Без памяти. К себе

Глава 1

Стены цвета грязного персика покачивались, потолок с сеткой мелких трещин то надвигался на меня, то отлетал. Из приоткрытого окна доносился птичий гвалт, чужеродный какой-то. Я будто бы не привыкла слышать птиц…

Знать бы ещё, к чему я привыкла.

– Ну-с, дорогая моя, нашлись ваши родственники, – на пороге больничной палаты, где я и лежала на застиранных простынях, появился лечащий врач.

Георгию Степановичу на вид было не меньше шестидесяти лет, поверх хирургички он носил накрахмаленный до деревянного состояния халат, очки в круглой оправе, и чем-то напоминал доктора Айболита.

Очень странно, что книжного персонажа я помнила, а себя – нет.

– Как я и говорил, вы – Петрова Марфа Семёновна. При вас ведь были документы, паспорт, медицинский полис, банковские карточки на ваше имя… а вы сомневались, Марфушка.

Марфушка Семёновна… мне что, девяносто лет?

На вид чуть больше двадцати, а может и меньше. Увидеть бы этого Семёна, который назвал меня Марфой.

Может, сейчас и увижу, кстати.

На пороге палаты появилась всплошенная женщина, годящаяся мне в бабушки. Рядом топтался мужичок лет сорока, в помятой рубашке и потёртом, видавшем виды пиджаке, видимо, оставшемся ещё со времён выпускного.

– Ваша? – торжественно показал на меня Георгий Степанович.

Тётка замерла на мгновение, засеменила к кровати, покачивая объёмными бёдрами, уложив натруженные ладони на выступающий живот, испытывающее уставилась на меня. Я смотрела на неё, ничего не чувствуя.

– Да она это, она, чего смотришь, Антонина! Одно лицо с матерью.

– Сирти-и-и-и-и-инушка ты наша, уже не ча-а-а-аяли увидеть, – завыла тётка, бросаясь мне на грудь, едва не раздавив.

– Вы тут поговорите, а я на обход, – кашлянув, сказала врач, когда я посмотрела на него буквально умоляюще. Спасите от этой странной тётки… как там её… Антонина? – Только, как я и предупреждал, с информацией очень дозировано, деликатно.

– Здравствуйте, – выдавила я из себя, когда Антонина перестала меня хватать, будто проверяя, живая ли я, существую ли.

– Что же, совсем не помнишь меня? – в неверии качнула та головой. – Тётка я твоя, троюродная, но ты с пупенку аж до двенадцати лет на этих вот руках выросла, пока мать тебя от деда в город не забрала. А это сосед мой, Николай, ты маленькая всё обещалась, что замуж за него пойдёшь.

Я перевела взгляд на мужичка, так и не покинувшего пост у дверей. Вкус у меня в детстве был так себе. Невысокий Николай, короткие, кривоватые ноги, глубокие залысины по линии лба, бесцветные глаза. Вряд ли лет десять назад он был Аполлоном.

– Нет, – качнула я головой, – не помню. Я ничего не помню.

– Ничего, ничего. Врачи говорят – это временно, из-за аварии. И как только умудрилась на пустой гравийке так в дерево врезаться… видали мы с Николаем машину, живого места не осталось!

– Зверь, видать, спугнул, – вставил слово Николай. – Народу стало меньше, по городам разъехались, вот зверья и народилось. Лось? – уставился он на меня, будто я помнила хоть что-то.

Я в ответ неопределённо повела плечами. Выходит, лось…

– Хорошо, мужики местные ехали, увидели машину и пошли водителя искать, не пострадал ли. Нашли тебя в кустах, без сознания, вызвали скорую. Места хоть и глухие, а кое-где связь ловит.

– Хорошо, – согласилась я, глядя на совершенно незнакомую мне женщину.

Противное чувство, липкое какое-то. Ты человека не знаешь, а он знает о тебе всё.

– Ты курочку-то кушай, я специально пожарила, как ты любишь. С хрустящей корочкой! – довольно заметила Антонина, выкладывая на стол недельный запас еды. – Завтра ещё принесу. Яблоки вот с дедушкиной яблони, может, поможет тебе… врач сказал, ассоциативный ряд нужен. Вот чем яблоки не ряд этот-то? – глянула на Николая, тот утвердительно кивнул, словно понимал значение словосочетания «ассоциативный ряд».

– Мы машину-то к дому Петра отволочём, Николай уже об эвакуаторе договорился. Пётр – это дед твой, дядька мой, выходит, – спохватилась Антонина.

– Я отдам деньги, – поспешила я заверить.

Интересно, есть у меня деньги? Если есть, то сколько? Врач упоминал банковские карточки, значит, должны быть…

– Ой, горюшко, какие у тебя деньги-то, у сироты… – вздохнула Антонина.

Выходит, не получится спросить Семёна, чем он думал, когда Марфой меня называл. Почему не Акулиной или Матроной?

Я вопросительно посмотрела на скорбно поджавшую губы тётку. Мне бы не помешала информация о себе.

Например, как давно я сирота, сколько мне лет, где живу, что вообще происходит?!

Антонина прочитала мой взгляд, видимо, прикинула в уме, что значит «дозированно, деликатно», тяжко вздохнула и начала рассказывать:

– Отца у тебя, считай, не было, покувыркался с мамкой твоей и пропал… Обычное дело, в общем. Ты с дедом жила до двенадцати лет, мамка твоя в город уехала, в Москву, счастья искать. В двенадцать твои приехала, забрала тебя. Дед не хотел отдавать, прикипел сердцем, но делать нечего. Мать есть мать, – важно кивнула Антонина. – С дедом ты общалась, пока он жив был, всё обещала вырасти и приехать, не успела вырасти, раньше он умер, – горько вздохнула. – С тех пор мы, считай, о тебе не слышали ничего, особенно как мать твоя померла четыре года назад.

– Я в Москве жила? – нахмурилась я, вычленив для себя главное – последнее место жительство. Пыталась вызвать у себя тот самый ассоциативный ряд.

Москва, Кремль, Садовое кольцо, Арбат… ничего. В голове всплывали картинки, похожие на ответ поисковика, ни мыслей, ни эмоций не вызывающие.

Ни-че-го.

– Может, мне в Москву надо?.. – растерянно буркнула я.

– Может и надо, только куда ты поедешь-то? Где ты жила, мы знать не знаем, снимала, наверное, или в общежитие институтском. В институте ты училась – это точно, а в каком? – развела Антонина руками.

– А здесь я, тогда, как оказалась? И где, кстати, «здесь»?

– Да на днях вдруг позвонила и сказала, что хочешь в отпуск приехать, родные места посетить.

С «родными местами» понятней не стало… Может, местоположение вызовет нужный ряд, ассоциативный.

Георгий Степанович называл населённый пункт, но название вылетело из головы, как не имеющий значения факт. Пустой звук, не вызывающий никаких эмоций.

Белиберда какая-то, бессмысленный набор звуков.

– Забайкалье! – провозгласил с гордостью Николай.

– А-а-а, – понимающе кивнула я.

«Где, где?!» – хотелось мне в панике заорать во всё горло.

Где находится Забайкалье, помимо очевидного, что где-то ЗА Байкалом?

Рядом с Хакасией?

Горным Алтаем? Бурятией?

Якутией?

Ханты-Мансийским округом?

На Сахалине, чёрт возьми?!

Через три дня Георгий Степанович отпустил меня с богом, выпиской и рекомендациями на одном листе. Приехала за мной Антонина и всё тот же Николай.

– Я в доме деда прибралась, всё намыла, начистила, блестит, как новое, – отчиталась та, усаживая меня на переднее сидение старенькой Нивы, рядом с Николаем, важно держащимся за руль. – Ежели что, можешь и у меня пожить, но нас там тьма народа, – махнула рукой. – А тебе, врач сказал, покой нужен и этот… ряд.

– Мы недалеко живём, – кивнул Николай, – на выелке, там двенадцать дворов всего. А ты в самом Сапчигуре* устроишься – село так называется, родина твоя, – пояснил он.

Точно, несколько дней я рассматривала собственный паспорт, вглядываясь в безликие строки в надежде вспомнить что-нибудь, почувствовать. Но нет – пустые буквы, по-прежнему ничего для меня не значащие.

Ехали долго, сначала по асфальтированной дороге, потом по гравийке, после снова, как из ниоткуда, взялся асфальт, который и привёл на мою родину… это если верить тому, что говорили.

Не верить, впрочем, причин не было.

Накануне Антонина привезла фотографии, те, что оставались у неё и в доме деда. Девочка, запечатлённая на них, действительно была похожа на отражение, которое смотрело на меня в зеркале. Не одно лицо, конечно, если верить паспорту, мне двадцать два года, а той девочке лет двенадцать-пятнадцать, но черты лица, худое телосложение, похожи.

Широкие скулы, серо-карие глаза, тёмные волосы. Носы разные, но, если верить врачам в больнице, куда я попала, у меня была ринопластика, и губы другие – тут и удивляться нечему. Кто сейчас не вкалывает пару кубиков гиалуронки?

– Так отец-то твой башкир, – кивнула Антонина, глядя, как я в удивлении рассматриваю собственные детские фотографии, где были заметны монголоидные черты, сейчас они сгладились, скулы в Европе назвали бы «славянскими». – На заработки приехал, тебя вот только и заработал.

Башкир Семён, значит.

И как же ты, башкирка Марфа, умудрилась забыть настолько причудливый факт своей биографии?

Въехали в небольшое село, тянущееся улицей, по которой мы двигались, от кромки густого леса до реки. Остановились у одного из домов, на самом краю.

Большой сруб, потемневший от времени, глядел окнами на огород, где красовалось несколько грядок с бог знает чем. Ботвой, в общем.

– Это я сажаю, – кивнула Антонина. – Ты наследница по закону, мы не претендуем, не подумай чего, так только… огородом пользуемся. Картошка пусть мелкая, но родит, морковь, лук да чеснок – всё за зиму уходит.

– Сажайте, – пожала я плечами, равнодушно глядя на грядки и чужой дом

И открывающийся пейзаж с заднего двора моего, выходит, имущества.

– Машина твоя, – заявил Николай, сдёргивая кусок брезента с куска железа, которое когда-то было автомобилем.

Синего цвета, судя по шильде – Опелем.

Действительно чудо, что выжила. Багажник был цел, морда же собралась гармошкой, впечатав передние сидения в задние. Несчастный опель словно с бетонной стеной встретился. Хотя, учитывая размеры некоторых деревьев по пути сюда, неудивительно, если я в такой увернулась, встретив лося…

Лось… мамочки.

– Телефона твоего мы не нашли, – вздохнула Антонина. – Ни в машине, ни на месте аварии. Может и мужики умыкнули, что скорую вызвали, кто ж признается? Вот, купили тебе… – протянула упаковку с новым телефоном. – Не бог весть какой, не обессудь уж, но продавец клялся, что все нужные функции есть. Симка пока моя стоит, обживёшься маленько, в город съездим, на себя оформишь. В банк сходишь, да и мало ли, купить что надо будет. Я вещи-то твои из машины вытащила, что смогла, постирала, посушила. Не серчай, если что не так.

– Спасибо, – искренне кивнула я, кажется, первый раз почувствовав что-то к этой незнакомой женщине.

Благодарность? Тепло?

– Это, что ли, Марфа? – раздался женский голос за нашими спинами.

Мы с Антониной синхронно обернулись. Перед нами стояла целая делегация просто одетых людей, с жадностью рассматривающих меня.

– Не больно похожа, – вынес вердикт сухой старик с крючковатым носом.

– Да одно лицо, нос только тоньше. У Марфы фирменный был, Петровский, а тут… – сощурилась женщина в возрасте, критически осматривая меня. – А скулы её, башкирские.

– Операцию на нос она делала, – громко ответила Антонина. – В Москве на какую ни глянь – деланная-переделанная, Марфа-то вон только нос да губы зашаманила, а так-то одно лицо с матерью.

– И то правда! – крикнул кто-то.

– Ой, да дайте человеку отдохнуть с дороги-то, тем более, головой ударенная! Понимание иметь надо, – отдал распоряжение женский, громкий голос, прямо Людмила Зыкина пропела.

– Ты, внучка, ежели что, заходи ко мне, – подошла ко мне сухонькая бабушка. – Я деда твоего хорошо помню, бабку, царство им небесное. Мать твоя на моих глазах росла, ты тоже, пока в Москву не забрали тебя… Всё расскажу, покажу. Магазин где, медпункт, почта, банкомат, если надо. Я вон в том доме живу, – показала на домик, обшитый жёлтым сайдингом. – Бабушка Агриппина меня зовут, Груша по-простому. А если по хозяйству помочь, то кучу зови, он аккурат напротив, – ткнула на относительно новый дом из клеёного бруса.

Новый в сравнении с моим наследством, конечно.

– Мирон! – закричала бабушка Груша. – Мирон, ходь сюда! Чалдон ты бестолковый, кому говорю, ходь сюда!

Все дружно обернулись на дом напротив, в ожидании какого-то Мирона и Чалдона бестолкового, что бы это ни значило.

Ну и какой-то кучи… кучи чего-то, надеюсь, не того, во что превратилась моя жизнь после потери памяти.

А может, она и была таковой до?

– Куча – это фамилия такая, – улыбнулась бабушка Груша тонкими, старческими губами. – Перебрался сюда года два назад, калымит на приисках, между вахтами здесь живёт. Если кому чего надо – он первый помощник. За копейку малую, а то за еду. Народ здесь небогатый, кто чем может, тот тем и платит. Мирон!

Через минуту открылась калитка в доме напротив, появился высокий мужчина, издали возраст было не разобрать.

Подошёл, засунув руки в карманы серых, потёртых треников. Лицо с чёрной, неопрятной щетиной на подбородке, который можно было бы назвать волевым, но с общим расхлябанным видом, накинутым капюшоном толстовки, такой же потёртой и застиранной, как штаны, не вязалось.

Окинул толпу недовольным взглядом светло-серых, почти голубых глаз. Прищурился, уставился на меня в упор так, что гусиная кожа побежала по рукам.

Что-то было во взгляде такое…

Не знаю какое, неуютное! Меня словно рентгеном просветили и парочку смертельных диагнозов нашли, вместо одной амнезии.

– Чего, тёть Груш? – лениво проговорил он.

– Познакомься вот, Марфа наша, ежели что, так она к тебе шмыгнёт.

– Ну пусть, ежели что, – с усмешкой ответил он, ещё раз просканировав меня с головы до ног.

*Сапчигур – выдуманный населённый пункт.

Глава 2

Сапчигур – посёлок домов на триста, чуть больше.

Люд разный, встречались дети, иногда молодёжь, но чаще старики, кто был в силах – разъехались на заработки, в поисках лучшей жизни.

До этих странных событий я в деревне никогда не бывала… так мне казалось, во всяком случае.

Только если прислушаться к себе, я и в городе не жила.

Возникла из ниоткуда и смотрела теперь на знакомо-незнакомый мир, где для меня не существовало места.

Дом деда Петра был простым, тёплым и каким-то до странности комфортный при всей неустроенности. Окрашенные водоэмульсионной краской стены, деревянные полы, сплошь покрытые ткаными половиками, старая деревянная мебель.

Особенно выделялись круглый массивный стол по центру большой комнаты и трёхстворчатый шкаф на изогнутых ножках с чуть потемневшим зеркалом, в который я сложила свои вещи.

Я внимательно осмотрела каждую вещичку из собственного гардероба, от обуви и белья до ветровки и треккинговых кроссовок, в надежде вызвать у себя пресловутый ассоциативный ряд, хоть какие-то воспоминания.

Ничего.

Просто груда непонятного хламья, которую непонятно зачем я купила, будто с чужого плеча.

Фирмы производители тоже ничего не сказали. Самый обыкновенный масс-маркет, представленный в каждом крупном городе, ничего особенного. Никаких локальных брендов, ничего выделяющегося, подчёркивающего индивидуальность, вкус.

Я даже перемерила каждую шмотку, крутясь перед зеркалом, пытаясь представить о чём бы я могла думать, покупаю ту или иную вещь.

Платье из вискозы длиной по щиколотку с открытыми плечами, например. Или несколько футболок с принтами цветов. Почему именно цветов, а не мультипликационных героев или геометрических фигур, или базовых, однотонных?

Нашлось несколько пар джинсов, тренировочные тёплые штаны, толстовка, лосины, а платьев или юбок было мало. Как и не было кружевного белья, только хлопковое, удобное.

Может, я спортсменка или, например, хожу в походы?

Внимательно оглядела себя. Худая, не загорелая, наоборот бледная, несмотря на только пробежавшее лето. Не похожа на ту, что дружит со спортом, тем более ходит в походы.

Безликая какая-то картинка вырисовывалась.

Поездка в ближайший город, в банк, показала, что деньги у меня имелись. Немного, но для жизни в деревне на ближайшее время хватит.

Оформила сим-карту на своё имя. Прошерстила все социальные сети в поисках собственной страницы – по известному мне имени – ничего. Лишь одна, закрытая, очень старая, где той же девочке на аватарке, что показывала мне Антонина на фотографиях, лет двенадцать. Написала в техподдержку, впрочем, не сильно веря в чудо.

Выходило, что я существовала.

В шкафу лежали мои вещи.

Приезжали мои родственники.

Соседи здоровались со мной по имени, передавали привет Антонине, радовались, что я нашлась, говорили: «Ничего, ничего, господь поможет» и «Врачи не дураки», рассказывали истории из моего детства, искренне пытались помочь.

Страница в социальных сетях была, пусть очень старая и закрытая, но была ведь.

Но меня самой – нет. Не было. Не существовало.

Я выглянула в окно. Самое начало осени, днём ощутимо веяло летним теплом, ночами температура опускалась до плюс десяти.

Решила прогуляться, сходить на берег реки. Здесь, у посёлка, не слишком широкой, если же пройти пару километров по течению, русло резко расширялось и делало поворот почти на девяносто градусов, открывая живописный пейзаж.

Нацепила босоножки, краем сознания отметив, что спортивные, не слишком удачно на мне сидящие, широковаты на мою узкую ногу.

На распродаже купила? Или треккинговая обувь и должна так сидеть?

Найду я когда-нибудь ответы на свои многочисленные вопросы?

Кинула взгляд на печку, где теплился огонёк, за чем я пристально следила, боясь, как бы не потух. Выяснилось, что я не умела растапливать печь, а в доме деда отопление было именно печное, как при царе-батюшке, когда и был построен этот дом.

Антонина сказала, что дед был противником инноваций, потому от газового отопления отказался категорически. Сейчас провести можно, только стоит дорого. Вот ежели я решу остаться… то тогда да, тогда конечно, а пока, чтобы сырость не стояла в доме, можно и печью обойтись.

Печью обойтись… звучало, как что-то на старославянском, бьющим по моей и без того «ударенной» голове.

Хорошо, что имелся старенький, но рабочий бойлер в крохотной ванне и электрическая плита в кухне. А то бы пришлось готовить на костре и мыться в тазике.

Вышла на улицу, захватив ветровку. Пошла вдоль улицы, разглядывая то, что видела.

Большая часть домов на краю, где стоял дом деда – своим назвать я его не могла даже в мыслях, – деревянные срубы. Стояло два новых, недостроенных дома из клеёного бруса, смотрящих на улицу пустующими, огромными окнами.

Дальше тянулась целая улица кирпичных домов, как сказала баба Груша, недалеко когда-то добывали редкие и нужные стране ископаемые, шахта давала жильё специалистам.

Шахты не стало, как и страны, а дома и специалисты остались.

В центре посёлка находилось почтовое отделение, работающее четыре раза в неделю по несколько часов. Два магазина, торгующие всем, от консервов до трусов, здание сельсовета и одноэтажная школа с небольшой спортивной площадкой перед деревянным крыльцом.

Вокруг этой школы я ходила два дня подряд, заглядывая за каждый куст, даже зашла внутрь в надежде, что вспомню что-нибудь.

Выходило, что именно сюда я пошла в первый класс. Здесь появились мои первые приятели и, может быть, первая любовь.

Сама директор – полная, добродушная, с ямочками на лице, – провела меня по нескольким классам, рассказывая, где я сидела, с кем дружила, жаль, что все поразъехались, так бы пообщалась с друзьями-подругами.

В этот раз я прошла мимо, повернула к реке и поспешила к берегу через луг, покрытый высокой травой, по узкой, утоптанной тропинке.

Навстречу тяжёлым шагом шёл мужчина, переставляя ноги в высоких резиновых сапогах. На широких плечах брезентовая куртка, на голове затёртая бейсболка с длинным, сломанным вдоль козырьком, хмурый взгляд исподлобья.

Мирон Куча.

– Здравствуйте, – поздоровалась я первой, когда мы поравнялись.

Тот окинул меня недовольным взглядом, будто я оторвала его от важного дела и вообще – никчёмное существо какое-то, прилипчивое и противное.

– Здрасьте, – ответил, останавливаясь. – Гуляете, Марфа? – с ленцой проговорил он, явно заставляя себя проявить вежливость.

Тянул себя за язык, вынуждал оторвать от нёба и произносить звуки.

– Хотела пройтись… – показала я неопределённо рукой на окрестности. – А вы грибы собирали, да? – уставилась на полное ведро грибов.

В плечи Мирона впивались лямки брезентового, видавшего вида рюкзака, видимо, тоже с добычей.

– Грибной нынче год, – прокашлявшись, ответил Мирон, тряхнув ведром.

– Они съедобные, да? – с интересом разглядывала я круглые шляпки и ножки

Некоторые были, как на детских иллюстрациях, того и гляди – заговорят, подобно Деду Боровику. Некоторые тёмные, с кривыми шляпами, похожие на неудавшиеся пироги.

Удивительная штука человеческая память. В памяти всплывали книги, рисунки, песни, блюда паназиатской и французских кухонь, что такие кухни существуют, умение пользоваться интернетом, приложениями, сериалы… но о себе ни-че-го.

– А то ж, – кивнул Мирон, глянув на меня как на идиотку.

– Послушайте, а вы не могли бы продать мне немного?.. – выпалила я, прежде чем сообразить, что понятия не имею, как готовить грибы.

Не могла даже вспомнить, ела ли я вот такие, прямо из леса, из-под ножа. Вспомнился вкус рамена, буйабеса, грибного супа-пюре, настоящего, лесного – нет.

– Могу и продать, – пожал он плечами. – Сейчас или занести, когда пройдётесь? – обвёл рукой пространство. Мне показалось, что он спародировал меня.

– Занесите, – спешно кивнула я. – Если вас не затруднит, – добавила, как можно вежливее.

– Пойду я, грибы ещё чистить, – откланялся Мирон, обходя меня. – Хорошей прогулки.

– До свидания, – всё, что оставалось мне ответить.

Всё-таки странный он какой-то, чем-то неуловимым отличается от местных жителей. Говором, может? Баба Груша говорила, что не местный, недавно здесь появился, понятно, почему заметна разница.

Бродила я недолго. Смотрела на лес, начавший кое-где желтеть, на помятую траву вдоль берега, на блеск тёмно-серой, в синеву, воды. Пыталась выудить из себя проблески воспоминаний.

Говорят, дома и стены помогают. Мне не помогали ни стены, ни пейзажи, ни люди…

Потянуло ветром с реки, запахло осенью, небо заволокло тучами, начал накрапывать дождь. Я накинула ветровку и поспешила в сторону посёлка, разномастные крыши которого виднелись на пригорке.

Заскочила домой, когда начало накрапывать сильнее. Разулась у порога, прошлёпала босыми ногами к шкафу, отыскала тёплые носки, нырнула в них, отметив, что погода не для босоножек.

Открыла холодильник, окинула взглядом контейнеры с готовой едой, которые мне исправно привозила Антонина, иногда заскакивал Николай, передавал «гостинцы». Кастрюльку с супом, собственноручно приготовленным по видео-уроку.

Если я и умела готовить, то благополучно забыла вместе с собственным именем.

Суп, кстати, вышел под стать имени Марфа для девушки с башкирскими скулами.

Стук в дверь испугал, с опаской выглянула в окно. На крыльце стоял Мирон, держа в руке полиэтиленовый пакет с грибами. Я успела забыть, что хотела купить. Открыла дверь, пропуская жестом гостя.

– Столько хватит? – вместе приветствия протянул он пакет. – Если надо ещё – принесу. На сушку есть, солоновиков много.

Я заглянула внутрь, там лежало два прозрачных пакета с уже очищенными грибами. Сервис…

– Хватит, – растерянно ответила я, не представляя и примерно, сколько нужно грибов, например, на кастрюлю супа.

Один, два, три штуки, килограмм?

– Вот эти – на суп хорошо будут, – ткнул пальцем Мирон в один из пакетов. – Можно сейчас сварить, а можно заморозить. Посреди зимы, с добавлением сушёных – вкуснота! А эти лучше сейчас с картошкой пожарить.

– Спасибо, больше не надо, – поспешила я заверить.

Слова о заморозке на зиму повергли меня в откровенный шок. Я буквально застыла, осознавая, что могу остаться в этом месте на зиму, а то и на всю жизнь… ведь это не моя жизнь.

Нет!

– Сколько я вам должна? – спешно уточнила я, скрывая собственные эмоции.

– Сколько не жалко, – пожал плечами Мирон.

Имя какое… всё-таки. Красивое.

Не подходящее совсем этому угрюмому человеку с хмурым, пронизывающим взглядом, оценивающим, таким, что между лопаток холодок пробегал.

– Назовите сумму, пожалуйста, – пролепетала я. – Понимаете, я и примерно не представляю, сколько это может стоить… – промямлила с нотками оправдания.

– Да? – посмотрел он на меня, приподнимая брови. – А, ну да, – выдохнул он, назвал сумму. – Нормально? Можно и меньше, если дорого.

– Отлично, – радостно кивнула я, достала телефон. – Переводом же нормально?

– Чего ж не нормально, нормально, – буркнул в ответ, продиктовал номер своего телефона. – Солоновики-то нести? И готовые уже имеются.

– Я не помню, что такое солоновики… название? – призналась я.

– Грибы, которые солят, – криво усмехнулся Мирон, почесав затылок. – А готовить-то умеешь, картошку пожарить сможешь? – снисходительно спросил он, в одностороннем порядке перейдя на «ты».

– В интернете всё есть… – промямлила я.

– В интернете расскажут, – снисходительно протянул он. – Это ж грибы. Богу душу-то отдать недолго, умеючи надо обращаться.

– Прямо рыба фугу, – усмехнулась я.

– Фугу не знаю, а картошку пожарить смогу, – не обратил на моё ёрничество внимание гость.

Кинул толстовку, висящую на плечах, с завязанными вокруг шеи рукавами, на стул. Двинулся в сторону кухни, оглядывая пространство.

– Уютно, – вынес вердикт, ткнув пальцем в трёхлитровую банку с садовыми астрами на подоконнике.

Моя слабая попытка придать жилищу человеческий вид, единственное цветовое пятно, которое казалось моим – ещё бы.

Сама банку добыла, сама отмыла до блеска, сама цветы срезала, сама место в доме нашла.

Глава 3

– А как вы здесь очутились? – чтобы хоть чем-то заполнить тишину спросила я, наблюдая, как Мирон аккуратно чистит картошку, срезая тонкую шкурку на расстеленную газету.

– Через дорогу перешёл, – буркнул Мирон, будто одолжение сделал.

Само красноречие…

– Я имею в виду, бабушка Груша сказала, что вы не местный, недавно переехали. Сапчигур не самое очевидное место для переезда… – смутилась я, договаривая.

Село – моя родина, я должна любить его, каждый кустик, каждую веточку, каждый уголок, а я говорю про неочевидное место для переезда.

– Место как место. Не хуже других, – проворчал в ответ. – Чалдон я, из такого же села, только под Тобольском.

– Кто? – переспросила я.

– Русские старожилы Сибири, потомки тех, кто в шестнадцатом веке перебрались, до всех переселенцев ещё. Говорят, с Дона казаки, но чего не знаю, того не знаю. Мои все на земле и на предприятиях работали, служивых не припомню. Так что, мне здесь хорошо. Просторно, душа дышит, и работа есть – прииски. Горщик я. Миллионы не платят, только кто мне их платить-то станет, с девятью классами за плечами, – равнодушно пожал он плечами. – Сковорода где?

– Вот, пожалуйста, – подскочила я, достала из стола старую чугунную сковородку.

Мирон молча кивнул, поставил на плиту, принялся за готовку.

Всё так же в тишине, никак не комментируя свои действия, не пытаясь поддержать беседу.

Я нажала на пульт телевизора, уставилась на диктора новостей, который вещал про убийство высокопоставленного чиновника, связанный с этим скандал международного уровня, найденный труп молодой женщины – по непроверенным данным любовницы, – гибели семьи чиновника при невыясненных обстоятельствах.

Показали фотографию самого чиновника в окружении семейства. Мужчину чётко, крупным планом, семью заблюрили – можно подумать, интересующиеся не найдут информацию в интернете.

Потом показали сюжет про амурских тигров, про конкурс юных музыкантов, спортивные новости, погоду.

Бесцельно пролистала несколько доступных каналов, никакого кабельного телевидения в доме деда, естественно, не было.

Вздохнула. Ничего интересного.

В город надо съездить, купить умную колонку. Алиса всяко интересней, чем диктор с пресным лицом, говорящий о каком-то погибшем чиновнике.

Я резко обернулась, почувствовав взгляд, такое бывает, когда-то кто-то в упор смотрит на тебя – неприятное ощущение.

Мирон?

Странно. Он в это время флегматично переворачивал картошку, не глядя в мою сторону.

– Лук порезать? – спросила я, желая помочь и чем-то занять руки.

Да и неудобно получается, гость готовит, а я в телевизор уставилась.

– Нарежь, вдоль, так вкуснее, – кивнул Мирон.

Вдоль… взяла я пару луковиц.

Интересно, где у лука «вдоль»? Выходит, я точно не умела готовить… не могла же я об опасности рыбы фугу помнить, а как резать лук забыть. Хотя, кто знает, вдруг взяла и забыла, а на самом деле я шеф-повар знаменитый, потому не загорелая в конце лета – на кухне мишленовской круглосуточно торчала.

– Вот так, – показал Мирон, придержав луковицу. – Чеснок можешь почистить, если ешь.

– Не знаю, ем ли, – неопределённо тряхнула головой.

– Чисть тогда, заодно и узнаем, – уверенно заявил Мирон. – Целоваться тебе здесь всё равно не с кем. Парни твоего возраста наперечёт, постарше все женатые, – усмехнулся он.

Я мельком глянула на говорящего, будто прикидывала, стоит ли рассматривать его кандидатуру для поцелуев.

Академическим красавцем точно не назвать. Черты лица грубоватые, широковатый нос с горбинкой, глаза выразительные, с хищным прищуром, взгляд с напускной ленцой. Волосы тёмно-русые, неаккуратно подстриженные со свисающей на лоб чёлкой, будто наспех в первой попавшейся парикмахерской оболванили. На скуле небольшой шрам, жёсткая линия рта, щетина.

Возраст неопределённый. Сильных морщин и мешков под глазами нет, но загорелая, обветренная кожа лица и рук, как и хмурый взгляд, прибавляли возраст.

Тридцать пять – сделала я вывод, оставив за собой право на ошибку. Не удивилась бы, если тридцать или все сорок.

Вообще, Мирон Куча не производил впечатления человека, рядом с которым комфортно, напротив, от такого здоровому человеку захочется поскорее уйти, скрыться с глаз.

Но я здоровой не была, поэтому присутствие соседа меня никак не смущало, наоборот, нравилось.

Наверное, я просто устала от одиночества, которое нарушали только суетливая Антонина и немногословный Николай. А может, чувствовала себя в безопасности, находясь рядом с Кучей этим…

Совершенно иррационально, стоит заметить.

Я ничего не знала о соседе, кроме того, что он рассказал. Не факт, что произнесённое – правда. А что выглядело правдиво – работа на приисках, – не должно было вызывать чувство безопасности.

Вряд ли туда нежные колокольчики с тонкой душевной организацией идут, не способные повысить голос на пролетающую муху.

По кухне разносился оглушающий запах картофеля с лесными грибами, настолько аппетитный, что я невольно удивлялась, как моя психика умудрилась забыть подобное?

– Останетесь на ужин? – спросила я Мирона, не желая сидеть в одиночестве.

– Можно и остаться, – кивнул он, – если не помешаю, – будто смущаясь, ответил, что никак не вязалось с его обликом.

– Нет, что вы, буду рада! – искренне воскликнула я.

Поспешила накрыть круглый стол у окна. Накануне я нашла скатерть с вышивкой по краям – очаровательная, винтажная вещица, тарелки с золотым кантом, рядком сложенные столовые приборы, бокалы в коробке со штампом ГОСТа СССР и надписью «Гусевской хрустальный завод».

Мирон отправился домой, вернулся почти сразу. Выставил на стол банку солёных грибов, двухлитровую бутыль красного компота, пояснив, что из лесных ягод – сплошные витамины, мне полезно, – и початую бутылку коньяка – если верить этикетке.

Хм, ладно.

Мы сели чинно, друг напротив друга. Мирон в однотонной серой футболке и простых джинсах. Я в оверсайз футболке с цветочками и лосинах. Волосы, подумав, расчесала и оставила распущенными.

Картофель всё ещё дымился, грибы, жареные и солёные, щекотали рецепторы, компот в хрустальном бокале поигрывал яркими бликами.

На приём на высшем уровне не похоже, но по-своему симпатично.

– Вкусно, – сделала я комплимент кулинарным способностям Мирона.

– Грузди попробуй, – довольно сказал он, двигая ко мне тарелку с солёными грибами.

Я положила себе пару ложек, смело наколола мясистую шляпку на вилку, отправила в рот.

Ого! Солёно, немного кисло, остро, ароматно. Оглушающе вкусно!

Почему я раньше не пробовала ничего подобного?! Как могла пропустить подобный опыт?

Хотя… Сапчигур – моя родина, значит, пробовала, но забыла.

Лучше бы я забыла вкус сыра Таледжио.

– Коньяк? – галантно поинтересовался Мирон, бесцеремонно наливая себе рюмку. – Или врачи запретили? Таблетки, может, принимаешь?

– Не принимаю, – покачала я головой. – Сказали – нет лекарств от амнезии, нужно ждать.

– Ясно, – кивнул он. – Так что? – помахал бутылкой над хрустальной рюмкой, глядя, как с сомнением смотрю на этикетку. Авария меня убить не сумела, суррогат с тремя звёздами доконает. – Магазинный, проверенный, – важно кивнул он, хлопнул по донышку, поставил рядом с моей тарелкой.

– За знакомство! – провозгласил.

Я неуверенно подняла рюмку, мы чокнулись. Мирон выпил одним махом, я пригубила, с опаской опустила кончик языка в янтарную жидкость.

Язык обожгло, сразу же разлилось приятное тепло, обдав насыщенным древесным ароматом с послевкусием табака.

Ничего себе три звезды…

– Так ты, Марфа, действительно ничего не помнишь? – спросил Мирон, с интересом разглядывая меня, словно я зверюшка в зоопарке.

– Что-то помню, что-то нет, – нервно дёрнулась я. – Про себя ничего, про мир вообще – почти всё. Число, год, имя президента, столицы стран, сайты, мемы – помню, а как пользоваться стиральной машиной – показала на накрытую салфеткой с вышивкой стиралку, – нет.

– Машинка дело нехитрое, – небрежно махнул рукой Мирон. – А что себя не помнишь – плохо. Но ничего, память дело такое… сегодня нет, завтра появится. Может, ещё рада не будешь… не всё приятно помнить, – задумчиво проговорил он.

– Всё равно лучше, чем не помнить ничего, – выдавила я из себя хрипло.

– Согласен, – кивнул он, налил себе рюмку, посмотрел на меня вопросительно.

Я благоразумно отказалась. Употреблять в компании незнакомого мужчины – плохая идея.

На один из базовых принципов безопасности хватало и ударенного мозга, тем более в голове уже шумело и кружило, несмотря на то, что выпила я совсем мало.

Может, я совсем не пью?

Мирон выпил рюмку махом, закусил груздём, встал, направился в сторону уборной. Я осталась за столом одна, разглядывая нашу трапезу, стены, которые меня окружали, снова и снова пытаясь вспомнить хоть что-нибудь.

Георгий Степанович уверял, что торопить себя не надо, всё придёт, когда психика, по какой-то причине блокирующая доступ к моей личности, сама решит.

Не получалось.

Существовать, реагируя через раз на собственное имя, отвратительно.

Жить будто не свою жизнь, смотреть на чужие лица, умом понимая, что они вовсе не чужие, чувствуя при этом пустоту – убийственно.

Я словно кошмарном сне блуждала, где-то между горькой реальностью и больной фантазией, и никак не могла найти выход к самой себе.

– Мара! – вдруг раздался грозный, громкий окрик, заставив меня крупно вздрогнуть всем телом.

– Что?! – подпрыгнула я на стуле, уставилась на стоящего у окна Мирона, который произнёс моё имя.

Моё имя?

– Да кошка моя, Мара, повадилась ботву свёклы грызть, как валерьянкой ей намазано! – открыл окно, крикнул ещё раз: – Мара, уйди, уши оторву!

– Витаминов не хватает, – повела я плечом, подходя к окну.

Действительно, на грядке Антонины, среди ботвы, развалилось трёхцветное, пушистое создание, лениво грызло ботву у корня, обхватив двумя лапами.

– Всего ей хватает. Бал у ется.

Я покосилась на Мирона, который грозил кулаком кошке. Интересный горщик с девятью классами образования…

Глава 4

– Так ты сама сходи, соберёшь на компот да на варенье, брусники наберёшь, мочёной наделаешь на зиму, в детстве, помнится, любила, – рассуждал Николай, откладывая из своих корзин в мою пластиковою тару ягоды, некоторые из которых я видела впервые. – Костяника это, – поймал мой взгляд гость на ягоды, отдалённо похожие на малину. – Чего дома-то сидеть? Одуреть ведь можно со скуки-то… работу не нашла? – дежурно спросил он.

– Не нашла, – покачала я головой.

Честно сказать, мне казалось, я уже с ума схожу от безделья.

Ходить некуда, общаться не с кем, развлечений – ноль.

В какой-то момент посетила идея найти работу, всё равно какую, на многое не претендовала. Баба Груша тогда покачала головой, говоря, что здоровым-то бабам здесь не найти работы, что говорить про меня, головой ударенную.

В школе все места заняты, на почте, в медпункте тоже, и кто меня возьмёт с неизвестно каким образованием.

Институт окончила, если верить Антонине, и на вид – девушка не глупая, только какой именно институт-то? Кто я по образованию?

Может, бухгалтер, а может, компюторщик – так и сказала, «компюторщик». У соседа её, Володьки, дочь системный компюторщик, тоже с виду умная, как я.

На всякий случай я прошлась по всем местам, где могут дать работу, безрезультатно. Место технички в школе – и то оказалось занято.

Большинство женщин в Сапчигуре работали вахтами, сменами в городе почти за сто километров, преодолевая расстояние на рейсовом автобусе или на электричке, сначала пройдя несколько километров пешком до полустанка, где вокзала даже не было, одна деревянная платформа у первого вагона.

Думала отправиться на поиски удачи в тот же город или Москву, но врач настоятельно рекомендовал держаться места, которое мне уже знакомо, где знают меня, и я кого-то знаю.

Неизвестно, чем была вызвана амнезия, травмой, сильным психологическим потрясением или ещё чем-то, гарантировать, что не случится рецидива, невозможно.

И что тогда делать?..

В Сапчигуре, если повторится амнезия, мне расскажут кто я, откуда, а в Москве некому.

Временно я смирилась с тем, что на неопределённый срок останусь в селе Забайкальского края, тем более на мой счёт упала приличная сумма, происхождение которой выяснить не удалось – перевод от юридического лица, условного «Рога и Копыта».

Может, я действительно компьютерщик, и оказывала услуги фирме-однодневке.

– Куда идти? Далеко? – вернулась к насущному вопросу сбора ягод.

Правда, я не представляла, зачем они мне нужны, не стану же я, в самом деле, варить варенье, хотя… чем-то заниматься нужно, чтобы окончательно не свихнуться.

Достаточно того, что память отшибло, не хватало душевную болезнь заиметь. Шизофрению, например, на этом мои познания в сфере психиатрии бесславно заканчивались.

– Рядышком, – довольно кивнул Николай. – Сначала вниз по реке, с километр, не больше. Русло повернёт, лес начнётся, вон, отсюда видать, – указал на видневшуюся сине-зелёную полосу. – Так вдоль леса и иди, река рядом, не заблудишься, по ней вернёшься, мимо Сапчигура не пройдёшь.

– Понятно, – кивнула я, всё ещё раздумывая, идти ли…

Лес вызывал у меня безотчётный страх, необъяснимый какой-то, будто я понятия не имела, что это.

Привыкла бродить средь пейзажных садов, и настоящий лес, тем более тайга, вызывали первобытный ужас.

– Вглубь не заходи, только если совсем немного, если брусники захочешь, там как раз болото начинается, – крякнул Николай.

– Ладно, – кивнула я.

Николай, щедро поделившийся ягодами, сел в Ниву и уехал.

Я осталась во дворе, не зная, чем себя занять. От скуки я уже перебрала и изучила всё, что нашла в доме деда Петра. Ни одна вещь не вызвала никаких ассоциаций, не мелькнуло проблеска воспоминаний, зато теперь я знала, что имеется в моём скудном хозяйстве.

Например, ручная мясорубка, деревянное корыто и сечка для рубки капусты, кадки разного размера, пельменница и позница.

Наследство пришлось опознавать с помощью интернета, все эти предметы не вызывали в моей ударенной голове ничего, кроме недоумения.

Невозможно так существовать…

А если вся моя жизнь теперь будет состоять из таких никчёмных, заполненных пустотой и беспамятством дней?

Жалко стало себя невыносимо, до слёз. Сама не заметила, как щёки покрылись горячей влагой, глаза защипало, губы скривились в обиженной гримасе.

Вытерла лицо, шмыгнула носом, как маленький ребёнок, решительно направилась в дом.

Переоделась в тёплые тренировочные штаны, худи, ветровку и трекинговые ботинки. Схватила висящую на крючке корзину, закрыла дом на навесной замок и отправилась в сторону реки и леса.

Пойду, наберу ягод, наварю варенья, компотов, сделаю мочёную бруснику, что бы это ни значило, капусты заквашу, не зря же нашлась сечка!

И… и… и не знаю, что ещё.

Грибов соберу и засушу, чтобы на всю зиму хватило.

Вот!

Проходя мимо дома Мирона, невольно покосилась на тёмные окна, лишь в одном горел тусклый свет, и из трубы бани вдали двора шёл дым.

Сосед вызывал у меня необъяснимый интерес.

Он не был интересен мне как мужчина, скорее наоборот, провоцировал какую-то оторопь, желание замереть, напрячься всем телом – и это несмотря на то, что ничего плохого не сделал.

Всегда здоровался, пусть в снисходительном тоне. Помогал, если я просила, иногда вызывался сам, заметив, что у меня чего-то не получается.

Растопил дедову баню, увидев, как я направляюсь к маленькой избушке на задах с охапкой дров. Показал, как открывается погреб, помог справиться со старым замком на сарае, иногда чистил двор от листьев, которые начали осыпаться с деревьев.

Всё это словно между делом, свысока, с налётом лёгкого раздражения, будто само моё существование нервирует его. За неимением других помощников, я была рада и такому подспорью. Себе же признавалась, что лишний раз общаться со смурным, вечно недовольным соседом не хотелось.

И, тем не менее, постоянно ловила себя на том, что смотрю в сторону его дома, бросаю взгляд на окна, если там горит свет.

Особенно если горит… ведь там может мелькнуть хозяин.

Мирон словно загадка, которую необходимо разгадать… ключ к моему прошлому, но ведь он никак не мог быть связан со мной. Даже если я была знакома с ним, как почти с каждым жителем Сапчигура – о чём не помнила, конечно же, – он должен помнить меня, как помнили остальные.

Правильно?

А из коротких реплик соседа выходило, что родился он под Тобольском, откуда уехал в поисках лучшей доли, покатавшись по стране, осел здесь.

Душе здесь, видите ли, дышится легко.

В то время, когда я жила здесь с дедушкой, Мирон не знал о нашем селе. Обо мне, до нашего знакомства, ничего не слышал. Пустует дом напротив и пустует, не его ума дело. В Сапчигуре много пустого жилья, какое-то заселяются на лето, а какое-то годами разваливается.

Можно списать любопытство на то, что в округе не было мужчин подходящего для меня возраста. Либо старики, либо дети, либо женатые, некоторые из которых бросали заинтересованные взгляды, но держались в стороне, как и я от них. Только мужчины, именно как мужчины, меня совсем не интересовали.

Женский интерес совершенно не мелькал в моей ударенной голове, попросту не умещался под спудом миллиона других вопросов, начиная с главного: как вспомнить себя?!

И, всё равно, Мирон не выходил из моих мыслей, и мне это почему-то нравилось.

Протопав мимо соседского дома, я свернула к реке.

Прошла в нужную сторону примерно километр, дождалась, когда река свернёт, уткнулась в сплошную стену леса, начинающегося с короткого подлеска и опушек, ещё покрытых густой зеленью.

Пригляделась. А вот и первая удача.

На невысоких кустиках, стелющихся вдоль земли, висели тёмно-фиолетовые ягодки, покрытые светлым налётом – черника. Поодаль виднелась костяника. Действительно много, больше, чем я себе представляла.

Бабу Груша говорила, что сапчигурцы не успевают обрабатывать все дары леса. На продажу мало кто собирал: нужно добраться на автотрассу, местным без толку продавать, ехать же – нужна машина и бензин – затраты могут не окупиться.

Вот и росли ягоды и грибы щедро, любому вдоволь хватало.

Через полчаса у меня затекла спина и ноги, руки покрылись чернотой, казалось, несмываемой, корзина же оставалась полупустой. Ягода маленькая, ёмкость большая, умаешься, пока наберёшь полную.

Ничего, зато как следует устану, вернусь к вечеру, буду спать без задних ног и сновидений, которые всё чаще заставляли меня вскакивать в холодном поту от необъяснимого страха.

Вспомнить, что именно снилось, не получалось, но чувство, что всю ночь мне выворачивали руки и мозг, не покидало по полдня.

Я не отходила от края леса, держалась так, чтобы в просвет деревьев был виден блеск реки – мой ориентир. Углубляться совершенно не хотелось, несмотря на соблазн, наверняка там ягоды можно полными жменями собирать, и точно так же грибы. Уж подосиновик или подберёзовик я отличила бы от поганки… наверное.

Только лучше без жменей, чем заблудиться.

