова, слышатся голоса и шаги, сквозь приоткрытые щёлки просматривается тёмный силуэт, склоняющийся надо мной и касающийся лба. Жалкая забота о приманке, которой ещё рано умирать.

— Ей нужны антибиотики, иначе она не доживёт до встречи с папашей, — звучит знакомый голос, но я никак не могу идентифицировать его. — Бос не обрадуется мёртвой девке, за которую обещано бабло.

— Он сам виноват, — недовольно отвечает ему другой. — Не стоило обливать её холодной водой, а потом избивать до полусмерти. Где я сейчас достану лекарства? Дорогу занесло, а ближайший населённый пункт с круглосуточной аптекой в шестидесяти километрах.

— Принеси хотя бы одеяло, — бурчит первый, сдирая с меня влажный халат. — Она уже синеет от холода. Может согреется до…

Договорить он не успевает. Его прерывает хлопок, следом секундная тишина, взрывающаяся грохотом. Не уверена, мерещится мне или нет, но бетонный пол содрогается, а с потолка осыпается цемент.

Давид

— Вы тут охренели?! Мало того, что двух бойцов потеряли, так ещё охраняемый объект просрали в неизвестном направление!

Савицкий орёт так, что стеклопакеты жалостливо дребезжат в проёме окна, а проходящие мимо палаты по коридору пригибаются к плинтусу, втягивая шеи в плечи. Вроде военный госпиталь и находящиеся в нём должны быть привычны к командному смазыванию шестерёнок, но даже меня придавливает к матрасу и хочется вскочить и дать дёру.

— Совсем нюх проебал, капитан?! Не мог привязать эту неугомонную девчонку к себе, чтобы она даже в туалет не могла отойти самостоятельно?! Как собираешься командовать отрядом с такой расхлябанной дисциплиной, если с одной бабой справиться не можешь?!

Прав старик. Надо было привязать Блошку, чтобы лишить её возможности скакать. Что бы не говорил, вернее не кричал, генерал, в каждом его слове тяжёлая правда, увесисто бьющая по самооценке. Да что там самооценка. Плевать на неё. У мня из-под носа украли Ренату, и страшно представить, что сейчас с ней делают.

— Докладывай, — наоравшись, сипит Савицкий, двигая к моей кровати стул и плюхаясь на него.

— Канарейка с ножевым ранением. Прооперировали. Пришёл в себя, но ничего не видел. Подкрались со спины, воспользовавшись грохотом каталки, перемещаемой медсестрой, — ровно отчитываюсь. — Женщину поверили. Она каждую ночь пополняет израсходованный материал в боксах.

Саня нашёл Митяя без сознания, сидящего в луже крови. Со стороны можно было подумать, что Канарейка заснул. Медведь так и подумал, бросившись туда после полученного сообщения от Борова. Влетев к нам в палату, Саня сразу всё понял, не застав Ренату, и, крикнув о похищение малыша, бросился к выходу.

— Боров получил огнестрел в грудь, — продолжаю доклад о произошедшем. — Операцию провели, но в сознание ещё не приходил. Хирург пока пожимает плечами. Говорит ждать. На выстрел выбежали местные охранники, и похитителям пришлось бежать, бросив ребёнка. Малыш помещён в инкубатор, и его здоровью ничего не угрожает.

Нам повезло, что Саня выстрелил в нападавшего и успел отбить Андрюшу. Со всеми улучшениями в последнее время без специализированного ухода кроха не прожил бы и суток. Боров не смог спасти Ренату, но её сыну дал шанс.

И пока моих парней косили, а любимую женщину забрали хрен знает куда, я немощно ползал по полу, пытаясь влезть в кресло. Боевой офицер, удачно проведший сотни операций, потерявший за восемь лет всего одного бойца, сейчас просрал самое важное.

— Какие предпринимаются следственные действия? — из-под кустистых бровей дырявит во мне дыры генерал.

— Муха изучает видеоматериалы с больницы и прилегающей территории, но нам нужен допуск к городским камерам и помощь спецов аналитического отдела.

— Будет, — кивнул Савицкий, вытаскивая из кармана телефон и ища нужный контакт. Надев очки и сверив правильность найденного, подносит его к уху и шумно выдыхает. — Карл Аристархович, приветствую. Пришлю к тебе паренька. Дай ему доступ в систему. Очень нужно. Вопрос жизни и смерти. Сочтёмся. Приезжай в выходные. В баньке посидим. Мне коньяк семидесятилетней выдержки подарили. Всё. Жду. Жена будет рада.

Старик сбрасывает вызов и ещё пару минут клацает пальцами по экрану, печатая, наверное, как минимум поэму, а я закипаю внутри, нервничая, что мы теряем время. Баньку с коньяком можно обсудить потом, а не когда каждая минута на счету.

Сколько её собираются держать в плену, если не сбросили уже в канаву бездыханное тело. Запрещаю себе думать в этом направление, но жуткие картинки проносятся в воспалённом мозгу.

Я до последнего мог только догадываться что творили с Ренатой утырки Бахрута, да и то лишь по зафиксированным врачом повреждениям и травмам. Обо всём Блошка неохотно рассказала совсем недавно, после полученных угроз в адрес сына.

Меня тошнило. Долго, муторно, с выкрутом кишок. Не от брезгливости, как кто-то может подумать. Выворачивало от боли за неё, и от ненависти к себе, что не уберёг её от этого. Я же понимал, что с кабинетов затягивают нашу отправку на спасательную операцию, хотя координаты нахождения банды мы получили на четвёртый день.

— Олег Евгеньевич, чью подпись ждали, когда Андрей с Ренатой попали в плен? — отвлекаю его от переписки, возвращая внимание себе.

— Дахеева. Он давно пытается меня подсидеть. Не лезь туда, — недовольно кряхтит генерал, убирая телефон и поднимаясь. — Скину тебе адрес. Отправь туда Муху, а я договорюсь с аналитиками. Посты выставил, так что вся твоя команда вместе с ребёнком под присмотром. Звони, если опять что-нибудь случится.

Савицкий уходит, а я тянусь к своему аппарату и торопливо ищу номер Аршинина, знающего все сплетни в министерстве. Под языком сосёт, чешутся ладони, как будто я нащупал конец верёвки. Мы разделили подкопы под генерала и покушение на Блошку. А что, если это один спутанный клубок?

— Ник, подскажи, с кем гуляет Дахеев и кто ходит под ним? — набрасываюсь без приветствия, не обращая внимания на обиженный бубнёж товарища.

— Ты бы хоть на пиво позвал. Никому Аршинин не нужен. Вспоминают только для получения информации, — жалуется он, но мой зуд не даёт вести светские беседы.

— Отпустят из госпиталя, и сразу позову, — обещаю ему, хоть я не любитель устраивать посиделки. — Что по моему вопросу?

— Забыл. Тебя же подстрелили. Может, давай яблок принесу?

— Ко мне не пускают. Карантин, — отмахиваюсь, в нетерпение сжимая трубку. — Ник. Дахеев.

И тут я получаю информацию, от которой шевелится шерсть на хребте. Операцией по уничтожению организации, промышляющей ворованным оружием и поставляющей сюда наркоту, занимается подразделение Дахеева. Переговоры с Бахрутом ведёт его отдел так же, как и диктует условия и требования. А самое главное, что связывает все пазлы в единую картину — курирование отрядов, подчиняющихся Гурееву, тоже ведёт Дахеев. Осталось только выяснить, чем Рената насолила ему, что он так старается её уничтожить.

— Ким, — кричу в динамик, услышав его голос. — Срочно установи местонахождение Гуреева и его бойцов. В первую очередь пробей знакомую троицу. Как запеленгуешь телефоны, сразу звони. Сам не суйся. Я организую группу по борьбе с терроризмом.

Давид

Двухдневная тишина убивает, режет заживо, сдирает кожу и сжигает внутренности. Ким просматривает запись за записью, но автомобиль, выехавший за шлагбаум и пронёсшийся пару кварталов, испарился, будто провалился под землю. Телефоны Гуреева и его бойцов либо молчат, либо показывают местонахождение в военной части и на полигоне.

— Время уходит, а у нас нет ни одной зацепки, — сокрушается Медведь, нервно расхаживая по палате. — Иногда ловлю себя на мысли, что мы опоздаем и не сможем вызволить Блошку живой.

— Заткнись и не смей озвучивать свои дерьмовые мысли, — резко обрываю его.

Эта грубость больше направлена на меня самого, потому что я так же периодически думаю о том же. Если учитывать ситуацию с пленом у Бахрута, Рената зачем-то нужна живой, а стоит вспомнить покушения у торгового центра — ей, скорее всего, подписан смертный приговор. Как будут действовать преступники? Есть ли шанс, что Блошка жива?

Не думать. Несмотря на чушь, лезущую в голову, сердцем чувствую, что успеем. Кто-то обязательно проколется, совершит оплошность и даст нам поймать себя. И тут же грызёт червь сомнений. А вдруг я ошибаюсь? Если не так сложил пазлы и упустил другие нити, ведущие к разгадке? Может нет никакой связи между попытками убить Ренату и подчинёнными Дахеева?

— Как Боров? — интересуюсь, так как Миха торчит под окном реанимации чаще всех.

— Один раз приходил в себя на несколько минут, но потом снова провалился в кому, — вздыхает Медведь, потирая ладонью грудную клетку. — Врачи наблюдают за ним, но прогнозы пока не дают.

Про Митяя не спрашиваю. Зашёл к нему вчера, думая, что он при смерти. Оказалось, Канарейка так резво тискал молоденькую медсестричку за задницу, что та практически оседлала его в кровати. Мне оставалось только развернуть ходунки, выданные Илюхой, и скрыться, пока не попал в неловкую ситуацию.

— Санёк сильный, — уверенно произношу. — Выкарабкается.

— К нему Любаня из столовой рвётся. Говорит, что невеста, — с нотками возмущения жалуется Медведь, не скрывая своё отношение к бабским выдумкам. — Её отказались пускать, так она устроила скандал и отлупила доктора сумкой. Генеральские парни её еле скрутили. Сейчас стоят на посту с пластырями на рожах.

— Так может надо пустить. Вдруг и правда невеста? — растерянно пожимаю плечами. — Боров последнее время часто зависал в телефоне и лыбился как последний придурок. И Блошка ему подмигивала, проходя мимо.

— Ну Саня. Вот очнётся, я из него всю правду вытрясу, — поднимает кверху согнутую руку Миха и сжимает кулак, грозя пустой двери. Хоть здесь никто не сомневается в совместном будущем с Боровом.

— Запеленговали! — врывается в палату Ким, стряхивая подтаявшие хлопья снега с волос и с куртки. Видно, бежал обгоняя лифт, раз тепло не превратило снежинки в воду. — В ста тридцати километрах на север. Там небольшой посёлок, окружённый лесом и болотами. Удобное место, если нужно залечь на дно или кого-нибудь спрятать.

— Медведь, помоги одеться, — рявкаю, стягивая себя с кровати. — Муха, скинь координаты и подгоняй машину.

— Куда собираешься, командир? — останавливает меня Ким, качая головой. — Илья и так ругается, что ты перенапрягаешь спину.

— У меня ходунки. До машины дойду самостоятельно, — огрызаюсь, застёгивая куртку, пока Медведь натягивает на меня брюки и ботинки.

— Ты на них висишь как говно, — зеркалит меня Ким, передразнивая походку. — Я ползаю быстрее.

— Субординация, лейтенант, — затыкаю его, поднимаясь и поправляя ширинку с ремнём. Знаю, что передвигаюсь с этим извращением словно черепаха, но гордость не даёт сесть обратно в кресло. — По коням.

Из салона звоню Савицкому и требую группу захвата. Передаю всю информацию, что получил от Мухи и параллельно вывожу на планшете спутниковую панораму. Плохо, что она заснята осенью, но вид сквозь голые деревья имеет свои плюсы.

— У нас нет точного адреса, — выжимает максимум лошадок Ким, вгрызаясь резным протектором в снежную массу. — Радиус поиска полтора километра. Придётся лезть наугад.

— Сориентируемся на месте, —увеличиваю масштаб, пытаясь угадать по крышам. — Не думаю, что весь посёлок жилой. Вычислим по факту.

Белая пелена мельтешит в прожекторах фар, бьётся крупными хлопьям в окно, собирается грязной массой на дворниках и размазывается ледяной паутиной по стеклу. Темнота на трассе отступает под потоком света и сразу пожирает окружающий мир, погружая его в мрачную тишину.

Тени корявыми лапами тянутся к крыше и к капоту, пытаясь затянуть единственный живой объект в пучину черноты, но промахиваются и падают, теряясь далеко позади. Напряжение звенит и в салоне, и за его пределами, будто вселенная готовится к апокалипсису, а усиливающийся ветер вторит взбунтовавшимся силам природы.

Через полтора часа мы сворачиваем вглубь леса, на едва проглядывающуюся только в навигаторе нитку дороги, занесённую сугробами и оцепленную плотной стеной вековыми соснами. Двигатель надрывается, рыча нетерпением, мощные колёса пропахивают колею, Медведь в предвкушение чешет кулаки, вглядываясь в пространство.

На краю посёлка нас встречает торчащий вверх шлагбаум, покорёженная сторожевая будка, тусклые огни редких окон. Вырубаем фары и на пониженной передаче крадёмся вдоль штакетника и погнувшейся рабицы. В основной массе одноэтажные строения, используемые в летний сезон, пустые дворы с остовами сараев и теплиц.

Из жилых лишь пять домов, уютно устроившихся за добротными заборами. Выбор невелик, но ошибка может стоить жизни Блошки.

— Ким, Мих, пройдитесь, оцените ситуацию пока не подъехали бойцы, — отправляю парней, а сам с прагматичным спокойствием сканирую территорию.

От меня сейчас толку нет, а мешаться, значит подвергнуть операцию риску. Сую наушник в ухо и с жадностью жду информацию от ребят. Время тянется бесконечными секундами, не спеша перетекающими в минуты.

— Я нашёл, — выходит на связь Медведь, сдавленно дыша в динамик. — Сруб на краю села. Задней стороной примыкает к лесному массиву. По периметру рабочие камеры, на крыльце топчется вооружённый мужик. Судя по выправке — наш.

— Муха, можешь тихо снять?

— Без проблем, — слышу ответ и эфир погружается в тишину.

Ким умеет бесшумно двигаться, просачиваться через тень, избегать глаза камер, но я всё равно задерживаю дыхание в ожидание контакта с ним. Дёргаюсь, когда вибрация телефона врезается в грудь. Незнакомый номер. Принимаю вызов.

