Я шла, стуча каблуками по просторному фойе до боли знакомого офисного здания.

Не скажу, что я очень скандальная личность. Обычная женщина двадцати девяти лет. Недавно получившая обратно сердце, безымянный палец, четырнадцатую страницу паспорта со второй печатью на ней и девичью фамилию от рождения – Зацепина. Больше не Илларионова.

Развод оказался быстрым и… Ладно, он был болезненным, хотя бывший муж об этом так и не узнал. Жаловаться я не привыкла. Показывать свою боль на публике, разумеется, тоже. Даже мои родители не в курсе, как я люблю этого… мужчину.

«Ну, не вышло, и ладно», – сказала я матери.

Она поверила. А я потом вошла в спальню, куда вернулась на некоторое время, пока не сняла квартиру, и разрыдалась.

Другое дело Семён. Этому гаду было плевать, реально. Я, конечно, тоже сделала вид, что мне всё равно. Но в ответ получить ту же эмоцию, признаться честно, не ожидала и сильно приуныла. Смирилась. Успокоилась.

Фото, сделанные на мобильный, – в корзине, номер удалён, чего не докажешь памяти, чтобы забыла заветные цифры. Хотя набирать ему в пьяном раздрае я не стала. Ни разу с момента официального расторжения брака. Вещи собраны до последней из нашей уютной квартирки. Квартира его, но мы там жили… Ладно.

А всё почему? Не сошлись характерами. И тут вопрос спорный. То ли не сошлись, то ли не хотели этого. Вина на обоих. Поэтому мы её чётко разделили пополам и обвинять не стали друг друга. Заговорив о разводе, мы оба сошлись на том, что это идеальный выход. А ещё говорят, что кризиса трёх лет не бывает. У нас вот был – да сплыл вместе с браком.

Сема, глава отцовской фирмы, дальше стоял у руля. Я, менеджер в фирме по благоустройству домов, принялась за свою работу. Лето. Заказов – море.

И что же привело меня сюда в этот около-августовский день? Правильно! Паника. А паниковать как раз я умела громко.

Противозачаточные таблетки я принимала постоянно, начиная с момента начала половой жизни в двадцать лет. Иногда препараты менялись. Но всё было, в общем-то, постоянно. После развода цикл слегка нарушился. Разумеется, это нормально. В том смысле, что стресс и всё дела. Но когда закончился второй месяц, а моя грудь стала больше привычной «двоечки», красивой и стоячей, – тут неладное закралось в мой мозг. Я не успела подумать о посещении гинеколога, как меня начало тошнить, а любимый мной чеснок в «Цезаре» стал отвратительной гадостью.

– Я, блин, беременна! – воскликнула посреди кухни утром, когда всё это осознание и произошло.

Мама, стоявшая с парой яиц для блинчиков, уронила их под ноги отцу.

– Что? – спросили они вдвоём и уставились на мой живот.

– Я беременна, – повторила, находясь в том же шоковом шоке. – Беременна. Я беременна.

– Мы слышали, – мама подошла и аккуратно посадила меня на стул, который поставил позади папа. – И что будем делать?

Она говорила так последовательно, словно боялась вспугнуть момент. Или меня. Но ответила я вполне серьёзно:

– Убивать Илларионова, а потом рожать.

– Ага. Хороший план. Сейчас водички попьём и поговорим снова.

С последнего супружеского секса прошло примерно недель десять. Всё сошлось и без тестов. Но к врачу сходить, разумеется, пришлось сразу. Поэтому план смерти бывшего мужа пришлось отложить. О том, что я буду делать аборт, речи быть не могло, чтобы сам Семён об этом не подумал после того, как я ему обо всём расскажу.

«А что он подумает, если я его придушу?» – мелькнула забавная мысль.

Пока мы сидели в очереди к врачу с мамой – без неё я идти отказалась, – мы просто молчали. А потом как обухом по голове – обеим сразу и вслух:

– А если двойня?

У меня есть сестра-двойняшка. У моей мамы тоже есть. И у бабули была. В общем, это у нас генетически. Семейное, так сказать.

– Господи, я убью его дважды. Он это нарочно, мама…

– А он-то при чём?

– Не знаю, но я очень хочу обвинить его. Бросил меня, согласился на развод и… – меня понесло от эмоций, – он даже не сказал, что ему жаль. А может, и говорил, но не суть…

Из меня потом потекла нервозность, страхи и вся обида. Я призналась маме в любви к бывшему мужу. В том, что это было очень тяжело. И за эти два месяца я лишь делала вид, что справилась с потерей семьи. Семён, как ни крути, был моей семьёй.