Опустились прозрачные сумерки. Мошкара с истеричным ожесточение зажужжала вокруг меня, грозя залезть в нос, рот, осесть толстым слоем на одежде и открытых участках кожи. Пока лишь кружила, отгоняемая репеллентом, но долго ли он будет действовать, неизвестно.

Я встала, разогнулась, подхватила увесистую корзину, оглянулась. Река по-прежнему видна в просвет деревьев, которые стояли гуще, появись высокие ели – если это ели, а не пихты, например, – под ногами, чуть впереди сверкнули ярко-красные, переливающиеся глянцем ягодки.

Решив, что ничего страшного не случится, ещё раз убедившись, что реку я вижу, я прошла к низким веточкам, усыпанным ягодами, как бусинами. Брусника.

Сорвала несколько жменей, бросила в корзину, которую поставила рядом. С отвращением услышала хлюпанье болота под ботинком, сделала пару шагов назад, решив, что пора уходить.

Мне ведь никакая ягода не нужна. Я пошла, чтобы время убить, как следует устать и спать без кошмаров, а не ради запасов на зиму.

Может, я завтра вспомню всё о себе, внезапно окажусь женой принца Монако или значимым ай-ти специалистом, и уеду из родового гнезда в своё прекрасное далёко.

Наступила на какую-то извилистую корягу, которая вдруг вытянулась стрелой, извернулась пружиной, а когда я в ужасе отпрыгнула, молниеносно ударила мордой в ботинок – укусила.

Змея! Меня ужалила змея!

Не соображая, что происходит, кто я, где, почему, я рванула сквозь чащу, сметая на своём пути всё, что попадалось, будто я не человек, весом от силы пятьдесят килограммов, а лось.

Под ногами хлюпало, хрустело, шуршало, по телу лупили ветки, перед глазами мельтешило, как на безумном аттракционе.

Дыхания не хватало, грудь стянуло неконтролируемым страхом.

В голове стрелой проносились образы, связанные с моими кошмарами, но выделить что-то, вычленить, понять, что это, я не могла и не пыталась.

Неслась вперёд, подобно загнанному дикому зверю, не отдавая себе отчёт в собственных действиях, не соображая, что происходит.

Бежала, бежала и бежала, пока не распласталась всем телом, совершенно не сгруппировавшись.

Подо мной колыхнулась тёмная, с гнилостным запахом жижа, моментально остудив в прямом и переносном смысле.

С трудом поднялась, отряхнула стекающую по мне грязь, протёрла лицо.

Оглянулась…

Если существует конкурс неудачников, то первое место гарантировано Марфе с башкирскими скулами, да-а-а.

Реки не было видно, просвета в лесу тоже.

Определить, откуда я прибежала, не получилось, хоть я и потратила минут десять, безрезультатно крутясь на месте, с нарастающем страхом глядя на одинаковые деревья вокруг, которые устремились ввысь, и быстро сереющее небо.

Земля на небольших пригорках была усыпана хвоей. В низинах, похожих на рытвины, стояла вода, впереди виднелся густой, непроходимый подлесок, за спиной – тянущиеся ряды высоких елей.

Внезапная вспышка памяти ударила током – меня же ужалила змея…

Быстро оглянувшись, нашла корягу. Дошла до неё, чувствуя, как от сырой одежды веет леденящим холодом, уселась.

Выковыряла ногу из ботинка, с трудом справившись со шнурками трясущимися пальцами. Осмотрела обувь – никаких следов укуса. Плотная кожа и рифлёная подошва спасли. На всякий случай внимательно оглядела ногу – ничего.

Отлично.

Я точно не умру от змеиного яда.

На выбор оставались переохлаждение, истощение, пасть дикого зверя.

Вспомнила про телефон, не надеясь на чудо, посмотрела на экран. Зарядки мало, сигнала нет совсем. Оставалось надеяться на чудо или на экстренные службы, в то и другое верилось с трудом.

Набрала 112, через издевательски долго тянущиеся минуты, меня соединили с оператором, вот только объяснить толком, где я нахожусь, у меня не вышло.

Блин, если бы я понимала, где я, я бы знала, как добраться в Сапчигура и не звонила ни в какую службу спасения.

Я же с трудом представляла, где это село находится. Понимала, конечно, если бы было нужно, нашла на карте, назвала географические координаты, но само по себе оно существовало в моей голове совершенно автономно.

Всё, что находится вокруг – белый лист.

Мне посоветовали оставаться на месте и ждать помощь.

Спасибо великодушно…

Ночь опустилась быстро, почти мгновенно.

Только недавно были видны ели вокруг, которые пугали кряжистыми ветками, тянущимися вниз под собственной тяжестью, и вдруг стало непроглядно темно.

Лес наполнился пугающими звуками, доносившимися со всех сторон, казалось, даже из моей утробы что-то ухало, гудело, протяжно кричало и выло.

С каждой минутой становилось холодней и холодней. Зуб уже не попадал на зуб, не помогали прыжки на месте, приседания, попытки высушить одежду, выжимая её прямо на теле.

Лежать на земле холодно.

Стоять холодно.

Думать холодно.

Поддавшись инстинкту или наитию, я двинулась вперёд, не понимая, куда и зачем.

Кругом лес, не всё ли равно, где стынуть от холода и сворачиваться от голода?

Здесь хотя бы коряга почти родная, сухие островки, а что впереди – неизвестно.

Но я шла и шла, упорно пробиралась вперёд, будто понимала, куда идти, время от времени подсвечивая себе дорогу телефоном. Часто не включала, экономила батарею.

В какой-то момент под ногами сильно захлюпало, я почувствовала зыбкую почву, покачивающуюся под моим весом. Посветила фонариком, не пожалела аккумулятора.

Вдали, сколько хватало света, сплошная полоса черноты – лес. Вокруг низкорослые деревца, переплетённые сплошным буреломом, передо мной трава, убегающая вперёд, а дальше хаотично двигающиеся светло-голубые блики, до одури пугающие.

Что это?..

Кто?..

Непроизвольно покачнулась, попятилась назад, пытаясь вспомнить, как сюда дошла, понять зачем. Для чего бросила корягу, ради каких целей не послушала оператора, сказавшего оставаться на месте.

Наитие велело?

Ой, не пошло бы то наитие куда подальше!

И я вместе с ним, прямиком к коряге, а ещё лучше – в родной Сапчигур!

Внезапно упёрлось во что-то спиной, похожее на деревянную стену или забор, или…

Откуда в лесу забор?

Резко обернулась, посветила фонариком, отметив жалкие двенадцать процентов зарядки аккумулятора.

Действительно, стена деревянного сруба, тёмного от времени, с проступающим мхом между широкими брёвнами, плотно уложенными друг на друга.

Прошла вдоль небольшой стены, свернула за угол, наткнулась на низкую дверь с приставленной к ней крепкой, неотёсанной доской, в качестве замка.

Отбросила доску, пнув ногой, открыла дверь, которая на удивление легко поддалась, заглянула внутрь.

Глава 5

Проснулась я то ли от тусклого луча света, настырно скользящего по лицу, то ли от запаха сырости, перемешанного с ароматов каких-то трав и мяса… Мяса?

Накануне я, зайдя в избушку, не нашла ни еды, ни дров, чтобы растопить небольшую печурку, примостившуюся в торце единственной комнаты. Ни свечей, чтобы раздобыть хоть какой-нибудь источник света, аккумулятор телефона окончательно сел, так что поиски проходили почти в полной темноте.

Серебристый месяц в небольшом окошке не в счёт.

Нашёлся полок с кучей одеял, на него-то я и забралась. Закуталась в пропахшие затхлостью тряпки и мгновенно уснула, решив, что подумаю о произошедшем утром.

Поищу ещё раз еду, если это охотничья сторожка – откуда-то в памяти всплыло, что такие существуют, – то запасы провизии должны быть, и осмотрюсь на местности.

Вдруг я совсем рядом с рекой, и смогу вернуться в Сапчигур.

Закопошилась под грудой одеял, перевернулась, упёрлась взглядом в массивную мужскую спину, широкие плечи под натянутой застиранной толстовкой, взъерошенный затылок с торчащими волосами, на которые падал бледно оранжевый солнечный луч.

И что мне теперь делать?

Насколько опасен этот человек?

Опасен ли?

Что я могу сделать, чтобы защитить себя?

Могу ли?

– Чего сопишь, вставай, раз проснулась, – услышала я знакомый голос.

Мирон?!

От неожиданности я вздрогнула всем телом. Уставилась на говорящего, который уже обернулся и равнодушно оглядывал меня, вернее, моё лицо. Остальное, включая волосы, было укутаны в тряпьё.

– Гречку сварил с тушёнкой, – продолжил он, словно ничего особенного не произошло. – Поедим и домой пойдём.

– А?.. – всё, что смогла я выдавить из себя.

Начала выкарабкиваться из-под одеял, сползла с полока, одёрнула худи, поправила штаны, посмотрела на спину Мирона, который отвернулся и флегматично помешивал кашу в закопчённой кастрюле на печурке.

Господи, что происходит?..

– На улице умывальник, вода холодная, правда. По нужде за дом сходить можно, если по-маленькому, если другое – то в любые кусты, только далеко не отходи. Бумага у двери, вон, – ткнул пальцем в нужную сторону, где, словно в издевательство, на контрасте с почти первобытным антуражем, стоял рулон ароматизированной туалетной бумаги.

И всё это таким будничным тоном, что невольно брала оторопь, хоть я и не выпускница института благородных девиц.

Наверное…

Может, мне это снится? Или чудится? Может змея всё же укусила меня, и прямо сейчас я где-то испускаю дух, погружённая в мир галлюцинаций?

Вышла на цыпочках за дверь, стараясь лишний раз не дышать, огляделась.

Стылая влага окутала с ног до головы. Раннее утро, полоса света над деревьями бледная, сквозь ветви проникали оранжевые лучи солнца, по-осеннему холодного. По земле, укрытой сочной травой, пахнущей тиной и сыростью, с кое-где виднеющимися жёлтыми листьями, стелился густой, белёсый туман.

Вовсю верещали птицы, будто обсуждали нечто крайне интересное.

Быстро умылась, вода оказалась не холодной, а прямо-таки ледяной, на возмущения сил не нашлось.

Вообще, выходило, что всё у меня отлично.

Заблудилась, нашла кров, потом меня отыскал сосед, скоро выведет в село, вернёт домой. Не стоило роптать в сложившихся обстоятельствах. Медленно умереть от интоксикации змеиным ядом – меньшее из зол, которое могло меня поджидать.

Мирон, правда, тоже мог представлять опасность, но в это почему-то не верилось. Хотел бы что-то сделать, уже сделал. Мог ещё в Сапчигуре, не говоря про сторожку, где нашёл меня…

Интересно, как давно он здесь? Час, два, всю ночь?

И в целом, помимо необъяснимого интереса, этот человек вызывал во мне ещё менее объяснимое чувство доверия. Верила я ему почему-то, понять причину такого бездумного отношения я не могла, и не задумывалась об этом до сегодняшнего утра.

Вернулась в сторожку, скрипнув тяжёлой дверью, огляделась ещё раз, уже более обстоятельно, при свете, а не как накануне, во тьме, впопыхах и в страхе, сжимающем грудную клетку стальным кольцом.

Комната одна, лишь дверь отделялась небольшой перегородкой из толстых досок, в которую были вколочены гвозди, выполняющие функцию крючков для одежды. Полоки, как в русской бане, на одном комком хламьё, под которым я провела ночь.

Вдоль стен полки, внизу грубо сколоченные лавки. У небольшого окошка стол, накрытый клеёнкой в яркую вишню – вопиюще неподходящая остальному интерьеру вещица.

На полках запасы еды – крупы, подсолнечное масло, банки с консервами, соль, сахар, сухари, пачки чая, кофе, какие-то приправы в стеклянных банках. Там же скудный запас кухонной утвари. В одном из углов навалены дрова, рядом поленья, сложенные рядком.

Ничего этого я вчера не заметила, была слишком уставшая и напуганная, чтобы шарить по стенам и полу.

– Справилась? – между делом спросил Мирон, поворачиваясь в мою сторону.

Скользнул по мне нечитаемым взглядом, будто изучающим, если бы не заметное равнодушие, написанное на лице.

– Да, спасибо, – буркнула я.

– Каша, – поставил на стол металлическую тарелку с ароматной едой.

В животе громко заурчало, набежали слюни. Оказывается, я голодна.

Мирон поднялся с низкой скамеечки, на которой сидел. И без того тесное пространство сразу стало ещё меньше. Повёл плечами, взмахнул руками, разминаясь, положил кашу в ещё одну тарелку, поставил на стол, шлёпнулся на лавку, с громким звуком, похожим на кряканье, показал взглядом, чтобы садилась и принималась за еду.

– Хлеба нет, – вместо «приятного аппетита» прокомментировал Мирон и принялся наворачивать то, что приготовил. – Чай с травами в чайнике. Выпей, силы прибавятся.

– А как вы меня нашли? – подтянула я к себе тарелку, поднесла ко рту кашу – пахло хорошо, на вкус отлично.

Настой из ароматных трав тоже вкусный.

Немного непривычно, впрочем, откуда знать, к чему я привыкла…

Меня и жареные лесные грибы удивили, и костяника, а ведь, как местная жительница я должна была отлично знать вкус этих продуктов, во всяком случае, лучше, чем имбиря или лемонграсса.

– Чего искать-то? – усмехнулся Мирон. – Следы – как Мамай прошёл, медведь – и то меньше оставляет. Куда рванула от опушки?

– Меня змея укусила… – пискнула я, вздрагивая от отвращения и ужаса.

Вспомнив, как скрутилась в пружину гадина, а после вытянулась стрелой, кажется, даже искривлённые зубы мелькнули в воображении.

Фу!

– Змея? Куда? Какая?

Мирон нахмурился, с силой схватил меня за руку, потянул на себя через стол, будто собирался на этом самом столе раздеть и изучить на предмет телесных повреждений.

– В ботинок, – попыталась я вывернуться из стального захвата. – Кожа толстая, не прокусила, – дёрнула с силой руку, на секунду испугавшись.

– А змея-то какая? – заметно расслабившись, мгновенно вернул себе равнодушие в глазах, поинтересовался Мирон. Показалось мне волнение?

Запихнул полную ложку каши в рот, принялся жевать, глядя на меня с поверхностным интересом, как профессор на экзамене на нерадивого студента.

Интересно, что поведает юное дарование до сего счастливого момента не посещающее аудиторию.

– Не знаю, – сморщилась я, отбрасывая подальше воспоминания об извивающейся гадине. – Змея.

– Понятно, – ухмыльнулся Мирон. – И что «змея», если не укусила?

– Не знаю. Я испугалась и побежала… куда-то. Потом остановилась, дорогу обратно не нашла, пошла вперёд, наткнулась на этот домик, темно уже было.

– Повезло, – кивнул Мирон. – Заимка это охотничья, запасы еды, дров есть, недалеко ручей с питьевой водой, вокруг правда болота, сама бы вряд ли вышла, но продержаться до зимы можно было бы. Раньше здесь вряд ли кто-то появился бы.

– Вы же появились, – буркнула я, со страхом представляя свой быт в этой заимке аж до самой зимы…

В жизни больше не пойду в лес! Сдались мне эти ягоды!

– Я по следам пришёл, – глухо засмеялся Мирон. – Отец у меня всю жизнь охотился, меня научил – невелика наука-то, не квантовая механика.

– Основоположник позитивизма Огюст Контом считал самой значимой и сложной наукой астрономию и математику, и только потом физику, – произнесла я и замерла на слоге «... ку».

Огюст кто? Основоположник чего?

– О, ну так-то не поспоришь с Кантом, – кашлянул Мирон. – Хорошо, что позитивизм этот подсказал тебе по сто двенадцать позвонить, а то бы сидела сейчас здесь, куковала одна, пока бы сообразили, что тебя нет, пока поиски организовали…

– Хорошо, – кивнула я, судорожно прислушиваясь к себе.

Основоположник чего-то-там, Огюст какой-то-там вынырнул из моей памяти. Вдруг ещё что-то выскочит, куда более нужное. Например, где я жила в период между Сапчигуром и моментом, когда врезалась со всего маха в дерево на просёлочной дороге?

– Ой! – очнулась я от собственный мыслей, ставших похожими на непроглядный туман, как случалось всегда, стоило пытаться вспомнить хоть что-нибудь из собственного прошлого. – Меня, наверное, ищут? Или нет? Антонина наверняка волнуется… Николай…

– Ищут, – с готовностью ответил Мирон. – Вертолёт с рассветом пролетал, значит, МЧС на ушах стоит. В Сапчигур спасатели приехали, волонтёры, местные отправились на поиски. Я тоже пошёл, первым нашёл, – подмигнул Мирон, только как-то совсем не игриво, скорее озадаченно, что ли… – Так что, давай быстрее ешь и пойдём, связь появится, сообщу, что нашлась потеря, чего зря людей и технику гонять.

– Да, конечно, – кивнула я.

Неудобно-то как… перед Антониной стыдно, Николаем, перед всеми!

Куда пошла, зачем?

Не знаешь леса – ходи вдоль улицы от дома к дому, дыши свежим воздухом, восстанавливай здоровье, а не тащись неизвестно куда, неизвестно для чего!

Вышли мы почти сразу. Помыли посуду, поставили всё на свои места, убрались за собой, подпёрли дверь доской и двинулись вперёд шаг в шаг.

Мирон постоянно оглядывался, чтобы убедиться, что я не отстала, не потерялась, не пропала из виду, будто не верил, что мне под силу простое занятие – держаться рядом с ним при свете солнечного дня.

Не потеряться снова, не заблудиться на ровном месте, идя следом, нос в спину.

Я и сама не очень-то верила, если честно. Когда-то я жила в Сапчигуре, только, похоже, о лесе я знала примерно столько, сколько коренная москвичка, не выезжающая за пределы Садового кольца.

О Садовом кольце, к слову, я тоже не имела никакого понятия. Никаких ассоциаций, ничегошеньки.

Примерно на половине пути по моим подсчётам, – а я самый сомнительный следопыт в мире, – мы поднялись на высокий пригорок, больше похожий на сопку, с которой открывался вид на извилину реки, стремительно расширяющуюся в этом месте.

Вокруг поднимались в небо высоченные ели, получившие нужный им простор для роста. Рядом шелестела дубовая роща, выделяясь густым подлеском, а на самом верху возвышенности, как бельмо, торчали четыре больших пня, один из которых трухлявый, три других – свежие.

– Видишь, вдали сосна с лысой макушкой? – вдруг спросил Мирон, показывая в сторону, откуда мы пришли.

Я смогла определить сторону, потому что мы только поднялись, если бы обернулась пару раз вокруг своей оси, в жизни бы не сообразила, откуда мы держали путь.

Куда понятно – к реке.

– Вот пень, вот сосна, – показал Мирон ориентир. – Она показывает на заимку. Верная примета. А на северо-западе, если спуститься, есть землянка, ветками сосновыми прикрыта…

– Северо-западе? – уточнила я, будто реально могла определить, где север, где запад.

Как в школе учили? Где мох – там север? У меня новости для составителей учебников. Мох здесь везде!

– Трекер тебе надо или хотя бы компас, – Мирон почесал задумчиво нос.

– Не надо, я в лес больше ни ногой, – мгновенно отозвалась я, – а в магазин и без трекера доберусь.

– Хорошо, если без трекера… – буркнул он.

Вдруг резко нагнулся, нырнул рукой под корягу, покрытую мхом и лишайниками со всех сторон – привет составителям учебникам по «Окружающему миру», – достал топор с длинной ручкой и одним махом вколотил его в ствол высокого, кряжистого дерева, покрытого наплывами.

– Там северо-запад, твоих шагов двести, и будет землянка, – спокойно сказал Мирон, будто только и делал, что швырял топоры, а мне смертельно необходимы знания об этой, господи прости, землянке.

– Пошли, – показал он в сторону реки.

Я повела плечом, поспешила за Мироном. Хорошо, конечно, что теперь я знаю, где северо-запад, но отстать от своего спасителя было откровенно страшно.

Глава 6

Звуки сабвуфера проходят сквозь тело, отдаются во внутренних органах, звучат эхом на краю поплывшего сознания.

Вспышки разноцветных лучей, скользящие по вспотевшей, заходящейся в эйфории толпе, слепят.

Голова кружится и гудит. Во рту сухо.

Какие-то люди кружат вокруг, как акулы. Чувство надвигающейся опасности, неясной, но острой как лезвие бритвы, тревоги, наваливается многотонной плитой, не давая вдохнуть, выдохнуть, понять, кто я… где?

Картинка вокруг расплывается, меняется, как кадры авангардного кино.

Мелькающие за окнами автомобиля знакомо-незнакомые улицы – меня словно в небытие вышвырнуло, – мужская рука с выступающими венами, не позволяющая открыть окно, глотнуть свежего воздуха, уличной прохлады.

Совершенно ненавязчивый запах парфюма, проникающий прямиком в мозг, мгновенно отпечатывается там, со стойким пониманием, что уже навсегда.

Невыносимый грохот вокруг, скрежет железа, шум. Пугающее до одури нутро самолёта, почему-то по ощущениям военного…

Какое я имею отношение к военным?

Где я?

Кто?..

Я проснулась резко, от невыносимо быстрого биения сердца, нездорового какого-то, хаотичного. Ходуном ходила не только грудная клетка, но и ночная сорочка, в которой я спала, и одеяло, и даже матрас подо мной.

Ужасный сон, не столько страшный, сколько навязчивый, не дающий покоя.

Я не знала – это мои сумбурные воспоминания, вдруг превратившиеся в ночные кошмары, или просто игра воображения, порождённая фильмом, когда-то виденным мною. Не могла понять, предположить – и то не получалось.

Когда Мирон привёл меня в Сапчигур, после всех разбирательств с МЧС, участковым полицейским, врачами скорой помощи, слёз Антонины, которая успела себя тысячу раз обвинить в моей глупости, не говоря уже про волнение Николая – ведь он лично посоветовал сходить за ягодами, развеяться, – я уснула мгновенно.

Проснулась же посреди ночи, от удушливого кошмара, который повторялся и повторялся, и больше не смогла уснуть. Крутилась, вертелась, смотрела в тёмное окно, куда заглядывал тонкий месяц, напоминая вид из окошка заимки.

Пыталась вспомнить хоть что-нибудь из своей прошлой жизни.

Пусть крошечку, ничего не значащую частичку жизни, и не могла. Не получалось.

Ведь должно было в моей голове что-то остаться, какое-нибудь незначительное, смутное воспоминание… но нет – пустота.

Забрезжил рассвет в окне, ударив по глазам. Над соседним участком растянулась оранжево-белёсая полоса, освещая дом из светлого клеёного бруса под тёмно-синей крышей, хозяйственные постройки, деревянный штакетник, трёхцветную кошку, растянувшуюся на лавке у забора.

Мара, кошку зовут Мара. Она ходит хвостом за своим хозяином, который нашёл меня в лесу по следам, и вернул в безопасность.

На крыльце дома появился Мирон в низко сидящих тренировочных штанах, чёрных резиновых шлёпанцах, с голым торсом. Поднял руки, несколько раз взмахнул, будто со сна затёк, и необходимо было разогнать буйную кровь по замершему организму, взлохматил пятернёй волосы, и без того бывшие в беспорядке.

Быстро разулся, стащил с себя штаны, остался в ярко-голубых боксерах с широкой резинкой, прошёл к бочке, примостившейся у стены дома. Захватил ведро и быстро, одним движением, облил себя с головы до ног несколько раз.

Бр-р-р-р!

От увиденного я сильнее закуталась в одеяло, испытала почти непреодолимое желание отвернуться, тело покрылось гусиной кожей от фантомного холода, но отчего-то я продолжила глазеть на высокую, широкоплечую, поджарую фигуру, издали напоминающую хищника.

Откуда пришло такое сравнение, я понятия не имела…

Было что-то в плавных, ленивых движениях Мирона совершенно хищное, опасное, будто в любой момент он мог превратиться в… волка, например.

Мирон несколько раз взмахнул руками, присел, стряхнул с волос стекающую воду. Неспешно, будто ему тепло, направился к крыльцу, заглянул за дверь, достал пакет с кормом, подозвал кошку, вывалил содержимое в её миску и сразу же скрылся в доме, оставляя влажные следы на дереве.

Я ещё долго смотрела на закрытую дверь, ожидая появления хозяина дома. Зачем мне это было нужно – не знаю. Но единственное существо, которое попадала в зону моего взгляда – кошка Мара, которая слопала всё, чем угостил её хозяин. С подозрение обнюхала следы на крыльце, развалилась на нижней ступеньке, ровно посредине солнечного луча, и уснула, вальяжно вытянувшись.

Постепенно и я уснула, чувствуя, как тепло растекается по каждой клетке организма, придавливая между матрасом и тяжёлым одеялом.

Проваливаюсь в небытие. До бесконечности. Снова и снова.

Ветер буквально сбивает с ног, не падаю только благодаря твёрдым, мужским рукам.

Пахнет лесом, хвоей, грибами, рекой – оглушающий аромат, чуждый мне, противоестественный.

Я на другой планете?

Где я?

Кто?..

Пытаюсь повернуть голову, увидеть того, кто держит меня, и не могу.

Лицо расплывается неясным пятном, поднимается тошнота, голова кружится с утроенной силой.

Перед глазами пелена густого тумана.

В голове шелест и запах петитгрейна…

Петитгрейна?

Откуда я знаю, как пахнет петитгрейн? – мысль, которая вынырнула в моём сознании, ударив колокольным звоном в памяти.

– Схожу за фельдшером, – услышала я голос Антонины над своей головой, открывая глаза, на которые что-то давило со всей силы, вызывая жгучую боль.

– Простыла она в лесу-то, – прошелестела рядом бабушка Груша. – Ты где её нашёл, Мирон?

Значит сосед рядом.

– В лесу и нашёл, близ Синенького болота, – протяжно ответил он, будто ему смертельно лень говорить и вообще, надоели все. – Говорил же участковому.

– Далеко зашла, – вздохнула бабушка Груша. – Ты, Антонина, с врачом-то сходи. Простуда простудой, только бог знает, как на её голове скажется, а ну как последнюю память отобьёт. Намаешься… помнишь, может, у Василенко младший дурачок дурачком был, ветром холодным надуло, менингитом заболел, совсем никудышным стал.

– Менингитом от ветра заболеть нельзя, – усмехнулся Мирон, я вздохнула, сразу же громко чихнула.

– Тебе откуда знать, чалдон бестолковый?! – заворчала баба Груша. – Ты врач? Нет. Вот и молчи! Иди Антонина, присмотрим мы за Марфой.

Почти сразу хлопнула входная дверь, я недовольно заворчала нечто невнятное. Попыталась открыть глаза, свет резанул по слизистой, зажмурилась, отвернулась к стене, попробовала снова уснуть.

Было не по себе от присутствия Мирона. Наверняка я выглядела, как чучело, а он как германо-скандинавский бог, только в застиранной, дешёвой одежде, но слабость одерживала победу. Спать хотелось сильнее, чем предстать перед соседом с фамилией Куча в образе прекрасной Фрейи.

Пришедшая фельдшер опасения бабы Груши не подтвердила. Никакого менингита ветром мне не надуло, даже лёгкого воспаления лёгких или никудышного бронхита у не нашлось. Банальная простуда.

– Можно, конечно, в больницу отправить для надёжности, – предложила фельдшер Марина Максимовна – женщина лет пятидесяти, пышных форм с такой же пышной причёской, будто мультипликационную овечку косплеила.

– Не надо в больницу, – прокашлявшись, пискнула я. – Простая простуда. Попью лекарства – всё пройдёт.

– Ну, – вставил Мирон, зайдя в комнату.

Когда Марина Максимовна попросила меня раздеться для осмотра, он деликатно удалился.

– Говорю же, у Синенького нашёл, там ветрюганы какие… продуло маленько. Выздоровеет, – продолжил он.

Я покосилась на Мирона.

Интересно, почему он не говорит, что нашёл меня в охотничьей заимке? Участковому не рассказал, ограничился пространным «тама», и МЧСнику ответил: «Почём я координаты знаю? Шёл, шёл да и нашёл» ...

Я тоже промолчала. Если молчит, значит, есть причина.

Правильно?

Хотя меня не особо пытали, чего меня спрашивать, головой ударенную.

– Ой, что делать-то?.. – квохотала Антонина. – Как ты себя чувствуешь? – уставилась в упор на меня. – Помнишь, как тебя зовут?

– Марфа Семёновна Петрова, уроженка села Сапчигур. Ты – троюродная тётя, это – бабушка Груша, соседка. А это – сосед Мирон Куча, – отчиталась я.

– Ну вот, а говорят: «Амнезия, амнезия», всё помнит она! – победно колыхнулась Антонина. – Дом-то чей? – обвела рукой пространство, глядя испытывающее на меня.

– Деда Петра дом, – вздохнула я. – Не поеду в больницу, – перевела взгляд на фельдшера.

Здесь я знаю хотя бы то, что мне рассказали, а в районной больнице – что?

И потом, головой я ударенная, но не до такой степени, чтобы из-за банальной простуды в больничной палате валяться.

– Вот это будешь пить, если температура поднимется выше тридцати восьми, раньше не пей. Горло полоскать, нос промывать при необходимости, сухое тепло, питьевой режим, сон, – проговорила Марина Максимовна, встала, оставляя бумажку с рекомендациями на столе. – Если что – звоните.

– Спасибо! – поблагодарила я, снова намереваясь спать.

Неизвестно, что меня свалило сильнее, простуда или истощение после злоключения в лесу, но спать хотелось, несмотря на то, что каждый сон превращался в тягучий, бесконечно повторяющийся кошмар, от которого никак не получалось избавиться.

– Не волнуйся, Тоня, ступай домой, а утром на смену езжай спокойно. Мы за Марфой присмотрим с Мироном, – сквозь сон услышала я бодрый голос бабы Груши. – Ежели что, телефон есть, медпункт рядом.

– Я в долгу не останусь, – выдохнула Антонина.

– Иди, иди, в долгу она не останется, – заворчала баба Груша. – Куче подкинешь копейку-другую, а мне не надо. Пенсии за глаза и за уши хватает, дети помогают, будто своих нужд нет у них.

После обеда я вынырнула из повторяющегося кошмара. Казалось, я запомнила каждую деталь происходящего там, за гранью реальности, в мельчайших деталях.

Открыла глаза, посмотрела вокруг, упёрла взгляд в бабушку Грушу, которая сидела на стуле у окна и сосредоточенно читала газету.

Мирон стоял у кухонного стола, нарезал зелень, из кастрюли на плите доносился запах куриного бульона с приправами. Аппетит медленно начал появляться, давая о себе знать.

– О, проснулась, – объявил сосед, глядя на меня оценивающе, нагнув голову вбок.

Быстро подошёл, бесцеремонно положил прохладную руку мне на лоб, надавил на пару секунд, вынес вердикт:

– Тридцати восьми нет. Как себя чувствуешь? – поинтересовался, прищурившись, будто примерялся к чему-то, вернее к кому-то – ко мне. На меня ведь глядел.

– Голова болит, – промычала я.

– Говорят, голова не попа – завяжи и лежи, – усмехнулся Мирон. – Есть будешь?

– Буду, – кивнула я.

Встала, успела сдёрнуть халат с металлической спинки кровати, закуталась до того, как отходящий от меня сосед обернулся. Вот, ничего не успел увидеть, если под этой ночной сорочкой, а-ля прощай молодость, возможно что-то разглядеть.

Интересно, о чём я думала, когда покупала это «неглиже» трикотажной фабрики? Собиралась очаровывать паралитика в маразме или отправиться жить в монастырь?

Ничем другим выбор в пользу балахона в маленький цветочек объяснить не получалось…

Да ты затейница, Марфа.

В ванной комнате, вернее, помещении, выполняющем функцию ванной комнаты, попыталась привести себя в порядок. Лицо, покусанное мошкарой, торчащие волосы, мозоли на пальцах ног, на руке царапина, которую я не помнила, где заработала, синяк на бедре – здоровенный, растекающийся сине-зелёным.

Красавица…

Вышла, за столом уже сидела баба Груша, деловито прихлёбывала бульон, макала куском белого хлеба в тарелку.

– Приятного аппетита, – пожелала я, усаживаясь на стул.

– Ты ешь, ешь, – кивнула бабулька, хитро улыбнувшись. – Не гляди, что Мирон – мужик, готовить умеет. А как не уметь-то? Сколько годков, а всё в бобылях ходит. Не думал жену в дом привести? – растянула губы, хитро покосилась на меня.

О, не-е-ет!

Можно мне немного пожить наедине со своей ударенной головой? Вдруг у меня уже есть муж и семеро детей?

– Не думал, – спокойно ответил Мирон. – У меня Мара есть.

– Тьфу ты, кошку за бабу считает! – недовольно фыркнула бабушка Груша. – Совсем от одиночества с глузду съехал!

Мирон в ответ глухо засмеялся, ничуть не обидевшись на старушку, которая бесцеремонно нарушала его – да и мои – личные границы. Я тоже промолчала, решив, что не заметить непрошенной инициативы – меньшее из зол.

После бульона я осоловела, побрела в кровать. Правда, сначала попыталась убрать со стола, помыть посуду, была бесцеремонно остановлена Мироном.

– Лежи, – буркнул он, поворачивая меня в сторону постели. – К ночи баню затоплю, подышишь травами, попаришься, завтра как новенькая будешь. А мучить тарелки ни к чему, – усмехнулся он. – Они у деда Петра видишь какие? Винтажные, – показал на знак качества СССР, оскалился, будто его действительно волнует судьба фаянса.

Дед у меня был на редкость рачительный, эти тарелки старше меня раза в три, как и почти всё в доме.

– Липовый цвет сейчас принесу и ещё кой-какой сбор, вмиг на ноги поставит, – засобиралась бабушка Груша, скользнув по мне оценивающим взглядом. – Ты пока чая с малиновым вареньем выпей. Сделай ей, Мирон.

– Принял, – ответил Мирон.

Когда след бабы Груши простыл, Мирон направился к двери.

– Пойду, с баней разберусь… – буркнул он, глянув в окно на тёмное, небольшое строение, которое точно было старше тарелок, из которых мы ели.

Я однажды опробовала баню деда Петра, сказать, что мне понравилось, не выходило. Душно, из щелей под дверью дует, пахнет дымом, пар обжигает, а мыться в тазу ещё более неудобно, чем в «ванной» в доме.

В общем, в лечебных свойствах русской парной я сильно сомневалась, даже если съесть липовый цвет – или что с ним делают? – и выпить всё малиновое варенье с чаем.

– В мою сходим, – в итоге заявил Мирон и шагнул за порог.

Мою?.. Сходим?..

Глава 7

Я сидела в бане Мирона и изо всех сил старалась думать, что ничего особенного не происходит.

Просто баня…

Просто парилка…

Просто с мужчиной…

Просто по-соседски, да.

Исключительно в терапевтических целях.

Вон, аромат липового цвета – к слову, вкусный запах, – разносится по помещению. Ингаляция выходит.

Баня разительно отличалась от той, что стояла у деда Петра. Новенький небольшой сруб на заднем дворе с видом на лесной массив – в Сапчигуре, куда не глянь – лес. Предбанник со столом на три-четыре человека у окна, массивная деревянная лавка. У противоположной стены тоже лавка и резные деревянные крючки для одежды.

Парную просторной не назвать, но всё необходимое есть. Не душно и не дует.

Три полока, на которых можно вытянуться во весь рост высокому мужчине, большая печь, скамья, где примостились пара тазов, один из которых с вениками. В углу, за перегородкой, отделанной под камень, душ – атрибут, который я почему-то не ожидала увидеть.

И устойчивый запах свежего дерева, который и липовый цвет не мог перебить.

– Захожу! – громко крикнул из-за двери Мирон и, выждав какое-то время, появился в проёме.

Пар мгновенно окутал зашедшего, через минуту отступил, выставляя на обозрение мужскую, спортивную фигуру в светлой простыне, сложенной в два раза и подвязанной ниже пояса, на манер юбки.

Невольно я пробежалась взглядом по дорожке волос, убегающей под ткань. Натянула простынь на своём теле выше, почти до ключиц, перевела взгляд на окошко, вдруг поняв, что продолжаю глазеть на обнажённый торс Мирона, вернее, ниже торса…

Господи, стыд-то какой!

– Ложись, попарю маленько, пропотеешь, – сказал Мирон, игнорируя мой взгляд.

Может, я только в своём воображении глазела, а на самом деле шлифовала взглядом собственные коленки, выглядывающие из-под простыни?

– Спасибо, не стоит, – отказалась я, с опаской посмотрев на таз с вениками, откуда поднимался пар. – От аспирина пропотею, – мгновенно нашлась, хотя до этого и не думала глотать лекарства, только если совсем плохо станет.

Интересно…

Выходит, я поборник народной медицины? Или, наоборот, традиционной? Ужасно жить, не зная о себе самых простых вещей.

– Стоит, стоит, – ухмыльнулся Мирон. – Чего не стоит – это химию глотать. Испокон веков хворь паром выгоняли. Меня малого батя в бане всегда лечил, если умудрялся заболеть.

– А меня не лечил, – огрызнулась я.

Не лечил же, да?

Он мою мать бросил сразу после новости о беременности, больше носа сюда не показывал. Лечить баней, ацетилсалициловой кислотой, муравьиным укусами, подорожником, словом божьим или инфракрасным излучением не мог.

– Помнишь отца? – спокойно поинтересовался Мирон, показывая рукой, чтобы я сняла простыню.

В ответ промолчала. Никого я не помню.

Дёрнула за узел сбоку, скинула ткань, оставшись в спортивном раздельном купальнике. С топом, похожим на подвязанную майку, шортами, всё это скучного, буро-синего цвета.

Ну… не панталоны по колено с начёсом, и на том спасибо.

Мирон взял мою простыню, небрежно расстелил на полоке, пригласил жестом, чтобы я легла, совершенно никак не реагируя на мою наготу. Почти наготу.

– Я несильно, – примирительно проговорил он, отходя за веником.

Улеглась, поёрзала, устраиваясь удобней, пытаясь представить, как я выгляжу со стороны. Худая, невысокая, с забранным на макушку пучком тёмных густых волос, в тусклом свете почти иссиня-чёрных, с бледной кожей, синяком на бедре. В купальнике, который уместно смотрелся бы на пятидесятилетней женщине в общественном бассейне.

Выкинуть бы из головы ненужные мысли и сомнения. Сосед привлекал меня, согласна, но это рефлекторный интерес, необъяснимый с логической точки зрения. Просто почему-то кажется, что он как-то связан с моим прошлым, а как известно, когда кажется – креститься надо.

Интересно, могу ли я креститься? Крестика на мне в момент аварии не было, или его не нашли, а скулы у меня башкирские. Вдруг я мусульманка?

Я не то, что базового, я вообще ни-че-го о себе не знаю…

Absolutely.

Почувствовала, как над моим распластанном телом проводят веником, с которого стекали капли, заставляя вздрагивать от колко-горячего чувства, растекающегося по мне, как круги по воде.

Лёгкий, едва заметный шлепок веником по пятой точке, скорее игривый, заставил меня дёрнуться.

Ай! Ой, ой, ой!

Это был единственный игривый удар, дальше последовала череда хлёстких, с различной ритмичностью и нарастающей силой. Сначала я ёрзала, пытаясь вывернуться, потом лежала, открыв рот, дышала как рыба, выкинутая на берег, в конце распласталась медузой, совершенно не соображая, кто я и где.

У меня будто произошёл рецидив амнезии, честное слово! Заодно вытек мозг, вылетели лёгкие, случился ожог всей кожи, причём не только снаружи, но изнутри.

И не нужно говорить, что такое невозможно.

Всё возможно, когда упрямый чалдон решает вытрясти из тебя душу с помощью банного веника в русской парной!

Чудом увернувшись, я скатилась с полока. Рванула в предбанник, чувствуя, что сгораю заживо, умираю самой нелепой смертью из всех возможных – от пучка дубовых веток, перемешанных с чем-то хвойным.

Не от укуса ядовитой змеи, когтей дикого зверя или утонув болоте, а от банного веника!

– Стой! – смеясь во всё горло, крикнул Мирон, когда я пересекла предбанник и рванула на себя входную дверь на улицу, окунаясь в спасительный холод.

Слышала, что из русской парной прыгают прямиком в снег, до сего дня я не задумывалась, правда или нет – или задумывалась, откуда мне знать? – но прямо сейчас я бы не раздумывая сиганула в самый огромный сугроб прямо с головой.

Лет на двести примерно, за меньшее не остыну.

Выскочить на улицу мне не позволили сильные мужские руки, которые подняли меня за плечи, затащили обратно в предбанник, демонстративно хлопнув спасительной дверью перед моим носом.

Я болталась в руках Мирона, как тряпичная кукла, мотала головой, ногами, будто пыталась убежать, протестующее пищала, не в силах выразить иначе протест.

Кажется, я не только личность свою забыла, но и родной язык.

Asshole, scum, son of a bitch, – крутилось в моей голове и ещё несколько нецензурных выражений, характеризующих моего соседа.

– Я горю вся, ты меня убил! – наконец-то удалось мне сформулировать претензию, и надо отдать мне должное, я сумела обойтись без «сукиного сына». – Чалдон бестолковый!

Мирон, всё ещё смеясь, громко и абсолютно беззастенчиво, закутал меня в махровое полотенце с головы до ног, усадил на лавку у стола, налил густую красную субстанцию в керамическую кружку и протянул мне со словами:

– Пей, остынешь.

– Что это? – понюхала я… нечто, пахнущее лесными ягодами.

– Кисель, – посмотрел на меня как на дуру Мирон.

Кисель? Хм… так… кисель? А, кисель!

С осторожностью сапёра я сделала несколько глотков. Оказалось вкусно, но очень странно.

Выходило, я раньше не пробовал кисель? Или забыла про него?

А может, у меня непереносимость компонентов этого… напитка, из чего бы его ни изготовляли.

Однажды я умру от какой-нибудь банальной аллергии, проглотив то, что нельзя.

И где-то в углу останутся рыдать банный веник в обнимку со змеёй и бешеным медведем, которым не удалось меня прикончить.

– Ну и чего рванула? – спокойно, словно свысока, спросил Мирон, усевшись на лавку рядом со мной.

Простыня на нём почти развязалась, теперь я лицезрела не только голый торс, сверху покрытый тёмными, на вид жёсткими волосами, но и край спортивных чёрных плавок, ногу с оформленными мышцами, будто передо мной был не горщик, а профессиональный спортсмен, и полосу волос от пупка вниз.

– Вы чуть кожу с меня живьём не сняли, – предъявила я на полном серьёзе. – Вас папа так же парил?

– Если бы я начал тебя парить, как меня батя, ты бы с того полока не встала, – спокойно ответил, будто не слышал возмущения в моём тоне. – Чуть-чуть веником прошёлся, – скривил лицо в снисходительную гримасу. – Смотри, кожа не покраснела, – стянул полотенце с моего плеча. – Не парил даже, погладил немного.

– Ничего себе «немного»… – проворчала я, как старая бабка

Стыдно стало немного, но факта, что меня едва не убили в этой чёртовой парной, не исключало.

– Пойдём, – Мирон показал взглядом на дверь в банное отделение. – Остынешь сейчас. Мы здесь лечимся, вообще-то, – напомнил он. – Не буду больше парить, подышишь, помоешься и домой, спать.

– Ладно, – буркнула я.

Подышать можно, тем более пахло в бане действительно приятно и дышалось легко, если в это время не хлестать веником, само собой.

Мы сидели на полоках. Я, вытянув ноги, на нижнем, Мирон на верхнем, обмахиваясь веником время от времени, ему явно не хватало жара, но он терпел из-за меня, оказавшейся неприспособленной к парной.

– Мирон? – позвала я, решив спросить то, что не давало мне покоя. Не то, чтобы я бесконечно думала об этом, но интересно было, и сильно. – Почему вы участковому не сказали, что нашли меня на заимке?

– Я сказал, – равнодушно протянул тот в ответ, пожал плечами, давая понять, что ему совершенно безразлична данная тема. – Когда тебя врачи осматривали, мы в машине остались, тогда и рассказал.

– Правда? – удивилась я.

Вспомнила сумбурные события, когда мы вышли на дорогу, а чуть позже встретили УАЗ полиции, несколько МЧСников, карету скорой помощи, кучу непонятного народа – волонтёров и взволнованных местный жителей.

– Ну а что здесь такого? – спокойно сказал Мирон. – Нашёл и нашёл. О заимке каждый в Сапчигуре знает.

– А мне показалось, что промолчали… – пробурчала я себе под нос.

– Смысл? – лениво протянул Мирон и, сладко вытянувшись на полоке, прикрыл глаза.

Я посмотрела на то, что видела.

Длинные спортивные ноги, мускулистые руки, кисти, покрытые сеткой чуть выступающих вен, грудные мышцы, не огромные, но заметные, плоский живот – наверняка, если напряжётся, проступят кубики.

Обыкновенный мужик, с одной стороны. Привыкший к физическому труду, много двигающийся, не растёкшийся, как тюлень. Не употребляющий фитнес-химозу, от которой пухнут, как не в себя, потому не перекачанный – прикоснись, лопнет. Не очень-то и красивый, по большому счёту.

И привлекательный с другой… Какой-то настоящий, что ли, экологически чистый.

Как говорят «от сохи». Или это в другом случае говорят?

– Подумала, что девушка у вас ревнивая, ей не понравится, что мы ночь вместе провели…

Мирон приподнял брови, приподнялся сам, оперевшись на локти, от чего живот напрягся, и действительно проступили кубики.

– Не ревнивая, – ответил он, скользнув по мне непонятным взглядом.

Насмешливым? Удивлённым? Оценивающим?

Боже, как же сложно интерпретировать эмоции людей, когда не помнишь собственного жизненного опыта! Совершенно не на что опереться.

– Ладно… – растерялась я. – Хватит уже, – покосилась на печку. – Домой пойду.

– Домой, значит, домой, – легко согласился Мирон.

Спустился вниз, встал, откинув простынь в сторону, явив миру в моём лице упругие ягодицы в плавках.

– С водой разберёшься? – показал взглядом в сторону душа. – Сейчас полотенце принесу.

Действительно вышел и сразу вернулся с большим махровым полотенцем. Повесил на крючок на перегородку и испарился, давая понять, что больше не побеспокоит. Могу раздеваться и мыться сколько душеньке угодно.

Вышла в предбанник, закутанная в полотенце, держа в руке купальник. Мирон скользнул по мне равнодушно-ленивым взглядом, отправился туда, откуда пришла я, так же захватив полотенце.

Переоделась быстро, насколько сумела. Опасалась, что не успею, появится сосед, но его долго не было, словно специально задерживался, давая мне время.

Когда появился, я отвернулась, предоставляя личное пространство.