— Капитан, помощь заказывал? Мои черти на подъезде.

— Дьявол, ты что ли? — сжимаю трубку, выдыхая с облегчением. Старик отрядил лучших, имеющих огромный опыт в антитеррористических операциях.

— Я, Топор, — довольно урчит оппонент, издавая смешок. — Кидай свою геолокацию, а то здесь чернее, чем… Суки! Хоть бы фонари повесили, уроды!

— Лови, — отправляю метку. — Фары вырубите. Не привлекайте внимание.

— Снял, — оживает динамик в ухе. — Зарыл в сугроб.

— Возвращайся. Медведь наблюдает, — командую. — Помощь на подходе.

Давид

Команда Дьявола подкатывает на двух внедорожниках и сразу высыпается из них в полном обмундирование. Парни с хорошим, здоровым чувством юмора. На шлемах у всех изогнутые рожки, а на балаклавах прорисованы клыки. В темноте плохо видно, но не удивлюсь, если сзади к штанам пришиты хвосты.

Я выбираюсь из салона и стою́, опёршись о дверь. Ходунки валяются в багажнике, но у меня не возникает мысли попросить достать их и показать свою слабость. Да и сорокасантиметровые барханы не подразумевают передвижение с бракованной лестницей.

— Зелимхан, — протягивает руку Дьявол, стягивая намордник и демонстрируя ровные зубы. Мы знаем друг друга издалека, не сталкиваясь лично.

— Давид, — жму в приветствие его ладонь, сталкиваясь с чересчур крепким сжатием. Только поэтому можно сказать, что передо мной стоит целеустремлённый, твёрдый и знающий себе цену мужчина.

— Давай к делу, — взмахом подзывает своих бойцов, и те обступают нас полукругом. — Кого вытаскиваем? В каком состояние объект? Сколько мишеней? Есть ли планировка дома?

— Там моя… мой бывшей снайпер, — вовремя поправляю себя, отделяя личное от работы. — Состояние неизвестно, как и всё остальное. Одного мы сняли. Сколько осталось внутри и где держат девушку неизвестно.

— В окне маячат две тени, — отчитывается Медведь, скрипя в динамик. — Скорее всего, мужские. Если не ошибаюсь, то находятся на кухне слева от входа.

Краем глаза вижу крадущегося вдоль забора Кима. Его никто не замечает, чем он в целях спортивного интереса пользуется. Муха делает резкий рывок вперёд, и два чёрта заваливаются, а третий пропахивает собой сугроб.

— Расслабились, парни, — с превосходством заявляет Ким, занимая их место. — Или я слишком хорош.

— Отставить позёрство, — рыкаю в его сторону, извиняюще пожимая плечами. — Докладывай.

— А чего докладывать? — трёт замёрзшие уши Муха. — Там мальчишка совсем. Ходить строевым шагом научили, оружие выдали, по полосе препятствий прогнали, а пороха сосунок не нюхал.

— Ты его… того? — повожу большим пальцем возле шеи.

— Оглушил. Рано ему ещё к праотцам, — отрицательно мотает головой Ким. — Я там по задкам прошвырнулся. К лесу есть дополнительный выезд, и под навесом у ворот стоят два снегоката.

— Объём работы не ясен, но расклад понятен, — заключает Зелимхан, с толикой веселья наблюдая за отряхивающимися бойцами. — Аскара, готовь свои игрушки. Закладываем на оба выхода. Мара, после отмашки вырубаешь электричество. Используем слезоточивый газ и входим с двух сторон в полной амуниции. Работаем.

— Я иду с ними, — бросается к багажнику Ким, натягивает на себя броник, противогаз и оптику ночного видения. — Медведю захвачу, — суёт в сумку второй комплект. — И Блошке.

— Вытащите её живой, — киваю в ответ. — И держи меня в курсе.

Парни недолго копошатся, готовясь к операции, и по цепочке движутся вдоль штакетника, рассыпаясь на занесённом перекрёстке. Дальше я могу только слушать комментарии и ждать, надеясь на быстрый и чистый финал. Меня корёжит от того, что не могу возглавить или хотя бы участвовать в операции. Ожидание и неизвестность как раковая опухоль разъедают изнутри.

С хлопком взрывается тишина, слышатся короткие автоматные очереди, динамик скрипит: «вошли», «я проверю подвал». В ухо бьёт одиночный выстрел, за ним следует стон, а потом мгновение замирает и безмолвие заползает в эфир.

Секунда, две, три, ощущающиеся часами, сутками. Кажется, что жизнь тупо проползает мимо, приближаясь к пустому концу. Не выдерживаю напряжения, обхожу автомобиль, забираюсь в водительское кресло и поворачиваю ключ. Ноги не слушаются, и я приказываю им жать на педали, выворачивая руль и направляя транспорт в сторону дома.

— Нашёл, — безжизненно звучит голос Мухи. — В больницу надо срочно, командир.

Жму сильнее на газ и пробиваю ворота. На белоснежном снегу разбросаны обугленные ошмётки стены и крыши, из подорванной дыры, бывшей когда-то дверью, сочится дым, и единственное освещение — луна да фары, шарящие по разрушенному двору.

Когда Ким выносит бездыханное тело Блошки, у меня рвёт в груди. Ощущение, что я попал в то страшное прошлое и снова забираю её из плена Бахрута. Тогда я считал про себя и боялся остановиться, будто биение её сердца остановится вместе со мной. Сейчас у меня такая же потребность нащупать пульс и мысленно подгонять его счётом.

— Давай, Дав, с ней назад, — опережает Кима Миха, выдёргивает меня из-за руля и практически бросает на заднее сидение. — Времени нет. Боюсь не довезём.

Зелимхан понимающе машет и отворачивается, отдавая приказы своим бойцам, а я получаю на руки Ренату, замотанную в клетчатый плед. Отогнув угол, давлюсь злостью и ужасом. На лице нет живого места. Сплошное месиво из гематом, отёчности и засохшей крови. Дальнейший осмотр показывает туже картину на груди и животе.

Блошка пытается вдохнуть, но вместо этого хрипит и дёргается в конвульсиях удушливого кашля. Осторожно касаюсь ладонью её лба и прикусываю внутреннюю часть щеки от зашкаливающего плохого предчувствия.

— Ким, надо везти в областную больницу, — поднимаю глаза, ища его взгляд в зеркале заднего вида. — До госпиталя не дотянет. Пусть стабилизируют состояние. Потом заберём к нашим врачам.

Спустя где-то час мы прорываемся на больничную территорию как террористы. Медведь машет в окно револьвером, навесив на морду хищный оскал. Вкупе с сажей на небритых щеках и ошмётках утеплителя на бронежилете наш Миша вызывает единственную потребность организма у нормальных людей — обосраться.

В приёмном покое наша компания вызывает ещё больший шок. Муха заносит Ренату, закутанную в одеяло, крича, чтобы срочно вызвали врача, а Медведь тащит меня, обхватив за талию и подставив плечо, а свободной рукой сжимая оружие.

Блошку увозят, весь находящийся ещё секунду назад персонал шустро бежит за каталкой, даже тучная женщина в цветастом халате, а с улицы доносится приближающийся вой сирен.

— Быстро сработали, — сбрасывает меня на промятый диванчик Миха.

— Олег Евгеньевич, — набираю Савицкого и слышу его заспанный, недовольный голос. — У нас проблемы с полицией. Адрес отправлю в сообщение.

Рената

Первое, что я вижу, открыв глаза, это потрескавшийся, но вполне чистый потолок, отвратительные зелёные стены и врача в шапочке и в пижаме, сливающейся по цвету с зеленью краски. В руке игла с капельницей, ставшая такой привычной в последнее время, к лицу прижимается кислородная маска, на пальце прищепка, считывающая пульс и сердцебиение. Кажется, я уже сроднилась с беспомощным состоянием и с койкой, пропахшей хлоркой и лекарствами.

— Доктор, где я? — сдвигаю маску, чтобы сформировать внятную фразу. — Что со мной? И как сюда попала?

— Вы в областной больнице, милочка, — отвечает по порядку мужчина. — У вас ушибы внутренних органов и пневмония. А привезли вас сюда шутники, размахивающие оружием. Представляете, перепугали весь мой персонал. Захарыча даже пришлось отпаивать спиртом после встречи лоб в лоб с террористами.

И врач рассказывает со слов охранника, как тому чуть не прострелили ногу за то, что он доблестно защищал покой пациентов и отказался пускать на территорию отпетых уголовников с пистолетами. Если бы не посттравматический синдром, развившийся на фоне аварии пятнадцать лет назад, он бы им дал отпор и показал, что значит связываться с сотрудником ЧОПа «Гроза».

Мне бы оценить простоту Захарыча и общительность пожилого доктора, но вопросы только множатся, и главный из них про Андрюшу. Что за клоуны меня привезли? Как мне добраться до моего госпиталя?

— Давно я здесь? — прерываю его душевную беседу, наполненную комическими вздохами.

— Позавчера ночью поступила, — надевает мне маску обратно. — Кстати, те шутники сидят под дверью всё это время. Как выпустили их из полицейского участка, так и поселились здесь. А тот, что самый страшный, постоянно разбирает и собирает свою пуколку. Уборщица со шваброй обходит их по дуге и капает в чай валерьянку.

— Позовите. Мне нужно узнать о сыне, — шевелю губами, отчего пластик на наморднике потеет.

— Только недолго, — по-отечески похлопывает меня по руке врач и выходит, слегка ссутулившись.

Раздаётся грохот, словно что-то врезалось в дверь, а потом в проёме появляется странная конструкция, за которую держится Давид. Обеспокоенность на его лице сменяется облегчением, тёмные круги под глазами будто светлеют и рассеиваются под лучиками радости.

— Напугала ты нас, Блошка, — сипит Давид, довольно резво передвигаясь с помощью недоделанной лесенки. Садится на стул и сжимает мою ладонь своей, утыкаясь в неё лбом. — Я чуть с ума не сошёл. Какие только мысли в голову не лезли.

— Как Андрюша? — боюсь, но всё же задаю вопрос. Мне страшно услышать, что его не успели спасти, и похитители сотворили с ним худшее.

— Наш мальчишка молодец. Даже не простыл после прогулки, — с гордостью заявляет Дав, отрываясь от руки и с сожалением рассматривая меня. — Ждёт тебя. Я тоже жду. Старик порекомендовал привязать тебя к себе, и я собираюсь воспользоваться его советам.

— А с парнями что? С Митяем? С Саней? — в горле щемит и подступают слёзы. Это же я отправила Санька в ловушку, и он пострадал. Если не умер…

— Канарейка уже девок тискает, а от Борова Любаня не отходит. Потеряли бойца. Взяла его баба в оборот. Женит, скорее всего, как только поставит на ноги.

С облегчением выдыхаю и закрываю глаза. Рот устал говорить, веки устали моргать, грудь с трудом пропускает воздух, всё тело болит. Знакомое состояние, которое тесно сплелось с моей жизнью. Дав что-то говорит, говорит, и меня накрывает спокойствием, которое материализуется только рядом с ним.

— Хочу к Андрюше, — кажется, говорю про себя, проваливаясь в сон.

— Договорюсь с реанимационной перевозкой. По-другому тебя сейчас не дадут забрать, — глухо доносится голос Анжиева, мелодично складываясь в колыбельную. — Правда, можно привлечь Медведя, но, боюсь, второго показательного выступления персонал не выдержит.

В следующий раз я просыпаюсь от тряски и гудения. В руке игла с капельницей, на пальце прищепка, а потолок с трещинами и зелёные стены, вгоняющие в депрессию, сменились на белый пластик машины скорой помощи.

— Через двадцать минут будем на месте, — ставит меня в известность неловко улыбающаяся девушка. — Я подрабатываю в центре помощи женщинам, пострадавшим от домашнего насилия. Давайте оставлю вам контакты.

— На меня напали, — зачем-то оправдываюсь я.

— Простите. Вас сопровождают такие грозные мужчины. Я подумала…

— Не стоит, — растягиваю губы и морщусь от боли. — Мои мальчишки самые добрые и заботливые. Они никогда не обидят женщину.

Давид настаивает, чтобы меня определили на наш старый этаж в его палату. Пётр Ефимович орёт, что у него хирургия, а не пульмонология, но разве можно Анжиева переубедить. Стоит Петру увидеть моё разукрашенное лицо, как он сразу сдаётся, осуждающе качая головой.

— Допрыгалась, неугомонная, — его слова на фоне возмущённого дыхания. — А вы куда смотрели. Муж ещё называется.

В результате я лежу на той же кровати, где провела последние дни, а Ким на протяжение часа работает держателем своего телефона. Сначала я долго смотрю на бокс с Андрюшей, глупо кривя рот в подобие улыбки и обливаясь слезами, потом по видеозвонку долго извиняюсь перед Саней, хлюпая и вытирая рукавом сопли.

Он бледен, обескровлен, измучен болью и лечением, но в его взгляде появилась какая-то мерцающая теплота, особенно когда он смотрит поверх экрана. Знаю, что там Любаша, взявшая отпуск и отходящая от него только для готовки борщей и пирогов, перепадающих и Канарейке.

Митяй приходит ко мне сам, стойко держась прямо, но сжимая побелевшие губы от малейшего движения. Он чувствует себя виноватым за недосмотр и похищение Андрюши. В его глазах столько вины, будто он сам вынес и отдал малыша убийце.

— Блошь, ты же знаешь, я же жизнь за пацана готов отдать. Он же мне как сын, — с пылом заверяет Митяй, ища во мне проблески прощения.

— Ты не виноват, — шепчу, и эмоции со вкусом соли снова берут вверх. — Хорошо, что тебя не убили. Я бы не перенесла ещё одной потери.

Только после этого Канарейка позволяет себе сесть и расслабляется, но сразу подбирается под серьёзным взглядом Давида.

— Расскажете, кто стоит за всем этим дерьмом? — обращается Митяй к Даву, привычно нащупывая нож и проходя пальцами по лезвию.

— Там мутная история. Я сам не могу пока разобраться, — хмурит брови Анжиев, подтягивая ноги и облокачиваясь спиной на стену. — Группа захвата идентифицировала бойцов из различных подразделений. Трое совсем сырые, не знающие ничего. Им сказали охранять объект. Они и охраняли. Тех, что были в подвале, пришлось уничтожить. Один из знаменитой троицы. Шамиль. Именно он воспользовался своим телефоном и позволил его запеленговать. Второй из подразделения, подчиняющегося нашему старику, так что я окончательно запутался. Удобно было бы обвинить Дахеева и Гуреева, но кроме Шамиля другие не их.

