[xyz-ips snippet="Card"]<h2>Содержание книги</h2>Невысокий деревянный причал лесной деревушки Ольховка медленно согревается в солнечном августе. Там, где воздух пахнет травой и озером, а время словно течет медленнее, встречаются двое: Иван Морозов — строгий, выносливый майор с серыми, как озеро, глазами, и Алена — юная девушка, окутанная теплом родной деревни, с легким белым сарафаном и ромашковым венком в волосах. Их судьбы пересекаются не случайно, как переплетение двух потоков в реке, которая сама по себе хранит тайны и обнажает глубины души.
Иван Морозов — человек, от которого невозможно спрятаться, даже когда хочется убежать от суеты больших городов и тяжелых будней. В двухнедельном отпуске в глухой деревне он ищет покой и отдых, но оказавшись лицом к лицу с Аленой — озорной девчонкой, чьи синие глаза пылают страстью и сомнениями, он сталкивается с испытанием собственной силы и уязвимости. От замкнутого, скромного майора требуются не только выдержка и опыт оперативной работы, но и умение слушать сердце, разбуженное неожиданной любовью.
Алена, дочка московского олигарха, оказавшаяся в деревне почти случайно — но случайность ли это? — начинает видеть мир по-новому, оставляя позади коктейли вечеринок и искусственные маски городской жизни. В тесном кругу местных, она познает, что значит быть собой, без лишних социальных ролей, и учится бороться с внутренними страхами и сложными отношениями. Здесь, среди коз и огорода, она встречает и принимает непостижимую силу настоящих чувств, которые не поддаются расчету.
Между Иваном и Аленой разворачивается история, в которой переплелись не только любовь и страсть, но и призраки прошлого: ложь, интриги, неожиданные открытия о трагедии в местном клубе, где скрывались не только алкогольные забавы, но и тени криминального мира. Иван сталкивается с попыткой похищения Алены, с подставами и испытаниями, которые заставляют его взглянуть на свою жизнь под другим углом. Алена же перестает быть просто «принцессой» из столицы — она становится женщиной, умеющей принимать решения и бороться за свое счастье.
В книге раскрываются ключевые мотивы — конфликт между городом и деревней, взрослением и принятием себя, борьбой за свободу и искренность чувств. Тонкое переплетение традиций и современной жизни задает основу для эмоционального напряжения, а герои делают выбор, который меняет их навсегда. Их отношения построены на доверии, уважении и совместной борьбе с внешними и внутренними демонами.
Именно здесь на берегу реки, под звездами и в шорохе травы, рождается настоящее — без масок и притворства. День за днем меняется и Иван, становясь не только сильным офицером, но и любящим мужчиной, и Алена, расставаясь с ролями и страхами, обретает голос и крылья.
Автор мастерски вплетает в повествование атмосферу летнего деревенского утра, звуки ночных тусовок и жаркие встречи в бане, отображая переливы души героев. Горечи и радости, сомнения и откровения — всё это — части единой мозаики, которая складывается из живых диалогов и острых переживаний.
«Горячее лето майора Морозова» Ольги Дашковой — это не просто встреча двух сердец, а сказание о поисках истины в себе и другом, о том, как сильные чувства могут разрушить стены одиночества и открыть двери к новому началу. В каждом вздохе чувствуется жар любви, горечи и надежды, заставляющий задуматься о собственной жизни и желаниях.
Когда последний закат красит небо, а тишина становится глубже, понимаешь — эта история оставит след в душе, напоминая, что настоящее счастье — в простом человеческом тепле и смелости быть собой.
Жизнь научила меня одной простой истине: никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Вот и сейчас, сидя в кустах на берегу реки с удочкой наперевес, я размышлял о прелестях тишины и одиночества.
Утренняя рыбалка – это как медитация. Только ты, река и полная безмятежность. Полный кайф.
Солнце только-только выползало из-за горизонта, роса блестела на траве, а комары, кажется, решили дать мне передышку после ночной атаки. Я сидел в своем укромном месте уже второй час, полностью сливаясь с окружающей природой. Два небольших окунька в ведре – не бог весть какой улов, но для ухи хватит.
Деревенька Ольховка, куда я сбежал от московского шума на две недели отпуска, оказалась именно тем, что доктор прописал. Тишина, покой, никаких тебе оперативок, погонь и перестрелок. Только я, речка и верная бутылочка холодного пива в рюкзаке.
Домик у реки, который я снял у местной бабы Зины, был прост, но уютен. Старенький сруб, печка, скрипучая кровать и главное сокровище – настоящая русская банька на заднем дворе. После вчерашней первой помывки с веником я чувствовал себя заново родившимся.
Тишину разорвал пронзительный женский голос где-то совсем рядом:
– Серега, ты не представляешь, что за дыру они для меня выбрали! Это же ДЕРЕВНЯ! Самая настоящая! Здесь даже нормального интернета нет и дорог!
Вздрогнул от неожиданности. Голос доносился из-за кустов справа от меня. Кто-то очень громко разговаривал по телефону. Инстинкт спецназовца сработал мгновенно – я замер, превратившись в часть пейзажа.
– Да, блин, две недели! Целых две! – продолжал возмущаться голос. – Все из-за той дурацкой вечеринки. Подумаешь, разбила пару антикварных ваз, устроила в папином кабинете фотосессию в нижнем белье и напустила в бассейн пены… А теперь я здесь, у бабы Зины. Представляешь, она варит кисель, доит козу и заставляет меня помогать!
Мысленно я посочувствовал бабе Зине. Похоже, моя домовладелица получила на свою голову незапланированную гостью.
– Серый, ну приезжай, забери меня отсюда! Я не выдержу здесь и дня! Тут комары размером с воробья, а вчера я видела жабу! НАСТОЯЩУЮ ЖАБУ! Фу! И тут какой-то мужик в соседнем домике поселился, представляешь? Бабка сказала – майор из Москвы, на отдых приехал. Наверняка старый, лысый и с пузом! – девица звонко рассмеялась.
Я поморщился. Старый? Лысый? С пузом? Да мне всего тридцать четыре! И пресс у меня, между прочим, до сих пор кубиками. Многие двадцатилетние позавидуют.
– Что значит «не можешь приехать»? У тебя же есть машина! А, понимаю… Твоя мамочка не разрешает? – в голосе зазвучала издевка. – Серый, тебе двадцать два года! Ты мужик или кто? Ладно, перезвоню позже. Сейчас пойду искупаюсь, жара начинается. Тут хоть речка чистая… Пока!
Услышал, как она бросила телефон, потом зашуршала одежда. Мне следовало обозначить свое присутствие, но какое-то дьявольское любопытство удержало меня на месте. «Сейчас она уйдет, и я продолжу рыбалку», – подумал, аккуратно перехватывая удочку.
Но вместо удаляющихся шагов я услышал плеск воды. Очень близко.
Неужели она решила купаться прямо здесь?
– Ух, холодная! – раздался возглас, за которым последовал еще один всплеск.
Клев в этот момент, как назло, прекратился, и я решил потихоньку свернуть свою рыбалку, чтобы не смущать купальщицу. Но когда я начал осторожно складывать удочку, в поле моего зрения через просвет в кустах мелькнуло что-то бледно-розовое.
А затем я увидел то, чего совершенно не ожидал увидеть в пять утра на тихой деревенской речке.
Прямо напротив меня, метрах в десяти от берега плескалась полностью обнаженная девушка. Солнечные лучи играли на ее мокрой коже, длинные светлые волосы прилипли к плечам, а стройное тело буквально светилось в утренних лучах.
Это было как сцена из кино – идеальная, сюрреалистичная.
Замер, понимая, что оказался в крайне неловкой ситуации. Надо было кашлянуть, окликнуть, как-то дать о себе знать раньше. Теперь же любое мое движение будет выглядеть как подглядывание. Да оно, по сути, так и есть.
«Твою дивизию», – мысленно выругался, чувствуя, как тело предательски реагирует на увиденное. Тридцать четыре года, а веду себя как подросток!
Закрыл глаза, сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Нужно было незаметно уйти, пока ситуация не стала совсем неприличной. И пока мой стояк не стал ярко выраженным, а слюни не потекли по подбородку.
И тут, как по закону подлости, моя удочка выскользнула из рук и с громким треском упала на берег.
– Кто здесь?! – испуганно вскрикнула девушка.
Открыл глаза и увидел, что она уже по плечи погрузилась в воду и смотрит прямо в мою сторону.
– Маньяк! – завопила она, увидев меня. – Помогите! Насильник в кустах! Люди!!
– Да какой я маньяк?! – не выдержал я, поднимаясь во весь рост и выходя из своего укрытия. – Я тут рыбачил с пяти утра! Это ты пришла на мое место!
– Ах ты извращенец! – не унималась она, плеская водой. – Подглядывал, да?! Сидел в кустах специально?!
– Да не подглядывал я! – возмутился. – Я тут был задолго до тебя! И сидел себе тихо, никого не трогал, пока ты не заявилась и не начала орать на всю реку!
– Но ты же видел… ты все видел! – ее голос дрожал от возмущения.
– Я глаза закрыл! – соврал я. – Да там и смотреть не на что. И вообще, нечего купаться голышом в общественных местах!
– Не на что?! Это не общественное место! – крикнула она. – Это бабушкин участок реки!
– Участок реки? – я не выдержал и рассмеялся. – Милая моя, в России реки – это федеральная собственность. Тут нет частных участков. Они общие.
Она что-то сердито пробубнила, а потом крикнула:
– Отвернись немедленно! Мне нужно выйти!
Я демонстративно повернулся к ней спиной и скрестил руки на груди.
– Между прочим, нормальные люди сначала проверяют, нет ли кого рядом, а уже потом раздеваются.
– А нормальные люди не сидят в кустах и не подглядывают за девушками! – парировала эта язва.
Я услышал, как она выходит из воды, шлепая босыми ногами по мокрой траве.
– И вы… ты… – она запнулась, – ты же тот самый майор, да? Это еще хуже! Военный, а ведешь себя как… как… извращенец!
– Во-первых, я не военный, а полицейский, – спокойно ответил, все еще стоя спиной. – Во-вторых, я ничего такого не делал. В-третьих, не льсти себе, принцесса, я видел и получше.
Последнее, конечно, было враньем и грубостью, но меня уже начинал раздражать ее тон. Надо было проучить эту соплячку.
– Что?! – возмущенно воскликнула она. – Да как ты… да я… да мой папа!..
– Что твой папа? – я обернулся, увидев, что она уже натянула футболку и шорты. – Вызовет ОМОН? Или объявит награду за мою голову?
Девушка стояла передо мной мокрая и злая, как промокшая кошка. Длинные светлые волосы прилипли к лицу, голубые глаза метали молнии, а щеки горели то ли от смущения, то ли от возмущения.
– Ты… ты… – она не находила слов.
– Иван Васильевич Морозов, – спокойно представился. – А ты, судя по всему, та самая внучка бабы Зины, сосланная в деревню в наказание за бурную вечеринку?
– Откуда ты… – она осеклась, потом гордо вздернула подбородок. – Алена Прохорова. И да, я приехала к бабушке. Не по своему желанию, но это не твое дело.
– Согласен, – кивнул. – Как и моя рыбалка – не твое дело. Так что будь добра, в следующий раз проверяй, нет ли кого поблизости, прежде чем устраивать водные процедуры нудистского характера.
Ее щеки вспыхнули еще ярче.
– Я думала, что одна! Здесь никогда никого нет в такую рань!
– Кроме рыбаков, – усмехнулся, собирая свои вещи. – Ладно, всего хорошего. Надеюсь, наши пути больше не пересекутся.
– Я тоже на это надеюсь! – выпалила она мне в спину.
Зашагал по тропинке, ведущей к дому, чувствуя странное раздражение. Отпуск только начался, а я уже успел поругаться с местной… хм, принцессой. И ведь мы соседи, дом хозяйки рядом стоит. Значит, будем сталкиваться постоянно.
Вот тебе и тихий отдых, майор Морозов. Не зря в спецназе говорили: самые опасные противники – это женщины и кошки. С первыми не договоришься, а вторые не понимают команд.
Почему-то образ разъяренной мокрой блондинки никак не выходил из головы всю дорогу до домика. И дело было не только в ее красоте, которую я, как ни крути, успел оценить. В ее ярости было что-то такое… живое, настоящее. В нашем циничном мире не так часто встретишь искренние эмоции.
«Забудь, Иван, – приказал себе. – Она тебе в племянницы годится».
Но внутренний голос ехидно заметил: «Племянницы в девятнадцать лет уже замуж выходят».
Отмахнулся от непрошеных мыслей. Впереди были две недели отпуска. Рыбалка, баня, пиво и полное отсутствие капризных девчонок в моей жизни.
По крайней мере, я на это надеялся.
Жизнь научила меня одной простой истине: никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Вот и сейчас, сидя в кустах на берегу реки с удочкой наперевес, я размышлял о прелестях тишины и одиночества.
Утренняя рыбалка – это как медитация. Только ты, река и полная безмятежность. Полный кайф.
Солнце только-только выползало из-за горизонта, роса блестела на траве, а комары, кажется, решили дать мне передышку после ночной атаки. Я сидел в своем укромном месте уже второй час, полностью сливаясь с окружающей природой. Два небольших окунька в ведре – не бог весть какой улов, но для ухи хватит.
Деревенька Ольховка, куда я сбежал от московского шума на две недели отпуска, оказалась именно тем, что доктор прописал. Тишина, покой, никаких тебе оперативок, погонь и перестрелок. Только я, речка и верная бутылочка холодного пива в рюкзаке.
Домик у реки, который я снял у местной бабы Зины, был прост, но уютен. Старенький сруб, печка, скрипучая кровать и главное сокровище – настоящая русская банька на заднем дворе. После вчерашней первой помывки с веником я чувствовал себя заново родившимся.
Тишину разорвал пронзительный женский голос где-то совсем рядом:
– Серега, ты не представляешь, что за дыру они для меня выбрали! Это же ДЕРЕВНЯ! Самая настоящая! Здесь даже нормального интернета нет и дорог!
Вздрогнул от неожиданности. Голос доносился из-за кустов справа от меня. Кто-то очень громко разговаривал по телефону. Инстинкт спецназовца сработал мгновенно – я замер, превратившись в часть пейзажа.
– Да, блин, две недели! Целых две! – продолжал возмущаться голос. – Все из-за той дурацкой вечеринки. Подумаешь, разбила пару антикварных ваз, устроила в папином кабинете фотосессию в нижнем белье и напустила в бассейн пены… А теперь я здесь, у бабы Зины. Представляешь, она варит кисель, доит козу и заставляет меня помогать!
Мысленно я посочувствовал бабе Зине. Похоже, моя домовладелица получила на свою голову незапланированную гостью.
– Серый, ну приезжай, забери меня отсюда! Я не выдержу здесь и дня! Тут комары размером с воробья, а вчера я видела жабу! НАСТОЯЩУЮ ЖАБУ! Фу! И тут какой-то мужик в соседнем домике поселился, представляешь? Бабка сказала – майор из Москвы, на отдых приехал. Наверняка старый, лысый и с пузом! – девица звонко рассмеялась.
Я поморщился. Старый? Лысый? С пузом? Да мне всего тридцать четыре! И пресс у меня, между прочим, до сих пор кубиками. Многие двадцатилетние позавидуют.
– Что значит «не можешь приехать»? У тебя же есть машина! А, понимаю… Твоя мамочка не разрешает? – в голосе зазвучала издевка. – Серый, тебе двадцать два года! Ты мужик или кто? Ладно, перезвоню позже. Сейчас пойду искупаюсь, жара начинается. Тут хоть речка чистая… Пока!
Услышал, как она бросила телефон, потом зашуршала одежда. Мне следовало обозначить свое присутствие, но какое-то дьявольское любопытство удержало меня на месте. «Сейчас она уйдет, и я продолжу рыбалку», – подумал, аккуратно перехватывая удочку.
Но вместо удаляющихся шагов я услышал плеск воды. Очень близко.
Неужели она решила купаться прямо здесь?
– Ух, холодная! – раздался возглас, за которым последовал еще один всплеск.
Клев в этот момент, как назло, прекратился, и я решил потихоньку свернуть свою рыбалку, чтобы не смущать купальщицу. Но когда я начал осторожно складывать удочку, в поле моего зрения через просвет в кустах мелькнуло что-то бледно-розовое.
А затем я увидел то, чего совершенно не ожидал увидеть в пять утра на тихой деревенской речке.
Прямо напротив меня, метрах в десяти от берега плескалась полностью обнаженная девушка. Солнечные лучи играли на ее мокрой коже, длинные светлые волосы прилипли к плечам, а стройное тело буквально светилось в утренних лучах.
Это было как сцена из кино – идеальная, сюрреалистичная.
Замер, понимая, что оказался в крайне неловкой ситуации. Надо было кашлянуть, окликнуть, как-то дать о себе знать раньше. Теперь же любое мое движение будет выглядеть как подглядывание. Да оно, по сути, так и есть.
«Твою дивизию», – мысленно выругался, чувствуя, как тело предательски реагирует на увиденное. Тридцать четыре года, а веду себя как подросток!
Закрыл глаза, сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Нужно было незаметно уйти, пока ситуация не стала совсем неприличной. И пока мой стояк не стал ярко выраженным, а слюни не потекли по подбородку.
И тут, как по закону подлости, моя удочка выскользнула из рук и с громким треском упала на берег.
– Кто здесь?! – испуганно вскрикнула девушка.
Открыл глаза и увидел, что она уже по плечи погрузилась в воду и смотрит прямо в мою сторону.
– Маньяк! – завопила она, увидев меня. – Помогите! Насильник в кустах! Люди!!
– Да какой я маньяк?! – не выдержал я, поднимаясь во весь рост и выходя из своего укрытия. – Я тут рыбачил с пяти утра! Это ты пришла на мое место!
– Ах ты извращенец! – не унималась она, плеская водой. – Подглядывал, да?! Сидел в кустах специально?!
– Да не подглядывал я! – возмутился. – Я тут был задолго до тебя! И сидел себе тихо, никого не трогал, пока ты не заявилась и не начала орать на всю реку!
– Но ты же видел… ты все видел! – ее голос дрожал от возмущения.
– Я глаза закрыл! – соврал я. – Да там и смотреть не на что. И вообще, нечего купаться голышом в общественных местах!
– Не на что?! Это не общественное место! – крикнула она. – Это бабушкин участок реки!
– Участок реки? – я не выдержал и рассмеялся. – Милая моя, в России реки – это федеральная собственность. Тут нет частных участков. Они общие.
Она что-то сердито пробубнила, а потом крикнула:
– Отвернись немедленно! Мне нужно выйти!
Я демонстративно повернулся к ней спиной и скрестил руки на груди.
– Между прочим, нормальные люди сначала проверяют, нет ли кого рядом, а уже потом раздеваются.
– А нормальные люди не сидят в кустах и не подглядывают за девушками! – парировала эта язва.
Я услышал, как она выходит из воды, шлепая босыми ногами по мокрой траве.
– И вы… ты… – она запнулась, – ты же тот самый майор, да? Это еще хуже! Военный, а ведешь себя как… как… извращенец!
– Во-первых, я не военный, а полицейский, – спокойно ответил, все еще стоя спиной. – Во-вторых, я ничего такого не делал. В-третьих, не льсти себе, принцесса, я видел и получше.
Последнее, конечно, было враньем и грубостью, но меня уже начинал раздражать ее тон. Надо было проучить эту соплячку.
– Что?! – возмущенно воскликнула она. – Да как ты… да я… да мой папа!..
– Что твой папа? – я обернулся, увидев, что она уже натянула футболку и шорты. – Вызовет ОМОН? Или объявит награду за мою голову?
Девушка стояла передо мной мокрая и злая, как промокшая кошка. Длинные светлые волосы прилипли к лицу, голубые глаза метали молнии, а щеки горели то ли от смущения, то ли от возмущения.
– Ты… ты… – она не находила слов.
– Иван Васильевич Морозов, – спокойно представился. – А ты, судя по всему, та самая внучка бабы Зины, сосланная в деревню в наказание за бурную вечеринку?
– Откуда ты… – она осеклась, потом гордо вздернула подбородок. – Алена Прохорова. И да, я приехала к бабушке. Не по своему желанию, но это не твое дело.
– Согласен, – кивнул. – Как и моя рыбалка – не твое дело. Так что будь добра, в следующий раз проверяй, нет ли кого поблизости, прежде чем устраивать водные процедуры нудистского характера.
Ее щеки вспыхнули еще ярче.
– Я думала, что одна! Здесь никогда никого нет в такую рань!
– Кроме рыбаков, – усмехнулся, собирая свои вещи. – Ладно, всего хорошего. Надеюсь, наши пути больше не пересекутся.
– Я тоже на это надеюсь! – выпалила она мне в спину.
Зашагал по тропинке, ведущей к дому, чувствуя странное раздражение. Отпуск только начался, а я уже успел поругаться с местной… хм, принцессой. И ведь мы соседи, дом хозяйки рядом стоит. Значит, будем сталкиваться постоянно.
Вот тебе и тихий отдых, майор Морозов. Не зря в спецназе говорили: самые опасные противники – это женщины и кошки. С первыми не договоришься, а вторые не понимают команд.
Почему-то образ разъяренной мокрой блондинки никак не выходил из головы всю дорогу до домика. И дело было не только в ее красоте, которую я, как ни крути, успел оценить. В ее ярости было что-то такое… живое, настоящее. В нашем циничном мире не так часто встретишь искренние эмоции.
«Забудь, Иван, – приказал себе. – Она тебе в племянницы годится».
Но внутренний голос ехидно заметил: «Племянницы в девятнадцать лет уже замуж выходят».
Отмахнулся от непрошеных мыслей. Впереди были две недели отпуска. Рыбалка, баня, пиво и полное отсутствие капризных девчонок в моей жизни.
По крайней мере, я на это надеялся.
Жизнь научила меня одной простой истине: никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Вот и сейчас, сидя в кустах на берегу реки с удочкой наперевес, я размышлял о прелестях тишины и одиночества.
Утренняя рыбалка – это как медитация. Только ты, река и полная безмятежность. Полный кайф.
Солнце только-только выползало из-за горизонта, роса блестела на траве, а комары, кажется, решили дать мне передышку после ночной атаки. Я сидел в своем укромном месте уже второй час, полностью сливаясь с окружающей природой. Два небольших окунька в ведре – не бог весть какой улов, но для ухи хватит.
Деревенька Ольховка, куда я сбежал от московского шума на две недели отпуска, оказалась именно тем, что доктор прописал. Тишина, покой, никаких тебе оперативок, погонь и перестрелок. Только я, речка и верная бутылочка холодного пива в рюкзаке.
Домик у реки, который я снял у местной бабы Зины, был прост, но уютен. Старенький сруб, печка, скрипучая кровать и главное сокровище – настоящая русская банька на заднем дворе. После вчерашней первой помывки с веником я чувствовал себя заново родившимся.
Тишину разорвал пронзительный женский голос где-то совсем рядом:
– Серега, ты не представляешь, что за дыру они для меня выбрали! Это же ДЕРЕВНЯ! Самая настоящая! Здесь даже нормального интернета нет и дорог!
Вздрогнул от неожиданности. Голос доносился из-за кустов справа от меня. Кто-то очень громко разговаривал по телефону. Инстинкт спецназовца сработал мгновенно – я замер, превратившись в часть пейзажа.
– Да, блин, две недели! Целых две! – продолжал возмущаться голос. – Все из-за той дурацкой вечеринки. Подумаешь, разбила пару антикварных ваз, устроила в папином кабинете фотосессию в нижнем белье и напустила в бассейн пены… А теперь я здесь, у бабы Зины. Представляешь, она варит кисель, доит козу и заставляет меня помогать!
Мысленно я посочувствовал бабе Зине. Похоже, моя домовладелица получила на свою голову незапланированную гостью.
– Серый, ну приезжай, забери меня отсюда! Я не выдержу здесь и дня! Тут комары размером с воробья, а вчера я видела жабу! НАСТОЯЩУЮ ЖАБУ! Фу! И тут какой-то мужик в соседнем домике поселился, представляешь? Бабка сказала – майор из Москвы, на отдых приехал. Наверняка старый, лысый и с пузом! – девица звонко рассмеялась.
Я поморщился. Старый? Лысый? С пузом? Да мне всего тридцать четыре! И пресс у меня, между прочим, до сих пор кубиками. Многие двадцатилетние позавидуют.
– Что значит «не можешь приехать»? У тебя же есть машина! А, понимаю… Твоя мамочка не разрешает? – в голосе зазвучала издевка. – Серый, тебе двадцать два года! Ты мужик или кто? Ладно, перезвоню позже. Сейчас пойду искупаюсь, жара начинается. Тут хоть речка чистая… Пока!
Услышал, как она бросила телефон, потом зашуршала одежда. Мне следовало обозначить свое присутствие, но какое-то дьявольское любопытство удержало меня на месте. «Сейчас она уйдет, и я продолжу рыбалку», – подумал, аккуратно перехватывая удочку.
Но вместо удаляющихся шагов я услышал плеск воды. Очень близко.
Неужели она решила купаться прямо здесь?
– Ух, холодная! – раздался возглас, за которым последовал еще один всплеск.
Клев в этот момент, как назло, прекратился, и я решил потихоньку свернуть свою рыбалку, чтобы не смущать купальщицу. Но когда я начал осторожно складывать удочку, в поле моего зрения через просвет в кустах мелькнуло что-то бледно-розовое.
А затем я увидел то, чего совершенно не ожидал увидеть в пять утра на тихой деревенской речке.
Прямо напротив меня, метрах в десяти от берега плескалась полностью обнаженная девушка. Солнечные лучи играли на ее мокрой коже, длинные светлые волосы прилипли к плечам, а стройное тело буквально светилось в утренних лучах.
Это было как сцена из кино – идеальная, сюрреалистичная.
Замер, понимая, что оказался в крайне неловкой ситуации. Надо было кашлянуть, окликнуть, как-то дать о себе знать раньше. Теперь же любое мое движение будет выглядеть как подглядывание. Да оно, по сути, так и есть.
«Твою дивизию», – мысленно выругался, чувствуя, как тело предательски реагирует на увиденное. Тридцать четыре года, а веду себя как подросток!
Закрыл глаза, сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Нужно было незаметно уйти, пока ситуация не стала совсем неприличной. И пока мой стояк не стал ярко выраженным, а слюни не потекли по подбородку.
И тут, как по закону подлости, моя удочка выскользнула из рук и с громким треском упала на берег.
– Кто здесь?! – испуганно вскрикнула девушка.
Открыл глаза и увидел, что она уже по плечи погрузилась в воду и смотрит прямо в мою сторону.
– Маньяк! – завопила она, увидев меня. – Помогите! Насильник в кустах! Люди!!
– Да какой я маньяк?! – не выдержал я, поднимаясь во весь рост и выходя из своего укрытия. – Я тут рыбачил с пяти утра! Это ты пришла на мое место!
– Ах ты извращенец! – не унималась она, плеская водой. – Подглядывал, да?! Сидел в кустах специально?!
– Да не подглядывал я! – возмутился. – Я тут был задолго до тебя! И сидел себе тихо, никого не трогал, пока ты не заявилась и не начала орать на всю реку!
– Но ты же видел… ты все видел! – ее голос дрожал от возмущения.
– Я глаза закрыл! – соврал я. – Да там и смотреть не на что. И вообще, нечего купаться голышом в общественных местах!
– Не на что?! Это не общественное место! – крикнула она. – Это бабушкин участок реки!
– Участок реки? – я не выдержал и рассмеялся. – Милая моя, в России реки – это федеральная собственность. Тут нет частных участков. Они общие.
Она что-то сердито пробубнила, а потом крикнула:
– Отвернись немедленно! Мне нужно выйти!
Я демонстративно повернулся к ней спиной и скрестил руки на груди.
– Между прочим, нормальные люди сначала проверяют, нет ли кого рядом, а уже потом раздеваются.
– А нормальные люди не сидят в кустах и не подглядывают за девушками! – парировала эта язва.
Я услышал, как она выходит из воды, шлепая босыми ногами по мокрой траве.
– И вы… ты… – она запнулась, – ты же тот самый майор, да? Это еще хуже! Военный, а ведешь себя как… как… извращенец!
– Во-первых, я не военный, а полицейский, – спокойно ответил, все еще стоя спиной. – Во-вторых, я ничего такого не делал. В-третьих, не льсти себе, принцесса, я видел и получше.
Последнее, конечно, было враньем и грубостью, но меня уже начинал раздражать ее тон. Надо было проучить эту соплячку.
– Что?! – возмущенно воскликнула она. – Да как ты… да я… да мой папа!..
– Что твой папа? – я обернулся, увидев, что она уже натянула футболку и шорты. – Вызовет ОМОН? Или объявит награду за мою голову?
Девушка стояла передо мной мокрая и злая, как промокшая кошка. Длинные светлые волосы прилипли к лицу, голубые глаза метали молнии, а щеки горели то ли от смущения, то ли от возмущения.
– Ты… ты… – она не находила слов.
– Иван Васильевич Морозов, – спокойно представился. – А ты, судя по всему, та самая внучка бабы Зины, сосланная в деревню в наказание за бурную вечеринку?
– Откуда ты… – она осеклась, потом гордо вздернула подбородок. – Алена Прохорова. И да, я приехала к бабушке. Не по своему желанию, но это не твое дело.
– Согласен, – кивнул. – Как и моя рыбалка – не твое дело. Так что будь добра, в следующий раз проверяй, нет ли кого поблизости, прежде чем устраивать водные процедуры нудистского характера.
Ее щеки вспыхнули еще ярче.
– Я думала, что одна! Здесь никогда никого нет в такую рань!
– Кроме рыбаков, – усмехнулся, собирая свои вещи. – Ладно, всего хорошего. Надеюсь, наши пути больше не пересекутся.
– Я тоже на это надеюсь! – выпалила она мне в спину.
Зашагал по тропинке, ведущей к дому, чувствуя странное раздражение. Отпуск только начался, а я уже успел поругаться с местной… хм, принцессой. И ведь мы соседи, дом хозяйки рядом стоит. Значит, будем сталкиваться постоянно.
Вот тебе и тихий отдых, майор Морозов. Не зря в спецназе говорили: самые опасные противники – это женщины и кошки. С первыми не договоришься, а вторые не понимают команд.
Почему-то образ разъяренной мокрой блондинки никак не выходил из головы всю дорогу до домика. И дело было не только в ее красоте, которую я, как ни крути, успел оценить. В ее ярости было что-то такое… живое, настоящее. В нашем циничном мире не так часто встретишь искренние эмоции.
«Забудь, Иван, – приказал себе. – Она тебе в племянницы годится».
Но внутренний голос ехидно заметил: «Племянницы в девятнадцать лет уже замуж выходят».
Отмахнулся от непрошеных мыслей. Впереди были две недели отпуска. Рыбалка, баня, пиво и полное отсутствие капризных девчонок в моей жизни.
По крайней мере, я на это надеялся.
Я влетела в бабушкин дом как ураган, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла. Вода стекала с меня на старенький половик, волосы прилипли к лицу, а внутри все кипело от возмущения.
– Господи Иисусе! – бабушка Зина оторвалась от теста, которое месила в большой деревянной миске. – Аленушка, ты чего как водяной из реки выскочила? И вся бледная! Аль утопленника увидела?
– Хуже! – выпалила я, пытаясь отдышаться. – Там в кустах маньяк сидел! Представляешь, баб Зин? Настоящий извращенец! Я пошла купаться, а он…
Осеклась, сообразив, что собираюсь рассказать бабушке о том, как плескалась голышом в реке. Чует мое сердце, потом мне не отделаться от нравоучений. Она и так пилит меня за каждую мелочь, как будто сама в молодости была святой.
– А чего он? – бабуля прищурилась, отставляя миску с тестом и вытирая руки о фартук. – Неужели обидеть пытался? Я сейчас Михалычу позвоню, он участковый, мигом разберется…
– Нет-нет, – я замахала руками. – Он не нападал. Просто… сидел там и смотрел. Рыбачил, видите ли.
– И кто же этот злодей? – бабушка снова взялась за тесто, но теперь с каким-то подозрительным блеском в глазах.
– Сказал, что какой-то майор. Морозов, – я скривилась, вспоминая его наглую ухмылку. – Из Москвы.
Баба Зина вдруг расплылась в широкой улыбке, а потом и вовсе расхохоталась, хлопая себя по коленям.
– Ой, не могу! – она вытерла выступившие от смеха слезы. – Так это же мой Ванечка! Постоялец! Что ж ты, внученька, его маньяком обозвала? Он у меня домик у бани снимает, приехал отдохнуть. Ой, уморила старуху!
Почувствовала, как у меня отвисает челюсть.
– Постоялец? ТОТ САМЫЙ постоялец? – я плюхнулась на лавку. – Но, бабуль, он же сидел в кустах! Как настоящий шпион или маньяк!
– Почему маньяк? – бабуля вскинула брови. – Он, поди, рыбачил там, сама сказала. Ванечка говорил, что любит рыбалку. Я-то думала, вы уже познакомились. Аль нет?
– Познакомились, – процедила я сквозь зубы. – Очень близко познакомились.
– И что же он там делал? – лукаво прищурилась бабушка. – Неужели ты опять купалась голышом, как в детстве? Я же тебе говорила, Аленка, не броди голышом по округе, у меня тут постоялец! Стыдоба-то какая!
Краска залила мое лицо. Просто замечательно. Теперь бабушка знает, что какой-то незнакомый мужик видел меня голой.
– Да не купалась я… то есть… – запнулась и решила сменить тему. – В общем, он хам и грубиян! Сидел там с удочкой, прятался, как шпион, в кустах, а потом еще и сказал, что видел и получше меня!
Баба Зина снова закатилась смехом.
– Ой, Аленушка, насмешила! Да у меня Ванечка культурный, деликатный. Тихий такой, обходительный. Все-таки военный!
– Полицейский, – машинально поправила я. – Он сказал, что он полицейский, а не военный.
– А, ну да, – кивнула бабуля. – Из этих, как их… из спецназа! Говорил, что бандитов ловит всяких. Герой! И какой красавец – статный, плечистый! Как с обложки журнала!
Закатила глаза. Только этого мне не хватало – чтобы бабушка нахваливала этого нахала.
– Ага, красавчик, – фыркнула я. – Особенно когда пялится из кустов!
– Значит, ты все-таки разглядела его? – бабуля хитро подмигнула. – Небось, тоже оценила?
– Бабуль! – возмутилась я. – Ты вообще на чьей стороне?
– На своей, милая, на своей, – засмеялась она, наливая масло на сковородку. – Ну, хватит об этом. Садись, я напеку блинчиков. Небось, проголодалась после купания?
Как по команде мой желудок громко заурчал. Я действительно проголодалась – еще бы, после такого стресса!
– С творогом сделаешь? – жалобно спросила я, понимая, что злиться на бабушку бесполезно.
– А то! – она ловко вылила первую порцию теста на шипящую сковородку. – С творогом, со сметанкой, с вареньицем… Все для моей московской принцессы! Хоть ты у меня и непутевая, а все же родная кровинушка.
Я вздохнула. Вот так всегда – сначала приласкает, потом подшутит. Фирменный бабушкин стиль.
– И я не такая уж непутевая, – проворчала. – Подумаешь, устроила вечеринку…
– И вазу прадедову разбила, и в отцовском кабинете дефилировала, и в бассейн пены напустила… – продолжила бабушка, ловко переворачивая блин. – Твой отец мне все рассказал по телефону. Эх, Аленка, была бы ты помладше, я бы тебя крапивой по мягкому месту отходила! А так что ж… взрослая уже девка, сама должна понимать, что к чему.
Я промолчала. Спорить с бабушкой – дохлый номер. Она всегда найдет что ответить.
– На-ка, первый блинчик, – она ловко переложила румяный блинчик на тарелку. – И давай-ка переоденься, а то простынешь. Ишь, вся мокрая сидишь! А я еще напеку.
С благодарностью взяла тарелку, и тут меня как обухом по голове ударило:
– Телефон! – я чуть не выронила блин. – Баб Зина, я телефон на речке оставила! В траве! Ой, что же делать?
– А что тут делать? – пожала плечами бабушка. – Иди и забери.
– Но там… этот… Морозов! – я поморщилась.
– Да он, небось, уже ушел, – махнула рукой баба Зина. – А если не ушел, так и ладно. Не съест же он тебя! Ванечка смирный.
«Твой Ванечка», – мысленно передразнила я. Подумать только, бабушка уже успела записать этого типа в «свои». Хотя чему удивляться – она всегда обожала военных. Точнее, полицейских. Да какая разница!
– Ладно, – вздохнула я, торопливо доедая блинчик. – Пойду переоденусь и сбегаю.
– А ты сначала доешь блинчик! – встревожилась бабушка. – Куда ты опять побежишь голодная?
– Я быстро, баб Зина, – я чмокнула ее в щеку. – Телефон дороже блинов!
– Вот они, нынешние дети, – проворчала бабушка вслед. – Железку ставят выше еды. В наше время…
Не дослушав, я побежала в свою комнату переодеваться. Натянув сухие шорты и футболку, я на секунду задумалась: а что, если «Ванечка» и правда еще там? Что я ему скажу?
«Просто не буду с ним разговаривать», – твердо решила я. Возьму телефон и уйду. Я не обязана с ним общаться.
Выскочив из дома, я рысью побежала к речке. Солнце уже поднялось высоко, и жара начинала припекать. В голове крутились обрывки мыслей – и о случившемся конфузе, и о несправедливости родителей, отправивших меня в эту глушь, и о предателе Сереге, который не захотел меня спасать.
Тропинка вывела меня к тому самому месту, и я с облегчением увидела, что оно пусто – никаких майоров в кустах не торчит. Я лихорадочно шарила в траве, пытаясь вспомнить, где оставила телефон. Вроде бы здесь, у самой воды… Или чуть дальше?
– Ты не это ищешь?
Резко обернулась и чуть не упала. В паре метров от меня стоял он собственной персоной – майор Морозов. В руках он держал мой розовый смартфон в блестящем чехле с котиками.
– Ты?! – выдохнула я. – Ты что, следишь за мной?
Он закатил глаза:
– Конечно. Специально вернулся, устроился в засаде и жду, когда ты придешь за телефоном. Больше мне нечем заняться.
– Очень смешно, – огрызнулась я, протягивая руку. – Отдай.
– Держи, – он протянул мне телефон. – Я нашел его, когда собирал удочки. Я уже хотел отнести его твоей бабушке.
Молча взяла телефон, разрываясь между желанием поблагодарить и послать его куда подальше.
– Ты внучка бабы Зины, да?
– Да, – кивнула я. – А ты ее постоялец. «Ванечка».
На его лице промелькнуло удивление, а потом он рассмеялся.
– Так она меня называет? «Ванечка»?
– Ага, – я не удержалась от улыбки. – И расхваливает на все лады. «Статный, широкоплечий, как с обложки журнала».
Он покачал головой, все еще улыбаясь:
– Твоя бабушка – уникальная женщина.
– Не то слово, – вздохнула я. – И в кого я такая уродилась? У меня вся семья – трудоголики. А я… ну, ты знаешь.
Осеклась, поняв, что начинаю откровенничать с совершенно незнакомым человеком. Тем более с этим… который видел меня… Боже, как стыдно!
– Мне пора, – поспешно сунула телефон в карман. – Бабушка печет блины.
– Блины? – протянул он с таким выражением, словно я сказала «раздает бриллианты». – Настоящие, деревенские?
– Ага, с творогом и сметаной, – кивнула, уже разворачиваясь, чтобы уйти.
– Слушай… – он замялся. – А можно напроситься на блины? Я со вчерашнего дня толком не ел. Ждал рыбу, а она, как видишь, не очень-то торопится в мои сети.
Я окинула его оценивающим взглядом. Высокий, широкоплечий, с проницательными серыми глазами и волевым подбородком. И ямочки на щеках, когда он улыбается. Черт, а бабушка права – действительно как с картинки.
– Бабуля будет в восторге, – наконец сказала я. – Она без ума от тебя. Только не вздумай рассказывать ей… ну, про утреннее купание.
– Даже мысли такой не было, – он поднял руки в примирительном жесте. – Профессиональная этика: что увидел на задании, то тайна.
– А это было задание?
– Самое сложное в моей карьере, – серьезно кивнул он, но в глазах его плясали смешинки.
Пошла по тропинке к дому, все еще уверенная, что этот Ванечка – не тот человек, с которым я хотела бы иметь дело во время своего деревенского «отпуска».
Но блины – это блины. К тому же бабушка расстроилась бы, если бы я его не пригласила.
А может, это даже забавно – посмотреть, как суровый майор спецназа сюсюкает со старушкой. Да и… ладно, признаюсь хотя бы себе – он и правда ничего. Для старикашки тридцати четырех лет, конечно.
Что-то подсказывало мне, что эти две недели будут намного интереснее, чем я предполагала. Даже интересно понаблюдать за ним и немного подпортить отпуск, мой отец считает, что я отлично умею выматывать нервы и портить всем все кругом.
Я влетела в бабушкин дом как ураган, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла. Вода стекала с меня на старенький половик, волосы прилипли к лицу, а внутри все кипело от возмущения.
– Господи Иисусе! – бабушка Зина оторвалась от теста, которое месила в большой деревянной миске. – Аленушка, ты чего как водяной из реки выскочила? И вся бледная! Аль утопленника увидела?
– Хуже! – выпалила я, пытаясь отдышаться. – Там в кустах маньяк сидел! Представляешь, баб Зин? Настоящий извращенец! Я пошла купаться, а он…
Осеклась, сообразив, что собираюсь рассказать бабушке о том, как плескалась голышом в реке. Чует мое сердце, потом мне не отделаться от нравоучений. Она и так пилит меня за каждую мелочь, как будто сама в молодости была святой.
– А чего он? – бабуля прищурилась, отставляя миску с тестом и вытирая руки о фартук. – Неужели обидеть пытался? Я сейчас Михалычу позвоню, он участковый, мигом разберется…
– Нет-нет, – я замахала руками. – Он не нападал. Просто… сидел там и смотрел. Рыбачил, видите ли.
– И кто же этот злодей? – бабушка снова взялась за тесто, но теперь с каким-то подозрительным блеском в глазах.
– Сказал, что какой-то майор. Морозов, – я скривилась, вспоминая его наглую ухмылку. – Из Москвы.
Баба Зина вдруг расплылась в широкой улыбке, а потом и вовсе расхохоталась, хлопая себя по коленям.
– Ой, не могу! – она вытерла выступившие от смеха слезы. – Так это же мой Ванечка! Постоялец! Что ж ты, внученька, его маньяком обозвала? Он у меня домик у бани снимает, приехал отдохнуть. Ой, уморила старуху!
Почувствовала, как у меня отвисает челюсть.
– Постоялец? ТОТ САМЫЙ постоялец? – я плюхнулась на лавку. – Но, бабуль, он же сидел в кустах! Как настоящий шпион или маньяк!
– Почему маньяк? – бабуля вскинула брови. – Он, поди, рыбачил там, сама сказала. Ванечка говорил, что любит рыбалку. Я-то думала, вы уже познакомились. Аль нет?
– Познакомились, – процедила я сквозь зубы. – Очень близко познакомились.
– И что же он там делал? – лукаво прищурилась бабушка. – Неужели ты опять купалась голышом, как в детстве? Я же тебе говорила, Аленка, не броди голышом по округе, у меня тут постоялец! Стыдоба-то какая!
Краска залила мое лицо. Просто замечательно. Теперь бабушка знает, что какой-то незнакомый мужик видел меня голой.
– Да не купалась я… то есть… – запнулась и решила сменить тему. – В общем, он хам и грубиян! Сидел там с удочкой, прятался, как шпион, в кустах, а потом еще и сказал, что видел и получше меня!
Баба Зина снова закатилась смехом.
– Ой, Аленушка, насмешила! Да у меня Ванечка культурный, деликатный. Тихий такой, обходительный. Все-таки военный!
– Полицейский, – машинально поправила я. – Он сказал, что он полицейский, а не военный.
– А, ну да, – кивнула бабуля. – Из этих, как их… из спецназа! Говорил, что бандитов ловит всяких. Герой! И какой красавец – статный, плечистый! Как с обложки журнала!
Закатила глаза. Только этого мне не хватало – чтобы бабушка нахваливала этого нахала.
– Ага, красавчик, – фыркнула я. – Особенно когда пялится из кустов!
– Значит, ты все-таки разглядела его? – бабуля хитро подмигнула. – Небось, тоже оценила?
– Бабуль! – возмутилась я. – Ты вообще на чьей стороне?
– На своей, милая, на своей, – засмеялась она, наливая масло на сковородку. – Ну, хватит об этом. Садись, я напеку блинчиков. Небось, проголодалась после купания?
Как по команде мой желудок громко заурчал. Я действительно проголодалась – еще бы, после такого стресса!
– С творогом сделаешь? – жалобно спросила я, понимая, что злиться на бабушку бесполезно.
– А то! – она ловко вылила первую порцию теста на шипящую сковородку. – С творогом, со сметанкой, с вареньицем… Все для моей московской принцессы! Хоть ты у меня и непутевая, а все же родная кровинушка.
Я вздохнула. Вот так всегда – сначала приласкает, потом подшутит. Фирменный бабушкин стиль.
– И я не такая уж непутевая, – проворчала. – Подумаешь, устроила вечеринку…
– И вазу прадедову разбила, и в отцовском кабинете дефилировала, и в бассейн пены напустила… – продолжила бабушка, ловко переворачивая блин. – Твой отец мне все рассказал по телефону. Эх, Аленка, была бы ты помладше, я бы тебя крапивой по мягкому месту отходила! А так что ж… взрослая уже девка, сама должна понимать, что к чему.
Я промолчала. Спорить с бабушкой – дохлый номер. Она всегда найдет что ответить.
– На-ка, первый блинчик, – она ловко переложила румяный блинчик на тарелку. – И давай-ка переоденься, а то простынешь. Ишь, вся мокрая сидишь! А я еще напеку.
С благодарностью взяла тарелку, и тут меня как обухом по голове ударило:
– Телефон! – я чуть не выронила блин. – Баб Зина, я телефон на речке оставила! В траве! Ой, что же делать?
– А что тут делать? – пожала плечами бабушка. – Иди и забери.
– Но там… этот… Морозов! – я поморщилась.
– Да он, небось, уже ушел, – махнула рукой баба Зина. – А если не ушел, так и ладно. Не съест же он тебя! Ванечка смирный.
«Твой Ванечка», – мысленно передразнила я. Подумать только, бабушка уже успела записать этого типа в «свои». Хотя чему удивляться – она всегда обожала военных. Точнее, полицейских. Да какая разница!
– Ладно, – вздохнула я, торопливо доедая блинчик. – Пойду переоденусь и сбегаю.
– А ты сначала доешь блинчик! – встревожилась бабушка. – Куда ты опять побежишь голодная?
– Я быстро, баб Зина, – я чмокнула ее в щеку. – Телефон дороже блинов!
– Вот они, нынешние дети, – проворчала бабушка вслед. – Железку ставят выше еды. В наше время…
Не дослушав, я побежала в свою комнату переодеваться. Натянув сухие шорты и футболку, я на секунду задумалась: а что, если «Ванечка» и правда еще там? Что я ему скажу?
«Просто не буду с ним разговаривать», – твердо решила я. Возьму телефон и уйду. Я не обязана с ним общаться.
Выскочив из дома, я рысью побежала к речке. Солнце уже поднялось высоко, и жара начинала припекать. В голове крутились обрывки мыслей – и о случившемся конфузе, и о несправедливости родителей, отправивших меня в эту глушь, и о предателе Сереге, который не захотел меня спасать.
Тропинка вывела меня к тому самому месту, и я с облегчением увидела, что оно пусто – никаких майоров в кустах не торчит. Я лихорадочно шарила в траве, пытаясь вспомнить, где оставила телефон. Вроде бы здесь, у самой воды… Или чуть дальше?
– Ты не это ищешь?
Резко обернулась и чуть не упала. В паре метров от меня стоял он собственной персоной – майор Морозов. В руках он держал мой розовый смартфон в блестящем чехле с котиками.
– Ты?! – выдохнула я. – Ты что, следишь за мной?
Он закатил глаза:
– Конечно. Специально вернулся, устроился в засаде и жду, когда ты придешь за телефоном. Больше мне нечем заняться.
– Очень смешно, – огрызнулась я, протягивая руку. – Отдай.
– Держи, – он протянул мне телефон. – Я нашел его, когда собирал удочки. Я уже хотел отнести его твоей бабушке.
Молча взяла телефон, разрываясь между желанием поблагодарить и послать его куда подальше.
– Ты внучка бабы Зины, да?
– Да, – кивнула я. – А ты ее постоялец. «Ванечка».
На его лице промелькнуло удивление, а потом он рассмеялся.
– Так она меня называет? «Ванечка»?
– Ага, – я не удержалась от улыбки. – И расхваливает на все лады. «Статный, широкоплечий, как с обложки журнала».
Он покачал головой, все еще улыбаясь:
– Твоя бабушка – уникальная женщина.
– Не то слово, – вздохнула я. – И в кого я такая уродилась? У меня вся семья – трудоголики. А я… ну, ты знаешь.
Осеклась, поняв, что начинаю откровенничать с совершенно незнакомым человеком. Тем более с этим… который видел меня… Боже, как стыдно!
– Мне пора, – поспешно сунула телефон в карман. – Бабушка печет блины.
– Блины? – протянул он с таким выражением, словно я сказала «раздает бриллианты». – Настоящие, деревенские?
– Ага, с творогом и сметаной, – кивнула, уже разворачиваясь, чтобы уйти.
– Слушай… – он замялся. – А можно напроситься на блины? Я со вчерашнего дня толком не ел. Ждал рыбу, а она, как видишь, не очень-то торопится в мои сети.
Я окинула его оценивающим взглядом. Высокий, широкоплечий, с проницательными серыми глазами и волевым подбородком. И ямочки на щеках, когда он улыбается. Черт, а бабушка права – действительно как с картинки.
– Бабуля будет в восторге, – наконец сказала я. – Она без ума от тебя. Только не вздумай рассказывать ей… ну, про утреннее купание.
– Даже мысли такой не было, – он поднял руки в примирительном жесте. – Профессиональная этика: что увидел на задании, то тайна.
– А это было задание?
– Самое сложное в моей карьере, – серьезно кивнул он, но в глазах его плясали смешинки.
Пошла по тропинке к дому, все еще уверенная, что этот Ванечка – не тот человек, с которым я хотела бы иметь дело во время своего деревенского «отпуска».
Но блины – это блины. К тому же бабушка расстроилась бы, если бы я его не пригласила.
А может, это даже забавно – посмотреть, как суровый майор спецназа сюсюкает со старушкой. Да и… ладно, признаюсь хотя бы себе – он и правда ничего. Для старикашки тридцати четырех лет, конечно.
Что-то подсказывало мне, что эти две недели будут намного интереснее, чем я предполагала. Даже интересно понаблюдать за ним и немного подпортить отпуск, мой отец считает, что я отлично умею выматывать нервы и портить всем все кругом.
Я влетела в бабушкин дом как ураган, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла. Вода стекала с меня на старенький половик, волосы прилипли к лицу, а внутри все кипело от возмущения.
– Господи Иисусе! – бабушка Зина оторвалась от теста, которое месила в большой деревянной миске. – Аленушка, ты чего как водяной из реки выскочила? И вся бледная! Аль утопленника увидела?
– Хуже! – выпалила я, пытаясь отдышаться. – Там в кустах маньяк сидел! Представляешь, баб Зин? Настоящий извращенец! Я пошла купаться, а он…
Осеклась, сообразив, что собираюсь рассказать бабушке о том, как плескалась голышом в реке. Чует мое сердце, потом мне не отделаться от нравоучений. Она и так пилит меня за каждую мелочь, как будто сама в молодости была святой.
– А чего он? – бабуля прищурилась, отставляя миску с тестом и вытирая руки о фартук. – Неужели обидеть пытался? Я сейчас Михалычу позвоню, он участковый, мигом разберется…
– Нет-нет, – я замахала руками. – Он не нападал. Просто… сидел там и смотрел. Рыбачил, видите ли.
– И кто же этот злодей? – бабушка снова взялась за тесто, но теперь с каким-то подозрительным блеском в глазах.
– Сказал, что какой-то майор. Морозов, – я скривилась, вспоминая его наглую ухмылку. – Из Москвы.
Баба Зина вдруг расплылась в широкой улыбке, а потом и вовсе расхохоталась, хлопая себя по коленям.
– Ой, не могу! – она вытерла выступившие от смеха слезы. – Так это же мой Ванечка! Постоялец! Что ж ты, внученька, его маньяком обозвала? Он у меня домик у бани снимает, приехал отдохнуть. Ой, уморила старуху!
Почувствовала, как у меня отвисает челюсть.
– Постоялец? ТОТ САМЫЙ постоялец? – я плюхнулась на лавку. – Но, бабуль, он же сидел в кустах! Как настоящий шпион или маньяк!
– Почему маньяк? – бабуля вскинула брови. – Он, поди, рыбачил там, сама сказала. Ванечка говорил, что любит рыбалку. Я-то думала, вы уже познакомились. Аль нет?
– Познакомились, – процедила я сквозь зубы. – Очень близко познакомились.
– И что же он там делал? – лукаво прищурилась бабушка. – Неужели ты опять купалась голышом, как в детстве? Я же тебе говорила, Аленка, не броди голышом по округе, у меня тут постоялец! Стыдоба-то какая!
Краска залила мое лицо. Просто замечательно. Теперь бабушка знает, что какой-то незнакомый мужик видел меня голой.
– Да не купалась я… то есть… – запнулась и решила сменить тему. – В общем, он хам и грубиян! Сидел там с удочкой, прятался, как шпион, в кустах, а потом еще и сказал, что видел и получше меня!
Баба Зина снова закатилась смехом.
– Ой, Аленушка, насмешила! Да у меня Ванечка культурный, деликатный. Тихий такой, обходительный. Все-таки военный!
– Полицейский, – машинально поправила я. – Он сказал, что он полицейский, а не военный.
– А, ну да, – кивнула бабуля. – Из этих, как их… из спецназа! Говорил, что бандитов ловит всяких. Герой! И какой красавец – статный, плечистый! Как с обложки журнала!
Закатила глаза. Только этого мне не хватало – чтобы бабушка нахваливала этого нахала.
– Ага, красавчик, – фыркнула я. – Особенно когда пялится из кустов!
– Значит, ты все-таки разглядела его? – бабуля хитро подмигнула. – Небось, тоже оценила?
– Бабуль! – возмутилась я. – Ты вообще на чьей стороне?
– На своей, милая, на своей, – засмеялась она, наливая масло на сковородку. – Ну, хватит об этом. Садись, я напеку блинчиков. Небось, проголодалась после купания?
Как по команде мой желудок громко заурчал. Я действительно проголодалась – еще бы, после такого стресса!
– С творогом сделаешь? – жалобно спросила я, понимая, что злиться на бабушку бесполезно.
– А то! – она ловко вылила первую порцию теста на шипящую сковородку. – С творогом, со сметанкой, с вареньицем… Все для моей московской принцессы! Хоть ты у меня и непутевая, а все же родная кровинушка.
Я вздохнула. Вот так всегда – сначала приласкает, потом подшутит. Фирменный бабушкин стиль.
– И я не такая уж непутевая, – проворчала. – Подумаешь, устроила вечеринку…
– И вазу прадедову разбила, и в отцовском кабинете дефилировала, и в бассейн пены напустила… – продолжила бабушка, ловко переворачивая блин. – Твой отец мне все рассказал по телефону. Эх, Аленка, была бы ты помладше, я бы тебя крапивой по мягкому месту отходила! А так что ж… взрослая уже девка, сама должна понимать, что к чему.
Я промолчала. Спорить с бабушкой – дохлый номер. Она всегда найдет что ответить.
– На-ка, первый блинчик, – она ловко переложила румяный блинчик на тарелку. – И давай-ка переоденься, а то простынешь. Ишь, вся мокрая сидишь! А я еще напеку.
С благодарностью взяла тарелку, и тут меня как обухом по голове ударило:
– Телефон! – я чуть не выронила блин. – Баб Зина, я телефон на речке оставила! В траве! Ой, что же делать?
– А что тут делать? – пожала плечами бабушка. – Иди и забери.
– Но там… этот… Морозов! – я поморщилась.
– Да он, небось, уже ушел, – махнула рукой баба Зина. – А если не ушел, так и ладно. Не съест же он тебя! Ванечка смирный.
«Твой Ванечка», – мысленно передразнила я. Подумать только, бабушка уже успела записать этого типа в «свои». Хотя чему удивляться – она всегда обожала военных. Точнее, полицейских. Да какая разница!
– Ладно, – вздохнула я, торопливо доедая блинчик. – Пойду переоденусь и сбегаю.
– А ты сначала доешь блинчик! – встревожилась бабушка. – Куда ты опять побежишь голодная?
– Я быстро, баб Зина, – я чмокнула ее в щеку. – Телефон дороже блинов!
– Вот они, нынешние дети, – проворчала бабушка вслед. – Железку ставят выше еды. В наше время…
Не дослушав, я побежала в свою комнату переодеваться. Натянув сухие шорты и футболку, я на секунду задумалась: а что, если «Ванечка» и правда еще там? Что я ему скажу?
«Просто не буду с ним разговаривать», – твердо решила я. Возьму телефон и уйду. Я не обязана с ним общаться.
Выскочив из дома, я рысью побежала к речке. Солнце уже поднялось высоко, и жара начинала припекать. В голове крутились обрывки мыслей – и о случившемся конфузе, и о несправедливости родителей, отправивших меня в эту глушь, и о предателе Сереге, который не захотел меня спасать.
Тропинка вывела меня к тому самому месту, и я с облегчением увидела, что оно пусто – никаких майоров в кустах не торчит. Я лихорадочно шарила в траве, пытаясь вспомнить, где оставила телефон. Вроде бы здесь, у самой воды… Или чуть дальше?
– Ты не это ищешь?
Резко обернулась и чуть не упала. В паре метров от меня стоял он собственной персоной – майор Морозов. В руках он держал мой розовый смартфон в блестящем чехле с котиками.
– Ты?! – выдохнула я. – Ты что, следишь за мной?
Он закатил глаза:
– Конечно. Специально вернулся, устроился в засаде и жду, когда ты придешь за телефоном. Больше мне нечем заняться.
– Очень смешно, – огрызнулась я, протягивая руку. – Отдай.
– Держи, – он протянул мне телефон. – Я нашел его, когда собирал удочки. Я уже хотел отнести его твоей бабушке.
Молча взяла телефон, разрываясь между желанием поблагодарить и послать его куда подальше.
– Ты внучка бабы Зины, да?
– Да, – кивнула я. – А ты ее постоялец. «Ванечка».
На его лице промелькнуло удивление, а потом он рассмеялся.
– Так она меня называет? «Ванечка»?
– Ага, – я не удержалась от улыбки. – И расхваливает на все лады. «Статный, широкоплечий, как с обложки журнала».
Он покачал головой, все еще улыбаясь:
– Твоя бабушка – уникальная женщина.
– Не то слово, – вздохнула я. – И в кого я такая уродилась? У меня вся семья – трудоголики. А я… ну, ты знаешь.
Осеклась, поняв, что начинаю откровенничать с совершенно незнакомым человеком. Тем более с этим… который видел меня… Боже, как стыдно!
– Мне пора, – поспешно сунула телефон в карман. – Бабушка печет блины.
– Блины? – протянул он с таким выражением, словно я сказала «раздает бриллианты». – Настоящие, деревенские?
– Ага, с творогом и сметаной, – кивнула, уже разворачиваясь, чтобы уйти.
– Слушай… – он замялся. – А можно напроситься на блины? Я со вчерашнего дня толком не ел. Ждал рыбу, а она, как видишь, не очень-то торопится в мои сети.
Я окинула его оценивающим взглядом. Высокий, широкоплечий, с проницательными серыми глазами и волевым подбородком. И ямочки на щеках, когда он улыбается. Черт, а бабушка права – действительно как с картинки.
– Бабуля будет в восторге, – наконец сказала я. – Она без ума от тебя. Только не вздумай рассказывать ей… ну, про утреннее купание.
– Даже мысли такой не было, – он поднял руки в примирительном жесте. – Профессиональная этика: что увидел на задании, то тайна.
– А это было задание?
– Самое сложное в моей карьере, – серьезно кивнул он, но в глазах его плясали смешинки.
Пошла по тропинке к дому, все еще уверенная, что этот Ванечка – не тот человек, с которым я хотела бы иметь дело во время своего деревенского «отпуска».
Но блины – это блины. К тому же бабушка расстроилась бы, если бы я его не пригласила.
А может, это даже забавно – посмотреть, как суровый майор спецназа сюсюкает со старушкой. Да и… ладно, признаюсь хотя бы себе – он и правда ничего. Для старикашки тридцати четырех лет, конечно.
Что-то подсказывало мне, что эти две недели будут намного интереснее, чем я предполагала. Даже интересно понаблюдать за ним и немного подпортить отпуск, мой отец считает, что я отлично умею выматывать нервы и портить всем все кругом.
Сытно позавтракав, я брел к своему домику, чувствуя приятную тяжесть в желудке и странное умиротворение.
Баба Зина превзошла саму себя – блины получились именно такими, какими их готовила моя бабушка в детстве: тонкие, кружевные, с хрустящими краями. Я съел штук семь, не меньше, щедро поливая их сметаной и заедая домашним вареньем, от которого пахло летом и солнцем.
Но гастрономические впечатления были не единственными, что остались после этого завтрака.
Когда я постучал в дверь дома бабы Зины, держа в руке ведерко с окуньками – скромный утренний улов, дверь распахнулась почти мгновенно. В проеме стояла московская принцесса, сосланная в деревню в наказание за хулиганство. При виде меня лицо девушки вытянулось, а щеки вспыхнули ярким румянцем.
– А, это ты? – выдохнула она.
– Я, – подтвердил я, улыбаясь. – Вот, принес улов, – я приподнял ведерко.
Алена молча отступила, пропуская меня в дом. Я чувствовал, что своим появлением не доставляю ей удовольствия, да мне и плевать было.
– Ванечка! – всплеснула руками баба Зина, выглядывая из кухни. – Проходи, касатик, присаживайся! Я тут блинчиков напекла, угощу тебя! А рыбку твою почищу, к вечеру уху сварим.
Протиснулся в дверной проем, стараясь не задеть Алену, но все равно на мгновение ощутил тепло ее тела и легкий запах цветочного шампуня. Она резко отпрянула, словно от удара током.
– Вот и славно, – протянул ведерко хозяйке. – Негусто, но на уху хватит.
– И то хорошо, – кивнула баба Зина, забирая улов. – А ты, Ванечка, садись вот сюда, к окошку. Сейчас чайку налью, блинчиков положу. Небось, проголодался с утра пораньше?
– Немного, – признался, хотя на самом деле был зверски голоден.
На веранде стоял старенький деревянный стол, накрытый клеенкой в цветочек. Окно было распахнуто настежь, и легкий ветерок колыхал тюлевую занавеску. За столом уже сидело юное создание, сосредоточенно поедающее блин с творогом.
– Аленка, подвинься, – скомандовала баба Зина. – Уступи Ванечке место.
Алена неохотно подвинулась, освобождая мне место на лавке. Я сел, стараясь не касаться ее, но лавка была узкой, и наши плечи все равно соприкоснулись. Она тут же отодвинулась еще дальше, почти на самый край.
– Да не съем я тебя, – не удержался от шпильки.
– Очень надо, – буркнула девушка, не глядя на меня. – Подавишься еще.
– Ой, я смотрю, вы познакомились? – баба Зина поставила передо мной тарелку с горкой блинов и чашку ароматного чая.
– Познакомились, – кивнул, накалывая вилкой первый блин. – Сегодня утром, на реке.
Бросил быстрый взгляд на Алену, она замерла с ложкой во рту, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Испугалась, что я сдам ее бабушке? Ну, это было бы нечестно.
– Да, – подтвердила Алена, быстро проглотив кусок. – Я пошла купаться, а там… рыбаки.
– Рыбак, – поправил я. – В единственном числе.
– Да хоть сто, – проворчала она. – Все равно мешают спокойно поплавать.
Баба Зина села с нами за стол, подперев щеку рукой.
– Аленка у меня с детства любит водичку, – сообщила она, ласково глядя на внучку. – Бывало, не вытащишь ее из речки! Все соседи знали, что летом Аленка в воде с утра до вечера. Русалочка моя!
Алена поморщилась, явно не в восторге от этих воспоминаний.
– А помнишь, как мы с Михеевной гонялись за тобой по всему двору? – засмеялась баба Зина. – Ты же, непоседа, как только становилось жарко, сбрасывала с себя все и бегала голышом! С тобой не было сладу! Кричишь: «Жарко, баба, жарко!» – и трусики долой. А мы с Михеевной за тобой с этими трусиками наперевес, кричим на весь двор: «Алена, немедленно надень трусы!»
Я не смог сдержать смех, представив эту картину. Алена покраснела и уткнулась взглядом в свою тарелку.
– Бабуль! – прошипела она. – Что это за истории такие?
– А что такого? – искренне удивилась баба Зина. – Ванечке-то что? Он мужчина взрослый, все понимает. Все дети без одежки бегают, когда маленькие.
– Мне было пять лет! – возмутилась Алена.
– А потом и шесть, и семь, – невозмутимо продолжила баба Зина. – В третьем классе ее еле отучили выбегать на улицу в одних трусиках.
Я уже откровенно кряхтел в кулак, пытаясь скрыть смех за кашлем. Алена бросила на меня уничтожающий взгляд.
– Очень смешно, – процедила она.
– Что поделаешь, привычки имеют свойство сохраняться, – как можно более невинным тоном заметил я, намазывая блин вареньем.
Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже лежал под столом бездыханный.
– Мне пора, – Алена вскочила из-за стола. – Спасибо за завтрак, бабуль.
– Ты куда? – всполошилась бабушка. – Я еще блинчиков напеку!
– Я наелась, – отрезала внучка и, бросив на меня еще один испепеляющий взгляд, скрылась в глубине дома.
Баба Зина покачала головой.
– Ой, Ванечка, характер у нее – кремень. Вся в деда, тот тоже был с норовом. А родители все по заграницам мотаются, у них бизнес, некогда дочкой заниматься. Вот она и выросла… своенравная.
– Зато красивая, – вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.
Баба Зина хитро прищурилась.
– Ой, смотри-ка, уже заметил?
Смутился, внезапно почувствовав себя неловко. Странно, давно со мной такого не случалось. Не дело это – говорить хозяйке, что у нее красивая внучка. Да она малолетка для меня.
– Так это… сложно не заметить, – пробормотал, накалывая очередной блин.
– Да-а-а, – протянула баба Зина с таким видом, будто видела меня насквозь. – Девка она видная, спору нет. Только непутевая. Все с ней носятся – и родители, и ухажеры всякие, а она только этим и пользуется. Ты вот знаешь, за что ее сюда сослали?
– Что-то про вечеринку слышал.
– Вечеринку! – фыркнула баба Зина. – Дом перевернула вверх дном! Вазу прадедову разбила, в кабинете отцовском в неглиже фотографировалась, да еще в бассейн пены напустила и друзей своих позвала – тоже голышом плавать. А родители из Дубая вернулись внезапно, ну и… – она развела руками. – Отец-то у нее строгий, сынок мой, хоть и занятой. Сказал – через неделю отправишься к бабке в деревню, мозги проветрить! Она в крик, в слезы – не поеду да не поеду! А он – поедешь как миленькая, на две недели, и телефон с собой не возьмешь! Ну, насчет телефона потом сжалился, разрешил взять. Но предупредил – еще один такой финт, и осенью едет в Англию в закрытый колледж на учебу. Без права переписки!
Улыбался, слушая эту историю. Типичная избалованная девчонка из богатой семьи. Родители вечно в разъездах, денег много, а внимания мало. Вот и вытворяет черт знает что, лишь бы заметили.
– А как она учится? – спросил, уплетая уже четвертый блин.
– Да, девка с мозгами, на втором курсе уже, перешла, хоть тут ума хватило, на дизайнера, говорят, талантливая в этом, а вот поведение подкачало А ты, Ванечка, давно в полиции служишь?
Разговор плавно перешел на мою службу. Я рассказывал общие вещи, ничего секретного или слишком мрачного – незачем бабушке потом плохо спать. А она в свою очередь делилась сельскими новостями и сплетнями, которые, признаться, меня не слишком интересовали.
Но все время, пока мы разговаривали, я ловил себя на том, что прислушиваюсь – не скрипнет ли половица, не появится ли снова на веранде эта дерзкая девчонка с золотыми волосами и голубыми глазами, которые так забавно сверкают, когда она злится.
Странно, ведь я приехал сюда именно за тишиной и покоем. Хотел хоть на время забыть о том кошмаре, который длился три года. После того, как Лена… После ее смерти.
Пустота и холод – вот и все, что осталось в душе. Я работал на износ, брался за самые сложные задания, нырял в самое пекло. Все, лишь бы не чувствовать эту мертвую тишину внутри. А потом врач сказал: если не возьмешь отпуск, Морозов, то следующую операцию будут делать тебе, а не ей.
И вот я здесь, в глуши, в тишине. Телефон выключен и лежит на дне сумки. И плевать, что шеф сходит с ума, пытаясь меня найти. Две недели свободы – вот что мне нужно.
Но я никак не ожидал, что первым человеком, который вызовет во мне хоть какие-то живые эмоции за эти три года, станет избалованная девчонка с замашками принцессы.
Она выводила меня из себя, раздражала, смешила… и это было восхитительно. Потому что я снова что-то чувствовал. Хоть что-то, кроме тупой боли и еще более тупого безразличия ко всему.
– …вот тебе и ужин, – донесся до меня голос бабы Зины, и я понял, что пропустил добрую половину ее монолога.
– Простите, задумался, – я виновато улыбнулся. – Что вы сказали?
– Да говорю же, сварю к вечеру уху из твоих окуньков, – повторила она. – Заходи часиков в шесть, поужинаем. Я еще наливочки своей достану, смородиновой. Аленку тоже посажу с нами, пусть культурно посидит, а не в телефоне своем.
– Спасибо за приглашение. Обязательно приду.
Поблагодарив хозяйку за чудесный завтрак, я вышел из дома, полной грудью вдыхая свежий воздух. Солнце уже поднялось высоко, и жара начинала припекать. Самое время вздремнуть после сытной трапезы.
В домике было нежарко, толстые бревенчатые стены хорошо удерживали прохладу. Разделся, оставшись в одних шортах, и растянулся на кровати, закинув руки за голову.
Сон не шел. Перед глазами стояло возмущенное лицо Алены, когда бабушка рассказывала о ее детских «подвигах».
Нет, ну надо же, какое совпадение – в детстве она бегала голышом по двору, а потом выросла и устроила нудистскую вечеринку в родительском доме! У людей и правда не меняются привычки, усмехнулся я про себя.
Представил Алену голышом, как она сейчас бегает по двору с распущенными волосами, член в шортах дернулся, наливаясь возбуждением.
Вот же черт.
Так, хорош. Я в два раза старше нее, за моей спиной столько всего, о чем эта девочка и понятия не имеет. И нечего мечтать.
Да и не нужны мне никакие отношения. Я давно решил, что с меня хватит этого дерьма. Мое сердце умерло три года назад вместе с Леной. И только феникс на спине, как вечное напоминание о том, что из пепла может возродиться новая жизнь, оставался ироничной усмешкой судьбы. Какая там новая жизнь, когда внутри все выжжено дотла?
Перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Спать. Нужно выспаться. А потом снова на рыбалку. Или в лес. Или куда угодно, лишь бы не думать о том, какую бурю эмоций вызвала во мне эта девчонка.
Сон все-таки сморил меня, и я провалился в дремоту, в которой мне снилась речная прохлада, русалка с золотыми волосами, и ее звонкий смех, эхом разносящийся в лесной тишине.
Как же хорошо, что я приехал именно сюда.
Сытно позавтракав, я брел к своему домику, чувствуя приятную тяжесть в желудке и странное умиротворение.
Баба Зина превзошла саму себя – блины получились именно такими, какими их готовила моя бабушка в детстве: тонкие, кружевные, с хрустящими краями. Я съел штук семь, не меньше, щедро поливая их сметаной и заедая домашним вареньем, от которого пахло летом и солнцем.
Но гастрономические впечатления были не единственными, что остались после этого завтрака.
Когда я постучал в дверь дома бабы Зины, держа в руке ведерко с окуньками – скромный утренний улов, дверь распахнулась почти мгновенно. В проеме стояла московская принцесса, сосланная в деревню в наказание за хулиганство. При виде меня лицо девушки вытянулось, а щеки вспыхнули ярким румянцем.
– А, это ты? – выдохнула она.
– Я, – подтвердил я, улыбаясь. – Вот, принес улов, – я приподнял ведерко.
Алена молча отступила, пропуская меня в дом. Я чувствовал, что своим появлением не доставляю ей удовольствия, да мне и плевать было.
– Ванечка! – всплеснула руками баба Зина, выглядывая из кухни. – Проходи, касатик, присаживайся! Я тут блинчиков напекла, угощу тебя! А рыбку твою почищу, к вечеру уху сварим.
Протиснулся в дверной проем, стараясь не задеть Алену, но все равно на мгновение ощутил тепло ее тела и легкий запах цветочного шампуня. Она резко отпрянула, словно от удара током.
– Вот и славно, – протянул ведерко хозяйке. – Негусто, но на уху хватит.
– И то хорошо, – кивнула баба Зина, забирая улов. – А ты, Ванечка, садись вот сюда, к окошку. Сейчас чайку налью, блинчиков положу. Небось, проголодался с утра пораньше?
– Немного, – признался, хотя на самом деле был зверски голоден.
На веранде стоял старенький деревянный стол, накрытый клеенкой в цветочек. Окно было распахнуто настежь, и легкий ветерок колыхал тюлевую занавеску. За столом уже сидело юное создание, сосредоточенно поедающее блин с творогом.
– Аленка, подвинься, – скомандовала баба Зина. – Уступи Ванечке место.
Алена неохотно подвинулась, освобождая мне место на лавке. Я сел, стараясь не касаться ее, но лавка была узкой, и наши плечи все равно соприкоснулись. Она тут же отодвинулась еще дальше, почти на самый край.
– Да не съем я тебя, – не удержался от шпильки.
– Очень надо, – буркнула девушка, не глядя на меня. – Подавишься еще.
– Ой, я смотрю, вы познакомились? – баба Зина поставила передо мной тарелку с горкой блинов и чашку ароматного чая.
– Познакомились, – кивнул, накалывая вилкой первый блин. – Сегодня утром, на реке.
Бросил быстрый взгляд на Алену, она замерла с ложкой во рту, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Испугалась, что я сдам ее бабушке? Ну, это было бы нечестно.
– Да, – подтвердила Алена, быстро проглотив кусок. – Я пошла купаться, а там… рыбаки.
– Рыбак, – поправил я. – В единственном числе.
– Да хоть сто, – проворчала она. – Все равно мешают спокойно поплавать.
Баба Зина села с нами за стол, подперев щеку рукой.
– Аленка у меня с детства любит водичку, – сообщила она, ласково глядя на внучку. – Бывало, не вытащишь ее из речки! Все соседи знали, что летом Аленка в воде с утра до вечера. Русалочка моя!
Алена поморщилась, явно не в восторге от этих воспоминаний.
– А помнишь, как мы с Михеевной гонялись за тобой по всему двору? – засмеялась баба Зина. – Ты же, непоседа, как только становилось жарко, сбрасывала с себя все и бегала голышом! С тобой не было сладу! Кричишь: «Жарко, баба, жарко!» – и трусики долой. А мы с Михеевной за тобой с этими трусиками наперевес, кричим на весь двор: «Алена, немедленно надень трусы!»
Я не смог сдержать смех, представив эту картину. Алена покраснела и уткнулась взглядом в свою тарелку.
– Бабуль! – прошипела она. – Что это за истории такие?
– А что такого? – искренне удивилась баба Зина. – Ванечке-то что? Он мужчина взрослый, все понимает. Все дети без одежки бегают, когда маленькие.
– Мне было пять лет! – возмутилась Алена.
– А потом и шесть, и семь, – невозмутимо продолжила баба Зина. – В третьем классе ее еле отучили выбегать на улицу в одних трусиках.
Я уже откровенно кряхтел в кулак, пытаясь скрыть смех за кашлем. Алена бросила на меня уничтожающий взгляд.
– Очень смешно, – процедила она.
– Что поделаешь, привычки имеют свойство сохраняться, – как можно более невинным тоном заметил я, намазывая блин вареньем.
Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже лежал под столом бездыханный.
– Мне пора, – Алена вскочила из-за стола. – Спасибо за завтрак, бабуль.
– Ты куда? – всполошилась бабушка. – Я еще блинчиков напеку!
– Я наелась, – отрезала внучка и, бросив на меня еще один испепеляющий взгляд, скрылась в глубине дома.
Баба Зина покачала головой.
– Ой, Ванечка, характер у нее – кремень. Вся в деда, тот тоже был с норовом. А родители все по заграницам мотаются, у них бизнес, некогда дочкой заниматься. Вот она и выросла… своенравная.
– Зато красивая, – вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.
Баба Зина хитро прищурилась.
– Ой, смотри-ка, уже заметил?
Смутился, внезапно почувствовав себя неловко. Странно, давно со мной такого не случалось. Не дело это – говорить хозяйке, что у нее красивая внучка. Да она малолетка для меня.
– Так это… сложно не заметить, – пробормотал, накалывая очередной блин.
– Да-а-а, – протянула баба Зина с таким видом, будто видела меня насквозь. – Девка она видная, спору нет. Только непутевая. Все с ней носятся – и родители, и ухажеры всякие, а она только этим и пользуется. Ты вот знаешь, за что ее сюда сослали?
– Что-то про вечеринку слышал.
– Вечеринку! – фыркнула баба Зина. – Дом перевернула вверх дном! Вазу прадедову разбила, в кабинете отцовском в неглиже фотографировалась, да еще в бассейн пены напустила и друзей своих позвала – тоже голышом плавать. А родители из Дубая вернулись внезапно, ну и… – она развела руками. – Отец-то у нее строгий, сынок мой, хоть и занятой. Сказал – через неделю отправишься к бабке в деревню, мозги проветрить! Она в крик, в слезы – не поеду да не поеду! А он – поедешь как миленькая, на две недели, и телефон с собой не возьмешь! Ну, насчет телефона потом сжалился, разрешил взять. Но предупредил – еще один такой финт, и осенью едет в Англию в закрытый колледж на учебу. Без права переписки!
Улыбался, слушая эту историю. Типичная избалованная девчонка из богатой семьи. Родители вечно в разъездах, денег много, а внимания мало. Вот и вытворяет черт знает что, лишь бы заметили.
– А как она учится? – спросил, уплетая уже четвертый блин.
– Да, девка с мозгами, на втором курсе уже, перешла, хоть тут ума хватило, на дизайнера, говорят, талантливая в этом, а вот поведение подкачало А ты, Ванечка, давно в полиции служишь?
Разговор плавно перешел на мою службу. Я рассказывал общие вещи, ничего секретного или слишком мрачного – незачем бабушке потом плохо спать. А она в свою очередь делилась сельскими новостями и сплетнями, которые, признаться, меня не слишком интересовали.
Но все время, пока мы разговаривали, я ловил себя на том, что прислушиваюсь – не скрипнет ли половица, не появится ли снова на веранде эта дерзкая девчонка с золотыми волосами и голубыми глазами, которые так забавно сверкают, когда она злится.
Странно, ведь я приехал сюда именно за тишиной и покоем. Хотел хоть на время забыть о том кошмаре, который длился три года. После того, как Лена… После ее смерти.
Пустота и холод – вот и все, что осталось в душе. Я работал на износ, брался за самые сложные задания, нырял в самое пекло. Все, лишь бы не чувствовать эту мертвую тишину внутри. А потом врач сказал: если не возьмешь отпуск, Морозов, то следующую операцию будут делать тебе, а не ей.
И вот я здесь, в глуши, в тишине. Телефон выключен и лежит на дне сумки. И плевать, что шеф сходит с ума, пытаясь меня найти. Две недели свободы – вот что мне нужно.
Но я никак не ожидал, что первым человеком, который вызовет во мне хоть какие-то живые эмоции за эти три года, станет избалованная девчонка с замашками принцессы.
Она выводила меня из себя, раздражала, смешила… и это было восхитительно. Потому что я снова что-то чувствовал. Хоть что-то, кроме тупой боли и еще более тупого безразличия ко всему.
– …вот тебе и ужин, – донесся до меня голос бабы Зины, и я понял, что пропустил добрую половину ее монолога.
– Простите, задумался, – я виновато улыбнулся. – Что вы сказали?
– Да говорю же, сварю к вечеру уху из твоих окуньков, – повторила она. – Заходи часиков в шесть, поужинаем. Я еще наливочки своей достану, смородиновой. Аленку тоже посажу с нами, пусть культурно посидит, а не в телефоне своем.
– Спасибо за приглашение. Обязательно приду.
Поблагодарив хозяйку за чудесный завтрак, я вышел из дома, полной грудью вдыхая свежий воздух. Солнце уже поднялось высоко, и жара начинала припекать. Самое время вздремнуть после сытной трапезы.
В домике было нежарко, толстые бревенчатые стены хорошо удерживали прохладу. Разделся, оставшись в одних шортах, и растянулся на кровати, закинув руки за голову.
Сон не шел. Перед глазами стояло возмущенное лицо Алены, когда бабушка рассказывала о ее детских «подвигах».
Нет, ну надо же, какое совпадение – в детстве она бегала голышом по двору, а потом выросла и устроила нудистскую вечеринку в родительском доме! У людей и правда не меняются привычки, усмехнулся я про себя.
Представил Алену голышом, как она сейчас бегает по двору с распущенными волосами, член в шортах дернулся, наливаясь возбуждением.
Вот же черт.
Так, хорош. Я в два раза старше нее, за моей спиной столько всего, о чем эта девочка и понятия не имеет. И нечего мечтать.
Да и не нужны мне никакие отношения. Я давно решил, что с меня хватит этого дерьма. Мое сердце умерло три года назад вместе с Леной. И только феникс на спине, как вечное напоминание о том, что из пепла может возродиться новая жизнь, оставался ироничной усмешкой судьбы. Какая там новая жизнь, когда внутри все выжжено дотла?
Перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Спать. Нужно выспаться. А потом снова на рыбалку. Или в лес. Или куда угодно, лишь бы не думать о том, какую бурю эмоций вызвала во мне эта девчонка.
Сон все-таки сморил меня, и я провалился в дремоту, в которой мне снилась речная прохлада, русалка с золотыми волосами, и ее звонкий смех, эхом разносящийся в лесной тишине.
Как же хорошо, что я приехал именно сюда.
Сытно позавтракав, я брел к своему домику, чувствуя приятную тяжесть в желудке и странное умиротворение.
Баба Зина превзошла саму себя – блины получились именно такими, какими их готовила моя бабушка в детстве: тонкие, кружевные, с хрустящими краями. Я съел штук семь, не меньше, щедро поливая их сметаной и заедая домашним вареньем, от которого пахло летом и солнцем.
Но гастрономические впечатления были не единственными, что остались после этого завтрака.
Когда я постучал в дверь дома бабы Зины, держа в руке ведерко с окуньками – скромный утренний улов, дверь распахнулась почти мгновенно. В проеме стояла московская принцесса, сосланная в деревню в наказание за хулиганство. При виде меня лицо девушки вытянулось, а щеки вспыхнули ярким румянцем.
– А, это ты? – выдохнула она.
– Я, – подтвердил я, улыбаясь. – Вот, принес улов, – я приподнял ведерко.
Алена молча отступила, пропуская меня в дом. Я чувствовал, что своим появлением не доставляю ей удовольствия, да мне и плевать было.
– Ванечка! – всплеснула руками баба Зина, выглядывая из кухни. – Проходи, касатик, присаживайся! Я тут блинчиков напекла, угощу тебя! А рыбку твою почищу, к вечеру уху сварим.
Протиснулся в дверной проем, стараясь не задеть Алену, но все равно на мгновение ощутил тепло ее тела и легкий запах цветочного шампуня. Она резко отпрянула, словно от удара током.
– Вот и славно, – протянул ведерко хозяйке. – Негусто, но на уху хватит.
– И то хорошо, – кивнула баба Зина, забирая улов. – А ты, Ванечка, садись вот сюда, к окошку. Сейчас чайку налью, блинчиков положу. Небось, проголодался с утра пораньше?
– Немного, – признался, хотя на самом деле был зверски голоден.
На веранде стоял старенький деревянный стол, накрытый клеенкой в цветочек. Окно было распахнуто настежь, и легкий ветерок колыхал тюлевую занавеску. За столом уже сидело юное создание, сосредоточенно поедающее блин с творогом.
– Аленка, подвинься, – скомандовала баба Зина. – Уступи Ванечке место.
Алена неохотно подвинулась, освобождая мне место на лавке. Я сел, стараясь не касаться ее, но лавка была узкой, и наши плечи все равно соприкоснулись. Она тут же отодвинулась еще дальше, почти на самый край.
– Да не съем я тебя, – не удержался от шпильки.
– Очень надо, – буркнула девушка, не глядя на меня. – Подавишься еще.
– Ой, я смотрю, вы познакомились? – баба Зина поставила передо мной тарелку с горкой блинов и чашку ароматного чая.
– Познакомились, – кивнул, накалывая вилкой первый блин. – Сегодня утром, на реке.
Бросил быстрый взгляд на Алену, она замерла с ложкой во рту, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Испугалась, что я сдам ее бабушке? Ну, это было бы нечестно.
– Да, – подтвердила Алена, быстро проглотив кусок. – Я пошла купаться, а там… рыбаки.
– Рыбак, – поправил я. – В единственном числе.
– Да хоть сто, – проворчала она. – Все равно мешают спокойно поплавать.
Баба Зина села с нами за стол, подперев щеку рукой.
– Аленка у меня с детства любит водичку, – сообщила она, ласково глядя на внучку. – Бывало, не вытащишь ее из речки! Все соседи знали, что летом Аленка в воде с утра до вечера. Русалочка моя!
Алена поморщилась, явно не в восторге от этих воспоминаний.
– А помнишь, как мы с Михеевной гонялись за тобой по всему двору? – засмеялась баба Зина. – Ты же, непоседа, как только становилось жарко, сбрасывала с себя все и бегала голышом! С тобой не было сладу! Кричишь: «Жарко, баба, жарко!» – и трусики долой. А мы с Михеевной за тобой с этими трусиками наперевес, кричим на весь двор: «Алена, немедленно надень трусы!»
Я не смог сдержать смех, представив эту картину. Алена покраснела и уткнулась взглядом в свою тарелку.
– Бабуль! – прошипела она. – Что это за истории такие?
– А что такого? – искренне удивилась баба Зина. – Ванечке-то что? Он мужчина взрослый, все понимает. Все дети без одежки бегают, когда маленькие.
– Мне было пять лет! – возмутилась Алена.
– А потом и шесть, и семь, – невозмутимо продолжила баба Зина. – В третьем классе ее еле отучили выбегать на улицу в одних трусиках.
Я уже откровенно кряхтел в кулак, пытаясь скрыть смех за кашлем. Алена бросила на меня уничтожающий взгляд.
– Очень смешно, – процедила она.
– Что поделаешь, привычки имеют свойство сохраняться, – как можно более невинным тоном заметил я, намазывая блин вареньем.
Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже лежал под столом бездыханный.
– Мне пора, – Алена вскочила из-за стола. – Спасибо за завтрак, бабуль.
– Ты куда? – всполошилась бабушка. – Я еще блинчиков напеку!
– Я наелась, – отрезала внучка и, бросив на меня еще один испепеляющий взгляд, скрылась в глубине дома.
Баба Зина покачала головой.
– Ой, Ванечка, характер у нее – кремень. Вся в деда, тот тоже был с норовом. А родители все по заграницам мотаются, у них бизнес, некогда дочкой заниматься. Вот она и выросла… своенравная.
– Зато красивая, – вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.
Баба Зина хитро прищурилась.
– Ой, смотри-ка, уже заметил?
Смутился, внезапно почувствовав себя неловко. Странно, давно со мной такого не случалось. Не дело это – говорить хозяйке, что у нее красивая внучка. Да она малолетка для меня.
– Так это… сложно не заметить, – пробормотал, накалывая очередной блин.
– Да-а-а, – протянула баба Зина с таким видом, будто видела меня насквозь. – Девка она видная, спору нет. Только непутевая. Все с ней носятся – и родители, и ухажеры всякие, а она только этим и пользуется. Ты вот знаешь, за что ее сюда сослали?
– Что-то про вечеринку слышал.
– Вечеринку! – фыркнула баба Зина. – Дом перевернула вверх дном! Вазу прадедову разбила, в кабинете отцовском в неглиже фотографировалась, да еще в бассейн пены напустила и друзей своих позвала – тоже голышом плавать. А родители из Дубая вернулись внезапно, ну и… – она развела руками. – Отец-то у нее строгий, сынок мой, хоть и занятой. Сказал – через неделю отправишься к бабке в деревню, мозги проветрить! Она в крик, в слезы – не поеду да не поеду! А он – поедешь как миленькая, на две недели, и телефон с собой не возьмешь! Ну, насчет телефона потом сжалился, разрешил взять. Но предупредил – еще один такой финт, и осенью едет в Англию в закрытый колледж на учебу. Без права переписки!
Улыбался, слушая эту историю. Типичная избалованная девчонка из богатой семьи. Родители вечно в разъездах, денег много, а внимания мало. Вот и вытворяет черт знает что, лишь бы заметили.
– А как она учится? – спросил, уплетая уже четвертый блин.
– Да, девка с мозгами, на втором курсе уже, перешла, хоть тут ума хватило, на дизайнера, говорят, талантливая в этом, а вот поведение подкачало А ты, Ванечка, давно в полиции служишь?
Разговор плавно перешел на мою службу. Я рассказывал общие вещи, ничего секретного или слишком мрачного – незачем бабушке потом плохо спать. А она в свою очередь делилась сельскими новостями и сплетнями, которые, признаться, меня не слишком интересовали.
Но все время, пока мы разговаривали, я ловил себя на том, что прислушиваюсь – не скрипнет ли половица, не появится ли снова на веранде эта дерзкая девчонка с золотыми волосами и голубыми глазами, которые так забавно сверкают, когда она злится.
Странно, ведь я приехал сюда именно за тишиной и покоем. Хотел хоть на время забыть о том кошмаре, который длился три года. После того, как Лена… После ее смерти.
Пустота и холод – вот и все, что осталось в душе. Я работал на износ, брался за самые сложные задания, нырял в самое пекло. Все, лишь бы не чувствовать эту мертвую тишину внутри. А потом врач сказал: если не возьмешь отпуск, Морозов, то следующую операцию будут делать тебе, а не ей.
И вот я здесь, в глуши, в тишине. Телефон выключен и лежит на дне сумки. И плевать, что шеф сходит с ума, пытаясь меня найти. Две недели свободы – вот что мне нужно.
Но я никак не ожидал, что первым человеком, который вызовет во мне хоть какие-то живые эмоции за эти три года, станет избалованная девчонка с замашками принцессы.
Она выводила меня из себя, раздражала, смешила… и это было восхитительно. Потому что я снова что-то чувствовал. Хоть что-то, кроме тупой боли и еще более тупого безразличия ко всему.
– …вот тебе и ужин, – донесся до меня голос бабы Зины, и я понял, что пропустил добрую половину ее монолога.
– Простите, задумался, – я виновато улыбнулся. – Что вы сказали?
– Да говорю же, сварю к вечеру уху из твоих окуньков, – повторила она. – Заходи часиков в шесть, поужинаем. Я еще наливочки своей достану, смородиновой. Аленку тоже посажу с нами, пусть культурно посидит, а не в телефоне своем.
– Спасибо за приглашение. Обязательно приду.
Поблагодарив хозяйку за чудесный завтрак, я вышел из дома, полной грудью вдыхая свежий воздух. Солнце уже поднялось высоко, и жара начинала припекать. Самое время вздремнуть после сытной трапезы.
В домике было нежарко, толстые бревенчатые стены хорошо удерживали прохладу. Разделся, оставшись в одних шортах, и растянулся на кровати, закинув руки за голову.
Сон не шел. Перед глазами стояло возмущенное лицо Алены, когда бабушка рассказывала о ее детских «подвигах».
Нет, ну надо же, какое совпадение – в детстве она бегала голышом по двору, а потом выросла и устроила нудистскую вечеринку в родительском доме! У людей и правда не меняются привычки, усмехнулся я про себя.
Представил Алену голышом, как она сейчас бегает по двору с распущенными волосами, член в шортах дернулся, наливаясь возбуждением.
Вот же черт.
Так, хорош. Я в два раза старше нее, за моей спиной столько всего, о чем эта девочка и понятия не имеет. И нечего мечтать.
Да и не нужны мне никакие отношения. Я давно решил, что с меня хватит этого дерьма. Мое сердце умерло три года назад вместе с Леной. И только феникс на спине, как вечное напоминание о том, что из пепла может возродиться новая жизнь, оставался ироничной усмешкой судьбы. Какая там новая жизнь, когда внутри все выжжено дотла?
Перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Спать. Нужно выспаться. А потом снова на рыбалку. Или в лес. Или куда угодно, лишь бы не думать о том, какую бурю эмоций вызвала во мне эта девчонка.
Сон все-таки сморил меня, и я провалился в дремоту, в которой мне снилась речная прохлада, русалка с золотыми волосами, и ее звонкий смех, эхом разносящийся в лесной тишине.
Как же хорошо, что я приехал именно сюда.
Июльское солнце палило нещадно. Я растянулась на скрипучей раскладушке в бабушкином саду, намазавшись кремом для загара и демонстративно выставив на солнце все свои прелести в розовом бикини. Пусть деревенские дрозды и вороны завидуют.
От скуки листала книгу, которую нашла в бабушкином серванте. «Пламенные объятия генерала» – ну и название! Судя по загнутым уголкам и пролитому на самые интересные страницы чаю, баба Зина зачитывалась ею в молодости.
«Его мускулистые руки сжали ее трепещущую грудь, словно спелые плоды персика, – пробормотала я вслух и закатила глаза. – И она растаяла в его властных руках, как масло на солнце».
Боже, какая пошлость. Но все же лучше, чем пялиться на грядки с луком. Я перевернула страницу и вздрогнула, когда перед глазами возникла картинка: мокрая широкая мужская грудь с каплями воды, словно роса.
– Хватит думать о нем! – раздраженно пробормотала, захлопывая книгу.
Телефон пискнул – сообщение от Кати: «Вчера у Миланы была вечеринка! Артем с новой девчонкой! Все в шоке!»
Охренеть. Пока я тут жарюсь на грядках, в Москве жизнь бурлит без меня. Артем – это тот самый, который неделю назад признавался мне в вечной любви? Вот козел!
– Аленка! – бабушкин голос вырвал меня из мрачных мыслей. – Отведи Шуру на луг, пусть пасется!
– Кого? – я приподнялась на локтях.
– Нашу козу! Ты же вчера ее доила. Ну, пыталась.
О боже. Эта рогатая тварь, которая лягалась и опрокинула ведро с молоком? Я поклялась держаться от нее подальше! Или это входит в список наказаний, которые бабуля с отцом мне придумали?
– Бабуль, может, кто-нибудь другой?
– А кто же еще? Михеевна на рынок поехала, а больше никого и нет. Разве что Ванюшу попросить…
Только не майора с его насмешливым взглядом и широкими плечами, а еще мускулами, играющими под кожей!
– Ладно-ладно, – я вскочила. – Сама отведу твою козу.
– Шуру.
– Да, да, Шуру, ее самую.
Надев резиновые шлепанцы, поплелась за бабушкой к сараю. Шура встретила меня недружелюбным взглядом желтых глаз и протяжным: «Ме-е-е».
– На, держи, – бабуля сунула мне веревку, привязанную к ошейнику козы. – Держи крепче, а то убежит! И надень что-нибудь на себя, там слепни и мошка, покусают.
Я обреченно взяла веревку, и Шура тут же дернулась, едва не вырвавшись.
– Ладно, и так сойдет, я быстро. Вот зараза! А ну, стоять!
– Ты с ней ласково, – наставительно произнесла баба Зина. – На лужок за околицей, там и привяжи к колышку.
И вот так я – в розовом бикини и резиновых шлепанцах, с веревкой в руке и козой на привязи – вышла на улицу. Картина Репина: «Не ждали».
Шура упрямилась, дергалась и то и дело пыталась вырвать веревку.
– Черт бы тебя побрал, Шура! – шипела я, волоча упирающееся животное. – Бабушка сказала – на лужок, значит, на лужок! Давай, шевели копытами, там травка вкусная, тебе понравится.
Я вспотела, исцарапала ноги крапивой и была в отвратительном настроении. Луг оказался живописным – трава по колено, полевые цветы и жужжание пчел, слепней и мошки пока не наблюдалось. Коза тут же принялась жадно щипать траву.
– Наконец-то! – я огляделась в поисках колышка, о котором говорила бабушка.
Колышек нашелся в центре луга. Я потащила козу к нему, преодолевая отчаянное сопротивление.
– Ну же, еще немного, Шура, не подведи! – я тянула веревку, а Шура упиралась копытами. – Вот упрямая скотина!
– Ты не так делаешь, – раздался вдруг голос за спиной.
Я вздрогнула от неожиданности. В тот же миг Шура, почувствовав слабину, дернулась и с разбегу боднула меня прямо в зад.
– Ай! – я подпрыгнула, потирая пятую точку.
А за спиной уже раскатывался знакомый смех. Ну конечно. Это мог быть только он.
– Не смешно! – развернулась, глядя на мужчину.
Он стоял в нескольких шагах от меня, скрестив руки на груди и откровенно наслаждаясь зрелищем.
– Очень даже смешно, – он улыбнулся. – Особенно твой наряд для выпаса коз. Новый тренд в пастушьей моде? Бикини – идеальный наряд для этого.
– Нравится?
Скрестила руки на груди, внезапно осознав, насколько нелепо выгляжу – полуголая, в дурацких шлепанцах, с веревкой в руке.
– Весьма.
– А ты, я смотрю, теперь профессиональный модный критик? – огрызнулась. – Или просто шпионишь за мной?
– Вот еще, – фыркнул Морозов. – У меня полно более интересных дел. Просто проходил мимо.
– Как удобно. Всегда оказываешься «мимо проходил».
Шура снова дернула веревку, чуть не вырвав ее из моих рук.
– Да стой ты! – дернула ее в ответ, и коза замычала еще громче.
– Позволь, я помогу, – Морозов шагнул ближе.
– Мне не нужна твоя помощь! – гордо вздернула подбородок. – Я сама справлюсь!
В этот момент Шура снова дернула веревку и, конечно же, вырвалась. С победным «ме-е-е» она помчалась прочь.
– Стой! Стой! – я бросилась за ней, но в шлепанцах далеко не убежишь.
Морозов со вздохом покачал головой, а затем одним ловким движением перехватил конец веревки и остановил беглянку.
– Вот предательница, – пробормотала я, глядя на козу. – Где же женская солидарность?
– Козы не признают авторитетов, – усмехнулся Морозов, подводя Шуру к колышку. – Особенно в таком виде.
– Что не так с моим видом? – я уперла руки в бока.
– Ничего, – он бросил на меня быстрый взгляд, привязывая козу. – Розовый тебе очень идет. Особенно на фоне крапивных ожогов.
Я посмотрела на свои ноги – и правда, все в красных пятнах.
– Спасибо за комплимент, – процедила. – Ты всегда такой галантный или только когда видишь полуголых девушек?
– Только когда они выгоняют коз на пастбище в бикини, – он улыбнулся, и эти дурацкие ямочки на его щеках снова заставили мое сердце забиться чаще. – Редкое зрелище даже для сельской местности.
– Ты невыносим, – вздохнула, но почему-то не смогла сдержать ответную улыбку.
– Мне говорили.
Разговаривая, мы уже вернулись обратно во двор бабулиного дома и остановились у моей раскладушки. Морозов бросил быстрый взгляд вниз.
– А что читаешь?
– А, это… – я смутилась, вспомнив пафосное название книги. – Нашла какую-то древность у бабули. Полная чушь.
– «Пламенные объятия генерала»? – он прочитал название и усмехнулся. – Серьезная литература.
– Ты-то, наверное, только Достоевского читаешь?
– Конечно. На ночь, чтобы расслабиться, – он серьезно кивнул. – Или устав МВД, когда совсем не спится.
– А если Шура убежит? – я внезапно испугалась перспективы объяснять бабушке, почему коза пропала.
– Не сбежит, – он пожал плечами. – Я крепко привязал. И кстати, – он наклонился ко мне и понизил голос, – в следующий раз, когда пойдешь пасти коз, надень штаны. Или ты собираешься демонстрировать следы козьих рогов на заднице всей деревне?
– Да пошел ты! – толкнула его в плечо, чувствуя, как краска заливает лицо.
– Уже ухожу, принцесса, – он шутливо поклонился. – Хорошего загара!
Я смотрела, как он уходит по тропинке, и не могла решить, какое чувство во мне сильнее – раздражение или странное разочарование оттого, что он уходит.
– Невыносимый тип, – пробормотала, усаживаясь на раскладушку.
Дело было сделано, Шура мирно щипала травку на лугу, нужно было забрать ее оттуда через пару часов. Я легла, открыла книгу на той странице, где генерал как раз приступал к активным действиям со своей пассией, но строчки расплывались перед глазами. Вместо этого я представляла ехидную улыбку и серые глаза с морщинками в уголках.
Чертов майор. Он определенно бесил меня до чертиков. И в то же время… впервые за сутки в деревне мне не было скучно.
Но, конечно, я никогда в этом не признаюсь. Даже самой себе.
Июльское солнце палило нещадно. Я растянулась на скрипучей раскладушке в бабушкином саду, намазавшись кремом для загара и демонстративно выставив на солнце все свои прелести в розовом бикини. Пусть деревенские дрозды и вороны завидуют.
От скуки листала книгу, которую нашла в бабушкином серванте. «Пламенные объятия генерала» – ну и название! Судя по загнутым уголкам и пролитому на самые интересные страницы чаю, баба Зина зачитывалась ею в молодости.
«Его мускулистые руки сжали ее трепещущую грудь, словно спелые плоды персика, – пробормотала я вслух и закатила глаза. – И она растаяла в его властных руках, как масло на солнце».
Боже, какая пошлость. Но все же лучше, чем пялиться на грядки с луком. Я перевернула страницу и вздрогнула, когда перед глазами возникла картинка: мокрая широкая мужская грудь с каплями воды, словно роса.
– Хватит думать о нем! – раздраженно пробормотала, захлопывая книгу.
Телефон пискнул – сообщение от Кати: «Вчера у Миланы была вечеринка! Артем с новой девчонкой! Все в шоке!»
Охренеть. Пока я тут жарюсь на грядках, в Москве жизнь бурлит без меня. Артем – это тот самый, который неделю назад признавался мне в вечной любви? Вот козел!
– Аленка! – бабушкин голос вырвал меня из мрачных мыслей. – Отведи Шуру на луг, пусть пасется!
– Кого? – я приподнялась на локтях.
– Нашу козу! Ты же вчера ее доила. Ну, пыталась.
О боже. Эта рогатая тварь, которая лягалась и опрокинула ведро с молоком? Я поклялась держаться от нее подальше! Или это входит в список наказаний, которые бабуля с отцом мне придумали?
– Бабуль, может, кто-нибудь другой?
– А кто же еще? Михеевна на рынок поехала, а больше никого и нет. Разве что Ванюшу попросить…
Только не майора с его насмешливым взглядом и широкими плечами, а еще мускулами, играющими под кожей!
– Ладно-ладно, – я вскочила. – Сама отведу твою козу.
– Шуру.
– Да, да, Шуру, ее самую.
Надев резиновые шлепанцы, поплелась за бабушкой к сараю. Шура встретила меня недружелюбным взглядом желтых глаз и протяжным: «Ме-е-е».
– На, держи, – бабуля сунула мне веревку, привязанную к ошейнику козы. – Держи крепче, а то убежит! И надень что-нибудь на себя, там слепни и мошка, покусают.
Я обреченно взяла веревку, и Шура тут же дернулась, едва не вырвавшись.
– Ладно, и так сойдет, я быстро. Вот зараза! А ну, стоять!
– Ты с ней ласково, – наставительно произнесла баба Зина. – На лужок за околицей, там и привяжи к колышку.
И вот так я – в розовом бикини и резиновых шлепанцах, с веревкой в руке и козой на привязи – вышла на улицу. Картина Репина: «Не ждали».
Шура упрямилась, дергалась и то и дело пыталась вырвать веревку.
– Черт бы тебя побрал, Шура! – шипела я, волоча упирающееся животное. – Бабушка сказала – на лужок, значит, на лужок! Давай, шевели копытами, там травка вкусная, тебе понравится.
Я вспотела, исцарапала ноги крапивой и была в отвратительном настроении. Луг оказался живописным – трава по колено, полевые цветы и жужжание пчел, слепней и мошки пока не наблюдалось. Коза тут же принялась жадно щипать траву.
– Наконец-то! – я огляделась в поисках колышка, о котором говорила бабушка.
Колышек нашелся в центре луга. Я потащила козу к нему, преодолевая отчаянное сопротивление.
– Ну же, еще немного, Шура, не подведи! – я тянула веревку, а Шура упиралась копытами. – Вот упрямая скотина!
– Ты не так делаешь, – раздался вдруг голос за спиной.
Я вздрогнула от неожиданности. В тот же миг Шура, почувствовав слабину, дернулась и с разбегу боднула меня прямо в зад.
– Ай! – я подпрыгнула, потирая пятую точку.
А за спиной уже раскатывался знакомый смех. Ну конечно. Это мог быть только он.
– Не смешно! – развернулась, глядя на мужчину.
Он стоял в нескольких шагах от меня, скрестив руки на груди и откровенно наслаждаясь зрелищем.
– Очень даже смешно, – он улыбнулся. – Особенно твой наряд для выпаса коз. Новый тренд в пастушьей моде? Бикини – идеальный наряд для этого.
– Нравится?
Скрестила руки на груди, внезапно осознав, насколько нелепо выгляжу – полуголая, в дурацких шлепанцах, с веревкой в руке.
– Весьма.
– А ты, я смотрю, теперь профессиональный модный критик? – огрызнулась. – Или просто шпионишь за мной?
– Вот еще, – фыркнул Морозов. – У меня полно более интересных дел. Просто проходил мимо.
– Как удобно. Всегда оказываешься «мимо проходил».
Шура снова дернула веревку, чуть не вырвав ее из моих рук.
– Да стой ты! – дернула ее в ответ, и коза замычала еще громче.
– Позволь, я помогу, – Морозов шагнул ближе.
– Мне не нужна твоя помощь! – гордо вздернула подбородок. – Я сама справлюсь!
В этот момент Шура снова дернула веревку и, конечно же, вырвалась. С победным «ме-е-е» она помчалась прочь.
– Стой! Стой! – я бросилась за ней, но в шлепанцах далеко не убежишь.
Морозов со вздохом покачал головой, а затем одним ловким движением перехватил конец веревки и остановил беглянку.
– Вот предательница, – пробормотала я, глядя на козу. – Где же женская солидарность?
– Козы не признают авторитетов, – усмехнулся Морозов, подводя Шуру к колышку. – Особенно в таком виде.
– Что не так с моим видом? – я уперла руки в бока.
– Ничего, – он бросил на меня быстрый взгляд, привязывая козу. – Розовый тебе очень идет. Особенно на фоне крапивных ожогов.
Я посмотрела на свои ноги – и правда, все в красных пятнах.
– Спасибо за комплимент, – процедила. – Ты всегда такой галантный или только когда видишь полуголых девушек?
– Только когда они выгоняют коз на пастбище в бикини, – он улыбнулся, и эти дурацкие ямочки на его щеках снова заставили мое сердце забиться чаще. – Редкое зрелище даже для сельской местности.
– Ты невыносим, – вздохнула, но почему-то не смогла сдержать ответную улыбку.
– Мне говорили.
Разговаривая, мы уже вернулись обратно во двор бабулиного дома и остановились у моей раскладушки. Морозов бросил быстрый взгляд вниз.
– А что читаешь?
– А, это… – я смутилась, вспомнив пафосное название книги. – Нашла какую-то древность у бабули. Полная чушь.
– «Пламенные объятия генерала»? – он прочитал название и усмехнулся. – Серьезная литература.
– Ты-то, наверное, только Достоевского читаешь?
– Конечно. На ночь, чтобы расслабиться, – он серьезно кивнул. – Или устав МВД, когда совсем не спится.
– А если Шура убежит? – я внезапно испугалась перспективы объяснять бабушке, почему коза пропала.
– Не сбежит, – он пожал плечами. – Я крепко привязал. И кстати, – он наклонился ко мне и понизил голос, – в следующий раз, когда пойдешь пасти коз, надень штаны. Или ты собираешься демонстрировать следы козьих рогов на заднице всей деревне?
– Да пошел ты! – толкнула его в плечо, чувствуя, как краска заливает лицо.
– Уже ухожу, принцесса, – он шутливо поклонился. – Хорошего загара!
Я смотрела, как он уходит по тропинке, и не могла решить, какое чувство во мне сильнее – раздражение или странное разочарование оттого, что он уходит.
– Невыносимый тип, – пробормотала, усаживаясь на раскладушку.
Дело было сделано, Шура мирно щипала травку на лугу, нужно было забрать ее оттуда через пару часов. Я легла, открыла книгу на той странице, где генерал как раз приступал к активным действиям со своей пассией, но строчки расплывались перед глазами. Вместо этого я представляла ехидную улыбку и серые глаза с морщинками в уголках.
Чертов майор. Он определенно бесил меня до чертиков. И в то же время… впервые за сутки в деревне мне не было скучно.
Но, конечно, я никогда в этом не признаюсь. Даже самой себе.
Июльское солнце палило нещадно. Я растянулась на скрипучей раскладушке в бабушкином саду, намазавшись кремом для загара и демонстративно выставив на солнце все свои прелести в розовом бикини. Пусть деревенские дрозды и вороны завидуют.
От скуки листала книгу, которую нашла в бабушкином серванте. «Пламенные объятия генерала» – ну и название! Судя по загнутым уголкам и пролитому на самые интересные страницы чаю, баба Зина зачитывалась ею в молодости.
«Его мускулистые руки сжали ее трепещущую грудь, словно спелые плоды персика, – пробормотала я вслух и закатила глаза. – И она растаяла в его властных руках, как масло на солнце».
Боже, какая пошлость. Но все же лучше, чем пялиться на грядки с луком. Я перевернула страницу и вздрогнула, когда перед глазами возникла картинка: мокрая широкая мужская грудь с каплями воды, словно роса.
– Хватит думать о нем! – раздраженно пробормотала, захлопывая книгу.
Телефон пискнул – сообщение от Кати: «Вчера у Миланы была вечеринка! Артем с новой девчонкой! Все в шоке!»
Охренеть. Пока я тут жарюсь на грядках, в Москве жизнь бурлит без меня. Артем – это тот самый, который неделю назад признавался мне в вечной любви? Вот козел!
– Аленка! – бабушкин голос вырвал меня из мрачных мыслей. – Отведи Шуру на луг, пусть пасется!
– Кого? – я приподнялась на локтях.
– Нашу козу! Ты же вчера ее доила. Ну, пыталась.
О боже. Эта рогатая тварь, которая лягалась и опрокинула ведро с молоком? Я поклялась держаться от нее подальше! Или это входит в список наказаний, которые бабуля с отцом мне придумали?
– Бабуль, может, кто-нибудь другой?
– А кто же еще? Михеевна на рынок поехала, а больше никого и нет. Разве что Ванюшу попросить…
Только не майора с его насмешливым взглядом и широкими плечами, а еще мускулами, играющими под кожей!
– Ладно-ладно, – я вскочила. – Сама отведу твою козу.
– Шуру.
– Да, да, Шуру, ее самую.
Надев резиновые шлепанцы, поплелась за бабушкой к сараю. Шура встретила меня недружелюбным взглядом желтых глаз и протяжным: «Ме-е-е».
– На, держи, – бабуля сунула мне веревку, привязанную к ошейнику козы. – Держи крепче, а то убежит! И надень что-нибудь на себя, там слепни и мошка, покусают.
Я обреченно взяла веревку, и Шура тут же дернулась, едва не вырвавшись.
– Ладно, и так сойдет, я быстро. Вот зараза! А ну, стоять!
– Ты с ней ласково, – наставительно произнесла баба Зина. – На лужок за околицей, там и привяжи к колышку.
И вот так я – в розовом бикини и резиновых шлепанцах, с веревкой в руке и козой на привязи – вышла на улицу. Картина Репина: «Не ждали».
Шура упрямилась, дергалась и то и дело пыталась вырвать веревку.
– Черт бы тебя побрал, Шура! – шипела я, волоча упирающееся животное. – Бабушка сказала – на лужок, значит, на лужок! Давай, шевели копытами, там травка вкусная, тебе понравится.
Я вспотела, исцарапала ноги крапивой и была в отвратительном настроении. Луг оказался живописным – трава по колено, полевые цветы и жужжание пчел, слепней и мошки пока не наблюдалось. Коза тут же принялась жадно щипать траву.
– Наконец-то! – я огляделась в поисках колышка, о котором говорила бабушка.
Колышек нашелся в центре луга. Я потащила козу к нему, преодолевая отчаянное сопротивление.
– Ну же, еще немного, Шура, не подведи! – я тянула веревку, а Шура упиралась копытами. – Вот упрямая скотина!
– Ты не так делаешь, – раздался вдруг голос за спиной.
Я вздрогнула от неожиданности. В тот же миг Шура, почувствовав слабину, дернулась и с разбегу боднула меня прямо в зад.
– Ай! – я подпрыгнула, потирая пятую точку.
А за спиной уже раскатывался знакомый смех. Ну конечно. Это мог быть только он.
– Не смешно! – развернулась, глядя на мужчину.
Он стоял в нескольких шагах от меня, скрестив руки на груди и откровенно наслаждаясь зрелищем.
– Очень даже смешно, – он улыбнулся. – Особенно твой наряд для выпаса коз. Новый тренд в пастушьей моде? Бикини – идеальный наряд для этого.
– Нравится?
Скрестила руки на груди, внезапно осознав, насколько нелепо выгляжу – полуголая, в дурацких шлепанцах, с веревкой в руке.
– Весьма.
– А ты, я смотрю, теперь профессиональный модный критик? – огрызнулась. – Или просто шпионишь за мной?
– Вот еще, – фыркнул Морозов. – У меня полно более интересных дел. Просто проходил мимо.
– Как удобно. Всегда оказываешься «мимо проходил».
Шура снова дернула веревку, чуть не вырвав ее из моих рук.
– Да стой ты! – дернула ее в ответ, и коза замычала еще громче.
– Позволь, я помогу, – Морозов шагнул ближе.
– Мне не нужна твоя помощь! – гордо вздернула подбородок. – Я сама справлюсь!
В этот момент Шура снова дернула веревку и, конечно же, вырвалась. С победным «ме-е-е» она помчалась прочь.
– Стой! Стой! – я бросилась за ней, но в шлепанцах далеко не убежишь.
Морозов со вздохом покачал головой, а затем одним ловким движением перехватил конец веревки и остановил беглянку.
– Вот предательница, – пробормотала я, глядя на козу. – Где же женская солидарность?
– Козы не признают авторитетов, – усмехнулся Морозов, подводя Шуру к колышку. – Особенно в таком виде.
– Что не так с моим видом? – я уперла руки в бока.
– Ничего, – он бросил на меня быстрый взгляд, привязывая козу. – Розовый тебе очень идет. Особенно на фоне крапивных ожогов.
Я посмотрела на свои ноги – и правда, все в красных пятнах.
– Спасибо за комплимент, – процедила. – Ты всегда такой галантный или только когда видишь полуголых девушек?
– Только когда они выгоняют коз на пастбище в бикини, – он улыбнулся, и эти дурацкие ямочки на его щеках снова заставили мое сердце забиться чаще. – Редкое зрелище даже для сельской местности.
– Ты невыносим, – вздохнула, но почему-то не смогла сдержать ответную улыбку.
– Мне говорили.
Разговаривая, мы уже вернулись обратно во двор бабулиного дома и остановились у моей раскладушки. Морозов бросил быстрый взгляд вниз.
– А что читаешь?
– А, это… – я смутилась, вспомнив пафосное название книги. – Нашла какую-то древность у бабули. Полная чушь.
– «Пламенные объятия генерала»? – он прочитал название и усмехнулся. – Серьезная литература.
– Ты-то, наверное, только Достоевского читаешь?
– Конечно. На ночь, чтобы расслабиться, – он серьезно кивнул. – Или устав МВД, когда совсем не спится.
– А если Шура убежит? – я внезапно испугалась перспективы объяснять бабушке, почему коза пропала.
– Не сбежит, – он пожал плечами. – Я крепко привязал. И кстати, – он наклонился ко мне и понизил голос, – в следующий раз, когда пойдешь пасти коз, надень штаны. Или ты собираешься демонстрировать следы козьих рогов на заднице всей деревне?
– Да пошел ты! – толкнула его в плечо, чувствуя, как краска заливает лицо.
– Уже ухожу, принцесса, – он шутливо поклонился. – Хорошего загара!
Я смотрела, как он уходит по тропинке, и не могла решить, какое чувство во мне сильнее – раздражение или странное разочарование оттого, что он уходит.
– Невыносимый тип, – пробормотала, усаживаясь на раскладушку.
Дело было сделано, Шура мирно щипала травку на лугу, нужно было забрать ее оттуда через пару часов. Я легла, открыла книгу на той странице, где генерал как раз приступал к активным действиям со своей пассией, но строчки расплывались перед глазами. Вместо этого я представляла ехидную улыбку и серые глаза с морщинками в уголках.
Чертов майор. Он определенно бесил меня до чертиков. И в то же время… впервые за сутки в деревне мне не было скучно.
Но, конечно, я никогда в этом не признаюсь. Даже самой себе.
Солнце клонилось к закату, но жара не спадала. Я таскал из поленницы дрова для бани, предвкушая, как буду париться с веником, а потом окунусь в бочку с холодной водой. Наколол еще охапку березовых щепок, подбросил их в печь и довольно кивнул – к вечеру баня как следует прогреется.
Перед баней планировал заглянуть к бабе Зине на ужин – она обещала сварить уху из моего утреннего улова. День складывался идеально. Никаких звонков от начальства, никаких перестрелок, никаких трупов и крови. Только я, баня и тишина.
Когда я открыл калитку, чтобы принести еще охапку дров, тишину разорвали басы, задорный женский смех и рев мопедных двигателей. Я невольно поморщился. Что за мерзость? Откуда в этой богом забытой деревне такие звуки?
Обойдя дом, я увидел источник шума. У забора бабы Зины стояли три деревенских мажора лет восемнадцати-двадцати. Рядом примостились два облезлых мопеда с кричащими наклейками и явно переделанными глушителями. Из огромной колонки, которую держал один из парней, неслась музыка с отборной руганью.
А рядом с ними – Алена. В коротком льняном сарафане, едва прикрывающем стройные загорелые ноги, с распущенными светлыми волосами, она заливисто смеялась над чем-то, что говорил ей самый высокий из парней.
Сам не понял, почему меня это так задело. Подумаешь, девчонка общается со сверстниками. Это нормально. Но что-то внутри меня переключилось, и я уже шел в их сторону.
– Привет, молодежь, – поздоровался, подходя ближе. – Не могли бы вы сделать музыку потише? Ее слышно на всю деревню.
Все обернулись. Парни окинули меня недовольными взглядами, явно раздраженные тем, что их прервали. Алена замерла, и на ее лице промелькнуло что-то похожее на смущение.
– А ты кто такой? – спросил высокий, явно заводила этой компании.
– Ваш сосед, – просто ответил я. – И мне мешает этот шум.
– Это музыка, – хмыкнул второй, коренастый, с прыщавым лицом. – И мы никому не мешаем.
– Мне мешаете, – спокойно ответил. – И соседям тоже.
– Ты типа главный здесь? – высокий сделал шаг вперед, пытаясь показать характер.
Я едва сдержал смешок. Мальчишка решил потягаться со мной? Серьезно?
– Просто прошу уважать покой других людей, – ответил я ровно.
– Да ладно тебе, дядя, – высокий сменил тон. – Что, нельзя послушать музыку?
– Музыку можно, – кивнул я. – Но не такую громкую.
– Ладно, батя, – протянул третий, самый молодой, ухмыляясь. – Не будем портить тебе вечер.
Батя? БАТЯ?! Мне всего тридцать четыре, сопляк.
Алена, до этого молча наблюдавшая за разговором, вдруг вмешалась:
– Это Иван, он снимает домик у бабушки, – она кивнула в мою сторону. – Он приехал из Москвы. Полицейский.
– О, мент! – оживился высокий. – Значит, ты не местный? Тогда чего ты командуешь?
Я почувствовал, как внутри закипает раздражение.
– Дело не в том, местный я или нет, – процедил я сквозь зубы. – Дело в том, что ваша музыка орет на всю деревню. Сделайте. Музыку. Тише.
Что-то в моем тоне заставило высокого нервно сглотнуть.
– Леха, сделай потише, – буркнул он парню с колонкой.
Тот нехотя убавил звук, но недостаточно.
– Еще тише, – потребовал я.
– Слушай, ты чего такой нервный? – высокий скрестил руки на груди. – Мы же просто отдыхаем.
– Отдыхайте где-нибудь в другом месте, – отрезал я. – Или без орущей колонки.
– Ладно, – высокий явно понял, что скандал ни к чему. – Поехали, пацаны. Тут не очень весело.
– Уже уезжаете? – Алена удивленно посмотрела на них. – Мы же хотели на речку!
– Заедем попозже, красотка, – подмигнул ей высокий. – Часов в восемь. Покатаемся, оторвемся.
– Договорились, – Алена улыбнулась, и я почувствовал, как нарастает раздражение.
Они завели свои драндулеты и, оглушительно газанув напоследок, укатили прочь. Я остался стоять напротив Алены, все еще взвинченный.
– Ну вот, спасибо, что спугнул моих друзей, – Алена скрестила руки на груди.
– Друзей? – я хмыкнул. – Ты давно их знаешь?
– Да! И что? – она вздернула подбородок. – Они веселые. И обещали покатать нас на мопедах. Хоть какое-то развлечение в этой дыре.
– Тебе не приходило в голову, что они хотят не просто «покатать»? – я выразительно посмотрел на ее короткий сарафан.
– О боже! – она всплеснула руками. – Только не начинай! Я уже наслушалась этих лекций от отца. Я совершеннолетняя и сама решаю, с кем мне общаться и кататься!
– Да пожалуйста, – я пожал плечами. – Общайся с кем хочешь. Только не надо орать на всю деревню.
– Мы не орали! – возмутилась она. – Мы слушали музыку!
– Ну да, музыку, – я закатил глаза. – С отборной руганью на всю округу.
– Ой, только не говори, что ты никогда не ругаешься, – она фыркнула. – Спорим, в своем спецназе ты только так и разговариваешь.
– Это другое, – отрезал я. – И вообще, ты настоящая заноза в заднице, знаешь?
– А ты – чурбан и зануда! – парировала она. – И к тому же старик!
– Старик? – я невольно усмехнулся. – Мне всего тридцать четыре!
– Именно! – она ухмыльнулась. – Древний! На пятнадцать лет старше меня!
– И слава богу, – я покачал головой. – Я еще успею насладиться спокойной жизнью до того, как впаду в маразм и стану таким же, как вы, молодежь.
– Фу, – она скривилась. – Ты говоришь как мой отец. «В наше время девушки были скромнее! В наше время музыка была мелодичнее!» Бла-бла-бла.
Я невольно рассмеялся. Она действительно очень похоже изобразила ворчливого старика.
– Смешно, да? – она вскинула брови, но уголки ее губ уже подрагивали в улыбке.
– Немного, – признал я. – Но музыка все равно была лучше.
– Зануда! – она показала мне язык и развернулась, чтобы уйти. – Пойду помогу бабушке с ужином. Она, кстати, звала тебя.
– Спасибо, – кивнул я. – Приду, как только закончу с баней.
Алена махнула рукой и скрылась в доме. Я покачал головой, все еще улыбаясь. Что-то в этой девчонке было такое… живое. Искреннее. Даже когда она злилась, это была настоящая злость, а не та холодная расчетливость, к которой я привык в городе. Но руки так и чесались ее отшлепать.
А это рождало во мне массу эротических фантазий.
Вернулся к бане, подбросил еще дров и закрыл дверцу печи. Жар был отличный – можно будет хорошенько попариться после ужина.
К бабе Зине я пришел ровно в семь, как и договаривались. На столе уже стояла большая кастрюля с ухой, тарелки, нарезанный хлеб и – что меня особенно обрадовало – бутылка темного стекла с домашней наливкой.
– Ванечка! – всплеснула руками хозяйка. – Проходи, садись! Мы ждем только тебя.
Алена уже сидела за столом, молча глядя в окно. На мое приветствие она едва кивнула.
– Уха пахнет восхитительно, – сказал я, садясь напротив нее.
– А то! – баба Зина гордо выпрямилась. – Я же говорила, что знаю толк в ухе! Сейчас выпьем для аппетита, а потом за еду!
Она достала три рюмки и разлила густую темно-рубиновую жидкость.
– Ты же будешь, Аленка? – спросила она внучку.
– Конечно, бабуль, – Алена взяла рюмку. – Я уже взрослая.
Невольно усмехнулся, и она тут же метнула на меня гневный взгляд.
– Что смешного? – спросила ледяным тоном.
– Ничего, – поднял рюмку. – За вкусный ужин!
Мы чокнулись и выпили. Наливка обожгла горло приятным теплом. Баба Зина тут же налила по второй.
– За хорошую компанию! – провозгласила она.
После второй мы, наконец, приступили к ухе. Она была великолепна – наваристая, ароматная, с крупными кусками рыбы и идеальными специями.
– Потрясающе вкусно, – искренне похвалил я хозяйку.
– А то! – она расцвела от гордости. – Моя уха всегда славилась на всю деревню. Участковый наш, Михалыч, все время хвалит. Он сегодня тоже должен был зайти, но его вызвали в райцентр.
Алена молча ела, не поднимая глаз от тарелки. Что-то явно не давало ей покоя.
– Аленушка, ты что такая тихая? – спросила бабушка. – Не нравится уха?
– Нравится, бабуль, – она слабо улыбнулась. – Просто устала. День был… насыщенным.
В этот момент снаружи раздался гудок мопеда. Алена вскинула голову, и ее глаза загорелись.
– Это за мной! – она вскочила из-за стола. – Я обещала ребятам, что поеду с ними кататься.
– Какое еще «кататься»? – баба Зина нахмурилась. – Ты же ужинать села! Никуда ты не пойдешь!
– Бабуль, ну пожалуйста! – Алена умоляюще сложила руки. – Мне же скучно здесь! Хоть какое-то развлечение!
– Нет, – отрезала бабушка. – Никаких мопедов. Я тебя знаю – уедешь до ночи, а я буду волноваться.
– Мне девятнадцать! – возмутилась Алена. – Я в Москве возвращаюсь домой и не в такое время!
– Вот именно поэтому тебя и сослали ко мне, – парировала баба Зина. – И не спорь! А то позвоню отцу, расскажу, как ты тут развлекаешься.
Алена побледнела.
– Ты не сделаешь этого, – прошептала она.
– Еще как сделаю, – баба Зина скрестила руки на груди. – Так что садись и доедай уху. А потом будем пить чай с пирогом.
Мопед загудел снова, уже настойчивее. Алена с тоской посмотрела в окно.
– Ладно, – она опустилась на стул, явно расстроенная. – Но можно я хотя бы выйду и скажу им, что не поеду?
Баба Зина смягчилась.
– Иди, скажи. Только быстро.
Алена вскочила из-за стола и выбежала за дверь. Я услышал приглушенные голоса, смех, потом что-то похожее на возражения и, наконец, рев мопедов, постепенно затихающий вдали.
Алена вернулась через пару минут, еще более мрачная.
– Довольна? – бросила она бабушке, садясь за стол. – Прямо как в тюрьме.
– Не драматизируй, – баба Зина невозмутимо наливала чай. – Можешь погулять с ними завтра днем, если хочешь. Но не ночью и не на этих драндулетах.
– Все равно помру от скуки, – буркнула Алена, принимая чашку.
– Не помрешь, – бабушка подмигнула мне. – Вон Ваня тоже не скучает, хоть и один. Рыбачит, баню топит…
– Ага, и следит за всеми, чтобы никто не включал громко музыку, – Алена бросила на меня сердитый взгляд.
Я только пожал плечами, пряча улыбку. Вся эта ситуация казалась какой-то нереальной. Еще неделю назад я гонялся за вооруженными бандитами, а теперь сижу на деревенской кухне и слушаю, как бабушка отчитывает внучку за то, что та хочет погулять с парнями. Как будто попал в параллельную вселенную.
И странно, что мне здесь… нравилось. Несмотря на капризную Алену, несмотря на деревенскую глушь, несмотря на отсутствие привычного городского комфорта. Здесь все было настоящим – и эмоции, и люди, и еда. Никакой фальши, никаких масок.
– А еще я баню натопил, – сказал, отхлебывая чай. – Можно будет попариться после ужина.
– Вот видишь! – баба Зина довольно кивнула. – Ванечка нам баньку организовал. Это же куда лучше, чем трястись на этом драндулете!
– Угу, – буркнула Алена. – Прямо мечта.
– Не ворчи, – бабушка легонько ударила ее по руке. – Когда ты в последний раз парилась в настоящей бане в Москве?
– Никогда, – призналась Алена. – У нас хаммам дома.
– Вот! – бабушка торжествующе подняла палец. – А тут настоящая русская банька! С веником, с паром! Так что радоваться надо, а не хмуриться.
Я не выдержал и рассмеялся. Баба Зина с таким энтузиазмом расписывала прелести деревенской бани, что у меня самого возникло желание поскорее отправиться туда.
– Что смешного? – Алена снова бросила на меня раздраженный взгляд.
– Просто представил твое лицо, когда ты впервые почувствуешь настоящий банный жар, – усмехнулся я. – После этого хаммамы уже не впечатляют.
– Посмотрим, – она вздернула подбородок. – И вообще, ты сам-то собираешься париться? Или ты старался для нас?
– Конечно, собираюсь, – кивнул я. – Только после вас. Дамы вперед.
– Вот и правильно, – баба Зина довольно кивнула. – Мы с Аленкой быстро сходим, а потом и ты попаришься.
Когда бабушка с внучкой ушли в баню, я убрал со стола и помыл посуду. Потом сел на крыльцо и закурил – редкая привычка, которую я позволял себе только в отпуске.
Вечер был тихим и теплым. Пели сверчки, где-то вдалеке лаяла собака, а над головой раскинулось бескрайнее звездное небо – такое яркое, каким оно никогда не бывает в городе.
Я думал о том, как удивительно порой складывается жизнь. Приехал на две недели в глушь, надеясь отдохнуть от людей и проблем, а вместо этого оказался втянут в маленькую семейную драму.
И ведь не скучно. Даже эта избалованная московская принцесса со своими капризами вносила какое-то… оживление в размеренное течение дней.
Может, в этом и был смысл? Не в том, чтобы побыть одному и «прийти в себя», как советовал врач, а в том, чтобы погрузиться в совершенно новую среду, с новыми людьми и проблемами?
Затушил сигарету и глубоко вдохнул вечерний воздух. Впереди была почти вся ночь и горячая баня. А завтра – новый день в этом странном мире, где у людей такие непривычно простые проблемы.
И мне было хорошо здесь. По-настоящему хорошо.
Солнце клонилось к закату, но жара не спадала. Я таскал из поленницы дрова для бани, предвкушая, как буду париться с веником, а потом окунусь в бочку с холодной водой. Наколол еще охапку березовых щепок, подбросил их в печь и довольно кивнул – к вечеру баня как следует прогреется.
Перед баней планировал заглянуть к бабе Зине на ужин – она обещала сварить уху из моего утреннего улова. День складывался идеально. Никаких звонков от начальства, никаких перестрелок, никаких трупов и крови. Только я, баня и тишина.
Когда я открыл калитку, чтобы принести еще охапку дров, тишину разорвали басы, задорный женский смех и рев мопедных двигателей. Я невольно поморщился. Что за мерзость? Откуда в этой богом забытой деревне такие звуки?
Обойдя дом, я увидел источник шума. У забора бабы Зины стояли три деревенских мажора лет восемнадцати-двадцати. Рядом примостились два облезлых мопеда с кричащими наклейками и явно переделанными глушителями. Из огромной колонки, которую держал один из парней, неслась музыка с отборной руганью.
А рядом с ними – Алена. В коротком льняном сарафане, едва прикрывающем стройные загорелые ноги, с распущенными светлыми волосами, она заливисто смеялась над чем-то, что говорил ей самый высокий из парней.
Сам не понял, почему меня это так задело. Подумаешь, девчонка общается со сверстниками. Это нормально. Но что-то внутри меня переключилось, и я уже шел в их сторону.
– Привет, молодежь, – поздоровался, подходя ближе. – Не могли бы вы сделать музыку потише? Ее слышно на всю деревню.
Все обернулись. Парни окинули меня недовольными взглядами, явно раздраженные тем, что их прервали. Алена замерла, и на ее лице промелькнуло что-то похожее на смущение.
– А ты кто такой? – спросил высокий, явно заводила этой компании.
– Ваш сосед, – просто ответил я. – И мне мешает этот шум.
– Это музыка, – хмыкнул второй, коренастый, с прыщавым лицом. – И мы никому не мешаем.
– Мне мешаете, – спокойно ответил. – И соседям тоже.
– Ты типа главный здесь? – высокий сделал шаг вперед, пытаясь показать характер.
Я едва сдержал смешок. Мальчишка решил потягаться со мной? Серьезно?
– Просто прошу уважать покой других людей, – ответил я ровно.
– Да ладно тебе, дядя, – высокий сменил тон. – Что, нельзя послушать музыку?
– Музыку можно, – кивнул я. – Но не такую громкую.
– Ладно, батя, – протянул третий, самый молодой, ухмыляясь. – Не будем портить тебе вечер.
Батя? БАТЯ?! Мне всего тридцать четыре, сопляк.
Алена, до этого молча наблюдавшая за разговором, вдруг вмешалась:
– Это Иван, он снимает домик у бабушки, – она кивнула в мою сторону. – Он приехал из Москвы. Полицейский.
– О, мент! – оживился высокий. – Значит, ты не местный? Тогда чего ты командуешь?
Я почувствовал, как внутри закипает раздражение.
– Дело не в том, местный я или нет, – процедил я сквозь зубы. – Дело в том, что ваша музыка орет на всю деревню. Сделайте. Музыку. Тише.
Что-то в моем тоне заставило высокого нервно сглотнуть.
– Леха, сделай потише, – буркнул он парню с колонкой.
Тот нехотя убавил звук, но недостаточно.
– Еще тише, – потребовал я.
– Слушай, ты чего такой нервный? – высокий скрестил руки на груди. – Мы же просто отдыхаем.
– Отдыхайте где-нибудь в другом месте, – отрезал я. – Или без орущей колонки.
– Ладно, – высокий явно понял, что скандал ни к чему. – Поехали, пацаны. Тут не очень весело.
– Уже уезжаете? – Алена удивленно посмотрела на них. – Мы же хотели на речку!
– Заедем попозже, красотка, – подмигнул ей высокий. – Часов в восемь. Покатаемся, оторвемся.
– Договорились, – Алена улыбнулась, и я почувствовал, как нарастает раздражение.
Они завели свои драндулеты и, оглушительно газанув напоследок, укатили прочь. Я остался стоять напротив Алены, все еще взвинченный.
– Ну вот, спасибо, что спугнул моих друзей, – Алена скрестила руки на груди.
– Друзей? – я хмыкнул. – Ты давно их знаешь?
– Да! И что? – она вздернула подбородок. – Они веселые. И обещали покатать нас на мопедах. Хоть какое-то развлечение в этой дыре.
– Тебе не приходило в голову, что они хотят не просто «покатать»? – я выразительно посмотрел на ее короткий сарафан.
– О боже! – она всплеснула руками. – Только не начинай! Я уже наслушалась этих лекций от отца. Я совершеннолетняя и сама решаю, с кем мне общаться и кататься!
– Да пожалуйста, – я пожал плечами. – Общайся с кем хочешь. Только не надо орать на всю деревню.
– Мы не орали! – возмутилась она. – Мы слушали музыку!
– Ну да, музыку, – я закатил глаза. – С отборной руганью на всю округу.
– Ой, только не говори, что ты никогда не ругаешься, – она фыркнула. – Спорим, в своем спецназе ты только так и разговариваешь.
– Это другое, – отрезал я. – И вообще, ты настоящая заноза в заднице, знаешь?
– А ты – чурбан и зануда! – парировала она. – И к тому же старик!
– Старик? – я невольно усмехнулся. – Мне всего тридцать четыре!
– Именно! – она ухмыльнулась. – Древний! На пятнадцать лет старше меня!
– И слава богу, – я покачал головой. – Я еще успею насладиться спокойной жизнью до того, как впаду в маразм и стану таким же, как вы, молодежь.
– Фу, – она скривилась. – Ты говоришь как мой отец. «В наше время девушки были скромнее! В наше время музыка была мелодичнее!» Бла-бла-бла.
Я невольно рассмеялся. Она действительно очень похоже изобразила ворчливого старика.
– Смешно, да? – она вскинула брови, но уголки ее губ уже подрагивали в улыбке.
– Немного, – признал я. – Но музыка все равно была лучше.
– Зануда! – она показала мне язык и развернулась, чтобы уйти. – Пойду помогу бабушке с ужином. Она, кстати, звала тебя.
– Спасибо, – кивнул я. – Приду, как только закончу с баней.
Алена махнула рукой и скрылась в доме. Я покачал головой, все еще улыбаясь. Что-то в этой девчонке было такое… живое. Искреннее. Даже когда она злилась, это была настоящая злость, а не та холодная расчетливость, к которой я привык в городе. Но руки так и чесались ее отшлепать.
А это рождало во мне массу эротических фантазий.
Вернулся к бане, подбросил еще дров и закрыл дверцу печи. Жар был отличный – можно будет хорошенько попариться после ужина.
К бабе Зине я пришел ровно в семь, как и договаривались. На столе уже стояла большая кастрюля с ухой, тарелки, нарезанный хлеб и – что меня особенно обрадовало – бутылка темного стекла с домашней наливкой.
