Как известно, хороший пистолет умеет делать дырки в голове. Но не всегда.

Хищно лязгнул курок револьвера. «Макс» дернулся в руке Ольховской, и щелкнул механизм прокрутки барабана. Тихомиров упал, хотя грохота выстрела не последовало.

Если быть точнее, режиссер не упал — он плюхнулся на стул, так удачно оказавшийся под его задницей. На несколько таинственных мгновений в кабинете режиссера-постановщика повисла тишина. Станислав Георгиевич будто тоже вслушивался в нее, затем судорожно вдохнул и произнес:

— Анечка, как ты смешно шутишь… — бледность на его лице пошла красноватыми пятнами. — Ты всегда была самой опасной шутницей. У меня сердце остановилось. Послушай, пожалуйста, стучит? Мне это важно!

— Стас, не ломай комедию. Твое сердце останавливается тысячи раз в день, и тысячи раз в день оно начинает биться снова. Спасибо за деньги, ты очень выручил! Дженькуе бардзо! — Ольховская наклонилась и поцеловала его в щеку. Потом достала носовой платок, весьма эротично намочила его кончик языком и оттерла помаду с лица Станислава Георгиевича.

— Чтобы Сафина не возмущалась, — пояснила художница. — И Лебединская тоже. Еще раз спасибо, мой хороший, добрый мальчик. Ну, все, мы пойдем. У нас с Сашей очень много дел, — Ольховская взяла меня под руку. — Идем, дорогой. Нужно еще успеть в галерею к Гинзбургу. И потом сам знаешь…

— Анечка, я ревную! — раздался сдавленный возглас Тихомирова.

Баронесса не ответила и вышла в коридор.

— Ань, когда ты приступишь к работе? — снова проявил себя режиссер-постановщик.

— Может быть, завтра. Пусть вырезают лес и стены замка. Закажи новые краски и кисти для моих художников! Сколько могут они рисовать этими огрызками! — повернувшись, ответила Ольховская. Прежде чем закрыть дверь, добавила: — Да, кстати, Стас, запасись мылом! Купи побольше! Я не шучу! Потом вспомнишь мой совет!

Дверь захлопнулась, оставляя Станислава Георгиевича наедине с опустевшим сейфом.

— Осетры моются с мылом! — баронесса расхохоталась, вспомнив мой рассказ о появлении идеи с мылом. Отпустила мою руку и протянула изъятые у режиссера деньги. Все, кроме червонца.

— Вы, моя леди, на редкость жестоки! Зачем же так с несчастным и любящим вас мужчиной? — я едва сдержал смех, убирая деньги во внутренний карман.

— Успокойся, ирландец. Это же Тихомиров — с ним по-другому нельзя. Что касается любви, то этот мартовский кот любит полтеатра и, наверняка, еще многих за этими стенами. Хотя меня, наверное, он любит больше всех, — сказала Ольховская с явным удовольствием. — Сейчас едем к Лазарю, продам картины, и ты завезешь меня домой. По складам уже как-нибудь сам. И еще… Статьи в газеты для тебя напишу я. Не вздумай сам браться за них. Я знаю как надо. Постараюсь подать все это мыльное драматичнее. Я же все-таки хоть немножко драматург, хотя эти плебеи не признают мой талант!

— Спасибо, дорогая! Я восхищен! Ты так много сделала! — я обнял ее, прижимая к стене. И успел поцеловать, прежде чем художница успела отвернуть голову. Сделал это нагло, жадно, в губы.

— Рублев! Сволочь! — Ольховская попыталась вырваться. — Естэс хоры умыслово! Да ты!..

— Да, я! — я осмелился поцеловать ее еще раз.

— Коварный! — она тяжело дышала. — Наглый! Подлый мерзавец! — голубые электрические глаза баронессы метали молнии. — Сехмет здесь! Владычица пустыни откусит тебе х*й! — в порыве эмоций аристократка позволила себе сквернословие. — Дуэль, бл*ть! — выдохнула она. — Шпаги!

— Да, дорогая! Ради тебя любой каприз, — без раздумий согласился я. — И обойдемся без секундантов. Да?

— Да! — ее грудь, небольшая и упругая, часто вздымалась. — Не смей больше делать так!

— Это отчего же? Ты сама назначила меня своим любовником. Я поступил так, как должен поступать любовник. И, заметь, от Тихомирова вышли мы под руку как сладкая парочка, — напомнил я, все еще прижимая Ольховскую к стене. — Какие могут быть возражения после этого⁈

В коридоре кто-то появился. Дама с седыми волосами, кажется в седовласом парике, и мужчина в темно-коричневом фраке. За ними семенила юная блондинка.

— Про любовника это только для Стаса! Уж мог бы догадаться, — понижая голос, прошипела баронесса. — Обнимай меня сейчас, пока эти смотрят. Пусть думают, что у меня завелся мужчина.

— Светлейшего дня, ваша милость! — с заметной издевкой приветствовала баронессу дама в парике. Мужчина, сопровождавший ее, поклонился.

— Будьте здоровы, Мария Григорьевна, — отозвалась Анна и оттолкнула меня, едва троица прошла мимо нас.

— Почему ты сказала ему, что я твой любовник, и зачем это разыгрываешь в театре перед ними? — я кивнул на прошедших по коридору. — Ань, мне очень приятно, но зачем?

— Я просто соврала Стасу! Знаешь ли, вранье бывает заразительным — от тебя передалось. А что такое? — она поправила растрепавшиеся волосы и, видя, что мой пытливый взгляд не отпускает ее, сказала: — И тебе какая разница, зачем? Есть много причин мне так сыграть. Захотелось подразнить Тихомирова и, конечно, подразнить тебя. Почему бы нет? Дразнить тебя мне нравится. Еще так сказала, чтобы Стас не слишком ко мне лип. Он утомляет этим, когда рядом нет его сучек. Все, пошли отсюда. Сам же спешил, и у меня теперь много дел. Придется снова возиться с эскизами декораций. Теперь нужно придумать новые для «Божественной истории», — Анна подняла сумку со свернутыми полотнами — она уронила ее, отбивая мой порыв.

— Ты спала с ним? — спросил я, когда мы спустились на первый этаж.

— Со Стасом? Что за вопросы, ирландец! Ты меня злишь! — фыркнув, Ольховская остановилась.

— Ну скажи! Меня бесит эта мысль. Говори, Ань! — я взял ее руку, обернувшись на двоих незнакомцев, появившихся из средней двери.

— Ты меня мучаешь, Рублев. Терпеть не могу такие вопросы! — она поджала губы и отвернулась.

— Просто скажи, как есть. Мы же друзья и, кстати, любовники! — как бы в шутку напомнил я.

— Нет… — с сомнением ответила она, наверное, имея в виду мой вопрос по постельным отношениям с плешивым живчиком с фамилией Тихомиров. — Чего так смотришь? Правда, нет, — добавила баронесса. — Все что могу сказать… В общем, мы играли с ним в барсучка. Да, со стороны это очень интимно. Было смешно и… Надеюсь, тебя это не слишком заденет. В общем, мне понравилось. Но я ни разу не просыпалась со Станиславом Георгиевичем в одной постели. Это точно. Так тебя устроит?

— Моя леди… — я сжал ее ладонь.

— И какого бы черта я с ним спала? — неожиданно продолжила она, перебивая меня. — У него любовниц половина актерской труппы! Вообще ты, как актер Савойского, — она усмехнулась, явно намекая на мое недавнее вранье. — Ты представляешь, что такое Савойский? Это клубок ебу*ихся змей, Саш! Преимущественно гадюк. Причем нельзя разобраться, кто здесь кого имеет. Но это не относится ко мне. Все! Тебе не надо лезть в эти вопросы! — решительно добавила она.

— А если я ревную? Ты меня зацепила и меня это все… Меня все это злит, — сказал я, не слишком сильно преувеличивая свое душевное состояние.

Нет, я никогда не отличался ревностью. Даже Ольгу как-то не ревновал, хотя моя невеста из прошлой жизни позволяла кое-какие вольности на вечеринках. Однако слишком горячая сцена Ольховской с лысым хреном меня задела. Зацепила какие-то тайные струнки! Быть может, в этом повинен прежний Рублев — отголоски его излишне чувствительной души. Не то чтобы эти ощущения можно было бы назвать ревностью, но уязвленным мужским самолюбием вполне можно. Сам не понимаю, как я мог так быстро всего за два дня увлечься дамой из Варшавы. Да, она в моем вкусе. Красивая, экстравагантная, сумасшедшая, что придает приятной остроты отношениям с ней, но все же… В сердечных вопросах я довольно толстокожий тип, и зацепить меня всерьез способна редко какая обольстительница.

— Терпи, господин Аппельсин, если так. Это даже очень хорошо. Мне нравится, когда меня ревнуют. Только если не слишком этим достают, — она направилась к двери в фойе. — Ой, Аппельсин, а влюбись в меня. Правда, влюбись. Тебе будет интересно и мне приятно.

— Ой, милая варшавская пани, а давай лучше это сделаешь ты. Ты в меня. Мне тоже это будет приятно. И интересно станет нам двоим, — посмеиваясь, выступил я со встречным предложением.

— Боги! Как ты далеко улетел в мечтах! Не нужно так отрываться от земной поверхности, — она схватила меня за рукав и дернула вниз.

— Ты сказала, что играла с Тихомировым в барсучка, — вспомнил я. — Что это за игра?

— Это… особая игра. Вообще, я ее придумала сама, когда наблюдала за возней актеров среди моих декораций. Сейчас я тебе не скажу, что это за игра. Но может быть, как-нибудь скажу. Если выпадет подходящее настроение, — баронесса ответила на приветствие кому-то из своих знакомых.

Мы вышли из театра. Слева на стоянке нас ждала повозка Сбруева.

— А давай устроим твоего барсучка сегодня же! — решил я, спускаясь по ступеням к площади. — Хочу понять, что это.

Ольховская прыснула смехом:

— Милый, наивный мальчик! Тебе еще рано играть в такие игры! — она продолжала смеяться.

— Я не понимаю, в чем проблема! — я схватил ее за руку.

— Все! Все! Едем к Лазарю Евсеевичу! — она направилась к нашей повозке.

В картинной галерее Гинзбурга художница получила за свои шедевры 980 рублей. Ее приятель, тот самый Лазарь Евсеевич, настаивал, чтоб Анна не спешила с продажей. Якобы тогда она смогла бы выручить за эти картины намного больше. Мол, были у Гинзбурга богатые клиенты на такие полотна. Но Ольховская ждать отказалась. Из девятиста восьмидесяти рублей она взяла себе сто восемьдесят, остальные отдала мне. Таким образом мой долг перед баронессой возрос до двух тысяч. Признаюсь, этот долг меня не тяготил, в отличие от банковского займа и денег, взятых у Старовойтова. Не тяготил потому, что он как бы сближал меня с Ольховской, становился дополнительным скрепом наших отношений.

— Ань, давай к тому, что я скажу сейчас, ты отнесешься серьезно, — произнес я, когда мы заканчивали обед в небольшом ресторанчике рядом с художественной галереей. — Ночевать тебе на Павелецкой сегодня и в ближайшие ночи опасно. Я прошу, я настаиваю, чтобы ты провела эти ночи у меня! Ты же понимаешь, твой варшавский приятель так не оставит произошедшего. Малевич будет тебя искать! И даже если он не знает, где ты живешь, найти тебя несложно.

— Успокойся, пан Аппельсин. В нашем доме надежные консьержи. Кстати, Никита Максимович обычно дежурит с пистолетом. И не забывай про Сехмет — богиня-львица хранит меня, — она ковырнула десертной вилкой треугольник краковского торта. — Вообще, что за глупости, ночевать у тебя! Надеешься затянуть меня в постель? Только честно!

— Да, — с абсолютной откровенностью признал я.

— Подлец! — подавшись ко мне, прошипела полячка, но глаза ее при этом смеялись. — Знаешь, сколько мужчин желают затянуть меня в постель? Если я пойду на поводу хоть небольшой их части, то мне некогда будет кофе попить.

— Если каждому давать, поломается кровать! — вспомнилась мне поговорка из прежнего мира.

— Именно! — Ольховская расхохоталась. — Так что умерь свой пыл, мой мальчик, — она сделала еще глоток кофе и достала пачку сигарет с изящной надписью на цветочном фоне «Госпожа Алои». — А вообще… — она поманила меня пальцем и, когда я наклонился над столом, провела ладонью по моей щеке. — Ты мне нравишься. Очень нравишься. Только, Сашш, мне нужно работать, а не прятаться по чужим квартирам — есть обязательства перед Стасом. К тому же я терпеть не могу просыпаться у кого-то в гостях. Потом чувствую себя больной весь день.

— Ты у себя в квартире что ли делаешь декорации для сцены? — спросил я, добавив в кофе ложку сахара — отчего-то хотелось сладкого. — Они же огромные!

— Конечно же нет. Сами декорации делают другие люди, и раскрашивают их другие. Я занимаюсь только моделями. Воображаю, как это будет выглядеть на сцене, рисую эскизы. Иногда для наглядности вырезаю и склеиваю из картона разные варианты на суд капризного Тихомирова, — баронесса вытянула из пачки длинную и тонкую сигарету. — В общем, за меня не надо переживать. Как и за мою работу не надо. Если будет скучно, завтра с утра приезжай за газетным статьями. Я скажу к кому с ними обратиться. Или можем вместе проехаться по двум-трем издательствам, куда я уже обращалась с анонсами театральных спектаклей. Кстати, газеты одни из самых тиражных: «Огни Москвы», «Сударыня-столица», «Время перемен» и еще кое-что. Потом отвезешь меня в театр. Договорились?

Я кивнул.

Ольховская несколько минут сидела молчаливой, глядя в окно, изредка затягиваясь табачным дымом. Я всерьез опасался, что к ней вечером или ночью может нагрянуть Малевич или его плохиши. Ведь ясно, ее приятель-поляк при больших деньгах, причем деньгах криминальных. Ему ничего не стоит послать своих бармалеев, которые способны на самые скверные деяния. Разве может какой-то консьерж стать для них препятствием на пути к ее квартире? И какая нахрен Сехмет⁈ Как безмолвная статуя быть хоть какой-то защитой⁈ Я слишком мало знал о магии в этом мире, однако вера в чудеса меня перестала дурачить еще в детстве.

— Ань, пожалуйста, не ночуй сегодня у себя. Пожалуйста! — настоял я, погладив ее пальцы. — Хочешь, я, как твой Тихомиров, стану на колени?

— Нет, ирландец! Нет! Без тебя разберусь, где и как провести ночь! — резко сказала Ольховская, потом смягчилась. — Не дави на меня! Правда, не люблю, когда так! Я превращаюсь в Сехмет, когда меня принуждают к чему-то! И не беспокойся, у меня очень крепкая дверь. Еще при мне револьвер. Кстати, нужно зайти в оружейную лавку, купить патроны. Я давно хотела себе хороший пистолет. Этот «Макс» вполне приличный, правда тяжеловат. Вот, спасибо за него Рэсту и тебе. Мне понравилось, что ты не испугался Ко́зю и его быдло. Да еще так ловко выбил «Макс» у этого дурочка.

— Может, я у тебя сегодня заночую? — предложил я, сделав два крошечных глотка кофе.

— Естэс хоры умыслово! — она рассмеялась. — Ирландец, ты не перестаешь удивлять меня наглостью и напором! У меня одна кровать, поэтому нет. Но если будешь послушным мальчиком, то… Может, как-то проведешь ночь у меня на диване. После дуэли это обсудим. Двух дуэлей. Тебе же предстоит еще одна: со мной. Теперь я буду молить Сехмет, чтобы ты не сильно пострадал в первой. Иначе… — она наклонилась над столом, и ее декольте разошлось в стороны, — моя победа над тобой будет слишком легкой, а я так не люблю. Хорошее не должно доставаться легко, иначе оно быстро теряет ценность.

Я с огромным удовольствием смотрел на ее холмики, выглядывавшие из-под складок синего жаккарда. Все-таки они у нее не такие уж маленькие. В ладонь мою вряд ли поместятся. Ольховская, конечно, видела куда направлен мой любопытный взор, и даже подалась еще вперед. Она провоцировала меня, сучка! Вот как ее понимать? Ей нравится так играть, приближать, потом отталкивать; называть любовником и тут же отменять сказанное.

— Аппельсин… — сказал я, заставляя думать, что как бы Анна не водила меня за нос, самым важным для меня остается «АпПельсин», и уже потом можно поиграться в другие игры.

Я оставил на столике рубль чаевых, и мы вышли. Минут через двадцать повозка Сбруева остановилась у дома баронессы, и мне предстояло распрощаться на сегодня с Ольховской.

— Ваша милость, — я поймал ее руку и притянул к себе. Затем обнял Анну и поцеловал в губы.

— Не наглей, Рублев, — шепнула баронесса, когда наши губы разъединились. Произнесла это она вполне мирно — в этой недотроге не было прежней строптивости.

Взяла теперь уже пустую сумку из моей руки и пошла к своему подъезду. А я подумал, что польский акцент Ольховской меня дразнит не меньше, чем ее манеры и повадки. Кажется, Малевич называл ее Кошкой? В самом деле, в Ольховской было что-то кошачье. Не мудрено, что при столь привлекательной внешности она гуляет сама по себе. Да и ведет себя иной раз так, словно у нее семь жизней, как у того кота… Тибера.

Как я и предполагал, цены на мыло заметно поднялись. Сбруев провез меня по трем самым крупным складам и трем мелким. Так попросил его сделать потому, что думал, будто в крупных складах клерки более информированы о колебаниях цен на рынке, а на складах мелких типа шарашкиных контор могли не следить за этой хренью… Как ее там называют: Волатильностью — во, вспомнил умное слово, если оно тут уместно. Ладно, слишком мудрить мне не идет. Я решил по-простому: сравнил цены на разных товарных точках, затем вернулся на склад Ростовцевых и купил 71 ящик астраханского мыла по цене 11 рублей 20 копеек. У Ростовцевых брал только астраханское, поскольку делал основную ставку на то, что именно оно пойдет в наибольший рост по цене.

Затем мы заехали на товарный двор Сагадаевых. Там я оплатил покупку и доставку еще 33 ящиков астраханского по 10.95 за ящик — увы, у Сагадеевых больше мыла не было. Вообще 10.95 за ящик — лучшая на сегодня цена, потому как на Башкирских складах как раз во время моего визита кладовщик уведомил меня, что цена на за астраханское подскочила до 12.80, и я почувствовал кое-какую «мыльную» суету. Наверное, она только начиналась. Что ж, завтра я надеялся раздуть ее посильнее газетными статьями, да и Ильич при возможности рассказывал всем знакомым, что скоро столица останется без мыла.

Итого, сегодня я прикупил 104 ящика отличного мыла в дополнение к 95 заказанным вчера на складах Ермолиных, потратив 1205 рублей с учетом погрузки и доставки. Было желание взять еще хотя бы 50 ящиков, но не рискнул. Жадность — хреновая штука. Она часто ослепляет, ведет в такие дебри проблем, что не сразу понимаешь, куда попал. Потом начинаешь грызть ногти и скверно думать о собственном умственном состоянии. Да, моя афера с мылом не обещала стать громкой и сказочно-прибыльной, но в первый раз я предпочел не слишком выделяться и рассчитывал на небольшой, но надежный доход. Да и потратить на сегодняшний день я больше не мог. Ведь мне край как нужны деньги на ремонтные работы в торговом доме. Долг графу Старовойтову и грядущую выплату гильдейского сбора я уже отложил в отдельные подписанные конверты.

На обратном пути со складов мы с Ильичом завернули к «Богатею». Кутузов оказался на месте. Увидев меня, засуетился, занервничал, рассказывая о своих непосильных метаниях по столице.

Потом отчитался об исполнении моих поручений и том, что все-таки договорился со некой строительно-ремонтной артелью «Габрелян и сыновья» насчет работ в нашем торговом доме. Их главный, некий Оганес Аршакович, якобы уже приезжал, произвел замеры, поцокал языком, помахал руками и обещал завтра же с утра появиться со своими предложениями и предварительными прикидками по смете — Картузов дал ему мой адрес.

Я проверил, как разместили ящики с мылом на складе, с усмешкой выслушал нытье Картузова по «мыльной» афере и направился домой. Сегодня решил провести серьезную тренировку с пробежкой по району. Все-таки до боя с Ряхой оставались сутки с небольшим, и требовалось поскорее приводить тельце Рублева в приемлемую форму.

Ах да, в планах у меня намечалась еще одна дуэль — с госпожой Ольховской. Не представляю, что задумала баронесса, и как она меня победит. Допустим, Анна на самом деле хорошая фехтовальщица, а я в подобном соревновании полный нуб. Ну, и? Не проткнет же она меня шпагой насмерть. Ладно, подурачимся, если ей так хочется. Уже сейчас у меня не имелось сомнений, что поединок с Ольховской хоть на шпагах, хоть столовыми ложками, станет самым приятным, самым желанным сражением в моей жизни.

— Ильич, ну ты как там, не сильно расстроен этим? — спросил я, указывая на подранный бок его повозки и торчавшие гвозди. Глянул на окна своего дома, там вроде возникло какое-то пока непонятное оживление.

— А чо поделаешь. По уму ремонт нужен. Но тут его быстро не сделаешь. Брус, понимаешь ли, треснул. Там внизу, видишь, правый несущий? И что-то не так с осью, — он тоже спрыгнул наземь и добавил: — Я же завтра вам, барин, потребуюсь?

Я кивнул.

— Посему не знаю, как быть. Может, у Никифора возьму его повозку, а эту отгоню нашему мастеру, — решил он, дергая себя за бороду.

— Давай так, — согласился я, полез в карман и достал еще пару червонцев сверх обещанного. — Вот это возьми, надеюсь, поможет с ремонтом. — Сбруев было начал упираться, но я сжал его пальцы, заставляя взять купюры. — Ездить со мной, Ильич, тебе должно стать полезно и прибыльно, а не опасно. Да, сегодня выдался дурной день, но что поделаешь. Надеюсь, завтра обойдется без стрельбы и мордобития. Давай, до утра. За мной к девяти или лучше к восьми тридцати. Подождешь у нас, чай попьешь, пока я соберусь.

Я направился к дому. Когда Сбруев забрался в повозку, я повернулся и сказал:

— А знаешь, не далек тот день, когда у меня появится свой домкан. Место водителя в нем за тобой!

Извозчик расхохотался и покачал головой. Я подмигнул ему и вошел в дом.

Вот тут со мной стряслась очень странная встреча.

— Саша!

Я повернулся на приятный и нежный, чуть возбужденный голос. Роскошная блондинка, лет тридцати пяти, всплеснула руками. Ее серые с дымчатой голубизной глаза широко и радостно смотрели на меня. Мои же, изумленные, уставились на возмутительное декольте незнакомки. Оно было так широко, что едва удерживало крупную грудь.

Так, стоп! Кто это? Как я должен отреагировать? Что сказать? Типа «привет» или «здрасьте»? Кто это вообще? Память прежнего Рублева молчала. Подлая, коварная сука-память притаилась где-то в темном уголке моей черепушки и будто издевалась надо мной. «Кто это⁈ Кто это, бля*ь⁈» — задал я вопрос себе.

И надо было что-то делать! Как-то реагировать, потому как пауза затянулась до неприличного, вдобавок и Марфа появилось со столовой, тоже выжидательно глядя на меня.

Ладно, отреагирую. Моя логика проста: раз ко мне по-хорошему да с таким теплом, то я отвечу тем же.

— Здравствуй, дорогая! Как же я рад! — я тоже всплеснул руками. Даже вышло так, что прихлопнул в ладоши: — Как же я ждал тебя! — улыбаясь во все зубы, сделал несколько решительных шагов вперед.

Аппетитная блондинка тоже не осталась на месте. Мы обнялись. Это вышло скорее по ее инициативе, но и я не остался в долгу — с желанием прижался к великолепной груди. Вдохнул аромат дорогих духов.

— Ах, ты какой! — вскликнула блондинка, поцеловав меня в подбородок и потираясь своей щекой о мою. — Такой большой! Взрослый! И колешься, несносный мальчишка!

— Извини, — я тоже чмокнул ее. В щеку. — Не побрился. Представляешь, некогда было. С утра в разъездах. А ты… — я решил, что к этой любвеобильной незнакомке уместнее обращаться на «ты». Наверняка она очень хорошо знает меня. Вот только кто она?

— Полина Борисовна, — подала голос Марфа, с довольной улыбкой наблюдавшая за нашей встречей. — Вы представить не можете, как изменился наш Саша! В самую лучшую сторону! Дома теперь не сидит, весь в делах. Старается, обещает «Богатей» поднять, наладить полезную торговлю. Ну, про театр я вам уже говорила! И про Лизу тоже!

— Это чудесно, Марфа! Я молилась, чтобы у вас все было хорошо! И чтобы эта Самгина наконец исчезла из его жизни! Мария Магдалина! Она услышала мои молитвы! — ответила Полина, на миг повернувшись к служанке, а затем шепнула мне. — Хочу с тобой… — она часто дышала, — наедине поговорить.

— Ко мне поднимемся? — негромко предложил я и, видя в дымчато-голубых глазах гостьи приятное согласие, сказал Булговой: — Марфа Егоровна, пожалуйста, ко мне в комнату сделайте чайку да двоих. И что-нибудь перекусить вкусное. Пусть Лиза принесет.

— Так Елизавету я домой отправила, барин. Рассудила, что сама управлюсь. Утром она придет. Сама сейчас все подниму, — служанка, вильнув полной кормой, скрылась за дверью в столовую.

После того, как Марфа назвала гостью «Полиной Борисовной», в моей памяти начало многое проясняться. Конечно же, эта дама, что стояла передо мной, моя любимая тетушка Поля. Память прежнего Рублева все-таки соизволила проясниться. На какой-то миг я даже будто ощутил ее теплые, заботливые руки, которые нянчили меня. Теперь я хоть понимал, к чьей груди прижимался. Да, кстати, у нее день рождения, кажется, где-то рядом, в начале лета. Должно исполниться 38, и живет она в Феодосии. Там у них с мужем приличный семейный бизнес: мебельные цеха, виноградники и большая винодельня.

Мы поднялись в мою комнату. По пути Полина Борисовна расспрашивала о чем-то из прошлого, чего я не помнил, и мне приходилось увиливать от ответов, отшучиваться. Когда же вошли в мою комнату, я включил свет — уже начинало смеркаться — и усадил ее в кресло. Освободил часть стола для чаепития с легким ужином.

— Может, все-таки лучше в столовой? — предложил я. — Здесь с ужином неудобно.

— Саш, я ненадолго. Я же сегодня только прилетела «Воздушным трактом», нужно привести себя в порядок с дороги. И еще у меня встреча — ужин в ресторане. Так что насчет моего ужина не беспокойся, — сказала она, закинув ногу за ногу. — Марфа про тебя такого наговорила, что я очень растрогалась. Даже не знаю, как к этому относиться. Хочу, чтобы ты сам все прояснил. Готов? — В ее взгляде вдруг появилась строгость.

— Да, Поля, — я придвинул стул и сел рядом с ней. Ну все же платье с таким декольте тетушка зря надела. Если она, конечно, не ставит цель свести с ума всех встречных мужчин.

«Грудь у нее ох*енная! И задок тоже!» — раздался беззвучный и ошалелый голос Весериуса.

Этот мерзавец витал где-то рядом, и я так же беззвучно ответил ему:

«Сгинь, Весер! Какого ты появляешься всегда в самый неподходящий момент! Будь человеком, не порти все, как ты обычно это делаешь!»

«Потолковать надо. Давай, не долго с ней. Я пока здесь!» — ответил он и стих.

— Саш, ты слышишь? Чего у тебя глаза бегают? — Полина Борисовна положила мне на колено белую руку с красивыми розовыми ногтями.

— Извини, Поль. День, выдался тяжелый, никак в себя не приду. Я слушаю, — я наклонился и положил на ее ладонь свою.

— Ты мне главное скажи, с Самгиной ты точно расстался? Меня этот вопрос заботит второй год. Я тебе писала, а ты не ответил. Писала насчет этот Самгиной. Не для тебя она, Саш. Даже если у тебя с ней что-то получится, с ней ты будешь несчастным человеком. Я тебя слишком люблю, чтобы спокойно принимать твои страдания, — брови госпожи Лебедевой приподнялись, и, казалось, ее красивое, полное женского цветения лицо выражает мучение.

— Полина Борисовна, с Самгиной все. У нее там какой-то барон, свои интересы, у меня интересы свои. Марфа, наверное, уже рассказала, что я плотно занимаюсь «Богатеем» — мне не до Насти. Не хочу вспоминать о ней лишний раз, — ответил я, опасаясь, что тетя сейчас затронет самую неприятную тему — тему моего повешенья или предстоящей дуэли с Карпиным. Чтобы увести разговор в другое русло, я сказал так, вставая: — Полина Борисовна, даже предъявлю вам кое-какие доказательства своего окончательного разрыва с этой меркантильной барышней. Так сказать, для спокойствия. Минутку.

— Мне больше нравится, когда ты меня называешь Полей, — заметила моя госпожа Лебедева. — И без «тети». Саш, не делай меня слишком старой, хотя бы на словах.

— Старой? — я обернулся, открывая шифоньер, затем дверку сейфа. — Какая же ты старая, Поль? Если бы не Николай Сергеевич, я бы приударил за такой «старушкой», куда с большей охотой, чем за Самгиной и прочими хитрыми дурочками, — попытался пошутить я.

— Саша! Ты проказник! — она рассмеялась, и мне показалось, что моя вовсе не тонкая шутка ей понравилась.

— А теперь, леди-весна, смотрите на маленькое доказательство чистоты и покоя моего сердца, — я открыл шкатулку, придвинув ее ближе к своей милейшей тетушке. — Это колечко…

— Ах! — Лебедева просияла, глядя, как играет свет на гранях крупного сапфира, искрится в крошечных бриллиантах.

— Я покупал для Самгиной. К нему еще прилагались серьги. В общем, дурак был, наивно думал ее этими цацками увлечь… — я вытащил кольцо из бархатного ложа, положил его перед Полиной Борисовной и пересказал все, что произошло утром во время визита Самгиной. Не забыл сообщить, что подарил серьги служанке Лизе, чем едва не взорвал растревоженное сердце своей бывшей невесты.

— Саш, ты сумасшедший! Правда! — тетушка, приоткрыв рот, несколько мгновений смотрела на меня. — Мария Магдалина! Я представляю Настю! — она рассмеялась, розовея в щеках и качая головой. — Конечно, ты ее приземлил с небес с плеском в лужу! Но извини, такой ценой! Хотя, тебе виднее, если дела с «Богатеем» пошли на подъем, и ты можешь себе такое позволить, то… Я очень, очень рада за моего любимого мальчика. Слышишь?

— Да, — мне нравилось, как искрятся ее глаза.

— Но мой тебе совет! Настойчивый совет: это кольцо… — она повернула его, разглядывая камни, затем примерила на палец. — Не вздумай подарить его Лизе. Даже если дочь Булговой тебе очень нравится, все равно не вздумай! Ты пойми, она не нашего сословия. Дело даже не в этом. Я же помню ее еще девчонкой. И ты, и она росли у меня на глазах, когда еще Марфа убирала в моем московском доме. Лиза хорошая девочка, добрая, трудолюбивая — вся в мать. Но, Саш, она тебе просто не подходит. Она не та девушка, на которой можно жениться или даже просто строить серьезные отношение. А кольцо… Понимаешь, кольцо — это магия. Даря кольцо девушке, ты совершаешь очень серьезный поступок. Ты ее как бы окольцовываешь, и это порождает очень серьезную связь. С Лизой… — госпожа Лебедева замолчала, услышав шаги в коридоре, и полушепотом договорила: — с ней тебе это не нужно. Если хочешь сделать подарок, то дари что-то другое.

Марфа Егоровна внесла широкий поднос с чайными чашками, чайником и сладостями.

— Ты понял меня? — спросила тетушка, когда служанка вышла. — Обещай, что послушаешь!

— Обещаю, Лизе колечко не достанется. Кстати, могу тебе подарить. На руке любимой тетушки очень красиво смотрится, — сказал я и тут же подумал об Ольховской. Черт, дернуло меня за язык! Куда уместнее и полезнее было бы сделать такой подарок баронессе!

— Нет, ты сумасшедший! Саш! — Полина Борисовна встала. — Я же знаю, это кольцо очень дорогое. Я понимаю толк в таких вещах. Мне было бы очень приятно, что ты ко мне относишься именно так.

Я на миг замялся. Да, кольцо конечно было бы в тему подарить Ольховской! И чего я раньше не подумал об этом⁈ Но давать заднюю как бы не моя манера. И если подумать чуть глубже: госпожа Лебедева — дама при больших деньгах. То есть у нее есть то, в чем я сейчас остро нуждаюсь. Если придется туго, то я смогу занять у нее более серьезные суммы, чем у графа Старовойтова. Некрасивые у меня мысли, хитрожопые, но… Но моя корысть здесь не так велика, она вполне себе замешана на добрых намереньях, и мне же надо как-то двигаться в гору.

— Поль, я так хочу. Почему бы нет? Если тебе приятен такой подарок, то мне тоже, — я сжал ее пальцы, давая понять, что кольцо теперь ее. — Считай ты окольцована мной.

— Скажи еще, как ты назвал меня, — попросила она, еще больше растерявшись.

— А как я тебя назвал? — не понял я, чувствуя смущение передо мной женщины, которая воспитывала в детстве прежнего Рублева и была старше его почти на 14 лет.

— Леди… — она выдержала паузу, давая мне возможность продолжить.

— Леди-весна, — вспомнил я.

— Дева Мария! Да! Как ты изменился! Саш! — выдохнула она, глядя на меня с удивлением и будто бы даже с восхищением. — Ты со мной сейчас шалишь как взрослый мужчина! Так же нельзя!.. Тебе так нельзя… — прошептала она, что-то недоговаривая. Затем обняла меня и ее теплые губы обожгли мою щеку. — Извини, я побегу. Даже чай не сможем вместе попить. Меня к восьми будут ждать в «Персидской царевне». Нужно успеть еще домой успеть.

— Да, Поль. Ты, кстати, в Москву надолго? — я направился за ней к двери.

— Надолго. До осени точно, и может быть до зимы. Я же с мужем хочу открыть здесь свой винный магазин. Пока Коля управляется в Крыму, буду здесь. Подыщу удобное место в центре, согласую текущие вопросы в департаменте и гильдии. В общем, скучно мне не будет. И с тобой буду видеться часто. Мне очень интересно, что ты делаешь с «Богатеем». И, кстати, — она повернулась, едва дойдя до лестницы. — Насчет театра особо интересно! Саш, ты правда будешь играть на сцене?

Эх… Придется снова врать:

— Да. Пока в одном спектакле, — отозвался я и отвел взгляд.

— В «Багровые ночи», — подсказала снизу Марфа Егоровна. — Говорят, жуткий спектакль. Человек там вешается прямо на сцене. И много убийств. Но наш Саша очень талантлив, все это может.

— Я же очень люблю театр, Саш. Вообще, ты меня очень удивил. Ты меня просто потряс! Скоро приду, об этом поговорим. О театре! — пообещала тетушка, направляясь к входной двери.

Когда она ушла, Марфа Егоровна сообщила:

— Не стала ей говорить про вашу дуэль, барин! Пожалела ее сердце. Если мое теперь так болит, то пусть хоть ее будет в покое!

— Спасибо, Марфа Егоровна! И вы не переживайте так! Уверяю, эта дуэль — совсем мелочное дело. По ее итогу меня может украсит лишь несколько синяков — не более того. Уж согласитесь, синяки точно стоят чести и уважения, которые следует отстаивать. Ужинать буду попозже. Дам тогда знать, как соберусь. А пока попрошу не беспокоить — буду очень занят с документами, — соврал я, помня, что в моей комнате притаился Весериус. Не хотелось, чтобы служанка заходила и лишний раз видела вездесущего призрака.

Войдя в комнату, я включил еще один светильник, тот, что свисал над прикроватной тумбочкой и огляделся. Признаков мага не чувствовалось. Обычно я определял его близость как нечто неуловимое, вроде легкого шевеления воздуха.

— Весер! — вслух произнес я.

Ответа не последовало. Ну и хрен с тобой. Я решил не тратить время и приступил к тренировке. Провел легкую разминку и уже когда занялся растяжкой, услышал в беззвучный голос мага: «А кто такая Ольховская?»

— Появился? Давай, выкладывай, что за срочное дело, — я замер в полушпагате.

— Да есть дельце. Так сказать, личное, — магистр неторопливо материализовался над столом, отчего-то мерцая, покачиваясь, словно змея под дудку факира. — Про Ольховскую хоть кратко расскажи и сразу перейдем к моему делу. Уверяю, оно тебе понравится.

— Откуда ты о ней знаешь? Эй! Не виси над столом! — потребовал я, отгоняя его как муху взмахом руки. — Чай здесь стоит! Еще какой-нибудь трухи с тебя в чашку свалится!

— Ты о ней думал, как о чем-то важном, вот я и спрашиваю, — Весериус послушно отлетел в сторону: — Баронесса, да? Милое личико, красивые глаза, жопа червой. Хочешь ее трахнуть?

— Весер, ты мои мысли что ли подслушиваешь⁈ — вот это меня задело, я тут же вышел из полушпагата, встал.

— Саш, не кипятись, а то обваришься. Я не подслушиваю. Просто некоторые мысли у тебя бывают слишком громкими, и я их могу иногда слышать. Уверяю, такое бывает редко. Так расскажи мне о ней — это может быть важным, — отлетев в сторону, призрак уплотнился. Теперь от обычного человека его отличало лишь то, что он зависал в полуметре над полом.

Я рассказал ему про Ольховскую. Скрывать это не было никаких причин — пусть знает, завидует, старый, бесплотный мудак. Он попросил меня пересказать еще раз в подробностях момент встречи с ней, затем родил вот так:

— Понимаешь, мой друг, такое явление твоей волшебной красотки может быть следствием игры клана Гульхиар. Тебе нужно быть поосторожнее с ней и всем, что происходит вокруг тебя, когда она рядом.

— В смысле? Ты хочешь сказать, что она хетайла или подослана ими? — я вспомнил, что маг несколько раз называл этот клан — Гульхиар. Да, да, точно было. И якобы эта потусторонняя конторка не ладила с другим кланом — Аурлу, в который входила Ириэль.

— Нет, все не так грубо. Она ни в коем случае не хетайла — в этом не сомневайся. И ее точно никто не подсылал, — уверенно сказал магистр. — Хетайлы так не играют. Они все делают намного тоньше. Они оказывают влияние на какие-нибудь незаметные нам мелочи и этим тянут невидимые паутинки причинно-следственных связей, чтобы повлиять на грядущие события. Это срабатывает не всегда, но часто. Так они поступают, чтобы не вступать в конфликт с богами. В данном случае хетайлы из Гульхиара могли устроить так, что твоя обольстительница вышла из театра ровно в то время, в которое ты в театр зашел. И в дополнение ко всему в фойе оказался барон Карпин. Да и дверь, распахнутая твоей полячкой, как-то очень кстати его задела. В общем, есть кое-какие настораживающие совпадения.

— Хрень какая то, — с большим сомнение сказал я.

— Хрень, не хрень. Это лишь мое предположение, которое имеет не мало оснований. И про вашу стычку с дружком баронессы я могу сказать тоже самое. Быть может, клан Гульхиар для этого тебя и свел с Ольховской, чтобы ты нажил себе большие проблемы или вовсе исчез из числа живых. Ты же, Саш, любишь лезть в неприятности, — напомнил магистр, снова наступая мне на больной мозоль.

Я поморщился: сколько можно жевать эту тему. Да, я такой! И вряд ли что-то сможет меня изменит!

— Да не сердись. Я сам такой, — добавил он, будто подслушав мои мысли. — То, что я сказал, это так, как бы взгляд на события вокруг тебя с другой стороны. Мы же очень хорошо видим глупости и грехи других, но в упор не замечаем своим собственные. Если быть честным, то я тоже часто лезу во всякое дерьмо. При жизни был таким, и смерть меня ни капли не изменила. Пожалуй, даже наоборот: ведь относительная неуязвимость в тонком теле снимает многие опасения и запреты. Но ты, Саш, к моим словам прислушайся. Особо возьми во внимание, что с Ольховской может быть не все просто. Если в вашем знакомстве заинтересованы черти из Гульхиара, то они тебе точно не друзья, и от них можно отгрести проблем.

— Тонкие влияния… Ниточки-паутинки каких-то там связей… Весер, но ровно такую логику можно применить к совершенно любым событиям в этом мире. К примеру, сегодня меня навестила тетя Поля. Может и ее встречу со мной устроили хетайлы? — я замотал головой, не желая принимать эту чушь.

— Кстати, тетя Поля… Какая у нее грудь! И задница! Ах, какая женщина! Я любовался и плакал! Любовался и плакал! Плакал от того, что имею возможность лишь созерцать, но не прикоснуться к ней по-настоящему. Ты бы затянул ее в постельку, Саш? Ну так, честно, покайся как другу! — улыбка на физиономии призрака вышла лихой, от уха до уха.

— Ты дурак? Что за идиотский вопрос! — вспылил я. — Она моя тетушка! Дошло — нет⁈ Она нянчила меня, когда мать была в разъездах! Думать о таком грешно,– я накинул халат на вспотевшее тело. — И тебе это нахрена знать?

— Думать об этом не грешно, мой друг. Здесь как раз наоборот: грешно не думать, когда рядом такая дама! И ты же… Ну, давай будем честны: ты не ее племянник. Тот хорек, к всеобщему счастью, удавился. А ты — Большой игрок. Большому игроку вовсе не грех прильнуть к большой груди Полины Борисовны. Зря ты так буйно к этому относишься — это вполне здоровые мысли, особенно в твои годы. Ладно, если не хочешь говорить на трогательные и приятные темы, то не стану их навязывать, — магистр подлетел к столу, заглянул в опустевшую шкатулку. — С кольцом тетушке — это правильно. Все-таки хоть и ерепенишься, а башка твоя работает в правильном направлении, — он снова рассмеялся. — Еще раз напомню про Ольховскую. Если заметишь какие-то странности с ней или вокруг нее, то в тот же день извещай меня.

— Странности? Да Аня вся из себя странность! Прекрасная и бесконечная странность! — я взял чашку с остывавшим чаем, сделал два жадных глотка, чтобы промочить горло.

— Это я уже понял из того, что ты рассказал. Все это передам Ириэль. Пусть она думает, щупает связи. Понять все это, прогнозировать последствия мы никак не можем. А она может. По крайней мере попытается. Понимаешь, мы — люди, и наш уровень игры другой, он приземленный, земной. А эти, — он махнул рукой, наверное, имея в виду хетайлов, — играют на тонком плане. У них карты другие — их мы не можем видеть. Поэтому самое мудрое этим вопросом не слишком заморачиваться, но все же быть настороже. И теперь о самом главном, мой друг. Собственно, за этим я появился.

— Ну и? — я ожидал продолжения его сложноватой по смыслу речи.

— И… Понимаешь, я очень устал за последние дни. Выпало много работы. Это у тебя здесь прошли одни веселые сутки или чуть больше. Я же потратил почти три дня на труды в мрачном, поганом мирке. Бля*ь, устал я, Саш, — он наклонил голову, как-то странно поглядывая на меня.

— Тебя что, спать уложить или сделать расслабляющий массаж? Давай, не грузи, говори по существу! — поторопил я призрака.

— По существу так: мне нужно твое тело. Напрокат, мой друг! Только напрокат! — поторопился сказать он, почуяв мой яростный протест. — И не кипятись! Всего-то твое тело! Сейчас я сделаю тебе такое предложение, от которого может отказаться только конченый идиот. Ты же не такой, правда?

Приветствую, уважаемые читатели!

Благодарю за интерес к моей книге и особо благодарен за Лайки ❤️! Каждое ваше «сердечко», которым отмечена моя книга радует автора и наполняет вдохновением! Надеюсь, вам не сложно будет отметить Лайком эту книгу! Заранее благодарен! Пусть ваши лайки вернуться вам с торицей как неожиданное и приятное волшебство! 🌈

Я стукнул чашкой чая о стол и заходил по комнате. Намеренно прошел прямо через магистра — хотелось его задеть, прочувствовать нутро. И также намеренно громко, чтобы он услышал, подумал, что в моей комнате точно есть один конченый идиот, и его имя Весериус.

— Я не понимаю, что ты предлагаешь! Вытянуть меня каким-то образом из Рублева? Что ты имеешь в виду? — говоря это, я как бы вполне догонял, что о моей смерти не может идти речи. Ведь я нужен Ириэль и самому Весериусу.

— Предлагаю, чтобы мы ненадолго поменялись местами. Саш, это несложная процедура и речь лишь о том, чтобы я пожил земной жизнью хоть несколько часов, а ты… Ты обретешь приятную свободу. Ты станешь невесом и свободен, как ночной мотылек. Ты же помнишь, как это было, когда мы вместе летели к твоей новой судьбе? Согласись, то незабвенное чувство, оно приятно и во многом полезно, — он зачем-то поманил меня пальцем, так, словно был вполне себе человеком во плоти. — Ты сможешь… — он понизил голос и с хитрецой произнес: — посетить свою очаровательную сучку — Ольховскую. Она об этом даже не заподозрит, если сам того не пожелаешь. А пожелаешь, можешь как-то обозначить себя. Можешь вволю поиграть, подурачить ее. Я тебя даже научу, как можно говорить с живыми людьми и как сделать тонкое тело более плотным. Правда заманчивое предложение?

— Нахрена это тебе? — внешне я все еще проявлял неприятие и возмущение, но Весер меня заинтриговал. В самом деле, я бы хотел оказаться сейчас в квартире баронессы. Что она делает? Одна она в этот вечер или… Нет, какие глупости, никакого Тихомирова у нее не может быть!

— Нахрена? — удивился он. — Я же сказал: устал после тяжелой магической работы в другом мире. Ты не представляешь, как я устал. Мне нужна хоть небольшая отдушина. Обычно я нахожу ее хоть в нескольких часах жизни в живом теле — для меня это и есть отдых. Хочу почувствовать такую глупость, как стук сердца, движение воздуха в легких. Пройтись по вечернему городу ногами, ощущая их прикосновение к тротуару и чувствуя земную тяжесть. Я хочу заглянуть в ресторан и выпить бокал добротного вина. Сожрать к чертям хороший кусок мяса. Зажаренный! С острым соусом! Я хочу почувствовать вкус нормальной жратвы. Разумеешь?

Я пожал плечами, хотя его слова были более чем ясны. Меня даже кольнула совесть. Все-таки с моей стороны слишком эгоистично не считаться с интересами магистра, которому я обязан этой жизнью.

— Я иногда делаю так, — признался Весериус. — Когда хочется вернуться к земной жизни, вселяюсь в какое-нибудь мертвое, еще теплое тело и живу в нем несколько часов, иногда день-другой, если не слишком загружен своими делами. Но я не люблю мертвые тела, с ними много проблем и они редко бывают такими сильными и здоровыми как твое молодое тельце. Поэтому прошу тебя. Ну как, сделка? Ты мне тело на несколько часов, я тебе великолепную свободу. Может еще какие-то плюшки из тех, что смогу предоставить так, чтобы не просекла Ириэль.

— Весер, я не проститутка, чтобы отдавать свое тело за какие-то плюшки, — отверг я, хотя уже его предложение меня зацепило. Все-таки это интересно. До охренения необычно и интересно! И с Ольховской в таком состоянии можно пошалить. Она меня удивляла много раз, почему бы теперь мне ее не удивить. Причем так, чтобы очень. Да, это дурость, мальчишество, но мне нужно развеяться после напряжения последних дней. И слова «свобода», «легкость» «Ольховская», подброшенные мне магистром, стали теми тайными триггерами, на которые я повелся.

— Ну если не проститутка, то это вдвойне хорошо! Дай мне тогда даром! — магистр расхохотался. — По-дружески дай!

— Ты оставил весточку моей маме и Ольге, как обещал? — у меня снова пересохло в горле. Весер умеет заинтриговать и напрячь.

— Обязательно. Маме написал смску с твоего же мобильника. Кстати, для меня это квест вышел очень непростым, — заметил призрак. — Сам понимаешь, управлять смартом вне тела — деяние непростое.

— Как же ты его включил? — у меня возникли сомнения. Уж не врет ли полупрозрачный господин Аль Пачино. — Вход запаролен!

— Чем запаролен? Простым знаком типа «Z». Зорро, бля! — хохотнул маг. — Я же много работаю в вашем мире и научился неплохо справляться с электроникой и паролями.

— Хорошо. Что ты сообщил маме? — я нахмурился. Как чувствовал, что зря просил магистра о подобной услуге.

— Да просто… Слишком много не выдумывал, написал ей примерно так: «Мама, ты не волнуйся. Меня сбила машина и я умер. Жизнь после смерти есть. Здесь очень хорошо. Твой непослушный сын. Увидимся!».

Я не мог понять шутит он или нет. Глядя на мага, глотнул чаю. Весер бывает неадекватен, даже слишком неадекватен, и вполне мог так написать.

— С Ольгой вышло еще интереснее, — продолжил он. — Кто-то там из полиции сфотографировал тебя в тот памятный момент. Это когда ты лежал на снегу, а твое исцарапанное лицо было прикрыто розами. Помнишь же, да? — магистр будто бы скорбно вздохнул. — Я смог это фото передать тебе в Telegram, потом отправил Ольге и написал «Оль, дорогая, эти цветы я вез для тебя. Увы, довезти не удалось. Прости за все. Люблю, помню, скорблю!» Сам теперь понимаешь, насколько глупо выглядит эта печальная дурь, что пишут у вас на памятниках. Ведь теперь к смерти, векам и гробам относишься совсем иначе. Все это глупый цирк.

Я хотел на него накричать, но, пожалуй, это было бы бесполезным. Вместо этого я сказал:

— Весер, ты пиз*ец! Тебе на ум не приходило, что Ольга подумает, будто это послание вовсе не от меня, а чья-то злая шутка? Дебильная, неуместная шутка в момент такой трагедии! Да, для нее это не цирк, а настоящая трагедия! Это ты можешь посмеиваться над человеческим пониманием смерти! — я сжал кулаки с вскинул взгляд к потолку. Представил, как Оля открывает это сообщение на своем «Самсунге», видит меня, лежащего в снегу, по которому растекается темно-красное пятно крови. Розы прикрывают мое лицо — лицо, которое она любила! Мне стало не по себе. Я даже представить не мог что она переживет в этот момент! Да от такого с ума можно сойти!

— Саш, я не дурак. Конечно, подумал, что она заподозрит, будто сообщение не от тебя. И подстраховался на этот счет, — спокойно известил он. — Сообщение в телеге я отправил ночью, когда она спала. Кстати, у нее на столе стояла бутылка виски и коньячный бокал. В ту же ночь я написал губной помадой на зеркале, что над ее косметическим столиком: «Здравствуй дорогая! Я умер! Проверь телегу. Там прощальное сообщение. Твой зайчик Саша». Ах, да, еще добавил: «Не грусти! Жизнь вечна! Здесь очень хорошо!» Ну так, чтобы все это она приняла случившееся полегче, не думала, будто ты тут несчастный страдаешь или тебя вовсе нет. Полагаю ее это успокоит и немного озадачит, что тоже на пользу.

— Нет, ты это сейчас серьезно или издеваешься⁈ Особенно насчет «зайчика!» — одним глотком я осушил остаток чая в чашке, протянул руку, пытаясь схватить мага. — Никогда! Никогда, бл*ть, Ольга не называла меня зайчиком, котиком и прочей хренью!

— Извини. Я старался. Не знал, как это подать лучше. Хотел нежнее. Я же понятия не имею, как у вас с ней принято, — призрак снова изобразил на лице страдания.

— Какой же ты ебан*тый! Ты умеешь все обосрать так, что диву даешься, как это вообще возможно! — вспыхнул я.

— Саш, не кипятись. Ты многое не понимаешь, — он отлетел к окну, словно опасаясь, что я на него наброшусь.

— Это я не понимаю⁈ — и я бы на самом деле бросился, если бы Весер был во плоти.

— Да, ты не понимаешь. Не понимаешь, что на все эти вещи, которые кажутся тебе важными, может быть другой взгляд. Он неминуемо появляется, когда ты живешь в полном осознании себя долгое время и вне физического тела. Я же мыслю чуть другими категориями. Иногда я делаю вещи, которые тебе кажутся глупыми, но это лишь с твоей точки зрения. А иногда я в самом деле совершаю глупые поступки, потому что мое понимание материального мира уже не такое как прежде, — попытался объяснить он.

— Все, заткнись! Не надо этой тупой демагогии! Давай так: ты можешь отправить меня ненадолго в мой родной мир? — спросил я, одновременно понимая, что все это теперь уже потеряло смысл. Да, я вряд ли что исправлю, если даже смогу появиться перед Ольгой или мамой в виде призрака или написать им что-то, допустим на листке бумаги. Я для них умер. И что даст моя попытка успокоить их, дать понять, будто я как бы жив… Нет, теперь это вряд ли стоит делать.

Тот мир, который я только что назвал «родным», как-то неуловимо быстро отдалился от меня и даже в мыслях становился чужим. А этот, в котором я находился теперь, занимал несопоставимо больше места в моем сознании. И даже мысли об Анне Ольховской становились для меня теплее, чем мысли о моей бывшей невесте — Ольге. Не знаю, почему так происходило. Может так влияло само тело Рублева, ставшее моим; может, такое влияние оказывали тонкие слои этого мира, какие-то неведомые энергии, проникавшие в меня и привязывавших к новому бытью.

— Нет. Извини, но так не выйдет, — отверг Весериус, что я от него и ожидал. — Допустим, даже если я подберу момент, очень поднатужусь и открою портал туда, то кто создаст для тебя обратный портал? С тобой я не могу — мы же не оставим тело Рублева пустым. Это равносильно его смерти. Ириэль здесь точно не пожелает помочь. Может быть позже, если у тебя останется такое желание, я что-то придумаю, постараюсь помочь. А сейчас помоги мне. Пожалуйста, Саш! Мы же друзья.

— Черт с тобой, — без особого желания согласился. Вернее, желание у меня имелось, но опасения, что я передаю мое — теперь уже мое! — тело Весеру, едва ли не перевешивали те самые желания. Я как бы не особо верил в его надежность. Да, он аж целый магистр. И живет не одно столетие призраком, а иногда живет в обычном теле. Весериус как бы должен быть полон под завязку житейского опыта и всякой мудрости, но я отчего-то ощущал в нем не мудрость долгожителя, а неуместное ребячество. Да, он бывает серьезен, вполне умен и логичен, но иногда ведет себя как юнец, которому просто хочется подурачиться, не думая о последствиях.

— Как это будет происходить и что мне нужно делать? — спросил я, наконец решившись принять его предложение.