Мама погладила по голове, сказала, что мы со всем разберёмся, и мы вошли с ней в кабинет. Первичный осмотр сказал то, что мы знали и так: беременность есть. А вот УЗИ… оно-то и показало, что двойня – это супер. Ведь когда пошло трансвагинальное УЗИ, плодов насчитали целых три. Да и сердец стучащих – тоже.

Слёз было немерено. Это была радость в первую очередь. Слышать, как внутри тебя в эту секунду развивается крошечная жизнь, пусть и не запланированная, – прекрасно и волнительно. Но радость омрачала ещё одна вещь: что эти дети будут лишь моими. Сёма же останется воскресным папой, даже если будет их очень любить. Если…

После первых нескольких дней переживаний я взяла себя в руки. Мне прописали витамины, я сдала все необходимые анализы, и пришло время решать вопрос с папанькой.

Сестра орала на меня в трубку, чтобы я уделала гада, потому что она разделяла мои эмоции пополам. Родители велели вести взрослый и спокойный разговор. Я же решила выбрать середину: по-взрослому наорать, а потом спокойно поговорить. Я и так на эмоциях – откуда взять это самое спокойствие? У меня будет сразу трое детей. Трое! Как я с ними справлюсь? У меня две груди, две руки – куда третьего девать, когда они все захотят есть или чтобы их покачали?

И вот, я иду по этому самому фойе, стуча маленькими каблуками, отказавшись от любимых шпилек. Поднимаюсь на седьмой, с мыслями о некогда популярной песне «На седьмом этаже…», и выхожу.

Фирма у Семёна и его отца небольшая, но прибыльная. Мы с ним горя не знали… М-да, звучит утопающе.

Подхожу к приёмной, откуда на меня налетает Аллочка.

– Ой, Ольга Степановна, а туда нельзя, – женщина преграждает путь своей объёмной грудью.

– Это другим нельзя, а мне можно и, что самое главное, нужно. Поэтому, Алла Валерьевна, отойдите-ка в сторонку.

Она немногим старше меня, и мы с ней вполне сносно общались. Особенно по вечерам, когда мой муж заседал в кабинете и работал, оставляя меня одну дома.

– Оль, там главы отделов сидят, я серьёзно…

– Серьёзно – это по-нашему.

В драку она не лезла, и я не планировала ничего такого. Всё же я в положении.

Открываю дверь, и возмущённый Семён подскакивает. Затем видит меня. Удивляется. А уже потом по-настоящему сатанеет. И всё это за секунду. Вот он какой!

– Какого чёрта, Оля? Ты что тут делаешь? – голос был громким и строгим.

Помню, ещё в самом начале наших отношений мы играли в ролевые игры, и он этим самым голосом многое приказывал сделать. Кхм, сейчас не об этом.

– О, ты даже не представляешь, какого, – говорю с дикой улыбкой на губах, заставляя его посмотреть на меня с подозрением.

– Можете идти, я сообщу о новой встрече, – заявляет бывший муж, от которого так тяжело оторвать взгляд.

Мужчины встают и спокойно выходят из кабинета. Когда дверь закрывается, Семён садится в своё кресло и, приняв позу главного в этой комнате, смотрит на меня.

– Ну? Зачем ты пришла? Отвлекла от работы, от важного, между прочим, совещания.

– Не переживай, я в курсе, что у тебя каждое совещание очень важное. Так было всегда, ведь так?

– Мы будем говорить о нашем браке спустя два месяца после его расторжения?

– Ха, – снова улыбаюсь, подбирая слова. – Мы о многом будем говорить. Но не о браке.

«Во всяком случае, не сейчас».

– Тогда скорее, я работаю, – и берёт какие-то бумажки для вида.

– Ладно, – пожимаю плечами и выдаю как на духу: – Мы с тобой беременны, дорогой.

Он как сидел, так и сидит. Только эмоции на лице меняются.

– Чего? Что значит… Кто мы?

– Мы, – тычу на него и на себя указательным пальцем. – Я и ты.

– Какого… – теряется внезапно и пытается встать с кресла, но тут же опускается на место.

Затем его глаза опускаются на мой живот, и я кладу на него обе ладони.

– Тройня у нас, Сем.

Шок – это по-нашему.

Бывший продолжал смотреть на мой живот, словно оттуда уже сейчас выскочат трое младенцев. Но состояние понять было можно. Я была в таком же, а может, до сих пор не отошла. Но, глядя на него, мне почему-то становится легче.

– Тройня, это типа… Один, два, три или…

– Ага. Трое детей, Семён. Если ты думаешь, что я не в состоянии офигевания, то будешь заблуждаться. Это такая же новость, как и для тебя.

– Но как такое возможно?

– Ну вот, бывает.

– А трое почему? Я не понимаю…

– Ну, если ты помнишь, у меня генетически заложено. А третий, скорее всего, из-за сбоя в организме. Я меняла противозачаточные не так давно. Так что… Не знаю. Результат мы уже знаем.