– Ванечка! – всплеснула руками хозяйка. – Проходи, садись! Мы ждем только тебя.
Алена уже сидела за столом, молча глядя в окно. На мое приветствие она едва кивнула.
– Уха пахнет восхитительно, – сказал я, садясь напротив нее.
– А то! – баба Зина гордо выпрямилась. – Я же говорила, что знаю толк в ухе! Сейчас выпьем для аппетита, а потом за еду!
Она достала три рюмки и разлила густую темно-рубиновую жидкость.
– Ты же будешь, Аленка? – спросила она внучку.
– Конечно, бабуль, – Алена взяла рюмку. – Я уже взрослая.
Невольно усмехнулся, и она тут же метнула на меня гневный взгляд.
– Что смешного? – спросила ледяным тоном.
– Ничего, – поднял рюмку. – За вкусный ужин!
Мы чокнулись и выпили. Наливка обожгла горло приятным теплом. Баба Зина тут же налила по второй.
– За хорошую компанию! – провозгласила она.
После второй мы, наконец, приступили к ухе. Она была великолепна – наваристая, ароматная, с крупными кусками рыбы и идеальными специями.
– Потрясающе вкусно, – искренне похвалил я хозяйку.
– А то! – она расцвела от гордости. – Моя уха всегда славилась на всю деревню. Участковый наш, Михалыч, все время хвалит. Он сегодня тоже должен был зайти, но его вызвали в райцентр.
Алена молча ела, не поднимая глаз от тарелки. Что-то явно не давало ей покоя.
– Аленушка, ты что такая тихая? – спросила бабушка. – Не нравится уха?
– Нравится, бабуль, – она слабо улыбнулась. – Просто устала. День был… насыщенным.
В этот момент снаружи раздался гудок мопеда. Алена вскинула голову, и ее глаза загорелись.
– Это за мной! – она вскочила из-за стола. – Я обещала ребятам, что поеду с ними кататься.
– Какое еще «кататься»? – баба Зина нахмурилась. – Ты же ужинать села! Никуда ты не пойдешь!
– Бабуль, ну пожалуйста! – Алена умоляюще сложила руки. – Мне же скучно здесь! Хоть какое-то развлечение!
– Нет, – отрезала бабушка. – Никаких мопедов. Я тебя знаю – уедешь до ночи, а я буду волноваться.
– Мне девятнадцать! – возмутилась Алена. – Я в Москве возвращаюсь домой и не в такое время!
– Вот именно поэтому тебя и сослали ко мне, – парировала баба Зина. – И не спорь! А то позвоню отцу, расскажу, как ты тут развлекаешься.
Алена побледнела.
– Ты не сделаешь этого, – прошептала она.
– Еще как сделаю, – баба Зина скрестила руки на груди. – Так что садись и доедай уху. А потом будем пить чай с пирогом.
Мопед загудел снова, уже настойчивее. Алена с тоской посмотрела в окно.
– Ладно, – она опустилась на стул, явно расстроенная. – Но можно я хотя бы выйду и скажу им, что не поеду?
Баба Зина смягчилась.
– Иди, скажи. Только быстро.
Алена вскочила из-за стола и выбежала за дверь. Я услышал приглушенные голоса, смех, потом что-то похожее на возражения и, наконец, рев мопедов, постепенно затихающий вдали.
Алена вернулась через пару минут, еще более мрачная.
– Довольна? – бросила она бабушке, садясь за стол. – Прямо как в тюрьме.
– Не драматизируй, – баба Зина невозмутимо наливала чай. – Можешь погулять с ними завтра днем, если хочешь. Но не ночью и не на этих драндулетах.
– Все равно помру от скуки, – буркнула Алена, принимая чашку.
– Не помрешь, – бабушка подмигнула мне. – Вон Ваня тоже не скучает, хоть и один. Рыбачит, баню топит…
– Ага, и следит за всеми, чтобы никто не включал громко музыку, – Алена бросила на меня сердитый взгляд.
Я только пожал плечами, пряча улыбку. Вся эта ситуация казалась какой-то нереальной. Еще неделю назад я гонялся за вооруженными бандитами, а теперь сижу на деревенской кухне и слушаю, как бабушка отчитывает внучку за то, что та хочет погулять с парнями. Как будто попал в параллельную вселенную.
И странно, что мне здесь… нравилось. Несмотря на капризную Алену, несмотря на деревенскую глушь, несмотря на отсутствие привычного городского комфорта. Здесь все было настоящим – и эмоции, и люди, и еда. Никакой фальши, никаких масок.
– А еще я баню натопил, – сказал, отхлебывая чай. – Можно будет попариться после ужина.
– Вот видишь! – баба Зина довольно кивнула. – Ванечка нам баньку организовал. Это же куда лучше, чем трястись на этом драндулете!
– Угу, – буркнула Алена. – Прямо мечта.
– Не ворчи, – бабушка легонько ударила ее по руке. – Когда ты в последний раз парилась в настоящей бане в Москве?
– Никогда, – призналась Алена. – У нас хаммам дома.
– Вот! – бабушка торжествующе подняла палец. – А тут настоящая русская банька! С веником, с паром! Так что радоваться надо, а не хмуриться.
Я не выдержал и рассмеялся. Баба Зина с таким энтузиазмом расписывала прелести деревенской бани, что у меня самого возникло желание поскорее отправиться туда.
– Что смешного? – Алена снова бросила на меня раздраженный взгляд.
– Просто представил твое лицо, когда ты впервые почувствуешь настоящий банный жар, – усмехнулся я. – После этого хаммамы уже не впечатляют.
– Посмотрим, – она вздернула подбородок. – И вообще, ты сам-то собираешься париться? Или ты старался для нас?
– Конечно, собираюсь, – кивнул я. – Только после вас. Дамы вперед.
– Вот и правильно, – баба Зина довольно кивнула. – Мы с Аленкой быстро сходим, а потом и ты попаришься.
Когда бабушка с внучкой ушли в баню, я убрал со стола и помыл посуду. Потом сел на крыльцо и закурил – редкая привычка, которую я позволял себе только в отпуске.
Вечер был тихим и теплым. Пели сверчки, где-то вдалеке лаяла собака, а над головой раскинулось бескрайнее звездное небо – такое яркое, каким оно никогда не бывает в городе.
Я думал о том, как удивительно порой складывается жизнь. Приехал на две недели в глушь, надеясь отдохнуть от людей и проблем, а вместо этого оказался втянут в маленькую семейную драму.
И ведь не скучно. Даже эта избалованная московская принцесса со своими капризами вносила какое-то… оживление в размеренное течение дней.
Может, в этом и был смысл? Не в том, чтобы побыть одному и «прийти в себя», как советовал врач, а в том, чтобы погрузиться в совершенно новую среду, с новыми людьми и проблемами?
Затушил сигарету и глубоко вдохнул вечерний воздух. Впереди была почти вся ночь и горячая баня. А завтра – новый день в этом странном мире, где у людей такие непривычно простые проблемы.
И мне было хорошо здесь. По-настоящему хорошо.
Солнце клонилось к закату, но жара не спадала. Я таскал из поленницы дрова для бани, предвкушая, как буду париться с веником, а потом окунусь в бочку с холодной водой. Наколол еще охапку березовых щепок, подбросил их в печь и довольно кивнул – к вечеру баня как следует прогреется.
Перед баней планировал заглянуть к бабе Зине на ужин – она обещала сварить уху из моего утреннего улова. День складывался идеально. Никаких звонков от начальства, никаких перестрелок, никаких трупов и крови. Только я, баня и тишина.
Когда я открыл калитку, чтобы принести еще охапку дров, тишину разорвали басы, задорный женский смех и рев мопедных двигателей. Я невольно поморщился. Что за мерзость? Откуда в этой богом забытой деревне такие звуки?
Обойдя дом, я увидел источник шума. У забора бабы Зины стояли три деревенских мажора лет восемнадцати-двадцати. Рядом примостились два облезлых мопеда с кричащими наклейками и явно переделанными глушителями. Из огромной колонки, которую держал один из парней, неслась музыка с отборной руганью.
А рядом с ними – Алена. В коротком льняном сарафане, едва прикрывающем стройные загорелые ноги, с распущенными светлыми волосами, она заливисто смеялась над чем-то, что говорил ей самый высокий из парней.
Сам не понял, почему меня это так задело. Подумаешь, девчонка общается со сверстниками. Это нормально. Но что-то внутри меня переключилось, и я уже шел в их сторону.
– Привет, молодежь, – поздоровался, подходя ближе. – Не могли бы вы сделать музыку потише? Ее слышно на всю деревню.
Все обернулись. Парни окинули меня недовольными взглядами, явно раздраженные тем, что их прервали. Алена замерла, и на ее лице промелькнуло что-то похожее на смущение.
– А ты кто такой? – спросил высокий, явно заводила этой компании.
– Ваш сосед, – просто ответил я. – И мне мешает этот шум.
– Это музыка, – хмыкнул второй, коренастый, с прыщавым лицом. – И мы никому не мешаем.
– Мне мешаете, – спокойно ответил. – И соседям тоже.
– Ты типа главный здесь? – высокий сделал шаг вперед, пытаясь показать характер.
Я едва сдержал смешок. Мальчишка решил потягаться со мной? Серьезно?
– Просто прошу уважать покой других людей, – ответил я ровно.
– Да ладно тебе, дядя, – высокий сменил тон. – Что, нельзя послушать музыку?
– Музыку можно, – кивнул я. – Но не такую громкую.
– Ладно, батя, – протянул третий, самый молодой, ухмыляясь. – Не будем портить тебе вечер.
Батя? БАТЯ?! Мне всего тридцать четыре, сопляк.
Алена, до этого молча наблюдавшая за разговором, вдруг вмешалась:
– Это Иван, он снимает домик у бабушки, – она кивнула в мою сторону. – Он приехал из Москвы. Полицейский.
– О, мент! – оживился высокий. – Значит, ты не местный? Тогда чего ты командуешь?
Я почувствовал, как внутри закипает раздражение.
– Дело не в том, местный я или нет, – процедил я сквозь зубы. – Дело в том, что ваша музыка орет на всю деревню. Сделайте. Музыку. Тише.
Что-то в моем тоне заставило высокого нервно сглотнуть.
– Леха, сделай потише, – буркнул он парню с колонкой.
Тот нехотя убавил звук, но недостаточно.
– Еще тише, – потребовал я.
– Слушай, ты чего такой нервный? – высокий скрестил руки на груди. – Мы же просто отдыхаем.
– Отдыхайте где-нибудь в другом месте, – отрезал я. – Или без орущей колонки.
– Ладно, – высокий явно понял, что скандал ни к чему. – Поехали, пацаны. Тут не очень весело.
– Уже уезжаете? – Алена удивленно посмотрела на них. – Мы же хотели на речку!
– Заедем попозже, красотка, – подмигнул ей высокий. – Часов в восемь. Покатаемся, оторвемся.
– Договорились, – Алена улыбнулась, и я почувствовал, как нарастает раздражение.
Они завели свои драндулеты и, оглушительно газанув напоследок, укатили прочь. Я остался стоять напротив Алены, все еще взвинченный.
– Ну вот, спасибо, что спугнул моих друзей, – Алена скрестила руки на груди.
– Друзей? – я хмыкнул. – Ты давно их знаешь?
– Да! И что? – она вздернула подбородок. – Они веселые. И обещали покатать нас на мопедах. Хоть какое-то развлечение в этой дыре.
– Тебе не приходило в голову, что они хотят не просто «покатать»? – я выразительно посмотрел на ее короткий сарафан.
– О боже! – она всплеснула руками. – Только не начинай! Я уже наслушалась этих лекций от отца. Я совершеннолетняя и сама решаю, с кем мне общаться и кататься!
– Да пожалуйста, – я пожал плечами. – Общайся с кем хочешь. Только не надо орать на всю деревню.
– Мы не орали! – возмутилась она. – Мы слушали музыку!
– Ну да, музыку, – я закатил глаза. – С отборной руганью на всю округу.
– Ой, только не говори, что ты никогда не ругаешься, – она фыркнула. – Спорим, в своем спецназе ты только так и разговариваешь.
– Это другое, – отрезал я. – И вообще, ты настоящая заноза в заднице, знаешь?
– А ты – чурбан и зануда! – парировала она. – И к тому же старик!
– Старик? – я невольно усмехнулся. – Мне всего тридцать четыре!
– Именно! – она ухмыльнулась. – Древний! На пятнадцать лет старше меня!
– И слава богу, – я покачал головой. – Я еще успею насладиться спокойной жизнью до того, как впаду в маразм и стану таким же, как вы, молодежь.
– Фу, – она скривилась. – Ты говоришь как мой отец. «В наше время девушки были скромнее! В наше время музыка была мелодичнее!» Бла-бла-бла.
Я невольно рассмеялся. Она действительно очень похоже изобразила ворчливого старика.
– Смешно, да? – она вскинула брови, но уголки ее губ уже подрагивали в улыбке.
– Немного, – признал я. – Но музыка все равно была лучше.
– Зануда! – она показала мне язык и развернулась, чтобы уйти. – Пойду помогу бабушке с ужином. Она, кстати, звала тебя.
– Спасибо, – кивнул я. – Приду, как только закончу с баней.
Алена махнула рукой и скрылась в доме. Я покачал головой, все еще улыбаясь. Что-то в этой девчонке было такое… живое. Искреннее. Даже когда она злилась, это была настоящая злость, а не та холодная расчетливость, к которой я привык в городе. Но руки так и чесались ее отшлепать.
А это рождало во мне массу эротических фантазий.
Вернулся к бане, подбросил еще дров и закрыл дверцу печи. Жар был отличный – можно будет хорошенько попариться после ужина.
К бабе Зине я пришел ровно в семь, как и договаривались. На столе уже стояла большая кастрюля с ухой, тарелки, нарезанный хлеб и – что меня особенно обрадовало – бутылка темного стекла с домашней наливкой.
– Ванечка! – всплеснула руками хозяйка. – Проходи, садись! Мы ждем только тебя.
Алена уже сидела за столом, молча глядя в окно. На мое приветствие она едва кивнула.
– Уха пахнет восхитительно, – сказал я, садясь напротив нее.
– А то! – баба Зина гордо выпрямилась. – Я же говорила, что знаю толк в ухе! Сейчас выпьем для аппетита, а потом за еду!
Она достала три рюмки и разлила густую темно-рубиновую жидкость.
– Ты же будешь, Аленка? – спросила она внучку.
– Конечно, бабуль, – Алена взяла рюмку. – Я уже взрослая.
Невольно усмехнулся, и она тут же метнула на меня гневный взгляд.
– Что смешного? – спросила ледяным тоном.
– Ничего, – поднял рюмку. – За вкусный ужин!
Мы чокнулись и выпили. Наливка обожгла горло приятным теплом. Баба Зина тут же налила по второй.
– За хорошую компанию! – провозгласила она.
После второй мы, наконец, приступили к ухе. Она была великолепна – наваристая, ароматная, с крупными кусками рыбы и идеальными специями.
– Потрясающе вкусно, – искренне похвалил я хозяйку.
– А то! – она расцвела от гордости. – Моя уха всегда славилась на всю деревню. Участковый наш, Михалыч, все время хвалит. Он сегодня тоже должен был зайти, но его вызвали в райцентр.
Алена молча ела, не поднимая глаз от тарелки. Что-то явно не давало ей покоя.
– Аленушка, ты что такая тихая? – спросила бабушка. – Не нравится уха?
– Нравится, бабуль, – она слабо улыбнулась. – Просто устала. День был… насыщенным.
В этот момент снаружи раздался гудок мопеда. Алена вскинула голову, и ее глаза загорелись.
– Это за мной! – она вскочила из-за стола. – Я обещала ребятам, что поеду с ними кататься.
– Какое еще «кататься»? – баба Зина нахмурилась. – Ты же ужинать села! Никуда ты не пойдешь!
– Бабуль, ну пожалуйста! – Алена умоляюще сложила руки. – Мне же скучно здесь! Хоть какое-то развлечение!
– Нет, – отрезала бабушка. – Никаких мопедов. Я тебя знаю – уедешь до ночи, а я буду волноваться.
– Мне девятнадцать! – возмутилась Алена. – Я в Москве возвращаюсь домой и не в такое время!
– Вот именно поэтому тебя и сослали ко мне, – парировала баба Зина. – И не спорь! А то позвоню отцу, расскажу, как ты тут развлекаешься.
Алена побледнела.
– Ты не сделаешь этого, – прошептала она.
– Еще как сделаю, – баба Зина скрестила руки на груди. – Так что садись и доедай уху. А потом будем пить чай с пирогом.
Мопед загудел снова, уже настойчивее. Алена с тоской посмотрела в окно.
– Ладно, – она опустилась на стул, явно расстроенная. – Но можно я хотя бы выйду и скажу им, что не поеду?
Баба Зина смягчилась.
– Иди, скажи. Только быстро.
Алена вскочила из-за стола и выбежала за дверь. Я услышал приглушенные голоса, смех, потом что-то похожее на возражения и, наконец, рев мопедов, постепенно затихающий вдали.
Алена вернулась через пару минут, еще более мрачная.
– Довольна? – бросила она бабушке, садясь за стол. – Прямо как в тюрьме.
– Не драматизируй, – баба Зина невозмутимо наливала чай. – Можешь погулять с ними завтра днем, если хочешь. Но не ночью и не на этих драндулетах.
– Все равно помру от скуки, – буркнула Алена, принимая чашку.
– Не помрешь, – бабушка подмигнула мне. – Вон Ваня тоже не скучает, хоть и один. Рыбачит, баню топит…
– Ага, и следит за всеми, чтобы никто не включал громко музыку, – Алена бросила на меня сердитый взгляд.
Я только пожал плечами, пряча улыбку. Вся эта ситуация казалась какой-то нереальной. Еще неделю назад я гонялся за вооруженными бандитами, а теперь сижу на деревенской кухне и слушаю, как бабушка отчитывает внучку за то, что та хочет погулять с парнями. Как будто попал в параллельную вселенную.
И странно, что мне здесь… нравилось. Несмотря на капризную Алену, несмотря на деревенскую глушь, несмотря на отсутствие привычного городского комфорта. Здесь все было настоящим – и эмоции, и люди, и еда. Никакой фальши, никаких масок.
– А еще я баню натопил, – сказал, отхлебывая чай. – Можно будет попариться после ужина.
– Вот видишь! – баба Зина довольно кивнула. – Ванечка нам баньку организовал. Это же куда лучше, чем трястись на этом драндулете!
– Угу, – буркнула Алена. – Прямо мечта.
– Не ворчи, – бабушка легонько ударила ее по руке. – Когда ты в последний раз парилась в настоящей бане в Москве?
– Никогда, – призналась Алена. – У нас хаммам дома.
– Вот! – бабушка торжествующе подняла палец. – А тут настоящая русская банька! С веником, с паром! Так что радоваться надо, а не хмуриться.
Я не выдержал и рассмеялся. Баба Зина с таким энтузиазмом расписывала прелести деревенской бани, что у меня самого возникло желание поскорее отправиться туда.
– Что смешного? – Алена снова бросила на меня раздраженный взгляд.
– Просто представил твое лицо, когда ты впервые почувствуешь настоящий банный жар, – усмехнулся я. – После этого хаммамы уже не впечатляют.
– Посмотрим, – она вздернула подбородок. – И вообще, ты сам-то собираешься париться? Или ты старался для нас?
– Конечно, собираюсь, – кивнул я. – Только после вас. Дамы вперед.
– Вот и правильно, – баба Зина довольно кивнула. – Мы с Аленкой быстро сходим, а потом и ты попаришься.
Когда бабушка с внучкой ушли в баню, я убрал со стола и помыл посуду. Потом сел на крыльцо и закурил – редкая привычка, которую я позволял себе только в отпуске.
Вечер был тихим и теплым. Пели сверчки, где-то вдалеке лаяла собака, а над головой раскинулось бескрайнее звездное небо – такое яркое, каким оно никогда не бывает в городе.
Я думал о том, как удивительно порой складывается жизнь. Приехал на две недели в глушь, надеясь отдохнуть от людей и проблем, а вместо этого оказался втянут в маленькую семейную драму.
И ведь не скучно. Даже эта избалованная московская принцесса со своими капризами вносила какое-то… оживление в размеренное течение дней.
Может, в этом и был смысл? Не в том, чтобы побыть одному и «прийти в себя», как советовал врач, а в том, чтобы погрузиться в совершенно новую среду, с новыми людьми и проблемами?
Затушил сигарету и глубоко вдохнул вечерний воздух. Впереди была почти вся ночь и горячая баня. А завтра – новый день в этом странном мире, где у людей такие непривычно простые проблемы.
И мне было хорошо здесь. По-настоящему хорошо.
Проснулась от ощущения, что моя голова раскалывается пополам. С трудом разлепила глаза и тут же зажмурилась от солнечного света, бившего прямо в лицо через незадернутые на ночь шторы.
– Господи, за что? – простонала, натягивая одеяло на голову.
Воспоминания о вчерашнем вечере возвращались урывками. Ужин у бабули… Наливка… Драма с мопедистами, с которыми бабуля не отпустила меня… А потом… О боже. После того как все легли спать, я тихонько стащила из серванта бутылку с той самой наливкой и от тоски по дому и друзьям прикончила чуть ли не половину.
– Неудивительно, что в голове стучит отбойный молоток, – пробормотала, пытаясь нащупать телефон на тумбочке. – Сколько сейчас времени?
Часы показывали 7:30 утра.
Слишком рано для человека с моим уровнем страданий. Я перевернулась на другой бок, надеясь снова уснуть, как вдруг услышала какие-то звуки с улицы. Кряхтение, плеск воды и… мат?
Любопытство – мой главный порок.
Несмотря на протестующую головную боль, я приподнялась на локтях и прислушалась. Определенно, кто-то снаружи издавал странные звуки, и этот кто-то, судя по тембру голоса, был мужчиной.
С трудом сползла с кровати и на цыпочках подошла к окну. Осторожно отодвинула занавеску и… замерла с открытым ртом.
У бани, прямо напротив моего окна, стоял Ванечка Морозов. Полуголый Ванечка Морозов. В одних плавках, которые так низко сидели на бедрах, что еще чуть-чуть – и здравствуй, новые горизонты.
Его мускулистое тело блестело от капель, а сам он только что вылил на себя целое ведро ледяной воды и теперь отфыркивался, тряся головой, как большой, лохматый пес.
– Сука, черт, как холодно! – выругался он, и я невольно хихикнула.
Майор, очевидно, занимался моржеванием с утра. Я как завороженная следила за тем, как капли воды стекают по его широким плечам, рельефной спине с татуировкой феникса горящего в огне и… ниже. Гораздо ниже.
У меня пересохло во рту. Конечно, я и раньше видела полуголых парней. На пляже, в бассейне, на вечеринках. Но почему-то вид майора Морозова, выливающего на себя ведро воды, заставил почувствовать странный жар внутри, несмотря на адское похмелье.
Вода стекала по его телу, подчеркивая каждый изгиб мышц. А когда он наклонился, чтобы набрать еще воды из бочки… Боже мой! У меня чуть глаза не вылезли из орбит.
У него что, такая упругая задница? Серьезно? Зачем ему такая?
– Господи, Алена, о чем ты вообще думаешь? – одернула я себя. – Он же старик! Ему 34 года! У него, наверное, уже простатит и геморрой!
Но мое тело явно не соглашалось с этими мыслями. Оно отчетливо сигнализировало, что простатит тут ни при чем, а вот накачанные руки, пресс с кубиками и эта… задница… очень даже при чем.
Я никогда раньше не зависала на мужской заднице. Серьезно, никогда. Этот факт настолько поразил меня, что я даже забыла о похмелье на пару секунд.
Морозов набрал еще одно ведро воды и снова вылил его на себя, запрокинув голову. Он выглядел как модель из рекламы дезодоранта. Только гораздо лучше.
– Вот черт, – пробормотала, не отрывая взгляда. – А зануда-то горячий…
В этот момент он повернулся лицом к дому, и я в панике отпрянула от окна, едва не запутавшись в занавеске. Сердце бешено колотилось.
Увидел? Не увидел?
Мысль о том, что Морозов мог заметить, как я пялюсь на него, вызвала волну жара, смешанного со стыдом. Осторожно выглянула еще раз, но он уже шел к бане спиной ко мне. И какой спиной! Эта татуировка феникса только подчеркивала каждый изгиб его мышц…
Плюхнулась обратно на кровать, чувствуя, как колотится сердце, а щеки пылают.
– Так, Алена, успокойся, – приказала я себе. – Это просто обнаженный торс. Ты и раньше такое видела. Подумаешь, кубики пресса и рельефная спина.
И попа. Не забудь про попу, ехидно напомнил внутренний голос.
– Да что со мной такое? – застонала, снова хватаясь за голову, в которой продолжал стучать молоточек похмелья. – Это все из-за наливки. И из-за бабулиного захолустья. Тут с ума сойдешь, начнешь на всякие задницы заглядываться.
Спустила ноги с кровати и медленно встала, борясь с головокружением. Нужно выпить воды и принять аспирин. И желательно не думать о том, что я только что видела.
Но картинка упорно стояла перед глазами: капли воды, стекающие по загорелой коже, рельефные мышцы, татуировка, плавки, сидящие так низко, что…
– Стоп! – я хлопнула себя по щекам. – Хватит уже!
Как была в майке и шортах,поплелась на кухню. Бабуля уже была там, хлопотала у плиты.
– Доброе утро, соня! – бодро поприветствовала она меня. – Что ты такая бледная? Плохо спалось?
– Нормально, – буркнула, направляясь к крану. – Просто голова немного болит.
– Странно, – бабуля обернулась и подозрительно посмотрела на меня. – От двух рюмок наливки голова не должна болеть. Или ты где-то еще наливки раздобыла?
Сделала максимально невинное лицо, жадно глотая холодную воду.
– Что ты, бабуль, откуда? – я отвернулась, чтобы не встречаться с ней взглядом. – Просто не выспалась.
– Угу, – она явно не поверила. – А то, что в бутылке в серванте наливки поубавилось, – это, видать, домовой постарался?
– Какие домовые, бабуль, ты что? – фальшиво рассмеялась. – Может, ты вчера сама выпила и забыла?
– Может, и выпила, – она пожала плечами, но глаза ее хитро блеснули. – А может, ты решила выпить от тоски после того, как все легли спать?
Вот же старая лиса! Ничего от нее не скроешь.
– Ладно, признаюсь, – сдалась я. – Выпила немного. Мне было скучно и грустно.
– Немножко? – она хмыкнула. – Почти полбутылки выпила! Неудивительно, что голова болит. Сейчас дам тебе огуречного рассола, станет легче.
Она достала из холодильника банку с рассолом и налила мне полстакана.
– Давай, пей, – приказала она. – И не морщись! От похмелья самое то.
Я послушно выпила рассол, с трудом подавив рвотный рефлекс. Запах маринованных огурцов с утра – не самое приятное ощущение, особенно когда в голове играет оркестр.
– А потом позавтракаешь и пойдешь Шуру доить, – добавила бабуля как ни в чем не бывало.
– Что?! – я поперхнулась рассолом. – Бабуль, я не могу! У меня раскалывается голова!
– А нечего было на ночь глядя наливку хлестать, – невозмутимо ответила она. – Теперь расплачивайся. Коза ждать не будет, ей доиться надо.
– Но я же не умею! – взмолилась я. – Помнишь, что было в прошлый раз? Она чуть не покалечила меня!
– Значит, научишься, – отрезала бабуля. – Заодно и протрезвеешь окончательно.
Я со стоном опустилась на табуретку. Перспектива доить козу с похмелья казалась кошмарной. Но спорить с бабушкой бесполезно, это я уже поняла.
– У нас хоть аспирин есть? – жалобно спросила я.
– Аспирин – это от простуды, – бабушка махнула рукой. – От твоей хвори лучшее лекарство – труд и свежий воздух. Ну и рассол.
Проснулась от ощущения, что моя голова раскалывается пополам. С трудом разлепила глаза и тут же зажмурилась от солнечного света, бившего прямо в лицо через незадернутые на ночь шторы.
– Господи, за что? – простонала, натягивая одеяло на голову.
Воспоминания о вчерашнем вечере возвращались урывками. Ужин у бабули… Наливка… Драма с мопедистами, с которыми бабуля не отпустила меня… А потом… О боже. После того как все легли спать, я тихонько стащила из серванта бутылку с той самой наливкой и от тоски по дому и друзьям прикончила чуть ли не половину.
– Неудивительно, что в голове стучит отбойный молоток, – пробормотала, пытаясь нащупать телефон на тумбочке. – Сколько сейчас времени?
Часы показывали 7:30 утра.
Слишком рано для человека с моим уровнем страданий. Я перевернулась на другой бок, надеясь снова уснуть, как вдруг услышала какие-то звуки с улицы. Кряхтение, плеск воды и… мат?
Любопытство – мой главный порок.
Несмотря на протестующую головную боль, я приподнялась на локтях и прислушалась. Определенно, кто-то снаружи издавал странные звуки, и этот кто-то, судя по тембру голоса, был мужчиной.
С трудом сползла с кровати и на цыпочках подошла к окну. Осторожно отодвинула занавеску и… замерла с открытым ртом.
У бани, прямо напротив моего окна, стоял Ванечка Морозов. Полуголый Ванечка Морозов. В одних плавках, которые так низко сидели на бедрах, что еще чуть-чуть – и здравствуй, новые горизонты.
Его мускулистое тело блестело от капель, а сам он только что вылил на себя целое ведро ледяной воды и теперь отфыркивался, тряся головой, как большой, лохматый пес.
– Сука, черт, как холодно! – выругался он, и я невольно хихикнула.
Майор, очевидно, занимался моржеванием с утра. Я как завороженная следила за тем, как капли воды стекают по его широким плечам, рельефной спине с татуировкой феникса горящего в огне и… ниже. Гораздо ниже.
У меня пересохло во рту. Конечно, я и раньше видела полуголых парней. На пляже, в бассейне, на вечеринках. Но почему-то вид майора Морозова, выливающего на себя ведро воды, заставил почувствовать странный жар внутри, несмотря на адское похмелье.
Вода стекала по его телу, подчеркивая каждый изгиб мышц. А когда он наклонился, чтобы набрать еще воды из бочки… Боже мой! У меня чуть глаза не вылезли из орбит.
У него что, такая упругая задница? Серьезно? Зачем ему такая?
– Господи, Алена, о чем ты вообще думаешь? – одернула я себя. – Он же старик! Ему 34 года! У него, наверное, уже простатит и геморрой!
Но мое тело явно не соглашалось с этими мыслями. Оно отчетливо сигнализировало, что простатит тут ни при чем, а вот накачанные руки, пресс с кубиками и эта… задница… очень даже при чем.
Я никогда раньше не зависала на мужской заднице. Серьезно, никогда. Этот факт настолько поразил меня, что я даже забыла о похмелье на пару секунд.
Морозов набрал еще одно ведро воды и снова вылил его на себя, запрокинув голову. Он выглядел как модель из рекламы дезодоранта. Только гораздо лучше.
– Вот черт, – пробормотала, не отрывая взгляда. – А зануда-то горячий…
В этот момент он повернулся лицом к дому, и я в панике отпрянула от окна, едва не запутавшись в занавеске. Сердце бешено колотилось.
Увидел? Не увидел?
Мысль о том, что Морозов мог заметить, как я пялюсь на него, вызвала волну жара, смешанного со стыдом. Осторожно выглянула еще раз, но он уже шел к бане спиной ко мне. И какой спиной! Эта татуировка феникса только подчеркивала каждый изгиб его мышц…
Плюхнулась обратно на кровать, чувствуя, как колотится сердце, а щеки пылают.
– Так, Алена, успокойся, – приказала я себе. – Это просто обнаженный торс. Ты и раньше такое видела. Подумаешь, кубики пресса и рельефная спина.
И попа. Не забудь про попу, ехидно напомнил внутренний голос.
– Да что со мной такое? – застонала, снова хватаясь за голову, в которой продолжал стучать молоточек похмелья. – Это все из-за наливки. И из-за бабулиного захолустья. Тут с ума сойдешь, начнешь на всякие задницы заглядываться.
Спустила ноги с кровати и медленно встала, борясь с головокружением. Нужно выпить воды и принять аспирин. И желательно не думать о том, что я только что видела.
Но картинка упорно стояла перед глазами: капли воды, стекающие по загорелой коже, рельефные мышцы, татуировка, плавки, сидящие так низко, что…
– Стоп! – я хлопнула себя по щекам. – Хватит уже!
Как была в майке и шортах,поплелась на кухню. Бабуля уже была там, хлопотала у плиты.
– Доброе утро, соня! – бодро поприветствовала она меня. – Что ты такая бледная? Плохо спалось?
– Нормально, – буркнула, направляясь к крану. – Просто голова немного болит.
– Странно, – бабуля обернулась и подозрительно посмотрела на меня. – От двух рюмок наливки голова не должна болеть. Или ты где-то еще наливки раздобыла?
Сделала максимально невинное лицо, жадно глотая холодную воду.
– Что ты, бабуль, откуда? – я отвернулась, чтобы не встречаться с ней взглядом. – Просто не выспалась.
– Угу, – она явно не поверила. – А то, что в бутылке в серванте наливки поубавилось, – это, видать, домовой постарался?
– Какие домовые, бабуль, ты что? – фальшиво рассмеялась. – Может, ты вчера сама выпила и забыла?
– Может, и выпила, – она пожала плечами, но глаза ее хитро блеснули. – А может, ты решила выпить от тоски после того, как все легли спать?
Вот же старая лиса! Ничего от нее не скроешь.
– Ладно, признаюсь, – сдалась я. – Выпила немного. Мне было скучно и грустно.
– Немножко? – она хмыкнула. – Почти полбутылки выпила! Неудивительно, что голова болит. Сейчас дам тебе огуречного рассола, станет легче.
Она достала из холодильника банку с рассолом и налила мне полстакана.
– Давай, пей, – приказала она. – И не морщись! От похмелья самое то.
Я послушно выпила рассол, с трудом подавив рвотный рефлекс. Запах маринованных огурцов с утра – не самое приятное ощущение, особенно когда в голове играет оркестр.
– А потом позавтракаешь и пойдешь Шуру доить, – добавила бабуля как ни в чем не бывало.
– Что?! – я поперхнулась рассолом. – Бабуль, я не могу! У меня раскалывается голова!
– А нечего было на ночь глядя наливку хлестать, – невозмутимо ответила она. – Теперь расплачивайся. Коза ждать не будет, ей доиться надо.
– Но я же не умею! – взмолилась я. – Помнишь, что было в прошлый раз? Она чуть не покалечила меня!
– Значит, научишься, – отрезала бабуля. – Заодно и протрезвеешь окончательно.
Я со стоном опустилась на табуретку. Перспектива доить козу с похмелья казалась кошмарной. Но спорить с бабушкой бесполезно, это я уже поняла.
– У нас хоть аспирин есть? – жалобно спросила я.
– Аспирин – это от простуды, – бабушка махнула рукой. – От твоей хвори лучшее лекарство – труд и свежий воздух. Ну и рассол.
Проснулась от ощущения, что моя голова раскалывается пополам. С трудом разлепила глаза и тут же зажмурилась от солнечного света, бившего прямо в лицо через незадернутые на ночь шторы.
– Господи, за что? – простонала, натягивая одеяло на голову.
Воспоминания о вчерашнем вечере возвращались урывками. Ужин у бабули… Наливка… Драма с мопедистами, с которыми бабуля не отпустила меня… А потом… О боже. После того как все легли спать, я тихонько стащила из серванта бутылку с той самой наливкой и от тоски по дому и друзьям прикончила чуть ли не половину.
– Неудивительно, что в голове стучит отбойный молоток, – пробормотала, пытаясь нащупать телефон на тумбочке. – Сколько сейчас времени?
Часы показывали 7:30 утра.
Слишком рано для человека с моим уровнем страданий. Я перевернулась на другой бок, надеясь снова уснуть, как вдруг услышала какие-то звуки с улицы. Кряхтение, плеск воды и… мат?
Любопытство – мой главный порок.
Несмотря на протестующую головную боль, я приподнялась на локтях и прислушалась. Определенно, кто-то снаружи издавал странные звуки, и этот кто-то, судя по тембру голоса, был мужчиной.
С трудом сползла с кровати и на цыпочках подошла к окну. Осторожно отодвинула занавеску и… замерла с открытым ртом.
У бани, прямо напротив моего окна, стоял Ванечка Морозов. Полуголый Ванечка Морозов. В одних плавках, которые так низко сидели на бедрах, что еще чуть-чуть – и здравствуй, новые горизонты.
Его мускулистое тело блестело от капель, а сам он только что вылил на себя целое ведро ледяной воды и теперь отфыркивался, тряся головой, как большой, лохматый пес.
– Сука, черт, как холодно! – выругался он, и я невольно хихикнула.
Майор, очевидно, занимался моржеванием с утра. Я как завороженная следила за тем, как капли воды стекают по его широким плечам, рельефной спине с татуировкой феникса горящего в огне и… ниже. Гораздо ниже.
У меня пересохло во рту. Конечно, я и раньше видела полуголых парней. На пляже, в бассейне, на вечеринках. Но почему-то вид майора Морозова, выливающего на себя ведро воды, заставил почувствовать странный жар внутри, несмотря на адское похмелье.
Вода стекала по его телу, подчеркивая каждый изгиб мышц. А когда он наклонился, чтобы набрать еще воды из бочки… Боже мой! У меня чуть глаза не вылезли из орбит.
У него что, такая упругая задница? Серьезно? Зачем ему такая?
– Господи, Алена, о чем ты вообще думаешь? – одернула я себя. – Он же старик! Ему 34 года! У него, наверное, уже простатит и геморрой!
Но мое тело явно не соглашалось с этими мыслями. Оно отчетливо сигнализировало, что простатит тут ни при чем, а вот накачанные руки, пресс с кубиками и эта… задница… очень даже при чем.
Я никогда раньше не зависала на мужской заднице. Серьезно, никогда. Этот факт настолько поразил меня, что я даже забыла о похмелье на пару секунд.
Морозов набрал еще одно ведро воды и снова вылил его на себя, запрокинув голову. Он выглядел как модель из рекламы дезодоранта. Только гораздо лучше.
– Вот черт, – пробормотала, не отрывая взгляда. – А зануда-то горячий…
В этот момент он повернулся лицом к дому, и я в панике отпрянула от окна, едва не запутавшись в занавеске. Сердце бешено колотилось.
Увидел? Не увидел?
Мысль о том, что Морозов мог заметить, как я пялюсь на него, вызвала волну жара, смешанного со стыдом. Осторожно выглянула еще раз, но он уже шел к бане спиной ко мне. И какой спиной! Эта татуировка феникса только подчеркивала каждый изгиб его мышц…
Плюхнулась обратно на кровать, чувствуя, как колотится сердце, а щеки пылают.
– Так, Алена, успокойся, – приказала я себе. – Это просто обнаженный торс. Ты и раньше такое видела. Подумаешь, кубики пресса и рельефная спина.
И попа. Не забудь про попу, ехидно напомнил внутренний голос.
– Да что со мной такое? – застонала, снова хватаясь за голову, в которой продолжал стучать молоточек похмелья. – Это все из-за наливки. И из-за бабулиного захолустья. Тут с ума сойдешь, начнешь на всякие задницы заглядываться.
Спустила ноги с кровати и медленно встала, борясь с головокружением. Нужно выпить воды и принять аспирин. И желательно не думать о том, что я только что видела.
Но картинка упорно стояла перед глазами: капли воды, стекающие по загорелой коже, рельефные мышцы, татуировка, плавки, сидящие так низко, что…
– Стоп! – я хлопнула себя по щекам. – Хватит уже!
Как была в майке и шортах,поплелась на кухню. Бабуля уже была там, хлопотала у плиты.
– Доброе утро, соня! – бодро поприветствовала она меня. – Что ты такая бледная? Плохо спалось?
– Нормально, – буркнула, направляясь к крану. – Просто голова немного болит.
– Странно, – бабуля обернулась и подозрительно посмотрела на меня. – От двух рюмок наливки голова не должна болеть. Или ты где-то еще наливки раздобыла?
Сделала максимально невинное лицо, жадно глотая холодную воду.
– Что ты, бабуль, откуда? – я отвернулась, чтобы не встречаться с ней взглядом. – Просто не выспалась.
– Угу, – она явно не поверила. – А то, что в бутылке в серванте наливки поубавилось, – это, видать, домовой постарался?
– Какие домовые, бабуль, ты что? – фальшиво рассмеялась. – Может, ты вчера сама выпила и забыла?
– Может, и выпила, – она пожала плечами, но глаза ее хитро блеснули. – А может, ты решила выпить от тоски после того, как все легли спать?
Вот же старая лиса! Ничего от нее не скроешь.
– Ладно, признаюсь, – сдалась я. – Выпила немного. Мне было скучно и грустно.
– Немножко? – она хмыкнула. – Почти полбутылки выпила! Неудивительно, что голова болит. Сейчас дам тебе огуречного рассола, станет легче.
Она достала из холодильника банку с рассолом и налила мне полстакана.
– Давай, пей, – приказала она. – И не морщись! От похмелья самое то.
Я послушно выпила рассол, с трудом подавив рвотный рефлекс. Запах маринованных огурцов с утра – не самое приятное ощущение, особенно когда в голове играет оркестр.
– А потом позавтракаешь и пойдешь Шуру доить, – добавила бабуля как ни в чем не бывало.
– Что?! – я поперхнулась рассолом. – Бабуль, я не могу! У меня раскалывается голова!
– А нечего было на ночь глядя наливку хлестать, – невозмутимо ответила она. – Теперь расплачивайся. Коза ждать не будет, ей доиться надо.
– Но я же не умею! – взмолилась я. – Помнишь, что было в прошлый раз? Она чуть не покалечила меня!
– Значит, научишься, – отрезала бабуля. – Заодно и протрезвеешь окончательно.
Я со стоном опустилась на табуретку. Перспектива доить козу с похмелья казалась кошмарной. Но спорить с бабушкой бесполезно, это я уже поняла.
– У нас хоть аспирин есть? – жалобно спросила я.
– Аспирин – это от простуды, – бабушка махнула рукой. – От твоей хвори лучшее лекарство – труд и свежий воздух. Ну и рассол.
В этот момент в дверь постучали, и через секунду на пороге появился он – майор собственной персоной. К сожалению, уже одетый: в майку и шорты. Но мокрые волосы и румянец после бани все равно делали его неприлично привлекательным.
– Доброе утро, – поздоровался он с улыбкой. – Я принес свежей рыбки, сходил за ней сегодня утром.
– Ванечка! – бабушка просияла. – Проходи, садись! Мы как раз собирались завтракать!
Я тихо застонала. Только этого не хватало – завтракать с человеком, на чью задницу я пялилась пять минут назад и при этом не понимала, что со мной происходит.
Морозов перевел взгляд на меня, и его улыбка стала шире.
– Доброе утро, принцесса, – кивнул мне. – Выглядишь… бодро.
– Угу, – буркнула, не поднимая глаз. – Бодрее некуда.
– У нее болит голова, – сдала меня бабуля. – От наливки, которую она выпила прошлой ночью. Вся в деда, у того тоже с похмелья голова болела, а все потому, что пить не умел, меры не знал.
– Бабуль! – возмутилась я, чувствуя, что в висках пульсирует боль.
– А что такого? – она пожала плечами. – Ванечка не осудит, он же не зануда какой-то, он все понимает. Да, Ванечка?
Я заметила, как дрогнули уголки его губ. Черт! Он явно наслаждался моими страданиями.
– Конечно, не осужу, – подтвердил он, усаживаясь за стол напротив меня. – Всякое бывает. Тяжело тебе в деревне, да?
В его глазах плясали черти. Он явно издевался.
– Ты не представляешь насколько, – процедила сквозь зубы.
Он лишь улыбнулся, и от этой улыбки с ямочками на щеках у меня пересохло во рту еще больше.
«Господи, что со мной такое? – в панике подумала. – Это же Морозов! Зануда, чурбан и вообще старик!»
Но услужливая память подкинула картинку: капли воды, стекающие по рельефным мышцам, накачанный пресс и эта чертова упругая задница. Я почувствовала, как краснею, и поспешно уткнулась в свой стакан с рассолом.
– Ванечка, ты позавтракаешь с нами? – спросила бабушка, разбивая яйца на сковородку. – Я готовлю яичницу с колбасой.
– С удовольствием, – он кивнул. – Только руки помою.
– Конечно-конечно, – засуетилась бабуля. – Вон там чистое полотенце висит.
Пока он мыл руки, я украдкой рассматривала его. Майка обтягивала широкие плечи, а когда он повернулся к раковине спиной, я снова засмотрелась на его… ну, вы поняли. Дурацкие шорты удивительно хорошо подчеркивали то, на что я никогда раньше не обращала внимания у мужчин.
«Или просто раньше не было ничего такого, на что стоило бы обращать внимание», – предательски шепнул внутренний голос.
Почувствовав мой взгляд, Морозов обернулся, и я поспешно отвела глаза. Но судя по его ухмылке, он все заметил. Черт!
– Ну как, помогает рассол? – спросил он, возвращаясь за стол.
– Вроде того, – пробормотала, все еще не глядя на него.
– А если не поможет, – как ни в чем не бывало продолжил он, – то обливание холодной водой – хорошее средство. Бодрит и проясняет мысли.
Я чуть не подавилась.
«Он видел! – в панике поняла я. – Он видел, как я пялилась на него из окна!»
Румянец, который я тщетно пыталась подавить, вспыхнул с новой силой.
– Спасибо за совет, – выдавила из себя. – Обязательно воспользуюсь.
– Обращайся, – мужчина улыбнулся с таким невинным видом, что мне захотелось его ударить.
Бабушка поставила на стол ароматную яичницу с колбасой, и Морозов с энтузиазмом набросился на еду. Я наблюдала, как он ест – с аппетитом, но аккуратно. Ничего общего с теми парнями на мопедах, которые вчера чуть не забрызгали меня слюной, рассказывая какие-то тупые истории.
«А ведь хорошо, что я не поехала с ними, – внезапно подумала я. – Эти придурки наверняка напились бы и разбились на своих драндулетах. Или случилось бы что-то похуже».
Конечно, Морозов был занудой и постоянно подкалывал меня. Но, по крайней мере, с ним было… интересно? Безопасно? Я не могла точно сформулировать это чувство.
– О чем задумалась, принцесса? – его голос вырвал меня из размышлений.
– Да так, ни о чем, – я пожала плечами, ковыряясь вилкой в яичнице. – Просто думаю, как пережить доение козы с похмелья.
– О, так тебя отправили на трудотерапию? – он рассмеялся. – Закаляй характер!
– Очень смешно. Посмотрела бы я на тебя, если бы ты доил козу с головной болью.
– Я бы справился, – он пожал плечами. – У моей бабушки была целая ферма, я помогал ей с детства.
– Да-да, – закатила я глаза. – Ты же у нас универсальный солдат. И коз доишь, и бандитов ловишь, и бани топишь…
– И наливку пью без последствий, – добавил, подмигнув.
Собиралась огрызнуться, но вдруг обнаружила, что улыбаюсь. Как ни странно, его подколки не вызывали раздражения. Может быть, рассол действительно помогал или, может быть… мне просто нравилась наша словесная перепалка?
Странно, но с ним было легко. Никакого притворства, никаких масок, никаких ожиданий. Просто двое людей, подкалывающих друг друга за завтраком.
И пусть он зануда. Зато какая у него задница! Заглядение!
«Господи, Алена, перестань уже думать о его заднице!» – мысленно отругала я себя.
– Ладно, – я допила рассол и встала из-за стола, – пойду готовиться к битве с Шурой. Если не вернусь через час, вызывайте козью полицию.
– Удачной охоты, – Морозов отсалютовал мне вилкой. – И не забудь: глядя в бездну, помни, что бездна тоже смотрит на тебя.
– Ты сейчас о козьих глазах? – я невольно рассмеялась.
– Именно, – он кивнул. – Эти желтые глаза видят твой страх.
– Пф, я не боюсь какой-то козы!
– Ага, конечно, – ухмыльнулся он. – Только почему-то на бочку с водой у бани ты смотрела с гораздо меньшим ужасом, чем на Шуру.
Я замерла, а потом метнула в него испепеляющий взгляд. Значит, он точно видел, как я подглядывала!
– Не понимаю, о чем ты, – гордо вздернула я подбородок и вышла из кухни.
Его смех преследовал меня до самой двери. И, как ни странно, головная боль начала проходить.
«Вот морда! – думала я, идя к сараю. – Он точно заметил, как я на него пялюсь, и теперь будет издеваться».
Но почему-то эта мысль не вызывала раздражения, скорее… предвкушение? Что за чертовщина со мной творится?
Может, дело и правда в бабушкиной наливке? Или в деревенском воздухе? Или в том, как капли воды стекали по его…
– Стоп! – я хлопнула себя по щекам. – Соберись, Алена! Тебя ждет Шура!
Переодевшись, я решительно направилась к сараю, стараясь не думать о майоре и его плавках, которые слишком низко сидели на бедрах. Впереди меня ждало серьезное испытание – доение Шуры. А потом можно будет разобраться с этими странными ощущениями, которые вызывал во мне зануда Морозов.
В конце концов, у меня впереди еще практически две недели в этой глуши. Нужно же как-то развлекаться. Даже если это развлечение – подглядывать за полуголыми полицейскими у бани.
Почему бы и нет?
В этот момент в дверь постучали, и через секунду на пороге появился он – майор собственной персоной. К сожалению, уже одетый: в майку и шорты. Но мокрые волосы и румянец после бани все равно делали его неприлично привлекательным.
– Доброе утро, – поздоровался он с улыбкой. – Я принес свежей рыбки, сходил за ней сегодня утром.
– Ванечка! – бабушка просияла. – Проходи, садись! Мы как раз собирались завтракать!
Я тихо застонала. Только этого не хватало – завтракать с человеком, на чью задницу я пялилась пять минут назад и при этом не понимала, что со мной происходит.
Морозов перевел взгляд на меня, и его улыбка стала шире.
– Доброе утро, принцесса, – кивнул мне. – Выглядишь… бодро.
– Угу, – буркнула, не поднимая глаз. – Бодрее некуда.
– У нее болит голова, – сдала меня бабуля. – От наливки, которую она выпила прошлой ночью. Вся в деда, у того тоже с похмелья голова болела, а все потому, что пить не умел, меры не знал.
– Бабуль! – возмутилась я, чувствуя, что в висках пульсирует боль.
– А что такого? – она пожала плечами. – Ванечка не осудит, он же не зануда какой-то, он все понимает. Да, Ванечка?
Я заметила, как дрогнули уголки его губ. Черт! Он явно наслаждался моими страданиями.
– Конечно, не осужу, – подтвердил он, усаживаясь за стол напротив меня. – Всякое бывает. Тяжело тебе в деревне, да?
В его глазах плясали черти. Он явно издевался.
– Ты не представляешь насколько, – процедила сквозь зубы.
Он лишь улыбнулся, и от этой улыбки с ямочками на щеках у меня пересохло во рту еще больше.
«Господи, что со мной такое? – в панике подумала. – Это же Морозов! Зануда, чурбан и вообще старик!»
Но услужливая память подкинула картинку: капли воды, стекающие по рельефным мышцам, накачанный пресс и эта чертова упругая задница. Я почувствовала, как краснею, и поспешно уткнулась в свой стакан с рассолом.
– Ванечка, ты позавтракаешь с нами? – спросила бабушка, разбивая яйца на сковородку. – Я готовлю яичницу с колбасой.
– С удовольствием, – он кивнул. – Только руки помою.
– Конечно-конечно, – засуетилась бабуля. – Вон там чистое полотенце висит.
Пока он мыл руки, я украдкой рассматривала его. Майка обтягивала широкие плечи, а когда он повернулся к раковине спиной, я снова засмотрелась на его… ну, вы поняли. Дурацкие шорты удивительно хорошо подчеркивали то, на что я никогда раньше не обращала внимания у мужчин.
«Или просто раньше не было ничего такого, на что стоило бы обращать внимание», – предательски шепнул внутренний голос.
Почувствовав мой взгляд, Морозов обернулся, и я поспешно отвела глаза. Но судя по его ухмылке, он все заметил. Черт!
– Ну как, помогает рассол? – спросил он, возвращаясь за стол.
– Вроде того, – пробормотала, все еще не глядя на него.
– А если не поможет, – как ни в чем не бывало продолжил он, – то обливание холодной водой – хорошее средство. Бодрит и проясняет мысли.
Я чуть не подавилась.
«Он видел! – в панике поняла я. – Он видел, как я пялилась на него из окна!»
Румянец, который я тщетно пыталась подавить, вспыхнул с новой силой.
– Спасибо за совет, – выдавила из себя. – Обязательно воспользуюсь.
– Обращайся, – мужчина улыбнулся с таким невинным видом, что мне захотелось его ударить.
Бабушка поставила на стол ароматную яичницу с колбасой, и Морозов с энтузиазмом набросился на еду. Я наблюдала, как он ест – с аппетитом, но аккуратно. Ничего общего с теми парнями на мопедах, которые вчера чуть не забрызгали меня слюной, рассказывая какие-то тупые истории.
«А ведь хорошо, что я не поехала с ними, – внезапно подумала я. – Эти придурки наверняка напились бы и разбились на своих драндулетах. Или случилось бы что-то похуже».
Конечно, Морозов был занудой и постоянно подкалывал меня. Но, по крайней мере, с ним было… интересно? Безопасно? Я не могла точно сформулировать это чувство.
– О чем задумалась, принцесса? – его голос вырвал меня из размышлений.
– Да так, ни о чем, – я пожала плечами, ковыряясь вилкой в яичнице. – Просто думаю, как пережить доение козы с похмелья.
– О, так тебя отправили на трудотерапию? – он рассмеялся. – Закаляй характер!
– Очень смешно. Посмотрела бы я на тебя, если бы ты доил козу с головной болью.
– Я бы справился, – он пожал плечами. – У моей бабушки была целая ферма, я помогал ей с детства.
– Да-да, – закатила я глаза. – Ты же у нас универсальный солдат. И коз доишь, и бандитов ловишь, и бани топишь…
– И наливку пью без последствий, – добавил, подмигнув.
Собиралась огрызнуться, но вдруг обнаружила, что улыбаюсь. Как ни странно, его подколки не вызывали раздражения. Может быть, рассол действительно помогал или, может быть… мне просто нравилась наша словесная перепалка?
Странно, но с ним было легко. Никакого притворства, никаких масок, никаких ожиданий. Просто двое людей, подкалывающих друг друга за завтраком.
И пусть он зануда. Зато какая у него задница! Заглядение!
«Господи, Алена, перестань уже думать о его заднице!» – мысленно отругала я себя.
– Ладно, – я допила рассол и встала из-за стола, – пойду готовиться к битве с Шурой. Если не вернусь через час, вызывайте козью полицию.
– Удачной охоты, – Морозов отсалютовал мне вилкой. – И не забудь: глядя в бездну, помни, что бездна тоже смотрит на тебя.
– Ты сейчас о козьих глазах? – я невольно рассмеялась.
– Именно, – он кивнул. – Эти желтые глаза видят твой страх.
– Пф, я не боюсь какой-то козы!
– Ага, конечно, – ухмыльнулся он. – Только почему-то на бочку с водой у бани ты смотрела с гораздо меньшим ужасом, чем на Шуру.
Я замерла, а потом метнула в него испепеляющий взгляд. Значит, он точно видел, как я подглядывала!
– Не понимаю, о чем ты, – гордо вздернула я подбородок и вышла из кухни.
Его смех преследовал меня до самой двери. И, как ни странно, головная боль начала проходить.
«Вот морда! – думала я, идя к сараю. – Он точно заметил, как я на него пялюсь, и теперь будет издеваться».
Но почему-то эта мысль не вызывала раздражения, скорее… предвкушение? Что за чертовщина со мной творится?
Может, дело и правда в бабушкиной наливке? Или в деревенском воздухе? Или в том, как капли воды стекали по его…
– Стоп! – я хлопнула себя по щекам. – Соберись, Алена! Тебя ждет Шура!
Переодевшись, я решительно направилась к сараю, стараясь не думать о майоре и его плавках, которые слишком низко сидели на бедрах. Впереди меня ждало серьезное испытание – доение Шуры. А потом можно будет разобраться с этими странными ощущениями, которые вызывал во мне зануда Морозов.
В конце концов, у меня впереди еще практически две недели в этой глуши. Нужно же как-то развлекаться. Даже если это развлечение – подглядывать за полуголыми полицейскими у бани.
Почему бы и нет?
В этот момент в дверь постучали, и через секунду на пороге появился он – майор собственной персоной. К сожалению, уже одетый: в майку и шорты. Но мокрые волосы и румянец после бани все равно делали его неприлично привлекательным.
– Доброе утро, – поздоровался он с улыбкой. – Я принес свежей рыбки, сходил за ней сегодня утром.
– Ванечка! – бабушка просияла. – Проходи, садись! Мы как раз собирались завтракать!
Я тихо застонала. Только этого не хватало – завтракать с человеком, на чью задницу я пялилась пять минут назад и при этом не понимала, что со мной происходит.
Морозов перевел взгляд на меня, и его улыбка стала шире.
– Доброе утро, принцесса, – кивнул мне. – Выглядишь… бодро.
– Угу, – буркнула, не поднимая глаз. – Бодрее некуда.
– У нее болит голова, – сдала меня бабуля. – От наливки, которую она выпила прошлой ночью. Вся в деда, у того тоже с похмелья голова болела, а все потому, что пить не умел, меры не знал.
– Бабуль! – возмутилась я, чувствуя, что в висках пульсирует боль.
– А что такого? – она пожала плечами. – Ванечка не осудит, он же не зануда какой-то, он все понимает. Да, Ванечка?
Я заметила, как дрогнули уголки его губ. Черт! Он явно наслаждался моими страданиями.
– Конечно, не осужу, – подтвердил он, усаживаясь за стол напротив меня. – Всякое бывает. Тяжело тебе в деревне, да?
В его глазах плясали черти. Он явно издевался.
– Ты не представляешь насколько, – процедила сквозь зубы.
Он лишь улыбнулся, и от этой улыбки с ямочками на щеках у меня пересохло во рту еще больше.
«Господи, что со мной такое? – в панике подумала. – Это же Морозов! Зануда, чурбан и вообще старик!»
Но услужливая память подкинула картинку: капли воды, стекающие по рельефным мышцам, накачанный пресс и эта чертова упругая задница. Я почувствовала, как краснею, и поспешно уткнулась в свой стакан с рассолом.
– Ванечка, ты позавтракаешь с нами? – спросила бабушка, разбивая яйца на сковородку. – Я готовлю яичницу с колбасой.
– С удовольствием, – он кивнул. – Только руки помою.
– Конечно-конечно, – засуетилась бабуля. – Вон там чистое полотенце висит.
Пока он мыл руки, я украдкой рассматривала его. Майка обтягивала широкие плечи, а когда он повернулся к раковине спиной, я снова засмотрелась на его… ну, вы поняли. Дурацкие шорты удивительно хорошо подчеркивали то, на что я никогда раньше не обращала внимания у мужчин.
«Или просто раньше не было ничего такого, на что стоило бы обращать внимание», – предательски шепнул внутренний голос.
Почувствовав мой взгляд, Морозов обернулся, и я поспешно отвела глаза. Но судя по его ухмылке, он все заметил. Черт!
– Ну как, помогает рассол? – спросил он, возвращаясь за стол.
– Вроде того, – пробормотала, все еще не глядя на него.
– А если не поможет, – как ни в чем не бывало продолжил он, – то обливание холодной водой – хорошее средство. Бодрит и проясняет мысли.
Я чуть не подавилась.
«Он видел! – в панике поняла я. – Он видел, как я пялилась на него из окна!»
Румянец, который я тщетно пыталась подавить, вспыхнул с новой силой.
– Спасибо за совет, – выдавила из себя. – Обязательно воспользуюсь.
– Обращайся, – мужчина улыбнулся с таким невинным видом, что мне захотелось его ударить.
Бабушка поставила на стол ароматную яичницу с колбасой, и Морозов с энтузиазмом набросился на еду. Я наблюдала, как он ест – с аппетитом, но аккуратно. Ничего общего с теми парнями на мопедах, которые вчера чуть не забрызгали меня слюной, рассказывая какие-то тупые истории.
«А ведь хорошо, что я не поехала с ними, – внезапно подумала я. – Эти придурки наверняка напились бы и разбились на своих драндулетах. Или случилось бы что-то похуже».
Конечно, Морозов был занудой и постоянно подкалывал меня. Но, по крайней мере, с ним было… интересно? Безопасно? Я не могла точно сформулировать это чувство.
– О чем задумалась, принцесса? – его голос вырвал меня из размышлений.
– Да так, ни о чем, – я пожала плечами, ковыряясь вилкой в яичнице. – Просто думаю, как пережить доение козы с похмелья.
– О, так тебя отправили на трудотерапию? – он рассмеялся. – Закаляй характер!
– Очень смешно. Посмотрела бы я на тебя, если бы ты доил козу с головной болью.
– Я бы справился, – он пожал плечами. – У моей бабушки была целая ферма, я помогал ей с детства.
– Да-да, – закатила я глаза. – Ты же у нас универсальный солдат. И коз доишь, и бандитов ловишь, и бани топишь…
– И наливку пью без последствий, – добавил, подмигнув.
Собиралась огрызнуться, но вдруг обнаружила, что улыбаюсь. Как ни странно, его подколки не вызывали раздражения. Может быть, рассол действительно помогал или, может быть… мне просто нравилась наша словесная перепалка?
Странно, но с ним было легко. Никакого притворства, никаких масок, никаких ожиданий. Просто двое людей, подкалывающих друг друга за завтраком.
И пусть он зануда. Зато какая у него задница! Заглядение!
«Господи, Алена, перестань уже думать о его заднице!» – мысленно отругала я себя.
– Ладно, – я допила рассол и встала из-за стола, – пойду готовиться к битве с Шурой. Если не вернусь через час, вызывайте козью полицию.
– Удачной охоты, – Морозов отсалютовал мне вилкой. – И не забудь: глядя в бездну, помни, что бездна тоже смотрит на тебя.
– Ты сейчас о козьих глазах? – я невольно рассмеялась.
– Именно, – он кивнул. – Эти желтые глаза видят твой страх.
– Пф, я не боюсь какой-то козы!
– Ага, конечно, – ухмыльнулся он. – Только почему-то на бочку с водой у бани ты смотрела с гораздо меньшим ужасом, чем на Шуру.
Я замерла, а потом метнула в него испепеляющий взгляд. Значит, он точно видел, как я подглядывала!
– Не понимаю, о чем ты, – гордо вздернула я подбородок и вышла из кухни.
Его смех преследовал меня до самой двери. И, как ни странно, головная боль начала проходить.
«Вот морда! – думала я, идя к сараю. – Он точно заметил, как я на него пялюсь, и теперь будет издеваться».
Но почему-то эта мысль не вызывала раздражения, скорее… предвкушение? Что за чертовщина со мной творится?
Может, дело и правда в бабушкиной наливке? Или в деревенском воздухе? Или в том, как капли воды стекали по его…
– Стоп! – я хлопнула себя по щекам. – Соберись, Алена! Тебя ждет Шура!
Переодевшись, я решительно направилась к сараю, стараясь не думать о майоре и его плавках, которые слишком низко сидели на бедрах. Впереди меня ждало серьезное испытание – доение Шуры. А потом можно будет разобраться с этими странными ощущениями, которые вызывал во мне зануда Морозов.
В конце концов, у меня впереди еще практически две недели в этой глуши. Нужно же как-то развлекаться. Даже если это развлечение – подглядывать за полуголыми полицейскими у бани.
Почему бы и нет?
После завтрака собирался отправиться в лес. План был простой: прогуляться по тропинкам, найти грибные места, которые наверняка знала местная детвора, и просто побыть наедине с природой. Городской шум и суета уже начинали казаться далеким сном.
Зашел в свой домик, взял рюкзак, бутылку воды и направился к калитке. И тут услышал знакомый голос, доносящийся из сарая.
– Ну давай же, Шура! Не будь такой вредной! – Алена явно боролась с козой. – Я же не делаю тебе больно!
Любопытство взяло верх. Вместо того, чтобы идти в лес, незаметно подошел к сараю и заглянул внутрь.
Картина, которую я увидел, заставила меня сдержать смех. Алена сидела на низкой табуретке рядом с Шурой, держа в руках ведро и пытаясь подоить козу. Коза же, в свою очередь, явно была не в восторге от происходящего и всячески выражала свое недовольство.
– Стой спокойно! – умоляла девушка. – Мне же нужно… Ай!
Шура дернулась, и Алена чуть не свалилась с табуретки.
– Слушай, рогатая, – сменила тактику она, переходя на угрожающий тон, – если ты не будешь стоять смирно, я скажу бабуле, что ты плохо себя ведешь! И тогда ты не получишь никаких вкусняшек!
Коза в ответ многозначительно мекнула, и я понял, что Шура абсолютно не впечатлена угрозами.
– Может, нам стоит договориться по-хорошему? – Алена снова сменила подход. – Я тебе потом принесу самой свежей травки, а ты дашь мне немножко молока. Идет?
Прислонился к косяку двери, наблюдая за этим спектаклем. Избалованная московская принцесса, пытающаяся подружиться с деревенской козой, – зрелище было одновременно комичным и… трогательным. Принцесса старалась, несмотря на очевидное отсутствие опыта.
– Да что же это такое! – взмолилась Алена, когда Шура снова попыталась отойти в сторону. – Я же по-хорошему прошу! Будь человеком!
В этот момент коза резко дернулась, ведро опрокинулось, и Алена с воплем отскочила в сторону.
– Все, хватит! – воскликнула она, вскакивая с табуретки. – Я сдаюсь! Ты выиграла, Шура!
Не выдержав, я вошел в сарай.
– Проблемы с местным населением? – спросил, стараясь не улыбаться.
Алена обернулась, и я увидел, что ее щеки пылают от смущения и досады.
– А, это ты, – буркнула она. – Пришел поиздеваться?
– Пришел помочь, – я поднял упавшее ведро. – Если позволишь, конечно.
Она колебалась, явно разрываясь между гордостью и отчаянием.
– Ладно, – наконец сдалась. – Но только не смейся.
– Обещаю, – кивнул, хотя улыбку сдержать было сложно.
Взял табуретку и поставил ее рядом с козой. Шура недовольно посмотрела на меня, но с места не сдвинулась.
– Садись, – сказал я Алене. – Но сначала нужно успокоить козу.
– Как? – она села на табуретку, с недоверием глядя на Шуру.
– Вот так, – я встал позади нее и осторожно взял ее руку в свою. – Сначала погладь ее. Медленно, спокойно.
Моя рука накрыла ее ладонь, направляя движения. Я почувствовал, как она слегка напряглась от неожиданной близости, но не отстранилась.
– Видишь? – прошептал я ей на ухо. – Она начинает успокаиваться.
Действительно, Шура перестала дергаться и даже тихонько засопела от удовольствия.
– Теперь можно попробовать подоить, – сказал я, не убирая руку. – Но движения должны быть плавными, ритмичными.
Мои пальцы легли поверх ее, направляя. Алена была так близко, что я чувствовал тепло ее тела, легкий аромат цветочного шампуня и… что-то еще. Что-то чисто женское, что заставило мое сердце забиться чаще.
– Вот так? – тихо спросила она, и я почувствовал, как ее дыхание участилось.
Черт. Ее голос стал хриплым, и от этого по моему телу прошла волна жара. Я представил, как она произносила бы мое имя именно таким тоном, лежа подо мной… Нет, не стоит об этом думать.
– Да, именно так, – ответил, стараясь сосредоточиться на процессе доения, а не на том, как мягки ее руки под моими ладонями.
Но мысли предательски скользили в запретную область. Она была такой теплой, такой отзывчивой. Интересно, как бы она реагировала на мои прикосновения в других обстоятельствах? Издавала бы те же тихие звуки удовольствия, что и сейчас, когда я направлял ее движения?
Мое тело отреагировало мгновенно, и я с ужасом понял, что начинаю возбуждаться. От простого прикосновения к рукам девятнадцатилетней девчонки!
Что за черт со мной творится?
Струйка молока попала в ведро, и Алена радостно вскрикнула:
– Получилось! У меня получилось!
Она обернулась ко мне с сияющей улыбкой, и наши лица оказались всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Я увидел золотистые искорки в ее голубых глазах, пухлые губы, слегка приоткрытые от удивления, и понял, что нахожусь в опасной близости от катастрофы.
От апокалипсиса.
Желание поцеловать ее ударило с такой силой, что я едва сдержался. Но не только поцеловать. Мне хотелось прижать ее к стенке сарая, почувствовать, как ее тело прогибается под моими руками, услышать, как она задыхается от страсти… Я представил, как стягиваю с нее эту простенькую футболку, под которой явно нет лифчика, потому что видно, как торчат соски, как целую нежную кожу шеи, спускаясь ниже…
«Господи, что за больные фантазии! – одернул я себя. – Она же ребенок практически! А я веду себя как озабоченный старик».
Но тело не слушалось разума. Возбуждение нарастало, и я понимал, что если не уберусь отсюда прямо сейчас, то сделаю что-то непоправимое. Что-то, за что потом буду ненавидеть себя.
– Продолжай сама, – резко сказал, отступая на шаг. – У тебя хорошо получается.
В ее глазах мелькнула растерянность, но она послушно повернулась к козе.
– Иван? – позвала она неуверенно. – А ты…
– Мне нужно идти, – перебил я, уже направляясь к выходу. – В лес собирался. Увидимся позже.
Практически сбежал из сарая, чувствуя себя последним трусом. Но что еще мне оставалось делать? Она была слишком молода, слишком невинна, а я… Я был мужчиной с темным прошлым и грузом, который никто не должен нести вместе со мной.
Шагая по лесной тропинке, я пытался выбросить из головы ощущение ее рук под моими ладонями, аромат ее волос и тот момент, когда она обернулась ко мне с такой доверчивой улыбкой.
Но мысли упорно возвращались к запретному. Как бы она отреагировала, если бы я не ушел? Если бы поцеловал ее прямо там, в сарае? Отстранилась бы или… ответила?
Представил, как она обвивает руками мою шею, как прижимается ко мне всем телом, как шепчет мое имя… Черт, я схожу с ума. У меня стоит, как у подростка, от одних только мыслей о девчонке, которая годится мне в дочери.
Но она не выглядела как ребенок сегодня утром у бани, когда подглядывала за мной из окна. В ее взгляде было что-то очень взрослое, очень женское. И то, как она краснела, когда я намекнул на это за завтраком…
Может быть, влечение было взаимным? Может быть, я не единственный, кто чувствует это безумное притяжение?
«Даже если и так, это ничего не меняет», – жестко напомнил я себе. Разница в возрасте, мое прошлое, ее будущее – все было против нас.
«Забудь, Морозов, – приказал я себе. – Она не для тебя. И ты не для нее».
Но сердце упорно отказывалось слушаться разум. И я понимал, что эти две недели в деревне станут для меня серьезным испытанием.
Испытанием, которое я не был уверен, что смогу пройти.
После завтрака собирался отправиться в лес. План был простой: прогуляться по тропинкам, найти грибные места, которые наверняка знала местная детвора, и просто побыть наедине с природой. Городской шум и суета уже начинали казаться далеким сном.
Зашел в свой домик, взял рюкзак, бутылку воды и направился к калитке. И тут услышал знакомый голос, доносящийся из сарая.
– Ну давай же, Шура! Не будь такой вредной! – Алена явно боролась с козой. – Я же не делаю тебе больно!
Любопытство взяло верх. Вместо того, чтобы идти в лес, незаметно подошел к сараю и заглянул внутрь.
Картина, которую я увидел, заставила меня сдержать смех. Алена сидела на низкой табуретке рядом с Шурой, держа в руках ведро и пытаясь подоить козу. Коза же, в свою очередь, явно была не в восторге от происходящего и всячески выражала свое недовольство.
– Стой спокойно! – умоляла девушка. – Мне же нужно… Ай!
Шура дернулась, и Алена чуть не свалилась с табуретки.
– Слушай, рогатая, – сменила тактику она, переходя на угрожающий тон, – если ты не будешь стоять смирно, я скажу бабуле, что ты плохо себя ведешь! И тогда ты не получишь никаких вкусняшек!
Коза в ответ многозначительно мекнула, и я понял, что Шура абсолютно не впечатлена угрозами.
– Может, нам стоит договориться по-хорошему? – Алена снова сменила подход. – Я тебе потом принесу самой свежей травки, а ты дашь мне немножко молока. Идет?
Прислонился к косяку двери, наблюдая за этим спектаклем. Избалованная московская принцесса, пытающаяся подружиться с деревенской козой, – зрелище было одновременно комичным и… трогательным. Принцесса старалась, несмотря на очевидное отсутствие опыта.
– Да что же это такое! – взмолилась Алена, когда Шура снова попыталась отойти в сторону. – Я же по-хорошему прошу! Будь человеком!
В этот момент коза резко дернулась, ведро опрокинулось, и Алена с воплем отскочила в сторону.
– Все, хватит! – воскликнула она, вскакивая с табуретки. – Я сдаюсь! Ты выиграла, Шура!
Не выдержав, я вошел в сарай.
– Проблемы с местным населением? – спросил, стараясь не улыбаться.
Алена обернулась, и я увидел, что ее щеки пылают от смущения и досады.
– А, это ты, – буркнула она. – Пришел поиздеваться?
– Пришел помочь, – я поднял упавшее ведро. – Если позволишь, конечно.
Она колебалась, явно разрываясь между гордостью и отчаянием.
– Ладно, – наконец сдалась. – Но только не смейся.
– Обещаю, – кивнул, хотя улыбку сдержать было сложно.
Взял табуретку и поставил ее рядом с козой. Шура недовольно посмотрела на меня, но с места не сдвинулась.
– Садись, – сказал я Алене. – Но сначала нужно успокоить козу.
– Как? – она села на табуретку, с недоверием глядя на Шуру.
– Вот так, – я встал позади нее и осторожно взял ее руку в свою. – Сначала погладь ее. Медленно, спокойно.
Моя рука накрыла ее ладонь, направляя движения. Я почувствовал, как она слегка напряглась от неожиданной близости, но не отстранилась.
– Видишь? – прошептал я ей на ухо. – Она начинает успокаиваться.
Действительно, Шура перестала дергаться и даже тихонько засопела от удовольствия.
– Теперь можно попробовать подоить, – сказал я, не убирая руку. – Но движения должны быть плавными, ритмичными.
Мои пальцы легли поверх ее, направляя. Алена была так близко, что я чувствовал тепло ее тела, легкий аромат цветочного шампуня и… что-то еще. Что-то чисто женское, что заставило мое сердце забиться чаще.
– Вот так? – тихо спросила она, и я почувствовал, как ее дыхание участилось.
Черт. Ее голос стал хриплым, и от этого по моему телу прошла волна жара. Я представил, как она произносила бы мое имя именно таким тоном, лежа подо мной… Нет, не стоит об этом думать.
– Да, именно так, – ответил, стараясь сосредоточиться на процессе доения, а не на том, как мягки ее руки под моими ладонями.
Но мысли предательски скользили в запретную область. Она была такой теплой, такой отзывчивой. Интересно, как бы она реагировала на мои прикосновения в других обстоятельствах? Издавала бы те же тихие звуки удовольствия, что и сейчас, когда я направлял ее движения?
Мое тело отреагировало мгновенно, и я с ужасом понял, что начинаю возбуждаться. От простого прикосновения к рукам девятнадцатилетней девчонки!
Что за черт со мной творится?
Струйка молока попала в ведро, и Алена радостно вскрикнула:
– Получилось! У меня получилось!
Она обернулась ко мне с сияющей улыбкой, и наши лица оказались всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Я увидел золотистые искорки в ее голубых глазах, пухлые губы, слегка приоткрытые от удивления, и понял, что нахожусь в опасной близости от катастрофы.
От апокалипсиса.
Желание поцеловать ее ударило с такой силой, что я едва сдержался. Но не только поцеловать. Мне хотелось прижать ее к стенке сарая, почувствовать, как ее тело прогибается под моими руками, услышать, как она задыхается от страсти… Я представил, как стягиваю с нее эту простенькую футболку, под которой явно нет лифчика, потому что видно, как торчат соски, как целую нежную кожу шеи, спускаясь ниже…
«Господи, что за больные фантазии! – одернул я себя. – Она же ребенок практически! А я веду себя как озабоченный старик».
Но тело не слушалось разума. Возбуждение нарастало, и я понимал, что если не уберусь отсюда прямо сейчас, то сделаю что-то непоправимое. Что-то, за что потом буду ненавидеть себя.
– Продолжай сама, – резко сказал, отступая на шаг. – У тебя хорошо получается.
В ее глазах мелькнула растерянность, но она послушно повернулась к козе.
– Иван? – позвала она неуверенно. – А ты…
– Мне нужно идти, – перебил я, уже направляясь к выходу. – В лес собирался. Увидимся позже.
Практически сбежал из сарая, чувствуя себя последним трусом. Но что еще мне оставалось делать? Она была слишком молода, слишком невинна, а я… Я был мужчиной с темным прошлым и грузом, который никто не должен нести вместе со мной.
Шагая по лесной тропинке, я пытался выбросить из головы ощущение ее рук под моими ладонями, аромат ее волос и тот момент, когда она обернулась ко мне с такой доверчивой улыбкой.
Но мысли упорно возвращались к запретному. Как бы она отреагировала, если бы я не ушел? Если бы поцеловал ее прямо там, в сарае? Отстранилась бы или… ответила?
Представил, как она обвивает руками мою шею, как прижимается ко мне всем телом, как шепчет мое имя… Черт, я схожу с ума. У меня стоит, как у подростка, от одних только мыслей о девчонке, которая годится мне в дочери.
Но она не выглядела как ребенок сегодня утром у бани, когда подглядывала за мной из окна. В ее взгляде было что-то очень взрослое, очень женское. И то, как она краснела, когда я намекнул на это за завтраком…
Может быть, влечение было взаимным? Может быть, я не единственный, кто чувствует это безумное притяжение?
«Даже если и так, это ничего не меняет», – жестко напомнил я себе. Разница в возрасте, мое прошлое, ее будущее – все было против нас.
«Забудь, Морозов, – приказал я себе. – Она не для тебя. И ты не для нее».
Но сердце упорно отказывалось слушаться разум. И я понимал, что эти две недели в деревне станут для меня серьезным испытанием.
Испытанием, которое я не был уверен, что смогу пройти.
После завтрака собирался отправиться в лес. План был простой: прогуляться по тропинкам, найти грибные места, которые наверняка знала местная детвора, и просто побыть наедине с природой. Городской шум и суета уже начинали казаться далеким сном.
Зашел в свой домик, взял рюкзак, бутылку воды и направился к калитке. И тут услышал знакомый голос, доносящийся из сарая.
– Ну давай же, Шура! Не будь такой вредной! – Алена явно боролась с козой. – Я же не делаю тебе больно!
Любопытство взяло верх. Вместо того, чтобы идти в лес, незаметно подошел к сараю и заглянул внутрь.
Картина, которую я увидел, заставила меня сдержать смех. Алена сидела на низкой табуретке рядом с Шурой, держа в руках ведро и пытаясь подоить козу. Коза же, в свою очередь, явно была не в восторге от происходящего и всячески выражала свое недовольство.
– Стой спокойно! – умоляла девушка. – Мне же нужно… Ай!
Шура дернулась, и Алена чуть не свалилась с табуретки.
– Слушай, рогатая, – сменила тактику она, переходя на угрожающий тон, – если ты не будешь стоять смирно, я скажу бабуле, что ты плохо себя ведешь! И тогда ты не получишь никаких вкусняшек!
Коза в ответ многозначительно мекнула, и я понял, что Шура абсолютно не впечатлена угрозами.
– Может, нам стоит договориться по-хорошему? – Алена снова сменила подход. – Я тебе потом принесу самой свежей травки, а ты дашь мне немножко молока. Идет?
Прислонился к косяку двери, наблюдая за этим спектаклем. Избалованная московская принцесса, пытающаяся подружиться с деревенской козой, – зрелище было одновременно комичным и… трогательным. Принцесса старалась, несмотря на очевидное отсутствие опыта.
– Да что же это такое! – взмолилась Алена, когда Шура снова попыталась отойти в сторону. – Я же по-хорошему прошу! Будь человеком!
В этот момент коза резко дернулась, ведро опрокинулось, и Алена с воплем отскочила в сторону.
– Все, хватит! – воскликнула она, вскакивая с табуретки. – Я сдаюсь! Ты выиграла, Шура!
Не выдержав, я вошел в сарай.
– Проблемы с местным населением? – спросил, стараясь не улыбаться.
Алена обернулась, и я увидел, что ее щеки пылают от смущения и досады.
– А, это ты, – буркнула она. – Пришел поиздеваться?
– Пришел помочь, – я поднял упавшее ведро. – Если позволишь, конечно.
Она колебалась, явно разрываясь между гордостью и отчаянием.
– Ладно, – наконец сдалась. – Но только не смейся.
– Обещаю, – кивнул, хотя улыбку сдержать было сложно.
Взял табуретку и поставил ее рядом с козой. Шура недовольно посмотрела на меня, но с места не сдвинулась.
– Садись, – сказал я Алене. – Но сначала нужно успокоить козу.
– Как? – она села на табуретку, с недоверием глядя на Шуру.
– Вот так, – я встал позади нее и осторожно взял ее руку в свою. – Сначала погладь ее. Медленно, спокойно.
Моя рука накрыла ее ладонь, направляя движения. Я почувствовал, как она слегка напряглась от неожиданной близости, но не отстранилась.
– Видишь? – прошептал я ей на ухо. – Она начинает успокаиваться.
Действительно, Шура перестала дергаться и даже тихонько засопела от удовольствия.
– Теперь можно попробовать подоить, – сказал я, не убирая руку. – Но движения должны быть плавными, ритмичными.
Мои пальцы легли поверх ее, направляя. Алена была так близко, что я чувствовал тепло ее тела, легкий аромат цветочного шампуня и… что-то еще. Что-то чисто женское, что заставило мое сердце забиться чаще.
– Вот так? – тихо спросила она, и я почувствовал, как ее дыхание участилось.
Черт. Ее голос стал хриплым, и от этого по моему телу прошла волна жара. Я представил, как она произносила бы мое имя именно таким тоном, лежа подо мной… Нет, не стоит об этом думать.
– Да, именно так, – ответил, стараясь сосредоточиться на процессе доения, а не на том, как мягки ее руки под моими ладонями.
Но мысли предательски скользили в запретную область. Она была такой теплой, такой отзывчивой. Интересно, как бы она реагировала на мои прикосновения в других обстоятельствах? Издавала бы те же тихие звуки удовольствия, что и сейчас, когда я направлял ее движения?
Мое тело отреагировало мгновенно, и я с ужасом понял, что начинаю возбуждаться. От простого прикосновения к рукам девятнадцатилетней девчонки!
Что за черт со мной творится?
Струйка молока попала в ведро, и Алена радостно вскрикнула:
– Получилось! У меня получилось!
Она обернулась ко мне с сияющей улыбкой, и наши лица оказались всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Я увидел золотистые искорки в ее голубых глазах, пухлые губы, слегка приоткрытые от удивления, и понял, что нахожусь в опасной близости от катастрофы.
От апокалипсиса.
Желание поцеловать ее ударило с такой силой, что я едва сдержался. Но не только поцеловать. Мне хотелось прижать ее к стенке сарая, почувствовать, как ее тело прогибается под моими руками, услышать, как она задыхается от страсти… Я представил, как стягиваю с нее эту простенькую футболку, под которой явно нет лифчика, потому что видно, как торчат соски, как целую нежную кожу шеи, спускаясь ниже…
«Господи, что за больные фантазии! – одернул я себя. – Она же ребенок практически! А я веду себя как озабоченный старик».
Но тело не слушалось разума. Возбуждение нарастало, и я понимал, что если не уберусь отсюда прямо сейчас, то сделаю что-то непоправимое. Что-то, за что потом буду ненавидеть себя.
– Продолжай сама, – резко сказал, отступая на шаг. – У тебя хорошо получается.
В ее глазах мелькнула растерянность, но она послушно повернулась к козе.
– Иван? – позвала она неуверенно. – А ты…
– Мне нужно идти, – перебил я, уже направляясь к выходу. – В лес собирался. Увидимся позже.
Практически сбежал из сарая, чувствуя себя последним трусом. Но что еще мне оставалось делать? Она была слишком молода, слишком невинна, а я… Я был мужчиной с темным прошлым и грузом, который никто не должен нести вместе со мной.
Шагая по лесной тропинке, я пытался выбросить из головы ощущение ее рук под моими ладонями, аромат ее волос и тот момент, когда она обернулась ко мне с такой доверчивой улыбкой.
Но мысли упорно возвращались к запретному. Как бы она отреагировала, если бы я не ушел? Если бы поцеловал ее прямо там, в сарае? Отстранилась бы или… ответила?
Представил, как она обвивает руками мою шею, как прижимается ко мне всем телом, как шепчет мое имя… Черт, я схожу с ума. У меня стоит, как у подростка, от одних только мыслей о девчонке, которая годится мне в дочери.
Но она не выглядела как ребенок сегодня утром у бани, когда подглядывала за мной из окна. В ее взгляде было что-то очень взрослое, очень женское. И то, как она краснела, когда я намекнул на это за завтраком…
Может быть, влечение было взаимным? Может быть, я не единственный, кто чувствует это безумное притяжение?
«Даже если и так, это ничего не меняет», – жестко напомнил я себе. Разница в возрасте, мое прошлое, ее будущее – все было против нас.
«Забудь, Морозов, – приказал я себе. – Она не для тебя. И ты не для нее».
Но сердце упорно отказывалось слушаться разум. И я понимал, что эти две недели в деревне станут для меня серьезным испытанием.
Испытанием, которое я не был уверен, что смогу пройти.
После дойки я буквально упала на кровать лицом в подушку. Адреналин схлынул, голова все еще побаливала от вчерашней наливки, а тело требовало отдыха. Последнее, что я помнила перед тем, как провалиться в сон, – это ощущение сильных рук Морозова, направляющих мои движения.
И вот мне снится…
Яркое солнце. Двор у бани. Морозов стоит возле бочки с водой, но теперь у него в руках не ведро, а длинный шланг. Вода льется сверкающей струей, и он поливает себя, запрокинув голову. Капли стекают по его обнаженному торсу, по рельефным мышцам, по этому чертовому прессу…
– Алена, – зовет он меня, и его голос звучит хрипло, обещающе, – иди сюда.
Я смотрю на себя – розовое бикини, которое вчера надевала для загара. Ноги сами несут меня к нему, словно я зачарованная. Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на всю деревню.
– Тебе жарко? – спрашивает он, и в его серых глазах пляшут огоньки.
Я только киваю, не в силах произнести ни слова.
Он направляет шланг на меня, и ледяная вода окатывает меня с головы до ног. Я вскрикиваю от неожиданности, и по коже бегут мурашки. Бикини намокает и становится почти прозрачным, но мне все равно.
– Холодно? – усмехается Морозов, подходя ближе.
– Очень, – шепчу я, дрожа.
И тут он обнимает меня, прижимает к своей горячей груди. Холод мгновенно сменяется жаром – таким обжигающим, что кажется, вода на моей коже превращается в пар. Его руки скользят по спине, а я чувствую, как тело отзывается на каждое прикосновение.
Он обхватывает мое лицо ладонью, большим пальцем проводит по нижней губе. Я замираю в ожидании поцелуя, закрывая глаза…
И тут он наклоняется… и начинает лизать мою щеку. Медленно, тщательно, с каким-то странным мурлыканьем…
– Мяу.
Что? Морозов мяукает?
– Мяу.
Резко открываю глаза.
Надо мной нависает наглая морда бабушкиного кота Васьки. Его розовый язычок продолжает методично облизывать мою щеку, а зеленые глаза смотрят с выражением полного превосходства.
– Васька, ты офигел?! – возмущенно вскрикиваю, отодвигая кота.
Кот невозмутимо спрыгивает с кровати и, высоко задрав хвост, удаляется к двери. На пороге он оборачивается и бросает на меня взгляд, который ясно говорит: «Спи дальше, если можешь».
Что за нахал?
Падаю обратно на подушку, чувствуя, как пылают щеки. Боже мой, что за сон! Я что, серьезно видела эротические сны про Морозова?! И самое ужасное – мне понравилось. Очень понравилось.
– Господи, – бормочу я в подушку. – Я что, совсем с ума сошла? Это же Морозов! Зануда! Старик!
Но тело явно не согласно с моими мыслями. Оно все еще помнит ощущение сильных рук, горячей кожи, этот взгляд серых глаз…
В этот момент звонит телефон. На экране высвечивается имя «Каролинка» – моя лучшая подруга.
– Привет, Кара, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал нормально.
– Аленка! Наконец-то дозвонилась! – радостно кричит Каролина. – Как дела в деревне? Уже сдохла от скуки?
– Почти, – вру, невольно поглядывая в окно на домик Морозова. – Тут такая тоска, что хоть волком вой.
– Бедняжка! А я вот вчера была на вечеринке у Димки Мамаева, ты помнишь его? Так вот, представляешь, кого я там встретила? Данила!
У меня екает сердце. Данил – мой бывший, с которым мы расстались месяц назад после грандиозного скандала.
– И что? – стараюсь говорить равнодушно, но глаза сами собой ищут высокую фигуру майора.
– Ну, он там с новой пассией крутился. Высокая блондинка модельной внешности. И все вечер делал вид, что ты ему совершенно безразлична, но потом напился и начал спрашивать, где ты и когда вернешься.
– Серьезно? – я делаю вид, что это меня задевает, хотя на самом деле чувствую странное облегчение.
– А там у тебя хоть мужики нормальные есть? Или одни деревенские?
Я чуть не подавилась. Если бы она знала!
– В основном местные, – говорю, продолжая сканировать двор взглядом. – Один постоялец есть, но он… не мой типаж.
– Почему? Страшный?
– Нет, просто… слишком взрослый. И серьезный. Полицейский какой-то.
– А сколько ему лет?
– Тридцать четыре, – честно отвечаю.
– Блин, это же идеальный возраст! – Каролина явно оживилась. – Данилке-то всего двадцать один, а ведет себя как школьник. А тут взрослый мужчина! Расскажи, какой он?
Я думаю о широких плечах, серых глазах, ямочках на щеках, когда он улыбается… О том, как выглядел его торс, когда он обливался водой… О том сне, который мне только что снился…
– Ну… симпатичный, наверное, – выдавливаю из себя. – Но он слишком… правильный, что ли. Совсем другой мир. Мне нужен кто-то ближе по возрасту и интересам.
– Ой, Аленка, а может, это то, что тебе нужно? – мечтательно тянет Каролина. – После этого инфантильного Данила – настоящий мужчина!
В этот момент я вижу, как из домика выходит сам объект нашего разговора. На нем камуфляжные штаны и футболка, волосы слегка взъерошены. Он останавливается, потягивается, и футболка задирается, обнажая полоску загорелого живота с тем самым прессом…
– Алена? Алена, ты меня слышишь? – голос Каролины выдергивает меня из транса.
– Да-да, слышу, – бормочу я, не отводя глаз от окна.
Морозов поворачивается в сторону дома, и на секунду мне кажется, что он смотрит прямо на мое окно. Я инстинктивно отпрыгиваю от занавески, сердце колотится.
– Так что там с полицейским? – не унимается Каролина. – И вообще, забей на Данила! Видела бы ты его новую пассию – накачанные губы, наращенные ресницы, мозгов на копейку.
– Он всегда любил кукол, – отвечаю рассеянно. – А с полицейским ничего. Он слишком… серьезный. У нас абсолютно разные миры. Он служит, ловит преступников, а я… ну, ты знаешь, какая я.
– Какая? – фыркает Каролина. – Умная, красивая, талантливая. По-моему, ты недооцениваешь себя.
– Кара, ты же меня знаешь, – вздыхаю я. – Меня все считают принцессой. Что мне нужны клубы, рестораны, шопинг. А он, наверное, читает уставы на ночь и встает в пять утра на пробежку.
– И что в этом плохого? – не сдается подруга. – Может, тебе как раз нужен кто-то, кто научит тебя ответственности?
Морозов теперь возится с какими-то дровами, складывает их в поленницу. Мышцы на его руках играют под загорелой кожей, и я ловлю себя на том, что облизываю губы.
– Ответственности меня и родители научат, – бормочу я. – А от мужчин мне нужно что-то другое.
– Что именно? – хитро спрашивает Каролина.
– Не знаю… Понимание? Легкость? Чтобы с ним было весело, а не как на допросе.
– А может, тебе просто кажется, что он серьезный? – не сдается подруга. – Может, у него есть и другие стороны?
Морозов заканчивает с дровами и направляется… черт, он идет к дому! К бабушкиному дому!
– Кара, мне нужно заканчивать, – торопливо говорю я. – Тут… дела по хозяйству.
– Ладно, но подумай над тем, что я сказала! И не зацикливайся на Даниле – он не стоит твоих переживаний. А если что-то интересное случится с полицейским, обязательно расскажи!
– Ничего не случится! – я чуть ли не кричу.
– Угу, – скептически тянет Каролина. – Ну-ну. Созвонимся завтра!
Она отключается, а я остаюсь сидеть на кровати с телефоном в руках, чувствуя себя полной идиоткой. Слишком разные… Ага, конечно. А сон с шлангом и бикини – это что, подсознательное изучение различий?
За дверью слышны голоса – бабушка встречает Морозова. Интересно, зачем он пришел? И почему у меня от одной мысли о том, что он здесь, в нескольких метрах от меня, начинает бешено колотиться сердце?
Быстро подхожу к зеркалу и пытаюсь привести себя в порядок. Волосы растрепались, щеки пылают, в глазах какой-то лихорадочный блеск.
– Соберись, Алена, – говорю я своему отражению. – Да, он привлекательный. Очень привлекательный. Но он реально из другого мира. Он серьезный, взрослый, ответственный. А ты… ты избалованная девчонка, которая до сих пор не знает, чего хочет от жизни.
Но почему тогда, думая о его руках, направляющих мои движения во время дойки, я чувствую такое головокружение? И почему этот сон был таким… ярким?
Падаю обратно на кровать и закрываю лицо руками. Похоже, эти две недели в деревне окончательно сведут меня с ума. И дело тут совсем не в скуке.
После дойки я буквально упала на кровать лицом в подушку. Адреналин схлынул, голова все еще побаливала от вчерашней наливки, а тело требовало отдыха. Последнее, что я помнила перед тем, как провалиться в сон, – это ощущение сильных рук Морозова, направляющих мои движения.
И вот мне снится…
Яркое солнце. Двор у бани. Морозов стоит возле бочки с водой, но теперь у него в руках не ведро, а длинный шланг. Вода льется сверкающей струей, и он поливает себя, запрокинув голову. Капли стекают по его обнаженному торсу, по рельефным мышцам, по этому чертовому прессу…
– Алена, – зовет он меня, и его голос звучит хрипло, обещающе, – иди сюда.
Я смотрю на себя – розовое бикини, которое вчера надевала для загара. Ноги сами несут меня к нему, словно я зачарованная. Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на всю деревню.
– Тебе жарко? – спрашивает он, и в его серых глазах пляшут огоньки.
Я только киваю, не в силах произнести ни слова.
Он направляет шланг на меня, и ледяная вода окатывает меня с головы до ног. Я вскрикиваю от неожиданности, и по коже бегут мурашки. Бикини намокает и становится почти прозрачным, но мне все равно.
– Холодно? – усмехается Морозов, подходя ближе.
– Очень, – шепчу я, дрожа.
И тут он обнимает меня, прижимает к своей горячей груди. Холод мгновенно сменяется жаром – таким обжигающим, что кажется, вода на моей коже превращается в пар. Его руки скользят по спине, а я чувствую, как тело отзывается на каждое прикосновение.
Он обхватывает мое лицо ладонью, большим пальцем проводит по нижней губе. Я замираю в ожидании поцелуя, закрывая глаза…
И тут он наклоняется… и начинает лизать мою щеку. Медленно, тщательно, с каким-то странным мурлыканьем…
– Мяу.
Что? Морозов мяукает?
– Мяу.
Резко открываю глаза.
Надо мной нависает наглая морда бабушкиного кота Васьки. Его розовый язычок продолжает методично облизывать мою щеку, а зеленые глаза смотрят с выражением полного превосходства.
– Васька, ты офигел?! – возмущенно вскрикиваю, отодвигая кота.
Кот невозмутимо спрыгивает с кровати и, высоко задрав хвост, удаляется к двери. На пороге он оборачивается и бросает на меня взгляд, который ясно говорит: «Спи дальше, если можешь».
Что за нахал?
Падаю обратно на подушку, чувствуя, как пылают щеки. Боже мой, что за сон! Я что, серьезно видела эротические сны про Морозова?! И самое ужасное – мне понравилось. Очень понравилось.
– Господи, – бормочу я в подушку. – Я что, совсем с ума сошла? Это же Морозов! Зануда! Старик!
Но тело явно не согласно с моими мыслями. Оно все еще помнит ощущение сильных рук, горячей кожи, этот взгляд серых глаз…
В этот момент звонит телефон. На экране высвечивается имя «Каролинка» – моя лучшая подруга.
– Привет, Кара, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал нормально.
– Аленка! Наконец-то дозвонилась! – радостно кричит Каролина. – Как дела в деревне? Уже сдохла от скуки?
– Почти, – вру, невольно поглядывая в окно на домик Морозова. – Тут такая тоска, что хоть волком вой.
– Бедняжка! А я вот вчера была на вечеринке у Димки Мамаева, ты помнишь его? Так вот, представляешь, кого я там встретила? Данила!
У меня екает сердце. Данил – мой бывший, с которым мы расстались месяц назад после грандиозного скандала.
– И что? – стараюсь говорить равнодушно, но глаза сами собой ищут высокую фигуру майора.
– Ну, он там с новой пассией крутился. Высокая блондинка модельной внешности. И все вечер делал вид, что ты ему совершенно безразлична, но потом напился и начал спрашивать, где ты и когда вернешься.
– Серьезно? – я делаю вид, что это меня задевает, хотя на самом деле чувствую странное облегчение.
– А там у тебя хоть мужики нормальные есть? Или одни деревенские?
Я чуть не подавилась. Если бы она знала!
– В основном местные, – говорю, продолжая сканировать двор взглядом. – Один постоялец есть, но он… не мой типаж.
– Почему? Страшный?
– Нет, просто… слишком взрослый. И серьезный. Полицейский какой-то.
– А сколько ему лет?
– Тридцать четыре, – честно отвечаю.
– Блин, это же идеальный возраст! – Каролина явно оживилась. – Данилке-то всего двадцать один, а ведет себя как школьник. А тут взрослый мужчина! Расскажи, какой он?
Я думаю о широких плечах, серых глазах, ямочках на щеках, когда он улыбается… О том, как выглядел его торс, когда он обливался водой… О том сне, который мне только что снился…
– Ну… симпатичный, наверное, – выдавливаю из себя. – Но он слишком… правильный, что ли. Совсем другой мир. Мне нужен кто-то ближе по возрасту и интересам.
– Ой, Аленка, а может, это то, что тебе нужно? – мечтательно тянет Каролина. – После этого инфантильного Данила – настоящий мужчина!
В этот момент я вижу, как из домика выходит сам объект нашего разговора. На нем камуфляжные штаны и футболка, волосы слегка взъерошены. Он останавливается, потягивается, и футболка задирается, обнажая полоску загорелого живота с тем самым прессом…
– Алена? Алена, ты меня слышишь? – голос Каролины выдергивает меня из транса.
– Да-да, слышу, – бормочу я, не отводя глаз от окна.
Морозов поворачивается в сторону дома, и на секунду мне кажется, что он смотрит прямо на мое окно. Я инстинктивно отпрыгиваю от занавески, сердце колотится.
– Так что там с полицейским? – не унимается Каролина. – И вообще, забей на Данила! Видела бы ты его новую пассию – накачанные губы, наращенные ресницы, мозгов на копейку.
– Он всегда любил кукол, – отвечаю рассеянно. – А с полицейским ничего. Он слишком… серьезный. У нас абсолютно разные миры. Он служит, ловит преступников, а я… ну, ты знаешь, какая я.
– Какая? – фыркает Каролина. – Умная, красивая, талантливая. По-моему, ты недооцениваешь себя.
– Кара, ты же меня знаешь, – вздыхаю я. – Меня все считают принцессой. Что мне нужны клубы, рестораны, шопинг. А он, наверное, читает уставы на ночь и встает в пять утра на пробежку.
– И что в этом плохого? – не сдается подруга. – Может, тебе как раз нужен кто-то, кто научит тебя ответственности?
Морозов теперь возится с какими-то дровами, складывает их в поленницу. Мышцы на его руках играют под загорелой кожей, и я ловлю себя на том, что облизываю губы.
– Ответственности меня и родители научат, – бормочу я. – А от мужчин мне нужно что-то другое.
– Что именно? – хитро спрашивает Каролина.
– Не знаю… Понимание? Легкость? Чтобы с ним было весело, а не как на допросе.
– А может, тебе просто кажется, что он серьезный? – не сдается подруга. – Может, у него есть и другие стороны?
Морозов заканчивает с дровами и направляется… черт, он идет к дому! К бабушкиному дому!
– Кара, мне нужно заканчивать, – торопливо говорю я. – Тут… дела по хозяйству.
– Ладно, но подумай над тем, что я сказала! И не зацикливайся на Даниле – он не стоит твоих переживаний. А если что-то интересное случится с полицейским, обязательно расскажи!
– Ничего не случится! – я чуть ли не кричу.
– Угу, – скептически тянет Каролина. – Ну-ну. Созвонимся завтра!
Она отключается, а я остаюсь сидеть на кровати с телефоном в руках, чувствуя себя полной идиоткой. Слишком разные… Ага, конечно. А сон с шлангом и бикини – это что, подсознательное изучение различий?
За дверью слышны голоса – бабушка встречает Морозова. Интересно, зачем он пришел? И почему у меня от одной мысли о том, что он здесь, в нескольких метрах от меня, начинает бешено колотиться сердце?
Быстро подхожу к зеркалу и пытаюсь привести себя в порядок. Волосы растрепались, щеки пылают, в глазах какой-то лихорадочный блеск.
– Соберись, Алена, – говорю я своему отражению. – Да, он привлекательный. Очень привлекательный. Но он реально из другого мира. Он серьезный, взрослый, ответственный. А ты… ты избалованная девчонка, которая до сих пор не знает, чего хочет от жизни.
Но почему тогда, думая о его руках, направляющих мои движения во время дойки, я чувствую такое головокружение? И почему этот сон был таким… ярким?
Падаю обратно на кровать и закрываю лицо руками. Похоже, эти две недели в деревне окончательно сведут меня с ума. И дело тут совсем не в скуке.
После дойки я буквально упала на кровать лицом в подушку. Адреналин схлынул, голова все еще побаливала от вчерашней наливки, а тело требовало отдыха. Последнее, что я помнила перед тем, как провалиться в сон, – это ощущение сильных рук Морозова, направляющих мои движения.
И вот мне снится…
Яркое солнце. Двор у бани. Морозов стоит возле бочки с водой, но теперь у него в руках не ведро, а длинный шланг. Вода льется сверкающей струей, и он поливает себя, запрокинув голову. Капли стекают по его обнаженному торсу, по рельефным мышцам, по этому чертовому прессу…
– Алена, – зовет он меня, и его голос звучит хрипло, обещающе, – иди сюда.
Я смотрю на себя – розовое бикини, которое вчера надевала для загара. Ноги сами несут меня к нему, словно я зачарованная. Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на всю деревню.
– Тебе жарко? – спрашивает он, и в его серых глазах пляшут огоньки.
Я только киваю, не в силах произнести ни слова.
Он направляет шланг на меня, и ледяная вода окатывает меня с головы до ног. Я вскрикиваю от неожиданности, и по коже бегут мурашки. Бикини намокает и становится почти прозрачным, но мне все равно.
– Холодно? – усмехается Морозов, подходя ближе.
– Очень, – шепчу я, дрожа.
И тут он обнимает меня, прижимает к своей горячей груди. Холод мгновенно сменяется жаром – таким обжигающим, что кажется, вода на моей коже превращается в пар. Его руки скользят по спине, а я чувствую, как тело отзывается на каждое прикосновение.
Он обхватывает мое лицо ладонью, большим пальцем проводит по нижней губе. Я замираю в ожидании поцелуя, закрывая глаза…
И тут он наклоняется… и начинает лизать мою щеку. Медленно, тщательно, с каким-то странным мурлыканьем…
– Мяу.
Что? Морозов мяукает?
– Мяу.
Резко открываю глаза.
Надо мной нависает наглая морда бабушкиного кота Васьки. Его розовый язычок продолжает методично облизывать мою щеку, а зеленые глаза смотрят с выражением полного превосходства.
– Васька, ты офигел?! – возмущенно вскрикиваю, отодвигая кота.
Кот невозмутимо спрыгивает с кровати и, высоко задрав хвост, удаляется к двери. На пороге он оборачивается и бросает на меня взгляд, который ясно говорит: «Спи дальше, если можешь».
Что за нахал?
Падаю обратно на подушку, чувствуя, как пылают щеки. Боже мой, что за сон! Я что, серьезно видела эротические сны про Морозова?! И самое ужасное – мне понравилось. Очень понравилось.
– Господи, – бормочу я в подушку. – Я что, совсем с ума сошла? Это же Морозов! Зануда! Старик!
Но тело явно не согласно с моими мыслями. Оно все еще помнит ощущение сильных рук, горячей кожи, этот взгляд серых глаз…
В этот момент звонит телефон. На экране высвечивается имя «Каролинка» – моя лучшая подруга.
– Привет, Кара, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал нормально.
– Аленка! Наконец-то дозвонилась! – радостно кричит Каролина. – Как дела в деревне? Уже сдохла от скуки?
– Почти, – вру, невольно поглядывая в окно на домик Морозова. – Тут такая тоска, что хоть волком вой.
– Бедняжка! А я вот вчера была на вечеринке у Димки Мамаева, ты помнишь его? Так вот, представляешь, кого я там встретила? Данила!
У меня екает сердце. Данил – мой бывший, с которым мы расстались месяц назад после грандиозного скандала.
– И что? – стараюсь говорить равнодушно, но глаза сами собой ищут высокую фигуру майора.
– Ну, он там с новой пассией крутился. Высокая блондинка модельной внешности. И все вечер делал вид, что ты ему совершенно безразлична, но потом напился и начал спрашивать, где ты и когда вернешься.
– Серьезно? – я делаю вид, что это меня задевает, хотя на самом деле чувствую странное облегчение.
– А там у тебя хоть мужики нормальные есть? Или одни деревенские?
Я чуть не подавилась. Если бы она знала!
– В основном местные, – говорю, продолжая сканировать двор взглядом. – Один постоялец есть, но он… не мой типаж.
– Почему? Страшный?
– Нет, просто… слишком взрослый. И серьезный. Полицейский какой-то.
– А сколько ему лет?
– Тридцать четыре, – честно отвечаю.
– Блин, это же идеальный возраст! – Каролина явно оживилась. – Данилке-то всего двадцать один, а ведет себя как школьник. А тут взрослый мужчина! Расскажи, какой он?
Я думаю о широких плечах, серых глазах, ямочках на щеках, когда он улыбается… О том, как выглядел его торс, когда он обливался водой… О том сне, который мне только что снился…
– Ну… симпатичный, наверное, – выдавливаю из себя. – Но он слишком… правильный, что ли. Совсем другой мир. Мне нужен кто-то ближе по возрасту и интересам.
– Ой, Аленка, а может, это то, что тебе нужно? – мечтательно тянет Каролина. – После этого инфантильного Данила – настоящий мужчина!
В этот момент я вижу, как из домика выходит сам объект нашего разговора. На нем камуфляжные штаны и футболка, волосы слегка взъерошены. Он останавливается, потягивается, и футболка задирается, обнажая полоску загорелого живота с тем самым прессом…
– Алена? Алена, ты меня слышишь? – голос Каролины выдергивает меня из транса.
– Да-да, слышу, – бормочу я, не отводя глаз от окна.
Морозов поворачивается в сторону дома, и на секунду мне кажется, что он смотрит прямо на мое окно. Я инстинктивно отпрыгиваю от занавески, сердце колотится.
– Так что там с полицейским? – не унимается Каролина. – И вообще, забей на Данила! Видела бы ты его новую пассию – накачанные губы, наращенные ресницы, мозгов на копейку.
– Он всегда любил кукол, – отвечаю рассеянно. – А с полицейским ничего. Он слишком… серьезный. У нас абсолютно разные миры. Он служит, ловит преступников, а я… ну, ты знаешь, какая я.
– Какая? – фыркает Каролина. – Умная, красивая, талантливая. По-моему, ты недооцениваешь себя.
– Кара, ты же меня знаешь, – вздыхаю я. – Меня все считают принцессой. Что мне нужны клубы, рестораны, шопинг. А он, наверное, читает уставы на ночь и встает в пять утра на пробежку.
– И что в этом плохого? – не сдается подруга. – Может, тебе как раз нужен кто-то, кто научит тебя ответственности?
Морозов теперь возится с какими-то дровами, складывает их в поленницу. Мышцы на его руках играют под загорелой кожей, и я ловлю себя на том, что облизываю губы.
– Ответственности меня и родители научат, – бормочу я. – А от мужчин мне нужно что-то другое.
– Что именно? – хитро спрашивает Каролина.
– Не знаю… Понимание? Легкость? Чтобы с ним было весело, а не как на допросе.
– А может, тебе просто кажется, что он серьезный? – не сдается подруга. – Может, у него есть и другие стороны?
Морозов заканчивает с дровами и направляется… черт, он идет к дому! К бабушкиному дому!
– Кара, мне нужно заканчивать, – торопливо говорю я. – Тут… дела по хозяйству.
– Ладно, но подумай над тем, что я сказала! И не зацикливайся на Даниле – он не стоит твоих переживаний. А если что-то интересное случится с полицейским, обязательно расскажи!
– Ничего не случится! – я чуть ли не кричу.
– Угу, – скептически тянет Каролина. – Ну-ну. Созвонимся завтра!
Она отключается, а я остаюсь сидеть на кровати с телефоном в руках, чувствуя себя полной идиоткой. Слишком разные… Ага, конечно. А сон с шлангом и бикини – это что, подсознательное изучение различий?
За дверью слышны голоса – бабушка встречает Морозова. Интересно, зачем он пришел? И почему у меня от одной мысли о том, что он здесь, в нескольких метрах от меня, начинает бешено колотиться сердце?
Быстро подхожу к зеркалу и пытаюсь привести себя в порядок. Волосы растрепались, щеки пылают, в глазах какой-то лихорадочный блеск.
– Соберись, Алена, – говорю я своему отражению. – Да, он привлекательный. Очень привлекательный. Но он реально из другого мира. Он серьезный, взрослый, ответственный. А ты… ты избалованная девчонка, которая до сих пор не знает, чего хочет от жизни.
Но почему тогда, думая о его руках, направляющих мои движения во время дойки, я чувствую такое головокружение? И почему этот сон был таким… ярким?
Падаю обратно на кровать и закрываю лицо руками. Похоже, эти две недели в деревне окончательно сведут меня с ума. И дело тут совсем не в скуке.
Лес встретил меня прохладой и тишиной, но желанного покоя не принес. Уже полчаса я брел по грибной тропинке, которую обнаружил за околицей, а в голове крутились мысли совсем не о природе и отдыхе.
Алена. Черт побери, эта девчонка засела в мозгу как заноза всего за сутки.
Нашел семейство белых грибов под старой березой и механически начал срезать их ножом, но мысли были заняты совсем другим. Ее аромат: цветочный шампунь и что-то еще, чисто женское. Гладкая кожа рук, которую я почувствовал утром, когда учил ее доить козу. А это чертово розовое бикини? Да оно кого угодно с ума сведет.
«Соберись, Морозов, – мысленно одергивал я себя, складывая грибы в рюкзак. – Тебе тридцать четыре года, а не четырнадцать».
Но даже ее скверный характер и бунтарство почему-то привлекали. Как она вскидывала подбородок, когда злилась. Как блестели глаза, когда она огрызалась. Как звучал ее смех…
За кустами что-то зашуршало, и я увидел пару зайцев. Они носились друг за другом по поляне, и самец настойчиво преследовал самку. Он поймал ее, запрыгнул сверху и начал…
Вот же черт!
Отвернулся, но тут же наткнулся взглядом на белок на соседнем дереве. И эти твари занимались тем же самым! Серьезно? Даже лесные обитатели решили напомнить мне о том, о чем я отчаянно пытался не думать?
«Когда я в последний раз был с женщиной?» – невольно задался вопросом, продолжая собирать грибы.
Два месяца назад? Или больше?
Какая-то девица из бара рядом с работой, имени которой я даже не помню. Блондинка или брюнетка – тоже не помню. Помню только, что все было механически, без эмоций, просто снятие напряжения.
А сейчас от одних только мыслей об Алене у меня встает, как у подростка.
Я всегда гордился своим самоконтролем. В спецназе это жизненно важно – уметь управлять эмоциями, держать себя в руках, не поддаваться инстинктам. А тут какая-то девчонка в розовом бикини – и весь мой контроль летит к чертям.
Еще одна пара белок на дубе. И снова то же самое представление. Я зажмурился и быстро пошел дальше по тропинке.
Да что со мной происходит?
Неужели два месяца воздержания довели до такого состояния? Или дело в ней самой?
Вспомнил, как она обернулась ко мне в сарае с той сияющей улыбкой. Как наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Как мне захотелось поцеловать ее, прижать к стенке, почувствовать, как ее тело отзывается на мои прикосновения…
Член напрягся в штанах, и я выругался сквозь зубы. Отлично. Теперь я еще и хожу по лесу со стояком, как озабоченный маньяк.
В кустах снова что-то зашуршало. Обернулся и увидел еще одну парочку зайцев, занятых своими делами. Все, хватит! Либо у всех лесных жителей сегодня праздник любви, либо у меня окончательно съехала крыша.
Рюкзак был уже почти полон грибов – белых, которые баба Зина обязательно оценит. Самое время возвращаться. И желательно принять холодный душ. Или облиться ледяной водой из бочки, как утром. Хотя во время утреннего обливания Алена подглядывала за мной из окна – я прекрасно это заметил. И почему-то эта мысль только усиливала возбуждение.
«Твою дивизию!» – выругался я, ускоряя шаги к деревне.
По дороге назад я старался думать о чем угодно, только не об Алене. О работе, о планах на завтра, о том, что нужно починить калитку у своего домика. Но мысли предательски соскальзывали на запретное: как бы она выглядела без этой футболки, которая так соблазнительно обтягивала ее фигуру? Какие звуки издавала бы, если бы я…
Стоп. Хватит. Я же взрослый мужик, а не гормональный подросток.
К дому бабы Зины я подошел уже в относительно приличном состоянии. Постучал в дверь и зашел на кухню, где хозяйка как раз чистила картошку.
– Ванечка! – обрадовалась она. – А я думаю, куда ты пропал? Грибочков принес? Ой, какие красавцы! Белые! Сейчас пожарю с картошечкой, объедение будет! А рыбку уже к вечеру пожарю.
– Спасибо, – высыпая грибы в корзину на столе. – В лесу хорошие места, грибов много. А где ваша подопечная? – спросил, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
– Спит, – баба Зина махнула рукой. – Проснулась после дойки, поговорила с подружкой по телефону и снова легла. Небось, от вчерашней наливки голова еще болит.
Значит, она дома. В своей комнате. Возможно, все еще в той тонкой майке, в которой я видел ее утром…
– Ладно, пойду к себе..
– Иди-иди, – кивнула баба Зина. – А через часик приходи, грибочки попробуешь!
Практически сбежал к своему домику. Внутри было прохладно и тихо. Сел за стол, достал старые газеты, которые нашел в шкафу. «Сельская правда» десятилетней давности. Идеальное средство от любого возбуждения.
«Урожай зерновых в Рязанской области», «Новые методы борьбы с колорадским жуком», «Районные соревнования по шахматам среди пенсионеров»… Читал заголовки, пытаясь сосредоточиться на чем-то максимально скучном и далеком от Алены.
Но даже статья про борьбу с вредителями картофеля не помогала. Мысли снова и снова возвращались к Аленке. К тому, как она пахнет. Как смеется. Как краснеет, когда смущается.
«Два месяца без женщины, – напомнил себе я. – Вот и весь секрет. Гормоны играют, а под рукой оказалась красивая девушка. Ничего особенного».
Но это была ложь, и я это прекрасно понимал. Дело было не просто в воздержании. С той блондинкой из бара я переспал именно потому, что нужно было снять напряжение. Механически, без эмоций, как поход к врачу.
А здесь… Здесь было что-то другое. Что-то, что заставляло меня чувствовать себя живым впервые за три года.
И это пугало больше, чем любая перестрелка с бандитами.
Отложил газету и потер лицо руками. Еще двенадцать дней в этой деревне. Двенадцать дней рядом с ней. Как я это переживу?
Может быть, стоит уехать раньше? Сказать, что срочно вызвали на работу?
Но, даже думая об этом, я понимал, что не уеду. Не смогу. Потому что впервые за долгое время мне было… интересно. Опасно, неправильно, но безумно интересно.
А статья про колорадского жука так и осталась недочитанной.
В дверь постучали. Вздохнул, отложил газету и пошел открывать, надеясь, что это не Алена. В моем нынешнем состоянии встреча с ней могла закончиться полной катастрофой.
На пороге стояла женщина лет сорока, пышных форм, в ярко-синем сарафане с крупными подсолнухами. Грудь у нее была такая внушительная, что казалось, еще немного – и пуговицы на сарафане не выдержат. Волосы уложены в замысловатую прическу, губы накрашены ярко-красной помадой, а в руках – корзинка с чем-то ароматным.
– Здравствуйте! – жизнерадостно поприветствовала она меня, и я невольно отметил, что голос у нее низкий, чуть хриплый. – Я Лариса, соседка Зинаиды Петровны. А вы, значит, тот самый загадочный майор из Москвы?
– Иван, – представился, стараясь смотреть ей в глаза, а не на декольте. – Очень приятно.
– Ой, Ванечка, можно? – она кокетливо наклонила голову, и ее грудь при этом движении угрожающе заколыхалась. – Я вам гостинцы принесла! Сама пекла – пироги с капустой и с ревенем. Тетя Зина сказала, что вы холостяк, небось, домашней выпечки давно не пробовали?
– Спасибо, очень любезно с вашей стороны, – принял корзину, краем глаза отметив, что от пирогов действительно исходит восхитительный аромат.
– А можно посмотреть, как вы тут устроились? – Лариса сделала шаг вперед, и мне пришлось отступить, пропуская ее в домик. – Ой, как уютненько! А я думала, городской житель будет капризничать, что, дескать, удобств никаких.
Она прошлась по комнате, и я невольно следил взглядом за колыханием ее бедер. После двух месяцев воздержания даже Ларисины пышные формы действовали на меня как красная тряпка на быка.
«Морозов, тебе что, совсем башню снесло? – мысленно одернул я себя. – Сначала девятнадцатилетняя принцесса, теперь сорокалетняя соседка! Что дальше – коза Шура покажется сексуальной?»
– А вы, Ванечка, такой статный! – Лариса повернулась ко мне и одобрительно окинула взглядом. – Тетя Зина не наврала – настоящий мужчина! А то у нас в деревне одни старики да алкоголики остались.
– Спасибо за комплимент, – пробормотал, понимая, что начинаю краснеть, как школьник.
– А я одинокая, – доверительно сообщила Лариса, присаживаясь на край кровати. Сарафан задрался, обнажив колени. – Скучаю по мужскому обществу, если понимаете, о чем я.
Я понимал.
И мое тело понимало еще лучше.
Черт, да что со мной творится? От одного взгляда на женскую грудь я готов вести себя как кобель?
– Лариса, как вас по отчеству? – начал я, пытаясь взять ситуацию под контроль.
– Просто Лариса, – перебила она, вставая и подходя ближе. – А вы не женаты, Иван?
– Не женат, – признал, делая шаг назад и упираясь спиной в стену.
– Вот и замечательно! – Лариса сияла. – Значит, можем познакомиться поближе. Я, между прочим, отличная хозяйка – готовлю, пеку, стираю, глажу. И не только это умею, – она многозначительно вздохнула, так что грудь тяжело колыхнулась.
«Господи, она что, прямо сейчас мне предложение делает – поиграть, как кролики на полянке?» – в панике подумал я.
– Лариса, вы очень… привлекательная женщина, – выдавил я, – но я здесь ненадолго, всего на две недели…
– Тем лучше! – она рассмеялась. – Без обязательств, так сказать. Просто хорошо проведем время.
В этот момент грудь ее снова угрожающе заколыхалась.
– Мне нужно… – я лихорадочно искал предлог, – подумать. Я ведь недавно приехал.
– Конечно, конечно, – понимающе кивнула Лариса. – Мужчинам нужно время. Но вы пироги попробуйте обязательно! А если что – я в доме с зелеными ставнями, через два двора. А вечером можно погулять вдоль реки.
Она направилась к двери, и я с облегчением выдохнул.
– Спасибо за угощение, – сказал я, провожая ее взглядом.
– Не за что, Иван! – она помахала мне рукой. – Увидимся!
Когда дверь закрылась, я упал на стул и потер лицо руками. Отлично. Теперь помимо Алены, которая сводит меня с ума, у меня появилась еще и настойчивая соседка с формами, как у Венеры Милосской.
«Может, это знак? – подумал я, глядя на корзинку с пирогами. – Может, мне стоит переключить внимание на взрослую женщину, которая точно знает, чего хочет?»
Но даже думая об этом, я понимал, что обманываю себя. Никакие пышные формы Ларисы не могли затмить образ стройной блондинки с дерзкими голубыми глазами.
Достал пирог и откусил кусок. Вкусно, ничего не скажешь. Лариса действительно умела готовить.
«Жаль только, что умение готовить – не единственное, что мне сейчас нужно», – мрачно подумал, доедая пирог и снова берясь за газету про колорадского жука.
Лес встретил меня прохладой и тишиной, но желанного покоя не принес. Уже полчаса я брел по грибной тропинке, которую обнаружил за околицей, а в голове крутились мысли совсем не о природе и отдыхе.
Алена. Черт побери, эта девчонка засела в мозгу как заноза всего за сутки.
Нашел семейство белых грибов под старой березой и механически начал срезать их ножом, но мысли были заняты совсем другим. Ее аромат: цветочный шампунь и что-то еще, чисто женское. Гладкая кожа рук, которую я почувствовал утром, когда учил ее доить козу. А это чертово розовое бикини? Да оно кого угодно с ума сведет.
«Соберись, Морозов, – мысленно одергивал я себя, складывая грибы в рюкзак. – Тебе тридцать четыре года, а не четырнадцать».
Но даже ее скверный характер и бунтарство почему-то привлекали. Как она вскидывала подбородок, когда злилась. Как блестели глаза, когда она огрызалась. Как звучал ее смех…
За кустами что-то зашуршало, и я увидел пару зайцев. Они носились друг за другом по поляне, и самец настойчиво преследовал самку. Он поймал ее, запрыгнул сверху и начал…
Вот же черт!
Отвернулся, но тут же наткнулся взглядом на белок на соседнем дереве. И эти твари занимались тем же самым! Серьезно? Даже лесные обитатели решили напомнить мне о том, о чем я отчаянно пытался не думать?
«Когда я в последний раз был с женщиной?» – невольно задался вопросом, продолжая собирать грибы.
Два месяца назад? Или больше?
Какая-то девица из бара рядом с работой, имени которой я даже не помню. Блондинка или брюнетка – тоже не помню. Помню только, что все было механически, без эмоций, просто снятие напряжения.
А сейчас от одних только мыслей об Алене у меня встает, как у подростка.
Я всегда гордился своим самоконтролем. В спецназе это жизненно важно – уметь управлять эмоциями, держать себя в руках, не поддаваться инстинктам. А тут какая-то девчонка в розовом бикини – и весь мой контроль летит к чертям.
Еще одна пара белок на дубе. И снова то же самое представление. Я зажмурился и быстро пошел дальше по тропинке.
Да что со мной происходит?
Неужели два месяца воздержания довели до такого состояния? Или дело в ней самой?
Вспомнил, как она обернулась ко мне в сарае с той сияющей улыбкой. Как наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Как мне захотелось поцеловать ее, прижать к стенке, почувствовать, как ее тело отзывается на мои прикосновения…
Член напрягся в штанах, и я выругался сквозь зубы. Отлично. Теперь я еще и хожу по лесу со стояком, как озабоченный маньяк.
В кустах снова что-то зашуршало. Обернулся и увидел еще одну парочку зайцев, занятых своими делами. Все, хватит! Либо у всех лесных жителей сегодня праздник любви, либо у меня окончательно съехала крыша.
Рюкзак был уже почти полон грибов – белых, которые баба Зина обязательно оценит. Самое время возвращаться. И желательно принять холодный душ. Или облиться ледяной водой из бочки, как утром. Хотя во время утреннего обливания Алена подглядывала за мной из окна – я прекрасно это заметил. И почему-то эта мысль только усиливала возбуждение.
«Твою дивизию!» – выругался я, ускоряя шаги к деревне.
По дороге назад я старался думать о чем угодно, только не об Алене. О работе, о планах на завтра, о том, что нужно починить калитку у своего домика. Но мысли предательски соскальзывали на запретное: как бы она выглядела без этой футболки, которая так соблазнительно обтягивала ее фигуру? Какие звуки издавала бы, если бы я…
Стоп. Хватит. Я же взрослый мужик, а не гормональный подросток.
К дому бабы Зины я подошел уже в относительно приличном состоянии. Постучал в дверь и зашел на кухню, где хозяйка как раз чистила картошку.
– Ванечка! – обрадовалась она. – А я думаю, куда ты пропал? Грибочков принес? Ой, какие красавцы! Белые! Сейчас пожарю с картошечкой, объедение будет! А рыбку уже к вечеру пожарю.
– Спасибо, – высыпая грибы в корзину на столе. – В лесу хорошие места, грибов много. А где ваша подопечная? – спросил, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
– Спит, – баба Зина махнула рукой. – Проснулась после дойки, поговорила с подружкой по телефону и снова легла. Небось, от вчерашней наливки голова еще болит.
Значит, она дома. В своей комнате. Возможно, все еще в той тонкой майке, в которой я видел ее утром…
– Ладно, пойду к себе..
– Иди-иди, – кивнула баба Зина. – А через часик приходи, грибочки попробуешь!
Практически сбежал к своему домику. Внутри было прохладно и тихо. Сел за стол, достал старые газеты, которые нашел в шкафу. «Сельская правда» десятилетней давности. Идеальное средство от любого возбуждения.
«Урожай зерновых в Рязанской области», «Новые методы борьбы с колорадским жуком», «Районные соревнования по шахматам среди пенсионеров»… Читал заголовки, пытаясь сосредоточиться на чем-то максимально скучном и далеком от Алены.
Но даже статья про борьбу с вредителями картофеля не помогала. Мысли снова и снова возвращались к Аленке. К тому, как она пахнет. Как смеется. Как краснеет, когда смущается.
«Два месяца без женщины, – напомнил себе я. – Вот и весь секрет. Гормоны играют, а под рукой оказалась красивая девушка. Ничего особенного».
Но это была ложь, и я это прекрасно понимал. Дело было не просто в воздержании. С той блондинкой из бара я переспал именно потому, что нужно было снять напряжение. Механически, без эмоций, как поход к врачу.
А здесь… Здесь было что-то другое. Что-то, что заставляло меня чувствовать себя живым впервые за три года.
И это пугало больше, чем любая перестрелка с бандитами.
Отложил газету и потер лицо руками. Еще двенадцать дней в этой деревне. Двенадцать дней рядом с ней. Как я это переживу?
Может быть, стоит уехать раньше? Сказать, что срочно вызвали на работу?
Но, даже думая об этом, я понимал, что не уеду. Не смогу. Потому что впервые за долгое время мне было… интересно. Опасно, неправильно, но безумно интересно.
А статья про колорадского жука так и осталась недочитанной.
В дверь постучали. Вздохнул, отложил газету и пошел открывать, надеясь, что это не Алена. В моем нынешнем состоянии встреча с ней могла закончиться полной катастрофой.
На пороге стояла женщина лет сорока, пышных форм, в ярко-синем сарафане с крупными подсолнухами. Грудь у нее была такая внушительная, что казалось, еще немного – и пуговицы на сарафане не выдержат. Волосы уложены в замысловатую прическу, губы накрашены ярко-красной помадой, а в руках – корзинка с чем-то ароматным.
– Здравствуйте! – жизнерадостно поприветствовала она меня, и я невольно отметил, что голос у нее низкий, чуть хриплый. – Я Лариса, соседка Зинаиды Петровны. А вы, значит, тот самый загадочный майор из Москвы?
– Иван, – представился, стараясь смотреть ей в глаза, а не на декольте. – Очень приятно.
– Ой, Ванечка, можно? – она кокетливо наклонила голову, и ее грудь при этом движении угрожающе заколыхалась. – Я вам гостинцы принесла! Сама пекла – пироги с капустой и с ревенем. Тетя Зина сказала, что вы холостяк, небось, домашней выпечки давно не пробовали?
– Спасибо, очень любезно с вашей стороны, – принял корзину, краем глаза отметив, что от пирогов действительно исходит восхитительный аромат.
– А можно посмотреть, как вы тут устроились? – Лариса сделала шаг вперед, и мне пришлось отступить, пропуская ее в домик. – Ой, как уютненько! А я думала, городской житель будет капризничать, что, дескать, удобств никаких.
Она прошлась по комнате, и я невольно следил взглядом за колыханием ее бедер. После двух месяцев воздержания даже Ларисины пышные формы действовали на меня как красная тряпка на быка.
«Морозов, тебе что, совсем башню снесло? – мысленно одернул я себя. – Сначала девятнадцатилетняя принцесса, теперь сорокалетняя соседка! Что дальше – коза Шура покажется сексуальной?»
– А вы, Ванечка, такой статный! – Лариса повернулась ко мне и одобрительно окинула взглядом. – Тетя Зина не наврала – настоящий мужчина! А то у нас в деревне одни старики да алкоголики остались.
– Спасибо за комплимент, – пробормотал, понимая, что начинаю краснеть, как школьник.
– А я одинокая, – доверительно сообщила Лариса, присаживаясь на край кровати. Сарафан задрался, обнажив колени. – Скучаю по мужскому обществу, если понимаете, о чем я.
Я понимал.
И мое тело понимало еще лучше.
Черт, да что со мной творится? От одного взгляда на женскую грудь я готов вести себя как кобель?
– Лариса, как вас по отчеству? – начал я, пытаясь взять ситуацию под контроль.
– Просто Лариса, – перебила она, вставая и подходя ближе. – А вы не женаты, Иван?
– Не женат, – признал, делая шаг назад и упираясь спиной в стену.
– Вот и замечательно! – Лариса сияла. – Значит, можем познакомиться поближе. Я, между прочим, отличная хозяйка – готовлю, пеку, стираю, глажу. И не только это умею, – она многозначительно вздохнула, так что грудь тяжело колыхнулась.
«Господи, она что, прямо сейчас мне предложение делает – поиграть, как кролики на полянке?» – в панике подумал я.
– Лариса, вы очень… привлекательная женщина, – выдавил я, – но я здесь ненадолго, всего на две недели…
– Тем лучше! – она рассмеялась. – Без обязательств, так сказать. Просто хорошо проведем время.
В этот момент грудь ее снова угрожающе заколыхалась.
– Мне нужно… – я лихорадочно искал предлог, – подумать. Я ведь недавно приехал.
– Конечно, конечно, – понимающе кивнула Лариса. – Мужчинам нужно время. Но вы пироги попробуйте обязательно! А если что – я в доме с зелеными ставнями, через два двора. А вечером можно погулять вдоль реки.
Она направилась к двери, и я с облегчением выдохнул.
– Спасибо за угощение, – сказал я, провожая ее взглядом.
– Не за что, Иван! – она помахала мне рукой. – Увидимся!
Когда дверь закрылась, я упал на стул и потер лицо руками. Отлично. Теперь помимо Алены, которая сводит меня с ума, у меня появилась еще и настойчивая соседка с формами, как у Венеры Милосской.
«Может, это знак? – подумал я, глядя на корзинку с пирогами. – Может, мне стоит переключить внимание на взрослую женщину, которая точно знает, чего хочет?»
Но даже думая об этом, я понимал, что обманываю себя. Никакие пышные формы Ларисы не могли затмить образ стройной блондинки с дерзкими голубыми глазами.
Достал пирог и откусил кусок. Вкусно, ничего не скажешь. Лариса действительно умела готовить.
«Жаль только, что умение готовить – не единственное, что мне сейчас нужно», – мрачно подумал, доедая пирог и снова берясь за газету про колорадского жука.
Лес встретил меня прохладой и тишиной, но желанного покоя не принес. Уже полчаса я брел по грибной тропинке, которую обнаружил за околицей, а в голове крутились мысли совсем не о природе и отдыхе.
Алена. Черт побери, эта девчонка засела в мозгу как заноза всего за сутки.
Нашел семейство белых грибов под старой березой и механически начал срезать их ножом, но мысли были заняты совсем другим. Ее аромат: цветочный шампунь и что-то еще, чисто женское. Гладкая кожа рук, которую я почувствовал утром, когда учил ее доить козу. А это чертово розовое бикини? Да оно кого угодно с ума сведет.
«Соберись, Морозов, – мысленно одергивал я себя, складывая грибы в рюкзак. – Тебе тридцать четыре года, а не четырнадцать».
Но даже ее скверный характер и бунтарство почему-то привлекали. Как она вскидывала подбородок, когда злилась. Как блестели глаза, когда она огрызалась. Как звучал ее смех…
За кустами что-то зашуршало, и я увидел пару зайцев. Они носились друг за другом по поляне, и самец настойчиво преследовал самку. Он поймал ее, запрыгнул сверху и начал…
Вот же черт!
Отвернулся, но тут же наткнулся взглядом на белок на соседнем дереве. И эти твари занимались тем же самым! Серьезно? Даже лесные обитатели решили напомнить мне о том, о чем я отчаянно пытался не думать?
«Когда я в последний раз был с женщиной?» – невольно задался вопросом, продолжая собирать грибы.
Два месяца назад? Или больше?
Какая-то девица из бара рядом с работой, имени которой я даже не помню. Блондинка или брюнетка – тоже не помню. Помню только, что все было механически, без эмоций, просто снятие напряжения.
А сейчас от одних только мыслей об Алене у меня встает, как у подростка.
Я всегда гордился своим самоконтролем. В спецназе это жизненно важно – уметь управлять эмоциями, держать себя в руках, не поддаваться инстинктам. А тут какая-то девчонка в розовом бикини – и весь мой контроль летит к чертям.
Еще одна пара белок на дубе. И снова то же самое представление. Я зажмурился и быстро пошел дальше по тропинке.
Да что со мной происходит?
Неужели два месяца воздержания довели до такого состояния? Или дело в ней самой?
Вспомнил, как она обернулась ко мне в сарае с той сияющей улыбкой. Как наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Как мне захотелось поцеловать ее, прижать к стенке, почувствовать, как ее тело отзывается на мои прикосновения…
Член напрягся в штанах, и я выругался сквозь зубы. Отлично. Теперь я еще и хожу по лесу со стояком, как озабоченный маньяк.
В кустах снова что-то зашуршало. Обернулся и увидел еще одну парочку зайцев, занятых своими делами. Все, хватит! Либо у всех лесных жителей сегодня праздник любви, либо у меня окончательно съехала крыша.
Рюкзак был уже почти полон грибов – белых, которые баба Зина обязательно оценит. Самое время возвращаться. И желательно принять холодный душ. Или облиться ледяной водой из бочки, как утром. Хотя во время утреннего обливания Алена подглядывала за мной из окна – я прекрасно это заметил. И почему-то эта мысль только усиливала возбуждение.
«Твою дивизию!» – выругался я, ускоряя шаги к деревне.
По дороге назад я старался думать о чем угодно, только не об Алене. О работе, о планах на завтра, о том, что нужно починить калитку у своего домика. Но мысли предательски соскальзывали на запретное: как бы она выглядела без этой футболки, которая так соблазнительно обтягивала ее фигуру? Какие звуки издавала бы, если бы я…
Стоп. Хватит. Я же взрослый мужик, а не гормональный подросток.
К дому бабы Зины я подошел уже в относительно приличном состоянии. Постучал в дверь и зашел на кухню, где хозяйка как раз чистила картошку.
– Ванечка! – обрадовалась она. – А я думаю, куда ты пропал? Грибочков принес? Ой, какие красавцы! Белые! Сейчас пожарю с картошечкой, объедение будет! А рыбку уже к вечеру пожарю.
– Спасибо, – высыпая грибы в корзину на столе. – В лесу хорошие места, грибов много. А где ваша подопечная? – спросил, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
– Спит, – баба Зина махнула рукой. – Проснулась после дойки, поговорила с подружкой по телефону и снова легла. Небось, от вчерашней наливки голова еще болит.
Значит, она дома. В своей комнате. Возможно, все еще в той тонкой майке, в которой я видел ее утром…
– Ладно, пойду к себе..
– Иди-иди, – кивнула баба Зина. – А через часик приходи, грибочки попробуешь!
Практически сбежал к своему домику. Внутри было прохладно и тихо. Сел за стол, достал старые газеты, которые нашел в шкафу. «Сельская правда» десятилетней давности. Идеальное средство от любого возбуждения.
«Урожай зерновых в Рязанской области», «Новые методы борьбы с колорадским жуком», «Районные соревнования по шахматам среди пенсионеров»… Читал заголовки, пытаясь сосредоточиться на чем-то максимально скучном и далеком от Алены.
Но даже статья про борьбу с вредителями картофеля не помогала. Мысли снова и снова возвращались к Аленке. К тому, как она пахнет. Как смеется. Как краснеет, когда смущается.
«Два месяца без женщины, – напомнил себе я. – Вот и весь секрет. Гормоны играют, а под рукой оказалась красивая девушка. Ничего особенного».
Но это была ложь, и я это прекрасно понимал. Дело было не просто в воздержании. С той блондинкой из бара я переспал именно потому, что нужно было снять напряжение. Механически, без эмоций, как поход к врачу.
А здесь… Здесь было что-то другое. Что-то, что заставляло меня чувствовать себя живым впервые за три года.
И это пугало больше, чем любая перестрелка с бандитами.