— Вот это деловой разговор! — происиял магистр. — Делать пока ничего особо не нужно. Я тебе сейчас укажу одну точку, на которой ты соберешь все свое внимание. Чем полнее его соберешь, тем проще пойдет процесс. Ты как бы частично сольешься туда, а я частично вольюсь в это тело. Потом ты переместишь внимание, куда я укажу, и спокойно вылетишь из тела. Я тебя как бы вытолкну. Ну, поехали?

— Хрен с тобой, давай, — согласился я.

Магистр исчез из моего поля зрения. Почти сразу я почувствовал шевеление воздуха за спиной и услышал его беззвучный голос: «Сюда смотри, куда я указываю. Почувствуй там тепло и сам постарайся поднять в этой точке температуру. Как бы разжигай там огонь. Как ты это сделаешь — неважно. Тепло в точке — это всего лишь ловушка твоего внимания. Да, вот, что еще очень важно! — спохватился он. — Ни в коем случае не говори об этом Ириэль. Эта сучка страшна в гневе, и я очень не хочу портить с ней отношения. Так что пусть все, что сегодня происходит останется только между нами».

— Ладно, — согласился я, прислушиваясь к собственным ощущениям, которые начали меняться.

Нужную точку я почувствовал сразу. Даже не точку, а как бы небольшой шарик размером с вишенку. От нее в самом деле исходило тепло. Следуя научению Весериуса, я как бы вцепился в нее внутренним зрением. Вроде получилось. Что еще говорил он, разжигать в ней огонь? А как?

Маг молчал, но я чувствовал его присутствие как никогда ясно. Мне даже померещилось, будто какие-то смутные и чужие мысли звучат в моей голове, при этом мои затихают, становятся медленными и холодными.

«Все внимание на точку! Не прислушивайся к себе! Для тебя есть только точка! Разогревай ее и забудь про тело!» — раздался его беззвучный голос.

Я снова вцепился в теплую вишенку, представил, как в ней вспыхнула крошечная искра и она разрастается в язычок пламени. Сильнее! Жарче! И чем яснее я это представлял, тем быстрее терял ощущение физического тела. А затем…

Я вдруг понял, что завис посреди комнаты.

Тело Рублева как стояло, так и упало. Ровно, плашмя! Причем четко физиономией вниз! Мне показалось, что даже пол содрогнулся!

«Весер, сука! — заорал я. — Какого хрена!».

Туша Рублева на мой вопль не отреагировала. Так и лежала, раскинув руки, воткнувшись физиономией в пол…

«Весер! Где ты!» — снова мысленно заорал я. Попытался подлететь к телу, но не смог вспомнить, как это делается. Как вообще происходит перемещение? Я же делал это! Но у меня будто отшибло память. Все что я смог, то лишь подергать несуществующими ногами и слегка податься вперед.

Прошла, наверное, минута. Длинная минута в моем нервном ожидании, и я все-таки услышал на краешке сознания голос магистра:

«Извини. Так бывает. Не получилось сразу взять под контроль, — тело на коврике шевельнулось, медленно поднялось на четвереньки. — Вообще, надо было лечь тебе на кровать — так как бы понадежнее, обошлось бы без травм».

Рублев или, правильнее сказать Весериус, сел на задницу и повернулся ко мне. По губам его текла кровь. Этот мудак, шмякнувшись мордой об пол, крепко разбил нос. На его щеке под глазом образовалась припухлость, да и губы он, кажется, расквасил. Я выматерился, беззвучно, но яростно наорал на него:

«Ты идиот? Раньше об этом нельзя было подумать⁈ Ты же магистр, бля! Или ты какой-то недоучка с кружка фанатов Гарри Поттера⁈»

«Да чего ты кипятишься? Просто упал. Саш, это мелочи. Ну, что здесь такого? А это… — вытер рукавом халата багровые потеки, — … просто кровь. В Рублеве ее еще дохрена, — он хохотнул. — Всю точно не солью. Ты спокойней относись к такой ерунде. Когда тебе дали под глаз возле трактира, я же не возмущался».

«Еще бы ты возмущался! В глаз дали моему личному телу! — еще больше разозлился я. — А сейчас!..»

— А сейчас я нечаянно разбил нос моему личному телу, — ответил он вслух. — Если угодно, телу Рублева. Но он же теперь как бы я. Давай не будем об этом? Не смотри так, — он махнул рукой. — Это тело твое. Я тебя в него поселил, и я тебе его же верну. Давай не будем терять время на пустые разговоры. Ты лети к своей полячке, а я приведу себя порядок, прилично оденусь и прогуляюсь немного.

«Бабки не просади!» — сердито произнес я, подумав, что у меня по карманам сюртука рассована очень приличная сумма. В том числе долг графу Старовойтову и предстоящие гильдейские выплаты. Как бы перестраховываясь, я настоял: — «Не вздумай надеть серый с синим крапом сюртук. Он висит третий справа. До него даже не дотрагивайся! И аккуратнее, аккуратнее с этим телом! У меня завтра дуэль! Мне нужно чтобы оно вернулось совершенно целым, не уставшим, не заеба*ым! Слышишь⁈»

Он молчал, часто дыша и оглядывая комнату странными глазами, зрачки в которых казались необычно большими.

«Але! Ты слышишь⁈» — нажал я на него вопросом.

— Да слышу. Угомонись. Все будет хорошо, господин призрак! — усмехнулся он. — Денег много не потрачу. Просто отдохну в ресторане, выпью бокал вина, скурю сигару!

«Нет! Я не курю! И это тело не курит!», — отверг я, постепенно смещаясь к двери, куда меня несло сквозняком.

— Как скажешь. Хотя Рублев курил. Пока его Самгина не заставила бросить, — он встал, взял полотенце со спинки стула. — Чего повис? Лети! Часики тикают.

«Напомни, как лететь?» — я на самом деле подзабыл многое из прошлого внетелесного опыта.

— Имеешь в виду, лететь к выбранной цели? Все просто мой друг… — Весериус небрежно скинул халат на пол и покрутил плечами, как бы разминая их. — Ах, какое тело! Какое славное тело! Молодость и сила! Хоть бери такое насовсем! — он поймал мое вовсе недоброе внимание и рассмеялся. — Шутка, Саш! Ты же знаешь, я люблю шутить. На тонком плане не так много развлечений — вот хорошие шутки одно из них. Теперь к твоему смешному вопросу. Запомни: в магии есть два основополагающих принципа. Первый: мысль материальна! Да, она, сука, до охренения материальна, если уметь ей пользоваться, верно ее направлять и придавать ей силу. Если же говорить о ее силе, то она кроется во втором принципе. Он таков: концентрация внимания есть аргумент магической силы. Сечешь? Внимание, Саш! Внимание решает все!

«А можно по существу, без заумностей?» — у меня не было настроения сейчас обременять себя пониманием того, что мне вряд ли когда-то потребуется.

— Можно, — маг подошел к шифоньеру и с предельной наглостью начал ковыряться в моих вещах. — Чтобы лететь к цели, тебе нужно возжелать лететь к этой цели и представить, что это уже происходит, — повернувшись, продолжил он. — Вот тебе приоткрытое окно. Вознамерься лететь к нему, почувствуй, как это уже происходит.

Я перевел взгляд, вернее внимание на окно. Видел, как слегка шевелится штора от сквозняка. Как бы потянулся к окну, и меня сразу к нему понесло. Вот тут я вспомнил все: весь тот небольшой опыт короткого полета между мирами. Вспомнил, как попал под пропеллер дирижабля, и как потом летел к дому Рублева. Казалось, что все это случилось давным-давно, в другой, почти забытой жизни.

«Весер, еще вопрос! — остановил я магистра, когда он собирался выйти из комнаты. — Как ты уплотняешь тело, чтобы брать предметы? Ты же как-то рисовал помадой на зеркале Ольги? Как ты смог поднять тюбик с помадой».

— Это, мой друг, чуть посложнее. Не уверен, что у тебя получится. В общем, — он вытащил синие с белой полосой брюки и сорочку с кружевным воротничком. Идиотский прикид — я бы такое точно не надел. — В общем, здесь опять же важно внимание. Направляй внимание в нужную тебе проекцию руки. Лучше начинай с одного пальца. Указательного — с ним легче всего. Направляй на него внимание и пытайся почувствовать будто он у тебя плотный, живой. Полезно вспомнить те ощущения руки или того же пальца, которые ты переживаешь, когда находишься в теле, например тепло, пульс крови. А еще лучше боль. Ощущение боли в этой практике самое эффективное. Этот что ли нельзя сюртук? — он снял с вешалки тот, в котором я сегодня провел день.

«Его нельзя! — резко ответил я. — Этот ни в коем случае!»

— Вообще это дается долгими упражнениями. Сразу у тебя вряд ли что выйдет. А если выйдет, значит в тебе есть потенциал великого мага, — он рассмеялся. — Все, приятной прогулки. Я в ванную, личико умою. Зубы почищу. Кстати, три передних шатается.

Я резко обернулся.

— Шучу, Саш. Шучу! Все зае*ись с твоими зубами, — с этими словами магистр вышел из комнаты.

Я же подлетел к окну, быстро вспоминая прежний опыт на тонком плане. Опыт очень короткий и почему-то плохо отложившийся в моей памяти, хотя он был свеж. Вспомнилось, что пролетать сквозь стены и любые плотные предметы нежелательно, иначе в теле возникают неприятные ощущения. Я легко прошел сквозь штору и проскользнул в приоткрытое окно.

Над Москвой уже повисла тихая звездная ночь. В прорехе между моим домом и соседним появилась половинка луны.

Итак, куда мне направиться? К Ольховской? Или заглянуть на минутку к Самгиной? Это же почти по пути.

Есть опасения, что после нескольких следующих глав некоторые читатели возненавидят Весериуса примерно так, как некоторые ненавидели Талию Евклидовну (цикл «Ваше Сиятельство»). Помню, одна неадекватная читательница даже написала в комментах, что-то типа «желаю ей самой страшной смерти!». Представляете, какой масштаб ненависти у нее в уме!

Увы, жаль, что так.

Я же люблю персонажей неровных, с чертиком внутри и они в моих книгах всегда будут — с ними интересно). Поэтому вам Весериуса придется терпеть). И еще я знаю, что есть такие читатели, которые, как и я, не любят пресных и скучных персонажей — я ориентируюсь на них. Надеюсь, что Весериус им понравится, а ситуации созданные великим магистром украсят книгу, сделают сюжет острее и повороты в нем неожиданными.

Весериус давно хотел попасть в «Замок Лакрус». Дивное место, интерьером похожее на древний замок, из тех, что остались на балтийских берегах после бегства норманнов. Хотя этот ресторан московская аристократия недолюбливала, многие влиятельные люди высоких сословий вечерами собирались здесь. Говорят, кухня «Лакрус» славилась особо: изысканные блюда, лучшие марки средиземноморских вин и лучшие арабские десерты. Ах, да, женщины! Женщины по слухам здесь так же были хороши. Многие обеспеченные дамы приезжали в столь приятное место без мужей, ища не только уединения, но тайных развлечений. А с хорошей женщиной магистр не был уже давным-давно, если не считать пустого приключения со шлюхой из таверны «Рыбный лес».

Однако Весериус не жаловал легкодоступных красоток. Что хорошего, когда все заведомо определенно, и потаскушка готова исполнить любой твой каприз. Еще хуже, когда даже цена каприза имеет оговоренную цену. Нет, это сразу убивает смысл телесного приключения, которое обязательно должно быть непредсказуемым, трогательным и ярким. Маг считал, что снять шлюшку в кабаке ничуть не интереснее, чем купить дичь на рынке. Такое кощунство особо неприятно, если человек охотник в душе, и ружье его жаждет меткого выстрела.

Весериус даже подумывал, о том, чтобы завертеть настоящий роман со вздохами, цветами и подлинными чувствами. Чувствами, растрепанными так, чтобы он сам хватался за сердце. Как же все хотелось пережить во всей полноте! Вот только как окунуться в любовный водоворот призраку, у которого настоящее тело случается лишь напрокат, а затем его, Весериуса, снова утягивает работа в разных мирах, как правило срочная и несовместимая с нахождением в плотном теле.

Прежде, чем войти в зал, магистр задержался у зеркала, что висело справа от гардероба, и наложил еще один тонкий слой мази на синяк. Отметил, что опухоль теперь не так заметна, да и губы, которыми он крепко приложился об пол, не выглядят ушибленными.

В это была заслуга не только алхимических мазей, но и его самого, как мага — кое-как ускорять процессы восстановления собственного тела он умел. Весериус улыбнулся своему отражению, которое ничем не отличалось от отражения Александра Рублева, хитровато подмигнул ему и после этого решительным шагом направился к массивной двери обожженного дуба — ее с поклоном открыл привратник.

В зале магистр неторопливо огляделся, отметив взглядом нескольких дам: одинокую шатенку лет тридцати пяти в атласном платье с глубоким декольте и двух совсем юных красоток, сидевших за крайним столиком справа и о чем-то весело щебетавших. Та, что шатенка, с круглым личиком и полными, ярко накрашенными губами, задержала на нем взгляд.

— Ах, какая же ты милая сучка, — шепнул магистр, улыбнувшись и подмигнув ей.

Заметила ли она его улыбку или нет, маг не знал, но уже решил для себя, что незнакомка самая привлекательная из дам в нижнем зале. Хотя, может стоило оглядеться еще и подняться на второй этаж.

— Божественного вечера, господин! — приветствовал его официант — худощавый, рыжеволосый парнишка лет двадцати пяти. — Позвольте помочь с выбором столика? Пока у нас есть свободные места, но не все они одинаково удобны.

— Не надо, малыш, — Весериус слегка похлопал его по щеке. — Я уже выбрал. Сяду там, — он указал на столик на возвышении рядом с аркой, часть которой оплетал плющ. — А ты не заставляй ждать мои старые кости — бегом ко мне с меню. На тебе для ускорения, — он вытащил из брюк три рубля и небрежно сунул их в карман официанта.

— Слушаюсь, ваша щедрость! Я мигом! — парнишка так и сорвался с места, чтобы поспешить поднести гостю меню. При этом мысленно официант отметил, что человек этот более чем странен: говорит о старых костях и ведет себя так, словно солидный немолодой господин, а внешность-то его лет на двадцать пять, вряд ли больше. И деньгами как сорит! Обычно чаевых оставляют не более рубля, а этот трешку сразу, едва зашел!

Прошлое не больше минуты, прежде чем официант положил перед Весериусом кожаную папку с тиснение герба «Лакрус» и отвесил нижайший поклон. Магистр перелистнул несколько страниц. Задержался на одной, бегло изучая мясные блюда, затем лениво сказал:

— Ну-ка озвучь мне это и это, — его палец обвел несколько названий внизу страницы.

— Это, господин, ягненок по-аквитански с трюфелями. Ниже свиные ребрышки рати-тулуа, и вот это фазанья грудка в остром соусе с италийскими овощами. Овощи на самом деле из Апулии, нам доставляют три раза в неделю дирижаблем, — с важностью сообщил официант, наклонившись еще ниже. — Может желаете устрицы в испанском маринаде?

Он говорил что-то еще, перевернув лист меню. Затем еще. Весериус поднял взгляд к люстре, тяжелой, грубой, сделанной из колеса грузовой телеги и подумал: именно такие люстры были в таверне «Под крылом дракона». Да, да, именно такие, тяжелые, на толстых цепях. Там он провел последний вечер в своей земной жизни в далеком мире, много сотен лет назад. Красавица Миленда сидела перед ним, сияя синими глазами из-под темно-каштановых волос. Они падали на ее лицо, делая его таинственным и еще более желанным. А он… он уже предвкушал жаркую ночь с ней.

— Господин… — осторожный голос официанта прервав его мысли. — Вас что-то заинтересовало из названного?

— М-м… да, мой друг. Давай сюда ягненка по-аквитански. И еще… — маг щелкнул пальцами. — Еще пусть повар пожарит для меня кусок хорошей говядины. Просто кусок доброй говядины. Разумеешь? Так чтобы на открытом огне да с перцем. Хрустящая корочка обязательно! И можно пересолить. Даже нужно. Сразу сюда бутылку вина «Ласковая ночь». И такую же бутылочку вот на тот столик, — магистр указал взглядом на дам, которые ему особо приглянулись. — Видишь тех сучек?

— Э-м… — официант замялся, слегка порозовел и вынужденно признал: — Да, господин.

— Хочу дрыгнуть одну из них, — с улыбкой, полной откровения, сообщил Весериус. — Как принесешь им вино, спроси, чего бы они желали еще. Скажи, что я плачу. Да, кстати, ты не знаешь кто они такие? Особо интересует та в черном платье с кожаными вставками, — маг подумал, что она на самом деле похожа на Миленду, в мокрой норке которой он, увы, так и не побывал. Боги, это же такое мучительное упущение!

— Эта важная госпожа — дочь Самсонова Семена Емельяновича, — едва слышно выдавил официант. Покосился на сидящих через несколько столов девиц, вспомнил о трех рублях от щедрого господина и осмелел: — Она часто бывает здесь, но обычно со своим кавалером. Сегодня почему-то с подругой.

— Ее имя? Не подруги, а той, что дочь этого х*я, — магистр видел, как смутился официант от последнего слова и, сунув ему еще рубль, сказал: — Друг мой, будь проще. Так как ее там?

— Имя — Лариса. Лариса Семеновна Самсонова, — наклонившись еще ниже, прошептал официант. — Очень советую, осторожнее с ней. Вы же понимаете, кто такие Самсоновы.

Весериус поймал его руку, сжал запястье и, широко улыбаясь, сказал:

— Не-а! Не понимаю.

— Ну, как же, господин! — паренек стушевался, жалея, что пошел на столь необязательные откровения.

— Я здесь человек новый, — сказал магистр. Разумеется он, что-то слышал в прошлом о Самсоновых, и, кажется, это даже было связанно как-то с «Богатеем» в то печальное время, когда еще был жив Рублев Василий Дмитриевич. — Ну-к, просвети меня, малыш. Кратко.

— Самсонов Семен Емельянович — купец первой гильдии. Очень важный человек, господин, — выдавил парнишка и почувствовал, что в горле его пересохло. — Говорят, с самой императрицей знается. А жена его Алефтина Григорьевна преподает в магической академии Сорокиных. Вы уверены, что девушкам стоит передать вино от вас?

— Абсолютно. Вино и все, что они еще желают, — с доброй улыбкой подтвердил Весериус. — Только не передавай им, что я хочу дрыгнуть Ларису Семеновну. Чайка, бля… — магистр с еще большим интересом посмотрел на красоток — они тоже смотрели на него и посмеивались. — Ей точно надо дать под хвост.

— Простите, — не понял официант.

— Чайка, говорю. Лариса — значит чайка. В общем, интересная птичка, и, кажется, она уже вертит хвостом. Давай, мой друг! Поторопись! Вино и мясо с хрустящей корочкой! — взмахом руки маг отослал его исполнять заказ.

Едва официант удалился, Весериус прикрыл глаза и проверил экран. Тот как будто оставался плотным, практически совершенным, накрывая самого магистра и большую часть зала невидимым пологом, защищавшим от внимания из верхних планов мироздания.

Ириэль не могла заметить его. Имелась кое-какая вероятность, что хетайла пожелает посмотреть на Рублева из непроявленного. Если такое случится, то Ириэль, к своему удивлению, не обнаружит Рублева ни в доме на Карьерной, ни где-либо еще в Москве, но вероятность этой оказии представлялась незначительной. Даже если так случится, магистр найдет, как пояснить случившееся. Что касается влияния его шалостей на грядущие события, то… Ну почему он должен всегда плясать под дудку Ириэль? У нее свои интересы, у него свои. И очень вряд ли что-то изменится от того, что в этом великолепном теле сейчас находится маг, а не тот, кого утвердил клан Аурлу.

Вино парнишка принес неожиданно быстро. Впопыхах едва не споткнулся на ковровой дорожке. Зачем-то извинился и с приятным чпоком откупорил запотевшую бутылку у края стола. Чуть подрагивающей рукой налил на донышко бокала пунцовую жидкость, дав гостю оценить букет. Лишь потом, с одобрения Весериуса, официант наполнил бокал на треть. «Ласковая ночь», тем более за датой 7 218 года считалось недешевым вином, но маг взял в сюртуке Рублева достаточно денег, не трогая те, что Саша отложил в конверты. Возможно, Рублева рассердят его траты, но можно же себе позволить маленький праздник!

— Ваш специальный заказ — говядина на открытом огне –будет через двадцать минут, — с поклоном сообщил официант. — Ягненок по-аквитански примерно через полчаса. Еще что-нибудь, добрейший господин?

— Поторопись обслужить мою птичку, — магистр отпил небольшой глоток вина, пригубил еще, не спеша его проглотить, наслаждаясь божественным вкусом, разлившимся во рту и снова прикрыв глаза. — Миленда… — прошептал он. — Неужели ты стала Чайкой? Какие ветры тебя принесли сюда?

Маг видел, как официант подал вино дамам, и девушки о чем-то оживленно шептались. Потом они, подозвав того же парнишку, о чем-то расспрашивали его, бросая любопытные взгляды на Весериуса. Конечно, юным красавицам было интересно, кто их угощает вином и отчего такой неожиданный интерес. Наслаждаясь своими мыслями и вкусом «Ласковой ночи», маг выпил еще бокал и тогда почувствовал, что посаженная им интрига проросла нужными всходами. Он встал, взяв свой бокал, и направился через зал, не сводя глаз с дочери купца Самсонова.

— Позвольте, сударыни, представиться, — Весериус остановился в шаге от их стола, задержал взгляд на Ларисе Самсоновой. — Талиар Сан Эллур, магистр. Если это важно, маг шести стихий высшей ступени.

Называя это имя, Весериус как бы ни разу не соврал. Давным-давно он в самом деле носил такое имя, наряду с несколькими другими. Девушкам он любил называться Талиаром Сан Эллуром — почему-то именно это имя производило на них наибольшее впечатление.

— Как? — изумленно приоткрыла коралловый ротик дочь важного купца и магессы.

И Весериус, конечно, знал, что ей ответить.

Легко и свободно! Легко и свободно! Пролетев над своей улицей, я попал на другую!

Кажется, так начиналась одна из глав в очень известном романе, который так любила Ольга. Ах, да в этой сцене речь шла о не о мужчине, но о госпоже Маргарите, ставшей на свое счастье ведьмой. Я не мог вспомнить эти строки в точности, однако тот дух — дух полета, опасной магии и чертовщины, что испытала Маргарита, сейчас переполнял меня. Переполнял настолько, что казалось сердце вырвется из груди — сердце, которого не было, или я сам взорвусь восторга.

Хотя ночь только опустилась на столицу, звезды над головой казались неправдоподобно яркими, крупными, точно алмазные россыпи в садах богов. В черном небе разлилась глубокая синева, и половинка Луны блистала великолепным серебром. А воздух!.. Нет, я его не вдыхал, но каким-то образом чувствовал. Он пронзал меня, и мое бесплотное тело отзывалось радостным трепетом.

Я летел дальше, в сторону Савойской, не поднимаясь слишком высоко и в точности следуя направлению нашей улицы. Наверное, к дому Ольховской можно было добраться намного быстрее, если полететь напрямик над крышами домов, черными кронами деревьев и печными трубами, кое где пускавшими дым. Но я пока не недостаточно хорошо ориентировался в Москве. Приходилось следовать лишь известным мне маршрутом, лететь над теми улицами, по которым возил меня Сбруев.

Ближе к «Богатею» я почти освоился, научился легко менять направление полета и его скорость. Несся раза в два быстрее, чем могла разогнаться повозка Ильича, но добавить еще немного у меня почему-то не получалось. С увеличением скорости я начинал чувствовать сопротивление неведомой субстанции. Помнится, ведь Весериус что-то говорил о возможности мгновенного перемещения. Нужно расспросить мага об этом подробнее.

Возле «Богатея» я остановился. Завис немного ниже крыши и бросил взгляд на вывеску у входа, одну из тех, что установил Картузов. Она гласила:

«Дамы и господа! Распродажа! Великая распродажа! В связи с глубокой реорганизацией торгового дома „Богатей“, с двадцать первого по вечер двадцать четвертого мая распродажа всех товаров по сказочно низким ценам! Волшебные скидки, дамы и господа! Волшебные! Скидки на все пятьдесят процентов! Вам не мерещится! Пятьдесят!..» и далее следовали всякие хитрожопые рекламные фишки, которые я подсказал Картузову. Они уже не работали моем в родном мире, но здесь вполне могли зайти на ура.

Что ж, до завтрашнего дня осталась лишь одна ночь, которая обещала пролететь быстро. С противоположной стороны улицы доносились голоса. Показалось, что кто-то говорит о «Богатее» и предстоящей распродаже. Я заинтересовался, повернувшись к трактиру с изогнутой вывеской «Ешь да пей!». В зыбком апельсиновом свете фонаря без труда разглядел нескольких парней у входа в питейную. Одного из них сразу узнал. Тот самый рослый, худощавый мужичок лет тридцати пяти. Он же в недавней стычке при Сбруеве зарядил мне под глаз. Обид на него я не имел, ведь были квиты. В тот день я достаточно отыгрался на нем: если не подводило зрение призрака и ночные тени, то с физиономии у долговязого до сих пор не сошли фиолетовые пятна. Видимо, он не пользовался алхимическими мазями, которые быстро привели мою физиономию в приемлемый вид. Итак, злости на мудозвона из питейной я не держал, однако во мне проснулось любопытство исследователя.

Опустившись до уровня первого этажа, я вытянул правую руку. Точнее ее проекцию — кажется магистр называл конечности призрачного тела проекциями. Свое тонкое тело я почти не видел. Воспринимал ее лишь как нечто едва различимое в ночной темноте, похожее на дрожание воздуха над раскаленной поверхностью. Однако свежая память о физическом теле меня еще не отпустила, и воскресить телесные ощущения не составило большого труда. Я попытался яснее почувствовать себя. Кое-что получилось, практически невидимые контуры моего тела стали яснее для моего восприятия. Не факт, что сейчас меня мог видеть кто-то из парней, что покуривали у входа в питейную, но я вполне мог. А главное я чувствовал границы своей бесплотной сущности.

С вытянутой руки я перенес внимание на указательный палец, заставил себя ощутить его так, словно он существовал на самом деле. Прочувствовал его едва заметную плотность, тепло и даже пульс крови, которой не могло быть. Черт возьми, а ведь мысль в самом деле может стать материальна! Иначе как понимать происходящее? Почему я почувствовал то, чего нет? Почему я это видел глазами, которых нет⁈

Теперь меня ждал маленький эксперимент — эксперимент призрака-исследователя, переполненного любопытством. Вытянув палец и напрягая его насколько возможно, я полетел к долговязому поближе. Еще настойчивее собрал внимание на пальце, еще яснее ощутил его плотность и сунул им в ямочку на шее моего недавнего оппонента. Тот явно что-то почувствовал: он слабо охнул, дернулся и начал озираться.

— Эй, Треня, ты чего? — спросил его сосед, стоявший напротив, так и не донеся до рта сигарету.

— Дальше давай про Камо, — Треня махнул рукой, отгоняя табачный дым. — Не кури на меня, сукин хрен!

Итак, кое-какой эффект есть. Для начала даже очень хороший эффект. Как сказал Весер, требуется тренировка. Уж с этим более чем понятно. Ведь вся моя прежняя жизнь — сплошные тренировки, начиная с первого класса танцы. Да, да! Такая глупость, как танцы, куда меня водила мама. Пока меня не начали дразнить в школе балероном. Тогда отец вопреки возражениям мамы отдал меня на бокс. После этого дразнить сразу перестали.

Еще я вспомнил слова мага, показавшиеся мне особо важными, мол, лучше всего плотность тонкого тела тренирует ощущение боли. Что ж, вполне здоровый, понятный мне принцип. Могу уверенно сказать, что лучше всего настоящего бойца тоже тренируют боль: боль в мышцах от изнурительных занятий, мелкие травмы и пропущенные удары. Особенно последнее: эта хрень прописывается в нас, где-то там глубоко на нижних уровнях сознания, и следующие разы тело реагирует почти на автомате, стараясь подобных неприятностей избежать.

Подлетев к курившему напротив Трени, я дотянулся указательным пальцем до кончика его сигареты. Сначала не почувствовал ничего. Дал курильщику возможность затянуться и повторил опыт, перемещая все внимание к проекции пальца. Представил, насколько шероховат и горяч тлеющий табак на конце сигареты. В самом деле почувствовал тепло, затем нарастающее жжение. А затем… Мне захотелось закричать. Но я терпел. Я умею терпеть.

Я собрал все внимание на пальце, стараясь принять всю гамму болезненных ощущений. А через миг частицы горящего табака яркими искрами упали на тротуар. Парень с удивлением обнаружил, что его сигарета неведомым образом потухла и ее кончик смят, будто он что-то им задел. Я же, не знаю как насчет ожога, но великолепный опыт я точно получил.

Мне захотелось выкрикнуть от восторга. Это же успех! Большой успех, на который я не рассчитывал. Может во мне дремлет талант мага? В этой шутке, доля шутки могла оказаться не так велика. Ведь я несуществующим пальцем смахнул огонек со вполне себе существующей сигареты. Парень прикурил снова.

Не слушая болтовню собравшихся у питейной, я дождался, когда он раскурит сигарету, сделает еще пару затяжек, и повторил свой болезненный, но очень полезный опыт. Снова с его сигареты посыпались искры, она погасла. Паренек выматерился, а я не сдержал хохот.

Хотя я спешил к Ольховской, желание почудить еще накатило на меня с новой силой. Я рассудил, что эти глупости могут оказаться полезны, когда я доберусь до квартиры моей художницы. Ведь если я научусь уплотнять тело, хотя бы ладонь или пальцы, то арсенал возможных шалостей у баронессы может заметно расшириться. Я хотел ее удивить: оставить неоспоримые следы своего присутствия в квартире Ольховской и уже завтра крепко поймать ее на интригу.

Отлетев метров на 10–15 от входа в трактир, я собрал все внимание на указательном пальце. Снова прочувствовал его во всей полноте в этот раз еще яснее. Ощутил боль от несуществующего ожога. Если не ощутил, то ясно представил ее. Затем как смог быстро понесся к долговязому и его приятелям. Цель я особо не выбирал, лишь вытянул руку вперед, перенес все мыслимое напряжение в палец. Взбодрил себя железобетонным намерением и со всей дури налетел на стоявших у двери таверны.

Попал в бок тому курильщику, чью сигарету я затушил. Он, кажется, почувствовал что-то охнул или даже крякнул, отбросив сигарету. Меня понесло дальше, на долговязого. Контакт с ним я прочувствовал полнее. Ощущение вышло таким, словно мой палец резко вошел в теплую, но густую сметану. Я пронесся сквозь долговязого и влетел в крепкую каменную стену трактира.

Вот здесь мне довелось пережить неприятный момент. Палец мой снова обозначил себя болью, в этот раз приглушенной, тупой. По бесплотному телу будто прошел зуд, а следом навалилась гнетущая тяжесть. Я не пронзил толстую кладку насквозь. Как бы застрял в ней, потеряв ориентацию в пространстве, не понимая, где верх, а где низ. С трудом продолжил движение, ощущая еще более неприятное чувство от проходящей через меня плотной структуры камня.

Прошло еще несколько тяжелых мгновений и передо мной вспыхнул свет. Свет очень яркий, ослепительный. Я замер, не понимая произошедшего. Слышались мужские голоса. Много голосов, хохот, звон посуды и за ним женский визг. Я видел размытые людские фигуры и слышал странное потрескивание. Причем потрескивание совсем рядом, словно что-то трещало в моей несуществующей голове. Заставил себя двинуться дальше и лишь тогда понял, что нахожусь в главном зале трактира. А яркий свет, поначалу вспыхнувший предо мной, не что иное, как электрический светильник, в который я влетел головой и некоторое время находился в нем проекцией головы.

— … посадские хороши! Особенно в том кабаке на Демьянской! — вещал бородатый мужик с красными глазами, поглаживая выпуклое пузо.

— А ты на Острожной был? Вот надо было куда смотреть! — возразил ему сосед, небрежно сдув пивную пену и глотнув из объемистой кружки.

— Федотка, поехали уже! Хватит! Поехали! — лысоватый старичок в тертом чиновничьем кителе, потянул того за рукав. — Давай уже, Федотка!

А я после этого «Поехали!», сказанного требовательно и громко, я вспомнил про «Дергунчика». Полезной магией Весера я успел воспользоваться сегодня только раз. Собирался размять им мышцы после основной тренировки, но чертов магистр поменял все мои планы. Нет, вкусив все прелести внетелестной жизни, я нисколько не сожалел о состоявшемся обмене и том, как я проводил этот вечер. Однако до дуэли осталось меньше суток — срок ничтожный, при том, что я недостаточно старательно готовился к предстоящему бою. Я был по-прежнему полон уверенности, что положу Ряху — полагался на свою технику. Но в прошлом помнилось два случая, когда излишняя уверенность подводила меня. Еще я помнил, как Ковальчук — мой первый тренер — после проигранного боя буквально вколачивал мне в лоб кулаком простое знание: даже к самому слабому противнику нужно относится серьезно.

Почему-то именно в этот момент, когда я уже перестал думать о «Дергунчике», на ум мне и пришла интересная мысль: «Что если запустить процедуру прокачки мышцы в тонком теле — теле, лишенном самих мышц?» Эксперимент мог выйти более чем интересный! Ведь чтобы уплотнить тело призрака, требуется его как следует прочувствовать, охватить себя самого или какую-то часть себя стойким вниманием. Я вспомнил тот, самый первый опыт с «Дергунчиком», когда меня дико трясло в присутствии Лизы и Марфы. Трясло так, что зубы стучали и казалось, подпрыгивал пол. Уж что может быть ярче тех безумных ощущений тела, трясущегося, словно через него пропускали высоковольтный ток.

Итак, идея неожиданна и хороша. Недолго думая, я отлетел к центру зала и дал стартовую команду: «Понеслись!», что соответствовало самой высокой ступени магического влияния на тело.

Быть может, мне стоило проявить осторожность и начать с первой ступени, которая активировалась стартовым словом «Поехали!». Чаще всего я предусмотрителен и осторожен, но сейчас я всего лишь призрак. Весериус как-то утверждал, что с призраком не может стрястись ничего дурного. Или почти не может. Магистру виднее. Не случилось ведь со мной ничего, когда мое бесплотное тело пропустило через себя винт дирижабля.

А вот здесь случилось.

Не ведаю, почему и как, но меня затрясло. Хотя тело призрака не имеет мышц, я ощутил, что меня колбасит почти так же сильно, как если бы они были на самом деле. Да, мышц нет, но как бы есть их проекции — видимо, в этом причина. Вибрация нарастала. Готов поклясться, мне даже померещился частый цокот несуществующих зубов. Тут же вспыхнувшую мысль, скорее произнести стоп-слово — ее я отогнал. Происходящее лишь разогрело во мне интерес. В ту же минуту народ отхлынул от места, где я зависал, едва касаясь ногами столешницы. Кто-то отбежал со вскриком, кто-то отступил молча, с непониманием или ужасом на лице.

Причину суеты в зале я распознал не сразу. Лишь через несколько секунд заметил, что мои руки пульсируют, мерцают призрачным светом, на мгновения становясь видимыми и снова исчезая. И не только руки. Такое происходило со всем моим телом. Помимо того, что оно отныне было видимым, мигающим, словно аварийная лампа, свечение, исходившее от него, стало зеленоватым.

— Твою мать! — от неожиданности воскликнул я и рассмеялся.

Кажется, стоявшие вокруг услышали мой дребезжащий голос и прерывистый смех.

Вот это нихрена же себе поворот! Интересно, сам Весериус знает о том, что «Дергунчик» именно так влияет на тонкое тело⁈

Давясь смехом, оглядывая искаженные физиономии посетителей питейной, я снизил амплитуду подергиваний: произнес стоп-слово, исчез для всех секунд на пять, затем снова появился после команды «Бодро поехали!»

Зал галдел. Кто-то возбужденно покрикивал, кто пятился, переворачивая табуретки. Конопатый паренек с вихрастым чубом вскарабкался на барную стойку, чтобы меня лучше видеть. Хотя в этом мире магия не была в диковину, мое явление произвело сильное впечатление на полупьяный люд.

— Призрак, черт дери! Это призрак! — кричал кто-то позади меня.

— Да это же Леха Штруц! Вчера его похоронили! — решил мужик с вытаращенными от изумления глазами.

— Вчера закопали, а сегодня снова в питейную! Забухать решил! — толстяк с пунцовой рожей залился смехом.

— Не похож на Леху! Тот идиотом в морде был! Этот мож не такой! — рявкнул его сосед.

— Эй, кто ты? Маг что ли? — раздался визгливый голос от барной стойки.

— Да Леха это! Леха! — решил худощавый с жирными волосами, лихо зачесанными назад. От крепких возлияний он едва держался на ногах, его шатало, и на физиономии отпечаталась глуповатая улыбка. — Леха, пиво будешь? — спросил он под хохот дружков, схватил кружку и плеснул в меня.

Почти весь напиток пролетел через меня и смачно обдал кого-то по другую сторону стола. Однако, хлопья пены задержались на мне, как бы подтверждая, что это тело имеет кое-какую плотность. Народ в зале совсем потерял страх, закудахтал от хохота. Я решил поддержать шутку: резко согнул левую ногу, правой провел резкий лоу-кик. Поскольку я зависал над столешницей, удар вышел не в ногу, а в голову шутника.

И да! Он его точно почувствовал: не устоял на неверных конечностях — сел на задницу. Не могу сказать, что удар проекции ноги оказался серьезным, но точно чувствительным. На этом я решил прервать баловство: произнес стоп-слово, мигом теряя видимость, и полетел к двери.

Все произошедшее, весь полученный опыт следовало осмыслить и обсудить с магистром. Я подумал, что если Весеру хочется наслаждаться прелестью жизни в физическом теле, то почему бы и нет. Иногда мы вполне могли бы совершать такой обмен, предварительно оговорив условия.

Вылетев из трактира, я направился по Савойской дальше, в сторону площади. По пути обогнал несколько ночных повозок и даже домкан, ворчливо кативший по мостовой и освещавший улицу ярко-желтым светом фар. За театром я немного замешкался, отмахиваясь о летучих мышей и вспоминая путь к Зеленопрудному. Вспомнил и устремился по извилистому переулку.

Минут через десять стремительного полета меня вынесло к Павелецкой. Впереди справа виднелись темные стены госпиталя, слева возвышался семиэтажный дом Ольховской с атлантами у парадных и суровым консьержем с пистолетом. Только я не собирался заходить через дверь, ведь у призраков свои причуды. Оставалось лишь определить, какое из окон на пятом этаже принадлежит моей обожаемой баронессе.

Я воспарил на три этажа выше и занялся крайне непристойным делом — начал заглядывать в окна. Спальню пани Ольховской обнаружил почти сразу. Меня будто что-то манило туда. Быть может, в теле призрака обостряется интуиция — не знаю. Без особого усилия я влетел в распахнутую форточку. Штора шевельнулась, пропуская меня. Анны здесь я не нашел. Полетел дальше, просунулся через закрытую дверь и оказался на территории ее творчества — том самом огромном зале со статуей лвиноголовой богини и множеством картин на стенах.

Анна стояла возле мольберта, и если бы я находился в своем физическом теле, то вряд ли сдержал бы вздох восхищения. О, да, одеждой баронессе служил серебристо-белый корсет и короткие трусики! Ах, еще кое-что: высокие черные чулки с кружевами, обтягивающие розовые бедра до половины. Художница замерла с кистью, повернувшись вполоборота к окну и о чем-то размышляя.

«Ань, дорогая…» — мысленно произнес я, борясь с искушением обнять ее, чувственно и медленно провести ладонями по ее телу, повторяя его прекрасные формы.

Подлетел ближе и не смог побороть искушение. Коснулся ее плеч, повел несуществующей рукой ниже. Невольно вышло так, что я уделил слишком много внимания этому прикосновению, почувствовал его. Баронесса вздрогнула, повернулась, оглядывая комнату. Наверное решила, что все дело в легком сквозняке, шевельнувшем штору, и подошла к окну. Я же пролетел еще около метра и увидел то, что Анна рисовала на листе, закрепленном на мольберте.

Почти сразу узнал свое лицо — лицо Александра Рублева. Мою фигуру художница еще не закончила, но замысел ее работы для меня прояснился: мрачное подземелье, ступени, ведущие вниз и там, в самом низу, сундук с золотыми монетами. Путь вниз мне-нарисованному освещала свеча, которая плавилась и капала, капала. Боги, пани Ольховская помешана на заковыристых ассоциациях! Здесь свеча в ее воображении тоже фаллос? Очень похоже! Иду я там, на ее картине, конечно, за деньгами. Неужели в понимании Анны я так помешан на денежном вопросе?

Порывистым шагом баронесса вернулась к мольберту, взяла тонкую кисть и, макнув ее в черную краску написала по-польски: Irlandczyk! Dlaczego ty? Я не знал, что это значит. Первое слово вроде звучит как «Ирладчик». Это она что-то про меня?

«Ань», — прошептал я и погладил ее волосы. То, что баронесса думала обо мне и даже изобразила меня на листе, было так трогательно. Мысль пустить «Дергунчика» и этим появиться перед ней мерцающим призраком, я отбросил сразу. Глупо, да и опасно — можно ее слишком напугать. Я решил попробовать поднять кисть и что-нибудь написать на ее наброске ниже надписи на польском.

В этот раз на мое прикосновение Ольховская не отреагировала. Она сделала еще несколько мазков, дорисовывая ступени, чуть яснее обозначила мои ноги. Затем недовольно покачала головой и, бросив кисть, направилась в сторону кухни.

Кисть, упавшая на пол, оказалась слишком тяжела для беспомощного призрака. Как ни пытался я сдвинуть ее с места, ничего не вышло. Возле мольберта лежало еще несколько кисточек. Я попытался поднять самую маленькую. Старательно переводил внимание на пальцы, старался изо всех сил почувствовать их, и это неплохо удавалось, но поднять кисть я не смог. Единственное, чего добился, так это столкнул ее на пол.

После минутного созерцания очередного шедевра художницы мне пришла неплохая идея. Я уплотнил палец как мог и ткнул им в коричневую краску — на палитре она казалась жиже других. Краски этой на проекцию моей конечности взялось не более капли, но этого хватило чтобы вывести на наброске Анны бледную букву «А».

Я вдохновился. Еще полнее прочувствовал палец, ставший как бы инструментом художника. Придавая ему больше плотности, макнул его и нарисовал букву «п» рядом с изначальной «А».

Когда послышались шаги баронессы, внизу ее рисунка коряво и бледно проступила надпись «Ап-Пель…». Закончить это слово я не успел. Анна заметила изменения на свежей картине, едва дойдя до средины зала. Подбежала к мольберту, изумленно и испуганно глядя на надпись. Резко повернулась, настороженно оглядываясь, бросила взгляд на приоткрытое окно и произнесла:

— Кто здесь⁈

Через несколько мгновений она повторила вопрос громче, настойчивее:

— Кто здесь⁈

А затем стряслось для меня кое-что неожиданное: Ольховская призвала Сехмет. Выкрикнула имя богини и зашептала какие-то слова на неизвестном мне языке, сердитые, шипящие. Воздух вкруг статуи стал густым, вспыхнул красноватым свечением. Всем нутром я почувствовал, что сейчас что-то произойдет.

— Мы можем нанять домкан и покататься по Арбату, — предложил Весериус, поддерживая желание Самсоновой сменить обстановку. — Самое время проветриться, моя дорогая, — шепнул он, положив ей руку на колено.

— Да. И ты покажешь тот фокус с розой? — Лариса накрыла его руку своей, стараясь удержать от слишком поспешной наглости. — Только очень медленно. Я хочу понять, как ты делаешь материализацию.

— Чтобы понять, надо почувствовать. Так же, моя милая волшебница? — магистр наклонил голову, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты же знаешь, настоящая магия и тонкие чувства неотделимы.

— Да… — тихо выдохнула Лариса, облизнув мокрые и сладкие от вина губы.

— А чувства идут от сердца, — хитровато добавил магистр, отмечая, что его ложь Чайке приятна.

— Да… Из самого сердца, — будто зачарованная, согласилась юная магесса.

Хотя мать Самсоновой преподавала основы прикладной магии в академии Сорокина, и сама Лариса обладала кое-какими талантами, она не слышала таких интересных рассуждений. Или, может, ей всего лишь казалось так, потому что ей безумно нравился этот маг. Внешне он выглядел старше ее всего-то лет на пять. Ну сколько ему было, 23, может 24? Однако он говорил так уверенно и мудро, словно прожил долгую жизнь. Он заглядывал ей в глаза, удивлял необычными суждениями. Он шутил и играл с ней. Он кружил ей голову больше, чем выпитое вино.

Лариса бы позволила ему гораздо больше, но только не здесь, не перед всеми. Ведь в ресторане могли быть люди, которые передадут Слуцкому все, что происходило с ней в стенах «Замка Лакрус». Но, с другой стороны, нужен ли теперь ей Леня Слуцкий, этот глупый, наивный мальчишка? Зачем ей Леня, когда ей, магессой с едва выраженным талантом, заинтересовался сам Талиар Сан Эллур — магистр шести стихий высшей ступени! Надо же, магистр стихий высшей ступени! Хотя о таком статусе или магическом титуле Лариса никогда не слышала — вряд ли он мог быть слишком выдуманным Талиаром. После того, как он материализовал лишь одним движением руки живую розу и как бы невзначай, не произнося никаких заклинаний, уронил ей в бокал кусочек льда, Лариса была готова поверить во что угодно. О, Мария Магдалина! Ведь этот кусочек формой был точно похож на сердце!

— Так покажешь магию с розой? — напомнила магистру Самсонова.

— С букетом роз, — ответил Весериус, едва сдерживая желание заключить Самсонову в пылкие объятия. И добавил: — За твой поцелуй.

— Ладно. Но не при всех, — Лариса Семеновна бросила косой взгляд на свою подругу. Татьяна сидела молчаливой, немного грустной, хотя вместе они выпили уже вторую бутылку вина, если не считать незначительных возлияний до появления мага. — И сможешь сделать, чтобы волшебный букет не исчез? — спросила она, слегка сжав руку магистра.

— Прелесть моя, а зачем делать так? Цветы не вечны. Когда они завянут или исчезнут — вопрос лишь небольшого времени. Вечна лишь твоя красота! — ответил Весериус. — К тому же ты, как магесса, должна понимать, предмет материализации требует постоянной подпитки энергией, — вот здесь маг несколько соврал, поскольку его фокус и с розой, и со льдом был вовсе не материализацией, а лишь искусной магией иллюзии. Милая птичка Чайка, хоть и обладала кое-каким магическим талантом, не распознала это. — Ты же не хочешь, чтобы я завял раньше, чем эти цветы.

— Нет! Конечно же нет! — Лариса качнула головой, зрачки в ее голубых глазах на миг расширились, и она потянулась к бокалу с вином.

— Лар, я поеду. Мне пора, — неожиданно решила Татьяна и встала.

— Ты чего? Еще только девять часов, — Самсонова подняла взгляд к подруге.

— Правда, пора уже. Сегодня надо пораньше, — она извинилась взглядом перед подругой, а на магистра глянула коротко и с неприязнью. Махнула рукой и поспешила к выходу, едва не столкнувшись в проходе с официанткой.

— Мы можем поехать в кабаре «Орфей» или… — предложил Весериус, отвлекая внимание Самсоновой от ушедшей подруги.

— Или в «Ночные Сады», — продолжила она, сожалея, что сегодня не суббота. Ведь по субботам в «Садах» бал-маскарад, и там бывает особо жарко — собирается весь цвет общества из близлежащих районов столицы: и молодые дворяне, и дети самых влиятельных чиновников. Бывают артисты, даже маги из выпускных курсов академии. Сегодня там должно быть нескучно, хотя имелся риск повстречаться там с Леонидом Слуцким. А может, такая встреча к лучшему? Почему бы не сделать решительный шаг и не сменить кавалера?

О «Ночных Садах» Весериус имел смутное представление, слышал, конечно, кое-что. Например то, что еще прежний Александр Рублев много сердился на Настю Самгину за ее интерес к развлечениям в этом не совсем пристойном заведении. И будто именно там бывшая невеста Рублева познакомилась с бароном Карпиным. Однако все эти страсти и сердечные ужасы не имели к магистру никакого отношения. Он решил подыграть желаниям своей Чайки:

— В «Сады», дорогая! Дивное место! — он встал и, вскинув руку, призвал официанта: — Эй, малыш! Счет мне! Поскорее! Нам не терпится в «Сады»! За этот столик тоже посчитай, — широким жестом Весериус обвел стол, полный недоеденных блюд, за которым изначально ужинала Самсонова с подругой.

— У меня есть деньги, ваша магическая щедрость, — Лариса Семеновна щелкнула серебряным замком сумочки из кожи австралийского крокодила. — Что бы понимал, я не из бедной семьи.

— Дорогая, забудь обо всем, когда рядом я, — Весериус был уверен, что денег господина Рублева вполне хватит и на «Лакрус», и на «Сады», и на любые иные развлечения, которые могут поместиться в сегодняшнюю ночь.

Вскоре появился официант. В нефритовой шкатулке, торжественно стоявшей на подносе, он принес сразу два счета. Бросив беглый взгляд на чеки с гербом «Замка Лакрус», магистр положил на стол пятьдесят рублей со словами:

— Сдачи, мой друг, не надо. До будущих встреч!

— Премного благодарен, господин Талиар Сан Эллур! — официант отвесил нижайший поклон. — Всегда рады! Заходите почаще! И вас мы ждем, госпожа Самсонова! — Ларисе Семеновне он также не забыл выразить почтение поклоном.

Весериус помог накинуть шаль на плечи Самсоновой и, взяв ее под руку, направился к выходу.

Быть может, этот необычный маг вел себя слишком бесцеремонно и неприлично, ведь они познакомились всего-то часа полтора назад, однако Лариса Семеновна не стала возражать. В ее милой, затуманенной сладким вином головке даже возникла опасная мысль: что если Талиар повезет ее в номера? Как поступит тогда она тогда? Даст ему пощечину, как однажды Азизу Куншиеву лишь за один подобный намек или… Ох…

Как бы не случилось этого «или»! Ведь в свои восемнадцать Лариса еще не была с мужчиной, если не считать стыдливых ласк Лени Слуцкого. Руки Леонида тогда дрожали от дикой смеси смущения и нетерпения, а Самсонова… даже кончила. Кончила, когда представила, что ее юное тело ласкает вовсе не Леонид, а властный и взрослый мужчина. Мария Магдалина, как это было ярко и глупо! Лариса в деталях помнила тот морозный мартовский вечер, и то, как мокрые трусики потом столь неприятно липли к телу, а сердце еще долго стучало набатом от пережитого!

— Может, возьмем с собой бутылочку? — предложил Весериус, ощущая, что он уже разомлел от вина, и язык его слушается не так хорошо, как прежде.

— Нет, Талиар Сан, в «Садах» хороший бар. А еще там в подвале есть винный погреб, — она прижала его руку своей и сообщила полушепотом, словно выдавая какую-то важную тайну: — У них там вино в огромных бочках. Я знаю, как туда незаметно пройти.

— Великолепно! Обожаю винные погреба и тебя! — воскликнул магистр и подумал: «Боги, какое же это наслаждение, жизнь в обычном земном теле! Почему я так редко балую этим себя!»

Они уже вышли в фойе, когда со звоном колокольчика распахнулась входная дверь. На пороге появилось две роскошные дамы и мужчина в безупречном черном фраке.

— Саша… — услышал Весериус очень знакомый голос. Оторвал от ковровой дорожки отяжелевший взгляд и увидел госпожу Лебедеву. Она стояла в нескольких шагах от него, облаченная в атласное платье, серебряное, как блеск ее глаз. Пышную, возмутительную грудь Полины Борисовны едва сдерживало неглубокого декольте.

— Поля! — в душе мага вспыхнула неожиданно жаркая радость. Казалось, она была сродни чудотворному огню. Боги, как же прекрасна и непредсказуема эта земная жизнь! И почему люди, проживающие ее, не понимают этого? Почему они не умеют наслаждаться вкусом всех земных прелестей⁈

Отпустив руку Самсоновой, магистр поспешил навстречу тетушке Рублева, которым он себя считал в данный момент с очень большими условностями. Порывисто и грубовато обнял Лебедеву, чмокнул ее в щеку, потом совсем не по-родственному — в губы. Сначала как бы случайно, а потом вполне намеренно.

— Ты с ума сошел, Саш! — шепнула она, зажмурив глаза и повернув голову так, чтобы следующие лобзания не вышли такими бессовестными. — Тише! Саша, тише! И кто это с тобой? — Полина, выглядывая из-за его плеча, покосилась на Самсонову и добавила: — И что с тобой?

— Со мной пожар! Обожаю тебя, женщина моих жарких снов! — магистр тоже ответил ей полушепотом, сверкая глазами, разглядывая ее.

— Ну-ка, иди сюда! — Полина Борисовна вырвалась из объятий, требовательно взяла его руку и потянула к выходу из ресторана.

— Извините, юная госпожа, — сказала Полина Борисовна, на миг задержавшись у двери. — Сейчас я верну вам этого нахального мальчишку! — она одарила Ларису доброй улыбкой и, повернувший к изумленной чете Раевских, пояснила: — Это Саша! Саша Рублев. Ну помните же: сын Алефтины Федоровны. Раз уж встретились, простите мне маленький душевный разговор. Вы пока выбирайте столик, я скоро буду.

Не отпуская руки Рублева, Полина Борисовна вышла из «Замка Лакрус», и уже там набросилась на него:

— Саша, что происходит⁈ Это что за спектакль⁈ Ты так сильно напился или настолько слился с театром⁈ Ты не понимаешь: мы же все-таки не на сцене Савойского!

— Поль, ну что ты… Самую малость выпил. Просто я очень рад. В чудесном настроении, от вечера и того, что встретил тебя. Не сердись, Поличка! — Весериус, понимая, что роль прежнего Саши Рублева играть ему удается скверно, снова обхватил ее, прижался к щеке тетушке своей и шепнул. — А едем с нами в «Ночные Сады»? Зачем тебе эти Раевские? Умоляю, едем! Если пожелаешь, я даже с Ларисой на сегодня распрощаюсь!

— Ты это серьезно? Со мной вместо той девицы! — Лебедева кое-как вывернулась из его рук. — Нет, я не могу. Маша такого не поймет. И сейчас еще придет Римма Платоновна. Кто эта девушка, которая с тобой?

— Я расстанусь с ней, если ты… — начал было повторять Весериус уже сказанное, но Полина приложила ладонь к его губам.

— Кто эта девушка? Говори! Она — замена Самгиной? — спросила Полина Борисовна, позволяя целовать свои пальцы, и потом, проведя ладонью по его щеке добавила: — Саша, какой же ты сумасшедший! Что с тобой случилось за этот год? Ты пугаешь меня. Ведь был же нормальным, спокойным мальчишкой. Тут еще и напился! Я тебя никогда не видела пьяным и вот, пожалуйста! Знаешь, как хочется тебя сейчас отшлепать? Ты слышишь меня!