Уставилась в окно, где опустилась ночь, появился месяц, освещая макушки высоких елей, стремящихся ввысь.

Красиво всё-таки… жаль, что это не моя жизнь, а если моя, то я об этом не помню.

Глава 8

– Мара, чего встала, иди, куда шла!

Я как раз зашла на крыльцо своего дома, когда услышала знакомый окрик Мирона.

Ну надо же, как он с кошкой своей общается, как с человеком. В крайнем случае, как с очень умной собакой.

Целыми днями только и слышно: «Мара то», «Мара сё», «Мара туда», «Мара сюда».

Зашла домой, в раздражении от чего-то хлопнула дверью. Протопала на кухню, уселась на стул, уставилась на стену, впилась взглядом, будто там тайна мироздания написана.

Понятия не имела, почему настроение настолько испортилось, может из-за болезни, которая продлилась целую неделю. Имею в виду простуду, амнезия по-прежнему была со мной, эта напасть, похоже, и не собиралась меня покидать.

Никакие ассоциативные ряды, знакомые с детства лица, идеалистический пейзажи, эмоциональный покой не помогали.

– Дома? – услышала я голос бабушки Груши от дверей.

– Проходите! – пригласила я старушку.

Нравилась она мне, душевная какая-то, хоть и лезла постоянно не в своё дело.

Бабушка Груша поставила у дверей увесистую корзину с ягодами. В таком-то почтенном возрасте ходить в лес по ягоды – настоящий подвиг.

– Шла мимо, дай, думаю, зайду, узнаю, как дела у тебя, Марфа, – вместо приветствия объявила бабулька цель визита.

Прошла в кухню, быстро сполоснула руки, вытерла, поглядела в окно, откуда доносился диалог Мирона с кошкой.

Как диалог… монолог. Мару не интересовали словесные завихрения хозяина. Она сидела на заборном столбе, похожая на керамическую статуэтку в сувенирной лавке, недовольно дёргала хвостом, и смотрела на нервного слугу её величества с выражением явного недоумения и высокомерия на морде.

Чего, кожаный, мелешь, от дум государевых отвлекаешь.

– Сладилось у вас с Кучей-то? – хитро улыбнулась бабушка Груша, пока я суетилась у плиты.

Ставила чайник, доставала печенье и мятные пряники – последнее покупала специально для гостьи, очень она их уважала.

– Что сладилось? – не поняла я.

– В бане, – покачала он головой, глядя на меня, как дурочку. – Не маленькая, понимать должна, что у мужчины с живой, да молодой сладиться должно.

– Естественно нет! – фыркнула я, почему-то с толикой грусти, неясной обиды.

Откуда у меня такое чувство, будто Мирон обманул меня или обманывает прямо сейчас? Помогал он мне по-соседски, а ещё за «копейку-другую» от Антонины, и сладиться у нас ничего не могло.

Наверняка депрессивный период накатывает, как и предупреждал врач, – подумала я.

Он даже предлагал приехать на консультацию в этом случае, говорил, что поддержит организм медикаментозно. Спасибо, конечно, а можно мой организм поддержать банальным возвращением памяти?

Правда, сил не оставалось жить с ощущением, что болтаюсь в открытом космосе, и старый дом деда Петра – единственное моё пристанище.

– Да? – вернула меня из космоса в Сапчигур бабушка Груша, напомнив объект обсуждения.

Впрочем, чего о нём напоминать, когда в эту самую минуту он передвигался мимо окон, широко шагая вдоль грязевой колеи, образовавшейся после затяжного дождя, и сразу пропал последний намёк на летнее тепло.

Стало окончательно ясно – осень. Впереди долгая, холодная зима.

– И правильно, что «нет»! – вдруг заявила гостья, шлёпнув себя по коленям сухими, старческими руками. – Нынче девушки не блюдут себя, потому мужик избалованный пошёл, подай им всё на блюдечке с голубой каёмочкой. А ежели вести себя правильно, цену себе знать, то любить сильнее будет, беречь. Правильно, так его! Так! – победно закончила она свою речь, посмотрев в спину удаляющегося Мирона так, словно лично положила его на обе лопатки. – Помаринуй его месяцок-другой, а с первым снегом свадьбу сыграете.

– Какая свадьба, бабушка Груша? – всплеснула я руками, гася раздражение.

Принялась разливать чай по кружкам, накрывать на стол, достала колбасу и сыр из холодильника, вдруг после леса чего-нибудь существеннее пряников захочется. Больше у меня ничего не было. Не готовила сегодня.

Хотела суп грибной сварить. Оказалось, нужна перловая крупа – это если верить интернету. А её у меня не было, вообще, выяснилось, что я не знаю, что такое перловка.

– Вдруг я уже замужем, но забыла об этом?..

– О таком бы не забыла, уж поверь мне, – засмеялась баба Груша. – И фамилия у тебя девичья, значит, не замужем, – вынесла вердикт и направилась к столу, смотря на любимые пряники.

– У него девушка есть, – слегка обиженным тоном выдала я, едва не ударив себя по губам за неоправданную интонацию.

– У Кучи-то? – нахмурилась гостья, уже откусившая пряник и застывшая прямо так, с куском во рту. – Нету у него никого.

Я вспомнила свою версию, почему Мирон не рассказал о том, что нашёл меня на заимке. Он не ответил, что у него девушки нет. Он ответил, что она у него не ревнивая.

Выходит – есть. Не ревнивая девушка, ага.

– Он сам сказал, – пропыхтела я, сосредоточивший на нарезке сыра.

Непростая задача, когда руки, как оказалось, растут не из плеч.

– Это кто же у него девушка?.. – принялась рассуждать бабуля, макая пряник в горячий чай. – Молодых, как ты, в Сапчигуре немного, все поразъехались. Кулькова дочь осталась, Максимовны обе внучки здесь живут, но к этим хахали из города приезжают. Страшные, как грех смертный, но оба на машинах, при деньгах. На том конце порядка все замужние, ни одной разведённой или вдовой нету… это он… он… Вот шельмец! Чалдон бестолковый и есть! Морда бесстыжая! – сделала неутешительный вывод, тяжело вздохнула.

Я вздохнула в унисон, будто меня действительно волновало, с кем проводил время бестолковый чалдон.

Господи, месяц назад я понятия не имела, что где-то существует «тот конец порядка» в селе Сапчигур, что этот Сапчигур есть на карте, что там, я слова «чалдон» не знала.

Просто… просто я постепенно сходила с ума, болтаясь в вязкой неопределённости, в застывшем безвременье.

Просто… просто я устала напяливать на себя жизнь, которая не была моей, сколько бы мне ни доказали обратного.

Просто… просто мне хотелось вернуть себя себе.

Смертельно хотелось!

Час ушёл на выслушивание гипотез бабушки Груши, кто же та бессовестная замужняя, к которой наведывается бестолковый чалдон. Оно и понятно, в селе по-настоящему при муже женщин – раз, два и обчёлся. Большая часть мужчин работала вахтами, по полгода, считай, дома не бывало.

Женщине одной радости мало, да и что с неё взять-то, с женщины-то…

А вот Куча мог бы совесть и поиметь!

Женится, уедет на прииски – на месте он точно работу не отыщет, а семью кормить надо – к его жене так же захаживать какой-нибудь ухарь начнёт.

Бог не Тимошка – видит немножко.

Потом гостья засобиралась домой. «Пора и честь знать», – сказала.

– Ягоды тебе, – у дверей заявила она, двигая в мою сторону корзину.

– Не надо, – искренне отказалась я.

Набрать такое количество ягоды, столько пройти в почтенном возрасте – и всё отдать?!

– Надо, надо, – уверенно заявила бабушка Груша. – Ты-то свою корзинку потеряла, сама говорила. Мне этого добра сто лет не нужно, сын со снохой привезут, если нужда будет. Для себя бы тысячу лет никуда не пошла, а для тебя – размяла ноги. Полезно. Кардиолог как-то приезжал в Сапчигур – их тогда много приезжало по железной дороге, врачей разных, «Поезд здоровья» назывался, – он прямо сказал, что старикам обязательно нужно двигаться! С застоем в крови бороться, холестерином. Ну и анализы всякие сдавать, таблетки пить… таблетки, ясно, лишние. От давления только или живота когда-никогда. А двигаться – пожалуйста. До станции доберёшься, считай, лет на пять омолодилась, – хихикнула она. – Морса навари себе, полезно – страсть как.

– Спасибо! – искренне поблагодарила я.

Может, жизнь Марфы Семёновны Петровой и не моя жизнь, но такие вот моменты хотелось присвоить, не отдавать никому и никогда.

– Я в магазин сейчас пойду, вам что-нибудь взять? – предложила я.

– Ежели на тот край, то немного конфет «Коровка» мне возьми и пряников, вон, мятных, – кивнула на пустую упаковку на столе. – Больно сладкое люблю.

– Хорошо, – улыбнулась я.

Бабушка Груша ушла, оставив меня в хорошем настроении. И депрессивный период куда-то делся, и необъяснимая обида на Мирона. Есть у него любовница и есть, подумаешь…

Пусть её муж на него обижается. Мне-то, что?

Надела джинсы, кроссовки, толстовку с глубоким капюшоном, накинула безразмерную ветровку с мембраной, отправилась в магазин «на том краю».

Большой магазин располагался в центре Сапчигура, недалеко от школы, рядом с небольшой пекарней местного умельца, и было ещё два крошечных магазинчика с двух концов села, которые конкурировали между собой.

В одном всегда свежие продукты, пусть и скудный ассортимент, в другом круглые сутки можно купить алкоголь, даже в неположенное время, из-под полы.

Идти от одного края в другой максимум полчаса – это если останавливаться, чтобы перекинуться парой слов с каждым встречным.

– Как дела, Марфа? – спросил коренастый мужичок лет шестидесяти по имени Трофим.

– Спасибо, всё хорошо, – кивнула я.

– Хорошо, что хорошо. Николаю привет передавай, скажи, пусть заходит.

– Обязательно!

– Не вернулась память-то, ударенная? – смеясь, догнала меня соседка через три дома.

– Нет, – покачала я головой. – А зачем? Я и так всё про себя знаю, – пожала равнодушно плечами, напустив на себя беззаботный вид.

Подумаешь, не помню ничего. Чего мне помнить-то, спрашивается?

Родилась в Забайкалье? Дом деда Петра и детские фотографии тому подтверждение.

Отец башкир? Достаточно посмотреть на себя в зеркало.

– И то верно, – засияла соседка, показывая ровные белые зубы, отчаянно контрастирующие с обветренным, дочерна загорелым лицом.

Встретились несколько детишек, запоздало спешащих со школы, почтальонша с большой сумкой наперевес, совсем молодая женщина – младше меня на пару лет, – с коляской с младенцем, хмурый мужичок, чьего имени я не знала, а он моё знал, как оказалась.

– Бог в помощь, Марфа Семёновна, – вежливо поздоровался он, окатив амбре ядрёного перегара, аж глаза заслезились. – Стольничек до получки не одолжите? Я верну. Любого спросите, любой скажет, Стёпка Кнут всегда возвращает долг. Марфа Семёновна, по-человечески прошу, по-людски, одолжите?

Я молча протянула стольник, не зная, как реагировать на этого Стёпку, как там его… Кнута.

Заглянула в тесный магазинчик, расположившийся в старом деревянном домишке, покрытом облупившейся местами зелёной краской, на двери которого была приварена огромная щеколда.

Внутри стояло три покупателя, которые в маленьком пространстве смотрелись огромной очередью. Один мужчина остановился у дверей, два других у низкого стеклянного прилавка, напротив продавщицы.

– Говорите, ничего необычного не происходило в последнее время? – прохрипел густой бас, неподходящий щуплому телосложению говорящего.

– Что у нас необычного-то может происходить? – протянула в ответ продавщица, поправляя синий в белый горошек фартук.

– Может, поселился кто новый… девушка, например… – вставил второй, стоявший рядом со щуплым.

– И что здесь делать новой девушке? Мест других в стране нет, что ли? – фыркнула вторая продавщица – сменщица первой, не в форме.

– Ну как же, Сафронов Алексей женился, жену привёз, сейчас с матерью его живёт, – перебила первая.

– Где живёт? – оживился тот, что у двери. – Как давно?

– Скажешь тоже, «недавно», – протянула та, что без формы. – Три года прошло со свадьбы.

– А-а-а-а, – разочарованно протянули трое любопытствующих. – Точно? – пытливо уставились на женщин.

– Чудные люди, – снисходительно фыркнула одна из них. – Здесь как шахту закрыли, люди только уезжают.

Мужики постояли несколько секунд, задумчиво помолчали, развернулись, мазнули по мне холодным, каким-то змеиным взглядом, от которого всё внутри сжалось до испуганного атома.

Вышли за дверь, обогнув меня. Обдали леденящим ужасом, отбросив в сон, который не прекращал мне сниться. А теперь и наяву начал видеться…

Вспышки разноцветных лучей, скользящие по вспотевшей, заходящейся в эйфории толпе, слепят.

Голова кружится и гудит. Во рту сухо.

Какие-то люди кружат вокруг, как акулы. Чувство надвигающейся опасности, неясной, но острой, как лезвие бритвы, тревоги, наваливается многотонной плитой, не давая вдохнуть, выдохнуть, понять, кто я… где?

– Марфа! – услышала сквозь гул в ушах.

Пришла в себя, чувствуя, как от слабости подкашивались ноги, а сухо во рту стало наяву.

– Добрый день, – выдохнула я, посмотрев на продавщиц. – Мне, пожалуйста, «Коровки» триста граммов, упаковку мятных пряников, килограмм сахара, перловую крупу и что-нибудь попить.

– «Буратино» нормально?

– Нормально. Спасибо, – не придя в себя до конца, ответила я.

Забрала пакет с продуктами, направилась к выходу, с чётким осознанием, что случилось нечто, что точно изменит мою, казалось, устоявшуюся жизнь…

Только в какую сторону?..

– Ой! – услышала всполошённое за своей спиной. – Парни спрашивали про новое что-то. Ударенная наша – чем не новое?

– Это когда Марфа новым чем-то стала? Когда ты с её матерью в одну школу ходила, или когда дед Пётр крапивой тебя отходил? – засмеялась ей в ответ продавщица. – И вообще, пусть едут, откуда приехали. Не похожи они на полицию… может вообще – маньяки.

– Свят, свят, свят… – зашептались мне вслед, когда я выходила из магазинчика.

Постояла несколько минут на улице, кутаясь от поднявшегося ветра, дующего с реки. Глядела на дорогу, по которой переваливался дорогущий внедорожник с тремя странными незнакомцами.

Полицейскими они или маньяки – неважно.

Главное, чтобы больше в Сапчигуре не появлялись.

Глава 9

Накануне мы долго сидели с Антониной, её привёз Николай, он приехал к приятелю. Она разговорилась, ударилась в воспоминания, я же слушала, напрягая мозг, пытаясь выудить из пустой головы хотя бы толику воспоминаний.

Например, как дед сажал картофель на заднем огороде, что тянулся от забора почти до реки. Сейчас поле заросло травой, самой Антонине хватало и того, что росло у дома.

Или, как покупал мне вещи на вырост, а я мелкая была всё детство – да и сейчас телесами похвастаться не могу, в кого только? Не иначе в башкирскую родню, по отцовой линии – потому вынашивала раньше, чем дорастала.

Подруга у меня была, Милана звали, хорошая девчушка, умненькая, дед с бабкой её инженерами здесь, на шахте, работали. Потом Милану забрали родители, устроились в Красноярске, очень я скучала по подруге, только и меня вскорости мать в Москву отвезла.

И друг сердечный, Никитой звали. Помер он, утонул, ушёл под лёд. Напился с такими же дураками восемнадцатилетними и попёрся на реку – троих так и не нашли, среди них Никита.

Неужто не помню? Совсем-совсем?

А я не помнила.

Совсем.

– Ничего, – сочувствующе протянула Антонина, кивая. – Чуть освобожусь, осень уж к концу подходит, чуть и снег пойдёт. – «Сентябрь – снег пойдёт» – звучало на инопланетном. – Мне отпуск обещали, в Москву поедем, к невропатологу, на реабилитацию, там помогут. Что наши врачи могут? Только руками разводить, – махнула пренебрежительно рукой. – А там, может, и сама что вспомнишь… Здесь-то ты девчонкой совсем жила, естественно, всё забылось. Я из детства своего и без всякой амнезии мало что помню, а молодость – как вчера. И ты помнить будешь, – подбадривающе улыбнулась, погладив по голове материнским жестом.

В ответ я попыталась выдавить из себя улыбку, наскрести крошечку оптимизма, веры в то, что в мою ударенную голову вернётся память.

Выходило отчаянно плохо, но я буквально заставляла себя верить в лучшее.

Повезло же мне один раз – не разбилась насмерть в машине, хотя должна была. Искорёженный кусок железа на заднем дворе тому подтверждение.

Значит, и второй раз повезти должно.

Человек либо счастливчик, либо – нет.

Уехала Антонина поздно вечером, в начавшийся ливень, с подвыпившим Николаем за рулём.

– Ой, да что случится? – засмеялся Николай, проведя по залысинам натруженной рукой. – В такую погоду все по домам сидят, гайцы тем более. Нужно им лосей с медведями в нашей глухомани пугать, – снисходительно махнул рукой. – Гнать не буду, – успокоил он меня.

Я езду в алкогольном опьянении, конечно же, не одобряла, но спорить не собиралась. Сапчигур последнее село в направлении, дальше выселок, тот, где жила Антонина с семьёй, с единственной Николаевой Нивой на все двенадцать домов – трудно представить сотрудника ГИБДД, который решит именно здесь навести порядок.

И вообще – люди здесь всю жизнь прожили, каждый куст, каждое неровно стоящее дерево знают, лосей, может, в морду узнают, с закрытыми глазами домой доберутся.

Не мне советы давать.

Всю ночь шёл ливень, с силой барабанил по стёклам и крыше, разнося гулкий шум по всему дому. За окном темень, хоть глаз коли.

Фонари с датчиками движения экономили муниципальный бюджет, но точно не добавляли уюта на нашем краю посёлка, да и всего Сапчигура тоже.

Куда ни кинь взгляд – темень.

Светились только окна редких домов, большинство спало.

От понимания, что все счастливо и спокойно проводят время в кругу своих семей, когда я словно в открытом космосе болтаюсь, задыхаясь от беспомощности, необъяснимого страха и одиночества, становилось настолько тошно, что сил терпеть не находилось.

Постепенно я погружалась в пучину такого отчаяния, что тихие слёзы перешли во всхлипывания, потом в рыдания, от которых болела и кружилась голова, ломило переносицу, сжимало грудь, физически не хватало воздуха.

Паршиво. Страшно. Одиноко.

Неужели это навсегда?

Не понимая до конца, что я делаю, зачем и почему, выбралась из-под тёплого одеяла. Одёрнула кофту трикотажной пижамы – примерно такой же сексуальной, как ночная сорочка «прощай молодость», – натянула тёплые носки, накинула куртку, нырнула в кроксы, больше нужного мне размера, и шагнула под ливень.

Фонарь вспыхнул за моей спиной, осветив внушительный пятак вокруг, когда я прошла половину пути.

Струи, несущиеся с неба, будто кто-то лил ледяную воду из ведра сплошным потоком, мгновенно остудили пыл.

Куда я пошла? Зачем?

Какое дело соседу до моей печали?

Он может вообще не один сейчас. Ночь ведь!

К моменту, когда зашла за калитку, закрытую лишь на допотопную вертушку, куртка промокла насквозь, никак ультрасовременная мембрана не помогла.

Здравая мысль вернуться домой оказалась перебита водой, которая собиралась на плечах, стекала по спине, скапливалась на пояснице и ниже.

Вместо того, чтобы вернуться, я рванула на крыльцо под навесом, где виднелся участок сухих досок, в интуитивной попытке спрятаться, если не от пронизывающего холода, то от дождя.

Прильнула к стене, обхватила себя двумя руками, цокоча зубами на всю улицу. Всхлипнула два раза, почувствовала, как снова набегают слёзы, обжигают глаза, оставляя горячие следы на стылых щеках.

Как же так получилось, что единственным моим пристанищем этой ночью стало крыльцо бестолкового чалдона?..

Что в моей жизни пошло не так?

Какая она – моя жизнь?

Та, что я живу сейчас, или это чья-то злая шутка? Нелепая ошибка?

Внезапно рядом со мной резко открылась дверь, пустив тусклую полоску света, осветив потоки воды, несущиеся с неба, отполированные доски крыльца и мои нелепо белые кроксы с налипшей на них грязью и песком, с ещё более нелепо выглядящими джиббитсами на них.

– Марфа? – выдохнул Мирон, неожиданно для меня появившийся в проёме двери.

Боже, кого я ожидала увидеть? Трёхцветную кошку?

– Что случилось? – он рванул меня на себя.

Заволок в сени, включил яркий свет, резанувший мне по глазам. Сдёрнул с меня куртку, быстро оглядел, словно искал следы ранений или чего-то такого, увечий каких-то, приложил руку к моей шее, измеряя пульс.

– Кто?! – рявкнул он.

– Что «кто»? – трясясь не столько от холода, сколько от нахлынувших эмоций, пропищала я. – Там… там… страшно, я не могу так больше, не хочу… и я… домой пойду.

– Девочка, – на выдохе шепнул Мирон, подхватывая меня на руки, словно я ничего не весила.

Мирон при высоком росте не казался качком, особенно сильным, гладиатором. Лёгкость, с которой он поднял меня, на секунду поразила.

Сразу же забыла удивление, потому что сообразила, что рубашка из мягкой ткани, надетая на мужское тело, была распахнута, оголяя грудь, демонстрируя поросль жёстких на вид волос.

Машинально опустила руку на плечо, почувствовала нечто, похожее на ремень, нахмурилась, пытаясь включить мозг сквозь пелену эмоций.

Мирон сразу же перекинул мою ладонь на свою шею, а всю меня перехватил так, что я почти не касалась его тела.

Ну и ладно…

Он открыл дверь в дом, откуда повеяло теплом и запахом свежеструганного дерева. Поставил меня на ноги у порога, взглядом показал чтобы я разувалась. Сам скрылся в соседней комнате, оставив меня в одиночестве.

Опасливо я огляделась, не представляя, что могу увидеть. До этого мгновения не думала, какое жильё у Мирона.

Комната просторная, с несколькими окнами, по которым с остервенением лупил ливень, прикрытыми незамысловатыми шторами с прозрачным тюлем. Стены оклеены в обои под покраску и покрыты в светло-серый цвет, косяки дверей – белые.

Мебель самая простая, современная, функциональная, без изысков, и не слишком-то подходящая друг другу. Словно хозяин дома ткнул в первое, что попалось в интернет-каталоге и было примерно одного цвета.

– Иди, переоденься. – Мирон появился в комнате,

В другой одежде. Встретил он меня в низко сидящих штанах, похожих на пижамные, и распахнутой рубахе, наспех наброшенной. Сейчас на нём были серые тренировочные штаны и широкая футболка с растянутым воротом.

Показал рукой на дверь, из которой вышел.

Я понуро зашла в нужную дверь, чертыхая себя на чём свет стоит.

Что за выходки, Марфа, а?

Не лучше ли обратиться к врачу, выписать антидепрессантов или ещё каких-нибудь пилюль, чем таскаться ночами к посторонним мужчинам за помощью?

Мало тебе отбитой головы?..

Небольшая комнатушка с заправленным диваном вдоль стены, трёхстворчатый шкаф, в приоткрытую дверь видно, что почти пустой, несколько картонных коробок в углу с неясным содержимым. Вдоль одной из стен приколочены полки, на которых навалены строительные инструменты вперемешку с книгами, мелкой бытовой техникой, посудой.

По центру дивана, заправленного гобеленовым покрывалом, лежала мужская тёплая пижама в яркую синюю клетку. Не новая, но точно постиранная и даже кое-как поглаженная.

Вздохнув, я переоделась, потому что моя одежда промокла почти насквозь. Относительно сухими остались лишь трусы, с остального стекала вода, оставляя след по полу.

В предложенной одежде я, естественно, утонула. Пришлось подвернуть штаны и рукава, зато сразу стало тепло и нелогично уютно.

В чужом доме, в чужой одежде и уютно?

До этого, в доме деда Петра, в своей собственной одежде, я так себя не чувствовала.

Вытерла волосы полотенцем, лежавшим рядом с пижамой, и вернулась в комнату, где уже стояли две чашки чая и блюдо с симпатичными пирожками, как с иллюстраций народных сказок.

– Тёть Груша напекла, – перехватив мой удивлённый взгляд, сказал Мирон. – Я ей сегодня столб подправил, отблагодарила. Всё откормить меня мечтает, – усмехнулся он. – Говорит, худой больно, мужик справней должен быть, – спародировал он интонации бабушки Груши.

– Вы в хорошей форме, – глухо кашлянув, ответила я.

Села за стол, протянула руку к пирожку.

– Спасибо, – гася усмешку, ответил Мирон. – Ты тоже… в форме хорошей, – добавил он, будто в жизни комплименты женщинам не делал, и сейчас еле выдавил из себя нечто похожее.

А может и не делал. Живёт на краю Сапчигура, считай, дальше края света, работает на приисках, встречается с замужней.

Какие он комплименты может знать?

Вы привлекательны, я чертовски привлекателен? У меня есть барабан?..

– Так что случилось? – после того, как я съела пирожок с вареньем из лесных ягод, спросил Мирон. – Не подумай, я рад, – неопределённо взмахнул рукой, показывая на меня и пространство вокруг. – Но ты плакала. Обидел кто? Испугал? Приходил, может, интересовался?

– Нет, – покачала я головой. – Просто… трудно объяснить. Я будто одна во всём мире осталась, совсем одна, как фильме-апокалипсисе, – пыталась я объяснить то, что и сама-то не понимала толком.

– Тяжело ничего не помнить, – ответил Мирон, будто и правда понимал, каково это. Посмотрел на меня с искренним сочувствием, протянул руку, обхватил мою ладонь, легко сжал, делясь теплом, отчего сладкая волна пробежала по телу. – Всё будет хорошо… Марфа. Всё обязательно будет хорошо.

– Уже не верится, – тяжело вздохнула я. – Поначалу думала – это временно, врачи обнадёживали, казалось, чуть-чуть, и всё вспомню. Иногда думала, что знаю людей, которых встречаю, а сейчас… нет.

– Каких людей, например?

– Вас, – нахмурилась я. – Несколько раз казалось, что я вас знаю.

– Мы точно не встречались, – почесал макушку Мирон. – Я бы запомнил такую девушку, – улыбнулся он. – Похож на кого-то, наверное. Внешность у меня типичная.

– Наверное, – тихо ответила я.

Что внешность не такая и типичная, говорить не стала. Необычная у Мирона внешность.

Мужская, хищная, немного пугающая, а когда не смотрит, словно ты ему четверть сотни с прошлого Сочельника должна, привлекательная.

– Антонина говорит, в Москву поедем, к невропатологу, центры есть специальные реабилитационные…

– Когда? – нахмурился Мирон.

– Не знаю. Осенью, когда отпуск дадут.

– Понятно, – задумчиво ответил Мирон.

В это время ему на колени запрыгнула Мара, решила обозначить свою территорию. Хозяин – мой, а ты, дорогая соседушка со скулами башкирскими, ищи своего, личного. Начала мурчать, как маленький тракторёнок, демонстративно вытянувшись всем телом.

Потом мы ещё немного поговорили ни о чём. О погоде, природе, что скоро зима.

Первый снег здесь выпадает в середине сентября, иногда в конце, постоянным покровом ложится в конце октября. И нужно мне в первую очередь думать не о Москве, а о зимней одежде.

От амнезии не умирают, от обморожения – запросто. Это и Мара подтвердила, выразительно потянувшись и зевнув.

– Спать? – предложил Мирон, когда я последовала примеру кошки.

– Я пойду, – кивнула я.

Вздрогнула, покосившись на окно, по которому продолжали лупить дождь.

– У меня оставайся, – спокойно сказал хозяин дома, поднимаясь. – В своей спальне тебе постелю, сам там посплю, – показал взглядом на комнату, в которой я переодевалась.

Мара, оказавшись на стуле вместо нагретых коленей хозяина, недовольно дёрнула хвостом и отправилась на свою лежанку у батареи.

– Ванная, – указал рукой в сторону коридора, – туалет там же. Кухня тоже, если раньше встанешь, ешь всё, что найдёшь, не стесняйся.

Я молча кивнула, отправилась в сторону ванной комнаты, оказавшейся вполне современной. Не сравнить с достижением цивилизации в доме деда Петра.

В любопытстве, за которое мне конечно же станет стыдно, но сдержать его не получалось совершенно, я заглянула в закрытый шкафчик над раковиной.

Ожидаемый набор: зубная паста, щётка, нить, принадлежности для бритья, лосьон для чувствительной кожи с ароматом петитгрейна… хм… неожиданная марка, далеко не масс-маркет.

Впрочем, сейчас и Зэ Спирит оф Дубай* заказать можно, живи ты хоть в Москве, хоть в Сапчигуре.

Привела себя в порядок, насколько это возможно чужими средствами гигиены, ещё раз глянула на бутылочку лосьона, борясь с дурацким желанием брызнуть на себя.

Выскочила из ванной, и сразу же наткнулся на высокую тень, которая окутывала меня, надвигаясь сплошной стеной…

The Spirit of Dubai – парфюмерный бренд из ОАЭ, принадлежащий компании Nabeel Perfumes.

Глава 10

Огромные мурашки, больше похожие на ледяные кратеры, проступили по всему телу и рухнули вниз вместе с душой, оставляя после себя леденящую пустоту, которая поглотила всю меня.

Буквально за долю секунды, пока мой зрачок распахивался, пытаясь высмотреть того, кто стоял за тенью, неумолимо надвигающейся на меня.

В панике я отпрыгнула, выставила руку вперёд, будто пыталась атаковать. Я и пыталась, рефлекторно, не понимая, что именно делаю.

До этого мне не приходилось драться…

Или приходилось? Вдруг я мастер спорта по какому-нибудь единоборству? Сават, например.

В то же мгновение тёплая, большая ладонь обхватила мой сжатый кулак, отвела руку за мою спину, и прямо над собой я услышала приглушенное:

– Палец, Марфа, большой палец должен лежать на остальных пальцах, вот так, – мои пальцы приняли нужное положение под руководством руки говорящего. – Запомнила?

– А? – всё ещё не соображая, гонимая непонятным, необъяснимым страхом, я застыла, как мышь перед удавом, а после заорала, что было мочи: – А-а-а-а-а! А-а-а-а!

– П-ф-ф-ф, – сквозь собственный визг услышала я. – Успокойся, Ма… Марфа, – заткнув мне рот ладонью, хрипло проговорил Мирон. – Тише, тише…

Подхватил меня на руки, понёс в сторону комнаты, в которой мы сидели, пересёк её, очутился в дверях собственной спальни, где должна была спать я.

– Отпускаю, – показал взглядом на свою руку, крепко держащую мой рот, который скривился в ужасной гримасе, готовясь завопить, что есть мочи, как только представится возможность. – Так испугалась? – сочувствующее поглядел мне в глаза.

Зрачок чёрный-чёрный, широкий от тусклого света. Радужка серая, как небо перед проливным дождём, проглядывающее меж тяжёлых туч, и яркий ободок по краю, к которому бегут желтовато-карие лучики… какие знакомые нюансы цвета, такие же знакомые, как запах петитгрейна от руки, что зажимала мне рот.

– Что? – уставилась на Мирона во все глаза, будто впервые видела.

Скользила взглядом от взъерошенных волос, чёрт знает как подстриженных, серых глаз, похожих на грозовое небо, широкого носа с горбинкой, твёрдой линии губ, лишённых всякой чувственности, до каждого сантиметра спортивного, подтянутого тела, готового в любой момент сорваться, рвануть, растерзать меня.

Или за меня?

– Петитгрейн, – выплюнула я. – Откуда у тебя парфюм с ароматом петитгрейна? – выпалила, смотря ровно в глаза, в которых отражалась я и… какая-то вопиющая, кричащая невозмутимость смотрящего. – От твоих рук пахнет петитгрейном!

Мирон нахмурился, озадаченно оглядел меня с головы до ног. Понюхал руку, ту, что держал у моего рта, потом другую.

– Петигрейпом пахнет? Это что такое? – озадаченно покрутил руками перед своим лицом, будто видел их впервые.

Ладони широкие, продолговатые, пальцы длинные, сказала бы – музыкальные, если бы не резко выступающие костяшки и сетка вен. Руки человека, не брезгующего физическим трудом. Сильные руки.

– Освежитель, что ли? – сведя брови, продолжил Мирон. – Ну, да, купил какой-то хвойный, воняет, будто ежи наложили под ёлкой, – криво улыбнулся он, словно за верёвочку потянули уголок рта наверх.

– Петитгрейн – это свежий запах с цитрусовыми нотами и горчинкой в конце!

– В конце? – уточнил Мирон, словно правда ничего не понимал.

А вдруг и правда не понимал, ведь я вела себя, как самая настоящая идиотка. Пришла посреди ночи в чужой дом, устроила истерику, ещё и руками размахивать начала, драться пыталась.

Боже мой! Боже мой…

Марфа, ты – дура!

– Перестань валять дурака! – взвизгнула я, перейдя на «ты», благо мой визави давно это сделал в одностороннем порядке, никак не интересуясь моим отношением к сему факту. – Парфюм в твоей ванной… – я выплюнула название, – с ярко выраженными нотами петитгрейна, и он стоит целое состояние для горщика, за пирожки поправляющего соседке столб!

– А, одеколон, который лимоном несёт? – растянул губы в скалящейся улыбке Мирон. Наверное, так скалятся волки, прежде чем сожрать овцу, добровольно пришедшую в его логово. – Не знаю, что для тебя «целое состояние», но одеколон я купил в районе, в торговом центре, больно старательно девушка рекламировала. Хорошенькая такая, глазастая, кудрявая, титюльки торчком… – продолжил издевательски, будто проверял границы дозволенного. Или я это себе выдумала? – Тысячи не стоило это «состояние», – добавил.

– Титюльки тысячи не стоили? – почему-то ответила я.

Мне-то какое дело, сколько стоили «титюльки» кудрявой продавщицы? Тысяча, две или три? Какая здесь цена на эскорт-услуги для среднестатистических горщиков?

И вообще, вообще, вообще… а-а-а-а!

– Всё, проехали! – выдохнула я, резко отвернувшись от Мирона, спрятав лицо в ладони.

– Проехали, так проехали, – немного свысока, как бы делая одолжение, но вполне миролюбиво, с толикой иронии, ответил Мирон. – Бельё я поменял. Ложись.

Отняла руки от лица, посмотрела на кровать, стоявшую изголовьем у стены, небрежно покрытую атласным покрывалом с воланом по краям, по цвету совершенно не подходящую светло-серым, с сиреневым оттенком стенам.

Кто-то расплатился за проделанную работу ненужной вещью?

Дёрнула за уголок, появился край голубого постельного белья. Стянула окончательно, села в бессилии на край кровати, почувствовав, как упруго прогнулся подо мной матрас.

Совсем ты, Марфа, берега потеряла. На человека накинулась ни за что, ни про что.

Петитгрейн этот… парфюм… О подделках не слышала?

Плевать Мирону с Бурдж-Халифа на Зэ Спирит оф Дубай и иже с ним, наверняка он понятия не имеет, где это, что. Титюльки у продавщицы понравились, он и купил.

Титюльки!

Забралась под одеяло. Легла, вытянувшись по струнке, уставилась на ночник, который оставила включённым в целях безопасности. Будто тусклый свет мог меня спасти, если Мирон захочет причинить мне зло.

– Кхм, – услышала от двери, повернула голову.

В проёме возвышалась мужская фигура, с моего ракурса казавшаяся выше обычного.

– Я чего подумал, – сделал он шаг в комнату, я натянула одеяло до подбородка, иррационально веря в кусок ткани с наполнителем в качестве защиты так же, как в светильник. – Зачем вам с Антониной в Москву ехать? Ни города, ни врачей не знаете.

– Может и знаю… – буркнула я и тяжело вздохнула.

Может, знаю, может, нет.

Может быть ворона, а может не ворона, а может быть корова… А может это дворник был, с огромною метлой…

– Может и знаешь, – отзеркалил Мирон мою интонацию. – Только ехать за семь вёрст киселя хлебать – идея дурная. Есть у меня в области доктор знакомый, невропатолог как раз, доктор наук, дипломов – во! – провёл ребром ладони, показывая жестом сколько дипломов. – Меня после завала в шахте лечил. С нами в палате парнишка лежал, тоже как ты, головой ударенный, – с иронией повторил местную интерпретацию моего диагноза, – так к нему память вернулась. Гипноз, иглоукалывание, ещё какое-то лечение – и выздоровел парень. К этому доктору тебе надо, а не пороги столичных больниц оббивать – только время и деньги потеряете с этими эскулапами.

– Контакты остались этого врача? – схватилась я за идею.

Готова была не то, что в область, в Москву, на Луну, но и к чёрту на куличики отправиться, чтобы вернуть себе себя.

Вспомнить, кто я!

– Остались, – кивнул Мирон. – Завтра с утра позвоню, узнаю, как попасть на приём. Поговорю с Антониной, если хочешь.

– Спасибо! – горячо поблагодарила я.

– Не за что, – равнодушно пожал плечами Мирон, развернулся, чтобы выйти.

– Подожди… те, – опомнилась я. – Мирон, извините меня за… за всё. Я не знаю, что на меня нашло, правда.

– Понимаю, – спокойно отозвался он. – Тяжело тебе, знаю, – посмотрел со странным сочувствием, каким-то… острым.

Не смотрят так на посторонних соседок, которых знают полтора понедельника.

Мирон сделал несколько шагов, разделяющих его и кровать, на которой я замерла притихшей мышкой. Сел рядом, отчего матрас прогнулся, повернулся ко мне лицом, выдавил из себя подбадривающую улыбку.

– Вас… тебя завалило в шахте? – хрипло спросила я, чтобы заполнить образовавшуюся, совершенно неуютную тишину, тогда как хотелось наполнить её совсем другими звуками – поцелуя.

Смертельно захотелось поцеловать эти плотно сомкнутые губы, чтобы они расслабились. Улыбнулись искренне, нежно и ответили мне.

Ночь – время дурацких желаний, особенно когда голова ударенная.

– Давай на «ты», – скривился в подобии улыбки Мирон.

Сложно было считывать его эмоции, впрочем, как у любого человека. Людей я скорее чувствовала, выручала врождённая эмпатия, понять же разумом не могла. Не хватало жизненного опыта, попросту забыла его.

– Давай, – с излишним энтузиазмом, за который сразу же стало неловко, ответила я. – Я про шахту… – напомнила я.

– Завалило, было такое. Через два дня достали.

– Страшно было?

Представила, как это – находиться под завалами, глубоко под землёй, не зная наверняка, что тебя спасут. Озноб пробежал по всему телу, дыхание перехватило от воображаемой картины.

То, что произошло со мной – страшно, но бывают вещи в десятки, сотни раз страшнее.

– Поначалу было, – с привычной интонацией, будто надоело всё на свете, и он делает великое одолжение, обращая внимание на окружающих, ответил Мирон. – Потом потерял сознание, очнулся уже в больнице, в реанимации.

– Мне жаль, – выдохнула я.

И потянулась рукой к голове Мирона. Захотелось провести по волосам, узнать, какие они на ощупь.

Жёсткие, мягкие, шелковистые?

Он нагнул голову, угадав мой жест. Прикрыл глаза, отчего упала тень от ресниц. Волосы оказали густыми, мягкими, похожими на шёлк, ощущались ладонью живым существом. Знакомым и родным.

Тыльной стороной ладони провела по лицу. Задела подрагивающие ресницы, щёки, покрытые жёсткой щетиной, твёрдую линию губ, которые на мгновение расслабились, будто потеряли контроль, и снова приняли обычное выражение.

Опустила ладонь на шею, почувствовала кантик волос сзади и сонную артерию, по которой неслась кровь, гулкими, сильными ударами отдаваясь в мои тонкие, трепещущие пальцы.

Закрыла глаза, повинуясь внутреннему велению, рефлексу или инстинкту, назовите, как хотите.

Через бесконечно тянущееся секунды, почувствовала то, что, оказывается, ждала.

Горячее дыхание у своих губ, окатившее знакомой свежестью петитгрейна с тёплыми нотами древесины и чего-то незнакомого, по-настоящему мужского.

Сухие губы бережно прикоснулись к сухим губам, будто снимали осторожную пробу. Ступали на зыбкую почву, опасаясь нарушить хрупкую нежность, повисшую между нами в этот момент.

Никто не стремился углубить поцелуй, форсировать события, настаивать на продолжении.

Короткое прикосновение, острожное и деликатное, оставившее после себя послевкусие горького апельсина и надежды.

Проснулась я, укутанная в одеяло. Рядом лежал Мирон, позволив мне уткнуться носом в его плечо – единственная близость, помимо короткого, девственного поцелуя, случившаяся между нами этой ночью.

Выскользнула из спальни. Быстро переоделась в свою одежду, захватила пижаму, решив, что отдам после стирки.

Вышла на улицу, вдохнула влажный холодный воздух, перемешанный с ароматом прошедшего дождя, осени, лесной прелости, грибов, реки.

На крыльце сидела Мара, наблюдая зарождение нового дня, строя планы на будущее. Недовольно повела носом, увидев возмутительницу утреннего спокойствия, с лёгкостью перепрыгнула на лавочку рядом, прошлась, выгнув спину, уселась, сверля меня зелено-жёлтым взглядом.

Я пробежала улицу, опасливо оглянувшись, чтобы не встретиться ни с кем из соседей, представив волну сплетен – головой ударенная провела ночь с чалдоном бестолковым.

Заскочила в дом, спешно разулась, отметила про себя, что дверь-то я, оказывается, ночью не закрыла. Заострять внимания не стала, слишком многое крутилось в голове, грудь сжимало от сладкого волнения, предвкушения счастливого...

Кому нужны сокровища деда Петра, Гусевский хрусталь или фаянсовые тарелки времён СССР?

– Явилась, – услышала я густой бас, заскочив на собственную кухню.

В это же мгновение дверь за моей спиной с грохотом захлопнулась.

Глава 11

Передо мной стоял высокий мужчина, один из тех, кто интересовался чем-то или кем-то необычным за последнее время в Сапчигуре.

Я резко обернулась. У дверей, подпирая её спиной, стояло ещё двое из той же компашки, от одного вида которых поднималась тошнота.

А ведь ничего особенно отталкивающего в их внешности не было, наоборот, если приглядеться, абсолютно безликие люди. Таких и описать полиции сложно, составить фоторобот невозможно.

Среднего роста, средней внешности. Ничего выдающегося, никаких особых примет. Серая биомасса с невыразительным, пустым взглядом.

– Ну, здравствуй, Тамара, – пробасил тот, что стоял передо мной.

Вот он немного отличался от своих напарников. Подельников?

Щуплый, вертлявый, как червяк, которого насаживают на крючок, с холодным взглядом узко посаженных, мелких чёрных глаз. Такой бы взгляд в кино про дьявольщину показывать, у прислуги главного зла.

Я, было, дёрнулась к двери, но сообразила, что выйти я никак не смогу. Машинально глянула в окно, отметила, что щеколду на деревянной раме, покрытой масляной краской, не получится открыть мгновенно. Даже если бы дед Пётр при жизни раскошелился на пластиковые окна, сейчас бы мне это никак не помогло. Перемещаться со скоростью света, увы, я не могла.

– Не суетись, – процедил щуплый, раскатывая громоподобный бас по помещению.

У него словно пустая ёмкость находилась внутри, каждый звук отдавался громким эхом.

– В твоих интересах быстро собраться и поехать с нами, – продолжил он.

– К-куда поехать? – с трудом прохрипела я, изо всех сил стараясь не поддаваться панике, что совершенно не выходило.

– Не притворяйся, что не знаешь, куда и зачем. Ты ведь умная девушка, Тамара… по слухам, не голова, а комп, – протянул щуплый.

Конечно, конечно, не голова, а суперкомпьютер el capitan*, жаль ударенный…

– Вы ошиблись, – выдохнула я. – Меня зовут Марфа. Петрова Марфа Семёновна, а не Тамара.

Сзади послышался смех, больше похожий на свиное хрюканье, перемешанное с гоготом гусей:

– Марфа Семёновна, а чего не Васильевна?

– Ты на себя в зеркала-то смотрела, Марфа Семёновна? – хрюкнул щуплый. – Салтанат, Норжун, Мулан, но никак не Марфа. Хотя и Тамара из тебя никакая, конечно, – противно хохотнул. – Шутником был твой папаша, прими господь его жадную душонку.

– Что? – нервно сглотнула я.

– Перестань дурака валять. Поговорили и хватит. Пошли!

С этими словами щуплый вцепился мне в плечо, сдавил со всей дури. Показалось, что рука попала в тиски. Дёрнул так, что голова резко качнулась, перед глазами поплыли цветные круги, во рту резко пересохло.

От накатывающей паники меня буквально парализовало. Не получалось пошевелить руками, ногами, моргнуть и то не выходило.

– Вы ошиблись! – наконец-то выдавила я, с трудом ворочая языком. – Я – Марфа! Что вам нужно от меня? Уходите!

– Томачка, ты отлично понимаешь, что никуда мы не уйдём, пока не получим то, что нужно, – сплюнул прямо на пол щуплый, меня едва не вырвало от вида слюней на чистом полу. – Пошла! – дёрнул меня со всей силы.

– Никуда я не пойду! Отстаньте! Ай-ай-я-а-а-а!!! – заорала, что было мочи в надежде, что кто-то услышит

Придёт. Поможет. Спасёт.

Перешла на отчаянный визг. Раннее утро, естественно, все крепко спят, но и тишина стоит такая, что чириканье задержавшихся в Сапчигуре пташек слышится колокольным звоном.

Неужели крик никто не услышит?

Сразу почувствовала резкую боль от хлёсткого удара по лицу. Пальцы, похожие на стальные прутья, сдавили шею. Лицо окутал запах кислого перегара, вперемешку с луком и чем-то затхлым.

– Заткнись и делай, что сказано, иначе… – по-настоящему угрожающе прохрипел щуплый, оказавшийся на деле вовсе не хилым.

– Хряк, давай заткнём девку, глядишь, покладистей станет, – раздалось издевательское за спиной.

Хряк? Что за нелепая кличка для тощего, похожего на глиста человека? Хряк разве не должен быть… огромным, толстым, заплывшим жиром?

– Слышь, Марфа, – издевательски произнёс он, – есть предложение сделать тебя покладистей. Понимаешь, о чём я? Хорошо отодранная баба всегда сговорчивей… – облизнул он губы, оставляя потёкшую слюну в углу рта.

От чего меня едва не вырвало в очередной раз.