Отложил газету и потер лицо руками. Еще двенадцать дней в этой деревне. Двенадцать дней рядом с ней. Как я это переживу?
Может быть, стоит уехать раньше? Сказать, что срочно вызвали на работу?
Но, даже думая об этом, я понимал, что не уеду. Не смогу. Потому что впервые за долгое время мне было… интересно. Опасно, неправильно, но безумно интересно.
А статья про колорадского жука так и осталась недочитанной.
В дверь постучали. Вздохнул, отложил газету и пошел открывать, надеясь, что это не Алена. В моем нынешнем состоянии встреча с ней могла закончиться полной катастрофой.
На пороге стояла женщина лет сорока, пышных форм, в ярко-синем сарафане с крупными подсолнухами. Грудь у нее была такая внушительная, что казалось, еще немного – и пуговицы на сарафане не выдержат. Волосы уложены в замысловатую прическу, губы накрашены ярко-красной помадой, а в руках – корзинка с чем-то ароматным.
– Здравствуйте! – жизнерадостно поприветствовала она меня, и я невольно отметил, что голос у нее низкий, чуть хриплый. – Я Лариса, соседка Зинаиды Петровны. А вы, значит, тот самый загадочный майор из Москвы?
– Иван, – представился, стараясь смотреть ей в глаза, а не на декольте. – Очень приятно.
– Ой, Ванечка, можно? – она кокетливо наклонила голову, и ее грудь при этом движении угрожающе заколыхалась. – Я вам гостинцы принесла! Сама пекла – пироги с капустой и с ревенем. Тетя Зина сказала, что вы холостяк, небось, домашней выпечки давно не пробовали?
– Спасибо, очень любезно с вашей стороны, – принял корзину, краем глаза отметив, что от пирогов действительно исходит восхитительный аромат.
– А можно посмотреть, как вы тут устроились? – Лариса сделала шаг вперед, и мне пришлось отступить, пропуская ее в домик. – Ой, как уютненько! А я думала, городской житель будет капризничать, что, дескать, удобств никаких.
Она прошлась по комнате, и я невольно следил взглядом за колыханием ее бедер. После двух месяцев воздержания даже Ларисины пышные формы действовали на меня как красная тряпка на быка.
«Морозов, тебе что, совсем башню снесло? – мысленно одернул я себя. – Сначала девятнадцатилетняя принцесса, теперь сорокалетняя соседка! Что дальше – коза Шура покажется сексуальной?»
– А вы, Ванечка, такой статный! – Лариса повернулась ко мне и одобрительно окинула взглядом. – Тетя Зина не наврала – настоящий мужчина! А то у нас в деревне одни старики да алкоголики остались.
– Спасибо за комплимент, – пробормотал, понимая, что начинаю краснеть, как школьник.
– А я одинокая, – доверительно сообщила Лариса, присаживаясь на край кровати. Сарафан задрался, обнажив колени. – Скучаю по мужскому обществу, если понимаете, о чем я.
Я понимал.
И мое тело понимало еще лучше.
Черт, да что со мной творится? От одного взгляда на женскую грудь я готов вести себя как кобель?
– Лариса, как вас по отчеству? – начал я, пытаясь взять ситуацию под контроль.
– Просто Лариса, – перебила она, вставая и подходя ближе. – А вы не женаты, Иван?
– Не женат, – признал, делая шаг назад и упираясь спиной в стену.
– Вот и замечательно! – Лариса сияла. – Значит, можем познакомиться поближе. Я, между прочим, отличная хозяйка – готовлю, пеку, стираю, глажу. И не только это умею, – она многозначительно вздохнула, так что грудь тяжело колыхнулась.
«Господи, она что, прямо сейчас мне предложение делает – поиграть, как кролики на полянке?» – в панике подумал я.
– Лариса, вы очень… привлекательная женщина, – выдавил я, – но я здесь ненадолго, всего на две недели…
– Тем лучше! – она рассмеялась. – Без обязательств, так сказать. Просто хорошо проведем время.
В этот момент грудь ее снова угрожающе заколыхалась.
– Мне нужно… – я лихорадочно искал предлог, – подумать. Я ведь недавно приехал.
– Конечно, конечно, – понимающе кивнула Лариса. – Мужчинам нужно время. Но вы пироги попробуйте обязательно! А если что – я в доме с зелеными ставнями, через два двора. А вечером можно погулять вдоль реки.
Она направилась к двери, и я с облегчением выдохнул.
– Спасибо за угощение, – сказал я, провожая ее взглядом.
– Не за что, Иван! – она помахала мне рукой. – Увидимся!
Когда дверь закрылась, я упал на стул и потер лицо руками. Отлично. Теперь помимо Алены, которая сводит меня с ума, у меня появилась еще и настойчивая соседка с формами, как у Венеры Милосской.
«Может, это знак? – подумал я, глядя на корзинку с пирогами. – Может, мне стоит переключить внимание на взрослую женщину, которая точно знает, чего хочет?»
Но даже думая об этом, я понимал, что обманываю себя. Никакие пышные формы Ларисы не могли затмить образ стройной блондинки с дерзкими голубыми глазами.
Достал пирог и откусил кусок. Вкусно, ничего не скажешь. Лариса действительно умела готовить.
«Жаль только, что умение готовить – не единственное, что мне сейчас нужно», – мрачно подумал, доедая пирог и снова берясь за газету про колорадского жука.
Стою у окна кухни, жую блинчик с вареньем и наблюдаю за тем, как от домика Морозова отходит пышная тетка в ярко-синем сарафане. Даже на расстоянии было видно, что дама семенит от его двери с довольным видом, покачивая впечатляющими бедрами.
Лариска Карпова. Я ее знаю с детства, она всегда была такой же пышной и уверенной в себе, точнее, наглой как танк.
Странное чувство кольнуло в груди. Что-то неприятное и острое.
– Баб Зин! – крикнула, поворачиваясь – А что Лариса у Морозова забыла?
Бабушка стояла у плиты и чистила принесенные постояльцем грибы, время от времени восхищенно цокая языком.
– А, Ларису видела? – она обернулась ко мне с лукавой улыбкой. – Небось, угощение носила. Лариска наша мастерица по части пирогов. И не только.
– Я ее помню, – плюхнулась на табуретку и взяла еще один блинчик. – Она же всегда такой была… активной.
На языке вертелось другое слово, но я его говорить не стала, чтобы не получить еще более унизительное наказание, чем доить Шуру.
– Активной – это мягко сказано! – засмеялась бабушка. – Лариса у нас местная знаменитость. На ферме работает, в животноводстве. Коров, свиней – всю живность знает как облупленную. Бригадир, и руки у нее золотые.
Ага, да, руки золотые, а стыда ноль.
– А эти ее сыновья как? – спросила, стараясь придать голосу безразличный тон. – Витька и Женька?
– Ну, помнишь их? – удивилась бабуля. – Они же на год тебя младше. Хорошие ребята выросли, работящие. В городе теперь, в техникуме учатся.
Конечно, помню. Витька Карпов и его брат Женька – близнецы, местные хулиганы, которые постоянно дрались и выкидывали подлости. Правда, кто их отец – тайна, покрытая мраком. Лариса никогда не была замужем, но мужиков у нее хватало.
– А от кого они? – не удержалась от вопроса.
– Ой, Аленушка, это старая история, – махнула рукой бабуля. – Лариса никогда не говорила. Может, и сама не знала. Молодая была, красивая, мужики вокруг нее так и вились. А она всех отшивала, говорила – мне мужики не нужны, у меня дети есть.
– И до сих пор отшивает? – я чувствовала, как растет какое-то внутреннее напряжение.
– Да что ты! – возмутилась бабушка. – Она же баба видная! К ней и агроном главный сватался, Василий Васильевич. Мужчина солидный, с должностью, с зарплатой хорошей. А она ему от ворот поворот показала. Говорит: «Вася, ты хороший, но не мой типаж».
– Не ее типаж? – переспросила я. – А какой у нее типаж?
Вот же королева местного коровника нашлась.
– А вот это интересный вопрос, – хитро прищурилась бабуля. – Раньше она говорила, что мужики все одинаковые – бездельники и пьяницы. А вот сейчас, видать, мнение поменяла. К Ванечке-то с какой целью пошла, думаешь?
Я почувствовала, как кусок блина застрял в горле.
– Откуда мне знать? – буркнула. – Может, просто поболтать хотела.
– Поболтать, – фыркнула бабушка. – Лариска не из тех, кто просто так болтает. Она баба целеустремленная. Если пошла – значит, цель есть. А цель, я думаю, простая – мужика присмотрела.
– Морозова? – я чуть не подавилась, проталкивая блин в горло чаем.
– А что, плохая партия? – бабуля развела руками. – Мужчина в самом соку, статный, с работой, без вредных привычек. Лариска – женщина хозяйственная, красивая, работящая. Отличная пара получилась бы!
В груди снова кольнуло, еще сильнее. Может, от блинов изжога?
– По-моему, они совсем не подходят друг другу, – возразила, чувствуя какую-то странную злость.
– Почему это? – удивилась бабушка. – Оба взрослые, оба свободные. И вообще, Аленка, что тебя так волнует личная жизнь Ванечки? Не влюбилась ли?
– Что?! – подскочила на табуретке. – Бабуль, что за глупости! Мне просто… Я не понимаю, что он в ней нашел! Да там смотреть не на что, ну, я в плане: смотреть-то есть на что, но этого слишком много.
– А ты откуда знаешь, что он что-то в ней нашел? – лукаво спросила бабуля. – Может, она в нем что-то нашла, а он еще не понял. Мужик – народ нерешительный, порой счастье свое под носом не видит.
– Да все они одинаковые! – возмутилась я. – Им грудь побольше покажи – и они уже готовы на все! Все они видят, придуриваются только.
– О-о-о-о, – протянула бабушка с понимающей улыбкой. – Теперь понятно, в чем дело. Ревнуешь ты, внученька.
– Я не ревную! – крикнула, чувствуя, как пылают щеки. – Мне просто не все равно, что происходит в нашей деревне! Я неравнодушный человек.
– В нашей деревне, – повторила бабуля, – или с нашим Ванечкой?
– С деревней! И вообще, мне пора. Воздухом пойду подышу.
– Иди-иди, – засмеялась бабушка. – Только далеко не уходи. А то Лариса еще раз к Ванечке сходит, и пропустишь самое интересное.
Эти слова окончательно добили меня. Выскочила на двор, кипя от какого-то непонятного возмущения.
Возле своего домика копошился сам объект обсуждения. Морозов что-то чинил в калитке, и даже со спины было видно, как играют мышцы под тонкой камуфляжной футболкой.
– Ну что, понравились Ларисины пироги? – не удержалась я, подходя к нему.
Мужчина обернулся и посмотрел на меня с удивлением.
– Какие пироги?
– Те, что она тебе принесла, – я скрестила руки на груди.
Морозов поджал губы, а я поняла, что угадала.
– Не твое дело, – буркнул он.
– Не мое? – почувствовала, как злость поднимается все выше. – А мне интересно наблюдать за местными нравами! Лариска – наша местная амазонка. Двух пацанов родила, отца не называет, жениха видного отшила, а тут вдруг к московскому майору пошла!
– При чем здесь я? – Иван отложил инструменты и повернулся ко мне. – И что значит «амазонка»?
– А то, что она сильная, независимая и привыкла получать то, что хочет. Ее даже главный агроном не взял, а он мужик серьезный, с положением. А ты ей, видать, приглянулся, так бабуля сказала.
– И что в этом такого? – в его голосе послышалось раздражение. – Лариса вполне так привлекательная женщина.
– Привлекательная! – я фыркнула. – Особенно грудь у нее привлекательная. Размером с арбуз!
– Алена! – он сделал шаг ко мне. – Что с тобой? Не выспалась?
– Ой, да и пофиг, делай что хочешь, мне плевать. Я скоро свалю отсюда и забуду все как страшный сон.
Что-то реально понесло меня не в ту сторону. Зачем мне вообще дался этот майор, пусть живет, размножается, из них с Лариской будет красивая пара, нарожают кучу детей, как кролики.
После непонятной злости пришло равнодушие. Я махнула рукой и пошла по тропинке в сторону речки. Жара стояла жуткая, даже ветерка не было, скинула шлепанцы, сняла шорты с майкой вместе со спортивным топом и трусиками и быстро побежала в воду, пока никто не увидел, что я голышом.
Вода была прохладной и ласковой. Я нырнула с головой, а когда всплыла, почувствовала себя свободной и дерзкой.
Пусть он идет к Ларисе. А я буду жить так, как хочу. И купаться голышом, когда мне вздумается!
Но почему-то от этой мысли становилось не легче, а только горше.
Стою у окна кухни, жую блинчик с вареньем и наблюдаю за тем, как от домика Морозова отходит пышная тетка в ярко-синем сарафане. Даже на расстоянии было видно, что дама семенит от его двери с довольным видом, покачивая впечатляющими бедрами.
Лариска Карпова. Я ее знаю с детства, она всегда была такой же пышной и уверенной в себе, точнее, наглой как танк.
Странное чувство кольнуло в груди. Что-то неприятное и острое.
– Баб Зин! – крикнула, поворачиваясь – А что Лариса у Морозова забыла?
Бабушка стояла у плиты и чистила принесенные постояльцем грибы, время от времени восхищенно цокая языком.
– А, Ларису видела? – она обернулась ко мне с лукавой улыбкой. – Небось, угощение носила. Лариска наша мастерица по части пирогов. И не только.
– Я ее помню, – плюхнулась на табуретку и взяла еще один блинчик. – Она же всегда такой была… активной.
На языке вертелось другое слово, но я его говорить не стала, чтобы не получить еще более унизительное наказание, чем доить Шуру.
– Активной – это мягко сказано! – засмеялась бабушка. – Лариса у нас местная знаменитость. На ферме работает, в животноводстве. Коров, свиней – всю живность знает как облупленную. Бригадир, и руки у нее золотые.
Ага, да, руки золотые, а стыда ноль.
– А эти ее сыновья как? – спросила, стараясь придать голосу безразличный тон. – Витька и Женька?
– Ну, помнишь их? – удивилась бабуля. – Они же на год тебя младше. Хорошие ребята выросли, работящие. В городе теперь, в техникуме учатся.
Конечно, помню. Витька Карпов и его брат Женька – близнецы, местные хулиганы, которые постоянно дрались и выкидывали подлости. Правда, кто их отец – тайна, покрытая мраком. Лариса никогда не была замужем, но мужиков у нее хватало.
– А от кого они? – не удержалась от вопроса.
– Ой, Аленушка, это старая история, – махнула рукой бабуля. – Лариса никогда не говорила. Может, и сама не знала. Молодая была, красивая, мужики вокруг нее так и вились. А она всех отшивала, говорила – мне мужики не нужны, у меня дети есть.
– И до сих пор отшивает? – я чувствовала, как растет какое-то внутреннее напряжение.
– Да что ты! – возмутилась бабушка. – Она же баба видная! К ней и агроном главный сватался, Василий Васильевич. Мужчина солидный, с должностью, с зарплатой хорошей. А она ему от ворот поворот показала. Говорит: «Вася, ты хороший, но не мой типаж».
– Не ее типаж? – переспросила я. – А какой у нее типаж?
Вот же королева местного коровника нашлась.
– А вот это интересный вопрос, – хитро прищурилась бабуля. – Раньше она говорила, что мужики все одинаковые – бездельники и пьяницы. А вот сейчас, видать, мнение поменяла. К Ванечке-то с какой целью пошла, думаешь?
Я почувствовала, как кусок блина застрял в горле.
– Откуда мне знать? – буркнула. – Может, просто поболтать хотела.
– Поболтать, – фыркнула бабушка. – Лариска не из тех, кто просто так болтает. Она баба целеустремленная. Если пошла – значит, цель есть. А цель, я думаю, простая – мужика присмотрела.
– Морозова? – я чуть не подавилась, проталкивая блин в горло чаем.
– А что, плохая партия? – бабуля развела руками. – Мужчина в самом соку, статный, с работой, без вредных привычек. Лариска – женщина хозяйственная, красивая, работящая. Отличная пара получилась бы!
В груди снова кольнуло, еще сильнее. Может, от блинов изжога?
– По-моему, они совсем не подходят друг другу, – возразила, чувствуя какую-то странную злость.
– Почему это? – удивилась бабушка. – Оба взрослые, оба свободные. И вообще, Аленка, что тебя так волнует личная жизнь Ванечки? Не влюбилась ли?
– Что?! – подскочила на табуретке. – Бабуль, что за глупости! Мне просто… Я не понимаю, что он в ней нашел! Да там смотреть не на что, ну, я в плане: смотреть-то есть на что, но этого слишком много.
– А ты откуда знаешь, что он что-то в ней нашел? – лукаво спросила бабуля. – Может, она в нем что-то нашла, а он еще не понял. Мужик – народ нерешительный, порой счастье свое под носом не видит.
– Да все они одинаковые! – возмутилась я. – Им грудь побольше покажи – и они уже готовы на все! Все они видят, придуриваются только.
– О-о-о-о, – протянула бабушка с понимающей улыбкой. – Теперь понятно, в чем дело. Ревнуешь ты, внученька.
– Я не ревную! – крикнула, чувствуя, как пылают щеки. – Мне просто не все равно, что происходит в нашей деревне! Я неравнодушный человек.
– В нашей деревне, – повторила бабуля, – или с нашим Ванечкой?
– С деревней! И вообще, мне пора. Воздухом пойду подышу.
– Иди-иди, – засмеялась бабушка. – Только далеко не уходи. А то Лариса еще раз к Ванечке сходит, и пропустишь самое интересное.
Эти слова окончательно добили меня. Выскочила на двор, кипя от какого-то непонятного возмущения.
Возле своего домика копошился сам объект обсуждения. Морозов что-то чинил в калитке, и даже со спины было видно, как играют мышцы под тонкой камуфляжной футболкой.
– Ну что, понравились Ларисины пироги? – не удержалась я, подходя к нему.
Мужчина обернулся и посмотрел на меня с удивлением.
– Какие пироги?
– Те, что она тебе принесла, – я скрестила руки на груди.
Морозов поджал губы, а я поняла, что угадала.
– Не твое дело, – буркнул он.
– Не мое? – почувствовала, как злость поднимается все выше. – А мне интересно наблюдать за местными нравами! Лариска – наша местная амазонка. Двух пацанов родила, отца не называет, жениха видного отшила, а тут вдруг к московскому майору пошла!
– При чем здесь я? – Иван отложил инструменты и повернулся ко мне. – И что значит «амазонка»?
– А то, что она сильная, независимая и привыкла получать то, что хочет. Ее даже главный агроном не взял, а он мужик серьезный, с положением. А ты ей, видать, приглянулся, так бабуля сказала.
– И что в этом такого? – в его голосе послышалось раздражение. – Лариса вполне так привлекательная женщина.
– Привлекательная! – я фыркнула. – Особенно грудь у нее привлекательная. Размером с арбуз!
– Алена! – он сделал шаг ко мне. – Что с тобой? Не выспалась?
– Ой, да и пофиг, делай что хочешь, мне плевать. Я скоро свалю отсюда и забуду все как страшный сон.
Что-то реально понесло меня не в ту сторону. Зачем мне вообще дался этот майор, пусть живет, размножается, из них с Лариской будет красивая пара, нарожают кучу детей, как кролики.
После непонятной злости пришло равнодушие. Я махнула рукой и пошла по тропинке в сторону речки. Жара стояла жуткая, даже ветерка не было, скинула шлепанцы, сняла шорты с майкой вместе со спортивным топом и трусиками и быстро побежала в воду, пока никто не увидел, что я голышом.
Вода была прохладной и ласковой. Я нырнула с головой, а когда всплыла, почувствовала себя свободной и дерзкой.
Пусть он идет к Ларисе. А я буду жить так, как хочу. И купаться голышом, когда мне вздумается!
Но почему-то от этой мысли становилось не легче, а только горше.
Стою у окна кухни, жую блинчик с вареньем и наблюдаю за тем, как от домика Морозова отходит пышная тетка в ярко-синем сарафане. Даже на расстоянии было видно, что дама семенит от его двери с довольным видом, покачивая впечатляющими бедрами.
Лариска Карпова. Я ее знаю с детства, она всегда была такой же пышной и уверенной в себе, точнее, наглой как танк.
Странное чувство кольнуло в груди. Что-то неприятное и острое.
– Баб Зин! – крикнула, поворачиваясь – А что Лариса у Морозова забыла?
Бабушка стояла у плиты и чистила принесенные постояльцем грибы, время от времени восхищенно цокая языком.
– А, Ларису видела? – она обернулась ко мне с лукавой улыбкой. – Небось, угощение носила. Лариска наша мастерица по части пирогов. И не только.
– Я ее помню, – плюхнулась на табуретку и взяла еще один блинчик. – Она же всегда такой была… активной.
На языке вертелось другое слово, но я его говорить не стала, чтобы не получить еще более унизительное наказание, чем доить Шуру.
– Активной – это мягко сказано! – засмеялась бабушка. – Лариса у нас местная знаменитость. На ферме работает, в животноводстве. Коров, свиней – всю живность знает как облупленную. Бригадир, и руки у нее золотые.
Ага, да, руки золотые, а стыда ноль.
– А эти ее сыновья как? – спросила, стараясь придать голосу безразличный тон. – Витька и Женька?
– Ну, помнишь их? – удивилась бабуля. – Они же на год тебя младше. Хорошие ребята выросли, работящие. В городе теперь, в техникуме учатся.
Конечно, помню. Витька Карпов и его брат Женька – близнецы, местные хулиганы, которые постоянно дрались и выкидывали подлости. Правда, кто их отец – тайна, покрытая мраком. Лариса никогда не была замужем, но мужиков у нее хватало.
– А от кого они? – не удержалась от вопроса.
– Ой, Аленушка, это старая история, – махнула рукой бабуля. – Лариса никогда не говорила. Может, и сама не знала. Молодая была, красивая, мужики вокруг нее так и вились. А она всех отшивала, говорила – мне мужики не нужны, у меня дети есть.
– И до сих пор отшивает? – я чувствовала, как растет какое-то внутреннее напряжение.
– Да что ты! – возмутилась бабушка. – Она же баба видная! К ней и агроном главный сватался, Василий Васильевич. Мужчина солидный, с должностью, с зарплатой хорошей. А она ему от ворот поворот показала. Говорит: «Вася, ты хороший, но не мой типаж».
– Не ее типаж? – переспросила я. – А какой у нее типаж?
Вот же королева местного коровника нашлась.
– А вот это интересный вопрос, – хитро прищурилась бабуля. – Раньше она говорила, что мужики все одинаковые – бездельники и пьяницы. А вот сейчас, видать, мнение поменяла. К Ванечке-то с какой целью пошла, думаешь?
Я почувствовала, как кусок блина застрял в горле.
– Откуда мне знать? – буркнула. – Может, просто поболтать хотела.
– Поболтать, – фыркнула бабушка. – Лариска не из тех, кто просто так болтает. Она баба целеустремленная. Если пошла – значит, цель есть. А цель, я думаю, простая – мужика присмотрела.
– Морозова? – я чуть не подавилась, проталкивая блин в горло чаем.
– А что, плохая партия? – бабуля развела руками. – Мужчина в самом соку, статный, с работой, без вредных привычек. Лариска – женщина хозяйственная, красивая, работящая. Отличная пара получилась бы!
В груди снова кольнуло, еще сильнее. Может, от блинов изжога?
– По-моему, они совсем не подходят друг другу, – возразила, чувствуя какую-то странную злость.
– Почему это? – удивилась бабушка. – Оба взрослые, оба свободные. И вообще, Аленка, что тебя так волнует личная жизнь Ванечки? Не влюбилась ли?
– Что?! – подскочила на табуретке. – Бабуль, что за глупости! Мне просто… Я не понимаю, что он в ней нашел! Да там смотреть не на что, ну, я в плане: смотреть-то есть на что, но этого слишком много.
– А ты откуда знаешь, что он что-то в ней нашел? – лукаво спросила бабуля. – Может, она в нем что-то нашла, а он еще не понял. Мужик – народ нерешительный, порой счастье свое под носом не видит.
– Да все они одинаковые! – возмутилась я. – Им грудь побольше покажи – и они уже готовы на все! Все они видят, придуриваются только.
– О-о-о-о, – протянула бабушка с понимающей улыбкой. – Теперь понятно, в чем дело. Ревнуешь ты, внученька.
– Я не ревную! – крикнула, чувствуя, как пылают щеки. – Мне просто не все равно, что происходит в нашей деревне! Я неравнодушный человек.
– В нашей деревне, – повторила бабуля, – или с нашим Ванечкой?
– С деревней! И вообще, мне пора. Воздухом пойду подышу.
– Иди-иди, – засмеялась бабушка. – Только далеко не уходи. А то Лариса еще раз к Ванечке сходит, и пропустишь самое интересное.
Эти слова окончательно добили меня. Выскочила на двор, кипя от какого-то непонятного возмущения.
Возле своего домика копошился сам объект обсуждения. Морозов что-то чинил в калитке, и даже со спины было видно, как играют мышцы под тонкой камуфляжной футболкой.
– Ну что, понравились Ларисины пироги? – не удержалась я, подходя к нему.
Мужчина обернулся и посмотрел на меня с удивлением.
– Какие пироги?
– Те, что она тебе принесла, – я скрестила руки на груди.
Морозов поджал губы, а я поняла, что угадала.
– Не твое дело, – буркнул он.
– Не мое? – почувствовала, как злость поднимается все выше. – А мне интересно наблюдать за местными нравами! Лариска – наша местная амазонка. Двух пацанов родила, отца не называет, жениха видного отшила, а тут вдруг к московскому майору пошла!
– При чем здесь я? – Иван отложил инструменты и повернулся ко мне. – И что значит «амазонка»?
– А то, что она сильная, независимая и привыкла получать то, что хочет. Ее даже главный агроном не взял, а он мужик серьезный, с положением. А ты ей, видать, приглянулся, так бабуля сказала.
– И что в этом такого? – в его голосе послышалось раздражение. – Лариса вполне так привлекательная женщина.
– Привлекательная! – я фыркнула. – Особенно грудь у нее привлекательная. Размером с арбуз!
– Алена! – он сделал шаг ко мне. – Что с тобой? Не выспалась?
– Ой, да и пофиг, делай что хочешь, мне плевать. Я скоро свалю отсюда и забуду все как страшный сон.
Что-то реально понесло меня не в ту сторону. Зачем мне вообще дался этот майор, пусть живет, размножается, из них с Лариской будет красивая пара, нарожают кучу детей, как кролики.
После непонятной злости пришло равнодушие. Я махнула рукой и пошла по тропинке в сторону речки. Жара стояла жуткая, даже ветерка не было, скинула шлепанцы, сняла шорты с майкой вместе со спортивным топом и трусиками и быстро побежала в воду, пока никто не увидел, что я голышом.
Вода была прохладной и ласковой. Я нырнула с головой, а когда всплыла, почувствовала себя свободной и дерзкой.
Пусть он идет к Ларисе. А я буду жить так, как хочу. И купаться голышом, когда мне вздумается!
Но почему-то от этой мысли становилось не легче, а только горше.
Стоял посреди двора и смотрел на удаляющуюся фигуру Алены, чувствуя себя полным идиотом.
Что за черт со мной творится? Девчонка ведет себя, как избалованная принцесса, а я реагирую, как подросток с гормональным всплеском.
Не выспалась?
Я действительно это сказал? Вслух?
Браво, майор Морозов! Теперь девятнадцатилетняя соседка точно будет считать меня психопатом. Хотя, если честно, в последние дни я и сам начинаю в этом сомневаться.
Отпуск перестал быть скучным и томным с момента появления этой маленькой фурии в деревне и моей жизни. Я считал, что самым волнующим событием моего дня должен быть улов крупного окуня.
А теперь? Сначала утреннее купание нагишом, потом помощь с дойкой козы, затем визит местной амазонки Ларисы с пирогами и недвусмысленными намеками, а теперь вот эта сцена ревности…
Какого черта ты вообще туда полез? Сидел бы в домике, читал газеты про борьбу с вредителями, как планировал. Нет же, понесло тебя выяснять отношения с девчонкой!
Попытался вернуться к ремонту калитки, но руки дрожали. То ли от адреналина, то ли от того, что перед глазами все еще стояло разгневанное лицо Алены. Как блестели ее голубые глаза, когда она злилась!
Стоп. А ведь она действительно призналась. Не просто кокетничала или дразнилась – а честно сказала, что ревнует. Девятнадцатилетняя московская принцесса ревнует тридцатичетырехлетнего полицейского к деревенской тетке с арбузными достоинствами.
«Тебе девятнадцать лет, а мне тридцать четыре». Звучит как мантра или оправдание. Перед кем я оправдываюсь? Перед ней? Перед собой? Перед уставом МВД?
Отложил молоток, потер лицо руками. Лариса, конечно, интересная, но нет, точно нет, какие бы вкусные пироги у нее ни были. Точно нет.
А вот Алена была горячей. Не просто красивой – горячей. В ней пылала жизнь, страсть, которую она даже не умела толком скрывать. А я не должен был о ней думать. Вообще не должен. По всем законам морали, этики и здравого смысла.
Но думалось. Еще как думалось.
Я забросил инструменты и вернулся в домик. Нужно было чем-то заняться, отвлечься. Может быть, вернуться к чтению про колорадского жука? Или сделать зарядку? Отжимания хорошо помогают при нервном напряжении.
Но уже через десять минут я снова вышел на улицу.
Ноги сами понесли меня по тропинке к реке. Наверное, она там – это было ее любимое место с детства, как рассказывала баба Зина. Может быть, стоит извиниться? Объяснить, что я не хотел ее обидеть?
Извиниться за что? За то, что не дал ей поуправлять собой, как она привыкла управлять всеми остальными?
Хотя нет, последнее неправда. Баба Зина ей не подчиняется. И Шурой у нее тоже не очень получается командовать.
Тропинка вывела меня к знакомому месту – тому самому, где вчера утром произошла наша первая судьбоносная встреча. Я остановился в нерешительности, прислушиваясь. Тишина. Никого не видно.
Может, и не стоило идти? Вдруг она не хочет меня видеть? А я тут как навязчивый поклонник…
А потом я заметил одежду.
На траве возле воды аккуратной кучкой лежали шорты, майка, шлепанцы. И… трусики. Белые, кружевные, совсем маленькие. Именно такие, какие должны носить юные принцессы.
Сердце пропустило удар, а потом забилось в бешеном ритме.
Я бросился к воде, всматриваясь в спокойную гладь. Никого. Ни всплесков, ни движения, ни характерного плескания. Только легкая рябь от ветерка.
– Алена! – закричал. – Алена, где ты?!
Тишина. Только испуганно взлетели утки, которые мирно плавали у противоположного берега, недовольно крякая на нарушителя спокойствия.
Паника накрыла меня волной. Она утонула. Боже мой, девочка утонула! Пошла купаться в злости и расстройстве, не рассчитала сил, течение подхватило, запуталась в водорослях…
«Стоп! – попытался включить разум. – Река неглубокая, течения практически нет, и плавать она умеет…»
Но разум молчал. Говорила только паника.
– АЛЕНА! – заорал я во весь голос, сбрасывая кроссовки и носки.
Стянул футболку и, не раздумывая ни секунды, кинулся в воду прямо в спортивных штанах. Вода была прохладной, но я этого не чувствовал. Адреналин заглушал все ощущения, кроме одного – страха.
Набрал побольше воздуха и нырнул, поплыл под водой, шаря руками в илистом дне, пытаясь нащупать тело. Что-то мягкое коснулось моей руки, и сердце чуть не остановилось. Схватил, вынырнул – оказалось, водоросли. Проклятые водоросли!
Вынырнул, набрал воздуха и нырнул снова. И снова. И снова.
Может быть, ее снесло течением дальше? Или она застряла под корягой? Я видел на дне несколько крупных затопленных веток.
Страх сжимал горло, легкие горели от недостатка кислорода, но я продолжал нырять. Перед глазами мелькали жуткие картины – Алена на дне реки, ее светлые волосы развеваются как водоросли, глаза закрыты…
«Нет, нет, НЕТ!! – кричал я мысленно. – Этого не может быть! Я же только начал ее узнавать!»
А ведь правда только начал. За эти дни она показала мне столько граней своей личности – и капризную принцессу, и упрямого ребенка, и ревнивую женщину, и трогательную девочку, которая боится козы…
Я уже не кричал – голос сел, в горле першило. Только хрипел ее имя, продолжая метаться по реке как полоумный. Наверное, со стороны я выглядел как сумасшедший – мужик средних лет, барахтающийся в реке в мокрых штанах.
Надо позвать на помощь. Бабу Зину, соседей, кого-нибудь…
Но я не мог остановиться. Каждая секунда была дорога. Если она еще жива, если просто потеряла сознание…
Когда вынырнул в очередной раз, легкие жгло огнем. Я задыхался, видел все как в тумане, но не мог остановиться. Еще один раз. Еще…
– Иван! Что ты делаешь?!
Голос донесся с берега. Знакомый, живой, возмущенный голос.
Я обернулся и увидел ее.
Алена стояла на берегу в мокром белье и прилипшей к телу майке, отжимая длинные волосы. Живая. Целая. Здоровая. И смотрела на меня как на полного идиота.
Что, в общем-то, недалеко от истины.
Злость накрыла меня с такой силой, что я едва не захлебнулся. Смесь облегчения, ярости и остатков адреналина чуть не свалила меня с ног.
Я выбрался на берег, тяжело дыша и чувствуя, как дрожат руки. От холода, страха, злости – от всего сразу.
– Где ты была?! – рявкнул, хватая свою футболку с земли.
– На том берегу, – она попятилась от моего тона, явно не ожидая такой реакции. – Переплыла туда, а потом услышала твой крик и…
– Заткнись! – огрызнулся я, натягивая футболку на мокрое тело.
Молодец, Морозов. Теперь еще и хамство. Очень по-мужски.
Но я не мог с собой справиться. Потому что смотреть на нее было невозможно, а не смотреть – еще хуже. Белая майка насквозь промокла и прилипла к ее телу, как вторая кожа. Было видно абсолютно все – грудь, соски, торчащие от холода.
Господи, да что со мной такое? Я же не семнадцатилетний девственник! Видел женщин и в гораздо более откровенном виде!
Но почему-то вид Алены в мокрой майке действовал на меня сильнее любой эротики. Может быть, потому что это было не нарочно? Не игра на публику, а просто она, настоящая, без прикрас?
Дурак. Кретин. Идиот. Мечешься по реке как ненормальный, а она где-то плескается, как рыбка!
– Иван, я не понимаю, почему ты злишься… – начала она растерянно, наматывая на кончик пальца мокрую прядь волос.
– Не понимаешь? – я поднялся, сжимая в руках носки. – Ты разделась догола, аккуратно сложила одежду на берегу, а сама исчезла неизвестно куда! Я думал, ты утонула!
И представлял, как буду объяснять бабе Зине, что ее внучка превратилась в русалку по моей вине.
– Но я же плаваю с детства…
– Ничего не хочу слышать! – рявкнул, понимая, что веду себя как последний идиот, но был не в силах остановиться.
Мокрые волосы прилипли к ее лицу, губы дрожали – то ли от холода, то ли от моего неожиданного психа. И она выглядела так… так чертовски соблазнительно, что мне хотелось одновременно придушить ее за эту дурацкую выходку и прижать к себе, чтобы согреть.
Я псих. Полный, законченный псих. Девочка искупалась, переплыла на другой берег, а я устроил водное шоу со спасательной операцией. Браво!
Но я не мог остановиться. Злость, страх, облегчение, возбуждение – все смешалось в одну взрывчатую смесь, которая требовала выхода.
– В следующий раз предупреждай, когда соберешься играть в Русалочку! – бросил через плечо, направляясь к тропинке. – А то я еще раз решу, что тебя пора спасать!
Хотя кого я обманываю? Если она завтра снова исчезнет, я опять кинусь в воду, как полный дурак. Потому что мысль о том, что с ней что-то случится, сводит меня с ума.
– Что? – она побежала за мной, и я услышал хлюпанье ее мокрых шлепанцев по траве. – Что происходит, майор?
Обернулся, и она едва не врезалась в меня. Остановилась в сантиметрах от моей груди, мокрая, растрепанная, в этой проклятой майке. Пахло от нее речной водой и чем-то цветочным – шампунем или кремом.
Господи, что со мной творится? Я готов взять ее прямо здесь, на берегу, а она даже не понимает, какой эффект производит!
А может, понимает? Может, это все та же игра, которую она ведет с самого начала нашего знакомства?
– Ничего не происходит! Просто держись от меня подальше! И… одевайся нормально!
Последние слова сорвались сами собой, и я тут же пожалел о них. Алена посмотрела на себя, поняла, в каком виде стоит передо мной, но ничуть не смутилась.
– Обязательно! Мне сделать так?
Алена прикрыла грудь руками и заморгала длинными ресницами, имитируя смущение. И это было еще хуже. Потому что теперь она выглядела не как соблазнительница, а как смущенная девочка. И это почему-то действовало на меня еще сильнее.
Все, нужно сворачивать лавочку и уходить, пока окончательно не опозорился.
Развернулся и пошел прочь, не оборачиваясь. Дошел до домика, вошел и со всей силы хлопнул дверью. Как подросток. Как обиженный ребенок.
Прислонился к двери спиной и закрыл глаза.
«Браво, майор, – съязвил внутренний голос. – Взрослый мужчина тридцати четырех лет ведет себя как обиженный школьник. Позорище. А главное – зачем? Из-за чего вся эта драма?»
Из-за того, что несколько минут я думал, что потерял ее. И этот страх оказался сильнее всех разумных доводов о разнице в возрасте и неуместности моих чувств.
Рухнул на кровать, не снимая мокрой одежды, и уставился в потолок.
Нужно уезжать. Завтра же. Пока не случилось чего-то непоправимого. Пока я окончательно не потерял голову.
Стоял посреди двора и смотрел на удаляющуюся фигуру Алены, чувствуя себя полным идиотом.
Что за черт со мной творится? Девчонка ведет себя, как избалованная принцесса, а я реагирую, как подросток с гормональным всплеском.
Не выспалась?
Я действительно это сказал? Вслух?
Браво, майор Морозов! Теперь девятнадцатилетняя соседка точно будет считать меня психопатом. Хотя, если честно, в последние дни я и сам начинаю в этом сомневаться.
Отпуск перестал быть скучным и томным с момента появления этой маленькой фурии в деревне и моей жизни. Я считал, что самым волнующим событием моего дня должен быть улов крупного окуня.
А теперь? Сначала утреннее купание нагишом, потом помощь с дойкой козы, затем визит местной амазонки Ларисы с пирогами и недвусмысленными намеками, а теперь вот эта сцена ревности…
Какого черта ты вообще туда полез? Сидел бы в домике, читал газеты про борьбу с вредителями, как планировал. Нет же, понесло тебя выяснять отношения с девчонкой!
Попытался вернуться к ремонту калитки, но руки дрожали. То ли от адреналина, то ли от того, что перед глазами все еще стояло разгневанное лицо Алены. Как блестели ее голубые глаза, когда она злилась!
Стоп. А ведь она действительно призналась. Не просто кокетничала или дразнилась – а честно сказала, что ревнует. Девятнадцатилетняя московская принцесса ревнует тридцатичетырехлетнего полицейского к деревенской тетке с арбузными достоинствами.
«Тебе девятнадцать лет, а мне тридцать четыре». Звучит как мантра или оправдание. Перед кем я оправдываюсь? Перед ней? Перед собой? Перед уставом МВД?
Отложил молоток, потер лицо руками. Лариса, конечно, интересная, но нет, точно нет, какие бы вкусные пироги у нее ни были. Точно нет.
А вот Алена была горячей. Не просто красивой – горячей. В ней пылала жизнь, страсть, которую она даже не умела толком скрывать. А я не должен был о ней думать. Вообще не должен. По всем законам морали, этики и здравого смысла.
Но думалось. Еще как думалось.
Я забросил инструменты и вернулся в домик. Нужно было чем-то заняться, отвлечься. Может быть, вернуться к чтению про колорадского жука? Или сделать зарядку? Отжимания хорошо помогают при нервном напряжении.
Но уже через десять минут я снова вышел на улицу.
Ноги сами понесли меня по тропинке к реке. Наверное, она там – это было ее любимое место с детства, как рассказывала баба Зина. Может быть, стоит извиниться? Объяснить, что я не хотел ее обидеть?
Извиниться за что? За то, что не дал ей поуправлять собой, как она привыкла управлять всеми остальными?
Хотя нет, последнее неправда. Баба Зина ей не подчиняется. И Шурой у нее тоже не очень получается командовать.
Тропинка вывела меня к знакомому месту – тому самому, где вчера утром произошла наша первая судьбоносная встреча. Я остановился в нерешительности, прислушиваясь. Тишина. Никого не видно.
Может, и не стоило идти? Вдруг она не хочет меня видеть? А я тут как навязчивый поклонник…
А потом я заметил одежду.
На траве возле воды аккуратной кучкой лежали шорты, майка, шлепанцы. И… трусики. Белые, кружевные, совсем маленькие. Именно такие, какие должны носить юные принцессы.
Сердце пропустило удар, а потом забилось в бешеном ритме.
Я бросился к воде, всматриваясь в спокойную гладь. Никого. Ни всплесков, ни движения, ни характерного плескания. Только легкая рябь от ветерка.
– Алена! – закричал. – Алена, где ты?!
Тишина. Только испуганно взлетели утки, которые мирно плавали у противоположного берега, недовольно крякая на нарушителя спокойствия.
Паника накрыла меня волной. Она утонула. Боже мой, девочка утонула! Пошла купаться в злости и расстройстве, не рассчитала сил, течение подхватило, запуталась в водорослях…
«Стоп! – попытался включить разум. – Река неглубокая, течения практически нет, и плавать она умеет…»
Но разум молчал. Говорила только паника.
– АЛЕНА! – заорал я во весь голос, сбрасывая кроссовки и носки.
Стянул футболку и, не раздумывая ни секунды, кинулся в воду прямо в спортивных штанах. Вода была прохладной, но я этого не чувствовал. Адреналин заглушал все ощущения, кроме одного – страха.
Набрал побольше воздуха и нырнул, поплыл под водой, шаря руками в илистом дне, пытаясь нащупать тело. Что-то мягкое коснулось моей руки, и сердце чуть не остановилось. Схватил, вынырнул – оказалось, водоросли. Проклятые водоросли!
Вынырнул, набрал воздуха и нырнул снова. И снова. И снова.
Может быть, ее снесло течением дальше? Или она застряла под корягой? Я видел на дне несколько крупных затопленных веток.
Страх сжимал горло, легкие горели от недостатка кислорода, но я продолжал нырять. Перед глазами мелькали жуткие картины – Алена на дне реки, ее светлые волосы развеваются как водоросли, глаза закрыты…
«Нет, нет, НЕТ!! – кричал я мысленно. – Этого не может быть! Я же только начал ее узнавать!»
А ведь правда только начал. За эти дни она показала мне столько граней своей личности – и капризную принцессу, и упрямого ребенка, и ревнивую женщину, и трогательную девочку, которая боится козы…
Я уже не кричал – голос сел, в горле першило. Только хрипел ее имя, продолжая метаться по реке как полоумный. Наверное, со стороны я выглядел как сумасшедший – мужик средних лет, барахтающийся в реке в мокрых штанах.
Надо позвать на помощь. Бабу Зину, соседей, кого-нибудь…
Но я не мог остановиться. Каждая секунда была дорога. Если она еще жива, если просто потеряла сознание…
Когда вынырнул в очередной раз, легкие жгло огнем. Я задыхался, видел все как в тумане, но не мог остановиться. Еще один раз. Еще…
– Иван! Что ты делаешь?!
Голос донесся с берега. Знакомый, живой, возмущенный голос.
Я обернулся и увидел ее.
Алена стояла на берегу в мокром белье и прилипшей к телу майке, отжимая длинные волосы. Живая. Целая. Здоровая. И смотрела на меня как на полного идиота.
Что, в общем-то, недалеко от истины.
Злость накрыла меня с такой силой, что я едва не захлебнулся. Смесь облегчения, ярости и остатков адреналина чуть не свалила меня с ног.
Я выбрался на берег, тяжело дыша и чувствуя, как дрожат руки. От холода, страха, злости – от всего сразу.
– Где ты была?! – рявкнул, хватая свою футболку с земли.
– На том берегу, – она попятилась от моего тона, явно не ожидая такой реакции. – Переплыла туда, а потом услышала твой крик и…
– Заткнись! – огрызнулся я, натягивая футболку на мокрое тело.
Молодец, Морозов. Теперь еще и хамство. Очень по-мужски.
Но я не мог с собой справиться. Потому что смотреть на нее было невозможно, а не смотреть – еще хуже. Белая майка насквозь промокла и прилипла к ее телу, как вторая кожа. Было видно абсолютно все – грудь, соски, торчащие от холода.
Господи, да что со мной такое? Я же не семнадцатилетний девственник! Видел женщин и в гораздо более откровенном виде!
Но почему-то вид Алены в мокрой майке действовал на меня сильнее любой эротики. Может быть, потому что это было не нарочно? Не игра на публику, а просто она, настоящая, без прикрас?
Дурак. Кретин. Идиот. Мечешься по реке как ненормальный, а она где-то плескается, как рыбка!
– Иван, я не понимаю, почему ты злишься… – начала она растерянно, наматывая на кончик пальца мокрую прядь волос.
– Не понимаешь? – я поднялся, сжимая в руках носки. – Ты разделась догола, аккуратно сложила одежду на берегу, а сама исчезла неизвестно куда! Я думал, ты утонула!
И представлял, как буду объяснять бабе Зине, что ее внучка превратилась в русалку по моей вине.
– Но я же плаваю с детства…
– Ничего не хочу слышать! – рявкнул, понимая, что веду себя как последний идиот, но был не в силах остановиться.
Мокрые волосы прилипли к ее лицу, губы дрожали – то ли от холода, то ли от моего неожиданного психа. И она выглядела так… так чертовски соблазнительно, что мне хотелось одновременно придушить ее за эту дурацкую выходку и прижать к себе, чтобы согреть.
Я псих. Полный, законченный псих. Девочка искупалась, переплыла на другой берег, а я устроил водное шоу со спасательной операцией. Браво!
Но я не мог остановиться. Злость, страх, облегчение, возбуждение – все смешалось в одну взрывчатую смесь, которая требовала выхода.
– В следующий раз предупреждай, когда соберешься играть в Русалочку! – бросил через плечо, направляясь к тропинке. – А то я еще раз решу, что тебя пора спасать!
Хотя кого я обманываю? Если она завтра снова исчезнет, я опять кинусь в воду, как полный дурак. Потому что мысль о том, что с ней что-то случится, сводит меня с ума.
– Что? – она побежала за мной, и я услышал хлюпанье ее мокрых шлепанцев по траве. – Что происходит, майор?
Обернулся, и она едва не врезалась в меня. Остановилась в сантиметрах от моей груди, мокрая, растрепанная, в этой проклятой майке. Пахло от нее речной водой и чем-то цветочным – шампунем или кремом.
Господи, что со мной творится? Я готов взять ее прямо здесь, на берегу, а она даже не понимает, какой эффект производит!
А может, понимает? Может, это все та же игра, которую она ведет с самого начала нашего знакомства?
– Ничего не происходит! Просто держись от меня подальше! И… одевайся нормально!
Последние слова сорвались сами собой, и я тут же пожалел о них. Алена посмотрела на себя, поняла, в каком виде стоит передо мной, но ничуть не смутилась.
– Обязательно! Мне сделать так?
Алена прикрыла грудь руками и заморгала длинными ресницами, имитируя смущение. И это было еще хуже. Потому что теперь она выглядела не как соблазнительница, а как смущенная девочка. И это почему-то действовало на меня еще сильнее.
Все, нужно сворачивать лавочку и уходить, пока окончательно не опозорился.
Развернулся и пошел прочь, не оборачиваясь. Дошел до домика, вошел и со всей силы хлопнул дверью. Как подросток. Как обиженный ребенок.
Прислонился к двери спиной и закрыл глаза.
«Браво, майор, – съязвил внутренний голос. – Взрослый мужчина тридцати четырех лет ведет себя как обиженный школьник. Позорище. А главное – зачем? Из-за чего вся эта драма?»
Из-за того, что несколько минут я думал, что потерял ее. И этот страх оказался сильнее всех разумных доводов о разнице в возрасте и неуместности моих чувств.
Рухнул на кровать, не снимая мокрой одежды, и уставился в потолок.
Нужно уезжать. Завтра же. Пока не случилось чего-то непоправимого. Пока я окончательно не потерял голову.
Стоял посреди двора и смотрел на удаляющуюся фигуру Алены, чувствуя себя полным идиотом.
Что за черт со мной творится? Девчонка ведет себя, как избалованная принцесса, а я реагирую, как подросток с гормональным всплеском.
Не выспалась?
Я действительно это сказал? Вслух?
Браво, майор Морозов! Теперь девятнадцатилетняя соседка точно будет считать меня психопатом. Хотя, если честно, в последние дни я и сам начинаю в этом сомневаться.
Отпуск перестал быть скучным и томным с момента появления этой маленькой фурии в деревне и моей жизни. Я считал, что самым волнующим событием моего дня должен быть улов крупного окуня.
А теперь? Сначала утреннее купание нагишом, потом помощь с дойкой козы, затем визит местной амазонки Ларисы с пирогами и недвусмысленными намеками, а теперь вот эта сцена ревности…
Какого черта ты вообще туда полез? Сидел бы в домике, читал газеты про борьбу с вредителями, как планировал. Нет же, понесло тебя выяснять отношения с девчонкой!
Попытался вернуться к ремонту калитки, но руки дрожали. То ли от адреналина, то ли от того, что перед глазами все еще стояло разгневанное лицо Алены. Как блестели ее голубые глаза, когда она злилась!
Стоп. А ведь она действительно призналась. Не просто кокетничала или дразнилась – а честно сказала, что ревнует. Девятнадцатилетняя московская принцесса ревнует тридцатичетырехлетнего полицейского к деревенской тетке с арбузными достоинствами.
«Тебе девятнадцать лет, а мне тридцать четыре». Звучит как мантра или оправдание. Перед кем я оправдываюсь? Перед ней? Перед собой? Перед уставом МВД?
Отложил молоток, потер лицо руками. Лариса, конечно, интересная, но нет, точно нет, какие бы вкусные пироги у нее ни были. Точно нет.
А вот Алена была горячей. Не просто красивой – горячей. В ней пылала жизнь, страсть, которую она даже не умела толком скрывать. А я не должен был о ней думать. Вообще не должен. По всем законам морали, этики и здравого смысла.
Но думалось. Еще как думалось.
Я забросил инструменты и вернулся в домик. Нужно было чем-то заняться, отвлечься. Может быть, вернуться к чтению про колорадского жука? Или сделать зарядку? Отжимания хорошо помогают при нервном напряжении.
Но уже через десять минут я снова вышел на улицу.
Ноги сами понесли меня по тропинке к реке. Наверное, она там – это было ее любимое место с детства, как рассказывала баба Зина. Может быть, стоит извиниться? Объяснить, что я не хотел ее обидеть?
Извиниться за что? За то, что не дал ей поуправлять собой, как она привыкла управлять всеми остальными?
Хотя нет, последнее неправда. Баба Зина ей не подчиняется. И Шурой у нее тоже не очень получается командовать.
Тропинка вывела меня к знакомому месту – тому самому, где вчера утром произошла наша первая судьбоносная встреча. Я остановился в нерешительности, прислушиваясь. Тишина. Никого не видно.
Может, и не стоило идти? Вдруг она не хочет меня видеть? А я тут как навязчивый поклонник…
А потом я заметил одежду.
На траве возле воды аккуратной кучкой лежали шорты, майка, шлепанцы. И… трусики. Белые, кружевные, совсем маленькие. Именно такие, какие должны носить юные принцессы.
Сердце пропустило удар, а потом забилось в бешеном ритме.
Я бросился к воде, всматриваясь в спокойную гладь. Никого. Ни всплесков, ни движения, ни характерного плескания. Только легкая рябь от ветерка.
– Алена! – закричал. – Алена, где ты?!
Тишина. Только испуганно взлетели утки, которые мирно плавали у противоположного берега, недовольно крякая на нарушителя спокойствия.
Паника накрыла меня волной. Она утонула. Боже мой, девочка утонула! Пошла купаться в злости и расстройстве, не рассчитала сил, течение подхватило, запуталась в водорослях…
«Стоп! – попытался включить разум. – Река неглубокая, течения практически нет, и плавать она умеет…»
Но разум молчал. Говорила только паника.
– АЛЕНА! – заорал я во весь голос, сбрасывая кроссовки и носки.
Стянул футболку и, не раздумывая ни секунды, кинулся в воду прямо в спортивных штанах. Вода была прохладной, но я этого не чувствовал. Адреналин заглушал все ощущения, кроме одного – страха.
Набрал побольше воздуха и нырнул, поплыл под водой, шаря руками в илистом дне, пытаясь нащупать тело. Что-то мягкое коснулось моей руки, и сердце чуть не остановилось. Схватил, вынырнул – оказалось, водоросли. Проклятые водоросли!
Вынырнул, набрал воздуха и нырнул снова. И снова. И снова.
Может быть, ее снесло течением дальше? Или она застряла под корягой? Я видел на дне несколько крупных затопленных веток.
Страх сжимал горло, легкие горели от недостатка кислорода, но я продолжал нырять. Перед глазами мелькали жуткие картины – Алена на дне реки, ее светлые волосы развеваются как водоросли, глаза закрыты…
«Нет, нет, НЕТ!! – кричал я мысленно. – Этого не может быть! Я же только начал ее узнавать!»
А ведь правда только начал. За эти дни она показала мне столько граней своей личности – и капризную принцессу, и упрямого ребенка, и ревнивую женщину, и трогательную девочку, которая боится козы…
Я уже не кричал – голос сел, в горле першило. Только хрипел ее имя, продолжая метаться по реке как полоумный. Наверное, со стороны я выглядел как сумасшедший – мужик средних лет, барахтающийся в реке в мокрых штанах.
Надо позвать на помощь. Бабу Зину, соседей, кого-нибудь…
Но я не мог остановиться. Каждая секунда была дорога. Если она еще жива, если просто потеряла сознание…
Когда вынырнул в очередной раз, легкие жгло огнем. Я задыхался, видел все как в тумане, но не мог остановиться. Еще один раз. Еще…
– Иван! Что ты делаешь?!
Голос донесся с берега. Знакомый, живой, возмущенный голос.
Я обернулся и увидел ее.
Алена стояла на берегу в мокром белье и прилипшей к телу майке, отжимая длинные волосы. Живая. Целая. Здоровая. И смотрела на меня как на полного идиота.
Что, в общем-то, недалеко от истины.
Злость накрыла меня с такой силой, что я едва не захлебнулся. Смесь облегчения, ярости и остатков адреналина чуть не свалила меня с ног.
Я выбрался на берег, тяжело дыша и чувствуя, как дрожат руки. От холода, страха, злости – от всего сразу.
– Где ты была?! – рявкнул, хватая свою футболку с земли.
– На том берегу, – она попятилась от моего тона, явно не ожидая такой реакции. – Переплыла туда, а потом услышала твой крик и…
– Заткнись! – огрызнулся я, натягивая футболку на мокрое тело.
Молодец, Морозов. Теперь еще и хамство. Очень по-мужски.
Но я не мог с собой справиться. Потому что смотреть на нее было невозможно, а не смотреть – еще хуже. Белая майка насквозь промокла и прилипла к ее телу, как вторая кожа. Было видно абсолютно все – грудь, соски, торчащие от холода.
Господи, да что со мной такое? Я же не семнадцатилетний девственник! Видел женщин и в гораздо более откровенном виде!
Но почему-то вид Алены в мокрой майке действовал на меня сильнее любой эротики. Может быть, потому что это было не нарочно? Не игра на публику, а просто она, настоящая, без прикрас?
Дурак. Кретин. Идиот. Мечешься по реке как ненормальный, а она где-то плескается, как рыбка!
– Иван, я не понимаю, почему ты злишься… – начала она растерянно, наматывая на кончик пальца мокрую прядь волос.
– Не понимаешь? – я поднялся, сжимая в руках носки. – Ты разделась догола, аккуратно сложила одежду на берегу, а сама исчезла неизвестно куда! Я думал, ты утонула!
И представлял, как буду объяснять бабе Зине, что ее внучка превратилась в русалку по моей вине.
– Но я же плаваю с детства…
– Ничего не хочу слышать! – рявкнул, понимая, что веду себя как последний идиот, но был не в силах остановиться.
Мокрые волосы прилипли к ее лицу, губы дрожали – то ли от холода, то ли от моего неожиданного психа. И она выглядела так… так чертовски соблазнительно, что мне хотелось одновременно придушить ее за эту дурацкую выходку и прижать к себе, чтобы согреть.
Я псих. Полный, законченный псих. Девочка искупалась, переплыла на другой берег, а я устроил водное шоу со спасательной операцией. Браво!
Но я не мог остановиться. Злость, страх, облегчение, возбуждение – все смешалось в одну взрывчатую смесь, которая требовала выхода.
– В следующий раз предупреждай, когда соберешься играть в Русалочку! – бросил через плечо, направляясь к тропинке. – А то я еще раз решу, что тебя пора спасать!
Хотя кого я обманываю? Если она завтра снова исчезнет, я опять кинусь в воду, как полный дурак. Потому что мысль о том, что с ней что-то случится, сводит меня с ума.
– Что? – она побежала за мной, и я услышал хлюпанье ее мокрых шлепанцев по траве. – Что происходит, майор?
Обернулся, и она едва не врезалась в меня. Остановилась в сантиметрах от моей груди, мокрая, растрепанная, в этой проклятой майке. Пахло от нее речной водой и чем-то цветочным – шампунем или кремом.
Господи, что со мной творится? Я готов взять ее прямо здесь, на берегу, а она даже не понимает, какой эффект производит!
А может, понимает? Может, это все та же игра, которую она ведет с самого начала нашего знакомства?
– Ничего не происходит! Просто держись от меня подальше! И… одевайся нормально!
Последние слова сорвались сами собой, и я тут же пожалел о них. Алена посмотрела на себя, поняла, в каком виде стоит передо мной, но ничуть не смутилась.
– Обязательно! Мне сделать так?
Алена прикрыла грудь руками и заморгала длинными ресницами, имитируя смущение. И это было еще хуже. Потому что теперь она выглядела не как соблазнительница, а как смущенная девочка. И это почему-то действовало на меня еще сильнее.
Все, нужно сворачивать лавочку и уходить, пока окончательно не опозорился.
Развернулся и пошел прочь, не оборачиваясь. Дошел до домика, вошел и со всей силы хлопнул дверью. Как подросток. Как обиженный ребенок.
Прислонился к двери спиной и закрыл глаза.
«Браво, майор, – съязвил внутренний голос. – Взрослый мужчина тридцати четырех лет ведет себя как обиженный школьник. Позорище. А главное – зачем? Из-за чего вся эта драма?»
Из-за того, что несколько минут я думал, что потерял ее. И этот страх оказался сильнее всех разумных доводов о разнице в возрасте и неуместности моих чувств.
Рухнул на кровать, не снимая мокрой одежды, и уставился в потолок.
Нужно уезжать. Завтра же. Пока не случилось чего-то непоправимого. Пока я окончательно не потерял голову.
Сижу за столом, тыкаю вилкой в жареные грибы и делаю вид, что ем. На самом деле уже полчаса гоняю по тарелке один и тот же белый гриб, который успел остыть и стал похож на резиновую подошву.
– Аленушка, ты что, с едой играешься? – бабушка подозрительно посмотрела на мою тарелку. – Грибочки-то остывают! А Ванечка так старался, собирал их в лесу…
При упоминании имени майора я чуть не подавилась. Весь вечер я ждала, что он, как обычно, явится на обед, а потом на ужин. Я готовила остроумные фразы, представляла, как буду небрежно подшучивать над ним за сегодняшний психоз у реки.
А он не пришел. Вообще.
– А где, кстати, Ванечка? – постаралась придать голосу максимально безразличный тон. – Что-то его не видно.
– А Лариса его к себе пригласила! – бабуля аж просияла. – Представляешь, сама пришла и говорит: «Тетя Зина, отпустите Ивана ко мне на ужин, я котлеты приготовила!» Ну я и говорю – идите, конечно, молодые люди должны общаться!
Кусок гриба застрял у меня в горле. Молодые люди? МОЛОДЫЕ?! Ларисе сорок лет, если не больше! Она древняя.
– И он пошел? – выдавила, запивая злополучный гриб чаем.
– Еще как пошел! – бабушка довольно кивнула. – Даже футболку свежую надел, надухарился. Видно, что ему приятно женское общество. Мужчина без женщины что дерево без корней – понемногу засыхает.
Я почувствовала, как внутри все перевернулось. Надел свежую футболку! Надухарился! Ради этой… местной коровы!
А ведь еще полчаса назад я сидела в своей комнате и мечтательно вспоминала сегодняшнюю сцену у реки. Как он метался по воде, выкрикивая мое имя. Как смотрел на меня потом – в его серых глазах читалось такое волнение, такая страсть…
Это точно была страсть! И его злость тоже о многом говорила. Равнодушные мужчины не психуют из-за оставленных на берегу трусиков.
Я уже почти поверила, что между нами что-то есть. Что эти искры, которые проскакивают, когда мы смотрим друг на друга, не кажутся мне.
А теперь выясняется, что мой суровый майор спокойно ужинает у Ларисы и жрет ее котлеты!
Скотина!
– Лариса, конечно, хорошая хозяйка, – продолжала бабуля, не замечая моего состояния. – И готовит отлично. Может, Ванечке как раз такая женщина и нужна – хозяйственная, спокойная, без всяких капризов…
Последняя фраза явно была адресована мне. Без капризов! Да я, вообще-то, очень спокойная и покладистая! Просто немного темпераментная!
– Бабуль, мне нужно… проветриться, – резко встала из-за стола.
– Но ты же не доела…
– Не хочу! Спасибо!– бросила я через плечо и выскочила на улицу.
Деревню уже окутывали летние сумерки. Воздух был теплым и влажным, пахло скошенной травой и ночными цветами. В окнах домов мерцал желтоватый свет керосиновых ламп и лампочек, где-то вдалеке мычала корова, а из сарая доносилось недовольное фырканье Шуры.
Обычно я любила такие моменты – тишину, покой, деревенскую идиллию. Но сейчас все это действовало мне на нервы. Как можно наслаждаться покоем, когда в нескольких домах от тебя твой… ну, не мой, конечно, но все же… когда майор Морозов жрет котлеты у местной амазонки?
Хоть бы он подавился ими.
Ноги сами понесли меня в сторону дома Ларисы. Я шла медленно, стараясь выглядеть как человек, который просто прогуливается перед сном. На всякий случай.
Дом Карповых я помнила с детства – старый, но крепкий, с зелеными ставнями и палисадником, заросшим георгинами размером с тарелку. Двор был аккуратным, хозяйственным, везде чувствовалась твердая женская рука.
Подойдя ближе, я увидела, что окна гостиной распахнуты настежь, видимо, в доме было уже жарко. Оттуда доносились голоса. Знакомый низкий бас Морозова и неестественно звонкий смех Ларисы.
Сердце бешено заколотилось. Они правда там! Вместе! А я тут как дура слоняюсь по улице!
Тихонько подкралась к забору, стараясь держаться в тени. Окна были довольно высокими, и с земли ничего толком не было видно. До меня доносились только голоса:
– …а помнишь, Ваня, как мы в детстве с мальчишками яблоки воровали? – заливалась смехом Лариса.
Ваня?! Она уже называет его Ваней?!
– Нет, я не местный, – послышался голос Морозова. – Это вы тут все друг друга с пеленок знаете.
– Ой, точно! – снова рассмеялась Лариса. – Я и забыла, что ты городской! Ничего, мы тебя быстро адаптируем к деревенской жизни! У тебя уже отлично получается!
Мы адаптируем! Как будто он переехал к ним навсегда!
Мне отчаянно хотелось увидеть, что происходит внутри. Как они сидят? Близко ли друг к другу? Может, она уже висит у него на шее или сидит, прости господи, на коленях?
Огляделась по сторонам и заметила у забора поленницу. Одно полено лежало отдельно, довольно крупное. Точно! Я встану на него и посмотрю в окно!
Осторожно подтащила полено к стене дома, прямо под окно гостиной. Встала на него, но этого все равно было недостаточно. В окне виднелись только потолок и верхняя часть стен.
Нужно было что-то еще. На подоконнике стоял здоровенный горшок с геранью – красные цветы пышно цвели, создавая отличную маскировку. Если встать на цыпочки и выглянуть из-за цветов…
Осторожно поднялась на полене, потом оперлась руками о подоконник и встала на цыпочки. Теперь мне была видна вся комната!
Картина, открывшаяся моему взору, окончательно испортила настроение. Лариса, одетая в ярко-синее платье с глубоким вырезом, порхала по комнате, как бабочка.
На столе красовалась настоящая деревенская роскошь: котлеты, вареная картошка с укропом, соленые огурчики, помидоры, домашний хлеб. И бутылка самогона.
Настоящего первача, который Лариса наверняка достала специально для дорогого гостя.
А Морозов сидел за столом в той самой свежей футболке, о которой говорила бабушка, и выглядел… довольным. Расслабленным. Он улыбался, слушая Ларисины байки, и даже смеялся!
Паразит.
– …а однажды Петька так напился на свадьбе, что всю ночь гонялся по деревне за гусями, думал, что это невесты сбежали! – рассказывала Лариса, и Морозов расхохотался.
Захохотал! Этот суровый майор, который разговаривает со мной, как следователь с преступником, здесь ржет как конь!
– Ой, Ваня, у нас в деревне таких историй! – Лариса плюхнулась на стул рядом с ним, и я заметила, как она «случайно» придвинулась поближе. – Я тебе еще расскажу, как наш участковый…
– Налей еще, – попросил Морозов, протягивая рюмку.
НАЛЕЙ ЕМУ ЕЩЕ?! Он еще и бухает с ней! Что дальше? Секс?
Лариса тут же схватила бутылку и заботливо плеснула ему самогона. При этом она умудрилась наклониться так, что ее декольте оказалось прямо у него перед носом.
Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
– За знакомство! – провозгласила Лариса, поднимая свой бокал.
– За гостеприимство, – ответил Морозов.
Они чокнулись, выпили, и тут Лариса положила руку ему на плечо!
– Ой, Ваня, какой ты мускулистый! – почти пропела она. – Занимаешься спортом?
Все. Этого я видеть не могла. Как она лапает МОЕГО… то есть НЕ моего, конечно… в общем, как она лапает Морозова своими загребущими ручищами!
От возмущения я привстала еще выше, чтобы лучше видеть эту отвратительную сцену, и в этот момент полено подо мной предательски качнулось.
– О… черт! – прошипела, теряя равновесие.
Я попыталась ухватиться за горшок с геранью, но только все испортила. Горшок покачнулся, я взмахнула руками, пытаясь удержаться, полено окончательно выскользнуло из-под ног, и я с грохотом рухнула в кусты георгинов, а горшок полетел в сторону.
Цветы были большими, пышными и мягко приняли мое тело, но шума я наделала изрядно. Горшок с геранью со стуком упал на землю и разбился, а я лежала в георгинах, как в постели, покрытая землей и лепестками.
– Мама, что там за шум? – послышался голос со стороны.
О нет! Витька и Женька! Сыновья Ларисы приехали на каникулы!
Откуда-то выскочили двое парней лет восемнадцати – высокие, светловолосые, очень похожие друг на друга. Близнецы Карповы собственной персоной.
– Ого! – присвистнул один из них, увидев меня в кустах. – Витька, смотри, кто к нам в гости завалился!
– Аленка Прохорова! – узнал меня второй. – Московская принцесса собственной персоной! Что ты здесь делаешь? Подслушиваешь в кустах?
Я попыталась встать, но георгины оплели меня, как сеть. Чем больше я дергалась, тем больше запутывалась в стеблях.
– Я не подслушивала! – возмутилась, выплевывая лепесток. – Я просто… проходила мимо и споткнулась!
– Ага, споткнулась, – хмыкнул Витька. – О полено споткнулась, которое под окном стояло.
– И в герань врезалась, – добавил Женька. – Случайно, конечно.
В этот момент в дверях появились Лариса и Морозов. Лариса выглядела озадаченной, а Морозов… Морозов смотрел на меня с таким выражением лица, что мне захотелось провалиться сквозь землю прямо с этими георгинами.
– Аленушка! – воскликнула Лариса. – Милая, что с тобой случилось?
– Она шпионила, мам, – хором сказали близнецы.
– Я не шпионила! – крикнула, наконец выбравшись из клумбы, поднявшись на ноги. – Я гуляла!
– В чужом дворе? – скептически протянул Морозов.
Посмотрела на него – на его насмешливую улыбку, на футболку, обтягивающую широкую грудь, которую он надел ДЛЯ НЕЕ, на довольное выражение лица – и окончательно взбесилась.
– А что, гулять запрещено? – огрызнулась.
– Не запрещено, – усмехнулся Витька. – Но обычно люди гуляют по дорожкам, а не лазают под окнами на чужих участках.
– И герань не ломают, – добавил Женька.
Почувствовала, как горят мои щеки. Вот морда! Они все против меня! И эти противные близнецы, и Лариса со своими котлетами, и Морозов с его довольной рожей!
– Извините за герань, – процедила я сквозь зубы. – Я возмещу ущерб.
Развернувшись, гордо зашагала к калитке, стряхивая с волос лепестки георгинов и листья.
– Аленушка, подожди! – крикнула вслед Лариса. – Может, зайдешь к нам? Мы как раз…
– Спасибо, не хочется! – бросила через плечо.
Позади раздался смех близнецов и – что было больнее всего – низкий смех Морозова.
Смеется! Надо мной смеется! После того, как недавно носился по реке, думая, что я утонула!
Мужики – они все одинаковые. Покажи им свои котлеты и декольте – и они твои!
Дошла до бабушкиного дома и, хлопнув дверью, заперлась в своей комнате. Села на кровать и уставилась в зеркало. Волосы растрепаны, на щеке грязь, в волосах лепесток георгина.
Из меня получилась отличная шпионка. Просто деревенская Мата Хари.
А главное – зачем я вообще туда полезла? Какое мне дело до того, с кем ужинает этот зануда? Пусть хоть со всей деревней ужинает!
Но почему-то от этой мысли становилось только хуже. Но грустить мне долго не пришлось, через десять минут за окном раздался рев моторов и сигнал мопедов.
Сижу за столом, тыкаю вилкой в жареные грибы и делаю вид, что ем. На самом деле уже полчаса гоняю по тарелке один и тот же белый гриб, который успел остыть и стал похож на резиновую подошву.
– Аленушка, ты что, с едой играешься? – бабушка подозрительно посмотрела на мою тарелку. – Грибочки-то остывают! А Ванечка так старался, собирал их в лесу…
При упоминании имени майора я чуть не подавилась. Весь вечер я ждала, что он, как обычно, явится на обед, а потом на ужин. Я готовила остроумные фразы, представляла, как буду небрежно подшучивать над ним за сегодняшний психоз у реки.
А он не пришел. Вообще.
– А где, кстати, Ванечка? – постаралась придать голосу максимально безразличный тон. – Что-то его не видно.
– А Лариса его к себе пригласила! – бабуля аж просияла. – Представляешь, сама пришла и говорит: «Тетя Зина, отпустите Ивана ко мне на ужин, я котлеты приготовила!» Ну я и говорю – идите, конечно, молодые люди должны общаться!
Кусок гриба застрял у меня в горле. Молодые люди? МОЛОДЫЕ?! Ларисе сорок лет, если не больше! Она древняя.
– И он пошел? – выдавила, запивая злополучный гриб чаем.
– Еще как пошел! – бабушка довольно кивнула. – Даже футболку свежую надел, надухарился. Видно, что ему приятно женское общество. Мужчина без женщины что дерево без корней – понемногу засыхает.
Я почувствовала, как внутри все перевернулось. Надел свежую футболку! Надухарился! Ради этой… местной коровы!
А ведь еще полчаса назад я сидела в своей комнате и мечтательно вспоминала сегодняшнюю сцену у реки. Как он метался по воде, выкрикивая мое имя. Как смотрел на меня потом – в его серых глазах читалось такое волнение, такая страсть…
Это точно была страсть! И его злость тоже о многом говорила. Равнодушные мужчины не психуют из-за оставленных на берегу трусиков.
Я уже почти поверила, что между нами что-то есть. Что эти искры, которые проскакивают, когда мы смотрим друг на друга, не кажутся мне.
А теперь выясняется, что мой суровый майор спокойно ужинает у Ларисы и жрет ее котлеты!
Скотина!
– Лариса, конечно, хорошая хозяйка, – продолжала бабуля, не замечая моего состояния. – И готовит отлично. Может, Ванечке как раз такая женщина и нужна – хозяйственная, спокойная, без всяких капризов…
Последняя фраза явно была адресована мне. Без капризов! Да я, вообще-то, очень спокойная и покладистая! Просто немного темпераментная!
– Бабуль, мне нужно… проветриться, – резко встала из-за стола.
– Но ты же не доела…
– Не хочу! Спасибо!– бросила я через плечо и выскочила на улицу.
Деревню уже окутывали летние сумерки. Воздух был теплым и влажным, пахло скошенной травой и ночными цветами. В окнах домов мерцал желтоватый свет керосиновых ламп и лампочек, где-то вдалеке мычала корова, а из сарая доносилось недовольное фырканье Шуры.
Обычно я любила такие моменты – тишину, покой, деревенскую идиллию. Но сейчас все это действовало мне на нервы. Как можно наслаждаться покоем, когда в нескольких домах от тебя твой… ну, не мой, конечно, но все же… когда майор Морозов жрет котлеты у местной амазонки?
Хоть бы он подавился ими.
Ноги сами понесли меня в сторону дома Ларисы. Я шла медленно, стараясь выглядеть как человек, который просто прогуливается перед сном. На всякий случай.
Дом Карповых я помнила с детства – старый, но крепкий, с зелеными ставнями и палисадником, заросшим георгинами размером с тарелку. Двор был аккуратным, хозяйственным, везде чувствовалась твердая женская рука.
Подойдя ближе, я увидела, что окна гостиной распахнуты настежь, видимо, в доме было уже жарко. Оттуда доносились голоса. Знакомый низкий бас Морозова и неестественно звонкий смех Ларисы.
Сердце бешено заколотилось. Они правда там! Вместе! А я тут как дура слоняюсь по улице!
Тихонько подкралась к забору, стараясь держаться в тени. Окна были довольно высокими, и с земли ничего толком не было видно. До меня доносились только голоса:
– …а помнишь, Ваня, как мы в детстве с мальчишками яблоки воровали? – заливалась смехом Лариса.
Ваня?! Она уже называет его Ваней?!
– Нет, я не местный, – послышался голос Морозова. – Это вы тут все друг друга с пеленок знаете.
– Ой, точно! – снова рассмеялась Лариса. – Я и забыла, что ты городской! Ничего, мы тебя быстро адаптируем к деревенской жизни! У тебя уже отлично получается!
Мы адаптируем! Как будто он переехал к ним навсегда!
Мне отчаянно хотелось увидеть, что происходит внутри. Как они сидят? Близко ли друг к другу? Может, она уже висит у него на шее или сидит, прости господи, на коленях?
Огляделась по сторонам и заметила у забора поленницу. Одно полено лежало отдельно, довольно крупное. Точно! Я встану на него и посмотрю в окно!
Осторожно подтащила полено к стене дома, прямо под окно гостиной. Встала на него, но этого все равно было недостаточно. В окне виднелись только потолок и верхняя часть стен.
Нужно было что-то еще. На подоконнике стоял здоровенный горшок с геранью – красные цветы пышно цвели, создавая отличную маскировку. Если встать на цыпочки и выглянуть из-за цветов…
Осторожно поднялась на полене, потом оперлась руками о подоконник и встала на цыпочки. Теперь мне была видна вся комната!
Картина, открывшаяся моему взору, окончательно испортила настроение. Лариса, одетая в ярко-синее платье с глубоким вырезом, порхала по комнате, как бабочка.
На столе красовалась настоящая деревенская роскошь: котлеты, вареная картошка с укропом, соленые огурчики, помидоры, домашний хлеб. И бутылка самогона.
Настоящего первача, который Лариса наверняка достала специально для дорогого гостя.
А Морозов сидел за столом в той самой свежей футболке, о которой говорила бабушка, и выглядел… довольным. Расслабленным. Он улыбался, слушая Ларисины байки, и даже смеялся!
Паразит.
– …а однажды Петька так напился на свадьбе, что всю ночь гонялся по деревне за гусями, думал, что это невесты сбежали! – рассказывала Лариса, и Морозов расхохотался.
Захохотал! Этот суровый майор, который разговаривает со мной, как следователь с преступником, здесь ржет как конь!
– Ой, Ваня, у нас в деревне таких историй! – Лариса плюхнулась на стул рядом с ним, и я заметила, как она «случайно» придвинулась поближе. – Я тебе еще расскажу, как наш участковый…
– Налей еще, – попросил Морозов, протягивая рюмку.
НАЛЕЙ ЕМУ ЕЩЕ?! Он еще и бухает с ней! Что дальше? Секс?
Лариса тут же схватила бутылку и заботливо плеснула ему самогона. При этом она умудрилась наклониться так, что ее декольте оказалось прямо у него перед носом.
Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
– За знакомство! – провозгласила Лариса, поднимая свой бокал.
– За гостеприимство, – ответил Морозов.
Они чокнулись, выпили, и тут Лариса положила руку ему на плечо!
– Ой, Ваня, какой ты мускулистый! – почти пропела она. – Занимаешься спортом?
Все. Этого я видеть не могла. Как она лапает МОЕГО… то есть НЕ моего, конечно… в общем, как она лапает Морозова своими загребущими ручищами!
От возмущения я привстала еще выше, чтобы лучше видеть эту отвратительную сцену, и в этот момент полено подо мной предательски качнулось.
– О… черт! – прошипела, теряя равновесие.
Я попыталась ухватиться за горшок с геранью, но только все испортила. Горшок покачнулся, я взмахнула руками, пытаясь удержаться, полено окончательно выскользнуло из-под ног, и я с грохотом рухнула в кусты георгинов, а горшок полетел в сторону.
Цветы были большими, пышными и мягко приняли мое тело, но шума я наделала изрядно. Горшок с геранью со стуком упал на землю и разбился, а я лежала в георгинах, как в постели, покрытая землей и лепестками.
– Мама, что там за шум? – послышался голос со стороны.
О нет! Витька и Женька! Сыновья Ларисы приехали на каникулы!
Откуда-то выскочили двое парней лет восемнадцати – высокие, светловолосые, очень похожие друг на друга. Близнецы Карповы собственной персоной.
– Ого! – присвистнул один из них, увидев меня в кустах. – Витька, смотри, кто к нам в гости завалился!
– Аленка Прохорова! – узнал меня второй. – Московская принцесса собственной персоной! Что ты здесь делаешь? Подслушиваешь в кустах?
Я попыталась встать, но георгины оплели меня, как сеть. Чем больше я дергалась, тем больше запутывалась в стеблях.
– Я не подслушивала! – возмутилась, выплевывая лепесток. – Я просто… проходила мимо и споткнулась!
– Ага, споткнулась, – хмыкнул Витька. – О полено споткнулась, которое под окном стояло.
– И в герань врезалась, – добавил Женька. – Случайно, конечно.
В этот момент в дверях появились Лариса и Морозов. Лариса выглядела озадаченной, а Морозов… Морозов смотрел на меня с таким выражением лица, что мне захотелось провалиться сквозь землю прямо с этими георгинами.
– Аленушка! – воскликнула Лариса. – Милая, что с тобой случилось?
– Она шпионила, мам, – хором сказали близнецы.
– Я не шпионила! – крикнула, наконец выбравшись из клумбы, поднявшись на ноги. – Я гуляла!
– В чужом дворе? – скептически протянул Морозов.
Посмотрела на него – на его насмешливую улыбку, на футболку, обтягивающую широкую грудь, которую он надел ДЛЯ НЕЕ, на довольное выражение лица – и окончательно взбесилась.
– А что, гулять запрещено? – огрызнулась.
– Не запрещено, – усмехнулся Витька. – Но обычно люди гуляют по дорожкам, а не лазают под окнами на чужих участках.
– И герань не ломают, – добавил Женька.
Почувствовала, как горят мои щеки. Вот морда! Они все против меня! И эти противные близнецы, и Лариса со своими котлетами, и Морозов с его довольной рожей!
– Извините за герань, – процедила я сквозь зубы. – Я возмещу ущерб.
Развернувшись, гордо зашагала к калитке, стряхивая с волос лепестки георгинов и листья.
– Аленушка, подожди! – крикнула вслед Лариса. – Может, зайдешь к нам? Мы как раз…
– Спасибо, не хочется! – бросила через плечо.
Позади раздался смех близнецов и – что было больнее всего – низкий смех Морозова.
Смеется! Надо мной смеется! После того, как недавно носился по реке, думая, что я утонула!
Мужики – они все одинаковые. Покажи им свои котлеты и декольте – и они твои!
Дошла до бабушкиного дома и, хлопнув дверью, заперлась в своей комнате. Села на кровать и уставилась в зеркало. Волосы растрепаны, на щеке грязь, в волосах лепесток георгина.
Из меня получилась отличная шпионка. Просто деревенская Мата Хари.
А главное – зачем я вообще туда полезла? Какое мне дело до того, с кем ужинает этот зануда? Пусть хоть со всей деревней ужинает!
Но почему-то от этой мысли становилось только хуже. Но грустить мне долго не пришлось, через десять минут за окном раздался рев моторов и сигнал мопедов.
Сижу за столом, тыкаю вилкой в жареные грибы и делаю вид, что ем. На самом деле уже полчаса гоняю по тарелке один и тот же белый гриб, который успел остыть и стал похож на резиновую подошву.
– Аленушка, ты что, с едой играешься? – бабушка подозрительно посмотрела на мою тарелку. – Грибочки-то остывают! А Ванечка так старался, собирал их в лесу…
При упоминании имени майора я чуть не подавилась. Весь вечер я ждала, что он, как обычно, явится на обед, а потом на ужин. Я готовила остроумные фразы, представляла, как буду небрежно подшучивать над ним за сегодняшний психоз у реки.
А он не пришел. Вообще.
– А где, кстати, Ванечка? – постаралась придать голосу максимально безразличный тон. – Что-то его не видно.
– А Лариса его к себе пригласила! – бабуля аж просияла. – Представляешь, сама пришла и говорит: «Тетя Зина, отпустите Ивана ко мне на ужин, я котлеты приготовила!» Ну я и говорю – идите, конечно, молодые люди должны общаться!
Кусок гриба застрял у меня в горле. Молодые люди? МОЛОДЫЕ?! Ларисе сорок лет, если не больше! Она древняя.
– И он пошел? – выдавила, запивая злополучный гриб чаем.
– Еще как пошел! – бабушка довольно кивнула. – Даже футболку свежую надел, надухарился. Видно, что ему приятно женское общество. Мужчина без женщины что дерево без корней – понемногу засыхает.
Я почувствовала, как внутри все перевернулось. Надел свежую футболку! Надухарился! Ради этой… местной коровы!
А ведь еще полчаса назад я сидела в своей комнате и мечтательно вспоминала сегодняшнюю сцену у реки. Как он метался по воде, выкрикивая мое имя. Как смотрел на меня потом – в его серых глазах читалось такое волнение, такая страсть…
Это точно была страсть! И его злость тоже о многом говорила. Равнодушные мужчины не психуют из-за оставленных на берегу трусиков.
Я уже почти поверила, что между нами что-то есть. Что эти искры, которые проскакивают, когда мы смотрим друг на друга, не кажутся мне.
А теперь выясняется, что мой суровый майор спокойно ужинает у Ларисы и жрет ее котлеты!
Скотина!
– Лариса, конечно, хорошая хозяйка, – продолжала бабуля, не замечая моего состояния. – И готовит отлично. Может, Ванечке как раз такая женщина и нужна – хозяйственная, спокойная, без всяких капризов…
Последняя фраза явно была адресована мне. Без капризов! Да я, вообще-то, очень спокойная и покладистая! Просто немного темпераментная!
– Бабуль, мне нужно… проветриться, – резко встала из-за стола.
– Но ты же не доела…
– Не хочу! Спасибо!– бросила я через плечо и выскочила на улицу.
Деревню уже окутывали летние сумерки. Воздух был теплым и влажным, пахло скошенной травой и ночными цветами. В окнах домов мерцал желтоватый свет керосиновых ламп и лампочек, где-то вдалеке мычала корова, а из сарая доносилось недовольное фырканье Шуры.
Обычно я любила такие моменты – тишину, покой, деревенскую идиллию. Но сейчас все это действовало мне на нервы. Как можно наслаждаться покоем, когда в нескольких домах от тебя твой… ну, не мой, конечно, но все же… когда майор Морозов жрет котлеты у местной амазонки?
Хоть бы он подавился ими.
Ноги сами понесли меня в сторону дома Ларисы. Я шла медленно, стараясь выглядеть как человек, который просто прогуливается перед сном. На всякий случай.
Дом Карповых я помнила с детства – старый, но крепкий, с зелеными ставнями и палисадником, заросшим георгинами размером с тарелку. Двор был аккуратным, хозяйственным, везде чувствовалась твердая женская рука.
Подойдя ближе, я увидела, что окна гостиной распахнуты настежь, видимо, в доме было уже жарко. Оттуда доносились голоса. Знакомый низкий бас Морозова и неестественно звонкий смех Ларисы.
Сердце бешено заколотилось. Они правда там! Вместе! А я тут как дура слоняюсь по улице!
Тихонько подкралась к забору, стараясь держаться в тени. Окна были довольно высокими, и с земли ничего толком не было видно. До меня доносились только голоса:
– …а помнишь, Ваня, как мы в детстве с мальчишками яблоки воровали? – заливалась смехом Лариса.
Ваня?! Она уже называет его Ваней?!
– Нет, я не местный, – послышался голос Морозова. – Это вы тут все друг друга с пеленок знаете.
– Ой, точно! – снова рассмеялась Лариса. – Я и забыла, что ты городской! Ничего, мы тебя быстро адаптируем к деревенской жизни! У тебя уже отлично получается!
Мы адаптируем! Как будто он переехал к ним навсегда!
Мне отчаянно хотелось увидеть, что происходит внутри. Как они сидят? Близко ли друг к другу? Может, она уже висит у него на шее или сидит, прости господи, на коленях?
Огляделась по сторонам и заметила у забора поленницу. Одно полено лежало отдельно, довольно крупное. Точно! Я встану на него и посмотрю в окно!
Осторожно подтащила полено к стене дома, прямо под окно гостиной. Встала на него, но этого все равно было недостаточно. В окне виднелись только потолок и верхняя часть стен.
Нужно было что-то еще. На подоконнике стоял здоровенный горшок с геранью – красные цветы пышно цвели, создавая отличную маскировку. Если встать на цыпочки и выглянуть из-за цветов…
Осторожно поднялась на полене, потом оперлась руками о подоконник и встала на цыпочки. Теперь мне была видна вся комната!
Картина, открывшаяся моему взору, окончательно испортила настроение. Лариса, одетая в ярко-синее платье с глубоким вырезом, порхала по комнате, как бабочка.
На столе красовалась настоящая деревенская роскошь: котлеты, вареная картошка с укропом, соленые огурчики, помидоры, домашний хлеб. И бутылка самогона.
Настоящего первача, который Лариса наверняка достала специально для дорогого гостя.
А Морозов сидел за столом в той самой свежей футболке, о которой говорила бабушка, и выглядел… довольным. Расслабленным. Он улыбался, слушая Ларисины байки, и даже смеялся!
Паразит.
– …а однажды Петька так напился на свадьбе, что всю ночь гонялся по деревне за гусями, думал, что это невесты сбежали! – рассказывала Лариса, и Морозов расхохотался.
Захохотал! Этот суровый майор, который разговаривает со мной, как следователь с преступником, здесь ржет как конь!
– Ой, Ваня, у нас в деревне таких историй! – Лариса плюхнулась на стул рядом с ним, и я заметила, как она «случайно» придвинулась поближе. – Я тебе еще расскажу, как наш участковый…
– Налей еще, – попросил Морозов, протягивая рюмку.
НАЛЕЙ ЕМУ ЕЩЕ?! Он еще и бухает с ней! Что дальше? Секс?
Лариса тут же схватила бутылку и заботливо плеснула ему самогона. При этом она умудрилась наклониться так, что ее декольте оказалось прямо у него перед носом.
Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
– За знакомство! – провозгласила Лариса, поднимая свой бокал.
– За гостеприимство, – ответил Морозов.
Они чокнулись, выпили, и тут Лариса положила руку ему на плечо!
– Ой, Ваня, какой ты мускулистый! – почти пропела она. – Занимаешься спортом?
Все. Этого я видеть не могла. Как она лапает МОЕГО… то есть НЕ моего, конечно… в общем, как она лапает Морозова своими загребущими ручищами!
От возмущения я привстала еще выше, чтобы лучше видеть эту отвратительную сцену, и в этот момент полено подо мной предательски качнулось.
– О… черт! – прошипела, теряя равновесие.
Я попыталась ухватиться за горшок с геранью, но только все испортила. Горшок покачнулся, я взмахнула руками, пытаясь удержаться, полено окончательно выскользнуло из-под ног, и я с грохотом рухнула в кусты георгинов, а горшок полетел в сторону.
Цветы были большими, пышными и мягко приняли мое тело, но шума я наделала изрядно. Горшок с геранью со стуком упал на землю и разбился, а я лежала в георгинах, как в постели, покрытая землей и лепестками.
– Мама, что там за шум? – послышался голос со стороны.
О нет! Витька и Женька! Сыновья Ларисы приехали на каникулы!
Откуда-то выскочили двое парней лет восемнадцати – высокие, светловолосые, очень похожие друг на друга. Близнецы Карповы собственной персоной.
– Ого! – присвистнул один из них, увидев меня в кустах. – Витька, смотри, кто к нам в гости завалился!
– Аленка Прохорова! – узнал меня второй. – Московская принцесса собственной персоной! Что ты здесь делаешь? Подслушиваешь в кустах?
Я попыталась встать, но георгины оплели меня, как сеть. Чем больше я дергалась, тем больше запутывалась в стеблях.
– Я не подслушивала! – возмутилась, выплевывая лепесток. – Я просто… проходила мимо и споткнулась!
– Ага, споткнулась, – хмыкнул Витька. – О полено споткнулась, которое под окном стояло.
– И в герань врезалась, – добавил Женька. – Случайно, конечно.
В этот момент в дверях появились Лариса и Морозов. Лариса выглядела озадаченной, а Морозов… Морозов смотрел на меня с таким выражением лица, что мне захотелось провалиться сквозь землю прямо с этими георгинами.
– Аленушка! – воскликнула Лариса. – Милая, что с тобой случилось?
– Она шпионила, мам, – хором сказали близнецы.
– Я не шпионила! – крикнула, наконец выбравшись из клумбы, поднявшись на ноги. – Я гуляла!
– В чужом дворе? – скептически протянул Морозов.
Посмотрела на него – на его насмешливую улыбку, на футболку, обтягивающую широкую грудь, которую он надел ДЛЯ НЕЕ, на довольное выражение лица – и окончательно взбесилась.
– А что, гулять запрещено? – огрызнулась.
– Не запрещено, – усмехнулся Витька. – Но обычно люди гуляют по дорожкам, а не лазают под окнами на чужих участках.
– И герань не ломают, – добавил Женька.
Почувствовала, как горят мои щеки. Вот морда! Они все против меня! И эти противные близнецы, и Лариса со своими котлетами, и Морозов с его довольной рожей!
– Извините за герань, – процедила я сквозь зубы. – Я возмещу ущерб.
Развернувшись, гордо зашагала к калитке, стряхивая с волос лепестки георгинов и листья.
– Аленушка, подожди! – крикнула вслед Лариса. – Может, зайдешь к нам? Мы как раз…
– Спасибо, не хочется! – бросила через плечо.
Позади раздался смех близнецов и – что было больнее всего – низкий смех Морозова.
Смеется! Надо мной смеется! После того, как недавно носился по реке, думая, что я утонула!
Мужики – они все одинаковые. Покажи им свои котлеты и декольте – и они твои!
Дошла до бабушкиного дома и, хлопнув дверью, заперлась в своей комнате. Села на кровать и уставилась в зеркало. Волосы растрепаны, на щеке грязь, в волосах лепесток георгина.
Из меня получилась отличная шпионка. Просто деревенская Мата Хари.
А главное – зачем я вообще туда полезла? Какое мне дело до того, с кем ужинает этот зануда? Пусть хоть со всей деревней ужинает!
Но почему-то от этой мысли становилось только хуже. Но грустить мне долго не пришлось, через десять минут за окном раздался рев моторов и сигнал мопедов.
Сижу на крыльце, курю уже пятую сигарету за полтора часа и чувствую себя последним ублюдком. Второй час ночи, а Алены все нет. С каждой минутой тревога грызет все сильнее, словно червь изнутри.
От Ларисы вернулся еще в половине одиннадцатого, но уже тогда на душе было паршиво. Весь вечер прошел как в тумане – я сидел за ее столом, ел котлеты, выпил немного самогона, для приличия, так сказать, чтобы не обидеть хозяйку, слушал ее разговоры и чувствовал себя идиотом.
Лариса старалась изо всех сил. Накрыла стол, как на праздник – скатерть белоснежная, посуда лучшая, котлеты сочные, картошка рассыпчатая, огурцы хрустящие. Сама нарядилась в лучшее платье, губы накрасила, духами надушилась. Весь вечер заглядывала в глаза, касалась руки, когда подавала тарелки, смеялась над каждой моей фразой.
Но мне было не до этого. Голова была забита совсем другими мыслями.
К Ларисе я пошел назло. Назло Алене и самому себе. После того разговора во дворе, когда эта капризная принцесса устроила мне сцену ревности из-за Ларисы, а потом как дурак думал, что она утонула, захотелось ее проучить.
Показать, что я взрослый мужчина и сам решаю, с кем проводить время. Что какая-то девятнадцатилетняя девчонка не будет мной командовать. Идиотизм редкостный. Вел себя как подросток, который назло родителям курит за гаражами.
Ларисы оказалось… слишком много. Во всех смыслах.
Слишком пышная, слишком громкая, слишком настойчивая. Постоянно прикасалась – то по плечу погладит, то руку на мою положит, то случайно обопрется грудью, когда тянулась за солью. Декольте такое, что невольно взгляд туда скользил. И эти намеки, эти многозначительные паузы, эти взгляды исподлобья.
Подполковнику Дубову она бы точно понравилась. Он всегда говорил, что настоящая женщина должна быть хлебосольной, хозяйственной, «с формами». Лариса именно такая – умеет готовить, дом держать, без комплексов, знает себе цену. И красивая, что там говорить.
Но не мой типаж. Совершенно не мой.
А потом случилось то, что окончательно испортило вечер. Алена. Эта дурочка подглядывала в окно. Я сразу понял – что-то шуршит в георгинах под окном, а потом грохот, как будто кто-то свалился в кусты.
Сыновья Ларисы, близнецы-студенты, первыми выскочили на улицу. Орут, смеются:
– Мама, тут Аленка в цветах валяется! Подглядывала за вами!
И я… черт возьми, вместо того чтобы защитить Алену, тоже засмеялся. Вышел на крыльцо, увидел ее – сидит в георгинах, вся в земле и лепестках, красная как рак, глаза полные ярости и унижения – и засмеялся.
Предал ее. При всех предал девчонку, которая рискнула своей гордостью, чтобы подглядеть за мной. А ведь совсем недавно носился по берегу как сумасшедший, думая, что она утонула.
Близнецы продолжали ржать:
– Эй, Аленка, как дела? Кино понравилось?
– Может, билет купила? А то бесплатно нехорошо!
А я стоял и улыбался. Как последняя сволочь.
Алена вскочила, отряхнулась и кинула на меня взгляд, полный такой боли и презрения, что сердце сжалось. Развернулась и убежала, не сказав ни слова.
Вот тогда и понял, что поступил как последний мерзавец.
Остаток вечера прошел в тумане. Лариса что-то говорила, близнецы рассказывали анекдоты, а я сидел и думал об Алене. О том, как она краснела, как сжимала кулаки, как убегала прочь.
На душе было так паршиво, что даже Ларисины котлеты не лезли в горло.
Ушел я раньше времени, сославшись на усталость. Лариса расстроилась, предлагала остаться, но я уже не мог. Нужно было извиниться перед Аленой. Объяснить… да что там объяснять? Оправданий моему поведению нет.
Пришел домой, постоял во дворе, собираясь с духом. Долго не решался подойти к дому бабы Зины. Что скажу? Как объясню свое свинское поведение?
Но нужно было узнать, дома ли Алена. Хотя бы убедиться, что с ней все в порядке.
Постучал в дверь. Баба Зина открыла в халате, сонная, недовольная:
– Ваня? Что случилось? Поздно уже.
– Алена дома? – спросил, стараясь говорить спокойно.
– Аленки дома нет, – зевнула старушка. – Уехала с парнями на мопедах. Сказала – покатаемся немного и вернемся. А сейчас уже второй час! Вот приедет, получит крапивой по заднице! Будет знать, как старших волновать!
Сердце ухнуло в пятки. Уехала с парнями на мопедах? С теми самыми, которых я позавчера прогнал? После того, что сегодня произошло?
– Давно уехала? – голос прозвучал хрипло.
– В девять! Пять часов назад! И телефон дома оставила, змеюка. Лежит на столе, а сама умотала. Наверное, назло, чтобы не дергали.
Пять часов. Что они могли делать пять часов на мопедах? И где?
– Вы не знаете, куда поехали?
Баба Зина махнула рукой:
– Да кто ж их знает? Сказала – покататься. Наверное, на речке где-то тусуются. Там всегда молодежь собирается, у старой фермы. Если через полчаса не вернется, пойду к участковому Михалычу. Пусть ищет по всей области!
Речка. Ферма. Конечно, где же еще местные пацаны могут развлекаться?
– Я схожу поищу, – сказал, пытаясь скрыть волнение.
– А ты зачем? – удивилась баба Зина. – Не твоя же она.
Не моя. Правильно. Совершенно не моя. Соседка по отпуску, не больше. Но почему тогда сердце колотится как бешеное? Почему в груди все сжалось от страха?
– Просто не спится, – буркнул и ушел.
Вернулся к себе, сел на крыльцо, закурил. И началась пытка ожидания.
Минуты тянулись как часы. В голове роились мысли, одна чернее другой. Алена с этими мопедистами. Где-то в лесу или на заброшенной ферме. Пьют пиво, может, что покрепче. Она злится на весь мир после сегодняшнего унижения и готова на любое безрассудство.
Ходил к речке. Три раза. Никого. Только тишина, лунная дорожка на воде да всплески рыбы. Курил сигарету за сигаретой. Пятую. Шестую. В горле першило, но остановиться не мог.
Волнение нарастало с каждой минутой. Что-то неладное происходит. Кишка чует беду. За годы службы научился доверять интуиции, а она сейчас кричала – опасность!
А я уже готов был самого себя отлупить за то, что происходило сегодня. За то, что пошел к Ларисе. За то, что не защитил Алену. За то, что сам над ней смеялся.
И готов был отлупить ее за то, что исчезла в самый неподходящий момент.
Второй час ночи. Где она, черт возьми? Больше ждать не могу. Пойду искать сам.
Поднялся с крыльца, размял затекшие ноги. Куда идти? Баба Зина сказала – к речке, к старой ферме. Логично. Там молодежь всегда тусуется.
Но сначала нужно что-то взять с собой. На всякий случай.
Подошел к поленнице, выбрал самое подходящее – дубовое, тяжелое, удобно лежит в руке. Размером с бейсбольную биту. Если эти козлы посмели обидеть Алену, они об этом пожалеют.
Правда, что я буду делать, когда найду их, пока не знаю. Но полено в руке придает уверенности. Как автомат когда-то.
Зашагал в сторону речки, вслушиваясь в каждый звук. Ночь тихая, теплая. Сверчки стрекочут, где-то ухает сова. Деревня спит.
А я иду искать принцессу, которая из-за моей глупости попала в неприятности.
Найду. Обязательно найду. И приведу домой. Целой и невредимой.
А там разберемся.
Сижу на крыльце, курю уже пятую сигарету за полтора часа и чувствую себя последним ублюдком. Второй час ночи, а Алены все нет. С каждой минутой тревога грызет все сильнее, словно червь изнутри.
От Ларисы вернулся еще в половине одиннадцатого, но уже тогда на душе было паршиво. Весь вечер прошел как в тумане – я сидел за ее столом, ел котлеты, выпил немного самогона, для приличия, так сказать, чтобы не обидеть хозяйку, слушал ее разговоры и чувствовал себя идиотом.
Лариса старалась изо всех сил. Накрыла стол, как на праздник – скатерть белоснежная, посуда лучшая, котлеты сочные, картошка рассыпчатая, огурцы хрустящие. Сама нарядилась в лучшее платье, губы накрасила, духами надушилась. Весь вечер заглядывала в глаза, касалась руки, когда подавала тарелки, смеялась над каждой моей фразой.
Но мне было не до этого. Голова была забита совсем другими мыслями.
К Ларисе я пошел назло. Назло Алене и самому себе. После того разговора во дворе, когда эта капризная принцесса устроила мне сцену ревности из-за Ларисы, а потом как дурак думал, что она утонула, захотелось ее проучить.
Показать, что я взрослый мужчина и сам решаю, с кем проводить время. Что какая-то девятнадцатилетняя девчонка не будет мной командовать. Идиотизм редкостный. Вел себя как подросток, который назло родителям курит за гаражами.
Ларисы оказалось… слишком много. Во всех смыслах.
Слишком пышная, слишком громкая, слишком настойчивая. Постоянно прикасалась – то по плечу погладит, то руку на мою положит, то случайно обопрется грудью, когда тянулась за солью. Декольте такое, что невольно взгляд туда скользил. И эти намеки, эти многозначительные паузы, эти взгляды исподлобья.
Подполковнику Дубову она бы точно понравилась. Он всегда говорил, что настоящая женщина должна быть хлебосольной, хозяйственной, «с формами». Лариса именно такая – умеет готовить, дом держать, без комплексов, знает себе цену. И красивая, что там говорить.
Но не мой типаж. Совершенно не мой.
А потом случилось то, что окончательно испортило вечер. Алена. Эта дурочка подглядывала в окно. Я сразу понял – что-то шуршит в георгинах под окном, а потом грохот, как будто кто-то свалился в кусты.
Сыновья Ларисы, близнецы-студенты, первыми выскочили на улицу. Орут, смеются:
– Мама, тут Аленка в цветах валяется! Подглядывала за вами!
И я… черт возьми, вместо того чтобы защитить Алену, тоже засмеялся. Вышел на крыльцо, увидел ее – сидит в георгинах, вся в земле и лепестках, красная как рак, глаза полные ярости и унижения – и засмеялся.
Предал ее. При всех предал девчонку, которая рискнула своей гордостью, чтобы подглядеть за мной. А ведь совсем недавно носился по берегу как сумасшедший, думая, что она утонула.
Близнецы продолжали ржать:
– Эй, Аленка, как дела? Кино понравилось?
– Может, билет купила? А то бесплатно нехорошо!
А я стоял и улыбался. Как последняя сволочь.
Алена вскочила, отряхнулась и кинула на меня взгляд, полный такой боли и презрения, что сердце сжалось. Развернулась и убежала, не сказав ни слова.
Вот тогда и понял, что поступил как последний мерзавец.
Остаток вечера прошел в тумане. Лариса что-то говорила, близнецы рассказывали анекдоты, а я сидел и думал об Алене. О том, как она краснела, как сжимала кулаки, как убегала прочь.
На душе было так паршиво, что даже Ларисины котлеты не лезли в горло.
Ушел я раньше времени, сославшись на усталость. Лариса расстроилась, предлагала остаться, но я уже не мог. Нужно было извиниться перед Аленой. Объяснить… да что там объяснять? Оправданий моему поведению нет.
Пришел домой, постоял во дворе, собираясь с духом. Долго не решался подойти к дому бабы Зины. Что скажу? Как объясню свое свинское поведение?
Но нужно было узнать, дома ли Алена. Хотя бы убедиться, что с ней все в порядке.
Постучал в дверь. Баба Зина открыла в халате, сонная, недовольная:
– Ваня? Что случилось? Поздно уже.
– Алена дома? – спросил, стараясь говорить спокойно.
– Аленки дома нет, – зевнула старушка. – Уехала с парнями на мопедах. Сказала – покатаемся немного и вернемся. А сейчас уже второй час! Вот приедет, получит крапивой по заднице! Будет знать, как старших волновать!
Сердце ухнуло в пятки. Уехала с парнями на мопедах? С теми самыми, которых я позавчера прогнал? После того, что сегодня произошло?
– Давно уехала? – голос прозвучал хрипло.
– В девять! Пять часов назад! И телефон дома оставила, змеюка. Лежит на столе, а сама умотала. Наверное, назло, чтобы не дергали.
Пять часов. Что они могли делать пять часов на мопедах? И где?
– Вы не знаете, куда поехали?
Баба Зина махнула рукой:
– Да кто ж их знает? Сказала – покататься. Наверное, на речке где-то тусуются. Там всегда молодежь собирается, у старой фермы. Если через полчаса не вернется, пойду к участковому Михалычу. Пусть ищет по всей области!
Речка. Ферма. Конечно, где же еще местные пацаны могут развлекаться?
– Я схожу поищу, – сказал, пытаясь скрыть волнение.
– А ты зачем? – удивилась баба Зина. – Не твоя же она.
Не моя. Правильно. Совершенно не моя. Соседка по отпуску, не больше. Но почему тогда сердце колотится как бешеное? Почему в груди все сжалось от страха?
– Просто не спится, – буркнул и ушел.
Вернулся к себе, сел на крыльцо, закурил. И началась пытка ожидания.
Минуты тянулись как часы. В голове роились мысли, одна чернее другой. Алена с этими мопедистами. Где-то в лесу или на заброшенной ферме. Пьют пиво, может, что покрепче. Она злится на весь мир после сегодняшнего унижения и готова на любое безрассудство.
Ходил к речке. Три раза. Никого. Только тишина, лунная дорожка на воде да всплески рыбы. Курил сигарету за сигаретой. Пятую. Шестую. В горле першило, но остановиться не мог.
Волнение нарастало с каждой минутой. Что-то неладное происходит. Кишка чует беду. За годы службы научился доверять интуиции, а она сейчас кричала – опасность!
А я уже готов был самого себя отлупить за то, что происходило сегодня. За то, что пошел к Ларисе. За то, что не защитил Алену. За то, что сам над ней смеялся.
И готов был отлупить ее за то, что исчезла в самый неподходящий момент.
Второй час ночи. Где она, черт возьми? Больше ждать не могу. Пойду искать сам.
Поднялся с крыльца, размял затекшие ноги. Куда идти? Баба Зина сказала – к речке, к старой ферме. Логично. Там молодежь всегда тусуется.
Но сначала нужно что-то взять с собой. На всякий случай.
Подошел к поленнице, выбрал самое подходящее – дубовое, тяжелое, удобно лежит в руке. Размером с бейсбольную биту. Если эти козлы посмели обидеть Алену, они об этом пожалеют.
Правда, что я буду делать, когда найду их, пока не знаю. Но полено в руке придает уверенности. Как автомат когда-то.
Зашагал в сторону речки, вслушиваясь в каждый звук. Ночь тихая, теплая. Сверчки стрекочут, где-то ухает сова. Деревня спит.
А я иду искать принцессу, которая из-за моей глупости попала в неприятности.
Найду. Обязательно найду. И приведу домой. Целой и невредимой.
А там разберемся.
Сижу на крыльце, курю уже пятую сигарету за полтора часа и чувствую себя последним ублюдком. Второй час ночи, а Алены все нет. С каждой минутой тревога грызет все сильнее, словно червь изнутри.
От Ларисы вернулся еще в половине одиннадцатого, но уже тогда на душе было паршиво. Весь вечер прошел как в тумане – я сидел за ее столом, ел котлеты, выпил немного самогона, для приличия, так сказать, чтобы не обидеть хозяйку, слушал ее разговоры и чувствовал себя идиотом.
Лариса старалась изо всех сил. Накрыла стол, как на праздник – скатерть белоснежная, посуда лучшая, котлеты сочные, картошка рассыпчатая, огурцы хрустящие. Сама нарядилась в лучшее платье, губы накрасила, духами надушилась. Весь вечер заглядывала в глаза, касалась руки, когда подавала тарелки, смеялась над каждой моей фразой.
Но мне было не до этого. Голова была забита совсем другими мыслями.
К Ларисе я пошел назло. Назло Алене и самому себе. После того разговора во дворе, когда эта капризная принцесса устроила мне сцену ревности из-за Ларисы, а потом как дурак думал, что она утонула, захотелось ее проучить.
Показать, что я взрослый мужчина и сам решаю, с кем проводить время. Что какая-то девятнадцатилетняя девчонка не будет мной командовать. Идиотизм редкостный. Вел себя как подросток, который назло родителям курит за гаражами.
Ларисы оказалось… слишком много. Во всех смыслах.
Слишком пышная, слишком громкая, слишком настойчивая. Постоянно прикасалась – то по плечу погладит, то руку на мою положит, то случайно обопрется грудью, когда тянулась за солью. Декольте такое, что невольно взгляд туда скользил. И эти намеки, эти многозначительные паузы, эти взгляды исподлобья.
Подполковнику Дубову она бы точно понравилась. Он всегда говорил, что настоящая женщина должна быть хлебосольной, хозяйственной, «с формами». Лариса именно такая – умеет готовить, дом держать, без комплексов, знает себе цену. И красивая, что там говорить.
Но не мой типаж. Совершенно не мой.
А потом случилось то, что окончательно испортило вечер. Алена. Эта дурочка подглядывала в окно. Я сразу понял – что-то шуршит в георгинах под окном, а потом грохот, как будто кто-то свалился в кусты.
Сыновья Ларисы, близнецы-студенты, первыми выскочили на улицу. Орут, смеются:
– Мама, тут Аленка в цветах валяется! Подглядывала за вами!
И я… черт возьми, вместо того чтобы защитить Алену, тоже засмеялся. Вышел на крыльцо, увидел ее – сидит в георгинах, вся в земле и лепестках, красная как рак, глаза полные ярости и унижения – и засмеялся.
Предал ее. При всех предал девчонку, которая рискнула своей гордостью, чтобы подглядеть за мной. А ведь совсем недавно носился по берегу как сумасшедший, думая, что она утонула.
Близнецы продолжали ржать:
– Эй, Аленка, как дела? Кино понравилось?
– Может, билет купила? А то бесплатно нехорошо!
А я стоял и улыбался. Как последняя сволочь.
Алена вскочила, отряхнулась и кинула на меня взгляд, полный такой боли и презрения, что сердце сжалось. Развернулась и убежала, не сказав ни слова.
Вот тогда и понял, что поступил как последний мерзавец.
Остаток вечера прошел в тумане. Лариса что-то говорила, близнецы рассказывали анекдоты, а я сидел и думал об Алене. О том, как она краснела, как сжимала кулаки, как убегала прочь.
На душе было так паршиво, что даже Ларисины котлеты не лезли в горло.
Ушел я раньше времени, сославшись на усталость. Лариса расстроилась, предлагала остаться, но я уже не мог. Нужно было извиниться перед Аленой. Объяснить… да что там объяснять? Оправданий моему поведению нет.
Пришел домой, постоял во дворе, собираясь с духом. Долго не решался подойти к дому бабы Зины. Что скажу? Как объясню свое свинское поведение?
Но нужно было узнать, дома ли Алена. Хотя бы убедиться, что с ней все в порядке.
Постучал в дверь. Баба Зина открыла в халате, сонная, недовольная:
– Ваня? Что случилось? Поздно уже.
– Алена дома? – спросил, стараясь говорить спокойно.
– Аленки дома нет, – зевнула старушка. – Уехала с парнями на мопедах. Сказала – покатаемся немного и вернемся. А сейчас уже второй час! Вот приедет, получит крапивой по заднице! Будет знать, как старших волновать!
Сердце ухнуло в пятки. Уехала с парнями на мопедах? С теми самыми, которых я позавчера прогнал? После того, что сегодня произошло?
– Давно уехала? – голос прозвучал хрипло.
– В девять! Пять часов назад! И телефон дома оставила, змеюка. Лежит на столе, а сама умотала. Наверное, назло, чтобы не дергали.
Пять часов. Что они могли делать пять часов на мопедах? И где?
– Вы не знаете, куда поехали?
Баба Зина махнула рукой:
– Да кто ж их знает? Сказала – покататься. Наверное, на речке где-то тусуются. Там всегда молодежь собирается, у старой фермы. Если через полчаса не вернется, пойду к участковому Михалычу. Пусть ищет по всей области!
Речка. Ферма. Конечно, где же еще местные пацаны могут развлекаться?
– Я схожу поищу, – сказал, пытаясь скрыть волнение.
– А ты зачем? – удивилась баба Зина. – Не твоя же она.
Не моя. Правильно. Совершенно не моя. Соседка по отпуску, не больше. Но почему тогда сердце колотится как бешеное? Почему в груди все сжалось от страха?
– Просто не спится, – буркнул и ушел.
Вернулся к себе, сел на крыльцо, закурил. И началась пытка ожидания.
Минуты тянулись как часы. В голове роились мысли, одна чернее другой. Алена с этими мопедистами. Где-то в лесу или на заброшенной ферме. Пьют пиво, может, что покрепче. Она злится на весь мир после сегодняшнего унижения и готова на любое безрассудство.
Ходил к речке. Три раза. Никого. Только тишина, лунная дорожка на воде да всплески рыбы. Курил сигарету за сигаретой. Пятую. Шестую. В горле першило, но остановиться не мог.
Волнение нарастало с каждой минутой. Что-то неладное происходит. Кишка чует беду. За годы службы научился доверять интуиции, а она сейчас кричала – опасность!
А я уже готов был самого себя отлупить за то, что происходило сегодня. За то, что пошел к Ларисе. За то, что не защитил Алену. За то, что сам над ней смеялся.
И готов был отлупить ее за то, что исчезла в самый неподходящий момент.
Второй час ночи. Где она, черт возьми? Больше ждать не могу. Пойду искать сам.
Поднялся с крыльца, размял затекшие ноги. Куда идти? Баба Зина сказала – к речке, к старой ферме. Логично. Там молодежь всегда тусуется.
Но сначала нужно что-то взять с собой. На всякий случай.
Подошел к поленнице, выбрал самое подходящее – дубовое, тяжелое, удобно лежит в руке. Размером с бейсбольную биту. Если эти козлы посмели обидеть Алену, они об этом пожалеют.
Правда, что я буду делать, когда найду их, пока не знаю. Но полено в руке придает уверенности. Как автомат когда-то.
Зашагал в сторону речки, вслушиваясь в каждый звук. Ночь тихая, теплая. Сверчки стрекочут, где-то ухает сова. Деревня спит.
А я иду искать принцессу, которая из-за моей глупости попала в неприятности.
Найду. Обязательно найду. И приведу домой. Целой и невредимой.
А там разберемся.
Черт, как же хорошо! Наконец-то я чувствую себя свободной!
Мопеды летят по проселочной дороге, ветер треплет волосы, а я обхватываю руками талию Макса и смеюсь от восторга. Вот она, настоящая свобода! Никаких нравоучений, никаких взрослых дядек, которые считают себя моими опекунами. Никаких майоров, которые унижают меня при всех, а потом идут развлекаться с местными теточками!
Пусть Морозов скрипит койкой с этой Ларисой! Пусть наслаждается ее титьками и котлетами! А я буду веселиться с теми, кто меня ценит и не читает нотации.
– Алена, держись крепче! – кричит Макс через плечо, когда мопед подпрыгивает на кочке.
Я прижимаюсь к его спине теснее и хихикаю. Макс – высокий, симпатичный, загорелый. Волосы светлые, глаза зеленые, улыбка белозубая. И главное – он не пытается мне указывать, что делать. Просто предложил покататься, и все.
Впереди едут его друзья – Дима и Артем, на втором мопеде. Тоже ничего, обычные пацаны, которые приехали к родственникам в деревню. Но, по крайней мере, они меня не воспитывают.
Дорога петляет между полями, и я любуюсь пейзажами. Закат догорает где-то за лесом, небо переливается от золотистого к фиолетовому, а первые звезды уже проклевываются сквозь сумерки. Красота неописуемая! И никого рядом, кто портил бы настроение занудными комментариями.
– Куда едем? – кричу Максу.
– К речке! Там сегодня тусовка! – отвечает он. – Увидишь!
К речке так к речке. Лишь бы подальше от деревни и от того майора, который считает себя моим наставником.
Мы сворачиваем с дороги на тропинку, ведущую через лес. Ветки хлещут по лицу, но мне все равно. Я свободна! Впервые за много дней по-настоящему свободна!
Через пару минут показывается знакомый изгиб реки, но только не тот, где я обычно купаюсь. Это место дальше, где берег пологий и есть большая поляна. И сейчас эта поляна полна народу!
Костер пылает посреди поляны – не маленький, домашний, а настоящий, огромный, языки пламени взлетают к самому небу. Вокруг него расположились человек двадцать – кто на пледах, кто на бревнах, кто просто на траве. Гремит музыка из больших колонок, кто-то смеется, кто-то поет.
Небо над поляной бархатно-черное, усыпанное яркими звездами. Млечный Путь протянулся серебристой дорогой от горизонта до горизонта. В городе таких звезд не увидишь никогда – там все забито смогом и фонарями. А здесь… здесь как в сказке.
– Круто! – выдыхаю, когда мопед останавливается.
– Еще бы! – ухмыляется Макс. – У нас тут всегда весело!
Дима и Артем уже спрыгнули со своего мопеда и идут здороваться с друзьями. Я смотрю на собравшуюся компанию – все молодые, лет от шестнадцати до двадцати пяти. Девчонки в коротких шортах и топах, парни в футболках и джинсах. Обычная тусовка, но такая живая, такая настоящая!
Кто-то целуется в тени деревьев, кто-то танцует у костра под ритмичную музыку, кто-то просто сидит и пьет пиво, болтая о всякой ерунде. Атмосфера расслабленная, дружелюбная. Все друг друга знают, но и к новеньким относятся хорошо.
– Алена, это наша компания, – представляет Макс. – Ребята, это Алена, о которой я рассказывал.
Меня встречают приветливо, знакомят с остальными. Имена сразу забываются – слишком много народу, слишком громкая музыка. Но мне хорошо. Здесь никто не знает, что я дочь московского олигарха. Здесь я просто Алена, которая приехала отдохнуть к бабушке.
– Садись, располагайся! – машет рукой девушка лет двадцати. – Как дела? Как отдых?
– Нормально, – улыбаюсь, садясь на теплую траву рядом с костром. – А у вас тут всегда так весело?
– Почти каждые выходные собираемся, – смеется парень с гитарой. – Лето же, грех не погулять!
Макс устраивается рядом со мной, протягивает бутылку пива:
– Будешь?
Я смотрю на бутылку. Мне хватило бабушкиной настойки вчера, а потом встречи с Шурой, но сегодня… сегодня я не откажусь! Хочется быть плохой девочкой, хочется делать то, что запрещено, впрочем, как и всегда.
– Конечно, – беру бутылку и делаю глоток.
Пиво горьковатое, не очень вкусное, но холодное и освежающее. И главное – запретное. Ха! Если бы папа видел, что его идеальная дочка пьет пиво с деревенскими пацанами! Инфаркт бы хватил, а ведь он меня отправил на перевоспитание.
– Ну как? – интересуется Макс.
– Нормально, – пожимаю плечами и делаю еще глоток.
Музыка гремит, костер пылает, звезды мерцают над головой. Я допиваю пиво, и мне становится легко и весело. Голова кружится, но приятно. Все проблемы отступают на задний план – и родительские наказания, и бабушкины нравоучения, и этот мерзкий майор со своими закидонами.
Пусть он развлекается с Ларисой! Пусть наслаждается ее стряпней и прочими прелестями! А я буду жить своей жизнью!
– Еще будешь? – Макс протягивает новую бутылку.
– А почему бы и нет? – смеюсь.
Вторая бутылка идет легче первой. Голова кружится сильнее, но настроение поднимается до небес. Я болтаю с новыми знакомыми, смеюсь над их шутками, чувствую себя частью компании.
– Алена, а ты танцевать умеешь? – спрашивает одна из девушек.
– Еще как! – вскакиваю на ноги, чуть не потеряв равновесие.
И вот я уже танцую у костра под ритмичную музыку. Сначала неуверенно, потом все раскованнее. Алкоголь развязывает движения, убирает стеснение. Я двигаюсь в такт музыке, а языки пламени отбрасывают причудливые тени на мое лицо.
К танцующим присоединяются еще несколько человек. Мы образуем круг вокруг костра, двигаемся в такт музыке, смеемся и кричим от восторга. Кто-то подает мне третью бутылку, и я, не раздумывая, делаю несколько глотков.
Теперь мир кажется удивительно ярким и веселым. Звезды над головой переливаются всеми цветами радуги, костер пляшет как живой, а музыка проникает в самую душу. Это наказание? Да это же награда! Лучший вечер в моей жизни!
Пусть папа грозился отправить меня к бабушке в деревню как в ссылку. Получается, он сделал мне подарок. Здесь я могу быть той, кем хочу. Не примерной дочкой олигарха, не послушной внучкой, а просто Аленой, которая танцует у костра и наслаждается жизнью.
Закрываю глаза и отдаюсь ритму. Руки сами поднимаются вверх, бедра покачиваются, волосы развеваются вокруг лица. Наверное, выгляжу не очень прилично, но мне плевать. Хочется танцевать до рассвета!
И тут кто-то подходит сзади. Сильные руки обхватывают талию, прижимают меня к мужскому телу. Сначала я не сопротивляюсь – алкоголь затуманил сознание, а прикосновения кажутся приятными. Может, это Макс решил потанцевать со мной?
Но руки становятся настойчивее. Одна поднимается к груди, другая опускается к бедру. Дыхание на шее горячее, пахнет перегаром. Тело прижимается ко мне слишком тесно, слишком нагло.
Это точно не Макс. И не просто танец.
– Эй, – пытаюсь отстраниться, но руки держат крепко. – Что ты делаешь?
– Танцуем, красотка, – хрипло шепчет мне в ухо незнакомый голос. – Расслабься.
Паника начинает пробиваться сквозь алкогольный туман. Я пытаюсь повернуться, увидеть, кто это, но меня не отпускают. Рука на груди становится еще наглее, сжимает сильнее.
– Отпусти! – пытаюсь вырваться, но получается слабо. Алкоголь мешает координации.
– Не кипятись, – смеется незнакомец. – Ты же сама приехала развлекаться!
Он поворачивает меня лицом к себе, и я вижу его – один из местных парней, лет двадцати пяти, крупный, пьяный. Глаза мутные, на лице наглая ухмылка. Я его не знаю, он не из компании Макса.
– Я сказала: отпусти! – пытаюсь оттолкнуть его, но он только крепче хватает.
– А ну-ка не кочевряжься! – рука опускается еще ниже. – Московская шалава, а туда же!
Страх отрезвляет лучше холодной воды. Я начинаю отбиваться всерьез, царапаю лицо, пытаюсь ударить коленом. Но он пьяный и злой, и сил у него больше.
– Макс! – кричу, надеясь, что кто-то поможет.
Но музыка слишком громкая, а остальные увлечены своими делами. Никто не обращает внимания на то, что происходит в стороне от костра.
– Кричи, кричи, – хрипит мерзавец, таща меня к кустам. – Все равно никто не услышит.
Отбиваюсь отчаянно, но алкоголь предательски замедляет реакцию. Он почти дотащил меня до темноты, когда что-то свистнуло в воздухе.
Раздался глухой удар, и тело моего мучителя отлетело в сторону, как мешок с картошкой. Он рухнул в траву и застонал.
Обернулась и обомлела.
Морозов. Стоит с поленом в руках, глаза горят яростью в свете костра, лицо темнее тучи. На нем старые джинсы и футболка, волосы растрепаны, будто он бежал через лес.
– В порядке? – бросает он, не сводя взгляда с корчащегося в траве придурка.
– Я… да… – заикаюсь, все еще не веря происходящему.
Вокруг кто-то охает и ахает. Музыка смолкла, все оборачиваются на переполох. Макс подбегает ко мне:
– Алена, что случилось?
– Этот мудак к ней приставал, – холодно отвечает Морозов, наклоняется к лежащему. – Как звать?
– Совсем сдурел? – хрипит тот, держась за голову. – Ты что, офигел? За что?!
– За что? – Морозов поднимает полено повыше. – Еще спрашиваешь?
– Да она сама… сама напросилась! Танцевала тут, крутила задом!
Морозов делает шаг вперед, и парень поспешно отползает подальше:
– Ладно, ладно! Извини! Не хотел!
– Проваливай, – цедит майор. – И чтобы я тебя около нее больше не видел.
Он поднимается, отряхивается и, бормоча что-то нечленораздельное, уходит прочь. Остальные расступаются, давая ему дорогу.
Морозов поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах такую ярость, что становится не по себе. Но ярость не на меня, а за меня. Как это понять?
– Домой, – говорит он коротко.
– Что домой? – возмущаюсь, хотя все еще дрожу от пережитого. – Я никуда не пойду!
Он смотрит на меня внимательно – на растрепанные волосы, покрасневшее лицо, нетвердую позу.
– Пьяная, – констатирует. – Тем более домой.
– Я не пьяная! – вру, хотя мир все еще слегка покачивается. – И ты мне не указ!
Морозов вздыхает, кладет полено на плечо и подходит ко мне вплотную.
– Алена, не заставляй меня силой тебя тащить.
– А вот и потащи! – задираю нос. – Интересно посмотреть!
Видимо, зря сказала. Он перекидывает меня через плечо и направляется к дороге.
– Эй! – кричу, колотя его по спине кулаками. – Поставь меня! Это похищение!
– Это спасение, – невозмутимо отвечает, легко неся меня через лес.
– Поставь немедленно! – продолжаю бушевать. – У меня голова кружится!
– Потерпишь, – равнодушно бросает Морозов.
Пытаюсь вырваться, но он держит крепко. Остается только висеть вниз головой и ругаться на чем свет стоит. Благо, словарный запас у меня богатый – папины водители научили.
Но постепенно злость уступает место другим чувствам. Он пришел за мной. Нашел в лесу, спас от того мерзавца, тащит домой. Как в сказке про принцессу и рыцаря.
Правда, рыцарь довольно грубый, а принцесса висит вниз головой и матерится как сапожник. Но все же…
– Ты как меня нашел? – спрашиваю, когда мы выходим на дорогу.
– Баба Зина сказала, где искать, – коротко отвечает он.
– А зачем искал?
Пауза. Только его шаги по дороге и далекая музыка с поляны.
– Потому что идиот, – наконец говорит Морозов.
Странный ответ. Но почему-то от него становится тепло на душе.
Черт, как же хорошо! Наконец-то я чувствую себя свободной!
Мопеды летят по проселочной дороге, ветер треплет волосы, а я обхватываю руками талию Макса и смеюсь от восторга. Вот она, настоящая свобода! Никаких нравоучений, никаких взрослых дядек, которые считают себя моими опекунами. Никаких майоров, которые унижают меня при всех, а потом идут развлекаться с местными теточками!
Пусть Морозов скрипит койкой с этой Ларисой! Пусть наслаждается ее титьками и котлетами! А я буду веселиться с теми, кто меня ценит и не читает нотации.
– Алена, держись крепче! – кричит Макс через плечо, когда мопед подпрыгивает на кочке.
Я прижимаюсь к его спине теснее и хихикаю. Макс – высокий, симпатичный, загорелый. Волосы светлые, глаза зеленые, улыбка белозубая. И главное – он не пытается мне указывать, что делать. Просто предложил покататься, и все.
Впереди едут его друзья – Дима и Артем, на втором мопеде. Тоже ничего, обычные пацаны, которые приехали к родственникам в деревню. Но, по крайней мере, они меня не воспитывают.
Дорога петляет между полями, и я любуюсь пейзажами. Закат догорает где-то за лесом, небо переливается от золотистого к фиолетовому, а первые звезды уже проклевываются сквозь сумерки. Красота неописуемая! И никого рядом, кто портил бы настроение занудными комментариями.
– Куда едем? – кричу Максу.
– К речке! Там сегодня тусовка! – отвечает он. – Увидишь!
К речке так к речке. Лишь бы подальше от деревни и от того майора, который считает себя моим наставником.
Мы сворачиваем с дороги на тропинку, ведущую через лес. Ветки хлещут по лицу, но мне все равно. Я свободна! Впервые за много дней по-настоящему свободна!
Через пару минут показывается знакомый изгиб реки, но только не тот, где я обычно купаюсь. Это место дальше, где берег пологий и есть большая поляна. И сейчас эта поляна полна народу!
Костер пылает посреди поляны – не маленький, домашний, а настоящий, огромный, языки пламени взлетают к самому небу. Вокруг него расположились человек двадцать – кто на пледах, кто на бревнах, кто просто на траве. Гремит музыка из больших колонок, кто-то смеется, кто-то поет.
Небо над поляной бархатно-черное, усыпанное яркими звездами. Млечный Путь протянулся серебристой дорогой от горизонта до горизонта. В городе таких звезд не увидишь никогда – там все забито смогом и фонарями. А здесь… здесь как в сказке.
– Круто! – выдыхаю, когда мопед останавливается.
– Еще бы! – ухмыляется Макс. – У нас тут всегда весело!
Дима и Артем уже спрыгнули со своего мопеда и идут здороваться с друзьями. Я смотрю на собравшуюся компанию – все молодые, лет от шестнадцати до двадцати пяти. Девчонки в коротких шортах и топах, парни в футболках и джинсах. Обычная тусовка, но такая живая, такая настоящая!
Кто-то целуется в тени деревьев, кто-то танцует у костра под ритмичную музыку, кто-то просто сидит и пьет пиво, болтая о всякой ерунде. Атмосфера расслабленная, дружелюбная. Все друг друга знают, но и к новеньким относятся хорошо.
– Алена, это наша компания, – представляет Макс. – Ребята, это Алена, о которой я рассказывал.
Меня встречают приветливо, знакомят с остальными. Имена сразу забываются – слишком много народу, слишком громкая музыка. Но мне хорошо. Здесь никто не знает, что я дочь московского олигарха. Здесь я просто Алена, которая приехала отдохнуть к бабушке.
– Садись, располагайся! – машет рукой девушка лет двадцати. – Как дела? Как отдых?
– Нормально, – улыбаюсь, садясь на теплую траву рядом с костром. – А у вас тут всегда так весело?
– Почти каждые выходные собираемся, – смеется парень с гитарой. – Лето же, грех не погулять!
Макс устраивается рядом со мной, протягивает бутылку пива:
– Будешь?
Я смотрю на бутылку. Мне хватило бабушкиной настойки вчера, а потом встречи с Шурой, но сегодня… сегодня я не откажусь! Хочется быть плохой девочкой, хочется делать то, что запрещено, впрочем, как и всегда.
– Конечно, – беру бутылку и делаю глоток.
Пиво горьковатое, не очень вкусное, но холодное и освежающее. И главное – запретное. Ха! Если бы папа видел, что его идеальная дочка пьет пиво с деревенскими пацанами! Инфаркт бы хватил, а ведь он меня отправил на перевоспитание.
– Ну как? – интересуется Макс.
– Нормально, – пожимаю плечами и делаю еще глоток.
Музыка гремит, костер пылает, звезды мерцают над головой. Я допиваю пиво, и мне становится легко и весело. Голова кружится, но приятно. Все проблемы отступают на задний план – и родительские наказания, и бабушкины нравоучения, и этот мерзкий майор со своими закидонами.
Пусть он развлекается с Ларисой! Пусть наслаждается ее стряпней и прочими прелестями! А я буду жить своей жизнью!
– Еще будешь? – Макс протягивает новую бутылку.
– А почему бы и нет? – смеюсь.
Вторая бутылка идет легче первой. Голова кружится сильнее, но настроение поднимается до небес. Я болтаю с новыми знакомыми, смеюсь над их шутками, чувствую себя частью компании.
– Алена, а ты танцевать умеешь? – спрашивает одна из девушек.
– Еще как! – вскакиваю на ноги, чуть не потеряв равновесие.
И вот я уже танцую у костра под ритмичную музыку. Сначала неуверенно, потом все раскованнее. Алкоголь развязывает движения, убирает стеснение. Я двигаюсь в такт музыке, а языки пламени отбрасывают причудливые тени на мое лицо.
К танцующим присоединяются еще несколько человек. Мы образуем круг вокруг костра, двигаемся в такт музыке, смеемся и кричим от восторга. Кто-то подает мне третью бутылку, и я, не раздумывая, делаю несколько глотков.
Теперь мир кажется удивительно ярким и веселым. Звезды над головой переливаются всеми цветами радуги, костер пляшет как живой, а музыка проникает в самую душу. Это наказание? Да это же награда! Лучший вечер в моей жизни!
Пусть папа грозился отправить меня к бабушке в деревню как в ссылку. Получается, он сделал мне подарок. Здесь я могу быть той, кем хочу. Не примерной дочкой олигарха, не послушной внучкой, а просто Аленой, которая танцует у костра и наслаждается жизнью.
Закрываю глаза и отдаюсь ритму. Руки сами поднимаются вверх, бедра покачиваются, волосы развеваются вокруг лица. Наверное, выгляжу не очень прилично, но мне плевать. Хочется танцевать до рассвета!
И тут кто-то подходит сзади. Сильные руки обхватывают талию, прижимают меня к мужскому телу. Сначала я не сопротивляюсь – алкоголь затуманил сознание, а прикосновения кажутся приятными. Может, это Макс решил потанцевать со мной?
Но руки становятся настойчивее. Одна поднимается к груди, другая опускается к бедру. Дыхание на шее горячее, пахнет перегаром. Тело прижимается ко мне слишком тесно, слишком нагло.
Это точно не Макс. И не просто танец.
– Эй, – пытаюсь отстраниться, но руки держат крепко. – Что ты делаешь?
– Танцуем, красотка, – хрипло шепчет мне в ухо незнакомый голос. – Расслабься.
Паника начинает пробиваться сквозь алкогольный туман. Я пытаюсь повернуться, увидеть, кто это, но меня не отпускают. Рука на груди становится еще наглее, сжимает сильнее.
– Отпусти! – пытаюсь вырваться, но получается слабо. Алкоголь мешает координации.
– Не кипятись, – смеется незнакомец. – Ты же сама приехала развлекаться!
Он поворачивает меня лицом к себе, и я вижу его – один из местных парней, лет двадцати пяти, крупный, пьяный. Глаза мутные, на лице наглая ухмылка. Я его не знаю, он не из компании Макса.
– Я сказала: отпусти! – пытаюсь оттолкнуть его, но он только крепче хватает.
– А ну-ка не кочевряжься! – рука опускается еще ниже. – Московская шалава, а туда же!
Страх отрезвляет лучше холодной воды. Я начинаю отбиваться всерьез, царапаю лицо, пытаюсь ударить коленом. Но он пьяный и злой, и сил у него больше.
– Макс! – кричу, надеясь, что кто-то поможет.
Но музыка слишком громкая, а остальные увлечены своими делами. Никто не обращает внимания на то, что происходит в стороне от костра.
– Кричи, кричи, – хрипит мерзавец, таща меня к кустам. – Все равно никто не услышит.
Отбиваюсь отчаянно, но алкоголь предательски замедляет реакцию. Он почти дотащил меня до темноты, когда что-то свистнуло в воздухе.
Раздался глухой удар, и тело моего мучителя отлетело в сторону, как мешок с картошкой. Он рухнул в траву и застонал.
Обернулась и обомлела.
Морозов. Стоит с поленом в руках, глаза горят яростью в свете костра, лицо темнее тучи. На нем старые джинсы и футболка, волосы растрепаны, будто он бежал через лес.
– В порядке? – бросает он, не сводя взгляда с корчащегося в траве придурка.
– Я… да… – заикаюсь, все еще не веря происходящему.
Вокруг кто-то охает и ахает. Музыка смолкла, все оборачиваются на переполох. Макс подбегает ко мне:
– Алена, что случилось?
– Этот мудак к ней приставал, – холодно отвечает Морозов, наклоняется к лежащему. – Как звать?
– Совсем сдурел? – хрипит тот, держась за голову. – Ты что, офигел? За что?!
– За что? – Морозов поднимает полено повыше. – Еще спрашиваешь?
– Да она сама… сама напросилась! Танцевала тут, крутила задом!
Морозов делает шаг вперед, и парень поспешно отползает подальше:
– Ладно, ладно! Извини! Не хотел!
– Проваливай, – цедит майор. – И чтобы я тебя около нее больше не видел.
Он поднимается, отряхивается и, бормоча что-то нечленораздельное, уходит прочь. Остальные расступаются, давая ему дорогу.
Морозов поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах такую ярость, что становится не по себе. Но ярость не на меня, а за меня. Как это понять?
– Домой, – говорит он коротко.
– Что домой? – возмущаюсь, хотя все еще дрожу от пережитого. – Я никуда не пойду!
Он смотрит на меня внимательно – на растрепанные волосы, покрасневшее лицо, нетвердую позу.
– Пьяная, – констатирует. – Тем более домой.
– Я не пьяная! – вру, хотя мир все еще слегка покачивается. – И ты мне не указ!
Морозов вздыхает, кладет полено на плечо и подходит ко мне вплотную.
– Алена, не заставляй меня силой тебя тащить.
– А вот и потащи! – задираю нос. – Интересно посмотреть!
Видимо, зря сказала. Он перекидывает меня через плечо и направляется к дороге.
– Эй! – кричу, колотя его по спине кулаками. – Поставь меня! Это похищение!
– Это спасение, – невозмутимо отвечает, легко неся меня через лес.
– Поставь немедленно! – продолжаю бушевать. – У меня голова кружится!
– Потерпишь, – равнодушно бросает Морозов.
Пытаюсь вырваться, но он держит крепко. Остается только висеть вниз головой и ругаться на чем свет стоит. Благо, словарный запас у меня богатый – папины водители научили.
Но постепенно злость уступает место другим чувствам. Он пришел за мной. Нашел в лесу, спас от того мерзавца, тащит домой. Как в сказке про принцессу и рыцаря.
Правда, рыцарь довольно грубый, а принцесса висит вниз головой и матерится как сапожник. Но все же…
– Ты как меня нашел? – спрашиваю, когда мы выходим на дорогу.