— Да, моя прелесть! У тебя такие нежные руки. Отшлепай! — согласился Весериус, прижимая ее к себе — Лебедева кое-как отстранилась. Маг уронил взгляд на ее декольте, необычно аппетитные груди под серым атласом и, потянувшись к ним, опустил голову.

— Саша! Хватит! На нас смотрят! — Полина Борисовна с опаской повернулась к стоянке — там собралось больше десятка конных экипажей и домканов, у тумбы, освещенной блеском осветительных кристаллов, собрались какие-то люди. — В «Сады» ты бы лучше не ехал, — продолжила она. — Не первый раз слышу, об этом месте ходит дурная слава.

— Полечка… — магистр тяжко вздохнул, неожиданно забыв, что он хотел сказать ей сейчас. Наверное, о том, что земная жизнь прекрасна и так сложна! И еще в голове его вертелся сложнейший вопрос: как ему быть? Вернуться в «Лакрус», присоединившись к тетушке, но тогда он потеряет Чайку, которая уже стала Его птицей. По крайней мере, стала таковой в мечтах и на эту ночь.

— Если будешь себя хорошо вести, в следующий раз сходим на ужин вместе, — сказала Полина Борисовна, не понимая происходящего с Сашей, но рассчитывая таким обещанием хоть как-то обуздать необъяснимые порывы этого милого маольчишки.

— Обязательно, моя прелесть. Увы, сегодня нам не быть вместе. Значит, в следующий раз. Поль, если все так плохо, то хотя бы скрась этот вечер своим поцелуем, — попросил он, поглаживая ее пальцы — на одном из них сияло подаренное ей сегодня колечко.

— Саш… Не слишком ли это тепло? — спросила она, когда губы магистра приблизились к ее лицу. — Ведь я все-таки твоя тетя.

— Моя прелесть, давай оставим предпоследнее слово и попустим последнее. Ну при чем здесь «тетя»? — произнес Весериус, любуясь ее глазами, серыми, с дымчатой голубизной. И едва она их прикрыла, он чмокнул ее в губы.

Дверь ресторана открылась, из нее вышла Лариса Самсонова.

— Больше никогда не делай так, — с заметным сомнением сказала Полина Борисовна. — Будем считать, что ты сегодня слишком много выпил. Саш, ступай! Не заставляй даму ждать! Обо всем этом мы потом с тобой поговорим.

Оставив Сашу, Полина Борисовна прошла мимо Самсоновой, искоса поглядывая на нее, оценивая и все больше наполняясь недовольством. Девица не нравилась ей: вульгарный вид, ярко накрашенные губы, броская подводка глаз, до неприличия короткая юбка — все это указывало на то, что новая знакомая Рублева может оказаться еще хуже, чем Анастасия Самгина. Та хоть всегда одевалась прилично. И еще поведение Саши слишком озадачило Полину Борисовну.

Неужели он начал воспринимать ее вовсе не как свою тетушку, но как привлекательную для себя женщину. В его-то годы: ведь он для нее просто мальчишка! Причем поведение Саши нельзя объяснить лишь тем, что он сегодня много выпил. Ведь несколько часов назад, при их первой сегодняшней встрече, он был совершенно трезв, но смотрел на нее саму и особенно на ее декольте с таким явным мужским вожделением!

Если к этому добавить кольцо, которое он ей подарил, да еще подарил именно так многозначительно. Полина не помнила в точности его слов, но помнила, что они ее очень разволновали. Еще она помнила его истинно мужской взгляд и трепетные прикосновения. От этих мыслей Лебедеву бросило в жар. Она хотела обернуться к Саше, сказать ему что-то еще, но не нашла подходящих слов и поспешила скрыться за дверью «Замка Лакрус».

— Это точно твоя тетя, господин обманщик? — спросила Лариса, едва дверь захлопнулась за Полиной Борисовной.

— Точно. Моя тетя Поля. Откуда сомнения в моей честности? — Весериус слегка озаботился: уж вызывать недовольство, тем более ссориться с Чайкой в эту прекрасную ночь ему никак не хотелось. Ведь когда теперь выпадет такая приятная возможность погулять в теле Рублева.

— Оттуда, что ты никакой не Талиар Сан Эллур, а всего лишь Саша Рублев! — Лариса уперла руки в бока.

Ее светлые даже в ночи глаза смотрели на Весериуса с вызовом, однако от мага не ускользнул веселый огонек, плясавший где-то в их глубине.

— Чертовка! — рассмеялся он. — Как ты это узнала? Ведь все это было моей исключительно важной тайной! Только юная, волшебно-красивая и очень одаренная магесса могла распознать столь важную хитрость! — выдохнул он, крошечными шагами приближаясь к ней. — Распознать ее во мне, подслушав слова моей тетушки!

Самсонова прыснула смехом, магистр схватил ее и прижал к себе.

— Какая же ты сладкая… — он едва не сказал «сучка», но сдержался, прижимая Ларису к себе, вцепившись в нее точно коршун. — И ты не ослышалась: я — Саша Рублев. Но разве это мешает мне быть Талиаром Сан Эллуром, а так же магистром вышей ступени четырех стихий?

— Никак нет, мой магистр Талиар! — согласилась Чайка. — Только хочу уточнить, то, что ты носишь имя Саши Рублева, не помешает ли подарить мне обещанный букет?

— Моя любовь, как ты могла усомниться в моих магических возможностях⁈ — с театральной наигранностью Весериус схватился за сердце, затем отнял от груди руки, вскинул к звездному небу.

В темном воздухе над ними вспыхнуло золотистое сияние. Оно завертелось, сплелось в спирали, вытягиваясь вверх, пошло яркими искрами, рассыпавшимися в стороны. Где-то там в глубине это сияние стало плотнее. Для магии иллюзий, в которой Весериус еще при жизни слыл высоким мастером, вовсе не требовались подобные эффекты. Все задуманное, маг мог сотворить лишь одним движением руки и приложением достаточной порции энергии, но чего не сделаешь ради того, чтобы очаровать девицу — уж для таких сладких целей эффектное светопреставление особо полезно.

Народ, стоявший возле экипажей извоза, карет и домканов от происходящего обомлел. Самые любопытные поспешили к ступеням «Замка Лакрус» прямиком через клумбу, огибая кусты роз, вытаптывая едва распустившиеся тюльпаны — так им хотелось рассмотреть поближе впечатляющие фокусы неизвестного мага.

Весериус не спешил. Букет из крупных лиловых и розовых алленсов — цветов удивительно красивых и неизвестных в этом мире — почти сформировался в вихре золотистых искр. Маг видел, как восторг переполняет его Чайку. Он выждал еще несколько важных секунд для пущего эффекта, потом прихлопнул в ладоши, развел их и ловко поймал упавший букет. Букет, которого на самом деле не было, а была лишь искусная магия иллюзии.

— Тебе, дорогая магесса, — сказал Весериус, вручая даме цветы, которые должны скоро исчезнуть. Конечно, магистр мог поддерживать эту иллюзию еще некоторое время, но его магические силы слишком ограничивали возможности тела Рублева.

Лариса Самсонова сияла от восторга. Разве мог прыщавый юнец Леня Слуцкий сотворить подобное⁈ Пусть даже фокус магистра был всего лишь магией иллюзии, зато как искусно все разыграл Талиар Сан Эллур! И сколько пламенного внимания выпало ей в эти мгновения от шумевшей у лестницы толпы!

Лариса поцеловала магистра, долго, с совершенно бесстыжей откровенностью. Теперь она не стеснялась множества глаз — пусть все знают, с кем она теперь! Вместе с магистром Самсонова спустилась к стоянке, гордо задрав носик, не обращая внимания на возгласы ротозеев. Даже простуженный голосок пожилой дамы в седом парике, осуждающий падение нравов молодого поколения, Лариса восприняла едва ли не как похвалу и лишь со снисходительной улыбкой глянула на глупую старушку.

Пока Самсонова прижимала букет необычно красивых цветов к груди, Весериус подошел к роскошному домкану марки «Красный Князь» и попросил водителя отвезти их к «Ночным Садам». И хотя мужчина за рулем машины озвучил наглейшую цену — аж 30 рублей, магистр, не торгуясь, согласился.

Примерно через полчаса, скрипнув тормозами, «Красный Князь» остановился у высоких кованых ворот. За время прогулки по ночной Москве на домкане букет растаял в руках Ларисы, оставив лишь медленно угасающее свечение. И еще память о ее великолепном триумфе перед рестораном «Замок Лакрус».

— Прошу, моя волшебница! — Весериус открыл дверь кабриолета и протянул Самсоновой руку, помогая выбраться из салона.

Вместе они подошли к будочке, освещенной разноцветными огнями. Магистр оставил там 50 рублей за два входных талона класса «золото макс». Ворота раскрылись, пропуская гостей в «Ночные Сады». Благодаря магии и умелым рукам одаренных садовников это роскошное место даже в мае выглядело так же обворожительно и зелено, как летом. Хотя еще не наступил июнь, здесь буйным цветом цвели розы, благоухали клумбы, полные пионов и высоких свеч гиацинтов. Они тянулись вдоль аллеи, что вела к Лунному Храму — именно там собирались в большинстве гости «Садов». Хотя далеко не все: многих можно было заметить возле мраморных беседок, украшенных ажурными решетками, или возле фонтанов, серебряных от лунного света.

Из Лунного Храма доносилась музыка. Со слов Самсоновой танцы и все основные развлечения происходили там. Под портиком за рядом колонн пела какая-то голосистая певица и там же разливали игристое крымское из толстостенных бутылок; оттуда плыли ароматы ростбифов, что истекали жиром на жаровнях.

— Прелесть моя, ты хочешь туда, в эту шумную толпу? — Весериус придержал Ларису за руку, не слишком желая влиться во всеобщее веселье. Он бы предпочел уединиться с ней в одной из пустующих беседок или прогуляться по набережной Василькового моря.

— Может, лучше сначала в винный погреб? Ты говорила, будто знаешь, где он и как тайком пройти туда? — напомнил магистр, в то время как Самсонова приветливо махала рукой кому-то из своих знакомых.

— Конечно, знаю. Мы туда как-то пробрались с Медведкой и потом еще с… — она хотела сказать «со Слуцким», но тут увидела самого Леонида. Он стоял в окружении их общих друзей и знакомых как раз у входа в Лунный Храм.

Леонид тоже увидел Ларису, идущую едва ли не в обнимку с парнем лет двадцати пяти, уверенного, наглого и крепкого — прежде такого Леонид здесь не видел ни разу.

— Твоя идет! Вон! — слегка толкнул его в бок Денис Глухов, будто у Леонида не имелось глаз. — Непорядок, Лень! Я бы сказал, подлая насмешка!

— Что хрен с ней? Ну сволочуга! — проворчал Прохор Журваков, скривив физиономию, отчего яснее проявился шрам на его подбородке.

Слуцкий засопел, стиснув зубы, прыщавое лицо с редким волосками несостоявшейся бороды пошло красными пятнами. Лариса! Вот же дрянь! Она и раньше позволяла себе слишком много вольностей. Как-то, оставив его здесь с друзьями, гуляла с Цигулевым по набережной и пробыла с ним там до безобразия долго. Что он тогда о ней только не думал! Теперь новый фокус!

— Лариса… — сказал он, подходя и подрагивая от нарастающего волнения. — Ты же сказала, что сегодня с родителями будешь! Кто это с тобой? — последние слова дались юноше нелегко. Даже голос предательски дрогнул, когда он поднял глаза к Весериусу, затем спешно отвел взгляд.

— Это я сказала днем, но потом кое-что поменялось. Папа срочно уехал. И ко мне Таня зашла. Это… знакомься… Это сам Талиар Сан Эллур. Он магистр, — представила своего нового кавалера Самсонова. Она решила не тянуть с неприятным известием и выдала сразу: — Прости, но я решила, что теперь буду проводить вечера с ним. Не обижайся, Лень. У нас с Талиаром больше общих интересов: все-таки мы вдвоем маги — у нас родственные души. Кстати, Тане ты нравишься, можешь попробовать с ней, — поспешила сообщить она, видя, как сереет его лицо. — Я могу поговорить с ней…

— Нет… –простонал Леонид и зажмурился.

— Малыш, да ты не падай духом. Видишь ли, жизнь сложная штука, и она полна перемен, не всегда приятных, — с улыбкой добавил Весериус. — Увы, она не всегда поворачивается так, как нам хочется.

— Лариса! — Леонид сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Если бы он только мог дать в морду этому наглецу, но Слуцкий никогда по-настоящему не дрался, и тот негодяй со странным именем, который стоял перед ним, выглядел старше лет на пять. Он был явно сильнее. Чего мог добиться сейчас Леонид, так это только собственного позора. — Ладно, как знаешь. Не пожалей потом, — буркнул он и отошел в сторону.

— На, покури, — Денис Глухов подошел к товарищу и сунул ему тлевшую сигарету. — Ублюдок еще, — он злобно глянул на незнакомца, уводившую Самсонову к дверям Лунного Храма. Лариса в какой-то мере была и его подругой, поэтому видеть ее с каким-то залетным щеглом стало тоже неприятно.

— Сука! Шлюха… — Слуцкий едва не заплакал, сунул в рот сигарету, затянулся, закашлялся горьким дымом. — Ну почему она такая шлюха! — он хотел сказать, что любит ее, и чуть было не взвыл.

— Лео, — Прохор Журваков, подошедший сзади, положил ему руку на плечо. — Да пошли ты ее. Пусть катится жопой по кочкам! Ничего хорошего в ней нет.

Леонид не ответил, хотя слова Прохи не успокоили, а вызвали лишь дикий протест. Леонид шмыгнул носом, поднес ко рту сигарету, рука подрагивала, мысли прыгали в голове как огненные блохи.

— А хочешь мы этому козлу мордень набьем? Суку разукрасим так, что она такого урода видеть рядом не пожелает! — предложил Прохор.

— Хочу, — Лео жадно затянулся и тут же чуть не согнулся от кашля. Курить у него не получалось, хотя пробовал уже третий раз. От крепкой затяжки закружилась голова. — Только он маг, если эта шалава не врет.

— Да похрену. Сейчас Грубиша позову. У него там тоже маг. Двое кажется из академии. Грозился, что один сильный стихийник. Заплатишь им рублей по десять? — Журваков нажал другу на плечо.

— Заплачу. Пусть только отделают его за все! Сука! Сука! Пусть заморозят! Сожгут его к дрыганым чертям! — Слуцкий почувствовал, как на него накатывает все больше ярости. — Жизнь сложная штука! Ах-ха-ха, бля*ь! — вспомнил он идиотские слова незнакомца, звучавшие как насмешка. — Ублюдок! Жизнь полна перемен не всегда приятных! Да спалит тебя Перун!

— Твою Красю мы отвлечем. Скажем, что за ней мать приехала. Мол злая, разыскивает, кричит на всех, — решил Глухов, с радостью включаясь в затею. — Она ж мамку боится! — хмыкнул он, подумав, что ночь в «Садах» обещала стать веселой. Ведь уже неделю, как не было здесь хорошей драки.

Тревога нарастала толчками. Нечто подобное я испытывал разве что в детстве, еще до школы. И потом еще на даче, когда играл с соседом спичками, поджигая солдатиков. Тогда у нас загорелась занавеска, затем деревянная панель. Для детей, впервые столкнувшихся с пожаром, произошедшее казалось реально жутким.

Я отлетел в сторону, пока еще не совсем понимая, какую угрозу может нести мне-призраку свечение, вспыхнувшее вокруг статуи. Так же не понимая происходящего: что сейчас сотворила баронесса? Это какая-то магия? Или свойство ее домашней статуи? Наваждение? Вообще, что за хрень происходит⁈

Мысль снова запустить «Дергунчика» и этим обозначиться перед Ольховской пришла снова. Возможно, она была не так плоха: Анна увидит меня, успокоится. Или нет? О, если бы я мог говорить в теле призрака, как это делает Весериус, все могло стать намного проще!

И я попробовал. Попробовал говорить. Глядя на всполошившуюся художницу, на зарево над статуей, превращавшееся в фигуру египтянки, я мысленно выкрикнул что имелось сил: «Аня! Это я — Рублев! Успокойся! Все хорошо!»

Готов поклясться, она услышала! Не знаю, поняла ли, что я пытался ей сказать, но резко повернулась. Вцепилась взглядом в ту точку пространства, где я находился. Мне даже послышалось, что она прошептала:

— Ирландец?

Только дальше все пошло не так, как мне бы того хотелось. Свечение над статуей окончательно сложилось человеческую фигуру — египтянку с головой львицы и длинными когтистыми руками-лапами. Раскрыв пасть и издав грозный рык, она бросилась ко мне. Ее рычание я слышал лишь ментально. От него дрожь пошла по телу. Дрожь не от страха, а от волны неведомой силы, сотрясшей все мое существо.

Я отскочил в сторону, но ее когтистая лапа задела меня, разрывая мое тело, брызнувшее светящимися каплями какой-то тонкой субстанции. Я почувствовал нечто похожее на ожог. Отлетел к окну, увернулся от очередной атаки, воспарил к потолку, отмечая, как взгляд Ольховской мечется по комнате. Возможно, Анна чувствовала происходящее или даже что-то видела.

Очередная атака Сехмет стала еще менее приятной. Она крепко задела меня левой лапой и успела вонзить клыки в предплечье левой руки. Снова ощущение, отчасти похожее боль от ожога, только в этот раз сильнее и глубже. И снова из моего тела, невидимого для человеческих глаз, полетели брызги светящейся субстанции.

Как сражаться с потусторонним чудовищем, я понятия не имел. Оставалось лишь одно — бегство. Да, позорное со стороны бегство, но надо быть идиотом, чтобы сцепиться с существом, с которым ты не знаешь, как справиться.

Я метнулся к окну. Вырвался через форточку на улицу, обернулся и с удивлением обнаружил, что Сехмет преследует меня даже за пределами квартиры баронессы.

— Поль, чего ты такая? — с улыбкой спросила ее Мария Архиповна, неторопливо разрезая столовым ножом лангет. — Неужели снова мысли о Николае Сергеевиче?

— Чур меня! — усмехнулась Лебедева, все еще держа в руках бокал. — Чего мне о нем думать? Я так рада, что смогла улизнуть от него. Надеюсь, до самой осени или даже до зимы. Ведь он же хотел приехать в июне, как решится вопрос с уходом за виноградниками. Еле его отговорила. От мужей, Маш, надо иногда отдыхать. Знаешь ли, долгие годы замужества начинают…

— Полина Борисовна! — шутливо возмутился муж ее подруги, перебивая ее. — Да как вы можете! Тем более Сергей Николаевич — сама душа! Разве можно с ним заскучать, тем более пожелать скрыться от него из солнечного Крыма в Москву!

— Вы не совсем хорошо его знаете. С ним в самом деле становится тяжело. Он почти на семь лет старше меня. Последнее время вечно всем недоволен, стал тяжелым в разговоре, сварливым, точно хворающий старик. Нет, меня это мало касается, в основном страдают наши приказчики и работники в цехах, но все равно, я устала от его ворчания и него самого. Только, Захар Матвеевич, без передачи! — Полина Борисовна шутливо погрозила Раевскому пальцем и со вкусом пригубила вино из тяжелого хрустального бокала.

Вообще, ее не слишком пугало, если муж Марии Архиповны при случае передаст ее слова Лебедеву. Отношения Полины с мужем последние два года портились, давно пропал их прежний взаимный интерес как супругов. Сергей стал мрачным, полностью погруженным в дела мебельных цехов, вдобавок очень недовольным, как складываются эти дела, а она… Она еще полгода назад задумалась, что ее жизнь мог бы скрасить какой-нибудь легкий роман, потому как жизнь в Феодосии, особенно в холодное время года, стала для нее слишком скучной и серой. Полина едва удержалась, чтобы не ответить на тонкие ухаживания виконта Зиновьева, который вертелся возле нее последние два месяца. Устояла лишь потому, что виконту, при всей относительной привлекательности, уже исполнилось 47. Если допустить роман, то к чему ей такой поживший кавалер? Хотелось бы видеть рядом мужчину ее лет или еще моложе.

Слушая милую болтовню своих подруг, веселые реплики Раевского, Полина Лебедева изредка поддерживала разговор, улыбалась, шутила, в то время как из головы ее не выходил Саша Рублев. Ясно, что с мальчишкой случилось что-то странное. Он изменился так, как она не могла даже представить. Повзрослел за этот год и превратился в очень привлекательного мужчину. Поменялась не только внешность, что-то неуловимое, но важное, изменилось в его глазах и голосе. От него так и веяло уверенностью и силой — тем, чего раньше в нем и в помине не водилось.

Но главное, откуда в Саше — этом мальчишке, которого она когда-то нянчила, носила на руках — такой интерес к ней как к женщине? Ведь ясно, что все произошедшее между ними за две короткие встречи не могло быть лишь неверно истолкованной случайностью. То, что он несколько выпил сегодня перед их встречей в ресторане, тоже не слишком много меняло. Ведь вино лишь обнажает в мужчине то настоящее, что есть в его глубине. А Саша Рублев явно хотел ее. Хотел как женщину — Полина Борисовна видела страсть в его глазах. И эти поцелуи! Наглые, упрямые, жаркие! Едва вспомнив о них, Полина почувствовала мучительно-приятное ощущение внизу живота и свела ноги, словно этим пытаясь защитить свое женское естество.

Делая глоток вина из хрустального бокала, Лебедева будто снова ощущала вкус молодых и жадных губ этого мальчишки, чувствовала, как прижимается к ней его крепкое тело. Полина несколько раз ругала себя, запрещая об этом думать, но опасные мысли с темным коварством прорастали в тайных закоулках ее сознания. Она допила остаток вина в бокале и что-то ответила Римме Платоновне на похвалы продукции их винодельне и повернулась, поглядывая на столик, где ужинало несколько молодых мужчин. Один из них ей показался похожим на Сашу. Выпитое вино принесло ей вовсе не покой, напротив, лишнее волнение.

Лебедева вспомнила, что обещала Рублеву посетить его в ближайшие дни и собиралась строго поговорить с ним о его излишне вольном поведении и его новой подруге — той барышне, с которой он уехал в «Ночные Сады». Полина Борисовна собиралась быть строгой к нему как мать, но теперь она потеряла уверенность, что у нее такое получится.

Уже вернувшись в свой московский особняк и устроившись на кровати с книгой, госпожа Лебедева с изумлением обнаружила, что роман, купленный перед посадкой на дирижабль, рассказывает о запретной любви сестры и брата. Мария Магдалина! Бессовестный инцест, черти его дери! Ну зачем она взяла именно эту книгу! Полина хотела убрать ее подальше, на верхнюю полку книжного шкафа, но что-то сдержало ее. Быть может, попросту не захотелось вставать с кровати, а может сдержалась потому, что ей подумалось: «запретное и тайное… почему же оно влечет так сильно? И кто придумал эти запреты? Отчего они есть?». Полежав некоторое время с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе, Полина Борисовна продолжила чтение порочной книги.

Мне удалось избавиться от преследования Сехмет лишь у берега Василькового моря. Львица-египтянка попросту растаяла за моей спиной. Когда я обернулся, то увидел, как чудовище превратилось в огненное облачко — оно быстро расселось в ночной темноте.

Надо заметить, что мир, невидимый для человеческих глаз, не был совершенно пустым, если не считать меня и моей недавней преследовательницы, в нем имелось еще нечто. С недавних пор я начал замечать туманные слои и тонкие нити вокруг. Едва уловимые для зрения призрака, они появлялись тогда, когда я как бы менял фокус этого зрения, смотрел, не собирая внимание на чем-либо в материальном мире, но старался охватить все разом. Помимо этих слоев и нитей мне попадались структуры всевозможной формы, небольшие, редко превосходящие размерами меня самого. Дважды я встречал нечто похожее на полупрозрачных птиц, появлявшихся из темноты и снова растворявшихся в ней. Быть может, нематериальный мир, о существовании которого подозревают далеко не все люди, живет своей жизнью и по своим законам. Исследования его могли бы стать интересными, но не в моем нынешнем положении.

Окончательно убедившись, что Сехмет исчезла, и мне больше ничего не угрожает, я снова перенес внимание на привычный мне плотный мир. Слева от меня плескалось Васильковое море. Его черные воды, пошедшие мелкой волной, серебрила луна. Где-то вдали виделись огни кораблей: парусников и быстроходов, может быть, огни островов — их в ночи я не мог разглядеть даже более проницательным зрением бесплотного существа. Справа от меня возле сквера возвышался храм Сварога — Отца всего сущего, как значилось на позолоченном фронтоне. Подлетев к святыне еще ближе и немного опустившись, я увидел четыре крупных статуи, стоявшие по обе стороны ступеней: Перуна и Иисуса, по другую сторону Девы Марии и Марии Магдалины.

Право, чудесны дела твои, господи! Как я уже говорил, я очень далек от вопросов религии, совсем не разбираюсь в них, но на мой легковесный взгляд, боги в этом мире соединились как-то странно. Помимо этих четырех величественных изваяний ближе к портику виделись еще статуи — поменьше. Разглядывать их я не стал, приметил лишь, что на пьедестале одной из них значилось «Чур», и там лежало больше всего подношений. После чего я воспарил над святилищем, обогнул высоченный купол, двинулся в обратный путь, старясь вспомнить те улицы, которые привели меня к берегу Василькового моря от квартиры пани Ольховской.

Уже на следующем перекрестке, освещенном низкими фонарями и фарами двух домканов, я понял, что заблудился. Я не знал, над какой улицей лететь дальше, чтобы вернуться на Павелецкую. Когда я удирал от огненной львицы, мне было как бы не до таких глупостей, как мысленные метки обратного пути. А вот теперь я испытывал серьезные сложности. Подлетел к табличке с названием широкой улицы, у края которой припарковалось два домкана и стояла компания молодых людей. Прочитал: «Щурская» — не знаю такой ни в прежнем мире, ни в этом. Пересекавшая ее называлась улицей барона Лопарева — это мне тоже ни о чем не говорило. По луне сориентироваться не получалось, поскольку она висела почти в зените.

Решил двинуться над Щурской. Поскольку она раскинулась шире, над ней висело больше фонарей, имелись подозрения, что Щурская может привести к центральным кварталам столицы. Некоторые улицы в центре Москвы я знал после поездок со Сбруевым по самым видным одежным лавкам. И если добраться до столичного центра, что возле Зарядья или Красного Дворца, то там мой взгляд наверняка зацепился бы за что-то знакомое. Тогда бы с большей вероятностью нашел дорогу к Слободскому району. Как мог быстро, я понесся над широкой улицей, поднявшись выше деревьев и краснокирпичных пяти-семиэтажек, и еще выше, чтобы оглядывать окрестности, освещенные медово-желтым светом магических фонарей.

После того, я пролетел еще два пересечения улиц, впереди показалось нечто странное: то ли какая-то башня, то ли иная высотная конструкция, освещенная множеством огней. В какой-то момент померещилось, что там возвышается группа гигантских подъемных кранов над огромной стройкой. Не знаю, стоило ли лететь туда. Меня не покидало ощущение, что дальнейшее путешествие по Щурской лишь уводит от моего дома. Весериус наверняка вернулся и ждал меня, беспокоился, а я из-за чертовой Сехмет и глупого желания поиграть с Ольховской попал в скверную ситуацию.

Подумав, что завтра у меня крайне сложный день, самой важной отметиной которого должна стать дуэль с Ряхой, я выматерился. Что, если я не найду дорогу домой до утра? Что, если я буду всю ночь метаться над Москвой, впустую растрачивая силы? Здесь, кстати, проступила еще одна проблема. Не то чтобы она была новой — ее я ощущал с первых минут бегства от Сехмет — однако сейчас она стала заметнее. Те части моего тонкого тела, которые зацепило египетское чудовище, начали ныть. Это нельзя назвать обычной болью. Скорее, нечто отдаленно похожее на тянущую боль — не могу подобрать более точного сравнения, ведь в призрачном теле как бы нет привычных нам ощущений, но есть нечто на них похожее. И еще мне показалось, что я слабею. Будто садится некая несуществующая батарейка, все чаще хочется остановиться, безвольно повиснуть под звездным небом; быть может, впасть в спячку.

Все же я продолжил путь над Щурской. Решил долететь до странного объекта, освещенного множеством огней. Минут через пять полета я разглядел дирижабли. Они лежали на обширном поле, освещенные сверху и по бокам. Подъемные баллоны двух были спущены, серая обшивка сморщилась, и оранжевые надписи на ней стали нечитаемы. Один, скрытый наполовину высоченным ангаром, наверное, готовился к полету. На его туго надутом теле красовалась надпись «Свиридов — Воздушные дороги». За ним виднелась еще пара летающих монстров — каждый размером едва ли не с городской квартал.

Здесь же на приличную высоту поднималось несколько стальных вышек, освещавших посадочное поле и выполнявших какие-то технические функции — на каждой имелись длинные площадки с ограждениями, к ним вели трубы. На трехэтажном здании, к которому сворачивало ответвление от Щурской, виднелась тускло освещенная надпись «Воздушный Порт Борис-Соколово». За этим зданием начинались длиннющие ангары, склады со множеством подъездов и огромная стоянка для домканов и лошадного транспорта. По другую сторону я разглядел четыре ряда железнодорожных путей и огромную арку моста.

Вот тут я и вспомнил… Сбруев же говорил про Борис-Соколово! Точно! Это все тот же Зеленопрудный район. А раз так, то Павелецкая выходит прямиком на площадь между воздушным портом и железнодорожным вокзалом. Теперь осталось лишь найти эту площадь, с нее я легко попаду на Павелецкую.

Домой я добрался лишь к половине второго ночи, порядком измотанный и все же радостный. Радостный от того, что мое безумное приключение кончилось не так печально, как могло бы.

Однако радость длилась не долго. Весериуса дома я не обнаружил. Я облетел весь дом, заглянул в комнату, где обычно спала Лиза. Его нигде не было! Ублюдок! Ведь время! Время почти два ночи, а у меня на завтра столько дел с самого утра! Мне нужно пораньше к Ольховской! От нее со статьями по газетным издательствам! Нужно отдать долг графу Старовойтову и заплатить гильдейский сбор с набежавшим штрафом! Завтра первый день распродаж в «Богатее» — там я тоже должен появиться пораньше! Ах, да, еще чертова встреча с подрядчиками по вопросам ремонта. И еще такая смертельная мелочь, как дуэль!

Я обессиленно опустился на пол. Да, именно так, словно был не невесомым призраком, а обычным человеком, окончательно выбившимся из сил.

В Лунном храме сегодня было суетно, точно в субботу. Обычно в будние дни гостей здесь собиралось гораздо меньше, и госпожа Самсонова не понимала причины сегодняшнего оживления. Однако оно ее только радовало, как радовала встреча с Леонидом Слуцким — пусть он и все их общие знакомые знают, с кем теперь она. Лариса не хотела делать больно своему бывшему парню намеренно — просто так получалось, и этого нельзя избежать. Как же прав Талиар Сан Эллур! Как он сказал: жизнь — штука сложная, и она не всегда поворачивается так, как нам хочется! Именно так: жизнь в этот вечер к кому-то повернулась не самым приятным местом. И этому «кому-то» нужно с таким поворотом просто смириться.

Оркестр на невысоком подиуме играл венецианский вальс; ниже на широкой площадке между колонн танцевали пары, причем многие из юных дам и кавалеров скрывали лица масками. Кто масками самыми простыми, прикрывавшими лишь линию глаз; кто изысканными, необычными видом, закрывавшими большую часть лица, украшенными разноцветными перьями и ярким бисером. Хотя вечеринки в «Ночных Садах» нельзя было счесть маскарадом, скрытые лица здесь давно перестали считаться чем-то особенным. Поначалу маски здесь надевали лишь те, кто желал утаить свою слабость к этому месту — ведь в высоком обществе оно считалось не совсем приличным. Позже многие гости «Садов» маски начали надевать без каких-либо причин — это стало чем-то вроде игры, интриг и озорства.

Помимо танцев и выступлений артистов в Лунном храме имелись иные развлечения: бильярд и азартные игры на террасе. Справа между статуй из италийского мрамора тянулся ряд фуршетных столов. Возле них так же было людно.

— Нам в винный погреб, — шепнул Весериус своей очаровательной спутнице, приподняв маску, слишком давившую на синяк, выделявшийся на его скуле. — Как в него пройти?

Конечно, вопрос заключался не очередных возлияниях: после первого вальса, еще больше разогревшего молодую кровь, магистр жаждал увести свою Чайку подальше от посторонних глаз и уже там сполна насладиться этой юной прелестницей. Она уже совсем потеряла стеснение и льнула с нему, словно веселая шлюшка из таверны.

— Туда сегодня не пройдем, — отвергла Самсонова, глядя на него из прорезей маски из бардового бархата. — Видишь, там стоит Голиаф, — она указала кивком на здоровяка в синей ливрее — он почти на голову возвышался над другими. — Это еще та скотина. Тупая и грубая. Он точно не пропустит. С ним… видишь там справа — это Федор Луцкий. Вообще строгий идиот. Умеет испортить вечер.

— Черт их дери. Здесь душно, моя волшебница, идем тогда в сад. Найдем свободную беседку, — решил Весериус, стянув мешавшую ему маску. Схватил Ларису за руку и решительно повел ее за собой.

Он не успел дойти до двери, как всего в нескольких шагах перед собой увидел Анастасию Самгину. Поначалу Весериус хотел сделать вид, что ее не заметил. К чему тратить драгоценное время на разговоры с ней. Однако Настя сама задела его:

— Теплого вечера, Александр Васильевич, — с заметной язвительностью сказала она, при этом ее глаза так и светились изумлением. — Решили перед дуэлью развлечься танцами, набраться сил вином? — Самгина почувствовала, что ее бывший жених слегка пьян.

— О, коварная госпожа-лиса! Как же приятно, что вы обо мне печетесь! Отчего одна? Где ваш трусливый лис? Никак променял вас на очередную дурочку? — держа одной рукой ладошку магессы, наступал на Самгину Весериус с колючими вопросами. — Если это случилось, передайте ему еще раз, что он мерзавец!

— Если вы о Евгении Филимоновиче, то он отошел всего-то ненадолго. И здесь, где-то рядом, ваш завтрашний противник — Ряха. Так что поосторожнее в словах, господин излишняя самоуверенность, — ядовито отозвалась Анастасия Тихоновна. Подковырки Рублева, его неожиданно вызывающее поведение ее всерьез задели. Но особо возмутил Самгину взгляд его спутницы: даже через маску глаза незнакомки смотрели на Настю с возмутительным высокомерием, и ярко накрашенные губы неприятно кривились. — Шлюха! — едва слышно прошипела Самгина, и хотела было отойти.

Однако Весериус дал понять, что разговор не окончен. Он отпустил руку Ларисы и поманил пальцем Самгину, явно собирался шепнуть ей нечто такое, что не предназначалось для посторонних ушей.

Когда Анастасия Тихоновна подалась вперед, магистр неожиданно обхватил ее пониже талии, так, что его крепкие пальцы сжали ягодицу бывшей невесты. Рывком он притянул Настю к себе.

— Рублев! Ты хам! Да я… — Самгина задыхалась. — Я барону скажу!

— Скажи, скажи, шаловливая сучка, — весело бросил маг, негромко, но так что его насмешливую фразу слышала не только Самгина, но и Самсонова. — А ты не так уж плоха. Правда, что-то в тебе есть. Может, как-нибудь займусь твоей сочной задницей.

— Талиар! — сердито вскрикнула Лариса, ее голубые глаза сверкнули опасным холодом.

— Но пока ты мне не нужна, — продолжил Весериус, стоя в шаге от Насти.

— Как ты можешь такое говорить! Сочная жопа! Рублев, бля*ь! — магесса выматерилась, дернув его за рукав. Потянула сильнее, чтобы оттащить от незнакомки.

— Успокойся, дорогая. Я же сказал, эта сучка мне не нужна! У тебя нет причин беспокоиться. Она же мизинца твоего не стоит! — отвернувшись от Насти, ответил маг. Он знал, что Самгина слышит его слова, и они хлестнут по ее нервам и по особо чувствительному самолюбию. Может быть, такого не стоило произносить, но Весериус почувствовал, что этого выпрашивает эхо бывшего Рублева. Тут же магистр, подхватил Чайку на руки и крикнул толпившимся у двери: — Эй, ну-ка в сторону! Дорогу моей принцессе! Дорогу, дорогу блистательной госпоже Самсоновой!

Голос магистра прозвучал столь твердо и властно, что стоявшие у двери поспешно расступились, и Весериус с важностью вынес юную магессу из храма. Хотя Лариса покоилась в его сильных руках, ей казалось, что она уже вознеслась на небеса.

Сжав кулачки, Самгина смотрела ему в след. От такого оскорбления, Настя настолько растерялась, что не нашла подходящих слов, чтобы бросить их вдогонку Рублеву. Горький ком обиды снова начал душить ее точно так же, как тот раз, когда он унизил ее перед служанкой. Теперь Самгина ругала себя, что согласилась приехать с бароном на вечеринку в «Сады». Ведь знала же, здесь собирается всякий сброд! Чувствовала, что этот вечер ничего хорошего ей не принесет! И увидеть здесь Рублева, прежде тихого, скромного, Настя точно не ожидала. Тем более не ожидала, что он окажется здесь с какой-то, увы, красивой девицей, и будет с ней обращаться так вольно!

А сам Карпин… Какая же он сволочь! Он снова оставил ее одну, уже полчаса любезничал с незнакомкой в черной маске, украшенной павлиньими перьями. Даже танцевал с ней дважды. Постояв еще несколько минут, Самгина решила покинуть это гадкое место. Сесть в экипаж извоза и отправиться домой. Пусть ищет ее Карпин здесь — он совсем потерял совесть, совсем не считается с ней!

Она бы так и сделала, и пошла прочь от храма. Может даже отказалась бы завтра присутствовать на дуэли, однако барон догнал ее у ворот «Садов». Схватил за руку и после недолгих и громких объяснений они вместе пошли к его домкану.

Не доходя до ступеней, нисходивших от Лунного храма, Весериус не стал рисковать и все-так поставил Ларису на ноги. Они обошли шумную компанию возле павильона и направились по садовой дорожке, все ускоряя шаг, подыскивая наиболее удобное место, где можно уединиться. В этой части сада, расположенной ближе к приморской набережной, фонарей светило немного, да и те большей частью скрывала листва. Но луна в звездном небе сияла ярко, щедро бросая серебро на мощеные дорожки, на клумбы, благоухающие ароматом цветов, и невысокие деревья.

Пройдя вперед еще три десятка шагов, Весериус наконец обнаружил пустую беседку — она виднелась за подстриженным кустом сирени. Пока ее никто не занял, магистр вместе с Ларисой поспешили туда.

— Талиар, ты кое что обещал! — напомнила Самсонова, когда они почти достигли беседки. — Обещал показать мне правильную технику холодного потока.

— Да, мое очарование. Я покажу тебе холод. Величественный холод, от которого здесь все замерзнет. А потом мы займемся теплом. Я научу тебя такой технике, что ты удивишь свою матушку, — уверенно пообещал магистр. — Не думаю, что холодный поток доступен ей в столь великолепном исполнении. Ну-ка, стань здесь, — Весериус обошел юную магессу, заняв место на пороге беседки. — Расслабься, займи обычную стойку первой готовности, — сказал он, заставив Ларису повернуться к дорожке, сам при этом прижался к магессе сзади, взяв ее руки за предплечья и направляя вперед.

— Давай с самого начала. Как ты активируешь температурную магию? — спросил он, тихонько сканируя активные области в ее тонком теле.

— Заклятием! Эриус Каул Рам! И пассами рук по схеме Густава Горака, — ответила она, слегка вильнув задом, явно дразня прижимавшегося к ее ягодицам магистра.

— Каким же глупостям учат теперь в академиях! Пятьсот лет назад все было намного проще! В два раза проще и в три эффективнее, — с легкой хвальбой заметил Весериус, не уточнив, что он имел ввиду то далекое прошлое в ином мире, где магия имела куда больший вес и значение, чем в мире, где он находился теперь.

— Сейчас мы отбросим академическую шелуху и сделаем холодный поток правильно! — продолжил магистр. — Руки тебе нужны лишь для того, что направить силу, а не махать ими впустую. Забудь про такую глупость, как схема Горака. Ты же не птенец, который беспомощно бьет крыльями, еще не научившись отрываться от земли. Слова тебе тоже не нужны, но все же вначале произнеси их так, будто ты полна решимости породить холодный поток. Сделай это решительно! Со всей силы!

Лариса выкрикнула первые слова заклинания, стараясь начать в себе всплеск магической энергии и привести ее к области трансформации. У нее получалось это редко. Обычно импульс угасал едва зачавшись.

— Еще раз тоже самое! — потребовал магистр, отмечая активность ее энергоканалов. — Потенциал у тебя есть! Давай, моя принцесса! Произнося их, чувствуй, где в твоем тонком теле самая активная область! Она должна быть между третьей и пятой точкой Хоннига! Именно там! И именно там сейчас должно собраться все твое внимание! — в эти минуты Весериус всерьез увлекся обучением. Ему самому стало интересно, на что способна милая юная птичка при довольно слабом магическом таланте.

Звонко и задорно Самсонова выкрикнула заклинания снова. Направила внимание на указанную магистром область. В ней на самом деле тихонько рождался энергетический вихрь. Только магесса не знала, что в этом больше заслуга не ее, а Талиара Сан Эллура.

— Хорошо, моя прелесть. Заметь, слова заклинания на самом деле не нужны. Слова здесь как костыль, на который человек опирается по привычке, в то время как он умеет прекрасно ходить без него. Теперь без всяких слов прояви этот вихрь в себе. Делай смелее! Я подскажу, как быть дальше и помогу его направить! — Весериус перевел часть внимания в тонкое тело своей ученицы, снова готовый усилить в ней движение силы, собственной силой раскрыть ее зажатые энергоканалы.

Лариса все же произнесла заклинание, но произнесла его мысленно — так было легче, и иначе порождать магический импульс она не умела. В этот раз вихрь, проявившийся в ее существе, стал более осязаем, завертелся быстрее. Магесса даже слегка испугалась ощущениям в себе самой.

— После точки трансформации дели его на два! Смелее! Так! Хорошо! — Весериус снова помог ей своим незаметным влиянием. — Дай ему набрать силу! Еще, еще, моя волшебница! Теперь пускай всю силу по энегоканалам в руки! Решительно, моя птичка! Со всей силы! С яростью, будто перед тобой смертельный враг! — магистр сжал ее руки до боли, одновременно помогая ей, вливая свою энергию.

Самсонова вскрикнула, чувствуя, как точка трансформации вмиг разрослась, точно в ней вспыхнула холодная звезда. По рукам ее пошел ледяной поток неожиданной силы.

— Ладони! Ладони — это линзы приложения силы! Ими выбираешь фокус и регулируешь поток! — прикрикнул Весериус, направляя ее.

С растопыренных ладоней магессы вырвалось две ледяных струи, воздух вокруг них засеребрился от тысяч крошечных кристалликов льда.

— Отлично! Давай заморозим нахрен это!.. — маг слегка повернул свою подругу, направляя ледяной поток на розовый куст — тот почти сразу почернел, словно сожженный, и тут же покрылся сверкающим инеем. — Прекрасно, моя волшебница! Видишь, ты можешь! Правда, пока с моей помощью.

— Талиар Сан Эллур! — воскликнула Лариса, повернувшись и дрожа от восторга. — Неужели я умею подобное! Мой магистр, я люблю тебя! — она бросилась к Весериусу, обняла его, со всем пылом целуя в губы.

— Можешь! Но нужны серьезные тренировки. Чтобы делать это самой и добиться большего успеха, нужно много тренировок. На сегодня хватит… — магистр сжал ее, отвечая на поцелуй и отрывая ее от земли. — Хватит холода. Нам следует вернуться к теплу, — подхватив Ларису на руки, он усадил ее на стол в беседке. — В тепле нуждаются твои ноги, — произнес он, задирая юбку магессы.

— Да… Их нужно разогреть! Ноги и меня всю! Скорее! — Самсонова запрокинула голову, позволяя ласкать свои бедра. Ей самой хотелось этого. Сейчас же хотелось самой бесстыжей и горячей ласки.

Она пискнула от удовольствия и нетерпения, когда пальцы магистра добрались до ее трусиков, проникли под них и позволили там очень приятное безобразие. Это было гораздо лучше, смелее и сладостнее, чем делал подобное Слуцкий! Даже приятнее, чем ласки нахального языка Цигулева — Лариса тоже позволяла ему кое-что тайком от Леонида.

— Талиар!.. — тихонько простонала юная магесса, понимая, что через несколько минут она испытает то, в чем до сих пор себе отказывала, слишком боясь гнева своей матери. И пусть будет сначала больно, больно тысячу раз, но с магистром она должна это сделать!

— Талиар!.. — почти неслышно повторила она и дотянулась до застежки его брюк.

Ее пальцы торопились справиться с непослушными пуговицами. Наконец кое-что получилось. Там, в брюках Лариса нащупала горячую, волшебно отвердевшую плоть. Осторожно перебирая пальцами, выпустила ее, и приподняла голову, чтобы ее видеть. Дыхание госпожи Самсоновой остановилось, когда она увидела этого крепенького бойца, которого сжимала ее ладошка.

Ни магесса, ни Весериус не слышали, как совсем рядом, за кустами сирени их искали приятели смертельно обиженного Лени Слуцкого. Помимо Дениса Глухова и Прохора Журвакова за Грубишем шло два мага из седьмого курса факультета стихийников.

Оставив сто рублей, Карпин уехал на своем излюбленном чертовом домкане. Сто рублей как обычной шлюхе! Его слова, мол, купишь себе цветы, извини, не успел, никак не могли растворить желчь, густо разлившуюся в душе. Самгиной казалось, будто барон уделяет ей внимания меньше, чем своей машине. А ведь не так все начиналось! Еще месяц назад Евгений Филимонович был совсем другим.

Настя стояла у окна, глядя в ночь, на улицу, по которой только что умчался домкан Евгения Филимоновича, железный, рычавший как хищный зверь. И куда поехал Карпин? Почему не остался с ней до утра? Может снова спешит в «Ночные Сады» к той девице, с которой он провел большую часть этого гадкого вечера? Нет, ревность не мучила Анастасию Тихоновну, но очень терзала обида. Казалось, весь мир теперь против нее, и каждый норовит задеть посильнее, отпустить пощечину позвонче. Не рукой, конечно, но иногда казалось, что лучше бы рукой. Первый в этом преуспел Рублев. Но Сашу еще можно понять — он мстит за то, что она так обошлась с ним. Мстит беспощадно, нажимая на самое больное. И может он где-то прав…

Но Карпин! Понимает ли он сам, как поступает с ней⁈ Или Женя поступает так со всеми? Всеми своими бывшими женщинами. Сколько их у него уже было? Прежде Настя об этом не задумываясь, а вот недавно узнала, что у Карпина до нее водилось несколько несостоявшихся невест и не счесть сколько просто любовниц.

— Сто рублей… — произнесла Настя вслух. — На цветы! — тонкими дрожащими пальцами она подняла со стола сторублевую купюру и потянула за ее края — хотела разорвать.

Только не смогла. Все-таки сто рублей — это большие деньги. И теперь нет сомнений: деньги очень-очень важны для нее, потому что только благодаря им она может стать свободной и независимой от таких негодяев, как барон Карпин. Настя подумала, что она вынуждена все это терпеть. Пока терпеть свое положение, терпеть унижение и то, что делал с ней барон. Но так не может продолжаться долго — она найдет способ вырваться из этого плена. Найдет способ сделать так, чтобы с ней считались.

Отойдя от окна, Самгина повернулась к кровати со смятым покрывалом. Кружевные трусики, стянутые с нее бароном, так и лежали на подушке. От взгляда на них мучительно-ярко вспомнилось то, что происходило в спальне всего полчаса назад.

Карпин снова заставил ее сосать член. Если в прошлый раз крымское вино затуманило Насте разум, то сегодня она не пила ни капли, и поэтому все произошедшее казалось намного более грязным. Началось это с дурацкой игры, вовсе не смешных шуток с стороны барона. А потом… В общем потом он кончил ей в рот. Насильно удерживал ее голову, в то время как Настя пыталась вырваться. Она закашлялась, ее едва не стошнило. Когда барон делал это с ней, он еще засовывал палец ей в зад, будто в насмешку утверждая, что так лучше и ей точно понравится. Как же это мерзко! Самое скверное, что она от этой мерзости едва сама не кончила. Тело ее будто жило своей жизнью, не подчиняясь ни душе, ни разуму. Но подчиняясь кому! Барону!

Самгина не понимала, что теперь с ней творится. Ведь в ее мыслях происходило нечто совсем невозможное: она начинала думать, что вместо Евгения Филимоновича лучше бы с ней был Саша Рублев. Она думала так даже несмотря на то, что Рублев дважды сделал ей настолько больно, что ее душили слезы. Если уж жизнь обходится с ней со всей жестокостью, то лучше терпеть эту боль от Рублева — у того хотя бы есть причины поступать с ней так. И их двоих многое связывало в прошлом. Хотя бы школьная дружба. А кто ей Карпин? Уже понятно, что он не жених. Он просто демон, который появился, чтобы сковать ее самыми тяжкими грехами и утянуть в ад.

Сто рублей, которые дал ей Евгений Филимонович, Настя убрала в ящик комода, добавив ко своим незначительным сбережениям. Заперла ящик на ключ. Затем вышла из своих покоев, тихо, чтобы не разбудить служанку, прошла по коридору в комнату молений. Там она зажгла свечи перед образом Девы Марии, Перуна и Сварога. Разожгла лампаду с индийскими благовониями перед Иисусом. Спохватилась, чиркнула спичкой, подождала, пока оранжевый язычок разгорелся перед ликом Марии Магдалины.

Затем опустилась на колени и зашептала молитву, прося поочередно всех богов, чтобы они помогли ей выбраться из той ямы, в которой она оказалась.

— Я… — глаза Ларисы встретились с глазами магистра, жадными и чуть насмешливыми, — я это никогда на делала! — призналась она, задыхаясь от волнения.

— Боишься? — Весериус задрал выше мешавшую юбку. Его пальцы ласкали щелочку магессы. Она была так возбуждена, что, казалось, сейчас брызнет соком.

— С тобой не боюсь! Возьми, Талиар Сан! — госпожа Самсонова крепко сжала его член ладошкой, направляя в себя и подрагивая от нетерпения. Ей казалось, еще миг и случится величайшее волшебство в этом мире. Не важно, что будет потом! Важно одно: сейчас она соединится с магистром шести стихий высшей ступени.

Следуя просьбе магессы, Весериус вполне охотно подчинился. Дернул юбку, разрывая край — все-таки она слишком мешала. Подсунул ладони под ягодицы юной прелестницы и приподнял их. Округлый и тугой кончик его жезла скользнул ко входу нетерпеливой девственницы и остановился, ощущая преграду. Лариса, закусив губу, застонала. Все-таки это величайшее волшебство оказалось весьма болезненным.

Талиар Сан Эллур выждал несколько приятнейших мгновений, любуясь госпожой Самсоновой: ее юной грудью, освобожденной из-под платья; красивым лицом магессы; длинными, дрожащими веками и приоткрытым ротиком. Притянул ее к себе, решительно вонзая узловатую твердь в нежные глубины своей Чайки. Она вскрикнула как раненая птица, дернулась, выгибаясь.

В этот момент со стороны фонтана, куда сворачивала тропа, раздался голос Прохора Журвакова:

— Да вот же они! У вас чо, глаза лопнули!

— Он ее дрыгает что ли⁈ — в крайнем изумлении воскликнул Денис Глухов и, нещадно шлепнув Слуцкого по плечу, подтвердил: — Дрыгает он твою Ларочку! Ох, сука! Бежим!

— Бежим! Убьем ублюдка! — заорал Прохор.

Оттолкнув нерасторопного Леню, Денис перепрыгнул через клумбу. Журваков его опередил, первым подбегая к беседке. Чуть отставая, за ним следовало два молодых мага из академии Варлам и Эллисен. Первый — чернявый, длинноволосый и хмурый, словно голодный волк. Его друг — надменный, с утонченными чертами лица, одетый в камзол, расшитый холодным серебром.

Весериус, слишком увлеченный своей птичкой, слишком поздно почувствовал неладное. Голоса рядом маг, конечно, услышал. Сразу отпустил госпожу Самсонову, резко повернулся. Повернулся, увы, со спущенными брюками и торчащим бодро, окровавленным членом. И тут же получил крепкий удар кулаком в нос. От второго удара магистр тоже не успел защититься. Журваков сунул ему в физиономию с левой — кажется хрустнули зубы. И еще раз со всей яростью в грудь, скользящим ударом, зацепившим кадык. Маг не устоял на спутанных брюками ногах, завалился назад между столом и лавкой, опоясывающей беседку.

Если бы здесь оказалось немного больше места, то Весериусу повезло бы еще меньше. В двух шагах от Журавкова стоял Денис Глухов, выхватив нож, пьяный, взбешенный, готовый пустить опасное оружие вход.

— Эй, вы, тише! — крикнул еще один подоспевший паренек, сминая в руке кепку. — Там полиция возле павильона! Кто-то вызвал из-за Сеньки Коломны.

Лариса вскочила со стола. Попятилась, сгорая от стыда, пытаясь прикрыть одной рукой голую грудь, второй опустить надорванную юбку. От охватившего ее ужаса сердце превратилось ледышку, отяжелело и казалось, сейчас провалится в желудок. В первые мгновения магесса даже не подумала о магии и сбитом с ног Талиаре Сан Эллуре. Встретилась взглядом с Леонидом и в душе ее поднялась такая буря, что остановившееся было сердце, заколотилось с невиданной силой.

— Вижу, мы здесь не потребуемся! Сами с этим… — Эллисен махнул рукой на лежавшего под каменным столом Весериуса, и с презрением процедил: — … страшным магом.

Весериус не спешил подняться на ноги. Злость, вспыхнувшую жарче пламени адской топки, он быстро притушил. Вяло шевелясь, словно немощный, магистр расширил энергоканалы. Этого должно было хватить ненадолго, но все же позволило бы невидимой силе быстрее насыщать его узлы накопления. Тело Рублева — очень хорошее тело и нравилось магу во всем, однако для боевой магии без соответствующей прокачки оно было малопригодно. Настоящему боевому магу требовался куда больший ресурс, значительно более широкие каналы для перетока энергии. А главное требовалась развитая область трансформации — в ней изначальная энергия мага превращалась в атакующую силу.

С другой стороны, кто сейчас перед ним, магистром? Стайка желторотых юнцов, двое из которых кое-как умеют махать кулаками, два мага-недоучки — стихийники, бля! И еще двое мальчишек — тех вообще можно не считать. Их могла бы положить даже Чайка, если была бы смелее и расторопнее. Ах, да еще у кого-то там нож. Что ж, посмотрим, чем поможет острая железяка.