– Охренеть, – он трёт лицо и смотрит в потолок, подняв голову.

– Да, да.

– Ты это… Садись, что ли, – подскакивает, обходит свой большой стол и предлагает стул.

– Спасибо.

Когда я уже сижу, он, как предполагалось, не отходит сразу, а снова замирает над животом.

– Трое, – повторяет в шоке и нажимает на интерком. – Алла, воды принеси нам.

Вернувшись на своё место, он складывает руки у своего лица и долго молчит. Секретарь вносит воду, ставит её перед мужчиной, затем выходит. И он ничего из этого даже не замечает, смотря в одну точку. Только опустив глаза, он замечает бокалы.

– Будешь? – двигает ко мне, и я соглашаюсь.

– Спасибо.

Мы пьём прохладную жидкость в тишине, прежде чем начинаются первые вопросы.

– И что нам делать? Ты же не… надеюсь…

– Если ты про аборт, то нет. Я не буду его делать ни в коем случае, – заявляю строго и надеюсь, что он разделяет со мной моё мнение.

– Фух… – он вполне осознанно выдыхает свои опасения, а я вместе с ним. – Ладно. Я рад, что ты решила оставить их. Тогда… нам надо… Чёрт возьми, Оля, я сейчас в шоке и не знаю, что сказать и вообще что делать.

– Ну, я эту стадию прошла некоторое время назад.

– Повезло тебе.

М-да уж. Везение? Только развелась и сижу перед бывшим беременная. Ничего не скажешь.

Пока он приходит в себя, встаёт со своего кресла и прохаживается по просторному кабинету, я смотрю в окно. На принятие ситуации может уйти много времени, так что я подожду. Мы же не о наволочках говорим, которые достаточно просто вернуть тому, кто их купил во время брака. Дети не исчезнут.

Семён подходит к тому месту, где сижу я, и облокачивается на стол рядом, поэтому мне приходится повернуться и задрав голову смотреть на него.

– Ты же пришла мне рассказать, или у тебя есть какое-то предложение? Решение?

– А ты, я смотрю, зришь в корень.

– Оль, вообще не до юмора.

– Ну, мне тоже не смешно. А ты юмор никогда и не понимал, как будто. Ладно, не об этом сейчас. Я пришла сказать тебе о детях и о том, что я одна с ними не останусь. И ты отложишь на время свою личную жизнь, как и я, чтобы быть рядом и помогать.

– Ну… я вроде как не отказываюсь.

– Вот и славно. Я не хочу скидывать заботу о наших детях на свою маму. И, признаюсь честно, если бы это был один ребёнок, то я бы просто рассказала о своём положении и не настаивала на твоём полном участии. Но их трое, и это тройная ответственность. Наша с тобой ответственность.

Семён стоит на том же месте и смотрит так странно, что мне становится немного неуютно. Не знаю, что вообще означает этот его взгляд. Потому что потом он хмыкает.

– Что?

– Знаешь, а тебе уже идёт беременность, вся такая глубокомыслящая стала.

– А раньше я мыслила не так глубоко, верно я поняла твои слова? – мои брови взлетают чуть ли не до линии роста волос.

– Ну, что-то типа того, – мужчина отталкивается и пытается уйти, но я быстро поднимаюсь и, хватая его за галстук, останавливаю.

– Осторожней, Илларионов, – шепчу ему на ухо, подвинувшись очень близко к его лицу, почти впечатавшись в его тело. – Я сейчас очень нервная и беременная, такую меня ты никогда не знал. Даже я себя такую не знаю. Аккуратней, – шепчу уже на ухо последнее слово.

Так как говорить пока что больше не о чем, я разворачиваюсь и иду к двери.

– Оль, – останавливает меня муж… бывший.

– Да?

– Спасибо, что пришла и рассказала мне всё, – звучит его неожиданное признание в спину, так как я не обернулась, но в этот момент я всё-таки смотрю на него и, кивнув, выхожу за дверь.

– Пожалуйста, позвони мне, чтобы обо всём поговорить, – доносится его просьба.

– Я позвоню.

Алла Валерьевна смотрит на меня с подозрением, а я лишь подмигиваю ей и иду своей дорогой.

На улице я внезапно ощущаю себя лёгкой, улыбаюсь, но затем мне почему-то становится интересно – нашёл ли мой бывший муж себе женщину за эти два месяца? Ведь это мне было тяжело – отпускать любимого мужчину. Он ставил подпись на бумажке о разводе с просто женщиной, которая была его женой три года, и не более.

И всё моё настроение внезапно летит в тартарары.

Оказавшись в квартире, я не перестаю думать о бывшем муже, поедая сметану, которую мне захотелось съесть прямо из банки. Но дело это не решает, появляется лишь чувство насыщения лакомством, а голова по-прежнему кипит.