— Всё из-за моего настоящего отца, — признаюсь, давая почву для размышлений. — Безруков Роман Алексеевич. Опальный генерал, насоливший и правительству, и бандитам.

Давид

Рената рассказывает историю о якобы настоящих родителях, и только после этого выдаёт информацию о не представившемся ублюдке, организовавшем всё, что постигло Блошку с последнего задания. Плен, насилие, издевательство, покушение на убийство, похищение — всё это тянет на мучительную смерть для твари, посмевшей поднять руку на мою женщину.

Она уже принимает меня, хоть и не рассматривает в роли своего мужчины. Ничего, я терпелив. Столько лет держался, насыщаясь лишь рабочими встречами и тренировками. Если я ещё думал отступить, не зная, смогу ходить или нет, то, сделав первый шаг, отбросил все сомнения к чёрту.

— Ты уверена, что твой отец жив? — уточняю для более обзорной картины. — Сколько ему должно быть сейчас? За семьдесят?

— Тот урод с мёртвыми глазами чётко сказал, что собирается выманить Безрукова на меня, — слабо кивает Рената и тут же сжимает губы от боли.

Вот ещё одна причина найти тварь и пытать его изощрённо. Так изуродовать её, воспользовавшись беспомощным состоянием. Мужчина, ударивший женщину, перестаёт им быть, а связавший и измордовавший её до полусмерти, автоматом опускается на низшую ступень моей пищевой цепочки, не имеющий право жить.

— Не слышал о Безрукове Романе Алексеевиче, — задумчиво тянет Медведь, наливая в стакан воды и залпом его выхлёбывая, будто заправляется водкой. — Если он занимал высокий пост, то слухи должны ходить о нём по сей день.

— Я тогда был сопливым мальчишкой, а ты вообще в виде сперматозоида кувыркался, — отвечаю и замечаю, что Блошка вяло моргает, борясь со сном. — Всё, парни, на выход. Продолжим за ужином.

Митяй, кряхтя, ковыляет к двери, за ним следует Ким, показывая знаками, что пойдёт к Андрюше. Миха придвигает ходунки видя, что я тоже собираюсь дать Ренате поспать. Он с укором кивает на кровать, намекая и на мой отдых, но в ответ получает упрямый отказ, не терпящий возражений.

Прикрыв за собой дверь, сажусь на скамью возле палаты и набираю Савицкого. Если всё, что сказал ублюдок, правда, то старик как раз тогда с усердием рыл дорогу в министерство. В то время служить в армии было не престижно. Сплошное воровство, мизерные зарплаты, полный крах производства. Военная машина не то что встала. Она стремительно падала в пропасть.

— Забрали в полицию? Застрелили ещё одного бойца? Кончились памперсы у мелкого засранца? — раздражённо приветствует меня Савицкий, шумно дыша в динамик.

— Олег Евгеньевич, вам известен генерал Безруков Роман Алексеевич? — сразу спрашиваю и слушаю тишину, наполненную хриплым дыханием.

Пауза длится не меньше минуты, и я делаю вывод, что старик хорошо знает про гонимого генерала и вопрос о нём поставил Савицкого в тупик. Означает ли такая реакция, что вся информация о Безрукове стёрта принудительным путём?

— Это не телефонный разговор, — приходит в себя Олег Евгеньевич, и связь прерывается.

Вибрация дёргает аппарат через тридцать минут после звонка. На экране сообщение от Савицкого.

«Выходи. Жду в машине».

То ли генерал летел с мигалками, то ли на чёрте верхом. Картинка вокруг Безрукова становится всё интереснее и красочнее. Прошу Медведя принести мне куртку, накидываю её и спускаюсь на лифте, оставив Миху охранять сон Блошки.

Чёрный, натёртый до зеркального блеска автомобиль стоит напротив центрального входа. Водитель по стойке смирно вытянулся у задней пассажирской двери в ожидание меня. Подхожу, оставляю на его попечение временный заменитель ног и коряво лезу в салон, попадая под суровый прессинг встревоженных глаз.

— Докладывай, — коротко и лаконично командует старик, крепко сжав пальцы в замок.

Чётко выдаю информацию, полученную от Ренаты. С каждым словом вижу, как генерал становится напряжённее и серее. Он смотрит в невидимую точку на водительском подголовнике и нервно играет желваками.

— Один из устранённых охранников служил в подразделение Витязь, второй гуреевский снайпер, которого посылали за Болошовой. Остальные гуреевцы срочно отправлены на задание и вряд ли вернутся обратно, — высказываю свои подозрения и мысли, в которых совсем запутался. — Думал, что Дахеев причастен к похищению, но бойцы из других отрядов спутали все карты.

— Ты не лезь в это, Давид. И про Безрукова забудь. Столько лет прошло, а все упоминания о нём в строгой секретности. Говорили, что он собирался устроить переворот, смести законно избранную власть и установить в стране военную диктатуру. Чушь, конечно. Романа Алексеевича всегда больше интересовали войны и торговля оружия. Но обвинение в измене стало отличным оправданием для приказа уничтожения. Правда, генерал всех переиграл и перебрался в другую страну по поддельным документам. Некоторое время по кабинетам гуляла сплетня что, когда ворвались в его дом, обнаружили пустой сейф, сожжённые документы и огромный член со всеми анатомическими подробностями, нарисованный на стене.

— Юморист, — не могу сдержать смешок и виновато опускаю глаза.

— Роман всегда высказывал свою точку зрения всего одной фразой. Жёстко, коротко и доходчиво, — завершает рассказ Савицкий. — За Дахеевым и Гуреевым я установлю наблюдение, в Витязе организую проверку, пробью на счёт Газали и операции, а ты больше не вспоминай Безрукова. Опасная это тема. И не забывай про уши, имеющиеся даже у стен.

Олег Евгеньевич уезжает, включив проблесковые маячки, а я остаюсь под падающими хлопьями снега и сортирую по ящикам бардак в голове. Совет или приказ Савицкий донёс доходчиво, но чутьё подсказывает, что нам нужна помощь на стороне. Забыть про Берукова? Это вряд ли. У меня есть его дочь, а значит я могу вытащить волка из норы.

Давид

Найти человека, которого удалили из системы, который больше двадцати лет живёт под неизвестной личиной, который отточил мастерство прятаться, всё равно, что искать иглу в стоге сена. Вроде, невозможно, но тот мудак, что издевался над Блошкой, как-то напал на его след? Кому-то же он посылал съёмку и снимки, если верить его словам?

Муха перевернул весь интернет, чтобы получить хоть какую-нибудь информацию о Безрукове, но те несколько тысяч однофамильцев, наследившие в мировой паутине, никакого отношения к генералу не имели. Как же сильно насолил правительству мужик, что его просто стёрли с лица Земли.

Нащупать ниточки через умершую жену тоже потерпели крах. Ким нашёл больницу, где родилась Рената, но тогда ещё не переносили данные на электронные носители, а архив сгорел двадцать шесть лет назад. Удобно…

Расспросы персонала ничего не принесли. Работающих в то время в этом роддоме не нашлось. Кто уволился и уехал из города, кто уже простился с этой реальностью. Ни в мёртвых, ни в живых Безрукова Алина, подходящая по возрасту, не числилась.

— Ощущение, что мы ходим по выгоревшему дотла острову, — со злостью отбрасывает планшет Муха и опирается локтями на колени, зарываясь пятернёй в волосы. — Куда не поворачиваешь, везде обрыв и пустой горизонт.

— Нужно было старика колоть, — хрустит суставами на кулаках Медведь, недовольно смотря на меня. — Припёр бы его стене, пока он находился в замешательстве.

— Его припрёшь, — лениво гудит Боров, развалившись на трёх подушках. На Любкиных харчах морда стала шире. Глядя на него не скажешь, что ещё неделю назад он чуть не откинул конечности. — Будешь потом на гауптвахте унитазы драить.

— Жаль, что по ту сторону барьера у нас нет связей, — потирает переносицу Скрипач, исподтишка поглядывая на большой термос, оставленный Любой. — Кинули бы весточку по господам бандитам и контрабандистам.

— Да открой ты его и пожри, — раздражённо бросает Митяй, кивая Лерику подбородком на заманчивый контейнер с едой. — Скоро палату слюнями затопишь.

— Я виноват, что Любка так вкусно готовит, — ворчит Скрипач, но всё же тянет руку к термосу. — Повезло тебе, Саня. И баба сочная, и на кухне богиня.

— Лер, ты гений, когда голоден, — оживает Ким, потирая ладони. — Мы должны послать весточку и ждать.

— Кому? — отрываюсь от счастливой морды Лерика, вдыхающего ароматные пары из открытого контейнера. Ноздри щекочет что-то мясное и пряное, и желудок жалобно издаёт просящий звук.

— Всему миру. Раз опальный генерал знает про дочь, то наверняка отслеживает информационное пространство, — с запалом делится идеей Муха. — Создадим фейковую страницу Безруковой Ренаты Романовны, разместим на ней фотографии с побоями и попросим отцовской помощи. Если Безруков почувствует безопасный канал общения, то обязательно даст о себе знать.

— Нет! — рявкаю, прожигая его негодованием, забыв про голод. — Это опасно, а я не позволю подвергать свою… — откашливаюсь, — своего бойца опасности. Хватит с неё.

— Можешь не маскироваться за командирской заботой, — растягивается в ехидной улыбке Боров. — Все мы знаем, что ты давно сохнешь по Блошке. Если моё мнение что-то значит, то я полностью одобряю. Нельзя её с пацаном отдавать из семьи непонятно какому хрену с горы.

Парни невпопад поддерживают меня, разве что не поздравляют со скорой свадьбой, а я пытаюсь проанализировать своё поведение в прошлом и понять, как мог так спалиться. Вроде всегда соблюдал дистанцию, не бросал слюнявые взгляды, старался не выделять девчонку из общей массы бойцов.

— И что меня выдало? — сдавленно произношу, впиваясь взглядом в Борова.

— Твоя любовь к боксёрской груши, — пожимает он плечами, придавливая бинты в месте ранения. — Так её лупят только от несчастной любви. А если учесть, что ты обматывал кулаки каждый раз после ухода Ренаты, то стрелки сошлись.

— Всё равно нет, — перевожу внимание на Муху. — И попробуй только провернуть это за моей спиной. Узнаю, поймаю и освежую.

— Я считаю, что мы должны, по крайней мере, обсудить мою идею с Блошкой, — не сдаётся паршивец, вынуждая меня подняться и применить к нему силу. Давно мне не попадалась замена боксёрской груши.

— Чего обсудить? — доносится от двери слабый голос Ренаты.

Она проходит, садится на край кровати Борова, а мне хочется дёрнуть её за руку и пересадить к себе на колени. Собственническое чувство, которое я затаптывал годами.

— Мы не можем найти того ублюдка, что стоит за похищениями и всем остальным, поэтому решили выйти на твоего отца. Он должен знать и, уверен, у него есть возможности порвать на куски тварь и всех его шакалов. Я предложил решение.

И Ким выкладывает ей свою дурную идею, воняющую опасностью. Риск слишком велик. Аккаунтом могут заинтересоваться, как враги Безрукова, так и секретные службы. И Савицким уже не прикроешься. Он чётко приказал, чтобы мы не смели рыть в том направление. Не угрожал, но в его взгляде я прочёл, что закопает самолично.

Во мне ещё зиждется надежда на благоразумие Блошки. У неё есть Андрюша, и с материнской любовью должно же было возрасти повышенное чувство самосохранения. Как оно появляется у любой самки, зарывающейся в безопасное место, пока детёныши не отрастят клыки и когти.

Рената внимательно слушает, местами кивает, иногда закусывает губу, на которой ещё не полностью зажили раны. Она вся не полностью зажила, но забеспокоилась и пришла к Борову за мной. Мы хотели спуститься в детское отделение вместе, а я завис на затянувшемся собрание.

Странно, Блошка ещё не дала ответ, а я почему-то точно его знаю. Я вижу согласие по загоревшимся глазам и по выпрямляющимся плечам. Она солдат, хоть и уволена из рядов вооружённых сил. Жажду справедливости, адреналиновую зависимость, клятву отомстить любым способом невозможно вытравить, сложив погоны и сдав оружие.

— Отличная идея, — поворачивает голову в мою сторону и с упрямством смотрит на меня. — Я согласна.

Рената

— Откажись. Ты просто до конца не можешь оценить риски.

Давид стоит за моей спиной, пока я практически прилипла к окну бокса. Сегодня первый день, когда мне позволили встать и посетить Андрюшу. Внутрь пока не разрешили заходить, но детская медсестра, ухаживающая за малышами, вытащила мою кроху и поднесла к стеклу, с улыбкой показывая, как он вырос.

— Я согласна с Кимом, — не отрываясь от сына, выдвигаю свои аргументы. Не знаю, кажется мне или нет, но взгляд у Андрейки стал более осмысленным. По крайней мере, он узнаёт меня. — Мы действительно не можем отловить ту скотину. Более того, мы не знаем, насколько глубоко он и его сторонники проникли в армейские ряды и в министерство. Предлагаешь сидеть на попе ровно и ждать, когда они нанесут следующий удар? А ты можешь дать гарантии, что он не станет последним для меня и Андрюши? Уверен, что помимо нас не заденет парней? Готов хоронить весь отряд из-за своей излишней подстраховки?

— Ты не подумала, что Безруков может никак не отреагировать на страницу, а недоброжелатели воспользуются его именем? — в порыве негодования Дав обхватывает меня за талию и сминает кофту пальцами.

— Мы вычислим врагов, — облокачиваюсь спиной на его грудь и успокаивающе провожу по ладони. — У нас есть ещё несколько дней до выписки. Здесь я в безопасности.

Давид мимолётно проводит щекой по моим волосам, делает глубокий вдох и расслабляется, выпуская из жёсткой хватки ткань. Мы всё чаще позволяем себе касаться друг друга. За разговором, за просмотром фоток малыша, сделанных в огромном количестве Канарейкой, за обсуждением планов на лето.

Странно, после смерти Дрона я не думала, что смогу вот так близко и доверительно стоять в объятиях другого мужчины. Конечно, разряды не простреливают моё тело, искры не электризуют пространство вокруг, бабочки страсти не сходят с ума внизу живота, но тепло и нежность обволакивают покрывалом стабильности и спокойствия.

Наверное, я готова дать шанс этому ровному огню, не боясь сгореть в непонимание и в боли. Дав никогда не навредит мне и Андрюше. Более того, он сделает всё возможное, чтобы не позволить это другим. Стена. Монументальная, крепкая, мощная, способная постоять за свою семью. Уверена, лучшего мужа и отца в данных обстоятельствах быть не может.