Прошло не более десяти секунд, с того момента, как Весериус оказался на полу с разбитой физиономией. За эти мгновения напавшие на него мерзавцы успели почувствовать вкус легкой победы. Кто-то из магов уронил насмешку. Слуцкий, краснея от злости, бросил что-то оскорбительное Ларисе. За это незначительное время магистр Весериус стал камнем. Почти все его внимание перенеслось во мраморную столешницу. Ту самую, которая минуту назад была любовным ложем для него и юной магессы. На несколько громких ударов сердца Весериус превратился в кристаллическую решетку мрамора, чувствуя ее глубоко и тонко, вплоть до ощущения связей каждого минерального зерна.

В следующий миг, когда Прохор Журваков занес ногу, чтобы размашисто пнуть Весериуса, а Слуцкий вцепился в платье Ларисы, произошло неожиданное. Глыба полированного мрамора взорвалась. С грохотом она разлетелась на мелкие куски. Часть из них впились в физиономию Прохора, часть в его грудь, словно картечь оставляя кровавые пятна на его одежде. Кусок покрупнее сразил Дениса тупым и точным ударом в лоб. Глухов как стоял, так и упал назад, будто не человек, а деревянный манекен в одежде. Его нож жалобно звякнул о напольную плитку.

Слуцкому тоже досталось. Мелкие осколки посекли его бок, разодрали шею и щеку. Толи от страха, толи от боли Леонид завыл, осел наземь, непонимающие глядя на Ларису. Самсонова сама мало что понимала. Каким-то чудом осколки мрамора не задели ее, но в душе метались такая буря, что магессу трясло. Мальчишка, все это время нервно мявший кепку, бросился бежать. Перепрыгнул через клумбу, продрался через колючие кусты роз и понесся к Лунному храму, оглашая сад криком:

— На помощь! Скорее на помощь! Маги напали!

Маги тем временем вовсе не напали: и Варлам, и Элисен пребывали в глубоком охренении. Варлам будто не заметил, что мраморной крошкой подрало его драгоценный камзол и, возможно, задело его самого. Оба приятеля из академии в первые секунды так же не могли понять, что на самом деле случилось. Каким образом могла разлететься на куски каменная глыба⁈ Неужто так проявила себя магия незнакомца, только что беспомощно лежавшего на полу беседки? Но разве существует такая магия⁈ И если незнакомец в самом деле использовал нечто им неведомое, то как он мог это сделать, не произнося заклинания, не шевеля даже руками⁈

Весериус вскочил на ноги, спешно натягивая штаны. Сделал он это невероятно проворно, успел застегнуть пуговицу и пнуть в морду стонущего от множества ран Журвакова. Тут же схватил магессу, рывком притянул к себе.

— Твой этот! — Весериус указал на растерянного мага в камзоле. — Проучи дурочка!

— Я не могу, Талиар! Я не справлюсь! — одной рукой Самсонова пыталась натянуть платье на грудь, но у нее не получалось.

Тем временем маги из академии вышли из первоначального шока. Растерянность на физиономии Варлама сменилась волчьим оскалом. Рыча слова заклятий стихии, он повел руками, явно активируя электрические спеллы. Его товарищ попятился к клумбе, занимая более удобную позицию и тоже зашипел себе что-то под нос, свел ладони, обращаясь к подвластной ему стихии.

— Моя девочка, видишь этих мудаков? Они думают, что мы будем ждать, пока они что-то там накастуют! — усмехнулся магистр — улыбка его вышла кривой из-за разбитого в кровь, распухшего лица. — Твой справа! Не жди! — повелительно крикнул он, видя, что вокруг пальцев черноволосого мага зачалось электрическое сияние.

Опережая его, магистр выбросил вперед левую руку — тоже ударил электричеством. Фиолетовые молнии вырвались из скрюченных пальцев, с жутковатым шипением электрические потоки зазмеились в ночном воздухе к черноволосому магу. Вошли в него с разных сторон. Варлам упал на колени, трясясь, как эпилептик, от пронзившего его разряда. Магистр мог бы достать одновременно второго ученика академии, но лишь зацепил его, сбивая все настройки призыва стихии Эллисена. Весериусу очень хотелось, чтобы им занялась Чайка — девочке тоже полезно почувствовать собственную силу и выместить скопившийся гнев.

Лариса наконец решилась. Сделала все точно так, как недавно показывал Талиар Сан Эллур. Снова ощутила вихрь, появившийся из начального всплеска магической силы. Огромным усилием, с надрывным стоном Самсонова направила его к точке трансформации и уже там вихрь превратился в два потока, потек в ее руки. Их теперь не держал Талиар, и магессе стало не по себе, когда она почувствовала, как от плеч к кистям рук потек ледяной поток. От него задеревенела кожа, появилась нестерпимая ломота в суставах. Магесса знать не могла, что даже сейчас магистр помогает ей.

Весериус, одновременно удерживая значительную часть внимания на Чайке, повторно ударил электричеством. Синие зигзаги разрядов ярко осветили близлежащую часть сада. Две шипящих, сыплющих искрами змейки, свалили Варлама, другие ушли в землю. Почти в то же мгновение из рук магессы сорвался холодный поток. Искрясь изморозью, он ударил возле ног Эллисена, отчего цветы на клумбе мигом почернели.

Весериус уже был готов прикрыть магессу щитом от близкой атаки ее противника, но Лариса вспомнила, что случилось с ней и Талиаром недавно. Вспомнила свой позор и боль, пережитую оттого, что Жура — так она называла Журвакова — на ее глазах разбил лицо ее магистру. Вскипевшая ярость придала ей сил. Магесса вскрикнула, и поток лютого холода дотянулся до ее противника. Эллисен пытался отскочить, сделал несколько танцующих шагов вбок и назад. Попытался выставить щит, но магесса достала его. Покрываясь инеем, Эллисен упал на клумбу среди черных, поникших тюльпанов, глухо ударился головой о бордюр.

— Мерзавец! Ты еще ответишь мне за эту ночь! — зло бросила Самсонова Леониду Слуцкому, дрожавшему от страха и пытавшемуся отползти к дальнему краю беседки. Резко повернувшись, Лариса окатила его последним всплеском ледяного потока.

На лице Слуцкого ее бывшего друга тоже появилась изморозь.

— Сюда кто-то бежит, — заметил магистр, видя с десяток людей, появившихся на дорожке. — Черт, да это полиция! Вот не хотелось бы таких неприятностей! Наклонись и тихонько уходи! Давай за кусты! — потребовал он, окончательно уверившись, что к ним бежали полицейские.

— Нет! — Самсонова не шевельнулась.

— Да! Не зли меня, девочка! — Весериус грубо толкнул ее за беседку, попытался прикрыть отход Чайки магией иллюзии, хотя на это почти не осталось сил.

Кое-что получилось. К тому моменту, как урядник, подбегая к беседке, заорал дурным голосом: «Стоять! Стоять, не шевелиться, негодяи!» — Лариса успела шмыгнуть за кусты.

Хреново, конечно, вышло. Очень хреново. Весериус мотнул гудящей головой и почувствовал, как все сильнее ломит в висках. Впрочем, не только в висках. Болел затылок — им он приложился, когда его снесли в беседке. Болела вся морда. И шаталось два зуба. Хорошо хоть они не вылетели, иначе Саша очень бы рассердился. Хотя уже было ясно, что он и так очень-очень рассердится.

«Старый дурак! — мысленно проворчал маг, покачиваясь на лавке в крепком полицейском фургоне. — На кой хрен ты в это влез⁈ Повеселиться захотелось? Мудак еще тот! Конченый мудак, как говорят в мирке смартфонов, нейросетей и прочей ерундени! Ну выпил бы вина, поел бы всякого вкусного… Ладно бы, пошалил немного с дамой. Но только немного! А не так, чтобы слишком понесло!»

В общем-то, ругать себя — штука бессмысленная, и даже вредная. Ну, что поделаешь: захотелось сладенького — повелся, увлекся. Ведь призраку тоже очень нелегко: кто знает каково им быть — тот поймет. Теперь нет смысла рвать на жопе волосы — случилось то, что случилось.

Хорошо хоть Лариса смогла убежать, отметил Весериус. Он тоже мог сделать ноги, но это было чревато большой стрельбой и, возможно, крепко пострадавшими полицейскими. Стражи порядка, видя пятерых раненых возле беседки, проявили бы особое рвение при его задержании. Причем на магию Весериус уже не мог возлагать надежду, ведь его ресурс исчерпался — остались незначительные крохи.

Если суммировать все произошедшее, то можно утверждать: стряслось неожиданное, крайне неприятное бляд*тво. Такое, что волосы встают дыбом на избитой голове. Саша сейчас его очень ждет и наверняка бесится. Ведь парню и выспаться нужно перед грядущим очень трудным днем, но в это время двухлошадный полицейский фургон увозит его, Весериуса, к полицейскому участку, где мага должны задержать до выяснения личности, составления протоколов и уплаты тяжких штрафов или, что более вероятно, для заключения в Боровицких казематах.

Конечно, с выяснением личности у господ-полицейских возникнут большие проблемы, потому как документов у магистра при себе не имелось. Карманы его, конечно, обчистили: искали документы, оружие, аполис и всякое, что могло возмутить схвативших его цепных. Нашли только деньги. Взяли под опись оставшиеся 325 рублей. Причем полицейская братва далеко не всегда бывает честна — уж это маг знал. Не факт, что изъятые денежки к нему вернуться. Еще из скверного: госпожа Самсонова ведь знает имя и фамилию этого тела. Если ее найдут — а такое очень возможно, учитывая, что возле беседки тяжко пострадали ее знакомые — то Чайка скорее всего расколется.

Звякнув наручниками, магистр покосился на двоих полицейских, сидевших напротив него. Одного приказного — пожилого, толстопузого с маленькими бледными глазками, и второго, молоденького будочника, постоянно посапывавшего и чесавшего багровый нос, будто его мучила аллергия.

— Бля*ь, — процедил Весериус через разбитые губы, чувствуя, что надвигается еще одна крупная неприятность. Магия его истощалась, а с ней таял магический полог, которым он укрывался от Ириэль. Не факт, что хетайла сразу определит, что в теле Рублева ныне находится магистр, но такое могло быть, и тогда мог произойти очень неприятный скандал.

— Что ты сказал? — приказный сердито глянул на него.

— Бля*ь, говорю. Ситуация дерьмо. Друзья мои, может отпустите? Денежки, что у меня забрали, себе возьмите, а я будто сбежал, — предложил Весериус, сам понимая, что говорит глупость. — Можно же что-то там придумать. Будто я сильно прыткий, как-то вывернулся.

— Я тебе сейчас еще раз в морду дам! Давай, колись: честное имя, чьих будешь, где живешь! — напал на него с прежними, поднадоевшими вопросами приказный. — Не будь дурачком! Запрем тебя с урками — там сразу шутить перестанешь!

— Имя и фамилия! — потребовал молодой полицейский, но так, без особой заинтересованности — скорее из солидарности с приказным.

— Сказал же: я — барон Карпин Евгений Филимонович! Дворянский жетон утерян в стычке с теми барбосами, — повторил Весериус прежнюю, неудачную версию своей личности. Можно, конечно, было назвать куда менее известную фамилию, но проблема в том, что на слово ему никто бы не поверил. Все равно бы заперли или повезли по домашнему адресу для подтверждения.

— Аукнется тебе вранье! Барон он, видите ли, бля! Ты, клоун, не с теми шутишь! — сердито отозвался приказный, сложил волосатые ладони на пузе и отвернулся к зарешеченному окошку.

Весериус прикрыл глаза, проверяя свой магический потенциал. Увы, восстанавливался он очень медленно, даже после того, как Весериус почти убрал полог, скрывавший его от хетайлов. Тут ничего не поделаешь — энергоканалы Рублева тоньше паутинок. Но все же кое-что можно было попробовать. Тянуть дальше становилось опасным, в любую минуту трясущийся по мостовой фургон мог достигнуть полицейского участка, тогда сложности возрастут многократно.

Магистр сосредоточился. Часть его существа превратилась в металл, вернее в стальную сцепку, скреплявшую браслеты наручников. «Ванадий…» — с крайним неудовольствием отметил для себя Весериус. Эта скверная примесь стали наручников оказалась слишком велика. Ванадий всегда был для магистра проблемой, но проблемой кое-как решаемой. Благо, что сцепка достаточно тонкая. Можно было попробовать. И стоило поспешить.

Часть существа мага будто соединилась с кристаллической решеткой металла. Внимательно и в тоже время торопливо Весериус определил самое уязвимое место в звеньях стальной цепочки. Сосредоточился, напрягся. Через несколько мгновений раздался звук «дзынь», словно на твердый пол упала чайная ложка. В грохоте колес фургона этот звон едва слышался.

Теперь руки были свободны, хотя запястья по-прежнему стягивали стальные браслеты. Весериус перевел взгляд на приказного. Шевельнул ногой — тот не обратил внимания. Тогда маг как бы невзначай притопнул ступней. Ему требовать поймать внимание полицейского, встретиться с ним взглядом.

Со второго раза получилось. Беззвучно магистр активировал одно из древних ментальных заклинаний. Взгляд приказного словно прилип к лицу Весериуса, собрался на его черных зрачках, похожих на две дыры, глубокие, ведущие в бездну. Приказный открыл рот, и сейчас возник серьезный риск: полицейский мог заорать, не поддаваясь уловке мага, отреагировать не так, как того желал магистр. Но обошлось, тяжко вздохнув, приказный замер. Мышцы его физиономии обмякли. Затем он обмяк сам и медленно прикрыл глаза.

— М-м-м… болит, сука, — тихо произнес Весериус, привлекая внимание второго полицейского. Едва тот встретился с магистром взглядом, как маг повторил примерно такую же ментальную процедуру, что минуту назад проделывал с приказным.

Когда голова молодого полицейского поникла, магистр встал, быстро положил приказного на пол и вытащил из внутреннего кармана стража порядка деньги, завернутые в испорченный протокол — свои деньги. Вернее говоря, деньги Рублева, оставшиеся после довольно внушительных трат за веселый вечер.

Выглянув в зарешеченное окно, Весериус определил, что фургон миновал Сокольский мост, а значит, следовало поторопиться. Дверь, запетую извне на замок и крепкую задвижку, невозможно было открыть изнутри. Снова пришлось прибегнуть к магии трансформации. Поводив руками, магистр обнаружил наиболее удобное место приложения силы. Почувствовал металл, перенес в него часть своей сущности. Выждал миг и отпустил импульс достаточной силы — стальную задвижку разорвало. Дверь распахнулась, в лицо дохнуло ночной свежестью.

Подняв голову, Весериус посмотрел на луну и звезды, на которые наползала жиденькая тучка. Затем перевел взгляд на мостовую, по которой несся фургон. Ехали довольно быстро, и если просто спрыгнуть на дорогу, то телу Рублеву наверняка добавилось бы еще немало ушибов и синяков. Вполне можно было вывихнуть руку или ногу.

— Черт, вот этого бы не хотелось, — произнес вслух Весериус, но иного выбора магистр не видел. Ему пришлось потратить остаток почти иссякшего магического ресурса и этим вовсе отказаться от полога, скрывавшего его от внимания Ириэль.

Он выждал, когда грозно рычавший домкан обогнал полицейский фургон. Затем ноги магистра оторвались от пола. На несколько секунд маг завис в воздухе и плавно, будто невесомый, опустился на мостовую. Фургон с распахнутой дверью помчался дальше, а Весериус отошел к тротуару и обессиленно сел на бордюр. Похоже, в нем не осталось ни капли магии. Он попросту высох. Да, его ресурс начнет постепенно восстанавливаться. Увы, в этом теле процесс будет длиться особо долго.

Но к черту такие мысли: на данный момент его состояние как мага — самая незначительная из проблем. Посидев еще несколько минут возле мусорника под фонарем, Весериус встал и как мог быстро пошел в сторону дома Рублева. Несколько раз взмахами рук он пытался остановить проезжавшие мимо экипажи и домканы. Магистр был готов заплатить любую цену, только бы добраться до Карьерной скорее, однако никто не останавливался. Лишь на стоянке возле Механического института маг нанял повозку извоза и за два пятьдесят добрался до дверей дома Рублева.

Зашел тихо, чтобы не разбудить прислугу. Столь же тихо поднялся на второй этаж и осторожно открыл дверь в покои Рублева.

Сашу он застал лежавшим на полу в скверном состоянии: его энергетическое тело имело серьезные разрывы в нескольких местах. Хотя они уже затянулись, видно, что парень потерял много сил и впал в беспамятство.

Маг выматерился, понимая, что к вороху серьезных неприятностей добавилась еще одна, весьма неожиданная. И как его, Рублева, угораздило⁈ Да, иногда встречаются на тонком плане хищные сущности, но пострадать от них шансов не больше, чем, гуляя по городу, пострадать от зубов бродячей собаки. А здесь парень нарвался на нечто очень серьезное. Магистр даже не мог предположить что.

— Саш! — тихо сказал Весериус и осторожно коснулся его тонкого тела. — Что случилось, мой друг?

Я медленно приходил в себя, чувствуя, как тьма, тяжкая, душная, не желает меня отпускать. Сознание постепенно прояснилось, и сквозь желтоватый туман, кругами расходившийся в стороны, я увидел перед собой Весера. Вернее, Рублева, в котором сейчас находился магистр. Узнать его физиономию оказалось не так просто из-за расквашенных губ, гематом и серьезных припухлостей. Поначалу мне показалось, что это продолжение сна, в который я внезапно провалился, но быстро понял, что именно такова реальность: передо мной Весер. Он в теле Рублева с обезображенной рожей, а я по-прежнему остаюсь призраком.

«Что случилось? — я встрепенулся, отвечая на его вопрос своим, поднялся и завис над полом. — 'ы меня спрашиваешь, что случилось⁈ Думаю, это уместнее спросить у тебя!»

В другой бы момент я бы заорал, набросился на него, едва сбросив остатки необычного сна, но сейчас во мне попросту не осталось сил и даже внятных эмоций.

— Успокойся, мой друг. Немного непредвиденных обстоятельств. Как бы неприятности. Бабы, видишь ли… Просто бабы. Они же до добра не доводят. Но и без них, сам понимаешь, никак. Давай хотя бы сейчас будем добрее к друг другу. Ведь ты тоже не без греха, так же? — он с надеждой глянул на меня, будто если я признаюсь, что тоже грешен, то магистру сразу станет от этого легче.

«Да-а…» — хотя мой ответ был беззвучен, ментально он походил на скрежет зубов.

— Вот! Ты так же ведешься на баб, — маг подмигнул мне и подошел к столу, где еще стоял чайник, розетка с вареньем и чашка — следы моего вечернего чаепития. — Мы с тобой как бы похожи — чего уж на меня злиться.

Его подмигивание заплывшим глазом со стороны смотрелось по-идиотски. Однако, слова магистра уняли во мне зачавшуюся злость. Ведь прав этот старый черт: я тоже очень не без греха. И то, что стряслось со мной этой ночью, тоже произошло из-за «баб». Точнее из-за милейшей пани Ольховской, которую я хотел удивить. Ради нее я был готов делать очень большие глупости, возможно, глупости бесконечные в своей глупости. Да что говорить, те из нас, кто не совершает безумные поступки из-за женщин и ради них, просто не настоящие мужики.

«Ладно. У меня тоже не все хорошо. Сначала рассказывай, что у тебя. И давай, верни мое тело. С-с-сука, что ты с ним сделал⁈ Морда как картофелина! Надеюсь, руки-ноги без переломов? Говори, что случилось!» — потребовал я, но уже не так резко, как мог бы.

— Сань… Случилось хреновое, — Весериус хлебнул из чашки, допивая остаток холодного чая. — Давай будем сдержаны и разумны. Телами обменяемся прямо сейчас. Вижу у твоей оболочки серьезные разрывы. Кто тебя так подрал? Пока молчи: как в тело влезешь, так расскажешь об этом в первую очередь. На данный момент разорваны защитные слои тонкого тела — это проблема сейчас самая важная. Уж поверь, она куда важнее разбитой морды. В общем, я ложусь на кровать — ты нырнешь в это тело как прошлый раз, когда вселялся в Рублева. Теперь будет легче, я поспособствую.

Я хотел его расспросить, кто его так отделал, уточнить насчет сохранности моих денег, но с такими вопросами решил потерпеть. Если магистр счел, что мои проблемы с оболочкой или какими то там слоями — я догадывался, что он имеет в виду — важнее остального, то лучше довериться ему. Хотя, черт его знает, как теперь вообще этому Высеру можно довериться!

Когда маг лег, я полетел ближе, завис над кроватью, вспоминая прежний опыт вселение в тело. Все-таки оно стало для меня родным и видеть, что сотворил с ним Весериус, стало, мягко говоря, неприятным. Я представил, как с такой физиономией появлюсь завтра перед Ольховской, потом в «Богатее». А потом еще перед графом Старовойтовым! Да, хреновые дела, очень хреновые. У меня еще осталось больше половины тюбика алхимической мази и какая-то склянка с похожим зельем — эти снадобья неплохо сводили синяки и припухлости, но не так, чтобы вовсе избавиться от них.

Я глянул на распухшие губы, заплывший синевой глаз и чуть позже заметил, что запястья тела Рублева украшают стальные браслеты. Их недавно явно соединяла цепь. Вот теперь к магистру появилось еще больше вопросов. Теперь уже понятно: он провел куда более сумасшедший вечер, чем я.

— Давай, мой друг. Я готов, ты просто ныряй, — пригласил Весериус. — Как бы ладони лодочкой — так легче, и будто в омут. В этот раз с дыханием проблем не будет. Сразу смелый вдох. Я тебе как бы передаю эстафету. Поехали!

После его «поехали!» я чуть не запустил «Дергунчика». В какой-то миг мне показалось, что совершенно все, что делает или говорит Весер, может быть подставой. Нет, это, конечно, глупости. Я немного помедлил, собираясь, вспоминая нюансы и прежние ощущения. И бросился.

На самом деле вселение прошло намного легче, чем в прошлый раз. Проблем с дыханием особо не возникло, но все равно первый вдох дался нелегко. И тело… Это гребаное физическое тело… Честно говоря, оно такое дерьмо. Первое ощущение, как надеть мокрую, очень тяжелую одежду, этакое затрепанное пальтишко, впитавшее в себя пару ведер воды, да со свинцовыми брусками в каждом кармане.

Еще несколько ударов сердца я ощущал присутствие Весериуса, даже слышал в сознании невнятный шепот его мыслей. Потом мага не стало, а я во всей полноте ощутил прелести разбитой рожи, боль в затылке и жесткие объятия стальных браслетов на запястьях.

— Давай, колись, — призрак отлетел на метр от кровати, уплотнился и его голос зазвучал внятнее: — Как все было в подробностях. Ты рассказывай, я пока подлатаю твое тонкое тело. Это вообще-то не шутки.

Я почувствовал его прикосновение к боку, там, где меня потрепала огненная львица, и начал пересказывать, что произошло со мной, после того как я вылетел из окна этой комнаты. Рассказал и о своем опыте с уплотнением тела, вернее для начала уплотнением указательного пальца. Том, как я тыкал им парней возле трактира. Сообщил о том, как работает «Дергунчик» в тонком теле, чем немало удивил магистра. Затем поведал о моих не во всем приятных приключениях в квартире пани Ольховской и стремительном бегстве от Сехмет.

— В общем-то, ясно. Сразу надо было улетать. Удирать со всех сил. Это очень опасная хрень, Саш. Ты, конечно, отчаянный боец, но хорошо, что у тебя хватило ума не ввязываться в бой с такой хреновой сущностью. Что она представляет собой в точности, я не берусь судить, поскольку там не был, ее не видел. Но из рассказа она очень похожа на теневого стража или даже на подлинную эманацию Сехмет, — заключил маг. — Она тебя серьезно выпотрошила. Вспорола оболочку, и ты лишился энергии. Этот тот редкий случай, когда в тонком теле быть опаснее, чем в физическом. Даже выспавшись, ты толком не восстановишься. Чтобы вернусь прежние силы, тебе потребуется дней пять-семь, и то не факт, что ты будешь прежним. Тут понимаешь ли… В общем, возможны крайне нежелательные изменения в энергетике…

— Это невозможная херня, Весер! У меня нет пяти дней! — я приподнялся, пытаясь сесть на постель. Даже это простое усилие далось мне тяжело. Чувствовал себя в несколько раз хуже, чем после самой изматывающей тренировки. — У меня дуэль!

— Пошли секунданта. Пусть сообщит, что ты приболел, — предложил магистр. — Оболочку я тебе прямо сейчас залатаю, но пока ты восстановишь свой потенциал, пройдет время.

Сказав это, маг начал неясные мне манипуляции, я чувствовал, словно мое тело в некоторых местах будто обдувает прохладный ветерок. Иногда будто что-то пощипывает. А рожа весьма болела… Ладно, с этим не в первой. В прошлой жизни я получал по физиономии несчетное число раз. В спарринге с Талызиным лишился двух зубов — это, кстати, по-дружески было, потому как с Ильнаром мы дружили со школы, и он мне случайно так врезал с ноги.

Я шевельнул языком и… Бля*ь! Я почувствовал, что два или три передних зуба у меня шатаются!

— Весер! Сука! Мудило! — я приподнялся. — У меня зубы шатаются! Ты вообще в конец оху*л!

— Не ссы. Они же не вылетели. Уверяю, они прирастут к челюсти обратно, — видя мое исключительное недоверие, магистр добавил:— Тебе это кажется невозможным, но уверяю, уже к завтрашнему вечеру прирастут достаточно надежно. Только сухарики или что-то твердое пока не грызи. А послезавтра зубы будут на сто процентов целыми. Обещаю! Я маг тебе или х*й?

— Х*й! — не задумываясь, сказал я. — И гандон конченый. Давай, рассказывай, кто тебе дал пиз*ы и что ты вообще сделал с этим телом!

— Ты только не нервничай. Хорошо, Саш?

Хотя голос Весера я не мог воспринимать слухом, мне показалось, что сейчас он похож на блеяние овечки. До предела виноватой овечки. И вот эти слова «не нервничай», как раз и заставили меня нервничать еще больше, потому как я почувствовал, что кроме разбитой морды меня ждут еще кое-какие сюрпризы. Вряд ли они будут приятными.

— Да, кстати, хочешь сделку? — продолжил маг, становясь чуть плотнее и теряя прозрачность. — Добрую, честную сделку. Тебе понравится!

— Ровно то же самое ты говорил перед тем, как взять это тело напрокат. Ты говорил тоже самое, мол, мне понравится. И знаешь? Мне них*я не понравилось! Мне не нравится, когда у меня в пасти шатаются зубы. Мне не нравится разбитая рожа. И наручники на руках, тоже как-то не вставляют мне в жопу клизму радости! — вспылил я, сел кое-как на кровать. В душе все закипало, в то время как тело едва слушалось меня.

— Ты же сам рассказывал о своем великолепном внетелесном полете. Радовался новым умениями и опыту с «Дергунчиком». Своим шалостям с полячкой тоже радовался, — напомнил магистр. — Как быстро забывается все хорошее! Давай так, мой друг: я передам тебе свою жизненную силу. Поверь, это стоит очень дорогого. Все равно, что в физическом мире отдать свою кровь. И мне, учитывая твое печальное состояние, придется отдать тебе очень много. Столько, что от меня самого мало что останется. Я конечно, восстановлюсь, но на это уйдет много времени.

— Ну и? После этого у меня что, рожа разгладится, синяки сойдут? Чем мне это поможет? — я пока его не совсем понимал, но предложение Весериуса, его готовность пойти на такие, вероятно, серьезные жертвы заставили меня смягчиться.

— После этого ты снова будешь чувствовать себя так же хорошо, как до встречи с Сехмет. Иначе говоря, я волью в тебя свою энергию. Ты к моменту дуэли будешь полон сил, я же стану как проколотый воздушный шарик, — темные глаза мага смотрели на меня как-то странно, с масляным умилением что ли.

— Хорошо. Мне это важно. Я всегда держу слово и завтра должен быть на дуэли. Вернее, уже сегодня. Что хочешь взамен? — я встал с кровати, подошел к столу. Жутко хотелось пить. Вдобавок меня покачивало, и причина была не только в глубочайшей физической слабости, но еще в том, что этот мудак влил в тело Рублева вместо жизненной силы изрядную долю алкоголя. — Нахрена ты еще так нажрался! — буркнул я, хотя это был не вопрос, а так — очередная порция моего возмущения.

— Взамен хочу, сущую мелочь. Только то, чтобы ты не слишком нервничал и принял произошедшее с мудрым спокойствием. Да, и кроме этой мелочи еще одну крошечную, — следом за мной магистр подлетел к столу. — Ты чайку попей. Знаю, сушняк. В чайнике еще есть с полчашки.

— Не надо рассказывать, что мне делать! Ладно, не буду нервничать, — сказал я, хотя не был уверен, что это возможно. — А что там за «крошечная мелочь»?

— Все просто, Саш. Понимаешь, я познакомился с девушкой. Хорошей девушкой. Кстати, личико мое, вернее, твое из-за нее побили. У нее был там какой-то волокита — пидорок желторотый с дружками, ну и… — Весер едва не поперхнулся от моего сердитого взгляда.

— Не, ты за это точно не переживай — это тело я никаким образом не опозорил. И пидорок этот и его дружки отгребли сполна. Правда, один успел мне немного насовать в лицо, — признал магистр. — Так вот, мелочь в том, что я бы хотел, чтобы иногда… — он поднял указательный палец. — Иногда! Ты мне давал это тельце на прокат. Мне это нужно, мой друг. Тебе сложно меня понять. Если бы пожил призраком с мое, то прочувствовал что почем. А так… В общем, это же взаимно выгодно: я получаю возможность в некоторые вечера прогуляться по городу, выпить бокал вина, потискать милую даму. Ты получаешь внетелесный опыт — ведь я знаю, как тебе это понравилось, если не вспоминать неприятности с Сехмет, то ты был в восторге.

— Нет, ты свихнулся! После того, что ты сделал с этим телом, у тебя еще хватает наглости снова его просить! — я усмехнулся и покачал головой. — Ты понимаешь, что тело — это не пиджак, который можно так просто дать страждущему. И не важно, что с ним там случится — на вешалке еще с пяток пиджаков висит.

— Ты не горячись. Подумай, это выгодная сделка. Ты же купец или х*й? Ты должен чувствовать дух выгоды!

— Уже чувствую — воняет невыносимо, — отозвался я, но все же я задумался.

Если все взвесить, в предложении магистра имелось кое-что притягательное. Мне на самом деле хотелось еще раз, и не один раз, пережить внетелесный опыт. Этот хитрый черт умеет рождать в душе сомнения, знает, как подъехать.

— Саш, ты же понимаешь, мы можем стать великолепным симбиозом. Ты полезен мне — это вне всяких «Богатеев» и прочих заморочек с хетайлами. А я полезен тебе. Ведь я очень многому могу тебя научить, — повторяясь очередной раз, магистр бросил на весы целесообразности свои аргументы.

— Рассказывай, как ты порезвился. Где так нажрался, что меня теперь шатает? Давай, все, все, что было. И кто на тебя надел наручники. Полиция свинтила? — я поднял правую руку, разглядывая сцепку. Она оказалось срезанной как-то странно: будто кто-то, обладая огромной силой, разорвал прочную сталь.

Весер начал свой рассказ. И начал его с того, как хрен его понес в какой-то модный ресторан. Рассказал, что снял там какую-то девицу-магичку. Слава богам, хоть догадался назваться не моим именем-фамилией, а каким-то Талиаром Сан Эллуром. Звучит по-идиотски, но девица повелась. Наши дамы всегда ведутся на экзотику. Удивил меня Весер тем, что в том же кабаке встретился с Полиной. Меня, честно, отчего-то такая встреча задела. Вроде и не имелось к тому особых причин, но вот как-то не так стало на душе. Причем маг явно что-то недоговаривал насчет тетушки. Как я ни старался узнать у него подробнее насчет этой встречи, он увиливал, говорил, что общение было коротким, мол, барышня-магичка не дала поговорить.

То, что он встретился в неких «Садах» с Настей Самгиной, меня вообще потрясло. Надо же, каким богатым вышел вечер на встречи! У него там что, магнит на знакомых прелестниц? Под конец истории жарких похождений Весер поведал о стычке с друзьями магички — магессы, как назвал он ее сам. Похвалился славной победой, униженными магами и донес о несвоевременно явлении полиции. Эпическое бегство из полицейского фургона стало как бы вишенкой на торте из всего этого дерьма, случившегося за вечер.

Когда он закончил рассказ, я даже не смог заговорить сразу. В горле пересохло, а в чайнике уже не осталось ни капли чая.

— Сколько бабла просадил? — севшим голосом спросил я.

— Друг мой, ты разве не понял, находясь по ту сторону жизни, как ничтожны эти денежные проблемы? Деньги это просто фантики… — начал было вещать он.

— Сколько⁈ — я не дал ему договорить, рука моя попыталась схватить призрака за горло — разумеется не вышло.

— Ты же обещал, что не будешь горячиться. Потратил немного. Рублей двести… пятьдесят. Точно не скажу — не считал, — черные масляные глаза Аль Пачино виновато глянули на меня.

— Двести пятьдесят рублей! За один вечер! В то время как я считаю каждую копейку! Бля*ь! — кулаки мои сжались сами собой. — Двести пятьдесят! Ты знаешь, что это двадцать ящиков мыла⁈ Лучшего астраханского мыла!

— Причем здесь мыло? — непонимающе спросил магистр.

Я отмахнулся. О моей афере с мылом он не знал, и сейчас не было ни желания, ни сил его в это посвящать.

— Давай, что ты там обещал. Влить в меня свои силы или как там ты это назвал! Делай так, чтобы я был как новенький! Да, кстати!.. — я повернулся к нему излишне резко — едва устоял на слабых ногах. — Полиция не приедет меня искать?

— Я ж сказал, представился им бароном Карпиным. Хотя по глупости это ляпнул. Ну не трезвый был — голова не очень хорошо соображала. Они, конечно, не поверили, что я — Карпин. Пытались узнать настоящую фамилии, домашний адрес, но я не раскололся, — маг смотрел на меня так, словно ожидал похвалы.

— А эта, Чайка твоя. Полиция же может на нее выйти. Она же знает, что ты, то есть я, Рублев, — пришла мне в голову еще одна неприятная мысль.

— Теоретически да, — он ненадолго замолчал. — Но не стоит на этот счет беспокоиться: полицейские уверены, что человек, сбежавший из их фургона — маг. Сам понимаешь, по их мнению, маг очень сильный. Друг мой, я не похваляюсь — мне это ни к чему. Сейчас я лишь поясняю, каково положение дел, и что примерно может твориться в умах цепных. Сам подумай, если этот маг легко расправился в «Садах» с несколькими резкими пареньками, двое из которых тоже как бы маги и потом легко сбежал из полицейской будки, то это же как-то говорит о силе мага?

Я пожал плечами, пока еще не совсем понимая, куда он клонит.

— Здесь, Саш, все маги на учете и таковых в процентном отношении совсем немного — примерно один на 800–1000 человек, — продолжил он. — Еще в школе каждый ученик младшего класса тестируется на наличие хоть каких-то минимальных магических наклонностей, они отмечаются в паспорте. У тебя таких наклонностей не обнаружено. Еще фишка в том, что магические способности, если есть, то они уже есть с самого рождения. Крайне редко случается так, что они проявляются у взрослого. Суммируя эти факты, можно утверждать, что у тебя как бы алиби. И по внешности тебя тоже как бы не узнают. Не должны — рожу-то они видели опухшую, избитую — как все это у тебя сойдет, так ты будешь совсем не похож на того человечка. И еще важный момент: цепные здесь работают крайне хреново, тем более в твоем районе. Здесь редко когда раскрываются убийства, не то что банальное мордобитие.

Я задумался. Еще не хватало мне проблем с полицией. Если кто-то из полицейских приедет ко мне завтра, то, конечно, буду отпираться, бить себя кулаком в грудь и кричать: «Не маг, я, бля! Совсем не маг!». Шутка. Дурная шутка. А по разбитой морде меня могут очень даже вычислить.

— Да не ссы ты. Нормально будет с полицией. Я еще подумаю на эту тему. Может придут какие-то здоровые идеи, — подал беззвучный голос Весериус.

— У тебя здоровые идеи? — я скептически хмыкнул. — А вообще, что за драку может быть? Дуэли же тут разрешены. Почему нельзя просто в морду?

— Да ничего особого быть не должно. Кстати, ты же со своей Ольховской тоже порезвился. У вас там даже огнестрел был. Тут, понимаешь ли так: если дуэль по принятым правилам, то вообще нет вопросов. А если просто драка, то могут штраф навесить, когда разберутся, кто виноват и размер ущерба здоровью да имуществу. Заставят оплачивать лечение. Но это в том случае, если зачинщик ты. Вообще, это мутная тема, на которой полиция хорошо наживается. Поскольку у тебя с деньгами пока не очень, лучше этих неприятностей избегать. Закрыть, кстати, тоже могут, но это очень маловероятно, — пояснил взбалмошный призрак.

— Давай, вливай в меня жизненную силу и чем ты там грозился. Мне надо быть завтра в совершенно здравии, — потребовал я, отбрасывая все мысли о полиции — пессимизировать на эту тему дальше не хотелось.

— То есть сделка: ты мне будешь иногда давать это тельце на вечер? — уточнил маг.

— Нет, ты в конец охренел! Чтобы ты снова влип в какое-нибудь дерьмо? И кстати, наручники сними своей волшебной магией. Как ты там это делал, — я протянул ему обе руки.

— Друг мой, с наручниками не выйдет. Честное слово, я и так на нуле в смысле ресурса. Сталь толстая, с ванадием. Сцепку мог разорвать, а это никак не выйдет. Для тебя это же не проблема — с утра сходи в какую-нибудь мастерскую. Тут между Каменистой и Санной есть цех по металлу, там тебе распилят, — посоветовал Весер.

— Ага, и зададут много неприятных вопросов, — я мотнул головой, снова почувствовав, как болит физиономия.

— Извини, но с наручниками никак. Просто не смогу. Ложись на кровать, сольюсь в тебя. Поверь, это важно и стоит очень дорогого. Все равно что отдать свою кровь, — повторил он. — Причем очень много крови. Мне придется практически высушить себя. Но ты взамен будешь иногда давать мне тельце. Договорились?

Мне очень хотелось послать его нахер. Но с другой стороны… Весер, каким бы он ни был мудаком, ко мне относился очень хорошо. Уже сейчас отношения между нами вполне можно назвать дружбой. Нет, я не к тому, что другу можно позволить такой беспредел. Но где-то я его понимал. И то, что он сказал еще в начале разговора, мол, пострадал из-за баб и мы с тобой похожи, тоже добавляло некоторое понимание.

— Хочешь еще кое-что добавлю, чтоб тебе легче думалось? — губы призрака сложились в улыбку.

— Ага, валяй, — я подошел к зеркалу, с большим нежеланием глянул на свою морду. Перун Громовержец, как же я завтра покажусь таким перед пани Ольховской⁈

— Могу тебя научить вполне себе крутой магии, — продолжил магистр.

— Ты же сказал, что Рублев типа как к маги не расположен, — я потрогал рассеченную губу.

— Я лишь сказал, что у тебя магических наклонностей не нашли. Но не нашли они. Это не значит, что не нашел их я. И вовсе не значит, что их в тебе нельзя прорастить, если посадить правильные семена. Скажу тебе по секрету, магессу Самсонову я прокачал всего за полчаса, хотя ее таланты весьма заурядные. Не то, что она стала серьезным магом, но один спелл освоила неплохо, — заметил он.

— Вот это уже интересно, — я бодро повернулся к нему, даже забыв на некоторое время о ворохе тяжких проблем и распухшей физиономии. Да, в этом мире за все приходится платить: и то, что я в эту ночь получил кучу впечатлений, открыл кое-какие навыки в своей бестелесной форме, тоже многого стоило. Не хотелось бы с этим расстаться навсегда.

— Правда? — мой гандонистый друг хитро прищурился.

Нет, он точно сам дьявол — дьявол-искуситель.

— Говори, что за крутая магия! — потребовал я. — Очередная дружеская подстава?

— «Камнекожа», мой друг. Эта крутая магия называется «Камнекожа». Она относительно проста и в твоем случае особо полезна, учитывая, что ты — парень боевой и часто лезешь на рожон. Я исследовал это тело, — он кивнул в мою сторону, — Имел возможность прощупать все, что называется, изнутри, и точно знаю, что в нем этот спелл, как и некоторые другие, легко приживутся. Даже более того, я сделал кое-какие настройки под «Камнекожу», потому что знал, что ты будешь добр ко мне и пожелаешь принять эту сделку.

— Что за хрень, Весер⁈ «Камнекожа» — это как в «Героях меча и магии»? — усмехнулся я, вспомнив любимую компьютерную игру детства.

— Ага, Heroes of Might and Magic 3, — последние слова он пролопотал по-английски, и очередной раз удивил меня знанием особых аспектов родного мне мира.

— Не, ты сейчас дурь какую-то несешь? Давай уже тогда что-то покруче всякой «Камнекожи», предложи, например, «Гром Титанов» или «Огненный Элементаль», — мне подумалось, что магистр надо мной издевается.

— Никакой дури. «Камнекожа» — это я так назвал, чтобы был проще и яснее смысл. К примеру, «Дергунчик», в оригинале называется вовсе не «Дергунчик», а Свирп, — напомнил магистр. — «Камнекожа» — очень древняя магия, принципы которой родились в мире, котором я когда-то жил. Там она называлась Даршен Харх, но тебе изначальное название как бы ни к чему. Суть ее в том, что на какое-то время поверхность твоего тела становится намного прочнее: лучше держит удар и куда меньше подвержена травмам. Если этот спелл хорошо прокачать, то ты сможешь противостоять удару ножа, даже выстрелу из пистолета. Считай, ты будешь как бы в бронежилете. Разумеется, не все время, но в момент активации этого спелла и так долго, насколько сможешь его удерживать. Ну как?

— Если не брешешь, то беру, заверните, — я улыбнулся распухшими губами.

Вот же Весер, сука! Умеет зацепить! Если Камнекожа работает именно так, то она вполне стоит разбитой морды. Даже сотни разбитых морд. В общем, я повелся. Повелся так, что сразу повеселел, и злость на магистра сошла на нет.

— Ложись, о великий маг Саша Рублев! — не без иронии Весериус сделал приглашающий жест в сторону кровати.

— Надеюсь, это не долго, да? Мне бы еще поспать хотя бы часа три-четыре, — я устроился на кровати.

— Полчаса на все про все. Только сразу предупреждаю, по щелчку пальцев это не работает. Любой спелл надо качать. Сам понимаешь, это как любой навык или как мышцы. Будешь прокачивать — получишь отличный результат. Тем более под «Камнекожу» у тебя великолепная расположенность — ты интуитивно чувствуешь, откуда ждать удар, умеешь мгновенно реагировать и правильно распределять внутренние ресурсы. Как я обещал, в тонкое тело этот спелл ляжет как родной, и физическое тоже хорошо его воспримет. Вдобавок за сегодняшний вечер я неплохо продул энергоканалы этого прелестного тельца. У тебя самого, будь ты учеником мага, на такое ушли бы месяцы. Эй, ты слышишь? — магистр завис надо мной, вытянув полупрозрачные руки к моей голове.

— Это чтоя сейчас должен поблагодарить? — я шире открыл глаза. — Или здесь тонкий намек, что я теперь должен давать это тело на прокат почаще?

— Давать мне тело почаще — в этом для тебя есть смысл. Только, друг мой, я редко бываю свободен для таких шалостей. Ладно, все, я начинаю. Расслабься и следуй моим наставлениям. Особо предостерегаю: не вздумай во время процедуры с чем-то спорить или не соглашаться. Это как на операционном столе: не стоит вступать в споры с хирургом, когда он вскрыл твою черепную коробку, — сейчас рожа Аль Пачино стала вовсе демонической. Черт еще тот! Только рожек ему не хватает!

— Охренеть какие тупые аллегории, — я повелся, закрыл глаза.

Прежде я не раз обжигался на разной хрени, и жизнь научила меня быть острожным человеком, однако Весер в очередной раз заставил меня рисковать.

Довериться ему⁈ Этому редчайшему мудозвону, который уже несколько раз подставлял меня! Я все-таки доверился… А магистр все-таки меня нагнул.

Хорошо хоть нагнул по-мелочи: он не уложился в полчаса — провозился примерно час. Когда я глянул на часы, они показывали начало пятого. Чувствовал я себя вполне сносно. Нет, спать хотелось, причем хотелось неимоверно, но в теле не осталось и следа от той немощи, которая мучила меня перед началом процедуры.

Я нашел глазами Весериуса. Призрак стал бледным — этакий едва заметный туманец, имевший расплывчатую форму человека. Магистр на самом деле отдал мне много сил, он всерьез истратил себя, исправляя следствия моих ночных похождений. Мне стало его жалко. Я даже проникся и сполна ощущая благодарность, сказал:

— Спасибо! Как же теперь ты?

«Нормально я, — он снова заговорил беззвучно — наверное, поддерживать беседу голосом не находилось сил. — Говорю же, это просто как в твоем мире сдать кровь. Для друга такого не жалко. День-другой я отчасти восстановлюсь. Пока серьезной работы брать не буду. Хотя я обещал кое-что сделать для Ириэль, но обойдется. Может вообще, пошлю нахер хетайлов. Надеюсь, через неделю приду в норму. Как найду силы и время, с тебя это чудесное тельце», — он вытянул ко мне размытую конечность, едва похожую на человеческую.

— Лады, — я улыбнулся. — С меня тело — обещаю.

Может быть, все эти приключения, в которые втянул меня Весер, не такая уж скверная штука. Ведь жить ровной, размеренной жизнью — это не для меня. Я никогда не жил спокойно, и моя решительная попытка остепениться, найти покой и радость в браке с Ольгой закончилась досрочно на автобусной остановке. Мне даже подумалось, что именно тот день — день моей смерти на снегу, забрызганном моей кровью, стал лучшим днем моей жизни. Глупо — нет? Лучшим потому, что он подарил мне жизнь совершенно новую, и она увлекает меня гораздо больше, чем прежняя.

«Не забудь: спелл пускается самим намерением и стартовой фразой. В начале советую помогать пассами рук, но скоро тебе такой костыль не потребуется. И упражнения, мой друг! Упражнения! Во время них, слушай себя, слушай свое тело, интуицию — они подскажут, как усилить и оптимизировать этот навык. Он очень полезный, — наставлял меня магистр. — Освоишь его, может, подброшу тебе еще что-нибудь. Глядишь, ты превратишься в толкового мага. Гораздо более серьезного, чем местное мудачье из всяких университетов и академий. В этом мире много разных магических машин, но нет настоящих магов. И не забудь, если появится Ириэль, не расколись, будто у нас была сделка насчет тела. Этой очаровательной суке такие отношения между нами могут не понравиться. На этом все — я полетел. Надо залечь на дно».

— Удачи, Весер! Набирайся скорее сил! — пожелал я ему, чуть раньше, чем магистр вовсе растаял.

Полежав еще минут пять, я встал. Хотел раздеться перед сном — не в грязном же шмотье спать. Выложил деньги из одежды, пересчитал, выматерился. Что поделаешь, Высер как бы друг — я это принял, а к друзьями надо быть добрее. Как-нибудь выкручусь. Завтра начало распродажи в «Богатее» — потечет первая прибыль. Да, кстати, именно Первая Моя прибыль в этом мире. Прибыль купца третьей гильдии Рублева Александра Васильевича! Так сказать, Большого игрока!

Да, можно здесь и постебаться, хохотнуть, но на самом деле это какая-никакая веха. Бросив грязную одежонку на пол, я направился в душ. Зашел, снял труселя. И охренел. Член-то мой оказался бурым от подсохшей крови.

— Весер, сука! Гандон! — я не сдержался, выматерился так, что внизу Марфа могла услышать.

Кому этот похотливый чудотворец засадил? Нашел же где-то целку всего за несколько часов прогулки в моем теле! Хотя кого осчастливил Весер, особо думать не пришлось: конечно же Чайку. И не сказал мне об этом ни слова! Ну и сволочь! Ведь формально получается, что магессу трахнул я.

Тут меня посетила не очень приятная мысль: Чайка эта, или как ее правильно, Лариса… Она же знает, что ее вероломный совратитель носит фамилию Рублев и звать меня Саша. В этом магистр покаялся, сожалел, что такой казус вышел из-за тетушки Поли. Раз так, то найти его, то есть меня, Лариса может без особого труда. Что будет, если она прилетит на крыльях, скажем, любви или возмущения, да еще потребует жениться?

Такого расклада мне хотелось еще меньше, чем проблем с полицией. А если Лариса залетела? Ведь, птица же все-таки!

В общем, я приуныл. Но при этом в сознании поселилась каверзная мысль: а хороша ли она собой, магичка Лариса? Любопытство было велико, но я попытался затолкать эту мысль подальше. Есть же у меня Ольховская. Ну как бы условно есть. У меня с Аней даже отчасти души родственные.

Проснулся я от негромкого, но настойчивого стука в дверь. Так могла стучать только Лиза. Тут же пришло подтверждение моей догадке — раздался ее голосок:

— Барин… Барин, вы еще спите?

Я оторвал голову от подушки и глянул на часы. Тут же едва не поперхнулся собственным матом:

— Твою мать! Бля*ь! Девять двадцать!

Гребаный будильник не сработал! Или я его не слышал! А ведь я должен был с утра заехать за Ольховской! Я должен был ехать с ней по редакциям со статьями под тиражные газеты! Представляю, как меня поносит баронесса: она для меня старалась, писала статейки, а я не удосужился ее отвезти!

— Не сплю! — отозвался я, вылетая из постели и лишь немного промазав мимо тапок.

Дверь распахнулась, а я… Я понял, что стою у кровати в чем мать родила. Хотя я не знаю, в чем мать родила Рублева, учитывая его глобальные странности.

— Ой, барин… — Лиза зажмурилась и порозовела.

— Да ладно тебе. Видели уже друг друга. Иди сюда. Лучше помоги собраться, — я пригласил ее жестом, хотя она вряд ли видела взмах моей руки.

Лиза один глаз открыла и, как я догадался, лучше разглядела меня, а именно мою физиономию. Чтобы не вскрикнуть, Булгова прижала ладошку к ротику.

— Алесандр Васильевич! С вами что⁈ — сдавленно произнесла она. — Добрейшая Дева Мария! Вы же совсем плохо выглядите! Вас били?

— Пчелы покусали. Лиз, давай не будем об этом. Со мной ничего страшного. Это все хрень и скоро она сойдет, — заверил я, поспешив к зеркалу. К утру рожа выглядела не лучше, чем ночью. Я схватился за пузырек с мазью и сказал служанке: — Нади в шифоньере что-то поприличнее. Сорочку, брюки. Да, и в комоде труселя, носки. Быстренько, Лиз! Мне нужно сегодня быть представительным.

Сам начал наносить на опухоль под глазом густую, пахнущую одновременно жасмином и болотом гадость. Спохватился: ведь надо сначала умыться.

— Барин эти подойдут? — Булгова показала черные брюки с атласными отворотами, приложив их к своей объемистой груди.

— Да, давай эти. Эта рубашка тоже сойдет, — согласился я.

Милое личико Лизы, ее лукавая улыбка, тут же шевельнули во мне все еще свежие воспоминания: тот самый горячий вечер с этой пампушечкой. Ведь было сладко! Очень! Она — самая первая моя приятность в этом мире.

— Барин, ну вы совсем уж… — Лиза покачала головой, поднося мне одежду и с опаской поглядывая на мою физиономию. — Вас там Сбруев ждет. Больше часа сидит в столовой. Чай маменькой пьет, — последнее она добавила с непонятной мне усмешкой.

— Элизабет, — назвав ее служанку на английский манер, я взяв ее пухлую ладошку.

— Элизабет? — ее теплые карие глаза округлились, полные губки дрогнули в улыбке.

— Ага, Элизабет. Буду так тебя называть, — я погладил ее бархатистую щеку, и моя беспокойная штучка между ног напряглась. — Так, когда ты хорошо себя ведешь.

— Буду вести очень хорошо,— шепнула она и ее ладошка робко коснулась моего члена. — Вот так же хорошо, правда, барин?

Вот что с ней делать? Во-первых, я спешу. Хотя к Ольховской я уже опоздал — не будет баронесса ждать меня целый час. А во-вторых… Во-вторых, снова Ольховская. Ведь у меня на нее серьезные планы. Не уверен, что между нами случится роман, но если я буду шалить со служанками и метаться между иными разными девицами, то роман точно не случится. Да, сейчас я сам виноват, что предстал перед Лизой в таком виде; виноват, что мой боец так отреагировал на нее. И виноват в том, что между мной и Лизой уже было кое-что…

— Лиз. Лизочка… —я погладил ее волосы.

В ответ ладошка госпожи Булговой нежно сжала моего хулигана.

— Да, барин? — она подалась вперед, заглядывая в мои глаза.

— Прости, но у меня девушка появилась. Не сердись только, — я наклонился и поцеловал ее в щеку.

— И больше не хотите меня? — служанка отвела мигом погрустневший взгляд.

— Хочу. Ты же сама чувствуешь наощупь, — я попытался улыбнуться, боец дернулся в ее пальчиках.

— Барин, мне же от вас ничего не надо. Я не смею думать, будто стану вашей девушкой. Мы же просто так… Вам приятно и мне нравится… — залепетала она, отвернувшись.

— Лиз, ты очень хорошая, — я обнял ее и поцеловал в губы. — Поэтому я честен с тобой. Если тебе так просто нравится, то… — я пожал плечами.

— Меня маменька может скоро замуж отдать. За сына Турецкого. Мне он так не нравится, — пожаловалась она. — А с вами мне хорошо.

— Если все так печально, надень на меня трусы. А то сам не могу — спина болит, — соврал я, отпустил ее и сел на кровать.

— Как прикажете, барин. Надену, — в ее было потухших глазах снова появились озорные искры. — Маменька может подняться, — шепнула она, глянув на дверь.

— Она же чай пьет, — заметил я, полный любопытства, что станет делать Лиза дальше.

— Ножки поднимите, — попросила Булгова и принялась натягивать на меня трусы.

Когда Лиза издевательски медленно подняла их до моих коленей, то личико ее оказалось совсем близко от моего бойца. Он замер по стойке смирно. Его розово-красная головка туго налилась желанием.

— Так хотите? — карие, невинные глазки Лизы посмотрели на меня, и она облизнула губы.

Я почувствовал ее теплое дыхание на кончике члена, но промолчал.

— Только бы маменька не поднялась, — шепнула она, ее приоткрытый рот потянулся к вздрогнувшему отростку.