Я должна знать наверняка.

Нет! Я обязана знать наверняка.

Потому что иначе… я и не знаю. Это будет очень странно. Кем я буду себя ощущать в таком случае? Приходить к нему с детьми, пока он зацеловывает другую на их же глазах? Фу. Не хочу так.

Хотя, как по-другому может быть? Семён не будет всю жизнь один. А я? И я, наверное, тоже. Ну и что, что трое детей за раз. Все справляются, и я справлюсь.

Доев сметану, я ложусь, продолжая парад жалости к себе самой. А лежа думать так приятно и спокойно, что в итоге я просто засыпаю. Сонливость! Вот и причина её. Тройная. Бинго.

Остаток дня, когда я уже проснулась и бодрствовала, прошёл в ежечасной попытке позвонить или написать бывшему мужу. Но что-то меня останавливало, и в итоге я легла спать уже глубокой ночью с телефоном в руке, надеясь, что он, точно так же как и я, мучился от попытки переступить через странную и совершенно неуместную гордость.

Но каково было моё удивление утром. Ведь когда я встала по привычному будильнику, не чувствуя себя выспавшейся и отдохнувшей совершенно, меня ожидало голосовое сообщение от Сёмы.

«Привет. Извини, что так рано. У тебя всё в порядке? Я тут подумал о том, что я должен позаботиться о твоём питании, витаминах и… Ну, знаешь, всё, что тебе необходимо. Позвони, как проснёшься или будешь свободна. Нам нужно будет выбрать время и съездить к врачу, а потом в магазин. Или пришли мне чеки, если… не хочешь, чтобы я был там, я всё оплачу. Но я бы хотел тоже быть рядом, пока ты проходишь врачей…» – протяжный вздох. – «Ладно. Позвони».

– Ох, – падаю на подушку. – И что тебе ответить?

«Привет. Спасибо за твоё участие».

Перечитываю и снова чувствую себя очень плохой девочкой, стервой даже.

«Привет. Спасибо за твоё участие, я это ценю».

– Вот. Так уже лучше.

Отправлено. Доставлено и… тут же прочитано.

– Хм.

Собираюсь на работу. Затем, собственно, работаю. В обед с девчонками спускаемся в кафе на втором этаже. Я пока что никому не сообщала о своём положении. Как-то… страшно говорить так рано. Только главному, чтобы был в курсе. Но у нас тут команда дружная. Запа́р не бывает, так как если одна справилась с делами быстрей, она просто спрашивает, нужна ли кому-то другому помощь. В следующий раз к ней придут, не спрашивая, и помогут в ответ. Но при этом мы не лучшие подруги. Мы добрые коллеги, а это немало.

К пяти мы уже с сумками спускаемся в лифте. А через пару минут, оказавшись в застеклённом фойе бизнес-центра, я встречаюсь взглядом с бывшим мужем.

– Ты говорила, что вы развелись, – шепчет одна из девушек, и я даже не знаю, кому принадлежал этот голос, потому что сама не ожидала его появления.

Он стоит, весь такой красивый. Такой… не мой.

Внутри всё сводит от тоски, но я не даю этой эмоции вырваться наружу, пока иду к нему навстречу.

– Всем пока, – прощаюсь легко, будто свинца по моим венам течёт минимальное количество, а тяжесть в конечностях только кажется.

Когда я останавливаюсь напротив Семёна, он, не отрываясь, смотрит на моё платье. Оно широкое, с поясом под грудью, так как при тройне лучше пораньше отказаться от узкой одежды, да и лето, чёрт возьми.

Упс. Я сейчас выругалась мысленно.

– Сем? – зову его, и он, отвлекаясь, сталкивается со мной взглядом.

– М?

– Привет.

– А… Привет. Извини. Задумался, – хмурится и суёт одну руку в карман, и звенит там ключами.

Нервы?

– О чём же? Они не скоро выпрыгнут из меня, у тебя есть время подготовиться к детскому армагеддону, – улыбаюсь своей шутке, погладив слегка живот.

– А сама-то готова? – его тон из тех, что берут на слабо, а лицо…

Да он меня подкалывает? Надо же, всегда серьёзный такой, а тут… Хотя со мной он часто был таким, но не последнее время до развода.

– Посмотрим, кто в итоге из нас двоих больше готов будет.

– Ага.

– Ты приехал за мной? Или был рядом, или…

– За тобой, – останавливается поток моих слов. – Прокатимся по магазинам. Может, что-то тебе нужно?

– Ну… – я быстро пролистываю закладки в своей голове и нахожу пару совершенно неважных мелочей, но они сейчас очень нужны. – Есть кое-что.

– Отлично, – он вытаскивает ключи и начинает идти к выходу. Открывает мне дверь, затем, придержав, пропускает. Так же и с машиной. Всегда галантный. Этого не отнять.