— Хорошо, — наконец соглашается он, упёршись подбородком в макушку. — Но ты должна пообещать, что больше никогда не побежишь в ловушку в гордом одиночестве. Мы одна команда, и во всём должны быть вместе.

— Андрюша очень похож на Дрона, — меняю тему, отслеживая реакцию Анжиева.

— И на тебя, — улыбается Дав, продолжая ровно дышать. Дурная привычка морщиться полностью искоренилась, стоило малышу появиться на свет. В его тоне даже прослеживается какая-то мягкость, не присущая бывшему Топору.

К вечеру Ким демонстрирует созданные страницы в нескольких социальных сетях. От фотографии в профиле нормального человека проберёт дрожь. Изуродованное побоями лицо, заплывший глаз, опухшие и почерневшие от засохшей крови губы, и безнадёжная тоска в пустом взгляде. Когда только успели зафиксировать меня в таком состояние? И надпись, берущая за душу: «Папа, я боюсь. Мне нужна твоя помощь».

— Это моё лучшее творение, — откидывается на спинку стула Ким, любуясь картинкой на экране. — Всем нутром чую, что генерал клюнет на него.

Остальные молча набивают щёки пловом и салатом, приготовленными Любаней, выказывая восхищение женщиной дружным чавканьем. Мы привыкли есть молча, быстро и до чистого дна, чтобы не находилось в тарелке или в банке. А Люба балует нас и толкает к зависти, нося большими лотками вкусности. Я, наверное, не смогу сделать и десятую часть еды съедобной, умудряясь испоганить даже купленные пельмени.

— Я тоже хорошо готовлю, — шепчет Дав, склонившись ко мне, будто читает мои мысли. — Плов и запечённое мясо мои коронные блюда. Как выпишут, устрою нам романтический ужин.

— Членов семьи позовёте? — влезает между нами Митяй, подмигивая мне и корча рожу Давиду. — Я девушку приведу с батей знакомить.

— Какую девушку, — с прищуром смотрю на этого бабника, скачущего от стойла к стойлу. Последний раз он обжимался с рыжеволосой сестричкой из реанимации.

— С Леськой, которая тебя к Топору пускала, — лезет за телефоном и показывает их общее селфи на заставке экрана. — Она тоже детдомовская, так что от родственников со стороны невесты я избавлен.

— И как долго у тебя задержится Леська? — раздражённо отталкивает плечом Митяя Дав и сокращает между нами и так маленькое расстояние.

— Эй, командир, — возмущённо вскрикивает Канарейка, то ли из-за сомнений в словах Давида, то ли из-за грубого обращения. — Это любовь. Вот нарожаем маленьких рыжиков и будем тебе на воспитание подкидывать.

— Мне есть кого воспитывать, — ворчит Дав, беря меня за руку. — Нам твоих кукушат не надо. У нас свои.

— У меня активный просмотр, — перебивает Ким, скорописью бегая по клавишам. — Провайдер в Арабских Эмиратах.

К Мухе подрываются все. Саня, охая, скатывается с кровати, Лерик, подавившись, бросает еду, Митяй оставляет в покое телефон, Миха, матерясь, пытается протолкнуться между стеной из тел, а Давид забывает про ходунки, стремительно сделав несколько шагов и расчистив плечами проход к Киму.

Самое смешное, что никто из них ничего не понимает в компьютерах и в программах, которыми пользуется для слежки Ким. Танчики, майнкрафт, порно — всё, что знают эти дикари. Но такие скудные познания не мешают им с умным видом пялиться в монитор, следить за бегающими цифрами и знаками, потирая подбородки.

— Думаю, наш клиент, — комментирует Муха, с силой шлёпая по вводу. — Он пишет сообщение.

Тишина накрывает палату, надрывается в ожидание, захлёбывается избытком воздуха, который все разом перестали вдыхать. До меня доносится далёкий звук покрышек, металлическое дребезжание лотков из процедурной, вопль «гол» из противоположного конца коридора, но тут как будто образовался вакуум, где временно замерла жизнь.

— Есть! — демонстрирует Ким согнутую в локте руку с поднятым вверх кулаком. И моментально со звоном лопается пузырь и пространство приходит в движение. — «Я знал Романа и Алину. Соболезную их потере».

Рената

«Я знал». Эта формулировка ставит в тупик и убивает то, что вспыхнуло в области груди, пока все пялились в экран. Неприятно осознавать, но я зачем-то понадеялась найти родного отца. Ну и что, что не знала и не видела его. Ну и что, что выросла, и сама стала матерью. Глубоко внутри мы, ненужные беспризорники, навсегда остаёмся детьми, ждущими своих родителей.

Я не исключение. Даже зная, что мама умерла, всё равно до конца надеялась обрести родных людей. Какую-нибудь тётю, являющуюся родственницей одного из родителей, согласна была и на дряхлого деда, прожившего долгие годы в глубинке и не знавшего о внучке.

Да что я? Дрон тоже мечтал, и Давид, не знавший никого кроме вечно пьяной матери, и Ким, находящийся с малолетства в рабстве у цыган. Ткни пальцем в любого из наших казематов и увидишь в его глазах тот самый огонёк, тускнеющий, но не гаснущий окончательно.

— Перестраховывается? — подаёт голос Дав, поднимая голову и впиваясь в меня. Уверена, он видит мои мысли и оттенки разочарования в натянутой улыбке.

— Вариантов не много, — вытирает ладони о брюки Ким и тоже смотрит на меня. — Или Безруков, или враг.

— Давай раскручивай, — тыкает пальцем в сторону ноутбука Давид, подмигивая мне. — Ты же у нас спец.

— Я сама, — сгоняю Муху со стула и занимаю его место. — Если это отец, то он почувствует, что с ним общается посторонний человек.

Мне нужно несколько секунд, чтобы собраться, угомонить волнение и продумать текст. Чтобы написал зверёк своему найденному папе? Наверное, правду, идущую от сердца. Не стоит казаться лучше и рассказывать о несуществующем.

«К сожалению, я их не знала. Малую часть своей жизни я прожила с матерью, оказавшейся приёмной. Основную же в стенах детского дома, где не должен расти ни один ребёнок. Если бы обо мне заботились настоящие родители, я бы не оказалась там, где стою́. Мне бы не пришлось убивать и рисковать собой и сыном».

Моя душевная боль поднимается в диалоговом окне, и я долго смотрю в белую пустоту. Несколько раз под ником «Стронг» начинают прыгать точки, замирают, и снова бегут чёрной полосой, а потом собеседник покидает чат и сеть, ничего не ответив.

Возможно, я написала что-то не то, допустила вмешательство обиды, пропитавшей слова излишним укором, вывалила на неизвестного наболевшее с самого детства. Нагрубила ни за что, отпугнула и всё испортила. Долбанные гормоны. Вроде родила, восстановилась, но они продолжают давить на неизвестную кнопку в сером веществе, вызывая систематические слёзы.

— Ты не виновата. Мы не знаем, что за мудак сидит на том конце.

Давид помогает мне встать, хотя и сам не особо уверенно держится без ходунков. Мужики с сожалением похлопывают меня по спине, по плечам, пожимают руки и с тоской во взгляде провожают к двери, пока Анжиев тащит нас туда, окончательно забыв о своей опоре.

Кажется, вспыхнувшая яркость огонька потухла у всех нас с пустотой диалогового окна. Здесь и сейчас больно не только мне, и я изрезанной кожей спины чувствую эту боль, кислотными кругами исходящую от парней. Они настолько влились в мою волну, что повисшая тишина кричит ненавистью к обидевшему меня оппоненту.

— Блошь, — окликает Митяй, грустно задрав брови домиком. — Если это Безруков, то он обязательно объявится.

Давид доводит меня до нашей палаты, сажает на кровать, наливает кофе и устало плюхается рядом. Вижу, что он хочет пожалеть, возможно пошутить, лишь бы отвлечь, но не находит слов. Мне они не нужны. Я делаю глоток молочной горечи, отставляю кружку на тумбочку и приваливаюсь к боку Анжиева, ища покоя.

Дав обнимает меня, с дрожью прижимает к себе, и мы сидим прилипшие друг к другу, как облезлые коты, побитые жизнью. Я пла́чу, не таясь. Он про себя истекает слезами. Знаю. Уверена. По-другому не может быть.

— Я переверну планету, но найду его для тебя, — в конце концов произносит Давид, целуя в висок. — У тебя будет отец, а у нашего сына дед. Обещаю.

Не знаю, обещание или «наш сын» затапливают с головой теплом и чем-то искрящимся, нежно ластящимся к коже, приятно трущимся о позвоночник, щемяще пузырящимся по венам. Я готова расплавиться, растечься, превратиться в жидкую лужицу и просочиться в Давида сладким ядом. Только он может оказать поддержку скупой фразой и последующим молчанием, говорящим громче любых слов.

Я засыпаю в этой слипшейся позе, впервые не погружаясь в тяжёлые воспоминания. Солнце, небесная синева, сочная зелень травы и деревьев, бирюзовая лента реки, Дрон, до сих пор ловящий рыбу мечты. Где-то с прозрачной высоты срывается ликующий крик птицы, прорезающий заточенным лезвием безветренный простор.

Не подхожу к Андрею. Просто любуюсь его безразличием и пустой умиротворённостью. В какой-то момент всплывают вопросы. Как жизнерадостный, эмоциональный, до невозможности любящий жизнь человек стал блёклой тенью моего любимого мужчины? Почему увидев его таким, сердце больше не истекает кровью? Грусть наполняет мой сон, как будто я, наконец, прощаюсь с ним.

Утро я встречаю с настоящей улыбкой, с чашкой кофе и с тёплыми булочками, принесёнными Любаней к завтраку. В воздухе пахнет ванилью, корицей, кашей из коридора и ожиданиями. Мне не терпится услышать вопль Кима, что абонент из Арабских Эмиратов снова вышел на связь и печатает короткое сообщение.

Мы ждём. День, два, три. Муха ходит подавленный, и каждый раз, открывая крышку ноутбука, погружается в себя, больше не ощущая подъёма работающей идеи. Этот проект сдох, не успев расправить лёгкие и задышать полной грудью.

Накануне выписки я перестаю ждать и прошу удалить профили во всех сетях. Первый вариант не прокатил, но мы найдём способ выйти на след отца. Так говорит Давид, и я ему верю.

У парней очередной мозговой штурм, а я остаюсь в палате собирать вещи. Завтра наш отряд дружной толпой покидает госпиталь, и мы с Андрюшей переезжаем к Анжиеву. Так безопаснее и мальчишкам будет проще нас охранять, не разрываясь на две квартиры.

За спиной щёлкает замок, с осторожным скрипом открывается дверь, тяжелые, а главное чужие шаги отбивают чёткий такт по полу. Медленно тянусь за револьвером, опускаю предохранитель, касаюсь пальцем спускового крючка и разворачиваюсь, беря на мушку цель.

Посреди палаты стоит неизвестный мужчина и препарирует меня пронизывающим взглядом. Возраст? Наверное, старше нашего старика, но дедом назвать его не поворачивается язык. Крепкая, даже мощная стать, широкие плечи, идеально прямая спина, волевой подбородок и благородная соль в волосах. Шрамы пересекают лоб и щёку, уходя под тугой воротник белой рубашки, глубокие морщины окружают проницательные, синие глаза, расходясь лучиками к вискам.

— Ты так похожа на мать. Прости, что меня не было рядом.

Рената

Медленно опускаю револьвер, разглядывая мужчину. В его глазах нет того отеческого тепла, которое я представляла в детстве. Холодность и суровая расчётливость, так сильно диссонирующая с мягкостью в голосе. Даже странно слышать извинение и нежное упоминание мамы из уст гранитной плиты.

— Вы же не знали, — тихо оправдываю его, несмотря на желание крикнуть, подбежать, ударить в грудь и обвинить во всех неприятностях.

Наверное, правильнее обращаться к нему на «ты», но у меня не поворачивается язык по-свойски, фамильярно, по-родственному держаться с ним. Может эта твёрдость, которую он гордо несёт в каждой клетке себя, или мудрость во взгляде, обретённая с годами, держат напряжённую дистанцию.

— Мне нужно было лучше беречь жену, тщательнее проверять детали твоего рождения, а не убиваться и скорбеть о потере, — рубит он жёстко, но эта жёсткость направлена не на меня. Уверена, только трезвая самооценка, самодисциплина, неприемлемость слабости в себе выгравировали ту скалу, что стоит передо мной. — Алина и ты были моей слабостью, и враги знали куда бить, чтобы сломать.

Отец делает шаг, второй, неуверенно тянет руку и проводит ей по моим волосам, еле дотрагиваясь. На его лице не дёргается ни один мускул, и лишь неровное дыхание выдаёт волнение. Я волнуюсь вместе с ним, и сдерживаю себя от противоречивых потребностей. То ли отпрянуть и не дать к себе прикасаться, то ли потянуться за ладонью и прильнуть к ней головой.

— Отойди от неё, — в нашу тишину врывается рык Давида и щелчок взводимого курка. — Руки над головой. Без резких движений.

— Это Безруков, Дав, — отклоняюсь вбок, демонстрируя своё спокойствие. — Он пришёл с миром.

— Когда идут с миром, охрану мордой в пол не кладут, — не сбавляя агрессии, добавляет Анжиев.

— Они отказались пускать меня к дочери, — абсолютно спокойно заявляет отец. — Бойцам был дан приказ сильно не мять. Всего лишь небольшое принуждение.

— Я такого приказа не отдавал, генерал, — оскаливается Давид, отслеживая малейшее движение Безрукова. — Боюсь, небольшим принуждением твои люди не обошлись.

— Ничего страшного, — пожимает плечами отец. — Мои люди привыкли к недружелюбным встречам. Пара сломанных костей им не повредят.

Слушая их переброску достижениями, до меня не сразу доходит смысл. Поняв его, я вылетаю в коридор, не по-детски ругаясь. У стены стоят два помятых солдата, присланных Савицким, а на полу лежат отцовские люди, скрученные и осёдланные нашими парнями.

Скрипач выкручивает своему оппоненту руку, беря болевым приёмом, и одновременно тычет дулом в затылок, Канарейка вдавливает лезвие ножа над кадыком сопернику, а Медведь просто сидит на третьем, вырубив того кулаком в висок.

— Твою мать, — вплескиваю руками, подыскивая цензурные выражения, которые враз забылись. — Вы совсем озверели? Отпустите их. Они ничего не сделали.