– Не, я на такое не подписывался. Сказано доставить в целости, значит, надо доставить в целости, – возразил один из тех, кто стоял за спиной.

– Целостность не пострадает, – выдохнул Хряк, резко оттолкнул меня, ударив ребром ладони по шее, от чего я задохнулась, закашлялась, в глазах стало темно от нехватки воздуха и сильной боли.

Один из тех, кто стоял сзади, схватил меня за локти, свёл их за моей спиной, отчего спина неестественно выгнулась. Я почувствовала жар крупного тела рядом, хриплое дыхание над головой, громкое сопение… характерное, красноречивое.

Похотливое.

Хряк отошёл на пару шагов от меня. Окинул оценивающим взглядом, таким, что стало физически невыносимо. Захотелось отмыться, будто на меня вылили бочку помоев.

– Красивая ты баба, породистая, не про нашу честь, как говорится. Только теперь, какая разница-то?.. – облизнулся он, показывая край жёлтых зубов, покрытых налётом. – Держи крепче сучку.

Меня перехватили сильнее, так, что от боли посыпались искры из глаз. Оказывается, это не форма речи, искры летят. Обхватили лицо, затыкая рот, дёрнули несколько раз, будто куклу тряпичную трясли.

– Мужики, харе! – гаркнул третий.

– Харе, харе… – проворчал Хряк, дёрнул молнию на ширинке чёрных джинсов, резко расстегнул ремень. – Не хочешь – не надо. Иди вон, в сенях посторожи, чтоб никто не припёрся.

– Хряк, не дури! – угрожающе прорычал третий. – Я соучастником по сто тридцать первой идти не собираюсь.

– Отвали, я сказал! – было ему ответом.

Хряк сразу же подлетел ко мне, дёрнул холодными руками за мои штаны, пытаясь их стащить вниз. Я отчаянно сопротивлялась, дёргаясь изо всех сил. Перебирала ногами, пыталась лягаться, выворачиваться, кусать руку, которая крепко держала рот.

– Сука… – раздалось протяжно-недовольное за моей спиной.

В помещении потянулся удушливый запах табака, видимо тот, что возражал, затянулся. Дверь не хлопнула, ни в какие сени он не вышел.

– Быстрей давайте, – выплюнул он.

В это время с обратной стороны двери заколотили, что было мочи. Раздался едва знакомый мужской гнусавый голос, который я слышала от силы пару раз, а то и того меньше.

– Хозяйка, открывай! Это я, Кнут! Как и обещался, стольчичек принёс! Стёпка-Кнут – честный человек, любой скажет! Открывай, хозяйка! Я ж видел, как ты заходила, значит, дома. А то ж сейчас до магазина дойду, и снова-здорово. Следующего месяца, почитай, ждать надо будет. А я не могу так. Хозяйка, Марфа Семёновна, открыва-а-а-ай! – заунывно заголосил он, будто отдать несчастный стольник для него – дело жизни и смерти.

А ведь это для меня дело жизни и смерти.

Кнут этот, мой единственный шанс… Благослови господь алкоголиков!

– Марфа Семёновна! – продолжил орать Кнут под дверью. – Хозяйка!

– Сейчас всё село на ноги поднимет, – гаркнул Хряк. – Слышь, Марфа Семёновна, сейчас мы тебя отпустим, ты откроешь дверь этому Стёпке… заберёшь его стольник, скажешь спасибо и закроешь дверь. Без лишних движений. Понятно?

В это же мгновение прямо на меня посмотрел ствол пистолета.

Боже мой… самого настоящего – это я не разумом поняла, скорее душой ощутила.

Руки, державшие меня, резко оторвались от моего тела. Я едва не упала, удержалась чудом.

Хряк оскалился, демонстративно поднёс пистолет к моей голове – наверное, это был пистолет, боже мой, до этого мгновения я оружие видела лишь в кино, – изобразил губами звук выстрела и толкнул меня в сторону двери.

Двое стоявших, один из которых всё ещё курил и был выше на голову остальных двух, при этом моложе, похоже, мой ровесник, отошли от двери в разные стороны, позволяя мне прикоснуться к ручке.

Я повернула защёлку, приоткрыла дверь, вдыхая воздух свободы

Запах самой жизни.

– Чего такая бледная, хозяюшка? – покачиваясь, окутывая запахом свежего перегара, выдал Стёпка. – Нака-те, благодарствую, со всем уважением! – протянул он стольник трясущейся рукой.

– Спасибо, – выдохнула я, судорожно соображая, как остановить Кнута, подать знак.

Спасти себя!

– Водички бы попить, хозяюшка, – выдохнул Стёпка, хватаясь за косяк. – Сушит. Войди в положение, Марфа Семёновна… водички бы, стаканчик всего, один-единственный. Да и пойду я.

– Сейчас, – кивнула я.

Развернулась, пошла к столу, где стоял графин с питьевой водой. Налила кружку, ощущая каждой клеткой взгляд узко посаженных, чёрных глаз на продолговатом лице Хряка и холод дула, которое словно упиралось в мой затылок.

Давило с силой. Убивало прямо здесь, сейчас.

Поднесла кружку Кнуту, тот покачнулся, неуверенно схватился за дверь, промычал что-то невнятное. Вялой рукой обхватил кружку, поднёс ко рту и вместе с этой кружкой начал заваливаться на спину, размахивая руками, как раненная птица, тараща глаза и скривив рот в пьяной гримасе.

Рефлекторно я потянулась за падающим, не очень-то понимая, что я делаю и зачем. В тот же миг кто-то резко дёрнул меня вбок, показалось, шейные позвонки хрустнули, отдаваясь шумом в ушах.

Я влетела за угол, увидела лицо Мирона, который крепко держал меня шею.

– Заимка. Землянка. Северо-запад. Вдоль реки. Задами. Быстро!

И с силой толкнул меня с крыльца.

На секунду обернулась, и рванула, куда сказал Мирон, на ходу соображая, что понятия не имею, куда именно бежать.

В голове возникали образы: сопка, сосна с лысой макушкой, пень… пень, сосна, макушка, сопка.

Северо-запад.

Боже! Где этот север, где запад? Что, чёрт возьми, происходит?!

– Мара, дрянь такая, топор, итить твою за ногу, топор! – неслось мне в спину.

Не позволяя себе остановиться и на долю секунды, я пронеслась по проулку, обогнула незнакомый внедорожник. Видимо, на нём и приехали мои «гости», спрятали от глаз сельчан подальше – сюда не выходили жилые окна, только сараюшки смотрели глазницам, а домашний скот не свидетель.

Сквозь шум в ушах слышала звуки в стороне своего дома. Мирон громко ругался с Кнутом, деля какую-то чекушку, призывая кошку в свидетели.

После стало тихо.

Невыносимо.

Нереально.

Бездыханно.

И это покажется странным, настолько фантастическим, что если бы я задумалась хотя бы на микросекунду, то впала бы в сопор, но думать я не могла.

Я бежала, бежала и бежала. Неслась, что было силы, сверх собственных сил, позвоночным столбом понимая, что у меня будет ещё миллион минут на обдумывания всего, что произошло со мной…

Пока не увидела топор, торчащий в дереве, про который успела забыть.

– Вот пень, вот сосна, она показывает на заимку. Верная примета. А на северо-западе, если спуститься, есть землянка, ветками сосновыми прикрыта… – вспомнила я.

Подошла к топору, оглядела его, словно топорище, торчащее флагштоком, могло мне что-то поведать.

– Там северо-запад, твоих шагов двести, и будет землянка, – всплыло в памяти.

Пошла в сторону, указанную топором.

Раз, два, три, четыре… девять… шестнадцать… тридцать восемь… сто двадцать… двести…

Двести.

И вокруг, кроме грёбанного леса, деревьев, уходящих вверх и стелющихся по земле, еловых иголок, коими усыпана почва, наваленных мохнатых веток – ничего.

Лишь паук, поджидающий свою жертву, покачиваясь на сверкающей капельками дождя паутине.

*Hewlett Packard Enterprise El Capitan – суперкомпьютер эксафлопсного класса. Размещен в Ливерморской национальной лаборатории имени Лоуренса в Ливерморе, США, и введен в эксплуатацию в 2024 года.

Глава 12

В бессилии я сидела на куче хвойных веток, обхватив голову руками, словно она смертельно болела. На самом деле никакой боли я не чувствовала, вообще ничего не чувствовала. Лишь глухое отупение, помноженное на опустошение.

Где-то на краю сознания болтался страх и изредка проступали физические реакции организма, который жил своей жизнью. И прямо здесь, в лесу – бескрайнем, чужом, пугающем, – демонстрировал собственные потребности.

Затекли ноги, в ягодицы и бёдра впивались иголки, становилось холодно, капли моросящего дождя, нарастающего с каждым часом, постепенно достигали кожи, пропитывая одежду, ужасно хотелось пить.

Непроизвольно я покачивалась из стороны в сторону и, кажется, что-то мычала, будто сумасшедшая из психологического триллера.

А может, я и есть сумасшедшая?

Вдруг всё, что произошло – плод моего воображения?

И моя амнезия – не что иное, как дебют шизофрении, например?

Ну, нет… слышала, психически больные люди не признают, что они больны, а у меня эта мысль не выходит из головы последние несколько часов.

Значит, увы, я здорова, и всё произошедшее – правда.

Понять бы ещё, что именно скрывает эта загадочная правда.

Тамара, Хряк назвал меня Тамарой.

За прошедшие часы в лесу я миллион раз примерила на себя это абсолютно чужое имя и не почувствовала ничего.

Ни-че-го. Ноль. Зеро!

Единственное, что пару раз возникло в душе – отторжение. Тамара – имя времён моих бабушек. Впрочем, Марфа ничем не лучше.

На самом деле я была готова остаться Тамарой, Марфой, Глашей, Вемирой в честь ве ликой ми ровой ре волюции, да хоть Алексеем, лишь бы знать, что я – это действительно я.

Помнить своё прошлое, понимать настоящее, верить в будущее и убраться, наконец, из этого леса.

С трудом я поднялась на ноги. Походила, отгоняя назойливую мошкару, которой и дождь не помеха. Попыталась согреться резкими движениями – безуспешно.

Господи, почему я здесь сижу? Зачем?

Нужно вернуться в Сапчигур, вызвать полицию, пусть они разбираются с троицей, завалившейся ко мне. Это их работа, прямая обязанность.

Пусть ищут их, арестовывают, судят, что там полагается в подобных случаях. Пусть врачи занимаются моей головой, правоохранители безопасностью, а я сама нахожусь в тепле и сытости, даже если в дурдоме, честное слово!

Тамара я, Марфа или Глаша – без разницы!

Огляделась, будто действительно верила, что умею ориентироваться в лесу. Относительно верно получалось определить сопку, с которой сошла в поисках мифической землянки.

Господи, да я же представления не имела, как выглядят землянки.

Как в кино про Великую Отечественную войну или в наше время это нечто вроде бункера с бетонными стенами?

Двинулась наверх, непроизвольно считая шаги. Вышло двести тридцать, тогда как туда было ровно двести. Легче иголку в стоге сена найти, чем укрытие… при условии, что оно существует, конечно.

Что мне не привиделось. Что я сама не галлюцинация. И лес вокруг меня не плод больного воображения. И… и… и…

Уставилась на сосну с лысой макушкой. Она должна была указывать на заимку, а значит, кров и пищу. Обернулась в противоположную сторону – река, путь в Сапчигур, к людям, к мнимой безопасности.

Именно мнимой, пришлось напомнить себе.

Те трое не привиделись мне, как бы милостивое сознание ни подкидывало версии о психическом заболевании, как бы я ни уговаривала себя, что всё почудилось, приснилось.

Произошедшее – грёбаная реальность.

Слишком хорошо я запомнила лицо Хряка, мимику, каждую морщину, колебания воздуха и запах. Тело до сих пор ощущало хватку костлявых пальцев. Амплитуда собственного сердцебиения чувствовалось так, словно всё происходило здесь и сейчас.

Я подобного придумать попросту не могла. Всё случилось на самом деле.

И возвращаться в Сапчигур плохая идея, пока… Знать бы ещё, что «пока», когда «пока» закончится и чем конкретно.

К заимке идти было откровенно страшно. С сопки сосна-указатель видна, как на ладони, смело шагай в нужном направлении, снизу же все деревья одинаковые, как все кошки в темноте серы.

В итоге побрела вниз, снова отсчитывая шаги, надеясь на какое-то дурацкое чудо. Сказочное волшебство, не иначе. Волшебника, вертолёт и эскимо.

«Почему нет?» – уговаривала я себя.

Кнут заявился отдать долг ранним утром – это ли не чудо? Мирон появился на крыльце как нельзя кстати. До этого выжила в аварии, в которой шансов у меня не должно было быть. Змея меня не укусила, на заимку я наткнулась, потерявшись в тайге, и даже медведь обошёл стороной.

Совпадений, случайностей или закономерностей с лихвой хватит на две жизни простого человека. Я ведь и есть самая простая. Просто Петрова Марфа Семёновна. Или Тамара – тоже не загадка века.

Спустилась в уже утоптанную мной ложбину, огляделась ещё раз, вдруг что-то пропустила.

Трухлявый пень с корявыми, торчащими во все стороны корнями, выглядывающий из земли, как лесное чудовище. Искривлённая берёза с толстым основанием, усыпанная чагой и мхом со всех сторон. Хаотично раскиданные кучи валежника, кое-где превратившиеся в непроходимые заросли. Хвойные ветки, разбросанные по земле, как большие опахала. Муравейник, выросший у ствола огромного, не в обхват, дерева.

Перекинула «опахала» из стороны в сторону, снова растревожив букашек, только-только устроившимся в своём жилище после моего предыдущего вторжения – очередной попытки отыскать какую-то землянку.

Под ветками ничего, кроме сырой земли, покрытой лишайниками и мхом, примятой, завядшей травы, и нескольких грибов, похожих на съедобные.

Перешла к следующей куче, предварительно пошерудила палкой, помня об инциденте со змеёй. Не хотелось повторения, совсем не хотелось.

Результат тот же – ни-че-го.

В злости начала пинать валежник. Засохшие и свежие, недавно отломанные ветки, издающие яркий аромат хвои, в сырости леса как никогда яркий, перемешанный с прелостью и запахом грибов.

Отлично! Просто великолепно!

Паучки смотрят со своих постов на гамаках-паутинах. Где-то сверху замер дятел, перестал долбить по дереву, разнося звук на километры вокруг. Наверняка пара удивлённых белок смотрит на меня из уютных домиков, обалдевая от увиденной картины, а их приятель бурундук устраивает себе ночлег в уютной норке, наблюдая одним глазом за мной.

Просто Белоснежка на минималках. Кудесница леса Олеся, блин!

И что?! Что делать дальше?!

Да пошло оно всё в необъятное мягкое место!

А я в Сапчигур!

Сделала несколько шагов, запнулась о корягу, растянулась плашмя, едва успев подставив руки. В голове зашумело от резкого удара, зубы клацнули, прикусив язык, в глазах потемнело от боли, обиды, ужаса, всего сразу.

Одновременно!

Встать я уже не могла, пошевелиться тоже. Лежала, растянувшись безвольной субстанцией, и беззвучно ревела, хватаясь за горло в попытке избавиться от спазма в нём.

Выдохнуть, вдохнуть, ещё раз и ещё.

Перевернулась на спину, провела грязными ладонями по лицу, собирая потёки слёз, охлаждая горящую кожу. Перекатилась, начала подниматься, опершись на руки, встала на карачки, покачнулась, всхлипнула.

Взгляд упал на землю, вспаханную моим же телом, мелькнуло что-то… что-то мелькнуло.

Голыми руками, позабыв про потенциальные опасности, поджидающие меня на каждом сантиметре тайги, я начала разгребать руками хвою, ветки, засохший мох, лишайники, пока не увидела сколоченные доски с торчащей корягой – словно вход в погреб.

С силой дёрнула на себя и наверх. Дверь на удивление легко подалась, явив миру в моём лице тёмное, кажущееся бездонным нутро. Суетливо достала телефон, включила фонарик, осветила вход, ведущий куда-то под землю.

Землянка…

Ступени твёрдые, узкий проход, ограниченный деревянными стенами, просвет, уходящий вдаль.

Я продвинулась вперёд, чувствуя всем существом самый настоящий ужас, первобытный какой-то, животный. Сверху меня был слой земли, по ощущениям огромный. Я словно заживо в могиле оказалась.

Накатывала клаустрофобия, дышать становилось сложнее и сложнее, но я двигалась вперёд, пока не упёрлась в низкую дверь с деревянной ручкой. Открыла, светя фонариком вокруг себя. Сделала шаг, огляделась.

Бревенчатые стены, низкий бревенчатый же потолок, перегородка, разделяющая пространство на условные зоны. Нечто, похожее на печь в центре. Двухъярусная кровать, вернее, нары – так ведь это называется? Стол в углу, две лавки, грубо сколоченные, но из строганных досок, полки.

Затхлый запах сырости и, как ни странно, дуновение свежего воздуха, будто проведена вентиляция.

Прошлась по довольно просторному – для землянки в моём представлении, – помещению. На верхней полке нар вакуумный пакет с какими-то вещами, несколько стянутых спальных мешков, скрученная туристическая пенка.

Под столом пластиковые контейнеры с запасом еды. Ради интереса глянула срок годности – свежее, будто недавно принесли или периодически заменяли. Пятилитровые бутыли с питьевой водой, есть пакетированный сок, минералка и холодный чай.

Отдельно коробка с медикаментами. Много, разных, предназначение почти всех препаратов, кроме совсем простых, незнакомо. Перевязочные материалы, столько, что можно открывать небольшой ФАП для местных зайчиков, белочек и их приятеля бурундука.

Прошла несколько раз по кругу, не веря своим глазам. Наткнулась на закуток с умывальником, газовый баллон, несколько электрических проводов – последние всерьёз озадачили. Не то, чтобы я понимала, как устроена жизнедеятельность человека в землянке, но ближайшая линия электропередач находилась в Сапчигуре.

Интересно, если я прямо сейчас найду склад оружия стратегического назначения, сильно удивлюсь?..

Что, чёрт возьми, происходит?

Кто я такая? А Мирон, кто он?

Горщик? Местный калымщик?

Конечно, у нас ведь каждый калымщик, помогающий за мзду малую любому желающему, имеет в лесу землянку с запасом еды, с которым запросто можно продержаться несколько месяцев.

Хобби такое у мужиков Забайкалья – срубить дерево, вырыть землянку, воспитать… пусть будет лося. Лоси ведь водятся в местных лесах, чего бы не повоспитывать рогатых?

Накатил нервный смех, в котором я не стала себе отказывать. Залилась истеричным хохотом, вперемешку со слезами, сквозь сумбур эмоций продолжая анализировать, что здесь происходит.

Что, блин?

И не только здесь, вообще, в моей жизни?

Имя своё я хотя бы имею право знать?!

Сквозь всхлипывания услышала шорохи сзади. Замерла, в испуге, гусиная кожа проступила по всей поверхности тела, дыхание спёрло, подкатила тошнота.

Медленно, в лучших традициях фильмов ужасов, я обернулась.

В двери возвышался мужской силуэт. Знакомый, кажется, до последней чёрточки.

Шагнул на меня, перекрывая тусклый свет из узкого проёма. Я направила фонарик в лицо входящему. Луч осветил пытливый, сканирующий серый взгляд, тень от ресниц на острых скулах, твёрдую линию губ, щетину, отросшую с сегодняшней ночи.

Брезентовую куртку в тёмных потёках, такие же штаны, треккинговую обувь, ружьё в правой руке.

Глава 13

Я сидела на нижней полке нар, почти забившись в угол, как перепуганный зверёк. Напротив меня, на лавке, вальяжно раскинув ноги, устроился Мирон. Сверху светила тускловатая, но всё-таки лампочка.

Что больше приводило меня в ступор, неизвестно. Мерное тарахтение дизель-генератора в землянке посреди тайги или тёмные пятна крови на куртке соседа…

– Это?.. – показала я рукой на пятна, обратив внимание на нездоровый тремор, как у алкоголика с многолетним стажем.

– Рябиновым соком испачкался, – глухо ответил он, посмотрев на куртку, будто впервые увидел.

Быстро снял, оставшись в серой толстовке, на которой тоже проступали бурые потёки.

– Не ври… те. Не ври! Это – кровь. Тех людей? Тех троих? Хряка и… двух других?

– Больше они тебя не побеспокоят, – в раздражении повёл плечом Мирон.

– Боже… – выдавила я из себя, с трудом сдерживая резко возникшую тошноту, помноженную на первобытный ужас, инстинктивный страх смерти. – Кто ты?

– Я думал, ты спросишь, кто ты, – с привычным выражением снисходительности ответил Мирон.

Он словно натянул однажды на себя маску, посадил на суперклей, и теперь она всегда на нём. Смотрит на окружающих лениво, свысока, устало проглатывая раздражение от никчёмности, вопиющей тупости мира вокруг.

– Кто я?.. – выдохнула я, понимая, что на самом деле не готова знать.

В чужой мне жизни Петровой Марфы было неуютно, но всё понятно. Безопасно.

В жизни, где убивают людей – нет.

И неважно, кто, почему, за что. Я просто не хотела такую жизнь.

– Скажу, но не всё, прости… – Куртка с пятнами крови была отправлена в угол, следом полетела толстовка. Мирон остался в одной футболке и штанах. – Твоё имя Тамара. Сафина Тамара Димовна, двадцать четыре года, семейное положение – не замужем, детей нет.

– Тамара? – фыркнула я, на секунду забывшись.

Ведь какая разница, Тамара или Марфа, в моём-то положении, сидя в землянке?

В зем-лян-ке, Карл!

На дворе двадцать первый век.

– Ты ненавидишь своё имя, поэтому зовёшь себя Мара.

Я уставилась на Мирона, ловя полуулыбку на его губах, неуместную в сложившихся обстоятельствах.

– Расскажу то, что тебе безопасно знать, – продолжил Мирон. – Твоё исчезновение готовили пару лет, немного не успели, пришлось импровизировать, к сожалению, в спешке не всё удалось предусмотреть, наши люди сейчас работают над этим. Совсем скоро мы сможем вернуться в Сапчигур и продолжить жить, как жили… Ты – Марфа Петрова, я – чалдон бестолковый, твой сосед.

Исчерпывающая информация, почти такая же, как когда мне сообщили, что я уроженка села в Забайкалье, деда моего звали Пётр, мать умерла, а отец, башкир по имени Семён, исчез, не дожидаясь моего рождения.

Очень интересно, только ничего не понятно.

– Мара, в твоей голове хранится ключ к важной, очень важной информации. Мы потратили уйму времени, чтобы сохранить её и тебя, конечно же. Твой отец заплатил за это жизнью. Прости.

– Вы убили моего отца? – подпрыгнула я, почувствовав нечто вроде боли, тупой, но всё же боли за родного человека.

Странно, тот факт, что мать Марфы умерла, меня совершенно не взволновал, а что отец Тамары погиб – кольнул.

Димовна? Его звали Дим? Первый раз слышу такое имя…

– Нет, его убили те же, кто пытался тебя сегодня увезти.

– Хряк?!

– Не он лично. Эти слишком глупы, чтобы подобраться к человеку уровня Сафина. И те, и другие действовали по наводке. Наёмники, проще говоря.

Я отвернулась к стене, обхватила себя руками, уставилась на грубо строганные брёвна, от которых пахло древесиной, смолой и сыростью.

Где-то слышала, что узоры срезов деревьев неповторимы, как отпечатки пальцев. Папиллярный рисунок дерева, выходит.

– Твой отец – очень влиятельный и очень богатый человек, Мара.

Перевела взгляд на говорящего, помимо воли отреагировав на имя. Всё-таки Мара… как кошку, – горько усмехнулась я.

– Он точно знал, что произойдёт, и сделал всё, чтобы спасти своих детей. Тебя и твою младшую сестру, ей четыре года. Его жена, к сожалению, погибла.

– Где сейчас моя сестра? – спросила я, с горечью понимая, что у меня где-то есть родной человек, сестра – кто может быть роднее, – а я совсем ничего не помню о ней.

– В безопасности.

– В такой же, как я? – сквозь слёзы усмехнулась я.

– В безопасности, – твёрдо повторил Мирон. – Маленькая девочка не представляет угрозы, в отличие от тебя. Конечно, она наследница огромного состояния, как и ты, но то, что хранится в твоей голове, представляет куда большую ценность, чем просто деньги.

– Да что хранится в моей голове?! – не выдержав, заорала я на всю округу. – Что?! Я не помню, кто я, что я, не понимаю где я, почему, с кем! В моей голове пустота! Пус-то-та! Я даже не чувствую ничего, когда ты называешь имя отца. Дим? Он Дим? А кто моя мать? Как зовут мою сестру?

– Твоя биологическая мать отказалась от тебя, оставив отцу. Сейчас проживает в Алтайском крае, Бийском районе. Не думаю, что ей интересна твоя судьба, честно говоря, своя судьба её тоже не слишком интересует… она, как говорят, принадлежит к маргинальным слоям общества. Такое случается, если человек слаб. Отец растил тебя один, если не считать штата нянь и гувернанток, естественно, – чуть усмехнувшись, заметил Мирон. – Пять лет назад женился на собственной содержанке, родившей ему дочь.

Отлично!

Мой отец был баснословно богат, влиятелен и не умел выбирать женщин.

Матери его дочерей маргиналка и проститутка.

– С восемнадцати лет ты работала в компании отца, это прозвучит странно, но ты действительно работала, и не курьером в службе доставки или девочкой, подносить кофе в переговорную, а на значимых позициях. Поначалу все относились к тебе, как к шутке, но скоро стало понятно, что с чувством юмора у тебя проблемы, а вот с памятью, стратегическим мышлением, рационализмом, аналитическими способностями – всё отлично. Ты правая рука отца, доверенное лицо, та, без кого он не принимал ни одного решения. Неплохо для девочки двадцати четырёх лет… Не правда ли?

– Мне неплохо жилось в образе Марфы с неизвестно каким институтом за плечами, – фыркнула я. – Как минимум меня не пытались похитить и изнасиловать.

У Мирона заметно напряглись желваки на слове «изнасиловать».

– Гарвардская и Уортонская школы бизнеса звучит лучше, правда? – улыбнулся он, попытался, во всяком случае. – Ты продолжишь существовать как Марфа, пока не придёт время вернуться Маре. Поверь, твоя настоящая жизнь ничуть не хуже этого, – обвёл он взглядом помещение, в котором мы находились.

Не поспоришь, Гарвард и Пенсильванский университет звучит лучше, чем Сапчигур. Откуда, кстати, я знаю, что Уортонская школа бизнеса – факультет Пенсильванского университета?

Ах, да, – одёрнула я себя, – я же, чёрт возьми, светлая голова, наследница влиятельного и баснословно богатого Сафина Дима, с какой-то тайной информацией в голове.

Не знаешь, рыдать или ржать.

– Не веришь? – спросил Мирон, нагнув голову вбок, точь-в-точь, как его кошка.

– Охотно верю, – с готовностью кивнула я. – Вашингтон Сквер Вест, слышала, офигенное местечко, хотя, как по мне, Холм общества куда приятней, – произнесла я с заметной ехидцей.

Замерла.

Вашингтон Сквер Вест? Это же… район Филадельфии, штат Пенсильвании, США.

Я жила в Вашингтон Сквер Вест? Тогда не удивительно, что грибы, ягоды, тайга, даже кисель вызывали у меня миллион вопросов и ноль воспоминаний.

– Не переживай, то, что важно, ты не вспомнишь, – вставил Мирон.

– Моя амнезия твоих рук дело? – сощурилась я, пытливо глядя на чалдона бестолкового. Кем бы он ни был, чалдоном он быть не переставал. А кстати… – А кто ты? Левая рука моего покойного отца? – Боже, хорошо, что я не помню его, наверняка это ужасно – узнать о смерти человека, который вырастил тебя. – Если я – правая.

– Нет. И нет, – было мне ответом. – С амнезией тебе, естественно, помогли. – Конечно, а что в этом неестественного? – Не я лично, спецы. Я не левая рука твоего отца и не твоя левая рука, к бизнесу я имею такое же отношение, как ты к Сапчигуру. Ты – моё задание. Моя задача – быть рядом, курировать, в случае надобности – спасти. Предполагалось, что такой надобности не возникнет, но, как я упоминал раньше, мы не успели подготовить всё, пришлось импровизировать. Проколы неизбежны.

– Кто «мы»? – вспылила я.

– «Некие силовые структуры», такой ответ тебя устроит?

– Нет! – рявкнула я.

– Другого не будет, – развёл Мирон руками.

– Предупреждаю, как только я окажусь в Сапчигуре – вызову полицию. Мне надоел этот карнавал!

– Узнаю Мару Сафину, – усмехнулся Мирон. – Вызывай, – пожал он плечами. – Максимум, чего добьёшься – тебя перевезут в другое место под другим именем. Не жалко Антонину? Она снова потеряет племянницу…

– Твою мать, – прошипела я, – а когда я стану этой Марой – она не потеряет племянницу? Вы в своих «неких силовых структурах» думаете о людях? О самых простых людях, таких как Антонина, Николай, бабушка Груша, тот же Стёпка Кнут?

– Думаем, – отрезал Мирон. – Настоящая Марфа Петрова, ныне Виктория Ван, развлекает шейхов в Дубае, и поверь, мало кто выходит без ментальных и физических потерь после таких «развлечений» – это не то, что захочется знать. В нужное время ты исчезнешь под благовидным предлогом, переписав имущество на Антонину. Кнут сейчас в полиции, даёт показания, как последний, кто видел тебя перед тем, как ты пропала… через пару часов его отпустят с богом, к вечеру он снова будет пьян. А тебя удачно найдёт МЧС в нужное время. Амнезия – страшная вещь… Иногда побуждает людей к странным поступкам, порой опасным для себя самого, побегам, например.

– А тебя кто найдёт? – почти прорычала я, чувствуя себя в вязкой ловушке, как муха, приклеенная к липкой ленте.

– Никто. Я тоже даю показания в полиции из-за драки с Кнутом – пить с утра зло, Мара, запомни это, – криво улыбнулся он. – И потому что тоже должен был видеть тебя, но не видел, увлёкшись дракой с собутыльником. Дело житейское.

– Отлично! – резко встала я. – Всё решили за меня?

– Пока ты в любой, пусть самой гипотетической опасности, а опасность, напомню, не гипотетическая, решать будем мы, – отрезал Мирон.

– И я должна тебе верить? Верить во весь этот бред, что ты наговорил? Гарвард, Уортонская школа бизнеса, Вашингтон Сквер Вест, баснословное состояние? Да у меня вещи из сетевого масс-маркета, если не с рынка в райцентре.

– Я знал, что тебе понравится, – растянул губы в улыбке Мирон.

– Что? Эту бабкину сорочку покупал ты? Ты?..

– Времени на выбор не было, – равнодушно пожал он плечами. – И потом, по-моему, милый цветочек. Целомудренный, – повёл он бровями.

– Не подскажешь, сколько дают за убийство с особой жестокостью представителя «неких силовых структур»? – прошипела я.

Глава 14

Вспышки разноцветных лучей, скользящие по вспотевшей, заходящейся в эйфории толпе, слепят.

Голова кружится и гудит. Во рту сухо.

Картинка вокруг расплывается, меняется, как кадры авангардного кино.

Какое я имею отношение к военным?

Где я?

Кто?..

– Марфа, просыпайся, – кто-то тряс меня за плечо, пока я вязла в липком сне, как муха в жидком гудроне. – Марфа!

С трудом открыла глаза, огляделась, не соображая, где я, кто я… Всё те же вопросы, что и во сне, ставшем навязчивым кошмаром.

– Я приготовил поесть, – произнёс голос Мирона, привычный и даже, казалось, близкий.

Сквозь тупую головную боль обвела взглядом пространство вокруг, восстанавливая события последних суток, словно шашечки в тетрис собрала.

Ночь в соседском доме.

Короткий поцелуй сухих губ.

Мягкие, шёлковые волосы под моими руками.

Утренний визит тройки, во главе с Хряком.

Ужас, сковывающий тело и душу.

Откровенное непонимание всего, что происходит.

Снова страх, страх, страх…

Кнут со стольником и запахом свежего перегара.

Поиски землянки. В лесу.

Откровения Мирона.

Я – Тамара Сафина, дочь влиятельного человека, настолько влиятельного, что после его смерти меня оберегают «некие силовые структуры», а заодно информацию, которая хранится глубоко в глубинах памяти моей ударенной головы.

Настолько глубоко, что я об этом ничего не помню.

Ах, да!

Ударенная голова шла бонусом к моей безопасности от тех же «неких силовых структур».

Спасибо им!

В пол!

Уснула на я нижней полке нар, завернувшись в спальный мешок, наконец-то переодевшись в сухое и чистое из того скудного запаса, что хранился в вакуумном пакете.

Не знаю, как мне удалось вырубиться, учитывая обстоятельства, скорей всего психика просто не могла больше справляться с событиями и новостями.

– Как тебя зовут? – спросила я, ковыряя рисовую кашу с грибами и тушёнкой из курицы.

Съедобно на вид и по факту, но аппетита не было совершенно.

– Мирон Куча, – спокойно ответил Мирон, не поднимая взгляда от своей тарелки.

Он тоже переоделся в такую же толстовку, как носил почти всегда. На лавке рядом валялась брезентовая куртка, аналогичная той, что была на нём, когда он появился в землянке.

Одежда со следами исчезла. Я подозревала, что в печи, которая потрескивала, даря тепло и ощущение уюта, если уместно слово «уют» в данных обстоятельствах.

– А на самом деле? – подняла взгляд на говорящего.

Сразу же провалилась в смуро-серый, похожий на грозовую тучу взгляд. Линия губ сжата, напряжённые желваки на скулах, тёмная щетина, как я помнила – жёсткая, морщины в уголках глаз и прорезают межбровье.

– Для тебя и всех жителей Сапчигура – Мирон Куча, – повторил он.

– Понятно, – вздохнула я.

Неуютно стало на физическом уровне, тесно и душно. Грудную клетку сдавило, несколько ложек каши, которые удалось запихнуть в себя, подкатили к горлу, грозя выйти обратно.

Липкий страх охватил всё моё существо, сдавил обручем грудь, не позволяя дышать и в половину грудной клетки. По пищеводу поднялась характерная горечь. Не выдержав, я вскочила, рванула на улицу, с трудом справившись с задвижкой на двери.

Прямо у выхода, на опавшие листья, вперемешку с пожелтевшей хвоей и горой веток, меня вывернуло тем, что удалось проглотить, а после желчью. В глазах потемнело, деревья вздрогнули, словно отражение на зыбкой воде, закружились, земля покачнулась под ногами, лишая меня твёрдой опоры, будто кто-то ударил в спину.

Свалилась прямо в уверенные руки Мирона, которые подхватили, не дав упасть на сырую от непрекращающегося дождя землю. Он спокойно вытер мне рот бумажной салфеткой, позволил отдышаться, повёл обратно в землянку.

Не повёл, поволок, ноги меня слушаться отказывались. Тело парализовало от какого-то ужаса, опустившего на меня одним махом, прихлопнув пониманием, что я – не песчинка в море, не иголка в стоге сена, не болтик в системе «неких силовых структур», не их задание, а форменное ничто, пропади которое – никто и не вспомнит.

И рядом со мной человек, которому я почему-то должна верить, тогда как имени его не знаю.

Самого банального из возможного – имени!

– Мара, – спокойно сказал Мирон, после того как умыл меня, словно капризную трёхлетку. Усадил обратно за стол и протянул железную кружку с травяным сбором. – Мара, – повторил, – не нужно меня бояться. Если бы я хотел причинить тебе зло, уже бы сделал это. У меня была примерно тысяча возможностей сделать это в самом Сапчигуре, до Сапчигура, на заимке, в лесу, здесь и сейчас, – обвёл он рукой пространство землянки. – Я помогаю тебе.

– Помогаешь, лишая памяти? – прохрипела я.

– Это не навсегда, поверь. Придёт время, ты всё вспомнишь.

– Когда придёт это время?

– Неизвестно, – вопиюще спокойно ответил Мирон…

Пусть будет Мирон, как-то надо называть чалдона этого бестолкового.

Если он чалдон, конечно, и это не часть его легенды.

– Я действительно родился под Тобольском, мои предки перебрались в Сибирь в шестнадцатом веке, так что можешь смело называть меня чалдоном, чем больше в легенде правдивых мелочей, тем проще в неё верят, – с полуулыбкой заметил он. – Что? – поймал он мой удивлённый взгляд.

Совершенно точно свои сомнения я не произносила вслух. Не настолько я ударенная головой.

– У тебя живая мимика, – стало мне ответом. – Попробуй всё-таки поесть, – напомнил, посмотрев на еду.

Я съела несколько ложек, отставила в сторону тарелку, поблагодарила. Вкусно… съедобно во всяком случае, но заставить себя проглотить хотя бы немного не могла.

– Спрашивай, – протянул Мирон, откинувшись на стену, сидя на лавке. – У тебя наверняка есть вопросы.

Вальяжная поза, взгляд говорили о том, что он чувствовал себя хозяином положения, или мне так казалось. Взгляд – немного свысока, сканирующий, колкий и будто усталый от бренности и глупости мира вокруг – такое же выражение лица, уже привычное.

Откуда взялись мысли о хозяине положения – непонятно. Скорей всего, это лишь проекция моего уязвимого состояния.

– На все ответишь? – усмехнулась я горько, точно зная ответ.

– Не на все.

А хотелось знать всё, а лучше вспомнить самой, чтобы быть уверенной. Наговорить можно всё, что угодно. Вчера я была Марфой Петровой с башкирскими скулами, сегодня Сафина Тамара, не уверенная ни в чём, даже в происхождении собственных скул.

– Где сейчас моя сестра?

Пусть я ничего не чувствую при мысли о ней, но ведь это мой родной человек. Маленькая, беззащитная девочка, которая наверняка сейчас напугана отсутствием привычной обстановки и близких людей. Если мне, в двадцать четыре года, страшно, неуютно, хочется, чтобы всё быстрее закончилось, то что должен чувствовать четырёхлетний ребёнок?!

– Прости, этого я сказать не могу. Алия в безопасности.

Алия, значит…

«Алия», – проговорила я мысленно имя.

Ноль ассоциаций.

Ноль воспоминания.

Ноль эмоций.

– Я жила в США?

– Ты там училась, часто бывала в Европе, у тебя есть квартира в Милане, район Квадронно. Считается, что это самый престижный район старого города, – уточнил Мирон, скользнув по мне привычно нечитаемым взглядом.

Ты погляди, какая я важная дама, квартира у меня в Квадронно… только сижу в землянке посреди тайги Забайкалья, в одежде из масс-маркета, и радуюсь тому, что меня не убили люди и не сожрали звери.

– Последние два года предпочитала жить в Сингапуре, – продолжил Мирон ровным тоном.

– Меня вывезли оттуда? – впилась я в него глазами.

Если выбирать между Миланом и Сингапуром, то ассоциативно город в моём сне, где меня уносит в неизвестность автомобиль – Сингапур.

– Не совсем, – неопределённо ответил Мирон. – Но вывезли тебя мы. Ты что-то помнишь? – нахмурился.

– Мне снится один и тот же сон. Машина, военный самолёт, мужчина без определённой внешности, только руки и запах парфюма, – я резко перевела взгляд на спокойно лежавшие руки Мирона с выступающими венами. – Ты, мне снишься ты, – подвела итог.

– Польщён, – всё что ответил он.

– Зэ Спирит оф Дубай – очевидный прокол, – усмехнулась я, вспомнив аромат петитгрейна, не дающий мне покоя ни ночью, во снах, ни наяву – от соседа.

Сейчас, кстати, от него привычным петитгрейном не пахло. Дерево, влага, лесная свежесть и запах лосьона или дезодоранта из явного ширпотреба.

– Согласен, – ответил Мирон, непроизвольно приподняв уголок рта.

Или специально?

Невозможно понять выражение его лица… мысли, эмоции – как за зеркальной стеной. Смотришь на человека – видишь, что угодно, кроме самого человека.

– Расскажи про моего отца.

– Всё, что тебе можно знать есть в открытом доступе, когда вернёмся в Сапчигур, можешь погуглить. Здесь, как ты видишь, связи нет, – показал взглядом на мой телефон, лежавший на столе, как памятник бесполезности.

– А ты не боишься рассказывать мне всё?

– Что «всё»? – усмехнулся Мирон. – Примешься кричать на каждом углу, кто ты – никто не поверит. Здесь говорить, что Марфа – внучка Петра, на самом деле дочь того самого Сафина, всё равно, что утверждать, что ты царица Атлантиды. Прямая дорога в дурку, если понимаешь, о чём я, – посмотрел он прямо. – В принципе, место безопасное… и такой вариант рассматривался нами, но было принято решение сохранить тебе не только жизнь, но и психику.

Иными словами, защищать-то меня защищают, только я не субъект охраны, а объект. Предмет наблюдения, лишённый всяких прав.

Заложница.

Расспрашивать дальше желание пропало. Какая, к чёрту, разница?

Скорей всего то, что я услышу – ложь, точно такая же, как то, что я Марфа, родом из Сапчигура.

Вашингтон Сквер Вест, Филадельфия, США.

Гарвардская и Уортонская школы бизнеса.

Милан, район Квадронно.

Сингапур…

Царица Атлантиды звучит правдоподобней.

Через несколько часов, которые мы провели в гнетущей тишине, сводившей меня с ума, Мирон поднялся. Протянул мне одежду, в которой я пришла сюда.

– Переодевайся. Пора.

– Куда пора? – попятилась я.

– В Сапчигур. В паре километров отсюда тебя найдёт МЧС, отвезут в больницу, утром выпишут. В твоих интересах молчать о том… обо всём молчать. Ты чего-то испугалась после визита Кнута, чего именно – сказать не можешь, скорее всего паническая атака. Убежала, заблудилась.

– Понятно, – кивнула я, прикидывая, насколько на самом деле благоразумно молчать.

– Не глупи, Мара, – одёрнул меня Мирон.

В прямом смысле одёрнул, как следует тряхнув, аж зубы клацнули друг о друга, хрустнула шея, в голове на секунду помутилось.

– Ты единственный родной человек, который остался у Алии. Пока её имя, она сама – пустой звук для тебя, но, когда память вернётся, всё станет иначе. Не совершай непоправимых ошибок, Мара!

– Манипулятор! – оттолкнула я Мирона, вернее попыталась оттолкнуть.

С тем же успехом я могла толкать железнодорожный состав, самолёт или вековое дерево.

– Надеюсь, мы поняли друг друга, – спокойно ответил мне Мирон.

Глава 15

– Вот что, Марфа, – говорила Антонина, когда приехала за мной в больницу. Мы сидели в автомобиле Николая на заднем сидении, впереди сам Николай и Мирон – его забрали из отделения полиции. – Думаю, переберусь я к тебе, раз такое дело. Ох, горюшко-то горе… – громко вздохнула, уставилась в окно, через несколько минут продолжила: – Если хочешь, ты давай к нам, только сама видела, тесно у нас, малой постоянно ноет, как бы хуже тебе не стало, – ещё раз вздохнула, с искренним сочувствием, переживанием.

– Не надо, – покачала я головой.

– Как «не надо»? – всколыхнулась Антонина. – Следить за тобой нужно, чтобы снова не рванула. Сейчас МЧС нашли, повезло, морозов нет, а через месяц снег ляжет, никакие спасатели не помогут, случись чего. Врач сказал, у тебя эта… драпомания!

– Дромомания, – поправила я. – Нет у меня никакого психического расстройства.

– Чего ж убежала тогда? – крякнул Николай, прокашлявшись.

– Не знаю, – неопределённо повела я плечами.

Что я могла ответить?

Рассказать правду хотелось ужасно, но что-то, вернее кто-то, подсказывал, что это паршивая идея.

Не успела я «найтись», как врачи лихо диагностировали у меня дромоманию, иначе вагабондаж или париоманию.

Быстрый запрос в гугл сказал, что это – психическое расстройство, импульсивное и непреодолимое влечение к перемене мест, бродяжничеству и частым уходам из дома без видимой цели или планирования.

Вот так – раз, и психическое расстройство в анамнезе, помимо амнезии.

Два – окажешься в психушке «для своего же блага».

– Тяжело тебе будет, Антонина, – вставил Мирон, как всегда нарочито равнодушным тоном.

– А что делать? Родная кровь, как оставишь, – погладила меня по голове, как маленького ребёнка или зверюшку непутёвую. – Буду дважды в день мотаться домой, двенадцать километров всего, недалеко.

– Ага, – ухмыльнулся Мирон. – Особенно зимой.

Антонина снова вздохнула, тяжело, протяжно. Я уставилась в окно, вскользь глянув на Мирона. Он был в той же одежде, что в землянке, похожей на ту, в которой появился на крыльце дома, когда выдернул меня из лап Хряка с подельниками.

Интересно, как он себя сейчас чувствует? Посторонняя, ни к чему не причастная женщина должна заботиться об его объекте наблюдений, усложнять себе жизнь, уставая от ежедневных поездок туда-обратно…

Совесть не мучает, нет?

– Горячку не пори, от твоего метания на два дома никому проще не станет и не решит ничего. Уедешь ты домой, а Марфа в это время в путь отправится, – сдержанно усмехнулся Мирон.

В путь, да.

Последний, – хотелось добавить, но я, конечно, промолчала.

– Значит, с нами жить будет, – резюмировала Антонина.

– Приглядим мы с тёть Грушей, – чуть растягивая гласные, произнёс Мирон. – Не чужой человек Марфа.

– Мало тебе проблем, – сочувствующе пробурчал Николай. – В полиции больше суток продержали! Стёпку сразу, считай, отпустили, а тебя до последнего мурыжили, пока Марфу не нашли в лесу… Эх, вот времечко настало, ни за что, ни про что человека хватают.

– Зачем Кнута держать-то? – спокойно отозвался Мирон. – Он, как свалился на крыльце, сразу вырубился, а я хоть и выпивши был, но при памяти. Выходит, свидетель. Чего только свидетель – неизвестно, – криво улыбнулся он. – Ничего не видел, не слышал, но закон есть закон.

Точно, dura lex, sed lex, осталось выяснить, какое отношение этот представитель закона имеет к самому закону?

– А машину у дома Марфы видал? – вставил Николай. – Люди говорят, была машина, незнакомцы шатались по Сапчигуру.

– Не, машины никакой не видел, – спокойно ответил мой куратор – он же куратор? Или охранник? Надзиратель, может? – То дачники наверняка были. Несколько дней назад приезжали парочка мужиков, интересовались житьём-бытьём, как тут у нас, что. Сказали, хотят к лету дачу купить, дом ищут. В Алексеевке присматриваются, к нам заскочили из интереса.