Пока мы едем в торговый центр, я всё думаю, что сказать, но как-то тему не найду.

– Это так странно, да? – первым сдаётся мужчина, приковывая всё моё внимание к словам.

– Дети – это не странно. А вот в контексте разведённых супругов – да.

Семён не отвечает мне до самого конца поездки.

Внутри мы не идём в определённые магазины. Мы скорее… да, мы, наверное, больше гуляли, чем приехали по каким-то важным покупкам.

А потом, совершенно случайно, мы перестаём быть разведёнными. Бывшими. Мы становимся просто Олей и Семёном, которые когда-то встретились и полюбили.

Я примеряю разные вещи для беременных, а он делает вид, что представляет меня с большим животом.

Мы заглядываем в детский магазинчик с милыми и такими чудесными вещами.

– Боже, посмотри. Я такого розового и нежного никогда не встречала.

– Давай купим? – предлагает он.

– Ну нет. А вдруг у нас три мальчика родятся? Куда их потом девать?

– Тогда мы купим на трёх девочек и трёх мальчиков. На всякий случай.

– Что? Ты с ума сошёл, – смеюсь и перехожу ко второй стойке, где снова почти падаю в обморок от ми-ми-мишности.

– Мы будем сумасшедшими родителями, – вдруг чеканит Семён.

– Ты думаешь?

– Уверен, – задумавшись, изрекает, будто древнегреческий философ. – У нас будет трое детей, и мы будем каждого баловать. Это нас в итоге и погубит.

– Согласна, – смеюсь вслух.

– У вас тройня? – внезапно слышится голос продавщицы. – Поздравляю. У нас часто бывают комплекты одинаковые, но с разным полом, чтобы хватило каждому.

– Спасибо, но мы пока что не знаем, кто там есть кто. Как только придёт срок, обязательно к вам заглянем, – отвечаю ей и, взяв под руку му…

Ох, я уже начинаю забываться рядом с ним, а это плохо для моего сердца.

Решив поужинать сразу же на месте, мы выбираем ресторан европейской кухни, но я внезапно вспоминаю о белье, которое хотелось бы поудобней, так как мои бёдра становятся шире. Всё же два месяца беременности.

– Эм, ты можешь пока что пойти и занять столик. Сделать заказ, не думаю, что я тут буду долго, – говорю перед входом в магазин нижнего белья.

– Ну почему. Я пойду с тобой.

– Уверен? – смотрю на него удивлённо.

– Уверен, – и тут же идёт внутрь.

Перебрав достаточное количество вариантов, предложенных менеджером, я останавливаюсь на некоторых из них и иду в примерочную.

– Если понадобится помощь – зови, – слышу из-за ширмы его голос.

– Уверена, ты бы помог мне с любой деталью.

– Главное – позови, Оль.

– Обязательно, – отвечаю, а сама прикусываю губу, убирая эту дурацкую улыбку с лица.

Каждый комплект мне понравился, и, примеряя последний, Семён снова даёт о себе знать.

– Ну что там, смотреть уже можно?

– С чего бы?

– Как? Даже не покажешь? Вдруг я увижу что-то… со стороны.

– Обойдёшься, Илларионов.

– Эх, как скажешь.

Выйдя из бутика, мы, наконец, попадаем в ресторан. Сделав заказ, Сёма уходит к машине и оставляет в ней наши покупки, так как ему нужно было купить белую рубашку и галстук. С чем я ему успешно помогла.

Когда он возвращается, нам как раз подают салаты.

– О, я успел.

Набрасываемся на еду, словно оголодавшие.

– Ты что, не обедал?

– Не-а. Забыл. Дела решал заранее, чтобы пораньше к тебе уехать.

Внезапно эта жертва становится уколом, и мне становится больно.

Почему же в нашем браке у него не находилось времени для нас двоих. Куда подевались эти ужины и разговоры, эти улыбки и… само счастье? Где мы оставили это всё? На какой остановке забыли?

– Оль?

– Я сейчас. Мне нужно в уборную.

Сбегаю, конечно же. Потому что глаза на мокром месте. Стоит поговорить, но не здесь, когда я могу в любой момент разреветься на глазах у людей.

Ох уж эти эмоции и гормоны.

Пока я пыталась с собой совладать, в двери постучали и тут же вошли.

– Оль? Всё в порядке? – конечно, это был он.

– Да… Тебе не стоит тут быть. Это…

– Я знаю, что это женский. Решил, что тебе стало плохо. Если хочешь, можем взять еду с собой и поужинать дома.

«Дома».

Так звучит просто. И мы снова не делим всё на «я» и «ты». Но так нельзя. Потом же снова будет больно.