— Ты у солдатиков спроси про «ничего не сделали», — медленно выдыхает Миха, медитируя на потерявшем сознание мужчине. — У этого лося столько сил, что я его еле вырубил.

— Когда лось придёт в себя, он обязательно принесёт свои извинения, — материализуется в коридоре отец, невозмутимо улыбаясь. — Я хочу провести время с дочерью наедине. Где мы можем разместиться, чтобы нам никто не мешал.

Он, вроде, спрашивает, но ощущение, что привычно приказывает. Это чувствуют все, но если охрана вытягивается по стойке смирно, то в моих парнях растёт бунт против несанкционированных команд. Для них Безруков какой-то залётный хрен, спровоцировавший охоту на меня.

— Мы поговорим в палате, — опережаю очередной виток конфликта и предотвращаю кровавые разборки в стенах госпиталя. И так весь персонал умудрился утрамбоваться в процедурную, а местная охрана выглядывает из-за угла.

Не дожидаясь ответа Анжиева, смотрю на него с укором и возвращаюсь к себе, нервно массирую виски от внезапно обрушившейся боли. Защитнички, орудующие кулаками прежде чем договориться человеческим языком.

— Молодцы парни, — заходит за мной Безруков и прикрывает дверь. — Тихо и без ущерба обезвредили моих ребят. Сложная задача…

— Расскажи мне свою версию, — перебиваю его. — Человек, устроивший на меня охоту, сказал, что ты позарился на жену конкурента, уничтожил всю его семью и угрозами принудил мою мать выйти за тебя замуж.

— Всё не так, — качнул головой отец и сел на стул, уставившись задумчиво в окно. — Не было никакого конкурента. Был друг, однокурсник, сослуживец, некровный брат. Так я думал…

И он мне рассказывает. Коротко о дружбе, начавшейся ещё в младшей школе, о совместном решение не бегать от армии и после срочной службы выбрать профессию военного. Мимолётно о развале огромной и сильной страны, о том, как семьям офицеров жрать было нечего — зарплату не платили по несколько месяцев, а частичное покрытие производили штампованными одеялами и кирзовыми сапогами со складов.

На фоне нищеты и нестабильности как грибы росли ночные клубы, игровые дома, порнушники с номерами, ломбарды, обменники. Профессия «сторож» переквалифицировалась в «охранник» и позволила многим служивым брать суточные подработки, чтобы не протянуть с голода ноги.

Наверное, всё так же и продолжалось бы — попытки пристроить постельное бельё и ненужную обувь, — но Безрукову подписали рапорт и отправили в Чечню. Там появились первые контакты на поставку оружия, положившие начало прибыльного бизнеса.

Вернувшись, отец предложил другу объединиться и открыть небольшую компанию, оказывающую посреднические услуги. Маленькая фирма, сотрудничающая с правительством и снабжающая оружием дружественные организации из других стран, быстро разрослась, наладила свои контакты и всё больше выходила из-под контроля государства.

А потом появилась Алина. Она была чистым светом в тёмной грязи окружающего мира. Невинная, наивная, жертвенная. Глядя на неё, генерал поверил в схождение ангела. Его тянуло к ней, но он держался, боясь испачкать собой. Держался до тех пор, пока девушка не призналась ему в любви. Безруков сдался без боя, и они подали заявление в ЗАГС.

За неделю до свадьбы произошло происшествие. Отряд, сопровождающий груз в африканскую страну, попал в засаду и был уничтожен. Все тридцать семь человек обезглавили и развесили как гирлянды на дереве. Генералу пришлось улететь, а вернувшись, он узнал о состоявшейся церемонии бракосочетания между Алиной и его другом.

— Я приехал за своей женщиной, — не отрываясь от серости неба, монотонно делится прошлым отец. — В доме Алмаза меня встретила кровавая жатва. Вырезаны были все, кроме него. Женщины, дети, старики, мужчины. Он же сидел посреди остывающих тел и скулил от страха.

— Что случилось? — шепчу, сглатывая тошноту.

— Жадность. Алмаз влез туда, куда не стоило. Связался с людьми, нечестно ведущими дела. Наркотики, контрабанда, снабжение и обучение террористических группировок. То нападение на моих бойцов произошло с его подачи. Но даже это не подвигло меня на убийство. Я собирался сдать его службе внутренней безопасности, пока не нашёл Алину.

Отец замолкает, берёт паузу, как будто переживает тот день заново. Первый раз я вижу на его лице проявление эмоций. Брови сходятся над переносицей, глубокие складки очерчивают плотно сжатые губы, в глазах проскальзывают грусть и боль.

— Он посадил её в подвал. На цепь. Как животное. В целях перевоспитания, — сипло выдавливает из себя генерал. Видно, что каждое слово даётся ему с трудом. — Изнасилованная, избитая, в рваном, грязном тряпье, не скрывающим побои и засохшую кровь. На руках и ногах синяки от грубых верёвок, на шее воспалённая ссадина от металлического ошейника... И абсолютно пустой взгляд сломанной игрушки.

Рената

— Я его задушил вот этими самыми руками, — Безруков поднимает ладони и показывает мне. — Друга, однокурсника, сослуживца, брата… Я продолжал его душить даже когда он перестал дышать. Меня еле отодрали от тела Алмаза, невменяемого засунули в автомобиль и увезли из проклятого дома. Знаешь, тогда мне казалось, что это худший день в моей жизни.

— А мама? — я подхожу к нему, сажусь рядом и перехватываю кисть, поглаживая сухие, мозолистые подушечки пальцев.

— Невинность, наивность, жертвенность… Они помогли ей справиться и вернуться ко мне. Они же спасли тебя и погубили её. Не подумай, — спохватывается он, сжимая мои руки. — Я не жалею, что выжила ты, а не она. В моём возрасте люди много думают и анализируют, прежде чем делать выводы. У вас не было шансов, но Алина выдрала его для тебя. Она позаботилась о моём сокровище, как и обещала. Мне остаётся только жалеть, что я потерял его на двадцать семь лет.

— Пойдём, я познакомлю тебя с ещё одним сокровищем, — поднимаюсь и тяну отца на себя. Конечно, такой монолит хрен сдвинешь, но он сам послушно встаёт и идёт за мной.

Андрюшу уже выселили из инкубатора, и он сопит в прозрачной, пластиковой люльке, укрытый мягким, голубым одеяльцем, которое вместе с шапочкой купил Митяй. Я достаю малыша и потягиваю его Безрукову.

— Познакомься. Это твой внук, папа. Я назвала его Андреем в честь отца.

Папа неумело прижимает его к себе, и скупая слеза стекает по испещрённой морщинами щеке. Наверное, сейчас у Романа Алексеевича снова переворачивается мир и возрождается вера в схождение ангела.

— Он такой красивый, — сбивается и дрожит его голос. — Такой маленький и беззащитный. Я хочу всё-всё узнать о вас.

И я рассказываю. О приёмной маме, воспитывающей меня до пяти лет. Само воспитание я помню плохо, но та последняя шоколадка и снежная пыль навсегда остались в закромах памяти. Делюсь воспоминаниями о детском доме и о Дроне, защищающем меня. О том, как обрела такую необычную семью и потеряла любовь.

Странно, раньше мне было сложно говорить о плене, но не сегодня. Мой рассказ, перемешанный с солью, льётся потоком, очищая и освобождая душу. Пытки, насилие, издевательства — они остались там, в прошлом. Вместе с болью и бессилием.

Отец перекладывает внука в люльку и внимательно слушает, изредка задавая уточняющие вопросы. С гордостью смотрит, когда я дохожу до момента мести и смерти шестнадцать подонков. Вижу, как ему хочется обнять меня и сказать, что это его дочь, но он сдерживается, вцепившись пальцами в колени.

Я дохожу до покушения. Тогда Давид, не сомневаясь, закрыл меня собой и подарил новую жизнь. Тот день стал моим вторым днём рождения, как и первым для Андрюши. С похищением вопросов становится больше. Безруков устраивает настоящий допрос, обдумывает мои слова, что-то печатает на своём телефоне и снова спрашивает, требуя напрячь память и вспоминать каждую мелочь, кажущуюся незначительной.

Мы возвращаемся в палату, но прежде отец ставит у детского бокса двух мужчин в чёрном. Суровые, изрезанные, неподкупные, как их командир. Они вызывают чувство страха и вполне нормальную потребность бежать.

— Лишним не будет, — коротко обрывает мои возражения генерал, знаками давая указания своим людям. — Приглашай Давида. Пора работать.

Конечно же, с Анжиевым приходят все. Куда ж без Миши, не намахавшегося кулаками и без Митяя, играющего с ножиком? Безруков звонит кому-то и просит подняться. Через пару минут к нам присоединяется Николай — правая рука генерала. Мужчина лет пятидесяти, чем-то напоминающий нашего Кима. Такой же верткий, жилистый, шустрый, готовый влезть в любую задницу без смазки, только седина полностью сожрала тёмный цвет волос и глаза затянуты ртутным глянцем.

Мозговой штурм незаметно перетекает в ночное совещание под Любашины пирожки. Пётр Ефимович пару раз заглядывает, недовольно качает головой и, не дождавшись внимания, отмахивается рукой, ругаясь на самых недисциплинированных пациентов.

Давид выкладывает о своих наблюдениях, Ким подкрепляет его разведывательными данными, Митяй даёт характеристику на гуреевскую троицу, с которой он сталкивался чаще всех, Саня прорисовывает из памяти картину похищения.

Николай молча конспектирует услышанное, Безруков хмурится и иногда ругается на арабском себе под нос, а я не могу оторвать от него взгляда, до сих пор не веря, что у меня появился настоящий отец. Да, не в детстве, не когда я чувствовала себя брошенной и ненужной, но от этого в груди бьётся не менее сильно и глаза жжёт не слабее.

— Узнали, кто уничтожил семью Алмаза Рашитова? — интересуется Дав, чертя в блокноте стрелки и рами с приписками.

— Нет. Я передал это дело отделу внутренней безопасности, а сам отстранился от него из-за конфликта интересов. У меня на руках была искалеченная Алина, и мне пришлось взять отпуск и отстраниться от всего. Коля, конечно, ругался, но я не мог поступить по-другому на тот момент.

— А что за внебрачный сын и неизвестный дядя, вырастивший его? — спрашиваю вдогонку.

— Про дядю не знаю. Может быть, какой-нибудь брат по женской линии, — задумчиво трёт висок отец. — Алмаз не упоминал о родственниках бывшей любовницы. А с Касимом я был знаком. Скользкий тип. С душком. Он тогда хвостом бегал за Алмазом. Сопливый совсем, но гонора… Всё просил дать ему ключевое направление, при этом умудряясь обгадиться даже с мелкими поручениями. Не удивлюсь, если Рашитов благодаря первенцу сунулся в ту грязь, что уничтожила весь род. Но после бойни Касима я больше не видел. Думал, что он тоже закончил свой путь там.

— Похоже, что не закончил, — резюмирует Дав. — Более того, он почему-то увлёкся кровной местью, выбрав Блошку своей целью.

— Я разберусь с ним и со всеми остальными. Ресурсов у нас побольше, — обещает Безруков, поднимаясь и обнимая меня. — Мне нужно уехать на несколько дней, но я оставлю своих бойцов для защиты. Если временно пропаду с радаров, не волнуйся. Со мной будет всё в порядке. Давид, отвечаешь за мою дочь и внука головой. Я доверяю тебе.

Генерал и Николай уходят не прощаясь, а мы зависаем в странном состояние. Вроде, помощь пришла с сильной стороны, а неясность продолжает витать в воздухе. Недосказанность? Голод? Сожаление? Так чувствует себя ребёнок, познакомившийся с тётей и дядей, пообещавшими забрать его домой.

Давид

Безруков ушёл, парни тоже освободили палату, а я наблюдаю за Блошкой, мечущейся от окна до тумбочки. Она делает вид, что собирает вещи, но уже четыре раза сбегала за зубной щёткой, а вернулась с пустыми руками. Разволновалась, перевозбудилась и никак не может успокоиться, словно получила чрезмерный заряд энергии и не может его переварить.

— Остановись, — хватаю Ренату за руку и прижимаю к груди. — Он обязательно вернётся. Не для того, чтобы уйти, генерал тебя нашёл.

Её трясёт крупной дрожью, и радует лишь одно — нервное состояние вызвано встречей с отцом, а не очередным нападением. Со временем Блошка привыкнет что не одна, и не будет с недолюбленным голодом следить за Безруковым.

— Не могу понять, что со мной, — жалобно цепляется за футболку и поднимает голову, смотря на меня влажными глазами. — Слишком быстро… Я только узнала о настоящих родителях, и он прилетел. Кажется, я пытаюсь откусить больше, чем могу проглотить. У меня настолько противоречивые чувства, что становится страшно.

— Ты просто переволновалась и немного потерялась, — вытираю её слёзы и веду пальцами по контору скулы, завидуя им. Как же хочется проделать тот же путь губами, но Ренате сейчас не до меня. — Всё навалилось и смешалось. Выписка, переезд, волнение за Андрюшу, страх за нашу жизнь, знакомство с отцом. Потерпи. Завтра вернёмся домой, приготовим комнату для сына, займёмся покупкой всего необходимого, и ты успокоишься, найдёшь равновесие внутри.

— В твоих объятиях так спокойно и хорошо. Ощущение, что я уже дома, — шепчет Рената и тянется ко мне, обвивая шею руками.

Пальчики осторожно поводят по затылку, ероша короткий ёжик, рот приоткрывается в просящей вибрации, и я отпускаю себя, впиваясь в распухшие от слёз губы. Кажется, это мой первый настоящий поцелуй. Всё, что было до, весь опыт, полученный с множеством женщин за долгие годы, рушится и осыпается бетонной крошкой от первозданного удовольствия.

Трепеща, я врываюсь пятернёй в волосы, провожу растопыренной ладонью по спине и углубляюсь, выпивая слабый стон. Она так сладко звучит, что на мгновение я теряю связь с реальностью. Забываю о ещё слабой спине и о не расхоженных ногах, о незаживших ссадинах и синяках Блошки, о том, что мы в госпитале, и войти может кто угодно.

С жадностью сминаю её ягодицы, подхватываю под бёдра, рывком подтаскиваю на себя, отрываю от пола, делаю шаг и качаюсь, не сразу понимая, что не справляюсь с нагрузкой, взятой на себя. Моментально прошибает пот, скатываясь холодными каплями по вискам и вдоль позвоночника, схлопывается дыхание от прострелившей насквозь боли.