Нежные губки едва коснулись головки, потом раскрылись шире и впустили в себя мою вздрогнувшую плоть. Прикрыв глаза, Лиза начала подразнивать меня языком. Он, трепетный, мокренький, принялся щекотать член от мошонки вверх. Служанка на миг оторвалась от него, оглянулась на прикрытую дверь и снова раскрыла ротик, приняла в него сразу половину изнывающего от удовольствия бойца.

— Нравится это делать? — тихо спросил я, гладя ее волосы.

Лиза приоткрыла глаза, на миг выпустила член и сказала:

— Очень. Может быть, сегодня здесь буду ночевать. Если маменьку Тимофей Ильич заберет.

Ее губки со чмоком присосались к головке, и я почувствовал, как по телу разливается приятнейший жар.

Нет, я, конечно, идиот. В то время, когда у меня чрезвычайно важный день!.. В то время, как у меня столько неотложных дел!.. Я вместо того, чтобы со всех ног бежать к повозке Сбруева, даю в рот служанке! Да, Лиза отменно сосет, но это не повод ломать все утренние планы! А я бессовестный и похотливый мерзавец!

— Лиза, ты прелесть! — прошептал я, запрокинув голову.

Булгова начала чаще причмокивать и водить головой вверх-вниз. Я даже слегка застонал от приятнейшей остроты ощущений. Послышалось будто кто-то поднимается по лестнице, однако я был уже на грани. Резвая струя семени брызнула из меня почти одновременно с голосом Марфы Егоровны:

— Лиза! Что там с барином?

Охренеть!.. Что там со мной? Со мной все прекрасно — я кончил! А Лиза, она весьма забрызгалась.

— Да! Сей… час! Ма… мень… ка! — отозвалась Элизабет, пытаясь обтереть лицо передником.

Я сорвался с кровати, поспешил схватить халат, свалил по пути стул.

К тому моменту, как Булгова-старшая открыла дверь, халат я кое-как накинул. Лиза… Кажется обтерла лицо, с деловитым видом взяла мои брюки, приложив их к своей груди, сказала:

— Может вам, Александр Васильевич, их погладить? У вас же важная встреча.

— Ну… Пожалуй, нет, — отозвался я, все еще памятуя о том, что спешу.

Дальнейшую мою речь оборвал возмущенный голос Марфы Егоровны:

— Барин, да как вы опять! Иисус Спаситель, да что же это делается! Кто вас посмел⁈ — она всплеснула руками и вбежала в комнату, разглядывая мое лицо.

Как же не вовремя! Халат я толком не запахнул, хорошо хоть труселя успел натянуть.

— Марфа Егоровна, давайте не будем раздувать столь мелкую проблему, — строго сказал я. — У меня просто синяки. Не важно, от чего они. Важно, что они скоро сойдут. Я, увы, проспал — мне нужно поторопиться. Вы, пожалуйста, позаботьтесь о быстром горячем завтраке и двойной порции кофе. День у меня сегодня тяжелый. В общем!.. — я махнул рукой, давая понять, что не заинтересован выслушивать эти ахи-охи, схватил полотенце и направился в ванную. По пути бросил: — Через пять минут спущусь — чтоб все было готово!

Сбруев, конечно, тоже охренел от моего вида, но обошлось без слез и соплей сопереживания. Он даже усмехнулся, что я этакий разукрашенный.

— Давай, Ильич, гони! Сегодня предстоит поездить! — я устроился на кожаном сидении, привычно подложил под бок подушку.

— Так куда сначала? К вашей барыне-полячке? — уточнил он.

— Давай к ней, — окончательно решил я, рассудив, что Ольховская — дама непредсказуемая, и вполне может быть, что она не уехала, поругивая меня, а до сих пор еще нежится в постели.

На Павелецкую мы снова поехали подземными путями Дмитровки. Может оттого, что там все так сурово и мрачно, казалось, будто и время тянется дольше. Сбруев развлекал меня своими байками, но я не слушал его, занялся делом куда более полезным — упражнениями, оставленными мне магистром. Практиковал первую в своей жизни полноценную магию — «Камнекожу». Первую, потому как «Дергунчик» магией можно счесть только условно. А то, чем я занимался в тонком теле, упражняясь с концентрацией на руке и указательном пальце — это не уверен, что вообще можно отнести к магии. Скорее какие-то астральные практики. Но я долек от понимания классификации этой хрени.

С «Камнекожей» кое-что у меня начало получаться с первых попыток. Правда, спелл не запускался сразу. Проходило, наверное, секунд тридцать, пока я начинал ощущать, как моя грудь и спина, за ними руки словно немеют. В самом деле кожа будто грубела и становилась менее восприимчивой к влиянию извне. При чем не только кожа, но и мягкие ткани под ней. Через три-четыре вызова спелла ощущение было такое, словно я надевал плащ из очень плотной ткани. Что ж, для начала более чем приемлемый результат и моя искренняя благодарность Весеру. Все-таки он не мудак. Или мудак, но не слишком.

Едва повозка остановилась на площадке у дома Ольховской, я спрыгнул на мощенку, бросил Сбруеву: «Жди!» и побежал к четвертой парадной.

Дверь открыл тот же консьерж, и на мой торопливый вопрос ответил:

— Ее милость ушла. Но вам записка, — его суховатая рука протянула заклеенный конверт.

Выйдя на улицу, я тут же разорвал конверт и прочитал послание баронессы.

Конечно, она злилась. Еще как злилась!

И мой вчерашний визит в теле призрака тоже не остался без ее внимания.

В записке, оставленной баронессой, я прочитал вот такой возмущенный текст:

«Ненавижу тебя, ирландец! Я даже кофе сварила нам двоим! Еще ни один мужчина меня так не подводил! Тебе же нужно было в редакцию, не мне! Как дура вчера писала статьи для тебя и твоего кислого „АпПельсина“! Провозилась до полуночи! В общем, ищи меня теперь, где сможешь найти! Попробуй заслужить мою милость! Имей ввиду, „Макс“ не дает осечек, а патроны я купила. Так хочется потратить парочку на тебя!»

Ниже, после неширокого разрыва строк художница коряво дописала, видно в еще большей спешке, чем сердитые слова выше:

«На моей картине кто-то написал „Ап-Пель…“. Тебе придется ответить, что это значит и как там появилась эта надпись! И еще раз, если до тебя не дошло сразу: я тебя ненавижу!»

— А я тебя люблю! Моя прелесть… — произнес я вслух и сухими, распухшими губами поцеловал листок бумаги.

— Повтори это еще раз, — услышал я за спиной голос с польским акцентом.

Не поворачиваясь, я повторил:

— Я тебя люблю!

— Ты самый большой лжец из всех лживых мужчин! Руки вверх! «Макс» заряжен, курок взведен! — похоже, она в самом деле ткнула стволом мне между лопаток.

— Да, ваша милость, — с готовностью и удовольствием ответил я. Мои руки очень медленно пошли в гору — не хотелось, чтобы от резкого движения манжеты камзола сползли вниз и обнажили стальные браслеты. Те самые, что оставил мне в наследство Весериус. Они бы вызвали много несвоевременных вопросов у баронессы.

— Открывай дверь и шагай к моей квартире! — распорядилась госпожа-опасность.

— Как прикажете! А можно руки опустить? — спросил я. — Иначе как с дверью?

— Только одну! — Ольховская еще раз больно ткнула меня межу лопаток.

— У меня к тебе очень много вопросов! — известила полячка, когда мы почти добрались до ее квартиры.

— А кофе… Ты же сваришь свой вкусный кофе нам двоим? — я повернулся у ее двери, когда баронесса зазвенела ключами.

— Курва мачь! — тут она впервые увидела мое лицо и задрожала от смеха. — Куда с большим удовольствием я угостила бы кофе человека, который это с тобой сделал!

Я не стал ей говорить, что этого человека нет среди живых и имя его Весериус. Аня открыла дверь, вполне гостеприимно впуская меня. Ее настроение решительно поменялось. Вероятно, художница сочла, что своим молчанием я выражаю обиду и мягче сказала:

— Рассказывай, пан Аппельсин, что с тобой вчера случилось. Как я догадываюсь, не явиться ко мне в назначенный час у тебя имелись очень уважительные причины.

— Более чем. И еще вот это! — теперь я, как бы дополняя картину, поднял оба рукава, являя полицейские наручники на запястьях, к счастью, не сцепленные между собой.

— Мне нравится! — еще больше развеселилась Ольховская. — Правда, тебе идет! Жаль, что я увидела это лишь сегодня. Явись ты такой вчера, и эти милые детали могли сделать твой образ на моей картине более полным. Это был бы шедевр, пан Аппельсин! Я бы так и назвала это полотно! Гинзбург умолял бы меня его продать!

— Ты говоришь про тот самый образ, который рисовала вчера, одетая в белые кружевные трусики? Между прочим… — я прошел в зал, который стал ее художественной мастерской, и сразу увидел мольберт со вчерашней картиной. — Вот это… — я указал на уже знакомую мне картину, на которой просматривалась физиономия, очень похожая на мою. — Эта картина и надпись на ней, одна из косвенных причин случившегося со мной.

Вспомнив о Сехмет, я остановился. Черт! По спине пошел холодок. Я подумал: а что, если эта сущность сейчас затаилась где-то здесь, в статуе или рядом. Ведь я сейчас не могу видеть происходящего на тонком плане! Если она набросится на меня, быть может, я даже не почувствую ее когтей и зубов, в то время как огненная львица будет трепать мою энергетическую оболочку, лишая меня жизненных сил.

Приглядываясь к статуе, я замер и даже не услышал вопроса баронессы.

— Эй, что с тобой, Аппельсин? — Анна слегка ткнула меня пальцем. — Поясни, я жду!

— Что пояснить? — прислушиваясь к себе и все еще опасаясь атаки потустороннего существа, я повернулся к художнице.

Нет, я никогда не считался трусом. Напротив, среди друзей я слыл излишне безбашенным. Но одно дело, когда опасность явная, она перед тобой и ты можешь хоть что-то предпринять, и другое, когда ты сталкиваешься с неведомым, тихим убийцей.

— Что означают твои слова! Причем здесь моя картина? И кстати, как эта надпись появилась здесь? — Ольховская подошла к мольберту взяла засохшую кисточку и указала на оставленную мной надпись. — У тебя есть версии? Посмотри на меня, ирландец! Честно! В глаза!

Я посмотрел. Ее красивые бедно-голубые глазки с крупными зрачками пристально изучали меня.

— Версии есть, ваша милость. Кстати, как насчет Сехмет? Она сыта? Ты баловала ее сегодня куриной лапкой? — шутя полюбопытствовал я, хотя такая шутка для меня была так себе шуткой.

— Боишься? Это очень разумно с твоей стороны. Владычица Пустыни никого не тронет, если я того не пожелаю, так что расслабься. Что за версии? В самом деле, история очень странная. У меня такое ощущение, будто в этом замешан ты. Да и кто еще мог написать это! — Ольховская ткнула кистью в недописанной мной слово на своем шедевре.

— Ань, это написал я. Могу даже сказать в чем ты была одета, когда рисовала это…

— Ты врешь! — перебила она меня. — Насчет белых трусиков мог просто угадать — днем на мне были такие же!

— А как насчет того, что ты так забавно вертела головой: «Кто здесь?», «Кто здесь?». А потом с перепуга спустила свою Сехмет! — не удержавшись сообщил я. Изначально я хотел поводить баронессу за нос, подольше поиграть в интригу, но вот так — сказал, что сказал, еще больше раздразнив ее.

— Чертов ирландец! Как это может быть⁈ — она пошла на меня, выставив точно нож острый конец кисти. — И не со страху! Я ничего не боюсь! Но терпеть не могу, когда кто-то без разрешения вторгается на мою территорию!

— Предлагаю сделку, — я решил извлечь кое-какую пользу из ситуации, как это делал Весериус.

— Какую к чертям сделку? Говори, или Сехмет сожрет тебя! — глаза Ольховской смеялись, хотя я не уверен, что она слишком шутила.

— Простая, добрая сделка. Ань, — я поймал ее руку, погладил ее, забирая ненужную кисть, — ты мне открываешь свой секрет, я тебе свой. Все расскажу в подробностях, как появилась эта надпись. Кстати, мне очень приятно, что ты вчера весь вечер думала обо мне и даже меня нарисовала.

— Естэс хоры умыслово! — вырвалось у нее на польском что не совсем мне понятное. — Да ты дурак, Рублев! Что ты о себе вообразил⁈ Я вообще не думала о тебе! — вспыхнула художница и щеки ее заалели. — Чего мне о тебе думать⁈ Нарисовала просто так — дурачилась! С таким же успехом я могла бы нарисовать… — она замялась, — лошадей Ильича. Говори, как появилась надпись! И кто тебе так разукрасил лицо! Все мне расскажи! Я, между прочим, тебя не дождалась, и сама отвезла статьи в редакции! Цени это, пан Аппельсин!

— Ценю! Очень ценю! Спасибо, Ань, — я поднес ее руку к губам. Поцеловал. — От души спасибо. Ты самая, самая настоящая подруга. Я тебя люблю. А вчера у меня были кое-какие приключения. Много приключений. Уснул только под утро, будильник не слышал, поэтому к тебе опоздал. Давай, поставишь кофе, на кухне поговорим?

— Надеюсь, приключения никак не связаны с Ко́зей? — спросила она, направляясь на кухню. — Рассказывай, что у тебя стряслось.

— Ань, ты вряд ли поверишь. Понимаешь ли, это дело такое… Магическое, мистическое… Не знаю, как это верно назвать. Давай так, ты сейчас откроешь, что за игра в барсучка — меня это беспокоит, а я тебе все о вчерашнем вечере. Честное слово, сделка того стоит, — предложил я, заняв место на табурете у стены.

— Зачем тебе про барсучка? Это не очень приличное, Саш. Ты же еще маленький мальчик, — она наклонилась ко мне, держа хрустальную сахарницу и провела пальцами левой руки по моим опухшим губам. — Мне тебя жалко. У такой стервы, как я, редко бывает на сердце жалость, а вот тебя жалко. Какие негодяи тебя так отделали?

— Хочешь еще кусочек интриги? — я задержал ее руку. — Это отделали не меня. Сейчас ты думаешь, что я сказал глупость, но потом поймешь, что сказанное мной правда. Давай, моя принцесса, колись, что такое «барсучок»!

— Отделали не тебя? — и без того крупные зрачки пани Ольховской стали еще больше и чернее. — Пьердоль шъйэ! — выдохнула она с какой-то недоброй улыбкой.

— Что ты сейчас сказала? — я не понял ни ее слов, ни вложенных в них эмоций.

— Тебе по-русски? Я сказала: не пиз*и! Я не дурочка, чтобы такое слушать!

— Боги! Какие интересные обороты речи у высококультурной аристократии! — восхитился я. — Ань, дорогая, давай ты не будешь делать поспешных выводов? Я все расскажу по порядку и поясню свои слова, но сначала ты расскажи про барсучка.

— Нет, ты сумасшедший! Конечно же, ты сейчас несешь глупости. Хорошо… — она помедлила. — Хорошо, я расскажу — сам напросился. Пусть это будет сделка, — Ольховская отошла к плите, дернула бронзовый рычажок, повернула лимб с насечками. — Барсучок — дурацкая игра. Такое в голову может прийти только мне и только в Савойском театре. Ты знаешь, как ведут себя барсучки? Нет? — она обернулась, взяла со стола кофейник. — И я не знаю. Я думала, эти зверьки ползают в лесу под деревьями и все время сопят своими мокрыми носиками. Ну и так вышло… Как-то… Смотрела на декорации леса на сцене и все это представила. В общем, Тихомиров… Сейчас будешь ревновать! — предупредила она, снова повернувшись ко мне.

— Рассказывай, — я напрягся.

— Он же наглый, как и ты. Заехал ко мне после успешной премьеры с двумя бутылками шипучего, — художница насыпала несколько ложек кофе в кофейник. — Мы выпили немного. Ну я расслабилась, а он, как обычно, начал домогаться, полез меня целовать. Я в шутку и по глупости взяла и предложила ему сыграть в барсучка. Он не знал, что это за игра, я же ее сама придумала. Обрисовала ему весь художественный замысел, по которому… Он, в общем, Тихомиров должен посопеть своим наглым носом в моей… норке, — видя мое недоумение, художница подтвердила: — Да, да, ты правильно понял там, в мокрой женской норке.

— Аня! — я даже привстал. Если бы эту идиотскую историю рассказала мне не Ольховская, а, допустим, Лиза или, черт с ней, Самгина, то я бы, наверное, подавился хохотом. Но от баронессы слышать это было как-то не смешно.

— Зря я тебе это сказала, — она звякнула крышкой кофейника. — Ну, так вышло. Говорю же, в Савойском… это просто бля*ский дом. Саш, я не такая на самом деле. Мне было весело, еще это вино, бокала три… Захотелось подурачиться.

— И подурачились? Он сопел в твоей норке? — я подошел к ней.

— Сопел. Еще как сопел. С таким восторгом, азартом. Я побоялась, что он и в заднице у меня засопит. Я ему даже по лысине нашлепала, чтобы мне туда соплей не напускал! — она кисленько усмехнулась, покосившись на меня.

— Тебе это понравилась? — тихо спросил я.

— Да, понравилось. У меня долго не было мужчины. Я к себе никого не подпускала. Тем более в театре — там если оступишься, может так понести. Понравилось, Саш. Если тебе столь важно, то… В общем, я кончила так, что носик ему промыла. И на этом все! Больше таких игр у меня с Тихомировым никогда не было, хотя он очень-очень хотел. Измучил меня своей прилипчивостью, — она подошла к окну, вязала пачку сигарет, не став открывать, бросила ее.

— Аня, ты спала с ним? — я оперся на край стола. Вот задела она меня!

— Отстань! И ты уже об этом спрашивал! — она поджала губы.

— Ань, — подойдя сзади, я положил ей руки на талию. — Ревную, — признался я.

— Ты мне нравишься. То, что я рассказала, это скверная история, хотя, с другой стороны, она веселая. Конечно, я не святая. А чего ты ожидал, Саш? Думал, что я еще девочка? Вся такая невинная и жду только такого принца, как ты? Все-таки я старше тебя на целых четыре года и было в моей жизни всякое, но не думай, будто я такая шлюха, как многие в нашем театре, — сказала она, не поворачиваясь.

— Сейчас же у тебя с Тихомировым ничего нет? — я прижался к ней сзади.

— Сейчас нет. Хотя он думает, что есть. Но меня его мнение не интересует. Пусти! Кофе сбежит! — она поспешила к плите.

— А со мной у тебя есть? — в душе у меня тихонько бушевала буря. Я злился. Нет, понятно, что к двадцати восьми годам такую красавицу не обошли мужчины. Но этот вот «барсучок», да Тихомиров!.. Это хуже, чем острая зубная боль.

— С тобой? — она обернулась, наливая кофе и не спеша ответить на мой вопрос. По кухне поплыл густой аромат бодрящего напитка. — С тобой у меня «АпПельсин». Считай, что я как бы беременна им от тебя. Правда, мне становится все более интересно, что выйдет из твоей идеи. Ведь она очень необычная. Случилось даже кое-что невероятное: меня начали интересовать деньги. Нет, жадность к ним не появилась, но проснулось что-то вроде азарта, жажды победы в начатом тобой соревновании, где деньги важный атрибут этой игры. Ведь «АпПельсин» — это же вызов и соревнование всяким другим серым, унылым заведениям, где продают тряпки. Вчера я даже попробовала рисовать модели необычных платьев. Пока не покажу — не проси!

Вот же сучка! Конечно, она прекрасно понимала мой вопрос. Разве про «АпПельсин» я спрашивал ее сейчас⁈ Я рад, безумно рад, что ее зацепили мои идеи с необычным для этого мира модным домом. Но в эту трогательную минуту я хотел знать другое!

— Ань, — я остановил ее с двумя парящими чашками на полпути к столу. — Не надо сейчас про платья и модный дом. Я хочу лично про нас. Нас двоих.

— Послушай, Рублев, не слишком ли ты быстрый? Я уже сказала: ты у меня отвращения не вызываешь. На этом успокойся. И пропусти — чашки горячие! — она поднесла одну из чашек к моему животу и усмехнулась. — Эй, смотри, осторожнее! Одно движение и даже Сехмет звать не потребуется.

Я попятился — угроза вышла серьезной.

— Рассказывай про надпись на моей картине и про роспись на своем лице. Я свою часть сделки выполнила, — баронесса устроилась напротив меня на стуле и, давая понять, что вся во внимании, наклонила голову вперед. Светло-льняные волосы упали на ее красивое лицо.

— Ань, как я уже сказал, в мою историю будет очень трудно поверить. Но ты постарайся. Не считай меня без причин лжецом, — начал я. Замолчал, подбирая слова. Я уже прокручивал этот разговор в мыслях, понимая, насколько сложно будет донести хотя бы часть правды до Ольховской. Конечно, имелся иной вариант: вообще ничего такого ей не рассказывать и, разумеется, не оставлять того провокационного следа на ее картине. Но это хреновый вариант. Хреновый тем, что у художницы уже набралось множество вопросов ко мне, на которые я обещал ответить, но пока увиливал от них. Например, мое якобы театральное повешенье.

— Я слушаю, — баронесса смахнула волосы с лица и втянул носиком кофейный аромат.

— У меня есть знакомый маг. Очень хороший маг, такой, что в этом мире ему мало найдется равных, — я сделал крошечный глоток кофе. — Так вот, он научил меня выходить из тела. Как бы превращаться в призрака и летать, бесплотным и невидимым…

— Пьердоль шъйэ! Снова, снова мне врешь! Чертов Аппельсин! Я тебя сейчас кофе оболью! — вспыхнула Ольховская. — Немедленно говори правду! Я тебе сказала все как было про барсучка, а ты!..

— Ань! Ну, пожалуйста! Выслушай! — я крепко прижал ее ладонь к столу своей. — Не горячись и послушай! Давай будем логичны и разумны? Вот откуда я, по-твоему, мог знать, что ты вчера рисовала картину, на которой как бы я спускаюсь со свечой…

— Ты ее видел сейчас! — оборвала меня полячка.

— Послушай дальше! Не спеши с выводами! — настоял я. — Откуда я мог знать, что эту картину ты рисовала почти раздетой. На тебе был белый типа корсет и белые кружевные трусики. Да, еще высокие черные чулки. Так же?

Ольховская не ответила. Поджав губы, пронзительно смотрела на меня своими необычно крупными зрачками.

— Перед тем, как появилась надпись «Аппель…», ты вышла на кухню, — продолжил я. — Вот когда ты вышла, тогда я ее и намалевал. Хотел кисточкой, но не смог ее поднять. Тогда макнул палец в краску. Скажем так, призрачный, бестелесный палец, и им с большим трудом это написал. Закончить слово не успел, потому что ты вернулась. У меня была даже мысль появиться перед тобой видимым как призрак, но я подумал, что могу тебя этим испугать — так делать не стал. Я бы хотел побыть у тебя еще, но ты призвала Сехмет.

— Ты наблюдал за мной в ванной? Правду говори! — Ольховская сделала глоток кофе и испытывающе посмотрела на меня.

— А что, ты там делала что-то неприличное? — я улыбнулся, мне почему-то показалось, что мой вопрос попал в точку, хотелось еще добавить: «неприличное, думая обо мне», но я не рискнул.

— Мерзавец и лжец! Помни о Сехмет! — баронесса стукнула чашечкой о блюдце, хотя при этом в глазах ее не было ни капли злости, скорее в них водилось смущение и легкая растерянность. — Говори, что было дальше! Все-таки подглядывал за мной! Прятался здесь, пока я спать не легла?

— Нет, Ань, если честно, я сразу сбежал. Причем очень спешно. А ты сама не знаешь, на что способна твоя египетская львица? — я прислонился спиной к стене, мышцы как-то сами напряглись, едва вспомнилось появление опасной сущности из статуи.

— Знаю… — неуверенно ответила она. — Она у меня недавно, но… Здесь прежде жил маг из Египта. Статуя его. Он оставил ее, потому как она тяжелая и возить ее с собой проблематично. Обещал забрать через месяц. Но прошел почти год, маг не вернулся. Если произнести заклинание, которому он меня научил, то из статуи появляется что-то похожее на огненное облако. Оно на самом деле обретает форму Сехмет. И я говорю тебе на полном серьезе — это опасно. Так я пошутила с Тихомировым, он получил ожоги. А дружки Ко́зи, как-то пришли и требовали, чтобы я вернулась в их лабораторию. Я призвала Сехмет, они еле унесли ноги.

— Вот и я еле унес ноги. Еще в твоей квартире это существо набросилось на меня и порвало мою энергетическую оболочку. Есть такая на тонком теле. Если ее разорвать, то призрачное тело лишается энергии, — сумничал я, пересказывая примерно то, что узнал от Весериуса.

— Ты врешь, — без особой уверенности спросила Аня.

— Нет. Честное слово. Клянусь. Я вообще еле добрался до дома. Уже загибался там. Весериус спас меня, подлечил, влил свою энергию. Весериус — это тот знакомый маг, о котором я говорил, — пояснил я.

— Я не видела, чтобы Сехмет появлялась вчера. Если все так, извини за нее, — баронесса встала и подошла ко мне, наклонившись, погладила меня по щеке. Осторожно дотрагиваясь до синяков. — А это каким образом получилось? И почему на тебе наручники?

— Это, как я тебе сказал раньше, не моя заслуга. Дело в том, что пока я летал в качестве призрака над Москвой. Тот маг — Весериус разгуливал в моем теле, — я пересказал ей кое-какие приключения магистра, разумеется, не вдаваясь в подробности и почти ничего не сказав о магессе Чайке.

К моему рассказу пани Ольховская во многом отнеслась с недоверием. Иного я не ожидал, ведь называть меня самым большим лжецом из всех мужчин у нее вошло в привычку, между тем я видел, что она многому поверила. Правда, требовала для большей убедительности предъявить ей Весериуса. Это вполне можно было организовать, и я пообещал так сделать.

На сегодня, к моему удовольствию, баронесса выразила желание отложить работу над театральным декорациями, и составить мне компанию на весь день, включая предстоящую дуэль — уж такое для нее было святым. При этом не забыла напомнить, что именно она мой секундант, а не Сбруев.

— Так, теперь наручники… Думаю, где и как можно от них избавиться, — сказала она, направляясь в спальню. — Вот не хотела сегодня появляться в театре, но придется. Есть у нас хороший механик — он легко откроет. Жди здесь, подберу одежду для дуэли. И не вздумай подглядывать!

Баронесса одарила меня насмешливым взглядом и скрылась за дверью. При этом дверь она не захлопнула, оставив маленькую щель. Возможно, сделала так намеренно. Аня любит дразнить и провоцировать. Нет, я не стал подглядывать — не мальчишка же все-таки. Я бы хотел, чтобы у меня с ней все было по-честному, со взаимной откровенностью. С опаской я глянул на статую Сехмет и, отгоняя дурные мысли, подумал о наручниках. Разумеется, я пытался их открыть скрепкой и загнутым шилом, но не вышло. Надеюсь, знакомый художницы мне поможет.

— Аппельсин, зайди! — позвала Ольховская, и кода я открыл дверь, спросила: — Как я тебе? Для дуэли так пойдет?

Аня, конечно, умеет вырядится. Я даже слегка обалдел: она стояла напротив окна у стены в очень коротком платье, или не знаю, как это назвать… Скорее не платье, а удлиненной блузе, из-под которой выглядывали столь же короткие черные шорты. Верхняя часть ее великолепных бедер оставалась голой, нижнюю охватывали ботфорты.

Я, не спеша ответить, подошел к ней вплотную и положил ладони ниже утонченной талии баронессы.

— Руки! — негромко и как-то ненастойчиво произнесла она.

— Да, моя принцесса. Руки… Не могу их удержать! Ты великолепна! — я прижал ее к себе и поцеловал больными, распухшими губами в шею.

— Негодяй! Бессовестный! Наглец! — шептала она, запрокинув голову. — Чего меня облизываешь? Может еще тебе взбредет сыграть со мной в барсучка?

— Накурил ты! — Карпин подошел к окну и откинул штору, впуская свежий воздух и солнечный свет, который сейчас был категорически лишним.

Он упал на мутно-багровые кристаллы, что лежали рядом с бутылкой вишняка на столе, засиял в их глубине крошечными рубиновыми сполохами. Харсов тут же всполошился, не взирая на грузное тело, купец вскочил с места, заохал, роняя пепел сигары.

— Нельзя их на свет! Ты чего, Евгений Филимонович? — толстяк поторопился прикрыть кристаллы арулита газетой.

— Нихрена с ними за минуту-другую не случится, — отозвался барон, сгреб со стола кристаллы и перенес их к посменному столу, чтобы потом убрать в сейф.

Самый крупный взвесил в руке. Пожалуй, Харсов не соврал: в этой партии им попались самые крупные образцы арулита — таких прежде не водилось. Если взять тот, который сейчас ласкали пальцы барона, то веса в нем имелось никак не менее ста грамм. В нем могло скрываться магической силы этак раз в 20–30 больше, чем в равном размером кристалле циркона. С той лишь разницей, что кристалл циркона накачивать энергией должны маги, а этот дымчато-багровый минерал породила сама природа в богатых уральских горах. Карпин полагал, что силы этого чуда хватило бы, чтоб питать энергией самый прожорливый домкан месяцев восемь. Может, даже год. Однако, Карпин не магический инженер — не ему о таком рассуждать.

— Филимонович… — Харсов пыхнул сигарой, уронил несколько искр и шумно выпустил дым в приоткрытое окно. — Ты уверен насчет таможки? Сможем обойти? На Бигулях еще те гандоны, а тут же, сам понимаешь, на кону очень большие деньжищи! Спаси Иисус и храни Сварог, чтоб не влипнуть в говенную историю, как с грузом в Гамбург!

— Геннадий Елисеевич, — Карпин поморщился, дернув пышными усиками. — Разве тебе кто-то обещал, что все и всегда будет проходить гладко? Это контрабанда, бля*ь! Ты должен понимать, что риск в таком деле неизбежен. Большой риск — большие деньги. А то интересно как получается: ты деньги желаешь получать огромные, да еще просишь процент поднять, а риски принять не желаешь. Так, Елисеевич, не бывает! Хочешь без рисков, вон, малахит мелким ремесленникам сбывай или торгуй с лотка бабскими трусиками.

Упоминание очень скверной истории с грузом в Гамбург кольнула барона больно. Тогда он отправлял чертовой немчуре партию черной икры на дирижабле «Тверская Звезда». Разумеется, отправлял без разрешительных документов. Ну и вышла большая скверность: мерзавцы из таможни раскрыли подлог и конфисковали всю партию. Не помогли даже высокие связи Карпина, и потерял он на этом печальном деле аж полсотни тысяч рублей. Хотя этот жирный хомяк Харсов потерял больше. Впрочем, так ему и надо — у этого скота не убудет.

Сейчас купец, нервно покуривая у окна, бормотал что-то невнятное. Барон, желая отвлечься от крайне дурных воспоминаний, решил на время забыть о своем госте и повернулся к Косею.

— Эй, Кас, ну-к ступай сюда! — сказал он.

Молчаливый египтянин нехотя повиновался, встал с кресла. Поправляя длинную тунику, медленно подошел, замер возле барона, точно не человек, а хмурая статуя из темного дерева.

— Оцени это, — Карпин протянул магу самый крупный кристалл арулита. — Много тут магии? И почем такое идет у вас в Александрии?

Косей принял кристалл со сдержанным поклоном. Устроил чудодейственный минерал между ладоней, сложенных лодочкой, прикрыл глаза. Опытному магу хватило нескольких секунд, чтобы оценить потенциал столь огромного кристалла. Увы, таких не водилось в Египте, да и во всей Африке вряд ли толком встречались. Северная страна в очередной раз удивила потомка великих жрецов.

— Магической силы много, — заключил он, говоря с сильным акцентом и не открывая глаз. — Сам Хека приложил сюда благодатную длань. Цена… Я не торговец, могу только предположить, такой кристалл на нашем рынке стоит очень дорого. Никак не менее пятисот дибем золотом.

— Хорошо, Кас. Будешь старательно служить мне, и я награжу тебя достаточно сильным кристаллом, — пообещал Карпин. — И не забудь: сегодня вечером едешь со мной к пустырям. Скорее всего, твои услуги не потребуются, но возможно… — гремя ключами, барон отпер сейф, — Возможно тебе придется принять участие в дуэли. На месте решим. Если что, заменишь Ряху. Слышал, ты можешь драться на кулаках так, словно не используешь магию?

— Да, ваша милость. В простом кулачном бою я не очень способен, но я могу вкладывать в удар силу грома и незаметно использовать сковывающий холод, — ответил египтянин, поглядывая в сторону открытого сейфа, нижняя полка которого больше чем наполовину была заполнена пачками денег.

— При этом тебе не нужно выкрикивать заклинания, вот делать эти вот… пассы? — Евгений Филимонович шутливо помахал руками, изображая, будто он кастует какую–то архисложную магию.

— В некоторых заклинаниях могу обходится без этого, — подтвердил маг. — Мои умения идут от древней школы Хефу Куши и мало кому доступны из современных магов. Я буду рад заменить Ряху за названную вами сумму. Вы же сказали пятьсот рублей? — уточнил жадноватый южанин.

— Да, пять соток, — небрежно подтвердил барон, все еще не уверенный, что стоит менять Ряху на мага. Ведь это было как бы против правил.

— Ваш противник будет избит до полусмерти или убит, — заверил южанин. — Если на их стороне не будет опытных магов, то никто не заподозрит, что я использую магию. Никто, кроме него самого. Это никак не обойти: его тело почувствует электрические удары, приходящие вместе с прикосновениями моих рук. Он так же почувствует холод, который замедлит его движения. Никто не знает, как он поступит, когда поймет неладное. Он может начать кричать, запротестовать, что бой происходит не по правилам, — пояснил Косей то, что уже пояснял не один раз, правда, другим людям, выставлявшим его на бои.

В задумчивости Карпин забарабанил пальцами по столешнице, словно пианист, играющий на рояле. Этот скот Рублев, конечно, мог запротестовать. Но, с другой стороны, какой вес имеет его протест? Вряд ли с ним придет много людей. Пусть он приведет десяток каких–нибудь оборванцев. Больше у него просто нет знакомых — так утверждала Настя. И что с возмущений этого паяца? Протест Рублева можно вывернуть как его трусость и довести бой до конца. А если Косей будет порасторопнее, то протест не успеет появиться.

Купец Харсов не понимал сути их разговора, и решил не лезть в скучные ему темы. Вернулся к столику, налил полрюмки отменного вишняка и со словами «твое здоровье, Евгений Филимонович», опрокинул приятное питье в рот. Дуэль! Какая к чертям дуэль⁈ Лучше бы поговорили за баб, рассудил Харсов. Он бы с удовольствием еще раз послушал горячий рассказ Карпина про его новую шлюшку — Настю Самгину. Да, она хороша! Она редкая красотка! Особо купцу понравилась история, как барон дал ей в рот. Приврал, конечно, Филимонович, но все равно, слушать такое забавно.

— Хорошо, — наконец решился Карпин, строго глядя на египтянина. — На этом и остановимся: ты вместо Ряхи. Так понадежнее — не будем растягивать дуэль на два боя. И постарайся покончить с заносчивым дурачком в первые минуты! Лучше первые секунды! Бей так, чтобы он не успел и слова сказать! Если сразу уложишь его, тогда… — барон плотоядно усмехнулся, — тогда протест никто не подаст. Сможешь исполнить все, как мы договаривались, получишь еще пять сотен сверху.

— Да, ваша милость, — египтянин, сохраняя высокое достоинство мага, отпустил сдержанный поклон. Лишь негромко добавил: — Фелисов говорит, что дозволены ставки на бой — приходил кто-то с их стороны договариваться. Я могу сделать ставку на себя?

— Какие к грязным чертям ставки? У них же нет денег! Будет там кто-то с извоза. Эти люди за кружку кислого пива трясутся. Ну, выиграешь сотню рублей — это же смешно, Кас! — Карпин щелкнул карабином, пристегивая связку ключей. — Если так хочется, играй в их глупости — дело твое. Да, кстати, прямо сейчас беги к Фелисову, скажи ему, что вместо Ряхи ты будешь. Пусть запишет в дуэльный протокол. В этот раз все должно быть по правилам, всем под роспись: и дуэлянтам, и секундантам. Мы как бы честные люди, любим, когда все по закону!

Вот тут даже Харсов чуть не поперхнулся хохотом.

— Поскольку дуэль со смертельным исходом, Фелисов пусть обратит внимание на правильное составление протокола, чтобы не было вопросов у полиции, — продолжил барон, не обращая внимание на неуместных хохот купчины.

— Ты правда этого хочешь? — я попытался дотянуться до ее губ, но она вывернулась.

— Что? — Ольховская или притворялась, или на самом деле не услышала моего шепота.

— Хочешь барсучка? — с усмешкой я заглянул в ее глаза.

— Нет, не хочу! Даже не смей об этом думать! Все, хватит! — она оттолкнула меня. — Так, стоп! Чуть не забыла! Шпаги! Возьму две! Или лучше прихватить еще саблю?

— Зачем? — не понял я, видя, как она вытаскивает клинок из стальных креплений в стене.

— Пригодятся. Если что-то пойдет не так, я брошу заносчивому барону вызов. В тот же час и на том же месте! Как я поняла, Рублев, ты не слишком осведомлен о правилах дуэлей. В них кое–что нам на пользу… — став на цыпочки, баронесса дотянулась до висевшей на стене шпаги. — Поскольку я женщина, то имею право выбора оружия, а также места и времени поединка. Такие правила приняты во всей Европе и даже в вашей России. Вот и скажу ему… Скажу: вы, сударь мерзость, скот и быдло! Вы не барон, а ничтожный плебей! Шпаги! Здесь и сейчас! Немедленно! Держи, Ап!.. Пельсин! — Ольховская довольно рассмеялась и бросила мне клинок с витиеватой гардой, сиявшей на изгибах яркой позолотой. — Вторая на случай, если у него не будет при себе оружия. Я милостиво уступлю ему любой из своих клинков. Они одинаково великолепны. Тебя назначаю своим оруженосцем!

— Ты сумасшедшая! — я рассмеялся.

— Иногда да. У нас еще с тобой дуэль. Не забыл? — она уронила на меня лукавый взгляд.

Я кивнул, борясь с искушением провести ее прямо сейчас в этой спальне и в постели, что раскинулась за спиной пани Ольховской. Не знаю, как насчет барсучка — мой нос для таких игр не приспособлен, но я точно знаю, чем его можно заменить.

— Идем! Что стоишь! Сам сказал, на сегодня очень много дел! — Анна решительно шагнула ко мне.

В первую очередь мы заехали в Савойский, и там очень быстро некий Алексей Саввыч снял с меня наручники, причем снял голыми руками. По крайне мере, я не заметил, что его ловкие пальцы использовали хоть какой-то инструмент, и так и не понял, в чем заключался этот фокус. Когда мы поднялись из театральной мастерской на первый этаж и направились к выходу, стряслась маленькая неприятность: нам по пути попался Тихомиров.

— О, душа моя! Ну наконец! Жду тебя с самого утра! — заголосил он, едва завидев пани Ольховскую. — Эскизы к первому акту готовы? — спросил он, схватив ее руку и поднеся к губам. — Ну, скажи, «да»! Ты же знаешь, как я всегда жду от тебя этого короткого слова!

Я тактично кашлянул. Режиссер покосился на мою побитую физиономию и шепнул Анне:

— Этот тот же, твой, вчерашний?

— Стас, не надо этих комедий. Эскизы не готовы — я была очень занята. И сегодня я целиком занята с Александром Васильевичем, — баронесса поспешно взяла меня под руку.

— Декорации, Стас, подождут, — я имел наглость назвать его по имени. — У нас с Аней как бы брачный период, — добавил я. И тут же понял, что произнес возмутительную глупость: личико баронессы ярко порозовело, и она вздрогнула, сдерживая смех.

— Аня, моя девочка! Режешь без ножа! — простонал Тихомиров, не отпуская ее свободную руку.

Сейчас казалось, что мы тянем Ольховскую в разные стороны.

— И когда он закончится? Ваш период, — растеряно спросил режиссер.

— Все будет в срок. Но не сегодня и не завтра! — отозвалась художница. — Стас, извини, мы очень спешим! У нас сегодня визит к графу, торговые хлопоты, дуэль, много чего еще.

— Аня! Я заеду к тебе! Вечером! Нам нужно поговорить! — бросил нам в след Тихомиров.

На что Анна, не оборачиваясь, помахала ему ручкой.

— Ты дурак? — спросила она, когда мы миновали входную дверь. — Какой, к черту, брачный период⁈ Я тебе что, цапля, или у кого он там бывает?

— Ты же сама хотела, чтобы мы перед твоими театралами выглядели как любовники. Ань, я не против и подыгрываю тебе. Ведь сама знаешь, Александр Рублев тоже в некотором роде артист, — сказал я и положил ей ладонь на ягодицу.

— Руки! — прошипела баронесса, но шипение это вышло вполне спокойным, будто просто она шипела по инерции.

После театра я планировал направиться сразу к «Богатею» — не терпелось узнать, как идет распродажа. Однако, подходя к повозке Сбруева, я передумал и решил сначала решить вопросы с выплатой долгов. Хотелось поскорее расквитаться с ними и, пусть даже с почти опустевшими карманами, почувствовать себя свободным от столь неприятных обязательств. Чтобы закрыть гильдейские сборы и набежавший штраф, нам пришлось ехать в казначейство, что аж на Самохинской. Оттуда, получив квитанцию и справку, заверенную жирной печатью, в Слободское отделение купеческой гильдии. Там застряли на целый час. Лишь во втором часу я вышел из дверей солидного четырехэтажного здания с высоким шпилем. Вышел и едва не шлепнул себя по лбу: ведь к часу ко мне должны были подъехать представители от наших подрядчиков по согласованию плана ремонта и деталей сметы.

Ладно. Им эта работа тоже нужна — приедут еще раз или оставят какую–то весточку Картузову. В крайнем случае, мне придется съездить к ним самому. От гильдии мы направились прямиком к графу Старовойтову.

Я чувствовал недовольство Ольховской, конечно, она сожалела, что потратила полдня на малоинтересные ей разъезды и утомительные ожидания возле бюрократических контор. Чтобы ее как-то развлечь, я стал ей рассказывать о Весериусе и намекнул, что сам я — человек из другого мира. Намекнул очень мутно, двусмысленно. Хотел, чтобы Аня начала привыкать к такой крайне необычной информации и не обвинила меня в очередной раз во вранье. Пока еще я не был уверен, что когда-нибудь признаюсь ей, что в прошлом носил другую фамилию и родился вовсе не в этом теле.

Ольховская была единственным человеком, с которым я мог бы пойти на такие безумные откровения. Не то, что мне так сильно хотелось ее удивить, но… Да, честно говоря, хотелось. И такими откровениями я мог бы ответить на вопрос, которым баронесса меня донимала: насчет Самгиной, моего повешенья и лжи про игру на сцене Савойского театра.

С графом Старовойтовым мне в некотором роде повезло: его не оказалось дома.

Повезло потому, что я очень не хотел показывать Александру Петровичу свою разбитую физиономию. Ведь как я ни старался, от следов веселой прогулки Весериуса ее не смогли избавить даже самые крепкие алхимические снадобья. Кстати, Аня здесь доказала свою неплохую квалификацию, как алхимик. Мази, на которые она указала в аптеке, сработали лучше, и опухоль начала спадать быстрее, хотя синяки приобрели более темный окрас.

Помявшись несколько минут в задумчивости перед дворецким графа, я все-таки передал старику долг — отсчитал 2000 рублей и написал Александру Петровичу записку с благодарностью. Знаю из прошлого опыта, что долг следует всегда отдавать лично в руки тому, у кого эти деньги брал, но здесь я решил нарушить этот важный принцип. При дворецком Старовойтова я дважды называл Ольховскую по дворянскому титулу — был уверен, что хитроватый и наблюдательный старичок передаст эту деталь Александру Петровичу. Да, в некотором роде рисовка. Полезная рисовка: пусть его сиятельство знает, что рядом со мной баронесса — не важно, что польская. А раз так, то ясно, что с Анастасией Самгиной я порвал окончательно.

— Пан Аппельсин, давай где-нибудь пообедаем? — предложила Ольховская, едва мы вышли из графского дома. — Успеется в твой «Богатей». Я не завтракала толком, уже обед миновал.

Я сам жутко хотел жрать, и сам не завтракал, если не считать кофе и оладий, съеденных в спешке. А у меня через несколько часов дуэль — как бы не дело явиться на нее, едва волоча ноги с голодухи. Конечно, ход распродаж в торговом доме архиважен, и мое присутствие там необходимо — ведь Картузов еще тот редкий мудило, не понимающий очень простых торговых фишек…

Бля*ь! Я как вспомнил, что он чуть не продал мыло, завезенное на склад в понедельник! Вернее, даже успел продать часть! Хрен с ним, деньги деньгами, но себя любить тоже надо. А так же любить пани Ольховскую.

— Не знаешь, где здесь достойное нас заведение? Какой–нибудь уютный ресторанчик, — спросил я художницу, направляясь к повозке.

— В Москве нет таких. И вообще в этом мире нет, — отозвалась Анна.

— В смысле? — не понял я, и тут же до меня дошло, что ступил. — Ладно, хотя бы отчасти есть здесь что-то достойное нас? — исправился я.

— Ильич, поезжай к «Варшавскому погребу», — распорядилась баронесса. — Знаешь, где это?

— Кажется на углу Пролетной. Это же возле Западного вокзала? — уточнил Сбруев.

— Именно так, — подтвердила полячка, забираясь в повозку.

Я помог ей, придержав за дразняще вильнувшую задницу.

— Ирландец! Курва мч–ч–ч! — прошипела она, шлепнув меня по рукам.

— Мне нравится твой польский, — усмехнулся я и, садясь рядом, добавил: — И эти формы! Представляю, их без белья!

— Заткнись! Ты низкий извращенец! — баронесса заглянула за сидения, проверяя сохранность клинков.

— Ох, от кого я это слышу? От автора игры в барсучка? — я обвил ее талию левой рукой. — И от любительницы лысых староватых режиссеров?

Ольховская порозовела и закусила губу. Я не хотел ее слишком задевать, думал лишь легко подковырнуть, пошутить.

— Больше никогда не буду с тобой так откровенна, — сказала она, глядя на проплывающие мимо дома Савойской.

— Ну прости. Это же шутка. И она лишь придает пикантности твоему образу в моем горячем воображении, — я прижал ее к себе крепче и поцеловал в щеку.

— Это придает пикантности? Значит, я не ошиблась — ты извращенец. Теперь я верю, что ты тайком состоишь в актерском составе Савойского. Целуй мою руку, — баронесса бросила быстрый взгляд на промчавшийся с треском домкан и поднесла к моим губам изящную и сильную ладонь. — Возможно, эта рука когда–то убьет тебя, — добавила она.

Примерно через минут двадцать быстрой езды повозка Сбруева остановилась возле сквера, тянувшегося до высоких гранитных стен армейского арсенала. По другую его сторону как раз и располагался указанный полячкой ресторан. В этот раз пани Ольховская почему-то не рискнула оставить шпаги на попечение извозчика. Одну она прицепила к своей портупее, вторую доверила нести мне.

Вообще, наличие шпаг в этом мире для меня оставалось загадкой. Ну какие к чертям шпаги, если здесь в ходу револьверы, и наверняка имеется более серьезное огнестрельное оружие⁈ Ах, да, еще в ходу боевая магия! Шпаги в эпоху, когда домканы все увереннее вытесняют лошадные экипажи, а в небе, если поднять голову, почти всегда можно увидеть дирижабль! Я понимал, что холодное оружие здесь, как и дуэли — дань устроившимся традициям. Но все равно, для меня такая особенность казалась странной и вычурной, примерно, как световые мечи в «Звездных Войнах».

«Варшавский погреб» занимал подвальный этаж импозантного здания на углу Пролетной. Мы заняли столик между огромных декоративных бочек недалеко от окна. Здесь царил приятный полумрак, в котором мерцали живые огоньки бронзовых светильников.

Официантка почти сразу подбежала к нам, положив на стол папку с меню.

В ответ на ее приветствие Анна сказала:

— Дзень добры, — и дальше залопотала с ней на своем родном безбожно пшекающем.

Я, не понимая их разговора, принялся изучать меню, перевернул несколько страниц.

— Бери флаки. И еще… Еще голонку. Ее хорошо здесь делают, — посоветовала баронесса, ткнув пальцем в несколько строк на второй странице.

Когда мы сделали заказ, Анна достала из сумочки пачку «Госпожа Алои», выбила из сигарету и элегантно прикурила. Сладковатый, ароматный дым сизыми клубами потянулся ко мне. А в следующий миг случилось то, чего я никак не мог ожидать. Воздух рядом со мной вздрогнул, сгустился. На короткий миг пространство справа от меня вспыхнуло и угасло не слишком ярким светом. Через секунду я с охренением обнаружил, что рядом со мной сидит Ириэль.

— Милая, разве требуется много ума, чтобы понять: этот столик занят! — баронесса привстала, ее светло-голубые глаза переполнило изумление и нарастающее возмущение.

— Заткнись, дурочка! — Ириэль небрежно отмахнулась от баронессы, точно от назойливой мухи.

Ольховская поднесла сигарету ко рту, затянулась. Она явно собиралась сказать что-то гневное, однако так и застыла в нелепой позе, да еще и с приоткрытом ртом. Из ее разошедшихся губ лениво вытекал сизый дымок. Глаза баронессы стали похожи на округлые кусочки бледно-голубого стекла, черные точки зрачков застыли.

— Ты что с ней сделала⁈ — рывком я перевел взгляд с Анны на сидевшую рядом со мной хетайлу.

— Тише, дамский заступник! — Ириэль примирительно улыбнулась. — Она тебе так дорога? Ну, кто она такая — всего лишь беглая дрянь из Варшавы!

— Она мне дорога! Очень дорога! — я нервно заерзал, категорически не соглашаясь с демоницей. Мысли отчаянно метались. Метались так же быстро и так же бесполезно, как прошедшей ночью при нападении Сехмет. Что я сейчас могу сделать? Накричать на Ириэль? Устроить громкий скандал, бить кулаком по столу и требовать снять оцепенение с баронессы?

— Мне не нравится, что ты так держишься за нее, — Ириэль взяла дымящуюся сигарету у баронессы и затушила ее прямо о стол. — Не думал, что мы бы могли быть в лучших отношениях? Ведь они складываются не слишком приятно по твоей вине. И ты их портишь сейчас еще больше, — заметив, что я проявляю крайнее нетерпение, хетайла добавила: — Угомонись! С ней ничего не случится. Я всего лишь хочу поговорить без свидетелей! Эта сука мешает нашему разговору!

— Говори, — не скрывая недовольства, процедил я.

— Разговор будет короткий. У меня всего один вопрос. Но он важный. Иначе я бы не появилась здесь, — хетайла устроилась на стуле удобнее, повернувшись вполоборота ко мне. — Я спрашиваю — ты отвечаешь честно и быстро. К сожалению, нет времени на долгую беседу.

Почти сразу я заподозрил, что ее заинтересует произошедшее между мной и Весериусом вчера. От этой мысли я напрягся еще больше, ведь магистр предупреждал, чтобы я не спалил Ириэль, что вчера в теле Рублева прогуливался он, а не я. Так и случилось. Почти сразу неземная красавица спросила:

— Где ты был вчера около полуночи?

Черт! Сука! Красивая сука! Настолько красивая, что меня она дразнила даже в тот горький момент, когда ее внешность должна отодвинуться на самое последнее место. Ведь вопрос-то демоницы очень каверзный и серьезный — сейчас точно не время думать о ее соблазнительных губках и милом личике! Еще проблема в том, что я понятия не имею, насколько Ириэль осведомлена о моих вчерашних приключениях. Судя по всему, они имеют для нее значение. Я не могу представить, каковы будут последствия, если она узнает о моей сделке с магистром.

— Мне приятен твой интерес, — как можно более спокойно сказал я, изобразив улыбку и с напускным вожделением поглядывая на грудь демоницы. Я сделал вид, будто совсем забыл об Ольховской и даже посмел облизнуться, уставившись на декольте Ириэль. Не знаю, насколько мой жгучий интерес к ее формам выглядел естественным, я лишь старался играть роль, как истинный, вернее, почти истинный актер Савойского театра.

— Если бы ты, моя прелесть, — продолжил я лицедейство, — интересовалась мной, как мужчиной, а не только инструментом для реализации ваших хетайловских планов, тогда бы нам двоим точно стало бы проще и приятнее.

— Мой наивный мальчик… — ее рука потянулась ко мне, пальцы холодные и сильные взяли мой подбородок. — Ты хоть понимаешь, как опасны такие игры со мной? Я спешу, но я потрачу на тебя несколько драгоценных минут. Итак, еще раз: где ты был перед полуночью и сразу после нее?

«Черт! Сука! — эти слова пронеслись в моих мыслях второй раз. — На редкость красивая сука!» Я бросил быстрый взгляд на Ольховскую, будто сравнивая этих двух женщин, и тут же запретил делать себе подобное. Запретил, потому что Аня — она, все-таки, душа. Душа, живущая в буре эмоций и страстей. Всего за пару дней эта душа, стала мне родной. Ириэль — она, пожалуй, полное бездушие. Она — чистая красота, без изъянов и без сердца. А может, я слишком плохо знаю ее?

И я решил узнать. Проявить чуть больше нахальства, больше опасной отваги.

— Хорошо, — сказал я, кладя ей руку на колено. — Я скажу. Знаешь, какое искушение потрогать тебя. Ты так соблазнительна, что в горле сохнет.

— Это больно, да? — от моего подбородка пальцы хетайлы поднялись выше, коснулись губ, затем опухлости под глазом. В следующий миг я ощутил боль. Боль очень сильную. Словно она ширнула меня раскаленной спицей, и та пронзила лицо, прожгла мозг, вышла где-то через затылок.

Я дернулся, подавил в себе вскрик и, вопреки своему положению, задрал юбку хетайлы. С беспредельной наглостью я погладил обнаженное бедро Ириэль, едва ли не добрался до ее сокровенного и произнес:

— А это приятно, да? Давай лучше делать друг другу приятно? Ведь у нас как бы есть общее дело. Например, рост торгового дома «Богатей» и планы на «Урал Транс». Может, кроме этих мелочей есть еще что-то личное. Неразумно все это разрушать, правда?

— Ты мне нравишься, красавчик. Удивляешь меня и нравишься, — произнесла демоница, погладив меня по щеке. — В самом деле, у нас есть кое-что общее. И может стать еще больше общего, если ты к этому так сильно стремишься. Я могу быть очень доброй. Я могу тебя одарить так, что ты забудешь о всех женщинах в этом мире. Ты просто имей это в виду. А сейчас просто скажи, где ты был около полуночи.

— Если скажу, Анна не услышит? — полушепотом спросил я, указывая взглядом на Ольховскую. Баронесса все так же оставалась в прежней позе, только дым перестал вытекать из ее приоткрытого рта.