– Баба Зина сказала, где искать, – коротко отвечает он.
– А зачем искал?
Пауза. Только его шаги по дороге и далекая музыка с поляны.
– Потому что идиот, – наконец говорит Морозов.
Странный ответ. Но почему-то от него становится тепло на душе.
Черт, как же хорошо! Наконец-то я чувствую себя свободной!
Мопеды летят по проселочной дороге, ветер треплет волосы, а я обхватываю руками талию Макса и смеюсь от восторга. Вот она, настоящая свобода! Никаких нравоучений, никаких взрослых дядек, которые считают себя моими опекунами. Никаких майоров, которые унижают меня при всех, а потом идут развлекаться с местными теточками!
Пусть Морозов скрипит койкой с этой Ларисой! Пусть наслаждается ее титьками и котлетами! А я буду веселиться с теми, кто меня ценит и не читает нотации.
– Алена, держись крепче! – кричит Макс через плечо, когда мопед подпрыгивает на кочке.
Я прижимаюсь к его спине теснее и хихикаю. Макс – высокий, симпатичный, загорелый. Волосы светлые, глаза зеленые, улыбка белозубая. И главное – он не пытается мне указывать, что делать. Просто предложил покататься, и все.
Впереди едут его друзья – Дима и Артем, на втором мопеде. Тоже ничего, обычные пацаны, которые приехали к родственникам в деревню. Но, по крайней мере, они меня не воспитывают.
Дорога петляет между полями, и я любуюсь пейзажами. Закат догорает где-то за лесом, небо переливается от золотистого к фиолетовому, а первые звезды уже проклевываются сквозь сумерки. Красота неописуемая! И никого рядом, кто портил бы настроение занудными комментариями.
– Куда едем? – кричу Максу.
– К речке! Там сегодня тусовка! – отвечает он. – Увидишь!
К речке так к речке. Лишь бы подальше от деревни и от того майора, который считает себя моим наставником.
Мы сворачиваем с дороги на тропинку, ведущую через лес. Ветки хлещут по лицу, но мне все равно. Я свободна! Впервые за много дней по-настоящему свободна!
Через пару минут показывается знакомый изгиб реки, но только не тот, где я обычно купаюсь. Это место дальше, где берег пологий и есть большая поляна. И сейчас эта поляна полна народу!
Костер пылает посреди поляны – не маленький, домашний, а настоящий, огромный, языки пламени взлетают к самому небу. Вокруг него расположились человек двадцать – кто на пледах, кто на бревнах, кто просто на траве. Гремит музыка из больших колонок, кто-то смеется, кто-то поет.
Небо над поляной бархатно-черное, усыпанное яркими звездами. Млечный Путь протянулся серебристой дорогой от горизонта до горизонта. В городе таких звезд не увидишь никогда – там все забито смогом и фонарями. А здесь… здесь как в сказке.
– Круто! – выдыхаю, когда мопед останавливается.
– Еще бы! – ухмыляется Макс. – У нас тут всегда весело!
Дима и Артем уже спрыгнули со своего мопеда и идут здороваться с друзьями. Я смотрю на собравшуюся компанию – все молодые, лет от шестнадцати до двадцати пяти. Девчонки в коротких шортах и топах, парни в футболках и джинсах. Обычная тусовка, но такая живая, такая настоящая!
Кто-то целуется в тени деревьев, кто-то танцует у костра под ритмичную музыку, кто-то просто сидит и пьет пиво, болтая о всякой ерунде. Атмосфера расслабленная, дружелюбная. Все друг друга знают, но и к новеньким относятся хорошо.
– Алена, это наша компания, – представляет Макс. – Ребята, это Алена, о которой я рассказывал.
Меня встречают приветливо, знакомят с остальными. Имена сразу забываются – слишком много народу, слишком громкая музыка. Но мне хорошо. Здесь никто не знает, что я дочь московского олигарха. Здесь я просто Алена, которая приехала отдохнуть к бабушке.
– Садись, располагайся! – машет рукой девушка лет двадцати. – Как дела? Как отдых?
– Нормально, – улыбаюсь, садясь на теплую траву рядом с костром. – А у вас тут всегда так весело?
– Почти каждые выходные собираемся, – смеется парень с гитарой. – Лето же, грех не погулять!
Макс устраивается рядом со мной, протягивает бутылку пива:
– Будешь?
Я смотрю на бутылку. Мне хватило бабушкиной настойки вчера, а потом встречи с Шурой, но сегодня… сегодня я не откажусь! Хочется быть плохой девочкой, хочется делать то, что запрещено, впрочем, как и всегда.
– Конечно, – беру бутылку и делаю глоток.
Пиво горьковатое, не очень вкусное, но холодное и освежающее. И главное – запретное. Ха! Если бы папа видел, что его идеальная дочка пьет пиво с деревенскими пацанами! Инфаркт бы хватил, а ведь он меня отправил на перевоспитание.
– Ну как? – интересуется Макс.
– Нормально, – пожимаю плечами и делаю еще глоток.
Музыка гремит, костер пылает, звезды мерцают над головой. Я допиваю пиво, и мне становится легко и весело. Голова кружится, но приятно. Все проблемы отступают на задний план – и родительские наказания, и бабушкины нравоучения, и этот мерзкий майор со своими закидонами.
Пусть он развлекается с Ларисой! Пусть наслаждается ее стряпней и прочими прелестями! А я буду жить своей жизнью!
– Еще будешь? – Макс протягивает новую бутылку.
– А почему бы и нет? – смеюсь.
Вторая бутылка идет легче первой. Голова кружится сильнее, но настроение поднимается до небес. Я болтаю с новыми знакомыми, смеюсь над их шутками, чувствую себя частью компании.
– Алена, а ты танцевать умеешь? – спрашивает одна из девушек.
– Еще как! – вскакиваю на ноги, чуть не потеряв равновесие.
И вот я уже танцую у костра под ритмичную музыку. Сначала неуверенно, потом все раскованнее. Алкоголь развязывает движения, убирает стеснение. Я двигаюсь в такт музыке, а языки пламени отбрасывают причудливые тени на мое лицо.
К танцующим присоединяются еще несколько человек. Мы образуем круг вокруг костра, двигаемся в такт музыке, смеемся и кричим от восторга. Кто-то подает мне третью бутылку, и я, не раздумывая, делаю несколько глотков.
Теперь мир кажется удивительно ярким и веселым. Звезды над головой переливаются всеми цветами радуги, костер пляшет как живой, а музыка проникает в самую душу. Это наказание? Да это же награда! Лучший вечер в моей жизни!
Пусть папа грозился отправить меня к бабушке в деревню как в ссылку. Получается, он сделал мне подарок. Здесь я могу быть той, кем хочу. Не примерной дочкой олигарха, не послушной внучкой, а просто Аленой, которая танцует у костра и наслаждается жизнью.
Закрываю глаза и отдаюсь ритму. Руки сами поднимаются вверх, бедра покачиваются, волосы развеваются вокруг лица. Наверное, выгляжу не очень прилично, но мне плевать. Хочется танцевать до рассвета!
И тут кто-то подходит сзади. Сильные руки обхватывают талию, прижимают меня к мужскому телу. Сначала я не сопротивляюсь – алкоголь затуманил сознание, а прикосновения кажутся приятными. Может, это Макс решил потанцевать со мной?
Но руки становятся настойчивее. Одна поднимается к груди, другая опускается к бедру. Дыхание на шее горячее, пахнет перегаром. Тело прижимается ко мне слишком тесно, слишком нагло.
Это точно не Макс. И не просто танец.
– Эй, – пытаюсь отстраниться, но руки держат крепко. – Что ты делаешь?
– Танцуем, красотка, – хрипло шепчет мне в ухо незнакомый голос. – Расслабься.
Паника начинает пробиваться сквозь алкогольный туман. Я пытаюсь повернуться, увидеть, кто это, но меня не отпускают. Рука на груди становится еще наглее, сжимает сильнее.
– Отпусти! – пытаюсь вырваться, но получается слабо. Алкоголь мешает координации.
– Не кипятись, – смеется незнакомец. – Ты же сама приехала развлекаться!
Он поворачивает меня лицом к себе, и я вижу его – один из местных парней, лет двадцати пяти, крупный, пьяный. Глаза мутные, на лице наглая ухмылка. Я его не знаю, он не из компании Макса.
– Я сказала: отпусти! – пытаюсь оттолкнуть его, но он только крепче хватает.
– А ну-ка не кочевряжься! – рука опускается еще ниже. – Московская шалава, а туда же!
Страх отрезвляет лучше холодной воды. Я начинаю отбиваться всерьез, царапаю лицо, пытаюсь ударить коленом. Но он пьяный и злой, и сил у него больше.
– Макс! – кричу, надеясь, что кто-то поможет.
Но музыка слишком громкая, а остальные увлечены своими делами. Никто не обращает внимания на то, что происходит в стороне от костра.
– Кричи, кричи, – хрипит мерзавец, таща меня к кустам. – Все равно никто не услышит.
Отбиваюсь отчаянно, но алкоголь предательски замедляет реакцию. Он почти дотащил меня до темноты, когда что-то свистнуло в воздухе.
Раздался глухой удар, и тело моего мучителя отлетело в сторону, как мешок с картошкой. Он рухнул в траву и застонал.
Обернулась и обомлела.
Морозов. Стоит с поленом в руках, глаза горят яростью в свете костра, лицо темнее тучи. На нем старые джинсы и футболка, волосы растрепаны, будто он бежал через лес.
– В порядке? – бросает он, не сводя взгляда с корчащегося в траве придурка.
– Я… да… – заикаюсь, все еще не веря происходящему.
Вокруг кто-то охает и ахает. Музыка смолкла, все оборачиваются на переполох. Макс подбегает ко мне:
– Алена, что случилось?
– Этот мудак к ней приставал, – холодно отвечает Морозов, наклоняется к лежащему. – Как звать?
– Совсем сдурел? – хрипит тот, держась за голову. – Ты что, офигел? За что?!
– За что? – Морозов поднимает полено повыше. – Еще спрашиваешь?
– Да она сама… сама напросилась! Танцевала тут, крутила задом!
Морозов делает шаг вперед, и парень поспешно отползает подальше:
– Ладно, ладно! Извини! Не хотел!
– Проваливай, – цедит майор. – И чтобы я тебя около нее больше не видел.
Он поднимается, отряхивается и, бормоча что-то нечленораздельное, уходит прочь. Остальные расступаются, давая ему дорогу.
Морозов поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах такую ярость, что становится не по себе. Но ярость не на меня, а за меня. Как это понять?
– Домой, – говорит он коротко.
– Что домой? – возмущаюсь, хотя все еще дрожу от пережитого. – Я никуда не пойду!
Он смотрит на меня внимательно – на растрепанные волосы, покрасневшее лицо, нетвердую позу.
– Пьяная, – констатирует. – Тем более домой.
– Я не пьяная! – вру, хотя мир все еще слегка покачивается. – И ты мне не указ!
Морозов вздыхает, кладет полено на плечо и подходит ко мне вплотную.
– Алена, не заставляй меня силой тебя тащить.
– А вот и потащи! – задираю нос. – Интересно посмотреть!
Видимо, зря сказала. Он перекидывает меня через плечо и направляется к дороге.
– Эй! – кричу, колотя его по спине кулаками. – Поставь меня! Это похищение!
– Это спасение, – невозмутимо отвечает, легко неся меня через лес.
– Поставь немедленно! – продолжаю бушевать. – У меня голова кружится!
– Потерпишь, – равнодушно бросает Морозов.
Пытаюсь вырваться, но он держит крепко. Остается только висеть вниз головой и ругаться на чем свет стоит. Благо, словарный запас у меня богатый – папины водители научили.
Но постепенно злость уступает место другим чувствам. Он пришел за мной. Нашел в лесу, спас от того мерзавца, тащит домой. Как в сказке про принцессу и рыцаря.
Правда, рыцарь довольно грубый, а принцесса висит вниз головой и матерится как сапожник. Но все же…
– Ты как меня нашел? – спрашиваю, когда мы выходим на дорогу.
– Баба Зина сказала, где искать, – коротко отвечает он.
– А зачем искал?
Пауза. Только его шаги по дороге и далекая музыка с поляны.
– Потому что идиот, – наконец говорит Морозов.
Странный ответ. Но почему-то от него становится тепло на душе.
Тащил Алену через деревню, перекинув через плечо, как мешок с картошкой, и пытался игнорировать ее приглушенное бормотание, которое с каждым шагом становилось все тише. Она колотила меня по спине кулаками, пока силы не иссякли, и где-то на полпути к моему домику ее протесты сменились тихим похрапыванием.
Ну, конечно, пиво и танцы у костра – отличный коктейль для отключки. Усмехнулся, но тут же одернул себя: не время для шуток, майор, ты только что спас девчонку от пьяного придурка, а теперь несешь ее домой, как какой-то пещерный человек.
Браво, Морозов, ты определенно чемпион по части идиотских ситуаций.
Она заснула, обмякнув на моем плече, и я понял, что держать ее в таком положении дальше – не вариант. Мало того, что неудобно, так еще и… черт, слишком уж интимно. Ее волосы, пропахшие лесом и пивом, щекотали мне шею, а тепло ее тела ощущалось даже через мою футболку.
Остановился, аккуратно переложил Алену на руки, как невесту на свадьбе, и тут же пожалел об этом. Теперь ее лицо было прямо передо мной – ресницы трепетали во сне, губы чуть приоткрыты, и выглядела она так чертовски беззащитно, что я почувствовал себя одновременно героем и последним подонком.
Героем – потому что спас, подонком – потому что мысли в голове крутились совсем не героические.
Дошел до своего домика, пинком открыл дверь и замер в нерешительности. Куда ее? На кушетку? На стул? На пол, в конце концов?
Но пол грязный, кушетка узкая, а стул… ну, это просто глупо. Единственным разумным вариантом была моя кровать – широкая, с чистым бельем, которое баба Зина заботливо постелила перед моим приездом.
Аккуратно уложил Алену на простыню, стараясь не разбудить. Она что-то пробормотала во сне, свернулась калачиком и уткнулась носом в подушку. И вот тут я понял, что попал.
Она лежала на моей кровати в этих своих коротких шортах и мятой футболке, с растрепанными светлыми волосами, разметавшимися по подушке, как нимб у ангела. Только этот ангел был далеко не невинным.
Алена Прохорова – воплощение моего греха, моего личного ада, в который я сам себя загнал.
Когда в последний раз на моей кровати спала молодая красивая девушка? Лена… три года назад. Тогда все было иначе – тепло, уют, любовь. А теперь? Теперь я стою над девятнадцатилетней девчонкой, которая бесит меня до чертиков, но при этом будит во мне что-то, что я давно похоронил.
И это чувство – оно как нож в старой ране: вроде и сладко, и больно одновременно.
Разулся, бросил кроссовки у двери и посмотрел на кровать. Спать на полу? На кушетке? Да ну, к черту. Я взрослый мужик, это мой домик, моя кровать, и я не собираюсь ютиться на жестком полу из-за какой-то там московской принцессы.
Стянул футболку – в домике было жарко, да и мокрая от речной воды одежда уже начала раздражать – и лег рядом, стараясь держаться на самом краю.
Главное – не касаться. Не смотреть. Не думать.
И тут она сделала это.
Алена, даже не просыпаясь, придвинулась ко мне, уткнулась носом в мою шею и сладко засопела. От нее пахло пивом, лесными цветами, ветром и… черт возьми, чистым соблазном.
Замер, боясь пошевелиться, потому что ее теплое дыхание на моей коже сводило с ума. А потом она, как будто нарочно, закинула на меня ногу. Прямо туда. Прямо на пах, где и без того все было на взводе. Ну, конечно, принцесса, ты даже во сне умудряешься меня добить!
Стиснул зубы, пытаясь взять себя в руки. Это просто физиология, Морозов, просто рефлекс. Ты не подросток, ты не извращенец, ты просто… просто идиот, который лег рядом с девчонкой, зная, что это плохая идея.
Я лежал и смотрел в потолок, стараясь думать о чем угодно – о рыбалке, о бане, о колорадском жуке, в конце концов. Но мысли упорно возвращались к ней. К тому, как она танцевала у костра, как смотрела на меня с обидой у дома Ларисы, как кричала, когда я тащил ее через лес.
И, черт возьми, к тому, как бы я хотел сейчас…
Стоп. Нельзя. Она мне в дочери годится. Ну, почти.
Ладно, не в дочери, но в младшие сестры точно. А я – майор спецназа, тридцать четыре года, с багажом, который тянет на пару пожизненных.
У меня шрамы на теле и в душе, а у нее – вся жизнь впереди. Она должна тусоваться с парнями вроде Макса, а не будить во мне то, что я давно похоронил.
Но, боже, как же она прекрасна. Даже сейчас, во сне, с растрепанными волосами и запахом пива. Она – как пожар, который я не могу потушить. И, черт возьми, я не уверен, хочу ли я его тушить.
Я мысленно уже собирал рюкзак. Прямо сейчас. Бросить все, сесть в машину и уехать в город. Вернуться к своим операциям, перестрелкам, к жизни, где все четко и понятно. Где нет капризных девчонок, которые сначала бесят, а потом лезут в душу.
Но уехать – значит оставить ее здесь. С этими мопедистами, с их пивом и тусовками. С тем пьяным уродом, который сегодня посмел к ней прикоснуться. И от одной мысли об этом внутри все кипело.
Ревность? Да, черт возьми, ревность! Хотя какое я имею право? Она мне никто. Просто соседка. Просто девчонка, которая случайно оказалась на моем пути.
Представил, как хлестал бы ее крапивой по голой попке – ну, чисто в воспитательных целях, конечно. За то, что напилась, за то, что умотала с этими пацанами, за то, что заставила меня бегать по лесу с поленом, как какого-то пещерного человека.
Представил, как она визжала бы, краснела, возмущалась, а потом, может быть, смеялась бы, глядя на меня своими голубыми глазами. И от этой картины я чуть не застонал в голос.
Господи, Морозов, ты точно псих. Пора в отпуск от отпуска.
Алена шевельнулась во сне, прижалась ко мне еще теснее, рука скользнула на грудь. Пальцы теплые, такие маленькие по сравнению с моими. Я смотрел на ее руку и думал: как же давно я не чувствовал ничего подобного?
Не просто физического контакта, а… близости. Настоящей, живой. Лена была последней, кто засыпал вот так, доверчиво прижимаясь ко мне. И вот теперь эта девчонка, которая даже не подозревает, какой хаос устроила в моей голове.
Лежал и перебирал все мысли, какие только могли прийти в голову. Ругал Алену за ее безрассудство, за то, что она так легко поддается эмоциям, за то, что не думает о последствиях. Ругал себя за то, что вообще ввязался в эту историю.
За то, что пошел к Ларисе, хотя знал, что это плохая идея. За то, что смеялся над Аленой, когда она валялась в цветах. За то, что теперь лежу рядом с ней и не могу заставить себя отодвинуться.
И где-то в глубине души я понимал, что забочусь о ней. Не просто как о соседке, не просто как о внучке бабы Зины. Я хочу, чтобы она была в безопасности. Чтобы никто больше не посмел к ней прикоснуться. Чтобы она не напивалась с какими-то мутными типами у костра.
И от этой заботы становилось еще хуже, потому что она делала меня уязвимым. А я, черт возьми, не привык быть уязвимым.
Не заметил, как заснул. Наверное, сказались адреналин, усталость и эти чертовы сигареты, от которых уже першило в горле. Сон пришел неожиданно, как спасение, и утащил меня в темноту, где не было ни Алены, ни моих терзаний.
Проснулся я от крика петуха. Проклятая птица орала, как будто конец света наступил. Утро ворвалось в домик через открытое окно, солнечные лучи били прямо в глаза, и я понял, что лежу в той же позе, в какой заснул.
Только теперь рука Алены покоилась не на моей груди, а… ниже. Прямо там, где у меня с утра было, скажем так, весьма выразительное состояние. Каменный стояк, как в лучшие годы, и ее маленькая ладонь, лежащая прямо на нем.
Я чуть не взвыл.
Она спала, сладко посапывая, уткнувшись носом мне в плечо. Ее нога все еще была закинута на меня, а волосы разметались по подушке, как золотой водопад.
И я, взрослый, суровый майор спецназа, лежал и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Потому что, если она проснется и поймет, где лежит ее рука, я, скорее всего, сгорю со стыда. Или она завизжит и вызовет участкового.
Или и то, и другое.
Морозов, ты кретин. Это что, теперь всю жизнь так лежать? Как в заложниках у собственной физиологии?
Осторожно попытался сдвинуть ее руку, но она только сильнее прижалась ко мне и что-то пробормотала. Кажется, мое имя. Или мне показалось? Нет, точно показалось. Она же пьяная была, вряд ли вообще помнит, кто ее домой притащил.
Но от мысли, что она могла произнести мое имя, внутри что-то екнуло. Теплое, опасное, запрещенное.
Закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Надо вставать. Надо умыться, выпить кофе, собрать рюкзак и валить отсюда. Прямо сейчас. Пока эта девчонка окончательно не свела меня с ума.
Но вместо этого я лежал и смотрел на нее. На ее ресницы, на чуть приоткрытые губы, на россыпь веснушек на носу, которые я раньше не замечал. И думал, что, черт возьми, это самый странный отпуск в моей жизни.
И, возможно… самый лучший.
Потому что впервые за три года я чувствовал себя живым. И это пугало меня больше, чем любой вооруженный бандит.
Тащил Алену через деревню, перекинув через плечо, как мешок с картошкой, и пытался игнорировать ее приглушенное бормотание, которое с каждым шагом становилось все тише. Она колотила меня по спине кулаками, пока силы не иссякли, и где-то на полпути к моему домику ее протесты сменились тихим похрапыванием.
Ну, конечно, пиво и танцы у костра – отличный коктейль для отключки. Усмехнулся, но тут же одернул себя: не время для шуток, майор, ты только что спас девчонку от пьяного придурка, а теперь несешь ее домой, как какой-то пещерный человек.
Браво, Морозов, ты определенно чемпион по части идиотских ситуаций.
Она заснула, обмякнув на моем плече, и я понял, что держать ее в таком положении дальше – не вариант. Мало того, что неудобно, так еще и… черт, слишком уж интимно. Ее волосы, пропахшие лесом и пивом, щекотали мне шею, а тепло ее тела ощущалось даже через мою футболку.
Остановился, аккуратно переложил Алену на руки, как невесту на свадьбе, и тут же пожалел об этом. Теперь ее лицо было прямо передо мной – ресницы трепетали во сне, губы чуть приоткрыты, и выглядела она так чертовски беззащитно, что я почувствовал себя одновременно героем и последним подонком.
Героем – потому что спас, подонком – потому что мысли в голове крутились совсем не героические.
Дошел до своего домика, пинком открыл дверь и замер в нерешительности. Куда ее? На кушетку? На стул? На пол, в конце концов?
Но пол грязный, кушетка узкая, а стул… ну, это просто глупо. Единственным разумным вариантом была моя кровать – широкая, с чистым бельем, которое баба Зина заботливо постелила перед моим приездом.
Аккуратно уложил Алену на простыню, стараясь не разбудить. Она что-то пробормотала во сне, свернулась калачиком и уткнулась носом в подушку. И вот тут я понял, что попал.
Она лежала на моей кровати в этих своих коротких шортах и мятой футболке, с растрепанными светлыми волосами, разметавшимися по подушке, как нимб у ангела. Только этот ангел был далеко не невинным.
Алена Прохорова – воплощение моего греха, моего личного ада, в который я сам себя загнал.
Когда в последний раз на моей кровати спала молодая красивая девушка? Лена… три года назад. Тогда все было иначе – тепло, уют, любовь. А теперь? Теперь я стою над девятнадцатилетней девчонкой, которая бесит меня до чертиков, но при этом будит во мне что-то, что я давно похоронил.
И это чувство – оно как нож в старой ране: вроде и сладко, и больно одновременно.
Разулся, бросил кроссовки у двери и посмотрел на кровать. Спать на полу? На кушетке? Да ну, к черту. Я взрослый мужик, это мой домик, моя кровать, и я не собираюсь ютиться на жестком полу из-за какой-то там московской принцессы.
Стянул футболку – в домике было жарко, да и мокрая от речной воды одежда уже начала раздражать – и лег рядом, стараясь держаться на самом краю.
Главное – не касаться. Не смотреть. Не думать.
И тут она сделала это.
Алена, даже не просыпаясь, придвинулась ко мне, уткнулась носом в мою шею и сладко засопела. От нее пахло пивом, лесными цветами, ветром и… черт возьми, чистым соблазном.
Замер, боясь пошевелиться, потому что ее теплое дыхание на моей коже сводило с ума. А потом она, как будто нарочно, закинула на меня ногу. Прямо туда. Прямо на пах, где и без того все было на взводе. Ну, конечно, принцесса, ты даже во сне умудряешься меня добить!
Стиснул зубы, пытаясь взять себя в руки. Это просто физиология, Морозов, просто рефлекс. Ты не подросток, ты не извращенец, ты просто… просто идиот, который лег рядом с девчонкой, зная, что это плохая идея.
Я лежал и смотрел в потолок, стараясь думать о чем угодно – о рыбалке, о бане, о колорадском жуке, в конце концов. Но мысли упорно возвращались к ней. К тому, как она танцевала у костра, как смотрела на меня с обидой у дома Ларисы, как кричала, когда я тащил ее через лес.
И, черт возьми, к тому, как бы я хотел сейчас…
Стоп. Нельзя. Она мне в дочери годится. Ну, почти.
Ладно, не в дочери, но в младшие сестры точно. А я – майор спецназа, тридцать четыре года, с багажом, который тянет на пару пожизненных.
У меня шрамы на теле и в душе, а у нее – вся жизнь впереди. Она должна тусоваться с парнями вроде Макса, а не будить во мне то, что я давно похоронил.
Но, боже, как же она прекрасна. Даже сейчас, во сне, с растрепанными волосами и запахом пива. Она – как пожар, который я не могу потушить. И, черт возьми, я не уверен, хочу ли я его тушить.
Я мысленно уже собирал рюкзак. Прямо сейчас. Бросить все, сесть в машину и уехать в город. Вернуться к своим операциям, перестрелкам, к жизни, где все четко и понятно. Где нет капризных девчонок, которые сначала бесят, а потом лезут в душу.
Но уехать – значит оставить ее здесь. С этими мопедистами, с их пивом и тусовками. С тем пьяным уродом, который сегодня посмел к ней прикоснуться. И от одной мысли об этом внутри все кипело.
Ревность? Да, черт возьми, ревность! Хотя какое я имею право? Она мне никто. Просто соседка. Просто девчонка, которая случайно оказалась на моем пути.
Представил, как хлестал бы ее крапивой по голой попке – ну, чисто в воспитательных целях, конечно. За то, что напилась, за то, что умотала с этими пацанами, за то, что заставила меня бегать по лесу с поленом, как какого-то пещерного человека.
Представил, как она визжала бы, краснела, возмущалась, а потом, может быть, смеялась бы, глядя на меня своими голубыми глазами. И от этой картины я чуть не застонал в голос.
Господи, Морозов, ты точно псих. Пора в отпуск от отпуска.
Алена шевельнулась во сне, прижалась ко мне еще теснее, рука скользнула на грудь. Пальцы теплые, такие маленькие по сравнению с моими. Я смотрел на ее руку и думал: как же давно я не чувствовал ничего подобного?
Не просто физического контакта, а… близости. Настоящей, живой. Лена была последней, кто засыпал вот так, доверчиво прижимаясь ко мне. И вот теперь эта девчонка, которая даже не подозревает, какой хаос устроила в моей голове.
Лежал и перебирал все мысли, какие только могли прийти в голову. Ругал Алену за ее безрассудство, за то, что она так легко поддается эмоциям, за то, что не думает о последствиях. Ругал себя за то, что вообще ввязался в эту историю.
За то, что пошел к Ларисе, хотя знал, что это плохая идея. За то, что смеялся над Аленой, когда она валялась в цветах. За то, что теперь лежу рядом с ней и не могу заставить себя отодвинуться.
И где-то в глубине души я понимал, что забочусь о ней. Не просто как о соседке, не просто как о внучке бабы Зины. Я хочу, чтобы она была в безопасности. Чтобы никто больше не посмел к ней прикоснуться. Чтобы она не напивалась с какими-то мутными типами у костра.
И от этой заботы становилось еще хуже, потому что она делала меня уязвимым. А я, черт возьми, не привык быть уязвимым.
Не заметил, как заснул. Наверное, сказались адреналин, усталость и эти чертовы сигареты, от которых уже першило в горле. Сон пришел неожиданно, как спасение, и утащил меня в темноту, где не было ни Алены, ни моих терзаний.
Проснулся я от крика петуха. Проклятая птица орала, как будто конец света наступил. Утро ворвалось в домик через открытое окно, солнечные лучи били прямо в глаза, и я понял, что лежу в той же позе, в какой заснул.
Только теперь рука Алены покоилась не на моей груди, а… ниже. Прямо там, где у меня с утра было, скажем так, весьма выразительное состояние. Каменный стояк, как в лучшие годы, и ее маленькая ладонь, лежащая прямо на нем.
Я чуть не взвыл.
Она спала, сладко посапывая, уткнувшись носом мне в плечо. Ее нога все еще была закинута на меня, а волосы разметались по подушке, как золотой водопад.
И я, взрослый, суровый майор спецназа, лежал и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Потому что, если она проснется и поймет, где лежит ее рука, я, скорее всего, сгорю со стыда. Или она завизжит и вызовет участкового.
Или и то, и другое.
Морозов, ты кретин. Это что, теперь всю жизнь так лежать? Как в заложниках у собственной физиологии?
Осторожно попытался сдвинуть ее руку, но она только сильнее прижалась ко мне и что-то пробормотала. Кажется, мое имя. Или мне показалось? Нет, точно показалось. Она же пьяная была, вряд ли вообще помнит, кто ее домой притащил.
Но от мысли, что она могла произнести мое имя, внутри что-то екнуло. Теплое, опасное, запрещенное.
Закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Надо вставать. Надо умыться, выпить кофе, собрать рюкзак и валить отсюда. Прямо сейчас. Пока эта девчонка окончательно не свела меня с ума.
Но вместо этого я лежал и смотрел на нее. На ее ресницы, на чуть приоткрытые губы, на россыпь веснушек на носу, которые я раньше не замечал. И думал, что, черт возьми, это самый странный отпуск в моей жизни.
И, возможно… самый лучший.
Потому что впервые за три года я чувствовал себя живым. И это пугало меня больше, чем любой вооруженный бандит.
Тащил Алену через деревню, перекинув через плечо, как мешок с картошкой, и пытался игнорировать ее приглушенное бормотание, которое с каждым шагом становилось все тише. Она колотила меня по спине кулаками, пока силы не иссякли, и где-то на полпути к моему домику ее протесты сменились тихим похрапыванием.
Ну, конечно, пиво и танцы у костра – отличный коктейль для отключки. Усмехнулся, но тут же одернул себя: не время для шуток, майор, ты только что спас девчонку от пьяного придурка, а теперь несешь ее домой, как какой-то пещерный человек.
Браво, Морозов, ты определенно чемпион по части идиотских ситуаций.
Она заснула, обмякнув на моем плече, и я понял, что держать ее в таком положении дальше – не вариант. Мало того, что неудобно, так еще и… черт, слишком уж интимно. Ее волосы, пропахшие лесом и пивом, щекотали мне шею, а тепло ее тела ощущалось даже через мою футболку.
Остановился, аккуратно переложил Алену на руки, как невесту на свадьбе, и тут же пожалел об этом. Теперь ее лицо было прямо передо мной – ресницы трепетали во сне, губы чуть приоткрыты, и выглядела она так чертовски беззащитно, что я почувствовал себя одновременно героем и последним подонком.
Героем – потому что спас, подонком – потому что мысли в голове крутились совсем не героические.
Дошел до своего домика, пинком открыл дверь и замер в нерешительности. Куда ее? На кушетку? На стул? На пол, в конце концов?
Но пол грязный, кушетка узкая, а стул… ну, это просто глупо. Единственным разумным вариантом была моя кровать – широкая, с чистым бельем, которое баба Зина заботливо постелила перед моим приездом.
Аккуратно уложил Алену на простыню, стараясь не разбудить. Она что-то пробормотала во сне, свернулась калачиком и уткнулась носом в подушку. И вот тут я понял, что попал.
Она лежала на моей кровати в этих своих коротких шортах и мятой футболке, с растрепанными светлыми волосами, разметавшимися по подушке, как нимб у ангела. Только этот ангел был далеко не невинным.
Алена Прохорова – воплощение моего греха, моего личного ада, в который я сам себя загнал.
Когда в последний раз на моей кровати спала молодая красивая девушка? Лена… три года назад. Тогда все было иначе – тепло, уют, любовь. А теперь? Теперь я стою над девятнадцатилетней девчонкой, которая бесит меня до чертиков, но при этом будит во мне что-то, что я давно похоронил.
И это чувство – оно как нож в старой ране: вроде и сладко, и больно одновременно.
Разулся, бросил кроссовки у двери и посмотрел на кровать. Спать на полу? На кушетке? Да ну, к черту. Я взрослый мужик, это мой домик, моя кровать, и я не собираюсь ютиться на жестком полу из-за какой-то там московской принцессы.
Стянул футболку – в домике было жарко, да и мокрая от речной воды одежда уже начала раздражать – и лег рядом, стараясь держаться на самом краю.
Главное – не касаться. Не смотреть. Не думать.
И тут она сделала это.
Алена, даже не просыпаясь, придвинулась ко мне, уткнулась носом в мою шею и сладко засопела. От нее пахло пивом, лесными цветами, ветром и… черт возьми, чистым соблазном.
Замер, боясь пошевелиться, потому что ее теплое дыхание на моей коже сводило с ума. А потом она, как будто нарочно, закинула на меня ногу. Прямо туда. Прямо на пах, где и без того все было на взводе. Ну, конечно, принцесса, ты даже во сне умудряешься меня добить!
Стиснул зубы, пытаясь взять себя в руки. Это просто физиология, Морозов, просто рефлекс. Ты не подросток, ты не извращенец, ты просто… просто идиот, который лег рядом с девчонкой, зная, что это плохая идея.
Я лежал и смотрел в потолок, стараясь думать о чем угодно – о рыбалке, о бане, о колорадском жуке, в конце концов. Но мысли упорно возвращались к ней. К тому, как она танцевала у костра, как смотрела на меня с обидой у дома Ларисы, как кричала, когда я тащил ее через лес.
И, черт возьми, к тому, как бы я хотел сейчас…
Стоп. Нельзя. Она мне в дочери годится. Ну, почти.
Ладно, не в дочери, но в младшие сестры точно. А я – майор спецназа, тридцать четыре года, с багажом, который тянет на пару пожизненных.
У меня шрамы на теле и в душе, а у нее – вся жизнь впереди. Она должна тусоваться с парнями вроде Макса, а не будить во мне то, что я давно похоронил.
Но, боже, как же она прекрасна. Даже сейчас, во сне, с растрепанными волосами и запахом пива. Она – как пожар, который я не могу потушить. И, черт возьми, я не уверен, хочу ли я его тушить.
Я мысленно уже собирал рюкзак. Прямо сейчас. Бросить все, сесть в машину и уехать в город. Вернуться к своим операциям, перестрелкам, к жизни, где все четко и понятно. Где нет капризных девчонок, которые сначала бесят, а потом лезут в душу.
Но уехать – значит оставить ее здесь. С этими мопедистами, с их пивом и тусовками. С тем пьяным уродом, который сегодня посмел к ней прикоснуться. И от одной мысли об этом внутри все кипело.
Ревность? Да, черт возьми, ревность! Хотя какое я имею право? Она мне никто. Просто соседка. Просто девчонка, которая случайно оказалась на моем пути.
Представил, как хлестал бы ее крапивой по голой попке – ну, чисто в воспитательных целях, конечно. За то, что напилась, за то, что умотала с этими пацанами, за то, что заставила меня бегать по лесу с поленом, как какого-то пещерного человека.
Представил, как она визжала бы, краснела, возмущалась, а потом, может быть, смеялась бы, глядя на меня своими голубыми глазами. И от этой картины я чуть не застонал в голос.
Господи, Морозов, ты точно псих. Пора в отпуск от отпуска.
Алена шевельнулась во сне, прижалась ко мне еще теснее, рука скользнула на грудь. Пальцы теплые, такие маленькие по сравнению с моими. Я смотрел на ее руку и думал: как же давно я не чувствовал ничего подобного?
Не просто физического контакта, а… близости. Настоящей, живой. Лена была последней, кто засыпал вот так, доверчиво прижимаясь ко мне. И вот теперь эта девчонка, которая даже не подозревает, какой хаос устроила в моей голове.
Лежал и перебирал все мысли, какие только могли прийти в голову. Ругал Алену за ее безрассудство, за то, что она так легко поддается эмоциям, за то, что не думает о последствиях. Ругал себя за то, что вообще ввязался в эту историю.
За то, что пошел к Ларисе, хотя знал, что это плохая идея. За то, что смеялся над Аленой, когда она валялась в цветах. За то, что теперь лежу рядом с ней и не могу заставить себя отодвинуться.
И где-то в глубине души я понимал, что забочусь о ней. Не просто как о соседке, не просто как о внучке бабы Зины. Я хочу, чтобы она была в безопасности. Чтобы никто больше не посмел к ней прикоснуться. Чтобы она не напивалась с какими-то мутными типами у костра.
И от этой заботы становилось еще хуже, потому что она делала меня уязвимым. А я, черт возьми, не привык быть уязвимым.
Не заметил, как заснул. Наверное, сказались адреналин, усталость и эти чертовы сигареты, от которых уже першило в горле. Сон пришел неожиданно, как спасение, и утащил меня в темноту, где не было ни Алены, ни моих терзаний.
Проснулся я от крика петуха. Проклятая птица орала, как будто конец света наступил. Утро ворвалось в домик через открытое окно, солнечные лучи били прямо в глаза, и я понял, что лежу в той же позе, в какой заснул.
Только теперь рука Алены покоилась не на моей груди, а… ниже. Прямо там, где у меня с утра было, скажем так, весьма выразительное состояние. Каменный стояк, как в лучшие годы, и ее маленькая ладонь, лежащая прямо на нем.
Я чуть не взвыл.
Она спала, сладко посапывая, уткнувшись носом мне в плечо. Ее нога все еще была закинута на меня, а волосы разметались по подушке, как золотой водопад.
И я, взрослый, суровый майор спецназа, лежал и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Потому что, если она проснется и поймет, где лежит ее рука, я, скорее всего, сгорю со стыда. Или она завизжит и вызовет участкового.
Или и то, и другое.
Морозов, ты кретин. Это что, теперь всю жизнь так лежать? Как в заложниках у собственной физиологии?
Осторожно попытался сдвинуть ее руку, но она только сильнее прижалась ко мне и что-то пробормотала. Кажется, мое имя. Или мне показалось? Нет, точно показалось. Она же пьяная была, вряд ли вообще помнит, кто ее домой притащил.
Но от мысли, что она могла произнести мое имя, внутри что-то екнуло. Теплое, опасное, запрещенное.
Закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Надо вставать. Надо умыться, выпить кофе, собрать рюкзак и валить отсюда. Прямо сейчас. Пока эта девчонка окончательно не свела меня с ума.
Но вместо этого я лежал и смотрел на нее. На ее ресницы, на чуть приоткрытые губы, на россыпь веснушек на носу, которые я раньше не замечал. И думал, что, черт возьми, это самый странный отпуск в моей жизни.
И, возможно… самый лучший.
Потому что впервые за три года я чувствовал себя живым. И это пугало меня больше, чем любой вооруженный бандит.
Медленно открыла глаза, морщась от солнечного света, который нагло лез в комнату через открытое окно. Первые несколько секунд я просто пялилась в потолок, пытаясь понять, где я, черт возьми, нахожусь.
Это точно не моя комната у бабы Зины – потолок не тот, он не деревянный. И кровать другая – шире, жестче, пахнет не лавандой, а чем-то… мужским. Кожей, деревом, дымом. Резко села, и тут же мир закружился, как после третьей бутылки пива.
Ох, пиво. Точно, вчера было пиво. И костер. И…
Опустила взгляд и чуть не взвизгнула. На мне были только трусики и мятая футболка, которая задралась так, что еще немного – и будет видна грудь. Лихорадочно ощупала себя, проверяя, все ли на месте. Ну, не в прямом смысле, а… ладно, Алена, дыши.
Трусы на месте, футболка тоже, ничего не болит, кроме головы. Это уже плюс. Но где я, черт возьми?
Взгляд упал на стол у окна. Рюкзак – потрепанный, с армейскими нашивками, явно не мой. Рядом – часы, старомодные, с кожаным ремешком. И удочка в углу. Удочка?!
О, нет. Только не это.
Я в домике у Морозова. У майора, мать его, спецназа. У того самого Ванечки, который вчера… что он вчера сделал? Память возвращалась рваными кусками, как старый фильм на кассете, которую зажевало.
Костер. Музыка. Макс, который протягивал мне пиво. Танцы. А потом… какой-то пьяный урод, который лапал меня в кустах. И Морозов с поленом, как чертов рыцарь, только вместо коня у него дубина.
И он… он меня унес? Через плечо, как мешок? Я смутно припомнила, как колотила его по спине и орала что-то про похищение. А потом… потом ничего. Темнота. И вот я здесь, в его кровати, в трусах и футболке. Браво, Алена, ты снова вляпалась по уши.
Осторожно встала, придерживаясь за стену, потому что пол под ногами предательски качался. Голова гудела, во рту был вкус, как будто я лизала пепельницу. Надо найти этого майора и выяснить, что, черт возьми, произошло.
И почему я спала в его кровати? И где он сам?
Я огляделась – домик пустой, кровать смята только с одной стороны, где лежала я. Значит, он не спал рядом? Или спал? От этой мысли щеки вспыхнули, и я тут же себя одернула.
Алена, не начинай. Это Морозов, занудный майор, который читает устав МВД на ночь и, наверное, спит в обнимку с удочкой. Ничего такого не было. Наверное.
Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились странные звуки – то ли охи, то ли стоны. Я замерла, прислушиваясь. Это что, он там с кем-то? С Ларисой? После того, как вчера спас меня от пьяного придурка, пошел к своей амазонке с котлетами или она сама к нему явилась?
Сердце кольнуло, и я тут же разозлилась на себя. Какое мне дело? Пусть делает что хочет! Но ноги уже несли меня к двери, потому что любопытство – мой главный порок. Ну… один из главных.
Тихонько вышла на крыльцо, стараясь не скрипеть половицами, и замерла как вкопанная. Морозов стоял на последней ступеньке, полуголый, в одних боксерах, и обливался водой из ведра.
Солнце играло на его мокром торсе, мышцы перекатывались под кожей, как у какого-то античного бога, а капли воды стекали по груди и животу, оставляя блестящие дорожки. Я невольно залюбовалась.
Ну, серьезно, это же несправедливо – быть таким… таким.
Широкие плечи, татуировки, кубики пресса, шрамы, которые только добавляли ему брутальности. И эти ямочки на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. Правда, сейчас он не улыбался – лицо было сосредоточенным, почти суровым. Но, черт возьми, даже суровость ему шла.
Я сделала шаг вперед, не думая, и тут он обернулся. Наши взгляды встретились, и я увидела, как его глаза расширились от удивления. А потом, не успела я и рта открыть, он с каким-то звериным проворством схватил второе ведро и плеснул водой прямо на меня.
– А-а-а! – завизжала, когда ледяная вода хлынула на меня. – Ты что, с ума сошел?!
Футболка тут же прилипла к телу, обрисовывая все, что под ней. Соски моментально затвердели от холода, и я в ужасе скрестила руки на груди, пытаясь хоть как-то прикрыться.
Шок, ярость – все смешалось в одну взрывную смесь. Я стояла мокрая, как утопленница, и пялилась на Морозова, который смотрел на меня с таким выражением, будто сам не понимал, что только что сделал.
– Прости, Ален, – выдавил, ставя ведро на землю. – Рефлекс. Ты подкралась сзади.
– Рефлекс?! – взвизгнула я, дрожа от холода и злости. – Ты что, в спецназе учишься водой людей обливать?!
– А ты что, в Москве учишься подкрадываться к мужикам? – парировал он, и я заметила, как уголок его рта дернулся в усмешке.
Хотела ответить что-то едкое, но тут из-за соседнего дома раздался голос бабы Зины:
– Ванечка! Ты где там? Завтракать иди, я вареников сварила! И Аленку мою не видел? Эта змеюка опять пропала!
Замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Баба Зина! Если она меня увидит – мокрую, в трусах, в домике у Морозова, – я пропала. Она решит, что я тут… ну, сами понимаете. А я даже не знаю, что тут было! Или не было! Ох, черт.
Морозов среагировал мгновенно.
Он схватил меня за руку, втащил обратно в домик и прижал к двери, зажав мне рот своей огромной ладонью. Я попыталась возмутиться, но получилось только невнятное мычание.
Его тело было так близко, что я чувствовала каждый мускул, каждую каплю воды, стекающую с его груди. Он был мокрый, горячий, сильный, и от него пахло рекой, мылом и чем-то таким… мужским, что у меня закружилась голова.
И это было не похмелье.
– Тихо, – прошептал он мне на ухо, от горячего дыхания по коже побежали мурашки. – Если баба Зина тебя здесь увидит, нам обоим хана. Она подумает, что я тебя… ну, ты поняла.
Кивнула, хотя внутри все кипело. Его рука на моем рту была жесткой, но теплой, и я, сама не понимая почему, вдруг лизнула его ладонь. Просто так, на автомате, как будто хотела проверить, соленая ли его кожа.
Морозов дернулся, как от удара током, и посмотрел на меня так, будто я только что подожгла его домик. Глаза потемнели, в них было что-то… опасное и чертовски притягательное.
– Ты что творишь? – прошипел, но не убрал руку.
Хотела ответить, но тут он, не давая мне шанса, наклонился и поцеловал.
Прямо в губы.
Жестко, требовательно, так, что у меня перехватило дыхание. Его губы были горячими, влажными от воды, и я, вместо того чтобы оттолкнуть, вцепилась в его плечи, как утопающая в спасательный круг.
Мир вокруг исчез – были только его губы, его руки, которые скользнули мне на талию, его тело, прижимающее меня к двери. Я никогда, НИКОГДА не чувствовала ничего подобного.
Это было как пожар, как взрыв, как прыжок с парашютом без парашюта. Мое сердце колотилось так, что, кажется, его было слышно на другом конце деревни.
Но где-то в глубине души проснулась моя совесть. Или то, что от нее осталось. Алена, ты что делаешь? Это неправильно.
Это… черт, это так правильно, что я готова была провалиться сквозь землю, лишь бы этот поцелуй не заканчивался.
Медленно открыла глаза, морщась от солнечного света, который нагло лез в комнату через открытое окно. Первые несколько секунд я просто пялилась в потолок, пытаясь понять, где я, черт возьми, нахожусь.
Это точно не моя комната у бабы Зины – потолок не тот, он не деревянный. И кровать другая – шире, жестче, пахнет не лавандой, а чем-то… мужским. Кожей, деревом, дымом. Резко села, и тут же мир закружился, как после третьей бутылки пива.
Ох, пиво. Точно, вчера было пиво. И костер. И…
Опустила взгляд и чуть не взвизгнула. На мне были только трусики и мятая футболка, которая задралась так, что еще немного – и будет видна грудь. Лихорадочно ощупала себя, проверяя, все ли на месте. Ну, не в прямом смысле, а… ладно, Алена, дыши.
Трусы на месте, футболка тоже, ничего не болит, кроме головы. Это уже плюс. Но где я, черт возьми?
Взгляд упал на стол у окна. Рюкзак – потрепанный, с армейскими нашивками, явно не мой. Рядом – часы, старомодные, с кожаным ремешком. И удочка в углу. Удочка?!
О, нет. Только не это.
Я в домике у Морозова. У майора, мать его, спецназа. У того самого Ванечки, который вчера… что он вчера сделал? Память возвращалась рваными кусками, как старый фильм на кассете, которую зажевало.
Костер. Музыка. Макс, который протягивал мне пиво. Танцы. А потом… какой-то пьяный урод, который лапал меня в кустах. И Морозов с поленом, как чертов рыцарь, только вместо коня у него дубина.
И он… он меня унес? Через плечо, как мешок? Я смутно припомнила, как колотила его по спине и орала что-то про похищение. А потом… потом ничего. Темнота. И вот я здесь, в его кровати, в трусах и футболке. Браво, Алена, ты снова вляпалась по уши.
Осторожно встала, придерживаясь за стену, потому что пол под ногами предательски качался. Голова гудела, во рту был вкус, как будто я лизала пепельницу. Надо найти этого майора и выяснить, что, черт возьми, произошло.
И почему я спала в его кровати? И где он сам?
Я огляделась – домик пустой, кровать смята только с одной стороны, где лежала я. Значит, он не спал рядом? Или спал? От этой мысли щеки вспыхнули, и я тут же себя одернула.
Алена, не начинай. Это Морозов, занудный майор, который читает устав МВД на ночь и, наверное, спит в обнимку с удочкой. Ничего такого не было. Наверное.
Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились странные звуки – то ли охи, то ли стоны. Я замерла, прислушиваясь. Это что, он там с кем-то? С Ларисой? После того, как вчера спас меня от пьяного придурка, пошел к своей амазонке с котлетами или она сама к нему явилась?
Сердце кольнуло, и я тут же разозлилась на себя. Какое мне дело? Пусть делает что хочет! Но ноги уже несли меня к двери, потому что любопытство – мой главный порок. Ну… один из главных.
Тихонько вышла на крыльцо, стараясь не скрипеть половицами, и замерла как вкопанная. Морозов стоял на последней ступеньке, полуголый, в одних боксерах, и обливался водой из ведра.
Солнце играло на его мокром торсе, мышцы перекатывались под кожей, как у какого-то античного бога, а капли воды стекали по груди и животу, оставляя блестящие дорожки. Я невольно залюбовалась.
Ну, серьезно, это же несправедливо – быть таким… таким.
Широкие плечи, татуировки, кубики пресса, шрамы, которые только добавляли ему брутальности. И эти ямочки на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. Правда, сейчас он не улыбался – лицо было сосредоточенным, почти суровым. Но, черт возьми, даже суровость ему шла.
Я сделала шаг вперед, не думая, и тут он обернулся. Наши взгляды встретились, и я увидела, как его глаза расширились от удивления. А потом, не успела я и рта открыть, он с каким-то звериным проворством схватил второе ведро и плеснул водой прямо на меня.
– А-а-а! – завизжала, когда ледяная вода хлынула на меня. – Ты что, с ума сошел?!
Футболка тут же прилипла к телу, обрисовывая все, что под ней. Соски моментально затвердели от холода, и я в ужасе скрестила руки на груди, пытаясь хоть как-то прикрыться.
Шок, ярость – все смешалось в одну взрывную смесь. Я стояла мокрая, как утопленница, и пялилась на Морозова, который смотрел на меня с таким выражением, будто сам не понимал, что только что сделал.
– Прости, Ален, – выдавил, ставя ведро на землю. – Рефлекс. Ты подкралась сзади.
– Рефлекс?! – взвизгнула я, дрожа от холода и злости. – Ты что, в спецназе учишься водой людей обливать?!
– А ты что, в Москве учишься подкрадываться к мужикам? – парировал он, и я заметила, как уголок его рта дернулся в усмешке.
Хотела ответить что-то едкое, но тут из-за соседнего дома раздался голос бабы Зины:
– Ванечка! Ты где там? Завтракать иди, я вареников сварила! И Аленку мою не видел? Эта змеюка опять пропала!
Замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Баба Зина! Если она меня увидит – мокрую, в трусах, в домике у Морозова, – я пропала. Она решит, что я тут… ну, сами понимаете. А я даже не знаю, что тут было! Или не было! Ох, черт.
Морозов среагировал мгновенно.
Он схватил меня за руку, втащил обратно в домик и прижал к двери, зажав мне рот своей огромной ладонью. Я попыталась возмутиться, но получилось только невнятное мычание.
Его тело было так близко, что я чувствовала каждый мускул, каждую каплю воды, стекающую с его груди. Он был мокрый, горячий, сильный, и от него пахло рекой, мылом и чем-то таким… мужским, что у меня закружилась голова.
И это было не похмелье.
– Тихо, – прошептал он мне на ухо, от горячего дыхания по коже побежали мурашки. – Если баба Зина тебя здесь увидит, нам обоим хана. Она подумает, что я тебя… ну, ты поняла.
Кивнула, хотя внутри все кипело. Его рука на моем рту была жесткой, но теплой, и я, сама не понимая почему, вдруг лизнула его ладонь. Просто так, на автомате, как будто хотела проверить, соленая ли его кожа.
Морозов дернулся, как от удара током, и посмотрел на меня так, будто я только что подожгла его домик. Глаза потемнели, в них было что-то… опасное и чертовски притягательное.
– Ты что творишь? – прошипел, но не убрал руку.
Хотела ответить, но тут он, не давая мне шанса, наклонился и поцеловал.
Прямо в губы.
Жестко, требовательно, так, что у меня перехватило дыхание. Его губы были горячими, влажными от воды, и я, вместо того чтобы оттолкнуть, вцепилась в его плечи, как утопающая в спасательный круг.
Мир вокруг исчез – были только его губы, его руки, которые скользнули мне на талию, его тело, прижимающее меня к двери. Я никогда, НИКОГДА не чувствовала ничего подобного.
Это было как пожар, как взрыв, как прыжок с парашютом без парашюта. Мое сердце колотилось так, что, кажется, его было слышно на другом конце деревни.
Но где-то в глубине души проснулась моя совесть. Или то, что от нее осталось. Алена, ты что делаешь? Это неправильно.
Это… черт, это так правильно, что я готова была провалиться сквозь землю, лишь бы этот поцелуй не заканчивался.
Медленно открыла глаза, морщась от солнечного света, который нагло лез в комнату через открытое окно. Первые несколько секунд я просто пялилась в потолок, пытаясь понять, где я, черт возьми, нахожусь.
Это точно не моя комната у бабы Зины – потолок не тот, он не деревянный. И кровать другая – шире, жестче, пахнет не лавандой, а чем-то… мужским. Кожей, деревом, дымом. Резко села, и тут же мир закружился, как после третьей бутылки пива.
Ох, пиво. Точно, вчера было пиво. И костер. И…
Опустила взгляд и чуть не взвизгнула. На мне были только трусики и мятая футболка, которая задралась так, что еще немного – и будет видна грудь. Лихорадочно ощупала себя, проверяя, все ли на месте. Ну, не в прямом смысле, а… ладно, Алена, дыши.
Трусы на месте, футболка тоже, ничего не болит, кроме головы. Это уже плюс. Но где я, черт возьми?
Взгляд упал на стол у окна. Рюкзак – потрепанный, с армейскими нашивками, явно не мой. Рядом – часы, старомодные, с кожаным ремешком. И удочка в углу. Удочка?!
О, нет. Только не это.
Я в домике у Морозова. У майора, мать его, спецназа. У того самого Ванечки, который вчера… что он вчера сделал? Память возвращалась рваными кусками, как старый фильм на кассете, которую зажевало.
Костер. Музыка. Макс, который протягивал мне пиво. Танцы. А потом… какой-то пьяный урод, который лапал меня в кустах. И Морозов с поленом, как чертов рыцарь, только вместо коня у него дубина.
И он… он меня унес? Через плечо, как мешок? Я смутно припомнила, как колотила его по спине и орала что-то про похищение. А потом… потом ничего. Темнота. И вот я здесь, в его кровати, в трусах и футболке. Браво, Алена, ты снова вляпалась по уши.
Осторожно встала, придерживаясь за стену, потому что пол под ногами предательски качался. Голова гудела, во рту был вкус, как будто я лизала пепельницу. Надо найти этого майора и выяснить, что, черт возьми, произошло.
И почему я спала в его кровати? И где он сам?
Я огляделась – домик пустой, кровать смята только с одной стороны, где лежала я. Значит, он не спал рядом? Или спал? От этой мысли щеки вспыхнули, и я тут же себя одернула.
Алена, не начинай. Это Морозов, занудный майор, который читает устав МВД на ночь и, наверное, спит в обнимку с удочкой. Ничего такого не было. Наверное.
Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились странные звуки – то ли охи, то ли стоны. Я замерла, прислушиваясь. Это что, он там с кем-то? С Ларисой? После того, как вчера спас меня от пьяного придурка, пошел к своей амазонке с котлетами или она сама к нему явилась?
Сердце кольнуло, и я тут же разозлилась на себя. Какое мне дело? Пусть делает что хочет! Но ноги уже несли меня к двери, потому что любопытство – мой главный порок. Ну… один из главных.
Тихонько вышла на крыльцо, стараясь не скрипеть половицами, и замерла как вкопанная. Морозов стоял на последней ступеньке, полуголый, в одних боксерах, и обливался водой из ведра.
Солнце играло на его мокром торсе, мышцы перекатывались под кожей, как у какого-то античного бога, а капли воды стекали по груди и животу, оставляя блестящие дорожки. Я невольно залюбовалась.
Ну, серьезно, это же несправедливо – быть таким… таким.
Широкие плечи, татуировки, кубики пресса, шрамы, которые только добавляли ему брутальности. И эти ямочки на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. Правда, сейчас он не улыбался – лицо было сосредоточенным, почти суровым. Но, черт возьми, даже суровость ему шла.
Я сделала шаг вперед, не думая, и тут он обернулся. Наши взгляды встретились, и я увидела, как его глаза расширились от удивления. А потом, не успела я и рта открыть, он с каким-то звериным проворством схватил второе ведро и плеснул водой прямо на меня.
– А-а-а! – завизжала, когда ледяная вода хлынула на меня. – Ты что, с ума сошел?!
Футболка тут же прилипла к телу, обрисовывая все, что под ней. Соски моментально затвердели от холода, и я в ужасе скрестила руки на груди, пытаясь хоть как-то прикрыться.
Шок, ярость – все смешалось в одну взрывную смесь. Я стояла мокрая, как утопленница, и пялилась на Морозова, который смотрел на меня с таким выражением, будто сам не понимал, что только что сделал.
– Прости, Ален, – выдавил, ставя ведро на землю. – Рефлекс. Ты подкралась сзади.
– Рефлекс?! – взвизгнула я, дрожа от холода и злости. – Ты что, в спецназе учишься водой людей обливать?!
– А ты что, в Москве учишься подкрадываться к мужикам? – парировал он, и я заметила, как уголок его рта дернулся в усмешке.
Хотела ответить что-то едкое, но тут из-за соседнего дома раздался голос бабы Зины:
– Ванечка! Ты где там? Завтракать иди, я вареников сварила! И Аленку мою не видел? Эта змеюка опять пропала!
Замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Баба Зина! Если она меня увидит – мокрую, в трусах, в домике у Морозова, – я пропала. Она решит, что я тут… ну, сами понимаете. А я даже не знаю, что тут было! Или не было! Ох, черт.
Морозов среагировал мгновенно.
Он схватил меня за руку, втащил обратно в домик и прижал к двери, зажав мне рот своей огромной ладонью. Я попыталась возмутиться, но получилось только невнятное мычание.
Его тело было так близко, что я чувствовала каждый мускул, каждую каплю воды, стекающую с его груди. Он был мокрый, горячий, сильный, и от него пахло рекой, мылом и чем-то таким… мужским, что у меня закружилась голова.
И это было не похмелье.
– Тихо, – прошептал он мне на ухо, от горячего дыхания по коже побежали мурашки. – Если баба Зина тебя здесь увидит, нам обоим хана. Она подумает, что я тебя… ну, ты поняла.
Кивнула, хотя внутри все кипело. Его рука на моем рту была жесткой, но теплой, и я, сама не понимая почему, вдруг лизнула его ладонь. Просто так, на автомате, как будто хотела проверить, соленая ли его кожа.
Морозов дернулся, как от удара током, и посмотрел на меня так, будто я только что подожгла его домик. Глаза потемнели, в них было что-то… опасное и чертовски притягательное.
– Ты что творишь? – прошипел, но не убрал руку.
Хотела ответить, но тут он, не давая мне шанса, наклонился и поцеловал.
Прямо в губы.
Жестко, требовательно, так, что у меня перехватило дыхание. Его губы были горячими, влажными от воды, и я, вместо того чтобы оттолкнуть, вцепилась в его плечи, как утопающая в спасательный круг.
Мир вокруг исчез – были только его губы, его руки, которые скользнули мне на талию, его тело, прижимающее меня к двери. Я никогда, НИКОГДА не чувствовала ничего подобного.
Это было как пожар, как взрыв, как прыжок с парашютом без парашюта. Мое сердце колотилось так, что, кажется, его было слышно на другом конце деревни.
Но где-то в глубине души проснулась моя совесть. Или то, что от нее осталось. Алена, ты что делаешь? Это неправильно.
Это… черт, это так правильно, что я готова была провалиться сквозь землю, лишь бы этот поцелуй не заканчивался.
Сидел за столом у бабы Зины, уплетая вареники с творогом, и старался не смотреть на Алену. Это было чертовски сложно.
Она сидела напротив в своем легком льняном сарафане, который, кажется, был создан специально, чтобы выводить меня из себя. Лямка сползла с плеча, обнажая гладкую кожу, и я заметил, как через тонкую ткань проступает сосок.
Венка на ее шее пульсировала, будто дразнила меня, а когда она облизнула губы, испачканные сметаной, я чуть не подавился вареником.
Черт возьми, Морозов, держи себя в руках. Ты взрослый мужик, майор спецназа, а не прыщавый юнец, который теряет голову от каждого женского плеча.
Но, боже, как же она это делает! Как будто нарочно. Этот взгляд – дерзкий, прямой, с искорками вызова в голубых глазах. Она смотрела на меня в упор, пока баба Зина отчитывала ее за ночные похождения, а я чувствовал, как под столом мои пальцы сжимаются в кулаки, чтобы не протянуть руку и не поправить эту чертову лямку.
Или не сорвать ее к чертям.
– Аленка, ты хоть понимаешь, что могло случиться? – не унималась баба Зина, орудуя половником, как дирижер палочкой. – Шастаешь ночью неизвестно где, с какими-то байкерами! Это тебе не Москва, тут леса, реки, медведи, в конце концов! А люди? Люди всякие бывают! Вот, помню, у нас в семидесятом году девчонка одна, Галька, из соседней деревни, тоже по ночам гуляла, с трактористами якшалась. И что ты думаешь? Забеременела, а потом ее этот хахаль бросил, и осталась она одна с ребенком! А другой случай был, в восемьдесят третьем, Светка с фермы…
Я слушал вполуха, потому что все мое внимание было приковано к Алене. Она не спорила, не огрызалась, что было само по себе странно. Просто сидела, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня. Прямо в глаза, как будто видела меня насквозь. Будто знала, что я до сих пор прокручиваю в голове тот момент в моем домике. Тот поцелуй.
Господи, этот поцелуй. Я до сих пор чувствовал вкус ее губ – сладкий, с легкой горчинкой пива, которое она хлестала у костра. Ее горячее дыхание, ее пальцы, вцепившиеся в мои плечи, ее тело, прижатое к двери…
Я тогда чуть не потерял голову. И, черт возьми, как бы я ни пытался себя обманывать, я хотел это повторить. Прямо сейчас. Сорвать с нее этот сарафан, прижать к стене, зарыться пальцами в ее волосы и…
– Ванечка, ты чего вареник не доел? – голос бабы Зины выдернул меня из опасных мыслей.
Кашлянул, осознав, что действительно замер с вилкой в руке, а вареник, который я пытался проглотить, застрял где-то в горле. Алена, зараза, в этот момент облизала пальцы, испачканные сметаной, и я чуть не поперхнулся.
Она делала это медленно, демонстративно, глядя мне прямо в глаза. Маленькая ведьма. Она точно знала, что творит.
– Да я… задумался, – пробормотал, откашлявшись и запихивая вареник в рот, чтобы хоть чем-то занять себя.
– Задумался он! – баба Зина покачала головой. – А ты, Аленка, слушай внимательно, что я тебе говорю! У нас тут не шутки, тут жизнь суровая! Вот у тебя в Москве за тобой охранник ходил, а ты и его довела, что отец твой его уволил!
Я замер. Охранник? Какой еще охранник? Впервые слышу.
Алена тоже напряглась, но тут же опустила взгляд, делая вид, что сосредоточенно размазывает сметану по тарелке. Но я заметил, как ее щеки слегка порозовели. Что-то тут нечисто.
– Какой охранник? – спросил, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри уже закипала какая-то идиотская, необъяснимая ревность. – Расскажите, баб Зин.
Баба Зина охотно повернулась ко мне, явно довольная, что я проявил интерес к ее рассказу.
– Да был у них охранник, – начала она, присаживаясь за стол и подливая мне чаю. – Молодой парень, лет двадцати семи, кажется. Андрей звали. Здоровый такой, как ты, Ванечка, только, может, чуть поменьше. Из бывших военных, серьезный, ответственный. Аленкин отец его нанял, чтобы за ней присматривал, когда они с матерью по заграницам мотались. Ну, знаешь, богатая семья, мало ли что может случиться – похищение там, выкуп… Вот и приставили к ней Андрея. А эта, – баба Зина ткнула пальцем в сторону Алены, – его так достала своими выходками, что он в итоге не выдержал! То сбежит от него на вечеринку, то напьется с подружками, то машину угоняла… Короче, довела парня. А отец ее, когда узнал, что Андрей ее упустил в очередной раз – на той самой вечеринке с пеной в бассейне, – разозлился и уволил его. Сказал, что раз не справляется, то и не нужен!
Я слушал, и внутри меня нарастало какое-то странное чувство. Этот Андрей… бывший военный, молодой, здоровый. Ходил за Аленой, как тень, смотрел на нее, защищал. И, черт возьми, я представил, как он, может быть, тоже ловил ее дерзкие взгляды, тоже видел ее в этих коротких платьях, тоже…
Стоп, Морозов. Ты что, серьезно? Ревнуешь к какому-то охраннику, которого даже в глаза не видел? Да ты совсем с катушек слетел.
Алена, словно почувствовав мое настроение, подняла глаза и снова уставилась на меня. Теперь в ее взгляде было что-то новое – не просто вызов, а какая-то хитринка. Она откинулась на спинку стула, отчего лямка сарафана сползла еще ниже, и я, как последний идиот, не мог отвести взгляд.
Она знала, что делает. Знала, что я сейчас представляю, как придушу этого Андрея где-нибудь в темном переулке. И, черт возьми, она наслаждалась этим.
– И что, этот Андрей так просто и ушел? – спросил, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, но вышло хрипло, как будто я только что пробежал марафон.
– Да, но парень хороший был, – вздохнула баба Зина. – Аленка, ты ведь с ним потом не виделась?
– Нет, – коротко ответила Алена, не отводя от меня взгляда. – А зачем? Он мне никто.
Но что-то в ее тоне, в этом небрежном «никто» заставило меня напрячься еще сильнее. Никто, значит? А почему тогда у меня такое чувство, что она что-то недоговаривает? И почему я, черт возьми, вообще об этом думаю? Какое мне дело до ее охранников, бывших, настоящих или будущих?
– А что он… – начал я, но тут за окном раздался громкий крик:
– Зинаида! Зинаида, ты дома? Беда у нас!
Баба Зина вскочила как ужаленная, чуть не опрокинув чайник.
– Это Лариска! – воскликнула она, бросаясь к двери. – Что там опять стряслось? Ванечка, Аленка, вы ешьте, я сейчас!
И с половником в руке женщина выскочила на улицу, оставив нас одних.
Тишина повисла, как перед грозой. Я смотрел на Алену, она – на меня. Ее пальцы играли с вилкой, медленно обводя край тарелки, и я, к своему ужасу, понял, что не могу отвести взгляд. Она наклонилась чуть ближе, и я увидел, как ее губы изгибаются в едва заметной улыбке.
Провоцирует. Откровенно провоцирует.
– Что? – наконец сказала она, прищурившись. – Что ты так смотришь? Ревнуешь к Андрею?
Я чуть не поперхнулся чаем. Вот же маленькая язва! Прямо в яблочко.
– С чего бы мне ревновать? – буркнул я, стараясь выглядеть равнодушным, но, судя по ее ухмылке, получалось так себе. – Просто любопытно. Какой он был, этот твой… охранник?
– А что тебе до него? – она откинулась на стуле, и лямка сарафана, как назло, сползла еще ниже. Теперь я видел край ее ключицы, и это, черт возьми, было слишком. – Он был… нормальный. Высокий, сильный, молчаливый. Похож на тебя, только… – она сделала паузу, облизнув губы, – моложе.
– Моложе? – не выдержал и фыркнул. – Мне тридцать четыре, принцесса, я не дед.
– А выглядишь как дед, когда начинаешь меня воспитывать, – парировала, глаза сверкнули. – Или когда бегаешь за мной с поленом, как пещерный человек.
– Алена, – начал я, стараясь держать себя в руках, – что там было с этим Андреем? Ты с ним… ну… – я запнулся, не зная, как сформулировать, чтобы не казаться полным идиотом.
– Что? – она вскинула брови, явно наслаждаясь моим замешательством. – Спала с ним, что ли? Хочешь знать?
– Не хочу, – соврал, хотя внутри все кипело. – Просто… ты же сама понимаешь, что довела парня до увольнения. Может, он был не таким уж плохим?
– Может, и неплохим, – она пожала плечами, и эта чертова лямка снова соскользнула. – Но он был скучный. Все время молчал, смотрел на меня, как на ребенка, и таскался следом, как тень. А я… я люблю, когда человек живой. Когда в нем есть… – она замялась, подбирая слово, – огонь.
Я замер. Огонь? Это она сейчас про что? Про меня? Про тот поцелуй? Или я просто себе нафантазировал, и она просто издевается, как обычно?
– Огонь, значит? – переспросил, чувствуя, как горло пересыхает. – И где ты этот огонь находишь? У костра с пьяными мопедистами?
– Иногда, – она улыбнулась, и в этой улыбке было столько яда и соблазна, что я чуть не застонал. – А иногда… в других местах.
Девушка наклонилась ближе, и я почувствовал легкий аромат ее духов – что-то цветочное, с ноткой ванили. Ее пальцы снова обмакнулись в сметану, и она, не отводя взгляда, медленно облизала их, глядя мне прямо в глаза.
– Прекрати, – выдавил, чувствуя, как под столом мои колени начинают дрожать.
Черт, Морозов, ты же спецназ, ты под пулями не дрожал, а тут какая-то девчонка тебя в угол загоняет!
– Что прекратить? – невинно спросила она, но ее глаза смеялись. – Сметану есть? Или… что-то другое?
– Алена, – стиснул зубы, – ты играешь с огнем.
– А я думала, ты любишь огонь.
И в этот момент я понял, что проигрываю. Проигрываю этой девчонке, которая моложе меня на пятнадцать лет, но умудряется держать меня за горло.
Хотел сказать что-то резкое, поставить ее на место, но вместо этого в голове крутился только тот поцелуй. Ее губы, ее тепло, ее дыхание… Черт, я хотел ее поцеловать снова. Прямо здесь, на этой чертовой кухне, среди вареников и бабы Зининого чая. И плевать на все – на ее возраст, на ее отца, на то, что я взрослый мужик, который должен быть умнее.
Но тут я вспомнил про Андрея. И про то, как она небрежно сказала «никто». И про то, как я, черт возьми, не могу перестать думать о том, что она могла с ним… ну, сами понимаете.
И это меня взбесило. Не просто разозлило, а взбесило так, что я почувствовал, как кровь стучит в висках.
– Так что там с Андреем? Ты с ним просто шутила или что-то большее было?
– А тебе зачем знать? – прищурилась, явно наслаждаясь моей реакцией. – Ревнуешь, майор?
– Не называй меня майором, – огрызнулся я. – И не виляй. Отвечай!
– А то что? – наклонилась еще ближе, и я почувствовал, как ее колено под столом слегка коснулось моего. – Арестуешь? Наденешь наручники?
Я чуть не зарычал. Она это специально. Она точно это специально. Эта маленькая ведьма знает, как довести меня до белого каления.
– Алена, – начал, но договорить не успел. Потому что в этот момент я понял, что больше не могу. Не могу сидеть тут, смотреть на нее, слушать ее подколы и не сорваться. Не могу думать о том, что какой-то Андрей, или Макс, или еще кто-то мог к ней прикасаться. Не могу, и все.
Я вскочил, чуть не опрокинув стул.
– Знаешь что? – рявкнул. – Делай что хочешь. Хочешь с мопедистами тусоваться – тусуйся. Хочешь охранников доводить – доводи. Мне плевать.
– Правда? – Алена вскинула брови, но в ее голосе было что-то, похожее на разочарование. – А мне казалось, тебе не плевать.
Не ответил. Просто схватил свои кроссовки у порога и босиком вылетел из дома, хлопнув дверью так, что стекла задребезжали. Сердце колотилось, как после штурма, а в голове было одно – бежать. Бежать к реке, к своей удочке, к тишине, где нет этой девчонки, которая переворачивает мою жизнь с ног на голову.
Пока шел к реке, пытался себя успокоить.
Дыши, Морозов. Ты взрослый мужик. Ты прошел горячие точки, черт знает сколько операций. А тут какая-то девчонка тебя доводит до того, что ты готов переломить хребет любому, кто ее тронет.
Но, черт возьми, она права. Мне не плевать. И это, похоже, моя самая большая проблема.
Бросил кроссовки в траву, плюхнулся рядом и уставился на воду. Черт, удочки забыл, может, рыба помогла бы мне отвлечься хотя бы на пару часов. Потому что, если я вернусь к бабе Зине и увижу Алену с этой ее лямкой и этими ее глазами, я за себя не ручаюсь.
И, черт возьми, я все еще чувствую вкус ее губ.
Сидел за столом у бабы Зины, уплетая вареники с творогом, и старался не смотреть на Алену. Это было чертовски сложно.
Она сидела напротив в своем легком льняном сарафане, который, кажется, был создан специально, чтобы выводить меня из себя. Лямка сползла с плеча, обнажая гладкую кожу, и я заметил, как через тонкую ткань проступает сосок.
Венка на ее шее пульсировала, будто дразнила меня, а когда она облизнула губы, испачканные сметаной, я чуть не подавился вареником.
Черт возьми, Морозов, держи себя в руках. Ты взрослый мужик, майор спецназа, а не прыщавый юнец, который теряет голову от каждого женского плеча.
Но, боже, как же она это делает! Как будто нарочно. Этот взгляд – дерзкий, прямой, с искорками вызова в голубых глазах. Она смотрела на меня в упор, пока баба Зина отчитывала ее за ночные похождения, а я чувствовал, как под столом мои пальцы сжимаются в кулаки, чтобы не протянуть руку и не поправить эту чертову лямку.
Или не сорвать ее к чертям.
– Аленка, ты хоть понимаешь, что могло случиться? – не унималась баба Зина, орудуя половником, как дирижер палочкой. – Шастаешь ночью неизвестно где, с какими-то байкерами! Это тебе не Москва, тут леса, реки, медведи, в конце концов! А люди? Люди всякие бывают! Вот, помню, у нас в семидесятом году девчонка одна, Галька, из соседней деревни, тоже по ночам гуляла, с трактористами якшалась. И что ты думаешь? Забеременела, а потом ее этот хахаль бросил, и осталась она одна с ребенком! А другой случай был, в восемьдесят третьем, Светка с фермы…
Я слушал вполуха, потому что все мое внимание было приковано к Алене. Она не спорила, не огрызалась, что было само по себе странно. Просто сидела, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня. Прямо в глаза, как будто видела меня насквозь. Будто знала, что я до сих пор прокручиваю в голове тот момент в моем домике. Тот поцелуй.
Господи, этот поцелуй. Я до сих пор чувствовал вкус ее губ – сладкий, с легкой горчинкой пива, которое она хлестала у костра. Ее горячее дыхание, ее пальцы, вцепившиеся в мои плечи, ее тело, прижатое к двери…
Я тогда чуть не потерял голову. И, черт возьми, как бы я ни пытался себя обманывать, я хотел это повторить. Прямо сейчас. Сорвать с нее этот сарафан, прижать к стене, зарыться пальцами в ее волосы и…
– Ванечка, ты чего вареник не доел? – голос бабы Зины выдернул меня из опасных мыслей.
Кашлянул, осознав, что действительно замер с вилкой в руке, а вареник, который я пытался проглотить, застрял где-то в горле. Алена, зараза, в этот момент облизала пальцы, испачканные сметаной, и я чуть не поперхнулся.
Она делала это медленно, демонстративно, глядя мне прямо в глаза. Маленькая ведьма. Она точно знала, что творит.
– Да я… задумался, – пробормотал, откашлявшись и запихивая вареник в рот, чтобы хоть чем-то занять себя.
– Задумался он! – баба Зина покачала головой. – А ты, Аленка, слушай внимательно, что я тебе говорю! У нас тут не шутки, тут жизнь суровая! Вот у тебя в Москве за тобой охранник ходил, а ты и его довела, что отец твой его уволил!
Я замер. Охранник? Какой еще охранник? Впервые слышу.
Алена тоже напряглась, но тут же опустила взгляд, делая вид, что сосредоточенно размазывает сметану по тарелке. Но я заметил, как ее щеки слегка порозовели. Что-то тут нечисто.
– Какой охранник? – спросил, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри уже закипала какая-то идиотская, необъяснимая ревность. – Расскажите, баб Зин.
Баба Зина охотно повернулась ко мне, явно довольная, что я проявил интерес к ее рассказу.
– Да был у них охранник, – начала она, присаживаясь за стол и подливая мне чаю. – Молодой парень, лет двадцати семи, кажется. Андрей звали. Здоровый такой, как ты, Ванечка, только, может, чуть поменьше. Из бывших военных, серьезный, ответственный. Аленкин отец его нанял, чтобы за ней присматривал, когда они с матерью по заграницам мотались. Ну, знаешь, богатая семья, мало ли что может случиться – похищение там, выкуп… Вот и приставили к ней Андрея. А эта, – баба Зина ткнула пальцем в сторону Алены, – его так достала своими выходками, что он в итоге не выдержал! То сбежит от него на вечеринку, то напьется с подружками, то машину угоняла… Короче, довела парня. А отец ее, когда узнал, что Андрей ее упустил в очередной раз – на той самой вечеринке с пеной в бассейне, – разозлился и уволил его. Сказал, что раз не справляется, то и не нужен!
Я слушал, и внутри меня нарастало какое-то странное чувство. Этот Андрей… бывший военный, молодой, здоровый. Ходил за Аленой, как тень, смотрел на нее, защищал. И, черт возьми, я представил, как он, может быть, тоже ловил ее дерзкие взгляды, тоже видел ее в этих коротких платьях, тоже…
Стоп, Морозов. Ты что, серьезно? Ревнуешь к какому-то охраннику, которого даже в глаза не видел? Да ты совсем с катушек слетел.
Алена, словно почувствовав мое настроение, подняла глаза и снова уставилась на меня. Теперь в ее взгляде было что-то новое – не просто вызов, а какая-то хитринка. Она откинулась на спинку стула, отчего лямка сарафана сползла еще ниже, и я, как последний идиот, не мог отвести взгляд.
Она знала, что делает. Знала, что я сейчас представляю, как придушу этого Андрея где-нибудь в темном переулке. И, черт возьми, она наслаждалась этим.
– И что, этот Андрей так просто и ушел? – спросил, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, но вышло хрипло, как будто я только что пробежал марафон.
– Да, но парень хороший был, – вздохнула баба Зина. – Аленка, ты ведь с ним потом не виделась?
– Нет, – коротко ответила Алена, не отводя от меня взгляда. – А зачем? Он мне никто.
Но что-то в ее тоне, в этом небрежном «никто» заставило меня напрячься еще сильнее. Никто, значит? А почему тогда у меня такое чувство, что она что-то недоговаривает? И почему я, черт возьми, вообще об этом думаю? Какое мне дело до ее охранников, бывших, настоящих или будущих?
– А что он… – начал я, но тут за окном раздался громкий крик:
– Зинаида! Зинаида, ты дома? Беда у нас!
Баба Зина вскочила как ужаленная, чуть не опрокинув чайник.
– Это Лариска! – воскликнула она, бросаясь к двери. – Что там опять стряслось? Ванечка, Аленка, вы ешьте, я сейчас!
И с половником в руке женщина выскочила на улицу, оставив нас одних.
Тишина повисла, как перед грозой. Я смотрел на Алену, она – на меня. Ее пальцы играли с вилкой, медленно обводя край тарелки, и я, к своему ужасу, понял, что не могу отвести взгляд. Она наклонилась чуть ближе, и я увидел, как ее губы изгибаются в едва заметной улыбке.
Провоцирует. Откровенно провоцирует.
– Что? – наконец сказала она, прищурившись. – Что ты так смотришь? Ревнуешь к Андрею?
Я чуть не поперхнулся чаем. Вот же маленькая язва! Прямо в яблочко.
– С чего бы мне ревновать? – буркнул я, стараясь выглядеть равнодушным, но, судя по ее ухмылке, получалось так себе. – Просто любопытно. Какой он был, этот твой… охранник?
– А что тебе до него? – она откинулась на стуле, и лямка сарафана, как назло, сползла еще ниже. Теперь я видел край ее ключицы, и это, черт возьми, было слишком. – Он был… нормальный. Высокий, сильный, молчаливый. Похож на тебя, только… – она сделала паузу, облизнув губы, – моложе.
– Моложе? – не выдержал и фыркнул. – Мне тридцать четыре, принцесса, я не дед.
– А выглядишь как дед, когда начинаешь меня воспитывать, – парировала, глаза сверкнули. – Или когда бегаешь за мной с поленом, как пещерный человек.
– Алена, – начал я, стараясь держать себя в руках, – что там было с этим Андреем? Ты с ним… ну… – я запнулся, не зная, как сформулировать, чтобы не казаться полным идиотом.
– Что? – она вскинула брови, явно наслаждаясь моим замешательством. – Спала с ним, что ли? Хочешь знать?
– Не хочу, – соврал, хотя внутри все кипело. – Просто… ты же сама понимаешь, что довела парня до увольнения. Может, он был не таким уж плохим?
– Может, и неплохим, – она пожала плечами, и эта чертова лямка снова соскользнула. – Но он был скучный. Все время молчал, смотрел на меня, как на ребенка, и таскался следом, как тень. А я… я люблю, когда человек живой. Когда в нем есть… – она замялась, подбирая слово, – огонь.
Я замер. Огонь? Это она сейчас про что? Про меня? Про тот поцелуй? Или я просто себе нафантазировал, и она просто издевается, как обычно?
– Огонь, значит? – переспросил, чувствуя, как горло пересыхает. – И где ты этот огонь находишь? У костра с пьяными мопедистами?
– Иногда, – она улыбнулась, и в этой улыбке было столько яда и соблазна, что я чуть не застонал. – А иногда… в других местах.
Девушка наклонилась ближе, и я почувствовал легкий аромат ее духов – что-то цветочное, с ноткой ванили. Ее пальцы снова обмакнулись в сметану, и она, не отводя взгляда, медленно облизала их, глядя мне прямо в глаза.
– Прекрати, – выдавил, чувствуя, как под столом мои колени начинают дрожать.
Черт, Морозов, ты же спецназ, ты под пулями не дрожал, а тут какая-то девчонка тебя в угол загоняет!
– Что прекратить? – невинно спросила она, но ее глаза смеялись. – Сметану есть? Или… что-то другое?
– Алена, – стиснул зубы, – ты играешь с огнем.
– А я думала, ты любишь огонь.
И в этот момент я понял, что проигрываю. Проигрываю этой девчонке, которая моложе меня на пятнадцать лет, но умудряется держать меня за горло.
Хотел сказать что-то резкое, поставить ее на место, но вместо этого в голове крутился только тот поцелуй. Ее губы, ее тепло, ее дыхание… Черт, я хотел ее поцеловать снова. Прямо здесь, на этой чертовой кухне, среди вареников и бабы Зининого чая. И плевать на все – на ее возраст, на ее отца, на то, что я взрослый мужик, который должен быть умнее.
Но тут я вспомнил про Андрея. И про то, как она небрежно сказала «никто». И про то, как я, черт возьми, не могу перестать думать о том, что она могла с ним… ну, сами понимаете.
И это меня взбесило. Не просто разозлило, а взбесило так, что я почувствовал, как кровь стучит в висках.
– Так что там с Андреем? Ты с ним просто шутила или что-то большее было?
– А тебе зачем знать? – прищурилась, явно наслаждаясь моей реакцией. – Ревнуешь, майор?
– Не называй меня майором, – огрызнулся я. – И не виляй. Отвечай!
– А то что? – наклонилась еще ближе, и я почувствовал, как ее колено под столом слегка коснулось моего. – Арестуешь? Наденешь наручники?
Я чуть не зарычал. Она это специально. Она точно это специально. Эта маленькая ведьма знает, как довести меня до белого каления.
– Алена, – начал, но договорить не успел. Потому что в этот момент я понял, что больше не могу. Не могу сидеть тут, смотреть на нее, слушать ее подколы и не сорваться. Не могу думать о том, что какой-то Андрей, или Макс, или еще кто-то мог к ней прикасаться. Не могу, и все.
Я вскочил, чуть не опрокинув стул.
– Знаешь что? – рявкнул. – Делай что хочешь. Хочешь с мопедистами тусоваться – тусуйся. Хочешь охранников доводить – доводи. Мне плевать.
– Правда? – Алена вскинула брови, но в ее голосе было что-то, похожее на разочарование. – А мне казалось, тебе не плевать.
Не ответил. Просто схватил свои кроссовки у порога и босиком вылетел из дома, хлопнув дверью так, что стекла задребезжали. Сердце колотилось, как после штурма, а в голове было одно – бежать. Бежать к реке, к своей удочке, к тишине, где нет этой девчонки, которая переворачивает мою жизнь с ног на голову.
Пока шел к реке, пытался себя успокоить.
Дыши, Морозов. Ты взрослый мужик. Ты прошел горячие точки, черт знает сколько операций. А тут какая-то девчонка тебя доводит до того, что ты готов переломить хребет любому, кто ее тронет.
Но, черт возьми, она права. Мне не плевать. И это, похоже, моя самая большая проблема.
Бросил кроссовки в траву, плюхнулся рядом и уставился на воду. Черт, удочки забыл, может, рыба помогла бы мне отвлечься хотя бы на пару часов. Потому что, если я вернусь к бабе Зине и увижу Алену с этой ее лямкой и этими ее глазами, я за себя не ручаюсь.
И, черт возьми, я все еще чувствую вкус ее губ.
Сидел за столом у бабы Зины, уплетая вареники с творогом, и старался не смотреть на Алену. Это было чертовски сложно.
Она сидела напротив в своем легком льняном сарафане, который, кажется, был создан специально, чтобы выводить меня из себя. Лямка сползла с плеча, обнажая гладкую кожу, и я заметил, как через тонкую ткань проступает сосок.
Венка на ее шее пульсировала, будто дразнила меня, а когда она облизнула губы, испачканные сметаной, я чуть не подавился вареником.
Черт возьми, Морозов, держи себя в руках. Ты взрослый мужик, майор спецназа, а не прыщавый юнец, который теряет голову от каждого женского плеча.
Но, боже, как же она это делает! Как будто нарочно. Этот взгляд – дерзкий, прямой, с искорками вызова в голубых глазах. Она смотрела на меня в упор, пока баба Зина отчитывала ее за ночные похождения, а я чувствовал, как под столом мои пальцы сжимаются в кулаки, чтобы не протянуть руку и не поправить эту чертову лямку.
Или не сорвать ее к чертям.
– Аленка, ты хоть понимаешь, что могло случиться? – не унималась баба Зина, орудуя половником, как дирижер палочкой. – Шастаешь ночью неизвестно где, с какими-то байкерами! Это тебе не Москва, тут леса, реки, медведи, в конце концов! А люди? Люди всякие бывают! Вот, помню, у нас в семидесятом году девчонка одна, Галька, из соседней деревни, тоже по ночам гуляла, с трактористами якшалась. И что ты думаешь? Забеременела, а потом ее этот хахаль бросил, и осталась она одна с ребенком! А другой случай был, в восемьдесят третьем, Светка с фермы…
Я слушал вполуха, потому что все мое внимание было приковано к Алене. Она не спорила, не огрызалась, что было само по себе странно. Просто сидела, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня. Прямо в глаза, как будто видела меня насквозь. Будто знала, что я до сих пор прокручиваю в голове тот момент в моем домике. Тот поцелуй.
Господи, этот поцелуй. Я до сих пор чувствовал вкус ее губ – сладкий, с легкой горчинкой пива, которое она хлестала у костра. Ее горячее дыхание, ее пальцы, вцепившиеся в мои плечи, ее тело, прижатое к двери…
Я тогда чуть не потерял голову. И, черт возьми, как бы я ни пытался себя обманывать, я хотел это повторить. Прямо сейчас. Сорвать с нее этот сарафан, прижать к стене, зарыться пальцами в ее волосы и…
– Ванечка, ты чего вареник не доел? – голос бабы Зины выдернул меня из опасных мыслей.
Кашлянул, осознав, что действительно замер с вилкой в руке, а вареник, который я пытался проглотить, застрял где-то в горле. Алена, зараза, в этот момент облизала пальцы, испачканные сметаной, и я чуть не поперхнулся.
Она делала это медленно, демонстративно, глядя мне прямо в глаза. Маленькая ведьма. Она точно знала, что творит.
– Да я… задумался, – пробормотал, откашлявшись и запихивая вареник в рот, чтобы хоть чем-то занять себя.
– Задумался он! – баба Зина покачала головой. – А ты, Аленка, слушай внимательно, что я тебе говорю! У нас тут не шутки, тут жизнь суровая! Вот у тебя в Москве за тобой охранник ходил, а ты и его довела, что отец твой его уволил!
Я замер. Охранник? Какой еще охранник? Впервые слышу.
Алена тоже напряглась, но тут же опустила взгляд, делая вид, что сосредоточенно размазывает сметану по тарелке. Но я заметил, как ее щеки слегка порозовели. Что-то тут нечисто.
– Какой охранник? – спросил, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри уже закипала какая-то идиотская, необъяснимая ревность. – Расскажите, баб Зин.
Баба Зина охотно повернулась ко мне, явно довольная, что я проявил интерес к ее рассказу.
– Да был у них охранник, – начала она, присаживаясь за стол и подливая мне чаю. – Молодой парень, лет двадцати семи, кажется. Андрей звали. Здоровый такой, как ты, Ванечка, только, может, чуть поменьше. Из бывших военных, серьезный, ответственный. Аленкин отец его нанял, чтобы за ней присматривал, когда они с матерью по заграницам мотались. Ну, знаешь, богатая семья, мало ли что может случиться – похищение там, выкуп… Вот и приставили к ней Андрея. А эта, – баба Зина ткнула пальцем в сторону Алены, – его так достала своими выходками, что он в итоге не выдержал! То сбежит от него на вечеринку, то напьется с подружками, то машину угоняла… Короче, довела парня. А отец ее, когда узнал, что Андрей ее упустил в очередной раз – на той самой вечеринке с пеной в бассейне, – разозлился и уволил его. Сказал, что раз не справляется, то и не нужен!
Я слушал, и внутри меня нарастало какое-то странное чувство. Этот Андрей… бывший военный, молодой, здоровый. Ходил за Аленой, как тень, смотрел на нее, защищал. И, черт возьми, я представил, как он, может быть, тоже ловил ее дерзкие взгляды, тоже видел ее в этих коротких платьях, тоже…
Стоп, Морозов. Ты что, серьезно? Ревнуешь к какому-то охраннику, которого даже в глаза не видел? Да ты совсем с катушек слетел.
Алена, словно почувствовав мое настроение, подняла глаза и снова уставилась на меня. Теперь в ее взгляде было что-то новое – не просто вызов, а какая-то хитринка. Она откинулась на спинку стула, отчего лямка сарафана сползла еще ниже, и я, как последний идиот, не мог отвести взгляд.
Она знала, что делает. Знала, что я сейчас представляю, как придушу этого Андрея где-нибудь в темном переулке. И, черт возьми, она наслаждалась этим.
– И что, этот Андрей так просто и ушел? – спросил, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, но вышло хрипло, как будто я только что пробежал марафон.
– Да, но парень хороший был, – вздохнула баба Зина. – Аленка, ты ведь с ним потом не виделась?
– Нет, – коротко ответила Алена, не отводя от меня взгляда. – А зачем? Он мне никто.
Но что-то в ее тоне, в этом небрежном «никто» заставило меня напрячься еще сильнее. Никто, значит? А почему тогда у меня такое чувство, что она что-то недоговаривает? И почему я, черт возьми, вообще об этом думаю? Какое мне дело до ее охранников, бывших, настоящих или будущих?
– А что он… – начал я, но тут за окном раздался громкий крик:
– Зинаида! Зинаида, ты дома? Беда у нас!
Баба Зина вскочила как ужаленная, чуть не опрокинув чайник.
– Это Лариска! – воскликнула она, бросаясь к двери. – Что там опять стряслось? Ванечка, Аленка, вы ешьте, я сейчас!
И с половником в руке женщина выскочила на улицу, оставив нас одних.
Тишина повисла, как перед грозой. Я смотрел на Алену, она – на меня. Ее пальцы играли с вилкой, медленно обводя край тарелки, и я, к своему ужасу, понял, что не могу отвести взгляд. Она наклонилась чуть ближе, и я увидел, как ее губы изгибаются в едва заметной улыбке.
Провоцирует. Откровенно провоцирует.
– Что? – наконец сказала она, прищурившись. – Что ты так смотришь? Ревнуешь к Андрею?
Я чуть не поперхнулся чаем. Вот же маленькая язва! Прямо в яблочко.
– С чего бы мне ревновать? – буркнул я, стараясь выглядеть равнодушным, но, судя по ее ухмылке, получалось так себе. – Просто любопытно. Какой он был, этот твой… охранник?
– А что тебе до него? – она откинулась на стуле, и лямка сарафана, как назло, сползла еще ниже. Теперь я видел край ее ключицы, и это, черт возьми, было слишком. – Он был… нормальный. Высокий, сильный, молчаливый. Похож на тебя, только… – она сделала паузу, облизнув губы, – моложе.
– Моложе? – не выдержал и фыркнул. – Мне тридцать четыре, принцесса, я не дед.
– А выглядишь как дед, когда начинаешь меня воспитывать, – парировала, глаза сверкнули. – Или когда бегаешь за мной с поленом, как пещерный человек.
– Алена, – начал я, стараясь держать себя в руках, – что там было с этим Андреем? Ты с ним… ну… – я запнулся, не зная, как сформулировать, чтобы не казаться полным идиотом.
– Что? – она вскинула брови, явно наслаждаясь моим замешательством. – Спала с ним, что ли? Хочешь знать?
– Не хочу, – соврал, хотя внутри все кипело. – Просто… ты же сама понимаешь, что довела парня до увольнения. Может, он был не таким уж плохим?
– Может, и неплохим, – она пожала плечами, и эта чертова лямка снова соскользнула. – Но он был скучный. Все время молчал, смотрел на меня, как на ребенка, и таскался следом, как тень. А я… я люблю, когда человек живой. Когда в нем есть… – она замялась, подбирая слово, – огонь.
Я замер. Огонь? Это она сейчас про что? Про меня? Про тот поцелуй? Или я просто себе нафантазировал, и она просто издевается, как обычно?
– Огонь, значит? – переспросил, чувствуя, как горло пересыхает. – И где ты этот огонь находишь? У костра с пьяными мопедистами?
– Иногда, – она улыбнулась, и в этой улыбке было столько яда и соблазна, что я чуть не застонал. – А иногда… в других местах.
Девушка наклонилась ближе, и я почувствовал легкий аромат ее духов – что-то цветочное, с ноткой ванили. Ее пальцы снова обмакнулись в сметану, и она, не отводя взгляда, медленно облизала их, глядя мне прямо в глаза.
– Прекрати, – выдавил, чувствуя, как под столом мои колени начинают дрожать.
Черт, Морозов, ты же спецназ, ты под пулями не дрожал, а тут какая-то девчонка тебя в угол загоняет!
– Что прекратить? – невинно спросила она, но ее глаза смеялись. – Сметану есть? Или… что-то другое?
– Алена, – стиснул зубы, – ты играешь с огнем.
– А я думала, ты любишь огонь.
И в этот момент я понял, что проигрываю. Проигрываю этой девчонке, которая моложе меня на пятнадцать лет, но умудряется держать меня за горло.
Хотел сказать что-то резкое, поставить ее на место, но вместо этого в голове крутился только тот поцелуй. Ее губы, ее тепло, ее дыхание… Черт, я хотел ее поцеловать снова. Прямо здесь, на этой чертовой кухне, среди вареников и бабы Зининого чая. И плевать на все – на ее возраст, на ее отца, на то, что я взрослый мужик, который должен быть умнее.
Но тут я вспомнил про Андрея. И про то, как она небрежно сказала «никто». И про то, как я, черт возьми, не могу перестать думать о том, что она могла с ним… ну, сами понимаете.
И это меня взбесило. Не просто разозлило, а взбесило так, что я почувствовал, как кровь стучит в висках.
– Так что там с Андреем? Ты с ним просто шутила или что-то большее было?
– А тебе зачем знать? – прищурилась, явно наслаждаясь моей реакцией. – Ревнуешь, майор?
– Не называй меня майором, – огрызнулся я. – И не виляй. Отвечай!
– А то что? – наклонилась еще ближе, и я почувствовал, как ее колено под столом слегка коснулось моего. – Арестуешь? Наденешь наручники?
Я чуть не зарычал. Она это специально. Она точно это специально. Эта маленькая ведьма знает, как довести меня до белого каления.
– Алена, – начал, но договорить не успел. Потому что в этот момент я понял, что больше не могу. Не могу сидеть тут, смотреть на нее, слушать ее подколы и не сорваться. Не могу думать о том, что какой-то Андрей, или Макс, или еще кто-то мог к ней прикасаться. Не могу, и все.
Я вскочил, чуть не опрокинув стул.
– Знаешь что? – рявкнул. – Делай что хочешь. Хочешь с мопедистами тусоваться – тусуйся. Хочешь охранников доводить – доводи. Мне плевать.
– Правда? – Алена вскинула брови, но в ее голосе было что-то, похожее на разочарование. – А мне казалось, тебе не плевать.
Не ответил. Просто схватил свои кроссовки у порога и босиком вылетел из дома, хлопнув дверью так, что стекла задребезжали. Сердце колотилось, как после штурма, а в голове было одно – бежать. Бежать к реке, к своей удочке, к тишине, где нет этой девчонки, которая переворачивает мою жизнь с ног на голову.
Пока шел к реке, пытался себя успокоить.
Дыши, Морозов. Ты взрослый мужик. Ты прошел горячие точки, черт знает сколько операций. А тут какая-то девчонка тебя доводит до того, что ты готов переломить хребет любому, кто ее тронет.
Но, черт возьми, она права. Мне не плевать. И это, похоже, моя самая большая проблема.
Бросил кроссовки в траву, плюхнулся рядом и уставился на воду. Черт, удочки забыл, может, рыба помогла бы мне отвлечься хотя бы на пару часов. Потому что, если я вернусь к бабе Зине и увижу Алену с этой ее лямкой и этими ее глазами, я за себя не ручаюсь.
И, черт возьми, я все еще чувствую вкус ее губ.
Стояла у раковины, яростно терла тарелки и пыталась не думать о том, как Морозов хлопнул дверью, улетев, будто я его смертельно оскорбила. Ну и пусть! Пусть сидит у своей речки, ловит своих окуней, раз ему так проще. А я… я осталась с горой посуды и бабушкиным взглядом, который, кажется, видел меня насквозь.
– Аленка, ты чего тарелку так скоблишь? – баба Зина уже минут пять как вернулась, не иначе как после очередного деревенского ЧП, выглянула из-за занавески, вытирая руки о фартук. – Она и так чистая, а ты ее скоро до дыр протрешь!
– Ничего, – буркнула, ополаскивая очередную тарелку под ледяной водой из крана. – Просто… злюсь.
– На Ванечку, что ли? – бабуля хитро прищурилась. – Ох, девка, видела я, как вы за столом переглядывались. Искры так и летали!
– Ничего не летали, – огрызнулась, чувствуя, как щеки начинают гореть. – Он просто… невыносимый!
– Ага, – хмыкнула баба Зина. – Невыносимый, а ты на него пялишься, как кошка на сметану. Ладно, хватит посуду мучить. Бери Шуру и веди ее на луг. Пускай травку пощиплет, а то опять мне все грядки потопчет.
– Опять Шура? – простонала я, вытирая руки о полотенце. – Бабуль, она меня вчера чуть не забодала!
– Не забодала же, – невозмутимо ответила бабушка. – Иди, иди, свежий воздух тебе полезен. А то сидишь вся красная, как помидор. Проветришься – и полегчает.
Спорить с бабой Зиной было бесполезно. Вздохнула, натянула шлепанцы и поплелась к сараю за этой рогатой заразой. Шура встретила меня своим обычным недовольным «ме-е-е» и попыталась тяпнуть за ногу, но я уже научилась уворачиваться. Взяла веревку, вывела козу на улицу и потащила к лугу.
Солнце припекало, но под деревьями было прохладно. Привязав Шуру к колышку – на этот раз покрепче, чтобы не сбежала, – я плюхнулась на траву под старой березой. Трава была мягкой, пахла ромашками и клевером, а где-то вдалеке жужжали пчелы. Я легла, подложив руки под голову, и уставилась в небо, где лениво проплывали пушистые облака.
Странное дело – впервые за все время в деревне мне не хотелось в Москву. Раньше я бы уже ныла, мечтая о тусовках, клубах, подружках, которые постят сторис с вечеринок. Но сейчас… сейчас я думала о бабулиных блинах, о том, как она ворчит, но все равно сует мне лишний кусок пирога.
О том, как Шура, зараза, лягается, но потом смешно жует траву. И, черт возьми, о Морозове. О его дурацкой ухмылке, о ямочках на щеках, о том, как он вчера нес меня через лес, словно я какая-то принцесса. И о том поцелуе…
Закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по груди. Этот поцелуй был… как взрыв. Жесткий, горячий, такой, что у меня до сих пор ноги дрожали, когда я вспоминала. И главное – я сама его хотела. Хотела так сильно, что, кажется, готова была сама на него наброситься, если бы он не начал первым.
Но он ушел, как будто я его чем-то обидела. Ну и пусть. Пусть думает, что мне все равно. Хотя, если честно, мне не все равно. Совсем не все равно.
Не заметила, как задремала, убаюканная жужжанием пчел и шелестом листвы. Сон накатил мягко, как теплая волна. Мне снилось, как я бегу по лугу, а за мной гонится Морозов с поленом, но не чтобы ударить, а чтобы… догнать и снова поцеловать. И я смеялась, уворачивалась, а он все равно ловил меня, прижимал к себе и…
Резкий звук ломающейся ветки выдернул меня из сна. Я подскочила, моргая, и тут же похолодела. Колышек был на месте, веревка тоже, но Шуры не было. Вообще не было! Только обрывок веревки болтался на траве, а коза, эта рогатая тварь, исчезла, как будто ее ветром унесло.
– Шура! – заорала, вскочив на ноги. – Шура, зараза, ты где?!
Тишина. Только пчелы жужжат, да где-то вдалеке кукушка кукует. Я почувствовала, как паника накатывает волной. Бабушка меня убьет. Нет, не просто убьет – она сначала отчитает, потом заставит доить другую козу, а потом еще и крапивой отходит! Шура – это ее гордость, ее «девочка», как она ее называет. И я ее потеряла!
Кинулась бегать по лугу, звала Шуру, шарила в кустах, заглядывала за деревья. Ничего. Ни следа, ни «ме-е-е». Прошел час, я обегала все, что могла, даже к речке сходила, но там было пусто, только старый дед с удочкой косо на меня посмотрел. Я уже готова была разрыдаться от отчаяния, когда вышла на берег, где обычно рыбачил Морозов.
И вот он – собственной персоной. Сидит на своем любимом месте с удочкой в руках, смотрит на воду, как будто там вся мудрость мира. Его футболка чуть задралась, обнажая полоску загорелой кожи на пояснице, и я, к своему стыду, на секунду залипла. Но потом вспомнила про Шуру, и слезы сами хлынули из глаз.
– Иван! – выкрикнула я, подбегая к нему. – Шура пропала!
Он обернулся, и я увидела, как его лицо изменилось. Сначала удивление, потом что-то вроде беспокойства. Он бросил удочку и встал, глядя на меня.
– Как пропала? – в голосе не было привычной насмешки. – Рассказывай.
Всхлипнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и начала объяснять, путаясь в словах:
– Я… я отвела ее на луг, привязала к колышку, как бабуля сказала. Села под дерево, задремала, а когда проснулась – ее нет! Веревка оборвана, Шура исчезла, и я… я не знаю, где ее искать! Бабушка меня убьет!
Слезы текли уже ручьем, и я даже не пыталась их сдерживать. Было стыдно, обидно, страшно – все сразу. Морозов смотрел на меня, и в его серых глазах мелькнуло что-то теплое, почти нежное.
– Не реви, – сказал он, шагнув ближе. – Найдем твою Шуру. Пойдем.
Он взял меня за руку, и я, все еще всхлипывая, пошла за ним. Его ладонь была теплой, сильной, и я вдруг почувствовала, что мне немного легче. Мы обошли луг, заглянули в кусты, проверили тропинки. Морозов шел впереди, внимательно осматривая траву, и наконец остановился.
– Смотри, – он показал на следы копыт, ведущие в сторону деревни. – Она пошла туда. Пойдем по следу.
Мы двинулись по тропинке, и я старалась не отставать, хотя ноги дрожали от усталости и нервов. Следы привели нас к забору Ларисы – той самой, с котлетами и декольте. Я уже хотела заглянуть во двор, но тут услышала голоса. Громкие, наглые, с хохотком. Близнецы, Витька и Женька.
– …а эта московская шалава думала, что крутая, – донесся голос Витьки. – Приехала, хвостом крутит, а сама в кустах валяется, подглядывает! Надо бы ее проучить, чтобы не лезла, куда не звали.
– Точно, – подхватил Женька. – Пусть знает свое место. А то строит из себя принцессу, а сама…
Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Они говорили обо мне. Так, как будто я какая-то… я даже повторить не могла эти слова. Слезы снова подступили к глазам, но теперь это были не просто слезы страха за Шуру – это была обида, жгучая, как крапива.
Морозов, похоже, тоже все слышал. Его лицо потемнело, глаза сузились, и я впервые увидела его таким – не насмешливым, не спокойным, а злым. По-настоящему злым. Он шагнул к забору, распахнул калитку и рявкнул так, что даже я вздрогнула:
– Эй, вы, два клоуна! Языки попридержите!
Близнецы обернулись, и их ухмылки моментально сползли с лиц. Они явно не ожидали увидеть Морозова, да еще в таком настроении.
– Че? – начал было Витька, но Морозов шагнул к нему, и парень тут же попятился.
– Я сказал, языки попридержите, – повторил Иван, его голос был холодным, как лед. – Еще раз услышу, как вы Алену оскорбляете, – пожалеете. Очень сильно пожалеете. Поняли?
Женька открыл было рот, но, увидев, как Морозов сжимает кулаки, предпочел промолчать. Витька только кивнул, пробормотав что-то вроде «поняли».
– А теперь, – продолжил Морозов, – где Шура? Я знаю, что коза здесь. Верните ее хозяйке, и чтобы я вас больше рядом с ней не видел.
– Да мы… – начал Женька, но Морозов так на него посмотрел, что тот заткнулся.
– Живо, – бросил Иван.
Близнецы понуро поплелись к сараю и через минуту вывели Шуру, которая как ни в чем не бывало жевала какой-то пучок травы. Я чуть не кинулась ее обнимать, но сдержалась – не хватало еще перед этими придурками расчувствоваться.
Морозов взял меня за руку – крепко, но не больно, и потянул прочь. Я шла за ним, все еще всхлипывая, но теперь слезы были другими. Не от страха или обиды, а от того, как он за меня заступился.
Никто никогда не делал этого так… красиво. Так по-мужски. Он не просто отчитал этих гадов – он их раздавил одним взглядом, одним словом. И я, черт возьми, чувствовала себя под защитой.
Мы дошли до бани за бабушкиным домом, где нас никто не мог увидеть. Я остановилась, вытирая слезы, и посмотрела на него. Иван стоял, все еще хмурый, но в его глазах было что-то такое… теплое, живое.
– Спасибо, – выдохнула я, и голос задрожал. – Ты… ты их так…
Я не договорила. Не смогла. Вместо этого шагнула к нему, встала на цыпочки и поцеловала. Прямо в губы, не думая, не сомневаясь, просто потому, что хотела этого больше всего на свете.
Мужчина замер на секунду, как будто не ожидал, но потом ответил. Ох, как он ответил. Сильные руки обхватили мою талию, притянули ближе, поцелуй стал глубже, жарче, словно лесной пожар, который невозможно потушить.
Его губы были твердыми, горячими, с легким привкусом реки и чего-то еще – чего-то, что было только его. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как его мышцы напрягаются под пальцами, как его дыхание становится тяжелее.
Морозов прижал меня к стене бани, и я ахнула, когда его руки скользнули по бокам, чуть задрав сарафан. Мои пальцы зарылись в его волосы, чуть влажные от речной воды, и я почувствовала, как его сердце колотится – так же сильно, как мое.
Это не было похоже на тот первый поцелуй в его домике – тот был внезапным, резким, как взрыв. Этот был медленным, глубоким, как будто мы оба знали, что это только начало.
Отстранилась на миг, чтобы перевести дыхание, и посмотрела ему в глаза. Они были темными, почти черными в тени бани, и в них было столько желания, что у меня подкосились ноги.
– Алена, – хрипло выдохнул он, в его голосе было что-то, от чего по коже побежали мурашки. – Ты…
– Не говори ничего, – прошептала, снова притягивая его к себе.
И мы снова поцеловались, еще жарче, еще отчаяннее, как будто весь мир вокруг перестал существовать. Только он, я и эта баня, которая, казалось, вот-вот загорится от нашего жара.
Стояла у раковины, яростно терла тарелки и пыталась не думать о том, как Морозов хлопнул дверью, улетев, будто я его смертельно оскорбила. Ну и пусть! Пусть сидит у своей речки, ловит своих окуней, раз ему так проще. А я… я осталась с горой посуды и бабушкиным взглядом, который, кажется, видел меня насквозь.
– Аленка, ты чего тарелку так скоблишь? – баба Зина уже минут пять как вернулась, не иначе как после очередного деревенского ЧП, выглянула из-за занавески, вытирая руки о фартук. – Она и так чистая, а ты ее скоро до дыр протрешь!
– Ничего, – буркнула, ополаскивая очередную тарелку под ледяной водой из крана. – Просто… злюсь.
– На Ванечку, что ли? – бабуля хитро прищурилась. – Ох, девка, видела я, как вы за столом переглядывались. Искры так и летали!
– Ничего не летали, – огрызнулась, чувствуя, как щеки начинают гореть. – Он просто… невыносимый!
– Ага, – хмыкнула баба Зина. – Невыносимый, а ты на него пялишься, как кошка на сметану. Ладно, хватит посуду мучить. Бери Шуру и веди ее на луг. Пускай травку пощиплет, а то опять мне все грядки потопчет.
– Опять Шура? – простонала я, вытирая руки о полотенце. – Бабуль, она меня вчера чуть не забодала!
– Не забодала же, – невозмутимо ответила бабушка. – Иди, иди, свежий воздух тебе полезен. А то сидишь вся красная, как помидор. Проветришься – и полегчает.
Спорить с бабой Зиной было бесполезно. Вздохнула, натянула шлепанцы и поплелась к сараю за этой рогатой заразой. Шура встретила меня своим обычным недовольным «ме-е-е» и попыталась тяпнуть за ногу, но я уже научилась уворачиваться. Взяла веревку, вывела козу на улицу и потащила к лугу.
Солнце припекало, но под деревьями было прохладно. Привязав Шуру к колышку – на этот раз покрепче, чтобы не сбежала, – я плюхнулась на траву под старой березой. Трава была мягкой, пахла ромашками и клевером, а где-то вдалеке жужжали пчелы. Я легла, подложив руки под голову, и уставилась в небо, где лениво проплывали пушистые облака.
Странное дело – впервые за все время в деревне мне не хотелось в Москву. Раньше я бы уже ныла, мечтая о тусовках, клубах, подружках, которые постят сторис с вечеринок. Но сейчас… сейчас я думала о бабулиных блинах, о том, как она ворчит, но все равно сует мне лишний кусок пирога.
О том, как Шура, зараза, лягается, но потом смешно жует траву. И, черт возьми, о Морозове. О его дурацкой ухмылке, о ямочках на щеках, о том, как он вчера нес меня через лес, словно я какая-то принцесса. И о том поцелуе…
Закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по груди. Этот поцелуй был… как взрыв. Жесткий, горячий, такой, что у меня до сих пор ноги дрожали, когда я вспоминала. И главное – я сама его хотела. Хотела так сильно, что, кажется, готова была сама на него наброситься, если бы он не начал первым.
Но он ушел, как будто я его чем-то обидела. Ну и пусть. Пусть думает, что мне все равно. Хотя, если честно, мне не все равно. Совсем не все равно.
Не заметила, как задремала, убаюканная жужжанием пчел и шелестом листвы. Сон накатил мягко, как теплая волна. Мне снилось, как я бегу по лугу, а за мной гонится Морозов с поленом, но не чтобы ударить, а чтобы… догнать и снова поцеловать. И я смеялась, уворачивалась, а он все равно ловил меня, прижимал к себе и…
Резкий звук ломающейся ветки выдернул меня из сна. Я подскочила, моргая, и тут же похолодела. Колышек был на месте, веревка тоже, но Шуры не было. Вообще не было! Только обрывок веревки болтался на траве, а коза, эта рогатая тварь, исчезла, как будто ее ветром унесло.
– Шура! – заорала, вскочив на ноги. – Шура, зараза, ты где?!
Тишина. Только пчелы жужжат, да где-то вдалеке кукушка кукует. Я почувствовала, как паника накатывает волной. Бабушка меня убьет. Нет, не просто убьет – она сначала отчитает, потом заставит доить другую козу, а потом еще и крапивой отходит! Шура – это ее гордость, ее «девочка», как она ее называет. И я ее потеряла!
Кинулась бегать по лугу, звала Шуру, шарила в кустах, заглядывала за деревья. Ничего. Ни следа, ни «ме-е-е». Прошел час, я обегала все, что могла, даже к речке сходила, но там было пусто, только старый дед с удочкой косо на меня посмотрел. Я уже готова была разрыдаться от отчаяния, когда вышла на берег, где обычно рыбачил Морозов.
И вот он – собственной персоной. Сидит на своем любимом месте с удочкой в руках, смотрит на воду, как будто там вся мудрость мира. Его футболка чуть задралась, обнажая полоску загорелой кожи на пояснице, и я, к своему стыду, на секунду залипла. Но потом вспомнила про Шуру, и слезы сами хлынули из глаз.
– Иван! – выкрикнула я, подбегая к нему. – Шура пропала!
Он обернулся, и я увидела, как его лицо изменилось. Сначала удивление, потом что-то вроде беспокойства. Он бросил удочку и встал, глядя на меня.
– Как пропала? – в голосе не было привычной насмешки. – Рассказывай.
Всхлипнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и начала объяснять, путаясь в словах:
– Я… я отвела ее на луг, привязала к колышку, как бабуля сказала. Села под дерево, задремала, а когда проснулась – ее нет! Веревка оборвана, Шура исчезла, и я… я не знаю, где ее искать! Бабушка меня убьет!
Слезы текли уже ручьем, и я даже не пыталась их сдерживать. Было стыдно, обидно, страшно – все сразу. Морозов смотрел на меня, и в его серых глазах мелькнуло что-то теплое, почти нежное.
– Не реви, – сказал он, шагнув ближе. – Найдем твою Шуру. Пойдем.
Он взял меня за руку, и я, все еще всхлипывая, пошла за ним. Его ладонь была теплой, сильной, и я вдруг почувствовала, что мне немного легче. Мы обошли луг, заглянули в кусты, проверили тропинки. Морозов шел впереди, внимательно осматривая траву, и наконец остановился.
– Смотри, – он показал на следы копыт, ведущие в сторону деревни. – Она пошла туда. Пойдем по следу.
Мы двинулись по тропинке, и я старалась не отставать, хотя ноги дрожали от усталости и нервов. Следы привели нас к забору Ларисы – той самой, с котлетами и декольте. Я уже хотела заглянуть во двор, но тут услышала голоса. Громкие, наглые, с хохотком. Близнецы, Витька и Женька.
– …а эта московская шалава думала, что крутая, – донесся голос Витьки. – Приехала, хвостом крутит, а сама в кустах валяется, подглядывает! Надо бы ее проучить, чтобы не лезла, куда не звали.
– Точно, – подхватил Женька. – Пусть знает свое место. А то строит из себя принцессу, а сама…
Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Они говорили обо мне. Так, как будто я какая-то… я даже повторить не могла эти слова. Слезы снова подступили к глазам, но теперь это были не просто слезы страха за Шуру – это была обида, жгучая, как крапива.
Морозов, похоже, тоже все слышал. Его лицо потемнело, глаза сузились, и я впервые увидела его таким – не насмешливым, не спокойным, а злым. По-настоящему злым. Он шагнул к забору, распахнул калитку и рявкнул так, что даже я вздрогнула:
– Эй, вы, два клоуна! Языки попридержите!
Близнецы обернулись, и их ухмылки моментально сползли с лиц. Они явно не ожидали увидеть Морозова, да еще в таком настроении.
– Че? – начал было Витька, но Морозов шагнул к нему, и парень тут же попятился.
– Я сказал, языки попридержите, – повторил Иван, его голос был холодным, как лед. – Еще раз услышу, как вы Алену оскорбляете, – пожалеете. Очень сильно пожалеете. Поняли?
Женька открыл было рот, но, увидев, как Морозов сжимает кулаки, предпочел промолчать. Витька только кивнул, пробормотав что-то вроде «поняли».
– А теперь, – продолжил Морозов, – где Шура? Я знаю, что коза здесь. Верните ее хозяйке, и чтобы я вас больше рядом с ней не видел.
– Да мы… – начал Женька, но Морозов так на него посмотрел, что тот заткнулся.
– Живо, – бросил Иван.
Близнецы понуро поплелись к сараю и через минуту вывели Шуру, которая как ни в чем не бывало жевала какой-то пучок травы. Я чуть не кинулась ее обнимать, но сдержалась – не хватало еще перед этими придурками расчувствоваться.
Морозов взял меня за руку – крепко, но не больно, и потянул прочь. Я шла за ним, все еще всхлипывая, но теперь слезы были другими. Не от страха или обиды, а от того, как он за меня заступился.
Никто никогда не делал этого так… красиво. Так по-мужски. Он не просто отчитал этих гадов – он их раздавил одним взглядом, одним словом. И я, черт возьми, чувствовала себя под защитой.
Мы дошли до бани за бабушкиным домом, где нас никто не мог увидеть. Я остановилась, вытирая слезы, и посмотрела на него. Иван стоял, все еще хмурый, но в его глазах было что-то такое… теплое, живое.
– Спасибо, – выдохнула я, и голос задрожал. – Ты… ты их так…
Я не договорила. Не смогла. Вместо этого шагнула к нему, встала на цыпочки и поцеловала. Прямо в губы, не думая, не сомневаясь, просто потому, что хотела этого больше всего на свете.
Мужчина замер на секунду, как будто не ожидал, но потом ответил. Ох, как он ответил. Сильные руки обхватили мою талию, притянули ближе, поцелуй стал глубже, жарче, словно лесной пожар, который невозможно потушить.
Его губы были твердыми, горячими, с легким привкусом реки и чего-то еще – чего-то, что было только его. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как его мышцы напрягаются под пальцами, как его дыхание становится тяжелее.
Морозов прижал меня к стене бани, и я ахнула, когда его руки скользнули по бокам, чуть задрав сарафан. Мои пальцы зарылись в его волосы, чуть влажные от речной воды, и я почувствовала, как его сердце колотится – так же сильно, как мое.
Это не было похоже на тот первый поцелуй в его домике – тот был внезапным, резким, как взрыв. Этот был медленным, глубоким, как будто мы оба знали, что это только начало.
Отстранилась на миг, чтобы перевести дыхание, и посмотрела ему в глаза. Они были темными, почти черными в тени бани, и в них было столько желания, что у меня подкосились ноги.
– Алена, – хрипло выдохнул он, в его голосе было что-то, от чего по коже побежали мурашки. – Ты…
– Не говори ничего, – прошептала, снова притягивая его к себе.
И мы снова поцеловались, еще жарче, еще отчаяннее, как будто весь мир вокруг перестал существовать. Только он, я и эта баня, которая, казалось, вот-вот загорится от нашего жара.
Стояла у раковины, яростно терла тарелки и пыталась не думать о том, как Морозов хлопнул дверью, улетев, будто я его смертельно оскорбила. Ну и пусть! Пусть сидит у своей речки, ловит своих окуней, раз ему так проще. А я… я осталась с горой посуды и бабушкиным взглядом, который, кажется, видел меня насквозь.
– Аленка, ты чего тарелку так скоблишь? – баба Зина уже минут пять как вернулась, не иначе как после очередного деревенского ЧП, выглянула из-за занавески, вытирая руки о фартук. – Она и так чистая, а ты ее скоро до дыр протрешь!
– Ничего, – буркнула, ополаскивая очередную тарелку под ледяной водой из крана. – Просто… злюсь.
– На Ванечку, что ли? – бабуля хитро прищурилась. – Ох, девка, видела я, как вы за столом переглядывались. Искры так и летали!
– Ничего не летали, – огрызнулась, чувствуя, как щеки начинают гореть. – Он просто… невыносимый!
– Ага, – хмыкнула баба Зина. – Невыносимый, а ты на него пялишься, как кошка на сметану. Ладно, хватит посуду мучить. Бери Шуру и веди ее на луг. Пускай травку пощиплет, а то опять мне все грядки потопчет.
– Опять Шура? – простонала я, вытирая руки о полотенце. – Бабуль, она меня вчера чуть не забодала!
– Не забодала же, – невозмутимо ответила бабушка. – Иди, иди, свежий воздух тебе полезен. А то сидишь вся красная, как помидор. Проветришься – и полегчает.
Спорить с бабой Зиной было бесполезно. Вздохнула, натянула шлепанцы и поплелась к сараю за этой рогатой заразой. Шура встретила меня своим обычным недовольным «ме-е-е» и попыталась тяпнуть за ногу, но я уже научилась уворачиваться. Взяла веревку, вывела козу на улицу и потащила к лугу.
Солнце припекало, но под деревьями было прохладно. Привязав Шуру к колышку – на этот раз покрепче, чтобы не сбежала, – я плюхнулась на траву под старой березой. Трава была мягкой, пахла ромашками и клевером, а где-то вдалеке жужжали пчелы. Я легла, подложив руки под голову, и уставилась в небо, где лениво проплывали пушистые облака.
Странное дело – впервые за все время в деревне мне не хотелось в Москву. Раньше я бы уже ныла, мечтая о тусовках, клубах, подружках, которые постят сторис с вечеринок. Но сейчас… сейчас я думала о бабулиных блинах, о том, как она ворчит, но все равно сует мне лишний кусок пирога.
О том, как Шура, зараза, лягается, но потом смешно жует траву. И, черт возьми, о Морозове. О его дурацкой ухмылке, о ямочках на щеках, о том, как он вчера нес меня через лес, словно я какая-то принцесса. И о том поцелуе…
Закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по груди. Этот поцелуй был… как взрыв. Жесткий, горячий, такой, что у меня до сих пор ноги дрожали, когда я вспоминала. И главное – я сама его хотела. Хотела так сильно, что, кажется, готова была сама на него наброситься, если бы он не начал первым.
Но он ушел, как будто я его чем-то обидела. Ну и пусть. Пусть думает, что мне все равно. Хотя, если честно, мне не все равно. Совсем не все равно.
Не заметила, как задремала, убаюканная жужжанием пчел и шелестом листвы. Сон накатил мягко, как теплая волна. Мне снилось, как я бегу по лугу, а за мной гонится Морозов с поленом, но не чтобы ударить, а чтобы… догнать и снова поцеловать. И я смеялась, уворачивалась, а он все равно ловил меня, прижимал к себе и…
Резкий звук ломающейся ветки выдернул меня из сна. Я подскочила, моргая, и тут же похолодела. Колышек был на месте, веревка тоже, но Шуры не было. Вообще не было! Только обрывок веревки болтался на траве, а коза, эта рогатая тварь, исчезла, как будто ее ветром унесло.
– Шура! – заорала, вскочив на ноги. – Шура, зараза, ты где?!
Тишина. Только пчелы жужжат, да где-то вдалеке кукушка кукует. Я почувствовала, как паника накатывает волной. Бабушка меня убьет. Нет, не просто убьет – она сначала отчитает, потом заставит доить другую козу, а потом еще и крапивой отходит! Шура – это ее гордость, ее «девочка», как она ее называет. И я ее потеряла!
Кинулась бегать по лугу, звала Шуру, шарила в кустах, заглядывала за деревья. Ничего. Ни следа, ни «ме-е-е». Прошел час, я обегала все, что могла, даже к речке сходила, но там было пусто, только старый дед с удочкой косо на меня посмотрел. Я уже готова была разрыдаться от отчаяния, когда вышла на берег, где обычно рыбачил Морозов.
И вот он – собственной персоной. Сидит на своем любимом месте с удочкой в руках, смотрит на воду, как будто там вся мудрость мира. Его футболка чуть задралась, обнажая полоску загорелой кожи на пояснице, и я, к своему стыду, на секунду залипла. Но потом вспомнила про Шуру, и слезы сами хлынули из глаз.
– Иван! – выкрикнула я, подбегая к нему. – Шура пропала!
Он обернулся, и я увидела, как его лицо изменилось. Сначала удивление, потом что-то вроде беспокойства. Он бросил удочку и встал, глядя на меня.
– Как пропала? – в голосе не было привычной насмешки. – Рассказывай.
Всхлипнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и начала объяснять, путаясь в словах:
– Я… я отвела ее на луг, привязала к колышку, как бабуля сказала. Села под дерево, задремала, а когда проснулась – ее нет! Веревка оборвана, Шура исчезла, и я… я не знаю, где ее искать! Бабушка меня убьет!
Слезы текли уже ручьем, и я даже не пыталась их сдерживать. Было стыдно, обидно, страшно – все сразу. Морозов смотрел на меня, и в его серых глазах мелькнуло что-то теплое, почти нежное.
– Не реви, – сказал он, шагнув ближе. – Найдем твою Шуру. Пойдем.
Он взял меня за руку, и я, все еще всхлипывая, пошла за ним. Его ладонь была теплой, сильной, и я вдруг почувствовала, что мне немного легче. Мы обошли луг, заглянули в кусты, проверили тропинки. Морозов шел впереди, внимательно осматривая траву, и наконец остановился.
– Смотри, – он показал на следы копыт, ведущие в сторону деревни. – Она пошла туда. Пойдем по следу.
Мы двинулись по тропинке, и я старалась не отставать, хотя ноги дрожали от усталости и нервов. Следы привели нас к забору Ларисы – той самой, с котлетами и декольте. Я уже хотела заглянуть во двор, но тут услышала голоса. Громкие, наглые, с хохотком. Близнецы, Витька и Женька.
– …а эта московская шалава думала, что крутая, – донесся голос Витьки. – Приехала, хвостом крутит, а сама в кустах валяется, подглядывает! Надо бы ее проучить, чтобы не лезла, куда не звали.
– Точно, – подхватил Женька. – Пусть знает свое место. А то строит из себя принцессу, а сама…
Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Они говорили обо мне. Так, как будто я какая-то… я даже повторить не могла эти слова. Слезы снова подступили к глазам, но теперь это были не просто слезы страха за Шуру – это была обида, жгучая, как крапива.
Морозов, похоже, тоже все слышал. Его лицо потемнело, глаза сузились, и я впервые увидела его таким – не насмешливым, не спокойным, а злым. По-настоящему злым. Он шагнул к забору, распахнул калитку и рявкнул так, что даже я вздрогнула:
– Эй, вы, два клоуна! Языки попридержите!
Близнецы обернулись, и их ухмылки моментально сползли с лиц. Они явно не ожидали увидеть Морозова, да еще в таком настроении.
– Че? – начал было Витька, но Морозов шагнул к нему, и парень тут же попятился.
– Я сказал, языки попридержите, – повторил Иван, его голос был холодным, как лед. – Еще раз услышу, как вы Алену оскорбляете, – пожалеете. Очень сильно пожалеете. Поняли?
Женька открыл было рот, но, увидев, как Морозов сжимает кулаки, предпочел промолчать. Витька только кивнул, пробормотав что-то вроде «поняли».
– А теперь, – продолжил Морозов, – где Шура? Я знаю, что коза здесь. Верните ее хозяйке, и чтобы я вас больше рядом с ней не видел.
– Да мы… – начал Женька, но Морозов так на него посмотрел, что тот заткнулся.
– Живо, – бросил Иван.
Близнецы понуро поплелись к сараю и через минуту вывели Шуру, которая как ни в чем не бывало жевала какой-то пучок травы. Я чуть не кинулась ее обнимать, но сдержалась – не хватало еще перед этими придурками расчувствоваться.
Морозов взял меня за руку – крепко, но не больно, и потянул прочь. Я шла за ним, все еще всхлипывая, но теперь слезы были другими. Не от страха или обиды, а от того, как он за меня заступился.
Никто никогда не делал этого так… красиво. Так по-мужски. Он не просто отчитал этих гадов – он их раздавил одним взглядом, одним словом. И я, черт возьми, чувствовала себя под защитой.
Мы дошли до бани за бабушкиным домом, где нас никто не мог увидеть. Я остановилась, вытирая слезы, и посмотрела на него. Иван стоял, все еще хмурый, но в его глазах было что-то такое… теплое, живое.
– Спасибо, – выдохнула я, и голос задрожал. – Ты… ты их так…
Я не договорила. Не смогла. Вместо этого шагнула к нему, встала на цыпочки и поцеловала. Прямо в губы, не думая, не сомневаясь, просто потому, что хотела этого больше всего на свете.
Мужчина замер на секунду, как будто не ожидал, но потом ответил. Ох, как он ответил. Сильные руки обхватили мою талию, притянули ближе, поцелуй стал глубже, жарче, словно лесной пожар, который невозможно потушить.
Его губы были твердыми, горячими, с легким привкусом реки и чего-то еще – чего-то, что было только его. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как его мышцы напрягаются под пальцами, как его дыхание становится тяжелее.
Морозов прижал меня к стене бани, и я ахнула, когда его руки скользнули по бокам, чуть задрав сарафан. Мои пальцы зарылись в его волосы, чуть влажные от речной воды, и я почувствовала, как его сердце колотится – так же сильно, как мое.
Это не было похоже на тот первый поцелуй в его домике – тот был внезапным, резким, как взрыв. Этот был медленным, глубоким, как будто мы оба знали, что это только начало.
Отстранилась на миг, чтобы перевести дыхание, и посмотрела ему в глаза. Они были темными, почти черными в тени бани, и в них было столько желания, что у меня подкосились ноги.
– Алена, – хрипло выдохнул он, в его голосе было что-то, от чего по коже побежали мурашки. – Ты…
– Не говори ничего, – прошептала, снова притягивая его к себе.
И мы снова поцеловались, еще жарче, еще отчаяннее, как будто весь мир вокруг перестал существовать. Только он, я и эта баня, которая, казалось, вот-вот загорится от нашего жара.
Я нес Алену на руках, и каждый ее вздох, каждый шорох сарафана, касавшегося моей кожи, был как удар током.
Черт возьми, я горел.
Ее пальцы впились в мои плечи, губы были так близко, что я чувствовал их тепло, и это сводило с ума. Она смотрела на меня, голубые глаза полыхали вызовом и желанием, и я знал – назад пути нет.
Эта девчонка с ее дерзкой улыбкой и запахом ромашек была моим концом. И я хотел этого конца.
– Быстрее, Иван, – выдохнула, прижимаясь ко мне, и ее голос, хриплый от нетерпения, поджег меня еще сильнее. – Ну же!
– Тише, – прорычал, но сам едва сдерживался.
Мой домик был в двух шагах, но они казались километрами. Пинком распахнул дверь, захлопнул ее ногой и прижал Алену к стене, не давая себе ни секунды на раздумья.
Ее губы врезались в мои, жадные, горячие, и я утонул. Она целовала меня так, будто хотела проглотить, и я отвечал с той же яростью, кусая ее нижнюю губу, пока она не застонала мне в рот.
– Алена, – выдохнул, отрываясь на миг, чтобы взглянуть на нее. Щеки пылали, волосы растрепались, а лямка сарафана сползла с плеча, открывая гладкую кожу. Черт, она была совершенна. Идеальна. – Ты… ты как огонь.
– Тогда гори, – шепнула она, ее пальцы скользнули под мою футболку, обжигая кожу. – Хватит говорить, майор. Хочу тебя. Сейчас.
Зарычал, сминая ее сарафан, стягивая его с плеч. Ткань упала к ее ногам, и я замер, пожирая ее взглядом. Она стояла в одном белье, с пылающим взглядом, и, черт возьми, я никогда не видел ничего красивее.
Ее грудь, небольшая и аккуратная, вздымалась, соски проступали через тонкую ткань, и я хотел зацеловать каждый миллиметр ее тела, каждый изгиб, каждую родинку.
– Ваня, – девушка шагнула ко мне, ее руки рванули мой ремень, – не тяни, пожалуйста.
– Хочу все запомнить, – пробормотал, перехватывая ее запястья и целуя их – медленно, смакуя ее дрожь. – Ты слишком красивая, чтобы торопиться.
Она фыркнула, но ее глаза смеялись, Алена снова притянула меня к себе, целуя так, что я чуть не потерял равновесие.
– Подожди, – вдруг сказала, отстраняясь. Ее голос был тверже, но щеки пылали. – А… защита? У тебя есть?
Моргнул, соображая, и выругался про себя. Черт, Морозов, ты идиот.
Метнулся к рюкзаку, стоявшему у двери, и начал рыться в боковом кармане, пока не нащупал пачку презервативов. Алена, скрестив руки, наблюдала за мной с насмешливой улыбкой.
– Ого, майор, – протянула она, прищурившись. – Целая пачка? Ты что, на Ларису рассчитывал? Или на всех деревенских теток сразу?
Чуть не уронил рюкзак, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
– Да ну тебя, – буркнул, но она уже смеялась, и этот звук был как музыка. – Это… просто так, на всякий случай.
– Ага, «на всякий случай», – передразнила она, но тут же шагнула ко мне, обнимая за шею. – Заткнись, майор. Мне плевать. Целуй.
Алена потянула меня к себе, я подчинился, целуя ее с новой силой, пока она не застонала, вцепившись в мои волосы. Подхватил ее на руки, отнес к кровати и опустил на одеяло.
Она смотрела на меня снизу, и ее глаза были такими открытыми, такими жадными, что у меня сердце сжалось. Стянул футболку, швырнул ее куда-то в угол и лег рядом, притягивая ее к себе.
– Ты идеальна, – прошептал, целуя ее шею, ключицу, задерживаясь на ложбинке между грудей, а затем по очереди засасывая губами каждый сосок. – Совершенна. Не могу остановиться.
– Тогда не останавливайся, – выдохнула она, выгибаясь под моими губами. Ее пальцы скользнули по моей спине, царапая кожу, и я почувствовал, как она дрожит от нетерпения.
Стянул с нее белье, и она, вместо того чтобы смутиться, притянула меня ближе, целуя так, будто хотела забрать весь мой воздух. Отвечал, теряя голову, пока ее руки не начали возиться с моими штанами.
Я помог ей, торопливо сбрасывая остатки одежды, надорвал упаковку презерватива, бросив ее в сторону, раскатал тонкий латекс по члену, чувствуя, как ее взгляд жжет кожу.
Когда я лег на нее, она обхватила меня ногами, притягивая ближе, но я замер, глядя ей в глаза.
– Алена, – хрипло сказал я, – ты уверена?
– Да, – выдохнула она, но ее голос дрогнул, и я почувствовал, как она напряглась. – Просто… делай.
Но я медлил, мучая этим сам себя, провел пальцами по ее раскрытой киске, она была влажная, горячая, Алена громко простонала. А когда я вновь впился в ее губы и начал стимулировать клитор, девушка задрожала, вцепилась в мои плечи и кончила так быстро, что я сам не ожидал этого.
– Ваня… а-а-а…
– Сейчас…
Вошел в нее медленно, осторожно, но Алена вдруг ахнула, вцепившись в мои плечи так, что ногти впились в кожу. Ее лицо исказилось гримасой боли, и я замер, чувствуя, как холодею.
– Алена, – я смотрел на нее, не веря, – это… у тебя первый раз?
Она прикусила губу, ее щеки пылали, но она кивнула, не отводя взгляда.
– Да, – тихо сказала. – И что? Хочешь сбежать? Только попробуй, майор!
Я был в шоке. Черт возьми, я думал… я думал, она опытная, с ее-то дерзостью, с ее тусовками. Но первый раз? Серьезно? Я смотрел на нее, и в голове был хаос. Алена лежала подо мной – такая уязвимая, но с этим ее упрямым взглядом, и я понял, что схожу с ума.
– Черт, Аленка, – выдохнул, целуя ее лоб, щеки, губы, – почему не сказала?
– Потому что неважно, – отрезала она, но голос дрожал. – Я хочу тебя. Не останавливайся.
Не мог отступить. Не с ней.
Целовал ее лицо, шею, шепча что-то успокаивающее, хотя сам был на грани. Ее кожа была горячей, мягкой, и я гладил ее бедра, талию, стараясь быть нежнее, чем когда-либо. Она расслабилась под моими руками, дыхание стало ровнее, и я начал двигаться – медленно, осторожно, следя за каждым ее вздохом.
– Больно? – спросил, целуя ее в уголок губ.
– Уже нет, – шепнула, руки обняли меня крепче. – Иван… быстрее.
Не мог ей отказать. Двигался быстрее, глубже, чувствуя, как она отвечает, как ее тело подстраивается под мое. Ее стоны, тихие, почти невесомые, были как музыка, и я терял голову, целуя ее, кусая ее шею, пока она не выгнулась, выкрикнув мое имя.
Это было слишком – ее тепло, ее запах, ее голос. Я кончил, громко застонав, и звук моего собственного голоса эхом отозвался в комнате. Черт, я никогда не был таким… открытым.