— Господи, Дав, отпусти, — испуганно шепчет Блошка, дёргая ногами в воздухе. — Тебе ещё нельзя поднимать тяжести.

Я отпускаю, когда доношу до кровати и сажаю Ренату на неё. Только после этого позволяю себе свалиться рядом и попытаться сделать вдох. Медленно, маленькими порциями глотаю кислород и расслабляюсь, чувствуя, как клыки боли выпускают из захвата плоть.

— Не тяну я на героя-любовника, — усмехаюсь своей глупости. — Прости, что напугал. Не рассчитал силы. Привык считать себя непрошибаемым.

— Ерунда, — издаёт смешок Блошка. — Уверена, ты меня ещё удивишь.

Вот так одной фразой Рената возвращает мне самообладание и веру в себя. Обязательно удивлю. Вот доберёмся до спальни…

Утром Пётр Ефимович крестится, вручая нам выписки. На его веку впервые пациентка попадает с новым нападением, не выписавшись после предыдущего. Он никогда не сталкивался с похищением, с ранениями и стрельбой в стенах госпиталя. Бедный врач каждый раз со страхом шёл на своё дежурство.

— Надеюсь, мы больше не встретимся, — пожимает он руки всей нашей компании и спешит поскорее смыться с глаз, пока кто-нибудь из нас снова не оказался на операционном столе.

Рената со счастливой улыбкой прижимает к себе объёмный кулёк, в котором утонул сын, и только помпон капюшона мелькает на фоне кружевной пелёнки. Митяй за колонной лижется с рыжеволосой сестричкой, обещая ей золотые горы, а Саня напротив тискает Любу, шепча ей на ухо пошлости. Почему пошлости? Потому что красные пятна на коже Любаши стекают в глубокое декольте.

Миха и Лерик мужественно держат многочисленные сумки с вещами, накопившимися за длительное пребывание здесь, а Ким вписался во взаимодействие с людьми Безрукова и контролирует по связи наше перемещение и безопасный выход из больницы, как будто служит в охране президента.

— Выходим, — скрипит наушник, который Муха заставил всех включить.

— Ну слава богу. Я уже думал, что умру с голоду, — гудит Саня, кровожадно окидывая взглядом Любаню.

— Едем домой, малыш, — зарывается носом в кулёк Рената и толкает меня плечом.

Остальные идут, сохраняя молчание. То ли поддались настроению Кима, то ли устали и просто хотят покинуть больничную суету. У порога выстроился кортеж из бронированных автомобилей, организованный людьми Романа Алексеевича. Перестарался мужик. Похоже на маниакальную заботу о безопасности. Хотя, если бы мою найденную, наконец, дочь пытались уничтожить, я ещё пригнал бы вертолёт.

Ким руководит рассадкой, пациенты и персонал, вышедшие погулять, пялятся на нас с любопытством и опаской, а бойцы в чёрной форме и с автоматами наперевес сохраняют ровное спокойствие и невозмутимость, не забывая сканировать территорию и взглядом отгонять осмелившихся приблизиться к входу.

— Поехали скорее, — подталкиваю Блошку к открытой двери, опираясь на костыли, — пока парни генерала не начали обстрел.

— Отец их отлично вымуштровал. Первый раз вижу такую слаженность и дисциплину, — делится со мной Рената, протискиваясь в салон. От помощи подержать Андрюшу она отказалась, боясь выпустить его из рук.

Автомобили трогаются, дыша друг другу в бампера, выруливают на проспект и расходятся в разные стороны, дойдя до кольцевой. С нами остаются две машины сопровождения, обступив и не подпуская других участников движения.

На подъезде к дому у меня истерично пиликает телефон. На экране номер Савицкого. О нём-то я и забыл. Его бойцов нагло отодвинули в сторону люди Безрукова, прямым текстом объяснив, что больше в них не нуждаются.

— Анжиев! — рявкает Савицкий в динамик, отчего со звоном вибрирует барабанная перепонка. — Объясни, что, чёрт возьми, происходит?!

Давид

— Нас выписали, — как ни в чём не бывало, отвечаю ему. — Мне и двум бойцам предписана реабилитация. Завтра переоформим больничные. Остальные готовы прибыть в часть по требованию.

— Ты меня за дурака держишь?! — срывается генерал на рычание. — Что за супермены положили моих ребят и взяли на себя их обязанности?!

— Да так, — по-детски ковыряю пальцем невидимую дырку в штанах. — Заключил контракт с частным охранным агентством. Там парни, по крайней мере, слышали свист пуль, а не только хлюпанье грязи на полигоне.

— Это ты сейчас пытаешься обвинить меня в том, что я тебе кусок говна подсунул, капитан?! — заводится ещё больше старик. — Или вдруг подумал, что я страдаю деменцией?! Немедленно взял свою недоделанную лестницу и ко мне на ковёр! Буду тебе в красках демонстрировать своё слабоумие!

Савицкий сбрасывает вызов, перед этим громко бахнув кулаком по столу. Надеюсь, его чернёный дуб выдержал выброс бешенства. Как бы не хотелось самостоятельно отвести Ренату с сыном в квартиру, помочь разместиться, заказать еду на вынос и провести весь день с ними, мне приходится оставить их с охраной, а самому нестись к старику на порку.

Видно, приказ Безрукова о круглосуточной охране затрагивает и меня. С водителем на переднее сидение садится тот же парень, что сопровождал нас домой. Диктую адрес и в бешенстве откидываю голову на подголовник.

Через полчаса я на костылях ковыляю по длинному коридору ведомства в сопровождение Яна — моей тени. В приёмной сидит раскрасневшаяся секретарша, боясь шевельнуться. Глянув на меня, она втягивает голову в плечи и подбородком указывает на дверь. Захожу туда, как в пещеру к огнедышащему дракону, всё ещё надеясь, что выберусь назад живым.

— Олег Евгеньевич, вызывали… — начинаю, но сразу осекаюсь, встречаясь с расстрельным приговором в его взгляде.

— Ну давай, капитан, повтори ту чушь мне в глаза, — на удивление, спокойно произносит генерал, но в его резких движениях нет никакого спокойствия.

— Это люди отца Болошовой, — выпаливаю на одном дыхание, не видя смысла юлить. С Савицким у меня всегда были доверительные отношения и врать в лицо, значит не уважать себя. — Он нашёл её и предложил помощь.

— Какую помощь можно получить от преступника? — шипит генерал, прищурившись. — Ты понимаешь, что если его поймают, то ты пойдёшь вместе с командой следом? Готов попасть под ликвидацию?

— А вы не думали, Олег Евгеньевич, что у него в верхах есть покровители покруче ваших? — зеркалю его позу и интонации. — Ему дали уйти, сохранили бизнес, уверен, что продолжают сотрудничать. Один лагерь за него, другой против, и нам не дано знать, в каком безопаснее и эффективнее.

— Как бы в неведение не оказаться во вражеском, — Савицкий склоняется над столом и понижает тональность голоса. — Не хотелось бы перед пенсией попасть в жернова.

— Оставайтесь в нашем. Помощь распространяется на весь отряд, — уверенно обещаю, надеясь на то, что правильно прочитал Безрукова. Тот не будет мелко гадить всем вокруг, лишь бы нанести урон побольше.

— Держи меня в курсе и будь осторожен, Давид, — смягчается Савицкий, привычно приглаживая волосы пятернёй. — Свободен.

Если на ковёр к генералу я ковылял, то обратную дорогу до автомобиля пролетаю, орудуя костылями как дополнительными ногами. Ян, конечно, поспевает, но не скрывает удивление от моей прыткости. Меня не отпускают волнения о безопасности Блошки. Я настолько привык видеть её постоянно, что, оставив, не нахожу себе место.

Открыв входную дверь, попадаю в тишину. Если бы не сумки, стоящие в коридоре, можно подумать, что внутри никого нет. Скидываю ботинки, вешаю куртку, оставляю у стены костыли и крадусь по квартире в поиске Ренаты и малыша. Нахожу их в спальне. Блошка обернулась вокруг Андрюши, создав собой уютный кокон, и спит, уткнувшись носом в редкий пушок на макушке.

Хочется лечь рядом с ними, но я теперь глава семьи. Нужно заказать еду, забить шкафчики и холодильник, подобрать мебель в детскую комнату. Куча мелочей, о которых не приходилось думать. Раньше зашёл в магазин, купил пачку пельменей, бросил их в кипящую воду, съел с банкой сметаны и довольный лёг спать. По праздникам плов или мясо, и то если встречались всем отрядом, а сейчас приходится лезть в интернет и составлять корзину с учётом продуктов для девочек.

Курьера жду на лестнице, чтобы тот не разбудил моих звонком. Прошлой ночью нам так и не удалось поспать от эмоций после появления Безрукова. Мы разговаривали, целовались, потом менялись тёплыми воспоминаниями и снова целовались. Как подростки, сидящие на ступенях лестничной площадки.

Забираю пакеты, захожу назад и слышу кряканье Андрюши, смешанное с беспокойным голосом Блошки. Заношу покупки на кухню и спешу к ним, натыкаясь на умилительную картину. Пацан недовольно трясёт кулачками, задирает ножки и пищит, увеличивая громкость по нарастающей, а бедная Рената в панике, впервые столкнувшись с его требованием.

— Дав, я не знаю, что мне делать, — поворачивается ко мне и испуганно поджимает губы. — Памперс поменяла, на руки взяла, покачала, а он всё равно плачет. Господи, я только сейчас поняла, что могу разобрать и собрать винтовку с закрытыми глазами, а с ребёнком не в состояние справиться.

— Может есть хочет? — подхожу к ним и беру Андрюшу.

— Ещё рано, — трясёт головой. — Кормить только через сорок минут. Там всё по часам.

— Вспомни детский дом, Ренат. Тоже по часам, а есть всё равно хотелось. Намешай смесь, а я пока посижу с нашим богатырём.

Рената убегает, снося плечом косяк, а я смотрю на покрасневшее личико малыша. Богатырь… Так его назвал Митяй, а мы из солидарности подхватили. Улыбаюсь. У меня кулак в два раза больше головки и предплечье в половину длиннее щупленького тельца.

Помню, первый раз взял и держал его на вытянутых руках, не чувствуя веса. Страшно и в тоже время гордость брала за пацана. Родиться так несвоевременно и с таким весом, и цепляться беззубым ртом за жизнь. Дроновский. Нет, мой! Весь в меня! Киваю себе для уверенности.

Я оказываюсь прав. Андрюша с жадностью дерёт соску, как будто его не кормили целый день. Рената нежно гладит пальчиком по лобику и с благодарностью смотрит на меня. Губы шепчут «спасибо», мои в ответ «не за что». Оставляю их наедине, иду разобрать сумки и подогреть еду.

Меня прямо плющит от счастья, что они со мной и я могу заботиться о них почти официально. Надо бы оформить отношения и мальчишку сразу записать на себя, поэтому я стараюсь с ужином и достаю из шкафчика давно купленное кольцо.

Рената

— Нет, Дав, я не приму твоё предложение, — как ошпаренная выскакиваю из-за стола, с ужасом смотря на раскрытую коробочку, где блестит кольцо с небольшим прозрачным камнем. Красивое, очень, но ужаснее него в данный момент нет ничего на свете.

Давид весь вечер нервничал, и я думала, что из-за нас. Всё-таки Анжиев привык жить один, а тут плачущий ребёнок и истеричная женщина, по крышечку переполненная гормонами. Добавь ещё каплю, и прорывает то на слёзы, то на панику, то на злость и обиды.

Оказывается, Дав сканировал моё настроение и собирался сделать предложение, перед этим выдвинув весомые аргументы. Конечно, он хочет пойти более простым путём — законная супруга, законный сын. С нашей профессией, вернее теперь с его, это единственная подстраховка для дальнейшего получения нами повышенной пенсии, если не дай бог с ним что случится.

— Объясни, — подавленность слышится в каждой букве, протиснутой сквозь зубы Давидом. — Возможный инвалид не годится в мужья? Если ты со мной из жалости, то не стоит. Отвезу вас завтра домой.

— Совсем идиот? Вроде не голову прострелили, — замираю и сбиваюсь с дыхания. Видимо вчерашний конфуз понизил самооценку, а отказ опустил её ниже плинтуса. — Я переехала к тебе, дала нам шанс, потому что меня тянет к тебе, но то, что ты предлагаешь, сейчас невозможно. Мне нужно время, чтобы не чувствовать потом себя брошенной в огонь, а Андрюша имеет право знать своего погибшего отца, отдавшего жизнь за родину.

— Но я хочу растить его как своего сына. Хочу, чтобы все вокруг считали Андрюшу моим сыном. Меня могут убить на задание, и Андрей останется незащищённым по закону.

— И расти. Дети родителей не по бумажке любят. Потом ты сможешь усыновить его, если он сам захочет, — примирительно беру Дава за руку, вкладывая как можно больше тепла в голос. — А зарегистрировать наши отношения мы всегда успеем. Я надеюсь на долгую и счастливую жизнь с тобой.

После моих слов Давид немного расслабляется. Не скажу, что выглядит радостным, но первый острый угол мы смогли мягко и без потерь в посуде сгладить. Разве умение слышать и спокойно искать компромиссы не главное в семье? Сколько браков распадается каждый день из-за выборочной глухоты и бесполезного упрямства?

— Пойдём, проведём вечер с пользой, — поднимается Дав и тянет меня вглубь квартиры. Толкает дверь в комнату рядом со спальней и щёлкает клавишей выключателя. — Грушу и штангу я перенесу на лоджию, поклеим весёленькие обои, сюда поставим кроватку, там разместим столик и стеллаж, на этой стене потом соорудим спортивную горку. Я неплохой детский интернет-магазин нашёл. Доставка уже завтра, так что предлагаю заняться покупками.

Анжиев продумал всё, пока мы спали. И как сделать комфортную детскую, и где быстро заказать необходимое, чтобы не рисковать и не кататься по торговым центрам. Честно говоря, меня подтапливает страх, стоит подумать о скопление народа и открытой местности.

К чёрту супермаркеты и красочные магазины. Сейчас мне хочется броситься к Давиду на шею, прижаться к нему и вновь почувствовать себя подростком, целующимся где придётся. Я так и делаю. Прижимаюсь, обнимаю, глажу по затылку и касаюсь губами его губ.

Дав вкладывает всего себя в поцелуй. Чувствую его дрожь, которую он пытается сдерживать, но она всё равно пробивается, просачивается в меня, пузырьками несётся по венам и лопается, приятно вибрируя в нервных окончаниях.