– Алексеевка-то получше будет, станция ближе, автобус дважды в день, – важно кивнул Николай.

– Я так же сказал, – отозвался Мирон. – У нас что для дачников имеется? Пара магазинов и река без пляжа. А там клуб, центр садовый, ресторан, – последнее произнёс прямо-таки с пиететом, осталось расшаркаться с поклоном в сторону неведомого ресторана в Алексеевке.

– Ну и правильно, – вставила слово Антонина. – Так что с Марфой, Мирон? – вернула беседу в интересующее её русло.

Плевать на дачников, такие перцы каждую неделю по Сапчигуру разъезжают. Некоторые действительно домишко приглядывает, а иные любопытничают, на заброшенную шахту хотят попасть, про несметные богатства в недрах расспрашивают.

Какие богатства в Сапчигуре? Грибы, ягоды, да снег зимой.

– Присмотрим, говорю, мы с тёть Грушей за Марфой. Ты, если переживаешь сильно, раз в день приезжай, но жить сподручней дома. Внук у тебя, дочери помощь нужна.

– Ты как, Марфа? – уставилась на меня Антонина.

А я как?.. Каком кверху, блин!

Можно подумать, кого-то всерьёз интересует мнение объекта наблюдения, ударенного головой.

– Пусть и правда Мирон с бабой Грушей приглядывают? – заглянула мне в глаза Антонина.

– Пусть… – согласилась я, изо всех сил пытаясь изобразить если не энтузиазм, то хотя бы осторожный оптимизм.

Если я действительно та, что сказал Мирон, то сильнее впутывать Антонину и остальных в эту историю не стоит. Достаточно того, что они уже увязли в том, к чему не имели и не могли иметь отношения.

Господи, где Антонина, её семья, Николай, а где – Вашингтон Сквер Вест, Филадельфия, США, Гарвардская и Уортонская школы бизнеса, Милан, район Квадронно.

Уверена, из набора этих слов, знакомым им окажется несколько, и то лишь слова сами по себе.

Плевать Николай хотел на Уортонскую школу бизнеса, начхать Антонине на Милан с Вашингтоном, это вам не снасти к зимней рыбалке и не запасы картофеля на зиму – вот это важно, вот об этом стоит подумать.

Вашингтон же… то ли столица США, то ли Нью-Йорка – плевать с Эйфелевой башни.

На Гюстава Эйфеля тоже плевать!

За разговорами не заметила, как добрались в Сапчигура. Я смотрела на знакомые уже дома, встреченные лица, и ловила себя на обиде, что это – не моя жизнь.

Остановились у дома деда Петра, выбрались. Я с опаской огляделась, покосилась в проулок, где был припаркован автомобиль тройки во главе с Хряком. Машины не было, следов протектора не осталось – дождь.

На пороге дома замерла как вкопанная, боясь сделать шаг вперёд.

Что я там увижу? А если потёки крови и три трупа? Понятно, такого быть не могло, полиция побывала в доме, без экспертов и обыска, с поверхностным осмотром, но осмотрела же.

Воображению же не приказать, разыгралось со всей силы, подкидывая картинки одна страшнее другой.

– Не бойся, – шепнул Мирон мне на ухо, подталкивая к двери, пока Антонина с Николаем замешкались у машины.

Преодолевая мандраж, я зашла в… хотела сказать, в собственный дом, только дом, как оказалось, не мой.

Всё на своих местах, так же как было тем утром, когда я рванула в сторону тайги, повинуясь указанию бестолкового чалдона. Указанию, замечу, не мне, а кошке.

Мирон завёл кошку, назвал её Марой, ругался с ней громко, на весь белый свет кричал, и когда пришло время, никто не обратил внимания на привычные вопли в конце улицы. Снова Куча с кошкой что-то не поделил. Живёт бобыль бобылём, неудивительно, что с животиной общается, как с человеком разумным.

Антонина зашла следом, огляделась всё с тем же тяжёлым вздохом. Ужасно хотелось сказать, чтобы она перестала чувствовать себя виноватой, что не имеет отношения ко всей этой истории с амнезией, дромоманией и любыми другими психическими отклонениями у меня – совершенно постороннего человека для неё. Что может жить спокойно, как жила до момента, как навязали «племянницу» с ударенной головой.

– Приготовлю сейчас, – заглянула она в холодильник, оглядев скромные запасы еды.

– Я сама, – поспешила заверить я.

Достаточно того, что человека беспардонно используют втёмную, не хватало превратить в кухарку и домработницу.

Нельзя настолько бесцеремонно пользоваться доверием людей.

Или «неким силовым структурам» можно всё, даже то, что нельзя?

– Сама так сама, – согласилась Антонина, закрыла холодильник.

– Езжайте домой, поздно уже, – предложила я.

Выписали меня после обеда, пока одно, пока другое, дорога, время подбиралось к вечеру. Мне заняться нечем, а у Антонины полный дом людей, внук, огород с последним урожаем, который собрать нужно, домашний скот. Дел – громадьё.

– Я позвоню, – засуетилась та в ответ. – Или хочешь, поехали к нам. В тесноте, да не в обиде.

– Спасибо, не стоит, – горячо поблагодарила я, чувствуя угрызения совести за ложь свою и чужую.

Антонина поспешила к Николаю, оставшемуся на улице, у машины. Я громко попрощалась с обоими, помахала рукой с крыльца, вернулась в дом, где всё это время находился Мирон.

– Где ты их? – выпалила то, что не могла больше в себе держать.

Не знаю, что бы я делала, узнай, что прямо здесь, вот в этой комнате, служащей мне кухней, у допотопной плиты, рядом с печью, убили людей.

Троих!

– Не здесь, – вопиюще равнодушно ответил Мирон. – И они живы, если тебе станет легче.

– Живы?

– Не совсем здоровы, но живы, главное, больше не представляют опасности для тебя. Их увезли специально обученные люди в специально обустроенное место.

– Отлично… – выдохнула я, почувствовав, будто с плеч упал многотонный груз.

– Пока ты в безопасности, относительной, но всё же… – глухо проговорил Мирон. – Что? Займёмся ужином? – бодро предложил, вернее, констатировал: «Сейчас мы будем готовить ужин, а если ты, дорогая Марфа, Мара или Глаша, против, то никому это не интересно». – Что скажешь по поводу тыквенного супа-пюре? – мгновенно перевёл тему.

– Не знаю, – пожала я плечами. – Я люблю суп-пюре из тыквы? – поинтересовалась я, приподнимая бровь.

Объект я или не объект?

Мне самой не полагается что-то любить или ненавидеть, для этого у меня есть товарищ из неких силовых структур, целый Мирон Куча.

Куча, да…

– Такой информации у меня нет, – небрежно ответили мне, напрочь проигнорировав ехидство в моём голосе. – Заодно и выясним.

– О, Куча, и ты здесь! – на пороге появилась бабушка Груша, без стука зайдя в дом.

Я сделала пометку в памяти, что нужно ввести в привычку закрываться.

Сапчигур – безопасен, вот только моя жизнь далека от понятия «безопасность».

– Здравствуйте, бабушка Груша, – отозвалась я.

– Приветствую, – махнул рукой Мирон.

– Значит, не врёт Стёпка… врезал ты ему? – уважительно протянула бабушка Груша. – Правильно! На чужой каравай рот не разевай! Удумал тоже, пьянь пьянью, а лыжи навострил к молоденькой. Сладилось у вас, значит? – хитро улыбнулась бабулька, прищурилась, смерив оценивающим взглядом обоих.

Я уставилась на Мирона, Кучу этого…

Что, интересно, у нас сладилось? Когда?

– Вроде сладилось, – подошёл ко мне Мирон, обхватил за плечи, прижал к себе властным жестом, отчего перехватило дух, что совсем не входило в мои теперешние планы.

Совсем недавно помимо воли у меня проскакивали мысли о Мироне, как об интересном мужчине. Сейчас – нет, нет и нет. Выяснилось, что я и имени его не знала, зато знала, что он смотрел на меня, как на… предмет мебели, который нужно защищать от злоумышленников.

Антиквариат. Редкую этажерку с секретом или сундук с важной информацией, спрятанной в двойном дне.

– Вот это хорошо, вот это правильно. Всегда говорила, не такой ты и бестолковый, хоть и с кошкой разговариваешь.

А я, видимо, не такая и ударенная головой… раз «сладилось» с «не таким уж бестолковым».

– Кнута отваживай, Марфа. Пустоголовый он, три извилины в голове и те водкой залиты. Поняла меня? – строго посмотрела на меня, пришлось в ответ кивнуть.

Отлично. За то время, что я пряталась в землянке, по Сапчигуру шарились неизвестные дачники, присматривали дом на лето, решили в итоге, что в Алексеевке лучше.

Кнута забрали в полицию, сразу отпустили под подписку о невыезде, потому что свидетель моего исчезновения был пьян и ничего не помнил.

Куча же просидел всё это время в камере. Он пьяным не был, но и меня почему-то не видел. Зато устроил драку на крыльце моего дома, и не просто так, а по уважительной причине – любовной.

Ведь у него неожиданно сладилось с соседкой. А что головой она скорбная, с амнезией, дромоманией, атаками паническими, ещё парочкой психических отклонений – сущая ерунда.

Страсти-то какие…

Постмодернистские интерпретации Шекспира Тома Стоппарда, а не жизнь Марфы Петровой в Сапчигуре.

Глава 16

– … и сливки десятипроцентные, – закончила я говорить, стоя у прилавка в магазине на нашем краю села.

Далеко не пошла, Мирон настаивал, чтобы я всегда была в зоне его видимости.

– Пожалуйста, – ответила продавщица, поочерёдно складывая покупки в полиэтиленовый пакет. – Марфа? – уставилась она на меня, проводив взглядом единственного покупателя, до этого стоявшего у витрины. – Правда, что ли, говорят, что вы с Кучей сошлись?

– Да так… – уклончиво ответила я. – Думаем пока.

– А, ну понятно, – глубокомысленно протянула продавщица.

Назвала сумму, я расплатилась, взяла пакет, подхватила, поспешила к выходу.

Понятно ей. Мне ничего непонятно, а какой-то продавщице всё понятно.

– Привет передавай, – услышала доброжелательное за спиной.

«Доброжелательное», с налётом ехидства, а то и неприкрытой ревности.

Забирай этого Кучу вместе с потрохами и некими силовыми структурами в придачу, – хотелось огрызнуться мне, но благоразумно промолчала.

Для всех мы с Мироном действительно «сошлись». Стали парой, вызвав шквал пересудов и любопытных взглядов. Но, как волна началась, так и сошла на нет – быстро. Поговорили, обсудили со всех сторон и забыли.

Сошлись и сошлись, ничего удивительного.

Я – не замужем, хоть в возраст давно вошла. Бабий век короткий, незачем ждать, пока память вернётся, она, может, вообще не объявится, а часики тикают, природа берёт своё.

Куча – мужик одинокий. Ходили слухи, имелась у него тайная зазноба на противоположном конце села, но имени никто назвать не мог.

То ли не было никакой секретной любви, то ли была настолько секретной, что сама об этом не знала. Самого Мирона я не спешила спрашивать, пусть и было любопытно. Нет смысла интересоваться личной жизнью собственного надзирателя, тем более, когда не знаешь самого простого о нём – имени.

Достаточно того, что своё имя я узнала…

Похоже, я действительно – Тамара Сафина.

Дочь погибшего высокопоставленного чиновника, настолько высокого ранга, что невольно ёжилась, стоило представить, что я – действительно она.

Я нашла всё, что могла про собственного отца, про свою биологическую мать, мачеху, сестру. Множество статей, написанных как под копирку. Имя, факты биографии, звучавшие для меня белым шумом, фотографии, с которых смотрели совершенные чужие мне люди.

Ждала от себя хоть каких-нибудь эмоций… страха, жалости, любопытства, тоски. Ничего не чувствовала. И от этого становилось не по себе.

Если верить Мирону, коренастый человек на фото, всегда в деловом костюме – лишь два фото в свитере и футболке-поло, – растил меня, любил, был близок со мной, а я не могла не то, что оплакать его, но и искренне переживать потерю.

За героев третьесортного сериала, за которым я коротала время, волновалась сильнее, чем из-за родных людей. Разве может человек ощущать себя нормально в такой ситуации?

Посмотрела несколько расследований независимых журналистов, которые демонстрировали выписки из реестров недвижимости, в том числе записанные на дочерей и любовницу, ставшую впоследствии женой.

Саму недвижимость – какие-то бесчисленные квадратные метры, складывающиеся в квартиры, земли, дома, замок…

Бог мой, замок!

У меня, выходит, замок на юге Франции. Симпатичный, кстати… сказочный немного.

Что я чувствовала по этому поводу? Ровным счётом ничего, как и от факта гибели родных людей.

То ли до конца не верилось в реальность того, что видела, то ли психика была не в состоянии воспринять данную информацию всерьёз, оберегала меня.

Поверишь, что сказочное сооружение с остроконечными башнями, отражающимися в стоячей воде озера, регулярный сад с геометрическими, строгими линиями, старинные интерьеры, витражи в сохранившейся базилике принадлежит тебе, имеет отношение к твоей семье – и сама семья станет реальностью.

А это неминуемая боль от потери близких людей.

Боль, которую моя перегруженная психика упорно отрицала.

На необъятных просторах сети удалось отыскать фотографию своей матери, ещё молодой – совершенно чужой мне женщины, что чувствовалось как-то сразу, от одному короткого взгляда на изображение.

Несколько изображений Алии, там, где она совсем младенец, вряд ли старше полугода, из которых неясно, похожи ли мы или нет. Обычный ребёнок, как миллионы других. Распахнутые глазёнки, крошечный нос, пухлые щёчки, маленькие пальчики, держащие игрушку.

Алия сидела на руках собственной матери. Выходит, моей мачехи, если такое обращение уместно в отношении любовницы отца, которая не воспитывала меня – так говорил Мирон, и не намного старше.

Во множестве статей было крайне мало информации о личной жизни Сафина Дима и его семьи. Именно мой надзиратель стал источником информации. Очень и очень дозированной.

Видела фотографии самой любовницы, вернее жены. Красивая девушка… Абсолютно типичной внешности для особы, предоставляющей определённые услуги влиятельным мира сего. Первое, что вы представите при словосочетании «девочка чиновника» будет выглядеть так, как вторая жена Сафина Дима.

Огромные, томно приоткрытые губы, натянутые на виски уголки глаз, острые скулы, тонкий подбородок, выдающееся декольте с высокими, надутыми, как воздушные шары, грудями, ничего не выражающий, пустой взгляд рыбки Дори с напускным флёром la femme fatale.

Да… папочка, ничто человеческое, похоже, тебе было не чуждо… тупые, зато на всё готовые рыбки Дори тоже.

Нашла и о себе информацию, ещё меньше, чем о собственной семье. Скупые факты биографии, несколько строчек в деловых изданиях, где моя персона шла неразрывно с именем отца.

Ноль светской хроники, скандалов и расследований. Либо я была страшной домоседкой, нелюдимой до подозрения нарушения аутистического спектра, либо информацию тщательно подчистили.

С нескольких фотографий, что удалось выудить, смотрела девушка совсем не похожая на меня.

Нет, она не была высокой блондинкой крупного телосложения – тот же невысокий рост, худоба, тонкая кость, что придавала образу какой-то хрупкости, будто не живой человек на фото, а фарфоровая статуэтка. Тот же тёмный цвет волос, почти иссиня-чёрный, и всё те же широкие скулы.

Вот только взгляд, выражение лица, мимика – пусть застывшие в моменте, – абсолютно другие.

Если поставить рядом Сафину Тамару Димовну – дочь высокопоставленного чиновника, обладателя, по непроверенным данным, огромного состояния, – и Петрову Марфу – уроженку села Сапчигур, Забайкальского края, – не найдёшь ничего общего.

Ничегошеньки!

Там – прямо и смело смотревшая девушка. Ухоженная, с умелым макияжем, в дорогом гардеробе, каждая деталь которого стоит небольшое состояние, уверенная в каждом своём жесте, слове, дыхании.

Здесь – Марфа, не знающая, любит ли она тыквенный суп, в одежде из масс-маркета или с рынка в райцентре.

Из общего лишь башкирские скулы, всё-таки доставшиеся мне от отца, правда не Семёна, а Дима.

Погружённая в нерадостные мысли, я брела домой, по успевшей прижиться привычке кивая встречным прохожим.

Приветливая директор школы, с ямочками на круглом лице. Немолодая, болтливая почтальонша, разносящая по селу не только корреспонденцию, но и сплетни. Несколько ребятишек, спешащих после занятий, отскочивших от меня в сторону.

Немудрено, я местная сумасшедшая. С виду спокойная, приветливая, воспитанная, только кто знает, что в больной голове творится.

– Здравствуйте, баба Груша, – поздоровалась я с соседкой.

Она грелась под последними лучами солнышка на лавочке рядом со своим крыльцом.

Погода стояла холодная, остатки листьев прибило первым морозцем, на лужах застыл ледок, трубы печного отопления выпускали дым строго вертикально, отчётливо пахло зимой. Тёмные кучевые облака, бродившие на горизонте, говорили, что скоро повалит снег и, скорей всего, он уляжется постоянным слоем.

– Заходь сюда, Марфа, – откликнулась бабушка. – С магазина идёшь?

– Из магазина, да. Конфет вам взяла, – протянула я пакетик её любимой «Коровки».

– Вот спасибо, – промурлыкала бабулька, шустро сунув пакет в необъятный карман на фланелевом халате, который носила вместо платья. – Рассказывай, как у вас с Кучей? – хитро прищурилась. – О свадьбе сговорились?

– Нет, – покачала я головой, в кои-то веки имея возможность ответить правду.

Вот о чём мы точно не договаривались – это о свадьбе.

Надзиратели на заключённых не женятся. Заключённые к надзирателям романтических чувств не испытывают, если, конечно, их не накроет Стокгольмским синдромом. Меня не накрыло, других нарушений психики хватало.

– Плохо! – уверено заявила бабушка Груша. – Ты не стесняйся, сама прямо скажи, что пора под венец. Повстречались, пригляделись, хватит. В сельсовете мигом распишут или через компьютер. Дарьяловы в телефоне отправили заявление, там же оплатили, а потом съездили райцентр и забрали свидетельство о браке. Цивилизация и до нас дошла!

– Да я…

– Не якай! Свадьбу сыграем не хуже других, так и знай. Сноха у меня повар, нагото-о-о-овит, пальчики оближем. Места у Мирона хватает, и у тебя дом не маленький. Столы есть где поставить, гостей разместить, наесться, напиться, натанцеваться.

– Какая свадьба, баб Груш, – засмеялась я. – Я же не помню ничего! – снова не соврала я.

– Ой, нашла проблему! Я порой к вечеру не помню, что с утра делала, а у тебя целая жизнь впереди, на твой век найдётся, что запомнить. Не позволяй мужику на себе ездить, требуй свадьбу! Поняла меня, Марфа?

– Поняла, – кивнула я с улыбкой.

Не спорить ведь, добра желает. И как же всё-таки жаль, что бабушка Груша – временный человек в судьбе Тамары Сафиной, как же сложно не завидовать Марфе в этом плане.

В любом, на самом деле!

Хотя бы в том, что она имеет право рассуждать о Мироне Куче, как о потенциальном муже – пусть не муже, пусть – как о своём мужчине, как о мужчине вообще.

А для Тамары он – представитель неких силовых структур на задании.

Отправилась домой. На крыльце вальяжно развалилась Мара. Приоткрыла один глаз, окинула меня зелёным взглядом, решила, что не царское это дело – двигаться. Обойдут. Однако, пакет носом проводила, принюхиваясь, не принесли ли вкусненького. Ради кусочка колбаски можно и пошевелиться, корона не упадёт.

Раздался стук топора, обернулась на источник звука. Уставилась на Мирона, который с голым торсом рубил дрова у своего забора, демонстрируя всему свету подтянутую, спортивную фигуру со следами загара.

От разгорячённого тела парило, мышцы напрягались и расслаблялись, напрягались и расслаблялись, ритмично двигались, поднимая длинное топорище колуна и опуская на широкий чурбан. Невольно засмотрелась на поистине завораживающее зрелище.

На жухлой траве выступал иней, рядом с грудой дров лужа, прихваченная ледком. На фоне прозрачных сумерек без устали и заметного напряжения мужчина с голым по пояс телом, где каждая мышца натянута, как струна, рубил дрова.

Ух!

Мирон, словно почувствовав мой взгляд, обернулся. Широко улыбнулся, глядя на меня в упор, сверкнув белоснежными зубами, серым взглядом. Бесцеремонно прошёлся по мне откровенно мужским взглядом, не почувствовать который, не понять невозможно, даже если у тебя ушиб не только головы, но и всего тела, приправленный парочкой другой психических отклонений.

– Водички не принесёшь, Марфа? – крикнул он громко, через дорогу.

Услышала добрая половина нашего края села, включая трёхцветное чудо на моём крыльце, тут же подскочившее и рванувшее в сторону хозяина, не забыв окатить меня презрительным взглядом. Глядите-ка на неё, ревнивица нашлась.

Мирон Куча – завидный жених, оказывается. Тайная-претайная возлюбленная, продавщица, скалящаяся в мою сторону, теперь кошка.

– Несу, любимый, – растянула я губы в улыбке, подобно героине американского ситкома. – Оденься, простынешь, – пропела.

Сошлись мы или нет? Сладилось у нас или только показалось? Можем и заявление в ЗАГС через компьютер подать, бабушка Груша плохого не посоветует.

Глава 17

Я сидела за столом в доме Мирона, уставившись в окно, там сгущались сумерки. Порывистый ветер нагибал кустарники и ветки единственного дерева прямо напротив калитки, даря чувство неясной тревоги.

Впрочем, вполне ясной. Любой бы на моём месте тревожился, переживал, бесконечно анализировал, пытался разгадать головоломку под названием «Моя жизнь».

Мне же, похоже, досталась самого высокого уровня.

– Щи, – объявил Мирон, заходя в комнату и водружая чугунок – да, да, именно чугунок, – на стол.

– Ничего, что на ужин щи? – почему-то вздохнув, спросила я.

Не то, чтобы меня не устраивали щи на ужин, всё меня устраивало. И щи, и пирожки, испечённые бабушкой Грушей, и яблоки с мёдом на десерт. Просто нужно что-то говорить, я и сказала.

– Томлёные щи с крошевом не бывают не вовремя, – важно отреагировал Мирон.

– С чем? – перевела я взгляд на хозяина дома.

Звучит как-то… не аппетитно. Хотя, что бы понимала Тамара Сафина в томлёных щах?.. Что-то подсказывало, что вряд ли в прошлой жизни я питалась супом из чугунка, если только в рамках экотуризма.

– Эх ты, – вздохнул Мирон. – Квашеной хряпой, – пояснил он, смотря на меня с откровенной насмешкой.

Ну, простите, господин представитель неких силовых структур. Или правильней «товарищ»?

Не знаю я, что такое хряпа, не довелось встречаться. Не водятся хряпы на юге Франции, в замках в стиле ренессанс.

– Хряпа – это нижние листья белокочанной капусты. Крошево – это квашенные листья этой самой капусты, – назидательно продолжил, будто я второгодница, забывшая таблицу умножения.

Хотя таблицу умножения я как раз не забыла. Помнила дифференциальные уравнения, дискретную математику, и как рассчитать рентабельность продаж по формуле ROS. Откуда я всё это знала, в моей голове информации, естественно, не находилось.

– Приятно аппетита, Марфа, – сказал Мирон, поставив передо мной полную керамическую тарелку.

– Приятного, – кивнула я и принялась есть.

Вкусно… На самом деле вкусно. Может, это генетическая память во мне говорит? Хотя, логичней было бы ей в сторону казы или буята смотреть.

– Умение готовить и знания про хряпу – это часть подготовки сотрудников неких силовых структур? – спросила я через время, не скрывая ехидства в голосе.

– Ага, – усмехнулся в ответ Мирон. – У нас обязательный курс домоводства.

– Может, ты ещё как кот Матроскин вышивать умеешь? – поддела я, неизвестно зачем и почему.

Скорей всего злилась на продавщицу, передающую привет, несмотря на то, что логики и хоть какого-то объяснения собственным эмоция не находила. Просто злилась, потому что злилась, как Портос, он же барон дю Валлон де Брасье де Пьерфон дрался, потому что дрался.

– Обязательно, – улыбнулся он. – Узловым швом, очень удобно – можно модерировать стежки и прочно фиксировать.

– Какая разносторонняя личность, – улыбнулась я в ответ.

Вышивать умеет. Щи готовит. Что такое «хряпа» и «крошево» знает. Местным продавщицам нравится, и не только местным.

– Тебе, кстати, продавец привет передавала, – не выдержала я.

– Какая именно? – равнодушно поинтересовался Мирон, глянув на меня, как на… муху, не впавшую в диапаузу по осени.

– Не знаю имени. Невысокая, блондинка, с кукольными ресницами.

– Маша, – констатировали мне в ответ. – Что сказала?

– Интересовалась, сошлись мы или нет, – прошипела я, один в один Мара, когда кто-то покушался на её территорию или её саму.

– И что ты ответила? – спокойно, откусывая пирожок, спросил Мирон.

– Сошлись, – развела я руками. – Мы же сошлись, – ответила, отзеркалив интонацию.

– Не переживай, это не навсегда, – равнодушно произнёс он, глянув как всегда сверху вниз.

– На сколько? Сколько я здесь ещё пробуду? Сколько продлится моя амнезия? Я вспомню хотя бы что-нибудь из своей жизни?

– Не могу знать, это не я решаю. Возможно, всю осень, может быть зиму, весну, лето…

– Год?.. – опешила я.

– Может быть и два, главное – твоя безопасность и, естественно, безопасность твоей сестры.

– Я это слышала миллион раз, – выдохнула, чувствуя горечь на языке.

Фантомную, но от этого не ставшую менее острой и болезненной. Я не хотела находиться здесь, я хотела свою жизнь, какой бы она ни была. С замком на юге Франции, погибшей семьёй и опасностью, окружающей меня.

– Кто была та женщина, которая оказалась на месте взрыва с Сафиным Димом? – спросила я.

Считать чужого человека отцом никак не выходило. Про себя я смирилась, что скулы мне достались не от мифического Семёна, а от вполне конкретного Дима, вслух же назвать изображение на экране отцом не получалось.

– Ты, – сухо ответил. – Считается, что вас в машине было двое. Сначала была версия любовницы, в процессе расследования она была опровергнута, нашлись свидетели, которые видели, как ты садилась в салон автомобиля.

– Любая генетическая экспертиза покажет, что это не я, – фыркнула я.

– Она и показала, – равнодушно пожал плечами Мирон. – Тебя принялись искать – это наша недоработка. Не успели быстро подчистить следы… сейчас делается всё, чтобы не осталось никаких сомнений. Официально Сафина Тамара Димовна погибла вместе со своим отцом.

– Спасибо, – фыркнула я со злостью, снова неизвестно на что.

– Послушай, я понимаю, насколько тебе тяжело. Поверь, как только станет возможно, тебе вернут твою жизнь.

– Но не мою семью, – покачала я головой, чувствуя не столько горечь от потери близких людей, сколько обиду, что не могла их даже оплакать.

С тем же успехом я не могла горевать по любому почившему актёру или певцу, чьё изображение случайно попалось мне на глаза. Вернее, гипотетический актёр был мне ближе, я могла видеть его работы, знать о его личной жизни, привычках, читать о нём, заглядывать в его блог.

О собственной семье я знала ровно то, что мне позволялось знать – написанные под копирку третьесортные статейки, и хорошо, если копирайтером, а не бездушным искусственным интеллектом.

– Семью не вернуть, – согласился Мирон. – Будешь доедать? – явно перевёл он разговор, уходя от дальнейшего выпытывания.

– Да, конечно, – кивнула я.

Аппетита не было совершенно. На еду не хотелось смотреть, думать о ней, но раз в день приходилось запихивать в себя хоть что-то. Томлёные щи, конечно, не чили-краб, его здесь невозможно найти, а крошево – пожалуйста.

Почему мне вспомнилось самое распространённое блюдо в ресторанах Сингапура, вопроса не возникло.

Вспышки разноцветных лучей, скользящие по вспотевшей, заходящейся в эйфории толпе, слепят.

Голова кружится и гудит. Во рту сухо.

Картинка вокруг расплывается, меняется, как кадры авангардного кино.

Мелькающая картинка перед глазами изменилась, будто шторы сдёрнули рывком.

Я резко села, с трудом вдохнула, обвела взглядом спальню Мирона. Окно, смотрящее на двор, кустарники, кряжистое дерево, пронизывающее корявыми ветвями темноту ночи, отблеск фонаря во дворе дома, тускло горящего через три проулка.

Выдохнула, начала размеренно дышать, считая до десяти и обратно.

– Могу научить технике дыхания, которая помогает успокоиться, – услышала от двери.

Подскочила от неожиданности.

В проёме стоял Мирон.

Взлохмаченные волосы, будто со сна, лицо при этом не сонное, странно для глубокой ночи. Свободные штаны, светлая футболка плотно облегает мышцы груди и живота, поверх накинута рубашка.

Не уточняя, нуждаюсь ли я в предложенных услугах, Мирон зашёл в комнату, сел на край кровати, окатив холодом с улицы. Интересно, куда ходил среди ночи? К Маше или замужней зазнобе?

– Одна из самых простых известных техник – четыре-семь-восемь. Медленный вдох через нос на четыре счета, задержка дыхания на семь счетов, выдох через рот на восемь счетов. Вдох через нос на четыре, – вдохнул он, показывая жестом, чтобы повторяла за ним. – Задержка дыхания на семь. Раз, два, три… – отсчитал он до семи, не отводя от меня внимательно взгляда. – Выдох через рот на восемь счетов, – слегка прикоснулся к моим губам, показывая, что пора выдыхать. – Раз, два, три, четыре… Молодец. Повтори несколько раз.

По неизвестной причине я повторила.

Действительно, стало заметно спокойней. Вот только вряд ли помогла волшебная техника, будь она «четыре-семь-восемь» или «три-пять-шестнадцать».

Успокаивало меня присутствие Мирона само по себе.

– Можно использовать диафрагмальное дыхание, – продолжил он. – Вдох животом, выдох – через чуть сжатые губы. Вдох, – бесцеремонно приложил руку к моему животу, напоминая, что вдохнуть я должна именно туда. – Выдох, – впился взглядом в мой рот. – Выдох, – хрипло прошептал он. – Вдох…

Я закрыла глаза, погружаясь в вязкую нирвану от серого взгляда напротив и привычного запаха петитгрейна…

Выдохнула я уже в мужские губы, казавшиеся жёсткими, на деле же оказавшимися нежными, деликатными, влекущими за собой в водоворот поцелуя столь головокружительного и манящего, что остановиться сил не нашлось.

Дыхание на несколько секунд прерывалось, после участилось в унисон к скакнувшему в небеса пульсу. Сердце после остановки рвануло на бешеной скорости, разгоняя по телу кровь.

Мирон вплотную придвинулся ко мне. Я чувствовала не только запах петитгрейна, холод улицы, но и твёрдость мужского тела совсем рядом, вплотную ко мне.

– Сексуальная ночнушка, довольно милая… – пробурчал он в губы, почти не отрываясь от них.

Рука Мирона чувственно, с нажимом поднялась по моему бедру, задирая ткань сорочки, которую только в бессознательном состоянии можно было назвать «сексуальной» и «милой».

Рвущееся возражение, вкупе с раздражением, прервал Мирон, чьи пальцы начали выводить узоры на моём животе, то поднимаясь к солнечному сплетению, то опускаясь в самый низ.

Губы Мирона оторвались от моих губ, позволив мне перевести дыхание. Опустились на мою шею, прошлись к уху, оставляя череду мелких поцелуев, опустились на мочку, легко прикусив.

Приятно…очень приятно… почти невыносимо…

От твёрдого тела Мирона веяло жаром и настолько очевидной силой, что сводило дыхание и плавился мозг. Любые попытки мыслить трезво летели в неведомые дали, вместе с моим раздражением, страхом, невысказанной болью.

Его пальцы настолько нежно, почти невесомо, прикасались ко мне, с таким вопиющим трепетом, что невольно верилось в нежность и даже влюблённость.

Он определённо знал, что делал и зачем, а я поддавалась на манипуляцию, позабыв всё на свете.

Каждое прикосновение – ровно в цель, отправляющее горячую волну прямо между моих ног, где мучительно медленно и неумолимо распалялся жар желания.

Мирон надавил мне на плечо, вынуждая опуститься на спину, навис сверху, окутывая жаром тела и исследующим взглядом, блуждающим по моему лицу с одним-единственным вопросом: да или нет? Нет или да?

– Да, – озвучил он моё решение, сделав вывод из рваного дыхания и стонов, которые вырывались из моего рта.

Сразу же вернулся к моим губам, почти так же нежно и деликатно, как было до этого, но что-то неуловимо изменилось.

Мирон глубоко погрузил язык мне в рот, сплёл с моим и начал чувственный, невозможно пошлый танец. Я не знала, целовалась ли я когда-нибудь так, но по ощущениям это было новым, обезоруживающим опытом.

Чем-то слишком интимным, слишком сокровенным, слишком развратным, слишком нереальным.

Невольно я извивалась и влажно стонала в ответ.

Мужская рука плавно опустилась от пупка вниз, накрыла мой лобок. Пальцы ласково задели половые губы сквозь намокшую ластовицу обычных трикотажных трусов. Надавали ниже, слегка погружаясь в меня вместе с влажной тканью.

От неожиданности я свела колени. Вышло, что просто-напросто зажала мужскую руку между своих ног, не позволяя ей выскользнуть.

Мирон лишь ухмыльнулся и продолжил свой наглый поцелуй, втягивая мой язык в свои развязные движения. Одновременно отодвигая низ моих трусов в сторону, вызывая слабый протест.

Мгновенно возражение погасло, стоило почувствовать, как умелые пальцы погружаются в меня. Мышцы лона рефлекторно сжались, крепко обхватывая добычу, запульсировали, увеличивая удовольствие.

Мирон выдохнул, отстранившись от моих губ, позволив себе на несколько секунд перевести дыхание.

Влажно прошёлся поцелуями по шее, мочке уха, подбородку, скользнул языком до уголка губ и обратно к мочке, чтобы прикусить, вызывая колкую боль и пронизывающее тело насквозь желание.

Одновременно с этим двигался во мне пальцами.

Быстрее, быстрее, ещё быстрее, не сбавляя темп. Уверенней, резче, сильнее.

Интуитивно я выгнулась, подстраиваясь под темп умелых пальцев, напряглась всем телом, стремясь достигнуть кульминации, пока затихшие мысли, боль и страх не вернулись в мою голову, совершенно пустую прямо сейчас.

Невероятное, невозможное чувство! Запредельное!

За гранью всего, что я помнила о своей жизни!

– Твою… – хрипло прошептал Мирон, пошло лизнув мой рот. – Мара, – простонал он, увеличивая амплитуду движения руки.

Да, да, да… быстрее, ещё, ещё… ещё…

Оргазм накрыл меня настолько оглушающей волной, что на несколько секунд показалось, что я умерла. На самом деле, без возможности воскреснуть в неведомом краю Забайкалья, с чужим именем, внешностью, навязанными воспоминаниями и жизнью.

Просто умерла.

Взгляд серых глаз напротив, в который я упёрлась, стоило разомкнуть веки, сказал, что я выжила.

И буду жить ещё долго.

Глава 18

Снег укутал землю плотным слоем.

Быстро забылось, что совсем недавно в Сапчигуре была осень, и я даже захватила крошечный кусочек лета.

Белый пух укрывал деревья, стелился вдоль домов, заборов, дорог. По утрам пахло морозом, в обед снег прихватывало солнцем, казалось, ещё чуть-чуть, и небольшие ещё сугробы начнут таять, но опускался вечер, снова принося похолодание.

Зима…

Односельчане вздыхали. В один голос говорили, что зима в этом году ранняя, ждали лютых морозов и метелей, готовились к продолжительному холоду.

Природа замерла в ожидании стужи.

Замерла моя жизнь, и я вместе с ней.

Ничего не происходило. Ровным счётом ни-че-го.

Единственное, что я могла выделить в череде похожих друг на друга дней, это поездку в райцентр за зимней одеждой, и ночь, которая случилась после.

Отправились мы на машине Николая, с Антониной и Мироном. Речи о том, чтобы поехать без «жениха» не возникало, как-то по умолчанию решилось, что куда Марфа – туда и Мирон, и наоборот. Семейная идиллия.

Я с интересом рассматривала городок, в который мы приехали.

В основном угрюмые пятиэтажки, тянущиеся вдоль улиц с потрескавшимся асфальтом, иногда в хаотичном порядке, меняющимся на свежий – и снова на старый, просевший, помнящий расцвет региона.

Ведь был же этот расцвет, пусть я об этом ничего не помнила, и помнить не могла. Золотая пора закончилась ещё до моего рождения.

Говорили, что сейчас в регион вливаются миллиарды, вот-вот, и откроется второе дыхание. Восстанавливаются рудники с полезными ископаемыми, разрабатываются месторождения редкоземельных металлов, активно проводится геологоразведка.

Возможно, так и было, только внешне экономический взлёт заметен не был, или я не туда смотрела.

Пара коротких улиц с домами в стиле сталинского ампира и сразу же деревянные, покосившиеся постройки, от вида которых проступали огромные мурашки по всему телу.

Что заставляло людей жить в этих жутких, пугающих одним своим видом бараках?..

Видимо, они такие же заложники ситуации, как я.

Выбор в торговом центре, куда меня привезли, оказался невелик. Если бы я задалась целью потратить все свои сбережения, мне бы с трудом это удалось. Тем не менее, нашёлся симпатичный пуховик, зимняя обувь, несколько свитеров, флисовая поддёва. Одежда, в которой я выглядела вполне… мило.

Симпатично для Петровой Марфы – уроженки села Сапчигур.

– Главное – не замёрзнешь, – заявил Мирон, критически оглядывая меня в обновках.

– Хороший куртец, – авторитетно заявил Николай. – Ежели сильно мороз прижмёт, привезу материнский тулуп.

– Тулуп тот моль давно пожрала, – откликнулась Антонина. – С чего это девчонке молодой в тулупе ходить? Валенки ещё предложи!

– Валенки в нашем климате лишними не будут. Ноги надо в тепле держать. Ей ещё детей рожать, между прочим. Согласись, Мирон?

– Дети дело хорошее, – спокойно ответил Мирон.

Действительно, неплохое же. Очень хорошее дело. Отличное. Рожать детей, когда не знаешь, как зовут отца потенциального ребёнка, да и в собственном имени нет никакой уверенности.

Мне сказали, что я Тамара Сафина, а могла быть кем угодно, хоть Мнемозиной – богиней памяти, дочерью Урана и Геи.

Почему, собственно, нет?

– Не слушай дураков, – поспешила меня успокоить Антонина. – Сами пусть в тулупах ходят, а ты девочка молоденькая, знай, красуйся в новом. Красивая куртка и тёплая, – сказала она с ударением, одёрнув ткань в области моих бёдер, намекая, что стратегически важные места в вопросе продолжения рода прикрыты от мороза и снега.

Вот спасибо!

Всерьёз злиться на Антонину и Николая не получалось, даже чуть-чуть не выходило. Говорили лишнее, но точно без злого умысла. Вообще, если верить тому, что рассказал Мирон, это им следовало злиться на меня, когда всё станет известно.

Единственное что делают эти люди – заботятся о нерадивой родственнице и соседке, попавшей в сложную ситуацию. Искренне переживают об её ударенной голове, состоянии нервной системы, и репродуктивной, да.

А я цинично пользуюсь их добротой и наивностью. Использую, а то и подставляю под удар…

Вспомнился Хряк с подельниками. Интересно, сколько ещё таких «Хряков» могут появиться по мою душу, и что сделают с теми, кто оказывает мне помощь?..

В очередной раз накатила паника. Настроение, которое и без того держалось на честном слове и одном крыле, стремительно ухудшилось.

Захотелось вернуться в Сапчигур, забиться в дальний угол дома и никому никогда не появляться на глаза.

Усталость окутала тело, мысли, навалилась тяжёлым грузом на плечи.

– Чего скисла? – спросил Мирон, отойдя со мной в сторону под благовидным предлогом, пока Антонина отвлеклась на вещички для внука, а Николай рванул в сторону магазина для рыбалки.

– Не скисла я… – буркнула я, нервно поведя плечами.

После того инцидента, назову так случай в спальне, я не представляла, как себя вести с Мироном.

Не понимала, что я должна чувствовать по этому поводу.

Чувствовала ли?..

Всё это так… не вовремя. Неуместно. И в то же время правильно и логично.

Именно то, чего я подспудно ждала от этого мужчины, и это запутывало ещё сильнее.

Я что, ненормальная, чего-то ожидать от собственного надзирателя, человека, для которого моя жизнь – задание? Выходило – ненормальная.

– Предлагаю заехать в ресторан, – повёл бровями Мирон, улыбнулся, почти искренне.

На секунду представила, что было бы, будь он на самом деле Мироном Кучей, а я Марфой Петровой. Могла бы выйти отличная история любви и жизни, с совместным бытом, взаимной любовью, общими детьми.

Но всё, что есть у нас – суррогат.

Подделка на фальшивку.

– Здесь есть ресторан? – попытался выдавить из себя улыбку, скосив взгляд в сторону Антонины.

Она как раз отвлекалась от комбинезончиков и детских бутылочек и поглядывала на нас, умильно улыбаясь.

– Не «Odette», но чем заморить червячка найдётся, – ответил Мирон, изучая меня взглядом, как в микроскоп смотрел.

– Отлично, тем более, я не очень-то люблю французскую кухню, – отрезала я, не очень-то отдавая себе отчёт, что отвечаю.

– Как я мог такое предположить, – усмехнулся Мирон. – Твой выбор «Labyrinth», – подмигнул он.

Действительно… ещё бы понять, о чём мы говорим.

Моя память похожа на решето, со вспышками ничего не значащих для меня фактов, при этом самое важное, нужное оставалось спрятанным на тысячи замков.

– Значит, идём в «Labyrinth», – растянула я губы в улыбке.

– Обязательно сходишь, только не сегодня. Сингапур отсюда на расстоянии почти шесть тысяч километров. В Hawker Chan, кстати, тоже.

– А это что? – попыталась я напрячь память.

Безрезультатно.

– Знаменитый стритфуд, тоже в Сингапуре, и тоже с Мишленовской звездой, – быстро ответил Мирон

Махнул рукой Николаю, показывая, что все освободились, ждём только его из царства мормышек и воблеров.

Мирон действительно завёз нас в ресторан, без Мишленовских звёзд, зато там подавали гигантские чебуреки с сыром, сытные буузы и огромные порции наваристого шулэна, по моему мнению – обычной домашней лапши на говядине, по мнению Антонины – повару бы руки вырвать.

– И за что такие деньжища дерут? – покачала она возмущённого головой, глядя на Мирона. – Ты прямо барин.

– Учитывая антураж, скорее нойон, – ответил он, откинувшись на спинку вальяжного кресла, между делом скользнув взглядом по мне, помещению и входной двери, что находилась за моей спиной.

– Вот бы монгольские «князья» удивились, узнав, что их национальное блюдо чебурек, – хохотнула я.

– Хушур, Марфа, хушур, а не чебурек, – назидательно, со смешком во взгляде ответил Мирон, незаметно для всех ещё раз оглядев небольшой зал ресторанчика.

– Всё забыла, – вздохнула Антонина, сочувствующе погладив меня по голове.

«Трудно вспомнить, когда не знаешь», – хотелось ответить мне, но я, само собой, промолчала.

Вернулись мы домой ближе к ночи. Антонина выгрузила из машины мои покупки, пока Николай что-то живо обсуждал с Мироном. Вокруг нас крутилась Мара, недовольно косясь на посторонних рядом с хозяином.

Вообще-то кожаному рабу полагалось срочно кормить её трёхцветное Величество, а не отвлекаться на челядь.

– Куда заносить-то? – спросила Антонина, держа в руках пакеты с моими обновками. – К тебе или сразу к Мирону?

– Ко мне… – замялась я.

– К нам, – перебил меня Мирон, забирая пакеты из рук Антонины. – Зайдёте? – кивнул в сторону своего дома.

Нашего, выходит, да.

Удобно устроился. Взял работу на дом и спит спокойно. Силовик-фрилансер на минималках.

– В следующий раз, – отмахнулась Антонина. – Пора нам.

– Пора, пора, – подтвердил Николай. – Ты, как лёд станет, имей в виду, жду! – заявил он Мирону.

– Обязательно, – с готовностью кивнул Мирон, изображая живой интерес.

Спит и видит, как едет на зимнюю рыбалку. Хочет, сил нет.

А может и хочет. Откуда мне знать, чего хотят, чем интересуются сотрудники неких силовых структур. Вдруг они только и делают, что ловят налима, методично отмораживая себе задницу на сорокоградусном морозе?

– Пойдём, – подтолкнул меня к дому мой надзиратель, когда автомобиль Николая с Антониной скрылся из вида, а Мара начала во весь голос требовать внимания и еды.

– Я лучше к себе, – нахмурилась я. – Устала.

– Огород копать не придётся, обещаю, – мягко надавил на мои плечи Мирон, настойчиво поворачивая в нужную ему сторону.

– Обещать – не значит жениться, – отреагировала я, неизвестно откуда взявшейся в моём лексиконе фразой.

– Могу и жениться, только вряд ли ты захочешь, – со сдержанной резкостью ответили мне.

Или мне только показалась попытка сдержать резкость, как и сама резкость?

– Почему это? – уставилась я на Мирона, впившись взглядом в его лицо, будто пыталась разгадать все тайны мира одновременно.

Ноль.

Всё то же нечитаемое выражение с налётом высокомерия, будто все и вся, начиная с меня, заканчивая остальным человечеством, смертельно надоели, но поделать ничего нельзя – терпит.

– Да идём мы, идём, Мара! – гаркнул он на кошку.

Резко подхватил вопящий комок на руку, взял меня за руку и почти поволок в дом, не позволив вступить в спор.

Остаток вечера Мирон курсировал между домом и двором, заносил дрова, переставлял какие-то вещи, находя им лучшее место, чистил сковороду, бубня что-то под нос...

Я смотрела сериал в попытке убить время, гладила Мару и время от времени бросала взгляд в окно, где бушевал ветер и срывался снег, ударяя мягкими, сырыми хлопьями в стёкла.

Зима… и никакого намёка на веселье в духе «Простоквашино»…

Сколько таких вечеров предстояло мне?

Неделя, месяц, год? Десять лет? Выйду я когда-нибудь из этого заточения?

Не из дома на краю Забайкальского села, а из тисков собственной памяти.