– Я знаю, что нам нужно поговорить, – снова продолжает он, встав напротив. – Я знаю. Решай. Можем поужинать, затем поехать к тебе или ко мне, или наоборот, неважно.

И я киваю.

– Хорошо. Давай поужинаем сначала. Я тоже очень голодна, на самом деле. Не уверена, что готова терпеть до дома.

– Мне подождать тебя за дверью?

– Нет, ступай. Я быстро, – благодарно улыбаюсь и жду, когда мужчина выйдет за дверь.

Вымыв руки, я включаю только холодную воду и прикладываю тыльную сторону ладоней к щекам, чувствуя, как они горят. Но внезапно меня пугает откуда-то из-за угла появившаяся старушка. Элегантная такая. В чёрном платье и ожерелье из крупного жемчуга.

– Кажется, этот молодой человек очень раскаивается в том, что он сделал, – говорит она, подходя к раковине рядом со мной.

– Мы оба сделали.

– Вот как? И что же?

– Потеряли друг друга, – жму плечами, смотря на своё отражение, затем на неё, пока в животе так сильно сводит от боли.

Она следит за каждой моей эмоцией, как будто точно угадывает любую её ноту.

– Но очевидно, что это было тоже большой ошибкой с обеих сторон.

– Это не вопрос?

– Нет. Это то, что я увидела. Он мужчина, и это порой многое объясняет.

– Даже не знаю, – стараясь не заплакать, улыбаюсь. – Мы в разводе каких-то два месяца, и в то время он показал всем своим видом, что ему всё равно.

– А ты?

– Я… я просто делала всё, чтобы не проиграть, – отвечаю и понимаю, насколько глупо это звучит.

– Вижу, ты уже поняла, что в твоих словах было неправильным. Но у меня вопрос.

– Давайте, – усмехаюсь по-доброму.

– Ты боялась проиграть. Как тебе твой выигрыш? Понравился? Ответь на этот вопрос и найдёшь ответ на многие из тех, что были заданы до.

Я остаюсь на месте, а она выходит, медленно переставляя ноги и стуча низкими каблучками.

Когда я оказываюсь в зале ресторана, я вижу, как та самая старушка идёт под руку с таким же стареньким дедушкой, и при этом они выглядят настолько влюблёнными, что я, не сдержавшись, улыбаюсь.

– В порядке? – спрашивает Семён, стоит сесть напротив.

– Да. Пора поесть.

Надо признаться, я съела абсолютно всё. Но как бы ни хотела, на десерт меня уже не хватило.

– Боже, я так хочу его хотя бы попробовать, но я чувствую, что это станет последним, что я смогу затолкать в себя, прежде чем разойдусь по швам.

Он смеётся и просит упаковать оба кусочка с собой. И как только нам их отдают в красивом фирменном пакете ресторана, мы уезжаем.

– Эту квартиру ты снимаешь?

– Да.

Оглядываясь, смотрю на привычные моему глазу метры.

Он относит пирожное на стойку кухни, а я иду быстро переодеваться, потому что не люблю ходить по дому в одежде, в которой выходила на улицу.

Сменив платье, я выхожу к бывшему мужу, который на тот момент рассматривал стеллаж с книгами.

Он оглядывает меня с головы до ног и улыбается моим пушистым собачкам на ступнях.

– Пальцы мерзнут, – подхожу к дивану и сажусь на него, поджав под себя ноги.

– Я знаю, что они у тебя мерзнут, – отвечает и оказывается рядом, сев не очень далеко от меня, хотя диван большой.

Атмосфера внезапно меняется, и мы словно обнажаемся с каждой секундой друг перед другом.

– Давай, – протягивает руку, и я сразу понимаю, чего он хочет.

– Не стоит. Сейчас всё будет хорошо.

– Они никогда не согреваются без моих рук.

И это правда. Вот только я уже давно согреваюсь в одиночестве, даже когда ходила ещё под его фамилией.

Медленно привстав, я вытягиваю ноги и вверяю их его рукам. Таким сильным и заботливым. Тёплым…

Сёма снимает мои домашние тапки и принимается растирать мягко и аккуратно пальцы.

А потом… задаёт неожиданный, но важный вопрос. Вопрос, который должен был прозвучать гораздо раньше.

– Что произошло с нами, Оль?

Его руки продолжают массировать мои пальцы, переходя чуть выше. А я, так много думавшая о подобном разговоре, внезапно не знаю, что ответить. Но и молчать больше не хочу. Сколько можно?

– Не знаю. Просто это произошло, и всё. Мы замолчали внезапно и перестали слышать.

– Но я не понимаю как. Не помню, когда всё стало таким.

Действительно не помнит, или ждёт, что я открою глаза? Но ведь я сама не уверена в том, что знаю ответ на вопрос.