Давид страстно впечатывает меня в себя, с жадностью скользит руками по изгибам, в естественном порыве поддаёт вперёд бёдрами и с рыком трётся о живот твёрдостью. От желания меня потряхивает не меньше него. В голове крутят лопастями вертолёты, в ногах пьяная слабость, низ живота пульсирует от прилива крови, а спина неестественно выгибается.

Судорожно тяну вверх его футболку, касаюсь ладонями крепкого, бронированного тела, шарю по горячей коже, натянутой на стальных мышцах и сильнее льну, готовая на большее. Моя кофта уже болтается где-то на спинке стула, бюстгальтер повис на штанге, грудь простреливает от грубого касания, между ног ноет от неудовлетворения…

— Кажется, Андрейка проснулся, — хрипит Дав мне в рот, отстраняясь и упираясь лбом в мой лоб. — Проголодался, наверное.

— Мелкий террорист, — смеюсь я, пытаясь собрать хмельные мысли и оторваться от Давида. — Намешаю смесь.

— Хорошо, — улыбается Дав. — Пойду потискаю пацана. Продолжим ночью.

Продолжить нам не суждено. В спокойного и спящего круглые сутки Андрюшу, как будто вселился маленький чертёнок. То ли почувствовал нашу слабость и проверяет рамки дозволенного, то ли переживает смену обстановки, но всю ночь мы по очереди качаем его на руках, а спать кладём между нами.

Так продолжается и на следующий день, и на следующий, и на следующий… На третий мне кажется, что руки вытянулись до колен. Анжиев готовит, собирает мебель, моет полы и протирает пыль, а в свободное от домашних дел время забирает капризулю и заставляет меня поесть и отдохнуть.

С содроганием думаю о том, как бы я оказалась с ребёнком одна. Вероятнее всего, справилась бы, не я первая, не я последняя, но физическое и душевное состояние хорошенько поистрепалось бы. С благодарностью смотрю на Давида, наматывая спагетти в сливочном соусе на вилку.

С плясками вокруг малыша забываем о проблемах и об отце, не выходящем на связь. Парни звонят, просятся в гости, но Дав отшивает их с резкостью Топора. Не до них и не до обмывания пяточек. И пока мы погрязли в быту, не спим ночами, бросаем друг на друга голодные взгляды, с вмешательством Безрукова в министерстве начались перемены.

Давид

Не знаю, как себя чувствует нормальный ребёнок, у которого отобрали конфету, так как у меня вся жизнь с самого детства была сплошной борьбой за право отбирать, а не отдавать, но сейчас, кажется, я переживаю именно эти эмоции. Получить Ренату, почти снять с неё шуршащую обёртку, лизнуть, попробовать на вкус и лишиться по воле маленького дьяволёнка.

Конечно, я на него не в обиде. Скорее всего, пацана беспокоят мировые проблемы, скачки валюты на бирже, инфляция, подорожание гречки или колики в животе, а сказать в чём дело не может. Не просто же так он круглыми сутками пищит, требуя нашего внимания. Во всей этой ситуации есть большой минус — мне совсем не достаётся конфет, но и много плюсов — мы с Блошкой становимся ближе, мелкий привыкает ко мне и перестаёт плакать, стоит взять его на руки, а забота о них делает меня сильнее.

Уже забыл, когда последний раз опирался на костыли при передвижении. Как поставил в угол у входной двери, так они там и пылятся несколько дней. Иногда приходится придерживаться за стену или мебель, но по сравнению с беспомощностью в кресле-каталке или с неполноценностью в ходунках, тут я сам управляю ногами и контролирую свои силы.

Правда, силу дара убеждения я не рассчитал. Когда Рената подскочила как ужаленная, увидев в бархатной коробочке кольцо, у меня, кажется, булыжником свалились все органы в живот. Печень, желудок, почки, кишечник, а сверху на этой куче требухи еле бьющийся шмоток сердца, истекающий кровью.

Рената объяснила, а я перевёл тему, сделав вид, что согласился. Не обязательно писа́ть в свидетельстве о рождение настоящего отца, чтобы усложнить весь процесс с документами. Кто мешает показать потом парнишке фотографию Дрона и рассказать, как героически он погиб. Андрюша будет знать, официально числясь моим сыном.

Я всегда знал, что Болошова упрямая и упёртая. Другая не смогла бы хладнокровно смотреть в прицел и делать точный выстрел после многочасового подчас бездвижного лежания. Но, наверное, я ждал больше мягкости и сговорчивости в этом вопросе. Оказывается, Рената сомневается во мне, не смотря на её заверения о долгой, счастливой жизни со мной.

И это открытие даёт мне мощный толчок — встать нормально на ноги, вернуться в своё подразделение и доказать, что я могу быть лучшим отцом и мужем, чем другие кандидаты. Непроизвольно сжимаю кулаки, стоит подумать о мудаках, способных положить взгляд на Блошку. Переломаю все конечности любому суициднику, который решится на такое.

Если понадобится, парни с удовольствием помогут. Они полностью за меня, лишь бы Рената с сыном остались в семье. Команда непримирима к чужакам мужского рода, и Андрюша исключение из правил. Он уже стал своим и по умолчанию всеми считается родным.

Канарейка скучает по пацану сильнее всех, постоянно звонит и ноет, что мы его бросили и не даём видеться с ребёнком. Всеми правдами и неправдами он пытается попасть к нам домой, но Блошка нервничает и устаёт, так что я не решаюсь привнести в наш быт ещё больший хаос.

— Уснул, — шепчет Рената, протискиваясь на кухню. — Может вызвать врача? Чего он всё время плачет?

— Не всё время, — обнимаю её и дышу странной смесью молока, присыпки и цитруса. — Когда ест и на руках качается, его не слышно.

— У меня ощущение, что я всё делаю не так, — жалуется она, прижимаясь щекой к груди и устало выдыхая.

— Всё так, — успокаиваю Блошку, гладя по спине и слегка покачиваясь. — Просто у нас очень впечатлительный и эмоциональный малыш. Ему нравится внимание. По-другому он не может об этом сказать.

— Думаешь? — поднимает голову и с надеждой смотрит на меня.

— Уверен, — тыкаю пальцем в кончик носа. — Садись есть. Я борщ сварил и картошку с мясом пожарил.

Блошка чмокает меня в губы, отстраняется и опускается на стул. Вот сейчас стои́т долгожданная тишина, Андрюша занят сладкими сновидениями, бери Ренату и тащи в кровать, но она такая измотанная, вяло ковыряется ложкой в тарелке, замирает от малейшего шороха и прислушивается к звукам из спальни, что лезть на неё будет, как минимум, кощунственно.

— Отдохни, пока сын спит, — перехватываю Ренату, когда она ставит в раковину посуду и включает воду. — Я сам.

— Спасибо, Дав, — на мгновение склоняется виском к моему плечу и улыбается. — Чтобы я без тебя делала.

Блошка уходит, а я лыблюсь как дурак от похвалы. Быстро перемываю тарелки и собираюсь загрузить стиральную машинку, но планы нарушает вибрация телефона. Смотрю на номер и не хочу принимать звонок Савицкого, но надо.

— Слушаю, Олег Евгеньевич, — присаживаюсь на край ванны и облокачиваюсь локтем на раковину.

— Спускайся. Жду в машине, — вместо приветствия раздаётся в динамике и сразу наступает глухая тишина. Совсем старик потерял коммуникативные навыки. Ни здравствуй, ни до свидания.

Всовываю ноги в кроссовки, накидываю куртку, прихватываю костыли, чтобы из-за своей прыткости не вернуться раньше времени на службу. Предупреждаю Яна, полирующего дверь со стороны лестницы, что вернусь через несколько минут, и охранника для сопровождения вызывать не надо. Ян кивает, но, уверен, предупреждает бойцов, в стоящем у подъезда автомобиле, о моём выходе. Солдаты опального генерала настолько дисциплинированны и отмуштрованны, что любое отклонение от инструкции карается мягким принуждением охраняемого объекта.

В салоне Савицкого дым стоит коромыслом, что удивительно. Старик бросил курить лет дцать назад, и подвигнуть на баловство с сигаретами могли только серьёзные проблемы. Задело? Затянуло в мясорубку? Горит кресло? Уволили и отправили на в утиль?

— Похоже, ты был прав, Давид, — щёлкает зажигалкой Савицкий и прикуривает, выпуская в потолок сизое облако. — Накрыли наше министерство с самых верхов. Полная проверка по всем кабинетам и подразделениям. Особенно жёстко взялись за всех, кто каким-либо боком причастен к неприятностям Болошовой. Досталось даже Тополеву, который приходил к Ренате с допросом. Он с ней грубо поговорил, додумался угрожать, теперь писается кипятком, сбежав на больничный. У Дахеева и всех его подчинённых прошли обыски. Запахло жаренным.

— А что у вас? — спрашиваю, пока старик с шипением втягивает никотин и выдувает струю дыма.

— Мне пришёл приказ, — задумчиво смотрит старик в окно, где крупные хлопья липнут на стекло.

У меня начинает долбить в груди от беспокойства, и я без спроса тянусь к помятой пачке и зажигалке генерала. Сую в рот фильтр и подношу огонь, следя как разгорается и тлеет красный ободок.

— На пенсию? — интересуюсь, надеясь на наименее худший конец.

— Почему на пенсию? — дёргается Савицкий и переводит ошалелый взгляд на меня. — На восстановление Болошовой на службе и присвоение ей звания капитан-лейтенант. Так что скажи своей пассии, чтобы несла справки и оформляла отпуск по уходу за ребёнком. Своих бойцов тоже обрадуй с повышением звания, майор. В понедельник жду всех в кабинете.

— А проверка? — торможу, пытаясь осмыслить услышанное.

— В моём подразделение нарушений не найдено. Наша команда в правильном лагере, — ухмыляется старик, открывая окно и выпуская дымовуху. — Свободен, майор.

Рената

Красных дорожек и оркестра, конечно, нет, но торжественность происходящего чувствуется. Мы стоим в кабинете Савицкого и получаем поздравления о повышение. Мне отдельно предназначаются извинения и отеческие похлопывания по плечу.

— Ты извини, что не смог тебя отстоять, — отводит глаза генерал и лохматит седую голову. — Рад, что справедливость восторжествовала. Тебя восстановили, отменив приказ о увольнении, так что зайди после меня в строевую часть и оформи всё причитающее.

— Спасибо, Олег Евгеньевич, — пользуюсь Андрюшей на руках, чтобы не отдавать честь и не переходить на строевое общение.

Не уверена, что вернусь после отпуска обратно и займу своё место в отряде. Вряд ли я смогу оставить сына и снова рисковать своей жизнью. Никакие деньги не стоят того риска, который может оставить моего малыша сиротой.

— Будущий солдат? — заглядывает в конверт Савицкий, одобрительно кивая. — Сразу видно чей сын. Подрастёт и займёт место отца.

Не хотелось бы. Увидев своими глазами смерть Дрона, мои взгляды на службу претерпели изменения. Может, спустя годы страх пройдёт, но сейчас я похожа на мать-наседку, боящуюся оставить кроху без присмотра. Даже Дав стал называть меня курочкой, когда застаёт склонённой над спящим малышом.

Покинув генерала, королём вечеринки становится Андрюша. За право подержать его развернулись шуточные баталии, словно вокруг меня дети, а не взрослые, серьёзные мужики. Конечно побеждает Давид, отходив по ногам и рукам парней костылями. Теперь я знаю, зачем он взял их с собой.

В честь повышения мы всей гурьбой заваливаемся к нам. Там на таймере стоит в духовке расхваленное мясо, а в чугунке ждёт своего звёздного часа плов. Нам есть чего отпраздновать и обсудить. Никто не говорит, но все знают с чьей подачи развернулась деятельность в министерстве. Не представляю, чем она закончится, но хотелось бы, чтобы все твари получили по заслугам.

— Слышали что-нибудь о гуреевских снайперах? — с набитым ртом интересуется Митяй, обводя взглядом всех по кругу.

— Единственная информация, что их направили в Сомали. От Шамиля все быстро открестились, предоставив рапорт об увольнение задним числом, — отрывается от тарелки Давид, покручивая в напряжённых пальцах нож и вилку. — Самое смешное, что все причастные оказались с такими же рапортами. Даже из нашего подразделения. И все выжившие, как один, твердят о предложение заработать на охранном объекте. С заказчиком напрямую не общались, инструкции пришли сообщением, деньги капнули на карточку. Переводы осуществлялись с офшорного счёта и идентификации не подлежат.

— Гадёныши хорошо подготовились, — высказывает своё мнение Ким. — Куда не ткни, везде обрыв. Ощущение, что орудует целая организация, а не внебрачный сынок с неизвестным дядей.

— Не хотел говорить раньше, чем получу подтверждение, но уровень организации, похоже, посерьёзнее министерской, — понижает голос Дав, как будто боится прослушки. — Только правительственные мамонты в состояние вздрючить наших кабинетников.

На некоторое время виснет тишина. Все молча обдумывают сказанное Анжиевым. Мы с ним не обсуждали возможности моего отца даже после обещания со всем разобраться. Страшно подумать, что за власть у Безрукова и чем он за неё заплатил. Хотя, чем я знаю. На жертвенный алтарь была положена любимая женщина и моё детство.

— Намекаешь на всемогущего Романа Алексеевича и его такого же всесильного конкурента? — переходит на шёпот Саня, но его шипение больше похоже на простуженный гудок паровоза.

Из переносной люльки ему вторит Андрюша, тихо подвывая и прося долгожданную порцию смеси. Дав сразу подхватывает его на руки, кивает мне, что с памперсами справится сам, и под одобрительные взгляды уходит в детскую. Выверенными движениями грею воду, засыпаю порошок и, на ходу взбалтывая бутылочку, присоединяюсь к нему.

Я сожалею, что из-за чьих-то долбанных игр у меня пропало молоко и возможность кормить сына грудью. Да что там, я в бешенстве и хочу, чтобы отец взыскал с этих ублюдков по максимуму. Конечно, понесённые потери взыскание не возместит, но, возможно, спасёт в будущем ни одну жизнь.

— Андрейка, на удивление, сегодня хорошо себя ведёт, — замечает Давид, натягивая на него чистые ползунки и носочки. — Надо было давно парней позвать. Он у нас, оказывается, показушник.

Принимаю нашу радость, сажусь в удобное кресло и подношу бутылочку, наблюдая, как с звонким чмоканьем малыш присасывается к соске. Сегодня он, действительно, спокойнее. Не волнуется и не захлёбывается во время еды, глотает размеренно и не дерёт дёснами силикон. То ли его накрыло нашими положительными эмоциями, то ли Давид прав, и Андрюша позирует перед гостями.