Из Сапчигура убежать можно, от себя – нет.

Перед сном отправилась в ванную, быстро приняла душ, впервые за долгое время поймав себя на мысли, что неплохо было бы принять ванну.

Интересно, я любила принимать ванну? С чем? С пеной, морской или английской солью, эфирными маслами? В море любила плавать, в океане, бассейне? Умею я плавать?

Где-то слышала, что плавать – это как кататься на велосипеде, если умеешь – разучиться невозможно.

По устоявшейся, совершенно нелогичной привычке, проинспектировала парфюм, гигиенические принадлежности Мирона, включая гель для душа, шампунь, средства для бритья.

Предательского флакона с ароматом петитгрейна не нашлось, лишь масс-маркет, а жаль.

Я бы с удовольствием вдохнула привычный запах, ассоциирующийся у меня не только со свободой, но и надёжностью, верой в собственное будущее, уверенностью в завтрашнем дне.

Со всем тем, чего остро не хватало здесь и сейчас.

Постель встретила свежим бельём, пахнущим улицей, лёгким морозцем, тайгой, чей аромат порой окутывал Сапчигур, как и запах реки. Кошкой, развалившейся на моей подушке в полной уверенности, что это я нарушаю её пространство, а не наоборот.

И Мироном, который спокойно сидел на краю кровати и смотрел на меня в упор.

Глава 19

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, растерявшись.

– Я здесь живу, – спокойно ответил Мирон.

Если он Мирон, конечно, а не… я внимательно посмотрела на своего надзирателя, представляя, как его могут звать.

Александр, например, Роман, Борис или Ярослав.

Ярослав вряд ли, внешность скорее скандинавско-германская, чем славянская, хотя, если он действительно чалдон, то вряд ли потомок викингов или норманнов…

Господи, какая ерунда приходит в голову!

– Я помню, что ты здесь на задании, – огрызнулась я. – Здесь, в… спальне, – хотелось сказать «в моей комнате», но правда была в том, что на расстоянии тысяч километров вокруг не было никакой моей комнаты.

– Не знаю, наверное, хочу поговорить. У тебя плохое настроение? – оценивающе посмотрел на меня, окинув анализирующим взглядом с головы до ног и обратно.

Я неопределённо повела плечами, не зная, что ответить.

Положим, настроение у меня плохое, и?.. Что?

Примчится цирк, четыре клоуна и один воздушный акробат, чтобы развеселить меня?

Построят летучий корабль?

Или вернут мою жизнь?

– Мне показалось, сегодня был хороший день, – утвердительно уточнил Мирон.

Именно утвердительно. И именно уточнил.

Прозвучало странно… дезориентирующие как-то.

– Тебе совсем не понравилось? – добавил мягче.

– Понравилось, – ответила я вполне искренне.

Почему должно не понравиться?

Шоппинг всем девушка поднимает настроение.

Да, по логике я должна была остаться недовольна уровнем магазинов, в которых мы побывали. Тамару Сафину устроят бутики лишь уровня лакшери, только где я, а где эта Тамара…

На том же расстоянии друг от друга, как Земля от Нептуна, и того дальше.

Я побывала в новом для себя месте. Новом не только для Тамары, но и для Марфы, или кем бы я ни была на самом деле.

Вкусно поела в ресторане, пусть это не «Labyrinth», не «Odette». Насладилась бурятской кухней, полюбовалась на этнические интерьеры заведения, в которое мы зашли, вернулась в хорошем настроении… почти хорошем.

Неважно.

– Я бы хотел, чтобы ты не чувствовала себя настолько скованной, – огорошил меня Мирон.

– Скованной? – опешила я. – А как я должна себя чувствовать? Ты врал мне в течение долгого времени, ты готовился врать, – подчеркнула я слово «готовился», потому что это грёбаная правда, с которой приходилось жить.

Мирон – как бы его на само деле ни звали, хоть Шарль Ожье де Батс де Кастельмор, чёрт побери – поселился в Сапчигуре за пару лет до сегодняшних событий.

Он привёз меня сюда, назвал другим именем, внушил всем, в первую очередь мне самой, что я – Марфа Петрова. Сейчас живёт со мной в одной доме, делая вид, что мы «сошлись», тогда как мы не то, что не сошлись, я не знаю, кто он такой.

Даже точно не знаю кто я такая.

Спасибо за ссылки на статьи в интернете. В пол благодарю!

С тем же успехом я могла читать жизнеописание королевских пингвинов или сурикатов – познавательно, только я при чём?!

И при этом я не должна чувствовать себя скованной?

Удивительно, что я вообще что-то чувствую!

– Поверь, я понимаю, насколько тебе тяжело, действительно понимаю.

– Ты не можешь этого понимать, – отрезала я.

– Я тоже нахожусь вдали от своих родных и близких, – выдал Мирон.

– Они мертвы? – резче, чем стоило бы, спросила я.

– Не все… – расплывчато ответил он. – Но ты должна понимать, я знаю, что такое потеря. Я тоже, как и ты, терял близких, точно так же не могу просто взять и увидеть тех, кого хотел бы увидеть. Однажды тебе станет не легче, нет, не буду обманывать, не станет… но ты перестанешь реагировать настолько остро.

– Однажды? Однажды, когда сумею хотя бы прожить свою потерю, – выдохнула я. – Может быть в этом разница между нами?

– Может быть, но, знаешь, иногда я завидую тебе. Правда. Я бы не всё хотел помнить, но меня не спросили, как не спросили тебя. Мы в равном положении. И я хочу, нет, мне необходимо, чтобы ты верила мне. Это важно для твоей безопасности, для твоего будущего.

– Тогда расскажи мне… что-нибудь расскажи. Про меня. Или про себя.

– Не могу.

– Тогда не проси верить тебе. Ты – посторонний человек для Тамары и чужой для Марфы, – отрезала я.

– У тебя есть кот по кличке Тикер, – среагировал Мирон. – Он проехал с тобой половину мира. Вы почти не расставались.

– Тикер? – нахмурилась я, пытаясь выудить из памяти хотя бы одно воспоминание, может быть, ассоциацию. Что-нибудь! Крошку! Совсем чуть-чуть… пожалуйста… – Тикер? – недоверчиво повторила кличку собственного питомца, если верить тому, что слышу, конечно же. – Я назвала кота в честь короткого кода идентификации ценных бумаг на бирже? Как ЕТН – тикер эфириума?

– Ты нашла его котёнком недалеко от Сингапурской биржи, наверное, поэтому.

– SGX? – уточнила я, будто в Сингапуре есть ещё одна биржа, созданная путём слияния фондовой биржи и международной валютной. И главное, если и есть – что мне это даст? – Прямо на Раффлс Плэйс?

– Такой информации у меня нет, – спокойно ответил Мирон.

– И какой он, мой кот? – недоверчиво спросила я.

– Кот как кот… – уставился на меня в ответ, будто я спросила неимоверную глупость.

Интересно, про свою драгоценную Мару он тоже скажет «кот как кот», вернее «кошка как кошка»? А ведь она не кошка, она чёрт из табакерки с дьявольскими замашками и манерами императрицы.

У Тикера тоже должен быть характер. Он покладистый добряк с ленцой в качестве базовой настройки или непоседливый хулиган, а может, агрессивный, ревнивый абьюзер, сплошь состоящий из красных флагов?

– Какого окраса Тикер? Породы?

Почему-то в голове мелькнуло нечто вроде бенгала или тойгера… петерболда, может?

У Тамары Сафиной есть замок, она обязана иметь кота с родословной серьёзней, чем у Бурбонов.

– Обычный, трёхцветный, как Мара.

– Трёхцветный кот? – приподняла я бровь, усмехнувшись.

– Трёхцветный кот, – уверенно повторил Мирон.

– Кот окраса калико, – кивнула я. – Набор хромосом ХХY, другими словами, с синдромом Клайнфельтера. Одна мужская особь примерно на три тысячи самок… – усмехнулась я. Редкий котик попался мне на глаза и был мною «усыновлён». – Где сейчас Тикер? – озаботилась я судьбой существа, которое было мне близко.

Должно было быть.

– С твоим котом всё хорошо, – улыбнулся Мирон. – Уверен, несмотря на синдром, он живёт свою лучшую кошачью жизнь, вытащив счастливый билет, однажды забравшись под твой автомобиль.

– Послушай, это всё хорошо. Действительно хорошо, и должно вызывать умиление, – нахмурилась я. – Котёнок с редким генетическим отклонением, забравшийся под мою машину в Сингапуре, но не вызывает, потому что мне сложно поверить во всё это.

– Во что именно?

– В то, что я – Сафина Тамара Димовна, в замок на юге Франции, в Сингапур, в младшую сестру, в Тикера. Во всё, что ты говоришь.

– Если ты не Мара, хотя достаточно посмотреть несколько фотографий, чтобы убедиться в этом. – Я вспомнила фото, которые находила в сети – неубедительно. – Откуда ты знаешь про Oдетту, и что там подают французскую кухню? – посмотрел на меня в упор Мирон, даже не сканируя, препарируя. – Аббревиатуру Сингапурской биржи SGX, Раффлс Плэйс, про Вашингтон Сквер Вест, наконец, самое простое, про синдром Клайнфельтера?

– Это… это всем известные факты, как таблица умножения!

– Это не всем известные факты, Марфа, – усмехнулся Мирон. – Это – часть твоей жизни, память, которая частично возвращается к тебе, то, что ты никак не могла выдумать или случайно узнать. Обычного человека вряд ли заинтересует тикер эфириума, большинство понятия не имеют, что такое эфириум, люди в принципе мало знают о криптовалюте, в лучшем случае слышали о биткоине. Поверь, ты действительно Тамара Сафина. Мара, – выдохнул он. – У тебя есть младшая сестра Алия и трёхцветный кот Тикер. Они оба в безопасности, и я очень хочу, чтобы и ты была в точно такой же безопасности.

В бессилии я шлёпнулась на кровать рядом с Мироном, обхватила голову руками, вцепившись во влажные волосы.

– Не расстраивайся. – Я почувствовала руку на плече и горячий мужской бок рядом с собой, когда эта самая рука притянула меня к себе вплотную. – Всё не так уж и плохо. Ты жива, Алия и Тикер живы, – прошептал Мирон. – Сейчас ты живёшь в интересном селе, вряд ли когда-нибудь в своей жизни ты побывала бы в таком месте, отведала щи с крошевом или грибы только-только из леса, познакомилась с такими людьми… одна бабушка Груша чего стоит, – выразительно усмехнулся он. Я ответила тем же. – Сватает тебя за меня? Говорит, нужно срочно «через компьютер» жениться?

– Сватает, – с толикой грусти ответила я.

– А ты что?

– А я что?.. Я даже не знаю, женат ли ты, – повела я плечами, вспомнив ночной эпизод.

Можно ли то, что произошло, считать изменой, если Мирон женат?

А если я замужем? Пусть не замужем, в отношениях.

Наверное, всё-таки, измена – решила я.

– И не знаю, замужем ли я…

– Ты не замужем, – ответил Мирон после секундного молчания. – У тебя никого нет, мужчины, я имею в виду, – чуть нахмурившись, продолжил.

– Я… я девственница? – выдохнула я. – Совсем?

Можно подумать, можно быть не совсем девственницей. Это так же логично, как быть немного беременной.

– Такой информации у меня нет, – мягко улыбнулся Мирон, что совершенно не вязалась с его привычным образом.

«Мирон» и «мягко» – слова антонимы.

– А ты? – уставилась я на Мирона.

– Я определённо не девственник, – усмехнулся он.

– Женат? – прозвучало более категорично, чем я бы хотела.

Какое мне дело, женат ли мой надзиратель?

Женат – хорошо. Нет – тоже хорошо.

Так должно было быть, но не было.

– Нет, – абсолютно спокойно ответили мне. – Я свободен. Моя деятельность не способствуют прочным отношениям. Мало какая женщина захочет терпеть постоянное отсутствие своего мужчины, ограничения, которые накладывает моя служба… между долгом и личной жизнью всегда приходится выбирать долг.

– Но это так… – не знала я, как сформулировать мысли, которые мелькали в голове.

Неразумно? Нерационально? Опрометчиво? Нелепо? Обидно, в конце концов?

Что останется после многих лет службы?

Лет, проведённых в забытом богом и властями Сапчигуре, в спасении информации в голове постороннего человека?

Ранняя пенсия за выслугу лет?

Почётные грамоты в верхнем ящике стола?

Впрочем, я женщина, и я отлично понимаю, почему этот представитель «неких силовых структур» свободен.

Покажите мне женщину, которая будет спокойно ждать своего мужчину, пока он коротает затяжные зимние вечера в одном доме с девушкой…

Наверное, есть такие, наверное… но даже я, лишённая памяти, собственной жизни, не стала бы терпеть.

– Когда-то у меня была невеста, – глухо проговорил Мирон.

Я невольно вздрогнула, то ли от самого слова, не вписывающегося во времена Тик Тока, то ли от неприятия наличия невесты у собственного надзирателя.

– Она погибла, автокатастрофа, – произнёс тихо, но словно гром ударил в ясном небе. – Я давно пережил это, со временем понял, что наша связь была скорее крепкой дружбой, построенной на понимании и уважении, чем любовью, но тогда… тогда эта потеря казалась концом жизни. Концом вообще всего. Я это рассказал не для того, чтобы вызвать жалость, поиграть с твоими чувствами, а чтобы ты знала – я понимаю тебя. Я знаю, что значит терять. И точно знаю, что жизнь продолжается в любом случае.

Отчего-то я тяжело вздохнула, посмотрела в упор на Мирона, пытаясь разглядеть что-то в сером, тяжёлом взгляде, в котором не осталось и следа привычного высокомерия, лишь… понимание.

Принятие чего-то, о чём я и догадаться не могла.

Привычно плотно сжатые губы Мирона дрогнули, расслабились на бесконечно долгие секунды. Зрачок расширился, цвет радужки смуро-серый, почти базальтовый, с вкраплениями тёмной бронзы, как у хищника, потемнел ещё сильнее, напомнив грозовое облако.

Он кончиками тёплых пальцев провёл по моим плечам, очертив контур ключиц, выглядывающих из-под бретелей сорочки. Дал понять, что у меня есть свобода выбора, возможность отступить.

Мужской палец мягко обвёл контур моих губ, как тогда, пару дней назад, в этой же спальне. Тёплое дыхание с запахом петитгрейна окутало меня, даря иллюзию правильности происходящего.

Я приоткрыла рот и после трёх небольших, судорожных вздохов, ответила на уже знакомый поцелуй. Сама прижалась крепче, сильнее, будто втереться пыталась, пока не почувствовала, что в ответ меня вдавили в твёрдое мужское тело, горячее и сильное.

Ткань сорочки скользнула по плечам, бретельки с готовностью опустились вниз. Оголившаяся грудь ощутила прохладу, и следом горячий язык и откровенные поцелуи.

Очень скоро, не успела я и глазом моргнуть, ясно сформулировать собственное желание, задать себе один из сотни вопросов, которые неясными всполохами мелькали в голове, как сорочка оказалась снята с меня и отправлена на пол, туда же отправилось кружево нижнего белья.

Спиной я ощутила прохладу постельного белья, а грудью горячее тело Мирона, его приятную тяжесть, обрывистые поцелуи, хаотичные, жадные.

Почему-то я спешила, торопилась, боялась не успеть. Не насытиться всласть удовольствием.

Законным или нет – неважно. С какими последствиями – не имело значения.

Мужская рука оказалась между моих разведённых ног, бесстыже и бесцеремонно. Я развела бёдра шире, предоставляя лучший доступ. Пальцы скользнули внутрь, поглаживали снаружи и снова скользили, раз за разом даря умопомрачительные ощущения, почти доводя до точки невозврата, и останавливались в последний момент.

Я теряла себя в обжигающий ласках и поцелуях. Голова кружилась, как на экстремальном аттракционе, глаза слезились, голос охрип. Не получалось говорить, думать, дышать, лишь рвано стонала и отвечала на откровенные, жадные поцелуи.

Одно движение, и я оседлала бёдра Мирона. Когда он разделся не заметила, будто эти минуты провела в полнейшем небытие.

Смотрела сверху вниз, жадно оглядывая свою добычу – сильное, подтянутое тело, покорно распластанное подо мной. Поросль волос на груди, бесстыдно убегающую вниз, и само мужское естественно во всей неумолимой мощи.

Рот сам потянулся вниз, будто мной руководили сверху, или снизу – неважно. Твёрдое, уверенное движение Мирона остановило меня, не позволив закончить начатое.

Он снова уложил меня на спину, и снова одним движением.

Вдавился пахом между моих разведённых ног. Внутренней стороной бёдер я почувствовала тяжесть мужского тела, его горячность, напор.

На доли секунды я растерялась, пытаясь судорожно вспомнить, опасаться ли мне неминуемой боли, или всё это в прошлом.

Ничего. В ответ лишь пустота.

Человек, который был со мной, надо мной – единственный мужчина в моей жизни.

И это отчего-то ощущалось как аксиома. Основа основ моего мировоззрения.

Мирон замер на мгновение, всмотрелся мне в лицо, оставил невесомый поцелуй на моих губах, не говорящий почти не о чём и обещающий столь много, что моё несчастное сердце не могло вместить.

Скользнул в меня настойчиво и плавно, сразу до упора, подавшись вперёд.

Подчиняясь инстинктам, я зажмурила глаза от острого удовольствия и точно такой же боли – естественной по миллиону причин, пусть я не знала о них.

После Мирон двигался, двигался, двигался, двигался.

Вдавливал, вколачивал, скользил, не останавливался и не собирался останавливаться, пока я не вскрикнула, натянулась струной, выгнулась, захлёбываясь от внезапного восторга.

И лишь после меня отпустил себя…

Следы того, что произошло, остались на светлой простыне, перемешанные с каплей крови…

Глава 20

Я проснулась первая, уткнулась носом между лопаток Мирона, вдохнула запах горячего со сна тела. Улыбнулась чему-то своему, не понимая толком, чему именно.

В моей жизни ничего не поменялась, радоваться было совершенно нечему.

Мирон по-прежнему мой надзиратель, а я всего лишь его задание.

Моя жизнь по-прежнему – не моя.

А какая она, моя жизнь – по-прежнему неизвестно.

И что спрятано от моей памяти – так же по-прежнему тайна.

Побыв немного в сладостной прострации, я встала с постели, ощутила голыми ступнями тепло и фактуру деревянного пола. Вышла из спальни в кухню-гостиную, машинально глянула в окно – темно, лишь отсвет дальнего фонаря и бесконечный снег.

Погладила Мару, с готовностью подставившую лоб для ласки, изогнув дугой спину. За время, что я провела в доме Мирона, она привыкла ко мне и, кажется, начала считать членом семьи… если мы семья, конечно, и у кошек существует такое понятие.

Нажала кнопку электрочайника, заглянула в холодильник.

Что ж… я вполне могу приготовить яичницу, достать банку лечо от бабушки Груши и сварить сосиски на завтрак. Побыть примерной хозяйкой.

– Доброе утро, – улыбнулся Мирон, появляясь в дверях кухни.

Подмигнул, заставляя меня сначала вздрогнуть от воспоминания о прошедшей ночи, как и о других ночах и днях, а после засиять абсолютно счастливой и в то же время глупой улыбкой.

Глупой, потому что реальных причин для радости не наблюдалось, но, вопреки здравому смыслу, я чувствовала себя счастливой.

Виной тому подкрадывающийся, как кошка на мягкий лапах, Новый год, пушистый снег на улице, окутавший каждый миллиметр пространства или мой надзиратель, ответить не получалось. Да и не нуждалась я в ответах на этот вопрос.

Я застыла. Моё существование застыло. И мне было до странности хорошо в этом застывшем пузыре в забытом богом селе, где-то за краем мира.

Хорошо засыпать под мерные разговоры с Мироном.

Хорошо просыпаться с поцелуями на губах.

Хорошо быть с ним, жить с ним.

Счастливо.

– Доброе, – ответила я.

Сразу же, пряча улыбку, отвернулась к плите, где на сковороде шкворчала яичница – предел моих кулинарных способностей. Хотела бы я сказать «пока», и что у меня впереди всё время мира, чтобы научиться готовить грибной суп по рецепту Мирона или печь пироги, как бабушка Груша, но правда была в том, что я понятия не имела, сколько мне отмерено на жизнь в Сапчигуре, а может быть и на саму жизнь.

Сели завтракать друг напротив друга. Мара рядом на стуле наблюдала жёлто-карим взглядом из-под прикрытых век за происходящим, вольготно растянувшись.

– Пора подумать о Новом годе, тебе так не кажется, Марфа? – спросил Мирон, глядя на меня всё с той же счастливой улыбкой.

Накрыл ладонью мою ладонь, провёл большим пальцем по холму Венеры, от чего сладкие мурашки пробежались по спине. Того и гляди закрою глаза и начну мурлыкать на весь дом.

Мирон часто прикасался ко мне, будто я кошка, а он самый любящий хозяин в мире. Не скупился на ласки и поцелуи. Казалось, он мог не отрывать своих рук от меня вечно, утопить меня в нежности и любви.

– Что о нём думать? – покосилась в сторону окон. – Думай – не думай, Новый год настанет.

– Например, как его отпраздновать. Праздник всё же… – повёл бровями мой надзиратель с безмятежным выражением лица, настолько безмятежным, что брала оторопь. Ситуация, насколько я могла судить, не располагала к умиротворённости. – Есть какие-нибудь мысли по этому поводу?

– Есть, – ответила, криво улыбнувшись, несмотря на то, что никаких мыслей у меня не было. Любые проблески, сомнения, попытки анализировать ситуацию я откидывала, как когда-то змею на болоте. – Хочу встретить Новый год в Сингапуре в компании сестры и своего кота. И тебя, если это возможно.

– Это невозможно, – бесцветным голосом констатировал факт Мирон.

Что именно невозможно, я уточнять не стала.

Очевидно и то, и другое.

– Праздновать будем здесь! – радостно объявил Мирон. – Ёлку поставим под потолок, вот здесь, – показал на свободный угол. – Обязательно нарядим, правда, игрушки нужно купить, нет у меня новогодних украшений, – развёл руками, игриво каясь. – Пельменей обязательно налепим.

– Пельменей? – удивилась я.

Про обязательный оливье на Новый год и холодец я слышала, не была уверена, что пробовала эти легендарные блюда, но точно знала: без оливье Новый год – не новый, и не праздник вовсе. Но пельмени? Ещё и налепим… руками, не иначе.

– Естественно, – уверенно кивнул Мирон. – Там, где я вырос, на Новый год обязательно лепят пельмени с «сюрпризами», да и здесь тоже. Едят и гадают. Добавляют перец горошком, фасоль, монетку или колечко – что кому выпало, то с человеком и произойдёт.

– Похоже на печенье с предсказаниями, – усмехнулась я.

– Вроде того, – подтвердил он. – Попадётся фасолина – к прибавлению в семействе. Орех к новому жениху или невесте, монетка к удаче, колечко…

– К походу к стоматологу, – засмеялась я, перебив.

– И это тоже, – фыркнул Мирон, вставая. – Зря иронизируешь, верная примета, всегда сбывается, – серьёзней некуда продолжил, будто и правда верил, что крошечная монетка или вишнёвая косточка способны изменить будущее, хотя бы подсказать его.

Собрал со стола грязную посуду, пошёл к раковине, принялся мыть.

Интересно, что нужно добавить в пельмень мне, чтобы моя жизнь вернулась ко мне. Чтобы я наконец-то вспомнила всё, что происходило со мной, вспомнила свою семью, близких и родных людей, кота собственного вспомнила.

Чтобы вернула себе себя…

Вернулась к себе.

День длился как всегда долго, вязко, казался бесконечным.

Я маялась от скуки, пыталась чем-то себя занять, придумать себе занятие, выходило неважно.

Сериалы не вызывали никакого интереса, книги – отклика. Бытовая рутина меня не занимала, пусть я и пыталась время от времени играть в хозяюшку – каждый раз безуспешно.

Единственное, что заняло меня на какое-то время – изучение гугл-карт тех мест, в которых жила когда-то Сафина Тамара Димовна. С собой это имя ассоциировать у меня не получалось, как бы старательно я ни напяливала на себя чуждое обличье.

Я разглядывала улицы Сингапура, пытаясь выудить проблески памяти. Долго смотрела на фотографии района Квадронно в Милане, представляя, как я гуляю по узким улочкам, захожу в кафетерии, возвращаюсь в свою престижную донельзя квартиру. Или спешу по Вашингтон Сквер Вест по неотложным делам.

Устав от бесконечно тянущегося дня, бесцельного разглядывания картинок чужой жизни в интернете – с тем же успехом я могла смотреть фотографии с МКС, представляя, что я астронавт, – я встала.

Огляделась. Мирона дома не было, не заметила, как и когда он вышел. Глянула на печку, дрова медленно прогорали. Накинула тулуп, который всё-таки подарил с барского плеча Николай, вязаную шапку, тёплые краги, посмотрела на себя в зеркало.

Оттуда на меня с интересом смотрела Марфа Петрова.

Вот такая, самая обычная, в тулупе и шапке с помпоном, отправляющаяся за дровами для остывающей печки.

Хм…

Никакая Марфа ты не Тамара, сейчас точно. Подкинь дров в печь, дождись своего мужчину, с которым ты самым примитивным образом сошлась, игнорируя возможность узаконить отношения «через компьютер», а вечером начинай лепить пельмени на новый год.

Может быть, именно тебе попадётся колечко, и тогда абсолютно точно, без всяких сомнений, вступишь в брак.

Вышла на улицу, вдохнула морозный воздух, оглушающий запах снега, к которому никак не могла привыкнуть. Сколько этот аромат щекотал рецепторы, столько восторгалась, пытаясь вдохнуть поглубже. В идеале съесть без остатка, не делясь ни с кем.

Снег, как петитгрейн, будоражил что-то в моей душе, задевал струны, о которых я не знала или не помнила.

Присела у поленницы, начала набирать дрова, сложенные в ровные стопки, прикидывая, сколько смогу унести. Рядом крутилась Мара, потирая цветные бока об меня, что-то мурчала, урчала и мяукала, требуя незамедлительного, безоговорочного и безусловного внимания.

Внезапно она замерла, прижала уши к голове, будто почуяла опасность. Изогнулась дугой, мелко задёргала хвостом, зашипела явно на кого-то, не в пустоту.

Я резко обернулась, услышав скрип снега под чьими-то тяжёлыми шагами, уставилась во все глаза на идущего на меня человека.

И даже если бы я ничего не знала про Тамару Сафину, я бы безошибочно сказала, что это по её душу. К Марфе Петровой не мог прийти человек в претенциозном пальто, лайковых перчатках и обуви, сшитой на заказ.

Мара, издав зловещее шипение, такое, что у меня колкие мурашки пробежали по позвоночнику, рванула на гостя трёхцветной молнией, вцепилась в тёмное пальто незнакомца, оставляя зацепки на натуральной шерсти.

– Мара! – махнула я рукой, пытаясь сбросить озверевшую кошку, одновременно вглядываясь в лицо пришедшего.

Лет сорок пять – пятьдесят. Цепкий взгляд карих суженных глаз, испещрённых в уголках множеством морщин, прямая линия рта – жёсткая, какая-то бескомпромиссная, твёрдый, гладковыбритый подбородок, выглядывающая из-под воротника массивная шея с острым кадыком.

– Здравствуй, Тамара, – услышала я приветствие, произнесённое глубоким, чуть хриплым мужским голосом, от которого невольно вздрогнула, попятилась к двери дома, краем глаза заметив цветастый хвост в проёме.

Если одна Мара ускользнула, значит, и у другой получится.

– Стоило большого труда тебя найти, – спокойно продолжил незваный гость. – Нечеловеческий усилий, я бы сказал. Но теперь всё позади, ты в безопасности, а скоро будешь дома.

Дома?..

Дома не помешало бы.

Я резко швырнула охапку дров, которую держала всё это время в одной руке, в стоящего, сразу же рванула в сторону двери, в тщетной попытке спрятаться в доме.

Боже мой, ну куда, куда я спрячусь? В ванную комнату? В погреб?

И главное – от кого?

Кто этот человек, рефлекторно вызывающий у меня не страх даже, ужас?!

Никто меня не задержал. Удалось заскочить в дом, хлопнуть дверью перед лицом гостя, повернуть защёлку на одной двери, потом на другой, ворваться в кухню, судорожно оглядывая помещение в поисках спасения.

Нет… нет… нет… кем бы ни был этот человек, один он или с компанией, я найду способ спрятаться, испариться, убежать, что угодно, лишь бы не попадаться ему на глаза никогда в жизни.

Ни в жизни Тамары Сафиной. Ни в жизни Марфы Петровой.

Судорожно стащила с себя тяжёлый тулуп, бросила тут же, у печи. Побежала в сторону небольшой кладовки, крошечное окно которой выходило на обратную сторону дома, заваленную сугробами, перекрывающими вид и проход со двора, где и остался незнакомец.

С противоположной стороны было несколько протоптанных тропинок, если добраться до них, пробежать задами, можно заскочить во двор бабушки Груши и там найти Мирона… наверняка он пошёл к бойкой соседке, чтобы что-то отремонтировать или ещё как-то помочь.

Мирон всем говорил, что шахта, на которой он обычно трудился вахтой, приостановила работу. Временно, да, вот-вот вызовут, но всё ж неприятно. Потому от шабашек на благо нашего общего бюджета не отказывался, брался за любую работу, коей на селе среди зимы немного. Вот только баба Груша и выручает…

Выбралась в окно, шлёпнулась в рыхлый сугроб, провалилась выше колена, погребла, чувствуя себя ледоколом. Помогала себе руками изо всех сил, лишь бы успеть, лишь бы добраться.

Судорожно оглядывалась на дом, боясь преследования, но нет, единственное существо, маячившее в окне – трёхцветная кошка.

Осталось десять шагов, пять, три, один… вот и твёрдая тропинка, ведущая к хозпостройкам, вдоль которых можно быстро добраться к соседке, а там рукой подать до моего спасителя.

Не надзирателя.

Сейчас я почувствовала это остро, позвоночным столбом, настолько явственно, что могла потрогать это чувство, ощутить каждой клеткой организма.

Вдохнуть это чувство, рассеивая по крови.

Выскочила на улицу с обратной стороны дома. Побежала к знакомой, чуть покосившейся калитке, не понимая, дышу ли я вообще от напряжения и неистового страха, окутывающего удушающим облаком.

Внезапно врезалась в мужскую фигуру, словно та одномоментно выросла из-под земли. Стальные руки с силой подхватили меня, заткнули рот, зажав с силой и нос, будто задушить хотели… или действительно хотели.

Иначе, зачем?

Через мгновение я очутилась в салоне автомобиля, успев отметить лишь нереально дорогую марку, настолько, что приземлись в Сапчигуре летающая тарелка, удивления было бы меньше.

Запах дорогой кожи, селективного парфюма, чего-то ещё из мира лакшери ударил по мозгам, заставляя зажмуриться.

– Не стоит бояться меня, Тамара, – услышала я уже знакомый голос. – Ты напугана, понимаю, но постарайся выслушать меня.

– Да иди ты к чёрту! – закричала я, стараясь извернуться и открыть окно с тонированным стеклом, понимая, что все мои попытки – тщетны.

Из автомобиля такой марки невозможно выбраться без желания водителя. А водитель сидел впереди, безучастно смотря на дорогу, убегающую вдаль вдоль бесконечных деревьев, оставляя позади Сапчигур.

Напротив меня же устроился всё тот же незнакомец, вальяжно откинув перчатки в сторону, расстегнув пальто, из-под которого выглядывал не менее дорогостоящий костюм, идеально подогнанный по фигуре, бренда, в котором обычно ходят высокопоставленные политики, чиновники высшего ранга, олигархи на официальных приёмах. Одним словом, небожители.

– Думаю, стоит представиться, – сказал незнакомец.

Глава 21

– Моё имя ничего тебе не скажет. Пока, – выделил он «пока». – Гагарин Юрий Павлович – близкий друг твоего покойного отца.

В ответ я лишь фыркнула, судорожно водя взглядом по салону в тщетной попытке найти выход, которого, очевидно, не было. Но я не оставляла надежды, иначе… иначе от страха не смогла бы дышать, не то что думать.

– Валерий, остановись. Пора, – спокойно произнёс мой похититель.

Юрий Павлович, если он Юрий Павлович.

Машина плавно затормозила.

У меня сердце провалилось в пятки, тело похолодело, в глазах стало темно.

Они же… не… не убьют меня прямо здесь, сейчас? Или всё-таки?..

Нет.

Нет-нет-нет!

Нет же!

Дверь распахнулась. Единственное, что я увидела: мужские руки с ухоженными ногтями и выступающими венами, серые, полупрозрачные глаза, в сощуренной, словно от злости, прорези век.

Меня вытащили из машины несколькими рывками. Поставили на раскатанной, белоснежной колее, дёрнув за свитер, как котёнка за шкирку.

Обвела взглядом местность. Вокруг лес, впереди и позади дорога, и снег, снег, снег…

Марфа я, Тамара или Мара – неважно, умирать не хотелось.

Нет.

Нет-нет-нет!

Нет же…

Нет…

В это время Валерий быстро и бесцеремонно обыскал меня, облапав со всех сторон. Одновременно придерживая, потому что ноги у меня подкашивались, словно гуттаперчевые, тогда как сердце заходилось в бешеном ритме, заставляя кровь нестись, биться в висках колокольным звоном.

Он протянул найденный телефон Юрию Павловичу, наручные часы – подарок Мирона, – браслет, с которым я не расставалась, раскопав среди своих вещей. После стянул с меня обувь, оставив меня в одних носках на снегу.

Холода я не чувствовала.

Течения времени не улавливала.

Ничего не ощущала, кроме первобытного ужаса, сковавшего меня от макушки до пяток. Настолько удушливого, отвратительного, ледяного, что не получалось даже бояться сильнее, словно психика за несколько мгновений исчерпала все свои возможности.

– В машину возвращайся, – будто сквозь метровый слой воды услышала я голос Юрий Павловича. – Валерий, помоги ей.

В это же мгновение меня подняли, пронесли несколько шагов и вернули в салон автомобиля, пахнущий кожей и селективным парфюмом.

– Прости, это необходимо было сделать, – извиняющимся тоном заметил мой похититель.

Извиняющимся?

Рядом со мной на кожаное сидение опустились часы, браслет и телефон. Обувь полетела вниз, на коврик.

Юрий Павлович демонстративно, с каменным, ничего не выражающим лицом, выдернул стельку из одного ботинка, двытащил нечто, диаметром не больше десятирублёвой монеты, но заметно тоньше – не удивительно, что я не чувствовала ничего.

Часы выбросил в окно, предварительно взломав крышку, туда же отправился браслет под мой недовольный писк, а следом и обувь с «монетой». Телефон взял в руку, не церемонясь, приложил мой палец к экрану, быстро что-то нашёл, усмехнулся, вытащил батарейку, и передал Валерию, молчаливо отдавая какое-то распоряжение.

Тот вернулся за руль, сразу же тронулся с места – всё это под гробовое молчание.

Моё – ошарашенное, то ли фактом того, что я осталась жива, то ли действиями, за которыми наблюдала, то ли всем вкупе.

Юрия Павловича – сканирующего мою реакцию с какой-то странной заботой, сказала бы отцовской, если бы помнила, какая она отцовская забота.

– Всё чисто, – раздался в тишине салона хрипловатый голос Валерия. – Телефон бы…

– Телефон проверят, – отрезал Юрий Павлович. – Риск минимальный. Уверен, ты уже поняла, что произошло, – посмотрел вопросительно на меня. – GPS-маяки, – подсказал он, что мне стало очевидно после того, как моя ударенная, пережившая шок голова начала работать, пусть и в треть силы. – По приезде мы проверим остальные твои более тщательно, не сидеть же тебе голой, – мягко улыбнулся.

– По приезде куда? – машинально спросила я, на самом деле думая лишь об этих проклятых GPS-маячках, которыми, оказывается, я была увешана, как новогодняя ёлка.

Господи, это же элементарно! Почему мне не приходило в голову, что Мирон вошьёт, вмонтирует, вкрутит-ввертит маячки, чтобы в любой момент времени знать моё местонахождение?

Вот как он нашёл меня в заимке, вот почему уверенно отправил меня в тайгу на поиски землянки – знал, если я не найду убежище, он найдёт меня.

Умно…

Интересно, что ещё скрывал Мирон Куча, о чём я могла догадаться, но занятая мыслями о личном, о том, что происходило между нами, не догадывалась? Не думала и не собиралась думать.

– Тамара, мне жаль, что всё это случилось с тобой, искренне жаль, – вздохнул Юрий Павлович. – Если когда-нибудь мы встретимся с твоим отцом, – он перехватил мой обалдевший взгляд. – Я имею в виду на том свете, в загробном мире, что-то такое, в моём возрасте уже начинаешь задумываться, – спешно объяснил. – Не представляю, как смотреть ему в глаза, образно выражаясь. Надеюсь, физически ты не пострадала, – он пробежался по мне оценивающим взглядом, вздохнул чему-то своему. – Тамара, Тамара… такой ли ты была… что с тобой стало?

«А что со мной стало?» – хотелось спросить мне.

Главное же – что станет?

– Мироновский не склонен к насилию, однако… – Юрий Павлович задумчиво посмотрел на меня, сразу же перевёл взгляд в окно, будто увидел нечто, что не должен был видеть или не хотел.

– Мироновский? – нахмурившись, переспросила я.

– Мироновский Владимир Викторович, подполковник, известный тебе как Мирон Куча, тридцать четыре года, уроженец Тюменской области, Тобольского района.

«Владимир, Володя, Вова» – перебрала я мысленно.

Непривычно, неправильно как-то… чужое для меня имя, абсолютно постороннее.

– Владимира приставили к тебе несколько лет назад по моей личной рекомендации, о чём я не перестану жалеть до конца своих дней. Он входил в круг доверенных лиц твоего отца, лично отвечал за твою безопасность, был полномочен вывезти тебя в случае угрозы.

– Он и вывез, – выплюнула я.

– Совершенно верно, только не туда, куда должен был, где всё было подготовлено и максимально, подчёркиваю, максимально безопасно. Его купили. Банально, пошло, за не такие и большие деньги, как можно вообразить, купили. В день, когда мы должны были вывести из-под опасности не только тебя, но и твоего отца, люди, заплатившие Мироновскому, неожиданно вмешались и… Дим погиб. Погиб у меня на глазах! Мы ничего не смогли сделать, но , – подчеркнул интонационно «но», сделав паузу. – Несмотря ни на что, на все их старания, мы нашли тебя и очень скоро ты окажешься дома, в кругу близких людей.

– Каких ещё людей? – тряхнула я головой.

– Меня, моей жены Елизаветы, ты её не помнишь, когда вспомнишь, уверен, будешь рада видеть, и твоей сестры Алии.

– И когда, интересно, я всё вспомню? – не удержалась я от ехидства.

Сколько раз в последние месяцы я слышала эти пресловутые «когда вспомнишь», «когда придёт время», «когда память вернётся к тебе» и прочие сказания и былины земли Забайкальской.

– Сразу, как только прилетим в Москву. Рассматривали вариант привезти врача с собой, но после необходимой процедуры, боюсь, твоё психическое состояние будет нестабильно, и лучше, если рядом будет штат квалифицированных специалистов, которые помогут тебе в любом, самом экстренном случае.

Я нервно дёрнулась, не понимая, как реагировать на то, что слышу, что вообще думать.

– Вернуть тебе память, личность, дело пары манипуляций и нескольких часов, а вот что произойдёт после с твоей нервной системой и психикой, предсказать невозможно.

– Пары манипуляций? – рассмеялась я. – Расскажите ещё про две таблетки: синюю и красную! Мы не в Матрице, Юрий Павлович, если вы Юрий Павлович, конечно!

– Не в Матрице, – спокойно ответил вопиюще спокойный собеседник. – Моё имя действительно Гагарин Юрий Павлович, – он протянул мне удостоверение личности, от лицевой стороны которого я вздрогнула.

Некая силовая структура…

– Могу показать другие свои документы, но думаю, тебе куда интересней посмотреть это, – он положил руку на чёрную кожаную папку, сливающуюся с цветом сидений.

Поднял, протянул мне, положил на колени.

– Смелее, – одобрительно кивнул Юрий Павлович. – Давай, Тамара, ты ведь смелая девушка.

Я резко открыла, опустила глаза, уставилась на фотографию Мирона в правом верхнем углу листа. Выписка из личного дела подполковника неких силовых структур Мироновского Владимира Викторовича.

Число, месяц, год рождения, послужной список, семейное положение – холост, последнее задание, связанное с Сафиным Д.М. с грифом «совершенно секретно».

Ну, хоть не «особой важности»...

– Вы имеете право показывать мне это? – приподняла я бровь.

– Естественно нет, Тамара, но порой обстоятельства вынуждают поступиться с принципами и правилами.

– И безопасностью государства?

– О, – засмеялся Гагарин – чёрт с ним, пусть будет Гагарин, поверю удостоверению. Пока . – Государству то, что ты увидишь, никакого вреда не принесёт. Тем более, ничего нового не найдёшь. Просто это, – небрежно взмахнул рукой в сторону папки, – прояснит ситуацию для тебя.

Я перелистнула несколько листов, уставилась на фотографии, где была изображена я, вернее Тамара Сафина рядом со своим отцом.

Тамара Сафина в окружении незнакомых мне людей, в которых легко угадывались лица первой величины.

Тамара Сафина, разговаривающая с Юрием Павловичем, одетым, как сейчас, в костюм итальянского дома моды.

И везде, везде, на заднем фоне мелькал Мирон, прожигая меня с изображений серым взглядом, от которого становилось не по себе, как в первые дни нашего знакомства.

– Почему? – прошептала я недоверчиво. – Зачем он вывез меня?

Если вывез.

Если то, что рассказал Юрий Павлович, правда. Хотя бы наполовину правда.

– Чтобы получить информацию, хранящуюся в твоей голове.

– И что же ему мешало получить? – фыркнула я.

– Очевидно твоя амнезия, – развёл руками Гагарин. – Мы успели поставить тебе блокировку за пару часов до гибели твоего отца, просто как небольшую перестраховку… Буквально через несколько суток должны были ввести антидот, в этом случае никаких последствий для психики гарантировано не случилось бы, но они опередили нас, – потёр он виски, будто мучился от головной боли.

– И что же им мешало ввести мне этот антидот? – приподняла я недоверчиво бровь.

– В последний момент мы поменяли методику, новый антидот не достать.

– Секретная разработка? – растянула я губы в ехидной улыбке.

– Естественно, – серьёзно кивнул Юрий Павлович. – Думаю, не стоит объяснять, почему подобные препараты и методы запрещены для массового потребления, а слухи о них скорее относятся к мифам и легендам, чем к сплетням. На самом деле амнезия и то, что на руках у Мироновского не оказалось антидота, спасло тебе жизнь, в противном случае…

– Этот антидот настолько сложно достать? – усмехнулась я.

– Невозможно, – отрезал Юрий Павлович. – Промахи нашего ведомства можно посчитать на пальцах одной руки, ситуация с тобой и твоим отцом, увы, в их числе.

– Тогда какой смысл держать меня в Сапчигуре? – сощурилась я.

Хорошо. О`кей. Поверю.

Мирон действительно выкрал меня сразу после применения волшебного препарата, аналога синей таблетки из Матрицы, злоумышленникам действительно необходима информация, хранящаяся в моей голове – интересно, что там? Вот что, а?! – но если антидот достать невозможно, то и смысла в голове на живом теле нет.

Не проще было убить меня?..

– Надежда умирает последней Мара, – глухо ответил Юрий Павлович. – Возможно, они разрабатывали антидот, пытались, во всяком случае. Возможно, планировали переправить тебя в КНР и там поставить аналог… скорей всего, психика твоя не выдержала бы, ты бы сошла с ума перед тем, как тебя убрали. Основное для них – достать необходимую информацию, неважно каким способом: обманом, пыткам. Такая цель оправдывает любые средства. Нам предстоит разобраться во всём, наказать всех причастных, главное – мы нашли тебя, совсем скоро вернём тебе память и твою жизнь, – подчеркнул он «твою», говоря тем самым, что всё, что происходило в Сапчигуре с Марфой Петровой не имеет, нет, не может иметь отношения к Тамаре Сафиной.

Маре…

Голова кружилась, воздуха не хватало, я не понимала, кому и чему верить.

Что происходит?

Если всё, что говорит человек напротив, правда, то всё, что происходило между мной и Мироном – ложь.

Нет, я не строила планы жить долго и счастливо. Умереть в один день, предварительно родив много детей. Оставить в наследство дом деда Петра и котят от трёхцветной кошки.

Не выбирала мысленно свадебное платье. Не рисовала радужные картинки медового месяца. В моей ударенной голове не звучал свадебный перезвон колоколов, в грёзах не играл марш Мендельсона.

Я жила, словно в вязком желатине болталась, не в силах вынырнуть наружу и не позволяя себе опуститься на дно.

Существовала одним днём, болтаясь в вязкой неуверенности, скорее играя в жизнь, чем проживая её.

И всё же… всё же…

Вопреки здравому смыслу и собственным ощущениям, мне казалось, что между мной – кем бы я ни была, – и Мироном – кем бы ни был он, – было нечто, чему обозначения не получалось придумать.

Кроме, пожалуй, самого банального – любовь.

– Тамара, Тамара… – вздохнул Юрий Павлович, нагнулся, приблизив лицо почти вплотную к моему, окатив запахом удушливо-резкого парфюма. – Мироновский поступил с тобой подло, подобной низости я не ожидал даже от него. Изнасиловать было бы в некотором роде честнее. Ты бы понимала, с кем имеешь дело…

У меня замерло дыхание от услышанного. В это время тёплая, сухая рука обхватила мою ладонь, будто ободряя.

– Мироновский хороший специалист, не глупый человек и привлекательный мужчина в глазах многих женщин. Он отлично знает, что один из самых простых способов привязать к себе женщину, особенно неискушённую, секс. Какие гормоны вырабатывают во время секса? – посмотрел он на меня внимательно, наблюдая за вспышками понимания на моём лице.

Дофамин вызывает чувство удовлетворения и эйфории.

Эндорфин дарит ощущение счастья. Пролактин расслабляет, убирает бдительность.

Главное же, нейропептид окситоцин – гормон, участвующий в репродуктивной функции, стимулирующий социальную привязанность. Именно благодаря окситоцину мы сливаемся с партнёром в первые месяцы, не замечая мир вокруг.

Сама природа как бы говорит нам: размножайтесь, не глядите по сторонам, здесь и сейчас лучшее, что могло произойти с вами.

– Он ухаживал за тобой? – вкрадчиво спрашивает Юрий… Павлович.