— За это не переживай. Она точно не услышит, — ответила Ириэль, позволяя моей руке ласкать ее ногу.

И я, глядя в ее серо-голубые глаза, только сейчас понял, как рисковал. Ведь, по сути, я бросил вызов хетайле: обозначил, что я не пешка в ее личной игре и играх клана Аурлу. Я не отступил, терпя боль, и выиграл маленький поединок, проявляя упорство и даже весьма неразумную смелость. Этим самым я дал понять, что демонице придется со мной считаться и искать компромиссы, а не просто что-то от меня требовать. Странно, что она не поняла это в нашу прошлую встречу.

— Был в ресторане «Замок Лакрус», — сказал я, как бы смягчаясь и проявляя готовность к откровениям. — После нескольких тяжелых дней, знаешь ли, захотелось развлечься: выпить, покутить. Думал снять какую-нибудь красотку. Это без передачи Анне, — я кивнул на Ольховскую и подмигнул Ириэль. — Там, в ресторане, познакомился с юной магессой, и мы продолжили с ней. Из ресторана на роскошном домкане отправились в «Ночные Сады». Там вышла маленькая неприятность: на меня набросился ее бывший дружок. Подоспели его приятели. В общем, произошла небольшая заварушка. Он дал мне в морду, я дал ему тоже, посильнее. Примерно так, если кратко. Результаты видишь сама на моей физиономии. Ты удовлетворена разъяснениями? — я прищурился.

Ириэль с минуту молчала, пристально глядя на меня.

— А у тебя шикарные ноги. Ири, я когда-нибудь увижу их голыми? — спросил я, прерывая затянувшуюся паузу и будто невзначай хозяйничая у нее под юбкой.

Бесспорно, это была опасная игра, но именно она позволяла мне сбивать Ириэль с толка. Мне подумалось, если бы я послушно отвечал на ее вопросы, то шансов ее обмануть стало бы гораздо меньше, чем ответы при нервной игре в крайне озабоченного мужчину.

— Как звали ту магессу? — хетайла остановила мою руку под юбкой, накрыв своей.

— Сначала скажи, увижу ли я когда-то эти ноги голыми? — потребовал я, продолжая игру, и играя в нее уже с удовольствием даже при том, что рядом стояла оцепеневшая Анна.

— Вижу, ты совсем не боишься Альхиора, — она подавила смешок. — Может, и увидишь. Это зависит от того, насколько ты будешь мне предан и сможешь ли порадовать меня своими маленькими подвигами, которые я жду. Твоя идея с «АпПельсином» мне понравилась. С мылом и распродажей тоже неплохо. Продолжай в том же духе, красавчик. Итак, как имя той магессы? Только не вздумай меня обмануть, ведь я проверю, есть ли такая, — она сжала мою ладонь. Ее пальцы, недавно казавшиеся холодными, стали горячими, а глаза из серо-голубых вдруг стали бледно-зелеными.

— Перун Громовержец! — я усмехнулся и тут же поправился: — Нет, это не ее имя. Я не понимаю, что здесь такого тайного и к чему мне врать? Я бы мог соврать Ольховской, но не тебе. Имя ее — Лариса. Лариса Самсонова — дочь купца Самсонова и магессы из какой-то там академии, — сказал я, вспомнив детали из ночных похождений Весериуса. — Или ты думаешь, она подослана этими, вашими недругами из… — я не сразу вспомнил название враждебного Ириэль клана, — из Гульхара?

— Пока не знаю. Странно, что я не смогла найти тебя в эту ночь. Здесь что-то очень не так. Магесса… Еще одна земная стерва… — будто размышляя, произнесла Ириэль. — Мне не нравится, что вокруг тебя столько женщин. Не нравится, что ты на них так падок. Если ты… — она приблизила свое демонически красивое лицо к моему. Глаза ее снова изменили цвет теперь уже с зеленого на зеленовато-ореховый. — Будешь заниматься вместо «Богатея» женщинами, я оторву тебе член! И это не шутка.

— Уже ревнуешь? — я подался вперед, едва не коснувшись свои носом ее носика и попытался обнять ее, но хетайла легко удержала мои руки.

— Не говори глупости. Мне пора, — она встала.

— Тебя проводить к дому или хотя бы до повозки? — пошутил я, тоже вставая.

— Помни, я приглядываю за тобой, — сказала она и начала бледнеть.

— Ири! Подожди! А поцелуй! — продолжил я дурачиться.

Через несколько секунд от Ириэль остался лишь слабый запах сандала и лимонной травы — он сопровождал ее и в прошлый раз. Я даже не успел спросить у демоницы, как быть с Ольховской.

Баронесса сама пришла в чувства через несколько мгновений, как исчезла Ириэль. Аня судорожно дернулась и согнулась от кашля, едва не упав на стол. Из ее рта вырвался табачный дым, словно Ольховская вдохнула его всего пару секунд назад. Глаза ее покраснели. Когда приступ кашля прошел, она хрипло выкрикнула:

— Где эта дрянь! Я убью ее!

Тут же баронесса выхватила шпагу неуловимо быстрым движением. Она повернулась, мечась взглядом в поисках своей обидчицы. Со стороны двери, ведущей на кухню, к нам спешила официантка, та самая, принимавшая у Анны заказ. Немногие посетители в зале обеспокоенно повернулись к нам. Какой-то дородный господин в темно-красном камзоле встал и что-то сказал официанту, разносившему пиво.

— Ань, тише! Ань! — попытался я успокоить художницу. — Пожалуйста, убери шпагу!

— Где она? — предельно внятно и зло проговорила Ольховская.

— Ваша милость! Пани, мои извинения! Что произошло⁈ — официантка застыла в двух шагах от нашего столика и тише что-то спросила по-польски.

— Аня! Успокойся! Ничего сейчас не говори! — попросил я ее, беря за руку и стараясь усадить на место. — Поверь мне, так надо! Я все объясню! Девушка, вы занимайтесь заказом, — я повернулся к полячке в льняном, расшитом узорами переднике. — Мы сами разберемся. А вы поспешите, уж больно мы проголодались.

Едва официантка отошла, я наклонился к баронессе и прошептал:

— Ты знаешь, кто это был? Я про ту брюнетку, которую тебе так захотелось убить. Она — хетайла! — по расширившимся зрачкам Ольховской, я догадался, что это слово ей вполне знакомо и мне не придется объяснять его суть. — Не человек — хетайла! — еще раз для убедительности повторил я. — Сама понимаешь, Ань, убить ее никак не получится. Это попросту невозможно. Да и думать такое опасно. Если важно: ее имя Ириэль, и я с ней, разумеется, знаком.

— Ты врешь! — произнесла баронесса. — Как это может быть? — теперь в ее вопросе слышалась растерянность. — Откуда она может знать тебя? Какое дело ей до тебя, если она в самом деле хетайла⁈

— Весериус нас познакомил, — кратко пояснил я, глядя на спешившую с подносом к нам официантку. — Тот маг, о котором я тебе говорил утром. Она — его хорошая знакомая. В некотором роде теперь и моя знакомая. Ань, расслабься. На нее нет смысла злиться. Да, это все очень неприятно. Я тебя понимаю. Сам бы завелся, но это хетайлы, — я развел руками. — А дело… В общем-то оно связано с «Богатеем». Это ее главный интерес. Сейчас ее еще кое-что волновало. Похоже, что волновало очень сильно, поэтому и появилась.

— Что ей нужно от тебя, тем более от вашего жалкого «Богатея»? — недоверчиво спросила Ольховская.

— Хотела знать, где я был вчера вечером, — я поманил баронессу пальцем, сам наклонился над столом и прошептал как можно тише: — Она может быть еще здесь невидимой, и может нас слушать. Я потом поясню, что она хотела.

По пути к «Богатею» я рассказал Анне кое-что о причинах интереса хетайлов к моему пока еще действительно жалкому торговому дому. Не берусь утверждать, но мне кажется, Ольховская теперь несколько иначе смотрела на меня. Ее прежние насмешки, будто я большой выдумщик и вовсе лжец, теперь не звучали. Баронесса поняла, что во всех странностях и нестыковках, которые прежде виделись ей вокруг меня, действительно замешаны очень необычные силы, и все то, что она прежде называла враньем, может оказаться правдой.

Когда повозка свернула на Николоспасскую, художница пребывала в молчании, что-то вертя в голове. Я тоже молчал, думая то о самой Анне, то о близкой дуэли, до которой осталось немногим более двух часов. Хотел было потренировать «Камнекожу» хотя бы несколько минут — ведь надо же — но понял, что мне сейчас просто не до этого. Я не смогу сосредоточиться и контролировать внимание. На волне недавних откровений с баронессой меня подмывало сказать ей гораздо больше. Может быть, даже все. Совсем все. Взять ее руку и, глядя художнице в глаза, донести: «Ань, я не настоящий Рублев. Тот в самом деле повесился. А я человек из другого мира, вселившийся в это тело». Представляю величину ее охренения. Пока я благоразумно сдерживал такой порыв.

Когда же Ильич, в очередной раз вещая одну из своих историй, свернул на Савойскую, и до торгового дома осталось не более двухсот метров, стряслась интересная странность. Ольховская вдруг повернулась, обняла меня и поцеловала.

— Что это значит, Ань? — спросил я, прижав ее к себе.

— Ничего. Ровным счетом ничего. Просто мне так захотелось. Ох, пан Аппельсин, смотри! — она вытянула руку, указывая вперед, и даже привстала.

— Что-то там такое, барин, — подтвердил Сбруев. — Возле вашего «Богатея» толкучка несусветная!

Это я уже видел сам. У входа в торговый дом собралось с полсотни людей. Надо понимать, немало их толпилось в торговом зале и тесном вестибюле. Даже по другую сторону улицы, возле трактира «Ешь да пей!» тоже собрался народ, поглядывающий в сторону «Богатея».

Я знал, что там происходит. Происходила там распродажа. Причем не обычная, а хитрожопая распродажа по всем правилам нагиба, пока еще неизвестным в этом мире: изначально цены были кардинально завышены, а потом случилась как бы небесная милость: она уронила цены на 40 и даже 50 процентов. Вид моей конторки издали весьма порадовал. Только бы Картузов не выставил на продажу мыло! Я предостерегал своего мудаковатого компаньона от такого шага, однако Вениамин Семенович редко бывает адекватен.

Едва повозка остановилась, я встал и сказал художнице:

— Да, народа даже поболее, чем бы хотелось. Глядишь, еще в собственную контору не попаду. Здесь посидишь, пока я разберусь, что чему?

— Нет, конечно! Мне тоже интересно, что там, — Ольховская встала, прихватив сумочку, перевесив удобнее шпагу на портупее.

— И я с вами, барин! — решил Сбруев. — Только лошадей подвяжу. Надо же, какое смертоубийство! От основания тут такого свет не видывал!

Я галантно подал руку баронессе. В этот раз она соизволила принять мужское внимание, легко соскочила на брусчатку и подтянула сползшие ботфорты. Мужики, толпившиеся у двери в «Богатей», мигом забыли о давке, раззявив рты, уставились на оголенные бедра моей спутницы. Мы подождали, пока Ильич разберется со своими боевыми скакунами и направилась ко входу.

— Эй, пропустите! — прикрикнул я, пытаясь оттеснить от дверного одну из особо наглых бабенок. — Дайте пройти!

— В очередь! — заорала на меня пышногрудая стерва лет пятидесяти.

— Лезешь тут еще, нахал! — поддержала ее рыжеволосая дама, надежно заслоняя проход огромной кормой, обтянутой красным ситцем.

Толпа загудела громче. Кто-то справа спрашивал про часы роботы «Богатея». Визгливый женский голосок уточнял, не врут ли про проценты и есть ли еще ночные сорочки. Из двери никак не могла вырваться бабенка лет сорока с мужиком — тот держал над головой свертки с покупками.

— Эй, алле! Я хозяин лавки! В сторону! — серчая, прикрикнул я, оттягивая в сторону мешавшего подростка. — Дайте дорогу, ведьмы!

— Хозяин! — расхохоталась рыжеволосая. — Мордой не вышел, алкаш чертов!

— Займите очередь! — прошмякала беззубым ртом старушка в сереньком платке.

Неожиданно сзади раздалось два пистолетных выстрела. Старушка, дернулась, заохала. Девица в цветастом платье испуганно завизжала. Я обернулся и увидел Ольховскую, со вскинутым вверх «Максом». Со ствола вился сизый дымок, завоняло пороховыми газами.

— В сторону, милые! — мягко потребовала баронесса. — Дорогу пану Аппельсину! — она пальнула еще раз. Не глядя и очень метко: пуля разнесла фонарь на столбе — тот рассыпался осколками стекла и желтого селенита.

Отчасти народ расступился. Кое-как мы протиснулись в вестибюль, протолкались до торгового зала. Уже там, чтобы баронесса не пугала народ выстрелами, я позволил себе наорать на особо нагловатых посетителей. Заставил их отхлынуть от прилавка, потребовал стать кучнее, подавшись к стене.

— Караул, Александр Васильевич! — едва завидев меня, вместо приветствия заорал Картузов. — Это какое–то сумасшествие! Мы ничего не успеваем! Сумки «Красна барыня» на исходе! Зубной порошок «Утро столицы» пошла последняя упаковка! Есть еще!..

— Заткнись! — оборвал я его. — Марш в подсобку!

Я кивком приветствовал Дашу и Леночку — обе продавщицы, растрепанные, раскрасневшиеся, растерянно поглядывали то на меня, то на галдящую очередь. Наконец Трохина вернулась в рабочий процесс — начала клацать счетами. Прикрикнула на Кудрину — Лена повернулась, начала упаковывать в бумагу что-то керамическое. Я запрыгнул на прилавок и перемахнул на ту сторону, чтобы без лишних свидетелей перетереть с управляющим.

Ольховская поспешила за мной, а Сбруев, застряв между двух полноватых дам, подал голос:

— Барин! Мне бы тот сервиз и полотенца! Тапочки тоже с такой скидкой чо не взять! Придержите для меня, а? Пожалуйста!

Я чуть не расхохотался. Святые небеса, как же доверчивы люди! Они ведутся на красиво намалеванные цифры! Прикол с пятьюдесятью процентами мнимой выгоды зомбирует даже вполне себе рассудительных. Знал бы Сбруев, что все это дерьмовое шмотье еще вчера стоило несколько дешевле и, честно говоря, нахрен никому не было нужно.

— Не беспокойся, Ильич! — я махнул ему рукой, вошел в подсобку и схватив Картузова за рукав оттащил его к дальнему стеллажу.

— Это чудо! — заверещал Веня. — Мы тут озолотимся! Только товара до пятницы точно не хватит! Все сгребают точено умалишенные!

Пожалуй, Картузов тоже выглядел умалишенным: глаза его бешено сверкали, всклокоченные волосы торчали в разные стороны, нос часто сопел.

— Где третья продавщица? — с ходу наехал я на него. Он что-то там пытался пролопотать про выходные дни, при этом бросая косые взгляды на Ольховскую, но я мигом остановил его, сжав плечо. — Сегодня уже поздно, но завтра она, как ее… эта твоя Лаура, должна быть здесь. Пока идет распродажа, пусть работают втроем. Пообещай им двойную оплату. И не только пообещай, но выплати, разумеется. Далее, бери блокнот, записывай, что нужно сделать.

— Да, господин Рублев! — Картузов метнулся к письменному столу.

— Дурдом! — расхохоталась Ольховская. — Но мне нравится. Тебе нужно пару крепких лбов, чтобы наводили порядок у входа и в торговом зале.

— Хорошая мысль. Поможешь организовать? — увидев в ее глазах согласие, я продолжил: — Поспрашивай в очереди, может, кто-то из мужиков согласится. Оплата 5 рублей в день. Пусть Сбруев тебе поможет.

— Слушаю, господин Рублев! — Картузов замер с блокнотом, изготовившись записывать. И вдруг спохватился: — Вас же Габрелян искал! Вас дома не застал, сюда дважды приезжал! — понизив голос до заговорщицкого шепота, Веня известил: — Он очень заинтересован в подряде! Чует, что пахнет приличными деньгами.

— Габрелян? А, это наш как бы подрядчик по ремонту и обустройству? Хорошо. Найди его сегодня, скажи, пусть завтра заедет ко мне к девяти утра. Но не позже! — подчеркнул я. — Далее, записывай. По итогу продаж сегодняшнего дня посчитать, на какие товары наибольший спрос и какие заканчиваются. Сделаешь список и с ним с утра проедешь по складам. Если найдешь что-то по хорошей цене, бери за наличку с сегодняшней выручки. Но не дури: объем закупки не должен превышать объем тех же товаров, проданных за сегодня. Иначе они у нас снова лягут мертвым грузом на складе.

— Я понял, господин Рублев, — Веня сделал несколько торопливых пометок в блокноте.

— Обязательно учет проданного и купленного на складах. Еще раз! — я поднял палец. — Лишнего не бери! Нам нужно все распродать до выходных, чтобы люди Габреляна начали ремонт. Дальше…

Я дал ему еще несколько указаний, в том числе и по найму персонала, осмотрел запасы товаров на складе, убедился, что все ящики с мылом в сохранности. Недолго понаблюдав за ходом торговли и прощупав настроения покупателей, решил продлить распродажи еще на день. После чего мы с Ольховской вышли из торгового дома.

Два рослых мужика, отобранных баронессой для поддержания порядка на время распродаж, услужливо проводили нас к выходу, покрикивая на наседавшую толпу. Народ отхлынул, даже очередь приобрела хоть какую-то упорядоченность. Вероятно, народ принял мысль, что я вовсе не алкаш с разбитой мордой, а на самом деле владелец торгового дома.

Направляясь к повозке Ильича, я обернулся, бросил вполне довольный взгляд на «Богатей». Уже сегодня можно утверждать, что распродажа удалась. Два следующих дня вряд ли здесь будет такая суета, и продажи без сомнений упадут, но уже ясно, что мы опустошим склад от застарелых запасов и получим приличную прибыль. Прибыль, которая край как нужна. Этих денег должно хватить с запасом на ремонт, и, возможно, даже на обустройство торговых залов модного дома «АпПелисин», если мои планы к тому времени не слишком изменятся.

— Барин, нам бы надо поторопиться, — прервал мои размышления Сбруев. — До Малинового моста отсюда неблизко.

Я мигом устроился в повозке рядом с Ольховской. Анна, вытащив из сумочки свернутый листок бумаги и карандаш, принялась что-то рисовать. Похоже, к моей художнице снова пришли идеи по дизайну внутреннего убранства «АпПельсина».

Когда мы подъезжали к пустырям, я еще издали разглядел, что там, возле заброшенного амбара, собирается народ. У поломанной изгороди виднелось с десяток повозок. По другую сторону в рыжих лучах низкого солнца поблескивал домкан — барон Карпин был уже здесь.

Не могу сказать, что меня проняло сильное волнение, но оно имелось и нарастало по мере приближения к повороту дороги. Я участвовал в боях много раз и давно уже не испытывал тот обычный мандраж, который не дает покоя новичкам перед поединком. Но сейчас…

Сейчас откуда-то появилось предчувствие, что все будет совсем не так, как я думал. И бой этот станет очень необычным.

Вот и настал момент истины. Крошечный такой моментик истины. Ведь рядовое мордобитие в масштабах человеческой жизни — это жалкая мелочь. С другой стороны, столь незначительный момент вполне способен чью-то жизнь оборвать, и тогда он приобретает заметный масштаб и важность, соответственно весьма щиплет наши нервы.

Выбравшись из экипажа, я оценил старания Сбруева: с группой поддержки Ильич не подвел. Не менее двух десятков мужиков собралось возле покосившейся изгороди. Выбрали они именно то место, поскольку оно удобно для подвязки лошадей. Если судить по внешности, то не все мужики представляли извоз. Многие оказались без мундиров и фуражек. Полагаю, они просто знакомые или какая-то родня Ильича. Народ тут собрался разный по возрасту: и мужчины лет за сорок с суровыми лицами, и молодежь. По другую сторону, ближе к амбару со щербатой стеной и сломанными воротами, расположился народец барона Карпина. Их выдавал несколько более опрятный вид, дорогущий домкан барона, перед которым обосновалась его не менее многочисленная ватага. Похоже, предстоявшая дуэль становилась заметным событием — этакое шоу местных масштабов.

Карпина я приметил сразу. Этого щеголя легко было отличить по высокому белоснежному воротничку, сияющим золотом пуговицам камзола и вниманию к его персоне от окружающих.

Рядом с ним растеряно и хмуро стояла Настя Самгина. Хотя нас разделяло не менее сотни шагов, я кожей прочувствовал настроение своей бывшей невесты, и почему-то ко мне пришла уверенность, что она очень не хотела бы быть здесь сейчас. Ее черное платье будто подчеркивало безрадостное настроение Анастасии Тихоновны. Скользнула мысль: неужели она переживает за меня? Волноваться за барона как бы не должна, ведь ему ничего, кроме посрамления, не грозит. А за Ряху Настя никак не должна беспокоиться.

Да, кстати, Ряха… Вот его я взглядом не нашел, как ни старался. Может, он отошел отлить или еще не подъехал, что как бы вряд ли, учитывая, что сам Карпин находился здесь. Где же этот мордатый черт?

Ильич здоровался со своими, пожимал им руки, весело отвечал на шутки. Я лишь кивнул его приятелям и стал у края изгороди рядом с Ольховской, которая поспешила отделиться от неряшливых видом и шумных мужиков.

— Боишься? — тихо спросила она.

Мне показалось, баронесса сейчас волнуется больше, чем я. Сказать ей как есть? Дело в том, что «как есть» она не поймет. Меня заботило дурное предчувствие. Ощущение, что произойдет нечто такое, о чем я прежде не мог подумать. И глупо говорить об этом Анне, потому как всякие предчувствия и прочая нежно-душевная хрень — это как бы не совсем мужское. Настоящий боец не должен впускать в себя подобные глупости, тем более показывать их перед дамой.

— Немного волнуюсь, — все же признал я. — Ряхи что-то не видно. Ведь должен быть, если барон давно здесь, — я расстегнул камзол, подумывая о разминке, одновременно слушая возбужденную болтовню приятелей Сбруева. Они спорили о ставках и правилах.

— Хорошо хоть сейчас не врешь, пан Врунишка. Я тоже волнуюсь. Представь себе, даже мой брат всегда волновался, хотя он прошел через множество дуэлей и в храбрости он мог бы поспорить с самим Чертом, — баронесса взяла из моих рук шпагу, которая теперь стала для меня совсем лишним атрибутом. — Жаль, что ты плохой фехтовальщик. Но я тебя обязательно научу. Кулаки — это для грубых мужланов, а я тебя научу быть художникам крови и смерти.

— Моя принцесса, так я и есть мужлан. Грубый, неотесанный, с кулаками, — усмехнулся я, подумав, что Ольховская просто никогда не видела по-настоящему хорошего боя, когда твоим инструментом является только тело. Такой бой тоже можно считать искусством. Причем довольно высокими. Нет, я в этом вопросе далеко не безупречен, тем более в нынешнем нетренированном теле.

Когда я снял камзол и перезатянул ремень, к нам соизволил подойти Фелисов — тот самый, что приходил ко мне и пытался навязать свои условия дуэли. После этого Сбруев еще раз встречался с ним, но со слов Ильича они обсуждали лишь правила тотализатора.

— Добрейшего вечерка, Александр Васильевич! — начал тот издалека с едва скрытой издевкой в голосе. — А что с вами такое стряслось? Кто же вас так беспощадно разукрасил⁈ Представляете, даже его милость, барон Карпин озаботился, полон к вам сострадания. Барон спрашивает, глаз ваш не слишком ли заплыл, а то может и своего противника не разглядите.

— Не стоит волнений, Георгий Константинович. Наглую морду вашего Ряхи, мой кулак никак не минует, даже если я глаза вовсе закрою, — ответил я и пояснил для художницы: — Знакомьтесь, баронесса, секундант со стороны Карпина.

— Баронесса Анна Ольховская, — поморщив носик и с показной небрежностью произнесла полячка. — Ныне я секундант господина Рублева. Сбруев Тимофей Ильич теперь занимается исключительно вопросами ставок на поединок. Все организационные вопросы сегодняшней дуэли вы можете решать со мной и только со мной.

— О как!.. — Фелисов в первую минуту явно растерялся. — Баронесса… — пробормотал он себе под нос и обернулся в сторону Карпина. — То есть с вашей стороны произошла замена. М-да, неожиданность. Но приятная. С вами, ваша прелестная милость, все эти щекотливые вопросы решать я буду несравнимо охотнее, чем с извозчиком и прочим быдлом. Смею известить, с нашей стороны тоже имеет место замена. Ряха, увы, нами потерян. Траванулся, бедолага. Так страдает, что даже не смог приехать, поглазеть на поединок. Так жаль, так жаль! Евгений Филимонович очень был раздосадован его тяжкой желудочной болезнью. Спешили, чтобы вас, Александр Васильевич, — он улыбнулся мне до предела ехидной и мерзкой улыбкой, — не подвести. Не хотелось, чтобы вы зря сюда ехали. Но обошлось, кое-как нашли замену Ряхе.

Я нахмурился. Не то, чтобы меня неведомая пока замена пугала, но настораживала. Я, пожалуй, лучше других понимал, что причиной замены моего противника вряд ли стало состояние его здоровья. Как правило, в таких случаях имеют место совсем иные причины, и, скорее всего, сам Карпин или его люди задумали что-то хитрое.

— Согласно дуэльному кодексу и общепринятым правилам, о замене дуэлянта ваша сторона должна была уведомить нашу сторону не позднее чем за сутки до назначенного для дуэли времени, — твердо произнесла Ольховская, внимательнее разглядывая людей возле домкана.

— Безусловно так, — угодливо согласится Фелисов. — Но как же мы могли об этом известить, если эта напасть случилась вовсе не вчера. К обеду ему лишь заплохело. Надо понимать, завтрак не пошел на пользу. Так что, ваша милость, мы извещаем вас, увы, только сейчас. Ваше право, перенести дуэль на завтра. Но нужно ли? Чего откладывать на сутки, если все собрались. И вам неудобно переносить, и нам. Это же большое время, потраченное впустую, и испорченное настроение. Потом снова сюда ехать, людей собирать, а у каждого свои дела, тем более под вечер.

— Нет, на завтра не станем переносить, — я покачал головой, понимая, что доводы секунданта Карпина весомы. Скорее всего, с этой заменой дело не совсем чистое, но что мне даст еще один день? Да, я могу еще немного подтянуть физическую форму. Могу лучше выспаться. Однако Сбруеву снова собирать людей, ехать черт знает куда. — Сегодня проведем, — решил я.

— Подумай, ирландец! — негромко, но требовательно произнесла Ольховская. — Сначала правильнее узнать, кого они выставляют. Посмотреть на него, понять, что он из себя представляет. Лучше подождать сутки.

— Ань, что бы он из себя ни представлял, завтра все равно будет он или Ряха. Не вижу большого смысла откладывать, — сказал я и обратился к Фелисову, который тревожно переминался с ноги на ногу: — А кто он такой, этот новый дуэлянт? Мне бы на его личико посмотреть, чтобы случайно с кем-то другим из ваших не перепутать.

— Да вон он стоит, — Фелисов указал на человека весьма приметного в окружении барона. — Второй от Евгения Филимоновича. Худой, длинный. Косей его звать. В переводе с ихнего вроде как лев означает, но он точно не рычит — проверено, — шутканул секундант.

Я немало удивился. Удивился вовсе не его именем, но тем, что мой потенциальный поединщик оказался темнокожим. Не то чтобы вовсе махровыми африканцем, но весьма и весьма смуглым. Высоким, пожалуй, выше Карпина на полголовы и несколько выше меня. Одет этот «лев» был необычно: в длинную тунику с вышивкой, подхваченную широким поясом.

— Негр, что ли? — с недоумением спросил я.

— Египтянин. Эти же черти разные бывают. Некоторые прямо как негры, некоторые посветлее, кого солнце не сильно обожгло. Так что, Александр Васильевич, сегодня или сдрейфите? — вот этим вопросом человек барона Карпина попал в мое самой больное место.

Сдрейфить при даме⁈ Да еще и при самой пани Ольховской!

— Конечно, сегодня! — решительно подтвердил я. — Пусть готовится. Мне надо минут пять-семь на разминку. А вы пока к Сбруеву. Принимайте там ставки.

— Саш… Не нравится мне это, — проговорила художница, едва Фелисов отошел.

От Ольховской такая настороженность казалась более, чем необычной. Уж я-то ее знал, как весьма рисковую, даже безбашенную особу. Да еще это «Саш…» — она почти никогда не называла меня по имени, тем более по имени да с такой душевной интонацией. От ее необычного обращения сердце как-то кольнуло, и я подумал, что исход предстоящего боя для баронессы еще более важен, чем для меня.

— Нормально все будет, Ань. За меня не переживай. Что ты там говорила про грубых мужланов и художников смерти? Скоро я покажу тебе тоже кое-какое искусство. Обойдусь без шпаги и даже кисти с мольбертом, — пообещал я, стараясь приободрить ее и заодно себя.

Отойдя недалеко от изгороди, я начал разминку. Недолго, но достаточно тщательно проработал плечевой пояс. Поглядывая, как вокруг Сбруева и Фелисова собралось довольно много люда — и прихвостни Карпина, и приятели Ильича, спешившие сделать ставки — размял кисти рук, затем поочередно суставы ног. Когда я занялся растяжкой, египтянин вышел к центру площадки и тоже начал делать нечто похожее на разминку, вялую, категорически неумелую.

За ним ближе к центру площадки потянулись люди барона. Некоторые с насмешкой наблюдали мои приготовления, подшучивали:

— Акробат! Ах какой гуттаперчевый! Из цирка что ли?

Сам Карпин подошел последним вместе с каким-то важным типом в темно-вишневом кафтане, с его портупеи свисала сабля. Настя Самгина остановилась рядом с ним, и на несколько секунд наши взгляды встретились. Затем она глаза отвела, отвернулась, будто интересуясь громкими разговорами возле повозки с табличкой Чистопрудного извоза — повозку подогнали ближе, превратив в импровизированный пункт по приему ставок на бой.

— Эй, человек, я готов. Давно готов, — на ломаном русском сказал египтянин, глядя на меня с показным высокомерием и давая понять, что я задерживаю начало поединка.

— Хорошо. Я тоже готов, — отозвался я, медленно встав и поправив ремень.

Было двинулся в его сторону к центру площадки, но Ольховская схватила край моей сорочки и прошипела:

— Если они задумали какую-то холеру, я убью барона! Всех их к чертям перестреляю — патронов хватит!

— Не горячись, моя принцесса. Лучше позволь поцелуйчик, для художественного вдохновения, — я обнял ее, и Анна не стала противиться. — Повторим, да? После моей победы.

Она не ответила. Зрачки ее расширились, светло-голубые глаза пронзительно смотрели на меня. В этот миг во мне закрались опасения, что баронесса на самом деле может начать стрельбу, если, по ее мнению, случиться какая-то слишком невыносимая оказия.

— Ждите пока! Согласую начало с секундантом! — взволновано крикнула Ольховская.

Она отошла и несколько минут переговаривалась о чем-то с Филисовым. Не знаю, о чем, ведь правила уже были оговорены. Я же за эти мгновения, растянувшиеся необычно долго, мог лучше рассмотреть своего противника — он стоял шагах в пяти от меня. Его лицо казалось маской, отлитой из темной бронзы, суровое, хищное, в самом деле в нем имелось что-то от льва. Несколько удивили глаза: полная отрешенность и безмятежность. Я видел глаза многих противников перед поединком, но ни разу мне не встречались такие, чтобы излучали абсолютную уверенность.

— Ты умрешь, — едва слышно сказал мне Косей.

Обычно подобные вещи говорят перед боем чтобы вывести противника из равновесия, заставить его нервничать, возмущаться. Или чтобы подавить подобной установкой, если противник морально ослаблен. Но этот темнокожий черт сказал это с иной интонацией, просто как констатацию события давно предрешенного.

— Излишняя самоуверенность — свойство дураков, — ответил я, неотрывно глядя в его глаза.

В какой-то миг мне показалось, что в их черной глубине мелькнула синяя искра. Уж не маг ли он?

Осмыслить это подозрение не дал мне взволнованный голос Ольховской:

— Расходитесь! Каждый должен отсчитать десять шагов и остановиться, не поворачиваясь! Только после этого секундант барона Карпина обозначит начало дуэли словом «Начали!» и вы можете начать бой!

Отсчитывая десять шагов, я не мог видеть Анну — она оказалась слева немного позади меня. За то видел вблизи Самгину. Настя даже шею вытянула, провожая меня взглядом. Рыжие волосы упали на ее лицо, отеняя серые с зеленцой глаза. Мне показалось, что ее губы прошептали: «Откажись! Еще не поздно!»

Одолев десять шагов, я остановился, и почти сразу раздался выкрик Фелисова:

— Начали!

Я не ожидал такой прыти от египтянина. Он бросился ко мне точно сумасшедший, одолев разделявшее нас расстояние в несколько длинных полупрыжков. Нет, он точно не кулачный боец, потому как человек опытный в таком ремесле не станет столь бездумно тратить силы и сбивать дыхание на пустые устремления.

В последний миг я легко ушел с его траектории и задел его ногу своей. Этого оказалось достаточно, чтобы господин лев встретился грудью с землей. Или не совсем грудью: все же он смягчил падение руками. Мелкие, острые камешки разодрали его ладони в кровь.

Народ, собравшийся возле Сбруева, взорвался радостными криками.

— Ап–пельсин! Ап–пельсин! — раздался ободряющий голосок баронессы.

Краем глаза я уловил: справа шагах в десяти от меня возник кто-то из свиты Карпина. В его руке сверкнула выпуклой линзой бронзовая коробочка эфирографа. С этой штукой я уже имел знакомство. Эфирограф — что-то типа фотоаппарата. Не жалко — пусть запечатлеет забавный момент боя.

Косей поднялся не столь проворно, и у меня был неплохой шанс отработать ему ногой с разворота в затылок. Это бы сразу поставило бы точку в нашей дуэли — не думаю, что его голова столь крепкая. Однако я счел такую атаку подлостью. Я сместился на немного вправо-назад, неотрывно следя за каждым движением египтянина. От меня не ушло то, что уверенности в его темных глазах поубавилось, взамен стало больше ярости. Ярости животной, необузданной, непостижимой человеческим умом. Странный тип, очень странный тип. Нахрена они поставили его на бой? Ряха, судя по первому впечатлению, неповоротливый увалень, обделенный умом боец, но и тот смотрелся бы лучше в таком поединке.

Вскочив на ноги, Косей двинулся по кругу коротким приставным шагом, согнув колени, держа перед собой поджатые кулаки. Теперь он вел себя намного осторожнее. Дважды будто порывался броситься на меня, сближался и проводил ложный замах. Но я не велся. Да, тело Рублева пока еще очень плохо третировано для серьезного боя, но я-то имею неплохой опыт и умею читать движения противника.

Подначивающие крики со стороны команды Карпина заставили египтянина снова пойти вперед. Один короткий шаг вправо и два длинных вперед. Его кулак просвистел у моего уха. Я ушел в этот раз с трудом, в полуповороте отпустил ему легкий апперкот. В печень не попал, но неплохо примял ребра. Южанин хрюкнул явно не от удовольствия. Отскочил, часто сопя, точно разъяренный носорог.

Я не спешил атаковать. Как-то внутренне успокоился, думая, что теперь итог боя вполне предсказуем. Захотел посмотреть, на что способен африканский лев и в чем его фишка. Она определенно в чем-то была. Чувствовалось, что он настроен на ближний бой, жаждет, чтобы я проявил инициативу и сошелся с ним на короткой дистанции, но в тоже время первые неудачи заставляют его осторожничать.

Однако собравшиеся начали гудеть, громче подначивать, как со стороны барона Карпина, так и с нашей стороны. Народу хотелось яркого зрелища, а не танцев по кругу с редкими выпадами. И Косей, задетый выкриками самых нетерпеливых, пошел на меня. Снова пошел неумело, прикрывая лицо и грудь излишне напряженными руками. Боксер, бля! При такой стойке с зажатыми руками он вряд ли мог среагировать на быстрый удар.

Я не стал затягивать. И допустил большую глупость. Я был уверен, что легко пробью его неправильно построенный блок. Ушел влево от тупой двойки южанина, развернулся, делая шаг назад. Нацелился провести фронт-кик левой. Моя нога взметнулась, описывая дугу. Народ ахнул от моего эффектного трюка. Как и ожидалось, египетский лев уклониться не успел. Лишь в самый последний момент он отшатнулся, что значительно ослабило мой удар. Я же дотянулся, пробивая неумелый блок и шлепнув его пяткой точно в ухо. А вот дальше…

Дальше случилось то, чего я никак не ожидал. Моя вскинутая нога словно одеревенела. Даже на землю я вернул ее как-то неловко и необычно медленно. Я почувствовал, как мышцы ноги сковал холод. Причем холод невероятный, такой, что пробрал до яиц. Они, родимые, в один миг будто подмерзли следом за ногой, превращаюсь в тяжелые и звонкие ледышки.

От удара моей стопы египтянина снесло. Он упал, наверное, получив легкое сотрясение. Рыча зверем, несколько драгоценных секунд он стоял на четвереньках, не в силах подняться. И самое время мне бы провести атаку, решив исход боя. Но я толком не мог сдвинуться с места: колено одеревеневшей ноги не сгибалось, стопу словно приморозило к земле. Левая нога меня не слушалась. В эти драгоценные мгновения я застыл в раскорячку. Казалось, сейчас толкни меня хоть пальцем, и я тут же приземлюсь на задницу.

Я слышал голос Ольховской, призывавшей не медлить. Громкий разнобой других голосов и даже ржание отчего-то всполошившихся лошадей я слышал, но ничего не мог поделать. Что со мной стряслось, я не понимал, но был уверен, что этот мудозвон-египтянин использовал магию. В этот миг я вспомнил о своем крошечном арсенале. Не прошло и суток, как Весер обучил меня защите, называемой «Камнекожа». Вот и весь арсенал. «Дергунчик» — это музыка из другой оперы. И поможет ли мне сейчас «Камнекожа», которую я даже толком не тренировал? Я понял, что не смогу ее сейчас кастовать. В спокойной обстановке не так просто дается необходимая концентрация внимание, а сейчас о таком не могло быть и речи.

Ногу стало отпускать, лишь когда противник встал и двинулся ко мне. Я попятился, неуверенно опираясь на левую ногу. В этот раз мы сошлись быстрее, на радость толпе, и мне на беду.

Косей атаковал меня быстрыми, плохо поставленными ударами. Однако, потеряв былую подвижность, я, уклонившись от трех, четвертый пропустил. Он ударил в правое плечо. Теперь уже мою руку проняло жутким холодом. Таким, что достало до желудка. На какой-то момент мне показалось, что остановилась кровь.

Я успел ответить левым апперкотом. Египтянин согнулся, глядя на меня со звериной злобой, отскочил. Моя правая рука посинела и не подчинялась мне, но вроде вернулась подвижность поврежденной ноге. Я оказался быстрее мага. Да, именно мага. Теперь я не сомневался, что Косей маг, и Ряха не явился на дуэль именно по этой хитрой причине.

Мой кулак встретился с носом египтянина. Если бы удар вышел прямым, то моему противнику пришлось много хуже, а так я лишь свернул на бок его нос. Обильно брызнула кровь. Увы, моя правая рука посинела еще сильнее и оставалась практически неподвижной. Пошли в ход мои ноги, увы, не особо послушные. Я сделал шаг вбок и провел очень хреновый лоу-кик. Пожалуй, так слабо я бил лишь на первом курсе института. Однако, египтянину хватило. Он зарычал, заваливаясь на бок. Откатился, уходя от моего второго удара, и в этот момент с его ладони, не дотянувшейся до моей ноги, сорвалось синеватое свечение, похожее на электрических змеек.

Меня тряхануло. Реально тряхнуло, будто на меня свалились оголенные провода высоковольтной линии. В глазах потемнело, сердце сжалось в болевой комок, и я упал.

— Курва мачь! Ваш ублюдок использует магию! — вскричала Ольховская. — Остановите бой!

— Это не честно! Остановите бой! — заорали приятели Сбруева.

Какой там остановите! Египтянин набросился хищным котом, его руки сдавили мое горло, а я ничем не мог ответить, потому как меня до сих пор еще трясло от дикого электроразряда. Воздуха не хватало, медленно и неотвратимо на глаза накатила тьма.

— Немедленно остановите! — требовала Ольховская. — Вы, барон Карпин, негодяй! Сейчас же отзываете своего скота! Или я застрелю его и вас!

Я не слышал, что ответил Карпин и ответил ли вообще. Кажется, где-то лязгнул метал, ропот собравшихся перешел в крики.

«Что ж, если совсем нет правил и чести, то можно и так…», — решил я.

Не без усилия моя малоподвижная правая рука смогла сделать кое-что полезное. Пробравшись под тунику египтянина, она нашла его яйца. В багровой злости мои пальцы сжали нежные побрякушки мага. Сдавили сильнее, чем стальные тиски. Да, с моей стороны такой прием большая подлость. Никогда прежде я даже не думал о подобном. Однако, первым на подлость пустился мой противник, и я имел право отплатить той же монетой!

Сквозь темную пелену я видел, как глаза Косея поползли куда-то наверх. Всплыли к небесам так, что остались лишь одни вытаращенные белки. Из его свернутого носа поползли кровавые бульбы, и в туже секунду маг, раззявив рот, издал сумасшедший вой. Я ни разу не слышал, чтобы люди издавали подобные звуки. Лев, практически кастрированный, смог вырваться, оставив обрывок туники — прочная льняная ткань осталась в моих сжатых пальцах. Маг откатился к краю вытоптанной площадки. Его вой прервался несколькими всхлипами, и он попытался встать с четверенек на ноги.

Я тоже заставил себя встать. Вернее, приподняться, опираясь на левую руку. Увы, тело почти не слушалось.

Народ орал. Кто-то со стороны повозок проклинал египтянина. Кто-то требовал, чтобы я скорее встал и разделался с темнокожим. По-прежнему, вроде без всяких причин, ржали лошади. Я едва смог подняться, когда увидел, что южанин приближается ко мне, полный жажды свести со меной счеты. Его красные глаза сверкали безумием, а вокруг напряженных пальцев зачалось фиолетовое свечение.

Вдруг он замер и приоткрытым ртом. Глаза его остановились, глядя куда-то левее меня. Я повернул голову и увидел Ириэль. Из полупрозрачной дамы хетайла в один миг материализовалась в даму вполне земную, но не менее опасную. В правой руке ее сверкнул меч. Длинные, черные волосы шевельнул ветер. В миг наступила тишина. Странная тишина, с каким–то жутковатым ощущением — ощущением близкой смерти.

— Как же верно сказано… Вы, барон Карпин, мерзавец! — голос Ириэль звучал тихо, но чудесным образом слышался настолько ясно, будто хетайла говорила где-то в сердцевине сознания. — В этот раз я готова согласиться с баронессой Ольховской, — продолжила Ириэль, приближаясь к застывшему статуей Косею. — Вижу, пришла пора решить исход этой дуэли по справедливости! Справедливое решение таково!

Меч в руках Ириэль описал сверкающую дугу. Клинок легко перерубил шею египтянина, даже хрустнувшие позвонки не задержали его. Голова Косея в миг отделилась от туловища, отчего-то подскочила вверх. Через секунду тяжело упала на пыльную площадку и покатилась к моим ногам. Глаза поверженного льва остывали, пусто глядя на заходящее солнце. Тело стояло еще несколько мгновений. Из рассеченной шеи ударил фонтан багровой жижи. Лишь потом тело мага пошатнулось и упало.

Снова справа появился не в меру отважный приятель Карпина. Трясущейся рукой он поднял эфирограф и сделал несколько снимков, стараясь захватить в них демонессу, меня и отрубленную голову. Если это во всей дикой красоте запечатлеет кристалл сапфирита, то газетные издания дорого дадут за такие снимки.

— Бесспорно, победа принадлежит господину Рублеву! — утвердила Ириэль, повернувшись ко мне произнесла: — Ап–пельсин! — потом обвела взглядом толпу и добавила: — Запомните это слово!

После чего хетайла исчезла, легко растворившись в воздухе. О ее недавнем явлении говорила лишь отрубленная голова египтянина и его истекавшее кровью тело.

Тишина после всеобщего потрясения длилась не долго. У повозки, где занимались ставками на бой, поднялся гвалт голосов, большей частью радостных, но слышались и рассерженные. Как бы утверждая итог дуэли, Ольховская подбежала к Фелисову и сказала:

— Надеюсь, вам в голову не придет оспорить победу господина Рублева? А то несложно понять, что случается с некоторыми людьми, напрочь лишенными совести!

Фелисов, стоявший шагах в десяти от меня, коротко и брезгливо глянул на лужицу крови и голову египтянина, затем на револьвер в руке баронессы и сказал:

— Мы не знали, что он маг. Мерзавец, конечно. Как же он посмел попрать все правила и поставить под сомнение честность Евгения Филимоновича! Оспаривать не будем, но последнее слово за бароном!

— Вы не знали⁈ Честное имя барона⁈ Как интересно! — рассмеялась Ольховская и перешагнув через труп Косея, обратилась к Карпину: — Ваша бессовестная милость, неужто вы не знали, будто человек, выставленный вами на поединок чести, маг и на самом деле чести не имеет? Можете не отвечать, барон. Потому как ваш ответ теперь уже не имеет никакого значения. Вы трус и негодяй! Вы жалкое быдло, не имеющее права считаться дворянином! Я вызываю вас на дуэль! Здесь и сейчас! Оружие — шпаги!

— Я пришлю к вам секунданта, — ответил Карпин, отвернувшись и, что-то негромко сказав человеку в темно-вишневом кафтане, направился к домкану.

— Здесь и сейчас! Как женщина, я выбираю место и время! — настояла Ольховская, но Карпин не обернулся.

Все это очень напоминало позорное бегство. Народец вокруг него приуныл. Некоторые с нескрываемым любопытством поглядывали в мою сторону. Пожалуй, с еще большим интересном на Ольховскую. Только Самгина удивила. Она подошла, стараясь не смотреть на лужу крови и мертвую голову, и сказала:

— Ты, Саш, так часто меняешь девушек. Ведь вчера был с другой. И вообще, я переживала за тебя.

Я рот открыл, но сразу не нашел, что ей ответить. Какого хрена она это сказала? Да, Весериус, упоминал, что встретил Настю, и, наверное, в тот момент вокруг него кружила эта магесса — Чайка. Но зачем это было вываливать перед Ольховской? Моя бывшая невеста решила мне нагадить? К чему тогда эти неуместные слова «я за тебя переживала»?

— Если ли бы ты за меня переживала, то стояла бы не с бароном Карпиным, — ответил я.

— Я потом это объясню. Заеду к тебе, нам нужно поговорить, — Самгина виновато улыбнулась и подняла взгляд к Ольховской: — Саша Рублев — мой жених. У нас с ним немного не сложилось, хотя мы дружим много лет и полагаю эта дружба не закончится, — сказала она, и за этими словами мне будто слышалось в сторону баронессы: «А ты здесь кто такая?»

Прерывая ненужный разговор, я взял Ольховскую под руку:

— Ань, пойдем отсюда. Здесь неприятно.

Художница не стала возражать и ни словом не ответила Самгиной, лишь одарила ее насмешливой улыбкой, и сказала:

— Тело черненького бретера не забудьте убрать — по протоколу это только ваша проблема, — затем повернулась ко мне и с неожиданной заботой произнесла: — Как ты, пан Аппельсин? Я, честно говоря, испугалась. Мало того, что с их стороны верх подлости, так еще и мага поставили очень сильного!

— Уже нормально. Как бы отпустило. Несколько минут назад не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, — я свернул к дальнему краю изгороди, где осталась моя одежда.

— Если бы не появилась твоя Ириэль, я бы начала стрелять! Уже курок взвела! — признала баронесса. — Вынуждена признать, твоя хетайла не такая уж скверная знакомая. В этот раз она мне понравилась куда больше. Только хват клинка у нее поставлен неправильно. А этот Карпин! — здесь Ольховская язвительно усмехнулась: — Каков трусливый скот! Секунданта он ко мне, видите ли, пришлет! Наверное, в мокрых штанах ушел гаденыш!

— Он имеет право еще на одну дуэль со мной. Кажется, такие правила, раз он дворянин, а я тут так себе? — уточнил я, снимая камзол со штакетины.

— Нет. На второй бой он имел право, но должен был обозначить его сразу после этого поединка. Завтра у него такого права не будет. Они уезжают, — убирая револьвер в сумочку, Анна кивнула в сторону домкана барона.

Я видел, что Карпин устроился за рулем. Рядом с ним сел какой-то важный видом господин. Самгина устроилась на заднем сидении.

— Она была твоей невестой, да? — спросила художница, вытаскивая из пачки длинную сигарету.

— Была. Сама видишь, теперь между нами ничего нет, — неторопливо я застегивал пуговицы.

— И ты на самом деле так часто меняешь женщин? А, господин Аппельсин? — Ольховская прикурила.

— Самгина не в счет. Она ушла к Карпину, польстившись на его деньги. А я не поменял пока еще ни одной, — я опасался, что она начнет расспрашивать дальше, о шалостях Весериуса в моем теле.

— Поменял или не поменял, тебе виднее. Мы же просто друзья, — Анна выдохнула тонкую струйку ароматного дыма.

— Сейчас на ужин в ресторан. Надо отметить эту маленькую победу, — сказал я, понимая, что для меня победа вовсе не была маленькой. Я выжил чудом. Чудом святейшего явления демонессы.

— Нет, — баронесса покачала головой. — С Ильичом отметь. Он, наверное, много заработал на ставках. Смотри, счастливый какой! — она указала на Сбруева кончиком дымящей сигареты. — А я домой. Очень много работы. Я и так провела с тобой целый день.

— Ань, ну пожалуйста. Работа подождет, — я хотел обнять ее, но Ольховская отстранилась.

— Нет, пан Аппельсин, — отвергла она. — Я еду домой. Не смей меня отговаривать. Ты должен давно уяснить, я очень не люблю излишнюю настойчивость. И еще… — она затянулась, выдохнула дымок с цветочным запахом. — Тот поцелуй ничего не значит. Это я к тому, чтобы ты не воображал слишком много.

С баронессой вышло как-то не очень хорошо. Меня переполняла благодарность за все, что она сегодня сделала. Участие Анны в моих делах было огромным. Не представляю, как я решил бы все это, начиная от денежных проблем, написания и подачи статей в газеты, и прочих вопросов, касаемых моего шаткого бизнеса! Уж тем более кончая серьезными проблемами с дуэлью! Я хотел отблагодарить художницу хотя бы приятным вечером, проведенным вместе в ресторане, но Ольховская отвергла все мои устремления, отвергла мое тепло.

Когда мы прощались у ее дома, она была немногословна и нарочито холодна. Не знаю, что на нее нашло. Даже не позволила себя обнять. Неужели Анну так задели слова Самгиной? Так по поводу Насти, неуместно влезшей между нами, я объяснился сполна. Сказал, что между мной и этой рыжей сучкой давно ничего нет, а раз так, то как бы должно быть повода для капризов со стороны Ольховской.

Еще меня очень напрягала беспечность Анны относительно ее бывшего дружка — Казимира Малевича. Очень вряд ли он забудет то, что произошло на заднем дворе лавки «Божественные снадобья КМ» и позже, в попытке догнать нашу повозку на домкане. Не могу утверждать точно, но Анна, стреляя в их домкан, скорее всего, повредила дорогую машину Малевича и подстрелила одного из его товарищей. Уж я-то знал негодяев подобных Казимиру — в прежней жизни очень плотно общался с такими. Люди, вроде Ко́зе никогда не прощают свое унижение. Тем более унижение, нанесенное публично при их дружках. И даже если сам Казимир по каким-то причинам остынет с мыслью о мести, то в его окружении наверняка найдутся такие, которые не пожелают с этим смириться. Для них это как бы жесткий принцип.

Несколько раз я трогал эту тревожную тему перед Ольховской, но баронесса отмахивалась, мол, Казимира она не боится, и если что, то Сехмет хранит ее покой. Мне даже казалось, что ее раздражает любое мое упоминание о том поляке. А меня несколько злила ее реакция, потому как мне казалось, что в прошлом отношения Ольховской и Малевича были не только приятельскими.

Отъезжая от приметного дома на Павелецкой, отягощенный мыслями о баронессе, я загрустил. Тоскливо стало на душе — вот такие невероятные коллизии вместо того, чтобы беситься от радости, что выжил и так благополучно завершился поединок. Ах, да, еще Ириэль рекламу сделала то ли мне, то ли моим деловым начинаниям: «Ап–Пельсин!». Такое со стороны хетайлы да при шумной людское тусовке, наверное, дорого стоит. Не знаю, считается ли слово «аппельсин», произнесенное Ириэль, и отрубленная ей голова вмешательством в естественное течение земных дел, но, полагаю, демонице виднее, что можно делать, а что нет.

Дорогу к моему лому Сбруев все восхищался ходом поединка, помахивал кнутом и едва ли не покрикивал от накатывавших эмоций. Радовался выигранным деньгам. Оказывается, верная ставка утяжелила его карман на семьдесят три рубля. Торжество извозчика понятно — для него это приличные деньги. Спрашивал меня насчет Ириэль, мол, не привиделась ли эта красотка, и правда ли она хетайла, или это такая непонятная магия в ответ на жульничество негра.

Я отвечал неохотно, мол, египтянин вовсе не негр, и хетайла вовсе не магия, а существо вполне реальное. Лишь ближе к дому Сбруев умолк, понимая, что я не настроен на беседу.

— Вы, барин, выпейте под ужин как следует. Душевно рекомендую! — пожелал мне Ильич, когда я выбрался из повозки. — Я ж вас понимаю, все это большие нервы. Сам за вас переживал так, что желудок сводило. Так что хорошенько выпейте — это будет на сегодня самым правильным.

— Ты завтра часам к десяти подъезжай, — сказал я ему, игнорируя его совет. — С утра жду людей насчет ремонта, а потом нужно будет, как обычно, поездить.

— Как прикажите, Александр Васильевич! — Сбруев пальцем поднял козырек кепки и прищурившись добавил: — Удивляете вы меня! Столько интересных вещей вокруг вас творится, о которых раньше и подумать не мог! А ваша Настена, вижу, к вам опять липнет. Или показалось мне?

— Не знаю, — я безразлично пожал плечами.

— Вы только не променяйте ее на баронессу! Ради Девы Марии! Настена хитрющая девка, а ваша полячка честная и очень благородная — держитесь за нее, — высказался он и поспешил добавить: — Уж извините, что лезу в сердечные дела. Мне туда, конечно, негоже.

Сбруев тронул лошадей, а я только сейчас заметил, что чуть поодаль под березой стоит очень знакомый экипаж. Знаком он был прежнему Рублеву, и по виду этого экипажа я догадался, что меня ожидает весьма желанная гостья.