Мы лежали, тяжело дыша, и я притянул ее к себе, укрывая одеялом. Она прижалась ко мне, ее волосы щекотали мою грудь, и я чувствовал, как сердце девушки колотится.
– Иван, – прошептала она, и в ее голосе было что-то хрупкое, но счастливое, – это было… больно. Но… круто.
Я засмеялся, целуя ее в макушку. Черт, она такая… настоящая.
– Ты сумасшедшая, – сказал я, гладя ее спину. – И… черт, Алена, я не ожидал. Первый раз, серьезно?
– Ага, – она подняла голову, глядя на меня с лукавой улыбкой. – Что, майор, думал, я с половиной Москвы переспала?
– Не думал, – соврал, но Алена фыркнула, ткнув меня локтем.
– Ладно, – сказала она, прижимаясь ближе. – Но с тобой… я рада, что это было с тобой.
Я смотрел на нее, и внутри все переворачивалось. Эта девчонка, которая ворвалась в мою жизнь как ураган, только что отдала мне что-то, чего я не заслуживал. И, черт возьми, я не хотел ее отпускать.
– Алена, – начал я, но она приложила палец к моим губам.
– Не порти, – шепнула она, целуя меня мягко, почти невесомо. – Просто обними.
И я обнял, чувствуя, как ее тепло становится частью меня. За окном пели птицы, а я знал, что дальше будет сложно – ее бабушка, деревня, ее отец. Но сейчас, с ней в моих объятиях, мне было плевать на весь мир.
– Аленка! Аленка, ты где, паразитка? – с улицы закричала баба Зина.
– Вот же черт! Шура! Чертова коза.
Алена подскочила, натянула сарафан, пригладила волосы.
– Подожди, не уходи.
– Я скоро, а то бабуля устроит обыск. А нам оно надо? Нам оно не надо!
Девушка выскочила, а я рухнул на кровать, широко улыбаясь, как ненормальный. Нет, она точно меня доведет до греха, уже довела.
Да, майор, ты продержался ровно три дня.
Я нес Алену на руках, и каждый ее вздох, каждый шорох сарафана, касавшегося моей кожи, был как удар током.
Черт возьми, я горел.
Ее пальцы впились в мои плечи, губы были так близко, что я чувствовал их тепло, и это сводило с ума. Она смотрела на меня, голубые глаза полыхали вызовом и желанием, и я знал – назад пути нет.
Эта девчонка с ее дерзкой улыбкой и запахом ромашек была моим концом. И я хотел этого конца.
– Быстрее, Иван, – выдохнула, прижимаясь ко мне, и ее голос, хриплый от нетерпения, поджег меня еще сильнее. – Ну же!
– Тише, – прорычал, но сам едва сдерживался.
Мой домик был в двух шагах, но они казались километрами. Пинком распахнул дверь, захлопнул ее ногой и прижал Алену к стене, не давая себе ни секунды на раздумья.
Ее губы врезались в мои, жадные, горячие, и я утонул. Она целовала меня так, будто хотела проглотить, и я отвечал с той же яростью, кусая ее нижнюю губу, пока она не застонала мне в рот.
– Алена, – выдохнул, отрываясь на миг, чтобы взглянуть на нее. Щеки пылали, волосы растрепались, а лямка сарафана сползла с плеча, открывая гладкую кожу. Черт, она была совершенна. Идеальна. – Ты… ты как огонь.
– Тогда гори, – шепнула она, ее пальцы скользнули под мою футболку, обжигая кожу. – Хватит говорить, майор. Хочу тебя. Сейчас.
Зарычал, сминая ее сарафан, стягивая его с плеч. Ткань упала к ее ногам, и я замер, пожирая ее взглядом. Она стояла в одном белье, с пылающим взглядом, и, черт возьми, я никогда не видел ничего красивее.
Ее грудь, небольшая и аккуратная, вздымалась, соски проступали через тонкую ткань, и я хотел зацеловать каждый миллиметр ее тела, каждый изгиб, каждую родинку.
– Ваня, – девушка шагнула ко мне, ее руки рванули мой ремень, – не тяни, пожалуйста.
– Хочу все запомнить, – пробормотал, перехватывая ее запястья и целуя их – медленно, смакуя ее дрожь. – Ты слишком красивая, чтобы торопиться.
Она фыркнула, но ее глаза смеялись, Алена снова притянула меня к себе, целуя так, что я чуть не потерял равновесие.
– Подожди, – вдруг сказала, отстраняясь. Ее голос был тверже, но щеки пылали. – А… защита? У тебя есть?
Моргнул, соображая, и выругался про себя. Черт, Морозов, ты идиот.
Метнулся к рюкзаку, стоявшему у двери, и начал рыться в боковом кармане, пока не нащупал пачку презервативов. Алена, скрестив руки, наблюдала за мной с насмешливой улыбкой.
– Ого, майор, – протянула она, прищурившись. – Целая пачка? Ты что, на Ларису рассчитывал? Или на всех деревенских теток сразу?
Чуть не уронил рюкзак, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
– Да ну тебя, – буркнул, но она уже смеялась, и этот звук был как музыка. – Это… просто так, на всякий случай.
– Ага, «на всякий случай», – передразнила она, но тут же шагнула ко мне, обнимая за шею. – Заткнись, майор. Мне плевать. Целуй.
Алена потянула меня к себе, я подчинился, целуя ее с новой силой, пока она не застонала, вцепившись в мои волосы. Подхватил ее на руки, отнес к кровати и опустил на одеяло.
Она смотрела на меня снизу, и ее глаза были такими открытыми, такими жадными, что у меня сердце сжалось. Стянул футболку, швырнул ее куда-то в угол и лег рядом, притягивая ее к себе.
– Ты идеальна, – прошептал, целуя ее шею, ключицу, задерживаясь на ложбинке между грудей, а затем по очереди засасывая губами каждый сосок. – Совершенна. Не могу остановиться.
– Тогда не останавливайся, – выдохнула она, выгибаясь под моими губами. Ее пальцы скользнули по моей спине, царапая кожу, и я почувствовал, как она дрожит от нетерпения.
Стянул с нее белье, и она, вместо того чтобы смутиться, притянула меня ближе, целуя так, будто хотела забрать весь мой воздух. Отвечал, теряя голову, пока ее руки не начали возиться с моими штанами.
Я помог ей, торопливо сбрасывая остатки одежды, надорвал упаковку презерватива, бросив ее в сторону, раскатал тонкий латекс по члену, чувствуя, как ее взгляд жжет кожу.
Когда я лег на нее, она обхватила меня ногами, притягивая ближе, но я замер, глядя ей в глаза.
– Алена, – хрипло сказал я, – ты уверена?
– Да, – выдохнула она, но ее голос дрогнул, и я почувствовал, как она напряглась. – Просто… делай.
Но я медлил, мучая этим сам себя, провел пальцами по ее раскрытой киске, она была влажная, горячая, Алена громко простонала. А когда я вновь впился в ее губы и начал стимулировать клитор, девушка задрожала, вцепилась в мои плечи и кончила так быстро, что я сам не ожидал этого.
– Ваня… а-а-а…
– Сейчас…
Вошел в нее медленно, осторожно, но Алена вдруг ахнула, вцепившись в мои плечи так, что ногти впились в кожу. Ее лицо исказилось гримасой боли, и я замер, чувствуя, как холодею.
– Алена, – я смотрел на нее, не веря, – это… у тебя первый раз?
Она прикусила губу, ее щеки пылали, но она кивнула, не отводя взгляда.
– Да, – тихо сказала. – И что? Хочешь сбежать? Только попробуй, майор!
Я был в шоке. Черт возьми, я думал… я думал, она опытная, с ее-то дерзостью, с ее тусовками. Но первый раз? Серьезно? Я смотрел на нее, и в голове был хаос. Алена лежала подо мной – такая уязвимая, но с этим ее упрямым взглядом, и я понял, что схожу с ума.
– Черт, Аленка, – выдохнул, целуя ее лоб, щеки, губы, – почему не сказала?
– Потому что неважно, – отрезала она, но голос дрожал. – Я хочу тебя. Не останавливайся.
Не мог отступить. Не с ней.
Целовал ее лицо, шею, шепча что-то успокаивающее, хотя сам был на грани. Ее кожа была горячей, мягкой, и я гладил ее бедра, талию, стараясь быть нежнее, чем когда-либо. Она расслабилась под моими руками, дыхание стало ровнее, и я начал двигаться – медленно, осторожно, следя за каждым ее вздохом.
– Больно? – спросил, целуя ее в уголок губ.
– Уже нет, – шепнула, руки обняли меня крепче. – Иван… быстрее.
Не мог ей отказать. Двигался быстрее, глубже, чувствуя, как она отвечает, как ее тело подстраивается под мое. Ее стоны, тихие, почти невесомые, были как музыка, и я терял голову, целуя ее, кусая ее шею, пока она не выгнулась, выкрикнув мое имя.
Это было слишком – ее тепло, ее запах, ее голос. Я кончил, громко застонав, и звук моего собственного голоса эхом отозвался в комнате. Черт, я никогда не был таким… открытым.
Мы лежали, тяжело дыша, и я притянул ее к себе, укрывая одеялом. Она прижалась ко мне, ее волосы щекотали мою грудь, и я чувствовал, как сердце девушки колотится.
– Иван, – прошептала она, и в ее голосе было что-то хрупкое, но счастливое, – это было… больно. Но… круто.
Я засмеялся, целуя ее в макушку. Черт, она такая… настоящая.
– Ты сумасшедшая, – сказал я, гладя ее спину. – И… черт, Алена, я не ожидал. Первый раз, серьезно?
– Ага, – она подняла голову, глядя на меня с лукавой улыбкой. – Что, майор, думал, я с половиной Москвы переспала?
– Не думал, – соврал, но Алена фыркнула, ткнув меня локтем.
– Ладно, – сказала она, прижимаясь ближе. – Но с тобой… я рада, что это было с тобой.
Я смотрел на нее, и внутри все переворачивалось. Эта девчонка, которая ворвалась в мою жизнь как ураган, только что отдала мне что-то, чего я не заслуживал. И, черт возьми, я не хотел ее отпускать.
– Алена, – начал я, но она приложила палец к моим губам.
– Не порти, – шепнула она, целуя меня мягко, почти невесомо. – Просто обними.
И я обнял, чувствуя, как ее тепло становится частью меня. За окном пели птицы, а я знал, что дальше будет сложно – ее бабушка, деревня, ее отец. Но сейчас, с ней в моих объятиях, мне было плевать на весь мир.
– Аленка! Аленка, ты где, паразитка? – с улицы закричала баба Зина.
– Вот же черт! Шура! Чертова коза.
Алена подскочила, натянула сарафан, пригладила волосы.
– Подожди, не уходи.
– Я скоро, а то бабуля устроит обыск. А нам оно надо? Нам оно не надо!
Девушка выскочила, а я рухнул на кровать, широко улыбаясь, как ненормальный. Нет, она точно меня доведет до греха, уже довела.
Да, майор, ты продержался ровно три дня.
Я нес Алену на руках, и каждый ее вздох, каждый шорох сарафана, касавшегося моей кожи, был как удар током.
Черт возьми, я горел.
Ее пальцы впились в мои плечи, губы были так близко, что я чувствовал их тепло, и это сводило с ума. Она смотрела на меня, голубые глаза полыхали вызовом и желанием, и я знал – назад пути нет.
Эта девчонка с ее дерзкой улыбкой и запахом ромашек была моим концом. И я хотел этого конца.
– Быстрее, Иван, – выдохнула, прижимаясь ко мне, и ее голос, хриплый от нетерпения, поджег меня еще сильнее. – Ну же!
– Тише, – прорычал, но сам едва сдерживался.
Мой домик был в двух шагах, но они казались километрами. Пинком распахнул дверь, захлопнул ее ногой и прижал Алену к стене, не давая себе ни секунды на раздумья.
Ее губы врезались в мои, жадные, горячие, и я утонул. Она целовала меня так, будто хотела проглотить, и я отвечал с той же яростью, кусая ее нижнюю губу, пока она не застонала мне в рот.
– Алена, – выдохнул, отрываясь на миг, чтобы взглянуть на нее. Щеки пылали, волосы растрепались, а лямка сарафана сползла с плеча, открывая гладкую кожу. Черт, она была совершенна. Идеальна. – Ты… ты как огонь.
– Тогда гори, – шепнула она, ее пальцы скользнули под мою футболку, обжигая кожу. – Хватит говорить, майор. Хочу тебя. Сейчас.
Зарычал, сминая ее сарафан, стягивая его с плеч. Ткань упала к ее ногам, и я замер, пожирая ее взглядом. Она стояла в одном белье, с пылающим взглядом, и, черт возьми, я никогда не видел ничего красивее.
Ее грудь, небольшая и аккуратная, вздымалась, соски проступали через тонкую ткань, и я хотел зацеловать каждый миллиметр ее тела, каждый изгиб, каждую родинку.
– Ваня, – девушка шагнула ко мне, ее руки рванули мой ремень, – не тяни, пожалуйста.
– Хочу все запомнить, – пробормотал, перехватывая ее запястья и целуя их – медленно, смакуя ее дрожь. – Ты слишком красивая, чтобы торопиться.
Она фыркнула, но ее глаза смеялись, Алена снова притянула меня к себе, целуя так, что я чуть не потерял равновесие.
– Подожди, – вдруг сказала, отстраняясь. Ее голос был тверже, но щеки пылали. – А… защита? У тебя есть?
Моргнул, соображая, и выругался про себя. Черт, Морозов, ты идиот.
Метнулся к рюкзаку, стоявшему у двери, и начал рыться в боковом кармане, пока не нащупал пачку презервативов. Алена, скрестив руки, наблюдала за мной с насмешливой улыбкой.
– Ого, майор, – протянула она, прищурившись. – Целая пачка? Ты что, на Ларису рассчитывал? Или на всех деревенских теток сразу?
Чуть не уронил рюкзак, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
– Да ну тебя, – буркнул, но она уже смеялась, и этот звук был как музыка. – Это… просто так, на всякий случай.
– Ага, «на всякий случай», – передразнила она, но тут же шагнула ко мне, обнимая за шею. – Заткнись, майор. Мне плевать. Целуй.
Алена потянула меня к себе, я подчинился, целуя ее с новой силой, пока она не застонала, вцепившись в мои волосы. Подхватил ее на руки, отнес к кровати и опустил на одеяло.
Она смотрела на меня снизу, и ее глаза были такими открытыми, такими жадными, что у меня сердце сжалось. Стянул футболку, швырнул ее куда-то в угол и лег рядом, притягивая ее к себе.
– Ты идеальна, – прошептал, целуя ее шею, ключицу, задерживаясь на ложбинке между грудей, а затем по очереди засасывая губами каждый сосок. – Совершенна. Не могу остановиться.
– Тогда не останавливайся, – выдохнула она, выгибаясь под моими губами. Ее пальцы скользнули по моей спине, царапая кожу, и я почувствовал, как она дрожит от нетерпения.
Стянул с нее белье, и она, вместо того чтобы смутиться, притянула меня ближе, целуя так, будто хотела забрать весь мой воздух. Отвечал, теряя голову, пока ее руки не начали возиться с моими штанами.
Я помог ей, торопливо сбрасывая остатки одежды, надорвал упаковку презерватива, бросив ее в сторону, раскатал тонкий латекс по члену, чувствуя, как ее взгляд жжет кожу.
Когда я лег на нее, она обхватила меня ногами, притягивая ближе, но я замер, глядя ей в глаза.
– Алена, – хрипло сказал я, – ты уверена?
– Да, – выдохнула она, но ее голос дрогнул, и я почувствовал, как она напряглась. – Просто… делай.
Но я медлил, мучая этим сам себя, провел пальцами по ее раскрытой киске, она была влажная, горячая, Алена громко простонала. А когда я вновь впился в ее губы и начал стимулировать клитор, девушка задрожала, вцепилась в мои плечи и кончила так быстро, что я сам не ожидал этого.
– Ваня… а-а-а…
– Сейчас…
Вошел в нее медленно, осторожно, но Алена вдруг ахнула, вцепившись в мои плечи так, что ногти впились в кожу. Ее лицо исказилось гримасой боли, и я замер, чувствуя, как холодею.
– Алена, – я смотрел на нее, не веря, – это… у тебя первый раз?
Она прикусила губу, ее щеки пылали, но она кивнула, не отводя взгляда.
– Да, – тихо сказала. – И что? Хочешь сбежать? Только попробуй, майор!
Я был в шоке. Черт возьми, я думал… я думал, она опытная, с ее-то дерзостью, с ее тусовками. Но первый раз? Серьезно? Я смотрел на нее, и в голове был хаос. Алена лежала подо мной – такая уязвимая, но с этим ее упрямым взглядом, и я понял, что схожу с ума.
– Черт, Аленка, – выдохнул, целуя ее лоб, щеки, губы, – почему не сказала?
– Потому что неважно, – отрезала она, но голос дрожал. – Я хочу тебя. Не останавливайся.
Не мог отступить. Не с ней.
Целовал ее лицо, шею, шепча что-то успокаивающее, хотя сам был на грани. Ее кожа была горячей, мягкой, и я гладил ее бедра, талию, стараясь быть нежнее, чем когда-либо. Она расслабилась под моими руками, дыхание стало ровнее, и я начал двигаться – медленно, осторожно, следя за каждым ее вздохом.
– Больно? – спросил, целуя ее в уголок губ.
– Уже нет, – шепнула, руки обняли меня крепче. – Иван… быстрее.
Не мог ей отказать. Двигался быстрее, глубже, чувствуя, как она отвечает, как ее тело подстраивается под мое. Ее стоны, тихие, почти невесомые, были как музыка, и я терял голову, целуя ее, кусая ее шею, пока она не выгнулась, выкрикнув мое имя.
Это было слишком – ее тепло, ее запах, ее голос. Я кончил, громко застонав, и звук моего собственного голоса эхом отозвался в комнате. Черт, я никогда не был таким… открытым.
Мы лежали, тяжело дыша, и я притянул ее к себе, укрывая одеялом. Она прижалась ко мне, ее волосы щекотали мою грудь, и я чувствовал, как сердце девушки колотится.
– Иван, – прошептала она, и в ее голосе было что-то хрупкое, но счастливое, – это было… больно. Но… круто.
Я засмеялся, целуя ее в макушку. Черт, она такая… настоящая.
– Ты сумасшедшая, – сказал я, гладя ее спину. – И… черт, Алена, я не ожидал. Первый раз, серьезно?
– Ага, – она подняла голову, глядя на меня с лукавой улыбкой. – Что, майор, думал, я с половиной Москвы переспала?
– Не думал, – соврал, но Алена фыркнула, ткнув меня локтем.
– Ладно, – сказала она, прижимаясь ближе. – Но с тобой… я рада, что это было с тобой.
Я смотрел на нее, и внутри все переворачивалось. Эта девчонка, которая ворвалась в мою жизнь как ураган, только что отдала мне что-то, чего я не заслуживал. И, черт возьми, я не хотел ее отпускать.
– Алена, – начал я, но она приложила палец к моим губам.
– Не порти, – шепнула она, целуя меня мягко, почти невесомо. – Просто обними.
И я обнял, чувствуя, как ее тепло становится частью меня. За окном пели птицы, а я знал, что дальше будет сложно – ее бабушка, деревня, ее отец. Но сейчас, с ней в моих объятиях, мне было плевать на весь мир.
– Аленка! Аленка, ты где, паразитка? – с улицы закричала баба Зина.
– Вот же черт! Шура! Чертова коза.
Алена подскочила, натянула сарафан, пригладила волосы.
– Подожди, не уходи.
– Я скоро, а то бабуля устроит обыск. А нам оно надо? Нам оно не надо!
Девушка выскочила, а я рухнул на кровать, широко улыбаясь, как ненормальный. Нет, она точно меня доведет до греха, уже довела.
Да, майор, ты продержался ровно три дня.
Выскользнула из домика Морозова, сердце бешено колотилось в груди, дыхание перехватило.
Баба Зина стояла у крыльца, уперев руки в бока, и ее взгляд был таким, что я почувствовала себя нашкодившим котом Барсиком.
– Где шлялась? Ой, вот приедет отец, я все ему расскажу, даст он тебе ремня. Иди огурцы полей, да смотри, как я тебя учила, из бочки воду бери! А Шура где?
– Да на месте твоя прожорливая Шура, уже и погулять нельзя, не в четырех же стенах мне сидеть.
– Смотри мне, нагуляешь еще бог знает кого.
– Бабуля, что за недоверие?
– Топай давай.
Пришлось подчиниться, полить огурцы, а потом еще прополоть грядку, но я даже не возражала. Каждый раз, когда я наклонялась к грядке, в голове всплывали картинки: Морозов, его шрамы, его губы на моей шее, его хриплый шепот… Я краснела, как помидор, и хихикала, как ненормальная.
После ужина зазвонил телефон. Серега. Я закатила глаза, увидев его имя. Этот парень из Москвы, который раньше казался мне «ничего таким», теперь был как назойливая муха. Он звонил, болтал про тусовки, и я когда-то думала, что он мог бы стать… ну, кем-то. Но это было до Ивана. До того, как я поняла, что это такое, когда от одного взгляда внутри все горит.
– Ален, привет! – Серега был бодрый, как всегда. – Машину твою починил, думаю, заскочу к тебе завтра. Как идея?
Я чуть не выронила телефон. Серега? Здесь? Да мне проще Шуру в балет записать!
– Не надо, Серег, – сказала, стараясь не сорваться. – Я тут занята. Бабуля, хозяйство, все дела.
– Да ладно, я на денек! – не унимался он. – Скучно же в деревне, небось, с козами болтаешь?
– Не скучно, – отрезала я, и, это была правда. – Серьезно, не приезжай. Мне и без того… нормально.
Свернула разговор, чувствуя, как внутри все кипит. Серега, Москва, тусовки – все это было где-то в другой жизни. А здесь был Иван. Мой майор. Его руки, его запах, его голос, от которого я готова была растечься лужицей. И я хотела только его.
Когда баба Зина ушла к соседке «на чаек и сплетни», я почувствовала, как внутри все загорелось. Я видела, как Морозов полтора часа назад начал топить баню, носить туда воду. И я, черт возьми, знала, что пойду туда.
Посмотрела в зеркало – волосы растрепаны, щеки горят, глаза блестят, как у кошки, которая идет за добычей. Вдохнула поглубже, поправила сарафан и выскользнула из дома, чувствуя, как сердце колотится, как будто хочет выпрыгнуть.
Баня стояла в конце огорода, и я пробралась туда, чувствуя, как трава щекочет босые ноги. Дверь скрипнула, я вошла в предбанник, где было жарко и пахло березовыми вениками и чем-то терпким, мужским.
Скинула сарафан, оставшись в одном белье – черном, кружевном, которое надела утром, будто предчувствуя этот момент. Черт, Алена, ты что, теперь официально сумасшедшая? Но с Иваном я была другой. Смелой. Жадной. Я хотела его видеть, касаться, чувствовать, как он смотрит на меня, как его руки сжимают мое тело.
Толкнула дверь в парную, мужчина сидел на лавке в одном полотенце вокруг бедер, с мокрыми волосами. Кожа блестела, капли пота стекали по груди, по шраму, который я еще недавно целовала, и я, забыла, как дышать.
Он был… как бог, суровый, сильный, но с этими ямочками на щеках, которые сводили меня с ума.
– Принцесса, – протянул, поднимая взгляд, и его глаза потемнели, когда он увидел меня. Скользнули по моему телу от шеи до бедер, и я почувствовала, как кожа горит. – Ты что творишь?
– А что? – улыбнулась, чувствуя, как адреналин бьет в голову. – Бабуля у соседки. А я… соскучилась, майор.
Шагнула к нему, а Иван смотрел на меня так, будто я была его личным чудом. Забралась к нему на колени, оседлала, чувствуя, как его бедра напрягаются, как полотенце едва скрывает его возбуждение. Сильные руки легли на мои бедра, пальцы впились в кожу, я ахнула, чувствуя, как по телу проходит дрожь.
– Алена, – хрипло выдохнул он, голос был как темный мед. – Ты… ты понимаешь, что со мной делаешь?
– Понимаю, – шепнула, наклоняясь так, что мои губы почти касались его. – А ты понимаешь, что я не могу без тебя?
Поцеловала его, и это было как взрыв. Губы были горячими, жадными, с привкусом пота и пара, и он ответил так, будто хотел меня проглотить. Язык скользнул в мой рот, я застонала, вцепившись в его плечи, чувствуя, как его мышцы напрягаются под пальцами. Морозов сжал мои бедра, притягивая меня ближе, я почувствовала, как его член упирается в меня через полотенце. Черт, я хотела его. Прямо сейчас.
– Иван, – выдохнула, отрываясь от его губ, и мои руки скользнули к полотенцу. – Хочу тебя. Здесь. Сейчас.
– Черт, Алена, – прорычал, глаза были почти черными от желания. – Ты меня добьешь.
Он рванул мое белье, и я ахнула, когда кружево порвалось. Его руки нашли мою грудь, сжали, и я выгнулась, чувствуя, как соски твердеют под его ладонями. Он наклонился, взял один в рот, я застонала, зарываясь пальцами в его волосы.
Язык был горячим, влажным, и каждое движение посылало разряды по моему телу прямо туда, между ног, где я уже горела.
– Ты такая… – отстранился, глядя на меня, голос дрожал. – Такая чертовски красивая. Хочу тебя всю.
– Тогда бери, – выдохнула, мои руки сдернули полотенце.
Его член, твердый, пульсирующий, был передо мной, и я почувствовала, как внутри все сжимается от предвкушения. Обхватила ствол рукой, провела несколько раз, сжимая головку. Морозов наблюдал за моими действиями и стискивал челюсти.
Приподнялась, направляя его в себя, медленно осела, я была уже такой влажной, что он скользнул легко, до конца. Я ахнула, вцепившись в его плечи, чувствуя, как он заполняет меня, как становится частью меня.
– Алена, – хрипло выдохнул он, руки сжали бедра, помогая мне двигаться. – Тише, принцесса, или я… не торопись…
– Не хочу тише, – перебила, кусая его губу. – Хочу тебя. Всего.
Я начала двигаться быстрее, глубже, чувствуя, как он отвечает, как его бедра поднимаются навстречу. Это был мой второй раз, боль еще чувствовалась, но уже не была такой яркой.
Его руки были везде – на моей спине, на груди, на ягодицах, сжимая, лаская, поджигая. Иван целовал мою шею, кусал кожу, и я стонала, не сдерживаясь, потому что мне было плевать на все.
Когда пальцы накрыли клитор, я задрожала, чувствуя, как все внутри сжимается. Он ласкал меня уверенно, и я, теряя голову была на грани. Я двигалась быстрее, мои стоны смешались с его хриплым дыханием, и, когда он сильнее сжал мои бедра, я кончила.
Волна накрыла меня, такая сильная, что я закричала, впиваясь ногтями в его плечи, дрожа всем телом, растворяясь. Но вот он резко снял меня со своего члена, начал кончать сам, а я как зачарованная смотрела на то, как сперма толчками вырывается из головки, как стекает по стволу.
Морозов прижал меня к себе, целуя губы, шею, шепча мое имя, и я чувствовала, как его сердце колотится. Обмякла на нем, тяжело дыша, и он обнял меня, гладя мои волосы, как будто я была чем-то драгоценным. Я уткнулась носом в его шею, вдыхая его запах, и улыбнулась.
– Ты сумасшедшая, – пробормотал Иван, целуя в макушку.
Выскользнула из домика Морозова, сердце бешено колотилось в груди, дыхание перехватило.
Баба Зина стояла у крыльца, уперев руки в бока, и ее взгляд был таким, что я почувствовала себя нашкодившим котом Барсиком.
– Где шлялась? Ой, вот приедет отец, я все ему расскажу, даст он тебе ремня. Иди огурцы полей, да смотри, как я тебя учила, из бочки воду бери! А Шура где?
– Да на месте твоя прожорливая Шура, уже и погулять нельзя, не в четырех же стенах мне сидеть.
– Смотри мне, нагуляешь еще бог знает кого.
– Бабуля, что за недоверие?
– Топай давай.
Пришлось подчиниться, полить огурцы, а потом еще прополоть грядку, но я даже не возражала. Каждый раз, когда я наклонялась к грядке, в голове всплывали картинки: Морозов, его шрамы, его губы на моей шее, его хриплый шепот… Я краснела, как помидор, и хихикала, как ненормальная.
После ужина зазвонил телефон. Серега. Я закатила глаза, увидев его имя. Этот парень из Москвы, который раньше казался мне «ничего таким», теперь был как назойливая муха. Он звонил, болтал про тусовки, и я когда-то думала, что он мог бы стать… ну, кем-то. Но это было до Ивана. До того, как я поняла, что это такое, когда от одного взгляда внутри все горит.
– Ален, привет! – Серега был бодрый, как всегда. – Машину твою починил, думаю, заскочу к тебе завтра. Как идея?
Я чуть не выронила телефон. Серега? Здесь? Да мне проще Шуру в балет записать!
– Не надо, Серег, – сказала, стараясь не сорваться. – Я тут занята. Бабуля, хозяйство, все дела.
– Да ладно, я на денек! – не унимался он. – Скучно же в деревне, небось, с козами болтаешь?
– Не скучно, – отрезала я, и, это была правда. – Серьезно, не приезжай. Мне и без того… нормально.
Свернула разговор, чувствуя, как внутри все кипит. Серега, Москва, тусовки – все это было где-то в другой жизни. А здесь был Иван. Мой майор. Его руки, его запах, его голос, от которого я готова была растечься лужицей. И я хотела только его.
Когда баба Зина ушла к соседке «на чаек и сплетни», я почувствовала, как внутри все загорелось. Я видела, как Морозов полтора часа назад начал топить баню, носить туда воду. И я, черт возьми, знала, что пойду туда.
Посмотрела в зеркало – волосы растрепаны, щеки горят, глаза блестят, как у кошки, которая идет за добычей. Вдохнула поглубже, поправила сарафан и выскользнула из дома, чувствуя, как сердце колотится, как будто хочет выпрыгнуть.
Баня стояла в конце огорода, и я пробралась туда, чувствуя, как трава щекочет босые ноги. Дверь скрипнула, я вошла в предбанник, где было жарко и пахло березовыми вениками и чем-то терпким, мужским.
Скинула сарафан, оставшись в одном белье – черном, кружевном, которое надела утром, будто предчувствуя этот момент. Черт, Алена, ты что, теперь официально сумасшедшая? Но с Иваном я была другой. Смелой. Жадной. Я хотела его видеть, касаться, чувствовать, как он смотрит на меня, как его руки сжимают мое тело.
Толкнула дверь в парную, мужчина сидел на лавке в одном полотенце вокруг бедер, с мокрыми волосами. Кожа блестела, капли пота стекали по груди, по шраму, который я еще недавно целовала, и я, забыла, как дышать.
Он был… как бог, суровый, сильный, но с этими ямочками на щеках, которые сводили меня с ума.
– Принцесса, – протянул, поднимая взгляд, и его глаза потемнели, когда он увидел меня. Скользнули по моему телу от шеи до бедер, и я почувствовала, как кожа горит. – Ты что творишь?
– А что? – улыбнулась, чувствуя, как адреналин бьет в голову. – Бабуля у соседки. А я… соскучилась, майор.
Шагнула к нему, а Иван смотрел на меня так, будто я была его личным чудом. Забралась к нему на колени, оседлала, чувствуя, как его бедра напрягаются, как полотенце едва скрывает его возбуждение. Сильные руки легли на мои бедра, пальцы впились в кожу, я ахнула, чувствуя, как по телу проходит дрожь.
– Алена, – хрипло выдохнул он, голос был как темный мед. – Ты… ты понимаешь, что со мной делаешь?
– Понимаю, – шепнула, наклоняясь так, что мои губы почти касались его. – А ты понимаешь, что я не могу без тебя?
Поцеловала его, и это было как взрыв. Губы были горячими, жадными, с привкусом пота и пара, и он ответил так, будто хотел меня проглотить. Язык скользнул в мой рот, я застонала, вцепившись в его плечи, чувствуя, как его мышцы напрягаются под пальцами. Морозов сжал мои бедра, притягивая меня ближе, я почувствовала, как его член упирается в меня через полотенце. Черт, я хотела его. Прямо сейчас.
– Иван, – выдохнула, отрываясь от его губ, и мои руки скользнули к полотенцу. – Хочу тебя. Здесь. Сейчас.
– Черт, Алена, – прорычал, глаза были почти черными от желания. – Ты меня добьешь.
Он рванул мое белье, и я ахнула, когда кружево порвалось. Его руки нашли мою грудь, сжали, и я выгнулась, чувствуя, как соски твердеют под его ладонями. Он наклонился, взял один в рот, я застонала, зарываясь пальцами в его волосы.
Язык был горячим, влажным, и каждое движение посылало разряды по моему телу прямо туда, между ног, где я уже горела.
– Ты такая… – отстранился, глядя на меня, голос дрожал. – Такая чертовски красивая. Хочу тебя всю.
– Тогда бери, – выдохнула, мои руки сдернули полотенце.
Его член, твердый, пульсирующий, был передо мной, и я почувствовала, как внутри все сжимается от предвкушения. Обхватила ствол рукой, провела несколько раз, сжимая головку. Морозов наблюдал за моими действиями и стискивал челюсти.
Приподнялась, направляя его в себя, медленно осела, я была уже такой влажной, что он скользнул легко, до конца. Я ахнула, вцепившись в его плечи, чувствуя, как он заполняет меня, как становится частью меня.
– Алена, – хрипло выдохнул он, руки сжали бедра, помогая мне двигаться. – Тише, принцесса, или я… не торопись…
– Не хочу тише, – перебила, кусая его губу. – Хочу тебя. Всего.
Я начала двигаться быстрее, глубже, чувствуя, как он отвечает, как его бедра поднимаются навстречу. Это был мой второй раз, боль еще чувствовалась, но уже не была такой яркой.
Его руки были везде – на моей спине, на груди, на ягодицах, сжимая, лаская, поджигая. Иван целовал мою шею, кусал кожу, и я стонала, не сдерживаясь, потому что мне было плевать на все.
Когда пальцы накрыли клитор, я задрожала, чувствуя, как все внутри сжимается. Он ласкал меня уверенно, и я, теряя голову была на грани. Я двигалась быстрее, мои стоны смешались с его хриплым дыханием, и, когда он сильнее сжал мои бедра, я кончила.
Волна накрыла меня, такая сильная, что я закричала, впиваясь ногтями в его плечи, дрожа всем телом, растворяясь. Но вот он резко снял меня со своего члена, начал кончать сам, а я как зачарованная смотрела на то, как сперма толчками вырывается из головки, как стекает по стволу.
Морозов прижал меня к себе, целуя губы, шею, шепча мое имя, и я чувствовала, как его сердце колотится. Обмякла на нем, тяжело дыша, и он обнял меня, гладя мои волосы, как будто я была чем-то драгоценным. Я уткнулась носом в его шею, вдыхая его запах, и улыбнулась.
– Ты сумасшедшая, – пробормотал Иван, целуя в макушку.
Выскользнула из домика Морозова, сердце бешено колотилось в груди, дыхание перехватило.
Баба Зина стояла у крыльца, уперев руки в бока, и ее взгляд был таким, что я почувствовала себя нашкодившим котом Барсиком.
– Где шлялась? Ой, вот приедет отец, я все ему расскажу, даст он тебе ремня. Иди огурцы полей, да смотри, как я тебя учила, из бочки воду бери! А Шура где?
– Да на месте твоя прожорливая Шура, уже и погулять нельзя, не в четырех же стенах мне сидеть.
– Смотри мне, нагуляешь еще бог знает кого.
– Бабуля, что за недоверие?
– Топай давай.
Пришлось подчиниться, полить огурцы, а потом еще прополоть грядку, но я даже не возражала. Каждый раз, когда я наклонялась к грядке, в голове всплывали картинки: Морозов, его шрамы, его губы на моей шее, его хриплый шепот… Я краснела, как помидор, и хихикала, как ненормальная.
После ужина зазвонил телефон. Серега. Я закатила глаза, увидев его имя. Этот парень из Москвы, который раньше казался мне «ничего таким», теперь был как назойливая муха. Он звонил, болтал про тусовки, и я когда-то думала, что он мог бы стать… ну, кем-то. Но это было до Ивана. До того, как я поняла, что это такое, когда от одного взгляда внутри все горит.
– Ален, привет! – Серега был бодрый, как всегда. – Машину твою починил, думаю, заскочу к тебе завтра. Как идея?
Я чуть не выронила телефон. Серега? Здесь? Да мне проще Шуру в балет записать!
– Не надо, Серег, – сказала, стараясь не сорваться. – Я тут занята. Бабуля, хозяйство, все дела.
– Да ладно, я на денек! – не унимался он. – Скучно же в деревне, небось, с козами болтаешь?
– Не скучно, – отрезала я, и, это была правда. – Серьезно, не приезжай. Мне и без того… нормально.
Свернула разговор, чувствуя, как внутри все кипит. Серега, Москва, тусовки – все это было где-то в другой жизни. А здесь был Иван. Мой майор. Его руки, его запах, его голос, от которого я готова была растечься лужицей. И я хотела только его.
Когда баба Зина ушла к соседке «на чаек и сплетни», я почувствовала, как внутри все загорелось. Я видела, как Морозов полтора часа назад начал топить баню, носить туда воду. И я, черт возьми, знала, что пойду туда.
Посмотрела в зеркало – волосы растрепаны, щеки горят, глаза блестят, как у кошки, которая идет за добычей. Вдохнула поглубже, поправила сарафан и выскользнула из дома, чувствуя, как сердце колотится, как будто хочет выпрыгнуть.
Баня стояла в конце огорода, и я пробралась туда, чувствуя, как трава щекочет босые ноги. Дверь скрипнула, я вошла в предбанник, где было жарко и пахло березовыми вениками и чем-то терпким, мужским.
Скинула сарафан, оставшись в одном белье – черном, кружевном, которое надела утром, будто предчувствуя этот момент. Черт, Алена, ты что, теперь официально сумасшедшая? Но с Иваном я была другой. Смелой. Жадной. Я хотела его видеть, касаться, чувствовать, как он смотрит на меня, как его руки сжимают мое тело.
Толкнула дверь в парную, мужчина сидел на лавке в одном полотенце вокруг бедер, с мокрыми волосами. Кожа блестела, капли пота стекали по груди, по шраму, который я еще недавно целовала, и я, забыла, как дышать.
Он был… как бог, суровый, сильный, но с этими ямочками на щеках, которые сводили меня с ума.
– Принцесса, – протянул, поднимая взгляд, и его глаза потемнели, когда он увидел меня. Скользнули по моему телу от шеи до бедер, и я почувствовала, как кожа горит. – Ты что творишь?
– А что? – улыбнулась, чувствуя, как адреналин бьет в голову. – Бабуля у соседки. А я… соскучилась, майор.
Шагнула к нему, а Иван смотрел на меня так, будто я была его личным чудом. Забралась к нему на колени, оседлала, чувствуя, как его бедра напрягаются, как полотенце едва скрывает его возбуждение. Сильные руки легли на мои бедра, пальцы впились в кожу, я ахнула, чувствуя, как по телу проходит дрожь.
– Алена, – хрипло выдохнул он, голос был как темный мед. – Ты… ты понимаешь, что со мной делаешь?
– Понимаю, – шепнула, наклоняясь так, что мои губы почти касались его. – А ты понимаешь, что я не могу без тебя?
Поцеловала его, и это было как взрыв. Губы были горячими, жадными, с привкусом пота и пара, и он ответил так, будто хотел меня проглотить. Язык скользнул в мой рот, я застонала, вцепившись в его плечи, чувствуя, как его мышцы напрягаются под пальцами. Морозов сжал мои бедра, притягивая меня ближе, я почувствовала, как его член упирается в меня через полотенце. Черт, я хотела его. Прямо сейчас.
– Иван, – выдохнула, отрываясь от его губ, и мои руки скользнули к полотенцу. – Хочу тебя. Здесь. Сейчас.
– Черт, Алена, – прорычал, глаза были почти черными от желания. – Ты меня добьешь.
Он рванул мое белье, и я ахнула, когда кружево порвалось. Его руки нашли мою грудь, сжали, и я выгнулась, чувствуя, как соски твердеют под его ладонями. Он наклонился, взял один в рот, я застонала, зарываясь пальцами в его волосы.
Язык был горячим, влажным, и каждое движение посылало разряды по моему телу прямо туда, между ног, где я уже горела.
– Ты такая… – отстранился, глядя на меня, голос дрожал. – Такая чертовски красивая. Хочу тебя всю.
– Тогда бери, – выдохнула, мои руки сдернули полотенце.
Его член, твердый, пульсирующий, был передо мной, и я почувствовала, как внутри все сжимается от предвкушения. Обхватила ствол рукой, провела несколько раз, сжимая головку. Морозов наблюдал за моими действиями и стискивал челюсти.
Приподнялась, направляя его в себя, медленно осела, я была уже такой влажной, что он скользнул легко, до конца. Я ахнула, вцепившись в его плечи, чувствуя, как он заполняет меня, как становится частью меня.
– Алена, – хрипло выдохнул он, руки сжали бедра, помогая мне двигаться. – Тише, принцесса, или я… не торопись…
– Не хочу тише, – перебила, кусая его губу. – Хочу тебя. Всего.
Я начала двигаться быстрее, глубже, чувствуя, как он отвечает, как его бедра поднимаются навстречу. Это был мой второй раз, боль еще чувствовалась, но уже не была такой яркой.
Его руки были везде – на моей спине, на груди, на ягодицах, сжимая, лаская, поджигая. Иван целовал мою шею, кусал кожу, и я стонала, не сдерживаясь, потому что мне было плевать на все.
Когда пальцы накрыли клитор, я задрожала, чувствуя, как все внутри сжимается. Он ласкал меня уверенно, и я, теряя голову была на грани. Я двигалась быстрее, мои стоны смешались с его хриплым дыханием, и, когда он сильнее сжал мои бедра, я кончила.
Волна накрыла меня, такая сильная, что я закричала, впиваясь ногтями в его плечи, дрожа всем телом, растворяясь. Но вот он резко снял меня со своего члена, начал кончать сам, а я как зачарованная смотрела на то, как сперма толчками вырывается из головки, как стекает по стволу.
Морозов прижал меня к себе, целуя губы, шею, шепча мое имя, и я чувствовала, как его сердце колотится. Обмякла на нем, тяжело дыша, и он обнял меня, гладя мои волосы, как будто я была чем-то драгоценным. Я уткнулась носом в его шею, вдыхая его запах, и улыбнулась.
– Ты сумасшедшая, – пробормотал Иван, целуя в макушку.
Раннее утро было тихим, только река чуть журчала, да утки где-то в кустах крякали. Я сидел на берегу, глядя на поплавок, который лениво покачивался на воде, но, черт возьми, мысли мои были где угодно, только не здесь.
Перед глазами – Алена. Моя московская принцесса. Ее волосы, растрепанные, влажные от пара, ее кожа, горячая, скользкая под моими руками, ее стоны, от которых я вчера чуть не сошел с ума.
Баня. Черт, эта баня теперь будет сниться мне до конца жизни.
Вчера она пришла туда, как чертовка, в этом своем кружевном белье, которое я разорвал, не успев даже подумать. Глаза девушки горели, губы дрожали, и она смотрела на меня так, будто я был всем, что ей нужно.
Я пытался держать себя в руках, но, черт, с ней это невозможно.
Алена забралась ко мне на колени, и я пропал.
Ее тело, ее запах, ее голос, шепчущий мое имя…
Я целовал ее, как одержимый, ласкал, пока она не задрожала в моих руках, пока не закричала, впиваясь ногтями в плечи.
А потом я мыл ее – медленно, смывая пот и пар, скользя губами по ее шее, плечам, пока она снова не застонала, прижимаясь ко мне. Алена кончила еще раз на моем языке, когда я вылизывал ее, засасывая губами нежную плоть, прямо там, в бане, и, черт возьми, не мог насытиться.
Хотел ее всю, каждую клеточку, каждый вздох.
Мы перебрались в мой домик по одному, чтобы, не дай бог, баба Зина или кто из соседей не заметил. Алена хихикала, крадясь по огороду, а я смотрел на нее и думал, что, наверное, впервые за последние годы чувствую себя живым.
Улеглись в кровать, и я уже собирался снова притянуть ее к себе, но тут раздался стук в дверь. Чертыхнулся, а Алена вскинула брови, прячась под одеяло, но ее глаза смеялись.
– Кто там? – буркнул, натягивая штаны и надеясь, что это не баба Зина с крапивой.
– Иван, это я, Лариса! – раздался голос, сладкий, как патока, но для меня – как скрип ножа по стеклу.
Алена выглянула из-под одеяла, вопросительно посмотрела на меня, округлив глаза, бросил на нее взгляд, мол, не начинай. Она только провела пальцем по шее, как будто я уже покойник, а я чуть не расхохотался.
Открыл дверь, а там Лариса – в платье с декольте, которое, кажется, было рассчитано на то, чтобы я забыл, как дышать. Но я-то знал, что за моей спиной – Алена, никакие декольте мира не могли с ней сравниться.
– Иван, пойдем прогуляемся? – Лариса улыбнулась, поправляя волосы. – Ночь такая теплая, звезды…
– Э-э, Ларис, – начал, чувствуя, как Алена за моей спиной еле сдерживает смех. – Не сегодня, дел полно. Завтра, может, как-нибудь…
– Ой, да какие дела ночью? – она шагнула ближе, чуть не попятился. Алена за спиной кашлянула, и я услышал, как она шепчет: «Майор, тебе хана». Я сжал зубы, чтобы самому не рассмеяться.
– Серьезно, Ларис, не могу, – я уже почти умолял. – Устал, спать хочу.
Она еще минут пять пыталась меня уговорить, но я был как скала. Наконец Лариса ушла, ворча что-то про «неблагодарных мужиков», я закрыл дверь и обернулся. Алена лежала на кровати, закусив губу, и ее глаза искрились от смеха.
– Ну что, майор, звезды с Ларисой смотреть не пошел? – протянула девушка, а я не выдержал.
Бросился к ней, прижал к кровати, и мы оба начали смеяться, как ненормальные, пока я не заткнул ее поцелуем. Черт, с ней даже такие дурацкие моменты были… настоящими.
Но ночью она ушла. Сказала, что баба Зина, если проснется и не найдет ее, устроит апокалипсис. Я провожал ее до крыльца, целовал, не в силах отпустить, а потом вернулся в пустую кровать и так и не заснул.
Лежал, глядя в потолок, и думал о ней. О ее улыбке, о ее дерзости, о том, как она смотрит на меня, будто я – весь ее мир. С появлением Алены я понял, что, черт возьми, жизнь продолжается.
А я не просто существую, как последние годы, а живу – дышу, чувствую, хочу. Хочу ее. Каждую минуту, каждый день.
И вот раннее утро, я сижу на берегу, а карась, зараза, срывается уже третий раз. Час торчу у реки, а улова – ноль. И все из-за нее. Аленки.
Ее образ перед глазами – то, как она вчера стонала, как прижималась ко мне, как смеялась, дразня меня Ларисой. Выругался, поправляя удочку, но тут услышал шорох. Кто-то крался к реке тихо, как кошка.
Затаился, напрягся, но потом увидел ее. Алену. Мою чертову принцессу.
Она делала вид, что не замечает меня, а я чуть не выронил удочку. Она остановилась у воды, оглянулась – будто проверяла, одна ли, – и начала раздеваться.
Сарафан соскользнул с плеч, и я, как дурак, замер, глядя, как ткань падает на траву. Она была… как русалка. Кожа светилась в утреннем свете, волосы падали на спину, и каждый изгиб тела был как произведение искусства.
Девушка шагнула к воде, голая, грациозная, и я почувствовал, как горло пересохло, как член моментально встал, наливаясь возбуждением. Черт, Алена, что ты со мной делаешь?
Алена вошла в реку, плеснула водой на лицо, засмеялась тихо, а у меня от этого мурашки побежали по спине. Смотрел на нее, и в груди что-то сжималось – не просто желание, а что-то большее.
Я хотел ее, да, но еще больше я хотел быть рядом, видеть ее такой – свободной, живой… моей.
Не выдержал. Бросил удочку, черт с ней, с рыбой, шагнул к воде. Алена обернулась, и ее глаза расширились, но потом улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у меня мозги плавились.
– Майор, – протянула она, плеснув в мою сторону водой. – Подглядываешь? Я так и знала, что ты маньяк.
– Не подглядываю, – хрипло ответил, сбрасывая футболку и штаны, шагая к ней. – Смотрю на свою девушку.
Щеки порозовели, но Алена не отвела взгляд. Я вошел в воду, чувствуя, как холод обжигает кожу, но мне было плевать. Подошел ближе, Алена не отступила. Только смотрела с этой своей дерзкой улыбкой, и я не выдержал.
Притянул к себе, ее тело, прохладное от воды, прижалось ко мне. Поцеловал ее – жадно, как будто не видел целую вечность, а не пару часов. Губы были мягкими, с привкусом ягод, и она ответила, вцепившись в мои волосы, прижимаясь ближе.
– Морозов, – вздохнула, когда я отстранился, ее голос дрожал, – ты… ты невыносимый.
– А ты, – провел пальцами по ее щеке, вниз, по шее, чувствуя, как ее кожа покрывается мурашками, – ты моя. И я не отпущу тебя.
Я целовал ее шею, плечи, скользя руками по спине, талии, Алена ахнула, когда мои ладони накрыли грудь. Соски были твердыми, и я не мог остановиться. Я ласкал ее, чувствуя, как девушка дрожит, как ее дыхание становится прерывистым.
Я терял голову снова, хотя знал, что этого делать нельзя, но уже не мог остановиться и сдерживать себя. Алена была как глоток воздуха, которым я так давно не дышал полной грудью.
– Аленка, – хрипло выдохнул, мои руки скользнули ниже, к ее бедрам, приподнимая ее.
Она обхватила меня ногами, прижалась плотнее, начала тереться о мой стояк своей киской, нас скрывала вода, которая была практически мне по плечи, и высокий камыш у берега.
Алена целовала меня, кусала губы, царапала шею, а когда я вошел в нее, медленно, чувствуя, какая она узкая, горячая и влажная, несмотря на холодную воду, застонала, впиваясь ногтями в кожу, и я окончательно потерял голову.
Я двигался, глубже, быстрее, чувствуя, как она отвечает, как ее тело сжимает меня изнутри, как ее стоны смешиваются с плеском воды вокруг нас.
– Ваня, – выдохнула мне в губы. А я целовал ее жадно, не в силах оторваться.
Готов был кончить, яйца гудели, член стал каменным, каждая мышца была напряжена, но я чувствовал лишь ее, то, как Алена сжимала меня до боли, то, как начала кончать первая. Ее тело задрожало, ногти впились в кожу, она закричала, кончая.
Я прижал ее к себе, чувствуя, как сам готов кончить. Еще несколько движений, и я последовал за ней, рыча, растворяясь в ней, в этом моменте, в этом диком утре.
Мы стояли в воде, тяжело дыша, и я держал ее, не в силах отпустить. Алена уткнулась носом в мою шею, и я чувствовал, как ее сердце колотится, как мое. Гладил ее волосы, спину и думал, что ради этого момента стоило жить, приехать сюда и потерять голову.
– Ты сумасшедшая, принцесса, – пробормотал, целуя ее в макушку.
– А ты мой, – шепнула, голос был таким нежным, что я готов был утонуть в нем. – И я, майор, тебя не отдам. Ты это понимаешь?
Я засмеялся, прижимая ее ближе, а думал, что это только слова, и что у нас все несерьезно, и что я потом буду вспоминать этот момент с улыбкой, ведь принцесса и майор спецназа – совсем не пара. Но как же я ошибался.
Раннее утро было тихим, только река чуть журчала, да утки где-то в кустах крякали. Я сидел на берегу, глядя на поплавок, который лениво покачивался на воде, но, черт возьми, мысли мои были где угодно, только не здесь.
Перед глазами – Алена. Моя московская принцесса. Ее волосы, растрепанные, влажные от пара, ее кожа, горячая, скользкая под моими руками, ее стоны, от которых я вчера чуть не сошел с ума.
Баня. Черт, эта баня теперь будет сниться мне до конца жизни.
Вчера она пришла туда, как чертовка, в этом своем кружевном белье, которое я разорвал, не успев даже подумать. Глаза девушки горели, губы дрожали, и она смотрела на меня так, будто я был всем, что ей нужно.
Я пытался держать себя в руках, но, черт, с ней это невозможно.
Алена забралась ко мне на колени, и я пропал.
Ее тело, ее запах, ее голос, шепчущий мое имя…
Я целовал ее, как одержимый, ласкал, пока она не задрожала в моих руках, пока не закричала, впиваясь ногтями в плечи.
А потом я мыл ее – медленно, смывая пот и пар, скользя губами по ее шее, плечам, пока она снова не застонала, прижимаясь ко мне. Алена кончила еще раз на моем языке, когда я вылизывал ее, засасывая губами нежную плоть, прямо там, в бане, и, черт возьми, не мог насытиться.
Хотел ее всю, каждую клеточку, каждый вздох.
Мы перебрались в мой домик по одному, чтобы, не дай бог, баба Зина или кто из соседей не заметил. Алена хихикала, крадясь по огороду, а я смотрел на нее и думал, что, наверное, впервые за последние годы чувствую себя живым.
Улеглись в кровать, и я уже собирался снова притянуть ее к себе, но тут раздался стук в дверь. Чертыхнулся, а Алена вскинула брови, прячась под одеяло, но ее глаза смеялись.
– Кто там? – буркнул, натягивая штаны и надеясь, что это не баба Зина с крапивой.
– Иван, это я, Лариса! – раздался голос, сладкий, как патока, но для меня – как скрип ножа по стеклу.
Алена выглянула из-под одеяла, вопросительно посмотрела на меня, округлив глаза, бросил на нее взгляд, мол, не начинай. Она только провела пальцем по шее, как будто я уже покойник, а я чуть не расхохотался.
Открыл дверь, а там Лариса – в платье с декольте, которое, кажется, было рассчитано на то, чтобы я забыл, как дышать. Но я-то знал, что за моей спиной – Алена, никакие декольте мира не могли с ней сравниться.
– Иван, пойдем прогуляемся? – Лариса улыбнулась, поправляя волосы. – Ночь такая теплая, звезды…
– Э-э, Ларис, – начал, чувствуя, как Алена за моей спиной еле сдерживает смех. – Не сегодня, дел полно. Завтра, может, как-нибудь…
– Ой, да какие дела ночью? – она шагнула ближе, чуть не попятился. Алена за спиной кашлянула, и я услышал, как она шепчет: «Майор, тебе хана». Я сжал зубы, чтобы самому не рассмеяться.
– Серьезно, Ларис, не могу, – я уже почти умолял. – Устал, спать хочу.
Она еще минут пять пыталась меня уговорить, но я был как скала. Наконец Лариса ушла, ворча что-то про «неблагодарных мужиков», я закрыл дверь и обернулся. Алена лежала на кровати, закусив губу, и ее глаза искрились от смеха.
– Ну что, майор, звезды с Ларисой смотреть не пошел? – протянула девушка, а я не выдержал.
Бросился к ней, прижал к кровати, и мы оба начали смеяться, как ненормальные, пока я не заткнул ее поцелуем. Черт, с ней даже такие дурацкие моменты были… настоящими.
Но ночью она ушла. Сказала, что баба Зина, если проснется и не найдет ее, устроит апокалипсис. Я провожал ее до крыльца, целовал, не в силах отпустить, а потом вернулся в пустую кровать и так и не заснул.
Лежал, глядя в потолок, и думал о ней. О ее улыбке, о ее дерзости, о том, как она смотрит на меня, будто я – весь ее мир. С появлением Алены я понял, что, черт возьми, жизнь продолжается.
А я не просто существую, как последние годы, а живу – дышу, чувствую, хочу. Хочу ее. Каждую минуту, каждый день.
И вот раннее утро, я сижу на берегу, а карась, зараза, срывается уже третий раз. Час торчу у реки, а улова – ноль. И все из-за нее. Аленки.
Ее образ перед глазами – то, как она вчера стонала, как прижималась ко мне, как смеялась, дразня меня Ларисой. Выругался, поправляя удочку, но тут услышал шорох. Кто-то крался к реке тихо, как кошка.
Затаился, напрягся, но потом увидел ее. Алену. Мою чертову принцессу.
Она делала вид, что не замечает меня, а я чуть не выронил удочку. Она остановилась у воды, оглянулась – будто проверяла, одна ли, – и начала раздеваться.
Сарафан соскользнул с плеч, и я, как дурак, замер, глядя, как ткань падает на траву. Она была… как русалка. Кожа светилась в утреннем свете, волосы падали на спину, и каждый изгиб тела был как произведение искусства.
Девушка шагнула к воде, голая, грациозная, и я почувствовал, как горло пересохло, как член моментально встал, наливаясь возбуждением. Черт, Алена, что ты со мной делаешь?
Алена вошла в реку, плеснула водой на лицо, засмеялась тихо, а у меня от этого мурашки побежали по спине. Смотрел на нее, и в груди что-то сжималось – не просто желание, а что-то большее.
Я хотел ее, да, но еще больше я хотел быть рядом, видеть ее такой – свободной, живой… моей.
Не выдержал. Бросил удочку, черт с ней, с рыбой, шагнул к воде. Алена обернулась, и ее глаза расширились, но потом улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у меня мозги плавились.
– Майор, – протянула она, плеснув в мою сторону водой. – Подглядываешь? Я так и знала, что ты маньяк.
– Не подглядываю, – хрипло ответил, сбрасывая футболку и штаны, шагая к ней. – Смотрю на свою девушку.
Щеки порозовели, но Алена не отвела взгляд. Я вошел в воду, чувствуя, как холод обжигает кожу, но мне было плевать. Подошел ближе, Алена не отступила. Только смотрела с этой своей дерзкой улыбкой, и я не выдержал.
Притянул к себе, ее тело, прохладное от воды, прижалось ко мне. Поцеловал ее – жадно, как будто не видел целую вечность, а не пару часов. Губы были мягкими, с привкусом ягод, и она ответила, вцепившись в мои волосы, прижимаясь ближе.
– Морозов, – вздохнула, когда я отстранился, ее голос дрожал, – ты… ты невыносимый.
– А ты, – провел пальцами по ее щеке, вниз, по шее, чувствуя, как ее кожа покрывается мурашками, – ты моя. И я не отпущу тебя.
Я целовал ее шею, плечи, скользя руками по спине, талии, Алена ахнула, когда мои ладони накрыли грудь. Соски были твердыми, и я не мог остановиться. Я ласкал ее, чувствуя, как девушка дрожит, как ее дыхание становится прерывистым.
Я терял голову снова, хотя знал, что этого делать нельзя, но уже не мог остановиться и сдерживать себя. Алена была как глоток воздуха, которым я так давно не дышал полной грудью.
– Аленка, – хрипло выдохнул, мои руки скользнули ниже, к ее бедрам, приподнимая ее.
Она обхватила меня ногами, прижалась плотнее, начала тереться о мой стояк своей киской, нас скрывала вода, которая была практически мне по плечи, и высокий камыш у берега.
Алена целовала меня, кусала губы, царапала шею, а когда я вошел в нее, медленно, чувствуя, какая она узкая, горячая и влажная, несмотря на холодную воду, застонала, впиваясь ногтями в кожу, и я окончательно потерял голову.
Я двигался, глубже, быстрее, чувствуя, как она отвечает, как ее тело сжимает меня изнутри, как ее стоны смешиваются с плеском воды вокруг нас.
– Ваня, – выдохнула мне в губы. А я целовал ее жадно, не в силах оторваться.
Готов был кончить, яйца гудели, член стал каменным, каждая мышца была напряжена, но я чувствовал лишь ее, то, как Алена сжимала меня до боли, то, как начала кончать первая. Ее тело задрожало, ногти впились в кожу, она закричала, кончая.
Я прижал ее к себе, чувствуя, как сам готов кончить. Еще несколько движений, и я последовал за ней, рыча, растворяясь в ней, в этом моменте, в этом диком утре.
Мы стояли в воде, тяжело дыша, и я держал ее, не в силах отпустить. Алена уткнулась носом в мою шею, и я чувствовал, как ее сердце колотится, как мое. Гладил ее волосы, спину и думал, что ради этого момента стоило жить, приехать сюда и потерять голову.
– Ты сумасшедшая, принцесса, – пробормотал, целуя ее в макушку.
– А ты мой, – шепнула, голос был таким нежным, что я готов был утонуть в нем. – И я, майор, тебя не отдам. Ты это понимаешь?
Я засмеялся, прижимая ее ближе, а думал, что это только слова, и что у нас все несерьезно, и что я потом буду вспоминать этот момент с улыбкой, ведь принцесса и майор спецназа – совсем не пара. Но как же я ошибался.
Раннее утро было тихим, только река чуть журчала, да утки где-то в кустах крякали. Я сидел на берегу, глядя на поплавок, который лениво покачивался на воде, но, черт возьми, мысли мои были где угодно, только не здесь.
Перед глазами – Алена. Моя московская принцесса. Ее волосы, растрепанные, влажные от пара, ее кожа, горячая, скользкая под моими руками, ее стоны, от которых я вчера чуть не сошел с ума.
Баня. Черт, эта баня теперь будет сниться мне до конца жизни.
Вчера она пришла туда, как чертовка, в этом своем кружевном белье, которое я разорвал, не успев даже подумать. Глаза девушки горели, губы дрожали, и она смотрела на меня так, будто я был всем, что ей нужно.
Я пытался держать себя в руках, но, черт, с ней это невозможно.
Алена забралась ко мне на колени, и я пропал.
Ее тело, ее запах, ее голос, шепчущий мое имя…
Я целовал ее, как одержимый, ласкал, пока она не задрожала в моих руках, пока не закричала, впиваясь ногтями в плечи.
А потом я мыл ее – медленно, смывая пот и пар, скользя губами по ее шее, плечам, пока она снова не застонала, прижимаясь ко мне. Алена кончила еще раз на моем языке, когда я вылизывал ее, засасывая губами нежную плоть, прямо там, в бане, и, черт возьми, не мог насытиться.
Хотел ее всю, каждую клеточку, каждый вздох.
Мы перебрались в мой домик по одному, чтобы, не дай бог, баба Зина или кто из соседей не заметил. Алена хихикала, крадясь по огороду, а я смотрел на нее и думал, что, наверное, впервые за последние годы чувствую себя живым.
Улеглись в кровать, и я уже собирался снова притянуть ее к себе, но тут раздался стук в дверь. Чертыхнулся, а Алена вскинула брови, прячась под одеяло, но ее глаза смеялись.
– Кто там? – буркнул, натягивая штаны и надеясь, что это не баба Зина с крапивой.
– Иван, это я, Лариса! – раздался голос, сладкий, как патока, но для меня – как скрип ножа по стеклу.
Алена выглянула из-под одеяла, вопросительно посмотрела на меня, округлив глаза, бросил на нее взгляд, мол, не начинай. Она только провела пальцем по шее, как будто я уже покойник, а я чуть не расхохотался.
Открыл дверь, а там Лариса – в платье с декольте, которое, кажется, было рассчитано на то, чтобы я забыл, как дышать. Но я-то знал, что за моей спиной – Алена, никакие декольте мира не могли с ней сравниться.
– Иван, пойдем прогуляемся? – Лариса улыбнулась, поправляя волосы. – Ночь такая теплая, звезды…
– Э-э, Ларис, – начал, чувствуя, как Алена за моей спиной еле сдерживает смех. – Не сегодня, дел полно. Завтра, может, как-нибудь…
– Ой, да какие дела ночью? – она шагнула ближе, чуть не попятился. Алена за спиной кашлянула, и я услышал, как она шепчет: «Майор, тебе хана». Я сжал зубы, чтобы самому не рассмеяться.
– Серьезно, Ларис, не могу, – я уже почти умолял. – Устал, спать хочу.
Она еще минут пять пыталась меня уговорить, но я был как скала. Наконец Лариса ушла, ворча что-то про «неблагодарных мужиков», я закрыл дверь и обернулся. Алена лежала на кровати, закусив губу, и ее глаза искрились от смеха.
– Ну что, майор, звезды с Ларисой смотреть не пошел? – протянула девушка, а я не выдержал.
Бросился к ней, прижал к кровати, и мы оба начали смеяться, как ненормальные, пока я не заткнул ее поцелуем. Черт, с ней даже такие дурацкие моменты были… настоящими.
Но ночью она ушла. Сказала, что баба Зина, если проснется и не найдет ее, устроит апокалипсис. Я провожал ее до крыльца, целовал, не в силах отпустить, а потом вернулся в пустую кровать и так и не заснул.
Лежал, глядя в потолок, и думал о ней. О ее улыбке, о ее дерзости, о том, как она смотрит на меня, будто я – весь ее мир. С появлением Алены я понял, что, черт возьми, жизнь продолжается.
А я не просто существую, как последние годы, а живу – дышу, чувствую, хочу. Хочу ее. Каждую минуту, каждый день.
И вот раннее утро, я сижу на берегу, а карась, зараза, срывается уже третий раз. Час торчу у реки, а улова – ноль. И все из-за нее. Аленки.
Ее образ перед глазами – то, как она вчера стонала, как прижималась ко мне, как смеялась, дразня меня Ларисой. Выругался, поправляя удочку, но тут услышал шорох. Кто-то крался к реке тихо, как кошка.
Затаился, напрягся, но потом увидел ее. Алену. Мою чертову принцессу.
Она делала вид, что не замечает меня, а я чуть не выронил удочку. Она остановилась у воды, оглянулась – будто проверяла, одна ли, – и начала раздеваться.
Сарафан соскользнул с плеч, и я, как дурак, замер, глядя, как ткань падает на траву. Она была… как русалка. Кожа светилась в утреннем свете, волосы падали на спину, и каждый изгиб тела был как произведение искусства.
Девушка шагнула к воде, голая, грациозная, и я почувствовал, как горло пересохло, как член моментально встал, наливаясь возбуждением. Черт, Алена, что ты со мной делаешь?
Алена вошла в реку, плеснула водой на лицо, засмеялась тихо, а у меня от этого мурашки побежали по спине. Смотрел на нее, и в груди что-то сжималось – не просто желание, а что-то большее.
Я хотел ее, да, но еще больше я хотел быть рядом, видеть ее такой – свободной, живой… моей.
Не выдержал. Бросил удочку, черт с ней, с рыбой, шагнул к воде. Алена обернулась, и ее глаза расширились, но потом улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у меня мозги плавились.
– Майор, – протянула она, плеснув в мою сторону водой. – Подглядываешь? Я так и знала, что ты маньяк.
– Не подглядываю, – хрипло ответил, сбрасывая футболку и штаны, шагая к ней. – Смотрю на свою девушку.
Щеки порозовели, но Алена не отвела взгляд. Я вошел в воду, чувствуя, как холод обжигает кожу, но мне было плевать. Подошел ближе, Алена не отступила. Только смотрела с этой своей дерзкой улыбкой, и я не выдержал.
Притянул к себе, ее тело, прохладное от воды, прижалось ко мне. Поцеловал ее – жадно, как будто не видел целую вечность, а не пару часов. Губы были мягкими, с привкусом ягод, и она ответила, вцепившись в мои волосы, прижимаясь ближе.
– Морозов, – вздохнула, когда я отстранился, ее голос дрожал, – ты… ты невыносимый.
– А ты, – провел пальцами по ее щеке, вниз, по шее, чувствуя, как ее кожа покрывается мурашками, – ты моя. И я не отпущу тебя.
Я целовал ее шею, плечи, скользя руками по спине, талии, Алена ахнула, когда мои ладони накрыли грудь. Соски были твердыми, и я не мог остановиться. Я ласкал ее, чувствуя, как девушка дрожит, как ее дыхание становится прерывистым.
Я терял голову снова, хотя знал, что этого делать нельзя, но уже не мог остановиться и сдерживать себя. Алена была как глоток воздуха, которым я так давно не дышал полной грудью.
– Аленка, – хрипло выдохнул, мои руки скользнули ниже, к ее бедрам, приподнимая ее.
Она обхватила меня ногами, прижалась плотнее, начала тереться о мой стояк своей киской, нас скрывала вода, которая была практически мне по плечи, и высокий камыш у берега.
Алена целовала меня, кусала губы, царапала шею, а когда я вошел в нее, медленно, чувствуя, какая она узкая, горячая и влажная, несмотря на холодную воду, застонала, впиваясь ногтями в кожу, и я окончательно потерял голову.
Я двигался, глубже, быстрее, чувствуя, как она отвечает, как ее тело сжимает меня изнутри, как ее стоны смешиваются с плеском воды вокруг нас.
– Ваня, – выдохнула мне в губы. А я целовал ее жадно, не в силах оторваться.
Готов был кончить, яйца гудели, член стал каменным, каждая мышца была напряжена, но я чувствовал лишь ее, то, как Алена сжимала меня до боли, то, как начала кончать первая. Ее тело задрожало, ногти впились в кожу, она закричала, кончая.
Я прижал ее к себе, чувствуя, как сам готов кончить. Еще несколько движений, и я последовал за ней, рыча, растворяясь в ней, в этом моменте, в этом диком утре.
Мы стояли в воде, тяжело дыша, и я держал ее, не в силах отпустить. Алена уткнулась носом в мою шею, и я чувствовал, как ее сердце колотится, как мое. Гладил ее волосы, спину и думал, что ради этого момента стоило жить, приехать сюда и потерять голову.
– Ты сумасшедшая, принцесса, – пробормотал, целуя ее в макушку.
– А ты мой, – шепнула, голос был таким нежным, что я готов был утонуть в нем. – И я, майор, тебя не отдам. Ты это понимаешь?
Я засмеялся, прижимая ее ближе, а думал, что это только слова, и что у нас все несерьезно, и что я потом буду вспоминать этот момент с улыбкой, ведь принцесса и майор спецназа – совсем не пара. Но как же я ошибался.
Утро началось с того, что я чуть не выронила из рук банку с молоком – настолько я была далека от реальности. После того, что произошло на днях на реке с Иваном, что происходило потом в лесу, в бане, в его домике снова и снова, я вообще не могла думать ни о чем другом.
Его руки, его губы, его хриплый шепот, от которого у меня до сих пор мурашки по спине бегали…
Алена, соберись!
Я сидела на кухне, рассеянно помешивая чай, пока баба Зина ворчала, что от меня никакой пользы и я опять в облаках витаю. Она, конечно, не знала, что те «облака» – это майор Морозов, с которым мы вытворяли такое, что я краснела каждые пять минут, вспоминая.
Прошло три дня, мы с Иваном старались держать нашу связь в тайне. Баба Зина – как рентген, видит все насквозь, а если узнает, что я бегаю к Морозову, мне конец, да и ему тоже, потому что о нем узнает отец, и тогда я не представляю, что будет.
Бабуля для начала крапивой отходит, потом заставит Шуру доить до зимы, а напоследок прочтет лекцию про «девиц, которые стыд потеряли». Мне, естественно, не хотелось быть в глазах бабули такой девицей.
Так что мы с Иваном вели себя как шпионы: я пробиралась к нему тайком, он подмигивал мне украдкой, когда приходил к бабуле «по делу». И это было даже весело – как будто мы играли в какую-то запретную игру, от которой сердце стучало быстрее.
Но сегодня все пошло наперекосяк.
Я только закончила помогать бабуле с варениками, когда во дворе зашумело. Выглянула в окно и чуть не выронила ложку.
Серега.
Тот самый Серега, которого я умоляла сначала забрать меня, а потом не приезжать. Он стоял у калитки в своей дурацкой кожанке, несмотря на жару, и с этой своей самодовольной ухмылкой, будто он тут хозяин.
Черт, как он вообще нашел эту деревню? Я же ясно сказала: не приезжай. А потом не отвечала на звонки и сообщения, думала, что отстанет.
– Аленка, кто там? – крикнула бабуля, вытирая руки о фартук.
– Э-э… знакомый, – пробормотала, чувствуя, как щеки горят. – Из Москвы.
Выскочила во двор, надеясь увести Серегу подальше, пока строгая бабушка не начала допрос с пристрастием. Он шагнул ко мне, раскинув руки, как будто я должна была броситься ему на шею, как к спасителю.
– Ален, вот ты где! – закричал он, а я поморщилась от его тона. – Я же говорил – заскочу, и вот я здесь, нашел тебя! Ну, как тут, в глуши? С козами уже подружилась?
– Серег, я же просила не приезжать, – прошипела, оглядываясь, не видит ли нас кто. – Что ты тут забыл?
Он нахмурился, и его ухмылка стала какой-то… напряженной. Шагнул ближе, и я почувствовала запах одеколона – резкий, как будто он вылил на себя полфлакона.
– Ален, не гони, – сказал он тише. – Мне надо пару дней перекантоваться. В Москве… ну, проблемы. Нехорошие люди прессуют, понимаешь? Приюти, а? Ради старой дружбы.
Уставилась на него, чувствуя, как внутри все сжимается.
Проблемы? Нехорошие люди? Черт, Серега, во что ты вляпался?
Но он смотрел на меня с этой своей щенячьей мордой, и я вспомнила, как он однажды выручил меня. На той дурацкой вечеринке, где папа застукал нас, а в комнате нашли запрещенные вещества.
Я тогда клялась, что они не мои, но сдавать Каролину, которая их притащила, не хотела, подруга все-таки, хоть и непутевая. Серега взял вину на себя, сказал, что это его, и папа, хоть и орал как ненормальный, мне поверил.
Я была должна Сереге. Вот же дьявол!
– Серег, это не дружба, – начала, стараясь держать голос ровным. – Ты мне тогда помог, да, но я не просила тебя врать! И те… не мои были, я вообще…
– Да ладно, Ален, не трынди, – перебил, и его тон мне не понравился. – Кому ты гонишь? Каролина, не Каролина – какая разница? Я тебя прикрыл, ты мне должна. Две ночи, Ален. Две ночи, и я свалю.
Сжала кулаки, чувствуя, как злость кипит. Он что, шантажировать меня собрался? Но его глаза были… не то чтобы напуганные, но какие-то затравленные. Вздохнула, понимая, что просто так он не отстанет.
– Ладно, – буркнула я. – Но я должна спросить у бабушки. И если она скажет «нет», ты свалишь, понял?
Он кивнул, я пошла в дом, чувствуя, как желудок сворачивается в тугой узел. Баба Зина сидела за столом, чистя картошку, и посмотрела на меня так, будто уже знала, что я сейчас выдам что-то подозрительное.
– Бабуль, – начала, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, – тут мой… знакомый из Москвы приехал. Серега. Можно он пару ночей у нас переночует? У него там проблемы, и…
– Знакомый, говоришь? – перебила она, прищурившись. – А чего это он к тебе в деревню поперся? Парень твой, что ли?
– Нет! – выпалила я слишком быстро, и щеки предательски запылали. – Просто друг. Ну, пожалуйста, бабуль, две ночи всего!
Она посмотрела на меня долгим взглядом, от которого я почувствовала себя как под микроскопом, но потом вздохнула.
– Ладно, Аленка, – проворчала она. – Но если этот твой «друг» мне тут хулиганить начнет, выгоню с Шуриным дерьмом. И спать он будет в курятнике, на раскладушке. Места в доме нет.
Я чуть не расхохоталась, представляя Серегу в курятнике, но сдержалась и кивнула. Баба Зина – гений. Курятник – это, конечно, жестко, но лучше, чем если бы она вообще отказала.
Серега, когда услышал про курятник, скривился, но спорить не стал. Он ввалился в дом с рюкзаком, развалился на стуле как у себя дома и начал трепаться про Москву, тусовки и какие-то свои «дела».
Баба Зина косилась на него, как на пришельца, а я сидела как на иголках, потому что знала: Иван это увидит. И, черт возьми, он увидел.
Морозов зашел к нам ближе к вечеру, якобы «за солью». Я чуть не подавилась чаем, когда он появился в дверях – высокий, суровый, с этими своими глазами, которые, казалось, видели меня насквозь.
Серега, не замечая напряжения, продолжал болтать, даже попытался подкатить к бабе Зине, назвав ее «хозяюшкой». Я закатила глаза, а Иван… Иван был как грозовая туча. Его взгляд скользнул по Сереге, и я буквально почувствовала, как воздух начал искрить.
Он не просто ревновал – он смотрел на Серегу, как на ходячую проблему, которая вот-вот обернется бедой.
– Соль, говоришь? – буркнула баба Зина, вставая. – Щас найду.
Она ушла в кладовку, а Иван подошел ко мне, якобы поправить часы на стене, и шепнул так, чтобы Серега не услышал:
– Это что за клоун, принцесса?
– Друг, – прошипела, чувствуя, как щеки горят. – Не начинай, майор.
Мужчина только хмыкнул, но его глаза были темными, почти черными. Я знала, что он мне не верит. Да я и сама себе не верила. Серега вел себя, как будто он мой парень, хлопал меня по плечу, называл «Аленкой», и я видела, как Иван сжимает челюсти.
Но я не могла ему ничего объяснить – не здесь, не сейчас. Не при бабе Зине, не при Сереге. Я только посмотрела на него умоляюще, мол, потом поговорим.
Баба Зина вернулась с солью, Иван ушел, бросив на Серегу последний взгляд, от которого у меня мороз по коже пошел. Серега как ни в чем не бывало продолжал трепаться, но я уже не слушала.
Я думала об Иване. О том, как он смотрел на меня на реке, как целовал, как шептал, что я – его. И о том, как мне теперь выкрутиться из этой дурацкой ситуации.
Вечером баба Зина отвела Серегу в курятник, вручив ему раскладушку и старое одеяло. Он пытался шутить, мол, «ну, хоть с курочками потусую», но я видела, что ему не по себе. Когда он ушел, баба Зина посмотрела на меня и сказала:
– Аленка, этот твой «друг» мне не нравится. Смотри, чтоб беды не принес.
Я только кивнула, чувствуя, как ком в горле растет. Она права. Серега – как магнит для неприятностей. И я не знала, как от него избавиться, не втянув себя в еще больший бардак.
Легла в кровать, обняла Барсика, но сон не шел. Я думала об Иване, о его ревности, о его подозрениях. Он был прав – Серега не просто «друг». Он был моим прошлым, которое я хотела забыть. А Морозов, как ни удивительно… стал моим настоящим.
Закрыла глаза, но перед ними стоял Морозов – его шрамы, его ямочки на щеках, его руки, которые знали, как меня касаться. Как объяснить ему про Серегу? Как не втянуть его в это мутное дело?
И, главное, как не дать бабе Зине узнать, что я по уши влюблена в ее постояльца?
Утро началось с того, что я чуть не выронила из рук банку с молоком – настолько я была далека от реальности. После того, что произошло на днях на реке с Иваном, что происходило потом в лесу, в бане, в его домике снова и снова, я вообще не могла думать ни о чем другом.
Его руки, его губы, его хриплый шепот, от которого у меня до сих пор мурашки по спине бегали…
Алена, соберись!
Я сидела на кухне, рассеянно помешивая чай, пока баба Зина ворчала, что от меня никакой пользы и я опять в облаках витаю. Она, конечно, не знала, что те «облака» – это майор Морозов, с которым мы вытворяли такое, что я краснела каждые пять минут, вспоминая.
Прошло три дня, мы с Иваном старались держать нашу связь в тайне. Баба Зина – как рентген, видит все насквозь, а если узнает, что я бегаю к Морозову, мне конец, да и ему тоже, потому что о нем узнает отец, и тогда я не представляю, что будет.
Бабуля для начала крапивой отходит, потом заставит Шуру доить до зимы, а напоследок прочтет лекцию про «девиц, которые стыд потеряли». Мне, естественно, не хотелось быть в глазах бабули такой девицей.
Так что мы с Иваном вели себя как шпионы: я пробиралась к нему тайком, он подмигивал мне украдкой, когда приходил к бабуле «по делу». И это было даже весело – как будто мы играли в какую-то запретную игру, от которой сердце стучало быстрее.
Но сегодня все пошло наперекосяк.
Я только закончила помогать бабуле с варениками, когда во дворе зашумело. Выглянула в окно и чуть не выронила ложку.
Серега.
Тот самый Серега, которого я умоляла сначала забрать меня, а потом не приезжать. Он стоял у калитки в своей дурацкой кожанке, несмотря на жару, и с этой своей самодовольной ухмылкой, будто он тут хозяин.
Черт, как он вообще нашел эту деревню? Я же ясно сказала: не приезжай. А потом не отвечала на звонки и сообщения, думала, что отстанет.
– Аленка, кто там? – крикнула бабуля, вытирая руки о фартук.
– Э-э… знакомый, – пробормотала, чувствуя, как щеки горят. – Из Москвы.
Выскочила во двор, надеясь увести Серегу подальше, пока строгая бабушка не начала допрос с пристрастием. Он шагнул ко мне, раскинув руки, как будто я должна была броситься ему на шею, как к спасителю.
– Ален, вот ты где! – закричал он, а я поморщилась от его тона. – Я же говорил – заскочу, и вот я здесь, нашел тебя! Ну, как тут, в глуши? С козами уже подружилась?
– Серег, я же просила не приезжать, – прошипела, оглядываясь, не видит ли нас кто. – Что ты тут забыл?
Он нахмурился, и его ухмылка стала какой-то… напряженной. Шагнул ближе, и я почувствовала запах одеколона – резкий, как будто он вылил на себя полфлакона.
– Ален, не гони, – сказал он тише. – Мне надо пару дней перекантоваться. В Москве… ну, проблемы. Нехорошие люди прессуют, понимаешь? Приюти, а? Ради старой дружбы.
Уставилась на него, чувствуя, как внутри все сжимается.
Проблемы? Нехорошие люди? Черт, Серега, во что ты вляпался?
Но он смотрел на меня с этой своей щенячьей мордой, и я вспомнила, как он однажды выручил меня. На той дурацкой вечеринке, где папа застукал нас, а в комнате нашли запрещенные вещества.
Я тогда клялась, что они не мои, но сдавать Каролину, которая их притащила, не хотела, подруга все-таки, хоть и непутевая. Серега взял вину на себя, сказал, что это его, и папа, хоть и орал как ненормальный, мне поверил.
Я была должна Сереге. Вот же дьявол!
– Серег, это не дружба, – начала, стараясь держать голос ровным. – Ты мне тогда помог, да, но я не просила тебя врать! И те… не мои были, я вообще…
– Да ладно, Ален, не трынди, – перебил, и его тон мне не понравился. – Кому ты гонишь? Каролина, не Каролина – какая разница? Я тебя прикрыл, ты мне должна. Две ночи, Ален. Две ночи, и я свалю.
Сжала кулаки, чувствуя, как злость кипит. Он что, шантажировать меня собрался? Но его глаза были… не то чтобы напуганные, но какие-то затравленные. Вздохнула, понимая, что просто так он не отстанет.
– Ладно, – буркнула я. – Но я должна спросить у бабушки. И если она скажет «нет», ты свалишь, понял?
Он кивнул, я пошла в дом, чувствуя, как желудок сворачивается в тугой узел. Баба Зина сидела за столом, чистя картошку, и посмотрела на меня так, будто уже знала, что я сейчас выдам что-то подозрительное.
– Бабуль, – начала, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, – тут мой… знакомый из Москвы приехал. Серега. Можно он пару ночей у нас переночует? У него там проблемы, и…
– Знакомый, говоришь? – перебила она, прищурившись. – А чего это он к тебе в деревню поперся? Парень твой, что ли?
– Нет! – выпалила я слишком быстро, и щеки предательски запылали. – Просто друг. Ну, пожалуйста, бабуль, две ночи всего!
Она посмотрела на меня долгим взглядом, от которого я почувствовала себя как под микроскопом, но потом вздохнула.
– Ладно, Аленка, – проворчала она. – Но если этот твой «друг» мне тут хулиганить начнет, выгоню с Шуриным дерьмом. И спать он будет в курятнике, на раскладушке. Места в доме нет.
Я чуть не расхохоталась, представляя Серегу в курятнике, но сдержалась и кивнула. Баба Зина – гений. Курятник – это, конечно, жестко, но лучше, чем если бы она вообще отказала.
Серега, когда услышал про курятник, скривился, но спорить не стал. Он ввалился в дом с рюкзаком, развалился на стуле как у себя дома и начал трепаться про Москву, тусовки и какие-то свои «дела».
Баба Зина косилась на него, как на пришельца, а я сидела как на иголках, потому что знала: Иван это увидит. И, черт возьми, он увидел.
Морозов зашел к нам ближе к вечеру, якобы «за солью». Я чуть не подавилась чаем, когда он появился в дверях – высокий, суровый, с этими своими глазами, которые, казалось, видели меня насквозь.
Серега, не замечая напряжения, продолжал болтать, даже попытался подкатить к бабе Зине, назвав ее «хозяюшкой». Я закатила глаза, а Иван… Иван был как грозовая туча. Его взгляд скользнул по Сереге, и я буквально почувствовала, как воздух начал искрить.
Он не просто ревновал – он смотрел на Серегу, как на ходячую проблему, которая вот-вот обернется бедой.
– Соль, говоришь? – буркнула баба Зина, вставая. – Щас найду.
Она ушла в кладовку, а Иван подошел ко мне, якобы поправить часы на стене, и шепнул так, чтобы Серега не услышал:
– Это что за клоун, принцесса?
– Друг, – прошипела, чувствуя, как щеки горят. – Не начинай, майор.
Мужчина только хмыкнул, но его глаза были темными, почти черными. Я знала, что он мне не верит. Да я и сама себе не верила. Серега вел себя, как будто он мой парень, хлопал меня по плечу, называл «Аленкой», и я видела, как Иван сжимает челюсти.
Но я не могла ему ничего объяснить – не здесь, не сейчас. Не при бабе Зине, не при Сереге. Я только посмотрела на него умоляюще, мол, потом поговорим.
Баба Зина вернулась с солью, Иван ушел, бросив на Серегу последний взгляд, от которого у меня мороз по коже пошел. Серега как ни в чем не бывало продолжал трепаться, но я уже не слушала.
Я думала об Иване. О том, как он смотрел на меня на реке, как целовал, как шептал, что я – его. И о том, как мне теперь выкрутиться из этой дурацкой ситуации.
Вечером баба Зина отвела Серегу в курятник, вручив ему раскладушку и старое одеяло. Он пытался шутить, мол, «ну, хоть с курочками потусую», но я видела, что ему не по себе. Когда он ушел, баба Зина посмотрела на меня и сказала:
– Аленка, этот твой «друг» мне не нравится. Смотри, чтоб беды не принес.
Я только кивнула, чувствуя, как ком в горле растет. Она права. Серега – как магнит для неприятностей. И я не знала, как от него избавиться, не втянув себя в еще больший бардак.
Легла в кровать, обняла Барсика, но сон не шел. Я думала об Иване, о его ревности, о его подозрениях. Он был прав – Серега не просто «друг». Он был моим прошлым, которое я хотела забыть. А Морозов, как ни удивительно… стал моим настоящим.
Закрыла глаза, но перед ними стоял Морозов – его шрамы, его ямочки на щеках, его руки, которые знали, как меня касаться. Как объяснить ему про Серегу? Как не втянуть его в это мутное дело?
И, главное, как не дать бабе Зине узнать, что я по уши влюблена в ее постояльца?
Утро началось с того, что я чуть не выронила из рук банку с молоком – настолько я была далека от реальности. После того, что произошло на днях на реке с Иваном, что происходило потом в лесу, в бане, в его домике снова и снова, я вообще не могла думать ни о чем другом.
Его руки, его губы, его хриплый шепот, от которого у меня до сих пор мурашки по спине бегали…
Алена, соберись!
Я сидела на кухне, рассеянно помешивая чай, пока баба Зина ворчала, что от меня никакой пользы и я опять в облаках витаю. Она, конечно, не знала, что те «облака» – это майор Морозов, с которым мы вытворяли такое, что я краснела каждые пять минут, вспоминая.
Прошло три дня, мы с Иваном старались держать нашу связь в тайне. Баба Зина – как рентген, видит все насквозь, а если узнает, что я бегаю к Морозову, мне конец, да и ему тоже, потому что о нем узнает отец, и тогда я не представляю, что будет.
Бабуля для начала крапивой отходит, потом заставит Шуру доить до зимы, а напоследок прочтет лекцию про «девиц, которые стыд потеряли». Мне, естественно, не хотелось быть в глазах бабули такой девицей.
Так что мы с Иваном вели себя как шпионы: я пробиралась к нему тайком, он подмигивал мне украдкой, когда приходил к бабуле «по делу». И это было даже весело – как будто мы играли в какую-то запретную игру, от которой сердце стучало быстрее.
Но сегодня все пошло наперекосяк.
Я только закончила помогать бабуле с варениками, когда во дворе зашумело. Выглянула в окно и чуть не выронила ложку.
Серега.
Тот самый Серега, которого я умоляла сначала забрать меня, а потом не приезжать. Он стоял у калитки в своей дурацкой кожанке, несмотря на жару, и с этой своей самодовольной ухмылкой, будто он тут хозяин.
Черт, как он вообще нашел эту деревню? Я же ясно сказала: не приезжай. А потом не отвечала на звонки и сообщения, думала, что отстанет.
– Аленка, кто там? – крикнула бабуля, вытирая руки о фартук.
– Э-э… знакомый, – пробормотала, чувствуя, как щеки горят. – Из Москвы.
Выскочила во двор, надеясь увести Серегу подальше, пока строгая бабушка не начала допрос с пристрастием. Он шагнул ко мне, раскинув руки, как будто я должна была броситься ему на шею, как к спасителю.
– Ален, вот ты где! – закричал он, а я поморщилась от его тона. – Я же говорил – заскочу, и вот я здесь, нашел тебя! Ну, как тут, в глуши? С козами уже подружилась?
– Серег, я же просила не приезжать, – прошипела, оглядываясь, не видит ли нас кто. – Что ты тут забыл?
Он нахмурился, и его ухмылка стала какой-то… напряженной. Шагнул ближе, и я почувствовала запах одеколона – резкий, как будто он вылил на себя полфлакона.
– Ален, не гони, – сказал он тише. – Мне надо пару дней перекантоваться. В Москве… ну, проблемы. Нехорошие люди прессуют, понимаешь? Приюти, а? Ради старой дружбы.
Уставилась на него, чувствуя, как внутри все сжимается.
Проблемы? Нехорошие люди? Черт, Серега, во что ты вляпался?
Но он смотрел на меня с этой своей щенячьей мордой, и я вспомнила, как он однажды выручил меня. На той дурацкой вечеринке, где папа застукал нас, а в комнате нашли запрещенные вещества.
Я тогда клялась, что они не мои, но сдавать Каролину, которая их притащила, не хотела, подруга все-таки, хоть и непутевая. Серега взял вину на себя, сказал, что это его, и папа, хоть и орал как ненормальный, мне поверил.
Я была должна Сереге. Вот же дьявол!
– Серег, это не дружба, – начала, стараясь держать голос ровным. – Ты мне тогда помог, да, но я не просила тебя врать! И те… не мои были, я вообще…
– Да ладно, Ален, не трынди, – перебил, и его тон мне не понравился. – Кому ты гонишь? Каролина, не Каролина – какая разница? Я тебя прикрыл, ты мне должна. Две ночи, Ален. Две ночи, и я свалю.
Сжала кулаки, чувствуя, как злость кипит. Он что, шантажировать меня собрался? Но его глаза были… не то чтобы напуганные, но какие-то затравленные. Вздохнула, понимая, что просто так он не отстанет.
– Ладно, – буркнула я. – Но я должна спросить у бабушки. И если она скажет «нет», ты свалишь, понял?
Он кивнул, я пошла в дом, чувствуя, как желудок сворачивается в тугой узел. Баба Зина сидела за столом, чистя картошку, и посмотрела на меня так, будто уже знала, что я сейчас выдам что-то подозрительное.
– Бабуль, – начала, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, – тут мой… знакомый из Москвы приехал. Серега. Можно он пару ночей у нас переночует? У него там проблемы, и…
– Знакомый, говоришь? – перебила она, прищурившись. – А чего это он к тебе в деревню поперся? Парень твой, что ли?
– Нет! – выпалила я слишком быстро, и щеки предательски запылали. – Просто друг. Ну, пожалуйста, бабуль, две ночи всего!
Она посмотрела на меня долгим взглядом, от которого я почувствовала себя как под микроскопом, но потом вздохнула.
– Ладно, Аленка, – проворчала она. – Но если этот твой «друг» мне тут хулиганить начнет, выгоню с Шуриным дерьмом. И спать он будет в курятнике, на раскладушке. Места в доме нет.
Я чуть не расхохоталась, представляя Серегу в курятнике, но сдержалась и кивнула. Баба Зина – гений. Курятник – это, конечно, жестко, но лучше, чем если бы она вообще отказала.
Серега, когда услышал про курятник, скривился, но спорить не стал. Он ввалился в дом с рюкзаком, развалился на стуле как у себя дома и начал трепаться про Москву, тусовки и какие-то свои «дела».
Баба Зина косилась на него, как на пришельца, а я сидела как на иголках, потому что знала: Иван это увидит. И, черт возьми, он увидел.
Морозов зашел к нам ближе к вечеру, якобы «за солью». Я чуть не подавилась чаем, когда он появился в дверях – высокий, суровый, с этими своими глазами, которые, казалось, видели меня насквозь.
Серега, не замечая напряжения, продолжал болтать, даже попытался подкатить к бабе Зине, назвав ее «хозяюшкой». Я закатила глаза, а Иван… Иван был как грозовая туча. Его взгляд скользнул по Сереге, и я буквально почувствовала, как воздух начал искрить.
Он не просто ревновал – он смотрел на Серегу, как на ходячую проблему, которая вот-вот обернется бедой.
– Соль, говоришь? – буркнула баба Зина, вставая. – Щас найду.
Она ушла в кладовку, а Иван подошел ко мне, якобы поправить часы на стене, и шепнул так, чтобы Серега не услышал:
– Это что за клоун, принцесса?
– Друг, – прошипела, чувствуя, как щеки горят. – Не начинай, майор.
Мужчина только хмыкнул, но его глаза были темными, почти черными. Я знала, что он мне не верит. Да я и сама себе не верила. Серега вел себя, как будто он мой парень, хлопал меня по плечу, называл «Аленкой», и я видела, как Иван сжимает челюсти.
Но я не могла ему ничего объяснить – не здесь, не сейчас. Не при бабе Зине, не при Сереге. Я только посмотрела на него умоляюще, мол, потом поговорим.
Баба Зина вернулась с солью, Иван ушел, бросив на Серегу последний взгляд, от которого у меня мороз по коже пошел. Серега как ни в чем не бывало продолжал трепаться, но я уже не слушала.
Я думала об Иване. О том, как он смотрел на меня на реке, как целовал, как шептал, что я – его. И о том, как мне теперь выкрутиться из этой дурацкой ситуации.
Вечером баба Зина отвела Серегу в курятник, вручив ему раскладушку и старое одеяло. Он пытался шутить, мол, «ну, хоть с курочками потусую», но я видела, что ему не по себе. Когда он ушел, баба Зина посмотрела на меня и сказала:
– Аленка, этот твой «друг» мне не нравится. Смотри, чтоб беды не принес.
Я только кивнула, чувствуя, как ком в горле растет. Она права. Серега – как магнит для неприятностей. И я не знала, как от него избавиться, не втянув себя в еще больший бардак.
Легла в кровать, обняла Барсика, но сон не шел. Я думала об Иване, о его ревности, о его подозрениях. Он был прав – Серега не просто «друг». Он был моим прошлым, которое я хотела забыть. А Морозов, как ни удивительно… стал моим настоящим.
Закрыла глаза, но перед ними стоял Морозов – его шрамы, его ямочки на щеках, его руки, которые знали, как меня касаться. Как объяснить ему про Серегу? Как не втянуть его в это мутное дело?
И, главное, как не дать бабе Зине узнать, что я по уши влюблена в ее постояльца?
Я не спал.
Черт, я вообще не мог сомкнуть глаз с того момента, как этот Серега ввалился в деревню, как чума. Его наглая ухмылка, его манера хлопать Алену по плечу, будто она его собственность, его пустой треп про московские тусовки – все это било по нервам, как нож в старые раны.
Лежал в кровати, глядя в потолок, и шестое чувство, выкованное годами службы, кричало: этот парень – ходячая катастрофа. Он притащит за собой беду, и она ударит по Алене.
Моей Алене. Моей чертовой принцессе, которая, сама того не зная, пробудила во мне то, что я считал давно мертвым. Стиснул зубы, чувствуя, как ярость кипит в груди, и понял: спать не буду. Надо проверить, все ли тихо.
Рассвет еще не наступил, небо было серым, туман стелился над рекой, как в киношном триллере. Накинул рыбацкий бушлат, сунул нож в ножны на голени – рефлекс, от которого не избавишься, – и двинулся к магазину, где обычно ошивались местные.
Хотел убедиться, что этот московский клоун не притащил за собой какой-нибудь бардак. И чутье меня не подвело.
Еще не дойдя до деревенского магазина, услышал гул мотора. Черный внедорожник с московскими номерами стоял у крыльца с включенными яркими фарами, а рядом – трое гостей.
Лысый в спортивке размахивал руками, как на базаре, второй – с татухой на шее, которую было видно издалека даже под светом тусклого фонаря, курил, щурясь. А третий, в кожанке, что-то выпытывал у здоровяка – того самого, которого я недавно чуть не уложил поленом, спасая Алену.
Здоровяк был пьян и трепался, как сорока.
– …да, этот ваш Серега у Зинкиной внучки тусит, – бубнил он, размахивая бутылкой. – Вчера прикатил, в курятнике спит, ха! А вы чего, кореша его?
Как же в деревне быстро расходятся слухи.
Лысый переглянулся с татуированным, и я почувствовал, как кровь стынет в венах. Эти ребята не кореша. Они волки. И их добыча – Серега. А значит, Алена в опасности. Черт, я знал, что этот урод все испортит. Приезжие сели в машину, резко вывернули в нужном направлении.
Я рванул к дому бабы Зины, на ходу доставая нож. Сердце колотилось, но не от страха – от холодной ярости. Я видел такое десятки раз: городские бандюки, которые думают, что в деревне можно творить что угодно.
Но не на моей земле. И не с моей женщиной.
Успел вовремя. Алена стояла у реки – в легком сарафане, босая, с растрепанными волосами – как богиня, только что вышедшая из воды. Она, похоже, хотела снова искупаться, но эти трое ее окружили.
Лысый тыкал в нее пальцем, татуированный скалился, а кожаный схватил ее за руку. Я услышал, как она шипит: «Отвали, дебил!» – сердце сжалось от гордости. Моя девочка – огонь, но их трое, а она одна.
– Эй, уроды! – рявкнул, выходя из-за кустов. – Пальцы убрали. Сейчас же.
Они обернулись, я видел, как лысый щурится, прикидывая, кто я такой. Я стоял спокойно, но нож в руке поблескивал в тусклых лучах рассветного солнца, а взгляд, наверное, был таким, что даже змея бы уползла.
Алена вскинула голову, и ее глаза вспыхнули – страх, облегчение, что-то еще, от чего я чуть не потерял голову.
– Это кто еще? – буркнул татуированный, сплевывая сигарету. – Ее папаша?
– Хуже, – ответил я, шагая ближе. – У вас три секунды, чтобы свалить. Раз.
Лысый заржал, но смех был натянутым. Он кивнул кожаному, тот рванул ко мне, вытаскивая кастет.
Ошибка. Шагнул в сторону, поймал его запястье, вывернул с хрустом, он заорал, падая на колени. Удар локтем в висок – и кожаный отключился, рухнув, как мешок.
Один готов.
Татуированный оказался шустрее. Он бросился на меня с ножом, но движения его были дергаными, как у торчка. Блокировал удар предплечьем, выбил нож одним движением и врезал кулаком в челюсть.
Хруст, и он отлетел, шмякнулся лицом в грязь.
Два.
Лысый был умнее. Он не полез в драку, а рванул к Алене, пытаясь схватить ее как щит. Но моя принцесса не из слабаков – влепила ему коленом в пах, он согнулся, хрипя, как проколотый мяч.
Я добил его ударом в затылок, и он рухнул как подкошенный.
Три.
Все заняло меньше полминуты. Я дышал ровно, но внутри бушевал пожар. Эти уроды посмели тронуть Алену. Обернулся к ней, девушка смотрела на меня, прижав руку к груди, глазами, полными шока и… обожания.
Хотел броситься к ней, прижать, расцеловать, но тут лысый зашевелился, кашляя и сплевывая кровь.
– Ты… труп, мужик, – прохрипел, пытаясь встать. – Думаешь, это все? Мы вернемся. И с твоей девкой разберемся, и с тобой.
Шагнул к нему, он заткнулся, увидев мой взгляд. Наклонился, схватил его за воротник и рывком поднял, так что его ноги болтались над землей.
– Слушай сюда, урод московский, – мой голос был тихим, но от него, кажется, даже река замерла. – Если ты или твои шавки еще раз появитесь здесь, я вас не просто вырублю. Я вас закопаю в лесу. И никто не найдет. Понял?
На шум прибежал Серега, растрепанный, в одних штанах, с перекошенной от страха мордой. Он замер, увидев трех громил на земле и меня с ножом в руке.
– Ален, что за… – начал он, но я шагнул к нему, а он попятился, как побитый пес. Я был в бешенстве. Этот клоун притащил за собой весь этот бардак, и из-за него Алена чуть не пострадала.
– Ты, – ткнул пальцем ему в грудь так, что он чуть не упал. – Это твои дружки? Ты притащил эту мразь к ней, да?
– Я… я не знал, что они…
Схватил его за шкирку и притянул к себе, так что наши лица были в сантиметре друг от друга.
– Слушай внимательно, – прорычал, и каждое слово было как пуля. – У тебя час. Собираешь свои шмотки и валишь из этой деревни. Если я тебя еще раз увижу, пожалеешь, что родился. А если из-за тебя хоть волос с ее головы упадет – я сам тебя найду и намотаю кишки на кулак. Понял?
Серега кивнул, бледный, я отпустил его. Он споткнулся, чуть не рухнул, побежал к дому бабы Зины, как будто за ним черти гнались. Я повернулся к Алене, которая смотрела на меня, закусив губу, а в глазах плясали черти.
– Ты в порядке? – девушка кивнула, но руки слегка дрожали. Притянул ее к себе, обнял, чувствуя, как ее сердце колотится, как и мое. – Все, принцесса, все кончилось.
– Иван, – шепнула она, уткнувшись в мою грудь, и ее голос дрожал. – Ты… как Рэмбо. Меня спасал, да?
Хмыкнул, гладя ее по волосам, но внутри все еще бушевал ураган.
И тут раздался громкий щелчок затвора. Обернулся, инстинктивно заслонив Алену, и увидел бабу Зину. Она стояла в десяти метрах, в халате, с двустволкой в руках, ее взгляд был таким, что даже я почувствовал холодок.
Лысый, который только начал шевелиться, замер, как парализованный.
– Это что за цирк? – рявкнула баба Зина, и ее голос был как гром. – А ну, все мордой в землю, живо! Сейчас полицию вызову!
Не дожидаясь ответа, она вскинула ружье и пальнула в воздух. Грохот был такой, что у меня уши заложило, а все – я, Алена, лысый, татуированный, даже кожаный, который начал приходить в себя, – рухнули на землю как подкошенные.
Птицы взлетели с деревьев, где-то залаяла собака, а баба Зина перезарядила ружье и шагнула ближе.
– Аленка, ты цела? – спросила, не опуская ствола. Алена, лежа рядом со мной, кивнула, и я услышал, как она хихикнула.
– Бабуль, все нормально, – выдохнула она. – Это… недоразумение.
– Недоразумение, говоришь? – буркнула баба Зина, глядя на трех громил, которые лежали, уткнувшись носами в траву. – А этот твой Серега где? Я ему щас мозги вправлю!
Поднялся, помог Алене встать и посмотрел на бабу Зину с уважением. Эта старушка – танк.
– А вы быстро собрали себя и катитесь к дьяволу, откуда приехали, и чтобы я вас не видела больше, а то точно пристрелю. А ну, живо!
Баба Зина снова пальнула в воздух, непрошеные гости сорвались с места и, матерясь и хромая, поплелись в сторону своей машины.
Я не спал.
Черт, я вообще не мог сомкнуть глаз с того момента, как этот Серега ввалился в деревню, как чума. Его наглая ухмылка, его манера хлопать Алену по плечу, будто она его собственность, его пустой треп про московские тусовки – все это било по нервам, как нож в старые раны.
Лежал в кровати, глядя в потолок, и шестое чувство, выкованное годами службы, кричало: этот парень – ходячая катастрофа. Он притащит за собой беду, и она ударит по Алене.
Моей Алене. Моей чертовой принцессе, которая, сама того не зная, пробудила во мне то, что я считал давно мертвым. Стиснул зубы, чувствуя, как ярость кипит в груди, и понял: спать не буду. Надо проверить, все ли тихо.
Рассвет еще не наступил, небо было серым, туман стелился над рекой, как в киношном триллере. Накинул рыбацкий бушлат, сунул нож в ножны на голени – рефлекс, от которого не избавишься, – и двинулся к магазину, где обычно ошивались местные.
Хотел убедиться, что этот московский клоун не притащил за собой какой-нибудь бардак. И чутье меня не подвело.
Еще не дойдя до деревенского магазина, услышал гул мотора. Черный внедорожник с московскими номерами стоял у крыльца с включенными яркими фарами, а рядом – трое гостей.
Лысый в спортивке размахивал руками, как на базаре, второй – с татухой на шее, которую было видно издалека даже под светом тусклого фонаря, курил, щурясь. А третий, в кожанке, что-то выпытывал у здоровяка – того самого, которого я недавно чуть не уложил поленом, спасая Алену.
Здоровяк был пьян и трепался, как сорока.
– …да, этот ваш Серега у Зинкиной внучки тусит, – бубнил он, размахивая бутылкой. – Вчера прикатил, в курятнике спит, ха! А вы чего, кореша его?
Как же в деревне быстро расходятся слухи.
Лысый переглянулся с татуированным, и я почувствовал, как кровь стынет в венах. Эти ребята не кореша. Они волки. И их добыча – Серега. А значит, Алена в опасности. Черт, я знал, что этот урод все испортит. Приезжие сели в машину, резко вывернули в нужном направлении.
Я рванул к дому бабы Зины, на ходу доставая нож. Сердце колотилось, но не от страха – от холодной ярости. Я видел такое десятки раз: городские бандюки, которые думают, что в деревне можно творить что угодно.
Но не на моей земле. И не с моей женщиной.
Успел вовремя. Алена стояла у реки – в легком сарафане, босая, с растрепанными волосами – как богиня, только что вышедшая из воды. Она, похоже, хотела снова искупаться, но эти трое ее окружили.
Лысый тыкал в нее пальцем, татуированный скалился, а кожаный схватил ее за руку. Я услышал, как она шипит: «Отвали, дебил!» – сердце сжалось от гордости. Моя девочка – огонь, но их трое, а она одна.
– Эй, уроды! – рявкнул, выходя из-за кустов. – Пальцы убрали. Сейчас же.
Они обернулись, я видел, как лысый щурится, прикидывая, кто я такой. Я стоял спокойно, но нож в руке поблескивал в тусклых лучах рассветного солнца, а взгляд, наверное, был таким, что даже змея бы уползла.
Алена вскинула голову, и ее глаза вспыхнули – страх, облегчение, что-то еще, от чего я чуть не потерял голову.
– Это кто еще? – буркнул татуированный, сплевывая сигарету. – Ее папаша?
– Хуже, – ответил я, шагая ближе. – У вас три секунды, чтобы свалить. Раз.
Лысый заржал, но смех был натянутым. Он кивнул кожаному, тот рванул ко мне, вытаскивая кастет.
Ошибка. Шагнул в сторону, поймал его запястье, вывернул с хрустом, он заорал, падая на колени. Удар локтем в висок – и кожаный отключился, рухнув, как мешок.
Один готов.
Татуированный оказался шустрее. Он бросился на меня с ножом, но движения его были дергаными, как у торчка. Блокировал удар предплечьем, выбил нож одним движением и врезал кулаком в челюсть.
Хруст, и он отлетел, шмякнулся лицом в грязь.
Два.
Лысый был умнее. Он не полез в драку, а рванул к Алене, пытаясь схватить ее как щит. Но моя принцесса не из слабаков – влепила ему коленом в пах, он согнулся, хрипя, как проколотый мяч.
Я добил его ударом в затылок, и он рухнул как подкошенный.
Три.
Все заняло меньше полминуты. Я дышал ровно, но внутри бушевал пожар. Эти уроды посмели тронуть Алену. Обернулся к ней, девушка смотрела на меня, прижав руку к груди, глазами, полными шока и… обожания.
Хотел броситься к ней, прижать, расцеловать, но тут лысый зашевелился, кашляя и сплевывая кровь.
– Ты… труп, мужик, – прохрипел, пытаясь встать. – Думаешь, это все? Мы вернемся. И с твоей девкой разберемся, и с тобой.
Шагнул к нему, он заткнулся, увидев мой взгляд. Наклонился, схватил его за воротник и рывком поднял, так что его ноги болтались над землей.
– Слушай сюда, урод московский, – мой голос был тихим, но от него, кажется, даже река замерла. – Если ты или твои шавки еще раз появитесь здесь, я вас не просто вырублю. Я вас закопаю в лесу. И никто не найдет. Понял?
На шум прибежал Серега, растрепанный, в одних штанах, с перекошенной от страха мордой. Он замер, увидев трех громил на земле и меня с ножом в руке.
– Ален, что за… – начал он, но я шагнул к нему, а он попятился, как побитый пес. Я был в бешенстве. Этот клоун притащил за собой весь этот бардак, и из-за него Алена чуть не пострадала.
– Ты, – ткнул пальцем ему в грудь так, что он чуть не упал. – Это твои дружки? Ты притащил эту мразь к ней, да?
– Я… я не знал, что они…
Схватил его за шкирку и притянул к себе, так что наши лица были в сантиметре друг от друга.
– Слушай внимательно, – прорычал, и каждое слово было как пуля. – У тебя час. Собираешь свои шмотки и валишь из этой деревни. Если я тебя еще раз увижу, пожалеешь, что родился. А если из-за тебя хоть волос с ее головы упадет – я сам тебя найду и намотаю кишки на кулак. Понял?
Серега кивнул, бледный, я отпустил его. Он споткнулся, чуть не рухнул, побежал к дому бабы Зины, как будто за ним черти гнались. Я повернулся к Алене, которая смотрела на меня, закусив губу, а в глазах плясали черти.
– Ты в порядке? – девушка кивнула, но руки слегка дрожали. Притянул ее к себе, обнял, чувствуя, как ее сердце колотится, как и мое. – Все, принцесса, все кончилось.
– Иван, – шепнула она, уткнувшись в мою грудь, и ее голос дрожал. – Ты… как Рэмбо. Меня спасал, да?
Хмыкнул, гладя ее по волосам, но внутри все еще бушевал ураган.
И тут раздался громкий щелчок затвора. Обернулся, инстинктивно заслонив Алену, и увидел бабу Зину. Она стояла в десяти метрах, в халате, с двустволкой в руках, ее взгляд был таким, что даже я почувствовал холодок.
Лысый, который только начал шевелиться, замер, как парализованный.
– Это что за цирк? – рявкнула баба Зина, и ее голос был как гром. – А ну, все мордой в землю, живо! Сейчас полицию вызову!
Не дожидаясь ответа, она вскинула ружье и пальнула в воздух. Грохот был такой, что у меня уши заложило, а все – я, Алена, лысый, татуированный, даже кожаный, который начал приходить в себя, – рухнули на землю как подкошенные.
Птицы взлетели с деревьев, где-то залаяла собака, а баба Зина перезарядила ружье и шагнула ближе.
– Аленка, ты цела? – спросила, не опуская ствола. Алена, лежа рядом со мной, кивнула, и я услышал, как она хихикнула.
– Бабуль, все нормально, – выдохнула она. – Это… недоразумение.
– Недоразумение, говоришь? – буркнула баба Зина, глядя на трех громил, которые лежали, уткнувшись носами в траву. – А этот твой Серега где? Я ему щас мозги вправлю!
Поднялся, помог Алене встать и посмотрел на бабу Зину с уважением. Эта старушка – танк.
– А вы быстро собрали себя и катитесь к дьяволу, откуда приехали, и чтобы я вас не видела больше, а то точно пристрелю. А ну, живо!
Баба Зина снова пальнула в воздух, непрошеные гости сорвались с места и, матерясь и хромая, поплелись в сторону своей машины.
Я не спал.
Черт, я вообще не мог сомкнуть глаз с того момента, как этот Серега ввалился в деревню, как чума. Его наглая ухмылка, его манера хлопать Алену по плечу, будто она его собственность, его пустой треп про московские тусовки – все это било по нервам, как нож в старые раны.
Лежал в кровати, глядя в потолок, и шестое чувство, выкованное годами службы, кричало: этот парень – ходячая катастрофа. Он притащит за собой беду, и она ударит по Алене.
Моей Алене. Моей чертовой принцессе, которая, сама того не зная, пробудила во мне то, что я считал давно мертвым. Стиснул зубы, чувствуя, как ярость кипит в груди, и понял: спать не буду. Надо проверить, все ли тихо.
Рассвет еще не наступил, небо было серым, туман стелился над рекой, как в киношном триллере. Накинул рыбацкий бушлат, сунул нож в ножны на голени – рефлекс, от которого не избавишься, – и двинулся к магазину, где обычно ошивались местные.
Хотел убедиться, что этот московский клоун не притащил за собой какой-нибудь бардак. И чутье меня не подвело.
Еще не дойдя до деревенского магазина, услышал гул мотора. Черный внедорожник с московскими номерами стоял у крыльца с включенными яркими фарами, а рядом – трое гостей.
Лысый в спортивке размахивал руками, как на базаре, второй – с татухой на шее, которую было видно издалека даже под светом тусклого фонаря, курил, щурясь. А третий, в кожанке, что-то выпытывал у здоровяка – того самого, которого я недавно чуть не уложил поленом, спасая Алену.
Здоровяк был пьян и трепался, как сорока.
– …да, этот ваш Серега у Зинкиной внучки тусит, – бубнил он, размахивая бутылкой. – Вчера прикатил, в курятнике спит, ха! А вы чего, кореша его?
Как же в деревне быстро расходятся слухи.
Лысый переглянулся с татуированным, и я почувствовал, как кровь стынет в венах. Эти ребята не кореша. Они волки. И их добыча – Серега. А значит, Алена в опасности. Черт, я знал, что этот урод все испортит. Приезжие сели в машину, резко вывернули в нужном направлении.
Я рванул к дому бабы Зины, на ходу доставая нож. Сердце колотилось, но не от страха – от холодной ярости. Я видел такое десятки раз: городские бандюки, которые думают, что в деревне можно творить что угодно.
Но не на моей земле. И не с моей женщиной.
Успел вовремя. Алена стояла у реки – в легком сарафане, босая, с растрепанными волосами – как богиня, только что вышедшая из воды. Она, похоже, хотела снова искупаться, но эти трое ее окружили.
Лысый тыкал в нее пальцем, татуированный скалился, а кожаный схватил ее за руку. Я услышал, как она шипит: «Отвали, дебил!» – сердце сжалось от гордости. Моя девочка – огонь, но их трое, а она одна.
– Эй, уроды! – рявкнул, выходя из-за кустов. – Пальцы убрали. Сейчас же.
Они обернулись, я видел, как лысый щурится, прикидывая, кто я такой. Я стоял спокойно, но нож в руке поблескивал в тусклых лучах рассветного солнца, а взгляд, наверное, был таким, что даже змея бы уползла.
Алена вскинула голову, и ее глаза вспыхнули – страх, облегчение, что-то еще, от чего я чуть не потерял голову.
– Это кто еще? – буркнул татуированный, сплевывая сигарету. – Ее папаша?
– Хуже, – ответил я, шагая ближе. – У вас три секунды, чтобы свалить. Раз.
Лысый заржал, но смех был натянутым. Он кивнул кожаному, тот рванул ко мне, вытаскивая кастет.
Ошибка. Шагнул в сторону, поймал его запястье, вывернул с хрустом, он заорал, падая на колени. Удар локтем в висок – и кожаный отключился, рухнув, как мешок.
Один готов.
Татуированный оказался шустрее. Он бросился на меня с ножом, но движения его были дергаными, как у торчка. Блокировал удар предплечьем, выбил нож одним движением и врезал кулаком в челюсть.
Хруст, и он отлетел, шмякнулся лицом в грязь.
Два.
Лысый был умнее. Он не полез в драку, а рванул к Алене, пытаясь схватить ее как щит. Но моя принцесса не из слабаков – влепила ему коленом в пах, он согнулся, хрипя, как проколотый мяч.
Я добил его ударом в затылок, и он рухнул как подкошенный.
Три.
Все заняло меньше полминуты. Я дышал ровно, но внутри бушевал пожар. Эти уроды посмели тронуть Алену. Обернулся к ней, девушка смотрела на меня, прижав руку к груди, глазами, полными шока и… обожания.
Хотел броситься к ней, прижать, расцеловать, но тут лысый зашевелился, кашляя и сплевывая кровь.
– Ты… труп, мужик, – прохрипел, пытаясь встать. – Думаешь, это все? Мы вернемся. И с твоей девкой разберемся, и с тобой.
Шагнул к нему, он заткнулся, увидев мой взгляд. Наклонился, схватил его за воротник и рывком поднял, так что его ноги болтались над землей.
– Слушай сюда, урод московский, – мой голос был тихим, но от него, кажется, даже река замерла. – Если ты или твои шавки еще раз появитесь здесь, я вас не просто вырублю. Я вас закопаю в лесу. И никто не найдет. Понял?
На шум прибежал Серега, растрепанный, в одних штанах, с перекошенной от страха мордой. Он замер, увидев трех громил на земле и меня с ножом в руке.
– Ален, что за… – начал он, но я шагнул к нему, а он попятился, как побитый пес. Я был в бешенстве. Этот клоун притащил за собой весь этот бардак, и из-за него Алена чуть не пострадала.
– Ты, – ткнул пальцем ему в грудь так, что он чуть не упал. – Это твои дружки? Ты притащил эту мразь к ней, да?
– Я… я не знал, что они…
Схватил его за шкирку и притянул к себе, так что наши лица были в сантиметре друг от друга.
– Слушай внимательно, – прорычал, и каждое слово было как пуля. – У тебя час. Собираешь свои шмотки и валишь из этой деревни. Если я тебя еще раз увижу, пожалеешь, что родился. А если из-за тебя хоть волос с ее головы упадет – я сам тебя найду и намотаю кишки на кулак. Понял?
Серега кивнул, бледный, я отпустил его. Он споткнулся, чуть не рухнул, побежал к дому бабы Зины, как будто за ним черти гнались. Я повернулся к Алене, которая смотрела на меня, закусив губу, а в глазах плясали черти.
– Ты в порядке? – девушка кивнула, но руки слегка дрожали. Притянул ее к себе, обнял, чувствуя, как ее сердце колотится, как и мое. – Все, принцесса, все кончилось.
– Иван, – шепнула она, уткнувшись в мою грудь, и ее голос дрожал. – Ты… как Рэмбо. Меня спасал, да?
Хмыкнул, гладя ее по волосам, но внутри все еще бушевал ураган.
И тут раздался громкий щелчок затвора. Обернулся, инстинктивно заслонив Алену, и увидел бабу Зину. Она стояла в десяти метрах, в халате, с двустволкой в руках, ее взгляд был таким, что даже я почувствовал холодок.
Лысый, который только начал шевелиться, замер, как парализованный.
– Это что за цирк? – рявкнула баба Зина, и ее голос был как гром. – А ну, все мордой в землю, живо! Сейчас полицию вызову!
Не дожидаясь ответа, она вскинула ружье и пальнула в воздух. Грохот был такой, что у меня уши заложило, а все – я, Алена, лысый, татуированный, даже кожаный, который начал приходить в себя, – рухнули на землю как подкошенные.
Птицы взлетели с деревьев, где-то залаяла собака, а баба Зина перезарядила ружье и шагнула ближе.
– Аленка, ты цела? – спросила, не опуская ствола. Алена, лежа рядом со мной, кивнула, и я услышал, как она хихикнула.
– Бабуль, все нормально, – выдохнула она. – Это… недоразумение.
– Недоразумение, говоришь? – буркнула баба Зина, глядя на трех громил, которые лежали, уткнувшись носами в траву. – А этот твой Серега где? Я ему щас мозги вправлю!
Поднялся, помог Алене встать и посмотрел на бабу Зину с уважением. Эта старушка – танк.
– А вы быстро собрали себя и катитесь к дьяволу, откуда приехали, и чтобы я вас не видела больше, а то точно пристрелю. А ну, живо!
Баба Зина снова пальнула в воздух, непрошеные гости сорвались с места и, матерясь и хромая, поплелись в сторону своей машины.
Меня колотило, как в лихорадке. После того, что случилось у реки, я еле держалась на ногах. Эти три урода, их наглые морды, их руки, тянущиеся ко мне…
Черт, я до сих пор чувствовала, как кожа горит там, где «кожаный» схватил меня за запястье. А потом Иван – мой майор, как крутой герой из боевика – вырубил их всех, как в замедленной съемке.
Я стояла, прижав руку к груди, и смотрела на него, как на бога войны, а внутри все дрожало – от страха, от облегчения, от того, как он смотрел на меня, будто я была единственным, что имеет значение.
Но когда баба Зина выскочила с ружьем и пальнула в воздух, я, честно, чуть не рухнула в обморок. Это было похоже на финал какого-то абсурдного вестерна, только вместо ковбоев – моя бабуля в халате и с двустволкой.
Мы вернулись к дому, и я, кажется, все еще была в шоке. Ноги подкашивались, руки тряслись, а в голове крутилась одна мысль: «Алена, ты чуть не вляпалась по уши».
Баба Зина, как всегда, взяла все в свои руки. Она загнала нас в дом, бурча что-то про «московских дебилов» и «Серегу, которого надо крапивой отходить». Я сидела на кухне, обхватив себя руками, и пыталась дышать ровно, но получалось так себе.
– Аленка, ты белая, как простыня, – заявила бабуля, ставя передо мной рюмку с какой-то мутной жидкостью. – Пей. Это настойка, от стресса лучше капель. Сама делала, на травах.
– Бабуль, я… – начала, но она только зыркнула на меня, и я заткнулась.
Спорить с бабой Зиной, когда у нее такой взгляд, – себе дороже. Взяла рюмку, понюхала – пахло, как будто кто-то заварил полынь с самогоном, – и залпом выпила. Горло обожгло, я закашлялась, задыхаясь от крепости напитка, но через секунду по телу разлилось тепло, а дрожь начала отступать.
– Вот, молодец, – одобрила бабуля, наливая мне еще. – А то сидишь как привидение. А ты, Иван, чего стоишь как столб? Садись, чаю налью. Или тебе тоже чего покрепче?
– Нет, спасибо, мне чаю.
Взгляд Морозова скользнул по мне, и я почувствовала, как щеки начинают гореть – не от настойки, а от того, как он смотрел.
Этот мужчина одним своим присутствием мог заставить меня забыть, как дышать. Он сел за стол, но я видела, как его пальцы сжимаются в кулаки – он все еще был на взводе после драки. И, честно, я его понимала. Я сама была как натянутая струна.
Вторая рюмка настойки пошла легче, внутри все расслабилось. Голова стала легкой, а мир вокруг – каким-то… уютным.
Я хихикнула, глядя на бабулю, которая начала рассказывать, как в молодости отгоняла какого-то хулигана вилами. Иван бросил на меня взгляд, приподняв бровь, и я снова хихикнула – ну, правда, смешно же!
Мой майор, который только что уложил трех бандюков, и баба Зина с ружьем – это ж готовый сценарий для комедии! Отец не поверит, но ему знать это не обязательно, а то меня сошлют еще дальше, и там не будет Ванечки.
– Аленка, ты чего хихикаешь? – подозрительно спросила бабуля, но я только махнула рукой.
– Да так, бабуль… просто… ты с ружьем – это было… – я не договорила, потому что опять захихикала.
Настойка, черт, делала свое дело. Я чувствовала себя смелее, как будто весь страх, который сковывал меня у реки, испарился. И мне вдруг захотелось рассказать всему миру, как я люблю этого мужчину. Как он спас меня, как он смотрит на меня, как его руки…
– Бабуль, знаешь, – начала громко, – Иван, он… он такой… ну, просто… герой! Он этих уродов – бац, бац! – и все! А еще он… – я запнулась, потому что Иван вдруг кашлянул, и его взгляд был таким, будто он умолял меня заткнуться.
Я моргнула, пытаясь сообразить, что я вообще несу, но настойка шептала: «Давай, Аленка, скажи, как он тебя в реке…»
– А еще он… хороший сосед! – выпалила я, и Морозов, кажется, выдохнул. Баба Зина прищурилась, глядя на нас, и я поняла, что чуть не вляпалась. Надо бы держать язык за зубами!
Но тут, как на грех, в дверь постучали. Баба Зина нахмурилась, но пошла открывать, а я почувствовала, как Иван кладет руку мне на плечо. Его пальцы были теплыми, и я готова была замурлыкать, как Барсик.
– Ален, тебе надо прилечь, – сказал он тихо, но голос был таким низким, что я почувствовала мурашки. – Ты… переволновалась.
– Я норм, майор! – заявила, но, честно, язык уже слегка заплетался. – Я ваще… как Рэмбо! Только… в сарафане! Нам не хватало Шуры для массовки, она бы всех забодала.
Он хмыкнул, в глазах мелькнули искры. Я обожала, когда он так смотрел – как будто я была его личным чудом. Но тут в кухню влетела Лариса – да, та самая Лариса, которая пыталась затащить Ивана под звезды. Она была в платье, которое кричало «смотрите на меня», с улыбкой, от которой у меня зубы свело.
– Зина, я слышала выстрел! – затараторила она, но ее глаза сразу нашли Ивана. – Ой, Иван, ты тут? А что случилось? Расскажи, я ж вся на нервах!
– Ничего, Ларис, – буркнула баба Зина, явно не в восторге от ее визита. – Идем во двор, там поговорим.
Она потащила Ларису на улицу, а Иван, не теряя времени, взял меня за руку и повел в мою комнату. Я хихикала, спотыкаясь, потому что настойка сделала мир каким-то… шатким. Но его руки держали меня, и я доверяла ему, как никому.
– Ален, ложись. Тебе надо поспать.
– Не-е, майор, – протянула я, цепляясь за его футболку. – Я не хочу спать! Я хочу… тебя!
Сама не поняла, как это вырвалось, но это была правда. Настойка оборвала все тормоза, я чувствовала себя смелой. Потянулась к нему, обнимая за шею, и попыталась поцеловать. Он поймал мои руки, но я видела, как его глаза темнеют – он хотел меня не меньше, но пытался быть «правильным».
– Алена, – его голос был как чертов афродизиак, – ты пьяна. Ложись.
– Я не пьяна! – возмутилась, но тут же хихикнула, потому что чуть не свалилась на кровать. – Я… чуть-чуть веселая! И я знаешь что? Я тебя люблю, майор! Люблю! И хочу, чтобы весь мир знал! Эй! Мир!
– Да тише ты, ненормальная!
Потянула его футболку, начала задирать, пытаясь снять, но пальцы слушались плохо, а я только начала снова смеяться. Морозов смотрел на меня, в его глазах была борьба – между желанием рассмеяться и желанием… ну, сами знаете. Я забралась на кровать, потянув его за собой, я была как кошка – лезла обниматься, целовала его шею, щеки, все, до чего могла дотянуться.
– Ален, черт, – выдохнул, пытаясь уложить меня, но я вцепилась в него, как клещ. – Ты меня в могилу сведешь.
– Не-е, майор, – мурлыкала я, скользя руками по его груди. – Я тебя… оживлю! Ты мой… мой герой… мой Рэмбо…
Забралась руками под футболку, его кожа была такой горячей, что я ахнула. Снова полезла целоваться, цепляясь за него, и, честно, мне было плевать на все – на бабу Зину, на Ларису, на тех уродов у реки.
Я хотела его, и настойка кричала: «Давай, Аленка, бери свое!»
Притянула его лицо к своему, и он все-таки ответил – губы были жадными, но он отстранился, тяжело дыша.
– Алена, если ты не остановишься, я за себя не ручаюсь.
– А я и не хочу, чтобы ты ручался! – заявила, готовая орать на всю деревню, как я его люблю. Но он был сильнее. Подхватил, уложил на кровать и накрыл одеялом, как ребенка.
– Спи, принцесса, позже поговорим.
– Не-е, Ваня-я-я, не уходи-и-и, – пробормотала, чувствуя, как глаза слипаются. – Я тебя… люблю… ты знаешь?
Не договорила, потому что сон накрыл меня как волна. Но даже засыпая, я чувствовала его – его запах, его тепло, его руку, которая гладила мои волосы. И я знала: с ним я всегда в безопасности.
Меня колотило, как в лихорадке. После того, что случилось у реки, я еле держалась на ногах. Эти три урода, их наглые морды, их руки, тянущиеся ко мне…
Черт, я до сих пор чувствовала, как кожа горит там, где «кожаный» схватил меня за запястье. А потом Иван – мой майор, как крутой герой из боевика – вырубил их всех, как в замедленной съемке.
Я стояла, прижав руку к груди, и смотрела на него, как на бога войны, а внутри все дрожало – от страха, от облегчения, от того, как он смотрел на меня, будто я была единственным, что имеет значение.
Но когда баба Зина выскочила с ружьем и пальнула в воздух, я, честно, чуть не рухнула в обморок. Это было похоже на финал какого-то абсурдного вестерна, только вместо ковбоев – моя бабуля в халате и с двустволкой.
Мы вернулись к дому, и я, кажется, все еще была в шоке. Ноги подкашивались, руки тряслись, а в голове крутилась одна мысль: «Алена, ты чуть не вляпалась по уши».
Баба Зина, как всегда, взяла все в свои руки. Она загнала нас в дом, бурча что-то про «московских дебилов» и «Серегу, которого надо крапивой отходить». Я сидела на кухне, обхватив себя руками, и пыталась дышать ровно, но получалось так себе.
– Аленка, ты белая, как простыня, – заявила бабуля, ставя передо мной рюмку с какой-то мутной жидкостью. – Пей. Это настойка, от стресса лучше капель. Сама делала, на травах.
– Бабуль, я… – начала, но она только зыркнула на меня, и я заткнулась.
Спорить с бабой Зиной, когда у нее такой взгляд, – себе дороже. Взяла рюмку, понюхала – пахло, как будто кто-то заварил полынь с самогоном, – и залпом выпила. Горло обожгло, я закашлялась, задыхаясь от крепости напитка, но через секунду по телу разлилось тепло, а дрожь начала отступать.
– Вот, молодец, – одобрила бабуля, наливая мне еще. – А то сидишь как привидение. А ты, Иван, чего стоишь как столб? Садись, чаю налью. Или тебе тоже чего покрепче?
– Нет, спасибо, мне чаю.
Взгляд Морозова скользнул по мне, и я почувствовала, как щеки начинают гореть – не от настойки, а от того, как он смотрел.
Этот мужчина одним своим присутствием мог заставить меня забыть, как дышать. Он сел за стол, но я видела, как его пальцы сжимаются в кулаки – он все еще был на взводе после драки. И, честно, я его понимала. Я сама была как натянутая струна.
Вторая рюмка настойки пошла легче, внутри все расслабилось. Голова стала легкой, а мир вокруг – каким-то… уютным.
Я хихикнула, глядя на бабулю, которая начала рассказывать, как в молодости отгоняла какого-то хулигана вилами. Иван бросил на меня взгляд, приподняв бровь, и я снова хихикнула – ну, правда, смешно же!
Мой майор, который только что уложил трех бандюков, и баба Зина с ружьем – это ж готовый сценарий для комедии! Отец не поверит, но ему знать это не обязательно, а то меня сошлют еще дальше, и там не будет Ванечки.
– Аленка, ты чего хихикаешь? – подозрительно спросила бабуля, но я только махнула рукой.
– Да так, бабуль… просто… ты с ружьем – это было… – я не договорила, потому что опять захихикала.
Настойка, черт, делала свое дело. Я чувствовала себя смелее, как будто весь страх, который сковывал меня у реки, испарился. И мне вдруг захотелось рассказать всему миру, как я люблю этого мужчину. Как он спас меня, как он смотрит на меня, как его руки…
– Бабуль, знаешь, – начала громко, – Иван, он… он такой… ну, просто… герой! Он этих уродов – бац, бац! – и все! А еще он… – я запнулась, потому что Иван вдруг кашлянул, и его взгляд был таким, будто он умолял меня заткнуться.
Я моргнула, пытаясь сообразить, что я вообще несу, но настойка шептала: «Давай, Аленка, скажи, как он тебя в реке…»
– А еще он… хороший сосед! – выпалила я, и Морозов, кажется, выдохнул. Баба Зина прищурилась, глядя на нас, и я поняла, что чуть не вляпалась. Надо бы держать язык за зубами!
Но тут, как на грех, в дверь постучали. Баба Зина нахмурилась, но пошла открывать, а я почувствовала, как Иван кладет руку мне на плечо. Его пальцы были теплыми, и я готова была замурлыкать, как Барсик.
– Ален, тебе надо прилечь, – сказал он тихо, но голос был таким низким, что я почувствовала мурашки. – Ты… переволновалась.
– Я норм, майор! – заявила, но, честно, язык уже слегка заплетался. – Я ваще… как Рэмбо! Только… в сарафане! Нам не хватало Шуры для массовки, она бы всех забодала.
Он хмыкнул, в глазах мелькнули искры. Я обожала, когда он так смотрел – как будто я была его личным чудом. Но тут в кухню влетела Лариса – да, та самая Лариса, которая пыталась затащить Ивана под звезды. Она была в платье, которое кричало «смотрите на меня», с улыбкой, от которой у меня зубы свело.
– Зина, я слышала выстрел! – затараторила она, но ее глаза сразу нашли Ивана. – Ой, Иван, ты тут? А что случилось? Расскажи, я ж вся на нервах!
– Ничего, Ларис, – буркнула баба Зина, явно не в восторге от ее визита. – Идем во двор, там поговорим.
Она потащила Ларису на улицу, а Иван, не теряя времени, взял меня за руку и повел в мою комнату. Я хихикала, спотыкаясь, потому что настойка сделала мир каким-то… шатким. Но его руки держали меня, и я доверяла ему, как никому.
– Ален, ложись. Тебе надо поспать.
– Не-е, майор, – протянула я, цепляясь за его футболку. – Я не хочу спать! Я хочу… тебя!
Сама не поняла, как это вырвалось, но это была правда. Настойка оборвала все тормоза, я чувствовала себя смелой. Потянулась к нему, обнимая за шею, и попыталась поцеловать. Он поймал мои руки, но я видела, как его глаза темнеют – он хотел меня не меньше, но пытался быть «правильным».
– Алена, – его голос был как чертов афродизиак, – ты пьяна. Ложись.
– Я не пьяна! – возмутилась, но тут же хихикнула, потому что чуть не свалилась на кровать. – Я… чуть-чуть веселая! И я знаешь что? Я тебя люблю, майор! Люблю! И хочу, чтобы весь мир знал! Эй! Мир!
– Да тише ты, ненормальная!
Потянула его футболку, начала задирать, пытаясь снять, но пальцы слушались плохо, а я только начала снова смеяться. Морозов смотрел на меня, в его глазах была борьба – между желанием рассмеяться и желанием… ну, сами знаете. Я забралась на кровать, потянув его за собой, я была как кошка – лезла обниматься, целовала его шею, щеки, все, до чего могла дотянуться.
– Ален, черт, – выдохнул, пытаясь уложить меня, но я вцепилась в него, как клещ. – Ты меня в могилу сведешь.
– Не-е, майор, – мурлыкала я, скользя руками по его груди. – Я тебя… оживлю! Ты мой… мой герой… мой Рэмбо…
Забралась руками под футболку, его кожа была такой горячей, что я ахнула. Снова полезла целоваться, цепляясь за него, и, честно, мне было плевать на все – на бабу Зину, на Ларису, на тех уродов у реки.
Я хотела его, и настойка кричала: «Давай, Аленка, бери свое!»
Притянула его лицо к своему, и он все-таки ответил – губы были жадными, но он отстранился, тяжело дыша.
– Алена, если ты не остановишься, я за себя не ручаюсь.
– А я и не хочу, чтобы ты ручался! – заявила, готовая орать на всю деревню, как я его люблю. Но он был сильнее. Подхватил, уложил на кровать и накрыл одеялом, как ребенка.
– Спи, принцесса, позже поговорим.
– Не-е, Ваня-я-я, не уходи-и-и, – пробормотала, чувствуя, как глаза слипаются. – Я тебя… люблю… ты знаешь?
Не договорила, потому что сон накрыл меня как волна. Но даже засыпая, я чувствовала его – его запах, его тепло, его руку, которая гладила мои волосы. И я знала: с ним я всегда в безопасности.
Меня колотило, как в лихорадке. После того, что случилось у реки, я еле держалась на ногах. Эти три урода, их наглые морды, их руки, тянущиеся ко мне…
Черт, я до сих пор чувствовала, как кожа горит там, где «кожаный» схватил меня за запястье. А потом Иван – мой майор, как крутой герой из боевика – вырубил их всех, как в замедленной съемке.
Я стояла, прижав руку к груди, и смотрела на него, как на бога войны, а внутри все дрожало – от страха, от облегчения, от того, как он смотрел на меня, будто я была единственным, что имеет значение.
Но когда баба Зина выскочила с ружьем и пальнула в воздух, я, честно, чуть не рухнула в обморок. Это было похоже на финал какого-то абсурдного вестерна, только вместо ковбоев – моя бабуля в халате и с двустволкой.
Мы вернулись к дому, и я, кажется, все еще была в шоке. Ноги подкашивались, руки тряслись, а в голове крутилась одна мысль: «Алена, ты чуть не вляпалась по уши».
Баба Зина, как всегда, взяла все в свои руки. Она загнала нас в дом, бурча что-то про «московских дебилов» и «Серегу, которого надо крапивой отходить». Я сидела на кухне, обхватив себя руками, и пыталась дышать ровно, но получалось так себе.
– Аленка, ты белая, как простыня, – заявила бабуля, ставя передо мной рюмку с какой-то мутной жидкостью. – Пей. Это настойка, от стресса лучше капель. Сама делала, на травах.
– Бабуль, я… – начала, но она только зыркнула на меня, и я заткнулась.
Спорить с бабой Зиной, когда у нее такой взгляд, – себе дороже. Взяла рюмку, понюхала – пахло, как будто кто-то заварил полынь с самогоном, – и залпом выпила. Горло обожгло, я закашлялась, задыхаясь от крепости напитка, но через секунду по телу разлилось тепло, а дрожь начала отступать.