– Ты взял управление фирмой и… Меня в твоей жизни стало очень мало. А я перестала бороться. Мы оба это сделали. Только у тебя хватило хладнокровия разорвать всё в один присест, а не задать эти вопросы тогда, прежде чем по живому.

– Мне? – его глаза впиваются в мои и сверлят дыру размером с космос. – Ты думаешь, мне было легко? Всё, что я видел, – это равнодушие от тебя, и потому решил, что не имеет смысла продолжать брак, который ни одного из нас не делает счастливым.

– Ты ошибся в своих выводах. Я подыгрывала тебе, вот и всё.

– Подыгрывала?

– Да, – отворачиваюсь, чтобы не смотреть на него. – Глупая гордость была тогда важнее откровенного разговора и признаний в чувствах. Вот и…

Замолкаю, закрывая лицо, потому что так неуместны сейчас слёзы. Только сели говорить, а я уже образую солёные моря.

– Тише… ну ты чего? – он садится прямо возле меня, и я внезапно оказываюсь на его коленях, в его объятиях. – Тише, родная моя. Тише… Мы всё исправим. Мы всё сделаем правильно, слышишь?

Я слышала, но горечь стояла у самого горла и всё делала таким горьким.

– Как мы это сделаем, Семён? Как? Ради детей? Но сколько это продлится? Месяц или два? Или снова три года, а потом то же самое. Вот только тебе придётся оставить при этом не только меня, когда будешь уходить. Нас будет уже четверо. Так нельзя…

Он молча слушал. Потому что, видимо, знал, что плотину прорвало. И пора проговорить всё, что смоталось в огромный клубок из недосказанных слов и боли.

– Снова то же самое будет… Ты оставишь меня одну, сам уйдёшь в работу. А я буду вновь слишком гордой и уставшей, чтобы это выяснять. Потом развод и… А тут будет болеть, – указываю на сердце. – Опять болеть, только в три раза больше. Эти дети… Нет, не надо ради них. Мы не станем счастливыми ради них. Мы будем измотаны, и это не пойдёт на пользу никому. Не хочу… Отпусти…

Пытаюсь слезть с его ног, но он не позволяет, и я поднимаю голову, чтобы протестовать. Сталкиваюсь с бездной обожания, любви и какого-то безграничного счастья, перемешанного с грустью.

– А… – но он не позволяет мне договорить.

Семён обхватывает мой затылок и целует мои губы один раз.

– Боже, я так скучал по твоим губам… – почти стонет, произнося эти слова. – И по тебе…

Прижимается своим ртом к моему второй раз. А когда я обхватываю его лицо своими ладонями, уже неважно, кто целует кого.

Мы тонем в нежности и потерянной страсти. Мы ругаемся в этом поцелуе и выясняем отношения. Срываем одежду – предъявляя претензии. А потом снова и снова доказываем друг другу что-то руками и лаской обнажённых тел.

Когда я лежу, восстанавливая своё дыхание, наслаждаясь его тёплыми пальцами на своём животе, я слышу, как мир пробуждается внутри меня и наступает почти покой.

– Мы больше не будем молчать, Оль, – шепчет, целуя мою кожу, Семён. – Ни единого раза, когда будет важным что-то сказать, мы будем говорить громко, чтобы быть услышанными. И не будем пренебрегать друг другом. А ещё – уважать и ставить на первое место нас, а не других людей или обстоятельства, дела.

Перевожу взгляд на мужчину, и мы долго смотрим, не отрываемся от лиц друг друга.

– Сложней всего мне дался тот холод, который ты видел при разводе и до него. Я была так зла и обижена, что забыла о том, что я могу просто сказать тебе всё это и получить ответ. Прости за это.

– И ты прости, – придвигается чуть ближе и целует обнажённое плечо. – И это не только ради наших детей, Оль, – чувствую, как его рука мягко опускается на живот, и чувствую, как счастье оживает внутри меня и расползается по клеткам моего тела и души. – Я как мужчина был обязан что-то сделать, а не отпускать, милая. Это я виноват в произошедшем, и я буду стараться заслужить твоё прощение.

– Прекрати, – улыбаюсь, потому что на самом деле я хочу, чтобы мы оба боролись и всегда побеждали, но крепко держа друг друга за руки.

Семён приподнимается и, перенеся свой вес на один локоть, смотрит на меня долгим и совершенно нечитаемым взглядом. Мне бы смутиться, ведь он успевает рассмотреть, кажется, каждую мелочь, изменившую моё тело. А прикрываться я не вижу смысла от человека, который и без этого знает каждый миллиметр своей женщины.

Когда блуждание жадных глаз прекращается, а слов от него я так и не слышу, остаётся говорить лишь мне.

Трогаю его кончиком указательного пальца. Веду непрерывную линию до шеи и возвращаюсь обратно.