С огромным нетерпением меня дожидалась не только тетушка Поля, но и обе Булговых. Ведь и Лиза, и Марфа знали, что сегодня должна была состояться дуэль. Последнюю попытку отговорить меня Марфа Егоровна предприняла утром, когда я торопливо поглощал оладьи, запивая их глотками остывшего кофе. Хотя я и пытался внушить служанкам, будто предстоящий поединок не более, чем незначительная драка, и не грозит ничем, кроме нескольких синяков, обе Булговы страшно волновались за меня. И очень похоже, что кто-то из них посвятил в эту тему госпожу Лебедеву.

— Иисус Хранитель! Саша! Как же ты мог! — набросилась на меня тетушка, едва я переступил порог. — Почему ты вчера не сказал мне ничего⁈

Я уже догадывался, о чем речь, но на всякий случай разыграл легкое непонимание:

— Поль, а добрый вечер? И о чем ты сейчас говоришь? Вчера я вроде как ничего не утаил.

— Про дуэль, Саш! Про дуэль! Негодный мальчишка! Знаешь, как хочется тебя отшлепать! — вместо того, чтобы крепко приложить руку к моей заднице, Лебедева жарко обняла меня, а я снова ощутил прелесть ее полной груди.

Да, я как бы не должен думать об этом. Облико морале, черт его дери! Но я не мог не думать! И как можно не думать, когда ты Это Чувствуешь! Чувствуешь там… И там… В общем везде. Мозг в такие минуту далеко не всегда имеет право голоса.

— Как же тебя разукрасили! Я сейчас заплачу! — Лебедева отпустила меня, даже слегка оттолкнула, оглядывая мое лицо.

— Полина Борисовна, он такой вернулся после ночи! — ситуацию с ночными похождениями с готовностью спалила Булгова-старшая.

— Марфа Егоровна! — я покачал головой.

И Лиза тут же заступилась за меня:

— Маменька, не надо так! Барин сам знает, что говорить… Не надо, маменька!

— Моя защитница! — рассмеялся я. — Спасибо, Лиз! С меня торт!

— Значит, ночью… С той девицей? Да, Саш? — Полина Борисовна стала еще серьезнее и повернулась к служанкам. — Вы пока занимайтесь ужином. Саша, конечно, голодный. Да еще после такой дуэли! Зубы хоть целые? — она заглянула мне в глаза.

— А как же. Мне же они нужны, раз вы мне угрожаете вкусным ужином, — отшутился я.

— Хорошо. Мы подождем в Сашиных покоях, — сказала тетя Поля, обернувшись к Марфе Егоровне.

Память прежнего Рублева подсказывала мне, что тетушка распоряжалась моими слугами как своими. Это завелось с тех пор, когда Поля, присматривая за мной, жила некоторое время у нас, пока мои мать и отец были в разъездах.

— Так ты мне не ответил, — напомнила госпожа Лебедева и едва ли не за руку ведя меня за собой.

Я едва не рассмеялся: иногда она в самом деле обращалась со мной как с мальчишкой. Наверное, сила привычки не отпустила ее даже после переезда в Крым.

— Бить будете по попе? — полюбопытствовал я, все еще сдерживая смех.

— Саша! — она остановилась посреди коридора. — Я вижу, тебе и так много досталось. Расскажешь мне все. Если бы я только знала, что у тебя эта дурацкая дуэль, я бы этого не допустила! Я бы поехала к Карпину и поломала ваши планы! Я бы привлекла его сиятельство графа Старовойтова или Германа Степановича — они бы точно вправили вам мозги на место!

— Поль, но все же разрешилось. И разрешилось хорошо. Мерзавец барон как бы наказан, — я открыл дверь в свою комнату, пропуская ее и в тоже время думая, что нихрена мерзавец не наказан. Ведь из-за идиотских дуэльных правил морду барона Карпина не украсила ни одна царапина. Ладно, хоть морально он пострадал — все увидели его низость. Думаю, даже Самгина в этот вечер поняла очень многое.

— Рассказывай, как провел эту ночь и что с твоим лицом. Смотрю на тебя, и мне самой больно, — Полина Борисовна провела кончиками пальцев по моей щеке, осторожно повторяя контуры припухлости.

— Намажешь мне кремом? Вроде хорошо помогает, — я включил свет и взял со стола склянку с алхимической мазью. Понимая, что она ждет ответа на недавний вопрос, сказал: — Да как провел… С одной стороны весело, с другой не очень. Поехали в «Ночные Сады», — устроившись на диване, я кратко пересказал то, что донес до меня Весериус. При этом не забывая опускать ненужные подробности.

К тому моменту, как я закончил вовсе не свою историю о ночных похождениях, появилась Лиза и пригласила:

— Ужин готов! Александр Васильевич, Полина Борисовна, прошу к столу!

— Вы и на меня рассчитывали? — удивилась тетушка. — Лиза, это совершенно зря! Я же говорила, что у вас не задержусь. Меня к девяти ждут, так что с ужином сами.

— Как прикажите, барыня, — Булгова-младшая, отвесив поклон, вышла, украдкой глянув на меня.

— Ты чего, тетушка? До девяти еще полно времени — можно два раза поужинать, — весело заметил я.

— Два! О, нет! Во-первых, не соблазняй меня этим, иначе я могу пополнеть, — она рассмеялась, откинувшись на спинку дивана и напомнила: — И, во-вторых, не называй меня тетушкой! Уже говорили об этом. Саш, разве я такая старая?

Я понимал, чего она ждет. Пожалуй, этого ждет любая женщина, едва у нее появляются первые морщинки и даже намного раньше их появления.

— Поль, ты великолепная. Ты молодая, даже юнцов способна свести с ума, — сказал я, любуясь ее на самом деле очень свежим, красивым лицом.

— А знаешь… — она отвела взгляд. — Я сожалела, Саш. Сожалела, что не поехала с тобой в «Сады». Конечно, неловко было бы расстаться с Раевскими, но можно было что-то придумать. Сожалела об этом даже вчера, еще не зная, что там с тобой случилось. Если бы вместо той девицы была бы я, то с твоим лицом точно было бы все в порядке.

— Без сомнений, моя дорогая, — я улыбнулся ей, но при этом подумал: как же все-таки хорошо, что ты не поехала. Ведь в «Садах» был вовсе не я, а Весериус. От одной мысли, что магистр мог заигрывать с тетушкой, да еще и добиться кое-какого успеха, мне стало неуютно.

— Хочу тебя спросить кое о чем, — нерешительно произнесла Лебедева. — Зачем ты это сделал, Саш? Ты же понимаешь, о чем я?

Я мотнул головой:

— О чем?

— Поцеловал меня… Помнишь как? Да еще и при Раевских! Я чуть со стыда не сгорела. Но это ладно, — она тяжело вздохнула. — Уже не важно, что при них. Мне интересно другое: зачем? Ты был сильно пьян или?..

На слове «или» она остановилась, будто ожидая, что я продолжу ее мысль. А я не совсем понимал, как ее следует продолжить. Я не знал, что произошло в «Замке Лакрус» между ней и Весериусом, но сейчас, судя по эмоциям Полины Борисовны, ее словам и недосказанностям, я почувствовал, что произошло что-то значимое. Большее, чем просто встреча в вестибюле ресторана.

— Поль… — я подсел к ней ближе, откидывая мешавшую подушку. — Да, я был немного пьян, но что ты имеешь ввиду под «или»? Разве я сделал что-то нехорошее?

— Ты сделал очень странное, — она приблизила свое лицо к моему. — Вот и сейчас ты смотришь на меня так, будто…

Мне захотелось ее поцеловать. Быть может, именно это и сделал Весериус. Причем сделал так, что в прежних отношения между Полиной Борисовной и Александром Рублевым начало кое-что меняться. Черт! Сейчас, глядя в ее глаза, такие знакомые, серые с дымчатой голубизной, я подумал, что она не против того, чего желал я. Опасные мысли, и увещание магистра, что Полина мне как бы не родственница, мало что меняли.

— Мы не должны это делать, Саш, — сказала она, но в ее голосе не было строгости, а скорее сомнение, оставлявшее мне кое-какое право оспорить ее слова.

На языке вертелся вопрос, и я решился его задать.

То, что ее сегодня не было на занятиях, утаить от мамы, конечно, не удастся. Из Новгорода мама должна вернуться завтра, а значит, уже послезавтра возобновит чтение лекций в университете. Как только Алевтина Григорьевна вернется в университет, так без сомнений узнает все то, что Лариса надеялась утаить. А утаить хотелось очень многое. Практически все, что произошло за четыре дня вынужденного отъезда Алевтины Григорьевны.

Насчет прогуливания занятий Лариса успела приготовить кое-какое объяснение. Она жаловалась служанкам на головную боль, будто именно такая напасть стала причиной двух пропусков. Для убедительности оставила в гостиной коробку с пилюлями, которые Самсонова сегодня на самом деле пила, ведь головная боль ее помучила без всякого вранья. Причем боль нешуточная, едва Лариса открыла утром глаза, так едва не застонала от ломоты, пошедшей от висков к затылку. Причиной головной боли вряд ли можно счесть какую-то выдуманную болезнь — головушка раскалывалась, как следствие ночных гуляний и вина, выпитого сначала с Таней Горецкой, потом с магистром Талиаром.

Лишь после обеда Лариса почувствовала себя лучше, немного вздремнула на диване, выпила успокаивающий чай, который подала служанка. Чай немного помог, и после него магесса попыталась осмыслить все, что с ней произошло за вчерашний вечер и ночь. Конечно, самым ярким воспоминанием стал Талиар Сан Эллур. Необычное имя мага застряло в ее памяти так глубоко, как иной раз к нам прилипает какая-нибудь песня, и мы невольно повторяем ее мотив и припевы. Так и Лариса Самсонова часто повторяла имя магистра, будто ища в нем спасения от всех бед, которые с жестокой щедростью принесло утро и понимание собственного жалкого положения.

Весь день помимо головной боли, Ларису мучила мысль, что случилось с Талиаром после того, как злой словно пес полицейский защелкнул наручники на запястьях ее возлюбленного и повел его к выходу из «Садов». Все это Лариса видела, смешавшись с толпой любопытных — они в большом количестве сбежались на крики и шум. Магесса даже пыталась вмешаться. Кое-как поправив одежду, сместив набок порванную юбку; изо всех сил она пыталась убедить одного из полицейских, что схваченный ими человек ни в чем не виноват. Но никто не стал ее слушать.

Обидно и больно. Ведь если так разобраться, Талиар никакого преступления не совершал. Он лишь защищал ее, как свою возлюбленную, и защищал собственную жизнь от негодяев, которых привел Слуцкий. Если бы Талиар не был так силен и искусен, то, без сомнений, его бы убили, и неизвестно что потом случилось бы с ней. Магесса очень хорошо помнила лунный блеск на лезвии ножа, который хотел пустить в ход Денис Глухов. Помнила тот бесконечный ужас, который ее охватил в миг, когда Журков сбил магистра с ног. В те мгновения магесса не стеснялась ни своей почти полной наготы, ни того, что она делала на мраморном столе беседки на глазах у своих знакомых. И знакомые эти — по сути банда мелких зловредных негодяев, с которыми сдружился Слуцкий, сам становясь подобен им.

Теперь, когда она смогла осмыслить все произошедшее, в Ларису Самсонову начал проникать страх. Он не был таким ледяным и жутким, как ночью в беседке. Этот новый страх казался мягче, но от этого он не переставал быть самым настоящим страхом. Он проникал в нее словно какая-то болезнь, постепенно захватывая каждый ее нерв и клеточки тела по мере того, как Лариса думала о последствиях всего, что произошло ночью.

То, что она, наконец, порвала с Леонидом — это ее точно не пугало. Не пара он ей! Но ее пугала уверенность, что Слуцкий начнет ей мстить. У Леонида с ней слишком много общих знакомых, и он наверняка поспешит преподнести все случившееся в «Ночных Садах» в самом неприглядном свете. Уж такое он сможет — Лариса знала его трусливую и подлую натуру. В этот раз опорочить ее есть чем. Лишь одно то, что она дрыгалась в беседке с магистром — это!.. Это же с ума можно сойти, как такую новость примет ее мать! И отец тоже… И какие потом разговоры пойдут о ней в университете! Боги! Мария Магдалина, спаси от такого!

Лариса только представила, как Алевтина Григорьевна будет кричать на нее. Наверняка с рук ее начнут срываться ледяные молнии, и посуда в серванте будет разбиваться вдребезги! Именно так было, когда мама ругалась с отцом, узнав о его любовнице в Люберецком! Лариса застонала, представляя все это в самых ярких красках. Внутри все похолодело, а между третьей и пятой точкой Хоннига возникло вращение энергетического потока — пошло именно то движение магической силы, которому учил ее магистр. И хотя эта сила была связанна с магией холода, на сердце ее стало тепло. Тепло лишь об одном воспоминании о Талиаре.

Вспоминая магистра и стараясь не впускать в себя мысли о том, что ее ждет дома и в университете, магесса просидела минут пять, закрыв лицо руками и чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Если бы она только знала, где искать Талиара, она бы немедленно направилась туда. Была мысль проехать по полицейским участкам. Однако участков много, а она никогда не имела дел с полицией и не представляла, с чего начать.

Она вспомнила, что у Тани Горецкой — ее подруги по университету — был знакомый в полиции. Возможно, Горецкая поможет ей. Лариса направилась в покои отца — он не ночевал дома уже третьи сутки, и можно было без разрешения воспользоваться визирисом.

Настраивать сложный прибор магесса умела лучше, чем сами отец и мать. Устроившись за огромным столом, Самсонова повернула пусковой рычажок визириса. За ажурной решеткой послышалось тихое шипение, вспыхнули кристаллы селенита — желтый и голубой. Самсонова почувствовала, как в глубине прибора ожили магические схемы — они хранились в кристаллической памяти прибора. Расположив пальцы в углублениях клавиш наборника, магесса начала настраивать визирис отца на похожий прибор, находившийся в особняке Горецких. Каждое зажатие клавиши сопровождалось звуком определенной тональности. О том, что визирисы вошли в резонанс, сигнализировал зеленый огонек.

Лариса знала, что в это время ее подруга обычно находится дома и готовится к занятиям, а раз так, Таня должна была услышать переливчатый сигнал вызова. Прошло минут пять, прежде чем черная пластина, служившая экраном, ожила, по ней пошли радужные разводы, точно на пленке бензина, разлитого на мокром асфальте. Наконец где-то в глубине экрана проступила гостиная особняка Горецких.

— Светлого вам дня, Роза Семеновна! — произнесла Лариса, когда увидело недовольное лицо Таниной мамы. — Пожалуйста, позовите Таню!

— Госпожа Самсонова? Скажу прямо: в нашем доме вам не рады, — ответила Горецкая-старшая и еще более сердито подчеркнула: — Не рады, даже если вы пытаетесь сюда ворваться с помощью визириса! Не смейте отвлекать мою дочь от занятий!

После чего пластина селенита снова стала черной.

— Сука… — прошептала магесса. — Всегда была сукой! Таня от тебя не первый год плачет!

Ларисе подумалось, что в этом огромном мире ее никто не поймет. Никто, кроме Талиара Сан Эллура! И она должна его найти как можно скорее. В этот момент, отчего-то очень горький, похожий на смерть, Лариса решила, что она больше никогда не пойдет на занятия в университет. Да! Хватит! С прежней бессмысленной жизнью будет покончено! Те ничтожные знания, которые можно получить на лекциях, ничто в сравнении с тем, что способен дать ей магистр! Ведь он всего за один вечер научил ее такому, что она ни за что не постигла бы за все восемь лет учебы в университете. Ей нечего больше делать там! Да, такое решение не одобрят ни мать, ни отец, но она уже достаточно взрослая и имеет право на свое мнение!

Быстрым шагом Самсонова вернулась в свою комнату. Открыла шкатулку, в которой хранила свои сбережения. Часть этих денег ей подарили на день рождения друзья и родственники, часть дал отец — он иногда баловал ее, когда был в настроении. Лариса мечтала о своем домкане и второй год собирала на него. Надеялась, что еще через год или два у нее соберется достаточная сумма, чтобы купить хотя бы самую дешевую модель домкана или подержанную машину в салоне Знаменских.

Увы, теперь уже не сможет. В шкатулке набралось тысяча шестьсот тридцать рублей. Самсонова рассчитывала, что этих денег хватит, чтобы разыскать Талиара и, если его держат в полиции или казематах, то уплатить за него штраф. В крайнем случае можно попробовать подкупить полицейских или тех, кто отвечает за свободу магистра. Как бы то ни было, она обязательно освободит Талиара. Искать магистра, конечно, следует не по его магическому имени — вряд ли такое значится в его документах. Скорее всего, в полицейских протоколах Талиар будет записан как Александр Рублев, и она обязательно найдет его. И была еще зацепка: он что-то говорил про ту девушку, которую обнял в Лунном Храме. Кажется, ее звали Настя, и она подружка барона Карпина.

Прежде чем отправиться на поиски мага, Лариса взяла литок бумаги и написала для мамы записку: «Мама, меня не ищи! Пожалуйста, не ищи! Не старайся ломать мою жизнь по своей прихоти! В университет я больше ходить не буду и дома не появлюсь. А если появлюсь, то только чтобы забрать свои вещи! Я уже достаточно взрослая и хочу жить своей жизнью, а не той, которую ты мне навязываешь!». Немного еще подумав, всхлипывая и роняя слезы на бумагу, магесса дописала: «Я полюбила одного человека. Его имя Талиар Сан Эллур. Он великий маг, и я свяжу свою жизнь с ним!»

Написав все это, Лариса уронила голову на стол и разрыдалась. Дано она не плакала.

— Поль, что значит, должны — не должны? — спросил я, примерно понимая, о чем она говорит, и в тоже время теряясь в догадках — ведь их у меня имелось несколько. Очень похоже, Весериус скрыл от меня важные подробности встречи с госпожой Лебедевой. Я точно знал, что магистр неровно дышал к моей тетушке. — Ты мне главное скажи, тебя это расстроило? — полюбопытствовал я, делая акцент на слове «это» и как бы заходя с другой стороны к деликатному вопросу.

— Саш, меня это, — Полина, словно поддразнивая меня, тоже выделила слово «это» голосом, сделав его тихим и бархатистым, — не расстроило, но очень удивило. Твое внимание, мой мальчик, приятно, правда с некоторыми оговорками. И вот еще твое кольцо, смотри, — она подняла руку, на ее пальце сверкнул сапфир в обрамлении бриллиантовых искр. — Я ношу его. Мне очень нравится, и я понимаю, что такой подарок много стоит. Ведь я знаю, что дела в твоем «Богатее» идут не очень хорошо, и ты как бы такого не должен себе позволять. Только вот что еще… — она задумалась, не в силах быстро подобрать слова. — Ты должен понимать: я уже совсем не девочка, а ты для меня все еще мальчик. Мы вместе должны помнить, кто я была для твоей мамы. И еще…

— Что еще? — я остановил ее руку, повернув колечко на пальце. — Не девочка Поля. Если я для тебя остался мальчиком, то уже точно мальчиком не маленьким. Я давно вырос. И, кстати, дела в «Богатее» идут вовсе не плохо. Говорил же — я всерьез занялся им. Только «Богатей» пока в сторону. Давай к тому, с чего ты начала.

— Саш, ты очень изменился. Меня это немножко пугает. Я начала много думать о тебе. Тем более после вчерашнего. Может быть, мы еще поговорим об этом, а сейчас… Хватит об этом, мне уже пора, — неожиданно решила она и встала. — У тебя остывает ужин.

Мне показалось, что Полина Борисовна желает поскорее убежать от разговора, который сама же начала. И мы его точно еще не закончили. Тем не менее Лебедева решила его так неожиданно оборвать, повертев у меня перед носом кольцом, лишь наведя больше тумана и сомнений, чем развеяв их. Что ж, на то она и женщина. Мы молча вышли из комнаты, и там, в полутемном коридоре Полина спросила:

— Ты будешь встречаться с той девицей, которая Лариса?

Сложный вопрос. Если бы не договоренность с Весериусом иногда давать ему это тело, я бы ответил «нет», но из-за магистра такой уверенности не было.

— Не знаю, Поль. Она тебе так сильно не понравилась?

— Да. Очень не понравилась, — твердо сказала Полина Борисовна. — Хоть ты и говоришь, что ее отец важный купец, а мать преподает магию, сама она произвела на меня неприятное впечатление. Ярко накрашенная, манеры и одежда как у кабацкой девки. Может быть, я ошибаюсь, ведь видела ее только мельком, но на мой взгляд, Самгина и то для тебя меньшее зло. Это при том, что я очень не люблю Настю.

— Поль, прости, я просто пока не знаю, как будет с Ларисой. В тот вечер я был пьян и, признаться, многое не помню, — уклоняясь от прямого ответа, пояснил я. — Наделал там некоторых глупостей. Знаешь, такое… В общем, не будем вдаваться в подробности.

— У тебя с ней уже что-то было? — в голосе Полины Борисовны послышалась строгость, которая давно пропала из нашего разговора. — Только честно!

— Поль… Ну давай без таких деталей! — взмолился я. — Сначала мне нужно разобраться с ночными грехами, только потом смогу что-то решить насчет Ларисы.

— Разбирайся, Саш. И будь умненьким. Пожалуйста, не надо больше делать глупостей, — попросила она.

— Поль, я обещаю, что прислушаюсь к твоему мнению. Очень-очень прислушаюсь, — пообещал я.

— А хочешь, чтобы у тебя был стимул прислушаться к тому, что я сказала, и с этим всем правильно разобраться? — она замедлила шаг, не спеша свернуть к лестнице.

— Это уже интересно. Ты хочешь меня чем-то соблазнить? — я почти остановился.

— Да, именно соблазнить, — произнесла она тихо голосом, похожим на очень мягкий и дорогой бархат.

— Очень хочу! Давай! — вот здесь я на миг не задумался.

— Соблазню так… — продолжила Полина Борисовна, ступив на лестницу: — Мы можем провести вечер вместе. Приятный вечер в хорошем ресторане. Можно даже в «Ночных Садах», если тебе там так нравится. Но я бы предпочла более пристойное место. Например, «Корсику» или ужин на «Альбе».

— На «Альбе»? — в моей памяти шевельнулось что-то знакомое.

— Да. Забыл? Тебе же там очень понравилось. Вспоминай: я брала тебя с собой, когда только вышла замуж за Николая Сергеевича, и мы приехали погостить в Москву, — видя по моим глазам, что я не совсем понимаю, тетушка напомнила: — Летающий ресторан на прогулочном дирижабле «Альба». Вечерний полет над Москвой. Если повезет с погодой, то увидим закат над Васильковым морем.

— Поля, я хочу! — выпалил я, остановившись у двери и, переполненный эмоциями от ее предложения, обнял госпожу Лебедеву и поцеловал в краешек губ.

Она ответила мне еще теплее, чем я рассчитывал. Тут же поправилась:

— Извини. что-то я с тобой совсем уж… Поспешу. Мне еще нужно домой, — Лебедева почти выбежала на улицу.

Я задержался у двери, глядя ей в след. Какая она роскошная женщина! Да, Поля старше меня почти на четырнадцать лет, но она такая!.. То ли тихий голос прежнего Рублева, то ли мой собственный внутренний пристыдил меня за мысли, пошедшие в столь опасном направлении.

Когда я повернулся, то увидел Лизу. Я и не услышал, как подкралась служанка, пока мои глаза поедали тетушку.

— Барин, — сказала она, оглянувшись на двери в столовую. — Я сегодня здесь ночую, а маменьки не будет. Вы же отпустите ее на ночь?

— Обязательно отпущу, — с готовностью ответил я. — Можешь так и ей и передать.

— И еще… Не очень хорошая новость. О ней пока говорить не буду, — добавила Елизавета.

Я не стал уточнять, что там за «не очень хорошая новость» — сама потом скажет. Глянув в окно на отъезжавший экипаж Полины, я направился в столовую, где меня ждал горячий и вкусный ужин. Марфа Егоровна с Лизой постарались. Ягненок с острым соусом и овощами, салат по-венгерски и сладкие пироги. И пока я все это уплетал с разыгравшимся до рычания аппетитом, мою голову мучили непростые мысли. Сначала вспомнились слова Ириэль. Я запомнил даже интонацию, с которой хетайла их произнесла. Казалось, даже сейчас я слышал ее голос: «Мне не нравится, что вокруг тебя столько женщин. Не нравится, что ты на них так падок». Чертовка! Все же она права. Когда-то я пытался остановиться лишь на одной женщине: на Ольге. Но жизнь, вернее, смерть не позволила мне этого сделать.

Вот и сейчас… Больше всех мне нравится Анна Ольховская, но жизнь снова играет со мной странные игры: Аня сегодня неожиданно оттолкнула меня. Это было неприятно и даже больно, так что вся радость победы в дуэли ушла далеко-далеко. Я много думал о случившемся по пути домой. Не знаю, почему баронесса так повела себя — ее поступки часто непредсказуемы, очень странны и необъяснимы. Без каких-либо особых причин, Аня вдруг провела черту в наших отношениях: «мы просто друзья». Очень хорошие друзья, на многое готовые друг для друга, но не более того. Она и раньше часто подчеркивала это раздражавшее меня «друзья», но ведь наши отношения с каждым часом становились все теплее, и вдруг такой обидный разворот! Да еще в такой вечер, которой казался волшебным.

Так было всего-то недавно. Вот не прошло и часа, как передо мной появилась госпожа Лебедева. А еще Лиза говорит, будто в эту ночь мы останемся наедине. И Самгина как-то странно себя ведет. Если честно, Настя на редкость красивая дама. И я бы очень охотно пошалил с ней, как бы отыгрываясь за все прошлые неудачи Рублева. Но только пошалил, не более!

Черт, как же сложно! И какие же дурные мысли лезут в голову. Даже угроза Ириэль не в силах их остановить. Что там такое грозное сказала демоница? Кажется, обещала так: «Если будешь заниматься вместо 'Богатея» женщинами, я отрежу тебе член!«. В том, что Ириэль умеет рубить головы, я убедился несколько часов назад. Умеет ли она отсекать члены — узнавать это нет ни капли желания. 'Богатей» я точно не брошу — это железно, и слово сдержу. Надеюсь, я не расстрою демоницу отношением к делу, за которое взялся. А женщины — это все-таки дело не ее, и здесь важная хетайла не смеет мне указывать.

Кстати, Ириэль… Она тоже горячая штучка. Очень! И она давала мне поводы думать о ней именно так.

В общем, я запутался. Запутала меня такая напасть, как чрезмерная мужская жадность. Мне кажется, в этом мире она у меня намного сильнее, чем в прошлом. Надо бы все это распутать, навести порядок в голове и своих устремлениях.

Когда я поднялся в свою комнату, то обнаружил в ней Весериуса. Магистр, прозрачный как воздух, висел возле шифоньера. Другой бы на моем месте от такого натюрморта мог бы и инфаркт получить. Я же с ходу спросил:

— Ну, рассказывай, хренов ловелас, что у тебя было с Полиной Борисовной!

— Друг мой, ты не в настроении что ли? Дошли слухи, что дуэль ты выиграл. Причем победил в ней невероятно чудесным образом. Поздравляю от всего сердца! Поздравляю, но где твоя радость⁈ — проговорил он вслух, медленно поворачиваясь ко мне.

— Правда? От всего сердца! Хитрец, у призраков нет сердца! — усмехнулся я.

— Не придирайся к словам. Если не от всего сердца, так от всей души. Ведь призрак, это, по сути, сама душа, — он повернулся, лицо его было усталое, изможденное.

— О, да, ты — сама душа! — улыбнулся я, но при этом мне стало стыдно за неуместную атаку на потрепанного старика. Ведь Весер отдал мне столько сил. Лишь благодаря ему я сегодня мог стоять на ногах. И чего я к нему так неблагодарен?

— Извини. Не с того начал. Как твои дела, приходишь в норму? — спросил я, устраиваясь в кресле и на самом деле озаботившись его состоянием.

— Нормально дела, — отозвался магистр. — Есть одно местечко недалеко на север от Москвы — там как бы узел силы. Почти весь день пробыл там. Потихоньку восстанавливаюсь. Если Ириэль не нагрузит чем-то неотложным, то скоро приду в норму.

— Кстати, Ириэль. Насчет ее участия в дуэли, ты, как я понял, знаешь. Но это еще не все. Помимо дуэли, она навещала меня сегодня еще раз. Явилась неожиданно, когда я с Анной ужинал в польском ресторане. Как я понял, она пыталась выведать, где я был в прошедшую ночь, — известил его я.

Весериуса интересовали подробности, и я, как мог, пересказал разговор с Ириэль.

«Это хреново. Не думал, что она так к тебе внимательна. Вот же сука — везде свой носик сует!» — сказал он, переходя на ментальное общение. — «И хорошо, что я укрывался пологом. Если она узнает всю правду о нашем обмене, задница будет гореть у меня, и тебе перепадет».

В дверь тихонько постучали. Я понял, что это Лиза и попросил ее подождать пока не первом этаже. Ждать ей пришлось долго. Часа полтора мы говорили с магистром о всяком: о магии, моих тренировках и прошедшей дуэли. Даже о магессе Самсоновой — ей магистр уделил много внимания. Чего я никак не ожидал, оказалось он много думает о ней и как бы жаждет новой встречи. Влюбленный призрак, бля!

Мне его устремленность не особо нравилась, ведь понятно, что я могу отгрести немало проблем из-за его увлечения. Тело ему, видите ли, дай, а вот что он отчебучит с этим телом в следующий раз, остается лишь гадать и бояться.

Еще такой поворот не давал мне покоя: вычислит юная магесса, где я живу и явится сюда. Что мне тогда делать? Увещать ее, что я — это не я, и она теперь больше не девочка вовсе не из-за меня, а из-за духа святого? Об этой проблеме я думал уже много раз в течении дня. Однако, Весер, хоть и мудак, но он мудак полезный, и я как бы смирился с тем, что он мой друг.

Прежде, чем поговорить с ним о магии и, может быть, получить в дар какой-нибудь полезный спелл — что-нибудь еще этакое из «Heroes of Might and Magic» — я решил выяснить детали его встречи с Полиной Лебедевой.

Так и спросил прямо:

— Давай, Весер, колись, что преступного было у тебя с тетушкой Полей? Я о встрече в ресторане. Только честно и в деталях!

С тетей Полей магистр меня ничем особо не удивил: наглый поцелуйчик, небольшие возмущения содеянным с ее стороны и разговор без свидетелей на улице. Я опасался, что между ними вышло нечто более возмутительное.

— Друг мой, могу точно сказать: тетушка ведется, — хитровато заметил он после того, как я закончил с расспросами. — Да, да! Она точно неровно дышит к… Назовем так это существо: к тебе. Уж я несравнимо старше тебя и умею понимать женщин. Как говорил мой друг: я их, блядей, насквозь вижу! Но я так не скажу! — призрак расхохотался. — Нет, нет! К женщинам я отношусь с уважением и любовью. К красивым женщинам — с особой любовью. А тетушка Поля прямо-таки королева. Дураком будешь, если такую упустишь.

— Давай ты не будешь лезть в мои отношения с ней! — сказал я может излишне резко, но Весер задел меня излишним вниманием к Лебедевой. — И я настаиваю: не смей с ней заигрывать, иначе я разозлюсь. У тебя как бы есть магесса Самсонова — вот с этой птицей резвись как заблагорассудится, можешь хоть перья ее повыщипывать. Кстати, появись перед ней в облике призрака. В самом деле, Весер, сделай так. Это было бы полезным и тебе, и мне. Сразу бы сняло некоторые проблемы. А они вполне могут возникнуть, если Чайка проявит нетерпение и найдет меня.

— Да, может, так и сделаю. Чуть наберусь сил и сделаю. Ну-ка, смотри на меня, — маг отлетел к середине комнаты и…

Вот здесь он меня удивил: его полупрозрачное тело начало преображаться. Не прошло секунд десяти–пятнадцати, как маг превратился в существо, довольно похожее на меня.

— Вот же мерзавец! — беззлобно возмутился я. — Мало того, что ты меня так подставил в физическом теле, так ты еще в призрачном меня изображаешь. Вот этого не надо: твори беспредел в своем облике! — тут мне пришли кое-какие мысли, я смягчился и попросил: — Слушай, а научи меня такое делать. Этим вот превращениям. В обычном теле я могу изменить хотя бы физиономию на пять минут?

— Это сложно. Не сможешь, — тут же отклонил маг. — Никак не сможешь. Те из магических навыков, которые ты можешь легко схватить, с таким я в состоянии помочь, но перевоплощение — это магия непросто дается даже в тонком теле. В физическом так это вообще верх искусства. На такое способны лишь единицы.

— И ты один из них? — полюбопытствовал я с легкой издевкой. Маг, не смутившись, кивнул, и я сказал: — Ладно, тогда… Ты же в курсе, с какими сложностями я столкнулся во время дуэли? Этот пидор, которого выставил Карпин, оказался магом. Знал бы, что он так жестко воздействует лишь одним касанием, я бы вел себя по-другому. Я бы ему не дал дотронуться до себя.

— Знаю, что он оказался магом и не совсем понимаю, почему вы сразу не остановили бой, — магистр отлетел к окну. — А ну-ка вспомни основные моменты поединка и покажи их мне. Я должен понимать, в чем была его хитрость и какие техники он использовал.

Вспомнить происходившее в бою с египтянином для меня не составляло труда — уж слишком свежи и ярки были события, едва не стоившие мне жизни. Сложнее оказалось передать картинку боя Весериусу, но маг направил меня, помог раскрыть те уголки памяти, в которые он хотел заглянуть. Затем заключил:

— Тебе повезло, мой друг. Могу точно сказать, что этот черный гандон в самом деле непростой маг. Он обладает знанием старых школ, тех, которые сейчас забыты, а те, кто их исповедует, держат эти знания в тайне. Такие есть в Египте, немного в Шиванской империи и в Папуа. Как правило, их контролируют высшие жрецы, и они пресекают доступность этих знаний.

— А что такое Папуа? — перебил я призрака.

География этого мира для меня во многом оставалась белым пятном. О Шиванской империи я уже слышал, и уяснил, что это по сути Индия со Шри-Ланкой и Пакистаном, Непалом и частью других земель. А вот Папуа — хрен его знает, что это и где.

— Это Австралия и все близлежащие острова, включая часть Индонезии, — пояснил Весериус. — Так вот, к твоему противнику-магу: если бы он перешел на бесконтактные удары, то ты бы никак не смог ему противостоять. Тут, видишь, пока ты достанешь такого кулаком, он тебя пять раз успеет познакомить со смертью.

— И «Камнекожа» не помогла бы? — озаботился я.

— Разумеется, нет! «Камнекожа» хороша против кинетического воздействия: удары кулаками, отчасти холодным оружием и кое-как огнестрел она отражает. А против атакующей магии стихий «Камнекожа» малополезна. Так что, мой драчливый друг, старайся не злить магов. По крайней мере, магов сильных, — он подмигнул мне и рассмеялся, будто этим утверждая свое куда более привилегированное положение.

— Весер, я к такому, мягко говоря, не привык. Я всегда мог дать сдачи, даже если на меня в драке выходили с ножом. Пойми правильно, быть беспомощным в любой заварухе, это как бы не мое. А здесь я оказался как ребенок. Причем во второй раз стал беспомощным младенцем. Первый с Сехмет и вот теперь с этим супер-негромагом. Ведь фактически его Ириэль успокоила, а не я. Сам знаешь, я часто встреваю в неприятности. И буду в них встревать — уж такая у меня натура. Поэтому прошу: научи меня твоей атакующей магии, — еще больше распалившись, я вскочил с кресла и подошел к нему. — Мне это нужно! — как можно более убедительно сказал я. — Нужно, для пользы нашего общего дела. На благо «АпПельсина»! — вот здесь я, пожалуй, сильно загнул. «АпПельсин» здесь, конечно, ни причем, но получить толковые боевые спеллы мне очень хотелось. Хотя бы какой-нибудь гребаный фаерболл, чтобы им можно было зарядить мерзавцу по еба*у, когда не дотягиваются кулаки.

— Друг мой, а что я получу взамен? У нас же взаимовыгодные отношения? — темные глаза Аль Пачино хитро посмеивались надо мной.

— У нас дружба, бля! Сам же сказал! Светлая и бескорыстная дружба! — я попытался схватить его за грудки. Разумеется, не получилось.

Анна отложила кисть. Картина, пожалуй, удалась. Если не считать некоторых деталей, то художница отразила все так, как задумывала, и замысел был раскрыт. Даже корявая надпись, оставленная Рублевым «Аппель…» органично вплеталась в полотно. Она словно стала продолжением замысла Ольховской, важным штрихом сюжета.

— Ирландец… — едва слышно произнесла баронесса. В ее голосе угадывалось едва заметное страдание.

Не отрывая взгляда от картины, Ольховская вытряхнула из примятой пачки «Госпожа Алои» сигарету. Четвертую или пятую за сегодняшний вечер. Давно художница не курила так много и так часто. А ведь еще неделю назад она собиралась расстаться с этой скверной привычкой, которой обзавелась из-за Малевича.

Щелкнула зажигалка, оранжевый огонек вырвался из стального углубления и лизнул кончик сигареты. По комнате поплыл ароматный дым с нотками лаванды и жасмина. По сигарете, поднесенной к губам, Ольховская заметила, что у нее дрожит рука, и выругалась на польском.

— Как же быть с тобой? Как быть⁈ — произнесла баронесса, глядя на полотно, по-прежнему размещенное на мольберте.

Художницу снова посетил порыв: макнуть кисть в черную краску и со злостью замазать ей лицо пана «Аппельсина». Покрыть черными как ночь мазками его всего, и все, что вокруг него — превратить эту картину в совершенно черный прямоугольник. Но она не могла поступить с ирландцем, потому что он стал ей дорог. И именно этой тяжкой причине Ольховская хотела поступить с ним так! Противоречие? Глупость? Идиотизм? Но разве жизнь не состоит из бесконечной череды глупостей, ведущих нас по пути страданий?

Ольховской захотелось захныкать, как это делала она, когда была совсем маленькой девчонкой и жила еще в родовом замке, стоявшем у обрывистого берега Вислы. Охоту хныкать к пяти годам ей отбил Анджей. Она очень хотела быть похожа на брата и старалась во всем подражать ему. Анджей никогда не плакал. Казалось, во всем мире нет человека более прочного, сильного и надежного. Анна старалась быть равной ему — уж упрямства у нее хватало. И, кажется, после пяти лет, ни одна слезинка не скатилась с ее глаз, даже когда Анне было очень больно.

— Что же с тобой делать, чертов ирландец? — снова задалась она вопросом, понимая, что закрасить образ Рублева на картине она не сможет. Уж тем более черной краской! Надо признать, сделать такой шаг — это был глупый порыв.

Рублев вошел в ее жизнь — туда, куда она никого не хотела пускать. Она даже обещала себе, что там, в святая святых ее сердца, больше никого никогда не будет. Тихомиров, Лазарь Елисеевич, виконт Лоцерс и некоторые другие, которые иногда оказывались рядом и всячески старались добиться ее расположения и кое-чего большего, Ольховскую не беспокоили. Ведь они просто существовали рядом и мало чем нарушали ее сердечный покой. Она могла шутить и играть с ними, но при этом никто из них не мог переступить ту грань, которую Анна провела. А вот Рублев смог, и этим он ее очень беспокоил.

Она чувствовала, что все получается не так, как ей того бы хотелось. Чувствовала это так же верно и полно, как ощущение от дыма сигареты, густо наполнившего ее легкие после слишком жадной затяжки. Признак того, что Рублев перешел проведенную ей грань проявился сегодня, когда Самгина с неожиданным нахальством дала понять, что ее отношения с Сашей еще не закончены. Отвечать ей Анна сочла ниже своего достоинства, но баронессу это неожиданно зацепило. Тронуло так, что даже испортилось ее настроение. Ольховская понимала: то, что переживала она, есть нечто большее, чем обычный эгоизм, свойственный любой самке, любой суке — себя она не стеснялась причислять к сукам, и даже немного гордилась этим.

Как бы то ни было, Рублев каким-то образом умудрился войти в ее жизнь и вполне обосноваться там. Было даже такое ощущение, что он занял там место еще более видное, чем статуя Сехмет в ее творческой мастерской. Ольховская не понимала, как это могло случиться так быстро. Невероятно быстро и без особых на то причин! Теперь освободиться от него будет очень трудно. Хотя еще можно попытаться, если реже встречаться с ним и настаивать на том, что они просто друзья.

Затушив сигарету о старую палитру, баронесса вернулась в спальню. Хотела взять шпагу и поупражняться с ней, отрабатывая выпады против воображаемого противника. Такая тренировка не давала много пользы, но зато успокаивала ее, растворяя дурные эмоции. Однако взгляд Анны остановился не на холодном блеске клинков, а на открытом сундучке. Он так и остался на столе, после того как баронесса пожелала добавить запись в хранившийся там дневник.

В этом сундуке, очень старом, доставшемся ей от Анджея, Анна хранила свои самые ценные вещи. Их набралось немного: тот же дневник, папка с ее детскими рисунками, серебряное колье, подаренное Анджеем и бронзовый браслет с заговором. Египетская статуэтка, ритуальная чаша и жезл фараона — они достались ей тоже от брата. Анджей с юности увлекался мистическим знанием, особенно тем, что пришло из Древнего Египта, хотя у него самого не имелось магических способностей, как и ни у кого в их семье. Здесь же было два очень древних магических свитка. Если верить магу, оставившему Ольховской статую Сехмет, то эти свитки были подлинные и несли в себе огромную силу. Там же лежал сборник алхимических рецептов — они были переписаны ей из старых книг, скрижалей и древних папирусов. Часть рецептов Анна перевела, а часть так и оставила на древних языках, которые она с немалым трудом освоила, еще учась в Варшаве.

Сев на кровать, Ольховская начала листать этот сборник, не совсем понимая, чего она желает найти. Пожалуй, ей требовалось просто занять свой ум чем-нибудь достаточно сложным. Например таким, как египетские иероглифы и ковыряние в своих университетских записях.

Лиза, конечно, расстроилась.

Той «не очень хорошей новостью», о которой она говорила, оказался ее скорый отъезд в Тулу к старшей сестре. И там, в Туле, над Лизой нависла серьезная угроза: в скором времени ее собирались выдать замуж за какого-то мастерового из оружейных цехов. Многие девушки только и мечтают о подобном, пусть не о женихе из оружейных мастеровых, но хотя бы об обычном принце, пусть даже без коня. Лиза же в этом вопросе оказалась не как все: ее вполне устраивала Москва вместо Тулы, и вполне устраивала работа служанкой в моем доме.

Булгова-младшая, как могла, сопротивлялась такому излому своей вполне приятной жизни, но… Но, маменька. Маменька, которая Марфа Егоровна, по своему усмотрению решала будущее дочери, не слишком считаясь с мнением Элизабет. И здесь я ничем не мог Лизе помочь, поскольку лезть в их семейные дела с моей стороны не стоило даже в плане советов Марфе Егоровне. Лиза даже всплакнула у меня на груди, прижимаясь своими полными и горячими грудями к моему голому животу. Я нежно гладил ее волосы и молчал.

— Я буду приезжать сюда, барин, — пообещала она. — Как смогу, сразу в Москву и к вам. Вы же примете? Вот только маменька… Она может серчать, что я возле вас верчусь. Уже говорила мне и ругала, что я вам надоедаю. Я же не надоедаю? — она подняла голову.

— Нет, — с полной искренностью ответил я и провел пальцем по ее пухлым губкам.

Она тут же лизнула его. И сделала это так возмутительно, что у меня там, под простыней тут же снова зашевелилось.

— Хотите еще, да? — спросила она, моргнув длинными ресницами и глядя на меня с такой умилительной непосредственностью, что мне захотелось ее поцеловать. — Элизабет… — простонал я. — Ты — милое создание. Знаешь, как мне с тобой хорошо? Хорошо очень. А главное, легко. Так легко, как не было еще ни с кем, — я тут же вспомнил, про Ольховскую. И подумал, что с ней тяжело. И если быть честным, я никогда не выбирал легкую жизнь. Я могу ненадолго расслабиться, как это делал сейчас, но по большому счету мне жизненно необходимо идти крутыми жизненными тропами, преодолевать трудности и чувствовать вкус настоящих побед.

— Вы меня балуете, барин, такими словами. Теперь буду думать о них в Туле. Еще буду думать, как приехать хоть ненадолго к вам, — ее ладошка, погладила мой вздыбившийся отросток.

— Элиз, но у тебя же будет муж. Если не к средине лета, то к осени точно будет, — я знал об этом, слыша разговоры Марфы Егоровны со Сбруевым. — Ты представляешь, что такое семейная жизнь? — спросил я, позволяя ей подразнить меня еще.

— Нет, покажите, пожалуйста, — попросила эта хитрунья.

— Показать, да? — я откинул простынь и повелел Булговой: — Ну-ка на четвереньки, Елизавета Степановна! Быстро!

Быстро не получилось. Лиза сначала легла на животик, лишь потом согнула колени и выпятила свой роскошный розовый зад. Я шлепнул ее по ягодице — знаю, Булговой так нравилось. Моя ладонь оставила бледный след, а встревоженная ягодица служанки соблазнительно задрожала.

— Семейная жизнь такова… — я провел пальцем по мокрой щелочке моей бесстыдницы, сминая жесткие волоски. Затем углубился в нее, вошел в норку двумя пальцами, играя ими и чувствуя, как зреет желание поскорее погрузиться туда отвердевшей плотью.

Лиза застонала:

— Я сейчас кончу, барин! От такой жизни кончу!

— Терпи! — потребовал я. — Не все так просто… — моя свободная рука дотянулась до открытой склянки с мазью, что стояла на тумбочке.

Макнул в нее палец, набрал побольше. Затем этот же палец направил между ягодиц Елизаветы Степановны, неторопливо нашел им узенькое отверстие и погрузился в него.

— Только медленно, барин! Пожалуйста! — запричитала Булгова, пыхтя и сама старательно раздвигая ягодицы.

Она сладенько вскрикнула от первого проникновения. Сжала головку моего бойца так туго и так приятно, что мы вдвоем застонали от острых ощущений. Я медленно погружался в Лизу, одновременно лаская ее мокрую и трепетную киску. Иногда позволяя подразнить ее пальцами там, нежных глубинах; иногда потирая язычок ее крупного клитора.

Лиза не обманула — кончила. Неожиданно и очень быстро. Протяжно застонав, она сжала колечко сфинктера и отчаянно задергала бедрами. Причем так размашисто, что едва не оторвала мой член. За эту проказу я наказал ее, прижав Булгову к кровати и беспощадно вонзая своего бойца в ее зад. Почти тут же взорвался, смяв ее огромные груди и зарычав от наслаждения.

— Ну, барин, вы прямо изнасиловали меня! Ай! Моя попа… — простонала Элизабет, приходя в чувство. Выбралась из-под меня и набросилась с поцелуями.

Уснули мы с Лизкой далеко за полночь, порядком измяв постель, дважды приняв душ, вместе, и отдав друг другу столько сил, что сон свалил нас, будто быстрая и нежная смерть. Я даже не смог испытать новый спелл, хотя, раздираемый любопытством, очень хотел это сделать. Этим спеллом все-таки наградил меня Весериус после долгих торгов, разговоров о дружбе и стоимости аренды моего тела.

Столь упорно магистр сопротивлялся потому, что опасался, будто магия, переданная мне, достаточно серьезна. А раз так, то его подарок может стать слишком заметным вмешательством в естественный ход событий, что разозлит Ириэль. Но все же под моим хитрым нажимом, моей игрой в соблазны старый прохвост сдался.

Но ладно, к новому спеллу я вернусь утром. Посмотрим, велика ли его мощь и выдержат ли ее стены моей комнаты

Шутка. Почти шутка.

Со вчерашнего дня Казимир был вконец раздосадован. Мало того, что полиция прищемила им хвост, выйдя на схему сбыта аполиса, так еще к этому добавился пожар в лаборатории. Пожар случился как бы небольшой. Сгорел только лабораторный стол и малая ректификационная установка, но проблема в том, что огонь прихватил очень дорогие ингредиенты, за которыми Вацлав накануне летал в Иванград. В общем, в последние дни проблемы нарастали, как снежный ком, и начались они ровно с того дня, как в гости к нему пожаловала Кошка. Да еще с просьбой какой идиотской — дать ей взамйы!

— Дрянь! Курва!.. — процедил Малевич, выхватив из пальцев Осипяна зажженную сигарету и поднеся ее ко рту. — Маччч!

— Нашли место, где чадить! Тут и так от дыма можно угореть, — с недовольством процедил Борецкий — он один из всех не опасался высказывать недовольство Казимиру, если тот делал что-то не так.

— Заткнись! Сука, это сколько теперь денег надо! Тысчонок на пять попали! — Ко́зя затянулся густым табачным дымком, едва сдержал кашель.

— У тебя не очень с арифметикой, Ко́зь. Здесь, — Вацлав Борецкий указал на пепелище и обуглившиеся края картонных коробок, — на шесть триста, не считая оборудования. Но это мелочи. Плюс партия ху*ты, — поляк так называл аполис, — еще тысяча двести. И чтобы с цепными замять, тоже нужны денежки. Ведь у Бенедиктова ставки все растут!

— Бля*ь! Бля*ь! Бля*ь! — сунув в рот сигарету, Малевич схватился за голову и крепко зажмурился. Хоть ненадолго опущенные веки отсекли его от враждебного мира.

— Может, это все Кошка? Подставила, бля*ина, нас, — предположил Вацлав, отойдя от друга на несколько шагов — он терпеть не мог табачный дым, тем более от дешевых сигарет Осипяна. Вонь от картонных коробок после пожара и то ему казалась приятнее. — Могла же она? Пошла к цепным и со злости рассказала им все. От злости на тебя, — Борецкий покосился на Малевича.

— Идиот, что ли⁈ — Казимир в ответ сердито глянул на друга. — Спору нет — она курва! Последняя! Но не до такой степени, чтобы иметь дела с полицией. У Кошки есть принципы. Понимаешь, принципы! В отличие от большинства из вас! Я ненавижу ее, задушил бы суку, но все равно я ее уважаю. И в полицию она не пойдет, как бы с ума ни сходила от злости! Она всегда рассчитывает только на свои зубки.

— А что, так бывает? Ненавижу и уважаю… — усмехнулся Борецкий. — Нет, я сам не думаю, что она могла донести, но эта принцесса для нас не в первый раз как бы вестница беды. Помнишь, как мы хотели ее вернуть в лабораторию, так у нас начались кое-какие проблемы. Аполис говенный шел, продажи в лавке упали. Клепс нас кинул. Вот и теперь эта курва точно стала темной вестницей, как в этой… — он щелкнул пальцами, вспоминая название книги, — «Баронессе Ликрид». Чай обе баронессы. И ты же лучше меня знаешь: она ведьма. Говорят, ее даже Анджей побаивался. Руки так и чешутся наказать ее.

— И х*й чешется! — невпопад встрял Ашот, с пыхтением прикуривая новую сигарету.

— Обязательно накажем. И ее, и главное, того скота, что был с ней, — заверил Малевич.

— Рублев он. Точно Рублев, — подсказал Смерд, уже знавший кое-какие интересные сведенья от извозчиков.

— Ага, Рублев. Этот урод в первую очередь не жилец. Но спешить не будем. Пусть они успокоятся. Они должны расслабиться и думать, что мы им все простили. Я хочу все сделать красиво, чтобы получить от этого удовольствие, — Малевич кисло усмехнулся. — Кошку взять легко. Достаточно подкараулить ее у театра или возле дома. Но я хочу поймать их вместе. Тут понимаешь, если по уму, — Казимир стряхнул пепел и носком ботинка перевернул обгоревшую коробку. — Их нельзя брать порознь. Если один соскочит, могут быть говенные неожиданности — ведь Кошка совсем не дура. Она малюет идиотские картины, но в голове у нее бывает такой порядок, что любой из вас позавидует. Я жду, пока Малец выяснит, что из себя представляет тот урод. Их извозчика, кстати, уже нашли. Пока с ним не говорили, может и не будем. Достаточно поговорить с его приятелями.

— У этого, что ногами сильно машет, своя лавка есть, — снова подал голос Осипян. — «Богатей» называется. Напротив нее есть трактирчик, из него удобно следить. Можно там быдлоганов порасспрашивать.

— Порасспрашиваем. Спешить не надо, — недобро прищурившись, отозвался Малевич.

Я проснулся в восьмом часу. Не могу сказать, что выспался — все-таки с Елизаветой Степановной ночь оказалась коротка — но меня толкало к пробуждению желание испытать спелл Весериуса. И еще опасения, что «маменька» пожалует раньше, чем мы ожидали. Хотя Лиза перед сном на этот счет была спокойна и утверждала, что Марфа Егоровна должна появиться к девяти.

Я повернулся и приподнял покрывало, с улыбкой глянув на упитанную задницу моей служанки. Возможно, в таком виде я увижу ее нескоро, если вообще когда-нибудь увижу. Ведь неизвестно, как сложится жизнь Лизы в Туле, выйдет ли она замуж и сможет ли приезжать в Москву. Грустно, конечно. Елизавета Степановна — очень хорошая девушка: добрая, ласковая, безотказная во всех мыслимых смыслах. Не капризная и не привередливая. Умиляет тем, что она как наивный ребенок, радуется любым мелочам. Иметь такую в любовницах легко, приятно и удобно.

Да, я сейчас мерзавец, что рассуждаю так. Рассуждаю, как порочный потребитель, пекущийся лишь о своих удовольствиях. Конечно, это свинство с моей стороны. Однако я не из тех людей, которые способны отвернуться от человека, когда тот по каким-то причинам отдаляется. Чем смогу, я всегда буду поддерживать Лизу, и, если у нее возникнут какие-то проблемы, я обязательно поспешу решить их. Это я пообещал ей еще перед сном, заслужив за такие слова сотню ее поцелуев и даже немного слез. Ее счастливые слезы тронули мое сердце, и я в тот миг подумал, что люблю Лизу. Если кто не понял, то это несколько иная любовь, в которой нет ревности и сердечных терзаний, но взамен много человеческого тепла и желания сделать близкому человеку что-нибудь приятное.

Мне хотелось шлепнуть ее по полной розовой ягодице, как я делал это вчера, но я сдержался: пусть эта нежная пампушечка еще поспит. Тихо встав с постели, я влез в тапки, накинул халат и отправился в ванную. Вернулся минут через десять. Лиза еще спала. В этой тишине, нарушаемой лишь щебетом птиц за окном, я решил сделать утреннюю разминку и попрактиковать новый спелл.