– Вот, молодец, – одобрила бабуля, наливая мне еще. – А то сидишь как привидение. А ты, Иван, чего стоишь как столб? Садись, чаю налью. Или тебе тоже чего покрепче?
– Нет, спасибо, мне чаю.
Взгляд Морозова скользнул по мне, и я почувствовала, как щеки начинают гореть – не от настойки, а от того, как он смотрел.
Этот мужчина одним своим присутствием мог заставить меня забыть, как дышать. Он сел за стол, но я видела, как его пальцы сжимаются в кулаки – он все еще был на взводе после драки. И, честно, я его понимала. Я сама была как натянутая струна.
Вторая рюмка настойки пошла легче, внутри все расслабилось. Голова стала легкой, а мир вокруг – каким-то… уютным.
Я хихикнула, глядя на бабулю, которая начала рассказывать, как в молодости отгоняла какого-то хулигана вилами. Иван бросил на меня взгляд, приподняв бровь, и я снова хихикнула – ну, правда, смешно же!
Мой майор, который только что уложил трех бандюков, и баба Зина с ружьем – это ж готовый сценарий для комедии! Отец не поверит, но ему знать это не обязательно, а то меня сошлют еще дальше, и там не будет Ванечки.
– Аленка, ты чего хихикаешь? – подозрительно спросила бабуля, но я только махнула рукой.
– Да так, бабуль… просто… ты с ружьем – это было… – я не договорила, потому что опять захихикала.
Настойка, черт, делала свое дело. Я чувствовала себя смелее, как будто весь страх, который сковывал меня у реки, испарился. И мне вдруг захотелось рассказать всему миру, как я люблю этого мужчину. Как он спас меня, как он смотрит на меня, как его руки…
– Бабуль, знаешь, – начала громко, – Иван, он… он такой… ну, просто… герой! Он этих уродов – бац, бац! – и все! А еще он… – я запнулась, потому что Иван вдруг кашлянул, и его взгляд был таким, будто он умолял меня заткнуться.
Я моргнула, пытаясь сообразить, что я вообще несу, но настойка шептала: «Давай, Аленка, скажи, как он тебя в реке…»
– А еще он… хороший сосед! – выпалила я, и Морозов, кажется, выдохнул. Баба Зина прищурилась, глядя на нас, и я поняла, что чуть не вляпалась. Надо бы держать язык за зубами!
Но тут, как на грех, в дверь постучали. Баба Зина нахмурилась, но пошла открывать, а я почувствовала, как Иван кладет руку мне на плечо. Его пальцы были теплыми, и я готова была замурлыкать, как Барсик.
– Ален, тебе надо прилечь, – сказал он тихо, но голос был таким низким, что я почувствовала мурашки. – Ты… переволновалась.
– Я норм, майор! – заявила, но, честно, язык уже слегка заплетался. – Я ваще… как Рэмбо! Только… в сарафане! Нам не хватало Шуры для массовки, она бы всех забодала.
Он хмыкнул, в глазах мелькнули искры. Я обожала, когда он так смотрел – как будто я была его личным чудом. Но тут в кухню влетела Лариса – да, та самая Лариса, которая пыталась затащить Ивана под звезды. Она была в платье, которое кричало «смотрите на меня», с улыбкой, от которой у меня зубы свело.
– Зина, я слышала выстрел! – затараторила она, но ее глаза сразу нашли Ивана. – Ой, Иван, ты тут? А что случилось? Расскажи, я ж вся на нервах!
– Ничего, Ларис, – буркнула баба Зина, явно не в восторге от ее визита. – Идем во двор, там поговорим.
Она потащила Ларису на улицу, а Иван, не теряя времени, взял меня за руку и повел в мою комнату. Я хихикала, спотыкаясь, потому что настойка сделала мир каким-то… шатким. Но его руки держали меня, и я доверяла ему, как никому.
– Ален, ложись. Тебе надо поспать.
– Не-е, майор, – протянула я, цепляясь за его футболку. – Я не хочу спать! Я хочу… тебя!
Сама не поняла, как это вырвалось, но это была правда. Настойка оборвала все тормоза, я чувствовала себя смелой. Потянулась к нему, обнимая за шею, и попыталась поцеловать. Он поймал мои руки, но я видела, как его глаза темнеют – он хотел меня не меньше, но пытался быть «правильным».
– Алена, – его голос был как чертов афродизиак, – ты пьяна. Ложись.
– Я не пьяна! – возмутилась, но тут же хихикнула, потому что чуть не свалилась на кровать. – Я… чуть-чуть веселая! И я знаешь что? Я тебя люблю, майор! Люблю! И хочу, чтобы весь мир знал! Эй! Мир!
– Да тише ты, ненормальная!
Потянула его футболку, начала задирать, пытаясь снять, но пальцы слушались плохо, а я только начала снова смеяться. Морозов смотрел на меня, в его глазах была борьба – между желанием рассмеяться и желанием… ну, сами знаете. Я забралась на кровать, потянув его за собой, я была как кошка – лезла обниматься, целовала его шею, щеки, все, до чего могла дотянуться.
– Ален, черт, – выдохнул, пытаясь уложить меня, но я вцепилась в него, как клещ. – Ты меня в могилу сведешь.
– Не-е, майор, – мурлыкала я, скользя руками по его груди. – Я тебя… оживлю! Ты мой… мой герой… мой Рэмбо…
Забралась руками под футболку, его кожа была такой горячей, что я ахнула. Снова полезла целоваться, цепляясь за него, и, честно, мне было плевать на все – на бабу Зину, на Ларису, на тех уродов у реки.
Я хотела его, и настойка кричала: «Давай, Аленка, бери свое!»
Притянула его лицо к своему, и он все-таки ответил – губы были жадными, но он отстранился, тяжело дыша.
– Алена, если ты не остановишься, я за себя не ручаюсь.
– А я и не хочу, чтобы ты ручался! – заявила, готовая орать на всю деревню, как я его люблю. Но он был сильнее. Подхватил, уложил на кровать и накрыл одеялом, как ребенка.
– Спи, принцесса, позже поговорим.
– Не-е, Ваня-я-я, не уходи-и-и, – пробормотала, чувствуя, как глаза слипаются. – Я тебя… люблю… ты знаешь?
Не договорила, потому что сон накрыл меня как волна. Но даже засыпая, я чувствовала его – его запах, его тепло, его руку, которая гладила мои волосы. И я знала: с ним я всегда в безопасности.
Сидел на крыльце своего домика, глядя на закатное небо, которое полыхало оранжевым, как будто кто-то разлил по горизонту жидкий огонь. В руках была бутылка пива, но я к ней почти не притрагивался – холодный пузырь не спасал от того, что творилось внутри.
Алена. Эта фантастическая девчонка, которая влезла мне под кожу, в сердце, в самую душу, как заноза, которую не вытащишь. И, черт возьми, я не знал, хочу ли я ее вытаскивать.
После того, что случилось у реки, после ее пьяных откровений и того, как она лезла ко мне, обнимая и целуя, я понял: я влип.
По-крупному.
Это не просто отпускной флирт, не просто желание, которое можно утолить и забыть. Это было что-то большее, что-то, что пугало меня до чертиков. Потому что Иван Морозов тридцати четырех лет от роду, майор спецназа, который видел смерть, кровь и предательство, влюбился. В девятнадцатилетнюю московскую принцессу, которая перевернула жизнь с ног на голову за какие-то несколько дней.
Смотрел сквозь ветви деревьев на реку, где утром ушатал тех уродов, которые могли ей сделать больно, и чувствовал, как внутри все сжимается. Она могла пострадать. Из-за меня. Потому что я не уследил, не предугадал, не защитил ее вовремя.
А потом она была такая пьяная, смеющаяся, с этими своими горящими глазами, и я чуть не сорвался. Чуть не поддался ее словам «я тебя люблю, майор», которые она говорила, цепляясь за мою футболку.
И, клянусь, я хотел ответить тем же. Хотел сказать, что она – мое чудо, что я не могу без нее, что она – первое, о чем я думаю, просыпаясь, и последнее, что вижу, засыпая. Но не сказал. Потому что знал: это не просто слова. Это пропасть, в которую я падаю, и дна не видно.
Надо было поговорить с бабой Зиной. Она, конечно, танк в халате, но ее взгляд – как рентген. Она видела все и наверняка давно что-то подозревает.
Допил пиво, поставил бутылку на крыльцо и пошел к ее дому. Сердце стучало, как будто я шел не на разговор, а на допрос. Баба Зина сидела на веранде, перебирая какую-то крупу, а ее взгляд, когда она подняла глаза на меня, был таким, что я почувствовал себя пацаном, которого застукали за кражей яблок.
– Ванечка, чего пришел? Соль опять кончилась?
Хмыкнул, садясь напротив. Она всегда так – сначала подразнит, а потом прямо в лоб.
– Нет, Зинаида Петровна, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Поговорить надо. Серьезно.
Она прищурилась, скрестила руки на груди. Почувствовал, как потеют ладони. Черт, я допрашивал бандитов, смотрел в глаза смерти, а тут сижу, как школьник перед директором.
– Ну, говори, – сказала она, голос был спокойным, но в нем чувствовалась сталь. – Я не слепая, Ваня. Вижу, как ты на Аленку смотришь. И как она на тебя. Что у вас там творится?
Открыл рот, чтобы возразить, но понял, что это бесполезно. Она все знала. Может, не подробности, но суть – точно. Вздохнул, потирая шею, и начал:
– Зинаида Петровна, я… сам не знаю, как так вышло. Алена… она… – я запнулся, подбирая слова. – Она не просто девчонка. Она… особенная. Я не хотел, чтобы так получилось.
Баба Зина молчала, глядя на меня так, будто сканировала мою душу. Потом вздохнула, и ее взгляд смягчился, но в нем была грусть.
– Ох, Ваня, – сказала она тихо. – Ты хороший мужик. Сильный, честный, с сердцем. Я таких за версту вижу. И я сама была молодой, знаю, как это – когда кровь кипит, и кажется, что весь мир можно завоевать ради одного человека. Но, Ваня… Аленка – не твоя судьба.
Почувствовал, как что-то внутри сжимается, как будто кто-то сдавил сердце. Но я молчал, потому что знал: она еще не закончила.
– Она девчонка с характером, – продолжала баба Зина, глядя куда-то в сторону. – Но она еще ребенок. Избалованный, своенравный. Ее отец, мой сын… он для нее все расписал. Учеба за границей, карьера, жених какой-нибудь богатый – из их круга. Она пока не знает, но ее жизнь уже решена. И ты, Ваня, в эту жизнь не впишешься. Ты – мужик с земли, с принципами, а она – птица вольная, но в клетке. Ее отец тебя к ней и близко не подпустит. Да и она… она молодая, Ваня. Ей нужен кто-то ее возраста. А тебе – женщина серьезная, которая знает, чего хочет, а не девчонка, которая сегодня влюблена, а завтра передумает.
Слушал, и каждое ее слово было как нож. Потому что женщина была права. Я знал это и без нее. Алена – не для меня. Она – как яркая комета, которая пролетела через жизнь, осветила все, а потом улетит дальше, оставив меня в темноте. Но слышать это было больно.
– Я понимаю, – сказал я, и мой голос был хриплым. – Но… как ее забыть, Зинаида Петровна? Она же… она в сердце засела. Как заноза.
Баба Зина посмотрела на меня с сочувствием, и это было хуже всего. Я не хотел жалости. Я хотел Алену. Хотел ее смех, ее дерзость, ее тепло, ее губы, которые шептали мое имя.
Но женщина была права – я не мог дать ей того, что ей нужно. Не мог вписаться в ее мир, где все расписано наперед, где ее отец решает, с кем ей быть, а я – всего лишь майор спецназа.
– Спасибо за прямоту, – сказал, поднимаясь. – Надо подумать.
– Подумай, Ваня, подумай, – кивнула она. – Ты умный мужик. И сердце у тебя доброе. Не дури голову ни себе, ни ей. Отпусти, пока не поздно.
Кивнул, но внутри все кричало: «Не могу».
Пошел обратно к своему домику, чувствуя в груди тяжесть. На душе было паршиво, как будто кто-то выдернул из меня что-то живое и бросил на землю.
Алена. Моя принцесса. Я знал, что должен отпустить ее. Должен вырвать ее из сердца, забыть ее вкус, ее запах, ее смех. Но как? Как это сделать, когда она – единственное, что заставило меня снова чувствовать себя живым?
Сел на крыльцо, закинул руки за голову и уставился в небо. Может, отпустить себя напоследок? Один раз, последний, позволить себе утонуть в ней, в ее глазах, в ее объятиях, а потом… зализывать раны.
Как всегда. Я умел это – собирать себя по кускам, зашивать дыры в душе, идти дальше. Но сейчас мысль об этом была как нож в горле.
Вздохнул, потирая лицо, и вдруг услышал крик. Алена. Сердце ухнуло в пятки, я вскочил, готовый бежать, но тут понял, что это не крик ужаса – это был смех. И еще… блеяние? Черт, это Шура!
Выскочил за калитку и увидел картину, достойную комедии. Алена стояла у края оврага за участком, размахивая руками и крича:
– Шура, чертова коза, вернись! Куда ты полезла, дура рогатая?!
Шура, эта упрямая скотина, каким-то образом сорвалась с привязи и теперь стояла в овраге по колено в грязи, жуя какую-то траву и глядя на Алену с таким видом, будто это она тут королева.
Алена в своем коротком сарафане была вся перепачкана землей, волосы растрепались, а на лице – смесь злости и отчаяния. Но даже так она была красива. Как всегда.
– Ален, что за цирк? – спросил, подходя ближе, и не смог сдержать улыбку. Она обернулась, и ее глаза вспыхнули – смесь облегчения и раздражения.
– Эта… эта коза сбежала! Я проснулась и услышала из окна, как кто-то блеет, – выпалила она, тыча пальцем в Шуру. – Вышла через задний двор, а здесь она. Эй, придурочная, как ты там оказалась?
Я посмотрел на Шуру, которая, кажется, была вполне довольна жизнью, и рассмеялся. После всего – после бандюков, после пьяных признаний, после тяжелого разговора с бабой Зиной – эта коза была как глоток свежего воздуха.
– Ладно, принцесса, держи оборону, – сказал, спускаясь в овраг. – Сейчас вытащу твою подругу.
– Она не подруга, она враг народа! – крикнула Алена, но я слышал, как она хихикнула.
Шура, конечно, не собиралась сдаваться. Когда я подошел ближе, она начала сопротивляться и попыталась боднуть меня рогами. Я увернулся, схватил ее за ошейник и потянул, но эта зараза уперлась копытами в грязь, как танк.
– Ну, Шура, давай, не позорься, – пробормотал, пытаясь вытащить ее. Грязь чавкала под ногами, я поскользнулся, чуть не рухнул, но удержался. Алена сверху захлопала в ладоши, как будто я был цирковым артистом.
– Майор, ты там как, справляешься? – крикнула она, в ее голосе было столько ехидства, что я не удержался и показал ей язык.– Может, группу спецназа вызвать?
– Следи за языком, принцесса, или я тебя туда же затащу! – рявкнул, но сам уже смеялся, как пацан. Шура, словно почувствовав, что над ней смеются, сделала рывок, и я все-таки плюхнулся задницей в грязь.
Алена зашлась от хохота, держась за живот, а я не мог остановиться – смеялся вместе с ней, сидя в грязи с козой, которая смотрела на меня с полным презрением.
– Ой, Ваня, ты теперь официально крестьянин! – выдавила Алена между приступами смеха. – Шура тебя ушатала!
– Щас я ее уем! – буркнул, поднимаясь и наконец вытаскивая козу из оврага. Шура, как ни странно, больше не сопротивлялась – то ли устала, то ли решила, что я недостоин ее рогов. Привязал ее к колышку, проверил узел дважды и повернулся к Алене, которая все еще хихикала, вытирая слезы.
– Ну, что, герой, – сказала она, подходя ближе, глаза блестели. – Спас козу, спас меня, что дальше? Мир спасешь?
Посмотрел на нее, и все, о чем говорил с бабой Зиной, все ее слова о том, что Алена – не моя судьба, вдруг отступили. Она стояла передо мной – дерзкая, и я знал, что не могу ее отпустить.
Не сейчас. Может, потом, когда отпуск кончится, когда я вернусь в свой мир, а она – в свой. Но не сейчас.
– Может, и спасу, – сказал, подходя ближе. – Но сначала тебя отмою, принцесса. Ты вся в грязи.
– Ты бы видел себя, какой ты чумазый.
Сидел на крыльце своего домика, глядя на закатное небо, которое полыхало оранжевым, как будто кто-то разлил по горизонту жидкий огонь. В руках была бутылка пива, но я к ней почти не притрагивался – холодный пузырь не спасал от того, что творилось внутри.
Алена. Эта фантастическая девчонка, которая влезла мне под кожу, в сердце, в самую душу, как заноза, которую не вытащишь. И, черт возьми, я не знал, хочу ли я ее вытаскивать.
После того, что случилось у реки, после ее пьяных откровений и того, как она лезла ко мне, обнимая и целуя, я понял: я влип.
По-крупному.
Это не просто отпускной флирт, не просто желание, которое можно утолить и забыть. Это было что-то большее, что-то, что пугало меня до чертиков. Потому что Иван Морозов тридцати четырех лет от роду, майор спецназа, который видел смерть, кровь и предательство, влюбился. В девятнадцатилетнюю московскую принцессу, которая перевернула жизнь с ног на голову за какие-то несколько дней.
Смотрел сквозь ветви деревьев на реку, где утром ушатал тех уродов, которые могли ей сделать больно, и чувствовал, как внутри все сжимается. Она могла пострадать. Из-за меня. Потому что я не уследил, не предугадал, не защитил ее вовремя.
А потом она была такая пьяная, смеющаяся, с этими своими горящими глазами, и я чуть не сорвался. Чуть не поддался ее словам «я тебя люблю, майор», которые она говорила, цепляясь за мою футболку.
И, клянусь, я хотел ответить тем же. Хотел сказать, что она – мое чудо, что я не могу без нее, что она – первое, о чем я думаю, просыпаясь, и последнее, что вижу, засыпая. Но не сказал. Потому что знал: это не просто слова. Это пропасть, в которую я падаю, и дна не видно.
Надо было поговорить с бабой Зиной. Она, конечно, танк в халате, но ее взгляд – как рентген. Она видела все и наверняка давно что-то подозревает.
Допил пиво, поставил бутылку на крыльцо и пошел к ее дому. Сердце стучало, как будто я шел не на разговор, а на допрос. Баба Зина сидела на веранде, перебирая какую-то крупу, а ее взгляд, когда она подняла глаза на меня, был таким, что я почувствовал себя пацаном, которого застукали за кражей яблок.
– Ванечка, чего пришел? Соль опять кончилась?
Хмыкнул, садясь напротив. Она всегда так – сначала подразнит, а потом прямо в лоб.
– Нет, Зинаида Петровна, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Поговорить надо. Серьезно.
Она прищурилась, скрестила руки на груди. Почувствовал, как потеют ладони. Черт, я допрашивал бандитов, смотрел в глаза смерти, а тут сижу, как школьник перед директором.
– Ну, говори, – сказала она, голос был спокойным, но в нем чувствовалась сталь. – Я не слепая, Ваня. Вижу, как ты на Аленку смотришь. И как она на тебя. Что у вас там творится?
Открыл рот, чтобы возразить, но понял, что это бесполезно. Она все знала. Может, не подробности, но суть – точно. Вздохнул, потирая шею, и начал:
– Зинаида Петровна, я… сам не знаю, как так вышло. Алена… она… – я запнулся, подбирая слова. – Она не просто девчонка. Она… особенная. Я не хотел, чтобы так получилось.
Баба Зина молчала, глядя на меня так, будто сканировала мою душу. Потом вздохнула, и ее взгляд смягчился, но в нем была грусть.
– Ох, Ваня, – сказала она тихо. – Ты хороший мужик. Сильный, честный, с сердцем. Я таких за версту вижу. И я сама была молодой, знаю, как это – когда кровь кипит, и кажется, что весь мир можно завоевать ради одного человека. Но, Ваня… Аленка – не твоя судьба.
Почувствовал, как что-то внутри сжимается, как будто кто-то сдавил сердце. Но я молчал, потому что знал: она еще не закончила.
– Она девчонка с характером, – продолжала баба Зина, глядя куда-то в сторону. – Но она еще ребенок. Избалованный, своенравный. Ее отец, мой сын… он для нее все расписал. Учеба за границей, карьера, жених какой-нибудь богатый – из их круга. Она пока не знает, но ее жизнь уже решена. И ты, Ваня, в эту жизнь не впишешься. Ты – мужик с земли, с принципами, а она – птица вольная, но в клетке. Ее отец тебя к ней и близко не подпустит. Да и она… она молодая, Ваня. Ей нужен кто-то ее возраста. А тебе – женщина серьезная, которая знает, чего хочет, а не девчонка, которая сегодня влюблена, а завтра передумает.
Слушал, и каждое ее слово было как нож. Потому что женщина была права. Я знал это и без нее. Алена – не для меня. Она – как яркая комета, которая пролетела через жизнь, осветила все, а потом улетит дальше, оставив меня в темноте. Но слышать это было больно.
– Я понимаю, – сказал я, и мой голос был хриплым. – Но… как ее забыть, Зинаида Петровна? Она же… она в сердце засела. Как заноза.
Баба Зина посмотрела на меня с сочувствием, и это было хуже всего. Я не хотел жалости. Я хотел Алену. Хотел ее смех, ее дерзость, ее тепло, ее губы, которые шептали мое имя.
Но женщина была права – я не мог дать ей того, что ей нужно. Не мог вписаться в ее мир, где все расписано наперед, где ее отец решает, с кем ей быть, а я – всего лишь майор спецназа.
– Спасибо за прямоту, – сказал, поднимаясь. – Надо подумать.
– Подумай, Ваня, подумай, – кивнула она. – Ты умный мужик. И сердце у тебя доброе. Не дури голову ни себе, ни ей. Отпусти, пока не поздно.
Кивнул, но внутри все кричало: «Не могу».
Пошел обратно к своему домику, чувствуя в груди тяжесть. На душе было паршиво, как будто кто-то выдернул из меня что-то живое и бросил на землю.
Алена. Моя принцесса. Я знал, что должен отпустить ее. Должен вырвать ее из сердца, забыть ее вкус, ее запах, ее смех. Но как? Как это сделать, когда она – единственное, что заставило меня снова чувствовать себя живым?
Сел на крыльцо, закинул руки за голову и уставился в небо. Может, отпустить себя напоследок? Один раз, последний, позволить себе утонуть в ней, в ее глазах, в ее объятиях, а потом… зализывать раны.
Как всегда. Я умел это – собирать себя по кускам, зашивать дыры в душе, идти дальше. Но сейчас мысль об этом была как нож в горле.
Вздохнул, потирая лицо, и вдруг услышал крик. Алена. Сердце ухнуло в пятки, я вскочил, готовый бежать, но тут понял, что это не крик ужаса – это был смех. И еще… блеяние? Черт, это Шура!
Выскочил за калитку и увидел картину, достойную комедии. Алена стояла у края оврага за участком, размахивая руками и крича:
– Шура, чертова коза, вернись! Куда ты полезла, дура рогатая?!
Шура, эта упрямая скотина, каким-то образом сорвалась с привязи и теперь стояла в овраге по колено в грязи, жуя какую-то траву и глядя на Алену с таким видом, будто это она тут королева.
Алена в своем коротком сарафане была вся перепачкана землей, волосы растрепались, а на лице – смесь злости и отчаяния. Но даже так она была красива. Как всегда.
– Ален, что за цирк? – спросил, подходя ближе, и не смог сдержать улыбку. Она обернулась, и ее глаза вспыхнули – смесь облегчения и раздражения.
– Эта… эта коза сбежала! Я проснулась и услышала из окна, как кто-то блеет, – выпалила она, тыча пальцем в Шуру. – Вышла через задний двор, а здесь она. Эй, придурочная, как ты там оказалась?
Я посмотрел на Шуру, которая, кажется, была вполне довольна жизнью, и рассмеялся. После всего – после бандюков, после пьяных признаний, после тяжелого разговора с бабой Зиной – эта коза была как глоток свежего воздуха.
– Ладно, принцесса, держи оборону, – сказал, спускаясь в овраг. – Сейчас вытащу твою подругу.
– Она не подруга, она враг народа! – крикнула Алена, но я слышал, как она хихикнула.
Шура, конечно, не собиралась сдаваться. Когда я подошел ближе, она начала сопротивляться и попыталась боднуть меня рогами. Я увернулся, схватил ее за ошейник и потянул, но эта зараза уперлась копытами в грязь, как танк.
– Ну, Шура, давай, не позорься, – пробормотал, пытаясь вытащить ее. Грязь чавкала под ногами, я поскользнулся, чуть не рухнул, но удержался. Алена сверху захлопала в ладоши, как будто я был цирковым артистом.
– Майор, ты там как, справляешься? – крикнула она, в ее голосе было столько ехидства, что я не удержался и показал ей язык.– Может, группу спецназа вызвать?
– Следи за языком, принцесса, или я тебя туда же затащу! – рявкнул, но сам уже смеялся, как пацан. Шура, словно почувствовав, что над ней смеются, сделала рывок, и я все-таки плюхнулся задницей в грязь.
Алена зашлась от хохота, держась за живот, а я не мог остановиться – смеялся вместе с ней, сидя в грязи с козой, которая смотрела на меня с полным презрением.
– Ой, Ваня, ты теперь официально крестьянин! – выдавила Алена между приступами смеха. – Шура тебя ушатала!
– Щас я ее уем! – буркнул, поднимаясь и наконец вытаскивая козу из оврага. Шура, как ни странно, больше не сопротивлялась – то ли устала, то ли решила, что я недостоин ее рогов. Привязал ее к колышку, проверил узел дважды и повернулся к Алене, которая все еще хихикала, вытирая слезы.
– Ну, что, герой, – сказала она, подходя ближе, глаза блестели. – Спас козу, спас меня, что дальше? Мир спасешь?
Посмотрел на нее, и все, о чем говорил с бабой Зиной, все ее слова о том, что Алена – не моя судьба, вдруг отступили. Она стояла передо мной – дерзкая, и я знал, что не могу ее отпустить.
Не сейчас. Может, потом, когда отпуск кончится, когда я вернусь в свой мир, а она – в свой. Но не сейчас.
– Может, и спасу, – сказал, подходя ближе. – Но сначала тебя отмою, принцесса. Ты вся в грязи.
– Ты бы видел себя, какой ты чумазый.
Сидел на крыльце своего домика, глядя на закатное небо, которое полыхало оранжевым, как будто кто-то разлил по горизонту жидкий огонь. В руках была бутылка пива, но я к ней почти не притрагивался – холодный пузырь не спасал от того, что творилось внутри.
Алена. Эта фантастическая девчонка, которая влезла мне под кожу, в сердце, в самую душу, как заноза, которую не вытащишь. И, черт возьми, я не знал, хочу ли я ее вытаскивать.
После того, что случилось у реки, после ее пьяных откровений и того, как она лезла ко мне, обнимая и целуя, я понял: я влип.
По-крупному.
Это не просто отпускной флирт, не просто желание, которое можно утолить и забыть. Это было что-то большее, что-то, что пугало меня до чертиков. Потому что Иван Морозов тридцати четырех лет от роду, майор спецназа, который видел смерть, кровь и предательство, влюбился. В девятнадцатилетнюю московскую принцессу, которая перевернула жизнь с ног на голову за какие-то несколько дней.
Смотрел сквозь ветви деревьев на реку, где утром ушатал тех уродов, которые могли ей сделать больно, и чувствовал, как внутри все сжимается. Она могла пострадать. Из-за меня. Потому что я не уследил, не предугадал, не защитил ее вовремя.
А потом она была такая пьяная, смеющаяся, с этими своими горящими глазами, и я чуть не сорвался. Чуть не поддался ее словам «я тебя люблю, майор», которые она говорила, цепляясь за мою футболку.
И, клянусь, я хотел ответить тем же. Хотел сказать, что она – мое чудо, что я не могу без нее, что она – первое, о чем я думаю, просыпаясь, и последнее, что вижу, засыпая. Но не сказал. Потому что знал: это не просто слова. Это пропасть, в которую я падаю, и дна не видно.
Надо было поговорить с бабой Зиной. Она, конечно, танк в халате, но ее взгляд – как рентген. Она видела все и наверняка давно что-то подозревает.
Допил пиво, поставил бутылку на крыльцо и пошел к ее дому. Сердце стучало, как будто я шел не на разговор, а на допрос. Баба Зина сидела на веранде, перебирая какую-то крупу, а ее взгляд, когда она подняла глаза на меня, был таким, что я почувствовал себя пацаном, которого застукали за кражей яблок.
– Ванечка, чего пришел? Соль опять кончилась?
Хмыкнул, садясь напротив. Она всегда так – сначала подразнит, а потом прямо в лоб.
– Нет, Зинаида Петровна, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Поговорить надо. Серьезно.
Она прищурилась, скрестила руки на груди. Почувствовал, как потеют ладони. Черт, я допрашивал бандитов, смотрел в глаза смерти, а тут сижу, как школьник перед директором.
– Ну, говори, – сказала она, голос был спокойным, но в нем чувствовалась сталь. – Я не слепая, Ваня. Вижу, как ты на Аленку смотришь. И как она на тебя. Что у вас там творится?
Открыл рот, чтобы возразить, но понял, что это бесполезно. Она все знала. Может, не подробности, но суть – точно. Вздохнул, потирая шею, и начал:
– Зинаида Петровна, я… сам не знаю, как так вышло. Алена… она… – я запнулся, подбирая слова. – Она не просто девчонка. Она… особенная. Я не хотел, чтобы так получилось.
Баба Зина молчала, глядя на меня так, будто сканировала мою душу. Потом вздохнула, и ее взгляд смягчился, но в нем была грусть.
– Ох, Ваня, – сказала она тихо. – Ты хороший мужик. Сильный, честный, с сердцем. Я таких за версту вижу. И я сама была молодой, знаю, как это – когда кровь кипит, и кажется, что весь мир можно завоевать ради одного человека. Но, Ваня… Аленка – не твоя судьба.
Почувствовал, как что-то внутри сжимается, как будто кто-то сдавил сердце. Но я молчал, потому что знал: она еще не закончила.
– Она девчонка с характером, – продолжала баба Зина, глядя куда-то в сторону. – Но она еще ребенок. Избалованный, своенравный. Ее отец, мой сын… он для нее все расписал. Учеба за границей, карьера, жених какой-нибудь богатый – из их круга. Она пока не знает, но ее жизнь уже решена. И ты, Ваня, в эту жизнь не впишешься. Ты – мужик с земли, с принципами, а она – птица вольная, но в клетке. Ее отец тебя к ней и близко не подпустит. Да и она… она молодая, Ваня. Ей нужен кто-то ее возраста. А тебе – женщина серьезная, которая знает, чего хочет, а не девчонка, которая сегодня влюблена, а завтра передумает.
Слушал, и каждое ее слово было как нож. Потому что женщина была права. Я знал это и без нее. Алена – не для меня. Она – как яркая комета, которая пролетела через жизнь, осветила все, а потом улетит дальше, оставив меня в темноте. Но слышать это было больно.
– Я понимаю, – сказал я, и мой голос был хриплым. – Но… как ее забыть, Зинаида Петровна? Она же… она в сердце засела. Как заноза.
Баба Зина посмотрела на меня с сочувствием, и это было хуже всего. Я не хотел жалости. Я хотел Алену. Хотел ее смех, ее дерзость, ее тепло, ее губы, которые шептали мое имя.
Но женщина была права – я не мог дать ей того, что ей нужно. Не мог вписаться в ее мир, где все расписано наперед, где ее отец решает, с кем ей быть, а я – всего лишь майор спецназа.
– Спасибо за прямоту, – сказал, поднимаясь. – Надо подумать.
– Подумай, Ваня, подумай, – кивнула она. – Ты умный мужик. И сердце у тебя доброе. Не дури голову ни себе, ни ей. Отпусти, пока не поздно.
Кивнул, но внутри все кричало: «Не могу».
Пошел обратно к своему домику, чувствуя в груди тяжесть. На душе было паршиво, как будто кто-то выдернул из меня что-то живое и бросил на землю.
Алена. Моя принцесса. Я знал, что должен отпустить ее. Должен вырвать ее из сердца, забыть ее вкус, ее запах, ее смех. Но как? Как это сделать, когда она – единственное, что заставило меня снова чувствовать себя живым?
Сел на крыльцо, закинул руки за голову и уставился в небо. Может, отпустить себя напоследок? Один раз, последний, позволить себе утонуть в ней, в ее глазах, в ее объятиях, а потом… зализывать раны.
Как всегда. Я умел это – собирать себя по кускам, зашивать дыры в душе, идти дальше. Но сейчас мысль об этом была как нож в горле.
Вздохнул, потирая лицо, и вдруг услышал крик. Алена. Сердце ухнуло в пятки, я вскочил, готовый бежать, но тут понял, что это не крик ужаса – это был смех. И еще… блеяние? Черт, это Шура!
Выскочил за калитку и увидел картину, достойную комедии. Алена стояла у края оврага за участком, размахивая руками и крича:
– Шура, чертова коза, вернись! Куда ты полезла, дура рогатая?!
Шура, эта упрямая скотина, каким-то образом сорвалась с привязи и теперь стояла в овраге по колено в грязи, жуя какую-то траву и глядя на Алену с таким видом, будто это она тут королева.
Алена в своем коротком сарафане была вся перепачкана землей, волосы растрепались, а на лице – смесь злости и отчаяния. Но даже так она была красива. Как всегда.
– Ален, что за цирк? – спросил, подходя ближе, и не смог сдержать улыбку. Она обернулась, и ее глаза вспыхнули – смесь облегчения и раздражения.
– Эта… эта коза сбежала! Я проснулась и услышала из окна, как кто-то блеет, – выпалила она, тыча пальцем в Шуру. – Вышла через задний двор, а здесь она. Эй, придурочная, как ты там оказалась?
Я посмотрел на Шуру, которая, кажется, была вполне довольна жизнью, и рассмеялся. После всего – после бандюков, после пьяных признаний, после тяжелого разговора с бабой Зиной – эта коза была как глоток свежего воздуха.
– Ладно, принцесса, держи оборону, – сказал, спускаясь в овраг. – Сейчас вытащу твою подругу.
– Она не подруга, она враг народа! – крикнула Алена, но я слышал, как она хихикнула.
Шура, конечно, не собиралась сдаваться. Когда я подошел ближе, она начала сопротивляться и попыталась боднуть меня рогами. Я увернулся, схватил ее за ошейник и потянул, но эта зараза уперлась копытами в грязь, как танк.
– Ну, Шура, давай, не позорься, – пробормотал, пытаясь вытащить ее. Грязь чавкала под ногами, я поскользнулся, чуть не рухнул, но удержался. Алена сверху захлопала в ладоши, как будто я был цирковым артистом.
– Майор, ты там как, справляешься? – крикнула она, в ее голосе было столько ехидства, что я не удержался и показал ей язык.– Может, группу спецназа вызвать?
– Следи за языком, принцесса, или я тебя туда же затащу! – рявкнул, но сам уже смеялся, как пацан. Шура, словно почувствовав, что над ней смеются, сделала рывок, и я все-таки плюхнулся задницей в грязь.
Алена зашлась от хохота, держась за живот, а я не мог остановиться – смеялся вместе с ней, сидя в грязи с козой, которая смотрела на меня с полным презрением.
– Ой, Ваня, ты теперь официально крестьянин! – выдавила Алена между приступами смеха. – Шура тебя ушатала!
– Щас я ее уем! – буркнул, поднимаясь и наконец вытаскивая козу из оврага. Шура, как ни странно, больше не сопротивлялась – то ли устала, то ли решила, что я недостоин ее рогов. Привязал ее к колышку, проверил узел дважды и повернулся к Алене, которая все еще хихикала, вытирая слезы.
– Ну, что, герой, – сказала она, подходя ближе, глаза блестели. – Спас козу, спас меня, что дальше? Мир спасешь?
Посмотрел на нее, и все, о чем говорил с бабой Зиной, все ее слова о том, что Алена – не моя судьба, вдруг отступили. Она стояла передо мной – дерзкая, и я знал, что не могу ее отпустить.
Не сейчас. Может, потом, когда отпуск кончится, когда я вернусь в свой мир, а она – в свой. Но не сейчас.
– Может, и спасу, – сказал, подходя ближе. – Но сначала тебя отмою, принцесса. Ты вся в грязи.
– Ты бы видел себя, какой ты чумазый.
Я лежала на старом деревянном пирсе, глядя на звезды, которые рассыпались по небу, как будто кто-то небрежно разбросал горсть алмазов. Рядом на расстеленном одеяле сидел Иван, его теплая ладонь касалась моей, пока он лениво перебирал травинку, сорванную у берега.
Последние дни его отпуска мы провели вместе, как в каком-то волшебном сне, который я боялась разрушить одним неловким словом. Мы прятались от бабы Зины, от ее всевидящего взгляда, от ее тихих вздохов, которые говорили больше, чем любые слова.
Мы жили в нашем маленьком мире, где не было ни Москвы, ни ее суеты, ни моих подруг с их бесконечными тусовками, ни даже телефона, который я не включала уже неделю. И, самое интересное, я была счастлива. По-настоящему.
Рыбачили на рассвете, сидя на этом же пирсе, Ваня смеялся, когда я визжала, вытаскивая трепыхающуюся рыбу, которая норовила выскользнуть из рук. Он учил меня держать удочку, терпеливо поправлял мои неуклюжие движения, а я злилась, но втайне ловила каждую его улыбку, каждый взгляд, от которого мое сердце сжималось.
Ходили в лес за ягодами и грибами – он знал каждую тропинку, каждый куст, будто родился в этой деревне. Я, конечно, путала съедобные грибы с поганками, а он подтрунивал, называя меня «городской принцессой», но голос мужчины был таким теплым, что я не могла обижаться.
Еще мы собирали землянику, и он кормил меня ягодами прямо с ладони, а я смеялась, когда сок стекал по подбородку, и он вытирал его пальцами, глядя на меня так, будто я была чудом.
Ох, от этого захватывало дух.
Плавали на лодке по реке, и я, как дура, боялась перевернуться, цеплялась за его руку, а он только ухмылялся и нарочно качал лодку, чтобы я снова взвизгнула. Но потом Ваня обнимал меня, притягивал к себе, и я чувствовала его тепло, его силу, его запах – смесь леса, реки и чего-то такого родного, что я не могла объяснить.
Доили Шуру, эту упрямую козу, которая, кажется, ненавидела меня больше, чем Ваню, но даже ее блеяние и попытки боднуть меня казались смешными, когда он был рядом.
Эти дни были лучшими в моей жизни. Я не скучала по Москве, по ее огням, по клубам, где все было громким, но таким бессмысленным. Здесь, в этой деревне, с Ваней я впервые почувствовала настоящую жизнь. Почувствовала себя не дочкой богатого папы, не тусовщицей, не девчонкой, которая должна соответствовать чьим-то ожиданиям.
Просто Аленой. Его… Аленой.
Мы занимались любовью – страстно, жадно, как будто каждый раз был последним. На сеновале, где пахло сухой травой и летом, в его домике, когда луна светила в окно, даже у реки, когда никто не мог нас увидеть.
Руки Ивана, его губы, его дыхание на моей коже – все это было как огонь, который сжигал меня и в то же время заставлял чувствовать себя счастливой. Но мы никогда не говорили о будущем. Я боялась поднимать эту тему, боялась, что одно слово разрушит все.
Я видела, как он смотрит на меня – с такой нежностью, с такой глубиной, что я верила: у него все серьезно. Он должен был сам сказать об этом, должен был дать мне знак, что я не просто летнее приключение.
Но Морозов молчал. И я молчала, потому что боялась услышать правду, которая могла бы разбить мое сердце.
Повернулась на бок, глядя на профиль мужчины в полумраке. Он был красив, даже когда хмурился, как сейчас, будто что-то тяготило его. Хотела спросить, о чем он думает, но вместо этого просто придвинулась ближе, положив голову ему на плечо.
Морозов обнял меня, притянул к себе, я закрыла глаза. Если бы можно было остановить время, я бы сделала это прямо сейчас.
– Ваня. Это… ведь правда? Это… не просто так?
Он замер, почувствовала, как его рука напряглась. Молчание длилось слишком долго, и мое сердце начало колотиться, как будто предчувствуя что-то плохое. Но потом он повернулся, в его взгляде была такая боль, такая нежность, что я чуть не расплакалась.
– Ален, – сказал он тихо, и его голос был хриплым, как будто слова давались ему с трудом, – ты… ты мое чудо. Но…
Он не договорил, и я не хотела слышать это «но».
Прижалась к нему, поцеловала, заглушая слова, потому что знала: если он скажет что-то еще, я не выдержу. Иван ответил на поцелуй, и в этот момент я чувствовала, что он мой. Полностью.
Но где-то в глубине души я знала, что время уходит. Что эти дни – последние.
Утро было ясным, солнце заливало деревню золотым светом, но я проснулась с тяжелым чувством. Ваня ушел на рассвете – сказал, что нужно проверить сети на реке.
Я сидела на крыльце с кружкой чая, когда услышала шум машины. Сердце сжалось. Я знала этот звук – черный внедорожник отца, который всегда появлялся как грозовая туча.
Он приехал. И это означало, что мой маленький мир вот-вот рухнет.
Отец вышел из машины – высокий, суровый, в своем безупречном костюме, который выглядел нелепо среди деревенских домиков. Мама вышла следом – в легком платье, с привычной улыбкой, глаза скрыты солнцезащитными очками.
Я встала, чувствуя, как ноги становятся ватными. Баба Зина вышла на крыльцо, но ничего не сказала – только посмотрела на меня с такой грустью, что я чуть не разревелась прямо там.
– Алена, – сказал отец, его голос был, как всегда, холодным и непреклонным, – собирайся. У нас дела. Пора возвращаться.
Замерла, глядя на него. Внутри все кричало: «Нет!» Я не хотела возвращаться. Не хотела в Москву, в этот мир, где все решено за меня, где я должна быть идеальной дочкой. Я хотела остаться здесь, с Ваней, с рекой, с Шурой, с этим чувством свободы, которое я впервые в жизни испытала.
– Не поеду. Мне здесь хорошо. Каникулы еще не закончились.
Взгляд отца был как лед. Он перевел глаза на Ивана, который как раз появился, возвращаясь с реки. Их взгляды встретились, воздух между ними стал тяжелым, как перед грозой. Отец не сказал ни слова, но я знала, что он все понял, он все знал. Он всегда все знал.
– Алена, – повторил голосом, не терпящим возражений, – я не спрашиваю. Собирайся. Сейчас.
– Нет! – почти крикнула, слезы уже жгли глаза. – Я не хочу! Почему ты всегда решаешь за меня? Почему я не могу остаться? Мне здесь хорошо, папа! Я… я счастлива!
Мама шагнула ко мне, положила руку на плечо, пытаясь успокоить.
– Аленушка, милая, не надо так, – сказала она мягко, но ее голос был пустым, как всегда, когда она пыталась быть посредником между мной и отцом. – Мы же договаривались, помнишь, что мы едем вместе отдыхать.
– Отдыхать? – перебила я, чувствуя, как слезы текут по щекам. – Я здесь уже отдыхаю! Вы вообще думаете, чего хочу я? Это вообще кого-то волнует?
Посмотрела на Морозова, ища поддержки, но он молчал. Лицо было каменным, но в глазах была такая боль, что мне стало еще хуже. Почему он молчит? Почему не скажет, что любит меня, что не отпустит, что мы найдем способ быть вместе? Я ждала, я верила, что он скажет это, что он сделает шаг, но он стоял как вкопанный и смотрел на меня, будто прощался.
– Ваня… – прошептала я, и мой голос сорвался. – Скажи что-нибудь. Пожалуйста.
Он сжал кулаки, но не сказал ни слова. Баба Зина покачала головой, ее глаза были полны сочувствия, но она тоже молчала.
И в этот момент я поняла: они все знали. Знали, что у нас нет шанса. Знали, что мой отец никогда не позволит. Знали, что я – всего лишь девчонка, которая влюбилась в человека, который не вписывается в их мир.
– Алена, – сказал отец, и его голос был как приговор, – хватит. Собирай вещи. Мы уезжаем через час.
Слезы текли по лицу, и я не могла их остановить. Посмотрела на Ваню, взглядом умоляя его сказать хоть что-то, сделать хоть что-то, но он только опустил голову. И это было хуже всего.
Его молчание резало меня, как нож. Повернулась, забежала в дом, захлопнув дверь, не в силах больше смотреть на него, на отца, на этот мир, который рушил все, что я любила.
В комнате я упала на кровать, зарываясь лицом в подушку, и рыдала так, как не рыдала никогда. Я ненавидела отца за его холодность, маму за ее слабость, бабу Зину за ее молчание, Ваню за то, что он не боролся за меня.
Но больше всего я ненавидела себя – за то, что поверила, что у нас могло быть будущее. За то, что позволила себе влюбиться так сильно, так безнадежно.
Через час я стояла у машины с сумкой в руках, чувствуя, как все внутри онемело. Морозов стоял у калитки, я заставила себя не смотреть на него, потому что знала: один взгляд – и я разревусь снова.
Отец уже сидел в машине, мама что-то говорила бабе Зине, но я не слушала. Я хотела только одного – чтобы этот кошмар закончился.
– Ален, – услышала я его голос, и мое сердце дрогнуло. Я обернулась, не в силах игнорировать его. Он подошел ближе, и я видела, как тяжело ему говорить. – Прости. Я… я не хотел, чтобы так.
– Тогда почему? – вырвалось у меня, и слезы снова хлынули. – Почему ты не сказал ничего? Почему не остановил меня?
Мужчина посмотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что я чуть не бросилась к нему. Но он только покачал головой.
– Потому что ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь мира, который я не могу тебе дать.
– Нет, все не так, ты просто предал меня, отказался, в этом все дело. Прощай, майор!
Села в машину, дверь захлопнулась, я отвернулась, не в силах смотреть на него.
Я знала, что никогда не забуду эти дни. И того, что Ваня отказался от меня, что даже не сделал попытки побороться за нас. Ну и к черту его!
И все, что у меня осталось, – это воспоминания о лете, которое изменило меня навсегда. И боль, которая, кажется, никогда не уйдет.
Я лежала на старом деревянном пирсе, глядя на звезды, которые рассыпались по небу, как будто кто-то небрежно разбросал горсть алмазов. Рядом на расстеленном одеяле сидел Иван, его теплая ладонь касалась моей, пока он лениво перебирал травинку, сорванную у берега.
Последние дни его отпуска мы провели вместе, как в каком-то волшебном сне, который я боялась разрушить одним неловким словом. Мы прятались от бабы Зины, от ее всевидящего взгляда, от ее тихих вздохов, которые говорили больше, чем любые слова.
Мы жили в нашем маленьком мире, где не было ни Москвы, ни ее суеты, ни моих подруг с их бесконечными тусовками, ни даже телефона, который я не включала уже неделю. И, самое интересное, я была счастлива. По-настоящему.
Рыбачили на рассвете, сидя на этом же пирсе, Ваня смеялся, когда я визжала, вытаскивая трепыхающуюся рыбу, которая норовила выскользнуть из рук. Он учил меня держать удочку, терпеливо поправлял мои неуклюжие движения, а я злилась, но втайне ловила каждую его улыбку, каждый взгляд, от которого мое сердце сжималось.
Ходили в лес за ягодами и грибами – он знал каждую тропинку, каждый куст, будто родился в этой деревне. Я, конечно, путала съедобные грибы с поганками, а он подтрунивал, называя меня «городской принцессой», но голос мужчины был таким теплым, что я не могла обижаться.
Еще мы собирали землянику, и он кормил меня ягодами прямо с ладони, а я смеялась, когда сок стекал по подбородку, и он вытирал его пальцами, глядя на меня так, будто я была чудом.
Ох, от этого захватывало дух.
Плавали на лодке по реке, и я, как дура, боялась перевернуться, цеплялась за его руку, а он только ухмылялся и нарочно качал лодку, чтобы я снова взвизгнула. Но потом Ваня обнимал меня, притягивал к себе, и я чувствовала его тепло, его силу, его запах – смесь леса, реки и чего-то такого родного, что я не могла объяснить.
Доили Шуру, эту упрямую козу, которая, кажется, ненавидела меня больше, чем Ваню, но даже ее блеяние и попытки боднуть меня казались смешными, когда он был рядом.
Эти дни были лучшими в моей жизни. Я не скучала по Москве, по ее огням, по клубам, где все было громким, но таким бессмысленным. Здесь, в этой деревне, с Ваней я впервые почувствовала настоящую жизнь. Почувствовала себя не дочкой богатого папы, не тусовщицей, не девчонкой, которая должна соответствовать чьим-то ожиданиям.
Просто Аленой. Его… Аленой.
Мы занимались любовью – страстно, жадно, как будто каждый раз был последним. На сеновале, где пахло сухой травой и летом, в его домике, когда луна светила в окно, даже у реки, когда никто не мог нас увидеть.
Руки Ивана, его губы, его дыхание на моей коже – все это было как огонь, который сжигал меня и в то же время заставлял чувствовать себя счастливой. Но мы никогда не говорили о будущем. Я боялась поднимать эту тему, боялась, что одно слово разрушит все.
Я видела, как он смотрит на меня – с такой нежностью, с такой глубиной, что я верила: у него все серьезно. Он должен был сам сказать об этом, должен был дать мне знак, что я не просто летнее приключение.
Но Морозов молчал. И я молчала, потому что боялась услышать правду, которая могла бы разбить мое сердце.
Повернулась на бок, глядя на профиль мужчины в полумраке. Он был красив, даже когда хмурился, как сейчас, будто что-то тяготило его. Хотела спросить, о чем он думает, но вместо этого просто придвинулась ближе, положив голову ему на плечо.
Морозов обнял меня, притянул к себе, я закрыла глаза. Если бы можно было остановить время, я бы сделала это прямо сейчас.
– Ваня. Это… ведь правда? Это… не просто так?
Он замер, почувствовала, как его рука напряглась. Молчание длилось слишком долго, и мое сердце начало колотиться, как будто предчувствуя что-то плохое. Но потом он повернулся, в его взгляде была такая боль, такая нежность, что я чуть не расплакалась.
– Ален, – сказал он тихо, и его голос был хриплым, как будто слова давались ему с трудом, – ты… ты мое чудо. Но…
Он не договорил, и я не хотела слышать это «но».
Прижалась к нему, поцеловала, заглушая слова, потому что знала: если он скажет что-то еще, я не выдержу. Иван ответил на поцелуй, и в этот момент я чувствовала, что он мой. Полностью.
Но где-то в глубине души я знала, что время уходит. Что эти дни – последние.
Утро было ясным, солнце заливало деревню золотым светом, но я проснулась с тяжелым чувством. Ваня ушел на рассвете – сказал, что нужно проверить сети на реке.
Я сидела на крыльце с кружкой чая, когда услышала шум машины. Сердце сжалось. Я знала этот звук – черный внедорожник отца, который всегда появлялся как грозовая туча.
Он приехал. И это означало, что мой маленький мир вот-вот рухнет.
Отец вышел из машины – высокий, суровый, в своем безупречном костюме, который выглядел нелепо среди деревенских домиков. Мама вышла следом – в легком платье, с привычной улыбкой, глаза скрыты солнцезащитными очками.
Я встала, чувствуя, как ноги становятся ватными. Баба Зина вышла на крыльцо, но ничего не сказала – только посмотрела на меня с такой грустью, что я чуть не разревелась прямо там.
– Алена, – сказал отец, его голос был, как всегда, холодным и непреклонным, – собирайся. У нас дела. Пора возвращаться.
Замерла, глядя на него. Внутри все кричало: «Нет!» Я не хотела возвращаться. Не хотела в Москву, в этот мир, где все решено за меня, где я должна быть идеальной дочкой. Я хотела остаться здесь, с Ваней, с рекой, с Шурой, с этим чувством свободы, которое я впервые в жизни испытала.
– Не поеду. Мне здесь хорошо. Каникулы еще не закончились.
Взгляд отца был как лед. Он перевел глаза на Ивана, который как раз появился, возвращаясь с реки. Их взгляды встретились, воздух между ними стал тяжелым, как перед грозой. Отец не сказал ни слова, но я знала, что он все понял, он все знал. Он всегда все знал.
– Алена, – повторил голосом, не терпящим возражений, – я не спрашиваю. Собирайся. Сейчас.
– Нет! – почти крикнула, слезы уже жгли глаза. – Я не хочу! Почему ты всегда решаешь за меня? Почему я не могу остаться? Мне здесь хорошо, папа! Я… я счастлива!
Мама шагнула ко мне, положила руку на плечо, пытаясь успокоить.
– Аленушка, милая, не надо так, – сказала она мягко, но ее голос был пустым, как всегда, когда она пыталась быть посредником между мной и отцом. – Мы же договаривались, помнишь, что мы едем вместе отдыхать.
– Отдыхать? – перебила я, чувствуя, как слезы текут по щекам. – Я здесь уже отдыхаю! Вы вообще думаете, чего хочу я? Это вообще кого-то волнует?
Посмотрела на Морозова, ища поддержки, но он молчал. Лицо было каменным, но в глазах была такая боль, что мне стало еще хуже. Почему он молчит? Почему не скажет, что любит меня, что не отпустит, что мы найдем способ быть вместе? Я ждала, я верила, что он скажет это, что он сделает шаг, но он стоял как вкопанный и смотрел на меня, будто прощался.
– Ваня… – прошептала я, и мой голос сорвался. – Скажи что-нибудь. Пожалуйста.
Он сжал кулаки, но не сказал ни слова. Баба Зина покачала головой, ее глаза были полны сочувствия, но она тоже молчала.
И в этот момент я поняла: они все знали. Знали, что у нас нет шанса. Знали, что мой отец никогда не позволит. Знали, что я – всего лишь девчонка, которая влюбилась в человека, который не вписывается в их мир.
– Алена, – сказал отец, и его голос был как приговор, – хватит. Собирай вещи. Мы уезжаем через час.
Слезы текли по лицу, и я не могла их остановить. Посмотрела на Ваню, взглядом умоляя его сказать хоть что-то, сделать хоть что-то, но он только опустил голову. И это было хуже всего.
Его молчание резало меня, как нож. Повернулась, забежала в дом, захлопнув дверь, не в силах больше смотреть на него, на отца, на этот мир, который рушил все, что я любила.
В комнате я упала на кровать, зарываясь лицом в подушку, и рыдала так, как не рыдала никогда. Я ненавидела отца за его холодность, маму за ее слабость, бабу Зину за ее молчание, Ваню за то, что он не боролся за меня.
Но больше всего я ненавидела себя – за то, что поверила, что у нас могло быть будущее. За то, что позволила себе влюбиться так сильно, так безнадежно.
Через час я стояла у машины с сумкой в руках, чувствуя, как все внутри онемело. Морозов стоял у калитки, я заставила себя не смотреть на него, потому что знала: один взгляд – и я разревусь снова.
Отец уже сидел в машине, мама что-то говорила бабе Зине, но я не слушала. Я хотела только одного – чтобы этот кошмар закончился.
– Ален, – услышала я его голос, и мое сердце дрогнуло. Я обернулась, не в силах игнорировать его. Он подошел ближе, и я видела, как тяжело ему говорить. – Прости. Я… я не хотел, чтобы так.
– Тогда почему? – вырвалось у меня, и слезы снова хлынули. – Почему ты не сказал ничего? Почему не остановил меня?
Мужчина посмотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что я чуть не бросилась к нему. Но он только покачал головой.
– Потому что ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь мира, который я не могу тебе дать.
– Нет, все не так, ты просто предал меня, отказался, в этом все дело. Прощай, майор!
Села в машину, дверь захлопнулась, я отвернулась, не в силах смотреть на него.
Я знала, что никогда не забуду эти дни. И того, что Ваня отказался от меня, что даже не сделал попытки побороться за нас. Ну и к черту его!
И все, что у меня осталось, – это воспоминания о лете, которое изменило меня навсегда. И боль, которая, кажется, никогда не уйдет.
Я лежала на старом деревянном пирсе, глядя на звезды, которые рассыпались по небу, как будто кто-то небрежно разбросал горсть алмазов. Рядом на расстеленном одеяле сидел Иван, его теплая ладонь касалась моей, пока он лениво перебирал травинку, сорванную у берега.
Последние дни его отпуска мы провели вместе, как в каком-то волшебном сне, который я боялась разрушить одним неловким словом. Мы прятались от бабы Зины, от ее всевидящего взгляда, от ее тихих вздохов, которые говорили больше, чем любые слова.
Мы жили в нашем маленьком мире, где не было ни Москвы, ни ее суеты, ни моих подруг с их бесконечными тусовками, ни даже телефона, который я не включала уже неделю. И, самое интересное, я была счастлива. По-настоящему.
Рыбачили на рассвете, сидя на этом же пирсе, Ваня смеялся, когда я визжала, вытаскивая трепыхающуюся рыбу, которая норовила выскользнуть из рук. Он учил меня держать удочку, терпеливо поправлял мои неуклюжие движения, а я злилась, но втайне ловила каждую его улыбку, каждый взгляд, от которого мое сердце сжималось.
Ходили в лес за ягодами и грибами – он знал каждую тропинку, каждый куст, будто родился в этой деревне. Я, конечно, путала съедобные грибы с поганками, а он подтрунивал, называя меня «городской принцессой», но голос мужчины был таким теплым, что я не могла обижаться.
Еще мы собирали землянику, и он кормил меня ягодами прямо с ладони, а я смеялась, когда сок стекал по подбородку, и он вытирал его пальцами, глядя на меня так, будто я была чудом.
Ох, от этого захватывало дух.
Плавали на лодке по реке, и я, как дура, боялась перевернуться, цеплялась за его руку, а он только ухмылялся и нарочно качал лодку, чтобы я снова взвизгнула. Но потом Ваня обнимал меня, притягивал к себе, и я чувствовала его тепло, его силу, его запах – смесь леса, реки и чего-то такого родного, что я не могла объяснить.
Доили Шуру, эту упрямую козу, которая, кажется, ненавидела меня больше, чем Ваню, но даже ее блеяние и попытки боднуть меня казались смешными, когда он был рядом.
Эти дни были лучшими в моей жизни. Я не скучала по Москве, по ее огням, по клубам, где все было громким, но таким бессмысленным. Здесь, в этой деревне, с Ваней я впервые почувствовала настоящую жизнь. Почувствовала себя не дочкой богатого папы, не тусовщицей, не девчонкой, которая должна соответствовать чьим-то ожиданиям.
Просто Аленой. Его… Аленой.
Мы занимались любовью – страстно, жадно, как будто каждый раз был последним. На сеновале, где пахло сухой травой и летом, в его домике, когда луна светила в окно, даже у реки, когда никто не мог нас увидеть.
Руки Ивана, его губы, его дыхание на моей коже – все это было как огонь, который сжигал меня и в то же время заставлял чувствовать себя счастливой. Но мы никогда не говорили о будущем. Я боялась поднимать эту тему, боялась, что одно слово разрушит все.
Я видела, как он смотрит на меня – с такой нежностью, с такой глубиной, что я верила: у него все серьезно. Он должен был сам сказать об этом, должен был дать мне знак, что я не просто летнее приключение.
Но Морозов молчал. И я молчала, потому что боялась услышать правду, которая могла бы разбить мое сердце.
Повернулась на бок, глядя на профиль мужчины в полумраке. Он был красив, даже когда хмурился, как сейчас, будто что-то тяготило его. Хотела спросить, о чем он думает, но вместо этого просто придвинулась ближе, положив голову ему на плечо.
Морозов обнял меня, притянул к себе, я закрыла глаза. Если бы можно было остановить время, я бы сделала это прямо сейчас.
– Ваня. Это… ведь правда? Это… не просто так?
Он замер, почувствовала, как его рука напряглась. Молчание длилось слишком долго, и мое сердце начало колотиться, как будто предчувствуя что-то плохое. Но потом он повернулся, в его взгляде была такая боль, такая нежность, что я чуть не расплакалась.
– Ален, – сказал он тихо, и его голос был хриплым, как будто слова давались ему с трудом, – ты… ты мое чудо. Но…
Он не договорил, и я не хотела слышать это «но».
Прижалась к нему, поцеловала, заглушая слова, потому что знала: если он скажет что-то еще, я не выдержу. Иван ответил на поцелуй, и в этот момент я чувствовала, что он мой. Полностью.
Но где-то в глубине души я знала, что время уходит. Что эти дни – последние.
Утро было ясным, солнце заливало деревню золотым светом, но я проснулась с тяжелым чувством. Ваня ушел на рассвете – сказал, что нужно проверить сети на реке.
Я сидела на крыльце с кружкой чая, когда услышала шум машины. Сердце сжалось. Я знала этот звук – черный внедорожник отца, который всегда появлялся как грозовая туча.
Он приехал. И это означало, что мой маленький мир вот-вот рухнет.
Отец вышел из машины – высокий, суровый, в своем безупречном костюме, который выглядел нелепо среди деревенских домиков. Мама вышла следом – в легком платье, с привычной улыбкой, глаза скрыты солнцезащитными очками.
Я встала, чувствуя, как ноги становятся ватными. Баба Зина вышла на крыльцо, но ничего не сказала – только посмотрела на меня с такой грустью, что я чуть не разревелась прямо там.
– Алена, – сказал отец, его голос был, как всегда, холодным и непреклонным, – собирайся. У нас дела. Пора возвращаться.
Замерла, глядя на него. Внутри все кричало: «Нет!» Я не хотела возвращаться. Не хотела в Москву, в этот мир, где все решено за меня, где я должна быть идеальной дочкой. Я хотела остаться здесь, с Ваней, с рекой, с Шурой, с этим чувством свободы, которое я впервые в жизни испытала.
– Не поеду. Мне здесь хорошо. Каникулы еще не закончились.
Взгляд отца был как лед. Он перевел глаза на Ивана, который как раз появился, возвращаясь с реки. Их взгляды встретились, воздух между ними стал тяжелым, как перед грозой. Отец не сказал ни слова, но я знала, что он все понял, он все знал. Он всегда все знал.
– Алена, – повторил голосом, не терпящим возражений, – я не спрашиваю. Собирайся. Сейчас.
– Нет! – почти крикнула, слезы уже жгли глаза. – Я не хочу! Почему ты всегда решаешь за меня? Почему я не могу остаться? Мне здесь хорошо, папа! Я… я счастлива!
Мама шагнула ко мне, положила руку на плечо, пытаясь успокоить.
– Аленушка, милая, не надо так, – сказала она мягко, но ее голос был пустым, как всегда, когда она пыталась быть посредником между мной и отцом. – Мы же договаривались, помнишь, что мы едем вместе отдыхать.
– Отдыхать? – перебила я, чувствуя, как слезы текут по щекам. – Я здесь уже отдыхаю! Вы вообще думаете, чего хочу я? Это вообще кого-то волнует?
Посмотрела на Морозова, ища поддержки, но он молчал. Лицо было каменным, но в глазах была такая боль, что мне стало еще хуже. Почему он молчит? Почему не скажет, что любит меня, что не отпустит, что мы найдем способ быть вместе? Я ждала, я верила, что он скажет это, что он сделает шаг, но он стоял как вкопанный и смотрел на меня, будто прощался.
– Ваня… – прошептала я, и мой голос сорвался. – Скажи что-нибудь. Пожалуйста.
Он сжал кулаки, но не сказал ни слова. Баба Зина покачала головой, ее глаза были полны сочувствия, но она тоже молчала.
И в этот момент я поняла: они все знали. Знали, что у нас нет шанса. Знали, что мой отец никогда не позволит. Знали, что я – всего лишь девчонка, которая влюбилась в человека, который не вписывается в их мир.
– Алена, – сказал отец, и его голос был как приговор, – хватит. Собирай вещи. Мы уезжаем через час.
Слезы текли по лицу, и я не могла их остановить. Посмотрела на Ваню, взглядом умоляя его сказать хоть что-то, сделать хоть что-то, но он только опустил голову. И это было хуже всего.
Его молчание резало меня, как нож. Повернулась, забежала в дом, захлопнув дверь, не в силах больше смотреть на него, на отца, на этот мир, который рушил все, что я любила.
В комнате я упала на кровать, зарываясь лицом в подушку, и рыдала так, как не рыдала никогда. Я ненавидела отца за его холодность, маму за ее слабость, бабу Зину за ее молчание, Ваню за то, что он не боролся за меня.
Но больше всего я ненавидела себя – за то, что поверила, что у нас могло быть будущее. За то, что позволила себе влюбиться так сильно, так безнадежно.
Через час я стояла у машины с сумкой в руках, чувствуя, как все внутри онемело. Морозов стоял у калитки, я заставила себя не смотреть на него, потому что знала: один взгляд – и я разревусь снова.
Отец уже сидел в машине, мама что-то говорила бабе Зине, но я не слушала. Я хотела только одного – чтобы этот кошмар закончился.
– Ален, – услышала я его голос, и мое сердце дрогнуло. Я обернулась, не в силах игнорировать его. Он подошел ближе, и я видела, как тяжело ему говорить. – Прости. Я… я не хотел, чтобы так.
– Тогда почему? – вырвалось у меня, и слезы снова хлынули. – Почему ты не сказал ничего? Почему не остановил меня?
Мужчина посмотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что я чуть не бросилась к нему. Но он только покачал головой.
– Потому что ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь мира, который я не могу тебе дать.
– Нет, все не так, ты просто предал меня, отказался, в этом все дело. Прощай, майор!
Села в машину, дверь захлопнулась, я отвернулась, не в силах смотреть на него.
Я знала, что никогда не забуду эти дни. И того, что Ваня отказался от меня, что даже не сделал попытки побороться за нас. Ну и к черту его!
И все, что у меня осталось, – это воспоминания о лете, которое изменило меня навсегда. И боль, которая, кажется, никогда не уйдет.
Месяц.
Прошел ровно месяц с того дня, как я вернулся из деревни, где все перевернулось с ног на голову. Где я, привыкший держать все под контролем, потерял этот самый контроль из-за девчонки.
Алена. Моя принцесса. Она въелась, как порох, в кожу, и я не мог ее вытравить, как ни старался. Ночи напролет она снилась мне – ее смех, ее дерзкие глаза, ее губы, которые шептали мое имя.
Я просыпался в холодном поту, сжимая кулаки, злясь на себя за слабость. Я должен был забыть ее. Должен был вырвать ее из сердца, но она была там, в каждой клеточке, в каждом вдохе.
Даже стал делать то, что обещал себе не делать. Тайком заходил в ее социальные сети, как какой-то пацан, влюбленный по уши. И каждый раз это было как удар под дых. Она была за границей – Италия, побережье, яхты, закаты.
Яркие фото в купальнике, где она смеялась, блестя глазами, как тогда, у реки. Но на некоторых снимках был кто-то еще. Мужская рука на ее талии, чье-то плечо, чья-то тень. Лица не было видно, но этого хватало, чтобы внутри все кипело.
Ревность жгла, как раскаленное железо, и я ненавидел себя за это. Она не моя. Никогда не была. Баба Зина была права – Алена из другого мира, и я в него не вписываюсь. Но как же больно было видеть ее с кем-то другим!
Сегодня был не день для сантиментов. Мы с ребятами грузились в «Газель» перед выездом на задание. По оперативной информации в одном из домов на окраине города работал нелегальный игорный клуб.
Ничего нового – карты, рулетка, куча налички и пара-тройка отморозков с пушками, которые думают, что могут тягаться с нами. Обычная работа. Но внутри я был на взводе, как граната без чеки. Злость на себя, на Алену, на весь этот чертов мир бурлила, и я знал, что сегодня кто-то поплатится за мое паршивое настроение.
– Мороз, ты чего как туча? – хмыкнул Леха, наш снайпер, хлопая меня по плечу, пока мы проверяли снаряжение. – Опять свою принцессу вспомнил? Брось, брат, она, небось, уже на яхте с каким-нибудь мажором тусит.
Сжал челюсти, стараясь не врезать ему. Леха был хорошим парнем, но его язык иногда работал быстрее мозгов. Как он догадался? Остальные ребята – Санька, Димон и новенький, которого все звали Малой, – заржали, будто он выдал шутку года.
– Да ладно, Лех, – подхватил Димон, засовывая запасной магазин в разгрузку. – Наш майор теперь звезда у новой докторши. Как ее там? Катя? Она на медосмотре чуть не съела его глазами. Верно, Малой?
Малой, пацан лет двадцати пяти, покраснел, как помидор, и пробормотал что-то невнятное. Я закатил глаза, затягивая ремень на бронежилете.
– Заткнитесь, клоуны, – буркнул, но без особой злости. Они были правы – докторша, Екатерина Сергеевна, во время последнего медосмотра смотрела на меня так, будто я был не пациентом, а экспонатом в музее. Симпатичная, умная, с теплой улыбкой, но… не Алена.
Никто не был Аленой.
– О, майор заговорил! – Леха хлопнул в ладоши. – Слушай, Мороз, может, ну ее, эту твою московскую цацу? Возьми да закрути с Катей. Она, говорят, еще и готовит, как богиня.
– Леха, еще слово, и ты будешь ползти до базы с моим ботинком в заднице, – отрезал, но уголки губ все же дрогнули. Ребята были моим спасением – их подколы, их смех, их дурацкие разговоры не давали мне окончательно утонуть в мыслях об Алене. Но сегодня я был не в настроении для шуток. Сегодня мне нужен был бой.
Мы подъехали к точке – двухэтажный дом на отшибе, с виду заброшенный, но свет в окнах и пара джипов у забора выдавали, что внутри кипит жизнь. По данным там было человек десять, включая охрану. Возможно, с оружием. Ничего, с чем мы бы не справились.
– Санька, ты на крыше, – скомандовал я, проверяя связь. – Леха, Димон – со мной, заходим через главный вход. Малой, страхуешь сзади. Если что-то пойдет не так, не геройствуй, понял?
– Так точно, товарищ майор, – кивнул Малой, хотя я видел, как у него дрожат руки. Первый выезд всегда такой – адреналин бьет в голову, а коленки все равно подгибаются.
Мы направились к дому, двигаясь быстро и бесшумно. Я чувствовал, как злость внутри превращается в холодную, острую сосредоточенность. Это было то, что я умел лучше всего – отключать эмоции, становиться машиной.
Но где-то на краю сознания все еще мелькали глаза Алены, ее улыбка, и это бесило меня еще больше. Я не должен думать о ней. Не сейчас.
Леха выбил дверь одним ударом ноги, и мы ворвались внутрь. Шум, крики, звон стекла – все смешалось в долю секунды. В комнате было человек семь: крупье за столом, пара игроков, трое охранников.
Один из них, здоровый детина с татуировкой на шее, потянулся за пушкой, но я был быстрее. Два шага, захват, и его лицо уже впечаталось в стол, а пистолет отлетел в угол.
Я не кричал, не угрожал – просто делал свою работу. Но внутри все кипело. Я видел ее – Алену на той яхте с кем-то другим, и эта картинка подливала масла в огонь.
– Лежать, руки за голову! – рявкнул Димон, прижимая одного из игроков к полу. Леха уже обезвредил второго охранника, а Санька через гарнитуру доложил, что на крыше чисто. Малой держал тыл, и я слышал его тяжелое дыхание в наушнике – пацан старался не облажаться.
– Мороз, справа! – крикнул Леха, и я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как третий охранник, мелкий, но шустрый, выхватил нож и бросился на меня. Увернулся, перехватил его запястье, вывернул, и через секунду он уже лежал на полу, скуля от боли. Прижал его коленом, защелкнув наручники, и почувствовал, как злость выплескивается через края. Не на него – на себя. За то, что позволил Алене так глубоко влезть мне в душу.
За то, что даже не попытался бороться за нее и отступил, как последний трус. За то, что до сих пор смотрю на ее фото, как какой-то идиот.
– Чисто, – доложил Леха, когда мы связали всех и начали обыск.
В подвале нашли еще двоих – они пытались спрятаться за ящиками с наличкой. Димон с Малым вытащили их, а я стоял, глядя на разбросанные карты, фишки, пачки денег. Все это казалось таким мелким, таким бессмысленным.
– Мороз, ты чего застыл? – Димон хлопнул меня по спине. – Все, работа сделана. Пора на базу, пивка тяпнем.
Кивнул, но внутри все еще бурлило. Мы загрузили задержанных в машину, передали их ментам, которые уже подъехали, и вернулись в «Газель». Ребята гудели, обсуждая, как я одним движением уложил того здоровяка, но я молчал. Не хотелось говорить. Хотелось просто выключить голову.
– Слушай, майор, – Леха снова начал свои подколы, когда мы ехали обратно. – Серьезно, что там с докторшей? Она ж прям светилась, когда тебе давление мерила. Может, дашь ей шанс? А то ходишь, как будто тебе в душу плюнули.
– Леха, – я посмотрел на него, и он заткнулся, увидев мой взгляд, – не трынди.
Он поднял руки, сдаваясь, но ухмылка не сходила с его лица. Я отвернулся к окну, глядя на мелькающие фонари. Екатерина Сергеевна. Катя. Она была хорошей. Слишком хорошей для такого, как я.
Спокойная, умная, с теплыми руками и улыбкой, от которой, наверное, любой бы растаял. Но я не мог. Не хотел. Потому что в моей голове все еще была Алена. Ее смех, дерзость, запах. И ее фото с каким-то ублюдком, который обнимает ее на яхте. Сжал кулаки, чувствуя боль в суставах.
Когда мы вернулись на базу, пошел в спортзал. Мне нужно было выместить эту злость и боль, которая не отпускала. Бил грушу, пока руки не начали гореть, пока пот не залил глаза.
Но лицо Алены не исчезало. Она была в каждом ударе, в каждом вдохе. Я ненавидел себя за это. За то, что не сказал ей тогда, в деревне, что люблю. За то, что отпустил, думая, что так будет лучше. За то, что до сих пор не могу выкинуть ее из головы.
В раздевалке я достал телефон и, как дурак, снова открыл ее страницу. Новое фото – она на пляже в красном купальнике, смеется, а за ней – море, голубое, как ее глаза. И чья-то рука на ее плече.
Стиснул зубы, чувствуя, как внутри все сжимается. Она счастлива. Без меня. И я должен был радоваться за нее, должен был отпустить, но вместо этого я хотел разбить телефон, чтобы не видеть ее с кем-то другим.
– Майор, ты идешь на ужин? – Димон заглянул в раздевалку, но, увидев мое лицо, замялся. – Ладно, мы там… если что.
Кивнул, не глядя на него. Когда он ушел, я сел на скамью, уткнувшись лбом в ладони. Я знал, что должен двигаться дальше. Знал, что Алена – не моя судьба.
Но как это сделать, когда она – единственное, что заставило меня чувствовать себя живым? Как забыть ее, когда каждый день я вижу ее во снах, в каждом отражении, в каждом проклятом фото, которое она выкладывает, как будто специально дразня меня?
Встал, вытер пот с лица и пошел в душ. Холодная вода била по плечам, но не могла смыть эту боль. Я был солдатом, я умел держать удар.
Но этот удар был слишком сильным. И я не знал, как с ним справиться.
Месяц.
Прошел ровно месяц с того дня, как я вернулся из деревни, где все перевернулось с ног на голову. Где я, привыкший держать все под контролем, потерял этот самый контроль из-за девчонки.
Алена. Моя принцесса. Она въелась, как порох, в кожу, и я не мог ее вытравить, как ни старался. Ночи напролет она снилась мне – ее смех, ее дерзкие глаза, ее губы, которые шептали мое имя.
Я просыпался в холодном поту, сжимая кулаки, злясь на себя за слабость. Я должен был забыть ее. Должен был вырвать ее из сердца, но она была там, в каждой клеточке, в каждом вдохе.
Даже стал делать то, что обещал себе не делать. Тайком заходил в ее социальные сети, как какой-то пацан, влюбленный по уши. И каждый раз это было как удар под дых. Она была за границей – Италия, побережье, яхты, закаты.
Яркие фото в купальнике, где она смеялась, блестя глазами, как тогда, у реки. Но на некоторых снимках был кто-то еще. Мужская рука на ее талии, чье-то плечо, чья-то тень. Лица не было видно, но этого хватало, чтобы внутри все кипело.
Ревность жгла, как раскаленное железо, и я ненавидел себя за это. Она не моя. Никогда не была. Баба Зина была права – Алена из другого мира, и я в него не вписываюсь. Но как же больно было видеть ее с кем-то другим!
Сегодня был не день для сантиментов. Мы с ребятами грузились в «Газель» перед выездом на задание. По оперативной информации в одном из домов на окраине города работал нелегальный игорный клуб.
Ничего нового – карты, рулетка, куча налички и пара-тройка отморозков с пушками, которые думают, что могут тягаться с нами. Обычная работа. Но внутри я был на взводе, как граната без чеки. Злость на себя, на Алену, на весь этот чертов мир бурлила, и я знал, что сегодня кто-то поплатится за мое паршивое настроение.
– Мороз, ты чего как туча? – хмыкнул Леха, наш снайпер, хлопая меня по плечу, пока мы проверяли снаряжение. – Опять свою принцессу вспомнил? Брось, брат, она, небось, уже на яхте с каким-нибудь мажором тусит.
Сжал челюсти, стараясь не врезать ему. Леха был хорошим парнем, но его язык иногда работал быстрее мозгов. Как он догадался? Остальные ребята – Санька, Димон и новенький, которого все звали Малой, – заржали, будто он выдал шутку года.
– Да ладно, Лех, – подхватил Димон, засовывая запасной магазин в разгрузку. – Наш майор теперь звезда у новой докторши. Как ее там? Катя? Она на медосмотре чуть не съела его глазами. Верно, Малой?
Малой, пацан лет двадцати пяти, покраснел, как помидор, и пробормотал что-то невнятное. Я закатил глаза, затягивая ремень на бронежилете.
– Заткнитесь, клоуны, – буркнул, но без особой злости. Они были правы – докторша, Екатерина Сергеевна, во время последнего медосмотра смотрела на меня так, будто я был не пациентом, а экспонатом в музее. Симпатичная, умная, с теплой улыбкой, но… не Алена.
Никто не был Аленой.
– О, майор заговорил! – Леха хлопнул в ладоши. – Слушай, Мороз, может, ну ее, эту твою московскую цацу? Возьми да закрути с Катей. Она, говорят, еще и готовит, как богиня.
– Леха, еще слово, и ты будешь ползти до базы с моим ботинком в заднице, – отрезал, но уголки губ все же дрогнули. Ребята были моим спасением – их подколы, их смех, их дурацкие разговоры не давали мне окончательно утонуть в мыслях об Алене. Но сегодня я был не в настроении для шуток. Сегодня мне нужен был бой.
Мы подъехали к точке – двухэтажный дом на отшибе, с виду заброшенный, но свет в окнах и пара джипов у забора выдавали, что внутри кипит жизнь. По данным там было человек десять, включая охрану. Возможно, с оружием. Ничего, с чем мы бы не справились.
– Санька, ты на крыше, – скомандовал я, проверяя связь. – Леха, Димон – со мной, заходим через главный вход. Малой, страхуешь сзади. Если что-то пойдет не так, не геройствуй, понял?
– Так точно, товарищ майор, – кивнул Малой, хотя я видел, как у него дрожат руки. Первый выезд всегда такой – адреналин бьет в голову, а коленки все равно подгибаются.
Мы направились к дому, двигаясь быстро и бесшумно. Я чувствовал, как злость внутри превращается в холодную, острую сосредоточенность. Это было то, что я умел лучше всего – отключать эмоции, становиться машиной.
Но где-то на краю сознания все еще мелькали глаза Алены, ее улыбка, и это бесило меня еще больше. Я не должен думать о ней. Не сейчас.
Леха выбил дверь одним ударом ноги, и мы ворвались внутрь. Шум, крики, звон стекла – все смешалось в долю секунды. В комнате было человек семь: крупье за столом, пара игроков, трое охранников.
Один из них, здоровый детина с татуировкой на шее, потянулся за пушкой, но я был быстрее. Два шага, захват, и его лицо уже впечаталось в стол, а пистолет отлетел в угол.
Я не кричал, не угрожал – просто делал свою работу. Но внутри все кипело. Я видел ее – Алену на той яхте с кем-то другим, и эта картинка подливала масла в огонь.
– Лежать, руки за голову! – рявкнул Димон, прижимая одного из игроков к полу. Леха уже обезвредил второго охранника, а Санька через гарнитуру доложил, что на крыше чисто. Малой держал тыл, и я слышал его тяжелое дыхание в наушнике – пацан старался не облажаться.
– Мороз, справа! – крикнул Леха, и я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как третий охранник, мелкий, но шустрый, выхватил нож и бросился на меня. Увернулся, перехватил его запястье, вывернул, и через секунду он уже лежал на полу, скуля от боли. Прижал его коленом, защелкнув наручники, и почувствовал, как злость выплескивается через края. Не на него – на себя. За то, что позволил Алене так глубоко влезть мне в душу.
За то, что даже не попытался бороться за нее и отступил, как последний трус. За то, что до сих пор смотрю на ее фото, как какой-то идиот.
– Чисто, – доложил Леха, когда мы связали всех и начали обыск.
В подвале нашли еще двоих – они пытались спрятаться за ящиками с наличкой. Димон с Малым вытащили их, а я стоял, глядя на разбросанные карты, фишки, пачки денег. Все это казалось таким мелким, таким бессмысленным.
– Мороз, ты чего застыл? – Димон хлопнул меня по спине. – Все, работа сделана. Пора на базу, пивка тяпнем.
Кивнул, но внутри все еще бурлило. Мы загрузили задержанных в машину, передали их ментам, которые уже подъехали, и вернулись в «Газель». Ребята гудели, обсуждая, как я одним движением уложил того здоровяка, но я молчал. Не хотелось говорить. Хотелось просто выключить голову.
– Слушай, майор, – Леха снова начал свои подколы, когда мы ехали обратно. – Серьезно, что там с докторшей? Она ж прям светилась, когда тебе давление мерила. Может, дашь ей шанс? А то ходишь, как будто тебе в душу плюнули.
– Леха, – я посмотрел на него, и он заткнулся, увидев мой взгляд, – не трынди.
Он поднял руки, сдаваясь, но ухмылка не сходила с его лица. Я отвернулся к окну, глядя на мелькающие фонари. Екатерина Сергеевна. Катя. Она была хорошей. Слишком хорошей для такого, как я.
Спокойная, умная, с теплыми руками и улыбкой, от которой, наверное, любой бы растаял. Но я не мог. Не хотел. Потому что в моей голове все еще была Алена. Ее смех, дерзость, запах. И ее фото с каким-то ублюдком, который обнимает ее на яхте. Сжал кулаки, чувствуя боль в суставах.
Когда мы вернулись на базу, пошел в спортзал. Мне нужно было выместить эту злость и боль, которая не отпускала. Бил грушу, пока руки не начали гореть, пока пот не залил глаза.
Но лицо Алены не исчезало. Она была в каждом ударе, в каждом вдохе. Я ненавидел себя за это. За то, что не сказал ей тогда, в деревне, что люблю. За то, что отпустил, думая, что так будет лучше. За то, что до сих пор не могу выкинуть ее из головы.
В раздевалке я достал телефон и, как дурак, снова открыл ее страницу. Новое фото – она на пляже в красном купальнике, смеется, а за ней – море, голубое, как ее глаза. И чья-то рука на ее плече.
Стиснул зубы, чувствуя, как внутри все сжимается. Она счастлива. Без меня. И я должен был радоваться за нее, должен был отпустить, но вместо этого я хотел разбить телефон, чтобы не видеть ее с кем-то другим.
– Майор, ты идешь на ужин? – Димон заглянул в раздевалку, но, увидев мое лицо, замялся. – Ладно, мы там… если что.
Кивнул, не глядя на него. Когда он ушел, я сел на скамью, уткнувшись лбом в ладони. Я знал, что должен двигаться дальше. Знал, что Алена – не моя судьба.
Но как это сделать, когда она – единственное, что заставило меня чувствовать себя живым? Как забыть ее, когда каждый день я вижу ее во снах, в каждом отражении, в каждом проклятом фото, которое она выкладывает, как будто специально дразня меня?
Встал, вытер пот с лица и пошел в душ. Холодная вода била по плечам, но не могла смыть эту боль. Я был солдатом, я умел держать удар.
Но этот удар был слишком сильным. И я не знал, как с ним справиться.
Месяц.
Прошел ровно месяц с того дня, как я вернулся из деревни, где все перевернулось с ног на голову. Где я, привыкший держать все под контролем, потерял этот самый контроль из-за девчонки.
Алена. Моя принцесса. Она въелась, как порох, в кожу, и я не мог ее вытравить, как ни старался. Ночи напролет она снилась мне – ее смех, ее дерзкие глаза, ее губы, которые шептали мое имя.
Я просыпался в холодном поту, сжимая кулаки, злясь на себя за слабость. Я должен был забыть ее. Должен был вырвать ее из сердца, но она была там, в каждой клеточке, в каждом вдохе.
Даже стал делать то, что обещал себе не делать. Тайком заходил в ее социальные сети, как какой-то пацан, влюбленный по уши. И каждый раз это было как удар под дых. Она была за границей – Италия, побережье, яхты, закаты.
Яркие фото в купальнике, где она смеялась, блестя глазами, как тогда, у реки. Но на некоторых снимках был кто-то еще. Мужская рука на ее талии, чье-то плечо, чья-то тень. Лица не было видно, но этого хватало, чтобы внутри все кипело.
Ревность жгла, как раскаленное железо, и я ненавидел себя за это. Она не моя. Никогда не была. Баба Зина была права – Алена из другого мира, и я в него не вписываюсь. Но как же больно было видеть ее с кем-то другим!
Сегодня был не день для сантиментов. Мы с ребятами грузились в «Газель» перед выездом на задание. По оперативной информации в одном из домов на окраине города работал нелегальный игорный клуб.
Ничего нового – карты, рулетка, куча налички и пара-тройка отморозков с пушками, которые думают, что могут тягаться с нами. Обычная работа. Но внутри я был на взводе, как граната без чеки. Злость на себя, на Алену, на весь этот чертов мир бурлила, и я знал, что сегодня кто-то поплатится за мое паршивое настроение.
– Мороз, ты чего как туча? – хмыкнул Леха, наш снайпер, хлопая меня по плечу, пока мы проверяли снаряжение. – Опять свою принцессу вспомнил? Брось, брат, она, небось, уже на яхте с каким-нибудь мажором тусит.
Сжал челюсти, стараясь не врезать ему. Леха был хорошим парнем, но его язык иногда работал быстрее мозгов. Как он догадался? Остальные ребята – Санька, Димон и новенький, которого все звали Малой, – заржали, будто он выдал шутку года.
– Да ладно, Лех, – подхватил Димон, засовывая запасной магазин в разгрузку. – Наш майор теперь звезда у новой докторши. Как ее там? Катя? Она на медосмотре чуть не съела его глазами. Верно, Малой?
Малой, пацан лет двадцати пяти, покраснел, как помидор, и пробормотал что-то невнятное. Я закатил глаза, затягивая ремень на бронежилете.
– Заткнитесь, клоуны, – буркнул, но без особой злости. Они были правы – докторша, Екатерина Сергеевна, во время последнего медосмотра смотрела на меня так, будто я был не пациентом, а экспонатом в музее. Симпатичная, умная, с теплой улыбкой, но… не Алена.
Никто не был Аленой.
– О, майор заговорил! – Леха хлопнул в ладоши. – Слушай, Мороз, может, ну ее, эту твою московскую цацу? Возьми да закрути с Катей. Она, говорят, еще и готовит, как богиня.
– Леха, еще слово, и ты будешь ползти до базы с моим ботинком в заднице, – отрезал, но уголки губ все же дрогнули. Ребята были моим спасением – их подколы, их смех, их дурацкие разговоры не давали мне окончательно утонуть в мыслях об Алене. Но сегодня я был не в настроении для шуток. Сегодня мне нужен был бой.
Мы подъехали к точке – двухэтажный дом на отшибе, с виду заброшенный, но свет в окнах и пара джипов у забора выдавали, что внутри кипит жизнь. По данным там было человек десять, включая охрану. Возможно, с оружием. Ничего, с чем мы бы не справились.
– Санька, ты на крыше, – скомандовал я, проверяя связь. – Леха, Димон – со мной, заходим через главный вход. Малой, страхуешь сзади. Если что-то пойдет не так, не геройствуй, понял?
– Так точно, товарищ майор, – кивнул Малой, хотя я видел, как у него дрожат руки. Первый выезд всегда такой – адреналин бьет в голову, а коленки все равно подгибаются.
Мы направились к дому, двигаясь быстро и бесшумно. Я чувствовал, как злость внутри превращается в холодную, острую сосредоточенность. Это было то, что я умел лучше всего – отключать эмоции, становиться машиной.
Но где-то на краю сознания все еще мелькали глаза Алены, ее улыбка, и это бесило меня еще больше. Я не должен думать о ней. Не сейчас.
Леха выбил дверь одним ударом ноги, и мы ворвались внутрь. Шум, крики, звон стекла – все смешалось в долю секунды. В комнате было человек семь: крупье за столом, пара игроков, трое охранников.
Один из них, здоровый детина с татуировкой на шее, потянулся за пушкой, но я был быстрее. Два шага, захват, и его лицо уже впечаталось в стол, а пистолет отлетел в угол.
Я не кричал, не угрожал – просто делал свою работу. Но внутри все кипело. Я видел ее – Алену на той яхте с кем-то другим, и эта картинка подливала масла в огонь.
– Лежать, руки за голову! – рявкнул Димон, прижимая одного из игроков к полу. Леха уже обезвредил второго охранника, а Санька через гарнитуру доложил, что на крыше чисто. Малой держал тыл, и я слышал его тяжелое дыхание в наушнике – пацан старался не облажаться.
– Мороз, справа! – крикнул Леха, и я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как третий охранник, мелкий, но шустрый, выхватил нож и бросился на меня. Увернулся, перехватил его запястье, вывернул, и через секунду он уже лежал на полу, скуля от боли. Прижал его коленом, защелкнув наручники, и почувствовал, как злость выплескивается через края. Не на него – на себя. За то, что позволил Алене так глубоко влезть мне в душу.
За то, что даже не попытался бороться за нее и отступил, как последний трус. За то, что до сих пор смотрю на ее фото, как какой-то идиот.
– Чисто, – доложил Леха, когда мы связали всех и начали обыск.
В подвале нашли еще двоих – они пытались спрятаться за ящиками с наличкой. Димон с Малым вытащили их, а я стоял, глядя на разбросанные карты, фишки, пачки денег. Все это казалось таким мелким, таким бессмысленным.
– Мороз, ты чего застыл? – Димон хлопнул меня по спине. – Все, работа сделана. Пора на базу, пивка тяпнем.
Кивнул, но внутри все еще бурлило. Мы загрузили задержанных в машину, передали их ментам, которые уже подъехали, и вернулись в «Газель». Ребята гудели, обсуждая, как я одним движением уложил того здоровяка, но я молчал. Не хотелось говорить. Хотелось просто выключить голову.
– Слушай, майор, – Леха снова начал свои подколы, когда мы ехали обратно. – Серьезно, что там с докторшей? Она ж прям светилась, когда тебе давление мерила. Может, дашь ей шанс? А то ходишь, как будто тебе в душу плюнули.
– Леха, – я посмотрел на него, и он заткнулся, увидев мой взгляд, – не трынди.
Он поднял руки, сдаваясь, но ухмылка не сходила с его лица. Я отвернулся к окну, глядя на мелькающие фонари. Екатерина Сергеевна. Катя. Она была хорошей. Слишком хорошей для такого, как я.
Спокойная, умная, с теплыми руками и улыбкой, от которой, наверное, любой бы растаял. Но я не мог. Не хотел. Потому что в моей голове все еще была Алена. Ее смех, дерзость, запах. И ее фото с каким-то ублюдком, который обнимает ее на яхте. Сжал кулаки, чувствуя боль в суставах.
Когда мы вернулись на базу, пошел в спортзал. Мне нужно было выместить эту злость и боль, которая не отпускала. Бил грушу, пока руки не начали гореть, пока пот не залил глаза.
Но лицо Алены не исчезало. Она была в каждом ударе, в каждом вдохе. Я ненавидел себя за это. За то, что не сказал ей тогда, в деревне, что люблю. За то, что отпустил, думая, что так будет лучше. За то, что до сих пор не могу выкинуть ее из головы.
В раздевалке я достал телефон и, как дурак, снова открыл ее страницу. Новое фото – она на пляже в красном купальнике, смеется, а за ней – море, голубое, как ее глаза. И чья-то рука на ее плече.
Стиснул зубы, чувствуя, как внутри все сжимается. Она счастлива. Без меня. И я должен был радоваться за нее, должен был отпустить, но вместо этого я хотел разбить телефон, чтобы не видеть ее с кем-то другим.
– Майор, ты идешь на ужин? – Димон заглянул в раздевалку, но, увидев мое лицо, замялся. – Ладно, мы там… если что.
Кивнул, не глядя на него. Когда он ушел, я сел на скамью, уткнувшись лбом в ладони. Я знал, что должен двигаться дальше. Знал, что Алена – не моя судьба.
Но как это сделать, когда она – единственное, что заставило меня чувствовать себя живым? Как забыть ее, когда каждый день я вижу ее во снах, в каждом отражении, в каждом проклятом фото, которое она выкладывает, как будто специально дразня меня?
Встал, вытер пот с лица и пошел в душ. Холодная вода била по плечам, но не могла смыть эту боль. Я был солдатом, я умел держать удар.
Но этот удар был слишком сильным. И я не знал, как с ним справиться.
Солнце заливало побережье золотым светом, отражаясь от лазурной воды, как от зеркала. Я стояла на палубе яхты, вцепившись в перила, пока ветер трепал мои волосы, распущенные, как любил Рафаэль.
Белое платье развевалось, обнажая ноги, и я знала, что выгляжу именно так, как от меня ждут – яркая, красивая, избалованная принцесса, готовая к очередной фотосессии для соцсетей. Улыбалась, когда Рафаэль делал снимки, смеялась, когда он шутил, но внутри все было мертвым.
Как будто кто-то выключил свет, оставив только пустую оболочку той Алены, которая когда-то жила ради тусовок, коктейлей и внимания. Теперь это была просто роль. Маска, которую я надевала каждый день, чтобы никто не заметил, как мне больно.
Италия была прекрасна, как открытка. Скалы, поросшие зеленью, спускались к морю, дома с терракотовыми крышами громоздились друг на друга, будто соревнуясь, кто ближе к небу.
Палаццо, где мы остановились, принадлежало другу отца – огромный особняк с мраморными полами, фресками на стенах и видом на залив, от которого захватывало дух. Днем я гуляла по узким улочкам, пробовала лимончелло, каталась с Рафаэлем на его байке по серпантину, чувствуя, как адреналин заглушает боль, хоть и ненадолго.
Вечерами мы ужинали на террасе, где свечи отражались в бокалах с вином, а родители, мои и Рафаэля, обсуждали что-то свое, оставляя нас наедине. Они не мешали. Они были довольны.
Отец уже все решил – помолвка с Рафаэлем была делом времени. Его друг, отец Рафаэля, был богат, влиятелен, и наш союз был идеальной сделкой.
А я? Меня никто не спрашивал.
Рафаэль был не таким уж плохим. Двадцать пять лет, высокий, с темными кудрями и улыбкой, от которой любая девчонка в Москве растаяла бы, Каролина бы точно сошла с ума.
У него было блестящее будущее – бизнес, связи, все расписано на годы вперед. Он был избалованным, но не противным. Шутил, угощал меня коктейлями, рассказывал истории о своих путешествиях.
Может, раньше я бы запала на него – на его легкость, на его уверенность, на то, как он смотрел на меня, будто я была центром его мира. Но не сейчас.
Сейчас я смотрела на парня и видела только тень того, кого хотела видеть. Вани. Моего майора. Его грубые руки, его хриплый голос, его взгляд, от которого я чувствовала себя живой.
Рафаэль был хорош, но он не был им. Какая-то сущая малость, но как она, по сути, была огромна!
– Алена, смотри, какой закат! – Рафаэль обнял меня сзади, прижимаясь подбородком к плечу. Заставила себя улыбнуться, глядя на оранжево-розовое небо, которое сливалось с морем. Яхта покачивалась на волнах, и я слышала, как где-то вдалеке смеются туристы, звенят бокалы, играет музыка.
– Красиво, – ответила, стараясь, чтобы голос звучал искренне. – Как в кино.
– Ты как в кино, – хмыкнул он, поворачивая меня к себе. Его глаза блестели, и я знала, что он сейчас скажет что-нибудь романтичное. Раф был мастером в этом. – Ты вообще представляешь, как тебе идет это платье? Будто для тебя шили.
Закатила глаза, но улыбнулась – это была часть игры. Он ждал от меня такой реакции, ждал, что я буду кокетничать, подыгрывать. И я подыгрывала.
– Раф, ты опять начинаешь? – слегка оттолкнула его, но не слишком, чтобы не обидеть. – Лучше расскажи, куда мы завтра едем.
Он рассмеялся, откидывая волосы с лица. Ветер трепал его рубашку, и он выглядел как модель с обложки журнала. Но я не могла заставить себя чувствовать хоть что-то. Мое сердце осталось там, в деревне, на том пирсе, где мы с Ваней лежали под звездами.
Морозов словно въелся под кожу.
– Завтра поедем в Равелло, – он взял меня за руку. – Там вилла Руфоло, сады, как из сказки. Тебе понравится. А потом можем заскочить в какой-нибудь ресторанчик, я знаю одно место, где делают пасту с трюфелями – пальчики оближешь.
– Звучит круто, – кивнула, но мои мысли были снова далеко.
Я думала о том, как Ваня учил меня насаживать червяка на крючок, как смеялся, когда я путалась в леске, как смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. Почему он не стал бороться за меня? Почему не сказал, что любит, что хочет быть со мной?
Я верила, что у него все серьезно, но он молчал. И это молчание убивало.
Ночью, когда палаццо затихало, а море шептало за окном, я лежала в своей огромной кровати с балдахином и плакала. Тихо, чтобы никто не услышал.
Я вспоминала Ваню – его запах, его тепло, его голос, когда он звал меня «принцессой». Я вспоминала, как мы спасали Шуру из оврага, как мы любили друг друга на сеновале, где пахло летом и свободой.
Эти воспоминания были как нож, который я сама вгоняла себе в сердце. Я ненавидела его за то, что он не остановил меня, не сказал, что любит, что хочет быть со мной. Но больше я ненавидела себя за то, что до сих пор не могла его забыть.
– Алена, ты чего такая задумчивая? – Рафаэль поймал меня за руку, когда мы гуляли по набережной на следующий день.
Улицы были полны туристов, пахло кофе и свежеиспеченной пиццей, а море искрилось под солнцем. Заставила себя улыбнуться, поправляя солнечные очки.
– Просто устала, – соврала. – Жара, знаешь ли.
– Тогда давай заскочим в кафе, выпьем чего-нибудь холодного, – предложил он, голос был таким легким, таким беззаботным, что я почти позавидовала.
Он не знал, что такое боль. Не знал, что значит любить так, что хочется кричать.
– Давай, – кивнула, мы сели за столик под тентом. Он заказал нам лимонад с мятой, а я смотрела на море и думала о реке в деревне.
О том, как Ваня учил меня грести на лодке, как смеялся, когда я чуть не перевернула нас.
Почему я не могу это забыть? Почему не могу быть той Аленой, которая смеется, флиртует, живет ради момента?
– Ты знаешь, – Рафаэль наклонился ближе, его голос стал тише, почти интимным. – Я все думаю, как тебе удается быть такой… загадочной. Ты вроде здесь, со мной, но иногда будто где-то в другом мире.
Замерла, чувствуя, как сердце сжалось. Он видел. Не все, но что-то.
– Ой, Раф, не выдумывай. Просто Италия такая красивая, что я иногда залипаю.
Он улыбнулся, но в глазах была какая-то серьезность, которой я раньше не замечала.
– Алена, я серьезно, – Раф взял мою руку. – Ты мне нравишься. Очень. И я хочу, чтобы ты знала – я не просто так здесь. Я… я хочу, чтобы у нас все было по-настоящему.
Посмотрела на него, и мое горло сжалось.
Он был искренним. Он был влюблен.
И я знала, что должна была почувствовать что-то – радость, волнение, хоть что-то. Но внутри была только пустота. Аккуратно высвободила руку, улыбнувшись, чтобы смягчить момент.
– Раф, ты классный, – сказала, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Но… давай не будем торопиться, ладно? Все слишком быстро.
Он кивнул, но я видела, что мои слова его задели. И мне было стыдно. Впервые стыдно. Он не заслуживал этого. Он не заслуживал девушки, которая играет роль, потому что ее сердце осталось в русской деревне с мужчиной, который не захотел за нее бороться.
Вечером, когда мы вернулись в палаццо, я стояла на балконе, глядя на море. Родители были в гостиной, обсуждали с отцом Рафаэля какие-то деловые вопросы. Помолвка была уже на горизонте – я знала, что отец не отступит.
Он всегда добивался своего. Но я не могла представить себя рядом с Рафаэлем, в его мире, где все идеально, где все расписано. Я хотела свободы. Хотела Ваню.
Хотела тех дней, когда я была просто Аленой в испачканном сарафане и с соломой в волосах, а не дочкой богатых родителей, которая должна соответствовать определенному уровню.
Закрыла глаза, чувствуя, как слезы жгут веки. Я пыталась не думать о нем, но это было невозможно. Его лицо, голос, руки – все это было со мной, как тень, которую я не могла отогнать.
Открыла телефон, собираясь выложить очередное фото, чтобы доказать всем – и себе в первую очередь, – что я счастлива. Но вместо этого я пролистала старые снимки, сделанные в деревне.
Там не было ни одного фото с Ваней – он не любил камеры. Но я помнила каждый момент. Как он смотрел на меня, как называл меня «принцессой», как обнимал, когда я дрожала от холода на пирсе.
Смахнула слезы, но они текли снова и снова. Я была зла на него. За то, что он не боролся. За то, что позволил мне уехать. За то, что заставил меня поверить, что я для него что-то значу, а потом молчал.
Но больше всего я была зла на себя – за то, что до сих пор любила его. За то, что не могла стать той Аленой, которой хотели меня видеть мои родители, Рафаэль, весь этот мир.
Я уже не была той тусовщицей, той девчонкой, которая жила ради лайков и вечеринок. Та Алена умерла в деревне – вместе с моим сердцем, которое я оставила с Ваней.
Море шептало под балконом, и я знала, что завтра надену свою маску, снова буду смеяться, фотографироваться, играть роль. Но ночью, в тишине, я позволяла себе быть собой. И плакала, потому что знала: я никогда не забуду Ваню.
Никогда не забуду те дни, когда была счастлива по-настоящему.
Солнце заливало побережье золотым светом, отражаясь от лазурной воды, как от зеркала. Я стояла на палубе яхты, вцепившись в перила, пока ветер трепал мои волосы, распущенные, как любил Рафаэль.
Белое платье развевалось, обнажая ноги, и я знала, что выгляжу именно так, как от меня ждут – яркая, красивая, избалованная принцесса, готовая к очередной фотосессии для соцсетей. Улыбалась, когда Рафаэль делал снимки, смеялась, когда он шутил, но внутри все было мертвым.
Как будто кто-то выключил свет, оставив только пустую оболочку той Алены, которая когда-то жила ради тусовок, коктейлей и внимания. Теперь это была просто роль. Маска, которую я надевала каждый день, чтобы никто не заметил, как мне больно.
Италия была прекрасна, как открытка. Скалы, поросшие зеленью, спускались к морю, дома с терракотовыми крышами громоздились друг на друга, будто соревнуясь, кто ближе к небу.
Палаццо, где мы остановились, принадлежало другу отца – огромный особняк с мраморными полами, фресками на стенах и видом на залив, от которого захватывало дух. Днем я гуляла по узким улочкам, пробовала лимончелло, каталась с Рафаэлем на его байке по серпантину, чувствуя, как адреналин заглушает боль, хоть и ненадолго.
Вечерами мы ужинали на террасе, где свечи отражались в бокалах с вином, а родители, мои и Рафаэля, обсуждали что-то свое, оставляя нас наедине. Они не мешали. Они были довольны.
Отец уже все решил – помолвка с Рафаэлем была делом времени. Его друг, отец Рафаэля, был богат, влиятелен, и наш союз был идеальной сделкой.
А я? Меня никто не спрашивал.
Рафаэль был не таким уж плохим. Двадцать пять лет, высокий, с темными кудрями и улыбкой, от которой любая девчонка в Москве растаяла бы, Каролина бы точно сошла с ума.
У него было блестящее будущее – бизнес, связи, все расписано на годы вперед. Он был избалованным, но не противным. Шутил, угощал меня коктейлями, рассказывал истории о своих путешествиях.
Может, раньше я бы запала на него – на его легкость, на его уверенность, на то, как он смотрел на меня, будто я была центром его мира. Но не сейчас.
Сейчас я смотрела на парня и видела только тень того, кого хотела видеть. Вани. Моего майора. Его грубые руки, его хриплый голос, его взгляд, от которого я чувствовала себя живой.
Рафаэль был хорош, но он не был им. Какая-то сущая малость, но как она, по сути, была огромна!
– Алена, смотри, какой закат! – Рафаэль обнял меня сзади, прижимаясь подбородком к плечу. Заставила себя улыбнуться, глядя на оранжево-розовое небо, которое сливалось с морем. Яхта покачивалась на волнах, и я слышала, как где-то вдалеке смеются туристы, звенят бокалы, играет музыка.
– Красиво, – ответила, стараясь, чтобы голос звучал искренне. – Как в кино.
– Ты как в кино, – хмыкнул он, поворачивая меня к себе. Его глаза блестели, и я знала, что он сейчас скажет что-нибудь романтичное. Раф был мастером в этом. – Ты вообще представляешь, как тебе идет это платье? Будто для тебя шили.
Закатила глаза, но улыбнулась – это была часть игры. Он ждал от меня такой реакции, ждал, что я буду кокетничать, подыгрывать. И я подыгрывала.
– Раф, ты опять начинаешь? – слегка оттолкнула его, но не слишком, чтобы не обидеть. – Лучше расскажи, куда мы завтра едем.
Он рассмеялся, откидывая волосы с лица. Ветер трепал его рубашку, и он выглядел как модель с обложки журнала. Но я не могла заставить себя чувствовать хоть что-то. Мое сердце осталось там, в деревне, на том пирсе, где мы с Ваней лежали под звездами.
Морозов словно въелся под кожу.
– Завтра поедем в Равелло, – он взял меня за руку. – Там вилла Руфоло, сады, как из сказки. Тебе понравится. А потом можем заскочить в какой-нибудь ресторанчик, я знаю одно место, где делают пасту с трюфелями – пальчики оближешь.
– Звучит круто, – кивнула, но мои мысли были снова далеко.
Я думала о том, как Ваня учил меня насаживать червяка на крючок, как смеялся, когда я путалась в леске, как смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. Почему он не стал бороться за меня? Почему не сказал, что любит, что хочет быть со мной?
Я верила, что у него все серьезно, но он молчал. И это молчание убивало.
Ночью, когда палаццо затихало, а море шептало за окном, я лежала в своей огромной кровати с балдахином и плакала. Тихо, чтобы никто не услышал.
Я вспоминала Ваню – его запах, его тепло, его голос, когда он звал меня «принцессой». Я вспоминала, как мы спасали Шуру из оврага, как мы любили друг друга на сеновале, где пахло летом и свободой.
Эти воспоминания были как нож, который я сама вгоняла себе в сердце. Я ненавидела его за то, что он не остановил меня, не сказал, что любит, что хочет быть со мной. Но больше я ненавидела себя за то, что до сих пор не могла его забыть.
– Алена, ты чего такая задумчивая? – Рафаэль поймал меня за руку, когда мы гуляли по набережной на следующий день.
Улицы были полны туристов, пахло кофе и свежеиспеченной пиццей, а море искрилось под солнцем. Заставила себя улыбнуться, поправляя солнечные очки.
– Просто устала, – соврала. – Жара, знаешь ли.
– Тогда давай заскочим в кафе, выпьем чего-нибудь холодного, – предложил он, голос был таким легким, таким беззаботным, что я почти позавидовала.
Он не знал, что такое боль. Не знал, что значит любить так, что хочется кричать.
– Давай, – кивнула, мы сели за столик под тентом. Он заказал нам лимонад с мятой, а я смотрела на море и думала о реке в деревне.
О том, как Ваня учил меня грести на лодке, как смеялся, когда я чуть не перевернула нас.
Почему я не могу это забыть? Почему не могу быть той Аленой, которая смеется, флиртует, живет ради момента?
– Ты знаешь, – Рафаэль наклонился ближе, его голос стал тише, почти интимным. – Я все думаю, как тебе удается быть такой… загадочной. Ты вроде здесь, со мной, но иногда будто где-то в другом мире.
Замерла, чувствуя, как сердце сжалось. Он видел. Не все, но что-то.
– Ой, Раф, не выдумывай. Просто Италия такая красивая, что я иногда залипаю.
Он улыбнулся, но в глазах была какая-то серьезность, которой я раньше не замечала.
– Алена, я серьезно, – Раф взял мою руку. – Ты мне нравишься. Очень. И я хочу, чтобы ты знала – я не просто так здесь. Я… я хочу, чтобы у нас все было по-настоящему.
Посмотрела на него, и мое горло сжалось.
Он был искренним. Он был влюблен.
И я знала, что должна была почувствовать что-то – радость, волнение, хоть что-то. Но внутри была только пустота. Аккуратно высвободила руку, улыбнувшись, чтобы смягчить момент.
– Раф, ты классный, – сказала, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Но… давай не будем торопиться, ладно? Все слишком быстро.
Он кивнул, но я видела, что мои слова его задели. И мне было стыдно. Впервые стыдно. Он не заслуживал этого. Он не заслуживал девушки, которая играет роль, потому что ее сердце осталось в русской деревне с мужчиной, который не захотел за нее бороться.
Вечером, когда мы вернулись в палаццо, я стояла на балконе, глядя на море. Родители были в гостиной, обсуждали с отцом Рафаэля какие-то деловые вопросы. Помолвка была уже на горизонте – я знала, что отец не отступит.
Он всегда добивался своего. Но я не могла представить себя рядом с Рафаэлем, в его мире, где все идеально, где все расписано. Я хотела свободы. Хотела Ваню.
Хотела тех дней, когда я была просто Аленой в испачканном сарафане и с соломой в волосах, а не дочкой богатых родителей, которая должна соответствовать определенному уровню.
Закрыла глаза, чувствуя, как слезы жгут веки. Я пыталась не думать о нем, но это было невозможно. Его лицо, голос, руки – все это было со мной, как тень, которую я не могла отогнать.
Открыла телефон, собираясь выложить очередное фото, чтобы доказать всем – и себе в первую очередь, – что я счастлива. Но вместо этого я пролистала старые снимки, сделанные в деревне.
Там не было ни одного фото с Ваней – он не любил камеры. Но я помнила каждый момент. Как он смотрел на меня, как называл меня «принцессой», как обнимал, когда я дрожала от холода на пирсе.
Смахнула слезы, но они текли снова и снова. Я была зла на него. За то, что он не боролся. За то, что позволил мне уехать. За то, что заставил меня поверить, что я для него что-то значу, а потом молчал.
Но больше всего я была зла на себя – за то, что до сих пор любила его. За то, что не могла стать той Аленой, которой хотели меня видеть мои родители, Рафаэль, весь этот мир.
Я уже не была той тусовщицей, той девчонкой, которая жила ради лайков и вечеринок. Та Алена умерла в деревне – вместе с моим сердцем, которое я оставила с Ваней.
Море шептало под балконом, и я знала, что завтра надену свою маску, снова буду смеяться, фотографироваться, играть роль. Но ночью, в тишине, я позволяла себе быть собой. И плакала, потому что знала: я никогда не забуду Ваню.
Никогда не забуду те дни, когда была счастлива по-настоящему.
Солнце заливало побережье золотым светом, отражаясь от лазурной воды, как от зеркала. Я стояла на палубе яхты, вцепившись в перила, пока ветер трепал мои волосы, распущенные, как любил Рафаэль.
Белое платье развевалось, обнажая ноги, и я знала, что выгляжу именно так, как от меня ждут – яркая, красивая, избалованная принцесса, готовая к очередной фотосессии для соцсетей. Улыбалась, когда Рафаэль делал снимки, смеялась, когда он шутил, но внутри все было мертвым.
Как будто кто-то выключил свет, оставив только пустую оболочку той Алены, которая когда-то жила ради тусовок, коктейлей и внимания. Теперь это была просто роль. Маска, которую я надевала каждый день, чтобы никто не заметил, как мне больно.
Италия была прекрасна, как открытка. Скалы, поросшие зеленью, спускались к морю, дома с терракотовыми крышами громоздились друг на друга, будто соревнуясь, кто ближе к небу.
Палаццо, где мы остановились, принадлежало другу отца – огромный особняк с мраморными полами, фресками на стенах и видом на залив, от которого захватывало дух. Днем я гуляла по узким улочкам, пробовала лимончелло, каталась с Рафаэлем на его байке по серпантину, чувствуя, как адреналин заглушает боль, хоть и ненадолго.
Вечерами мы ужинали на террасе, где свечи отражались в бокалах с вином, а родители, мои и Рафаэля, обсуждали что-то свое, оставляя нас наедине. Они не мешали. Они были довольны.
Отец уже все решил – помолвка с Рафаэлем была делом времени. Его друг, отец Рафаэля, был богат, влиятелен, и наш союз был идеальной сделкой.
А я? Меня никто не спрашивал.
Рафаэль был не таким уж плохим. Двадцать пять лет, высокий, с темными кудрями и улыбкой, от которой любая девчонка в Москве растаяла бы, Каролина бы точно сошла с ума.
У него было блестящее будущее – бизнес, связи, все расписано на годы вперед. Он был избалованным, но не противным. Шутил, угощал меня коктейлями, рассказывал истории о своих путешествиях.
Может, раньше я бы запала на него – на его легкость, на его уверенность, на то, как он смотрел на меня, будто я была центром его мира. Но не сейчас.
Сейчас я смотрела на парня и видела только тень того, кого хотела видеть. Вани. Моего майора. Его грубые руки, его хриплый голос, его взгляд, от которого я чувствовала себя живой.
Рафаэль был хорош, но он не был им. Какая-то сущая малость, но как она, по сути, была огромна!
– Алена, смотри, какой закат! – Рафаэль обнял меня сзади, прижимаясь подбородком к плечу. Заставила себя улыбнуться, глядя на оранжево-розовое небо, которое сливалось с морем. Яхта покачивалась на волнах, и я слышала, как где-то вдалеке смеются туристы, звенят бокалы, играет музыка.
– Красиво, – ответила, стараясь, чтобы голос звучал искренне. – Как в кино.
– Ты как в кино, – хмыкнул он, поворачивая меня к себе. Его глаза блестели, и я знала, что он сейчас скажет что-нибудь романтичное. Раф был мастером в этом. – Ты вообще представляешь, как тебе идет это платье? Будто для тебя шили.
Закатила глаза, но улыбнулась – это была часть игры. Он ждал от меня такой реакции, ждал, что я буду кокетничать, подыгрывать. И я подыгрывала.
– Раф, ты опять начинаешь? – слегка оттолкнула его, но не слишком, чтобы не обидеть. – Лучше расскажи, куда мы завтра едем.
Он рассмеялся, откидывая волосы с лица. Ветер трепал его рубашку, и он выглядел как модель с обложки журнала. Но я не могла заставить себя чувствовать хоть что-то. Мое сердце осталось там, в деревне, на том пирсе, где мы с Ваней лежали под звездами.
Морозов словно въелся под кожу.
– Завтра поедем в Равелло, – он взял меня за руку. – Там вилла Руфоло, сады, как из сказки. Тебе понравится. А потом можем заскочить в какой-нибудь ресторанчик, я знаю одно место, где делают пасту с трюфелями – пальчики оближешь.
– Звучит круто, – кивнула, но мои мысли были снова далеко.
Я думала о том, как Ваня учил меня насаживать червяка на крючок, как смеялся, когда я путалась в леске, как смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. Почему он не стал бороться за меня? Почему не сказал, что любит, что хочет быть со мной?
Я верила, что у него все серьезно, но он молчал. И это молчание убивало.
Ночью, когда палаццо затихало, а море шептало за окном, я лежала в своей огромной кровати с балдахином и плакала. Тихо, чтобы никто не услышал.
Я вспоминала Ваню – его запах, его тепло, его голос, когда он звал меня «принцессой». Я вспоминала, как мы спасали Шуру из оврага, как мы любили друг друга на сеновале, где пахло летом и свободой.
Эти воспоминания были как нож, который я сама вгоняла себе в сердце. Я ненавидела его за то, что он не остановил меня, не сказал, что любит, что хочет быть со мной. Но больше я ненавидела себя за то, что до сих пор не могла его забыть.
– Алена, ты чего такая задумчивая? – Рафаэль поймал меня за руку, когда мы гуляли по набережной на следующий день.
Улицы были полны туристов, пахло кофе и свежеиспеченной пиццей, а море искрилось под солнцем. Заставила себя улыбнуться, поправляя солнечные очки.
– Просто устала, – соврала. – Жара, знаешь ли.
– Тогда давай заскочим в кафе, выпьем чего-нибудь холодного, – предложил он, голос был таким легким, таким беззаботным, что я почти позавидовала.
Он не знал, что такое боль. Не знал, что значит любить так, что хочется кричать.
– Давай, – кивнула, мы сели за столик под тентом. Он заказал нам лимонад с мятой, а я смотрела на море и думала о реке в деревне.
О том, как Ваня учил меня грести на лодке, как смеялся, когда я чуть не перевернула нас.
Почему я не могу это забыть? Почему не могу быть той Аленой, которая смеется, флиртует, живет ради момента?
– Ты знаешь, – Рафаэль наклонился ближе, его голос стал тише, почти интимным. – Я все думаю, как тебе удается быть такой… загадочной. Ты вроде здесь, со мной, но иногда будто где-то в другом мире.
Замерла, чувствуя, как сердце сжалось. Он видел. Не все, но что-то.
– Ой, Раф, не выдумывай. Просто Италия такая красивая, что я иногда залипаю.
Он улыбнулся, но в глазах была какая-то серьезность, которой я раньше не замечала.
– Алена, я серьезно, – Раф взял мою руку. – Ты мне нравишься. Очень. И я хочу, чтобы ты знала – я не просто так здесь. Я… я хочу, чтобы у нас все было по-настоящему.
Посмотрела на него, и мое горло сжалось.
Он был искренним. Он был влюблен.
И я знала, что должна была почувствовать что-то – радость, волнение, хоть что-то. Но внутри была только пустота. Аккуратно высвободила руку, улыбнувшись, чтобы смягчить момент.
– Раф, ты классный, – сказала, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Но… давай не будем торопиться, ладно? Все слишком быстро.
Он кивнул, но я видела, что мои слова его задели. И мне было стыдно. Впервые стыдно. Он не заслуживал этого. Он не заслуживал девушки, которая играет роль, потому что ее сердце осталось в русской деревне с мужчиной, который не захотел за нее бороться.
Вечером, когда мы вернулись в палаццо, я стояла на балконе, глядя на море. Родители были в гостиной, обсуждали с отцом Рафаэля какие-то деловые вопросы. Помолвка была уже на горизонте – я знала, что отец не отступит.
Он всегда добивался своего. Но я не могла представить себя рядом с Рафаэлем, в его мире, где все идеально, где все расписано. Я хотела свободы. Хотела Ваню.
Хотела тех дней, когда я была просто Аленой в испачканном сарафане и с соломой в волосах, а не дочкой богатых родителей, которая должна соответствовать определенному уровню.
Закрыла глаза, чувствуя, как слезы жгут веки. Я пыталась не думать о нем, но это было невозможно. Его лицо, голос, руки – все это было со мной, как тень, которую я не могла отогнать.
Открыла телефон, собираясь выложить очередное фото, чтобы доказать всем – и себе в первую очередь, – что я счастлива. Но вместо этого я пролистала старые снимки, сделанные в деревне.
Там не было ни одного фото с Ваней – он не любил камеры. Но я помнила каждый момент. Как он смотрел на меня, как называл меня «принцессой», как обнимал, когда я дрожала от холода на пирсе.
Смахнула слезы, но они текли снова и снова. Я была зла на него. За то, что он не боролся. За то, что позволил мне уехать. За то, что заставил меня поверить, что я для него что-то значу, а потом молчал.
Но больше всего я была зла на себя – за то, что до сих пор любила его. За то, что не могла стать той Аленой, которой хотели меня видеть мои родители, Рафаэль, весь этот мир.
Я уже не была той тусовщицей, той девчонкой, которая жила ради лайков и вечеринок. Та Алена умерла в деревне – вместе с моим сердцем, которое я оставила с Ваней.
Море шептало под балконом, и я знала, что завтра надену свою маску, снова буду смеяться, фотографироваться, играть роль. Но ночью, в тишине, я позволяла себе быть собой. И плакала, потому что знала: я никогда не забуду Ваню.
Никогда не забуду те дни, когда была счастлива по-настоящему.
Свидание, чтоб меня разорвало. Даже не знаю, что по этому поводу думать.
Екатерина Сергеевна – Катя, как она просила себя называть. Молодая, симпатичная, с мягкой улыбкой и глазами, которые искрились, когда она смотрела на меня. Голубое платье подчеркивало фигуру, волосы мягкими волнами обрамляли лицо, и все в ней говорило о том, что она старается.
Старается мне понравиться. А я чувствовал себя последним подлецом, потому что знал: я здесь не ради нее. Я здесь, чтобы заглушить боль, чтобы доказать себе, что могу забыть Аленку. Но каждый взгляд Кати, каждое ее слово только глубже вгоняли меня в чувство вины, которое сжимало грудь, как стальной обруч.
Рубашка, которую я надел впервые за месяцы, казалась чужой, словно я нацепил на себя чужую кожу. Я привык к форме – к ее строгости, к тому, как она сидит, будто продолжение меня самого.
Еще эти брюки, этот воротник, который душил меня с каждой минутой все сильнее. Я отвык от свиданий, от этих неловких разговоров, от попыток быть «гражданским». После жены я вообще забыл, каково это – сидеть напротив женщины, которая смотрит на тебя с надеждой.
А после Алены… после Алены я вообще не знал, кто я. Солдат? Мужчина? Или просто оболочка, которая ходит, дышит, но внутри – пустота, пропитанная воспоминаниями о девчонке, которую я не смог удержать. Даже не стал пытаться.
В кафе было шумно: смех, звон бокалов, обрывки чужих разговоров сливались в шум, который давил на виски. Но я чувствовал себя чужим в этом месте, как будто меня засунули в чужую жизнь, где я не знал правил.
Катя, напротив, была в своей стихии. Она наклонилась чуть ближе, держа чашку капучино, и ее улыбка была такой теплой, что я почти поверил, что могу быть здесь, с ней, в этом моменте.
Но внутри все кричало: это не твое. Не твоя женщина, не твоя жизнь. Кого ты пытаешься обмануть, Морозов?
– Иван, ты сегодня какой-то тихий, – легкий голос Кати должен был успокоить, но вместо этого только раздражал. – Все в порядке?
– Да, все нормально, – соврал я, отпивая кофе. Он был приторно сладким, обжигающим, и я с трудом сдержал гримасу. – Просто… давно не был в таких местах. Отвык.
Она улыбнулась, я почувствовал укол совести. Катя была хорошей. Слишком хорошей. Умная, милая, с теплыми руками, которые я помнил с медосмотра, когда она проверяла мое давление и шутила, чтобы разрядить неловкость.
Она была моего возраста, женщиной, с которой я должен был бы чувствовать себя легко. Но я не чувствовал ничего. Только пустоту. И Алену, которая как тень стояла между нами, хотя ее здесь не было.
– Ты рассказывал про отпуск, – Катя поставила чашку на стол, глаза загорелись любопытством. – В деревне, да? Расскажи, как там было? Я в детстве обожала деревню у бабушки – речка, велосипед, запах сена. До сих пор скучаю.
Ее слова ударили как молот. Деревня. Ольховка. Алена. Все, что я запер в дальнем углу сознания, хлынуло наружу, как вода из прорвавшейся плотины.
Я видел ее – Алену, смеющуюся, в коротком сарафане, с соломой в волосах после нашего секса, то, как мы вытаскивали Шуру из оврага. Видел ее на пирсе под звездами, когда она лежала рядом, а я боялся дышать, чтобы не спугнуть момент.
Видел ее глаза, полные слез, когда она кричала на меня, умоляя сказать хоть что-то, а я молчал, как трус. Я сжал челюсти, чтобы не выдать себя, чтобы Катя не заметила, как мое лицо каменеет.
– Иван? Ты опять задумался.
– Извини, – пробормотал, потирая шею, чтобы скрыть дрожь в руках. – Да, деревня… Там было тихо. Река, рыбалка, баня. Все, как ты говоришь – сено, коровы. Ну, у нас там коза была, Шура. Упрямая, как танк.
Катя рассмеялась, смех был легким, заразительным. Я заставил себя улыбнуться, но внутри все сжималось. Она не заслуживала моего равнодушия.
Рассказал ей про Шуру, про ее побег в овраг, но умолчал о главном – о девчонке, которая была рядом, о ее смехе, о ее дерзости, о том, как она перевернула мой мир.
Катя слушала, кивала, смеялась в нужных местах, и я был благодарен, что она ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Я держал эмоции в себе, как солдат на задании, где одно неверное движение – и все рушится.
– Звучит как приключение. А еще что делал? Только рыбачил и гонялся за козами?
– Баня, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Настоящая, русская, с веником. Баба Зина, хозяйка, готовила блины, уху. Все, как в детстве.
Снова не стал говорить, как мы с Аленой сидели на веранде у бабы Зины, как она подтрунивала надо мной, а я делал вид, что злюсь, но на самом деле не мог отвести от нее глаз. Не стал говорить про сеновал, про запах земляники в ее волосах, про ее горячую кожу под моими руками.
Это было мое, и я не хотел делиться этим ни с кем. Даже с Катей, которая смотрела на меня с такой надеждой.
Отвел взгляд, чтобы не встретиться с ее глазами, а сам посмотрел на телевизор над барной стойкой. Звук был выключен, но на экране мелькали кадры новостей. Яркие, глянцевые картинки – побережье, яхты, люди в дорогих нарядах.
И вдруг я увидел ее. Алену.
Мое сердце остановилось. Она была другой – не той девчонкой в сарафане, с растрепанными волосами и грязными коленками. Она была как из другого мира – в элегантном бирюзовом платье, которое струилось по ее телу, как вода.
Волосы падали на плечи, глаза блестели, но в них не было того света, который я помнил. Она улыбалась, но это была не ее улыбка – не та искренняя, дерзкая, которая заставляла мое сердце биться быстрее.
Это была маска. Я знал это, потому что знал ее. Знал настоящую Алену.
Рядом с ней был парень – высокий, с темными волосами, в идеально сидящем костюме. Его рука лежала на ее талии, как будто она принадлежала ему.
Ревность, горячая и ядовитая, ударила в виски, как выстрел. Я сжал кулаки под столом, чувствуя боль в суставах. Титры внизу экрана гласили: «Помолвка века: слияние двух влиятельных семей».
Имена, даты, детали – все это было как нож в груди. Алена. Моя Алена. Помолвлена. С кем-то, кто не я. С кем-то из ее мира – мира яхт, шикарных вилл, мира, где все давно решено за тебя. А я остался в своей деревне, в своей форме, в своей жизни, где нет места для таких, как она.
Заставил себя дышать ровно, чтобы Катя ничего не заметила. Лицо мое было каменным, я знал это. Я умел держать эмоции в себе – годы службы научили. Но внутри все горело.
Алена была там, в своем глянцевом мире, с этим парнем, а я сидел здесь, с женщиной, которая пыталась мне понравиться, и чувствовал себя предателем. Предателем Кати, предателем Алены, предателем самого себя.
– Иван, ты уверен, что все нормально? – девушка снова коснулась моей руки, и я чуть не отдернул ее, но сдержался. Ее пальцы были теплыми, мягкими, и я ненавидел себя за то, что не чувствую ничего, кроме раздражения.
– Да, все нормально, – ответил, выдавливая улыбку. – Просто новости… отвлекают.
Она посмотрела на экран, но, кажется, ничего не заподозрила. Я был благодарен за это. Не хотел объяснять. Не хотел говорить, что мое сердце только что разорвали на куски. Что я думаю о девчонке, которая, похоже, забыла меня. Которая живет своей жизнью, где я – никто.
Ужин продолжился. Катя рассказывала что-то о своей работе, о коллегах, о забавных случаях на медосмотрах. Я кивал, улыбался, отвечал, но все это было на автомате.
Мои мысли были где-то в другом месте – на пирсе в Ольховке, где Алена смотрела на меня так, будто я был ее миром. И я ненавидел себя за это.
Катя заслуживала большего, чем мой пустой взгляд и натянутая улыбка. Но я не мог дать ей ничего другого. Не сегодня. Может, никогда.
Когда закончили ужин, я вызвался отвезти ее домой. Она жила недалеко, в многоэтажке с ухоженным двором. Мы шли к машине, ее рука случайно касалась моей, но я не чувствовал тепла. Только холод внутри, который разрастался с каждой минутой.
В машине она продолжала говорить – о погоде, о планах на выходные, о том, как ей нравится это кафе. Отвечал коротко, стараясь не выдать, что мои мысли где-то в другом мире.
Когда мы подъехали к ее дому, Катя посмотрела на меня, в глазах было что-то новое – неуверенность, смешанная с надеждой.
– Иван, может, зайдешь? Выпьем чаю, поболтаем. Не хочу, чтобы вечер так быстро закончился.
Замер. Я знал, что она имеет в виду не только чай. В ее взгляде была искренняя теплота, и я почувствовал, как внутри что-то шевельнулось.
Не любовь, не желание – скорее отчаянная надежда, что, может быть, она сможет вытащить меня из этой пропасти. Что, может быть, ее тепло, ее близость помогут мне забыть Алену.
Хотя бы на одну ночь. Хотя бы на час.
– Хорошо. Пойдем.
Мы поднялись в ее квартиру – небольшую, уютную, она поставила чайник, но я знал, что чай – это только предлог. Катя смотрела на меня, и в ее взгляде было столько надежды, что я почти поверил, что могу быть тем, кого она хочет видеть.
Катя подошла ближе, ее рука коснулась моей, и на этот раз я не отдернул ее. Я смотрел на нее, пытаясь увидеть в ней что-то, что зацепит меня, что вытащит меня из этой тьмы. Она была красивой, доброй, настоящей.
– Иван, – прошептала она, ее голос дрожал, – я рада, что ты здесь.
Кивнул, не находя слов. Что будет дальше – я не знал. Может, ничего. Может, все. Но в тот момент я хотел только одного – забыть.
Хотя бы на миг.
Свидание, чтоб меня разорвало. Даже не знаю, что по этому поводу думать.
Екатерина Сергеевна – Катя, как она просила себя называть. Молодая, симпатичная, с мягкой улыбкой и глазами, которые искрились, когда она смотрела на меня. Голубое платье подчеркивало фигуру, волосы мягкими волнами обрамляли лицо, и все в ней говорило о том, что она старается.
Старается мне понравиться. А я чувствовал себя последним подлецом, потому что знал: я здесь не ради нее. Я здесь, чтобы заглушить боль, чтобы доказать себе, что могу забыть Аленку. Но каждый взгляд Кати, каждое ее слово только глубже вгоняли меня в чувство вины, которое сжимало грудь, как стальной обруч.
Рубашка, которую я надел впервые за месяцы, казалась чужой, словно я нацепил на себя чужую кожу. Я привык к форме – к ее строгости, к тому, как она сидит, будто продолжение меня самого.
Еще эти брюки, этот воротник, который душил меня с каждой минутой все сильнее. Я отвык от свиданий, от этих неловких разговоров, от попыток быть «гражданским». После жены я вообще забыл, каково это – сидеть напротив женщины, которая смотрит на тебя с надеждой.
А после Алены… после Алены я вообще не знал, кто я. Солдат? Мужчина? Или просто оболочка, которая ходит, дышит, но внутри – пустота, пропитанная воспоминаниями о девчонке, которую я не смог удержать. Даже не стал пытаться.
В кафе было шумно: смех, звон бокалов, обрывки чужих разговоров сливались в шум, который давил на виски. Но я чувствовал себя чужим в этом месте, как будто меня засунули в чужую жизнь, где я не знал правил.
Катя, напротив, была в своей стихии. Она наклонилась чуть ближе, держа чашку капучино, и ее улыбка была такой теплой, что я почти поверил, что могу быть здесь, с ней, в этом моменте.
Но внутри все кричало: это не твое. Не твоя женщина, не твоя жизнь. Кого ты пытаешься обмануть, Морозов?
– Иван, ты сегодня какой-то тихий, – легкий голос Кати должен был успокоить, но вместо этого только раздражал. – Все в порядке?
– Да, все нормально, – соврал я, отпивая кофе. Он был приторно сладким, обжигающим, и я с трудом сдержал гримасу. – Просто… давно не был в таких местах. Отвык.
Она улыбнулась, я почувствовал укол совести. Катя была хорошей. Слишком хорошей. Умная, милая, с теплыми руками, которые я помнил с медосмотра, когда она проверяла мое давление и шутила, чтобы разрядить неловкость.
Она была моего возраста, женщиной, с которой я должен был бы чувствовать себя легко. Но я не чувствовал ничего. Только пустоту. И Алену, которая как тень стояла между нами, хотя ее здесь не было.
– Ты рассказывал про отпуск, – Катя поставила чашку на стол, глаза загорелись любопытством. – В деревне, да? Расскажи, как там было? Я в детстве обожала деревню у бабушки – речка, велосипед, запах сена. До сих пор скучаю.
Ее слова ударили как молот. Деревня. Ольховка. Алена. Все, что я запер в дальнем углу сознания, хлынуло наружу, как вода из прорвавшейся плотины.
Я видел ее – Алену, смеющуюся, в коротком сарафане, с соломой в волосах после нашего секса, то, как мы вытаскивали Шуру из оврага. Видел ее на пирсе под звездами, когда она лежала рядом, а я боялся дышать, чтобы не спугнуть момент.
Видел ее глаза, полные слез, когда она кричала на меня, умоляя сказать хоть что-то, а я молчал, как трус. Я сжал челюсти, чтобы не выдать себя, чтобы Катя не заметила, как мое лицо каменеет.
– Иван? Ты опять задумался.
– Извини, – пробормотал, потирая шею, чтобы скрыть дрожь в руках. – Да, деревня… Там было тихо. Река, рыбалка, баня. Все, как ты говоришь – сено, коровы. Ну, у нас там коза была, Шура. Упрямая, как танк.
Катя рассмеялась, смех был легким, заразительным. Я заставил себя улыбнуться, но внутри все сжималось. Она не заслуживала моего равнодушия.
Рассказал ей про Шуру, про ее побег в овраг, но умолчал о главном – о девчонке, которая была рядом, о ее смехе, о ее дерзости, о том, как она перевернула мой мир.
Катя слушала, кивала, смеялась в нужных местах, и я был благодарен, что она ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Я держал эмоции в себе, как солдат на задании, где одно неверное движение – и все рушится.
– Звучит как приключение. А еще что делал? Только рыбачил и гонялся за козами?
– Баня, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Настоящая, русская, с веником. Баба Зина, хозяйка, готовила блины, уху. Все, как в детстве.
Снова не стал говорить, как мы с Аленой сидели на веранде у бабы Зины, как она подтрунивала надо мной, а я делал вид, что злюсь, но на самом деле не мог отвести от нее глаз. Не стал говорить про сеновал, про запах земляники в ее волосах, про ее горячую кожу под моими руками.
Это было мое, и я не хотел делиться этим ни с кем. Даже с Катей, которая смотрела на меня с такой надеждой.
Отвел взгляд, чтобы не встретиться с ее глазами, а сам посмотрел на телевизор над барной стойкой. Звук был выключен, но на экране мелькали кадры новостей. Яркие, глянцевые картинки – побережье, яхты, люди в дорогих нарядах.
И вдруг я увидел ее. Алену.
Мое сердце остановилось. Она была другой – не той девчонкой в сарафане, с растрепанными волосами и грязными коленками. Она была как из другого мира – в элегантном бирюзовом платье, которое струилось по ее телу, как вода.
Волосы падали на плечи, глаза блестели, но в них не было того света, который я помнил. Она улыбалась, но это была не ее улыбка – не та искренняя, дерзкая, которая заставляла мое сердце биться быстрее.
Это была маска. Я знал это, потому что знал ее. Знал настоящую Алену.
Рядом с ней был парень – высокий, с темными волосами, в идеально сидящем костюме. Его рука лежала на ее талии, как будто она принадлежала ему.
Ревность, горячая и ядовитая, ударила в виски, как выстрел. Я сжал кулаки под столом, чувствуя боль в суставах. Титры внизу экрана гласили: «Помолвка века: слияние двух влиятельных семей».
Имена, даты, детали – все это было как нож в груди. Алена. Моя Алена. Помолвлена. С кем-то, кто не я. С кем-то из ее мира – мира яхт, шикарных вилл, мира, где все давно решено за тебя. А я остался в своей деревне, в своей форме, в своей жизни, где нет места для таких, как она.
Заставил себя дышать ровно, чтобы Катя ничего не заметила. Лицо мое было каменным, я знал это. Я умел держать эмоции в себе – годы службы научили. Но внутри все горело.
Алена была там, в своем глянцевом мире, с этим парнем, а я сидел здесь, с женщиной, которая пыталась мне понравиться, и чувствовал себя предателем. Предателем Кати, предателем Алены, предателем самого себя.
– Иван, ты уверен, что все нормально? – девушка снова коснулась моей руки, и я чуть не отдернул ее, но сдержался. Ее пальцы были теплыми, мягкими, и я ненавидел себя за то, что не чувствую ничего, кроме раздражения.
– Да, все нормально, – ответил, выдавливая улыбку. – Просто новости… отвлекают.
Она посмотрела на экран, но, кажется, ничего не заподозрила. Я был благодарен за это. Не хотел объяснять. Не хотел говорить, что мое сердце только что разорвали на куски. Что я думаю о девчонке, которая, похоже, забыла меня. Которая живет своей жизнью, где я – никто.