– И что же нам делать, Сем? Что, если это просто эйфория и какая-то попытка загладить вину, принимая ответственность?

– Ш-ш-ш, – тут же останавливается поток бурных мыслей. – Есть только один вопрос, который решит твои сомнения.

– Так просто? – ухмыляюсь по-доброму.

– Именно. Зато действенно.

– Тогда задавай его.

– Ты всё ещё меня любишь?

Мне не нужно думать над ответом. Не нужно ставить драматичные паузы между словами. Я хочу ответить, и всё.

– Люблю.

– Вот и отлично, – следует его ответ, и больше ничего.

– Эй, – толкаю его в плечо.

– Что?

– Я жду ответных признаний.

– О, а я не сказал?

– Очень смешно, – не успеваю насупиться и отвернуться, как он прижимает меня к дивану и шепчет в губы:

– Ну конечно, я тебя люблю, Оль.

– И… – пытаюсь вставить свой уточняющий вопрос, но Семён перебивает короткими признательными поцелуями, двигаясь всё ближе к моим губам.

– И буду любить.

– И…

– И больше никогда тебя… вас не отпущу.

– И…

– И буду рядом.

На глазах образуются не такие уж внезапные слёзы.

Мы совершаем ошибки каждый день. Глубокие и важные, крохотные и довольно малозначительные. Но такова жизнь.

Мы свои осознали, наверное, уже давно. Да только признаться в них так и не решились, пока жизнь не столкнула нас с бывшим мужем нос к носу. А может быть, в этом не было какого-то глубокого замысла вселенной. Может быть, наши маленькие дети, которых аж целых трое, решили, что им важно расти в полноценной семье? Может, они не были согласны на «воскресного» папу?

В любом случае, кто бы ни задумал такой поворот судьбы, я благодарна каждой минуте, что он нам всем подарил.

После нашего перемирия мы погрузились в собственный мир. Не говоря никому из родных о том, что мы снова вместе. Первым делом мы решили снова открыть букетный период. Правда, состоял он не совсем из конфет и цветов. Цветы были, а вот сладкого совсем не хотелось. Наш новый букетный период был малосольным и сырным. Очень сырным и вкусным до безумия. А ещё авокадным, который я вдруг полюбила.

К этому мы добавили обустройство огромной детской в квартире, которая снова стала нашей общей. Но, как сказал мой муж (мы расписались почти сразу), этот дом всегда был нашим, просто я на время его покинула и вернулась. А без меня уютным быть он перестал.

Долго скрывать наш новый романтический лад не получилось. Сначала мама Семёна приехала внезапно к сыну. Потом мои не нашли меня на квартире, приехав без предупреждения. Так как её давно снимали другие люди, пришли искать к Сёме.

Но кусочек тишины мы отвоевали.

– Я так рада, что вы снова с Семёном сошлись.

– Не из-за детей, – уточняю для сестры и мамы, проходя по очередному этажу торгового центра.

– Конечно, нет, – тут же соглашается мама. – Семья из-за детей – это хлеб без соли. И как я раньше не увидела, что ты его любишь?

– Ой, ма, – возмущается сестра. – Я тебя умоляю. На лбу красную надпись не заметила?

– Какую надпись?

– Такую. «Люблю бывшего мужа» – вот какую.

– Ой, ты сейчас наговоришь тут, Нострадамус.

– Я твоя сестра, ау. Я всё знаю, – она щипает меня в бок, и под мой визг уносится в магазин, словно что-то там увидев.

За лето я округлилась прилично. К октябрю стало сложнее передвигаться, потому что дети росли в умеренном темпе, но по сроку. А в конце декабря я родила двух сыновей и дочь, на четыре недели раньше обычного срока, что является нормой для многоплодной беременности.

Удивительно часто люди задумываются о том, что же такое счастье?

А ведь и правда, что?

Крик младенца? Слёзы мужа, впервые поднявшего на руки сразу двух детей? Или же первое кормление малыша?

Счастье – это каждая мелочь, которую кто-то другой сочтёт обыденной. Не придаст значения. Счастье – это он и трое детей, рождённых в любви. И более того, зачатые тоже в ней, просто… слегка потерянной в суете обид двух взрослых, но нерешительных людей.

– Это их первый Новый год, – Семён, улыбаясь, поднимает сыновей ближе к своему лицу и целует каждого в мягкую и пухлую щёку.

Я держу нашу малышку и делаю то же самое. Затем мы делаем полшага вперёд, чтобы поцеловать друг друга.

– С Новым годом, милая.

– С Новым годом, родной.

И, как по волшебству, первым начинает плакать Саша, за ним вторит Антон, и, чтобы не отставать от братьев, Анютка.

– Вот и наши поздравления от детей подоспели, вовремя, – смеёмся и в голос запеваем, убаюкивая: «А-а-а… А-а-а…».