Выходит, действительно, Юрий Павлович.

Гагарин.

– Может быть, делал широкие жесты, преподносил подарки, обещал что-то? Нет, – уверенно заявил он. – Мироновский поймал тебя на секс, как рыбку на наживку. Самое простое, самое элементарное и самое подлое, что он мог сделать, особенно учитывая твои убеждения. Ты была девственницей, – сказал он тихо, но так, что звук проходит сквозь меня гудящим набатом. – Это было важно для тебя, твоей семьи, твоего будущего мужа, – перехватил он мой изумлённый взгляд.

Будущего мужа? Мужа? У меня был… boyfriend? Жених?

Как назвать мужчину за которого я должна была выйти замуж, но с которым не было плотских отношений? В двадцать первом веке…

– Отношений никаких не было, но кандидаты имелись. Ты всех держала на расстоянии вытянутой руки. Видимо, в твоей хорошенькой голове имелся перечень достоинств избранника, и туда не могли входить манипуляции и предательство, – резанул он по живому.

В эту минуту автомобиль остановился, я машинально посмотрела в окно, наблюдая, как железные, плотные ворота открылись, а после закрылись за нами.

Кирпичный дом, скорее небольшой особняк, вспыхнул освещением, по всему периметру зажглись фонари, когда машина остановилась у полукруглого крыльца.

Смурое пространство, окутанное кучево-дождевыми облаками, осветилось так, словно выглянуло яркое солнце.

Дверь салона распахнул передо мной Валерий, он же подал руку. Юрий Павлович не стал отдавать долг этикету – выбрался сам.

Отпер дверь в дом, внутри оказавшимся жилым, обставленным недорогой, добротной мебелью, немного устаревшей, с живыми цветами на подоконниках и углах комнат – кто-то поддерживал здесь порядок, – с мягкими коврами под ногами, которые отлично заглушали шаги.

– Твоя комната, – открыл передо мной дверь Юрий Павлович. – Лизонька собрала тебе вещи, косметику, средства гигиены. Я не слишком разбираюсь в ваших девочкиных радостях, сама посмотри, – показал на два открытых чемодана, лежавших на широкой кровати.

Дверь за мной захлопнулась, я сразу же проверила – не на замок. На окнах решёток тоже не было. Не приходилось сомневаться, что каждый сантиметр дома просматривался некими силовыми структурами, но формально я не была похожа на пленницу.

Заглянула в чемоданы. Косметика, средства гигиены, парфюмерия с ярко выраженным ароматом петтингрена, как извсетно, являющимся унисекс запахом.

Вещи известных марок, люксовых брендов, в том числе выпущенных лимитированными коллекциями. Несколько новых, ещё с этикетками, остальные после химчистки или прачечной.

Приложила платье средней длины к себе, надела обувь – лодочки с конусном каблуком и квадратным мысом, оказавшимися ровно по ноге.

Ну здравствуй, Тамара Сафина.

Глава 22

Несколько дней я провела в доме, в который меня доставили.

Выяснить собственные координаты не получалось – телефон изъяли, нового не предложили. Определять же местоположение по звёздам, мхам, солнцу, ветру и прочим неочевидным приметам я по-прежнему не умела.

Дом находился где-то в лесу, никакого намёка на цивилизацию поблизости не проскакивало. Не слышался шум машин, поездов, кажется, даже самолёты не пролетали над домом.

Настоящая глухомань, по сравнению с которой Сапчигур – мегаполис.

Из людей я встречала несколько женщин, больше похожих на тени, которые смотрели на меня, словно не видели. Изредка Валерия, демонстративно игнорирующего меня, и Юрия Павловича – неизменно вежливого, участливого, настолько, что… зубы скрипели.

Было в этом показном дружелюбии нечто опасное, гремучее, что объяснить не получалось, но отчётливо ощущалось, каждой клеткой, позвоночным столбом.

Телевизор в моей комнате, настроенный на большое количество развлекательных каналов, оказался единственным источником связи с внешним миром.

Дикторы новостных каналов указывали, что я не провалилась в мифическое безвременье, сокрытое от глаз людских. Продолжала существовать в той же реальности, что остальное человечество.

Скоро Новый год, затем каникулы…

А мы с Мироном собирались поставить живую ёлку, издающую оглушающий хвойный аромат, лепить пельмени для гадания, и я всерьёз хотела выудить кусок теста с начинкой – колечком.

Выходило, что сама того не осознавая, я хотела всего, что вроде как полагается хотеть женщине, независимо от состояния её головы.

Хотела семью, надёжного мужа, детей… необъяснимое желание для мега-успешной Тамары Сафиной, понятное для обыкновенной Марфы Петровой.

Я мечтала о колечке в куске теста, как предзнаменовании жизни счастливой, а Мирон Куча использовал меня в самом низком проявлении этого понятия.

И мне бы злиться, негодовать, строить планы мести, хотя бы расстроиться, я же застыла, как муха в янтаре, глядя на мир за пределами смолы, как на нечто чуждое, не со мной происходящее, словно ждала чего-то.

Чего?

Ответить не могла.

Я будто не верила тому, что услышала от Юрия Павловича.

Всё моё существование в эти дни можно свести к «будто».

Я будто не верила.

Будто просыпалась.

Будто ела.

Будто дышала.

Будто жила.

– Что сейчас с Мироном? – спросила я Юрия Павловича, когда он в очередной раз зашёл ко мне поинтересоваться самочувствием, пожеланиями и сообщить, что, к сожалению, перелёт в Москву снова откладывается.

Нелётная погода.

Он заходил раз в сутки, как по расписанию. В остальное время я не встречала ни самого Гагарина, ни следов его пребывания в доме, банальной грязной чашки в раковине или окурка.

– Владимира задержали, – подчеркнул он имя, давая понять, что имя Мирон следует выкинуть из головы. Мирона Куча не существует, есть Мироновский Владимир Викторович – предатель. – Он даёт признательные показания, активно сотрудничает со следствием.

– Что его ждёт?

Мой голос не дрогнул ни разу, несмотря на то, что эмоции едва не проломили янтарную оболочку. Вовремя вспомнились слова Мирона про живую мимику, как он порой считывал мои эмоции раньше, чем я сама их понимала.

Сейчас подобной роскоши я себе позволить не могла. И не позволяла.

Откуда-то появилось ясное понимание: Тамара Сафина умеет держать лицо и удар.

– Суд решит, – участливо посмотрел на меня Юрий Павлович. Ни дать ни взять батюшка из мультфильма «Аленького цветочка». – Понимаю твоё волнение, Тамара, мы уважаем закон, действуем исключительно в процессуальном поле. Мироновский получит то, что заслужил с точки зрения закона, не больше, но и не меньше.

– Я могу увидеть его? – наклонила я голову вбок, сверля глазами Гагарина, пытаясь под бронёй доброжелательности разглядеть что-то, что подскажет мне, что делать дальше, как поступить.

– Боюсь, что это будет сложно, но если ты настаиваешь…

– Настаиваю, – твёрдо ответила я.

Что именно я хотела увидеть, не представляла, но появилась уверенность – эта встреча принесёт ответы на мои невысказанные, даже не сформулированные вопросы.

Встреча с Мироном – ключ ко всем моим сомнениям.

– Сейчас? – вкрадчиво спросил Юрий Павлович.

– Сейчас, – уверенно сказала я.

– Что ж… чуточку больше доверия между нами не помешает, не так ли?.. – произнёс Гагарин задумчиво, глядя на меня оценивающе, с толикой тревоги.

– Не помешает, – подтвердила я.

Почти сразу меня посадили в знакомый автомобиль. За рулём Валерий, рядом Юрий Павлович, всё в гробовом молчании.

Если молчание – золото, то наше трио должно стоять на вершине списка Форбс.

Я смотрела за окно на плывущие мимо лесные массивы, заснеженные шапки на шпилях сосен, пушисто-белый подлесок, спрятанный в гуще, и купалась в своих воспоминаниях.

Какое счастье иметь эти самые воспоминания, пусть всего несколько месяцев, но это мои месяцы, мои недели, дни, часы, минуты…

Автомобиль уткнулся в высокие железные ворота, покрытые синей краской без каких-либо опознавательных знаков и вывесок. Створки медленно, со скрипом разъехались, показался пустынный двор и невысокое кирпичное здание, подсознательно навевающее едва ли не первобытный ужас.

Леденящие мурашки скользнули вдоль позвоночника, в груди застыл пугающий холод, не позволяющий вдохнуть полной грудью.

Нехорошее место. Жуткое.

Я куталась в пуховик – не тот, что купили Марфе, а новый, брендовый – пока шла за Валерием и Гагариным, перебирая в уме варианты, что скажу Мирону.

Чалдону этому бестолковому.

Или не скажу?

Или…

Вход в здание тоже без вывески, лишь чем-то неосязаемым выдающий казённое назначение.

Пустые коридоры с тусклыми лампочками под высокими потолками, выкрашенные масляной краской стены, оставляющие впечатление необжитости, несмотря на заметное присутствие людей.

Отсутствие пыли на подоконниках, чистые полы, вонь хлорки вперемешку с запахом еды.

– Восьмая, – громыхнул Юрий Павлович в узкое окошко на низкой железной двери.

Дверь открылась сразу, с заметным трудом, будто весила тонну. Стало откровенно не по себе, по-настоящему страшно.

Во что я вляпалась по собственной инициативе?

На что рассчитывала?

Куда меня привезли, ещё и по доброй воле?..

Перед нами возник парень в военной форме без опознавательных знаков, вытянулся, глядя мимо Валерия. На Гагарина вовсе не смотрел, словно опасался чего-то.

Бросил на меня короткий, заинтересованный взгляд, сразу же потупился, отступил на шаг, протянул связку ключей, которую сразу же взял Валерий.

И пошёл вперёд не оглядываясь, тяжело ступая по допотопной кафельной плитке.

Юрий Павлович галантным жестом показал, чтобы я следовала за Валерием, сам двинулся за мной шаг в шаг, будто бы я могла сбежать из этого места, хотя бы попытаться.

Остановился Валерий у металлической двери, открыл замок, не мешкая сделал шаг вперёд. Я на мгновение замерла, почувствовала за своей спиной фигуру Гагарина, судорожно выдохнула, отмечая, что кисти рук у меня дёрнулись, словно прошибло током, и шагнула вслед за Валерием.

Оказалась в тюремной камере, именно такой, как себе представляет простой обыватель. Тусклое освещение, крашеные, кое-где облупленные стены, единственная кровать у стены со свёрнутым байковым, на вид жёстким одеялом. В центре табурет с металлическими ножками, на котором сидел, вальяжно вытянув ноги, Мирон… Куча.

Или как говорилось в личном деле – Мироновский Владимир Викторович.

Подполковник.

Владимир. Его зовут Владимир…

В застиранной серой толстовке, таких же тренировочных штанах. Нарочито расслабленный, он глядел перед собой со смесью высокомерия, вселенской скуки и усталости от происходящего, вопиющей глупости доставшего его окружения.

Костяшки рук содраны до крови, запёкшаяся кровь корками. На левой скуле огромная царапина, непонятно, что или кто мог оставить такой след, правая – сине-зелёная с подтёком на глаз.

Били…

Страшно представить, что скрывала одежда, наверняка на теле живого места не осталось.

Мирон смотрел на зашедших не с вызовом даже, а откровенно свысока, как на назойливых навозных мух, которых прихлопнуть бы ладонью, да лень двигаться.

– Гостью тебе привёл, – глухо сказал за моей спиной Юрий Павлович.

– Здравствуй, гостья, – криво улыбаясь, оскалился Мирон, глядя на меня вполглаза.

Как же хотелось обнять его, прижаться, унять боль, которая мучила его, не могла не мучить. Успокоить, несмотря на то, что он использовал меня.

Банально и пошло воспользовался, как девицей по вызову, и забыл сообщить правила игры.

Какая же ты Марфа, Мара!

– Отлично выглядишь, – усмехнулся Мирон. – Симпатичное платьице, ремешок стильный.

Владимир, он Владимир.

Во-ва, – напомнила я себе.

– А ты плохо выглядишь, – выдохнула я, не понимая, что говорить.

Сказать хотелось бесконечно много. Миллион вопросов, крутящихся нон-стопом в моей голове, и без того ударенной, пусть я почти забыла об этом, поверив в собственное будущее в Сапчигуре, рядом с чалдоном бестолковым.

Рвавшаяся наружу обида, которой отхлестать бы, как банным веником, со всей мочи, с оттягом.

– Случается, – ухмыльнулся в ответ Мирон. – Не стоит верить всем подряд, Мара. Иногда нужно слушать, – он легко стукнул указательным пальцем себе в область сердца. – И… – выразительно посмотрел на меня, будто хотел что-то сказать, – думать.

– Мироновский! – гаркнул Юрий Павлович.

– Зачем ты привёл её?! – огрызнулся Мирон.

– Думаю, лишний стимул для сотрудничества со следствием не помешает, – проскрипел тот в ответ.

– Следствием? – криво улыбнулся Мирон, оскалившись, будто волк, собирающийся сожрать мясистый кусок добычи. – Главное во время следствия не выйти на себя, да, Гагарин?! – выплюнул он.

– Пойдём, – Гагарин схватил меня за плечо, дёрнул в сторону двери, резко развернув.

Единственное, что успела заметить – перекошенное лицо Мирона в эту секунду, дёрнувшиеся плечи и напряжённые скулы. Словно только неимоверная сила воли удерживала его на месте.

– Что ж так быстро уходишь, Мара? – насмешливо кинул вслед Мирон. – Поговорила бы, раз пришла.

– А давай поговорим! – вырвалась я из захвата Гагарина, обернулась, уставилась на Мирона.

Человека, который воспользовался мной, моим беспомощным состоянием, тем, что я была не в состоянии контролировать собственные эмоции, понимать себя не могла.

– Ты хочешь мне что-то сказать? – выпалила я, делая шаг вперёд.

Что он мне сделает, в конце концов? Какой вред причинит?

Очевидно, никакой!

Во-первых, рядом полно сотрудников неких силовых структур, а я им совершенно точно нужна живой и здоровой, иначе бы со мной не нянчились эти дни, не кормили деликатесами, не привезли вещей и парфюма в общей сложности на сумму бюджета маленькой африканской страны.

Во-вторых, Мирон Куча, мой бестолковый чалдон, никогда не причинит мне зла.

Подполковник Мироновский Владимир Викторович – возможно.

Мирон – ни за что!

Передо мной же сидел Мирон! Именно Мирон!

– Да не особо… – протянул снисходительно он, лениво оглядев меня с ног до головы. – Кот твой как поживает? – наконец выдал он, скучающим тоном.

Кот? Мой кот? Тикер? Что это значит, чёрт возьми?..

– Тикер? – недоверчиво повторила кличку собственного питомца, если верить тому, что слышу, конечно же. – Я назвала кота в честь короткого кода идентификации ценных бумаг на бирже? Как ЕТН – тикер эфириума?

– Ты нашла его котёнком недалеко от Сингапурской биржи, наверное, поэтому.

Вспыхнуло в моей голове, пролетело молнией, освещая тёмные закоулки памяти, очертания чего-то или кого-то, что я разобрать не получалось.

Но ведь не просто так Мирон вспомнил моего кота, не потому что его интересует здоровье усатого, а для…

Тикер… тикер…

– Пошёл ты в задницу, Мироновский! – завопила я, скрывая собственное замешательство. Тикер… – Не о чем нам разговаривать! Это была ошибка прийти сюда! Ты сам – ошибка!

Я отшатнулась в сторону двери, спешно обогнула Гагарина, наблюдавшего за нашим диалогом, сощурившись.

– Ненавижу тебя! Ненавижу! – добавила я, выскакивая из камеры.

Могла бы хлопнуть дверью – хлопнула от всей души, но я такую громадину я бы с места сдвинуть не смогла.

– Я назвала кота в честь короткого кода идентификации ценных бумаг на бирже?

– Ты нашла его котёнком недалеко от Сингапурской биржи, наверное, поэтому.

SGX…

Раффлс Плэйс…

Это как-то связано с SGХ?

Торгами?

Ценными бумагами?

Мне нужно попасть на Раффлс Плэйс?

Или нет?

И, главное, зачем?

Глава 23

Если мне нужно попасть на Раффлс Плэйс, то каким образом это сделать?

С тем же успехом я могла пытаться пробраться на Луну, чтобы походить по её поверхности без скафандра.

Теоретически транзитным пассажирам в Сингапуре можно находиться девяносто шесть часов без визы, а значит, если отправится в Индонезию, куда тоже не требовалась виза, то можно очутиться на грёбанном Раффлс Плэйс.

Практически у меня не было документов, я не была уверена, что оставались деньги на карте, как и сама карта.

И я понятия не имела, где находилась сама. Где-то в лесах Забайкалья.

Не мог Мирон этого не понимать.

Или мог?

Или…

В голове крутился миллион мыслей. Мелькали хаотичными вспышками, не формируясь в нечто цельное, выстроенное в понятную цепочку событий.

Мне нужна была зацепка, какая-то подсказка, что-то, что выведет меня на… один бог знает, на что выведет.

Необходимы были документы Петровой Марфы, у неё был загранпаспорт, я точно это помнила. Не представляла, как воспользоваться ими – граница наверняка закрыта для меня, под какой бы личной я ни находилась, но документы нужны.

Зачем? Я не понимала.

В бессилии упала поперёк кровати, закрыла лицо ладонями, начала всхлипывать, впервые за несколько дней моего заточения.

Отчаяние – глухое, безнадёжное, давило каменной плитой, не позволяя трезво думать.

– Тамара? – на пороге появился Гагарин. Оглядел меня сочувствующе, пока я неуклюже поднималась, всхлипывая и размазывая слёзы по лицу. – Не стоит так убиваться, всё наладится. Ты молодая, красивая, обеспеченная женщина…

– Жаль – не помню об этом, – огрызнулась я.

– Память – дело времени, – спокойно ответил Юрий Павлович.

Сколько раз я слышала эти слова от Мирона в Сапчигуре – селе, которое успело стать для меня родным.

В Сапчигуре… Сапчигуре… Мне нужно попасть в Сапчигур… Точно!

– Какого времени? – впилась я взглядом в Гагарина. – Когда мы полетим в Москву?

– Если всё пойдёт по плану – завтра.

– Я должна забрать свою кошку! – заявила я неожиданно твёрдо, ловко спрыгивая с кровати.

Гагарин сделал шаг назад, осмотрел меня с подозрением.

– Какую кошку? Про которую говорил Мироновский? – сощурился, скептически глядя на меня.

– Он говорил про кота, – подчеркнула я «кота», сделав акцент. – И я понятия не имею, про какого кота он говорил. Он просто смеялся надо мной, зная, что я не помню, был ли у меня кот. Вот и всё, – развела я руками, старательно изображая досаду, перемешанную со злостью и обидой. – У меня в Сапчигуре была кошка, Мурка, я хочу её забрать.

Настоящее имя называть не стала, что-то внутри подсказывало, что не стоит этого делать.

– Ты сможешь купить миллион кошек, Тамара, – расслабленно улыбнулся Гагарин.

– Но мне нужна моя, – скривила я губы, словно собиралась заплакать. – Это ведь простая просьба – забрать кошку, – заморгала я, старательно собирая слёзы.

– Хорошо, я отправлю человека за твоей кошкой. Мурка, говоришь?

– Она не пойдёт к постороннему. Помните, как вцепилась в вас? – напомнила инцидент у поленницы.

– А, эта кошка? Настоящая дикарка, – ухмыльнулся в ответ. – Ни в чём не могу тебе отказать… и так с самого детства. Через полчаса за тобой придут, собирайся.

Оделась я в спортивный тёплый костюм, по наитию решила, что это именно то, что необходимо. Пуховик, удобные ботинки, шарф в три обхвата шеи, шапка, перчатки.

Я словно в поход собирались, в крайнем случае – на горнолыжный курорт, а не съездить в комфортабельном автомобиле в сопровождении охраны в дом Мирона…

В последний момент схватила ремешок, выдернув из шлёвок шёлкового платья, в котором ходила к Мироновскому, сунула в карман пуховика.

Пришло ясное понимание, что те несколько фраз, которые он сказал в камере, не были случайны.

На пороге комнаты нарисовался парень, которого я до этого ни разу не видела.

– Тамара Димовна, я за вами, – вежливо сказал он.

У меня же ледяные мурашки пошли по спине, дыхание перехватило.

– Не, я на такое не подписывался. Сказано доставить в целости, значит, надо доставить в целости.

Говорил тот, чьего лица я не видела, зато отлично была видна харя Хряка, его узко посаженные глаза и искривлённый рот с узкими губами.

Позднее сказал Мирон.

Видимо, люди оказались плохо обучены, если один из троицы, обнаружившей меня в Сапчигуре, выбрался из специально обустроенного места. Нет сомнений, чьими усилиями.

Гагарин…

– Велено отвезти вас в Сапчигур за кошкой, – продолжил знакомый незнакомец.

– За Муркой, – сладенько улыбнулась я. – И вези аккуратно, Юрий Павлович голову повернёт до щелчка, если со мной что-нибудь случится, – высокомерно заявила я.

Потому что – свернёт. Голова подельника Хряка не имеет значения, а вот моя, чтобы там ни хранилось – безусловная ценность. Пока.

Появились мы в Сапчигур, когда начинало темнеть.

В доме деда Петра свет не горел. Я вздохнула, вспомнив об Антонине.

Интересно, как она, как Николай? Что им сказали о моём исчезновении? Успокоили как-нибудь, придумали версию, чтобы люди спокойно спали, или снова втёрли про побег, а значит, про пропавшую без вести племянницу…

Настоящие садисты, использующие людей по своему усмотрению!

Чем занимается бабушка Груша, волнуется за головой ударенную Марфу и бестолкового чалдона или уже забыла о нашем существовании?

Кто ей помогает заносить дрова для печи в дом, покупает конфеты «Коровка», с кем обсуждает последние новости, коих в Сапчигуре – вагон и маленькая тележка, стоит только в магазин сходить или на почту.

– Приехали, тормози, – дала я указание, показывая на дом Мирона, в окнах которого ожидаемо оказалось темно.

Настал час Икс.

Я должна найти ответы на свои невысказанные, даже не сформулированные вопросы.

Обязана.

Прошла по не расчищенной тропинке, утопая в снегу по край ботинок, натыкаясь на свежие следы от валенок.

На крыльце, в алюминиевой миске лежали куски колбасы и куриная шея. Улыбнулась про себя – бабушка Груша заботится о нашей кошке, не бросила пятнистое чудо. Специальные корма бабулька не признавала, её кот уважал щи с толчёным хлебом, докторскую колбасу и паштет. И Мару, выходит, перевела на правильную, по своему усмотрению, диету.

Двери оказались закрыты на символически наброшенный на щеколду навесной замок: дёрнула – открылись.

В комнатах почти всё на своих местах. Почти – ключевое слово. Будто сначала перевернули всё вверх дном, а потом спешно убрались, не заботясь о первоначальном расположении вещей, лишь о видимости порядка.

В спешке, пока мой сопровождающий остался во дворе, я начала копаться в коробках в нашей спальне, выуживая поочерёдно строительный инструмент, батарейки, аккумуляторы, несколько фонариков, инструкции к бытовой технике и по сборке мебели.

Аптечку, самую обыкновенную, какая имеется в каждом доме – жаропонижающее, средство от диареи, простое обезболивающее… не то, что было в землянке.

В землянке! Точно!

Не стал бы Мирон, будь он Владимиром, чалдоном или Рихардом Зорге хранить то, что необходимо – что бы это ни было, – в собственном доме.

Не стал бы – это я поняла наверняка.

А значит…

– Мурка! – крикнула я, увидев Мару, смотрящую прямо на меня с лежанки печи. – Иди ко мне, девочка! – закричала как можно громче. – Эй, ты, там… – завопила в сторону входной двери.

– Что? – на пороге появился мой сопровождающий, недовольно встряхнув руками. – Потише можно?

Конспиратор от бога. Думает, поставил машину в узком проулке, и никто не заметит, не увидит, не разнесёт на весь белый свет, что очередные дачники приглядывали дом.

– Нельзя. Помогай поймать Мурку! Мурочка, девочка, подойди ко мне моя, хорошая, – заворковала я, подбираясь к печи.

«Мурочка» в ответ окатила меня взглядом, полным презрения. Совсем, дескать, головой поехала ударенная…

Мара она, Мара, а Мурку в другом месте ищи, малахольная.

Сопровождающий сделал пару шагов в сторону печи, глядя на трёхцветное создание, та в ответ поднялась, изогнулась, издавая утробный, угрожающий звук.

– Осторожно. Возьми, накинешь на кошку, – показала глазами на валяющийся у печки тулуп, который я же и скинула, когда убегала из этого дома несколько дней назад.

Парень – имени его я так и не спросила, старалась не разговаривать, чтобы не слышать голоса, от которого поднималась тошнота, а тело парализовало страхом, – пригнувшись, двинулся в сторону скомканного тулупа, сосредоточившись на Маре, которая шипела и всем своим видом показывала – одно лишнее движение и останешься без глаз.

Выцарапаю.

Вырву.

Сожру.

А-р-р-р-ш-ш-ш…

Я медленно подняла полено, молясь, чтобы кошка не рванула в сторону, отвлекая охотника. Вцепилась двумя руками, вмиг запотевшими, похолодевшими от ужаса, от того, что собиралась сделать.

Мара продолжала угрожающе шипеть, выгибалась дугой, будто понимала, что происходит, отвлекала внимание на себя изо всех сил.

В какой-то момент, когда я подошла достаточно близко, сиганула вниз, вынуждая подельника Хряка нагнуться ниже, рвануть за кошкой, полностью сосредоточившись на движениях хвостатой.

В тот же миг я со всей силы, наотмашь, рубанула поленом по стриженому затылку, в ужасе зажмурившись.

Мамочки…

Ой-ой-ой…

Открыла глаза от глухого звука.

Увидела, как мой сопровождающий завалился на бок, издавая при этом странный звук, будто надувную игрушку проткнули.

Это же не предсмертный выдох?

Я имею в виду, невозможно же убить поленом?..

Мара в это время скользнула между моих ног, громко мяукнула и рванула в сторону двери, где у неё имелся свой выход – поспешила по своим кошачьим делам.

И мне, пожалуй, пора.

Я спешно выключила свет, закрыла дверь на замок, проверила, что ход для кошки остался открыт, и рванула в сторону, противоположную от леса, оставляя как можно больше следов, прежде чем свернула в проулок, ведущий к реке, и к тайге с приметной сопкой и сосной.

Если повезёт, меня начнут искать утром, если нет – через пару часов…

Тайга зимой пугала до состояния невменяемости, но именно это помогало.

Будь я во вменяемом состоянии, ни за что чтобы не пошла бы в лес. Слишком отчаянный способ удалить себя из жизни без следов и свидетелей.

Именно то, что мыслить адекватно у меня не получалось, единственное, что руководило мной – животный страх и острое, какое-то интуитивное понимание, что мне жизненно необходимо попасть в землянку Мирона – помогали двигаться в нужном направлении.

Утопая в снегу, проваливаясь по колено и глубже, разрубая собой наст на высоких сугробах, игнорируя здравый смысл, отгоняя зачатки сомнений и ужаса от того, что я совершила, я двигалась и двигалась вперёд, освещая себе путь фонариком, который захватила в доме Мирона.

Мысли прыгали как блохи, порождая сонмы сомнений и страхов, но я пробиралась и пробиралась вперёд, игнорируя их.

А если этот человек мёртв?

А если меня найдут?

Нет, меня совершенно точно найдут.

Иначе быть не может…

Или мой труп.

Или не найдут и трупа.

Мара – ты дура! – твердила я себе, тараня снег, прокладывая путь к своей цели.

Знакомая сопка. Знакомая сосна, среди зимнего леса торчащая заметнее. Спуск вниз, почти кубарем, вытирая с лица хлопья снега, вдруг повалившего с неба, будто по заказу, чтобы замести следы, хотя бы внешние, а дальше…

Подумаю потом, когда доберусь до своей цели.

А что я обязательно доберусь, сомнений у меня не было.

Полная, тотальная невменяемость, помните?

И это кажется сказкой, но я не только нашла землянку, я открыла её, откопав под слоями снега, ободрав себе руки, и нырнула внутрь, уверенная, что именно здесь найду если не ответы на свои вопросы, то нечто, что необходимо мне прямо сейчас.

Глава 24

Первым и единственным желанием было упасть, завернуться в одеяло и провалиться в беспробудный сон, поддаваясь нечеловеческой усталости, но я не позволила себе расслабиться.

Печь затапливать побоялась, включать генератор тоже. Позднее, когда минует опасность. Пока, очевидно, меня будут искать. Шансов, что найдут, немного, однако самонадеянно исключать такой поворот сродни самоубийству.

Мирон не глуп, устроил убежище недалеко от посёлка, но вдали от людских троп, сюда редко забредали люди, случайно наткнуться на землянку невозможно, но вероятность оставалась – опытные охотники, местные проводники, поисковые собаки, в конце концов.

Дёрнула с верхней полки герметично упакованный пакет с вещами, вытряхнула ворох мужской одежды, среди которых были и женские, как раз моего размера.

Неожиданность-то какая, – не удержалась я от довольного смешка.

Быстро переоделась в сухое и тёплое. Свои, сырые от снега вещи разложила, чтобы просохли. Нашла еду, запихала в рот несколько крекеров, включила газовую горелку – сразу пошло тепло и свет, – кинула на небольшую плитку кашу с мясом. Готовить я по-прежнему не умела, но открыть алюминиевый пакет и подогреть содержимое была в состоянии.

Проверила запасы пищи, воды, лекарств – очень хорошо, можно продержаться до… не знаю, до чего именно. В общем, долго, до весны точно.

А дальше, дальше будет дальше, главное, чтобы меня не обнаружили в ближайшие сутки-двое по свежим следам – пусть большинство и замело снегом.

На сытый желудок, в сухом белье, в относительном, но всё-таки тепле, меня разморило, но я отлично понимала, что расслабляться нельзя. Я пришла сюда за ответами на свои невысказанные вопросы, и я должна их найти.

Обязана!

Методично, вещь за вещью я перетрясла всю одежду из мешка, упаковала обратно в пакет, чтобы не отсырела. Перевернула каждую упаковку еды, каждую коробку, банку, ящик – ничего.

Перевела дыхание, успокоилась.

Иногда нужно слушать, – Мирон легко стукнул указательным пальцем себе в область сердца. – И… – выразительно посмотрел на меня, будто хотел что-то сказать, – думать.

Я послушала своё сердце, не могла ошибиться, попросту не могла. Не могло то, что сказал Мирон, ничего не значить.

И я подумала, хорошо подумала, прежде чем оказаться здесь, а значит, не ошиблась.

Тамара Сафина не позволяет себе роскошь ошибаться.

Огляделась, не оставалось ничего, что я не обшарила, ничего, куда не нырнули мои пальцы, кроме… самой землянки: стен из брёвен, потолка и пола.

Перебирая каждый стык, скользя кончиками пальцев, я прошла всё снизу доверху, останавливаясь в каждом углублении, прощупывая миллиметр за миллиметром, пока не нащупала в стене, за доской, выемку, которую было не видно, даже если смотреть в упор.

Схватила нож, начала расковыривать, пытаясь отодрать крепко прибитое дерево, после ложкой докопалась до чего-то синего, очевидно чужеродного – не мог угол полиэтилена, который виднелся, быть строительным материалом или чем-то таким…

После недолгой, но ожесточённой борьбы, мне на колени упал плотный зип-пакет, свёрнутый в несколько раз и намертво заклеенный. Снова в ход пошёл нож и даже зубы.

Что бы ни находилось внутри – я это достану!

Через несколько минут я смотрела на комплекты документов с моими фотографиями на разные имена и разные гражданства, включая США, Индонезию, Сент-Китс и Невис – острова Карибского бассейна и Израиля.

Джулия Ким, Виктория Джонсон, Зайтуна Юлдашева и ещё несколько. Будет очень забавно, если документы реальной меня сейчас находятся передо мной, а Тамара Сафина – миф, не имеющий отношения ко мне.

Раскрыла последний паспорт, на этот раз Исландии, что заставило рассмеяться в голос.

Исландия, серьёзно, Исландия? Нет более скандинавской внешности, чем у меня, да!

Перевернула несколько страниц, изучая новую биографию, дату и место рождения, когда выдан документ… на очередном перелистывании мне в руки выпал сложенный в несколько раз листок бумаги, в обыкновенную клетку, возмутительно банальный на фоне всех печатей и удостоверений.

Беглый ровный мужской почерк с нажимом, текст, написанный уверенной рукой.

Счастлив, что паспорт Исландии тебя развеселил.

Мара, если ты читаешь эти строки, значит, прямо сейчас я не могу тебе помочь, и, скорее всего, не смогу никогда. Я бы хотел написать «мне жаль», но мне не жаль, твоя жизнь стоит того.

Сейчас ты должна продержаться двое, максимум трое суток. Появится проводник, который доставит тебя в нужную точку. Следуй его указаниям и ничего не бойся.

Ты возвращаешься к себе.

P.S. Третья доска от входа. Слева.

На секунду закрыла глаза, поднесла листок к лицу. Вдохнула полной грудью. Петитгрейн.

Отодрать доску на полу оказалось сложнее, несмотря на то, что несколько гвоздей были заботливо выдраны, что не бросалось в глаза, но точно облегчило мне задачу.

Зип-пакет больше, несколько листов формата А-4.

На одном шифры – адреса криптокошельков? Пароль от кастодиального хранилища?

Хм…

На другом моей рукой – нет сомнений, что именно моей, – список биржевых тикеров: краткое название в биржевой информации котируемых инструментов: акций, облигаций, индексов, некоторые из которых обведены, а некоторые перечёркнуты.

NYSE – Нью-Йоркская фондовая биржа; SSE – Шанхайская фондовая биржа; LSE – Лондонская фондовая биржа; SGX – Сингапурская биржа… и почему я не удивлена.

И почему я знаю, кого именно собиралась пустить по миру с протянутой рукой, вернее, кого собирался растереть в труху мой отец, а я ему помогала.

Потому что мозг Тамары Сафиной работает, как грёбаная машина, даже если не помнит собственной личности. У машины нет личности, зато есть память, прошитая на подкорке, которую не сможет удалить никакой препарат, травма, наркоз или магия Алой Ведьмы.

Мирон это знал наверняка…

На утро третьих суток дверь в землянку распахнулась. В страхе я отползла в угол полки, с ужасом смотря на коренастый мужской силуэт в низких солнечных лучах, скользнувших вдоль меня.

– Есть кто? – озадаченно произнёс хриплый, грубоватый голос. – Выходи, свои!

Я стекла с кровати, встала во весь рост, решив, что не бояться не получится, но забиваться в угол не собираюсь.

Вот ещё!

Тамара я Сафина, Марфа Петрова или Зайтуна Юлдашева – не стану.

– Ишь ты, подбородок тянет, как новобранец на плацу, – усмехнулся зашедший. – Что печь затопила – молодец, а чего генератор не включила?

– Шумит сильно… боюсь привлечь внимание, – буркнула я, разглядывая пришедшего.

Невысокий, широкоплечий брюнет с круглым лицом, цепким взглядом, по которому сразу можно опознать сотрудника из неких силовых структур , как бы ни маскировался он под охотника.

То ли дело Мирон, вот в нём скорее признаешь бестолкового чалдона, чем человека из структур.

– А ничего Мироновский устроился, по уму всё… чалдон и есть чалдон, – хрюкнул он довольно. – Собирайся, Тамара, пора.

– Куда именно? – нахмурилась я.

– Пока в Читу, потом не знаю, не моего ума дело. Не мне решать. GPS сама активировала или подсказал кто? Мы бы и без него нашли, но времени бы ушло поболе двух дней.

– Вы про это? – показала я на ремень от платья.

Я крутила-вертела его, проверяла, понимала, что непросто так бестолковый чалдон, понимающий в моде примерно ничего, акцентировал внимание на незначительном аксессуаре.

Выходит, активировала, по маячку меня и нашли. Снова.

– Про это, про это… стоило трудов подсунуть в твой гардероб несколько таких вещичек, на всякий пожарный, если можно так сказать.

– Мироновский подсказал.

– Извернулся, значит… молодец. И ты молодец, – отвесил комплимент в мою сторону.

– Он жив? – задала я вопрос, который на самом деле волновал меня сильнее, чем возвращение собственной памяти, жизни и тем более биржевых котировок.

Я в любом случае сделаю то, что задумала Тамара Сафина, будь я хоть Марфой, хоть горшком глиняным.

Судьба Мирона – вот что важно прямо сейчас.

Гагарин совершил череду непростительных промахов, расслабился, видя мою сговорчивость, изображаемое доверие, но это не значит, что он не прибавит к двум два, не поймёт, кто подсказал мне план побега, подготовил этот путь.

– Жив, что этому чалдону будет, – усмехнулся пришедший, до сих пор никак не представившийся.

Впрочем, какая разница, никто мне настоящего имени не скажет, а рандомное мне неинтересно.

– Гагарин? – спросила я.

– Гагарин сидит в таких кабинетах, что с полпинка не достать… – вздохнул мужик с раздражением. – Если бы не этот гад, отец твой был бы жив, и ты при памяти осталась. Спутал карты, сволота. Ничего, всему своё время. Ты собирайся, не стой как памятник, рановато, лет пятьдесят у тебя в запасе имеется. Форма одежды – тепло, удобно.

В Читу мы добирались дольше недели. Естественно, не пешком, стороной обошли – именно обошли, ногами, сквозь тайгу, – лишь Сапчигур, пару соседних сёл и железнодорожную станцию.

Мой проводник, назвавшийся Сергеем, был словоохотлив, весел, и если бы я не была Тамарой Сафиной, с ударенной головой и со сверхсекретной информацией в ней же, а он представителем неких силовых структур, я бы получила удовольствие от компании.

Передвигались на автомобилях, начиная с УАЗа «буханки», заканчивая Лотус Элетре, меняя их каждые сто-двести километров. Делали длительные остановки, кружили по Забайкалью, изображая праздных туристов, которые от скуки решили посмотреть Агинскую степь или хребет Кодар – зима ведь лучшее время.

Ночами я плохо спала, боролась с накатывающей паникой, страхом за себя, сестру, Мирона, страхом неизвестности. Мучала свою память, пытаясь выудить хоть что-то, и ничего не вспоминала.

Кроме наших с Мироном дней в Сапчигуре.

Неужели всё происходящее там, с Мироном, было ложью? Всё, от самого первого взгляда до последнего поцелуя было игрой, данью удобству?

Удобно иметь сговорчивую, на всё согласную женщину рядом, пусть сексуального опыта у неё примерно ноль…

Удобно заниматься сексом, не испытывая любви, банальной привязанности.

Удобно отдать дань мужским потребностям, не тратя на это силы и время.

Совместить служебные обязанности с толикой удовольствия, если была эта толика, конечно.

Чёрт! Как он мог?!

И что сейчас происходит с Мироновским? Сергей сказал, что он жив, но так ли это? Можно ли этому верить?

Гагарин до сих пор в своём высоком кабинете, значит, его власть почти безгранична, над Мироновским точно.

Подполковник встал на пути Гагарина, спутал его планы, заставил играть по своим правилам и не мог не поплатиться за это... такого попросту не могло быть.

Ни в жизни Мирона Кучи – горщика и калымщика.

Ни в жизни подполковника Владимира Мироновского.

Днями же изображала нормального человека, помнящего собственное имя, дату рождения и родную семью.

– Ну что ж, Тамара, пришло время прощаться. Не обижайся, если что, и, вдруг увидимся когда-нибудь, помни про свою амнезию, – подмигнул Сергей, протягивая руку.

– Прощайте, – ответила я на рукопожатие. – Обещаю всё забыть. С ударенной головой проще простого, – широко улыбнулась.

– Прошу, – отступил он в сторону, показывая на двух людей в штатском, которые спешили в нашу сторону по взлётному полю военного аэродрома, куда меня доставили.

– Следуйте за нами, – услышала я приглушённый голос одного из них.

На секунду замешкалась, оробела, обернулась в поисках поддержки от своего проводника, его же след простыл, как и не было человека. Испарился за несколько секунд.

Что ж…

Следуй указаниям и ничего не бойся.

Ты возвращаешься к себе.

Глава 25

Какое я имею отношение к военным?

Где я?

Кто?..

Чья-то мужская рука держит меня твёрдо, не позволяя провалиться в пучину страха, опутывающую меня чёрным грозовым облаком.

В ужасе распахнула глаза, выныривая из удушливого морока сна. Сердце билось невыносимо быстро. Дыхания не хватало, жар ударил в голову, тело же покрылось холодным, липким потом.

Судорожно огляделась, мерный гул самолёта ощущался всем телом, отдавался тупой болью в висках.

Я действительно находилась в самолёте, точно не военном, в отличие от навязчивого сна, который снова вернулся ко мне, заставляя покрываться гусиной кожей и бороться с тошнотой.

Частный чартерный рейс всего для трёх пассажиров, включая меня. Несколько почти невидимых стюардов, появляющихся и исчезающих как тени, и пилоты – уверена, профессионалы экстра-класса.

Напротив меня сидело двое мужчин, глядящих на меня, как на бомбу с часовым механизмом, обезвредить которую не смогли специалисты, переложив ответственность на них.

Они представились сразу, как только остановились рядом со мной, ещё на лётном поле. Совершенно обыкновенные, какие-то безликие имена, скорей всего вымышленные: Андрей Сергеевич и Михаил Алексеевич.

Хотя Михаил Алексеевич представился начальником службы собственной безопасности Сафина, теперь уже моей, и имя могло быть настоящим. Дерьмовым начальником, стоит заметить, если его работодатель мёртв… А дочь работодателя бросает из стороны в сторону, как щепку в бурных водах, которую того и гляди затянет водоворот.

Насмерть.

Страшно хотелось спать, скорей всего мне подсыпали в еду снотворное, но уверена я не была. Могли сказывались бесконечные переезды, напряжение последних дней, когда саму себя я могла сравнить с трансформаторной подстанцией – преобразовала электроэнергию и распределяла между потребителями: волнением за себя, сестру, трёхцветных кошачьих, Мирона.

Порядок рандомный, каждый раз кто-то из списка выходил на первое место, кто-то выпадал из поля зрения, а через несколько минут акценты смещались.

Помимо воли снова провалилась в вязкий сон, на краю сознания решив, что возможно прямо сейчас это во благо. Слишком много неконтролируемых мыслей, волнений, страхов – состояние, которое необходимо пережить с наименьшими потерями для собственной нервной системы.

Откуда этот запах? Кому он принадлежит? Сгоревшая древесина, кофе, коньяк с нотками петитгрейна…

Странное слово «петитгрейн»... Я его знаю. Откуда?

Выскочила из сна, словно в воду ледяную нырнула – сразу в оглушающую реальность, свалившуюся всей мощью на моё зыбкое равновесие.

Петитгрейн… я явственно ощущала этот аромат от своей собственной одежды, которую мне дали, как только я ступила на борт самолёта. Вернее, судя по брендам, размеру и знакомому аромату я предполагала, что это одежда Тамары Сафиной.

И этот самый петитгрейн не давал мне покоя, как и мысли о чалдоне бестолковом, Мироне Куча.

Он же Мироновский Владимир Викторович, он же подполковник неких силовых структур , чьей задачей я оказалась, он же… один бог знает, кто ещё.

Достала сложенные вчетверо листы, написанные моей рукой, которые приберёг Мирон, и бесспорно сделал это намеренно, специально для меня.

Что-то подсказывало мне, что ни он сам, ни служба моей безопасности – уж какая есть, – ни человек в штатском напротив, ни Гагарин не знали, что именно делать с набором информации, которая была сохранена мною в моей настоящей жизни.

А я… я знала это наверняка, не хватало пары штрихов для восстановления картины целиком.

– Я хочу знать, что с человеком, который был всё это время со мной? – посмотрела я на того, что назвался Андреем Сергеевичем. – Он ведь ваш сотрудник, – с нажим выделила я «ваш».

Структуру, в которой служил Андрей Сергеевич, и своё звание он не назвал, но порой не нужно озвучивать очевидное.

– В насколько серьёзной опасности он находится? – продолжила я.

– Прямо сейчас невозможно сказать наверняка… – уклончиво ответил Андрей Сергеевич.

– Мне необходимо знать наверняка, – отрезала я, вернее указала, если не приказала.

Необычные ноты для Марфы Петровой, в образе которой я прожила несколько месяцев, и, кажется, органичные для Мары Сафиной.

– Тамара… Димовна, – нарочито придав мягкости голосу, начал Андрей Сергеевич, – уверен, ты отдаёшь себе отчёт, что что бы не случилось между тобой и «человеком, выполняющим задание», вряд ли вы сможете в ближайшее время встретиться. Тебе настоятельно не рекомендовано возвращаться в страну, а ему запрещён выезд за её пределы в течение долгого времени, даже после завершения службы. Рапорта же на увольнение от него не поступало, и вряд ли в обозримом будущем поступит.

– Его имя Мироновский Владимир Викторович? – спросила я прямо.

Мой вопрос ожидаемо остался без ответа, я и не рассчитывала.

– Значит, Владимир Мироновский, – повторила я имя Мирона, перекатывая на языке. – Он сопровождал меня и моего отца за пределами страны, – уставилась я на говорящего. – Я видела фотографии точно так же, как вижу сейчас вас, и находились мы за границей.

– Могу я вмешаться? – вклинился Михаил Алексеевич, глядя на моего собеседника, хоть перебил он меня.

Естественно, кто я такая, чтобы обращать внимания на меня?

Всего лишь девушка, отца которой убили, младшую сестру спрятали неизвестно где, и даже несчастного кота лишили его человека.

– Говорите, – отдал распоряжение Андрей Сергеевич.

– Владимир действительно сопровождал вас, всю вашу семью в течение продолжительного времени. Около трёх лет, – пояснил он, поймав мой вопросительный взгляд. – Ему было выдано специальное разрешение, благодаря которому он беспрепятственно пересекал границы, перемещался по стране и за её пределами. На данный момент надобность в данном распоряжении отпала, а значит, как и сказал Андрей Сергеевич, запрет на выезд действителен. Если Гагарин… – осёкся он, не договорив.

– Если? – зацепилась я за фразу. – Что с ним сделает Гагарин? – спросила, будто не знала ответ, но надежда на иной исход была живее всех живых.

Сознание упорно отрицало реальность, упрямо отрицало. Да и откуда взяться реальности в сознании человека, у которого стёрто самое важное – собственная личность.