Ужин продолжился. Катя рассказывала что-то о своей работе, о коллегах, о забавных случаях на медосмотрах. Я кивал, улыбался, отвечал, но все это было на автомате.
Мои мысли были где-то в другом месте – на пирсе в Ольховке, где Алена смотрела на меня так, будто я был ее миром. И я ненавидел себя за это.
Катя заслуживала большего, чем мой пустой взгляд и натянутая улыбка. Но я не мог дать ей ничего другого. Не сегодня. Может, никогда.
Когда закончили ужин, я вызвался отвезти ее домой. Она жила недалеко, в многоэтажке с ухоженным двором. Мы шли к машине, ее рука случайно касалась моей, но я не чувствовал тепла. Только холод внутри, который разрастался с каждой минутой.
В машине она продолжала говорить – о погоде, о планах на выходные, о том, как ей нравится это кафе. Отвечал коротко, стараясь не выдать, что мои мысли где-то в другом мире.
Когда мы подъехали к ее дому, Катя посмотрела на меня, в глазах было что-то новое – неуверенность, смешанная с надеждой.
– Иван, может, зайдешь? Выпьем чаю, поболтаем. Не хочу, чтобы вечер так быстро закончился.
Замер. Я знал, что она имеет в виду не только чай. В ее взгляде была искренняя теплота, и я почувствовал, как внутри что-то шевельнулось.
Не любовь, не желание – скорее отчаянная надежда, что, может быть, она сможет вытащить меня из этой пропасти. Что, может быть, ее тепло, ее близость помогут мне забыть Алену.
Хотя бы на одну ночь. Хотя бы на час.
– Хорошо. Пойдем.
Мы поднялись в ее квартиру – небольшую, уютную, она поставила чайник, но я знал, что чай – это только предлог. Катя смотрела на меня, и в ее взгляде было столько надежды, что я почти поверил, что могу быть тем, кого она хочет видеть.
Катя подошла ближе, ее рука коснулась моей, и на этот раз я не отдернул ее. Я смотрел на нее, пытаясь увидеть в ней что-то, что зацепит меня, что вытащит меня из этой тьмы. Она была красивой, доброй, настоящей.
– Иван, – прошептала она, ее голос дрожал, – я рада, что ты здесь.
Кивнул, не находя слов. Что будет дальше – я не знал. Может, ничего. Может, все. Но в тот момент я хотел только одного – забыть.
Хотя бы на миг.
Свидание, чтоб меня разорвало. Даже не знаю, что по этому поводу думать.
Екатерина Сергеевна – Катя, как она просила себя называть. Молодая, симпатичная, с мягкой улыбкой и глазами, которые искрились, когда она смотрела на меня. Голубое платье подчеркивало фигуру, волосы мягкими волнами обрамляли лицо, и все в ней говорило о том, что она старается.
Старается мне понравиться. А я чувствовал себя последним подлецом, потому что знал: я здесь не ради нее. Я здесь, чтобы заглушить боль, чтобы доказать себе, что могу забыть Аленку. Но каждый взгляд Кати, каждое ее слово только глубже вгоняли меня в чувство вины, которое сжимало грудь, как стальной обруч.
Рубашка, которую я надел впервые за месяцы, казалась чужой, словно я нацепил на себя чужую кожу. Я привык к форме – к ее строгости, к тому, как она сидит, будто продолжение меня самого.
Еще эти брюки, этот воротник, который душил меня с каждой минутой все сильнее. Я отвык от свиданий, от этих неловких разговоров, от попыток быть «гражданским». После жены я вообще забыл, каково это – сидеть напротив женщины, которая смотрит на тебя с надеждой.
А после Алены… после Алены я вообще не знал, кто я. Солдат? Мужчина? Или просто оболочка, которая ходит, дышит, но внутри – пустота, пропитанная воспоминаниями о девчонке, которую я не смог удержать. Даже не стал пытаться.
В кафе было шумно: смех, звон бокалов, обрывки чужих разговоров сливались в шум, который давил на виски. Но я чувствовал себя чужим в этом месте, как будто меня засунули в чужую жизнь, где я не знал правил.
Катя, напротив, была в своей стихии. Она наклонилась чуть ближе, держа чашку капучино, и ее улыбка была такой теплой, что я почти поверил, что могу быть здесь, с ней, в этом моменте.
Но внутри все кричало: это не твое. Не твоя женщина, не твоя жизнь. Кого ты пытаешься обмануть, Морозов?
– Иван, ты сегодня какой-то тихий, – легкий голос Кати должен был успокоить, но вместо этого только раздражал. – Все в порядке?
– Да, все нормально, – соврал я, отпивая кофе. Он был приторно сладким, обжигающим, и я с трудом сдержал гримасу. – Просто… давно не был в таких местах. Отвык.
Она улыбнулась, я почувствовал укол совести. Катя была хорошей. Слишком хорошей. Умная, милая, с теплыми руками, которые я помнил с медосмотра, когда она проверяла мое давление и шутила, чтобы разрядить неловкость.
Она была моего возраста, женщиной, с которой я должен был бы чувствовать себя легко. Но я не чувствовал ничего. Только пустоту. И Алену, которая как тень стояла между нами, хотя ее здесь не было.
– Ты рассказывал про отпуск, – Катя поставила чашку на стол, глаза загорелись любопытством. – В деревне, да? Расскажи, как там было? Я в детстве обожала деревню у бабушки – речка, велосипед, запах сена. До сих пор скучаю.
Ее слова ударили как молот. Деревня. Ольховка. Алена. Все, что я запер в дальнем углу сознания, хлынуло наружу, как вода из прорвавшейся плотины.
Я видел ее – Алену, смеющуюся, в коротком сарафане, с соломой в волосах после нашего секса, то, как мы вытаскивали Шуру из оврага. Видел ее на пирсе под звездами, когда она лежала рядом, а я боялся дышать, чтобы не спугнуть момент.
Видел ее глаза, полные слез, когда она кричала на меня, умоляя сказать хоть что-то, а я молчал, как трус. Я сжал челюсти, чтобы не выдать себя, чтобы Катя не заметила, как мое лицо каменеет.
– Иван? Ты опять задумался.
– Извини, – пробормотал, потирая шею, чтобы скрыть дрожь в руках. – Да, деревня… Там было тихо. Река, рыбалка, баня. Все, как ты говоришь – сено, коровы. Ну, у нас там коза была, Шура. Упрямая, как танк.
Катя рассмеялась, смех был легким, заразительным. Я заставил себя улыбнуться, но внутри все сжималось. Она не заслуживала моего равнодушия.
Рассказал ей про Шуру, про ее побег в овраг, но умолчал о главном – о девчонке, которая была рядом, о ее смехе, о ее дерзости, о том, как она перевернула мой мир.
Катя слушала, кивала, смеялась в нужных местах, и я был благодарен, что она ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Я держал эмоции в себе, как солдат на задании, где одно неверное движение – и все рушится.
– Звучит как приключение. А еще что делал? Только рыбачил и гонялся за козами?
– Баня, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Настоящая, русская, с веником. Баба Зина, хозяйка, готовила блины, уху. Все, как в детстве.
Снова не стал говорить, как мы с Аленой сидели на веранде у бабы Зины, как она подтрунивала надо мной, а я делал вид, что злюсь, но на самом деле не мог отвести от нее глаз. Не стал говорить про сеновал, про запах земляники в ее волосах, про ее горячую кожу под моими руками.
Это было мое, и я не хотел делиться этим ни с кем. Даже с Катей, которая смотрела на меня с такой надеждой.
Отвел взгляд, чтобы не встретиться с ее глазами, а сам посмотрел на телевизор над барной стойкой. Звук был выключен, но на экране мелькали кадры новостей. Яркие, глянцевые картинки – побережье, яхты, люди в дорогих нарядах.
И вдруг я увидел ее. Алену.
Мое сердце остановилось. Она была другой – не той девчонкой в сарафане, с растрепанными волосами и грязными коленками. Она была как из другого мира – в элегантном бирюзовом платье, которое струилось по ее телу, как вода.
Волосы падали на плечи, глаза блестели, но в них не было того света, который я помнил. Она улыбалась, но это была не ее улыбка – не та искренняя, дерзкая, которая заставляла мое сердце биться быстрее.
Это была маска. Я знал это, потому что знал ее. Знал настоящую Алену.
Рядом с ней был парень – высокий, с темными волосами, в идеально сидящем костюме. Его рука лежала на ее талии, как будто она принадлежала ему.
Ревность, горячая и ядовитая, ударила в виски, как выстрел. Я сжал кулаки под столом, чувствуя боль в суставах. Титры внизу экрана гласили: «Помолвка века: слияние двух влиятельных семей».
Имена, даты, детали – все это было как нож в груди. Алена. Моя Алена. Помолвлена. С кем-то, кто не я. С кем-то из ее мира – мира яхт, шикарных вилл, мира, где все давно решено за тебя. А я остался в своей деревне, в своей форме, в своей жизни, где нет места для таких, как она.
Заставил себя дышать ровно, чтобы Катя ничего не заметила. Лицо мое было каменным, я знал это. Я умел держать эмоции в себе – годы службы научили. Но внутри все горело.
Алена была там, в своем глянцевом мире, с этим парнем, а я сидел здесь, с женщиной, которая пыталась мне понравиться, и чувствовал себя предателем. Предателем Кати, предателем Алены, предателем самого себя.
– Иван, ты уверен, что все нормально? – девушка снова коснулась моей руки, и я чуть не отдернул ее, но сдержался. Ее пальцы были теплыми, мягкими, и я ненавидел себя за то, что не чувствую ничего, кроме раздражения.
– Да, все нормально, – ответил, выдавливая улыбку. – Просто новости… отвлекают.
Она посмотрела на экран, но, кажется, ничего не заподозрила. Я был благодарен за это. Не хотел объяснять. Не хотел говорить, что мое сердце только что разорвали на куски. Что я думаю о девчонке, которая, похоже, забыла меня. Которая живет своей жизнью, где я – никто.
Ужин продолжился. Катя рассказывала что-то о своей работе, о коллегах, о забавных случаях на медосмотрах. Я кивал, улыбался, отвечал, но все это было на автомате.
Мои мысли были где-то в другом месте – на пирсе в Ольховке, где Алена смотрела на меня так, будто я был ее миром. И я ненавидел себя за это.
Катя заслуживала большего, чем мой пустой взгляд и натянутая улыбка. Но я не мог дать ей ничего другого. Не сегодня. Может, никогда.
Когда закончили ужин, я вызвался отвезти ее домой. Она жила недалеко, в многоэтажке с ухоженным двором. Мы шли к машине, ее рука случайно касалась моей, но я не чувствовал тепла. Только холод внутри, который разрастался с каждой минутой.
В машине она продолжала говорить – о погоде, о планах на выходные, о том, как ей нравится это кафе. Отвечал коротко, стараясь не выдать, что мои мысли где-то в другом мире.
Когда мы подъехали к ее дому, Катя посмотрела на меня, в глазах было что-то новое – неуверенность, смешанная с надеждой.
– Иван, может, зайдешь? Выпьем чаю, поболтаем. Не хочу, чтобы вечер так быстро закончился.
Замер. Я знал, что она имеет в виду не только чай. В ее взгляде была искренняя теплота, и я почувствовал, как внутри что-то шевельнулось.
Не любовь, не желание – скорее отчаянная надежда, что, может быть, она сможет вытащить меня из этой пропасти. Что, может быть, ее тепло, ее близость помогут мне забыть Алену.
Хотя бы на одну ночь. Хотя бы на час.
– Хорошо. Пойдем.
Мы поднялись в ее квартиру – небольшую, уютную, она поставила чайник, но я знал, что чай – это только предлог. Катя смотрела на меня, и в ее взгляде было столько надежды, что я почти поверил, что могу быть тем, кого она хочет видеть.
Катя подошла ближе, ее рука коснулась моей, и на этот раз я не отдернул ее. Я смотрел на нее, пытаясь увидеть в ней что-то, что зацепит меня, что вытащит меня из этой тьмы. Она была красивой, доброй, настоящей.
– Иван, – прошептала она, ее голос дрожал, – я рада, что ты здесь.
Кивнул, не находя слов. Что будет дальше – я не знал. Может, ничего. Может, все. Но в тот момент я хотел только одного – забыть.
Хотя бы на миг.
Кольцо было безупречным – холодным, дорогим, идеальным, как все в этом доме на итальянском побережье.
Я лежала в постели, глядя, как лучи утреннего солнца играют на помолвочном кольце, надетом на мой палец. Россыпь бриллиантов вокруг крупного центрального камня сверкала, переливаясь, как маленькие звезды, пойманные в оправу.
Внутри не было ничего.
Ни радости, ни тепла, ни того трепета, который, наверное, должна чувствовать девушка, сказавшая «да» на глазах у десятков гостей. Только пустота, глухая и тяжелая, как будто кто-то вынул мое сердце и вставил вместо него камень.
Или вот такой же холодный бриллиант.
Вчерашний вечер был спектаклем. Я сыграла свою роль безупречно: улыбалась, держала Рафаэля под руку, поднимала бокал с шампанским под аплодисменты и восторженные возгласы.
«Какая красивая пара!» – говорили одни.
«Слияние двух великих семей!» – шептались другие.
Я кивала, смеялась, благодарила, а внутри все кричало от боли. Боль была такой острой, что хотелось заглушить ее любым способом.
И я заглушала – бокал за бокалом, пока шампанское не ударило в голову, пока мир не стал чуть менее резким. Но даже алкоголь не помог. Он только сделал боль тише, но не убрал ее.
Она все еще была там, в груди, как заноза, которую невозможно вытащить.
Утро пришло с головной болью.
Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как пульсирует в висках. Это было знакомое ощущение – такое же, как в Ольховке, когда я украла у бабы Зины бутылку с остатками настойки и выпила ее из вредности.
Утром я просыпалась с гудящей головой и проклинала Ивана за то, что это все из-за него. А потом… потом он меня восхищал. Его сила, спокойствие, умение быть рядом, не говоря ни слова, но давая понять, что он не уйдет.
Я вспомнила, как мы лежали на пирсе, как звезды отражались в реке, как его рука случайно касалась моей, и я чувствовала себя счастливой. Не той Аленой, которая играет роль в этом глянцевом мире, а той, которая смеялась, злилась… любила.
Закрыла глаза, пытаясь отогнать воспоминания, но они лезли в голову, как непрошеные гости. Морозов. Его голос, запах – смесь леса, мыла и чего-то такого родного, что до сих пор сжимало сердце.
Я ненавидела себя за это.
Ненавидела за то, что не могу забыть. За то, что сижу здесь, в этой роскошной комнате, с этим кольцом на пальце, и думаю о мужике, который молчал, когда я ждала от него слов. А он промолчал и просто ушел, оставив меня одну с этой болью.
Дверь распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула. В комнату как ураган ворвалась Каролина – моя подруга, моя противоположность, моя спасительная буря.
Ей, как и мне, девятнадцать, но в Каролине столько жизни, что хватило бы на десятерых. Смуглая кожа, длинные темные волосы почти до поясницы, глаза с восточным разрезом. Полные губы растянулись в улыбке, обнажая белоснежные зубы, и Каролина в своей сексуальной шелковой пижаме – черной, с тонкими бретелями, – прыгнула на мою кровать с разбега.
– Алена! Ты что, до сих пор валяешься? – звонкий, как колокольчик, голос резанул слух, и она тут же начала тараторить, не давая мне вставить ни слова. – Боже, ты видела это кольцо при свете дня? Оно просто огонь! Раф молодец, выбрал что надо! Я вчера чуть не умерла, когда ты сказала «да»! Все эти тетки в платьях от кутюр чуть не лопнули от зависти! А как он на тебя смотрел! Ну, скажи, ты счастлива? Ты же счастлива, да?
Посмотрела на подругу, которая прилетела со своими родителями специально на это шоу. Попыталась выдавить улыбку, но получился только слабый намек.
Каролина была как вспышка – яркая, неудержимая, всегда в движении. Она не умела быть тихой, не умела быть осторожной. Она как огонь, который сжигает все на своем пути, но при этом согревает.
Я любила ее за это. За то, что она никогда не притворялась, никогда не играла роли. Она была настоящей, и рядом с ней я чувствовала себя чуть менее фальшивой. Конечно, были с ней и проблемы – как с тем пакетиком на вечеринке, но у Каролины талант ввязываться в темные истории.
– Каролина, дай мне вдохнуть, – села на кровати, потирая виски.
– Ой, да ладно тебе! – она плюхнулась рядом, подтянув колени к груди, глаза заблестели еще ярче. – Ты теперь невеста! Невеста Рафаэля! Это же мечта, Ален! Он такой… ну, знаешь, весь из себя! Высокий, красивый, богатый, и эти его итальянские манеры – я бы умерла на твоем месте! Ну, расскажи, как ты себя чувствуешь? Это же как в сказке, да?
Снова посмотрела на кольцо, которое все еще сверкало на пальце, и почувствовала, как горло сжимается. Сказка? Может, для кого-то. Но не для меня. Для меня это была клетка – красивая, украшенная бриллиантами, но все равно клетка.
Рафаэль был хорош – умный, обходительный, с улыбкой, от которой таяли все вокруг. Но он не был… Иваном. Он не смотрел на меня так, будто видел настоящую меня. Он видел Алену Прохорову – дочь влиятельного отца, идеальную невесту, трофей, который украсит его жизнь.
А я… я просто играла роль, которую от меня ждали.
– Да, все круто, – сказала, стараясь, чтобы голос звучал легко. – Кольцо красивое, Раф классный, все как в кино.
Каролина прищурилась, взгляд стал острым, как лезвие. Она всегда чувствовала, когда я вру. Это было ее суперспособностью – видеть меня насквозь, даже когда я сама не хотела этого.
– Алена, – голос подруги стал серьезнее, хотя в нем все еще звенела ее привычная энергия, – ты чего? Я же вижу, что ты не в деле. Что не так? Раф сделал что-то не то? Или эти его родственники достали? Рассказывай, я никому не скажу! У вас уже было, ну… это?
Подруга округлила глаза, намекая на секс. О, да, Каролина, все было, но не с Рафом. С ним не было ничего.
Я рассмеялась, но смех вышел горьким. Каролина была как сестра, которой у меня никогда не было. Она могла быть легкомысленной, могла болтать без умолку, но когда дело доходило до серьезного, она была рядом. Всегда.
– Да все нормально, – отмахнулась я, натягивая улыбку. – Просто голова болит. Вчера перебрала с шампанским.
– О, это я понимаю! – она хихикнула, но ее глаза все еще изучали меня. – Но ты не отмазывайся. Я же вижу, что ты какая-то… не ты. Ну, Ален, выкладывай. Что тебя грызет? Это же я, твоя Каролина!
Я вздохнула, откидываясь на подушки. Она не отстанет. Никогда не отставала. И, может, это было к лучшему. Может, мне нужно было выговориться – хотя бы чуть-чуть, чтобы эта боль не разорвала меня изнутри.
– Ладно, – сказала тихо, глядя на кольцо. – Это… сложно. Все, что здесь происходит – Раф, помолвка, этот дом, эти люди… Это не мое. Я делаю то, что от меня ждут. Но внутри… внутри я где-то в другом месте. Понимаешь, раньше я бы радовалась всему этому, но не сейчас.
– В другом месте? – Каролина нахмурилась. – Это как? Ты же здесь, в Италии, с горячим женихом и кольцом, которое стоит, как моя машина! Где ты еще витаешь?
Я молчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Но потом они все-таки вырвались, тихие, почти шепот.
– В деревне. В Ольховке. Там была… другая Алена. Настоящая. Без всей этой мишуры, без ролей. Просто я.
Каролина замерла, глаза расширились. Она явно не ожидала такого. А потом подруга подвинулась ближе и схватила меня за руку.
– Погоди, погоди. Деревня? Ты серьезно? Ты же городская девочка, Алена! Что ты забыла в какой-то там Ольховке? Рассказывай, я хочу все знать!
Улыбнулась, несмотря на боль в груди. Каролина была как вихрь – она врывалась в твою жизнь и переворачивала все с ног на голову. И я начала рассказывать.
Про реку, которая блестела под солнцем, про козу Шуру, которая боднула меня в зад, а я орала на Ивана, пока он смеялся, как мальчишка. Про баню, про блины бабы Зины, про ночи на сеновале, где пахло земляникой.
И про него. Про Ивана.
Про его взгляд, который пробирал до костей, про его молчание, которое иногда говорило больше, чем слова. Про то, как он бесил меня своей упрямостью, а потом заставлял чувствовать себя так, будто я единственная на всем свете девушка.
Каролина слушала, раскрыв рот, ее глаза блестели от восторга. Когда я закончила, она вскочила с кровати, ее волосы взметнулись, как темный шлейф.
– Боже, Алена! Это же как в романе! Какой-то солдат, деревня, коза! Это же… это же настоящая любовь, да? И ты вот так просто уехала? Оставила его? Ты серьезно?
Пожала плечами, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Но я не дала им вырваться. Не хотела. Не могла.
– Он не сказал ничего. Я просила его. Умоляла. Сказать хоть что-то. А он… он просто молчал. И я уехала. А теперь вот это, – я подняла руку, показывая кольцо. – Теперь я здесь. С Рафом. С этой жизнью.
Каролина посмотрела на меня, ее лицо стало серьезным. Она села обратно, взяла меня за руки и сжала их так крепко, что я почувствовала тепло ее ладоней.
– Алена, это не твоя жизнь. Ты же сама это знаешь. Ты не хочешь этого Рафа, этих яхт, этих теток в бриллиантах. Ты хочешь своего Ивана. И знаешь что? Если бы меня пытались выдать замуж за какого-то богатого придурка, я бы им всем показала! Я бы вырвала свое счастье, понимаешь? Ты должна найти его. Найти и настучать ему по голове за то, что он молчал, как идиот!
Я рассмеялась, несмотря на все. Каролина была такой – она верила, что можно все исправить, что можно взять жизнь за горло и заставить ее подчиниться. И я завидовала ей. Завидовала ее смелости, ее умению быть собой, несмотря ни на что.
– Ты невозможная. Знаешь, если бы ты была в той деревне, ты бы, наверное, сама эту козу Шуру за рога поймала.
– Еще бы! – Каролина подмигнула, губы растянулись в озорной улыбке. – И твоего Ивана бы тоже поймала. А теперь вставай, невеста! Мы идем завтракать, а потом я заставлю тебя придумать план, как вернуть твою настоящую жизнь!
Подруга вскочила, потянув меня за руку, и я не могла не улыбнуться. Может, она была права? Может, я еще могла что-то изменить?
Кольцо было безупречным – холодным, дорогим, идеальным, как все в этом доме на итальянском побережье.
Я лежала в постели, глядя, как лучи утреннего солнца играют на помолвочном кольце, надетом на мой палец. Россыпь бриллиантов вокруг крупного центрального камня сверкала, переливаясь, как маленькие звезды, пойманные в оправу.
Внутри не было ничего.
Ни радости, ни тепла, ни того трепета, который, наверное, должна чувствовать девушка, сказавшая «да» на глазах у десятков гостей. Только пустота, глухая и тяжелая, как будто кто-то вынул мое сердце и вставил вместо него камень.
Или вот такой же холодный бриллиант.
Вчерашний вечер был спектаклем. Я сыграла свою роль безупречно: улыбалась, держала Рафаэля под руку, поднимала бокал с шампанским под аплодисменты и восторженные возгласы.
«Какая красивая пара!» – говорили одни.
«Слияние двух великих семей!» – шептались другие.
Я кивала, смеялась, благодарила, а внутри все кричало от боли. Боль была такой острой, что хотелось заглушить ее любым способом.
И я заглушала – бокал за бокалом, пока шампанское не ударило в голову, пока мир не стал чуть менее резким. Но даже алкоголь не помог. Он только сделал боль тише, но не убрал ее.
Она все еще была там, в груди, как заноза, которую невозможно вытащить.
Утро пришло с головной болью.
Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как пульсирует в висках. Это было знакомое ощущение – такое же, как в Ольховке, когда я украла у бабы Зины бутылку с остатками настойки и выпила ее из вредности.
Утром я просыпалась с гудящей головой и проклинала Ивана за то, что это все из-за него. А потом… потом он меня восхищал. Его сила, спокойствие, умение быть рядом, не говоря ни слова, но давая понять, что он не уйдет.
Я вспомнила, как мы лежали на пирсе, как звезды отражались в реке, как его рука случайно касалась моей, и я чувствовала себя счастливой. Не той Аленой, которая играет роль в этом глянцевом мире, а той, которая смеялась, злилась… любила.
Закрыла глаза, пытаясь отогнать воспоминания, но они лезли в голову, как непрошеные гости. Морозов. Его голос, запах – смесь леса, мыла и чего-то такого родного, что до сих пор сжимало сердце.
Я ненавидела себя за это.
Ненавидела за то, что не могу забыть. За то, что сижу здесь, в этой роскошной комнате, с этим кольцом на пальце, и думаю о мужике, который молчал, когда я ждала от него слов. А он промолчал и просто ушел, оставив меня одну с этой болью.
Дверь распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула. В комнату как ураган ворвалась Каролина – моя подруга, моя противоположность, моя спасительная буря.
Ей, как и мне, девятнадцать, но в Каролине столько жизни, что хватило бы на десятерых. Смуглая кожа, длинные темные волосы почти до поясницы, глаза с восточным разрезом. Полные губы растянулись в улыбке, обнажая белоснежные зубы, и Каролина в своей сексуальной шелковой пижаме – черной, с тонкими бретелями, – прыгнула на мою кровать с разбега.
– Алена! Ты что, до сих пор валяешься? – звонкий, как колокольчик, голос резанул слух, и она тут же начала тараторить, не давая мне вставить ни слова. – Боже, ты видела это кольцо при свете дня? Оно просто огонь! Раф молодец, выбрал что надо! Я вчера чуть не умерла, когда ты сказала «да»! Все эти тетки в платьях от кутюр чуть не лопнули от зависти! А как он на тебя смотрел! Ну, скажи, ты счастлива? Ты же счастлива, да?
Посмотрела на подругу, которая прилетела со своими родителями специально на это шоу. Попыталась выдавить улыбку, но получился только слабый намек.
Каролина была как вспышка – яркая, неудержимая, всегда в движении. Она не умела быть тихой, не умела быть осторожной. Она как огонь, который сжигает все на своем пути, но при этом согревает.
Я любила ее за это. За то, что она никогда не притворялась, никогда не играла роли. Она была настоящей, и рядом с ней я чувствовала себя чуть менее фальшивой. Конечно, были с ней и проблемы – как с тем пакетиком на вечеринке, но у Каролины талант ввязываться в темные истории.
– Каролина, дай мне вдохнуть, – села на кровати, потирая виски.
– Ой, да ладно тебе! – она плюхнулась рядом, подтянув колени к груди, глаза заблестели еще ярче. – Ты теперь невеста! Невеста Рафаэля! Это же мечта, Ален! Он такой… ну, знаешь, весь из себя! Высокий, красивый, богатый, и эти его итальянские манеры – я бы умерла на твоем месте! Ну, расскажи, как ты себя чувствуешь? Это же как в сказке, да?
Снова посмотрела на кольцо, которое все еще сверкало на пальце, и почувствовала, как горло сжимается. Сказка? Может, для кого-то. Но не для меня. Для меня это была клетка – красивая, украшенная бриллиантами, но все равно клетка.
Рафаэль был хорош – умный, обходительный, с улыбкой, от которой таяли все вокруг. Но он не был… Иваном. Он не смотрел на меня так, будто видел настоящую меня. Он видел Алену Прохорову – дочь влиятельного отца, идеальную невесту, трофей, который украсит его жизнь.
А я… я просто играла роль, которую от меня ждали.
– Да, все круто, – сказала, стараясь, чтобы голос звучал легко. – Кольцо красивое, Раф классный, все как в кино.
Каролина прищурилась, взгляд стал острым, как лезвие. Она всегда чувствовала, когда я вру. Это было ее суперспособностью – видеть меня насквозь, даже когда я сама не хотела этого.
– Алена, – голос подруги стал серьезнее, хотя в нем все еще звенела ее привычная энергия, – ты чего? Я же вижу, что ты не в деле. Что не так? Раф сделал что-то не то? Или эти его родственники достали? Рассказывай, я никому не скажу! У вас уже было, ну… это?
Подруга округлила глаза, намекая на секс. О, да, Каролина, все было, но не с Рафом. С ним не было ничего.
Я рассмеялась, но смех вышел горьким. Каролина была как сестра, которой у меня никогда не было. Она могла быть легкомысленной, могла болтать без умолку, но когда дело доходило до серьезного, она была рядом. Всегда.
– Да все нормально, – отмахнулась я, натягивая улыбку. – Просто голова болит. Вчера перебрала с шампанским.
– О, это я понимаю! – она хихикнула, но ее глаза все еще изучали меня. – Но ты не отмазывайся. Я же вижу, что ты какая-то… не ты. Ну, Ален, выкладывай. Что тебя грызет? Это же я, твоя Каролина!
Я вздохнула, откидываясь на подушки. Она не отстанет. Никогда не отставала. И, может, это было к лучшему. Может, мне нужно было выговориться – хотя бы чуть-чуть, чтобы эта боль не разорвала меня изнутри.
– Ладно, – сказала тихо, глядя на кольцо. – Это… сложно. Все, что здесь происходит – Раф, помолвка, этот дом, эти люди… Это не мое. Я делаю то, что от меня ждут. Но внутри… внутри я где-то в другом месте. Понимаешь, раньше я бы радовалась всему этому, но не сейчас.
– В другом месте? – Каролина нахмурилась. – Это как? Ты же здесь, в Италии, с горячим женихом и кольцом, которое стоит, как моя машина! Где ты еще витаешь?
Я молчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Но потом они все-таки вырвались, тихие, почти шепот.
– В деревне. В Ольховке. Там была… другая Алена. Настоящая. Без всей этой мишуры, без ролей. Просто я.
Каролина замерла, глаза расширились. Она явно не ожидала такого. А потом подруга подвинулась ближе и схватила меня за руку.
– Погоди, погоди. Деревня? Ты серьезно? Ты же городская девочка, Алена! Что ты забыла в какой-то там Ольховке? Рассказывай, я хочу все знать!
Улыбнулась, несмотря на боль в груди. Каролина была как вихрь – она врывалась в твою жизнь и переворачивала все с ног на голову. И я начала рассказывать.
Про реку, которая блестела под солнцем, про козу Шуру, которая боднула меня в зад, а я орала на Ивана, пока он смеялся, как мальчишка. Про баню, про блины бабы Зины, про ночи на сеновале, где пахло земляникой.
И про него. Про Ивана.
Про его взгляд, который пробирал до костей, про его молчание, которое иногда говорило больше, чем слова. Про то, как он бесил меня своей упрямостью, а потом заставлял чувствовать себя так, будто я единственная на всем свете девушка.
Каролина слушала, раскрыв рот, ее глаза блестели от восторга. Когда я закончила, она вскочила с кровати, ее волосы взметнулись, как темный шлейф.
– Боже, Алена! Это же как в романе! Какой-то солдат, деревня, коза! Это же… это же настоящая любовь, да? И ты вот так просто уехала? Оставила его? Ты серьезно?
Пожала плечами, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Но я не дала им вырваться. Не хотела. Не могла.
– Он не сказал ничего. Я просила его. Умоляла. Сказать хоть что-то. А он… он просто молчал. И я уехала. А теперь вот это, – я подняла руку, показывая кольцо. – Теперь я здесь. С Рафом. С этой жизнью.
Каролина посмотрела на меня, ее лицо стало серьезным. Она села обратно, взяла меня за руки и сжала их так крепко, что я почувствовала тепло ее ладоней.
– Алена, это не твоя жизнь. Ты же сама это знаешь. Ты не хочешь этого Рафа, этих яхт, этих теток в бриллиантах. Ты хочешь своего Ивана. И знаешь что? Если бы меня пытались выдать замуж за какого-то богатого придурка, я бы им всем показала! Я бы вырвала свое счастье, понимаешь? Ты должна найти его. Найти и настучать ему по голове за то, что он молчал, как идиот!
Я рассмеялась, несмотря на все. Каролина была такой – она верила, что можно все исправить, что можно взять жизнь за горло и заставить ее подчиниться. И я завидовала ей. Завидовала ее смелости, ее умению быть собой, несмотря ни на что.
– Ты невозможная. Знаешь, если бы ты была в той деревне, ты бы, наверное, сама эту козу Шуру за рога поймала.
– Еще бы! – Каролина подмигнула, губы растянулись в озорной улыбке. – И твоего Ивана бы тоже поймала. А теперь вставай, невеста! Мы идем завтракать, а потом я заставлю тебя придумать план, как вернуть твою настоящую жизнь!
Подруга вскочила, потянув меня за руку, и я не могла не улыбнуться. Может, она была права? Может, я еще могла что-то изменить?
Кольцо было безупречным – холодным, дорогим, идеальным, как все в этом доме на итальянском побережье.
Я лежала в постели, глядя, как лучи утреннего солнца играют на помолвочном кольце, надетом на мой палец. Россыпь бриллиантов вокруг крупного центрального камня сверкала, переливаясь, как маленькие звезды, пойманные в оправу.
Внутри не было ничего.
Ни радости, ни тепла, ни того трепета, который, наверное, должна чувствовать девушка, сказавшая «да» на глазах у десятков гостей. Только пустота, глухая и тяжелая, как будто кто-то вынул мое сердце и вставил вместо него камень.
Или вот такой же холодный бриллиант.
Вчерашний вечер был спектаклем. Я сыграла свою роль безупречно: улыбалась, держала Рафаэля под руку, поднимала бокал с шампанским под аплодисменты и восторженные возгласы.
«Какая красивая пара!» – говорили одни.
«Слияние двух великих семей!» – шептались другие.
Я кивала, смеялась, благодарила, а внутри все кричало от боли. Боль была такой острой, что хотелось заглушить ее любым способом.
И я заглушала – бокал за бокалом, пока шампанское не ударило в голову, пока мир не стал чуть менее резким. Но даже алкоголь не помог. Он только сделал боль тише, но не убрал ее.
Она все еще была там, в груди, как заноза, которую невозможно вытащить.
Утро пришло с головной болью.
Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как пульсирует в висках. Это было знакомое ощущение – такое же, как в Ольховке, когда я украла у бабы Зины бутылку с остатками настойки и выпила ее из вредности.
Утром я просыпалась с гудящей головой и проклинала Ивана за то, что это все из-за него. А потом… потом он меня восхищал. Его сила, спокойствие, умение быть рядом, не говоря ни слова, но давая понять, что он не уйдет.
Я вспомнила, как мы лежали на пирсе, как звезды отражались в реке, как его рука случайно касалась моей, и я чувствовала себя счастливой. Не той Аленой, которая играет роль в этом глянцевом мире, а той, которая смеялась, злилась… любила.
Закрыла глаза, пытаясь отогнать воспоминания, но они лезли в голову, как непрошеные гости. Морозов. Его голос, запах – смесь леса, мыла и чего-то такого родного, что до сих пор сжимало сердце.
Я ненавидела себя за это.
Ненавидела за то, что не могу забыть. За то, что сижу здесь, в этой роскошной комнате, с этим кольцом на пальце, и думаю о мужике, который молчал, когда я ждала от него слов. А он промолчал и просто ушел, оставив меня одну с этой болью.
Дверь распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула. В комнату как ураган ворвалась Каролина – моя подруга, моя противоположность, моя спасительная буря.
Ей, как и мне, девятнадцать, но в Каролине столько жизни, что хватило бы на десятерых. Смуглая кожа, длинные темные волосы почти до поясницы, глаза с восточным разрезом. Полные губы растянулись в улыбке, обнажая белоснежные зубы, и Каролина в своей сексуальной шелковой пижаме – черной, с тонкими бретелями, – прыгнула на мою кровать с разбега.
– Алена! Ты что, до сих пор валяешься? – звонкий, как колокольчик, голос резанул слух, и она тут же начала тараторить, не давая мне вставить ни слова. – Боже, ты видела это кольцо при свете дня? Оно просто огонь! Раф молодец, выбрал что надо! Я вчера чуть не умерла, когда ты сказала «да»! Все эти тетки в платьях от кутюр чуть не лопнули от зависти! А как он на тебя смотрел! Ну, скажи, ты счастлива? Ты же счастлива, да?
Посмотрела на подругу, которая прилетела со своими родителями специально на это шоу. Попыталась выдавить улыбку, но получился только слабый намек.
Каролина была как вспышка – яркая, неудержимая, всегда в движении. Она не умела быть тихой, не умела быть осторожной. Она как огонь, который сжигает все на своем пути, но при этом согревает.
Я любила ее за это. За то, что она никогда не притворялась, никогда не играла роли. Она была настоящей, и рядом с ней я чувствовала себя чуть менее фальшивой. Конечно, были с ней и проблемы – как с тем пакетиком на вечеринке, но у Каролины талант ввязываться в темные истории.
– Каролина, дай мне вдохнуть, – села на кровати, потирая виски.
– Ой, да ладно тебе! – она плюхнулась рядом, подтянув колени к груди, глаза заблестели еще ярче. – Ты теперь невеста! Невеста Рафаэля! Это же мечта, Ален! Он такой… ну, знаешь, весь из себя! Высокий, красивый, богатый, и эти его итальянские манеры – я бы умерла на твоем месте! Ну, расскажи, как ты себя чувствуешь? Это же как в сказке, да?
Снова посмотрела на кольцо, которое все еще сверкало на пальце, и почувствовала, как горло сжимается. Сказка? Может, для кого-то. Но не для меня. Для меня это была клетка – красивая, украшенная бриллиантами, но все равно клетка.
Рафаэль был хорош – умный, обходительный, с улыбкой, от которой таяли все вокруг. Но он не был… Иваном. Он не смотрел на меня так, будто видел настоящую меня. Он видел Алену Прохорову – дочь влиятельного отца, идеальную невесту, трофей, который украсит его жизнь.
А я… я просто играла роль, которую от меня ждали.
– Да, все круто, – сказала, стараясь, чтобы голос звучал легко. – Кольцо красивое, Раф классный, все как в кино.
Каролина прищурилась, взгляд стал острым, как лезвие. Она всегда чувствовала, когда я вру. Это было ее суперспособностью – видеть меня насквозь, даже когда я сама не хотела этого.
– Алена, – голос подруги стал серьезнее, хотя в нем все еще звенела ее привычная энергия, – ты чего? Я же вижу, что ты не в деле. Что не так? Раф сделал что-то не то? Или эти его родственники достали? Рассказывай, я никому не скажу! У вас уже было, ну… это?
Подруга округлила глаза, намекая на секс. О, да, Каролина, все было, но не с Рафом. С ним не было ничего.
Я рассмеялась, но смех вышел горьким. Каролина была как сестра, которой у меня никогда не было. Она могла быть легкомысленной, могла болтать без умолку, но когда дело доходило до серьезного, она была рядом. Всегда.
– Да все нормально, – отмахнулась я, натягивая улыбку. – Просто голова болит. Вчера перебрала с шампанским.
– О, это я понимаю! – она хихикнула, но ее глаза все еще изучали меня. – Но ты не отмазывайся. Я же вижу, что ты какая-то… не ты. Ну, Ален, выкладывай. Что тебя грызет? Это же я, твоя Каролина!
Я вздохнула, откидываясь на подушки. Она не отстанет. Никогда не отставала. И, может, это было к лучшему. Может, мне нужно было выговориться – хотя бы чуть-чуть, чтобы эта боль не разорвала меня изнутри.
– Ладно, – сказала тихо, глядя на кольцо. – Это… сложно. Все, что здесь происходит – Раф, помолвка, этот дом, эти люди… Это не мое. Я делаю то, что от меня ждут. Но внутри… внутри я где-то в другом месте. Понимаешь, раньше я бы радовалась всему этому, но не сейчас.
– В другом месте? – Каролина нахмурилась. – Это как? Ты же здесь, в Италии, с горячим женихом и кольцом, которое стоит, как моя машина! Где ты еще витаешь?
Я молчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Но потом они все-таки вырвались, тихие, почти шепот.
– В деревне. В Ольховке. Там была… другая Алена. Настоящая. Без всей этой мишуры, без ролей. Просто я.
Каролина замерла, глаза расширились. Она явно не ожидала такого. А потом подруга подвинулась ближе и схватила меня за руку.
– Погоди, погоди. Деревня? Ты серьезно? Ты же городская девочка, Алена! Что ты забыла в какой-то там Ольховке? Рассказывай, я хочу все знать!
Улыбнулась, несмотря на боль в груди. Каролина была как вихрь – она врывалась в твою жизнь и переворачивала все с ног на голову. И я начала рассказывать.
Про реку, которая блестела под солнцем, про козу Шуру, которая боднула меня в зад, а я орала на Ивана, пока он смеялся, как мальчишка. Про баню, про блины бабы Зины, про ночи на сеновале, где пахло земляникой.
И про него. Про Ивана.
Про его взгляд, который пробирал до костей, про его молчание, которое иногда говорило больше, чем слова. Про то, как он бесил меня своей упрямостью, а потом заставлял чувствовать себя так, будто я единственная на всем свете девушка.
Каролина слушала, раскрыв рот, ее глаза блестели от восторга. Когда я закончила, она вскочила с кровати, ее волосы взметнулись, как темный шлейф.
– Боже, Алена! Это же как в романе! Какой-то солдат, деревня, коза! Это же… это же настоящая любовь, да? И ты вот так просто уехала? Оставила его? Ты серьезно?
Пожала плечами, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Но я не дала им вырваться. Не хотела. Не могла.
– Он не сказал ничего. Я просила его. Умоляла. Сказать хоть что-то. А он… он просто молчал. И я уехала. А теперь вот это, – я подняла руку, показывая кольцо. – Теперь я здесь. С Рафом. С этой жизнью.
Каролина посмотрела на меня, ее лицо стало серьезным. Она села обратно, взяла меня за руки и сжала их так крепко, что я почувствовала тепло ее ладоней.
– Алена, это не твоя жизнь. Ты же сама это знаешь. Ты не хочешь этого Рафа, этих яхт, этих теток в бриллиантах. Ты хочешь своего Ивана. И знаешь что? Если бы меня пытались выдать замуж за какого-то богатого придурка, я бы им всем показала! Я бы вырвала свое счастье, понимаешь? Ты должна найти его. Найти и настучать ему по голове за то, что он молчал, как идиот!
Я рассмеялась, несмотря на все. Каролина была такой – она верила, что можно все исправить, что можно взять жизнь за горло и заставить ее подчиниться. И я завидовала ей. Завидовала ее смелости, ее умению быть собой, несмотря ни на что.
– Ты невозможная. Знаешь, если бы ты была в той деревне, ты бы, наверное, сама эту козу Шуру за рога поймала.
– Еще бы! – Каролина подмигнула, губы растянулись в озорной улыбке. – И твоего Ивана бы тоже поймала. А теперь вставай, невеста! Мы идем завтракать, а потом я заставлю тебя придумать план, как вернуть твою настоящую жизнь!
Подруга вскочила, потянув меня за руку, и я не могла не улыбнуться. Может, она была права? Может, я еще могла что-то изменить?
Утро было серым, как будто небо решило отразить все, что творилось у меня внутри. Я стоял в спортзале части напротив старой боксерской груши, потертой, с выцветшей кожей.
Кулаки, обмотанные бинтами, методично били по ней – раз за разом, с глухим стуком, от которого гудели костяшки. Пот стекал по лицу, заливал глаза, но я не останавливался.
Каждый удар был для него. Для того парня с темными волосами и идеальным костюмом, которого я видел на экране в кафе. Для того, кто держал Алену за талию, будто она его. Для Рафаэля.
Представлял его лицо на груше – самодовольное, холеное, с этой улыбкой, от которой у меня внутри все кипело.
Удар. Еще удар.
Я бил так, будто мог стереть его из ее жизни, из ее мира. Но каждый раз, когда кулак врезался в грушу, я чувствовал, как боль в груди становится только сильнее. Я не мог стереть его. Не мог стереть ее.
Алена была там, с ним, в своем глянцевом мире, а я был здесь, в пыльном спортзале, с потертой грушей и своими демонами.
Остановился, тяжело дыша, и прислонился лбом к груше. Пот стекал по вискам, по шее, пропитывая майку. Сердце колотилось, но не от усталости. От злости. От бессилия. От того, что я, Иван Морозов, военный, который привык держать все под контролем, не мог справиться с этой болью.
Я видел ее – в бирюзовом платье, с этой фальшивой улыбкой, с кольцом на пальце. И я знал, что это не она. Не моя Аленка. Не та девчонка, которая смеялась на пирсе, которая злилась на меня за подколки, которая смотрела на меня так, будто я был ее миром.
Но она была там, с ним, а я – здесь, и между нами была пропасть, а я не знал, как ее перешагнуть. И в том, что эта пропасть становилась все больше, виноват был только я.
Вытер лицо полотенцем и направился в раздевалку. Душ был холодным, как всегда в части, но я не чувствовал холода. Вода стекала по плечам, по спине, смывая пот, но не смывая мыслей.
Я думал о вчера. О Кате. О том, как я стоял в ее квартире, чувствуя запах лаванды и ее взгляд, полный надежды. Девушка была так близко, ее рука касалась моей, и я знал, что она ждет чего-то большего.
Чая, разговоров, может, даже постели. И я хотел. Хотел, чтобы ее тепло, ее близость заглушили эту боль, выжгли Алену из моей головы. Но я не смог.
Когда она подошла ближе, когда ее пальцы сжали мои, почувствовал, как все внутри сжалось. Это было бы предательством. Не только Кати, но и Алены. Моей Алены, которую я любил так сильно, что это разрывало меня на куски.
Извинился, пробормотал что-то невнятное, даже не сняв ботинки, и ушел. Катя смотрела на меня с удивлением, но без обиды. Она была слишком хорошей, чтобы устраивать сцены.
Ушел, чувствуя себя последним подонком, но зная, что не мог поступить иначе. Алена, только она была в каждой клеточке тела и в мыслях. И я был ее первым – в той деревне, в маленьком домике, где ее кожа пахла ягодами, а смех был как музыка.
Не оценил этого тогда. Не боролся за нее. Повел себя как слабак, хотя я – военный, который должен держать удар. Молчал, когда она умоляла меня сказать хоть что-то. И теперь она там, с другим, а я не могу даже прикоснуться к другой женщине, потому что это значило бы предать ее.
Предать себя.
В раздевалке было шумно. Ребята уже собрались – Сашка, Димон, Серый. Они смеялись, перебрасывались шуточками, натягивали форму. Когда я вошел, Сашка, как всегда, первым заметил меня. Его ухмылка была шире, чем обычно, и я сразу понял, что сейчас начнется.
– Ну что, Мороз, как ночь провел? – он подмигнул, закидывая рюкзак на плечо. – С новым доктором, говорят, зажигал? Катя, да? Слухи ходят, что вы вчера из кафе прямо к ней рванули!
Димон заржал, хлопнув Сашку по спине.
– Да ладно, Мороз, признавайся! Докторша-то огонь, я бы на твоем месте…
– Заткнись, – буркнул, натягивая футболку.
Я старался держать лицо, но внутри все кипело. Они не знали. Не знали, что я ушел из ее квартиры, даже не выпив чая. Не знали, что я не смог. Что я не могу. Что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу Алену – ее улыбку, ее волосы, ее взгляд, который пробирал до костей.
– О, какие мы нежные! – Серый влез в разговор, его глаза блестели от ехидства. – Что, Мороз, докторша тебя за сердце взяла? Или ты ее? Рассказывай, не томи!
Сжал челюсти, чувствуя, как кровь приливает к вискам. Они не унимались, и их смех резал, как нож. Раньше я бы отшутился, кинул что-то в ответ, но сегодня все было иначе.
Сегодня я не мог. Не хотел. Повернулся к Серому, который все еще скалился, и шагнул к нему.
– Закрой рот, – сказал тихо, но в моем голосе было что-то, от чего его улыбка сползла. – И готовься к выезду. Хватит трепаться.
Толкнул его в плечо – не сильно, но достаточно, чтобы он отшатнулся. В раздевалке повисла тишина. Все смотрели на меня, но никто не сказал ни слова.
Они знали, что со мной лучше не связываться, когда я в таком настроении. Это себе дороже. Схватил свою сумку и вышел, не глядя на них.
На улице было холодно, ветер бил в лицо, но я не чувствовал ничего. Только пустоту. В части был обычный утренний движ: машины, шаги, команды.
Увидел Катю у медпункта – она стояла, держа папку, в белом халате и что-то обсуждала с санитаром. Она заметила меня, и ее лицо осветила легкая улыбка. Кивнул сухо, почти официально.
– Доброе утро, Иван, – голос мягкий, без намека на обиду.
– Утро, – буркнул, не останавливаясь.
Не мог смотреть ей в глаза. Не мог говорить с ней, как будто ничего не было. Как будто я не ушел вчера, оставив ее одну в ее уютной квартире с запахом лаванды. Ускорил шаг, чувствуя, как ее взгляд провожает меня, но не обернулся.
Дни тянулись как в тумане. Я двигался, как робот: тренировки, выезды, рапорты. Все на автомате.
Утром – груша, вечером – душ, ночью – бессонница. Я думал об Алене. Постоянно. Как вернуть ее? Можно ли вообще ее вернуть?
Она там, в Италии, с этим парнем, с его яхтами и его миром, где все блестит, как ее кольцо. А я здесь, в пыльной части, с потертой грушей и воспоминаниями, которые жгут, как кислота.
Каждую ночь я лежал в своей комнате, глядя в потолок, и думал: что, если я поеду за ней? Что, если найду ее, скажу все, что не сказал тогда? Я понимал, что она в другом мире. В мире, где мне нет места. Но не мог перестать думать. Не мог перестать любить.
Алена была моим пожаром, моим чудом, и даже если она теперь с другим, я не мог ее отпустить. Не хотел.
А я вставал, шел на тренировку, бил грушу, представляя его лицо. Удар за ударом. И каждый раз, когда кулак врезался в кожу, я думал: я должен что-то сделать. Должен найти способ.
Но как? Как вернуть ее, если я даже не знаю, хочет ли она, чтобы я ее вернул?
Утро было серым, как будто небо решило отразить все, что творилось у меня внутри. Я стоял в спортзале части напротив старой боксерской груши, потертой, с выцветшей кожей.
Кулаки, обмотанные бинтами, методично били по ней – раз за разом, с глухим стуком, от которого гудели костяшки. Пот стекал по лицу, заливал глаза, но я не останавливался.
Каждый удар был для него. Для того парня с темными волосами и идеальным костюмом, которого я видел на экране в кафе. Для того, кто держал Алену за талию, будто она его. Для Рафаэля.
Представлял его лицо на груше – самодовольное, холеное, с этой улыбкой, от которой у меня внутри все кипело.
Удар. Еще удар.
Я бил так, будто мог стереть его из ее жизни, из ее мира. Но каждый раз, когда кулак врезался в грушу, я чувствовал, как боль в груди становится только сильнее. Я не мог стереть его. Не мог стереть ее.
Алена была там, с ним, в своем глянцевом мире, а я был здесь, в пыльном спортзале, с потертой грушей и своими демонами.
Остановился, тяжело дыша, и прислонился лбом к груше. Пот стекал по вискам, по шее, пропитывая майку. Сердце колотилось, но не от усталости. От злости. От бессилия. От того, что я, Иван Морозов, военный, который привык держать все под контролем, не мог справиться с этой болью.
Я видел ее – в бирюзовом платье, с этой фальшивой улыбкой, с кольцом на пальце. И я знал, что это не она. Не моя Аленка. Не та девчонка, которая смеялась на пирсе, которая злилась на меня за подколки, которая смотрела на меня так, будто я был ее миром.
Но она была там, с ним, а я – здесь, и между нами была пропасть, а я не знал, как ее перешагнуть. И в том, что эта пропасть становилась все больше, виноват был только я.
Вытер лицо полотенцем и направился в раздевалку. Душ был холодным, как всегда в части, но я не чувствовал холода. Вода стекала по плечам, по спине, смывая пот, но не смывая мыслей.
Я думал о вчера. О Кате. О том, как я стоял в ее квартире, чувствуя запах лаванды и ее взгляд, полный надежды. Девушка была так близко, ее рука касалась моей, и я знал, что она ждет чего-то большего.
Чая, разговоров, может, даже постели. И я хотел. Хотел, чтобы ее тепло, ее близость заглушили эту боль, выжгли Алену из моей головы. Но я не смог.
Когда она подошла ближе, когда ее пальцы сжали мои, почувствовал, как все внутри сжалось. Это было бы предательством. Не только Кати, но и Алены. Моей Алены, которую я любил так сильно, что это разрывало меня на куски.
Извинился, пробормотал что-то невнятное, даже не сняв ботинки, и ушел. Катя смотрела на меня с удивлением, но без обиды. Она была слишком хорошей, чтобы устраивать сцены.
Ушел, чувствуя себя последним подонком, но зная, что не мог поступить иначе. Алена, только она была в каждой клеточке тела и в мыслях. И я был ее первым – в той деревне, в маленьком домике, где ее кожа пахла ягодами, а смех был как музыка.
Не оценил этого тогда. Не боролся за нее. Повел себя как слабак, хотя я – военный, который должен держать удар. Молчал, когда она умоляла меня сказать хоть что-то. И теперь она там, с другим, а я не могу даже прикоснуться к другой женщине, потому что это значило бы предать ее.
Предать себя.
В раздевалке было шумно. Ребята уже собрались – Сашка, Димон, Серый. Они смеялись, перебрасывались шуточками, натягивали форму. Когда я вошел, Сашка, как всегда, первым заметил меня. Его ухмылка была шире, чем обычно, и я сразу понял, что сейчас начнется.
– Ну что, Мороз, как ночь провел? – он подмигнул, закидывая рюкзак на плечо. – С новым доктором, говорят, зажигал? Катя, да? Слухи ходят, что вы вчера из кафе прямо к ней рванули!
Димон заржал, хлопнув Сашку по спине.
– Да ладно, Мороз, признавайся! Докторша-то огонь, я бы на твоем месте…
– Заткнись, – буркнул, натягивая футболку.
Я старался держать лицо, но внутри все кипело. Они не знали. Не знали, что я ушел из ее квартиры, даже не выпив чая. Не знали, что я не смог. Что я не могу. Что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу Алену – ее улыбку, ее волосы, ее взгляд, который пробирал до костей.
– О, какие мы нежные! – Серый влез в разговор, его глаза блестели от ехидства. – Что, Мороз, докторша тебя за сердце взяла? Или ты ее? Рассказывай, не томи!
Сжал челюсти, чувствуя, как кровь приливает к вискам. Они не унимались, и их смех резал, как нож. Раньше я бы отшутился, кинул что-то в ответ, но сегодня все было иначе.
Сегодня я не мог. Не хотел. Повернулся к Серому, который все еще скалился, и шагнул к нему.
– Закрой рот, – сказал тихо, но в моем голосе было что-то, от чего его улыбка сползла. – И готовься к выезду. Хватит трепаться.
Толкнул его в плечо – не сильно, но достаточно, чтобы он отшатнулся. В раздевалке повисла тишина. Все смотрели на меня, но никто не сказал ни слова.
Они знали, что со мной лучше не связываться, когда я в таком настроении. Это себе дороже. Схватил свою сумку и вышел, не глядя на них.
На улице было холодно, ветер бил в лицо, но я не чувствовал ничего. Только пустоту. В части был обычный утренний движ: машины, шаги, команды.
Увидел Катю у медпункта – она стояла, держа папку, в белом халате и что-то обсуждала с санитаром. Она заметила меня, и ее лицо осветила легкая улыбка. Кивнул сухо, почти официально.
– Доброе утро, Иван, – голос мягкий, без намека на обиду.
– Утро, – буркнул, не останавливаясь.
Не мог смотреть ей в глаза. Не мог говорить с ней, как будто ничего не было. Как будто я не ушел вчера, оставив ее одну в ее уютной квартире с запахом лаванды. Ускорил шаг, чувствуя, как ее взгляд провожает меня, но не обернулся.
Дни тянулись как в тумане. Я двигался, как робот: тренировки, выезды, рапорты. Все на автомате.
Утром – груша, вечером – душ, ночью – бессонница. Я думал об Алене. Постоянно. Как вернуть ее? Можно ли вообще ее вернуть?
Она там, в Италии, с этим парнем, с его яхтами и его миром, где все блестит, как ее кольцо. А я здесь, в пыльной части, с потертой грушей и воспоминаниями, которые жгут, как кислота.
Каждую ночь я лежал в своей комнате, глядя в потолок, и думал: что, если я поеду за ней? Что, если найду ее, скажу все, что не сказал тогда? Я понимал, что она в другом мире. В мире, где мне нет места. Но не мог перестать думать. Не мог перестать любить.
Алена была моим пожаром, моим чудом, и даже если она теперь с другим, я не мог ее отпустить. Не хотел.
А я вставал, шел на тренировку, бил грушу, представляя его лицо. Удар за ударом. И каждый раз, когда кулак врезался в кожу, я думал: я должен что-то сделать. Должен найти способ.
Но как? Как вернуть ее, если я даже не знаю, хочет ли она, чтобы я ее вернул?
Утро было серым, как будто небо решило отразить все, что творилось у меня внутри. Я стоял в спортзале части напротив старой боксерской груши, потертой, с выцветшей кожей.
Кулаки, обмотанные бинтами, методично били по ней – раз за разом, с глухим стуком, от которого гудели костяшки. Пот стекал по лицу, заливал глаза, но я не останавливался.
Каждый удар был для него. Для того парня с темными волосами и идеальным костюмом, которого я видел на экране в кафе. Для того, кто держал Алену за талию, будто она его. Для Рафаэля.
Представлял его лицо на груше – самодовольное, холеное, с этой улыбкой, от которой у меня внутри все кипело.
Удар. Еще удар.
Я бил так, будто мог стереть его из ее жизни, из ее мира. Но каждый раз, когда кулак врезался в грушу, я чувствовал, как боль в груди становится только сильнее. Я не мог стереть его. Не мог стереть ее.
Алена была там, с ним, в своем глянцевом мире, а я был здесь, в пыльном спортзале, с потертой грушей и своими демонами.
Остановился, тяжело дыша, и прислонился лбом к груше. Пот стекал по вискам, по шее, пропитывая майку. Сердце колотилось, но не от усталости. От злости. От бессилия. От того, что я, Иван Морозов, военный, который привык держать все под контролем, не мог справиться с этой болью.
Я видел ее – в бирюзовом платье, с этой фальшивой улыбкой, с кольцом на пальце. И я знал, что это не она. Не моя Аленка. Не та девчонка, которая смеялась на пирсе, которая злилась на меня за подколки, которая смотрела на меня так, будто я был ее миром.
Но она была там, с ним, а я – здесь, и между нами была пропасть, а я не знал, как ее перешагнуть. И в том, что эта пропасть становилась все больше, виноват был только я.
Вытер лицо полотенцем и направился в раздевалку. Душ был холодным, как всегда в части, но я не чувствовал холода. Вода стекала по плечам, по спине, смывая пот, но не смывая мыслей.
Я думал о вчера. О Кате. О том, как я стоял в ее квартире, чувствуя запах лаванды и ее взгляд, полный надежды. Девушка была так близко, ее рука касалась моей, и я знал, что она ждет чего-то большего.
Чая, разговоров, может, даже постели. И я хотел. Хотел, чтобы ее тепло, ее близость заглушили эту боль, выжгли Алену из моей головы. Но я не смог.
Когда она подошла ближе, когда ее пальцы сжали мои, почувствовал, как все внутри сжалось. Это было бы предательством. Не только Кати, но и Алены. Моей Алены, которую я любил так сильно, что это разрывало меня на куски.
Извинился, пробормотал что-то невнятное, даже не сняв ботинки, и ушел. Катя смотрела на меня с удивлением, но без обиды. Она была слишком хорошей, чтобы устраивать сцены.
Ушел, чувствуя себя последним подонком, но зная, что не мог поступить иначе. Алена, только она была в каждой клеточке тела и в мыслях. И я был ее первым – в той деревне, в маленьком домике, где ее кожа пахла ягодами, а смех был как музыка.
Не оценил этого тогда. Не боролся за нее. Повел себя как слабак, хотя я – военный, который должен держать удар. Молчал, когда она умоляла меня сказать хоть что-то. И теперь она там, с другим, а я не могу даже прикоснуться к другой женщине, потому что это значило бы предать ее.
Предать себя.
В раздевалке было шумно. Ребята уже собрались – Сашка, Димон, Серый. Они смеялись, перебрасывались шуточками, натягивали форму. Когда я вошел, Сашка, как всегда, первым заметил меня. Его ухмылка была шире, чем обычно, и я сразу понял, что сейчас начнется.
– Ну что, Мороз, как ночь провел? – он подмигнул, закидывая рюкзак на плечо. – С новым доктором, говорят, зажигал? Катя, да? Слухи ходят, что вы вчера из кафе прямо к ней рванули!
Димон заржал, хлопнув Сашку по спине.
– Да ладно, Мороз, признавайся! Докторша-то огонь, я бы на твоем месте…
– Заткнись, – буркнул, натягивая футболку.
Я старался держать лицо, но внутри все кипело. Они не знали. Не знали, что я ушел из ее квартиры, даже не выпив чая. Не знали, что я не смог. Что я не могу. Что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу Алену – ее улыбку, ее волосы, ее взгляд, который пробирал до костей.
– О, какие мы нежные! – Серый влез в разговор, его глаза блестели от ехидства. – Что, Мороз, докторша тебя за сердце взяла? Или ты ее? Рассказывай, не томи!
Сжал челюсти, чувствуя, как кровь приливает к вискам. Они не унимались, и их смех резал, как нож. Раньше я бы отшутился, кинул что-то в ответ, но сегодня все было иначе.
Сегодня я не мог. Не хотел. Повернулся к Серому, который все еще скалился, и шагнул к нему.
– Закрой рот, – сказал тихо, но в моем голосе было что-то, от чего его улыбка сползла. – И готовься к выезду. Хватит трепаться.
Толкнул его в плечо – не сильно, но достаточно, чтобы он отшатнулся. В раздевалке повисла тишина. Все смотрели на меня, но никто не сказал ни слова.
Они знали, что со мной лучше не связываться, когда я в таком настроении. Это себе дороже. Схватил свою сумку и вышел, не глядя на них.
На улице было холодно, ветер бил в лицо, но я не чувствовал ничего. Только пустоту. В части был обычный утренний движ: машины, шаги, команды.
Увидел Катю у медпункта – она стояла, держа папку, в белом халате и что-то обсуждала с санитаром. Она заметила меня, и ее лицо осветила легкая улыбка. Кивнул сухо, почти официально.
– Доброе утро, Иван, – голос мягкий, без намека на обиду.
– Утро, – буркнул, не останавливаясь.
Не мог смотреть ей в глаза. Не мог говорить с ней, как будто ничего не было. Как будто я не ушел вчера, оставив ее одну в ее уютной квартире с запахом лаванды. Ускорил шаг, чувствуя, как ее взгляд провожает меня, но не обернулся.
Дни тянулись как в тумане. Я двигался, как робот: тренировки, выезды, рапорты. Все на автомате.
Утром – груша, вечером – душ, ночью – бессонница. Я думал об Алене. Постоянно. Как вернуть ее? Можно ли вообще ее вернуть?
Она там, в Италии, с этим парнем, с его яхтами и его миром, где все блестит, как ее кольцо. А я здесь, в пыльной части, с потертой грушей и воспоминаниями, которые жгут, как кислота.
Каждую ночь я лежал в своей комнате, глядя в потолок, и думал: что, если я поеду за ней? Что, если найду ее, скажу все, что не сказал тогда? Я понимал, что она в другом мире. В мире, где мне нет места. Но не мог перестать думать. Не мог перестать любить.
Алена была моим пожаром, моим чудом, и даже если она теперь с другим, я не мог ее отпустить. Не хотел.
А я вставал, шел на тренировку, бил грушу, представляя его лицо. Удар за ударом. И каждый раз, когда кулак врезался в кожу, я думал: я должен что-то сделать. Должен найти способ.
Но как? Как вернуть ее, если я даже не знаю, хочет ли она, чтобы я ее вернул?
– Ален, ну давай, улыбнись хоть разок! – Каролина тянет меня за руку, ее голос перекрикивает гул басов, которые сотрясают стены клуба. – Ты как на похоронах! Это же вечеринка, а не конец света!
Неделю назад мы вернулись из Италии, Рафаэль остался там, и вот Каролина решила вывести меня в свет, как она сказала. Закатываю глаза, но уголки губ все же дрогнули. Каролина, как всегда, сияет – черное платье с глубоким вырезом, волосы струятся по плечам, глаза горят, будто она проглотила звезду.
Она в своей стихии: танцпол, мигающие огни, толпа, которая движется в ритме, как одно живое существо. А я… я чувствую себя чужой.
Шум давит на уши, запах пота и дорогих духов смешался в воздухе, от этого першит в горле. Я тереблю край своего платья – серебристого, слишком короткого, слишком блестящего.
Каролина выбрала его для меня, заявив, что я должна «взорвать этот клуб», прежде чем стану женой Рафаэля. Но я не хочу ничего взрывать. Хочу тишины. Хочу реку, звезды, запах сена.
Хочу Ивана.
– Каролин, я же говорила, мне не до тусовок, – наклоняюсь к ее уху, чтобы не орать. – Это все не мое. Не сейчас.
– Ой, да брось! – она машет рукой, чуть не разливая свой коктейль. – Ты просто закисла в этом палаццо с Рафом и его тетками в бриллиантах! Тебе нужно встряхнуться, Ален! Потанцевать, выпить, почувствовать жизнь! Помнишь, как мы зажигали раньше? Ты была королевой танцпола!
Качаю головой, но не могу не улыбнуться. Каролина права – когда-то я жила ради таких ночей. Ради адреналина, который пульсировал в венах под громкую музыку, ради взглядов, которые ловили каждое мое движение.
Но это было до Ольховки. До него. Теперь все, что я вижу в этом клубе – пустота, скрытая за блеском и шумом. Я не королева танцпола. Я даже не знаю, кто я.
– Ладно, – сдаюсь я, поднимая свой бокал с чем-то кислым и ярко-зеленым. – Один танец. Для тебя.
– Вот это я понимаю! – Каролина визжит и тянет меня в гущу толпы.
Музыка бьет по вискам, свет лазеров режет глаза, но я заставляю себя двигаться. Закрываю глаза, пытаясь поймать ритм, но вместо этого вижу Ивана с его насмешливой улыбкой, с ямочками на щеках, с глазами, которые смотрели на меня так, будто я была всем его миром.
Черт, почему я не могу выкинуть его из головы?
Танец длится недолго. Я останавливаюсь, чувствуя, как сердце колотится – не от музыки, а от воспоминаний. Каролина тянет меня к бару, заказывает еще коктейли, но я едва притрагиваюсь к своему.
Она болтает, смеется, флиртует с барменом, а я оглядываю клуб, пытаясь понять, почему все это кажется таким чужим. Люди вокруг – молодые, красивые, с идеальными прическами и дорогими телефонами – двигаются, как марионетки, играя свои роли.
И я – одна из них. Только моя роль мне больше не подходит.
– Ален, смотри, кто тут! – Каролина вдруг хватает меня за локоть, ее голос дрожит от восторга.
Я оборачиваюсь и вижу его – Серегу. Того самого Серегу, который клялся мне в любви, а потом отказался приехать за мной в деревню. Высокий, худощавый, с растрепанной челкой, он стоит у барной стойки, держа в руке бутылку пива.
Но что-то в нем не так. Его движения резкие, дерганые, глаза бегают, как у загнанного зверя. Он замечает меня, лицо озаряется странной улыбкой – не той, что я помнила. Она натянутая, нервная.
– Серега? – я хмурюсь, подходя ближе. – Ты что тут делаешь?
– Аленка! – он ставит бутылку на стойку, но чуть не роняет ее. – Черт, не ожидал тебя тут увидеть. Ты же вроде в Италии, с женихом своим… Рафом, да?
Его голос звучит натянуто, слова срываются слишком быстро. Замечаю, как он теребит край рубашки, как он то и дело оглядывается по сторонам. Каролина, стоя рядом, хмурится, но молчит. Она тоже чувствует, что что-то не так.
– Вернулась уже. А ты как? Уладил свои проблемы с теми парнями?
– Да все на мази, – он пожимает плечами, но его взгляд мечется, как будто ищет кого-то в толпе. – Слушай, Ален, давай отойдем? Мне надо с тобой поговорить. Серьезно.
– О чем? – отступаю на шаг, инстинкт подсказывает, что что-то не так. Но Серега хватает меня за запястье, его пальцы холодные, липкие.
– Пойдем, – тянет меня вдоль барной стойки, мимо диджея, к запасному выходу. – Это важно.
– Эй, Серег, отпусти ее! – Каролина встает между нами, ее голос кипит от возмущения. – Что за дела? Хочешь говорить – говори здесь!
Но Серега не слушает. Его глаза блестят, зрачки расширены, как будто он под чем-то. Я вырываю руку, но он снова хватает и тащит меня за собой, и я, сама не понимая почему, следую за ним, часто перебирая ногами. Каролина идет за нами, ее каблуки стучат по полу, она что-то кричит, но басы заглушают ее слова.
Открыв дверь, мы оказываемся в узком коридоре, освещенным тусклой лампочкой. Запах сигарет и сырости бьет в нос. Серега останавливается, оборачивается ко мне, вижу, как его лицо искажено – не злостью, не страхом, а чем-то странным, почти отчаянием.
– Ален, ты должна… вы должны, – он запинается, вытирает пот со лба. – Ты должна уйти. Прямо сейчас. Бери свою подругу и вали отсюда.
– Что? – я смотрю на него, пытаясь понять, о чем он. – Серега, ты чего? Ты пьяный? Или под чем-то?
– Нет времени объяснять! – он почти кричит, голос срывается. – Просто поверь мне, Ален. Уходи. Быстро.
Но я не успеваю ответить. Грохот, резкий, как взрыв, разрывает воздух. Музыка обрывается, и в клубе воцаряется хаос. Крики, топот, звон стекла. Я застываю, сердце колотится так, что кажется, оно вырвется из груди. Каролина вцепляется в мою руку, ее ногти впиваются в кожу.
– Что это? – шепчет, а глаза полны ужаса.
Но я не успеваю ответить. Из главного зала доносятся выстрелы – резкие, оглушительные. Грохот, что-то падает, люди кричат, но вместо того, чтобы бежать по коридору, я открываю дверь и вижу, как люди в черных масках – не карнавальных, а жутких, с прорезями для глаз – врываются в зал.
Их движения четкие, отработанные, как у хищников. Это не какие-то придурки на мопедах, как те, что были в деревне. Это что-то другое. Что-то страшное.
– Ложись! – кричу я Каролине, толкая ее на пол. Мы падаем за диван, который стоит в углу коридора, но я знаю, что это не спасет. Серега исчез – его уже нет рядом, будто растворился в воздухе.
Мой мозг цепляется за его слова: «Уходи. Быстро». Он знал. Он знал, что это произойдет.
Человек в маске появляется в коридоре, его автомат направлен на нас. Я вжимаюсь в пол, чувствуя, как дрожит Каролина рядом. Ее дыхание рваное, она шепчет что-то, но я не разбираю слов.
Мой собственный страх парализует, но я заставляю себя дышать. Думать. Нужно что-то делать.
– Встать! – голос мужчины резкий, с акцентом, который я не могу разобрать. Он делает шаг ближе, и я вижу, как его глаза блестят через прорези маски. – Вы двое. Идем.
– Пожалуйста… – начинает Каролина, но ее голос срывается в всхлип. Я сжимаю ее руку, пытаясь передать хоть каплю уверенности, которой у меня самой почти нет.
– Заткнись, – обрывает ее мужчина, и я вижу, что его палец лежит на спусковом крючке. – Встать. Быстро.
Поднимаемся, ноги дрожат, но я держу спину прямо. Не знаю, откуда берется это упрямство – может, от Ивана, от его спокойствия, которое я видела в нем даже в самые трудные моменты. Я смотрю в глаза человеку в маске, стараясь не показывать страха, хотя внутри все кричит.
Они выводят нас в главный зал. Там уже хаос: перевернутые столы, разбитые бутылки, люди, лежащие на полу, у некоторых кровь на одежде.
Стараюсь не смотреть, но запах железа и пороха в воздухе невозможно игнорировать. Каролина дрожит, ее рука в моей сжимается так сильно, что больно. Я шепчу ей:
– Держись. Мы справимся.
Она кивает, но глаза полны слез. Я никогда не видела ее такой – Каролина, которая всегда была как ураган, сейчас выглядит маленькой и хрупкой.
Нас толкают к центру зала, где уже стоят несколько человек – все напуганные, с бледными лицами. Я замечаю, что бандитов четверо, все в одинаковых масках, с оружием.
Они не просто грабители. Они действуют слишком слаженно, слишком профессионально. И я вдруг понимаю – это не случайный захват. Они пришли за кем-то конкретным.
– Ты, – один из них, похоже, главарь, указывает на меня. Его голос низкий, хриплый, как будто он говорит через ткань. – Алена Прохорова?
Замираю. Они знают мое имя. Это не случайность. Это из-за отца. Его бизнес, его деньги, его связи. Я всегда знала, что его мир опасен, но никогда не думала, что это коснется меня так близко.
– Да, – отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Это я.
– Хорошо, – он кивает, в движении есть что-то зловещее, как у змеи перед броском. – Звони отцу. Сейчас.
Он отбирает у меня сумочку, достает из нее телефон и протягивает. Я беру его, пальцы дрожат, но я заставляю себя набрать номер. Гудки идут долго, слишком долго. Наконец отец отвечает, его голос усталый, но резкий, как всегда, когда его беспокоят ночью.
– Алена? Что случилось?
– Папа, – начинаю, но главарь выхватывает телефон из моих рук. Пытаюсь закричать, но он приставляет дуло автомата к моему виску, и я замираю.
– Слушай внимательно, Прохоров, – говорит он, его голос режет, как лезвие. – Твоя дочь у нас. И ее подружка тоже. Хочешь, чтобы они остались целыми? Пятьдесят миллионов евро. И вертолет на крышу этого клуба через два часа. Иначе начнем отправлять тебе их по кускам. Начнем с пальцев.
Слышу, как отец что-то кричит, но главарь обрывает связь и бросает телефон на пол, разбивая его. Каролина всхлипывает, ее лицо бледное, глаза огромные от ужаса. Я обнимаю ее, прижимая к себе, хотя сама едва держусь.
– Папа, не слушай их! – кричу, словно он может меня услышать, но получаю удар в плечо – не сильный, но достаточный, чтобы я замолчала. Боль простреливает руку, но я стискиваю зубы.
– Тихо, – шипит главарь. – Еще одно слово, и я прострелю твоей подружке колено.
Каролина дрожит, дыхание рваное, она цепляется за меня, как за спасательный круг.
– Все будет хорошо. Папа что-нибудь придумает. Мы выберемся.
Но я не верю своим словам. Эти люди не похожи на тех, кто шутит. Их движения, их голоса, их глаза – все говорит о том, что они готовы на все. И я понимаю, что мы с Каролиной – не случайные жертвы.
Они знали, кто я. Знали, где меня найти. Это не просто ограбление. Это месть. Или бизнес. Или что-то еще, что я не могу понять.
Нас уводят в подсобку – тесное помещение с бетонными стенами. Там уже сидят другие заложники – мужчина в порванной рубашке, женщина, которая тихо плачет, и парень, который смотрит в пол, будто уже смирился.
Нас толкают на пол, и я падаю, больно ударяясь коленом. Каролина садится рядом, ее руки дрожат, она шепчет мое имя, и я сжимаю ее ладонь.
– Каролин, смотри на меня, – говорю тихо, но твердо. – Мы справимся. Ты же огонь, помнишь? Ты всегда была сильнее всех.
Она кивает, но слезы текут по ее щекам. Обнимаю ее, чувствуя, как мое собственное сердце колотится от страха. Но я не могу позволить себе сломаться.
– Алена, – шепчет Каролина, ее голос дрожит, – что они сделают с нами?
– Ничего, – отвечаю я, хотя не уверена. – Они хотят денег. Папа заплатит. Все будет хорошо.
Но я знаю, что все не так просто. Эти люди не выглядят как те, кто просто берет деньги и уходит. Они слишком уверены, слишком холодны. И я не могу перестать думать о Сереге – о его странном поведении, о его словах.
Он знал. Он пытался меня предупредить. Но почему? И где он теперь?
– Ален, они не забрали мой телефон, – Каролина показывает телефон, который она успела спрятать в нижнее белье. – Надо позвонить в полицию или моему папе.
– Я знаю, кому нужно позвонить.
– Вы что задумали? – шипит на нас женщина. – Хотите, чтобы всех нас убили?
– Нас и так убьют, как получат деньги. Или у вас есть предложения, как отсюда выбраться – и желательно живыми? Я слушаю.
Женщина замолкает, а я набираю наизусть номер Морозова. Гудок, второй, третий. Ну, давай же, Ваня, ответь! Но он не отвечает.
Отключаюсь, быстро пишу сообщение с названием и адресом клуба, и едва успеваю его отправить, как дверь подсобки открывается.
– Ален, ну давай, улыбнись хоть разок! – Каролина тянет меня за руку, ее голос перекрикивает гул басов, которые сотрясают стены клуба. – Ты как на похоронах! Это же вечеринка, а не конец света!
Неделю назад мы вернулись из Италии, Рафаэль остался там, и вот Каролина решила вывести меня в свет, как она сказала. Закатываю глаза, но уголки губ все же дрогнули. Каролина, как всегда, сияет – черное платье с глубоким вырезом, волосы струятся по плечам, глаза горят, будто она проглотила звезду.
Она в своей стихии: танцпол, мигающие огни, толпа, которая движется в ритме, как одно живое существо. А я… я чувствую себя чужой.
Шум давит на уши, запах пота и дорогих духов смешался в воздухе, от этого першит в горле. Я тереблю край своего платья – серебристого, слишком короткого, слишком блестящего.
Каролина выбрала его для меня, заявив, что я должна «взорвать этот клуб», прежде чем стану женой Рафаэля. Но я не хочу ничего взрывать. Хочу тишины. Хочу реку, звезды, запах сена.
Хочу Ивана.
– Каролин, я же говорила, мне не до тусовок, – наклоняюсь к ее уху, чтобы не орать. – Это все не мое. Не сейчас.
– Ой, да брось! – она машет рукой, чуть не разливая свой коктейль. – Ты просто закисла в этом палаццо с Рафом и его тетками в бриллиантах! Тебе нужно встряхнуться, Ален! Потанцевать, выпить, почувствовать жизнь! Помнишь, как мы зажигали раньше? Ты была королевой танцпола!
Качаю головой, но не могу не улыбнуться. Каролина права – когда-то я жила ради таких ночей. Ради адреналина, который пульсировал в венах под громкую музыку, ради взглядов, которые ловили каждое мое движение.
Но это было до Ольховки. До него. Теперь все, что я вижу в этом клубе – пустота, скрытая за блеском и шумом. Я не королева танцпола. Я даже не знаю, кто я.
– Ладно, – сдаюсь я, поднимая свой бокал с чем-то кислым и ярко-зеленым. – Один танец. Для тебя.
– Вот это я понимаю! – Каролина визжит и тянет меня в гущу толпы.
Музыка бьет по вискам, свет лазеров режет глаза, но я заставляю себя двигаться. Закрываю глаза, пытаясь поймать ритм, но вместо этого вижу Ивана с его насмешливой улыбкой, с ямочками на щеках, с глазами, которые смотрели на меня так, будто я была всем его миром.
Черт, почему я не могу выкинуть его из головы?
Танец длится недолго. Я останавливаюсь, чувствуя, как сердце колотится – не от музыки, а от воспоминаний. Каролина тянет меня к бару, заказывает еще коктейли, но я едва притрагиваюсь к своему.
Она болтает, смеется, флиртует с барменом, а я оглядываю клуб, пытаясь понять, почему все это кажется таким чужим. Люди вокруг – молодые, красивые, с идеальными прическами и дорогими телефонами – двигаются, как марионетки, играя свои роли.
И я – одна из них. Только моя роль мне больше не подходит.
– Ален, смотри, кто тут! – Каролина вдруг хватает меня за локоть, ее голос дрожит от восторга.
Я оборачиваюсь и вижу его – Серегу. Того самого Серегу, который клялся мне в любви, а потом отказался приехать за мной в деревню. Высокий, худощавый, с растрепанной челкой, он стоит у барной стойки, держа в руке бутылку пива.
Но что-то в нем не так. Его движения резкие, дерганые, глаза бегают, как у загнанного зверя. Он замечает меня, лицо озаряется странной улыбкой – не той, что я помнила. Она натянутая, нервная.
– Серега? – я хмурюсь, подходя ближе. – Ты что тут делаешь?
– Аленка! – он ставит бутылку на стойку, но чуть не роняет ее. – Черт, не ожидал тебя тут увидеть. Ты же вроде в Италии, с женихом своим… Рафом, да?
Его голос звучит натянуто, слова срываются слишком быстро. Замечаю, как он теребит край рубашки, как он то и дело оглядывается по сторонам. Каролина, стоя рядом, хмурится, но молчит. Она тоже чувствует, что что-то не так.
– Вернулась уже. А ты как? Уладил свои проблемы с теми парнями?
– Да все на мази, – он пожимает плечами, но его взгляд мечется, как будто ищет кого-то в толпе. – Слушай, Ален, давай отойдем? Мне надо с тобой поговорить. Серьезно.
– О чем? – отступаю на шаг, инстинкт подсказывает, что что-то не так. Но Серега хватает меня за запястье, его пальцы холодные, липкие.
– Пойдем, – тянет меня вдоль барной стойки, мимо диджея, к запасному выходу. – Это важно.
– Эй, Серег, отпусти ее! – Каролина встает между нами, ее голос кипит от возмущения. – Что за дела? Хочешь говорить – говори здесь!
Но Серега не слушает. Его глаза блестят, зрачки расширены, как будто он под чем-то. Я вырываю руку, но он снова хватает и тащит меня за собой, и я, сама не понимая почему, следую за ним, часто перебирая ногами. Каролина идет за нами, ее каблуки стучат по полу, она что-то кричит, но басы заглушают ее слова.
Открыв дверь, мы оказываемся в узком коридоре, освещенным тусклой лампочкой. Запах сигарет и сырости бьет в нос. Серега останавливается, оборачивается ко мне, вижу, как его лицо искажено – не злостью, не страхом, а чем-то странным, почти отчаянием.
– Ален, ты должна… вы должны, – он запинается, вытирает пот со лба. – Ты должна уйти. Прямо сейчас. Бери свою подругу и вали отсюда.
– Что? – я смотрю на него, пытаясь понять, о чем он. – Серега, ты чего? Ты пьяный? Или под чем-то?
– Нет времени объяснять! – он почти кричит, голос срывается. – Просто поверь мне, Ален. Уходи. Быстро.
Но я не успеваю ответить. Грохот, резкий, как взрыв, разрывает воздух. Музыка обрывается, и в клубе воцаряется хаос. Крики, топот, звон стекла. Я застываю, сердце колотится так, что кажется, оно вырвется из груди. Каролина вцепляется в мою руку, ее ногти впиваются в кожу.
– Что это? – шепчет, а глаза полны ужаса.
Но я не успеваю ответить. Из главного зала доносятся выстрелы – резкие, оглушительные. Грохот, что-то падает, люди кричат, но вместо того, чтобы бежать по коридору, я открываю дверь и вижу, как люди в черных масках – не карнавальных, а жутких, с прорезями для глаз – врываются в зал.
Их движения четкие, отработанные, как у хищников. Это не какие-то придурки на мопедах, как те, что были в деревне. Это что-то другое. Что-то страшное.
– Ложись! – кричу я Каролине, толкая ее на пол. Мы падаем за диван, который стоит в углу коридора, но я знаю, что это не спасет. Серега исчез – его уже нет рядом, будто растворился в воздухе.
Мой мозг цепляется за его слова: «Уходи. Быстро». Он знал. Он знал, что это произойдет.
Человек в маске появляется в коридоре, его автомат направлен на нас. Я вжимаюсь в пол, чувствуя, как дрожит Каролина рядом. Ее дыхание рваное, она шепчет что-то, но я не разбираю слов.
Мой собственный страх парализует, но я заставляю себя дышать. Думать. Нужно что-то делать.
– Встать! – голос мужчины резкий, с акцентом, который я не могу разобрать. Он делает шаг ближе, и я вижу, как его глаза блестят через прорези маски. – Вы двое. Идем.
– Пожалуйста… – начинает Каролина, но ее голос срывается в всхлип. Я сжимаю ее руку, пытаясь передать хоть каплю уверенности, которой у меня самой почти нет.
– Заткнись, – обрывает ее мужчина, и я вижу, что его палец лежит на спусковом крючке. – Встать. Быстро.
Поднимаемся, ноги дрожат, но я держу спину прямо. Не знаю, откуда берется это упрямство – может, от Ивана, от его спокойствия, которое я видела в нем даже в самые трудные моменты. Я смотрю в глаза человеку в маске, стараясь не показывать страха, хотя внутри все кричит.
Они выводят нас в главный зал. Там уже хаос: перевернутые столы, разбитые бутылки, люди, лежащие на полу, у некоторых кровь на одежде.
Стараюсь не смотреть, но запах железа и пороха в воздухе невозможно игнорировать. Каролина дрожит, ее рука в моей сжимается так сильно, что больно. Я шепчу ей:
– Держись. Мы справимся.
Она кивает, но глаза полны слез. Я никогда не видела ее такой – Каролина, которая всегда была как ураган, сейчас выглядит маленькой и хрупкой.
Нас толкают к центру зала, где уже стоят несколько человек – все напуганные, с бледными лицами. Я замечаю, что бандитов четверо, все в одинаковых масках, с оружием.
Они не просто грабители. Они действуют слишком слаженно, слишком профессионально. И я вдруг понимаю – это не случайный захват. Они пришли за кем-то конкретным.
– Ты, – один из них, похоже, главарь, указывает на меня. Его голос низкий, хриплый, как будто он говорит через ткань. – Алена Прохорова?
Замираю. Они знают мое имя. Это не случайность. Это из-за отца. Его бизнес, его деньги, его связи. Я всегда знала, что его мир опасен, но никогда не думала, что это коснется меня так близко.
– Да, – отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Это я.
– Хорошо, – он кивает, в движении есть что-то зловещее, как у змеи перед броском. – Звони отцу. Сейчас.
Он отбирает у меня сумочку, достает из нее телефон и протягивает. Я беру его, пальцы дрожат, но я заставляю себя набрать номер. Гудки идут долго, слишком долго. Наконец отец отвечает, его голос усталый, но резкий, как всегда, когда его беспокоят ночью.
– Алена? Что случилось?
– Папа, – начинаю, но главарь выхватывает телефон из моих рук. Пытаюсь закричать, но он приставляет дуло автомата к моему виску, и я замираю.
– Слушай внимательно, Прохоров, – говорит он, его голос режет, как лезвие. – Твоя дочь у нас. И ее подружка тоже. Хочешь, чтобы они остались целыми? Пятьдесят миллионов евро. И вертолет на крышу этого клуба через два часа. Иначе начнем отправлять тебе их по кускам. Начнем с пальцев.
Слышу, как отец что-то кричит, но главарь обрывает связь и бросает телефон на пол, разбивая его. Каролина всхлипывает, ее лицо бледное, глаза огромные от ужаса. Я обнимаю ее, прижимая к себе, хотя сама едва держусь.
– Папа, не слушай их! – кричу, словно он может меня услышать, но получаю удар в плечо – не сильный, но достаточный, чтобы я замолчала. Боль простреливает руку, но я стискиваю зубы.
– Тихо, – шипит главарь. – Еще одно слово, и я прострелю твоей подружке колено.
Каролина дрожит, дыхание рваное, она цепляется за меня, как за спасательный круг.
– Все будет хорошо. Папа что-нибудь придумает. Мы выберемся.
Но я не верю своим словам. Эти люди не похожи на тех, кто шутит. Их движения, их голоса, их глаза – все говорит о том, что они готовы на все. И я понимаю, что мы с Каролиной – не случайные жертвы.
Они знали, кто я. Знали, где меня найти. Это не просто ограбление. Это месть. Или бизнес. Или что-то еще, что я не могу понять.
Нас уводят в подсобку – тесное помещение с бетонными стенами. Там уже сидят другие заложники – мужчина в порванной рубашке, женщина, которая тихо плачет, и парень, который смотрит в пол, будто уже смирился.
Нас толкают на пол, и я падаю, больно ударяясь коленом. Каролина садится рядом, ее руки дрожат, она шепчет мое имя, и я сжимаю ее ладонь.
– Каролин, смотри на меня, – говорю тихо, но твердо. – Мы справимся. Ты же огонь, помнишь? Ты всегда была сильнее всех.
Она кивает, но слезы текут по ее щекам. Обнимаю ее, чувствуя, как мое собственное сердце колотится от страха. Но я не могу позволить себе сломаться.
– Алена, – шепчет Каролина, ее голос дрожит, – что они сделают с нами?
– Ничего, – отвечаю я, хотя не уверена. – Они хотят денег. Папа заплатит. Все будет хорошо.
Но я знаю, что все не так просто. Эти люди не выглядят как те, кто просто берет деньги и уходит. Они слишком уверены, слишком холодны. И я не могу перестать думать о Сереге – о его странном поведении, о его словах.
Он знал. Он пытался меня предупредить. Но почему? И где он теперь?
– Ален, они не забрали мой телефон, – Каролина показывает телефон, который она успела спрятать в нижнее белье. – Надо позвонить в полицию или моему папе.
– Я знаю, кому нужно позвонить.
– Вы что задумали? – шипит на нас женщина. – Хотите, чтобы всех нас убили?
– Нас и так убьют, как получат деньги. Или у вас есть предложения, как отсюда выбраться – и желательно живыми? Я слушаю.
Женщина замолкает, а я набираю наизусть номер Морозова. Гудок, второй, третий. Ну, давай же, Ваня, ответь! Но он не отвечает.
Отключаюсь, быстро пишу сообщение с названием и адресом клуба, и едва успеваю его отправить, как дверь подсобки открывается.
– Ален, ну давай, улыбнись хоть разок! – Каролина тянет меня за руку, ее голос перекрикивает гул басов, которые сотрясают стены клуба. – Ты как на похоронах! Это же вечеринка, а не конец света!
Неделю назад мы вернулись из Италии, Рафаэль остался там, и вот Каролина решила вывести меня в свет, как она сказала. Закатываю глаза, но уголки губ все же дрогнули. Каролина, как всегда, сияет – черное платье с глубоким вырезом, волосы струятся по плечам, глаза горят, будто она проглотила звезду.
Она в своей стихии: танцпол, мигающие огни, толпа, которая движется в ритме, как одно живое существо. А я… я чувствую себя чужой.
Шум давит на уши, запах пота и дорогих духов смешался в воздухе, от этого першит в горле. Я тереблю край своего платья – серебристого, слишком короткого, слишком блестящего.
Каролина выбрала его для меня, заявив, что я должна «взорвать этот клуб», прежде чем стану женой Рафаэля. Но я не хочу ничего взрывать. Хочу тишины. Хочу реку, звезды, запах сена.
Хочу Ивана.
– Каролин, я же говорила, мне не до тусовок, – наклоняюсь к ее уху, чтобы не орать. – Это все не мое. Не сейчас.
– Ой, да брось! – она машет рукой, чуть не разливая свой коктейль. – Ты просто закисла в этом палаццо с Рафом и его тетками в бриллиантах! Тебе нужно встряхнуться, Ален! Потанцевать, выпить, почувствовать жизнь! Помнишь, как мы зажигали раньше? Ты была королевой танцпола!
Качаю головой, но не могу не улыбнуться. Каролина права – когда-то я жила ради таких ночей. Ради адреналина, который пульсировал в венах под громкую музыку, ради взглядов, которые ловили каждое мое движение.
Но это было до Ольховки. До него. Теперь все, что я вижу в этом клубе – пустота, скрытая за блеском и шумом. Я не королева танцпола. Я даже не знаю, кто я.
– Ладно, – сдаюсь я, поднимая свой бокал с чем-то кислым и ярко-зеленым. – Один танец. Для тебя.
– Вот это я понимаю! – Каролина визжит и тянет меня в гущу толпы.
Музыка бьет по вискам, свет лазеров режет глаза, но я заставляю себя двигаться. Закрываю глаза, пытаясь поймать ритм, но вместо этого вижу Ивана с его насмешливой улыбкой, с ямочками на щеках, с глазами, которые смотрели на меня так, будто я была всем его миром.
Черт, почему я не могу выкинуть его из головы?
Танец длится недолго. Я останавливаюсь, чувствуя, как сердце колотится – не от музыки, а от воспоминаний. Каролина тянет меня к бару, заказывает еще коктейли, но я едва притрагиваюсь к своему.
Она болтает, смеется, флиртует с барменом, а я оглядываю клуб, пытаясь понять, почему все это кажется таким чужим. Люди вокруг – молодые, красивые, с идеальными прическами и дорогими телефонами – двигаются, как марионетки, играя свои роли.
И я – одна из них. Только моя роль мне больше не подходит.
– Ален, смотри, кто тут! – Каролина вдруг хватает меня за локоть, ее голос дрожит от восторга.
Я оборачиваюсь и вижу его – Серегу. Того самого Серегу, который клялся мне в любви, а потом отказался приехать за мной в деревню. Высокий, худощавый, с растрепанной челкой, он стоит у барной стойки, держа в руке бутылку пива.
Но что-то в нем не так. Его движения резкие, дерганые, глаза бегают, как у загнанного зверя. Он замечает меня, лицо озаряется странной улыбкой – не той, что я помнила. Она натянутая, нервная.
– Серега? – я хмурюсь, подходя ближе. – Ты что тут делаешь?
– Аленка! – он ставит бутылку на стойку, но чуть не роняет ее. – Черт, не ожидал тебя тут увидеть. Ты же вроде в Италии, с женихом своим… Рафом, да?
Его голос звучит натянуто, слова срываются слишком быстро. Замечаю, как он теребит край рубашки, как он то и дело оглядывается по сторонам. Каролина, стоя рядом, хмурится, но молчит. Она тоже чувствует, что что-то не так.
– Вернулась уже. А ты как? Уладил свои проблемы с теми парнями?
– Да все на мази, – он пожимает плечами, но его взгляд мечется, как будто ищет кого-то в толпе. – Слушай, Ален, давай отойдем? Мне надо с тобой поговорить. Серьезно.
– О чем? – отступаю на шаг, инстинкт подсказывает, что что-то не так. Но Серега хватает меня за запястье, его пальцы холодные, липкие.
– Пойдем, – тянет меня вдоль барной стойки, мимо диджея, к запасному выходу. – Это важно.
– Эй, Серег, отпусти ее! – Каролина встает между нами, ее голос кипит от возмущения. – Что за дела? Хочешь говорить – говори здесь!
Но Серега не слушает. Его глаза блестят, зрачки расширены, как будто он под чем-то. Я вырываю руку, но он снова хватает и тащит меня за собой, и я, сама не понимая почему, следую за ним, часто перебирая ногами. Каролина идет за нами, ее каблуки стучат по полу, она что-то кричит, но басы заглушают ее слова.
Открыв дверь, мы оказываемся в узком коридоре, освещенным тусклой лампочкой. Запах сигарет и сырости бьет в нос. Серега останавливается, оборачивается ко мне, вижу, как его лицо искажено – не злостью, не страхом, а чем-то странным, почти отчаянием.
– Ален, ты должна… вы должны, – он запинается, вытирает пот со лба. – Ты должна уйти. Прямо сейчас. Бери свою подругу и вали отсюда.
– Что? – я смотрю на него, пытаясь понять, о чем он. – Серега, ты чего? Ты пьяный? Или под чем-то?
– Нет времени объяснять! – он почти кричит, голос срывается. – Просто поверь мне, Ален. Уходи. Быстро.
Но я не успеваю ответить. Грохот, резкий, как взрыв, разрывает воздух. Музыка обрывается, и в клубе воцаряется хаос. Крики, топот, звон стекла. Я застываю, сердце колотится так, что кажется, оно вырвется из груди. Каролина вцепляется в мою руку, ее ногти впиваются в кожу.
– Что это? – шепчет, а глаза полны ужаса.
Но я не успеваю ответить. Из главного зала доносятся выстрелы – резкие, оглушительные. Грохот, что-то падает, люди кричат, но вместо того, чтобы бежать по коридору, я открываю дверь и вижу, как люди в черных масках – не карнавальных, а жутких, с прорезями для глаз – врываются в зал.
Их движения четкие, отработанные, как у хищников. Это не какие-то придурки на мопедах, как те, что были в деревне. Это что-то другое. Что-то страшное.
– Ложись! – кричу я Каролине, толкая ее на пол. Мы падаем за диван, который стоит в углу коридора, но я знаю, что это не спасет. Серега исчез – его уже нет рядом, будто растворился в воздухе.
Мой мозг цепляется за его слова: «Уходи. Быстро». Он знал. Он знал, что это произойдет.
Человек в маске появляется в коридоре, его автомат направлен на нас. Я вжимаюсь в пол, чувствуя, как дрожит Каролина рядом. Ее дыхание рваное, она шепчет что-то, но я не разбираю слов.
Мой собственный страх парализует, но я заставляю себя дышать. Думать. Нужно что-то делать.
– Встать! – голос мужчины резкий, с акцентом, который я не могу разобрать. Он делает шаг ближе, и я вижу, как его глаза блестят через прорези маски. – Вы двое. Идем.
– Пожалуйста… – начинает Каролина, но ее голос срывается в всхлип. Я сжимаю ее руку, пытаясь передать хоть каплю уверенности, которой у меня самой почти нет.
– Заткнись, – обрывает ее мужчина, и я вижу, что его палец лежит на спусковом крючке. – Встать. Быстро.
Поднимаемся, ноги дрожат, но я держу спину прямо. Не знаю, откуда берется это упрямство – может, от Ивана, от его спокойствия, которое я видела в нем даже в самые трудные моменты. Я смотрю в глаза человеку в маске, стараясь не показывать страха, хотя внутри все кричит.
Они выводят нас в главный зал. Там уже хаос: перевернутые столы, разбитые бутылки, люди, лежащие на полу, у некоторых кровь на одежде.
Стараюсь не смотреть, но запах железа и пороха в воздухе невозможно игнорировать. Каролина дрожит, ее рука в моей сжимается так сильно, что больно. Я шепчу ей:
– Держись. Мы справимся.
Она кивает, но глаза полны слез. Я никогда не видела ее такой – Каролина, которая всегда была как ураган, сейчас выглядит маленькой и хрупкой.
Нас толкают к центру зала, где уже стоят несколько человек – все напуганные, с бледными лицами. Я замечаю, что бандитов четверо, все в одинаковых масках, с оружием.
Они не просто грабители. Они действуют слишком слаженно, слишком профессионально. И я вдруг понимаю – это не случайный захват. Они пришли за кем-то конкретным.
– Ты, – один из них, похоже, главарь, указывает на меня. Его голос низкий, хриплый, как будто он говорит через ткань. – Алена Прохорова?
Замираю. Они знают мое имя. Это не случайность. Это из-за отца. Его бизнес, его деньги, его связи. Я всегда знала, что его мир опасен, но никогда не думала, что это коснется меня так близко.
– Да, – отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Это я.
– Хорошо, – он кивает, в движении есть что-то зловещее, как у змеи перед броском. – Звони отцу. Сейчас.
Он отбирает у меня сумочку, достает из нее телефон и протягивает. Я беру его, пальцы дрожат, но я заставляю себя набрать номер. Гудки идут долго, слишком долго. Наконец отец отвечает, его голос усталый, но резкий, как всегда, когда его беспокоят ночью.
– Алена? Что случилось?
– Папа, – начинаю, но главарь выхватывает телефон из моих рук. Пытаюсь закричать, но он приставляет дуло автомата к моему виску, и я замираю.
– Слушай внимательно, Прохоров, – говорит он, его голос режет, как лезвие. – Твоя дочь у нас. И ее подружка тоже. Хочешь, чтобы они остались целыми? Пятьдесят миллионов евро. И вертолет на крышу этого клуба через два часа. Иначе начнем отправлять тебе их по кускам. Начнем с пальцев.
Слышу, как отец что-то кричит, но главарь обрывает связь и бросает телефон на пол, разбивая его. Каролина всхлипывает, ее лицо бледное, глаза огромные от ужаса. Я обнимаю ее, прижимая к себе, хотя сама едва держусь.
– Папа, не слушай их! – кричу, словно он может меня услышать, но получаю удар в плечо – не сильный, но достаточный, чтобы я замолчала. Боль простреливает руку, но я стискиваю зубы.
– Тихо, – шипит главарь. – Еще одно слово, и я прострелю твоей подружке колено.
Каролина дрожит, дыхание рваное, она цепляется за меня, как за спасательный круг.
– Все будет хорошо. Папа что-нибудь придумает. Мы выберемся.
Но я не верю своим словам. Эти люди не похожи на тех, кто шутит. Их движения, их голоса, их глаза – все говорит о том, что они готовы на все. И я понимаю, что мы с Каролиной – не случайные жертвы.
Они знали, кто я. Знали, где меня найти. Это не просто ограбление. Это месть. Или бизнес. Или что-то еще, что я не могу понять.
Нас уводят в подсобку – тесное помещение с бетонными стенами. Там уже сидят другие заложники – мужчина в порванной рубашке, женщина, которая тихо плачет, и парень, который смотрит в пол, будто уже смирился.
Нас толкают на пол, и я падаю, больно ударяясь коленом. Каролина садится рядом, ее руки дрожат, она шепчет мое имя, и я сжимаю ее ладонь.
– Каролин, смотри на меня, – говорю тихо, но твердо. – Мы справимся. Ты же огонь, помнишь? Ты всегда была сильнее всех.
Она кивает, но слезы текут по ее щекам. Обнимаю ее, чувствуя, как мое собственное сердце колотится от страха. Но я не могу позволить себе сломаться.
– Алена, – шепчет Каролина, ее голос дрожит, – что они сделают с нами?
– Ничего, – отвечаю я, хотя не уверена. – Они хотят денег. Папа заплатит. Все будет хорошо.
Но я знаю, что все не так просто. Эти люди не выглядят как те, кто просто берет деньги и уходит. Они слишком уверены, слишком холодны. И я не могу перестать думать о Сереге – о его странном поведении, о его словах.
Он знал. Он пытался меня предупредить. Но почему? И где он теперь?
– Ален, они не забрали мой телефон, – Каролина показывает телефон, который она успела спрятать в нижнее белье. – Надо позвонить в полицию или моему папе.
– Я знаю, кому нужно позвонить.
– Вы что задумали? – шипит на нас женщина. – Хотите, чтобы всех нас убили?
– Нас и так убьют, как получат деньги. Или у вас есть предложения, как отсюда выбраться – и желательно живыми? Я слушаю.
Женщина замолкает, а я набираю наизусть номер Морозова. Гудок, второй, третий. Ну, давай же, Ваня, ответь! Но он не отвечает.
Отключаюсь, быстро пишу сообщение с названием и адресом клуба, и едва успеваю его отправить, как дверь подсобки открывается.
Тренировка была адской.
Не потому, что Сашка решил устроить мне персональный тест на выносливость, а потому, что я сам себя загнал. Пятьдесят отжиманий, двадцать подтягиваний, бег с утяжелением – и все это под вопли тренера, который, кажется, получал садистское удовольствие, глядя, как я выжимаю из себя последние силы.
Спортзал в части был как портал в преисподнюю: запах пота, ржавые штанги и бетонный пол, который, клянусь, хранил отпечатки всех наших мучений. Телефон остался в раздевалке, в этом подвале связь все равно не ловила, а я не хотел отвлекаться.
Мне нужно было выключить голову, выжечь мысли об Алене, о ее кольце, о том, как она улыбается другому. Но, черт возьми, это не работало.
Каждый рывок штанги, каждый удар по груше – все равно она была там, в каждом движении, в каждом вдохе. Ее смех, глаза, волосы, которые пахли ягодами в ту ночь на сеновале.
Я ненавидел себя за это. Ненавидел за слабость, за то, что не могу вырвать ее из своего сердца, как сорняк. Но я продолжал бить, поднимать, бежать, потому что, если остановлюсь, утону в этом дерьме.
Когда тренировка закончилась, я, мокрый, как будто меня из реки вытащили, поплелся в раздевалку. Ребята уже разошлись, только Сашка остался, лениво потягивая воду из бутылки и строя из себя великого философа.
– Мороз, ты сегодня как танк, – хмыкнул он, кидая мне полотенце. – Что, докторша недавно так впечатлила, что ты решил мир покорить?
– Заткнись, – буркнул, вытирая пот с лица. Сашка ржал, но я не стал продолжать. Не было настроения для его шуточек.
Взял телефон из сумки, чтобы проверить время, и тут экран загорелся, как новогодняя елка. Пропущенный звонок. Сообщение. От Алены.
Сердце ухнуло в пятки, как будто я на минное поле шагнул.
Принцесса: Клуб Неон, Садовая 23. Помоги.
Пальцы задрожали, но я заставил себя открыть сообщение. Время отправки – полчаса назад. Пропущенный звонок – чуть раньше. Перечитал сообщение, надеясь, что это какая-то ошибка, что это не она, не моя Аленка. Но нет. Это была она. И она звала на помощь.
– Черт, – выдохнул, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Клуб Неон. Я знал это место. Раньше там был подпольный игорный притон, пока мы его не накрыли пару лет назад. Темный, с кучей тайных ходов, идеальное место для всякого дерьма.
И теперь там моя Алена.
– Эй, Мороз, ты чего побледнел? – Сашка подошел ближе, его ухмылка сползла, когда он увидел мое лицо. – Что стряслось?
– Собирай ребят, – сказал, уже натягивая форму. – Быстро. Проблема.
– Какая проблема? – он нахмурился, но я уже не слушал. Пулей вылетел из раздевалки, на ходу набирая номер дежурного. Связь в части была паршивая, но я успел дозвониться и все узнать.
– Клуб «Неон», захват заложников, – выпалил я, едва услышав голос оператора. – Срочно передай начальству. Я на месте через двадцать минут.
– Морозов, это не твой сектор, – голос дежурного был усталым, как будто я его разбудил. – Там уже работает группа ОМОНа. Приказ – не вмешиваться.
– К черту приказ! – рявкнул, чувствуя, как ярость закипает внутри. – Там моя… там люди в опасности. Я знаю этот клуб лучше, чем они. Передай, что я еду.
Сбросил звонок, не дожидаясь ответа. В голове крутился вихрь: Алена, ее сообщение, ее голос, который я не успел услышать. Что там происходит? Почему она позвала меня? И почему я не ответил сразу?
В коридоре догнал Сашку, Димона и Серого. Они уже были на ногах, почуяв неладное. Моя физиономия, видимо, говорила больше, чем я хотел.
– Мороз, что за кипиш? – Димон поправил ремень, его глаза были серьезными, как будто он уже готовился к бою.
– Клуб «Неон». Захват заложников. Среди них – Алена Прохорова, – говорил быстро информацию, что успел выведать у коллег, четко, но внутри все дрожало. – Требуют выкуп за нее. Пятьдесят миллионов евро и вертолет. Но я знаю этих уродов. Они не отпустят ее. Будет штурм, газ, и все пойдет к чертям.
– Погоди, – Серый нахмурился. – Прохорова? Это дочка олигарха Прохорова?
– Да. Она. И я не дам ей умереть.
Сашка присвистнул, но быстро взял себя в руки.
– Начальство что говорит?
– Начальство говорит, что это не наше дело, – я сплюнул, чувствуя, как ярость смешивается с тревогой. – Но я знаю этот клуб. Там есть технический этаж, старые ходы от игорного притона. Мы штурмовали его два года назад. Я знаю, как туда попасть тихо.
– Без приказа? – Димон поднял бровь, но в его голосе не было осуждения. Только вопрос.
– Без приказа, – подтвердил. – Вы со мной?
Они переглянулись. Секунда тишины, а потом Сашка хлопнул меня по плечу.
– Да ты, Мороз, романтик, мать твою. Ладно, я в деле. Но если нас за это понизят до сержантов, я тебе лично нос сломаю.
– Договорились, – выдавил улыбку, хотя внутри все сжималось от страха. За Алену. За мою любимую девочку.
Мы рванули к оружейке. Начальник части, полковник Дубов, поймал нас уже на выходе. Его лицо было красным, как помидор, а глаза метали молнии.
– Морозов, какого хрена? – рявкнул он, перегораживая дорогу. – Я сказал, это не твой вызов! ОМОН уже там, у них свои методы. Ты что, геройствовать вздумал?
– Полковник, – посмотрел ему прямо в глаза, стараясь держать голос ровным, хотя внутри все кипело, – я знаю этот клуб. Там технический этаж, ходы, о которых ОМОН не знает. Если они пойдут на штурм с газом, заложники не выживут. Алена Прохорова – дочь олигарха – тоже. Они не отпустят ее, даже если получат деньги. Вы это знаете.
Дубов смотрел на меня, как на сумасшедшего. Но я видел, как в его глазах мелькнуло сомнение. Он знал, что я прав. Знал, что такие, как эти уроды, не оставляют свидетелей.
– Если ты ошибешься, Морозов, – он понизил голос, – твоя карьера закончится. И не только твоя.
– Я не ошибусь, – ответил, чувствуя, как пульс бьет в виски. – Дайте мне моих ребят. Мы сделаем это тихо.
Он молчал, глядя на меня, как будто взвешивал, стоит ли мне доверять. Потом махнул рукой.
– Черт с тобой. Бери своих. Но если что, я тебя не видел.
– Спасибо, – кивнул, уже разворачиваясь. – Ребята, за мной.
Загрузились в машину – черный «УАЗ», который повидал больше операций, чем я сам. Сашка за рулем, Димон и Серый на заднем сиденье, проверяют оружие. Я сидел рядом с Сашкой, глядя в окно, но не видя ничего, кроме лица Аленки.
– Мороз, ты в порядке? – Сашка бросил на меня взгляд, не отрываясь от дороги. – Ты какой-то… не ты.
– В порядке, – соврал, проверяя магазин автомата. – Просто… это личное.
– Личное? – он хмыкнул. – Это та девчонка, да? Из деревни? Которая тебе голову вскружила? Черт! Я знал, что у тебя так кто-то был.
– Заткнись и веди, – огрызнулся, но без злобы. Сашка знал меня лучше, чем я сам. Он видел, как я изменился после Ольховки. Как стал тише, злее, как будто часть меня осталась там, с ней.
Мы подъехали к клубу через пятнадцать минут. Улица была перекрыта, ОМОН уже развернул кордоны, снайперы на крышах, переговорщики орали в мегафоны.
Я знал, что это значит. Они готовятся к штурму. Газ, гранаты, стрельба. Алена там, внутри, и каждая минута, пока я не с ней, – это риск, что она не доживет до утра.
– План? – Димон повернулся ко мне, его лицо было серьезным, без тени обычной дурашливости.
– Технический этаж, – сказал, рисуя карандашом старую схему клуба, которую хранил в голове с тех пор, как мы брали этот притон. – Вход через подвал, старый люк за мусорными баками. Оттуда – на технический этаж, через вентиляцию в щитовую. Там можно выйти в коридор рядом с подсобкой, где, скорее всего, держат заложников.
– А если они уже в главном зале? – спросил Серый, затягивая бронежилет.
– Тогда мы их вычислим.
– А газ? – Сашка нахмурился. – Если ОМОН начнет раньше?
– Поэтому мы идем тихо, – посмотрел на каждого из них. – Без шума, без света. Только рации. Если нас заметят, все пойдет к чертям.
Вылезли из машины, держась в тени. Люк за мусорными баками был на месте, ржавый, но не заперт. Поднял его, чувствуя, как адреналин бьет в кровь. Это было как вернуться в прошлое – тот же запах сырости, тот же скрип металла.
Только тогда я не думал об Алене. Тогда я не боялся потерять кого-то, кто значит для меня больше, чем жизнь.
Спустились в подвал. Темнота была густой, только слабый свет наших фонарей выхватывал куски бетонных стен. Шли молча, слышно было только шаги и дыхание. Сашка впереди, я за ним, Димон и Серый прикрывали тыл.
Каждый знал свое место, каждый знал, что делать. Мы были машиной, отлаженной годами. Но внутри я был не машиной. Я был человеком, который боялся опоздать.
Технический этаж был еще хуже – узкие коридоры, заваленные старыми проводами и ржавыми трубами. Пахло плесенью и чем-то металлическим. Мы двигались как тени, пригнувшись, держа оружие наготове.
Я считал шаги, вспоминая схему. Пятнадцать метров до поворота, потом еще десять до щитовой. Сердце колотилось, но я заставлял себя дышать ровно. Алена. Она там. Жива. Должна быть жива.
– Мороз, ты уверен, что это правильный ход? – шепотом спросил Сашка, когда мы остановились у очередной развилки.
– Уверен, – ответил, хотя внутри все кричало: «А что, если ошибся?» Но я не мог ошибиться. Не сейчас. Не когда она там.
Щитовая была впереди – маленькая комната, заваленная старыми ящиками и проводами. Люк в потолке вел в коридор рядом с подсобкой.
Я первым полез наверх, аккуратно приподнимая крышку. Тишина. Только приглушенные звуки из главного зала – крики, шаги, обрывки разговоров. Подал знак ребятам, и мы выбрались в коридор.
Тусклый свет лампы освещал бетонные стены. Впереди – дверь подсобки. Я знал, что она там. Чувствовал это. Но между нами были они – люди в масках, с автоматами, которые, не задумываясь, пустят пулю в любого, кто встанет у них на пути.
– Димон, проверь правый фланг, – шепнул. – Серый, левый. Сашка, за мной.
Мы двинулись к двери, держась ближе к стенам. Я слышал, как бьется мое сердце, но руки были твердыми. Я был профессионалом. Знал, что делаю. Но в голове крутилось только ее слово: «Помоги»
У двери остановился, прислушиваясь. Голоса внутри – низкий, хриплый, с акцентом. И ее голос. Алена. Она говорила что-то тихо, но я узнал бы ее голос из миллиона. Она была жива. И это придало мне сил.
– Два человека внутри, – шепнул, показывая два пальца. – Возможно, больше. Готовимся к входу. Без шума, пока можем.
Сашка кивнул, доставая нож. Димон и Серый заняли позиции по бокам. Я прижался к стене, чувствуя, как пот стекает по виску. Алена была в нескольких метрах от меня. Я не дам им ее тронуть. Не дам.
– На счет три, – шепнул. – Раз. Два…
И тут раздался грохот. Не наш.
Из главного зала. ОМОН пошел на штурм. Они начали раньше. Я знал, что это значит. Газ. Хаос. И Алена в самом центре этого ада.
– Двигаем! – рявкнул, и мы ворвались в подсобку, как чертовы ангелы возмездия, только без крыльев и с автоматами наперевес.
Тренировка была адской.
Не потому, что Сашка решил устроить мне персональный тест на выносливость, а потому, что я сам себя загнал. Пятьдесят отжиманий, двадцать подтягиваний, бег с утяжелением – и все это под вопли тренера, который, кажется, получал садистское удовольствие, глядя, как я выжимаю из себя последние силы.
Спортзал в части был как портал в преисподнюю: запах пота, ржавые штанги и бетонный пол, который, клянусь, хранил отпечатки всех наших мучений. Телефон остался в раздевалке, в этом подвале связь все равно не ловила, а я не хотел отвлекаться.
Мне нужно было выключить голову, выжечь мысли об Алене, о ее кольце, о том, как она улыбается другому. Но, черт возьми, это не работало.
Каждый рывок штанги, каждый удар по груше – все равно она была там, в каждом движении, в каждом вдохе. Ее смех, глаза, волосы, которые пахли ягодами в ту ночь на сеновале.
Я ненавидел себя за это. Ненавидел за слабость, за то, что не могу вырвать ее из своего сердца, как сорняк. Но я продолжал бить, поднимать, бежать, потому что, если остановлюсь, утону в этом дерьме.
Когда тренировка закончилась, я, мокрый, как будто меня из реки вытащили, поплелся в раздевалку. Ребята уже разошлись, только Сашка остался, лениво потягивая воду из бутылки и строя из себя великого философа.
– Мороз, ты сегодня как танк, – хмыкнул он, кидая мне полотенце. – Что, докторша недавно так впечатлила, что ты решил мир покорить?
– Заткнись, – буркнул, вытирая пот с лица. Сашка ржал, но я не стал продолжать. Не было настроения для его шуточек.
Взял телефон из сумки, чтобы проверить время, и тут экран загорелся, как новогодняя елка. Пропущенный звонок. Сообщение. От Алены.
Сердце ухнуло в пятки, как будто я на минное поле шагнул.
Принцесса: Клуб Неон, Садовая 23. Помоги.
Пальцы задрожали, но я заставил себя открыть сообщение. Время отправки – полчаса назад. Пропущенный звонок – чуть раньше. Перечитал сообщение, надеясь, что это какая-то ошибка, что это не она, не моя Аленка. Но нет. Это была она. И она звала на помощь.
– Черт, – выдохнул, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Клуб Неон. Я знал это место. Раньше там был подпольный игорный притон, пока мы его не накрыли пару лет назад. Темный, с кучей тайных ходов, идеальное место для всякого дерьма.
И теперь там моя Алена.
– Эй, Мороз, ты чего побледнел? – Сашка подошел ближе, его ухмылка сползла, когда он увидел мое лицо. – Что стряслось?
– Собирай ребят, – сказал, уже натягивая форму. – Быстро. Проблема.
– Какая проблема? – он нахмурился, но я уже не слушал. Пулей вылетел из раздевалки, на ходу набирая номер дежурного. Связь в части была паршивая, но я успел дозвониться и все узнать.
– Клуб «Неон», захват заложников, – выпалил я, едва услышав голос оператора. – Срочно передай начальству. Я на месте через двадцать минут.
– Морозов, это не твой сектор, – голос дежурного был усталым, как будто я его разбудил. – Там уже работает группа ОМОНа. Приказ – не вмешиваться.
– К черту приказ! – рявкнул, чувствуя, как ярость закипает внутри. – Там моя… там люди в опасности. Я знаю этот клуб лучше, чем они. Передай, что я еду.
Сбросил звонок, не дожидаясь ответа. В голове крутился вихрь: Алена, ее сообщение, ее голос, который я не успел услышать. Что там происходит? Почему она позвала меня? И почему я не ответил сразу?
В коридоре догнал Сашку, Димона и Серого. Они уже были на ногах, почуяв неладное. Моя физиономия, видимо, говорила больше, чем я хотел.
– Мороз, что за кипиш? – Димон поправил ремень, его глаза были серьезными, как будто он уже готовился к бою.
– Клуб «Неон». Захват заложников. Среди них – Алена Прохорова, – говорил быстро информацию, что успел выведать у коллег, четко, но внутри все дрожало. – Требуют выкуп за нее. Пятьдесят миллионов евро и вертолет. Но я знаю этих уродов. Они не отпустят ее. Будет штурм, газ, и все пойдет к чертям.
– Погоди, – Серый нахмурился. – Прохорова? Это дочка олигарха Прохорова?
– Да. Она. И я не дам ей умереть.
Сашка присвистнул, но быстро взял себя в руки.
– Начальство что говорит?
– Начальство говорит, что это не наше дело, – я сплюнул, чувствуя, как ярость смешивается с тревогой. – Но я знаю этот клуб. Там есть технический этаж, старые ходы от игорного притона. Мы штурмовали его два года назад. Я знаю, как туда попасть тихо.
– Без приказа? – Димон поднял бровь, но в его голосе не было осуждения. Только вопрос.
– Без приказа, – подтвердил. – Вы со мной?
Они переглянулись. Секунда тишины, а потом Сашка хлопнул меня по плечу.
– Да ты, Мороз, романтик, мать твою. Ладно, я в деле. Но если нас за это понизят до сержантов, я тебе лично нос сломаю.
– Договорились, – выдавил улыбку, хотя внутри все сжималось от страха. За Алену. За мою любимую девочку.
Мы рванули к оружейке. Начальник части, полковник Дубов, поймал нас уже на выходе. Его лицо было красным, как помидор, а глаза метали молнии.
– Морозов, какого хрена? – рявкнул он, перегораживая дорогу. – Я сказал, это не твой вызов! ОМОН уже там, у них свои методы. Ты что, геройствовать вздумал?
– Полковник, – посмотрел ему прямо в глаза, стараясь держать голос ровным, хотя внутри все кипело, – я знаю этот клуб. Там технический этаж, ходы, о которых ОМОН не знает. Если они пойдут на штурм с газом, заложники не выживут. Алена Прохорова – дочь олигарха – тоже. Они не отпустят ее, даже если получат деньги. Вы это знаете.
Дубов смотрел на меня, как на сумасшедшего. Но я видел, как в его глазах мелькнуло сомнение. Он знал, что я прав. Знал, что такие, как эти уроды, не оставляют свидетелей.
– Если ты ошибешься, Морозов, – он понизил голос, – твоя карьера закончится. И не только твоя.
– Я не ошибусь, – ответил, чувствуя, как пульс бьет в виски. – Дайте мне моих ребят. Мы сделаем это тихо.
Он молчал, глядя на меня, как будто взвешивал, стоит ли мне доверять. Потом махнул рукой.
– Черт с тобой. Бери своих. Но если что, я тебя не видел.
– Спасибо, – кивнул, уже разворачиваясь. – Ребята, за мной.
Загрузились в машину – черный «УАЗ», который повидал больше операций, чем я сам. Сашка за рулем, Димон и Серый на заднем сиденье, проверяют оружие. Я сидел рядом с Сашкой, глядя в окно, но не видя ничего, кроме лица Аленки.
– Мороз, ты в порядке? – Сашка бросил на меня взгляд, не отрываясь от дороги. – Ты какой-то… не ты.
– В порядке, – соврал, проверяя магазин автомата. – Просто… это личное.
– Личное? – он хмыкнул. – Это та девчонка, да? Из деревни? Которая тебе голову вскружила? Черт! Я знал, что у тебя так кто-то был.
– Заткнись и веди, – огрызнулся, но без злобы. Сашка знал меня лучше, чем я сам. Он видел, как я изменился после Ольховки. Как стал тише, злее, как будто часть меня осталась там, с ней.
Мы подъехали к клубу через пятнадцать минут. Улица была перекрыта, ОМОН уже развернул кордоны, снайперы на крышах, переговорщики орали в мегафоны.
Я знал, что это значит. Они готовятся к штурму. Газ, гранаты, стрельба. Алена там, внутри, и каждая минута, пока я не с ней, – это риск, что она не доживет до утра.
– План? – Димон повернулся ко мне, его лицо было серьезным, без тени обычной дурашливости.
– Технический этаж, – сказал, рисуя карандашом старую схему клуба, которую хранил в голове с тех пор, как мы брали этот притон. – Вход через подвал, старый люк за мусорными баками. Оттуда – на технический этаж, через вентиляцию в щитовую. Там можно выйти в коридор рядом с подсобкой, где, скорее всего, держат заложников.
– А если они уже в главном зале? – спросил Серый, затягивая бронежилет.
– Тогда мы их вычислим.
– А газ? – Сашка нахмурился. – Если ОМОН начнет раньше?
– Поэтому мы идем тихо, – посмотрел на каждого из них. – Без шума, без света. Только рации. Если нас заметят, все пойдет к чертям.
Вылезли из машины, держась в тени. Люк за мусорными баками был на месте, ржавый, но не заперт. Поднял его, чувствуя, как адреналин бьет в кровь. Это было как вернуться в прошлое – тот же запах сырости, тот же скрип металла.
Только тогда я не думал об Алене. Тогда я не боялся потерять кого-то, кто значит для меня больше, чем жизнь.
Спустились в подвал. Темнота была густой, только слабый свет наших фонарей выхватывал куски бетонных стен. Шли молча, слышно было только шаги и дыхание. Сашка впереди, я за ним, Димон и Серый прикрывали тыл.
Каждый знал свое место, каждый знал, что делать. Мы были машиной, отлаженной годами. Но внутри я был не машиной. Я был человеком, который боялся опоздать.
Технический этаж был еще хуже – узкие коридоры, заваленные старыми проводами и ржавыми трубами. Пахло плесенью и чем-то металлическим. Мы двигались как тени, пригнувшись, держа оружие наготове.
Я считал шаги, вспоминая схему. Пятнадцать метров до поворота, потом еще десять до щитовой. Сердце колотилось, но я заставлял себя дышать ровно. Алена. Она там. Жива. Должна быть жива.
– Мороз, ты уверен, что это правильный ход? – шепотом спросил Сашка, когда мы остановились у очередной развилки.
– Уверен, – ответил, хотя внутри все кричало: «А что, если ошибся?» Но я не мог ошибиться. Не сейчас. Не когда она там.
Щитовая была впереди – маленькая комната, заваленная старыми ящиками и проводами. Люк в потолке вел в коридор рядом с подсобкой.
Я первым полез наверх, аккуратно приподнимая крышку. Тишина. Только приглушенные звуки из главного зала – крики, шаги, обрывки разговоров. Подал знак ребятам, и мы выбрались в коридор.
Тусклый свет лампы освещал бетонные стены. Впереди – дверь подсобки. Я знал, что она там. Чувствовал это. Но между нами были они – люди в масках, с автоматами, которые, не задумываясь, пустят пулю в любого, кто встанет у них на пути.
– Димон, проверь правый фланг, – шепнул. – Серый, левый. Сашка, за мной.
Мы двинулись к двери, держась ближе к стенам. Я слышал, как бьется мое сердце, но руки были твердыми. Я был профессионалом. Знал, что делаю. Но в голове крутилось только ее слово: «Помоги»
У двери остановился, прислушиваясь. Голоса внутри – низкий, хриплый, с акцентом. И ее голос. Алена. Она говорила что-то тихо, но я узнал бы ее голос из миллиона. Она была жива. И это придало мне сил.
– Два человека внутри, – шепнул, показывая два пальца. – Возможно, больше. Готовимся к входу. Без шума, пока можем.
Сашка кивнул, доставая нож. Димон и Серый заняли позиции по бокам. Я прижался к стене, чувствуя, как пот стекает по виску. Алена была в нескольких метрах от меня. Я не дам им ее тронуть. Не дам.
– На счет три, – шепнул. – Раз. Два…
И тут раздался грохот. Не наш.
Из главного зала. ОМОН пошел на штурм. Они начали раньше. Я знал, что это значит. Газ. Хаос. И Алена в самом центре этого ада.
– Двигаем! – рявкнул, и мы ворвались в подсобку, как чертовы ангелы возмездия, только без крыльев и с автоматами наперевес.
Тренировка была адской.
Не потому, что Сашка решил устроить мне персональный тест на выносливость, а потому, что я сам себя загнал. Пятьдесят отжиманий, двадцать подтягиваний, бег с утяжелением – и все это под вопли тренера, который, кажется, получал садистское удовольствие, глядя, как я выжимаю из себя последние силы.
Спортзал в части был как портал в преисподнюю: запах пота, ржавые штанги и бетонный пол, который, клянусь, хранил отпечатки всех наших мучений. Телефон остался в раздевалке, в этом подвале связь все равно не ловила, а я не хотел отвлекаться.
Мне нужно было выключить голову, выжечь мысли об Алене, о ее кольце, о том, как она улыбается другому. Но, черт возьми, это не работало.
Каждый рывок штанги, каждый удар по груше – все равно она была там, в каждом движении, в каждом вдохе. Ее смех, глаза, волосы, которые пахли ягодами в ту ночь на сеновале.
Я ненавидел себя за это. Ненавидел за слабость, за то, что не могу вырвать ее из своего сердца, как сорняк. Но я продолжал бить, поднимать, бежать, потому что, если остановлюсь, утону в этом дерьме.
Когда тренировка закончилась, я, мокрый, как будто меня из реки вытащили, поплелся в раздевалку. Ребята уже разошлись, только Сашка остался, лениво потягивая воду из бутылки и строя из себя великого философа.
– Мороз, ты сегодня как танк, – хмыкнул он, кидая мне полотенце. – Что, докторша недавно так впечатлила, что ты решил мир покорить?
– Заткнись, – буркнул, вытирая пот с лица. Сашка ржал, но я не стал продолжать. Не было настроения для его шуточек.
Взял телефон из сумки, чтобы проверить время, и тут экран загорелся, как новогодняя елка. Пропущенный звонок. Сообщение. От Алены.
Сердце ухнуло в пятки, как будто я на минное поле шагнул.
Принцесса: Клуб Неон, Садовая 23. Помоги.
Пальцы задрожали, но я заставил себя открыть сообщение. Время отправки – полчаса назад. Пропущенный звонок – чуть раньше. Перечитал сообщение, надеясь, что это какая-то ошибка, что это не она, не моя Аленка. Но нет. Это была она. И она звала на помощь.
– Черт, – выдохнул, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Клуб Неон. Я знал это место. Раньше там был подпольный игорный притон, пока мы его не накрыли пару лет назад. Темный, с кучей тайных ходов, идеальное место для всякого дерьма.
И теперь там моя Алена.
– Эй, Мороз, ты чего побледнел? – Сашка подошел ближе, его ухмылка сползла, когда он увидел мое лицо. – Что стряслось?
– Собирай ребят, – сказал, уже натягивая форму. – Быстро. Проблема.
– Какая проблема? – он нахмурился, но я уже не слушал. Пулей вылетел из раздевалки, на ходу набирая номер дежурного. Связь в части была паршивая, но я успел дозвониться и все узнать.
– Клуб «Неон», захват заложников, – выпалил я, едва услышав голос оператора. – Срочно передай начальству. Я на месте через двадцать минут.
– Морозов, это не твой сектор, – голос дежурного был усталым, как будто я его разбудил. – Там уже работает группа ОМОНа. Приказ – не вмешиваться.
– К черту приказ! – рявкнул, чувствуя, как ярость закипает внутри. – Там моя… там люди в опасности. Я знаю этот клуб лучше, чем они. Передай, что я еду.
Сбросил звонок, не дожидаясь ответа. В голове крутился вихрь: Алена, ее сообщение, ее голос, который я не успел услышать. Что там происходит? Почему она позвала меня? И почему я не ответил сразу?
В коридоре догнал Сашку, Димона и Серого. Они уже были на ногах, почуяв неладное. Моя физиономия, видимо, говорила больше, чем я хотел.
– Мороз, что за кипиш? – Димон поправил ремень, его глаза были серьезными, как будто он уже готовился к бою.
– Клуб «Неон». Захват заложников. Среди них – Алена Прохорова, – говорил быстро информацию, что успел выведать у коллег, четко, но внутри все дрожало. – Требуют выкуп за нее. Пятьдесят миллионов евро и вертолет. Но я знаю этих уродов. Они не отпустят ее. Будет штурм, газ, и все пойдет к чертям.
– Погоди, – Серый нахмурился. – Прохорова? Это дочка олигарха Прохорова?
– Да. Она. И я не дам ей умереть.
Сашка присвистнул, но быстро взял себя в руки.
– Начальство что говорит?
– Начальство говорит, что это не наше дело, – я сплюнул, чувствуя, как ярость смешивается с тревогой. – Но я знаю этот клуб. Там есть технический этаж, старые ходы от игорного притона. Мы штурмовали его два года назад. Я знаю, как туда попасть тихо.
– Без приказа? – Димон поднял бровь, но в его голосе не было осуждения. Только вопрос.
– Без приказа, – подтвердил. – Вы со мной?
Они переглянулись. Секунда тишины, а потом Сашка хлопнул меня по плечу.
– Да ты, Мороз, романтик, мать твою. Ладно, я в деле. Но если нас за это понизят до сержантов, я тебе лично нос сломаю.
– Договорились, – выдавил улыбку, хотя внутри все сжималось от страха. За Алену. За мою любимую девочку.
Мы рванули к оружейке. Начальник части, полковник Дубов, поймал нас уже на выходе. Его лицо было красным, как помидор, а глаза метали молнии.
– Морозов, какого хрена? – рявкнул он, перегораживая дорогу. – Я сказал, это не твой вызов! ОМОН уже там, у них свои методы. Ты что, геройствовать вздумал?
– Полковник, – посмотрел ему прямо в глаза, стараясь держать голос ровным, хотя внутри все кипело, – я знаю этот клуб. Там технический этаж, ходы, о которых ОМОН не знает. Если они пойдут на штурм с газом, заложники не выживут. Алена Прохорова – дочь олигарха – тоже. Они не отпустят ее, даже если получат деньги. Вы это знаете.
Дубов смотрел на меня, как на сумасшедшего. Но я видел, как в его глазах мелькнуло сомнение. Он знал, что я прав. Знал, что такие, как эти уроды, не оставляют свидетелей.
– Если ты ошибешься, Морозов, – он понизил голос, – твоя карьера закончится. И не только твоя.
– Я не ошибусь, – ответил, чувствуя, как пульс бьет в виски. – Дайте мне моих ребят. Мы сделаем это тихо.
Он молчал, глядя на меня, как будто взвешивал, стоит ли мне доверять. Потом махнул рукой.
– Черт с тобой. Бери своих. Но если что, я тебя не видел.
– Спасибо, – кивнул, уже разворачиваясь. – Ребята, за мной.
Загрузились в машину – черный «УАЗ», который повидал больше операций, чем я сам. Сашка за рулем, Димон и Серый на заднем сиденье, проверяют оружие. Я сидел рядом с Сашкой, глядя в окно, но не видя ничего, кроме лица Аленки.
– Мороз, ты в порядке? – Сашка бросил на меня взгляд, не отрываясь от дороги. – Ты какой-то… не ты.
– В порядке, – соврал, проверяя магазин автомата. – Просто… это личное.
– Личное? – он хмыкнул. – Это та девчонка, да? Из деревни? Которая тебе голову вскружила? Черт! Я знал, что у тебя так кто-то был.
– Заткнись и веди, – огрызнулся, но без злобы. Сашка знал меня лучше, чем я сам. Он видел, как я изменился после Ольховки. Как стал тише, злее, как будто часть меня осталась там, с ней.
Мы подъехали к клубу через пятнадцать минут. Улица была перекрыта, ОМОН уже развернул кордоны, снайперы на крышах, переговорщики орали в мегафоны.
Я знал, что это значит. Они готовятся к штурму. Газ, гранаты, стрельба. Алена там, внутри, и каждая минута, пока я не с ней, – это риск, что она не доживет до утра.
– План? – Димон повернулся ко мне, его лицо было серьезным, без тени обычной дурашливости.
– Технический этаж, – сказал, рисуя карандашом старую схему клуба, которую хранил в голове с тех пор, как мы брали этот притон. – Вход через подвал, старый люк за мусорными баками. Оттуда – на технический этаж, через вентиляцию в щитовую. Там можно выйти в коридор рядом с подсобкой, где, скорее всего, держат заложников.
– А если они уже в главном зале? – спросил Серый, затягивая бронежилет.
– Тогда мы их вычислим.
– А газ? – Сашка нахмурился. – Если ОМОН начнет раньше?
– Поэтому мы идем тихо, – посмотрел на каждого из них. – Без шума, без света. Только рации. Если нас заметят, все пойдет к чертям.
Вылезли из машины, держась в тени. Люк за мусорными баками был на месте, ржавый, но не заперт. Поднял его, чувствуя, как адреналин бьет в кровь. Это было как вернуться в прошлое – тот же запах сырости, тот же скрип металла.
Только тогда я не думал об Алене. Тогда я не боялся потерять кого-то, кто значит для меня больше, чем жизнь.
Спустились в подвал. Темнота была густой, только слабый свет наших фонарей выхватывал куски бетонных стен. Шли молча, слышно было только шаги и дыхание. Сашка впереди, я за ним, Димон и Серый прикрывали тыл.
Каждый знал свое место, каждый знал, что делать. Мы были машиной, отлаженной годами. Но внутри я был не машиной. Я был человеком, который боялся опоздать.
Технический этаж был еще хуже – узкие коридоры, заваленные старыми проводами и ржавыми трубами. Пахло плесенью и чем-то металлическим. Мы двигались как тени, пригнувшись, держа оружие наготове.
Я считал шаги, вспоминая схему. Пятнадцать метров до поворота, потом еще десять до щитовой. Сердце колотилось, но я заставлял себя дышать ровно. Алена. Она там. Жива. Должна быть жива.
– Мороз, ты уверен, что это правильный ход? – шепотом спросил Сашка, когда мы остановились у очередной развилки.
– Уверен, – ответил, хотя внутри все кричало: «А что, если ошибся?» Но я не мог ошибиться. Не сейчас. Не когда она там.
Щитовая была впереди – маленькая комната, заваленная старыми ящиками и проводами. Люк в потолке вел в коридор рядом с подсобкой.
Я первым полез наверх, аккуратно приподнимая крышку. Тишина. Только приглушенные звуки из главного зала – крики, шаги, обрывки разговоров. Подал знак ребятам, и мы выбрались в коридор.
Тусклый свет лампы освещал бетонные стены. Впереди – дверь подсобки. Я знал, что она там. Чувствовал это. Но между нами были они – люди в масках, с автоматами, которые, не задумываясь, пустят пулю в любого, кто встанет у них на пути.
– Димон, проверь правый фланг, – шепнул. – Серый, левый. Сашка, за мной.
Мы двинулись к двери, держась ближе к стенам. Я слышал, как бьется мое сердце, но руки были твердыми. Я был профессионалом. Знал, что делаю. Но в голове крутилось только ее слово: «Помоги»
У двери остановился, прислушиваясь. Голоса внутри – низкий, хриплый, с акцентом. И ее голос. Алена. Она говорила что-то тихо, но я узнал бы ее голос из миллиона. Она была жива. И это придало мне сил.
– Два человека внутри, – шепнул, показывая два пальца. – Возможно, больше. Готовимся к входу. Без шума, пока можем.
Сашка кивнул, доставая нож. Димон и Серый заняли позиции по бокам. Я прижался к стене, чувствуя, как пот стекает по виску. Алена была в нескольких метрах от меня. Я не дам им ее тронуть. Не дам.
– На счет три, – шепнул. – Раз. Два…
И тут раздался грохот. Не наш.
Из главного зала. ОМОН пошел на штурм. Они начали раньше. Я знал, что это значит. Газ. Хаос. И Алена в самом центре этого ада.
– Двигаем! – рявкнул, и мы ворвались в подсобку, как чертовы ангелы возмездия, только без крыльев и с автоматами наперевес.
Боль в скуле пульсировала, как будто кто-то бил по ней молотком. Губа саднила, кровь стекала по подбородку, оставляя липкий металлический привкус во рту.
Удар пришелся неожиданно – я даже не успела увернуться, когда один из этих уродов в маске выхватил телефон и с размаху влепил мне по лицу. Телефон Каролины, который она так ловко спрятала в белье, теперь валялся на полу, раздавленный каблуком главаря.