Покормив сына, мы возвращаемся к ребятам. За столом уже воцарилась лёгкая атмосфера без тяжёлых тем и трепещущих разговоров. Каждый в красках рассказывает, чем занимался прошедшие дни после выписки, потом делится планами на будущее, а после вносит предложение для совместного отдыха летом.

Странно, но смех, шутки и споры совсем не беспокоят Андрюшу. К концу вечера он настолько вымотался от внимания, что проспал кормление и не просится на руки. Мы не трогаем его и, проводив парней, быстро убираем со стола, чтобы урвать часть ночи для себя.

Не нужно говорить о предстоящем. Достаточно взглядов и случайных касаний, чтобы воздух начал искрить и плавиться. Дав уступает мне ванную, пока сам расстилает постель. Когда я выхожу, обмотавшись полотенцем, мы сталкиваемся в коридоре, где вдруг стало очень мало места.

— Я быстро, — хрипит Давид, заправляя выбившуюся прядь мне за ухо и невзначай проводя по скуле.

— Я тебя жду, — вторю ему севшим голосом, напрягая от возбуждения ноги.

Надеваю свою самую сексуальную сорочку из тонкого кружева, распускаю волосы и придирчиво рассматриваю себя в зеркале. После родов грудь стала больше и сочнее, привлекая всё внимание на себя. Если где-то и остались несовершенства, то их скрывает полумрак.

Слышу, как перестаёт шуметь вода, как с щелчком закрывается дверь, как шуршат по ламинату шаги. Не поворачиваюсь. Жду, когда Дав подойдёт и затянет меня в общее пламя. Он так и делает. Прижимается со спины абсолютно голым телом. Бесстыдник. Кажется, я краснею от макушки до пят, хоть и никогда не была скромницей.

— Ты самая красивая женщина во вселенной, — шепчет в ухо, цепляя мочку зубами и слегка прикусывая. — Не представляешь, как давно я хочу тебя.

Разворачиваюсь в его объятиях, приподнимаюсь на мысках и тянусь к нему за поцелуем. Дав впивается в губы, проходит по ним языком и с рыком углубляется, сплетаясь с моим. Мы в каком-то хаотичном танце пересекаем спальню, сносим стул, натыкаемся на, непонятно откуда взявшийся, комод и падаем на кровать. Моя сорочка не выдерживает напора Давида и минуты, оставшись валяться где-то на полу.

Его мощь вдавливает меня в матрас, руки жадно блуждают по окружностям, тяжёлое дыхание шпарит кипятком, влажные губы разрисовывают чувствительную кожу. Провожу ладонями по крепкой спине, поглаживаю россыпь пулевых отверстий. Эти отметины появились ради меня, и от этого они бесценны.

— Прости, долгой прелюдии не будет, — несдержанно сминает Дав грудь, раздвигая коленями мои ноги. — Залюблю тебя потом, а сейчас просто трахну.

Тяну его на себя и приподнимаю навстречу бёдра. Мне долгие ласки тоже не нужны — завелась в процессе уборки посуды. Дав обхватывает ягодицы пятернёй, с благодарностью впивается в губы и одним махом насаживает на себя, прошивая, кажется, до бьющегося сердца.

Судорожно делаю вдох, выгибаюсь в спине, сдерживаю рвущийся стон, распадаясь от наполненности. Слишком много, слишком чувственно, слишком горячо. Давид приходит в движение, и становится слишком всего. Мощный удар выбивает душу, а вместе с ней и сдавленный крик.

Ощущение, что я пульсирую каждой клеточкой, готовой вот-вот взорваться, сгораю от огня, чтобы снова возродиться. Вцепляюсь зубами в его плечо и смыкаю челюсть, когда судорога пронизывает низ живота и поднимается по позвоночнику.

В рёбра лупит мотор, то ли мой, то ли его, в глазах яркие вспышки фейерверков, в крови неизвестная субстанция, похожая на лаву. Давид догоняет меня через пару толчков, с хрипом выплёскиваясь на бёдра.

Мы так и проваливаемся в сон. Липкие, потные, удовлетворённые и сплетённые в один узел. На границе царства Морфея закрадывается мысль. Я ведь согласна чуть позже выйти за него замуж и готова подумать о статусе Андрюши.

Рената

Острые камни впиваются в ещё плоский живот, мешая удобнее лечь и занять позицию. Но я лежу на твёрдой, угловатой поверхности, не обращая внимание на дискомфорт тошноту и головокружение. Руки уверенно удерживают приклад любимой винтовки, глаз привычно сосредотачивается на шкале оптического прицела, сканируя песчаную рябь и редкий сухостой, доходящий до границы белокаменного забора. За ним больше года прячется моя цель, которая вот-вот проститься с жизнью.

Чёрная борода, топорщащая в разные стороны, колючие, близко посаженные, угольные глаза, выедающие взглядом нутро, неровный, глубокий шрам, перечёркивающий лицо от века до кадыка и змеёй уползающий в густую растительность, красно-белая тряпка, намотанная на лысый череп. Бахрут. Это мерзкое имя вырезано у меня на спине, а в память навечно впечаталось всё, что он со мной делал.

Я, как будто вернулась в прошлое. Та же ненависть, те же накатывающие воспоминания, то же нетерпение нажать на крючок, только место, похожее на загородный дворец шейха, а не убогое стойбище пастухов. Не доносится вони отхожих мест и навоза, не липнут мухи на потную от нервоза кожу.

Я спокойна и в безопасности. Со мной мой отряд, и это наша последняя операция. Абсолютно санкционированная ликвидация Газали, подписанная на высшем уровне. Официально — за похищение девочек и девушек для борделей, открытых им же, на уровне внутреннего пользования — за смерть Дрона и издевательства надо мной.

Бахрут думал, что под защитой Дахеева он неприкосновенен, но лоханулся, не узнав, чья я дочь. При чём здесь Дахеев? Именно он оказался тем дядюшкой, что растил и натаскивал Касима. Дахеев развивал и поощрял садизм и извращённые пристрастия племянничка. В их тайном убежище было найдено столько сувениров, что мы сильно усомнились в наличие у них генов человечности.

Дахеев пустил себе пулю в висок к концу проверки. Говорили, что его посетил высокий, седой мужчина, назвавшийся бывшим сослуживцем, и после ухода гостя раздался выстрел. Ни записки, ни следов хаоса. Чистый стол и стопка документов, забрызганных кровью.

Потом, где-то через месяц у Давида нарисовалась командировка. Я ждала его и нервничала. Нервничала и ждала. Знаете, какие мне приходили в голову мысли? Мой мужчина снова рискует, а я так и не вышла за него замуж. Глупо, кощунственно, но, как оказалось, это стало моей фобией.

— Вы теперь в безопасности. С Касимом покончено. Он страдал. Долго, — первое, что сказал Дав, вернувшись из поездки.

Он не дотронулся до меня, пока не принял душ и не сменил одежду. Сама мысль коснуться любимой женщины после того урода его коробила. Вечером, уложив Андрюшу, мы пили на кухне водку и поминали Дрона.

Тему с Касимом мы больше не поднимали. Давиду неприятно было говорить про ублюдка, от которого он не смог меня защитить, а я не хотела знать подробностей, потому что догадывалась, насколько Анжиев мог быть жесток.

Благодаря проверке и трусливым показаниям Тополева была раскрыта приступная сеть, глубоко запустившая корни в министерство и в правительственные ряды. Власть и деньги правили балом, а бойцов набирали по принципу жадности, пользуясь тем, что многие из нас пришли на службу ради денег.

Как Давид и думал, мой отец занимал не последнее место в стране. Серый кардинал, владеющий эффективной армией, оружейными заводами и торговой сетью, работающей с крупными иностранными заказчиками. Лакомый кусок, за который развернулась смертельная борьба.

Я удачно вписалась в игру, затеянную в верхах. Правда, садизм и одержимость Касима внесли свои коррективы. Возможно, Дахееву пришлось самоликвидироваться из-за его тупости. Кто знает, что сделали бы с генералом хозяева за срыв продуманного плана. Или он понял, что проиграл. Это как всю жизнь идти к цели, а потом её безвозвратно потерять. Нередко слишком самолюбивые люди ломались от такого удара.

Конечно, я догадывалась о возможностях и о непримиримости с врагами моего отца, поэтому не сильно удивилась неожиданным смертям в высших чинах. Кто-то угорел в бане, кто-то утонул во время дайвинга, кто-то банально потерял управление и вылетел на встречку.

В общем все, мало-мальски причастные к подпольной организации и не успевшие попасть за решётку, лежали в закрытых гробах на глубине двух метров. Гуреев вышел в окно, приняв убойную дозу наркоты, а его снайперы подорвались на растяжке, вернувшись частями в мешках из Самали. Тогда в секретную командировку гоняли Ким и Лерик, но они пожали плечами и сослались на совпадение.

Наш отряд всё же расформировался самостоятельно. Давид перебрался в кабинет, Саня с Михой перешли в инструкторы по рукопашке и стрельбе, Митяй дрючит молодняк, гоняя сопляков по плацу, Лерик подался в отдел внутренней разведки, Киму предложили попробовать силы в сетевом шпионаже, и он с радостью согласился.

Почти у всех произошли изменения в личной жизни, и риск перестал в неё входить. Саня женился на Любе и через пять месяцев станет отцом, Митяй остепенился и обручился с рыжеволосой Лесей, и они подали заявление в ЗАГС, Миха пошёл по стопам Борова, найдя себе Марусю, готовящую сумасшедшие борщи и пирожки, Лерик уже месяц как живёт с Анитой из отряда Дьявола.

А Ким соблазнил внучку Савицкого и частенько просыпается от кошмарных снов. Легко представить, чего ему снится и что произойдёт, когда он пойдёт знакомиться с родителями… Дав назвал Кима самоубийцей и предложил перед этим оформить завещание на Андрюшу.

Андрей Давидович Анжиев. Я всё же послушала Дава и записала его отцом в свидетельстве о рождение. Да и парни приложили к моему решению руки, пообещав поддерживать память о Дроне. Не знаю, как отнесётся к этому сын, когда вырастит, но мы рискнули.

Ну а наша с Давидом личная жизнь… Совсем недавно я думала, что больше не смогу подпустить к себе другого мужчину, не смогу никого полюбить как Дрона, не смогу быть счастливой, но семя, бережно брошенное Давом, попало в благодатную почву и пустило ростки. Сначала они были хрупкими, поддерживаемыми дружбой, но со временем окрепли, завитвились, пригрелись в тепле, напитались нежностью и зацвели любовью.

Теперь я чувствую всё — бабочек в животе, трепет перед встречей, нетерпение во время ужина, предвкушение, пока Давид укладывает спать сына. Кто-то скажет — глупая, но я отвечу — влюблённая. Я, действительно, счастлива, как никогда. Именно Анжиев делает меня такой, а я его.

— Муха на позиции, Скрипач с Медведем разложили взрывчатку, Боров с Канарейкой нашли запертых женщин, команда Дьявола готова к эвакуации похищенных и к прикрытию нашего ухода, — отвлекает от воспоминаний Давид, расписывая мне этапы операции. — Если хочешь, мы можем прихватить Бахрута с собой и помучить его, прежде чем убить.

Давид рядом. Наминает бока о камни, подстраховывает и охраняет. Он вытащил зад из кресла и доверил Андрюшу деду, лишь бы не отпускать меня без присмотра. В принципе, здесь все для того, чтобы отдать долг Дрону. После мы разбежимся по своим отделам и будем встречаться по выходным.

— Нет, — потираюсь щекой о приклад и веду прицелом вдоль террасы, на которой развалился в подушках Газали, не подозревающий о нахождение на территории посторонних. — Хочу покончить с ним как можно быстрее.

— Тогда начинай представление, — Дав чмокает меня в плечо, затянутое курткой, но я чувствую жар в месте прикосновения. — У тебя право первого выстрела.

И я делаю его. Дожидаюсь, когда Бахрут встанет, подойдёт к перилам, и стреляю ему в пах. Смертельно, ели не оказать помощь в первые тридцать минут.

— Может закончишь? — раздаётся в динамике голос Кима. — Лучше удостовериться, что он мёртв.

— Я удостоверюсь, — пыхтит Митяй, взбираясь сбоку на балкон. — Тебе привет от Ренаты, тварь.

В оптике вижу, как Канарейка бьёт в челюсть Бахрута, вешает его мешком на балясинах и орудует ножом по спине. Догадываюсь, какая надпись вспарывает кожу, и от эмоций сглатываю солёный ком. Слышу стоны, вылетающие из переломанной челюсти, наблюдаю, как Газали беспомощно машет руками.

— Последний выстрел, Блошка, и домой, — говорит Митяй, подтягивая ослабшего ублюдка за шкирку.

И я запоминаю его конечный взгляд, наполненный страхом и осознанием предрешённости, нажимая на спусковой крючок. Глаза Бахрута затягивает мёртвой пустотой, и тут же раздаются взрывы, уничтожающие бандитов, отдыхающих в казармах.

— Вывели восемь девушек, — зло рубит Зелимхан на фоне женского плача. — Совсем девчонки. Двух спасти не удалось. Умерли от побоев и насилия до нас.

Мы отходим под звуки канонады, сопровождаемые огненным заревом от особняка. Измученные, оголодавшие и ослабшие девушки упорно движутся в цепи, прилагая последние силы чтобы не отстать. Почти все славянского происхождения кроме одной, самой маленькой и тощей.

Нас забирают двумя вертолётами и доставляют на аэродром дружественной страны. Оттуда взлетает военный самолёт и берёт направление домой. Пока команда Дьявола и Ким заботятся о спасённых, я кладу голову на плечо Давида.

— Товарищ майор, у меня вопрос, — произношу, стараюсь скрыть нервозность.

— Слушаю, — Дав перекидывает руку и по-медвежьи обнимает меня.

— Ты, вообще, собираешься на мне жениться? — предъявляю ему претензии, выпячивая от мнимой обиды губы. — Я могу хотя бы дочь родить в законном браке?

— Дочь? — зависает Давид, разворачивая меня и растерянно шаря по лицу. — У нас будет дочь?

— Не знаю, но мне кажется, что да, — киваю и чувствую, как на ресницах скапливается влага. Чёртовы гормоны.

— Я так сильно люблю тебя, Блошка, — со всей дури прижимает к себе Дав, перетаскивая на колени.

— И я люблю тебя, — шепчу куда-то ему в шею, хлюпая соплями.