– Ликвидирует, – спокойно ответил Андрей, сука, Сергеевич. – Гагарин много лет пытался подкупить твоего отца, потом тебя, чтобы сначала пролоббировать интересы нескольких холдингов, – он назвал их, вызвав в моей ударенной голове нейронные цепочки, хвосты которых остались болтаться, как оборванные бельевые верёвки на ветру… без всякой возможности зацепиться хоть за что-нибудь. Не хватало каких-то штрихов, чего-то важного. – А когда не удалось это сделать, – не удивительно, судя по тому, что записано на листе моей рукой – интересы Сафина находились на стороне конкурентов, – было решено убрать его и тебя физически, – вопиюще спокойно продолжил он, будто о чистке обуви после прогулки по бездорожью говорил. Убить человека, второго, третьего, сотню, другую – нечто само собой разумеющееся, из разряда обыденного. – Сафин понимал это, но на сделку не шёл. И сделал всё, чтобы заказчики Гагарина не получили ничего при любом исходе. Напротив…

– Организовал bear market – «медвежий рынок» – длительное падение цен более чем на двадцать процентов. Пессимизм инвесторов, продажа активов, стремительные убытки, вплоть до банкротства, что продолжается и по сей день, – перебила я. – Остановить падение может пара операций, ключи от которых хранятся в моей голове, как и сид-фраза от криптокошелька, сумма на котором может стереть в порошок тех, кто был на стороне моего отца. Верно?

– Верно, – с одобрением кивнул Андрей Сергеевич. – Информация о твоём «чудесном спасении» стала для них истинным подарком судьбы.

– И если бы я помнила об этом, Гагарин убил бы меня сразу, как только получил нужную информацию, а он бы получил, – с ледяным спокойствием продолжила я. Я всего лишь человек, небольшое физическое воздействие и… – Амнезия спасла мне жизнь, – уверенно продолжила я. – Видимо, стоит сказать «спасибо», – горько усмехнулась, вспомнив, как Мирон оберегал меня от любой значимой информации, опасаясь, что мой мозг выдаст то, что невольно погубит меня. – Что же изменилось сейчас? Почему сейчас мне можно вернуть память?

– Покровители Гагарина уже не так сильны, как прежде, их возможности практически исчерпаны, вернуться на прежние позиции не поможет и чудо. Ключи в твоей голове смогут восстановить позиции на рынке, но далеко не сразу, и точно не на прежнем уровне. А значит, при должной осторожности, твоя жизнь в безопасности, – подвёл итог Андрей Сергеевич, глядя мне ровно в глаза.

Не считывая реакцию или интересуясь ею, а скорее по привычке сканировать эмоции всех, кто попадает в поле зрения. От представителей высших эшелонов власти до обслуживающего персонала.

Чёрта с два они смогут восстановить свои позиции, – мысленно усмехнулась я.

Неважно, с моей помощью и божьей.

Несколько позиций, которые придётся освоить этим ублюдкам в ближайшее время, в приличном обществе своими именами не называют.

– Ордера на аресты и обыски Гагарина и его подельников уже выписаны. Сейчас они пытаются замести следы, а мы – собрать убедительную доказательную базу.

Мироновский – жирный след, который необходимо уничтожить. Я тоже след, но меня уничтожить не удалось и вряд ли уже удастся.

– И спасать Владимира вы не собираетесь? – сквозь зубы прошипела я, споткнувшись на имени. Мирон для меня Мирон и только Мирон. – Мавр сделал своё дело, мавр может уходить?

– Разбрасываться профессионалами типа Мироновского слишком большая роскошь, Тамара Димовна. Уверен, ты это понимаешь, но также ты должна понять – мы не всесильны. Чудес в нашей сфере не случается, или случаются редко.

– Тогда какого чёрта? – вспыхнула я, не сформулировав толком свою мысль.

Какого чёрта позволили такому случиться?

Какого чёрта оставили профессионала типа Мироновского в грязных лапах Гагарина?

Какого чёрта рисковали и рискуете им?

Ведь должны быть пути отхода, не могло не быть!

– Подполковник Мироновский предпочёл вывести из-под удара объект охраны, рискуя собственной жизнью. Он должен был проигнорировать твоё похищение, доверить дальнейшее ведение операции другой группе, но предпочёл поступить иначе.

В заключении Мирон оказался сознательно, чтобы быть ближе ко мне. Вызволить, направить, подсказать, и ему это удалось. Скорей всего ценой своей жизни.

И мне с этим предстоит жить.

«Может, рада не будешь памяти. Не всё приятно помнить», – вспомнила слова Мирона.

– Мы делаем и будем делать всё возможное, но пока, увы… – развёл руками Андрей Сергеевич.

Влажный, душный экваториальный воздух окутал с головы до ног. Проник в мозг пониманием, что мы находимся в Сингапуре.

Не вывески, которые читались мной легко, без всякой запинки, не разговоры обслуживающего персонала аэропорта, не прямое пояснение начальника службы собственной безопасности – уволить его, да и дело с концом, – тому причина, а покалывание в позвоночном столбе, говорящее, что я дома.

Прав был Мирон, утверждая, что именно Сингапур я считала своим домом. Во скольких вещах, важных и второстепенных, он оказался прав…

– В квартире постоянно будет находиться несколько охранников, – спокойно говорил Андрей Сергеевич, когда седан представительского класса остановился у одного из небоскрёбов Кеппель Бэй – «трущоб для миллионеров». – Всего лишь перестраховка, не стоит переживать. С утра прибудет специалист, который поработает с твоей памятью. Процедура неприятная, полный цикл займёт время. Неделю, возможно две-три, реакция индивидуальная, главное – минимизировать последствия для здоровья. После мы обговорим твою легализацию в мире живых.

Ах, какие формулировки, – мне хотелось смеяться в голос. Легализация в мире живых!

Но я предпочла промолчать, сосредоточившись на главных аспектах.

– Я могу узнать, где моя сестра? – спросила я.

– Недалеко, – Андрей Сергеевич вытащил телефон, набрал какой-то номер. – Вилла в Букит-Тимах.

На экране мелькнула азиатка средних лет, а уже через минуту показалась просторная комната с панорамными окнами, выходящими на залитый солнцем бассейн под сенью деревьев, где в центре, среди ярких кресел-мешков, кувыркалась маленькая девочка.

Я впилась взглядом в то, что видела, впитывая черты лица ребёнка, наслаждаясь её эмоциями, бесхитростной улыбкой, беззаботностью.

– Как только почувствуешь себя в силах после процедуры, воссоединишься с Алией, – приободрил Андрей Сергеевич. – Информация о твоей «смерти» не дошла до неё, она ждёт твоего возвращения из США, где подписывается важный контракт.

– Отлично, – прохрипела я, скользя взглядом по всему, что вижу.

Этот, казалось бы, посторонний ребёнок – единственный родной человек на планете, который остался у меня. И Мирон…

В пентхаус – а где ещё могла жить Тамара Сафина? – меня проводил Михаил Алексеевич. С ним поднялись трое подтянутых мужчин с ничего не выражающими лицами, смотрящих на меня, как на предмет мебели.

Очень-очень дорогой предмет, за царапину на котором снимут голову ровно по плечи.

– Я могу получить доступ к своему компьютеру? – спросила я начальника службы собственной безопасности, кинув равнодушный взгляд на шикарный интерьер.

Рассмотреть нюансы дизайна у меня будет всё время мира, сейчас дела важнее.

– Врачи не рекомендовали напрягать психику…

– Меня лишили памяти, личности, родных людей, поселили в Забайкальском крае, внушив, что я Марфа Петрова, уроженка села Сапчигур. Вы серьёзно считаете, что информация, которая хранится в моём собственном компьютере, сможет навредить мне? – иронично приподняла я бровь.

Даже если прямо сейчас, здесь, на моих глазах, упадёт метеорит, уверена, я не вздрогну.

Есть задачи важнее, чем переживать из-за таких пустяков, как жалкий апокалипсис.

Следующие несколько часов я провела перед монитором собственного компьютера, восстанавливая по крупицам ход собственных мыслей до того, как моя жизнь покатилась в чёртово никуда, в итоге приведя в Сапчигур и к встрече с человеком, который рискнул жизнью ради меня…

Гагарин с парочкой-другой корпораций всерьёз считали, что могут обыграть Сафину Тамару – дочь своего отца?

Человека, чей мозг сравнивают с Hewlett Packard Enterprise El Capitan – суперкомпьютером эксафлопсного класса?

Что ж… «Науки юношей питают, отраду старым подают» утверждал Михайло Ломоносов, но не всем старым наука идёт на пользу, не всегда приносит отраду, и не каждый юноша имеет способности впитывать знания.

Гагарин с грёбанными лоббистами из их числа.

Шах. И мат.

Я откинулась в компьютерном кресле, наблюдая за скачущей диаграммой биржевых показателей на мониторе, чувствуя, как губы сами собой расползаются в зловещей улыбке.

Не нужно заглядывать в интернет. Не нужно включать телевизор. Не нужно мониторить мировые финансовые новости, чтобы узнать – люди, уничтожившие мою семью, прямо сейчас бронируют себе места в сточных канавах мегаполисов, где когда-то правили миром.

Разорены.

Тотально.

Навсегда.

Без всякого права на помилование.

И если я всё рассчитала правильно, – а я всё рассчитала правильно, – земля под ногами Гагарина будет не гореть – полыхать. Прокола такого уровня ему не простят ни свои, ни чужие.

Обменять свою жалкую жизнь на жизнь Мироновского станет едва ли не единственным выходом для него, и он им обязательно воспользуется…

Уже воспользовался, судя по лицу Андрея Сергеевича, появившегося на пороге моей комнаты.

– Тамара? – посмотрел он на меня вопросительно. – Мировые СМИ в один голос орут о массовом сговоре, финансовой афере, готовящейся не один год, и я бы поверил в это, если бы абсолютно точно не знал, что никакого заговора не было и быть не могло.

– Почему же не было, – усмехнулась я. – Только пострадали не те, кто должен был по их плану. Через пару недель волна от биржевого краха уляжется, сменится периодом высокой волатильности, а после всё вернётся на круги своя, за исключением нескольких активов, чьё присутствие на рынке помянем молча, не чокаясь, – подняла бокал с минералкой.

– Как ты это сделали, не помня даже собственного имени?

– Мне подсказал двое: Тамара Сафина и человек, чьим заданием она была, – развернула листы перед носом ошарашенного Андрея Сергеевича.

– Дубравин, – внезапно ответил на телефонный вызов он, спешно отходя в сторону. – Понял. Да. Да. Да.

– Мироновский на свободе, – через минуту услышала я то, что хотела сильнее всего на свете.

Так же сильно, как вернуться к себе, а точнее к Мирону Куче, чалдону бестолковому.

Глава 26

Просыпалась я медленно, совершенно нехотя. Войти в новый день значило заново переживать свои потери, острая боль от которых никак не проходила, несмотря на дисциплинированные посещения психотерапевта и медикаментозную поддержку.

Память вернулась ко мне, как обещали. Последствия не преминули настигнуть мою, теперь по-настоящему больную голову.

Волнообразно, в течение нескольких дней, я вспомнила всю свою жизнь с относительно сознательного возраста – имена нянь, гувернанток, репетиторов, педагогов множества дополнительных занятий, коими были заполнены мои дни едва ли не с рождения, до последнего дня жизни отца.

Часа жизни, минуты, почти секунды…

Всё случилось на моих глазах. Волна от взрыва прошла не через моё тело, а сквозь душу.

В те мгновения я не думала, что должна была быть в том злосчастном автомобиле, что могла погибнуть, исчезнуть в небытие, единственное, что билось в моём сердце – невыносимая боль. Настолько острая, что перспектива смерти не пугала, скорее манила.

Умереть мне не дал человек, чьему присутствию я давно перестала удивляться.

Меня никогда досконально не посвящали в работу службы безопасности. Я знала в лицо и по именам телохранителей своего отца, собственного бодигарда, начальника СБ лично и несколько человек, которые маячили где-то на периферии моего существования.

Владимир – вот имя человека, спасшего меня в тот день.

Он был сдержан, почти всегда находился в стороне, не входил в контакт с объектом охраны, то есть со мной. С отцом, я знала, он общался, иногда казалось, что намного чаще, чем с начальником собственной службы безопасности.

– Ты должна доверять Владимиру, запомни это, Мара, – сказал однажды отец.

Тогда я почему-то акцентировалась на том, что он назвал меня именем, которое на дух не переносил – Мара, – а не на имени своего будущего спасителя.

В день, вернее ночь, когда погиб отец, вопреки привычке проводить вечера дома, меня понесло в клуб вблизи Виа-Монтенаполеоне, в бывшем палаццо Санта-Версаче.

Эксклюзивно, конфиденциально, изысканно и безопасно. Вход только и только членам клуба, никого постороннего.

Знаменитые ди-джеи сводили музыку, вводя в экстаз золотую молодёжь, к которой я относилась лишь наличием денег, не привычками. Алкоголь лился рекой, пьяный угар поглощал всё больше и больше людей, унося за грань рассудка.

Я редко посещала подобные мероприятия, чуралась их, вообще любого общества, за очень редким исключением – семья и пара приятельниц.

Завтрак по вторникам в клубном заведении, воскресные бранчи, когда мачеха привозила Алию – мой предел светских выходов.

Голова кружилась от пары лёгких коктейлей, я чувствовала опасность, объяснить которую не могла. Мне было известно о ситуации, сложившейся вокруг отца, о шантаже, угрозах жизни, о том, что все мы, включая Алию, находимся под ударом, но я свято верила, что ничего серьёзного не произойдёт.

У нас сотрудников службы безопасности больше, чем в некоторых странах у первых лиц!

Проверялись все, от топ-менеджеров компаний, которыми я руководила, до рядовых сотрудников, курьеров, ежедневно доставляющих обеды в офис или домой.

Еда – и та подвергалась проверке, как и места, откуда она бралась, как и мелочи, на офлайн-покупки которых тратить время не стоит.

Однажды служба безопасности изъяла из моей доставки любимый парфюм с нотами петитгрейна – последнюю пару лет я пользовалась линейкой с этим ароматом. Позже оказалось, там обнаружили яд, который пусть медленно, на гарантированно убил бы меня, а если бы вдохнула Алия... страшно представить.

Через несколько дней Владимир, тот самый, кому я, по словам отца, должна безоговорочно доверять, принёс мне флакон The Spirit of Dubai, со словами, что всё проверено, безопасно, и наверняка этот запах мне понравится больше изъятого, селективного парфюма, чью доставку нужно ждать несколько недель.

Оказался прав, мне пришёлся по вкусу аромат нового бренда из АОЭ, а ещё я отметила, что сам Владимир пользуется этим же парфюмом – и этот факт пришёлся мне по душе, тепло от него стало.

Иррационально, но задумываться я не стала.

Тогда, в клубе, среди хаоса собственных мыслей, ощущения и чувства надвигающейся опасности, сводящей с ума, несмотря на борьбу здравого смысла с паникой, я почувствовала знакомый запах, который на секунду вернул меня в реальность.

– Ваш отец сейчас приедет за вами, – услышала голос, который редко, очень редко слышала, но узнала мгновенно.

И снова тепло разлилось по телу, как тогда, когда в моих руках оказался увесистый флакон подаренного парфюма.

Владимир.

– Ваши вещи собраны, самолёт ждёт.

– Где моя сестра? – выхватила я мысль из вихря, который закружился в голове.

– Со своей матерью, за ними выехали, – ободряюще ответил Владимир.

Я кивнула в ответ.

Мать Алии я не слишком любила. Амалия, по документам Вера Давыдкова, была не слишком-то умна, если не сказать тупа, как пробка, но отец казался с ней довольным жизнью, к тому же она родила мою драгоценную бусинку, мою сестрёнку, а значит, автоматически становилась частью семьи Сафоновых. Входила в клан.

Неожиданно Владимир потянул меня на себя, развернул к себе лицом, окутав его-моим-нашим ароматом петитгрейна. Обхватил руками талию, расслабленно опустил мне на ягодицы и впечатал в себя с заметной силой.

– Да, что вы… – не договорила я.

– Милый кулон, – тихо выдохнул он прямо в губы, так, что я почувствовала тепло своими губами, запах свежести, сладких пряностей, цитруса и чего-то, что идентифицировать не удалось.

Позже я узнала, что это индивидуальный запах Мирона.

Личного бестолкового чалдона, что бы ни случилось потом, навсегда моего.

Рывком снял с меня дорогую вещицу, приобретённую мною совсем недавно, кинул под ноги, наступил с силой, а после быстро повёл, вернее – потащил меня к выходу, крепко обнимая и придерживая, как любовник подвыпившую подружку.

Остановился на площадке, куда подъезжали автомобили, исключительно премиум класса, изредка подходили члены клуба, некоторые скорее подползали.

Подъехала и машина моего отца, её я узнала сразу. Сделала было шаг в сторону авто, из окна которого выглядывала очередная девица моего отца. Чистотой нравов Сафин Дим никогда не мог похвастаться, вот и сейчас факт наличия женщины в его объятьях, тогда как в аэропорту его будут ждать Амалия с дочерью, совершенно не удивил.

Из машины вышел отец, раздражённо оттолкнул тонкую женскую руку, схватившую его за полу пиджака.

– Тамара, ты поедешь с Владимиром, так надо, – быстро сказал он. – Верь ему и ничего не бойся. Встретимся в самолёте.

Почудилось, что произнесённое не его инициатива, но анализировать времени не было.

Позже я узнала – решение принял Мироновский, взяв ответственность на себя. Изначальный план был другой, и, следуя ему, я погибла бы рядом со своим отцом.

– Ладно, – спешно клюнула я в бритую щёку, с трудом гася раздражение от присутствия посторонних людей.

Владимира, стоявшего рядом, не выпускающего меня из объятий, будто мы на самом деле влюблённая парочка.

Валет-паркера, маячившего на приличном расстоянии, дабы не раздражать своим присутствием вип-клиентов.

И девицы, всё-таки выбравшейся из автомобиля. Фантастическая не компетенция для эскортницы уровня Сафина… в каком придорожном борделе её подцепил отец?..

Через несколько минут я сидела на заднем сидении комфортабельного седана, рядом расположился Владимир, который давал короткие указания, казалось, прямо в никуда, ни к кому – рация, гарнитура, прослушка, – нечто, в чём я не разбиралась.

– Сворачивай! – неожиданно гаркнул Владимир водителю, тот резко повернул руль, направляя машину в узкий проулок.

В это время автомобиль прошила горячая волна, пройдя не только сквозь металл, но и людей, находившихся в нём. На секунды меня оглушило грохотом, доносящимся отовсюду, даже из-под колёс, и ослепило вспышкой, а после…

Что было после вспоминать я не могла.

Нет, к своему ужасу, помнила всё в деталях. До мельчайших крупиц, до лацкана отцовского пиджака с пуговицей в цвет, который завис в воздухе, медленно обгорая со всех сторон, пока не опустился на тёмный асфальт, покрытый бликами от пожара.

– Мара, не смотри! – приказал Владимир, закрывая мне руками глаза и рот, в котором застрял безмолвный крик.

Но я всё равно успела увидеть полыхающее тело, отброшенное силой взрывной волны на несколько метров… часть тела.

И это осталось тем, что я мечтала стереть из своей памяти навсегда, даже если для этого придётся стать Марфой Петровой, уроженкой села Сапчигур, чьё наследство не баснословные миллиарды, а пельменница, позница, ручная мясорубка и сечка для рубки капусты.

Жаль, что в возврат памяти не входила услуга частичной амнезии.

Или помнишь всё. Или забываешь всё.

Забыть всё я не могла себе позволить, у меня оставалась Алия, чью маму не успели спасти, а малышку выхватили в последний момент, не дав злоумышленникам использовать её как средство шантажа.

– Ты проснулась! – услышала я детский голос, и тут же настойчивые пальчики начали открывать мне веки, требуя внимания.

Алия до четырёх лет росла билингвом. С отцом она чаще общалась на английском, жила в англоязычной среде, с мамой же говорила на русском. Прошло всего полгода, и русский она почти забыла, потому говорила сейчас на синглише – местном креольском на основе английского, в случае надобности на классическом английском, а с няней на малайском. Русский она понимала, но прикладывать усилия, чтобы запомнить родной язык, не хотела, говорить же не могла совсем.

В общем-то, я радовалась, что моя сестра – обычный ребёнок, избалованный, немного ленивый, считающий, что знание алфавита и счёта в четыре года лишнее, есть дела поважнее. Это лучше, чем моя тяга к знаниям едва ли не с пелёнок, отсутствие друзей и замкнутость.

– Проснулась, – пришлось признаться мне.

– Мы пойдём в бассейн, – потребовала моя любимая крошка.

– Пойдём, – согласилась я.

Завтрак нам принесут прямо к бассейну. Изысканно накроют стол, после приберут, ненавязчиво интересуясь, не желаем ли мы ещё что-нибудь. Алия пожелает целый список, включая игрушки и сладости, я лишь тишины и возможность работать.

До шести вечера я проведу за ноутбуком, не открывая глаз от монитора, лишь изредка, откликаясь на просьбы Алии. После мы вдвоём – и штат бодигардов, – отправимся на прогулку по Сингапуру. Я обязательно сверну на детскую площадку, невзирая на недовольство нового начальника моей службы безопасности, а вечер мы проведём за просмотром очередной серии мультсериала.

Завтра у нас с Алией назначена очередная встреча с психологом, произошедшее сказалось на её психике, послезавтра парк аттракционов, а после послезавтра…

Как же я устала вариться в киселе из бесконечных воспоминаний, сжигающих меня, уничтожающих, в мигрени, которая появилась, как последствия моего беспамятства – врачи предупреждали, что такое возможно, – этих тянущихся «после-после-послезавтра», и понимании, что никакого счастливого завтра в обозримом будущем у меня попросту нет.

Счастливое завтра у меня возможно лишь с одним человеком, который несколько раз спасал меня, рискнул свободой и жизнью ради меня, хоть тысячу раз мог не делать этого. С которым я никак не могла связаться, несмотря на миллион возможностей, которые открывают деньги. С человеком чьё имя навсегда выгравировано у меня на сердце.

Мирон.

Не Владимир. Не Владимир Викторович. Не подполковник Мироновский.

Мирон.

Я помнила телефон Мирона Кучи, бестолкового чалдона, но он был отключён. Номер Мироновского Владимира Викторовича мне не дали, что объяснимо. В открытых – и закрытых, не стану греха таить, – источниках его тоже не нашлось.

Сам он не звонил, что не удивляло…

Конечно, у Мирона оставался миллион возможностей связаться со мной.

Моё «воскрешение» давно произошло. Обошлось без громогласных сенсаций, пошумел лишь деловой мир, и то, не из-за появления Тамары Сафиной, а от того, что она устроила на рынке, стерев в порошок убийц своего отца.

Легализация тоже – ко мне вернулось моё состояние, я вступила в наследство отца, руководила активами Алии, чья доля наследства была огромна.

Позвонить на один из телефонов моих компаний, оставить информацию для меня лично, не составило бы труда.

Мироновский в состоянии произвести подобную одноходовую операцию, но не производил, потому что… потому что…

А почему, чёрт возьми?!

И не хочет ли чалдон бестолковый ответить за всё хорошее разом, а?!

Глядя мне ровно в глаза!

– Алия, – позвала я сестру, которая вприпрыжку бежала к бассейну.

Вот ведь девочка-амфибия.

– Что? – уставилась на меня карими глазёнками, надув пухлые щёки на башкирских скулах.

– Собирай свои игрушки, мы летим в Россию.

– Там сейчас зима? – сощурилась Алия. – Настоящий снег?

– Настоящий, – улыбнулась я.

Там всё настоящее… зима, снег, чалдоны… вернее, один конкретный, упрямый и трындец какой бестолковый.

Глава 27

– Кота обязательно было брать? – приподнял бровь Андрей Сергеевич, встречая меня в аэропорту Кадала – Чита.

Тот самый Андрей Сергеевич, который относительно недавно забрал меня с военного аэропорта и доставил в Сингапур. Тот самый, что контролировал работу медиков, приводивших мою голову в порядок.

И который настоятельно не рекомендовал мне возвращаться в Россию, как минимум пару лет, а лучше никогда, что было логично – весь мой бизнес находился за пределами страны.

– Тикер – моя семья, – ответила я ровно таким же жестом. – Уверена, он подружится с Марой. С кошкой Мирона, – уверенно заявила я, несмотря на отсутствие и крошечной уверенности в своём решении.

– Кто этот человек? – подпрыгнув на месте, спросила Алия. – Мне холодно! И здесь плохо. Некрасиво! – канючила она. – Вернёмся в самолёт! – потребовала, показывая на медленно катящейся частный бизнес-джет, обалдевший от того, где ему пришлось приземляться из-за капризов неприлично обеспеченной пассажирки.

Да уж… не Милан, не Французская Ривьера, не Флорида.

– Зима, поэтому холодно, – присела я на корточки рядом с сестрой.

– Так всегда зимой?

– Всегда. И смотри, самый настоящий снег, ты ведь хотела! – с максимальным энтузиазмом добавила я.

Логичней было бы оставить сестру на вилле в Букит-Тимах, со штатом нянь и гувернанткой, а ещё с охраной, как у настоящей принцессы, а с ней и кота – вопиюще спокойного парня, который предпочитал большую часть времени спать, в остальное демонстрировать пренебрежение ко всему человечеству, начиная с меня.

Но я не собиралась разлучаться с единственными родными существами на всём белом свете, как бы глупо это ни звучало.

К тому же, будь эта поездка по-настоящему опасной, начальник службы безопасности не выпустил бы нас из дома, так что… мы приземлились в Чите.

И встречал нас Дубровин Андрей Сергеевич – человек, которого я не планировала встретить. Совсем. Никогда в жизни. Только некие силовые структуры не спрашивали меня о моих планах. У них имелись свои.

– Холодный снег – плохой! – безапелляционно заявила Алия и надулась, я лишь улыбнулась в ответ.

Если моя сестра и видела настоящую зиму, то забыла об этом. Что ж, пришло время вспомнить. Уверена, ей понравится.

– Опрометчиво возвращаться сюда, – произнёс Андрей Сергеевич, глянув на Алию с мягкой улыбкой. – Малышка не помнит русского? – уточнил он.

– Нет, но она обучаемая – пожала я плечами. – Позволите? – попыталась я обойти незваного собеседника, будто верила, что на самом деле могу проигнорировать его присутствие.

– Прошу, – он показал на припаркованный автомобиль премиум-класса, лучшего в этом регионе не найти.

Какой сервис…

– Любезно, но я заказала автомобиль, – ощетинилась я, старательно скрывая эмоции от сестры, которая наблюдала за нашим диалогом, позабыв недовольство холодом, снегом и ситуацией в целом.

Новый человек, новые локации – безумно интересно.

– Будет лучше, если я лично отвезу вас троих в Сапчигур, – открыл он дверь машины. – Насколько мне известно, Жирекенское месторождение не входит в зону твоих интересов, Стрельцовская группа тоже, у Удоканской меди владелец тоже не менялся. Предположить, что Сафина Тамара заинтересовалась точкой на местном рынке, было бы слишком смело, отсюда вывод: мы едем в Сапчигур. Как бы неразумно это ни было.

Дорогой Алия смотрела мультики, играла с недовольным Тикером, который, впрочем, стойко принимал участь плюшевой игрушки, смирившись с положением. Я же смотрела в окно, вспоминая всё, что случилось со мной, начиная с пробуждения в палате, заканчивая взлётом с военного аэродрома в сопровождение двух, тогда незнакомых мне людей, вывозивших меня в никуда из ниоткуда.

Сейчас же у меня было стойкое ощущение, что я наконец-то возвращалась к себе.

Действительно к себе, как бы глупо это ни звучало и ни выглядело.

Откуда у меня была уверенность, что Мирон в Сапчигуре? Не было у меня никакой уверенности, и надежды не было, но я почему-то ехала.

Верила… не себе, нет, Мирону.

Я знала, что горщик и калымщик Куча объявился в селе после пары месяцев отсутствия, что его дом официально всё это время принадлежал подставному лицу, что с момента исчезновения Марфы Петровой с ударенной головой ничего не изменилось.

Знала, что Антонине и остальным родственникам объяснили моё исчезновение благовидным образом, прозрачно дали понять, что копать глубже не стоит. Скорей всего они и не копали… не враги же они сами себе. В качестве же компенсации морального вреда выдали круглую сумму.

Моя служба безопасности разыскала в ОАЭ Викторию Ван, урождённую Петрову Марфу. Пристрастие к запрещённым веществам, злоупотребление, потеря себя, как личности, увы, прошлись катком по внучке деда Петра.

Я не знала этого человека, и скорей всего не узнала бы никогда в жизни, но искренне обрадовалась, что он никогда не увидит того, что стало с его любимой и единственной внучкой.

Виктория, не дрогнув, продала дом в Сапчигуре, доставшийся ей от деда, и скрылась из вида, давая понять, что возвращаться на малую родину не собирается никогда в жизни.

Не приходилось сомневаться в правдивости её слов. А ещё в том, что при её образе жизни, дни её, увы, сочтены. Менять что-либо она не собиралась, попросту не хотела.

Что ж…

Дом впоследствии я оформила на Антонину, решив, что так будет честнее в отношении людей, когда-то протянувших мне руку помощи, и покойного деда Петра. Дорогие его сердцу вещи достались тому, кто по-настоящему ценит и помнит.

Возможно, это не лучшее решение, но для другого мне необходимо было время, а главное – желание самой Антонины и всех остальных родственников настоящей Марфы Петровой.

Постепенно чужие пейзажи за окном сменились знакомыми. Я начинала узнавать дорогу, повороты, даже деревья – они действительно все разные, как и учил меня Мирон.

Удивительно, насколько многому научил меня бестолковый чалдон за недолгое пребывание в Сапчигуре.

– Надеюсь, ты не пожалеешь о своём решении, Мара… – глухо произнёс Андрей Сергеевич, притормаживая у знакомого дома из клеёного бруса.

Деревянный штакетник был завален сугробами, которые, несмотря на календарную весну, не собирались таять. Солнце скользило по застывшему насту, сосулькам, свисающим с металлических скоб забора, бежало по протоптанной дорожке от калитки к крыльцу, где на выставленном табурете восседала Мара собственной императорской персоной.

Откормленная и лоснящаяся. Трехцветное пузико явно не голодало во время отсутствия хозяина.

Удивительные люди живут в крохотном селе, затерянном в географии огромной страны.

Ни ударенной головой девушке не дали пропасть, ни кошке…

– Я подожду на всякий случай, – произнёс Андрей Сергеевич. – Имей в виду, Мара, никто не предупреждал Мироновского о твоём появление, наружного слежения давно нет, он не знает о твоём появлении. Ты можешь столкнуться с чем или кем угодно…

– Хотите спустить меня с небес на землю? – фыркнула я.

– Хотелось бы, – засмеялся Андрей Сергеевич.

Я вышла из автомобиля, помогла Алии, которая оглядывала удивительные для себя пейзажи с заметным интересом, позабыв про неудобство от щиплющего щёки мороза.

Наверное, увиденное казалось ей настоящим волшебством, чем-то совершенно невероятным, поистине волшебным.

Сердце заходилось в бешеном ритме, кровь неслась по организму с космической скоростью. Я не чуяла ног, рук, собственного дыхания, хоть и видела, как появляется пар изо рта. Не слышала скрипа снега под ногами, не обращала внимания на бьющие прямо в лицо лучи солнца – белёсого и бесстрастно холодного.

Мара недовольно повела носом, увидев нас, изогнулась дугой, почуяв незваного гостя в переноске – Тикера, находящегося, кажется, в трёх минутах от обморока.

Алия шла, держа меня за руку, разглядывая каждое полено, следы на снегу, застывшие ветви кряжистого дерева, окна дома, глядевшего на нас в упор.

И человека, вышедшего на крыльцо.

Высокий, широкоплечий, он стоял, засунув руки в карманы серых тренировочных штанов. Лицо с тёмной щетиной на подбородке, который можно назвать волевым, но с общим расхлябанным видом, накинутым на половину лица капюшоном толстовки, такой же потёртой, как штаны, не вязалось.

Он смотрел в упор светло-серыми, почти голубыми глазами. Прищурившись, уставился на меня в упор так, что гусиная кожа побежала по всему телу.

Что-то было во взгляде такое…

– Ты написал, что я возвращаюсь к себе, – сказала я тихо, подойдя вплотную.

Знакомый запах петитгрейна – один на двоих, как оказалось, – дыма из печи, сдобы бабушки Груши, настоя таёжных трав и чего-то, что принадлежит только Мирону, что дарит ощущение дома.

– Я вернулась. К тебе.

Глава 28. Мирон

– Чего, чалдон, приехала наша миллиардерша-то, или всё сам с дитями нянькаешься? – закрывая за собой дверь, вместо приветствия выдала бабушка Груша.

Ох уж этот агент-разведчик на минималках, – улыбнулся про себя Владимир.

– Сам, всё сам, – ответил, снимая с колен Пашку. – Проходите, бабуль, – символически пригласил он, помогая снять пальто гостье.

В приглашении она точно не нуждалась.

– Глянь, что бабуля принесла, – засияла та, усаживаясь напротив Пашки.

Тот внимательно смотрел карими, в пол лица, глазёнками, анализируя ситуацию. Бабушка, конечно, знакомая, а ситуация в целом – нет.

Они не часто приезжали в Сапчигур, последние пару лет точно. Логичней было бы забыть о существовании посёлка в Забайкальском крае, особенно после того, как Владимиру наконец-то дали «вольную» – сняли запрет на выезд, но и он, и Мара испытывали какую-то щемящую нежность к этому небольшому дому, селу и людям, населяющим его.

Поэтому, как только появилась возможность, он взял детей и отправился показывать им зиму, снег, знакомить со всеми полагающимися этому времени году радостями.

Пашка и Алия проживали свои лучшие детские жизни, хватали впечатления полной ложкой – путешествия, игры, новые знакомства, неизведанные места. Родителям же всё время казалось, что им чего-то недостаёт. Вернее, казалось так Маре, Владимир был уверен, что у детей было главное – безграничная любовь родных и близких.

Любовь, которая ощущалась в каждом вдохе, выдохе, движении воздуха.

– Блины! – огласила тесное помещение кухни Алия. – Спасибо, бабуль!

И куда делась подростковая заносчивость, спрашивается. С утра она не желала общаться с Владимиром, которого много лет называла папой – вот такая семья: старшая сестра и папа, – а в обед искренне радуется соседским блинчикам.

– А варенье есть, как тогда? – схватила Алия блинчик, глядя на бабушку Грушу.

– Обижаешь, внучка, – засмеялась, растягивая тонкие старческие губы бабулька. – Вот, – достала банку протёртых лесных ягод с сахаром, как оказалось – изысканным деликатесом для человека, которому доступны любые яства в неограниченном количестве. – Ешьте, ешьте, а то питаетесь, поди, в своей Азии одними тараканами… – пробурчала гостья себе под нос. – Видала я на днях передачу, это ж надо – додумались пауков жарить! До такого даже наш Стёпка Кнут не дошёл, хоть и спускает всё на водку, а всё одно по-человечески питается – картошки отварит, консерву в магазине возьмёт, чебака, гальяна или ещё какой плотвы наловит, а не тараканов ест.

– Чубака? – поднял глаза Пашка.

Для трёх лет он отлично говорил на нескольких языках – рос билингвом. Бегло читал на русском и английском, понимал китайские иероглифы, последнее совсем немного, но и этого бесконечно много, когда по возврату полагается искренне верить в чудеса, Зубную фею, Санту-Клауса, Деда Мороза, Шань Дань Лаожен – в зависимости от страны нахождения и ситуации.

– Чебак – рыбка такая, маленькая, да удаленькая, – пропела в ответ бабушка Груша. – Вот скажи, чалдон, как вы дитё растите, что простых вещей не знает? – посмотрела в упор на Владимира, тот не выдержал, засмеялся.

И то правда – как?

Как вообще случилось, что он – простой служивый, без блистательного послужного списка, блата и связей, воспитывает совместных детей с одной из самых богатых и влиятельных женщин мира?

Мироновского приставили к Тамаре Сафиной за пару лет до краха всей операции. Он не должен был вступать в прямой контакт, лишь наблюдать и координировать действия службы собственной безопасности. Основные же решения остались за руководством свыше.

Рутинная работа, которая не вызывала ни интереса, ни азарта.

Единственный плюс, который тогда увидел Владимир – возможность выезда за границу. Не бог весть какой для любителя дикой природы, сына охотника и рыбака. Ему бы в тайгу на пару недель, зверя по следам выслеживать, на зимнюю рыбалку отправиться, в поход, в пешие дали, а не на юге Франции торчать, наблюдая за дочерью самого Сафина Дима.

И было бы что наблюдать… В самом начале стало понятно, что пометка о РАС, касаемая Тамары – не шутка и не преувеличение.

Девушка оказалась насколько гениальна, настолько же не приспособлена к жизни, избегающая её буквально во всех проявлениях.

Отец много сделал для дочери. Максимально реабилитировал, создал лучшие условия, и всё равно Мара упорно избегала контакта с внешним миром, плохо считывала эмоции людей, не понимала мотивы их поведения, не чувствовала опасность, а если чувствовала – не придавала значения.

Это облегчало задачу внешней охране и усложняло одновременно.

Владимир, в ту пору убеждённый холостяк после пережитой потери – гибели своей девушки в ранней молодости, на заре жизни, – рассматривал Мару исключительно как объект охраны, никак не интереса.

Да и какой у него, простого вояки, может быть интерес к девушке, деньгами которой можно покрыть государственный долг небольшого государства, а то и большого?

На роль Золушки Мироновский не подходил. Хрустальных туфелек сорок четвёртого размера не выпускают.

Постепенно, исподволь, между делом, так, что не заметил сам, ситуация для Владимира изменилась. Он понял, что влюбился в Мару, и с тех пор рутинная работа стала делом жизни и, если понадобится – смерти.

Так и случилось, он несколько раз оказывался на зыбкой грани, последний – когда Гагарин вышел на них с Марой, несмотря на все предпринятые меры.

Именно Гагарин спутал карты, когда необходимо было вывезти Сафина с дочерью в надёжное место. В последний момент Владимир не иначе пятой точкой почуял неладное, остановил Мару, не пустил её в машину к отцу, нарушил прямой приказ своего руководства, тогда и стала ясна основная роль Гагарина.

Ценой жизни родных Мары, благо, не её жизнью.

Сапчигур оказался запасным аэродромом, вариантом, который старательно подготавливали, но всерьёз не рассматривали. В последний момент решились, за неимением альтернатив – остальные пути отрезал Гагарин, о Сапчигуре он попросту не знал.

Переиграли.

«Хочешь надёжно спрятать – положи на самое видное место», – гласит народная мудрость.

Сапчигур, пожалуй, самое видное место из всех возможных для Гагарина, и самое неочевидное, как оказалось впоследствии.

Он долго выходил на местоположение Мары, казалось, не выйдет уже никогда, и буквально накануне её отъезда, когда была окончательно согласована дата возвращения Тамары Сафиной, команда Гагарина нашла Мару, а с ней и Мироновского.

Что оставалось?

Доверить освобождение своей уже женщины команде профессионалов, которые при всём желании не смогут войти в контакт с не доверяющей никому на уровне рефлексов Марой, или идти ва-банк, в надежде, что она потребует встречу с собственным телохранителем, чтобы «попробовать эмоции на ощупь».

Убедиться в них, понять, как действовать дальше и действовать ли.

Тамара Сафина – невероятно умная женщина, чей уровень интеллекта зашкаливал за все возможные рамки.

Мара – до боли не уверенная в собственных чувствах девушка, не понимающая других людей, не знающая, как реагировать на эмоции, свои ли, чужие. Закрытая на миллион замков особенностями собственной психики.

Ей нужна была подсказка, необходима помощь, а это значило только одно: Владимир Мироновский даст ей это.

Ценой собственной жизни, значит, ценой собственной жизни.

Однажды он терял любимого человека и знал наверняка: умереть самому проще. В случае с Марой проще в стократ.

Нахер ему не сдалась его жизнь без своей женщины… такова была правда на тот момент, такова осталась на сегодняшний день и останется на всю жизнь.

– Папа, я хочу чебаку! – заявил Пашка.

– Пойдём на рыбалку с дядей Колей, – важно кивнул Владимир, серьёзно глядя на сына.

Зимняя рыбалка – дело серьёзное, сугубо мужское, шуткам здесь не место.

Действительно уже договорился с Николаем о рыбалке, правда, всерьёз планируемое мероприятие зимней ловлей назвать нельзя, баловство одно, но и рыбакам три и шесть годков. Три Пашке, шесть внуку Антонины.

Алия, ясно-понятно, подобной ерундой заниматься не собиралась. У неё дела важнее – план стать звездой K-pop.

Поначалу, когда выяснилось, что Мара – не Марфа, да и Мирон не Мирон вовсе, а Володька, и вообще, человек при погонах, что в глазах местного населения куда важнее, чем какие-то неисчислимые миллиарды в криптовалюте, считай в неясных невинно убиенные тугриках, Антонина затаила обиду. По-человечески понятную.

Постепенно оттаяла. Мара действительно была не виновата в обмане, она лишь жертва обстоятельств, как и Антонина и вся родня настоящей Марфы, ныне Виктории Ван, которая отреклась от собственных родственников, как от раздражающего балласта.

Начала осторожно общаться, пришла поблагодарить за дом – по местным меркам неописуемой щедрости дар, потом прониклась истинной личностью Мары. Умная девушка, страсть насколько богатая, а никакие деньги не уберегли от болезни и несчастья. И что интересно, несмотря на состояние, человеком осталась приличным. Замуж вышла, сестру растит, мальчонку родила…

По-людски, выходит, живёт, по-человечески.

Пашка удовлетворённо кивнул, принялся есть блины. Алия, спешно прожевав несколько, убежала в комнату, чтобы залипнуть в интернете.

Мирон бы построже воспитывал девочку, сильнее следил за успеваемостью, которая хромала на обе ноги. Дочка с трудом осваивала школьную программу по возрасту, успевала только там, где ей интересно, остальное было решительно безразлично. Правда в творчестве отрывалась по полной. Искусство во всех проявлениях, музыка, танцы – здесь Алия блистала на все тысячу процентов.

Мара не позволяла давить на сестру. Считала, что детство, которое было у неё, среди учебников, с погружением в сухие энциклопедические данные, с невозможностью испытывать самые простые эмоции, а если испытывать, то пугаться их – чистейшее зло.

Алия – обычный ребёнок, сейчас подросток со всеми полагающимися проблемами, скачками роста и настроения. Не станет она финансовым гением, и отлично.

Их семья настолько разная, многогранная, удивительная, что всем найдётся место.

Мужу, которые с маниакальной внимательностью следит за безопасностью всех и каждого, помня, что большие деньги – огромные риски.

Сестре, чья творческая энергия бьёт ключом, каждый раз в новом направлении. Сегодня она планирует инсталляцию, посвящённую защите природы, завтра создать К-рор группу, и ещё ни разу – сдать зачёт по общеобразовательным предметам вовремя.

Сынишке – юному полиглоту, на счастье интересующемуся не только миром науки, но и живыми реалиями. Походами с отцом, пусть это всего лишь ночёвка в палатке в собственном саду, зато готовили в настоящем котелке, настоящую походную кашу, рыбалкой с яхты мамы, заселением муравьиной фермы, ну и шалостями, ественно.

Трёхцветным питомцам, умнейшей Маре и сверхфлегматичному Тикеру, сопровождающими их везде, куда бы ни направились двуногие члены семьи, пришедшие на этот свет с единственной целью – служить Их Котейшествам.

– Пойду я, – встала бабушка Груша, символически оправив подол фланелевого халата. – Я чего приходила-то, – замялась у двери. – Калитка у меня покосилась маленько. Посмотришь? Я заплачу, – спешно кивнула она.

– Посмотрю, – улыбнулся Владимир. – Только без оплаты.

– Чего это без платы? – упёрла руки в боки упрямая бабулька. И кто здесь ещё бестолковый чалдон, спрашивается? – Деньги у меня есть, а вам двоих детей поднимать.

– Это, да, – смеясь, согласился Владимир.

Не поспоришь, детей поднимать.

– Пирожков испеките, – предложил он бартер.

– Чего, так и не научилась наша миллиардерша готовить? – усмехнулась в ответ бабушка Груша.

– Она может сварить яйцо, – важно заявил Владимир. – И сделать бутерброд, – словом «брускетта» решил мозги старушке не забивать.

Чинить калитку отправились втроём. Владимир копался с инструментами. Алия репетировала новую связку – понятно, план стать звездой К-рор пока в силе. Пашка с детским задором кувыркался с сугроба, высотой с забор.

Воздух стоял морозный, сладкий до одури, предвещающий так много счастья, что сдавливало в груди от предчувствия этого счастья.

Необъяснимого с точки зрения обычной человеческой логики и понятного на уровне подсознания любым, кто хоть раз любил, был любимым, растил своих детей в этой самой любви.

Внедорожник представительского класса подъехал бесшумно, остановился рядом с домом бабушки Груши. Оттуда выскочила Мара в лёгком, не по погоде пуховичке, подбежала сначала к Пашке, вереща на всю улицу, не скрывая эмоций, потом обняла Алию, крепко стискивая в объятиях.

Владимир замер, глядя на проявление чувств собственной жены. Не такая и редкость в последнее время и всё-таки драгоценность, рядом с которой все бриллианты мира – пыль.

– Привет, – подошёл он к Маре.

Своей жене. Своей женщине. Свой жизни.

Поцеловав в тёплую щёку, вдохнув привычный аромат петитгрейна – один запах на двоих. Их крошечная семейная традиция.

– Привет. Ты скоро? – покосилась на плоды труда мужа. – Я к бабушке Груше забегу и быстренько вернусь, – показала пакетик конфет «Коровка».

Вообще Мара честно пыталась найти альтернативу местной сладости, привозила конфеты со всех концов света, но бабушка оказалась непреклонна и своим предпочтениям не изменила.

– Полный багажник зимних вещей, нужно будет выгрузить, и к вечеру ещё привезут, – продолжила Мара.

– Зачем нам столько вещей? – прищурился Владимир, глядя на жену в упор.

– Врач не рекомендовал в ближайшие месяцы совершать перелёты, менять климатические и часовые пояса. Нужно больше находиться на свежем воздухе, есть экологически чистые продукты… Ну что ты замер, как истукан?! Чалдон бестолковый и есть чалдон! Я беременная, Мирон. Беременная! У нас будет девочка.

– Девочка… – повторил Владимир, не зная, как выразить то, что плескалось внутри. – Девочка…

– Чур, Марфой не называть, – засмеялась Мара.

Владимир подхватил смех, к ним присоединился Пашка, не понимающий, чему радуются взрослые. И Алия, оторвавшаяся от постановки собственного танца.

А почему, собственно, не Марфа?

Мироновская Марфа Владимировна – звучит? Звучит!