Вытерла кровь тыльной стороной ладони, внутри меня все клокотало от ярости, заглушая страх. Показать слабость? Да ни за что. Не перед этими мразями. Не перед Каролиной, которая и так уже на грани срыва вцепилась в мою руку, как в спасательный круг.
– Ты что, думаешь, мы тут в игрушки играем? – рявкнул главарь, голос хриплый, срывающийся, как у человека, который сам не верит в то, что делает. Он был высокий, жилистый, с глазами, которые блестели через прорези маски, как у загнанного зверя. – Звони отцу, сука, или я тебе вторую щеку разобью!
– Ага, конечно, – огрызнулась, выпрямляясь, несмотря на боль. – Бей, если тебе так легче. Только папа твой звонок не примет, пока ты тут истеришь, как дешевый бандит из сериала.
Его глаза сузились, и я думала, он снова ударит, но вместо этого он только сплюнул на пол и отвернулся, что-то пробормотав на своем языке – резком, с гортанными звуками. Я не понимала слов, но тон был знакомый.
Где-то я уже слышала этот акцент, этот ритм. Не в Москве, не в клубе, не на вечеринке. Где-то глубже, в памяти, как заноза, которую не вытащить. Но сосредоточиться не давали. Каролина рядом дрожала, ее ногти впивались в мою ладонь, и я слышала, как она шепчет мое имя, как будто это могло спасти нас.
– Ален, – ее голос был тонким, почти детским, – они нас убьют, да? Они нас убьют…
– Каролин, смотри на меня, – сжала ее руку, стараясь говорить твердо, хотя у самой внутри все сжималось от ужаса. – Никто нас не убьет. Папа заплатит, они получат свои деньги, и мы уйдем. Просто держись.
Но я сама не верила своим словам. Эти люди не выглядели как те, кто просто берет деньги и уходит. Они были слишком нервные, слишком дерганые. Главарь расхаживал по подсобке, как тигр в клетке, то и дело бросая взгляды на дверь.
Его люди – трое, все в одинаковых черных масках – стояли по углам, держа автоматы, но даже они казались напряженными. Один из них, тот, что пониже, с татуировкой, выглядывающей из-под рукава, вдруг заговорил, и его голос дрожал от злости.
– Это зашло слишком далеко, Ар, – сказал он, повернувшись к главарю. – Мы должны были просто взять этих девок по-тихому и свалить. А теперь что? Заложники, штурм, менты на улице! Это не наш план! На это все мы не подписывались.
– Заткнись, Рустам, – рявкнул главарь, которого, похоже, звали Ар. – Хочешь выйти? Вали, только сначала пулю в башку получишь.
– Ты обещал, что все будет чисто! – Рустам шагнул ближе, его автомат качнулся в руках. – А теперь мы по уши в дерьме! Прохоров не заплатит, нужно было просто увести ее и договориться, как мы и планировали.
– Он заплатит, – Ар схватил его за воротник, притянув к себе, – потому что я держу его дочурку. И если он не заплатит, я начну резать ее на куски. Начиная с пальцев.
Каролина рядом задрожала сильнее, я сжала ее руку так крепко, что самой стало больно. Мое сердце колотилось, но я заставила себя смотреть на главаря, прямо в его глаза.
Он думал, что сломает меня? Черта с два. Я не ломаюсь.
– Режь, – сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Только учти, папа не любит, когда портят его дочурку. А я, знаешь ли, его любимая и единственная дочурка. Так что, может, подумаешь дважды, прежде чем размахивать своим ножиком?
Он замер, глядя на меня, а я видела, как в его глазах мелькнуло что-то – то ли злость, то ли удивление. Но потом он рассмеялся – хрипло, как будто подавился.
– Смотри-ка, какая дерзкая, – шагнул ко мне, я невольно напряглась, но не отступила. – Может, ты и не такая бесполезная, как кажешься. Звони еще раз отцу. Сейчас.
Он сунул мне новый телефон – дешевый, с треснутым экраном. Взяла его, чувствуя, как пальцы дрожат, но заставила себя набрать номер. Гудки шли долго, и я молилась, чтобы папа ответил. Чтобы он что-то придумал. Чтобы он вытащил нас отсюда.
Но в глубине души я знала, что это не так просто. Эти люди не отпустят нас, даже если получат деньги. Я видела это в их глазах. Они были на грани, и их главарь был самым дерганым из всех.
– Алло? – наконец раздался голос отца в трубке, и я почувствовала, как сердце сжалось. – Алена, ты как, дочка?
– Папа, – начала я, но Ар снова выхватил телефон, приставив дуло автомата к моему виску. Я застыла, чувствуя холод металла, но заставила себя не отводить взгляд. Не показывать страх. Не давать ему этой власти.
– Прохоров, – рявкнул он, – время идет. Время почти истекло. Где деньги? Где вертолет?
Я не слышала, что ответил отец, но по тому, как Ар сжал челюсти, поняла, что новости нехорошие. Он швырнул телефон на пол, разбив его, как и предыдущий, и повернулся к своим людям.
– Они тянут время, – прошипел он. – Менты готовят штурм. Я это чую.
– Я же говорил! – Рустам шагнул к нему, его голос дрожал от ярости. – Это был твой план, Ар! Ты нас всех подставил!
– Заткнись! – главарь толкнул его так, что тот отшатнулся к стене. – Мы еще можем выбраться. Мы возьмем девчонку и уйдем через запасной выход.
Почувствовала, как кровь застыла в жилах. Они собирались взять меня. Не Каролину, не других заложников – меня. Это было из-за отца, из-за его денег, его бизнеса. Я всегда знала, что его мир опасен, но никогда не думала, что стану пешкой в этой игре.
И тут я снова услышала тот акцент. Рустам что-то пробормотал, отвечая главарю, и это было как удар током. Я знала этот голос. Не его, но такой же. Где? Когда? Воспоминания мелькали, как обрывки сна.
Не вечеринка, не клуб, не Москва. Ольховка? Нет, не там. Но где-то близко, что-то, связанное с… Серегой? Нет, он придурок, хотя… но нет, не то, все не то.
Грохот разорвал воздух. Не просто шум, а настоящий взрыв – где-то в главном зале. Крики, топот, звон стекла. Ар замер, его глаза метнулись к двери. Остальные заложники в подсобке – мужчина в порванной рубашке, женщина, которая все еще тихо плакала, парень, который смотрел в пол, – все вжались в стены, как будто это могло их спасти.
– Штурм! – заорал Ар, и в его голосе была паника. – Они начали штурм!
Он схватил меня за руку, пальцы вцепились, как клещи, и потащил к двери в дальнем углу подсобки. Я пыталась вырваться, но он был сильнее, а автомат в его руке был слишком близко к моему лицу.
– Каролина! – крикнула, оглядываясь на подругу, но она осталась на полу, ее глаза были полны ужаса.
– Алена! – ее голос сорвался, но я не могла остановиться. Ар тащил меня к лифту, его движения были резкими и необдуманными.
– Заткнись! – ударил меня по плечу, я пошатнулась, но не упала. – Двигай, или я тебе мозги вышибу!
– Да пошел ты! – прошипела, хотя сердце колотилось так, что казалось, оно выскочит из груди. – Думаешь, я тебе поверю? Ты уже проиграл, идиот.
Он замер, глядя на меня, и я подумала, что сейчас он меня пристрелит. Но вместо этого он заорал, его голос был как вой:
– Я сказал, двигай!
Толкнул меня к лифту, его двери раздвинулись, запах ржавчины и машинного масла ударил в нос, я пыталась дышать ровно, думая только об одном: Иван. Я написала ему. Позвонила.
Он должен был увидеть. Он должен был прийти. Если кто-то и мог вытащить меня из этого ада, то только он. Мой Морозов. Мой упрямый, молчаливый, невыносимый майор.
Но войти в лифт мы не успели, я услышала шаги. Тихие, но четкие, как будто кто-то крался. Ар тоже услышал – он замер, прижав меня к себе, автомат уперся в мое ребро.
– Кто там? – рявкнул, голос дрожал. – Рустам, ты?
Тишина. А потом – голос.
Низкий, спокойный, с той самой хрипотцой, которую я узнала бы из миллиона.
– Отпусти ее, урод.
Повернула голову, мое сердце замерло. В конце коридора стоял человек в камуфляже, в маске, с автоматом в руках. Но я знала. Знала по голосу, по тому, как он держался – уверенно, как будто весь этот хаос был для него обычным рабочим днем.
Это был он. Мой Морозов.
– Ну, наконец, – выдохнула я, и на секунду мне показалось, что я сейчас разревусь. Но сжала зубы, чувствуя, как кровь из губы снова течет по подбородку. Не время для слез. Не время для слабости.– Почему так долго? Меня тут чуть про кускам резать не начали.
– Извини, малышка, как смог.
– Кончайте трепаться! Отвали, иначе я вышибу ей мозги! – рявкнул Ар, прижимая меня сильнее.
– И я не повторяю дважды. Отпусти ее. Сейчас.
Я смотрела на него, и в этот момент весь страх, вся боль, вся паника отступили. Он был здесь.
Он пришел за мной. И я знала, что теперь все будет хорошо. Потому что это был мой Иван. И он никогда не проигрывал.
Боль в скуле пульсировала, как будто кто-то бил по ней молотком. Губа саднила, кровь стекала по подбородку, оставляя липкий металлический привкус во рту.
Удар пришелся неожиданно – я даже не успела увернуться, когда один из этих уродов в маске выхватил телефон и с размаху влепил мне по лицу. Телефон Каролины, который она так ловко спрятала в белье, теперь валялся на полу, раздавленный каблуком главаря.
Вытерла кровь тыльной стороной ладони, внутри меня все клокотало от ярости, заглушая страх. Показать слабость? Да ни за что. Не перед этими мразями. Не перед Каролиной, которая и так уже на грани срыва вцепилась в мою руку, как в спасательный круг.
– Ты что, думаешь, мы тут в игрушки играем? – рявкнул главарь, голос хриплый, срывающийся, как у человека, который сам не верит в то, что делает. Он был высокий, жилистый, с глазами, которые блестели через прорези маски, как у загнанного зверя. – Звони отцу, сука, или я тебе вторую щеку разобью!
– Ага, конечно, – огрызнулась, выпрямляясь, несмотря на боль. – Бей, если тебе так легче. Только папа твой звонок не примет, пока ты тут истеришь, как дешевый бандит из сериала.
Его глаза сузились, и я думала, он снова ударит, но вместо этого он только сплюнул на пол и отвернулся, что-то пробормотав на своем языке – резком, с гортанными звуками. Я не понимала слов, но тон был знакомый.
Где-то я уже слышала этот акцент, этот ритм. Не в Москве, не в клубе, не на вечеринке. Где-то глубже, в памяти, как заноза, которую не вытащить. Но сосредоточиться не давали. Каролина рядом дрожала, ее ногти впивались в мою ладонь, и я слышала, как она шепчет мое имя, как будто это могло спасти нас.
– Ален, – ее голос был тонким, почти детским, – они нас убьют, да? Они нас убьют…
– Каролин, смотри на меня, – сжала ее руку, стараясь говорить твердо, хотя у самой внутри все сжималось от ужаса. – Никто нас не убьет. Папа заплатит, они получат свои деньги, и мы уйдем. Просто держись.
Но я сама не верила своим словам. Эти люди не выглядели как те, кто просто берет деньги и уходит. Они были слишком нервные, слишком дерганые. Главарь расхаживал по подсобке, как тигр в клетке, то и дело бросая взгляды на дверь.
Его люди – трое, все в одинаковых черных масках – стояли по углам, держа автоматы, но даже они казались напряженными. Один из них, тот, что пониже, с татуировкой, выглядывающей из-под рукава, вдруг заговорил, и его голос дрожал от злости.
– Это зашло слишком далеко, Ар, – сказал он, повернувшись к главарю. – Мы должны были просто взять этих девок по-тихому и свалить. А теперь что? Заложники, штурм, менты на улице! Это не наш план! На это все мы не подписывались.
– Заткнись, Рустам, – рявкнул главарь, которого, похоже, звали Ар. – Хочешь выйти? Вали, только сначала пулю в башку получишь.
– Ты обещал, что все будет чисто! – Рустам шагнул ближе, его автомат качнулся в руках. – А теперь мы по уши в дерьме! Прохоров не заплатит, нужно было просто увести ее и договориться, как мы и планировали.
– Он заплатит, – Ар схватил его за воротник, притянув к себе, – потому что я держу его дочурку. И если он не заплатит, я начну резать ее на куски. Начиная с пальцев.
Каролина рядом задрожала сильнее, я сжала ее руку так крепко, что самой стало больно. Мое сердце колотилось, но я заставила себя смотреть на главаря, прямо в его глаза.
Он думал, что сломает меня? Черта с два. Я не ломаюсь.
– Режь, – сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Только учти, папа не любит, когда портят его дочурку. А я, знаешь ли, его любимая и единственная дочурка. Так что, может, подумаешь дважды, прежде чем размахивать своим ножиком?
Он замер, глядя на меня, а я видела, как в его глазах мелькнуло что-то – то ли злость, то ли удивление. Но потом он рассмеялся – хрипло, как будто подавился.
– Смотри-ка, какая дерзкая, – шагнул ко мне, я невольно напряглась, но не отступила. – Может, ты и не такая бесполезная, как кажешься. Звони еще раз отцу. Сейчас.
Он сунул мне новый телефон – дешевый, с треснутым экраном. Взяла его, чувствуя, как пальцы дрожат, но заставила себя набрать номер. Гудки шли долго, и я молилась, чтобы папа ответил. Чтобы он что-то придумал. Чтобы он вытащил нас отсюда.
Но в глубине души я знала, что это не так просто. Эти люди не отпустят нас, даже если получат деньги. Я видела это в их глазах. Они были на грани, и их главарь был самым дерганым из всех.
– Алло? – наконец раздался голос отца в трубке, и я почувствовала, как сердце сжалось. – Алена, ты как, дочка?
– Папа, – начала я, но Ар снова выхватил телефон, приставив дуло автомата к моему виску. Я застыла, чувствуя холод металла, но заставила себя не отводить взгляд. Не показывать страх. Не давать ему этой власти.
– Прохоров, – рявкнул он, – время идет. Время почти истекло. Где деньги? Где вертолет?
Я не слышала, что ответил отец, но по тому, как Ар сжал челюсти, поняла, что новости нехорошие. Он швырнул телефон на пол, разбив его, как и предыдущий, и повернулся к своим людям.
– Они тянут время, – прошипел он. – Менты готовят штурм. Я это чую.
– Я же говорил! – Рустам шагнул к нему, его голос дрожал от ярости. – Это был твой план, Ар! Ты нас всех подставил!
– Заткнись! – главарь толкнул его так, что тот отшатнулся к стене. – Мы еще можем выбраться. Мы возьмем девчонку и уйдем через запасной выход.
Почувствовала, как кровь застыла в жилах. Они собирались взять меня. Не Каролину, не других заложников – меня. Это было из-за отца, из-за его денег, его бизнеса. Я всегда знала, что его мир опасен, но никогда не думала, что стану пешкой в этой игре.
И тут я снова услышала тот акцент. Рустам что-то пробормотал, отвечая главарю, и это было как удар током. Я знала этот голос. Не его, но такой же. Где? Когда? Воспоминания мелькали, как обрывки сна.
Не вечеринка, не клуб, не Москва. Ольховка? Нет, не там. Но где-то близко, что-то, связанное с… Серегой? Нет, он придурок, хотя… но нет, не то, все не то.
Грохот разорвал воздух. Не просто шум, а настоящий взрыв – где-то в главном зале. Крики, топот, звон стекла. Ар замер, его глаза метнулись к двери. Остальные заложники в подсобке – мужчина в порванной рубашке, женщина, которая все еще тихо плакала, парень, который смотрел в пол, – все вжались в стены, как будто это могло их спасти.
– Штурм! – заорал Ар, и в его голосе была паника. – Они начали штурм!
Он схватил меня за руку, пальцы вцепились, как клещи, и потащил к двери в дальнем углу подсобки. Я пыталась вырваться, но он был сильнее, а автомат в его руке был слишком близко к моему лицу.
– Каролина! – крикнула, оглядываясь на подругу, но она осталась на полу, ее глаза были полны ужаса.
– Алена! – ее голос сорвался, но я не могла остановиться. Ар тащил меня к лифту, его движения были резкими и необдуманными.
– Заткнись! – ударил меня по плечу, я пошатнулась, но не упала. – Двигай, или я тебе мозги вышибу!
– Да пошел ты! – прошипела, хотя сердце колотилось так, что казалось, оно выскочит из груди. – Думаешь, я тебе поверю? Ты уже проиграл, идиот.
Он замер, глядя на меня, и я подумала, что сейчас он меня пристрелит. Но вместо этого он заорал, его голос был как вой:
– Я сказал, двигай!
Толкнул меня к лифту, его двери раздвинулись, запах ржавчины и машинного масла ударил в нос, я пыталась дышать ровно, думая только об одном: Иван. Я написала ему. Позвонила.
Он должен был увидеть. Он должен был прийти. Если кто-то и мог вытащить меня из этого ада, то только он. Мой Морозов. Мой упрямый, молчаливый, невыносимый майор.
Но войти в лифт мы не успели, я услышала шаги. Тихие, но четкие, как будто кто-то крался. Ар тоже услышал – он замер, прижав меня к себе, автомат уперся в мое ребро.
– Кто там? – рявкнул, голос дрожал. – Рустам, ты?
Тишина. А потом – голос.
Низкий, спокойный, с той самой хрипотцой, которую я узнала бы из миллиона.
– Отпусти ее, урод.
Повернула голову, мое сердце замерло. В конце коридора стоял человек в камуфляже, в маске, с автоматом в руках. Но я знала. Знала по голосу, по тому, как он держался – уверенно, как будто весь этот хаос был для него обычным рабочим днем.
Это был он. Мой Морозов.
– Ну, наконец, – выдохнула я, и на секунду мне показалось, что я сейчас разревусь. Но сжала зубы, чувствуя, как кровь из губы снова течет по подбородку. Не время для слез. Не время для слабости.– Почему так долго? Меня тут чуть про кускам резать не начали.
– Извини, малышка, как смог.
– Кончайте трепаться! Отвали, иначе я вышибу ей мозги! – рявкнул Ар, прижимая меня сильнее.
– И я не повторяю дважды. Отпусти ее. Сейчас.
Я смотрела на него, и в этот момент весь страх, вся боль, вся паника отступили. Он был здесь.
Он пришел за мной. И я знала, что теперь все будет хорошо. Потому что это был мой Иван. И он никогда не проигрывал.
Боль в скуле пульсировала, как будто кто-то бил по ней молотком. Губа саднила, кровь стекала по подбородку, оставляя липкий металлический привкус во рту.
Удар пришелся неожиданно – я даже не успела увернуться, когда один из этих уродов в маске выхватил телефон и с размаху влепил мне по лицу. Телефон Каролины, который она так ловко спрятала в белье, теперь валялся на полу, раздавленный каблуком главаря.
Вытерла кровь тыльной стороной ладони, внутри меня все клокотало от ярости, заглушая страх. Показать слабость? Да ни за что. Не перед этими мразями. Не перед Каролиной, которая и так уже на грани срыва вцепилась в мою руку, как в спасательный круг.
– Ты что, думаешь, мы тут в игрушки играем? – рявкнул главарь, голос хриплый, срывающийся, как у человека, который сам не верит в то, что делает. Он был высокий, жилистый, с глазами, которые блестели через прорези маски, как у загнанного зверя. – Звони отцу, сука, или я тебе вторую щеку разобью!
– Ага, конечно, – огрызнулась, выпрямляясь, несмотря на боль. – Бей, если тебе так легче. Только папа твой звонок не примет, пока ты тут истеришь, как дешевый бандит из сериала.
Его глаза сузились, и я думала, он снова ударит, но вместо этого он только сплюнул на пол и отвернулся, что-то пробормотав на своем языке – резком, с гортанными звуками. Я не понимала слов, но тон был знакомый.
Где-то я уже слышала этот акцент, этот ритм. Не в Москве, не в клубе, не на вечеринке. Где-то глубже, в памяти, как заноза, которую не вытащить. Но сосредоточиться не давали. Каролина рядом дрожала, ее ногти впивались в мою ладонь, и я слышала, как она шепчет мое имя, как будто это могло спасти нас.
– Ален, – ее голос был тонким, почти детским, – они нас убьют, да? Они нас убьют…
– Каролин, смотри на меня, – сжала ее руку, стараясь говорить твердо, хотя у самой внутри все сжималось от ужаса. – Никто нас не убьет. Папа заплатит, они получат свои деньги, и мы уйдем. Просто держись.
Но я сама не верила своим словам. Эти люди не выглядели как те, кто просто берет деньги и уходит. Они были слишком нервные, слишком дерганые. Главарь расхаживал по подсобке, как тигр в клетке, то и дело бросая взгляды на дверь.
Его люди – трое, все в одинаковых черных масках – стояли по углам, держа автоматы, но даже они казались напряженными. Один из них, тот, что пониже, с татуировкой, выглядывающей из-под рукава, вдруг заговорил, и его голос дрожал от злости.
– Это зашло слишком далеко, Ар, – сказал он, повернувшись к главарю. – Мы должны были просто взять этих девок по-тихому и свалить. А теперь что? Заложники, штурм, менты на улице! Это не наш план! На это все мы не подписывались.
– Заткнись, Рустам, – рявкнул главарь, которого, похоже, звали Ар. – Хочешь выйти? Вали, только сначала пулю в башку получишь.
– Ты обещал, что все будет чисто! – Рустам шагнул ближе, его автомат качнулся в руках. – А теперь мы по уши в дерьме! Прохоров не заплатит, нужно было просто увести ее и договориться, как мы и планировали.
– Он заплатит, – Ар схватил его за воротник, притянув к себе, – потому что я держу его дочурку. И если он не заплатит, я начну резать ее на куски. Начиная с пальцев.
Каролина рядом задрожала сильнее, я сжала ее руку так крепко, что самой стало больно. Мое сердце колотилось, но я заставила себя смотреть на главаря, прямо в его глаза.
Он думал, что сломает меня? Черта с два. Я не ломаюсь.
– Режь, – сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Только учти, папа не любит, когда портят его дочурку. А я, знаешь ли, его любимая и единственная дочурка. Так что, может, подумаешь дважды, прежде чем размахивать своим ножиком?
Он замер, глядя на меня, а я видела, как в его глазах мелькнуло что-то – то ли злость, то ли удивление. Но потом он рассмеялся – хрипло, как будто подавился.
– Смотри-ка, какая дерзкая, – шагнул ко мне, я невольно напряглась, но не отступила. – Может, ты и не такая бесполезная, как кажешься. Звони еще раз отцу. Сейчас.
Он сунул мне новый телефон – дешевый, с треснутым экраном. Взяла его, чувствуя, как пальцы дрожат, но заставила себя набрать номер. Гудки шли долго, и я молилась, чтобы папа ответил. Чтобы он что-то придумал. Чтобы он вытащил нас отсюда.
Но в глубине души я знала, что это не так просто. Эти люди не отпустят нас, даже если получат деньги. Я видела это в их глазах. Они были на грани, и их главарь был самым дерганым из всех.
– Алло? – наконец раздался голос отца в трубке, и я почувствовала, как сердце сжалось. – Алена, ты как, дочка?
– Папа, – начала я, но Ар снова выхватил телефон, приставив дуло автомата к моему виску. Я застыла, чувствуя холод металла, но заставила себя не отводить взгляд. Не показывать страх. Не давать ему этой власти.
– Прохоров, – рявкнул он, – время идет. Время почти истекло. Где деньги? Где вертолет?
Я не слышала, что ответил отец, но по тому, как Ар сжал челюсти, поняла, что новости нехорошие. Он швырнул телефон на пол, разбив его, как и предыдущий, и повернулся к своим людям.
– Они тянут время, – прошипел он. – Менты готовят штурм. Я это чую.
– Я же говорил! – Рустам шагнул к нему, его голос дрожал от ярости. – Это был твой план, Ар! Ты нас всех подставил!
– Заткнись! – главарь толкнул его так, что тот отшатнулся к стене. – Мы еще можем выбраться. Мы возьмем девчонку и уйдем через запасной выход.
Почувствовала, как кровь застыла в жилах. Они собирались взять меня. Не Каролину, не других заложников – меня. Это было из-за отца, из-за его денег, его бизнеса. Я всегда знала, что его мир опасен, но никогда не думала, что стану пешкой в этой игре.
И тут я снова услышала тот акцент. Рустам что-то пробормотал, отвечая главарю, и это было как удар током. Я знала этот голос. Не его, но такой же. Где? Когда? Воспоминания мелькали, как обрывки сна.
Не вечеринка, не клуб, не Москва. Ольховка? Нет, не там. Но где-то близко, что-то, связанное с… Серегой? Нет, он придурок, хотя… но нет, не то, все не то.
Грохот разорвал воздух. Не просто шум, а настоящий взрыв – где-то в главном зале. Крики, топот, звон стекла. Ар замер, его глаза метнулись к двери. Остальные заложники в подсобке – мужчина в порванной рубашке, женщина, которая все еще тихо плакала, парень, который смотрел в пол, – все вжались в стены, как будто это могло их спасти.
– Штурм! – заорал Ар, и в его голосе была паника. – Они начали штурм!
Он схватил меня за руку, пальцы вцепились, как клещи, и потащил к двери в дальнем углу подсобки. Я пыталась вырваться, но он был сильнее, а автомат в его руке был слишком близко к моему лицу.
– Каролина! – крикнула, оглядываясь на подругу, но она осталась на полу, ее глаза были полны ужаса.
– Алена! – ее голос сорвался, но я не могла остановиться. Ар тащил меня к лифту, его движения были резкими и необдуманными.
– Заткнись! – ударил меня по плечу, я пошатнулась, но не упала. – Двигай, или я тебе мозги вышибу!
– Да пошел ты! – прошипела, хотя сердце колотилось так, что казалось, оно выскочит из груди. – Думаешь, я тебе поверю? Ты уже проиграл, идиот.
Он замер, глядя на меня, и я подумала, что сейчас он меня пристрелит. Но вместо этого он заорал, его голос был как вой:
– Я сказал, двигай!
Толкнул меня к лифту, его двери раздвинулись, запах ржавчины и машинного масла ударил в нос, я пыталась дышать ровно, думая только об одном: Иван. Я написала ему. Позвонила.
Он должен был увидеть. Он должен был прийти. Если кто-то и мог вытащить меня из этого ада, то только он. Мой Морозов. Мой упрямый, молчаливый, невыносимый майор.
Но войти в лифт мы не успели, я услышала шаги. Тихие, но четкие, как будто кто-то крался. Ар тоже услышал – он замер, прижав меня к себе, автомат уперся в мое ребро.
– Кто там? – рявкнул, голос дрожал. – Рустам, ты?
Тишина. А потом – голос.
Низкий, спокойный, с той самой хрипотцой, которую я узнала бы из миллиона.
– Отпусти ее, урод.
Повернула голову, мое сердце замерло. В конце коридора стоял человек в камуфляже, в маске, с автоматом в руках. Но я знала. Знала по голосу, по тому, как он держался – уверенно, как будто весь этот хаос был для него обычным рабочим днем.
Это был он. Мой Морозов.
– Ну, наконец, – выдохнула я, и на секунду мне показалось, что я сейчас разревусь. Но сжала зубы, чувствуя, как кровь из губы снова течет по подбородку. Не время для слез. Не время для слабости.– Почему так долго? Меня тут чуть про кускам резать не начали.
– Извини, малышка, как смог.
– Кончайте трепаться! Отвали, иначе я вышибу ей мозги! – рявкнул Ар, прижимая меня сильнее.
– И я не повторяю дважды. Отпусти ее. Сейчас.
Я смотрела на него, и в этот момент весь страх, вся боль, вся паника отступили. Он был здесь.
Он пришел за мной. И я знала, что теперь все будет хорошо. Потому что это был мой Иван. И он никогда не проигрывал.
Ночь была прохладной, но я не чувствовал холода. Улица гудела: сирены скорых, переговоры ОМОНа, приглушенные голоса репортеров, щелчки затворов камер.
Клуб «Неон» превратился в эпицентр хаоса, освещенный мигающими красно-синими огнями. Я стоял перед полковником Дубовым, его лицо было каменным, глаза буравили, как будто он мог выжечь дыру в моей душе.
Позади него, у машины скорой помощи, находилась Алена – я чувствовал ее взгляд. Он был тяжелее любого приговора, который мог вынести Дубов.
– Морозов, ты понимаешь, что натворил? – голос полковника был низким, как рык медведя, но в нем сквозила не только злость, но и усталость. – Ты пошел против приказа. Ты влез в операцию, которая не твоя, да еще уничтожил главаря.
Я стоял прямо, руки за спиной, челюсти сжаты. На асфальте, в паре метров от нас, лежало тело главаря – Ар, как его называли. Пуля в лоб. Моя пуля. Чистый выстрел, но внутри меня не было ни гордости, ни облегчения.
Только пустота и понимание, что я сорвался. Эмоции взяли верх, повел себя как мальчишка, ведомый сердцем, а не разумом.
– Полковник, – начал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело, – я виноват, приму любое наказание.
Дубов прищурился, его взгляд стал еще тяжелее. Он шагнул ближе, так что я почувствовал запах его одеколона, смешанный с потом и гарью.
– Ты думаешь, я не знаю, почему ты это сделал? – он понизил голос почти до шепота, но каждое слово било как молот. – Это не про заложников, Морозов. Это про нее. Про девчонку. Ты рисковал своей карьерой, своими людьми, собой ради нее. Признай это.
Я молчал. Что я мог сказать? Он был прав. Я видел ее лицо, глаза, полные страха. Не думал о других заложниках, не думал о приказе, не думал о последствиях. Я думал только о ней.
О том, что не могу потерять ее. Не снова.
– Все заложники живы, – сказал, глядя в глаза. – Остальные члены банды обезоружены. Они скоро начнут давать показания. Мы сделали это чисто, полковник. Я готов понести наказание. Но оно того стоило.
Дубов смотрел на меня долго, слишком долго. Чувствовал, как пот стекает по спине, хотя ночь была прохладной. Где-то рядом щелкали камеры, репортеры пытались прорваться через кордон, выкрикивая вопросы.
– Ты понимаешь, что я могу тебя отстранить? – наконец сказал Дубов, его голос стал тише, звучал почти по-отечески. – Твоя карьера, Морозов. Все, что ты строил. Это может закончиться прямо сейчас.
– Понимаю, – кивнул, не отводя взгляда. – Делайте, что должны, полковник. Я сделал то, что должен был.
Он вздохнул, потер переносицу, будто пытался стереть усталость. Потом махнул рукой.
– Иди, Морозов. Разберусь с тобой позже. Но если еще раз такое выкинешь, я лично тебя в наручники закую и в камеру засуну. Понял?
– Понял, – ответил, чувствуя, как напряжение в груди чуть отпускает.
Он развернулся и пошел к своим, отдавая приказы, а я остался стоять, ощущая, что взгляд Алены держит меня, как крюк, впившийся в сердце. Повернулся. Алена была у скорой, завернутая в плед, с растрепанными волосами и кровоподтеком на скуле.
Рядом брюнетка, видимо, ее подруга, она что-то говорила, но Алена не слушала. Она смотрела на меня. В глаза. И этот взгляд был как удар под дых.
Шагнул ближе, чувствуя, как асфальт под ногами становится зыбким, как будто я иду по тонкому льду. Брюнетка заметила меня, ее глаза расширились, рот приоткрылся, но она ничего не сказала.
Только смотрела, как будто я был призраком, явившимся из другого мира. Алена что-то шепнула своей подруге, та, бросив на меня еще один удивленный взгляд, кивнула и отошла, оставив нас наедине.
Мы стояли посреди этого хаоса – гул улицы, мигалки, крики, шаги. Но для меня все это исчезло. Была только Алена. Ее глаза, голубые, как небо, но теперь в них было что-то новое.
Усталость. Боль. И что-то еще, что я не мог разобрать. Разочарование?
– Алена, – начал, голос дрогнул. – Я… черт, я не знаю, с чего начать. Прости. Прости, что не сказал ничего тогда, в деревне. Прости, что молчал, когда ты уезжала. Прости, что не поехал за тобой. Я… я был слабаком. Думал, что так будет лучше. Для тебя. Для твоей жизни. Ты же… у тебя другой мир. Яхты, Италия, этот твой жених. Я думал, я не вписываюсь. Думал, что тебе будет лучше без меня. Но я ошибся. Я ошибся, Алена.
Девушка молчала, просто смотрела на меня, и это молчание резало глубже любого лезвия. Я чувствовал, как слова рвутся из меня, как будто я пытался вытолкнуть все, что копилось. Все, что я не сказал тогда, на пирсе, под звездами, когда она была так близко, а я все равно ее отпустил.
– Я люблю тебя, – выдохнул, и эти слова были как прыжок с обрыва. – Люблю с того самого дня, когда увидел тебя на реке, орущую, что я маньяк. Любил, когда ты тащила эту чертову козу и ругалась, как заправский боцман. Любил, когда ты сидела за столом у бабы Зины, красная от стыда, пока она рассказывала, как ты бегала голышом. Я люблю тебя, Алена. И я не могу это остановить. Не могу вырвать тебя из сердца. Даже когда увидел тебя с другим, с кольцом, я… я чуть не сдох. Но я не мог тебя отпустить. Не мог потерять. Поэтому я здесь. Поэтому я пошел туда, наплевав на все приказы. Потому что ты – это все, что у меня есть.
Замолчал, чувствуя, как давит в груди. Алена все еще смотрела на меня, в глазах было что-то, что я не мог прочитать. Не злость, не радость, не жалость.
Просто тишина. И эта тишина убивала меня.
Я ждал, что она скажет хоть что-то, ударит, закричит, отвернется. Но она просто смотрела, и мое сердце разрывалось на куски.
– Алена, я знаю, что ты помолвлена. Знаю, что у тебя другая жизнь. Знаю, что я, может, не тот, кто тебе нужен. Но я должен был сказать. Должен был, потому что молчать больше не могу. Если ты скажешь уйти, я уйду. Но я не перестану тебя любить. Никогда.
Она молчала. Секунды тянулись, как годы.
Ветер трепал ее волосы, где-то рядом щелкали камеры, репортеры ловили каждый момент, но мне было плевать. Пусть снимают. Пусть весь мир видит. Я сказал ей правду. Свою правду.
– Поцелуй меня, – голос был таким тихим, что я сначала подумал, что мне послышалось.
– Что? – переспросил, чувствуя, как кровь приливает к голове.
– Поцелуй меня, Морозов, – повторила, а в глазах мелькнула искра – та самая, что я видел в Ольховке, когда она злилась, смеялась, была живой.
Замер, не веря. Алена сделала шаг ближе, руки легли на мою грудь, она смотрела на меня, и в этот момент весь мир исчез – сирены, крики, мигалки. Была только она. Моя принцесса.
Наклонился – медленно, как будто боялся, что она передумает. Но она не передумала. Наши губы встретились, и это было как удар током. Я целовал, чувствуя, как дыхание девушки смешивается с моим.
Это был не просто поцелуй. Это был ответ. Ее ответ.
Обнял, притянув ближе, и почувствовал, как она дрожит – не от холода, а от того же, что чувствовал я. Любовь. Страх. Надежда. Все смешалось в этом мгновении, и я не хотел, чтобы оно заканчивалось.
Но где-то на краю сознания я услышал крики. Не сирены, не ОМОН, а что-то знакомое. Голоса. Отстранился, Алена повернула голову. Там, за кордоном, стояли ее родители. Отец с красным от ярости лицом, и мать, чьи глаза были полны слез.
Они видели нас. Видели этот поцелуй. И репортеры, черт бы их побрал, тоже видели. Их камеры щелкали, как пулеметы, ловя каждый момент.
– Алена, – начал я, но она сжала мою руку, не давая договорить.
– Не сейчас, Ваня, – шепнула она, и в ее голосе была такая сила, такая уверенность, что я замолчал.
Алена повернулась к родителям, все еще держа меня за руку, и я понял, что этот момент изменит все. Не только для нас, но и для нее. Для ее мира.
И я был готов стоять рядом, что бы ни случилось.
Потому что она была моим миром. И я больше не отпущу ее.
– Папа, какая неожиданность! Я так рада тебя видеть!
О, да, вернулась моя дерзкая принцесса.
Ночь была прохладной, но я не чувствовал холода. Улица гудела: сирены скорых, переговоры ОМОНа, приглушенные голоса репортеров, щелчки затворов камер.
Клуб «Неон» превратился в эпицентр хаоса, освещенный мигающими красно-синими огнями. Я стоял перед полковником Дубовым, его лицо было каменным, глаза буравили, как будто он мог выжечь дыру в моей душе.
Позади него, у машины скорой помощи, находилась Алена – я чувствовал ее взгляд. Он был тяжелее любого приговора, который мог вынести Дубов.
– Морозов, ты понимаешь, что натворил? – голос полковника был низким, как рык медведя, но в нем сквозила не только злость, но и усталость. – Ты пошел против приказа. Ты влез в операцию, которая не твоя, да еще уничтожил главаря.
Я стоял прямо, руки за спиной, челюсти сжаты. На асфальте, в паре метров от нас, лежало тело главаря – Ар, как его называли. Пуля в лоб. Моя пуля. Чистый выстрел, но внутри меня не было ни гордости, ни облегчения.
Только пустота и понимание, что я сорвался. Эмоции взяли верх, повел себя как мальчишка, ведомый сердцем, а не разумом.
– Полковник, – начал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело, – я виноват, приму любое наказание.
Дубов прищурился, его взгляд стал еще тяжелее. Он шагнул ближе, так что я почувствовал запах его одеколона, смешанный с потом и гарью.
– Ты думаешь, я не знаю, почему ты это сделал? – он понизил голос почти до шепота, но каждое слово било как молот. – Это не про заложников, Морозов. Это про нее. Про девчонку. Ты рисковал своей карьерой, своими людьми, собой ради нее. Признай это.
Я молчал. Что я мог сказать? Он был прав. Я видел ее лицо, глаза, полные страха. Не думал о других заложниках, не думал о приказе, не думал о последствиях. Я думал только о ней.
О том, что не могу потерять ее. Не снова.
– Все заложники живы, – сказал, глядя в глаза. – Остальные члены банды обезоружены. Они скоро начнут давать показания. Мы сделали это чисто, полковник. Я готов понести наказание. Но оно того стоило.
Дубов смотрел на меня долго, слишком долго. Чувствовал, как пот стекает по спине, хотя ночь была прохладной. Где-то рядом щелкали камеры, репортеры пытались прорваться через кордон, выкрикивая вопросы.
– Ты понимаешь, что я могу тебя отстранить? – наконец сказал Дубов, его голос стал тише, звучал почти по-отечески. – Твоя карьера, Морозов. Все, что ты строил. Это может закончиться прямо сейчас.
– Понимаю, – кивнул, не отводя взгляда. – Делайте, что должны, полковник. Я сделал то, что должен был.
Он вздохнул, потер переносицу, будто пытался стереть усталость. Потом махнул рукой.
– Иди, Морозов. Разберусь с тобой позже. Но если еще раз такое выкинешь, я лично тебя в наручники закую и в камеру засуну. Понял?
– Понял, – ответил, чувствуя, как напряжение в груди чуть отпускает.
Он развернулся и пошел к своим, отдавая приказы, а я остался стоять, ощущая, что взгляд Алены держит меня, как крюк, впившийся в сердце. Повернулся. Алена была у скорой, завернутая в плед, с растрепанными волосами и кровоподтеком на скуле.
Рядом брюнетка, видимо, ее подруга, она что-то говорила, но Алена не слушала. Она смотрела на меня. В глаза. И этот взгляд был как удар под дых.
Шагнул ближе, чувствуя, как асфальт под ногами становится зыбким, как будто я иду по тонкому льду. Брюнетка заметила меня, ее глаза расширились, рот приоткрылся, но она ничего не сказала.
Только смотрела, как будто я был призраком, явившимся из другого мира. Алена что-то шепнула своей подруге, та, бросив на меня еще один удивленный взгляд, кивнула и отошла, оставив нас наедине.
Мы стояли посреди этого хаоса – гул улицы, мигалки, крики, шаги. Но для меня все это исчезло. Была только Алена. Ее глаза, голубые, как небо, но теперь в них было что-то новое.
Усталость. Боль. И что-то еще, что я не мог разобрать. Разочарование?
– Алена, – начал, голос дрогнул. – Я… черт, я не знаю, с чего начать. Прости. Прости, что не сказал ничего тогда, в деревне. Прости, что молчал, когда ты уезжала. Прости, что не поехал за тобой. Я… я был слабаком. Думал, что так будет лучше. Для тебя. Для твоей жизни. Ты же… у тебя другой мир. Яхты, Италия, этот твой жених. Я думал, я не вписываюсь. Думал, что тебе будет лучше без меня. Но я ошибся. Я ошибся, Алена.
Девушка молчала, просто смотрела на меня, и это молчание резало глубже любого лезвия. Я чувствовал, как слова рвутся из меня, как будто я пытался вытолкнуть все, что копилось. Все, что я не сказал тогда, на пирсе, под звездами, когда она была так близко, а я все равно ее отпустил.
– Я люблю тебя, – выдохнул, и эти слова были как прыжок с обрыва. – Люблю с того самого дня, когда увидел тебя на реке, орущую, что я маньяк. Любил, когда ты тащила эту чертову козу и ругалась, как заправский боцман. Любил, когда ты сидела за столом у бабы Зины, красная от стыда, пока она рассказывала, как ты бегала голышом. Я люблю тебя, Алена. И я не могу это остановить. Не могу вырвать тебя из сердца. Даже когда увидел тебя с другим, с кольцом, я… я чуть не сдох. Но я не мог тебя отпустить. Не мог потерять. Поэтому я здесь. Поэтому я пошел туда, наплевав на все приказы. Потому что ты – это все, что у меня есть.
Замолчал, чувствуя, как давит в груди. Алена все еще смотрела на меня, в глазах было что-то, что я не мог прочитать. Не злость, не радость, не жалость.
Просто тишина. И эта тишина убивала меня.
Я ждал, что она скажет хоть что-то, ударит, закричит, отвернется. Но она просто смотрела, и мое сердце разрывалось на куски.
– Алена, я знаю, что ты помолвлена. Знаю, что у тебя другая жизнь. Знаю, что я, может, не тот, кто тебе нужен. Но я должен был сказать. Должен был, потому что молчать больше не могу. Если ты скажешь уйти, я уйду. Но я не перестану тебя любить. Никогда.
Она молчала. Секунды тянулись, как годы.
Ветер трепал ее волосы, где-то рядом щелкали камеры, репортеры ловили каждый момент, но мне было плевать. Пусть снимают. Пусть весь мир видит. Я сказал ей правду. Свою правду.
– Поцелуй меня, – голос был таким тихим, что я сначала подумал, что мне послышалось.
– Что? – переспросил, чувствуя, как кровь приливает к голове.
– Поцелуй меня, Морозов, – повторила, а в глазах мелькнула искра – та самая, что я видел в Ольховке, когда она злилась, смеялась, была живой.
Замер, не веря. Алена сделала шаг ближе, руки легли на мою грудь, она смотрела на меня, и в этот момент весь мир исчез – сирены, крики, мигалки. Была только она. Моя принцесса.
Наклонился – медленно, как будто боялся, что она передумает. Но она не передумала. Наши губы встретились, и это было как удар током. Я целовал, чувствуя, как дыхание девушки смешивается с моим.
Это был не просто поцелуй. Это был ответ. Ее ответ.
Обнял, притянув ближе, и почувствовал, как она дрожит – не от холода, а от того же, что чувствовал я. Любовь. Страх. Надежда. Все смешалось в этом мгновении, и я не хотел, чтобы оно заканчивалось.
Но где-то на краю сознания я услышал крики. Не сирены, не ОМОН, а что-то знакомое. Голоса. Отстранился, Алена повернула голову. Там, за кордоном, стояли ее родители. Отец с красным от ярости лицом, и мать, чьи глаза были полны слез.
Они видели нас. Видели этот поцелуй. И репортеры, черт бы их побрал, тоже видели. Их камеры щелкали, как пулеметы, ловя каждый момент.
– Алена, – начал я, но она сжала мою руку, не давая договорить.
– Не сейчас, Ваня, – шепнула она, и в ее голосе была такая сила, такая уверенность, что я замолчал.
Алена повернулась к родителям, все еще держа меня за руку, и я понял, что этот момент изменит все. Не только для нас, но и для нее. Для ее мира.
И я был готов стоять рядом, что бы ни случилось.
Потому что она была моим миром. И я больше не отпущу ее.
– Папа, какая неожиданность! Я так рада тебя видеть!
О, да, вернулась моя дерзкая принцесса.
Ночь была прохладной, но я не чувствовал холода. Улица гудела: сирены скорых, переговоры ОМОНа, приглушенные голоса репортеров, щелчки затворов камер.
Клуб «Неон» превратился в эпицентр хаоса, освещенный мигающими красно-синими огнями. Я стоял перед полковником Дубовым, его лицо было каменным, глаза буравили, как будто он мог выжечь дыру в моей душе.
Позади него, у машины скорой помощи, находилась Алена – я чувствовал ее взгляд. Он был тяжелее любого приговора, который мог вынести Дубов.
– Морозов, ты понимаешь, что натворил? – голос полковника был низким, как рык медведя, но в нем сквозила не только злость, но и усталость. – Ты пошел против приказа. Ты влез в операцию, которая не твоя, да еще уничтожил главаря.
Я стоял прямо, руки за спиной, челюсти сжаты. На асфальте, в паре метров от нас, лежало тело главаря – Ар, как его называли. Пуля в лоб. Моя пуля. Чистый выстрел, но внутри меня не было ни гордости, ни облегчения.
Только пустота и понимание, что я сорвался. Эмоции взяли верх, повел себя как мальчишка, ведомый сердцем, а не разумом.
– Полковник, – начал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело, – я виноват, приму любое наказание.
Дубов прищурился, его взгляд стал еще тяжелее. Он шагнул ближе, так что я почувствовал запах его одеколона, смешанный с потом и гарью.
– Ты думаешь, я не знаю, почему ты это сделал? – он понизил голос почти до шепота, но каждое слово било как молот. – Это не про заложников, Морозов. Это про нее. Про девчонку. Ты рисковал своей карьерой, своими людьми, собой ради нее. Признай это.
Я молчал. Что я мог сказать? Он был прав. Я видел ее лицо, глаза, полные страха. Не думал о других заложниках, не думал о приказе, не думал о последствиях. Я думал только о ней.
О том, что не могу потерять ее. Не снова.
– Все заложники живы, – сказал, глядя в глаза. – Остальные члены банды обезоружены. Они скоро начнут давать показания. Мы сделали это чисто, полковник. Я готов понести наказание. Но оно того стоило.
Дубов смотрел на меня долго, слишком долго. Чувствовал, как пот стекает по спине, хотя ночь была прохладной. Где-то рядом щелкали камеры, репортеры пытались прорваться через кордон, выкрикивая вопросы.
– Ты понимаешь, что я могу тебя отстранить? – наконец сказал Дубов, его голос стал тише, звучал почти по-отечески. – Твоя карьера, Морозов. Все, что ты строил. Это может закончиться прямо сейчас.
– Понимаю, – кивнул, не отводя взгляда. – Делайте, что должны, полковник. Я сделал то, что должен был.
Он вздохнул, потер переносицу, будто пытался стереть усталость. Потом махнул рукой.
– Иди, Морозов. Разберусь с тобой позже. Но если еще раз такое выкинешь, я лично тебя в наручники закую и в камеру засуну. Понял?
– Понял, – ответил, чувствуя, как напряжение в груди чуть отпускает.
Он развернулся и пошел к своим, отдавая приказы, а я остался стоять, ощущая, что взгляд Алены держит меня, как крюк, впившийся в сердце. Повернулся. Алена была у скорой, завернутая в плед, с растрепанными волосами и кровоподтеком на скуле.
Рядом брюнетка, видимо, ее подруга, она что-то говорила, но Алена не слушала. Она смотрела на меня. В глаза. И этот взгляд был как удар под дых.
Шагнул ближе, чувствуя, как асфальт под ногами становится зыбким, как будто я иду по тонкому льду. Брюнетка заметила меня, ее глаза расширились, рот приоткрылся, но она ничего не сказала.
Только смотрела, как будто я был призраком, явившимся из другого мира. Алена что-то шепнула своей подруге, та, бросив на меня еще один удивленный взгляд, кивнула и отошла, оставив нас наедине.
Мы стояли посреди этого хаоса – гул улицы, мигалки, крики, шаги. Но для меня все это исчезло. Была только Алена. Ее глаза, голубые, как небо, но теперь в них было что-то новое.
Усталость. Боль. И что-то еще, что я не мог разобрать. Разочарование?
– Алена, – начал, голос дрогнул. – Я… черт, я не знаю, с чего начать. Прости. Прости, что не сказал ничего тогда, в деревне. Прости, что молчал, когда ты уезжала. Прости, что не поехал за тобой. Я… я был слабаком. Думал, что так будет лучше. Для тебя. Для твоей жизни. Ты же… у тебя другой мир. Яхты, Италия, этот твой жених. Я думал, я не вписываюсь. Думал, что тебе будет лучше без меня. Но я ошибся. Я ошибся, Алена.
Девушка молчала, просто смотрела на меня, и это молчание резало глубже любого лезвия. Я чувствовал, как слова рвутся из меня, как будто я пытался вытолкнуть все, что копилось. Все, что я не сказал тогда, на пирсе, под звездами, когда она была так близко, а я все равно ее отпустил.
– Я люблю тебя, – выдохнул, и эти слова были как прыжок с обрыва. – Люблю с того самого дня, когда увидел тебя на реке, орущую, что я маньяк. Любил, когда ты тащила эту чертову козу и ругалась, как заправский боцман. Любил, когда ты сидела за столом у бабы Зины, красная от стыда, пока она рассказывала, как ты бегала голышом. Я люблю тебя, Алена. И я не могу это остановить. Не могу вырвать тебя из сердца. Даже когда увидел тебя с другим, с кольцом, я… я чуть не сдох. Но я не мог тебя отпустить. Не мог потерять. Поэтому я здесь. Поэтому я пошел туда, наплевав на все приказы. Потому что ты – это все, что у меня есть.
Замолчал, чувствуя, как давит в груди. Алена все еще смотрела на меня, в глазах было что-то, что я не мог прочитать. Не злость, не радость, не жалость.
Просто тишина. И эта тишина убивала меня.
Я ждал, что она скажет хоть что-то, ударит, закричит, отвернется. Но она просто смотрела, и мое сердце разрывалось на куски.
– Алена, я знаю, что ты помолвлена. Знаю, что у тебя другая жизнь. Знаю, что я, может, не тот, кто тебе нужен. Но я должен был сказать. Должен был, потому что молчать больше не могу. Если ты скажешь уйти, я уйду. Но я не перестану тебя любить. Никогда.
Она молчала. Секунды тянулись, как годы.
Ветер трепал ее волосы, где-то рядом щелкали камеры, репортеры ловили каждый момент, но мне было плевать. Пусть снимают. Пусть весь мир видит. Я сказал ей правду. Свою правду.
– Поцелуй меня, – голос был таким тихим, что я сначала подумал, что мне послышалось.
– Что? – переспросил, чувствуя, как кровь приливает к голове.
– Поцелуй меня, Морозов, – повторила, а в глазах мелькнула искра – та самая, что я видел в Ольховке, когда она злилась, смеялась, была живой.
Замер, не веря. Алена сделала шаг ближе, руки легли на мою грудь, она смотрела на меня, и в этот момент весь мир исчез – сирены, крики, мигалки. Была только она. Моя принцесса.
Наклонился – медленно, как будто боялся, что она передумает. Но она не передумала. Наши губы встретились, и это было как удар током. Я целовал, чувствуя, как дыхание девушки смешивается с моим.
Это был не просто поцелуй. Это был ответ. Ее ответ.
Обнял, притянув ближе, и почувствовал, как она дрожит – не от холода, а от того же, что чувствовал я. Любовь. Страх. Надежда. Все смешалось в этом мгновении, и я не хотел, чтобы оно заканчивалось.
Но где-то на краю сознания я услышал крики. Не сирены, не ОМОН, а что-то знакомое. Голоса. Отстранился, Алена повернула голову. Там, за кордоном, стояли ее родители. Отец с красным от ярости лицом, и мать, чьи глаза были полны слез.
Они видели нас. Видели этот поцелуй. И репортеры, черт бы их побрал, тоже видели. Их камеры щелкали, как пулеметы, ловя каждый момент.
– Алена, – начал я, но она сжала мою руку, не давая договорить.
– Не сейчас, Ваня, – шепнула она, и в ее голосе была такая сила, такая уверенность, что я замолчал.
Алена повернулась к родителям, все еще держа меня за руку, и я понял, что этот момент изменит все. Не только для нас, но и для нее. Для ее мира.
И я был готов стоять рядом, что бы ни случилось.
Потому что она была моим миром. И я больше не отпущу ее.
– Папа, какая неожиданность! Я так рада тебя видеть!
О, да, вернулась моя дерзкая принцесса.
Почти полдень.
Я лежала в постели Ивана, в его маленькой квартире, где пахло кофе, кожей и чем-то неуловимо мужским – его запахом. Простыни были смяты, подушка пахла им, я чувствовала тепло его тела рядом, даже не касаясь.
Он спал, повернувшись на бок, одна рука под головой, другая небрежно брошена на одеяло. Грудь поднималась и опускалась в ровном ритме, а я не могла отвести взгляд.
Вчерашняя ночь была как пожар. Все началось с того момента, когда он ворвался в клуб с автоматом в руках, с этим его взглядом – стальным, но полным чего-то такого, что заставило мое сердце остановиться.
Он убил, чтобы спасти меня.
Я видела, как главарь упал, как кровь растеклась по бетонному полу, и в тот момент страх сжал легкие так, что я едва могла дышать. Но перед этим был его голос – низкий, с хрипотцой, которую я узнала бы в любом аду.
«Отпусти ее, урод». И я знала, что он пришел за мной.
Не за заложниками, не за долгом. За мной. Пусть думать так с моей стороны самоуверенно.
А потом его слова на улице. Признание, каждое слово которого было как удар, но не от боли, а от чего-то, что я не могла назвать.
Любовь? Надежда?
Он говорил, что любит меня, что не может меня отпустить, и я видела в его глазах, что это правда. А потом попросила поцеловать меня, и этот поцелуй… он был как возвращение домой. Я чувствовала его руки, тепло, сердце, бьющееся так же сильно, как мое.
Родители стояли в стороне и, клянусь, были больше шокированы тем, что я целовалась с бойцом ОМОНа в полном обмундировании, чем пониманием, что меня только что держали в заложниках.
Отец был красный, как будто его сейчас хватит удар, а мама просто смотрела, сжимая платок, глаза были полны слез. Я сказала им: «Потом объясню». И уехала с Иваном.
В его мир. В наш мир.
Ночь была… бурной и страстной. Мы не могли оторваться друг от друга. Его руки, его губы, его кожа – все это было как огонь, который сжигал меня, но я не хотела, чтобы он останавливался.
Мы любили друг друга так, будто это были наши последние часы на земле. Каждый взгляд, каждое прикосновение – это было признание, которое он не мог выразить словами. И я отвечала ему тем же, отдаваясь полностью, без оглядки, без страха.
Только он и я в этом маленькой квартире, где не было места для Рафаэля, для Италии, для колец и обещаний, которые я никогда не хотела давать.
Теперь я лежала, глядя на Морозова, пальцы невольно скользили по его руке, по части татуировки, которая вилась по плечам. Я знала, что эта татуировка значит для него. Он рассказал мне однажды в Ольховке, у реки, когда мы сидели под звездами.
«Из пепла, Аленка, всегда можно подняться». Я тогда посмеялась, назвала его пафосным, но теперь, глядя на эти линии, я понимала. Он был фениксом. И, может, я тоже.
Пальцы скользнули ниже, к шрамам на его боку – длинным, неровным, оставшимся после какой-то старой раны. Я знала, что он никогда не расскажет мне всей правды о них. Не потому, что не доверяет, а потому, что не хочет, чтобы я видела ту тьму, через которую он прошел. Но я и не спрашивала. Мне хватало того, что он здесь, со мной, живой.
Иван шевельнулся, я замерла, боясь разбудить его. Но глаза медленно открылись, серые, с морщинками в уголках, которые появлялись, когда он улыбался. И он улыбнулся – лениво, тепло, как будто весь мир мог подождать, пока мы здесь.
– Привет, принцесса, – голос был сонным, а потом он навалился на меня, прижимая к матрасу своим весом. Его губы нашли мои, поцелуй был таким мягким, таким нежным, что я почувствовала, как внутри все сжимается от счастья. Я была готова отдать все – весь этот глянцевый мир, яхты, кольца, все за такие моменты, за тепло, за его дыхание на моей коже.
– Привет, майор, – прошептала, улыбаясь в его губы. – Хорошо спал?
– Лучше, чем когда-либо, – отстранился чуть-чуть, чтобы посмотреть на меня, в глазах была нежность, желание, что-то, что делало мое сердце невесомым. – А ты? Не сбежала, пока я спал?
– Куда мне бежать? – провела пальцем по его щетине. – Ты же найдешь меня везде. Даже в Италии.
Лицо на мгновение омрачилось, и я поняла, что ляпнула лишнее. Рафаэль. Кольцо. Тот мир, который я оставила за дверью этой квартиры. Иван отвел взгляд, но я поймала его лицо, заставляя посмотреть на меня.
– Эй, – тихо сказала. – Не надо. Не думай об этом.
– Трудно не думать, – сел, опираясь на локоть, голос стал серьезнее. – Этот твой… жених. Он там, ждет тебя. А я… черт, Алена, я же видел, как ты была с ним. На экране, в этом платье, с этим кольцом. Я чуть с ума не сошел.
Я смотрела на него, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Он ревновал. Мой суровый, непробиваемый майор, который мог ворваться в логово бандитов и уложить главаря одной пулей, ревновал.
– Ты ревновал? – спросила, приподнимаясь на локте и глядя на него с легкой насмешкой. – Серьезно? Иван Морозов, который всегда такой холодный, как айсберг, сходил с ума от ревности?
Он фыркнул, но в его глазах мелькнула искра – та самая, которая всегда появлялась, когда я его дразнила.
– Безумно. Каждый раз, когда я думал о тебе с ним, я хотел разбить что-нибудь. Или его.
Рассмеялась, но смех был мягким, теплым. Протянула руку, коснулась его лица, чувствуя, как его тепло перетекает в меня. А потом посмотрела на свою руку – на кольцо, которое все еще было на пальце. Бриллиант сверкал в солнечном свете, холодный и чужой. Я не хотела его. Никогда не хотела.
– Тогда смотри, – медленно сняла кольцо и без сожаления швырнула его на пол, оно громко ударилось и куда-то покатилось.
Иван на секунду замер, как будто не верил тому, что я сделала. Приподнялась, совсем не стесняясь своей наготы, обняла его за шею и поцеловала – глубоко, жадно, как будто хотела доказать, что это не игра. Что это я, настоящая, здесь, с ним.
– Забудь про него, между нами ничего не было, если ты так волнуешься, – прошептала, отстраняясь, но не отпуская его. – Это не мой мир, Ваня. Это никогда не было моим, я так ошибочно думала, пока не узнала другой мир с тобой. Мой мир – это ты. Это Ольховка, река, твои дурацкие шуточки, твоя улыбка. Это ты.
Иван притянул меня к себе, крепко сжимая руками, как будто боялся, что я исчезну. Он снова начал целовать меня, покусывая припухшие за эту ночь губы.
– Аленка, – голос был хриплым, когда он отстранился, – сегодня вечером мы идем к твоим родителям.
Замерла, моргнула пару раз. Родители. Их лица, их шок. Но я знала, что это нужно сделать. Не для них. Для нас.
– Хорошо, – кивнула, улыбаясь. – Но только если ты пообещаешь не называть моего отца «товарищ Прохоров» и не пытаться его арестовать.
Ваня рассмеялся.
– Обещаю, принцесса. Но я не обещаю, что не буду держать тебя за руку и целовать весь вечер. Пусть знают, что ты моя.
В груди снова разлилось тепло. Моя. Это слово звучало так правильно, так естественно. Но он вдруг посерьезнел, взгляд стал глубже, и он спросил почти шепотом:
– Алена… ты станешь моей женой?
Замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар. Жена. Это слово было таким большим, таким тяжелым, но в то же время таким легким, когда он произносил его.
Я смотрела в глаза своего любимого мужчины, видела в них все: боль, любовь, надежду. И я знала, что хочу этого.
Хочу быть с ним. Всегда.
– Да, Ваня, – прошептала, чувствуя, как слезы подступают к глазам. – Я стану твоей женой. Но только если ты пообещаешь, что я не буду больше доить козу никогда.
Морозов рассмеялся, притянул меня к себе, жадно поцеловал. А я утонула в его страсти, в тепле, в этом мире, который был только наш. И я знала, что, несмотря ни на что, мы справимся.
Потому что мы были вместе. И это было все, что имело значение.
Почти полдень.
Я лежала в постели Ивана, в его маленькой квартире, где пахло кофе, кожей и чем-то неуловимо мужским – его запахом. Простыни были смяты, подушка пахла им, я чувствовала тепло его тела рядом, даже не касаясь.
Он спал, повернувшись на бок, одна рука под головой, другая небрежно брошена на одеяло. Грудь поднималась и опускалась в ровном ритме, а я не могла отвести взгляд.
Вчерашняя ночь была как пожар. Все началось с того момента, когда он ворвался в клуб с автоматом в руках, с этим его взглядом – стальным, но полным чего-то такого, что заставило мое сердце остановиться.
Он убил, чтобы спасти меня.
Я видела, как главарь упал, как кровь растеклась по бетонному полу, и в тот момент страх сжал легкие так, что я едва могла дышать. Но перед этим был его голос – низкий, с хрипотцой, которую я узнала бы в любом аду.
«Отпусти ее, урод». И я знала, что он пришел за мной.
Не за заложниками, не за долгом. За мной. Пусть думать так с моей стороны самоуверенно.
А потом его слова на улице. Признание, каждое слово которого было как удар, но не от боли, а от чего-то, что я не могла назвать.
Любовь? Надежда?
Он говорил, что любит меня, что не может меня отпустить, и я видела в его глазах, что это правда. А потом попросила поцеловать меня, и этот поцелуй… он был как возвращение домой. Я чувствовала его руки, тепло, сердце, бьющееся так же сильно, как мое.
Родители стояли в стороне и, клянусь, были больше шокированы тем, что я целовалась с бойцом ОМОНа в полном обмундировании, чем пониманием, что меня только что держали в заложниках.
Отец был красный, как будто его сейчас хватит удар, а мама просто смотрела, сжимая платок, глаза были полны слез. Я сказала им: «Потом объясню». И уехала с Иваном.
В его мир. В наш мир.
Ночь была… бурной и страстной. Мы не могли оторваться друг от друга. Его руки, его губы, его кожа – все это было как огонь, который сжигал меня, но я не хотела, чтобы он останавливался.
Мы любили друг друга так, будто это были наши последние часы на земле. Каждый взгляд, каждое прикосновение – это было признание, которое он не мог выразить словами. И я отвечала ему тем же, отдаваясь полностью, без оглядки, без страха.
Только он и я в этом маленькой квартире, где не было места для Рафаэля, для Италии, для колец и обещаний, которые я никогда не хотела давать.
Теперь я лежала, глядя на Морозова, пальцы невольно скользили по его руке, по части татуировки, которая вилась по плечам. Я знала, что эта татуировка значит для него. Он рассказал мне однажды в Ольховке, у реки, когда мы сидели под звездами.
«Из пепла, Аленка, всегда можно подняться». Я тогда посмеялась, назвала его пафосным, но теперь, глядя на эти линии, я понимала. Он был фениксом. И, может, я тоже.
Пальцы скользнули ниже, к шрамам на его боку – длинным, неровным, оставшимся после какой-то старой раны. Я знала, что он никогда не расскажет мне всей правды о них. Не потому, что не доверяет, а потому, что не хочет, чтобы я видела ту тьму, через которую он прошел. Но я и не спрашивала. Мне хватало того, что он здесь, со мной, живой.
Иван шевельнулся, я замерла, боясь разбудить его. Но глаза медленно открылись, серые, с морщинками в уголках, которые появлялись, когда он улыбался. И он улыбнулся – лениво, тепло, как будто весь мир мог подождать, пока мы здесь.
– Привет, принцесса, – голос был сонным, а потом он навалился на меня, прижимая к матрасу своим весом. Его губы нашли мои, поцелуй был таким мягким, таким нежным, что я почувствовала, как внутри все сжимается от счастья. Я была готова отдать все – весь этот глянцевый мир, яхты, кольца, все за такие моменты, за тепло, за его дыхание на моей коже.
– Привет, майор, – прошептала, улыбаясь в его губы. – Хорошо спал?
– Лучше, чем когда-либо, – отстранился чуть-чуть, чтобы посмотреть на меня, в глазах была нежность, желание, что-то, что делало мое сердце невесомым. – А ты? Не сбежала, пока я спал?
– Куда мне бежать? – провела пальцем по его щетине. – Ты же найдешь меня везде. Даже в Италии.
Лицо на мгновение омрачилось, и я поняла, что ляпнула лишнее. Рафаэль. Кольцо. Тот мир, который я оставила за дверью этой квартиры. Иван отвел взгляд, но я поймала его лицо, заставляя посмотреть на меня.
– Эй, – тихо сказала. – Не надо. Не думай об этом.
– Трудно не думать, – сел, опираясь на локоть, голос стал серьезнее. – Этот твой… жених. Он там, ждет тебя. А я… черт, Алена, я же видел, как ты была с ним. На экране, в этом платье, с этим кольцом. Я чуть с ума не сошел.
Я смотрела на него, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Он ревновал. Мой суровый, непробиваемый майор, который мог ворваться в логово бандитов и уложить главаря одной пулей, ревновал.
– Ты ревновал? – спросила, приподнимаясь на локте и глядя на него с легкой насмешкой. – Серьезно? Иван Морозов, который всегда такой холодный, как айсберг, сходил с ума от ревности?
Он фыркнул, но в его глазах мелькнула искра – та самая, которая всегда появлялась, когда я его дразнила.
– Безумно. Каждый раз, когда я думал о тебе с ним, я хотел разбить что-нибудь. Или его.
Рассмеялась, но смех был мягким, теплым. Протянула руку, коснулась его лица, чувствуя, как его тепло перетекает в меня. А потом посмотрела на свою руку – на кольцо, которое все еще было на пальце. Бриллиант сверкал в солнечном свете, холодный и чужой. Я не хотела его. Никогда не хотела.
– Тогда смотри, – медленно сняла кольцо и без сожаления швырнула его на пол, оно громко ударилось и куда-то покатилось.
Иван на секунду замер, как будто не верил тому, что я сделала. Приподнялась, совсем не стесняясь своей наготы, обняла его за шею и поцеловала – глубоко, жадно, как будто хотела доказать, что это не игра. Что это я, настоящая, здесь, с ним.
– Забудь про него, между нами ничего не было, если ты так волнуешься, – прошептала, отстраняясь, но не отпуская его. – Это не мой мир, Ваня. Это никогда не было моим, я так ошибочно думала, пока не узнала другой мир с тобой. Мой мир – это ты. Это Ольховка, река, твои дурацкие шуточки, твоя улыбка. Это ты.
Иван притянул меня к себе, крепко сжимая руками, как будто боялся, что я исчезну. Он снова начал целовать меня, покусывая припухшие за эту ночь губы.
– Аленка, – голос был хриплым, когда он отстранился, – сегодня вечером мы идем к твоим родителям.
Замерла, моргнула пару раз. Родители. Их лица, их шок. Но я знала, что это нужно сделать. Не для них. Для нас.
– Хорошо, – кивнула, улыбаясь. – Но только если ты пообещаешь не называть моего отца «товарищ Прохоров» и не пытаться его арестовать.
Ваня рассмеялся.
– Обещаю, принцесса. Но я не обещаю, что не буду держать тебя за руку и целовать весь вечер. Пусть знают, что ты моя.
В груди снова разлилось тепло. Моя. Это слово звучало так правильно, так естественно. Но он вдруг посерьезнел, взгляд стал глубже, и он спросил почти шепотом:
– Алена… ты станешь моей женой?
Замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар. Жена. Это слово было таким большим, таким тяжелым, но в то же время таким легким, когда он произносил его.
Я смотрела в глаза своего любимого мужчины, видела в них все: боль, любовь, надежду. И я знала, что хочу этого.
Хочу быть с ним. Всегда.
– Да, Ваня, – прошептала, чувствуя, как слезы подступают к глазам. – Я стану твоей женой. Но только если ты пообещаешь, что я не буду больше доить козу никогда.
Морозов рассмеялся, притянул меня к себе, жадно поцеловал. А я утонула в его страсти, в тепле, в этом мире, который был только наш. И я знала, что, несмотря ни на что, мы справимся.
Потому что мы были вместе. И это было все, что имело значение.
Почти полдень.
Я лежала в постели Ивана, в его маленькой квартире, где пахло кофе, кожей и чем-то неуловимо мужским – его запахом. Простыни были смяты, подушка пахла им, я чувствовала тепло его тела рядом, даже не касаясь.
Он спал, повернувшись на бок, одна рука под головой, другая небрежно брошена на одеяло. Грудь поднималась и опускалась в ровном ритме, а я не могла отвести взгляд.
Вчерашняя ночь была как пожар. Все началось с того момента, когда он ворвался в клуб с автоматом в руках, с этим его взглядом – стальным, но полным чего-то такого, что заставило мое сердце остановиться.
Он убил, чтобы спасти меня.
Я видела, как главарь упал, как кровь растеклась по бетонному полу, и в тот момент страх сжал легкие так, что я едва могла дышать. Но перед этим был его голос – низкий, с хрипотцой, которую я узнала бы в любом аду.
«Отпусти ее, урод». И я знала, что он пришел за мной.
Не за заложниками, не за долгом. За мной. Пусть думать так с моей стороны самоуверенно.
А потом его слова на улице. Признание, каждое слово которого было как удар, но не от боли, а от чего-то, что я не могла назвать.
Любовь? Надежда?
Он говорил, что любит меня, что не может меня отпустить, и я видела в его глазах, что это правда. А потом попросила поцеловать меня, и этот поцелуй… он был как возвращение домой. Я чувствовала его руки, тепло, сердце, бьющееся так же сильно, как мое.
Родители стояли в стороне и, клянусь, были больше шокированы тем, что я целовалась с бойцом ОМОНа в полном обмундировании, чем пониманием, что меня только что держали в заложниках.
Отец был красный, как будто его сейчас хватит удар, а мама просто смотрела, сжимая платок, глаза были полны слез. Я сказала им: «Потом объясню». И уехала с Иваном.
В его мир. В наш мир.
Ночь была… бурной и страстной. Мы не могли оторваться друг от друга. Его руки, его губы, его кожа – все это было как огонь, который сжигал меня, но я не хотела, чтобы он останавливался.
Мы любили друг друга так, будто это были наши последние часы на земле. Каждый взгляд, каждое прикосновение – это было признание, которое он не мог выразить словами. И я отвечала ему тем же, отдаваясь полностью, без оглядки, без страха.
Только он и я в этом маленькой квартире, где не было места для Рафаэля, для Италии, для колец и обещаний, которые я никогда не хотела давать.
Теперь я лежала, глядя на Морозова, пальцы невольно скользили по его руке, по части татуировки, которая вилась по плечам. Я знала, что эта татуировка значит для него. Он рассказал мне однажды в Ольховке, у реки, когда мы сидели под звездами.
«Из пепла, Аленка, всегда можно подняться». Я тогда посмеялась, назвала его пафосным, но теперь, глядя на эти линии, я понимала. Он был фениксом. И, может, я тоже.
Пальцы скользнули ниже, к шрамам на его боку – длинным, неровным, оставшимся после какой-то старой раны. Я знала, что он никогда не расскажет мне всей правды о них. Не потому, что не доверяет, а потому, что не хочет, чтобы я видела ту тьму, через которую он прошел. Но я и не спрашивала. Мне хватало того, что он здесь, со мной, живой.
Иван шевельнулся, я замерла, боясь разбудить его. Но глаза медленно открылись, серые, с морщинками в уголках, которые появлялись, когда он улыбался. И он улыбнулся – лениво, тепло, как будто весь мир мог подождать, пока мы здесь.
– Привет, принцесса, – голос был сонным, а потом он навалился на меня, прижимая к матрасу своим весом. Его губы нашли мои, поцелуй был таким мягким, таким нежным, что я почувствовала, как внутри все сжимается от счастья. Я была готова отдать все – весь этот глянцевый мир, яхты, кольца, все за такие моменты, за тепло, за его дыхание на моей коже.
– Привет, майор, – прошептала, улыбаясь в его губы. – Хорошо спал?
– Лучше, чем когда-либо, – отстранился чуть-чуть, чтобы посмотреть на меня, в глазах была нежность, желание, что-то, что делало мое сердце невесомым. – А ты? Не сбежала, пока я спал?
– Куда мне бежать? – провела пальцем по его щетине. – Ты же найдешь меня везде. Даже в Италии.
Лицо на мгновение омрачилось, и я поняла, что ляпнула лишнее. Рафаэль. Кольцо. Тот мир, который я оставила за дверью этой квартиры. Иван отвел взгляд, но я поймала его лицо, заставляя посмотреть на меня.
– Эй, – тихо сказала. – Не надо. Не думай об этом.
– Трудно не думать, – сел, опираясь на локоть, голос стал серьезнее. – Этот твой… жених. Он там, ждет тебя. А я… черт, Алена, я же видел, как ты была с ним. На экране, в этом платье, с этим кольцом. Я чуть с ума не сошел.
Я смотрела на него, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Он ревновал. Мой суровый, непробиваемый майор, который мог ворваться в логово бандитов и уложить главаря одной пулей, ревновал.
– Ты ревновал? – спросила, приподнимаясь на локте и глядя на него с легкой насмешкой. – Серьезно? Иван Морозов, который всегда такой холодный, как айсберг, сходил с ума от ревности?
Он фыркнул, но в его глазах мелькнула искра – та самая, которая всегда появлялась, когда я его дразнила.
– Безумно. Каждый раз, когда я думал о тебе с ним, я хотел разбить что-нибудь. Или его.
Рассмеялась, но смех был мягким, теплым. Протянула руку, коснулась его лица, чувствуя, как его тепло перетекает в меня. А потом посмотрела на свою руку – на кольцо, которое все еще было на пальце. Бриллиант сверкал в солнечном свете, холодный и чужой. Я не хотела его. Никогда не хотела.
– Тогда смотри, – медленно сняла кольцо и без сожаления швырнула его на пол, оно громко ударилось и куда-то покатилось.
Иван на секунду замер, как будто не верил тому, что я сделала. Приподнялась, совсем не стесняясь своей наготы, обняла его за шею и поцеловала – глубоко, жадно, как будто хотела доказать, что это не игра. Что это я, настоящая, здесь, с ним.
– Забудь про него, между нами ничего не было, если ты так волнуешься, – прошептала, отстраняясь, но не отпуская его. – Это не мой мир, Ваня. Это никогда не было моим, я так ошибочно думала, пока не узнала другой мир с тобой. Мой мир – это ты. Это Ольховка, река, твои дурацкие шуточки, твоя улыбка. Это ты.
Иван притянул меня к себе, крепко сжимая руками, как будто боялся, что я исчезну. Он снова начал целовать меня, покусывая припухшие за эту ночь губы.
– Аленка, – голос был хриплым, когда он отстранился, – сегодня вечером мы идем к твоим родителям.
Замерла, моргнула пару раз. Родители. Их лица, их шок. Но я знала, что это нужно сделать. Не для них. Для нас.
– Хорошо, – кивнула, улыбаясь. – Но только если ты пообещаешь не называть моего отца «товарищ Прохоров» и не пытаться его арестовать.
Ваня рассмеялся.
– Обещаю, принцесса. Но я не обещаю, что не буду держать тебя за руку и целовать весь вечер. Пусть знают, что ты моя.
В груди снова разлилось тепло. Моя. Это слово звучало так правильно, так естественно. Но он вдруг посерьезнел, взгляд стал глубже, и он спросил почти шепотом:
– Алена… ты станешь моей женой?
Замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар. Жена. Это слово было таким большим, таким тяжелым, но в то же время таким легким, когда он произносил его.
Я смотрела в глаза своего любимого мужчины, видела в них все: боль, любовь, надежду. И я знала, что хочу этого.
Хочу быть с ним. Всегда.
– Да, Ваня, – прошептала, чувствуя, как слезы подступают к глазам. – Я стану твоей женой. Но только если ты пообещаешь, что я не буду больше доить козу никогда.
Морозов рассмеялся, притянул меня к себе, жадно поцеловал. А я утонула в его страсти, в тепле, в этом мире, который был только наш. И я знала, что, несмотря ни на что, мы справимся.
Потому что мы были вместе. И это было все, что имело значение.
Август в Ольховке был похож на картину, написанную теплыми красками.
Воздух пах травой, озером и чем-то неуловимо родным, что можно почувствовать только здесь, в деревне, где время течет медленнее, а сердце бьется спокойнее. Я стояла на старом деревянном причале босиком, чувствуя, как нагретые солнцем доски греют ступни.
Легкий белый сарафан как облако колыхался на ветру, а ромашковый венок в волосах щекотал виски. Напротив стоял Иван, мой майор Морозов, в белой рубашке с закатанными рукавами и свободных брюках, тоже босиком.
Его глаза, серые, как озеро перед нами, лучились теплом, и я знала, что он так же счастлив, как я. Закат окрасил небо в розовые и золотые тона, и в этот момент весь мир казался созданным только для нас.
Три недели пролетели как один вздох. После той ночи в его квартире, после того, как я бросила кольцо Рафаэля на пол, все изменилось. Я больше не была той Аленой, которая жила по чужим правилам. Я была собой – босоногой девчонкой из деревни, которая любила реку, коз и этого непростого мужчину.
Моего мужчину.
Знакомство с моими родителями прошло на удивление гладко. Но я переживала, честно. Папа с его вечным взглядом «я знаю, что для тебя лучше», и мама, которая всегда старалась смягчить его острые углы. Я, конечно, боялась, что они не примут Ваню, мне не было все равно, как это может показаться.
Но он вошел в дом с той своей уверенностью, с которой берет штурмом любые, самые сложные баррикады. Я не знаю, о чем они говорили с папой за закрытой дверью кабинета, но когда Иван вышел, он был на удивление спокоен, даже с легкой улыбкой.
«Все нормально, принцесса», – сказал, подмигнув, и я поняла, что он справился. Как всегда.
А потом я узнала правду о том, что случилось в «Неоне». Это было как удар под дых. Оказалось, что изначально меня хотели похитить ради выкупа.
План был простым: схватить богатую девчонку, не просто любую, а именно меня, получить деньги от ее отца и исчезнуть. Но главарь, тот самый Ар, которого Иван уложил одной пулей, решил все переиграть. Он захотел большего – не просто денег, а власти, контроля, может, даже мести.
Но самое страшное я узнала позже от следователя, который вел дело. Заказчиком был Рафаэль. Мой бывший жених. Человек, которому я чуть не отдала свою жизнь.
Оказалось, он проиграл все деньги, которые были отложены на нашу свадьбу, в казино. Все до последнего евро. Его мир рушился, и вместо того, чтобы признаться, он решил пойти на крайность – похитить меня, свою невесту, чтобы выбить деньги из моего отца.
Я вспомнила, как однажды, еще в Италии, услышала его голос по телефону. Он говорил быстро, нервно, с кем-то, кого я не знала. Тогда я не придала этому значения, но теперь все сложилось.
Тот голос, его интонации – я узнала их в ту ночь, когда нас всех держали в заложниках. Голос того самого Ара. Рафаэль был там, в тени, за кулисами этого кошмара. И если бы не Иван, я не знаю, чем бы это закончилось и по какому бы сценарию все пошло.
Как ко всему этому причастен Серега, я так и не поняла, правоохранительным органам еще предстоит в этом разобраться, но я все добросовестно выложила следствию. Может, он все узнал случайно, Серега может, он парень ушлый, а может, и был в этом замешан и пришел меня предупредить.
Папа, конечно, был от всего случившегося в шоке, он разорвал все контракты с отцом Рафаэля и сказал, что так просто это не оставит. Но лучшим его решением было согласиться на мой брак с Иваном, потому что никто лучше, чем он, меня защитить ее сможет.
Но сейчас, стоя на причале, я не хотела думать о Рафаэле. Не хотела вспоминать страх, боль, холод того подвала. Я хотела быть здесь, в этом моменте, с Иваном, с людьми, которые стали частью нашей истории.
Гостей было немного – только самые близкие. Мои родители, мама с заплаканными глазами и папа, который, кажется, впервые за долгое время выглядел не строгим бизнесменом, а просто отцом, счастливым за дочь.
Баба Зина сидела на складном стуле, утирая слезы платком и бормоча что-то про «хорошую пару». Лариса стояла рядом в ярком платье, которое, кажется, надела специально для этого дня.
Она то и дело бросала взгляды на полковника Дубова, который, к моему удивлению, краснел и отводил глаза, но потом отвечал ей улыбкой. Кто бы мог подумать, что суровый полковник, который чуть не отстранил Ваню от службы, умеет так смущаться? Лариса кокетничала, поправляя волосы, и ее сыновья хихикали, глядя на это.
Сослуживцы Ивана, крепкие ребята в штатском, но с военной выправкой, стояли чуть поодаль, переговариваясь и посмеиваясь. Каролина, моя лучшая подруга, была здесь же, с заплаканным лицом и платком в руках, кто бы мог подумать, что она окажется такой сентиментальной.
Коза Шура, наша местная знаменитость, вдруг появилась на причале, важно вышагивая с колокольчиком на шее. На нем висела маленькая шкатулка, в которой лежали наши кольца.
Мы с Иваном и все гости рассмеялись, увидев ее. Шура остановилась рядом, будто понимая, что она главная звезда этого момента, и я погладила ее по голове, шепнув: «Хорошая девочка».
Регистратор, которого мы пригласили для церемонии, улыбнулся и начал говорить, но я почти не слышала его слов. Я смотрела на Ивана, на его лицо, глаза, которые были полны любви. Он взял мои руки, пальцы были теплыми, чуть шершавыми, почувствовала, как дрожь проходит по телу, но не от страха, а от счастья.
– Алена, – начал он, и его голос был низким, но таким нежным, что я почувствовала, как слезы подступают к глазам, – я не мастер говорить красивые слова. Ты знаешь, я больше по делу. Но я обещаю тебе… я обещаю любить тебя каждый день, даже когда ты будешь ворчать на меня. Обещаю быть рядом, когда тебе будет страшно, грустно или просто захочется есть блины посреди ночи. Обещаю драться за тебя, если придется, – Ваня улыбнулся, и я рассмеялась сквозь слезы. – Ты – моя родная душа, Алена. Мой мир. И я сделаю все, чтобы ты была счастлива. Всегда.
Сжала его руки, чувствуя, как сердце бьется так сильно, что, кажется, его слышат все на озере. Мои глаза были полны слез, но я не хотела их вытирать. Пусть текут. Пусть все видят, как я счастлива.
– Ванечка, – начала я, и голос мой дрогнул, но я продолжила, – ты ворвался в мою жизнь, как ураган. Назвал меня московской принцессой. Ты спас меня не только от бандитов, но и от жизни, которая на самом деле не была моей. Ты показал мне, что значит быть любимой, быть настоящей. Я обещаю любить тебя, даже когда ты будешь ворчать, что сожгла завтрак. Обещаю быть рядом, держать тебя за руку, смеяться над твоими дурацкими шутками и драться вместе с тобой, если придется. Ты – мой дом, Ваня. И я никуда от тебя не уйду.
Морозов смотрел на меня, в глазах было столько любви, что я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Регистратор что-то сказал, но я не слышала. Иван взял кольцо из шкатулки, которую поднесла Шура, надел его на мой палец. Я взяла второе кольцо и надела на его палец, и в этот момент мир замер.
Мы стали мужем и женой.
Он наклонился, поцеловал меня так нежно, что мне снова захотелось плакать. Я целовала своего мужа, своего Ваню, и знала, что это лето, эта Ольховка, этот причал – все это свело нас вместе. И я была благодарна каждому мгновению. И конечно, благодарна отцу, что он отправил меня на перевоспитание.
Когда мы отстранились, солнце уже почти село, озеро отражало последние лучи, как зеркало. Шура звякнула колокольчиком, будто поздравляя нас, я рассмеялась, прижимаясь к Ивану. Он обнял меня, и я вновь почувствовала его тепло, его силу, его любовь.
– Я же говорил, что мы справимся, принцесса, – прошептал он мне на ухо.
– Ты всегда прав, майор, – ответила я, улыбаясь.
Август в Ольховке был похож на картину, написанную теплыми красками.
Воздух пах травой, озером и чем-то неуловимо родным, что можно почувствовать только здесь, в деревне, где время течет медленнее, а сердце бьется спокойнее. Я стояла на старом деревянном причале босиком, чувствуя, как нагретые солнцем доски греют ступни.
Легкий белый сарафан как облако колыхался на ветру, а ромашковый венок в волосах щекотал виски. Напротив стоял Иван, мой майор Морозов, в белой рубашке с закатанными рукавами и свободных брюках, тоже босиком.
Его глаза, серые, как озеро перед нами, лучились теплом, и я знала, что он так же счастлив, как я. Закат окрасил небо в розовые и золотые тона, и в этот момент весь мир казался созданным только для нас.
Три недели пролетели как один вздох. После той ночи в его квартире, после того, как я бросила кольцо Рафаэля на пол, все изменилось. Я больше не была той Аленой, которая жила по чужим правилам. Я была собой – босоногой девчонкой из деревни, которая любила реку, коз и этого непростого мужчину.
Моего мужчину.
Знакомство с моими родителями прошло на удивление гладко. Но я переживала, честно. Папа с его вечным взглядом «я знаю, что для тебя лучше», и мама, которая всегда старалась смягчить его острые углы. Я, конечно, боялась, что они не примут Ваню, мне не было все равно, как это может показаться.
Но он вошел в дом с той своей уверенностью, с которой берет штурмом любые, самые сложные баррикады. Я не знаю, о чем они говорили с папой за закрытой дверью кабинета, но когда Иван вышел, он был на удивление спокоен, даже с легкой улыбкой.
«Все нормально, принцесса», – сказал, подмигнув, и я поняла, что он справился. Как всегда.
А потом я узнала правду о том, что случилось в «Неоне». Это было как удар под дых. Оказалось, что изначально меня хотели похитить ради выкупа.
План был простым: схватить богатую девчонку, не просто любую, а именно меня, получить деньги от ее отца и исчезнуть. Но главарь, тот самый Ар, которого Иван уложил одной пулей, решил все переиграть. Он захотел большего – не просто денег, а власти, контроля, может, даже мести.
Но самое страшное я узнала позже от следователя, который вел дело. Заказчиком был Рафаэль. Мой бывший жених. Человек, которому я чуть не отдала свою жизнь.
Оказалось, он проиграл все деньги, которые были отложены на нашу свадьбу, в казино. Все до последнего евро. Его мир рушился, и вместо того, чтобы признаться, он решил пойти на крайность – похитить меня, свою невесту, чтобы выбить деньги из моего отца.
Я вспомнила, как однажды, еще в Италии, услышала его голос по телефону. Он говорил быстро, нервно, с кем-то, кого я не знала. Тогда я не придала этому значения, но теперь все сложилось.
Тот голос, его интонации – я узнала их в ту ночь, когда нас всех держали в заложниках. Голос того самого Ара. Рафаэль был там, в тени, за кулисами этого кошмара. И если бы не Иван, я не знаю, чем бы это закончилось и по какому бы сценарию все пошло.
Как ко всему этому причастен Серега, я так и не поняла, правоохранительным органам еще предстоит в этом разобраться, но я все добросовестно выложила следствию. Может, он все узнал случайно, Серега может, он парень ушлый, а может, и был в этом замешан и пришел меня предупредить.
Папа, конечно, был от всего случившегося в шоке, он разорвал все контракты с отцом Рафаэля и сказал, что так просто это не оставит. Но лучшим его решением было согласиться на мой брак с Иваном, потому что никто лучше, чем он, меня защитить ее сможет.
Но сейчас, стоя на причале, я не хотела думать о Рафаэле. Не хотела вспоминать страх, боль, холод того подвала. Я хотела быть здесь, в этом моменте, с Иваном, с людьми, которые стали частью нашей истории.
Гостей было немного – только самые близкие. Мои родители, мама с заплаканными глазами и папа, который, кажется, впервые за долгое время выглядел не строгим бизнесменом, а просто отцом, счастливым за дочь.
Баба Зина сидела на складном стуле, утирая слезы платком и бормоча что-то про «хорошую пару». Лариса стояла рядом в ярком платье, которое, кажется, надела специально для этого дня.
Она то и дело бросала взгляды на полковника Дубова, который, к моему удивлению, краснел и отводил глаза, но потом отвечал ей улыбкой. Кто бы мог подумать, что суровый полковник, который чуть не отстранил Ваню от службы, умеет так смущаться? Лариса кокетничала, поправляя волосы, и ее сыновья хихикали, глядя на это.
Сослуживцы Ивана, крепкие ребята в штатском, но с военной выправкой, стояли чуть поодаль, переговариваясь и посмеиваясь. Каролина, моя лучшая подруга, была здесь же, с заплаканным лицом и платком в руках, кто бы мог подумать, что она окажется такой сентиментальной.
Коза Шура, наша местная знаменитость, вдруг появилась на причале, важно вышагивая с колокольчиком на шее. На нем висела маленькая шкатулка, в которой лежали наши кольца.
Мы с Иваном и все гости рассмеялись, увидев ее. Шура остановилась рядом, будто понимая, что она главная звезда этого момента, и я погладила ее по голове, шепнув: «Хорошая девочка».
Регистратор, которого мы пригласили для церемонии, улыбнулся и начал говорить, но я почти не слышала его слов. Я смотрела на Ивана, на его лицо, глаза, которые были полны любви. Он взял мои руки, пальцы были теплыми, чуть шершавыми, почувствовала, как дрожь проходит по телу, но не от страха, а от счастья.
– Алена, – начал он, и его голос был низким, но таким нежным, что я почувствовала, как слезы подступают к глазам, – я не мастер говорить красивые слова. Ты знаешь, я больше по делу. Но я обещаю тебе… я обещаю любить тебя каждый день, даже когда ты будешь ворчать на меня. Обещаю быть рядом, когда тебе будет страшно, грустно или просто захочется есть блины посреди ночи. Обещаю драться за тебя, если придется, – Ваня улыбнулся, и я рассмеялась сквозь слезы. – Ты – моя родная душа, Алена. Мой мир. И я сделаю все, чтобы ты была счастлива. Всегда.
Сжала его руки, чувствуя, как сердце бьется так сильно, что, кажется, его слышат все на озере. Мои глаза были полны слез, но я не хотела их вытирать. Пусть текут. Пусть все видят, как я счастлива.
– Ванечка, – начала я, и голос мой дрогнул, но я продолжила, – ты ворвался в мою жизнь, как ураган. Назвал меня московской принцессой. Ты спас меня не только от бандитов, но и от жизни, которая на самом деле не была моей. Ты показал мне, что значит быть любимой, быть настоящей. Я обещаю любить тебя, даже когда ты будешь ворчать, что сожгла завтрак. Обещаю быть рядом, держать тебя за руку, смеяться над твоими дурацкими шутками и драться вместе с тобой, если придется. Ты – мой дом, Ваня. И я никуда от тебя не уйду.
Морозов смотрел на меня, в глазах было столько любви, что я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Регистратор что-то сказал, но я не слышала. Иван взял кольцо из шкатулки, которую поднесла Шура, надел его на мой палец. Я взяла второе кольцо и надела на его палец, и в этот момент мир замер.
Мы стали мужем и женой.
Он наклонился, поцеловал меня так нежно, что мне снова захотелось плакать. Я целовала своего мужа, своего Ваню, и знала, что это лето, эта Ольховка, этот причал – все это свело нас вместе. И я была благодарна каждому мгновению. И конечно, благодарна отцу, что он отправил меня на перевоспитание.
Когда мы отстранились, солнце уже почти село, озеро отражало последние лучи, как зеркало. Шура звякнула колокольчиком, будто поздравляя нас, я рассмеялась, прижимаясь к Ивану. Он обнял меня, и я вновь почувствовала его тепло, его силу, его любовь.
– Я же говорил, что мы справимся, принцесса, – прошептал он мне на ухо.
– Ты всегда прав, майор, – ответила я, улыбаясь.
Август в Ольховке был похож на картину, написанную теплыми красками.
Воздух пах травой, озером и чем-то неуловимо родным, что можно почувствовать только здесь, в деревне, где время течет медленнее, а сердце бьется спокойнее. Я стояла на старом деревянном причале босиком, чувствуя, как нагретые солнцем доски греют ступни.
Легкий белый сарафан как облако колыхался на ветру, а ромашковый венок в волосах щекотал виски. Напротив стоял Иван, мой майор Морозов, в белой рубашке с закатанными рукавами и свободных брюках, тоже босиком.
Его глаза, серые, как озеро перед нами, лучились теплом, и я знала, что он так же счастлив, как я. Закат окрасил небо в розовые и золотые тона, и в этот момент весь мир казался созданным только для нас.
Три недели пролетели как один вздох. После той ночи в его квартире, после того, как я бросила кольцо Рафаэля на пол, все изменилось. Я больше не была той Аленой, которая жила по чужим правилам. Я была собой – босоногой девчонкой из деревни, которая любила реку, коз и этого непростого мужчину.
Моего мужчину.
Знакомство с моими родителями прошло на удивление гладко. Но я переживала, честно. Папа с его вечным взглядом «я знаю, что для тебя лучше», и мама, которая всегда старалась смягчить его острые углы. Я, конечно, боялась, что они не примут Ваню, мне не было все равно, как это может показаться.
Но он вошел в дом с той своей уверенностью, с которой берет штурмом любые, самые сложные баррикады. Я не знаю, о чем они говорили с папой за закрытой дверью кабинета, но когда Иван вышел, он был на удивление спокоен, даже с легкой улыбкой.
«Все нормально, принцесса», – сказал, подмигнув, и я поняла, что он справился. Как всегда.
А потом я узнала правду о том, что случилось в «Неоне». Это было как удар под дых. Оказалось, что изначально меня хотели похитить ради выкупа.
План был простым: схватить богатую девчонку, не просто любую, а именно меня, получить деньги от ее отца и исчезнуть. Но главарь, тот самый Ар, которого Иван уложил одной пулей, решил все переиграть. Он захотел большего – не просто денег, а власти, контроля, может, даже мести.
Но самое страшное я узнала позже от следователя, который вел дело. Заказчиком был Рафаэль. Мой бывший жених. Человек, которому я чуть не отдала свою жизнь.
Оказалось, он проиграл все деньги, которые были отложены на нашу свадьбу, в казино. Все до последнего евро. Его мир рушился, и вместо того, чтобы признаться, он решил пойти на крайность – похитить меня, свою невесту, чтобы выбить деньги из моего отца.
Я вспомнила, как однажды, еще в Италии, услышала его голос по телефону. Он говорил быстро, нервно, с кем-то, кого я не знала. Тогда я не придала этому значения, но теперь все сложилось.
Тот голос, его интонации – я узнала их в ту ночь, когда нас всех держали в заложниках. Голос того самого Ара. Рафаэль был там, в тени, за кулисами этого кошмара. И если бы не Иван, я не знаю, чем бы это закончилось и по какому бы сценарию все пошло.
Как ко всему этому причастен Серега, я так и не поняла, правоохранительным органам еще предстоит в этом разобраться, но я все добросовестно выложила следствию. Может, он все узнал случайно, Серега может, он парень ушлый, а может, и был в этом замешан и пришел меня предупредить.
Папа, конечно, был от всего случившегося в шоке, он разорвал все контракты с отцом Рафаэля и сказал, что так просто это не оставит. Но лучшим его решением было согласиться на мой брак с Иваном, потому что никто лучше, чем он, меня защитить ее сможет.
Но сейчас, стоя на причале, я не хотела думать о Рафаэле. Не хотела вспоминать страх, боль, холод того подвала. Я хотела быть здесь, в этом моменте, с Иваном, с людьми, которые стали частью нашей истории.
Гостей было немного – только самые близкие. Мои родители, мама с заплаканными глазами и папа, который, кажется, впервые за долгое время выглядел не строгим бизнесменом, а просто отцом, счастливым за дочь.
Баба Зина сидела на складном стуле, утирая слезы платком и бормоча что-то про «хорошую пару». Лариса стояла рядом в ярком платье, которое, кажется, надела специально для этого дня.
Она то и дело бросала взгляды на полковника Дубова, который, к моему удивлению, краснел и отводил глаза, но потом отвечал ей улыбкой. Кто бы мог подумать, что суровый полковник, который чуть не отстранил Ваню от службы, умеет так смущаться? Лариса кокетничала, поправляя волосы, и ее сыновья хихикали, глядя на это.
Сослуживцы Ивана, крепкие ребята в штатском, но с военной выправкой, стояли чуть поодаль, переговариваясь и посмеиваясь. Каролина, моя лучшая подруга, была здесь же, с заплаканным лицом и платком в руках, кто бы мог подумать, что она окажется такой сентиментальной.
Коза Шура, наша местная знаменитость, вдруг появилась на причале, важно вышагивая с колокольчиком на шее. На нем висела маленькая шкатулка, в которой лежали наши кольца.
Мы с Иваном и все гости рассмеялись, увидев ее. Шура остановилась рядом, будто понимая, что она главная звезда этого момента, и я погладила ее по голове, шепнув: «Хорошая девочка».
Регистратор, которого мы пригласили для церемонии, улыбнулся и начал говорить, но я почти не слышала его слов. Я смотрела на Ивана, на его лицо, глаза, которые были полны любви. Он взял мои руки, пальцы были теплыми, чуть шершавыми, почувствовала, как дрожь проходит по телу, но не от страха, а от счастья.
– Алена, – начал он, и его голос был низким, но таким нежным, что я почувствовала, как слезы подступают к глазам, – я не мастер говорить красивые слова. Ты знаешь, я больше по делу. Но я обещаю тебе… я обещаю любить тебя каждый день, даже когда ты будешь ворчать на меня. Обещаю быть рядом, когда тебе будет страшно, грустно или просто захочется есть блины посреди ночи. Обещаю драться за тебя, если придется, – Ваня улыбнулся, и я рассмеялась сквозь слезы. – Ты – моя родная душа, Алена. Мой мир. И я сделаю все, чтобы ты была счастлива. Всегда.
Сжала его руки, чувствуя, как сердце бьется так сильно, что, кажется, его слышат все на озере. Мои глаза были полны слез, но я не хотела их вытирать. Пусть текут. Пусть все видят, как я счастлива.
– Ванечка, – начала я, и голос мой дрогнул, но я продолжила, – ты ворвался в мою жизнь, как ураган. Назвал меня московской принцессой. Ты спас меня не только от бандитов, но и от жизни, которая на самом деле не была моей. Ты показал мне, что значит быть любимой, быть настоящей. Я обещаю любить тебя, даже когда ты будешь ворчать, что сожгла завтрак. Обещаю быть рядом, держать тебя за руку, смеяться над твоими дурацкими шутками и драться вместе с тобой, если придется. Ты – мой дом, Ваня. И я никуда от тебя не уйду.
Морозов смотрел на меня, в глазах было столько любви, что я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Регистратор что-то сказал, но я не слышала. Иван взял кольцо из шкатулки, которую поднесла Шура, надел его на мой палец. Я взяла второе кольцо и надела на его палец, и в этот момент мир замер.
Мы стали мужем и женой.
Он наклонился, поцеловал меня так нежно, что мне снова захотелось плакать. Я целовала своего мужа, своего Ваню, и знала, что это лето, эта Ольховка, этот причал – все это свело нас вместе. И я была благодарна каждому мгновению. И конечно, благодарна отцу, что он отправил меня на перевоспитание.
Когда мы отстранились, солнце уже почти село, озеро отражало последние лучи, как зеркало. Шура звякнула колокольчиком, будто поздравляя нас, я рассмеялась, прижимаясь к Ивану. Он обнял меня, и я вновь почувствовала его тепло, его силу, его любовь.
– Я же говорил, что мы справимся, принцесса, – прошептал он мне на ухо.
– Ты всегда прав, майор, – ответила я, улыбаясь.
Июль в Москве был душным, как раскаленная сковородка, но в нашей новой квартире, куда мы переехали пару месяцев назад, было прохладно – спасибо кондиционеру, который я установил, несмотря на ворчание Алены, что он «убивает романтику лета».
Просторные комнаты, большие окна с видом на парк, деревянный пол, который поскрипывал под ногами, – это место стало нашим. Не моей тесной берлогой, где мы ютились после свадьбы, а настоящим домом. Нашим домом.
Я смотрел на Алену, которая, сидя на полу среди раскрытых чемоданов, пыталась засунуть в сумку третью пару кроссовок, и не мог сдержать улыбку. Моя жена. Все такая же дерзкая, красивая и невыносимая.
– Ваня, серьезно, – она подняла голову, откидывая с лица светлую прядь, которая выбилась из небрежного пучка. – Если ты опять начнешь ныть, что я беру слишком много шмоток, я запихну тебя в этот чемодан вместе с твоими удочками!
– Я не ною, – усмехнулся, сидя на краю кровати, потягивая холодный морс. – Я просто констатирую факт: в Ольховке тебе не понадобятся три пары кроссовок. Там река, лес и коза Шура. А она, знаешь ли, не оценивает модные тренды.
Алена закатила глаза, но уголки ее губ дрогнули – я знал, что она пытается не рассмеяться. Бросила кроссовки в чемодан и, уперев руки в бока, посмотрела на меня тем самым взглядом, который всегда заставлял мое сердце пропустить удар.
Голубые глаза, чуть прищуренные, с искорками вызова. В легком сарафане, который едва прикрывал ее загорелые бедра, она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала. Но я-то знал, что за этой красотой скрывается характер, который может вывести из себя даже святого.
И я любил ее за это. Каждую секунду.
– Во-первых, – начала она, поднимая палец, – кроссовки нужны для утренних пробежек. Во-вторых, я не собираюсь весь отпуск ходить в твоих дурацких резиновых сапогах, которые ты мне в прошлом году всучил. И в-третьих, – она сделала паузу, хитро улыбнувшись, – если Шура снова попытается боднуть меня в зад, я должна быть готова бежать. Быстро.
Рассмеялся, чуть не пролив морс. Воспоминание о том, как Алена в розовом бикини волокла упрямую козу по лугу, до сих пор было одним из моих любимых.
– Ладно, принцесса, бери свои кроссовки. Но если Шура их сжует, не приходи ко мне в слезах.
– Это ты будешь в слезах, когда я заставлю тебя доить эту рогатую тварь вместо меня, – парировала она, засовывая в чемодан еще одну футболку. – Кстати, ты слышал новость? Бабуля звонила утром. Полковник Дубов сделал предложение Ларисе!
Я присвистнул, отставляя морс на тумбочку.
– Серьезно? Наш суровый Дубов?
– Ага, – Алена хихикнула, садясь на колени и начиная складывать косметичку. – Лариса сказала бабуле, он пришел к ней с букетом ромашек и чуть ли не на колено встал. Представляешь? Полковник, весь такой в форме, с орденами, а глаза как у щенка. Она, конечно, согласилась. Теперь они планируют свадьбу, я в шоке, но рада за них.
– Бедный Дубов, – покачал головой, представляя, как Лариса будет командовать им, как ротой новобранцев. – Он не знает, во что ввязался. Лариса его в бараний рог скрутит.
– Ой, кто бы говорил! – Алена бросила в меня носком, который как раз вытащила из кучи белья. – Ты тоже думал, что я просто московская принцесса, а теперь спрашиваешь разрешение, чтобы попить со своими ребятами пиво вечером.
– Я не спрашиваю, а информирую.
Алена фыркнула, но в ее глазах заплясали смешинки. Мы оба знали, что эти наши перепалки – просто часть игры. Любимой игры, которая началась еще на той реке, когда она обозвала меня маньяком.
Я смотрел на нее, на то, как она сосредоточенно сортирует свои вещи, и думал, как мне повезло. Год назад я был пустым, выгоревшим, с сердцем, которое, казалось, умерло навсегда.
А теперь? Теперь я живу. Живу ради нее.
Алена только что закрыла сессию – сдала все экзамены на своем дизайнерском факультете, и я до сих пор не могу поверить, что эта девчонка, которая когда-то устраивала нудистские вечеринки, теперь рисует эскизы, которые, по словам ее профессоров, «имеют большое будущее».
Я гордился ею, хотя никогда не говорил этого вслух – она бы тут же начала дразнить меня за «сопливую романтику». А я… я наконец-то получил отпуск. Две недели, подписанные самим Дубовым, который, кажется, смягчился после того, как влюбился. И мы собирались в Ольховку – туда, где все началось. Река, баня, баба Зина и, конечно, Шура. Без нее никуда.
– Ваня, – Алена вдруг посмотрела на меня серьезно, отложив косметичку, – а ты не жалеешь? Ну, что все так… завертелось? Я, эта квартира, вся эта жизнь?
Замер, чувствуя, как ее слова бьют прямо в сердце. Жалею? Да я каждый день просыпаюсь с мыслью, что не заслуживаю этого счастья. Но вместо этого я только усмехнулся и поднялся с дивана, подходя к ней.
– Жалею только об одном, – сказал, опускаясь на колени рядом с ней. – Что не сказал тебе «люблю» еще на той чертовой реке, когда ты орала, что я извращенец.
– Ну, ты был похож на извращенца, признай. Сидел в кустах, пялился…
– Я рыбачил! – возмутился, хватая ее за талию и притягивая к себе. – А ты заявилась и устроила шоу.
– Шоу? – ее брови взлетели, но глаза уже горели тем самым огнем, который я обожал. – Это ты устроил шоу, майор! Подглядывал, а потом еще и нахамил!
– Нахамил? – я притворился оскорбленным, прижимая ее ближе. – Я был сама галантность. Даже отвернулся, когда ты выходила из воды.
– Ага, после того, как все рассмотрел! – она толкнула меня в грудь, но я только рассмеялся и поймал ее руки, притягивая к себе.
– Ну, прости, принцесса, – прошептал, наклоняясь к ее лицу. – Не устоял перед твоими прелестями.
Наши губы встретились, и мир, как всегда, исчез.
Ее губы были мягкими, я целовал их жадно, чувствуя, как она отвечает с той же страстью. Руки скользнули по спине, под сарафан, по теплой коже, Алена тихо выдохнула, прижимаясь плотнее.
Это было как пожар – тот самый, который разгорался между нами каждый раз, когда мы оказывались слишком близко.
– Ваня… – прошептала, когда я начал целовать ее шею, спускаясь к ключицам. – У нас… чемоданы… отпуск…
– Чемоданы подождут, – пробормотал, стягивая бретельку сарафана с ее плеча, губами накрывая грудь, чувствуя, как она вздрогнула, когда я прикусил сосок, дразня его языком. – А вот я ждать не могу.
– Ты невыносим… – Алена застонала, запрокидывая голову, пальцы запутались в моих волосах. Стянул с нее трусики, чувствуя, что она уже мокрая, как ее бедра двигаются навстречу моим пальцам. Мои прикосновения были легкими, дразнящими, я знал, что это сводит ее с ума. – Ваня… черт… не дразни… а-а-а…
– А что, если я хочу? – усмехнулся, глядя на нее, пока мои пальцы скользили по коже, находя самые чувствительные точки, массируя, растирая, проникая.
Но Алена не была бы собой, если бы позволила мне полностью взять верх. Вдруг оттолкнула меня, я упал на спину, а она уже сидела на мне сверху, ее глаза горели озорством.
– Моя очередь, майор, – прошептала она, стягивая с меня футболку.
Ее губы скользили по моей груди вниз, к животу, и я почувствовал, как напрягаюсь, когда она добралась до края моих шорт. Медленно расстегнула их, стянула вместе с бельем, и я остался перед ней голым.
Обхватила мой уже каменный член, не смог сдержать стон, когда она наклонилась, беря его в рот. Это было… дьявол, это было слишком. Ее губы, язык сводили меня с ума. Запустил пальцы в ее волосы, стараясь не потерять контроль, но она знала, как довести меня до предела.
Прохладный и влажный язычок скользил по стволу, дразнил уздечку под головкой, облизывал, а пухлые губы посасывали головку.
– Аленка… – выдохнул, чувствуя, как напряжение нарастает. – Ты… убьешь меня…
Она только хмыкнула, не отрываясь, но я не выдержал. Слишком много. Слишком хорошо.
Поднялся, перевернул ее на спину, прижимая к кровати, вошел в нее одним движением, чувствуя, как она обхватывает меня, как ее тело отвечает. Это было быстро, страстно, как будто мы оба боялись, что этот момент исчезнет.
Алена выгнулась подо мной, ногти впились в мои плечи, и через пару минут я почувствовал, как она задрожала, стоны стали громче, она кончила, сжимая меня так сильно, что я едва не последовал за ней.
– Ваня… а-а-а… я… я… уже… а-а-а…
Но я хотел продлить это.
Хотел, чтобы она чувствовала меня дольше. Вышел, опускаясь ниже, накрыл ртом ее киску, засосал клитор, начал ласкать ее, чувствуя, как она снова дрожит, как ее бедра движутся навстречу мне.
Она была такой влажной, такой открытой, и я не мог остановиться, пока ее стоны не перешли в тихие всхлипы. Моя девочка кончала долго, давая больше влаги, дрожала.
Когда я снова вошел в нее, то теперь двигался медленно, чувствуя каждый ее вздох, каждое движение. Целовал ее лицо – щеки, веки, губы, – шепча, как сильно ее люблю, что она – мой мир, моя жизнь.
– Ваня… – прошептала, обнимая меня, и я почувствовал, как напряжение внутри меня достигает пика. Я кончил, чувствуя, как она сжимает меня, как наши тела становятся одним целым.
Это было больше чем секс. Это была любовь – та, что связала нас навсегда. Алена пила противозачаточные таблетки, я понимал, что нам рано еще заводить детей, но через пару лет точно будет можно, и я уверен, моя жена будет прекрасной мамой.
Мы лежали, тяжело дыша, ее голова на моей груди, мои пальцы путались в ее волосах. Мир был идеальным. Пока не раздался звонок телефона.
Алена нахмурилась, лениво потянувшись к краю кровати, где валялся ее смартфон.
– Кто там еще? – пробормотала, глядя на экран. – О, Каролина.
Алена ответила, и я сразу почувствовал, как ее тело напряглось.
– Каролин? Что случилось? – голос стал тревожным. – Эй, не плачь, говори, что произошло?
Приподнялся на локте, глядя на свою жену. Алена слушала, ее брови хмурились все сильнее, а потом она тихо выдохнула:
– Каролина, подожди, я не понимаю… Что значит «хватит»? Где ты не будешь участвовать? Куда ты собралась? – пауза, и ее глаза расширились. – Нет, ты не справишься одна! Скажи, где ты, я приеду! Каролина!
Но в трубке, похоже, уже были гудки. Алена посмотрела на меня, на ее лицо застыла смесь тревоги и растерянности.
– Ваня, она… она плакала. Сказала, что с нее хватит, что она не будет в этом участвовать, что не позволит отцу все решать за нее, и чтобы я ее не искала. Что-то про то, что она справится сама. Я… я не знаю, что это значит.
Сел, чувствуя, как привычный инстинкт спецназовца включается.
– Она сказала, где она? Или с кем?
– Нет, – Алена покачала головой, ее пальцы нервно сжимали телефон. – Это было так… спутанно. Как будто она напугана. Или зла. Я не знаю, Ваня. Но мне страшно за нее.
Обнял Аленку, притягивая к себе.
– Мы разберемся, принцесса. Позвони ей еще раз. Если не ответит, я подключу ребят. Найдем ее.
Алена кивнула, но я видел, что она волнуется. Каролина была ее лучшей подругой, той, кто был рядом в ту ночь в «Неоне», той, кто радовался за нас на свадьбе. И теперь что-то происходило – что-то, что пахло бедой.
– А отпуск? – тихо спросила она, глядя на меня.
– Мы все сделаем по пути, – ответил, целуя ее в лоб. – Сначала разберемся с твоей подругой. А потом поедем в Ольховку. Шура уже, небось, заждалась.
Алена слабо улыбнулась, но в ее глазах была благодарность.
– Ты всегда знаешь, что делать, майор.
– Не всегда, – усмехнулся, прижимая ее к себе. – Но ради тебя я готов перевернуть весь мир.
Мы сидели так еще какое-то время, обнимаясь, пока она снова не начала набирать номер Каролины. Я смотрел на свою жену и знал, что впереди нас ждет что-то новое.
Может, опасное. Может, сложное. Но мы справимся. Потому что мы – это мы.
Принцесса и майор. И наш мир, который мы построили вместе, был сильнее любых бурь.
А где-то там начиналась новая история.
История бесшабашной Каролины. И я чувствовал, что она будет такой же непростой, как наша.
Июль в Москве был душным, как раскаленная сковородка, но в нашей новой квартире, куда мы переехали пару месяцев назад, было прохладно – спасибо кондиционеру, который я установил, несмотря на ворчание Алены, что он «убивает романтику лета».
Просторные комнаты, большие окна с видом на парк, деревянный пол, который поскрипывал под ногами, – это место стало нашим. Не моей тесной берлогой, где мы ютились после свадьбы, а настоящим домом. Нашим домом.
Я смотрел на Алену, которая, сидя на полу среди раскрытых чемоданов, пыталась засунуть в сумку третью пару кроссовок, и не мог сдержать улыбку. Моя жена. Все такая же дерзкая, красивая и невыносимая.
– Ваня, серьезно, – она подняла голову, откидывая с лица светлую прядь, которая выбилась из небрежного пучка. – Если ты опять начнешь ныть, что я беру слишком много шмоток, я запихну тебя в этот чемодан вместе с твоими удочками!
– Я не ною, – усмехнулся, сидя на краю кровати, потягивая холодный морс. – Я просто констатирую факт: в Ольховке тебе не понадобятся три пары кроссовок. Там река, лес и коза Шура. А она, знаешь ли, не оценивает модные тренды.
Алена закатила глаза, но уголки ее губ дрогнули – я знал, что она пытается не рассмеяться. Бросила кроссовки в чемодан и, уперев руки в бока, посмотрела на меня тем самым взглядом, который всегда заставлял мое сердце пропустить удар.
Голубые глаза, чуть прищуренные, с искорками вызова. В легком сарафане, который едва прикрывал ее загорелые бедра, она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала. Но я-то знал, что за этой красотой скрывается характер, который может вывести из себя даже святого.
И я любил ее за это. Каждую секунду.
– Во-первых, – начала она, поднимая палец, – кроссовки нужны для утренних пробежек. Во-вторых, я не собираюсь весь отпуск ходить в твоих дурацких резиновых сапогах, которые ты мне в прошлом году всучил. И в-третьих, – она сделала паузу, хитро улыбнувшись, – если Шура снова попытается боднуть меня в зад, я должна быть готова бежать. Быстро.
Рассмеялся, чуть не пролив морс. Воспоминание о том, как Алена в розовом бикини волокла упрямую козу по лугу, до сих пор было одним из моих любимых.
– Ладно, принцесса, бери свои кроссовки. Но если Шура их сжует, не приходи ко мне в слезах.
– Это ты будешь в слезах, когда я заставлю тебя доить эту рогатую тварь вместо меня, – парировала она, засовывая в чемодан еще одну футболку. – Кстати, ты слышал новость? Бабуля звонила утром. Полковник Дубов сделал предложение Ларисе!
Я присвистнул, отставляя морс на тумбочку.
– Серьезно? Наш суровый Дубов?
– Ага, – Алена хихикнула, садясь на колени и начиная складывать косметичку. – Лариса сказала бабуле, он пришел к ней с букетом ромашек и чуть ли не на колено встал. Представляешь? Полковник, весь такой в форме, с орденами, а глаза как у щенка. Она, конечно, согласилась. Теперь они планируют свадьбу, я в шоке, но рада за них.
– Бедный Дубов, – покачал головой, представляя, как Лариса будет командовать им, как ротой новобранцев. – Он не знает, во что ввязался. Лариса его в бараний рог скрутит.
– Ой, кто бы говорил! – Алена бросила в меня носком, который как раз вытащила из кучи белья. – Ты тоже думал, что я просто московская принцесса, а теперь спрашиваешь разрешение, чтобы попить со своими ребятами пиво вечером.
– Я не спрашиваю, а информирую.
Алена фыркнула, но в ее глазах заплясали смешинки. Мы оба знали, что эти наши перепалки – просто часть игры. Любимой игры, которая началась еще на той реке, когда она обозвала меня маньяком.
Я смотрел на нее, на то, как она сосредоточенно сортирует свои вещи, и думал, как мне повезло. Год назад я был пустым, выгоревшим, с сердцем, которое, казалось, умерло навсегда.
А теперь? Теперь я живу. Живу ради нее.
Алена только что закрыла сессию – сдала все экзамены на своем дизайнерском факультете, и я до сих пор не могу поверить, что эта девчонка, которая когда-то устраивала нудистские вечеринки, теперь рисует эскизы, которые, по словам ее профессоров, «имеют большое будущее».
Я гордился ею, хотя никогда не говорил этого вслух – она бы тут же начала дразнить меня за «сопливую романтику». А я… я наконец-то получил отпуск. Две недели, подписанные самим Дубовым, который, кажется, смягчился после того, как влюбился. И мы собирались в Ольховку – туда, где все началось. Река, баня, баба Зина и, конечно, Шура. Без нее никуда.
– Ваня, – Алена вдруг посмотрела на меня серьезно, отложив косметичку, – а ты не жалеешь? Ну, что все так… завертелось? Я, эта квартира, вся эта жизнь?
Замер, чувствуя, как ее слова бьют прямо в сердце. Жалею? Да я каждый день просыпаюсь с мыслью, что не заслуживаю этого счастья. Но вместо этого я только усмехнулся и поднялся с дивана, подходя к ней.
– Жалею только об одном, – сказал, опускаясь на колени рядом с ней. – Что не сказал тебе «люблю» еще на той чертовой реке, когда ты орала, что я извращенец.
– Ну, ты был похож на извращенца, признай. Сидел в кустах, пялился…
– Я рыбачил! – возмутился, хватая ее за талию и притягивая к себе. – А ты заявилась и устроила шоу.
– Шоу? – ее брови взлетели, но глаза уже горели тем самым огнем, который я обожал. – Это ты устроил шоу, майор! Подглядывал, а потом еще и нахамил!
– Нахамил? – я притворился оскорбленным, прижимая ее ближе. – Я был сама галантность. Даже отвернулся, когда ты выходила из воды.
– Ага, после того, как все рассмотрел! – она толкнула меня в грудь, но я только рассмеялся и поймал ее руки, притягивая к себе.
– Ну, прости, принцесса, – прошептал, наклоняясь к ее лицу. – Не устоял перед твоими прелестями.
Наши губы встретились, и мир, как всегда, исчез.
Ее губы были мягкими, я целовал их жадно, чувствуя, как она отвечает с той же страстью. Руки скользнули по спине, под сарафан, по теплой коже, Алена тихо выдохнула, прижимаясь плотнее.
Это было как пожар – тот самый, который разгорался между нами каждый раз, когда мы оказывались слишком близко.
– Ваня… – прошептала, когда я начал целовать ее шею, спускаясь к ключицам. – У нас… чемоданы… отпуск…
– Чемоданы подождут, – пробормотал, стягивая бретельку сарафана с ее плеча, губами накрывая грудь, чувствуя, как она вздрогнула, когда я прикусил сосок, дразня его языком. – А вот я ждать не могу.
– Ты невыносим… – Алена застонала, запрокидывая голову, пальцы запутались в моих волосах. Стянул с нее трусики, чувствуя, что она уже мокрая, как ее бедра двигаются навстречу моим пальцам. Мои прикосновения были легкими, дразнящими, я знал, что это сводит ее с ума. – Ваня… черт… не дразни… а-а-а…
– А что, если я хочу? – усмехнулся, глядя на нее, пока мои пальцы скользили по коже, находя самые чувствительные точки, массируя, растирая, проникая.
Но Алена не была бы собой, если бы позволила мне полностью взять верх. Вдруг оттолкнула меня, я упал на спину, а она уже сидела на мне сверху, ее глаза горели озорством.
– Моя очередь, майор, – прошептала она, стягивая с меня футболку.
Ее губы скользили по моей груди вниз, к животу, и я почувствовал, как напрягаюсь, когда она добралась до края моих шорт. Медленно расстегнула их, стянула вместе с бельем, и я остался перед ней голым.
Обхватила мой уже каменный член, не смог сдержать стон, когда она наклонилась, беря его в рот. Это было… дьявол, это было слишком. Ее губы, язык сводили меня с ума. Запустил пальцы в ее волосы, стараясь не потерять контроль, но она знала, как довести меня до предела.
Прохладный и влажный язычок скользил по стволу, дразнил уздечку под головкой, облизывал, а пухлые губы посасывали головку.
– Аленка… – выдохнул, чувствуя, как напряжение нарастает. – Ты… убьешь меня…
Она только хмыкнула, не отрываясь, но я не выдержал. Слишком много. Слишком хорошо.
Поднялся, перевернул ее на спину, прижимая к кровати, вошел в нее одним движением, чувствуя, как она обхватывает меня, как ее тело отвечает. Это было быстро, страстно, как будто мы оба боялись, что этот момент исчезнет.
Алена выгнулась подо мной, ногти впились в мои плечи, и через пару минут я почувствовал, как она задрожала, стоны стали громче, она кончила, сжимая меня так сильно, что я едва не последовал за ней.
– Ваня… а-а-а… я… я… уже… а-а-а…
Но я хотел продлить это.
Хотел, чтобы она чувствовала меня дольше. Вышел, опускаясь ниже, накрыл ртом ее киску, засосал клитор, начал ласкать ее, чувствуя, как она снова дрожит, как ее бедра движутся навстречу мне.
Она была такой влажной, такой открытой, и я не мог остановиться, пока ее стоны не перешли в тихие всхлипы. Моя девочка кончала долго, давая больше влаги, дрожала.
Когда я снова вошел в нее, то теперь двигался медленно, чувствуя каждый ее вздох, каждое движение. Целовал ее лицо – щеки, веки, губы, – шепча, как сильно ее люблю, что она – мой мир, моя жизнь.
– Ваня… – прошептала, обнимая меня, и я почувствовал, как напряжение внутри меня достигает пика. Я кончил, чувствуя, как она сжимает меня, как наши тела становятся одним целым.
Это было больше чем секс. Это была любовь – та, что связала нас навсегда. Алена пила противозачаточные таблетки, я понимал, что нам рано еще заводить детей, но через пару лет точно будет можно, и я уверен, моя жена будет прекрасной мамой.
Мы лежали, тяжело дыша, ее голова на моей груди, мои пальцы путались в ее волосах. Мир был идеальным. Пока не раздался звонок телефона.
Алена нахмурилась, лениво потянувшись к краю кровати, где валялся ее смартфон.
– Кто там еще? – пробормотала, глядя на экран. – О, Каролина.
Алена ответила, и я сразу почувствовал, как ее тело напряглось.
– Каролин? Что случилось? – голос стал тревожным. – Эй, не плачь, говори, что произошло?
Приподнялся на локте, глядя на свою жену. Алена слушала, ее брови хмурились все сильнее, а потом она тихо выдохнула:
– Каролина, подожди, я не понимаю… Что значит «хватит»? Где ты не будешь участвовать? Куда ты собралась? – пауза, и ее глаза расширились. – Нет, ты не справишься одна! Скажи, где ты, я приеду! Каролина!
Но в трубке, похоже, уже были гудки. Алена посмотрела на меня, на ее лицо застыла смесь тревоги и растерянности.
– Ваня, она… она плакала. Сказала, что с нее хватит, что она не будет в этом участвовать, что не позволит отцу все решать за нее, и чтобы я ее не искала. Что-то про то, что она справится сама. Я… я не знаю, что это значит.
Сел, чувствуя, как привычный инстинкт спецназовца включается.
– Она сказала, где она? Или с кем?
– Нет, – Алена покачала головой, ее пальцы нервно сжимали телефон. – Это было так… спутанно. Как будто она напугана. Или зла. Я не знаю, Ваня. Но мне страшно за нее.
Обнял Аленку, притягивая к себе.
– Мы разберемся, принцесса. Позвони ей еще раз. Если не ответит, я подключу ребят. Найдем ее.
Алена кивнула, но я видел, что она волнуется. Каролина была ее лучшей подругой, той, кто был рядом в ту ночь в «Неоне», той, кто радовался за нас на свадьбе. И теперь что-то происходило – что-то, что пахло бедой.
– А отпуск? – тихо спросила она, глядя на меня.
– Мы все сделаем по пути, – ответил, целуя ее в лоб. – Сначала разберемся с твоей подругой. А потом поедем в Ольховку. Шура уже, небось, заждалась.
Алена слабо улыбнулась, но в ее глазах была благодарность.
– Ты всегда знаешь, что делать, майор.
– Не всегда, – усмехнулся, прижимая ее к себе. – Но ради тебя я готов перевернуть весь мир.
Мы сидели так еще какое-то время, обнимаясь, пока она снова не начала набирать номер Каролины. Я смотрел на свою жену и знал, что впереди нас ждет что-то новое.
Может, опасное. Может, сложное. Но мы справимся. Потому что мы – это мы.
Принцесса и майор. И наш мир, который мы построили вместе, был сильнее любых бурь.
А где-то там начиналась новая история.
История бесшабашной Каролины. И я чувствовал, что она будет такой же непростой, как наша.
Июль в Москве был душным, как раскаленная сковородка, но в нашей новой квартире, куда мы переехали пару месяцев назад, было прохладно – спасибо кондиционеру, который я установил, несмотря на ворчание Алены, что он «убивает романтику лета».
Просторные комнаты, большие окна с видом на парк, деревянный пол, который поскрипывал под ногами, – это место стало нашим. Не моей тесной берлогой, где мы ютились после свадьбы, а настоящим домом. Нашим домом.
Я смотрел на Алену, которая, сидя на полу среди раскрытых чемоданов, пыталась засунуть в сумку третью пару кроссовок, и не мог сдержать улыбку. Моя жена. Все такая же дерзкая, красивая и невыносимая.
– Ваня, серьезно, – она подняла голову, откидывая с лица светлую прядь, которая выбилась из небрежного пучка. – Если ты опять начнешь ныть, что я беру слишком много шмоток, я запихну тебя в этот чемодан вместе с твоими удочками!
– Я не ною, – усмехнулся, сидя на краю кровати, потягивая холодный морс. – Я просто констатирую факт: в Ольховке тебе не понадобятся три пары кроссовок. Там река, лес и коза Шура. А она, знаешь ли, не оценивает модные тренды.
Алена закатила глаза, но уголки ее губ дрогнули – я знал, что она пытается не рассмеяться. Бросила кроссовки в чемодан и, уперев руки в бока, посмотрела на меня тем самым взглядом, который всегда заставлял мое сердце пропустить удар.
Голубые глаза, чуть прищуренные, с искорками вызова. В легком сарафане, который едва прикрывал ее загорелые бедра, она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала. Но я-то знал, что за этой красотой скрывается характер, который может вывести из себя даже святого.
И я любил ее за это. Каждую секунду.
– Во-первых, – начала она, поднимая палец, – кроссовки нужны для утренних пробежек. Во-вторых, я не собираюсь весь отпуск ходить в твоих дурацких резиновых сапогах, которые ты мне в прошлом году всучил. И в-третьих, – она сделала паузу, хитро улыбнувшись, – если Шура снова попытается боднуть меня в зад, я должна быть готова бежать. Быстро.
Рассмеялся, чуть не пролив морс. Воспоминание о том, как Алена в розовом бикини волокла упрямую козу по лугу, до сих пор было одним из моих любимых.
– Ладно, принцесса, бери свои кроссовки. Но если Шура их сжует, не приходи ко мне в слезах.
– Это ты будешь в слезах, когда я заставлю тебя доить эту рогатую тварь вместо меня, – парировала она, засовывая в чемодан еще одну футболку. – Кстати, ты слышал новость? Бабуля звонила утром. Полковник Дубов сделал предложение Ларисе!
Я присвистнул, отставляя морс на тумбочку.
– Серьезно? Наш суровый Дубов?
– Ага, – Алена хихикнула, садясь на колени и начиная складывать косметичку. – Лариса сказала бабуле, он пришел к ней с букетом ромашек и чуть ли не на колено встал. Представляешь? Полковник, весь такой в форме, с орденами, а глаза как у щенка. Она, конечно, согласилась. Теперь они планируют свадьбу, я в шоке, но рада за них.
– Бедный Дубов, – покачал головой, представляя, как Лариса будет командовать им, как ротой новобранцев. – Он не знает, во что ввязался. Лариса его в бараний рог скрутит.
– Ой, кто бы говорил! – Алена бросила в меня носком, который как раз вытащила из кучи белья. – Ты тоже думал, что я просто московская принцесса, а теперь спрашиваешь разрешение, чтобы попить со своими ребятами пиво вечером.
– Я не спрашиваю, а информирую.
Алена фыркнула, но в ее глазах заплясали смешинки. Мы оба знали, что эти наши перепалки – просто часть игры. Любимой игры, которая началась еще на той реке, когда она обозвала меня маньяком.
Я смотрел на нее, на то, как она сосредоточенно сортирует свои вещи, и думал, как мне повезло. Год назад я был пустым, выгоревшим, с сердцем, которое, казалось, умерло навсегда.
А теперь? Теперь я живу. Живу ради нее.
Алена только что закрыла сессию – сдала все экзамены на своем дизайнерском факультете, и я до сих пор не могу поверить, что эта девчонка, которая когда-то устраивала нудистские вечеринки, теперь рисует эскизы, которые, по словам ее профессоров, «имеют большое будущее».
Я гордился ею, хотя никогда не говорил этого вслух – она бы тут же начала дразнить меня за «сопливую романтику». А я… я наконец-то получил отпуск. Две недели, подписанные самим Дубовым, который, кажется, смягчился после того, как влюбился. И мы собирались в Ольховку – туда, где все началось. Река, баня, баба Зина и, конечно, Шура. Без нее никуда.
– Ваня, – Алена вдруг посмотрела на меня серьезно, отложив косметичку, – а ты не жалеешь? Ну, что все так… завертелось? Я, эта квартира, вся эта жизнь?
Замер, чувствуя, как ее слова бьют прямо в сердце. Жалею? Да я каждый день просыпаюсь с мыслью, что не заслуживаю этого счастья. Но вместо этого я только усмехнулся и поднялся с дивана, подходя к ней.
– Жалею только об одном, – сказал, опускаясь на колени рядом с ней. – Что не сказал тебе «люблю» еще на той чертовой реке, когда ты орала, что я извращенец.
– Ну, ты был похож на извращенца, признай. Сидел в кустах, пялился…
– Я рыбачил! – возмутился, хватая ее за талию и притягивая к себе. – А ты заявилась и устроила шоу.
– Шоу? – ее брови взлетели, но глаза уже горели тем самым огнем, который я обожал. – Это ты устроил шоу, майор! Подглядывал, а потом еще и нахамил!
– Нахамил? – я притворился оскорбленным, прижимая ее ближе. – Я был сама галантность. Даже отвернулся, когда ты выходила из воды.
– Ага, после того, как все рассмотрел! – она толкнула меня в грудь, но я только рассмеялся и поймал ее руки, притягивая к себе.
– Ну, прости, принцесса, – прошептал, наклоняясь к ее лицу. – Не устоял перед твоими прелестями.
Наши губы встретились, и мир, как всегда, исчез.
Ее губы были мягкими, я целовал их жадно, чувствуя, как она отвечает с той же страстью. Руки скользнули по спине, под сарафан, по теплой коже, Алена тихо выдохнула, прижимаясь плотнее.
Это было как пожар – тот самый, который разгорался между нами каждый раз, когда мы оказывались слишком близко.
– Ваня… – прошептала, когда я начал целовать ее шею, спускаясь к ключицам. – У нас… чемоданы… отпуск…
– Чемоданы подождут, – пробормотал, стягивая бретельку сарафана с ее плеча, губами накрывая грудь, чувствуя, как она вздрогнула, когда я прикусил сосок, дразня его языком. – А вот я ждать не могу.
– Ты невыносим… – Алена застонала, запрокидывая голову, пальцы запутались в моих волосах. Стянул с нее трусики, чувствуя, что она уже мокрая, как ее бедра двигаются навстречу моим пальцам. Мои прикосновения были легкими, дразнящими, я знал, что это сводит ее с ума. – Ваня… черт… не дразни… а-а-а…
– А что, если я хочу? – усмехнулся, глядя на нее, пока мои пальцы скользили по коже, находя самые чувствительные точки, массируя, растирая, проникая.
Но Алена не была бы собой, если бы позволила мне полностью взять верх. Вдруг оттолкнула меня, я упал на спину, а она уже сидела на мне сверху, ее глаза горели озорством.
– Моя очередь, майор, – прошептала она, стягивая с меня футболку.
Ее губы скользили по моей груди вниз, к животу, и я почувствовал, как напрягаюсь, когда она добралась до края моих шорт. Медленно расстегнула их, стянула вместе с бельем, и я остался перед ней голым.
Обхватила мой уже каменный член, не смог сдержать стон, когда она наклонилась, беря его в рот. Это было… дьявол, это было слишком. Ее губы, язык сводили меня с ума. Запустил пальцы в ее волосы, стараясь не потерять контроль, но она знала, как довести меня до предела.
Прохладный и влажный язычок скользил по стволу, дразнил уздечку под головкой, облизывал, а пухлые губы посасывали головку.
– Аленка… – выдохнул, чувствуя, как напряжение нарастает. – Ты… убьешь меня…
Она только хмыкнула, не отрываясь, но я не выдержал. Слишком много. Слишком хорошо.
Поднялся, перевернул ее на спину, прижимая к кровати, вошел в нее одним движением, чувствуя, как она обхватывает меня, как ее тело отвечает. Это было быстро, страстно, как будто мы оба боялись, что этот момент исчезнет.
Алена выгнулась подо мной, ногти впились в мои плечи, и через пару минут я почувствовал, как она задрожала, стоны стали громче, она кончила, сжимая меня так сильно, что я едва не последовал за ней.
– Ваня… а-а-а… я… я… уже… а-а-а…
Но я хотел продлить это.
Хотел, чтобы она чувствовала меня дольше. Вышел, опускаясь ниже, накрыл ртом ее киску, засосал клитор, начал ласкать ее, чувствуя, как она снова дрожит, как ее бедра движутся навстречу мне.
Она была такой влажной, такой открытой, и я не мог остановиться, пока ее стоны не перешли в тихие всхлипы. Моя девочка кончала долго, давая больше влаги, дрожала.
Когда я снова вошел в нее, то теперь двигался медленно, чувствуя каждый ее вздох, каждое движение. Целовал ее лицо – щеки, веки, губы, – шепча, как сильно ее люблю, что она – мой мир, моя жизнь.
– Ваня… – прошептала, обнимая меня, и я почувствовал, как напряжение внутри меня достигает пика. Я кончил, чувствуя, как она сжимает меня, как наши тела становятся одним целым.
Это было больше чем секс. Это была любовь – та, что связала нас навсегда. Алена пила противозачаточные таблетки, я понимал, что нам рано еще заводить детей, но через пару лет точно будет можно, и я уверен, моя жена будет прекрасной мамой.
Мы лежали, тяжело дыша, ее голова на моей груди, мои пальцы путались в ее волосах. Мир был идеальным. Пока не раздался звонок телефона.
Алена нахмурилась, лениво потянувшись к краю кровати, где валялся ее смартфон.
– Кто там еще? – пробормотала, глядя на экран. – О, Каролина.
Алена ответила, и я сразу почувствовал, как ее тело напряглось.
– Каролин? Что случилось? – голос стал тревожным. – Эй, не плачь, говори, что произошло?
Приподнялся на локте, глядя на свою жену. Алена слушала, ее брови хмурились все сильнее, а потом она тихо выдохнула:
– Каролина, подожди, я не понимаю… Что значит «хватит»? Где ты не будешь участвовать? Куда ты собралась? – пауза, и ее глаза расширились. – Нет, ты не справишься одна! Скажи, где ты, я приеду! Каролина!
Но в трубке, похоже, уже были гудки. Алена посмотрела на меня, на ее лицо застыла смесь тревоги и растерянности.
– Ваня, она… она плакала. Сказала, что с нее хватит, что она не будет в этом участвовать, что не позволит отцу все решать за нее, и чтобы я ее не искала. Что-то про то, что она справится сама. Я… я не знаю, что это значит.
Сел, чувствуя, как привычный инстинкт спецназовца включается.
– Она сказала, где она? Или с кем?
– Нет, – Алена покачала головой, ее пальцы нервно сжимали телефон. – Это было так… спутанно. Как будто она напугана. Или зла. Я не знаю, Ваня. Но мне страшно за нее.
Обнял Аленку, притягивая к себе.
– Мы разберемся, принцесса. Позвони ей еще раз. Если не ответит, я подключу ребят. Найдем ее.
Алена кивнула, но я видел, что она волнуется. Каролина была ее лучшей подругой, той, кто был рядом в ту ночь в «Неоне», той, кто радовался за нас на свадьбе. И теперь что-то происходило – что-то, что пахло бедой.
– А отпуск? – тихо спросила она, глядя на меня.
– Мы все сделаем по пути, – ответил, целуя ее в лоб. – Сначала разберемся с твоей подругой. А потом поедем в Ольховку. Шура уже, небось, заждалась.
Алена слабо улыбнулась, но в ее глазах была благодарность.
– Ты всегда знаешь, что делать, майор.
– Не всегда, – усмехнулся, прижимая ее к себе. – Но ради тебя я готов перевернуть весь мир.
Мы сидели так еще какое-то время, обнимаясь, пока она снова не начала набирать номер Каролины. Я смотрел на свою жену и знал, что впереди нас ждет что-то новое.
Может, опасное. Может, сложное. Но мы справимся. Потому что мы – это мы.
Принцесса и майор. И наш мир, который мы построили вместе, был сильнее любых бурь.
А где-то там начиналась новая история.
История бесшабашной Каролины. И я чувствовал, что она будет такой же непростой, как наша.