Разумеется, Весериус показал мне все начальные хитрости. Под контролем магистра я трижды запускал новую, весьма непростую магию. Практически с первого раза мне удалось добиться ограниченного выхода силы: она проявилась едва заметным свечением вокруг пальцев правой руки. Я вам скажу, это круто. Это супер круто! Поначалу я даже не поверил своим глазам и своим сумбурным ощущениям. В тот миг меня пробрал священный трепет, от происходящего сердце замерло и пересохло во рту. Бля, я мог ЭТО делать! Я — маг! И ЭТО не какой-то там «Дергунчик», а нечто серьезное! Весер сказал, что такое способен сотворить далеко не каждый студент, наделенный талантом и учащийся в высоких магических школах!

При этом я понимал, что лично моей заслуги в столь охренительном достижении не так много. На 90% здесь была работа Весериуса. Этот черт долго ковырялся во мне, распознавал, что в состоянии принять мое тело, а что нет. Он раскрывал мои таланты, зарытые, задавленные где-то глубоко в слоях тонкого тела. Что-то делал с энергетическими каналами, работал над моей так называемой областью трансформации. В некоторые минуты меня словно выжигало огнем изнутри, потом трясло так, что казалось, сотрутся суставы и рассыплются кости.

Когда маг закончил меня истязать, то возник вопрос, какой именно спелл в меня встроить. Я не стал мудрить и как бы бесхитростно сказал:

— А давай все — там разберусь!

Аль Пачино расхохотался и тоже вполне бесхитростно показал мне средний палец правой руки.

— Это невозможно, Саш! Даже если бы я очень-очень захотел, то не смог бы дать тебе за один раз больше двух, максимум трех слабых спеллов! В тебе нет для этого ни ресурса, ни места. Ни тем более опыта владения подобным. Но позже и то, и другое может появиться, — магистр лукаво подмигнул мне. — Можно будет что-то добавить, если к тому времени нас не убьет Ириэль. Ты же сам понимаешь, что мы вместе с тобой перешли кое-какие границы.

Не знаю, что мы там перешли. Для меня Ириэль прежде всего на редкость красивая дама — с ней как-нибудь слажу. Из арсенала, предложенного магистром, я выбрал «Калгус Эллирм» — кажется так называется его хрень. Этот спелл должен стать похожим на разновидность электрической магии, которой меня огрел египтянин за несколько секунд до того, как его голова покатилась к моим ногам. Мне эта магия понравилась. Вернее, с рук Косея она мне очень не понравилась, потому как я едва не распрощался с жизнью. А вот если она окажется в руках моих, то я как бы более чем согласен. Я даже представил, как охренеет Ольховская, если я смогу этот спелл освоить. А красавицу-баронессу мне очень хотелось удивить — да, глуповатый порыв мальчишки. Но хочется же!

Весериус предупредил, что любая сила становится реальной лишь тогда, когда ты старательно практикуешь ее. Уж эту истину он повторяет всякий раз, да и я был знаком с ней задолго до появления Весериуса в моей жизни.

Скинув халат, я провел легкую разминку. Прокачал тело «Дергунчиком». Он нравился мне все больше — от него имелась заметная польза в плане прокачки мышц и усиления энергетики. «Камнекожу» я тоже потренировал, намеренно затягивая испытания «Грома Титанов». Именно так я назвал новый спелл — не хотелось ломать язык на изначальном названии, данном магистром. Не спорю, «Гром Титанов» звучит до смеха пафосно, но почему бы не приколоться. Кто играл в Heroes of Might and Magic, тот поймет — было там кое-что созвучное и очень крутое. А кто не поймет, пусть боится.

Как учил Весер, я нашел в себе особую точку, располагавшуюся позади физического тела примерно на ширину ладони. Начинать следовало именно с нее, пуская в себя энергетический поток. По мере практики, как объяснил магистр, все это будет происходить само собой. Но пока именно так, неспешно, с глубокой и точной концентрацией на указанных магистром областях. Едва я почувствовал поток, похожий на шевеление теплого ветерка, я перенес внимание в себя самого, на область в солнечном сплетении. Там поток начал вращение. Кстати, сейчас оно пошло значительно живее, чем в первых упражнениях при магистре.

Ого! Намного быстрее! Я вдохновился. Тело даже затрепетало от нахлынувшей радости. У меня получалось несравнимо лучше, чем вчера вечером. Труднее всего давалось управление зоной трансформации. Как объяснял Весер, эта область едва ли не самая важная. Ведь в ней происходит преобразование безликой силы, растворенной в эфире, в силу выбранной стихии. В данном случае электрического потенциала. Этот процесс магистр называл модуляцией.

Я сосредоточился, прикрыв глаза. В плане управления вниманием я далеко не новичок. Все мои прежние боевки и подготовка к ним — это не только отработка техники ударов и уклонения, но еще и плотное управление вниманием. Умение отслеживать малейшее движение противника, быть готовым уйти от атаки и вовремя нанести точный удар самому.

Как я успел уяснить, магия близка к искусству рукопашного боя, с той лишь разницей, что здесь приоритеты отдаются процессам в собственном теле, как правило, не физическом, а тонком. Поток трансформированной силы, который я сейчас должен был направить в руку, на самом деле шел не по руке, а по проекции руки. Если бы этот поток пошел на самом деле через руку, то я бы нанес удар по собственной руке. Однако, даже при правильно поставленном потоке через проекцию, ощущения передаются физическому телу тоже. Иногда передаются так сильно, что физическое тело страдает самым серьезным образом. Бывает даже так, что у магов руки покрываются волдырями или обугливаются. Все эти нюансы открыл мне Весериус.

«После первого этапа трансформации не удерживай! Сразу отпускай!» — вспомнил я наставления магистра. И почти сразу отпустил. Вот тут случилось нечто неожиданное для меня: энергетический вихрь спонтанно разросся и хлынул в зону трансформации. Охренеть как хлынул! Ворвался в нее неуправляемым потоком. Горячим, вращающимся адской каруселью. Я испугался, что меня сейчас разнесет на части, и взрыв этот случится как раз в зоне трансформации. Я едва успел вскинуть правую руку, понимая, что если меня самого сейчас не порвет на кровавые ошметки, то вся эта магическая хрень попрет из меня. И слава богам, что растопыренную ладонь я отвел от кровати, где еще нежилась Лиза.

Я едва не заорал. Правую руку затрясло, словно каждый нерв в ней, каждый капилляр превратился в проводок, по которому пустили ток высокого напряжения. Вместе с электричеством лютый холод и пламя одновременно. Свечение вокруг пальцев превратилось в яркую вспышку, от которой я на несколько мгновений ослеп. Тут же послышался грохот, словно рядом со мной взорвалась противотанковая мина. С потолка посыпались крупные куски штукатурки, люстра разлетелась вдребезги.

— Что⁈ Барин! — испуганно вскрикнула Лиза.

Я не сразу нашел ее взглядом. Наконец увидел в оседающей пыли: каким-то образом Лиза очутилась на полу вместе с подушкой.

— Ничего, Элиз. Ровным счетом ничего. С магией экспериментирую, — пояснил я, по-прежнему держа правую руку на весу — она как-то не подчинялась мне, не сгибалась, при этом тело наполнила такая слабость, что подгибались колени.

— У вас рука светится, — заметила Булгова, сидя на полу и с изумлением глядя на меня. Затем увидела куски штукатурки на полу, осколки светильников, и вскочила на ноги: — Святые Небеса! Мусора сколько! Ой-е-е! Я бегом за веником! Маменька будет ругаться!

Совершенно раздетая, Лиза поспешила к двери, вышла в коридор и тут же вернулась:

— Маменька здесь! — испуганно прошептала она. — Я в шифоньер!

Не знаю, как Лиза поняла, что пришла Марфа Егоровна. Вроде как до девяти утра еще далековато. Может, Булгова-младшая услышала звук ее шагов на лестнице или хлопок входной двери, но Лиза не ошиблась. Почти сразу, как дверка в шифоньер захлопнулась, раздался стук и голос Марфы Егоровны:

— Что у вас такое, барин⁈ У вас грохотало⁈

— М-м-м… — сказал я, чувствуя, как меня бьет мелкая дрожь. Шла она вовсе не от страха явления грозной «маменьки», а от дикой слабости. — Да, у меня тут немного бахнуло.

И конечно, Марфа Егоровна, распахнула дверь!

Эта скверная привычка! У Булговых это прямо-таки семейная болезнь врываться без спроса! Застала меня Марфа стоящим посреди комнаты в одних лишь трусах, со светящейся до сих пор рукой. Правда, теперь я ее смог опустить, бледно-голубой ореол вокруг ладони постепенно угасал. Булгова, конечно, крепко охренев, вскрикнула и попятилась:

— Свет Небесный! Это что же такое творится!

— Творится несанкционированное проникновение на мою личную территорию, — прорычал я, зная, что служанка не поймет этих слов.

Только сейчас, поведя взглядом в сторону, я обнаружил, что на полу немного правее кровати лежит передник Лизы и ее платье. Это палево! Это пи*дец! Оставалось надеяться, что служанка была потрясена не видом одежды дочери, а кусками штукатурки на полу!

— Марфа Егоровна! Не надо врываться в мою комнату без разрешения! — прикрикнул я, борясь с желанием прямо сейчас опустить задницу на куски штукатурки — так велика была слабость.

— Но у вас здесь!.. — начала она, бледнея и с ужасом оглядывая комнату.

— Дверь закройте! — заорал я, едва найдя силы на крик. — И никогда не входите сюда без моего позволения!

Дверь она закрыла, заохала чего-то, запричитала. Потом извинилась:

— Виновата, Александр Васильевич! Уж не сердитесь на меня: слишком я всполошилась! Я же волнуюсь, а тут такое с утра! И грохот, как гром небесный, и у вас вон что в комнате!

Я немного успокоился. Похоже, ее слова «у вас вон что в комнате» все же относились к осколкам люстры и штукатурки, а не к Лизкиной одежде.

— Вы, Марфа Егоровна, лучше завтраком займитесь. Я скоро спущусь, — отозвался я, спешно затолкав Лизино платье под кровать, задвинув подальше ее тапочки. Перевел дух и наконец опустился в кресло, расслабляя ноги, руки, задницу — в общем, все-все расслабил, типа релаксируя.

— А Лиза где, Александр Васильевич? — не унималась Булгова-старшая, не отходя от моей двери.

— Как где? — я глянул на шифоньер. — Ну, там. Там где-то, — практически не соврав, ответил я, переводя дыхание. — Марфа Егоровна, вы завтраком займитесь, а Лизу как увидите, ко мне пришлите. Пусть тут немного приберет.

Элизабет дверку чуть приоткрыла, испуганно поглядывая на меня, и прошептала:

— Барин… Трусики мои… там, под подушкой.

Охренеть! Трусики! Будто они как-то изменят положение, если она выйдет перед маменькой из шифоньера в трусиках.

Булгова-старшая, кажется, ушла. Заставив себя встать, я подошел к двери, прислушался. Убедившись, что Марфа Егоровна не топчется у моей комнаты, выпустил Лизу из шифоньера и сказал:

— Давай, бегом вниз. Оденься, разумеется. Маменька спросит, где была — говори, мол, в гостевой спала. Скажи, я разрешил, там кровать лучше. Ну и типа как проспала. Только проснулась от грохота.

— Да, барин! — она поцеловала меня, став на носочки и прижавшись полной голой грудью.

Ну как можно не любить эту ласковую пампушечку? Я поспешил к шифоньеру, пока она спешно одевалась, приготовил себе кое-что из вещей: бежевую рубашку, наглаженные брюки, коричневый аскот и легкий сюртук. Затем отсчитал 50 рублей по червонцу и протянул Лизе. В связи с финансовой неопределенностью и огромным долгом по кредиту, для меня 50 рублей тоже приличные деньги. Я же не Весер, чтобы шутя за вечер спустить 250 рублей на вино и всяких сучек. Однако, Лизе мне очень хотелось сделать приятное.

— Это тебе, мой котенок, — шепнул я, сунув ей деньги в карман передника. — На дорогу в Тулу и вообще. Только маменьке не говори!

— Но барин! Мне не надо!.. — она раскраснелась, словно по щекам растерли клубнику. — Я же с вами все это… — она отвела глаза к измятой постели, — просто так. Потому что с вами мне хорошо и интересно. — При последнем слове Лиза проронила смешок.

— И мне с тобой хорошо, — я обнял ее. — Поэтому хочу сделать тебе приятное. Деньги тебе могут потребоваться. Все, беги! А то маменька!

Она побежала. Я же опустился на диван, сидел некоторое время без движения, приходя в себя. Лишь когда слабая дрожь в теле улеглась, и ко мне вернулось немного сил, я встал, неторопливо оделся, поглядывая на потолок. Бахнуло знатно — в потолке зияла черная дыра, и, кажется, там дальше виднелось пятнышко небесной синевы. Если мне не мерещится, пизд*нуло так, что пробило не только потолок, но и крышу. Интересно, если бы так я засадил в египтянина, то его на сколь бы кусков порвало?

Вообще-то я не думал, что электрический разряд способен оставлять такие следы. В моем понимании, электрический пробой должен был уйти в какую-нибудь металлическую конструкцию или в провода, в землю, наконец. Но имеем то, что имеем. И дыры никак не могло быть от электроразряда. Но она была. Магия, бля*ь!

Рука все еще скверно слушалась меня. Она как бы онемела. Все тело я ощущал так, словно только что закончил изнуряющую тренировку. А таких ощущений как бы не должно быть. В общем, сепелл сработал не так — на этот счет не имелось сомнений, ведь Весериус обещал несколько иное. Он говорил, что, запуская «Гром Титанов», в начале я не смогу добиться большего, чем подобие коронарного свечения. Позже, если буду достаточно усердно практиковать, я повышу свою энергетику достаточно, чтобы добиться пробоя на небольшую дистанцию. И уже тогда мне придется учиться контролировать силу разряда и уметь направлять его на цель. У меня же просто ебн*ло! Ебн*ло сразу невероятно сильно! Перун Громовержец, ну я типа как сын твой — принимай!

И как же хорошо, что я успел дернуть рукой, перенаправить разряд! Ведь я мог убить Лизу!

Мне требовались пояснения, как все это могло произойти. Где этот хренов супемаг? В очередной раз Весериус организовал мне серьезную подставу!

— Весер! Весер, появись! — негромко произнес я, понимая, что он не джинн из лампы и не волшебный элементаль — призрак не появится, как бы я его ни призывал.

Весер — не джинн, однако он появился.

— А ты, друг, тайком поглядываешь за мной? — без предисловий вопросил я.

Не скрою, неожиданному появлению призрака я обрадовался. Вполне серьезно обрадовался, хотя не подавал вида. Однако наравне с радостью во мне родилось возмущение. Я подумал, что все это время маг находился где-то здесь. Быть может, всю ночь прятался за шторой, или витал возле моего дома, заглядывая в окна и нахально наблюдая за моими шалостями с Лизой.

— Боже упаси! Делать мне больше нехрен, как любоваться чьими-то постельными подвигами! — отозвался магистр.

Вот же гандон! Он определенно слышит мои мысли!

Тут же полупрозрачный Аль Пачино поспешил заявить:

— Да не кипятись ты: недавно я тут появился. Прилетел потому, что был уверен: ты, как проснешься, сразу поспешишь испытать «Калгус Эллирм». Я же знаю, как тебе с этим неймется — сам был таким. Вчера тебе некогда было испытывать спелл. Оно и понятно: когда рядом такая сочная задница, то даже Гарри Поттеру стало бы не до магии!

Вот теперь у меня появилась уверенность, что Высер, подлец, тихо шпионит за мной. Я подавил порыв наехать на него, да и не смог бы: в дверь постучала Лиза.

— Барин, позвольте? — спросила она.

— Заходи, Лиз, — отозвался я.

Служанка открыла дверь, увидев Весериуса, ни капли не смутилась, поздоровалась с ним столь же спокойно, будто каждое утро встречается с потусторонними сущностями:

— Светлого утра, господин призрак, — Лиза тряхнула головкой, будто отпуская легкий поклон, зашла, занося ведро с водой, метлу и совок. — Вы хорошо сегодня спали? — полюбопытствовала она, невинно взмахнув длинными ресницами в сторону магистра.

— Моя прелесть, я не сплю по ночам. Понимаешь ли, мне не с кем, — взгляд этого черта явно стал плотоядным.

— Так, обмен любезностями закончили, — я хлопнул в ладоши. — Лиз, не надо пока убирать, а то пыль поднимется. И у меня тут важный разговор. С маменькой там нормально все? — поспешил спросить я.

— Ну… да. Немного ругала, что я долго спала, — молодая служанка хитровато улыбнулась.

— Скажи ей, что я разрешил. А сейчас давай так, я с Высером пока поболтаю, а как спущусь на завтрак, так ты сразу сюда, на уборку, — предложил я.

— Высером⁈ — пискнула Лиза и, едва не подавившись смехом, поспешила к двери.

— Давай, жалуйся, как это все у тебя вышло, — магистр возвел руки к потолку, оглядывая дырень с ломаными краями. — Чтобы долго не объясняться, давай мне картинку со своими действиями и ощущениями на каждом этапе. Ну как ты показывал мне ход дуэли. Будем разбираться.

Картинку я ему дал. Даже продемонстрировал целый фильм, воскрешая в памяти каждый этап активации «Грома Титанов», стараясь передать свои ощущения и величину собственного охренения. Магистр долго молчал. Кажется, при этом Аль Пачино ковырялся во мне. Он завис позади меня, и я чувствовал некоторые необычные процессы в своем теле, но при этом я оставался открытым и не пытался отстраниться. Если честно, как бы я ни посмеивался над Весериусом и как бы его не поругивал, ему я доверял.

— Вообще, так не бывает. Не бывает, бля*ь, начинающий громовержец! Все это, что тут произошло, так в принципе не должно быть! — заключил он, снова вскинув взгляд к потолку. — Насквозь, да? То есть дальность поражения не менее десяти метров…

— Мой охренительно опытный друг, а ты вообще магистр или хрен собачий? Уже который раз получается так, как по твоему мнению «в принципе не должно быть», однако оно раз, и есть! Вот смотри: если я кое-как компетентен в вопросах мордобития, то я точно знаю, что моя нога сейчас снесет этот стул. Хочешь проверить? — как бы для убедительности моя описала дугу, и я пяткой слегка задел спинку стула — он упал. Вполне довольный результатом, я сказал: — Видишь? Стул упал! Случилось именно то, о чем я предупреждал!

— Саш, ты не дури. Не надо сравнивать несравнимое. Магия — это несколько сложнее, чем махать ногами и руками, — возразил призрак. — Это во-первых. А во–вторых, сам ты какой-то не такой. У тебя явные отклонения. Кстати, отклонения серьезные. И что особо странно: раньше я их не замечал. Полагаю, они появились недавно.

— Я нормальный! — возмутился я.

— В общем-то да. Две руки, две ноги, побитая морда. Но там, глубже, у тебя все как-то не так, есть кое-какие аномалии. Ты же себя изнутри еще не научился смотреть, а я кое-что вижу. Будь любезен, задвинь штору, а то свет мешает, — попросил он и продолжил. — Вот ты сейчас возмущаешься, что я вижу в тебе отклонения. Возмущаешься, что спелл сработал не так, но давай начистоту: ты расстроен, что так славно пиз*ануло?

— Нет, — признал я после нескольких секунд размышления. — Я люблю, когда круто. Но все же хотелось бы, чтобы подобные неожиданности были в рамках моего понимания, и я мог бы ими управлять, а не охреневать от произошедшего.

— То есть итог тебе все равно нравится. А чего ты тогда мозг выносишь? Чтобы ты поумерил свою прыть, я тебе сразу скажу: такого мощного выброса повторно ты добиться не сможешь. По крайней мере в обозримой перспективе. Хотя хрен его знает, аномалия в тебе определенно есть, и все может оказаться для тебя более оптимистично, а для меня менее предсказуемо.

— Хочешь сказать, что вот это… — я поднял взгляд к дыре над моей головой. — Вышло случайно, и я больше так не смогу?

— Не совсем так. Я примерно понимаю, что произошло. В то время, как у обычных магов-новичков уходит очень много времени и сил на открытие каналов к области трансформации, у тебя эти каналы сами собой, чпок, и раскрылись. Только ты не слишком этому радуйся. Приведу такое сравнение: если обычный маг-новичок условно похож на электрическую батарейку. Причем на батарейку, работающую через резисторы с высоким сопротивлением, то… То ты похож на конденсатор, который вмиг разрядился, и все. Безо всяких резисторов! Ты же чувствуешь сейчас слабость и опустошение?

— Да, есть такое. Сразу, как бахнуло, ноги подкашивались и трусило мелкой дрожью, — признал я.

— Вот! Именно поэтому! Но… — магистр снова подлетел ко мне сзади. — Надо отдать должное: ты восстанавливаешься быстро. В общем, чтобы не было столь опустошительного разряда, тебе нужно научиться контролировать выброс энергии, тогда твой конденсатор за один миг не уйдет в ноль. И особенно! — подчеркнул он, произнося последнее слово с каким-то душевным скрежетом. — Особенно важно контролировать приток магического ресурса в область трансформации. Тебе как бы самому нужно встраивать резисторы, которые есть у других. Тут, понимаешь, хрень вышла: вся твоя сила сразу поперла в область трансформации, и из нее пошел почти мгновенный выброс. Причем выброс со случайными настройками модуляции. Ты ее своей башкой не контролировал. Вот именно по этой причине у тебя вышел не электроразряд в чистом виде, а непредсказуемая комбинация нескольких стихий сразу. Подозреваю, здесь имело место даже кинетика. А она — штука очень сложная. Сложная-то сложная, но в тебе она сама как-то сложилась в непонятной частотной комбинации. Ну и шарахнула так, что у Перуна очко подгорело. Слышишь?

Он поднял палец к дыре и нахмурился. Пожалуй, я никогда не видел лицо магистра таким озабоченным.

— Что «слышишь»? — я тоже как бы напрягся.

— Перун на небесах материться! Тебя поносит. Не слышишь, что ли? — брови Весериуса поползли еще ниже, а указательный палец едва ли не ткнулся в потолок.

— В смысле? — я не мог понять, шутит он сейчас или на полном серьезе несет какой-то бред.

В следующую секунду Весер, расхохотался:

— А ты повелся!

— Нет! Я не идиот, чтобы вестись на всякие глупости. Давай будем серьезнее. У меня нет времени на шуточки, да и не до смеха сейчас. Лучше скажи: это же хорошо, что вышла комбинация сразу нескольких стихий? Получается, что я в одном ударе могу бить сразу и электромагией, и огнем, и холодом. Так же? — спросил я, ожидая подтверждения магистром моих мыслей.

— В принципе, да, но есть много нюансов, — ответил он. — Чтобы это работало именно так, в тебе нужно будет кое-что перестроить. На этот счет у меня есть идеи. Если их получится реализовать, то этот спелл будет уже не «Калгус Эллирм». Он превратиться в то, чему пока нет названия.

— Ошибаешься, о великий и ужасный Весер! Название ему есть: «Гром Титанов», — не без удовольствия поправил его я.

— Пусть так. Любое название — это пустое баловство ума. Главное суть, а не словесное пустозвонство. Вообще, я завидую тебе, мой друг. Завидую вовсе не потому, что ты всю ночь дрыгал Лизу. Кстати… — он указал на дверь.

Тут же я услышал тихие шажки, едва они смолкли, раздался голосок Элизабет:

— Барин… Завтрак готов. Очень ждем вас, — тише, почти шепотом, Булгова добавила: — Я жду.

«Ах как она по тебе!» — ментально шепнул маг.

— Хорошо, Лиз. Спасибо! Я немного задержусь, тут дела серьезные, инфра-ультра–магические, — отозвался я. — Как освобожусь, так сразу, — я повернулся к призраку: — Вещай дальше. Чего ты там завидуешь. А то меня уже страхи берут: ночью подкрадешься, удушишь меня и телом завладеешь.

— Какая дивная мысль! — он рассмеялся. — Так и сделаю! И сразу к тетушке Поле!

— Нет! — я ударил по столу кулаком.

— А к Ольховской можно? — Аль Пачино скривил морду в улыбке.

— Нет! — еще внятнее произнес я.

— Не ссы, — все еще посмеиваясь, он мотнул головой. — Завидую в том, что у тебя все впереди. У тебя есть потенциал, и он крепок и очень необычен. Ты, Саш, в плане магии можешь черт знает в кого превратиться. Можешь стать и разбалансированным идиотом, который толком не в состоянии управлять силой из-за ее спонтанных выбросов. Но можешь превратиться в сильного, нестандартного мага, потому что у тебя там все не так, как у нормальных людей. Вот этому я завидую. Хотел бы оказаться на твоем месте, сам пережить эту неопределенность и все прелести юного роста.

— Эй, вот про разбалансировано и спонтанного идиота не надо! — первая часть прогноза магистра мне сильно не понравилась.

— Вообще, мы не тем занимаемся. Мы же сейчас этим твоим всем, — магистр помахал рукой, как бы обозначая меня всего с некоторым пространственным избытком, — можем очень поломать естественный ход событий. Знала бы это Ириэль, нам не до шуток было. Да, кстати, — он прищурил один глаз, — есть догадка, отчего ты стал не как все. Версии две: либо свою энергоструктуру изменил «Дергунчик», когда ты его практиковал в тонком теле, либо Сехмет порвала тебя так, что твоя энергетика, отвечающая за магию, преобразовалась особым образом. А может быть, что и то, и другое в сумме дало столь необычный результат.

— Короче, я — супермаг. Так? — не слишком серьезно спросил я.

— Ну… — Весер возвел взгляд к дыре, зиявшей в потолке. — Похоже, у тебя крыша прохудилась — займись ремонтом.

На завтрак я попал лишь около половины девятого — долго возился со мной магистр. Жрать уже хотелось так, что я был готов перенести остаток его волшебных ковыряний на вечер. Но обошлось, Весериус закончил, когда мне стало совсем невмоготу. Пошатываясь — меня в самом деле штормило — я спустился в столовую и плюхнулся в кресло. После магических перестроек накатило такое хреновое состояние, что мне показалось, будто сидеть на стуле — это как бы не мое, еще слечу с него. Потянувшись, я придвинул журнальный столик и огласил свой каприз:

— Лиз, мне сюда!

— Да, барин! Уже несу! — Елизавета Степановна, вильнув задом, скрылась на кухне.

Завтрак немного затянулся, потому как мне на глаза попался любопытный журнал под названием «Магия и техника» — их иногда приносил с собой Сбруев и оставлял здесь после чаепития. Я пробежал статью про новые модели домканов и проект скоростного дирижабля, должного связать Российскую империю с Папуа.

Там же на глаза попалась статья про устройство визирисы. С этими штуками я пока не сталкивался, но знал, что это пока еще редкое, очень дорогое устройство мгновенной связи. В общем, что-то типа смартфона с возможностью видеообщения. Штука безусловно полезная, только, увы, она имела размеры этак с настольный компьютер — такую в кармане не поносишь. Однако уже имелись идеи по их радикальному уменьшению, новые модели даже устанавливали на домканы. Прогресс и этому миру был не чужд. Правда, он шел какими-то странными путями, и рядом с домканами, оборудованными видеосвязью, вполне себе спокойно уживались лошадные экипажи, а баронесса Ольховская, нося в сумочке двадцатизарядный револьвер «Макс», иногда надевала портупею со шпагой. Чудесны дела твои, Иисус, и твои, Перун, тоже!

Погрузившись в интересную тему, описывающую устройство визирисов, я съел яичницу с уральскими колбасками и едва ли не вылизал тарелку. На предложение Лизы по добавке как-то неосознанно кивнул и сам не заметил, как сожрал вторую порцию. Наверное, мой жор был вполне оправдан, ведь сколько калорий потерял за ночь! А еще след моих утренних потуг — дыра в потолке. Она тоже могла унести заметную часть калорий в космос.

Я не успел допить кофе, как Лиза известила, что пожаловали гости. Значит, Картузов не подвел, и мастера-строители кавказской наружности прибыли почти точно в назначенный час.

— Светлейшего утра, Александр Васильевич! — с легким акцентом приветствовал меня первый вошедший, седоватый, чуть горбоносый мужчина с большими, будто вечно изумленными глазами. — Будем знакомы? — он протянул мне жилистую пятерню, густо покрытую курчавыми волосками. — Оганес Аршакович Габрелян. А это, позвольте, представить, мой старший — Карен Оганесович.

Я пожал руку высокому кавказцу лет тридцати, немного похожему на отца, прижимавшему к себе толстую кожаную папку, из которой торчали измятые листы бумаги.

От кофе со сладостями мои гости не отказались, и за широким обеденным столом, под бодрящий кофейный аромат, нам стало легче решать рабочие вопросы. Их накопилось особо много, поскольку Картузов, хоть и плотно общался с нашими подрядчиками, не брал на себя смелость принимать серьезные решения.

— Вот это пока еще набросок, чтобы примерно согласовать по материалам, объему работ и… — Оганес разложил передо мной несколько листов с таблицами и довольно корявыми набросками фасада. — И, главное, согласовать по деньгам, Александр Васильевич. Нам бы лучше наличкой и так, чтоб без задержек за каждый этап работ.

— Фасад и отделка торгового зала, — его сын достал из папки еще два листа. — И вестибюль. Здесь дополнения по складским и подсобным помещениям. Вот наши предварительные расчеты по затратам строительных материалов, — он придвинул ко мне ближе листок с крупно набросанной таблицей, внизу которой значилась очень приличная сумма.

— Пять тысяч триста сорок рублей… — произнес я, и чуть не выматерился. Хлебнул кофе, снова покосился на листок.

— Это расчет исключительно по материалам, без доставки и разгрузки, — с южной скромностью добавил Габрелян-старший, будто желая окончательно придушить меня этим убойными дополнением.

Да… Хреново. Ультрахреново… Я тупо смотрел на таблицу. Мне как-то казалось, что стройматериалы здесь стоят несколько подешевле. Нет, я не думаю, что строители сейчас нагибали меня по ценам. Ведь они же не рисковые дураки и понимают, что все это проверяемо, и Картузов обязательно проверит, почем они закупали цемент, древесину, песок и прочую хрень.

Одновременно я понимал, что указанное на листке — это лишь предварительные прикидки, которые скоро станут значительно жирнее. Оно в строительстве да капитальном ремонте всегда так: начальную сумму следует умножать на полтора, а то и два. Особенно смета пожирнеет после того, как Ольховская дорисует декоративные элементы. Пока Габрелян-младший с вдохновением рассказывал мне о фасадных работах, сопровождая свою речь тычками карандаша в эскизы и делая пометки на исписанном листке, я попытался быстро прикинуть, какими средствами я располагаю.

Итак, распродажи товаров в «Богатее» по моим прикидкам должны принести около двух тысяч рублей. Ну это так, грубо, на основании тех товарных записей, которые показывал Картузов. Далее… Вчера к вечеру цена на астраханское мыло на складах поднялась до 23 рублей за ящик. То есть как бы выросла более, чем в два раза с тенденцией дальнейшего роста. Если пустить его в розницу сейчас, то легко уйдет по 25 рублей за ящик. Все можно продать за… Я замялся, включая внутренний калькулятор. Примерно за 4800 рублей.

Однако, пока продавать не буду. Стоит подождать. Наверняка цена поднимется еще. Итого, с теми деньгами, которыми я располагаю сейчас, у меня будет не более 9000 рублей. Из них мне нужно отдать 2000 Анне и к седьмому июня вернуть банку Шульманов заем в 7500 рублей. Вот такая хреновая арифметика, даже без учета тех чисел, которые красовались передо мной на примятом листке.

— Ставить леса мы могли бы начать уже в пятницу, — прервал мои мысли голос Оганеса Аршаковича. — Кстати, по выходным наши мастера работают, что для вас есть большой плюс. Так же, господин Рублев? Если вас все устраивает, и вы спешите поскорее начать, то уже сегодня можно составить договор. Бланк у нас с собой. По окончательной смете определимся, когда ваша художница предоставит эскизы. Сумма несколько возрастет, и мы оформим это отдельной сметой-переоценкой.

— Так, на данный момент, с учетом стоимости материалов, вашего труда, транспортных расходов и всего, всего, получается восемь семьсот? — уточнил я, поглядывая на исписанный листок.

— Дорого сейчас все. Вы же поймите, Александр Васильевич, мы работаем с качественными материалами. Берем на товарном дворе Сванидзе. Там есть все, и это все хорошее — проверено нашим опытом. Можно выгадать, если цемент закупать прямо с завода «Рубсит», а песок с карьера, лес сразу с лесопилки Дольниковых или лучше Ануфриевых. Так вы сэкономите рублей пятьсот, но это затянет работы. И… — Габрелян-старший пожал плечами. — Создаст сложности и нам, и вам, выйдет больше суеты. Я бы не советовал.

— Лады, давайте, как вы предложили, — нехотя согласился я. — Эскизы с декором Картузов привезет вам сегодня или завтра. Главный вопрос: как может возрасти окончательная смена? Если с учетом всех художеств, покраски, раскраски, лепнины и всяких как бы непредвиденных обстоятельств что выйдет?

Габреляны переглянулись. Карен Оганесович, сказав отцу что-то на армянском, начал тыкать карандашом в таблицу, выписывать в столбик цифры.

— Мне нужно знать предельную стоимость. Не люблю неприятные неожиданности, — твердо сказал я, глядя в упор на Оганеса Аршаковича.

Может, я и ошибался, но он не производил впечатления слишком хитрого и скользкого ужа. И из тех сведений, что Картузов собрал о них, тоже не следовало, что эта строй-банда склонна к серьезным нагибам. Отзывы по ним были хорошие, особо по качеству работ, где требовался не тяп-ляп ремонт, а серьезная художественная отделка.

— Думаю, в одиннадцать пятьсот уложитесь, — наконец изрек Карен Оганесович, не отрывая карандаша от бумаги.

— Максимум? — я перевел взгляд на него.

— Да, — нехотя выдавил он. — Если без слишком сложной лепнины, позолоты и без привлечения художников со стороны.

— Лады, — согласился я и запил это непростое решение двумя глотками остывшего кофе.

Вскоре Габреляны ушли, забрав под расписку задаток в две тысячи рублей и оставив мне могучую головную боль на тему: где взять денег. Как-то просчитался я, строя радужные планы по «АпПельсину». Вернее, я особо не считал — лишь прикидывал, не вдаваясь в подробности, не зная цен на строительные материалы и работы. По-хорошему, мне надо бы еще тысяч двадцать, а лучше двадцать пять — это если по скромному, но с учетом становления «АпПельсина». Ведь еще нужна мебель, торговое оборудование, закупка первых партий товаров. Да еще реализация моего не совсем обычного замысла по торговому залу.

Я хотел направиться к Ольховской, посмотреть ее эскизы, которые вполне могли быть готовы, и посмотреть на саму баронессу. Ну нравится мне на нее смотреть. Очень нравится. Но поскольку теперь финансовый вопрос вскочил особо остро и начал меня душить, я решил попытать счастья в визите к тетушке Поле. Ведь на тетю Полю мне тоже очень нравится смотреть.

Всю дорогу к особняку на Ясногородской я усиленно практиковал «Камнекожу». «Гром Титанов» тоже попробовал, но самую малость. Строго соблюдая наставления магистра, только пустил поток, довел его до состояния слабого вращения и тут же оборвал — не стал рисковать, едучи в повозке. А то мало ли, снесу Ильича или пришибу его Машку — я же, видите ли, какой-то неправильный, по мнению Весериуса. Вообще это «неправильный» меня несколько задело. Нет, здесь дело вовсе не в какой-то детской обиде, но в некотором обалдении, потому как в прошлой жизни мне прежние приятели предъявляли противоположную претензию, мол, я слишком правильный и поэтому им со мной тяжело.

Вот еще интересное отклонение с моей стороны: хотя Весер предупреждал, что после утреннего разряда я буду как выжатый лимон, долго восстанавливаться, более суток наливаться кислым соком магической силы, на самом деле сила ко мне возвращалась быстро. Правда, я не знаю, какова норма ее восстановления, но уже после завтрака я чувствовал себя достаточно бодро. И главное, я научился чувствовать магическую силу и примерно понимать свой ресурс — этакий заряд батареи по имени «Саша Рублев»; конденсатора, пробивающего потолки и крыши.

На фоне этих размышлений с «Громом» дурить я пока остерегался — направил свой потенциал в относительно мирное русло. Прочувствовал, как немеет поверхность тела на груди и животе, затем на руках и ногах. Понял, что при желании руки и ноги в «Камнекожу» могу не наряжать. Эта фишка имела смысл, потому как защитная магия несколько сковывала движения, а для меня быстрая реакция и подвижность — едва ли не самое главное.

— Долго ждать, Александр Васильевич? — спросил Сбруев, остановив экипаж напротив видного двухэтажного дома с широким палисадником.

— Не могу знать. Постараюсь поскорее. Спешишь что ли? — я выбрался из повозки, смутно вспоминая, что именно этот особняк и есть та самая московская обитель госпожи Лебедевой.

— Да, хотел тут проехать в лавку. Рядом лавка неплохая с кухонной утварью — это на соседней улице, — отозвался Тимофей Ильич.

— Так поезжай. Если раньше освобожусь, подожду пока вернешься. А постой, Ильич! Постой! — я вернулся к нему, активируя на ходу спелл «Камнекожи». В этот раз с магией все вышло еще быстрее: сразу почувствовал глубокое онемение, пошедшее от груди. — Будь любезен, ткни меня кнутом. В грудь или в живот. Только физиономию не зацепи. Давай, не бойся!

— Вы чего это, барин! Это что ж такая за любезность, как я вас могу ткнуть⁈ — Сбруев даже отшатнулся от меня, и Тарас его, а следом Машка, будто почуяв настроение хозяина, малость попятились, толкая повозку назад.

— Говорю же, не бойся! Ткни концом кнута, будто ты Д’Артаньян у тебя шпага, — потребовал я.

— Чего? — теперь Сбруев казался совсем уже сбитым с толка.

— Ты ткни, Тимош. Мне от этого нихрена не будет. Просто желаю защитную магию испытать. Ты же знаешь, я теперь маг? — весело сообщил я, расстегивая сюртук до низа. — Не слышал разве? Вот побыл немного актером Савойского, надоело, решил в маги податься.

— Марфа кое-что говорила о вашей магии. О призраках в ваших хоромах говорила, но я как-то не совсем уловил, — извозчик нервно дернул плечами. — Знаю, вы, барин, человек очень не такой. Не такой как все — насчет этого спора никакого нет.

— Что я какой-то не такой, об этом с утра наслышан. Кстати, первым сегодня эту мысль выразил тот самый призрак, байками о котором Марфа Егоровна тебя потчует. Ну так давай, ткни этого не такого! — я шагнул вперед, выпячивая грудь. Вроде как «Камнекожа» нормально легла. Ее не было видно, если не считать легкого посинения участков тела, на которые магия наложена, и едва заметного дрожания воздуха вокруг меня.

— Это не опасно? — Сбруев, перехватив кнут в правую руку, наклонился ко мне.

— Не опасно. Давай! — настоял я, проявляя нетерпение.

Он сунул мне в грудь задним концом кнута. Осторожно так, словно шутя с ребенком.

— Да сильнее ты! Не ссы, Ильич! — прикрикнул я. — Еще! Еще! — повышая голос, требовал я, посоле его все более смелых тычков. — Ладно, хватит! Вроде нормально работает!

С последними тычками Ильич разошелся, видите ли, поймал нездоровый азарт, и вышли они вполне себе резкими. От таких обязаны появиться заметные следы: синяки и яркие гематомы. Я же ощущал, словно меня тыкал Ильич через слой очень плотного многослойного материала. Нет, броником с титановыми пластинами такую защиту не назовешь, но по свойствам вполне можно счесть за аналог кирасы из кожи с добротной войлочной подложкой. Я расстегнул рубашку и показал оголившуюся грудь Сбруеву. В месте, куда он метил кнутом имелось только незначительное покраснение. В общем, итогом я остался доволен, и этот спелл можно было еще прокачать. Однако, сейчас магию я воспринимал не более чем интересную игрушку. При этом даже без возмущений со стороны Ириэль понимал, что главным для меня должен стать модный дом «АпПельсин» — все остальное пока обязано уйти на дальний план. Умом это, конечно, понимаешь, однако наши поступки чаще подвержены желаниям, чем разумным решениям.

Проводив взглядом отъехавшую повозку Сбруева, я направился вдоль кованого заборчика, который отделял палисадник госпожи Лебедевой от улицы. Насколько помнили извилины мозга прежнего Рублева, жилище Полины Борисовны в Крыму было этак раз в пять больше ее московского особняка. Да, это прямо-таки мощно отпечаталось в моей памяти: у тетушки там целый дворец у морского побережья. И даже этот московский дом вызывал большое уважение.

Ясно, что Полина Борисовна неплохо развернулась на виноградниках и винодельне — кажется, муж ее поставлял лучшие сорта розовых вин в Нормандию. И в производстве мебели семья Лебедевых тоже оказалась успешна. Иначе говоря, у тетушки деньги еще как водились, а значит, я шел по верному адресу. Нескромные мысли. Даже как-то откровенно бессовестные. Но я же шел не побираться, а попросить исключительно взаймы. Все так, но при этом чувствовал себя неловко.

Дверь мне открыл дворецкий Лебедевых — улыбчивый седоватый мужичок лет пятидесяти с большим хвостиком. Меня он, конечно, сразу признал. Приветствовал душевно, заметил, будто я весьма возмужал. Еще бы! В этом теле уже нет прежнего инфантильного придурка, тут, видите ли, я — маг, купец, боец и весь прочий пиз*ец. В прихожую выглянула Настя — московская служанка Полины Борисовны — увидев меня, порозовела, засияла и проводила к госпоже Лебедевой на второй этаж.

— Вот не ожидала, Саш. Хотя, не скрою, думала о тебе за завтраком, и даже вчера вечером, — сказала Поля после взаимного приветствия. — С чем пожаловал? Ну, порадуй меня. Скажи, что выбросил из головы ту девицу следом за Самгиной.

— Поль, я бы хотел порадовать, и чтобы все было легко, но увы. Я тут с проблемой. Черт ее дери, серьезной проблемой. Тебе сразу или как? — я глубоко вдохнул и шумно выдохнул.

— Подожди. Пока не надо. Чай попьем? А то после твоих горьких слов захотелось хоть варенья ложечку, — сказала она, перестав улыбаться.

— Не надо пугаться раньше времени. Проблема есть, но это так… Она точно не горькая, но от чая не откажусь, — согласился я, решив, что лучше рассказать о моих денежных тяготах без спешки, за чашкой чая подробнее обрисовав ситуацию.

Так я и сделал. Хотя я уже посвящал Полину Борисовну в мои планы по «АпПельсину», в этот раз я раскрыл их повторно и намного подробнее. Даже на листке лощеной бумаги нарисовал кое-что из замыслов, согласованных с Ольховской и Габриэляном. Пожаловался на неподъемную стоимость ремонта и художественного оформления. Тетушке до моих художеств дела было не много, а вот новые принципы организации торговли и подачи товаров ее очень даже впечатлили — такого в этом мире пока еще не было, и Лебедева на этот счет задала мне массу вопросов.

Когда я покончил с импровизированной презентацией «АпПельсина» и удовлетворил любопытство Полины по многим каверзным пунктам ее интересов, она вернула ложечку в розетку с вареньем и спросила:

— Это все прекрасно, мне очень нравится, но что бы ты хотел от меня?

— Много чего… — я наклонился, заглядывая в ее очаровательные глаза, подернутые дымчатой голубизной, сказал: — Хотел бы двадцать пять тысяч рубликов. На год, лучше два. Отдам с процентами.

— Ну и аппетиты у тебя! Нет, я не про пончики — с ними не стесняйся, — она, указывая на тарелку с пышными, золотистыми колечками, рассмеялась. — А знаешь что, я приехала сюда с суммой в два раза меньшей. Это при том, что у нас с Николаем в планах открыть в Москве свой магазин, может быть два. Саш, я могу, конечно, запросить у мужа еще некоторые деньги, но мне будет сложно объяснить ему, на что я собираюсь их потратить.

— Жаль, я думал, у тебя с этим несколько проще, — я все еще держал у рта очередной пончик, не решаясь вонзить в него зубы.

— Как проще, Саш? У меня с Николаем Сергеевичем деньги общие, — не скрывая сожаления, пояснила Лебедева. — Мы же с ним как бы семья. Если бы речь шла о небольшой сумме, то мне бы и говорить ему ничего не пришлось. Могу тебе хоть сейчас выделить две тысячи, максимум три на твои великие дела. Больше никак не могу. Если же я скажу мужу правду, запросив все двадцать пять, то нет никакой уверенности, что он такой заем одобрит. Ты же знаешь, он не считает тебя серьезным человеком.

— А ты считаешь? — я слабо улыбнулся.

— Я начинаю считать. После того, что ты мне рассказал и показал, — ее палец тронул листок с моими набросками, — я начинаю верить в тебя. У тебя очень свежий ум и такие необычные идеи. Ты меня очень впечатлил. Впечатлил еще в понедельник, а сегодня так вообще увлек этим своим фруктом, — тетушка явно имела в виду «АпПельсин». — Знаешь, как я хочу, чтобы у тебя все получилось! Очень хочу! Может быть, даже так же сильно, как ты.

Ее рука потянулась к моей, и когда она коснулась, я немного наклонился вперед и тихо, чтобы не слышала Вера Михайловна — старшая служанка Полины — сказал:

— Я хочу тебя поцеловать. За эти слова. За твое внимание и… Еще хочу просто так.

— Мой милый мальчик, — улыбаясь, она покачала головой и отвела взгляд. — Не о том думаешь. Я занята мыслями, как помочь тебе, а ты уводишь их туда… К тому неловкому случаю… — она замялась, не поясняя, какой именно случай имеет в виду.

— Как думаешь, в банке такой заем не дадут? — я сделал глоток чая, пахнущего земляникой.

— Очень вряд ли. Даже уверена, что нет, — убежденно сказала Полина и тут же пояснила: — Тебе нечем обеспечить такой серьезный заем. Твоей уверенности, что идея с «АпПельсином» будет работать, слишком мало для банкиров. Да, это все, что ты рассказал и показал, очень интересно, меня впечатляет, только банку нужны не интересные идеи и благие впечатления, а уверенность, еще лучше твердые гарантии. Но кое-какой выход есть. Правда, для тебя не самый удобный.

— В чем этот выход? — поспешил я развеять интригу.

— Акции, Саш. Тебе следует выпустить акции. В какой форме и с какими условиями, нам подскажет один опытный в этих вопросах человек. Кстати, через него начинал вести дела твой отец. И я когда-то начинала с винодельней через него.

— Поль, акции — это мне не совсем понятно. Если я выпущу акции, то банк даст мне нужную сумму? — собрав мозги в кучу, я пытался разобраться. Бизнесмен хренов! Ведь мне никогда не доводилось сталкиваться с подобным вопросом. Тема эта мне была так же близка, как китайский язык.

— Нет, деньги сразу ты не получишь, — отвергла мое предположение Полина Борисовна. — Я говорю об акциях купеческого займа. Принцип такой: ты заключишь с банком договор. Банк выпустит акции, и они поступят в продажу. Оптимально, если ты сможешь заинтересовать их приобретением своих знакомых, друзей. Неплохо, если сможешь грамотно и ярко подать свою идею с «АпПельсином» через газеты. Подать все это так, чтобы заинтересовать людей, которые при хороших деньгах и готовы их вложить, чтобы получить прибыль.

— Мысль как бы ясна: рекламные статьи, чтобы сподвигнуть на покупку акций, — подытожил я, теперь уже вполне понимая ее затею. Уж за хорошей рекламой дело не станет, все-таки я где-то там был маркетологом и вполне мог привнести в этот мир такие рекламные фишки, которых здесь не водилось. Невероятно успешные распродажи в «Богатее» тому подтверждение, а ведь все дело решили лишь несколько рекламных баннеров с правильным текстом.

— Да, — подтвердила тетя Поля. — Если написать красивую сатью, заинтересовать богатых людей твоим предложением и обозначить высокий процент прибыли, то акции продадутся достаточно быстро. К примеру, Раевские так повышали капитал своей «Северной принцессы» — почти за неделю все их бумаги были проданы. При продаже акций банк тоже не останется в стороне, поскольку имеет процент с продаж и будет заинтересован в их распространении. Так, с акциями понятно?

— В общих чертах да. То есть банк выпускает ценные бумаги, допустим, на 25 тысяч рублей, по мере их продажи я получаю деньги. Люди, купившие акции, становятся совладельцами моего бизнеса. Так? — мне эта идея не очень нравилась, я потянулся к чайнику.

Госпожа Лебедева, почувствовав мой настрой, сказала:

— Здесь уже в зависимости от того, какой тип акций ты решишь выпустить. Если говорить о купеческом займе, то люди, купившие их, не становятся совладельцами твоего «Богатея», вернее «АпПельсина», но в назначенный срок они предъявят эти бумаги в банк, чтобы получить свои деньги по номиналу акций и причитающиеся сверх этого проценты. Разумеется, банк будет расплачиваться твоими деньгами.

— Каким образом моими? — не понял я.

— Просто твоими. Ты должен будешь перечислять их в банк из своей прибыли по оговоренному плану погашения, — пояснила она. — Если к тому времени — времени погашения акций — на твоем счете в банке не будет необходимой суммы, то ты рискуешь всем свои имуществом. Банк в данном случае рисков не несет. Его несешь только ты, и люди, поверившие в твой бизнес — те, которые купили акции. Их риски в том, что стоимость твоего имущества при его продаже может оказаться недостаточной, чтобы покрыть их убыток. Поэтому акции купеческого займа как бы считаются ненадежными, и чтобы их покупали, требуется выставлять проценты доходности повыше. Но ты же не хочешь пускать в свое дело никого постороннего, поэтому для тебя только такая схема финансирования.

— Не хочу пускать именно посторонних. А тебя пустил бы с радостью. В общем, почти все с акциями ясно. До продажи моего имущества дело не дойдет. «АпПельсин» точно затевается не для этого. Поль… — поставив чашку на блюдце, я любовался ее лицом. — Откуда ты знаешь все эти непростые вопросы? Какая ты у меня умная тетушка!

— Не называй меня тетушкой! — Лебедева пристукнула пальцами по столу. — И все это я знаю лишь настолько, насколько самой приходилось сталкиваться. Ведь Николай Сергеевич занят только мебельными цехами, мне же приходится ведать всем остальным. Хотя у нас хорошие управляющие, все равно беспокойства хватает. Поездка в Москву, Саш, для меня как светлая отдушина. Ты сам не понимаешь, как здесь у вас хорошо. Хотя Раевские и Герман Степанович в один голос говорят обратное: им кажется, буто в Москве суетно, грязно и скверно, а хорошо у нас в Крыму, они попросту не имеют возможности сравнить. Ладно, не об этом сейчас. Ты определился насчет акций? Если да, я свяжусь с Аркадием Моисеевичем — он из моего любимого банка «Южный капитал», и мы сегодня же начнем решать твой вопрос.

— Да, Поль. Раз нет иного выхода, то тогда через акции, — недолго думая, решился я.

Из столовой мы поднялись в покои Полины Борисовны, и там, в ее кабинете, соседствовавшем со спальней и библиотекой, я увидел визирис — ту самую штуковину, о которой читал за завтраком в журнале «Магия и техника». На письменном столе, покрытом темно-бордовым сукном, левее стопки книг располагалась штуковина, похожая на большую шкатулку с фигурными решетками вместо боковых стенок. На ее лицевой панели бронзой поблескивала надпись «Быстромаг 12», рядом с ней тускло мерцало два крошечных кристалла селенита. Селенит часто использовался здесь вместо лампочек или скорее светодиодов.

Полина Борисовна откинула крышку визириса, включая прибор и открывая клавиши наборника. Послышалось тихое шипение, словно воздух выходил из баллона. Кристаллы селенита замерцали ярче.

— Еще бы нам повезло, и Аркадий Моисеевич оказался на месте, — Лебедева протянула руку к блокноту в сафьяновом переплете. Перевернув несколько листков, она нашла нужную запись, прошептала что-то, сдвинула крошечный рычажок.

— Поль, дорого стоит такая штука? — спросил я, кивнув в сторону визириса.

— Не очень. Это старая модель. Николай покупал, кажется, за полторы тысячи, — отозвалась она и расположила пальцы на наборнике.

Каждое нажатие клавиши сопровождалось шепотом Полины Борисовны и мелодичным звуком определенной тональности. Я уже знал, что для набора необходимого для связи контакта здесь использовались не цифры, а ноты. Так было прежде, но в новых моделях визирисов нотный набор начали совмещать с цифровым, что проще и удобнее. Скоро замигал зеленый индикатор — визирис вошел в резонанс эфирной связи. На экране — черном квадрате селенита размером с две книги — проступило свечение, оно пошло бледно–радужными разводами, точно капля бензина растеклась тонкой пленкой по луже.

Прошло чуть больше минуты, прежде чем на мутном экране появилось лицо пожилого мужчины с большими, внимательными глазами и лысиной, золотисто поблескивающей в солнечных лучах, что падали в окно.

— Поля? — удивился он.

— Светлого дня, Аркадий Моисеевич! Надо же, сразу признали! — ответила Лебедева, опираясь на столешницу и подавшись ближе к экрану.

Они говорили довольно долго, об общих знакомых, погоде в Крыму и здоровье Николая Сергеевича. Не вникая в их разговор, я отошел к книжному шкафу, начал просматривать корешки книг. Взял одну — какой-то старый рыцарский роман, затем вторую — роман дамский, и кажется с эротическим содержанием. Интересно, тетушка читает такое или эта книга здесь случайно? Повернулся к ней. Полина Борисовна стояла все так же подавшись вперед, опираясь руками на письменный стол. Тонкий атлас облегал ее приятно выраженную талию, соблазнительно обтягивал выпуклые ягодицы.

От этого вида я чуть не застонал. Ох, и тетя Поля! Как же прав Весер, против такой дамы очень сложно устоять. А она… Она обещала меня соблазнить. И хотя госпожа Лебедева, играя этим словом вчера, вкладывала в него иной смысл. Я соблазнился. Давно уже сделал это.

Я не слушал, о чем она говорила с банкиром — лишь смотрел на нее, поедая Полину Борисовну глазами и едва справляясь с желанием прижаться к ней сзади. Что еще вчера говорила Поля? Обещала приятный вечер на дирижабле «Альба»? Я хочу! На дирижабль с ней! Хочу вечер наедине! И поскорее!

Напряжение в брюках становилось невыносимым. Я подошел к Полине Борисовне, когда она закончила разговор и экран погас.

— Саш, все, договорилась с Аркадием Моисеевичем, — известила она. — Для меня он решит наш вопрос в самом лучшем виде. Думаю, к понедельнику или вторнику можно будет запросить выпуск акций, но сначала нам нужно согласовать условия и составить договор. Давай сделаем так: ты подъезжай к трем часам к банку «Южный капитал». Я тоже подъеду к этому времени. Только не опаздывай!

— Поль, ты самая-самая! Я тебя обожаю! — ну чем не повод сейчас наброситься на нее?

И я набросился.

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Большой игрок 2